Встреча эта произошла осенью, в середине октября. Лето уже ушло безвозвратно, зима еще не наступила, только пыталась напомнить о своем приходе немногочисленными седыми утренниками. Шуршала под ногами опавшая листва. Осень во всей красе. Где-то нарядная, где-то облезлая, напоминающая облупленную краску на фасаде заброшенных строений. При этом вызывающая восхищение броскими красками умирающей красоты. А еще тишина.
Можно сказать, неземная благодать исходила от этой тишины в монастырском саду, куда я забрела после осмотра архитектурных сокровищ старой обители. Сам сад был замечательный. Яблоневый. Пах он прелой листвой и спелыми яблоками. Яблок было так много, что монахи не убирали упавшие с деревьев плоды, а складывали аккуратными пирамидками: вдруг кто из прихожан возьмет! Прихожане не торопились их разбирать. Еще в саду росли клены. Высажены они были вдоль разбегающихся в разные стороны узких дорожек. Яблони были молодые, а клены старые. Как сама обитель.
- Дама, - услышала сиплый мужской голос за спиной. - Не желаете взять яблочек?
Я обернулась и увидела, как из небольшого одноэтажного строения, вероятно служащего подсобкой, вышел дворник. То, что это был именно дворник, поняла по метле в его руках. "Наверное, трудник", - была первая мысль; в одеянии дворника не было никакого намека на монашеское облачение.
- Спасибо, не желаю. Свои яблоки некуда девать.
- Жаль, - тускло произнес дворник. - Вон их сколько. Сгниют, жаль.
- Повидло сварить можно, высушить, наконец.
- Можно, - согласился со мной дворник и стал сметать с дорожки опавшие листья. - Только вон их сколько.
- Урожайный на яблоки год, - согласилась я с неожиданным собеседником.
Хотелось поскорее уйти, дворник не внушал доверия. Одутловатое лицо, какое бывает у много и долго пьющих людей, выражение скорби в опущенных уголках рта, одежда не по размеру: синяя поношенная куртка, спортивные штаны со следами то ли побелки, то ли известки, черные резиновые сапоги.
Дворник продолжал мести дорожку, искоса поглядывая в мою сторону.
- Часто здесь бываете? - снова спросил он.
- Нет. Впервые. Архитектура в монастыре замечательная.
- Правильно, замечательная. Монастырь старый. Здесь не так давно дом престарелых был, а еще раньше детская колония.
- Знаю, читала про историю обители.
- Братия у нас немногочисленная, но многое делает для возрождения монастыря. Недавно братский корпус отремонтировали.
Он подошел ближе.
- Служба будет вечером. Приходите.
- Вечером не приду. Живу далеко отсюда.
- Приезжая? Наш монастырь много приезжих посещает.
Взгляд серых глаз моего собеседника потеплел, он, явно, был расположен к беседе.
- Тихо здесь у вас. Благодать!
Он уловил восхищение в моем голосе.
- Все правильно, тихо. Нет суеты. Суета - плохо. За ней главного не увидишь.
Он застыл на месте, опершись на метлу. Поднял глаза к небу.
- И чего же не увидишь, по-вашему?
Разговор со случайным собеседником стал забавлять.
- Главного, - голос его дрогнул.
- Загадками говорите.
- Какие уж тут загадки. Суета множит печали. За ней невозможно разглядеть красоту созданного Богом мира.
- Отчего же? Я человек мирской, в суете живу, но красоту стараюсь замечать.
Теперь развернуться и уйти, сославшись на недостаток времени, не было никакой возможности.
Мой собеседник поправил на голове черную вязаную шапку, из-под которой выглядывали прядки седых волос.
- Меня Вениамином зовут. Можно просто Веня.
- Хорошо, Веня так Веня, меня Наталья. Только вряд ли это скажется на дальнейшем нашем знакомстве.
- Зря вы плохо обо мне подумали. Я ведь почему к вам подошел, потому что увидел в незнакомой женщине живую душу. Ту, что и поймет, и выслушает, и не осудит. Знаете, как иногда хочется увидеть живую душу? Ведь она не у каждого имеется. Человек вроде есть, а души не видно.
- А у меня видно?
- У вас видно. Я, знаете ли, столько всего на своем веку повидал, что людей насквозь вижу.
- Спасибо за хорошее мнение обо мне.
Только бы не начать кокетничать. Слушать добрые слова в свой адрес приятно. Особенно от мужчины. Пусть и такого потрепанного.
- Вы в Бога, Наталья, верите?
- Конечно, верю. Иначе чего бы я в монастыре делала.
- Я не про показную веру говорю, ту, что с крестом на шее. Фарисеев и в монастырях хватает. Сами молятся, а истинный смысл молитвы не понимают.
- Не знаю, что и сказать на это. Бог в первую очередь должен быть в душе, а не на небе. Наверное, так. Возможно, я не права.
- У нас тут, в монастыре, есть отец Никодим, вот он интересно о вере рассуждает. Для него вера в первую очередь служение. Людям, миру, только потом для личного спасения.
- О личном спасении я как-то не задумываюсь. Живу и живу. Зла не творю вокруг - уже хорошо. В душу стараюсь пустые обиды не пускать. Грубыми словами не разбрасываюсь.
- Выходит, вы поднялись еще на одну ступеньку вверх.
- Опять, Веня, загадками говорите. На какую такую ступеньку я поднялась? К слову, любые лестницы терпеть не могу. Одышка, знаете ли, мучает.
- Если вы не против, Наталья, я вам расскажу о своей теории. Понимаете, мне необходимо поделиться своими мыслями с кем-нибудь еще кроме братии и вот этой метлы, - он кивнул на рабочий инструмент в своих руках.- Сам не знаю почему. Это как исповедаться.
- Пожалуйста, расскажите, я никуда не тороплюсь.
Сама же подумала: вот привязался! Сейчас начнет разглагольствовать, не отвяжешься.
- Вам неприятно меня слушать? - Он словно прочитал мои мысли. - Глаза у вас, Наталья, красивые. Золотистые, как осенние листья.
Он поддел метлой и смахнул с дорожки упавший кленовый лист.
- Так о какой теории вы говорили? - постаралась я сгладить возникшую после его вопроса неловкость.
- Чтобы вы поняли в полной мере мою теорию, мне необходимо рассказать о своей жизни. Только вот готовы ли вы выслушать исповедь незнакомого человека?
- Так вы же, Веня, сами ранее сказали, что увидели у меня живую душу. Ту, что и поймет, и выслушает, и не осудит. Ведь так?
- Так, - кивнул мой собеседник. - Прошу прощения, что навязываюсь. В общем, так. Вырос я в неполной семье. Отец бросил нас с матерью, когда мне было три года. Вы понимаете, что значит остаться без отца?
- Понимаю.
- Ничего вы не понимаете! - порывисто сказал мой собеседник. Затем, немного успокоившись, продолжал: - Я винил в своих неудачах весь мир. И мать, начавшую пить, и забывшего о сыне отца, и нищету, в которой мы жили. Я ненавидел своих более благополучных одноклассников, учителей, ментов, с которыми все чаще приходилось иметь дело. В общем, пошел вразнос, так, кажется, это называется.
- Печально, - произнесла я, заметив, как раскраснелось одутловатое лицо, подрагивали уголки тонких губ. Он плохо владел собой.
- Простите, очень волнуюсь, когда вспоминаю тот ад, через который пришлось пройти.
- Ничего страшного, продолжайте.
- Вы знаете, каким чаще всего бывает итог подобной жизни?
- Догадываюсь.
- Да, - он опустил голову и крепко сжал древко метлы. - Ненависть, как накипь, оставляет осадок в душе. Итог закономерен. Я попал, как говорит наш настоятель, в места не столь отдаленные. За то, что убил человека. Вас не пугает мое признание?
- Нет, надеюсь, отсутствуют причины, которые могли бы меня превратить в жертву кровожадного маньяка.
- Маньяком я никогда не был. Можете не бояться. Человек, которого я вальнул, заслужил свою смерть.
- Ну, это не вам, Веня, было решать.
Он усмехнулся. В глазах блеснул дьявольский огонек. Но тут же погас.
- Тогда я считал, что имею право на свой, личный суд.
- Теперь так не считаете?
- Нет, - сказал он глухо. - Теперь не считаю. Хотите, чтобы я дальше продолжал?
- Продолжайте.
- Откинулся я с кичи, извиняйте, тюрьмы, через несколько лет. За это время умерла моя мать, не было работы, да и комнату, в которой ранее проживал, занимали чужие люди. Это был полный ...- он чуть не выругался, но вовремя опомнился. Перекрестился на проглядывающий сквозь деревья золоченый крест на маковке храма. - Какой, думаете, у меня был выбор?
И, не дав возможности ответить на свой вопрос, продолжал: - Правильно подумали. Купить дерьмовое бухло и идти греться в подвал, благо не все они были еще заколочены. Я пил и пил много. Пока однажды...
Он замолчал. Собирался с мыслями.
- Однажды я очнулся с проломленной бестолковкой, извиняйте, головой, на больничной койке и решил: надо менять свою жизнь. Иначе кранты. К тому же анализы показали, что печень совсем разложилась. Не помню, как называется эта болезнь.
- Цирроз. Такое случается с хроническими алкоголиками.
- Точно, цирроз, вспомнил. В больнице я встретил хорошего человека. Верующего. Он-то и предложил обратиться к братии в монастырь. Здесь мне дали кров, еду, а за это я, вот, тружусь.
- Рада за вас. А про какую теорию вы мне до этого говорили?
- Забыл о самом главном. Провалы в памяти как следствие травмы. Так врачи говорят. Мне, похоже, совсем немного осталось небо коптить. Поэтому много думаю о жизни, о смыслах, о Боге. Службы здесь в монастыре помогли на многое посмотреть совсем другими глазами. И вот что я понял. Жизнь человеческая похожа на то, что происходит в природе. Весна, лето, осень и зима - конец существованию.
- Веня, это банально. И не нами замечено.
Он словно не расслышал моих слов. Продолжал:
- Сейчас осень в моей жизни. Пожух я как лист на дереве, трепало меня, трепало да и швырнуло на дорогу, под ноги прохожим. Зима не за горами. Обидно, что все так нескладно в жизни вышло.
- Очень сочувствую вам.
- Я еще о самой теории не рассказал. А ведь именно падающие с деревьев листья навели меня на размышления. Понимаете, Наталья, наша жизнь похожа на лестницу. Ступенька, еще ступенька и так далее. Кто-то останавливается в начале пути, трудно идти, кто-то добирается до середины. Лишь избранные могут достичь вершины. Лестница эта не прожитые годы, а наши добрые дела, что ведут к Богу. Из благих мыслей и поступков состоят ее ступени. Ты поднимаешься, поднимаешься и вдруг чувствуешь свой предел. Ведь то, что выше, тебе не одолеть. Иногда просто нет желания. Иногда возможности. Вот, еще один лист упал, прямо на вас.
Он снял с моего плеча кленовый лист. Повертел его в руке, внимательно рассматривая темные прожилки.
- А бывает так, что человек начинает обратный отсчет ступеней. Вниз. Так получилось у меня. Недобрые мысли, злые поступки, - и вот уже близок ад. Спускаться, если колени не болят, - он горько усмехнулся, - всегда легче. Это только подниматься тяжело, вниз же съезжаешь, словно с горки. Только опустившись на самое дно, понимаешь, что тебе, как пожухлому листу, уже нет места на дереве жизни. Все, амба.
- Интересная теория.
- Как говорит мой духовник, я выстрадал правильное отношение к своей судьбе. И теперь стою на первой ступени, ведущей вверх. Не знаю, сколько мне осталось жить, но в ад больше не хочу, там я уже был. Поэтому только вверх.
- И как вы назвали свою теорию? Хотя, справедливости ради, теория не нова. Помнится, о постепенном восхождении души к Богу через стяжание добродетелей говорил еще Иоанн Лествичник.
- Не слышал о таком.
- Христианский богослов. Жил в шестом веке. Неужели монахи не говорили о нем? Странно. Но данная теория, кто бы что ни говорил хоть в шестом веке, хоть в двадцать первом, выстрадана вами, поэтому вполне может быть названа лестницей Вени. Как вам название?
- Разве в названии дело? Я ведь и в монастырь пришел для того, чтобы пересмотреть свою жизнь. Братия здесь хорошая. Помогли многое понять. А еще эта осень. Кто знает, возможно, последняя в моей жизни. Яблочек все же возьмите. Сгниют, жалко. Будете хрустеть, вспомните меня добрым словом. А доброе слово - еще одна ступень наверх, к Богу. А я буду молиться за вас.
Яблок все же набрала. Не много. Только для того, чтобы не обидеть своего собеседника. Простилась с ним и, отойдя на приличное расстояние, оглянулась. Он сгребал опавшие листья в кучу. Лицо его было спокойным, можно даже сказать умиротворенным. О чем он думал? Возможно, продолжал рассуждать о лестнице, что может идти как вверх, к Богу, так и вниз, в ад. Возможно, о том, что засыпавшие дорожки монастыря осенние листья только добавляют ему работы.
Тихо было в монастыре, благостно. Пора было уходить. На выходе из монастырского сада оглянулась еще раз. Собеседник мой продолжал сгребать листья. На минуту он остановился и посмотрел мне вслед. Махнула на прощание рукой. Он повторил мой жест. И снова принялся работать метлой.
Листья в старом монастырском саду тихо кружились и падали, освобождая тонкие ветви деревьев от отжившей свой век листвы. На то она и осень.