ЭПИЛОГ

  

  

   ТИБЕТ, 2035 г.

  

  

   В лучах восходящего солнца долина осветилась призрачным розовым сиянием. Куда ни бросишь взгляд, не было видно ни одного живого существа. Лишь ветер гнал волны по цветущим, горько-медовым травам и улетал к далеким горным вершинам.

   Лиза хорошо помнила, как первый раз увидела и прочувствовала все это: величавое безлюдье, изрезанные складками широкие склоны, иссеченные тенями гряды, свернувшееся клубком озеро - прозрачное безмолвие ясных вод.

   Тогда ей казалось - еще немного и она познает великое откровение, тайны, недосягаемые для человеческого ума, недоступные воображению...

   Лиза ехала на лошади в сопровождении своих проводников. Уже кругом виднелись знакомые места, значит, скоро она будет дома. Впрочем, в этой стране для неё почти не осталось неисследованных, потаенных мест. За прошедшие годы они с мужем несколько раз исходили, изъездили Тибет вдоль и поперек. И не только Тибет, но и Непал, заходя в Индию и Китай. Елизавета Фазировна многое повидала, встречала многих людей - простых и магов, и сама уже добилась звания жетсюн кушог - женщины-ламы. Пагдзин это предвидел еще тогда, в Лондоне.

   Не он ли наколдовал её дальнейшую судьбу?

   Трудно поверить, но уже в аэропорту Цюриха Лиза попала в некий судьбоносный Гольфстрим, течению которого она отдалась и никогда потом не жалела. В аэропорту она увидела группу людей, которые встречали делегатов, пребывающих на всемирный съезд тибетологов. Лиза представилась им как тибетолог из Казахстана. Ей выдали бандж, устроили в гостиницу, кормили и поили - и все за счет средств устроителей съезда. Лиза в долгу не осталась. Прочла доклад о своей прабабушке и была провожаема с кафедры горячими аплодисментами.

   Этот швейцарский благотворительный пансион ей пришелся кстати, у ней почти не осталось денег, после того, как она выслала вместе с письмом брату Джонни уведомление о том, что на его имя переведены девять тысяч евро в один из московских банков.

  

   Там же, на съезде, она познакомилась со своим будущим мужем, известным этнографом Пьером Луи Божера. Вместе они уехали в экспедицию. Лиза в качестве врача. Молодожены сами не заметили, как обосновались в Тибете.

   Они поселились в Лхасе. Лиза открыла медицинскую практику, и к ней на прием шли и ехали больные со всех окрестных селений. Постепенно она приобретала репутацию мага.

   Муж занимался научной работой, ездил в этнографические экспедиции. Во время отпуска, который Лиза сама себе назначала, она присоединялась к мужу в его поездках.

  

  

   Они жили по принципу - не торговать совестью, не стремиться к роскоши.

   У них родилась дочь, которую они назвали Алисой. Когда Алиса выросла, её отправили учиться в Оксфорд. Пьер настаивал на Сорбонне, но Лиза его отговорила. В Париже слишком много соблазнов для девушки, к тому же Сорбонна - рассадник бунтарства. В этих смыслах, более пуританский и консервативный Оксфорд - предпочтительнее.

   Когда Пьер умер от скоротечной пневмонии, Лиза осталась совсем одна. Город её все больше тяготил. Она поселилась под Лхасой по буддийской традиции - не слишком близко к городу, не слишком далеко от города.

   Ей построили скромный рите - домик с красными деревянными колоннами и дорогой крышей с загнутыми углами по восточной традиции. Рите стоял у склона горы, на маленькой площадке, поросшей травой. Рядом с входом росло одинокое дерево - причудливо изогнутая сосна. Иногда, когда поднимался ветер, сосна разговаривала с Лизой голосом прабабушки. А может, это был всего лишь когнитивный диссонанс. Кто знает? Одиночество даже для магов - вещь тяжелая. Не даром же одиночество - один из видов аскезы.

   Солнце по утрам поднимало настроение. После завтрака она выходила на веранду, висящую над пропастью, садилась в гамти (кресло для медитации) и смотрела на далекие горы - розовые пики в лиловой дымке.

   Бывали и особенно радостные дни, когда она получала электронные письма и фотографии от дочери, пока работал её старенький ноутбук (оставшийся от мужа), выходивший в Сеть через спутниковую антенну. Из писем она узнавала подробности её жизни.

   Алиса вышла замуж за человека с англосаксонским именем Винсент К. Паркмен. У них родилась дочь, которой дали имя Елизавета, в честь бабушки. Алиса в шутку называла её Елизаветой II. Лиза-вторая училась в медицинском колледже...

   "Пик флайн", - говорила жетсюн-ма, разглядывая фотографии. - "Как быстро летит время".

   Часто, кроме медитаций, она придавалась единственному греху, который возможен в её годы, греху воспоминаний. Впрочем, такой ли это грех? Помнить...

  

   Да, она видела многое, иногда случались удивительные встречи. Однажды зимой 22 года в каком-то ущелье среди гор она увидела своего любимого писателя-постмодерниста Пантелеймона Елевина. Сначала она не поверила. Но, присмотревшись внимательнее, поняла, что это все-таки он. Хилая козлиная бородка делала его похожим на разорившегося дядюшку Сэма после насильственной исламизации. Головной убор его был весьма странным - не то шлем, не то колпак с узкими полями, с эмблемой "инь-ян". Рядом лежала вся его поклажа - старый парусиновый мешок. В руках он держал, вращая ручку, нечто вроде кофемолки, покрытой тибетскими письменами, мандалами и украшенной цветными лентами. По-видимому, это была карманная шарманка. Она издавала однообразные звуки: тым-тым-тымтыдым... тым-тым-тымтыдым...

   Неподалеку шумел пенный водопад. Валуны расщепляли поток на отдельные струи, и каждая струя образовала внизу у подножия свою ледяную заводь.

   Писатель, как в Сандунах, был раздет и сидел в позе лотоса возле одной такой купели. Будучи адептом, достигшим высшей степени обучения, он сидел не на циновке или доске и даже не на земле или снегу, а на льду замерзшего потока. На спине у него прилип мокрый лоскут простыни, который он должен был высушить. Рядом колом топорщились с десяток таких же, уже высушенных. То, чем он занимался, называется "практикой тумо". Когда с помощью медитации вырабатывается внутреннее тепло.

   Елизавете Фазировне хорошо были знакомы эти упражнения. В свое время она могла зимой высушить на себе до 20 простыней. И не такие крошечные, величиной с носовой платок, а настоящие цюрихские простыни, размерами 1,6 Х 2 метра.

   Кроме выработки внутреннего тепла практика тумо предусматривает духовное очищение. С медленным выдохом извергаются гордость, гнев, ненависть, алчность, лень и глупость. Пропадает желание давать и брать взятки, писать доносы и разгромные рецензии. При вдохе привлекаются и осваиваются дух Будды, пять Мудростей, все, что существует в мире благородного и высокого.

   Писатель сосредоточенно медитировал, глядя на полузамерзший водопад, скатывающийся по ослепительным граням скалы. Его мистические вены были полны внутреннего огня. Он смотрел на веселые радуги, и казалось, хотел раствориться в них. Но не мог. Тепла все-таки чуть-чуть не хватало. Задница пристыла ко льду.

  

   Елизавета Фазировна не могла упустить такой случай и не поговорить с любимым писателем, расспросить его о России. Ей долго пришлось провозиться с ним, прежде чем он начал воспринимать её как объективную реальность. Он тупо на нее смотрел и не сразу понял, кто такая эта женщина и почему она говорит по-русски. Наконец диалог состоялся.

   Как все интересные писатели, собеседник он был скучный, немногословный, но все же кое-что сообщил. Что в России пышным цветом расцвела настоящая гомократия. Из политических партий остались только две - "Вся Россия" и "Остальная Россия". И они борются друг с другом с переменным успехом.

   Анатолий Узбеков стал известным кинопродюсером. Получает призы на отечественных и зарубежных кинофестивалях. С Никитой Михалковым на короткой ноге. Никита Сергеевич прочит его своим преемником на посту главы Союза Кинематографистов. "Потому что у тебя большой опыт работы с проститутками"...

   Сообщил ещё о ликвидации заговора в недрах ФСБ и печальной кончине Мурашко, который этот заговор раскрыл, за что получил звание героя России. Посмертно. Об этом много писали в прессе...

   О своих творческих планах писатель-постмодернист отказался говорить. Буркнул типа "не дождетесь" или что-то в этом роде. В последнее время, сказал писатель, он вообще старается не думать. Безжалостно изгоняет из головы всякую мысль, добиваясь идеальной пустоты. За тем и приехал сюда, в Тибет. Чтобы окончательно уничтожить всех паразитов сознания. Пожаловался, что особо живучими оказались рекламные слоганы, которые плодятся самопроизвольно. Но он надеется, с помощью наиболее жестких дзенских практик очиститься от скверны...

   Потом слова его стали бессвязны, и он опять вошел в транс. Лиза оставила его, уважительно отступила и поехала своей дорогой. Весть о смерти полковника Мурашко искренне её опечалила. А успех Толика порадовал.

  

  

  

   * * *

  

   Елизавета Фазировна сама слезла с лошади. Её трапа (ученик) чуть замешкался, но все же из почтения поддержал под локоть, хотя этого уже не требовалось. Впрочем, он малый проворный, в хозяйстве стареющей женщины просто незаменим.

   "Неужели я вернулась. Неужели я дома? - подумала жетсюн кушог. - Больше никаких путешествий. Это было последним". Она возвратилась из паломничества к Синему озеру - священного Куку-Нор - место поклонения монголов и тибетцев. Несколько лет тому назад она уже совершила обход вокруг Куку-Нор...

   Она вошла в дом. Развязала и сняла с шеи кхадагс - теплый тибетский шарф. Ученик галантно помог снять тага из золотой парчи (корсаж без рукавов - часть монашеского одеяния лам) и надеть легкую домашнюю зен.

   Теперь у нее все было тибетское - и одежда, и хозяйственные вещи. Хотя в шкафу висели европейские платья, даже лондонские сохранились. Тут же висели вещи мужа. Она погладила рукой смокинг от Кардена и пиджак от Сен Лорана. До конца жизни муж признавал только европейскую одежду. Может, потому местные всегда к нему относили с настороженностью, как к пилингу. Однажды она подарила своему ученику два мужних костюма. Ученик стал их примерять - это было уморительное зрелище. Потом он от них отказался. Два раза в городе его избили - один раз приняв за иностранца, другой раз - за пренебрежение к местным традициям.

   А вот Лизу принимали за свою. И за азиатский тип лица, и <...>

  

  

   Лучи заходящего солнца воспламенили далекие вершины. Ученик зажег камин и подал горячее пиво, залив кипятком зерно, заквашенное в деревянном сосуде. Но сначала он зачерпывает ковшиком и, восклицая: "Пейте, о боги!", кропит в направлении шести сторон света, включая "зенит" и "надир". Затем он наполняет деревянную чашу своей госпожи.

   В такие минуты мальчик не докучает жетсюн кушог. Он берет канглинг - музыкальный инструмент в виде трубы, сделанный из берцовой кости человека, используемый в магических целях, - и выходит из рите. Садится в лотос на краю пропасти и дует в свою трубу. Потом поет: "Дук мед, джиге мед, Саггиайс тхоб пар шог" - "О, если бы я мог достигнуть блаженства Будды, не знающего ни страданий, ни страха".

   Жетсюн-ма привыкла и полюбила эти вечерние часы одиночества. Поскрипывало кресло, и ветер гулял под застрехой, и дребезжало стекло в рассохшейся оконной раме. И заунывные звуки канглинга уже не раздражали, а наоборот, приносили умиротворение. Камин с его прокопченной глоткой толковал что-то про былые дни, других людей, про давно отшумевшие западные ветры.

   В сущности, любая жизнь имеет хороший конец -- смерть. Но не каждая жизнь имеет хорошую середину. У Лизы была хорошая середина.

  

  

  

   Еще через двадцать лет, когда ученик давно стал уважаемым дубтобом и покинул жетсюн-ма - таков суровый закон тибетской жизни - наконец-то к ней пришел happy end.

   Шумел ветер, из этого шума словно сама собой рождалась печальная музыка Шумана - "Грезы". В дыру не застекленного окна смотрели угрюмые холодные звезды. "Читать клинопись созвездий" было её любимым занятием последних шести дней. А на седьмой день она умерла, испытав мимолетное видение невыносимого великолепия ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ.

  

  

   * * *

  

   МОСКВА, 2055 г.

  

   Над многоверхой Москвой неслись тучи. Лиза Паркмен вышла из гостиницы "Новая Россия" и пошла по направлению к Красной площади. Ветер, прилетевший со стороны Москвы-реки, шевелил её золотистые волосы. Легко постукивали немыслимо тонкие каблучки. Туго перехваченный по талии полиуглеродный плащ английского производства, меняющий свой цвет по настроению человека, нежно изливал голубовато-лиловую ауру, что отражало безмятежность духа и романтическую мечтательность.

   Поездка эта для нее была чем-то вроде сентиментального паломничества. Она никогда не была в этом городе, но почему-то все здесь было знакомым. Ну не все, но многое. За исключением гигантских стеклянных пирамид. Например, знакома вот эта старая крепость, которая называется "Кремль". Откуда это "дежа вю"? А может, бабушкин дух вселился в нее и привел сюда на развалины молодости? Бабушке такое под силу. Ведь она маг. Так говорила мама, впрочем, она говорила это как-то неуверенно. Зато весьма уверенно и со всей почтительностью говорил об этом Посланник, некий дубтоб, прибывший в Лондон из Тибета. Он разыскал Елизавету Паркмен и вручил ей бабушкины драгоценности. Бабушка называла их семейными. Это были антикварные вещи: неработающая зажигалка "Ронсон", старенький лазерный диск, где бабушка записала историю своей жизни и свои любимые песни; а также - ожерелье, серьги и браслет.

   Еще там был странный нож, который назывался пурба. Но когда таинственным образом вся семья - папа Винсент, мама Алиса и дворецкий Петр - порезались этим ножом, его пришлось уничтожить путем переплавки. И то переплавить догадались не сразу. Сначала нож выбросили в мусор. Но он через несколько дней странным образом вернулся и обнаружился на маминой постели. Еще немного и случилась бы трагедия. У мамы была легкомысленная привычка - после рюмки бренди с разгона кидаться на кровать.

   И тогда его бросили в молекулярную печь.

  

  

   Лиза шла по Тверской и, чтобы лучше понять бабушку, включила её любимую песню. Это был старый русский рок конца прошлого века. Лиза, хорошо владевшая русским, шла по цветной мостовой и пела вместе с бессмертной группой "Би-2":

  

   Большие города,

   Пустые поезда,

   Ни берега, ни сна,

   Все начинать сначала.

   Холодная война,

   И время как вода...

  

   От этих слов пробирали мурашки, особенно когда звучал припев.

  

   Полковнику никто не пи-и-шет,

   Полковника никто не ждё-ё-от...

  

   Не тот ли это полковник из страшных бабушкиных сказок, которые в детстве рассказывала мама?

  

   Погуляв по городу и увидев много примечательного, а подчас и удивительного, Лиза села на лавочку театрального скверика отдохнуть. Она собралась посетить Большой Театр, где давали техно-оперу Андрея Шарля "Гумно". До начала еще было уйма времени, погода была чудесной, никто не мешал, и она решила почитать бабушкины мемуары.

   Лиза достала из сумочки карманный eBook, нашла бабушкин файл под названием "Tibet", который туда давно уже закачала со старого диска. Кстати, где он? Диск был всегда при ней, как реликвия. Ах, вот он. Бабушкин диск отыскался в сумочке. Она достала плоскую коробочку. Старинный плексиглас помутнел и был весь в царапинах так, что бумажная картинка еле просматривалась. Лиза открыла коробку, царапая об оргстекло кончиками лаковых ногтей, достала обложку.

   Обложка была изготовлена кустарным способом, очевидно, на цветном лазерном принтере. На рисунке был изображен маленький домик на краю пропасти, с красными деревянными колоннами, крышей с загнутыми углами и одинокой сосной у входа. А на дальнем плане виднелись голубовато-синие, с белыми и розовыми вершинами, высокие горы Тибета.

  

  

   THE END?