Аннотация: В какой-то мере продолжение "Выше ноги от земли" - Николаев, Руслан-младший и Гарин. Цхинвал, 2008 год, Москва, 2010. 11 августа.
Папины сны
Всем тем, кто видел эти сны - за себя и за своих близких.
МОЙ ПАПА ВЕРНУЛСЯ.
Я вышел из ванной в коридор, кутаясь в папин халат. Халат был большой, как королевская мантия, а я - маленький. Ну, не очень маленький, но уж точно меньше, чем сейчас.
В коридоре горел свет и пахло табаком и ещё чем-то, чему я не знал названия, но от чего внутри стало легко-легко, словно второй раз подряд в этом году наступил день рожденья. Под вешалкой стоял один армейский ботинок.
Был август. Мама стояла рядом со мной, и лицо у неё было почему-то мокрое, особенно щёки. Папа улыбнулся, подхватил меня своей сильной рукой подмышки и посадил на колено по-хозяйски поставленной на стул ноги - и я стал почти такой же высокий, как папа, а потолок - гораздо ближе, чем обычно.
- Здравствуй, Русь, - сказал папа и улыбнулся, наклоняясь мимо меня к ноге, чтобы развязать шнурки на своём втором ботинке. Я ухватился за другую папину руку, но нащупал только пустой рукав.
- А где рука? - спросил я.
- Нету, - ответил папа, а мама порывисто вздохнула, словно хотела задуть невидимую свечку, но передумала.
- Вот как, - сказал я.
- Вот так, - согласился папа, оставшейся рукой воюя со шнурками.
- Давай помогу, - я спрыгнул с его колена на пол - немножко больно, но я сдержался и даже не вскрикнул.
- Помоги, - улыбнулся папа. - Будешь моей второй рукой.
- Буду, - торжественно пообещал я и уточнил: - Всегда-всегда.
Я это хорошо помню.
Я так и сказал: "Всегда-всегда". И сдержал своё обещание, хотя это было ужасно непросто.
***
ПАПИНЫ СНЫ - ОЧЕНЬ НЕПРОСТЫЕ.
Я думаю, даже сто тысяч мудрецов ни в чём тут разобраться не смогут. Когда мама их, сны, то есть, пытается понять, она начинает плакать, а папа садится за стол на кухне, кладёт перед собой берет, достаёт свою фляжку из особого шкафчика и молчит. Молчит так тяжело, что даже встать не может, хотя папа, конечно, - самый сильный человек на свете. Он поднимает меня одной рукой так же легко, как когда я был совсем маленьким. Наверное, молчание на кухне не смогут поднять даже сто тысяч силачей со всего света, такое оно тяжёлое.
Когда на кухне скапливается столько молчания, что даже мама садится, папа делает глоток из своей фляжки и поясняет:
- Они всем снятся, - это он про сны. Потом видит меня на пороге и спрашивает: - Так-так. Русь, тебе не пора спать?
И про сны маме больше ничего не говорит.
А я про них знаю. Они как кухонное молчание - тоже тяжёлые. Даже папе тяжело их нести - не то, что меня одной рукой поднять.
Тут даже сто тысяч силачей не смогут ничего сделать. И даже двести.
Поэтому я говорю:
- Я уже ложусь.
А папа говорит:
- Ну, спокойной ночи.
А я улыбаюсь:
- И тебе, пап. Спокойной ночи, мам.
Мама крестит меня тихонько, а папа встаёт, убирает фляжку в особый шкафчик, нахлобучивает свой берет на меня и идёт провожать в комнату.
И молчание становится всё легче и легче, а у моей кровати оно уже такое лёгкое, что поднимается под самый потолок, и папа следом встаёт на цыпочки, потягивается и улыбается.
Конечно, ведь мы с ним вместе молчим, а значит, молчание для каждого легче. А вместе с папой мы сильнее ста тысяч силачей со всего света - так папа мне говорит, а он никогда не врёт.
- Спокойной ночи, папа, - повторяю я и забираюсь под одеяло.
- Спокойной ночи, Русь, - отвечает мой папа и идёт к маме на кухню.
А иногда я говорю:
- Па-ап, - и папа садится на краешек моей кровати.
- Чего, Русь? - говорит он.
И я что-нибудь спрашиваю.
Например:
- А когда мы поедем к Руслану?
Руслан папу спас на войне. И умер. Но не совсем. В смысле, совсем, но он всё равно остался здесь, рядом с нами с папой. Я его даже нарисовал - его и меня. Правда, уже давно, когда я был ещё маленький - не помню точно, какой, - и поэтому вышло не совсем понятно. И все почему-то решают, что это не Руслан, а папа. Но это Руслан. Ему теперь всегда пятнадцать, и он улыбается, а на шее у него - наушники. А вокруг я нарисовал его родной город, Грозный. Это в Чечне, где папа воевал, когда я ещё только рождался.
К Руслану мы ездим вместе с Лейли - она его невеста, но я на ней женюсь, когда вырасту. Надеюсь, Руслан не обидится. "К Руслану" - это туда, где он спас папу.
Жалко, что его в Южной Осетии не было. Уж он-то точно сделал бы так, чтобы сны у папы не такие тяжёлые были.
- Весной поедем, когда Лейли приедет, - отвечает папа на мой вопрос.
Правда, я и сам это знаю. Поэтому чаще спрашиваю что-нибудь другое:
- А Инженер ведь вернулся из Осетии? Правда, вернулся?
Тут папа очень удивляется, а молчание снова тяжелеет.
- Не надо об этом на ночь глядя, - шепчет папа медленно, глядя на меня. И вдруг спрашивает: - Русь, а откуда ты про Гарина знаешь?
Но я обычно уже сплю, поэтому не могу ответить. Тогда папа берёт свой берет и тихонько уходит обратно на кухню. Это значит, что Инженер не вернулся. Почти как Руслан - только Руслан рядом остался, а Инженер - нет.
А иногда я ничего не спрашиваю и только говорю:
- Я - твоя вторая рука.
А папа отвечает:
- Конечно.
Или даже:
- Ну конечно.
А иногда даже:
- Разумеется, Русь! - и улыбается.
И это значит, что всё точно в порядке.
***
АРБУЗ НАДО НЕСТИ ВДВОЁМ.
Мы с папой его купили на рынке и несли домой.
Мы не собирались его покупать, в общем-то, но он был такой красивый - ровный-ровный, словно глобус, сам тёмно-зелёный, а полоски - светлые, почти совсем белые. А ещё он был очень звонкий, и когда папа постучал по нему костяшками пальцев, раздалось звонкое "тум-тум". И мы с папой его купили. Только арбуз был такой большой, что папа его одной рукой нести не мог, и мы понесли вдвоём - папа за одну ручку сумки, а я за другую.
И арбуз стал лёгким. Мне, конечно, он немножко тяжёлым показался, но папе он точно стал легче. А значит, так и надо носить арбузы. Чтобы не только папа.
Ему ведь тоже бывает тяжело, пусть он и самый сильный человек на свете. Самым сильным сложно быть в одиночку.
Дома нас встретила мама, всплеснула руками и пошла мыть арбуз в ванную.
А потом папа резал арбуз, и мы все вместе его ели. Арбуз оказался ярко-красным и очень сладким, он возвышался в центре стола, словно полосатая гора, и я подумал, что это очень здорово - жить на такой полосатой горе, чтобы, когда захочется сладкого, можно было залезть на самый верх, широкий и плоский, и кушать там арбузную мякоть прямо так, ложкой.
- Как же вы его до дома-то дотащили? - удивлялась мама, а мы с папой переглянулись, подмигнули друг другу и честно ответили:
- Вдвоём!
- Прямо от рынка?!
- Честное десантное! - возмутились мы с папой хором.
- Мы с Русем вдвоём вообще ого-го! Сила, - пояснил папа.
- Сильнее ста тысяч силачей, - добавил я. Мама рассмеялась и я уточнил: - Так папа говорит, - и с удовольствием вгрызся в сочную, ярко-красную мякоть.
Арбуз надо нести вдвоём. Это совершенно точно.
И не только арбуз.
Например, мы с папой однажды несли целый ящик яблок - соседке помогали.
А ещё картошку маме из магазина.
А ещё... ещё можно много всего нести. То особе кухонное молчание, которое про папины сны. Даже сами сны. Только это непросто очень, но можно, если очень-очень попросить про себя. Ведь сны тоже тяжёлые у папы. Как арбуз, только ещё тяжелее - как сразу куча арбузов.
Так что пусть папе будет чуточку полегче. Я справлюсь, правда. Хотя бы просто видеть их вдвоём - это как с молчанием. Легче.
А что ещё тут сделать, я не знаю. Но ничего - нельзя, ведь я - папина вторая рука. Я обещал.
А арбуз мы потом целую неделю ели. И даже соседке четверть отдали, угостили.
И сны папе стало чуточку легче смотреть, я видел. А "чуточку" - это во сне очень-очень много.
***
ПАПА ПОЖЕЛАЛ МАМЕ СПОКОЙНОЙ НОЧИ.
Кровать чуть слышно скрипнула, и мама шепнула папе, что спокойной ночи ей очень хочется:
- Да уж, Игорь, надеюсь, ночь будет спокойной, - сказала она.
На что папа ответил:
- Конечно, Ириш. Спи. Сегодня ночь будет спокойной.
- А завтра?
На некоторое время в комнате повисло то самое молчание, и на прикроватной тумбочке сменились цифры на часах: "10.08 00:00", а потом папа ответил - но уверенности в его голосе я не услышал:
- Конечно, будет.
... От собственного голоса капитан Николаев открыл глаза. В абсолютно беззвучном мире дрожью земли грохнул близкий разрыв. Еле слышно прошелестела где-то неподалёку автоматная очередь. Бьёт в глаза красное, словно кровью умывшееся солнце. Щёку оцарапало взметнувшимся песком, и слух постепенно стал возвращаться, словно кто-то подкручивает громкость в телевизоре.
Николаев шевельнул головой. Жив. Отполз в сторону. Значит, цел... кажется. Слух вернулся в полной мере, на мгновенье оглушив какофонией жаркого боя.
- Тащ командир! Тащ командир! - вплетается в грохот голос одного из бойцов. Чьи-то руки подхватывают Николаева и тащат прочь из комнаты. - Живы?!
- Точно всё в порядке? - Заяц, санинструктор, заглянул командиру в глаза - обеспокоенный и виноватый, будто... будто... сердце офицера прихватывает тревогой.
- Абсолютно, - заверяет Николаев, вытирая с лица кровь и пыль. - Я долго валялся?
- Не, сразу вытащили.
Николаев кивает, восстанавливая в памяти предыдущие события. Подъём полка, немая тревога, постановка задачи, погрузка. Беслан-Роккский туннель-Джава-Цхинвал. Марш-бросок, бой, автобаза. Снова бой, попытка грузин прорваться, полк принимает решение занять круговую оборону - в ночь уходить бесполезно - уже вечер. Какое-то помещение... Гарин в дверях... Окно... Граната...
- Заяц!
Санинструктор вскинул голову, но вместо ответа на невысказанный ещё вопрос отводит глаза.
- Триста? - всё же с необъяснимой, упрямой надеждой спросил Николаев.
Заяц не торопится отвечать, и Николаеву самому приходится произнести горький, как пыль на губах, приговор:
- Двести.
- Не было шансов, - солдат отвернулся, и где-то внутри Николаева поднимается глухая боль и отрицание того, что случилось.
Так не бывает. Так нельзя. Нет!
Нет, нет, почему так?!
Это уже я пытаюсь выкрикнуть, но получается что-то тихое, сиплое, и мир рассыпается на паззлинки - из большой мозаики на много маленьких кусочков.
Заскрипела кровать - это заворочался папа.
Я сел, кутаясь в одеяло, и поглядел на Руслана. Тот только немножко грустно улыбнулся мне с рисунка. Он и сам знает, что это самый непростой папин сон был.
Папа тоже сел, потом встал и на цыпочках ушёл на кухню - попить. Это я уже знаю - ночью в квартире всё-всё слышно.
Заворочалась мама, почувствовав, что осталась одна, но папа быстро вернулся и сел обратно на кровать.
- Игорь, ты же обещал спокойную ночь, - сонно сказала мама.
- Она спокойная. Я уже снова лежу. Просто пить захотелось.
- Каждую ночь хочется? Со стонами?
- Тише, Руся разбудишь...
- Это ты его будишь своими хождениями...
- Да я не виноват, Ир, - голос папы прозвучал глухо и, наоборот, виновато.
- Нет, ну зачем ты только контракт подписал тогда... Ты же ушёл в отставку, и всё было хорошо... Не поехал бы в Осетию - сейчас бы спокойно спал...
- Совесть бы не дала спать спокойно, Ириш... - папа снова лёг. - Мои пацаны все пошли, а я бы остался? Да и жить на что?
- Я же работала...
- Негоже мужику на шее у жены сидеть.
Но это папа так только для мамы сказал. А на самом деле он не из-за денег поехал в Осетию воевать, а именно ради своих "пацанов". И потому что он - офицер.
Мама вздохнула. Папа вздохнул. Я снова лёг. Тишина квартиры - она какая-то неправильная. Словно слышны в ней глухие разрывы и треск автоматов.
Наверное, это папа так слышит, особенно после этого сна. Он самый непростой. Я даже не знаю, что с ним делать - он какой-то неправильный.
Интересно, а Руслан знает?
- Конечно, - Руслан сидел на краешке моей кровати. Из замотанных синей изолентой наушников, висящих у него на шее, доносилась какая-то песня.
- Конечно, знаю, - повторил Руслан.
***
ЭТО ТОЛЬКО В КИНО - ЗРИТЕЛИ.
Так сказал Руслан.
"Очень странно, - подумал я. - Как это "зрители"?"
- А это как? - спросил я вслух. - Руслан! Русла-ан!
- А так, - донеслось до меня чуть слышное. И смех. Руслан будто невидимым стал - он это умеет.
Если честно, я не понял, причём здесь кино. Я только хотел помочь папе, но у меня не получалось. Мне становилось так странно и неправильно, что я просыпался. И папа тоже.
Гарина больше нет.
Именно это было во сне самым неправильным. И не только во сне. Если бы он на самом деле был, а там - нет, это было бы ещё ничего. Папе так о Рубле снится иногда - ну, о Рубцове. Но Инженера-то нет и здесь, в обычном мире.
Поэтому всё очень непросто.
Руслан сказал, он знает, что надо делать, но больше ничего не объяснил - только про кино.
- Ты спи, - сказал он. И добавил: - Я всё объясню.
Но сегодня я уже ничего не увидел - папа спал без снов, а свои я давно отвык смотреть. Они какие-то ненастоящие. Без папы... Я их даже не запоминаю, поэтому утром уже не знаю, видел ли я что-нибудь или нет.
За завтраком папа был мрачный и неразговорчивый. Это из-за сна, наверное.
Но что я мог поделать? Ведь то, что я с папой сон смотрю, - не помогает. Может, это и имел в виду Руслан, когда говорил про кино и зрителей?
Но как тогда перестать быть этим самым зрителем? Он ведь так это и не сказал...
А сам я не знаю. И сто тысяч мудрецов не разберутся.
***
В ЭТОМ СНЕ ЧТО-ТО ПОШЛО НЕ ТАК.
Мир другой - ярче, громче, больше. В горле першит от песка. Болит разбитое колено - в самом деле болит, до слёз. Я сморгнул.
Колено болело у меня.
Не у папы.
Папы рядом вообще не было.
А ещё было жарко.
- Сюда! - Руслан схватил меня за руку и силком затащил за груду камней. - Дурак, тут же стреляют!
Я и сам это слышал. Просто в папиных снах я так привык к этим звукам, что не обратил на них поначалу никакого внимания.
Там, где я только что стоял, взметнулся фонтанчик песка. Мы сидим с Русланом посреди обгоревших развалин какого-то ангара.
- Что происходит, Руслан?!
- Две тысячи восьмой год - именно так, по словам произнёс он. - Одиннадцатое августа. Южная Осетия. Вон там, - Руслан махнул рукой куда-то себе за спину, - Цхинвал. А Николаев - твой папа, я имею в виду, - вон там, - взмах руки в другую сторону.
- И что я должен делать?
- А я откуда знаю?! - возмутился Руслан. - Что-то. Знал бы - сам сделал, без тебя. Один раз спас, другой, думаешь, не смог бы?
- Может, это только я должен сделать? - предполагаю я неуверенно, с тревогой поглядывая в сторону, где, как он сказал, сейчас папа. - Ну, его сын. Как в книжках.
- Может, - соглашается Руслан, поправляя наушники на шее. - Но это больше похоже на чушь. В книжках. А это, - он кивнул на кипящий вдалеке бой, - книжка?
Громыхнул взрыв. Я вздрогнул и придвинулся поближе к другу. На книжку этот жаркий день, грохот разрывов и обгоревшие груды камней вокруг не похожи.
- Оружие нужно, - говорю я. - Да, Руслан?
- Тебе? Ты им пользоваться-то умеешь? - Руслан смерил меня обидно-недоверчивым взглядом.
- Ну я же сколько раз видел, как папа это делает...
- А убить сможешь?
Я не знаю. Честное слово, совершенно не знаю.
Я засучил штанину уже продранных где-то бриджей, послюнявил палец и принялся протирать им ссадину от налипшей пыли. Сочится не кровь больше, а сукровица, застывая жёлтой корочкой.
- А умереть? - задал Руслан новый вопрос.
- А я не... проснусь? Ну, обычно...
- Это - не обычно! - отрезал друг. - Обычно и меня здесь нет! И Николаев... ты его глазами смотришь.
Возразить на это было нечего.
Только обидно, что Руслан сердится и так на меня смотрит.
- Мне надо идти, - сказал я.
- Надо, - соглашается он.
- А ты?
- А чего я? Я призрак. Меня не существует.
Я ничуть этому не удивляюсь, только вздохнул:
- Ну ладно. Я пошёл, - и поднялся, но Руслан снова, как в тот раз, схватил меня за руку и заставил сесть обратно.
- Не при прямо на пули! Вон, сбоку, мимо той груды.
Я торопливо киваю и начинаю снова вставать, но Руслан опять не даёт.
- Ползком!
- Ладно, - согласился я и пополз мимо развалин.
По мне стреляли. Ну, мне так показалось. Один раз даже чуть не попали - взметнувшийся фонтанчиком песок больно посёк мне лицо. Я поспешно спрятался за какой-то сгоревшей машиной.
Она ещё тёплая. Большая такая, вроде джипа. В кабине ещё кто-то был...
Приглядевшись, я понял, что именно "был". Лица у него вообще нет, а одежда почти вся сгорела. Я сглотнул и отвернулся.
Пересидев немного, я высунулся из-за машины... и наткнулся на людей. Один был с автоматом, а второй - я узнал по папиным воспоминаниям - с РПГ. Они тоже собирались спрятаться за этой машиной.
Они обернулись и заметили меня. Удивились и начали что-то говорить.
Я не понимаю ни слова.
От странных, незнакомых звуков чужой речи мне становится так страшно, что я вскакиваю на ноги и бросаюсь бежать, не помня ничего. Даже пули кажутся не такими страшными, как те двое.
Я несусь с такой скоростью, что кажется - я лечу, и мир за мной не поспевает. Я влетел в какое-то здание мимо людей с автоматами... запнулся о лежащий в проходе камень...
- Мама-а! - взвыл я. Из глаз брызнули слёзы - я не хотел плакать, но они сами градом покатились по щекам. Болели и щека, и рассаженная ладонь, и снова колено - больно-больно...
- Ой, мама...
- Эй, ты чего? Ты откуда такой взялся? - изумлённо трогает меня за плечо один из людей, мимо которых я только что пробежал.
Протерев глаза, я узнал Гарина - точно такого же, как в папиных снах, и мигом забыл о том, как всё болит. Инженер жив!..
Он ещё жив. А потом он пойдёт к папе, в окно попадёт граната...
- Эй, ну чего ты? Пойдём к Ингвару. Заяц у него, вроде, был - перевяжет.
Сам Гарин весь в ссадинах, и лоб пересекает огромная царапина, почти рана, но он к Зайцу-санинструктору - не торопится.
"Ингвар" - это папин позывной.
То есть сейчас Инженер пойдёт к папе.
И взорвётся граната?!
Нет, ему нельзя!
Я вцепился Гарину в рукав, судорожно пытаясь придумать, как ему объяснить, что идти нельзя. И сообразил - а может, и Руслан подсказал неслышно - что если к папе не пойдёт Инженер, то граната всё равно попадёт в окно.
Только подорвётся на ней папа, а не Гарин. Не во сне - Руслан ведь сказал, что это не сон.
- Ну чего испугался? - не так понял меня Гарин. - Залечим тебе колено со щекой, потом разберёмся, откуда ты такой взялся.
- Не... не надо, - всхлипнул я. - Не... нельзя.
- Почему нельзя? - удивляется Инженер.
И глядит на меня как-то... открыто, полностью, и я понимаю, что даже если всё ему расскажу, и даже если он поверит - то всё равно он пойдёт к папе. Чтобы вместо него умереть.
И что же я тогда должен делать?! Я-то думал, мне надо Гарина спасти... Но ведь тогда папа погибнет...
Я словно застыл - не внешне, нет, но не было сил возражать, объяснять и что-то говорить. Я безропотно позволил Гарину отцепить от себя мои пальцы, взять за руку и повести к Зайцу и папе. Я ничего не понимал, ничегошеньки, что мне делать, зачем я тут. Руслан спас папу, потому что умер. А я что? Мне только через четыре месяца десять лет исполнится. Я не такой сильный, как папа, и не такой смелый, как Руслан.
И что же мне теперь делать? Руслан!
Руслан не слышит или не знает. Он, понурившись, шагает рядом с нами.
Господи, а кто же тогда знает?!
Но тут я увидел папу, и оцепенение прошло. Папа почти такой же, как дома, только чумазый весь, и руки - обе, он ими автомат держит. Папа стоит в каком-то помещении, а в окно я увидел ту самую машину, от которой прибежал сюда.
Гарин шагнул к двери, но тут во мне что-то оборвалось, словно резинка - и больно хлопнуло внутри, по груди, обжигая страхом узнавания - из папиных снов. Опережая Инженера, я бросился к окну. "Не стреляйте!" - хотел крикнуть я. Неужели по мне выстрелят?!
Наверное, те двое, за машиной, всё же что-то заметили. Сложно ведь перепутать взрослого солдата в камуфляже и меня в жёлтой футболке и рваных бриджах.
Красное солнце бьёт в глаза и заставляет щуриться, не давая ничего рассмотреть. Оно садится прямо в обгоревшие развалины - алый круг среди серо-чёрного. Я опустил глаза и увидел, что на футболке лежат такие же красные, как солнце, блики.
Страшно. Мне - страшно.
- Ру-у-ус-сь! - выкрикнул папа одним пронзительно-шипящим звуком - диким, неверящим голосом. Папа не понимал, откуда я тут взялся, только знал, чуял, что я - на прицеле.
Я, наверное, не такой смелый, как Руслан. Я дико боюсь.
А гранат всё не летит.
Может, меня увидели, а может, ещё что-то случилось.
Граната взорвалась - но за окном.
А может, и не граната, а мина или что-то ещё, но рвануло здорово. Я упал, пребольно ударившись спиной и затылком.
Наверное, дальше была темнота, но я её не запомнил.
... В голове гудело, и я боялся открыть глаза. А вдруг ничего не удалось? И нет ни папы, ни Гарина?!
Было тихо-тихо. Кто-то поднял меня на руки, и тут я не выдержал и тихонько заплакал. Я жив. А папа... И Инженер...
- Ты чего? Плохой сон приснился? - удивился папа, прижимая меня к себе, а потом аккуратно опустил на кровать.
Я осторожно открыл глаза и сел, ничегошеньки не понимая.
Болело колено. И рука, и немного - щека. Откуда-то в памяти возник ве́лик, двор, соскочившая цепь...
Но в голове ещё гудело от взрыва, и руки пахли незнакомой гарью...
- Это не сон, - упрямо сказал я.
- Вот как, - удивился папа, поправляя моё одеяло. Двумя руками!
"А как иначе?" - удивилось что-то внутри.
- Ингвар, так что за шум тут был? - на пороге возник Гарин - я его даже не сразу узнал в обычной одежде, но это, конечно, был Инженер.
- Русь с кровати свалился.
Гарин кивнул, заходя в комнату.
- Так вот какой ты - Русь. А я - Женя Гарин. Можно Инженер, - представился он, подходя ближе. Пригляделся.
- Здравствуйте, - вежливо сказал я.
Он остановился.
Я улыбнулся, хотя в горле щипало.
Инженер узнал.
А папины сны мне потом ещё долго снились, но нам с папой было уже легко - ведь вместе мы сильнее ста тысяч силачей со всего света.