Омелькова Наталья Александровна: другие произведения.

Верить трудно. Глава 38

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:

  Танечка росла и осторожно, как купальщица - холодную воду, пробовала жизнь, подступающую со всех сторон, пока жизни это не надоело, и она не втянула девочку в себя - бесцеремонно, разом, безо всякого предупреждения.
  
  Теперь, на семнадцатом году жизни, неожиданно выяснилось, что Таня невероятно, демонически красива той невозможной, уникальной, словно изнутри светящейся красотой, перед которой бессильны оказывались и мужчины, и дети, и животные. Только-только привыкнув к взрывам и перепадам настроения, к беспричинной жажде то безудержно веселиться, то безутешно горевать и плакать, она решила было, что опять начинает понимать себя и других - как эти свалившиеся, как снег на голову, красота и притягательность все снова обрушили и перемешали. Особенно злили ее косые, мутные взгляды мужчин, в которых плескалось непонятное, душное чувство, похожее на то, что осталось у неё после чтения бунинских "Темных аллей", тщательно спрятанных матерью и прочитанных из одного только чувства противоречия - неясное нечто, прятавшееся между строк, одновременно и отвращало, и будоражило, и заставляло ненавидеть себя.
  
  Все вдруг стали смотреть на неё иначе - даже мама. Даже бабушка. Даже отец - в хорошие, светлые промежутки он делался подчёркнуто холоден и вежлив (в плохие для него давно никто не существовал). Бабушка тосковала и тоже отдалялась: Виктория боялась, что медленно поглощающая ее меланхолия повредит внучке, а Таня воспринимала это отчуждение как предательство. Нина дольше всех ничего не замечала, пока однажды, сидя на приеме, не подняла глаза и не увидела прямо перед собой вместо худенькой девчушки с крысиными хвостиками, по обыкновению влетавшей в кабинет без стука, проскользнувшую в дверь гибкую волоокую невесту с сотовым мёдом на устах. Охнув, она тотчас же пообещала себе поговорить вечером с дочерью о женском - и сдержала слово. Краснея, запинаясь и мучительно подбирая слова, она превратила вечер в совместную пытку для обеих, поклявшихся потом (каждая - себе) никогда в жизни не обсуждать больше эти материи друг с другом - и слово своё сдержавших.
  
  Посреди мира, как в сказке, ударившегося ни с того ни с сего оземь и обернувшегося неизвестно чем, лишь один человек не изменился ни на йоту. Колька Репин, хохмач и баламут, был по-прежнему насмешлив и колюч - но и весел, и беспечен ровно в той же степени, что и прежде. Это внушало Тане робкий оптимизм в отношении будущего и служило отличной опорой в настоящем: Колька был боксёром и всюду следовал за Таней, как тень.
  
  Училась Таня неровно, страстно, урывками, но оценки имела отличные и шла на золотую медаль - нужную, казалось, не столько ей самой, сколько педагогам, ценившим её любознательность, начитанность, быстроту и непосредственность ума - и прощавшим незначительные огрехи за редкое и ценное умение с лихвой наверстывать упущенное в ответ на учительское великодушие. Так что большей проблемой были для Тани теперь не выпускные экзамены, а выпускной бал.
  
  Она мечтала о шелковом платье - и Нина, обычно с головой погружённая в работу, на этот раз почувствовала дочкино желание и начала потихонечку откладывать на отрез и портниху. Бог знает, как ей это удавалось: уже после смерти матери взрослая Татьяна, найдя в себе наконец силы притронуться к ее вещам, снимет с плечиков любимое мамино платье 'с искоркой', которая та упрямо считала праздничным и носила до конца, элегантно накинув на плечи газовую косынку, и в самом деле была в нем прекрасна - Татьяна, держа в руках это до слёз знакомое платье, впервые увидит, что верх спины изношен до тончайшей сетки серебристого люрекса, единственно и державшего донельзя истертую ткань - и, всё поняв, зарыдает глухо, отчаянно, безутешно... И станет потом всякий раз вздрагивать, слыша выражение "платье с открытой спиной".
  
  Впрочем, до всего этого было ещё далеко, и сейчас шестнадцатилетняя Таня, нетерпеливо приплясывая на месте, ждала, пока мать закончит приём, чтобы вместе с ней отправиться к спекулянтке: на выпускное платье ткань нужна была особенная, заграничная, которую не сыскать было ни в одном магазине, но можно было купить 'с рук'.
  
  Дверь кабинета наконец открылась, и мать вышла легким и быстрым шагом - не только не сняв халата, но и быстро надевая хирургическую шапочку. Уже сосредоточенная и нездешняя, она лишь недолго приостановилась возле дочери, произнеся на ходу:
  - Танечка, у меня экстренная, всё сама, ладно? И будь, пожалуйста, умницей! - и ушла, не оглядываясь, по коридору - подтянутая, идеальная, безупречная. Верный солдат медицины, хотя и с маршальскими полномочиями.
  ***
  Колька, вопреки запрету, болтался у главного входа больницы, Таню увидел сразу и очутился рядом с ней в считанные секунды.
  
  - Куда идём? - небрежно спросил он, ловко запустив крепкий снежок в ствол ближайшей липы. В пальто с поднятым воротником и лихо сдвинутой набекрень кепке он выглядел совершеннейшим хулиганом, хотя и с изрядной примесью дворового шика.
  
  - За тканью, - коротко ответила Таня, и Колька ничуть не удивился - за тканью так за тканью, его устроил бы любой ответ. Даже если бы речь шла о крае света, он и тогда бы не возражал.
  
   Первый весенний месяц сам себя к весне не относил, с зимой расставаться не торопился и возвёл повсюду такие сугробы, что к концу путешествия на окраину небольшого, в сущности, городка Татьяна с Николаем изрядно подустали.
  
   Смеркалось, и номеров домов на воротах было не разобрать. Та, чей адрес Тане достался с большим трудом (и под огромным секретом), жила на улице Любовской, застроенной приземистыми частными домишками. В стремительно темнеющем небе черным кружевом сквозили силуэты раскидистых крон плодовых деревьев, и под влажным пронизывающим ветром их скорое превращение в зефирные облака казалось невозможным - а всё-таки должно было произойти. Так и с адресом: Таня уже отчаялась было найти нужный номер дома, когда Колька, которого она считала самым безнадежным троечником на свете, вдруг удивил её самым неожиданным образом.
  
  - Подо, не хлюпай носом, - проговорил он в своей обычной насмешливой манере. - Сейчас сориентируемся. Значит, так: возвращаемся к повороту. Вопреки обыкновению, спорить Тане не хотелось: он был спокоен и решителен, а у неё, кажется, промокли ноги. Сопровождаемые лаем собак, они вернулись к одинокому фонарю у начала улицы и пошли обратно. Колька деловито оглядывал цепким взором заборы и ворота, и уже через пять минут они стояли перед калиткой, за которой заливисто лаял пёс с лихо закрученным баранкой хвостом.
  
  - Вот, пожалуйста - номер 19.
  
  - А как ты узнал?.. - почему-то Таня не сомневалась, что Колька прав. Это был момент его триумфа - и он оказался вполне себе готов к полагающейся победителям торжественной речи.
  
  - Самой распространённой схемой нумерации домов в мире является европейская, когда нечётные номера находятся на одной стороне улицы, а чётные на противоположной. Нумерация при этом возрастает от центра. - Таня и подумать не могла, что он умеет говорить так ловко и складно. - Эта схема впервые была применена в 1805 году во Франции. Начиная с середины XIX века, вследствие своего удобства, она распространилась по всем странам Европы и даже их бывшим колониям... Эй, есть кто дома?! - закричал он вдруг басом и совершенно по-мужицки, тряся хлипкую калитку.
  
   Притихший было пёс вновь взвился в заливистом лае, и в сенях дома что-то загрохотало и попадало.
  
  - Кто? - спросили из-за едва приоткрывшейся двери, и Таня поспешно прокричала условленное:
  
  - К Лидии, от Евдокии Михалны!
  
   Дверь со скрипом отворилась, и сутулый старик, отозвав веселого пса, провёл их через темные сени в неожиданно светлую комнату, сплошь почти заставленную разнокалиберной мебелью, сундуками и чемоданами. Ни сказав ни слова, он вышел, и тотчас в комнату впорхнула полная молодка с живыми карими глазами. Плечи и роскошную грудь её покрывал, обтягивая, серый пуховый платок, умножавший пышность форм, и Колька в смущении отвёл глаза.
  
  - Чем порадовать вас, молодёжь? - пропела молодка, насмешливо улыбнувшись Колькиному смущению и тем окончательно вогнав его в краску. - Зачем пожаловали?
  
  - Я за тканью. Евдокия Михайловна сказала - вы располагаете, - зачем-то очень вычурно произнесла Таня, сердясь сама на себя.
  
   Молодка снова улыбнулась и серым облаком неслышно отплыла в угол, к сундукам. Улыбка у неё была колдовская, нездешняя, изгибавшая ее полные вишнёвые губы бесшабашно и вольно - красивая улыбка. "Цыганка она, что ли..." - подумала Танечка, нашаривая в глубине кармана свернутые в трубочку и тщательно завёрнутые в обрывок газеты деньги.
  
  - Такая годится? Дорога-а-ая!- блеснула молодка глазами и гладкостью иссиня-чёрных волос, раскидывая по столу перед ними отрез ткани восхитительного темно-изумрудного цвета.
  
  - Годится! - воскликнула тотчас же Таня, позабыв, что товар надо посмотреть, потрогать, а о цене поторговаться - так нравилась ей эта переливчатая материя. На всю жизнь останется у неё это качество - выбирать и решаться сразу, без сомнений и тягостных раздумий, и оттого жизнь её никогда не будет размеренной и спокойной.
  
  - Семьдесят рублей, - буднично произнесла черноволосая пава, и Колька присвистнул: за шестьдесят запросто можно было купить отличный фотоаппарат "Мир".
  
  - У меня только пятьдесят, - дрогнувшим голосом произнесла Таня, и полные вишнёвые губы насмешливо изогнулись. Задумчиво покачивалась голова с ровным пробором - и в такт этому билось Танино сердце.
  
  - Что ж, пятьдесят так пятьдесят, забирай, коли нравится, - голос отчаянной негоциантки не уступал в богатстве оттенков телесной пышности. "Любого ведь с ума сведёт, - всё поняла про неё Танечка. - Вылитая Эсмеральда". Десятки из газетного рулончика всё норовили свернуться заново в уютную трубочку, и, пока Таня зачарованно трогала диковинную ткань, делая вид, что складывает её, Лидия, бросив любовно разглаживать непослушные купюры, нарочито медленно положила на стол сначала их, а потом - одну над другой - красивые ладони с ровными пальцами и перламутрово-розовыми ногтями и, прижал деньги руками, перенесла на них часть веса своего изобильного, щедрого тела. От движения вперёд платок, в который она прежде куталась, на груди раскрылся, обнажив точеную шею - и блузку с неправдоподобно низким вырезом.
  
   Стоявший напротив Колька немедленно покраснел, Лидия тихо засмеялась, а Танечка оцепенела: на нарядной витой цепочке, сбегавшей с алебастровой шеи, в тёплом свете уютного абажура покачивался бабушкин медальон со знакомым кабошоном на крышке.
  
  ***
  
  - Я очень вас прошу, - проговорила Таня севшим голосом, и двое других, связанные уже чем-то томительным и общим, посмотрели на неё: один - с испугом, другая - с недоумением. - Не надо ткани, продайте мне медальон.
  
  Лидия подхватила со стола деньги, нехотя выпрямилась и недовольно ответила, с видимым сожалением запахивая на груди платок:
  
  - Да что ты, девочка, себе вообразила? Думаешь, раз я один раз уступила, так и дальше буду всё себе в убыток продавать? Он совсем других денег стоит. Вещь ценная, царских времён, тебе ни к чему. - Роскошные белые руки мяли серый пух у горла, и Колька снова смотрел на них, как заворожённый. - Бери материю да отваливай по добру-поздорову. И красавчика своего прихватывай. Да гляди, держи его покрепче! - хитро прищурилась она, не удержавшись от крохотной шпильки, очевидно наслаждаясь Колькиным смятением.
  
  - Вам нельзя его носить, он особенный. Это принесёт вам несчастье. - Таня была строга и убедительна, но Лидия только шире улыбалась, закинув голову с тяжелым пучком назад, будто в изнеможении, отчего шея её стала совершенно лебединой. - Вы напрасно мне не верите. Послушайте: там внутри была прядь волос, ведь так?
  
  Лидия перестала улыбаться и изображать изнеможение и глянула на Таню быстро и цепко - как уколола.
  
  - Вот видите, мне все известно. Медальон этот продал вам больной отчаявшийся человек - или не вам, это неважно. - Таня судорожно вздохнула, гоня подступающие чувства: и гнев, и обиду, и отвращение - потом, всё потом... Сейчас надо забрать его обратно любой ценой. - Если вы выбросили эти волосы, вам несдобровать.
  
  Лидия вздрогнула, и Таня поняла: выбросила. Всё равно, пусть даже и таким, медальон должен был вернуться к Виктории - откуда-то она знала это наверняка, оттого и решилась на последний отчаянный ход, произнеся как можно твёрже и весомей:
  
   - Он заколдован. Вам нельзя его носить.
  
  - Моя ты золота-а-ая, - нараспев - и напоказ - протянула Лидия своим чудным грудным контральто. В миндалевидных чёрных глазах снова появилась дивная поволока - минутное замешательство без следа исчезло. - Да мало ли, их, алкашей, по вокзалам трясётся. Если б за каждого, кто последнее продаёт, да за прочее НЕХОРОШЕЕ, - выразительно повысила она голос, пристально глядя Тане в глаза и бесстыже улыбаясь, - что я, девочка, делала, моя жизнь хоть на день укорачивалась - не стояла бы сейчас тут с вами...
  
   Блестящие глаза её внезапно поблекли, и по лицу пробежала страшная и темная тень воспоминаний, про которые Таня немедленно поняла одно: что ни за что не хотела бы об этом ничего ни слышать, ни знать. Её желание исполнится: она никогда не узнает ни того голода, ни пыток, что были нормой в оккупированной Молдавии - и даже никогда о них не прочтёт.
  
  - Идите уже, - сказала Лидия устало, с усилием проводя по-прежнему белой, сияющей рукой по посеревшему лицу. - Умучали...
  - Продай, слышишь, - мужицким, уличным голосом произнёс Колька, и огонёк вернулся в потухшие было чёрные глаза.
  - Сто рублей, - ответила она, глядя на Кольку исподлобья и словно бы в рассеянности покусывая пухлые губы. - Есть у тебя?
  - Будут, - веско ответил он, словно не замечая её преображения. - Пятьдесят отдано, завтра вторую половину принесу. И материю выкупим, придержи пока!
  - Что ж, гляди не обмани, фартовый, - сказала Лидия просто и весело, быстро расстёгивая цепочку и стряхивая с неё кулон в Танину ладошку, которую та подставила, чувствуя себя марионеткой в пьесе с открытым финалом. - А то мы, девушки, такие доверчивые - страсть! Ты уж постарайся, чтоб нам не страдать понапрасну.
  
  Она заговорщически подмигнула Тане и сделалась вдруг снова такой милой и уютной, как в самом начале. Впору было подумать, что та, мерцающая и манящая, им приснилась - просто обоим и наяву.
  
  Возвращались молча. Разнокалиберные домишки частного сектора сменились солидными кирпичными двухэтажками. Уже перед самым домом Таня нашла наконец то единственное, о чем сейчас можно было разговаривать, и тотчас же спросила:
  
  - А как ты узнал, что нумерацию надо начинать слева? И Колька сбивчиво ответил, выдохнув с облегчением:
  - Так из той же самой книжки про навигацию. Сейчас в городах вся нумерация левонечётная. А в Питере - нет. Я туда в мореходку буду поступать. И про всё это во вступлении говорилось - ну, то есть про улицы и дома, интересно - не оторваться! Я ее мигом прочёл, книжку эту, как ты свои романы. Если вступление интересное, то и дальше всё запоем читается, согласна?
  
  Таня неопределённо покачала головой, не говоря ни слова. Последняя безопасная тема на глазах утрачивала свою нейтральность, потому что - они оба это знали - в стремительно надвигающемся будущем маячили уже и перемены, и романы, от которых не оторваться, и по всему выходило, что вступление заканчивается. И, медля перевернуть страницу, они молчали, и даже попрощались - молча, лишь легонько друг другу кивнув.
  
  ***
  
  У Изабель было редкое и ценное качество, которым Ева восхищалась. Пожалуй, даже два: она умела слушать и никогда никуда не спешила. Вот как сейчас: дочка стрекотала без умолку, а старая дама, которую, по ее же собственным словам, совсем скоро ждал выход в море, была совершенно безмятежна.
  - Ты же хотела мороженого, - не выдержала Ева и перебила дочь на полуслове. Та замолчала и посмотрела на мать с недоумением, но доверчиво и чуть виновато - не понимая, отчего ею недовольны, но ни секунды не сомневаясь, что провинилась.
  - Я его тоже обожаю, мороженое, - как ни в чём не бывало (и как нельзя кстати) сказала Изабель, - купишь мне шарик ванильного в вафельном рожке, ладно?
  Девочка с готовностью кивнула, принимая от матери деньги и снова глядя с удивлением: Ева, обычно строго оговаривавшая всё, что касалось сладостей, отпускала ее сейчас безо всяких условий.
  
  - А мне сколько? - всё-таки уточнила она, глядя на мать исподлобья умоляющими разноцветными глазами. - Можно два?
  Ева, ведшая изнурительную (и почти безрезультатную) борьбу с жизнеродостной изобильностью девочкиной телесной конструкции, выбросила на время белый флаг и кивнула, проговорив при этом:
  - Можно. - И уточнила: мне не надо.
  - Ура! - подпрыгнула девчонка, обвила шею матери тёплыми руками, звонко чмокнула её куда-то между щекой и ухом - и умчалась к витрине с разноцветными лотками и вафельными рожками.
  
  - Моя мать тоже держала меня в ежовых рукавицах, - сказала Изабель так небрежно, как если бы они разговаривали о погоде. Делая вид, что не заметила этого "тоже", Ева внимательно следила за дочерью: московская привычка ни на секунду не выпускать ту из вида была неистребима.
  Изабель добавила:
  - И когда она немного отпускала вожжи - вот это, доложу вам, было подлинным счастьем!
  
  Для женщины первой половины двадцатого века с детьми и без бытовой техники быть собранной и строгой было скорее логично, а щедрой - достойно всяческого уважения, но собеседницу следовало поддержать, и Ева понимающе переспросила:
  - Она была сурова?
  - Нет, что вы! - замотала головой Изабель, и серебряные локоны легли ещё очаровательней. - Её все обожали - да и можно ли иначе относиться к человеку, который только и делает, что помогает, дарит, утешает - да ещё и ещё и с такой энергией, словно хочет заново устроить мир... Мать, к примеру, всегда покупала рождественские подарки нам с братом и детям прачки, которую опекала. То есть вместо двух больших - четыре маленьких. И подарки соседям всегда были лучше - по крайней мере, мне так казалось. Я мечтала о кукле с фарфоровым лицом, а получала из года в год книжку и апельсины... Уверена: никто из тех, кто ее знал, ни сказал бы о ней дурного слова - разумеется, если человеческая благодарность ещё существует. А вот дома да, дома она бывала скорей холодна. И взыскательна за двоих. Мне казалось, что она всегда либо чем-то занята, либо куда-то уходит - как будто дома ей было неинтересно. Никто не восхищался, не боготворил, "не нуждался" - любимое ее выражение. Мы, по ее мнению, не нуждались.
  
  Еве почувствовала, что не знает, кого ей жалко больше: незнакомую женщину, что изобретала, как могла, рецепты всеобщего счастья, или обиженную маленькую девочку, так и не получившую того, о чем мечтала - ни куклы, ни безраздельной любви. Это так ясно отразилось на ее лице гримасой беспомощности и сочувствия, что Изабель воскликнула:
  
  - Ну-ну, не огорчайтесь так! Я всегда старалась ее понять. Но в детстве это меня мучило. Да что там - и потом... - она отвела глаза в сторону моря - изменчивого, непостоянного - и всё-таки более понятного, чем сердца самых близких людей... Кивнув - то ли своим мыслям, то ли теням далёкого прошлого - она снова повернулась к Еве, блестя незабудковыми глазами: - Знаете, я тут прочитала в интернете...
  - В интернете, - эхом повторила ошарашенная Ева - хотя и должна была давно перестать удивляться.
  - Да, хочется, знаете ли, быть в курсе... Так вот: там пишут, что в черных дырах - я говорю о космосе - время течёт наоборот, представляете? Может, это и есть "аз воздам" - прожить жизнь от конца к началу? Сначала рубец, потом боль, потом ожог? Сначала раскаяние, потом поступок? От близости - к встрече, знакомству и не-знакомству? Жизнь идёт назад: вор лишается добычи, праведник - мудрости, мать - взрослых детей, а негодяй - цинизма. Все вновь становятся младенцами, уходят в небытие и рождаются в мире, где время идёт от причины к следствию - те же, да не те. Каждый уже размотал клубок однажды прожитой жизни: нить судьбы и деяний, прошу прощения за высокопарный слог... Может, так душе и правда понятнее, что приводит к радости, а что - к страданию. Да и потом - это будет уже двойной мостик от младенческого неведения к пониманию законов. Как спираль ДНК, которую вы раскручиваете по службе... Не волнуйтесь, я не сумасшедшая! - засмеялась Изабель, глядя на взметнувшиеся в изумлении Евины брови. - Это все возраст и близость вечности - наши, стариковские темы. Вы, я смотрю, полюбили этот медальон? Вам так идёт!
  
  Ева машинально коснулась шеи: медальон лежал в ложбинке между ключицами как влитой. Как часть и частица. И тем не менее... Она ослабила шнурок (узлы и правда скользили по нему неохотно, с усилием), одним движением сняла его с шеи и протянула Изабель:
  - Пожалуйста, возьмите его с собой! Мне... - она запнулась, подыскивая подходящие слова, - мне будет так спокойней. Пусть он хранит вас там, где вы окажетесь. И, если всё, что вы говорили, правда... мне будет радостно заново прожить этот миг.
  - Однажды он был уже символом дружеской приязни, - медленно проговорила Изабель, бережно принимая медальон, - и где-то теперь его пара, его двойник...
  Ева, которая всё детство натыкалась на похожий кулон (нет, точно такой же! - упрямо твердила память) в шкатулке с семейными реликвиями, почти наверняка знала ответ - но был ли он верным? Письма от Майкла всё ещё не было, и предпринятая ею реконструкция прошлого - попытка размотать клубок, выражаясь языком Изабель - вполне могла оказаться зыбким замком из песка. Отчаянными попытками ребёнка уцепиться за руку всеведущего взрослого - и связать в единое целое те нити, что достались в наследство...
  
  Она встрепенулась и завертела головой: дочка. Она так ненадолго выпустила ее из вида, и теперь ту нигде не было видно. Пожилая пара у витрины с мороженым, угрюмый старик за столиком пустого кафе, два дайвингиста в гидрокостюмах, везущие за собой смешные тележки на колёсиках, в которых солидно погромыхивали кислородные баллоны, огромный горшок с тоненьким оливковым деревцем, отбрасывавшим резную тень - в этой цветной, объёмной, обаятельной средиземноморской реальности не хватало маленькой девочки, отлучившейся на минутку за мороженым, и оттуда, где она только что улыбалась и прыгала, отчетливо сквозило подкрадывающимся липким страхом.
  
  Отчего-то было ясно, что её - нет, не найти: дома стояли вдоль набережной сплошной оштукатуренной стеной, и между ними и присмиревшим морем метались Евин ужас и непонимание: что делать дальше и как она могла это допустить...
  
  - Ну вы и паникёрша, - недовольно произнесла Изабель, одновременно настойчиво всовывая что-то Еве в руку. - Того и гляди в обморок грохнетесь. Дочку потеряли? Так вон же она, за деревцем, котёнка кормит. Жаль, конечно, что моим мороженым - но зато цела и невредима. Вы же из-за этого побелели? И держите, пожалуйста, письма крепче. Это вам и нотариусу.
  
  Девочка небрежно помахала им из-за горшка с оливкой и опять присела: котёнок, что крутился у её ног, привстал на задние лапки и, разумеется, затмил собой всё на свете. Ева даже не разозлилась: приступ паники оказался слишком сильным и беспочвенным - особенно если принять во внимание полицейских в красивой форме, стремительно приближающихся к ним пружинистым шагом.
  
  - Да, я... - закончить ей не удалось: Изабель впервые за время их знакомства заторопилась не на шутку. Враз собравшись - и даже как будто помолодев - она окинула быстрым взором Евино лицо, бросила взгляд на девочку с котёнком, бегло перекрестила обеих и упорхнула, сказав напоследок:
  - Прощайте. Берегите себя, моя милая. Я напишу ещё, если получится. Не забудьте про нотариуса!
  
  Это было против всяких правил: сначала слишком много откровенности, потом стремительный уход - Ева растерянно смотрела вслед удаляющейся Изабель, изо всех сил желая ей удачи и удивляясь, как похожи волосы мужчины, спешащего ей навстречу, на идеальную баландинскую шевелюру.
  - Bonjour, M-me ...ova, - прозвучало за спиной, и она быстро повернулась. "Вау, мама, ты популярна!" - читалось в восхищенных глазах дочки, изловившей наконец котёнка и тащившей его наперевес, как белье. Тем, что полицейский знал Евино имя, был удивлён, кажется, даже котёнок. - В рамках операции "Вижипират" мы хотели бы осмотреть все ваши вещи, включая автомобиль.
  
  - Но ведь ты могла отказаться! - снова кричал Георгий, и опять по телефону. Ева позвонила ему сразу же после выезда из Кассиса - ей нужен был кто-то взрослый, спокойный, родной - а у Изабель все время включался автоответчик.
  - Не думаю, - ответила она, стараясь не поддаваться раздражению и внимательно следя за дорожными указателями: однажды она уже уехала вместо Экса в Марсель, и повторять ошибки не хотелось. - Это же антитеррористическая мера, а не обыск. Да я ничего и не скрывала, зачем всё усложнять? Они осмотрели всё тщательно, но быстро, каждый раз спрашивая моего разрешения. Заодно я даже разобралась в сумке, представляешь! Выкинула кучу всякого хлама, мы вместе с ними посмеялись на эту тему... И прости - я не успела расспросить Изабель про картину, всё вышло так быстро. Она очень торопилась. Или испугалась полиции - да нет же, шучу, конечно... Но наш уговор ведь всё равно в силе, правда?
  - Она сказала, когда возвращается? - словно не слыша её, спросил Георгий.
  - Нет. Она сказала, что уходит в море на неопределённый срок.
  - Старая калоша!
  - Гоша!
  - Что "Гоша"?
  - Не говори так.
  - "Про дочь подруги моей прабабушки. Про ту, которая умеет меня вразумить" - произнести это странное, уязвимое было невозможно, всё равно что выйти в свет в платье с чердака, - смешно и немыслимо, и она просто добавила:
  - Это некрасиво.
  - Я понял, - коротко хмыкнул Георгий и тяжело замолчал. Она немедленно почувствовала себя виноватой.
  - Ты дома? - спросила она, жалея, что он не рядом: обнять бы его, и всё б уладилось...
  - Я уеду до завтра, - холодно ответил Георгий, - поговорим потом.
  - Хорошо. - Раз он не чувствовал, не видел этой трещины, что стремительно превращалась в пропасть, не желал ничего объяснять и не хотел объятий - то пусть, и пожалуйста, и на здоровье. - Будь здоров, - сказала она и бросила трубку.
  
  Ночью страх вернулся и привёл с собой друзей: холодный пот и бешеное сердцебиение. Ева рывком села на кровати, вдруг разом осознав, чем мог быть пропитан шнурок.
  И что искали именно его.
  И что бы было, если бы его нашли.
  Кто-то играл против неё - или не играл, что было в тысячу раз хуже.
  Полагаться можно было только на себя: Изабель укатила, Георгий юлил, с подругой Аней она уже сходила в спа, с мсье де К - в музей. И любой из них мог подбросить ей в сумку шнурок как улику преступления. Или вообще убийства: ночью в убийство верилось особенно охотно. А ещё кто-то слушал их телефоны, разговоры в машине, ломал почту и лазил на чердак.
  Впрочем, не их, а её: Георгий категорически не хотел больше быть ее другом. Всё, что у неё осталось - это дочка, тихо посапывающая рядом, и... Она протянула руку - оно, конечно, было на месте. Кольцо без камушка. Отделять вымысел от реальности придётся самой, без помощников - поняла она. И заплакала сразу из-за всего, страшно жалея себя - и всё-таки благодаря судьбу и тех, кто бережёт живых из немыслимых далей, как будто продолжая искать рецепты благополучия и устраивая всё на свой лад - так, чтобы всё запуталось ещё больше.
  
  ***
  
   Всё больше и больше времени проходило с тех пор, как отец продал бабушкин медальон, а Таня всё не могла придумать, как вернуть его обратно. Остро хотелось поговорить об этом с Колькой, но они больше ни разу не виделись. "Приболел", - односложно сообщила соседям во дворе его мать, и никто ее больше не расспрашивал - никому не нужно было. Кроме Тани.
  
   Та изнывала от потребности поговорить, и к концу пятого дня поняла, что только и думает, что о Николае.
  
   "Нет ничего стыдного в том, чтобы навестить больного товарища", - уговаривала она себя, поднимаясь по лестнице к двери колькиной квартиры. Впрочем, с уговорами шлось ещё хуже: врать она ненавидела. И шла к нему просто потому, что без него ей было невыносимо.
  
   Но подгибающиеся коленки, и закушенная губа, и готовое выпрыгнуть из груди сердце - всё это было зря, потому что на ее - вначале несмелый, а потом все более громкий - стук никто не отозвался. Это было странно: она-то воображала, что, раз он не идёт к ней, то лежит в изнеможении, прикованный к постели тяжкой болезнью, и оставшихся сил ему хватит лишь на то, чтобы слабо ей улыбнуться... Она много чего уже себе придумала за эти дни, сценарии различались незначительными деталями, неизменным был лишь счастливый финал: как они плачут, обнявшись, а потом он выздоравливает и целует её. И то, что в книгах именовалось неземным блаженством, на дворовом языке умещалось в ёмкое отрывистое словцо, а в действительности не было, разумеется, ни тем, ни другим, а только им обоим предначенным будущим и счастьем - это всё тоже обязательно происходит. Потому что такие вещи должны случаться по любви, и никак иначе.
  
   Теперь же объяснение и вся последующая радость откладывались на неопределённый срок. "Или определённый, - подумала Таня, услышав шаги поднимающегося по лестнице человека. И тут же зажмурилась и загадала (она любила загадывать): если это он, то тогда это и в самом главном смысле - он, и не будет важнее мужчины в её жизни, и у них... и они... Она замешкалась, выбирая головокружительные варианты, и опоздала с выбором: шаги приблизились, и пришлось открыть глаза.
  
   "Он!" - поплыло по телу благодарным теплом.
  
  - Ты чего тут? С отцом что-нибудь? - встревоженно спросил Колька.
  Таня отрицательно покачала головой, разглядывая его осунувшееся лицо. Особенно хороша была ямочка на упрямом квадратном подбородке - и отчего она раньше не замечала, как он красив?..
  
  - Ты болел? Я навестить тебя пришла, - сказать хотелось совсем не это, но торопиться было некуда: впереди ждала целая счастливая жизнь вместе.
  
  - А, ерунда. Ангина, - отмахнулся он, нетерпеливо мотнув головой. Из-под шарфа на миг показался и опять исчез багрово-лиловый кровоподтёк, и Таня негромко ахнула.
  
  - Ужас какой. А с шеей-то что?
  
  - С какой шеей? - он недоуменно глянул на неё, приложил пальцы к пятну, покраснел и нахмурился. Он вообще был какой-то чужой, колючий. Иной. - Да так. Забудь.
  
  - Хорошо, - послушно согласилась она, изумляясь про себя, как быстро они поменялись ролями.
  
  Неловкость повисла между ними тонкой кисейной пеленой - прозрачной, но пока не настолько осязаемой, чтобы не позволить ей спросить:
  
  - Куда ходил?
  
   Вместо ответа он махнул рукой: дескать, ерунда.
   Стало быть, они перешли на жесты.
   Ну и ладно.
   Она пренебрежительно дернула плечом, тряхнула косами - и рванула вниз по лестнице - неважно куда, лишь бы очутиться подальше от нелепой, напряженной Колькиной фигуры - и мимолетной уверенности в том, что люди могут быть ближе, чем кажутся.
  
  - Постой! - попытался он её удержать вначале одной, а потом двумя руками - как если бы пытался поймать бабочку. Что-то яркое выскочило у него из-за пазухи, мягко хлопнулось об пол и вольно растеклось по грязным ступеням подъезда. Таня против воли обернулась: изумрудная ткань струилась чувственно и безмятежно, и была, конечно, той самой - и даже прекраснее. Чуткая Таня тотчас же угадала, что не было никакой ангины, а была ночная разгрузка вагонов, и не одна, и, может, не только ночная, что, учитывая Колькины планы на мореходку, тянуло на самый настоящий подвиг во имя прекрасной дамы - но было за всем этим что-то ещё странное, тёмное, непостижимым образом до неузнаваемости меняющее и намерения, и результат, и не догадаться об этом было невозможно, а расспрашивать - страшно и тяжело.
  
   Она снова взглянула на ткань: та как будто поблекла и опала, и тон задавали теперь темно-серые ступени в окурках - магия нездешней красоты кончилась, и надо было срочно спасать её остатки.
  
   Таня отрицательно покачала головой: нет. Без меня, пожалуйста. И пустилась бежать - из подъезда, из ситуации, лишая себя возможности задавать ненужные вопросы и выслушивать неизбежную ложь.
  
   Годы спустя она много раз возвращалась мысленно на ту лестницу - и всё равно не видела ни единого шанса преодолеть по воде, аки посуху, шёлковое море так никогда и не померкшей обиды.
  
   На выпускной она пришла в белой блузке и простой чёрной юбке, разделив с матерью тяжесть нелегкой правды про выкуп медальона у спекулянтки. Нине, защищавшей стремительно утрачивающего человеческий облик мужа ото всего света, помощь и понимание дочери были и страшны, и отрадны. Изнемогающей раненой птица металась её душа между жалостью и долгом, и готова была отдать всё - но и всего было бы недостаточно. С Викторией, которой она по Таниной просьбе понесла медальон, у них состоялся тяжёлый и измотавший обеих разговор: обе не в силах были противостоять Лёниной болезни и оттого особенно несправедливо обвиняли друг друга.
  
  - Я умоляю вас: не давайте ему больше денег, - чеканя каждое слово, говорила Нина, глядя мимо Виктории - они давно уже перестали смотреть друг другу в глаза.
  
  - Я не могу, Нина. Теперь тем более буду. Ты же сама всё знаешь, - отвечала Виктория звенящим от напряжения и ненависти голосом, злясь на боль, сына, войну, но больше всех - на невестку. От частых новокаиновых блокад мышцы Лёниной руки превратились в сплошной рубец. Рука больше не поднималась, а новокаин - не действовал, и, когда он не был пьян, то страдал от невыносимых приступов. Боль неотступно и вдумчиво терзала того, кто был так дорог им обеим, а они в бессилии терзали друг друга. "Вы спаиваете его" - "Ты его заколола" - металось между ними огненными шарами, выжигавшими остатки тепла и здравого смысла. Обеим казалось - уступи другая, и что-то сдвинется, переменится - может, даже и к лучшему, и в ослеплении борьбы они уже не выбирали средств.
  
  - Да поймите же: он уничтожает себя, и вы ему в этом первая помощница! Подумайте хотя бы о Тане: каково девочке было увидеть ваш медальон в чужих руках, каково это - остаться без выпускного платья! - голос Нины сорвался, и, если бы гнев не выжег ее досуха, она бы обязательно расплакалась.
  
  - Я не вижу выхода, Нина, - медленно проговорила Виктория, тоже потрясённая до глубины души Танечкиными преданностью и любовью - но душа эта была до краев заполнена сочувствием к страдающему сыну, а Танюша была юна и здорова. И добра - а, стало быть, жизнь непременно должна была ее в будущем вознаградить. В отличие от Лёнечки, у которого не было никакого будущего. - Если от водки ему хоть немного легче, пусть пьёт.
  
  - Какое же вы чудовище! - только на смертном одре раскается Нина во всех тех словах, которые были брошены ею тогда в лицо Виктории - и которые она повторит ещё многие тысячи раз в бессонных ночных бдениях и до, и особенно после того, как Виктория всё-таки обнаружит выход.
  
  
  ***
  
  - Даже если вас съели, у вас есть два выхода! Прикольно, скажи? - прямо в ухо матери фыркнула девочка, отбросив планшет. Тот мягко нырнул в складки одеяла, тут же приглушившего мелодию будильника. Щекоча материнскую шею пушистыми волосами, дочка нетерпеливо тормошила сонную Еву. - И вставай, семь часов уже, слышишь?
  
  - Мы же договаривались: до завтрака - никаких гаджетов, - сонно ответила Ева, мучительно соображая, куда подевался Георгий - и вспоминая, и моментально расстраиваясь. - Давай в планку.
  
  - Начинается... - разочарованно протянула девочка, демонстративно вскочила с постели и пошлепала босыми ногами в ванную. После чего умылась, покапризничала, сделала и планку, и зарядку, и всё, что полагается делать утром для здоровья и хорошего начала дня - и в школу отправилась весёлая, свежая и хорошенькая.
  
   Чего нельзя было сказать о Еве: настроение у неё было не ахти, и сильно болела голова. "Ладно, если поводов для оптимизма нет, надо их выдумать, -решительно сказала она себе. - Итак, сегодня я получу ответ от Майкла, дождусь Георгия и... - не хватало чего-нибудь озорного, безбашенного и почти неосуществимого - о, поглажу кабана! Да, именно так". Всё разом случиться все равно не сможет - так пусть уж лучше не сбудется кабан.
  
   План сработал на опережение: ей немедленно стало легче.
   Особенно после пробежки - хмурая ноябрьская мгла потихоньку рассеялась, и из-за еловых верхушек грянуло тёплое золотое солнце, под напором которого ночной иней на траве и деревьях стал быстро таять, превращаясь в крупные звонкие капли.
  
   Ева тоже повеселела и села завтракать.
   При взгляде на щедро усыпанный семечками хлеб ей стало тепло и спокойно: всё наладится, печёт же вот булочник хлеб для других - и этим счастлив. Скажи она что-нибудь в этом роде Георгию, тот обязательно пошутил бы, что она превращается в чокнутую эзотеричку, защитницу животных и все такое. Что поделаешь: она и правда превращалась, но старалась делать это как можно незаметней.
  
   Допив чай, она промокнула губы салфеткой - и подросший котёнок, сидевший на соседнем табурете, тоже начал усердно умываться. Он был так уморительно серьёзен, что Ева, не удержавшись, прыснула. И осторожно погладила кончики богатых усов, заслужив недоуменный взгляд.
  
   И получила наконец ответ от Майкла.
  ***
   Больше всего жаль было, конечно, шнурок.
  
   Бестолковая женская взбалмошность расстроила так грамотно спланированную случайность.
  
   Даже Мари не была такой сумасбродкой.
  
   Видит бог, всё вышло совсем не по его вине, и он никогда не желал ей зла. Но что сделано - то сделано, и, если бы его план сработал, и важная улика была бы найдена при случайной проверке - история с Мари закольцевалась бы, оставив его вне подозрений, а Еву - той, кем можно управлять.
  
   Ей тоже стало бы проще: он всё решал бы за неё, потому что решать должен тот, кто знает, как правильно. Он знал, а она вечно испытывала муки выбора.
  Мсье де К был уверен: необходимо помогать людям его совершать. Даже если после этого они умирают.
  ***
   Само письмо было коротеньким:
  
   "Привет!
  Надеюсь, у тебя всё хорошо - и хотел бы надеяться, что так будет и впредь, потому что новости у меня неутешительные.
  
  Нашу контору купили люди, которые берут в таких случаях подписку о неразглашении, так что я ухожу. Мне жаль, но больше заказов не будет.
  
  Я уезжаю в Новую Зеландию: давно мечтал, и вот теперь сложилось.
  Очень рассчитываю ещё с тобой поработать, и даже если не выйдет - предлагаю не теряться, отправил тебе в фейсбуке заявку в друзья.
  
  Результаты твоего личного теста во вложении - это бесплатно. Пожалуйста, не спорь, это всё, что я могу для тебя сделать.
  
  Береги себя. Надеюсь когда-нибудь увидеться лично (многовато упований для одного письма - и для учёного, не находишь?)
  
  Искренне твой, Майкл Митчелл".
  
   Похоже, она поторопилась отнести его письмо к поводам для оптимизма.
  
   Открывать вложенный файл было боязно, и, прежде чем сделать это, она налила себе кофе. Потом мысленно сосчитала до трёх, и быстро прокрутила его - вниз, вниз, до самого последнего абзаца капслоком
  
  ЗАКЛЮЧЕНИЕ: в представленных образцах общих фрагментов не обнаружено, родство исключено.
  
   Она не поверила своим глазам и перечитала заключение дважды.
  
   Неужели правда?..
  
   Она уже так привыкла считать Викторию родной, была так благодарна судьбе за этот дом, за чердак с письмами и историей, и даже странные сны больше не пугали её так, как раньше - и все это разбивалось теперь о беспристрастное заключение: родство исключено.
  
   Как сказал бы Георгий: выброси это из головы.
  
   Она подхватила котёнка и вышла в сад.
  
   Для человека, потерявшего разом и мечту, и работу, она была чересчур спокойна. Облокотившись на каменную балюстраду, кое-где уже прилично подернувшуюся изумрудом мха, она придирчиво рассматривала черепичную крышу, выискивая разбитые кусочки. Оказывается, она мечтала их поменять. И утеплить окна. И облагородить сад.
  
   Она мечтала, чтобы все кусочки - памяти, маминых рассказов, бабушкиных воспоминаний, собственных догадок, фраз в пожелтевших письмах - выстроились в ладный мир прошлого, благословляющего будущее, и ушедшие неспокойно упокоились бы, а некогда враждовавшие - примирились навеки. Ей почему-то казалось, что, связав все в единую нить, она сумеет понять, простить, отпустить и жить дальше с силой прожитого и прощёного, как если бы все эти жизни были ее одной, собственной и длинной жизнью. И вот теперь это "общих фрагментов не обнаружено". Все документы сожжены, как мосты в прошлое, и там, где она его намечтала, опять сомкнулся туман неизвестности, хорошенько приправленный теперь ощутимой горечью несбывшихся надежд.
  
  ***
  
   В приемной нотариуса должно было пахнуть ландышами и свиной кожей.
  
   Откуда ей было известно, как пахнет свиная кожа - бог знает, но убеждена она была в этом твёрдо.
  
   Конечно, письмо можно было отправить по почте - но, во-первых, Изабель не указала обратного адреса, а Еве он был неизвестен, и оттого она долго ломала голову, не написать ли в этой графе своего, но так и не решилась. А во-вторых, адрес нотариуса был уж очень заманчив: приемная находилась в квартале Мазарини, в одном из старинных особняков - таком древнем и внушительном снаружи, что было страшно интересно, каков же он изнутри. Так она снова оказалась на площади Четырёх дельфинов.
  
   С трудом отворив тяжелую резную дверь и оказавшись на широкой лестнице, Ева оробела. Блестящих табличек внизу было очень много, и она не запомнила, на каком этаже располагается бюро нотариуса. Медленно поднимаясь по высоким ступеням, она разглядывала надписи рядом с дверями: мэтр Лунелль, адвокат, мэтр Бенуа, адвокат... Сегодня Экс был для неё городом дверей и адвокатов.
  
   По лестнице следом поднимался кто-то энергичный и хорошо знающий дорогу: шаги были быстрыми и уверенными. Ева остановилась в пролёте лестницы, делая вид, что разглядывает каменный барельеф, и человек, шагавший следом, остановился рядом.
  
  - Это Кронос, отец олимпийских богов, в римской мифологии - Сатурн, проглатывающий своего сына. Его ещё часто путают с Хроносом, - доверительно проговорил бархатный голос у неё за плечом. Ева оглянулась: говоривший и сам мог бы с успехом символизировать непостижимость хода времени. Голос и живые карие глаза были невероятно, жизнеутверждающе молоды, в то время как седые волосы и множество морщин свидетельствовали о почтенном возрасте.
  
  Словно прочитав её мысли, пожилой мсье улыбнулся (улыбка его тоже и не думала стареть) и продолжил:
  
  - Не знаю, известна ли вам его история, но, оскопив своего отца Урана, он боялся своих детей, и оттого исправно проглатывал их - до поры до времени, разумеется, пока это не надоело его жене, которая спрятала очередного младенца и вырастила его вдали от отца. Младенец оказался Зевсом,и отца всё-таки победил. Поэтому титанам пришлось несладко, как, впрочем, и людям, которые во времена царствования Кроноса жили, как боги, не зная горя и трудов - по крайней мере, так писал древнегреческий поэт Гесиод. Он, хотя и был поэтом, неплохо разбирался в жизни. Взять хотя бы вот это: "Дурное состязание - судебная тяжба; хорошее - соревнование в земледелии и ремёслах". А, каково?
  - Не слишком-то осмотрительно говорить такое в месте скопления адвокатов. Или вы не адвокат? - спросила Ева, покорённая обаянием рассказчика и чувствовавшая себя так, будто была с ним знакома тысячу лет.
  - Угадали, - одобрительно кивнул веселый старик, - я, пожалуй, скромный помощник Хроноса. Храню бумаги, скрепляю договоры, заверяю документы - в общем, по мере сил фиксирую ход событий.
  - Я как раз ищу бюро такого хранителя времени, - сказала Ева, мельком взглядывая на конверт. - Мне нужен мэтр NN, нотариус.
  - Это нетрудно, - весело ответил её седой визави, - нотариуса вы уже нашли, а в бюро я вас провожу.
  
   Вот так она и очутилась там, где пахло ландышами, а в свиную кожу были переплетены книги огромного формата - Ева видела такие впервые в жизни. Весёлый старик предложил ей чаю, а его чопорная помощница нагнала на Еву страху.
  
  - Я и сам робею, когда Валери так на меня смотрит, - доверительно произнёс старик, когда дверь за спиной его строгого секретаря наконец закрылась. - Она состоит целиком из достоинств, но - вот беда! - считает импульсивность изъяном. Это она настояла на том, чтобы надпись на медной табличке "СТРОГО ПО ЗАПИСИ" была сделана такими большими буквами. А мы с вами провинились. - Старик озорно улыбнулся и посерьезнел. - Ну-с, и какое у вас ко мне дело?
  
   Может, из-за его приветливой и простой манеры, а может, от собственного огорчения и печали, Ева выложила ему как на духу все события последнего времени, начиная со знакомства с Анной и заканчивая стремительным исчезновением Изабель.
   Нотариус слушал её внимательно, не перебивая и ни и о чем не спрашивая, и вопрос - для чего, собственно, она все это ему рассказывает, пришёл ей в голову только тогда, когда она выложила письмо Изабель на стол.
   К счастью, в это время в дверь деликатно постучали, и Ева, покраснев, поспешно вскочила и начала извиняться. Мэтр NN немедленно ее остановил.
  - Я ценю ваш порыв и благодарю за оказанное доверие, - церемонно произнёс он, наклонив седую голову в легком полупоклоне. - Мадам Сурис умеет выбирать себе доверенных лиц. Что бы ни было в её письме, помните: я всегда к вашим услугам.
  
   Ева так растрогалась, что готовы была расплакаться, а потому, дабы избежать позора, ретировалась в большой спешке, заслужив ещё один неодобрительный взгляд строгой Валери.
  
   На лестнице она снова задержалась у барельефа с изображением Кроноса. Казалось, что тот хочет просто поцеловать младенца, лежащего на его мускулистых руках. Буйные кудри, ангельские крылья, отстранённый и задумчивый лик... Богов путали не зря: именно так должно было выглядеть время, пожирающее своих детей.
  
  ***
  
   Верно говорят: первые дети - последние куклы, первые внуки - последние дети. С Таниным отъездом в институт жизнь Виктории сделалась монотонней и скучней - хотя, казалось бы, куда ещё. Чтобы не тосковать так по внучке, она даже вернулась на работу - санитаркой, но и тому надо было радоваться, пенсионерам то запрещали, то снова разрешали работать. За новостями было не угнаться, и начмед железнодорожной больницы со вздохом всё-таки подписал её заявление.
  
  - Уволить мы вас всегда сможем, а пока возвращайтесь, Виктория Казамировна, в родильное. Очень вас там не хватает, очень.
  
   К начмеду она относилась пристрастно: покатым лбом, соболиными бровями и манерой улыбаться он сильно напоминал ей Вадика - особенно вначале, пятнадцать лет назад, когда ее еще переполняла надежда. Может, оттого она и опекала его поначалу, когда он, сдвинув для солидности совершенно Вадиковы брови, впервые появился в родильном отделении. Акушерки чихать хотели на звания и дипломы, так что каждому новичку приходилось заново доказывать, что он настоящий доктор. Опыт - всегда серьёзное преимущество, и Виктория не раз выручала необстрелянного врача. Теперь, очевидно, настала его очередь.
  
  - Буду рада, - просто ответила Виктория, от души надеясь, что так оно и будет: с радостью без Танюши было совсем туго.
  
   Дни, вновь наполненные работой, отскакивали круглыми бусинами чёток назад, в прошлое, и, как на настоящих чётках, случалась порой бусина крупнее прочих - Ленечкины запои. Неизбежные, как смена времён года, но случающиеся гораздо чаще, чем четыре раза в год.
   Оказалось, что ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, чтобы разыскивать сына по подворотням, потом тащить его домой, отогревать, отпаивать и возвращать к жизни. И боли.
   Жить рядом с болью ей было не привыкать - но лица рожениц рано или поздно преображались и разглаживались, и кричащая пустота сменялась сиянием или (редко, и она помнила каждую) восковой бледностью смерти. Помогать было легко: она умела быть рядом в волнах созидательной муки, внушая надежду, что волна вот-вот схлынет, и надо просто дождаться и дышать. В родах боль была лезвием, по которому шла испуганная женщина, и которому суждено было отделить от нее дитя, дав рождение обоим - и матери, и ребёнку. А вот куда боль влекла её сына? И суждено ли ей было когда-нибудь схлынуть?..
   Ответа не было, но Виктория больше не позволяла себе упрёков. Просто дышала с ним, пока могла.
  
  ***
  
   У недавно потерявших работу людей бывает небольшое, но важное преимущество: они могут никуда не спешить.
  
   Вот Ева и не спешила. Выйдя на улицу и на мгновение зажмурившись от брызнувшего в глаза света , она повертела головой, решая, куда пойти - и медленно зашагала к бульвару Мирабо.
  
   Экс, позолоченный полуденным солнцем, был безмятежно прекрасен. На фоне четырехсотлетних стен квартала Мазарини любая тревога казалась исчезающе малой: может, причины для беспокойства никуда и не девались, просто их трудно было разглядеть.
  
   Причудливая мозаика мостовых, роскошные резные орнаменты мощных деревянных дверей, кованая вязь решёток - всё это теперь не подавляло Еву, как прежде, когда она только привыкала к этим улицам, а радовало и дарило покой. Тугой комок неуверенности и тоски, отскакивавший раньше, как мяч, от мощных стен и высеченных из охристого камня атлантов, оказывается, преобразился, превратившись даже не в клубок - в моток мягкой, почти невесомой нежности. Гармония теплого света накатывала волнами радости и отступала так же - легко, оставляя себе нечто более ценное, чем оттиск или отпечаток: впечатление. Образ. Радость.
  
   Она решила пройти от квартала Мазарини до площади Ришельм - так, чтобы погулять по бульвару и, может быть, попить где-нибудь кофе.
  
   Вокруг было тихо. Она шла по мостовой, и на каждые три её шага приходилась тускло поблескивавшая между булыжников буква "С", похожая на подкову. Так город обозначил любимые маршруты Поля Сезанна - чудака и упрямца, эксуазского отшельника, отправлявшегося рано утром рисовать заворожившую его гору. Мировая известность, заоблачная стоимость картин, титул родоначальника кубизма и отца постимпрессионизма - в те дни это не имело никакого отношения к неразговорчивому коренастому человеку, шедшему к горе, наклонив лобастую голову. Он видел, что гора вздыхала и жила - и знал, что может это написать.
  
   Отшельник.
   На Еву нахлынули воспоминания детства: один новомосковский художник тоже подписывал так свои письма. Худой и синеглазый, мимоходом заглядывающий в гости с застенчивой улыбкой и самыми невероятными предлогами для визитов: редкой книгой или совсем простым угощением, которым ему хотелось поделиться. Он вносил с собой, как дар, иной, не на что не похожий мир, где мудрость говорила простыми словами, и из слов этих складывались дивные узоры, притормаживало время и даже, кажется, звучала тихая музыка.
  
   Картины у художника были странными, а мир - замечательным, как улыбка. Вскоре после его трагической смерти уже взрослая Ева оказалась в Каунасе в музее Чюрлёниса и услышала ту самую музыку из детства - и поразилась сходству, и заплакала по новопреставленному Владимиру... Как, может, заплакала бы и сейчас, если б не прибыло так вокруг людей и шума: она вышла на бульвар.
  
   В тени платанов продавали акварели. Прованс живописен, а Экс-ан-Прованс и вовсе безупречен, поэтому четвертушки листа с мощными львами главного фонтана на фоне нежных затёков закатного неба и паутины ветвей деревьев, обрамляющих бульвар, разлетались среди туристов, как горячие пирожки.
  
   Торговец искусством отлично подходил и львам, и платанам, и бульвару: артистично повязанный шарф, живая речь, элегантная бородка, исчерченное глубокими морщинами лицо и пластика юноши - его запросто можно было вписать в любую акварель, и ни одна не потеряла бы своих художественных достоинств. А некоторые, может быть, и приобрели.
  
   Впрочем, подойдя поближе, Ева поняла, что с выводами поторопилась: сегодняшние картинки были безусловно хороши. И изображали не только бульвар и фонтаны. Может, дело было в своевольных солнечных бликах, проникавших через резную листву, но смотрелись акварели очень живо: каменные дельфины были в меру задорны и крутобоки, плющ, карабкающийся к окну - настырен и задирист, портреты...
  
   Она налетела на следующую картину, как лодка на подводный камень - на хорошем ходу. Кровь прилила к щекам, а сердце застучало, как молот. Ласкавшие глаз несложные сюжеты, как мягкая трава, скрывали акварель-капкан, акварель-мину: задумчиво подперев щёку рукой, на обескураженную Еву исподлобья смотрела сияющая женщина с чердака - акварельная, полупрозрачная, но несомненно та же самая.
  
   "Надо немедленно..." - полыхнуло внутри, чтобы тут же схлынуть - что? Купить картинку? Бессмысленно. Поговорить с автором - но как его найти?..
  Она взглянула на продавца: он беседовал с девушкой, стоящей к Еве спиной, и говорил той что-то быстро и тихо.
  
   В первую очередь следует успокоиться, сказала себе Ева, разглядывая девушкину спину. Наверное, студентка. И, раз так, то не покупательница. Спина была узкой, юбка - в меру кокетливой, беретик на растрепанных ветром волосах - трогательно бесполезным, но тоже очень уместным. Только папка на длинных тесёмках казалась великоватой для тонких рук.
  
   Словно прочтя Евины мысли, девушка протянула папку импозантному торговцу. "Другое дело!" - мысленно одобрила Ева. Образ стал законченным, а возможное авторство акварелей - ясным.
  
   "Да она, точно она!" - беззвучной сиреной надрывался внутренний голос, и Ева с трудом взяла себя в руки.
  
   Тем временем художница перекинула через плечо рюкзак, стоявший до этого на земле, быстро попрощалась с бородачом, перешла бульвар - и её намерение исчезнуть из Евиного поля зрения сделалось очевидным.
  
   Времени на размышления теперь не осталось, и Ева, избавленная от сомнений поспешностью незнакомки, рванула следом. Приблизительно тем же маршрутом, что и планировала, но раза в два быстрей.
  
   Двигалась девушка целеустремлённо и ходко, так что Ева с трудом за ней поспевала. Дойдя до площадии мэрии, незнакомка нырнула в стеклянные двери древнего здания зерновой биржи, и Ева, не задумываясь, шагнула следом.
   Внутри бывшей зерновой биржи располагалась библиотека.
  
   Девушка с узкой спиной успела уже усесться за компьютер и надеть очки в строгой оправе. Ева медленно двигалась вдоль стеллажей, трогая корешки руками, и украдкой разглядывая девушку и ее рюкзак, из которого выглядывало колёсико роликовых коньков.
  
   Во внушительном здании биржи библиотека занимала только часть первого этажа, и все посетители были видны как на ладони. С десяток нахохлившихся умников за казёнными компьютерами, столько же читателей, выбирающих книжки, и парочка сотрудниц - чтобы не привлекать лишнего внимания, Ева тоже быстро взяла с полки книжку.
  
   Джон Ревальд, "По стопам Сезанна".
   По блестящим маленьким подковкам.
  
   "Взгляни на Сент-Виктуар. Какая мощь, какая властная жажда солнца - и какая меланхолия вечером, когда морок спадает... Я подолгу порой остаюсь неподвижным, не зная и не умея изобразить эти непостижимые тени, лежащие на утёсах. Испаряющиеся, вместо того чтобы сгущаться, и всей своей синевой участвующие в дыхании ветра" (из письма Сезанна другу детства).
  
   Ева полистала книгу ещё: письма, репродукции, фотографии. Смелый и живой взгляд автора - прямо из тридцать третьего года. Мир готовится к большой войне, а Джон, оставив Париж, едет в Толоне. К горе и Сезанну. Оправдывая поразительное заглавие предисловия: "Жизнь - путешествие ради искусства".
  
   Кажется, Ева начинала понимать людей, крадущих книги из библиотек.
   Хотя пока без преступлений можно было обойтись: пластиковая карточка, действовавшая во всех библиотеках города, по счастью, была у нее с собой.
  
   Жаль только, что девушка, которую она преследовала, испарилась, как сезанновы тени.
  
   Ева с досадой прикусила губу - надо же было так зачитаться. Потом присела на опустевшее место у библиотечного компьютера и нашла последнюю ссылку - ею оказалась стартовая страничка живого журнала. Где же искать тебя теперь, спортсменка, художница и блогер...
  
   Зарегистрировав книгу, Ева вышла на площадь, благоухающую и разноцветную: до полудня здесь торговали цветами. Астрономические часы главной башни показывали девятнадцатое число. Она полистала страницы - точно, день рождения Сезанна.
  
   Ей вдруг захотелось отнести ему цветы. Хризантемы, мимоза (уже!), фиалки, анютины глазки... Может, гортензии? По имени жены?
  
   Почти определившись, она всё-таки продолжала идти дальше - и тут увидела белые цикламены. "С нежным запахом", - сообщала картонная табличка, и Ева взяла горшок в руки. Цветок так пряно пах нежностью, терпко - страстью и приглушённо-сладковато - смертью, что всё устроилось само собой.
  
  - Сорт называется 'Виктория', - доверительно сообщил продавец, заворачивая горшок в тонкую шуршащую бумагу. - Как вам запах, нравится?
  - Очень, - медленно ответила Ева, протягивая монетки. - Я и от имени этого без ума.
  
  ***
  
   Виктория боялась, что потихонечку сходит с ума.
  
   Впервые за полгода приехала из Ленинграда Танечка - и глянула с порога Каролиниными глазами, и засмеялась её гортанным смехом. Виктория отшатнулась, ужаснувшись, и в Таниных глазах полыхнул ответный испуг - не такой представляла она себе долгожданную встречу.
   После Виктория, конечно, взяла себя в руки, и захлопотала, и заахала, стараясь утопить в потоке бесчисленных расспросов первое странное чувство, но, изредка поглядывая на Таню, каждый раз снова видела Каролину: вот она щурится, а вот заправляет за ухо непослушный завиток... Предстоящие дни внучкиных каникул грозили превратиться в сплошную муку, если бы не вмешалась Клавдия. Вернее, её операция.
  
  Соседка всегда была грузной, медлительной женщиной. Внушительным круизным лайнером вплывала она на их общую кухню, и тем количеством супа, который она варила себе на два дня, можно было запросто накормить целый взвод.
  
  - Поберегла бы ты себя, Клаша, - не выдержала однажды Виктория, вынимая из ушей дужки фонендоскопа и раздирая с хрустким треском манжету тонометра на полной, желейно подрагивающей руке. - Так и до апоплексии недалеко, с таким-то давлением. Похудеть бы тебе.
  - Да я бы рада, Казимировна, - одышливо отвечала Клавдия, устраивая поудобнее грузное тело, опять надумавшее бунтовать. - Да покушать люблю. Не могу себя ограничивать. Нельзя мне недоедать, не доем - потом втрое наверстываю. Как начала с сорока блокадных кило отъедаться, так вот всё остановиться-то и не могу.
  
   Про то, что соседка пережила блокаду, Виктория слышала впервые. Возразить она ничего не смогла, а расспрашивать подробней побоялась.
   Вскоре, однако, Клавдия стала худеть. По-хорошему надо было бы за неё порадоваться, но Виктория скорее недоумевала: оборот кастрюль на кухне по-прежнему походил на ресторанный. Сама Клавдия из кухни практически не выбиралась, и постоянно либо ела, либо готовила.
   Поняв, что отношения Клавдии с едой - дело интимное, Виктория больше не позволяла себе замечаний. Работа, Лёнечка, теперь вот невесть с чего кажущаяся Каролина... Так что, когда Клавдия деликатно постучала в дверь (похоже было, что вместе с весом Клавдия стремительно теряла прежнюю бесцеремонность) - Виктория выскочила к ней, раздосадованно улыбаясь:
  
  - Что, Клава, плохо? Сейчас я, у меня, видишь, внучка приехала...
  - Знаю, знаю, не гоношись, Казимировна, - извиняющимся тоном проговорила Клавдия, - я тебя не задержу. На операцию завтра ложусь, так ты будь добра, присмотри за моим алоем. Он много воды не любит, но без внимания хиреет. Как я - видишь, - Клавдия улыбнулась вымученно, тихо, и обхватила себя несмелым зябким жестом похудевшими руками - такими жалкими в просторных рукавах, что Виктория впервые увидела, насколько Клавдии и вправду стало меньше.
  - Что за операция, Клаша? - спросила она, разом переставая и улыбаться, и спешить.
  - Невестка твоя говорит - выросло лишнее, - пожала плечами Клавдия, по-прежнему зябко ёжась. - Надо оперировать. На завтра назначено. Алой мой не забывай, ладно? Всё, ушла, не мешаю.
   Она повернулась и пошла к себе - почти бесплотная под огромным халатом, болтавшемся вокруг неё, как колокол.
  - Я приду к тебе, как прооперируют, слышишь, - громче, чем следовало, сказала Виктория в эту незнакомую спину - как будто пыталась перекричать набат тревоги.
  - За это спасибо, - просто ответила Клавдия.
  
  Операция прошла быстро. Очень быстро. На седьмые сутки сняли швы, на десятые выписали, и Клавдия вернулась домой. После операции ей были назначены уколы и таблетки, и Виктория, увидев рецепт, побежала к Нине.
  
  - Неоперабельно, - развела та руками, и Виктория вспомнила гул набата. - Это Ваша соседка? В ближайшее время потребуется обезболивание. Может, эфир? Справитесь?
  - Да-да, конечно, - поспешно ответила Виктория. - Неужели всё так плохо, Нина? Сколько ещё, как по-Вашему? Месяц?
  Нина качнула головой - так, что стало ясно: много меньше.
  
   И отсчёт начался.
  
   Правда, Клавдия об этом не догадывалась.
   Помощь Виктории она поначалу отвергала. Но силы убывали, и она смирилась.
   Глядя на свой весёлый розовый шрам, она по-детски умилялась, громко выражая восхищение вслух:
  - Ну что за умище у организьмы, а, Казимировна? Ну скажи на милость. Ее режут, а она сама всё подлатывает. Нет, с такой организьмой можно жить, тут грех жаловаться...
   Это и вправду было удивительно: съедаемый опухолью, состоящей из обезумевших клеток, организм как ни в чём не бывало заживлял операционную рану - так хорошо, что Виктория порой надеялась, что Нина ошиблась.
   Чуда не случилось.
   Клавдия таяла, как восковая свеча. Она перестала спать и стала жаловаться на боли. Однажды утром Виктория, делая ей укол, услышала, как игла ударилась об кость - как пустое ведро о дно сухого колодца. Рак высасывал жизнь до донышка, до капельки, словно не должен был погибнуть вместе с истерзанным телом, а собирался жить вечно.
   Капельками эфира на марлю падали последние Клавдиины дни.
   В самый последний она, перед тем как заснуть от дурманящих паров, вдруг спросила холодно и строго:
  
  - Кто это там? - и махнула головой в угол, с сторону дивана - так убедительно, что Виктория оглянулась.
  - Нет никого, Клаша, - ответила она, укрывая больную. - Диван стоит, рядом буфет. А больше никого, только ты да я.
  
  Клавдия не ответила. Не отводя от дивана настороженного взгляда, она вымолвила через силу (эфир уже действовал, сон побеждал):
  
  - Нет, стоит. Ждёт.
  
  Потом перевела взгляд на Викторию, улыбнулась её испугу и добавила:
  
  - А ты иди, иди. К детям.
  
  И Виктория послушалась: подступало время Таниного отъезда, хотелось подсобрать кое-чего внучке в дорогу.
  
  - Через часок зайду, - шепнула она Клавдии и тихонько выскользнула из комнаты, буквально на пороге разминувшись с соседкиной смертью.
  
  ***
  
   На кладбище Сен-Пьер смерть выглядела привлекательно, а могила Сезанна - очень скромно.
   Отыскать её, правда, оказалось непросто. Не найдя указателей, Ева пошла по периметру наугад - мимо мраморных ангелов со строгими лицами и островерхих склепов с приоткрытыми дверями. Птицы пели так, как будто второе пришествие должно было наступить завтра. Причём судить никого не собирались - собирались простить.
   Надгробия, расположенные вплотную друг к другу, украшали кресты и скульптуры. Разглядывая памятные таблички и читая высеченные на камне имена, она дошла до более тенистого и возвышенного уголка кладбища. Здесь почти смыкались горизонтальные кроны пиний, тихонько журчал фонтан и стояла удобная скамейка.
   Верхушку горы Сент-Виктуар и могилу Сезанна она увидела одновременно.
   Это так поразило Еву, что она вернулась на тридцать шагов назад: гора исчезла. Начала медленно приближаться к могиле: гора потихоньку показывалась из-за деревьев.
   Они и после смерти были вместе.
   Ева вспомнила, как в детстве расспрашивала одну всеведущую кладбищенскую бабулю, отчего это на могилах памятники стоят с разных сторон, и та живо разъяснила, что кто ж его знает, почему так у нерусских, но у нас, христиан, считается, что бог придёт с востока, и мертвые восстанут, и будет бог взирать на их лица, а они - на бога, и будет осенять их крестное знамение. Маленькая Ева тогда представила себе все это очень живо - и нашла логичным и справедливым.
   И сейчас, глядя на верхушку горы, маячившую над перекладиной сезаннова креста, она испытывала то же самое. Всё так: гора на востоке, крест в ногах. Всё готово.
   Прочно пристроив цикламен 'Виктория' в керамическое кашпо, Ева присела на скамейку и открыла книгу. Место, чтобы узнать покойного поближе, было самое подходящее.
   Сезанн у Ревальда выходил страстным и порывистым грубияном. Великим упрямцем. Фантастическим тружеником, считавшим еду и сон досадной помехой на пути к воплощению совершенства на холсте. Разгневанным чудовищем, способным уничтожить многодневный труд из-за несоответствия замысла и результата.
   "Господи, - подумала Ева, - ведь и люди, в сущности, страдают из-за того же: задуманы неплохо, а исполнены так себе. Амбиции и гнев творца - так везде. Недаром Сезанн так часто говорил: страшная штука - жизнь...".
   Почитав ещё, она подняла голову от книги - судя по сместившимся теням, времени прошло немало. Часы подтвердили: да-да, пора. Бросив прощальный взгляд на гору и высвобождаясь понемногу из объятий особой кладбищенской неги и мечтательности, она закрыла книгу, перекинула сумку через плечо - и тут снова увидела давешнюю девушку.
  
   Та набирала воду в пузатую пластиковую канистру.
   Живых цветов вокруг было совсем немного, но вода была проведена в несколько уголков кладбища. И девушка, за которой Ева не уследила утром, прямо сейчас аккуратно заворачивала такой кран.
   "Зачем ей столько воды? Она что, собирается что-то мыть?" - гадала Ева, двигаясь потихоньку на порядочном отдалении от незнакомки.
   Та шла в сторону выхода - дальше, дальше, пока действительно не вышла из ворот. Тут Ева, памятуя утреннюю неудачу, прибавила шагу - так, чтобы в этот раз уже не оскандалиться.
   На этот раз она её не упустит.
   Дойдя до фонтана, девушка повернула на Avenue des écoles militaires и направилась в сторону парка La Torse. Ева шла за ней по пятам, не переставая гадать, зачем той потребовалось так далеко носить воду.
   Они прошли парк и шли теперь по route Cézanne, всё больше приближаясь к Евиному дому. Теперь Ева дала беглянке отойти подальше: городская застройка сменилась загородным пейзажем, и идти след в след в таком безлюдном месте было нелепо.
   Девушка скрылась из виду на повороте, ведущем к Евиному дому. Чуть подождав, Ева последовала за ней.
   Виллу Les chênes от поворота отделяли какие-нибудь триста метров, и Ева уже почти уверилась, что девушка действительно направляется к ней домой - но тут та резко вильнула вправо и пропала из виду.
   Ева остановилась.
   Ей вдруг стало страшно: а что, если беглянка заметила слежку и теперь спряталась, решив поменяться с преследовательницей местами?
   На улице не было ни души. Под кронами этих дубов (сколько в них метров - двадцать? больше?..) и в таких густых зарослях бузины, в сущности, могло случиться всё, что угодно, и никто бы об этом не узнал.
   "Ты - шедевр, - напомнила себе Ева, - ты создана смелой и отважной. Вперёд, не зли творца. Ты не делаешь ничего дурного".
   Отваги от этих мыслей прибавилось не слишком - зато пропало желание убежать.
   Осторожно подойдя поближе, она поняла, куда делась девушка: по глинистой земле тоненьким пунктиром тянулась кабанья тропа, уходившая круто вверх и терявшаяся в густых зарослях.
   Совершенно не скользкая, как оказалось, тропа.
   И не слишком длинная: совсем скоро густая растительность кончилась так же внезапно, как началась, и Ева едва не выскочила на очаровательную лужайку перед домом с выбитыми стёклами.
   Если бы он был больше, то несомненно мог бы считаться замком спящей красавицы.
   С трёх сторон его обступали высокие сосны, чьи легкомысленные кроны возвышались над зарослями сирени и шиповника, соседствовавшими с розмарином и лавандой. Стенами безраздельно владел плющ - и с краешку, боязливо - кажется, глициния.
   У дома когда-то была просторная терраса, отделанная добротной терракотовой плиткой - и вот на этой террасе, знававшей лучшие времена, стоял вполне современный мольберт, а возле него - изящный круглый столик и ржавый кованый стул на умопомрачительных ножках.
   "Значит, художница", - подумала Ева, даже не пытаясь вообразить, каково это - жить в заброшенном доме без электричества, отопления и воды.
   Стремясь разглядеть дом как можно подробней, она ухватилась понадёжней за ствол молодого деревца, другой рукой тоже ища опору - и почувствовала, как в руку тычется что-то мокрое, мягкое и холодное.
   Обернувшись, она чуть было не завизжала: рядом с ней стоял чёрно-бурый кабанчик с неправдоподобно длинным носом и чёрными бусинами глаз.
   Теперь она поняла, почему все её попытки высадить луковичные у дома заканчивались крахом: таким мощным инструментом, каким выглядела эта кабанья морда, можно было пахать и пахать.
   "Погладить кабана", - подсказала услужливая память, и Ева протянула руку, чтобы погладить зверя между ушей.
   Он испуганно всхрапнул и с треском рванулся через кусты на идиллическую лужайку, девушка, вышедшая из дому с дымящейся кружкой, расплескала чай, а Ева ринулась вниз, промчалась по дороге, ворвалась домой, закрылась на все замки, отдышалась - и поехала за дочкой, так до конца и не решив, что произошло и какие у этого могут быть последствия.
  
   Всё, как это часто случается, выяснилось само собой.
   Вечером, уже после ужина, раздался резкий звонок от ворот - и раз, и другой, и третий.
   - Папа! - рванулась на улицу дочка, и Ева побежала следом с брелком и ключами: было уже темно.
   За воротами никого не оказалось. Дочка разочарованно сгорбилась, а Ева увидела, что из прорези почтового ящика торчит веточка бузины.
   В ящике лежала книжка Ревальда, которую она обронила второпях, а в книжке - сложенный вдвое лист бумаги с шутливым текстом: "Любопытство - не порок, а большое ... " - и мастерским, одним росчерком, рисунком кабаньей морды.
  - Здорово нарисовано! - восхитилась дочка. А Ева заметила:
  - И написано без ошибок.
  - Ага. А от кого это, мам? - безмятежно глянула девочка, и Ева, пожав плечами, поскорей увела её в дом.
  
   Как хорошо, что девочка говорила и читала на двух языках.
   Как странно, что художница-маргинал писала по-русски.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  П.Флер "Поцелуй василиска" (Попаданцы в другие миры) | | П.Роман "Игра. Темный" (ЛитРПГ) | | И.Арьяр "Тирра. Невеста на удачу, или Попаданка против! Интерактивный" (Любовное фэнтези) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Сапункова "Жена Чудовища" (Любовные романы) | | Д.Данберг "Элитная школа магии 2. Факультет Защитников" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Любимка "Власть любви" (Приключенческое фэнтези) | | К.Лазарева "Магия чувств" (Городское фэнтези) | | О.Чекменёва "Доминика из Долины оборотней" (Любовное фэнтези) | | С.Волкова "Серое пламя (Пока смерть не разлучит нас)" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"