Аннотация: так говорят а иногда просто думают но слова слышны всегда
Здесь.
Нет, ну ты вот посмотри на все эти дома с их мокрыми крышами, и мы с тобой, такие нервные с холодными ступнями, ищем друг друга в темноте, с блестящими нитками капель, запахами зеленого чая и рябины. Так красиво, правда? Повсюду наши голоса, твой голос я слышу - такой дивный, летящий через стены и крыши этих домов, которые нас разделяют. Тут и цвета такие, как ты любишь. Сине-зелёные такие, тебе бы понравилось. И небо яркое, не скучно: растаявшее мороженое-облако, одно на всём этом небе, в витринах отражается. И мы тоже там видны, сливаемся с облаком. Так мило и слов не надо.
Там.
Я вспоминал о снеге, и почему-то он мне привидился чёрным, и ты там стоишь в этом снеге, вся в слезах, но улыбаешься. Как-будто плачешь, не желая того, без всяких причин на то. Ты же редко плачешь, я знаю. Это же редко бывает, чтобы ты мне позволяла рядом быть в таком твоём состоянии. И вот хотелось в этот момент бардовскую песню поставить, нет, не похабную кабацкую, как ты подумала, а о любви, жутко грустную такую, чтобы жалко было с таким сном прощаться. И слов в эту песню не надо, мы их и так с тобой наизусть знаем. Мелодию и шёпот твой, влажный, мне в покрасневшее от холода ухо. Ну, как тогда, когда... я был там, а ты была рядом.
Здесь.
Ты так говоришь со мной всегда, будто я тебя совсем не знаю и боишься пропустить какую-нибудь деталь, будто мне иначе тяжело будет смысл понять. И в то же время достаточно мне начать рассказывать что-то, с улыбкой или высоко приподнятой бровью, и ты уже напрягаешь слух и как-будто знаешь конец истории, ты же всё это так хорошо чувствуешь, ну... ну то, что люди хотят сказать, или когда ищут слово. Или вот, когда я что-то говорю, но уставшая, засыпаю, сжавшись колачиком рядом с твоим писменным столом на жёлтом кресле, с проженной пеплом, подушкой на коленах. И почти уже потерявшись в своих снах, я что-то бормочу. А ты смотришь, улыбаешься и киваешь. А на утро помнишь, на каком месте я остановилась, чтобы дослушать. И не надо ничего заново вспоминать и пересказывать. И ты меня тогда ещё поцеловал у окна, на кухне, помнишь, а я обожглась о чайник. И мы ещё долго спорили. А о чём, я уже не помню. Помню только, что очень злилась, потому что не хотела соглашаться с чем-то очень явным и очевидным, а ты всё смотрел на меня и качал головой, будто я ребёнок, который не хочет признаться в своей ошибке.
Там.
Ты меня заставила смотреть "Грязные танцы" в выходной вечер: вдвоём, сидя на полу, с табуреткой посредине, а на ней вазочка с печеньем и остывший чай. Я так и не понял, чем мне так понравился этот вечер. А ещё я хватался за твои длинные черные рукава, покрывавшие твои руки до самых кончиков пальцев. Мне так нравилось обнять твои запястья. Ты в том платье с длинными рукавами была такая красивая, как в старых чёрно-белых фильмах. Ты улыбаешься сейчас там, надеюсь? - я только когда думаю о тебе... и когда ем поп-корн, ты же так его любишь. Бред какой-то, но я просто хотел сказать, что постоянно думаю о тебе. Это так странно. Мне казалось, что я себе смогу запретить это. Ты наверное смеешься сейчас над всеми этими словами. Прости, но мне надо, чтобы ты знала...
Здесь.
Мы пьём кисель, я сама сварила. Просто ты вспомнил, что есть такая штука и я тем же вечером сварила. И вот мы его пьём, а тогда на улице холодная зима была... через щели в окнах просачивался морозный воздух. Я бегала из ванной в комнату с мокрыми кистями и глиняной посудой, ты рисовал очень красивые узоры на бежевом животике чайника и ручках чашек, потом просил смыть краски и по-новому. Ты мне всё говорил про л.
Здесь.
Я сидела напротив тебя и курила. Это был балкон на улицу Бащ... Я тогда приехала из своего города, с синим чемоданом и в босоножках, модные в ту пору были. Я всех так боялась, а ты мне подарил зажигалку и был в полосатой майке и в ней казался очень значительным. Выскочил твой друг на балкон и мы засмеялись, одновременно, будто сразу стало понятно, что к чему. И так дружили все, да?
Там.
Рельсы и грязная земля под ними, в мусоре и камнях, и никакого солнца. Так что даже и не спрашивай меня, как я живу. Получше, чем многие другие. Ты всегда говорила, что многим так трудно, так сложно и невыносимо больно, но ты не знаешь, что эти все слова действительно означают. Потому что не глаза грустные человека выдают, а вот эти чёрные ногти и кашель мокрый, хронический из соседнего окна. И мутный чай, и потресканая кожа двадцатилетней давности портфеля. И свисающий пепел из морщинистой сигареты отвернувшейся женщины, и авоськи с бутылками уснувшего на вокзале старика. И отсутствие морской гальки. И знойного южного неба отсутствие.
Там.
Просто бесконечные, заезженные рельсы и пустынные платформы. Ты не так часто уезжала оттуда. Мне так жаль, что я не могу объяснить тебе это. Ты бы должна была быть со мной, ты понимаешь. Просто поехать... Ну вот представь, как идёт тебе навстречу толпа, цвета мокрого асфальта. Сливаясь в одно, их лица. И желтые веки, и бурые губы в грязном свете матовых ламп, и закалённое варажение их глаз. Это не эти наигранные злобные взгляды на площадях Москвы, не рабочее безразличие и не психоз в пробках на дорогах. Это трупы, дорогая, им даже и играть то не надо в мёртвую тишину и порядок, потому что они всегда здесь и навсегда останутся. Это трупы.
Здесь.
Когда солнце выныривает из горбатых крыш, ослепляет своими белыми лучами - я думаю о тебе. Когда в пустой, задохнувшейся от сигаретного дыма, комнате раздаётся звонок, я вопреки гордости и не помня о друзьях, мечтаю о том, чтобы твой голос, твои слова, столкнулись с этой проклятой тишиной. Как-будто бы "сейчас" и нету вовсе, ни злобы, ни радости. Моё "сейчас", мои злоба и радость с тобой. И грязь и поднебесная чистота, и кислород, и все песни - только там, с тобой. Ты моё счастье, моё частье. Если бы только я могла бросить в чемодан мои старые босоножки и твою полосатую майку - татки нашей жизни вместе. Моя жизнь в этой черноте душного дома, с окнами на север, больше не
держит меня. Не было никакого самолюбия. Просто страх, который не проходит и сейчас. Но вся разница в том, что тогда я ещё улыбалась и не хотела, чтобы ты возвращался. Ну не знала, что будет так тяжело. Пожалуйста, звони. А я тебе напишу.
Там.
Я плакал, черт. Я плакал, слышишь. Слонялся по квартире в слезах. Стоял у окна и курил вчерашний косяк. А я ведь, уезжая, пообещал, что больше без травы, что всё заново и заодно спорт А тут, блин, в одиночку скурил. И неделю назад тоже. Просто у меня всё бельё стало розовым, скрасилось - я же сам так и не научился стирать. И так обидно стало. Я включил кассету с Окуджава. И зарыдал как в детстве, стоя с косяком, да ещё и в розовых трусах. Мне так жаль. Мне очень жаль. Зато теперь я один. И ты не стоишь у зеркала в ванной по двадцать минут, и нигде нет бирюличек и твоих "хихи" не слышно. И нет тут ничего, малыш, что могло тебя рассмешить. Я чуть было не набрал твой номер, ведь мне же провели телефонную линию. Но вовремя вспонил о какой-то ерунде, которую просто необходимо выполнить, оделся и выскочил на улицу, сел в электричку и всю ночь шлялся по чужому району, хотел, чтобы поймали и избили. Потому что не могу найти я другую, не хочу искать, но и одному мне страшно. Я как дитя себя веду. Как дитя. Прости.
Там.
Я никогда не полюблю этот город и никогда не смогу разлюбить тебя. Прости.
Здесь.
Ты так часто просил простить. За всё сразу. Только теперь я понимаю, какой дурой была, что смеялась и всегда прощала. Я же простила тебя на тысячу лет вперёд, чтобы ты не натворил. Только, пожалуйста, не переживай за меня. Не думай ты обо мне. Понимаешь, я всегда была одна, так долго, что смогу прийти в себя и разберу вещи, помою пол, передвину мебель. Выброшу прошлогоднюю ёлку с балкона, вот. Я переживу. Вот тебе и любовный роман-мексиканский сериал. Звонил твой Мафа, просил, чтобы ты ему позвонил. Так у тебя есть телефон? Почему же ты мне не звонишь...
Там.
Виделся с работодателем: огромный патлатый дядька, с кучей фенечек на черновласом запястье. Но таких бешеных глаз я давно не видел. Только у отца, когда он от матери убегал. И вот смотрел он на меня, этот престарелый хиппи, ничего не говоря. Я показал все свои корочки, всех цветов и мастей. Пару работ принёс на следующий лень. И тогда он спросил, почему я выбрал именно их город. Он так и сказал "наш город". Я улыбнулся и ответил, что такой кучи дерьма, как у них, нет больше нигде, а для моего творчества дефицит говна проста-ки противопоказан. Так прям и сказал "говна", "Их говна" для "Моего творчества".
![[]](/img/o/oliw_f/slowami/slowami.jpg)