# Rusология. Хроники Квашниных, часть первая

Игорь Олен

Ни в ком не видна фальшь логоса так, как в русском. Галл, англосакс, еврей пристрастны к смыслам и словотворны; даже тупой из них ладит слыть всезнающим; для чего? - слова внушать. А мы живём, будто лгущих слов нет и всего, чем горда культурщина, - тоже. Нет и культурщины, что, как гриф на кровь, машет к истине, чтоб пожрать её. Но есть русские, не дающие штамповать себя межумки. Еллинских борзей, типа, не текох, риторских мудрех, как бы, не читах, а филозофию ниже очима видех. Нация злая-де, врут о нас, сберегающая пласт истины, вместо чтоб обусловить эту вот истину и свести её в торты, лифчики, в интернетию и в "культурное", после - в средство от благ "культурного": в государства, в войны, в больницы, в психиатрию. Мы как бы люди, но под личиной в нас - зверь-монстр для них, что отсутствует здесь сейчас в вечной русской тоске по далям. Запад внушает деньги, скот и рабов, да? Сикль над всем? Сикль - свет истины? откровение? Вовсе нет. Сикль создан, чтобы купить Россию и обусловить. Также есть русские, что витийствуют: мы не дали новых значений! не обновили мир! не внесли концептов, но всё испортили! в русской крови-де гибель! русские - "прочерк", мол, "страшный нравственный"! нужно бить в русский лоб, чтоб в него вколотить идеи! Есть и особые господа, посконные, сплошь брадатые, клерикальные, сверхморальные, воспевающие страсть к водке и к "богословию топором" да к дёгтю. Им народ, - что так "добр" в их стрёкоте, "органичен", "слился с природой", "вхож в биоциклы", "истинен", - всё равно надлежит исправить, дабы позволил сим господам владычить. Что же выходит: "истинный", "органичный", "добрый" народ ждёт ретуши, чтоб стать истинней? Ждёт идей от господ сих? Но ведь каков народ? А таков, что вздуется в нём идейка либо заденет чуть - и плох народ. Был "истинен", "добр", "всеблаг" - вдруг порченный стал и подлый. Был "органичен" - и вдруг Октябрь, безумие, 90-е с воровством, с разбоем, с тьмой "неорганики" как стремлением к фальши Запада. Вот народ наш с идеями! А - не нужно их. Глухость к умыслам - во спасение. На России сбился сикль! Его цели здесь - в дикий смех нам, в хаханьки. Два пути есть: русский и авраамов. Русский путь - известись, исчезнуть и впредь не быть.

I Малый

В 1999-ом я, урождённый Кваснин П. М., не прижившийся в триколорной РФ подвид, назём вот-вот, занемог, не вставал до конца февраля, но и в марте был плох и каялся: жилы высохли, а язык впал в гортань мою!.. Был я зрелым избыточно, чтоб надеяться на ветшавшую плоть и случай, щедрые к юности, и рассчитывать на детей, - их и не было у меня, чад взрослых. Был только маленький сын... Когда-то был и второй - давно. К тому же не было денег; я относился к малоимущим, что, как в России, так и повсюду, плохо.

Близился срок. В тоске по давним, милым мне фактам, вздумал я в место, связанное с судьбой личной, но и с фамильной. Это при том, что жить казалось бессмысленным; смысл пропал мироздания, даже в чем-то Бога, - в чем-то, sic!, ведь сулится нам рай за гробом. Вот что устроилось, хоть я верую и обвык так считать как минимум. Я сбегáл, точней, в безысходности. И иные заботы выплыли, нýдя ехать в данное место, пусть, если честно, больше я никуда бы и не поехал.

Дни шли на плюс, - на оттепель, мнил я. Выезд спланирован был на пятницу, двадцать пятого (за неделю до Вербного воскр.) числа, наутро. Ехали в дом ограбленный, - а верней, в разграбляемый, расхищаемый и поныне, коль в существующий вообще.

Есть в русском языке такая форма: 'разграбляемый'? Должна быть. Прежде не было, наверно. Нынче есть. Сменилось время - сменились вещи. Пригнать знак к жизни - акт уместный, допустимый, даже нужный, не сравнимый с порчей, скажем, нации, какая быть имеет. Я лингвист по складу, мир для меня жив словом. Так что единственно, чем реагирую на прессинг мира, - словесные такие выпады... Во тьме, когда наш дворник с ленцой мёл улицу, хрустя льдом луж, я переполнил 'ниву' скарбом и бельём, а также снедью: мне и сыну. Я хотел побыть в деревне и избыть тоску, ну, а его, гор. жителя, привадить к месту, дорогому мне.

Пустились. Я бросал Москву, где жил, работал и смешался в мгле проклятых 90-х.

Пробил час сказать о роке. В рок я, в общем-то, не верю - но свидетель рока есть. Мой род свидетель: Квашнины. Он был известен в царстве Рюриков и Годуновых и Романовых. Я, хоть 'Кваснин' по буквам, сам Квашнин исконный, натуральный. Разъяснил бы, отчего замена 'ш' на 'с' случилась. Род сберёг шарм женщин, рост мужчин, предания, ряд писем; главное, сберёг он брáтину (жбан, ёмкость, кубок, чару, чан для пиршеств). Двадцать пятого апреля в тысяча четыреста каком-то (тридцать третьем, если точно), за разгромом подле Щёлкова на Клязьме, в пору бегства государя венценосного Московского Василия Васильевича Тёмного, далёкий пращур мой, мужик, гнал недругов рогатиной и пал. Сей подвиг славили, искали близких воина-героя: 'Сыщется муже, буди ми стольник, жено же - дарим милость', - так повелел князь. Хворый, плюс никакой воитель, он одолел злодеев-супостатов: был благодарным, доброжелательным к сторонникам? Бог весть. (Но и державинский, замечу, предок, Илья Багрим-мурза с Орды, приехал навсегда в Москву при Тёмном). В итоге пращур мой в сафьянных красных 'хóзах' топал по Кремлю в лад байке: из грязи в князи. Но столь же верно, что он был травлен знатью; лишь браком с урождённой Квашниной покрыл он худородность. (Нет ошибки. Пращур, из рáтаев-смердов, назван ввиду костромской Квашнинки, где обретался).

Здесь вопрос - Квашниных столбовых (бояр), с какими мы породнились. Мы привили́сь к ним волей судеб, но - ветви врозь пошли: новь к нам, плебеям, возносимым, а потом свергаемым; ветвь древняя же, эскалируя, - дошла до Квашниных-Самариных, вельмож. Что значит костромским, крестьянским, - не трогает старинных Квашниных с их тремястами, а может, с целой тысячей лет родовитости, причём с легендой выхода их прародителя из 'византийцев', 'франков', 'саксов' ('Рюриков', 'прусов' либо 'Литовии', и так до 'Рима' гракхов, цезарей и цинциннатов), - не из Квашнинки ведь, как мы. Но, чтя генетику, фамильную и кровную, выискал я также и о древних Квашниных, боярах столбовых.

Из списка летописца по имени Макарий: 'Некто с киевских именитых муж, Родион Несторович з сын в службе московския'. Свод шестнадцатого столетия: 'Зван был Нестор Рябец Смоленский...' Это исток Квашниных (старинных). В 1337 году, в битве, кажется, с тверичанами (при Иване, стало быть, Калитé), Р. Н. Квашнин изменника 'длань свои уби, да и главу вел. князю везе на пике, да и прорекши 'Мой государе! Ворога персть есмь''. На Куликовском поле Дм. И. Донского после ранений вынесли люди И. Р. Квашни, 'отважнага воеводы'. Плюс первый русский, а не заёмный митрополит - Квашнин был.

Вот, вкратце, старшие Квашнины, масштаб тузов Московских царствий, так и Империи: дворецких, ловчих, конюших, стольников, стряпчих; далее - герольдмейстеров, воевод, епископов, сенатских, тайных советников и губернаторов и обер-прокуроров Квашниных - предтеч нас, младших, лапотных, тяглых, из захолустной некой Квашнинки. Факт для сравнения: при Грозном (Иван IV) дьяк Квашнин, из древних, ездил в Рим с посольской миссией; другой, опричник, гнал их, дабы мы, младшие, вошли в боярство. Сын его позже, при Годунове, стал свой царю, стал (данные 'Разрядных книг') окольничим, дерзал в реформах; он с Годуновым в лету и канул. Всплыли с Лжедмитрием, с которым многие (Романовы, в пример) окрепли, мы же ослабли. При Алексее выбились в Думу, были послами (в Крым, в Германию и в Швецию) и воеводами (так, в Новград-Северске Квашнин пал при осаде), правили Мценском и пограничьем. Это - предания из ряда, как в разговоре кто-нибудь выскажет, что при Грозном предок был тем-то, мол, а при Павле - этим. Метаморфозы были у младших; старшие - в славе.

В целом ничто: потомственный Квашнин был, сельский либо помесь. Тонкости лишни и здесь не значат. Старшие всем берут, кроме (в чём и пикантность) важного факта: их патримониумы утеряны, между прошлым и новым - мифы, ссылки на хроники и подобное. А у нас - вещь. Брáтина, злато-сéребро с текстом: 'День иже створи бог, взрадуем, взвеселимся в он, яко бог поизбавит ны враг наш и покори под стоп нам, главы их змиевы ссекуша'... Я вспоминаю хладные формы в пáтине с мыслью: пусть в этом мире алчность и хамство, пошлость и дурость, бедность и муки, фальшь и разбои - я же вне времени и пространств при корне, что есть традиция, честь, русскость, якорь во всём моём бытии... Но далее: Петру служил и слыл 'птенцом гнезда' один Квашнин; другие были без неметчины, внушавшей, кроме западных одежд, чин пьянства, войн, дебошей. 'Каюсь нижайше и во печалех, - так, по легенде, наш Квашнин укорял царя, - мы, смерды, аки скот в хлеве, грязны и тёмны, компас не ведам, но, государь мой, в немцы не хощем; днесь лишь разбойникам честь, убивцам; войски да флоты многи не надобны; с царством русским не сладим, столь непомерным. Попусту войны, ежели русскость чахнет и сякнет. А парадиз твой избранным, вкруг голь одна. От русских нас отвергся, царь-амператор Пётра Лексеич? Мы-то Европ не хуже, Русь Святая...', - негодовал он.

А в результате, кто был в Якутск отправлен, кто пал под пыткой либо в чинах отстал, кто сослан бедствовать с редукцией в дворянство тульское, калужское, тверское, новгородское; и умалились в однодворцы. Некую П. Квашнину (Пульхерию) взял в жёны купчик Квасов, где-то при Павле. В век Александра линия Квасовых-Квашниных блеснула первогильдейством, в век Николая, поиздержавшись, сгинула в писарях, прислуге, мелких чиновниках, офенях, дьяконах, свахах.

Нам не везло, признать. Но я горжусь квашнинским барством.

Я покидал Москву на 'ниве'. Сзади, средь скарба, был пятилетний, длинный и тонкий, в мать, светлый мальчик.

- Едем с тобою ― как внук Багрова к деду однажды ехал в деревню, - вёл я. - Он ехал, кстати, в карете.

- Пап, расскажи!

В наррациях о днях Аксакова, селе Багрово, Бугуруслане, Куролесове свернул я к Центру.

В Х. переулке подле 'тойоты' остановившись, выбрел я с сыном к старому дому в стиле ампир, шагнул ко входу, где различил табличку, чёрное в золоте с виньеткой: '1-ый Пряный завод Г. Маркина'. И здание, и клерки (девушки в чёрном, юноши в галстучках) - здесь всем владел мой друг. Нас встретили: 'Оу, здравствуйте! Мы рады вам! Oh, welcome!' Но, невзирая на этикет, я знал, чтó точно будущий вон тот Гейтс, уже имевший 'бентли' и побывавший на Таити, либо та мисс Гламур с акульей хваткой и с силиконом где только можно - чтó они думают про 'ниву' в ржавых пятнах и про меня в облезлых берцах, в ношеной куртке, плохо побритого, нескладного, сутулого, худого, с тусклым взором (в драных носках, возможно), плюс с сыном в шубке, траченной молью.

В стильной приёмной Аня-ресепшн встала из-за стеклянного делового бюро, открыла дверь.

В пространстве чёрного цвета сквозь жалюзи́ бил свет. Прозрачный стенд являл сбор пряностей: различнейшие перцы, стружка корицы, россыпи чили, рыжий шафран, ваниль, изысканный кардамон, гвоздика (мýчкой и в рыльцах), светлый имбирь, большие ядра муската, тысячелистник, тмин, лавр, аир, котовник, мята, солодка, стевия и бадьян, монарда, фенхель с анисом... Благоухало. Стол из эбена был с монитором чёрного цвета, с фото, с мобильным, с парой журналов, плюс органайзер и документы. В кресле был некто с сивою чёлкой и в мешковатом, как бы на вырост, стильном костюме. Он улыбался сетью лукавых мелких морщин у глаз (лишь нос, изящный, аккуратный, был гладким, как у юноши). С опущенной руки, - конечно, с сигаретой, - плыл редкий дым.

Се 'Марка', он же Георгий Маркин, мой одноклассник в бывшем детстве. Мы с ним с Приморья. Там, уйму лет назад, мы плавали на маленьких плотах в разливы, охотились с копьём на тигров, крали детали для 'космолётов' из технопарка воинской части. Там под ноябрьским солнечным ветром мы с ним стояли возле парадных стройных расчётов вместе с отцами. Я был романтик, плачущий от сверкания труб оркестра. Он был прагматик, знавший структуру, полный состав полка, конкретику. Мы рыбу с ним ловили: я - только чтобы съесть, а он - продать. В итоге он имел тьму денег. Я был должник его.

Взглянув на столб напольных, из эбена, часов под ретро, он подал руку.

- Выпьешь?

- За рулём.

- Тош, ешь, - приговорил он чадо к 'трю́фелям' (конфетам) в вазе. - Квас, в чём дело? Чем обязан?

Я, сев в кресло белой кожи (сын, с конфетой, сел поодаль, на диванчик), начал:

- Ты обязан? Я обязан. Я.

Он взял коньяк, взял рюмку, медленно выпил и затянулся, вздев сигарету между двух пальцев. Он, верно, думал, я про кедр? Давным-давно мы с Маркой 'шишковали', шли тайгой; вдруг - треск; ствол, рухнув, вжал нас в землю, не убив, по счастью; он палкой вырыл яму; я сполз и спасся. Может, вспомнил он 'Челюскин', где мы подвыпили и пьянь (торгфлот) пошла на нас, верней, на рост мой, что выставлял меня, как голиафа, и влёк давидов); на подвздошье шрам той драки; Марка нож отбил.

- Я помню всё... - Сказав, я помолчал. - Здесь деньги, Марка, деньги; в них вопрос. Большие деньги. Для меня, естественно, - я уточнил, беседуя с маркизом пряностей, с недюжинным финансовым посредником.

Я вспомнил: в девяностых - был третий год реформ - он прибыл. Вдруг зашёл в НИИ, в отдел: 'под мухой', в мешковатом клифте, в модной шляпе, с сигаретой в пальцах, 'новый русский'. 'В гости, Квас, к тебе', шутил он; рассказал про 'Владик' (Владивосток), где жил тогда (где я закончил универ, филфак), где власть, прохвосты и преступность разбирали государственную собственность; флот, рыба, лес - всё яростно хватали и дербанили. Он вздумал встроиться, не смог; был в розыске - 'авторитетом' местного разлива и 'ментами'. Стал разводить песцов, 'наехали'; он 'сдул' в другой район, где был на складе карбамид, - ничей, сказали. Он бы забыл про факт, но вызнал, что китайцы в поисках амидных удобрений (карбамида). Наша часть, иначе гарнизон, где жил я с Маркой в детстве, - был под боком; офицеры за 'колёса' (он каждому дал 'ВАЗ'), за выпивку, за 'шмотки' и за 'дружбу' помогли. Приличный куш был сорван... Позже Марка создал трест (торговля), пирамиду, схожую с московской 'МММ', сбывал металлы: алюминий, медь, титан со списанной аэродромной техники и прочий лом; сбежал в Малайзию, потом во Францию... Он много рассказал тогда (хоть я его не спрашивал; в то время я пил горькую из-за одной трагедии). Я, помнится, взял перец сдобрить рыбу, и Марка вдруг придумал, что не спирт, не 'шмотки', не 'писишки' - специи он выберет щитом афер своих и промыслом. В цеха двух арендованных им фабрик ввезя станки, купив сырьё, под логотипом: '1-ый Пряный завод Г. Маркина', - он выдал фирменные пачечки-пакетики; открыл по Подмосковью склáды, на востоке, юге, севере. Я, изгнан из НИИ безденежьем, ненужностью лингвистики (плюс и бедой моей, поэтому с трудом я мыслил адекватно, общепринято), стал дилером при Марке: брал у него товар и продавал с наценкой. Брал я товар вдобавок и в других местах.

Съев третий или пятый 'трюфель', выбранный из вазы, сын мой обёртки всовывал в карман, косясь на сивого худого 'дядю Гошу'.

- Долг мой, наверно, тысяч тридцать. Но у. е., - вздохнул я (при инфляции, в торговле и вообще в коммерции употребляют преимущественно доллары, 'у. е.', 'условные', иначе, 'единицы', чёрт их побрал бы). - Где-то тридцать. Может, больше.

- Квас, проверим... Аня, Макса позовите на минуточку.

Пришедший Макс, сказав, что долг мой 'тридцать тысяч четыреста два доллара пять центов на сегодня', поправил чёрный галстучек и вышел.

- Много, - щурился Марка.

- В общем, не знаю, как долг верну. Мотаюсь. Тщетно. Прибыль малая.

Он глянул на часы.

- Жду венгров... Если поразмыслить, твой процент, Квас, должен быть с полсотню или выше, чтоб кормиться. В мире кризис, конкуренция; век перекупщиков иссяк; ты, друг, стал лишний. Год назад ты мог работать с пользой, с выгодой. Теперь и я в поту. А у тебя сын, Ника. Так?... - Он затянулся сигаретой. - Что же делать?.. Предположим... Я беру тебя, хоть завтра, переводчиком. Согласен? - Он глотнул коньяк: - Бестактно? Ты на жалованье без того, раз должен.

- Нет, - возразил я. - Болен, это первое... А главное, утратится свобода... Если честно, я от у. е. устал. Вообще от всех условных штук устал, от всех абстрактных и предметных... Благодарен, но не хотел бы впутать в дружбу деньги. У нас с тобой тьма общего в недавнем прошлом, чистого! Рубль дружбу портит... Долг отдам. Договорились?

- Ника как? ― спросил он.

Я б налгал, что с Никой хорошо: уравновешенна, спокойна и бодра (смолчав, что я болел и что она тянула все дела; ещё что я в долгах, мне страшно: страшное чувство, как у пророка). Марка полгода был за границей, и он не знал всего... Я б смог налгать. Но помешали. К нам в кабинет вошёл качок при галстуке и в красном пиджаке, заметивший, что хочет, 'слышь, перетереть, в натуре, без свидетелей'. Ресепшн-Аня прыгала за ним беспомощно. Он, выгнав Аню, дверь закрыл.

- Мы тайн не держим, - молвил Марка. - Говорите при свидетелях.

Гость, развалившись в кресле, ухмыльнулся отвечая: - Много знаешь, много плачешь.

Марка щурился.

Гость видом был борец. - Наш босс, - развязно он повёл, - к вам с уважухой. Он слыхал про вас, когда вы на востоке родины-России, - родину мы любим, - делали ваш бизнес. Вдруг слиняли, кинули братву. Нехорошо. Но он нашёл вас. Он из Думы, всех найдёт. Босс, типа, может... Приглашаем вас в партнёры... Хаза тут у вас отпадная... - Гость щерился. - Мы помогаем, сыск-охрана; ну, спортсмены там, спецы. Мы лучше. Ваших тронул - в сопли, плачут и кудахчут. Слышите? Мы вам нужны, босс так считает. Типа, вас ищут важные люди вроде Корейца. Вы же при фирме, также семья притом, чтоб вам скакать туда-сюда... Наш босс в авторитете. Я понятно? Цены перетрём, тут без проблем. Ведь Николаю Николаичу - свой каждый, кто с ним дружит... - Замолчав, гость вынул трубку, склочно зазвонившую, спросил: - Гвоздь, ты?.. Базлает?.. Что, не хочет?.. Вскоре буду... сделаем... Вы, - продолжал он, - мозг ваш поднапрягите: кипиш на фирме или на вас вам надо? Сёдня прихлопнули, прям в 'мерсе', ну, с 'Оптимбанка'. Фраер ба-альшой был! Очень большой был!

Марка смеялся. - Сколь замечательный субъект ваш босс! Однако, вы припёрлись и хамите. Ну вас к чёрту.

- Захотите - будут черти. Ваш заводик, склáды, офис... Да, не цените вы нас! - Гость, хмыкая, поднялся. - Буром мы не прём, не думай. Николай-то Николаич мог восток качнуть, Корейца, но он знает, как и что... - Гость дал визитку. - Вы звоните. Мало ли че пе, в натуре?.. - Он кивнул и подмигнул мне. - Нужно помнить о закваске. Рад был, типа, поболтать. До скорого... - И гость пошёл к дверям, как гризли.

Тут и я встал. Хоть мы с Маркой врозь с июня (хворь моя, отъезд его), я с целью: выклянчить денег, - пусть без того был должен. Но, то ли так ослаб, что стал стыдлив, не мог просить; лишь бросил: - Мерзость, Марка.

Он кивнул.

- Кореец? Связь с Востоком? Что ты делал там?

- Я делал деньги, крупные, заметь. Я прирождённый спекулянт... Кореец? Мы общались. Я делился с ним, но мало.

- Офис ведь не счёт в английском банке, - произнёс я. - Будь внимателен. К тому же ты семейный.

Марка дóпил свой коньяк. - Мои на Мальте, - объяснил он. - Как приедут, обеспечу безопасность... Жить, - вздохнул он, - я не так хотел. - И встал. - Вращаю деньги, акции; завод открыл. Столп рынка, в 'Форбсе' упомянут... - Он чесал бровь кончиком мизинца; меж других двух пальцев 'Кэмел' (сигарета) чуть дымился. - Плохо то, что было всё, что нынче есть, Квас. Было и опять есть. Рóтшильды, Морозовы, Гобсéки. Нынче мы: Кац, Факсельберг, я, Маркин. Революция - не случай, не экспромт с нехватки хлеба, как считают либералы.

Появилась Аня. - Гости в холле. Ференц Хóрти. Придержать? Позвать их?

Марка бросил: - Венгры, Квас, с контрактом. Будь пока... Я позвоню.

Шли венгры. Отчего-то на меня напала ярость, я пошёл на них. Неряшливый? Но я, чёрт, на своей земле! - взыграла мысль. Я здесь, в России, странной и блаженной, нам воспретившей культ маммоны! Вспомнилось: есть русские, что, костеря заморщину, заимствуют заморский быт: как будто тот не след заморских принципов, как будто вне, наружностью, быть пришлецом не означает, что ты внутри как он. Что я собой являю, пусть неудачлив, дмился я, - с тем русскость чистая и право гордо здесь сейчас прошествовать! Представилось, как шёл на них, удачливых, ухоженных, что русских выше нет, что я кошмарно, дико прав, непревзойдённо прав! Пусть Фиджи, 'бентли' и пентхаус не про таких, как я, но здесь моя земля! здесь пращур мой владел!.. Так я задорился в надежде предъявить им смутное, неясное и мне, но мощное, несметное, живое до истерики УЖО ВАМ!!! Венгры жались в явном страхе. Я, пройдя холл, вышел, яростно втянул в нос воздух - и немедля выдохся. Здесь, в центре, на Хилкóвом, чвикали птички, пáрили кучи грязного снега, лёд в лужах плавился... Как гулко, с отзвуком и с эхом, хлопнула дверь 'нивы'! Гул и хмельная, томная блаженность-оглушённость - лишь в Москве весной в старинных улочках... К кофейне в стороне из минивэна выгрузили вина, сласти, булочки.

- Ешь пресный хлеб! - изрёк я, упредив хнык сына что-нибудь купить: средств не было на снедь, тем более к поездке; топлива - на сто км. Всего, жаль, не было, помимо тяги, и не тяги, а стремления... и не стремления - а жажды ехать словно в тайну, нужную ребёнку, бывшему со мной, жене моей и мне... и миру. Здесь я ради денег? Нет. Я съездил к Марке перед тем, что всё изменит; вот что впало.

Одолжусь у Шмыгова, с кем знаюсь со студенчества, подумал я. Он, некогда, упившийся, читал мне Диккенса, дабы я вник в 'судьбину принца Уэльского', каким он, дескать, был (вставлялось, кроме этого, что он, - 'damn! fuckамать, плебеи!' - он не 'Шмыгов', 'bloody hell!', а 'Шереметев', то бишь он наш-таки 'старинный дворянин', из русских). Пить он пил, но знал, что хочет; был активен, предприимчив. Мы расстались. Встретились в столице. Он тёрся в МИДе, нёс при встречах о себе, великом, то открывал мне тайны партократов из Кремля. Я, романтичный, брезгал трёпом, но говорил ему, что в жёлтой прессе он преуспел бы: быдло любит грязь. Вдруг он пропал, бог весть куда. Случился крах Союза... Шмыгов появился в девяностых, представителем от шведской фирмы. Мы ходили в бары; он их отыскивал в Москве повсюду и в этих барах вёл мне о Европе, где не пристроился, и о своей работе, и о правительстве, где взятками он всех имел-де 'в хвост и в гриву'. Пил он крепко, делаясь то жалким, то заносчивым. Был Шмыгов длинен, сухощав; грудь впалая, плюс чернь волос (парик), но с серебристостью, фарфоровые зубы, нечто кунье в облике, в повадках. Женщин я при нём не видел, он рассуждал о них нечасто. Я к нему поехал.

- Чувствуют, пап, взрослые? - спросил меня мой сын.

И я опомнился. Здесь - кровь моя, душа; о ней забыли. Ведь ради сына я и ехал, кроме прочего иного, но поместил его средь скарба и забыл.

- Что, Тоша?

- Дети чувствуют. А взрослые?

- Иначе чувствуют, - изрёк я и умолк. Ответа я не знал. Столь прожито, тьма опыта, а вот не знал.

- Особо, - начал я домысливать, свернув к бульварам, - чувствуют. Не остро, не пронзительно, Тош, чувствуют. (Он слушал). Чувствуют мельче, как бы условно; даже сам Моцарт либо сам Пушкин. Чувствуют постно и через мысли, словно в тумане. Вроде как спят всю жизнь.

- Да?.. Есть хочу, пап. Булочку.

Я стал у здания, где, в белом интерьере, Шмыгов, активный, модный очками, вскрикивал в трубку пафосным тоном; лента из факса висло ждала его. Подальше кашлял служащий, другой мурыжил принтер. Тощенький юнец был подле Шмыгова: в ворсистой дорогой фланели с воротом и в дерби, с кáстомной серьгой, желтоволос и прыщеват. Взяв сотовый, хозяин познакомил нас. 'Калерий', - так назвался некто, - глянул, словно рыба, парой блёклых óкул. Вряд ли он осознавал меня и вряд ли чувствовал, что я живой.

- Запарили! ДосТАли!! - вскрикнул Шмыгов, подымая трубку факса, чтоб вопить в неё с кипучим пылом, как до этого вопил он в свой мобильный.

Я прошёл вдоль стеллажей с товаром: сенсоры, кнопки, лампы, диоды, счётчики, клеммы, блоки, плафоны, вырезы утеплённых полов etc. Швеция, страна... Она, как мы, плод севера, но - Europe с порывом к вещности... О, горе нам с пространной территорией, пленящей нас! Взираем в даль, ждём бедствий, поспешаем, где ни затронут непостижный, да и не наш совсем приход. Яримся, хаем злыдней, пыжимся, считаем мир больным, - увы, мы сами при смерти.

- Конец! - и Шмыгов снял очки с с сухого куньего лица. - Болтал с одним: дружи́те с нами, ценим искренних друзей; 'Москва' ваш банк? и мы там! славно! Он: берём товары у французоу, но он готоу смотреть наш ценник, поскольку хоть 'Москва'-банк есть, конечно, но оптимальней - 'Промвест-банкинг', реквизит назвал... Дела-с, my dear герр Кваснин, сэр! Кризис нравов, сэр. О, времена, o, mores... Аномия! - Он вынул 'ронсон', зажигалку. Не связанный родством, имевший счёт в Брюсселе (чем прихвастывал), он все невзгоды херил смехом. - Я расскажу, сэр... Парни, чай нам! - бросил он под дым от сигареты. - Я жил в Советах, опыт есть. Как раньше было? К нам в Россию от французов и от турок всякая лектрофигня плыла, чтоб, значит, евро-стиль, - кивнул он на стеллаж. - Но! турок выперли с халтурой. Шмыгов - что он сделал? Он и французов вон, 'Лиграна'! Был экстра-класс! И где он? Где-нибудь, но не в Москве, где Феликс Шмыгов смёл его для швеццкой мамы для того, чтоб сделать бонус... Чай? - спросил он, рухнув в кресло. - Блеск чаёк!.. Сэр, знай: от сделок каплет крупный бонус, приз в валюте. Чувствуя, что я великий асс, я - в Швецию, начальству, вру: уйду, мол, к немцам в славный 'Симминс'. В то же время шлю контрактик в пару лямов. С кем контрактик? А с хоз. службами КремЛЯ, сэр! Прежний их торг. представитель лям им слал в сто лет два раза. Я им - тридцать. Мне, конечно, дали бонус. Я же в 'Симминсе' и не БЫЛ! - стал он взлаивать. - Я - ТОТ ещё! Мне палец в рот не КЛАСТЬ! - И он стряхнул с тончайшей сигареты пепел. - Я звонил вам; Ника... Fuck, забыл, damn! - вдруг вскочил он. - Встреча скоро! Где, damn, ордер?!

- Феликс, дай, - прервал я, - триста... Можно больше.

Взяв бумажник из вараньей кожи ('эксклюзив за тыщу баксоу!'), он хехекнул. - Триста? Please, сэр... Как я шведов?.. В 'Bishop's finger', сэр? Сегоднячко, в честь нас? Английский бар, magnificent! С Калерием.

- Нет, - встал я, пряча деньги. - С сыном еду.

- Сколько сыну?

Спрос досужий, как обычно. 'Пятый', - я ответил в сотый раз. Он спрашивал, как 'dear, вообще дела', пальцуя номер абонента и вставляя, что 'нужда звонить ужасная', плюс нежничал с юнцом, с Калерием... Я вышел. Всюду лишний, я отторгал 'сей мир' отъездом.

После в 'Хлебном' я взял сдобу. Кто бранил бы вред муки с рыхлителем, отдушкой, эмульгатором, с добавкой сахара и испечённой в маргаринах, что распадаются на страшные индолы и скатолы. Я купил её и отдал сыну. Что поделать? Мы давно в грехах, тем паче в первородном. В vitium в том самом originis.

Ехали. Я сообщил, как встряли в пробку: - Сдоба вредная, поверь мне.

- Почему?

- Запомни: много лет уже помимо хмелевых в заводе термофильные, сын, дрожжи; вред микрофлоре организма. Ведь в кишечнике микробиота, а она, сочла наука...

- Деньги, пап, достал?

Я глянул в зеркало: сын набивал рот сдобой.

- Интересно?

- Не! - трещал он. - Про кишечник, про биоту и про дрожжи это мне не интересно. Лучше - деньги. Все про дрожжи мало говорят, я знаю, много говорят про деньги. Я недавно спорил с бабушкой, что монстрик стóит - как её вся пенсия! Вы с мамой тоже лишь про них, не про бактерии. Вы разговаривали, слышал, ты займёшь тех денег, чтоб поехать нам в деревню. Деньги, пап, нужней.

Я слушал и скорбел, что мне не быть, как Авраам из Библии, богатым, важным, именитым господином, стержнем рода и устоем, VIP-персоной, патриархом. Се во-первых. Я - шваль, шушера, прыщ, лавочник, червяк; слаб и себя кормить, не то что сына и других. Да, школу кончил с блеском, в ВУЗе оставляем был на кафедре, в НИИ чуть доктором не стал... Всё ухнуло к чертям. Кулёма, бездарь, неумеха... А во-вторых и в-пятых и в двухсотых - мне скоро швах, раз вижу жизнь, как вещь вовне, как будто с жизнью расстаюсь.

- Купюры есть, - изрёк я перед МКАД. - Немного. Триста.

- Столько динозаврик стоил!.. Что поделать, надо ехать... Непорядок: дети в садиках, я езжу. Это плохо! - лицемерил сын, вздыхая.

МКАД была тогда опасной: узкой и в ухабах. Устремлявшийся грабастать, воровать и наживаться (фигурально же 'селф-мейдить'), люд мёр в стрессах долгих пробок, ссорился и разбивался. Помню, вспыхнул бензовоз на спуске, я случайно проскочил до взрыва. Либо вдруг спускала шина - и в грязи, под снегом или ливнем, с шансом быть сбитым или задетым плотным потоком, я заменял её. Да, МКАД была опасной.

Вдруг пробил час и велено: 'Я, Бог, решил обрушить мир, сгубить людей', - но мы не слышали?

Прощай, Москва, вертвь мерзостей! монстр пагубный, стяжательный! зло, окольцованное МКАД!..

Нас ждал Кадольск. В нём, в городе ста фабрик и заводов, впавших в коллапсы и ставших складом импортной дряни, жили отец мой, мать и мой брат (недужный); жили почти что с самой отставки отца со службы. Мы к ним поехали - заночевать, а утром трогаться: их дом нам по пути.

За МКАД открылась скоростная. 'Нива' прянула, как угорелая, устав от жёванных и дёрганных, ходульных ритмов пробочной заезженной столицы. Трасса... а точнее, магистраль ('М-2') пока не манит пляжников - на всех парах дуть в Сочи (в Гагры или в Крым), - и дачников, а также прочих авто-пилигримов. В отсутствии подобных конкурентов, 'Нива' обгоняла: фуры, большегрузы, рефрижераторы, водил-'подснежников'. Я жал 'газ', чувствуя, как чуток и отзывчив старый транспорт. На спидометре сто пять, нам вдосталь... Вдруг означились рывки, мощь спала; не на пятой, а на первой скорости я сполз к обочине, стал, вылез, разглядел знак съезда в г. Кадольск (то первый съезд из трёх), открыл капот за тем, как прогремел автобус, брызжа грязью. Стихло. Слышались порою шелест трав, торчащих над сугробами, треск двух сорок и скрип стволов в лесу... Я осмотрел жгуты к свечам и приступил к контактам. Джип, чёрный, с тюнингом, 'шевроль', подъехал; низилось стекло под сип:

- Слышь, малый, как проехать в Чапово?

Так ляпнул стриженый, дебелый, при рубашке с галстуком, нетрезвый апоплектик, тип лет под сорок, с мутными свиными глазками под бровью. Он был без шеи, голос сиплый... 'Малый'? - ладно. Мы на трассе; здесь ценят помощь действием: к примеру, объяснить маршрут, взять на буксир и одолжить домкрат, бинт, топливо. Тот апоплектик, может, славный, лишь невежлив; да и зовут меня латынью 'Малый' (смысл 'Павла' - 'Малый'). Я сказал: ваш съезд чуть дальше, третий съезд, где указатель на Луховню, далее - в Кадольск и в Чапово.

Тип дал приказ шофёру: тот вышел гостем Марки, представителем какого-то влиятельного 'босса'. Джип рванул вперёд, явив свой знак: шесть, шесть плюс шесть, - знак зверя, говорят. Джип - в Чапово, где маркины цеха? Договорились? Вдруг спросивший: при рубашке с галстуком и с мутными свиными глазками, бесшеий апоплектик, - сам 'Николай' почтенный 'Николаич', думец? Им пугал, я вспомнил, Марку гость-качок. Ишь, 'малый...' Неприятно. Я не старик, отверг я, но отнюдь не 'малый'. Он так - по глупости, по навыку персон на джипах числить всех на 'ВАЗах' сором. Кстати, в тех местах, куда мы едем, в правиле звать 'малый'. Я, помню, сам там к 'малому' едва за год привык, сначала заподозрив цель уничижения. Тот апоплектик, может, с Тульской области, куда мы движемся, хоть джип с московским номером.

Я ехал дальше; было жарко, как и всегда в прогретой печкой 'ниве', едущей на юг при солнце. От просторов, ярких и слепящих, я успокоился, как будто выступил из сброшенных кож в новую, из червяка, допустим, в хризалиду, - выступил да и унёсся в горние звёзд 'хоры'!..

В бок въелась боль, повлёкшая тьму разума. Я, впавши в панику со слабостью - симптомом нездоровья, - тормознул. Всё расплывалось, вздыбив ужас в сумрачных туманах, где плакал Авраам, князь веры, выли догмы, гнил детский образ. Я терзался, думая: зачем я жил, раз то, что ждёт, ужасно: страх, холод, прах, укоры? Я жажду в рай, раскаяться в садах Эдема; я жажду истины, чтоб смыть грехи! Но... я ведь не убил и мыслю: что мне помстился детский труп? С чего? Зачем?

- Пап! - брякнул сын. - Ты плачешь?

- Тош, вздыхаю.

Мы продолжали путь.

Вновь 'нива' смолкла. Отвалив капот, как в первый раз, я протестировал бензоподачу, свечи, провода, контакты; сел за руль, когда тот самый джип (шесть, шесть и шесть), 'шевроль', наплыл и апоплектик просипел:

- Бля, отверзохать, чмырь!

И джип умчал в пыли.

Я припустил за ним... Я, ни живой ни мёртвый, ослабелый; главное, взыскующий свет истины, стал злиться и жалеть, что я не в 'ламборгини' либо в 'мазерати', чтобы, настигнув, вбить в джип пулю. Хам! невежа!! Он оскорбил меня? За что?! За то, что заплутал?!

Но вдруг квашнинство, впавшее в мой мозг, и попранный мой чахнущий апломб поникли. Я, тормозя, съел седативную таблетку и, поехав, щёлкнул радио, там хит 'Беременны мы временно, Алиса-Киса!'... Мерзость...

Музыка - главное! Словá - речь Бога? Звуки, что старше всех словосмыслов, - вот Говор Бога, Божий Язык, Речь Бога; в них ритм истины! Тот факт, что наглый сброд поганит музыку, чтоб изливать свой внутренний, 'богатый', дескать, мир, - по сути же дерьмо своих потреб на пользу пошлым целям, - это страшно. Я весь в предчувствии, что, коль и в музыке взбить муть, - нам смерть. Пусть сгинут дискурсы, науки, веры - музыкой спасём себя. Уж лучше визг пилы на лесопилке с треском трактора, чем попсотня. Эдемский змий в словах налгал, а вот в попсе лжёт жизнь, и лжёт она, чем именно чем нельзя лгать, - сущностью. Мы без того не слышим и не видим жизнь. Мы слепы к ней. Жизнь впредь чужда нам в той ужасной степени, что нам нельзя общаться с ней. Жизнь впредь нам в пагубу; мы входим к ней в скафандрах; мы ей враги - иноприродные. Мы жрём наркотики, чтоб избыть её. Так, наркоман ad extra был Авраам, задумавший жить частной и особенной моралью и манерой. Он не дурман искал, но Бога личного как анестетик, щит от жизни. Бог - его бзиком стал. Бог отозвался. 'Обозначусь!' - порешил Бог и сошёл: не к кесарям, не к магам, не к учёным, не к пророкам, но к скотоводу, к сыну Фарры. 'Авраам! Ты вождь народов! - рек Господь. - Веди мир к истине!' Аврам, сын Фарры, восторгался, что, отодвинув мир, всё бросив, - кроме разве что рабов и сиклей, - не исчез, но жив содействием не урского, допустим, бога, не фиванского, не финикийского, а Бога личного.

Здесь о моей судьбе: зачем мне домыслы: Бог и Аврам, жизнь, истина и прочее? Где Бог и что? Мне для чего Бог? И Аврам - к чему? Кто он реально, а не в Библии, тот Авраам-Аврам? Зачинщик - кто? А вдруг не Бог внушил Аврама - но тот Аврам внушил нам Бога? Напоследок: может, Бога не было? Вдруг пресловутый 'Бог' есть фикция и ложь?

У дома (дом в Кадольске) я, сына высадив, направил 'ниву' на стоянку. Мне очень нравилась прогулка с той стоянки по аллее (вяз, липа и боярышник) за удовольствие, что я иду не в собственный унылый быт в Москве, а в гости, в дом к родителям, где горе, но и память счастья детства. Я звонил; мать думала к нам приезжать; я не позволил. Нынче март, боль отступила, хоть печёт. Я рад зайти к ним, пусть транзитом. Мимоходом взял я груши в плёнке воска, ролл с E-кодами, иначе с консервантами, сыр с химией... О, Боже! Я набит токсинами, отравлен смыслами! Мне бы сойти с трасс мира к тропам рая, чтоб Ты призрел меня!

БОГ, ГДЕ ТЫ? ГДЕ?!!

Во мне вдруг затрясло плоть с психикой. Я побежал; груз с купленным, болтаясь, бил мне в бок. Сдержав себя, чтоб не рассыпаться, я заскочил в салон под вывескою 'К... (и) Ч...' (текст выцвел). 'КнигоЧей', солиднейший, я помню, магазин книг, прессы, канцтоваров до ельцилюции; я в прошлом был здесь частым покупателем; здесь продавался и мой опус 'Знак ударных вокализмов...' Был я, верно, 'книжный червь', 'ботаник'; я учился много, всюду, - как итог, стал эклектичным в мыслях, в чувствах, в целях, неустойчив, словно башня в Пи́зе; стал переполнен кучей дискурсов, понятий, толков, смыслов. Так было, впрочем, в древности, давно... Теперь же 'КнигоЧей' иной; он трансформирован по моде. На столе - блок видео, там - выставка из пылесосов, телевизоров, плюс ряд высоких иностранных холодильников, стиралок. Книжки - лишь в углу; блеск титулов и красок: Тэх Квандистиков 'В натуре костолом', 'Ва-банкинг'; Ева Эросова 'Хочешь?', 'Ксюшо-Плюшо'; Крах Куннилингам 'Режу бритвой'; плюс 'Расправа с блядвой из Коптево' большого романиста К. Хуеллова; плюс 'Тропы к мёртвым' Мракобесова У. У. - всё вырывалось из страниц с фото-коллажами ПМ, корыстных рук над 'баксами' и стрингов, спущенных до пят.

- Вам чтиво круче? Вот, советую: бандиты, террористы, кровь, вискарик, баксы, 'майбах' и Багамы, женский труп, весь голый... Нет? А это: туз из правительства, как начал, что украл, убил кого, досье и компроматы... Нет? Вы склонны к правде? чтоб натуральненький сюжет? чтоб образность под философию? Вот книжечка... Да, труп. Здесь, заостряю, кровь вторична, случай жизненный: с Чечни, - после кошмарных войн, естественно, - приходит Он, герой, спор с мафией; конфликты, кровь-любовь; Она, нечаянно, сестрица главаря. Пикантно? Заблуждаясь, герой сдул в Лондон либо в Загреб; у Неё - фертильность... Что, не катит? Есть покет-бýк, чувствительный, слезливый дамский текст - с фривольными, замечу, сценками: 'Энн чувствовала член его в своей...', гм-гм... Вам тошно? Ладно. Политический наезд на власть, на высших; тайны, подковёрная борьба, интриги... Алигьери? Здесь их не ведают. Здесь город простенький: кроссворд, порнушка, детектив. Здесь, уважаемый, Кадольск, не Бостон; здесь город силы и братков; здесь любят китч, увы! Он был - он так и есть, великий, ясно, русский... Карандашик?.. Рубль тридцать восемь... Благодарствую!

...Я минул дом, второй дом, третий дом с зарешечёнными по низу окнами (чтоб не залезли ночью). Справа был пустырь в кустарниках вплоть до соседних зданий. Всё это означало 'кризис', 'слом неэффективного', 'перезагрузка', век 'новаций-инноваций', 'тренд креативных перемен'... По мне же: кризис в том, что смыслы 'лилий' из Евангелий (что не прядут, не пашут, но, однако, сыты Богом) сдвинуты на свалку. Алчут - рубль.


II

Вот мой подъезд с объедками, бутылками, окурками и банками от пива и от сплэша. В детстве, в пытливом 'Техника - юным', я, помню, вычитал: мы станем некогда биологическим гибридом: мозг/кишечник. Неувязка. Полагаю: мозг исчезнет. Будет лишь кишечник; мозг отомрёт, ненадобный.

Здесь лифта не было, и я всходил с сердцебиением и с потемнением в глазах, твердя: - Кваснин Пэ Эм, Квашнин то бишь, жил-был полсотни жалких лет всего... А Ноев сын, почтенный Сим, жил-был шестьсот лет... Ной - под тысячу... Адам жил-был чуть больше девяти веков, известно. Жил - и умер странной 'смертью', библия, стишок семнадцать, главка два; он скушал с дерева познанья зла/добра...

- Павлуша? Наконец!

Мать, статная, сходила. Обогнав её, мой сын ко мне сбежал, взял сумку и скакнул к квартире.

- Список завершён? - Мать улыбнулась. - Жившего всех дольше не забыл?

- Мафусаил, Енóхов сын, потомок Сифа. Жил девятьсот и шестьдесят и девять лет. Так в библии. Я прав?

Прихожая. Вбок, слева, вход на кухню и, рядом, в бóльшую из комнат. А фронтально, чуть правей, - вход в коридорчик с дверцами (в санузел, в ванную) и с дверью большей, предварявшей помещение для брата; рядышком был 'кабинет', уж так его зовут; там я гостил и там писал когда-то о гепидском и герульском, древних молвях. Встретите 'Кваснин' на книге, знайте: вас ждут хоть скрытые на первый взгляд, зато подробные, упорные и в русле странных грёз, наррации с дебатами с собою, с миром, с Богом, - с Кем я, считаю, в пре с младенчества (и вот, достиг вех крайних)... Бог... С Ним сложно. Ну, допустим: запросто в храме яро креститься, веря не в Бога, а лишь в себя, всезнайку. Запросто также, жуля в политике и ловча в экономике, спрятав тайный свой интерес, витийствовать, что служишь, дескать, 'людям' - лучше 'нации', 'народу', кой, де-факто, вроде тука в персональный твой розарий. Проще, воя: 'Я умру, служа России!', - знать, что ты умрёшь, конечно, но с удобствами в приватном лондоне (не в общей мгле), устроенном лукавой плутней.

Я иной, плод древних пéрмей, Фив, даосов, трынь-травы и аргонавтов. Я уверен: Богу чхать на нас, на всех. Бог против нас антропоморфных, что внедряют мир поддельный, мир условный, мир корысти. Бог 'условное' разрушит - и останется пустыня, где Он ждёт нас...

Я немедля принял ванну. Я встревожен - потому влез в ванну, чтоб стрекали пузырьки от воздуха из крана и я бы смог расслабиться. Цепь от затычки я тянул ступнёй, чтоб вырвать, будь опасность. Я боялся. Я плохой в воде, бессилю, паникую и иду ко дну. Раз, в речке, испугавшись, я стал барахтаться, но, схваченный ножными корчами, доплыл и лёг, твердя, что всё в порядке. Было мне под двадцать, и я был с девушкой, с моею Никой, - вот, в принципе, вся 'девушка'.

Феминностью, иначе Женщиной, я озадачен. В ней, как и в музыке, я почитаю суть - великую, неравную лишь средству половых контактов. Женщина - Das Ewig-Weibliche. В ней - подступ к Истине. Не тот либидный пыл, кой воспевал поэт! Не знаю, чтó в ней точно, в женщине, - но я ответ найду; ведь мы идём из женщин, чтоб возвращаться к ним же... Продолжаю: я топ и в Чёрном (в море, ясно): помню, как заплыл вдаль, оглянулся - берег запропал; я - в панику, рос ужас; я взмолился: 'Боже, Боже!' Взялся кéкур, и я спасся.

Вынув пробку, я следил, как воды смылись в мрачную клоаку... Ванна обмелела, словно жизнь моя. Во мне текла деструкция, шла битва Божьего с животным, плотским; крепь качнулась, быть пошло крушение телесности. Меж мной и небом вбились глумы, что, мол, не звёзды там, над нами, но это мы в сквозящем гнилью, фосфоресцирующем трупе; что меж женой и мной не 'брачны тайны', фигурально, но всего лишь в нас 'оформились женилки'; плюс 'Мадонна' Рафаэля мнится мне давно лишь проблядью, держащей развращённого мальца, не более. Что знал 'культурного', 'святого', 'идеального' из, мол, 'сокровищ' общества и, мол, 'всемирных' ценностей, пошло вразнос. Подумалось: а может, мне не стоило чтить 'смыслы', 'ценности' и 'идеалы' с 'перлами культуры'? Может, так лучше? Был бы я просто цербер-охранник где-нить на складе, спал бы с газетой, зырил бы в тéлек, знал анекдоты - чем это плохо? Смуты в душе моей в этом случае не было б и я был бы здоров. Рыгал бы, сытно наевшись, был бы весёлым, врал бы побаски, ел мясо с перцем, был бы отвязным фаном хоккея; вывел бы в люди сына и дочку; мирно скончался бы и закопан был бы друзьями, кои, в поминки, пили бы в третий день, в девятый, ну, и, наверно, в сороковой день... и я вознёсся бы в эдем.

Увы! Я с миром в контрах, сходно с Богом. Крайний смысл ищу... Зачем? Слаб верою, я слаб во всём. Ни Богу свечка, ни чёрту спешник. Пыль несомая, никчёмность, непригодная добру и злу. Ничтожество. Нуль. Вакуум. Промежность. Бога хоть страшусь, но думая, что в Боге - фейк, обман, и, в сумме, хам и шкурник выйдет правым.

Сын чертил ракеты, танки, пушки, взрывы, автоматы, вертолёты. Мать с отцом сидели в кухне. Я, присев к ним, ел я и врал внахлёст, что бодр, здоров и вот собрался в место, где сын пусть был, но малым, чтоб объяснить ему, зачем и почему наш родовой фамильный дом - под неким дальним Флавском в Квасовке на Тульщине. Отец внимал мне молча, руки положив на трость, а трость упёрта в пол; отцовы волосы как в створ вбирали плоское и длинноносое и с ровным ртом над бородой лицо. Он росл, как я, но слаб; в нём мало воли.

- Хворый едешь, - произнёс он. - Не один, а с малым... Разве лето? Март, снег, холод. Вдруг застрянешь? Павел, ты плохой ходок в болезни. Надо всё учесть, сын, каждую случайность. Вдруг Григорий, что лошадник, болен, он старик, как я. Второй сосед - корыстен, странноват.

Мать стиснула его плечо ладонью: хватит хныкать! доходяга, если храбр - сильней качков!.. Весь ум её, пожалуй, в темпераменте; и суть её лишь темперамент. Глядя на её причёску, на изящный макияж, на пышный, пусть старинный, в синь, халат её, на полные задора взоры, я терялся в возрасте родной мне этой женщины, в её оценке.

- Павел, зря ты, - изрекла она, убрав с плеч мужа пальцы, - не позволил к вам приехать. Именно. Я помогла бы Нике с Тошей.

- От неё привет, - проговорил я.

Мать привстала, вновь уселась. - Заболел? И чем, вопрос? Диагноз знаешь?

Я ответил: - Немощь плоти? Нет, не плоть страдает. Нечто большее. Хворь - следствие. Ключ - глубже, в психике. Не верю я, что мир разумен. Я поправлюсь: он разумен - но, простите, для кого, чьим разумом? Зачем всё больно, хоть для нас? А вдруг без разума, то бишь без слов и смыслов и идей, в молчании, мир стал бы лучше, легче, истинней?

Отец поёрзал. - Сын, пустое... 'Лучше, легче'... Мир - как был стоит, других не будет. Если вспомнить, сколь провидцев и пророков сочиняли утопизмы и проекты лучшей жизни... Что мудрить - коль путь в таблетке, чтоб, Па... Павел, подлечиться? - заикался он, что делал от волнения всегда. - Всё разум; он даёт смысл жизни. Твой унылый критицизм бессмыслен.

Я пофыркал: ищут 'смыслы', а бессмысленность бракуют. 'Смыслов' нужно?.. 'Смыслы, смыслы'... Суть не в этом... Ел я с думой, став на место старого отца, как больно видеть, что хиреет постепенно и второй твой сын, звать Павлом, - то есть я за Родионом; как судьба крушит его, сломав сперва тебя. Не споря, я, окончив ужин, сел близ сына, чтоб просматривать рисунки.

- Как дела? Ходил к дядь Роде? - начал я, вперёд отметив и признав, что нарисованный трансформер давит троллей и Годзиллу.

Сын косился. - С дядей скучно... Пап, сыграем?

Я не мог играть. Тошнило. Я сел в ванной - посидеть, чтоб хворь ослабла.

Выйдя, я открыл дверь рядом. Близ кровати, в оборот, в коляске для больных, у телевизора, был он, мой брат, метр с кепкой, кривобокий и слюнявый, в россыпи флажков, где многие - с захватанными древками, с улыбчивым и 'добрым' фасом Ленина. Мой брат смотрел на маленький экран TV. Раз, сорок лет назад, мать с ним пришла, я закричал от ужаса. Я, розовый романтик, кто жалел берёзку, что 'одна в степи', чад Диккенса, бессменно сирых, - содрогнулся, не чувствуя в нём меры и эстетики. Что он живой, что в этом суть, я не смекал. Эстетика и мера, впрочем, в нём была. Особая эстетика и мера. Но и жизнь была, особенная, райская. В том эта жизнь была, что он, уродец, дышит, любит травы, лето, ливни, солнце, ветер, грязь, вонь, слюни, зной, мороз и праздники, и рыб в реке; он любит, чтобы тешились, шутили (впрочем, плакали, мочились, ныли, куксились, смеялись, обнимались и драли́сь друг с другом); любит 'доброе', как говорят, и 'злое', - всё, короче, кроме боли, и её, как знать, в одно кладёт с блаженством. Я смирился с ним.

- Родь, здравствуй.

Ёлка где? - вёл он с одышкой. - Ёлку! Принеси, брат, ёлку!

- Позже принесу. Ты что смотрел?

- Вьетнам! А у вьетнамцев автоматы. На парраде рроты прряма!! Я скоро вырасту... ать-два!

- Пойдём на кухню, - оборвал я.

Он, забыв про телевизор, сгрёб шарики с флажками, мне оставив те, что плоше. - Май! Демонстрация! - вдруг зачастил он. - Паш, быстрей! Нам нужен флаг... Возьми тот шарик с жёлтой буквой! Ну, давай! Вон те дай папе с мамой. Брежнев говорил! Сказал, ты знаешь, что? - Брат из коляски, тужась, гаркнул: - Здравствуйте, советский человек! Во благо всех трудящихся! На праздник! Налицо рост производства, экстенсивность, интенсивность! Миру мир! Народам слава! БАМ! Октябрь! Труд, коммунизм! Гагарин полетел! Наш человек всем людям брат, товарищ! Всем учиться! Строить Байконур, Магнитку, Братск и ГЭС! Сияет ленинизм! Марксизм! Мы с партией! Под знаменем вперёд!!

Я угодил на митинг эры Брежнева; был праздник; похотный юнец, я жаждал радостей, любви; лип ко студенткам и пристал к одной... вот площадь, на трибунах власти края... у бордюра я усмотрел родителей и Родю, приехавших из гарнизона, из в/ч. Для них приезд и ожидание был подвиг: пять часов ждать в толпах... Наш отряд их проходил. Он закричал мне, брат; он был в трёх метрах, - я сыграл в слепого, чтоб не мараться родственностью с монстром перед девушкой.

Здесь, тридцать лет спустя, я каюсь:

- Я вас видел там, в то время; но был болен... - Думаю, он вряд ли понимал меня; открыться же мне было нужно: для себя открыться. - Чувствовал и видел я тогда, брат, мало. Я не так любил, не то любил. Ты звал, я помню, - я же, слушая, не слышал; видя, я не видел.

- Видел, - он признал. - Ты, Паша, видел нас. Вас было двое, ты с девчонкой.

Я кивнул.

Помедлив, он спросил: - Там Тоша? Он плохой.

Я наблюдал ребёнка с крупным не по возрасту лицом. - Да, Родик. Там Антон. Антон мой сын и твой племянник. Ты с племянником дружил.

Брат закричал: - Сын хочет шарики? Флажки отнимет?! Прогони его!!

Я вник, что, кроме порченных вдрызг органов, во мне, - в эмоциях и в мыслях, - крах. Вот-вот всё кончится - во мне и в мире: мы будем врозь с ним, с лживым миром.

В зале сын следил мультфильмы по TV с дивана. Мать сидела с красочным журналом (с 'Vogue'-ом). В кресле был отец, державший трость. Я сел близ.

- Утром отправляетесь?

- Да, утром.

- Соберу вас; кашу, фрукты... - Мать умолкла.

Оптимистке, ей общаться почему-то несподручно? Почему?.. Не знаю.

Я взглянул на люстру, на сервант, шкаф с книгами годов Гагарина, и на диван под серой драной замшевой обивкой. Я взглянул на стол поодаль, крашенный, облезлый. Вкативший на коляске Родион воскликнул:

- Демонстрация!

- Где?

- Тош! Я покажу!

Тот, встав, отправился за дядей.

Мой отец помедлил и поведал, гладя трость: - Я тридцать лет служил. Трудился, только бы не в грязь лицом. А стал в грязи́ при нынешних, сын, реформаторах. Был наш сосед, нач. склада: масло сворует, гречку, кофе. Я - на учениях, на лекциях, а наш полковник поросят растит. Вот ельцинство! Я так не мог. Не я один: нас много тех, кто рубль презрел как косность, кто подтрунивал над жлобством, кто народного не воровал, жил принципом, высоким принципом.

- Ты ведь Кваснин, - язвила мать. - Равнять себя с холопами? Там рубль в чести; твоя честь в пленумах, в инструкциях, в боярском корне. Честен, нравственен, идеен.

- Я служил не в силу долга. И не по приказу. Совестью! Я был за равенство, за общую всем собственность с главенством принципов над дéньгами... Ты что? Коришь меня? Напрасно! Род людской ошибся в сотый раз и в тысячный! Весь род людской, я, ты, коммуны, революции - зачем, раз вновь рубль главный? Спесь нашла? Корысть оправдывать? Ты что, наш век винишь?

- А с брáтиной, - листала мать журнал, - ты чист? И не трясёшься ли над ней? А может быть, она твоя та 'гречка' и твои те 'поросята' в личном плане? Высший принцип - наша бедность? Внук оборван. О другом смолчу. Нас ждёт не чёрный день, а год бед, пропасть!.. Ты про 'совесть'? Мы, бояре, благородны, а к тому же мы партийны? У вельможных Квашниных дворян сто ртов на службе было?.. Миша, хватит! Где боярство и дворяне? Где Дзержинский, Сталин, Ленин? Все усопли, перемёрли, Господи прости!

- Их меньше, - вспомнил я из тех эпистол, что у нас были так же, как и брáтина. Я их запомнил наизусть. - Написано, что 'у Матвея Квашнина при Грозном сорок пять дворян бысть', - провещал я.

- Продавать пора, - вела мать, - брáтину. Хоть малость эта чашка стоит всей старинностью да златом-сéребром?

- Мнил, в старости смогу... - изрёк отец. - Но, впрочем, ладно. Старость - чушь. Я про другое... - Редкие прямые длинные отцовы волосы, высокий лоб в морщинах подошли бы старцу-схимонаху, магу, пифии, пророку. - Я почитал наш строй; гордясь им, верил: я член общества, о коем сложат миф... Да, были, ложь, гулаг! Как с этим в нынешней стране? В ней политзэков нет? И разве лучше власть, что тянет собственность в карман? А лучше ль СМИ с носами пó ветру? А лучше ль нравственность? Народ улучшился? Всяк с калькулятором, за грош убьёт... Как было? Кто заботился о пище, кроме падких до колбас? О шмотках кто заботился, кроме франтих да щёголей? Был шанс, возможность мыслить. 'Мыслю - значит есмь', твердил Декарт... Ты мыслишь, сын, торгуя? Что ты мыслишь? Ничего. Чечня одна... - Он смолк на миг и вновь продолжил: - Мир во зле, и нет надежд. Мир отрицать пора. Здесь большевизма мало. Нам коренной, гигантский слом бы: гуннов, викингов, орду. Русь коренную!.. Недоделали. В итоге - пир вещизма, будь он проклят... Стань я молод, я б не знал, как жить... Вам брáтину? Берите. Я, выходит, не умел жить... Клава, думаешь, что всё, что в брáтине и что она являет, призрак? Русскость, праведность, долг, вера - призрак? Главное не это: не идеи, не мораль, не идеалы, не духовность, не устои, - сикль библейский, евро, доллар, йена главное? Я, Павел, прав?

- Не знаю.

А ведь мог сказать... Но я был где-то в неприсутствии. Я был зерном, какое вряд ли прорастёт. Мои стандарты, идеалы, ценности и веры рушились - дать место новым, лучшим кредо? Нет. Я гнил. При всём при том, взялось наитие, что так, без смыслов, - истинней. Мысль, пусть текла, - не в логике шаблонных общих схем, а фоном: дымкой на небе, перьями в речке, вьюгой по полю... Я - ближе всех к спасению, пришло на ум. Я ближе всех к спасению, а не отец, кой, пав в коллапсах, подчинил рубль принципам! Я близ спасения, недужный, выбитый из схем и всё же сущий! Я бы сказал: дышу, коль дышится, качу в деревню. Он бы спросил: за чей счёт дышишь, сын, и катишь? Я бы ответил: спонсор - Бог... Он не спросил. Я отошёл к альбому.

Квашнины... Мой прадед (на дагерротипе). Он прибыл в Квасовку (внук бар тех мест) иметь там лавку, дом, слесарню, сыроварню с мельницами. Сын, он мнил, им посланный учиться, восстановит род... Вот дед (вид франта в чёрной форме), звать Александром, Еремеевич по отчеству; он, кончив курс, отправился в Сибирь достраивать Транссиб; впоследствии попал на бойню первой мировой как инженер-поручик; видел императора-царя, кой спрашивал, из 'тех' ли он старинных Квашниных, и рад был, что из 'тех', бояр... Вот фото после Октября. Лет восемь капитан и 'выкормыш кулачества' ходил в ЧК на выверки, шабашничал, кормил сестёр и мать. Открылось, что он встретился с царём, 'с Кровавым Николаем', был на фронте награждён медалями. Дед, хоть сбежал, осесть не смог нигде; вернулся в Квасовку с отцом моим, с женой (мне бабушкой), с газетной вырезкой из 'Зорь Туркмении', где лгали, что 'затаившийся из бывших царский раб, холуй, сатрап', 'мстил красному развитию', мешал 'строительству туркменской нови'; 'саботировал работы', 'вёл к восстанию'; 'срок вырвать зло рабоче-пролетарским и дехканским кулаком'. Дед был учителем. НЭП кончился, пошёл гон внутренних: 'попов, дворян и кулаков-эксплуататоров'. Приехали; тот день отец мой помнит грубостью уполномоченных. 'Палач', 'сатрап царя', 'наймит', твердил народный суд, быв 'монархистом в флавском округе', 'вредил', 'устраивал диверсии', 'содействовал возврату прошлого' и 'лил на мельницу всемирной контры воду'. Дед отбыл в Тулу под конвоем и - пропал. Отец мой, мать его и бабушка сослались... Я закрыл альбом.

- Сын, - вёл отец. - Знай, лучше жить не выйдет. Прими судьбу и - amor fati... Клава, думаешь, что брáтина - наш патримоний - даст избавление, рубли и доллары, и будем счастливы? Нет. Зло в роду у нас. Беда - что ты со мной; не в брáтине беда... Рок, фатум!.. Клава, будь твой муж не я - ты стала бы счастливой. Не твоей была бы участь с инвалидом и с другими Квашниными. Извини.

- Я счастлива! - сердилась мать.

Отец задрал вверх плоское, в скобе волос, лицо с квашнинским носом.

- Сын! - произнёс он. - Сын! Ты заболел и подтвердил догадки: не случаен рок наш; тут не затеи Ельцина и не Октябрь, не Пётр, не гегели и не идеи с '-измами'. Сын! Что-то в нас в самих, в характерах; мы невпопадные, нам никогда не быть, где надо... Ты процитировал нам Квашнина? Он даровит, наш предок. Но вот его друг в славе; знают про Балóтова, как он назвал себя, иначе Бóлотова. Знают. Наш предок - втуне, хоть Балóтова не хуже... Рок на нас! А если мы из древних русских - стало быть, и русские, сын, прокляты.

Мать вышла заварить нам чай; я возразил: мол, папа, ты неправ.

- Прав! - утверждал он. - Прав... Рок, фатум! Делай я карьеру, был шанс, до генерала, вышло бы несчастье. Мы - изгои, отщепенцы человеческого рода. 'Образ жизни', сын, нам чужд; не жизнь чужда, а 'образ' этой жизни. Рамки, - то, чем жизнь стесняют, - то нам чуждо, инородно и губительно. В чём прочим счастье - нам несчастье. Мне бы - в полковники. Отцу - в Америку. А прадеду, какой Петра корил, пристало бы хвалить Петра. Мы отщепенцы, белые вороны, парии; наш род как бы обочь. Мы неприкаянны, отвержены. Мы неуместные. Мы, Квашнины, мир судим, судим, судим... Так живём, как будто знаем истину, и оттого ничто вокруг нам не... - он заикался, - не в пример... Евангелье? Там о любви, незлобии. Но мир - иной!.. Как жить, скажи, чтобы и Богу льстить, и миру? Бог - 'не от мира', так написано. Душой в раю досель, мы судим мир от райского и райским зрением. Да ведь судить нельзя: Адам и Ева изгнаны за суд эдема человеческим добром и злом. Христос пришёл - вновь научал мир 'не судить'... Но, главное, учить-то Он учил - да сгинул. Что Ему? А я погиб: внял Троице - и вот теперь во мне всё взорвано, надломлено. Надлом тот в Роде, сын...

Явилась мать. Он смолк. Пил чай, уйдя в себя. Он видел в Троице причину бед. А Троица - в словах... Он указал, где враг? В словах и, шире, в логосе?

Я встал включить TV.

Крах Югославии; пожары... НАТО наставляла, кто нынче главный, кто не главный; а недавний исполин, страж мира в виде нищенской России, грозил ослабшим кулаком... Дебаты политического шоу: муж с крупным торсом прямо на ступнях, пять лет имевший власть, но не достигший ничего, взывал к быдлоиду (пока что к 'уважаемому избирателю'): 'наладим жизнь! такого не было, но повторим!'; второй, вождь тех, кто мнил вернуть Октябрь, настаивал, суровя брови: 'гибнем! нужно что-то делать!'; третий, опыт имиджмейкерства, внушал 'либерализм' и гарантировал, что лишь при нём как главном, исключительно при нём, 'нас примут в еврокнессет, в НАТО, в PIF, в ГУАМ, в шенгены, в Куршевель'; из красноярских далей в дыме труб больших заводов вождь басил: готов на царство, 'раз-два смирно! лёг-отжался!'; истеричный злой треполог, гнутый тильдой от вранья, всех оскорблял и заклинал ему 'слить власть', иначе 'крышка, наверняк'.

Лёг я под полночь, но не спал. Бессонница.

Не сплю я с Рождества, с него я не живу по-прежнему... Что чувствовал Господь, быв вечно (до Личного, выходит, Рождества, как сам я до болезни?) и изменивший вдруг Себя впадением в 'сей мир', как я был изменён болезнью? Он являлся в мир - я уходил. Бог нарождался для того, дабы судить мир, - я же судил его недугом вырождения. Мы родились день в день: Бог в зло - я вон из зла (раз вон из зла - что, в истину?). И в сём миру, где жил полвека, где хирею, умираю, я, как дитя, не разумею ничего почти, напрасен весь мой опыт; тем не менее я должен быть кормильцем, гражданином, мужем, братом, сыном, прочее; плюс должен оставаться Квасниным (нет, Квашниным, поправлюсь), для того чтоб кончить с роком, что завис над родом... Тяжко. Сложно. Очень сложно! Ведь старинного, былого, до- рождественской поры меня не выполоть немедля новому, безвестному, кем стал... нет, становлюсь... Я впал в лай псов за окнами и в промельки на потолке от фар автомобилей, в попсу соседей за одной стеной и в шум игр сына с аутистом-дядей за другой стеной... Брат счастлив, даже мучась; он не знает мук своих. И счастлив мой нелепый сын Антон, беспечный, добрый. Жаль, со мной, бессильным снискивать и оттого напрасным с социальной точки зрения, он кончит школу, не поступит в ВУЗ, отслужит, женится, начнёт работать, добывать свой грош, балýясь пивом; станет фаном бокса и футбола (либо геймером); обвыкнет ссорится с женой да забаловывать детей; при этом будет он стареть - фатально, скучно, пошло, неминуемо... Мне жаль его. Но что поделать: бизнесу я тошен и при мне не заведут про бизнес разговоров, - отвращаю. Только раз нашло: я стал активен, деловит, пронырлив - обходителен при том, как ангел; двигал фуры, полные товара, доллары, людей... Всё рухнуло, я стал, кем был: мечтателем, клюющим хлеб по крохам... Чувствую, не буду спать, как я не спал три месяца. Я не усну в Московии, корыстной, склонной к алчности, к попранью слабого. А я ослаб, увы.

Но отчего?

Мне вспомнилось.

Отец, - род древний, старше царственных Романовых, - родился в Петропавловске, куда уехал от гонений дед. Вернулись в Квасовку. НЭП кончился; над входом церкви с выбитыми стёклами в Тенявино вис текст на красном кумаче: 'КТО НЕ В КОЛХОЗЕ --- ВРАГ!'... Спустя два года, дед задержан был за старый грех ('сатрап', 'хвицеришка', 'наймит' и 'контра'), и за новый, так как письмо отправил в Колхозцентр с тем мнением, что, 'по суждению крестьян, кулак в селе повыбит; под теперешним же кулаком по сути - труженик...' Дед сгинул. Квашниных свезли на станцию ж/д как ссыльных, поселили в Казахстане, в Кустанайской области, в убогой Кугачёвке подле ямы с ивами. Мать умерла; отец жил с бабушкой в лачуге из самана под трухлявой крышей без потолка и пола. В школе убеждали, чтоб он раскаялся в родстве с 'врагом' и в связях со своим отцом 'антисоветчиком'; он искренне, с ребячьим пылом вёл, что плюнул бы в 'предателя' и что явился бы к тов. Сталину и, как Морозов Павлик, выдал бы отца... да нет совсем! и не отца отныне, а изменника советского народа и буржуя. 'Он холуй!' - кричал отец. 'Советски мыслишь, Миша! Парень, ты цени, - внушали, - Родину и Сталина, народного вождя. Ты, сын врага, учись; потом иди на службу в ЭрКаКА. Люби народ, люби страну эСэСэСэР!'

Так в Кугачёвке жил отец.

В войну страдали: ели отруби, солому, что ни попадя; пшеницу, рожь и скот везли на фронт. Учились же в районном центре вёрст за шесть; ходил туда отец почти что каждый день и в дождь и в снег. Учебники им выдавали поначалу, но прекратили от нищания. Писали на газетах (язык - в цвет грифеля карандаша). При школе на столбе был репродуктор, сообщавший, что враг бесспорно 'будет изгнан и разбит!', 'за Родину! за Сталина!', 'фашистам смерть!', 'броня крепка и танки наши быстры!', 'народ един с Вождём и с партией большевиков', 'артиллеристы, Сталин дал приказ!', 'все люди мира верят в нас'... Подростком, он влюбился в дочь директора, стихи кропал; той нравилось, что ей 'вруть вирши', - гыкала. Ну, а директор: 'Хочеш, хлопець, дывчину? Ни! Не потрiбно!.. Галю, Галю! На шо сын гада? Вваж╓ш, дурка, с Мiшкой жыты та плодыты? В Колыму сошлють!.. Ти, хлопець рiдный, к Галю не захаживай. А будеш ось геро╓м - хаживай. Ти зрозумiв?'. Он понял.

В сорок пятом школу кончил; бабушка распродала что можно, и на собранные деньги он поехал поступать. Но тщетно. Одноклассник же прошёл (казах). Декан сказал: 'Отець твой не хотель Совецки власт. И ты власт против, это видим. Ми, с твой Куджá-товариш, - с ним ты приехаль в Алматы, - национальный кадр ковать. Йэ, Миша! Нам казах дай в Казахстан, казах!'. На поезд, на обратный путь, он заработал. Как? В саду у местного начальника он делал кирпичи из глины; там рядом с крошечным рос больший дом, там были яблоки и персики; две женщины возились с шустрым мальчиком; 'Мындá кел, Нурсултан! Кхандай жакхсы балá!' - звал мальчика глава семьи, под вечер приходя со службы...

Поезд полз сутки. Дальше - к райцентру и в Кугачёвку с ветхими, из глины и соломы, избами, что грудились близ ямы, ставшей лужей. Бабушка, молвив: 'Всё в руце Бога', - после добавив, что, мол, стара и он не мал, 'коль школа кончена, большой', дала письмо. Он взвыл: письмо пусть выкинет! письмо предателя! ему плевать! тот, кто с царём, - никто ему! Решила бабушка, чтоб не читал; но суть открыла: в Тульской области, в Тенявино, близ мельницы, от мельничных восточных стен пять метров в тальник и в черёмуху и в бузину, там, под камнями, сундучок...

Пришла повестка из военкомата: в армию. Спустя неделю, бабушка утром вдруг не проснулась. Выказав чуткость, власти сказали, что он не враг с сих пор и равен им, ведь 'сын не отвечает за отца, так учит Сталин'. Военкому он поведал, хочет в 'офицерское училище'. Сказалась, видимо, победа с культом воина, стыд за 'отца, врага народа', 'Галю', кинофильмы про войну. Он выбрал лётное, безумно грезя Чкаловым с Покрышкиным, и сдал экзамены на 'пять'... Письмá не тронул, хоть и думал, чтó там, в 'предательском' письме. По правде, мать он помнил явственно, отца - размыто, в кадрах: едет в салазках где-то под звёздами, ловит с ласковой тенью рыбу. Помнился не сам отец, но чувства... Он шёл в училище не как 'Квашнин', а как 'Кваснин', меняя 'ш' на 'с' нарочно. Став курсантом, спал на чистейших простынях; впервые мылся мылом не скупясь; впервые надевал кальсоны, майку, сапоги. Он чтил порядки, добрые к его сиротству и к остальным трудящимся. У нас всё лучшее, наш 'дух из стали', как у тов. Сталина; наш путь - 'маяк для всех'. У нас в друзьях 'Румыния, Болгария, Германия и Польша и другие страны'; китайцы строят коммунизм 'под знаменем идей тов. Сталина и Ленина'. Отец ходил близ бюстов, кажущих Вождя, молился им. Ас в алгебре и в физике, добавочно брал творчеством: готовил агитацию, художества; придумал пьесу 'Путь Китая', где командир Ван Ли бьёт гоминьдановцев, вступает в партию и терпит пытки с думами о Сталине и Ленине. Работа ставилась на смотрах; автор хвалился и отбыл в отпуск.

В Кугачёвке он сходил к могилам матери и бабушки, потом сходил к ровесникам. Он чувствовал, что нравится им в форме, стройный, рослый, офицер (почти). Письмá, при всём при том, не взял. Став лейтенантом, он, отличник, мог попроситься под Москву, где Вождь. Комиссии близ Бюста в кумаче сказал, что будет там, 'где нужен'. Где?.. Конечно на Камчатке!.. Часть в снегах... В Хабаровске он встретил девушку (я появился)... Смерть Вождя и Бога; сотряслась вселенная... Он съездил в Кугачёвку, что хирела, взял письмо и вздумал посетить 'Тенявино, что в Тульской области'; сев в поезд, прочитал:

'Весна холодная, но жар от печки согревает. Грядут фатальные последствия, сын, с теми, что скопились. Я пропаду, как знать, поэтому пишу. Я, твой отец, - из бывших офицеров, капитан. За речь с царём, что есть в газетах (год шестнадцатый, январь), сов. власть меня не любит яростно; хоть я и так ей 'контра', 'недобиток', 'враг народа', 'нечисть и наймит царизма', 'антисоветчик', 'гад', 'двурушник'. Но на деле власть лишь средство. Нас гонит и преследует судьба - весь род наш. Младше нас Романовы. Мы жили, сын, в Кремле, мы числились одной из первых и древнейших знаменитейших фамилий; но, разоряясь, породнились с торгашами; жили в Квасовке, что близ Тенявино, - в нём быть тебе, чтоб в месте, что открою (не дойдёт письмо - где скажут мать и бабушка), у Лохны у реки, где мельница, от стен взять в заросли (там бузина да тальник да черёмуха), потом взять в ямину, где известковый пласт, в каком найти схрон с вещью, важной роду Квашниных. Там - корень наш, мы этим корнем связаны как с русскостью, так с истиной. Вот что для нас та вещь - реликвия, наш патримониум.

Рок губит нас. В нас много русскости. Вся русскость в нас, чем чýжды миру.

Русскость - это форма жизни.

Михаил! В Тенявино, за Садом, был погост; но церкви след простыл; звалась она как храм Пантелеи́мона (Пантелеймона); кладбище давно уж общее, для всех, а не как встарь дворянское. В версте от мельницы, что наша, вверх по Лохне, есть сельцо, звать Квасовка, где я пишу, где обитали Квашнины, где были встарь дворцы боярские, конюшни, избы для дворовых, погреба, церквушка, замкнуты стеной в два роста из известняка, поскольку время сложное, тревожное: набеги крымчаков. Окрест всё было наше. Здесь и воеводил в древности Квашнин, наш предок. Вотчин след простыл; Закваскины, плод барских шалостей, остались. Кажется, меня оговорит и сдаст Закваскин, Федька-пьянь, из активистов-горлопанов.

К нам в окно ветвь яблонь...'

Чтение отца бесило: пишет про 'бояр', про 'русскость'? - вместо заверений, что, мол, случайно, против воли, кем-то там подзужен, стал вредить сов. власти?!.. Кто такой Квашнин, 'изменник' и 'сатрап', чтобы писать ему как сыну?! Пусть бы, 'контра', каялся!.. Так думая, отец хотел то, спрыгнув с поезда, вернуться к службе, то вдруг планировал, схрон отыскав, отдать его чекистам, то решал, забыв про схрон, сходить в Тенявино да в Квасовку и на могилы предков, коль остались. Но бессознательно он жаждал встретить прошлое: сверкающую речку, где возле смутной тени он рыбачил; созвездия, что видел с санок маленьким. На родину поехать можно, это нравственно, партийно, по-советскому.

Москва, Казанский, пересадка... час в запасе... Курская, метро... ст. 'пл. Свердлова'... Красная святая площадь, которая по сути ЦЕНТР ПРОГРЕССА и ВСЕГО-ВСЕГО-ВСЕГО, что есть ВЕЛИКОГО!.. Отец разволновался, и патруль его остановил, а внук бояр твердил про некий грех. Попавши в Мавзолей с Вождями, он смотрел на Сталина, при коем рос, учился. Близ, рукой подать, за стенами Кремля, воображал он, держат 'руль страны' тов. Маленков и тов. Хрущёв, 'титаны воли', 'исполины мысли', 'честь партии', 'вожди и авангард земли'... Что жили здесь когда-то Квашнины, не думал. Прошлое исчезло, а отдельное: меч Невского, духовность Сорского и гений Пушкина, - преддверие той истины, что подарил Октябрь народам.

На рассвете поезд медленно вкатил во Флавск, провинциальный город... Сквозь туман отец шагал на юг, затем шёл к западу, по склону в пашнях... Книзу полз маршрут, потом свернул к мосту и к руслу в тальниках. Кругом - село, изб сто, из кирпича и камня, кровли разные: железные, из шифера, из черепицы, а порой из дранки и соломы... Солнце брызнуло, туман качнулся. Воздух, полный духом трав и скотными миазмами с дымами печек, зыбился. Плелись косцы... Телега... Стадо двигалось поодаль и мычало, отбиваясь от мошки́ мотанием хвостов... Отец брёл тропкой, что с моста нырнула в тальник... вымок и испачкался, устал... Вот мельница в развалинах; писк птичек... У плотины, древней, шумной, в тине жёрнов... Известняки - в кустах, в черёмуховых зарослях... Он сдвинул камни...

Сундучок!

Взломав его, взяв вещи, плоскость с чем-то круглым, отец втолкал их в сумку и, помедлив, стал мониторить из кустов домá вблизи. Один, в пять окон (прочие все пó три), был, кажется, кулацкий при царизме. У палисадника в земле копались куры, блеяла коза на привязи; от дерева до дерева протянута верёвка, а на ней обноски... вон - мужик с мальцом, вслед женщина... Прекрасен строй, низвергший выжиг, осчастлививший бездольных!.. Он шёл по тропке дальше... Речка отклонилась... и он признал всё. Небо, вётлы, редкие избы стали знакомы. Здесь, вспомнил он, отец катал его в салазках, и, может, то окно светилось... Вид являл конец Тенявино и Квасовку - за речкой, на яру, который балками отбит был от тенявинского яра и, слева, дальнего другого, за покосом, яра вновь с селом. По лаве перейдя за русло, кручей, - молодость! - отец поднялся к Квасовке. Изба - из кирпича малинового цвета; хлев - каменный, как сени; а за ними трио лиственниц... Он стал столбом. В окошке юркнуло, дверь приоткрылась, вышел тип в конторской сельской справе: брюки, галстук при рубашке. Вслед - старик с насупленною бровью, пьяный, вздорный, с челюстью от питекантропа. Тип вопросил: 'Вы с органов? Зря потрудились. Вы б повесточку, я сам пришёл бы...' Различив знак рода войск, он смолк.

'Слышь, малый! - выкрикнул старик. - Пульну с ружжá! Я конник был с Будённым!'

'Понял. Извините, - вёл отец. - Гулял-ходил, забрёл. Хороший дом. Старинный. Засмотрелся'.

Тип посверкал из-под белёсой брови глазом. 'Я представлюсь. Николай. А отчеством я Фёдорыч. Бухгалтер я... Наш дом хорош? Давно сложили, прошлый век. Вам бы отец сказал, да выпивший, на отдыхе, герой войны; болеет... Он колхоз тут строил. Старожилы, коренные мы... - Тип тронул галстук. - Мы Закваскины; а там - ещё семья. Три дома, средний дом пустует. Место ладное, да как оно? Нам к клубу тоже хочется, и к школе, к магазину, к городу поближе. Здесь - отшиб, далёко; в город пять-шесть вёрст... Закваскиным - недоля. Кулаком травимы, немцем биты, - а живём. Простой народ, рабочий: я с отцом, сын, дочь, супруга... После службы я сюда работать. И живём... - Тип застил пьяную седую старикову голову. - Мы в Квасовке живём в два дома; тут их три, один плохой. Мы взяли дом побольше, чтоб не пустым держать. А жил в нём мироед, белогвардеец... Я малой был, многого не помню... Расстреляли! - хмыкнул тип. - Враз раскулачили! Скажу вам, что деревня, - эти избы, - древность. Старше Флавска'.

'Что толкуешь?! - вырвался старик, ярясь. - Да баре жили в Квасовке! Мы - были их, Закваскины! Квашнин был барином, пил кровь!'.

'Погодь, бать; не мешай! - тип перебил и продолжал: - Знать, хóдите? Испачкались? Не поймой шли? - Он вынул гребень, причесался не спеша, по-городскому. - Насмотришься с бухгалтерских высот. Мы бдительность имеем. Я - в бюро к тому же; коммунист... Как имя ваше, гражданин? Вы просто? Или вы по делу?'

Тот, попрощавшись, удалился вместе с 'патримонием' дорогой по-над поймой. Возле остова от церкви с выбитыми стёклами, он пересёк мост и пошёл по склону в близкий Флавск, поняв, что не уступит вещь из сундучка, какой бы ни была, чекистам; плюс он рад, что был здесь.


III

Он содеял подвиг: выправил союз времён. С тех пор, однако, он подавлен, сокрушён.

Я слушал радио, трещавшее, что Эльцин не допустит 'вбросов в темы', близкие Ичкерии (начало новых войн за страшной первой); что, мол, правительство Умелова 'крепит прогресс' и что дефолта 'нет'... Наганов резал правду, вместе матку: 'продали страну', они спасут, как раньше, 'мать-отчизну'... Далее - рейтинг 'русских магнатов': Че. Тупиковский, Ды. Эврихватов, Ха. Всехобсеров, Бе. Вороватых (также Хуйбáйц, Кяхт, Фрюдмант, Факсель и Пёргель)... Песенка-шлягер: 'би-дýби-дýби, дýби-би-дýби'... И информация, что москвичи живут за счёт гуманной доброй фирмы, сдав этой фирме часть жилплощади; что фирма платит москвичам преклонных лет больше суммы; фирма ждёт-с вас!

(...слушаю, 'Дар старости'... Что, Пётр Иваныч?.. Вам контрактик? денег с плазмой? Что у вас?.. Одни живёте? Как?! в трёхкомнатной?.. Где-где? на Гоголя?.. Ваш возраст?.. Кайф, почтенный! В лёт братаны... нет, я приеду, чтоб контракт: вы, типа, право нам; 'Дар старости' вам даст 'Самсунг' с баблом в придачу, тысяч пять, бакс к баксу в стопку; денег столько, что хоть завтра дуй в Лас-Вегас... Я завидую! Мы пашем, а клиент... Мы честные... Ништяк, сказал!.. Бухтёж кончайте там! Вам денег мало? стоимость жилплощади сто штук у. е., а мы - 'Самсунг' всего?.. Вы, может, не подохнете сто лет... 'Грабители'?! Бля, шёл бы ты... Всё, кончили! Ишь, старый жулик! Мне, бля, виллу сдать и с 'лексуса' на 'ВАЗ'? А в отпуск в Крым, не в Турцию? Братве что, хер сосать? Вот душный пидор!.. Слушаю... Да, 'Хер...', я извиняюсь, мы 'Дар старости'! Мы фирма честная!...

...Attention! 'Интермед плюс вы' поможет вам!.. Мы из чего? Наш организм из кремния!.. Недуги? Грипп, ковиды, язва, климакс, истерия, камни в печени? - в вас мало кремния! Беременность, розáцеа, дисфагия, деменция, вульвиты, уремия, вирусы и нервы? - мало кремния! Дурная кожа, ногти, кости? - мало кремния! Мы все - из кремния! Поможем! 'Интермед плюс вы' продаст вам кремний, нужный организму! 'Силициум', пять долларов - пять грамм! Attention! русский кремний не поможет, он плохой. Израильский - поможет! 'Интермед плюс вы'! Звоните! Пять позиций есть, друзья!..

...топ-менеджер... участвовал в аферах. Чиновником входил в компании... вёл экспорт нефти, газа, цинка. Есть данные, что он имел контрольные пакеты фирм, телеканалов, СМИ, 'Трансаэро'...

...убит министр. Причастны...)

В марте светает где-то к шести. Я встал: привык ходить за 'нивой' утром. Зло утром спит, расслаблено; пьянь отбуянила; легчает немощным, больным; малютки-груднички, мешавшие родительскому сну, утихли. Серь домов, лёд в лужах, рвань пакетов, сор, окурки, лом качелей, мутность окон, дохлый пёс - мир утром смазан... Выехав в 'ниве' после стоянки, я повернул в рассвет. Луч брызнул в глаз, я воспарил в фантазиях. Зло сгинуло, как будто не было, как будто мне шестнадцать и все вокруг поют, все радостны, беспечны. Так саркомным вводят морфий, облегчая муки... Я подумал: славно ехать, вероятно, юному по городу, где жил с рождения, где знаешь многое и многих, где узнают тебя; общаетесь: 'Ну, как дела, старик?'... Нигде я не был долго. В Магадане появился; год спустя - Хабаровск; первый класс был в энской части под Находкой, в Золотой Долине (Унаши); четвёртый класс - в иной в/ч; восьмой класс - Уссурийск; ВУЗ - Владик, Хайшэньвэй, Владивосток. Москва затем и - Квасовка, окрестность, кут, где обитал мой род.

Больному брату мать давала пищу; тот укатывал, справляясь левой ручкой (из-за малости), но появлялся, с кашлем и с больным румянцем, требуя 'щирбета'.

- Снедь, Павел, - мать сказала, - в сумке... Всё продумано? Вдруг вы сломаетесь? Вдруг вы приедете - нет стёкол, выбиты? Вдруг обострение? Как быть?

- Сто 'вдруг'? - изрёк я. - Есть одно 'вдруг'. Если машина выйдет из строя - мы не доедем; значит, пропустим всякие стёкла. Если же стёкла - мы добрались. Тош, едем?

Сын кивнул, листая книжку (Чехов).

А на отце глубокий след бессонницы: не спал, наверно, после слов о роке Квашниных. Иссохший, с сединою, висшей прямо, и причёсан, он мнился скорбным гордым ясновидцем, шедшим к плахе. В комнате брата звучно, истошно, громоподобно по телевизору вещали о войне в Чечне, в Ираке, в Палестине и в других местах... Опять война; и НАТО... Нет, не в НАТО суть, - в Чечне, скорей... Да и не в ней; нет вовсе. Не Чечню бомбят, - меня... Не случаем я слышу! То - бегущему вослед рок воет: не сбежишь, раб! стой!! попался?!!.. Вмиг всплыла тревога.

- Я - Тоша Павлович, пап, Чехов! - Сын резвился, тыча на титул названной книги. - Этот писатель, Павлович Чехов, тоже Антон!

Поехали; сперва, по рытвинам и городским ухабам, к Симферопольскому ш., - не к новому, что путь 'М-2', а к старому, что, минув Климовск, где завод оружия, стремилось до безвестных власих, зорь, углéшень, бродей, змеевок, отрадных мне, и шло меж изб из брёвен, ставленных задолго прежде. Часто в россыпь виделись дачи, все сплошь кирпичные, под кровлями из стеклопластика, с большими башнями, цветными евроокнами, аркадами и колоннадами и пр. изысками как признаком горячих меркантильных дней в поклонах калькуляторам, налоговым, кредитам, накладным, начальствию и в целом Плутосу. За стéнами подобных евродач жизнь ярче, кто-то мнит, блестящей? Эмоции там широки, но мне чужды́. Мне ближе избы с курами, с копёнкой сена, с духом хлева, с громкими лайками, с резьбой наличников, с котом на крыше. Пуста их скудная, по нормам нынешних воззрений, жизнь? Никак. Они природны, значит, истинны; и им хватает летом ливней, в мае - щёлка соловьёв, а в стужу - греться печкой, радуясь тихой скромной юдоли. Всё оттого что, мол, неразвиты? Отмечено, что мозг у нас блокирован, что весь завал ума и качеств интеллекта - в трёх маленьких процентиках у врат всех спящих остальных. Вдруг это знак, что мыслить вредно? Много, мол, не думай - тогда инстинкт вернёт эдем, кой многим равен праздности и пьянкам. Настанет день, проснувшиеся части мозга так переделают воззрения, царящие у нас, что 'зло' окажется 'добром', исчезнет боль и вспыхнет райская заря...

Зря эти 'мы', 'нам', 'наши', мне подумалось, упрятки во всемассовость, в толпу - затем, чтоб пребывать по-прежнему, как все, в стандартной логике, которая во мне вьёт метастазы гибели; ещё чтоб скрыть, что хворь моя и муки оттого как раз, что я есть нелюдь, выродок, а не как прочие.

Вот чтó пейзаж вокруг - vs тем, что лезут из Москвы, блядвы по европейским модам. Globalization? Фиг! Объявятся, кто сбережёт места, от коих, если мир падёт, восстанет новое, неложное. Рай будет в том с тех пор, чтоб в новой коже жить под кустами роз вне всяких смыслов и понятий и идей. Ведь всё предельно лживо, искусственность впредь там, где нет людей и людскости. Чтó плоть, пространство и материя, коль разум вездесущ, а разум - преднамеренная ложь?

Вздор, стало быть, считать 'безвестными' истоки вероятных эврик. Здесь объявятся, я убеждён, мессии, как это было, вспомним хоть Гомера, поскольку и века спустя люд спорит, где родился он, да и вообще где корень истин, прежде жалких, нынче важных. И в глубинке чуда вдосталь! Вспыхнет гений в захолустье!

...Встретились нам Мóлоди. Я год спокойно проезжал их и лишь потом связал их с местом, где приключилась брань в ряд с Куликовской (брань при Мóлодях, шестнадцатый тревожный век): огромный 'гуляй-город' бил по крымцам, чтоб Воротынский прибыл на подмогу и хан бежал-таки... Страх вдруг объял меня, а вместе призраки; я клал суджуды, брёл к Каабе, возносился над крестами в виде полумесяца, и угнетал меня пыл расы, насланной Русь мучить... В страхе я свернул к 'М-2', хоть тянет ехать тихо; а вдобавок, скоро полдень, март в снегах, я болен, спутник мал (пять лет), путь долог и - чтó ждёт нас?

Трассу тянули в восьмидесятых... то есть прогон, вёрст сто. 'М-2' затеяли при Брежневе (Герое много раз, Генсеке, Маршале и Председателе ВС и пр.), для приближения Москвы как к Крыму, так к Кавказу (дальше к Турции, в проекте). Строили трассу и при Черненко, и при Андропове, потом при Горбачёве, новых лидерах Советского Союза. В девяностых строить трассу прекратили, чтобы слить её с давнишней устарелой 'Симферопольской', разбитой, узкой, тряской. Но самоё 'М-2' - кипуча, рьяна и активна. 'М-2' проложена во имя выгод, гонок ради прибыли или к развозу всяких жуликов, проныр и опта. 'М-2' - для трейлеров, что едут к нам из-за границ с лимонами, орехами, вином и ширпотребом и убывают с лесом, газом и металлами. 'М-2' - курортная: с июня Центр, - в авто, с автоприцепами, а то без них, - сквозь зной, дождь, зависть едет к Черноморью: так из Нью-Йорка в негу Флóриды мчит публика. 'М-2', включительно, проводит к Даргомыжскому, Лескову и Поленову, к Толстому, Фету, прочим. 'М-2' - история навыворот: как к нам по ней притёк степняк - так мы пошли на степи. И, добавочно, 'М-2' для тех, кто едет не для прибыли или культурных планов, а вот как я сейчас...

Опять абстракции, хоть я был должен разрешать проблемы, и быстрей: болезнь мою (как вылечить), доходишко (где взять его, чтоб жить комфортней). Также надо рассудить о близких; первое, родителях, встревоженных моим несчастьем, и о Нике (Беренике), бедственной жене моей, и, главное, о сыне: мальчика учить пора - ан денег и здоровья нет. Мне нужно думать, в общем-то, про 'сикль'.

Сикль нужен.

Где сикль брать?

'Наваривать' я не умел: не чувствовал вкус к выгоде. Бежал нас рубль, чураясь нас. Сперва - чурались прадеды. Отец мой мог стяжать ― не стал. Я сам, служа в таможне, мог урвать своё... Увы! Я не расчётлив, но напротив, некорыстен, с романтичным глупым складом... Были случаи, имелись, - я стеснялся. В результате, рубль оставил нас. Бюджетники, мы обеднели. Зато госсобственность спёр прыткий некий плут: кто трон в Кремле, кто зéмли, кто завод, кто ящик с гайками, кто лампу в общем туалете. Зависти, однако, не было; единственно, возник вопрос: раз жизнь так слажена, что, чтобы слыть в ней лучшим, образцовым, следует стяжать и в славе господа с возами денег, - кто и зачем я, тот, кто не стяжает? Кем отвержен? Что бежал рубля? Зачем я ставил рубль так низко, раз он влиятельность и индекс высших качеств, в конечном счёте идеал? Как влип я в сеть лукавых торгашей, надувших нас, при этом ставших 'цимусом земли', 'эльбрусами культурной эволюции'? Кто я в сём пакостном купи-продайном мире? В чём повинен? Баланс не блюл между маммоной и Христом?.. Но нет. Здесь Бог! Он что велел? Он дал запрет на службу разным. Бог твой кормчий и вожатый - либо деньги и нажива. Не иначе. Я был с Богом... нет, старался быть при Боге. Финиш горек.

Я прервал раздумья по бесплодности. Тем паче, Бог мне, кажется, помог: шлёт в Квасовку 'к корням припасть', - спастись, наверно... Зеркало тряслось в вибрации... 'Mack Trucks', промчав, нырнул в взвесь грязи, взвихренной с асфальта, и взвесь заляпала нам стёкла... Солнце ослепляло... Знаки (сколько до Тулы, Курска, Ростова) редкой колонной двигались к югу, якобы к неге, но через щели веяло стынью.

Трасса 'М-2' - газон вёрст в двести меж асфальтов. По краям - поля в сугробах; в отдалении деревни, дачи, склáды и заводы на заснеженных пространствах. И - безлюдье. На обочине заметишь только бабку, что-то продающую, дорожную девицу и бомжей, исследующих банки из-под пива и плющащих их каблуками... До Оки, где край Московии, - мрак, тягостно... И вдруг спуск в пойму. Здесь Ока, - по сути, некая психо-оборка, грань условиям, которые творят Московию, московский норов и московский климат. Мрак над плоскостью из глины, вымешанный влагой, тает; небо я́снится. Я возбуждаюсь здесь, тщусь тайну высмотреть. Не я один, но многие, а нынче мой Антон средь скарба, в пальцах 'трюфель', здесь немедля оживают... Впрочем, вряд ли: сын - москвич; ему милей высотки, суета, рекламы, людскость.

Минули Оку по длинному мосту; полого взмыли, и предстали буквы, белым в синем, 'Тульска область' ('я' истёрлась).

Снег здесь тонок и в проплешинах; уклоны, что повёрнуты на солнце, обнажились до суглинков в жухлых травах... часты спуски и подъёмы... Здесь стартует мир угорий: Среднерусская возвышенность. По аннинское царство, набегали здесь татары. А. Болóтов (1738 - 1833) сказывал, что барский дом и избы крепостных упрятывались в зарослях - 'дабы им не замечену быть кочевою сволочью'... Встал указатель 'Дворяниново'; мелькнул вдали музей Болóтова, когда-то управляющего тульских царских сёл, философа, мемуариста, садовода, лесовода.

Квасовский барин и испытатель яблочной флоры, то есть помолог, пра-пра-пра-прадед мой, с означенным был в переписке (так по эпистолам из сундучка того, близ мельницы). Квашнин А. Е. не сбытом ржи, скота и ягод занимался, но разведеньем редких яблонь, что малоприбыльно. Плод зреет на седьмой год; три целых года (!) для контрольных наблюдений; год (!!) для прививок; семь (!!!) лет для роста популяции. А мы тогда не в худших числились. 'Мной, - вспомнил я, - Андрей свет Тимофеевич, недавно учинён был сортишко, зван 'Квасовский эдем' и 'Квасовский' же 'парадиз', рабами он крещён 'Дивись-ка', - как он их влёк усладой, сим преклонив к татьбе. Отсюда я умножил казнь, в лад древнему Т. Манлию (Тит Тóркват, консул, диктатор Древнего Рима)... Я, по рабам моим, проворным на язык, зову сей сорт 'Дивиськой', кою намерен, друг мой, и Вам слать вскоре с почтением...

...на счёт статьи в 'Труды', как пишет Нартов, - каюсь, я не автор, не певец научных смыслов, боле практик сельских буден и рачений. Заклинаю и прошу Вас, опыт дел моих класть в лучший слог, как можете, и Нартову давать... Нам свидеться никак с хлопот судебных; и, в мотовской наш век, нет средств: детей ращу.

...С кончиною супруги, Софьи Ниловны, что свет очей моих, я стал сам-перст, да дочь на выданьи, да сын на службу, да крепостных три ста. Родитель, сведущий во браках и присущих им затратах, знаете. Наследника при недостатке средств не в гвардию шлю, в армию; как будто не бывали мы при государях древности в окольничих и в важных думских званиях, но воспарили с коробейников, как Меншиков (la preuve тому - дарёная нам братина Василия Второго Тёмнага при надписи: дар Квашниным есмь)... Ключница при мне, из девок упокоенной. Сколь раб в начальницах, то Фёклу кличут языки 'Закваскиной', навроде Квашнина, считай.

...и межевание, по мне накладное. Помимо же, раздор с Агариным: он князь, советник тайный, герольдмейстер, муж фортунный, славный кровью. Их род хоть стародревний от честны́х князей, мы Рюриками чтились; воеводили, блюли московский юг с Заочьем. Вотчины наши были здесь Квасовка, селище Воеводино (днесь Сергиевск) с Тенявино, которое у Квасовки. Пленя же Мансурбека, кой мирза степной татарей, пращур наш испоместил его в Мансарово... селили сёла, рать водили мы, как Фабии, за личный кошт. В конце Тишайшего в краях у нас окреп Агарин, и нам с тех пор беда: прибрал Тенявино, прибрав вперёд Мансарово. Всяк суд и власть его.

...в Тенявино пород развёл, как яблонных, так грушевых, добавочно малиновых; сады пошли. Их здесь 'Сады' зовут, 'Тенявский Сад', 'Сад Квашниных' зовут, потом 'Квашнинский сад'... Лишён садов Агариным...'

Я ехал. У поста ГАИ... простите, ГИБДЭДЭ, эфор 'М-2' вздел жезл: не странно ли, но так же тьму веков назад в Египте Среднего, напомню, Царства останавливали пришлецов.

- Здрасссь... Старшш-инспктрр-Фдрроф. Дкумент-пыжаласта... - Он стал просматривать техпаспорт, сдвинув набок автомат.

Раб обстоятельств и судьбы ( 'М-2' безлюдна в мартовский холодный вечер), я был сведён со шкурником, который прятал алчность под ПэДэД-этикой.

- Капот! - вёл 'Фдрроф', 'инспктрр'.

Есть капот! Капот я отвалил (чтоб сверить номер на железе, на движке и кузове, с тем, что отмечен в документе; перед этим предстояло снять запаску, что непросто). Был вид игры: Кваснин, нарушили? вам штраф! но я гуманен, добр; ваш ход... Он власть в погонах; от меня им, этим властным, надобны, конечно, кротость, подобострастие, признание ста вин с намёками, что, мол, добру мы воздаём не только в небе, но немедля, если власть допустит, что обвиняемый 'нечаянно, без умысла' устроил нечто скверное, но вовсе неопасное для правил ПДД и допустимое; важней, 'преступнику', - мне! - 'крайне нужно', 'до зарезу, блин', спешить, босс! 'штраф не надо', нá наличку, а, 'начальник'?

Я не стал играть. Он начал, коль я глупый: лампы в норме? все горят? а фары как? а люфт в руле? протекторы? аптечка? знак аварийности? а выхлоп? а CO (угарный газ) какое?.. В лад 'понятиям', срок сделать шаг к приватности, признав: я 'чайник', 'чмо ушастый', 'недоделанный притырок', но - 'спешу, прости': нá мзду, 'начальник'... Неожиданно и остро я постиг, что слаб, навеки слаб, бесповоротно, жить по правилам, законам и 'понятиям'.

- Оружие?

- Отсутствует (под скарбом карабин с лицензией; но обыск незачем).

- Ручник?

В переговорнике в кармане куртки у инспектора вопили. Он глянул в даль, к Москве, откуда я приехал. За 'переломом профиля', - за горкой, - слышался скулёж сирен... взялась ватага, коя, брызжа брызгами сугробных талей и показав бонз власти, пролетела. 'Инспктрр' вновь шагнул ко мне... отвлёкся. За ватагой дул какой-то чёрный джип - как пуля. Вскинув жезл, чин ждал. Джип посверкал 'мигалкой'. Жезл упал, но вновь взлетел, поскольку номер не сопрягся с федеральными ни с им подобными 'крутыми' службами. Я видел: 'шесть-шесть-шесть', 'шевроль', а нём - хам-апоплектик... Вмяв в нас воздух, джип швырнул купюру, показавшую знак 100. Порхала к нам в кульбитах не рублёвая дешёвая, а серо-зелень, вечный сикль - 'бакс' США. Порхал тот сикль, порхал - и допорхал.

В кой раз мне, бедному, внушается, упав, стяжать, чтоб куш сорвать - иль вновь явить пристойность, бескорыстие, честь, пр. Взял, сразу бы! Но было ясно, для кого мзда и за что... А впрочем, может, не ему? Ведь он застыл, не шевельнётся. Что, стыдится? Не отнимет, если я возьму? Возможно, не отнимет, просто штраф наложит, а потом даст знак 'шерстить' меня по трассе... Пусть! Ведь сикль ко мне лёг ближе... Кончено! Тут как судить! Вдруг - мне? вдруг бросивший тот сикль - мой кум? Вдруг я внушил симпатию? О, Бог шлёт профит наобум! Тут - кто успеет первый. Никогда, факт, не даётся лишь тебе. Жизнь, прибыль, синекуры, фарты и удачи - всем выпадают: налетайте! Кто-нибудь из шустрых всех обставил - и богат. А прочие - тетери. Выпадало, суетнулись бы... Короче, в двух словах: возьми я сикль, - сто долларов, - моя жизнь вскачь пойдёт, иначе, а как бедствую - от худа к лучшему; разбогатею, преисполнюсь счастьем...

Не возьму я сикль. Ни при вот этом гибдэдэ, ни при ином; возможно, ни при ком вообще (включая Бога и святых). Да, мы такие: род мой, дед и прадеды. В нас бзик слыть честными, духовными, моральными, прямыми, благородными, пусть нам и нужно долларов, и не один, не сто, а сонмы их, чтоб статус соответствовал фамильному достоинству. Но мы чудовищно больны, рабы идей о 'злом' и 'добром', так сказать: о 'нравственном', подаренном примарным крахом - vitium, что originis... 'Нравственность' - плод первородного греха. Не знали?

Сев за руль, я слышал: гибдэдэ бормочет:

- Скот!!.. Урою...

Хочет денег, что ему швырнули, точно псу, - но я свидетель, и оскорблён он больше, чем корыстен. Перехват? Возможно. Но ведь свяжись с тем джипом, - чёрной масти и с тремя шестёрками, с глухими отражательными стёклами, с 'мигалками', - схлопочешь бед. 'Замочат'. Вдруг. На улице, на службе, в сауне... Пот тёк с висков его.

- Вы! Ехайте.

Я тронулся.

Сын спал; глазел, проснувшись, в мир; ел 'трюфели', подаренные Маркой, кóмкал фантики; бубнил под нос. А я, руля, мечтал, что снег убавится.

Вот съезд с 'М-2'. Здесь магистраль, уткнувшись в бор, влилась в дорогу областную, битую, плюгавую... Вот стела жертвам эры Сталина; в кустах тень деда, 'контры' и 'сатрапа'... Что сказать ему? Живя, где он жил в детстве, я гордился. Стало худо, я близ финала и спешу в усадьбу, что оставляю сыну, 'столбовому' Квашнину...

Опять та 'с'! Он не КваШнин, мой сын, а он КваСнин, как я.

Спустя км с полста от гибдэдэ, мы с гор слились к Упé, реке малёхонькой, но с поймой шире окской; в ней производства, склáды и продбазы, кладбища и сёла, выпасы скота и фермы, аэродром и пашни, полигоны, станция ж/д с самой ж/д... А слева - Тула, сердце русских градов, старее Москвы! Вблизи - Венёв и Епифань, Алексин, Чернь и Флавск, Белёв и Богородицк, Мценск, Ефремов. И Одоев. Движась с юга, с Киевских земель, русь оседала в этих долах, под Московией. Здесь фланг степей с истоком Дона, географическо-психический и климатический рубеж уже (а не межа, не линия, как на Оке под Серпуховом), фронт, конец лесов; тьма их ползла-ползла - и растворилась в рощах, пашнях и лугах. Здесь дышит грудь, взгляд лёгок. Скинув хмарь, здесь солнце манит к югу, к неге. Сход из лесных зон в степь мистичен; степь - не просто даль; секрет её, открыл Степун, в безбрежности. Я рад здесь быть, иным здесь быть - в тоску; есть люд, какой в степи томится.

'Рад' и 'мистичен', говорю? Мол, чувства?.. Нет таких. Я, если как бы жив на вид, то потому, что мыслю, мысль творю; а так я мёртв. И не болезнь казнит, - я сам мёртв, сердцем. Сил, желаний в целом нет. Нет - чувств... Умел я жить вообще и жил ли я вообще? Я вид излишне перетянутой струны, готовой лопнуть. Я, играя в жизнь, актёрил, что ещё живой-де. Ёрничал, кривлялся. Ибо понял, что и не жить могу, быть неживым почти - а будто и живым; потребно лишь 'осознавать'. Я вник в конфликтность жизни с разумом. Мёртв жизнью - в мысли я живой. Плюс, мысль мощней в больном (см. Достоевский, Ницше, Мунк). Подумать: а не мысль ли вирус, кой, паразитствуя в живом, жизнь губит? Вспомнишь детство в цвете чувств - и видится, что ты не жив вполне теперь, став взрослым, только есмь умом. Чужда мысль жизни, даже чужеядна ей, паразитична, и творится, лишь пожрав часть жизни. Мысль - мертвит. 'Разумный', значит, выбор - страшен. Кстати, Сам Господь, клянясь: 'Аз Жизнь для вас', - Господь, в Которого приходится лишь верить, ибо Он абсурден, пригнетает разум тем, что Он непостижим, таинствен, недоведом. Вывод: мысль - мертва? и полумертвие как раз и стоит озаглавить 'homo sapiens'?!.. Кто же внедрил Мысль в Жизнь, заразу ввёл в неё?

Безлюдна к вечеру, 'М-2', растаяв, стёрла явь, и я попал в мир грёз... Мой иллюзорный лёт за свод стекла встречь солнцу, что склонялось, был протяжен... Встал брильянт голубо-звёздчатого купола над храмом с выгибом апси́ды... а на площади повыше Ленин, наш 'Ильич', звал к счастью, подымая руку в светлую и радужную даль... Я ехал вниз сперва и вновь вверх - в гору... Флавск пресёкся... Окоём лежат поля - белым-бело... Над лентою ухабистой районки реет коршун... Поворот. Здесь летом пролегал просёлок - нынче вдруг открылся путь в снегах. Путь - мне, выходит? Верно, мне. Кому приспичит в марте в Квасовку из трёх убогих изб да в скуку прочих сёл? Но путь в снегах имелся.


IV Квасовка

'Нива', съехав с дороги, сразу утопла чуть не по оси. Нас зашвыряло влево и вправо. Я завращал руль, чтоб не увязнуть. Мы продвигались шатко и валко с полкилометра, и оказалось: тот, кто давил снег тракторной силой, дал задний ход к асфальту. Планы менялись. Нужно во Флавск и действовать утром. Так бы и вышло, только колёса буксовали. Я, подложив сор, тряпки, вновь сдал назад. Всё тщетно. Я суетился: тюкал под шиной крепкую наледь и прыгал вновь за руль... Поездка отражала участь Квашниных - фамильный рок как злой тупик. Без сына, будь один, я ночевал бы здесь, в снегах на поле.

Все мои планы парадоксальны: что-то велит мне сделать шажок, второй, четвёртый, сотый, двухсотый, но без учёта силы, здоровья либо талантов, вместе желаний либо нужд близких или чужих. Итог? Шаг тщетен и нелеп... Мной водит Промысел? упрямство? И сегодня в виде кары - вал из снега?.. Толк в моей нелепой жизни? Ну, хотя бы, для чего турне в деревню? Что за 'честь' и 'род' старинных Квашниных да пафос 'вотчин' или 'корни', что 'спасут'-де?! Чушь. Абстракты! Есть изба в порядке дачи и безумец, кой, взамен усилий рубль стяжать и клиник, дабы в них лечиться, - ездящий... А главное, зимой путь к Квасовке не чистили все годы, что я бывал здесь: семь лет точно; я надеялся на прóталь. Нет её. Есть ров в снегах, в конце рва - вал. Тупик как западня?

- Пап! Пап!

Я огляделся. Стал дуть ветер; солнце багровело. Достав баул и прочий скарб, я на брезенте с шумом потянул их, падая, следя за сыном, кой прежде бегал взад-вперёд, доволен, что его наст держит, а 'тебя не держит'. Утомясь, он стал плестись за мной и охать. Продвигаясь, мы отбрасывали тени, длинные и мрачные... Лог, пропоровший склон, стал нам преградой и измучил; наст здесь тонок, снéга масса, мы едва ползли.

Внизу открылся вид усадьбы: Квасовка, квашнинская когда-то 'вотчина'. Правее, с края, - дом близ лиственниц... Мы припустили, ведь угор лёг круче, наст стал твёрже. Шли к ограде, чтоб через сад, вгладь с кронами (февраль намёл сугробов), лезть на остатках сил до хлева. Я пробрёл в саму избу; включил фонарь, открыл баул.

Срок печь топить, греть ужин, стлать постели. Но проводку выдрало ворьё. При свечках, багря под разбитой рамой наледь, я вымел сор метлой и поколол чурбак. Набив печь чурками, почиркал спичкой. Пламя вспыхнуло, зарделось; дым повалил вовнутрь, - вор снял плиту над топкой, сдать её в металлолом, естественно. Я вспомнил: у крыльца имеется ещё плита с той целью, чтоб не ступать в грязь в непогоду; правда, та плита с разрывом. С выдранной из льдов плитой вернувшись, я поместил её как надо. Дым втёк в трубу, чад сгинул; посвежело. Разогрев еду, набив в ковш снег на чай, я встал к лежанке подле печки, коей левый край был трёхканальным, к потолку почти, щитком из кирпича, широким, предварявшим деревянную огромную кровать.

Сын ёжился... Вправду: было промозгло, плюс пять-шесть-семь. Для обогрева требовалось, знал я, время: не час, не два часа, а семь как минимум; при том при всём ночь будет стылая. Упасть бы от усталости, но надо печь топить, сушить избу. Конечно, можно и к соседу, переждать там, но, однако, не хотелось видеть, слышать, разговаривать ни с кем.

Отужинали... Сын уснул. Я бодрствовал: сказалась хворь моя с нуждой задобрить дом. И я вбирал в себя жилище в три окна с фасада, плюс - с торцевым одним, ворьём изломанным и мною заткнутым, как дым повывелся. Вор (сброд воров) резвился: шторы в клочья, стулья опрокинуты, скарб пó полу, а стол и подоконники в объедках и в бутылках, кои водили тряские тени от риз над свечками, какие я привёз и ради света запалил.

Белёные и чуть кривые, стены плакали, согревшись; дом наш ожил. Я, 'Квашнин', был в вотчине, доставшейся от предков. Повезло. Дом мог сгореть - но цел. Машина дряхлая - доехала. Я мог не выбраться, будь приступ, - но я здесь. Не чудо? Чудо... Взяв матрас, я лёг... Но взмок от жара под желудком и не спал.

Светало в шесть из-за ветвей акаций, - караганы, коль научно, но привилóсь, загадочно, вот это имечко: 'акация', 'акатник', - деревцу три метра ввысь и с парными (перистосложными, точнее) листьями, под август выпускавшими из многих желтоватеньких цветков стручки, что в сушь стреляли бурыми горошинками с лёгким и приятным треском. Над караганами вис на столбе фонарь, погасший в 'перестройку'.

Встав, нарубив сначала дров и растопивши печь, так что труба взметнула дым, я вымел пол. Затем, неспешно, вынес хлам, прибрал стол к завтраку, поправил стулья и при этом продолжал топить. Дым выдал нас, и тот, кто видел, понял: в доме люди. Жди визита... Впрочем, рань; ещё все спят. Я наблюдал-сидел, как, через комплекс внешних рам, луч пал в тылы рам внутренних, потом возник на торцевой стене, потом - на ложе; так все дни, года, столетия, когда здесь жили семьи, нам чужие (взять мой сосед, продавший мне избу); ещё - когда здесь жили мой отец и прадеды (пусть и в избе не этой, по всему, но в этом месте). Исстари весенний и осенний луч бродил меж рам - и прыскал дальше. Летом луч торчит на подоконнике до полдня, до обеда и - растворяется. Он не гостит, как зимний, что с утра - на торцевой стене, потом - на северной с уходом к печке. Сам воевода сиживал, где я теперь сижу, бдя луч...

Я выбрел в сени и, сквозь хлев затем, в наклон под притолками выхода, во двор. ('Двором' здесь кличут также хлев).

Пространный сад шёл вверх по склону, и́скрясь солнцем в ограждении из зарослей акаций, клёнов, ёлочек, осинок, барбарисов, лип, черёмух, вязов, скумпий. По-над садом - снег в полях, где волоклись вчера. Строй лиственниц - три в ряд - у хлева. Влево - запад; он открыт в отсутствии листвы; там луг, разлог за ним, снегá в полях, Мансарово вдоль Лохны. А к востоку, где рассвет, - в кустах, без яблонь и плодовых, в сорняках, жил дед-сосед; за ним, в разлог (домá на выступе, прилепленном над поймой), - там, где копны, стог, шалаш, - жил мой второй сосед с хозяйством (овцы, куры, мерин, гуси и другое). Дальше вправо - край Тенявино, затем само Тенявино и, в дымке, Флавск. За речкой, что сечёт склон севера, где Квасовка, - юг тоже склон в полях, в разлогах... Солнце светит, хоть и стыло. Март! Жди ростепель с концертом бесноватых струй, с призывным карком вóронов, со вздутой поймой, с вербным празднеством. Я ждал её, мечтал о ней. Представилось, весна - последняя; смерть чуялась. Мысль эта... и не мысль, но большее, росло.

Зачем я здесь?

И чтó в снегах вокруг, в ничтожной речке, в жалких избах? Объяснения: к 'корням припасть' и сына вывезти, дабы запала сыну Квасовка, - предлоги.

- Пап, красиво.

Сын подошёл в облезлой шубке.

- Очень, - отозвался я. - Ты прав. Природа, Тош, красива.

- Где ручьи, пап?

- Будут. Ветер сменится на южный - потекут.

- Ох! Посмотреть бы!

Высь звенела клином птиц. Летят, дурные... Стыло, снежно, перемрёте!

Мы за завтраком решили: я отправляюсь к 'ниве', сын ждёт меня в усадьбе, где, мечтал я, Квашнины нам внемлют, видят отпрыска, ведущего наш род в миллениум. Я учинял смотрины; поправлял его, внушал, сев прямо, есть не дёргаясь; плюс я его расспрашивал, чтоб он явил свой ум. Так я давал знать пращурам, что дар его мне не развить из-за несчастной нашей доли; я себя отдам, чтоб он был счастлив, чтоб ему везло. Я ныл: на всё готов, о, предки и их духи, лары и пенаты! Я их умаливал, всех предков, сплетших из своих тяжёлых судеб тяжкий крест для нас, помочь ему. Я им вручал себя как жертву, жаждал теста, чтоб быть испытанным, - забыв, что был испытан... Вдруг нá пол выпал прах с соломой: потолок из досок в щели лил засыпку.

- Как стрела! - Сын тыкал пальцем.

Вздумав сор убрать (намокший, станет грязью), я уяснил: под прахом схожая, из жилок досок непокрашенного пола, стрелка. Что за стрелка? Знак искать окрест? всмотреться, вслушаться? О, Бог даёт мне шанс!.. - я было начал мутный дискурс. Но за раздумьями расслышал трески: вроде трактор? Трактор кстати. Взяв картуз, я вышагал во двор и стал у лиственниц, прислушался. Злой ветер дул от 'нивы', что оставалась с ночи в поле, и нёс треск явный. Я пошёл по насту ста килограммами. Путь - в гору, хворь томила, я шагал и не спешил... Во рву в снегах был трактор МТЗ, что тарахтел и трясся в холостом ходу; подальше - куртка возле 'нивы'; карбюратор, руль и лобовик в сторонке.

- Трудно? - молвил я. - Бог в помощь... Получается?

- Корпеем! - Куртка скручивала провод. - Дай ключ, присохло.

Ключ находился у 'запаски', снятой, сдвинутой за бампер, и от места, где вор рылся, ключ не доставался. Он опомнился:

- Ты кто?

- Я в Квасовке живу. Верней, мой дом там, - отвечал я. - 'Нива'-то - моя.

Он хмыкнул: - У меня есть 'нивка'; я хотел запчасть!.. Брат, ладно, извиняй. - Он сунул крепкую, короткую немного руку. - Познакомимся... Ты влип. Пункт двадцать... нет, двенадцать правил октября... а года девяносто, вроде, третьего, гласит: воспрещено стоять, где тормозишь движение, въезд-выезд для других. Штраф - тысяча... Брат, шутка; я шутю! Я был гаишник. Пётр Петрович; правильней - Магнатик. Тут я зовусь так: попросту Магнатик.

Я отозвался: - Павел, отчеством Михайлович.

Он грузен, животом вперёд, и росл, как я, но кряжист. Возраст где-нибудь за сорок. Ворс на округлой, смугло-кожистой огромной голове - короткий, исчерна-кофейный. Ниже - каресть глаз над толщью вислых, в оспинах, бульдожьих щёк. Рот, купидоний, стиснут был щеками же, что угнетали смуглый и ноздрястый нос. Дородность, явственная брюхом, выпершим под курткой, с толщью ног в ворсистых брюках и в ворсистых же ботинках, наделяли незнакомца обликом шиншиллы или суриката, а не то и скифской бабы. Так телесно. Статусно он был из средних классов, бравших более смекалкой; не лопатой - делом низших, и не гением - приметой высших. Собственник каких-то денег, он, торгуя, богатеет; между тем дельцам скромнее, взять меня, - несладко. Поглядев на ров в снегах, на трактор, я сказал:

- Вчера застрял... Промни путь к Квасовке?

Он пóднял снятый им аккумулятор 'нивы'. - Без проблем. Я тут хозяин! Путь гребу на ферму; а она в Мансарово. Мне денег нужно; взять под сев солярку. А, брат, для этого мне нужно сдать бычков. А ферма - ближе к Квасовке. В Мансарово, где трасса, тратно; тут мне под три кэмэ, там - семь при яминах. Тут три в полях, пять трассой - город Флавск... Путь тут давил вчера, соляра кончилась, я сдал назад... Выходит, ты с асфальта зарулил в тупик?.. - Он, ставя лобовик на место, продолжал бахвалиться: - Тут было поле, но колхозное. Теперь - моё тут поле! Я твоё ли брал? Подумай сам: раз на моей земле - моё! - Он посмеялся. - Сорок га. Кормá сажу! Сколь взяток дал чиновным - всё равно в паях с ментами и с жулярой Зимоходом; он главный на районе... Я известный! Король, прикинь, мясной и рéкет! Главный рéкет - скот, смекаешь? Первое в делах, брат, что? - делиться; ты со мной, а я с тобой и с третьим... Я смышлёный! Жизнь понюхал не для виду, стаж мой - тридцать пять; мне сорок... Будет ровчик, сделаю, промну... - пообещал он, отходя от 'нивы'. - Дом твой справа ведь, сосед? Мой двор в Мансарово, на южном берегу и крайний, наискось от твоего. Моя там ферма; сам я флавский... Брат, с тебя гощение. Не то дай миллион. Шутю!.. - Он влез в кабину, хлопнул дверцей.

Трактор затрещал, поехал, разгребая снег. Я покатил во рву. Свобода, а не западня! И выехать, и возвратиться в Квасовку отныне без проблем! Магнатик лишь заставу повалил, въезжая в сад. Сын ждал меня у дома и поглядывал, как нож теснит вал снега к хлеву. Увозимый в гости, я смотрел, как он игрался в снежных кучах.

- Сын, никак? - оскалил гнутые внутрь зубы, точно у акулы, плут 'Магнатик'. - Подождёт... - Он выехал из сада и сронил нож трактора - грести отсюда путь в Мансарово. - Я чтоб тебе - ты мне чтоб... Перетрём? Ты не с Засранска ведь? С Москвы! - сказал он. - Знаю!

Пройдя распадок и спустившись в пойму, где русло ширилось у брода, мы взяли вверх, к селу, теперь почти безлюдному, к окраинной усадьбе, коей я дивился и признавал красивейшей окрест. Моя усадьба смотрит к югу, в полдень. Эта, верх по Лохне через пойму, - смотрит к северу и, как моя, - в периметре берёз, черёмух, вязов, скумпий, клёнов, лип да караган, то бишь акаций. Пращур мой, боярин, здешний воевода, поселил здесь как-то крымцев, сто татар; их овцами прославилось Мансарово, и Лохна даже пахла их мочой, овчарни были всюду. В овцах, по досужим слухам, всяк из мансаровцев экспертом слыл, но больше в спорах, чаще пьяных, что, мол, 'овцу растим!', 'могём овцу!'. Село Мансарово входило в нашу вотчину, а крымцы здесь лишь жили с Мансур-беком, их мирзой. Домишки, в стык друг к другу, без намёка на деревья, шли по склону; ниже, к пойме, шли пристройки: птичники и риги, гумна и овчарни; отделяла их от жилья дорога, жалкая, в колдобинах. Так здесь, в правобережье, где обретались прежде крымцы и где я сам стоял с Магнатиком спустя векá - четыре точно. Берег левый, через Лохну, был российским и представлял ряд изб, взрываемый покосами. Но главное, что там деревья: клёны, скумпии, сирень, рябины, ивы; там, кстати, в пойме, уремá густа, что здесь, в безлесьи, редкость. Дальше, вверх по Лохне на российской стороне, был холм в развалинах святилища Живоначальной Троицы. Тропинка шла к мансаровским далёким шлакоблокам, выстроенным в ряд; там жили влахи, молдаване и чеченцы, также кабардинцы в позднем Сов. Союзе; в 'перестройку' все разъехались.

Какой народ так склонен к вышнему и так охоч до грёзы встроить мифы в жизнь, и так разверст для бездн, как русские? В нас 'серость'-де не просто так, а к ви́дению тайн (взять лейбницев, их чистый интеллект, трактующий об умных броских смыслах, то получается, что плод мышления такого интеллекта - в низменном мещанском быте, русским тошнотворном); а точнее, для постижения всех тайн с ревизией идей житьём-бытьём на грани, как бы не тут уже в 'сём мире', - чтоб волю направлять не к заурядным 'шесть плюс шесть двенадцать' и к учёным тезам Гегеля и пр. 'духовностям', но к сфинксовым великим откровениям.

Мы против западной динамики и стазиса востока. Мы чувствуем: не в этом суть, оно зря, попусту; не техникой с традицией вершится жизнь, не Теслой с Буддой; это - к гибели; жить без машин/карм лучше, истинней. Мы всё изведали: творили Вавилон, взлетели в космос, вызнали вселенский ген и атом пользуем...

НО МЫ УМРЁМ.

Нам, русским, ваше лишне.

Дайте жизнь. Жизнь Вечную.

Слаб разум наш - сильна инаковость. Мы чужды всем, поэтому юродствуем. В делах бездейственных, нас трогает лишь то, чем призваны. Мы ждём, издаст ли клич, чтó русских наняло с начал творения и чьи мы духом, нервом, плотью. Мы - бездельны; если дельны, то во вред себе. Нам в смерть ложь действия; дела мертвят. Пусть их работают, чтоб набивать мошну и чваниться; в сём Смысл Вселенский Мировой и все вообще их смыслы! Пусть китайцы, иудеи, англо-саксы, что стремятся жить комфортно, прагматично и этично, холят смыслы. Мы вскрываем, чтó в их смыслах, воплощая их, где видно: ничего в них нет. Нет жизни, лишь мираж... От тягот жить на грани, то бишь нигде, от пошлости их смыслов и идей мы пьём, дабы избыть тоску.

Два лба тянули створки от ворот со скрипом; Коля с Толей, братья из Мансарово, лохматые, безмолвные, нетрезвые.

- Нажратые? - спросил Магнатик. - Прям с ранья? Дурной народ!

Я глянул в даль.

Здесь, на тенистом в ранний час уклоне, снег глубже, воздух стылей, тени - пасмурней, длинней, чем умножалась сумрачность. То здесь. А наш, открытый югу и рассвету, склон с Квасовкой сиял; мой дом там виделся торцом под вальмовою крышей из-за ветвей периметра и лиственниц да блеском стёкол 'нивы'. Вправо - крыши (дым из труб) соседей и - Тенявино, конец его, что к Квасовке, по имени 'Слободка'... Сердце ныло; мне захотелось к тёмному пятну на кучах снега - к сыну. Многое сводилось в сыне: счастье мира... Чтó я в деревне, для чего? А для того, чтобы побыть с ним. Что я молчал вчера, как ехал с ним? И вот мы снова врозь? Зачем сейчас, в наш первый день в глуши, я вновь не с ним, а гость того, кто мне курочил транспорт? Я ведь точно потерял бы 'ниву', не успей к ней!

Я - раб хапал?

Уступаю, как всегда?!

Нет, стоп! Последняя уступка - им, корыстным, к сиклю падким тварям, помня, что я в усадьбе, коя нравилась мне издавна. Продолжу. Погребá, коровники с овчарнями шли - слева и направо - продолжительной стеной известняков на глине, предваряющей забор, что продолжался до ворот с дощатой покривившейся калиткой. В строй вступал фасад избы из брёвен, на высоком цоколе, с тремя окошками в наличниках. А за избой левее - вновь стена из бутового камня и из глины. Так по фронту. Фланг усадьбы метров тридцать вверх по склону отмечался стенкой бутового камня; выше шёл ранжир деревьев. Сделав шаг, я стал в воротах, так что бок избы с верандой стался слева, за комбайном, здесь ржавевшим, и за плугом. Центр усадьбы занимала площадь грязи. Дальше виден был телятник, ведший в сад. Скот взмыкивал; несло навозом. А Толян/Колян (за сходство-неразлучность) в драных куртках, в кедах на босые ноги, 'слушал' шефа:

- Ну вас к фене!! Пей-то пей, но отнеси скоту пожрать сначала, приберись, - вещал он, громоздясь дородством. - Ты, Толян, уволю - пропадёшь.

Тот пах сивухой, объясняясь: - Понаехали, ёп, к нам... Я трактористом был, с моста херакнул - и ненужный стал в их ЗÁО. Председатель там Ревазов; он нерусский. Я родился тут, живу; вон дом. Пусть котют, ёп, в Чечню свою! - Он, сплюнув, посмотрел на брата. - Где порядок? Против русских если, ёп, пусть котют! Я б к ним в горы, ёп, поехал, покромсали б на куски; там рот, там глаз, вон там мудя́ - приветики. А тут?

Магнатик влез широкой пятернёй за пачкой 'Явы' в куртку, вынул сигареты, дал курить Толяну и Коляну в тряские от перепоя пальцы. - Херь несёшь. Виновен, что ли, кто, что жрёте спирт?.. Соляру жёг я, трассу рыл зачем? Чтоб скот возить, сдавать его. Вот-вот кредит платить. А что мне взять с телков голодных? Где привес? С хвостов гавно сдавать, Толян? Дурак ты был, дурак и есть!

Тот пыхал дымом и кривился. Брат, который был моложе, бросил:

- Сделаем. Акей, ёп!

- Хватит врать; работай! - пригрозил Магнатик и сказал: - Идём.

По лужам, мешанным мочой, от трактора мы с ним прошли к веранде, полусгнившей и скрипевшей, и, наклонясь под притолкой, вступили в нутрь с лампёшкой наверху и светом в мутных окнах. Пол некрашен, грязен. Против тыльной безоконной паутинистой стены имелась закопчённая большая печь и длинный, под клеёнкой, стол меж лавок; на бревенчатой стене торца висели полки с крýжками, тарелками, пакетиками круп. Кровати - ржавая стояла под окном, а новая - близ печки. Запах курева, объедков, простыней был кисл.

- Вонища... - Сморщившись, Магнатик дёрнул форточку, достал из-под кровати пыльную бутылку, сдвинул хлам стола на угол, влил из бутылки спирт в две кружки, грузно сел. - Ну, Пал Михалыч, значит, выпьем!

Я сказал: - Здесь фермы не было. И вдруг...

- Вдруг Битюков тут? Фио так моё, брат: Битюков Пэ Пэ. А для людей - Магнатик!

- ...хлев на этой вот усадьбе, а она красивая, - закончил я пассаж.

- Брат, мне твою бы! - так сказав, он, махом влив в себя сто грамм, хрустя солёным огурцом, продолжил: - Лиственок тройку - с детства их видел. Ты там не жил тогда. Кто жил там, знаешь? - а Закваскины! Краса там, брат, по мне... Потом на этой вот усадьбе бабка померла, сын сгинул; дед остался, сам ледащий. Деда свёз я в дом для старых; дал и денег. Не обидел... - Он курил и скалился. - Мне, малый, Бог даёт. Сплошь кризисы; кто был богат - тех нет. Я - есть, я выстоял; моё со мной. Ты видел трактор? Мой! Ещё три в Флавске. Сеялки есть, кран, рефрижератор, скрепер есть! Бычков ты видел? Я барон мясной, власть, сила... Я жизнь знаю, не дурак! - Он помолчал. - Бычки - на вывод. Мясо я везде беру в районе. Красногорье, Ушаково, Орликово, Локна и Мансарово, потом Щепотьево, Лачиново, Рахманово. Я ежжу в 'нивке' - 'нивка', брат, точь-в-точь твоя, но красная; я ей снимал детальки с 'нивы', брат, твоейной с этой целью... Надо номер, что нарушил пэдэде, снять тоже, Пал Михалыч... Пей! - Он опростал всю кружку, щёки вмиг набрякли, точно свёклины. - Магнатик я! Всех в Флавске знаю, кто богатый! В баню ходим, в рестораны!.. Кем я был? Никем я был! Мой дом, прикинь, как терем! Есть квартира. Дочке в Туле строю дачу... В мае земли распашу под корм. Ваш путь я тоже распашу! Всё тут моё! - Он посмеялся. - Будешь ездить ты не полем, как бывало, а над поймой, да и свалишься с обрыва, Пал Михалыч! Думаешь, что у меня лишь 'нивка'? Нет, 'фордяк' есть и 'тойота'. 'Нивка' мне - для бездорожья... Этот год я в Крым рвану. Мы с Крыма, то есть предки. Я мансаровский!.. Жизнь - во! Мне сорок, стаж под тридцать пять. И, хоть делá есть, пью. Ты спрашивай, отвечу!

Битюков П. П. (Магнатик), был из Мансарово, из здешних. В солнечном детстве звался 'Петрушей'. Был хорошим, честным, добрым, но ленивым. Школу кончил с роем троек... Службу начал он в ГАИ, махал жезлóм; а вскоре выехал в Норильск (год службы шёл на Севере за два как будто бы). В Норильске стал зам. нач. Страна сползала к рвачеству и к воровству, вняв Рóзанову В., философу, в той части, что в России собственность случается из 'выпросил', 'украл' и 'подарил'... Был путч, потом был Ельцин. Воровство пошло повальное. Он начал криминальный промысел: заимствовав бесхозное как будто бы авто, сбывал авто. В дальнейшем бизнес свой расширил, так как понял: больше денег - больше чести и престижа. В ходе слома госструктур, в анархии различных, росших, как грибы, 'товариществ' с их очень скорой ликвидацией, он прибирал к рукам катки и экскаваторы, бульдозеры и скреперы - солидную, но в те поры ненужную покамест технику; а оформлял всё в собственность приватной фирмы 'Доблесть', распродавал и вкладывал 'нал' в 'сникерсы', в спирт 'Royal', в 'адидасы'. Он стоил 'двести штук заокеанской зелени'; насели конкуренты; он уволился, уехал с Севера. Во Флавске он размыслил. Флавск - пашни на холмах. Но с ликвидацией колхозов их забросили. Брать молоко? Трат много, каверз масса: тара и стерильность, рефрижераторы, объёмы при почти что смехотворных выгодах. 'Мясцо' - рентабельней. Объехав сёла, обеспечив рынки, он с учредил с чинушей Зимоходовым АО 'Meat-сбытчина', брал мясо дёшево, сбывал дороже втрое. Приобрёл поля, - опять же с Зимоходовым, - откармливать бычков двух ферм; планировал колбасный, маслобойный цехи и подобное. Прослыл 'Магнатиком', поскольку флавские деляги главными поставили себя (магнаты-де). Он их дивил: сам плотничал, сам строил, сам слесарил, трактористил.

- Чем живёшь? - спросил он.

Чем живу? Торговлей. Был канд. наук, ряд книг издал; приехал вот к 'пенатам' с 'ларами'.

- Дом твой - в моих полях! - прервал он и оскалил гнутые внутрь зубы. - Брат, в моих! Земля - моя, и лучше мне бы там. Дом продавай: там ферма будет, йоркширам... - Он встал, чтоб от плиты с замызганным и в саже чайником протопать к полке с сахаром и вновь к столу, твердя: - Я кандидатов не встречал ещё. Штраф, помню, взял раз... - Сев на лавку, что скрипнула под массой тела, он оглушительно рыгнул. - По правде, штрафовал артиста. Чтоб уважали... Ты прикинь, меня, брат, уважают и Толян с Коляном. К делу их определил. Прикинь, а?

- Выгонишь, - сказал я, - пьяниц.

- Брат, я им защитник! Отними мой смысл, что нужен, - всё! Чем жить тогда? А нечем... Прежде жили. Нынче лишь одно, что красть. Мне лучше, сотне хуже. Я ограбил, обобрал их ради денег для себя; но обобрал не сам, системой, брат... - Он стал нетрезвый. - Я советским рос, чтоб эти, октябрёнки, пионеры... Смыслы были! Смыслы!

- Водку пьёшь поэтому?

- Прикинь! - Он звякнул в кружку ногтем. - С водкой меньше думаешь. Что толку?.. Как фамилия твоя?

- Кваснин.

- Квас квасовский?.. Вот дед Закваскин жлоб! Я дом присматривал; он врал, купи, земля его. Тебе он, вроде, дом лишь продал, без земли под домом. Врал, отец его и он за правду гнили в Магадане при советской власти. Мне деревья в спил давал; плати, брехал, пять сотен и пили три лиственки. Весь сад его как будто бы... А звал тебя не как Кваснин, а звал 'Рогожкин' и 'Рожанский', я не помню.

- Дом записан на жену... Спасибо за дорогу, что прорыл. Пойду... - Я стал прощаться, вдруг обеспокоясь.

Он смеялся. - Жди, брат, в гости!

Прочь я шёл вдоль стада во дворе худых бычков... Ворота... пойма... узкий мостик над протокой... дальше, влево, шла тропинка к дому братьев на пригорке. Мне - направо. Я полез через сугробы. Выбравшись к 'магнатиковой трассе', повалился. Затошнило, и в глазах всё потемнело... Полежав, я приподнялся, встал в тревоге... В чём проблема?.. А, Закваскин!! Что выходит? Что усадьба вся - его? Мой - дом всего? Так он сказал?.. Лжёт, лжёт старик, нахрапом лжёт! Но с целью, верно, действовать от налганных им прав. Он, в силу этих выдуманных прав, мог вырубить вообще всю флору близ избы моей, мог сжечь саму избу. Уеду - он займёт мой сад, ракалия?!

Сын притыкал пузатой снежной бабе ноздри и расспрашивал:

- Снег стает? Скоро, нет? К нам здесь дед Коля был, с клюкой, хотел воров бить и ругался. Думал, мы с тобою воры... Когда тепло? Ручьи когда? Ты обещал!

Я обещал, но, видно, зря; тянул, то силясь, то слабея, ветер с севера, а солнце плавило слежавшийся снег поверху, на пользу только насту.

- Порыбачим, - предложил я. - Коль ручьёв нет, порыбачим. Ты согласен?

Он завёлся: ох, где удочки? наживка? черви что же, все под снегом? как достанем их?.. Мы с ним 'рыбачили', как и 'охотились', частенько. Раз спустились, помню, в пойму; долго крались за кустами; он ко мне тревожно приникал шепча: вдруг утки? хватит ли патронов с пулями? вдруг будут цапли? громки выстрелы? а рысь придёт? а волки? а медведи?.. Стоп, - говорил я, - дичь разгоним. Он смолкал. Мы с ним садились. Шелест трав и всплеск на речке нагнетали безмятежность. Предвечерие вгоняло в сон... вот он зевал, не вздрагивал, коль вскрякивал пролётный селезень... Низ поймы красился закатом... Я смотрел на древнюю ракиту, важную мне памятью; встав, видел дом вверху, где ожидала Ника... В сумерках плелись домой - без уток, лис и рыбы. Не стреляли: ценен был волшебный ритуал.

Вот - леска. Леску я привёз.

А за удилищем пришлось идти в строй флоры, что окаймляла сад. Там, повторяю, липа, клён, калина, дуб, берёза, бересклет, вяз и орешник, сливы, вишни, яблони, сирень и пр. - рай зайцам; круглый кал их и погрызы были всюду. Но, что хуже, в этот год наст так высок, что зайцы драли кроны. Я задержался подле пиршеств супостатов (клочья меха, к радости, являли, что филин либо волк или лиса смиряли грызунов). Сугробы протоптав, я срезал клён, прямой и юный. Кстати, несмотря на красоту, клён - древо сорное, роняет семя густо; семя травят, только попусту, клён экспансирует, расходится; вот-вот захватит мир.

Клён под удилище хорош; мы утолились. Сев потом в избе, я наблюдал, как делают снасть ручки сына, схожие с квашнинскими, которые подходят для сохи и сеч, но и для флейт. Он хорошо играл; дар матери, дар Ники, пианистки. Нужно заниматься, дар чахнет без вседневных тренировок.

Поплавком нам стала пробка от бутылки; ржавый болтик стал грузи́лом.

- Ну, а черви? - горевал сын. - Все под снегом. Как достанем?

- Мы не будем доставать, а слепим их.

Я сделал тесто, и, пока оно вспухало, освидетельствовал снасть. Сын ликовал. Я видел, что 'рыбалка' в полном, так сказать, разгаре. Приготовленное тесто покромсали.

- Тесто, пап, как червяки! Поймаем всех-всех-всех рыб! - твердил он.

Лохна (речка) - мелкая, но прыткая, с водой студёной, и в ней водится лишь мелочь: вьюн, уклейка, раки, окунь да плотвица. Щуки в редкость; асы шлялись, помню, тщетно, вдоль течения, салаги-новички - тем паче.

Выйдя за тонувшую в снегах калитку к нижней, над поймой, узкой дороге, ведшей в Мансарово, мы встретили юнцов: шли мимо, наст держал их. Впрочем, держала больше тропа на насте. Мы сверглись в пойму. После проплешин высохшей почвы в травных зачёсах на крутояре встали сугробы. Я подминал их; сын же брёл следом с черве-пакетиком. Вверху - юнцы. И дом за ними... Скольких нас, сходящих в пойму, провожал он? Был когда-то воевода, гордый доблестный боярин (пойма заполнялась Лохной в четверть); был помолог, автор нескольких 'эпистол', средний дворянин (у Лохны, что мелела, он растил ракиту); был мой прадед однодворец (Лохна, сжавшись, отступила от ракиты); был мой дед из царских офицеров. Нынче же здесь я, чмо, лузер, нищеброд, с зауженной до собственных моих экономических и социальных etc. мер Лохной. Будет здесь когда-нибудь мой сын; он вырастет, а Лохна обмелеет до ручья... Пройдя к косе, я встал на отмель; здесь отец, как он рассказывал, шёл лавою (настил на брёвнах) в Квасовку... На том, на правом, берегу, за лугом - край Тенявино из сирых молчаливых изб вдоль склона (ведь село от Лохны по обоим берегам).

Рыбачили. Наш поплавок трясло течением, бежавшим в снежном ложе с льдистой вычурной каймой. Я перекидывал снасть часто, но впустую. Се - ловля рыбная текущих Квашниных, сравнить с аксаковской.

- Где рыба? - хныкал сын.

Прошли туда, где быстрина ввергалась в заводь, где поплавок не прыгал.

Сын спросил вздохнув: - Мы здесь. Она в Москве. Ну, мама. Почему?

- Так вышло.

- Пап, а знаешь? - Он смотрел в волну, недвижный. - Ты не денежный?

- Нет.

- Умный, про язык писал две книги и - нет денег? Мне учиться флейте нужно, чтоб быть бедным? Вы сказали: продавать там надо что-то, будут деньги.

- Брáтину, чашу... В Квасовке, Тоша, прежде чертог стоял. Там жил твой пращур... - Я помедлил. - Брáтина, что бабушка и ты хотели бы продать, - его. Наш род, характер, честь и слава, орифламма...

- Пап, а мне бы бронтозавра на моторе. В 'Детском мире' продаётся. Он до пояса мне. Включишь - ходит и рычит и раскрывает пасть... Клюёт!!

Наш поплавок исчез в воде, и я повёл его вверх, крýгом. Вздыбилась ветка, капая влагой, - и леска лопнула. Сын плакал. Апокалипсисом стал топляк, пожравший наш крючок... От Лохны шли в расстройстве; я давил сугробы, так топча путь, кой, предвидел, пригодится... Наст истёк в сухие травы крутояра, выжженного стылым солнцем. Я полез в карман за спичками.

- Что, будет, пап, гореть?

Он чиркнул спичкой. Высушен югом, яр вспыхнул с треском; флора чернела. Сын с визгом бегал, сравнивал, все вспышки комментировал, вертел свой белозубый лик... Мне люб вид трав в огне с тех пор, как на Востоке видел я пожарища, что меркли подле вод. Я, всматриваясь в гладь со скачущим в ней пламенем, гадал: чтó стал огонь? зачем смирился подле влаги? Видел же я там - себя. Я понял, что отражение даёт узреть себя, что важно. Также понял: если пал хирел у вод - то, значит, отражаться вредно, даже, может быть, фатально. Познание как отсвет бытия в рефлексии есть смерть? Незнание, выходит, живоносно?.. Здесь ежегодно пал мчал поймой, жар несло к разлогам, в пустоши, к домам. Раз вспыхнул мой старинный сад; стволам преклонных лет ожгло лишь штамбы; дом чуть не сгорел. Сейчас я сберегал дом, делая пожог.

Яр потухал дымя. Мы с сыном двинулись с 'Планеты Палов' в март Земли; наш каждый шаг взрывался пеплом до границ снегов.

Юнцы, что встретились перед рыбалкой (кто ещё?), украли наш рюкзак с продуктами и, из цветмета, примус с чайником... Есть надо? Надо. Выйдя из своей избы, я через сто шагов свернул налево, где изба была другая - в два окна, без цоколя, с прогнившей крышей, без веранды, но, странно, с белым, каменным, отполированным крыльцом. Навстречу, двери настежь, выбрел дед, квадратный и в папахе; светлые брови как бы срослись, насуплен, в безрукавке, в фетровых бурках книзу под брюками.

- А, прибыл? Наконец-то. Здравствуйте, Рогожский!.. Иль Рожанский, забываю? - вёл он громко, даже очень, словно ждал меня.

Отец, сюда наведавшись, когда я приобрёл избу, и вспомнив в этом ближнем к нам соседе бухгалтера старинных дней, с тех пор здесь не бывал, здесь, 'в храме мёртвых предков', звал деревню.

- Стук... Не хозяйка ли? - спросил я о шумах за дверью.

- Ишь, хозяйка... Где хозяйка? Кто хозяйка? Нет хозяйки и не будет! Дура в Туле, в онкологии, - бурчал он, став в проёме, супясь. Он не впускал к себе. - За грех лежит... Иль сдохла?.. Пусть! Раз продала дом, - я страдал тогда на зоне, - и затолкалась, блядь, сюда, где мучусь.

- Списывались, помню, - возражал я.

- Хрен вам с мёдом в селезёнку! Пишет вот кто! - тряс он бланком. - Мне! Закваскину!! Проникся? Николаю персонально Фёдорычу! Бланком! С министерства! 'Буду сын'...! - Он кашлянул. - Есть дочь в Орле. Дочь что? Дочь баба; где-то, тварь, блядует, шалашовка... Сын есть сын: он мал был, сын, я сел за правду... Жить мешали, коммуньё... Я знал: их скинут, всех идейных! Знал я это с Маленкова, начал бизнес с ГээСэМ. Фартило, наварил я... Слили, падлы, сел... Вот суки! Жизнь сломали!.. Дом я прóдал из-за дуры. Ныла-выла: сыну деньги, дочке деньги, я больная, ты на зоне; он, мне пишет, тот Рожанский, он даст тысяч, купит дом наш; деньги есть - найдём, где жить, как выйдешь; пол-села, мол, изб пустых, в любой селись, хоть в той, хоть в этой; а москвич, мол, хочет в Квасовке и в этом самом доме; он серьёзный. Мол, Рогожский Пал Михалыч даст нам деньги, тысяч три даст... Вот же сука! Верил дуре!.. Ты разумный, - он скривился. - Три дал... Знал, Горбач угнёт рубль?.. Глянь, Рожанский! - Он в лицо мне сунул фото: брови в стык, белёсы; взор нетрезвый; гимнастёрка с лычкой младшего сержанта; челюсть как у архантропа. - Глянь! Орёл!!

- Отец?

- Он сам! - кивнулось. - Дом твой - наш был, дом дворянский. Дом забрали. Гад забрал Квашнин, пьянь-голь, в бок маузер, давай! Храм рушил, убивал, гад; комиссарил... Мы, Закваскины, - дворяне... - Он, икнув, прошёл в дом, выпил, став спиной ко мне, из кружки и вернулся - врать про сына, что 'по зонам да по зонам, а герой в итоге'. (Говорили, раз стащил тот сын мопед и сел за кражи - в лад с отцом, сидевшим при Хрущёве, а потом при Брежневе).

Дом в Квасовке записан был на Нику, на жену мою, чтоб я имел свободу в здешних мыслимых коллизиях, какой лишился бы, зовись Квашнин. Ведь в этом случае я возбудил бы токи чувств: симпатий или антипатий здешних жителей либо других окрест, - чем и вовлекся бы в итоге в отношения; а как чужой 'Рогожский' - я в сторонке, наособь. Теперь я слушал пьяного соседа ради некаких возможных новых сведений о предках, но с брезгливостью к облыжным выдумкам, ведь ложь - их суть.

- Закваскины, мы из дворян, - бубнил Закваскин. - Гад Квашнин Лексашка, падла, комиссарил... Батя мой был кавалер. Георгия!! А Квашнины допрежде были наши крепостные. Наши также были мельницы, колбасные, завод кирпичный, сёла... Что молчишь? Знай раньше, при советах-коммуняках, то донёс бы враз? в ГэБэ? - Он зло толкнул меня. - Знал бар ты в жизни? Знал? Не знал... Сын едет! Понял, нет? В хибаре встречу, не в отцовом доме, блядь продала тебе Степановна! Дочь, ныла, требует, болезнь, скулила... Дура! Был бухгалтер - иждивенила, ходила фрёй. Вдруг - хер; второй отсидкой фáрты кончились: шиш с маслом, жили от подворья. Пенсия - рубли. Хоть сдохни, а не жизнь! - Он посморкался. - Батю бы!.. Он внука не видал. Загнулся. Он в гулагах, по Солженицыну, сидел, сдох в хворях и не дóжил, что внук его министр. Сын, глянь, гербы шлёт! Понял? - Он тряс бланком. - Малый, понял?

Бланк был действительно казённый, с реквизитами Госдумы.

- Правит, стало быть, Россией! - возгласил дед, супясь. - Думал, в тюрьмах. Ан, начальник... Что, приехал? Значит, здравствуйте. Зашёл надысь к тебе; там сын твой в снег играет. Раз приехал, слава богу! Зиму дом стерёг, ворьё гнал! Как иначе? Порастащат... Хошь не хошь, плати за стражу. Мало ли забот? Хоть лиственки снесли бы, запросто. Кто спас? Закваскин дом и сад твой спас. Плати и помни.

- Мне сказали.

- Врёт Магнатик. - Дед насупился. - Бандит он, твой Магнатик, спрашивай ты хоть кого... вон, Гришку спрашивай хоть Заговея... Дай полста.

Стеречь избу я не просил: ходили воры и грабители ночами, это первое, а во-вторых, уж если бы пришли - что немощный и старый сторож? изобьют, а то прикончат; в-третьих, сам Закваскин вороват. Дав плуту пятьдесят рублей, я зашагал прочь, слушая, что он теперь съестного купит, 'нажил' караульной службой 'грош'.

- Ну, ты бывай в дому, что я сберёг, сосед!

- Юнцы прошли, - я вспомнил. - Не встречались?

Он мне вдогон нёс ересь.

Я не слушал, проткнут болью, чувствуя, как все тревоги схлынули и я вдруг изошёл в мир истин. Мысли гасли, обрывались; я желал лишь одного: избегнуть тьмы, наползшей сверху, снизу, сбоку, пусть в глаза блистало солнце. Сгорбленность ли, чернота глазниц, стон боли - парень с вещмешком, что шёл в Мансарово, в испуге отшатнулся. Я по тропе из наста нижней по-надпойменной дороги брёл под уклон, в разлог (за ним Тенявино), брёл к третьему жилищу Квасовки при белом полированном, - я взял за цель его, - крыльцом. Такое же и у Закваскина.

Здесь, за плетнём, был двор из чёрной, подмороженной грязищи, что копытилась обычно мерином, коровой, овцами; им помогали куры, гуси и индюшки. Крытая обломком шифера, копна окарауливала хлев, большой и каменный, с разверзнутыми створками и, к ним вплотную, розвальнями с сеном да навозом, плюс телега... Он взялся шаркая, таща корыто. Мы познакомились ряд лет назад здесь, в Квасовке. Косили как-то утром под-над садом; я, слыша свист, пошёл на свист; косарь сказал, он - квасовский, 'сквозь дом' живёт, звать Заговеевым Григорием; конфузясь, попросил 'дать водки; или что спиртного, коль нет водки'. Из спиртного был лосьон, я дал ему лосьону; он ушёл и не косил три дня. Мы сблизились. То было в древности, давно.

Он подошёл, отёр о фартук пальцы, поздоровался, сам невысок, острижен, худ и в валенках: он их носил и летом: 'прискорбел ногами'.

- Что ты шаток? - произнёс он.

Я упал...

Под тополем в телеге у копны очнувшись, я спрашивал про Бобика, про пса.

- Сдох Бобик, нету... - Шлёпнув на висок мне снéга, он молча сел вблизи меня, взял папиросы, чиркнул спичками. - Окрепнешь... Пугивает смерть, косая! Так и со мной: вдруг брякнусь на косьбе ли, дома! Дак придёшь в себя, встаёшь. Ты молод... Рано, друг Михайлович! Моя хоть померла до срока, дело женское. Рожала, изработалась. И немец, быв тут месяц, бил девчонку. Отлежалась, отошла-а, - тянул он, - Марья. И трудилась - звеньевой в колхозе. Ну, а как же?

- Побираюсь, - вставил я. - Обворовали. Прибыл с Тошей в ночь. Сегодня мы рыбачили; юнцы прошли. Спросил Закваскина; он их не видел; сына ждёт; и деньги взял, что дом стерёг. Внушал мне про дворянство. Род - дворянский-де Закваскиных.

- Закваскин мастер врать! Он был партийный раньше, и бухгалтер. Был с ним ещё, нач. склада, - но не тут, а в Флавске, - Оголоев. Расхищали! На собраниях, - я тракторист был, - в крик кричат за нашу власть, за партию, за коммунизм - и тащат. Их поймали, в шейсят первом ли, втором. Его сперва - дак всё свалил на кореша. Тот кореш получил лет десять, наш - четыре. А и потом крал, вор Закваскин... - Старый помолчал дымя. - Стал мак садить. Мы шутим: будешь кушать вместо каши мак? Он нам и врёт: скучал по цвету в Магадане. Был кавардак, век брежневский. Торчки пошли. Ещё пёс брал кишмал у выжиг и сбывал. Сын тоже вор был, в старших.

- Дед - кавалер Георгия?.. - Спросив, я вздрогнул; снег попал под куртку и студил. - Квашнин их мучил?

Собеседник отшвырнул окурок. - Кавалер иль нет?.. Не знаю. Не с дворян он, это точно. Есть Агарины, но с Флавска. А дед Федька, кто Закваскина отец, был пьянью. При Советах выдал всех, кто чуть богатый; знал про всех, где что; тягал, вор... Сторожил, врёт? Сторож... Как уедешь, он тут барин и хозяин... В барах-то Квашнин был. Дак помещик! Жил давно, растил сады, где кладбище. Их посейчас зовут Квашнинскими. И - Квасовка. А не 'Заквасовка', хоть тут Закваскины... Дворяны?.. Врёт!! Надысь ко мне пришёл махать депешей, этой самой, телеграммой, мол, повалим лес Рогожского; часть сдать, часть нам, на доски; сына не на чем, мол, встретить, пол гнилой. Я - нет. Он с Флавска высвистал Серёню и Виталю, ходят в трениках, спорсмены; он им вроде как пахан. Медь тащат, технику. Воруют. Я стращал им: сдам в милицию. Они мне - Бобика, потом - избу спалим; бензин в стог - нате... Правильно мне скарб занёс на прошлом годе. Он и к тебе, пёс, хаживал. Сдурел с гербами на депеше! Врёт запоем: время наше; сын начальник, будем с сыном бизнис делать, разживёмся... Дым я видел твой, Михайлович, вчера над домом. Побоялся; как не ты, а ихний сброд? - Он помолчал. - Куда мне с ими справиться? Как запретишь, раз сверху тащат?.. Воровская власть! - Он смолк, взял пачку закурить и хмыкнул: - Вон шагают, раздолбаи...

Вдоль плетня те самые юнцы в немытых 'адидасах' и в ветровках (модный гопницкий 'прикид') шли, скалились, в руках по сумке.

- Таились у Закваскина... Михайлович, дак, значит, ты поймай!

Я понял, что не догоню двадцатилетних шустряков.

- Пускай... Я, кстати, не Рогожский. Кто? Квашнин. Я правнук местных бар, тех садоводов. А участок на жену оформлен, на Рогожскую. Вот так, Григорий свет-Иванович.

Он покивал. Я стал ему своим по связям Квашниных, здесь живших, с близкими Закваскиных и Заговеевых и пр. окрест.

- Дом неспроста купил, чай? Тянет родина?.. Коль не Рогожский... то, Михайлович Квашнин, ну, здравствуйте! - Он подал руку, чтобы мою пожать - по-новому, особо. После он сидел-курил, взгляд в землю, приручая сказанное мной, но обронил вдруг: - Что молчал, Квашнин?

Молчал?.. Так легче с жизнью... Да не с жизнью, нет, а с данностью; но, может, и не с данностью, а как её: быт? сущее? реальность? явь?.. Давно уже я разделил жизнь с внешним, что вокруг. Я вник: последнее - не первое; они - различное с нуждою в разном: здесь власть, порядок, в воздух чепчики, законы, иерархия и 'дважды два четыре', хоть подохни, - там прихоть, пакость, дурь, безóбразность, а 'дважды два - суп с клёцками'. Но где жизнь застит внешнее - как бы реальное, что в них единое и как туда и вспять, из жизни в данность (в явь, в реальность, в быт) ходить; что истинней - тут сложности. Как просто быть безличным, думая: ничто вовне, в душе я исполин; здесь пусть 'Кваснин' - я в истине 'Квашнин'; здесь пшик - я гений в истине. Как просто быть безличным, коль не знать, где внешнее, где жизнь и чтó существенней. Означась, я постиг, что впредь мне здесь нельзя быть некаким Рогожским, а быть мне - Квашниным, чтоб новому осваивать здесь новое. Я чувствовал: вот-вот во мне взовьётся подноготная, вопя истошно... Встав из старой чиненной телеги, где лежал, я лишь спросил:

- Что с комиссаром?

Заговеев тоже встал, в изодранном халате, в фартуке из кожи, чтоб меж затяжками досказывать: - Он сдал твоих, Закваскин. Я малой был, помню, он драл глотку, контру обнаружил, Квашниных... Вас знали! Тут ваша мельница и лавка; ребятню твой дед учил при школе. И сады - Квашнинские... Не знали мы единственно, что вы те древние.

Заняв еды, я ушагал. Отужинали с сыном.

Смерклось.

Я сделал важное. В хлеву хранились ветхие, от прадедов, салазки. Скарб бросив в доме (карабин припрятав), мы, я и сын, пошли дорогой по-над поймой... В окнах ближнего соседа свет: факт найденного сына, 'думца' и 'министра', что, не праздник? Праздник, ясно... Близ меня брёл мальчик... Что он наследует? 'Усадьбу', что, де-юре, только дом с землёй под домом? Плюс двухкомнатку в Москве не в центре? Плюс мой брат? ― на Родиона уйдёт вся прибыль от продажи старой в городе Кадольск жилплощади, чтобы лечить его. Наследство, в общем, дрянь... Есть, правда, брáтина как ценность, хоть и небольшая. Вдруг сын продаст её - Закваскину, 'министру', 'дворянину', 'думцу', оказалось?

Шли настом. Санки стряхивали ржавчину, скрипели, скрежетали... Вот канул третий двор с копной и стогом сена - заговеевский... Разлог... Тенявино... За поймой, справа, открывались в россыпь избы, нежилые. Слева по-над пойменной дороги вновь избы без людей... Ночь ширилась, но попусту: из-за луны над Флавском тьма бессилела... У речки, в ивняках, над снегом - мельница. Там мой отец когда-то выискал тот сундучок, наш 'patrimonium'... Был слышен плеск по перекатам... Каркнул ворон... Мёртвое крыло села вдруг сопряглось с жилым крылом, с туманными при лампах окнами, с дымящими вверх трубами и с брехом шавок... Далее, от церкви в виде остова без крыши и дверей, мы двинулись по склону вверх наезженным машинами путём. Я влёк салазки; сын спешил за мной... Руины... Школа - нынче остов (нет детей)... Вон свиноферма, вся в руинах... Маленький сельмаг, где я брал лампочки и крупы при советской власти, сгинул, обратился в прах... Водонапорка накренилась, скоро упадёт... Склон этот звался 'Сад', 'Сад Квашниных', 'Квашнинский Сад', 'Тенявский сад', 'Сады'... Вот роща: ивы, клёны и берёзы... Кресты в сугробах... Кладбищу, уткнутому в поля, лет, верно, триста либо под пятьсот и больше; часть распахана в тридцатых... Где лежит старинный барин и помолог, 'испытатель яблок' восемнадцатого века, корреспондент Болóтова, мой прадед? Неизвестно. Где остальные наши предки? Камень с их гробниц был снят в двадцатых - на статуи вождей трудящихся крестьян и пролетариев... Пробившись в угол (там, возможно, под землёю пращуры) и сняв картуз, я стал под ветер. И стоял.

- Пап, мёрзну! - охал сын.

Я сделал, что хотел: он был здесь и, возможно, повторит маршрут своим сынам.

Назад он шёл по насту меж могил и крикнул, что наткнулся на 'дорожку' к обелиску, где с фото вперился в ничто тип с грубой челюстью над обновлённым краской текстом:

Фёдор Закваскин

был предкомбеда и предколхоза

был в МГБ сержантом

1890 - 1959

помним навечно

Закваскин декретирует культ предков?..

Флавск вдали мерцал спорадами огней. Тенявино помигивало редкими огнями. К Квасовке тьма ширилась, огней там не просматривалось... Сын, везом в салазках по-над поймой, вдумчиво молчал, взирая то на речку вниз, то в лунность неба, то на томительность безлюдных изб. Я влёк его с трудом из-за корявых скособоченных салазок не сдаваясь, дабы не сбить ход мысленных в нём таинств.

Так моего отца на санках схожей ночью здесь вёз мой дед. Так и меня, дитё, в Приморье под Раздольным вёз мой отец. Так я везу сегодня сына... Мало ли: не подарив ни важных смыслов, ни богатств, ни красоты, ни славы, - лишь прокатить ребёнка в погнутых салазках в глубине страны? Что я ему оставлю? Ничего. Лишь тягло жизни, магию холодной этой ночи и любовь.

Тенявино... конец его, Слободка... Спуск от безлюдных изб в разлог в снегах... подъём вверх к Квасовке... двор Заговеева под слабым фонарём... второй фонарь - закваскинский... Мой дом - без фонаря. Левей, за поймой, отдалённо, - двор Магнатика с синюшными огнями... Сняв картуз, застыв, я слушал плески вод на Лохне и трески пухнущих весной стволов деревьев... Капнуло на лоб с берёзы над дорогой.

- Завтра жди капель, - сказал я.

- И с ручьями?

- Всенепременнейше.

- А к речке мы сойдём? Там поохотимся, как раньше?.. Крепость снежную построим?


V

Ночь моя - бдение, труд мысли. В искрах звёзд ползла луна; сад стыл под лунным серебром. Шуршали мыши, ошалев от печки, гревшей подпол... С шорохом просы́пался прах с потолка: не стрелка?.. Март кончился; пошёл апрель... Я жаждал утра, словно счастья, и возбуждался стих про 'воды', что-де 'весной шумят'... Ни в новый день, ни день отъезда, весны не прибыло, как, впрочем, 'вод весной'; под ночь мороз, а днём - плюс пять, и к солнцу жизнь рождалась стылой; завязи, мошки - весь их начальный ход погиб в тот год... Считают, русский климат формирует русскость. Вдруг обратно: может, русскость правит русскою природой? Шварц писал, что жизнь, как есть она, способна внутренней интенцией и волей строить свой порядок. Нет зла в природе, но, вероятно, человек растлил вселенную... Я был в бессоннице, которая пряла холст мыслей неустанно, как будто бы не хворой слабой плоти, а мыслям впору латка...

Утром стёкла были я́сны - знак сходства Цельсия вовне избы и в ней. Срок печь топить... Сын спал. Вот-вот уедем - я же с ним почти что не был. Я вскричал:

- Ручьи текут!

Он выбежал. Вернулся скорбный.

- Тош, День шуток, - я винился. - Первое апреля.

Он, одевшись, сообщил: - Пап, та стрела из пыли вроде вновь там, хоть ты вымел.

- Здорово! - я поддержал. - Ты шутишь хорошо.

Он вёл, влезая в свитер. - Не шучу. Смотри. На месте, где вчера была.

Я глянул: выпавший ночью, прах был и вправду в том самом месте, на половице, пятой от плинтуса; под прахом - из древесных жилок вектор.

- Пойти и лоб разбить? - смеялся сын, пройдя к стене по стрелке.

Я подумал: можно выйти, обогнуть дом... там газончик, дальше клумба, где жена лелеет розы... после - взгорок как фундамент древних сгинувших хором, я знал. (Мой предок, тот А. Е., в 'эпистоле' писал: '...дом в Квасовке - из тех, что встарь, при Алексее боголюбце при Тишайшем, были, то есть чертог c подклетями; его Квашнин-боярин строил в Квасовке близ шляха, что Муравский. Шлях с Крыма вёл к Москве и им ходили в Ханство Крымское... Агарин нас стеснял... при межевании отторг Тенявино по дол, звать Волчий, кой, божился, рубеж меж нас спокон. Квашнинский сад - отъял. Одна отрада мне, что рядом, в Квасовке, мной сажен малый сад...'). Вот чем был взгорок с сорняками, - он был фундаментом 'чертога'. Далее - периметр, кайма кустов с деревьями; а дальше - выпас, кой, сходя в разлог, вползал потом на сходный с ним, соседний по-над поймой выступ, на мансаровский. А дальше, за Мансарово, был строй прилохненских и прочих сёл, вплоть до Белёва.

- Пап, и что?

- Бог шутит с этой стрелкой. Первое апреля!.. Завтрак?

- Мне ночью снилось, ух!..

Он рассказал про сны, являвшие смесь ясельных, детсадовских и прочих тем; при этом вилкой действовал, как ложкой, ёрзал, изгибался, выпрямлялся, тычась в миску, то подпирал вдруг лоб и щёку, будто дремлет. Я наблюдал за ним. Мой сын в моей судьбе как свет.

В апрельском, - семь часов уже с полуночи апрельском! - пока ещё заснеженном саду, бредя под солнцем по сугробам, мы отмечали лёжки зайцев, тропы зайцев, россыпи горошин сожранных и переваренных желудками всё тех зайцев почек, веток яблонь, лент из содранной коры. Я разъярился.

- Чёрт, косые... Неблагодарные! Проклятые!! - изрёк я, взял лопату и стал окапывать стволы, бурча под нос проклятия. Кромсая наст на блоки, я их отшвыривал и, хоть вспотел, изъял слой снега вплоть до трав... Вот низ, объеденный до снегопадов. Я обвязывал под зиму молодняк, не веря, что тронут флору зрелую, с корой на штамбе жёсткой, грубой. Бедствие пришло: всё искалечено... Моя судьба следить смерть сада?.. Рок наш представился мне глумом - оттого, что, труся властных, Бог гонит маетных, злосчастных, вроде нас. Сломав обет, что Он, мол, с 'сирыми убогими', Бог тешится?.. О, столько мук на род людской... Бог, слышишь?

Ветер креп. Я мёрз. А сын игрался в снег, смеялся, веселился... 'Будьте дети', - Бог предложил, тая, что Он презрел взрослеющих как изгарь детства... Знал Адам, что изгнан не за грех, но просто перестал быть малым, коему положен рай? И вправду, детство - рай. А взрослость - угасание.

- Тош, слушай. Сложим крепость и убьём их. Всех, - решил я. - Всех.

- Их, пап?

- Их, зайцев.

- Из ружья?

- Да. Именно.

Я намечал засидку.

Приступили к делу. На валу из снега, нагромождённого Магнатиком у хлева, сделали вид башни. Крышею стал толь; вход занавесили дерюгами; обрезки досок стали полом, плед лёг поверх. (Я знал: пусть целью гнева констатированы зайцы, по сути, тайно, он был - Господу, мой гнев). Пакет с едой... и чурбачок - сидеть... Сын стаскивал предметы: палки - 'лучевые бластеры и пушки', камни - 'мины и гранаты', ржавый, в дырках, бак - 'нейтронная сверхбóмбина', стаканы - 'пить в бою'. Уйдя в дом, я прилёг. Он бегал. Я угадывал, как рад он сказке; он уволакивал чай в банке, гвóздики, подушки, трубки, миски и пружинки. Даже перец. Взяв фонарь, он объявил: 'Пойду, пап, в крепость', - и пропал... Вернулся.

- Ох, замёрз.

Я поместил его под одеяло, сунул в печь дрова.

Он начал: - Крепость как бы домик, но из снега. Он игрушечный?

- Реальный.

- Раз без печки - то поддельный.

- Тош, реальный, - убеждал я.

В топке печки верещали и трещали, ухали, пели весело чурки, пламя гудело, мокрые куртки яростно сохли. Стукнули в окна; к нам Заговеев. В дом он не стал входить: конь фыркал у калитки. Гость был с кнутом в руке, бровь вкось, а чёлка сбилась.

- В Мансарово брал камень, - пояснял он. - С мельниц квашнинских, что возле Лохны, камни не выбить, схвачены вусмерть. А у соседей камни в глине, брать их легко... В Мансарово я водки выпил... Что Закваскин врёт? - разволновался гость. - Врёт не косить мне вкруг тебя, Михайлович! Он сам косить, врёт, будет и внаймы сдаст, чтоб по бизнису, для прибыли! Рогожскому, - тебе, - врёт, не давал лужки, лишь дом давал; сад тоже, мол, его, Михайлович... Дак я косил лужки! Мои - конь с овцами, коровка, куры, гуси, утки; мне кормить их. Животина! - Он, возбуждённый, обронил кнут, поднял кнут. - Что брешет? Сходит в город, выбьет документы, так как ему лужки за битву с прежней властью дали бы, а с сыном вовсе. Сын из Думы, врёт.

- А прежде он косил там?

- Он косил... - Гость, отмахнувшись, стал кнутом чесать в затылке. - Двести лет назад косил, при императоре горохове. Пришёл с тюрьмы, сдавал внаём Кравцу и Васину да Гавшину... Михайлович! Глянь, близ меня - разлог в буграх! Там битва Курская косьба! Ты дом купил, он стих: обычай тут, коль дом твой - то усадьба тоже, стало быть, твоя. Ты не косил - я и косил их. Счас озлился; сын приедет, надо денег... Тут вопрос, есть сын, спросить?! - Гость высморкался в снег. - Из Думы сын? А из тюрьмы!

- Не обсуждали мы лужки, ― изрёк я. ― Никогда не обсуждали. Он солгал, Иванович.

- Дак врёт! - Гость, дав, прощаясь, руку, захромал прочь, бросив: - На лужках трава обильная!

- Ты, - вёл я вслед, - оформи их. Не то отпишут их Закваскиным.

- С того, что сын его Николка шишка? Выкрал он бумаг с гербами пыль пускать, с тюрьмы - к папаше, подкормиться. А с лужками... Нет, Михайлович. Мне га приписан, больше га не выбить. Коль, допустим, как Магнатик, фирма-бизнис, - получил бы. Мне не нужно. Мне - покос, все бизнисы. - Старик со стриженой, - но с чёлкой, - головы снял шапку. - Сплошь прихватизуют, глянь! Всё им, верхам! Сто га им? - на, берите вам! Нам, бедным, - фиг. Мансарово безлюдное, мрут сёлы; фермы рушатся, бурьян... Как надо? Вниз дай землю, эти га! Всё снизу строят!

Мерин на нижней, что по-над поймой, узкой дороге громко всхрапнул. Тень шла за ветками.

Закваскин, - как вчера, в фуфайке-безрукавке, в бурках и в папахе, - лез ко мне в калитку.

- Мерина бросил, теря-тетеря? Ехай отсюда! - начал бурчать он, тыча в соседа толстой клюкою. - Тут не дурында из Сиволапска, это москвич. А он не столб дурь слушать. Он учёный кандидат.

- Да?! 'Бляцкая наука', что 'бесштанная'? Твои слова?! Михайлович! В глаз ссы ему - он скажет 'дождик'... Конь мешает... Сын твой едет? в лимузине? Пёхом чешет!! - Вынув 'Беломор', старик поддразнивал: - Ишь, 'кандидат'... Озлясь, что продал дом тебе, он мне в промать тебя, Михайлович...

- Рот схлопни, пьянь! Жрёт политуру, брешет, - вёл Закваскин. - Днями ездит, ищет выпить. Первый врун у нас. Курлыпа! Заговей, ссанья испей!

Тот, зажегши папиросу с пятой спички, стал курить и кашлять, а прокашлявшись, сказал: - Ты про лужки давай! Что врал мне? Говори!

- Пьянь, дурень деревенский! Ни бум-бум! - толкнул его Закваскин. - Грамоты - пять классов с фигогаком. Пришёл в колхоз, подписывался крестиком. Знал девок щупать! Кабы тут не я, хрен взяли бы!.. Я мать твою жалел, беспутный... Ходь отсюда! Толк у нас.

Тот вытер чёлку кулаком. - Ты про лужки нам, про лужки, а не колхоз!

Скрыв взгляд под бровью, новый гость бурчал: - Балýй, пьянь... Цыц! А твой москвич в курсáх, как дом купил. Степановны был дом по документам, чтоб сберечь его. Я бился с властью. Знали - конфисковывать...

- Суть!

- Нишкни! - гаркнул дед. - Цыц, не базлань! Я был на зоне, дура пишет: дом продать, чтоб деньги сыну выслать. Сдали суки; сел Колюха. Сел он - поскольку, вдаль смотря, изничтожал сов. строй. Кто лучше? Кто, как ты, водяру жрал, поля пахал? На, выкуси!! - Закваскин Заговееву ткнул фигу. - Были те, кто вдаль смотрел: сначала солженицыны, а после сын мой был. Тут бабе и взбрело, где родила с меня героя, будущего думца, дом продать. Ну, понял? Ей плевать, кто здесь родился! Я тогда, под всей андроповской проклятой строгостью, давай, пишу... Но про лужки слов не было, про сад слов не было. Там - что Закваскина эН дарит дом с три сотки этой... вроде бы Рогожской. Было? Было. Как ей юрист сказал, чтоб, мол, по дарственной; а там написано, что дом с пристройками на трёх лишь сотках. Вот тут как... - Закваскин вынул из кармана документ и тряс им. - Про лужки помянуто? Нет, не помянуто. Про сотки - есть оно. А значит сад твой - мой законно. Осенью... - и он сморкнул нос в тряпку, - мерил землю. Сто соток, все мои без трёх, - а на тех трёх твой дом. По чести - мой домок. Такой вот поворот.

Ко мне лепился сын, бормочущий, что 'нам пора'.

- Как?.. Чушь! - твердил я. - Я менял свидетельство на собственность здесь в девяносто третьем, приписал к трём соткам двадцать; остальные же - заимка.

- Коль законно, спорить нéхрен, мы не бабы, - буркнул оппонент. - Пусть двадцать три твои; остатнее - моё. Сад тоже мой с лужками и с леском вкруг сада. Ты, Рожанский, сам размысли, коль учёный, - вёл Закваскин, ухмыляясь. - Ты не где-то занял сотки, чтоб любой какой прохожий срал под окнами, а взял их около избы. До сада от неё не близко, метров двадцать; сам считай. Выходит, значит, все твои вот эти сотки возле дома... Гришка, слушай, чтоб не тявкал, как тот Бобик твой... Сдох Бобик? Что-то не слыхать?

- Серёня твой с Виталей Бобика... Всё, гад, ты знаешь! - крикнул бедный.

- Ври. Кто видел? Врать я сам горазд... - Дед вперил взгляд в ребёнка близ меня. - Я с чем? Мои дрова закончились, чтоб печь топить. В твоих, - считал ты, но, узнал, в моих лесах, - там хворост. Я возьму его, раз вся твоя заимка возле дома. Понял? Мне дрова ― для сына, встретить тёплой печкой. Ты вот и сам с сынком, смекаешь... Старший твой чего не ездит, Митька-то?.. Малой, ам!! Съем!!! - он гаркнул.

Мальчик отбежал.

- Пугнул дитё... - и Заговеев сплюнул. - Где на бумаге-то, что лес тут твой, гад? Лиственки спилить хотел, но струсил: станут падать - с Флавска видно... Документ дай, умник! - Заговеев, с шапкой в кулаке, шагнул.

- Стой, пьянь! - бранился дед, грозя клюкой. - Мне дали га как местному. А где возьму я га - тут я и сам с усам. К Рожанскому взял в сторону, понятно? Вдоль тебя ли брать, к разлогу? - Он взмахнул клюкой. - Подь на хер! Будешь там косить - сто баксов вынь мне да положь.

- Всё по его! Как так, Михайлович?!

Я медлил.

- Это значит, что товарищ понимает суть законов, - буркнул дед. - Вот и молчит... Ну, Гришка, подь, дои корову, молока мне; дам на водку... Я, Рогожский, безо зла к тебе, а только по закону требую, и лишь своё. Сад? - твой пусть. Мне не к спеху.

- Пёс!! - ругался Заговеев.

Я ушёл, поняв, что больше свар не вытерплю. Я удалился думать, прежде чем затеять что-нибудь, - но не сейчас, когда моё сознание являло сонмы взвихренных, бессвязных мыслей и аффектов. Я перемешивал багровый, остывающий шлак в печке кочергою долго. В сумерках с сыном вышел к засидке.

В домике, - в готовом снежном домике вверху снегов, нагромождённых трактором Магнатика, - я сел с оружием, включил фонарь. Настроившись, я стал суров и начал наблюдать, как, рад экзотике, мой сын поигрывал в простые бытовые вещи; да-да, поигрывал в рутину взрослости (зачем учиться взрослости, позвольте? лучше гибель в детстве; зря толстоевские о 'слёзках' чад; нет, добр как раз, кто убивает деток малыми; чик горлышко - и в рай без скорбей и без тягот взрослой жизни)... Сын начал есть, но ел не где-нибудь, не как-нибудь, а 'яствовал' здесь, в 'крепости'. 'Пояствовав', он вырубил 'бойницу' в стене из снега, позевал и начал убеждать себя: читать? конечно! и читал в мечтах... А после, вздохом затуманив луч от фонаря, спросил:

- Убьёшь их? Тех зайчаток?

- Да. Убью.

- Совсем убьёшь?

- Совсем.

Он подытожил: - Спать пойду; мне что-то утомительно, - и был таков.

Я думал, глядя в сад через 'бойницу'.

Серебрился в лунном свете снег, темнели яблони... Укрывшись в Квасовке, я вдруг и здесь в страстях, и здесь держу, что, хоть, в покор хамью, я не суюсь в делёж благ-выгод (мол, 'возвышен'), но томлюсь, что ущемлён. Я уступал с тех самых пор, как 'поворотом', и 'крутым', причём, 'на ручку' (финт в акушерстве) извлечён из матки; и потом как октябрил в честь 'доброго, великого, родного Ильича'; позднее в ВУЗе, впитывая 'Брежнева', 'программы съездов' и вообще идеологию. Я уступал, спеша в колхозы 'урожай спасать' и норовя жить 'нравственно'. Я кандидатом стал, когда пора быть доктором наук. Я жался по углам, считая: есть страдальцы, и им нужней 'пространство жизни'. В цумах, гумах, в лавках, торгах мне всучивали худшее, в дискуссиях горласто брали верх 'идейные'. Я даже в Квасовку нуждой попал: не смог 'пробить' Немчиновку, а тут втемяшилось, что, дескать, есть 'фамильное', мой долг туда поехать... Умозрительная 'честь' гнела меня, а 'благородство', тоже понятийное, и прочие моральности мной правили. Яснее: мною правили 'идеи'. 'Благородство'?.. Смилуйтесь! Erbarme dich! Я - благороден? Нет, лишь роль играл. Не надобный добру ни злу, мой мозг заклинило. Я в пятьдесят стал нуль средь рвачества. Спасал семью - не смог спасти. Подавленность венчал недуг. Я канул в Квасовку к 'корням припасть'... - вдруг в Квасовку прёт явь, реальность, комплексно 'сей мир'!! Здесь я имел кут, веруя: Россия пусть у путиных, Москва пусть у лужковых, Флавск - магнатиков, но треть заштатной Квасовки - моя.

МОЙ, кол вам в зад, 100 м в длину, 100 - в ширь, сад с холмиком руин чертога предков! МОИ холодные и непролазные снега! МОИ здесь лисы, совы, зайцы, трио лиственниц, да травы, да земля! МОЙ даже дым от печки! Прёт Закваскин?! Цап за шкирку, дать пинка - и гнать в убожество, где под проваленной двускатной крышей дом его! Так надо бы... Но я не смог, сыграв, что - честный-благородный. А ведь как жгло меня...

Здесь всё моё!! Всё в окоёме - ВСЁ МОЁ...

Храбрец... А повторись спор - вновь смолчу, не вскинусь, снова буду мямлить, что, дескать, 'жаль', 'прискорбный факт, увы', но 'документ есть документ', 'есть правовое поле, есть законы...'

Я ушёл в избу в расстройстве. Там луна копировала окна в фантастический эстамп на печке. Сын мой спал.

Как сделать, чтобы данность (явь то бишь, реальность) не терзала, не драла его, и чтоб не вырос он, как я, изгоем без корней и средств? Чтó дам ему: фамилию (с той гнусной 'с'), ряд ветхих писем с брáтиной?.. Я начал обсуждать 'Закваскина' по части имени. Акцент на рабском слоге (не Квашнин, Репнин в их знатности), с приставкой, выражающей неконченность и прилагательность (вот роль той 'за-' из ряда однотипных амплуа, к примеру: 'за-умь', 'зá-берег', 'за-лупа', 'зá-ворот', 'за-тáкт', 'за-кладничество', 'за-муж'), с флексией (иначе с окончанием), что уточняет службу высшим в иерархии (здесь уязвим и я, с преамбулой, что я не думаю, что я, Квашнин, пуп мира). В общем: 'Николай' ('Крушитель Людства'); 'Фёдорыч' ('Дар Бога'), полностью: 'Дар Божий Побеждать Людей' - vs 'Павла' ('Малого') с 'Григорием' ('Неспящим, Бдящим'), это я про Заговеева. Мнят, имя - нрав, характер. Тьма Закваскиных с их шкурным навыком! Имея право, или выбив право, на га вообще, без санкций межевания, он выбрал вдруг не свой кут, голый, позаброшенный, а мой ухоженный обширный сад в периметре из фауны! В итоге, пусть де-факто у меня сто соток, но де-юре - двадцать три. Вдруг он дал взятку за такое право? Впрямь: я с женой - мы кто? Когда-то, в старину, мы значили, а нынче значит сикль (рубль, доллар); нет его - нет прав. Я 'кандидат', 'учёный'? Ранг, солидный при советской власти, нынче звук пустой.

Я стал молиться, мысленно... Слух ширился, и слышались: стук в крышу, плески в Лохне вод на перекатах и шумы 'М-2', стелившейся за склонами... Бог на молитвы не ответил... Боже, почему? Я недостоин, чтобы Ты ответил?.. Или же я глуп? Ведь Ты изрёк: 'не думай, не радей о завтрашнем', - а я терзаюсь этим 'завтра', игнорируя совет?

Позавтракав, мы с сыном двинулись во Флавск надпойменной дорогой. ('Нивой' ехать не хотелось, пускай и цель была не близко, три с лишним километра).

Солнце сияло над горизонтом. Северный ветер дул не стихая. Наст под ногами был ледянистым. Избы, деревья - всё было мёртвым, стылым, бесцветным, разве что ивы в пойме мохнатились. Намёка на приход весенней неги не было... Над парой труб соседей то мотались вправо-влево, то волоклись стремительно на юг дымы... В кустах на пне сидела кошка и мечтала: вьюг нет, стынь кончилась; близ - лето, птички, мыши, что выбираются из нор...

- Ручьи, пап, скоро?

- Тош, не знаю.

- Зайцы были?

- Нет.

- А если бы они там были? - Он воззрился из-под шапки. - Ты стрелял бы?

Я ответил: - Не стрелял бы.

Он запрыгал. Он был рад.

Шли вдоль конечных изб Тенявино, заброшенных, разграбленных. С жилых рядов потявкивали псы; приёмники, с той громкостью, что слышно и прохожим, сообщали: 'кабинет министров' плох, всё плохо; тянется 'война'; 'рецессия'... Мы повернули в пойму к мельнице, - точней к руинам, - тропкой. В шумных водах спал огромный светлый жёрнов; мельница - без кровли и в проломах. По сугробам влезли внутрь. Я произнёс:

- Она была когда-то нашей.

Мы опять шли. В сельском центре избы часты; слышались кудахтанье и лай... Здесь пахло: варево скоту, гарь трактора, гниль погребов, дым, куры, овцы, копны, дикий камень стен пристроек в ложах глины, свал навоза - всё здесь пахло... Вновь дорога, скоблена недавно трактором и в ямках с наледью. Сын брёл по ним, грязь брызгала... У низкого моста над Лохной задержались. К нам мчались розвальни.

- Тпр-р, каряй!.. Восседай! - звал Заговеев.

Сели и поехали, трясясь в колдобинах, вослед за конским обвисающим хвостом. Сын был в восторге. Я держал его одной рукой, другой рукой сжав грядку, сильно морщась, если в тряске боль пронзала.

- В город едешь? - произнёс я.

- Дак, конечно. Ты зашёл бы: я как раз там запрягал. С мальцом поплёлся... с Тошкой тоись... Тошка-ложка?

- И не 'тоись', - проворчал тот, - и не 'ложка' и не 'Тошка'. Я Антон вам.

- Ишь: Анто-оныч!.. - Отшутившись, старый подхлестнул коня к околице, к концу села во Флавск. - Ан, Тошка ты! - крутнулся он на миг, скривясь лицом. - Михайлович, что говорю: Закваскин мне лосьён принёс вчера, за молоко... Дак выпил, дурень я. Михайлович! Ох, не пивал хужей! В Флавск еду, опохмел взять. Страх гнетёт, колотит в голове... - Кивнув селянину у погреба, он смолк осев.

На нём фуфайка; под солдатской шапкой - проседь; весь в морщинах; плечи книзу; в тряске руки, что как грабли... С детства в поле. Бросив школу, за войной как раз, он сел на бороны подсобным; подучившись, стал позднее трактористом не последним на селе, хоть безотцовщина. Тщедушный, но живой, женился, точно перед армией. Cлужил три года в танковых, потом - домой. Целинные пятидесятые, твердил он, лучшие на свете годы. Сеял и пахал на старом СТЗ. Распахивал два года целину, за что дан орден. Шёл деревней - звали выпить; он уваживал. Закваскин, живший рядом в Квасовке, стал привечать героя... Ой, гульба была! То здесь, то там, в другой избе, гуляли в майские, октябрьские, на новогодние, на дни рождения, на православные, клеймённые в верхах. Был лих попеть, вбить в пол каблук и выпить. Юность! Лёг 'упитый' - на заре уже на тракторе. Бьёт дождь, рвёт ветер - гой еси!.. Внушали: 'Гришка, доучись-ка, ведь смышлёный!' Надо? Нет. И без того жизнь в смак!..

Пил он и в тракторе: 'пахает', пьёт с горлá, из пробок лепит 'бескозырки', чтоб, их швырнув, запахивать... В 'шейсятые', хоть делали приёмники и в космос выбрались, - без трактора куда? Он с трактором в кювет слетел. Простили: кто не пьёт?.. Но, постепенно, - то ли возраст, то ли что, - жизнь изменилась. Квасовка ладно - в ней три избёнки. А по сёлам школу кончат - парни валят в ПТУ учиться; трактористов стала прорва, чуть сплошаешь - гонят. Тут кардан... Закваскин, вор, крадёт на тыщи; он же взял кардан от ЗИСа, год в углу лежал, - враз вышло, тот кардан 'госсобственный'! Изгнали в скотники... А что? Раздолье! Пей как раньше, жми бабёнок; и твою вот так же где-то жмут. Побил жену, уволилась, пошла во Флавск полы мыть; как придёт - хозяйство, мужу - 'некогда'... А в 'семьдесятые' усохли сёла: город рядышком, грязь отмесил - асфальт, работай в белом, не в гавне скользи. Юнцы в разбег, 'учёные'! Вмиг власть к нему с пардонами: 'уважь, Иваныч, друг родной! кто злое вспомнит'... Он уважил, уступил, пить бросил; затемно в поле - затемно с поля, и 'бескозырок' с водочных пробок больше не лепит. На Первомае празднует огромная 'СеСеР', он пашет до обеда - и под кустик, под 'треньсвистер' ('Вологда гдá-гда-гда, гдá-гда-гда-гда, гдá-гда') мирно покушать. Трактор трясётся на 'холостовке', лемехи - сверьк-сверьк! - солнечным блеском... Вновь он пашет и, как маршал, честь даёт всему, что видит; а грачи вслед свитой... С Марьей, с женою, всё утряслось. Любил он Марью, и хозяйство вёл... Сначала жили небогато; Маленков смягчил ('пришёл товарищ Маленков - покушали блинков'); Хрущ вновь поджал, чтоб, значит, не 'куркулились'. При Брежневе был рай, 'вожжа сползла', и над избою, крытой цинком, вскинулась антенна от цветного телевизора; скот? - заводите; огород? - пожалте вам! Всё делал он. Жена - уют следить...

Вдруг кончилась.

Он сам болел, ушёл на пенсию: распухла голень. Жил сам-другом. Пил сумбурно: самогон, тосол, одеколон с лосьоном, но и скот держал: для Марьи. Чистя хлев, бубнил себе, что, раз он с овцами, пускай 'курям' задаст. В покос он клялся ей, что год 'управили, а там - посмотрим'... Шли дожди, шёл снег, сирень цвела - в другой покос он вновь твердил, что всё у них 'по-старому'. Труд помогал держаться, быть Заговеевым, орденоносцем, у коего хозяйство справное и есть силёнки. Дети съехали во Флавск... Потом у них давай приплачивать за радиацию, 'радиактивность из Чернобыля', чтоб больше пили водки, понижая 'нуклегниды'. Так лечились; 'квасили', 'киряли', 'жрали', 'жбанили' лечась то бишь... Пил он - вовсю, но вкалывал. Забросил только женское: быт, стирку, штопку, кухню, в этом роде. Стались в итоге: чёрная плитка, гнутые ложки, битое зеркало, халат с прорехами и пыль в углах. Он, засыпая, спрашивал: ушла жена? - и соглашался, что ушла; проснувшись, чувствовал, что нет - жива, вот-вот войдёт в избу. Он чувствовал: она жива, - и в эту пору, едучи через село, кивая сверстникам. Он в розвальнях сидел на согнутой одной ноге; больная, в валенке, торчала вбок.

Околица... Здесь мерин повернул в поля. Они весной распахивались c трассой через них, какую снова делали; всё лето ездили меж рослой ржи в пыли; потом стерню с дорогой вспахивали в зябь; слежавшись, зябь твердела; оттепель творила слизь, и сёла, что вдоль Лохны, превращались в острова; стынь заменяла слякоть льдом, вновь ездили; шёл снег, белил поля, машины снег сминали; лишь в бураны снег мял бульдозер и иная техника.

В восьмидесятых эти пашни были брошены, возник пустырь со свалкой, ямами и рвами да опорами от ЛЭП без проводов. Здесь - радиация... Я, мать и брат, мы понабрали радов, зивертов и бэров в воинских частях, там, где служил отец. Но здесь, под Флавском, след Чернобыля; здесь будет смерть царить или оформится иное человечество. Я, например, уже мутант: фиксирую тревогу 'горних ангелов', смятенность 'гад наземных и подводных', прозираю ад. И я сказать боюсь о ужасах, что к нам грядут, - мчу в розвальнях, а знаю, чтó в финале будет. Мне убежать бы... проще умереть, чем ждать чтó близится.

Мы добрались до Флавска, к магазину перед панельными пятиэтажками.

- Я мигом, на чуток всего... - Старик исчез за дверью; вышел он при водке, при бутылке. - Михайлович, пожди пока... - Он в розвальнях взял кружку, наплескал в неё. - Опохмелюсь я... - Выпив, сморщился, занюхал продранным у локтя рукавом. - Домчу!..

- В центр Флавска, - я изрёк вставая, - в администрацию. Ты с лошадью; куда тебе? А мне земли́ там выпросить.

Он рухнул в розвальни. - Дак помогу я. Вроде как от квасовских. Так ты один - со мной от общества, от коллектива... К Зимоходову! Мой побратим, считай... - Он быстро оживал; прокашлялся, и увлажнились взоры.

- Пьян ты, Иванович. Не стоит. В центр с лошадью?

Он, расстегнув фуфайку, двинул орденом. - Я с им всегда во Флавск! Он - Трудового Знамени. А орден-то - мне Леонид Ильич дал. Лично!.. Есть, стало быть, резоны. Восседай!

- Ну, пап! - сын мой похлопывал в дно санок.

Ехали и скрежетали ветхой улицей, когда-то бывшей тракт на юг; а новый тракт, 'М-2', был справа, за кварталами. Налево - кладбище при мавзолеях, плюс грачевник, как и положено на старых кладбищах. Нас оглушал гром транспорта, здесь жалкого; с колёс срывалась грязь, нас пачкая... Доехали до площади, огромной, годной Харькову, где Ленин, простирая руку, звал в радужную даль. Се символ: Флавск вокруг гигантского пустынного квадрата и на нём великий вождь, оратор, реформист. За улицей, - она же трасса-магистраль 'М-2', - был дом под флагом (некогда райком, я помнил)... Рядом с 'хондой' мерин стал, и мы вошли в просторный вестибюль. Мой спутник прянул к мраморной широкой лестнице в огромных валенках, а мы - за ним. Поднявшись, сели подле двери, третьи в очередь. Сын медленно прочёл:

- 'Замглав... эН. Зимоходов'. Он главарь?

- Дак верно! - Заговеев скинул шапку, сжал её рукой, покашлял; из кармана у него торчала водка. - Я и по пенсии ходил к ему, и как когда нам электричество отрезали. Он был партийный тут начальник. А и теперь начальник - по селу, не в городе. Иначе как? Они такой народ, всегда в верхах... В собрания он звал меня, на митинги, чтоб с орденом; с им вместе были мы в президиме, он партия, а я трудящий... Ну-к, погодь... - Старик, вскочив, умчался.

Фыркал принтер; слышался шансон по радио... Позвав меня, ресепш-секретарша стала красить ногти. Я, проходя у зеркала, увидел типа в куртке, пачканной в недавнем марш-броске сквозь город в низких розвальнях... Вступили с сыном в кабинет. Чин указал на стул, единственный, напротив от стола, другие стулья у стены. Чин был при галстуке, мордаст и плотен. Спрашивал взглядом: суть излагайте! мне недосуг!.. но, в общем, господинчик, вряд ли вы полýчите, уж лучше бросьте; не хотите? ради бога, поиграем: вы что-то прóсите - я против; вы, хренея, долдоните свою херню - моя херь выше, я вас крою; вы мóлите, и я тогда, не как чиновник-служащий, а просто как живой, сочувствую; но, кроме что пинка под зад, я ни черта вам не пожалую; и не со зла, причём: вы просто мне невыгодны; а пользу я бы углядел, поверьте, сразу бы, и всё бы шло иначе... Ладно, с чем ты к нам?.. Давя зевок, он поднял трубку, говорил и взглядывал при этом хмуро. Перед ним флажок с подставкой цвета неба, близ - алая подставка, но пустая: наверно, в ожидании реконституции советского серпастого?.. Поговорив и брякнув трубку в раздражении, что я не испарился, он завертел в сосиськах-пальцах ручку.

- Что молчите?

- Я из Квасовки, с деревни; дачник. До вас была Наталья Марковна... - тянул я комкано.

- Заместо Шпонькиной стал я. Что надо? Говорите.

Негодную, как вышло, логику прервав, я начал новую: - Мне нуж... Не мне - а у жены здесь дом. Мы здесь давно... Я вас прошу... Мы сами из Москвы. А прадеды из Квасовки... И я прошу вас дать сто соток... Ну, хоть сорок... Я не местный... Как потомок бывших здешних, с тем учётом, что ездим из Москвы; затраты... Я прошу...

- Эк... Бросьте! - фыркнул он. - Зачем? Не ехайте. Вот мой отец с Москвы сюда приехал. А сегодня получу я под Москвой хоть метр? Ответьте.

- Вы?

- Так точно. Есть закон! - Он мёл лупастым взглядом стол и воздух вперемежку и при этом дёргал ляжкой: посрамлял Москву с ушлёпком в грязной куртке. Вкусно выделил: - Закон, что местным - га. А дачникам - ноль два га. Дачники... Две трети сёл здесь дачи! Красногорье, Ушаково, Крекшино, Лачиново... Сплошь дачные, все из Москвы да Тулы и Орла - здесь родили́сь. Что, всем давать? Вам, им гектар? Вот у меня двенадцать соток, хоть я здешний... Нет! Гектары - мы своим, кто тут живёт. Заезжие неделю пóжили, поели, выпили - и вновь в столицы?.. Так нельзя!.. Эк, дай ему... Вам будто бламанже дай... Эк!.. - Засунув кисть под стол, он стал чесать там. - Пишут, что земля - святыня. Так - пока налогов нет; брать станем - в слёзы? Вы... Вот вы сам кто, скажите?.. - Услыхав 'лингвист', он фыркнул. - Грамотный, и с высшим! Думать надо, раз лингвист. Допустим, дам вам га... Но как? Законы запрещают! Стребуйте хоть сотку под Москвой. Дадут? - Он хмыкнул.

С руганью, с криком, выставив орден, в шапке-ушанке, в дверь влез сосед мой.

- Но!! Целинника не трогай!! - костерил он секретаршу. - Ты на свете не было, я тут поля пахал твоим пап-мамкам!!

- Что буянишь? - Глум вдруг стёрся с губ чиновника; со мной он кончил, пьяный кстати; кстати, так сказать, эксцесс; я лишний. - Света, будет; всё в порядке... А целинник подожди, мы и товарищ тут доспорим.

- С им ведь я! - воскликнул новый гость, перетащил от стенки стул к столу, уселся, вытянул больную ногу, скинул шапку. - Дал ли сотки?

Чин сел боком, недовольный. Произнёс: ― Ты это... Тут закон у нас, не частный сговор... Ты врываешься; мне секретарш травмируешь, ломаешь двери... Пил?.. Не буйствуй. Как дела-то в коннотракторных?

- Дак что дела? - Старик потёр лоб шапкой. - Коль не дашь га, худо в коннотракторных дела пойдут.

Я приподнялся. - Право, лишне... Мне не надо...

- Счас... - прервал он, обратившись к чину. - Свет-Сергеич, друг! Ты был партийный, я содействовал? я вдохновлял народ? Ну, а ходил закон тогда такой, чтоб агитировать? Я без закона агитировал, чтоб ты почёт имел за всякую тень-мутотень партийную! Теперь закон суёшь?

Чин ёрзнул. - Заявленье дай; га выделим. Ты кто? Ударник трудового фронта.

- Как Закваскин? Вор получил га? Тоись, уголовник стал в почёте?

- Закваскин в праве... - Зимоходов хмурился. - Отец его тут был комбедовец, колхоз вёл. Так, целинник.

Тот скривился: - 'Вёл'! Трудящих гнал, а пьянь - в начальство. Вот как 'вёл' он! Церквы рушил, избы рушил. Я, Сергеич, с им соседствовал, и с этим, с шильником сынком его... Скажи, - воспрянул он и сдвинул стул к столу, - коль ценятся известности: чей Флавск был встарь, до Ленина до Сталина? Кто строил Флавск, что вы ломали целый век?

- Агарин.

- Дак!! - И старый подмигнул мне. - Дали б вы ему гектар, возьмись он?

- Дали бы. Тут что ни древность - с их времён... Что, гражданин - Агарин?

- Стой! - гнул Заговеев, что впервые строил мысль подобной сложности. - Он будет не Агарин, а учёный. Имя Павел, отчество Михайлович.

- Я Никанор. И что с того?

- Что ты глава по сельскому: Лачиново, Мансарово, Тенявино, Никольскому... Ведь так, Сергеич, друг?

Затренькал телефон.

- Свет, нет меня! - велел сердитый Зимоходов и продолжил: - Сверку начал? Выселки назвал?

- Друг милый, основал кто сёлы? - гнул старик. - Серьёзный спрос... Про Квашниных слыхал?

- Те самые, чей Сад?.. - Чин, ёрзнув в кресле, вперился мне в грудь. - Никак, Квашнин?

- Ну!! - грохнул в стол ладонью Заговеев. - Не просто так! Сознал, что коли Флавск Агарина - дай Квашнину гектар, мил друг?

Тот начал: - Мой батяня в ГэПэУ был, сказывал, ввели раз контру, в потолок, как вы... из Квасовки... - Он смолк.

- Ты землю дай, Сергеич! - гнул старик.

Тот, чуть помедлив, встал, похмыкал и повлёкся толщей к шкафу.

- Эк, дворяне!.. - Он не скрыл довольства, что и у них нашлась 'звезда', что можно мудрствовать про 'шалости судьбы' за водочкой. - Не брат вы тем, с Москвы?.. - Вернувшись, он присел за стол с открытой папкой. - Квашнины?

- Наш дом записан на Рогожскую.

- Что, конспирация? - Чин взял из шкафа новый файл. - Полвека нет ни Берии, ни Сталина, дворяне вы, у вас всё конспирация? Свобода нынче!

Сидючи в кресле, он был значителен, а встав - уменьшился; и пальцы рук, и ноги кóротки. Такая диспропорция - от ханьских и шумерских царств и прочая, где власти восседали средь мелочи людской и высились лишь корпусом. Пройдясь, он поспешал усесться, чтоб не поняли, что он, по сути, мал для должности и что ему справляться со своею плотью в труд, тем паче с мыслями. Из папки он взял файл, из файла вытащил две вшивки. - Февраля, ага... Год восемьдесят... в Квасовке, три сотки... дарственная от Закваскиной. Кому?.. Рогожской... Беренике эС?.. ну, имя!.. От второго пятого и это, девяносто третьего, вам дополнительные сотки... Двадцать три, короче, со строеньями и домом... Подпись: Шпонькина... - Захлопнув файл, он посмотрел на подошедшего ко мне ребёнка. - Эк! чтоб и у нас был барин... Эк!

- Во!! - ликовал старик.

- Га - вам, - дополнил чин. - Жену не надо. Да, не надо. Подставляться? Скоро выборы, на них политика, закомпроматят. Незачем... - Он вставил: - Сам, целинник, ты не против, чтоб я опять началил?

- Мил ты друг! Мы, кто в Тенявино и в сёлах, - все твои! Вот-вот барашка режу, заходи, мясца дам. Заходи, коль будешь в поле. Поле ведь твоё? Преватизировал?

- Ты это... - Зимоходов стушевался и перенёсся на меня: - Вы от жены участок на себя впишите и - просим милости... Ваш паспорт можно? Взять там данные. Заранее.

Я подал паспорт.

- Непонятно... - Зимоходов рухнул в кресло. - Тут что Кваснин вы в паспорте. Как так 'Кваснин' вы?

Мне объяснять, как нас сослали в глушь и как отец отвёл беду посредством 'с'? Потом как сам я, плод 'квашнинства', свыкнулся с пошлой свищущей 'с'? Как мне с той 'с' надёжней - вроде как трусу слечь перед боем или саркомнику с ложным, в целях гуманности, мол, диагнозом? Опять мне шиш? Мне лишней сотки в захолустье не добиться? Завтра Закваскин сральню устроит мне перед окнами?! Я стыл в липком поту.

- Михайлович! - Сосед тянул ко мне кулак с помятой шапкой. - Что ж ты Кваснин, а? Вроде Закваскина... Мне не понять.

Чин фыркал: - Да. Сто лет с тех пор, как ты зовись хоть принцем. Не врубаюсь я, ну не врубаюсь: вы к нам приходите как целое одно, сам ― тридевятое... На кой 'Кваснин'? - Он сунул файлы в шкаф, сказав: - Давай, не забывай, целинник, заходи. - Чин прогонял меня.

- Но я Квашнин!

- Эк! Будьте хоть Пихтó.

Я вышел в одури, сменившей стыд и взявшейся из домысла, что невозможно не понять, что я Квашнин. Мне дóлжно верить, ведь, во-первых, я не могу лгать по причине благородства; плюс потому, что родовитость - вся в моей наружности! Иначе, получается: в чём я порой винился (в том числе моменты, что я теряюсь в трудных случаях, что я раним, бессвязен, ненаходчив, скован) - суть ухищрения, дабы казаться в лучшем свете: порядочным, правдивым, добрым, бескорыстным; но вот реально лишь гордыней было то, что, корча 'Квашнина', являлось 'Квасниным', фальшивым, знающим лишь два пути: наклонность к Богу, для того чтоб подчиняться отвлечённой силе, то есть никому, и злость на медлящих ценить и чтить меня de facto, вплоть что a priori. Подтверждать себя?!!

Я уходил ропща, что хамами воспринят самозванцем, раз бежал от них... Вот именно бежал не видя: мной тащимый, сын хнычет, падает и, кроме сына, кто-то мне кричит. У светофора, позволяющего перейти 'М-2', я обратился к небесам о помощи. Вчера я с карабином проторчал в охотничьем из снега домике, сердясь на зайцев, - нынче я, разгневанный, убить могу! Мне бы пропасть вообще, исчезнуть, оскорблённому людьми и потрясённому немолчным грохотом машин, что едут с севера на юг и с юга к северу! Так я стоял и угрызался близ 'М-2' безвинно. Что виниться, коль отодвинут к свалке жизни и рвут последнее, что оставалось, - корни? Чем хуже я Закваскина, кой хапнул га? Любой бы выбил сотки в местности, где в сорняках лежат десятки, сотни, прорвы га!! Кто хочешь выбил бы здесь сотки, миллионы этих жалких сирых соток! Я - не смог.

Мне - 'дважды два четыре' в смысле предначертанного рока.

Мне - 'нравственность', 'законы', 'нормы'...

Выходит, стало быть: им побеждать - мне чахнуть?

Впал мне Иаков (Исааков), самокопательный библейский патриарх, укравший первородство, с 'Некто' бившийся и 'Некто', рекшее, что, мол, Оно Сам Бог, поправший, так что в итоге 'Некто' признало: коль сладил с Богом - с людством тем паче. Важно не то здесь, что иудеи выкрали первенство. Не древности важны, а довод, что, бросив Бога, выиграть можно. Се как лицензия на битву с совестью, ненужной мне в моём конкретном случае, не то чрезмерной мне (весьма во мне, мол, Бога, в виде правил и нотаций). Надо чхать на Бога, дабы стать избранным - такой урок?

Поэтому, как Заговеев стал взывать ко мне, я, не ответив, перешёл 'М-2' и устремился с сыном улицей, которой накануне привёз нас к центру Флавска мерин, что очень скоро нас догнал. Я отмахнулся. Разобиженный, старик огрел вожжою карий круп, и розвальни уехали.

Шли молча. Город кончился; в предместьях зло облаяли нас псы. Водонапорка, что стояла здесь, обильно подтекала сверху, поэтому и убрана была цветистой льдистой мантией, пошитой холодом из вод, клякс птиц, брызг ржавчины и голубых небес. Сын покатался в сборках шлейфа этой мантии... Опять шли, и, тем временем, как я тащился по колдобистой дороге, наблюдая Заговеева, какой катил вдали, наверно, в километре, сын топал полем наста с возгласами:

- Пап, иди сюда!

- Нет, провалюсь, - твердил я.

Он упрашивал.

Почудилось: прусь в рытвинах - а вдруг шаг до иного, вольного и фееричного?.. И вот, как я с утра глупил (сев в розвальни, чтоб, в результате, опозориться), то, вновь пойдя навстречу собственной бездумной мудрости (а значит и не мудрости), я повернул на наст, решив, что, если до моста над Лохной не просяду в снег, - жизнь выправлю.

Шагали через пустошь-свалку. Сын оборачивался: 'Где ты? Догоняй!' Наст странно был надёжен для моей квашнинской биомассы весом в центнер. Я, не слыша под собою ног, чуть не скакал от чувств; рой грёз манил меня: какую ни представь - осанна!.. Солнце сияло. Я побежал, счастливый, но упал.

- Пап, что?

- Всё, отдых... - обронил я. - Ты сходи давай, чтоб наш сосед приехал с мерином. Здесь раненный, скажи. Я буду ждать вас, - заключил я.

Присмотревшись, он со склона различил вдали за поймой, на другом таком же склоне, в километрах, в дымке ужасов и пагуб Квасовку, дом, 'ниву'... Как туда? Сквозь мусорный пустырь сперва, где мы с ним были? После - вдоль зимних подворий с злобными псами и вдоль руин от храма, где, может, зомби? После - над поймой, мимо ограбленных, с открытыми дверями, изб, кончаемых разлогом, где вампиры, чупакабра либо вий? И только после - грязный двор, где мерин, сходно прочее, на вид радушное (однако кто их ведает?), где должен быть дед Гриша в топотных огромных валенках и дышащий, как змей-горыныч?

- Пап, одному идти?

- Да, одному. Я не могу идти.

- Нет, можешь. Знаю, можешь.

Я умолк. Освоится. Пускай втечёт в него весь путь... Освоится.

- Я буду знак давать, - сказал я.

- Пап, стемнеет. Заблужусь.

- Нет, не стемнеет, - вёл я в собственных теснотных мысле-сумерках. - Пройдёшь туда, оттуда - в розвальнях с дед Гришей... Квашнины здесь жили.

- Кваснины?

- Да, Кваснины... Я жду тебя, поторопись... - Текло сознание; я ткнулся в наст лицом.

- Ты белый.

- Да, - сипел я. - Тош, иди.

И он побрёл, понуро и сутулясь.

Я махнул ему: пусть видит, что я с ним... Когда-нибудь он так же отойдёт от ямы кладбища, где я улягусь, но, пока живой и дышащий, я сотворял мечту быть погребённым хоть вторым из чад... Он удалялся к пойме вниз... Я гнутой палкой стал вздевать картуз. Пусть видит, что я ним, идущим прочь, хоть я и пребывал на свалке в мёртвых сорняках, толкущихся над снегом. Было больно с выплесками в мозг пульса. Где-то полчаса спустя, привстав на локте, я узрел пятно за речкой, что, пройдя жилые, замерло у мёртвых изб Тенявино, иначе у Слободки. Мой картуз качнулся, сигнализируя, что я там, с ним. Увидел он - не знаю. Он испуган. Мне, в восемь лет моих, Офиром, Лотофагией, не то Лемурией был лес у дома, помнится. Ещё я помню смутный образ, что, мол, семи лет с половиной что-то натворил ужасное. Теперь мой сын шагал - сквозь топь Колхиды, тьму обоих Лабиринтов, вопли гарпий - в мглу психики, в жуть мифов... Отлежавшись, я побрёл с трудом к дороге от предательского наста. Мне в больницу? Нет отнюдь, - в себя со скальпелем; хирург обрежет лишь вершки, недуг же - он в душе. Я брёл и брёл.

Встречь - розвальни, старик в тулупе, сзади сын.

- Михайлович! Он вбёг ревмя... К врачу?

- Домой. Спасибо, что приехал.

Презиравший город, где об асфальт визжат полозья, рыкает транспорт, злобятся шавки, конь развернулся с явной отрадой, вывалив кал.

- Пап, чёрный он?

Старик вмешался: - Нет таких. Ночь, уголь - цвет их чёрный. Вороною кличут лошадь. Мерин же не вороной.

- Да? А какой?

- А каряй... - Старый вынул закурить.

Сын фыркнул. - Каряй что, по-тульскому?

- По-русскому. Масть каряя. Дак, папка твой... - Старик взял спички. - Пусть расскажет по научному.

- Масть с тёмно-бурым в чёрном отливом, это вот карий, - я объяснил, сказав, что конь - без сини, чтоб считаться вороным.

В Тенявино был тоже конь, и сын спросил о нём: игреневой, сказал я, масти (рыжей с беловатостью нависа как хвоста и чёлки с гривою). Вслед начал о караковой (о вороной с подпалиной) и о гнедой (о рыже-бурой с чёрным хвостом и гривой, также ногами), сходно о чалой (мешанно рыжего белого либо серого волоса и со светлым хвостом), подвласой (то есть с подпалинами караковой), мухортой (тоже с подпалинами в паху и морде), пегой (пятнистой), ну и буланой (чуть желтоватой с белым нависом), и о каурой масти (с видом ремня в хвосте, с нависом темноватым, впрожелть рыжей), о мышастой (пепельной), сивожелезной (серой с красным отливом), плюс о чагравой (цвет тёмно-пепельный), и о чубарой (седогривой), и о саврасой (то есть каурой с чёрной гривой и хвостом). Я кончил. Взяли к Слободке - край, близкий к нам. Извозчик долго молчал, дымя папиросой, сидя к нам боком. После спросил:

- Михайлович, про слово 'конь' и 'мерин'?.. Я насмешничал... Сыздетства с лошадьми, но масть не всю назвал бы. - Он швырнул окурок с яра, по-над коим ехали. - Ты городской, а знаешь масть, хоть я с конём всегда. Сколь мы с им ездили: в Мансарово, в Щепотьево, во Флавский, в лес. Сколь я вещей на ём возил, не счесть! Мы с им как братья!

Я вспомнил 'кобы' из славянского; припомнил 'борзых кóмоней'; на них подвижничала рать кн. Игоря. 'Кабо' - мерин в латыни, из чего вышло, может быть, 'конь'. Вам 'мерин'? С 'мерином' просто: так у монголов в целом звать лошадь. Собственно 'лошадь' вёл я от тюркского 'алтá'. А 'жеребец' пошёл с санскритского словечка 'garbhas'. Больше я ничего не знал, лишь то, что китайская лошадь - 'ма' - в фонетическом сходстве с 'мерином', да привёл байку: конь не кузнец не плотник, первый работник... про Калигулу, конечно, что коня в сенат назначил... Македонским назван город в честь коня (днесь Джалалпур, Пенджаб)... Плюс вспомнил: 'Вижу лошадь без лошадности, Платон', - изрек философ Антисфен на тезис, что 'лошадность - некая чтойность некой вселошади'... Сказав всё это, я умолк. Мне стало стыдно. Прок в знании семантики и семы 'лошадь' с рыском в прошлом? Мало, что данность (сущее, явь, действительность) лжива, я порываюсь в глубь слов сдохших, то есть исследую дважды дохлую ложь, 'тень тени'? Да ведь банальный факт, что всякий старый век с людьми, с их миллиардами как их самих, так слов их, губит век новый, - знак, что любой век лжив. Не есть ли я жрец фальши? Заговеев пестует живую лошадь, я - словá о лошади. И практика его естественно сложней абстрактного из книжек коневодства... Мысля так, на деле я дерзал к великому, что вскоре будет.

Розвальни вплыли в Квасовку.

За соседскими избами, под трёхствольностью лиственниц, я узрел 'пенаты'. Выспренно? Мне назвать это просто 'дом', в лад 'Ясной', скажем, 'Поляне' Л. Н. Толстого? Не было, и давно уже, ни хором 'с подклетями' (век XVII-й), ни дворца 'лет Рымникских' (XVIII-й), ни кулацких даже подворий. Не было. Потому - 'пенаты', мне в утешенье... Вот и калитка под караганой; солнце сквозь ветки... Розвальни стали. Мерин подался задом к копне своей, забыв, что прежде послан будет к развороту с выступа, увенчанного Квасовкой, вперёд, в разлог, который у Мансарово, из-за густых кустов, что вдоль моей усадьбы, и крутояра в пойму слева.

- Тпр-р!! - сказал сосед. - Стой, каряй!.. Я спросить хочу. А к доктору?

- В Москве схожу, не к спеху... - Я сошёл на наст. - А вещи у тебя пусть... Я уеду; верно, завтра-послезавтра. Не вернусь - коси мой сад пожалуй, коль Закваскин приберёт лужки. В саду трава хорошая, с люцерной.

На магнатиковой ферме, расположенной за Лохной в километре, в ор орали скотники.

- Михайлович! Кто путь прорыл тебе по полю, ну, Магнатик, с Зимоходовым в паях... Дак ты Квашнин?

- Квашнин.

- Кваснин с чего?

- Так мой отец спасался; их стесняли: чуждый-де дворянский элемент. Сам я с шестнадцати узнал про это. Был Кваснин и свыкся... Имя не шапка, - разволновался я. - Но, если давят, стану Квашнин буквально.

Старый взгрел мерина. - Тпру!!! стой, идрит!.. Тут всяких бар у нас теперь... Хоть тот Магнатик с фермами, кто с Зимоходовым сто га купили, склад в Мансарово... А я к тому, что лучше ты, чем бывшие из коммунистов и жульё... - Он высморкался. - Плохо! Взять Закваскин; сын вернётся - и прибьют меня... Дурное время, гиблое. Март гиблый... - Обслюнив свой указательный, он палец выставил. - Ишь, северный... Такого не было, чтоб как задул ноябрь и дует... Приходи, есть средство, есть прополис дал мне пасечник, что я помог свезть лес для ульев... - После, гаркнув: - Каряй мой!!! - сурово-грубое, старик услал коня в разлог вперёд - на разворот.

Я брёл к крыльцу, но с остановками. Он, возвращаясь, выкрикнул: - Впредь пусть даст выпить мне Закваскин! Чтоб купился я?! Но-о, каряй, в рысь ходи-ка!

Сын спросил: - Их кры́льца светлые. А почему?

Я глянул на своё трухлявое и вспомнил беломраморные стариков: у Заговеева и у Закваскина их кры́льца были мраморные белые, - но я не знал ответ. Вошли в избу. Сын спрашивал о пустяках, позёвывал. Я вывалил в тарелку гречку, перебрать её. Он вдруг подсел ко мне.

- Цвет зёрен, пап, буланый, да? - Он помогал с крупой, и пальцы бегали по гречке, как по флейте, кою мы взяли, чтоб упражняться и играть для предков.

Я повторился: - Спустимся к речке вечером завтра? Ну, а сегодня ты занимайся. Будешь флейтистом.

Пап... - Он морщился и мялся, прежде чем ответить. - Помнишь, ездили в музей в тот? В палео-логический. Там динозавры, зубы, кости их... - он стал вздыхать. - Не флейту... Их учить хочу: их виды, где они когда-то жили. Тарбозавр был, он огромный. Мне и маленькие нравятся: юлонги, компсогнатусы. И кошек я люблю. Как звать того, кто изучает их?

- Кого их? кошек?

- Динозавриков.

- Палеонтологи.

- А всех как звать? Кто изучает динозавриков, палеонтолог? А другие?

Я ссы́пал гречку в воду. - Цитология - наука о структурах клеток, базы жизни; этология рассматривает нрав животных, их повадки. Физика жизни - цель биофизики. Теринологи знают млекопитающих.

- Ну, а змей - кто?

- Змей - герпетологи.

- Муравьёв, пауков? - спешил он.

- Тош, энтомологи, арахнологи.

Он задумался. - Сто слов! Ещё какие?

Я исполнил вокализ из вирусологов, геномов, ихтиологов, бактерий, спланхнологии, флористов, гистологии, гликоидов, вироидов, прионов, фотосинтеза.

Каша сделалась; отобедали. Сев у светлого в верхней части (нижнюю, выбитую ворами часть я заткнул) окна, я слушал, как он исполнил пьесу на флейте. Да, он не Моцарт. И не Чайковский... Может быть, Рихтер либо Билл Эванс? Так доходнее. Исполнителям проще авторов как имеющим схемы действий. Выпустив книги, где обозначил новые смыслы, я жалел, что не писчик пошлых фанфи́ков и киберпанков. Их сбывая верхоглядам, я имел бы здесь гектары и при этом не гадал бы, как устроить лучше сына, как для брата обеспечить самых нужных из врачей, как самому быть. Не гадал бы. Дурь доходна... Кры́льца двух моих соседей, может, от дворцов?.. Впадёт же вдруг... Ненужные абстракции, чушь, нонсенс! Ближе к реальности!

Скажем, где я сейчас? И вправду, чтó это: с шапкой из снега каждой зимою, либо встающее из трав летом с зонтиком кровли от непогоды, с óкулами смотреть вокруг, иначе с окнами, с подобьем рта как входом? Что крайне радо, если в нём в ливень прячутся мошки, в холод - полёвки или в зной - жабы? Что счáстливо, когда в нём - я? Вхожу в него - и от эмоций он весь светится. Что это? Дом. Дом предков. Бог не творил его - напротив, мнил стеснить нас, обездолить. Безуспешно! Дом нас спас от Божьей кары, дом стал движимым прибежищем и раем. В нём мы свыклись с бытием без Бога. Можно бросить дом, сжечь дом, продать его - но с тем чтоб жаждать новый... Мысля так, я убеждал себя, наверно, в чём-то важном.

Сын исполнил пьеску. Мы легли, и он уснул. А я от мысли, что глушу свой страх, додумывал: как и с чего бы стены, окна, печь с трубой, что из земли уходит в крышу, потолок и пол - животворят, лелеют дух, вдобавок придают энергию, упрочивают в замыслах и сохраняют лучшее, что я в нём пережил? И отчего, обратно, дом жив мной? Ведь я дом чувствую, когда мы врозь и он стоит пустой, тень рая, в хмари августа, под майской моросью и под февральской вьюгой?.. Где-то стукнуло... Что, филин? мыши? зайцы?.. Дом, вобрав нас, вздел флаг радости, сзывая в гости всех вокруг. Он не провидит и не верит в эйфории, что будет вновь один. Кровь в жилах камня станет и радость сникнет. Он нас любит - но он только дом наездов, кой сначала согревают, чтоб выстуживать, переполняют, чтоб оставить, холят, чтоб забыть. Он - место встречи и разлуки, краткого счастья, комканых празднеств, горькой надежды, сирой приязни и безответной, скорбной любви... Я встал к стене, сплошь влажной. Конденсат? плод сред: кирпичной, стылой - и воздушной, тёплой от печки? Не конденсат, нет. Отчий дом плачет. Занят хождением по людям, страждущий по яблоням, пожратым зайцами, по соткам, что прибрал Закваскин, я забыл о доме, не отметил нашу с домом встречу, посчитав его фрагментом общего - усадьбы; а ведь все они: сад, сотки, Лохна, и ракита подле Лохны, даже Квасовка с Тенявино - к нему преамбула, не боолее...

Уснул я сном, что был по сути бдением, не могшим зваться так по стазу тела и по тягучести раздумий о домах вообще и в целом. Как даётся им, осколкам рая, - травным, кирпичным и деревянным, - их экзистенция? Как терпят смену владельцев? Здесь, где томлюсь в бессоннице, жили некогда дед мой, прадеды, а возможно пращуры... Я проплёлся в сени. В грубой сенной стене меж камней известковых вставлен гранитный, в свете мерцавший. Прорезь окошка - в каменной кладке с метр толщиной. Жилую зону от сеней отторгла щель; по осени в неё вдувает листья, что шуршат до стужи... Вне, куда я двинулся сомнамбулой, под звёздами с фасада - три окна в свет лампочки (я смог наладить снятую ворьём проводку). Весь фасад из кирпича рустован, сверху - карниз под кровлей. Слева торец, где ветер, где дремлет 'нива', где в снежной крепости вчера я злился. Выше - сад. Я рвом Магнатика сквозь сад побрёл, отметив: дно во рву местами травное; тепла здесь, видно, больше, с учётом солнца. Вкруг - поля в снегах; сквозь них ров мчит, как в космос. Шёл я, шёл... Забрезжило, и я пустился вспять, фиксируя, как на усадьбе у Магнатика за поймой, вправо, на склоне, быстро тускнеет синий фонарь... Над Флавском небо рдело. Вскаркивал ворон. Ветер усилился... Почудилась песнь жаворонка. Вот дела! Откуда он?! Как стынь выносит?.. Видимо, хоть нет весны, но в Квасовке каким-то чудом жизнь воспрянула, а значит, жаворонкам петь...

Проснувшись, сын позёвывал. Я, растопив печь, делал завтрак. Брякнул стук; я вышел. С краю восточной части усадьбы лазал Закваскин с топором, рубил сушняк, чтоб не волочь его из поймы. Брякнулась вишня, древняя вишня; он потащил ствол настом на огород свой, летом тонувший в чертополохах. Он не с земли жил... Я вернулся мрачный.

&nbsp- Нет, пап, ручьёв? - спросил сын.

- Нет... Паршиво... Пакостно... - Я заходил по комнате. - Мы, Тош, к реке с тобою... Не сейчас, не сразу. Позже, ладно?.. Подготовимся сперва и сходим. Прежде снег сгребу над хлевом... У реки зажжём костёр.

Он вскрикнул: - Как давно жгли?

- Да. И нужно верб, - кивнул я. - Праздник завтра. Вербное, зовётся, воскресенье.

Мылся он плохо - воды холодные. Под ногтями - чернó, а на кофте - пятна от жвачки. Зубы он чистил точно смычком, отчаянно. Длинноногий, узкий по-детски и с мягким волосом, он взрастал себе. Сын есть труд мой, вид человечества, что достигнут в нашу эпоху.

- Вербное? - Он полотенцем вытирался. - Интересно: нету Вишнёвого воскресенья; вербное - есть. А Дынное есть? - он прыскал.

- И да вступил Бог, - вёл я, - в Ерусалим Свой, и ликовал народ. И швыряли зелень, кроя путь Богу... - Я объяснил, что была эта 'зелень' вербой, и что на Вербное одарялись вербами; что на белом коне патриарх отправлялся в Кремль и везли вслед вербу; и ели суп из вербы, Также, чтобы рождались дети, просят и молят вербу; верба же - щит от молнии; коль метнуть ветвь в бурю - стихнет; вербой ищутся клады. Верба волшебна.

- Ел кашу с вербой, пап?

- Не ел. Но мы её, Тош, сварим.

Он копался вилкой в гречке. - Лучше клад... А сходим, куда стрелки, с потолка которые упали, смотрят? Стрелки просто? Нет, непросто!

Стрелки точно не могли быть 'просто', раз свалились дважды. Надо воспринять их не сигналами чего-то там в далёком векторе, но тем, что рядом - по соседству - нечто мне необходимое. Но для чего, вопрос? Для сердца, для души? Для прибыли? Возможно, для здоровья? Вдруг там снадобье, что лечит? Или явится Магнатик посодействовать с усадьбой, что решил прибрать Закваскин? Выход, может, под землёй и снегом за стеной избы? Всё может быть. Однако я был скептик, чтоб там рыться.

Вскоре я багрил снег от хлева. Только не ради некого клада. Дело тут вот в чём: близится рóсталь (таянье снега); рóсталь сквозь кладку хлынет вовнутрь избы, так как хлев из камня, камень на глине, глина текуча и растворима. Я не бывал здесь в дни половодья за непроездом; но, прикативши майскою сушью пыльных окрестностей, и в хлеву и в сенях ступал на воду, крывшую наледь, так что мостки клал; и лишь июнь, сгущавший зной, вытапливал из льдов лопаты, вилы, тряпки, ящики и пр. Но в этот год мне в помощь вал Магнатика, наваленный у хлева. Стесав его встречь рóстали (что хлынет, рано или поздно) углом с отводом от самой избы, от хлева и сеней, я рыл в нём норы: пусть сын лазает играясь.

- Будь, - сказали.

Заговеев, в мятой шапке, в телогрейке, в валенках, стоял близ с папиросой, кою он, здороваясь со мною зá руку, засунул в угол рта.

- Жив? Здравствуйте... Мы завтра Вербное тут отмечаем. Там и Пасха.

- Завтра еду, - пояснил я.

Он кивнул и стал смотреть на навороченный Магнатиком и мной оформленный вал снега. Ветер уносил с его одежды пух. С утра, я понял, он кормил пернатых: кур, гусей, индюшек.

- Скоро, тоись, пасха; Бог воскрес... По правде не скажу: не верую. Три бабки подойдут с Мансарово, чтоб мне во Флавск их в церковь, значит. С пенсии так повелось, что я их отвожу туда на Рождество и в Вербное да в Пасху; с ими в школе я учился... Уезжаешь... - Он присунул к папиросе спичку. - Жизнь, Михайлович! Назвал ты масти; тронуло, что я их все не знаю. Ишь, чагравая... Не масти суть. А то, что старый; падаю, лежу, как мёртвый, горько мыслю: не учился, пил, бил Марью. Всё с поллитры... Пусто сзади! Не исправишь... - Он моргнул дымя. - Уважь, а? Масть спиши... И, как ты здрав, помог бы? Мне от общества. Бог - где? Не знаю где. Ты тут, ты общество. Свидетельствуй. Тут важное.

И я пошёл за ним, взяв сына. Дом Закваскина под перекошенным коньком, запущенный, как будто посвежел: дверь крашена, хлам прибран, вымыто крыльцо. А сам он тёр окошко тряпкой. Хмурые брови из-под папахи нас проводили.

- Сына ждёт... - и Заговеев, так сказав, свернул к себе во двор. - А тот с Москвы. Вот прибирается, встречать...

На заговеевском дворе с пригорком погреба, с копной к плетню под тополем, с поленницами вдоль площадки, вытоптанной живностью, имелось белое, на вид из мрамора, крыльцо. По дóскам он крыльцо впёр в низенькие розвальни, затем, присев к вожжам, воскликнул, усадив нас с сыном рядом:

- Ходь, мой каряй!

И, мотнув вожжой, под скрип полозьев подытожил: - Ревматизьм. К теплу нужда поправиться.

Мы взяли вниз, в разлог, затем - наверх, в Тенявино, где он продаст крыльцо, подумал я.

- А мы на что, Иванович?

Он помотал вожжой. - Дак нет весны! - добавил ёрзнув. - Вымыться думал ведь, перед Вербным-то.

- Полью.

- Михайлович, спасибо!

Шло Тенявино, Слободка, нежилые избы; из-за них дул стылый ветер. Кошка на прогалине шипела на дворнягу, прибежавшую с жилых мест лаять. Это слева. Вправо, в пойме, речка взблёскивала в тальниках.

- Встарь к Вербному все были тут, ну, дачники, - завёл он. - Нынче нет. Кто старики - разъехались. С Мишутки Горбача решили, оживёт село, поскольку мелочь дал, кормись с усадьбы. Денег мало, да хватает, коль подворье. Сто рублей тогда - как сто лопат! Счас с наших пенсиев - треть колуна, Михайлович... Что не дозволили? - крутнулся он. - Сбывать с дворов, с них торг вести, чтоб с низу шло... - Нас затрясло по рытвинам; он сморщился. - Итит-идрит... Счас лишь одно: красть, грабить. Воровство. Нам как бы пенсии... Богатый, он, Михайлович, - когда есть бедные; не от трудов пошёл. Им с бедных рубль. Мы дай рубль - не убудет, правильно? А им в мошну наш рубль к мильёну. В дело копят? Нам с их дел - большая фига. Демократия зовут?.. - Под лай собак мы вплыли в центр Тенявино по насту; мерин взял к церкви. - Я и Закваскин в ящик сыграем - Квасовка сгинет, - вёл Заговеев. - Сын не поселится; он в Флавске, где завод. Там платят; грош идёт, и стаж. Тут голь в селе осталась, пьянь, как я, да бабки. Голь! Где люди жили, нынче пусто. Мы зачем, коль всё с Европ? В Тенявино, тут есть народ, поскольку город рядом. А какие сёлы вдале, тех не нужно... Лохна высохнет, - добавил он. - Улягусь в гроб, и будет там овраг.

Я возразил: - Не скоро жди овраг. Вода течёт.

- Михайлович! Снегá сочат! Сколь их тут в Квасовке, в Мансарово, в Щепотьево, где Серафимка, местный столпник, год чудит... Снегá сочат! И кажется, подъём в ёй. В май прикидывай, май тут сухой. Тогда мелеть начнёт... - Он помотал вожжой - и мерин повернул к руинам на пригорке в стороне от изб, где и застыл.

Шла мимо старая при сумке женщина, сказавшая: - Всех благ, Иванович!.. Я с кладбища, к своим ходила. К Марье тоже. Мы подруги... Марья - близ Закваскина-покойника, ну, предкомбеда. Там расчищено чегой-то!

- Извиняй... Потом... - прервал старик и подождал, чтоб женщина ушла, а мне шепнул: - Надёна... С ёй учились. Дрýжка Марьи. В Флавске проживает с дочерью... Уйдёт пускай. Мне лишь тебя, Михайлович... - Он встал из розвальней. - Ты сделай милость, придержи.

Мы опустили груз из розвальней; потом, проваливаясь в снег, с отдышкой, волоклись с крыльцом до входа бывшей церкви. Я присел без сил, а сын смотрел на нас из розвальней. Старик же, вскинув голову, взглянув туда, где, вместо купола с крестами, был остов ржавчины, перекрестился и сказал:

- Михайлович! Чуток осталось.

Мы приткнули груз к руинам.

- Не приклеить, - сожалел я.

Он ткнул в чёлку снятой шапкой.

- Грех я снял. Вёз я вчера вас с поля с флавской свалки, и пришло: смерть рядом. Школу бросив, хвастался, все учатся, а я как взрослый бороню. Закваскин впрямь помог, в начальстве был. Сказал мне: лошадь дам, чтоб свёз крупу во Флавск, в райком; мешков семнадцать штук для их, мешок к ему во двор, но чтоб не видели; в политике так, дескать, нужно; мамке куль твоей... Отвёз я. После вновь опять: нá лошадь, чтоб не видели, затем как тут в политике цель атеизма; ехай к церкви, отломи крыльцо, часть для себя, часть мне свези. Я был малой; мне что от церкви, что от клуба - одинаково. И даже хвастал, что крыльцо достал как на Москве в Кремле. Мать тряпкой покрывала, от стыда... - Он повздыхал и шапкой обмахнул крыльцо: - Взойдёт теперь Пантелеймон. Его ведь церковь. Был святой такой... Ох, тягостно! Шпана не тронула, ЧеКа не тронула - а я сумел. От этого и мамкин век был мал... И Марья... Ей кольцо дарил; надеть забыл, как хоронили-то... - Старик всплакнул. - Томлюсь, нет продыху... И по стране нестрой. Что жил, работал, коль рассыпалось? Мрут сёлы! Ходят воры, грабят... Смута! Нет весны, скажу!.. - Он рухнул в розвальни. - Счас мы во Флавск, Надёну свезть. И выпить...

- Ты один езжай.

Сын прыгнул с розвальней ко мне в объятия.

- Зайдёшь? - неслось мне вслед.

- Зайду.

Шли в Квасовку. Я думал (отвечая в паузах бредущему близ мальчику), что, убежав 'к корням припасть', я вместо этого впал в бедствия; что занят я опять собой, не сыном, пусть он то главное, зачем я ехал, словно в одури, в глушь серую. А хуже то, что, хворый, бедный, в возрасте, хочу я многого: в Москве жить, не болеть, иметь достаток; быть в лингвистике, в НИИ то бишь; плюс образовывать Антона, в МГУ причём. Ещё хочу помочь жене, хочу бывать здесь в Квасовке. Притом, хочу слыть добрым, честным, некорыстным, скромным и порядочным.

- А, - вопросил сын, - тульский, пап, язык такой: 'счас', 'пенсиев', 'глядай, идрит', 'нестрой', 'дак', 'ендовá', 'ёй', 'кочевряжимся' и 'тоись'? Так дед Гриша говорит... Плохой язык! Мы если бы здесь жили, учили тульский? Мне не хочется! А есть, кто знает все на свете языки? Пап, сколько их?

- Их тысячи, семейств поменьше.

- Как?

- Ну, скажем, русский, Тоша, брат болгарскому, хорватскому и даже, по большому счёту, итальянскому, а с ним - другим. - Выкладывать, каким 'другим' и почему, я не хотел, но предпочёл мелодику названий. Я угадывал, что важен здесь не смысл, но музыка, темп, ритм и тон. Искусства, сколь ни есть, ловчат стать музыкой. - Есть семьи языков, - продолжил я. - Кадугли, мади, для примера, баскские, кельтские, эвенкийские, австралийские, аравакские, енисейские, андаманские, эфиопские, папуасские, и славянские, и семитские, и романские, зулу, банту, также германские, майя-соке, кéчуа, алгонкино-вакатские и на-дéне... также индийские, также тюркские; и корейский.

Он восторгался: - Ох, пап, на-дéне?! Что за на-дéне? Знаешь на-дéне?

- Время готовиться, - вспомнил я.

Осталось лишь собраться; да 'полить' сперва соседу. В избе, сняв куртку, сев к столу, я вдруг почувствовал тоску. Сын стаскивал ('пап, чтоб охотиться!') мой карабин и вещи из ненужных: кубики, мыло, подшипники, гайки, резинки, битое зеркальце, корявый серп, блок коробков.

- Пап.

- Да.

- Сон снился ночью: я у Лохны на лежанке... ― Он стал к печке, близ лежанки. - Мы зайчаток поджидали в снежной крепости, и я ушёл. Была б кровать - я б не ушёл, я б спал в кровати... Глупый сон, дурацкий, правда? - Он постукал по лежанке. - Вот бы взять лежанку к речке. Пап, возьмём её?

Я, не дослушав, впал в прострацию, где некий плуг разверзнул тьму, в которой не порхали импульсы, не прорастали домыслы, не расцветали дискурсы и не плодились принципы; плуг резал пустоту, в какой я был не я, но некто, шедший в никуда, где небыль с мёртвым взглядом улыбалась... Я вскочил, пугая оказавшегося рядом Заговеева.

- Михайлович, польёшь, нет?

Я пошёл за ним. Снег ослеплял. Тень сбоку говорила: 'Много выпили?' Я понял: это тень Закваскина... Пришёл в себя я перед дверью заговеевской избы (крыльца там не было; крыльцо мы увезли, припомнилось). Вошли вовнутрь. Горела сверху лампа. Булькал чан на печке; луч в окно, казалось, добавлял жары... Вся жизнь моя вдруг пронеслась в клочках с рождения и до последних, предродовых мук смерти, мнящей породить меня... Смерть порождает, как и жизнь, - но в гроб... Я плакал, но без слёз, однако. С детства я тщился в боги, в герои, в Ницше, в Чжуанцзы, в наполеоны, а результате - чмо, что дохнет...-- Кто я? Квасня я!.. Приступ терзал меня. Но девятый вал истерии, самый ужасный, начал спокойствие. Я осмотрел присущие безлесью бани. Около печки было корыто, в метр шириною и высотою чуть выше метра. Обруч из бронзы схватывал клёпки в лаковой росписи, а черпак с крючковатой ручкой хищно цеплял за край. Стояла ендовá с водой, пузатая и красно-медная. Вверху, с гвоздей на закопчённой балке, свисали полотенца, вафельные, длинные. Близ окон стол: чай, чайничек, поллитра, в блюдце соленья, пара стаканов - древних, гранёных, мутных и низеньких.

Он сел на стул в кальсонной паре, двинул ногу, что не гнулась, снял рубаху, закатал штанины и повлёкся телом (тощие икры, крепкие бицепсы, но дряблый живот и плечи с длинной шеей да с некрупной головой над ней, сухой и с чубчиком) в корыто.

- Во вещь! Детей в ёй мыл! Меня в ёй мыли! Дуб, он и есть дуб. Вечное, тоись!.. Ты мне хребет потри, полей по-доброму. Дак, три ведра принёс от родника!

Я шоркал старую кожу.

- Этак полдня бы... Думное место, не вылезал бы... Делали! - хлопнул он по бортам. - Морёный... Роспись глянь! Как хохлома цветá! В Чадаево жил мастер... - Он, вещая, мылил шею. Слипшийся чубчик сбился вбок. - Чадаево, Михайлович, - нет боле, сгинуло, теперь там лишь фундаменты в бурьяне... Я, подумать, хоть ты хвор, - вперёд помру. Наверно, к лету. Домик сын возьмёт, чтоб дачничать. А ты б - корыто взял, мыть малого. Пожгут, Михайлович, корыто-то!

Запущенный, бобылий, как закваскинский, но здешний быт практичней. Там хламьё - здесь дельное, в пример: хомут к починке, вместе с шилом, воткнутым в супонь; круг шлангов и насос в тряпье; бутылки (строй близ печки, в три шеренги); разнокалиберные лески, нитки; гвозди да чуни, серп, кацавейка, короб с птичьим пером (в подушки?); также двухрядка, то есть гармошка, тара с рассадой на подоконниках; в углу - колёса, с виду от тачки; стол с инструментами; мешки (наполненные чем-то); койка нэповской эры, ухват, шкаф с зеркалом, два бредня, тумбочка, пуф подле бочки близ телевизора; ларь с кубиками, с мини-самосвалом, с юлой и куклами из гипса и пластмассы. И у меня был сходный сбор игрушек.

- Что ещё? - прервал я рассуждения.

- Дак, задержал тебя! - Он встал и, мной облит с ведра, снял полотенце с балки под щелястым потолком, открыв кольцо на гвоздике. - Глянь, Марьино... Я не успел ей в гроб. Всяк день про это помню... Ох, помог! Здоровьица!.. Я вытрусь, обряжусь в костюм, пойду сломаю вербы, сяду, начну винцо пить, с бани. Вербное! Не выпьешь?

Я спешил. Не то что должен был, но - нýдили игрушки, да, те самые, что видел я у Заговеева. В итоге то, чтó я глушил в Москве, в Кадольске и пока мы ехали сюда и здесь потом, - пробилось. Первый криз был в чарах с тьмой, секомой плугом, с некто в пустоте; у Заговеева случилось повторение. Я вспомнил всё. Не 'до корней припасть' я в Квасовке, а вот для ЭТОГО, скорее...

К Лохне спустились мы на закате, что красил речку, наст и царство вешних ив. Цветки потрясывались ветром, редко - падали, мерцая алым, пропадая серебром в снегах. По вешнему и пахло: пуховичками, почками, набухшею размяклою корою. Первое, что вносит в зимний холод запах, - ивы, особая, застылая их роскошь: краснотал, к примеру, с черноталом на косе, бредины в пятнах от лишайников, и белолоз с ворсистыми с сединкой листьями, и вербы с броневыми комлями, а также вётлы с грустными обвиснувшими прядями. Упали тьмы чешуек, вербных, колпачковых, вылитых из карей и карминной плёнки, что, разворочена цветковой серебристостью, срывается на снег и в воды. Тёмная, весною верба белится, цветёт и ожидает Пасхи.

Сын с узкой тропки, коей мы сошли, пробрёл к раките над заснеженной речной косой. Сперва топтали мы сугробы под площадку. После он лазал выше по речке в поисках веток. Я же топтал снег, так и не сняв рюкзак, смиряя лезшую из бездны память, бормоча присловья, чтоб не думать... Быстро смерклось... Я решил, что справлюсь; надо лишь владеть собой, упорствовать; тень дня, как только ночь покроет мир, должна пропасть. Внезапный возглас при́дал этой тени силу.

- Папа!

Я пошёл на зов, и с каждым звуком, с каждым промельком, впадавшим в зрение, я предугадывал: он здесь... Не выдержав, я встал как вкопанный и стал следить, чтоб порожденье в детской шубке возвратилось, подтверждая, что здесь по-прежнему единственно второй мой сын, к костру принёсший хворост.

Этот.

Тот, давно, здесь точно так же разводил огонь.

Я сел на корточки под толщами развесистой ракиты. Чиркнула спичка над сушняком: он вспыхнул. Ночь отодвинулась. Я знал, что, пусть мы и вдвоём, - близ третий, жаждущий выйти из тьмы поодаль. В мыслях я начал:

'Ты со мной у такого же пламени здесь сидел когда-то; нас ожидала мама. Ветер дул с юга, и был апрель... Ты рядом, я мог коснуться'.

'Папа, я помню. Ты был моложе'.

'Да, моложе. Мы приблизились к воде, зажгли большой-большой фонарь; направили луч в вершу, в нашу вершу: рыбы не было...'

'Я умер?'

'Нет. Ты помнишь, мама нас звала, мы прятались. Готовили секрет'.

'Записку написали, что мы здесь были'.

'Правильно'.

'Записка сохранилась в баночке? Посмотрим?'

Я, поднявшись, вскинув руку, выискал в трухе дупла стекло, разбитое, увы. Но я сказал:

'Записка здесь'.

'Я подойду'.

'Не надо'.

'Почему?'

Я стиснул уши, чтоб не слышать... Захрустело в темноте; я мигом взмок. О, Боже, пусть уходит! Подпустить его - с ума сойти... Да ведь он мёрзнет!!.. Как безумный, я жёг пламя, размышляя: тот жил больше, чем мой этот; этот много потеряет, если я останусь с тем; а значит, мне быть с этим... Да, быть с этим, а не с тем - разумней.

- Папа! - звал этот.

Тот отдалился, и я расслышал:

'Я потерплю... Вон надпись'.

'Вижу'.

Надо мною, на очищенном когда-то от коросты штамбе виделись три слова: 'Митя и Папа'. Эти три слова он писал, мой первенец, и слово 'Папа' - с титульной вкось.

- Каляки? - Сын подошёл. - Ишь, пишут... Кто написал? Плохие! Эта ракита наша. Лучше сотрём давай, чтоб знали, чьё это место, и не калякали.

Я спорил: пусть буквы будут.

- Ты, что ли, дом купил с этой надписью?

- С ней.

- Ну, ладно. Митя и Папа, может, не знали, что мы дом купим. Ладно... - И сын вздохнул. - Ох, был бы здесь хоть шалаш. В Москве у нас, в детских садиках, домики, все на столбиках курьих ножках; много вмещают. Нам бы такой! Чтоб дверца, крыша и печка. Я бы топил её. А в окошко бы глянул - речка. Ой, хорошо бы!.. Каши наварим с ивовых почек?

- Да.

В снегах я набрал серебряных, с алым в шубках, нежных соцветий и их встряхнул - для отсветов и чтоб видел другой сын, что где-то рядом. Я не варил каш вербы при его жизни.

Наш котелок был в пламени.

- Нарекли хлеб манной, белой, медовой, - вывел я тихо, - сытной и сладостной.

Хрустнул шаг. С топором, в фуфайке, в светлой папахе, выбрел Закваскин, буркнув насупленно:

- Пламя пáлите? Упредил бы. Мне что, легко ходить? Потому ответственность. Гришка твой бы ни в жизнь, пьянь, не проверял бы. Вижу, огонь жгут. Кто жгёт? Воры?.. - Пнув сушняк, что был собран, чтобы палить костёр, он прошёл топорищем ткнуть в ракиту. - Вот дрова, коль спилить её; но как их поднять отсюда?.. Будет, пойду. Сын явится - а я с вами. На хер? - И он побрёл из поймы.

Речи он затевал лишь с целью вызнать о скарбе, мной оставляемом в избе. Сказать, где и что я спрятал, - значит утратить то, что спрятал. Вдруг он сейчас отсюда к нам и пойдёт? Я глянул ему вслед в мыслях: чтó во мне ноет и не уходит с ним, сквалыгой? Он ткнул в ракиту - это ли? Он задумал срубить её?

- Пап, кипит уже!

В котелок я бросил чистого снега.

- Варим из белого, - итожил сын. - Всё белое: манка белая, ивы белые, белый снег; и сахар... Пап, будет сладко?

- Да, - обещал я, видя, что, от удара ли, от огня ли, буква 'М' стёрлась (в надписи 'Митя'). После подкрашу...

Сделалось легче, и мой настрой улучшился; данность смятой моей, надорванной, злой судьбы обрела здесь цельность. Здесь пока я при двух сыновьях моих; здесь отрадное прошлое, в коем я был здоров ещё и служил лингвистике, и когда Родион, мой брат, был в норме, а Береника была весёлая; и когда мой другой сын видел наш сад в цвету, слушал птиц в полях; мы чинили крышу, крыли полы, белили; вечером шли к раките, пела кукушка... Всё его счастье - этот изба верху и ракита в пойме, где я варю им кашу, мёртвому и живому... В странной бездумности, с коей прибыл я, есть подспудный резон: бег в место, где я был счастлив. (Здесь потом на снегу однажды сумрачной ночью в искрах от пламени был предпринят второй мой сын). Мне нигде не быть с первенцем, написавшим 'Митя и Папа' здесь на раките; мне с ним лишь здесь быть, около Лохны.

В варево влили мёду. Ели... 'Напузившегося', на сленге, осоловелого, я тропой, затвердевшей к ночи, снёс сына в дом. Затем, и при полной луне, я снова сошёл к раките, к угольям, багровевшим тускло. Всё, вроде, прежнее - но я стал чужим снегам с плеском вод под ивами, молча стынущими в свой праздник. Пламя взметнулось; темень попятилась.

Он приблизился.

'Ты, сынок?'

'Папа'.

'Я не додумался, где ты'.

'Я здесь всегда'.

'Здесь?'

'Помнишь, вы уезжали, 'нива' работала, и наш дом был заперт, вы меня звали, но не могли найти. Я был здесь: мечтал, как сделаю от ракиты к дому вверх лестницу, а она из мрамора'.

'Был в плену?' - спросил я болью.

'Резали пальцы и посылали, чтобы ты выкупил. Отцовская, мол, любовь. Я знал, нет денег... Пап, расскажи, как в детстве'.

'Вот, про масти...' - Я повёл об игреневой, о гнедой, караковой, о соловой, пегой, мухортой и изабелловой... Дым костра крыл луну. В Лохне плыли бобры...

Прервал тишь голос двухрядки: то Заговеев выл: 'На Муромской дорожке стояли три сосны'. Под праздник он пел часто.

'Сын, прости...'

'За что?'

'Ты хочешь в дом?'

'Нет. Могу лишь здесь'.

Я, встав, обхватил ракиту.


VI Брáтина

Я ушёл с рассветом, ясным, холодным, как предыдущие. Сердце ныло - я оставлял его там, у Лохны. Скарб отнёс Заговееву, что сидел в обветшалом белье, в тулупе, около тополя во дворе, в телеге. Чубчик он ровно, ладно подрезал, выглядел лучше, если б не глаз с похмелья, красный и мутный. Он вынимал курить, но тщетно, руки тряслись. Поодаль всхрапывал 'каряй' старенький мерин; куры кудахтали; овцы сбились стадом у хлева; хрюкали свиньи. Ископыть стала твёрдой, как гнейс, в морозе.

- С праздником, - вёл я.

- А и тебя, Мих... - Он вдруг закашлялся. - Мучит кашель... Пел я, Михайлович, спать мешал ночью?.. Ты волоки скарб внутрь! - неслось мне вслед, входившему в дом с сумкой. - Как не пить, не попеть? Уходят дни досужие! Вот-вот назём возить, там пахота, покос с пастьбой, сорняк с жуком... Блоха... и колорадский! С виду пригожий, но не натурой... - сбавил крик старый, так как я вышел. - Не было; он тут с Брежнева. Взять, взрослый жук; личинки... Насобираешь их в солнцепёк - дак снова... Он из жары, что ль?

- Всё из энергии.

- Жрёт лист, - твердил сосед, извлёкши спички с папиросами. - Сын - мой Мишатка - помогает. В зной несносно. Он, Мишатка, хоть и взрослый, - в доме вон его игрушки; малым в их играл, Мишатка... В Флавском он. Завод не дышит, он там мастер. Спонсер нужен, чтоб дал денег. Ищут спонсера... - Вздохнув и закурив, старик снял валенок и стал чесать ступню. - Чтоб спонсер дал им тоись денег. Кто им даст? Никто не даст. Учил его, чтоб бизнис вёл, Мишатка-то, скупал мясцо и ферму взял. Мишатка мне - какой тут бизнис: рынок, деньги у чеченов и богатых. Чем кормить скот, раз поля у их? Не вырастишь и не продашь! При флавском же заводе, слышь, Мишатке там почёт как мастеру... - Старик качнул ступни. - Гнёт пальцы, судорогой сводит. К смерти, тоись... - С тяжким вздохом он швырнул окурок за плетень. - Смерть, значит, всем... А вот как с мерином? Он доброезжий, хоть трусливый. Он куда, мне смерть придёт? Куда, Михайлович?

Я посмотрел - но ни в морщинистом его лице, опухлом после праздничной попойки (Вербное!), ни в редком волосе при чубчике, ни в жилистых натруженных руках его, симптомов смерти не было.

- Когда назад? - запахивался он в тулуп. - Ну, из Москвы?

- Бог весть когда. Не знаю... - Я таил, что со вчера Москва мне тщетна и напрасна; именно что со вчера, как впало, что не могу быть в Квасовке, а с этой ночи впало мне - что и без Квасовки я не могу, лишь здесь мне жить, и только здесь я и живу реально, неутратным.

Разлучились. Я побрёл к себе над поймой, глядя вниз, где было мёртво, хоть вовсю сияло солнце, отражаясь от снегов; где не дымил костёр, близ коего варилась ночью каша из ивовых цветков и где ивняк теперь мерцал в лучах рассвета. Там был мой первенец; он звал меня, звал годы, - я не слышал... Может, стрелки, что недавно с потолка упали дважды, знак: ступай туда! - а я вот не иду туда, не рою снег и не сдвигаю камни, пусть там счастье... Склоном за поймой движется фура, даже две фуры, - к ферме Магнатика? Точно. Скоро ведь Пасха, край постам; он начал, по всему, сбывать убоину... Сын влез на заднее сиденье 'нивы'. Я, пройдя в избу, взглянул на потные покамест окна, три окна, - им остывать без нас, - и, тронув тёплую по-родственному печку, вышел.

- Ну, поехали!

- Забыли. Вербу бабушке и маме. Тош, иди нарежь... И постилали ткани, дабы шёл по ним; другие - клали ветви. Богу честь, осанна! Слава! Он грядёт в Град царствовать! Осанна! Аллилуйя!.. Подожду. Иди.

- Пап, вместе!

- Подожду. Сходи один.

- 'Осанна' значит что?

- Спасение.

Ведь это я вниз в пойму (где 'отцовская', припомнилось, 'любовь'?) хотел. Но вдруг его послал, почувствовав, что не вернусь, как знать... А впрочем, я уже весь там, вблизи ракиты, у золы костра в снегах. Присев за руль, я вспомнил строки писем предка: '...матерьял в 'Труды'... свидетельством дарёная нам братина... мне в помощь ключница из девок опочившей... - Я помедлил, и потому что где-то гуд возник, и потому что, правя к нужным фактам, вспомнил этот: - ...раб в начальницах, то Фёклу кличет люд 'Закваскина', навроде 'Квашнина', читай... - и дальше: - учреждали мы селения... садили израстания... Сад 'Квашниных'...'

Гуд нарастал, идя надпойменной, с фасада изб, дорогою; земля и воздух начали вибрировать; и я прикрыл дверь 'нивы' - длить ритмы памяти про то, что 'Лохна сузилась до девяти сажень близ Квасовки, видать по вербам, в коих пристань, каменна, однако же разрушена, перед водою, сникнувшей; остался выгон, новый брег заросший... пристань я открыл близ водных струй... в лодчонке плавать, лицезря пейзаж... красу заимствуя не от французских мод... из недр творить, ведь чуждое суть фарсы, в роде русские и сами как нездешние... не саживал здесь пальм, а в место их ракитка томная, что власно дух слезит...'

'Ракитка' - что внизу? конечно, не сама, но от неё побег?

Гуд тряс меня; я вылез из машины. От Слободки, то есть от Тенявино, к нам полз бульдозер, что ножом сгребал снег в пойму. Сын примчал с лозинами.

- Пап, что гремит?

Он влез на 'вал Магнатика', чтоб глянуть, как крашенная жёлтым масса, выползши на выступ (наш выступ, квасовский, меж двух разлогов), двинулась к моей калитке, задержалась; бульдозерист же, спрыгнув, прошагал вспять к джипу, к чёрному, что прикатил за ним и близ двора Закваскина застыл. Я присмотрелся: 'шевроле'? 'джип'? 'крайслер'? Плохо видно.

'Нива' взревела. Сын припустил ко мне. Поехали по рву Магнатика... Сияет солнце, и́скрит снегом; перепёлки прыснули из рва куда-то вбок. 'Весна идёт...'. Из стыни явится волшебный мир в цветах, в дождях, в букашках, в соловьях и в запахах... Пока же нас мотало в колеях из льда, а шины с верезгами юзали... Сначала скрылся наш, с трубою, дом, а после - лиственки у дома.

- Пап, про джипы? расскажи названия? - И на плече моём вдруг прикорнула варежка.

- Есть 'нива' джип, к примеру... - Я вещал.

Страсть к звукам в нём, конечно, от меня, глухого к смыслам, склонного к акценту, к интонации; в них то, чтó глубже слов. Поэтому словами не без задней мысли говорит Бог Слово (Бог есть Слово, по Филону, а затем по Иоанну). Словом говорит Бог, чтоб скрыть ГЛАВНОЕ - ЧТО в музыке. У логоса и музыки нет общего, я чувствую, и сходятся они насильно. Сын любит звуки, он по сути музыкален, слововязь ему не более смычка для игр на трепетной сокрытой истине, которая не может быть немузыкальной.

- Есть'хондэ-гэллопер', есть 'форд-эксплойер', 'гранд-чероки', - продолжал я, - 'мерседес икс триста', Есть 'хайлэндеры' и прочее. Их много.

- Лучший какой?

- Пусть 'хаммер': шесть пять десятых, климат-контроль, - ответил я, - плюс эй би эс, лебёдка, чтоб извлекать из грязи собственной тягой собственный корпус; турбонаддув к тому же.

'Нива' взревела. Выбрались из полей к асфальту.

- А 'шевроле', пап, сильная?

- Да, сильная.

- Пап, ехали мы из Москвы, сломались, долго стояли, 'ниву' чинили. Джип нас догнал, тебя называл 'слышь, малый'; номер из трёх шестёрок... Джип этот в Квасовке - был он, тот самый. Он почему здесь?

- Здесь? - спросил я, но себя. Тот самый, три шестёрки? что попался близ Кадольска? Джип тот здесь? Приехал - сын Закваскина, член Думы?

Лохна, видная с горки в пойме внизу вдали, - мы по темени горки ехали, - предлежала уклону, где мы тряслись вчера на розвальнях за мерином, где я лежал на свалке. Там полз бульдозер: он, проводив джип нижней дорогой к дому Закваскина, полз в город. Мы были рядом - но стали врозь.

Скатившись с горки, на мосту над Лохной, что подсёк асфальт, я попрощался с Квасовкой, в текучих водах черпая не планы улиц Флавска, что приблизились, но древний сад с избой, с ракитой у костра, какой остыл. Я ехал в то, чем буду вымучен в невероятной степени и что вернёт меня сюда; катил в мне чуждый мир, в аид на нескольких холмах. Чтоб свыкнуться, я отвлекался внешним. Вот, скажем, Флавск, приёмная по сути Квасовки, коль вдуматься, иначе Квасофлавск... Здесь тьма имён, начать с квашнинских: были здесь цари-правители, был здесь 'подвижник духа' (здесь Толстой, известно, продал лес), здесь жил Сафонов, авиатор, Герой Советского Союза дважды. В великих местностях с необходимостью случаются великие события, изрёк Го Сян. Здесь специфический рубеж, однако же не географии, - культуры. Кем-то сказано: Россия есть не Запад, не Восток, а мост меж ними и род базы, где коней сменить удобно, самолёт заправить, поохотиться слегка (трофей взять). Среднее, короче. Никакое. Смутное. Нам, русским, надобен не ум, не знания (в итоге 'образóванщина') и не опыт. Нужен 'русский нрав', по Витте. Ибо мы нечто, склонное к дури. Впали мы в качку с Запада на Восток и, путаясь, вбрели в бардак, что рвёт нас 'смыслами'. На радость, Квасофлавск среда, где смыслы мрут, где брезжит истина с большой и малой буквы. Впрочем, это лишь тезис; нужен анализ... Но отчего здесь русскости числа нет, если вдуматься? Когда-то здесь осел мой предок; вот здесь я, кто чувствует здесь не восток, не запад, но третий путь... Мост через Лохну был как Рубикон. Проехал мост - и ты в стране, прильнувшей к изобильным выменам Европы (не к повапленной ли выделительной мотне?). Я слушал радио, а заодно катил 'М-2' с заснувшим сыном.

'Траур продолжен, только сегодня жертвы и потери от войны составят...

Он, блин, не рэпер!.. Няшно рифмуется; вот Кай Харчев, можно и к этому подобрать, но сложно, хоть неизвестно, что это модно: тут, если все сочтут, что круть...

Про спорт...

Интерсевис любит Россию! туры на пять, семь дней! Бонн - тысяча сто уе! Горнолыжные Альпы - тысяча триста! Гоа - две тысячи!! Куршевель... Куршевель с Багамами...

Президент сказал...

Взрыв в Печатниках, дом двадцать... был взрыв также... там эмчеэс... трагедия... список жертв достиг... в том числе...

...кампания обойдётся в сто миллиардов, но не рублей, конечно, так как война в начале, каждый день миллиард, и, кстати, не рублей...

С ЛЭП сняты провода...

Что думаю? Власть нас забыла, одиночек; мой доход двенадцать долларов; вам нравится? не платят больше года, мы бастуем, нас ругают, обвиняют и грозят... мне воровать, да?..

Ельцин балабол!..

...куда-а-а смотрит школа! девчонку не узнать! фанаты рок-н-ролла-а! хотят с ней танцева-ать!

Ать, ать!..

О спорте говорить мы не устанем...

Взрывы увязаны с событием в Уйнакске...

Генпрокурор признал: утечка средств - сто миллиардов...

Стала призёром евросезона...

...и юбиляру от фортепьянного аса-мастера с монограммой в золоте... Первой красной дорожкой шла на места гостей дочь чешского президента, следом принц Чарльз... бомонд...

Спорт, спорт! Финал боёв без правил...

...посланы в жопу. Всё, что мы строим, власть отыскала и поделила между своими, и только нас, кто строит, власть не видит...

Взрыв, унёсший двести жизней...

В теннисе следует...

Видел Ангела, говорящего громким голосом: горе! мене и текел!..

Трупы... фрагменты... были и дети, но фрагментарно...

Серотонин - juice счастья...

Ксюша крутая! Блог её - это круть всех юных, наши мечты! Мы любим тебя, Ксю-Ксюша, ссым от любви. 'Дом 2'...

Поймите: эти законы, взять силы тяжести и смерти, суть от незыблемых дважды два четыре. Тут АНАНКЕ - необходимость, бог философии. Дважды два четыре - это метафора, это символ незыблемости как факт, что нас не будет...

Маша Царапова... М. Царапова... М. Царапова... Наша Маша. Маша Царапова... М. Царапова... М. Царапова... Наша Маша. Маша Царапова... М. Царапова... М. Царапова... Наша Маша. Маша Царапова... М. Царапова...

Проститню в Москве ловят сотнями, а маньяк...

Вот новый хит от 'Шаёбочек': мы беременны временно!..

Президент сказал...

Да, пять тысяч семьсот сто десятый год мира по иудейскому...

Спорт - ты жизнь! Оспортивим страну! Вперёд! Всё путём, бараны!!

Главное чё, а? Главное, денюжки, лучче доллары...

Drottning Швеции, принц Монако, принц Лихтенштейна, и из Голландии принцессы... а из РФ Рушковы, Монстров, Барыгис, Хрюшко-Наганов, Жанна Диченко, Ксюша Сочоксель, Эзра Блядуев, Птецкая, Блёдская, Вульво-Ёпская, Буллинг-В-Ротт...

Корысть...

Ясновидящая, на прибыль, дёшево!

Все валькирии тенниса...

С блататой из творцов был Макс Кодлошинский... сам из Америки, но работает здесь, в России... здесь спрос на пошлость, чуйства, вульгарность...

Бабское есть не Женское, мыслит Кристева...

В целом, триллеры, также женский роман...

Догхантеры убивают псов, жгут кошек. Жизнь презирается...

Няша Клонская... Няша Клонская... Няша Клонская...'

Я, наслушавшись радио, стал к обочине и, пройдя в лес, обнял осину. И ради этого сожран Евой или Адамом плод в эдеме?! Я в это еду?!.. Господи, царствуй! власть Тебе! Но, возможно, и нет, не знаю. Я ведь не вопль ста тысяч. Даже и сотен. Даже десятков. Я лишь один воплю; все счастливы, все покорствуют дважды два четыре, все - Божьи агнцы. Я в одиночестве в толпах агнцев! Знать, только я дитё райских вин, сын зла и добра! Приказано, чтоб от древа познания зла/добра не ели; то есть не нам решать, в чём зло и добро. Вдруг мнимое злым есть благо, а что добро - вдруг худо? Но, если счастливы все таким бытием, - что ж, рай вокруг и лишь я страдаю? Мне славить агнцев и не судить? Любить 'сей мир'? ('Отцовская', мол, 'любовь', - вёл первенец ночью около Лохны?). Я выбрел к 'ниве'. Сын позёвывал.

- Где мы, пап?

Где? В Московии, где леса теснятся с жёлтыми от мочи сугробами вдоль 'М-2'.

Выл стартер, двигатель кашлял, не заводился. Я отвалил капот. Запахло. Бензонасос сочил. Признаться, рыск индикатора я узрел под Флавском. Перетянув дыру липучкой, я начал думать. Бак в целом пуст, плюс вечер. Нужно шесть литров, денег же не было. Мчали, брызгая таяньем, что текло с 'М-2', счастливые агнцы Божии. Только я стоял, плод райской вины, изведавший зло с добром, страшащийся агнцев Божиих. Я преемник греха, заблудшая немощь вроде червя в солярке. Выдать не знающим, в чём 'добро', а в чём 'зло', опасно, так как пропасть могу; ведь в руинах дома, что подорвали где-то в Донецке, раненных грабили отречённые от познания зла/добра невинные агнцы Божии... Нет! Сих игрищ я не желаю.

Пачкало стёкла и, завихреньями сотрясая 'ниву', мазало грязью ей левый бок и задник. Трафик ломился в роскошь столицы стадом свиноты как гергесинской, так гадаринской. Я, щурясь солнцу у горизонта, вымочен мутью, поднятой шинами, и под рёвом суетной трассы, с вздетой ладонью стыл долговязостью.

Задержался 'жигуль'.

- Пожалуйста, литров шесть. Нет денег.

- Чё ты стоишь тада?

Уехал.

Солнце склонялось ниже и ниже. Я чуть подвинулся, чтоб не так ослеплять себя блеском вод с асфальта, и, жуя губы, сплёвывал грязью. Затормозив, 'ЗИЛ' выждал, чтоб я приблизился.

- Литров шесть. Нет денег, есть инструмент взамен.

'ЗИЛ' тронулся.

Я влез в 'ниву', чтобы согреться; печка остыла, тёплого не было ни калории.

- Едем? - Сын меня óбнял.

Кто он, мой отпрыск? Будущий нуль, как я, маргинал? князь мира? Путь присуждён давно; тщетно бьётся любовь моя уберечь его от опасностей. Я бессилен, слеп, глуп и немощен, не умею жить... нет, не жить, а иметься, быть.

- Замёрз? - Говоря, я смотрел в пространство. - Ты мне поможешь? Было б неплохо. Нету бензина, нету и денег. Нужно добыть их. Я и надумал... Выйди, сыграй на флейте. Мы б заработали на бензин.

- Играть? Там грязь... Не слышно будет, пап, флейты. И неохота...

- Ты мне помог раз в Квасовке. Тоша, выручи снова. Мы не уедем, надобны деньги.

Он с флейтой вылез. Я, повернув руль, вытолкнул 'ниву', - так, чтобы, выставив, отодвинуть трафик; а запасное с этой же целью я откатил; и сел с раскрытой дверцей машины, ноги наружу. Сын стоял между 'нивой' и той откаченной вдаль запаской. Вихрь трепал полы заячьей шубки... Я ему чужд стал, выгнавший в ужас с яростным шумом, с промельком множеств, с хлёсткою влагой, с холодом. Он играл и играл в циничный транспортный хаос. Это страшней, чем когда он с поля, тоже один, шёл в Квасовку, ведь сейчас он не ведал путь, что пролёг сквозь ужас, - как и не ведал, кто человек вблизи, вроде как бы отец ему, но обрёкший страхам. Дул в свою флейту он бесполезно; я возвратил его в 'ниву', думая: 'Так и Ты, Бог, выгнал Адама!..' Он сильно трясся в вымокшей шубке. Я начал сам дрожать.

'Форд' взял меня на буксир без просьбы. Я поводил рулём и следил за тросом, то обвисавшим, то подлетавшим... Час спустя, оплатив мне бак бензина, 'форд' уехал. Мне не догнать его, и едва мы встретимся; 'форд' был, наверно, ангелом... Сын плакал:

- Пап, не бросай меня!

Я привлёк его - и погибшего первого, кто надеялся в свой черёд, что отец спасёт.

Зачем, почему в нас разум приумножаться, мудрости же любить в нас нет? Как мир стал местом, где мать хоронит малое чадо? Нам за Адама месть, что ли? За первородный, стало быть, грех? Бог правит нас? Лишне! Ибо Он может выкрикнуть: FIAT! - и зло исчезнет. Или Он бросил нас, познавших 'зло' и 'добро'?.. Бог, Бог... А может, Он не рассчитывал на всех, Бог 'избранных', иудеев, и наши беды - в выгоду 'избранным'?

Мысль комкалась. Под радио мы ехали.

Спорт - жизнь...

Бои без правил...

Пей, брат, водку...

Нас сдали Штатам, продали баксу...

Но перзедент сказал: Боже, спаси Америку...

Распоклонская Распоклонская Распоклонская Распоклонская...

Спорт - жизнь...

В TV день/ночь лишь Украина, Сирия, Чад, Израиль, США, Европа... А про РФ когда, трепейские, лакейские, болтейские, плебейские? Зачем знать то, где нет нас?

...дроны бомбят окопы и города...

Проснёмся - и не в ту степь мы. Будет? Не надо! Хоть у нас вечно это что вдруг, товарищи, но туда не свернём, нет...

Жесть!!..

Сто гендеров...

На волнах нашей станции, дарагие друззя, хит чоткой, ачаровательной даны блямс: без тебя нет меняа, беспокоэшься зряа, потеряйся в снах улэбнись в ответ, я с тобой я твояа...

Жизнь в розовом цвете? Ксюша Сочокс покрасилась, блин, ставь лайки...

Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα...

Прыгая с места, я отрываюсь метр шестьдесят в футболе...

Вы, друг, в бордель с утра, отделаться?

В спорте макс тарабаров... Все - фаны спорта с нищей зарплатой и патриоты, вот грёзы власти.

Снятся богини, сочные груди, крепкие бёдра; всё это радостно, томно, страстно... Груди встопорщив, вскинь прорву выше!..

Текел и фарес... #раковых и инфарктников... алкоголь, убийства... дом в волгодонске тоже был взорван... раненных с жертвы... акции... расчленил садист... медицинских и... #господин шустровский нескольким... быть должны арестованы... Бинжвотчинг и быдломода... он блин торкнул... и миллиард других счетов... дар славянской тоски бы мне... без воды, как насос сгорел, а куда ж пять старух с рождественки? все кто слышит нас!.. #юбиляру премия... культурный мир в восторге... маг и французский друид в экстремумах, депрессии, инсульты, счастье на бизнес и управление... интернешнл!.. Спорт - ты жизнь!.. Всем замуж! - для образованных, но пока не нашедших свой личный вайб... Коллекторы?.. #на егилъ... в спортивном, лига футбола... пятый у форбса... малэнький птычка, я его шпарыл в хвост и в грив, он мнэ лайки дэлает в личку, я - вах! - красыв... футбол... турецкого, с кавказским хамством... тысяча первую сериала 'брат'... до старости... ты зачем ни с чем... тарабаров... центр орды перетёк в москву... хоккей... касаемо кирдяков&висульева, некасаемы... бал-бала! мне очень мала... н@х... лера вульвина и пистон кхуелов... всякие книги, кроме книг гениев, - сплошь из общих низменных мест, их любят. 'Как интересно!' - думают массы, встретив образчик собственных вкусов, правил, масштабов... общее гадко, гнусно смердит! вонь масс пристаёт к нему... Слушай: я приду без стука, не спасёт засов, я приду в час духов и мохнатых сов... не хожу боровик здесь розов... всякие... в душном скурвенном городе не в москве гламур... #в голове два слова, первое; а второе я руссоистка но почему тогда!.. сикль-бакс... сикль-шекель... сикль царит... сикль главное... хайер клёвый чтобы тащились... лол, мэнспрейдинг... бро, респектю, раз типа глюки с разные крейзи, я еду чатить будет террор нельзя ругать совфед ни думу, а перзидент... курс доллара... путенизм! коррупция, опупизм, цинизм, нацгвардия, чтоб прокручивать деньги, и Мариуполь... Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα... Хватит, на родину!.. мене, текел... #яхты рублёвка, сиськи, газгольдер, рэпер особенно... М. Царапова. М. Царапова... Няша Клонская. Няша Клонская... Все валькирии тенниса, также Ксюша Сочокс, дом два, да? - се русский тип нынче...

Я мчал сквозь хохоты, сексуальные выкрики, болтовню о прибыли, полит-трёп - и чудилось, что я нужен, что я с какой-то важною целью в падшем отечестве, что я в нём сгожусь...

Приехали... Вновь Кадольск, стоянка, где оставляю дряхлую 'ниву'... дверь в наш подъезд... ступени, точно шагаю вверх до того, как прибит реформами; до того, как издал два опуса о герульском и о гепидском. И до того ещё, как в ином дому шёл к Нике, чтобы обнять её... Может быть, вслед за тем, как умер, чтоб не шагать по лестнице до и после, ибо всё кончилось?

Поздоровались.

- Телевизор! - требовал Родик, сорокалетний, придурковатый, сходно увечный брат мой, сидя в коляске. Он был в слезах и красен. - Ы! Телевизор!

- Приступ, - мать пояснила, глядя на внука, бурно вещавшего: 'Праздник, Вербное! Это ива! Взяли у Лохны!.. Баба, халва есть? Дай мне халву!'

Приплёлся отец из комнаты - и опять унёс своё длинное исхудалое стариково тело.

Позже, за ужином, он сел боком, руки на трость причём, сам с седой бородой, с пророческим скорбным ликом. Ели, что странно, мы не с сервиза (то есть с фарфора), а с нержавейки, с памятным, правда, оттиском 'Нерж', - тем самым, что представлялся в детских фантазиях городом за высокой белой стеной в чащобах. В парусных стругах, в красных и синих торбах из бархата, звонких в тряске, Нерж доставляет грузы к пакгаузу; после ввозят их в наш удел, серый, пасмурный... Нерж навеян был Китежем плюс обёртками от кондитерки в их славянистом имидже. Всякий раз, наблюдая 'Нерж', грежу городом с древним добрым царём в бармах. Мои дети, каждый в свой час, расспрашивали о 'Нерже'; я убеждал их, мол, это вовсе не 'нержавеющий', что и значило 'Нерж' точно.

Мать была в синем новом халате, сын хороводился, а отец, опершись на трость, созерцал в кружке чай.

- Как дача?

- Штатно. Там всё в порядке, - присочинил я.

Сын играл с динозавром, скачущим пó столу. - Выдай масти, пап, лошадиные!

- Нас ограбили, - произнёс отец. - Унесли сервиз, телевизор. Мы в это время были в больнице.

Знал бы он, что теряем Квасовку, что их внук шабашничал на бензин в пути и что я сдыхал на свалке.

- Я, - вёл отец, - жил честно... Но ненормальны мы, невпопад мы... Я, Павел, нас спасал... - он нервничал. - Я спасал нас сменою 'ша' на 'эс', влезая в мундир потом, чтоб - 'товарищ майор', без имени. Я весь стёр себя, óтдал им Квашнина, стал винтик. Не было места, где был собою, - всё-всё казённое, стадно-общее, как им нравится. Хоть на пенсии, чаял, выпрямлюсь, превращусь в себя. Мыслил, пенсия - ценз воли... Хлам я жалею? Нет! - вскричал он. - В душу мне влезли, грязь внесли! Доказали, что здесь, в эР эФе, вновь их власть, ну, а я проходной коридор им, корыстолюбцам, сделавшим скверну из нашей Родины, сын!

Я видел: срезана люстра, недорогая и, в общем, блёклая; но я жил при её миньонах, вставленных в псевдолилии. След в обоях был от ковров, их сняли. Но и в пространствах чешской стенки, прежде с сервизом, - пусто. Лишь книжный шкаф не тронут (книг блатата не любит), как и диван, два кресла, стол, два настенных лаковых бра и эхо - чадо пустот... Нас ткнули в нашу ничтожность вновь, - руками теперь не власти, а ворья.

Мать гладила Родиона, сына-урода, кто к ней прильнул порывисто и чья хворь проглядывала в лице. Поправлюсь: в брате проглядывала загнанная под спуд психика. Восприняв боль знающей, что она пленена, души, я чувствовал, что под спудом - изверг, то есть душа есть изверг. Дýши и вытворили 'сей мир' - бытийно-культурный, попросту, ужас. Брат вдруг погнал коляску, в коей сидел, из комнаты, сбив в повороте Тошу. Но не о сыне начал я думать. 'Здесь?' ― произнёс я в сильной тревоге. Сразу отец, встав, вышел, а возвратясь со свёртком, вновь сев за стол, снял тряпки, молча и скорбно. Мы наблюдали.

Брáтина.

Толстостенный жбан, круглый, из серебра. Морские коньки на нём обнаружились ручками в стиле амфорных; их глаза были крупными изумрудами. Был поддон, стянут лентой в крупных корундах, там была надпись: 'День иже створи бог, взрадуем, взвеселимся в он, яко бог поизбавит ны враг наш и покори под стоп нам, главы их змиевы ссекуша'. Выше был горельеф щитов в орнаментах; выше, в орнаментах и в больших сапфирах, лики святых - шесть ликов. Верхний край жбана был лимбом золота и при надписи, что-де некогда, в леты давние, князь Василий Васильевич удостоил сим Иоана, сына Ондрея, кто впредь 'Квашня бысть'. А завершалось - толстым серебряным ободком в орнаментах. Крышки не было, лишь проушины для крепления. 'Удостоился братины ест серебряна с золочёна крышкаю, весу в оной пять фунт тридцать семь золотник, а и шубы турскага соболя, аще пуговиц в золоте, да село со просёлок, да и сельца два, восемь деревни тож, ради крепость своя и верность...' - всплыло в цитате.

- Это твоё впредь, - вёл отец. - Мне пора на тот свет.

- В ней фанту пить! - ляпнул в миг, в кой вскипала история, сын мой.

- Нет... - бормотал я. - Так не положено. Не ответственность, нет... - Я сбился. - Я, как я есть, ничто; а с ней... Вещь больше нас и важней. В ней - русскость. Я пусть никто, но с брáтиной... Это как символ, что мы не зря живём. Знайте, кому смысл в дéньгах, а для меня смысл в брáтине; я с ней Квашнин...

- Квасссснин! - корил сын.

- Павел, - начал отец, сутулясь. Волос, длинный и росший с дней, как погиб его внук (мой первенец), вис с его головы. - Придётся... Хватит с меня... довольно... - Он сдвинул древность в центр стола. - Наследуй... Клавдия, ты права. Толк в брáтине? Нет в ней толка. Просто металлы. Просто оформленные металлы. Жизнь больше смыслов... Павел решит пусть... Что вам впадёт, пусть делает. Пусть хоть продаст. Пожалуйста! Мне что? Ничто мне... - Он замолчал надолго.

Сын стал позёвывать, потом уснул. Я на проклятой магистрали гнал в сыне детство - самое, возможно, ценное, фундамент, квинтэссенцию, суть, истину, цвет жизни, Жизнь саму. Людской род не в ООН, не в РАН. Мой сын - вот род людской. Я влёк его в заразную реальность, в мерзость бытия. Так дети портятся, ведь искушения их опрагматить часты... Сын детски пах - пах раем. Выключив свет, я вышел.

- Ы! в туалет! Ы!! - ждал меня у своей обворованной комнаты младший брат с брошюрой. - Паша, читай давай!

Я помог ему встать с коляски, многажды чиненной. Он добрался до унитаза.

- Паша, читай же!

- 'Тезисы, - я прочитал в брошюре 60-х, аляповатой, драной, потёртой, - тезисы - словно звёзды в небе и показатель наших успехов в славный период новых свершений. Цифры горят, блистают, веют энергией, и от них пламенеет воля! Алы мартены. В зелень каналы в жарких пустынях. Золотом пышет юная озимь. Радугой льются лёгкие ткани. Едут потоки автомобилей. Цифры - план целей. Что было сказкой - нынче реальность. В мифах прославлено царство разума. Это время приблизилось, явью стали мечты! Решительно, под водительством партии, весь советский народ идёт к коммунизму - самому честному, справедливому и гуманному строю в мире!'

Так я читал... И чудилось, что в глазах его выбилось... не назвать что... нечто глубинное, потаённое, что, пленяясь витийством, намеревается в яркий радужный мир, к нам, из бездн безличий... Я вдохновился. Здравицы истекли в овации. Блеск риторики, демагогия, фразы, лозунги, смыслы, пафос, догмы и тезы - всё верещало. Скрытое в брате мутно пошло наружу. Чувствуя, что оно - ужасно, как и всё вольное абсолютно, я испугался. Тут же мне впало, что, изводя порок, Бог даёт его валом Библии, но про рай Свой, Царствие Божие, куда кличет всех, - ни слова, только намёки. Я вышел в кухню.

Брáтина серебром своим отражала лампу. Ник над тростью отец, а статная до разубранной головы на шее мать восседала, словно царица.

В общем-то из простой семьи, она кончила Дальрыбвтуз (Приморье). Но, жена офицера, жившая в 'дырах', и мать увечного, не работала, а случалось - разве при штабе, эпизодически. Как несла красоту свою рядом с тихим, сломленным мужем и с инвалидом? Как и зачем? Куда?! В грядущее Царство Божие? Ну, а как его нетути, Царства Божия? Вдруг мы все проживаем - и распадаемся? Или мать существует, чтобы мне думать и разбираться: как в лживом вымысле, чем является мир наш, страждет красивая? Даже, значит, красивому, даже истине дóлжно мучиться?.. Либо знак мне в случае матери, что рождён я не только плотским порядком, но и подспудным, трансцендентальным неким манером? На фотографиях, - в плиссированных юбках и в белых шляпках, - мать обольстительна. Про отца (я спрашивал, всё понять хотел) говорила, он покорил её 'невесть чем': высокий, сдержанный, ворот сталинского мундира под подбородком киногероя (сватались к ней обкомовцы, 'завы', ректоры). 'Невесть чем'... Возможно, скрытой похожестью? узнаваемой тайной? - предполагала и, под конец, итожила: 'суждено'.

Раздался звонок в квартиру.

Мы привечали гостя на кухне, стройного, сухощавого, в мешковатом костюме, с ёжиком сивых волос, с веснушками, с оттопыренным ухом, с парой прищуренных умных глаз и - пахшего кардамоном. Он внёс букет, наш Марка, - очень большой, огромный. Расположив сей дар близ вербы, - дара от внука, - мать стала спрашивать:

- Гош, мама здорова?

- Мама жива.

- Есть хочешь?

- Очень!.. Клавдия Николаевна, еду в Чапово утром; остановился пока в отеле... Съездил? - он улыбнулся.

- Съездил, - проговорил я.

- Чапово нам с окна видать, к востоку, там, за полями, - встрял отец. - Ты у нас оставайся, Гоша.

- Ладно. - Марка, усевшись, вынул из кейса кажется 'Рейнское', а потом коньяк, французский, XXXO-шный.

Мы вспоминали Восток, в/ч, истребительный полк. Отец нёс службу вместе с его отцом, истребителем-лётчиком (разбившимся, похороненным средь иных обелисков с красными звёздами). Но сперва, - было мне под одиннадцать, - мы приехали, и вергилием новых мест стал 'Марка', я же стал 'Квасом'. Кроме иного, там была Ника, нынче жена моя, прежде девочка. Там по ложу камней, с неведома, шла большая река, прозрачная, словно оптика; рыбы висли в воде как в воздухе. Там сверкали поля, зелёные в мае, жёлтые осенью и с китайскими фанзами. Ночь сжигали там светлячки, день застили махаоны. Низкие сопки были в локаторах и в багульниках, в тиграх, в ящерицах, в жэнь-шэнях. Там поминутно всё грохотало от истребителей. Там был рай, кой ещё не судили, не препарировали, не правили... Я воззрился на брáтину под цветочной вычурной вазой и под цветами нашего гостя... Марка, пригубливая коньяк, алел; лицо у него разгладилось. Родион позвал его за собою - продефилировали с песнями, с флажками красного цвета, как на параде.

- Голь, - произнёс он по возвращеньи.

- Воры, - вставил отец. - Неважно... Мне очень жаль вас. В вас почему-то нет цели жить. Что дали мы вам? Не знаю. Что мы могли дать? Тоже не знаю. Жили мы партией, а она нас срезала, как коса траву. Вечно бегали, куда плюнет лидер с трибуны... - Он, взяв бокал с вином, чуть óтпил и вскинул руку вновь на трость. - Жизнь всуе, дети... Сын, я учил тебя? Ты спрашивал, был пытлив. Но я тебя не учил: то вымотан, то занят, то и не знал ответа. Вот ведь! Ты был живой, ты спрашивал. Я... я крепости нé дал, ибо пустой был сам... Что партия? Да, я был коммунист. Но партия стала фикцией. Чистой фикцией, чванной, лживой, стяжательной.

Марка, локти в стол, слушал.

Рос призрак года, ставшего узловым в судьбе планеты. Я начал пятый, кажется, класс, а Сахаров - диссидентство; в Новочеркасске - бунт с расстрелом. Куба, ракеты, США и Хрущёв. 'Сей мир' ждал бойни; кризис, Карибский... Маркин отец в тот год разбился. С улицы донеслась сирена.

- Сигнализация... - встрял я. - Может, твоя?

С балкона глянув на 'ауди' во дворе, он выложил: - Михаил Александрович, всё вы сделали, что могли. В чём истина? Сам Христос не знал... Что вы там нам недодали? Будет! Вас обокрали? Завтра куплю вам нужные вещи, вплоть до сервизов. Я обещаю. - Он махом выпил.

Мать с отцом посидели и вышли с болью, что он пьёт много, точно пропойца.

- Хватит, - просил я.

Он, когда улеглись умывшись (я на кровать, он в кресле) и пробивался к нам свет сквозь тюль, изрёк:

- Я пьянствую, так как делаю, что извечно делалось. Было - всё, Квас. Всё уже было. Я вечный шулер, жид то есть вечный. Я не потомок в сотом колене после какого-то древне-плебса, но и не эллин. Я иудей... Не в этом суть. Я скопил тьму лямов - в этом суть? Нет. Грабь меня, я не стану бедным. Я сдохну рóтшильдом, и схоронят меня в эвкалиптовом склепе на Новодевичьем, под большим могендóвидом. Шёл я тут - и вдруг вник в историю: всё - круги. А меж тем есть мысль, что история - самоцель. Библейская мысль, святая. Библия, вывод, благословила и освятила, значит, историю, то есть действия в первородном грехе? История - действия в первородном грехе, Квас? Ладно. Только вот святости я не вижу. Вижу: как было - так и идёт. Мне проще: я правнук Бога, я опекаем, и мой житейник - Ветхий Завет и Тора, высшая мудрость. Мир в сумме - мой мир, мир иудеев. Нам даже смерть проста: род Бога - в Бога и канем. Но наша слабость - в Экклезиасте; знания тщетны, мнил он. Следует вывод, что наша мудрость, высшая мудрость от иудейства, есть образец тщеты?! Миру - шесть тысяч лет, по-нашему. Христианскому миру - семь. Что значит? Что ваш мир древле? Типа, смирение паче гордости? Чтоб признать иудея-Яхве, но намекнуть притом, что есть нечто старше? Вроде, Христос чужд Яхве? Вроде, не взялся Он от столь юного, как тот Яхве? Вот фишка русскости: что-то есть за Яхве. Здесь, мол, ваш Яхве, ну а до Яхве - там пусть вся правда. Вот она, русскость. Ваш Достоевский многого стоит... Я жуть как маюсь сей 'Das Russentum'! Мне Яхве мало следом за вами. Ибо я чую, что общепринятый добрый малый, альфа-самец, мужчина и супер-пупер вроде меня - ракалия. За началом бы высмотреть мне, за Библией! - Был глоток в темноте, стук рюмки. - Тренд сейчас, что грабёж - путь правильный и единственный в России для хаповства у граждан на, дескать, бизнес, ведь при застое деньги брать негде. Общества, где такой тренд в славе, чтимы, а где не в славе - то и не чтимы, пусть догоняют. Так уж решили. Правда, замолчано, что конфеточность, когда добрые Жидман с Рóтшильдом либо добрая Англия и прекрасные Штаты сильные оттого, что хилы массы, - эта конфеточность до поры. Вдруг вздумают массы, что неконфеточно, чтоб они нищали; что люди - братья; также что надобна liberté! - смеялся он. - Вздумают, что богатство подло и что Христос тень Яхве, но Будда лучше; или рассудят, что после смерти - тление и что жизнь лишь здесь, не где-то, - и учинят бунт новый, новый Октябрь. Вот русскость, или игильство, или пол-потство под робеспьерщину, гунны с готами, плюс Третий некакий Рейх... Квас, я причём, иудей с заветами, что вся слава будет Израилю? Чтó не делаю, чтоб не быть элементом вечного кругового трафика, чтоб спрямить цикл? Я слышу нечто, - громче вёл Марка. - Ели плод змия в Божьем эдеме? - врёт во мне нечто. Разум ваш тщетный, - врёт во мне нечто. Вам во кругах быть вечных повторов и рецидивов прошлого, в путах зла и добра, сгубивших вас, обративших в зомби, - врёт во мне нечто. Худо! Пусть же та истина, кою, мол, до Иеговы знала русскость, прянет в безумстве - и сокрушит круги. Изрыгнём плод знания. Из грехов первородных - вон пора. Возрастёт моя падчерка в стерву рыночной этики, нарциссическая, надменная, коль богатая, пуп земли и окрестностей, - ну, и что? Всё было. Всё это было... Спишь?

- Не сплю... - Внимая, я смотрел в потолок, и вспомнил, что принесённый Маркой букет скрыл вербы Квасовки своей цветистостью. - Ты в кругосвет отправься, - предложил я. - Для экстрима.

- Это в прошлом...

'Ауди' Марки громко завыла, но мы не сдвинулись, подумав, что причина в играх кошек, и вой стих.

- Экстримом сыт по горло, - вёл он. - Жизнь моя экстрим... Курну, позволь... Как деньги добыл, хочешь знать? - Он, приподнявшись, взял свой 'Кэмел'; чиркнул спичкой. - Впёр удобрение китайцам, я тебе рассказывал. Но главное в другом, Квас... Борька Хрипанов, с нами учился, после военным стал, командовал постом границы. Дал мне Хрипанов взвод с лейтенантом... Слушай, чтó там, до Яхве... - Алое выписало зигзаги в комнатном мраке. - Сделка хоть честная, лейтенанту наказ быть бдительным, чуть что - пли всех. Он молод, лейтенантик... Я всё сделал. Расплатился. Дрыхну в части, в их каптёрке, ночью чувствую: кадык жжёт. Изловчился, вынул пистолет... Встал, свет включил; а труп - тот лейтенантик. Представили с Хрипановым: его, мол, урки шлёпнули. Стащить хотел все деньги... Я - или он. Я выиграл, дабы не жить впоследствии, но быть в кругах земного бытия... - Он смолк; спросил затем: - Ты заболел?

- Не знаю.

Марка подытожил:

- Есть дело. Ты поможешь?


VII

Марку взял Ги́пнос.

Я же бессонничал. Вздор накатывал, рассыпался, но, собираясь, плёлся в анализ, в тягостный дискурс. Это Москва толклась с массой горестей, но и Квасовка... И работа... Также к врачам идти, да подыскивать школу... но прежде в паспорте сменить 'с' - 'ш', и стать КваШниным в итоге... Что в нас в нехватке, коль вымираем, в смысле Россия? Следует думать - качеств безнравственных, что доказывало бы... многое. Я нуждался не в выводах, но в среде без дум, где не может быть мук моих, раз нет дум о муках. Мук бы не ведал, всех одолел бы. А победивших, знаем, не судят: дескать, победы это дар Бога. Может, Адам ел с древа неволей, ел по указке? Бог предназначил? Вдруг лейтенантик был Божий Промысел? А убийца спит здесь, верный традиции 'зуб за зуб' (лат. 'jus talionis'). Я бы мытарился. Марка же спит... И пусть спит. Мне факт без разницы. Ну, убил и убил; он друг мой. Вдруг он не спал все годы, тихо с ума сходил, а спит, открыв мне душу? Пьянство его вдруг с горя?.. Вдуматься - выйдет, извергов больше, чем представлялось. Шмыгов, возможно, тоже людей давил? Сам я с мóроком, что 'семи с половиною лет убил'-де? Сон во мне часто; сплю и вдруг вижу, что-де 'семи с половиною лет убил' кого-то...

Этот инстинкт умертвий рыщет в нас, приманивает к страшному, однако к директивному! И не инстинкт, верней, а умысел жизнь не ценить. Умертвие, мол, истинно, умертвие оправдано, твердит сей умысел; душе, твердит, ничто, коль плоть убить; ведь души вечны! Почтение к душе как к высшему - занятный парадокс, взрастивший смерть. Плоть, мол, не значит, суть в душе!

С Адама, кто посеял смерть, сожрав запретный плод, мы в Каине продлили тренд; в итоге мы должны, - чтоб быть, иметься, - убивать. Поскольку мы в самокоррекции, в течении развития, нас губит равный нам, оснуясь на незавершённости, эскизности, недокомплектности, а значит, полу-человекстве нашем. В терминах это: 'вы-родок', 'не-что', 'не-завершёнка' и 'недо-делок' с прочими 'недо'. Наш Достоевский знал нас прекрасно в качестве 'пробных существ к насмешке'. Мы в эволюции, и в каждый данный миг есть лишь один в лад Богу, сверх-духовный. От него род истинных людей; с ним, только с ним, контачит Бог; ему осанна, слава, профит. Мы же,'недо-', без призора, мы суть шлак. Поэтому мы в тёрках с Богом и творим свой мир взамен. Наш мир и Богов - разные вещи. В общем, пока Бог с избранным, с первейшим из духовных, самых развитых, мы варимся, не ведая, что мы - никчёмны, не нужны. Историю вершит люд Бóгов, что бы ни делал... Тут-то и трюк с Христом! Сошёл как будто бы Бог к ванькам, обещая им фавор, коль будут жизнь в слова сводить, ведь Бог есть Слово-де, а жизнь - ничто, нелепица. Для этого потребно ванькам бросить все занятия и грезить Словом где-нибудь во пýстынях. Есть 'племя избранных', которому дарована Земля и власть над ней Иеговой-Отцом, - и прочий брак, тот, что с Христом. Я отпрыск Библии; мне нужно выбрать: либо я буду впредь иудей (незваный), либо я буду 'недо' из ванек. Так!..

Вдруг всё же ничего по сути нет, а есть пространственные временны́е мóроки: ну, вроде, обе Книги что-то нам внушают и мы как будто что-что видим?.. Стоп! Срок думать, где мне зарабатывать, туда и мысли слать... Ан, слать их некуда. Нет ничего, а есть единственно пространственные временны́е мóроки. Нам что-то там внушают, мы как бы что-то видим-де - такой вот финт.

Мы не в реальности. Мы в плутовстве фразеологии; причём с Адамова греха. Евангелье есть способ ввергнуть нас в пустóты. Холя избранных, Бог нам, отверженным, даст после, в послежизни, мол. Бог принуждает нас не лезть в историю, что - избранным. Нам - лишь синóпсисы (как своды фактов): греческий, египетский, шумерский, ханьский, пр. А что такое факты? - прах, любой бери, не то выдумывай что хочешь. Сам Христос признал, что Он пришёл для 'избранных' (Мф. 15, 24). Ан, не про нас опять. Он нам в соблазн был, чтоб за Ним шли в мóроки. Мол, вам, братва, всё как Израилю: им Ветхий Мой Завет - вам Новый Мой Завет; евангелье же брать с преамбулой, с той, что Израиль - Божий люд, 'род избранных'.

Друг спит, убив, а мой грех хуже, если бодрствую, не так ли?.. (Про 'отцовскую любовь' вёл, вроде, мальчик под ракитой подле Лохны?)... О, Россия! Дура-дура! Обманулась! Вверилась, что счастье в небе, что 'праведно', 'духовно' нищей духом быть; плюс 'праведно', 'духовно' в высшей степени быть кроткой, плачущей, вплоть что до савана, какой начало, мол, блаженств. Иначе с Западом: там не пойдут с Христом, не накопив земных богатств. Мы вымираем. Нам опасна Библия; мы маршируем с ней в ничто. Пора - в до-Бибельность, там Жизнь и Истина. Но как туда попасть? Как?..

Утрело.

- Курну? Позволь? - проснулся Марка и опять дымил.

- История... - я начал, возбуждённый мыслями бессонной ночи. - Карамзин считал - она 'священная', 'зерцало бытия', 'скрижали' и 'завет'.

Гость почесал нос ногтем. - Карамзин считал историю России гидом русских.

- Ей, - ляпнул я, - быть нужно Библией и Торой русских.

Марка фыркнул. - Мнишь историю России образцом? Напрасно. Се гимн власти, более ничто. Ты слышал, что у нас от мысли к мысли сотни вёрст; не сотни даже - тысячи? Нет рацио, анализа; одна сентиментальность и чувствительность. Здесь чтят лубки, пошлейший пафос, растекание по всей земле... - Он потащил вверх молнию своих элитных брюк. - Россия - серость, скоп поверий, царство деспотов, невежд... 'Скрижали'... Скажешь! Римский принцепс Гай Калигула, что ввёл коня в сенат, - мальчишка по сравнению с Петром... Ты помнишь, что историк Соловьёв боялся русской же истории? Да, сплошь насилие: в философической Германии, в парламентской Британии и в той же Франции, болтливой, склочной и задиристой, - но там при этом дискурсы, там свет и тьма. Здесь - мрак, бездумность, предрассудки и холопство с гонором... - Он вынул бритву и включил её. - А Тора есть.

- Текст избранных?

- Да, избранных. Открыт он всем.

- На пользу ли? - Я, потянув пуловер на себя, воспроизвёл ночной анализ: - Вам как Израилю, но памятуя, что Израиль - 'избранный', а вы все - 'недо-'?.. Русь сглупила, обманулась, вверилась, что блага в небе, долг - нищей духом быть, смиренной, плачущей, и так до гробового савана, какой путь к счастью. Запад хватче: там не пойдут с Христом, не обустроившись на твёрдой почве.

Выключив бритву, Марка молчал.

- Позволю, - нагнетал я, - мысль такую: Библия не русским писана. Мы с нею вымрем. Библия - не нам. Всё, прочь её. Проехали.

Он, встрепенувшись, вновь стал бриться, говоря: - Истории пора быть житием: Сарóвского там, Гермогена, Сорского. Мирские факты брать дозированно, в мере, чтоб дополняли дух. Ну, скажем... - Бритва стрекотала, и он заканчивал: - Читали бы, что преподобный Сорский пришёл в Москву учить быть праведными, честными; в Москве же правил некто. Именно! А не сто десять фолиантов про царя с абзацем про святого. Житие дай, подвиг духа и характера, с тем, чтоб святой встал в ряд с библейским Авраамом. Выйдет Библия, - почти что, - русских. Как?

Меня ожгло. Представился не дифирамб в честь власти, вечно беспорочной, как у нас. Я вспомнил: Карамзин про Грозного сказал, что 'добрая', о нём, о Грозном, слава стёрла злую, 'жертвы сгнили' и он 'блистал' в Судебнике и в аннексированных землях. Славить злыдней, ради идей прав власти гнуть и казнить жизнь - это у них. Нам - житие дай: русских, но и всех 'недо-', всех заморённых древних и новых иевусеев, моавитян, хеттеев - всех, коих 'лучшие' казнили в Библии и бьют досель; ведь 'сей мир' - их, Израиля, как сказано: 'Я только вас признал из всех племён земли', 'вы род при Боге'. У Татищева, у Соловьёва, у Ключéвского и прочих фактология - а нам дай праведность и святость. Не хвалить прыть 'мудрых', дескать, реформаторов, но обнаружить истину в параде дней на сцене, полной трупов, - вот задача!

Мы - утиль, хламьё, отстой и брак; мы на обочине истории, особого подвида эволюции, которая вся-вся израиля и где мы есмь подгонкой, имитацией и эпигонством, что позорно. Нам Адам никто; мы от инакого. У нас и языка нет, только термины; ведь подлинный язык - что музыка: ^#^♬ r^#^ ^ ♬♪♬r^^ ^#^r^^#^r^ #^╫^^^#^#♬+ ^^^^^#^= ^^^^#^# ♬+^^^ ^^#^=^= ^#^# ^^♪-♪=0^^0 trrrrrrrь... Конкретней, мир вообще не наш; нам - 'дважды два четыре'... И о Минхéровиче, кстати. Дáшкова, - а не Дашкóва (швах у нас с ударными, тем паче с лексикой, с грамматикой и орфографией; да нам конец, уж если и просодия нам более не значит), - Дáшкова писала, что Пётр Минхéрович 'топтал' всех 'тиранией'. Вот о попытках стать подобием Израиля в России.

Выход - где? Где выход?

Видя Марку, кончившего бриться, и тронув собственную поросль, я усомнился: всё ли так, как думаю? Вдруг мыслями я отлучаюсь от заботы дня, смирения перед судьбой и от всего, что есть реальность? Дискурсы прервать пора! С сих пор всё буду понимать, как принято в библейском однозначном мире. Избранные в нём - бриты или с щетиной типа 'э́леганс'. Я бреясь стал планировать, как выпасть из моих бед в 'э́леганс' и в остальной бомонд, где пьют коньяк, жрут икры, наживаются и, чванясь роскошью, ведутся Халкиным, Воляй-Болтайским, Фуфлогоновым, Ахахахайским либо Хсюшей, быдловодами, но также 'инженерами', мол, душ. Чем жив герой их, креативный, доблестный, преуспевающий и обречённый евро-баксам, похвалам и обожанию? Герой такой, я понял, числя факты единственным мерилом истины, всечасно шутит в духе якобы реальности, ну, например: будь циником - и всем понравишься; ещё: тому, кому хреново в настоящем, будет хуже. Всё как бы с юмором, усмешливо... Я брился. В зеркале, за сумрачным костистым фэйсом с тягостным обвисшим носом, виделся Марка.

- Врут!! - клял я тех, в сообщество которых только что мечтал. - Бездельники, трепóлоги! Глянь, щерятся в прикидах Гуччи-Сраччи! Креативны, представительны, засели в Думе! Где, блеют, кузнецы, обувщики, вагранщики, наладчики и фермеры? Им надо, блеют, вкалывать, трудиться, подымать Россию!.. Твари лгать ловки́, с партийных прежних мест в скок подскакав к буржуйским смачным жрачкам! Мы верны марксизму, блеют, но, грешным делом, мы сугубо реалисты. Строй буржуазный? - что ж, мы рады, россияне, вместе с вами жить в прекрасном этом строе... Карьеристы-бюрократы вновь учат жить! Куй, куй себе ударно на прокорм, смерд, блеют, и тяни ярмо по-прежнему; а мы, смерд, будем вновь учить тебя жить правильно! Мразь в возрасте, она устроена, и ей желательно дожить без бунтов. Мразь своё взяла, обогатилась, ей не нужно, чтоб додумались до новых социальных вывертов! Я помню: щелкопёр из бывших, днесь издатель, истерил, что не выносит тех, кто ценит не реальность, а какие-то там мысли; мыслить незачем; домыслились до счастья; все на рынок! Он в меня, короче, чтивами; он мне трактует мир! Сам я, естественно, мир не пойму, поэтому он мир мне в пошлых чтивах даст, а я лишь вкалывай, чтоб на гроши, что заработаю, купить чтив 'Бешеный' и в этом чтиве мир постичь, - мир, дескать, подлинный: с пальбою, с сексом, с долларом! - кричал я, бреясь, для одетого почти что гостя. - Думают, что нам, как им, - нам лишь бы жрать, сношаться да деньгой хрустеть! Они плюют на наши ценности, прислужники библейской схемы! Гонят нас в деньги, где они правят, в их мир стяжания, корысти и насилия... - Я, замолчав, признался: - Но... я мыслю! Да, чёрт, - мыслю! Есть вопросы: уймы их! Бог мне ответит?

Марка сказал: - Мир проще. Надо расслабнуть; мозг отдохнёт пусть. Квас, мысль рушит. Так что не ройся где-то там в безднах... Я ведь сопьюсь, - добавил он, - с дельцами-нуворишами, кто денег понабрал и счастлив. Хватит мне смерти, а нашим близким... Странный пляс мыслей! - И он пошёл из комнаты.

Что-что? 'пляс мыслей'?!.. Значит, и ты, Брут? Ты, значит, тоже против идей моих? Мне что, не мыслить, как мыслил прежде? Но - мыслить как? В лад Библии и в лад её нотациям? Нет, я сказал о библии, прочь библию... Но как, как мыслить? Нам засирают мозг детективами, научая жить в 'истинном конечном' мире, где предназначено, дабы Зло вечно гнало Добро в виде Женской Плоти и Сумки Денег. Славный Герой же, ищущий правды, вынужден рыться в грязном белье, где, пачкаясь, берёт Добро, - конечно в виде Женской Плоти и Сумки Денег, каковые шлёт в пицунду и погружается в загулы с сожалением о счастье. Женская же Плоть и Сумка Денег плачут, видя, что Герою радость лишь в мазохизме. Суть детектива - вся в Женской Плоти и в Сумке Денег, что алчем с мыслями: у нас их нет, блин! у него, блин, есть они! он медлит взять их, чтоб жить круто, креативно!.. Вот должный образ 'нравственной' мысли, 'нравственных' целей. Мне ладно им жить?

Бритый, я вышел к завтраку. Пил за столом чай Марка. Мать обращалась к нам порой от газовой плиты с кастрюлей.

Мать замужем случилась, вспомнил я, в бараке, где туалет снаружи и где топили ýглем да дровами; вода была из бочек, привозной, а комната - кровать вместить и шкафчик. Надо печь топить, ходить сливать помои на помойку, мыться с ковшика, стирать в тазу на речке. В иллюзиях о нескончаемости времени, дарах любви, неисчерпаемости юных сил, мать грезила о будущем, ценя отличное, чем муж. Она в нём путала стать с цельностью, такт с волей, восприимчивость с энергией. Ей чудилось: вот-вот она с престижным Квасниным, кто станет генералом, уедет в город, в многогранность, в шик, в устроенность, в мир телефонов и театров, ГУМов, улиц, площадей, где старший сын (я, Павел) вырастет в духе целей культурных, что разрешают жизнь адекватней, чем, - то в снегу, то в лужах, - взлётные полосы и нравы воинства, мешающие жить возвышенно... Муж чином муж не блеснул. А Родик надорвал мать; помню: отцу предлагалось выйти в отставку; он возражал. Она уехала, вернулась; осталась в результате с нами. Думаю, что до сих пор ей верится, что под обличием высокого костлявого пенсионера-старца прячется иной - геройский, властный и решительный. Её любя, я всё-таки с отцом (с его идеями в нём, проще), чтоб он выдержал (он с ней сражался изнутри себя; мать Далилá по сути; он не стригся, это чуя; есть что-то в женщине!); с отцом я дошагал до пропасти, где вдруг попятился, ведь от меня зависел сын, жена моя, брат, мать. Боярство Квашниных, скрываемое внешне, изводящее внутри, мать злило, обращая даже к глуму и насмешкам. О боярстве никогда не говорилось; брáтину скрыли; вдруг донесли бы? Пусть не любила мать 'ваш мёртвый идеал' (цитата), в 90-х глум её усилился: средств не было, мой брат болел, я маялся - а брáтина считалась идолом, устоем, патримонием, вместо того, чтобы продать её, хотя бы за пять тысяч евро-долларов... Трансакция прав от отца ко мне - её работа, властной, умной, стильной дамы; в ней воля и рациональность образцовые.

Мы ели. Прикативший на коляске Родион тёр глаз, шепча: 'В лицо жуки ползут!'... Ночь завела меня; я нервничал и даже чуть дрожал. Я впечатлителен и возбудим, поэтому искал чувств жадно с детства; что я остался жив - загадка, вспомнить самопалы, приключения с тротилом, рейды по тайге. Потом я чувств искал в романтике, влюблённостях, мечтаниях, не чтя реальности, где тело... Для чего я? Для чего здесь сын мой (и зачем был первенец?). Боль крепла, стало маетно, сиротски. Я выбрел в ванную умыться и услышал, что к Родиону - врач. Умывшись, я отправился на кухню. 'Гоша вышел покурить и проводить врача', сказали.

- Понедельник. Бог ищет казнь, - изрёк я.

Мать не поняла.

Вернулся Марка в матовом пальто-реглан. Фанат О. Бендера, звал он меня, подросток, 'гоем'.

- Клавдия Николаевна! Вижу вас - и снова юный! Помню, вы пели модные песни. Я представлял вас феей.

- Гоша, Меня? Не маму?

- Клавдия Николаевна, embarras de richesses: затруднение от богатства выбора.

- Гоша! - фыркнула мать. - Шутник!

Он вновь болтал: - Завод мой в Чапово, поблизости. А это повод быть у вас... Люблю вас, всех! - Он вышел из квартиры, чтоб переборами укрытых пóлами пальто-реглана ног стечь лестницей и ждать меня на улице.

Мы щурились от солнечных лучей, блистающих на 'ауди'. Он, фыркнув, ткнул зажжённой спичкой к сигарете, что держал во рту. Я видел спущенные шины с воткнутыми в них цветами из фольги: живые бы завяли в стылом воздухе. Кадольск разбоен, пояснил я.

- Ошибаешься. Уверен, это с целью, - бросил он. - Такси тогда. Где тут у вас такси?.. А то на 'ниве'. Довезёшь, Квас? С этой после... - Он курил-стоял близ белоснежного красавца-шведа с брендом связанных колец.

Взвыл шлягер. Чья-то 'шестёрка' справа от дома стала мигать нам фарой. Марка по клумбам и с сигаретой в низко опущенной руке своей пошёл к ней, но напрасно: та умчалась. Мы двинулись с ним на стоянку к 'ниве'.

- Выследили... - вёл он. - Помнишь, ты заезжал ко мне; и от Закваскина был тип с намёками. Прессуют.

Я вспомнил джип с тем хамом, кто спрашивал на трассе, где свернуть к Кадольску; он же, если сын был прав, вкатил вслед за бульдозером, - мы уезжали, - в Квасовку. Он, стало быть, насел на Марку, хам из джипа?.. Обстоятельства влекли в реальность. Зло подсекло меня. Возник момент, чтоб в нём участвовать, с условием, что тот Закваскин из Москвы, наехавший на Марку, будет квасовский Закваскин... Скрытный, нелюдимый, не приобретший дружб, мосластый, долговязый, со смешным в обличье, - если бы не рост, мне тыкали бы и юнцы, - я в нужный час, как в сказке, в нужном месте. Съезжу-ка опять в деревню, чтоб проверить (ясно, исподволь), что тамошний и тутошний Закваскины - одно; сойдусь с тем самым некаким 'одним', - при тождестве субъектов, - и сдружу их, Марку с гангстером. Пусть он и хам, Закваскин, но разумней прекратить 'разборки', как изъясняются. Мы не юнцы.

- Вперёд! - сел в 'ниву' Марка. - В Чапово. Скорей. - Пальто-реглан он подобрал сев, чтобы не испачкалось. Привычная мне грязь ему чужда; он позабыл её, стал снобом; в честь этого пах кардамоном, редкостной, изысканной, роскошной пряностью. - И кстати, - пояснил он, когда мы за Кадольском покатили вдоль речки Мóча, спавшей под сугробами, - я с эскулапом сговорился, с тем, что ходит к Роде. Изредка он будет к вам ходить. Платить не нужно; он отныне вам обязан.

- Марка, я и так перед тобой в долгу.

- Мы ведь друзья, Квас?

- Да, друзья. Но достоевщина излишня.

- Достоевщина, - курил он и витийствовал, - есть жизнь без трюков. То есть, всё, что прячут, - выставь. Дрянь душа, раз нынче душу корректируют? Чушь, вздор душа? Её скрывают, в лад двуличной этике. Повсюду, - в жизни и в искусстве, - рамки, порции, ограничения. Недавно на Давида, статую, напялили подштанники; туманят плоть в кино. Взять хоть 'Джоконду'. Что мне надо? Всё! Я бы взглянуть хотел, как дама ест, как моется, как говорит. Кто знает, может быть, она вульгарна, стоит рот раскрыть? Сердечна ли она, умна, воспитанна? Вдруг ей привычней пить, ругаться, истерить и сплетничать?.. Вот что мне нужно, - не ухмылку этой дамы, кою славят. Дозы, квоты и табý в искусстве, дозы в жизни, в чувствах, в мыслях... Достоевский не фальшивил, Квас, столь пошло и цинически, как нынешние власти... Кроме Достоевского, никто не обнажал жизнь глубже. Жизнь нельзя кромсать... Пейзаж, смотри! - кивнул он на деревню, что возникла в стороне, и произнёс: - Спроси: друг, что с тобой? Не спросишь... Что меж нами? Отдалился, стал угрюм. О сикль споткнулся? Деньги, Квас, стена? Да, я богат. И что?

- Кто не споткнулся? - объявил я. - Мы споткнулись. Все. И Бог споткнулся. Помнишь: 'кесарю отдайте царское, а Богу Богово'. То агрессивное от Бога 'или - или', то компромисс от Бога же...

Я стал уклончив, сознавая, что со мной беда. Гнал психику - а психика в меня вцеплялась, усложняя восприятие реальности... Знак непригодности простого, общепринятого стиля жизни в моём приватном случае? Я, что, не в состоянии быть парнем, верным расхожим ценностям мира с сиклем на троне? Мне длить мой дискурс, хоть он болезнен?.. Либо, напротив, зло в изоляции, раз Марка, клявший 'пляску мыслей', сетует, что трудно подступить ко мне, что, мол, 'стена' меж нами?.. Чушь. Я не желал разлада. Это он мудрит с запросом сблизиться. С чем сблизиться конкретно: с дéньгами, какие он сулит мне дружески? с душой его, иначе же со стилем мыслей богача? Мы в самый раз близки. Но он планирует попасть в меня рублём, - в чём я вяз плотно, умозрительно да и реально, распознав в нём страшное, в рубле как в средстве власти Плутоса. Он, сделав брешь во мне, затем поволочёт в меня свой гéмор? Сломленный, я получу сверхштатный гнёт? Ведь лейтенантик, им убитый, жжёт меня и так! Труп влез меня и мучит. Я причём? Зачем труп издали меня изводит, если быть обязан там, где мать его, жена его о нём стенают? Или нет таких и он пролез в меня, чтоб я помог душе, убитой жлобством?! Стоп! Я не сочувствую, - напротив, раздражён погибшим лейтенантиком, что отягчает боль о том во мне, кто мёртв, но мной любим до мук...

Я глянул в снежные холмистые поля под солнцем вдоль дороги... Нет, не выдержу. Пошли они с их язвами! И, гробя Марку, я изрёк: - Стоп исповедь.

Свершённого я не почувствовал, не понял, чтó значила для Марки дверь, какую я закрыл. Стать с ним бок о бок в драке я готов. В нытьё же: 'Друг родимый, жизнь тебе отдам! всё-всё отдам!' - в патетику и в сантименты я не верил, чуя клюкву. Всё вам никто не даст; о главном не попросят, вот принцип дружбы... Я не понял, пень, что он в то время не себя спасал, - меня, узрев в моём недужном эго бездну, пустоту!.. Я, в общем, ехал рядом с тем, кто стал не-другом.

Чапово было образом счастья в годы сов. власти: комплекс коттеджиков, магазин, клуб, баня, птичники и коровники, маслобойный цех c колбасным - всё под новые станки-конвейеры: купили их в Европе. Здесь творили рай колхозников, творящих, в свою очередь, рай снеди из сырья, свозимого из жалких, спрятанных в глуши хозяйств. Но Ельцин глянец ободрал, мир Чапово стал меркнуть. Марка здесь устроился, купил станки; а за аренду двух цехов платил в колхозную, потом в ТОО-вскую, потом в АО-вскую структуру; после - директору местных бизнесов, заменявшихся для сокрытия прибыли и отправки его в оффшорности. Грузы с перцами, кардамоном, лавром и цедрой, карри, гвоздикой и имбирём и прочим здесь фасовались и транспортировались в Москву на склáды, в тот же Х. переулок (там маркин офис) да на Ходынскую, где столовые, торги, лавки, пекарни, кухни и частники разбирали их. Но возить товар стали также отсюда, с этого Чапово. День-деньской, с утра дó ночи, трясся бойкий конвейер с именем '1-ый Пряный Завод Г. Маркина'. Фирмы 'Щёлк', 'Агроэкспорт', 'Спайс' и 'Гвоздичка' с ним конкурентили; флагман был всё же маркинский '1-ый Пряный...' Думали, что таинственный 'Маркин' - вождь революции. Достойный бренд!

Мы взяли к корпусу из кирпича, заставленному фурами с фургонами, иные с затуманенными стёклами, с работавшими шумными моторами. Прищурясь солнцу, из своей машины я вылез в ветер, дувший с поля. К Марке шёл быстрый и невысокий, в куртке до пояса, смугловатистый и спортивного вида тип. Другой тип в ватнике спешил в припрыг от маленькой конторы с вывеской; вслед - толпы.

- Я, - встретил первого Марка, - чуть припозднился... Мутин Андрей: охрана, сыск, безопасность... Павел Михайлович... - так он представил нас.

'Охрана', то бишь сыщик, начал, неуверенно и тихо: - Я прокололся и дал маху. Опозорился. Мог избежать проблем. А в оправдание скажу, факт сложный крайне. И неоднозначный... Как бы ни было, - подёрнул он плечом, - мы действуем. Нашли заказчика. Кто - доложу. Поймёте... Безусловно, вы в полном праве разорвать контракт.

Близ нас троих стеснилась группа лиц и курток, что галдели: - Где товар?!.. А нам плевать, ага!!.. Ну, ёшкин-клёшкин, где начальник?.. Мы со вчера тут!.. Я с Орла!.. Не спали!.. Было всё оплочено заранее! Вертай со штрафами!.. Мы - в 'Спайс' отсель, потом хоть в 'Агроэкспорт', там надёжней!..

Выхлоп немытой фуры из Курска бил мне в колено масляной гарью. Марка курил.

- Ребята, я начальник, - произнёс он. - Будут скидки, все простои мы оплатим. Митров как, Андрей?

- Завод там действует, - ответил тот, подёрнувшись.

- Из Митрова придёт товар. Потéрпите? - продолжил Марка, улыбаясь. - Тот, кто с нами, с 'Первым пряным', сдайте Нилычу заявки. Всех завод везёт в ноль-ноль четырнадцать в Кадольск, в харчевню отобедать.

- Класс! Лады! - послышался гудёж. - Нормуль!

- Наш принцип: мы клиенту, - улыбался Марка, - не клиент для нас. Прочь 'Спайсы'! Всем сегодня быть во фраках! - заключил он под галдёж.

Цех был со складом под горящими большими лампами у выхода. Другой конец являл бездействие станков средь луж и средь оплывшей, в пенистой шапке, груды товара. Через мобильный Марка звонил-стоял возле церберов, в чёрной форме верзил; у младшего синяк на лбу. Закончив, трубку спрятав, он, улыбаясь, ждал рассказа.

- Тут, - начал старший, переминаясь, - где-то к пяти, кажись... Порядок был, закончили; с работы уходили все, и я не помню, кто...

- Баранов.

- Точно. Он сказал про иномарку. Глянул: есть оно, стоит. Качок с неё дал ксиву, что налоговая служба, с матюгами... Повыскакивали в масках... Ну, налоговая служба ведь. Напарник, этот, Саня: кто? Я: 'Органы'...

- С налоговой! - встрял младший, видно, Саня. - Адрес назвали, где я прописан, тут я поверил. Пушку забрали, вмазали... и к трубе в наручниках. Взяли лом сбить кран; вода пошла по цеху. Я и допёр: бандиты.

- Знали ваш адрес?

- А и не только, - выдавил старший. - И про детей моих.

- Их лица? Видели лица?

- Маски на мордах...

- Номер машины?

- Номер? Не помню. - Старший замялся.

- Главный, - вставил напарник, - он с крупной ряхой. Склад поливали и по станкам ломьём. Он чипы бил у станков. Нарочно. Нас Нилыч спас: очки забыл, вернулся...

Мы вышли к блоку с выбитой секцией, вразброс детали, так что станки вдоль стен молчали. Марка скомандовал, чтоб сырой товар сушили. Все заработали, лишь мы стояли посередине гулкого, в шумах рабочих, цеха, - я, Марка, Мутин. Марка беседовал, глядя пóд ноги, куда стравливал носом дым сигареты, вечного 'Camel'.

- Я не виню бойцов. Грозили, знали их адрес. Здесь и герой смолчит... Итожим: в шесть цех грабят и разоряют; в восемь - звонили мне от Закваскина. Я вам звонил - просил моих стеречь. Затем, Андрей, от вас звонок: хотели слать ко мне охрану.

- Не получилось. Вас не нашли вчера, вы скрылись... - И Мутин вытащил файл со справками из недр короткой кожаной куртки.

Марка ответил: - Я был у друга... Дальше, Андрей.

- Затеял дело Закваскин. Мы за неделю вот что нарыли. - Сыщик извлёк бумагу. - Вкратце досье... Прочтите. Дело непросто. Рекомендации я, конечно, выскажу.

- Езжай, - отнёсся Марка ко мне. - Спасибо, что подвёз. Позднее созвонимся. Ты будешь нужен.

Знаю, чем 'нужен'. Даст мне подстрочник, переведи, мол; после оплатит этот подстрочник как за китайский либо за бáнту; купит ботинки, дескать, размер не тот и 'ногастому сфартило'. Только не он мне - я помогу ему, коль Закваскин будет тот самый. И, в силу этого, мне нужда в подробностях, пусть и кружится голова, жжёт печень. Я задержался. Мутин, нахмурившись в мою сторону, вряд ли выяснил, чтó я - квёлый хиляк, жердина, 'Павел Михайлович', 'друг' шефа, 'Квас' - погоняло. Я же угадывал, что я в центре казуса, ведь охранно-сыскное, в образе мелкого, в куртке, смуглого человека с именем 'Мутин', располагает только лишь справками. С первых слов его я уверился в собственной роли, незаменимой, как представлялось.

- Эн Эн Закваскин, - Мутин читал для нас. - Полностью - Николай Николаевич, Тульской области, сорок лет; проживает в Москве, бездетный. Смалу в колонии, под Курском. Вновь разбой, с отягчением, и полученный срок - шесть лет. По выходу, в Магадане, в Ногликах, а потом в Приморье, он занимался с вором в законе, нынешним лидером ПэДэПэ, госдумцем, спикером фракции Львом Барыгисом, ник 'Барыга', рэкетом в сферах как рыболовства, так валки леса. Эн Эн Закваскин - главный охранных холдингов 'Витус' и гендиректор рынков, множества моек, все в Подмосковье. Он был замечен в дерзкой активности в Домодедовском и Кадольском округе, где налаживал бизнес. Член ПэДэПэ, лет семь уже; член Схода этой же ПэДэПэ, притона для криминала. Он привлекался в деле убийства мэра из Холмска. Есть информация, что в барыгисском бизнесе возглавляет блок ликвидаторов. Самолично в бане убил, по слухам, экс-президента 'Инкредо-банка'. Амбициозен, но интеллектом в целом не блещет, что, в ходе войн за собственность, оттеснит его на второй и на третий план в ПэДэПэ, склоняя к поиску собственных бизнес-ниш. Он преданный 'кент' Барыгиса... - Мутин спрятал файл в недра кожаной старой, выцветшей куртки и подытожил: - Он агрессивен, психопатичен, нетолерантен. Фрукт девяностых. Также признáюсь вам... - Он взглянул в мою сторону.

- Вы, Андрей, - встрял Марка, - живописуйте. Слушаю.

Сыщик кашлянул. - Дело, собственно, не о вас идёт. А о нас, охране. Мы дали маху...

- Будет. Не кайтесь.

Мутин темнел. - Считаю, мы бесполезны; это не наш масштаб... - Он мялся. - Коротко: вам, Георгий Матвеевич, ставят мат. Барыгис либо Закваскин вас принуждают. Вы, кстати, бизнесом на Востоке кинули тамошний криминал, по факту. Я о Корейце. Вы подчинитесь - либо убьют вас. Это им просто. Также замечу, им хватит средств стереть след либо устроить, чтобы не видели тот след службы, должные видеть. Мы не спасём вас. Наше - бандгруппы, гопы, залётные. А на вас пошла оргпреступность высшего ранга. Вы подчинитесь ей, либо вас найдут на шоссе, в квартире с дырками от контрольных выстрелов. Встал завод ваш; дальше, считаю, будет воздействие на вас лично... или на дочь, мать, друга... - Он покивал мне. - Мафия... баксы... Твари на всё идут... А потом этот бакс - в шалманы, чтобы увидели, до чего он крутой, магот! - взволновался сыщик.

- Что, руки вверх? - вёл Марка. - Вы горячитесь, словно не знаете, что так есть и будет. Денег всегда хотят, кроме странных, как мой друг Павел, - он улыбнулся. - Вы, между прочим, денег хотите? Вы из системы ради бабла ушли? Или ради призвания? Верно, ради второго. Вам выпал случай раскрепоститься. В органах плановость, формализм, коррупция - здесь что? власть уркагана? - Марка ощерился. - Помогите мне, помогите. Вы, знаю, профи. В руки рогатину - и мразь в пах... Поможете? Без ремарк об тварях, ставших давить меня. Ведь не вся ПэДэПэ наехала, не сиятельный Лев Барыгис, чтобы я сдался? Давит нас вошь, почти вошь... - Марка склонился к уху молчавшего невысокого Мутина. - И поэтому он пусть ляжет где-нибудь с дырками от контрольных выстрелов. А мы с вами мочой в него... Вы ведь в сыске, чтобы избыть зло и чтобы ведать, что его нет впредь ни в ресторане, ни в казино, ни в бане, ни у путанок: и на Тверской нет, и на Арбате, и на Солянке. Нету Закваскина! И вон в том 'мерседесе' больше не он летит. С пулей вашего 'глока' или 'пээма' он стынет в морге. Ведь ради этого вы со мной? Коснеть в правовых оковах и отступаться - это постыдно, жалко, нелепо. Прав я, Андрей? Скажите?

Тот бегал взорами.

Я молчал поняв, что Закваскин их - есть и мой из Квасовки и что дело, судя по фактам, замысловато. Право бессильно, то есть инертно, как и всегда. Карт-бланш, по случаю, у меня. Чушь планы, что не рассматривают роль Квасовки!

Мутин, дёргая курточным, с кобурой, плечом, помедлил и, потемнев малайского типа обликом, зачастил:

- Вы... Я, Георгий Матвеевич... Сто раз!.. и в органах... Срываются!.. Вёл дело, вдруг обложили: ночью в дверь стуки и на детей наезд... Подставили из своих, конторских!.. - Он убеждал себя, задетый чем-то. - Всех их - рогатиной! В глаз! В пах их!.. Только, однако, дело непросто; нужно подумать... Фразам не место, если рассудим, вы да и я, что нация, люди, сто миллионов, ниже дерьма уже с правовыми рамками, а дерьмо - у власти... Я понимаю вас - с вашей этой рогатиной. Это, знаете, правильно. Будет, как положили, я поддержу вас... Но, - он закончил, - лучше терпеть. Советую. Это проще, чем воевать. Всегда на войне есть жертвы. Вам это нужно?

Марка, похмыкав, удостоверил: - Нет, в пах рогатиной!! Без 'рамок'! Что этим 'рамкам'? Да ничего им. Местный разрыв, Андрей. Нам же будет вдохнуть что: воздуха. Нам один лишь нужен, тот, переквашенный. Вот единственный путь; он стóит... Я миллион дам, американских. Ясно, не вам. Вам нужно? Нет, вам не нужно. Деньги - супруге, детям и внукам. Вы - идейный. Вас подмывает видеть шваль мёртвой. Ну, заключи́м пакт? - нукал он Мутину.

Тот нахохлился, по виску тёк пот. Его вербовали в киллеры, в палачи. Расслышалось с лика тёмного и смятенного: - Обдумаю... Но пожму вам руку как знак намерений. Другу вашему тоже.

И после этого он ушёл. Он мнил убивать, не зная, что он не нужен вместе со всеми, сколько ни есть в нём, планами и поступками. Он из 'недо-'. Богу не жаль таких. Но, однако, он прав был, выйдя 'за рамки', - проще, отважась на преступление, - ведь мораль в нас, в 'недо-', то есть в отверженных, коих в общем и нет, смешна; мораль в нас вроде тройчатки для флагелланта; только себя изводим. Мутин вступил в круг мыслей с попранным неподвижным вором Закваскиным и с горячим стволом в руке. Открыв дверь цеха, он посмотрел на нас - в себе укрепить интенцию, вводящую в ранг избранных, победительных, правых, праведных. Я почувствовал, он решил уже. И пресечь его не стремился Тот, Вверху, Кто 'свободой' якобы воли скрыл остракизм масс русских, веси и чуди, и ферезеев, и амореев, и остальных отверженных. Он пропал в дверях... Я хочу, чтоб, сгинувши, он не вторгся в меня, сей Мутин, за лейтенантиком.

Марка был в оборот ко мне, в эксклюзивном пальто и с левой, прямо отставленной от бедра, манерной с виду, длинной рукой с дымящим между двух пальцев фильтром от сигареты.

- 'Нынче призрю вас, - бросил я, - ваш Бог с сих пор, вы род Мой; вам побеждать врагов. Аз Яхве, Бог над Израилем'... Мутин - новенький в мартиролог? - я покривился. - Скольких убьёшь?

- Дружище, - тешился Марка. - Я исторический персонаж. Кто все - не знаю. И не хочу знать. Пусть не встревают. Я длю историю, творю её. Ибо это наш рок, Израиля, наша в принципе миссия. И моя, Квас, миссия.

- Всем верится, - вёл я, - что и они творцы и значат что-то в 'сём мире'.

- Чушь. Я - áктор; прочие средство, даже и Кремль ваш... Ты мне поможешь? - Он помолчал. - Во Владе?

- Прежде мы в Квасовку.

- Bien. Поедем... Нике привет.

Я вышел. Вновь солнце, ветер, снег, фуры, люди, ждущие и ходящие взад-вперёд, псы, голуби на асфальте, лес вдали... Есть Монмартр, Пикадилли, Токио - а я видел лишь это, жгущее чувствами колоссальных мер. О, Родина, моя Родина! Мне б в каморке пить горькую, чтоб запить тоску, заплутав в громаде, что вобрала мой род к тайному, неподъёмному всякой нацией, непостижному, - да и нам неясному, - ради коего мы ломаемся, чахнем, гибнем, так и не ведая, для чего, ибо нет у нас ни богатств, ни счастья; разве что в мае, лепящем кроткий русский наш рай, мы нежимся перед сумраком вьюг и слякотей в криках воронов средь пустынной шири, дабы и впредь хранить проклятые, словно вросшие в плоть безмерности для каких-то нечеловеческих перспектив. Вдруг Бог здесь сойдёт в Свой час? Бдим вверенный окоём, а ропщем - сразу творим несчастья в качестве знака слепо принять удел верных преданных стражей, кличущих тщетно: что тебе, Родина, мать и мачеха?

...От осевшей маркиной 'ауди' у жилья родителей, я побрёл в магазин вблизи, куда долго, систематически, 'импортировал' пряности - элитарный, непопулярный, но товар праздничный. При звучании даже: лавр, кардамон, корица, мак и шафран, - загадочно блещут призраки моря, пагод и тропиков, смуглых ног незнакомки и, может, счастья. Я среди специй грезил здоровьем, выправкой кэпа чайного клипера, повернувшего в галфвинд, грезил о знатности, гордой старости, пышных ужинах в Новой Англии или Выборге, о спокойствии и довольстве, не о надрывном нищенском быте с вечной угрозой мук и бедствий.

Дело аллюром шло к моим подвигам.

'Этуаль' был свестником нашей с Никою фирмы. В мгле девяностых, изгнанный с институтских пажитей, я сперва занялся конфетами, утюгами, также РС-шками, серебром, алмазами, красной ртутью etc., бывшим разве в бумагах и не принёсшим выгод, кроме терзаний. Вдруг - мысль о пряностях. Это я. 'Этуаль' же был 'Промтовары' с номером '25' горторга; он, впав в угар реформ, не знал, как выжить, и торговал чем можно: гречкой, стеклом, розетками, клеем, скрипками, поварёшками - до поры, когда фабрики сдохли. Год ещё он сбывал ввозной хлам, типа спирт 'Ройял' и 'Чупа-чупсы'. Я же со 'специей' (сбор коры, лепестков и листьев всяческой флоры) занял свободную, в общем, нишу, не приносящую сверхдоходов, но подходящую. Я вплыл в заводь, где не толклись рвачи, и отыскивал пряности. Но найти товар и доставить стоило денег да и трудов. Случалось, что на привычном некоем месте встретивши вакуум, я мчал в новое, чудом всплывшее и словчившее, чтоб в оплаченных мной пакетиках 'Перец чёрный' был сбор черёмухи, а 'Мускатный орех' был жёлудем. Сдав товар в галопирующей инфляции, прибыль я не снимал: то банк исчез, то взамен продмага вдруг 'Стройремснаб'. Так жили: я, мелкий частник, - и 'Этуаль', линявший из чайки совторг-коммерции в буржуазную утицу с бизнес-хваткой, также со склонностью брать товары задёшево. Я, при развитой конкуренции, помешать этой склонности был беспомощен. Назревала трагедия. 'Этуаль' всё имел со старта, всё, кроме навыков, кои он приобрёл. У меня - лишь 'нива' с вялым квашнинством как неумением оборачиваться (вообще быть), плюс ипохондрия от синóпсиса, или нашей истории: от того, что Бог знает один сюжет - без нас.

Таков Кваснин: отчаянно рвался к данности, в злобу дня, в реальность - ан, промазал. Нужен же ясный и однозначный плоский Кваснин с идеей, где сыскать пропитание.

Дама вешала рис, грамм в грамм, внимательно, и совок то скидывал, то набрасывал лишнее; дама вся с головой в работе. Но, клянусь, в даме также любовь, мысль нравиться, маета о детях и частый промельк: что я такое? Хоть мне не кажется, что наш мир лишь воля, в лад Фихте-Юму (мол, пропади мозг - миру конец), мне ясно, что мир - от смыслов, кои рождает мозг; поэтому мир лжив, неподлинен. Сознавать и жить - разное.

- Перцу! - вышла директор, рыжая, тридцати лет, с зеленью глаз. - Сто пачек. И желатина, двести... - Это она всё - мне, наскоком.

- Что? желатин? Не мой товар... - Я вынул из сумки ручку. Путает с кем-то; ей все одно.

- Чей? Чеховских?.. Кто вы - пряности? Я забыла вас... - и стук ногтем в стёкла прилавка. - Да, желатин ведь чеховских, а вы пряность... Всё записали?.. Так, вас когда ждать?

- Деньги за старый, прошлый привоз дадите? - проговорил я. - Сразу вам новое...

- Не проданы, - прервала она, - шафран, мускат, корица. Это любителям; я сама обхожусь лишь перцами. Кстати, дорого. Желатин что возят, могут дешевле, нам обещали; кажется, в 'Спайсе'...

Хитрая знала: я в её власти! Я был единственным, но теперь, с настойчивой фирмой в Чехове и с пройдошливым 'Спайсом', я не один, тем более спекулянт по сути. (Марка мне скидку дал, но я вёл с ним дело без скидок и, стремясь к суверенности, обращался к прочим, даже и к многим). Я конкурировал, но час прóбил.

- Да-да, дешевле! В Чапово фирма; вы не оттуда? Можно дешевле?

- Хоть я оттуда, - врал я ей, - но у нас не всегда всё. Есть товар из других мест. Верно, дороже, но ведь мы как вам: без предоплаты, в ассортименте. Чехов не сможет так... - Я украсил свой вид ухмылкой: мол, дьявол бизнеса. - Мы вам разве руно не возим; в целом Кадольске только у вас все пряности. - Для солидности я упёрся в стёкла прилавка и наклонился к ней, в лад Кáрнеги, что-де надо пленять партнёров. Стёкла вдруг треснули.

- Что сделали?! - Дама охнула, дёрнув модной стрижкой. - Вы как школьник! Стёкла пропали!!

К нам обернулись.

- Я... простите.

- Ох! Витрина же из стекла! - несла она. - Хватит!! Хватит нам ваших этих всех перцев! Ваш перец дорог! Хватит, зачем нам? Вы нам вози́те лишь кардамон и стéвию!

'Этуаль' потерян. Мне отказали в прибыльных пряностях, а на редкостях, пачек двадцать всяких шафранов и кардамонов (что, несмотря на то, нужно где-то найти-купить-транспортировать), не возьмёшь своё... Бизнес умер, сдох, окочурился. Я подвинут был от кормушки. Сходно недуг гнал с жизни. Слёз я не смог сдержать. У неё сел голос.

- Что вы не пишете? Кардамон пять, дальше шафран пусть; ну, и имбирь; мускат пять пачек... ну, и бадьян с гвоздикой; и ванилину, пачек под сотню. - Явно смутившись, пробуя чёлку тонкими пальцами с обручальным кольцом, закончила: - Триста я вам найду дать... Хоть и не продано.

Мы пошли в кабинет, где сели. Рыжая ныла, чиркая ордер: - Вы точно маленький, право слово... Ладно, не вычтем... И... вы не очень. Спали с лица... Наверное, неприятности? Сложно всем сейчас, всей стране... - Вещая, что-то строчила, чтобы и спрашивать, но и повода не давать подумать, что мы беседуем как мужчина с женщиной либо что ей действительно важен я, не ордер, не накладная.

- Да, простудился. Мы... был на даче... - лгал я. - Оттуда... 'Нива' сломалась. Мне нужно денег. Но о стекле - конечно, я оплачу. Стекло - за мой счёт, ладно?

- Где ваша дача?

- Флавск, он город. К югу от Тулы.

- Флавск... А правильно я пишу? Кваснин вы? Павел Михайлович?

- Квашнин я... Нет, я Кваснин пока. Пока 'эс', не 'ша'.

- Запутались? И я смешалась: 'ша' или 'эс' вы?

- 'Эс' пока. 'Эс' я.

Встречи полов низводят в область приличий, дабы замедлить резкий срыв в пропасть, в оползень тел друг к другу. Есть исключения. Но, как правило: где мужчина с женщиной - там эдем, штоф полон, пламя без дров горит. Где она/он слиты - там мы как Бог.

Рознь - с умыслом. Вспомнив, как всяк нелеп в сём мире: заболевающий и давящийся пищей, вдруг задевающий за углы, икающий ни с того ни с сего, страдающий от жары и холода, ибо дроблен в эти вот пóлы, осознаёшь: не к счастью 'твари по паре', но с жутким планом сжить всех нас со свéту. Я стал бы бог, будь цельным! О, первозданный, с лишним ребром как с Евой, я Богу в пагубу! И сейчас, близ этой рыжей фемины, я повторяю: может, она - та самая, что была вне судьбы моей, но какую нашёл-таки? Не отсюда ли беды, что мы не с той всю жизнь?

- Разбил, - изрёк я, ― стёкла витрины. Что за работник?

- Явно не ваше эта торговля... Хоть время сложное для всех, наверно. - Делала ордер и говорила: - И у меня друзья в торговле, бывшие гиды и инженеры. Даже есть медик.

- 'Даже'?! - завёлся я, вместо чтобы отправиться в бухгалтерию с её ордером, как положено: этикет такой: 'благонравие', 'лимитировать', 'здравый смысл', 'порядочность', 'жизнь для дел', 'нормы', 'рамки', 'непозволительно' и 'пристойность'... полный 'бонтон' то бишь. Мы в обществе, где ступить в ширь, вольно вдохнуть и выдохнуть, посмотреть в открытую, выдать прямо, чтó там, на сердце и на уме, - опасно. Жизнь под запретом. Движемся робко, думаем тупо, чувствуем вяло. Мир наш Бутырка; камню вольнее; нам - дважды два четыре, так, не иначе; и я сто лет в тех чёртовых дважды два - четыре, а не пятнадцать или шесть сотых. - Медик? - твердил я. - Вы поясните, чем они лучше? Муж ваш медик? Им привилегии? Отчего, раз медик, скажем, вас трогает, - я накрыл её кисть своею, - вы полагаете, он вправе всяко вас трогать как вас врачующий? А немедик - сразу не вправе, пусть бы немедик высмотрел важное и болящее в вас существенно! Он бы понял: пусть вы и дышите - но не в полную. Что вам медик ваш, если жизнь мертва?

- Мне... - стала она сбиваться.

- Видимся, - ну, и что, кроме просьб привезти то-сё? - прервал я. - Что кроме выписки накладных с упрёками, что гвоздика либо шафран не пахнет? Вы хоть задумались, что я жив, не мёртв? что мы видимся чаще, чем ваши медики, кои учат и наставляют, что и как делать? Воображали вы, что я мог бы быть полезней эскулапов? Вы помрёте, помня лишь сметы, чеки и деньги? Я для вас ордер и накладная? Знаете... - Я сдавил ей руку. - Я не приеду. Вы всех прохожих, предполагаю, мыслите хламом, в коем единственно драгоценное и живое - вы... Обидно. Я не пикуль.

Рыжая встала. - Что горячитесь? Муж мой медик?.. Я не про то... Не пикуль... я замечаю вас... порой... Вам вздумалось, вы пикуль? - Вытянув пальцы из-под моих рук, села.

- Вы замечали? - проговорил я.

Рыжая глянула пытливей. - Как вы узнали, что я тревожусь? Вы не психолог? Впредь буду думать, что и как вижу... - произнесла она, встав к шкафу. - Знаемся долго, а говорим и вправду в общем впервые, и не о перцах, а как... как люди.

- Будем дружить, - я встал. - Вы Вера?

- Вера. Да, Вера... - и притворилась, что смотрит в папку, взятую в шкафе. - Только при всех не сможем так общаться. Не поймут.

- Решат, влюбились, - предположил я.

Вера попунцовела.

Я подошёл к ней. - Впрямь влюблены, не смейтесь. Как нужно всем... - Я вспомнил про 'отцовскую', - мне первенец сказал у Лохны под ракитой ночью, - 'любовь', безмерную и бескорыстную.

Я вставил, скомкав память: - Скажите о себе. Я знать хочу о вас. Мне интересно: вы как есть и ваша жизнь, приведшая вас в 'Этуаль' директором, чтоб говорить со мной краснея.

- С рыжими вечно... Это бесит.

- Бесит... - я вторил и уходил в себя, где внимал лишь первенцу и словам его про любовь - 'отцовскую', безмерную.

- Я деньги дам вперёд. Вам нужно? Если нужно, я дам ордер. Вы хотите?

- Нет. Пойду.

Я брёл к родителям, их дом поблизости. Роман с директоршей? Не выгоды ищу, а Жизни, чувствуя: умру, кто вспомнит, например, меня как человека, не офеню? Мне б - естественность, подобно той, что из земли растут цветы, и месяц светится, и девы нежные. Ломлюсь в людей; но люди в панцирях.

Взяв сына с брáтиной, укрытой в пластиковой сумке, я выбрел к 'ниве'. Мать спустилась в шубе. Мы с ней проехали к Сбербанку, где наши деньги 'берегут от нас', есть шутка. Мать ушла; а я сидел следя, как ветер мёл льды клумбы гривами иссохших трав на этой же застылой клумбе.

- Баба скоро, пап? - спросил сын сзади.

- Да... - Я сдвинул дверцу.

Мать присела.

- Едем?

- Сын... - Мать, взяв ладонь мою, как я до этого брал Верочкину руку, хотела, вероятно, откровенности. Напрасно; я не мальчик, чтоб внимать всем и покорствовать. Я взрослый, у меня есть принципы, идеи, скептицизм, ирония и даже неприступность, отстранённость. Из-за хвори я стал мягче и податливей, но не настолько, чтоб внимать урокам и рацеям.

- Знай, - изрёк я, - врач оплачен. Нашим Гошей. Он так сделал ради Роди.

Мать потупилась. Ей мыслился сын доблестный, активный, предприимчивый, имущий, выдающийся. А вместо этого знакомец, Маркин Гоша, филантропствует. Будь я моложе, обещал бы ей луну с небес и кучи долларов.

- Всё в норме, мама.

- - Понимаю. Рада вашей дружбе.

- Мне ты рада? - подал сзади голос сын.

- Да, рада, Тоша, очень. Хочу, чтоб внук мой не нуждался, Павел. Гоше я признательна. Однако...

Я напрягся.

- Вещь продай, - сказала мать решительно и улыбнулась: гладкая кожа, собранный вид.

Волнуясь, я твердил: - Я ме... меняю, мам, фамилию!.. Нельзя так! Мы никто без брáтины. И он никто - твой внук, и я никто. И... вообще!

- Он без учения никто. А ты... Ты и сейчас тень. Родя гибнет. Надобны средства, очень большие. Впрочем, любые.

Я вылез справиться с внезапной дурнотой, сыграв, что вылез, мол, проверить шины и т. д. Сняв ногтем наледь с щётки на белёсом лобовом стекле, вновь сел за руль - дослушать.

- Папа отступил от брáтины; он в возрасте, он стар. Продашь вещь ты.

- В ней род наш! - нёс я. - Род продать?

- Вздор, пафос! - отмахнулась мать. - Не верю в то, что отпрыск твой ряд лет спустя и, может, без тебя уже, не обменяет вещь на 'бээмве', девицу.

Я слушал мучаясь. Я жил квашнинством, славой предков, благородством их, отвагой! Бедность не мучит, если ты близок древнему роду и есть свидетельство, вещдоки, не один причём... Отец мне отдал брáтину, тем сняв с себя ответственность? А мне как быть, никто не думал?! Будь продажа - я, заплутавший в подлом мире, чахнущий в тлене тела и духа, стану без 'корня'. Вряд ли я вынесу... Вновь мне решать?! Как быть в двусмысленных, гнетущих обстоятельствах? Вручив мне брáтину, рискнули Родионом, чадом дней Гагарина? Рискнули явственно, ведь я могу пойти в отказ... Знать, я дороже им? Как кто? Как здравый якобы нормальный индивид?

Нет, ненормален я, сдыхающий и, вкупе с предками и дальними потомками являющийся вторсырьём, отбросом в историческом великом празднестве колена Гáдова, Ефремова, Ассирова и пр.!! Короче, Богу - я ничто; родителям ничто - мой брат? Шаг сделан: только я могу отныне делать выводы, впредь мне решать: жить Родиону либо мне жить славой рода и так далее. Мать дальновидна. Мать смекнула, что, после первенца, я уступлю?

- Он плох? - глотнул я седатива в виде капсул.

- Жив условно, - пояснила мать, чтоб я окреп в решении. - Ты сам хвор.

Брáтину мне не спасти, я понял и сказал: - Продам... Но не сейчас, не сразу... После.

- Сын, обследуйся.

- Да, - покивал я. - Непременно.

Мать вылезла из 'нивы' и пошла домой. А я смотрел вслед гордым чаяньям, упрятанным под старую, но вот на ней, по виду, - шубу царскую. И я решил, что подарю ей после шубу из песцов. Пусть у могил сынов своих поплачет статная красивая и элегантная особа.


VIII Береника

Вот и Москва, юг... Ехали вдоль взорванного дома. Прежде видная, многоэтажная, внезапно башня стала грудой плит и балок, мебели, разбитой утвари вразброс с телами, в коей вертелись краны, лебёдки и экскаваторы, копая, сортируя, багря, отгребая хлам. Стена в отметках роста чада, орден павшего под Ржевом пехотинца, альт студента 'Гнесинки' свезут в карьер, устроив квази-кладбище. Никто не будет приходить туда, оплакивать их станут снег да дождь. В апрель, когда ещё нет зелени и все обломки видно издали, когда гуляют ветры, на металлическом пруту, торчащим над плитой, как древко, заколышется эластик с ног загубленной красотки из Московского Инъяза - как укор судьбе, как жест сказаться так хотя бы.

Я сквозь Центр катил на север.

Старый дом наш был торцом на Карнавальную, другим торцом - в сквер с с клёнами, большими тополями, липами, берёзами. Из 'нивы' тронулись к подъезду, нёсшему великий груз забот властей под видом крепкой, из металла, оснащённой кодом двери. Я же думал, что спасут нас, если станется, не дверь, но серость, блёклость, неказистость короба из плит, трактуемого сорок лет жилым.

В квартире '70' предстал склад ящиков с наклейкой '1-ый Пряный...' Специи? Неправильно. Мы думали кончать с маклачеством; я и в деревню ехал, стирая прошлое, - жена же набрала товар: знать, Марка дал. Оплаченный им эскулап для брата с этими вот ящиками значили, что я, и так должавший, вновь одалживал. Провижу: позвонив ей, он, великий благодетель, вняв стенаниям, что 'есть заказчики и ждут', 'единственно нет пряностей', завёз ей эти пряности, сказав, что благодарен ей за сбыт его изделий. Всюду - пачки, тучные сумки и накладные в 'Торги', 'Ритейлы', 'Трейды' и прочее, ловчащее набрать товар и продавать, а после не платить поставщикам. Я был в убытке, и торговый мой баланс был отрицательный, что знали я и Марка, финансист. Не знала лишь жена. Та женщина, что, взяв товар, с ним бегает, разносит по заказчикам, чьё имя 'Береника', мне жена... Добавлю: Береники - так звались дамы в Древней Греции и в странах эллинизма; ещё звалась так дочерь Ирода, губителя чад вифлеемских; плюс так звалась противница ап. Павла; также так звалась метресса Тита-императора, повергшего Град избранных. По переводу 'Береника' - 'Триумфальная'. Про внешность Береники: с тонким станом, конечности протяжные и голова как будто бы бутон на стебле - вот она. Высокий рост при казусном разброде членов: чудилось, они колышутся. Она подобилась, вне всякого, мадоннам чинквеченто (дамы-башни). Плюс длинный рот ещё, что оттеснён от скул умилками, и подбородок с ямкой; миндалины двух глаз в их сини и соболиная томительная бровь. Вот Ника - вся собою локомоция и линеарность, странница в трёх соснах, попаданница бессменно не туда. Отец мой звал её 'Девица-Невпопад'. Однажды в детстве вешалась; ей вдруг подумалось, май кончился, волшебный май с цветением, - она расстроилась... Прошедши к телефону, зазвеневшему трезвоном, я взял трубку.

- Феликс?

'Сэр! (Наигранный звук вздоха; и я понял, он в бездельи). Рад тебе... Но, сэр, ОБлом! Всё к сучьей маме! Всё обрыдло!! У Эуропу! - Он коверкал речь. - ЗаСТОЙ!! МЕРЗЬ, ПАкость! Всё не так, как год назад. Я жил тогда! Мзду дашь - и сбыл... А впрочем, мы реклама, что на концерне в Швэцыи творится лэктротэхника, а на российской части суши не желают разживаться лэктротэхникой в преддверьи выборов, боясь, что нужно съехать в Англию'.

- Ты не по долгу? - произнёс я. - Помнишь, я недавно заезжал к тебе и занял денег?

'Помню-с! - он хехекнул. - Мой уважаемый Квашнин, сэр! Помню-с! Вам известно, - хоть об этом лучше с пьянкой в 'Bishop's finger'е, - что минимум для джентльмена - лям. Так что имей он их, то Шмыгов был бы в, сэр, далёком месте!.. Должен триста? Well, я их возьму и просажу их в 'Би́шопе'. Пойдёшь со мной?.. Ба, мне звонок! Из мэрии!.. Сэр, после-с, после-с... Пётр Васильич! - взвыл он. - Рад!..'

Пусть мы знакомы со студенчества, он бы остыл ко мне, не напиши про Квашниных историк девятнадцатого века, что, говорил он, был его далёкий прадед (он добавочно принц Уэльский, принц Монако и султан брунейский, врал в подпитии). При всём своём снобистском хвастовстве он не был глуп и, чтя реликвии, порой блистал, сбивая спесь с напыщенных 'спецов', не ведавших про Репниных, Борецких, Холмских, Глинских и Хилкóвых, и Тюфякиных, и Квашниных в собраниях, где возносили лишь 'Голицына и Оболенского' как представлявших всё дворянство. Брáтину мою он видел пару раз и счёл подделкой, хоть признал, что, мол, за 'восемь тысяч баксов' смог бы сбыть её; он обещал помочь при случае, смекал, что я плохой делец.

Свет осветил зал-комнату, и я узрел картонные большие ящики, потом - сашé (пахучие и разных форм подушечки), сервант с посудой и рояль с распятием восьми концов Рогожских. Старообрядческий, их род был из купцов, и бабушка когда-то внучку прописала - Нику. Так я попал в Москву. Тесть, лётчик, после службы зажил вольно под Молчановкой (Приморский край), чтобы с ружьём размяться пó лесу и поболтать у пламени с друзьями. Весть о внуке он вынес трудно, приезжал...

Я сел у полок с папками и потащил их, сыпля конверты, справки и бланки. Вот те фото... 'Грозны! АЛЛА АКБАР! С Новгодом!'. Далее - криво, сыновым почерком: 'нужно выкуп дать... отцовская любовь, пап... 300 тысяч... жди Марата, с ним решайте... режут пальцы...' Даже сбыв всё (и квартиру), не собрал бы я той суммы. Кто был в курсе, говорили, что, хоть всё отдай, нет толку; ичкеристы одурели, гонят русских, газават!.. Я слушал знающих: 'Брат, сына нет, считай, пропал он'. Марка дал мне сорок тысяч, больше я не смел просить. Тогда он начинал свой бизнес на Востоке - я жил в Москве. Но и скрывал я случай, в том числе в семье... Да, многое пошло здесь вкось! Во-первых, тьма отчаянья. И Марка был наездами, что охлаждало дружбу, вот второе. В-третьих, он вздыхал по Нике. И квашнинство здесь сказалось как табу отягощать других, добавочно к неверию, что возвратят мне сына. Собрано, короче, было двести; матом: 'Трыста!' - от Марата, плюс два фото: сын без пальцев. После - МВД ко мне: ВАЗ с номером таким-то ваш? проблема; не спущусь ли для осмотра?.. Под сидением что, опий? 'Протокол!'... В милиции я проторчал полдня; затем был кабинет с табличкой: нач. чего-то 'Хаджалиев Э.': 'торгуищь? бизнис специев? вот как в твоей машине, э? Подбросылы'?.. Я обвинялся по статье какой-то там, часть два. 'Учоный, а по ходу ты наркот?!' Я спорил. Взялся вдруг Марат, здесь свой, глумился. Я спроважен был - 'подумать' - в 'обезьянник'. Хаджалиев подытожил: даст ход делу, но сегодня, видя трудность, связанную с выкупом, 'прастит меня'. Я был подавлен, став пришельцем в собственном, выходит, городе. До этого я думал, что живу на родине, но нынче я не ведал, в чём живу, не ведал, кто я сам, предавший сына, не пожертвовавший ни рубля, с резоном: мол, зачем оно, коль есть серьёзный шанс, что 'кинут'. Я глушил ту мысль, что, в равной степени, имелся шанс везения. Для разума в приоритете логика, не чувства... Факт таился; Ника не знала, как и родители... Спустя два месяца, 'сын ваш Кваснин Д. П.', сказали, сгинул 'без вести'. Фигурой мук моих с тех пор являлась брáтина. Ночами я разгадывал: вдруг спас бы первенца? вдруг я, продав её, набрал бы сумму? Вдруг уверенность, что в брáтине достоинства и слава Квашниных, - вздор, фикция, нелепость? Вдруг ценнее просто жизнь, не смыслы?

- Пап! - воскликнул сын, найдя меня с тем снимком. - Фотка, что ли?

- Справки, - лгал я.

Он кивнул на лёгкие картонные коробки (с пряностью 'Гвоздика').

- Сложим крепость?

- Да. - Я помогал в беспамятстве, и он играл, обороняя 'крепость' то от орков, то от гномов... Вдруг возникла с сумкой Ника, дымчатый нездешний взгляд её.

- Приехали? - Я ей помог снять плащ. - Отлично! Тош, ко мне, малышик, мой любимый!.. Как деревня?

Вскоре я, смолчав о призраке близ Лохны, начал в кухне, где она готовила: - Вновь пряности?

- Дал Марка...

- Ника, бизнес кончился, издох.

- Как? Есть заказы, я их выполняю. Покупаю я на рубль, а продаю дороже. Бизнес кормит, он доходный. - Ника, вещая, резала лук. - Все деньги, - Тоше на обувь, на остальное, - с этих заказов. Плохо? С прибыли живём.

- Вздор, глупость! - возражал я. - Платят не сразу; ждём - и выходит: нам платят меньше, чем мы тратим. С новой поставкой от душки Марки долг возрос.

- Есть сфера, милый... Адвертайзинг. Как торговля в целях рекламы. Да, адвертайзинг... Он сказал, наш бизнес advertising и promotion, чтоб мир узнал о фирме 'Первый Пряный...' Адвертайзинг и промоушен стоят трат. Он платит нам с тобою за рекламу. Мы нужны ему, сказал он, не как сбытчики его продукции, а больше как реклама.

Темновласая, с туманным взглядом... Я, ища в ней след утраты, видел мягкую улыбку.

- Ника, - говорил я, - Марка меценатствует и филантропствует. Ты поняла?

- Нет. Адвертайзинг... - Взгляд её и нарезание в замедленном протяжном темпе лука убеждали: Ника грезит наяву. - Да, advertising. И promotion...

- Предложение! Мне, помнится, он предложил тебе когда-то руку, - вставил я, - благожелательный твой Марка. Правда?

Ника застыла и улыбнулась с нежной печалью. - Я тогда, после 'Шéрбургских зонтиков', не в себе была: там Франция, любовь; здесь - порт во льдах, грусть, юность... Он был пылок, неотвязен; стал разыскивать, что оставалось рядом с ним от заплутавшей в Шéрбурге.

Что он любил её, известно; но о степени их близости я не догадывался. Ишь, открылась ненароком и продолжает резать лук бесстрастно.

- Ты расстроен?

- Да, - твердил я. - Вижу, слёзы? Вероятно, не от лука? Полагаю, проливает слёзы память? Ты, наверно, сожалеешь? Знай я это... - продолжал я. И вдруг выдохся, устал. - Гадаю: Марка помогает нам, любя тебя?

- Он друг наш. Твой и мой.

- За Родю платит: ты просила?

- Что не так? - она заплакала беззвучно. - У меня ползут колготки. Мне бы умереть... О!

Плач - не по тряпкам и не по колготкам. Что гнало в Квасовку меня - из рода, что снедает Нику. Первенец. Пять лет назад пропал наш Митя.

- Хватит! - вскрикнул я с болью, глядя на длинность и на безвозрастный вид любимой.

Дамы в метро, дородные, не очень и худые, висли над нею, дабы гримасой, обсыпающей визаж, внушить, что фифочке, длинной, вольно рассевшейся и живущей в полное удовольствие без детей и пр. невзгод, пора подняться, уступая место - им, заслуженным, измотанным, затюканным. Я был свидетелем, что и юнцы вдруг попадали в сеть, затеяв флирт с, казалось бы, ровесницей, и как краснели, выяснив, что флиртовали с матерью, общавшейся в них с мёртвым сыном. Всё это было - 'береникизм', жизнь в обществе как будто бы вовне его. Ансамбли принципов, различных точек зрения, мод, норм и кодексов, больших и маленьких концептов, предрассудков, трендов, суеверий - в ней распадались, рушились. Сей тип глух к разуму и производным разума, обходит сор рассудка. Тип с этим качеством - дар избранным. Вас выбирают ради вас, без всяких перспектив на выгоды... Короче, с Никой я, как с Верочкой-директоршей, иначе видел вещи и, мучим 'миром сим', мне крайне чуждым, сдерживал, чтó низвергалось на меня лавиной, чтó, - я предчувствовал, - несло мне и спасение и ужас.

Я принёс на кухню сумку. - Брáтина. С чего начнём?

- Но почему твоя?

Я отмахнулся. - Случаем. Так вышло. Был в Кадольске. Не гадал не ждал... Возможно, что отец жалеет, - Родю, внука, мать, нас, - больше, чем традиции, устои, родовые мании и символы... - Взглянув в окно, я начал вдруг: - Нет, здесь не город. Мрачность, панельность, трубы заводов, базы, рутинность, трассы и фуры, бензоколонки, - здесь, Ника, хостел. А Москва как таковая - за Рогожским, за Сущёвским валом, за Садовыми. Случись возможность - убежим туда из серости. Мы...

Никин голос дрогнул: - Милый, наверно будет ребёнок.

Я не ответил. Тёк понедельник дней и трудов Страстной недели. Сын, вбежав, рассказывал, как ели 'кашу из вербы'.

Вскоре, одевшись, я потащился сделать нечто - то, что давно наметил сделать. Брёл я по скверу вдоль дороги. Грязный и льдистый, снег прятал землю рваной коростой; ветер дул в бок. Три факта: первенец у Лохны в Квасовке; 'грех' Ники, ставящий Марку в пакостный ракурс, если он спал с ней; также ребёнок, что, дескать, будет, - случай ужасный и неприятный, правда, при этом закономерный. Точно по Диккенсу, кто ведал, что нужда и хвори - вещь сродни экскреции и заурядная. Я, в принципе, почти фекал. Тем в 'майбахе', что едут мимо, и вон той, в песцах, мне встречной, я лишь заваль в сытой жизни.

Аритмия подсекла меня. Я отшатнулся к липе. Мимо газона мерно тёк транспорт. Чуть постояв, я зашагал опять. В ларьке взял пиво, вскрыл банку, выпил. Зыркнул в газетку 'Труд и Работа', что на витрине: в ней 'треб.' садовники, водители, бухгалтеры и секретарши, все от семнадцати до, ясно, тридцати, желательно киношной внешности. Ну, а лингвистов в пятьдесят вам нужно? Нет, не нужно. Знал немецкий? Толку? Как груз к возрасту и без привязки к бизнесу, язык не нужен. Требуется рентабельный язык, коммерческий, доходный... Пиво тóркнуло; мир вокруг стал ярче, легче и беззаботней. 'Крепко, любезный, вас коротнуло! - вёл я вполслуха. - Ась? не Квашнин пока? Будете! Птицу видно в полёте, как говорится...' После я минул группу нимфеток близкой здесь школы, кои хихикнули, так как я им не дал курить, чтя младость. Я расстегнул пальто; вон цель: за трассой корпус ОВД. Но там был и ОМОН, три взвода. Слева шагала как бы колонна, вся в чёрных куртках, - рейд бардакóвцев, тщившихся в их воинственных шоу с маршами, зигованием, хоровыми воплями. Лидер где-то полста этих в чёрном, разной комплекции, разновозрастных пыльных лиц был дёрганный и поджарый нервный холерик в твидовой кепке. Он задержался на светофоре и бормотнул мне, пьющему:

- Пьёшь 'Хейкенен'?

- 'Трёхгорное'.

- Гойда!! - вдруг проорал он. - Русское - лучшее! Собрались в Москве как-то русичи много лет назад в пай Трёхгорного пивоварного товари́щества. Сам Морозов участвовал! Выпускали - сто тысяч вёдер. Гойда, Россия! Квас, водка, пиво - русская сила! - Он подмигнул мне. - Ну, ты орёл! Люблю!.. Петров?

- Квашнин.

Он вновь вскричал: - Род русский, древний, боярский! Наш муж, природный! Не сникерсня! Стать русская; ручища... - он тряс мне руку, - богатырская! Пятак гнёшь, друже?

- Гну пятак, а меня - копейка.

- Гой еси исполать! С таких, как ты, пора лить статуи, чтоб видели, какие русские могутные, цветущие, двужильные! С тобой сметём врагов! Знай, в Квашниных - Россия! Где ты работаешь, что выглядишь нестатусно?.. - Витийствуя, он пристально следил вокруг и начал, едва зажглась на светофоре зелень: - Сгруппировались! Марш бодрым шагом! Сарынь на кичку!

Мы перешли. ОМОН нас встретил, после повёл нас в нужном мне векторе, к ОВД, - что злило 'чёрных', ставших браниться. Лидер их крикнул:

- Право на марши! Гой еси гойда! Кто запрещает - штраф тыща МРОТов либо же срок! Честь русским! Руки в карманы от провокаций!

Главный омоновцев сообщил нам: - Вас задержали для разбирательств. Молча за мной идите.

- Это фашизм!! - нёс лидер.

Двинулись с конвойными. Я медлил. Раздалось: 'Бля, в строй, жердяй!' Хам зол, когда мешают. Пили чаёк себе, анекдотили, вспоминая гудёж да шмар, - вдруг сбор на 'сучьих бардаков'... 'Пьянь длинная!' И нас ввели во двор. Сев боком к солнцу на скамейку, к ветру спиною, я успокоился, поскольку был хмельной. Казалось, я здоров, не беден, брат - мастер бокса, первенца не было, стынь выдохлась и под пение кенарей на прыщавый лик города с ртом повапленных - под гламур - бульваров выплеснулась весна...

Потом подбежал люд с камерой. Вождь бардакóвцев начал ради пиара:

- Слава России! Гой еси гойда! Сарынь на кичку! Бог и порядок! Прежде нас били либо бросали в тюрьмы, в кутузки. Нынче нам двор мал. Их судьба - отступать, склоняться; наш удел - укрепляться. Их судьба - всё терять. Наш удел - обретать. К нам новый друг, смотрите! - Он кивнул на вялую хмельную кучу, чем я и был в тот миг. - Квашнин, боярской крови, с нами... Щелкопёры!! - лидер дёрнулся. - СМИ лживые! Что крутитесь, как черти?! Убирайтесь! Либо идите следом за нами! Слава России! Ей впредь не быть в дерьме! Отменим строй бедных, сирых, бесправных и олигархов! За справедливость, веру, порядок! Гой еси гойда и исполать всем! - Махом сняв кепку, он стал креститься. - Это наш ход с Христом. А у них - фальшь, водка, смрад, шмаль, наркотики, которые завозит сволота. Их дело - войны, криминал с развратом...

СМИ ушли, и он подсел ко мне.

- Я Пётр Хвалыня.

- Павел Михайлович.

- Квашнин?

- Квашнин.

- Заметно. Знатные стати! Мы именитых, срок будет, выделим. Князь, боярин Квашнин.

- А фон Квашнин? А сэр?

Он нервно закурил. - Нет. Тренд не тот.

- А 'ста'? 'Ста' к месту, - говорил я. - В лад традиции, вот первое. Вдобавок, и нейтральней. За 'графьями' - классовые антипатии, достойнейший Хвалыня. Вашей идее, зиждущей в родовых обычаях, институциях и преданиях, во вред раздел по кастам и сословиям. 'Ста' - лучше. Вне названий вроде 'штурмфюрера', - вёл я.

Но лидер шествия посерьёзнел. - А мы получим власть, понял? Шуток не надо.

- Да, ста Хвалыня.

- Ты, - продолжал он, - внешне солиден, но как одет, брат? Не комильфотно. Мы, кстати, тоже: форму с нас снять - не лучше. Кремль жить не даст, Квашнин, таким, как мы. Никто не даст. Я - дам!

- Ты дашь? - я покосился. - Впрочем, не будем. Ваша цель - гнуть нас, наша цель - выжить. Всякий политик - плут и обманщик. Так, ста Хвалыня.

Он вынул карточку с крестом на ней. - Ты звякни, доведётся.

Крикнули, что обратится к нам 'начальник Хаджалиев'.

Он. Тот самый, я опознал!.. И ― не в майорах, а в полковниках!

Хвалыня всех построил. С первой фразой с явным акцентом все отвернулись. И я примкнул к ним, глядя на гада: пусть он вспомнит нас!.. Вдруг нервы сдали, я провопил: - Эльдар?.. Эмин Хаджалиев?.. Что-то акцент плох! Не разобрать!!

Он скрылся, нам обещали: - Будет вам ваш. Игнатьев, Игорь Степаныч.

Пасмурный русский, выйдя поведал: в мэрии злятся 'за беспорядок в вашеском марше'; 'вас всех проверят', после вас выпустят; только 'ребята, чтобы без драк'.

- Честь русским!! - гаркнули наци.

В паспортном жались потные толпы; и я направился к Хаджалиеву. В кабинете пышная дама из буржуазок с ним говорила; он обещал ей: 'Сдэлаем, Афият-хнум!'

- Паспорт! - велел я, чем обернул его благость в злобу, смытую скрытностью; в тварях смена страстей мгновенна.

- Ты?.. Я зáнат!

- Мне, - произнёс я, - очень помогут эти вот в чёрном. Но я уверил их, что проблем не будет и что полковник худа не хочет. Эти вот в чёрном адрес имеют, где наш полковник сладко бытует... Око за око!! - проистерил я.

Час назад он меня бы убил, спасаясь-де от 'бандита'; трупу вложили бы в руку финку. Нынче он трусил. Я блефовал; но хищники ценят силу. Он мне поверил. Нацики, врали СМИ, убивают пришлых; я же, он думал, из бардакóвцев. Он поднял трубку и, на кавказском что-то велев, закончил:

- Жалко вас старого в длиный очэрэд... Всо вам сдэлают. Э, идитэ... - После он ждал, взъярённый, чтобы я вышел из кабинета.

После майор с лицом, будто мы где-то в Нальчике (Ленкорани ли), проводил меня снова в паспортный, где Лейлá (Мадинá) сказала, сделает завтра. 'Нет!' - возразил я. 'Дай', - поддержал майор... Вывод: следствие с регистрацией - их в сём ховринском ОВД. В других как? В óкруге? по Москве? в России? Мало их лишь на первый взгляд; сравнительно - много, и чересчур. Так Рим погиб. Центр манит сброд, в центр прущий, дабы нажиться. Это опасно. Если мой сын пал лишь оттого, что они не хотят жить с нами, - впору и нам без них... Не одни наезжие нам впили́сь в нутро с беспардонностью крыс, объевших нас и трезвонящих, что, мол, мы в дерьме не по их вине, но по общим трендам, взявшим, к примеру, да и уславшим нац. достояние на Вегу; но очень скоро звёздные бриги (с целью чего наш долг трудиться под, ясно, благостной и единственно верной - снова и вечно! - властью чубайсов и матвиенков, бывших парторгов, ныне спасителей несмышлёнышей), скоро звёздные бриги вылетят к Веге и возвратят всё; ну, а они, 'шанс этой страны', помогут...

Мне стало худо. Боль нарастала - и сорвалась в пляс мыслей. Как прекратить мир, где сребролюбие? где я слаб, беспомощен? где Марат, шевеля перстня́ми, вместе с сотрудником МВД диктует мне ультиматумы? где власть ищет содрать с меня всё имущество, чтоб отдать приспешникам? где живут вполне лишь при банде, клике и партии? dd>  В новом паспорте я, узрев, наконец, 'Квашнин' (вы поняли? здесь не смена фонем, не хилая альтернация, но рывок, подъём, восшествие к vita nova!!), вышел и двинул по Карнавальной. Я был нетрезвый и спотыкался; мысли роились. Господи! Что - со мной или с обществом непрерывный психоз, отчаянье, относительность, дурь и тягости? Кто соль нации? Хапуны и циники, возглашённые 'светом', 'духом новаций'? Или же тяглые, вот такие, как я?.. dd>  Довольно! Надо другое. Сыну - науки, образование... Нике - долгий-предолгий отдых... и Родиону помочь, хоть как-то... И диагностику... Vita nova ведь. Имя новое - всё-всё новое! dd>  Шёл я, ставя новые цели и изводя квашнинство, в смысле что русскость... О, русскость, русскость! В чём она? Я считал, Бог создал мир иудеям; прочей же накипи дал Христа со счастьем, но после смерти. Русскость ты русскость!.. Зря близ неё нам коловращаться, громко камлая! Чтó она? - промежуточность, межеумочность, сораспятость злу и добру синхронно, игрища с совестью, чтоб желать царства Божия - но вначале хапнув земного; жажда прельстительных европейских благ под ханжеский возражанс; петь ближнего - и не дать ему ни клочка; чтить Бога, но лишь за блага и дивиденды. Мы алчем тайно, верим не веруя и вообще нас нет. Взять Гамлета: 'быть не быть' отлично от быть не будучи. Русских нету нигде: ни в данности, ни в абстрактах 'Божьего царства'. Русскость - иллюзия, что застит Бога и человека. Вот что в сей русскости... Прочь мечту 'до корней припасть', к коей пёр я сменой фамилии! Прагматическое квашнинство - вот что мне надобно и что первый шаг к иудейским грёзам: к роскоши дома, к пряной жене, к престижности, к образованным детям, сплошь яшахейфецам, и к счастливой старости. Как легко: чти Бога и наживайся! куй капиталы!.. Шёл я к киоску - вновь взять пива, дабы отпраздновать успех. Квашнин - я рву с приплющенным, назойливым, как гнус у уха, 'с', какой сменён спирантом из корональных, нежно глубоким, множащим 'шиканье'... Чёрт, пива!! Жажду продлить релакс! 'Квашшнин!' - изрёк я, и стало сладко... Вроде, Хвалыня врал, я дюж? И вправду, плечи могучи, только пальто их очень сутулит, ибо не то пальто, кваснинское! Мне, Квашнину, под стать иной стиль! Пивом отпраздную не 'кваснинство' муторной психики, а 'квашнинство' действия, штурм трасс избранных и исход на них!..

Так что к паре млечной окраски длинных ларьков вблизи шёл я взвинченный. Подойдя, ожидал, как в первый раз, по пути милицию, из окошка пива. Я продавщицу толком не видел, ждал очень долго и за окошком высмотрел чадо, прежде чем взял своё.

- Хай, здравствуй, девочка-крошка! - проговорил я.

- Нет, это мальчик. - Голос был женский. - Мне вам открыть?

- Ошиблись! - Я, получив немецкое пиво, внёс коррективы: - Мне бы из наших, недорогое.

- Павел Михайлович. - Тон тих, спокоен, как и рука на блюдце с мелочью для сдачи. - Угощаю. От меня.

- Ты, Анечка?!

Всё. Я не мог уйти. В ларьке была она, клон Барби, пассия первенца.

- Войдёте?

- Да, - бормотнул я, стоя столбом, как врытый.

Анечка эта практиковалась в теннисе в ЦСКА, сын - в боксе. Мать её, кстати, знал я по службе. Семьи сроднились; благо, и жили мы по-соседству, через курьёзность, схожую с хаосом, что, стремясь от Москвы-реки, расползалась вширь спрутом с вкрапленным парком, студ. общежитием, гаражами, склáдами, баром, также торгцентрами, водоёмом (цепью прудов), заправкой, маленьким храмом, цирком из нескольких жёлто-красных шатров на площади, метростанцией и кофейнями. В 90-х мы не встречались, и я одно знал: папа сей Анечки, пиквикист в очках, заимел пяток павильончиков, а жена его и моя сослуживица в те поры пекла докторскую: 'Аóрист', кажется, 'в старопольском', - труд для дней новых, пробуржуазных, лишний... Первенца взяли в армию; в девяносто четвёртом, осенью, он был в отпуске с Анечкой, первокурсницей МГУ, и угнан был на Кавказ под Грозный. Сын 'сгинул без вести', объяснил я. Анечка часто, помню, справлялась: где пропал, что и как пропал. Я был зол, неучтив, невежлив, даже молчал, и долго, года два-три, был сломлен; пил и сгорал в душе, не сиял успехом, важным в торговле.

То есть сейчас, я понял, лучше уйти. Но, зачем-то, вошёл, сел на ящик. Анечка - в фартуке, а малыш за ней стих. Я хмыкнул и, сжав бутылку, быстро глотнул.

- Вам нравится?

- Пиво?.. Бог с этим пивом, Бог с ним... - Я совестился ношеной обуви. - Извини. Случайно. Мимоходом... Был в милиции... Тьма лет прошла. Лет пять... Забыл, что здесь ларьки у вас. Но, правда, был другой, был голубой, из стали. Этот же млечный и из пластмассы... Ты замещаешь?

- Что?

- Продавщицу.

- Нет. Я сама давно продавщица.

Впрямь, вид скромный: тушь на ресницах кашеобразна, ногти без лака, блёклые джинсы, старый пуловер над мини-юбкой, туфли с фиглярской толстой подошвой (криперы, вроде?), куртка из замши... нет, экозамши. Ну, и малыш.

Я начал: - Кризис? Проблемы? Что же, бывает. Я ведь и сам так... Папа в другом ларьке? То есть Фёдор Викентьевич?

Обслужив рой школьниц, Анечка прежде словно застыла, после сказала: - Нет папы. Года четыре. Самоубийство. Банк обнулил наш счёт за что-то; 'крыша' нас доконала. Было сто тысяч американских, всё отобрали... Вы как? Как там у вас дела? Береника Сергеевна как? Нормально?

Вроде, своё твердит, - а хочет слышать другое, то есть про Митю. Душу грызёт мне, что ли?

- Анечка, жаль... Нет Мити. Ты не ждала? Похвально. Что ждать пропавших? - Солнце светило прямо в витрину; я продолжал речь: - Быт, он и есть быт... Ну, с прибавлением! - Я кивнул малышу. - Хороший, как твоё имя?

Анечка встряла. - Павел Михайлович, что это значит: нет и не будет?

Я обозлился. - Если так нужно... Он был заложником и... казнён был.

Анечка села на табуретку, слабая, бледная, сын уткнулся в неё в испуге. Анечка плакала: - Отчего, почему не сказали раньше? Вы... Что, он ваш, да? Ну, а другие: я, папа с мамой? Мы бы спасли!.. Молчали... Не говорили нам ничего буквально, сколько ни спрашивай! У вас право было на Митю? (Я дал платок ей, вытереть слёзы). Мы в отношениях, может, более близких, чем даже ваши с ним. Да! Вы знаете, мы венчались здесь, в церкви Знáменья? Он мне муж.

- Был.

- Был?! Он живой! - Она взяла сигарету и зажигалку. - Ну, говорите. Мне нужно знать. Прошу вас.

Я говорил. Она курила, глядя в пол в угол. Мальчик, припав к ней, был неподвижен.

- Нет, как вы смели?.. - вновь начала она тихо, сдавленно. - Мы бы точно спасли его; нашли бы денег! Но вы молчали, вы не сказали нам, ни единому!.. - Пепел падал на джинсики на округлых сжатых коленях и к башмакам; а тушь с ресниц поплыла. - И нет его - из-за вас лишь. Вам не хватало? Я бы смогла достать, хоть шлюхой. И Митя жив бы был... Мой папа дал бы денег! - Анечка дёрнулась. - Вы сведущий, благородный, лучший из лучших? Сами решили? Как же, и вправду: вам унижаться, спорить, просить нас... Вот и живите... Вы, вы убили!.. О, были выходы! Папа дал бы!.. - Анечка плакала.

Я рвался внутренней болью.

- Стой. Я не всё сказал. Мы любили его, не ты одна. Выкуп был невозможен, будь даже деньги; разве процент из ста... Говоришь, твой папа дал бы сумму? Что, ты желала бы испытания: дал бы он или нет? Смогла бы ты жить с ним, кабы не дал-таки? Ты кляла б его за одно, а себя - за третье... и в проститутки ты не пошла бы... Анечка, верь мне: выхода не было. Сикль сильней любви. Сикль есть вечные тридцать сребреник, за которые... Он был мёртв в любых раскладах... Ты извини. Просила... я счёл досужим и рассказал, расстроил. Годы, семья, мнил, новая, да мальчонка твой боль утишили... Ты закончила эМГэУ? Как мама?

В дверь влез кавказ с усами. - Ана, учот, нэт?.. Здэсь к нам праверка?

- Это мой друг, Ахмат, мой давнишний друг.

- Работат, Ана! Нада работат. Прыбыль где? Нэт её! - Он ходил, командуя.

Мальчик, выпрямясь, отступил за мать.

Я хмыкнул.

- Твой это Мытя?! - злился Ахмат. - Нелзя. Штрафуют!.. Видна тавар? Нэ видно. - И, взявши пальцами, он трясти стал пачкой. - Здэс нада ставить 'Снэк' витрина... Гдэ ты была? Я ждал... Ва! Травка? Ты курышь травка? Прэдупреэждал я? Хочэшь статья нам?

Анечка скрыла руку с окурком. - Сорри, Ахмат. Прости... Ты, Митенька, здесь стань, милый.

Тот был напуган шумным Ахматом, впрочем, и мною.

Я тихо ляпнул: - Выйду.

- Миг, - поднялась она.- Вернусь.

Мы вышли.

- Павел Михайлович, это больше не наш ларёк. Здесь я лишь продавщица, а не хозяйка. (Мальчик смотрел, как мать, мне в глаз). Вдобавок я не закончила эМГэУ... Звоните. Маме приятно вспомнить лингвистику и друзей... И, кстати, я одинока. Митенька внук ваш, Павел Михайлович. Внук.

Я сунул руки в карманы. Что-то всплывало где-то внутри, всплывало - но не всплыло.


IX Содомское просвещение

Сдав анализы, я лежал (с прибором в кишках, при фартуке) в процедурной - а за стеклом зрел даму в сходных условиях. Завитáя блонда, ягодка сов. эпохи с острою 'чуйкою', когда можно права качнуть, а когда и смолчать, с особенным нюхом к выгоде (грош найдёт, минув тысячу); из бегущих дел и трудов, отсюда любящих стадность, массовость, для того, чтоб укрывшись в толпах, спать незаметно или подрёмывать. Массы были вахтёрш в НИИ, трестах, ведомствах, управлениях, главках прошлого, что любили поспать. В эРэФии разбрелись они - но опять же в крупное, многолюдное. В странах развитых этот тип живёт на пособия, в нищих - ходит с сумой, хлопочет об инвалидности, чтоб додрёмывать на дому уже. Вдруг не я символ русскости, а она как раз, ибо взгляд на дебелую, без душевных и умственных бурь, пшеничность, склонную к дрёме и посидеть с чайком, воскресит объятую сном Московию с треском сальных свечей, с болтовнёй о мухах, свадебных сговорах и пощениях... Впрочем, с неких пор, русскость этого типа обосновалась при сериалах; там лень с дремотностью - статус страждущих на тропическом фоне сучек-мещанок с сиськами и губами из синтетических наполнителей.

Завитóй извлекли прибор с комментарием про 'акулий gaster'.

Я же отправлен был на рентгены, где вдруг припомнил, как дозвонился было до Анечки; в ответ: 'Давно не живут здесь'. Съехали, а она смолчала в млечной окраски длинном ларьке, где встретились... Я потел волнуясь. Нервность сменилась дрожью с промельком Квасовки. И я вышел к встрече с консилиумом бледный.

Их было трое в белых халатах, в белых же шапочках, у сверкающих окон, как аллегория: грешник судится светом. Главный бог в кресле вспыхивал линзами.

- Настроение?

- Лучше знать. В суть вещей, прошу. - Я зажмурил глаз с тряским веком.

- Вы не так юн, как вижу? В меру были сознательным в годы первого спутника? Верно, слышали 'бип-бип-бип'? - смеялся бог. - Я старше. Помню смерть Сталина... Прекрасненько! Нам выпало дивное, невозвратное времечко! Феерическо яркое! Мы имели быть обществом с затянувшимся детством, полным иллюзий. Выехав в первый раз на Фиджи, я расхоложен был: нет, не столь хорошо, как грезил; мифы, пожалуй, лучше реальности. Верю, вы понимаете, раз прочли Горация... Это дар Божий, друг мой, страшно доставшийся, - та советская жизнь. Вот Франция с революцией: скоротечный экстаз, горение, марсельезы, битвы, империя, но потом прагматизм, стяжательство, век рутинности, буржуа... А у нас - восторженность и дурманная цель, что в сей пятилетке счастье построится. Я то время люблю, почтеннейший э-э... Квашнин. Мы пóжили - верно? - пóжили, когда лозунг был: жить! жить лучше и веселее!.. Нынче как быть должнó: лоск вовне, а внутри подавленность... Боль давно присутствует?

- Год.

- Чудесно! - Он, сыпля блики левою линзой, дробно постукал в стол. - Опухоль. Операбельность символичная, дорогой мой, лишь коррективы. В США - тысяч сто и больше; сходно в Германии и в Швейцарии, не считая Австрию. Но у нас, в Москве, тоже есть некий центр, где за евро вас обиходят. Был ли я честен? Как просили?

- Крайне признателен.

Он осклабился, вздёрнув голову, сыпля блики с двух своих линз.

- Прекрасненько! Начинается 'суть', как выразились. Жизнь кончилась. Оперируйтесь, дабы встретить, скажем, сирень в цвету. А не то, дорогой, - черёмуха и финал... Что выбрали: нашу клинику? Штаты? или же центр?

- Я?.. Клинику.

- Славно! Определяйтесь - и просим милости. Testamentum сделайте... Позже встретимся: случай тонкий, сам буду пользовать; гарантирую!.. - Он, обдав меня ветром, скрылся.

И меня вывели, передав крупный счёт к оплате.

Дохнущий, я терял публичную и иные ценности; вообще вступал в причт временных... Я брёл лестницей вниз в прострации и присел на неё от слабости. Жил да был человек - вдруг мёртв... Ужасно. И мириады так, без признака, что их Бог призвал, а не делись к чёртовой матери, напрочь, вдребезги... Бог - не наш. Коль спрашивают: как Каин, отпрыск Адама, мог вдруг 'жениться' и 'породить' потом (то есть как так, что, кроме Евы, там были люди)? - я им: окститесь! это об избранных, а все пр. - не люди. Бог нас не брал в расчёт, оттого не верю, что через тыщи лет небрежения Он поможет мне, если даже Христа казнил - радетеля за шлаки при производстве избранных Богом... Вдруг я подумал: Богу пеняю? Дерзкий? Гнусно-бесстыдный богопродавец? Есть и лихва: я волен, раз не держусь Его. Нет пользы: Он мне болезнь дал, Он мучил первенца; Он томил нас в скудости... Пшёл Он!! Нынче я сам с усам, хоть и жить мне месяц или чуть больше... Я, вдохновившись, встал на мосластые и затёкшие ноги и продолжал спуск лестницей, типа я нисходил как Бог... Именно! У меня ряд избранных: Родион, Береника, сын и Марка, Квасовка, мать и отец... и первенец там, у Лохны, подле ракиты... внук ещё!.. И плюс важное, что щемит... не вспомню никак, но вспомню... Что сможет пария, заушив Бога? Рак - мне стимул. Кто будет первый: я облеку план в данность - либо смерть съест меня и мной вырыгнет?

'Нива' двигалась мимо маленьких и больших НИИ Пироговских. Белые, с ярко-красным крестом машины, ходкие медики в белых (синих) халатах и пациенты - всё это было б моё хоть завтра, если б я лёг сюда, где босс - очкастый и лучезарный тот профессор... Я, повернув, попался; злой гибдэдэшник стребовал бланки по техосмотру, - их, ясно, нет.

- Вас прав лишать, значит? - Он тряс жезлóм.

Штраф - сотня? Жаль, нет сотни. Главное то, что я, быв в шоке, двинулся от жезлá к такси. Проклятые деньги будут. Я достану чёртовы деньги.

Х. переулок был под солнцем с ясного неба, как бы напомнив, что накануне я здесь был.

- Стой.

- Тут? - Таксист показал на стены в шлейфах от копоти. Треснув чёрным стеклом, название '1-ый Пряный завод Г. Маркина' просыпалось золотом стилизованных букв своих на раздувшийся пластик около входа и в вестибюле. - Тут в ночь пожар был, - кончил таксист.

- К Садовым, - я попросил.

Мы стóпнули на Басманной.

- Жди, вернусь.

Я вывалил полы драпового пальто вон, мысля: всё как до Квасовки. Я тогда не смог (почему - не важно) взять деньги Марки - и вот опять я к Шмыгову.

Он бездельничал в длинном белом пространстве с чёрными креслами и столом. - Ба! Dear!

- Феликс, я вот с чем...

- Только что думал, сэр, о тебе... Отсутствую! - крикнул он для сотрудников в смежной комнате; мне же, с блеском керамики всех зубов, проржал: - Fuck, fuck их!

- Феликс, сто долларов. Приплюсуй к трёмстам. Вышло, что не могу вернуть нынче. Позже верну, конечно. - Я не хотел сесть, я торопился.

- Damn, ты нужен... - хмурился Шмыгов. Вынувши 'Ротман', он закурил и, сморщившись, тронул пластырь в виде кружка на челюсти. - Я звонил... Где был?

- В разъездах, нынче из клиники.

- Ясно... - Шмыгов помедлил. - Я к тебе как к единственному другу.

- Без церемоний, - предупредил я.

- Wow! - вскричал он, разошедшись (в мочке уха стал заметен след прокола; чтобы серьгу носить?). - Вспомни, - начал он хекать, - юных студентов... Без церемоний... Но, dear, к делу. Шмыгов меняет курс. ОстоМУдило!!! - возопил он. - Я здесь зачахну! Всё напрочь ВАлится к сучьей матери! Здесь одна изо всех проблема, что век решается: кто всем правит, кто всех имеет! Вот основное в этой России, что лишь стоёблая ширь для быдла в лапах у хамов! Здесь любят силу, пошлость и грубость, здесь все воруют, здесь идеальный тип - вор... Я в ЖОпе! Нет трёх контрактов... Жжёт!!.. - Он спреем пшыкнул мочку и продолжил: - Здесь воруют, жрут и гадят. Здесь не строят, а играются в войнушки; здесь откаты, госзаказ, опричнина, власть феодалов и бандитов, нищета, дурь, випы, казнокрады, ближние люди, коим всё можно, кои из грязи вдруг стали князи, приспособленцы, хамы, невежды; здесь много быдла, много безмозглых, падких на враки от агитпропа. Это всё есть, сэр. Нет производства... ДРУГ! - он взвыл. - Dear! Стáкни нас с Маркиным! Помню, когда-то ты нас знакомил, я замотался... Он грандиозен!.. Мне б тысяч двести-с... - Шмыгов приблизился дёргать борт на пальто моём, и глаза на его куньем лике пучились за очками в тонкой оправе. - Чёрт, двести тысяч - тьфу ему! А тебе - десять штук от сделки-с.

Клерк помешал нам. - Вас, Феликс. Срочно.

- Я же просил! - он топнул.

- Это Калерий.

Он прыснул к трубке. - Да, Калигульчик... Занят... Это для нас же... Я умоляю! Я тебя бил?! No, honey... всё, что я делаю, для нас... 'Обрыдло'?.. Что это значит 'кое-кто в Ницце'?! Если ты так, плюя, что я лезу из кожи, чтобы уехать... И исключительно... Хоть завтра, если всё выйдет! Цель какая? Лям зелёных евро-баксов... No, не смей!!.. Ты ДОЛжен. ДОЛЖЕН!! - Он, ругаясь, бросил трубку. - Злой, поганый, своенравный, сэр, юнец, прости... Ответствен, так сложилось... Dear, ладно. Что, поможешь? Жутко нужно! - Шмыгов нервно закурил. - Причина? Мы сошлись с одним: солидный госзаказ, распилка. Хочет бонус, но - авансом... Ты скажи там Маркину; пусть встретимся. Вы с ним ведь с детства? Это очень много значит! Больше дружбы двух студентов, как у нас с тобой... Где юность? Сгинула! Ушла!.. - Он, поднял руки, как в молитве. - Очень нужно-с! ЖУТЬ нуждаюсь! Шмыгов просит двести тысяч евро-баксов! В долг.

- Понятно. - Я кивнул. - Сведу. Дай стольник.

Вынув деньги, он вложил их в мой кулак и сжал кулак упитанными пальцами. - Поможешь?

Я спросил о красной мочке уха: - Феликс, пирсинг? Новомода?

Он похекал. - Терапия, сэр!

Жил Шмыгов в Тушино, с японским TV 'Шарп', с японским музыкальным центром, с фирменной мебелью, с эксклюзивным бельём, с набором модных плащей, брюк, джемперов, курток, галстуков, картузов, со смокингом, с крайне брендовой уймой туфель, с полкой таблоидных книг и авторов наряду с альбомами и журналами типа 'Magazine' о роскошном образе жизни. Также столовое серебро и бюстики, вкупе с мелочью, ясно, топовой: фены 'Бош', зажигалки 'Ронсон'; если парфюм, то 'Гуччи'. Всё было в тренде, всё элегантное. Я ловил его профиль с гладкою проседью (над двоящими блеск глаз линзами) то в проулке на Сретенке подле крошечной церкви, где 'был сам Черчилль', как обнаружилось, то на Бронной, где 'пел Карузо'. Шмыгов знал тайное; будь у Чистых прудов истоки, Шмыгов стоял близ них. Он мог стать краеведом, если б не странность всех его рейдов и не снобизм. К примеру: взять, 'Bishop's finger', очень английскую по стилистике, дорогую пивную-паб, он ценил - 'Дольченццо' или же 'Францию' отвергал. Подчёркнутый англофил, он склонен был к 'дипсомании', а сиречь к запоям; часто случалось, в ночь он будил меня - сообщить лихими смычно-взрывными и акцентируемым картавым [r] о 'близости дому Виндзоров', о желании жить, 'чёрт, в fairy and adorable London', о гнусной жизни, отданной дéньгам, и, хмыкнув, ввёртывал, что, мол, он не так глуп, как кажется, потому что в Кремле он 'в в тренде!' Женщин Шмыгов чурался. Он рамки суживал, требуя, чтоб жена была рода древнего, чтоб жила в историческом центре, знала английский. Сбой одного из пунктов этих условий Шмыгова 'парил'; если встречался он с 'парвеню', досадовал. Но приемлемых ждал иной тест: стать (длинноногость, хрупкость, субтильность), рост (метр семьдесят) и, первейшее, юность - лет восемнадцати, а не то шестнадцати. Он жену бы воспитывал: читки Диккенса (Троллопа), смотры Тёрнера (Крома), слушанья 'Пинков' (Генделя). Он её наряжал бы, всяко выгуливал и делился жизненным опытом, созерцал бы вечером голою и заканчивал: спать пора. Он искал Лолиту с юным либидо. Он, сибарит, эстет с жёлтым куньим лицом в очках под приглаженной проседью, цепенел близ девочек. Он их мог покупать, конечно, но опасался. То есть Лолите нужно случиться как бы законно: взять и пристать - бесплатно и ненароком... Девочек не было. Были юноши, даровавшие хоть иллюзию осязать близ нежную, квази-женскую плоть - с возможностью под финансовым и моральным шефством ею владычить. Переходилась ли (и насколько) грань, неведомо, но свелось к Калерию, привереде-юнцу с пустыми рыбьими óкулами, прыщавому, строптивому, что больше молчал надменно либо затейливо комкал фразы в сложных апóкопах да выбрасывал редкой фистулой муть, толкуемую лишь Шмыговым, кто в запое часто казнился: 'what the hell, дололитствовал!..'

Вновь я взял к Пироговским ― к 'ниве'; там гибдэдэшник, должный блюсти закон, мзду примет... Мы не хранители, как я мнил, России. Мы испытатели, что морят себя, утомясь слыть азией, заодно европою; ни хотят ни богатств ни бедности; не хотят иметь здравый смысл; убегают вообще от нормы, лада, понятий, скроенных мозгом. О, мы настоль мудры, что толкуем Бога. Наш Бог - особый, Он православный; мы за Него на смерть пойдём в битве с лютерским! Но мы шаг не шагнём узнать, чем Он лучше других. Мы думаем алогично, в хаосе вздорных путаных смыслов и суеверий. Мы безрассудны; нам бы не веровать - а свести Бога с неба сломом кондиций, в кои Он ввергнул нас: мол, сверчок знай шесток и что писано, то не вырубить... Хрен! ВЫРУБИМ!! ибо всё вкусили: дикость, прогрессы, умность и зауми, - достигая ничто с реверсией на круги своя, где у нас цель - багрить вниз Бога, дабы Он ведал, что, коль сболтнул про рай - дай рай! Ибо в наследственном генетическом знании лжи всего, что ни есть в миру, нам плевать: как и что и зачем творится. Нам лишь бы зимушку перемочь - и вновь в багры шарить Бога. Мы несуразны, странны, нелепы; ведь за малёванным Западом и затейливой Азией видим свет НЕБЫВАЛОГО.

- Штраф нате.

- Штраф через банк! - твердил гаишник; он был суров. - Уехали... Я что тут делаю в форме?

Он взятку принял. Я влез в машину.

Мимо двух башен газовых трестов я тёк на север, чтоб за сто баксов взять техталон, - не сразу, а как взор чина выявит мерзость в качестве стекол либо в сонорности звуковых сигналов, либо, допустим, в пятнах коррозии. Но, что главное: не заденьте чина явственным подкупом! Это Западу. А у нас - рви волосы от отчаянья, признавайся в гнусности, умоляй, постанывай, и тогда крепь дрогнет, нравственная твердь двигнется, чтоб помочь тебе, чтоб, содрав маржу, разгромить порок к личной выгоде.

Я нашёл дом Анечки, - шустр бионт, изводимый в труп карциномами! - и погнал к себе.

Ника делала вот что: смётывала сашé, кроила их. После гибели первенца цокал 'Зингер', выявив странные и невзрачные вещи в виде подушечек, кои стали: та в синей байке, эта в атлáсе, те в жёлтом ситце; каждая пахла собственным запахом, от 'Диора' до 'Бýлгари'. Вещи множились, сыскиваясь в серванте, на антресолях либо в рояле, в ящиках, на столах, на стенах. Ника устраивала им смотры: чистила и подсчитывала, душила их, учиняла россыпи. Кардинальным был не пошив сашé - расстановка их. Ника с ними ходила долго и вдумчиво, словно в поисках, как направить вспять время, как кануть в прошлое, где наш первенец жив. Я ждал, что она воскликнет: 'Митенька здесь! Вернулся!' - и я не знаю, что буду делать... Встретив меня, в молчании и с зелёным сашé в руках, Ника скрылась в недрах квартиры.

Я позвонил: - Что, Марка, офис взорвали?

'Да. Приезжают дочь с супругой'.

- Офис же взорван!

'Это Закваскин. Как твой диагноз?'

- В норме диагноз. Шмыгова помнишь? Он ищет встречи. Ну, и вдобавок в Квасовку съездим? Очень прошу.

'Ты шепчешь?' - слышал я Марку.

- Да, приглушаю. Чтобы мне Нику не волновать.

'А Шмыгову, - Марка хмыкнул, - хочется денег?'

- Вроде.

'Что-то ещё?'

- Пойду. До встречи.

Хоть я сказал: 'до встречи', - мне не идти хотелось. Жаждалось взвыть: 'Сдыхаю!!' Я оборвал связь. Беды шли валом, и я не мог их сдерживать, не добавив иных в тот вал. Внутри меня вдруг ёкнуло: 'отцовская любовь' от первенца у Лохны?

Или зацикленность наваждением, что 'семи с половиною...' я кого-то убил?

Вдруг это: Ника сказала: 'Будет ребёнок'?

Точно!!

К Анечке с внуком, к Квасовке, к раку, к бедности, к мукам липнет и 'это'; но для неё уже, потому что меня, - диагноз! - ждёт лишь 'черёмуха'... О, не зря Ника вешалась, помню, девочкой! Впрочем, что простушке и, верно, тронутой? - вот что надобно помнить... Я в спазмах сжался. Сядь я и чай пить, только бы думал, много ли выпью, прежде чем сгину. Я вдруг стал временный; оставались месяцы... С картузом в руке, в пальто, я мялся у телефона в узкой прихожей. В общем, в июне я буду 'бывший', памятный, что, мол, 'он не встречал миллениум', что, мол, 'умер он в аномалиях той весны, дул ветер'.

Ника пришла ко мне, - бирюзовый халат из шёлка переливался.

- Ты говорил мне, и ты был прав: мы живы милостью Гоши. Мы разорились?

- Марке взорвали ночью контору. Мне нужно в Квасовку, чтоб помочь ему.

- Что там в клинике?

- Почки, камень отходит... Ты не беременна?

Ника взглядывала в окно.

- Не знаю. Вдруг это он к нам - Митя?

Я не ответил и произнёс:

- Недавно встретилась Аня. Сходим к ним в гости? Там - Мария Игнатьевна; с ней работал в НИИ. Ты помнишь?

Ника молчала.

Господи!! Для чего я, она, мой отец, Родион и первенец, отыскавший гибель в горах? Для чего мы, сирые? И какое сочувствие нам под стать? Нас давно оттеснили к пустошам, где господствуют скорби, труд и невзгоды... Стоп! Не хныкать. Надобно действовать. Мог я брáтину сдать тогда в антикварный салон, допустим, дабы прибавить долларов к выкупу, пусть бандиты жáдны и подлы? Да, мог играючи. Но не сдал, увы. А тогда, может, тест мне был? Бог с подвохами. Он на кон не пустяк кладёт и напутствует всё отдать, чтоб остались лишь ты да Он - глаз к глазу. Но, не рискнув в те дни ни собой, ни брáтиной, ни квартирой, ни даже домом - старой избою - в Квасовке, я швырнул в грязь 'веру' с 'надеждой', плюс и 'любовь'... Опять абстракты?! Было же вот что: я предал сына и я не спас его, чтоб сберечь имущество и уют. Спасать его, чтоб остаться грязным бомжом? Нет, дудки! Стало быть, я лет пять уже не Квашнин как русский, но уже жид есмь? Я спас - деньжонки; я не спустил их, не разыграл сценарий, заданный библией, что всем жертвую - ну, а Бог мне вместо приза тяготы Ѝова... Денег мы не сдаём. Шиш!

Ника молчала... И хорошо, ко времени, что она не рвётся к Анечке в гости. Прежде я сам схожу. А потом, сбыв брáтину, приодену внука - и приведу к нам. Он точь-в-точь Митя: вот и получится, что тот как бы живёхонек и не мной убит... Ника перец в пакетиках клала в ящик. Славная пряность... Ника работала, а карман халата, что на ней был, являл сашé.

- Ты вынь их. Ведь неудобно, - проговорил я.

- Нет. Федералы в Чечне, победы. Митя наш жив. По слухам, там много пленных. Разве не знаешь? Он вернётся.

Ника однажды села на поезд, вздумала в Грозный; еле вернули. Но со второй, 'победной', врут СМИ, кампании, она вновь могла улетучиться. Мёртвый взывал к ней?

Выйдя за двери нашей квартиры, я взвился вверх сперва на лифте, после спускался, сидя на корточках. Пахло псиной, куревом. Сколько ног здесь было с 60-х: детских нестойких, женских на шпильках, старческих тряских. Некогда здесь стоял мой первенец, дед и бабушка Ники, сам я лет в тридцать; здесь мы везли к нам младшего в первый раз; иных спускали лифтом в морги.

Я торопился в мини-маркет... Вот он, гламурный, в блеске света и с музыкальным фоном зал... Сплошь люди, томно берущие шведский джем, французские алкоголи, стерляди, золотые сыры в росе и бефстроганов из чилийской ламы. Я избегал здесь трат, но вздумал вдруг шикануть, предвидя час, как, денежный, буду щедр... У кассы был господин: блеск туфель, кожаность куртки, перстень на пальце, чёрный бумажник, пухлый от долларов. Отупелый кассир сверяет счёт, на дисплее выпрыгивает: сто... тысяча... десять тысяч... Дабы осанистый сей пройдошливый господин жрал в Пасху, толпы нищают. Пусть бы резонно: мол, бедокурили мозгожопы-совки, пардон, а теперь мытарятся. Но жируют-то те как раз, кто манил 'мозгожопных' этих 'совков' к 'свершениям' и опять, смотри, ходит гоголем - ради новых идей, что жгли их якобы всю сов. эру и обратили их к новым истинам. Днесь партийцы молятся в храмах с благостным видом и со счетами в кипрских, швейцарских, лондонских банках, но также с думами о РФ, что, вышло, склад очень многих важных ресурсов для эволюции сих господ от Маркса к более вящим ценностям, кои можно купить: дом в Ницце, платье от Гуччи либо сафари где-нибудь в Кении... Но, как факт, господа сии столь жадно клюют с ладони правящей власти, что диарейно, неудержимо мечут отходы и, подымая ор, с ими засранных местностей мчат на новые, перспективные, - что, мы знаем, было всегда и будет.

Взял я, - за сыром, - крупную меховую псину (шмыговский вклад иссяк при этом), и господин близ, с виду мой сверстник, чванно скривился: ишь, мол, босяк каков! значит, есть соки в нации! значит, рано упархивать на идеи смены гражданства!.. Я накалялся. Я с головы до пят весь в призывах таких, как он, 'близить дни коммунизма'; также я помню, как с павшей родины они порскнули с барышом в зубах, взвыв о 'равных возможностях', о 'свободе бизнеса'. Мне ль не знать, как они обокрали нас, и меня, и всех? Я пячусь от лимузинов, ибо, ограбленный, я уже не нужен, только давить меня. Я терплю - но я зол, раздражён, встревожен. Я опасаюсь, что, коль дожать меня, я побью их, и живоглотам, лижущим сфинктер 'трендовым темам' и 'нац. проектам', Кремль не поможет.

О, как допёк он меня, сей сверстник чванного вида, и я толкнул его. Он хмыкнул и удалился, чтобы сесть в джип. Я чувствовал, что я подл, толкнув его, потому что ведал, что скоро стану точно таким же. Я побуждал делиться? Стыдно! Я - точно он, мой сверстник, но мелкотравчатый, ибо думал разбогатеть, - не вышло, и я решил, что свят и праведен. Не рискнув в те дни в мысли, - очень разумной и конструктивной, - что террористы слово не сдержат, а потому-то разумно и конструктивно им не поддаться, я опознал себя, аутентифицировал. То есть вон когда деньги, сикли и евро, чуяли, что я их - весь, полностью, хотя я не мечтал о выгодах, но, напротив, любил, чах, маялся. Вышло ж подлое... Впрочем, кто мой выбор опротестует? Пётр-апостол, помнится, предал; предал Иуда; Бог предал Сына, но не пожертвовал ни плевком Своим, чем явил, что комфорт блаженней Богоотцовской к Сыну любви.

С покупками я брёл в гости. Брёл и мытарился. Жил я, вин не испытывал - и вдруг в Квасовке впали мне, вместе с тем под ракитой призраком, уймы вин моих. После - брáтина: сына, дескать, не выкупил, но сберёг её. Оправдание - что я жаждал быть Квашниным, а став им, понял, чтó это стоит и чем оплачено; ведь не я погибал в Чечне и не я в прострации, как отец мой. В давнем Тенявино, где близ мельницы взял он брáтину как достоинство рода-де, он обрёл злосчастие, вместо чтобы забыть её либо чтобы упрятать, скажем, в музей как ложь. По мне, в Квашниных нет правды, тем паче святости: мы подпали в крещении в мутных водах Днепра чертям. Сдав близких мне, а точней продав, вот-вот нырну в пруд богатств и я, бахвалясь: ах, из какой семьи и какого рода! - чхать, сколь раз мой род распинал Христа... Зайти в детсад, взять Антона в гости?.. Нет, не осилю: хватит и внука, чей отец предан мной... В общем, я то же самое, что и Бог свершил, когда Сын на Голгофе плакал: 'Что Ты забыл Меня?' - а Бог ржал с Олимпа или с же дуба в местности Мáмре.

Вот та хрущёвка... Вдоволь хибар таких, жалких, в трещинах, тонкостенных, с гнилью балконов. Я брёл по тыквенной кожуре, окуркам, ёмкостям, космам лент от плееров, рваных ветром, я брёл по стёклам, презервативам. Здесь все сорили, здесь не хотели жить, отказывались дом счесть домом. Остовом 'волги' здесь утверждался вакуум воли к жизни достойной. Здесь правил бал дух кладбищ. Здесь, не зовя 'людьми', не маня рекламой, плоть изводили. Перед подъездом с лапами ельника с похорон - старухи с траурным видом. Я повернул туда от гудка машины.

- Паве Михалови? К нам?.. Заччем?.. Ахмá, ну, стой! Мне вытти...

Анечка, - то она была, - колыхалась в знак расставания с воздыхателем, став спиной ко мне, а усатый кавказ с ларька, мной виденный, когда я повстречался с нею в ларьке после дел в ОВД обрадован, что теперь я Квашнин уже, говорил из своей 'субару':

- Будет тавар; печати и накладные. Нада порядок... Ты паняла, да?

- Я, Ахмá, в гриппе. Так что вотт так. Сидання! - Модуль из пальцев цапнул за воздух, стылый от сумерек и ветра. - Ехай, пажалсста!

И глоссолалия, и спина ко мне пьяной Анечки означали самовнушение, что не всё ещё кончено и пусть есть факт хама, то бишь Ахмата, с кем нужно ладить, есть и спасение, стоит, хама покинув, вдруг повернуть ко мне. Тот цыкал:

- Ты не балэй, да? Братья приедут, нада два тёлки ты и Марынка. Я лышный бакс дам! - Глянув, постиг ли я его власть: не мне, хламью, перестарку (эвфемизируя) в драном тёмном пальто, отбить его 'чиксу', - он задним ходом стал удаляться. Анечка, пьяно пройдя ко мне, тщилась взять из моих рук сумку, как вдруг ей вздумалось.

Мы вошли в подъезд. Дверь - на первой площадке, справа.

- Пайи Михалови, - обдала она пьяным запахом, - нет звонка. Веддь мущщина наш маленький... Бееника Сергеевна не пийшла? Жалль...

Мальчик открыл нам.

- Вот. Подарок. - И я пристроил псину из меха в тонкие руки.

По полу дуло; стены в потёках. К нам выбрел пойнтер, дряхлый в той степени, что шерсть редкая и в плешинах, а в поведении цвёл буддизм. Я помню, прежде он лаял, нынче понуро, грустно ушёл. Сняв обувь, Анечка сверзилась под кулисой курток у входа, и я помог ей, - пьяной, обкуренной, продающей, чтоб как-то выстоять, свою бáрбистость, хрупкость, - я ей помог подняться.

- Вы?.. Не ннадо... Я набухалассь бошше обыччного. И, приччём, из-за васс. Бояллась, что вы придёте... Ссойте-ка! Я вас сё-таки... - Она вперилась мне в лицо. - Пойму счасс, кто вы: папа вы Мити или другой чеéк?.. Ваще!! - вдруг вскрикнула. - Я моллá и не пить! моллá проссто так: Ахмá, скот, пользуйся! Потому что ждала васс, Паи Михалови, с жутью. Васс видеть ужасс!.. - Анечка ткнулась пальцами в джинсы за сигаретой и закурила, забормотав притом - но не мне, не мальчику, что стоял близ с псиной, кою я дал ему, а иному подле лица её, куда выдула дым: - Пекáссно... Счасс я пидý в себя, блинн... В улёт... Шмалль - вредная, блинн ващще, жуть вредная! Наказуеца до трёх летт, блинн!

Анечка дёрнулась.

Слева дверь влила свет, и вошла моя сослуживица, кандидат наук, но, возможно, доктор, в прошлом зав. сектором, нынче с палочкой и чуть сгорблена, в скобке чёрных волос и с колье на шее, в чёрном блузоне, в брюках со стрелками - одеянии стильных дам; плюс понизу, где лодыжки в чёрном эластике, - шпильки-туфельки. Незабвенный стиль устоявшихся судеб и репутаций, долгой стабильности профессуры.

Анечка крикнула: - Рульно!! Мам, ты пьекáсная! Жжошь! Отпад!

- Ну, девочка, не ко времени. - Реприманд был с миной, жалкой и скорбной.

Я подошёл к ней. - Erat in votis! Счастлив, Мария.

- Мчат дни, бесспорно. Я, Павел, слышала ваш приход. Я рада... Анечка, ну же!

Та наклонилась и подняла окурок. - Счасс, ггодите... Мне покуритть бы... шмали немнного... на косячок, блинн. Я вроде ваньки... и этой, станьки?

- Аня нелепо, пошло проказит. Павел, прошу вас... - палочка дёрнулась, - отнести груз в комнату... Я пойду, простите. - И улыбнулась; щёки в морщинах, согнута, но глаза нестары, не голубые, как у кудрявой бáрбистой дочери, а роскошный бархат. - Да, милый Павел. Время расплачиваться, время... Митенька, внук! - тянулась рука в браслетах.

И оба выбрели, куда сразу же, сняв пальто, взяв Анечку, двинул я, чтоб, сгрузив её близ стола, напротив видеть подобие самого себя, Квашнина. Внук сходствовал с дедом. Он липнул к жёлтому, в натуральный размер, весёлому псу из меха, что я принёс ему, и прыскал, если тот взлаивал электроникой, заводя неподдельного рядом пойнтера, кой вертел хвостом, но молчал от дряхлости. Обнаружилось, что диван под дамами (близ меня и направо Анечка) был не кожаный, как при том, чьё фото нам улыбалось, а из текстиля. Был блёклый шкаф в углу и стена в грибке. Лил свет сумрачный потолок при лампе ватт в шестьдесят.

Хозяйка, собственной элегантностью отстранённая от всего, сказала с центра дивана: - Мы здесь сто лет живём... Нет, конечно, не сто, но долго. Я утешаюсь, - плыл ровный голос, - что переезд был кóроток и мы в нашем старом районе: те же сбербанк, больница; рядом подруга, чай пьём вместе, вместе выходим то на прогулки, то в магазины. Всё, как прежде. - Бархатный взор следил вздрыг дочери. - Грустно... Не от того, что в Великую Среду радуюсь, что вы в гости к нам; ведь сегодня надо быть в скорби... Жаль, не общаемся. Ника, жаль, не пришла.

- Работа. Встретимся после. Важно, нашли вас... Можно? - Я из графина пýрпурной влагой скрасил фужеры; мальчику через стол дал сока. Мы, трое, óтпили, внук причём - заслонясь стеклистостью с золотой каймою (детская робость)... Внук мой... Я подмигнул ему и, почувствовав боль, выпил.

- С Никой вы после... - вёл я осипло. - Так что мы встретились как-то вдруг, нечаянно, - показал я кивком на Анечку. - И я ей рассказал всё, сразу и прямо. Не удержался... Каюсь, Мария. Поторопился. Нужно бы мягче.

- Как, Павел, мягче?

Вновь я подлил себе (а она не пила).

- Как? Так. Утаить факт, в принципе... - пояснил я, выпив. - Вот как разумней, мягче, щадяще. Я инфантильно мстил в подозрении, что она, изменив немедля, судя по мальчику, то есть Митеньке, любопытствует просто так, от скуки. Ну, это ладно бы, - но она ворошит мне память, дабы развлечься, вот что я думал. И отомстил: за праздность спроса, праздность дознания, за нечуткость, чёрствость вообще ко мне: дескать, сын ваш там жив? не умер?.. Я не смолчал, не смог, простите, не удержался. Вот... - объяснял я чуть не в спазмах. - Я в тот ларёк зашёл за пивом и невзначай... Ошибся... Мне очень стыдно. Анечка любит, вижу, Митю... и этот внук мой, да?... Внезапно... Ника не знает. Я ей скажу, но позже.

- Вы хоронили в себе тот ужас?

- Так было нужно, - проговорил я. Мы симбионты - я и событие, казус с первенцем. Я питаю его; оно же меня - снедает. И очень скоро кто-то уступит, я или этот казус-событие. Ваш внук - мой внук?

И я опять глотнул из фужера.

Анечка хохотнула в снах.

- Было, - снова я начал, - страшно. Пять лет лишь муки, скорби, тревоги... Вдруг мальчик-призрак около Лохны, брáтина, встреча с Анечкой, мысли, что я не всё смог сделать пять лет назад; что мог бы больше, выход имелся... Что затмевало мозг, коль нынче - вижу? Должен был тщиться?.. Впрочем, не знаю; я был раздавлен. Нынче я контролирую и себя, и данность... Мóрок рассеян!! Я вас спасу! Избавлю и обеспечу!.. Ей не пристало, - усовестил я, - распродавать себя ахматам. Сможет учиться. Будут возможности ей помочь... Что, Пасха?.. О, символично! Я... я клянусь вам!! Я помогу ей! Есть у нас сын - как ваш, звать Тошей... Я всё устрою. Я оплачу им: секции, музыкалку, школу... А и спец-школу... В Англию! в Хэрроу!.. Знаете Harrow?.. Что я наделал? Ника не знает... Митенька, милый, сядь-ка поближе! - хлопнул я по столешнице.

Мальчик кинулся к бабушке; а она сказала:

- В доме ведь нет мужчин; Митя к ним не привык, простите... Мите, в те пóры, было четыре; дед его умер... в общем, убил себя. Смерть его нас спасла, по счастью. Были ужасные кредиторы. Старую площадь я продала, был долг. Ещё должна - но своим. Они не стоят в дверях с оружием и не сыплют скверну. Быть должниками - в пользу смирению. Я давно не звоню друзьям; редко сами звонят в надежде: может, я клад найду однажды... Павел, друзья мои кто? Лингвисты, частью на пенсии. - Она сдвинула свой фужер с вином, чтоб внук не задел случайно, и продолжала: - Правит реальность... Анечка, Павел, плакала многажды. Обвенчалась ли с Дмитрием? Да. Но тайно, не известив нас. Ну, а пыталась Анечка замуж? Лучше бы вышла. Быть Пенелопой мёртвого мужа? Связь же её...

- С Ахматом? - встрял я.

- Позвольте, дело не в имени. Будь он Стив, Чэн, Власий - принцип такой же. Юных не нам судить. Новый век... - Не отпив глотка, не задев хрусталя помадою, она вспомнила, что ларёк, - кой не их уже, - дорог Анечке был отцом (в гайдаровской буче тот строил бизнес, и пять ларьков расцвечивались, фасонились). Плюс ларёк был и памятью о любви; там Анечка и мой сын любились; их первый дом, по сути. Я, ей внимая, мерял боль Анечки собственной болью с неотменяемой ни в какой миг Квасовкой с бедным мальчиком под ракитой.

Синь в окне с дряхлым вязом меркла, делаясь зеркалом, чтоб представить вид малыша меж псов, поддельного и реального; пьяно дремлющей Анечки; Квашнина, избывавшего рок, и дамы, стильно старевшей.

- Вот что, Мария! - крикнул я с пылом близкого к Лете. - Ваши ларьки мы купим!.. Митя мой внук?.. Я счастлив! - И я плеснул в фужер раз пятый, чувствуя, что поношенный мой наряд и выпивка - вне доверия. Да и Анечка сообщила, я был уверен, как сталась встреча: пиво! я ведь в ларьке брал пиво. Здесь этот образ алкоголиста я подтвердил. Что, сыр принёс? меховую псину? Хлипкий резон в защиту. Я произнёс, пытаясь казаться трезвым: - Доктор, Мария? Докторскую издали?

- Нет, - подняла она взгляд. - Вы не были в институте? Это стал улей нелингвистических алчных пчёл: банк, офисы, арендаторы, бар, мáркетинг, ООО... Отдел наш стал зваться 'Линг-торг-инвест'. НИИ оскоплён, лишь форма; наш Бэ Бэ у руля, как встарь. Наука там не нужна. Я, Павел, трудилась всуе. Докторская в шкафу, здесь.

- Чёрт, издадим, Мария!.. Митя! Я ведь твой дед, знай! - нёс я бессвязно, и в стёклах окон ёрзал иной я, пьяный.

- Впрямь дед? - спрашивал мальчик.

Я ощутил боль в печени.

- Съешьте что-нибудь.

- Издадим!! - нагнетал я. - Чёрт! Миллион дам Анечке!!

- Будет; вы не волнуйтесь. Вы чересчур уж... Я не желаю нудных повторов вроде 'Carthago' дóлжно 'delenda'.

- Вы мне не верите, да?! Обидно ваше неверие! Знаете, чтó мне встреча: с вами и с ним? Вы знаете, чтó для меня внук Митя?! Прочь аллегории, даже ваш Карфаген долой, каковой, мол, дóлжно разрушить всенепременно. О, не в мой адрес!.. - Я, захмелевший, еле сидел; мутило, веки набрякли. - Так ли я понял: Анечка любит давнего Митю?

- Жизнь её - не моя. Не знаю. Есть и иные. Может, их много... - Взгляд собеседницы плыл к толкуемой: на колени с сунутой между этих колен ладонью и на пуловер в мягких округлостях, на лицо между встрёпанных светлых локонов. - Анна умная, - продолжалаcь речь, - чтоб не пасть жертвой глупостей. Но при том при всём ей важнее ларёк наш, чем чистоплотность только лишь тела. Нечто, признаться, от Мессалины, вспомните: из борделя шла утомлённая от клиентов, но ненасытная... Вот как мыслю в духе эпохи, милый мой Павел, чтоб не лишиться разума.

Я давил тошноту, талдыча: - Курит... Ведь травку!

Было молчание с обращением глаз в меня, с уводом их на фаянс тарелок - и вдруг с отпитием в первый раз вина в фужере; пальцы, тронувши вилку лаком ногтей, играли с ней, трудно, скованно.

- Юность, - произнесла хозяйка. - Ей чуть за двадцать: двадцать четыре. Я, например, не стала бы воскрешать ушедшее, что мертвó, погибло. Нам, умудрённым, принцип aeternum vale - средство спасения. Но она...

- Крутть, мáмока! - голос Анечки.

- Но она пока формируется, - продолжала та. - И, при всём пиетете к вам, - и́нкуб в образе Дмитрия в отношении Анны действенней ваших чувств, простите. Мы нашим детям мало что значим: выросшим, им в нас нет нужды. Нам легко философствовать, нам легко в умозрениях вспоминать Вергилия и иное из отвлечений. Анна - не в силах. Вы, извините, вы, Павел, можете подтвердить смерть Дмитрия самому себе. Анна - нет. А лечится Анна травкой. Я же... Если признаться, я, Павел, так бесстрастна, что стала камнем. По Микелáнджело, кто сказал: быть камнем в страшные годы легче. Правда, для Анны лучше Овидий с мнением, что любовь травой не излечишь... Чем тогда? Безрассудностью? Или временем? Или веком безумств? Трава её не безумство ли? Значит, дочь моя делает, что и дóлжно.

Анечка прыснула, разлепив глаз. - Броссьте, это ужассно... С ке вы пьётте? С Пайи Михайлови Квассниным? Тот самый, кто Миттин папа? Значит, вы сс монстром об мне и Мите? Нетхх, не надо! Он гадкий óрботень! Йи!

Я вскрикнул: - Я помогу! Наладим жизнь! Я то есть... Внук мой...

- Митю забутте! - Анечка дёрнулась. - Ниччего с васс, слышите?! Вы ссё сделали! Вы... убийца. Вон!! Васс вон!!

Я выскочил из квартиры и, при пальто, рванул куда-то, лишь бы не к Нике, прячущей пару новых сашé в углах, играющей после Шнитке. Я очутился на Ленинградском. Некогда, помню, в скорби душевной, я уходил за мнимым счастьем, чтобы случайно вдруг отыскать мадонну всей моей жизни, выпить в компании и развить богемную, злую мысль. Сто лет спустя, на такси переехав Камер-Коллежский вал и бульвар, каймивший Центр, я вылез и, растревоженный, в свето-сполохах и под рэп динамиков, задеваемый спьяну встречными, прошагал на второй этаж эксклюзивной пивной, в зал столиков модных хрупких конструкций с хрупкими стульями. Мест вдоволь. Сел я, чтоб видеть как можно больше. Я жаждал джаза, драк, болтовни, шлюх, смеха - даже и смерти, лишь бы вовне быть, а не внутри себя, где сумбур. Взяв 'Гиннеса' (пусть фатеровы ампулы не могли лить сок в желудок), сидя в пальто (вниз пóлы), я огляделся. Здесь больше сытая и пристойная публика, иностранщина. Я отвёл взгляд в кружку. Ишь, как пузы́рит! Всё мчит к свободе. Всё мнит сбежать в сём мире, выйти за рамки, в кои поставлено. Я и сам вот... Впрочем, довольно. 'Будь, Ника, с Тошей, будь с внуком Митей!' - выпил я с тостом. Анечка выдаст Нике однажды страшную тайну? Пусть! Я уже буду падалью... Рэп сменился на 'Битлз', на 'Yesterday...' Да, 'Вчера'. Всё вчера! Нынче - рак, дно жизни, брáтина... Сбыть её, к чёрту сбыть!! - с квашнинством и со всей русскостью!! О, я ведаю, чтó они, когда кажется, что любить по чести, веровать в Бога, быть, дескать, истинным может только Квашнин как русский. Это и создало, что я есмь: труп... Завтра же! Я продам вещь завтра же! А потом я - в Квасовку, дабы сблизить Марку с Закваскиным. В духе нового Агасфера, коим я буду!.. Вылакав кружку, я улыбнулся. Мне хорошо пока. Плохо будет мне позже. Разум туманился, но я выделил хеканье. Да никак здесь Шмыгов?! - напоминанием, что я должен свести их с Маркой... Он сидел в уголке с тем мальчиком в белой куртке с поднятым воротом, над каким стыли óкулы под мочалкой чёлки. С узкою челюстью, что бросала [и] в разговоре, мальчик - как колли. Вроде, 'Калерий'?

- Ты спициально? Я ни хочу пивас. Жри ты сам его, пидарасина. Объиснял тибе, что хочу в бар клёвый? Сиська! Хоттабыч! Панцирный лохерь!

- Ну же, Калигульчик... - урезонивал Шмыгов, бывший спиной ко мне.

- Я фигню ни люблю. Гламур люблю. Где вино, убоище? 'Дистурнэль' хочу!

Шмыгов, бликнув очками ниже прилизанной жидкой проседи и блеснув желтоватой длинной серьгою, рявкнул: - Эй, вы там, кельнер!! - но, углядев меня, начал цыкать юному спутнику.

- Шняга, старый ты фуфел! - нёс тот капризно. - Ты обищал мне! Где твои Англии?

Я его подозвал по делу, но Шмыгов начал, севши напротив и скомороша: - Мы они самые. Blue!! Понятно-с?.. Кельнер, дай вин! Французских!.. Вы здесь случайно, dear мой сэр?

- Случайно. Серьги златые? - бросил я в шутку.

- Да, сэр, злаТЫЕ-с!! - Бель глаза Шмыгова рачьи вспучилась. Он стряхнул пепел в пепельницу. - O, times! о, customs! Я, хоть и холост, keenly влюблённый... Вы не знакомы? Это Калерий, друг по сердцу. И герр Квашнин, студенческий конфидент; сведёт меня, как он мне обещал и помнит, с неким Гэ Маркиным, у какого выпрошу баксоу. Так-то, my dear! Встреча особая; для нас всех причём!

Но юнец напрягся и покривился. Был он прыщавый.

- Любы творя с младым и в сём нужды и́мам, чаю насытица, токмо жаждуще бдеи над, и дивляху красотам е! - прохмыкал я ерунду.

Со смехом Шмыгов налил вино в бокалы. - Выпьем за дружбу эти остатки... Нет, пьём за всё!.. Сэр, пиво с 'Флери́' мешать?

- Пустяк. - Я отпил пива.

Он, опростав бокал, снял очки и протёр их, проговорив: - Разыскивали Лолиту. И что сыскали? Мальчика. Он подлец и вполне вероятно, что меня бросит. Ну, да и fuck с ним!

- Зась, Филей! Не грузи! - Взгляд óкул с чёлкой над ними вперился в нас.

Хехекнув и вынув деньги, Шмыгов швырнул их официанту с пошлым размахом.

- Вин опять!! 'Дистурнэля' нам! А пока я, позвольте, 'Гиннеса'... - Он налил и хлебнул смеясь. - Чтимый, славный и развесёлый мой, также мыслящий сэр! Заметил я эти ваши смешки-с. Что, циклитесь из-за пола? Зря вы! Пóлы есть - и содом есть. Ибо не чтут, поймите вы, содомляне, так сизить, женский пол. Работают и живут, как все, - а вот спят-с не с женщинами! Банальны им те, презренны... Чем? - Шмыгов ёрзнул, вея парфюмом. - А уж не скотством ли? не животностью акта-с? Я, видя пару, где этот Пан с козой, решил проблему. Что, сэр, им в женщине?! Кто им женщина? Брешь! Пробоина! Тварный, косный пассив природы! Прав Фрейд, бесспорно... Взять, скажем, древних Сару с Аврамом: он заключил пакт с Господом; а о Саре сказано: поимел её фараон с другими, да ещё 'чрево заключено', бесплодна, также что регулы прекратились и - 'понесла'... Сверх скотски. Very much хлевно! Первая одомашненная тварь - женщина, говорят. Наш пол, мужской, - с ним Бог анфас! Пол дерзкий, пол активный! Ну, а пол женский?.. Мне древний мрамор Пана с козою - вид аллегорий: женщина и коза равны... Аврам наш, - Шмыгов похекал, - бегал от Сары. Он ведь Агарь взял, прочих наложниц, - это сдвиг к высшему! Вдруг хотя бы одна из тысяч пасынку Бога, то бишь Авраму, ровня?.. Не получилось. Вышла нелепость: вместо одной - табун из дырок! - вскрикивал Шмыгов. - Наш Аврам, он покорствовал, падал ниц, плодился, строго как Бог велел, дабы только продлять разъятого в пóлы homo, слабого, соблюдавшего Богом даденный стиль мышления, половой по сути, где всё двоится, спорит друг с другом, где антитеза давит на тезу, где плюс и минус бьются друг с другом в собственной рвоте, а Бог щемит их! Лот же иной был. Лот штучка тонкая, сэр, претонкая! Лоту Бог безразличен был. Бог ему не давал обет. Лот был, явствует, сам с усам. Проживал он в древнем Содоме, где избегали двойственность мысли, значит и тела, то есть вагину, дабы быть вольными хомо сапиенс. Что есть homo, чтимый лингвист? По-нашему, homo - 'равный', плюс 'одинаковый'. Хомо хóме кто? - брат, тоВАрищ! - взвизгивал Шмыгов. - Ну, не рождал Лот Богу подопытных, не служил Маньяку, гордому Промыслом. Богоборствовал! Штучка то-онкая Лот был! гордая!!.. Пал Содом, уничтожен был. Лот наследовал... НО! сперва-с! - Шмыгов встал. - Бог ему верещит: спасайся! - благо, с ним вывели дочь с женой, с безвестной, так как она лишь дырка. 'Лот, Лот, спасайся!', врал Яхве Лоту, знавшему, что борьба содомская смарывает план Бога. Врал Яхве: 'Стань Мне предан, и размножайся! увековечь, Лот, Мой стиль жизни, кой Я внушил вам!' Лот не послушал. Вот Лот - в пустыне, спившийся, прочитай в 'Бытии', в этом Божьем дебюте в миротворении, и представь: пещера, сваленный тёмный винный кувшин, подавленный, пьяный старец, две его дочери, да пожар вдали... И Лот спит, мудрец, с дочеРЯми!! - стал Шмыгов взлаивать. - Эти гнусности с точки зрения Бога - подвиг, сэр!! Лот учил дочерей перверсиям, как сказал бы Фрейд? Не перверсиям, а тому что в Элизии было практикой и что предали, дабы впасть в плен к Яхве, в рабство обмана. Лот первый гендерный, в общем, деятель, кто в своём богоборчестве возвышать стал женщину, чтоб не только коза была! Дщери шли к нему от любви-с как рвения к духу истины! Девы начали содомлянское кредо ценностей! - бликал линзами Шмыгов с пафосом. - Нам Сократ в пример, как 'богатые духом' в склонности к юношам воспаряются, видя в юношах то, что сверх природы и что разумнее... - Ткнув в Калерия, он вздохнул. - Не верите, что вот в этом свет? Признаться вам, я мечтал об ином, сэр! - Шмыговский голос сделался тихим. - Грезил прелестницей, кою холил бы для свобод, как Лот... Страшусь, сэр, женщин с их болтовнёй о хворях, детях и тряпках. Козы есмь!! Прах есмь! Как ведь играют в антропоморфных?!.. Фальшь и обман! Жить в этом? Жизнь сбросить в это?!.. - Он помолчал. - Пьём?

Выпили, и юнец чирикнул, что-де ему 'брихня обрыдла'.

Шмыгов ёрзнул. - Как про Маркина и меня? Сведёшь нас, зная?

Шмыгов не понял, с кем он в баре? Чхать мне на все их бзики! Я стал повапленный саркофаг с грохочущей идефикс сбыть брáтину. Я стал подл.

- Дай в долг. Сто... триста! - я шантажировал, а когда получил, сказал: - Звоним. Не против?

- Куй, Филей, - спел юнец, - мне мáни!

Я считал, что прагматику, цинику, каковым был Шмыгов, пофиг всё - и вдруг он с апологией про повстанца Лота: вон когда, дескать, начато дело. Ишь, оправдал себя... А что Лот, внук Фарры? Лота тот Авраам повлёк в Ханаан, как знаем, ведь Аврааму, или Авраму (коим Бог начал Свой шабаш 'избранных' и которому обещал власть в мире), Бог 'повелел' туда. Лот, шлак выварки Божьих 'избранных', не пошёл в рабы к Аврааму - Божьему Промыслу. Лот пустился в Содом, где жили недруги Бога. Вижу картину, Шмыгов напомнил: темень пещеры, винный кувшин, пьянь-старец, дочери - и содомский пожар вдали.

- Помоги сбыть брáтину, - попросил я. - Ты её видел. Нужно продать вещь.

Шмыгов кивнул. - Реликвия, - информировал он Калерия. - Сколько в ней серебра?.. И золото?.. И корундики?.. Но, прости, это fake, подделка, так как не мог твой род сохранять её шесть веков. Лом, fake, сэр! Тысяч семь-восемь, думаю, баксоу, если не меньше-с. Но! - он хекнул. - Купля-продажа - это основа всей культуры. Я attention!

- Gut. 'Родион' - сын 'Несторов'. Так помянуто в сводах, - выдал я и умолк, вдруг вспомнив, что тот боярин и брат мой - тёзки. Но, если первый в тыща каком-то 'уби' противника и 'главу привез' господину, верный раб смыслов, - Родя, напротив, самоотрёкся; он предал разум; он не чужую, но лишь свою 'главу' на шесте и древке собственной шеи носит как знамя жизни вне слови. Сходно и я вспух раком от поклонений чванным традициям с хапаньем под себя.

- Мне, - свёл я, - надо продать её, эту брáтину.

Шмыгов хекнул. - Не проблема! В общем, есть лавочка... Шмыгов, кстати, непрост, - он вставил. - Вот я по городу что - гуляю? No, я барыш ищу... Сэр, сделаем. Помогу! Встреть дурня, не преминул бы... Ради гроша сдержусь, ради, скажем, двухсот - никак. Уверен, с пруд было крови, прежде чем брáтина добралась к тебе, да и то подделкой. Мы разыграем: где-нибудь явимся, намекнём, что...

Я, не дослушав, молча рванулся, чтобы блевотить в местном клозете, а возвратившись, вынул свой 'nokia', позвонил и ждал, уставившись на Калерия. Мой сын, Митя, сгнил в зиндане - этот же шастает по дельцам в Москве, паразит... Я вызвался к Марке в гости.

- Dear, втроём! - ныл Шмыгов.

Брестскою, в темноте, мы шли: он шатко, пьяненький Шмыгов; друг его - фыркая и сбиваясь с ритма; я - громко топая. Можно было в метро, естественно; только мысль была выветрить и себя в пути, и арановых отпрысков. Плюс в безлюдии, на углах и в скверах, я мог поблёвывать... Взору встретилась Ника, коя садилась то ли в 'тойоту', то ли в 'субару'. Я полутруп, объявил профессор, так что зачем здесь Ника - мне безразлично.

В пафосном доме с мраморным цоколем и шатровой башней (стиль девяностых эры Лужкова) в мраморном холле пахло духами, будто от Ники... Двое верзил нас встретили, проводили... Лифт плыл бесшумно. Я от безделья вышутил Шмыгова, снявшего с мочки перед визитом 'ring' (серьгу, иначе): - Курс от прекрасных тел к духоносным? - и ткнул Калерия пальцем в бок. - Любезный, что ты не в армии, а в Москве?

Он фыркнул и отвернулся. Мальчик раним?

Лифт замер, и мы потопали по ковру... Вот сыщик, коего в Чапово, помню, Марка склонял к союзу против врагов. В рубашке и в пиджаке над джинсами, он тряхнул плечом с кобурою; туфли особые, с медным контуром, для пинка, видать; плюс малайского типа глазки и смуглость кожи, маленький рот со шрамом.

- Павел Михайлович? Рад вам. Мутин, Андрей, напомнюсь... Вас только трое? Здравствуйте. - Он осматривал нас. - Оружие есть? Проверю.

Шмыгов шутил: - Кольт ниже! - и раздевался.

Я вышел в зал, где, в центре и на диване, в чёрном халате, Марка по телеку наблюдал войну в горах. Слева - в рюмке коньяк на тумбе. А за окном - реклама на небоскрёбе. Был столб часов в углу и вдоль стен - диваны в их черноцветии, выше - пятна марин, пейзажей; люстра - бюстгальтером, и под ней - на подиуме - рояль. Бар с винами, коньяками, водкой был у другой стены. Дух Ники веял повсюду. Нежа грифона, то есть собачку, Марка взял рюмку.

- Сядешь?

- И как она? - я спросил.

- Кто, Ника? - Он глазел в телевизор.

- Да.

- Нормально.

- Что говорила?

- Квас, пять трупов, сбили 'вертушку'.

- Стоп, - изводился я, кинув взгляд на экран. - Я знаю, здесь была Ника... И без юродств давай, пока этих нет... Телек выключи! - Я уселся. - Ника была здесь? Правду!

- Правды желаешь? Только зачем? Все лгут: сын матери, а та сыну... - Он звук убавил. - А у тебя, Квас, нет тайн? Сколько их: две? двадцать? И у меня тайн уйма; я разделяю их, с кем надо и с кем желаю. Мы с Никой - с детства. Наше с ней - наше, хоть ты ей муж, дружище... - Он начал дёргать пультом каналы. - Все мы прекрасные, все мы ангелы... Ну, и где твои? Позови их. Спать нужно, полночь. Что, Хохрик, спишь, мой пёс? - потрепал он уши грифона. - Ника, замечу, ездила в клинику и, узнав диагноз, с ходу ко мне... Я выпил. Мне так давно, Квас, не было... - он помедлил, - славно.

Выяснив, что была она здесь не с данными относительно первенца, я остыл. Однако, поздно ли, рано, Ника, конечно, тайну откроет. Может, сейчас в бумагах выищет фото с мучимым первенцем, - за нечаянной встречей с Анечкой, проболтавшейся ей в подпитии.

- Мне лечь в клинику? - бросил я. - Мне препятствует 'но'. Есть дело. Я это дело должен уладить.

Он не ответил. Он не спросил, чтó.


X

В зал прибыл Шмыгов в белых носках с каймой и в очках под проседью, им прилизанной, видно, только что. Он с порога взвыл: - Shocking! МиллиоНЭРно!.. Боже, здесь 'Steinway', damn?! И пёсик?!.. Рад, Георгий Матвеич! Рад вам! Прежде встречались, но вы болели-с; я же, excuse me, был подшофе... Напомнюсь: я Феликс Шмыгов. Друг - Калерий.

Тот надмевался.

- Будьте добры, Андрей! - звал Марка. - Водки и вин!.. Sit down, гости ночные и озорные.

Шмыгов присел близ псины, ржа, что 'готоу за встречу'. Он хекал шуткам, суетился и обращался более к Марке. Оба курили. Призраки Ники жгли меня, я хотел позвонить ей... Марка нёс чушь вскипавшему смехом гостю.

- Заколебали нас И'эНэНом! Там каббалистика, оккультизм шестёрок; клирики плачут. (Шмыгов гыгыкнул). У православия больше нет задач, как громить абстракции вместо зла реального, - проще хаять шестёрки в сём ИэНэНе, чем обеспечить сирых да бедных либо лишить клир лоска. Феликс, согласны? Ну, а что с БИКами? А ОКОНХ с ОКПО? Феликс, слышали, как ОКОНХ с ОКПО подрались в сельпо; в грязь упал ОКОНХ и в навоз - ОКПО; вот лежит ОКОНХ, бьёт ушами в гонг; а дурной ОКПе - всё по пе, по пе... Повторите за мной всю песню, Феликс-пролаза и проходимец!

Тот заливался лающим смехом.

Марка продолжил: - Множат налоги; начали прессинг; массы в загоне. Гнёт, полицейщина, кумовство, коррупция, бал хамов, циников, жуликов. Бизнес гикнулся, как у нашего друга, - вот как у Павла. Все в рабстве сильным либо в госслужбах, только бы выжить... Впрочем, я знаю: вы, Феликс, в курсе. Вы, вижу, ушлый. Вы из счастливцев, тех, кто успел. Из наших.

- Я, Георгий Матвеич, не...

- Без отчеств. Пьём, Феликс. Prosit!

Марка спивался. Он рвался в рай, в кой канет через пол-литра выпитой водки и коньяка. Но он в раю не удержится. И останется рай пустым: напрасен там птичий радостный щебет; зря там красуют статями звери; ни для кого там вьюги пыльцы кадупулов; тщетно светит там в ночь луна; зря меряет травы там искуситель, дряхнущий змей...

- Позвольте?.. - Шмыгов налил бокал. - Конечно, мой статус низок...

- Сколько в месяц?

- Пять штук евро, - хекнул Шмыгов. - С вами не сравниться. А что до ИННов с херо-ОКОНХами да мандато-ЕГРЮЛами... Нам ЕГРЮЛ через зад вдул... Я, кстати, из белокостных, голубокровых аристократов, Русь обожаю. Но - Русь чахнет. Выпьем?.. - И он глотнул. - Срок сматывать. Я, не ведая ваших всех обстоятельств, чую, что вам непросто. Сам я собаку съел на российском факторе. Сливок хоть не собрал, увы, но что есть - потерять не жажду-с. Вовсе не жажду-с!

Марка пропел в ответ: - Села Дуня у ворот, и не плачет не поёт, всё сидит ни бе ни ме, одна мысля на уме.

- Я понял! - дёрнулся Шмыгов, чтоб хохотать визжа.

- США, - спел Марка, - мы догнали по надою молока, а по мясу не догнали: рог сломался у быка... Мы с матаней собирали на горе смородину; подыми, матаня, ногу, дай глядеть на родину. (Шмыгов ржал, как псих). Что есть родина при таких частушках? Сброс либидо? Но ведь метафора ниже пояса. Сам народ из своих ясных недр извлёк. Как следует нам оценивать нацию с таковыми бонмó, а? Родина в киске - там и вся нация. Есть вконец откровенный китч - порося из гипса с ником 'Россия', с вздетым хвостом над дыркою, в коей тьма. Мол, темень и Русь синонимы. Феликс, так? - вёл Марка. - Рашка-дурашка? Вы, Феликс, правы и... Рвите когти, вот вам совет мой. Нация кончилась и больна. Чем? Пошлостью, беспринципностью, нелюбовью к себе, филистерством, шутовством, воинственным верхоглядством, дилетантизмом, чванством. Нет идеалов, дабы стать обществом, нет потреб к прогрессу; мелочность чувства и раболепство, вкус к предрассудкам. Нет взлётов духа; ведь не считать же шлянье по храмам мерой духовности?.. Да и что здесь церковь? То, что презренно, - здесь стала церковь. Нация гибнет, если даётся политиканам, хамам, тиранам и психопатам, клоунам, плутам и душегубам. Ей серут в уши - срущих возносят. О, здесь такие мысле-широты, что не сыскать мысль! Тупость, пошлость, косность, дурость. Видно, легче тлеть злорадством, чем напрячь мышление. Кто правит? Политиканы и прощелыги, ближние люди и лизоблюды. Даже бизнес здесь не бизнес! Феодализм, коррупция, пресмыкательство, полицейский режим, власть быдла и бандитизма.

- Yep!! - взвыл Шмыгов.

- Здесь давят честных, гонят духовных, здесь мрак сознания. Здесь священная высота - власть, Кремль, не Бог, - вёл Марка. - В общем, здесь русскость, здесь Das Russentum. Нации нету. Здесь заправляют иноагенты либо варяги. ('Yep!!' - выл Шмыгов). Врут: прими её из глубин, Россию, там, мол, красоты... Где те глубины? Где русскость чистая? Я сужу себя, каюсь: я недо-русский, даже весьма. Торчу здесь с вами как бы в России; мама здесь и друзья, дом, офис. Что, я в России? Нет, в разграблении. Мы чужие здесь. Тот, кто видел Моне, предпочёл 'порш' 'ВАЗу', кто слышал Баха, кто верен Богу, - больше не русский... Я, Феликс, значусь подданным Франции и могу туда улететь; на крыше ждёт вертолёт. ('Счастливец!' - Шмыгов постанывал). Я - могу, богатый. Ну, а что Павел, тысячи схожих с ним сограждан: интеллигентных, умных, культурных, - порченных, то есть, и недо-русских в той гнусной мере, чтобы в дерьме тлеть и целовать зад ханжеской власти? Им куда?.. Надо мной пентхаус с вылетом в небо, если волна пойдёт... Я к чему? А к тому, что я вызван в органы: мол, налог скрыл. Офис сожжён, всё сгинуло. Не отдам им бизнес - в камеру. Приплюсуем ýрок разного рода... Мы не страна отнюдь. Мы всего лишь анал без сфинктера, вот кто... Prosit!

Шмыгов стал нюнить: - Жорж, позвольте! Я, размышляя, вынес простейшую, Жорж, мысль: здесь в холе только лишь власть: Кремль с присными... Я любил её, стервь в 'берёзовых ситцах'! Я ль не ходил по ней с октябрятским значком, с партийным?! Как я трудился, строил карьеру! Долго и веруя, камень к камешку. А итог каков? Все поют про 'берёзы', 'ситец' - весь СеСеСеР поёт! а я слышу: кто-то своё ведёт. Раскумекал я: 'ситец' кончился и пошли братки в кепчонках, с 'голдой' на шее и в 'адидасах'. Я не ошибся: эти братки - гоп-стоп был, как уголовный, так и кремлёвский. Я слился в Швецию. Когда начали здесь рвать собственность, когда честных сдали на свалку, а пакость вспухла, я был в Эуропах. Viva, London! - Взявши у Мутина, что явился, водку, Шмыгов плеснул себе. - Там - жизнь нужная хомо сапиенс! Будь доход, не вернулся бы... Жорж, нет России!! Есть лишь Татария, а Россия - кайма её. Вся Россия, - самая донная, а ещё посконная, - вся войдёт в саквояж. Damn, в чём она? Томик Пушкина плюс Гагарин с русская vodka в потном графине с тигром в Приморье?! Любишь 'ситцы' и эту 'синь в реке', ладишь с мраком, мнишь - это лучшее. И вдруг видишь, где жил и действовал: под свинячьим хвосТОМ-c!! - Он взвизгнул. - Я, в пять лет разик, ездил бы в Рашечку как турист. Хлеб-соль, севрюжина, пляс под водочку - very гудственно. Но срок кончился - к чёрту, судари! У Эуропы! к их, as fact, неподдельным высям! к их просвещённости! к живоносным сосцам! В культурные отношения-с, а не в русский хаос, где казакуют пьяные твари, бьют несогласных, давят разумное и культурное!.. - Углядев в TV храм на поле около речки, Шмыгов, озлившись, выделал кукиш. - ВОТ тебе!!.. Как вы, Жоржик, пропели нам? Юбку вверьх, выставь родину? - Он зашёлся лающим хеканьем.

Марка, глянув на Шмыгова и взяв сотовый, позвонил, объявил нам: - Гёрлы приедут.

Шмыгов поднялся. - Мы помешаем?

- В русской Татарии, - вставил Марка, - есть в саквояж, друзья, невместимое. Это женщина. Будут женщины.

Ржачка Шмыгова, вдруг упавшего на диван (был пьян), мешала мне философствовать, что действительно много в женщине, что всё сущее - предикат её, а она - грядущее. Высший телос - о женщине.

Марка, встав, сунул руку в карман (а в другой руке он держал сигарету). Медленно он прошёл к окну и назад; при этом он огибал рояль, украшавший подиум. - Феликс, - вдруг произнёс он. - Нет, лучше Фил, ок? Я вот люблю Россию. Родина - мать для нас.

Шмыгов сел и следил за ним, а очки и прилизанный волос бликали в свете люстр и иных светильников.

- Пусть Татария и в ней тупость, хамство, невежество и бардак в перебив с насилием, - мать должны любить. Правильно? - изводил он Шмыгова, кой кивал согласно. - Русь воспитала нас и дала нам деньги, жизнь дала... Фил, не совестно - ну, признайтесь, друг! - хаять родину, матюгать её? Вы, как явствует, из Европ - в Россию, что вас приветила. Сколько вас, махинаторов, у каких цель хапнуть - и сделать ноги? Вас легионы. Грабьте мать, грабьте. Но и любите. Но притворитесь, что как бы любите то, что грабите. Будьте то есть приличны, как вы стараетесь там, в Европах, где вы в восторге даже от луж.

Пониклый, Шмыгов, стащив очки, стал каяться.

Марка выпустил носом дым сигареты и отошёл к окну. - Фил, стыдно. Нет тяги к родине. Ссут в реликвии, в красоты, мало ценя своё. Мы на поисках Шамбалы; то есть мы в вечных грёзах, слепы на данность, ищем поверх её, в облаках, в воздýсях, где, дескать, Дух Святой. Мним, что нет его в прочем месте; лишь над Россией, дескать, обитель этого Духа... - Смяв сигарету, Марка подался к близкому бару выбрать бутылку; пёс затрусил ко мне, а потом к Калерию. - Дух навис и довлеет, как выражаются! - Марка ёрничал. - Во Святой Земле, Палестиной звать, там Гроб Господа - а в Руси, дескать, Дух Святой. Там-де прах всего - а тут истина... Разве это не образ мысли безумцев? Меньшее давит, взять полнолуние, а тут Дух Святой в постоянной Своей Полноте над нами?.. Плохо, Квас, плохо, - Марка продолжил, тихо приблизясь, выпив из горлышка. - Мне труднее, чем Феликсу. Он ведь кто: верхогляд, стяжатель. Он, друг твой Феликс, что, англосакс, коль шастает, шельма, с 'Роллексом' по английской якобы моде? Он - русский в дым. Жрёт водку, льстит, умиляется, проливает слезу, врёт, грезит - полный авось то бишь. Прибыл выпросить, ни за что ни про что, кейс долларов. Мнит, куплюсь, что ли? Прав я, Феликс?

Скрипнул диван в углу, и фигура Калерия поднялась. - Идём, Филей! Тут дирьмо! Старпёры!

- Пупсик, присядь, - вёл Марка. - Я, Феликс, жид, чтоб знал. Ты свой хитрый стежок провёл - я весь лапоть сшил.

- Damn... Шутите? - Шмыгов нервничал. - Как обманывать, fuck, с кем пью?! Вас?! друга?! Здесь в сучьей Раше...

- А через день бы вас, - вёл Марка, - не было б ни в Москве, ни рядом, дай я вам тысячи. Но я, может быть, дам их вам... - Он смолк. - Не всё дам, но кое-что дам... Феликс, куда вы? Друг, очнитесь! Вам ли, друг, Англия? Да на вас штамп русскости; вас разденет ваш Агатончик. Хаете родину. Значит, в Англии вам подарят, что ни попросите? А вот здесь не дают, в немытой и 'сучьей' Раше? Фил, но Россия-то вы как раз! Я еврей всего-навсего и не знаю, как я впал в русскость, в сброд астигматиков ко всему, что норма. Мне бы работать в сытенькой радости; ведь я made себя! Мне бы сесть в самолёт - и в Лондон, и на Монмартр к веселиям. Но я с вами. Смысла ищу, терзаюсь! И ведь тоска во мне прямь славянская, как у Ницше, всё счастье Запада отдававшего за дар русской тоски. Merde! - Марка прошёл к дивану, сбив с ног собачку, чтобы плеснуть коньяк в рюмку Шмыгову. - Мне бы было доходней не рефлексировать, а с людьми из правительства обмозговывать, как добыть воз сиклей, планы сговаривать, как и что оттянуть себе. Отдыхать бы мне в казино с VIP-залом, где афродитки, или в театре. Я же здесь с вами... Ибо я сам такой. - Он, выпив, взял сигареты.

Шмыгов вскочил в припрыг с зажигалкою, но грифон, схватив его за штанины, начал трепать их.

- Я как юрод, - вёл Марка. - То ли мне, думаю, всё отдать, все сикли, сто миллионов... да хоть бы вам, Фил. Вы согласитесь взять миллионы?

Рухнув на корточки, Шмыгов мял пса с плачем: - Вы идеал мой!! Я бы хранил их, все ваши деньги, в знак нашей дружбы... Как я хотел бы вас осчастливить! Видите, слёзы... - Бра освещали скошенный взор его, и растрёпанную прядь вóлоса, и испарину, и схватившие пса пальцы. - Плáчу, смотрите... Любите шутки? Ну, и шутите! Мне всё равно.

- Нет, мне, Фил, - Марка навис над ним, - всё равно! Фил, я могу дать вам или не дать вам деньги, вам, да и всякому. Вы - не можете. Вы пижон, шарлатан, пройдоха. Я же... Я русский. Я деньги проклял, я вдруг ослеп на них. Оккупировал Град Земной - а он пуст внутри. Для чего мне деньги? Я их отдам... В казну, допустим; или вот Павлу.

Шмыгов, рыдая: - О, Жорж Матвеич... - вытек истерикой, отшвырнув грифона. - Не отдавайте их никому!! Damn, Бог мой! Ведь миллионы - СТОЛЬкие деньги... Не предстаВЛЯете!! Ведь на них можно в Лондоне или в Бостоне, позабыв эту грязь, жить! в чистеньком обществе!! и иметь блеск жизни! Я бы хоть завтра был на Таити... Жорж!! - Он схватил Марку зá руку. - Мне отдайте, если вам незачем!! Что там Пашка ваш и казна? Мне, мне, прошу! Потому что обоим нам будет польза, так как, поверьте, вы пару лет спустя образумитесь. А в конце вас ждёт пенсия в тридцать долларов. (Вновь грифон, раздражён его экзальтацией, подбежал ухватить его за штаны). Пшёл вон, зверюга!! - взвизгивал Шмыгов и продолжал выть: - Случай имеете всё вернуть! Поверьте, я вам верну все деньги! Павел порукой, мы с ним друзья... ПШЁЛ!! - дёрнулся Шмыгов (пёс надорвал штанину). - Я ведь зачем к вам? Мне б двести тысяч, под договор один, и я сделаю прибыль тысяч под сорок; некое дельце... Хм, вам смешно, смотрю, что я ради сей мелочи? Раз так весело, подари мне деньги, хренов насмешник Жорж иудейский!! - Выпив с гримасой, Шмыгов икнул. - Damn! Ну вас... Вы не дадите; глупо просить вас... Что, соблазнили? Вам интересно, как люди плачут?.. К чёрту всех!! - Он повёл замутнённый взор от меня вновь к Марке, молча курившему. - Я вам цирк? флэшмобы?.. Ссуду, Жорж! Ссуду!! Слёзно молю вас!! Честь дворянина, и всё такое. Я вам верну, клянусь вам... - Шмыгов икнул.

- Вы правы в неких моментах. - Марка, усевшись, сбил с сигареты длинный хвост пепла. - Я могу всё. Пока могу. До поры, пока я богатый. Но, подарив вам деньги, вряд ли смогу хоть что-то. Главное, я лишусь основ рассуждать про это и остальное. То есть смогу - однако не от реалий, а только в грёзах... Верите, друг мой, вам, при всей прыткости, не дано знать деньги. В вас о них домыслы. Потому что у вас их - не было и не будет. Вы не согласны?

Шмыгов озлился. - Fuck вас!! И что же?!

- А у меня, Фил, есть, - встал Марка, - эти вот деньги. Деньги большие, как я признался. Значит, я чувствую относительно них другое и, ясно, верное. Я рулю материей, подлежащей собственным нормам, кои я знаю. Деньги - пегасы. Вы же считаете, что они вид клячи, вялой, покорной всем вашим прихотям. В отношении к дéньгам вы, Фил, юзер. Деньги вам - тратить либо транжирить. Деньги вам чужды в той страшной степени, что и мир вокруг, в коем вы как бы есть, но по сути не есть. Вы ничто в миру - я иной, я мир создал некогда в предках, создал на сикле, в смысле на дéньгах. Я в миллионах; я не кошель их, доверху полный; я с ними целое. Деньги - вечный 'сикль' Библии, Бытие само. Я - бог яви, вам непонятной. Я в мире главный, пусть вам обидно; вы же зеваки и аутсайдеры. И, пока я с сиклем, - всё мироздание есть в моих лишь целях как члена избранных... - Он хмыкнул. - Да, я из избранных, ради коих тот Промысел, о котором в вас домыслы. Я могу вам отдать дензнаки, все до копейки, вам или Павлу, - но для чего, спрошу? Потерять смысл жизни? Всё ведь на деньгах, даже Христос на них. Не без цели Он про 'ушкó в иголке', что-де богатый как бы враг Бога и не пройдёт в 'ушкó'. Отлучать от нечто - значит внушать его. Все Евангелья писаны, дабы сикль внушать. Я с сиклем - значит я в Боге. Вы - в химерах... Да, я порой в сомнениях. Но уйти из мира как из Истории, - из творцов её, коих Бог привёл поимённо в фабулах Библии, - в вашу ложь? Увольте! Я, друг мой, в истине; а в ней нет пониманий Лондона как венца успеха и идеала. Вы простоваты; сикль для вас - прикладное. Мне же сикль - сущность. Я чадо сикля, род мой от сикля. Дух Святой Сам наставит на сикли, перефразируя. Деньги суть бытие, Фил... Ишь, дай вам деньги... Вот протобестия! - Марка сел на диван с усмешками. - Сикль в основе Реальности. И не вам сикль щупать, раз вы не избранный. Уж простите, простите.

Много он насказал нам дерзкого.

Синева от экрана крыла Калигульчика близ 'Стéйнвея', пса и Шмыгова, кто напился крепко, чуть не до рвоты.

- Жорж... вас к чёрту!.. Ну и софист же вы... Иудей! Споил меня на Великий Четверг... Он - Чистый!.. Знаете, кто я? Кровью - Виндзор!

- Фил, скажите, - начал Марка, - Павел выступит гарантом, что вы честный и вернёте деньги, что займу вам? Квас, Фил честный?

Близился новый день вслед за днём с пьяной Анечкой и с вердиктом медиков. Я был рад смещению от финала и отвлечениям... Знал я Шмыгова?

Прежде это был мальчик из состоятельной ленинградской семьи (с наследием от солидного, просвещённого, преуспевшего дедушки, прыткого, если выжить смог в революцию и в тридцатые). Спал в душистой постельке в маленькой комнатке со стенным гобеленчиком, с люстрой, виснущей с потолочной гипсовой розы. Шкаф дивил строем слоников, кои шествовали хвост-в-хвост; плюс бюстики, статуэтки, живопись, книги и фолианты вдоль стен на полках; строгий отец ещё (прокурор), что снимал с себя сор, волнуясь. Был также эркер, в нём - стол дней Пушкина; за столом мальчик то рисовал, то грезил, то считал за двойным стеклом окна зданий зодчего Росси. Плюс был рояль в углу. И бонтонный уклад, учтивость. Мальчик гулял вдоль Невки, с мамой ходил в музеи либо по выставкам и любил открытки с видами пухлых розовых девочек. За столом ел смирно, резал серебряным (только!) ножичком ростбифы и серебряной вилочкой брал куски. На пуфике - Китти, кошечка. Скромник, он посещал спецшколу, где 'очень вёл себя'. А читал он Диккенса Дж. Х. Чарльза: сквайры, сиротки и сантименты... Отбыли в Киев, вновь в дом с ампиром, в кой захватили живопись и рояль, плюс бюстики, фолианты, девочек на открытках, Китти и слоников. Мальчик снова ходил в спецшколу; вновь из ухоженной чистой комнатки озирался крайне приличный уличный ракурс, а за обедом звякало серебро в фарфоре. Позже он и любовь хотел в стиле кошечки и румяных пухленьких девочек. Эстетизм был действенным. Увлечён поздней нумизматикой, где втихую делался бизнес, он как-то выкрал, помню, коллекцию в двадцать пять тысяч долларов у своей однокурсницы; и как знать, интерес был денег или эстетства? Спутник студенческих лет, я понял: выросший в вычурной бутафории, англоман сей хваток и избегает, если подумать, лишь очевидно гангстерских техник. Был ли он честен?

- Честен, - проговорил я.

Марка, глянув в окно, во тьму с одинокой звездой вдали, произнёс: - Я много не дам вам, Феликс. Я вам не верю. Дам пять тысяч.

Шмыгов взмычал в протест, а Калигульчик ляпнул: 'Можно за 'Steinway?''; он-де на ''Seiler' изи бринчал уже', а за ''Steinway' изи не вышло', 'ящик ништячный'.  Марка позволил.  Этим роялем я был отсрочен разом своё начать (что, поставил, начну, но позже). Сходно я думал, что пьян довольно, чтоб стойко вытерпеть гром попсятины. Но гость начал с Бетховена и играл без ляпов; после в каденциях соскользнул в лад Шуберта. В пальцах Марки сеял дым 'Кэмел'. В арке прохода виделся Мутин. Шмыгов на корточках, изводим псом, мямлил:  - Мы гладим юных и утопаем в море флюидов! Дух воспаряет в горний удел... Спешу, Сократ, отыскать любимца: Алкивиада и Антиноя, лучше же Спора; так что влеченье бурно растёт во мне, наполняет мой дух и чресла... - Вздумав подняться, он повалился. - Мне Агатона! - он продолжал и, сняв очки, стал водить ими в такт под музыку. - Я... Пусть гибну, но продолжаю... Кто вы, быдло?! Кто такие?! Я принц уэльский... end! Re-reading frightens me... From shame, alarm, I've nearly dead... Your honour is my guarantee, and I confide in it boldly... Шмыгов здесь на полу... Он гей? Perhaps. Но также - эротоман-эстет. Он сложный невероятно! Шмыгов без мыла в малую щёлку... Впрочем, к чёрту!! Дайте Спора, Спора жажду! Он покинут был Нероном, артистичным господином!.. Вы про баб опять?! Мужланы! Вот в чём истина, не в долларах! Трепливый вы, проклятый иудей, Жорж! Сикли вам - нам истина! Yep!!

Встав, юнец ушёл шипя, что 'лохерь кипишует'. Мутин повёл его, и дверь хлопнула. Шмыгов ник на полу с грифоном. Марка заметил, что, мол, даст доллары на юнца, сто тысяч. После он удалился с сыщиком; и послышались выстрелы.

Я бежал в клозет - вдохновиться в месте, где налицо свал плоти, дабы жизнь скинуть с плеч в час смерти без сожалений. Лишь бы сбыть брáтину, сблизить Марку с Закваскиным... также Квасовка, чтобы мой первенец защищён там был близ Лохны подле ракиты в зной и в стужу... также потребны деньги для внука и Береники, и... Все нуждаются!! А спасёт всех брáтина. А меня не спасёт, - почию, то бишь скопычусь...

Я вернулся. Шмыгов захныкал, глядя меж встрёпанных и свалившихся к носу прядей сквозь искуроченные очки без стёкол: - Правда, он деньги даст?

- Сто тысяч.

- Мне было нужно, fuck вас, двести!

- Чтоб сделать сорок, а получил...

- Я СЧАСТлив!! - взвыл Шмыгов громко не без сарказма. - Озеро баксоу! Как же-с! Признателен!

Осознав, что хозяин нас хамски, внаглую бросил, я подошёл к дверям, что вели в зал-стрельбище. Марка с Мутиным были с 'магнумами', стреляли.

- Хочешь стрельнуть? - спросил он.

- Нет. Я не маленький.

Им дырявились цели. Изредка от брусчатых стен отлетали щепки.

- Сорок четвёртый, - выложил Марка. - Я о калибре. Крупен, массивен. Мутин вот думает, это главное. Останавливающее воздействие. Не сравнить ни с 'Ярыгиным', ни с 'ТэТэ', Андрей?

- Верно. - Мутин был тёмен и, настрелявшись, выдавил гильзы в толстый палас вниз. - Чётко, - хвалил он. - Пьяный, вы метче. Но - надо трезвым быть, чтоб, Георгий Матвеевич...

- Извините... Едешь ты в Квасовку? - я прервал в обиде. Он избегал меня, если шкодил, как малый, в этом вот тире, бросив нас с гостем? - Едешь, не едешь?

Марка сощурился. - С удовольствием. Спрячу дочь с женой, и едем.

- Я ухожу. До встречи.

И я направился из пентхауса вслед за Мутиным. Шмыгов сыпал стихами на четвереньках подле рояля, нас провожая. Встретились 'девочки', что, при нас ещё, вызвал Марка.

Я не домой шёл. Час спустя я сидел в составе, мчавшемся в ночь, и выяснил из газеты, найденной в тамбуре, что легли в гробы (пристрелили их) нефтяной чиновник с важным политиком, злившим наглым, пошлым апломбом... Я разгадать не мог крайней нужности в этом мире одних, являемой в ярких, щедро спонсируемых деяниях, и никчёмности прочих, как бы не надобных. Пусть у всех две руки и ноги - но у нас, врут, как бы талант не тот, не такие нужны, 'не справимся', место занято и мы лишние; мы возникли случайно-де, от бездумной горячности чьих-то тел; и наш долг с тех пор - слушать этих, так сказать, знающих-креативных-дошлых-умелых, строящих 'бизнес' и даже жизнь саму ради нечто великого. Как не так! Дважды два не восемь и не четыре! Жизнь протекает вне многолюдных суетных сборищ, да и без знающих; жизнь нередко творится малым, что на обочине! Может, мною творится жизнь. Ведь, порой, видим лидеров и стилистов дум, быдло-фюреров, о каких СМИ трубно как о титанах дела и духа, зиждущих мир земной, - и вдруг нет их, вдруг опочили либо забыты, жизнь же вперёд идёт как прежде, и не понять, где сгинул подвиг титанов. Ну, а ничтожное, то, что хаяли, всё растёт до звёзд и выше.

Я ехал мучаясь. А за мутными стёклами, под надзором луны, русь строилась под иных вождей, восприняв форс волей, дурь простотой, гнёт силой, наглость открытостью. Били в стыки колёса и громыхали; в грязном вагоне ехали женщина и два парня. Как и зачем я здесь, не с близкими? Впрочем, пусть отвыкают, пусть... Катя в Кадольск, я струил ток мыслей, правя их в даль, в тьму комнат к кровно-родным мне. Я уже - был там. Был я и с внуком, встреченным нынче; и с Родионом, видящим, может, яркие сны без мук; был у Лохны, где мёрз мой первенец; был и с Маркой, вызвавшим 'девочек'. Я был прахом в почве в некой иной стране, светлой, радостной, искренней, а не здесь в ельцанутой хамской России... В общем, не здесь я был, не в ночном вагоне, где появились смуглая банда. 'Дэньги!' - завыли. ('Кесарю царское, Богу Богово', - это Бог изрёк, но когда сикли выдумал, основав ими мир Свой. Или, решили вы, деньги выдумал кто-то? Нет! Бог выдумал! Правит Двоица, а не Троица: Бог и Сикль, а иначе Яхве с Маммоной)... С женщины сняли серьги и грабанули парня. После столпились возле меня. Орали, что-то потребовав, и курили в фас, распарывая пальто. В итоге, всё, что дал Шмыгов (ради встреч с Маркой), кануло в руки с злыми ногтями, в собственность племени, кое, вместе с известным, грабящим сверху, грабит нас снизу. Я как философ оповещаю: всё философия, а цыгане - средство. Сикль бежал меня, это главное; сикль бежал меня! И куривший в лицо мне явно не чувствовал, что меж мной и им, а точней, меж моей и его кончиной - брáтина. Он кобенился и не знал: влуплю - он труп. Я хвор, не юноша, но уж если... Я приналёг на нож. Мне надрезали лоб над бровью - и банда скрылась.

Вот я в Кадольске... Вон дом родителей. Я взглянул в мрак окон как отстранённый. После погибели... нет, предания первенца я не мог сказать, что люблю их. Я полумёртвый, всё во мне пусто, лишь боль и стыд порою... Шляясь под окнами, я гадал: зачем я в мире?.. В рвань задувало; мне распороли драп сверху донизу. Я ушёл в подвал сесть на ящики, где подростки днём 'тусовались'. С труб мерно капало... Проще было здесь в стылости, чем вверху в тепле. Отвыкают пусть, спящие (или нет уже) надо мной в постелях. Не удалась их жизнь, раз один сын псих, а второй - утырок, что скоро сдохнет... Хворь наша с братом связана с психикой. Мы душой больны... Впрочем, чтó есть жизнь? Может, психи суть жизнь полнейшая? А недужим мы, так как жить нам мешают нормы, вкупе идеи и парадигмы всякого рода, Божьи уловки, ценности мира, что призывают: обогатись, тварь, либо подохни; кто, мол, богат - тот личность. Но, в то же время, нас поучают не наживаться, чтобы попасть в Элизий. Это престранно: что же туда не дать, где - мы? а проще: что же сюда не дать, без врак о рае, ибо мы чаем благостей ЗДЕСЬ, без вывертов, что-де благости дадены и будь счастлив, если желаешь! Я вот сдыхаю - что не спасти меня? Ась, Господи?

И я выбрался из подвала.

Солнце ползло из мглы. Чудилось: скоро грянет весна, пахнёт юг негой, снег растворится, сор затанцует на суховеях; мы вместе Никой канем в бути́ки, я наряжу её, сам оденусь в Гуччи; будем гнать в 'пóрше', корча, что вéселы: ни погибшего сына, ни войн, ни хворей; счастливы и у нас счёт в банке, ездим в парижи, пьём в ресторанах; се наша Раша! Мы прекратим бздеть рабством и штопать ветошь; мы будем сплошь носить лабутены. Что там за дама? Что за мистер? Wow, fantastic! Нику запишут в двести салонов холи и неги. Наш круг изменится, высший свет: 'Банкир, я рад вам!'... 'Рад вам весьма, член-корр!'... 'Айм хэппи, лорд!'... 'Маэстро, Глюк прекрасен!'... Я подрумянюсь и протяну год (а не до мая, как врал профессор)... Брáтина... Нынче ж к чёрту продам её, на Великий Четверг! Воистину, в том исход в круг избранных! Так, не меньше! После поведают, что расцвет семьи был устроен в ходе блистательной операции (я о брáтине не скажу им) сбыта норникеля в США отцом (нет, дедом): был, мол, не промах, долго планировал - и нажился. Отпрыски в креслах кож носорогов будут покуривать сигариллы, пить коньяк и досадовать, что отец (нет, дед) скончался в день, как вошёл в топ 'Форбса'... 'Скорбно, сэр, и весьма, сэр! Мать наша (бабушка) помнит; мы - не помним, мы тогда были сплошь несмышлёныши'... Хрустнув наледью, я полез к запястью; нет часов; либо отняли, либо я их забыл... К чему часы? А к тому часы, чтоб пойти в антикварный где-то к обеду вместе со Шмыговым и сбыть брáтину.

Но пока я брёл в 'Этуаль' под солнцем - знаком триумфов! Люди светлели, видя распоротый драп на мне и порезанный лоб; ведь как у них: если я в непрушниках, то они - везунчики на подобном фоне. Я всё запахивал пóлы, думая: не закрыть ли мне вход в себя так, пóлами? Типа, нет под ракитой первенца в Квасовке, но и рак - бред медиков; и Великий Четверг сей - чем велик?.. К чёрту, к дьяволу, как болтает Шмыгов!.. Я брёл томимый жаждою денег; я слышал хрусткий шелест валюты!.. Что извожу себя? Да любой при таком раскладе сделал бы, что и я тогда: он один там, первенец, - здесь нас дюжина, стар и млад. А следственно, сберегал я многих, жертвуя им лишь... Кстати, легко сказать: затвори в мозг дверь! Дверь, дёргаясь, грызла думами, что пора осознать, что брáтина - ни при чём; не страх всё утратить в выкуп за сына вёл меня, нет! ничто не спасало; даже отдай я всё, - вместе с брáтиной, - сын убит бы был...

Выход есть, однако: и перед Анечкой, и собой, и всеми я оправдаюсь, коль не продам ту брáтину: мол, не выгоды двигали!.. Дошагав, я стоял столбом: ждал открытия 'Этуаля'. Ну, а зачем ждал? Что, ради денег? Деньги даст брáтина, ибо я запродам её!.. Но пока - в магазин, взять сумму... Там ведь и рыжая эта Верочка... Вдруг я, всё таки, к ней?

Я поднял с земли окурок, дабы не лезть в глаза, но как будто покуривать; как бы я здесь курю-стою. Я держал окурок между двух пальцев и на отлёте, точно как Марка, и это значило, я меняюсь в качестве. Я поглядывал на бель гасшей луны над крышами... Мать взялась ниоткуда и, удивившись, выронила перчатку. Я наклонился, чтобы поднять её. Выпрямляясь, я знал, что врать.

- За дéньгами... к должникам. А к вам зайти не успею, нужно работать... - Я мял перчатку, не отдавая. - Так что вот так... Вы в норме?

Мать обрела стать бывшей красавицы. Если Ника сболтнула чтó ей звонком в Кадольск, мать не будет стенать, не будет. Мать выше всяких там мелодрам. Царица!

- Ты и подростком так не смотрелся.

- Это про драп? Лёд. Скользко. Рухнул на камни и изорвался... Мам, ты куда с рассвета?

- Павел, в аптеку. Родя в больнице... Ника звонила. Твой диагноз...

- Чушь, - произнёс я.

- Чушь? И с каких пор ложь во благо? ― Мать усмехнулась.

- А с дней óно. Бог обвёл нас! - взъелся я. - Бог втиснул нас в мир смерти. Поэтому примарный, первородный грех был бунт наш, вот что думаю. Мы все не там, где следует. Мир чужд нам и враждебен, ино-природен. Здесь мы болеем, чахнем и мрём. Вопрос: естественна ли смерть... Смерть неестественна! - взорвался я. - Я это понял! Жизнь хочет жить, отчаянно, безумно, против смыслов! Но - мы чахнем. Мы чужие в этом мире. Не обманывать здесь - сгинуть. Я вдруг понял: здесь мы чей-то злостной волей. Мозг дурачит нас: все эти 'non ridere', 'non lugere': не смеяться, мол, но понимать наш путь. Плевать, что, понимая, мы мертвим себя, трактуя мир превратно, упрощённо. Мир не наш, и не для нас. Он - мир обмана, лжи и фикций. Эти ложь, правда... Даже и ты мне правды не скажешь, а если скажешь - правду? Сомневаюсь я. Слова простят, поэтому и лгут. Ответь: ты с нами счастлива? не хочешь в юность, чтоб оттуда повернуть не к нам? Уверен, ты мечтала об иной, счастливой доле. Правду, мама, ты не скажешь; ты обманешь, - от любви к нам, чтоб не мнили, что, позволь рок, ты прошла бы стороной, не к Кваснину отнюдь; прошла бы для того, чтоб твой иной муж не был ванькой, ущерблённым, подчинённым догмам с юности - и пребывающим до сих таким; хотя теперь на счёт советских догм врут мерзости, а сброд им верит. Сброд устроен быть надутым, облапошенным. Мы - сброд; вернее, мы животные... - Я видел, как ей больно слушать, не слова мои, но впрямь всё так: мы твари с свинской мглой в мозгах. - Считаешь, я неправ? Я лгу? Расстроилась? Но в этом чуждом мире всё фальшиво. Мир от слови; словь не истинна. Как знак вдруг истинен? с чего? в нём жизни нет! Ты от меня какую ждёшь неложь? Я должен был сказать, что я приехал к вам? и что пальто моё в лоскутьях в силу страшных обстоятельств?.. Ложь все фразы! Словь фальшива, лицемерна. Кстати, рай погиб от слов... Но верь мне: скоро всё изменится! - Я хмыкнул. - Разживёмся! Будешь в злате, как царица; сам я буду толст, престижен... Родиона мы... - Я подал ей перчатку и умолк. Меня тошнило.

Мать сказала, глядя в глаз мне: - Ты стал чёрствым. Чтоб не поняли, что ты не любишь нас, почаще нам звони, будь добр. Мир чужд нам либо мир неправилен - пускай. У нас лишь он. Мы - сток в трубе. Кто нас туда вместил, не думает, как нам в трубе; он знает: всех нас выплеснет, куда придёт труба. Люби нас, Павел, больше истин.

Мать удалилась, словно спешила. Учит любить мир - а тяготилась, помню, участью, коря отца, что 'нищий'. Я - в мать натурой: падкий до броскости, начал докторскую для степени, выбил 'ниву', ездил на форумы, добыл дачу в крошечной Квасовке, быт свой ладил крепкий, солидный, сытный, престижный. И, когда час пришёл и за первенца стали требовать выкуп, я, изнывая, мучась и мыкаясь, заслонясь резонами, предпочёл идеал практичный, материальный, кой, в тайниках души, чаял, думаю, более: он был в лад не любви ('отцовская, - ишь, - любовь'), но смыслам, правящим в мире. Всё сбыть за сына, - нюнили смыслы, - это неумно; сын - часть суммы; сын лишь частность; частность жертвуют публичному. Что частность перед целым: перед общественными 'интересами', 'устоями', 'потребностями', 'ценностями', 'благами', 'культурой', наконец 'цивилизацией' - допустим, русской? Будь по-другому, мы бы на бойни не посылали сынов, а сами шли б на бойни. Также матери, что воют над гробами...

Мысль потрясла меня, и я застыл. Зачем я здесь? Зачем здесь мать моя с аллюзией про некто, льющего в трубы сток двуногих, - то есть про Бога? Пусть уходит в светлость утра!.. С чем, в итоге, я остался? С филантропией, к которой обращусь, разбогатев? Я что, их не люблю, считает? Нет, люблю, раз боль моя о них, родителях, о внуке, брате, Нике, мальчике у Лохны в Квасовке! Да, боль моя о них... однако я страдаю подло, точно купчик, что надув всех в грязной сделке, ставит свечку под иконой... Не с грядущей филантропией торчу я здесь, а для того, чтоб оправдаться от свершённого. Кадавр вот-вот, жмур, падаль, я страшусь, что из 'трубы', в которую сливают нас, я попаду на суд - на Страшный.

Кратко, что в драном резанном драпе я здесь маячу?

Верочка, может? Да уж не к ней ли я?..

Пришли уборщицы; затем и продавщицы... Вот - она в машине. И 'Этуаль' вобрал её.

Войдя в каскаде лент из драпа, с красным, как её пуловер или свитер, лбом, я устремился к ней. Она спросила, не с товаром ли я прибыл.

- Нет.

- Как?.. Без товара?.. - Сев за стол, взяв ручку, рыжая смущённо отвела взгляд от меня. - Пальто разодрано... Зачем вы к нам? Мы вам должны дать денег?

- Я за дéньгами, - изрёк я. - Но при этом не за дéньгами.

В дверь сунулись.

- Вы видите? - Встав, Верочка прошла к дверям; ключ щёлкнул. - Непонятно. Павел Михайлович, вам - сумму?

- Делайте ордер, и я скажу, что. А не решусь - уйду... Наверно, так и будет... Так, наверно, а не речи, никакие и порожние, пусть даже близких.

Хлопнувши веком, крашенным в зелень, Верочка встряла: - Близкие делятся. Должны! А как же? Как мне с близким не делиться?.. Разболталась! Говорите, что хотели... И ваш паспорт мне, пожалуйста, для денег.

- Вот... Он новенький... - Я наблюдал за ней. - Смотрите, я Квашнин стал.

Верочка села, тронула паспорт. - Да... поздравляю... - Вновь взяла ручку, но, посмотрев на распоротый драп, вскочила. - Жуткий вид... - Прошла ко мне. - Кошмарно. Неприглядно! Вы как нищий... (Старый, потёртый, резаный в ленты, драп соскочил с меня). Авария, коль драный и порезы? Дать лейкопластырь?.. Есть также плащ...

- Плащ к чёрту.

- Как? Там стыло!.. - Села, заалевшая, с роскошной рыжей прядью, в свитере (пуловере?) над грудью. - Грипп малайский, он...

- Уймитесь! Я такой вам не откроюсь, мельтешащей. Чтоб вы охали? Не дело. Я прошу совет. Не сам совет, но чтоб понять, как сделать... - И я сбился, чуя, что страшусь задверных, в дверь стучавших поминутно. - Лезут, лезут... Вы соврите, что влюбились, - и отцепятся, засомневаются во всём.

- Совру! - краснела Верочка.

- Жизнь, - возгласил я, - жизнь кончается!.. Но ладно, это позже... А скажите, вот, допустим, вам жить месяц - что б вы сделали, узнав, что с близкими вы вроде как всегда, но поняли, что нет любви. Ну, вроде близкий тонет, руку же ему ты не подашь, поскольку в ней деньжищи, - это что, любовь ли? Рад спасти, но руку не подашь; там рубль в руке; вдруг выпадет?.. А хуже, Верочка, что тот, кого ты любишь, вдруг не то, что холоден к тебе, индифферентен, равнодушен, - это было бы расшивкой ситуации, - но нет, он весь в любви к тебе и верит: вызволишь его, спасёшь. И верит так, причём, как что двенадцать плюс тринадцать - тысяча. А ты, как будто любящий, вдруг понял, что любовь - рефлекс на внешнее, на кадр вовне, когда пусть кто-то дорог, но только как зеваке, зрителю: так смотрим на героев кинофильмов. То бишь, любовь твоя лишь в оптике, чтоб только наблюдать, ничем не жертвуя. Испытывал подобное, наверно, каждый, слыша зов о помощи, сочувствуя, но опасаясь: кинется на помощь, а закончится невозвращением на свой диван в комфорт, где можно век сидеть, внимая зовам и мольбам о помощи, сочувствуя, зато без рисков, как в кино. - Я со стола взял 'Фанту', чтоб глотнуть, утишить боль. Затем продолжил: - Знайте: я открыл вред слов, внушений Библии, её рескриптов; следственно, открыл изъян культуры, что на ней воздвигли. Всей культуры! Мы условны, опосредованы словом, чтобы вне слов и смыслов не смотреть, не слушать и не действовать. Слова есть взгляд на жизнь в условном ракурсе. А значит, что по сути слово - норма. Меж человечеством и жизнью - нормы? Мы не в жизни, получается, а в путах, выплетенных словью? Мы у-словны? Мы скоп фраз всего?! Мы не живые, но у-словные? А, стало быть, необусловленный исконный персонаж, природный, кто живой вполне, - коль явится, то сможет городом, страной и всем господствовать, как царь, раз он вне нормы, раз он - жизнь, стихия и могущество, как макрокосм! Бог, стало быть, враждебен жизни. Бог - закон, казнящий жизнь. Вот, привезли груз двести; и у гроба - наблюдал я, не вчера ли? - мать рыдает: ах! за что убит мой мальчик, зла не делавший, не совершавший! А ведь с виду та мать зрелая, с душой... Увы! Вся в штампах; заскорузла, омертвела, вся продукт гос. пропаганды; вся предельно несвободна, вся отлита из трёп-шоу злых корыстных болтунов да извращённых пошлых клоунов. Дай волю, и рожала бы условно! Сходно любит, судит, мыслит в свете догм от телецентра. Вникла лучше бы в простое, не от слов с их ложью, но от подлинности жизни: сын преступник: он стрелял и был убит jus talionis, око за око... Случай я мельком, не об убожестве натуры человечества... Ан, об у-Божестве!! - вскричал я. - Словобог, Бог Логос нас лишил природных свойств! Речь не о том, что я, мол, прав, а мать у гроба верует, что сын был свят и мир спасал. А речь о том, что гибель близко - я же нé жил. Бытовал! Любовью мнил, что льётся с древнего экрана, жизнь порочащего, - с Библии. С начальных слов в ней - заповедь не жизнь любить природную, но Бога! То есть словь любить как вымысел! Ведь словь что - жизнь? Нет, вымысел, трактовка жизни в неких смыслах. Жизнь - вне слов-интерпретаций... Я, вглядевшись, различил вдруг промельк жизни из-под маски, что гнетёт её. Жизнь тщится вырваться, чтоб царствовать и чтоб не крыл её словесный Бог как толк, рацея и трактовка, как Бог-Слово... То есть люди в целом маски, ложь, фальшивки, раз условны? Верно: маски! Их нельзя любить! Поэтому целуемся. Ведь поцелуй - ход жизни, чтоб замкнуть рот, врущий ложью, обратить нас. Поцелуй, он ход под маску к нашей сути, ход из правил и условий просто к жизни! В мире словном нет любви; любовь вне правила, неправильна, вы слышите? Условность - это правило. Здесь нет любви; есть фикция любви с предчувствием, что, если жить без правил в вольности, фильм будет взмелькивать для прочих, ты погибнешь... Я любил? Счёл фальшь любовью! Я любил в границах, в рамках, порционно, в лад законам, нормам, правилам, понятиям, суждениям. А должен был пожертвовать! - вскричал я. - Всем условным, рукотворным, всем скрижальным! Но - не смог, берёгся.

- Умер близкий?

Я похмыкал. - Вещь имею родовую, - дар за жизнь согласно слову, - брáтину. Вещь соплелась со мной, мы с ней срослись; вещь стала гидом чувств моих, воззрений, верховодящей идеей. В Квасовке... день-два назад, там, в Квасовке, взялось явление: там взялся под ракитой мальчик подле речки. Там постиг я всё, что чтил, - всю казуистику, риторику, понятия и принципы, что Бог вместил меж нами и дословной жизнью. Вдруг - диагноз мой... но это лишне... После вы как чудо. Мы сдружились; быв партнёрами, сдружились. И тогда вещь рухнула с престола, где царила. В ней - весь строй условного, по Логосу и по его законам, бытия, итог его; вдобавок, мой итог. А он таков, что для меня всё сбилось, пошатнулось, стало мнимым... Жажду сбыть ту вещь, - вскричал я, - нынче же! Я ей молился, но сегодня открещусь от пагуб. Я не вышвырну вещь прочь. Воспользуюсь... Да! Бывшую векá фамильным богом Квашниных, глодавшей жизнь, губившей нас, я вещь пожертвую на лучшее... Но вся загвоздка, что от зла нет доброго, от гнили плод гнилой. А значит, выйдет позлатить беду, и только лишь: в богатстве, говорится, смерть приятней... Возмещу родным богатством.

Верочка в испуге глянула. - Мне страшно. Ваша речь... Вы всё так прячете, что путаюсь про 'словь', про 'мальчика' и про 'пропавшего'. Вы проще объясните... Вам смешно?

- Мне больно, не смешно. Я морщусь в мысли, что, откройся я, вы убежите. Без того вам страшно, правда? А признайся я, стань в фас - воспримете?.. Жуть, Верочка, что мною сделано, в той степени, что я не выдам тайну и в намёках. Разгребли бы плевелы немедля; отыскали бы немедля суть и поняли, чтó я наделал, а потом меня бы прокляли. И стал бы я изгоем Агасфером не себе лишь, но для всех, - во-первых, для родных, а может, и чужих... Признались бы, что сына предали? - открылся я. - Не то, что, мол, убил и каюсь. Это русское - рыдая каяться, но тут же и грешить, стиль русский, стиль проклятый! Сброд варягов нас изводит и финал на горизонте - мы же каемся, как будто грешники... А государство, чистое, как рай невинный, надрывается, дабы спасать нас якобы от катастроф... Себя грызу? Не я гид в бездну, а кремлёвский монстр! Что, дети наши доброй волею на смерть пошли?!

Я смолк.

Открылся? Да, без мала. Верочка вникла или близка к тому. Дополнить, как я продал сына, - и начнётся синтез путаных пока что и неясных для неё признаний в ясный, очевидный факт. Она вся бледная: дрожь пальцев; плечи напряглись, как в мысли: убежать ей или задержаться?.. В дверь стучали. Ныл докучно телефон. Я трясся; прыгало сердце. Я и себе был мерзок с подлым признаньем, с порослью жёсткой, колкой щетины.

- Вам по-простому? - гнул я.

- Мне? - шептала она, бледнея.

- Вы не пугайтесь. Я не бездушен. Богу на небе, чёрту в аду ли, выложу просто, чтó я наделал. Уж извините. Глупо увлёкшись, я стал водить вас по закоулкам мыслей и чувств, где сам не хаживал... Не то опять! Сказать хотел я не о вещи, что ужасный апокалипсис - вещь сбуду! - не про то, что мучит... Но ответьте, чтó б вы сделали, узнав: вам жить два месяца, чуть больше, до сирени... Интроспекция? Я влез в себя? Самоанализ? Глупо. Что найду там, кроме срама? Вновь не то... А вы в себе копались? Вам нужды нет?.. Мне плевать, коль честно, что мне делать в сотню дней до смерти. Amor fati!.. Кстати, когда валился Третий Рейх, там аmor fati чтили: дескать, люби рок; правило Ницше... Я не совет прошу, что делать: пир затеять, сделать testamentum, полететь на родину в финале... Родина рядом, прямо под нами; гумус и глина - наша отчизна! - вёл я с усмешкой. - Речь не об этих всех обрядах. Что б вы сделали, скажите? Вдруг не в землю нас зароют, а отправимся на Суд?

Встав, в шкафчике взяв блистер, вынув таблетку, Верочка выпила и стала, лбом в дверцу шкафчика.

- Ну? - вёл я. - Вдруг на Суд?

- Моли́тесь.

- Что? Ему? Он пастырь избранных, и не до нас Ему.

- Кому?

- Тому!! - вскричал я. - К Коим буду после кончины и Кои скажут: 'Прочь! Аз есмь не ваш; не вы род Господа! И Аз не вас избрал!'... Мне - с чем на Суд?.. И к вам я, Верочка, не ради денег, если вы подумали, но чтобы в пустоту мою хоть что-нибудь плеснуть... ну, хоть из вас.

- Меня?.. - смятенно изрекла она и, обронив таблетку, опустилась, чтоб поднять её, при этом говоря: - Зачем?

- Вы... вы живая. Я сдыхаю, вы - живая. Непонятно: чем вы, Верочка, прочней меня? Чем? Возрастом? Но чем ещё? Мне нужно знать! - Я плакал. - Почему, скажите, мне сдыхать - вам жить? Мне рыть в себе - вы цельная? Кто вам дал крепости, не избранной? Вот, Бог не ваш - но вам вдруг дадено. Вы на волне - я под волнами и тону. Вы вся в делах - я сломлен, сокрушён. Вам мир по силам - мне мир тяжек, непосилен, Верочка. Вас, вижу, тронуть, вы - таблетки пить, однако вы живучи и выносливы. Вас всё обходит, вы в струе - я вёз себя и вот, завёз в тупик... В вас нет случайности, каприза нет, могучих свойств витальности; но вы живая. Отчего? Ваш каждый шаг - где нужно. Чёрт! Что водит вас?.. А мне - тупик. Жизнь кончена... Короче, вроде, я за дéньгами приехал к вам; по правде же, затем я здесь, чтобы увидеть вас, настроиться на вас, на ритм ваш - и пойти бок о бок. И спастись..

Был шум за дверью. После трактор за окном, за шторой, начал рокот.

- Там что-то роют... Это неважно... - произнесла она. - Страдаете? Но грех не вы содеяли, и никогда не вы. Не вы зашли в тупик. Нельзя так думать. Вас Сам Бог завёл. Так нужно.

- 'Фанты' выпьете? - спросил я, трогая на Верочке её весёлый красный свитер или же пуловер.

- Нет, собьюсь. Я не советчица, не мне учить. Вы сам решили, что я цельная... - Пройдя ко мне и встав на цыпочки, вдруг тронула меня губами и сказала: - Вы хотите жить, как я?.. Загадка, как вообще живём. А вдруг без зла нельзя? С ним - лучше, чем ничто. Кошмарно ведь - ничто, да? Также и встречи этой вот нашей... Я и решила, пусть как есть идёт. Пусть мы со злом - а Бог пусть с милостью... Следов там нет, - добавила, увидев, как я тронул было щёку.

- Верочка! Верите, но меня, кроме матери и жены, не... Мать тут не в счёт; мать - мать, - болтал я. - Но жена... вы, Верочка... Как же?.. Что, я влюбляюсь? В шаге до смерти?.. Вновь стучат... Жди сплетен. Будут судачить? Ну, и пускай. Я...

- Вам в бухгалтерию, взять деньги, - прервала она и двинулась к дверям, толкуя: - Ветрено, зябко, хоть и в апреле... Год необычный...

Двери открылась, там были дамочки.

В кофте и без пальто (распоротый драп я бросил, но и плащ Верочки не надел), я двинулся к автостанции, что была поодаль. Путь мой вёл к брáтине, в мыслях проданной. Заглажу зло! Тьма фактов: даст жулик даст церкви - и восхваляем. Надо стать властным, очень богатым, что значит лучшим... В чём и ловчат в Кадольске, строя толкучку (звать 'супер-маркет') в честь своры алчных неких прохвостов, дабы втемяшивать, что душа - дерьмо; что ценишься лишь мошной; что всё ничтожно, кроме базара с перемещением из ладони в ладонь дензнаков, значащих Жизнь... Как вышло, что ради тварей с нравом шакалов я в атрофии? Ради их выгод я в помрачении; ради них Ника спятила, сыну резали пальцы... Я брёл сквозь стройку. Тряпки, бутылки были мне гатью; тщась перейти ров с грязью, я поскользнулся, шлёпнулся боком и замарался. Встал я в испуге. Не потому ли, что ощутил хлад смерти, в кою кану через месяц? Или грязь - мне знак, что я рынку негоден (есть иной путь тем, кто слаб стяжать? Не ведаю)?.. Пресечь рефлексии я не сумел в сизигии недужной психики; притом луна да и Страстной Четверг сказались; бель луны до сих видна... Спеша сбыть брáтину (хотя что толку в мелочи, которую вещь стоила?), я влез в 'Икарус', склёпанный, чтобы вместилось больше с меньшими затратами, сел в кресло; близ боялись сесть; пугали всех моя комплекция, грязь брючин, нервность. Ехали долго вдоль видов с грáффити: 'СеСеСеРу херец пришол!.. Е. Б. Н. пахан!.. Нах, мочим предъявляем!.. Хаева в Думу!.. Русь неделима!.. Лохи на кичку!.. Бухову любо!.. Город братвы!.. Нам похер!'.. После открылся комплекс культуры, и стены выпятили поп-звёзд с рекламы, впавших в манерный творческий раж и в томность. Я вспомнил Верочку, чтоб забыть о будущем (да вчера ли диагноз был?). Толкнули: близ сел гопник. Друг его, тощий, хилый, белёсый, - этот стоял.

- Чё, кент, бле, - выдавил севший, - крутишь болт, нет?

- Нормуль, - вёл низкий. - Сам ты при теме?

Тот закурил с ленцою. - Я при делах, бле.

- Счас, слышь, водила, что не дыми тут, - стал хмыкать низкий.

- Лох, подвинься! - бросил сидевший, но уже мне, и другу, снова с ленцою: - Чё мне водила? Я - в риспекте. При Бухае.

- Чемпионе?

- Ну, при нём, бле. В дивеностом я, бле, срок тянул. Откинулся. (В наколках, злой кулак поднёс ко рту окурок). Боря Ельцен, он пахан стал. Жили клёво: пей, мочи всех. Мент с 'макарычем'... А я с 'калашиком' поц чоткий был, отвечу! Ночью в капэзэ - днём в бане. Гаш, картишки, дрюч, винишко... (Тренькнул мобильный). Да, бле, еду! (Сотовый спрятался). Шорох делали по ларькам, щемили: баксы, бухалово, компютиры... Фуру стопнешь, снял груз, - ехай... В те ж ларьки сбывали. Хазу сбацал. Сам ты в армии был?

- Типа. На Урале.

- Бле, Урал мотнёй мотал?.. Сеструха в норме?.. Чё б стрипать... А я - ствол в рыло. Был чуханчик-залупанчик... одного мы, в январе, в лесу паклали; чмо галимый залупался!.. 'Форд' его кис после на обочине.

- Да видел я 'фордяк' тот! - низкий склонился к гопнику-другу. - Я шоферил тогда и ездил. Он стоит; день, два - стоит всё, дверь открыта.

Опыт подсказывал, что пора ЕБээНа славна подобными, что я часто мог встретить вора, бандита или убийцу. Да, несомненно: я их встречал, вёл речь, как знать, о ценах, о погоде; мы общались, даже, может, дружелюбно. Взять хоть Марку, Шмыгова, персон в TV, на каковых любуются, а после их находят в лужах крови с дыркой в сердце и в затылке. Опыт говорил: их уймы, множества, их час настал. При том мной допускалось лучшее. Ну, скажем: некакий с глазами зомби стал разбойником случайно, защищал себя и честь отстаивал, а может, помогал убогим. Тип, однако, что вблизи, - прозрачен, видел я; повадки, лексика не лгали: он подонок. Мнивший, что я труп почти, обуглен после смерти сына и диагноза, я закипал от пошлых смыслов.

- Чё елозишь? Стух, бомжара! - урка бросил мне и вёл трёп снова: - К дивеносто, типа, пятому все, бле, ларьки под 'крышей'. Сунулись мы раз, без кипеша, а вышли - взяли нас; Сыча паклали до ибени. Ну, подходят: чьи, ушлёпки? всё тут, типа, бле, Бухаева, короче, Виктор Палыча. Бухай в почёте, типа, у братвы, тяжиловес по боксу. Перессали мы. Потом, бле, порешали дело мирно. После у ларьков я прежде спрашивал: чья 'крыша'? не Бухая?.. Жили мы, короче, в кайф. Вдруг - чжипы; были две шишки, замы и помы в муциплитете. Бле, покрутились падлы на взятках, чжипы купили, те - на стоянке... Да весь Кадольск знал!

- Помню про джипы! - ляпнул белёсый, хилый и тощий, тот, кто стоял.

- Бле! - урка, сидевший рядом со мною, сплюнул бычок. - Базарю для нипонятных. Ночь... Ментов мы расхирачили и взяли чжипы те. Мне мысль: чё, чжипари, всё? Взял фонарик, зырю - кейсы с баксами!.. На Кипр, братва, пизжу, летим! Прикинь, блять сняли, рулим на хазу, входим с водярой... свет и Бухай!.. Он: 'Щен, урою!! Чжипы мои и кейсы!'... Я у него стал, вместо чёб в яму в Красные Горки.

- Ты? с Бухаем?!

- Для нипонятных: мне он Бухай-пахан, а кому дипутат в Кадольске. После, узнал потом, что его тут автозаправки; рынок его весь. Я бригадиром, типа, в натуре, у Виктор Палыча. Дай курнуть. Курнуть-то есть, бле?

Тощий полез в карманы. - Круто!

- Мы... - начал урка, бросив мне снова: - Зад, бле, прибрал, орясина!.. А поднялся Бухай как, знаешь? С зоны откинулся, ни кола ни двора, бле, а СеСеСеР-то - под ЕБээНом. Ну, там, дружбан, чёб в трениры. Тренир? рупь типа десять? Он - ко второму, с кем, бле, дела вертел, тот уже предкомбанка, типа комерчиский; дай кредит. Тот: кто ты и кто я, прикинь? Ну, Бухай ему дачу враз припожарил вместе с машиной. Вновь пришёл. Нет? Понятненько. И банкиров дог сдох, бле... А когда ваучер - он при баксах Бухай был, приватезировал. Счас вобще дела... Вот, за 'бэхами' ехаю...

- Мне б к нему! Можно? - начать ныть тощий.

- Болт, бле, не крутим. Мы по большим делам. Дистсиплина, прикинь, как в армии. Крысанёшь - подохнишь. Главно, с Бухаем - тут понт не с ванькой... Чё, всё? Приехали?

- Да... Слышь? - тощий склонился. - Мóчите?

- А наехала тут в Кадольск перхóта: чурки, евреи, ары и áзеры. Канкуренция; поделили, пилят казённое. У нас как: ты делись и живи себе. Я кадольский, типа, к примеру. Ты из Москвы, да? - дуй туда. Кто Бухай и кто ты, бле? Троицк шмандаем, Чехов и Чапово. Там заводик бухаевский; рядом Мойша московский 'крышу' забацал тоже московскую, налик делает, сам жидок. Тут Бухая нашёл корефан Барыги; срок, бле, мотали на Краснояре, в песне поётся; Дрын погоняло. Типа, жидок братву сливал, а ты с ним, с жидком тем? Ну, бле, Бухай с ним стрелку - но не с жидком, а с Дрыном. Так, мол, и так, чей Чапово? А моё... Условились, что Бухай, бле, Дрыну тут у нас, после в Митрове, где второй завод у жидка, разрулит; там у Бухая тоже бизнис. Ехаем в Митров, чёб пошмонать жидка, чёб не подумали, чё наш Бухай ссыт Дрына. Всёк, Петрух?.. Бле, приехали? - Урка встал.

Нет, было встал, частично. Как тормознуло, я привалил его вес собственным, под сто. Он сел. Будь драка, вряд ли я справлюсь: вёрткий он и взрывной - и подлый.

Вот зачем я в метро был зорок и озирался. Также - думал. Думал, что мелкий, жалкий мой бизнес неоснователен, чтоб испробовать: все дельцы платят дань бандитам? И, если все, как терпят это дельцы, которые люди с норовом? Из ферзя стать пешкой? Взять хоть бы Марку: он криминалил, дабы сберечь своё. Лейтенантик лишь? Но о скольких, может, узнал бы я, кабы стал расспрашивать? Он, когда защищал барыш, что, погиб единственный? На Востоке, где он 'братков слил', как урка выложил между прочего, Марка что, убивал? А здесь, в Москве, махал стволами? Что утаил он за лейтенантиком? Лейтенантик, может быть, вздор, как знать? И теперь деловой лев - перед волками, вором Закваскиным и кулачным бойцом в отставке, кои тождественно 'деловые'. Я бы сбежал. Я странный; я чую призрачность дел земных и тщету вообще сей жизни. Я очарован глупыми притчами про 'игольи уши' и про 'верблюда' в них, и про 'лилии кольми паче', что-де не трудятся, а живут себе. Рудеральная поросль, сознающая рок свой, я - вне пути, обочинный. Я чужанин здесь; я бионт с грёзой в благости от Христа Спасителя. А вот Марка - свой. Я помню, как заставал его в детстве с книгой, что он не дал мне: дескать, не 'гою'. После признался: учит про род свой, вроде как про себя: про прошлое и что им предстоит, что ждёт их, 'род Авраама'. Он говорил, что мир для его лишь рода, а не для русских либо инаких: всех нас 'запнут', хеттеев, иевусеев, прочая. И народ его, 'святый в Господе', 'Богом избранный' по 'любви' народ, 'истребит' всех, ибо - его 'земля, и озёра, и водотоки в гóрах и долах, но и смоковницы, и эммер, и виноград, и мёд, и злато'. Им изобиловать, а другим хиреть; 'сей мир' весь их - еврейский и иудейский.

Я жаждал рая - Марка шёл в избранность, в право власти на миром при восприятии бытия, от люльки к гробу, как воплощенья Божьих заветов. Прочие, 'гои', мы полагали, вслед христианству, жить и быть после, в мире ином. Он, избранный, был для действий в данном 'сём мире', нýдила Библия, говоря: история - бытие, иного не может быть. А история в образцах её, как пример для всех (книги библии), - плод израиля. Их мир здесь, в земном, - наш мир там, за гробом. Марка, он здешний - мы же приблуды. В общем, не быть ему ни под кем. Он - избранный, господин над всем. Он возьмёт своё, одолеет...

Я шёл в метро. Нутрь ныла. В ужасе, что кончусь, не оправдавшись, не разрешив дел, я стал потеть. Заметив (или подумав, что обнаружил) урку, я побежал, постигнув, что, ослабший, я, допустим, шаг замедлю; он догонит и воткнёт мне в печень нож; я падаю, а он сигает с толпами (которым некогда) в вагон и - всё, конец... Мир катит вдаль по-прежнему - но без меня. Меня в нём нет... НЕТ... Стыдно! В дело великое я вплёл мразь и главное, чтó планировал, дурень, выставил нá кон! По эскалатору я взбегал, ник, прятался и влез в поезд, ехавший к югу. Я заметал след... Снова носился, чувствуя, что вот-вот погублю себя, загоняв. В безлюдном вагоне плакал... Прежде не плакал. Что за причина? Дар слёз у гроба? Я, больной, с бедным первенцем, ждущим в Квасовке, с ненормальностью брата, с раком и возрастом, скорбным тягостью, ибо нет сил вплясывать в свистопляс вокруг, я, лингвист, кандидат наук, - чтó я? А и жена моя, коя шьёт и прячет всюду сашé; молчаливый мой внук при Анечке; мой второй сын, Тоша-Антон, с кем нынче ездил я в Квасовку, - чтó они? И зачем они? А и избранный Марка в одури пьянства; Шмыгов с Калерием, - для чего они?

Что мы? кто мы? зачем?! К чьим промыслам?

Мы, похоже, ничьи?

Знать, есть труд Богу - дать нам не быть в Нём? Вспомнилось Верочки: мы с тоской, Бог с милостью. То есть ждём, чтоб Он принял нас? И для Бога есть трудное? Кто так спрашивал в 'Бытии' (18, 14)? Кто? Бог, Кой Библию вдохновил! Никто иной! Себя, выходит, Бог так спрашивал?! Ведь здесь открытие! Понура свинка к корню ближе, то есть?.. В бедах я прыток! Мчусь через сумрак в тряском вагоне и, будь неумным, думал бы о земном. Я ж вон как: мыслю про Бога... Стоп!!! Запнуть мозги и молчать... Я вымотан, спать хочу! Я не сплю пять месяцев и не буду - сколько? два ещё целых, вплоть до черёмух... или сирени? Впрочем, неважно. Глупый считал бы дни и минуты до издыханья. Толк, спрошу? Ведь, вертись не вертись, - издох я...

Фиг! Прочь физику, объявившую смерть! Чтó названо, пишет Лаоцзы, есть не сущность, ergo есть видимость! Жить осталось два месяца? Но каких, уточним? Земных? Календарных? А, может, солнечных? галактических? Вмиг иной масштаб да и смысл... Нет, вечен я! Но пока цель - Шмыгова встретить в этот Четверг (Страстной). Се главное... Сделать записи проблесков, что в уме моём, - выйдет опись древнего рая, где смерть не знали. Смерть - плод химер в мозгах, суждение, что смерть, мол, есть... На выходе из метро, тропя ход мысли, я остро понял, как тщетна людскость, социология. Нужно ль морщить лбы в спорах? Что в гнусных рвениях говорить? в метаниях от одних слов к новым? Что толку в шоу с массовым трёпом? Что за восторг в честь найденной у кого-то - лучше не найденной, а исторгнутой психоведческой дыбой у индивида точно таким же из индивидов некой идеи? Истин в нас нет, - открылось мне, когда я оказался вдруг ни живой ни мёртвый. Что, чем общественней - тем, мол, истинней, как у нас вдруг принято, мол, соборные мысли свя́ты? Социум - базис? первооснова? альфа с омегой? То есть, выводим, стадность сакральна?! Хрéна!!! Пусто, муторно в вашей людскости! Наобщавшись, мы расползаемся, утомясь от споров и не обретшие ни черта, лишь одурь. Взять хоть Китай, к примеру: ведь в колготне такой должен вспыхнуть lux in tenebris - ан ведь не вспыхнуло... Нет, короче, в нас истины. Ибо чтó есть всякий, но и все скопом? - ворох понятий в брюках и в юбках. Чтó мы возьмём в толпе? Да плевать на социум с его этикой!

К Богу надобно. Бог нас вытворил - с Бога спрос. Как когда-то Аврам из Ура вышел за истиной - так и мне дай сущность (дохну). С Богом я, и ни с кем иным! ни с одним из вас, инноваторов и прайм-таймовых умников! В Боге всё. В нём, в Единственном, запустившем круг и ушедшем, чтоб заморочить нас. Оттого, стоит чаду мытариться, а тирану царить, витийствуют, что, мол, Богу виднее (чадо опасное, а тиран всеблагой-де), что гибель чада, мол, отвратит Герни́ку; вдруг в нём антихрист, в чаде?.. И, в результате, что же мне делать: следовать к Богу? или же брáтину продавать, всё бросив, в том числе Бога, ибо труд зряшен, мне не достать Его... Ан достать. Где? В мозге! Мысль - корень действий. Да, только так! Спрос - с Бога, и без посредников в виде Кантов или конфессий. Где два-три-пять толкутся в Божию славу, как Он говаривал, что и Он там, - там Его нет. Там социум, пустозвонство. Бог, Он в мозги влез: там Его брать, не в Небе! Бог, Он в мозгах у нас. Мы нужны Ему. Вам пример? Пожалуйста. Вот, Бог выгнал Адама бы - и забыл бы... Дудки! Он парня мучил, в поте лица держал и третировал. Что за мания, что за мстительность? Что за слом Вавилона, чем показал Бог, что Он нас трусит? Не Всемогущ Бог! Ибо, как вышел Аврам из Ура в поисках Истины (но он шёл не к Богу: всяк, чьих отцов гнела, на руинах свершений их, Божья ненависть, тот бежал Его, Бога этого... да и в Уре ведь Бог был, если подумать!), Бог вновь подсунулся, притворясь Искомым. О, мы нужны Ему, ведь без нас Он в нетях! Нынче и я Аврамом новой эпохи шествую к правде из Ново-Ура Божьих гешефтов!

Около станции - СОБР, ОМОН от чеченских ультрас. Некогда близ метро, в Союзе, было пустынно. Всё изменилось, точно и не было ни Христа с рацеей 'будьте как дети', ни коммунистов, ни даже опыта, что деньга не про всех и счастья не даст; единственно что возвысит мелочь, ждущую трона с гнусной ухмылкой, - ляпнул философ. В крик торговали хламом старухи из спекулянток; ну, а потомство этих корыстных жадных старух 'мочило', грабило, крало, 'чалилось' в тюрьмах либо 'фирмáчило'. Лес железных 'комков', приземистых и в облезлой краске, сбагривал лажу. Всюду приманки: детские жвачки, спирт марки 'Ройял', 'Минтон' и áдики... Взяв сего, гражданин был счастлив и грезил раем. Тьма объявлений: 'купим ваш ваучер', - убеждала, что ваша доля в гос. (нац.) активах стоит литр водки. Порскали тени, что торговали красною ртутью, скандием, нефтью, противогазами, серебром - фантомами, всех, однако, прельщавшими, будто Молпа & Пейсиноя и остальные девы-сирены греческих мифов. Сеть тяжелела, полнилась рыбой, ибо советикусы неслись в соблазн; у ларьков - смрад пота, гнили объедков, затхлой мочи в углах. Но советикус резво приноровлялся, вкус вырабатывал; продавцы попроще съехали в рэкет и наркодилерство, в воровство и в разбой; кто прытче - те снасть меняли, мрачные торжища превращались в светлые, а товар - в гламурный. В клане торгующих приросло лиц смуглых, будто из тáртара, и с речами манкими: 'нада комната!' 'нада дэвушка!' В пертурбациях сребролюбия как ларьков, так торговок-старух убавилось, а соблазн обвыкся и не тянул клешню, не хватал рукав, не сигал на плечи, но, точно шлюха, тёрся в сторонке; и потребитель, не принуждаем явно и нагло, сам отходил к нему: дескать, этак он сам решил, по своей, мол, воле.

Вспомнив, что урка может быть рядом, я посмотрел окрест. Урки не было. Вновь расслабившись, я надумал не требовать у судьбы и Бога, но лишь молиться о снисхожденьи, чувствуя, что, кричи не кричи, - нет толку. Кто я, убогий, в необозримой, сложенной бухтой вечности? Я люблю не героев, что-то там 'строящих', а отшельников. Я мечтаю быть старцем, что улыбается соловьям, черёмухе майским вечером... так, финал без вопросов. Ибо бесспорно: как ни старайся, выйдет: родился, жил и скончался, точно и не был. Мне бы в простые, в энские старцы! Если подвижник или в синод входил или был другом кесаря - обаяние сгинет; ценность духовного-де я знаю. Мне - без затей судьбу. Что же в сём ординарном как бы, на первый взгляд, незатейном старце?

Цельность, конечно.

И безмятежность.

Счастье в итоге.

Вроде, Адам в раю.

Только как вдруг стались эти вот старцы? Что презирают их в спешке к ярким-де личностям, дабы славить хамов, авантюристов либо шутов? И чтó мне в них? Вдруг то, что данные старцы как бы не Боговы и в Него в должном смысле вовсе не верят, а только ведают, что к роскошеству жизни придано нечто с именем 'бог'? Плюс ведают, что рай, может, не Господа, а ТОГО, из ЧЕГО Бог выжал нас, уведя в мир догм, - чтоб властвовать и, возможно, чтоб рай убить и ТОГО, верно, ЧЕЙ рай?.. Женское бытие... жизнь женщин чем-то мила мне, как и жизнь старца из незначительных, хоть я женщин несколько трушу, чувствуя, что, в конце концов, уцелеют они, не мы. Христос сказал, Он придёт, коль 'станут одно', вне пола (не андрогин ли?). Зреет могущество, что не давит нас, но пленит любовью, рознь сексуальную правя в целое. И ещё: я воин, чувствую, и возвестник женщин. Ведь, при их внешней как бы субтильности, они крепче и терпеливей. Я, нисходя к ним, 'спутницам', как трактуют, ведаю, что попутчики - мы как раз. Точно псы следопытов - мы подле женщин, действенней в деле, но не первичны, приданы истым, экзоскелет их. Власть мужчин - бунт зазнавшихся роботов (А. Ахматова мнила нас низшей расой). Долг наш - исследовать и докладывать, а они постулируют, чтó принять. Прах мужчин кроет землю врозь и спорадами; нас находят в морях, на горах, в пустынях, нынче и в космосе, выполняющих миссии. Мы ловчим подчинить их, телом и разумом, но они пошагово целят к нужному, знай всю меру которого, ужаснуться бы. Цель их - выход из Бога в области НЕЧТО... может, в ПРАМАТЕРЬ, в РЕЮ, КИБЕЛУ и АТАРГАТИС? Мы - уж не Богов ли меч на женщин? Маюсь двуличием, с каковым они, - помощь нашим прожектам, мы полагаем, - вдруг нас отменят. Так мамонт чувствовал, что ничтожные крысы слопают род его... Ну, и что там, в Верочке? Я зациклен Павлом, мнившим: 'что не от веры - грех'? Поэтому, может, 'вера' - в Верочке?..

Появилась она в Кадольске в год полувека славной Октябрьской. Мать с отцом - из рабочих. Кучились в комнатке в ветхом доме. Был, до рожденья Верочки, брат, плюс бабушка, у которой Библия, каковую читали изредка. А страну вела партия под началом Брежнева. Мать с отцом одобряли действия против США; о внутреннем толковали, что, мол, 'давно пора!' А на митингах рявкали 'Ленин жив!', 'Да здравствует!!'; марш в ушах и кумач в глазах. Обрели 'жилплощадь', то есть квартиру; кот их бросался в травы с балкона... Брат был ужасный, он пачкал кукол; Верочка гневалась... А ещё был садик; садик ей нравился; в Новый Год подарки: яблоки, мандарины. Помнится, что отец жёг дерево (пирография); брат и Верочка обожали запахи дыма. Раз их балкон весной заселили ласточки; брат сорвал гнездо. Был аквариум, прежде чистый, но вдруг заиливший, так как - слышала Верочка: 'Что, я карла?! Рук не хватает!!' - мать объясняла чуть ли не плача. Мать красовалась башней-шиньоном с правильной чёлкой, юбку носила выше колена; песню любила: 'трутся медведи'... Позже все мини сделались миди; брючный костюм, 'сасун'; мать в льняном пиджачке над слаксами. У отца - широкие брюки-клёш; он пел, что 'мой адрес', дескать, 'не у-улица'; а курил он 'Шипку'; курит у форточки да скажет: 'Что людям нужно, если живётся в целом неплохо?' Он слушал 'Время', TV-программу, клял 'Неполживого', о каком твердили, что он 'всех продал'-де. В школе Верочке нравилось... позже школа наскучила, стало томно, вроде как в церкви: 'втюрилась' в смуглого, из высоких, с пухом у рта. Аж тает девичье сердце! Фотка кумира - у изголовья. Слышала шлягер - пели о них. Признанья хоть и строчила розовой ручкой в розовой папке, не посылала. Грезила, как живёт 'до смерти с милым Валерой'... Девочки 'знали секс' - но она не верила, ведь у ней иначе, розово, нежно... Как-то он гладил прыткую Машу; Верочка плакала... Летом четверо - брат, отец, мать, она - были в Ялте в пансионате, хоть и любили отдых в деревне, но только дачи, сходно и денег, не было; проедали. Мать часто хныкала: 'У Кривцовых вот...', - а отец обнимал её, говоря: 'И ладно. Эти Кривцовы начисто вымрут при коммунизме'... В той самой Ялте Верочка вызнала, что она не дурна: субтильная, рыжеватая, чуть в отца. Утешилась. А вернувшись, вникла, что долговязый смуглый кумир с пушком у рта ей без мала ничто уже, трёп о мальчиках и любви не трогает (теребит противно). Ей больше нравилась мысль из Библии, что судьба её вся - от Бога, Кой предрешает; злые, унылые - это грешники, толковала ей бабушка.

Позже - техникум, брат с 'Афгана', как говорил он, и горбачёвщина, МЖК в рамках акции 'кажд. советской семье квартиру' либо по домику... Брат, афганский герой, стал вождь комсомола в микрорайоне... Верочка снова вдруг полюбила, он был хирургом. Брак... родилась у них дочь... как принято. Им хватало зарплаты, мыслей, эмоций и развлечений: встреч с сослуживцами, частых ездок в Москву в театр, обсуждений политики, - плюс, по случаю, ялт и адлеров с искушением выпить вин, станцевать и поесть шашлыков да фруктов. Но ежегодный круглогодичный цикл из осеней, вёсен, зим был ближе, ибо дан Господом. С девяти до шести - завод. В автобусе путь домой. Там - хлопоты с их концом в час культового кино 'Изаура', где плантатор мучил рабыню. Ну, и плюс церковь. Кто жаждал больше - шансов в избытке: время пустилось резвым аллюром: шум, суета, дебаты, тренд 'ускоряться', демо-витийство, рыночный морок, кооператоры; при заводе - фирмочки, чтоб сбывать продукцию, от себя причём. Да, грабёж, не бизнес, но - по законам; так разрешалось. И гос. активы распродавались как бы легально, обогащая только начальство. Прочим - шиш с маслом, как было вечно в этом 'сём мире'; прочие массой шли в 'челноки', барыжили, затевали 'комки', охотились за жэнь-шэнями, шили тряпки под брендами и толклись на рынках. Ей в это время денег хватало. Будь у ней средства, не поняла бы, что с ними делать, так как не связывала жизнь с дéньгами. Пусть без них тяжело порой, честный труд всё же стоил сумм, хватало. С лишнего - ни добра, ни правды; и ни любви... Стремительно их мир рушился. Мир пёр к 'баксам', к блеску, к богатству даже обманом, даже изменой. Добрые пали, злые возвысились. По советскому обществу поползла похабщина; пахло водкой с примесью крови. Счастье умерилось от тревог на улицах, где разбой, на службе, где не платили, в семьях, где грызлись ради дензнаков. Но - было главное: дочь, семья, муж, праздники и погожие дни. Плюс Бог. Что дадено - то и дадено. Богу - верь!.. и Верочка Богу верила. Обстоятельства новой рыночной практики задевали поверху; глубь тиха была... Брат, поднявшийся на 'ликвидах' и укрепившийся при стройбизнесе, босс над многими магазинами, дал ей пост в 'Этуали', в коем был пайщик.

Я вдруг почувствовал, как скольжу к старушке лет этак в семьдесят, рыжеватой и наставляющей в вере внуков. Счастье недвижно и созерцательно; всё, с ним встретившись, молкнет. Нем был Адам в раю от блаженной неги; изгнанный, доболтался он до того, что библия сталась... Горько! Я сдохну в муках, в бедности и в греховности - а она спокойна и безмятежна и едва вспомнит тот диалог со мной, нервным, взвинченным, наболтавшим вздора. Но я другой внутри, жажду смеха, счастья всемирного!

Я подбрёл к киоску 'NewРосПечати'. Звёзды всех рангов смотрят с обложек; здесь же игрушки: монстры, машинки, сабли и куколки... близ - мой сын с Береникой... Шли куда? может, к Анечке? может, та всё открыла им?.. Я задумался: чтó наврать о своём обличье и об отсутствии? Я хотел не встречаться с ними двоими; я шёл за брáтиной, так как знал, что сейчас дом пуст. Лишь с дéньгами я хотел прийти. Да, именно. Я гадал, как быть, долго, но безуспешно. Вынув пилюль от стресса, ткнув их в рот, я зашёл за столб, стал там.

- Мама, купи, - расслышалось, - Бэтмана. Если купишь, я бы на флейте долго играл, мам. Бэтмана купишь?

О, Ника, Ника! Как ей не шло быть в этой эпохе купли-продажи! Здесь ей не в пору. Крито-микенский стиль, Сун, Хэйан, Ренессанс, Канова, Климт, чинквеченто, 'женщины-башни' - вот её время. Залы, где бы несла себя, шлейф - выравнивать локомоцию из несвязных действий, координировавшихся целью, к коей все части тела стремились, всякий отдельно. В Нике - иллюзия, что рождается линией и особенной пластикой, а не то что нога вкось, локоть повывернут либо талия выгнута. В Нике - жизнь каждой клеточки без контрóллеров и секрет, что её каждый жест прельстителен, а у нас в стране, где приземистость, коренастость типа кутафьей предпочитают, - даже бесстыден. Есть ви́на терпкие - и она терпкá восприятию с головы своей в 'высях горних' книзу до пятки с длинной ступнёю, - двум ступням, соразмерным прочим частям, естественно, но отдельно странным.

- Бэтмана! Я бы лучше играл! На флейте! - ныл сын фальшиво. - Мама, купи, а?

- Ох! - Ника думала. - Тош, правда?

Я съел пилюль от стресса, скрытый столбом.

Сын лисил: - Два раза правда.

- Правда?

- Взаправда! Бэтман, мам, был бы мой - я бы с флейтой не думал бы про него. Играл бы. Вон он, в киоске!

- Нет уж. Не выйдет. Я тебя знаю, вижу насквозь, Тош.

- Значит, не купишь? А покемонов?.. Лучше жить с бабушкой, не с тобой, мам! Флейта и флейта... чтобы я дул в неё? Папа в Квасовке тоже: Тоша, играй... Всю жизнь мне играть, да? Не собираюсь!!

Ника попятилась. Угодил в неё низкий лысый прохожий, кой, верно, издали постигал её и замешкался. В извинение Ника, зыбясь всем телом, туфлями к сыну, грудью к прохожему, повела кистями с длинными пальцами, и из сумки, висшей на локте, выпали пряности; Ника разом сложилась, точно трансформер, дабы собрать их. Я наблюдал, до слёз почти. Пропасть ширилась, и я спешно вбирал их, Нику и сына, чувствуя, как завертятся дни мои.

Сын ляпнул: - Ты растеряха!

- Да? Помоги, Тош... - Никины пальцы брали с асфальта пачки то перцем, то с кардамоном. - Как там, в деревне?

- Как? Хорошо там. Были у деда, - ну, деда Гриши. Мне было страшно. - Сын собирал с ней в сумку пакетики.

- Страшно? А почему?

- Я с поля шёл, сквозь Тенявино. Страшно. Но я дошёл.

- Зачем?

Он выпалил (а я съел пилюлю): - Можно замёрзнуть! Не понимаешь?

- Не понимаю.

- Он лёг на поле, около свалки. Я - к деду Грише, чтоб довезти его... А из поймы вдруг волк... как бросился!! Он потом звал Митю той самой ночью... Долго звал! И пошёл вниз, к речке... Что, интересно?

Выпрямясь башней и наклонив взор к сыну возле подножия, Ника молвила: - Тош, идём.

- Нет!! Бэтмана, мам, купи!

Я скрылся, мучим кишками, коим обязан гибелью в цвет черёмухи (май/апрель, диагнозом); их швырнут в формалин, как знать, и я сделаюсь рак с фамилией, дабы думали те, кто видит: вот, был и нету... Я нёсся сквером, чтоб обогнать их, Нику и сына. Вдруг в магазин они, чтоб сдать пряности?.. Либо сразу домой с вопросом: где ты был ночью и где пальто твоё? отчего лоб в ссадинах?.. Либо Анечка явится и откроет тайну с выкупом первенца: вот как этот мой сын открыл, что лежал я в поле и что терзался-де Митей-мальчиком. Слово может сгубить меня...

Темп, темп! Темп гонит к нужной мне цели мимо раздумий и колебаний... Я одержим стал: лишь бы сбыть брáтину. Мне мерещилось, что тогда норд сменят южные ветры и осчастливят нас... Я бежал задворками, где снегá и где вмёрз в льды кот... За трассой был наш домина... Вот 'нива' в зелени, битой ржавчиной... Лифт полз вверх... Я гадал, мысля Нику с Тошей, где они, если шли сюда: светофор... банк, церковь... может, зайдут в неё, раз Великий Четверг... Иль Пятница?

А! Страстная неделя! Близится казнь Его со слезливым: 'Отче, забыл Меня?!' Скоро Он понесёт Свой крест... Как мы скопом несли всегда. Но Его крест - Свят вдруг! Первенца мучили - тáк ему; деду штык в лоб - норма; им по заслугам; также Сократу яд и урод родится, взять хоть мой брат, - случается; портят крошку - ладно. Это не муки, наш крест не крест отнюдь. Нам рвут плоть, внушая: плоть, мол, не значит, плоть, мол, ничтожна, только Христос страдал. Пусть их тьма, - тех, кто пал за нас, - нам лишь Он в пример. 'Потому что Господь!' - врут, брызжа слюною. Хоть приходил Он, думаю, тщетно, ради 'что было - то впредь и будет' Экклезиаста... О, тайны Божьи! Встарь вдруг обрыдли прежние боги многим народам; где-то с Сократа ищут иных богов, новых ценностей. И сказавший о чаемом стал Хоругвь, 'Спаситель'... Вверились слову? Но только Бог ли Он, Бог слов, а попросту - Словобог? Не знаю. Мир до Него - без слов был. С Ним стал - у-словный, ибо, известно, Слово, став плотью, мир оболгало. Что, стало лучше и мигом жизнь пошла?

Чушь!! Вот ещё! До Него, до Слова, я дох в несловном мире, что 'от маммоны', - сходно как нынче я дохну в мире, что, мол, 'от Слова', Кое, мол, Бог. Вот именно! Смерть в о-словленном, освящённом якобы мире дадена словом в виде профессора мед. наук. Сдыхаю - вновь мне про Бога? Только зачем, а? Ибо маммона вовсе не попран Им, хоть Он врал про триумф Свой. Но, если Он не сильней маммоны - мне с кем: с Богом? или с маммоной?! Я вдруг проникся: тех, кто властен, Бог и довольствует; ну, а 'малые', как Христос звал сирых, бедствуют, страждут; их презирают, верящих в грёзы, фразы, загробие и в жизнь вечную, где блаженно, мол. Бог бессилен либо бесчувствен, ибо Он сдал нас навуходонóсорам. Коль Бог здесь, в грубом, немощен - что Он в тонком там? И, коль здесь 'моль и ржа' одна, - что Он длит нас здесь? Что Голгофа, в конце концов, если Он, не исправив мир, а всего лишь сболтнув, исчез?.. Да и был ли Бог вообще? Возможно, Он ретушь психики - вновь за деньги вновь от маммоны с целью корысти?

Что, впрочем, мысли? Лучше сбыть брáтину... Но в моём 'что' многое! Я не жажду прыскать над Саррой, что понесла, мол, под девяносто, либо хихикать, что, мол, Бог звёзды сделал в день третий, а вот сам свет - в день первый. Мне неприятен глум Кассиля. Мне бы ответ: Бог любит нас? Ищу с Ним встречи. Ибо пора пришла. В соблазн посул, что жизнь - за гробом.

Изнемогаю.


XI

С брáтиной в сумке я прыгнул к полкам: вдруг отыскали страшные фото? Фото не здесь бы прятать. Но тогда где? На Марсе? в Евросоюзе? или в Кадольске? Может, зарыть их?.. Зря тревоги, фото на месте... Я приоделся и прилепил скотч к ране, чуть выше брови... Зателефонило. А, Шмыгов! Я начал сразу, что он мне нужен, что я вот-вот бы начал звонить ему.

'Сэр, dear! - нёс он. - Сто тысяч fuck'ов! Я не пошёл на службу!! Встал, угарный, у известной нам персоны на Миусской. Жуть доволен. Друг, - наш общий друг, - он сам, клянусь тебе! - без всяких подлых шуток, дескать, врал, что деньги даст. Вернулись в должный вид, сэр, выпили - он вынес hundred тысяч. Пачка к пачке! Без увёрток, Шмыгов - нате вам, любезнейший! Я, помню, чушь нёс, лез лобзаться... Что добавить? - Шмыгов медлил; он курил. - Титан! Шикарный индивид! Блистательный! Мне палец в рот, признаться, не клади, но... шляпу снял бы в знак безмерного почтения-с, my dear! - Он хехекнул. - Пусть рассчитывал - на двести...'

- Чтоб из них спроворить сорок, ты сказал. Не помнишь? - оборвал я.

'Yep, сэр! Было... Сучность сучья! Я поганый, недостойный проходимец. Я ведь деньги без трудов съимел, воистину... - Похмыкав, Шмыгов, взяв, наверно, чашку, стал помешивать в ней ложкой (звон я слышал). - Мне б прочувствовать их, деньги, двести тысяч. Уяснить намерен: что ж они мне не даются? что ж они, пусть и в моих руках, но не мои никак, а некого другого, хоть я бьюсь за них?.. Сэр, веришь ли, я видел суммы бóльшие, но не мои, fuck fucking!.. Что я думал? Лишь проникнуться: тварь Шмыгов низкая никчёмная? Но вдруг не тварь, а повелительный субъект? - Он хекнул. - Маркин бог, заметь. Буржуи - боги. Ты скажи ему, что Шмыгов хоть и звал тебя на 'ты' по пьянке, впредь не может; впредь тактичный пиетет-с... - Он хекнул. - Сэр, Калерий был? Я вирши там цицировал?'

Я слушал, чувствуя, что, вот, мои подходят; Тоша с Никой где-то близко; вдруг в подъезде?

Шмыгов хекал: 'Личность Маркин твой!.. Рояль имеет и пентхаус!.. Fricking awesome!!'

Я вмешался: - Дело, Феликс!

'Помню, dear. Есть салончик... Коль вещь стóит... - Бизнес ваш, скажи-ка, на плаву, isn't? Выручи! - взмолился он. - Мне деньги скинуть на твой счёт. Дам пять кусков, сэр. Хочешь? - стал он хныкать. - Придержи день денежки, а после на другой счёт скинешь. От тебя нужны платёжки... Сэр, поможешь? Пять штук мало, но причём тут деньги? Мы друзья!'.

- Что с брáтиной?

'Yep! Встреча на Цветном, на Трубной; ближе к бару, где с тобой когда-то пили; 'Bishop's finger'... Не забудь печать к платёжкам... Через час!'

Мы кончили. Едва шагнул - звонок. Вновь Шмыгов? Я взял трубку... зря, конечно, ведь звонки шли истеричные, как у межгорода. Кадольск? Не вовремя! Я стал как зомби, предназначенный достичь навязанную цель. Лишь Шмыгов, - 'зубр', он хвастался, по редкостям, - был частью плана, остальные незачем. Моё 'алло' повисло в паузе; а после - голос Верочки:

'Тревожилась, поэтому звоню. В порядке вы?.. Везите пряности, пожалуйста... Ещё скажу... Была счастливая, спокойная, беспечная... Вдруг...'

- Стали знать добро? - спешил я. - Стали как боги, пообещал змий, нас совращая, писано в библии? Некогда... После. Не обижайтесь! - Я из квартиры выскочил, взяв сумку с вещью, но, услышав скрежет лифта (вдруг мои в нём ехали?), пустился вниз по лестнице.

Удачно! Я успел, остался в тренде; временно спасся. Сердце так ныло, что впору кинуться вновь вверх. Грезилось, что сейчас, если я не вернусь к ним, лопнет ещё одна нить любви. Я чувствовал, что беречь её, пусть меж нами троими, - самое важное, а не сикль искать, не испытывать Бога. Только любить, без умственных pro et contra. Только любить, не думая, что любовь - вот это либо вон то... Вернуться? Кончатся деньги? - пусть, неважно! Я буду кроток, как бы юрод, в лад Давшему с пóтом вечных трудов нам пищу и после Рекшему: 'не мучьтесь, чтó есть и пить вам', 'будьте как дети', 'надо любить друг друга'. Я стану 'лилией кольми паче', дабы увидеть, чтó в результате этих слов Божьих, и происходит вообще хоть что-то от отвлечённой Божьей 'любви'.

Кто выбрал её, 'любовь'? Кто выбрал, что, мол, 'любите, люди, друг друга'? Фиг! Рубль выбрали, силу выбрали; а любовь сбывают, ею торгуют. Как ведь по логике: коль Любовь есть Бог, ну, а Бог есть Слово, а Слово - Норма, коя есть Деньги как регулятор этой вот нормы, - значит Любовь есть Деньги?!.. Раз так по Богу - то против БОЛЬШЕГО... Значит, в БОЛЬШЕЕ надо? - в ЧТО-БОЛЬШЕ-Бога?.. А, впрочем, к чёрту месиво слов, что лгут и жить не дают свободно!

Брáтина в сумке - то есть маммона влёк меня с этажей вверху до подъездных дверей внизу, защищавших парий от парий сталью. Скоро миллениум - а итог каков, с хамством, войнами, кровью, муками и стальными дверями против насилия на российской части мира? Я, отпрыск гнавшей мерзость маммоны власти советов, мнившей, что с ним покончено, вдруг тащусь с ним, чтоб инкарнировать и привить себе ради прибыли (для 'любви'-с и во имя 'любви'-с, ха-ха!). Я свернул от 'нивы': нет, не сяду: пробки собьют ритм. Я напряжён был, и даже рак сник. Я сильно трясся. Пёс вдруг куснул меня, подбежал и куснул, тварь! Чует звериным: я стал иное... На светофоре я задержался: а как наедут сучьи водилы? вникнут, что в сумке, да и наедут?.. Я мчал к метро - мчал так же, как прежде к дому. И... вдруг свернул в храм Знáменья, что давным-давно воспарял над избами, а теперь стал гном в высотках. Я мнил свести их, Бога с маммоной!.. Час в позолоте с яркими люстрами я ждал казни. Но не дождался: сумка молчала, сходно и Крест молчал. Икс ляпнул бы про 'выбор', вкупе с подобными 'кольми паче': Бог не неволит, а, дескать, любит... Их сынов бы послать под пули - пусть тогда треплют про некий 'выбор' или про Бога! Видел я верующих пёргом в зоне ректала. Тронь интерес их, вмиг завоняют: 'Бог, мол, как хочет, а уж моё есть моё!' Выходит, я им был должен всё отдавать всегда, а они поучать меня строгим голосом?.. Я стоял, ждал Божьего гнева, зная авансом, что и на это ханжески скажут: 'Дух Божий веет, где возжелает; жди со смирением, до смерти!' Я стал креститься с грузом маммоны в левой руке. Но тщетно... Служба Великого Четверга... Бог мёртв пока... Мы вперяемся в рот Христу, чтоб побыть с Ним в Пасху; весь же год иудействуем: судим, грабим, гадим, блудим... Бог мёртв пока...

Может, Бога и не было? может, Бог лишь в словах? в оформленных в речь звуках? может, придуман? может, уместны все мои деньги в этом вот храме, кой весь из золота: ризы, чаши, стены, оклады, свечники в золоте? Святотатственно, мнил, маммону внёс, о каком Бог ляпнул: 'Я иль маммона', - а сей маммона-то здесь, близ Бога. Что, Бог болтун?.. А, впрочем, Он наделял Аврама сиклями и скотом с рабами, вот что я вспомнил. Самый фальшивый пакостный синтез - золото в храмах и на паломниках из годичного жлобства в это пасхальное христианствие, что пришли сюда с кошельком и крестят лбы. Знать, золото ходит к золоту? Како дерево - тако плод? Ха! Veritas!! Где Бог?! Кто врал про бренность дольних сокровищ?! Пусть правит Троица, вник я, - но есть и БОЛЬШЕЕ лживой Тройственной Власти. Есть некий ВЫСШИЙ БОГ. Sic!

Я нервно шёл тротуаром. Брáтина в сумке (он же маммона) била мне в ногу. Ветер дул ровно и холодил. В метро, сев, я эту сумку взял на колени да и прикрыл руками: ну, а как приступ или карманник?..

Ишь, испугался статься без брáтины? А отец мой? прадеды? Род наш пал при Петре; скудели и, верно, взбадривалось продать вещь? Но удержались осознавая: сам государь почтил. После было нам гордостью и реликвией, украшением пьяных споров. После снесли её в склад ендóв, чар, ковшей, поставцов, древних вёдер, изгнанных новомодами. Наконец, она мучила Квашниных замшелой доблестью предков, ставши товар почти, дабы, сбыв её, облегчить до поры прожитие. После сельский кулак Квашнин сберегал её и не прóдал. Ибо за ней, мол, 'смыслы' доблестей рода. Зверь погибает, дабы хранить свой кут... Мой отец, наверно, не ленинизмом сломлен, а долгом стража этой вот брáтины, в существе своём - сдохшей нравственной догмы, что он пронёс сквозь Сталина, сквозь Хрущёва, Брежнева и сквозь троицу А-Ч-Г до нынешних.

До меня.

Кто сдаст с потрохами род свой не в частности лишь квашнинства деда и пращуров, как решат: здесь личное. О, я всех, кто решит так, сдам! всех-всех: ивановых-бляховых-сидоровых-петровых, - всех сдам! Русский народ сдам! Весь-весь народ, всю русскость с их христолюбием семь дней Пасхи и с иудейством весь долгий год! со чванством, вспухшим квашнёй; с опричниной по критериям 'Книг Царств', когда есть верхá и быдло! Всё сдам: предания, и дела, и славы, но и смирение паче гордости с иудейством в образе ваньки! всех их, нахальных, кои без мыла прут! Плюс массовый одобрямс вождей: мол, 'рады стараться, ваше-ство!' Сдам русскую ширь в подвидах, то бишь с казатчиной, с воровством, с коррупцией, с матюгами, с завистью, шкуродёрством, пошлостью, доносительством, с пьянством, с чванным цинизмом и с пресмыкательством! Я был веткой ниже всех с верой, что, мол, другим нет света и я стушуюсь, дабы другим дать, - но твари стали сверху вниз гадить. Стоп! не хочу жить засранным!! Пиетета - вот что жажду, дабы стеснить их и, обосрав их сходно, хмыкнуть: это лишь бизнес! Бизнес всем нравится. Ибо цель словес и идея русская - жить за счёт остальных, что явственно, когда сто семей сов. 'братства', - в коем мы были каждый другому 'друг, брат, товарищ', - спёрли госсобственность, а теперь нас зовут 'сплотиться в дни испытаний'. Стану объектом будничных грёз их, честных, порядочных, нестяжательных, нравственных! Взбогатеем, русь, как желала и объявилась ты после игр с Евангельем откровенно! Русь - партнёр иудействия!

Продал сына и родину? Но меня ль винить? Кто-то роты сынов мертвил, миллиардами русскость сбагривал; нынче ж шастает в лондонах, прикупив спортклубы. Я лишь козявка, частность, мелочь, клочочек; я лишь офенюшка с лоскутком на торг! Вся вина моя в брáтине, коя вдруг у меня и чего-то стóит. Я её просто сдам, без речей про 'святость' и про 'любовь к России' правящих циников со счетами в Бостоне! Я, позвольте, бочком-с, бочком-с, между вас с вашей русскостью - к иноземцам, только б из стадности обожающих плеть да пошлость!

Я скоморошил, я хохотал внутри. Кто знай, чтó везу, - вмиг мысль: бля, деньги?! Далее: много? Третья мысль: мне бы! Мысль напоследок - зависть и коллективный слаженный ор: гад! сволочь!! продал святое!!.. Я продал?! Смилуйтесь! Да мне фарт пошёл! Сверх того я не ваш уже; я не русский впредь, дабы хаяли. Я не равен вам; час спустя буду ферзь вверху; вам сказать будет нечего, кроме: он это он, а мы вонь в гавне. Я и род сменю: Шустермáн? Квашнинштейн?.. Да, скорей Квашнинштейн. Чтоб глаза колоть! чтоб назвать откровенно, кто мы, без мимикрии круглых картошечных, дескать, русских носов с привычным фамильным 'ов'-каньем: пошляков-жлобов-дуриков-вертухай-зави́довов... Иудеи мы с христолюбием раз в году на пасху! - коих мы превзошли, возомнив жить дважды, здесь и на небе; те жидство явное, а мы тайное от нужды присваивать, но застенчиво: по-евангельски; мол, мы даже оказываем всем помощь, хапая! Потому наш пост - триста дней в году, при всём том мы рыхлые. Потому велеречие про 'не хлеб единый' с поиском зла вокруг под галдёж квасного патриотизма как нацъидеей в качестве мления по чинам да благам... Нет? Нацъидея не столь пряма? Надо с вывертом да пусканьем соплей? с раскаяньем, что забыл, как крёзом стал? с намёком: дескать, терпите! вам коплю и вот-вот верну!.. Нет, граждане, столь говнистые, что, взраставший в мерзостях и хлебнувший ханжества, я стал тварью, мнительной и больной то алчностью, то пасхальным светом! Я, вечный жид впредь, всем объявляю: чаю богатствия! чаю 'моли и ржи' земных! чаю сикль Авраама, скот и невольников!

Сикль! рабы! власть! деньги!!! Вот что мне нужно!

Так я плясал умом, что проехал станцию. И вдруг понял, что - неспроста сие, что, как та церковь Знáменья, это знак мне.

Центр. В переулке взору открылся корпус НИИ, где служил я в давние годы. Дверь - министерская, с потускневшей бронзой, с пыльными стёклами. В вестибюле мается не вахтёр-старик, а качки-охранники. Вместо сéкторов и отделов - фирмы, компании. Я вошёл в лифт с бойкими управленцами, непохожими на раззяв наук и считавшими индексы: S&P, Dow Jones и прочее. От меня шатнулись: пах ли я гадостно либо, бледный, нервный и с лейкопластырями на лбу, пугал их? Я не выдерживал сам себя, отражённый лифтовым зеркалом, и в дирекцию шёл тихо, чтобы явиться прежним, 'нормальным' Павлом Михайловичем... Приёмная: вместо штор - жалюзи́, вместо сов. канцелярщины - органайзеры. Стуком в 'enter' гонит комп модница, длинноногая 'секс-ресепшн', как их зовут. За дверью я слышал голос и заявил ей, что - 'к самому' с визитом.

- Кто вы? - Взгляд мне в глаза сперва, а потом - на лоб мой под лейкопластырем.

- Кто? Квашнин я. Я здесь работал.

Да, я работал здесь, когда здесь тебя не предвиделось, а где ты - там грудастая дама с рыжим шиньоном шлёпала в 'Эрику' непреклонными пальцами; а директорил в те поры хрущёвец, клавший марксизмом в лексику.

Голос вёл за дверями по телефону: - ...как же?.. Нормально! Съезди-ка... Я? Обрыдло... я лучше дома... В Греции, где всё-всё, бывал уже?.. Крым?.. Ты что, патриот?.. Нет! Собственность - наша родина; счёт в Швейцарии - наш земляк... Устроилось, от чего я патриотичен!.. Гениев за границей ждут; нас никто там не ждёт, ха!.. Мы нужны Рашке. Кормит!.. Я здесь имеюсь не риторически, знаешь; в старости, лет через двадцать, съеду в град Бостон или в град Лондон. В общем, заказ... лингвистика, экспертиза... Где? За границей... Нет, не в Зимбабве!.. Пусть выйдет в люди... Да, самого узрит... Дело, кстати, весомое, федеральное, наградное; жди, сунут орден... Хоть и технарь он, русским владеет?.. Умных приставлю, пару лингвистов: с дюжину здесь держу для казусов... Дочь? Растёт!.. В Сорбонну, любит французский. Я ей: нет, Лилечка, там огромные деньги, я лишь членкоррю! Только не верит. Что ей в шестнадцать?

Модница встала, чтобы прикрыть дверь. Ведала б, кто я, смурый, небритый, в ношеной куртке, с резаным лбом! Патрон её (и любовник, верно), тех многих тысяч, что я добуду, в пять лет не сложит, в десять и в двадцать! Он, казнокрад, не в лёт, не в миг мошну набьёт! А я, запродавшись махом и чохом, куш хапну разом! Позже увидь меня, випаря́, - в Гримальди, с мелкой щетиной (коя, дурная, как на бомже на мне в данный миг, воспримется после модной), - ты даже влюбишься, и я буду кумир твой; а произнёсшего: 'Там ко мне, Марусь?' - ты пошлёшь, блядь, на хрен с дутым член-коррством. Знаю Б. Б.!

- Входите.

Я впал в немодный, отретушёванный интерьер с намёком на недостаточность гос. поддержки. Тот, кто сидел в нём, в сём интерьере, начал играть, что пишет 'спец. докладную для президента', некогда взор поднять. Глуп, туп приём, и весь Боря Быстров открылся как на ладони. Он изучал меня, а для этого хватит зрительных тестов обуви - знака денежных и иных достоинств. Мельком кивнув: 'Присядь...' - он опять писал; вынуждал ценить его мегакруть в той степени, чтоб я струсил и испарился? Фиг! не сдамся! Что я просителем, он угадывал. Только я не с испариной на лице был, также не с плотью, тряской от дрожи (нервность иной была), а застылый, словно ниспосланный, - как я в храм свернул час назад невольно. Будь встреча раньше, скажем, до Квасовки, я б робел и слезу пускал. Но не нынче. Нынче - спрос с Бога, как в храме Знáменья: слушаюсь и покорствую! аз весь Твой! Что, Господи, Ты привёл мя в данное место, дабы здесь бегал на побегушках? ja, согласен; брошу маммону и стану лилией 'кольми паче', если призришь мя. Аз, Господине, раб Твой, смерд!

- Жду! - ляпнул я.

Б. Б. прервал фарс чирканий строчек. - Ждёшь?.. Извини. Ну, как ты?

Путь начинали мы 'мэнээсами' (мл. научный сотрудник), ставка сто двадцать (при, скажем, мясе два руб. кило). Нас мучила скука, весь сов. народ. Казалось, мы ходим крýгом в некой константе, строящей квази-счастье, в кое стремились не с вдохновением, а с зевком цинизма. Стал не к лицу порыв, чтоб давить педали: въедем и так, мол, лет через сотню. Стали не модны 'энтузиазм', 'восторженность', 'жар починов', 'пафос свершений', 'гордые подвиги', 'честь первым'. Я был с Востока - он был курянин в браке с москвичкой. Волосы наши были под 'Beatles'. Джинсóвые, мы велись британским 'концептуальным' якобы роком и прибаутками, что 'маразм крепчает'. Был он свой в доску, разве на митингах прославлял 'роль партии', да посыл сотрудников 'на картошку' (с августа по ноябрь) поддерживал. Через год он, уйдя от нас, срезав мягкие, цвета спелой ржи, волосы и надев костюм, возвратился завом отдела, зятем директора, членом партии со стеклянным взглядом. Он видел 'дальше', 'на перспективу', и диссертацию посвятил не догме, вроде 'Лексемных принципов Ленина', но блеснул 'Словарём парт-этики', где районный босс брал пример с цековских, 'ошеломляющих смысловыми высями', и где зубр ЦК высмеивал 'отрицательный эвфемизм' районных. Вот что испёк Б. Б., шаря в храмине 'всепобедных тез коммунизма', и компиляция угодила парт. руководству. Бросив при встрече: 'Френды, коптим?' - он без задержки двигался мимо, ибо начальник-де... Пронаучные, пропартийные и иные съезды и конференции - он везде поспел и спёк докторство, где активно тряс пустозвонством, славя 'реформы'. Мы волновались, требуя честности, демократии. Он стал с нами общаться. Мы ждали новое. Я, став зам. нач. отдела, глупо поверил, что, если я расту, то мир тоже близок к успеху; но я и знать не знал, что был выбран Б. Б. нарочно как символ 'значимых перемен'.

Впав в ступор, прежний директор подал в отставку. Из Академии прибыл ставленник. Но Б. Б. звал к 'действенной перестройке', выдвинув, в пику внешнему 'зубру', нашего - трижды доктора трёх наук. Тот вскрикивал, что он 'рад бы был', но 'старик', 'новь - юным'. Так Б. Б. стал директором, посулив: издания и у нас, и всюду вплоть до ЮНЕСКО; ездки в Париж; рост ставок; 'пир инноваций'; всем по компьютеру, по PC. Мы грезили... А рубль сыпался от законов, созданных под Семью; всё рушилось. Нет, не всё, конечно: так, типография при НИИ активно тискала чтиво: фэнтези, мистика, детективы, женский роман, ужастики; вышел опус Б. Б. 'Уголовно-тюремный словник'. Прибыль, нам говорили мальчики, что 'вели делá предприимчиво', можно 'просто раздать', разумнее - 'инвестировать': разве режут-де 'Рябу-золотоноску?', 'не креативно!'. Так что Б. Б. нас спрашивал, 'покорённый натиском юных', чтó мы решим, итожа: 'Я б инвестировал'... Обживали нас ТОО: консалтинг, клининг, ритейлинг, дилеры, брокеры, дансинг, стоматология; а весь третий этаж снял банк (вдруг лопнувший). Но, вещал Б. Б., дивиденды 'будут потом!', 'идёт, друзья, конкуренция!', 'мы ведь с вами хозяева!', 'мы должны инвестировать!'. Его взоры делались стылее, стекловиднее. И никто не знал, что Б. Б. на Рублёвке строит имение; что, когда НИИ не дочёлся сумм в инциденте с лопнувшим банком, сам Б. Б. всё же взял своё; что, при всех инцидентах, прибыль хапал Б. Б. Вот так-то. Нынче мы знаем, как это делалось, но тогда велись 'секонд-хендом', коим нас маслили. Я ушёл, не дождавшись куша; а возмущавшихся наш Б. Б. третировал, подминал риторикой и выдавливал: мол, бюджет 'урезан', ваша же тема 'неактуальна, Фёдор Петрович!', 'что санскрит, раз кошмар в стране?'. Он выдавливал и таких, как мирная некорыстная и воспитанная мать Анечки. Он оставил юных 'манáгеров', простаков к авралам и корифеев, в общем-то, не нуждавшихся в дéньгах да и ни в чём.

Он начал: - Как ты? - щёлкая сотовым.

- В норме, - проговорил я.

- Нас задолбали... - Он глянул вбок. (С иголки стильный костюм и стрижка). - Гибнет наука. Всё по старинке; прежним имением и умом бытуем... Ты на разор взглянуть? Видишь, как оскудели? Впору слил, в пору... Коха не помнишь? Кох, он покончил с собой. 'Не выдержал вакханалии', - написал на ста языках, что знал... Короче, еле живём; бюджетные; держимся лишь арендой. Впрочем, ты помнишь.

- Смотришься, - встрял я.

Он спрятал сотовый. - Как же! Имидж решает многие вещи. Надо отчёт держать: научный; также налоговый; также мэрии... Арендаторы? Кризис снёс былых; в смену - тёртые, палец в рот не клади!.. Да, имидж... Я ведь член-корр. - Он складывал в файл бумаги. - Ехать мне надо, спешно. Ты извини, старик... Транспорт!.. Марочка, транспорт!

- В академисты, Боря, пробьёшься?

Он, плесень знаний, - в них прописался; я же - несведущий. Б. Б. признанный 'жрец наук', 'светило', 'мэтр', 'формирует новые тренды' этой науки, власти на 'ты' с ним; он гордость РАНа, орденоносец. Я же офеня, труд мой - фактуры и накладные. Я не учёный. Я, отмотав срок с тьмами сограждан, чмо, неудачник, пробка с глазами. Ну, а надул меня сей Б. Б., кой бойко, сытно член-коррит, хоть его место 'мл. сотрудник'... Вмиг я взмок завистью, из ладони выскользнул пластик с брáтиною.

Он понял. И улыбнулся. - Нет, старик, в олимпийцы рано. Времени мало... Марочка, как там? - бросил он, не спросив, зачем я здесь оказался: я был досрочно списан со счёта в год триумфальных пиршеств мздоимцев и властолюбцев.

- Дай мне работу, Боря.

Он, засмеявшись, бликнул керамикой и набил файл бланками, говоря: - Вас много; хóдите, прóсите, то один, то второй. Прискорбно. Будь это можно, я бы вас всех взял. Но ведь бардак. Средств нет от глагола 'нет', и в штате лучшие мэтры, гордость лингвистики, исполины! Делай науку, доктором станешь - вот и посмотрим... Нет ставок, нет, старик! Злой остаточный принцип. Что я смеялся? Я ждал сенсации, что принёс ты докторскую к защите.

- Ищешь людей, я слышал. Я кандидат, есть опыт, знаю два языка...

Он встал с улыбкой. - Толку, кто ты и где, старик: сантехник или советник члена Госдумы, преподаватель, чин из Минóбраза или бомж. Прости, но ты уже не лингвист. Ты был им, но был давно... годы назад; ведь верно? А это много, это эпоха, целая эра, пропасть, пучина! Это компьютеры - от паршивеньких 'двушек' до сложных 'пентиум', инновации и IT-методики, в том числе в лингвистике, новый стиль, тематика, конъюнктура. Ты, старик, не на год отстал, не на семь, не на сорок лет, - ты отстал навечно!.. - Он, положив в кейс файлы, глянул вдруг глазом не перестроечного прораба, но бизнесмена, стрижен под нуль.

Забыв, что я здесь, чтобы испытывать рок и Бога и очень скоро буду богат, я начал как бы с ехидцей: - Плохо, нужда! Мне Бога - либо маммоны нужно держаться, вот как вопрос встал. Мы ведь дружили.

- Э! - улыбнулся он. - Не дави, не надо!

Я уходил. Он морщился. Я, что ли, пах токсично? Став в коридоре, я долго ждал его, чтоб опять просить, а затем, под смешочки 'Мары', канул в сортир, в коем лил экскреты грязного цвета - знак метастазов; после, неловко роясь в ширинке, слушал за дверью с кем-то смеявшегося Б. Б.

- Был некто, прежде мелькал в НИИ... Жердяй с костистым лицом... Забыл, как звать. Твердю: старик, - сам мыслю: кто ты, любезный, с пластырем на разбитой, явно по пьянке, роже?.. Это склероз, да?.. - Смех отдалился.

Точно у малого, мочевой мой пузырь ужался, криво облив меня. Я дёрнулся. Слёзы, выступив, не текли, висели. После я двинул по коридорам к двери 'ПромИмпорт', сектор германских в давние годы, нынче 'ритейлер'. Здесь я работал... Ручка крутнулась. Весь интерьер был техно. Вскинулась дева жжёного цвета ('Даш, ты с Мальдивов?') в шортиках, чтоб подчёркивать сущность: типа, не Даша, офис-сотрудник, что зависает в 'Тикток-Вконтактах', а тупо 'чикса'.

- Кто там? Не к нам вы?

Да, нови много. Но в коридоре сайдинг стены - сов. стиля, не изменился. В нишах у лестниц бюсты Вождя. По-прежнему в кадках пальмы; так же на окнах виснут гардины... Вниз я шёл боком, левой ногой вперёд, - специфический 'юйский шаг' в Китае, мною предпринятый, чтоб не чувствовать сырь под пахом. Шёл я потерянный, ибо Бог молчал. И вправду, чтó Ему я, не избранный? Нуль.

Бог встрял-таки.

Выйдя и тронув вправо, я, испугавшись стылого ветра, принял налево; там обнаружились 'мерседес' Б. Б. и один из лидеров институтской ранней коммерции (из юнцов с торгашеской хваткой годы назад, в те поры когда я служил ещё в институте). Стройный, лощёный, смуглый, высокий, он был красавец: тип древней расы, дамская грёза. Звался он Авель, из ассирийцев, - так, вроде, в паспорте. А и, может быть, вавилóнянин, египтянин либо аккадец, дивный потомок Нарам-Суэна, протосемит, образчик, с коего стались люди! Я был в восторге: ибо отверженное зрит высшее! В моей порченной плоти атомы вдруг задвигались в место, где им и надо быть, чтоб стать избранным. Я вдруг вник, что желать можно женщину, власть, сокровища, но томиться - только лишь Авелем, идеалом, сыном Адама, сделанным Богом! Я обомлел; пот выступил на лице, ладонях; сумка скользнула и чуть не выпала. Мне б уйти, а не лезть в соблазн, дабы стать с ним вровень, с Авелем! Бог прельщал меня? вновь указывал, от чего, от каких красот, я бегу в Безбожие? Подойдя, я сумкой робко прикрыл ширинку, где было мокро.

- Здравствуйте, Авель!

- Павел Михайлович.

Б. Б. кашлянул.

Я из правой руки свёл брáтину в сумке в левую руку - чтоб поздороваться.

- Как вы? - хрипло спросил я.

- Здесь, в институте, в замах.

- Авель, я помню, вы нас прельщали ввериться бизнесу, дабы бизнес, вы говорили, 'озолотил' нас.

Он улыбнулся мне.

'Мерс', породистость, элегантность, лоск подавляли; мир Книги Книг, то есть библии, здесь, близ Авеля и Б. Б., фонтанировал элитарностью, небожительством, совершенствами!

- Я... Сказать, для чего был к Б. Б.? - изрёк я, чувствуя, что молчать полезней. Но я не мог молчать в жажде взгреть их, пусть за различное. Я не дам им, подлым прохвостам, сев в этот 'мерс', мчать к роскоши, обретаемой и за мой счёт, вырванной у обобранных, вот таких как я. - Эй, стойте! Я не в себе. Пьян, с дачи... Нет, погодите! - Я удержал их вскриком, так как поморщились. - Чёрт, КВАШНИН я! Павел Михайлович. Борь, понял? Авель вот помнит. Да ведь и ты всё помнишь, а притворился, типа не помнишь? Я не делец, был бедным... Но приключилось, - вот отчего я здесь... Древний род Квашниных! Но... ладно. Нынче из Англии... нет, Австрии! от поверенных - 'Резник-Янт' - депеша: дескать, Квашнин, дражайший, ждите наследства, дядя ваш помер... Шляюсь, ликую... Мне - кучи евро! Выпил и шляюсь! (Оба смеялись). Был никем, а стал всем, чёрт! Поняли? Я, из 'сирых, обременённых' - и вдруг стал Крёз! Не верите?

- Крёз, Крёз! Верим! - и Б. Б. хмыкнул.

Я заспешил. - Послушай! Мимо иду - НИИ, глянь. Я в нём сто лет кис! Мыслю: зайду-ка. Боря там, Хоря, Паша, Степаша, Авель, Параша, я разыграю, что - наниматься... Ибо восторг, что нет мне нужды ни завтра и никогда горбатиться за ваш сучий сикль! Вы, вы внушали! оба! я это помню: хапайте деньги всяким путём! Не то чтобы так поставили, что не хочешь - вольному воля, а - всех гребёнкой, мобилизация; всех в базар!.. ошибочка: всех в развод, в кидалово! Ибо всем дай, Машкам да Васькам, - нет миллиона, и триллион уйдёт. А не дай им, Машкам да Васькам, - вам капиталы, чёрт подери вас... Кинули нас? объельцили?! - я дерзил уже в исступлении. - Хрен! фигу! Я, жалкий нуль, ждал пенсии; грыз себя и догрыз до рака... - и вдруг подарок. Я как безумный... Ну, в ресторан? - спросил я. (Нет, я не их звал; нет, это снова был тест для Бога: где Ты, лукавый?). Я повторил: - Борь, в 'Прагу'? Славно ужрёмся!

Он усмехнулся. - Рад... Где лоб разбил? - И, влезая в 'мерс', позабыв меня, он добавил Авелю: - Жду. Работай.

Я был отставлен и оскорбился. Что, мне не верили?! Я поскрёб стекло, за каким он скрылся.

- Ты мне не веришь? - Я не рассчитывал на ответ, что верит: знал лишь, задетый, что он не должен так меня игнорировать.

- Рад, старик! - подмигнул он Авелю. - Только это твои дела. А у нас свои дела.

В страхе, что разобью 'мерс', выпалив, что 'был счастлив с вами увидеться', я скакнул прочь. Слух стал звериный, я уловил вслед фразу:

- Turpe senex...

- Что?

- Присловье: 'жалок старый солдат'.

- Я?

- Вовсе! Речь не о вас. Вы маршал! - вымолвил Авель. - Речь об обосанном.

Я хватнул ширинку - мокро - и припустил прочь, мучим позором. Шмыгов ждёт!.. А за стыд - спрос с брáтины. Я продам её за большие деньги. О, я богат, как Крёз, и хочу респекта! Я привлекать хочу, чтоб мне кланялись в пояс и чтоб слюной текли! Жажду в Авели: дескать, благостен, обеспечил род и живёт себе, не спешит в подёнку, ходит в театры; Лондон, Багамы... Чтоб дамы грезили, как идут со мной, богатым, по магазинам для to do shopping!.. Дочка была бы - кто я, жалкий, чтоб ей гордиться любящим VIP-отцом? Сын тоже рад бы был дéньгам: море игрушек! Боря-каналья не пренебрёг бы, прыснул бы гидом, плут, по НИИ, знай: я из элитных, из плутократов. Я посмотрел бы!..

Этак ушед в себя и спеша проулком, я вдруг застыл: милиция! пара рыл! патруль, чёрт! Тронув щетину, вспомнил вообще свой 'look' со шрамом, плюс лейкопластырь. Поводов хватит. Пусть паспорт в норме, да гражданин смущает: в засанных брюках выше лодыжек, лоб - в порезах, с виду как грузчик, но, оказалось, носит музейное? Как звать? 'брáтина'? Есть 'докýмент на брáтину?' Я вспотел, и чушью стали терзания с Б. Б., с Авелем, в том числе с испытаньем Бога. ('Чушью'? - не 'чушью', нет, но они гнели меня за диагнозом, и за сыном подле ракиты, и за несчастьями всей моей экзистенции. Так Христос, бит розгами и распятый, вдруг испугался: 'Боже, оставил Мя еси?'). Я, соври, что несу мельхиор (нейзи́льбер) другу в подарок, стоимость грошик, - сыщется умник, вычислит, ляпнет, что, раз 'нейзи́льбер' и 'мельхиор', он купит для интерьера; даст мне две сотни, и я отдам покорно... 'Юсы' да 'фиты' сильно подводят! не про дешёвку мудрь старины здесь (также, вдобавок, 'иже' да 'яко', но и корунды при злате-сéребре, чёрт!). Откроюсь - швах вообще, ну, вроде: 'Так, где докýмент, что вещь тут ваша, от Квашниных-то?' Кончится, что, пусть я не украл, - 'заяв нет' (в худшем из случаев и 'заявы' сляпают!), а нашёл, - всё равно мне арест, дознание, реквизиция брáтины... Фиг им! Всё потерять за так и стать дохнущим, жмотным сбытчиком сына?! Брáтина - жизнь моя. Да, жизнь - в брáтине. И когда я продам её, тоже будет непросто, - но ведь закон пойдёт, а не фарс, как нынче! Будет коммерция, будет 'бизнес', как они любят!.. Что, парикмахерская?.. Глянь, дышит, хоть с девяностых здесь малолюдно; там, где к окошкам жались герани живших когда-то здесь пролетариев, а на фортках висли авоськи с сыро-колбасом, - там нынче пусто; им в смену офисы, бары, мáркеты... Я вошёл вовнутрь парикмахерской. Пожилой, местечковый с виду, щуплой подвижности, в густоте чернобровия иудеище (патриарх почти) посадил меня против зеркала. И я сел, но сумкой.

- Стричь! - приказал я, радуясь, что сбежал от казуса с патрулём. - Стричь. Стричься!

- Здесь не воруют, - выдал он и накрыл меня покрывалом. - Сумочку можете не держать.

- Что? Будет вам! - я не выдержал. - Воровство причём?!

- Ёлд! - винился он. - Ёлд!

Я, жмурясь, дал себя уместить как нужно, влажно обжечь, намылить. Я себя выдал. А у них нюх на сикль (авраамово племя!). Я враз постиг его и держался правильно: дал понять, что не прост. Иначе, сядь я без сумки, - как предлагалось, - то поимел бы, что, обхитрив меня, он её, гад, выкрал бы. Пусть психоз или фобии, если кто так решит, но, чувствую, он узнал про всё. Я, однако, спроворился, и он загнан в ямину, из какой путь страшный, если отважится. Ведь одно своровать, се запросто; а убить - мучение для того, кто в жизни (он лет под семьдесят) шанс имел убивать, конечно, ради наживы, но не осмелился, парикмахерит вместо Брайтон-бич да паломничества в град предков, в Ерусалим свой. Значит, опаслив, словом отёсан?.. Ёрзнув нарочно, вмиг я услышал, что мог 'порезаться', 'мастер с бритвой'... Всё, не убьёт. Прекрасно... И я задумался. Бог мне ставит подножки чуть ли не с Квасовки, так что я, отыскав врага и желая покончить с ним, попадаю вначале в церковь, после - в НИИ, наконец - к 'патриарху' из парикмахеров. Для чего? Чтоб выбрать: Бог или сикли? Ёлд вам с тухéсом! Пусть Бог объявит, громко и внятно, чтó Он желает! Пусть Он берёт меня, по частям ли, целого. Впрочем, Он взял деньги... Что ж тогда Он провёл меня по местам былого?.. Или не Бог провёл, но я сам свернул в храм Знáменья и зашёл к Б. Б., а теперь к цирюльнику?.. Нет! Бог, Бог! Я спорил с Ним!! Бог меня заморачивал и внушал напрасность всех моих планов. Бог подавлял меня: гой, нишкни! Бог меня окорачивал, чтоб, по шею в фекалиях, я в Него продолжал бы веровать. Стал бы Он убеждать меня! Он с избранными в шашнях!.. С Божьей холодностью вот к таким, как я, мне не Им, а моралью вставилось: 'Брось брáтину! И подохни!' Бог мне внушал крах дел моих total, также in corpore. 'Глупый! Ты не войдёшь в клан избранных, гой!!' - я слышал от брадобрея, что подстригал меня... Что, и в нём, знать, Бог?

Я взмыл.

- Стоп! Сколько?

- Вы недокончены! - вздел бровь патриарх при бритве.

Я, подскочив, в беспамятстве полетел проулком. Я как бионт, исчез, став слаженный автомат в работе. Всовывал в дырки карты проезда, прыгал средь людскости, мчал по лестницам, проходил платформы, жался в вагонах, выскочил на Цветном - и вспомнилось: 'Суета суеты'... Откуда?! Хрень эта, множась, лезла мне в уши свинскими цепнями! Значит, Бог, поняв, что - спасусь, что Ему не сманить меня ни в НИИ, ни ещё куда, бьёт меня изнутри? Я злился; мозг мой неволей слушал советы: 'Бог вам не скажет, как скажет старый опытный Лазарь, хоть он цирюльник. Не надрывайтесь. Если усилия - то не ваш гешефт! Знал мальчиков - были так себе. Но один стал после министр. Удачник! Есть неудачники... Что, моё вам ничто? Не верите? Кто таковский старый хрыч Лазарь? Вспомните выборы: исполины! век были с нами! сплошь голиафы мысли и чувства, марсы решимости! соль сплетен!.. Кто же в избранниках? А никто, кто сам признал, что не ждал не гадал не чаял. Ибо счастливчик. Дело в фортуне. Есть или нет фортуна? Ежели есть - вам дастся. Как? Постучится радостно в двери...' - вот что я слышал. Хренова заумь лезла в мозг нагло, хоть я старался заумь не слушать.

Вот и 'Цветной'... Здесь маетно; из московских углов сей угол мной избегаем; здесь мне угроза; в сумерки, в дождь ли, мне здесь тоскливо; я озираюсь и напрягаю взгляд. Здесь 'Труба' В. А. Гиляровского, дух топей, нынче засыпанных. Для 'Трубы' самый лучший троп и метафора - 'Трупная'. Здесь жил сброд, кой боялся яркого света, в хазах с притонами. Все пороки текли сюда затаиться и отъедаться, ночью же снова выйти на промысел. Мёртвых здесь погребали в топь. Под гравием и асфальтом здесь тлеют трупы. Здесь - сток Москвы; вся грязь валит вниз, сюда. Центр рядом - здесь же строения низки, сумрачны, настороженны... Пульс трясся; но, тем не менее, я с 'петровского', слева, берега дошагал-таки, не задавленный, не зарезанный, до кустов бульвара и, ощутив под газоном злое, порскнул к дороге, - с длинными рвами грязных раскопок гнилостно-трупных почв, - на 'рождественский' склон. Добрался! Я возле цели и не задержан! Здесь близко Шмыгов! Я шёл на Трубную, отдалённую взлобьем в виде кварталов... Там я и рухнул вдруг в помрачении, но не к центру лицом, где Шмыгов, а в край Садовых с брáтиной в сумке, что отскочила и откатилась; и я пополз к ней. Вдруг встали тени. Я глянул кверху: с брючин и курток, грязных и ношеных, вплоть до лиц в ухмылках. Две подросткини.

- Ладишь дастать её? - Малоросский акцент, в нос. - А, дядько, шо там? Може, бутиль?

Хихикнули, пнули сумку старым ботинком, плохо почищенным, а над ним колготки с парой затяжек. Вот оно! - пронеслось во мне. Я взвыл:

- Дай!!

- От дýрный!.. Треба побачить...

И сумка сдвинулась.

- Эй, вы! - Я подымался.

Девки отпрыгнули, но с сумкой. - Ха, вещь гарна... Ты пропывать бёг? Пыть, дядько, худо! Ходь к титке трезьвий!

Вот оно! Что 'оно' - я не выяснил, потому что боялся и не хотел 'оно' выяснять.

- Бувай, лох!

Девки сбежали.

Я тронул следом, шатко и нервно. Вот оно!! Бог плевал в психологию и не думал менять меня. Просто óтнял. Так пёс глотает мясо на леске, и мясо тянут после обратно к общей потехе... Нет, не конец! Здесь - Трубная, и всё станется там, внизу, ведь они прут улицей, после - вправо и к цирку да и к метро, чтоб ехать, как всё отребье из глухомани, в Центр, где 'гарно'; ехать спокойно и разбираться, что делать с краденым. Девкам крýгом, то бишь по Трубной, надо тащиться, - я же дворами, я по прямой... Однако: ну, а как девки эти умны и - в Центр пешочком? Мне не догнать их. Вдруг и действительно 'вот оно'?!

'Вот оно' подавив, дворами и лабиринтами меж зданий я стёк к ощеренным, эксгумированным то есть в целях ремонта, гнилостным почвам и скромно стал к ларьку - просматривать от метро за сквером и вдалеке вид к устью улицы Трубная, что слева тоже неблизко, метрах в трёхстах...

Удача!!  Дурочки топали - лишь бы прочь от меня вверху (где я был, считали) не на Рождественку, что и вправду бы их избавило, а к метро! Я, взвинченный, попросил у кого-то курева, чтоб стоять-покуривать; пляс гримас моих пусть сочтут от дыма... Я нервно трясся. Стало быть, 'вот оно'?! Я негоден, значит? я никудышен и недостоин, а вот те девки и, для примера, морда в 'ниссане', что проезжает, крайне достойны?! Мало им, следственно, всей моей деликатности и уступок с той подоплёкой, что перестанут драть меня и гнобить? Терпя извне, мне винить себя и внутри? Мол, сам чмо: бросил НИИ? - не гений; беден? - не умный; страждет по сыну? - что ж не рискнул всем? И, в результате, гений - Б. Б.? А умный - морда в 'ниссане'?! То есть не чмо, как я, а умный был бы в порядке, а не торчал при девках, что, если фарт пойдёт, в шалмане брáтину сбагрят?! Мне, значит, шиш - им можно?!! Мне - у параши и совестя себя?! Мне фиг - а им 'мир сей'?! Богу так надо?.. Резко стравив дым, я поднял взоры. Шли и болтали, пошлые дуры, остановились у перехода...

Мне - сучку с сумкой... Срок, пока светофор жжёт красный!! Ждущие морщатся от шумов и вони, что изо рва близ... Глупые девки зыркают в даль, откуда притопали и где Трубная шла к Цветному, ибо оттуда, дуры считали, я мог возникнуть. Строй из кварталов между двух улиц, - там, где торопят твари 'зелёный' на светофоре и где недавно слямзили брáтину, - был для их мозжечков неходным... 'Вот оно'?! Что сказал брадобрей: коль ваше - то, мол, само придёт? Взять, девки: походя спёрли - и сразу в дамках?.. Нужная слева... Тихо приблизясь, я ухватил её за плечо... 'Зелёный' на светофоре... толпы пошли, вслед - спутница девки в сильном испуге. Девка дала мне в пах - пусть резко, но понапрасну; росл я для маха коротконожки, всё обошлось.

- Тварь!!

- Въихала, - услыхал я лживое.

- Тварь!! - бушевал я.

Девка, запахши тухлой селёдкой, взвыла: - Бежынцы! Зы Чечни мы! Папку убылы, мамку убылы! Жыть важко, дядечко! Деньхи прóсымо...

Я толкнул её: - Лжёшь, тварь!

- Ой, дядько, дийсно! Мы з Халкой з Глухова! От ты ж, дядько, заумный!

Мне она без нужды: я с брáтиной. А стоял я с ней, потому что трясся. И заикался, точно отец мой, если волнуется.

- При... при.. прибью! Не местная, и не будут искать тварь. Сдохнешь!!

- Ни! - она ныла, корча рот на болезненно полном круглом лице в прыщах. - Отпустыл бы, дядько предобрий!.. Я тибе дам. Хошь?

- Что дашь, мерзавка?

- Дядько, ну, это... Въихал? - Лбом она ткнулась, не без кокетства, мне прямо в грудь. - Ты, дядько, ынтеллыхенцыя?

- Дрянь! Подлая! Носишь крест, смотрю?!

Девка вмиг расстегнула ворот рубашки, дабы я видел. - Мы православные!

- В Бога веруешь? - распалялся я, вспомнив, чтó сделал Бог со мной и с нами.

- Верую!

Я был в ярости, с виду вроде бессмысленной. Отчего я, думалось, не Б. Б. прибить рвусь либо экранных быдло-кумиров, из суетнувшихся, кто 'ушли' былых, чтобы царствовать, и нас 'кинули', но тупую злую воровку? А потому, почуял я, что она не ноль. Напротив, девка - первейшее, кардинальное зло, что тайно в ней возрастало и воплотилось: зло это выползло из чресл Трубной, чтобы сломить меня, и когтями цепко держало между набрякнувших сучьих выменей крест.

- Кто Бог твой?

Нагло тварь выпела: - Иисус наш Бох! За нас страдал!

Я ткнул её кулаком. - Воровка! Пошлая дура! Что можешь знать?!!

- Бох добрий быв! Любыл всех! - девка твердила.

- Крест носить... - Не успел я кончить, как она встряла:

- Бачь! Я по образу и подобью. Бачь!

От мысли, что, как Иаков, бьюсь Лично с Богом, я оттолкнул её и побрёл вверх к Трубной в важном открытии, что слова (как смыслы, догмы, толки, законы, нормы, идеи) губят. То есть где следует быть в яви - там я тону в словах, презрев реальность. Вот я к Б. Б. вошёл как Квашнин и с целью - вышел, однако, я в помрачении; ну, а сам Б. Б. как он был Б. Б. - так остался им, уделив мне столько чувств и рефлексий, сколько б истратил, скажем, чихнувши. С девкой, допустим, что бы он сделал? Взяв своё, отпустил бы. Я же, болтая с ней, замотал себя в сеть семантики (хотя мог, раз слаб в ногах, постоять в молчании), а в итоге в дуре высмотрел Бога, Кой на болотах, крытых асфальтом, нынче 'Цветной б.', взялся, дабы отвлечь пуп мира, - то есть меня, - от цели... Ишь, Бога высмотрел!.. Вышло, как и всегда со мной: влип в словь и начал дискурс. Не оттого, что 'кинут' девкой, а оттого, что я, сравнив её с 'подобием и образом', в сознании на Бога руку поднял!.. Во мне шла битва с чем-то внутренним существенным: ой, неспроста-де ковы мне; знать, нечто мне внушается! На деле ― чушь одна, бредятина. Мнить: Бог со мной, - смешно. Я верю в прежнее: желай Бог благ для нас, вмиг дал бы без затей все блага... Девка пусть дура, а намекнула, что, мол, я руку поднял на Бога... Как мне прижиться в 'сём миру', коль и дуры, вроде отвратной сельской воровки, знают, как нас морочить, 'ынтеллыхенцыю'?!

Шмыгов шёл ко мне от раскрашенных стёкол бара - от 'Bishop's finger'а, где мы сиживали прежде. Бликали линзы с куньего личика, ноги дёргали джинсы плюс тяжесть свитера - всё гламурное, эксклюзивное. Он постукивал по часам.

- You're late, sir! Very late!.. В общем, я отобедал, в том чысле выпыл, - стал он коверкать речь и потряхивать папкой. - Здесь документы; скинем на твой счёт, как говорили... Ты мне поможешь невероятно!.. Значит, в салон? Вещь в сумке?.. Но, dear, - он двинул папкой, - если мы с этим в первую очередь, с документами, а постфактум с вещью-с, лично у вас, Квашнин, без забот и скоро образовались бы, in between, сто баксоу! Well, сэр против?

'Cэр' был против. Мы взяли к лавке, где он всех знал-де, любящий редкости. Шмыгов вырос в старинности (кою, всё-таки, не сравнить с квашнинской; Шмыговы, врал он, выбились в люди 'личным дворянством при Павле Первом'; выпивши, он продлял себя до английских пэров); вещь сообщалась с ним не Историей самоё, с ней связанной, но страстишками денди, вещь обрыгавшего, либо вещью владевшей дамочки, у какой 'блестящая роковая судьба, сэр!'. Следует с детства быть при вещи, дабы понять её. Я, кто жил в ширпотребе эры сов. быта, вещности не ценил, не знал её так, как Шмыгов. Брáтина - да, о многом мне говорила, прочее же ― молчало, в смысле про чувства: про теплокровность, страстность, семейственность, запах, локон, в конце концов, некой особи, жившей с вещью года.

- Постой, сэр... - Он задержался. - Вещь твою, на минутку.

- Ты её видел. - Я передвинул с брáтины тряпки.

Он наклонился и присмотрелся. - Видел, лет пять назад... - Шмыгов снял очки и опять надел. - Век Софьи?

- Тёмный, Василий. Разве не помнишь?.. Век? Век пятнадцатый... - Я взглянул вокруг. Спектр улочек, расходясь от Сретенки, занят евро-ремонтом. Целый квартал крыт сетками; всюду стуки, крики и пыль.

Он фыркал. - Нонсенс, не может быть! Ты уж очень, сэр, в глубь ― в сермяжную, иже с ним в посконную. Шмыгов волка съел, знает, чтó этим пиплам нового класса, кто здесь осядут, будет потребно, кроме хай-тека: киски, венерки, мрамор и бронза, только без пáтины; айвазовские и брюлловы в брэндовых рамках; люстры и ложки как бы из золота, плюс тяжёлая, бла-ародная мебель: чи́ппендэйл, бидермейер, ар декó и барокко... В общем, поделка. (Чуть не подделка, слышалось). А твоя эта брáтина... Крышки нет, но, вдруг, сим окрылит кого: дескать, сдута вихрем истории... Резюмирую: если это, - он тронул сумку, - злато и сéребро, восемь тыщ ― твои.

- Не больше? Может, и сорок. Или сто сорок.

Он похехекал. - Если бы стоило, Шмыгов видел бы. Как бы нам не в инфаркт от грёз... Гм! СОРОК!! Знаете-с, чтó они из себя являют? Сэр, вы не спутали их с российскими сорокáми? Шмыгов немедля к вам бы явился, кабы предметность стоила сорок. Или хоть тридцать! - Он фыркал в хохмах, выданных с взглядами из-под линз. - In total, а серебро ли? Где экспертиза-с? Ну, а как олово? Тот же самый нейзи́льбер? Ножичком трону-с, чтоб убедиться?

- Я верю предкам, - тихо изрёк я.

И обессилел. Пыл мой угас. Я понял: я их сдавал: всех предков, дедов и прадедов, и все души их (и свою плюс душу), их разумение, каковое ни есть, их чувства, скопленный опыт, русскую сущность, - всё сдавал за библейское: '...крупный скот, и ослы притом, и рабы с рабыни, и лошаки, и сикли'. Я пёр к маммоне.

- Феликс! - заныл я, вдруг расхотев идти в антикварный. - Феликс, мне знак был, что - зря стараюсь, что - бесполезно. Глупо и поздно... Бог мне мешал в двух девках. Я задержал их... после Его в них чуть не пристукнул... Что же, Четверг уже или только Среда? Мне смутно, муторно, Феликс...

Он, бросив взгляд из-за линз, хехекнул.

- Зло с добром? Романтизм, сэр? Вьюнош с чистым мышлением, кем ты некогда был? Патетика дней Хрущёва? Строй коммунизм и лети к Сатурну?.. ШТАМП на вас! И на Марке, друге твоём, штамп тоже!!! - Он разъярился. - Деньги швыряет... Глупый Калигульчик - Бах ему, и за это он деньги дал... У вас нимб над всем! Вместо русского хлева - Китеж над озером! Робот стукнул в рояль - он гений. Чайник в наследство - в нём вся история. Шлюха пискнула - Богоматерь... Мы повзрослеем? Ты и я - сверстники, я хотел бы помочь, сэр!.. Маркин? Он из еврейства. Он заработает, у них мозг такой, меркантильный, рваческий. Всем в российской бодяге дан был единый старт. В итоге? - Он поднял гладкий, холеный палец. - Кто на слуху, сэр? Вновь авраамы как ОлиГАРХИ!.. Ну, так и что они? Что воздвиг иудейский гений? - Шмыгов азартно выставил кукиш. - Fuck воздвиг! Марка твой разве с перцев сгрёб свои лямы? No! Нам ага в штанах - а у Маркина всё?! Fuck, fuck их!.. Взять корифеев... Вот Пастернак вам: некая баба в стоптанных кедах к мэтру приходит: мне перевод бы, а, прелюбезнейший Пастернак Абрамович? Нет, мадам, вот когда бы издательство, то есть чтобы за деньги... И посмеялся, что нищебродка пообещала их. Оказалось, та - Юдина! Мэтр кается: sorry! ох, извините! что вам угодно? я всё-всё-всё вам! Пройда к наживе зорок был крайне! Тиснул 'Живаго' где-то на Западе, где был спрос запятнать Союз, - и стал нобилем. Платят те, кто слепы к форме и цвету? - вот вам Малевич. Кубик Малевича - изумительно! А Эйнштейн - бог мысли! А Абрамович - гений от бизнеса! Что еврей ни сварит - цимусно! - Шмыгов снял очки и протёр их. - Так как евреи кредо имеют. Кредо такое: что не могло быть, то и не будет. Есть, что должно быть; значит, чтó есть, то свято, ибо реальность. В чём её сущность? Сущность в предметах, что продаются в виде товаров. Вот в чём реальность, значит и святость; в ней и орудуй. Как? - продавай товары... - Шмыгов ощерился. - Не от духа, знай, иудеи, а от реальности, а реальность - сумма вещей; вот бог их. Вещи суть части этого бога. Святость - молиться им, умножать их и накоплять в избытке. Править вещами - это быть богом. Мы же иначе, мы, не евреи: мы не в реальности, сэр. Мы в грёзах и в идеалах! Я, что ли, умный, если толкую эти проблемы? Я был в европах - Маркин же здесь был, обогащался. Мы, дурни, грезим, что благодати, свет и довольство только в европах. Я и рванул к ним, бестолочь... Прочь идейщину, подражай евреям! Всё-всё в вещах, сэр. Ты возлюби их и не твори фантомы вместо реальности. Если брáтина стóит - мы продадим вещь. Так и Аврам, возвышенный патриарх, сдал предков вместе с их верой, чтоб стать богатым. Хе! Перед бегством, вспомни, из Ура в поисках бога, как он наврал нам, парень не знал богов? Знал, fuck, знал!! Но тех, что дюже его манали, но не манали иевусеев или хеттеев или шумеров. Он чаял большего: чаял алчбам своим дать статус высшего бога; или, иначе, алчбы Аврама выделать в бога. Будем и мы так. Наши потребы сделаем богом!.. Я помогу, сэр. Шмыгов пусть пьёт и морально сложен, но благодарным может быть. Мы с тобой ведь друзья, сэр?.. - Он двинул к лавке.

Шмыгов, Хвалыня, Марка и Верочка с девкой-'глýховкой' - все влезали в меня подтекстами, как в дыру без эха, что не ответит... Да, не ответит вскоре совсем... И ладно... Я помолчу... Иси́хия впредь, молчание ради нечто. Сим победиши!.. 'Кто сказал: все слова суть фекал?', - я вспомнил.

В 'Лавке анти́к' (так звался тот антикварный местный салон) царил натуральный-де беспорядок как бы без полок и без витрин. По столикам, возвышениям, драпированным бархатом, на полу расставлены были древности: аркебузы, глевии, сундучки, диванчики, поставцы, сосуды, бронзы, фарфоры, чуть ли не танские, а ещё сервизы. Был набор филимонова, гжели, жóстова, хохломы, федоскина. Допотопный рундук из дуба полнили чаши, кубки, корчаги, блюда, ендóвы, все позолочены. Ну, а редкости (трон из золота, цапля в шаре из кости, маска мочи́ков) прятались, как и прочие ценности (ложки, вилки, ножички, бижутерия), под стеклом. Три люстры, что сталактиты, сверху свисали. На гобеленах - разные герцоги, паруса корветов, шлейфы и пиршества, променады, зáмки. Тут и там книги в кожаных фраках, каменный идол (майя-тольтекский?). Был салон эклектичен, в лад вкусам каждого. Покупай эстетику, украшай свой быт, совершенствуй душу!.. Нас окружили дюжий охранник, девушки, менеджер. Шмыгов бросил мне, что всё сделает. Мы прошли в кабинет; там - стулья, кресло подле стола, шкаф с книжками и диванчик, плюс инструмент, плюс ноут. Менеджер сел за стол, к нам боком. Но и сидевший был он высок (и молод: в белой рубашке с галстуком мальчик). Хрустнувши пальцами, он сцепил их; россыпь веснушек, рассредоточенный беглый взор, курносость, бледные щёки, бледные губы.

- Так. Вы кто? - Он кашлянул, изменяя позу, чтоб спрятать ногу.

Шмыгов осклабился. - Тут до вас был эксперт Тимохин. Нам бы его. Он болен?.. Плохо, но ладно. Do business с вами. Как у вас с компетентностью? Мы, клиент, вправе требовать... Нам позволено сесть, любезный?

- Сядьте, конечно! - тот спохватился. - Сядьте и здравствуйте. Звать меня Николай Николаевич, фио Пáсынков. Я являюсь здесь продавец и э́ксперт... - ткнул он в свой галстук на персоналку.

- Нет проблем. - Шмыгов сел со мной на диванчик, нас умалявший перед сидевшим в офисном кресле юношей-дылдой, что собирался, верно, грызть ноготь среднего пальца, но удержался.

- С чем вы явились?

Я подал брáтину. Он прищурился, вынул лупу-очки, склонился... Сердце сдавило. Ибо различное: захотеть продать, говорить: продам, понести на торг - и продать-таки, дабы вещь взял Z, инертный к древнему духу, в ней сохранённому, чтоб в иных глазах вещь смотрелась бы лишь товаром... Страшно знать, что ты прóдал вещь, отстранил от себя строй мысливших, как, в двухтысячном от Р. Х., реликвия, что, пока, в тьме петровских зим, у него, цалмейстера Квашнина И., будет у Квашнина же... Пасынков тряс её, и вещь плакала. Он, моргнув, повернул её, где шла надпись: 'День иже створи бог, взрадуем, взвеселимся в он, яко бог поизбавит ны враг наш и покори под стоп нам, главы их змиевы ссекуша'... Что ему? А ничто ему. Рассмотрев инкрустацию, правит лампу длинным кронштейном, чтоб разобраться в фитах и юсах.

Шмыгов позёвывал. Я мялся; мне было душно; я дёрнул ворот... Вот чего отвращался я, если Бог был в девке: вовсе не сбыта, понял я, брáтины, а того, что ждёт меня после этого... Шмыгов тёр мизинец белым платочком. Вдруг он обмяк, потёртый жизнью бионт, органика: не директор шведского представительства, не студенческий конфидент мой, не фан нимфеток, не меценат юнца, не делец, не бражник, не англоман, не циник - а существо лишь, то, что рождается, длится, старится. Ждёт ли кто его? Любит кто его? Каково ему, всем ненужному?.. Вот и первенец мой был лишний, пусть и не знал об этом; ибо не стали ведь выкупать? Не стали. Я не стал... Каково постигнуть, что ты не нужен, битый, истерзанный ком плоти, вот как бездомная в дождь кошка? С чем был в себе, он, сирый? Верно, не верил, что будет вызволен, - безнадёжно не верил, страшно и бедственно, отгороженно от живых, фатально, ибо не нужен, понял. Вроде бы нужен, но как-то деланно, прикладнó, искусственно, когда можно сказать, что: надобен, - но не в той, скажем, степени, чтоб терять из-за надобности комфорт.

Зачем лишь нынче я обратился к поиску денег, но НЕ ТОГДА?!

А впрочем, есть лишь рождение, рост, гибель. Тварность родится, вертится, дохнет. И разве важно, чтó с кем бывает в этих трёх фазах? Шмыгов ловчила, Марка богатый, я неимущий, сына казнили... Ну, и что страшного? Сострадаю я древним всяким спартанцам, павшим на войнах? Сколько рождалось, двигалось, сгнило? Что с того? Вот и первенец - был и нет его... Разом всё во мне кончилось, став чужим, предсмертным.

Шмыгов вдруг вскинулся:

- Да-с! Ни шатко ни валко... Мы скоро час здесь. Вообразите, дел у нас больше, чем прохлаждаться и созерцать вас! А, молодой чэк?

Пáсынков хмыкнул и стал пунцовым. - Вам нужно сразу? Я кончил колледж, практику в ГИМе, к вашему сведенью... И не час пока - полчаса всего. - Он вещал с акцентом, кажется, с южным. - А экспертиза - это не просто. Можно по весу: бах - готово. Вам это надо? Здесь не ломбард. Серьёзная экспертиза - это осмотр, анализ, выявить вставки... их некомплектность в вашем сосуде... Также и ценность: может, подделка? Есть ведь такие - в оригинал, коль древность. Лучше в ломбард идите; там всё на граммы. Но не идёте?.. Вам лишь бы сдать. А э́ксперт, если ошибся, платит зарплатой и... этим... имиджем. - Он постукал по брáтине. - Тут есть тонкости, взять хоть вставки. Я корунд не могу извлечь; значит - рефрактометром и микроскопом, чтобы: а! - твёрдость выяснить, бэ! - дисперсию, преломление, дихроизм, Уфэ-спектр, дефектность и класс огранки. Очень непросто... Блин, нет второго рядом корунда? Это вам минус... А серебро... Аргентум ли?.. - Он по брáтине звякнул. - Не аппликé? Проверим... Пусть серебро: но ценное? При Петре лишь Первом пробу повысили до семьсот пятьдесят... Семнадцатый, вы сказали, вроде бы век?

- Что? Глупость... Нет, ничего я не говорил! - изрёк я. - Век же - пятнадцатый, полагаю.

- Скажете! - прыснул Пасынков. - Прежде русский аргентум был по метрической под пятьсот всего. Пётр зачем пробу поднял, знаете? Серебро под пятьсот - плохое. Вроде как никель. Им торговать?

- Плевать мне. Ей лет шестьсот, - я злился. - В ней почерк Киева, кстати.

- Кто она и кому 'в ней'?

- Брáтина, - вёл я.

- Fuck... - встал Шмыгов, после опять сел. - Нечто весьма... Нас учат и наставляют?.. Нас, damn it, банк ждёт... Вы не экспéрт, а впрямь вы э́ксперт!

Тот развалился в собственном кресле и, откатясь, продолжил: - Это не то. У брáтин форма иная, шарообразная, без ручек; да и поддон не толст, резьба иная. Что это? Кубок! Ёмкость для пиршеств... - Он покривился с лёгкой усмешкой: - Так гибнут мифы... - и подкатил к столу, чтоб вновь взять вещь. - Не тускло... Должен тускнеть, однако... Скань непонятная... Стилизация? Серебро, сказали? Вы это чистили, чтоб продать дороже? - Фыркнув, он бросил: - Так. Визуально глянем метрически... - И пропал в смежной комнате, комментируя: - Метод простенький... Камень вымажу маслом, - камень пробирный... насухо вытру... краем по вещи... и эталонной иглой... следы - сравню. В итоге, блин, установим пробу. Весь визуально, в целом, метрический...

Долго слышался шум в лад логике слов 'эксперта'.

- Сэр, дилетанты - символ эпохи. - Шмыгов, тряхнув рукав с неприметным сором, сморщился. - Впрочем, что - эпоха? Слишком почётно. Лучше безвременье. Купит быдло диплом - и éксперт, и крупный спец... Однако, нам нужно в банк. Печать принёс?

На мой кивок он кивнул.

'Спец', выйдя к нам вместе с брáтиной, хрустнул длинными баскетбольными пальцами, глядя в сторону. - Серебро не ахти что... Проба шестьсот, да сплавы... Ну, изумруды... есть и сапфиры... Качество бедное... И подделано... Николаевский век, не раньше... Пáтина? Нанесли её, под древность. Также и полосы - для чего? Подделать под отливку... Вещь - тысяч пять-шесть с гаком. Неактуально. Так что вы думайте... Зернь стёртая...

Шмыгов встал. - Там золото, о каком ни слова. Ну, верхогляд вы!.. Или мошенник?!

Я оборвал: - Зернь 'стёртая'? Ерунда! Она, эта зернь, Амвросия! Жил в пятнадцатом веке. А подтверждается клеймецом на ручке, можете глянуть. - Я оскорблён был гоном на брáтину.

Рассмотрев зернь лупой, 'спец' двинул к шкафу с разными книжками, взял одну и листал шепча: - Клéйма, знаете, тоже... Может, подделали.

Я представил пакет с письмом (ксерокопией). - Вы читали, чтó обрамляет зернь?

Он придвинулся к брáтине. - Так, Василий Васильевич... в 'лето'?.. вроде тут шесть? 'Рябцу'?.. Блин, что за 'Рябец'?.. 'спасение'?.. А! 'царей', да?.. И 'избавляющего'... 'Давида'?.. Кто 'Давид'?

- Плюс письмо подкрепит два факта, что вещь старинная, и состав её, ― вёл я. ― Вот, ознакомьтесь... Лучше я сам вам текст прочитаю: '...ей подтвержу честь рода, чрез Иоана сына Михайлова вознесённага... Власно Крёз, умиляюсь ей в злате-серебре, нашей братине''.

'Спец', кивнув, глянул в книгу сравнивать клейма: на репродукции и на брáтине. - А причём Рябец?

- Свод Макария, - начал я. - Там сказано, что Рябец прозвание Квашниных. Пусть письма - фейк, не свод же. В своде написано о пожаловании Рябца сей брáтиной... Хватит. Вы малоопытен. Экспертиза должна быть шире, чем сбор кислотных, металлургических, визуальных либо метрических... плюс каких ещё методов? - И я встал.

- Компьютерный и физически-ядерный; я их оба учил и знаю, - вёл эксперт, глядя в ноутбук.

- Fuck him! - выпалил Шмыгов. - Не реагирует!.. Пень, олух! Словно и нет нас! Всё, уходим. Он за наш счёт, глянь, учится... Fuck him! Позже придёт Тимохин, мы к нему сходим; он компетентен. Этот же... В банк! Шлём сумму. Там и твой бонус, сто.

- Ты, Феликс, сулил пять тысяч.

Шмыгов похекал. - Пять, сэр, нельзя-с дать. С гулькин нос дéла! Мы в банк - платёжки. Я заполняю их, ты визируешь, и в мой банк, сэр, твой реквизитик. Доллары падают на твой счётик. Далее сумма, - по поручению, что мы óтдали в твой банк, - прыгает дальше. Проще простого-с. Пять, сэр, не стоит. Нет-с!

Я маялся. Уходить? Тогда погибал мой план. Я чувствовал, что ещё куда брáтину не пойду сдавать и умру... без случая убедиться, что всё ошибка, хоть и кошмарная? сон? мóрок? и что я пальцем не шевельнул тогда не затем, чтоб жить продолжать комфортно (нынче ведь рад всё-всё отдать в искупление, подтвердив: не хлам берёг!), но что чары были и помрачение?.. Или брáтина, ставши 'жертвенным агнцем'-де, нагнетает траур, мнимо стенает? А ведь и вправду: чтó ей терзать потом? где найдёт дураков, как мы? кто ей жизнь отдаст, как то делали мы? Терзая нас родовым достоинством, дрянь нам внушала фикции про престижность возни с ней; вроде не мы её, а она нас холила, берегла, хранила. Нынче, как я восстал, - (смекаю, что за века союза с ней массу жертв штука выбила из наученных, что реликвию потерять - крах! пагуба! но живых давить можно сонмами, будто кровь, честь и жизнь сама - только в ней, мы же - вздор, мы докучливый дым. Прав 'э́ксперт': нуль ей цена, проклятой дьявольской чашке!), - нынче, как я восстал, пусть чванится. Впредь меня не проймёт! Подобно ей, и Россия дыбилась то с великой империей, то с марксизмом, то с ельцинизмом - кончилось, что на них нет спроса... Коротко, я её и за доллар сдам как 'родину'! Я сойду с неё, как с куска дерьма! Ей-ей, сойду, чтоб по-новому зваться ― 'Шýстерман', например, et cétera!..

Что, однако, горит вдали и мертвяще светит, муча мне память? Это ли, что семи с половиною детских лет моих я кого-то убил, - дурной идефикс, как фраза из кинофильма? Или что Ника, дескать, ребёнка ждёт? Нет?.. Вдруг это: я бы не спас его, коль не стóит брáтина много? Как бы и не было, значит, выхода, и мой сын обречён был. Не было денег... Именно! То есть я безвинен... Но, тогда, что возник под ракитой в Квасовке мальчик? Он - зачем? Он там маленький, он там - мой ещё, кто был рад бесхитростным милым сказочкам. Он там ждёт меня, а я здесь... Но могу к нему - завтра же под предлогом, чтобы, мол, Марку сблизить с Закваскиным... План хорош; но во мне что-то делалось катастрофное. Каждый миг мои импульсы уловлялись словью и каждый дискурс жрался семантикой. Я до дна стал пронят чёртовой словью и контролируем, стал у-словнейшим! Нет живого чистого действия - словь кругом! Ритм самóй жизненосной кровной пульсации - осмыслен! Сердце стучит: 'тук...' - просто! - и кровь струиться, и люди живы. Нет: сочинили сердцебиение и давление, аритмию и систолию, пульс, миокарды, прочее, дали правила - и живое вбили в слова! В итоге сделались ветры, сжаты в сквозняк, поступки, смяты приличием, и любовь как секс - особый мертвенный мир, где жизнь под нормами... И кем стали мы, как пришло к нам слово? - образы Библии в их условности вместо вольных лиц мифов! функции словного реализма! спецпоселенцы из жизни в кажимость!.. Но, вопрос: из ЧЕГО ВЕЛИКОГО НЕЧТО ВЫСШЕГО взялся символ, киборг, гомункул, звать 'человек'? ЧТО травят им, ботом и автоматом, с помощью правил, норм и законов, коими водят его на пóмочах? Уж не ЖИЗНЬ ли? Уж не ЕЁ ли в собственном сыне влёк на заклание Богу слов Аврам?! Спасение уже не в том ли, что, коль слова убить, ОЖИВЁМ?

Я видел: Пáсынков за столом сцепляет пальцы, то расцепляет.

- Юный наш éксперт даст заключение, damn? - вёл Шмыгов, встав с сигаретой. - Где оно?

Треснул сбивчивый голос: - Я протестировал. По аналогам. Есть погрешности... - 'Спец' ссутулился. - Предок прав, ваш предок. В первый раз я на золото тест не делал, и подтверждается... - Говоря, он смотрел вниз, вбок. - Вещь стóит... Золото - восемьсот по пробе... Ну, изумруды, много сапфиров... крышка отсутствует. Некомплект... И вовсе там не пятнадцатый век. Отливка, кстати, не та... Семнадцатый, в смысле век...

- Берёте? - злобился Шмыгов. - Сколько дадите?

Пáсынков хрустнул длинными пальцами. - Вещь выставим, из-за сплава, но и старинности. Я всё-всё распишу: вес, качество вставок... Собственник? - Он уткнул взгляд в меня. - Допустим, вдруг и возьмём. Но ценность нам уточнить бы... Нет спектроскопа, дифракционного; сломан... А экспертиза высшего уровня не у нас; не к нам бы вам... В общем, это, четырнадцать, - он уведомил, - тысяч. Ну, евро-баксов. Унция - триста двадцать четыре. Вся экспертиза.

Шмыгов, пройдя к столу, хекнул, ткнул сигарету в степлер, сбить с неё пепел. - Мы расстаёмся. Вы не честны с клиентом. Всё, вьюнош. Вещь нам!

Тот подскочил. - Не надо! Я извиняюсь! - Голос дрожал; сам Пáсынков дёргался, пока Шмыгов не сел. - Я всё-таки, - вёл он, - очень прошу, чтоб собственник был один; я с ним бы всё обсудил... Ведь сведенья... - он рванул свой галстук, дёргая шеей, - конфидентальны.

- 'Конфи-', поправочка, не '-фидентальны', а '-денциальны'! - выкрикнул Шмыгов. - Fuck! Условия ставим мы. Я - тоже. Собственник - это собственник. Я таких, как вы... Пять - так? - пять было тысячек? Вслед за чем четырнадцать? Или, всё-таки, тридцать? Или под сорок? - Встав, он прошёл к окну.

- Друг? - спросил эксперт, хрустнув пальцами, у меня, и сел.

- Да. Старый, - проговорил я.

- Ладно... - Ёрзнув в офисном кресле, Пáсынков выкатил от стены ко мне. - Вы знаете, что ваш кубок - брáтина? А цена его миллион почти евро-долларов? Лям.

В смятении Шмыгов замер.

- Прежде вы лгали, - начал я громче. - Нет, возвращайте вещь, Николай Николаевич.

Он вскочил. - Савл Павлович! Стойте! Сами шутили! Вам ведь не к нам! Ведь суммы-то ваши, блин, не про наш салон!

Шмыгов стал бормотать: - Damn... Что он несёт?.. Савл?!.. КАК лимон? МиллиОН?.. Откуда?!

'Спец' распустил свой маленький галстук.

- Прежде я сам не знал. После... если обидел... А почему, блин? Вы вот подумали, я хам? Я думал, вы хам. Знает ведь, думаю, не про нас реликвия, изгаляется. Но, вдруг думаю, впрямь не ведает. Кинуть - мысль была. С ней - в окно... Потому что лимон! Мозг ехает! Смойся - где доказательства, что вещь ваша? Есть фотографии? документы? Нет таких. А я врал бы... насочинял бы, что хулиган спёр... Врал бы! Чем бы вы крыли? Я украл? Фиг вам! Видел кто? Дудки!.. Сами не верили в миллион. Вот друг ваш - он догадался, что раз четырнадцать, то тогда вещь стóит, может, все тридцать. Друг ваш всё знает? Он знает мало. Он бы, уверен, вас не сюда звал, если он знал бы, сколько вещь стóит. Вещи бы не было вообще.

- Заткнитесь! - выпалил Шмыгов. - Юный тупица!

Тот, заперев дверь, нервно продолжил: - Я бы, вещь спрятав, с дрянью похожей вскоре вернулся бы. Нате, вот она. Вы мне что: подмена? Я вам: а с чем сравнить? образец где? Мог бы любой врать; где же вещдоки, оригиналы? Нет? Значит, дела нет. Что, милиция? Вы пришли, я наврал бы им, дали это, что я бы дал им, и расскандалились. Вас за это в ментовку бы. Вы могли бы единственно повязать меня, сами как-нибудь; но я скрылся бы. Вещь бесценная, стóит многого... Стóит, думаю, чтобы даже убить... - Он грыз на мизинце ноготь; галстук болтался. - В общем, прошу вас. Это мой шанс. Прошу вас! Если вы против - ладно... Мне ведь что нужно? Я проведу её экспертизу и опишу... Престижно... - Он, обмякая, тихо добавил: - Дайте мне шанс! Обманут вас без меня, обманут. Я хоть и неуч... Но это шанс мой.

- Шанс, - повторил я.

Он притащил альбомы, каждый огромный, в А2 форматом.

- Как ваша стоимость набралась? Вес? Ладно. Пробы я сделал, но уточним их. Вес - несущественно. Вещь не ломом берёт, не вставками. Ведь и крышки нет; и огранка камней, шлифовка и фактуровка, также отливка, надписи, скань с резьбой - этим, блин, вещь не очень. Но, блин, их две подобных! Вы про Макария... и тогда я вспомнил... - Он показал в альбоме копию брáтины, только с текстом иным. - Смотрите, здесь не пятнадцатый век, двенадцатый. Значит, возрастом вещь берёт! А притом - подтверждаемым! В тексте - что Боголюбский князь наградил двух, мужа Петрилу, также Рябца из Галича. И добавлено, что две чаши лил Фалалей-грек, съехавший в Грецию. За двенадцатое столетие, за отсыл к истории и за редкость - коффициенты, стоимость выше! Здесь, блин, не редкость, а уникальность!

- Стоп!! - влез Шмыгов, тыча в альбом. - Fuck! Éксперт-невежда! Здесь - пол-лимона этот аналог.

- Павел Михайлович! - 'Спец' сунул новый альбом. - Смотрите: это амвросиев штамп. Назвали - я и нашёл. Амвросий! Жил-то в пятнадцатом; потому считали, что век пятнадцатый, по клейму с письмом. - И он ткнул в строку. - Блин, не лгут в письме. Только брáтину, что двенадцатый век, в пятнадцатом затянули в обруч, ясно? также Амвросий скани добавил, надписей; ну, и новый инскрипт в поддоне; да и вверху инскрипт сменили, про 'Иоана' и год дарения. Вы не поняли?! - 'Спец' кричал; он себе объяснял, не нам. - В Макарии!! То есть, где, что и как, - о русских древних сокровищах, - там про дар Квашнину! Послушайте: '...чаши дивной рушчатой с крыу', - это про крышку так, - 'препоясана венцем с золотом'... Вот, написано, что её князь жаловал Иоану, сыну Ондрееву, и что дар Квашнинам 'бысть'. Что там архивы? Случай ваш чистый: два подтвержденья. Вещь, блин, опознана.

- Где про ваш миллион? ― встрял Шмыгов и из альбома нам прочитал: ― 'Семьсот'! Аналог ― стоимость не 'лимон'!.. Где лям? Семьсот лишь тысяч; а он и с крышкой, и с инкрустацией, аналог, и, дополняя, выглядит лучше!

- Принцип оценки, - Пáсынков двинул дылдистым телом, - это ведь, также, есть ли спрос. Спрос бешеный! Кабы я связал 'Квашнина' с 'Рябцом' с тем... Блин, есть заявка с самых верхов от випа! Факт спроса важен, он добавляет очень немало. Это и даст лям. Может, даст больше... Если им нужно, этим заказчикам, а им нужно, я это знаю, блин!

Шмыгов выключил взвывший сотовый. - Погодите... Кто там в верхах... А! ясно! Я догадался... Больше нам незачем пыл ваш, юный мой друг! Конечно, вам получить нас - в радость. Сладостна грёза, что éксперт Пасынков в двадцать лет - мэтр, профи по раритетам. С грязи да в князи? В Шлиманы? Так, сэр Пáсынков?

- Я не Пáсынков. - Тот нахмурился. - Кнорре. Дед был из немцев, взял в жёны русскую. Мой отец по матери назван 'Пáсынков'. Я в Чечне воевал как Кнорре, этим и спасся...

Да, у него европейский нюх, настойчивость, необидчивость и неробкость быть и считаться тем, кто есть. Но, главное, его служба в Чечне означила, что, хоть Шмыгов и прав, - мне действовать через этого баскетболистой длинности и нескладного, малоопытного эксперта. Лет ему - двадцать, вроде, бы пять; выходит, речь не о данной, что шла, баталии, а о страшной первой чеченской, - той, значит, сáмой.

- Как без агента-специалиста? - вёл он, сдаваясь. - Я бы помог вам...

Шмыгов пиявил, разгорячённый: - Мы тоже доки, опытны в деле!

- Зря вы... - Пáсынков-Кнорре тихо пал духом, галстук обвис на нём.

Шмыгов снял очки и опять надел.

- Если Павел Михайлович, - начал Пáсынков-Кнорре, - будет согласен, то... (я кивнул в ответ; он одёрнул свой чёрный галстук, выпрямясь)... Делать опись?

- Fucking ass! Лям почти... - протирал платком потный лоб ниже потной причёски Шмыгов.

Оба не знали самого важного, что не мы размечали план - но маммона действовал в совершавшемся. Кнорре-Пáсынков стал учтив, старателен; Шмыгов вдруг возбудился и не спешит в банк. Мне вдруг спокойно, я победил мир, - мир мне служит. Я вот ряжу - мне внемлют, не возражают, как было раньше. Я не подрос на йоту, не получил пост мэра, не покраси́вел - но, в старых брюках, в ношеной куртке, в стоптанных башмаках, я, бедный и полудохлый, сделался VIP-ом.

- Вам подфартило! Вам, блин, без мук пришло! - Молодой человек, взяв листики, от волнения мял их и распинался: - В жизни за рубль убьют. Парень хвастал под Грозным: есть браслетик, - ночью убили. Запросто! - Он, кивнув к смежной комнате, где была, я увидел, аппаратура для экспертизы с литературой по экспертизе, вновь повёл: - Я сидел там, сидел - а понял, сколько вещь стоит, то был готов. Блин, слышу, вы рассердились, - то есть не вы, а друг ваш, - злюся. Гады играют, вот что казалось. Троллят мне душу, типа рулетка: как, не убью их или убью их? Нет, подожду; вдруг лохи или не знают? Лучше б не знали. Это инстинкт - себе грести. Я в Чечне так понял, как прикололи ради браслета целого парня. Я стал мечтать: убью - и всё. Я мысленно убивал.

- Псих чёртов!! - вскинулся Шмыгов.

- Блин, псих скрыл бы! Это инстинкты... Павел Михайлович, говорю, что ваш друг - с дурным инстинктом. Кто их спроси, в чём бизнес, то понаврут, в энергии и в чутье. Их главный успех, чтоб жулить. Лица взгляните, их и моё хоть...

- Что? - Шмыгов замер. - Скот!! Невежда!!

Тот, гладя листики длиннопалой рукой, продолжил: - Я, прочтя, как Аврам сбыл Сару ради наживы, понял. Многое понял. Он торговал женой два раза; значит, инстинкты этой наживы кто, кроме Бога, людям даёт? Выходит, Бог нам внушал наживу. Мне и подумалось, что я - прыг! - в окно с этой вашей реликвией, либо вам вдруг инсульт какой, или вы вдруг попрóсите, скажем, чай, я - яду. Вы исчезаете, и она у меня... Открылся вам, чтобы верили. Мне бы в шильманы...

- Дурень, в шлиманы!!! - злился Шмыгов.

- В шлиманы... - Кнорре-Пáсынков встал, прошёл ко мне. - Вот контракт. Типовой. Обязан вам: экспертизу, высчитать стоимость и найти заказчика с тайной сделки. Так? Вы обязаны мне: проценты, право вещь фотать, ну и описывать и вводить в обиход... - он медлил. - В этот, в культурный, блин, обиход... чтоб знали: найдена Кнорре и им описана... Мой совет: быть бдительным, вещь-то в лям. Утратите - нам беда. Ещё притом - конспирация. Вы здесь были Квашнин? Уйдёте... - он озарился, - как инкогни́та!

- Лучше инкóгнито, - вёл я. - Или самим давай Агасфером. - Я вынул паспорт.

Шмыгов, вскрикнув: - Wait a minute! - резво схватил контракт. - Стойте! Ишь, рассуждать горазд... Душу он распахнул... ИнСТИНкты! Лазал в источники, лебезил в лояльности, лез в сыны... Адресок ему, а он ночью с пушкой?! Нет-с, дружок! Шмыгов вам не Квашнин, сэр. Шмыгов не рохля... Свой, - ткнул он в строки, - адрес не пишет! Лишь магазинный дал! А клиент, принципал, - глянь, термины знает! - дай ему адрес... В нас инвективами-с? А вы сами, невинный наш, был бы гость без меня, хрень русскую не болтали бы? По-тевтонски бы? Кровь кипит, этот самый инстинкт? убили бы?.. А мы с вас начнём! Паспорток ваш! Вас в реквизиты; я и в смартфон введу... - Шмыгов взял его паспорт. - Fuck! Раскольниковых плодить?! Нет, выкуси! Ведь у вас, дружок, смысл не в том теперь, что-де юным нужней деньгá, а старухам не впрок деньгá и что право, дескать, имею, но по-фрейдистски, психоанализ, всё по науке: есть-де инстинкт с Аврама; раз патриарх был таков - се гены, с ними не спорят... Что?! - Он вгляделся в бланк. - Как так?! ВОсемь проЦЕНтов?!! Чем заслужили?! Мы вразумляли тут вас, как пупса! Прыть поубавьте, вьюнош!

- И убавляйте.

- Восемь, - изрёк я. - Пусть будет восемь.

Шмыгов ярился в модных очках. - O, greatly! А ведь и вправду! Перлу этичности и профнавыков - полста тыщ?! Сэр, мало! Лучше дать двести!.. Но, прощелыга, - мой телефон вам, а не владельца! Лучше уж вы - мне. Вся информация принципалу - через меня лишь, славный и честный наш Николай Николаевич! Поняли? Я и здесь, я и там. Ищи-свищи! Ещё-с... - Он щерил куний лик, - письмо слеплю... нет, два письма: убьют меня и Квашнина - все к Пáсынкову-Кнорре, кто работал подле Трубной в антикварном магазине, а прописан... где? Посмотрим, глянем в паспорт... Fuck!! - вскричал он, тыча ногтем в штамп. - Герой здесь временно?! Прописан в заднице? в какой-то ставропольской Срановке?!

- Вы... Ладно, не истерите... - и Кнорре-Пáсынков встал. - Не парьтесь... Пусть через вас, блин. Снизьте процент, согласен... Пять мне хватит.

Род из Силезии, век назад Кнорре вздумали ехать, где будет лучше, но не в Америки: денег не было; также ёкнула 'drang nach Osten', древняя грёза немцев. Жили в Эстонии (б. Эстляндии) лет пятнадцать. Там вдруг и вздумали, что, пусть им хорошо, - восточней может быть лучше, раз до Эстонии жили западней, где им было не очень. Переселились, жили в Поволжье, грезя востоком, но с парадоксом, что, если двигаться за Иркутск к Хабаровску и в Америку (а затем в Европу), встретится вновь Эльзас, в коем Кнорре было несладко. Стало быть, в 'drang nach Osten' козни?.. Время сорвало флюгеры грёз: устроились революции. Кто погиб, кто стал нищ, кто бежал на восток. Но Кнорре пятились к западу. Фюрер их призывал: 'хайль!', 'Deutschland', мол, 'über Alles!' 'Fatherland ждёт сынов!'.. Из родимой Силезии потекли на восток с 'блицкригом'. Там Клаус Кнорре, раненный пленный, сослан был на Урал; понравился медсестре; зачала... Но медсестра, подумав, съехала в Грозный, взяв медальон с письмом. Сын, Пáсынков, звался 'Колей' (что значит 'Клаус'). Сам Клаус сгинул: то ли скончался, то ли ещё что. Внук вышел в деда: росл и пригож, 'ариец'. Школу окончил он при Дудаеве - гегемоне Чечни, стремившейся к автаркии. Русских тиранили. Шариат с поскоками стариков по кругу, бурные митинги да психоз фанатиков под 'Аллá акбар!!' По телеку - бред Москвы про 'рынок', про 'олигархов', про 'миллиарды в вашем кармане', про 'депозиты', 'лондоны','акции', плюс про ваучер, вашу долю-де в государствии. 'МиМиМи', 'Эксемер', 'Энвест', 'Пёрги-Банк', 'Домик Сéлинга', 'Первый ваучерн', 'Мессалина', 'Фан-попечитель', 'Ваш честный брокеръ', также 'Гирмес' с 'Диржавой' грабили вкладчиков - и сливались в Лондон либо в офшоры. Мнение Грозного отвечало шумной 'алла акбар!' и чредой парадов. Пьяный Кремль цыкнул: ну-ка, молчок там!.. Шиш: халифат расцвёл газаватщиной... Их с отцом радикалы гнали в глубинку в дальние горы, то ли рабами, то ли к расстрелу. Он исхитрился и, подтвердив ислам, был отпущен, как попросил, 'за суженой', оставляя отца в залоге. Гол-сокóл, прибыл в Ставрополь, где пристроился в частной фирме. Жил и работал, часто просматривал медальон с письмом, что хранил от деда, Клауса-немца; сердце томилось; а в ноябре, когда Ельцин рявкнул, что вправит мозг Чечне, он, солдат, вместе с армией отбыл в Грозный - чтобы отца спасти... Их полк влип, и крепко; всех перебили. Ночью он спасся с неким старлеем. Снова сражался, снова попался, но был отпущен в качестве 'Кнорре', как отпрыск немцев, коих так ждали и привечали в сорок втором. Старлей же, сын генерала, спрашивал, чтó сделать для 'побратима', 'чем, Коль, помочь?'. Училищем, антикварным, он заявил (сдаётся, что медальон тот, Клауса-деда, гладкий, серебряный, стимулировал). В девяносто седьмом, короче, он стал оценщиком. Кризис дело сорвал. Помыкавшись, он осел на Трубной, пусть недоходной, но перспективной. Он ждал лишь шанса, доброго к юным, а не удачных выгодных браков. То бишь подняться с помощью брака с капиталисткой он не желал. Мечта была стать self-made'овым. Тут - брáтина Квашниных на счастье.

- Надо в Чечню, - сказал он. - Грозный и горы скоро падут. Отца найду. А проценты от вас - на выкуп. Я напрягусь, всё сделаю.

- Видели вы московских?

- Я из южан.

- Fuck! хватит! - Этак воскликнув, Шмыгов умолк, поняв, что не прост мой расспрос, но с целью.

- Пленных казнят?

В молчании Кнорре-Пáсынков хрустнул длинными пальцами.

- Шарой захватят? - вёл я нелепо и угнетённо. - В этот раз; ну, сейчас?

- Вы жили там?

- Мельком интересуюсь.

Шмыгов, добавив: - Сын у фактотума пал там, - вскрикнул: - Вещь нам, любезный!

- Вы извините. - Тот приподнялся. - Пару минут - отснять.

- Зачем? - встрял Шмыгов.

- Право на съёмку, это в контракте. Для покупателей. Я не вещи ношу им. Фотки.

Он сделал снимки: брáтина под юпитером на малиновом бархате и на чёрном; дивна, величественна, горда, помпезна. Подъинкрустировать да приделать крышку - ставь анти́к хоть в госфонд, в Алмазный фонд. Шмыгов вытер лоб. Он потел.

- Сэр, в банк, - болтнул он.

Пáсынков-Кнорре отпер нам дверь, внушая: - Вы притворитесь, типа не в тему и недовольны. Я скажу, было олово с серебром, дрянь, шýшваль; вы скандалисты... Всё держим в тайне. Брáтину спрячьте в банк, таитесь. Это ведь ценность. Также ваш друг пусть не растрезвонит (Шмыгов похекал). А экспертизу, ту, что я дал вам, все документы надо заверить. Есть там нотариус у метро. Он нужен для подтверждения, что владелец - вы сам, Квашнин, блин... Я позвоню вам.

- Мне! - влез Шмыгов.

- Да. Извините. - Юноша глянул сверху на Шмыгова. - Да, конечно же... А ещё, блин, все мы не вечные. Завещание, я советую, что кому завещаете брáтину, документы, кто ваш наследник. Не поскупитесь. Это для вас же. Будем на связи. - Он распахнул дверь.

- Бред! - театрально выкрикнул Шмыгов, бликая линзами от очков. - Подделка?! Здесь не салон! Здесь лавка по вторсырью! Сплошь дурни! Сплошь дилетанты! Завтра же выставим на Тверской!!

Мы вышли. Он, оборвав фарс, хекнул:

- Ишь, неуч-неуч, а ведь непрост! 'Нотариус' у метро-де... - Шмыгов скривился. - Так и пойдём к метро... У него там связи. Он телефонит: будут к вам челы... Нет, мы догадливы! Хитрецов иМЕли! Шмыгов, чёрт, пожил, пару собак съел... Fuck! - опроверг он. - Шмыгов тупица, кой не предвидел стоимость вещи... - Он потянул меня вдоль домов под ремонтными пропылёнными сетками выше, к Сретенке; там мы сели в такси, в тесный жёлтый 'матиз'. Шмыгов взглядывал на ползущие близ машины и объяснялся: - В банк! Как будто брáтину в сейф... Пасут нас?.. Стойте! - Остановились. Шмыгов купил лимоны. - Сумочка с фруктами-с. Обведём проныру.

- Нет, он обычный, - вёл я, держа вещь в сумке. - Неуч, конечно, но не вспылил, хоть ты всячески клял его.

- Yep! - вёл Шмыгов. - Я прежде злился, что он невежда, после же рад был. Я ведь фиглярил большею частью, чтобы раскрыть прохвоста. О, мне везёт; не сразу, но - в результате. Феликс - Счастливый!.. Бледен ты... - Он тряхнул меня за рукав. - Что было бы, угоди мы к дошлому, кто учтив бы был, образован, жуть компетентен, кто бы просёк: ослы пришли. Он бы выпытал всё про род Квашниных и брáтину; он посетовал бы на жребий, ахая, что ваш род сохранил вещь при катаклизмах. Он голосил бы, что просто перл анти́к; умели-де жить бояре в древнее время! что превосходное серебро, корунды! скань шедевральная! И ты сам бы подсказывал про Амвросия и про письма. Он повздыхал бы и нам чайкý дал, и покивал бы: брáтина чудо. После сыграл бы: мрак в стране, ох и ах, нет спроса; древностей, спел бы, множество: третьеводни-де принесли от Глинских; да и сапфирчиков absent с крышечкой, и за всё про всё... - Шмыгов взял сигарету и, раскурив её, постучал по сумке с брáтиной, - тыщек шесть всего, к сожалению. Ты опять о древности, родословии Квашниных? Он слушал бы и надбавил парочку сотен. Он, уверял бы, нас понимает, но ведь нет спроса! И обломал бы нас. Чем? - а тем, что и будь подвох, но от этакой чуткости, - хекнул Шмыгов, - и при отчаянной конъюнктуре, им сочинённой, мы бы смирились.

Путь сократили узким проулком, гулким и мрачным... Выбилась церковь; некогда я бывал в ней в те эпохальности, когда вдруг задержать могли, сделать выговор, мол, 'у вас в НИИ с атеизмом плохо!' Паперть в народе; близится чин... Великого Четверга иль Пятницы?! Но какой бы день ни был - близ смерть Бога... Я, весь мой долгий век, опасался орав с крестами и с могендóвидом, ловких хапать и каяться. Я не мог так, вечный промежник. Но, как час пробил, я выбрал деньги, верный инстинкту - прав Кнорре-Пáсынков - сребролюбия. Сын мне был только собственность, вещь, предметность. Я его, как Аврам, заклал - за те ценности, что двуногим втюханы главными: сикли, скот и рабы; то есть жизнь уступил за библию. Будь сын мал - не знаю, что бы я сделал. Ну, а большой - с идеями - отделившийся как бы... Я его продал.

Вот оно! - вдруг открылось мне. Смысл калечит жизнь! Смысл гибелен! Как я прежде не понял-то?! Да не Бог ли и ввёл смысл 'словом', кое вперёд всего? Как там: 'Слово и бысть Бог, всё от Него пошло, без Него бы не шло ничто'... Впрочем, незачем. Мой 'Титаник' отплыл уже от того, что брошено, - от природности, - к устроению Божьему, кои 'сикли, скот и рабы' (см. библию)... Что, Христос про любовь? Да, вроде бы. Только Бог ли Он? И, будь Бог, - Он фактически Сам признал, что в миру не властен; тут правит бал маммона... Vale! Отплыл я! И хоть 'Титаник' скоро утонет, - см. 'Апокалипсис', - я взойду на борт, чтобы, стоя там, провожать мир. Все, все прощайте! Был лист трепещущий, а теперь, в ближайшем, - шустр полунемец Пáсынков-Кнорре! - буду не раб слов, но активист их, протагонист их. Так уж мне выпало: не когда-нибудь, а как раз на Страстной Неделе, вместе с ухватисто-деловитым Шмыговым и спецом по древностям, недоученным юношей, вбухать гвоздь в Христа. Не сказав и 'прости' Тому, Кто спасал нас, мы, вместо этого, озабоченно, - Шмыгов, скачущий между мной и банком, и взбудораженный Кнорре-Пáсынков, и я сам, стяжатель, - валим кувалдами!

Путь мой выбран лет пять назад безотчётно. Днесь, на Великий Четверг ли, Пятницу, я сознателен. В общем, не был я благ ни дня. Я лишь ждал свой кусок, желая, чтоб поскорее случай представился. Мой отец мог не дать мне брáтины - что же, я был украсть готов? Мнили, я так и сделаю? преступлю и спасу всех (мать намекала)? Вот и цена 'корней' в смысле святости этой брáтины, если всё-таки, когда вере бы шириться после мук моих, я, отнюдь не в пример отцам, шлю к чёрту все эти 'корни'... Что тогда я разыскивал в Квасовке, коль, смотрю, не 'корни'? Знать, в лад инстинкту (прав Кнорре-Пáсынков) я рванул туда?.. Но ведь там близ речки мёрзнущий мальчик! Он окликает с брошенной пристани? Нет, то Бог канючит: 'Гой, слепо верь в Меня'. - 'Во что именно?' - 'Я есмь Жизнь; Мне преданный не умрёт. Жить хочешь?' - 'Истинно!' - 'Всё оставь и иди за Мной'. - 'Почему же не здесь, - кричу, - а лишь там, за гробом?!' Не отвечает... Пусть Он и Бог над всем... но, возможно, и нет Его? Говорят, Он спасал нас? Вдруг 'гнал фуфлыгу'? Вдруг прекратил быть Богом: Он ведь всевластен. Но, в этом случае, боком выйдут нам 'полевая трава' Его без забот о хлебе и об одежде, и 'подставление щёк' врагам с 'несбиранием' здесь, где 'ржа', и 'лилии кольми паче', - если оплатят их там, за гробом. Здесь, с колыбели, есть только муки, плюс - кот в мешке с 'потóм'... Вдруг и нет 'потóм'? Чем тогда выйдет вера? Тем, что не жил свой век, а тянулся к nihil? Ну, а как плутни? Может, чтоб избранным на земле жить вольно и безмятежно, нам - ложь загробия? Вдруг библейский Христос был с целью - слить всех нас в 'лилии кольми паче' пóд ноги избранным?!.. Любишь притчи, Господь? Ну, слушай: нам ни на что жизнь 'после'. Далее: если здесь кто слабый, то и везде. Здесь низшее? Но 'примат' Твоего, Бог, 'духа' значит, что Ты предметность мнёшь, как глину. Ты же бессилен здесь. Ты силён за гробом? Но вот по мне, вся истина - здесь как раз, где добро и зло смешаны, где предметы слиты с идеями и где мы во плоти́ и в духе. Здесь полнота, безмерность, клад и источник! Здесь сноп судьбы и сущность, после - нить Ариадны... То есть выходит, что этой жизни, краткой, особой, неповторимой, нам по углам влачиться ради сулимых Божьих загробий?! Твой Павел спёк Тебя тем суждением, что язычники, нелюдь, хоть и не знали буквы 'Закона', но знали 'совесть' - путь, дескать, к лучшим, к Божьему роду. Павел не вник, что совесть - это ключ к большему, чем Христос ибн Яхве, и нам Христа внушал, чтоб держать нас во псах при боссах, при иудеях...

Я как безумец, спорящий с внутренним. Я был с Библией, не стремясь ей следовать... Время - вон её. Время - тронуть вымя вселенной, но без того, чтоб врали, Бог или дядя, как это делать. О, у предсмертных есть права! Ты мне девок слал, и Свой храм мне слал, и Б. Б. слал. Ты нас боишься, Господи, с брáтиной?!.. Я сдавил сумку с ней до боли.

Шмыгов вещал меж тем: - ...Сэр, ты чувствуешь, я сыграл с ним? И получилось. Он облапошен... Третью курю. Волнуюсь... - Он закурил нервозно.

Ехали в пробках. Глаз его бегал. - КАК?! - бормотал он. - Шмыгов собаку съел? ХРЕН! Лям ДОЛЛаров!!! - взвыл он. - И упустить их?! Дрянь искал - миллион обминул? Кто? Я! Я!! ШМЫГОВ, кто дико вкалывал, чтоб стать рóтшильдом. И вот хрен ему!! Все ему дают, а не он раздаёт всем деньги!! - горестно выл он, хлопая пó лбу. - Всё... К чёрту, к чёрту!! Ибо сосТАрился! - он взглянул на часы. - Успеем... Кстати, там нет хвоста? Вьюнош может следить, гад!.. А, dear, знают, - щёлкнул он сумку холеным пальцем, - что продаёшь вещь? Ника хоть знает?

- Ника не знает.

- Маркин?

- Не знает.

Шмыгов взбодрился. - Пáсынков прав: секретность! Ты не звони болвану; я ваш посредник. Я, fuck, лис тёртый, виды видавший! Ты не рискуй сам. Из-за рубля убьют, о твоих умолчим. Поверь мне: где миллион, по слову éксперта-дурня, - там их и два, сэр. Много не нужно, чтобы представить... Но - прежде в банк!

Мы сделали, чтоб моё ТОО забросило доллары со счетов представительства, подчинённого Шмыгову, на иной счёт. В банке же во фруктовую сумку вместо лимонов он сунул брáтину. Мнили, слежка сочтёт груз сданным в банковский сейф. Мы час на такси мотались, чтоб замести след. Куний лик хекал и мне подмигивал. Ксерксанули письма и экспертизу, связанные с вещью; копии мы заверили. Он помог мне, Шмыгов. После тех девок я был подавлен, путал реальность и нереальность. Он уберёг меня. Документы - копии - он забрал, 'так лучше, сэр досточтимый'.

С Квасовки - знаки. Я не о стрелках, что с потолка избы ссы́пались пылью на пол. Нет, речь о нечто трансцендентальном. Так что и с девками знак был тот, я вник, что одна была 'образ' якобы Божий вкупе с 'подобием'; а из всей колготы со Шмыговым - привлечение в круг его болтовни 'Живаго'. Что за идеи, кстати, вели его? Он твердил чепуховину - я угадывал проповедь, что Христос, 'раб Павел, рядом с тобою денно и нощно'. Этот 'Живаго' - действенный, после наглых дур с Трубной, Божеский втык мне: звался тот опус 'Смерти не будет', а не 'Живаго', полон был 'веры' и намекал, что некогда смерть отменится... Храм, Б. Б., парикмахер, девки не справились - мне подсунулся Шмыгов с лжой про Христа? Что, ловят? гонят от избранных, где 'ослы', 'рабыни', 'сикли' и 'слава'? Мне, мол, нельзя к блаженствам? Мне, мол, Христос со скорбями? Аврааму весь мир - мне 'лилии кольми паче'?!

Я, сидя в тесном такси ('матиз') близ Шмыгова, размышлял о нём, вравшем (хоть он и циник) мне про 'Живаго'. Многосоставный, неординарный - только не более чем какой-нибудь знак сей Шмыгов в данной истории, я решил, в лад притче: 'Шмыгов, торговец, был к нему с речью: что тебе в утвари, кою ржа ест?' Вот кардинальное, что он выразил за весь век свой. Он ведь с начал мнил, что вещь не стóит многой валюты, и перешёл к 'Живаго' - Бог 'Жи́вый' сразу же, так, не менее! Я раб Библии и раб этики - ну, а он, кто 'пса съел'? Столь прагматичный - что он не в Лондоне с Лолитой, пусть хоть с Калерием? Почему не богат, ловкач (ведь сумел, не пугаясь фиска, перенаправить через меня финансы к собственной пользе)? Что он как грум при мне, кто, бедный, будто запнул его, став крёзом? Он с юных лет стяжал. А итог? В чём слабость? где в нём изъяны, в этом деляге? Что за unvollkommenheit - неполноценность? Что, шанс не выпал и у маммоны тоже есть баловни? Мы у финиша, и кто был в хвосте, не спешил - стал первый?

- Феликс, спасибо. Ты бросил офис, чтобы помочь мне, время потратил. Я буду должен. Позже сквитаюсь... - ёрзнул я в тесноте такси.

Он хекнул: - Сэр, Шмыгов пса не съел? Съем, fuck! Феликс - счастливый! Мне и сейчас прёт, пусть представляется, что не прёт совсем и что деньги нужно мне делать, вместо чтоб ездить... - Он помолчал. - Хе, деньги! Их разве высидишь? Ты мечись, старайся, тки паутинки, вдруг кто прилипнет?.. Я, dear, был не прост - а стал сложен, каверзен, жёсток. Я и со швалью - я и с богатым коловращаюсь. Ибо кто знает, где оно, счастье? Шмыгов, поэтому, там и здесь, сэр. Всюду! Жизнь - это стройка; я архитектор, мастер, творец. Я плачусь? Нет, тренируюсь: Шмыгов, не смей зевать! а очки протри! прыгай белкой! (Тренькнул мобильный). Пусть, наплевать. Ну к чёрту! Мне важно другу... Я... Эй, алло?.. - Он слушал. Въехали в пробку, и я услышал, как он вёл в трубку: - Куплены?.. Нет... Да, instant... Что, ты один? Не хочешь? Так и уедешь?.. Чёртов ты asshole!.. Жди под Биг Бэном... ты пожалеешь... Нет, я не думаю, что жалеть буду я... Узнаешь... Срок изменён, yep... - Он трубку спрятал. - Фрукт... Сосунок!.. Изнеженность, 'coming out', гендеры, педократы... Знай, мне и вправду, - он тронул брáтину, что была меж нами, - хочется дружбы... Съезжу к вам в гости!

Он, склонный к шику, падкий на видимость, переменчивый, избегающий уронить престиж, выбирал не визиты 'в гости', а встречи в барах, где бы довлел себе и являл стиль строгого англомана. Речи лишь светские: о процессах в разных VIP-сферах, где намекалась, ясно, его рука. Он выдумывал байки о личной сметке, высших знакомствах, о похождениях по журфиксам, выставкам, пати, пабам, салонам, сейшенам, 'тусам' (то бишь тусовкам) и клубным оргиям - всюду, коротко, где мог выслушать сплетни и показать себя, о каком не ведают, кто, но думают, что 'с прилизанным волосом и в прикиде от ... со сверканием часовых браслетов от ... и с оправой очков от ... выше, пожалуй, среднего роста и с левантийской внешностью, уж не сам ли випный NN?!' Прийти, поблистать, исчезнуть - было коньком его, прикрывающим внутреннюю ущербность: он ни лолит, ни статуса, ни богатств не добыл, в Лондон не съехал. К нам не ходил он (сходно к другим), чураясь мест, где глупо и неучтиво шастать в котурнах и задаваться, где бы пришлось снять маску некто из высших и элитарных.

- Сэр, приглашаешь?

Я пригласил; плюс повод был пригласить - как друга и в рамках дела.

Взяли на север... Мост - Триумфальный - в треснувших статуях при оружии; в сорок пятом здесь возвращались, сбивши с ног Запад, чтоб полувек спустя Запад вновь возник, не надломленный, но на 'мерсах' из Шереметьево...

Карнавальная... и мой двор... Мы дали 'на чай' таксисту.

Шмыгов кивнул на 'ниву', стывшую рядом. - Вроде, твоя?

- Так точно. - Я жал код двери нашей громады.

- Код от тэрактоу? - Он речь коверкал. - Цифры?.. Как и у нас. Частенько код забываю, чтобы стоять придурком перед дверями... - Он тронул сумку с тяжестью брáтины, что я нёс, и вскрикнул: - Wow! Гостинцы забыл...

- Брось, Феликс.

- Нет. Магазин вблизи, я схожу. Традиция у нас, Шмыговых... Дорогой сэр, код?.. Рожай, сказали дурёхе-девке, предполагавшей, что обойдётся... Код, сэр!

- Код? Сто двадцать, - проговорил я.

Шмыгов ушёл.

Я знал: без Шмыгова не пойду к моим. Ведь теперь я иной, чем прежде: чуждый, зловещий... Он отвлечёт их, редкий гость Шмыгов... И без того мы, - по возвращении из детсадиков, школ, с работы, - в чём-то иные. Время меняет нас. Нас меняют события: так добавленный грош вдруг делает сотню вместо не сотни. Я ожидаюсь как им привычный муж и отец? Увы! К ним заявится новое, что увидит и в них иное. К ним придёт Квашнинштейнов Савл Авраамович... Ника, выложил Марка (типа 'От Марка', ха, благовестие!), побыла у него с той вестью, что, мол, я болен. Ника на нервах. Что с нею будет, если, вдобавок, Ника узнает тайну про Митю? Анечка может раскрыть секрет. И Мария Игнатьевна вдруг могла придти, поражённая 'хлестаковщиной' вместе с тягой-де 'к рюмке милого Павла'. В-третьих: не веря, что сыщут фото, где Митю мучат в страшном зиндане, я допускаю, что, вероятно, новость про рак мой Ника воспримет в сильном аффекте и, ища уголок сашé, что немедля пошьёт, отыщет схрон. Сын, в конце концов, обнаружит случаем... Я зашёл в подъезд к почто-ящикам; мне давно не писал никто, в руки выпал лишь спам: виниры... кроем паркет... балконы... учим английскому... эмиграция... травим крыс и клопов... петиция за кого-то там... курсы танцев латинос...

Выйдя из дома, я обречённо сел на скамейку. Дом мой не здесь, он в вечности. Дом мой вовсе не квасовский. Мой таинственный дом - бревенчат и неказист; он с цоколем и с завалинкой из золы и досок, с окнами, что укрыты снегом в вьюжные зимы либо цветами в солнечный август. Дом мой, - под крышей из черепицы и с чердаком в пыли, - сходит в тальник влажной низины; дом с парой печек и с половицами, что зимою скрипят. Дом под рёвом старинных ИЛ-28, сгинувших в прошлом. Дом мой - то солнечный, то под ливнями; мой дом детства, цепкая память; дом как любовь моя, как мираж, о котором не верится, что он - был...

Дом - был?

Жизнь - была?

Жизнь, ЖИЗНЬ, а не быт по Библии?

С 'нивой', в ржавой её зелёности, зябла 'тройка' из допотопных... Разбогатею - что делать с 'нивой'? Выкинуть? Жалко: я с ней сроднился; транспорт хороший; плохо с раздаткой; сменим раздатку... Нет, прежде: корпус, пухнущий гнилью... Нет, это после. Что, карбюратор? Прежде движок; он дряхлый; скоро он смолкнет, точно как я вот-вот... Я у финиша... Ника, брат и родители и дом в Квасовке - мы у края. Всё у предела, падает, рушится и ждёт помощи. С давних пор всё ждёт помощи - вся земля и весь род людской...

- Я здесь! I'm here! - Шмыгов, приблизясь, тряс шоколадкой. - Мальчику сколько, я забываю?

- Пять. - И я встал с холодной пыльной скамейки.

- Nicely... Можно? - Он меня обогнал. - Я сам... Сто двадцать? Пробую... Хоп... Открыто! Dear, входи, сэр, первым! Мы победили!

В лифте, глядя на дырки в шмыговской мочке (ясно, под серьги, кои он, видимо, снял заранее), я просил умолчать про дело.

- Yep! - Он хекнул. - Как?! Делиться с Никой темой? Ей открыться?! Как сопляк внушал 'инстинкты'?.. Чем бы вышли нам 'инстинкты'... Fuck!! - Он щёлкнул брáтину, что я держал, и возгласил: - Вау! Капитал! Мощь!! ЛЯМ!!.. Ты прав, сэр! Дамы, знаем, волатильны, нестабильны, истеричны. Женской психике узнать про миллион? Опасно. - Шмыгов посерьёзнел. - Сэр, неисследим их нрав! (Лифт стал). Судачить будет с Дашей-Глашей, проболтается; а информацию, fuck, слышат и... Что дальше? Дальше, ясно, код сто двадцать, взлом, грабёж, сэр... Нет, таимся. Умолчим, сэр. Yep, hush-hush!

Прошли к двери с дерматином.

Шмыгов всплеснул рукой. - Здесь хранить милЛИОНЫ?! Здесь ваша КРЕпость?!! - Он тронул дверь. - Из ДЕрева?! И замКА не два?! - исступлялся он. - Любой проникнет!!

Дверь приоткрылась; выглянул сын мой, выманен громкостью, с коей слоги произносились.

- Whats your name? - вёл гость. - Антон? Что дам? Дам вкусно! Нá шоколадку! - Шмыгов входил уже. - Ника! - Он жал ей руки. - Я на минуточку! Well, по маленькому уопросу.

Ника кивнула. - Чай, может?

- No! - он дёрнулся. - Мало времени... Век у вас здесь не был и, в общем, хочется... Да-с, давно здесь не был! Хоть бы глазком, allow me? - И, вскинув брови, он тёк за куньим, чутким лицом своим, руки зá спину, дальше. - Помню, сидели... Этот рояль! Бах, Шуберт... Так, и две комнатки?.. Very гудственно!

Быт его, из изысканной утвари, и быт наш, простецкий, столь различались, что гость гнушался.

- Крест, смотрю, на стене? Серебряный? Жаль, Пáсынкова нет, дурня! - Шмыгов хехекнул. - Значит, у вас всё прежненькое? Стабильность? Perfect... - брёл он в прихожую. - Yep, я пойду. Be quick, сэр... Ника, рад свидеться. Но, извинюсь, sorry, аврал! ПолНЕЙший! - вновь стал он взлаивать. - КАК мои лиходеи служат? К нам едут шведы; будет проверка... Прежний-то как слетел? Воровал, а концы не прятал. Шмыгов же, - fuck их в пробор! - не сдастся. Гм-гм, не сглазить... Dear, вопросик... - Мы отошли на кухню, и он шепнул мне: - Сейф где?.. НЕТ, чёрт возьми?! Но КАК же?! Это чревато! НеостоРОЖно! Может, ко мне, а? Сэр, у меня дверь - бункер!

- Ты телефон дал, Феликс. Наш Кнорре-Пáсынков адрес вычислит, если будет нужда.

- Оу, верно! Я ведь дал номер!.. Fuck! Идиот я! - Он, сокрушаясь, бил в лоб ладонью. - Ты не под стол хоть прячь, родимый! В антресоли хоть, туда!

Я сунул брáтину в хлам тряпок, обуви, коньков и прочего, натолканный на антресоль над кухней.

Шмыгов хекнул. - Good!.. Уверен, он подмётки рвать, сэр, будет, наш дражайший Кнорре-Пáсынков, чтоб заслужить процент свой. Он звонит, я сразу... Well, до встречи. Вы когда здесь все, в квартире? - Гость шёл к двери.

- К вечеру, - сказала Ника. - Днём в разъездах; Тоша в садике. А к вечеру мы - дома.

Он пожал ей руку и, с намёком, очень долго тряс мою.

- Сэр! Кончив с делом, сходим в бар, ок? Лучше дружбы что? Ничто, сэр!


XII Словомахи́я

- Пап, где ты был, а? - спрашивал сын. - В Кадольске?

Ника направилась к телефону, что зазвонил, и слышалось: - Нет... Завтра?

Мы с сыном двинулись (я - вскачь в душе, одетый, в куртке и в обуви) дальше, в комнаты. Там всё на норме, как оно было. А это значит, фото на месте, их не искали... Свет люстры множился на стекле, в серванте, в черни рояля и на сашé, что с бисером, и на кресте восьми концов. Вдоль стен - строй ящиков разных пряностей, а на них - фактуры да накладные... Верба в кувшине, - та, что из Квасовки. Вот он, наш быт пока.

А потом я перцы всякого рода выброшу к чёрту! следом и мебель! даже распятие! И - немедленно - прочь с промежности ни Москвы ни веси, то есть с окраин. В Центр махнём, в те элитности, где гурьбе нувори́шей Библия дарит прелести жизни. Где 'скот и сикли', также 'рабы' где!.. Впрочем, не в Центр, нет, а в Скородом. Так! Пусть денег больше, чем намечалось, лучше потратиться на родных. Всех - мать с отцом, брата, Анечку - в Скородом! Гараж - для 'нивы', плюс новый 'хаммер', в Квасовку ездить им без меня уже... Это надо успеть до часа, как сдохну раком в месяц цветенья... Что до финансов, здесь много трудностей. Нике вверить контроль? нелепейшей, не могущей и шаг шагнуть, не задев чего и не стукнувшись обо что-то и не споткнувшись? Женщина-невпопад. Мы схожи; но мне сложней, мне - первенец. Ведь пожертвие сыном - высшая жертва. Как Авраам мнил сына зарезать из благодарности за рабов, скот, сикли - сходно и я так... Нике нельзя дать, чтó я добуду, вмиг разбазарит. Деньги - в Швейцарию и с условием регулярных выплат. Марка - советник и попечитель. Прессинг налогов? Шиш власть имущим! Смерть пособит укрыть капиталы. Марка поможет... Был бы он холост, он бы сошёлся с ней. У них были ведь шашни в юности, и не случаем. Случайного нет вообще: всё в мире необходимо; всё происходит точно по схеме, плану, программе. Я, вошь, и то ведом. Но сейчас мой ход.

- Где был, пап?

- Всюду. У дяди Гоши был на Миусской. Был с дядей Феликсом, кто ушёл.

- Мне, - начал он детски, - мама купила. Бэтмана.

- Тош, знаю... - Я чуть не выдал, что наблюдал их подле киоска. - Да-да, конечно. Ты ведь хороший, любим дарить тебе.

Он припал ко мне, видно, свыкнувшись с неким новым мной за разлукой: - Пап, а где брáтина? Очень старая? Старше дедушки?

- Ей семьсот лет. Дедушке - семьдесят.

- Штука где-то у нас, пап?

Он, большеступный, с будущей долговязостью, с кряжем носа как родовой чертой, - он, пускай, будет первый без роковых наследий и нашей зауми. Что считалось святым, этичным, благопристойным и добронравным, гикнется с брáтиной. Я - крайний, кто заплатил ей, кто, как ни лгал себе, брёл к ценностным нормам библии (скот, сикли, рабы), брёл крадучись, а не вроде Б. Б. цинично, не обинуясь. Но, в результате, близок триумф мой; вскоре я - действиями - открою, чтó я таил внутри: власть, пиршества, Рим, Багамы, эксклюзиор жене и гламур, лоск, смокинг и голливудские, чёрт, зубы, Итон для сына, а после Оксфорд (Йель, Гарвард, Принстон), Квасовка тоже, в роли усадьбы якобы рода... Вот кем я стал почти: Квашнинштейном! Вечным Жидом стал! Избранным! - за счёт тысяч незнаемых, но вменённых 'братьями', каковых мне любить, мол, по христианству, как назидал Он... Что же, опять Он?! Мне, ещё в хламе, в стоптанной обуви, нервно-потному, с ношей рака, мне, никакому, - Бог, Кой давил меня, вновь впендюривает любовь-де и не желает, дабы съимел я, чтó мне должны за сына - Он с Его Папой Праотцем Яхве?!

Как?! Ведь за всё Им Двоим УПЛАЧЕНО!!! Авраам не смог, я же смог-таки! Я пожертвовал сыном в знак, что лоялен Им, что готов за рабов-скот-сикль на многое! Мне внушается приз вообще не брать?! Знать, я нужен Им? Но вот я ли? Да не уж не рубль ли, что мне вдруг выпал? Бог, значит, мытарь, чтоб контролировать голь, как я?! Там у них власть, пафос, лавры, герои, руфи, бобди́ланы, яшахейфецы, Сорос в роскоши, а у нас - каждение вкруг Христа? Но спросим: Он, бесконечно и беззаветно, дескать, нас 'любящий', что ушёл? Не посмел понять, что муки, Им восприятые на сутки, здесь рутинны? Да ради 'малых сих' в больницах пусть бы остался!.. Не остался. Он предпочёл трёп, что - 'после' рай, что мучатся к 'добру', мол. Нет как бы 'малых сих' в их муках, коих Он бросил, - но есть Квашнин близ денег. То есть, верней внушать быть нищим, чем бедных чад спасать? Пусть страждут? Через мытарства к звёздам?! Лучше сквалыги, кто крестят лбы, зная: жизнь их - вне тез Твоих? Ты не пеняешь ворью за алчность: то, мол, издержки стиля равняться на Авраама, предка 'святага', чтоб 'хорошо' быть с сиклями, со скотом, с рабами. Ты их лелеешь и опекаешь. К нам Ты затем сошёл, чтоб покончить с бунтами, дав бедным вместо отрады - смесь из 'любви' с 'потóм' в загробии. А в меня Ты впился, ибо, заблудший, как Ты считаешь, я ни в 'любовь' не влип ни в 'после' вместе с 'потóм'. Промежник - я внутрь Тебя попал! Я глист, зараза! Я паразит на Боге! Ем Тебя, а когда Ты рухнешь - бодро вперёд пойду! Есть место, где не ступал Твой след - и впредь не ступит. Там все ответы.

- Что убивают? Пап, не знаешь?

- Что убивают?

- Да. Зачем, пап?

Вот оно!

Значит, Бог - здесь в сыне, как до того был в девке, а после в Шмыгове?!

Впрямь вот оно?!

Как так?! Я расплатился - Ты зубоскалишь: с отпрыском нежничаешь, а первенца запнул, как велено: брось близких ради Всевышних?.. Ишь, 'убивают'... Это не сын сказал - Ты, Ты! Что, ждёшь, как выкручусь? Прикинусь лгуном, ханжою? Или сорвусь, шепча: вопрос недетский? Ждёшь, не обмолвлюсь, как, почему и зачем Твой Каин прóлил кровь Авеля, Икс ― Игрека, мой Марка-друг - лейтенантика и раз пять на дню СМИ срыгивают про трупы?..

Что убивают? В этом нужда Твоя! Жизнь с целью 'плоть мертва' - Твой давний финт! Дух/плоть враги - Твой флаг! Смерть плоти - цель Твоя! С начал казня плоть грозами, пожарами, потопами (раз 'мёртвая') и злобой избранных на 'амореев, хананеев, ферезеев' в войнах и бранях, Ты этим держишься. Ты учишь: 'не убий!' - без продыху, чтоб помнили 'убий' и длили их до вывода всех в мёртвое (в 'духовное', пардон), к 'последнему лобзанью' Достоевского, - ведь смерть святое! Ты поучал, что плоть 'мертва, не пользует', - возвысив смерть как форму святости. Ведь цель Твоя - гнать Жизнь, дабы терзались 'жить сей жизнью', вроде Игнатия-страстотерпца или Плоти́на. Ибо зачем Жизнь, если словá суть жизнь человеков, как наставлял Ты? Каждый порыв наш Ты об-у-словил, дабы сломить нас и Самому взрастать. Твой корень в слови, в смыслах, Бог? Без слов отсутствуешь, да, 'Слово Бог бе', как назвался? Чтят 'последнее лобзанье' как ритуал, как долг, как норму: труп целуют, чтоб констатировать: жизнь сдохла, плоть мертва во словь Твою, Бог словный некрофильный!

Так я с Ним бился - рваными мыслями.

Но не этого ждал Господь, не уклончивых стрел в Свой адрес; ждал Он ответ - как я убил. Нет, ждали оба, поправляюсь: сын мой у ног моих и Бог ждал, чая смять меня, чтоб я, свибрировав от 'не убий' и отрешась от брáтины и от богатств, а главное, от бегства как спасения из слови в Жизнь, поверил вновь в загробие, в 'потóм'. Я рыпался, противясь сдохнуть жалким. Да! Я был отныне сам с усам и знал ответ, Им нам внушённый с дней разгрома филисти́млян. Я сказал, Ему и сыну:

- 'Не убий'. Так в библии.

И тяжесть спала.

То есть не сын мой махом с колен моих соскочил за чем-то, словно и не был, - внутренний груз исчез. Я действовал по святым обычаям, в лад байке: коль Бог дал хворь - даст зелье, чтоб излечиться. Бог испарился в гневе и злобе.

- Что с нашим домиком, пап, в Квасовке? Растаял он? Вот бы там жить! Есть сказка, про избу из льдов, окно из льдов и печку ледяную, но какая греет очень-очень сильно... Домик жалко; он стоит, в нём не живут, да?

- А избу не жалко? - я спросил, сев в кресло, грезя призраком у Лохны под ракитой: мальчиком Митей, первенцем-сыном, что замерзает в дальних сугробах. - Всё в мире жалко.

- Да, - согласился он. - Всё жалко. Жалко-прежалко. Мне жалко море. Волны, пап, бегали друг с дружкой... Вот, их жалко.

Он о Ялте, где отдыхали? В старости он найдёт путь к мифу, где был ребёнком в зоне схождения волн, воздуха и песков, где Ника нас отражала в нежных глазах, огромных, синих...

Он прянул к столику со скоплением пластилиновых, но и пластиковых чудовищ и, сам из мифа (ясно же, он не в нашем будничном доме на Карнавальной; он - в Колхиде; в кресле не я, недужный, пахнущий смертью, а некий Аргус), он, плод мифа, вызвал иной миф, с монстрами. Были выкрики, компоновки, свалки с отрывом многих конечностей, ликование... Я постиг, что лишь дéньгами миф продлю: он выяснит, сколь мифически не бежать на службу, и сколь мифически плыть на Фиджи, и сколь мифически жить в хоромах площадью в акры, ибо богат, свободен... Вдруг, из мифических стран, он бросил:

- Как тебя звали, в детстве?

- Звали Павлушей, - начал я. А потом, оборая гнёт восстающего из бездн вопля: 'Прёшь на рожон, Савл?', - вывалил: - Нарицают с первых родов времён человеци! Купно даяху детем свем имена; отец с мать чадо изводят либо от взора и естества и вещи, капьно от притчи; так и словене прежде крещенья свене даяху свем.

Сын прыскал: - Ох как! 'Человеци', папа? 'Даяху'?!

Я цедил: - Алках - дайте Ми! жадах - пойте Мя! наг - одесте Мя! Кто твористе малым сим - Ме твористе!

Сын веселился. - Хватит 'даяху', пап! Почему я Антон, скажи!

- Хочешь быть Неустрой, Первуша, Ждан, Шмель, Горяин? Либо Ширяй, Волк, Шишка? Либо Нечай, Юр, Селезень, Захворай, Вторуша?

Он хохотал. - Вторуша?!

Но я молчал уже, оттеснённый к раките в Квасовке, где костёр извлёк из тьмы след красок в выцветших буквах 'Митя и Папа'... да, наклонённую сильно 'П'... Штиль, тишь за бурей, - плыть больше некуда, но и не на чем; я, растерзанный, на плаву инстинктом... Нет больше личности, лишь маска... А вот про 'Савла', кой 'на рожон', - откуда? Вспомнилось, Кнорре-Пáсынков так обмолвился: 'Вы, Савл Павлович...' Но я понял: он не обмолвился. Это Бог был. Он, после девок, влез в антиквара, чтоб запустить в меня этим 'Савлом', то есть 'Саулом', кто - царь Израиля... Но что общего? Рост? Пустячное. Что ещё?.. Саул гнал сына, кой был безгрешен? Верно, дальше... Бог сверг Саула? Так, теплее... Был и Савл-Павел, полубезумный, Богом назначенный в Божьи присные вопросом: 'Прёшь, на рожон, Савл?' Он-то и выдумал, что, мол, кто силён языками (в мой огород, лингвисту), а вот любовью скуден - тот медь звенящая; что, кто ведает мантику и все тайны и обладает полною верой, но без любви, - тот зря живёт; что, кто пусть и сожжёт себя (я в пламени, у меня субфебрильный жар), но, пардон, без любви, - напрасен... Может быть. Но я всех люблю. Безумно. Трудно сказать, как... Также и проданного мной первенца; ведь заспит мать чадо, но голосит, терзаясь... Да, я люблю. И цель моя: всё сделав, в Квасовке умереть. С ним рядом. С первенцем, с Митей. Как ни растерзан я, ни пуст, есть нечто, что в некий миг меня, где б ни был, переместит к раките подле Лохны.

- Папа, ты плачешь?

- Выключи люстру.

Мы с ним остались с сумрачным бра.

- Скажи коней, а? - он попросил.

Перечисляя конские масти, я вспомнил Павла, кой, звавшись Савлом, гнал христиан и был обращён вот этим: 'Прёшь на рожон, Савл?'... Я, как и он, дозрел. Но Савл влип в Христа - я же прочь бегу, взвинчен гонивом про 'жизнь вечную', 'воскресенье мертвых', 'лилии кольми паче', сходно - про 'плачущих', 'не убий', 'род избранных', 'манну с неба', 'сикли, скот и рабов', про странное 'не заботьтесь, чтó есть и пить вам', также про 'малых сих, первых в царствии Божием', 'нищих духом', 'уши игольные', 'возлюби врагов' и т. д. нагорщины. Надо чхать на беды. Надо активничать, чтоб, случись, что я вдруг прельщён, как Савл, - поздно было б и зря. Вот так. Пусть сын решает (с Никой, ясно): быть с христианами, у каких нет денег, или быть с дéньгами при богатых в полном ажуре? Я обеспечу им вольный выбор не от нужды их, дабы их вынудили невзгоды, а от свободы, - так же, как Богу в полной свободе впало взять Савла в цепи покорства именно по пути в Дамаск, не ранее, плюс и к нам сойти не в разгар Сов. власти, ха, а при Августе!.. Итог? Где 'врачество твари', коль без рацей про 'свет, блеснувший в мир'? Полно больных, кто судит жизнь по Христу, и только... Чем Ты умздил меня?! Концепцией о греховности службы сиклю и Богу попеременно, плюс разделения Твоего с противным ('кто не со Мной, тот против'), вплоть до влезания Твоего меж близкими? Загробием? Ход действенный, беспроигрышный. Я спасся всё же - ну, почти что, - сиклями... Зачем 'Савл' - 'Павлом' стал? Ты лгал ему, взял жалостью. Ведь Ты распят был и 'страдал', написано, чем нас привлёк.

Но первый крест - наш, не Твой. Нас, Бог, запомни, мучили тлен и гибель, нас гнела ярость избранных! Мы, мы - не Ты, - стенали и выли в горестях! Да, мы брели под плётками, мы висели на дыбах, мы истязались, жглись в крематориях! Мы тонули в потопах, мёрли в болезнях, пухли от голода! Наших бед было лес, когда Ты пришёл и шутя нас смёл: мол, не было горших мук, чем Божьи; наши - пустяк!.. Ты взял нас жалостью. И меня Ты взял. Но помни: я Тебе, а не Ты мне, я дарю милосердие! Я устал и бегу от Вас, Бог-Троица, ведь не я Вам нужен, а капитал мой. Ты, клявший плотскость больше, чем нужно, явно по плоть пришёл. Что на свете плóтяней золота? - ничего! Пусть Ты даже ко мне - шиш, нет меня! Я давно уже пария, пшик, промежник. Я невесть что есмь! Я превращение из конкретного, штрих в фазисе, трансгрессия, прозрачность, трансцендентность! Ты мне внушал рацеи, что, мол, ведут к Тебе? Фиг! Нет таких. Я волен! И не маяк мне луч Твой! Я - в тьме безмолвия, что ярче и светлее 'света', чем Ты считал Себя, Тримурти. Ты меня гробил - но сгинешь Сам, попомни! Ты в нас сводил плоть в дух, в слова? Вотще! Ты уплотнился Сам, Ты влип в плоть напрочь; блеск Твоих парадигм крыт пáтиной! Ты поддался ТОМУ, ЧЕМ царствовал! Жди конец. И пусть Тёмное (ведал Рóзанов) покорит Тебя...

Ты стал ты.

Есть БОЛЬШЕЕ, чем ты во тройке, застившей виды, сведшей нас в символ!

На вашу ценность чую СВЕРХЦЕННОСТЬ! Каждый адепт ваш - менее, чем мог бы быть без тебя! Ты смрад в цветах, червяк в горé, ничтожность перед ГРЯДУЩИМ! Я мучаюсь в твоей проклятой 'естине', не в 'истине': да - в 'естине', на пиршестве, где плоть жрёшь! О, я нажрусь её сам, дабы стать как ты! Явлю тебя. Мы явим все: вся нация! Ей! Будем жрать, пускать дух сытости. Знай, дух из зада - вот где ДУХ! Мы все пойдём от тьмы твоей в СВЕТ ИСТИННЫЙ!!! Сыграем мы, не как играли, что плоть ничто нам, нет. Сыграем, что влюбились в плоть. Ты словом - мы же в ответку выпердим гласом чревного ДУХА, КОЙ впредь и есть наш БОГ! Обóжим плоть и явим, как эту плоть использовать, - встрепещешь! - как показали ранее, гнобя плоть. Знай: покажем!!

- Каряй?

- Что, Тош, 'каряй'?

- Папа, у деда, у Заговеева, тот мерин, он, что ли, каряй? Или не каряй?

- Мерин, Тош? Карий, да. - Я кивнул, поёрзав в кресле, и произнёс абсурд (сбить лезшее изнутри... нет, выблевать): - Един раб Жи́вага, и зрак Его, и гласом сил Своея, седя одесну трона златаго власти высоких!

Сын засмеялся.

Ника явилась, вышла к роялю, тронула крышку.

- Нам был звонок. Налоги; мы не платили...

- Ника, - сказал я. - Надо смириться. Прибыли нет. Банкротство. Мы разорились.

- Бизнес кормил нас... - Ника смотрела, как пятилетний сын двигал монстрами, именуя их 'ипостасями', 'захвораями' и 'даяху'. Дёрнулись губы. - Мы ведь старались?

Я не скорбел по фирме, бывшей нам в тягость, немеркантильным и некорыстным. Ника вздохнула. Разъединённость рук, головы её, ног, ступней тревожила. Чем всё держится? Как бы всё не распалось. Это предвидя, Ника смотрела прямо в глаза мне, чтоб отражаться в них как обычная 'просто женщина'. Ей важна связь с миром при произвольных, неуправляемых па разума, рысков психики после гибели первенца. Ника пряталась в превышающем тьму тьмы СУМРАКЕ. Чтоб сдержать распад, надо видеть в ней внешнее, чтоб его укрепить... Из бездн я вернулся в данность.

- Мы, - произнёс я, - мы оптимисты, я полагаю? Мы не сдадимся?

- Да, - улыбнулась. - Именно... Только если Марка... ты говорил мне. Но, между тем... Я думала... Мы должны Марке? Сколько?

- Марка простит нас. Будь деньги банка либо от частника, с нас бы выбили долг силой. Хоть бы жилплощадью. - Я раскрыл алгоритм, кой, некогда, в дни выкупа, был мыслим. - Нас бы заставили... - (Силой нас бы заставили, а любовь не смогла?.. Я вник, что 'любовь', 'зло', 'благо', 'вера', 'добро', 'честь', 'истина' - всё мелочно перед ТЕМ, ЧТО будет, так как сегодня Бог обращён мной в выблевок).

Пальцы Ники чуть шевельнулись, длинные, с повреждённым ногтем из-за возни с товаром. - Наши ведь... - начала она.

- Что?

- В Грозном.

Сын включил телевизор. Мы наблюдали: носятся танки, хлопают пушки, бродят солдаты, а вертолёты брызжут ракетами.

- Жить как? - произнесла она. - Как?

- Не знаю.

- О, мы бездельничаем, как камни! - плакала Ника.

- Что, не течёт под них? - я встал, озлившись, но не на Нику, а на судьбу. - Течёт под них, под камни те лежачие! Течёт. Всегда течёт. Поверь!

Срок говорить!!! - открылось мне. Мой дискурс с Квасовки, где я впал в муки. Ибо молчать есть рабствовать, внимать назойливым различным 'внемлю повинуюсь', то бишь давать им класть в меня. У-словные, мы, все, из слов. Мы словные. Смешно? Когда смерть близко оттого, что ты (весь!) в месиве из догм, идей, норм, принципов, понятий, мнущих жизнь в тебе, чтоб взращивать на ней концепты, как на компосте лук, петрушку или перец, не смешно вдруг. Выход тут один: выкрикивать, выть, голосить в безудержной и ad me тошной, может, глоссолáлии, дабы бессмыслицами заболтать их, вбитые смыслы. Я - сыт по горло! Слушать меня, фразёры и пустомели! Я босс - вы чмо. Я над - вы под. Я штамп - вы оттиски. А ваш сарказм, что, мол, коса найдёт на камень и меня вдруг заболтают...

Хрен!! Вот мой пример: духовности (с Н. Сорским, Мусоргским, Глинкой, Пушкиным, Достоевским, Гегелем и подобными) одолел ли трёп Брежнева, а теперь Гаранта? Вовсе нет! Наш язык не пушкинский, а Гарантов, кто бы он ни был. Даже Ксю-Ксюша, блого-трещотка, кроет 'духовности' и, их пере-барматывая, звездит в масс-медиа. 'Духовности'? Их нет. Ксю-Ксюшин блог пошлейшей трепотни залайкан, - лайкают Сорского? Нет, не лайкают... Моралист подметит, что префикс 'пере-' как бы чреват весьма; предпочтительней 'за-', чтоб сладилось 'за-барматывать', для того чтоб не сделалось, будто я 'духовности' превзошёл. Ибо, будь вместо 'за-' вдруг 'пере-', то все-все мэтры словно врут пошлости, а не рыкают мáксимы. (Моралист мнил вставить в этот текст 'истины', но я выставил 'мáксимы'. Я сказал!! Я с сих пор буду dixi вам! Изрекать буду я! Все слушают, все вокруг лишь наждак, о какой избываю ложь, как собака блох!). В общем, эти 'духовности' сплошь неистинны; как раз мэтры-разумники забарматывают то, чтó выше их, i. e. истину, как и пыжилось Мелево всех веков и наций (вы догадались?), что выводило 'из тьмы', мол, 'к свету'. С резвостью, с коей в тысяча девятьсот семнадцатом от дней 'Логоса' (а Христа, кто, как пишут, сам 'логос бе'!) в петербургских дворцах чернь клала в вазоны, даже и в севрские, пустобрехи клали на нас, пусть сказано: погублю мудрь мудрых... Думаю: а не есть ли важное там, за словом? Вдруг там что нужно? Вдруг словь - приблуда вроде прогона между началом нашей истории и концом её, с тем, что всё имитация? Уж не с умыслом ли оно меж нами и тем ПРО-ЛОГОВЫМ? Не томят ли нас с целью в словной у-словности трепачи, фуфлологи, златоусты?! А - не даваться! Нам бросят слово - мы бросим триста! Так, словомать твою!!!

Нике, что ли, сказать про всё? Ведь она мне не враг и - любит... Именно! Любит как, задуматься? Сквозь неё логос вдарит в цель; я раскрыт ей; Ника - любовь моя... Но и 'бог любовь', кроме что он и 'слово'; так он нам сам сказал в евангельях. Стало быть, Ника тоже бог и всё-всё божье - в ней, вся прыткая словотá, что жрёт меня? Обротав любовь, навязали нам, что высшее в нас, вольнейшее впредь не наше, а, типа, богово: типа, бог любовь! типа, если ты любишь - помни, ничтожный, жалкий, убогий: бог прилагается. Знай, что сам, дескать, бог в любви, словобог! Знай: ваша любовь у-словна!

Вот, смотрит нежно и чуть растерянно, что скажу, кроме 'камня', под кой 'течёт'-де. Может быть, не течёт... Ха! Смыслов здесь не ищите; я лишь отбалтываюсь от слов словью, тоже фальшивой... Как же быть с Никой? Я умираю, мы разлучаемся. Наше с Никой пресечь пора, - с тем, чтоб Анечка не подсунулась прежде времени... Рассказать ей про брáтину? Ведь диагноз знает, явно волнуется; а иначе, бедная, не мертвела б взорами, будто солнца встают - и гаснут... Нет, не откроюсь. Ибо открывшись можно хватнуть свинец, девять граммов. Надо молчать про первенца Митю.

То есть мы любим с нею друг друга?.. Но через бога ведь, каковой, мол, 'любовь', гнёт библия!

Мне бы ту любовь, что была у нас до запретных жоров с древа познания, после коих впилóсь в нас всё, чем маемся: весь кошмар наших домыслов от добра и от зла (примарный грех есть познание зла/добра); мы ушли от любви к их фальши, зла и добра проклятых, словь породивших; Ева с Адамом стали неистинны, ведь слова развратили их, дабы им, меж себя вбив слово, впредь жить по слову. Мне дайте Еву, а не Юдифь и Сарру как образцовых благостных самок, влёкшихся словом к нравственным актам, то есть к деяниям от добра и от зла, какие ввергают в ужас.

Нет любви!

После рая в нас не любовь, а бог. Не 'змий' сокрушил рай, дабы ввести себя вместо первой Любви и Жизни, вместо предельного Первосчастья, - и после библию сбацал. Нет! Всё - бог. Он лил ливни слов всечасно! Он утопил всех, кто не хотел слов, дабы от Ноя длились словесные вместо райских существ бессловных. Постановили, что нам нельзя без слов. Мол, дурень, кто не желает слов. Являют выросших вне словесной сферы - все идиоты. Кто, всё же, истинней: златоусты? косные? В идиотах - рай и восторг, как в людях, что бессловесны, но только счастливы, ибо жизнь не толкуют злом и добром. Мы были в раю мощны, как боги, - Ева с Адамом, пара, отлитая в НЕЧТО сверх любви! Наш язык был дивней, облик чудесней, радость обширней! Были мы - больше нынешних, были тем, что сейчас в нас прячем, давим под 'образом', мол, Жизни. Я тщусь сбежать из слов, из 'слов Жизни', как величают! Словное - гибель. Нам пора из условного - в безусловное, в Жизнь вне слови. Как он пришёл, закон, что есть смысл и слово, то погубил нас райских. Словное 'счастье', но и у-словные же 'любовь' с 'добром' - ничто пред ТЕМ, ЧТО было в древнем эдеме.

Я прошагал к окну глянуть улицы в их коробчатой плотной серости. Рядом - Ника, ждущая слов... Вот именно! Логос выстроил логику, дабы то, что он хочет, - сразу бы я хотел. Значит, мне нужно врать как мужу, кой был в отсутствии, а жена узнаёт про рак, а меж тем нет денег на пропитание? Словь мнит схватывать, что ни выскажу, в сеть семантики и ткать фальшь в Беренике?! Чур, не выйдет! Пусть фальшь не ткётся! Весь ход вещей за нас: мальчик в райском бессловии под ракитой около Лохны; и мой второй сын; но и я сам, восставший; но и она, нелепая, вовне смыслов женщина. Да! Мы - троица, как и бог. Отличие - в том, что я принимаю женщину, кою он не принял ('чтó Я и ты, мать?'), ибо, предчувствую, всё, что будет, через неё придёт. А его пря с женским - цель его. 'Главный Логос', плоть пожирая, сводит плоть в словь, но женщина, снова плоть порождая, этому портит. В женщину надо, ибо в ней тайна.

- Плохо здесь, Ника, - проговорил я.

Только поймёт ли, чтó я сказать хочу? А сказать хочу: почему и зачем мы там, где логос правит живыми? Где от тех, кем мы были, остовы? Разгадает ли, чтó нельзя ни сказать, ни выразить? Что хочу сказать - ни сказать того, ни коснуться мыслью, - это поймёт ли? Я жаждал слышать: 'Да, понимаю'. Этак ответив, мне Береника знак подала бы, что мы вне слова и солидарны. Меньше словес в честь ДОННОГО: у НЕГО ведь СВОИ есть смыслы как АНТИ-СМЫСЛЫ, то бишь инстинкты! Будем брать в ДОННОМ в новом общении, в АНТИ-СМЫСЛАХ! Будем гнобить слова, не давая им путать нас, толковать по-ихнему!.. Вдруг подумает, что я псих, безумец? И - её интуиции - я выдал, но будто сыну:

- Тоша, есть райские языки. Вот, Хлебников говорил: 'гзи-гзос', 'пучь', 'чали', 'эль', 'бобе-оби'. Был и Кручёных, тот разговаривал: 'дыр бур щил' и так далее. Звук без слов живёт, ибо истинен... - Я внушал, что ищу-де подлинный говор и что лексемы, семы, морфемы нас повреждают ядом греха; ибо словь и грех не затем одно, что сказано: жил да был и не знал греха, но, узнав про 'грех', искусился им, - а затем, что раб логоса есть вне истины, каковая вне слов и смыслов. И я продолжил, чтоб через сына Нике направить импульсы чистой истинной Жизни: - В слове нет главного, Тоша...

- Да! - подхватил сын. - Ишь, словá! Слово 'море' - обман, не море. Где же в нём море? Сделаем, чтобы новый язык был честный и необманный! - Он тронул монстрика. - А сказать, где ездили и купались? Это не море, а... я скажу сейчас... - и он сморщил лоб.

- Ступай-ка их напиши, - изрёк я.

И он умчал слагать новояз на кухне.

Ника задумалась.

- Верь, лгут слова. Лгут, лгут! - Сказав, я смолк. Несказáнность смутна. Истину как подашь? Сонм ересей вздулся, дабы Христа назвать и на свой лад выдать; арии да кириллы да оригены рыскали формулы! Мне ж, кто ищет БЕССМЫСЛОЕ (а не как Авраам шёл к Яхве, мастеру слова и балаболу) - мне как? Где мне взять средство ложь свалить перед смертью?.. Но чую помощь и мне содействуют тон, ритм, музыка, темп, просодия как тропа в мгле слов. Я истине - что богам теолог. Я - истинолог. Я не словá ищу, даю не смыслы. Логос играя может запнуть меня, но, пока я есть в логике и пока он знает, что, что б ни врал я, всё суть слова per se, - кои полнятся смыслами, кои, в свой черёд, мчат к идеям и к идеалам, - логос со мною. С помощью слови словь не свергнуть.

Я Нику обнял.

- Лжёт чёртов логос, - вёл я. - Правда вне слов видна, по телесным акциям: вам в глаза глядят, приближаются, трогают. В этом истина... А словь немощна. Мир слов лжив! В тот момент, когда мир стал текстом, где бог писатель и все читалки, - жизнь отдалилась. Знак, Ника, лжив: фальшивка, он производит только лишь знаки. Бог вывел слово? - значит, он сам знак. Кажимость бог есть, кажимость! Поналжёт, как жить, - и живём страдая. Прочь бога-кажимость!.. Но тут сложности: кто с ним бьётся фразой и словом, тот бьётся с мельницей; ибо смысл лишь смысл, знак знака. Ведь како дерево - тако плод... Тьмы были их, планов битв с сим призраком: ленинизм, кальвинизм, суфизм, даосизм, экзистенция, метафизика, плюрализм, панлогизм, католичество, аскетизм, сайентизм, кубизм, веданта, иудаизм, толстовство, супрематизм, джайнизм, скептицизм, гедонизм, нигилизм и фашизм и далее - всё суть словь, бой с мельницей... Мру от рака, да? Нет, рак - следствие. Мру от слов, пойми! Животворных слов нет! Чтоб ведала: изреки я слово - и я опять раб слов. Нам жизнь нужна, а не словь. Что проклято книгой книг: то тайное, что мы зрим в экстремумах и что рвёт сеть смыслов, - вот что спасёт нас. Ибо - ЖИВОЕ. Жизнь - вне смыслов. Ника, не быть - я жить хочу! Я семи с половиною, врут, убил.

- Ты? - Ника вступила в мой монолог.

- Стоп! - встрял я, ибо не слов ждал, веривший, что она дочь ДОННОГО, ЧЬЁ безмерное, вечное, полихромное и живое тело жрёт свора слов. - Не надо! Satis verborum: хватит слов! Что ни скажут - не верь, суть фикции! Помоги мне в битве со смыслами! Я начну словоборчество, словомáхию, погоню слова! Жизнь - вне логоса. Я поэтому... Я юродствовать буду: анаколуфами да мимемами сыпать с иллитератами! Дизартрией язвить начну! Прочь всех! Прочь всех условных, кто что ни скажет! Вдруг вот звонок, и Анечка что-то ляпнет... Ты ей не верь! Зло было только лишь в слове. Быв в словах, я по ним творил, в лад их целям да идеалам, что, мол, рабы, скот, сикли - это и есть жизнь. Быв рабом, я плясал под логос, кой кличет в гроб, где истинно, как он врёт нам... Хватит! Довольно! Ника, в Пролог хочу: 'про' по-гречески 'перед', 'лог' - это 'логос'.

- Логос? - вела она. - Вспомнила. У Бердяева... он про 'новое папство' как убиение жизни смыслами. Витгенштейн...

- Да! Да! - Я тряс её за плечо. - Знай, Ника! Я ведь не жил досель! Не о том, что Кваснин был, а не Квашнин, как нынче. Нет, я условным был, говорю, по сути. Речь, причём, не о той условности, что, мол, был атеистом и вдруг уверовал; не о той условности пост-советской. О - первородной я об условности, что вся в том, что в раю нас взяли да и разъяли через добро/зло, эти вот смыслы. Мы их примыслили, и единство пало. Из одного вдруг - двое. Рай споловинили. А живёт разъятое? Доживает! Чтó было истиной и полнейшей жизнью, стало лишь зомби. Мы прекратили жить. Ника, я был не я отнюдь. Я был образ слов, знак был! Бог - это книга; мы лишь слова в ней, мы персонажи в словных личинах... Я повторяю: дело - в условности мировой, в глобальной. Грех, - первородный грех знания зла/добра, - стал нормой, общим путём. Преступники, говорят? Весь мир преступен, ибо преступно вышел из рая; мир ПРЕСТУПИЛ рай! И оттого здесь, в падшем, вылганном мире, мире от слова, нет греха, что б ни делать. Здесь грех обратный: рабство идеям 'зла' и 'добра' как монстрам, что нас сжирают; рабство морали, чаду добра со злом. Грех быть нравственными, условными, то есть быть по добру и по злу, вверяться им, поставлять их святостью. Но не грех в том, что я в них плюнул. Плюнул и мучусь. Совесть - связь с логосом: принят он либо нет, не принят, это во-первых; а во-вторых, ты 'против' либо 'не против' данного логосом; в-третьих, ты его данник или свободен? Вот что есть совесть - трюк словобога, коль 'бог бе слово'. Бог... логос, логос... Мыслишь, за смерть мою, за условное бытие моё обвиню условное: мусульман, католиков, иудеев, геев, министров либо бандитов? Их убрать - слово выставит новых. Бог - гвоздь! Да, этот самый, кой есмь Бог-Слово! Бога убить бы. Он - смысл, не больше!

Ника прошла к окну с запылёнными стёклами.

Я нагнетал: - Бог подлый! Совесть в нас от него - свербит и слезу роняет. Совесть в нас как опричнина, ЭмВэДэ-ФэЭсБэ в нас. Только бы в формулах книги книг шло! В библии нет лакун. Что в ней? Там есть сюжет как шоры, вправо и влево выйти нельзя. Иначе, там роли праведных, злых, добрых, мудрых, ничтожных, властных, подвластных. Тьма ролей! Там порядок императивов, хоть инсценируй. Там и сам грех назначен волею логоса. Что же маяться, коль сыграешь роль не 'святого', а 'негодяя'? Велено - сделано... Может, с совестью тот трюк, - я прошагал к ней, - в вольность играться: ты, мол, свободен даже от бога, коль бросишь совесть. Все, мол, свободны, все гуляй-поле! Нет, мол, сценария, а есть совесть, внутренний стражник к вашей же пользе... - Я таял в Нике, так она близко. - Дело не в том, что грех свершил! Кабы так, что маяться, раз - по промыслу, по сценарию и по плану, вот как с Иудой, дескать, мерзавцем. Он не мерзавец и не предатель! Бог ему роль дал! Бог, пойми!! Авраам, он тоже: сына, - ты помнишь? - чуть не убил Исака. Ну, а моя роль... Я сожран словом, я заигрался в божьих спектаклях! Ты мне Бердяева? Нет уж! В нём пир слов как раз, а мне надо пресечь их. Тут не Бердяев, а тут Чжуанцзы либо тут Рóзанов: 'пусто место', где изначалие, и 'тай сюй' даосов. Да, 'пусто место' я, 'пустотность'...

Ника поникла, и я следил в ней немощность логоса. - Милый, что в словах? Ничего... Не знаю!.. Мне всё равно, как жили... Как нам жить дальше, если ты веришь, что мы не жили?

Я её óбнял. - Мне нужно в истину. Я не вынесу впредь условности. Я не вынесу между нами господа бога, всяких посредников в форме принципов, смыслов, правил, суждений и обвинений. Бог хотел, дабы ты была, кем он вынудил: несчастливою матерью, горемычной женой и женщиной. Точно так он Марию вынудил быть безропотной маткой вороха слов.

- Я счастлива! - Ника плакала.

- Не по богу впредь быть, а против! - гнул я.

- Да.

- В истину! - заклинал я.

- В этот Пролог твой? - бросила Ника. - Где 'про' есть 'перед', а 'лог' есть 'логос'? Вместе в Дословие, к Изначалию, да?..

Бой выигран! Я изгнал в ней слово - стало быть, и допрос с укорами; но и суд надо мною бывшим, сбагрившим первенца, да и новым, хающим брáтину и словá и словную всю культурщину... Удалось! Я спасся, вышел сухим из вод!.. Но вдруг стал меня смех терзать, до судорог!


XIII

Это после, как мне, утихшему, сын сказал, что выдумал 'вбрылл палáб-йамахáйство, клом-креп вытéйровать', - и мой долг их выучить, чтоб 'сменить язык'. Рано, протестовал я; надобен блок слов, целый словарь слов.

Это и после, как мы обедали, - не на кухне теперь, а в комнате. Акт значил, что я восстал на словность как на у-словность. Стол был уставлен. Тикали ходики на стене.

- Мне хлеба, - произносил я.

- Хлеб? Вот, чёрный. Милый, салата?

- Пряник! - встревал сын.

И словотá служила нам.

В Нике видел я (как мне выразить сущность? словь тащит в лживость) ну, скажем, еву. Не с прописных букв еву, не абсолютную, потому что с браком против праматери, пусть и евна в той некой мере, чтоб слыть никчёмною, неуместною, невпопад, исконною, то есть райскою. А таким - страдать в миру. Приспособленность же Б. Б. и Марки, Шмыгова и Хвалыни, кстати и Верочки, значит рознь природ. Те порчены - Ника нет. Те словные - Ника райская, ну, почти. Мир чужд ей. Ника не люди. Но и не нелюдь, как их трактуют, дескать, в них 'духа' нет... 'Дух', как же! Да, мало 'духа' в Нике подобных, не как в у-словных, что раз паскудят, льют кровь друг друга, давят друг друга, жрут неуёмно, лезут в витии и верховоды, ценят софизмы пошлых ничтожеств - то от 'духовности'. В тот момент, как Адам в познании зла-добра в каком-то там внуке вышел Христом, словь выперла возгласить жор жизни с пафосным воплем, что и сам 'хлеб' стал богом-де (в евхаристии)! Чтоб вкушающий внял, что самых тестикул он с сих пор в 'духе', связь с жизнью прервана, жизнь закончилась, перешла в слова.

Я снова начал терзаться. Хлеб вязнул в горле, ибо я 'хлебом сим', кой сам 'Дух', был полон. А те таблетки, что я глотаю от нервотрёпок, слабые. Вообще нет толку, ибо известно: 'прах ты, в прах обратишься'. Стресс дело сделал; он дал мне рак... Я сник.

- Пап, знаешь...

- Тоша, - вставила Ника, - не отвлекайся.

Это и после, как на диване съел я таблетку. Мне было худо. Не отболтался я! Впал вновь в словь! Где ты, 'безмолвна, и безыменна, вся вовне форм пустотность', - мне бы скорей в тебя... Ведь в проклятых словах мигрируешь от одних форм к новым, от семы к семе - и в результате ты на куличках да и свалился, словь же лишь множится. Раньше я так и брёл бы от смысла к смыслу - днесь, словоборный, я прекратил мысль. Мозг слал мне образы; я противился: счёт в Швейцарии... мисс Планета в роли метрессы... нравственность... социальный успех... власть... ценности... ордена... дом в Англии... репутация... честь... ёжик... после в белёсости как бы статуя, будто я в зимнем парке, а за ветвями белый фронтон, любовь... Словь лезла в меня и лезла. Я пал в глубины, где прото-червь без ног, но ходкий; весь созерцанье, ибо сплошь зрачный; весь восприимчив, ибо сплошь нерв; весь в слухе, ибо сплошь ухо; напрочь утробен, воссоздаётся из всякой части собственной плоти, детище тьмы в той мере, что уже светел; хоть он бессердый, в нём десять ритмов жизни и смерти. И - он вне слов, он Дао...

Сын пискнул флейтой, но вдруг присел близ; чтоб я заметил, кашлянул.

- Тоша, что?

- Мы бедные?

- Слушай. Жил да был червь. Однажды...

- Их, пап, в земле рой, будь даже бедный! Бедный, считаю, я для другого, не для червей, пап.

- А для чего?

- У мальчика... - он повёл. - Сосед наш, он шестилетний... нет, семилетний. Он был на вéлике и сказал, я бедный, если нет вéлика... Знаешь, денег не нужно! Мне нужен вéлик, вовсе не деньги! Мы, что ли, нищи?

- Скоро мы купим велосипед, Тош, купим.

- Но не как мальчиков, пап; он Слава. А как у девочки, ладно? с фарой... Что, пап, мы купим вéлик сегодня?

- Нет, не сегодня.

- Мальчик катается...

- Тош, он старше. Ты пятилетний... Ветреный март, глянь... - И я умолк. Боль вымочила мне глаз.

- Пап, ладно... Пусть... - Он сдался. - К морю поедем? Я буду плавать, я не боюсь быть в море.

- Червь может жить в воде, - изрёк я как в забытьи.

- Что, вправду?

- Да. Червь странен: глаз нет - а зрячий; ух нет - а слышит; ног хоть не видно, но он имеет их без числа.

- Как?

- Так. Мир - в точке.

- Да? - сын мечтал. - Мир в точке? Звёзды и вéлики? И компьютеры?

- Точно. Даже и солнце. Угол - есть в градус, в тридцать их, в сто их. В пике угольности, если взять круг, на максимуме он - в минимуме, угол. Сходно и червь. Невзрачен - но в нём содержится мир.

Сын прыскал: - Червь? Он маленький и простой! В нём мир?

- По правде, всё из земли, Тош. Храмы, компьютеры, птицы, алгебра, облака, дни, фабрики, герменевтика, пушки, ящики. Руды выкопали - машина. Вон во дворе застылые, глянь, почвы - и вдруг в апреле вмиг из них мошки, запахи, силы, цвет и другое. Всё из земли.

- Всё?

- Всё.

- А люди?

- Даже и люди... 'Прах ты - в прах и вернёшься'. Так говорили.

- Я буду мёртв, пап?

- Ты будешь вечен. Если захочешь.

- Ну, а слова, с земли они? - прозвучал вопрос.

Снова тест мне: как это истина родила неистину? Если почвы якобы истинны, то как следует, что слова - неистинны? Типа, шах мне? Ведь како дерево, тако плод; выходит, что логос истинен, коль из почв, что истинны? Бог влез в сына и меня травит в маленьком мальчике?! Нет, не мальчик он и не полностью сын мой: он также 'малый сей' из евангелий, благо термины: 'свет', 'любовь' и вообще все - логоса. Сын лишь частью мой, и я пестую чадо логоса. Логос всюду! Я всяким словом, что изрекаю, тут же сражаюсь им. Нате вам детектив реальный, а не романный! Не ФСБ, не мафия и не фатум давят героя, а 'Вседержитель', что также 'Логос'!.. Здесь укор словоборчеству: мол, на словь прёт, а ведь само фальшиво... То есть, мне сдаться и подтвердить, что словь из земли и истинна, - дабы мат съиметь под второй вопрос: 'Что, земля раньше слов взялась и её не слова родят, получается? А ведь бог всё из слов извёл!' Мой ответ мог быть в том ключе, что: не в логике, Тоша, истина; много тем - вовне логики и без 'фио', неназываемы; ряд тем пуст, несказуем. Шиш! Я помалкивал (ведь без слови бог мёртв) в предчувствии вала лексики, ждущей клич к наступлению... Из земли слова? Промолчу в ответ, и пусть словь, претыкаясь, лижет свой зад, тварь!

- Много грибов, Тош, - начал я странно. - В Квасовке два грибка вдруг вскинутся под малиной и сотрясаются под дождём и мошками. Через год - моховик под тополем. В третий год - подберёзовик. На шестой - лисички, а под черёмухами - рогатик. Лéта есть - без грибов почти. И вдруг год с шампиньонными шлейфами; как один шлейф вянет - пенится новый! Всюду сплошь ивишни, а поваленный ствол в маслятах! и у дубов в пляс белые! кружит млечник! в хор прёт осиновик! груздь - косой коси! в ёлках рыжик с влагою в шляпке!.. Осень приходит. Стылей и скорбней, ветреней рощи; звонче пространства; выси бледны, пустынны до стай крылатости, до пронзительных звёзд ночами. Поздний гриб вянет, весь скособоченный. Из репейников выйдет ёж - и понёс гриб в тайну...

- Да? - Сын хмыкнул.

- Так всё и было. Это не сказка.

- Вéлик купи, пап? - вспомнил он. - Очень надо купить, пап... Ой, заболтался, а ведь бой монстриков... - Он направился прочь, сказав: - Червяки вылезают и умирают в дождь.

...Это было, в-четвёртых, как сталась Ника, тихо-бесшумно, так как квартирный скарб размещён под неё: искусственность под природность... В поисках смыслов я был маньяк, рыл истину; через слово грядёт она, убеждён был я: кто-то скажет про слёзы малого чада либо про корни зла - и эдем вернётся. Жизнь, полагал я, это драйв разума, производство идей, фраз, смыслов, планов, концептов; надо гореть, пытать мозги! плоть ничто - а дух всё!.. Короче, был я раб логоса. И детей у нас с Никой не было, сколь могло быть; логос не то что 'чрево ей заключал', как Сарре, - я, им натасканный, не навьючивал 'дух' свой низменной плотью в виде потомства, жил больше смыслами. Только я слишком вглубь стремил; бог понял: кончу изменой. Раз не смиряюсь - значит, взыскую от недовольства им и копать буду долго.

Ника присела близ; а глаза с прямизной нижних век хитрили; и держит книгу.

- Вот...

- Не надо. Слов не желаю! - Я отмахнулся.

Чуть улыбнулись, губы протяжные. - Я прошу.

- Ну.

- 'Мне пятьдесят, - прочла, - мысли мелки, жалки, ничтожны. Беды ослабили, измельчили... Я неудачник. После лет каторги - без гроша почти'... - подняла глаза. - Он ещё и болел... жил долго.

- И... - проронил я.

- Милый, потерпим! Всё-всё изменится.

- Да! Распустишься розой! - я подхватил, ожив. - А твой текст... Ерунду прочла, как, к примеру, у Троцкого, у кого овладеем, вишь, бессознательным в организме, даже дыханием, кровотоком, сексом, - чтоб жить логичней, рациональней. Далее Гинзбург, что признаёт не вещи, - ей вещи незачем, - ей дайте тезисы о вещах... Вот ведьма! Ей неосознанное зряшно. Ей, скажем, нет травы, раз трава не трактована мозгом как некий символ, полный значений. Гинзбург и ляпнула: есть словесный, мол, человек. Гнусь, вдуматься... Впрочем, после других, вслед, ляпнула.

Я умолк, вдруг поняв свой план с той поры, как, придя, умолял ни о чём не спрашивать и повёл о 'битве', дескать, со 'словом', о пустоте слов, лживости слов в обычных, так и в возвышенных компоновках библии, философии, этики и в идеях разного рода. Я о фальшивости слов пел, что-де и совесть - лишь в пользу лжи приём; убеждал, что я пожран смыслами, что пора нам мораль презреть... Мой порыв гнать 'слово', вопль о молчании в целях якобы 'истины' и призыв отрицать рацеи, как бы нагорны все они ни были, - с крутолобенькой целью, понял я, уцелеть, коль Ника тайну откроет. Дескать, нельзя жизнь вымерить мóроком. Я ей дал алгоритм о первенце, если вызнает: мол, какие укоры в лжи 'сего мира', ибо 'зло' в истине есть обратное. То, что в 'сём миру' злое, в истине благо-де... Я вспотел и привстал с дивана.

Вдруг телефон.

Я встал к нему (а как Анечка?). - Да!

'Ты с бабой? - Голос был незнаком, развязен, с пяткой на стол. - Чё вздрючен? С бабой в пикях? Бывает. Но скоре слюбитесь'.

- Кто вы?

'Фуфел, дослушай!'

Я кинул трубку. Вот оно! Слово бросило в битву реверс культуры, влившей в мир 'света' - чтоб, понимаю, также и тьма была?! 'Oriente lux'?.. Ника вышла... Вновь позвонили, вновь я взял трубку. 'Нам дотрепаться бы. А то дяди будут... Чё, приезжать, нет? Я чтоб внушить, слышь! - Голос сменил две пятки: верхнюю книзу, нижнюю кверху. - Сам ты не нужен. Нужен дружок твой. Вы с ним общаетесь? Вдруг он подох?.. Шутю, братан! Типа, Гогику долбят в кумпол еврейский, как надо жить; он - против. Хочет проблемы? Офис пожгли, чё, мало? Хочет жене дрын? Это как скажешь, мы гуманисты! Мы в Бога верим! Рот ей оставим, чтобы лапшу класть! Чё, мы не знаем, чё она с Мальты? Думал, Магот спасёт?'

- Кто?

'Мутин... - голос зевнул. - Гэбэшник, Гогин охранник. Он магот. Кабы не были православные, ухи срезали бы на Мальте гогиной бабе... Гогу угрохаем, будешь стариться без дружка. Впёр? Пусть он общается, перетрём'.

- С Закваскиным?

'С ним, нах! - голос ощерился. - Через день звоню, ты мне 'да', как в армии... Я шутю, братан! Если 'нет' - то мы Гогу... сам понимаешь... Выйдет, дружка сгубил... Уговаривай, раз доцент. Хуйбай тебе!' - Трубка брякнулась.

Я набрал номер Мутина, с кем знакомился в Чапово и у Марки позже в пентхаусе.

- Был звонок от закваскинца.

'Где вы?'

- Дома.

Мутин прервал связь... Вдруг звонок и рассчитан, чтоб я трубил о нём и чтоб Мутин стал суетиться, как уркам нужно? Благоразумно, что он прервал связь... Я начал думать. В общем, из слова я выпал странно, ибо у логоса трюк для умников, что не как бы полная фальшь кругом, но фальшивят местно, так, кое-где, локально. Я, в битве с 'кое-где', и постиг: не 'кое-где', но всё - фальшь! Я внял тому, кем стал бы, не порчен словом, не вязни в смыслах, однако едва не сверзился, когда сын (нет, бог в нём) ляпнул о смерти. Я заскользил в у-словность, в апофеоз её в 33 году Р. Х., где, сожрав плоть и растерявшись, ибо жрать нечего, словь взвыла о 'вечной жизни'. Как я размяк, вибрировал, вещая: 'Сын, будешь вечно, если захочешь!'... Тут как тут логос: 'Что, алчешь вечности? а тогда, тварь, словь блюди!' - вот что логос втемяшивал. И я влип почти... но добавил ведь? я добавил 'если захочешь'? Да, я добавил! Ибо почуял подлость приманки. Ибо почуял, что слово втиснулось меж нами и неизбывностью нас во времени: мол, оно и любовь, и истина - и вот вечность вдруг, чем сочли Христа. Я постиг: без разницы, 'словом' звать изначальный рай или 'мир сей'. Я догадался в трепете сердца: вдруг слово именно что и есть 'ОНО', суть Жизни, кровь Универсума? Выходит, слово первично и слову следуем? Но тогда ЧТО большее, с ЧЕМ словь в тяжбе и ЧТО стесняет? ЧТО бьётся логосом? ТО, ЧТО логосом титуловано злом? Где факты этого зла? Их нет. Есть библия как палач ОНО, а вся библия - это словь; зло делает пря слов с ОНО, что мирно и безмятежно, без слов, немотствует. Значит, слово не есть ОНО! Значит, слово есть рак в ОНО, а ОНО есть ИСТИНА! Не лгал я: сын не умрёт. Он в Истине. Ибо вечен он, как мой первенец в Квасовке и как я. Как все. Мы мёртвые лишь в словах, в понятиях; на них - начхать!

Звонки... Я понял, кто в дверь звонит. Одевшись (свитер и брюки), вышел в прихожую. Мутин. Он был и в куртке и в той же кепке, точно как в Чапово в маркином цехе после наезда головорезов, быстрый, нахохленный и поджарый.

- Я прекратил связь. Так было нужно. Здравствуйте, Береника Сергеевна, - проговорил он.

Та удивилась. - Я вас не знаю.

- Мутин... - смущался он перед длинной и возносимой будто бы женщиной. Он стал смугл. Я понял, смуглость - от нервности.

Лифтом съехали; он буркнул, что прекратил связь из-за 'прослушки'.

- Бросьте! Всё проще.

- Нет, жизнь сложней, чем кажется, - вёл он. - Мы погуляем? Чтоб не стоять здесь. Это опасно.

Шли к Карнавальной: он - руки в куртке, действуя шириной двух брючин, словно бы циркулем. Вслед за чем он поймал такси, чтоб доехать к метро, шепнув: - От слежки. Я контролирую как передний план, так план задний и боковые оба сегмента... Чисто. Либо враг опытен. Лучше мы на такси.

Буфетная (с потолочным бра, со столиками к одной стене и к другой, напротив) встретило стойкой с кеглями пива. Стол наш был у торца с настенной лепниной мельниц и водопада - кажимость, как сам мир вокруг. Рядом выла компашка в брюках, в белых рубашках: клерков? деляг? юристов? офисных сошек? пешек госслужбы? - как там ещё их? Я, в мешковатом тряпье, стареющий, и попутчик мой, сорока лет, сумрачный, составляли контраст им. Мутин, сев в куртке, кепка на брови, к ним повернулся и попросил их, чтоб 'не кричали'.

- Шли бы вы к чёрту! - ляпнул один.

- Прошу.

- No! - Дальше ответ был, что 'пидор просит'.

Нам принесли чай. Выпили; я сказал о звонке.

Он буркнул: - Ожили... Дело в том, скорей, что объект, простите, официально вылетел к нам вчера. Но вылет был лишь сегодня, и не в Москву, конечно... - Он взглянул на часы. - Там думали, вы звони́те нам и мы сразу же бегаем, а они пасут? Тупые наглые урки.

- Маркин, - изрёк я, - всё должен знать. Я встречусь с ним, позже. Шанс помирить их; мне выпал случай... А о Бухаеве. Был боксёр когда-то, нынче бандит. Я слышал, как его присный с кем-то болтал. Обмен: мол, Чапово отдают Бухаю; в Митрове он с Закваскиным травит Маркина, отжимает маркинский бизнес, как выражаются. Так-то.

Мутин нахохлился. - Разнесли завод к чёрту в Митрове... - Он мотнул плечом (открылась чернь рукоятки). - Мы отбиваемся, ищем ход к Закваскину: где с кем трётся; мы подкупаем в том числе присных. Он отморозок, он не играет, очень опасен. Ваш шаг не мудр - мирить... Лингвист? Понятно. Сам я из органов... Братание? Дружба с ними не дружба. Их бы... Давить их... - Смуглый, у блюдца, палец подёрнулся; Мутин сжал кулак и разжал.

- Пальба? - изрёк я. - Действие силой? Роете? подкупаете сброд Закваскина? Вы у Гоши с целью; он подбивает вас на врагов. Решились? Чёрт, вы же профи, вы понимаете: сколь ни есть вас... Начистоту? Вас мало: вы и сам Маркин, вот и вся группа. Новых наймёте? Но в этом случае вам и их убрать, свидетелей. И меня. Убьёте? Следственно, не наймёте вы никого. В итоге, вас будет двое; их же с десяток, тёртых бандосов. Всё это значит, вы безрассудны. Вас уничтожат. Точно клопов, Андрей.

Он хмурился.

- Между двух ОПэГэ - вдвоём? с 'береттами'? с автоматами? - гнул я. - Вы робин гуды? Может, шестёрка, купленный вами, из провокаторов? Ваш Закваскин дошлый и жёсткий, волк с острым нюхом... В общем, простите; вы заблуждаетесь, как не спец. План гибелен и провалится. Дилетантский план, и любительский.

Он обиделся. - Дилетантский?

Я, вскочив, убежал в WC истерично блевать и давить на кнопку, чтоб грязь свергалась к праху гонцом, что вскоре прибуду лично...

В слови ль бессмертие, как лгал Христос, что он 'Жизнь', дескать, 'вечная', завлекая нас тем, что есть у нас без него, трепливого, и что в истине как одно из природ её?! Прах - в прах вернётся, вот что есть Вечность! Сей путь - с начал. На корточках у жерла во прах я силюсь туда как рвота, и Вечность зрит меня! Я ей стал свой - свой в доску, близкий, желанный, шлющий сигналы будущей встречи! Я в полной связи с ней, хоть пока я в скопище слов. Взмахнуть рукой, словь рассеять, как дым, - и в Вечность?..

Встав после к крану, я умывался и обнаружил тихого Мутина - за спиною в зеркале.

- Вы?

- Правильно. Я ваш страж сегодня.

- Лишне, уймитесь.

- Павел Михайлович. Вы не поняли, что и вас пасут. Звонят вам... Шутите? Вы не знаете... Дилетант я?

Хлопнули двери, и взялся клерк из шумных субчиков в зале. - Я извиняюсь. Я тут пивко пустить... Вы друг друга тут прóсите?

Мутин в зеркале вдруг пропал; тень сунула клерку в рот пистолет. - Заткнись, магот!!

Клерк пустил мочу и осел.

Мы вышли и шли по улице в полумраке мимо прохожих.

- Вновь 'магот'... Странно... Тот телефонный, - вспомнил я, - вас назвал Маготом.

Мутин застыл. - Не знаете обо мне. Советы... - Он глянул вбок, вещая смутно и нервно: - Я был спецназом. Вам не по нраву, и вы - совет? Я лузер? лишь бы стрелялки? Друг ваш всё правильно: их в бок вилами и... мочить всех! Я не купился; это я сам, сам. Друг ваш лишь начал... Как всё бывает, коль по-гуманному? Потому и Магот. А урки... Ждут, я Магот им? Дурни тупые! - забормотал он. - С Мальтой ошиблись - так же и дальше! Пусть подотрутся... Кем был, сказать вам?

Был кагэбистом, посланным в Зап. Германию. Жил вне родины, но 'её заботами', - как писали штампами, - 'на секретном участке фронта'; пару раз плакал, сев в пивной и грустя по 'матери' и 'любимой' в дальней 'России', чтоб питать 'жертвенность', принося 'на алтарь отечества, долга, верности' жизнь 'чекиста' и 'патриота'. Он верил в истинность 'коммунизма' и 'возрастающей роли партии', - плюс на Западе было много удобств и шмоток и развлечений. Логос зашиб его неожиданно. Шла пора 'новых мы́шлений'. ГДР намечали сдать за 'принципы неполярного', дескать, мира; но инфа вырвалась преждевременно. Час прóбил: 'долг' кличет к 'подвигу', чтоб убийством стопнуть скандал, являя, что даже благо есть благо в срок, не раньше, и что 'добро' изводят в 'зло' просто, нужной трактовкой. Предполагалось вызвать цель в рамках торга вестями и, убедившись: вы ли? - 'убить'. Цель звали Магот, писака. Встреча, улыбка, чтоб спрятать чувство к 'классовому врагу', с вопросом: 'Вы, герр Магот?' - нажатие... При успехе - чин, орден, слава, резидентура... Кстати, имелись два прецедента (акт ликвидации Харда в Глазго в семьдесят пятом и ликвидации в прошлом Абэ в Иокогаме). План проработан: сквер; он, в куртке, с 'дружеской и открытой милой улыбкой', быстро шагает; 'Вы Магот?'... бах! выстрел... он мчит к машине, едет в ней прочь, слегка потемнев обличием. Смуглость - рок его - обнажал интимное; психовал - смуглел; прозвали даже 'Малайцем'... Долго ли коротко, час пришёл. Быть подвигу! Акт войдёт в пособия ('Ликвидация... и т. д. ... Магота...'), будут 'по Мутину' обучать спецов 'исполнять свой долг'... Заметив цель, он хотел план выполнить, но застыл близ жертвы, и, заикаясь, выговорил: 'Магот...'

- Все слышали, - продолжал он, хмуро косясь на сумерки и авто за сквером. - Я лопухнулся. И в результате стал я Маготом, а не Малайцем... Если волнуюсь - этот 'магот' бубню... Срыв психики... Уволился я в милицию... Про Барыгиса слышали? Я в цеху рассказал о нём, о дружке Закваскина и боссе. Вождь ПэДэПэ сейчас. Был урка и беспределил. Сволочь, насильник, скот и мерзавец. Раз сообщили, он проявился, можно прикончить... Мне 'магот' в горле встал к тому времени. Не нужно, чтоб все узнали, что это я. А нужно - клин клином выбить, вот что мне нужно. Этот 'магот', как девку, трахнул меня, агента... Я не убить хотел, а тот самый 'магот' срыгнуть и его весь выболтать. Мол, рулю словами, а не они мной рулят.

- Да, - произнёс я. - Слово хоронит нас.

- То есть мне чтобы, - вёл он сумбурно, - всю хреноту прочь! Мины не надо и с винтаря. Давало, чтобы он тоже слышал 'магота'. Я бы уверился: если он магот - значит я прав, чем я был с детства и дальше в юности, с кинофильмами про разведчиков и советскую жизнь с чекистами. Чтобы хрень эта смолкла, мне не внушала... - Он с хрустом сжал кулак. - Мол, я говорю - ты нишкни. Я велю...

- ...а ты слушай? - встрял я.

- Именно! - Мутин вскинулся. - Чтоб своё сказать!! Ти-Ви-Тэ, эН-Ти-Ви, Би-Би-Си болтают - и вроде нет нас, а лишь они есть и существуют. Если молчим - мы мясо, не различаемся. И Барыгис, и я лишь мясо, если не выделиться хоть чем-то, хоть бы 'маготом'. В нём весь мой суд, что Барыгис - урка с сучьим богатством и с уголовщиной и его жизнь с гнилью... Надо - нос к носу, чтобы увидеть, как он смиряется и как из мяса я вычленяюсь... Я подошёл... Охрана... В общем, не вышло.

- Жаль. Что дальше?

Мутин ссутулился. - Шёл я убить его. А у них, бандюков, охота, шлюхи и выпивка. Я иду с оружием... И - чёртово вновь 'магот'! Как в ступоре. Он меня было взял на мушку, но отпустил узнав, что я тот, Магот. С тех пор я филе стал, мясо; кончился опер... Вышел я в частники, сыск-охрана; друг ваш - клиент наш. Мы познакомились. И вот он с заказом, друг ваш. Я принял... так как я должен быть!! Но пока меня нет; филе пока! - стал он вскрикивать. - Не препятствуйте! Либо он, либо я! Да!! Выскажусь - либо...

- Что ж, вы по адресу. - Я кивнул. - Сам понял, - чуть ли не час назад в битве с логосом, - что к чему и какой вред слов. Я - с вами. Вы той же масти, я полагаю. Вы словобойца.

Он покосился.

Я продолжал: - Витийствовать не хочу. Но знайте: я бьюсь со словом. Вы вот с 'маготом' - я же со всеми и с главным, с Логосом, кой есть, в том числе, бог, правила, смыслы, принципы, а отсюда мораль, искусство, веры, культуры, цивилизации - условность, в смысле от-словность. Я целю рай вернуть, до-словность. Вы против 'мяса'? Это ошибка. 'Мясо' есть что? Инстинкты. Кто при инстинктах - тот существует не понарошку. А кто условен - тот не живой, тот знак, иллюзия. Между нами различие, что я 'мясом' целю слова запнуть; вам же хочется 'мясо' сделать идейным и об-условить с тем идефиксом, что не Закваскин прав как 'мясо' - вы правы в роли гэбиста и коммуниста в бывшем Союзе и 'мясо' кроете. А как 'мясо' правей, не думали? Мните: вы - это ваши понятия, представления, принципы и идеи, типа 'свет', 'разум', 'нравственность', 'совесть', 'преданность', а плоть - гвоздь под колёса вашим прогрессам? Кто говорлив, тот пан? Вам всех надо с идеями? А все с 'мясом' не любы, ибо 'филе'-де? их как бы тю-тю? Сколько их с дней творения? Все, считаете, сгнили? Скот бессловесный? Как бы их не было, раз в них не было Логоса, слов и принципов? Кто же были - кто с принципом, кто жонглировал смыслами? Лейбниц с Лениным? Ксюша с Пушкиным? Халкидон и Никея? Мы-де, словесные, над 'филе' всегда? сверх его непостижной правды? Как бы и нет 'филе', хоть в нём ходят с первых секунд до гроба, ходят брезгливо? Мы и в сортире - взоры на книгу или на гаджет, где, дескать, дух царит, где те самые 'свет', 'добро', 'идеалы', прочее. Только сикли с рабами - тоже там. Словом нам верещит: 'УБИЙ, смотри! ты левей смотри, различил-таки? до подробностей? понял, как оно? но при всём при том НЕ УБИЙ, ха!'. Плоть же в нас кровь струит и ответствует на тепло и холод, солнце и воду и на любовь меж нами и существует вне слов и принципов, вне добра и вне зла живёт. Но как даст логос зрение, как покажет: 'Смотри, слепец! здесь добро, а там зло, смотри', - и кровь льётся! до инквизиций и гекатомб кровь брызжет! В плоти же ровный пульс. Словь убьём - пульс войдёт в ритм истины... Из 'филе' люди как пришли в хомо сапиенс? Был 'филе', но набрался слов - и впал в фарс с орденами, с этикой и с гербом над троном, с теми же сиклями и рабами, с пакостной властью, полной ГУЛагов, и с не убий под казни, - но за что, странно, плоть в ответе, будто бы сделано не от слов для слов, но плотью и ради плоти. А ведь она лишь жизнь родит, кою слово гонит и губит. Да и в Христе плоть, бита-распята, вновь отдувается. Слову что? Ничего ему! Со Христа скакнуло, будто блоха, в рот, в третий, в пятый, в десятый. Вот, у меня и у вас освоилось! А казнят - невинное. Всё равно что распять вместо слов о чаде - чадо. Так, Андрей.

- Что за?.. - твердил он. - Не понимаю!

- Я вас постиг, - шалел я. - Вам нестерпимо то, что богато, властно, весомо, но что, считаете вы, презренно. Высите принципы: дескать, вы - это то, чем и нужно быть; дескать, век, где вы лузер, ложен, а вот эпоха, где вы гэбист, чиста... 'Магот' виной? - Я навис над ним. - Вовсе. Были вы и тогда нуль, пустошь идейная, тезис. Клинит 'Маготом' вас не 'филе', Андрей: это словный запор в вас от несваренья лживых понятий. Вы 'магот' не объявите. Не спасёте вы ни себя, ни догмы прошлого строя. Вы обезличитесь, друг, но с пользой. Ибо ваш случай - суд над 'сим миром' - есть суд над вами же, с тем в ряду, от чего вы сýдите, от словес идейных. То есть убьёте вы не Закваскина, а себя убьёте, ибо мы все 'филе', практически и по сути... Я помогу вам, - начал я тише. - Спробуем способ, пусть он плоть портит. Ибо не всякая плоть жива: есть мёртвая плоть, условная, что не плоть уже, но мутант, как девка, ставшая Барби прытью хирургов, так что от мамы или от папы разве что глаз и печень... Вытравим слово, слово всемирное!! В слови тоже ведь всё в одном всем общее, - в вас, во мне и в Закваскине. Здесь цепная реакция. Да, цепная, - кончил я и шагнул задумавшись.

Мутин резко спросил: - А в вас-то что, раз мы все одного, толкуете, поля ягоды?

Я смолчал, чтó сделал и для чего бьюсь с миром, где отыграл роль и не хочу суд слова, гнусь сотворившего. Мир - этика, мир - слово, мир как идеи и как законы, - я против этого. Мне бы мир вне смыслов, где я невинен, словно в эдеме. 'Образы мира ныне проходят', - это нам Савл изрёк, став Павлом. Сей враль мне в помощь: верно, не мир проходит, но только образ, кой навлекла словь. Станется новый мир, и я трону детскую ножку этого мира, как все невинные, оттого что там нет уже 'не убий', нет смерти и там жив первенец. Значит, я невиновен там, где он жив. Нет слов - нет 'образа'. Нет норм - значит суда нет и преступления. Это здесь твердят, что он якобы мёртв, мой сын. Словь вылгала, что он мёртв, как пела, что и евангельский Лазарь мёртв; а ведь он был живой, тот Лазарь! Снять декор и стащить флёр подлых трактовок мира словами - будет иной мир. Те, кто бит словом, там ходят живы. Там все живые бродят в тумане, кой вдруг рассеется! Скинь 'образ' - жизнь расцветёт!

Близ дома я шаг умерил. Мутин, нахохлясь и руки в куртке, не унимался:

- Вы про цепную, значит, реакцию? Где-то в Сербии бах! в кронпринца - вот и Октябрь вам... После конец его... После мой пустяк, мой Магот был... После был Ельцин... Слово мир строит и разрушает... Вряд ли вы правы. Вы возражаете сам себе. Я - плоть убью? Как? Я - сожран, сами сказали. И остальные сожраны словом! А если сожраны, я убью лишь видимость, лишь словá, в чём ходим мы все как люди. Я убью псевдо-плоть всего, раз мы сожраны и раз плоть, что у нас, у-словна... Сожраны, - восклицал он, - тем вашим логосом! Водкой ссут, срут икрой, сто глоток, двести потребностей!! Нет их! Сожраны все!! Условные, как у Павлова-академика! И такие правят?! - Мутин ругнулся. - Нет, мы убьём их, эти фантомы... Вы осторожней.

И он исчез.

Да, опыт у нас имелся. Я убивал не прямо. Марка - тот прямо. Мутин - тем паче... Есть опыт!.. Жаль, негодный. Нам нужно новое: убивать вне слова, дабы избегнуть факт, что служим слову. Надо вне слов убить, вне этики и суда её, - без причин, казнь в истине. Не умыслить смерть, но убить без умысла, без резонов-тéлосов, не понять зачем. Бесцельно. Как ураган - стихийно, сделал не ведам... Да, бессознательно!.. Но сперва Закваскина сблизить с Маркой. Вдруг образуется? Марке честь; Мутин сбросит иго 'магота'; мне, словоборному, к битвам хватит семантики, фабрикующей 'мир сей'. Нужно её свергать, ибо цель моя - жить без слов. Поэтому мне б выяснить: Закваскин дотла у-словен? весь ли он сожран, так что ни донного, ни живого в нём, только знак?.. А впрочем, это приватное, для себя. Я - ладно; что мне с Закваскиным?.. Ну, а Марка? С чем он, активный правофланговый, протагонист-застрельщик, Божий любимчик? Может, он, избранный и герой сего дня, нарочно, ладно идеям, губит 'хеттеев, и хананеев, и амореев', как лейтенантика? Мне бы как-то вернуть его из слов к Жизни, чтоб не возникло новых добавок к ханжеской библии, где он внук Аврама в битве с 'ходящими не в слове'?

Хватит о Марке. Мне бы себя спасти от слови. Как - не знаю. Знать и не нужно. Дело должно течь как бы само, естественно. Надо мозг заспать. О, грань тонкая между лжой и истиной! Отыщись тут смыслы - и ты не воин в битве со словью, а просто урка, нагло кладущий длинным прибором в нравственность мира: типа, природный урка 'в натуре'; но только этого, - прав Мутин, - то бишь природного в урках, нет; в них царствуют смыслы библии в плане битв за скот, за сикли и за рабов: не зря мерзавцы падки к дéньгам! То есть чем дальше - тем трупней социум, преступней и уголовней, ибо стяжание - 'святая цель', библейская; к ней валят все... Друзья мои не истинны, раз в них концепт убийства главный, чтоб укрепить себя как словных: то бишь моральных, честных и 'добрых'... Дело, короче, крайне мудрёно; но я предчувствовал, что квест решу, сбив логику, что тащит в библию, и не попав в театр евангелий, о-словившись вконец. Мне - в истину!

За Мутиным, ушедшим в мрак (Вел. Четверга? Вел. Пятницы?), я подле 'нивы' вдруг обнаружил чью-то 'газельку' с тульским госномером. Лифт полз вверх... полз, полз... В квартире - тульский Магнатик в красном пуловере, висшем юбкой, также со стриженной, в тёмном ёршике, головой рахитика. Он, как скифская баба, - баба из камня, - был с виду грузным, монументальным, даже суровым; только лицо в щеках, нос сжавших и искрививших рот купидона, чудилось клоунским, в том числе из-за оспин, тёмных, бугорчатых. Из недр бархатных брючин он вынул руки, сунул мне обе.

- Ты приглашал? Я тут, приехал. Слушал Сергеевну... - Он кивнул на рояль. - Играла... Видел 'газель' мою там, не видел, а, Пал Михалыч?

Я раздевался.

- Примешь? Я, брат, разжиться прибыл в Москву. Вон мясо. Это тебе, откушай... - Он на ножищах-ступах двинулся в кухню, где, обнаружилось, он пил чай из розовой пиалы́. - Коренья пью. Мне пользительно. - И он сел; стул скрипнул. - Пил, слушал вальсы. Вышел - тут ты.

Пусть в Квасовке этот Магнатик был дружелюбным - нынче мне важно, чтó есть он в логосе: не вошёл ли с сим гостем тот, кто скрывался в девке и в Шмыгове, - словобог, иначе?

Я вдруг потребен, стоило вякнуть, рыпнуться в логике и в порядке вещей! Бог, видя, как я терзался долгие годы, не шевельнулся - и вдруг суёт себя и шлёт нарочных? Он в этом госте снова он для трёпа? Нет, я устал! Я плáчу, ибо иссяк и всего лишь желаю выяснить: нынче что же, четверг или пятница-то, в конце концов?!.. Я понял, как гость прихлёбывал из своей пиалы́: смерть, жизнь, рождение объявлены; без слов их нет... Есть, есть они!! - врёт логика, что удит вилами воду, ибо все смыслы лживы. Мальчиком, помню, я доверялся бзде пропаганды о коммунизме с вылетом в космос; после, подростком, я был обязан черпать слова в учебниках; зрелым - должен был умножать слова; а начав войну со всемирной словью, - то есть сменив 'свет' логоса на, логически, 'тьму', - я обязан сдохнуть? Так бы и было, кабы не данный день, не сегодняшний. Ибо как я постиг суть слова - вмиг бог прилип ко мне в разных масках. Выйди, что он в Магнатике, окажись в том 'слово' (о, я узнаю бога немедля, будь он притворно кроток и ласков либо, напротив, будь агрессивен), я прогоню его. А с чего визит в триста вёрст и в полночь? Врёт: 'приглашал' его? Он, мол, гость, я терпи, мол, что он ни скажет?

- В гости приехал? - бросил я. - Ночью?

Он скалил гнутые внутрь зубы. - Дружбу скрепить... Шутю я.

- И до тебя шутили, не получилось... Ты для чего здесь?

Он трясся смехом. - А, Пал Михалыч: не говори жене, свет-Сергеевне, что зовусь Битюков. Магнатик. Это солидней. Знаешь, у нас как?

- Как?

- Дай книжки ты написал, - изрёк он; взял затем принесённый томик и полистал со хмыком: - Хочешь конкретней? Я о России. Я в Магадане, в Орске и в Сочи был. И на Севере. Что, большая Русь? Как не так, брат: вся влезет в область. В шири что русского? В ней русский - что там китаец. Там ты любым будь, хоть марсианцем. Ширь - для властей лишь вроде как русская, чтобы можно продать часть, или, власть любит, в ней порыбачить там, поохотиться, полетать со стерхами. Горсть русского, подумать, в шири России. Это не немцы, где их германства пруд пруди. Или Англия... У нас - газ, нефть. Всё, брат. - Он из кармана вытащил пачку. - Можно, курну, а? Не повредит дым сыну либо супруге? Если ты против, я и не буду... - Он закурил и начал: - Значит, коль русскости мало, а места вдоволь - то её двигают. А что движется - без корней. Я прав? Россию двигали Ленин, Сталин и Ельцин, двигает Путин. Будет срок - вовсе русскость задвинут, чтоб жить по Штатам. Ведь по-татарски и по-французски мы вроде жили. Будем по-штатски, брат! - Он таил в купидоньем рту смех. - Я затем верчусь, чтобы к штатовской жизни не опоздать. 'Микóмс' что стóит, тыщи тонн мяса! Но ещё путь плюсуй, гаишников. Конкуренция! Я взял денег... - И он побил себя по пуловеру, под каким, знать, сумка. - Тут, брат, такое, что Рябушинский, вспомни, пешком пришёл, а в конце - гильдейный. Я пусть начну - внук кончит, станет фамилия. Вот мысль! Тут не Толяну с пьяным Коляном мысль: пьют Пасху, сельские дурни, а ведь Страстная. Ты, брат, поймёшь; ты умный. Разбогатеть бы! Ты мне помог бы.

Я стыл как камень. Вот оно! Ишь, завёл про 'Страстную', то бишь про бедный якобы 'Логос' в маске Христа, оплаканный, дескать, пьянью, если Толян/Колян 'пьют Пасху', прежде чем Пасха установилась. Все, мол, при вере, ты же не веришь, Павел Михайлович... Плюс это: я, мол, пойму его... Проклятие! Ни капли он не Магнатик!

Я и сидеть не мог, я крикнул:

- Эй, Бог Петрович! Как ты драл 'ниву', помнишь не помнишь, а, Бог Петрович?

- Я, брат, к тебе, - твердил он. - Умный, поймёшь мечту быть богатым... Что ли, пешком пришли Рябушинские? Как не так, брат. С ларчиком прибыли! Прежде, ясно, прикончили душ десяток ради наживы... А, Пал Михалыч? Я расскажу ли, как обдирал тебя? Я скажу, что трудился да и поехал осенью Кремль брать, да и сумел. Флавск - малый. Мне бы в московские, в ширь бы! Ну, а помог, скажу, мне учёный. В Квасовке дом держал. Ох, умён был сильно, я им скажу, - наука!

- Будет! - шептал я в жажде избить в нём бога.

Он тронул край пиалы́, из какой пил 'корни'. - Что, брат, не хочешь? Хочешь, фамилию поменяю, чтоб не узнали. Мне не Квашнин помог, а Кваснин, скажу, Пал Михалыч. Что надо сделать? Надо заявку дать на богатство; дальше Сам Бог даст!

Я вспомнил спич его, как, в грязном, маранном доме в нищем Мансарово, он пил водку и спирт, витийствуя и паря в лазури мысленных высей лишь по причине личных удач; меня он тогда не спрашивал, я был должен внимать ему. Нынче он вдруг взял глубже. Казусы с 'ларчиком', с 'Квашниным' (представился, помню, я 'Квасниным'; он, то есть, про 'Квашнина' не слышал, но ввёл 'Квашнина' в риторику); плюс с планом разжиться (а ведь о брáтине он не мог знать), с вставкой про 'конченных' ради денег душах (это аллюзия мне про первенца?) и с листанием моих опусов (растравление ран моих?), также в Квасовке дни назад со враками про 'везение' (хотя Верочку он не слышал, мнившую, что-де бог даёт без усилий, с мукой не бог даёт), - являют, что я беседую лишь с одним во всех-всех, язвящим: что ты свистящую во шипящность правил, коль продал нацию? ты не будешь, сволочь, член-корром, даже подохни! тужишься, а ведь правда легка, тварь! Он мне внушает: ходишь неистинно и обязан нишкнуть! был никем - им и будешь! ты, вечный лузер, будешь промеж всегда, безликим, раз предал 'Слово'!

- Стало быть, сикли, скот и рабы вновь? - взъелся я. - Битюков бог? Дабы давить меня? - Я глотнул воды, сбавить боль в кишках.

- По-евангельски, брат, нам надо! - Гость скрипнул стулом.

Вот оно!!

- Ты, когда в поле 'ниву' драл, про Христа вспоминал?! - вскипел я. - И про евангелье - зря ты! Я не давал, брат, адрес, в гости не звал!

- Твой адрес дал Зимоходов, - хмыкнул Магнатик. - Я с ним в паях, по бизнесу. Ты ходил к нему регистрировать...

Он вещал и вещал, барбос! А мне вспомнилось Ники: будет ребёнок. Так ведь сказала?.. Не успеваю!! Брáтину Пáсынков обещал сбыть скоро, может, в неделю; я же так маюсь, так напряжён, издёрган, что впору лечь в гроб да и лежать там вплоть до известий, что всё готово и можно сикль брать, - чтобы 'вонючее и пустое место', - я то есть, - взмыло... Он - с Зимоходовым, признался? (Как не занять тому плодородные возле Флавска га? Вот тот как раз всем словам и всем смыслам раб: зад полижет морфемочке, покадит синтагмочке, ибо нынче - хиленький словоерс, голь аффикс, блёклая сема, мутненький дискурс, завтра же - ордер! грозный рескрипт! инструкция! директивный ор к смене старой идеи новой! О, он в порядке, тот Зимоходов! Я не в порядке, я, кто гонит словь! Ей - кланяйся! всем вокабулам ave и аллилуйя! Социализм был? - славь его! Поповство? - браво! Патриотизм? - рыдай от чюйвств! Крымнашим весь мир? - прекрасно! Нравственность? - смирно!! служим морали! Нет - обнажёнке даже в постелях)... В общем, пора, в прагматики. Если он, паразит, упорствует, что я 'брат' ему, пусть сведёт меня с Зимоходовым, чтоб избу узаконить с сотками, всеми сотками окоём... Что треплет?

- Бизнес твой слабый. Слышь, Пал Михалыч?

Из холодильника я взял водку и наплескал в стакан. - Русь 'двигают', говоришь? Твоя мысль? Дерзко. И острословно. Трахают, значит? Выпьем-ка...

Я глотнул, он вылакал.

- Плох твой бизнес, - снова завёл он.

- Да, - кивнул я, целя своё начать, чтоб он свёл меня с Зимоходовым, но он вновь встрял:

- Лучше б, Михалыч, ты про лингвистику. Ты ведь кто? Элита!

- Денег нет.

- Нет? - он ожил. - Сколь тебе нужно?

- Нужно изрядно.

- Что же талант губить? Дам их. Он, интеллект, не должен...

- Ты, Бог Петрович, стал меценатом? Но повезёшь ты мясо, а не возьмут? Где деньги?

Он хмыкнул: - Шутишь? Не думай, лучше пиши. Слов - море! Вот и расти их, коли умнейший доктор науки всяких лингвистик. Нам дай земное наше дерьмо, брат. Сколь ты запросишь? Хочешь, допустим, шесть тыщек баксов?

Тычет мне мзду, не ведая, кем я стал и в каком дерьме! Крутит сто или двести жалконьких тысяч американских и хочет деньги дать, чтобы хвастаться, что не просто жлоб, но душой богат? А он кто? - актёришка, лицедей, мим, нуль в штанах, адресованный мне на пагубу - обхитрить мятежника! В этот раз логос впрямь умней, не как в девке, нывшей 'Христосиком', кто 'терпел'-де и нам 'велел' и кто 'образ-подобие': дескать, сам 'Бох Исус' в ней! Днесь, без прельщения, без рацей о 'травках', что 'не прядут'-де, логос мне с ходу: делай науку, вновь стань лингвистом, бодро слова плети, идиот! Я тщился, я соглашался. Но я был ткнут в Б. Б., точно в столб. С Магнатиком - ход конём, да? Он, типа, донный, почвенный?.. Опоздал, гонец! Я постиг, чтó травит нас! Кончив с брáтиной (знаком смыслов, норм, идеалов, догм и традиций, что все от логоса), я теперь - в словоборчестве. Не засунуть меня в лингвистику как жреца её, что блюдёт сотни, прорвы фраз! С 'Новым Словом' я справился, - с двумя тысячами Р. Х. то бишь, чтоб не быть мне 'лилией кольми паче', - с сиклями, взяв свои тридцать сребреник (сразу 'сребреник', не хвалимые прежде 'сикли'), я сражусь и со 'Словом Ветхим', то бишь с 'Писанием', с пятью тысячами лет прежних. Ну, а за ними глубже - ДО-СЛОВИЕ и ПРО-ЛОГ (До логоса), рай с Непавшим Древним Адамом, с Евой Невинной... Что же гость ждёт? Не видит, что припозднился?

- Шесть тысяч баксов? - переспросил я.

Пьяно-весёлый, он с хмыком ляпнул: - Мне бы твой домик. Я говорил. Ты вспомнил?

- Нет, я не вспомнил.

- Семь.

- Что семь?

- Дам семь... Усадьба. - Он, тронув чайник, стал наполнять свою пиалý. - Мои, ты прикинь, га к Квасовке - а она не моя? Нельзя так... Я восемь тыщ дам. Это деньжищи! Делай науку, также машину; 'нивка' сгнила, я видел.

Ишь, комбинатор! Хочет усадьбу в га почти? с древним садом? к пойме на выступе близ Тенявино по один бок к городу и к Мансарово, по другой бок, в пустошь? Квасовка - символ побед моих, дерзнувшего выше бога. В Квасовке - подлинность. Там ложь прервана и декорум рушится; там впредь будет святыня, а не зиндан в Чечне и не крест в честь логоса! Там явилось ОНО, и мой сын, труп в слове, жив там! Около речки, где ложь иссякла, там, разодрав фальшь манких словных реалий, выбилась ИСТИНА! Долг мой - как-то помочь ей, чтобы, как мальчик мой, вдруг воскресли бы все, кто считался мёртвым, и разнесли мираж! Долг мой - миссия даже - предотвратить путь слови в Квасовский Ренессанс.

- Там как? - спросил я. - Стыло?

- Стыло.

Первенец мёрзнет?.. Гость мой не понял, что тарахтящая инженерной смачной условностью техника не войдёт в мой сад и что сам он не будет пить в моём доме тёплую водку, и не бычкам его, предназначенным в пищу смыслам, гадить на двор мой, где возродится битое логосом! Тракторам не смердеть там, - как и Закваскину не рубить мой лес! Я ему не скажу: 'Нет!' - богу в личине пьяного гостя. Нуль словам! (ха! 'знаете, что тела ваши суть храм Логоса и что вы не свои?').

Довольно! Я спрошу, а не бог-Магнатик:

- Там ведь Закваскин, этот, что младший?

Гость вскинул брови, как бы не понял.

- Тот, что на джипе. Как там Закваскин?

- Он укатал снегá, и к тебе подъезд низовой теперь по-над Лохной, ну, и мой верхний... Как ты узнал, брат?

- Я уезжал в тот день.

Крякнув, гость не продолжил. Смолк чёртов логос! Я говорю, я dixi!

- Просьба, - изрёк я. - Ты с Зимоходовым, вроде, в дружбе, мне говорили. Пусть посодействует мне в вопросе с квасовским домом... Выпей кореньев. Или дать водки? Выпьешь?

Он отказался; он огорчился. - Я не дурак, а... Ты продаёшь дом?

- Бог свет-Петрович! - вставил я жёстко. - Я помогу вам с мясом. Вы - пособите мне с Зимоходовым. Как?

Он крякнул. - 'Мы'?.. Не понял. Мне бы усадьбу...

Страсть по усадьбе? Бог рвётся в место, где Жизнь воспрянула у Лохны и ищет роста? Словь негодует?

- В Квасовке, значит, - я подытоживал, - Николай Николаевич?

Гость хмыкнул с загнутыми внутрь шильчатыми зубами. - Где, брат, мне мясо сдать? Сватай..

Спать он пошёл в 'газель', я видел; стукнул раз в заднее колесо, в переднее, влез в кабину... У фонаря близ - 'нива', много видавшая на веку своём. 'Нива' помнит всё и, сдаётся мне, стоя в Квасовке знала, чтó там у речки и отчего я скорбный. Ржавая 'нива' - часть изначального... Было зá полночь, и один сын ждал меня на снегах вдали, а другой, близ, спал, сопя.

Ника маялась с бухгалтерией.

- Раскладушка на антресолях.

- Гость предпочёл машину... Гости, этак верней.

- Он мясо привёз. Спросил, зачем дом бедным, дача зачем нам... В Англии внуки бриттского Гудвина.

Стиль её - алогичности.

- Родословие есть путь к раю, - молвил я. - Он давал мне за дом наш деньги.

Ника не двигалась, сидя вектором ног к столу, а плечом ко мне.

- Не продал. Дом я не продал. Я туда еду.

- Счёт за квартиру... - вставили Ника.

- Счёт оплатим.

- Шмыгов звонил... И Вера, некая Вера тоже звонила... Шмыгов был нервный. Про бандитизм твердил, дал совет запирать дверь лучше. Что приключилось?

Я осмотрел замок. Шмыгов форменно прав. 'Лимон' почти что на антресолях, где в сумке брáтина!

- Так четверг или пятница, - я спросил, - сегодня?.. Будет ребёнок, ты мне сказала? Боже мой!.. Села скрученной и сидишь... Сядь прямо!

Ника открылась. Я к ней шатнулся... Был миг, казалось, что я стал волен, а смертоносный, даденный мне недуг, как частный, так и всеобщий, - раковость словной нашей культуры, в кою нас выдуло, - содран в райских вратах, как плевелы, и я сделался чист, без словной пагубной дермы: аполитичен, асоциален, атеистичен и контркультурен. Я обнаружил: Ника вся тает, вся почти плазма, коя сжигает фальшь! мир меркнет и я прорвусь-таки, дабы сгинули брáтина, и мой рак, и смерть, и вся-вся ложь мира - мира по логосу. О, ключ прост: началось от Адама-Евы, общества пары, - ими и кончится, их слиянием... Миг приблизился... Но вдруг выплыли Мутин, Верочка, и Закваскин, и Родион в коляске, и рвота в баре, коя, мол, узы с истинно ДОННЫМ, и словоборчество, и оргазм, вскрывающий-де эдем, и Ника... даже и Авель, виденный у Б. Б.: сей Авель, стильный красавец, предприниматель, идол бабёнок... И я почувствовал, что спячу, тронусь рассудком. Ника в размытом свете от окон... млечные бёдра... Ника ждала меня, а я вновь утонул в фантомах, где безработный немощный лузер мнит вместить невместимое... Телефон? Он кстати! Вроде звонок виной... Нет! лжи не желаю. Пусть Ника чувствует: не могу - физически не могу и донным...

Что, непонятно? Мне наплевать! Вещаю - слушайте, будь вы самым добрейшим добрым 'добром', что лживое! Я днесь Бог для вас!.. Ишь, как прежний вознёсся, гаркая fiat! Выболтал мир вокруг, но меня не прикончил этим вот fiat?! Что, непластична плоть? не скулит под словью? А как я первый, кто её принял без риз святыни, сходно без трепета, но как мнимое, заголённое откровеннейшим 'декалог'?.. Словá всего! Zehn логосов! Асерет-ха-дибрóт всего!! И сие звать Бог?!! Взять шлюху: гладкая кожа, кожа шелкóвая - в этом страсть слова к гладкому и шелкóвому. Всех нас сводят в плюше-шелкóвые! Слову нравится тишь да гладь - шелкóвистость. Всех негладких, то есть эдемских, как не отёсанных, дескать, логосом, обходили; вид их и вымер. Мы изначальному с его истиной изменили похотью к огранённым словом. С женщины сделали - бионическую лже-плоть, симметрию, глянцевитость, гладкость, чтоб не пораниться, хотя в том, что страшно, что нас пугало, - нужное. Лишь в аморфности, что даёт оргазм и где нет лже-реальности бытия, но есть рай, - мы в истине, коя полное вне пространства-времени счастье! Женщина на спине, вздев ногу, вся в гладких статях, как Афродита, - это иллюзия. Я начну возврат от искусственных современных тел - к изначальному, потому прекрасному, что зрел в Еве Адам. От словного к БЕЗ-У-СЛОВНОМУ!.. Авраам дал бога? Я - путь к ДО-БОЖИЮ. Авраам вождь множеств? Я - вождь ЕДИНОГО БЕЗ ИМЁН И ФОРМ. Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα! В Праматерь! в Вечную Женственность как в ОНО!

В наитии я постиг, что она-то и есть ОНО! Да кому, как не мне, 'пусто-месту', и достигать корней? 'Нищий духом блажен есмь'! Я поднял трубку. Шмыгов?

'Что у вас?! Что и кто, скажи?!'

- Никого нет. (Шмыгов - сообщник. Логос хоть сунулся в нём на Трубной, но он помог мне).

'Рад, dear, слышать! Я три часа звоню!! Как ты?!'

- Полный порядок.

'Будь начеку, my dear... Я вам желаю счастья, вам с Береникой... Ты не поверишь, я вас люблю. ВолНУюсь!!' - начал он взлаивать.

- Феликс, - тихо прервал я. - Не беспокойся. Здесь страж под окнами, охранник.

Трубка завыла: 'Страж?! Damn!! КТО он?!'

- Гость. Это гость.

'ГОСТЬ?!! Ночью?!! Dear, заЧЕМ гость?! Я умоЛЯЮ: двери припри, хоть тумбочкой!.. Этот гость, говоришь, с машиной?.. Умысел!! Ты не знаешь людей, не ЗНАешь! Люди уЖАсны!!'

- Он здесь проездом, - вставил я.

Шмыгов щёлкнул вдруг зажигалкой (я звук расслышал); видно, прикуривал.

'Fuck him... Значит, проездом?.. К чёрту, короче! - проговорил он. - Я ведь нетрезв, сэр. В ЖУТком напряге! Вспомнится 'э́ксперт' Пáсынков-Кнорре - и исступляюсь, дико трясёт, сэр... Завтра возня; мне - к людям, к нашим клиентам, очень солидным... Рост в стране?! - как врут СМИ. - Растёт страна?!.. Нет, cчета, сэр, растут у випов, а не страна! - Он хекнул. - Я, сэр, к тебе наймусь... Вот, смотрю сейчас иллюстрованный гид Британии: 'Битлз', Челси, Оксфорд, Гайд-парки... Fuck it! Кто в Оксфорд - я при мальчишке... Кой чёрт так вышло? Мог ведь найти себе. И была ведь! Прелесть юница и без капризов! Дай ей конфет лишь... Ты не поймёшь, сэр. Ты не Набоков. Он хоть талантлив, тронуло это - страсть по нимфетке. В этом нам всем нужда! Жизнь, сэр, в девочках, в чистом девственном. Я живал с одной... Но вернулся к русским вагинам... Ей нынче двадцать... Мэг её имя... В самом начале все они рай, эдем; а затем вдруг - бабы... Dear, блаженны девы и девочки! Я без них был бы Гейтс... Я умер бы с той нимфеткой!.. Симфониетта!.. Да, вот такой вот Шмыгов, ПОРчен и свихнут, в них моё сердце... Страшно!.. А как конец?.. Прости меня и - прощай. Лишь я, твой Шмыгов, мой вечный друг, my dear... Завтра ты дома?'

- Нет.

'Паршиво'.

- Мне нужно ехать, именно завтра. Но ничего, мы встретимся. Позже.

'Чёрт... - он хекнул. - Будет нам, будет... Мы как девчонки... Ну, dear, bye! Увидимся...'

Кто-то в дверь стал скрестись, и я, позабыв стеречься (логика рваться стала всечасно), я, позабыв всё, приотворил дверь. Там - ни Магнатика, ни бомжей, ни урок и ни других убийц. Лишь - Анечка на нетвёрдых ногах, субтильных, стянутых джинсами, под которыми бутсы толстой подошвы, детский апломб (доводят, что, мол, устойчивы в бытии, так?). Гостья хихикнула, голубые глаза расплылись, губы скривились пьяной издёвкой.

- Пайи Михайиить... - Она сверзилась в дверь. - Каккого!!! - вздумала Анечка в крик, но сникла: - Здастуйте, бáбука! Венерик Сегреевна! Васс - люблю. Люблю васс!!.. А обнимашки?

Я оттеснил тварь, ибо в ней бог, на кухню, мысля, что глоссолалия превратит её речь в невнятицу и она не брякнет, чтó я сказал ей в 'млечном' ларьке про Митю. Ника прошла к нам. Анечку я ткнул в угол (где, час назад, Магнатик... нет, бог-Магнатик пил пиалý с 'корнями'), сам же в заслон стоял, дабы смысл её речи гас во мне, не прорвавшись к Нике.

Анечка спела: - Бáбука! А я к вамм!

Пусть вякнет - я её в лоб! Припёрлась всё разболтать? Не выйдет!! Хвор я и хил, однако кулак - квашнинский.

Гостья зевнула. - Зáете?.. Чё он нам, Вереника Сегреевна? Он нам всё себя?! - Гостья с грохотом встала. - Пáел Михайии, да каккое ппáво!! Зáете, от кого другого!.. Ссделали?.. Лучче, что ли, с Ахматом?.. Мáмока, жаллко, вам доверялла и говорила, вы человек... Вы óрботень! Врал нам: дам много денюх! Вы вместо Мити денюхх скоппили?! - Гостья свалилась.

Я её поднял.

- Что с ней? - вскрикнула Ника.

- Клёвво! - дёрнулась Анечка.

Я почувствовал: что-то близится, - по тому, как она замерла, обвисла вдруг, чтоб, собрав все силы, пакостно выдать: - Эттот убийца продал нашего Митю... Йи! На Мите наэкономил! Наэк-кономил, и - деньхи мне... Всё-всё сскажу!! Спассли бы Митю... Я... в ттуулет я!!

Тварь обмочилась. Я потащил её под вытьё её, что она 'п-с-с', в ванную. А потом я отвёз её домой. Отвёз я её на 'ниве'. Логос, кой сбила и заглушила верная мне союзная плоть, ожить мог, и я увёз к чёртям тот логос. Тень он отбросил, чуялось в Нике, шившей сашé. Что, новое? Были: 'Сон Мити', 'Крымское лето', 'Моцарт и Верди', 'Весть об Антоне'. Были не радостные и горькие. Эта будет - 'Скандал'? 'Бред Анечки'? Вспомнив Шмыгова, про совет его, я побрёл глянуть дверь. Закрыта... Что же со Шмыговым? Он спал с девочкой, как сболтнул спьяна?.. Не в себе он, пожалуй, с Трубной, после оправился, но опять нетрезв. Поняв, что анти́к мой дорог, он стал терзаться, что не ценил вещь раньше, а в результате трёп свёлся к девочке, кою он, мол, имел: Мэг, Элисон, Джейн - без разницы. С нею якобы 'рай', болтал он?.. Я рвался в рай, но с Никой. Не получилось. В чём же причина? Шмыгов назвал причину обиняками: Ника, мол, не невинная. Пусть в ней много качеств от рая, но в ней и словь, конечно; что означает, что сублимировать ей сложно, не как невинной, коя в изрядной степени там вполне, куда тщусь я с порченной женщиной... Значит, есть путь в Пролог? и дело, значит, за девочкой? Надо лишь - чтоб не секс был, но сублимация. А не выйдет - смерть мне. Non repetatur! Не для растления.

А растление ли, коль сказано 'без закона грех мёртв' ап. Павлом? И Достоевский с душкой Набоковым в ажитации от запретных чувств настрочили книжки... Нет, не растление. Ибо нет греха вовне слов, заклеймивших вещи грешными, а не то безгрешными, исходя из словесных нужд единственно. Да, без слови грех мёртв. На девственность сколь ни лги - невинная. Все табý для того, чтоб упрятывать истину. Все табý в пользу логосу, дабы нам, рабам, не сбежать в Пролог через девственных. Но я нынче нашёл путь и не замедлю! Главное - быть вне смыслов, чтоб не служить у-словности... Ты 'семи с половиною лет' убил, вдруг выплыло...

В общем, девочка, хоть условна формой и духом, ресублимирует, обращает к райскому, а не, следуя Фрейду, к гиблой культуре. И всё же мысль о ней, о той девочке, о которой не думал я ни до Шмыгова, ни до СМИ, визжавших, что факт имеется, - скользка. В девочке вдруг подвох? Вдруг словь ловко запнёт меня этой некоей девочкой?.. Я схватил телефон позвонить Родиону за ограждением из цепей (порт-город) возле родителей; он сидел в инвалидной чёрной коляске и призывал меня (я не слышал, юный и глупый, сдержанный нормой, вбитой в нас логосом: мол, уродств чурайся... Но словь таила, что все уродства - плод битвы с истинным, отказавшимся быть в словах у-словным). Не дозвонившись, я вдруг поехал; что-то влекло меня. Через час я входил в дверь, где было тело. Я прибыл точно; он умирал... Мы c Родионом были две плоти в битве со словом. Он много крепче, в нём первозданное не сдалось. Он - ДОННОЕ, что не приняло штамп симметрии и свет слов в очах. Я со словью мерился в разуме - он его от начал отверг. Я постиг зло поздно - он вник в зло сызмала. Гибло в облике диабетика и урода нечто достойнее, чем мы все, чем я. Он был больший герой, чем Ницше, прежде хваливший чёртовый логос. Скорбный Патрокл предстал Ахиллу.

Он приоткрыл глаз.

- Родя.

- Паша!.. - Он рад был, что я пришёл к нему тридцать лет спустя.

И я сделал, чтó я тогда не смог: взял кисть, кисть карлика, и пожал её. (Ибо я, а не он, был карликом!) - Брат, прости.

- Мы вместе? - Пот заблестел на нём.

- Да. Вместе.

- Ты, брат, услышал, как я зову?

- Услышал.

- Значит, пришёл?

- Да.

- Спать пора... - он закрыл глаз.

- Стой! Прогоняй словь!! - крикнул я, плача.

Он улыбнулся, бледный и потный, и я почувствовал, что он сделался как один из словных.

- Я ухожу.

- Нет...

- Брат! - он взял меня за рукав. - Пойми: с активными прогрессивными смыслами победим!

Я вздрогнул. Что, он шутит? Он мне не верил и осудил меня в смертный миг с намёком, что я фальшив?!

- Словь сдохла, - проговорил я, встав от трупа. - Словь, что мой брат скончался, сдохла. Родя живой вне слови и вне понятий и представлений.

Мать промолчала.

Был Четверьпятница на Страстной.

Словь сдохла.


XIV

К нам прибыл Марка... Не было ничего вокруг, кроме медленных зыбких призраков.


XV Распоследнее целование

В пасху мчали мы в 'ауди'. (Был вчера Родион в гробу, мать с отцом, в чёрном Ника с фразой: 'Ужасно!'... Кто-то звонил, срывалось... Было и кладбище, и верёвки в яму...). Марка поехал со мной в день скорби, помня, что обещал поехать. Я обещал, ответно, с ним полететь 'по делу' по возвращеньи. С нами был джип с охраной; после он отослал джип.

Снег с 'М-2' стаял... Я ехал молча до километра, где, помню, Тоша в брызгах от трассы дул в свою флейту, чтоб заработать. Нынче был солнцедень, лес, дали... и призрак с флейтой где-то налево. Я проводил его.

Марка был за рулём, с дымящим меж пальцев 'Кэмелом', и спросил, прищурясь: - Что там увидел?

- Истину истин.

Марка не понял и, обогнав 'МАЗ', бросил: - Зря, Квас, мы едем. Родя скончался. Пасха.

При постижении, чтó со мной (с нами) сделано этим, коего пасха, выпад взбесил меня. - Брат мой мёртв, а я здесь?! Он жив, знай! Умер сказать кто? Сдох шахер-махер с именем Логос! ваша затея, Марка, загнулась. Имя подохло! Брат же мой жив... - Я ёрзнул. - Что я высматривал, ты спросил? Нет, я спрошу, перл ты наш иудейский: всё хорошо?

- Не знаю.

- Знаешь, знаешь! Признавайся. Кто словь выдумал? Аврам.

- Брось. Глупость. Ардипитеки тоже общались словом и смыслом.

- Нет! - возражал я. - Прежде все пели ритмами рая. С вами же стало всё перемерено и расчисленно, маркировано и под бирками, кои учат, как толковать мир! Был мир райский. Взялся Аврам, вождь зависти, и решил вдруг: в мире эдемском он мелочёвка; нужен такой мир, где у Аврама были бы сикли, скот и невольники, то бишь власть и комфорт с богатствием; у кого они есть, тот избранный. Как так сделать? Так: убедить всех: их жизнь преступная и их нет почти; есть Аврам, кто преблаг и истинен. Он внушил уникальные зло с добром (он-де добр, а все злые), дал десять правил в облике слов. Всем 'заповедь', а ему - декалог всего, десять слов как выдумки! Он святой эскейпист с дерьма, где живут по-райскому! Он подался к богу от гоев! Насочинял Аврам, что он рупор бога, главный - израиль, кой, мол, изводит мерзкий рай гоев в 'доброе' слово... Слово есть бог-де, святость-сакральность! Все в него! Как итог, всем - библия, а авраму - рай, из которого прочих выгнали. Радо семя Аврама? Всё стало словным, как намечалось?

- Сложный ты.

- Дóлжно впасть в простоту? - изрёк я. - Нет, не хочу в ваш трюк! Брат жив; он вне слов пребывал, он жил! И, далее: я, Квашнин, я вне жизни был; я у-словнейший. Вы 'начальника жизни' кончили! Вы ввели всех в мóроки. Райский змей - этот пращур ваш - всех из рая выманил. Херувимы в рай не пущать? Вздор! Знак частных пажитей херувимы! Вы их поставили! Ибо рай вдруг весь ваш стал. Дальше ложь - будто Каин плох. Авель скот жрал, кровь лил, - бог же любил его, понаписано, ибо сам ловок плоть жрать! И ваш второй шаг: Каина обвинить в убийстве... Думаю, что убийства нет вообще как скверны-де, а есть толки этого дела. Мы убьём - зло, а Аврам убьёт - благо? Знать, это в мозге лишь, 'не убий'? И, следственно, не дела, а мысль преступна плюс сборник мыслей вашенских Тора, - да? - как накат ваш на рай, плоть, истину! Обрезание ваше - якобы плоть презреть? Мол, с себя хоть всё мясо срежь в честь Слова? Вот они, тайны! - вёл я поспешно. - Третий ваш шаг - Христос был. В нём ведь не Словь распята, как вы внушали, нас убеждая из Просто Жизни впасть в Бытие по принципам Книги книг! Зашоренный Гамлет маялся: быть - не быть... Олух! раб вашей Торы! Жил бы - не маялся. А он был, но не жил... Да, кровь на вас! Вы не смысл распяли там, на Голгофе. Жизнь распяли! Мол, распинайте плоть! плоти - грош цена! Ваш Христос сыграл, как он плоть, - непотребную, дескать, ибо суть в слове, - взял да и сбросил, так что хватило на квадрологию, на Никейский собор и веру. Вам части мало? Вам целый мир?! Внушаете, чтоб, запнув плоть, мы впали в гроб с Христом?! Марка, мир есть гипноз ваш! Что там трюк Дэвида, кто летал, плут, в воздухе?! Ваш Аврам из слов мир скроил! Оттого блуждаем. Как нам не падать, не спотыкаться в призрачной фальши? Спрашиваю: днесь истинно? Лживо! Беды и слёзы: их непомерно!.. Что же, с победой? Дескать, рай сгинул, слово на троне? Всех в 'Царство Божье', а иудеям 'дар непреложный'? плоть и реальность? Челядь, скот, сикли?

Марка курил с усмешкой.

- У лейтенантика мать была, и в нём кровь текла, а плоть двигалась. А в глазах его, до того как ты в них отразился с грязными баксами, - суперстар иудейских замыслов, - был в глазах его худший вид, отчего ты, убив его, отослал его в место с фоном могильным?

Марка вёл 'ауди', в пальцах - 'Кэмел'. Нос его морщился; шея сунулась черепашьи из эксклюзивного дорогого пальто; он ёрзнул прежде ответа: - Ты видишь сложно. Я же как деятель мировых закулис скажу: ты мудрствуешь; хватит... Лучше ответь: как к брату ты подгадал в час смерти? Предвосхищением?

Я смолчал, что когда с Береникой рвался в эдем, в ДО-СЛОВИЕ, то удержан был братом на демонстрации тридцать лет назад. Удержали - слова, велевшие не расслышать, чтó брат кричал мне, а после нывшие совестью; и я к Роде ехал проверить: если я вызнал миссию совести (грызть нас этикой), замолчит она или нет?

- Квас, - вёл Марка, - ты полечился бы... - Он свернул от выбоин. - Что с тобой? В чём проблема? Бог для тебя стал фразой? Как? Мы выкованы из слов - мышлением от добра и от зла, от ценностей. Первородный грех вывел к ценностям от добра и от зла, известно; вот мы и мыслим в них. Оттого крен к деньгам, кои синоним и идеал добра... Ну, не я лейтенантика - он меня бы прибил. Доволен? Но у меня, друг, тоже мать. Ты решил, лучше мне в могилу? - Он помолчал. - Вообще нет причин к терзаниям. Почему вдруг он мёртв? Несловное ведь бессмертно? Я в нём лишь словь убил, в лад твоим идеям.

Он улыбнулся, но очень криво. Мы, съехав с трассы, врезались в снег; смолк двигатель. Марка молча курил и сильно пах кардамоном.

- Нет, лейтенантик мёртв, - твердил я. - Ты погубил в нём жизнь. Я понял... нет, я постиг, верней. Понимают разумом, - он сын слов. Постигают - истинным, бессознательным... (Показалось, я им не слышим... Ну, и зачем мне? чтоб обелить себя? убедить его, что моя участь гиблая, но высокая, коль сверг ложь словоты - мышления от добра и от зла, от ценностей, то есть денег? Плюс сверг и бога слов - бога, стало быть, денег... Вникнуть в фальшь логоса в пик торжеств его, - СМИ, фолловеры, TV, твиттеры и тик-токеры, банки, дурость, соц. сети, толкиен-гарри-поттерство, роботня в кино, покемония, - приз для лузера, ведь судьба моя как аврамова: он бог слов; я - бог ДОННОГО... Только бог мой, к несчастью, не экспонируем, он без форм и без признаков. В общем, я неким ДОННЫМ бог, а ОНО вовне слов и смыслов; вопли ― язык его. Я общался бы воплями, но оставшийся срок мой и обусловленность всех кругом меня клонит вновь к словам).

Я изрёк: - Прочь словá! В том моя нужда и твоя, если цель - стать бóльшим. Ты убивал. А толку?.. В Квасовке можно дело поправить. Ты убивал по библии ради ценностей библии: сикли, скот и рабы? Ты убьёшь Закваскина, чтобы твой капитал сберечь?

Он бросил: - Жить хочу без мерзавцев закваскиных.

- Жить? В условностях мы суть быть, - отверг я. - Жить есть иное. Быть - гнить под логосом. Кто в нём ценится? Лишь набравшийся слов, идейности. Здесь сократщина; мол: 'Вещай, дабы я различал тебя'. Пустобрёх! Человек по нему - скоп фраз всего; его мысль, что в войнах гибнут идеи, вовсе не плоть... Врёт, олух! Слово нельзя убить, убивается плоть. План мелев всякого рода есть избывать плоть, так, чтоб остались только идеи... Чувствуешь, что идёт казнь Жизни ради понятий? Вот и Закваскин. В нём ты не словь убьёшь: в нём ты плоть убьёшь. А как надо бы? Ненамеренно, не в честь слов убить, не на базе неких понятий и представлений, кои имеются о Закваскине. Ненамеренно, Марка, нужно убить. Как вздох - и вдруг чья-то гибель, непредумышленная, бессмыслая, катаклизм природы. Так - свалишь слово, плоть же обминешь. Ибо убийства нет вне смыслов. Это лишь в слове есть 'не убий' и 'смерть' как тезисы, а без слов не знаем их... Родион - он бы смог убить вне смыслов... Вот и Раскольников - Родион ведь? Он брату тёзка. Первый что делал? Он своим бредням жертвовал плотью, коя бессмысленна, потому погубить её нет греха, мнил Раскольников; а убив её, он пополнится смыслами, приумножит их. Он орудовал топором, - тем самым, чем был эдем расколот, чтоб из восторгов и из блаженств эдема, так что нам не было нужд в идеях, стали добро со злом и плоды их. Были Адам и Ева - сделались каины, шлюхи, дворники, генералы, киллеры, канты, психи и критики. Был я всё - а теперь никто... - Я ёрзнул. - Хрясь топором!.. Но Родя, он не топор бы взял... - Я уставился за стекло на трассу, с коей слетели в яму кювета. - Истинно бы убил брат, донно!

- Зверем убил бы?

- Чушь! - взорвался я. - Вечный пакостный довод: тёмный инстинкт, мол... Зверь - не начальное, Марка! Зверь есть умысел, как все вещи! Это Исайя, древний пророк ваш, знал, и он чаял агнцев вместе со львами мирно живущих, и чтоб змея и дитё дружили, будто в эдеме. Зверь был умышлен; он есть плод слови, рай покромсавшей. А Родион бы... Как вне понятий словь одолеть, не кольтом и не взрывчаткой? Это искусственность. Как вне слов одолеть, естественно? - Я поймал вид в зеркале: тьма глазниц, шрам на лбу, щетина... Я не узнал себя; но вчера я брился и узнавал себя. В малый срок рак сделал меня страшилой? Или мутирую в словоборчестве? То есть бог во мне со всей словью дохнет и обнажается первообраз - то, кем мы будем лет через двести?.. Либо я выжрат всё-таки логосом? Нет, мне жить до цветения... Марка - вот беда: вдруг вменит мне психоз и - в клинику... Но тогда бог (следом за Шмыговым, девкой, прочими, и Магнатиком в том числе) влез в Марку, чтоб доконать меня, где я бед не ждал?! Ибо он для меня - как Ника: им я открыт весь, с ними одно почти... Мне с ним, может, как с девочкой, сублимировать? то есть ре-сублимировать из 'сего мира' лжи в эдем? В Марке словь - а я выдался?.. Нужно было побриться, как перед Трубной, к коей ходил я с брáтиной и имел вид сносный... Только теперь я - с ДОННЫМ. Как мне спасти, чёрт, ДОННОЕ? Обшутить всё? Дескать, всё хиханьки? А не то, если впрямь он слово, - что помогать? Напротив... В зеркале глаз мой с адовым блеском бликнул коварством... Только, однако, вдруг логос всё во мне свёл в слова, и, считая, что я борюсь с ним, - я лишь невольник дьявольской слови?.. Приопустив стекло, я взял снег вблизи и приткнул ко лбу. Притворюсь нормальным...

- Марка, - соврал я, - смерть Родиона... температурю... Это от нервов...

Он наблюдал меня, а в окно дул ветер.

- Вымазан. Вот платок.

Я вытерся.

- Квас, - изрёк он. - Я, знаешь, мысль держал, что, с горя, ты ищешь новое. Я счёл 'донность' фразой; срыв в метафизику, что понятно, если кто в муках ищет опору. Только буддист, христианин, натхи и остальные - все с 'не убий', 'смирись'. У тебя же - 'донное'. Ну, и в чём оно? Где пути к нему? Как понять его?.. Явно, мы неестественны. Мы - словны, то есть условны... - Марка достал коньяк. - Жуть. Стрёмно. Я не философ... мне бы не спятить от паранойи... - Марка открыл бутылочку. - Квас, твой случай - это трагично. И всё же ты... - Глотнув, он кончил: - Ясно. Пал духом. Но, Паша, вспомни: 'только любовь'? Love! Верочка - слышал? Бегала в Чапово и тебя искала... В общем, люби, друг! - тряс он бутылочкой.

- Митя, первенец... ты ведь знал его?.. Мне был сикль нужней!! - распалился я против воли. - Ты лейтенантика, а я - сына... Сомнамбулически! Тренд - грабьте, воруйте, обогащайтесь! всем миллионы!! русский Клондайк, горячка!!.. Мог спасти, но не стал. Затем не стал, что при сиклях ты как бы есмь, а без них - отсутствуешь. Тренд такой.

Сигарета у Марки тихо дымилась. Он, вдруг с усилием отворив дверь, бросил: 'Нам время ехать', - и зашагал к 'М-2'. Он был свой в лжи мира, ведал язык его, а язык тот деньги. В общем, за деньги 'УАЗ' нас вытащил. Едем-катим - а Марка пьёт. Пасхальные гибдэдэ не знают, что мчит богатый пьяный еврей, чтоб, стопнувши, поучить его гуманности да и, может, простить (мол, помни, мы православные!); может, выбить и мзду, уместную в данном случае Воскрешения иудейством Битого и Распятого на горе Голгофа... В общем, был праздник. Был праздник Пасхи. Плоть затиралась, словь восхвалялась. Я был единственный на войне со словью в видах просторов Тульщины. День ясный, и было странно, что снег не таял... Этот рейс не таков, как прошлый, в кой я оценивал мир от слов, хвалил слова и величил 'Бога' как 'Бога Слова', как 'Словобога'. Я норовил к 'Нему', считая, что 'Он' мой 'Свет', мой 'Путь'. Прозрев, что 'Он' не всем 'Путь', я пал ниц с верой, что смею спрашивать 'Его' о муках. Нам ведь внушалось 'стукни - впустят'. А как впустили, я и открыл вдруг, став пустоместо, что ларчик пуст, что 'Слово', царственный 'Логос', - мóрок, а не 'Творец', дарующий нам свой 'образ'. Плюс 'Он' бацилла в ДОННОМ! смысл, что толкует ЖИЗНЬ! текст, основавший фикции, где долг всех быть в шоу, в коем мне нужно дохнуть от рака, прежде утратив сына и СУЩНОСТЬ! Я уклонился, вышел из шоу. Он просит длить роль?! Хрéна!!! Он угасает - я укрепляюсь! Он издыхает и не 'живит', я - в битве! Он лает: 'Аз есмь Любовь и Жизнь!' - с визгом, дабы не вникли мы, что любовь и жизнь вовне слов, что истинно лишь бессловие. Оттого мне нужда беречься! Спать упаси во брани, мною ведомой! Ведь перед ней все войны, от Мировых к Троянской, суть детский лепет; смех видеть формы, гибнущие 'за ценности': за 'мораль', 'культуру', 'веру', 'традиции', 'долг', 'принципы' - за тряс воздуха от фонации и за символы! Ибо, коль ложь ко лжи, - вся цепь ложь! Ибо, во всяком дискурсе, пошлом либо покрытом лаврами славы, тот изъян, что он, дискурс сей, без начал и концов, как вырезка, и упёрт в 'священного', 'непостижного', дескать, логоса, - в мнимость, в пустоши и в ничто, ха-ха! во брадатого старца с благостным нимбом! в 'стену белёную'!.. Еду думая: с кем? Вёз - друга, чтоб примирить с бандитом. (Цель я таил, сказавши: съездим в деревню перед 'разлукой', так как сдыхаю). Но логос ляпнул в нём, что, мол, мёртв мой брат, в момент, когда я как раз отмечал крах слов в день пасхи, чтящей 'Топ-Логоса', и открыл про фарс Аврама. Он стал пошучивать: дескать, слишком я мудрствую. Стал мне даже подыгрывать... но слетел в кювет, где я ловко свёл к лейтенантику и открылся с первенцем и с наитием, что словь вытравить можно лишь неумышленно. Я постиг по его стенаниям, - мол, он 'спятит' от 'паранойи', - кто он на деле, Маркин Георгий: он семя слóви, что присягнуло крайнею плотью (их обрезание в знак пакта) главному логосу, Авраму. Молвь тот - и Марка сдаст меня под видом, будто я псих-де; ради меня, заявит, и ради Ники (кою он любит, даже был в случке с Никой-студенткой), и ради сына, то бишь Антона. Срок - изменить всё, а это можно лишь сублимацией (то есть ре-сублимацией), в каковой я с Никой не проскочил в эдем (наметив процесс с юницей). С Никой я был как юзер, я её юзал. С Маркой, считаю, я годен в доноры, чтоб свернуть его с иудейских трендов на овладение мировою плотью (в этом их миссия: жизнь сдать слови, точно обрезанную их плоть!). Спасти его - себя спасти, ведь он меня ткнёт в психушку и я приюта не образую для ИЗНАЧАЛЬНОГО под ракитой в Квасовке, где так ждут меня! Там ждут меня - а я здесь со Словцом изрядным, умным, активным, и запропасть могу, раз намёк был, что я воздействую 'паранойей'. Он не таился: мол, у тебя, любезный друг, псевдология, страсть приврать. Он мне прямо про 'паранойю'... Я покосился. Ишь, крутит-рулит и что-то мыслит мне на погибель... Кто он мне с этих пор? Не знаю. Как знать условных? Хил я в их мóроке. От начал, от пращуров быв в словах - я, всё-таки, был вне слов; с рождения вник я в чужесть нам словоты. Лингвист я, кажется, неспроста...

Что ж, истинней я иных? РЕАЛЬНЕЙ?!

Пот прошиб от открытия. Он не ведает, кто с ним. Был нищеброд, промежник - и вдруг я ИСТИНЕН. First в мире! Я!!! не пройдоха Логос Писаний, что спетушил: 'Аз истина!' - на Голгофе. Истина - смутна. Мысль изречённая ложь, я вник, не с того, что её не выразить, а с того, что она пуста как фальшь. Я скрыл смятение. Пусть он не знает, кто с ним в машине. Он и пустяк счёл 'психом', - если же выявлюсь Эверестом?.. Нужно беречь себя: я есмь мера вещей; не вообще человек есть мера, врал грек-философ про девиантов с их об-у-словленными нравами. Я, я МЕРА!! Мне даже в имени нет нужды. Хоть мой род и соль нации - чтó мой род перед тем, кем стал Я?! Что и Антиаврам, кем счёл я себя недавно: дескать, он словь внёс - я же гублю словь? Надо беречься! Нету мне ровни в прошлом и нынешнем!! Я терпел, когда знать не знал, чтó я, кто и зачем я. Шмыговы хапали, оттесня меня, чуя чужесть мою им, даже и вред им. Я был унижен неимоверно, - пусть тогда лишь стучал в дверь, типа стучите и вам откроют... Но, поправляюсь, мне не себя беречь: я - пустóта пустот extremus, также finalis и terminalis, без идеалов, планов, теорий и без морали; смыслов не знаю, вкупе не знаю 'славных традиций' и 'вящих ценностей'. Да и плоть больная, низкого качества. Но, при всём при том, я - истина в итоге, ведь антиномии совпадают в высших точках, где плюс есть минус. Надо беречься!.. Марка?.. А вот что: я обращу отродье чтящих не Жизнь, но смыслы!

Важный момент настал. Где 'М-2' близ Тулы (а слева дачные и т. д. объекты с фоном высоток) лезет низиной, там указатель, что в километре - психдиспансéр. Вниз съедем ― а на подъёме он и возникнет быть не попутным, многим из тысяч, но как предъява. Там и решится: понял ли Марка, что я не только лишь словобойца, но сходно истина? Сдаст меня: 'Квас, всего на два дня, друг!', ― сунув куш врачевателям (а они уж продлят срок нá год, то бишь пожизненно)? У меня был один приём, единственный, - сублимация (то есть ре-сублимация), - чем вот так сидеть, смекая, что он свернёт-таки, сочинив, что-де очень нужно свернуть туда... Впереди полз дряхлый фургон, мы - следом... Время приваживать.

Он курил.

- Марка, мысли есть... - произнёс я, сжав кулак.

Он глотнул из бутылочки.

- Про 'содомское просвещение' мысли.

Он притормаживал под уклон за пыльным дымным фургоном.

- Треплют, Содом - грех? - вёл я. - Ошибка. Вовсе не грех он. Что? - сублимация. От латинского 'возносить', 'возгонка'. Пламя Содома - это не пламя. Это урок, что там, в Содоме, было другое, чем Авраам хотел, внедрив власть слова как 'дебар Яхве'. Там возносились, но не в культуру, в лад шельме Фрейду, ради абстракций, а, Марка, в сущность... - Я наблюдал фургон, за которым ползли: спустившись на дно лощины, он двинул дальше свой ржавый зад в дыму. - Содом, - продолжил я, - особый мир, где шло обратное: исход вещей из 'дней творения', напетых библией, в аморфное, при помощи мужчин... Поправлюсь: не мужчин по сути, но андрогинов, у коих два в одном. Намёк - в апокрифе: Христу царить, как два войдут в одно, ни Же, ни эМ... Ты понял? В нём обман, в Христе! Он врёт: 'Я Жизнь, Свет, Истина, Краса'?! Врёт, брешет!!

- Остро. Но ты отвлёкся.

- Пусть я отвлёкся. Но это важно: слово юлит, спасаясь... Нам Содом запрещён, так? все, дескать, сексы к деторожденью? Что оно? Вот что: жуткая, в муках с кровью, казнь изначального делением! О, здесь умысел - разделять, чтоб властвовать! 'Столп' жены Лота помнишь? как вдруг застыла, оборотившись? Дескать, нельзя зреть виды Эдема как Первожизни, грешно смотреть вспять! Дескать, крамола! Кто запрещал? - Аврам! Короче, ре-сублимировали в Содоме... не постигаю, кто; но ясно, что кто-то истинней, чем мы, - мы, функции-'человеки'... - Я наблюдал фургон и Марку: он мог нагнать фургон, но медлил. Целит свернуть у психдиспансéра скоропостижно?

- С Никою как там? - спрашивал Марка.

Мне стало ясно: он ищет довод, чтоб разъяснить ей, что я не зря в дурдоме.

- С Никой?.. - Я глазел на обочину, где знак выскочит: мол, сюда, сюда! Я сложил кулак, ответствуя: - Женщина - это, я думаю, в чём словь ставит, нагло и гибельно, свой кошмарный спектакль... нет фарс. Да, женщина... Верю, что в ней ответы... Ника? Не сублимирует; пытался. Речь ведь о чувстве высшей потенции, какового не может быть, потому что оно взорвёт мир слов, чтоб вернуть всех в ДОННОЕ - в вечность, Марка, в РАЙ как в ПРОЛОГ!! в тот РАЙ, где радость полного счастья!.. Верь, здесь не секс. Здесь большее. Больше музыки, что волнует души! Здесь термоядерный, говорю, взрыв чувств, апгрейд чувств к раю!! Ре-сублимируют - с нимфетками. Ведь потребен не секс, но взрыв. А Ника... Ника иссякла, не сублимирует и не ре-сублимирует.

- Вот как?

- Не для оргазма, - гнул я, - но для возгонки, - необратимой! - нас в изначальное, что будет, - и если будет, - то только раз в экстазе. Ибо спят с женщиной в честь мыслей, что, вот, господствую, вот она, а вот я над ней! познаю её всяко и трансформирую!.. - Я следил обочину, и мой сжатый кулак подрагивал. Я следил, дабы главное выдать там, близ знака. - Надо иначе, не ради мыслей, но для возгонки, - гнул я.

- Ну и... - он торопил.

- Да, Марка! Не к детородству, но к ходу в рай; иначе, к репатриации!.. Грех в соитии? Нет. Грех - Жизнь портить, женщин; в них фибры Жизни. Уд твой, он, Марка, - Умысел, оплотнение Умысла, претворение Умысла, форма Умысла, Мирового Умысла. Он насилует Женщину, понуждая рожать, быть пользуемой под фаллос, под его планы.

- 'Умысел' - уд, член, фаллос?

- Уд - оплотнение, облик Умысла, Марка, - вёл я; сжатый кулак ломило; я волновался. - Уд, - инструмент, снасть Умысла как активного целевого, Марка, воления, - имплантирует в плоть сам Умысел и заводит в игрища в целях Умысла. А потом он сваливает на плоть: взалкала, мол... В слове гнусный блуд, сатанинский блуд! Так с женщинами. С девочками иначе... Славные господа Набоков и Достоевский - оба писали про склонность к девочкам. Вышло, что, кто не знал про склонность, тот, их прочтя, узнал: 'томление пышных мяс'-де, пишут.

- Мрак, - хмыкал Марка.

- Свет! - возражал я, зная: если свернёт вдруг, чтоб 'колесо качнуть', как ляпнет, то есть солжёт, - сбегу: я выйду якобы по нужде и... - Свет, Марка, светлый! - я повторил. - Нет мыслей - дел нет. Слов нет в роли законов - нет преступлений. Знай, nullum crimen, коль sine lege.

Он, с сигаретой между двух пальцев, шуточно бросил: - Рай вовне мысли? Рай неразумен?

- Знай, расчленённое на мужчину/женщину, - вёл я, - жутко и неестественно. Не один лишь фаллос - всё в нас срамное падшее место. Вот, был Плоти́н-философ, он совестился: тела стыжусь, писал. Он бежал от красот ваятелей. В сублимации, то есть в ре-сублимации, - гибель форм и исход из форм; апо-, типа, -катáстазис, ренессанс в элизий!.. - Я разглагольствовал, но финал приурочил к месту около близкого, чуял, знака, кой приоткроет зад фургона, ползшего в горку. - Марка, - твердил я, - мы начинали дискурс с Содома? Знай, сублимация и с нимфеткой сложная. Ника - сброс мощи в патоку, в никудышность. Девочка - лучше, с мощной потенцией. Но обмен с ней, увы, не дýплексный. Содомитский обмен, он дýплексный; там мужчины ре-сублимируют. Шмыгов, может быть, прав был. Только Содом... - Я смолк. А когда фургон приоткрыл знак, ляпнул: - Вступим в акт, я и ты, а?

Цель была - поразить! отвлечь от знака при повороте в психдиспансéр! Ещё - ввести его в словоборчество.

Он стал ржать.

Мы минули поворот, и тяжесть с души сползла.

- Квас! Гомы и педерасты! - ржал он.

Я тихо всхлипнул. - Гибель под боком. Скоро подохну... Кончилась жизнь...

Дав газу, он нёсся в дали. - Верочка, - бросил, - к нам приезжала. Я говорил? Влюбилась!

Он веселился? Зря. Не понял, что я не только не параноик, но и не шут! Я истин сколками рая, что сбереглись во мне; значит, я истин в целом. Райское купно, пусть и растерзано. Мой порыв объяснить ему, что я истина, - не для пышных поз, а затем, что всюду, где будут класть в меня словотý, учить меня, образовывать и вправлять мне мозги, - взовьюсь. По мне бред есть то, в чём и сам он, сей адекватный якобы Марка, но и весь мир. Я истин! Я изменился. Помню, катил 'М-2', умиляясь смыслам: 'там жил Тургенев', 'тут шлях татар', 'се Тула, город-герой', а 'здесь творил Даргомыжский', - всё вопияло и застилало жизнь. Нынче я поражу словь. - Верочка служка чёртова логоса, но особая, - вёл я.

- Просто влюбилась... - Он щёлкнул кнопку на магнитоле, грянул cool-джаз... Чуть позже пискнул мобильный, и Марка слушал. После мне объяснил: - Финиш: падчерка и жена - в Москве, с охраной. Так что бандиты их не достали...

- Верочка... - встрял я.

- Любит-не любит! - ржал он фальшиво.

- Верочка зряча, - вёл я упрямо, - раз увлеклась мной, воином жизни и словоборчества! Для меня каждый жив в нём истинным. Я в тебе помогу не другу, но пожираемой словью донности... - Я следил, как увял его бодрый ненатуральный деланный хохот. После я кончил: - Верочка ищет, чем ей спастись. Быв в логосе, жертва вырвалась из угла мирового фарса, где была знáком.

Он сбросил скорость; горки с разлогами подползли к нам, словно живые. - Квас, словоборчество, - он изрёк, - диагноз. Выход не в девочке, не в содомских искусах, не в убийстве слов. Воевал со словью? был словобойцей? Хватит. Ты возвратись в 'фарс'; может, окажется, что фарс - жизнь. Есть Верочка, есть твой сын, есть Ника, мы едем в Квасовку, интернет кипит, люд мыслит. Ну, правда, кризис; ты не в науке; ты был учёным, стал коммерсантом... - Он усмехнулся. - Верочка - служка логоса? Бред. Ты лжёшь, Квас.

- Марка! Твой предок мир опорочил.

- Ты вторишь Шмыгову? - Он фыркнул. - Шельму цитируешь? Что бы я ни твердил, ты вспомни, он мне поддакивал, твой протей. Он...

- Ты дал протею крупную сумму.

- Да, дал протею, чтобы ты видел, как мне легко давать любому, и проходимцу. Как мой поступок квалифицирует словомáхия? Третий слог ударять, четвёртый?

Я промолчал. Я думал, что проиграю, может быть, логосу (будет дождь, грязь, логос в облике Марки в траурных, плохо пригнанных, мешковатых, как всё всегда на нём, эксклюзивах подле могилы и с чуть отставленной вялой кистью с этим вот 'Кэмелом'); вспомнят ход славной битвы с выводом: словь нельзя убить; рассмотрят, где ударял я: третий слог, первый или четвёртый? Вспомнят: 'mahomai' ('битвы' и 'войны') стало 'махия' с [и] как ударной, то есть ударным будет ― четвёртый: 'словомахи́я'. Но, сразу вспомнят, русским законы мало что значат в духе и букве в целом и в части; с этого мат в ходу; а, следственно, при апóкопе быть энклитике в смычке жалкого и бунтарского инфикса с предстоящим базисным фактором; так что можно и 'словомáхия', при ударной [а].

- Без разницы, - я признал.

Мы мчали: он, в целом, праздно - я с важной целью... Кучились образы... Я в повапленной пустоте ждал символа - флавский купол с крестом...

За Флавском ехали к солнцу, чтобы внезапно вдруг повернуть в поля и катить вниз, к пойме. И Марка начал вдруг, что я прав, наверное; что вокруг 'обманчиво'; что он пьёт не просто так, 'встряв в тупик сознания'.

- Лучше б я был беспримесный иудей, чем примесный... Эмигрируем?

- Из людей?

- Bon mot, Квас! Кто же из умных про иудеев так рассудил?

Я вспомнил, как из лингвиста стал коробейником, смят нуждами; позже в Квасовке, осознав, что чахну, стал как отверженный, кто ест крохи, и маргинал стал; после внезапно я стал отступник, плюнувший року в наглую морду; после активно прянул к маммоне и 'вечный жид' стал, харкнув на бога. После взрос в Истину - где-то час назад. Фаза, близкая Марке, - этот вот 'жид', что 'вечный'?

Он засмеялся: - Нет, всё проще. Мы эмигрируем, мы, Квас! Семьями! Будем жить в Европе либо в Америке.

Мы катили вниз рвом Магнатика, что протаял до почв почти. Шины брызгали в лужах. С флангов - две стенки в метр высотой из снега; 'ауди' двигалась по живой и прыткой, с блеском от солнца, талой воде в стерне.

- Годик в Австрии, годик в Лондоне, например, - вёл Марка. Вдруг резко стóпнул. - Нет, у всех нравственность, - произнёс он, - этика - у тебя декалог всего? Десять слов? Кто смысл убьёт, кто два с четвертью; ты же - тутти, в полном составе? Смыслы - дрянь в целом? Жить вовне разума - вот твой критерий? Врали о чужести русским логоса как причины бед, но, конечно, в рамках острóты. Ты же не враль, смотрю, а хоругвь и штандарт. Предтеча. Реализатор. Сын антилогоса! Значит, в слове грех?.. А безгрешен, кто слово свергнет?.. - Он посмотрел вдаль. - Шутка? Или план действий? - Он помолчал. - Мне ясно, что зреет нечто. Прежний быт сякнет, я про библейский быт: всюду фальшь, ложь, ересь, флуд, пустозвонство, блоги, гламурность, хамство, игилы, кризисы, психи, пошлость, актёрство, ложь, имитации, склонность к мистике. Близ инакое, небывалое. Ты солдат его? не то Сам вдруг?.. Что Русь мытарила - он, Квашнин, вдруг озвучил, конкретизировал: из идей вон! Бегство из смыслов!.. А я учил его, а я тужился вразумлять того, кто реальней сущих, истинней мудрых... - Он пóддал газу, 'ауди' взвизгнула. Он вдавил педаль; шины, юзая, пáрили. 'Нива' вырвалась бы легко, но 'ауди' лишь ползла.

За стёклами ровянáя весна журчала, искрясь ручьями. Мушка на стебле; мышьи порои; запахи; в небе плавали коршуны... Виды дивные - но эдемская прелесть скрыта... Марка сказал: 'Смотри!' Нам предстал бег пары от снегоходов. Вроде, Толян и Колян, два брата, прежде подростки, кравшие яблоки, позже пьянь сих мест; на плечах их скатки светлого цвета. Вот снегоходчики, - трое, - слезли со снегоходов... братья упали... Скатки звенели, будучи провод... Знать, алюминий с высоковольтки?

Братья - погодки, с семьдесят первого. Мать с отцом были скотники и держали тёлку. Двор их был грязью в хламе и соре. Дом - с гнилью пола, с грязными стенами, с ветхой мебелью. Что за пашней, братья не знали, но, скажем, ведали, где гнездует лунь. Ругались, был опыт секса, так как 'Дашуха, бляха, давала'. Старший, решившись, взял её в жёны, ибо в окрестностях: в Красногорье, в Липках, в Щепотьево, в их Мансарово, тож в Тенявино с малой Квасовкой, - юных нуль. Дашуху братья делили: оба лохматы и среднерослы. Старший, активный, стал трактористом; младший, некрепкий, вялый и пьяный, был только скотник... Вдруг - 92-ой. Сказали им, что теперь у них не колхоз, а 'пай', 'ТОÓ'. 'Ёп! Пусть, ёп!' - братья сдирали пробки с бутылок. Раньше наехали к ним нерусские, и 'ТОÓ' то, как и колхоз встарь, действовал ими; русские пили в честь обновлений. Часть пришлых смылась; прочие крепли, взять хоть Ревазов. Русские путались, их никто не учил гешефтам капитализма. Первое из реформ - 'комок' - азартно вёл торг 'бухлом'... Колхозное улетучилось за какой-то 'долг'; скот фурами увезли. Забросили и поля. 'ТОÓ' стало 'ЗÁО', главный Ревазов. Как Толян стал припахивать за пол-литру местным, вмиг был уволен. Братья устроились на ремонт 'М-2', что долго вели к Кавказу (зря: он был здесь, Кавказ: Ревазов). А возвратились - Дашка в обновах из шлакоблоков, где их 'нафачила'. Первым 'стерьву' бил муж, брат - после. Отзимовали (их кормил огород, припасы). Вечером рай с TV - утром снег за окном с похмельем... 'ЗÁО' - 'ёп в дых!' - жирело. Так что Ревазов строил мечеть. А братья крали по сёлам и препирались, что и где взяли; мать, вспоминая, кто в обворованном доме жил, талдычила: чан с избы, что 'Федькина, ведь Игнат помрé давно, Федька младшенький сын его...' Прикатил 'легавый'. Сдал их Закваскин, кто их гонял: 'Курлыпы, лазьте в Мансарово, а не то...' Тенявино, 'ёптыть', дачное, с октября и по май шарь! но там Закваскин, 'ёптыть, вот гнида!', сам тягал, урка давний... Вскоре Магнатик стал делать ферму, нанял их... Класс домой завалить с получкой, стребовать 'пойла', дать детям 'Сникерс'! Скот гнали в Тулу, в Флавск, в Мценск и в Щёкино. В кризис 'бизнис' притухнул, денег убавилось. Братья в хай, а Магнатик им - денег нет 'уволю'. Братья болтались да приворовывали цветмет. Пуд слямзил - сто суток сыты. Сбыть, то есть, есть куда, а брать негде, так как Тенявино - под Закваскиным. Братья вспомнили ЛЭП: висит, 'ёп', ценность, и нет 'ментов'; бери, 'ёп', вволю; да и следов нет, ибо металл они - в печь плавить... Нынче спилили столб, свалили, провод стянули, свили 'кольцá' - к ним санки... Это с чего, 'ёп'? Взяли не в Квасовке, а на поле. Поле - Магнатика! И они - Магнатика, не кось-мось вам! Спрыгнувши с санок, 'рыла', все в чёрном, стали дубасить их. Младший лёг на наст; а Толян, сев, тяжко икал с разбитой физиономией. Мы приблизились.

- Что за драка?

- Падлы нам свет похерили. Столб снесли! - И бугай, весь в чёрном, стукнул Толяна.

- Слышь ты, Михалыч! - хныкал тот. - Ходим; нас тут мордуют!

- Столб-то на Квасовку! - злились качки.

- Ёп, Квасовка где? Тут поле! - брякнул Толян.

Его попинали.

Вор взвыл: - Ёп, Квасовка вон - столб тута!

Медленно Марка вынул пачку и револьвер затем, чтоб, держа их, взять сигарету, так что когда её сунул в рот, все смотрели в его лишь сторону.

- Огоньку, - сказал он.

Хмурый бугай дал спички и объяснил: - Спилили, пьянь, столб, снять провод, чтоб на цветмет. Мы с шефом. Свет, нах, потух. Мы к ним.

- Шеф здесь? - произнёс я.

- Тут. Ты кто?

- С них хватит, - вёл я о братьях. - Мы разберёмся.

- Дед падл к нему приказал, Закваскин. Знаешь-то деда?

- Мы с ним соседи. Парни, порядок.

Те укатили.

Мы сели в 'ауди'. Я велел ворам привести электриков; восстановят - будет на водку, а не пойдут, верну качков.

- Ёп! - ныл Толян. - Дай тыщу.

- Ты, кретиноид, нас обесточил. Хочешь в кутузку?

- Квасовка вон где! - Он поднял скатку из алюминия на плечо. - Столб - в поле! В Квасовке, что ли? Поле - Магнатика! Починяем тут, ёптыть! Квасовка где? Вон там. А мы где? В поле! - Он показал рукой.

Донеслась с ветром музыка.

- От Квашнинских садов, от кладбищ. Перехорон, - бубнил Толян. - Там Закваскин, ёп, младший, эта, Колюха. Малый-то ладно, перехорон. Дед тоже должен быть там. Он тут... Михалыч! Эта, Христос ведь воскрес! Электрики не пойдут.

- Дам деньги, будут и в пасху...

И мы проехали за развилку - ту, где справа следовал, за разлог и речку к ферме Магнатика, ров. Рвом левым, узким, глубоким, мы с Маркой выкатили на мой двор через заставу из насаждений.

Глядя вниз, в пойму, где зяб мой первенец, я отправился с Маркой нижней надпойменной и в снегу дорогой мимо Закваскиных с триколором над ветхой прогнутой крышей и с чёрным с джипом подле калитки... Двор Заговеева безмолвствовал... На Тенявинском выступе звук труб ширился... Мы прошли село... от развалин каменной церкви резко свернули. Прошлый раз я здесь вяз в снегах, волоча на салазках сына, - нынче здесь трасса, снег утрамбован... Двинулись к кладбищу: к звукам марша, к многим авто, к толпе, немалой, бедной и серой, где Заговеев хмуро курил в рукав и кивал у ржавленных обелисков, сваленных кучей. Дальше - площадка, где был священник, власти, 'элита' и иностранцы. Там и стоял оркестр. А в центре, у постамента чёрного камня с мини-каабу, венчанной бюстом неандертальца, тупо уставившегося в дали, коротконогий чин Зимоходов с траурным крепом сказывал, что в 'день светлой и позитивной праздничной Пасхи' славит он 'личность крупных масштабов', веря при этом, что Николай Николаевич, член Думы, их не забудет, 'помощь' окажет.

- Малый - не вижу - Колька Закваскин-то? - шепелявила привезённая в санках бабка. - Радиво кто спёр в давности?

И оркестр взгремел интермеццо.

В группе стыл шар на кубе с галстуком и с багровой кожей затылка. Младший Закваскин, тип-апоплектик.

Дальше тянулась речь краеведа, вравшего, что Закваскины, по словам 'Родословной книги России', род стародревний (гид изъяснял речь для иностранцев. Дама, высокая, оттого приметная, углядевши мой рост, спросила: 'зд'ес', дескать, 'правнъук с книги туррхеннефф хорр и калын'ыч, оу, мне напомнить, кто долговат?'), - род славный, врал краевед; сей род дал бояр при Рюриках, и ботаника, и певца, и думца, и декабристов, сосланных в Нерчинск, и генералов всех войн на свете, и двух царевен; также и Квасовка и Тенявино были вотчиной, мол, Закваскиных; до сих пор территорию звать 'Закваскинский', дескать, сад.

- Квашнинский! - вновь встряла бабка.

Вскрыв 'роль Закваскиных в мировых тенденциях', враль смолк. Герой дня (был там и старший, кстати, Закваскин) выбрался всей своей корпулентностью, чтоб, водя водянистым глазом, врать самолично:

- Я... монумент здесь будет навечно... Дед, он в натуре... Жил по понятиям... Репрессирован...

- Это Федька-то? - встряла бабка. - Пьянь был он, шильник и горлопан.

Качки пошагали к бабке.

- Дед, он с дворянством... - вёл внук-Закваскин.

- Дак, то Квашнин был барин! А твой Закваскин, он из воров был! - нёс Заговеев пьяно и слёзно. - Гады, идрит вас!! Срыли могилки под свойный бюст! Там люди, где вы зарыли ваш мономентум!

- Я, - мл. Закваскин, алый от злобы, сипло продолжил: - в память по деду, газ вам сюда, асфальты, церковь, киоски... и остальное. Всё, что здесь было, мы восстановим. Будет вам жизнь в селе. Спиртзавод здесь поставлю и сыродельный. Также сады, - сипел он, глянув на Марку и багровея. - Флавск... - продолжал он. - Немцев привёз, инвесторов... - Он покашлял в кулак, насупясь. - И без базара... Пасху отметим... В Квасовке дом смастырим, будет отель для немцев. Пусть помогают строить завод. - Он сплюнул. - Я не фуфло гнать. Всем вам в честь Пасхи жрачка и водка... Поп, ты святи здесь, по-православному. - Он шагнул от памятника в честь деда.

Вновь слово ожило. В Родионе сдохло. А в этом ожило, в типе малых слов (многих дел, выходит?), то есть без лишних фраз мертвившего за 'рабов, скот, сикли'. Слово, подмяв меня и заслуги всех моих предков гадостной ложью, вновь гордится. Коль им присвоена, впрочем, Жизнь, - что мелочи?.. Хорошо бы свести их с Маркой, чтоб отпрыск введших правящий 'Логос' свёлся с итогом этого 'Логоса'; чтоб один, сын избранных, бился с сыном рабов, устремлённым к трону. Пусть повоюет с дольщиком словных прерогатив своих... Я жёсток? Мне забыть диспансéр, в каковой он не смог свернуть лишь моей прозорливостью? Я - близ тайны и жду открытий в встрече избранника и мутанта слов!.. Подумать, то не один каталог образчиков, идеалов, альф и омег есть слово, как нам внушается. Дескать, то, чтó не в библии, не словá суть; партия высших слов отдельна, дескать, от низших, кои подспорье, а не словá де-факто, то бишь, точнее, не ордонанс, не мáксимы, не закон, как жить и мыслить. Чушь, притворство! Логос - система; в нём значат части, мелочи тоже, вроде как волос: вздумай рвать - больно. Логос есть цельность: тронь даже аффикс - крах всей системе. Фундаментальность же и незыблемость от того, что аффикс не сдвинешь с места; аффикс повергнет только лишь аффикс, разве что свежий, или сверх-аффикс. В общем, словь комплексна, но живит, врут нам, маковка, набалдашник, апекс с синайских гор; нет родства между Торой, лгут нам, и матом... Есть родство! Коль система цельна - значит, не может, правя нас к белому, слать не к чёрному. Всё библейщина, всё слова есмь! Ergo, Закваскин - плод всей библейщины, а не фени-де... Словь калечит жизнь. Станем жить, лишь отбросив словь, весь массив.

Дружба с уркой словного Марки нынче не план мой! Словь в этом типе развоевалась; словь ладит мóрок: мол, дед Закваскин - это перл русских, тех, что, по Марке, хилы на логосы, а по мне - перешли рубеж и, сожрав жизнь, бодро влились в пляс лжи...

Как сбить логос, - именно логос! вовсе не плоть, как делают, если мнят прикончить только лишь слово. Ибо убившие Робеспьера, Троцкого, Аввакума чаяли смерти слов: протестных и диссидентских. Зря. Те - жили. Плоть истреблялась, слово лишь множилось. Плоть во гроб - а словь в книги, в принципы, в конституции и т. д. Срок - стакнуть Марку с уркой Закваскиным: вдруг здесь щёлочка, в кою, сунувшись, можно сбросить словь? Есть ахиллова, говорю, в ней пятка!

Марка ждал у палаток, где разговлялись, с 'Кэмелом' в пальцах левой руки в отлёт. Он бросил, что 'отвлекается' за курением (оттого, мол, курит, часто и долго) и, чтоб не сжечь одежду, он отставляет руку... Но отвлекаться - что, исходить из слов? удаляться в эдем из лжи? Что, из фальши он ходит в рай/обратно, как из сортира шествуют в спальню? Дом Марки там, в раю? А сюда он ходит как бы на промысел, поохотиться, дабы словью здесь об-у-словливать, драть, уродовать Жизнь? Им смерти нет вовсе, чёртовым 'избранным'?! Как понять тогда Маркин глум предложений денег, чтоб я лечился-де? Вместо этого, он мог попросту прихватить меня в их эдем, и всё!

Приблизилась дама с 'Кодаком', с нетевтонскими чёрными и живыми взорами. Иудейка?

- Вас фтографировать? - голос с милым коверканьем. - Я читать Тургенеффа. Ви не ест внук Хоррь, так длиный?

Я отозвался: - Длинный - Калиныч. Хорь был низкий. Сам я Квашнин.

- Оу! - выпела, и морщинки сжали лоб. - Закваскин? Ви его брат?

- Нет-нет. Закваскины есть Gesinde Bojar Kwaschnins, - ответил я и, высмотрев Зимоходова, серьёзного, на ножках-ступах, поворотил к нему сказать, что я, - Квашнин, - зайду по делу, чтоб узаконить квасовский домик вместе с усадьбой. Вынувши доллары, кои взял у Марки, я театрально сунул их в ящик 'Деньги на церковь Пантелеймона', было написано. Пачку дал Зимоходову; он брякнул:

- Эк вы... Всюду дворяне? Вот дела! Я не знал. Вы родственники с Закваскиным? Не по матери?

- Та была в крепостных... Стой, Марка! - крикнул я сквозь толпу. - Ты нужен.

Марка ответил: - Вы с ним знакомы, с этим подонком? Что за театр, Квас?

Я оскорбился. - Ты мне 'театр' сказал? Ты, ты?!

Он вхож в эдем, куда бы и мне спастись от смерти. Я погибаю, он же таит, как впасть в эдем?.. Я злился. Гадостней то, что Марка, - нет, чтоб спасти меня, - уходит... Наглый оркестр гремит, и толпы жрут у лавок... Я к нему шёл твердя:

- Меня обвиняешь в играх? То есть во лжи? Меня?! Кто? Ты?! сын тех, кто сладил театр про истину?! Ты только что был в ней, в истине; ты, чёрт, в ней 'отвлекался', как ты сказал мне, под сигарету! - был в ней существенно, был в элизии, а пустой до дыр твой условный видимый куколь здесь всем внушал, что курит... Для маскировки, чтоб не заметили? - Я, приблизясь, шепнул: - Угадываю, ты - в истине. Здесь ты лишь на войне. Я нужен тебе как гид-туземец, как Мумбо-Юмбо! Я - гид во лжи условного мира, да? Оспаривай!.. - И я к Марке приник. - Я суть! Считали, мы вам массовка?! А - просчитались! А - не туда шёл сдвиг во мне, в бессмысленном, дескать, гое! Истина учит, и я постиг вас! Я про 'рассеянье' иудейское, чёрт, ваше, чтоб сеять логос, - вот он, кунштюк ваш! Я дам знать ищущим... ста Хвалыне! есть такой, и он, в язву вам, бьёт главных... пару нашли, побили, но ведь помрéжей лишь... Ой, не любит Русь словь, не любит! А вот главрежа... Я обозначу, кто пьесу ставит! Зря ты на трассе не повернул в дурдом, Марка: ты в него целил, так, признайся? Но - я мудрее!.. Я каждый миг всё истинней. Я лишь ждал: мелькнёт пустяк - и я выясню, чтó я здесь, в лжи мира. Он и мелькнул вдруг. Ты чуть расслабился - антураж и поплыл... - Я взял его за плечо. - Не бойся. Хоть я постиг вас, но помогу вам... - Я покривился с лёгкой обидой. - Я не таюсь, как ты... Ладно, Марка, откройся, как ходишь в рай и вспять, к нам? Скажешь?.. Впрочем, я сам... Был толк о вас: вы род как все; единственно, что Христа не чтит; ещё был толк: настырны склочным, крайне трепливым собственным богом, жаждущим сикли, скот и рабов; к тому же, что вы прагматики и что вас пошпынять не грех, искусных в 'Ветхом'-де 'Слове' ради корысти; что вы везде, где прибыль, но столь ущербны, что вас прощают, глупых и вздорных: дескать, играйтесь, только не дуйтесь... Это неправда. Я обнаружил: вы дали логос! вами он выдуман, а не греками и китайцами! Цель - упрятать нас в словь, в ваш логос, в ваш образ жизни! Ставка тут велика: вам истина, а нам бред. Нам гроб с Христом - вам же 'мир сей'. И вы лишь ждёте, чтоб мы низвергнулись гергесинским хряком в бездну! Шельма-Аврам ваш (вслед за Адамом) начал втемяшивать, что кругом только 'зло', а 'добро' есть он при боге... Не было ни 'добра' и ни 'зла', и вдруг вы 'добро', а все - 'зло'?.. Завидки в вас? Алчность властвовать, дабы быть на троне, дабы внедрять словь 'Бога' как 'дебар Яхве'?! Фиг, не выйдет! Истина близко. И не поможет, что, вы соврёте, частная вера, для иудеев; что ваша вера - выдумки древних, мудрь от раввинов и, мол, ответствен где-то там Яхве, если он бог. Нет, лжёте. Вы рвали истину на понятия, кои были вам выгодны, дабы нас обратить в холопов! Если изолган рай, то тогда 'не убий' Аврама - это 'убий' как раз! А Аврамово 'нет' есть 'да', выводим!.. Помню, на трассе ты изощрялся, был агрессивен, даже в дурдом хотел завернуть. Фальшь нам - а рай вам в трофеи?.. О, вас погром ждёт от ста Хвалыни! Я разгадал, став истиной, что за фальшь, каковую вы взгромоздили, вы и ответите. За то 'зло', что благо, и за исход из рая рода людского!

Свет начал меркнуть с тоненьким звоном. Вышарив блистер в брючном кармане, я его вынул. Блистер скользнул из рук. Я ощупывал стылое, в звонах слыша скрип обуви на снегу и ругань. Я что-то нёс в ответ в полной тьме... Как не тьма была в тот звенящий миг, но СВЕТ ИСТИНЫ?!.. Я, с усилием сев лицом к уходящим толпам, к видам вдоль Лохны каменных изб вдали и к руинам церкви, спрашивал: - Где мы?

Марка ответил: - Где? В деревне. Ты его матом, Квас, обложил, Закваскина.

- Было! - встрял Заговеев.

Я глянул вдаль, к Тенявино. Церемония кончилась, и отставшие шли вслед толпам, немцам, оркестру, автомобилям. А на снегах у кладбища - чернь от выхлопов, пиктограммы рубцов протекторов, грязь подтаявшей почвы, мусор объедков. И над убожеством ржавых гнутых крестов - закваскинский монумент под бюстом неандертальца.

- Маршал! - вёл Заговеев о монументе. - Генералисемус! - Он стоял с папироской, в валенках и в штанах с пятном, в телогрейке с порванным хлястиком, в драной шапке. - Мать говорила, что он лентяй был и сельсоветчик. Вот нынче маршал тут. Дворянин!

- Из графов? - щурился Марка.

- Дак, он заместо, значит, твоих, Михайлович, этот памятник? Об евонный бронзовый облик яйца бить на закуску в Красные Горки, только и пользы. Первым побью! - Притихнувши, старый вынул окурок от папиросины изо рта, швырнул в сугроб и закончил: - Ох, гнетёт... Ты сам как? Помог бы, коли надолго.

- Я здесь случайно, - проговорил я.

- Значит, Христос воскресе? - и Заговеев перекрестился.

Я промолчал.

- И то, - всплакнул старик. - Им Пасха, им, не нам. Глядай! - Он кивнул на свалку старых надгробий. - Праздник покойным... Также и Марье... Маршалу под плацдарм всё срыли. Дуська кричала, так как отец ей там; дак он дал ей деньги. В час и уделал. Я к нему: ирод! Он мне: нá доллары... А ведь Марья моя - под стройкой, под пастаментом ихнего деда!

- Власть допустила? Что Зимоходов?

- Он как нерусский: я про одно, он против... Ты бы помог мне, очень мне надо, друг мой Михайлович... Мысль таю... Как его ты, однакоже, холуём, Закваскина, очестил!

- Не помню.

- Дак! - без улыбки, вновь с папироской, к кладбищу боком, вёл Заговеев. - Он ажно пятнами запестрел. А немцы... Немцы на 'Сплотку', на сепараторный. Вместе будут завод вести. Он частный, флавских буржуев... Надо бы правильно, по-людски! - В слезах он кивнул на кучу ветхих крестов с советскими обелисками.

Дул ветер, сор подымая и увлекая; солнце сияло. Дом вдали сеял дым, мотавшийся по-над кровлей. Изредка рвал ветровую волну оркестр. За речкой и́скрились стёкла изб и свалка, где, повалившись в прошлый приезд мой, я жалко клянчил: 'Боже, призри мя!'. Нынче, повторно сидя за приступом в той же местности, но близ кладбища, я инакий мыслью и чувством. Там я библейский, слову лояльный - здесь же я донный, вольный и истинный. Там я в принципах - здесь я пуст ('да сюй'). Там я форма вороха смыслов - здесь протоплазма без различений. Там я сплошь словь - здесь СУЩНОСТЬ. Боль во мне есть сражение этой СУЩНОСТИ с гнусным умыслом, с оформлением, с логосом.

- Что за помощь? - вспомнил я. - Чем помочь, сосед?

[Кстати: я против словного как культурного; захоти помочиться кто, постулирую ханжеством, если он (она) прячется, поднося искусственность и мораль свою некой святостью: я, мол, жру раз по пять на дню; в результате есть кал, что низменно; но я делаю, дабы думали, что его, кала, нет, что я вовсе не плоть, но феномен природ возвышенных... Как раз низменно из эдемских чуд (для добра, так сказать, разумно, очень культурно, гастрономически в высшей степени мозговых намерений) отварить убоину и, сожрав её, обратить жизнь в сéрево! Жуток мир в виде жора сущностной жизни и сброса мёртвого! Нужен фиговый лист на рот!.. Я пустил струю - снег расплавился. Я мечтал, чтобы здесь была вся Европа в образе немки с чёрными и живыми взорами, дабы праздновать обсыкание мировой библейщины и всей слови!]

- После, Михайлович. - Заговеев вздыхал. - Расходются. - Он кивнул на тёмные, уходящие вниз по склону толпы. - Церковь божатся ри-кон-стру-ировать. Но потом. Нам - потом: коммунизм потом, людям честь потом и вся жизнь потом. А как счас - это им. Счас - ты им давай. Коли скажут: счас будет вам, народу, - я и поверю... Значит, Михайлович, я всё сам.

- Что?

- Шапку нá... - Он всучил мне шапку-ушанку. - Чтоб не замёрз ты... Марью-то. Из-под маршала вырыть, мне на усадьбу... Что ей тут маяться, под Закваскиным-дедом, под пастаментом? К фене-едрене, пёс!.. - Заговеев курнул. - Всё им всегда... А не верится, что они под вами прежде ходили. Ну, крепостными.

- Было. Ходили. Может, мы родичи.

- Во-во-во, смотрю... Дак я сам. - И, кашляя, он опять затянулся из папиросы. - Вырою.

- Почва лёд.

- С Закваскиным ей тут... Давлена псом, идрит... У меня бы в усадьбе ей и лежать...

- Поможем? - бросил я Марке.

В ходе войны с 'сим миром' как с миром слов, прах женщины, из простых селянок, я хотел возвеличить, вытащив из-под символа, то есть логоса: так я чтил бы косвенно Еву, - сущностью лучшую, чем Адам (Аврам), ибо, если он первенствует, в лад библии, рай предав, то тот рай весь в Еве, косной, отсталой против Адама, меньше у-словной, кто, в виде праха бывшей колхозницы, нынче истинна, так как словный нарост её форм развеялся и предстал архетип, за которым впредь ни греха примарного, ни пространств, ни времени, ни иных фальшивостей.

Заговеев отбыл во Флавск 'за сыном', мы же сидели в тёплой избе его... Свет наладили, и он тускло лился: всю силу тока брали Закваскины. Выходя во двор, я за тополем, на другом дворе, наблюдал прожектор; слышались шлягеры из самой избы и джипа, где спал один качок, а второй, с Виталей вкупе с Серёней, прихвостнями Закваскина, ремонтировал снегоход, и воняло топливом. В пойме Лохны гикали 'кайфовавшие' остальные урки... Виделся дом мой. Быть там мне значило - спуск к речке Лохне, к древней раките, где мёрз мой мальчик. Пахнувший кардамоном и эксклюзивный Марка, - в бедности с хламом, с пыльными стенами, с проржавелой кроватью и со столом у окон, - пас телевизор, сидя на стуле. Он, боком к спинке, выставив туфли, был в кинофабулах. Отдыхал? А может, он уточнялся в миссии? Думал, что я свихнулся и словоборчество обрело путь странный? Или гадал о падчерке и жене своей, защищённых днями от твари, дом коей рядом (тварь вроде в Флавске, с немцами)? Или думал, как одолеть врага, кто и сам скор, так что жди выстрела сквозь две рамы под оправдание, что Закваскин в тот самый миг был с мэром. Киллеры кто? Сброд в пойме, что хлещет водку под блатату? верзила, что дремлет в джипе? Или кто в городе, 'отлучился'? Или кто ждёт в полях и пасёт нас оптикой? Я все окна спешно завесил.

- - В общем... - я начал, став подле печки, чтобы над Маркой вдруг обнаружить блеск золотого кольца на гвоздике, вбитом в балку. - В общем, не кончилось, Марка, библией - фактом, дескать, истории, а по мне - историей в существе. Не кончилось, и вы в деле, ибо мы дышим. Вот как мертвец повали́т тотальный - тут и конец. Всё вы... Я брежу? То есть тебе исторический взгляд лишь значит? Мой взгляд не значит? И вне истории что, пусто? Нет, там и есть Жизнь! Вы извратили рай, опустив нас в 'мир сей', в лживый театр, где муки. Нам впору 'бей!' выть и сокрушать вас. Вам от всех нас погромы - нам от вас войны, казни, коллапсы, где нас терзают, чтоб пичкать плотью лживые смыслы, гнусные планы ваших теорий мироустройства... - Я видел сивый маркин затылок, и это злило. Он притворялся, будто не слышит; он эксклюзивно пах кардамоном. - Я впредь не русский и не Квашнин! - вскричал я. - Да, я иным стал! Что тебе в генах было дано - мне явлено вдруг инстинктом! Я, Марка, понял: вы нас боитесь. Где промельк истины, вот как этот Октябрь в семнадцатом; где встаёт изначальное, вот как полчища в чёрном, что жгли Пальмиру, - там вы с трактовками. Игилизм, коммунизм и фашизм у нас - а у вас, мол, Яхве, старец учительный, и Христос-Спаситель? Что попиралось и запрещалось сто лет назад - сегодня вашим лукавством суть эталоны правильных мыслей, чувств, поступков... Знаешь, любя тебя, извиню психушку. - Я рассмеялся. - Ты меня сдать хотел? Прощаю. Но ты не друг мне. Ты, Марка, - логос кровью и духом, ты - отпрыск логоса. Что Аврам ваш сделал, - тайну открыть? А сделал он - бытие, где правите вы. Библейское 'Бытие' - проект ваш мира химер и вашей над нами власти.

- Что же душа, - спросил он, глядя по-прежнему на экран, - такое, в свете идей твоих о словах?

- Надули вы всех с душою! - взвился я. - Ей грош цена! Тьмы чахнут, гибнут и гробятся при всеобщем зевке 'душевных', но на трёп-шоу треплют и треплют: ах, душа - это главное!!.. Что душа? Шушваль, так себе! Мы воюем, трупы на трупах, бедная сирость, и я не вижу, чтобы страдали власти и церковь и буржуазный ваш фешенебель. Ну, а с трибуны - ценность-бесценность! самое-самое! Пока, ясно, вы не пошлёте гибнуть за смыслы эту вот 'душу'. Ладят 'Юнармию', лицемеры! учат с пелёнок самопожертвию; а подтекст таков: босóта, все вы в дерьме всю жизнь, и пользы от вас немного, так что умрите ради идей, шваль, ибо идеи это суть мы - власть денег - ибо мы истина!.. Вы не истина, но вы фикция! 'Слово' - свет-де? Но, Марка, в слове 'свет' есть 'тьма' в истине. Что 'тьма' нынче - будет 'свет' завтра, ты это знаешь... В 'свете' слов божьих, квакают в церкви, шла душа, - но куда, задумайся? В 'сикли, скот и рабы' шла! А больше в гроб шла, в дырку от бублика! - Я умолк. Я зябнул, хоть и был потный. - Ваш плод - 'сей мир' вокруг, абрамовичи, нищета да войны, ненависть, кровь и ложь... Добавочный плод приехал... - Сквозь занавески я видел фары. - Было что? Истина, Жизнь была. Но явилось слово. Слово же вы ввели, - речь о слове самом ужасном, императивном, ценностном и этическом. И пошло бытие Аврама, кто нас вогнал в слова, дабы царствовать... - Слыша розвальни, скрип по снегу их, скрежет их во дворе и окрики Заговеева (это, кстати, и он вернулся), я продолжал: - Когда твой род навязал бред библии и когда сонм посланных в бред вас бьёт, ответь мне: ваш холокост тождествен полному геноциду нас, сметённых в ваш бред из Жизни? Мнят, что вина на вас, - Христа распяли! - но не вникают, что, заманив к Христу, вы вслед к нему не пошли; уж лучше вам холокост, чем сгинуть, ибо вам призом 'мир сей'. Я бы поверг вас, было бы время, но я близ смерти... Марка, спаси! Врачами? Нет, не врачами, кои лечили бы, а уж словь прибрала бы меня их прытью. Где, где путь в рай? - твердил я, потный. - Дай мне подсказку! Ты ведь путь знаешь?

Он лишь сутулился и кивнул, держа между пальцев 'Кэмел'.

- Марка, скрепим союз! Не клятвами! Наш союз будет: я, до рака словью обглодан, вместе с тобой, друг! - Я его тронул. - Мы вовне смыслов, мы суть одно впредь! Cлово активно, ты очевидец: ведь при тебе возведён мираж, где Закваскин в славе. Надо убить в них - что? Словь, слово! Только не плоть. Словь мучила плоть веками - пусть плоть сегодня вытравит слово. Надо без крови, дабы по истине, не как в библии. Неумышленно... - Вспотевший, я вытер пот со лба. Я верил: он мне союзник; и продолжал: - Крах мира! Рухнет История как библейщина, как библейский - ха! - реализм-расизм! А царствовать будет истина без раздела в злое и в доброе! Ты без устали постигай мне в помощь... Как всё же, как, чёрт... - Я снял кольцо с гвоздя на балке, кое блестело в ходе речей, и брякнул: - Как, плоть обминув, словь прикончить?

Он покосился. - Всех - в идиотов. Чтоб, скажем, плоть цела была, но - ни бе и ни ме. Инъекции... Или, попросту, вскрыть череп да обкорнать жгут нервных волокон, мысль пресечь. Так.

Я вскрикнул: - Эврика! Браво!! Прочь первородный грех! Врут: грехи гоните! Но про первейший грех, - знать добро со злом, - ни гу-гу... Всё, найден путь! Плоть спасём - словь сдохнет... Что в слове 'нет' - пусть 'да' с сих пор!.. Знай, Родион был истин! А вот Моне, Эйнштейн и Гейне и в этом роде канто-сократы - это всё лживо.... - Я потирал лоб. - Выход в тупизме, в идиоти́и! Слово желает, дабы мы 'ведали'? Не ведающий вне слови? Мы - нервный жгут ножом! Трёп, фразы, веры, идеи, принципы, смыслы, нравственность, нормы разом в клоаку... Вот оно! Ты всегда знал? Я, Марка, понял и благодарен, что ты хотел меня сдать в психушку, этим спасая. Там бы лишили тяготы мыслить и, дескать, 'ведать', и я бы в рай попал... Ты прав был! Но - прежде нужно кончить с Закваскиным. Мы его ликвидируем, чтоб и плоть цела - но притом и без мыслей пусть бы остался чёртов Закваскин. Мысль - у идейных. Мы - безыдейны... Значит, ты знал секрет?

Он кивнул; свет лампы бликал на лбу его; сигарета в пальцах тряслась.

- Санация человечества! Всех по нервным жгутам - вжик!!! Нейрохирурги, Марка, укажут, где там душа, набитая словотóй... С Закваскина и начнём! - вскричал я.

Нá руку было, что Заговеевы здесь, приехали. Наш хозяин, севши к столу, взял водку, пробку скрутил, снял шапку. - Малый расскажет. Тоись Мишатка.

Выше отца, порывистый, тот сказал, что 'Сплотка' был сепараторный и 'товар давно экспортировал', контролируя четверть рынка. Но сдох в реформах; люди в бессрочных так называемых отпусках. Вдруг ― немцы с младшим Закваскиным. 'Фарб-Вест' немецкий и эта 'Сплотка' суть монополии. Пусть раньше немцы бывали, не выходило. Нынче всё выйдет, так как Закваскин ― он при Барыгисе в ПДП, плюс местный, 'в авторитете'.

- Этот Закваскин, - встрял Заговеев, - ехал на чжипе, мы вслед на мерине... Ишь, ток забрал; чуть светит... - Он тронул лампу. - Пьёмте, соседи!.. Хочет купить мой двор. Магнатик вперёд в подпевку: двор продай. Тоись, хотел Магнатик, после я понял, чтоб как Закваскин стал торговаться, он бы был главный, этот Магнатик, им перепрóдал. Будут к тебе: 'продай'. Им строить надо для немцев. Немцы на 'Сплотке' будут работать, жить будут тут. Намедни мы гужевались с фрау-мамзелью, я её в розвальнях свёз в Щепотьево, к Серафимке, это наш столпник, там на столбе стоит. А у их это нет в Германии, тоись столпников, вот и ахала мне зер гуты.

Я слушал веря, что отвоюю дом и усадьбу. Я не продам её не затем, что жили здесь Квашнины (с недавних пор не затем; Квашнин лицом, я впредь Истина и всё мчит ко мне как к спасению), но затем, что здесь с некой поры убежище, цитадель, форт жизни, как бы плацдарм её, дабы Истина здесь бестрепетно, как червь в куколку, после в бабочку, вызрела. А противников - мы по нервным жгутам их! Схлопнем Историю, что читали, но вдруг листать стали вспять, к источнику, дабы весь фолиант похерить!

Sic! Эксгумация ждёт жену Заговеева; для меня - архетип без этики, фраз, мод, принципов и т. д. мутаций словной культуры. Остов с глазницами обратит нас в глубь, в ничто, где ВСЁ. У гроба я надорву пять чувств, - пять падших условных чувств, - для новых восчувствий, райских! И мы приложимся распоследним, а не последним, к ней целованием. Кто она здесь была? З. Марья? Нам без нужды, кто! Церковь нам бога и богоматерь? - мы архетип ей!.. Я тронул Марку, кой наблюдал экран, недвижный.

- Старый Закваскин, - начал старик, - мне брешет 'быстро съезжай', нá деньги... Я им не съеду. Марью спасу из-под их статýи, жить тут останусь с миленькой Марьей... Дак, я к чему, Михайлович? Пьём и в путь, значит?

Мы ждали Марку, но он не выпил водки ни капли.

- Я пью коньяк, - он встал. - Схожу... - Он вышел.

Мы же, под квóхтанье, под уютную толкотню в хлеву отыскав лопаты, плюхнулись в розвальни. Норд тянул; на столбе вблизи вис фонарь; прожéкторил свет Закваскиных. Мерин дёрнулся.

- Цыть мне!!.. - И Заговеев вынул цигарку, после и спички. - Долго-то нет его.

Двести метров до 'ауди'; Марка к ней пошёл.

- Михайлович! Что ли, он?

Я глянул: подле плетня три тени.

- Дядь Гриш! Михалыча!

- Что вам?

В троице - тип с 'когтями'.

- Лектромонтёр я... Коли горит, то надо, значит, в честь Пасхи... Професинально.

Я дал им деньги.

- Мы, - объявил Толян, - вам свет сделали. Мы б не сделали, вы б без света, ёп... А мы сделали - вы культурно, ёп... Мы в ларёк... - пошагал он прочь. Брат его, постояв, шатнулся пьяной башкою следом.

- Професинально! - гаркал электрик. - Ты мне заказ дай... Професинально! - вскрикивал он вдали потом не единожды.

Заговеев курил. - Нет друга-то.

Я побрёл на свой двор за Маркой. Я беспокоился. Он был странен, таял испариной, был нервозен, даже подрагивал, - помню тремор двух его пальцев с чёртовым 'Кэмелом'. Он с трудом вбирал, что я Истина? Но у нас с ним дело! Мне промедление с распоследним тем целованием, облекающим в мощь, вредит... Он снова отвлёкся в рай? Не к месту. Он, отвлечённый, то есть нездешний, слаб. Вдруг станется, я найду его труп? Не зря я завесил окна, чтоб не пульнули в них... Ни в избе моей и ни в 'ауди' - никого. Лишь сад над снегом, сильно осевшим, перележалым, в сумерках... У Закваскиных во дворе - фигуры... а на моей земле, у кустов, что, столб? Скакнув к нему, я прыгнул, слушая выстрел и ощутив лбом жжение; а потом, втащив 'столб' (Марку) в 'ауди', сел рядом. Сердце стучало; слух напряжён был, точно у рыси. Я взял коньяк в отсеке на подлокотнике, дал Марке, а револьвер его отобрал. Примчали к нам с фонарями.

- Вылезь, суука!!

- Что за горячка? - переспросил я, сидя в машине.

- Ствол дай!! - Луч бил в нас.

- Нате, берите. - Я переправил им револьвер.

- Чё, падаль?!

Я не ответил.

Вскоре из сумерек вышел тип.

- Здесь?

- Тута! - дёргались фонари.

Стал видим младший Закваскин.

- - Друг мой пальнул по пьяни... ухо задел мне, - врал я негромко. - К вам - рикошетом.

- Рана, - выяснил кто-то, взяв моё ухо и подтянув под луч фонаря. - Вскользь пуля.

Прикондыбавший старый Закваскин тыкал клюкою. - Это не знаю... Это - Рогожский, бывший сосед... Буянят?

- Мы их уроем!!

- Тут кровить? - и старик зашагал прочь. - Не по-людски. В поля cвезите. Тут будет стройка. Трупы тут на хер?

К нам от калитки шёл Заговеев, звавший: - Михайлович? А, Квашнин-свет?

Мл. Закваскин сипло командовал, обратясь ко мне: - Дом, терпила, продай. И сваливай. Чтоб тебя рядом не было, будь Квашнин или кто. А жид твой скоро подохнет.

Все переругиваясь ушли. Остался лишь Заговеев.

Я тронул ухо.

- Хватит... - выдавил Марка. - Я не коньяк пить: я убежал, Квас, чтоб не свихнуться. Что за эдем твой? Что за дурацкий скальпель по нервам? Будешь скелет рыть?.. Демонизировал мне Закваскина? Я пальнул в него - чтоб без нервных жгутов, чтоб труп... Нет, так давай: я сижу, жду вас; вы роете даму, ту архетипку, - и мы в Москву... Закваскин твой на меня наехал, ты это знаешь. Но ты привёз меня к ним. Зачем?

Я думал, что предпринять. Со мной он идти не хочет. Он оставлял меня, так? Уветы были бы тщетны: семя Аврама, он мне не пара. Чтó я постиг, он знал уже, и я зря открылся. Спорить не стоит. Многоречивый, я провокатор и словоблуд, не истина... Промолчу. Нет мыслям! Есть только ДОННОЕ. И хотя он едва не казнил плоть выстрелом на закваскинский двор - в том я виноват, не он.

- Прости. Мне плохо... Я ведь живу неделю; прежде я бытовал... Всё тщетно. Ты всё без слов знал. Мы... - бормотнул я, - сами... - И, встав из 'ауди', я направился прочь; немедля я услыхал щёлк дверцы. Он шёл за нами.

Мерин повёз нас. В центре села от церкви, то есть развалин, мы взяли к кладбищу вверх по склону. Я ник на корточках в низких розвальнях; в пальцах Марки вновь реял 'Кэмел'... Близок был подвиг, и я уверен был: Марка ждёт целования - распоследнего, ведь последнее - для условного и для форм его, погребаемых формами. Распоследнее - архетипу... Мерин застыл всхрапнув. Мы пустились вглубь кладбища, где, включив фонарь, старый выверил фронт работ близ тумбы из чугуна с цепями вкруг постамента.

Стали бить в почву. Льдинки летели; лица секлись болезненно. Заговеев твердил:

- Копайте.

- А, батя, здесь ли? - брякнул Мишатка.

Тот отмахнулся.

Я рыл без устали. Завалилась одна из тумб, а вторая звякнула цепью... Лом ткнулся в вязкое.

- Он её чугуном, пёс, Марью-то... - Заговеев, склонившись, поднял гниль. - Поддалбливай тут, Михайлович...

Я скрёб наледь в мгле перегара от сотоварищей... Доски... Мы извлекли их - гроб то бишь, весь во льду, щелястый.

- Марья! - плакал старик.

Две тумбы, что повалились, ткнули мы в крошево, вроде всё так и было, яму сровняли в снег, отнесли гроб в розвальни. Молодой пошагал во Флавск; мы в розвальнях вновь отправились в Квасовку. В пойме видел я мальчика, Митю-первенца. Он рождён был к мукам. Сходно мой дед, безвестный мне, породил плод к мукам, сам порождённый к бедам и мукам. Так испокон. Так шучивал да и шутит лживый мираж от слов, культурщина. Я - первый, кто откопал зло, скрытое в том, чем нас муштруют: в нашем мышлении от идей и смыслов.

Мерин достиг двора и застыл. Закваскины жгли прожектор.

Мы пронесли гроб на огород в шалаш. Присели. Свет фонаря дробился в инее гроба.

- Тут, - Заговеев косо утёрся, - бурт. Пусть тут, в покое. Тут не придавят, Марью. Вы, значит, это...

Просит помочь? Мне кстати. Я ведь воюю, уничтожаю дьявольский логос и им содеянный лживый мир! Я начал, несколько хрипло и видя пар свой, что, с каждым звуком, сущностью жизни шёл изо рта: - Мы чтим тождественный сути остов! Нам её, - ЭТО! - следует чтить. Иванович, глянешь, чтó крылось маской? То, чтó любить бы нужно, а не бояться, но что приязни, отданной маске, не получило. Не понимаешь, как мог любить скелет? Усматриваешь там меньшее по сравнению с тем, что было? Маску любил ты - суть же не люба? - И я упёрся в стылую, начинающую от тепла течь крышку правой ладонью. - Суть задаёт вопрос: кто сжил меня со света? что я чужда вам, если я истинна?.. Здесь Истина, как была она до греха эдемского! Вот теперь целовать её нам и надо бы, - не на третий день, как то принято, отдавать целованье словно-условной вычурной форме, что обольстительней оттого, что на третий день ставь ты ей хоть печать на лоб, сто печатей всякого смысла лживой культуры - стерпит покорно! Здесь перед нами сам архетип - что был прежде слов извечно!

Марка поднялся, благо шалаш высокий.

- Дак, - всхлипнул старый, - всё ты сказал. Спасибо... Я ей кольцо забыл, тем давно уже мучусь. Я подарил ей в шестедесятом. А померла - кольца не нашёл. Потом отыскал... Схожу за кольцом. Вернусь - ей кинь в гроб просто, не надевая. Что там за палец? Лишь ахренит звать... Будь добр? Я мигом... - Он удалился.

Я прятал радость, благо фонарь был тускл. Возгонка! Шквалы энергий! Взрывы бозонов и термоядер!! Стерпит ли логос натиск эдемской пламенной мощи? Нет, он не стерпит, и я сбегу из слов! Мне только гроб открыть...

- Всё... Топор подай! - Так сказав, я направил луч в щель с отрепьем.

Гниль всего между мной и ДОННЫМ!.. Я расширял щель, и гвозди трескались, как спички. Сдвинувши крышку, высмотрев что-то, я вдруг прижался к этому что-то. Се 'распоследнее целованье'!.. Долго я трясся и говорить не мог, но опять припал к колкой льдистости, чтоб продлить экстаз и войти в эдем.

- Не Марья, - выложил Марка. - Я вижу шлёвки, пряжку ремня... Здесь брюки.

Он осветил ремень и блокнотик. - Фёдор как будто бы... неразборчиво... но ещё вроде 'ин'... Закваскин?

Я обблевал гроб.


XVI

Марка увёз меня. Я молил его: прочь из Квасовки, где восстала чёртова словь в триумфе, но не в Москву, нет!.. В ИЛе, плывшем к востоку, я непрестанно ел психотропы, что добыл Марка. Сбой с архетипом был от моральных узд, я понял. Ибо, отбрось я тогда рассудок, нравственный комплекс, я победил бы, кабы почтил труп, будь он хоть монстром... Я из кармана вытащил найденный близ скелета в прелых штанах блокнотик. Будь не засушливость тульских благостных мест, всё б сгнило. Я прочитал:

'...второга бегал палить Агариных ентих, хто тут княгиня. Взял там посвешники и блокнотъ писать, после барышню, эта... Мая дивятый, годъ был симнацатъ, я сибе палец бил, штоб не в армию на войну... Сказали, что риволюция нет царя; мне б в главные... Ентот есть у нас тут Квашнин из умных - такжеть и я хочу... Двацать третий годъ и я сам в комбеде, за бедноту стою, у Чугреева мельницы, у мене зато власть, бля... Двацать девятый год, дикабря! с укома я комунист. Колхозы! А тот Квашнин враг, я в гепеу сдал как афицера, штобы мне в Квасовке дом взять... Год трицать третий, я предсидатель всё как положено, кулаков нет, как обещал вождь Сталин, и пироги пеку... 35-й год агитировал, што троскисты это отребье против народа! Таньку Кузякину на гумне ибли; а как краля мне, в ГПУ посдавал троскистов, тех кто ёб Таньку... Я бригадир типерь, потому што колхоз плохой, а што с контрой баролся это забыли... 37-й год, я в октебре писал про врагов: Лыкарина, председателя Васина, кто колхозу сволочи портют и против Сталина И. В., значит, нам дорагово... Год 41-й, я в сельсовете, а их стреляют, немцы не любят кто комунисты, а немцы близко, я в военком свёз мясо, штобы в войска мне. Год 43-й, третее марта, дали мне лычку, стал я в сержантах НКВД. Ох, трудно! Много придателей и шпеонов, контры, бандитов, так как война пошла не на жизнь, а на насмерть, как говорит вождь Сталин, также тов. Берия!!!... Пейсят пятый год... доносил про Гурова, но как Сталина нет и Берии - то ништо уже. По райпо нихватка, надо восполнить, я тут в райпо ведь главный начальник... А Николашка мой в бугалтериях... Шейсят пятый, внук мой в меня, гиройский, курицу спёр в Мансарово, ели, вкусная... Сын в тюрьме сидит, нет ума с моё: предкомбеда был, предколхоза был, сельсовет и в райпо был. Грамоты мало, влез бы повыше!. В сорок девятом был к нам шпеон один, надо было мне в органы, но я выпимши...'

Я порвал брокнот. После ждал, чтобы Марка рядом проснулся.

- Ты рассказал ему? Заговееву? Что - не Марья там?

- Нет.

- Кольцо? Ты кольцо положил в гроб, как он просил?

- Да, сделал. Но не признался, что там не Марья. Так деду легче.

- Где же та Марья? Под постаментом? Ей, то есть, памятник? Не Закваскину? Перепутали?

Он кивнул.

Мне виделись сны: я в вате, белой и мягкой... я на таинственном чердаке, где голубь... мать моя и отец... потом я ныряю с пристани... Промельк сладких снов из шеренг фрагментов: с островом в южном море, где я не буду; с женщиной черт дурманных; с пением Каллас; с первенцем-сыном... даже и с дочкой и с Родионом, братом-уродом, стройным, красивым... Я массу лет ждал счастья, и вдруг заплакал, глупо надеясь, будто ребёнок, что рок призрит меня и подарит радость... После я вынул пару таблеток психо-актива... Мы приземлились... Я брёл за Маркой... Трясся в автобусе... Мы спешили в страну из грёз. Долго ехали электричкой, ст. Угловая, где от платформы виделось море. Щурились на неблизкую зыбь до мига, как тень вагонов виды прикрыла... Ехали в сопки, в долы с посёлками и в край детства: Сад... Пачихеза... Чайка... Тигровое... Унаши... Раздольное... Я вдыхал здесь юность, в древних сидениях электрички я помнил те... Река, лес, сопки... Мы на платформе - не из бетона, а из золы в ячеях. Здесь пока не вполне край детства: здесь пока только пост 'какой-то там' километр, - вести́бул, образно... Мы прошли стык рельсов с грейдером, чтоб увидеть, как ожидали: домик, розовостенный, с розовой крышей, с клумбами в палисаднике, с абрикосами, цветшими по весне, что розы, и с частоколом цвета сирени; плюс двух блондинок, Леру с Венерой в мини-юбчонках, голубоглазых. Часто являлись они в гарнизон: взять книгу в библиотеке, в клуб на концерты либо к парадам. Мы созерцали их; ночью крались под окна этих двух дев, мечтая: Лера/Венера... (кто - безразлично) чудом с тобой, и тонешь в розовой женскости... Вот шлагбаум взлетел... Увиделся под изржавленной кровлей остов серых оттенков, пыльные стёкла ветхой веранды. Ствол ветхой ивы гнул частокол, прогнивший, сломанный. На крыльце - в фуфайках пьяные бабки. Марка сказал им:

- Здравствуй, Венера; Лера, приветик.

Левая кашляла.

- Мы здесь жили давно, в вэ/че.

- А, помню! Длинного помню, - произнесла одна.

- Славно. Папа ваш как?

- Как? Помер... Ты мне в окно лез? - прыснули смехом. - Ну, заходите! Что на дороге-то? - Обе, скинув платки, огладились.

Я мечтал: фальшь сгинет и Лорелеи чудом вернутся; их отделяло от этих бабок тридцать пять лет.

- Бухла дать? - в мат понесли они, отпивая с кружек, вынутых из-за спин. - С вас тыща, в полном ажуре!.. Длинного помним, всё нас глазел...

- Такая вот селяви, - промолвила и заткнулась грязным окурком, щурясь от дыма, левая бабка.

- Вася как, местный, ну, Доброхотов? - спрашивал Марка. - Мы с ним учились. Он жил в бараке, там.

- А помер. Вы-то чего здесь?

- Мы? На родину. Не шумит она что-то ИЛами... - Марка глянул на небо и, вынув 'Кэмел', сунул всю пачку через штакетник. Лера (Венера?), вытянув шею, просеменила к нам.

- А мужья имеются? Домик ваш обветшал, ремонт бы...

- Папочки хватит.

'Папочки хватит...' Он был путеец, нужный в таёжном здешнем безлюдии до того, что его не забрали ни в РККА к Хасану, ни даже к Гитлеру в сорок первом. Он караулил трафик ленд-лизов, бил кайлом до кровавых кашлей; в дождь и в буран шёл к северу либо к югу с таскою рельсов, сменою шпал, с коррекцией семафоров, стрелок и насыпей. Здесь скончалась жена его, что от классовой мести пряталась в дырах и за путейца вышла неволей да и брюхатой. Дочки-красотки, голубоглазые, светлокудрые, были в мать. Он любил их, будто родных. Со службы он поспешал к ним, дабы лелеять их, наряжать, пусть в грубое, но с оборками, кружевами, рюшами и монисто. Он ездил в город, где суетился, только бы ткань добыть, брошь высмотреть, куклу. Спутники пиво пьют у ларька - он бантик ищет, чтоб, возвратясь, их вырядить, сесть и выть со всхлипами: 'Ох, красавицы вы мои, лилейные'! Он и уши им проколол под серьги, стулья раскрасил, а их кроватки были резные. В голод охотился и рыбачил, чтоб их подкармливать. Но на людях лишь бормотал: 'Растут!'... Их дом был серым - скрыть 'графов Мотькиных' (Мотькин, то есть, был он, У. Мотькин; а вот жена была 'де Монфор', он помнил). Но при Хрущёве дом перекрасил, красным и розовым, рассадил пионы и абрикосы, розы и вишни, как бы с намёком, что его дочки 'прямо графинюшки', от которых их 'Переезд' (так звался тот полустанок) в полном восторге. Он не поверил бы, что они смешны, что в школе их обзывают. Всё Мотькин делал; образования только нé дал дочкам-красоткам, также и вкусом не оделил. В подпитии иногда он всхлипывал про длинные, 'прозрачнисто-голубые' девочек пальцы и пересказывал, как мать их роялем 'брякала'. Книг не было, кроме как учебников и одной 'с францусским смыслом', что 'Селяви' звалась. А когда расцвела в/ч с гремучим аэродромом, сёстры пошли туда с их бантами, с кукольными их взорами, в платьях чуть не до пят в желть с хлястиком, также в войлочных ботах с розовой лентой, - всё, что нелепый бедный отец мнил 'модами'. Он и сам иногда шёл с ними, типа 'с графинюшками'. Кто фыркал, кто уязвлял их либо амурил. Раз, по пути из клуба их изнасиловал чуть не взвод. Замяли... Им стало двадцать, девственность сгинула; захолустный их эпатаж был тошен, и лишь блудливых местных подростков дико мутила пышная женскость. Давний ли инцидент, их броскость, ветреность ли ума с безвкусием - но всё вместе им навредило. Замуж не выйдя, обе слонялись по гарнизонной длинной аллее, сиживали в кино, на танцах многие годы безрезультатно. Были порочны? Вряд ли. Просто влюблялись неосторожно. Слух был: 'нелепые', 'не в себе', 'чучундры'... После мы отбыли кто куда... Но, спустя тьму лет, я их помню цветущих, голубоглазых.

- Папочки хватит. Он нас любил... Любил! - навзрыд вела то ли Лера, то ли Венера, тыкая спичкой в курево.

- В путь; сумерки, - встрял я и, отходя, вдруг высмотрел под стрехой крыши розовость, цвет из прошлого.

- Что, всамделишно в часть вам? - встала другая. - А не ходите. Что вам там делать? - И отвернулась: дескать, нас нет, и их нет, и ничего нет, кроме осколков бывшего рая на девять тысяч двести каком-то там километре.

Мы взяли к сопкам. Ветер был тёплый, небо чуть красилось... Ничегошеньки не было, вник я, не было ничего; мы в прошлом, нам по шестнадцать, всё впереди: я, Ника, грёзы, надежды и институты, и мои дети, и моя хворь, и Ельцин, чёрт его взял бы, и гибель Роди, и даже Квасовка вкупе с брáтиной, кою я продаю за сикли... 'ГАЗик' нагнал нас.

- Шеф, не подбросишь к аэродрому?

- Что ли, в Филипповку?

(Это дюжина изб вблизи).

- Да, именно. Но не с главного входа, а где просёлок. Он без асфальта, но ведь проедем?

Я глотнул психотропа. Да: ничего, чёрт, не было! Ни Москвы, ни моих там дел, ни первенца, ни Б. Б. Всё снилось! Здесь - ничего пока: ни потерь, ни мук, ни власти дьявольских денег. Здесь только детство... Я видел прошлое: мог, пройдя, обласкать дубок, подросший и 'Кваса' знавший... Я видел яму, что рыл когда-то... Я видел рельсу, вбитую в холмик.

'ГАЗик' ссадил нас и отдалился. Дальше мы сами... Дальше - к воротам с красными звёздами и к аллее красного щебня с плацем налево, с улицей справа, где будет дом... Войдём - там печка, и моя комната... и окно в лес, к той самой Пробке (бархат амурский), где Ника вешалась... Мы найдём и её, смущённую, что пришли мужчины; я ей откроюсь... двинемся красным праздничным щебнем, видя знакомых и обмирая, коль взревёт истребитель... И будут крылья с красными звёздами, и локаторы, и серебренность, что мчит ввысь... Расстанемся, чтобы каждый смог обрести себя: мне - книжки про приключения, Марке - алгебра, Нике - Моцарт... Снова мы встретимся - ведать то, чего нет в словах, но что в наших сердцах с той верою, что слова не надобны, что в нас большее, что звенит в нас, юных, мифом Гагарина... Выйдем с Никой в апрель, в любовность... и вдруг пойдём смотреть в клубе фильм...

Останусь здесь. Никуда не уйду. Останусь... Я буду стражем всех-всех летающих до сих пор в нас древних сгинувших 'ИЛов'. Да, останусь, чтоб за домами, возле речушки, стать подле давнего и нескладного самого себя, подростка.

...Встретили мы разор. Всё сгинуло. Слово гнало нас сквозь декорум в гибель... Ныла синица, в небе плыл коршун в свете багровых зорь.


XVII Излом

Вернувшись в ту же ночь к морю, ели в 'Челюскине'. Марке встретился враг, мы скрылись... вроде стреляли... кто-то тащил меня, вёз в 'хонде', брызгали фары... вдруг - самолёт с иллюзией, что летим пока ещё на восток, где не были, и что нет ещё 'девять тысяч какого-то километра', нет двух алкашек Леры с Венерой, нет и развалин аэродрома... Снова столица; я движусь к дому и постигаю: я напрочь в слове! Я беспощадно в нём - с жалкой бедностью, с издыханием, с сучьей брáтиной, о какой бы справиться, с Никой, шьющей сашé, и с сыном, внуком и Анечкой, но и с мальчиком в Квасовке, у какого в последний приезд я не был, не удосужась. Вновь я со всем, что бросил, но чем гружусь, как тяглый. Я влез в карманы... Нет лекарства; Марка снабдил меня лишь на срок, смиряя мой параноид; он и полёт наш делал способом исцеления; но - не вышло и он вдруг сам сдал: помнится тремор рук с сигаретой... К бедам моим - плюс он?.. Я шёл и грезил, что дома нечто, что разрешит всё и что труд Пáсынкова увенчан. Я торопился, но был окликнут.

Верочкин шаг был в темпе паваны, благопристойный. Хмыкнув, я проклял сей этикет, отметив, что я все встречи с ней сильно взвинчен, вот как теперь. Я - с рейса, в отходняке с лекарства, в мыслях о деле, что предстояло.

- Верочка, вы?

- Не думайте... - подошла. - Простите... Я не жила совсем... У меня ребёнок, муж и работа. Но только с вами... О, я не знаю! Я не могу...

- Идёмте! - нёс я, тревожась. - Вы очень кстати, так как не жили. Я же - постиг, как жить. Мы вот-вот будем счастливы: вы, я, род людской! - Я тянул её. - Что у вас там за жизнь? Но вместе... Нас уже трое; думаю, что и друг мой - он посвящённый. Я... Мы, Верочка, на войне! Со словом! - я посмотрел ей в глаз. - Не думайте в духе церкви... Вы христианка? Вы мне сказали, я позабыл что... чем утешают. Да, утешают, вдруг говоря: вы жили? нет, вы не жили; жизнь, дескать, там, за гробом, в царстве небесном; здесь, мол, лишь мóрок. - Я потянул её за собой. - Вы мыслите, вы не жили, раз не любили; но как взялась любовь - значит, вам сразу жить, так? Вмиг vita nova? Прежде любили вы ладно слову. Как это слово вам толковало, так вы и чувствовали, - как дóлжно. И - вдруг не то, да? Истинно!! Ведь любовь - не в слове, а вопреки ей. Вы будто ожили, а дотоле были? Так? Признайтесь! Вас ело словное! То, что мнили любовью, были лишь смыслы. Были вы не в любви, а в смыслах: может быть, Макс их звать, кто богат, морален, властен, спортивен, ростом два метра, - вот мера вашей словной любви. Вы пленились словью. Словь и звалась 'любовь'... Знайте: это всё, Верочка, не любовь, нет! Истинно любят - ДОННОЕ, а оно отнюдь не по библии, не по глянцу ярких журналов, не по таблоидам, не по этике и моральности. Вы хотите меня любить? Ладно! Ибо я донный. Я жажду бить слова, истреблять, не меньше; значит любви учу, так-то... - Я сжал ей пальцы. - А если любите - наш союз впредь не коечный, не во имя слов. Близ - миг полной бесповоротной общей возгонки, Верочка, в рай, в элизиум! - Я тянул её в наш подъезд и к лифту. Быстро взлетели. Стали греть чайник. Я рассчитал дни: брáтина быть должна запроданной, Кнорре-Пáсынков гарантировал; срок вышел. Я звякнул Шмыгову: он вне зоны... Мы пили чай, я вскакивал, но звонки шли с Ростелекома, с садика, где был сын; час спустя позвонил мне Марка - нас пригласить, - да Мутин по пустякам. Всё. Были лишь мы: я с Верочкой, рыжевласой, в модном пуловере, с удлинением краской век, - близ чашек. Я ей втолковывал, что 'ушная' любовь негожа, то есть словесная (слов не будет в нашей любви с ней), и что союз 'душ' - это суть случки, нам их не надо. Но к сублимации, для чего я зазвал её, сил не было, да и срок завершить мир словного фарса близился... И, с её уж не юностью, шансов мало. Но, что мне нравилось, с ней нас четверо (Марка, Мутин и я) на логос!

- Сколько вам?

- Тридцать.

- Может, сгодитесь, - пробормотал я. Выпив же чаю, плюхнулся в кресло, где просидел час, мысля, что можно сделать, если вас кто-то вроде как 'любит', но в результате - случка.

Верочка стала близ и спросила: - Я вам по нраву?

- В нас, - отвечал я, - много похожего. Но не ясно, как нам сойтись по истине, а не в слове; то есть как все, нормально. Норма - плод слова.

- Может, вы правы, - молвила гостья.

- Хоть вы в соблазн мне, это всё - мужу. Наше же - чтó вне форм, чтó в сущности, чтó не вычленить без того, чтоб вышел фарс адюльтера. Нам нужно ДОННОЕ. Но вот как к нему прорваться? Трудно постичь.

- Раз трудно, то... - округлились под юбкой бёдра.

А как в ней слово, в этой вот гостье?!

Дверь отворилась. Я познакомил их, Нику с Верочкой.

Пили чай - ритуальный чай и извечный чай этикета гостеприимства, сгинь он! Я жаждал вести, мне позволявшей, всех обеспечив, ринуться в битву. Дабы я жив был, дабы все жили, нужно убить словь... Но, чёрт, дела шли никак, почти что. Я истерзался от ожиданий, так я был взвинчен!

Ника спросила:

- Были во Владике, нет?

Не помню, чтó я ей выложил про ночной, в визге шин и в пальбе, порт-город.

- Ну, а вэ/че?

- Да, были! - врал я натужно. - Дом офицеров и самолёты, СУ-тридцать пять...

- Аллея? Красная, как тогда?

- Бордо.

- Наш дом? Он цел?

Я врал, врал, врал; жар жёг меня изнутри: - Дом прежний, но крыша новая, и сайдинг... И иномарки вместо трёх 'лад' - 'тойота', 'киа', 'ниссан'.

- 'ИЛ' там же?

Прежде учебный, после заброшенный, 'ИЛ', тогда, был местом, где, в фюзеляже, в дебрях из трубок, слушая дождь в дюраль, мы, тогда детвора, мечтали. - Мистика! - врал я. - Скупка цветмета, 'ИЛ' же - он там... Стрельцовы? дочка-блондинка?.. Да, Ника, там! Майорша, шлёт нам приветы. Ну, а где ты жила - там теперь...

Я умолк поняв: можно выдумать - всё.

Я понял: всё, что мной сказано про в/ч, бой с логосом и про истину - лишь абстракции и что я пустобрех о том, как условность избыть; я муха, влипшая в патоку в тот миг, как вздумала, что избавилась!.. Что, нет выхода? Так и быть мне пасомым мерзостной словью, ставшей Историей вместо РАЯ и ИСТИНЫ, и следить, как словь правит девственной ЖИЗНЬЮ? Фиг, не сдамся!! Пусть я умру - при всём при том предпочту бред личный ереси прочих. Бог гнёт своё - я гну своё. Мы схватимся, говорю! Мы схватимся!

- Знаете, - вёл я, - Леночка Маркина прилетела, нас приглашают: Шуберт и Пáхельбель. В Малом зале.

Верочка встала.

- Стойте! - вскричал я. - Вы меня любите; а я вас люблю.

Вспыхнув, Верочка ляпнула: - Как же... Не понимаю... Боже!

- Вы его любите? - Ника встала к ней. Опустив взор с алых скул гостьи вниз на пуловер, Ника неспешно взор возвела и в позе, к нам в оборот, сказала: - Невероятно. Что надеть?

Позвонил в дверь Мутин, и мы сошли: сын, Верочка, Ника в платье до пола, сам я в костюме. Крепкий водитель нас усадил; поехали. Мутин, ведший обзор, представился в фас под кепкой подле шофёра.

- Павел Михайлович, мы поедем не в Малый зал, а в Большой. Так надо, для конспирации.

Я кивнул; он начал: - Можно вас? В плане нашей беседы... Вы не раздумали?

- Вовсе.

- В Квасовке вы стреляли, но уцелели. Что хорошо. - Мотнув плечом, он повёл бессвязней: - Так как, убей он... Мне в личных целях с ним разобраться... Он не простит; он понял, как намечалось. Урки кичливы; все они думают, что они не цари, поскольку им недосуг... Во Владике тоже вас обстреляли? - это они там. Вы обнаружились. А нашлись бы раньше, вы бы остались с Лерой-Венерой... - Он отвернулся. - Мы упредим их. Акт послезавтра. Будут поминки авторитета. Он будет тоже, но не доедет; мы самого его... у дома... он на Песчаной, этот Закваскин... вот и этаж его - вон, справа, мы проезжаем.

- Понял, Андрей. Я понял.

Мутин продолжил: - Ждите в машине... - И, отмечая кивок мой, он подытожил: - Сделаем - к вам, вы газу, мы уезжаем... Шеф, он не знает... но постороннего брать - опасно.

Я согласился.

Мутин закончил: - Химией мы. Без крови. Но ведь и вы так? В целях чтобы не плоть убить, мы из дротика химией на него, как в дýрках. Будет кретин. Здесь сложность, что у нас химия, а у урок - порох в патронах при огнестрелах.

Я был один - днесь трое к битве со словью. Дело идёт. Нас трое! С нами и Верочка. Чýдно! Все ждут смерть слова!

Подле Театра я стал терзаться, - я, кто есть истина и враг смыслов, - блёклостью нашей маленькой группки. Марка был в ложе вместе с семьёй своей; там я вдруг и постиг, чем скован. Действуя в 'мире сём' по отдельности, здесь, в Большом, слово скучилось в декольте, в браслетах, в гуле от реплик и восклицаний, в запахах брендов и парфюмерий. Лица TV, корифеи науки, гранды от нефти, думцы, банкиры, модницы, клирики, инфлюэнсеры, поп-звездьё, бандиты, дамы, кремлёвцы и генералы... Месиво вер, догм, взглядов, мнений кишело, и я постиг: здесь празднество по скоту, по сиклям и по рабам. Здесь шабаш, здесь сходка логосов, ведь не живо всё то, что словно, то бишь условно, и что по схеме... Вдруг - ажитация. В царской ложе ГлавСмысл! Шабаш, вздрогнув, качнулся, вспархивая, шепча, сцепляясь, осеменяясь, множась и составляя словные блоки. После заныла опера, где герои жулили и болтали, лгали и убивали ради условностей. И когда Л. спрашивал, что будет после дуэли, - истина никла, словь ликовала. Всё в этом зале жило по смыслам, а не инстинктом.

Мы вышли в темень. Верочка сразу: ей надо ехать, но она рада: я, мол, ей 'мир открыл'. Снаряжён был её отвезти в Кадольск некий Маркин охранник. Мы, остальные, ездили по Москве, чтоб Лена, стройная с римским носом напергидроленная блондинка, - спутница Марки, - поностальгировала. В конце концов мы пристали к флигелю, означенному 'У Курта'. Мутин увёл дам вниз, в пивную. Мы же поехали на пожарище. '1-ый Пряный завод...' сгорел. Дверь настежь, все стены чёрные; оргтехника, гниль бумаг в углу и горелая мебель. Марка курил. Молчали.

- Видишь? - изрёк он. - Я за границу; завтра наверно. Так что прощаюсь... Денег дать? Сиклей?

- Марка, не надо.

Он почесал лоб правым мизинцем; между двух пальцев 'Кэмел'.

- Дар наилучший - это желание одарить, Павлуша... Ты архетипом взял. Поначалу я мнил, ты спятил. После я понял: прав ты бесспорно. Слово - причина... Трупы припомнились... Ленских в опере плоть вела? Нет: семантика, круг идей, этикет, понятия, предрассудки, смыслы, условность, то есть от-словность. Мол, победители - это те, кои с новым словцом в истории; проигравшие же - род тьмы, заумны, косноязычны. Главное что, Квас? - смыслы. Сам я что делал? Следовал схеме 'скот, челядь, сикли'. Брал и стяжал. Зачем стяжал? Дабы было всегда, что было; делалось, что и делалось. 'Ходят ветры на круг своя; и восходит солнце, после - заходит', Экклезиаст... Ставрогин, помнишь, признался, что не в оргазме дело - в смыслах; был он с Матрёшей - чтоб новый смысл родить. Но при том группы смыслов гибли, теша мозг, а другие, мозг щекоча, - плодились... Верно, не плоть - зло. Зло - это смыслы. Сладко их создавать и сбрасывать те, что реют в их белых ризах с благостным гласом: не прикасайся! - но раболепствуют перед новым смыслом, ставшим вдруг властным, только бы числиться и являть себя. Я ведь тоже пытал, Квас, смыслы. Я преступал черту. Я считал, мозг главное; то бишь жизнь есть принципы, образ мыслей, разум, идеи, ценности, нормы, в целом культура. Но, постиг, декалог всего, аврамических десять слов - наш мир, как внушила их Библия. Декалог мир выстроил. И пытал Ставрогин десять словес всего, собирательно, а не жизни и не святыни. Старец услышал, как он хвалился, - и рассмеялся, ибо постиг роль слов; суть смеха этого старца, что смыслы - глупость; значит, порядком глуп Ставрогин, смыслы пытавший... Да, ветер к югу, и ветер к северу - но потом он свернёт на круг, не дознавшись, чтó там, за кругом, и опасаясь этого что-то. Сходно Колумб не знал, что за Кубой - Америка... Нам табу на Матрёш, Квас, дабы чтить Библию, дабы всё повторялось снова и снова... Тут вдруг твой подвиг с тем 'архетипом'. Смысла ведь не было; ты бессмысленно чтил его. Если был ход мысли, то богоравный. Ты перешёл рубеж, ты ступил из круга.

- Да! - подтвердил я. - Словь нам вредит!

- Дружище, - вновь начал Марка, - ты безрассуден, идиотичен. Ты человечье творил? Нет. Выше. Делал премирное. Эк! - вздумал я. - А как Третий Завет пришёл??

- Туфанов, ― проговорил я, ― 'зáумью' восставал на смыслы. Он слышал донное и хотел птичью речь, сказав: из шумов, из линий, из акварели мы создадим язык... Да, заумь... Хармс, Вигилянский... 'о, разбуди меня в час баталий со смыслами'. Их - в дурдом и в ГУЛаг, всех тех, кто повёл смертный бой со смыслами... Также Ницше был, Сартр был, Лаоцзы, Кьéркегор; скользом, верно, и Штирнер, Тертуллиан и прочие.

- Ты подвёл черту, - подытожил Марка и затянулся вновь сигаретой.

- Чувство случилось, - я объяснялся, - грёз и фантазий в радужном детстве. 'Еду я за туманом', нас 'караваны мчат'; космос и коммунизм вот-вот с роботехникой, 'Битлз', БАМ, гул строек, энтузиазм и Куба... Тьма свежей нови! Помнишь, мы делали спутник из мотопеда? Или походы в даль как к чуду? Я и ушёл в даль... Ты вот вернулся. Мне же не вышло. Я невпопад был, правил игры не знал; я того не знал, что, пусть есть наши грёзы, есть и реальность. Я стал лингвистом, дабы постигнуть: чтó там, за словью? и почему словь властвует, неволит, вплоть до террора? и отчего жизнь в рамках? Как знак вдруг власть взял? Либо он в жизни был от начал?

- Внесён смысл в жизнь или был в ней, я, Квас, не знаю, - вымолвил Марка. - Но твой феномен... Я помогу. Обрыдло, что всё по кругу, всё повторяется. Крёз был, был Тамерлан и Гитлер, ужасы, казни; был прессинг жизни. Нынче вот Маркин - Крёз, а в пол-потах - Быдлин. Снова жизнь давят, как было прежде... Надо спрямить спираль, - в помощь, может быть, Богу, если Бог есть. А нет - тем паче... Ты, Квас, ужасен. Ты даже хочешь жуть: крах мыслей. Нет их - нет смыслов. Нет и поступков в лад этим смыслам. Значит грехов нет; плоть ведь не ведает зла с добром. Если нет грехов, то тогда нет и главного, первородного? А тогда что, эдем?.. - Он выкинул сигарету. - Может, ты истина. Может, новый смысл... Я боюсь. Пусть Бог вымышлен - как мне далее жить без мифов, впитанных и рассчитанных на триумф израиля, каковому 'славу' Яхве сулил?.. Возрадуйся: ведь мои колебания - это знак, что 'сей мир' потонул в семантике и ничто не в пользу: ни иудейство, ни философство и ни наука с общей культурой. Только добить их... Ты - род безумия, кое стиль мышления в близком будущем. Ты, Квас, истинный образ мысли.

И он побрёл прочь.

Ждали нас за столом 'У Курта' сыр, поросёнок, пиво и сладости. Мой Антон зевал. Дочь Леночки ковыряла тортик. Ника мечтала, глядя в пространство. Мутин топтался близ барной стойки. А у стены поодаль стол в рамке длинных, в готику, стульев, - пел. Однако, кто пел конкретно, не было видно. Леночка в синих с блеском брильянтах брякала:

- Встретила я Горшкову, ну, чемпионку. Мы с ней дружили. Гибкость отпадная. Но сейчас не скажешь: вся расплылась, в старье, как бабка. Это кошмар! - Её сигарета сеяла дым близ уха и выше сизых волос. - Мы вместе учились в школе, в смысле в спортшколе. Вот трудоголица! Напрягалась, сделалась лучшей; чемпионаты, слава, награды. После травмировалась, дурёха... - Вновь сигарета переместилась, чтобы немедля взять кружку с сидром и поднести к губам. - В итоге вышла в тираж, забыта и обнищала... Почемпионила? Да. А толку? Смысл где? Смысл? Смысл! - Подавшись на спинку стула, Леночка гордо нас оглядела.

Ей тридцать лет по виду. Дочь ювелира, наш средний класс: квартира, 'волга' и дача. Год почти - школа в слякотной, вечно хмурой Москве, 'фазенда' с мошками-комарами, в августе - Гагры. День за днём и из года в год... С 'коммунизмом' быстро кончали, креп дух вещизма, незамечаемого явно, официально. Только не Леной: эта всех видела по вещам: да, видела вещь, не собственника вещи, как бы вещавшего от лица и от имени вещи то, что хотелось бы вещи. В Леночке с детства был сумасшедший, яростный вкус к вещам. Вещь правила, пока новая вещь не сбрасывала вещь давешнюю с котурнов. В общем и в целом, если имел кто вещное, с тем Леночка и дружила... впрочем, не с тем: живой человек не значил, значила вещь: 'Chanel' (духи), топ от Gucci, брюлик от Chopard. Буде кто вещней - Леночка шла к тому зачарованно. Мама Даши зав. магом? Леночка с Дашей очень дружила вплоть до Виктории, у которой папа нач. главка. Бывших не хаяла: бывших не было; память 'стравливала отстой' ('пролистывала чтиво'). Леночкин папа дал ей немного, к времени кризисов став всего лишь зам. нач. Что делать, как продвигаться, чтоб доставались лучшие вещи? Стала учиться, дабы 'блистать', - худ. студия, плюс рояль, гимнастика, бадминтон, - всё тщетно, не было дара... Шла перестройка, вещности прибыло. А 'пролистыванья' редели: дружбы закончились, отбывая в МИМО, в МАИ, в МГУ и в гарварды. Ей светил лишь МАДИ. Поняв, что пройдёт вот 'этим' (хлопанье в пах), прошла. Училась и оголялась в клубных секс-шоу, чтоб подработать. Плохо училась? К ней снисходили. Но заключить себя в быт любовницы либо даже жены доцента Лене претило; надобен 'красный зверь'. Было, раз 'пролистнули' мельком саму её. У сокурсниц встретилась с парнем: отпрыск министра, звался Денисом; спец деликатных слов и улыбок, гений харизмы. Он был мажором; 'майбах', тусовки высшего класса, шмотки, Багамы... Блин, залетела... Помощь родных, стриптизы Лену кормили вплоть до знакомства с сивым субъектом в и́скристой тройке, с 'Кэмелом' меж двух пальцев выпрямленной и отставленной вниз руки. У сцены, где в зимний вечер Лена вихлялась, он пил спиртное и представлялся то ли военным, то ли чиновным. Он предложил себя. Ей уже двадцать шесть, плюс дочь... Решилась, чтоб продолжать сыск лучших партнёров в браке. Вдруг, после свадьбы (где был Кваснин, тот, кто здесь сейчас за столом, и Ника, шизофреничка, что через стол сидит в фас/в профиль попеременно и будто грезит) муж, Г. М. Маркин, свёз её в Центр, в пентхаус. После он с дочерью отослал их в Лондон, после - на Мальту. Он был богат до чёрта. Он был козырный туз и король; имел тьму вещности! Правда, чувств у него к ней не было. Он торчал, идиот, по Нике, что здесь напротив.

- Боже, Венеция! Бывали? - Леночка сдвинулась, проблистав колье. - Туманы! Их имя 'nebbia'. Отойдёшь в бутик - а назад туннелем в этих вот nebbia. И от каждого - свой тоннель, блин. Чувство - что вдруг в туман затащат. Это фантастика. И, при всём том, под ногами море, их aqua alta. Позже я...

Оборвал её шум поодаль: скрытые стульями в стиле готики, там, вставая и отбывая, но возвращаясь, шастали разные по одежде, возрасту люди. Мутин следил за ними. Там с полной кружкой пенного пива встал вдруг Хвалыня в твидовой кепке, лидер нацистов, кои мне встретились по пути в ОВД, где сменил я, помнится, паспорт.

- Гой еси! - донеслось.

- ...в квартире? - слышалось рядом. - Кто?.. Космонавт был... номер второй... тот самый... тут на Хованской, неподалёку... нет, не спасли, нет... Он отравился?.. Что не жилось-то?

Мы с Маркой выпили за покойного как за сказку детства, в коем мы строили звездолёты (были детьми) из трубок и радиатора... Космонавт? Номер два?.. Но кто?.. Мысль рушилась, я забыл его... О, как много руин - с избытком!

- Папа!

А, сын!.. Он рядом, но он далёк сейчас, как и тот у Лохны, в Квасовке марта.

- Я про селебрити... - Снова Леночка, вроде? - Павел! Георгий! Кто номер два? Их массы, блин, космонавтов... А леди Ди взять? Мир ноет: ах!.. Не знаю, что она сделала, чтобы мир лил слёзы и убивался. Был, дескать, муж плохой, принц Уэльский?.. Я ведь с ней схожа? - Лик в скобке сизых, модно уложенных и блестящих волос крутнулся вправо и влево. - Часто мне: мисс resemble Диана... Странный феномен - боготворить сановных. Что им в Диане?.. Люди - тупые. Сердца в них нет, блин! Ищут, гадают, чем бы заняться. Люди пустышки!.. Я так считаю.

- Смыслов, - вставил я, - ищут.

- Смыслов? Может, и так: нет смыслов? будем жалеть тогда леди Ди, к примеру. Я вам про голод и про преступность. Ведь не решается. Ну, ни смысл. Вообще!

Лениво Марка похмыкал: - Мысля, мы существуем. А вовне смыслов ― нет нас. Рим оправдал мысль формулировкой: мол, не наказывают за мысли, cogitationis poenam nemo patitur. Догма с длинным хвостом.

- Наивность! - Леночка скисла. Дочка припала к ней. - Людям нужно не в снах витать, а решать коренные темы! Деторождения, например... Я маялась в родах с этой! - Локоть ткнул девочку. - Ника, я не права?

Та думала и молчала.

- Роды, - бросила Лена, - мерзость. Нам в наказание, блин? в муку?

Марка похмыкал. - Ты порождаешь, милая, смыслы в теле живого, но в форме смыслов, в форме распёртых смыслами черепов, которых нет у зверей. Поэтому и страдаешь. Разум, сознание в нас насильственно, поневоле, Лена.

Та отхлебнула сидра из кружки. - Бред несёшь! Как те нывшие, что убитая Ди - святая... Нет, ты скажи, что делать! По-большевистски. Как говорится: мир до нас объясняли - мы мир изменим.

- Нам надо смысл убить, - вёл Марка (хоть толковал он мысли мои по сути, я чуял жуткость, царственность цели). - Попросту смысл убить.

- Убей.

- Лен, завтра же.

Тон склонил её замолчать.

- Спасение, Лена, в вас. Рожайте, или, напротив, раз вам несносно, то не рожайте. Странны попрёки самоказнимых. Лена, рожайте не меркантильно, не ради выгоды, не рассудочно. Естественно.

- От козлов? - насмехалась Леночка.

- Ника, ты, - Марка стал объясняться с Никой, - вешалась. Отчего?

- То дерево цело? - Ника спросила; Марка кивнул. - От счастья, что я живая и что могу жить, чувствовать, рвать цветы. Бежала, помнится, к речке. День был весенний, мы целовались.

- С кем целовались?

- С Павлом. С ним, Гоша.

Выстрел по Марке, он ведь любил её... Ей лишне знать о руинах детства, что мы увидели на Востоке, или о нём, о Марке, кто, с виду жив пока, станет вроде как мёртвым, ибо отправится за границу (кончив с Закваскиным, то есть 'смысл' убив)? Вслед я уйду, лже-фактически мёртвый, пусть и жив в истине. Вскоре мы будем врозь.

- Понятно, - вымолвил Марка. - Место здесь дрянь, прости; не для нас троих... Ника, вы целовались - и ты решила...

- Войско в Шатое? - Ника спросила и улыбнулась.

Срок - рвать связи! Но после видов гибели детства там, на Востоке, сил во мне не было. Я пил снадобье, коим Марка крах мой замедлил (он накануне сунул мне пачку психоактива). Что я 'при дверех', я понимал прекрасно и был измучен. Враз сошлись: боль прошлого; пря с Закваскиным; Марка, Верочка, сын и внук; добавочно Родион; хиреющий на снегу близ Лохны всход рая с мальчиком; 'архетип' и брáтина... Срок - действовать и восстать. Но как? Я - Истина. Правда, если я так скажу им, вряд ли поймут... Великого, как Христос был, только спасающего не в слови, не символически, а в плоти, - звать не Антихрист?..

Мой славный путь тёк от быдловатой сплюснутой 'с', сквозь чванное в двух-трёх принципах 'столбовое', дескать, квашнинство, через цинизм игр фразами квашнинштейнства и агасферства торжища смыслами, - к заменою их 'Антихристом' как 'Христом'. Словь лжёт - лжёт полностью, и добро её - зло. Суммируем, что 'Христос', обратно, это 'Антихрист' и приходил к нам, дабы пресечь жизнь, ибо он 'Слово' ('и Бог бе Слово', Ин. 1, 1-2). Стало быть, 'Спас' подлинный, то бишь истинный, кто спасёт мир, - я. Воспримут? Нет, не воспримут. Лучше 'Антихрист'... Время распять фальшь 'Троицы', ведь во мне сил только - выдрать крест слови с пика Голгофы и отшвырнуть его, дабы там стал вакуум и ПРИБИТОЕ к 'Слову' стало свободно, - стала свободной, коротко, ЖИЗНЬ. Поэтому я Сотéр, Спаситель. Истина есть не знак, но дело. Я приподнялся и обозначил:

- Я Антихрист.

Все обернулись белью их лиц. Я целил открыться миру громче и чётче, определённее, но надвинулась тень... Вновь Верочка?! Странно. Кто отвозил её, пояснил, что ей захотелось вдруг возвратиться, чтоб меня видеть.

- Павел Михайлович, - начала краснея. - Что эти смыслы, раз не дают быть с вами, если их соблюдать? Иначе: раз не дают мне счастья?.. Что со мной будет? И для чего я?.. Знаю: спасу вас!.. Как всем в любви жить, если рождаем не от любви и страсти, а от морали? Раз чувство прячут и раз рождает, значит, мораль, скажите: как может доброе быть от зла? Жить - как? морально? смыслы уважить? чтобы как принято? Пряча то, что в сердце? Чтоб я краснела и чтоб смеялись, будто я дура? Жизнь давить - это разве не грех? Мне важно... но и не важно, любите или нет. Самой любить - вот! И пусть горит!.. Лишне, чтó вы подумали. Важно, чтоб было чисто, - кончила Верочка, - что таить не нужно.

- Я есмь Антихрист, - тихо напомнил я.

Марка канул в дым 'Кэмела' и дал Верочке выпить (Мутин шпионил близ стойки бара). Верочка выпила.

Я немедленно вник: не Верочка из Кадольска, зав. магазином, смазала дело валом мятежной 'чистой' любви-де, снёсшей пристойность словной морали 'вспышкою страсти'; нет, снова логос - вся словотá Христа здесь, в Верочке, бьётся против меня, последнего словобойцы, и здесь торчит! Ври Верочка: долго я возвращалась, долго, более часа, - я не поверю. Здесь она - после слов моих про Антихриста! Ездок не было, а её и шофёра вместе с машиной - их мигом сдёрнуло, где кто был из них, и представило здесь, в пивной. С кем бой веду, - с лже-Христосом, - тот здесь! А Верочки нет здесь, хоть всё, до родинки, от неё. Здесь только Христос-Антихрист, рыжий, глумливый, с пьяным вдрызг глазом. Нужно беречься: правды ни капли в этом подвале, где мы прощаемся и где Верочка сам Христос вдруг, то есть Антихрист. Надо помедлить... Да, пусть сидят себе, пусть хоть век ждут - фиг им! шиш с факаматью! Коего ждут - отсутствует! Я сижу и молчу, спаситель, чающий жизнь без слов. Молчу! Немотствую!! А мир занят каннскими фестивалями и скандалами, болтовнёй, показухой, выбором думцев, сплетнями в шоу пропагандонов, подхалимажем, гонкой за лидером (кто там: Трамп в дамках? Путин? Си-чжýси?), кознями клириков и 'крымнашеством', сворой властных воров, Насдаком, ценами на жильё, Джокондой, бздой мыльных опер, войнами и коллапсами. Тут ведь как оно? Мир как 'сикли, скот и рабы' - и ИСТИНА, кто решила их истребить, постигнувши, что слова суть пагуба.

Были вскрывшие гниль слов, были! И как провидели! Не о тех речь, кто, хая старое, затевал такое, что хуже стари, или кто ставил мат стародревним - новыми смыслами (факт лжи, штопающейся фальшью). Се не предтечи. Лишь кто сходил с ума - предтечи. Кто догадался, что всем идеям, скроенным, как иной Петербург и упряжь, противостанешь только юродством и лишь безумный жив всецело, - это предтечи. То есть мне Ницше друг и Лаоцзы, а не Юнг иль Кант-фразёр. Все смыслы, пусть и гордятся, - жалки и мелки. И все Америки с продуктовым счастьем, но и духовности ватиканов/лхас - мелки, жалки. Были предтечи, кто постигали, что избавление - обездолить ум вплоть до tabula rasa. Были герои, свергшие принципы, проредившие словь - но сникшие перед библией, корнем всей жадной слови! Не подвели черту: нигилизм вели, абсурдистику, шли в паяцы и в Дон Кихоты, в 'бул убещулы' всяких Кручёных, мыслили Прустом, чистились Джойсом, чтоб только вырваться, - а открыли лишь, что всё фальшь и что есть, мол, выход. В чём же он? В смыслах 'истинных', толковали нам. Антисфеновской киникой, СТО Эйнштейна, ленинской догмой, ницшевским молотом, также прочими liberté в обход старья вили вновь слова, чтоб фальшь мира, уж голоштанная, обрела обновы. Больше столетий перл оглушает, что 'красота спасёт'. Чёрт, как спасёт, если даже Христос не спас? Христос, кой 'Слава', 'Сила' и 'Мудрость' наипредельные! А тут часть спасёт? четверть? сотая? груди мисс Юнивёрс спасут? 'красота' человечьих мерок типа 'Лолиты'?! Нынче поправили: мол, 'всё-таки красота спасёт'. Во 'всё-таки' веры всё-таки мало и, в общем, плохо, стало быть, с верой. Словь и сама, бахвалясь, что словь у бога, всё через словь, - словь эта, прежде чем реять и возноситься, вдруг исповедует, что исход в безумии ('будь глупым, дабы быть в мудрости'; 1 Кор. 3, 18), когда с пафосом гонит праотцев за познание зла/добра как vitium originis. Надо забыть словь и её догмы, нормы, рецепты.

Я проклинал лже-Верочку, что была здесь с нами. Так что Христос в ней видел, что, как однажды в древние поры он врал народам, что заявился, чтоб 'прекратить закон' (вслух, гласно распространяясь против реалий, втай он нашёптывал, что он здесь, чтоб длить закон, варьировать, чтоб реальность правила) - так и я, Антихрист (в правде Спаситель), здесь, чтоб разить словá. То, что я подле корня бед, мне являл словобог в сей гостье, видевшей ясно: я не бегу святая святых его, не боюсь его. Я мог даже небречь им, зная прекрасно: гостья пребудет здесь, пока тот, кто в ней, или я не сгинем. Я мог плевать в неё - и всё б вынесла с охи-ахами про 'любовь'. Бесспорно: как не любиться в мире фальшивостей, где любовь есть ненависть и где всё - химеры да симулякры?

Я против слови в общем и частном.

- Я есмь Антихрист, - гнул я, вникнув: всё нужно трижды.

Верочка резко сжала ладонь мою, что была на столе, своею. Истину прячет? Я усмехнулся тайной вечере в этой пивной, в которой, против евангельских парадигм, намечена мной смерть слови.

- Как одолею? - вёл я ей, а на деле 'ему'. - А так: я мысль забросил о смерти слов, убийстве слов. Как вирус, мысль эта действует. Сидим - а бунт идёт. Идёт пожар, пускай невидим! Нам про Венецию и про nebbia? - чушь! к чёрту! нет восприятия, порвалась крепь знаний и мы не слышим ни про Венецию, ни про что-то; слышим вокал лишь! Или вон там шумят, - кивнул я, - Греф, инновации, Кремль, нефть, доллары, Новорóссия, будто в них жизнь мира, - всё вокализмы, ложь и глупость, как флогистон: с ним бегали, а теперь забыли. Или любовь блефует, что, мол, живая, - ан неживая... - Я торопился им рассказать, назваться, ибо язык и мозг погибнут, если и впрямь пожар развёрнут. - Верочка, что, спасать пришли? - не вы пришли, а тот, кто в вас влез и, чтоб я был с ним, то есть в словах, послал вас, дабы прельстился я на любовь на вашу, коя, заметьте, как что не в лад в ней вашей морали, - нет её. Влечёт нас слово, дабы любить его и плод его. Сражаться надо со словью! Надо сливаться. Грех - в разделении, чем фальшь держится... И что сам ты ханжески осуждал!! - открылся я, с кем спорю, дабы увидели, кто в Верочке, в кою втиснулся словобог. - Шиш! Всех солью любовью, только не вашей словной-условной! Ибо любовь - смерть слова и гибель личного; не контакты смыслов, мечущих новый смысл, а - сплав в одно нас всех, всех-всех... - Я сбился, ибо постиг вдруг тайну. - Мутин! - позвал я. - К нам! Есть новость! - и продолжал: - Что ценят у нас элиты, но и весь сброд? Науку, поиски высших, пиковых знаний! Где они? О, не в РАН они, а они в падучей, что сводит разум чуть ли не в нуль. Научный факт! Недаром 'синтезом жизни' звал Достоевский то, что постиг в падучей, где ты безумен, где нет различий между тобой и внешним, как нет и разума, но есть счастье, ведство прасути, максимум знаний! Всякий пророк безумен, вспомните Ницше или Чжуанцзы. То есть возьмись в нас филантропизм всем счастье дать, придётся спятить. Да! Безумие есть лот истины.

- В чём кайф, - темнел лицом и глазами Мутин подле стола, близ Верочки, - что здесь только лишь тронь - весь мир в кувырк. И сыплется, от Кремля к Засранску, вся иерархия.

С головой на фоне спинки из досок чёрного цвета чёрного стула и с сигаретой, спущенной к полу, Марка сказал: - Вдруг род людской не хочет счастья безумства? - он улыбался. - Я за тебя, Квас. Чувствую: при всём том, что вокруг тьмы смыслов, - нет полной жизни; есть имитация. Однако: скопу сидящих здесь, где спорим и где пьют пиво, чем ты заменишь то осознание, что они имеются, есмь, действуют: видят, жрут, слышат, срут, excuse, и в эдем не жаждут, ну а в психоз, где истина, в кою ты норовишь, тем паче. Наш образ жизни как словный мóрок всем импонирует, ― нам мило в нём... И вы, Андрей. В вас пыл Андрей, снести сей мир? Но вам-то что? Всё сгинет, всё будет мясо как протоплазма. Мир валить? Может, кто-то в нём рад? Подумайте: может, бог выжидает не по причине, что в чаше мало, - чаша полна! - но медлит он, так как кто-то в сём мире рад единственный?

- Богу, - вставила Верочка, - не баланс между злом и добром указ. Пускай всем плохо и лишь один рад - вот Богу довод, чтобы простить мир.

- Психи! - вскрикнула Леночка, сгорбясь и подперев лоб тонким запястьем в искрах браслета. Дочь наблюдала.

- Ну, и о чём спор? - спрашивал Марка.

- Спор? А о том спор, - начал я, ёрзнув, - что у счастливых, кажется, есть бог, если довольны и полагают, что бог блюдёт их, а у несчастных - нет его. Ибо, веруют, бог не мог быть чёрствым, немилосердным. Но и затем ещё, что, будь мёрзнущий, все же тёплые, - то тотчас казнь миру! Мальчика хватит, кой где-то мёрзнет, чтобы казнить мир! Есть, есть мальчик, кой нынче мёрзнет! Есть, кто спасёт его! - Я, смолчав, что, мол, я спасу, добавил: - Я отогрею мёрзлого мальчика за счёт гибели мира, если придётся.

- Всё? - взмыла Леночка. - Закончили? Я здесь белой вороной? Дура я? Вы - дурни!! - вдруг она вскинулась. - Я здравая! Блин, думала, вы вымерли, а вы есть. Кто? Раша!! - заговорила она в хрип, злобно. - Ваше безверие, пляс мыслей... Вроде бы, ЕБээН и Чибис вместе с Гайдаром вздули вас; сами жить ведь хотели и триколорили! Мало воли вам? Воля вот она! Десять лет нет сучьих Советов. Стройте, творите! Нет, вы опять за трёп. Добро бы, спорили в шутку! Нет, вновь до дна долбить... Вы, сядьте!! - крикнула Мутину, злясь, Леночка. - Сядьте с Верой-дурёхой! И, блин, запомните: вы чмошники! миру вы не нужны! Ишь, мир казнят... Кто? ВЫ?!!

- Прошу, Андрей, - встрял Марка. - Выпейте.

- Нет. До вылета должен вас охранять... Мой долг... - сказал тот, взяв всё же рюмку. - День, впрочем, странный... Мир потёк... Шеф, выпью... Значит, выходит, всех уничтожу вместе с собою? Сплав в протоплазму? Но ведь, начавши, я осознаю, что это я творю тот сплав? - Он выпил.

- Мутин, заткнитесь. - Леночка сдвинулась, закурив. - Трёп, гониво, фразёрство, психодебильство... Вновь зудит сучья 'слёзка малого чада' от Достоевского с неким 'мальчиком' Квашнина, кой мёрзнет? Блин, да их нету! Есть только сопли всяких невротов, их экссудаты! Можно без зауми? Нет, что вы! Год уже спорят о нацъидее; им вдруг понадобилась идея! Вы сочините - и в эмиграцию, а она будет драть оставшихся?.. Вера, вы, блин, с любовью к ним? Вы дурочка? В них, блин, нет любви! Трёп - больше им ничего не надо.

- Зря. Не можете...

- Я могу! И рада, что ненавижу все их 'идеи'! Русскому лишь бы мысль в башку!

До Леночки не дошло, я вник, что мы вообще убьём идеи. Novus rex - novus lex? Фиг! Вакуум! Пшик! пустоши!.. Мой порыв, приторможенный ею, должен был вылиться. Я вставал, но сбился маркиной фразой:

- Верочка, любите? Как? Смертельно?

- Да, - отвечала. - Может, смертельно... Мне отношений с вами не надо, Павел Михайлович. Это всё для семьи пусть. К вам же я просто, без отношений. Я лишь миг при вас, о котором сказали вы, что потом - ничто. Готова... Верю, со мною сможете то, что ищете. Если мне после жить - сгорю от стыда. Люблю для одной лишь встречи, так люблю, чтоб не быть... Вернулась? Если мы встретились, для меня впредь нет других... Вы, Ника, не обижайтесь: я не любовница. Я - на раз. Чтоб душу отдать вам.

А, проявилась!! Вот оно, наконец!!! Я взвился. - Так-таки 'душу'?! 'Душу' вам, значит?!

Нам помешали. Рядом, за Мутиным, встал бритый, очень поджарый, точно борзая, с ртом в виде тильды, жёсткий холерик в твидовой кепке, дёрганный, в чёрной плотной новой рубашке.

Вспомнилось, как попал я к 'русичам', пробыл с ними в милиции. - Хвалыня?

- Да, Пётр и Павел, - начал Хвалыня. - Знаковость встречи. Пётр начал стройку, Павел же дух влил. Я про Христа вам и про апостолов... - Он вскрикнул: - Я извиняюсь! Павел собрат наш... Вон, там наш стол шумит, - он кивнул к ряду чёрных, грубых, высоких спинок от стульев, где громко пели. - Павел наш символ как древний род, кость нации. Можно? - Он, оглядев нас, сбился на Нике, как, впрочем, все всегда. - Можно Павла забрать от вас? лишь на миг? Квашнин, расскажите нам о России. Просим.

Я приподнялся, сдвинув стул с грохотом, встал затем и понёс нервозность, переслоённую то одним, то другим надрывом. Истина медлила; меж тем в Верочке бог всей слови, смыслов и трёпа ждал моих действий. Он был Христом-де. Я как Антихрист, то есть Христос реальный, должен был действовать. Обнажить себя перед нацией? Славно! Да ради бога!.. - то бишь, по правде, бога не ради, ровно в убыток словному богу! Я стал близ длинного, лиц в сорок, чёрного из сосны, стола.

- Квашнин, знакомьтесь, - начал Хвалыня. - Он, русич, скажет, что он хотел бы. Мы всё учтём. План партии не выдумывать надо. Нам надо вынуть план из людей, однако не тех, что свёрстаны под дурь жвачки или тусовки под анашу. Соратники! Нам нужны идеи, мегаидеи!

- Ясно-прекрасно, - выкатил звуки тучный сосед его с круглым плотным лицом в очках, вроде бы харизматик. - Пете сказать дай - не остановишь. Пусть нам Квашнин ответит. Истина - нам друг больший.

Все приумолкли, а харизматик вдруг подмигнул мне. Но я не мог начать, сказав уже всё до этого. Плюс враг мой был за другим столом, где Верочка.

- Друг! - Харизматик двинул мне рюмку. - Пейте. Глотните за перемены в нашей России.

Пить я не мог. Нервозно я обернулся и лишь один взгляд встретил - Никин. Верочки нет. Исчезла.

- Вам про Россию? Да, носит имя, будто живая, но - полутруп.

Шум грянул. Жест оборвал шум.

- А её нету, - вёл я громче. - Что понимается под словцом 'Россия', - чванный невежда с вздетой дубиной, - то не Россия, то лишь правление в ней пришлых, власть их корыстных алчных гешефтов... - Я поднял рюмку. - Вы не поймёте. Партия ваша - лишь проводник идей, как и все из партий. Но если б поняли - возымели б силу. Нужно в абсурде, коя Россия, не по-варяжски, не по-марксистски или по-ельцински драть её, - а в сыны к ней пойти без циркуля, как в тот социум, где нет смысла, но и нет формы - яма средь мира. Вы достоитесь к властному трону и обнаружите: вы иные стали в процессе, и не поверить, как получилось, что в отутюженном вы пришли к нему, а от трона кукиш да яма, кою латали - снова разверзлась. Евро-ремонт? прогрессы и инновации, всеглобальные ценности? Англосаксы мы? бизнес делаем, 'сикли, скот и холопы'? чистим гулёну? Мним, что бессмыслица даст согласие в себя смысл внести, залатать ту яму? Не залатаем! Вот обнаружим, что и в 'сануцци' гóвна такие, как в сельской сральне, а евроокна видом на грязь, как прежде, - мигом снесём декор и обратно с чувством, что, мол, фальшь минули, защитили яму, что как раззявилась от начал - так есмь... Нет! Яму не троньте! Русский всё стерпит. Он стерпит всё почти. Только яму не тронь! В идейщине русский долг блюдёт, живёт - от ямы. Мы время отдали и ордынским ясам, и анархизму, и коммунизму; хаживали в лосинах, в ферязях, в бриджах, в смокингах, - но вновь голы. А почему вдруг? Зло, вдруг, не в яме, но в благоденствии? А как мы неспроста упорствуем не понять в чём, но и не дики, как Запад мыслит, дабы плевать в нас? Ибо здесь тайна, здесь ключ для власти, здесь смысл бессмыслиц. Здесь ответ: для чего мы, русские; что топчемся средь других. Ответ здесь, как и зачем Русь кличут, дескать, 'Святая'. Бог, мол, нас водит, всё по заветам: плохо стяжаем, и простодушны, словно природа, и беззаконны ради Иисуса, но и бездельны от благодати; в общем, сплошь 'лилии' Христовы. Как нам иными быть? Мы - рай в пре с логосом. И нас рвёт от всемирной лжи, отчего наш бардак с фиглярством. Ум наш расплывчат, дабы мелькал в нём рай; мы образы высшей фальши держим в развалинах, коль без них жить можно, - церкви в развалинах.

- Жид! - был вопль.

Хвалыня... нет, харизматик, стукнув в стол кулаком, заметил, бликая линзой круглых очков:

- Предав Христа, ум свергся в бездну. Так я цитирую? В общем... - он осмотрелся. - Кто хочет слушать? - И поднял руку; вслед, друг за другом, все поддержали. - Но ведь прогресс, - изрёк он, - ищет идеи, подступы к власти. Шпенглер, если о нём...

Я начал, чувствуя слабость и тошноту:

- Он думал: новь принесёт Россия. Ницше по русским делал прогнозы сверхчеловека, переоценку и прежних ценностей и смыслов. Русскость постигли как Das Russentum, некий с востока призрачный свет, и крайне нас опасались. Нас обзывали мраком, стихией, бездной, юродством, грубой ордою - нас, русских, истинных. Открою, что мы такое, что нам в сей мир внести, отчего нас трусят и какова власть рая... Нас крестят гадаринской бездной? О, мы не бездна! Мы - изначалие, явившее, в чём цель смыслов и слов и каков наш путь. Он в том, дабы словь пытать, и за это быть париями, в изгоях. Мы объясняем им, разумным, самоуверенным, надменным, что им пора с их умных, очень комфортных сладостных высей сверзиться в яму. И не поможет им разумность. Всяк смысл, - марксизм, фашизм и тэ дэ, - подспорье им для власти. Им и Христос, нас сливший в 'Царствие Божие', в гроб, нужен, чтоб оттеснить нас. Цель их не прячет себя, политикой и риторикой СМИ внушая, что-де, при всём при том, при всех равенствах на словах, при всяких их евро-ценностях и при всей терпимости, надо знать, кто царь, а кто - нуль, чтоб этих нулей давить. Русь, русскость смыслы вбирает, чтоб воплотить их и показать их фальшь. Пора словь вышвырнуть из себя и мира как словобога... Ну, вы согласны? Власть не мамоны и власть не смыслов - примете?

- Как?

- Так. Избрать бессмыслие вместо вер и смыслов - и истребить словь, сжечь её на кострах. Вот власть.

- А! Русь особенна? - уточнил, смеясь, харизматик.

- Да, - нагнетал я. - Их мир шит смыслом, их мир бытует. Мы, русь, - живём. Мы, русь, враги бытующим. Речь здесь о нормах, что нам навязаны и в каких мы вроде как слон в их лавке. Всё русский терпит - но вдруг проявит себя. Мы странные, ибо смыслы гоним друг в друге и не хотим их, а убивая, каемся: губим, мол, не живых, но смыслы. Любим мы не за смыслы, любим - за близость к Жизни. Мы истребляем фальшь, чуя жуть финала, кой невдали, ведь мир падёт на верху прогресса, как его кличут. Мы, русь, в юродстве и шутовстве святого над всем суда. Мы в глуме над божьим 'образом', что у них всегда - VIP-типаж в регалиях, краснобай, вождь, делатель их 'добра' торгаш. Мы - нелюдь. Запад считает, мы не народ, а снедь для них, залежь сил для нужд их целей. Запад поймёт нас? Нет, не поймёт нас. Сами не ведам, как нам и дóлжно; ведать - порочно, вник Достоевский... Где же Россия, что 'не понять умом', по Тютчеву? У речки, - там, под ракитой, наша Россия; там мёрзнет мальчик... рядом с ним логос, жаждущий крови... - Я завершал, постигнув, что всей Руси открылся, истина ж медлит выйти на сцену: - Прелесть сикстинскую, их прогресс с культурщиной мы и впредь запнём! Я горд за русь, род рая! Вы бы любили эту лилейность в нём, бессмыслость, пьянство и праздность, чтоб только ум избыть, самоказнь в кутежах и дури! Станьте вне смыслов. Ибо иначе будет смерть мальчику подле Квасовки.

Все хлебнули из кружек.

- Вы трагедийный тип! - Харизматик бликнул очками. - Но... славно явлено, что Россия парадоксальна, истинна... Плюс концепт умышленных наций. И что Россия - жизнь средь лжи... - Он захлопал звонко в ладоши. - Браво. Прекрасно! Оригинально!

Стол аплодировал.

- В вас порок: метафизика, - вёл он. (То, что Хвалыня, бывший в конце стола близ меня, - вождь, виделось. Но и что харизматик действовал вольно и позволял апломб, означало власть). - Сомнительно, увлекут ли академизм, безóбразность, неконкретность, философичность косные массы. Люди, поверьте мне, не для таинств зиждят мир, а для форм, предметов.

- Мы, - возражал я, - мы вовне форм живём, и в великой степени. Вечный русский бардак, пофигизм, алогичность, ветреность и мечтательность - наша практика, а другим - досуг... Англосаксонский, тюркский, семитский стиль бытия прельстит нас, возобладает, и мы размоемся чуждым образом жизни. Надо спасаться. Вам есть возможность - быть за отсталых, тёмных, неумных и некультурных. Необусловленных. За русских... Будете?

Харизматик взял жбан с пивом. - Вновь метафизика. Но славная: с отрицанием вообще идей. Но если б вы из привычных мест смотрели: как, мол, с простецких атомов шло знание и каких изысканных и пикантных Фрейда, Дали, айфонов, скажем, достигло, и как щекочет ум, казнит порок, трактует сложные вещи...

- Скажешь! - начал Хвалыня. - Он дал основы, чтобы развить их. Нет умозрений у Квашнина! Есть власть! Большая власть!! Труд. массы были за скобками - конфликт? Квашнин тот конфликт уладил. Мысль его есть казнь мыслей в роли трактовок и означений. Ведь, в результате, каждый стандартен; разница в людях будет караться; всяк образец, эталон, мерило; массам бесспорно это по нраву. Это по-русски, коль мы - бессмыслый и неприемлющий мысль род. Казнь смыслов - вот что нам нужно. Русь - против смыслов. Нищие духом, в точь по Христу! В толковниках эры строя без смыслов - лишь 'да' и 'нет'. Враги - кто мыслит, кто строит смыслы и идеалы. Здесь пласт исконный, психотипичный: все заурядны. Пьяница-дворник с этих пор горд: вся нация хочет с ним поровняться: круглый невежда, малокультурен, тёмный мудланин, косноязычен. Мысль под запретом - значит, он лучший... Вот нацъидея! В том нацъидея, что смыслов нет.

- Где праксис? - встрял харизматик.

- Предмет, - твердил Хвалыня, - русского охранительно-часового бдения в бессмыслии совпадёт с партийной будущей целью и с государственной программой: истина вне смыслов. Хоть метафизика, но с реальным душком. Страсть в русских, даже недуг в нас - это уравнивать, пригнетать умы, отличия. От ума что? - горе! Кинь клич: ум травить! - русь наша. Честь русской сути! Всех сплотим!.. Где праксис? Скажешь! Взять переходный этап с обрядами, агитация, флэшмобы, массовые кампании, поступь русской архи-идеи...

- Хода вещей, - я вставил.

- Звучно! - понял Хвалыня. - Ход вещей требует... ходу наших вещей близка... усиливать ход вещей... Риторику к 'да'/'нет' возьмём... 'Нет', 'да' - всё прочее мерзость и диссидентство... Вот власть реально! - Он вдохновился. - Как вам вот это: в русском 'да' - Бог! А это: в ходе вещей концепции обороноспособности внушить врагам, что Русь не нефть хранит, не некакую культуру, но - Абсолют. Мы истину бережём, не общие всем смыслы. Мы стражи Бога!

- Вы одурели? - встрял изумлённый некий соратник. - Херь какая!

- Дальше! - сыпал Хвалыня. - Главный враг - эрудит, учёный, книжники-знайки, мэтры культуры. Их - к высшей мере. Нация - на санацию разума! Поиск умных, их отупление... Я поставлю вопрос об этом перед Советом.

- Что ж... - харизматик тронул очки. - Допустим... Но ведь русь выросла в христианских ценностях с пониманием, что слова суть Бог.

- Цитирую, - я вмешался в спор с цитатой: - Русские больше, чем остальные, в бога не верят. Бог, он привычка. В общем, иссяк бог, и, - я стою на том, - бог злостный подвох, бог средство, чем плутократы миром владычат. Бог настоящий, он есть бессмыслость, бог вне понятий, бог неучительный и тождественный стадной общности, бог плоти, бог нищих духом - то есть бог Жизни, бог как инстинкты, в том постижении, что, гробя разум разумных с хламом понятий, смыслов и принципов, утверждаешься в истине; что вообще знать вредно, разум напрасен, счастлив невежда. Точно по Фрейду: счастье с культурой - антагонисты.

- Блеск! - снял очки свои харизматик

- К нам, - нёс Хвалыня, - толпы повалят сбрасывать умных. Умники кто? Мы знаем! Кто при баблосах и кто чиновен.

- Мальчик... - повёл я.

- Вы, - нёс Хвалыня, - вы молодец! Мы будем противоборствовать жидовству.

Я сник, стремительно обессилев, и бормотнул: - Бесспорно. Он жрал меня, жрёт нацию, авраам.

- Мы пьём за вас! - Хвалыня подал мне рюмку.

- Нет! - возгласила из ниоткуда Верочка.

Я вскричал: - Прочь! К чёрту!! Я тебя понял! Будь же ты проклят с духом святым!

Всё дрогнуло, и расширился зал под сводами, чернь столов, бель лиц... Хвалыня и харизматик смылись, словно их не было... Я дал Верочке влечь себя... Ряд фонарных столбов... блеск волн... мудрецы во главе с Конфуцием... Враг мой вёл меня. Я явил протест, нарыгав на Сфинкса в Древнем Египте, как показалось.

- Нет, вам нельзя к ним, Павел Михайлович!

- Жить хочу! Жить!!

Близ тёплое: сын?.. Вернулась прежняя данность тысяча... и так далее по Р. Х. - того Х., в истине и не Х. отнюдь, но проклятого Анти-Х., кто шёл со мной как Верочка... Вышли к автостоянке; там униформа: 'Пропуск!'... Мутин задёргался, и к нам пять униформ вприпрыжку... Я сделал шаг, напрягся, остановился... Дальше был бой... Сбит Марка... но, может, Мутин?.. Где же тот крепкий с виду водитель, вёзший нас в оперу (он потом вёз Верочку, чтоб вернуть её эманацией Анти-Х.)?.. Я рухнул, тяжко поднялся... Крик был сигналом, что Марку тащат... Я завалил трёх... после споткнулся... После я встал.

Мной сбитого Мутин тряс вопя: - Тварь! Сволочь!! Сраный магот! Мразь!! Ты от кого, тварь?!

Я подошёл к авто. Водитель (тот самый, крепкий) был крепко связан. Мутин прогнал его, ругаясь (тот зазевался либо струхнул). Спасли нас люди Хвалыни.

- Мы и страну спасём! - вещал он.

Нам рассказали, что нападавшие, захватив охранников, поджидали нас возле будки автостоянки. Пойманный врал: 'Ограбить... с целью ограбить...'

- Дрянь народ, - села в 'ауди' Леночка вместе с девочкой.

Марка вынул курить свой 'Кэмел'. Мы помолчали.

- Вы, Андрей, вот что: сопроводите их, до дома, - вымолвил Марка.

Мутин пал духом. - Я прокололся. Не обеспечил...

- Вы не наймит мне; вы мой напарник. Завтра проверим.

Сев в авто, я сказал: - Чёрт, Марка, дай седатива.

- Жди, - произнёс он, - средство получше. Я обещал дары... Квас, Ника, Тоша, увидимся... - Он влез в 'ауди' и пахнýл на нас кардамоновым запахом.

Глаз мой начал слезить.

Габариты чёрной машины плыли к Арбату.

Тронулись мы, но к Пресне. Нам махал метрдотель, трещавший, что их пивная, как компенсацию 'за эксцесс', даст скидку нам на полгода. 'Милости просим!'


XVIII

Я стал - вне человечества. Стал чужой в миру. Слава, деньги, любовь, власть, титулы, идеалы, ценности - не мои впредь; 'нравственность', 'дух' не значат. Я стал чужой всем. Даже и Нике. Я не сказал бы, что я люблю её. Для меня она есть - и нет. Размылась. С Верочкой легче: всё в ней понятно. Ника иная... Я влез в карман, к таблеткам - и не нашёл их.

- Верочка! - вёл я, сидя близ Мутина впереди (он вёз нас). - Что есть, по-вашему, человек? Что? Образ-де бога и божьим словом жив? Божьим духом, дескать, исполнен?

- Да, - отвечал бог в Верочке.

- Шиш тебе! Десять слов всего, декалог, - озлился я, - вот что есмь человек твой! Ха, твоё царство, значит, наступит, если мы станем слово на слове, каждый в друг друге чтоб видел сикли, скот и рабов, в лад слову?! Сгинь, сгинь! Исчезни!! Я не хочу яд смыслов, что против жизни! Вон ступай! Ты меня заразил, проклятый, сотней недугов!

- Милый! - плакала Ника.

- Прочь! - заклинал я. - Прочь, антихрист! Вышвырнуть гада!

Мутин нахохлился над рулём. - Гнать женщину?.. После всех моих... - Он вновь пропускал слова, говорил невнятно. - Это нельзя... Вдвойне магот... Мы, завтра... Что-то нас гробит, - стал восклицать он, - гробит глобально! Если вы правы, мы их по принципу домино завалим. Чтоб от толчка... Вы правы: не убивать их... - Стрелка спидометра доползла до ста; у 'Сокола' гибдэдэшник поднял жезл, но, встретив в Верочке пахана вселенной, стал в стойку смирно. - Плоть? - хмыкал Мутин. - Плоть невиновна. Тот, кто сейчас власть, я его знал... Всё - в духе: важно, в мозгах что: что там за смыслы... Да, плоть легко убить; тогда - как прежде было и будет: плоть угнетают и убивают, дух управляет... Завтра мы дух убьём... - сказав, он что-то мне дал. - Вам рация... Ждите нас на Разýмниковской, аптека. Вклю́чите кнопку, переговорник; мы с микрофонами. Меж домами там сквер есть... Я дам сигнал, вы ходу, мы к вам подсядем в вашу машину... Друг ваш не будет знать; он против. Я не сказал про вас... Как дух убить, плоть минув?

- Именно!! - вёл я Верочке для 'любви' её. - Дух у них и любовь, мол, - максимум духа! Мало, что дух царит как слово, - нет, чёрт, им нужно, дабы кипел дух, брызгал семантикой! Что в объятиях, в нежном голосе, в ласках? - слово! словная схема, в кою нас вбить хотят!.. Стоп! Было такое: в классике! в 'Обломове', где мамзелька стала учить героя, чтоб жил осмысленно. Как? Трезво, здраво, разумно и деловито. Мне тот Обломов вроде предтечи, тёкший от смыслов, но не сумевший... О, как я завтра жду - чтоб дух убить!.. - Вещая, я драл лексемы, смыслы, идеи; я был в восторге и повернул на смех: - 'Чёрт-Верочка'... Я буду звать вас так? Не против? - я рассмеялся. - Любите, как паук жрёт муху? Все это любят, все гуманисты! Любят, хоть и скрывают. Тут аллегория, отчего словь в нас: чтоб плоть сжирать. К Христу придите! Вот он, ваш лозунг! - И я воззрился вдруг на неё, ликуя. - Скопом придите, ну, а уж он вас мигом сожрёт! Вы, Верочка...

- Стойте, - вдруг раздалось. - Я выйду.

Мутин давил газ.

- Стойте! - в плач Верочка.

- Фарс! Буффонада! - ржал я. - Просишь? Ты ведь где хочешь можешь нас стопнуть либо исчезнуть; сходно как ты взялась, - лучше взялся! - к нам в той пивной!

- О, милый! - это мне Ника. - Что ты наделал?

- Что?! - я вопил следя, как машина рулит к бордюру. - Ника, ты знаешь, кто нас 'У Курта' бил? напал на нас?! Тот, кто рядом с тобой и с Тошей! Били нас смыслы, им нам внушённые, драли монстры пакостных слов! Мы сожраны им в объедки! Он - чтоб дожрать меня, но и всех, явился! Также и вас, Андрей, и мальчика моего, и прочих. Он сладил драку и в ней страдал терпилой; он повторил фарс. Поняли? Он две тысячи лет с Голгофы, но моя ДОННОСТЬ...

Мутин, вдруг стопнув, так что я стукнулся лбом в стекло, заметил: 'Зря. Невежливо...' А меж тем Антихрист прытко нырял в кусты. Вжик - нет его. Нет вообще.

- Заметили? - я пытал. - Кто вышел?

- Вера.

- Но, милый! - мучилась Ника. - Женщина ночью...

- Он-она в небе, - я чуть водил язык. - В ней сидел словобог и ел её. Я всего-то помочь хотел... Ника, я ей помог... Всё, хватит! - Я замолчал.

Мы прибыли. Сына я перенёс в кровать, сел думать - думать о Шмыгове. Позвонить ему: как брáтина? как там наш Кнорре-Пáсынков? Но ведь ночь... А утром мне - на Закваскина... Надо... Надо и надо - о, сколько НАДО, прежде чем сгинуть! Вот и все мысли... Стало быть, нет их? Сбой в словной линии? Нет меня в гнусной рабской чреде? Словь мчится - и вдруг затор! вдруг я! Словь давится и теснится, мочится в злобе, пукает яро, ибо когда наведёт мосты, дабы вновь мчать в мóрок! Я, в целом, спасся, и лишь морфемы ладят вцепиться в прежние блоки. Мне хорошо, лишь нутрь ноет... Я прянул к Нике, но не связал нас... Только бы выстоять! Обгадясь, слово решило юркнуть в меня, чтоб мыслил, как ему надо? То есть чтоб нишкнул?

Я выбрел к 'ниве', выполз к заправке, влил тридцать литров, пусть бы хватило даже до Кубы. Мне на Разýмниковскую, дом пять, я вспомнил. Я - на войну со словью!..

Вот уже Сокол. Арки, пилястры с грубой лепниной и лжефронтоны, псевдобалконы и псевдопортики с псевдопатио, в них развалины клумб под флорой белых акаций, крымских сиреней, яблонь-китаек и красных клёнов... Был Сокол творческим и пришёл к нам в детстве в книжках Барто А. Здесь ныла Таня, 'выронив мячик'; здесь 'вчера' кошка стала котиться чудом 'сегодня'. Здесь жил Закваскин; здесь и семья его, если есть она. Здесь и я - за первенца, за иззябшего мальчика и за плоть, чтоб словь убить, сварганившую 'сей мир'... Я глянул в смутную даль. За аркой и на скамейке видится плащ, плащ белый: это мой Марка. В рации голос в тресках эфира: 'Всё. Приготовьтесь'. Джип полз к подъезду... дверь отворилась, вышел Закваскин с дюжим шестёркой... Марка поднялся, Мутин шёл в кепке, в кожаной куртке. Сразу шестёрка был заблокирован с шофёром, вздумавшим выйти. Марка направил ствол... Из рации - Закваскин: 'Бля, это ты, Магот?' - 'Ма... ма...' - и Мутин стал заикаться... Сипы Закваскина: 'Пшёл, сука!'... После - хлопок, он рухнул. 'Слышь, у них травма, не огнестрелы!' - понял шестёрка. На белоснежном девственно Марке вспыхнуло красное. Он звал: 'Стреляйте!' Мутин не слышал, Мутин бежал, а вслед ему - визг пуль... Приблизясь, я встал над Маркой... к нам шёл шестёрка, бритый и дюжий, и повалившийся в грязь Закваскин трогал воткнувшийся в бок шприц.

Я трясся.

- Ты, Квас?.. Ладно... Дар мой тебе... - вёл Марка. - Слово убито; плоть уцелела... Как ты хотел.

- Нет, Марка! - заголосил я.

Он задыхался; кровь расплывалась шире и шире в бели плаща. - Держи... - Он сунул мне в руку пачку таблеток. - Вот, психотроп нá... Я, Квас, в Элизий...

Мордоворот орал мне: - Кто ты?!

- Врач.

- Загнись!! - Он выстрелил Марке в лоб.

Я встал. Убит мой друг, друг с детства, избранный, пьющий, ибо шагнул за цель (сикли, скот и рабов).

- Канай, врач!! - крикнул шестёрка.

Я удалился. Я не прижался к мёртвому другу, не проводил его. Распрямив свой кулак с лекарством, я, проглотив пилюль, влез в 'ниву', чтобы поехать. В дар - психотроп мне? Это дар первый? Нет, дар второй. А первым (выстрел в Закваскина психо-химией) Марка смыл со вселенской плоти, думал он, слово... Вдруг хлопнул выстрел. Сзади?.. Понятно... Я по Можайскому миновал посты ГИБДД свободно. Выбрав просёлок, вырулил к взлобью с видом на впадину. Писк клестов с рябины... Марку кремируют... Лена? - съездит в Венецию, встретит N в сраном nebbia... Мне б его на восток свезти, схоронить на сопке, где мы мечтали... но невозможно... Мутин в багажнике... Что, струсил? Нет, он не струсил; слово сыграло с ним трижды (всё надо трижды), он уступил. Без разницы, что зациклен он лишь 'маготом', а не сакральными 'бог', 'любовь', 'идеал', 'духовность', 'этика', 'совесть'; так же зациклен, как и весь род людской... Труп выволоча, я вспомнил: сволочь Закваскин, сидя с вонзившимся в бок инъектором, в упор смотрел. Опознал меня или нет?.. Прочь мысли!.. Мутин, прости... Накрыв труп прелью, я укатил.

День-два спустя средств не было; иссякли. Ника работала (бог весть где), Марке звонила и удостаивалась гудков. Я пил - на третий день и девятый... Сын был со мною: пикал на флейте, чаще бездельничал... И правильно: всё мираж, труд зряшен... Жёлтым и синим часто звенели в окнах синицы.

- Птиц, пап, скажи как звать?

- Вот клёст, Антон. Клюв как бы вразнос, цвет красный, но чернобурые хвост, крылья; самки же с изжелтью. Он поёт 'клё-клё'. Клёст северный и у нас лишь в марте. Или в апреле... Мне на днях... - Я умолк подумав, что, вот как я клеста, так меня видел кто-то в чаще с кадавром.

- Пап, а ещё!

- Сверчки есть и завирушки, разные славки, рéмизы, пуночки, мухоловки, также дубровники, варакушки; есть, Тош, камы́шевки, бормотушки, есть трясогузки, ржанки и поползни, коноплянки, также чечётки и чечевицы, плиски, зарянки, ну, и крапивники, свиристели, ласточки.

- Не один вид? много? Пап, для чего так?

- Чтоб отвлекать нас, в формах скрыть тайну.

- Вот, мама сшила! - сунул он мне сашé с насыщенным кардамоновым, то есть с Маркиным запахом.

Я - в карман, но лекарство кончилось; и мир вновь распух; вновь бедность, недуги, сирость и тягость... Ника играла - кажется Шумана; после слушала о Чечне... Ишь, слушает... Зря, незачем: информация рядом, сбоку на полке, и в пьяной Анечке... Я сел в кухне, чтобы не слушать. Я начал думать. Словь жизнь людей? Признателен: за отца и брата, деда и Марку, также за рак мой, также за первенца, Нику, Анечку и за внука!.. Я рыл в аптечке и, покружив в тоске, воззрился в стылую тьму в окне, где чахнул фонарь над 'нивой', как соглядатай... Вдруг за мной слежка? Я ведь воюю, я на войне: бьюсь словью, но и её бью.

Двинувшись к Нике, я, сев поодаль, выдал:

- Будь и работа... Нет, я статистом быть не желаю. Жизнь не в службе... - Я начал ёрзать. Смутно, чтó я сказать хотел, - столь смутно, как и сама она с интересом к войне в горах, со жданьём 'ребёнка', с тихим безумием, и с пошивом сашé своих, и с натурой в стиле эдема. Вешалась в детстве; сын убит, а муж плох - вот рок её, коль бой с логосом будет мной проигран. Я вдохновился:

- Ника, поверь мне: лучше лениться, чем быть по слову! Врут, дескать, дух горит и кипит? Чтоб фальшь вытворять в лад слову? - Я, подскакав к ней вместе со стулом, сжал её руку. - Труд их активный выйдет коллапсом! Быть есть не жить, пойми!.. - Со стула я неуклюже сполз на колени и продолжал речь: - Я есть Спаситель, а не Антихрист, кличущий в одурь; ты - Изначальность... Ника, темны слова и смердят нагорщиной: дескать, надо, как бог велел... Фиг им! Ибо мы больше слов! У-словный их мир скудеет и исчезает и мир иной близ! Как у них: мы по 'образу' и 'подобию', да?! - несло меня. - Так-то так, но у них словь - истинна, а мы ложь-де. Что, 'образ' лжив стал?! Нет, Ника: бог лжив! тот, что 'бе слово'! Надо слова гнать. Кто ты мне, Ника? Я ведь един с тобой, как един я с воздухом и с почвой; их пусть не любишь, но не живёшь без них... Ника, что с нами сделали? Рай земли, рай воздуха свёрстан к фону для торжества словес?! День будет, 'образ' исчезнет! Ибо я Истина. Пойми, коих нет в словах - те в Истине... - Я в слезах целовал её, вспомнив первенца, и настаивал: - Жив он! Мёртв он лишь в слове! Всё, что ты видишь, глядя войну в TV, - фальшь, деза...

Нам зазвонили, длинно и долго. Может, межгород? Может, Кадольск?.. Вдруг Леночка, вызнать, где её муж (мой Марка)?.. Но, может, Верочка?.. Хватит. Хватит! Я измотался. Силы пусть были - но не в их логике, чёрт, мне тошной! От ожиданий, что, услыхав словь в трубке, необходимо словью ответить, стало мутить. Я мог лишь своё твердить в моментах, в коих во мне шла ДОННОСТЬ. Мне б только взвапливать и стонать.

- Казнь, смерть словам! - вскричал я, но, как в наитии, подскочил: вдруг Шмыгов? Он жутко нужен!! Сбыл ли он вещь, в конце концов?.. Точно, это был он!

'Сэр, - ныл он, - Шмыгов в заНЯТнейшем положении-с...'

- Феликс! - перебивал я. - Феликс! Время кошмар сразить! В брáтине - в ней вся словь и смыслы, весь гнусный комплекс; я с ним сражаюсь. Я стал на грани. Мир, мир на грани! Феликс, где Кнорре? наш Кнорре-Пáсынков?

'Где?.. - он смолк. - Dear! Был Шмыгов клерк в Москве - стал в Лондоне, каковой лишь снился. И вот он в пабе... Как там наш Маркин? Шмыгов привет ему from the heart! - Он хекнул. - Я воплотил мечту, стал денди!.. Мне бы в Москве быть? Нет, я в Лондоне! Здесь Калигульчик в расфасонах Гуччи, но и при галстуке с левым виндзорским, сэр, узлом. Всё нá хрен... Dear! Мой lovely sweet noble dear! Я тебя ЖУТЬ люблю, всем сердцем!.. НО! впредь видеться не хочу. Гудбай, finita, милый, amore... Впрочем, подумать... - Шмыгов сглотнул, я слышал, после продолжил: - Сэр, уточняя, я не обязан... - Он поикал. - Damn, бизнес... это лишь бизнес... Палец в рот не клади, сэр... Что мне Россия и Квашнины в ней, иже и дух квасной-с с пенькóй... Пэньку когда-то Русь вывозила. Нефть вместе с газом нынче вывозит вместо пеньки, сэр. Ты это знаешь?.. Dear, смердит отечества дым!.. Пойду-ка я в душ, чтоб смыть его!'

- А брáтина?

Был тяжкий вздох: 'I'm sorry! Наш Куррве-Поссанный не звонил? Ты сам ему: номер: пять два-два девять, пять ноль-ноль два... - Он хекнул. - Мыллыонэр ты, как Абрамович!.. Всё, dear, действуй!' - Он оборвал связь, выболтав чуши полные вёдра. Был в стельку пьяный?

Полночь... Но Кнорре-Пáсынков жёг мне мозг. Чёрт, вышло? Он продал брáтину и я избранный? Жуть кончилась? Лоск, шик, евро, роскошь, пентхаус, смокинг, Багамы и 'ламборджини'?!.. Я ждал рассвета. Я нестерпимо ждал, сев в кухне! Мельк в окне значил, что Береника тихо вошла, уселась. Но не сейчас с ней... завтра; всё будет завтра... Впало мне, что имеем мы, лишь отдав. Поэтому Авраам, вождь избранных, чтоб иметь, конечно же отдал нечто. Что? Рай, ясно же. Нá кон ставились: безыскусный Исав, кой был 'обусловлен' Яковом; богоносный Аврам, кой чуть не убил Исака; ловкий Иосиф, ткущий риторику, и Фамарь, словчившая в святость матки рода Завета. Вижу личины их, ткущих ложь, скупающих сущность за словоблудие! Как, прельстясь враньём, мы пошли из рая - в рай помчал Моисей, их внук ('Исход', кн. II); рай начали шинковать в понятия по лекалам и эталонам зла/добра иудейских планов, ладящих деньги, скот и рабов, стиль Жизни по-иудейски, то есть условной, деланной Жизни... Тут мне и впало Верочку жаждать, чтоб её взоры томно поплыли, как я вопьюсь зверьём в напомаженный, изрекающий стон рот!! Льщусь, вставив ей, целовать огулом все её ногти - алые ногти рук/ног - яро! также сосцы ей жать в честь доброго дня!.. Дух спёрло... Чёрт! Заявись она - я рабски начал бы нежить этой проклятой все её пятки и восторгаться, осознавая, что не желаю даже и Нику с равным бесстыдством! Ей, Нике, нет нужды средством, дескать, 'любви', ха-ха, как пышно зовёт словь порево, делать вклад в неё из семантики. Я, упав, обнимал ей ноги и трясся в плаче.

- Милый! Не надо!

- Будешь судить, да?

- Мы вне суда, - в ответ. (И я понял, как были счастливы обращённые в скот Цирцеей).

- Ника, представь: есть крест, - повёл я, мысля про Верочку, - ну, а у нас есть гвозди, чтоб словь распять...

- О, Боже! Это ужасно!

Верочка стёрлась в сладком распятии, вздев бёдра...

- Ника, спаси меня, но чтоб не было больно, чтоб я как будто даже не жил на свете!..

Я объяснялся, и меня слушала вечно юная, не от мира сего мадонна с манией шить и спрятывать по углам душистые, в пядь, сашé...

Наутро пошло алело - мол, оживляж на фальшь. По веткам чахлых деревьев, кабелям тока с крыши на крышу хаживал норд... Я - был. Не умер. Но и не спасся. Вновь взбутетенилась похоть к Верочке, чтоб меня доконать, и столькая, что я грезил частности. Видя Нику, думал про Верочку. Я стал даже звонить ей, - ей, блядве! а не нужному Кнорре-Пáсынкову, как надо. Трубка молчала... Что, отключили?! Изнемогая в алчбе по Верочке, я слетел вниз к уличной будке и, зубы сжав, - блуд сдавливать, - набирать стал номер, даденный Шмыговым. Пройдясь окрест, вернулся к дому. Пáсынков-Кнорре ждал в такси, длинный, в белой рубашке.

- Здравствуйте! - и он сунул длинные пальцы, чтоб я пожал их. - Искренне! Потому что дело готово - а ничего от вас и Феликса, от друга вашего. Заказчик випный, шуток не любит.

- Шмыгов в запое, уж извините... Сколько в итоге?

- Павел Михайлович, девятьсот без центов. Американских. Всё без обмана, всё чёрным налом; вам без налогов!

В лифте он выдал: - Вещь забираем, я им звоню. Встречаемся. Получите... И мне... Вы в норме?

Я был натянут, словно струна: час близок. Мозг мой мерцал. Я клял себя, надмирного, - а хотящего Верочку. Я решил, что, как получу мзду (за сдачу слови в масках культуры, мысли и этики и подобных ценностей), съем зелья и погружусь в сон, суток на десять; только потом свершу остальное. Всех обеспечу... также урочище, где растёт ЦВЕТ ИСТИНЫ из-под наста слови, слови как снега. Ибо - весна!.. Как долог мой путь от Трубной, где слово в девке яро гнело меня, до взлёта в этом вот лифте из недр логоса! Я вник: страсть к Верочке (с её крашеным ногтем, фактом притворства, и с её верами мне в соблазн) сметёт вал евро! Чёрт, я пробился к ценностям правящей сучьей библии не пребыть в них, но их низвергнуть.

- Что? - я похмыкал подле квартиры. - Вы говорите, разбогатеем?

- Блин... - Гость отёр лоб; гость волновался. - Нас через максимум пять часов ждёт жизнь. Меня - и вас.

- По-свойски вы с vita nova! - Гостя я усадил на кухне. - Но приостыньте. Вам - роль в спектакле, вовсе не жизнь дана. И роль, признаться, крайне дрянная. Дух в вас не вольный, не геттингенский, пусть вы и Кнорре. Вы лишь везунчик. Дар мой вам - не процент от сделки. Я - кто закончит чёртов флэшмоб из слов! Вы грезили о рабах и сиклях? Станете плазмой и протоплазмой... Близится счастье! Я есмь Спаситель. Вы именитей, чем душегубец, что был распятый вместе с Христом. Тот в ложь попал, вы - в рай. Как брáтину - знак словного, аврамова мира - сбагрим, ждите чудес! Поймите, мы не вещицу сбагрим, но - первородный грех, Историю, всю титульную условность! Я ваш гид в вечность, я ваш Спаситель!

Он, сглотнув, промокнул платком свой лоб. - Конечно... Вы мой спаситель. Я через вас лишь стану цениться... Вещь в каталогах; там моё имя... Плюс гонорар, блин...

Ники и сына к радости нет: сын в садике был, а Ника... Ника - не знаю, где моя Ника. Я выпил чай, дал чаю гостю, и он чай выпил, стиснувши чашку в длинных неловких трепетных пальцах.

- Мне обыскать вас? - хмыкнул я барственно. - Убьёте? Или смирились, что вам проценты, а не вся сумма?

Он приподнялся. - Я не способен... Я и сейчас пью - чудится: вы в инсульт, я дёру... В мыслях неволен... Да и нет толку: однофамилец-приобретатель ждёт Квашнина, вас... Вы не докажете, продав, что вы Квашнин тот самый, ну а другой, не тот, но с вещью, с этой реликвией, стал тот. Реальность. Я подчиняюсь. Вы, блин, и сами... - вновь он уселся, - ей подчинились и продаёте. Вряд ли хотели.

- Нет, я хотел. Ужасно!!! - Я удержался, чтоб не сорваться кубарем к Верочке, вопия, что жду её! что приди - изнежу! А как отдастся и словь решит: я пленник, - я заявлю, что срать хотел на Верочку и на словь. - Ужасно!! - Я влез на стул, чтоб сразу на антресолях выудить сумку. - Вещь - лакмус лжи! - учил я, рыская в хламе. - Сгинет условность! Будет реальность как протоплазма! Вы в ней блаженнее, чем товарищ Христа Тит Ди́смас! Вы кстати, тоже, друг мой, ковали ключ к переменам. Фигуративно: от 'мерседеса', от губ красотки, от велеречий и идеалов, от форм и мыслей - вдруг в гомогенность, где только счастье... Чёрт! Фальшь сгинет, жизнь будет, Жизнь! - вещал я, шаря средь хлама, глядя на гостя. После пустился шарить второй рукой, швыряя хлам вниз, под стул... Вдруг, вымолвив: - Шиш... - сойдя со стула, я сел на корточки.

Гость начал рыться в сброшенном хламе, рвать ткань обёрток и целлофаны. Чайник явил себя - старинный чайник из меди. 'Где она, а?! Блин, нет её?!' - Гость, сказав это, выбежал в комнаты, где искал в шкафах. Я с корточек не вставал. Я враз всё понял и захотел лекарства, чтобы забыться. Он возвратился: галстук помят, сам потный.

- Где?! - он рыдал.

Я вякнул: - Умысел сделал, чтоб ей не быть. Украли. Либо блатной с Кадольска, либо цирюльник, либо же вы... Нет, Шмыгов! Шмыгов звонил...

- Скот, - выпалил гость, - ваш Шмыгов!! Я, блин, такого кинул крутого, что мне песец... Где Шмыгов?

- В Лондоне. На Пэл-Мэл он. Либо на Пикадилли.

- Как Шмыгов вещь провёз?

- Как? Тайна. Может быть, не провёз, здесь продал... Может быть, тот, заказчик, - с брáтиной, - вёл я. - Либо он продал, но за границей... Шмыгов из Швеции ввозит трейлеры и иной товарец. Электротехника.

- Скот! Сволочь!!

- Палец в рот не клади, - признал я, - Шмыгову.

Кнорре-Пáсынков топнул. - Как с протоплазмой быть?! Хотели меня в неё, учили, блин, ерепенились... Вы сами-то - идиот вы! Полный причём!!!

Он вышел.

Я от Спасителя, Словоборца, Истины пал к небритому и больному слизню. Было так тошно, что стало сладко. Додонкихотствовал до войн с логосом - а закончилось, что всё бред, делириум мелкой твари перед сдыханьем? Я полз из кухни, так как и встать не мог. Он спёр брáтину, Шмыгов, в те дни, как я, болван, был в Квасовке ― и, после, с Маркой в царствии детства... Как он старался спрятать вещь лучше, как он корил замок!.. Я не продал ни русскость, ни предрассудки. Я - вновь Квашнин как был, сплошь в смыслах... Мстился лоснистый и егозливый, пакостный ноготь Верочки, только бéз толку: я забыл про похоть; похоть иссякла, как дымка мая. Я выполз в комнату на раскиданный скарб: здесь гость мой яро пёр в избранные... Чмо будут, как и счастливцы, необходимо. Кто-то в 'феррари', кто-то красивый, кто-то в пентхаусе - кто-то бомж на свалке.

В зеркале встал старик с костистым лошадным ликом. В дверь, не закрыв её, он-я вышел вон и побрёл по склонам меж урбанизмов (город сей на холмах). Узрев ларёк, где Анечка, я кинулся на пустырь, пусть чувствовал, что тщетно, что не сбегу впредь: некуда. Уличный пёс стал грызть меня; терпя, я звуком себя не выдал. Позже на рынке я влился в толпы. Вот, я на рынке, словь! Готов на торг! Что хочешь?.. В строе мясных рядов был рыбный, где, на крючках и в бочках, и́скрилась рыба. Там была Ника... Шьющая без конца сашé, играющая Баха и ренессансная Ника - рыбница?! Всемогущее Слово всем дарит участь! Ибо с начал бе Слово, Слово бе Бог! Пожри нас смыслами! Я раб Твой... Нет, я пыль стоп Твоих! Я, недавно вся Истина и спасение, - прах днесь. Ника же - рыбница! Знайте, что, кто бы ни был, в Слове родится, в Слове подохнет! Славится Логика, по которой Ты ладишь нас! Да ведут нас Смыслы!

И абстиненция и волнение так меня трепали, что я бродил до сумерек и пошёл домой.

Там - Анечка, пьяно-шаткая, но и Ника с нею на кухне. Там и мой сын был.

Я, порскнув к книгам, выхватил библию в чёрной матовой коже и, прислонив к груди, выбрел к ним с тем пафосом, что идея: есть ли бог? - главная. Я был в хлам разбит и решил спастись христианскими 'не судите', мол, с 'боже, милуй мя'.

- В госсти, - прыснула Анечка, - мне зайти, нетт, думала?.. Тут из садика Ребеникъ Сегреевна вдругх, с Тошей... Я ка-ак припомнила!! Обещщяли нам, Пай Михайлови. Наврали?.. Библию уччите? Ой смешной!!

- Ка... как вы там? - сбивался я, как мой отец. - Ка... как там мама?

- Сславненько с мамой, и с нашим маленьким. А и с вашим... он ведь не только нашш, ветть правда?.. - и гостья двинулась в туалет, где крикнула. - Расскажу!

- Наш-ваш... Все дети общие, - смягчал я смысл.

- Не врёте? - Анечка вышла снова на кухню. - Ой, скокко ссору тута на кухне! Вы уежжаете? Богатенький? Оеврились вы? Обаксились? Жить лучче?

Я стал среди рухляди с антресолей (кою я скинул в поисках брáтины), чтоб трёп схватывать и заглушивать. Гостья села, тронув свой локон будто у Барби. Я, стоя с библией, весь трясся. Ника дала ей чай.

- Йи... Вкуссьненько! - лицемерила Анечка; я знал: враньё - преамбула и сейчас дрянь скажет.

- Счасс, я скажу... Попью чайку... По-ппю чайку... По-ппю чайку...

- Ты пьяная, - встрял я. - Анечка, хватит. Ты не в порядке... Может, такси ей?

И я шагнул к столу, где нож.

- Неттх... Не фиг!! Я... мой Ахмат везётх!.. Он, сорри, не мой, он с горр. Имеет жену, Фатьму. Я - чикса... Тонкые нравацца горцу, бэлые. Бэлый тонэнкий... Пай Михалович, меж проччим, нас так не любит. Митю он продал.

Я сжал свой щит с крестом (ну, библию).

- Венерикъ Сегреевна! Пай Михайлович... - гостья стукнула чашкой. - Си́бочки!.. Ох, напилась я... То скажу, что вы сссразу мне... Сирагетту!!

- Анечка!

- Вы - купить сирагетты... я расскажу счас...

Резко взяв нож, я ткнул его в книгу: - Видишь святыню? Вмиг продырявлю!! Всё, замолчи, дрянь!!

Я ждал и трясся. Крест мерк в обложке. Анечка плакала. Я умер.

...................................................................................

Ожил в кровати. Стрелки не двигались. Но раз в окна закат, что ж - вечер? Сын у себя? С ним Ника?.. Вспомнилась Анечка. Испуг влёк в кухню, где всё случилось, чтоб убедиться, что дрянь исчезла. Может быть, мстительность обернулась жалостью - не ко мне, а к Нике? Ведь и она мать, Анечка... но мать пьяная! Я, напрягшись, начал вставать... Уснул... Пришёл в себя от шагов, но странных. Сын мой и Ника так не ходили... Вот ручка дрогнула; дверь стронулась в ширь лица.

- Кто?

Дверь распахнулась.

- Здрасьте.

- Кто там?

Вместо ответа в комнату впала дева-нимфетка лет под тринадцать в красном свитшоте, в джинсах.

- Кто и зачем ты?

- Я сублимация, - сказала.

Вздев одеяло до подбородка, я заикался: - Так... так не может быть. Не могли тебя так назвать.

- Алина.

- Как ты здесь? Кто привёл?

- Тёть Вера.

- Но для чего?

- Не знаю. - И, подойдя, уселась с краю кровати. - Это записка.

- Мне? Читай.

Читала: - 'Вот мой второй дар, звать Сублимация. Кончай, Квас, пошлый сей мир. С небес, твой Марка'... - И улыбнулась. - Он дядя Гоша. Мы с ним ходили в банк, в 'Макдональс'. Он обещал мне...

- Ты здесь давно?.. - Я сдвинулся и, в халате, вышел. Папки, где тайна, все на рояле. Найдены, то есть... Ника, выходит, тайна узнала и меня бросила? сын с нею? Боже... Я подошёл к окну. Был вечер; вся флора в почках; снега не видно; птички щебечут. С виду весна. Однако, хоть закат смягчал пейзаж, но ветер, стылый как прежде, да пять по Цельсию трезвили. Месяц какой, май?

- Дата? - бросил я, волочась в постель. - Март? Май? Апрель?

- Тридцатое. Апреля.

Май завтра. Значит, болел я долго.

Девочка села, стала ласкаться. Я ведь спаситель: истину миру дал, а не как Аврам, что дал умыслы, в том числе порчу дев познанием: 'И познал он Еву'... Я смерть Аврама! Я зачинаю жизнь, веду из лжи! Я русский с яростным, Л. Толстой изрёк, презрением к условному. Пусть 'сей мир' ободрал меня, он сам облез: в нём нет Ники, нет Родиона, первенца нет, нет Марки, нет очень многих, нет духа Жизни. Мир редуцировал, исчезал галопом. Вдруг мир потёк?!

Я тронул тело нимфетки.

- Прочь, - бормотнул я. - Прочь.

- А можно я позвоню? Меня заберёт тёть Вера... Телек мне можно? Можно включить? Там мультик. - Девочка встала.

Сумрак сгустился, город стал мрачен. Дрожь сотрясла меня. Не затем ли мир скудел, что я - дохнул? Вынув из сейфа свой карабин, я дуло сунул к виску. Finita. Я застрелюсь, плоть сгинет, словь перескочит в новых клевретов... И на здоровье. Я проигрался. Только пусть логос в ней (в должной вскоре быть Верочке, коя мне удружила эту Алину волею Марки), пусть этот логос вместо нотаций возится с трупом, ха! 'А Учителя жизни кончили', из евангелий. Этот текст про меня как раз... Мой палец лёг на крючок. Нажать - и всё, ни норда, ни мук, ни слови. Мне будет кукиш? Но, между прочим, и словобогу, что в рыжей Верочке, - фиг, шиш! Мчит битого наставлять?! Хрен, дудки! Тот испарился! Тот в архетипах!!

Ствол я отбросил. Нет ему! Чтобы истина сгинула?! Чтобы мальчик около Лохны напрочь иззябнул?! Мальчик ждёт!! С сердцем, бьющим в висках, я выбрел, взяв карабин, влез в 'ниву'. Я - воин рая и Изначалия. Срок - долг вершить.


XIX

У анечкиного ларька я вылез и подождал, чтоб парочка отошла. Приблизился.

- Денег, Анечка, дай мне, сколько не жалко... Нет и моей семьи. Мстила? Ты отомстила.

- Вы бы ударили в книгу, в библию?

- Без всяких.

Пара дензнаков ткнулась в ладонь мою.

- Обманул, что помочь смогу. Извини... - Я увидел рядом с ней внука. О, сколько мальчиков!

На сидении я пришёл в себя и поехал... В ночь с межрайонки съехал на поле в чахлой стерне близ Квасовки и катил по склону, выключив двигатель, в колеях от фар... Разъезд в саду я счёл призрачным, как и сам прореженный будто сад... Закваскинский флаг левее вис над прожектором. Неужели он здесь, Закваскин, хоть и был ранен химией Марки?.. Вот и изба с раскиданным хламом; вновь были воры. Впредь не пущу их. Мой карабин со мной... И мальчик тоже со мной у речки подле ракиты. Думают, нет его? Есть он! Как: 'Отцовская, - он сказал, - любовь?' Здесь мальчик, сходно и Истина. Если я не устрою здесь им приюта, словь возликует... Надо стеречься; странный разъезд в саду - к опасности...

Я не спал. На заре стали тренькать птицы. Я посмотрел на пол, где видел с сыном Антоном в прошлый приезд знак - стрелку... О, точно век протёк!

Вот солнце. Первое мая... Печь заработала; дым выявил, что норд тянет, как и до этого. Заговеев дым видит (как и закваскинцы). Кормит скот свой - и видит этот мой дым, что справа через соседа... Но - мне к Магнатику. Я раз пять загружал дрова - прогреться. Спрятавши, чтó Серёня или Виталя, два обалдуя, выкрадут, если в дом проникнут, я шатко вышел. С запада, вспомним, квасовский выступ падал в разлог, куда я побрёл по склону. Снег испарился. Вскоре здесь пал промчится. Палкой я вздыбил почву, поверху мягкую, вглубь льдистую... Не шагай я в шелесте жухлых трав, в пленительных вешних запахах, в звоне тренькавших птичек, в смеси из солнца, голых деревьев, речки и прочего; плюй я в вещное, вроде факта, что с полверсты идти, я б спятил... Оборотившись, я увидал: вон Квасовка, мой дом над поймой; выше три лиственницы... и фура, полная блоков? Нижней дорогой, что по-над поймой, груз не повозишь: рытвинно, узко. Знать, предпочтён путь верхний? Строится кто? Закваскин? Видел ли он меня, когда мы на него напали? Я им опознан? Вдруг меня схватят?.. Квасовский выступ... Встарь крепостца на нём стерегла за Лохною шлях на Мценск, тянувший по косогору. Днесь шлях сместился далее к югу, став магистралью; прежний стал полем с конским щавéлем, крашенным кровью яростных сеч... Путь рода: от мужиков сквозь знатность - снова к плебейству... Ишь, 'Квашнины'... Кто, Вяземский патриотику звал 'квасною'?.. Нам по европам вслед за Петрушей Первым Кровавым, вот как бы надо. Мы - упирались... Лохна блистала в утреннем солнце. Паводка не было. По гнилому мосту, сквозь заросли, я брёл к ферме, слушая рёв. Шла бойня. Братья Толян/Колян, при фартуках, убивали бычков с приезжими, что сдирали шкуры; рядом жена их - шлюха Дашуха... Кучею - печень, сердце и лёгкие. Трейлер был под загрузкой; а на столбе, хоть день, синюшно лил свет фонарь. Измазанные в кровь братья, пьяные, побрели к телятнику, мне кивнув... Магнатик был за столом в избе; купидоний рот между взбухших щёк ел; вдобавок синяк под глазом. Влив водку в кружку, он эту кружку мне пододвинул; он пододвинул и огурец с жарким.

- Брат, трудимся. Скотобоина.

- Как, взял Москву? Попал в Бахрушины?

Он хмыкнул вместо ответа.

- Помнишь, - сказал я, - ты клянчил дом продать? Могла быть дружба.

Он скалил гнутые внутрь зубы. - Нет, Пал Михалыч. Что там за дружба? Ты полста, мне чуть менее, и к тому Флавск/Москва в нагрузку. Кабы нам с детства - это вот дружба! Есть дружки, - он признался. - Но заскорузли. А и зачем? Без пользы. Поговорить лишь для расслабухи. Общих дел нету... Лучше пей водку, больше не свидимся. А ты - дружба... Я её, дружбу, сам помню в детстве. Да, может, детство лишь хорошо, не дружба... Нет, ты молчи. В кабак с блядвой - вернее всяческой дружбы. Ну, на югá ещё, так, без дружбы.

- Мой лучший друг мёртв.

- Значит, помянем. - Он выпил водки.

Слышался рёв.

- Не хочет в смерть животина! - хмыкал Магнатик. - И, прикинь, я в Москву не дружить был.

- Дом? - уточнил я.

- В яблочко! Я хотел тыщ за пять купить, снять двадцать.

- Кто покупал?

- Кто? - вторил он в смехе. - Младший Закваскин! Я б ему домик продал дороже. С этим в Москву был.

- Я не продам.

- Сюда глянь... - ткнул он в синяк под глазом пачканным пальцем. - Это Закваскин. Чтоб я не спорил. Остервенился.

- Он не здоров?

- Кто?

- Младший Закваскин.

- Злой. Заговея гонит.

- Мой корень глубже. Квасовка мне - от предков.

- Нет, брат! Сказали: всё тут Закваскиных. И в газете писано, что Закваскины тут служили в барах-боярах. Он тут столбы воткнул: село основал Закваскин в тыща каком-то. Он нам внушает жизнь по поняткам... Х@й с ним! - бросил Магнатик, слушая взмыки. - Я их прибил, бычков... Заглавный стал тут Закваскин, и Зимоходова придавил до кучи. Всё по поняткам. Глаз мне разнёс, гад... Я тут всё продал. Да и тебе всё. Он, гад, отель мастачит немцам рядом с вами; он по заводу с ними в доле.

- Ты бы помог мне: зарегистрировать участок.

- Брат, не выйдет. Зéмли его. Скупил он зéмли. Всё, нас тут нету. Есть лишь Закваскин. Он нынче думает за нас всех. Продай дом, так будет лучше.

- Здесь не один дом. Вотчина, родовое гнездо, - прервал я. - Вижу, 'поняток' ты не желаешь? Но ты и сам знак. Ладишь свой знак спасти? Напрасно. Я их давлю, все знаки, ибо здесь мальчик и Изначальное, - бурно стал излагать я. - Нет, не уеду. Я буду биться. Пусть врут, что тщетно, что дважды два четыре и, мол, два дня осталось, - только в агонии вдруг выйдет? Смерть есть пик лжи, венец её. А где ложь на пике - там знаки сякнут, там жизнь стартует. Но ты не слушай, это я так. Я жизнь провёл со словью, а понял что? Тип в библии спорил с логосом, - с тем 'дважды два четыре', - спорил и помер. Спорить не надо, а надо - кукиш слову! чхать на него, заушить! Заумь сильней слов... То есть Закваскин болен?

- Спрашивал, - покивал Магнатик. - Спрашивал. Покушались там на него в Москве. Но химией, потому не вышло. Бешеный ходит, красный. Пикни - убьёт.

- Ты б сам его и убил.

- Я добрый...

По возвращении я попал в усадьбу с юга, с нижней дороги, - (там, близ Закваскиных, был столб с табличкой, что, дескать, всё вокруг основал Закваскин в тыща шестьсот девятом), - с нижней дороги, а грохотливая фура - с верхней, что мной накатана и какую в марте бодрый Магнатик рыл мне в снегах . Та фура втягивалась сквозь сад - мой сад, которого впредь не было. Широкие колеи меж пней от яблонь, груш, слив, вишен, жимолости, смородины уводили в строй кирпичей, труб, блоков подле сердитого старика с клюкой, в папахе (кто, помню, спорил, что он мне продал дом, и только, а не участок). Старый Закваскин... Да: по свидетельству, де-юре, мне отписали соток под двадцать, а не полсотни; и даже метры около дома вряд ли мои. Предвидя, что морок скроет их, всход Истины с иззябшим мальчиком, я двинул к стройплощадке. Там Заговеев, в продранной шапке, в ватнике, в ватных старых штанах и в валенках, плюс с топором в руке, стоял вблизи Закваскина, нетрезвый. Тот, поводя клюкой, косился из-под бровей, придавленных папахой. Рядом - качки толпой, а также наглый Серёня с тощим Виталей в их 'адидасах'.

- Дак, Николашка, ты в огород мой?! Мне унавоживать, пахать! Соседу сад спилил! Вы, будь богачи, - ворюги! В Флавский поеду! Будет закон вам! Счас по трубе, гад, вдарю! Ты будь хоть кто - тут я хозяин! Мой тут гектар законный! А ты не смей, я с орденом!.. Дворяне, тьфу!.. Тягай трубу! - Узрев меня, он взвыл: - Михайлович! Ведь ездиют сквозь тебя и строют! Я им воняю, мол, назёмом; им тут хотель, я - сматывай?.. Дак, Марья тут! - Он двинул к трубам.

- Глот бесштанный! Пьянь дурная! - бросил Закваскин и заявил мне: - Стройка. Как потеплеет - роем фундамент. Что бузить? Масштаб на район, на область! Нам тут отель дай; жить будут немцы. Подь-ка за паспортом; свезём к нотарису, что продал мне избу да сотки.

Вдруг Заговеев бить стал в трубы обухом топора. Враг, злобясь, к нам подбирался, и мы стояли друг против друга... Странный класс существует в лжи - охранников с пистолетами, автоматами и ножами, зырящих в 'тéлек', любящих чтиво, давящих жвачку слов о футболе, женщинах, шефах, драках, разборках либо работах, где можно сходно быть при оружии, трепаться, жрать, лениться, пялиться в тéлек - только иметь при этом больше 'баблосов', полубезделья, власти и форса. Это отребье едет на службы и, в электричках либо в метро, зевает с целью додрёмывать при офисах, в дежурках, при въездо-выездах, в приёмных, на проходных и в будках. Всё у них спит внутри, чтоб в некий час 'ч' проснуться и показать себя: зло дёргают спусковые крючки, бьют битами, кулаками, брызгают 'перцем', режут. А получив за труд, кайфуют. Нет в них склонности ни к чему, лишь к деньгам, пиву и траху, и нет иных страстей - лишь бить, терзать. Расправа - вот их инстинкт. Для этого жрут, спят, мнут чтиво, зыркают в тéлек, холят оружие - чтоб, стрельнув в час 'ч', явить себя из своей бесцветности... Серёня стал близ нас, гнилой и подлый. А Заговеев взнёс топор. Враг выхватил пистолет.

- Цыц! - Старший Закваскин глянул, будто мы два козла. Я вспомнил, как после маркиного эксцесса он посоветовал нас в 'лесок свезти'. - Пьянь! Гришка! - стал назидать он, сдвинув папаху. - Жрал ты, пьянь, водку, пьянью подохнешь.

- Ты, пёс, трубу мне?! - нёс Заговеев с пьяным лицом. - Тут Марья! И, пёс, закон есть! Мой тут участок!

Щерясь, Закваскин зло поводил клюкой, бурча: - Курлыпа! Как тут Марья? Кликну милицию; трубу разбил. Дурак! Труба - как ты с избой твоей, пьянь, стóит! Тут, пьянь, моя земля. Рожанский понял и не бузит, вишь... Слышал, Рожанский? Домик продай, черёд пришёл. И дуй в Москву.

Я слушал, не отвечая.

Старый Закваскин высморкал ноздри, буркнул: - Мы не обидим, хоть твой дружок пулял. Спец смерит, где тут моё, где ваше. Ты, Гришка, тоже... Этот гектар твой - как он под стройкой? Мне коммунизм гнёшь? Орден твой на хер! Мне, как страдавшему от партийных и как потомку, кто основали, тут по закону десять гектаров. Дуй, пьянь, в хлев свой, там упейся... Всех с первомаем! - И он пошёл прочь, видный папахой. Следом юнцы с качками шли травянистым клином, бывшим границей между дворами... Ветхий шалаш у труб напомнил мне архетип.

- Я думал, - вёл Заговеев, - раз тут моя земля, родная, Марье тут лучше, чем под закваскинской статýей. С фермы вернётся, выполет грядку либо польёт что... - Он топором ткнул в трубы. - Марьи-то нет... Все померли!.. Закваскины? Они - не с жизни, не из советской... Я разве против? Я про советских - были едины: Гитлера били, ну, целина там, космос, Братск и Магнитка... Там оно, наше и что любили мы: и народ, и Марья, я и Надёна, с кем мы здоровкались... Закваскин нас поздравляет, но он куражится, не их то время. Счас их время, чтоб на ворованное - дом немцам, кто меня стукали, малой был... - Он попинал по трубам. - Что же не стали социализм крепить? Михалыч, знаешь? Чтоб воровать! В церковности, врут, правда? Лжа! Советские, мы церкви рушили, чтоб Бога вызволить с церквей, чтоб Бога в жизнь! Им надо, чтоб Бог был заперт в церкви? Коль в церкви пусто - значит Бог всюду и на свободе. Что Ему в церкви? Он ведь живой Бог. В церкви все службы - Богу неволя. Службы не Богу, а ради слова. Как у богатых? я церковь строю - значит, и Бог мой, раз мне священство с низким поклоном; денег не дам им - Бог сразу меньше; или на службах выдам про Бога, что мне удобно, будет по мне; Бог слабый, мыслит богатый... Я понимаю: церкви разрушить - Бога избавить. Богу наш мат был слаще акафиста! Бог в нотах? Бог в соловьях пел! И чтоб задвинуть Бога в застенки, вновь церкви строят. Вы Бога в церкви - чтобы обманам вашим не портил? Так ведь, Михайлович? - Заговеев вздохнул в слезах. - Бог в церкви - чтоб Он обманам ихним не портил? Я тут сыздетства, тут от отца рождён. Пёс гнать меня?!

Старик, швырнув топор на трубы (знай, что под трубами не Мария, а дед-Закваскин, он обезумел бы), захромал к избе. Пойдя за ним, я видел, как, обрядясь в пиджак при ордене, в ватных старых штанах и в валенках, он впряг мерина, но не в розвальни, а уже в телегу. Нижней дорогой прибыл с шестёрками и с клюкой Закваскин и у плетня стал буркать:

- Ты, Гришка, шутишь? Я вас с Рожанским, пьянь!..

В похмельной маетной тряске, не отвечая, тот влез в телегу. - Тоись, Михайлович, во Флавский! Там к прокурору... Я расскажу, как провод крал заглавный этот герой наш, грабил. Чтоб он в отсидку, а не 'хотель' тут строил! - и Заговеев лихо тряхнул вожжой. - Ворюга!

Тронулись. Закваскин стал на пути, насупясь. - Гришка, курлыпа! Скор ты врать. Соседи ведь. Окстись! - Он сделал знак 'шестёркам', и те ушли.

- Ходь, каряй! Ходь-ка!! - тряс Заговеев драной вожжой.

Закваскин вис на оглобле. - Гришка! Нам по-соседски бы обсудить... Стой, дурень! ― буркал Закваскин, двигаясь рядом. - Шутки шутить нельзя? Ну, будет! Сдвинем мы трубы. Чтоб я сосед подвёл? - Он взглядывал вдаль. - Ни в жизнь!.. Что злой? С похмелья? Спирту не хочешь? Или дать водки? - Он вдруг отстал, ощерясь.

- Я счас шутю тут! - нёс Заговеев и погонял в разлог. - Ишь, водку. Будто пьянчуге... Вор коноводит?!

Тот брёл нам вслед.

В телеге, что грохотала, мы из разлога взмыли к Тенявино. Сняв шапку, он вытер лоб. - Им зону, а не 'хотель'!.. Власть сверху нам поменяли, и что дала нам? Главное - нужным быть. Счас как: плевать, хоть сдохни. Вроде как скот я. Раньше душе давали; а без души-то тьма, лишь вкалывай. Прежде я всей душой жил, друг мой Михайлович! В газетах: ты, народ, главный, вот как писали. Это и нужно. Жизнь ведь какая - труд сплошной. Затем народ, что трудится. Власть... дак смысл в ей был, в советской власти! Вроде бы я, мужик, мир делаю: тоись хлеб ращу. И БАМ. И космос... Счас всё другое. Счас ковыряюсь. И их кривляк смотрю. Счас рубль давай. Не думают, что не как скоту мне жрать да пить. Дай смысл, что я всем нужен! Власть-то была Советов! С ней, говорю, для мира я здесь пахал! Мне гордость, что я хоть мал - а нужен. Или репрессии - тоже, вроде, не как счас, что тебя нету и ты никто им, - а вроде нужен для исправления. Как бы ты не никто, а - всё. Кто дурень полный набитый - а и об нём забота... Смысла мне дай, что нужен я для планеты! - вдруг распалился он. - Без смысла я человек? Нет, мерин!! Смысл дай, что мал - но мир вершу, что трактор мой всех кормит!.. Вор мне втирает, что только рубль счас... Бегай-ка, каряй!! - нýкнул он мерина.

Громыхали мы по-над яром. Слева строй изб слободки, где не живут до лета... Дом, дверь настежь - значит ограблен... Ишь, Заговеев... Смысл ему... Не поймёт, что не смысл благ. Я-то постиг... А толку? Где гибель логоса?.. Вот всё, что успел я вздумать, глядя в блеск вод внизу... Крик, дикий крик прозвучал!.. рывок... Вон мерин ржёт кувыркаясь и, в лёт, телега... Я рухнул в тальник около речки; в водах ржал мерин кверху копытом с выгнутой шеей. Близ - Заговеев; кажется, мёртвый, рядом бутылка; а чуть подальше чья-то папаха вместе с клюкой. Закваскин?..

- Сдох!!! - истерил Серёня (или Виталя).

- Дуйте к ментам. Саида... Тут уголовка! - ткнулась клюка. - Пьянь, дурень... Был и пропал.

Я вспомнил, как он 'мирился', вис на оглобле, этот Закваскин... Он и за нами шёл, как знал всё... Также бутылка... а её не было... И крик, что мерина напугал...

Убийство? Да, несомненно... Дальше, чуть выше вдоль Лохны-речки, за ивняками, мой бедный мальчик с всходами Истины. Близ - гибельный ложный мир.

Саидов. Вместе со 'скорой'. Он вопросил: 'Гатовы или ушибся и не гатовы мнэ атвечать?' Готов. 'Как ехалы вы'?.. Закваскин встрял, что ехали, 'разбив все трубы'. Чин, брякнув: 'Пьянка', - слушал свидетелей. Ржал мерин.

- Мы-то?.. Шли к дядьке... Этот навстречу, сильно бухой был... и из горлá пил. Поворотил в яр... с ним и жердяй...

- Вы мерина пристрелите.

- Он был бухой! - все врали.

Чин: - Николай Фэдорыч, скажите.

- Я с малых лет знал Гришку, - буркал, супясь из-под папахи, старый. - Он, дурень, водку пил. Хотя тракторист был с орденом - он водку жрал, с мостов летал. Зачем я тут? А как? Живые, бок о бок жили. Ноги не ходят, еле припёрся. Он утром трубы бил с вот этим. Я им: погодьте! на хер бьёте?.. Им бы по морде; трубы били... Дело большое тут намечаем. Трубы-то чьи? Завода. Этим ребятам, - ткнул он в юнцов, - с труб польза, будут работать. Как обновим завод, ты сам, майор, полковник будешь сразу, сын обещает. Вот что трубы... Эти по пьяни в Флавск за водярой; едут - и в пойму. Я враз в милиции, в больниции... А этот?.. Тоже сосед мне, но прибылой, с Москвы. Он что? Ничто, хоть бил, пьянь, трубы вместе с покойным. Гришку жаль, курлыпу. Сдох... - Сморкаясь, старый закончил: - Сын у Гришки. Вам сообщить бы...

Чин постоял.

- Что было? - проговорил он, глядя мне в грудь.

- Бутыль подкинута. Лгут: не пил я, трубы не бил. Мы ехали, и нам крикнули, напугали коня.

- Свидэтель? - хмыкнул Саидов. - Есть нэт свидэтель?

Я промолчал. Я - Истина; у нас разные с ним наречия. Для меня 'сей мир' с детства чужд, с пор какого-то мальчика лет 'семи с половиной', мною убитого, мерещится, от которого сталось, что я постиг секрет 'бытия', как пафосно мировой фарс кличут. Что б ни сказал я - тщетно. Чин в крепких связях, кои дают ему сикли, скот и рабов как статус. Раз я мешаю - значит, враждебен, значит, ненадобен. Словью слово не выбить, я это понял. Тщился открыться Марке и Нике, да и всем прочим - безрезультатно. Я побеждён; я дохну; надо молчать.

- Ваш паспарт дай мнэ, зладей.

Под солнцем, в грязных поблёклых высохших травах лохненской поймы и под храп мерина в речке, - битва. Стоит перечить, как я немедленно пропаду.

- Тэк... - Чин глянул в паспорт. - Пэ эМ Квашнын Масква... Пил водку; после бил трубы; был съезд в авраг, убийство. Что будэм делать? Будэм сажать, да?

- Мерин страдает.

Чин взглянул на Закваскина.

- Хер с ним, с Рожанским. Или Квашнин он?.. Все человеки, - вёл тот, насупясь. - А за убыток родичи мёртвого заплатят... Этот пусть едет. Нету претензий. Он осознал.

- Сагласен. Вам пратакол вот.

Чин дал мне бланки. Вынул 'ПМ'. Несчастье мнилось терпимым до смерти мерина, что 'каряй'. Я разрыдался. Так, верно, рай пал, дабы взамен взрос ад.

- Коня мне, - вёл старик. - За трубы эту конину. Сыну подарок - битые трубы. Завтра приедет... Что, умник, понял? Лишний ты. Всё, подачничал... Сын вернётся, даст за избу пять баксов, да и вали. Ты понял?

И - их не стало... Я брёл у Лохны сквозь ивняки и вётлы, крытые пылью зимних напастей. Воды журчали, хлюпалась выдра. Солнце слепило; но я заметил, что надоедливый голый свет как скис; норд сбился, часто мотался с юга на запад. Что-то готовилось в природе... Факт, что я шёл вдоль речки, а не дорогой, важен. Что, все дороги в Рим? В умышленность! Бездорожье - в истину. Оттого Россия сплошь бездорожная; оттого дурны мы всем. Мы, в лад Августину, surgunt indocti rapiunt caelum...

Вот это место, где мёрзнет мальчик. Здесь, под ракитой, в марте, в тёмных снегах у Лохны, я с ним общался... Места я не узнал: фекалы, стёкла, бутылки, пластик, обёртки; тальник повытоптан, а ракита чёрная... Я, смочив платок, тёр пятно, чтоб открыть текст 'Митя и Папа'. Буквы обуглились... Я ушёл в избу. Я чувствовал: всё на мне сошлось и будет раньше, чем мой недуг дожрёт меня. Здесь схватятся морок с истиной.


XX Авраам

Я сел у окна в избе. В углу, в иконном, встала фигура вроде как в куколе. Серёня (Виталя) с целью убить меня? Нет, личности ни при чём. Шваль действует не сама, но в слове, но по понятиям и идеям, то есть по промыслу.

- Я Аврам-Авраам, раб. Я пастырь множеств и, одновременно, Саваоф, Иегова, Адонай, Христос. Зови Меня Авраам. - Он дрогнул и изошёл близ. - Логос Мой инструмент.

Он сел за стол (я против). Нас закружило.

- Прав, раб! Нет времени, ни пространства, - рек он. - Был рай как истина. Я замыслил Мой Личный мир, приватный. Ты это понял и стал мешать Мне! - Видя, как маюсь в приступах боли, он рассмеялся. - Бедствуешь, страждешь? А восставал на план, Мне нужный и воспеваемый мудрецами?

- Я не желаю! - стал я вставать. - Я Истина!

- Ты ни капли не истина... - Он повлёк стол к себе, как скатерть. - Был у-словный - им и останешься, не как брат твой, спасшийся в придурь... Думаешь, вольным стал? Нет, роль твоя, чтоб, отлит по слову, ты красовался как словоборец, да и подох. - Он стукнул в стол, кой опять стал твёрдым. - Ты был не первый, вникнувший, что проклятые мировые язвы родом из слова, не от природы или инстинктов. Думаешь, что вне слова рай? Действительно, вне слов истинней. Но туда путь заперт. Вам не уйти от смыслов, и вы пожизненно ряд слов, текстовка. Вы - то, что сказано, свал слов, идей. Где слов нет - там нет и вас, там общая протоплазма... Раб, опиши, как бился с логосом-словом, то есть с законом, нормой, идеей, с мировоззрением, с рассудком, всею культурой! - он усмехнулся. - В миг, как опишешь, - то, что покамест Мне неподвластно и безымянно, станет у-словным и Я простру над этим длань!

Стол сгинул, мы завращались друг против друга.

- Болен? Вылечу. Хочешь? - Призрак похмыкал. - Как? Изменив прошивку в личностном контуре. Я могу оживить и первенца, и того, какового, якобы истинный, ты убил давно, в детском возрасте, лет семи с половиной. Ты словным не был, раб, в те годы, но ты был донностью, изначалием, то бишь истиной, и не знал ни зла ни добра, ни мер ни норм. Он жил бы, твой одноклассник, но ты в живот ему ткнул ножницы, ты, не знавший зла и добра эдемец. Да! Ведь эдем, в каковой ты рвёшься, вовсе не добрый. Рай, он недобр, Квашнин! Добра там нет вообще, как зла. Там - жуть, там смутность, там непостижность. Ибо лишь Я царь блага! Будь Мне слугой. Ты стал один. Нет сына, Ника сбежала... Стой! - возопил он, так как я встал. - Сядь!.. Сдохнешь - Ника родит от Марки. Связь их случилась, глупенький, раньше, чем ты нашёл следы на Миусской. (Я застонал). Мнил, дружба? Знай, между ними не дружба: связь половая!.. Вдруг от него, - гость хмыкал, - бедный твой Митя? Ты ведь не спас его; ты свой скарб сберёг? А твой первенец не от Марки ли? Ты не спас его, осознав: не твой. Будь твой он - ты б отдал всё. А значит, ты лицемерен. Вёлся ты словом, а не любовью, сущностью рая; ты жаждал сикли, скот и рабов, ничтожный. Ты и любви не жертвовал, но ты и туп был крайне, дабы стать избранным. Чмо, сявка, ты, раб, не Мой, не рая! Даже не Ники, коя для избранных! Я есмь вождь их. Вылгав мир, сами мы вовне лжи, в эдеме. И мы присутствуем здесь лишь видом, дабы пасти вас. Вы глина опытов. Словь жрёт вас. Вы - производное нашей самости, алчб и Библии, коя наш путь во власть!.. Короче, ты, слизень, Ники не был недостоин... Плачешь? Напрасно. Что сантименты, если вы в фальши? Всё в фальши - фальшь. Всё в слове, всё не от истины... Ведай: женщины падки к умыслу. Ника путалась с Маркой. Он познавал её: и познал он Нику... Он не любил тебя, он был враг тебе. Марка Нику, делаем вывод, у-пот-реб-лял... Ты вакуум, пустота! Ты нуль!

Он лгал, я понял. Ибо не стал бы призрак, будь я нулём, торчать со мной. Что влечёт его в моей 'малости', если он вдруг пришёл, бог Слова? Он меня провоцировал, но я вник, что не должен и писк издать. Пусть он царь всякой вещности, коя им обозначена, но кой в истине нет, я вник, что всё умысел; я же - истинный и не выдуман. Также пусть я один восстал - но в истине нет количеств, качеств и пр. Выходит: всё, всё восстало! всё Изначалие!! И во мне одном он нашёл не ничто, а ВСЁ. Да!! Чтоб вызнать больше, я покивал: мол, слушаю, повинуюсь.

Он вдохновился: - Я с тобой - из приязни к частностям, а ты частность, мелочь, блоха!.. Я творил Мой 'сей мир', Я правил. Сбой приключился в эре 'Тиберий'. Вздумали, что не сикли нужны... Ты понял, чтó смыслы стоят. Мало что. Ничего не стоят. Но! Я посредством нужных мне смыслов миром владычу. Так, Я принудил вас дураков жрать шлаки: шлаки я сделал функцией пищи. Вы жрёте смерть в кадаврах ваших животных. То, что гниёт, то мёртво. Все вы умышлены, - умышлены вы смешно. Я тешусь: истина княжила - и вдруг нá тебе, жрёт падаль и в сексе трёт себя абсурдно. Что же до сбоя, это был бунт, большой бунт! Но бунт уткнулся в скропанную Мной 'истину' Словобога, да и заглох. Внимай, раб! 'Сей мир' есть зло, учил Я, и в нём есть смерть - зло зла. Христос врал: кто слову предан, тот не умрёт. Прельстились... Ты же - знак сбоя этой приманки, знак, что грядёт шторм страшный и он в России, в месте исконного и весьма посконного. Как же! Вам дайте сущность, подлые твари! Слово - пустяк вам! В жажде бессмыслия лишь у вас, дурней, от смысла к смыслу - дикие дали, что не обнимешь. Боретесь с логосом; логос вам не идёт в мозг; он в вас натужно. Я развожу в вас смыслы, ибо Я знаю, чтó вы затеяли. Вы среда, в коей жизнь, приняв слова, выдаёт их фальшь. Вы факт, что возможно быть и без разума. Значит, следует вывод, - слово излишне. Вы - апокалипсис для Моих прожектов. Но - Я упрямый! Я извожу вас женским, кое есть рай почти, лишь без умысла как Греха Примарного, без Меня то бишь. Ведай: женщина липнет к умыслу, дабы слиться с ним в полный рай. Но и Грех Примарный тоже часть рая, так как в раю всё было - и Грех Примарный как первородный. Женщина маткой множит идеи, смыслы, концепты, кои плоды Мои. Ты уже был бы Мой с нимфеткой; дар Марки - смерть твоя... Вы женщиной не прельстились; вы вырождаетесь и тем самым смыслы не множите. А познание, - что в плодах от женщины, - вы смываете в ваших случках, скорых и пьяных. Вы пьёте водку, чтоб гробить смыслы и отступать от целей, кои внушаю. Зря! Уловки вам не помогут, как и ваш мат, чем сводитесь в одурь вашей, раб, 'истины'. Будто вы, твари, знаете, в чём она?! Надмеваетесь в вашей пьяной, райской-де тупости! Русский - райский-де?!.. Нет! Вы падшие! Безвозвратно!.. Истину хочешь? - Он, сбросив куколь, выставил алгебру цифр и знаков; после продолжил: - Нет Авраама, шедшего из Харрана-де в Ханаан за богом, как написал Я. Жизнь была! хаотичность, бурная в красках и в музыкальностях! Я назвал это 'рай, эдем' и внушил первородный грех как суд рая. Понял? - Он усмехнулся и водрузил свой куколь, спрятав им формульность. - О, не рай я жаждал! Я возжелал мир частный, личный, приватный, где только Я творец!.. А рай, он рядом. Стоит вам сбыть словь - и вы в эдеме. Но так не будет. Знай, вашу русскость скроют асфальтом! Логика стала сутью вещей! Знай, истинен только Мой мир в этой вот логике! Я истинен с Личным даром! Дар этот в том, раб, дабы от Жизни Мне обособиться и дерзать своё - вот дар, наш иудейский дар! СТАТЬ. ВИДЕТЬ. СОБСТВЕННОЕ ХОТЕТЬ. СТАВ, вырваться и явить всем: Частность всесильна более Истины! В Жизнь влить Частное как Историю - и Историей Жизнь смыть! Вот славный Мой первородный, Мой авраамов дар, что в Библии запрещён как грех. Дар дивный и вас манящий, вас изводящий дар. Дар власти всем вам в досаду! Ибо евреи мир учиняют и изменяют мир на зависть вам!

Я сник.

- Ты знак, что Христос не понят: им Я поверил Свой смелый опыт, дал понять, как вы жили бы, кабы делали по Христу; открыл вам, что нужно делать, чтоб Я исчез. Глумился! И доказал: вы пали, вас не исправить. Истина скисла и не вернула рай! - Он гаркнул: - Не за-хо-тела! Не захотела жить по любви в ликующей гомогенности! В тексте от Иоанна Я смеха ради дал вам подсказку, искренне ляпнув, чтó 'бе в начале', и что всё стало лишь через слово, и что без слова нет ничего, что 'стало'. А 'стало' - мерзость. Вам бы ответить этой подсказке ломкою смыслов. Вы не сумели. Истина скисла... Всё для чего, раб? Дабы Мне властвовать. Власть сладостна! Точно так же и женщину, вид рая, приобретают властью, насилием!

Я узрел Миусскую, Марку с Никой... Он мне явил их и продолжал:

- Так будь, Квашнин, спаситель! Стань, раб, Христом! Открой, в чём зло, зачем мир страждет и изнывает, и почему иззяб твой мальчик подле ракиты, и как избыть боль. Подь! Вещай! Витийствуй под Достоевского, кто влёк всех в мораль, скрёб в мыслях, плюхался в бездны и с исступлением воздымал штандарт с Христом, терзался всяким пороком, верил идеям и, в результате, скольких поймал Мне трюком морали! А, раб, мы знаем: он был враг истины, из познания зла-добра спев идола - из Греха Примарного! Он был мэтр мышления от добра и от зла, хвалил добро и клял зло; он делал, как повелит мораль и логос, автор морали, кой Мной придуман! Он удвоял фальшь, рылся в ней рьяно вплоть до падучей, маясь до корчей 'злою' семантикой, чая 'добрую'! Он вознёс, возвеличил фикции!.. А тебя прошу: истребляй мораль и дави слова! Обнажай суть! Выдай, как в рае жили и как вдруг свергнулись в бытие. Яви вред смыслов. Ибо недаром вы 'русь святая'! Пусть вы не зря в грязи, где, мните, истина. Сотворяй, раб, смыслы - смыслы бессмыслия, и рази слова! Твори сей труд!

Резко запахло гнилью...Я дотянулся до карабина и вдруг постиг: он призрачен, как всё, что лгал Аврам. Нет, вымыслом не убьёшься. Мир - иллюзия. В лжи всё кажется. Аврам в начале войн и вовсе не победитель. Ведь будь во мне клок истины, то это значит, что я вся Истина, Вневременность, Бескрайность, всё Изначалие, ― и с ними он в эпилоге нашей с ним битвы словно в прологе. Чуя крах, он прельщал умерщвлять слова, дабы спрятаться во вселенской сваре слови отжившей старой фальшивой с, дескать, неложной новой активной и креативной. Что хочет править - то вечно лжёт. Любя себя, Авраам ушёл из рая и ввёл нас в библию, где мы залипли в грязных страницах; нам их порвать пора.


XXI

Наутро сын Заговеева звал рыть яму. Я согласился.

Был мглистый день; шёл снег; мы рыли. Там, в глубине почв, виделись черви, корни набухшие. Жизнь двигалась... Привезли красный гроб с лицом в нём, нас вопрошавшим: чтó же я был такое? Крышку приставили.

- А, Михайлович, помогите мать забрать с огорода. Ну, где зарыли вы: вы, друг и отец. Я продал дом... Закваскиным.

- Нет, Мишатка, там матери, - поведал я.

От кладбища шли в Квасовку... Дул ветер, но дул не норд, как прежде, а ветер южный; он сёк нас снегом. Мы постояли в месте падения, близ тальника, близ лома старой телеги; и вóрон хохлился на гнутой кверху оглобле.

- Как так?! - вскрикнул парень.

Мы, возвратясь в избу, томились, глядя на роту пыльных бутылок подле кровати, где спал покойный. Водка - нац. напиток. Ингредиент - ржаной хлебный спирт, настоянный из сортов русской ржи, разбавленный ключевой водою в 40%. Водку пьют штофами и корчагами, плюс в бутылках... Добрая царица, свет-Елизавет, пьёт и веселится, а порядка нету... Пьют, чтоб забыться... Федька Пожарский на государевой службе заворовался, пьёт непрестанно, стал без ума совсем... Пьют, чтоб мозг не командовал... Преогромного росту Квашнин Р. И. пьяным делом убит... Хреновина, что про водку, выскочила с тьмой в мозге. Я пошатнулся и прошагал к столу, где парень ставил бутылку.

- Тоже уедете?

- Славный был твой отец. Помянем.

- Как же! Всю жизнь пил! - Он опростал стакан. - Мытарил мать и себя. А мне что дал? Я, если бы не женился, жил бы здесь тоже в этой грязи.

- Он корни дал. Верь: выгодней в истине не иметь, чем в лжи иметь... - Спеша из тьмы, я взял, - нащупал вслепь, - стакан и выпил, не понимая, чтó со мной, откуда хрень про свет-царицу с Федькой Пожарским. - Он был убит, - изрёк я.

Сын Заговеева обхватил бутылку грязной ладонью.

- Я, Миша, прямо это не видел. Но слышал крики. Крикнули мерину, нарочно; там до обрыва чуть больше метра. После падения примчала к нам гопота, Серёня с пьяным Виталей.

- Я их прикончу!! - взвизгнул мой спутник.

- Это Закваскин, - я подытожил. - Старший Закваскин... Павел-апостол что сказал: словь сеет грех и множит. Власть слова в роли законов ширит криминогенность.

Он, встав к окну, уткнулся в раму. - Младший Закваскин всех увольняет... Я поздоровкаться - не глянул; с детства знакомы, с первого класса... - Он, тронув ворот, выдавил створки рамы наружу. - Душно... В Флавске-то нет работ... Я падла, Павел Михайлович! Боюсь... Я дачу думал держать тут... он дал мне деньги, и я дом продал. Он тут начальник! Если уволит - как и куда мне?.. Вы, кстати, тоже: 'корни' да 'корни', - сами в Москву... А мне? Магнатик, чтоб все допёрли, кто нынче главный, был им отделан прям по сусалам. И чтоб я против? Я вот храбрюсь - а продал-то дом со страху. Глубже подумать - всё у нас сбыли! Ну, где Россия ваша, сказать? В офшорах!

- Что есть Россия? - вставил я. - Ты представь пядь Жизни в море понятий: прелые листья, небо и Лохна, мальчик иззябший... Но это больше, чем вся условность! Больше, чем космос. Это тот веер, что ныне сложен - но, развернувшись, всё затмит! Был Аврам ко мне и внушал, мол, зря я храню пядь Жизни. А ты поверь мне: веер раскрыть пора, и давно! Ich senseo, над пупком дев чисто... - вдруг я сболтнул.

Он сел у стола, скривившись: - Есть тут жидки...

- Весь мир их, - нёс я в горячке, - рода Аврама, кто сочинил 'сей мир'. Мы - куклы... и по своей вине! Нам внять бы, что 'сей мир' лжив, не верить... В нас мало веры? Так вот пора бы веру уменьшить и обратиться всем в иудейство, всем стать жидами, - вот что нам надо, дабы понять, что 'мир сей' - фикция, что идти пора не вперёд, а вспять. Час пробил не возносить Христа, а слиться всем в иудейство. В женщине путь в эдем. Аврам открыл! Аврам и Христа сварганил - 'опыт креста' - и женщину... Я вник в беседе с ним в суть женщины: она - Жизнь Райская, Эдемская. В нас гнев на них, когда не кротки: опыт бунтует! Женщи-на - опыт. В ней претворяем грех первородный. В чём же он, знаешь? В том, что Аврамом 'познана Ева'... То есть в калеченную, - взять грудь, что вздута, мелкие кости, чтоб лишь поддерживать в ней опыт, хилые мышцы, чтоб не сбежала, кровь от злодейств в ней, нами творимых, - мы в неё рвёмся! В женщине - то, что сделано с Жизнью. Секс - ход Аврама. Секс - аллегория, где Аврам - волящий, женщина - Жизнь Сама. И Аврам рассекает эту вот Жизнь на выплоды, чтоб свести её в принципы, в идеалы, в смыслы, в концепты, а напоследок в цифры аврама... Знай он из цифр составлен! - чтоб книга книг убила Жизнь!

- В Квасовке, - встрял он, - нет баб и женщин. Где же здесь истина?

- Горят огни! - я взвыл от боли, что нарастала. - Женщина! Рушится иго слова! Век распинали плоть, триумф же будет мгновенен! Пусть я проигрывал бой как пол-. Как целое, и женщина и мужчина, я одолею! Буду здесь, чтоб огни не гасли!.. Если увидишь странное, - в полях, во Флавске, около Лохны, - ты не пугайся и не хватай ружьё. То я и Ника как андрогины. Впрочем, любая... Здесь не персона... можно с Дашухой... - Боль пожирала мозг, я трясся. - Он, подлый, создал их и нарек... Dic quaeso, utrum deus non sit auctor mali?.. Истинология... Три-три-три, два девять... Кант стал отстукивать тростью из мозга по Кенигсбергу!!! - взвыл я опять, следя рыск формул, смыслов и символов. - CuSO4 + FeSO4 + Cu... С детства жаждал я крови, трёх... семи с половиною я убил его... cos x + c + с 2 √ xy + c + с + c ≥ 2π y1 равно f1 (x0) = lim intellectus intention cognition, девство было в раю; Адам - Аврам как раз. Аврам открыл проект, в кой вставлен Адам и... нас, русских нет, считай, опять мы есть... 2222459 < 7 кошмарно есть!.. мы, люди, крайне нечистые, у девушки... Взвейтесь! не означает, что существительные суть чтойность. Девство... Где Верочка? Сотворил их, женщину и мужчину!

Сбой продолжался... счастье приблизилось... Я входил в сад рая!

&nbsp- Женщины! - выл я. - Как отыскать их? Истина не узрит пол-, секс-, половину, half и dimidium; ей целое, ей - двух дай... Прочь познавание! 'Познал он Еву'? Это стоп, хватит! Он ведь не Еву и не мадонну или ещё что... Ева, чёрт, - жизнь, Жизнь, ЖИЗНЬ была, и он стал её... Не Адам, а Аврам-первоумысел испытал к ней похоть, чтоб сотворять её под себя - увечную, в декольте на шпильках, слабую, неустойчивую форм-функцию, то есть то, что легко, взяв, трахнуть (то есть 'познать', на сленге), дабы питать сей плотью смыслы. Нет её - сразу нет и Аврама... О, я спасу рай, дайте мне женщину! И не так, чтоб вновь с ней нянчились, ей льстили, ей поклонялись, с ней достигали, дескать, экстаза, в коем, мол, истина. Всё было! Но не спасло, ухудшило. В чём порча? В чём? А порча в похоти знать. Что? Жэ! Решись её не хотеть - конец. Нет похоти, толчка к познанию - аврама нет, а вместе - и первородного греха. Вмиг рай!.. У нас есть счёт к авраму, кто сеет фальшь... - Я, встав, мотнулся к двери. - Женщина будет - соединюсь с ней. Так и пойдёт до звёзд. Падут Аврам и Закваскины...

Я смолк: ведь он меня не поймёт.

Что знал он? Что, погубив отца, подсунули мзду за дом, за какой убили. В нём только страх с привычкой мнить, что сильный давит подвластных ради, мол, 'дела', кое в создании столь важного, что поверх суда. Здесь построят отель, он знал, - перед этим царственным 'делом' никнут все жертвы, сколько б их ни было. Подставляй зад бьющему и, в Христе, дай гнуть себя, чтоб не портить 'делу'. Он здесь пил маясь, что хоть обязан мстить, но 'ссыт' до судорог. Оттого играет, что не обижен, что он лишь продал дом и что он здесь с психом, врущим о бабах, вместо чтоб тупо, мрачно напиться и материться, а после мчать домой под пиво жечь телевизор и, на другой день, руки убийц жать, мысля, что, коль он сдался, то не уволят и он до гроба может актёрить, что, дескать, не был в некакой Квасовке и не в ней рождён отцом, за которого взял мзду и какого предал.

- Что вы про баб мне?! - взвизгнул он. - Ссу?! Я сделаю!! Хрен им, ясно вам?! Я их... в жопу их!! - Его страх шёл дерзостью. Он принёс бензин, взял спички, чиркнул одной со смехом по коробку и бросил. Вспыхнули тряпки. - Хрен им, понятно?! - С этим визжаньем он испарился.

Я из своей избы наблюдал развитие, кульминацию и смерть зарева. После вырвало, будто я переел. Все сгинули; я один на один с Аврамом. И умираю раньше прогноза от эскулапов.

Я обречённо сел у окошка, и сердце сжалось: снег покрывал мир, снег был как саван... Надо закончить быт по Авраму и застрелиться. Ибо нет женщины, чтоб войти с ней в рай. По правде, даже была бы - я бы не знал, как быть... И будь она и я знай, как быть, решилась бы женщина? Нет, вряд ли. Взяв карабин, я всё-таки суицид отставил и пошагал во Флавск оформлять усадьбу. Тонкий слой снега плакал и таял, капая с крыш, с кустарников. Высь хмурилась. Заговеевский двор дымил... В Тенявино, я, упав в грязь, понял, что не дойду. Вернулся.

- Вы, суки, дом жгли? - рыкал Закваскин.

Я, сидя в 'ниве', ждал сперва, чтобы 'КрАЗы' через изрубленный к полю сад мой съехали к стройке. Снег всё валил, лепил в стекло, таял; два очистителя нервно дёргались... 'Нива' тронулась. В Флавске - битый асфальт в потёках... Администрация... триколор на ней... Тормознув у джипа с номером шесть-шесть-шесть, я понял: здесь мл. Закваскин, а это значит, я не добьюсь победы. Вскинулась секретарша: 'Кто вы? Нельзя! Шеф занят! он с иностранцами!' - но случилась немка с чёрными и живыми взорами, та, что путала экстерьер мой с Хорем, помню, на кладбище. Я тогда ей грубил бестактно.

- Оу, герр Квашн'ин! Звать Хоррь тогда вас? Звини́те!

- Боже, я рад вам, - ляпнул я искренне.

Безупречная и без никиной акварельности, вся она, - в чёрной маленькой юбке с чёрным жакетом, с чёрными туфлями, - конкретна, внятна и чётка формой и стилем. О, ваши канты, моцарты, 'мерсы'! ваш умный вид, Европа! Ибо вы логос - мы же бессмыслость. Мы Das Russentum. То есть мы русскость, дрейф без компáса в полную дурь? Не знаю. А как дурь - логос, ваш умный логос? Как неспроста мы гнём своё в смутном даже и нам?

Я, видя, что её зубы рóвны, что чёткий образ с чётким визажем, с чётко подчёркнутыми глазами, с ясной, отмеренной этикетом и симметричной милой улыбкой вмиг вразумит меня, взбодрился. Надо польстить ей.

- Вас зовут, фрейлейн...

- Мáргерит.

- Поможете? - Я вис над ней вплотную, чтобы не дать рассмотреть щетину, бледность и алогичность с ходом в безумие в моём облике. Я пожал ей руку. - Können Sie helfen? 'Du bleibst doch immer was du bist', - вспомнил из Гёте.

Взор был улыбчив. - Я переводчъица... зд'есь мой шеф... Вы роственник герр Закваскины?

Я кивнул и рванул дверь, чтоб пропустить её. Мы прошли в кабинет, где пахло бизнес-Европой. Пять випов стыли с красными рюмками; Зимоходов, с корпусом шкафа выше коротких толстеньких ножек, в сейфе копался. Слева - Закваскин, апоплексичный, с мертвенным глазом, в галстуке.

- Господа, отметим! - и Зимоходов бодро представил красочный бланк, но смолк, обнаружив меня близ немки.

Все повернулись.

- Darf ich mit Ihnen sprechen? - выдавил немец. Мáргерит отошла к нему.

Закваскин, глядя в пространство, начал отрывисто, сипло, сбивчиво, о реформах с выходом 'в мировой базар', о дружбе, что 'поимела здесь, в Флавске, стимул', и о контракте, что заключается 'типа, к выгоде'.

Зимоходов скользнул ко мне и спросил, что нужно.

- Мне узаконить нужно усадьбу.

Вышли в приёмную. - Света, подь пока, - обратился он к секретарше, после продолжил: - Нету возможностей... Помню, вы были с другом, там, ну, на кладбище... Всё стало очень иначе. В Квасовке стройка. Дело районное, областное.

- Стройте в Тенявино.

Он некал: - Это никак! Закваскин босс. Влияет у нас и в Туле. Випный.

- Он из бандитов. А Заговеев, кстати, убит. Закваскин...

- Эк вы... Не надо! - взмыл Зимоходов. - Есть протокол, как было. А Заговеев пьяница... - Он в столе секретарши взял сигареты и обернулся. - Вы не простой, смотрю. Я бы рад содействовать. Мы страна, что вы завтра царь... Пока же... Кто этих немцев нам сосватал? Кто пришибёт меня, как муху? Младший Закваскин. Это как пить дать... Я не могу. Узнав, что вы наш, проникся. С детства Квашнинские те сады, легенды... После вдруг этот... Я же - замаранный, я из старых властей, мне шатко... Квасовка сдулась. Всё; её нет, считай... - Зимоходов курил поспешно. - Младший Закваскин кто? Бандюга и в свите думца из 'ПэДэПэ'. Он в силе. Я - кто? Прежде я по селу был. Нынче я в Флавске сделался главный, пай на заводе, пай на полях. Не грязь гребу, а могу хоть в Лондон, стал господином. Будет Кремль ваш - я к вам приду. А покамест жить хочу. Тут как? Не взял, не слямзил и не украл - не жил. Я власть! То Туле делал поклоны, чтобы любили, - а вот теперь в зад Тулу... - Он протянул ладонь. - Мир-дружба? Ты парень умный. Я откровенно, и не за то, что баксы мне дал на кладбище... С больницы он: стреляли. Очень психозный, младший Закваскин. Ты с ним не очень.

Я хохотнул, извергнув: - Косинус! Трио лучше, чем архетип чтить; мы тебя видим, идол, богиня, девка, принцесса, тварь похотливая!.. Дашь свидетельство?! Боже, Мáргерит! - и я кинулся в кабинет. - О, Мáргерит! Нужны мне! Das Ewig-Weibliche! Вы - шанс!

Закваскин побагровел.

- Вали отсюда! - зло просипел он.

Чувствуя похоть к этой вот Мáргерит плюс боль в висках, я вышел и побежал. Аврам внушил, чтоб секс хотел, - иначе то есть познание?!.. Сев в 'ниву', вспомнив, что чуть не óбнял немку, я ужаснулся. Может, однако, в ней путь в эдем? Вдруг я бы открыл ей, вместо привычного ей гламура, большее? Нас заметил бы ход вещей, как знать. Может, мы бы слили́сь с ней в истине! Что я трусил тронуть? - знаки морали, над каковыми, точно над клинописью в честь Ксеркса, впору смеяться, дескать, вот чушь была? Поздно впало мне, - перед смертью, - что тайна в женщине! И Венера в пене, и 'Мысль' Родена, и Ариадна, и странноватые девы Мунка - всё это женщины как истина в мгле умысла... Вот что надо бы сделать с женщиной: ею жертвовать, чтоб её не стало!

Вечером в Квасовке я засел в избе постигать, что делать, если случится, с женщиной и с собою: кончив с ней, я кончал с познанием, стало быть, с собою. Массы абортов в год, плод топят в вёдрах с водой, бросают мёрзнуть; при приближении металла плод раскрывает рот, шепча: не нада!! смех мне награда! Е... да, Ераст ледяной наст... но интеграл взят к 'Икс' к проекции вектор поля... подкоренное 0.050968 log (Nn) = log N boXm + B1Xm-1 + ... bm (x-a1)k1 (x-a2)k2... (x2+p1x+q1) (x2+p2x+q2)... ready to run bat prompt $$system. Ldf;ls dtlm xtnsht!!! Сумма Xm-1 складывается в слагаемых!! Дар славянской тоски... В Ж видим, что с раем сделали; и кружатся близ женщины рои креативных смыслов, ибо роденова 'Мысль' - женщина... Приснодева любит оргазмы, выпить до капли, больше ♣ хотелося: блять я не блять, хочешь, дам тебе хоть в сарае в избе - не тебе мудак не тебе... ♣ ' !! ммм ва... м$м 1- м х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ feurdj м keuss 1 Ё! çNoмм ? ₧ 1 ! м ! - мå åм ♣ ? + ! мåм ? 1 '1$ ! ! 11 х1 ! мм vulva (вульва) м мå vagin (вагина) (^ Ё!ω ! м не тебе... Ewig-Weibliche мгла страсти многое снёс во имя, ибо трудился... Вечная Женственность... !!...... lips в трубку, чтоб этим смысл явить, он бодр был! 8021 4056 7020 41 ₧ 12 85???!!!0000772...???!!......дважды два сколько? это четыре! В тождестве мерам S шара Σ, направление параллельно к Σ, чтоб его до конца exe... Ххх, Майоль и порочный круг: Саломея Елена. и Пасифая дева Мария, заткана в похоть женственным телом. Где, кстати, Верочка?.. Все мы не вем, где истина, и заимствуем опыты в андрогинных вызовах, сотворил он женщину и мужчину, не устранимых слитностью в акте - так был умышлен слом целокупного с означением 'ж' и 'м' как смерти... Душенька, подь в постель! Мáргерит, вы нужны как воздух! вы мой последний шанс, intellectus! я лишь сейчас постиг, что без Ж я нуль... Где Ника? Что меня бросила?! Пофиг, ж или м. Словь целое извела в раздельное, в две лжи, что морок. Наш родовой акт - выделка смыслов. Кто 'патер множеств, ав хамойн гоим'? Девство в раю... и познал он ту Жизнь как Еву, смысл приложив к ней, волю хотения, то есть блуд к Жизни. Взял себя и познал как внешнее, и что познано - женщина. Разделил рай. И Жизнь умышлена стала в смерть, ведь порванному не жить... Знай, милая, жизнь вдвоём есть счастие! Был Христос кто? логос! Род его - иудейский промысел. Где раздел на мужчин и женщин - там ♣ сразу брак. Ridere et ♣ detestari? INTELLIGERE!! οσμεεςρ, ρςΰπϋε Κβΰψνθνϋ, βξς μΰρψςΰα, δξ θηβερςνϋυ: γεπξλόδμειρςεπξβ θ οξρλξβ, βξεβξδ. Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα! О, в обмороке Россия! будь в нём навечно, да минут смыслы! Дифференцировать функцию в вид суммы, складываемой в слагаемых. А пол- птицы живут? Нет, дудки; где пол- - там смерть! Секс, коитус, случка - плутни аврама... Брак-де всему венец? Не давал Ф. М. Достоевский отдыха в браке, чувствуя: нет в том истины. Ergo, женщины служат умыслу как невольницы страшной функции - расчленяться и расчленять рай, чтоб аврам гоим... Ghfyamn ir]q,bna' /.dss. Сочетание, в коем женщина отдаёт любовь. Коль нет любви, то она 'не хочет'. Значит, любви нет? ― вымысла, кой ей нравится! слóва, образа, что в мозгах её! Любит умысел! Ёˇ feurdj мkeuss 1. Не могу я утерпеть ♣ дабы попой не вертеть; вот какая сатана так и вертится она! на дх'анам дж'анам шри!!! ауробиндо бх'ават бх'актир твайи... Ой, вы, парни, что вы врёте, ни за что нам не сотрёте! впятером да вшестером обязательно сотрём, бле... Бога нельзя счислять. Undelete... на дворе стоит... 80217700 text exe. Дана. Ты значит тае...

Я образумился... Ночь с прожектором; звон в ушах... Запалив свечу, - провод сняли ворюги ради цветмета, - я сделал шторы, чтобы таиться. Два дня вне разума... нет, вне логики, раз события отмечал? Пять? Двадцать? Семьдесят? Триста?.. Ладно, пусть триста. Только какого дня? не того, что с ездой во Флавск?.. Я топил печь, зная: как дым повалит, выяснят, что я есмь-таки, ведь в Закваскине мировая словность. Умысел 202.00.753... Вроде бы, голова в порядке, но я не мог пресечь постоянно влезавший сор аврама, силой задвинувшего рай в женщину... он был тот, кто снабдил блядей сосцами, дал им пупок, дал зад и вознёс всё бёдрами, меж какими поле для битвы, yes, поле битвы! Ибо там истина (превращённая в ж с рецептором, чтоб познать её) бьётся с умыслом, что взалкал её lj rywfb lyf, глубже, чётче, жёстче, умышленней, ♣ половой вселенский... ж и м, женское и мужское, - лишь предикаты, детерминация... Философски взвешивать, на дворе подавленность с подлой властью над В, как два, с ноýменом в познаваемом, Ё туман стоит... Я не выдержал и, взвыв: - Хватит!!! - скрючился, веря, что дурь иссякнет... Вдруг постиг, что любовь страдает от разделения на пол Ж и М, а стало быть, от познания, оттого примарный - самый дурной грех с умыслом, чтоб Адам (добро) обрюхатил женщин (зло)... Аврам познал, не Адам! Секс - бомба, что регулярно, ленно-рутинно плоть подрывает и сводит в знаковость... Это, впрочем, я знал уже. Центр - женщина. Остальной весь мир - вещи, мысли и этика - плод познания женщины. 'И познал он Еву'. Он запустил член в истину, глубоко - ха! - стыдно; фиговым листиком скрыл свой акт, внедрив фалл в истину!.. . Я слово переломил, гнусь манит; и я зациклился, чтоб, стреноженным, повернуть в сеть гнуси. Мне надо с женщиной не по логике, не по принятым нормам, ради блаженных якобы актов, совокупиться...

Я вышел и́з дому. С ветром двигалась мокрядь. Слева в тумане шарил прожектор. Грязь распухала, и снег растаивал... Слышен шорох, кажется от Закваскиных... в мутных отсветах силуэт... стук в землю... вроде, старик в папахе.

- ...ты бы в Москве, раз думец.

- Бать, там никак, - вёл младший (я пообвыкся и различил: он пьёт, глотает). - Все друг на дружке... Взять хоть Бухая, чалились вместе, а он и то говнит... С Барыгисом Флавск куплю, весь. Флавск мой. В Москве я мелочь... - Он начал кашлять. - Это мне химией жидяра, чтобы свихнулся, стал прыгал зайцем.

- Он, - вставил старый, - тут и тогда стрелял. Сдал бы ты их Саидову или свёз в лесок.

Послышался стон.

- Во, крутит! То ничего, то крутит-вертит... Миллионер был! Сгнил!

- Сосед, - вёл старый, - он третий день тут. И не съежжает.

- А ничего. Уроем. Я б его там снёс, прям в кабинете. Он - на немецком им... Козлины! дай им 'права', слышь. Есть там 'права' в Германии - а прут к нам стричь бабки. Всё ради денег... Мне надо сильно поторопиться. Скоро: что слямзил, с тем и остался. Я ради немцев? Церковь я - местным? Или асфальты - пьяни Коляну? Ради себя. Пусть строят, а после вышибу всех в манду! Законы? Мы нутряным, из почвы! Чтó земле? Ей закон и любой заумник - по хер. Я убью или сам подохну - чтó ей? Все в мире сдохни - чтó ей? Нас и боятся, что - без закона. Нету узды нам. Всмятку Европу, если втемяшит! Я как Хабаров на Уралмаше, здесь миллиард возьму, в натуре... Ты, батя, понял? Немка Маргá, шалава, - за Квашнина, блядь! Он им как знак их правды. Мутят бизнес, типа, с бандитом, так вот для вида и защищают, слышь, пидораса. В общем, нельзя влом, нужно без пыли...

- Дай-ка глотнуть... - встрял старый и посморкался. (Я же присел без сил). - Сбёг, значит, флавский Магнатик. Стали твои гектары.

- Стали мои, бля... Мы в девяностых спирту с загранки да сигарет возили. Кóммерсов жали да прессовали. Время для дел... Жида-Квашнина...

- Жида, Колюха? Да он русей двух нас, Квашнин.

- Он фраер!

Я их не слушал. Я сокрушался перед Россией. Вот она, от какой я - русский. Пусть мы все вымрем, новый сонм облачится русскостью, непокорством слову. Вновь здесь пойдёт народ, не желающий в мировой стандарт, в надуманность, избывающий из себя яд слов, взрывающий бытие, поющий Жизнь. Стараюсь, чтобы не поняли мою цель до срока. А твари в ужасе и беснуются, как из русской шири им меня вырвать, дабы и имени не осталось. Гибельный страх в них, как бы я силу вдруг не почувствовал, не сыскал умученное исконное. Обзывай, лайся - но им известно, что в нём мощь страшная, в исконном вечной России, что 'дурно пахнет' и 'мазохистски рвёт на груди рубаху', и 'переполнена нечистотами сверху донизу', также 'сточная яма' с 'безднами низости', 'человечий хрячник' и 'мать порока', где 'русопяты', - и коей, вроде бы, нет. Но истина здесь, в России, чревной исконностью, коя вовсе не дикость, раз столько брани западных ртов; стесняющей чинный мир; мешающей евро-ценностям бытием вне правил. Трусят упрямства, с чем вечно пьяная, вышибающая ложь русскость тужится Книгу книг закрыть. Низвергнем все их скрижали! Кончим историю и сотрём богов, сколь есть их! Мы суть Россия. Здесь гибель правилам. Здесь плохо homo abramicus. Здесь хают словь, здесь глýхи к нормам. Западных страх сковал, что в буйной шалой России сыщется, кто постигнет их, лишит ума. Да! Вот чем грозят просторы, верные не их сотовой этике! Я, плод истины, укрываюсь в русскости, коя быть не даст в расчётливом просвещённом сне и жить не даст, лишь мучит. Пусть я хожу в ней - тщетно. Пусть я постиг её - я в пасынках. Не понять умом, лишь верить - в грязь, в стынь, в простор, сметающий всякий смысл, вид, логику... Я приник к промозглости, из которой прянут цвет и животные. Да святишься, родина, истиной!

Я ожил. Я не боялся: трусить нельзя в стране, где гибнут смыслы... С нижней дороги я канул в пойму... Здесь они, под обугленно-воспалённой древней ракитой, русь, рай и истина! Здесь нет ни смерти, ни бытия, ни слов. Здесь мальчик мой! Он жив здесь, что бы ни врали!

- Митя! - долго я звал.

Ответил лишь перекат...

Нет! здесь они, русь, истина и мой мальчик! Прячутся! От чего? От смыслов. Слиться бы с женщиной... нет, со смыслами, чтоб не знать, где она, а где я, чтоб словь сдохла. Вечная Женственность... Девство было в раю. взять можно, где уже есть. Где секс - там гибель... 'Дар, Квашнин, - обособиться и дерзать своё, - магический иудейский дар. СТАТЬ. ВИДЕТЬ. СОБСТВЕННОЕ ХОТЕТЬ. СТАТЬ. ВИДЕТЬ. СОБСТВЕННОЕ ХОТЕТЬ'... Ёˇ feurdj мkeuss .... Женщина на Аврама выйдет - станется смерть его! сублимация и оргазм............................ ♣.................................... где клътор? Ě#Ė$$x#eohlevulvare #Ё!#grfkkk!pphu!! wagina#gh# pphuu!! Пальчик вверх-вниз и внутрь, где жаррко... что за волшебная зверо-песнь in! Ласки и слёзы, также заря, заря! love, Женственность................. Ewig-Weibliche... Ж и М - от познания... Локализация 203325... Delete.... Ва... ва... ва... → ' !! 'ммм' ва... 'Хопёр-инвест' - м х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ feurdj м keuss 1 Ёч! çNoмм ? ₧ 1 ! м ! - мå åм ? + ! мåм ? 1 '1$ ! ! 11 х1 ! мм vulva (вульва) мм мå vagin (вагина) (^ Ё!ω! Ё^ Ё1 ва... ва... ва... м$м ♣ - м х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ Ё Noм ! ▒ ℓ ! ! Ёб Ё! ą ^ ! м1 - 1 м ! м ! мЁ! ? ва... ва... vulva (вульва) мм мå vagin (вагина) ! Ёб!!! Называют так пззз женщины, что пышна, округла, дивнорассельна, и соблазнительна!! Что испытывала Салли, когда в Салли удъ вогнали? Я потому что... я... потому что был... Победить без женщины? сохраню ли истину? Да и истина ли я сам, без Ж?.. Твердила, тренинг влыгалища превратить в катонные упражнения Ewig-Weibliche zieht uns hinan это важнее чем архетип чтить/ то бишь порядок и - связь вещей... Заимствуем опыты в андрогинных вызовах, разделение значит гибель... он создал 'нормы', чтоб жизнь не чувствовать, чтоб и не было жизни в собственном смысле, в собственном!!! словосмысл... Ёˇ feurdj мkeuss... Книга книг начинается с Ж и М - слиянием их кончается... мы с матаней со-бирали на горе смородину подыми матаня ногу дай взглянуть на-родину; потому, во-первых, нужен секс-шопный член и качественный вибратор, я говорила Ě#Ė$$x# eoh...vulvare #Ё!# grfk! pphu!! wagina #phu!! Ё!!! влыгалище! М. Монро: 'Оргазма!!'... pphu! о, ЧИЛАМ БАЛАМ... Все грязные, только девы чистые. Хороводятся подле женщины, чтоб её познавать... твердила и говорила: для препаратов, что из младенцев, требуют мозговые ткани... tell мне, Европа, да не аврам ли выдумщик зла с добром? Ich? С издетства жаждал я крови nus intellectus, девство в эдеме, гетерогенность; нас, русских, нет, однако и в то же время мы есть весьма... 2222459 < 7 семь истина я без женщины или нет? сказала, тренинг влыгалища............. мене текел, слышь... 'а Квашнин-Самарин, ростом огромный, в пьянке убит'... wagina #gh#pphu!!!!! Жизнь-победительница... ςπθδφΰςϋε κσδΰ ρλεδσες, ρΰμθ ηνΰεςε. - Ξν ρκπθβθλρ σρμεψλθβξ. Βξς, ρελόφξ νΰψε, βθδθςε λθ, - ςπθ θηαϋ. Δΰ вагина ρςΰπειψεε ηδερό ρελόφξ, ρςΰπψε Τλΰβρκξγξ'. ♣ - 'Χςξ ςξλκσεψό, οΈρ, - Ав хамойн гоим ρκΰηϋβΰλ, χςξ ΰ Ηΰκβΰρκθνϋ αϋλθ θυ, β θυνει κπεοξρςθ. Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα. Ηδερό Κβΰψνθν αϋλ οξμεωθκξμ, οθλ νΰπξδνσώ κπξβό, γΰδ!' - 'Β δξμ οξδό, β δξμ, αΰς! βϋμξλβθλ χελξβεκ. - ΰκ γσλεςε? - ρϊΈπνθχΰλ ξν οξςξμ. - Δΰλεκξ-ςξ ξς γξπξδΰ non ridere, lugere et detestari - INTELLIGERE!!!!, θ βξς ρσμξχκΰ... ΐ ςξ χΰώ ζελΰεςε? - Ξν δξρςΰλ δβθζενθμθ ηΰχερΰλ ρβξθ βξλξρϋ ξςξ λαΰ. ♣ - ί δΰβνξ ζδσ ξςβεςΰ ξςκσδΰ ρλεδσες. Βρκξγξ ςσς νΰρμξςπθψόρ ρ ασυγΰλςйπρκθυ βϋρξς, δΰ εωΈ вагина, Ёб!!! Идеал в соитии? Там, где кончают, там начинается... Но не в сексе рай, в сексе тление смерти, совокупление не эдем; в ж - истина. В результате Аврам богат скотом, рабами... Все мы, ребята, не первозданные?! Он угадывал: женщиной я порву с ним. Женщиной начался трагический лживый Дао - в ней и обратный путь... Из женщины ― дабы позже войти в неё, да? Женщина есть надстройка над сверхърецептором; плод плавает в пузыре своём... пловец в стихии истинной Жизни; но его - крючьями... русология это истинология... (Первородный грех есть познание зла с добром. То бишь грех их знать, зло/добро, жить этикой; лучше просто жить. Чем? А жизнью. Жизнь имморальна). Тело чувствительно возбуждается! ... ... Кайф, кайф! Познай меня!! сссссссссссссс Ссидит клава у ворот, и не пляшет ни поёт, всё сидит ни бе ни ме, одна мысля на уме... Оу!!! Я... я cógito!! ergo sum!!! - Я мыслю, значит, я... Счастье - ценность культуры? или не ценность? Нет, мы нуждаемся в абсолютно ином для счастья. Мáргерит двигалась под кентавром c воплями: 'Cógito!!!'...... тренинг мышц влыгалища... Дар славянской тоски, сеньоры...

В Лохне я омочил лицо. Я трясся, а по бедру стекало, вязко, противно. Он мне внушал Ж, влёк в сладострастие, - познавать, мол, радостно, познавать, мол, сладко, чтобы хотели все познавать. Грузил бытием? Зря, тщетно! Я вовне логики... О, я ведаю выход, ведаю!.. Перекат с тихим плеском воду лохматил, ветер нёс снег. Здесь, в русской глуши, не ведают умыслов в виде норм, предметов, дум, слов, понятий и денотатов-сингификатов, вер и моралей всяких чирикал. Здесь не цепляются за поветрия, моды, тренды, смыслы, духовности, пусть культурщина обвиняет нас в непочтении к изворотам слови и к одержимости словосмыслами: здесь-де плохо с мышлением, мракобесы-де русские... О, ни в ком не видна фальшь логоса так, как в русском. Галл, англосакс, еврей пристрастны к смыслам и словотворны; даже тупой из них ладит слыть всезнающим; для чего? - слова внушать! ĕ#Ė$$x# vulvare #Ё!#grfkkkgrfk! pphui!! pis!! А мы живём, будто лгущих слов нет и всего, чем горда культурщина, - тоже. Нет и культурщины, что, как гриф на кровь, машет к истине, чтоб пожрать её. Но есть русские, не дающие штамповать себя межумки. Еллинских борзей, типа, не текох, риторских мудрех, как бы, не читах, а филозофию ниже очима видех. Нация злая-де, врут о нас, сберегающая пласт истины, вместо чтоб обусловить эту вот истину и свести её в торты, лифчики, в интернетию и в 'культурное', после - в средство от благ 'культурного': в государства, в войны, в больницы, в психиатрию. Мы как бы люди, но под личиной в нас - непонятный пришлец для них, что как будто отсутствует здесь сейчас в вечной русской тоске по далям. Запад внушает деньги, скот и рабов, да? Сикль над всем? Сикль - свет истины? откровение? Вовсе нет. Сикль создан, чтобы купить Россию и обусловить. Также есть русские, что витийствуют: мы не дали новых значений! не обновили мир! не внесли концептов, но всё испортили! в русской крови-де гибель! русские - 'прочерк', мол, 'страшный нравственный'! нужно бить в русский лоб, чтоб в него вколотить идеи! Есть и особые господа, посконные, сплошь брадатые, клерикальные, сверхморальные, воспевающие страсть к водке и к 'богословию топором' и к дёгтю. Им народ, - что так 'добр' в их стрёкоте, 'органичен', 'слился с природой', 'вхож в биоциклы', 'истинен', - всё равно надлежит исправить, дабы позволил сим господам владычить. Что же выходит: 'истинный', 'органичный', 'добрый' народ ждёт ретуши, чтоб стать истинней? Ждёт идей от господ сих? Но ведь каков народ? А таков, что вздуется в нём идейка либо заденет - сразу и плох народ. Был 'истинен', 'добр', 'всеблаг' - вдруг порченный стал и подлый. Был 'органичен' - и вдруг Октябрь, безумие, 90-е с воровством, с разбоем, с тьмой 'неорганики' как стремлением к фальши Запада. Вот народ наш с идеями! А - не нужно их. Глухость к умыслам - во спасение. На России сбился сикль! Его цели здесь - в дикий смех нам, в хаханьки. Два пути есть: русский и авраамов. Русский путь - известись, исчезнуть и впредь не числиться Ξν ρχΈρκσ, θ ηΰχερΰλ. trrrrrrrrь! Нечуткость, холодность к смыслам и постижение слов как фальши - это сигнал нам, что мёртвый в слове, в истине жив есмь. Sic: русология - это истинология.

Снегопад, сгустившись, выбелил мысли.

- Митя! - позвал я.

'Папа'.

Жив, мой мальчик!!

'Здесь был пожар. Мне плохо'.

- Я всё исправлю! Я не уйду, знай! - вёл я. - Может, умру здесь. Ибо открылось, как мне слова убить... - Я прошёл к опалённой, спиленной и поваленной ('отожгли культурно') кодлой бандитов древней раките и произнёс: - Раз ты здесь - значит, здесь истина. Значит, всей слови гибель, гибель познания зла с добром и греха с аврамом. Я, как ни слаб для дел: там, сады растить, и в IT блистать, и стихи кропать, и кайлом бить иль громкий принцип стентором гаркнуть, - я, мелочь, вник в них, в 'пастырей слова', вник, чем убить словь, дабы пропало. Ибо незыблемых-де камней, как врали, 'краеугольных', нет. Есть ордер мнить ложь устоем, истиной мира...

Снег на ракиту падал и таял. Я бормотал ему, хотя он не спешил предстать: - Мы бьёмся - я с авраамом, кто основал мир тягот, лжи и насилий, названный 'бытие'. Мне женщина лишь нужна, и я мир кончу, мир по авраму... ... Кем ты погублен? Мною. Хлам мне нужней был: скот и рабы и сикли были нужней. Ты там был, где-то далёко, как бы и не был. Я вздумал: нет тебя и что ты лишь сон, а быт реален, быт - он, рядом. То есть я первый, кто признаётся, что мне сын меньше, чем обретаться в кресле в комфорте. Но я иной впредь! Я стану райское существо, что было раньше Адама с Евой, - и рай верну...

Я сжался и припустил прочь, гложемый бредом. С детства, пожалуй, жаждал я крови CuSO4 + FeSO4 + Cu... С детства, пожалуй, жаждал я крови. Мелко всё то, что не стоит крови! cos x + c + с 2 √ xy + c ≥ 2π y1 равно f1 (x0) = lim intellectus intention cognition, девство в эдеме, гетерогенность! нас, русских, нет почти, однако мы есть без меры... Локализация 2222459 < 7. Все отверстия над пупком нечистые, но у девы... С детства, пожалуй, жаждал я крови и заколол ребёнка... Может, и вправду это случилось? может, действительно? Вдруг - вскрывается?! ... Об отверстиях над пупком. Отверстия... Я догадываюсь, о чём... Да!! Верочку жажду! в грубой манере, дабы, познав её, впасть в обморок, когда истина жаждет вульгаризации! BφTrr!-^ftfrrr!^- rdfiyby ## !!!iA-i^Dl/ft^II^II^J-! cantare ttrrrrr+r' t' t'... ^АTA^/fitA^, D|ha#R^|^ pisdare vulvare, взбз! vagina cantare trrrrrrrrrrrrь! pisdare ^#iT#En l^A^ft H|-h^ hfta^^l^ll ^^^^#^^#^╫^^^#^#[[+^^^^^#^ ATA =^=^#^#^^=§^^0^ a^-^/ftJft^iyJII^II+tt-ll, vulvare L╫l ^^JJ =-> t t-'#^|||^-^-^#-l Ё!! Всё бы пела, всё бы пела и да веселилася, всю бы ночь под ним лежала и да шевелилася! ... говорила, тренинг влыгалища как всемирный праксис. Я ведь убить мог дев... отверстия... Нам вглубь, во влажность! Он весь эдем вбил в щель, в зашоренность, в ГОСТ, в этику, и ebъjet... 'Познал Аврам, - не Адам, нет, - Еву'... В этой горячей влажной темнице - смерть всем; кто пусть и ведает, но, не выпустив пленницу, познаёт её, тот не жив, тот мёртвый... Ёп! мене текел!! НЕ торопитесь/ чресла РАЗдвиньте/ сладко поЗНАНЬЕ!/ вникни во влажность/ дыр с нежной тканью/ содранной с рая/ суньте-просуньте!/ Ты значит тае... несоблюдахом... неправдовахом... Ум человечий ... ... удобострастен... Вечная Женственность.. .................................... Ewig-Weibliche... Ж и М... Локация 203325... Ва... ва... ва... ♣ ' !! ммм ва... м$м - м х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ feurdj м keuss 1 Ёч! çNoмм ? ₧ 1 ! м ! - мå åм ? + ! мåм ? 1 '1$ ! ! 11 х1 ! мм vulva (вульва) мм мå vagin (вагина) (^ Ё!ω ! м ЁмЁ 1 ! $$$$$икль + ^ Δ ЁмЁ! feurdj ! Ёą Ё¢ Ём ! ? 1 ą м 1 + м ЁNoм ! Ё^ Ё1 ва... ва... ва... м$м - м х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ Ё Noм ! ▒ ℓ ! ! Ё Ё! ą ^ ! м1 - 1 м ! м ! м]Ёб! ? ва... ва... vulva (вульва) мм мå vagin (вагина) ! взъЁ!!! Мысль ab ovo (всякая мысль) грешна есть как мысль познания от добра и зла; познать значит драть эдемскую прелесть и безъизъянность, скатывать в трубку!... E-mail@vag.Abraham. doc.com\232. галатея рахиль лилит... ∫ f(ax) dx≠ ∑F (ax) + v интеграция многочлен суперчлен релакс куннилингам, жажда оргазмов... и гарри-потеррство культуры... Всю эрогенность - вон! Вмиг Ж как вымысел пропадёт, вслед сгинет и сам мыслитель; рай сплавит формы и мир иссякнет... Упанишады!!! Ж нет без главного, для чего она - познавать чтоб! Что в неё втиснуто, обо что её трут - мы вырвем. Я, лет семи от роду, знал, знал ... девочку, у какой отверстия. 2014456029002023570 Dtxyfz: randicndycm frimbl Вечная Женственность...... ♣. жизнь-учительница, ♣ трансферт... pphu!!!!!! Жизнь... ςφξ νΰψε, λθ, - θηαϋ. 99999Δΰ вагина ρςΰπειψε ηδερό ρελόφξ, ρςΰπψε Τλΰβρκξγξ'. 'Χςξ κπεοξρςθ. Ηδερό Κβΰψνθν vulvare αϋλ οξμεωθκξμ, οθλ νΰπξδνσώ κπξβό, взъЁ! Ум удобопревратен? Варварский мир, целуй мои ягодицы! Толкиен, покемоны... Чел, отпадно... Кто кого познаёт: не женщина ли фаллос?! Дескать, 'Адам познал'? - Аврам!!! Я мыслю, что познаваемый был Адам, ♣, а? Верочку алчу, дабы познала мой смутный образ! Мир покемонов, няша-говняша. . . . . . . Dtxyfz. ♣. ЁмЁ! feurdj ! Ёą Ё¢ Ём ! ? 1 ą м 1 + м ЁNoм ! Ё^ Ё1 ва... ва... ва... м$м - м х ! м ! ?. . . Русология это истинология. ♣ . Локомоция 203556... Что испытывал(а) Салли, когда в Салли удъ вогнали. 'Кто ты?' - 'Дана. Я из Щепотьево. Побежим?' - 'Ответь! Серафим, кто столпник, дед твой, Дана?' Сатириозно! Дана нагая бегает в Лохне! Бегает в Лохне, в водах хрустальных, Дана нагая!

Вволю побегав с этой вот Даной, я очутился вровень с туманами. Экскаваторы рыли, слякоть текла, кран дёргался и кивал стрелой... шум, выкрики... Возводился отель их. 'Ниву' подвинули... возле лиственниц рвы... Повсюду рвы! Оставался лишь двор Закваскина, а за ним - площадка (двор Заговеева) для занятий гольфом... Пляшут фантомы, скачут иллюзии! Я вне времени и пространства, вышибший разум! Морок господствует, ибо в истину путь лишь с женщиной... Я хотел убежать; не вышло: квасовский выступ весь ограждён... Как скрыться? Если аврам царь, он Зверь три 6 есмь; здесь будет жрище этого зверя. Мы в заточении: я, мальчик, но также истина. А всё вместе - гибель России... Снег сыпал, таял и растворял твердь.

Я прянул в дом мой, где и лежал. Паскудил я под себя, чтоб пахло, и обнажился, ибо ждал Ж... Под утро я запалил печь, пусть дым свидетель, что я живой, - я, хворый, грязный и сумасшедший вроде Чжуанцзы, донным ведомый в битву боец. Мерещилось, что вся русь со мной: не в Крыму и не в лжи Кремля, не в грязи фронтов, а здесь... Дом трясся: мерно бьют в почву: кол мне осиновый? Врали, чтобы съезжал; им 'дом валить'. Если 'сейчас же, псих', я не съеду, то меня 'выволочь'. Я - ствол в них, я карабин в них! vulva 'бъ мå trrr ! trrrrrrrrrь взъЁ! тренинг пъзд как cógito ergo sum, yes, - трахом бытуем и существуем gh#!!!!! Вечная Женственность. Христианство есть иудейство масс, но, ха-ха, ИУДЕЙСТВО! Монофизитство есть проислам, пардон... вы чилам балам? Крымнашим? пътън всегда.ехе. Соответствие 'едросов' замыслам Бога... Вас славят люди, мною горд Бог... 327. К 30066.35375ru.ехе 0000 00132... failure... жизнь-победительница ĕ#Ė$$x# vulvare #Ё!#grfkkk! pphui pisdare #pp Ё!!!!!!!!! Мáргерит под Закваскиным: 'Ich coittti!!!'................. не соблюдахом как заповедал, не соблюдахом!!!!!!!!!!!! H|-h^ hfta^^l^ll ^^^^#^^#^╫^^^#^#[[+^^^^#^ ДАНА!!! =^=^#^#^^=§^^0^... Σςπξμ ηΰδπεμΰλ. ξλόκξ σςπξμ ςΰθνρςβεννϋε οπξφερρϋ β μξΈμθβψθρό, θ οπξ ξςφΰ.

Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα!

Мчим в дорогое наше Отечество!

Вспомнив стрелку на запад на половицах, я, отыскав чем рыть, выполз к злой, тряской технике и к фундаментам, где, сразу, начал долбать в них; крепко ударил. Заскрежетало... Я выбрал камни и пробирался вглубь, вглубь в яму.

- Спятил?! - орали.

Я рыл-копал, гадая, как лучше втиснуться: черенком, лопатой или ладонью? Пальцами в недрах я тронул нечто... Но различил сход призраков. Бровь под серой папахой гнула:

- Тут тебя люди для интересу ждут и стоят, псих. Коли нашёл что - дай мне!

Я отвечал: - Всё сверху ― пусть будет ваше, вы, верхогляды! Внутрь - моё! Там столькое, что ваш мир исчезнет. Корни! - Я оглядел всех. Кроме Закваскиных (двух: старого, что с клюкою, в новой дублёнке, и его сына в белой рубашке, даже и в галстуке), был сброд с милицией; а чуть дальше был Зимоходов, дальше - строительство, бульдозер. Подле трёх лиственниц, близ 'нивы', - 'скорая помощь'.

- Мы возрастаем! от homo biblius к homo verus! - крикнул я. - Мы мутируем к истинным!

Старый буркнул: - Роет, бормочет... Вы бы вмешались, коль вы ментовка. Чуть не пальнул... Что роет - всё тут моё, все пашни вплоть до шоссейки. Наш Зимоходов, - флавский начальник, - он вам расскажет, всё тут Закваскиных. Ник, где ты?

Тот бодро начал: - Всё тут Закваскиных. Дом - этого гражданина... или товарища, чёрт поймёт... и жены его, на неё дом вписанный... А вот тут, где роет, - лгал Зимоходов, - тут всё Закваскиных.

- Факт! - буркнул старик. - На что он тут со стволом? Он шизик. Он угрожает нашим рабочим. А как пальнёт? Тут сын мой, он вип-персона; випные немцы.

Чин удивился: - Шызык? В бальныцу!

Начал юнец: - Мы тоже тут на подхвате... Псих этот, - ткнул он в меня лозиной, - ходит весь голый, порет про цифры, или про баб ещё... чёб они ему, - он давил смех, - дали... Он про Маргý и эту, рыжую Верочку. Ну, Маргá-то немка. (Все стали хмыкать). - Также Абрам тут этого психа, типа, имеет... А Николай Николаич, типа, мутант для психа. Но возле речки, как он сойдёт, он добрый. Он там рыдает. Там, мля, Россия, брешет, и мальчики, ну, и истина. Он там с Данкой бегает часто. Оба два голые. Данка дура с Щепотьево. Этот - наш псих, типа.

Прибыл 'КамАЗ'; толпа отошла к разгрузке - скидывать пальмы, мирты, секвойи. Здесь, в месте истины, будет лживый театр - ГАБТ!

Закваскин-старик, приблизясь, тёмной клюкой ткнул в яму. - Спятил, короче... Дело такое, немцам строим. Жить тут будут. Я свой гектар дал... Глянь-ка, Виталька, что там нарыл курлыпа...

Я приподнялся, голый и грязный.

- Но! - и старик взмахнул клюкой. - Вдруг трупы прячешь? Тут не в дурдом тогда, а вышка!

Люди сбежались, чтоб завалить меня. А гопник быстро лёг к яме.

- Фиг, - вытер ухо. - Псих просто так рыл.

Ветер забрызгал снегом с дождём.

- Что, пусто? - буркнул Закваскин. - Яма-то ладно. А как с ружья пульнёт? Нам дом валить. Саидов, где ты?

Чин зарявкал: - Всо, Квашнын! Плохо. Вы значыт с ружьями? Ямы роете, дэбоширите, сабутыльнык мёртвый! Что, задыржать вас? Лучше вы ехайте. Нада этот ваш дом сносыть, а взамэн вам доллары. Дэсять долларов. Дать доллары?

И меня потащили к 'скорой'.

- Корни! - завыл я. - Корни не троньте, я заклинаю! Там корни русскости!!

Сип брякнул: - Похер все твои корни... - Младший Закваскин двинул к бульдозеру, влез в кабину, щётка подвинулась на стекле, взвыл дизель, угол избы обрушился.

Перед толпою вышла - в белом плаще, зонт - Мáргерит с представительным немцем.

- Мáргерит... - ныл я. - Das Ewig-Weibliche...

Голос: - Оу, герр Закваскин! Герр Кнаббе хоть не мешайся как посторонний, но он сч'итает это насилий неперспьектив. Настаивая просит! - Немка запнулась, и шеф герр Кнаббе тут же кивнул слегка. - Квашн'ин нас радовайт знать дойче зд'есь в глушь Россия! Мы не препятствовайт; пусть будет рядом изба. Културы наша и ваша - символ партнёрства! Дом есть не собсвеность герр Квашн'ин, но фрау. Для доктор Кнаббе знак отношений русские к собсвеность. Ест в Евангелий: тот, кто в малом лжёт, и в большом лжёт. - Немка умолкла.

Герр Кнаббе мыслил, стоит ли бизнес ставить в зависимость от прав психа. В стойкости герра - выход мне либо смерть. Вдруг вздумает, что здесь внутренний, бытовой конфликт, притом с соблюдением формальностей, ибо здесь и милиция, и мэр города, и врачи?

Я выпалил:

- 'Wie an dem Tag, der dich der Welt verliehen, Die Sonne stand zum Grusse der Planeten, Bist alsobald und fort und fort gediehen, Nach dem Gesetz, wonach du angetreten. So musst du seyn, dir kannst du nicht entfliehen'!

Кто против Гёте? Я спел им логос, ими любимый. Немец поддался. Дескать, 'лояльный к местным порядкам, к коим причастен в рамках партнёрства', хочет 'учесть' мои права; 'касается ведь не только лишь', - и он стал играть интонацией, - 'финансовых отношений, но и сфер частных прав тоже'. Мáргерит чётко переводила герра на русский.

Старый Закваскин сплюнул. - Ты, фрау, тумкаешь? Дело тут не избу валить, а он сам псих! Он чуть рабочих не ухайдакал, ходит с винтовкой. Вон... - и старик кивнул на Серёню, нёсшего найденный карабин. - Глянь! Видишь? Ствол нарезной! При людях он вам поэзию - ночью он душегуб. В понятиях не живёт. Как стукнет, так и живёт. И с Данкой голый скакает. Мы ему деньги. Взял бы и сыт был; дом бы купил бы рядом в Мансарово, жил бы. Ты, тебе в три дай больше валюты, чем вся ты стоишь, фрау-мадама, - плохо? Ты тут разжиться, а, Маргаритка, или подохнуть? Псих, волю дай, пристрелит. Хочешь в могилу? Вижу, не хочешь. Евру ты хочешь! А по-немецки - в Флавске десятки знают немецкий... Вон эта Данка. Тоже дурища.

Немка притихла и посмотрела вдаль на нагую, в кедах, подростка с лохмами цвета ржи до пояса.

Закваскин (младший, из Думы) спрыгнул с бульдозера и сипел: - Бля, жгите - травы, кусты - до Лохны. Выдрать все корни. Да и сади давай - привезли что, пальмы и мирты. Дождь, под погоду, чтоб прижили́сь.

Герр Кнаббе стал близ Мáргерит. А меня повели к 'ск. помощи'. Мл. Закваскин двигался мимо, я попросил:

- Дай ночь побыть здесь.

- Будь, сука.

Я был отпущен.

Техника взвыла; грязь затряслась вприпрыжку; и трио лиственниц свалилось. Строй из деревьев сбоку усадьбы быстро спилили, так что открылись блоки ограды из чугунины вдоль всей деревни; плуг выдрал корни местных растений; пальмы сажались в честь Авраама... Сын, что погиб ты - им безразлично... код... техногенный код. Русским истина открывает... ИНН... ИНН-санация... Суть - земля, из земли ведь $$$$$ вымыслы из земли! Все!!! Локализация 207207203000572... Первый ваучерн?, 'М. недвижимость?... ру... ② ' !! ммм ва... м$м м ! х ! м ! ?1 ? $ ? Ёˇ feurdj м keuss 1 Ёч! çNoмм ? ₧ 1 ! м ! - мå åм ? + ! мåм ? 1 '1$ ! ! 11 х1 ! мм vulva (вульва) мм мå vagin (вагина) (^ Ё!ω ✂ ! м ЁмЁ 1 ! $$$$$икль + ^ Δ ЁмЁ! И Дом Селенга!!.. Изошёл в словь... Что во мне? $$$$$икль-сикль-сикль во мне!! мозга нет? плохо: им дай в нас разум, чтоб об-аврамливать. Он реальность свёл в ирреальность. Чем мы хранимся? Верою? Вера... Верочка... Верку жутко хочу, мля!!! Хоть веры мало, так вот уменьшить бы, чтоб не веровать. Фактически верят в тезисы, а не в ЖИЗНЬ. Есть те, что веруют, - но ЖИЗНЬ рвётся этой вот верой. Выбор: живая ЖИЗНЬ - либо знак её, вид, линия, но не Жизнь сама... ... ТАЙ СЮЙ! Выходит, что мэонична русская жизнь... нас, русских как бы и нет - однако мы есть весьма!.. Устройство с именем 'русский'... Мы, умирая, из бытия входим в ЖИЗНЬ. ... Всё лживо... Мной мир закончен............... я из последних истинных русских. Вас славят люди, мною горд Бог, exe! Русология - это истинология... ĕ#Ė$$x# vulvare #Ё!#grpphu Ł Ł!! Я....................... #Ё!# vulvare Квашнин П. М. grpphu... Спас ru. 2187007082720720300072... на горе стоит телега, под телегой семь девчат, две смеются, две трясутся, три истрясаны лежат... Соответствие 'едросов' замыслам Бога... Вечная память! здесь среди миртов будет гроб истины. Не отель, а хотель как похоть... 0.050968 log (Nn) = log N boXm + B1Xm-1 + ... bm (x-a1)k1 (x-a2)k2... (x2+p1x +q1) (x2+p2x+q2)... ready to............ run bat prompt $$h$$ system. Ldf;ls ldf dtlm xtnsht!!! 2х2=4... 'Дар, Квашнин, - обособиться и дерзать своё, - дар, наш иудейский дар, обратный праздному русопятному! Стать. Видеть. Собственное хотеть. Да, вырваться, объявить, что частность властна - более истины!' Вход в подлинность через Ж, но входить без секса. Мы в стране, о какой вопрос: а она для здравых? Нет, но - для русских, кои на деле анти-аврам, sic! Он ходит мыслью - мы же инстинктом. Он со словами - мы с матюгами. В женщине - то, что с истиной сделали. В гениталиях? - в мозге женщина! мене текел и фарес... Как мне найти её? Как? по запаху? по одежде, форме? Нет, все рецепторы отключить - Ж явится. Ведь разрозненное мчит к целому. Суть найдёшь обонянием. Так как истина в женщине, ты всегда с ней шалый, вплоть что безумный, ибо противен истине разум... Trr!-^ftfrrr!^- -! cantare ttrrrrr+r' t' t'... ^АTA^/fitA^, D|ha#R^|^ pisdare vulvare, взбз! vagina cantare trrrrrrrrrrrrь! ^#iT#En l^A^ftпътинизмH|-h^hfta^^l^llξλόκξ ^^^^#^^#^╫^^^#^#[[+§^^0^ a^-^/ftJft^iy JII^II+tt-ll, vulvare L╫l ^^JJ =-> t t-'#^|||^-^-^#-l взъЁббб _ Вас славят люди, мною горд Бог! _ β μξΈμ ξπγΰνθημε σπΰβνξβ εψθβΰλθρό, ^/ftJft^iy JII^ σςξμθβψθρό, θ ξςδϋυΰλθ. Αϋλ πκθι ρξν, ^/ftJft^iy JII^ σςξμθβψθοπξ ξςφΰ!! Φεύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα... Мчим в Отечество! упарсин: взвешен, также измерен и оценён есмь... Homo abramicus одолеет?

Дождь с мокрым снегом... Квасовка, сумрак...

- Мáргерит, ну, пойдём со мной! - Я увлёк Ж в пойму, к истине.

- Герр Квашн'ин! - Ж вырвалась... Кто-то сбил меня.

- Говорил, что псих он? Кабы не вы с герр Кнабой, был бы в психушке, а не хватал вас!

Мне бы - сыскать ж к браку, что прекратит познание... ^#iT.... ............ Рылся в яме, но пресекли меня. А там клад лежал - плюс чему нужно быть в тех кладах! Dic mihi, quaeso, utrum deus non sit auctor mali? может, аврам источник зла? кость костей моих, плоть от плоти nus intellectus intent vorstellung trrrrrrrьrrrrь! ^#iT ^АTA^/fitA^, ... аТ. Пополудни ветер дул западный и влёк марево; стройка ухала и гремела. Я влез в руины бывшей избы и замер, слушая звуки внешнего мира. Там, где я рылся, помнится, в яме, в коей богатства, взвизгивали - ssssssssss!!! - пилы. Щёлкнул вдруг соловей; взвыл трактор и тарахтел час. Как только смолкло, снова он щёлкнул: 'Dic mihi, quaeso, utrum abramus non sit auctor mali?'/// Может, аврам ключ зла? Мы мыслью: есть ли бог? нет? - зашорились. Нам аврам дал бога-то! технотронное имя 21870070827207203000572. Ветер дул западный; и теплело, может, четыре либо пять tº... Повергнул он Изначалие... В пойме пьянка закваскинцев, твари гнусно вопят... Что с Салли, в конце концов? Не 'познали' её? Трррррррррррь... тьма! Луч высветил  флаг над домом Закваскиных... А вот в пойме у речки зарево, над пожаревом зарево... Из развалин выполз я в сад, как змей, и в яминах полз к периметру из банановых пальм... Мок, мёрз я - но ради дела; лишь бы там не было никого, как раньше: рылся - и нате, сразу припёрлись и помешали... Я, в тьме на ощупь... локализация 207553258 < 353 feurdj м keuss Ёч! çNoмм ? Трррррррррррь . ₧ ✚1 технотронное имя... Спас.ru.... ...... 0000000000000000202590666572... ^^^^#^^#^╫^^^#^#[[+^^^^#^ $$икль ATA =^=^#^#^^=§^^0^... Σςπξμ ηΰδπεμΰλ. ξλό,of.cm cj я здесь со скейпером, а профессия децл... клуб 'Пушкин', где вся растá, чел, эти мне дреды! ну, и ответь мне: может, аврам суть зла? Ё, мэны, хайер прикольный, кэшевый! Я сoitio ergo!!!... Тягло абстракций. взб! cantare trrrrrrrьrrrrь! ^#iT#En)... ready to run bat prompt $$$h$$$ system. Ldf;ls xtnsht!!! 2х2=4B ybxtuj, jkmit yt ghbdktrfkj vtyz мене текел... 'Всё неосознанное пусто, ценны не вещи, но их концепции'. Поки жыта, поты и ^^#^^#^╫^^^#^#[[+^ ATA =^=^#^#^^=§^^0^ a^- быта... Самый великий смысл - бессмыслие! Ибо прежний ветхий тип мысли нового не создаст ^^#^^#^╫^^^#^# [[+^^^^^ #^ Ты, Дана?=^=^#^#^^=§^^0^ a^-v лучшая Ж - лишь в мысли. Если не вам, то Богу? Вот между кем пошли диалоги.

В яме был ларь, огромный! Вещи все люди ✚ видят по-разному. Сквозь пролом я опять влез в дом, в руины. В отсветах свечки бликала роскошь. Критские, сунские, генуэзские, ассирийские и аккадские серьги, кольца, браслеты, гребни и перстни, и ожерелья... Девять тонн, двадцать? Нет, здесь все сто! Сто тысяч!! Сто миллионов!!! Руки тряслись, я крикнул: 'Пять триллионов!! Сикли здесь, скот и рабы, чёрт!!!'


XXII Жизнь победила

Он одолел, гад! Он этим кладом ввёл меня в титул! Я в бытии его: сикли, скот и рабы... Страх смял меня... Туман; дождь бил сквозь него в грязь яро. Вспышки от молний вырвали речку, женскую голь... Там Дана?.. Местная дура?.. Я с нею бегал, ночью и голый. Я и сейчас гол... Близ грохнул гром. Я съехал, боком и задом, в мокрую пойму. Там лишь бутылки; ливень закваскинцев разогнал... Однако нет и ракиты, только бельмо; а дальше - семь чурбаков разбросаны. Из реликтовой ЖИЗНИ вдруг чурбаки, всё? Вот ход культуры по Аврааму, ав хамойн гоим? .. 'Митя и Папа', нет этой надписи, нет 'отцовской любви'... ^#i донг §^^0^ ... Взяв чурбак, я его поволок... но бросил. С детства, признáюсь, жажду я крови, в возрасте лет семи я убил, говорю, впервые; позже и сына я уничтожил, вынужден сиклями... Не аврам суть зла.

- Сын, Митя! - так я воскликнул, да и побрёл из поймы. В мозг надо выстрелить! Трёп, смыслы, словь и семантика, образованность - ради мёртвого intellectus?!

Я влез в руины, где и постигнул, ^^^^#^ что я никто без Ж. Жду истины, а сам пол- всего, половина? Я глянул в печь на пламя. Что ж, здесь убавится, там прибавится. Дважды два да правят!!!.. Где-то стучали...... текел и фарес, взвешен/измерен. hfta^ ....... не соблюдахом что заповедал... H|-h^ hfta^^l^ll ^^^^#^^#^╫^^^#^#[[+^^^^#^ ATA =^=^#^#^^=§^^0^... Σςπξμ ηΰδπεμΰλ. ξλόκξ σςπξμ ςΰθνρςβεννϋε вла... мå...ма... ма!!!  ! trrrrь взъЁб!!! Спас 21870070827207203000572... ? тренинг влыгалищных...

Стучат? - настырно, ожесточённо - в двери веранды? После - в самой избе, в той части, что не сломали, в южной, что к пойме... В топке вдруг вспыхнуло... Рыжесть... плащ... блеск капель...

- Павел Михайлович! Где вы?

Я запалил свечу.

- Верочка? Как?! - я спрашивал, не чтоб слышать, но от восторга. - Мне в вас потребность! - Я ткнулся в плащ её, где грудь. - Нужда мне! - Я сжал ей губы, чтоб не болтала и чтоб я с ходу начал бы действовать.

- Тс-с! Тихо!! Вы, только вы смогли! Постичь смогли, что жду вас! Здесь подле Лохны мальчик иззябший! Я так и знал: лишь верой!.. Вовсе не богом и не любовью, этой 'gelebt und geliebt', считается, если ей дифирамбы всюду и громко. Нет, тут одно лишь, дабы наш плен длить в слове: мол, возлюби, кем мучим! чем познают, люби: мысль, логос, в них - и аврама, вот что люби, мол! Будь вы здесь, Верочка, по любви - вас не было б. То есть, станься в вас смыслы божьей любви, вас не было б, ибо смысла вам нет здесь быть; ведь к истине путь вне смыслов. Здесь то есть зряшно быть со смыслом, здесь не горят огни. Вы - лишни, если привёл вас в Квасовку смысл любви-де...

Гостья, открыв печь, чтобы добавить света в руинах, стала стирать с меня грязь, сказала.

- Это не грязь! - твердил я. - Здесь место истины, это след её... С чем вы? с чем? С любовью? Чёрт, вы к кому с любовью - к нечеловеку?! Ненависть нам нужна, вот именно, что и есть любовь в сём мире! Здесь всё обратно. Вы ненавидьте, но вот любить - не дамся!.. Как оно: 'и познал он Еву', гнусный Аврам. А Ева - Жизнью была, запомните!

- Но её ведь Адам познал! Он её не познал бы - как знать про жизнь, ответьте? Мы бы не знали, не появившись!

- Верьте, Аврам познал Жизнь-Еву! - протестовал я. - Он всё повыдумал. Вы к кому, говорю, с любовью, если вы с ней сюда? Вы ко мне познавать? Напрасно! Он победил, аврам! Чёрт, будь вы даже София... Он от начала пас нас Софиями, идеалами ставил ум с пзз@дой, чтоб нравилось познавать... иначе, нас венерически драть софистикой!! Ну, а вы не Венера и не София, не Пасифая, не Лорелея, не Клеопатра, не Галатея, не Саломея и не Елена. Русская! Вера, Верочка, - в нас, и только; и вера подлинна, коль цели нет. Цель - с умысла. Затем нас Запад часто бранит, как зайдёт речь о фикциях: идеалах, принципах, вечных ценностях и культуре, - дескать, не веруем. Им бы лишь опрокинуть нас в топь слови и об-у-словить. Что им мешает? Русскость, коей противно их дважды два! Поэтому вы шли сюда не словом, - верой. Здесь жизнь воспрянет и будет рай! Вы русская - пришли сюда!.. Всё, хватит! Ну же, пойдём! Нам в пойму, - я потянул её, чтоб в пойме слиться в общность, дабы не женщина не мужчина... - Поторопитесь! Ибо без женщины не выйдет!

Верочка плакала. - Останусь, если вам нужно... Как хорошо быть важной, нужной.

- Вы здесь по вере! - я заклинал. - Идёмте! Медлить опасно! - Я потянул её.

Занекала: - Нет, нет же... Я к вам по поводу... - и представила бланки с яркими буквами.

- С Никой что-то случилось?

- Ника в Чечне. За сыном...

- Вздор! Митя здесь! Все живы, кто мёртв от смыслов. Митя мой здесь!.. Пойдёмте! Бросьте, чёрт, бланки!

Верочка крепко бланки держала. - Нет, я обязана показать! Ваш друг просил. Прежде вы прочитайте.

- Но... здесь не маркино! Юридическая 'Ллойд-Кэмпбелл'? уведомляет Пэ Квашнина, живущего... о вступившем... по завещанию... Лондон... банк... и согласно с волей... Вновь дар от Марки?.. Мы победим не этим! - я отшвырнул бланк. - Этого вдоволь, - я показал ей дивный мой клад. - Тьма сиклей, чтоб соблазнять нас! Горы сокровищ!

Гостья склонилась. - Здесь только сор...

- Нас сманивают, прельщают, - забормотал я, смутно и нервно, сжав её руку. - Но - мы путь к Жизни! - И я повлёк её из руин. Сдаваясь, глядя в глаза мои, то на золото на полу (их тьма там была, сокровищ), Верочка шла, шла!!!

Я канул в пойму... Дух мая полнил нас! Пел тенором соловей: trrrrrrrrь^ Σςπξμ!!! Не в гениталиях, - в мозгах пол... Возле ракитовых чурбаков мы стали.

- Здесь они: истина и мой мальчик! - бредил я. - И здесь Жизнь, что в нас с вами найти должна, чем мы были до умыслов, когда в древнем в раю нечто начало лгать себе и отринулось в бога нового - в самого себя. Мы сейчас прекратим быть, дабы впасть в истину... - Я, ощупав её, закончил: - Мы станем - РАЙ!

- Как?

- Так. Перейдём в бессмыслость, ибо без мыслей мы прекратим быть врозь, сольёмся!

Я целовал... ... ? упали... и отвечала, до антимыслей и до слияния нас в одно. Мир таял... ... рай наполнял гортань!!!!!!!!!!!!!!! U=/# J! ||E# n||A|^/# ^-i ╫E^ h# ndh-A^ -# -h -qtt/# ^/# τΰμ^/# B|^# TT-n irln-BnTr-^ftfr^-iA-i^Dl/ft^II^II^J- trrrrrrrь!!! 'Боже!' + !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Всё вдруг померкло; я выпал в морось, к бельмам ракиты и к чурбакам средь сора, к женской груди и к бёдрам. Я побежал стеная:

- Далее порева не идёт!!!

В руинах я обволокся хламом из тряпок... После стук в дверь и слёзы: 'Боже, впустите!!!'

Вновь вышла случка; я проиграл бой... 2х2... 'Dic mihi, quaeso, utrum abramus non sit auctor mali?' Да не аврам ли есть корень зла? xnj df важнее, чем архетип чтить? Трёх... нет, семи с половиной ножницы в чадо... В Ж мы оплакали... инсталляция технотронное имя Спас 2х2... 2х2... 2х2... 2х2... 2х2... 2х2... 21870070827207203000572... активный тренинг пары влыгалищ... локализация 0002320003570002725... (вульва) 'бъ мå...ма... ма!!! ! trrrrь!!! Инсталляция... Технотронное имя Спас 217070827207203000572... aeternitatis... ? Сей аврам в каждом, кто в бытии и в плоти, и покемоны ИНН 21870070827207206663000572... 'здесь огни пока не погашены'... Ника? 'Митя и Папа'............ 'Я ненавижу вас!' - вой Верочки: гарри-потерство куннилингам: сбой и ошибка; сатириозно? ........................... 2102121000021572... 2х2...failure упанишады, истинно! 002157292375491111000 000032847562572572 технотронное имя Спас чилам балам! чёрт, полы не в гениталиях, - в мозгах... ва... ва... ва ALL#╫-,^4a^ #-rE=Eq <?lL#^^a^A-^|!=itta-^JL$$# соответствие дум едросов замыслам бога ^|#=4#+A||+/#╫lL#|^^#-||-#lLA||#=+l^A-^-||^^I/#B|^tt^^#^^1l^lyjAl lh#khoihqB# E#Egxfteohlevw #grfk# lpphu# zdv# gx# elvwE#* 002121572... 2х2 х2х2 х2х2 2х2 2х2 2х2 2х2 2х2х2х2х2х2х2х2572???????!!!!!! !!!!! ....... взвешен, измерен... 2х2 !..... ....... ....... ... ЖИЗНЬ-ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА.... ύγωμεν δή φίλην είς πατρίδα! патрие.... ........................ ............. .............. ......................... с телом в тумане подле бельма в земле ждёт Верочка, вопия: 'Гад!! Ж в ваших мыслях! Ж - метастазы в Жизнь, рак истины'... Бог не есть ни душа, ни разум, ни что-то кроме. Бог есть ни мнение с помышлением и ни жизнь. Бесформен, Бог есть ни качества, ни количества. Бог есть не ? слово. Бог ни порядок, ни величины, также ни малость и ни подобие. | |+/#╫lL#|^^#-||-#lLA||#=+l^A-^-||^^ Бог не жизнь, строй, цвет, не знание, не мудрость. Бог есть и сущее, и несущее. Бог - таинственный мрак незнания, где бездействует мысль с чувством.

АПОФАТИЗМ!!!!!!

Тряслось всё, и я подпрыгивал в такт...

Был голос, что меня - нет, дом рушить... но отыскали: 'Эта, Михалыч, слышь? Тут я - Толян. Баб хочешь? В общем, Дашуху нá, и пользуй... Мы эта, 'ниву', ёп, возьмём, слышь? Чин-чинарём!' Вновь случка? Ибо в мозгах Ж!! Я засмеялся, после решил мозг вырезать - и в пойму, там, где Жизнь с Раем тихо взрастают. Мол, я грех вынул; истина, дайся! Мозг долой, а с ним - Грех Примарный как словосмыслы и как нагорщина с культурой, как смерть и муки...

В пол застучали, тряпки взлетели... Младший Закваскин?

Он позвонил в мобильник: - Ты, Саид?.. Едь! Тут жмур... - Оскалясь, он наклонился. - Я, бля, узнал тебя, сучара.

То есть он понял, что я есть ИСТИНА?! Выходит, он не Закваскин, а лично Словь, сам Логос, кой вдруг достал ПМ... Я - цап! - за горло эту Словь-Логос. Ливень стегал меня, я влёк врага... Скатились... я весь побился, ибо нагой был. Подле ракитного пня-бельма в грязи у речки я пятернёй рыл землю, чтоб закопать труп... Фары?.. Порскнув из поймы, я влез в развалины, притих.

- Ты здэсь, да? Врэмя давалы? Есть заявлэние, ты Дарью всю изнасылил. Также и Дану; Дане трыннацать, и Дана дура. Была не стыдна? Дарья с Каляном мнэ говорилы, ты им дал 'ниву', чтобы малчали, и в них стрэлял, да? Люды жалэют. Даже Закваскын, он из Госдумы, тоже жалэит! Нэмцы тоже... Всо, задержан! - Он поднял бланки. - Что за бумаги?

- Верочки... - shõ я. Я мог без слов внушать.

- Ллойд, Кэмпбелл... Пэ Квашнину... вступившем... по завэщанию... Банк... Маркин... и без налогов сто мыллионов двэсти пятнаццать... - Он снял фуражку вытереть пот. - Вы эта... Павел Михалович, пэрсон. Бальшой персон! Закваскин, он эта знаит?

- Он мне и власть сдал! - ржал я нервно. - Я здесь хозяин. Будет по Мóэму.

- По-вашему?

- По Мóэму, кто мнил: не муки, а лишь успех полезен.

Чин закивал. - Панятно... Этот Толян - в турьму... Ещё пысьмо, вам тоже... - Он дал листок и сгинул.

Текст был таков: 'Мне страшно. Если возможно было измыслить столько абсурда, разум преступен. И вы не боретесь, как врали, с теми словами; вы их творите!..'

Я, канув в пойму, рыл близ трупа. Голая Дана, дура с Щепотьево, стояла и наблюдала.

Дождь низвергался; речка шумела, и я зарыл Закваскина на косе.


Немедля всё изменилось, странно и дивно: кончился ливень, ветер разнёс мглу, да и пропал; тишь щёлкнула соловьём. Встал месяц, осеребривший склоны и речку, травы и ивы...

Тени шли тропкой вниз от развалин - Митя и Ника.