Зазвонил телефон. Второй телефон, без кнопок. У него и звук был особый — этакое мерзкое гудение. Из Берлина звонят…

     

     — Нолькен слушает.

     

     — Добрый вечер, геноссе Нолькен. — голос в трубке и не подумал представиться, — Простите, что прерываю заслуженный отдых, но вам необходимо присутствовать на срочном внеплановом заседании. Распоряжение геноссе Йоста.

     

     Заседании чего? Нолькена охватили недобрые предчувствия. Чертов Йост! После смерти Хонеккера хуже преемника было не придумать. Всё пошло наперекосяк. И что он теперь задумал?

     

     — Я сейчас за городом.

     

     Это было глупо. Естественно, в Берлине знают, где он — именно сюда и позвонили.

     

     — Мы знаем. Машина ждет вас.

     

     Что ж, пусть подождет. Нолькен собрался без спешки. Автомобиль действительно стоял у ворот. Лучшие граждане ГДР ездили не на банальных черных «Мерседесах», как в половине остального мира, а на бронзового цвета «Вольво» и темно-синих «Ситроенах». Один из них как раз сейчас и прислали. Водитель стоял рядом и курил — видимо, не кадровый, просто сотрудничает.

     

     — Куда вам сказали ехать?

     

     — В Дворец Республики, геноссе Нолькен.

     

     Черные мысли нахлынули с новой силой. Нет, это не какое-то заседание подкомитета, это что-то важное, судьбоносное. Дворец может вместить все партийное и государственное начальство, и ещё для военных с ГосБезом место останется. А зачем их собирают? Таких мрачных предчувствий у Нолькена не было с тех пор, как врач, осматривавший Берту, пригласил в кабинет на разговор. Берту похоронили через три месяца. Кого они собираются похоронить сейчас во Дворце Республики? Не Республику ли?

     

     — Подождите секунду, я сейчас подниму подвеску. — беззаботно произнес водитель, — Шоссе тут не очень.

     

     По движению рычажка чудо лже-социалистической миттерановской техники приподнялось на колесах, сделавшись нечувствительным к неровностям дороги. Через минуту машина уже неслась к Берлину, обгоняя редкие «Вартбурги» и «Трабанты». Но комфортнейший диван (создававшийся услаждать филей какого-нибудь парижского капиталиста, а никак не выразителя коллективной воли немецкого пролетариата) казался Нолькену горой раскаленных углей. Ужас терзал заслуженного партийца. Давным-давно он, наверное, испытывал бы такой ситуации беспокойство иного характера. Не теперь. Теперь он знал, что так дела не делаются, Берлин — не Пхеньян, жизнь — не американская шпионодрама. Да и приехали бы тогда на машине попроще, и было бы их как минимум двое, и те уж точно были бы кадровые. Но самая главная причина, по которой он не боялся сейчас ни ГосБеза, ни самого Йоста, заключалась в…

     

     Лет десять назад Нолькен посмотрел советскую многосерийную комедию. Это была пародия на шпионские фильмы про Вторую Мировую, про советского разведчика в Берлине перед самым крахом нацистского рейха. Показалось удивительным, почти невероятным, что русские способны шутить на такие темы, и Нольке уточнил у знающих людей, не снималось ли это всё всерьез (хотя уже одних эсэсманов, носящих черную парадную форму в 1945, хватало, чтобы исключить такой вариант). Знающие люди успокоили: русские сами отлично оценили абсурдизм фильма и сложили про его персонажей множество анекдотов. Но один момент, будто по недосмотру, оказался не смешным, а до трагизма серьезным, и врезался в память. Это был разговор советского разведчика с генералом вермахта. Генерал, сознавая обреченность рейха, сказал: «…прежде, чем они успеют, всё будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не эти».

     

     Так и сейчас. Уже не этих нужно бояться, а тех. Хоть и не смыкается кольцо фронтов, и не падают бомбы на Берлин, но облик грядущего краха проступает так же явно, как весной 1945. Проклятые предатели в Москве! Перестройка… Им-то можно как угодно перестраиваться, у них нет второй огромной и богатой капиталистической России, которая их проглотит и переварит. А здесь уже половина народа, а молодежь так почти вся, только и смотрит на Запад, только и ждет, как бы влиться в ФРГ. Даже сложно их в этом винить — экономика уже не с каждым годом, а с каждым месяцем проваливается всё глубже, спасибо слабоумному Йосту…

     

     За окном промелькнула вышка сотовой связи, вызвав у Нолькена приступ гнева. Что может быть безумнее?! Казна пуста, всюду нехватка, а этот идиот потратил миллиарды, чтобы застроить всю страну дурацкими башнями. Кредитов на это набрал, народ возмущен, весь мир над нами смеется. Кто в ГДР будет пользоваться переносными телефонами, если даже на Западе это игрушка для богачей? Что, рабочий или сельхозкооператор купят радиотрубку за несколько тысяч марок? Обещают, будто через несколько лет цена снизится многократно и станет доступна каждому, да только разве есть у нас эти несколько лет?

     

     Эх-х, а ведь самое обидное, что не так уж плохо и живем-то. Девять десятых населения Земли могут только позавидовать. Ведь не Румыния какая-нибудь, где всё или нельзя, или кончилось. Нет, всегда шли навстречу народным потребностям, и не только материальным. Шли дальше, чем в любой социалистической стране — даже вопреки кремлевским товарищам, кривившим свои ханжеские физиономии. Журналы с эротикой есть? Есть. И это при нехватке бумаги на партийную литературу! Пляжи нудистские есть? Да половина Балтийского побережья под ними. Первый в мире государственный гей-бар где? Правильно, в ГДР. Соревнования по культуризму? Пожалуйста. Поглядите на эти мускульные машины, а всё жалуются, что белков в стране не хватает. Но, кстати, вполне приличная публика, не то, что молодежь с рок-концертов, которой лишь бы с полицией подраться… Чего ж им ещё надо-то? Преступность одна из самых низких в мире. А игрушечные железные дороги! Их даже Швейцария закупает и платит полновесными франками. А шпревельские огурчики? Вкуснее только мутер делала…

     

     — Мутер… Огурчики… — бормотал Нолькен во сне. Он всегда быстро засыпал в авто.

     

     — Геноссе Нолькен! Геноссе! Мы на месте! — прервал водитель сладкие грезы.

     

     В окно уже заглядывал ефрейтор охранного полка «Феликс Дзержинский». Множество его сослуживцев вместе с полицейскими Отряда Постоянной Готовности окружили Дворец Республики. Никогда прежде Нолькен не видел столь сильной охраны у правительственного здания. Через строй людей в форме, мимо рядов роскошных машин он вошел в стеклянно-бетонную громадину.

     

     Всё же, зал мог принять больше, гораздо больше людей, чем в нем собралось. Лишь передние ряды у самой трибуны оказались заполнены — но их хватило, чтобы вместить все настоящее руководство страны, партийное и государственное. Нолькен тоскливо прикинул в уме, сколько лиц здесь ему незнакомо — обновил ряды геноссе Йост, сильно обновил… А вот и он собственной персоной! Наверняка собрал всех, чтобы объявить о рыночных преобразованиях, демократических реформах и долгожданном воссоединении немецкого народа — какие ещё могут быть варианты? А его, как обычно, встречают рукоплесканиями!

     

     — Вот так и гибнет социализм: под гром аплодисментов! — горько подумал Нолькен, — А вот не буду хлопать!

     

     Но, разумеется, встал и захлопал. Йост выждал, когда стихнут овации, после чего начал речь.

     

     — Геноссен! Я прошу и даже требую, чтобы вы восприняли то, что сейчас буду говорить, с полной и максимальной серьезностью. Я даю слово партийца, что все мои слова ни в коем случае не являются неким розыгрышем, проверкой лояльности или чем-либо ещё в подобном духе. Вы должны воспринимать их буквально, не ища подвоха и скрытых смыслов.

     

     Это было очень необычным началом. Но дальше Йост полностью следовал ожиданиям Нолькена. В самых черных красках описал он состояние и перспективы мирового социализма: СССР встал на путь капитуляции, Китай открыто реставрирует капитализм, про Восточную Европу и говорить нечего, всюду экономический упадок, всюду идейный кризис, и даже военный паритет уже кажется сомнительным. В таких обстоятельствах ГДР не выстоять одной против всего капиталистического мира. Нолькен уже подумал, что тут-то председатель и свернет речь на капитуляцию, но тот совершенно внезапно вырулил в националистическую сторону.

     

     — В такой трагической ситуации, геноссен, многие могут решить, что сама социалистическая идея оказалась ложной и была заранее обречена. Нет! Не вина великой идеи, что она оказалась в дурных руках. Русские — великий народ, который осуществил первую в мире социалистическую революцию, который заслужил вечную безмерную благодарность за спасение от нацизма… но который, к сожалению, в лице своих руководителей оказался неспособен к долговременной планомерной работе по созданию новых общественных отношений. Суровость там, где требовалась гуманность, и почти анархия там, где нужна была дисциплина, сочетание нелепого ханжества и при этом снисходительности к реальным порокам, штурмовщина вместо методичности, но апатия вместо целеустремленности — так они пришли к нынешнему краху и утянули за собой социалистический мир. Я уверен: совсем иначе сложилась бы история, если бы дело Маркса и Энгельса взял в свои руки немецкий народ, возглавило немецкое государство. К сожалению, мы знаем, что всё сложилось трагически, и в решающий момент истории совсем другая сила победила в Германии. Увы, историю не изменить.

     

     Йост сделал паузу, неспешно осушил стакан воды, а затем продолжил:

     

     — Точнее будет сказать, что её не изменить политикам. К счастью, у нас есть ещё и учёные. Напоминая о требовании самого серьезного отношения к моим словам, хочу сообщить вам, геноссен, что мы создали машину времени!

     

     — Как он убежденно и серьезно это сказал! — изумленно подумал Нолькен, — Искренняя вера в собственный бред — явный признак сумасшедшего. Йост выглядел банальным капитулянтом, но все оказалось гораздо хуже…

     

     Зал зашумел. Всем разом пришла в голову та же мысль. Председатель повысил глос, стараясь удержать внимание.

     

     — Спокойствие! Я знаю, каким безумием это выглядит, и сам в первый раз отреагировал так же. Но я говорю правду! Здесь присутствуют глава Академии Наук и некоторые другие геноссен, которые могут это подтвердить. Если бы вы видели те невероятные эксперименты, что видели мы, вы бы не сомневались ни секунды. Впрочем, через очень недолгое время все — не только присутствующие здесь — смогут в этом убедиться. Потому что, в отличие от героя Уэллса, мы отправимся в прошлое всей страной! Да! Вышки сотовой связи, за которые — отлично знаю! — вы меня так ругали, являются ещё и ретрансляторами временного искажения…

     

     Тут Йоста прервали. Неслыханное дело, ну так и обстоятельства неслыханные… Встал с места один из старых партийцев и, потрясая высохшим кулачком, закричал:

     

     — Если только это правда, если это действительно правда, то вы не имеете права самовольно перемещать страну в прошлое без решения ЦК! Никто вам не давал согласия! И что вообще за нелепая идея лететь в прошлое? Если у нас есть такие приборы, нужно отправляться в светлое будущее! Пусть сейчас временно не получилось, но уж через тысячу лет коммунизм точно должны будут построить! Я требую голосования!

     

     Йост покачал головой и пригрозил смутьяну кулаком.

     

     — Отклонено! Требования секретности исключали обсуждение в широком кругу. Узнай об этом в Москве и Вашингтоне, машину отобрали бы в тот же день под угрозой атомных бомбежек. А теперь процесс переноса уже запущен и его не остановить без разрушения самой машины. В два часа ночи по Берлину мы все станем путешественниками во времени. Если же ничего не произойдет, в два ноль одну я сложу полномочия и предам себя в руки суда. До тех пор мы останемся в этом здании, покидать его и связываться со внешним миром запрещено. Я напоминаю всем присутствующим: или так, или очень скоро мы оказались бы подсудимыми в ФРГ, в лучшем случае — выброшенными на улицу без работы и пенсии. Поймите, выбора у нас не было! А на коммунизм я и сам бы хотел поглядеть, но, увы, попасть в будущее нельзя, его физически ещё не существует. Странно, но вот так это работает.

     

     Следующие несколько часов показались Нолькену самыми безумными в его жизни. Но это было идеально организованное, истинно немецкое безумие. Сперва Йост и несколько его ближайших подручных подробно рассказывали о грядущем предприятии, потом раздавали поручения — что каждый из собравшихся должен будет делать после рокового часа. На этом этапе допускались вопросы и обсуждения. Всё напоминало военную игру с фантастическими вводными данными.

     

     Бред, как полагается, был внутренне логичен. Например, дата назначения — сентябрь 1939. Почему не раньше и не позже? Раньше не получается, необходимая энергия возрастает геометрически с каждым годом. Для перемещения на минуту достаточно простой батарейки, а чтобы встретиться с Цезарем не хватит даже атомного расщепления целой галактики. Фактическим пределом оказался 1938 год, а прыгнуть два или три раза подряд, к сожалению нельзя — временное поле слишком долго будет успокаиваться. В любое послевоенное время окружающие страны будут уже слишком сильны и не позволят маленькой Республике играть первую роль. А сентябрь 1939 — период возможностей. Польша разбита, с СССР общая граница, перенесшаяся ГДР рассекает нацистский рейх и, главное, его армию на две части, которые будет несложно взять под контроль. Идущая война не позволит немецким капиталистам быстро договориться с английскими и французскими. При этом главные злодеяния ещё не совершены, немецкий народ ещё не заслужил всеобщей ненависти. Естественно, ГДР объявит себя единственной настоящей Германией, которая ни с кем не воюет и жаждет всеобщего мира. Польша, Чехия и Австрия восстановят суверенитет — под руководством социалистических партий, конечно. Если англо-французы с эти согласятся — будет время ассимилировать предков и установить старшинство над СССР. Если решат воевать — очень скоро Французская Демократическая Республика станет нашим лучшим другом, а Британию из-за слабости десантных возможностей Фольксмарине придется просто умиротворить бомбежками.

     

     Конечно, заманчиво было бы перенестись в период, когда рейх ещё не ввязался в войну с СССР, но уже захватил всю капиталистическую Европу. Тогда разгромленные страны можно было бы просто поднять с земли как палые яблоки. Но тут опять технические сложности — ученые выяснили, что вокруг лета 1941 наблюдается непонятная аномалия огромного масштаба. Кто-то из исследователей поэтично назвал её «вихрем времен», а его менее романтичный коллега сравнил с чудовищным пылесосом, засасывающим из будущего временной мусор. Так или иначе, приближение к этой воронке грозит непредсказуемыми последствиями, поэтому был выбран безопасный 1939 год.

     

     Другой вопрос — что делать с советской группой войск? Ведь в Национальной Народной Армии всего 200 тысяч человек, пусть и отлично подготовленных, а в ГСВГ почти полмиллиона. И присягали они не Йосту, а своей стране, которая и в 1939 вполне себе существует. И кто тут кем будет командовать? Нашелся и на это ответ. Отдельные вышки можно в любой момент отключать от сети, таким образом, участки, где находятся крупные советские силы можно просто не переносить. Жалко Вюнсдорф, конечно, зато на его месте останется Вюнсдорф из 1939, в котором можно захватить Верховное командование сухопутных сил Вермахта. А часть советских войск, разумеется, просочится вместе с ГДР, но это будут малые дезорганизованные группы без тяжелого оружия, которые, как выразился Йост, «легко нейтрализовать в случае неконструктивного поведения».

     

     Вообще, нейтрализации иностранцев уделялось большое внимание. Ночью сразу же после переноса сотрудники ГосБеза, Народной Полиции и Первого отдела ННА должны будут интернировать всех военных специалистов и сотрудников спецслужб СССР и прочих братских стран, равно как и подозреваемых в сотрудничестве со странами небратскими, а в следующую пару дней — вообще всех иностранцев. Конечно, без грубости и жестокостей — мы приличная страна, в конце концов, даже самая приличная по меркам 1939.

     

     — Итак, осталось тридцать секунд! — дрожащим голосом произнес Йост, — Приготовьтесь, геноссен!

     

     Нолькен уставился на часы. Двадцать, пятнадцать, десять, пять… Скоро тебя выведут из зала в наручниках, чертов психопат! Вот сейчас ничего не случится и…

     

     Случилось. На секунду зрение стало черно-белым, а по всему телу прокатилось нечто непристойно-волнительное. Неужели перенос во времени ощущается как оргазм всей поверхностью кожи? Ни один фантаст такого не писал, а зря… А вот патриарх среди собравшихся, старикан Грюнекрахе, который ещё кайзера помнит, глотает воздух ртом и судорожно ищет таблетки — отвык, бедняга…

     

     Увы, волшебные ощущения быстро прекратились. Йост поднял телефонную трубку и коротко произнес:

     

     — Успешно?

     

     Ответ заставил его слегка нахмуриться. Но это явно лишь незначительные сложности, в целом все действительно успешно.

     

     — Геноссен! В этом зале лишь искусственное освещение. Прошу всех встать и организованно, как в армии, выйти в боковую… как это называется? Анфиладу? Неважно, в эту кишку, где есть окна. Мы увидим солнце нового мира!

     

     Нолькен смотрел на окно, потом на часы, потом опять на окно и опять на часы. Часы показывали два ночи. За окном был полдень.

     

     — Меня предупреждали, что погрешность может составить несколько часов. Впрочем, тут есть свои плюсы — после такого никому не придется доказывать, что мы прыгнули во времени, всё и так очевидно. Мир, готовься!

     Хеллборн курил. Редкий момент, когда можно насладиться вкусом далекой родины. Ещё пару затяжек, и… Что за странные ощущения? Почему стало так светло? Не стоит раздумывать! Прыжок! Как больно… А ведь всего два этажа. Совсем по-другому это показывают в кино. Нет, действительно вовремя: к дому уже подруливают бело-зеленый полицейский «Вартбург» и машина «Живая рыба». Из «рыбы» выбегают трое в штатском со «Скорпионами», а из «Вартбурга» неспешно выходит офицер — слишком старый и слишком подтянутый для фольксполициста. Сами разбирайтесь, Хеллборн уже в пяти кварталах отсюда…

     Йост с наслаждением втянул в себя табачный дым чуть ли не целой сигареты. Все же хорошо быть технически образованным человеком и говорить с изобретателями цайтмашине практически на одном языке.

     

     — То, о чем вы говорите, нарушает причинно-следственную связь. Внося изменения в историю, мы уничтожаем обстоятельства, которые привели к созданию машины времени. Замкнутый круг.

     

     — Нет, мы всего лишь создадим очередную равновероятностную реальность, которых и так миллионы.

     

     — Я хочу быть уверенным. Мы должны переместиться именно в собственное прошлое. Не то, где победил Наполеон или не было монгольских завоеваний. Если мы промахнемся, всех вас ждет самое суровое наказание.

     

     — Не сомневайтесь, геноссе!

     Наспех построенная баррикада из перевернутого автобуса и кучи всякого хлама, разрушается несколькими выстрелами, и танки с мотопехотой движутся дальше. Автоматическая зенитка, обложенная мешками с песком, успевает открыть огонь по наземному противнику, прежде чем попадание 125-мм снаряда сносит её вместе с мешками и расчетом. Из-за угла выезжает древний броневик, дает очередь и пытается задним ходом вернуться в укрытие, но фугас превращает его в груду пылающих обломков. Откуда-то сбоку выскакивают пять или шесеть пехотинцев в серой форме и бегут к танкам с гранатами, один за другим падая под огнем ГДРовских автоматчиков… Наступление продолжается, а камера переносится к Рейхстагу. Его снимают сразу с трех вертолетов: зрелище того стоит. Четверть здания, стоявшая почти вплотную к Стене, угодила под перенос, другие три четверти остались в 1939. Граница хорошо видна, и по ней уже началось разрушение. Прежде, чем все успеет обрушиться, над горелым куполом спешат водрузить флаг Республики с циркулем и молотом, но вместо героического повторения 1945 года получается нечто будничное, на грани пародии — вторженцам никто не сопротивляется, из здания под прицелом танковых орудий выходит лишь жалкая кучка перепуганных людей…

     

     — Переключи канал! — сказал Мартин. — Уже третий раз одно и то же смотрим.

     

     Это, конечно, была шутка. По Второму каналу весь день (день? как теперь вообще считать?) показывали ровно то же самое: кадры штурма Западного Берлина, перемежавшиеся обращением геноссе Йоста к нации и грозными требованиями сохранять спокойствие, подчиняться полиции и не создавать ажиотаж в магазинах. Мартин уже успел создать немного ажиотажа, запасшись пивом и несколькими бутылками заальского вина, благо в магазине работал бывший одноклассник — иначе бы, конечно, не получилось, торговлю алкоголем по чрезвычайным обстоятельствам заморозили.

     

     На обратной дороге к общежитию предательски позвякивающий рюкзак привлек внимание патруля Боевых Отрядов Рабочего Класса. Десяток предпенсионного возраста мужчин в оливковой форме американского стиля окружил Мартина. Заряженные автоматы делали это костляво-пузатое воинство несколько менее забавным, чем в прежние дни. К счастью, старший БОРКовец с нашивкой группенфюрера* был Мартину знаком — это оказался отец того самого продавца, на чем расследование и закончилось. Теперь Мартин и его компания друзей и подруг по университету угрюмо истребляли добытое спиртное. Что ещё делать? Занятия, конечно, отменили, а дурные вести требовалась чем-то запить. В том, что вести именно дурные, разногласий не было.

     

     — Ну за что нам такое?! — простонал Арне, — Хорошо же все шло… Через год, максимум два, у меня был бы японский телевизор с видиком и стипендия в дойчмарках. А у отца — «Мерседес», так что свою «Шкоду» он бы мне отдал. Поехал бы на ней в Париж, нормальных-то немцев всюду пускают… А теперь мы в сраном тридцать девятом. Здесь, наверное, ещё чумой болеют…

     

     — А я вот им не верю! — сказала Бригит, — Это все выдумали, чтобы военное положение ввести и сохранить власть. Ну что за чушь, слышали? Дескать, Тетчер с Миттераном испугались, что Германия объединится и станет доминировать в Европе, договорились с Москвой устроить провокацию с ядерным оружием и под это дело оккупировать с двух сторон обе Германии. А наши об этом узнали, построили машину времени и эвакуировались в прошлое. Ага, конечно! Нормальные электробигуди не могут сделать, а машину времени сделали…

     

     Хупперт от этих рассуждений расхохотался. Закончив смеяться, он напомнил Бригит, в каких именно обстоятельствах им помешало внезапное превращение ночи в день и какое у девушки в тот момент сделалось лицо.

     

     — Это, по-твоему, тоже начальство врет?

     

     — Какое-нибудь естественное явление. — уже менее уверенно предположила Бригит, — Комета пролетает или что-то подобное. Астрономы это предсказали, а начальство решило выдать за перенос в прошлое.

     

     — А штурм Западного Берлина?

     

     — Сняли кино, подумаешь! Может, русских попросили, они кучу фильмов про взятие Берлина наснимали. А у японцев вообще динозавр целый город разнес. Макеты, комбинированные съемки. Рейхстаг можно из фанеры построить…

     

     — Из фанеры такую громадину, чтобы один раз водрузить флаг для кино?! Это уж идиотизм какой-то…

     

     — Нет, друзья, — печально произнес Йохан, — там не фанера. Я сейчас в курилке встретил Рикердта с автоматизации. Он как-то умудрился связаться с родней в Берлине. Им всю эту чертовщину прямо из окна видно. Там действительно другой город за стеной появился. И стрельба была слышна. Кажется, плохо дело.

     

     Некоторое время все пили молча. Потом рассудительный Хупперт сказал:

     

     — Думаю, парням нужно готовиться к мобилизации. Если я правильно представляю себе карту, сейчас к востоку от нас куча вермахтовских дивизий в Польше, а к западу вторая куча на французской границе. Плюс французы с англичанами. Плюс советские лучшие друзья. А во всей ННА, не знаю, двухсот тысяч, наверное, нет. Против миллионов. Будут призывать.

     

     — Зачем?! — удивилась Бригит, — У нас же все эти крутые танки и самолеты. Если по телевизору правду показывают про Берлин, мы их снесем без труда!

     

     — В Берлине кучка тыловиков, которых застали врасплох. С другими так не получится. Да даже если снесешь, как их такими силами контролировать?

     

     — А чего там контролировать? — цинично поинтересовался Мартин, — Не знаю, как там всякие французы, а наши бюргеры хоть из какого года проблем не составят — повесим новый флаг над ратушей, и завтра они уже будут вместо «Знамена ввысь» петь «Восставшую из руин».

     

     Мартин не знал, что в тот же самый момент такими же надеждами тешил себя в далеком Берлине геноссе Йост.

     

     ____________________________

     

     * да, именно вот такие звания были в Боевых Отрядах Рабочего Класса ГДР.

     Джеймс Хеллборн протянул руку и с треском выключил телевизор. Немного подумал и выключил радиоприемник тоже. Ему срочно требовались несколько минут полной тишины — и чем больше, тем лучше.

     

     Нет, конечно, о полной тишине и мечтать было нельзя. Его запасная конспиративная квартира, снятая через подставное лицо много лет тому назад, как раз для такого случая (на случай провала, разумеется, а не случай путешествия во времени), находилась не так далеко от границы с Западным Берлином. Отдаленный грохот ГДРовских орудий проникал даже сквозь плотно закрытые окна. Еще одно доказательство в пользу всей этой безумной истории. Да и других доказательств хватало. Все эти радиостанции в эфире — от Лондона до Парижа, такое просто невозможно подделать. Они там, в Лондоне и Париже, похоже, еще не поняли, что произошло…

     

     А что произошло?

     

     Целая страна прыгнула во времени, из 1989-го в 1939-й год. Ну и бред!

     

     Или нет?

     

     Как там учил Шерлок Холмс? «Отбросьте все самые невероятные предположения; то, что останется — и будет правдой, какой бы безумной она не казалось». Вот забавно, как бы между прочим вспомнил Хеллборн, никто из его инструкторов и преподавателей не был поклонником великого сыщика, но для анализа этой сумасшедшей ситуации сгодится и он. Пришло время (время? какая ирония!) смириться с положением вещей: красные немцы действительно построили машину времени и отправили в прошлое всю свою страну, вместе с городами, заводами, солдатами, гражданами и даже иностранными разведчиками. Целиком. Ну, почти целиком, но мелкие детали можно будет рассмотреть чуть позже.

     

     Машина времени размером с целую страну, это надо же такое… Сэр Герберт оказался пророком, кто бы мог подумать. Вот только с размерами он не угадал — его машина была размером с велосипед. И с местом действия тоже. Сам Джеймс Хеллборн, когда в последний раз размышлял об этом (когда? где?! А, вспомнил. Легкомысленная светская беседа в каком-то джентльменском клубе несколько лет назад), предположил, что первую машину времени построят американцы. Это было не совсем патриотично с его стороны, но логично. С другой стороны, не стоит недооценивать коммунистов. Они уже удивляли мир в прошлом — когда сделали атомную бомбу (пусть с помощью предателей в американских рядах, но все-таки); когда запустили «Спутник», когда отправили человека в космос… Пусть то были русские коммунисты, ну да какая теперь разница.

     

     То есть разница есть, куда-то меня не туда понесло…

     

     Черт побери, до окончательной победы в Холодной войне было рукой подать! Советский Союз отступал на всех фронтах, сдавал одну позицию за другой, как и его сателлиты — и тут ТАКОЕ!

     

     К черту. Только спокойствие и хладнокровие. Нервы еще пригодятся.

     

     Итак, добро пожаловать в сентябрь 1939 года!

     

     Что это означает для него, британского разведчика Джеймса Хеллборна, который последние несколько лет работал в ГДР, где играл роль скромного швейцарского бизнесмена, торговца детскими игрушками? (Вот игрушки в ГДР делают действительно замечательные, этого у них не отнять. Одни железные дороги чего стоят! Да и пиратские версии ЛЕГО тоже очень ничего).

     

     В далеком потерянном будущем у него никого не осталось — такова судьба профессионального шпиона, как бы банально это не звучало. Несколько друзей, разве что, бывших одновременно коллегами — он был готов потерять их в любой момент, вот и потерял… Что еще? Старая добрая Англия?

     

     Но ведь Англия существует и здесь, в 1939 года — не менее добрая и гораздо более старая!!! Или наоборот? Моложе на 60 лет? Хм. Гм. К черту эти временные парадоксы. Англия существует — он только что слушал лондонские новости — и этого более чем достаточно.

     

     Как ни крути, и как бы пафосно это не звучало, но Джеймс Хеллборн всегда был преданным патриотом Англии, Великой Британии, Соединенного Королевства и остатков Британской Империи вообще. Да, он любил английский язык, любил Шекспира, Конан Дойла и Герберта Уэллса; а как он любил Киплинга! да и всю остальную английскую литературу, историю, зеленые лужайки и даже шотландские пейзажи. Быть может, именно поэтому все эти годы он рисковал жизнью под Юнион Джеком — на Фолклендах, на Ближнем Востоке, в самых злачных местах Африки и Тихого океана, а теперь и в Восточной Германии.

     

     В британской секретной службе Восточная Германия совершенно справедливо считалась опасным местом, но здесь хотя бы каждый день не стреляли, поэтому Джеймс Хеллборн охотно согласился на перевод в ГДР — собирался немного отдохнуть после Бейрута.

     

     Вот и отдохнул. Теперь и здесь стреляют… К черту лирику.

     

     Что делать дальше? Хм. Гм.

     

     Спасать Британскую Империю? Предупредить Черчилля? Да, черт побери, почему бы и нет! Закрой глаза и думай про Англию. Англия ждет. В конце концов, это ведь самое лучшее место на Земле!

     

     Сентябрь 1939 года. Вторая Мировая Война только что началась. Впереди ровно шесть лет крови, пота и слез. Проклятые нацисты! Гребаный Гитлер! Да и японцы не лучше.

     

     Джеймс Хеллборн искренне ненавидел их всех, и не только потому, что был патриотом Британской Империи. У него были на то очень личные причины.

     

     Сам он родился после войны, поэтому мог только представить, что пришлось пережить его родителям. Отец воевал — все эти годы. А заодно потерял почти всю семью — все братья погибли на самых разных фронтах, от Сингапура до Северной Африки; родители — в Лондоне, прямое попадание нацистской бомбы. Мать водила грузовик с боеприпасами по британским дорогам, почти как королева Елизавета — и тоже как-то раз попала под бомбу, чудом уцелела. Раны, полученные на войне, как физические, так и душевные, не прибавили им здоровья — родители умерли рано, и осиротевший Джеймс пошел по кривой в своем роде дорожке — военная академия, флот, разведка… и вот он здесь.

     

     В Германской Демократической Республике, и одновременно в 1939 году.

     

     Если он правильно помнит историю (а что тут помнить), на Западном фронте прямо сейчас идет «странная война», а немцы почти добили Польшу. Гитлер собирается дать отдых своим войскам, а потом всеми силами обрушиться на Францию и вступить в Битву за Британию.

     

     И тут ему прямо на голову приземляется Красная Германия из далекого будущего!!!

     

     Хм. На голову ли? Память хранила самые разные исторические факты, и один из них пришелся очень кстати: Джеймс вспомнил, что в эти дни Гитлер отсутствовал в Берлине. Сейчас он должен быть где-то там, на востоке, на польском фронте. Лично командует войсками из секретного бункера или вроде того.

     

     Что он будет делать с коммунистами, которые только что отгрызли у него примерно треть империи?! Хм. Треть или четверть? Хеллборн метнулся к книжному шкафу (на конспиративной квартире был даже такой), достал несколько атласов и карандаш. Так-так-так… Вот так примерно это должно выглядеть. Скорее четверть, чем треть. Если принять во внимание только что захваченную Польшу, то и вовсе пятую часть. Но и так неплохо получилось.

     

     Что будет завтра? Складывается впечатление, что ГДРовские коммунисты не собираются церемониться с нацистскими предками — и первые выстрелы уже прозвучали.

     

     «А если они все-таки договорятся?» — похолодел Хеллборн. Нет, не с Гитлером — он слишком фанатичен для этого. Но если немецкие генералы из 39-го года с помощью пришельцев из будущего избавятся от нацистской верхушки, то что это будет означать для Британии, Европы и всего остального мира? Все тот же Третий Рейх, но теперь подкрепленный знаниями и технологиями из будущего…

     

     А если не договорятся?

     

     Конечно, у пришельцев из 89-го года есть тяжелые советские танки, реактивные истребители и автоматы Калашникова, но против их крошечной 200-тысячной армии Гитлер может бросить многомиллионный вермахт — тот самый вермахт, который пять лет и 8 месяцев подряд воевал чуть ли не против всего мира от Атлантики до Волги. Да он коммунистов просто-напросто телами закидает!

     

     И тогда в руках фюрера окажутся богатейшие трофеи из будущего. Не только танки и самолеты, но прежде всего люди, знания, информация… Хватит одного учебника физики — даже в реальной истории нацисты были очень близки к созданию атомной бомбы, а если они получат несколько подсказок из будущего.

     

     Нет, этого нельзя допустить. Тогда от Англии мало что останется, если вообще. Да. Вот достойная цель. Не допустить всего этого.

     

     Самое время прогнать уныние прочь и воспрянуть духом.

     

     С целью все ясно. Средства?

     

     Пожалуй, нет смысла оставаться в ГДР. Надо пробираться к своим — в Англию. Это будет непросто, особенно теперь, но есть ли у него выбор? Нет у него выбора. Пробираться к своим…

     

     Но ведь и здесь, в Восточной Германии, полным-полно своих!

     

     Стоп-стоп-стоп. Со всеми этими прыжками во времени немудрено было забыть. Ведь его разоблачили! За ним пришли! Его собирались арестовать! Но вот что странно — почему попытка ареста совпала с путешествием ГДР во времени? Как так получилось? Где и когда он сделал ошибку, почему красные немцы его разоблачили?

     

     Нет, твердо решил Джеймс, никаких ошибок не было. Немцы собирались арестовать не английского агента Хеллборна, а скромного швейцарского бизнесмена Хеллборна. За британским шпионом они бы прислали совсем другие силы. А зачем им сдался швейцарский бизнесмен? Особенно сегодня? Вот и ответ. Да они прямо сейчас наверняка берут под стражу всех иностранцев в ГДР, а заодно штурмуют иностранные посольства и консульства! Ведь достаточно одному иностранцу покинуть ГДР и вернуться на родину — или попасть в руки гестапо, например — а вместе с ним все эти знания, информация… Чертовы коммунисты все правильно делают — ну, с их точки зрения.

     

     Британское представительство вместе с резидентом уже должно быть захвачено, как и целая куча агентов по всей стране — вряд ли все они оказались такими везунчиками как он, Джеймс Хеллборн. Конечно, один или два могли уцелеть… как и несколько глубоко законспирированных агентов, которые играют роль настоящих немцев и ведут праведную жизнь граждан ГДР — роль, которую Хеллборн играть никак не мог, потому что так и не избавился от акцента.

     

     Прежде чем оставить пределы ГДР, стоит с ними связаться. И Хеллборн знает, где их искать. Не всех, конечно — никакой агент не имеет права столько знать, всего лишь одного или двух. Да, определенно, он должен попробовать с ними связаться и посоветоваться.

     

     Так, пора покидать это уютное гнездышко.

     

     Из тайника появилась на свет целая пачка документов. С личиной швейцарского бизнесмена покончено, придется играть совсем другие роли. Проклятый акцент… Но и это предусмотрено. Вот отличный ГДРовский паспорт, а к нему прилагается медицинская справка: «Податель сего немой». Всего лишь немой, не глухонемой, это было бы перебором. Вот еще два документа, на самый крайний случай — удостоверение офицера Народной Полиции и агента Штази. А это совсем не документ, но тоже полезная вещь. Особенно сейчас. Непременный атрибут каждого уважающего себя агента британской секретной службы. «Вальтер ППК». Что интересно, судя по серийному номеру — довоенный, выпущен в 1939 году.

     

     1939. Джеймс Хеллборн покрутил пистолет в руках и решил, что это знак свыше.

     Геноссе Йост, руководитель ГДР и без пяти минут фюрер* всего прогрессивного человечества, пребывал в крайнем раздражении. Ничтожное само по себе событие вывело из равновесия великого человека. Но какое! Не нацисты, не англо-французские империалисты, не внутренние враги социализма и даже не московские исказители великого учения нанесли коварный удар — нет, беда пришла от лучших и вернейших защитников Республики. Ну, как беда…

     

     Дивизии, полки и даже отдельные батальоны ННА кроме коротких ясных обозначений вроде «Funk und Funktechnisches Aufklärungsbataillon №5» или «Kampfhubschraubergeschwader №3» носили ещё и имена героев народной и антифашистской борьбы. Это не только создавало в войсках правильный идейный настрой, но и вырабатывало у частей и соединений esprit du corps — штуку глубоко буржуазную, но в военном деле полезную. Солдаты и офицеры углубленно изучали биографию «своего» героя, проводили перед его памятником торжественные церемонии и готовились быть достойными великого имени. Не был исключением 40-й парашютный полк «Вилли Зангер», названный в честь берлинского подпольщика, казненного в 1944 году. Число «40» не означало, конечно, что где-то есть ещё 39 таких полков — сороковой номер носили все части, напрямую подчиненные командованию сухопутных войск, и кроме «Вилли Зангера» парашютистов в ННА не было. Легендарные «оранжевые береты», разведчики, диверсанты, элита элит, почти гарантированные смертники в случае большой войны, отобранные по одному из сотни, с назначенными лично Йостом командирами, безукоризненно преданные идеалам… То-то и оно. Ещё гремели залпы Западно-Берлинской битвы, а чертовы парашютисты самовольно собрали отряд добровольцев и рванули спасать своего Вилли Зангера, благо биографию знали лучше любого историка. Спасли, конечно. Привезли на свою базу в Потсдаме, где растерянный подпольщик, стоя у собственного памятника (вот ведь мрачный парадокс временных путешествий!), произнес перед строем сумбурную речь про Сталина и Коминтерн. Про Сталина, с которым у ГДР ещё неизвестно как всё обернется, и про Коминтерн, которому в прежней истории вообще недолго оставалось.

     

     Йост был в ярости. Конечно, он немедленно распорядился всех подобных героев сразу отправлять на политический переинструктаж, а до военных корректно, но однозначно довести недопустимость подобной самодеятельности вне прямых приказов. Настроение это ничуть не исправило. Председатель был готов к козням врагов, но мелкое недоразумение с парашютистами раскрыло новую опасность: непредсказуемые действия своих. Как строить планы, если дурость подчиненных лежит за гранью всякого учета и анализа? Это может погубить всё дело! А ведь проблем и без того хватает…

     

     Гитлер, например. Три дюжины самолетов с лучшими пилотами были отправлены уничтожить фюрер-поезд. Лучшие пилоты отчитались об уничтожении не менее чем пятидесяти поездов… после чего проклятый ефрейтор объявился в радиоэфире и начал взывать к германской нации — ко всей, и старой из 1939, и новой из 1989. Вопреки надеждам Йоста, это были не истерические проклятья в адрес жидо-большевиков. Увы, противником оказался не полуграмотный психопат, а мастер демагогии. Конечно, Гитлер ещё не знал в подробностях, кто именно ему противостоит, поэтому, опираясь на догадки и обрывки информации, пока что строил свои речи расплывчато, хоть и с выражением глубочайшей уверенности. Разве он враг Германской Демократической Республике? Ни в коем случае! Вся его жизнь посвящена служению Германии. Да, он много дурного говорил про демократию, но про лживую демократию капиталистического образца! Никогда он не выступал против подлинной власти народа, ведь именно народ поставил его во главе страны — так же, вне сомнений, как народ Германии будущего поставил во главе себя геноссе Йоста. Представьте только, чего могут добиться немцы настоящего и грядущего под началом двух великих фюреров, если возьмутся за руки и будут совместно созидать новый мир! И какими ужасными жертвами на радость англо-французских капиталистов обернулось бы их соперничество! Две немецких социалистических партии, Единая и Национал-Рабочая, должны вместе построить справедливое общество, о котором тысячелетиями мечтало человечество. Да, вероятно, были совершены и были бы ешё совершены в дальнейшем трагические ошибки — но кто их не делал? Не судить за ещё не сбывшееся, а вместе делать настоящее лучше — вот задача истинного социалиста. Германия-39 распахивает объятия потомкам и ставит лишь одно условие, но условие железное, за которое миллионы готовы умирать и убивать — немецкий народ не потерпит чужеземной власти!

     

     Из этой бесконечной болтовни Йост привычно выделил для себя истинное послание: ему предлагают военно-экономический союз и раздел Европы, а в противном случае — сопротивление до последнего человека и взаимоистребление немцев на радость третьим странам. Заманчиво, вот только ГДР для Гитлера — одно большое неизвестное, а мы его, наоборот, видим насквозь. И даже если забыть непреодолимые идейные противоречия — а Йост, при всём выработанном цинизме, забывать их не собирался — то сама история учит: те, кто пытался договориться с Гитлером, очень быстро и очень сильно об этом пожалели. Поэтому не МИД, а Совет Обороны сейчас собрался, чтобы найти ответ на вызов эпохи.

     

     Не считая самого Йоста, три человека определяли военную политику Республики как в 1989, так и в 1939 году: министр обороны генерал Кесслер, командующий сухопутными войсками генерал Штехбарт и начальник главного штаба генерал Штрелец. Конечно, все они были разными генералами: кто-то генерал-полковник, а кто-то целый генерал армии. У Йоста никак не получалось запомнить кто главнее. Некогда он был очарован стройной французской системой с бригадными, дивизионными, корпусными и армейскими генералами, но узнав, что и во Франции эти генералы вовсе не обязательно соответствуют по должности своим званиям, решил впредь не тратить время на изучение воинских премудростей. Конечно, в будущем армию стоит радикально преобразовать, сделав более логичной, но пока что любая военная реформа сродни засовыванию известного места в улей…

     

     У геноссен генералов и без званий различий хватало. Все они воевали во Второй мировой, но Кесслер, потомственный коммунист, добровольно перешел на сторону РККА в июле 1941, Штехбарт сражался унтер-офицером до самого конца, в 18 лет добровольно вступив в НСДАП, а Штрелец был серединка на половинку: и к красным не перебежал, и перед коричневыми не выслуживался. Вероятно, всех троих давно стоило бы заменить на более молодых и энергичных, зато сейчас они, можно сказать, «от земли» видели стоящую перед ННА задачу.

     

     — Высшие политические цели, — объявил Йост, — требуют от ННА быстро и разгромно сокрушить гитлеровский рейх с его армией, но так, чтобы обе стороны понесли минимальные потери в людях, а промышленность и мирное население остались по возможности незатронутыми.

     

     Генералы переглянулись.

     

     — Военная обстановка, — проскрипел Кесслер, — вынуждает нас к мобилизации.

     

     — То есть? Мобилизация уже идет! Она была объявлена сразу после переноса.

     

     — Геноссе Штрелец, вероятно, сможет объяснить более научно…

     

     «С той стороны, — горестно подумал Йост, — Гудерианы и Роммели, а у меня вот это… Но выбирать не приходится».

     

     У Штрелеца оказался великолепно поставленный голос. Видимо, привык читать лекции офицерам.

     

     — Наша армия, как и любая армия мира, готовилась противостоять определенному противнику в определенных условиях. Этим определяются оснащение, подготовка войск, планирование и, в частности, мобилизационные планы. Например, ННА готовилась к участию на стороне Советского Союза в атомной войне. Интеграция была настолько серьезной, что одну из двух наших полевых армий при мобилизации планировалось пополнять не своими резервными дивизиями, а советскими из ГСВГ. И вся ННА поступала под советское управление, а наше командование занималось бы только тыловым обеспечением. Главная проблема, впрочем, не в этом, а в том, что все наши планы строились на массированном применении атомного оружия. Когда я говорю «массированного», это значит, что только с нашей стороны на территории двух Германий было бы использовано не менее 1500 боеприпасов. Естественно, на таком поле боя не могли бы выжить огромные массы пехоты предыдущих мировых войн. Они бы даже до мобилизации не дожили. Следовательно, как страной, находящейся на переднем плане будущей войны, нами был принят ограниченный план мобилизации. К имеющимся 103800…

     

     — Округляйте, пожалуйста.

     

     — Хорошо. У нас в мирное время 100 тысяч в сухопутных войсках, и ещё 90 тысяч в авиации, флоте, погранохране и центральном аппарате вооруженных сил. Ещё около 10 тысяч в войсках ГосБеза и около 200 тысяч в силах БОРК, но эти последние почти небоеспособны. Наш мобилизационный план ставит под ружье дополнительно 150 тысяч, человек, почти все в сухопутные войска. К кадровым 4 мотопехотным и 2 танковым у нас добавляются 5 резервных мотопехотных дивизий… И, в отличие от армий всего остального мира, это мгновенный резерв — полная готовность наступает уже на третий день мобилизации, а боевое качество составляет 75% от кадровых дивизий.

     

     — Итак, у вас 11 дивизий отменного качества?

     

     — Да, а ещё парашютный полк, две ракетных бригады, четыре артиллерийских и ещё примерно дивизия из пехотных и танковых батальонов центрального подчинения. Этого мало.

     

     — То есть как мало?!

     

     _____________________________________

     

     * «фюрер» — просто «начальник» по-немецки. Сталин тоже был «фюрер», и даже простой вагоновожатый — тоже фюрер вагона.

     Йост был ошарашен. До того он пребывал в твердой уверенности, что 50 лет разницы дают огромное техническое превосходство, которое позволит уничтожать армии 1939 года так же легко, как уэллсовские марсиане уничтожили армию королевы Виктории. Это же само собой разумеется! Они тут ездят на лошадях, стреляют из пулеметов… Хотя да, мы тоже стреляем из пулеметов, а у них не только лошади. Но как же танки и реактивные самолеты?

     

     — Объяснитесь, геноссе. Мы отстоим от них на полвека. Что они вообще могут нам противопоставить такого, что не хватит наличных войск?

     

     — Повторюсь, мы готовились воевать с помощью атомного оружия и на стороне советской армии. Теперь у нас нет ни того, ни другого. И не стоит переоценивать военный прогресс. Почти вся наша сложная техника предназначена для уничтожения другой сложной техники, а нам сейчас требуется перемалывать огромные массы пехоты. И тут, если задуматься, мало что было придумано нового. Пулеметы и минометы принципиально не изменились, и от их огня человек 1989 года умирает точно так же, как и его дед во Вторую мировую. Собственно, основной пулемет Бундесвера — фактически конструкция 1942 года, а часть наших собственных минометов ещё старше. Конечно, у нас есть автоматы, это несомненный плюс. Плюс противника — пулемет под винтовочный патрон в каждом отделении. Наши ручники, к сожалению, те же автоматы, только с сошками. А главная проблема — из-за ставки на атомные снаряды и бронетехнику мы во многом утратили искусство пехотного боя. Не так сильно, как советская армия, но все же. Идеальным сражением считается то, в котором десант вообще не покидает свои машины. В то же время армии Второй мировой рассчитывали в первую очередь на оружие в руках пехотинца. А учитывая, что пехотинцев у них в разы больше…

     

     — Понимаю, понимаю. Но это, знаете, как рассуждать, что римский легионер с гладиусом зарежет современного солдата со штык-ножом. Наверное, это так, ну вот и не надо к нему лезть резаться. У нас есть танки и артиллерия. Есть самолеты, вертолеты…

     

     — Да, геноссе Йост, танки — наш главный козырь. Они сейчас почти неуязвимы для прямого огня, хотя, конечно, мины и артиллерия сохраняют опасность, и даже простая пехота, если подберется близко, всегда найдет способ навредить боевой машине. Но пытаться одними танками уничтожить вражескую армию — это как есть суп вилкой. Танковые части уничтожат все на своем пути, пойдут вперед во вражеский тыл, рассекая фронт на части… А вражеская пехота из этих рассеченных частей просто сомкнется за ними, отрезая пути снабжения. Мы будем господствовать на открытых пространствах, а они закрепятся в лесах, населенных пунктах и вообще на любой сложной местности, откуда будут наносить удары по тылам. Чтобы удар танков не пропал впустую, за ними должна идти пехота, которая будет окружать и блокировать рассеченного противника. Вермахт в 1940 и 1941 превосходил французскую и советскую армии не только силой танкового и воздушного удара, но и числом пехоты. А у нас её нет. Мне известен лишь один случай в истории, когда небольшие подвижные силы с неуязвимыми танками разгромили многократно превосходящую вражескую армию — но тогда противником были итальянцы, а ТВД благоприятствовал таким действиям. Здесь в Европе мы на это рассчитывать не можем.

     

     Йост чувствовал, как смятение постепенно сменяется яростью. Ещё немного, и он начнет понимать Гитлера, истерически оравшего на своих генералов. Эти трусы просто не хотят воевать и ищут своей нерешительности научное обоснование! Да, они могут наговорить что угодно, ведь у них есть военное образование и личный боевой опыт, а Йост даже срочную не служил и не может их аргументированно опровергнуть. Но ведь интуиция и здравый смысл говорят — да нет, просто кричат — что не может все быть так сложно и так плохо. Мы же из будущего! мы должны их размазать, сжечь, испарить! Но на любое возражение генералы вываливали очередную порцию пессимизма. Артиллерия? Забрасывает те же снаряды, что и 50 лет назад, только немного дальше и точнее. А своего производства снарядов в ГДР нет, так что запасы, пусть они и велики, надо беречь. Авиация? Ну вот у англо-американцев в 1944 было полное господство в воздухе, и не сотни, а многие тысячи самолетов бомбили вермахт. Вермахт от этого не погиб, даже мобильности и снабжения полностью не лишился, так что пришлось последнее слова сказать сухопутным войскам. И реактивные самолеты с вертолетами не меняют ситуацию в корне — уж на что USAF сильнее, чем наши Люфтштрайткрафте, а Вьетнамскую войну не выиграли. Да и беречь надо матчасть — ГДР сама производит только стрелковое оружие, всю тяжелую технику поставляли СССР и Чехословакия. Танки могут ещё долго пробегать, а вот турбинные лопатки взять неоткуда…

     

     — С флотом что? — уже без особой надежды поинтересовался Йост.

     

     — У нас есть большое количество катеров и малых кораблей, несущих по четыре противокорабельные ракеты, — ответил адмирал Хоффман, — и большой запас этих ракет. Опыт Арабо-Израильских и Индо-Пакистанских войн, говорит о том, что двух ракет достаточно, чтобы уничтожить или полностью лишить боеспособности эсминец Второй мировой. При этом зенитные средства даже конца войны против такой атаки совершенно неэффективны. Можно с определенной уверенностью предположить, что и слабозащищенные «вашингтонские крейсера» окажутся уязвимы и потребуют только большего расхода боеприпасов. Но не ясно, как покажут себя ракеты против хорошо бронированных тяжелых крейсеров и, особенно, линкоров. Может случиться так, что атаку вражеского флота придется отражать авиацией…

     

     Председатель находился в таком состоянии, что даже не поправил адмирала насчет «Арабо-Израильских войн». Народно-освободительная война против сионистских агрессоров же их надо называть? Или… Память подводит. Да и неважно, в новом мире всё будет по-другому. Может, тут будет Еврейская Демократическая Республика где-нибудь в Румынии. Йост не любил Румынию. В любом случае, до этого ещё надо дожить.

     

     — А что-нибудь хорошее вы можете сообщить?

     

     — Безусловно! — радостно ответил Кесслер. Он уже понял, что генералы успели сильно разозлить геноссе Председателя. — Всё это были, так сказать, общие соображения. Но наш временной перенос создал уникальную ситуацию: сейчас крупнейшая группировка вермахта в Польше отрезана от собственного тыла, в тот момент, когда ей надо восстановить потери и расходы минувшей кампании. Теперь им остается снабжаться из Силезии, ресурсы которой недостаточны для столь крупной армии, и из западной части Германии через Чехию. Как Чехия, так и Силезия практически не защищены и могут быть легко заняты нами. После этого польская группировка вермахта окажется зажата между ННА и РККА, надежно опираясь лишь на Данциг и Кенигсберг. Это, однако, не отменяет необходимость мобилизации…

     

     — Что вам так далась это мобилизация?! И сколько вы хотите людей?

     

     — По меньшей мере 300 тысяч. И 40 тысяч грузовиков. Через месяц подготовки и слаживания их можно будет полноценно использовать.

     

     Месяц… Знали бы они, какие планы были на этот месяц! И триста тысяч человек, изъятых из народного хозяйства в самый напряженный момент. Ладно, это всяко лучше, чем атомная война.

     

     — 250 тысяч. 100 тысяч возьмите из БОРК. Для устойчивости разбавьте панцер-батальонами. В Чехию выдвигайтесь немедленно. Да здравствует социализм!

     Первая явка оказалась провалена, а агент — арестован. На второй явке вообще никого не было, а ее хранитель то ли залег на дно, то ли ударился в бега. Джеймс некоторое время размышлял — стоит ли навестить третий и последний адрес из его очень короткого списка, но в итоге решил, что не стоит. Эта последняя конспиративная квартира находится на другом конце страны, а его лимит везения может исчерпаться в любой момент. Нет, не стоит. Пожалуй, пришло время распрощаться с гостеприимной Демократической Республикой и посмотреть на огромный и удивительный мир, раскинувшийся за ее границами. Мир 1939 года от рождества Христова.

     

     Следующий вопрос: «как?»

     

     Легальные методы отпадали — он больше не мог играть роль швейцарского бизнесмена или любого другого иностранца. Оставались тайные переходы и пресловутые «окна на границе». Их было несколько.

     

     Тайный переход на территорию Западного Берлина потерял всякий смысл — в Западном Берлине все еще продолжались бои. Тайный переход на территорию ФРГ тоже — на той стороне его встретят не союзные западные немцы, а нацисты. Тайный переход на территорию Польши (был даже такой — очень хитрый план, дабы сбить со следа агентов Штази, которым не придет в голову преследовать английского шпиона в глубоком тылу Варшавского Пакта) — теперь даже думать об этом неудобно, потому что Польша больше не была тылом, а совсем наоборот…

     

     Оставался еще один вариант, довольно опасный даже для мирного 1989 года, но зато самый романтичный!

     

     И Джеймс Хеллборн решительно направил свои стопы на север. Не в буквальном смысле, конечно, но его скромная серая «шкода» должна была выдержать это путешествие, а набор документов — открыть доступ в самые запретные места ГДР (кроме совсем уже запретных. Вот интересно, где красные тевтонцы прячут свою Машину Времени?..)

     

     Скромная дача в паре километров от балтийского побережья принадлежала племяннице какого-то партийного босса — далеко не самого важного, потому и скромная. Девчонку даже не пришлось вербовать — просто один приятель двоюродного брата второго привратника соседки по комнате получил разрешение пользоваться сараем на приусадебном участке, а заодно получил доступ к запасному набору ключей. Так или иначе, в это время года дача пустовала. Когда Хеллборн завел машину во внутренний двор, уже смеркалось. В сарае скрывался автомобильный прицеп, а на нем — моторная лодка и запас топлива — как и должно было быть. Когда же тьма окончательно опустилась над этим уголком многострадальной Европы (на сей раз тьма в буквальном смысле), Джеймс повел машину с прицепом к ближайшему пляжу. Несчастная «шкода», не рассчитанная на такие нагрузки, натужно скрипела и разве что не трещала по швам — и Хеллборн изо всех сил прогонял от себя жутковатые мысли: а что он будет делать, если машина даже не сломается, а всего лишь увязнет в дюнах? Но «шкода» выдержала, поэтому Джеймс несколько раз помянул добрым словом отважных бойцов чешского сопротивления. Почему-то именно их. Надо бы им снова помочь ликвидировать Гейдриха, но на этот раз без лишних жертв…

     

     Три балла, прикинул Джеймс, когда катер соскользнул с прицепа и плюхнулся в черные балтийские волны. Северо-западный ветер. Будет бить в лицо. Пара пустяков. На Фолклендах было тяжелее, а на маневрах в Норвегии в годы солдатской юности — гораздо страшнее.

     

     В этом море есть вещи, которые гораздо хуже плохой погоды — военные корабли Фольксмарине и Кригсмарине, и вроде бы даже недобитые союзные поляки (когда там последний польский корабль прорвался на запад?), которые не будут разбираться, кто там пересекает их курс в темноте — потопят за милую душу.

     

     Джеймс Хеллборн натянул прибор ночного видения, постучал по крышке компаса, прочитал короткую молитву и запустил двигатель.

     

     Несколько минут спустя Джеймс бросил очередной прощальный взгляд в сторону берега — и увидел там откровенно посторонние огни. Конечно, иначе и быть не могло — на его машину наткнулся военный или пограничный патруль. Ну что тут скажешь — повезло! Ведь доблестные защитники рубежей ГДР могли появиться на пляже чуть раньше. И тогда бы не помогли даже документы сотрудника Штази.

     

     Теперь если не все, то многое зависит от того, как быстро сухопутные защитники смогут связаться с водоплавающими — и где там в море болтается ближайший корабль Народного Флота ГДР.

     До оккупации Бедржих Елинек был мэром Прасецлава. Формально он всё ещё сохранял пост — только теперь всем распоряжался немецкий комендант, а пана Елинека использовали в качестве банального клерка, да и то все реже и реже. Порой его по целой неделе не пускали в собственную ратушу — герр Дункле не доверял «чешским свиньям». Правда, платить продолжали — хоть и протекторатскими кронами, но на жизнь хватало. Не на такую, конечно, как прежде, но кто знает, может, через пару недель и это за счастье покажется. Что-то случилось в Германии. Слухи ходили самые фантастические, а запрещенные радиоприемники ловили такое… Оккупанты требовали сохранять спокойствие, но сами же первые его утратили. Ничто не работает хуже, чем истерические призывы к хладнокровию. Елинек позлорадствовал бы, да только и сам боялся таинственных пришельцев. Когда его срочно вызвали к коменданту, стало ясно: в Прасецлаве тысячелетний рейх не доживет до заката.

     

     В ратуше царило нездоровое оживление. Немцы выносили вещи и жгли документы. Господи, сколько же они успели за полгода испортить бумаги — даже опытный бюрократ Елинек удивился такой плодовитости, даром что и сам принимал участие. Рейхсфане со свастикой бережно сняли и упаковали, а бело-красно-синий флаг протектората равнодушно оставили врагу на поругание. Дункле любезно указал пану мэру на кресло:

     

     — Садитесь, герр Елинек. Много времени мы не потратим. За эти полгода город Празецлау и его жители показали такую политическую зрелость и хозяйственные таланты, что полностью заслужили самоуправления. Тем более, что стратегические соображения сейчас требуют от нас передислокации. Вам, дорогой бургомистр, возвращается вся полнота власти во внутренних делах.

     

     — Ходят чудовищные слухи, — осторожно намекнул Елинек, — о вторжении коммунистов из будущего…

     

     — Ну, что вы! У коммунистов нет будущего! — уклончиво ответил Дункле, — В любом случае, вы должны хранить верность Фюреру. Скоро мы вернемся! Пока что подпишите пару бумаг… О принятии на себя всех полномочий и ответственности как главы города… А тут засвидетельствуйте безупречность моего поведения и отсутствие претензий… Отлично! Было приятно с вами работать!

     

     Комендант (уже бывший) любезно помахал рукой, выходя из здания. Через минуту оккупанты на четырех машинах навсегда покинули Прасецлав — с неприличной, но оправданной быстротой. Елинек остался в ратуше один. Он закурил (при Дункле курить в помещениях было нельзя, фанатичный нацист неуклонно претворял в жизнь антитабачные замыслы фюрера), потом проверил старый тайник в стене — ага, сливовица на месте. Надо немного выпить, успокоиться, и решить, что делать дальше. Что сделают немцы за службу другим немцам? Невелика служба, но кто будет разбираться… Одни нацисты, другие коммунисты. Сейчас ведь у них договор? Нет, это с другими коммунистами договор, а эти, которые из будущего, договариваться, кажется, не собираются. Не дай бог попасть им под горячую руку!

     

     Чтобы избежать горячей руки, Елинек решил побыстрее покинуть ратушу. Увы, слишком поздно. На выходе его уже ждали: семь или восемь мужчин с разноцветными повязками, охотничьими ружьями, двумя револьверами и даже саблей Императорско-Королевской Кавалерии. На несчастного мэра обрушился град ударов.

     

     — Ай!!! Что вы делаете! Прекратите! Кто вы такие?!

     

     — Кто такие? Мы — Прасецлавская Бригада Освобождения! Именем Возрожденной Чехословакии мы пришли вершить суд над нацистским приспешником!

     

     Начала собираться толпа. Елинек с ужасом понял, что до появления коммунистов из будущего может и не дожить: добрые прасецлавцы спешили расквитаться с ним за все унижения, причиненные немцами. К счастью, мнения разделились: один из умеренных вождей Бригады Освобождения, трактирщик Ржига, считал вину незначительной и предлагал просто поколотить мэра до полусмерти, а потом посадить на десять лет. Лидер радикального крыла, недоучившийся студент Янда, требовал смертной казни, и только сожалел, что в Прасецлаве нет гильотины, истинно революционного орудия наказания. Их перебранка была заглушена ревом двигателей и лязгом гусениц. Танки! Нацисты вернулись с новыми силами или это те самые пришельцы?

     

     Очень быстро вопрос отпал. Нигде в современном мире не существует таких машин убийства. Танки почившей чехословацкой армии и немецкие панцеры на их фоне жалкие жестянки. Башни гладкие как галька, а пушки калибром не меньше двенадцати сантиметров и невероятной длины. Как их не сносит отдачей при выстреле? Над головным темно-зеленым чудищем развевался флаг: поверх черно-красно-желтых веймарских цветов эмблема с молотом и циркулем. Прасеславцы и думать забыли про судилище. Вскоре к монструозным танкам присоединились машины поменьше, из их кормовых люков стали выскакивать автоматчики в форме цвета жухлой травы и касках наподобие грибных шляпок. И как это раньше никто не додумался так перевозить пехоту? Тем временем из башни знаменосного танка высунулся офицер с картой в руках.

     

     — Где здесь цементный завод имени Сальвадора Альенде?

     

     — Имени кого? — осмелился переспросить вождь умеренного крыла, — Простите, у нас тут никогда не делали цемент.

     

     — Логично. Всё забываю, что наши карты напечатаны в 1986 году. Вот и вместо асфальта тут грунтовка… У вас здесь есть хотя бы автомобильный атлас или что-то подобное?

     

     Елинек уже хотел было сказать, что рискуя жизнью сохранил последний в округе автомобильный атлас, но тут из толпы вышел пан Дворжак, владелец прачечной, и радостно обратился к офицеру из будущего:

     

     — Долгожданно приветствую, брат!

     

     При этом Дворжак сделал некий жест руками. Танкист недоуменно уставился на него. Дворжак повторил жест.

     

     — Ээээ?..

     

     — В каком вы градусе, брат?

     

     — Эээээээ???..

     

     Дворжак занервничал.

     

     — Так вот же! — дрожащая рука потянулась к флагу, — Молот — знак земной власти, циркуль — небесный свод…

     

     — Молот — символ рабочего класса, циркуль — работников умственного труда.

     

     Дворжак слился с толпой. Елинек побежал искать атлас.

     Вопреки ожиданиям, подготовка к торжественной церемонии не потребовала много времени и сил от бывшего гарнизона Праги, ставшего теперь 37-й пехотной дивизией ННА. Номер был выбран во избежание путаницы (в вермахте 37-й никогда не было) и чтобы оставить место в непрерывном ряду нумерации для пары десятков новых дивизий, спешно формирующихся в ГДР. Именами революционных героев бывшие полки и батальоны рейха называть, конечно, не стали. Хотя, возможно, в Берлине сейчас спешно подбирали нейтральных за давностью веков персонажей крестьянских войн — жаль, Флориан Гейер уже занят ГДРовским пограничным полком…

     

     А так больших сложностей не возникло. Командир свежеиспеченной народной дивизии, генерал-майор Биккель, был приятно удивлен, увидев, что прошедшие полвека и радикальная смена режима не так уж сильно изменили немецкую армию — по крайней мере, внешне. Форма сохранила узнаваемый стиль и цвет, разве что ушел зеленоватый оттенок, а воротники стали пиджачного кроя на манер люфтваффе. Зато генералам повезло — не только оставили на петлицах традиционные «арабески», но вернули красные околыши фуражек, как при кайзере. Самому Биккелю, правда, такой не досталось — форму вермахта пока что пришлось приводить к стандартам ННА своими силами. Спороли с мундиров и фуражек свастичных орлов, вместо черно-бело красных кокард новое командование выдало целый чемодан новых, с молотом и циркулем, А вот с ремнями снабженцы из будущего дали маху — пришлось нацистскую символику и крамольное «С нами Бог» затирать напильниками. Потребовали некоторой переделки и погоны, потому что потомки зачем-то слегка поменяли систему: так, Биккель, не повышаясь в звании, получил по ромбику на свои прежде пустые «плетенки». Впрочем, и звание тоже обещали в самом ближайшем будущем: как-никак, первый генерал, перешедший на сторону Народа. Самой же заметной метаморфозой стала замена немецких касок на чехословацкие, в избытке оставшиеся от армии двуединой республики. Во-первых, кастрюлеобразный штальхельм новое начальство считало дурным символом. Во-вторых (и с этим Биккель не мог поспорить), нужно было избежать сходства силуэтов с солдатами, ещё не перешедшими на сторону Народа, чтобы не случилось стрельбы по своими.

     

     Тем более, что чехословацкие каски получила не только 37-я дивизия. «Гнилое нежизнеспособное государство» решено было возродить вместе с его армией. Правда, без Судетской области, зато со Словакией, чья независимость, уж какая была, разом обнулялась. Представители ГДР вместе с неизвестно откуда взявшимся «Временным правительством Чехословакии» и совсем непонятными эмиссарами «Народной Сражающейся Польши» уже подписали Пражский договор о дружбе, взаимопомощи и экономической интеграции. Ладно, это дело политиков. Дело Биккеля… Не надо обманываться. Он тоже стал политиком — в тот момент, когда решил не драться до конца и даже не сесть в лагерь военнопленных, а служить тому, кто может спасти Германию от ужасного будущего. Будущее Биккель видел: парламентер вручил ему катушку с кинолентой. Уже потом это кино показали всему личному составу. Сперва все так хорошо: Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция… Маленькая неудача с Англией, пролив помешал, но бритты получили свое в Греции и Африке. Югославия. Прибалтика, Минск, Киев, вот уже Москва… Нет. Даже сомнительный успех Наполеона повторить не удалось. Но вот новый год и новые успехи. Конец года — и снова разгром. 1943, очередная попытка, очередной провал. А это что? ЭТО ГАМБУРГ?! Это БЫЛ Гамбург… Как же так… Там же сестра… Это же мы должны бомбить, не нас… От нового года уже не стоит ждать ничего хорошего, потеряли то, потеряли это, сгорел один город, сгорел другой… Какие-то жуткие рассказы про лагеря смерти. Миллионы уничтожаются газами и голодом. Ну, это мы уже слышали в прошлую войну, английская пропаганда и не такое придумывала. Кадры? Если уже сейчас могут снять, как гигантская горилла залезает на небоскреб, то через полвека…

     

     Биккель задумался. Может, конечно, и не пропаганда. Не нацисты ли в своей агитации расписывали, как надо «научно обоснованно» уничтожать умалишенных? До этого даже английские клеветники не доходили. Отсюда один шаг до показанного в фильме. А уж послушать порой рядового партийца, особенно из неофитов, так им не терпится уничтожить все примитивные формы жизни до баварцев включительно. Так что, вполне может быть, они и устроили бы нечто подобное, если не хуже. Биккеля это не слишком волновало. Как христианин он был против таких вещей, а как офицер испытывал брезгливость к их исполнителям. Но все же это была, по большому счету, мелочь на фоне трагической судьбы Германии…

     

     Которая становилась все трагичнее. Уже никаких шансов не оставалось, равно как и целых городов. Два чудовищных катка, советский и американский, двигались друг другу навстречу. Вот они встретились… Всё. Берлин взят. Гитлер мертв. И Геббельс. Остальные даже не нашли мужества пасть в бою. Вот их судят — а вместе с ними Германию. Кто-то покончил с собой, кого-то повесили — а кто-то спокойно отбывает срок наказания, цветочки поливает. И Германия наказана. Нет Восточной Пруссии, нет Силезии. Да и Германии нет, разделили надвое. И одна Германия — жалкая марионетка заокеанских капиталистов, а другая, внезапно, истинно народное государство, построившее настоящий социализм… Что ж, хорошо. Выбора всё равно нет.

     

     37-я пехотная дивизия выстроилась для принятия присяги и вручения знамени. Напротив — ряды грозных танков ГДР, будто чтобы напомнить свежеобращенным, какой чудовищной мощью наделены новые хозяева. Солдаты и офицеры монотонно повторяют:

     

      Я клянусь во все времена верно служить Германской Демократической Республике, моему Отечеству и охранять его по приказу правительства рабочих и крестьян от любого врага. Я клянусь как солдат Национальной народной армии всегда быть готовым защищать социализм от любых врагов и отдать свою жизнь ради достижения победы.

     

     

      Я клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным и бдительным солдатом, выказывать вышестоящим военным чинам беспрекословное повиновение, исполнять приказы со всей решимостью и всегда строго хранить военные и государственные тайны.

     

     

      Я клянусь сознательно осваивать военные знания, выполнять военные уставы, всегда и везде поддерживать честь нашей республики и ее Национальной народной армии. Если я когда-либо преступлю эту торжественно данную мною клятву, пусть меня постигнет суровое наказание по законам нашей республики и презрение трудового народа.

     

     Конечно, из текста присяги убрали слова «на стороне СССР и других социалистических стран» — не только для вчерашних солдат вермахта, но и для всех новых военнослужащих ГДР. А бойцам 37-й вручили новое дивизионное знамя. Без всякой фантазии: просто укороченной пропорции флаг ГДР с бахромой и надписью «37. Infanterie Division» в левом верхнем углу. Вручал знамя ГДРовский генерал с орденскими планками, едва умещающимися на груди. Биккель поэтому сразу понял: в будущем Германия ведет бесконечные жестокие войны. Вместе со знаменем он получил Орден Шарнхорста — назад дороги не было…

     

     — С этой минуты весь офицерский, унтер-офицерский и рядовой состав должен обращаться друг к другу «геноссе» с прибавлением звания. Обращение «Эй! Слева который! Да нет, болван, от меня слева!» запрещается.

     Программа-минимум (она же программа-максимум) была проста до невозможности — добраться до пока еще нейтральной Дании или вечно нейтральной Швеции (а останется ли она нейтральной в этом варианте истории? Черт побери, эти размышления о возможных вариантах неизвестного будущего здорово отвлекают… Прочь, прочь!). При этом Дания проходила по категории «план «А», а Швеция — «план «В». Все остальные варианты были гораздо более опасны или не имели особого смысла. Не бежать же в Литву, например… как потом оттуда выбираться?

     

     Не раз, и не два Джеймс Хеллборн видел на горизонте огни, после чего тут же менял курс. Логика и опыт подсказывали, что ярко освещенные корабли в зоне военных действий скорей всего принадлежат нейтральным странам, но суда нейтральных стран очень часто любят досматривать военные корабли участников конфликта; да и нейтралы всякие бывают… или не совсем нейтралы. Кажется, СССР не считался воюющей стороной, несмотря на вторжение в Польшу… Вот смеху-то будет, если его подберет советский торговец! Доплывет ли он до Сибири? Нет, сейчас агента Хеллборна интересовала только твердая земля. Катер резво прыгал с волны на волну, и с каждым прыжком уверенность Джеймса в благополучном исходе путешествия только росла…

     

     «Сглазил», — понял он некоторое время спустя.

     

     Чужой катер с погашенными огнями, судя по смутному силуэту — ненамного крупнее кораблика Джеймса, как будто из-под земли выпрыгнул. То есть из-под воды. Хотя вряд ли, подобная технология не была доступна даже флотам 1989 года. Скорей всего, появился из-за угла — стен в сердце Балтики не было, разумеется, только трехбалльные или даже четырехбалльные волны.

     

     — Хальт! — заорал громкоговоритель, сопровождаемый узким лучом прожектора. — Стоп дер машине одер их бин шиссен!!!

     

     «Наци-1939 или комми-1989?» — задумался Джеймс и прибавил ходу, потому что останавливаться не собирался. «А вдруг датчане?» — предположил он секунду спустя. — «Или вообще шведы. Датские территориальные воды должны быть совсем близко, а немецкий в те годы на Балтике был куда популярнее английского». И если датчане, то самое время сдаваться…

     

     А если нет? Модель корабля опознанию не поддавалась, это мог быть кто угодно.

     

     Так или иначе, кто бы это ни был — фольксмаринеры-89 или викинги-39, но они внезапно открыли огонь. Хотя, если подумать, ничего внезапного в этом не было. Ведь честно же предупреждали!

     

     «Немцы, — твердо решил Джеймс. — Честные нейтралы не стали бы ходить в этих водах с отключенными огнями. Тевтонские пираты!»

     

     Судя по грохоту, огонь велся из пулемета среднего калибра. Это внушало надежду. Вот если бы они пустили в ход какой-нибудь «эрликон»… Как-то раз к востоку от Суэца Хеллборну довелось наблюдать увлекательное зрелище: снаряд из «эрликона», попадающий точно в шею водителю водного мотоцикла.

     

     Чуваку голову оторвало и подбросило на два фута — прямо как футбольный мяч!!!

     

     Впрочем, и так неплохо получилось — катер Джеймса внезапно принялся чихать, кашлять, плеваться, а потом и вовсе скоропостижно скончался в страшных мучениях. Прямое попадание в двигатель. Теперь на волнах болтался только медленно остывающий труп героического кораблика, который постепенно терял скорость.

     

     Без паники, только без паники. Пришло время плана «С».

     

     — Нихт шиссен! — заорал Джеймс в полную силу легких, когда пиратская посудина подошла поближе. — Это мирное судно! Я несчастный беженец! Гражданин Швейцарии!

     

     Враги осознали, что погоня закончена и приглушили свой собственный мотор. Теперь их корабль качался на волнах совсем рядом. Прожектор тоже погасили. Никталопы что ли? Или немцы-89 с приборами ночного видения?!

     

     — Я гражданин Швейцарии! — повторил Хеллборн. — Не стреляйте, я сдаюсь!

     

     — Швйцарц? — переспросил кто-то из обитателей немецкого («39 или 89?!») корабля. — А ты в крсе, что Швйцрия в дргой строне?

     

     «Мекленбуржец, — машинально отметил Джеймс. — На гласных экономит».

     

     Над волнами прокатился залп ушераздирающего хохота. Да, слышимость была прекрасная. Несмотря на ветер и три балла.

     

     — Отставить, — заговорил другой голос, суровый и строгий, с великолепным берлинским акцентом. Никаких сомнений, капитан этого пиратского шлюпа. — Кто вы такой и почему не подчинились приказу остановиться?

     

     — Я скромный швейцарский торговец, — поведал Джеймс. — Я был вынужден бежать из этой ужасной страны и не знал, кто меня преследует. Слава богу, это вы! А я был уверен, что это они!

     

     «Да кто вы такие, черт бы вас побрал?!»

     

     Немцы из неизвестной эпохи снова включили прожектор. Хеллборн проморгался и оценил обстановку. Модель вражеского катера по-прежнему ни о чем ему не говорила; дождевые плащи чужих моряков, надежно скрывавшие униформу — тоже; пулеметчик на носу ухитрился оставаться в тени и вне поля зрения; у одного из германцев торчал над плечом складной приклад автомата, который с равным успехом мог принадлежать «калашникову» или «шмайссеру» — в темноте наверняка не разобрать…

     

     «Бабушка Любит Яростно Дедушку Мягкий Знак, кто это?!!!»

     

     Не то что бы в данном месте и времени это имело какое-то значение. Потому что врагов (а они все сейчас являлись врагами) было всего пятеро.

     

     — Швейцарец? — снова заговорил немецкий капитан. — Полагаю, у вас и документы найдутся?

     

     — Безусловно, — кивнул Джеймс и непринужденно полез во внутренний карман плаща. Тевтонцы заметно напряглись, кто-то приподнял ствол неизвестной модели, но на свет появилась всего лишь перехваченная бечевкой пачка бумаг. Хеллборн перегнулся через борт своего катера и перебросил документы пиратскому капитану. Тот ловко поймал предложенное подношение («сразу видно опытного человека!» — мысленно восхитился Джеймс), но больше ничего не успел сделать.

     

     Первую пулю из пресловутого «вальтера» Хеллборн выпустил в прожектор, а пять следующих — в своих новых знакомых. Он твердо запомнил, где каждый из них стоял перед тем, как снова погас свет.

     

     — Есть кто живой? — уточнил Джеймс чуть позже, перебравшись на вражеское судно. Из дальнего угла палубы раздался протяжный стон. Хеллборн дважды выстрелил в ту сторону. Больше никто не стонал и не говорил.

     

     Мертвые тела одно за другим отправились за борт. Каждый труп перед погружением в балтийские волны Хеллборн торопливо обыскивал. Дурная профессиональная привычка. У его ног постепенно росла горка трофеев: документы, фонарики, ножи, пистолеты — до берега еще далеко, как знать, что может пригодиться. Когда с грязной работой было покончено, Джеймс перевел дыхание и ощупал пулемет на носу катера. Потом включил один из фонариков и бегло просмотрел документы. Полюбовался на трофейные пистолеты, карабины и один автомат. Наконец-то, черт побери. Всю жизнь об этом мечтал. С самого детства, когда смотрел фильмы про шпионов.

     

     «Берегитесь своих желаний…» Продолжение этой фразы все знают.

     

     Некоторые трофеи отправились на дно вслед за своими владельцами, другие были аккуратно сложены в надежном месте. Хеллборн некоторое время размышлял над тем, как поступить со своим старым катером, но потом просто решил бросить его на произвол судьбы. Поджигать или взрывать опасно — вдруг еще кто-то заметит; таранить с целью затопления — тоже; новый корабль, как уже было сказано, ненамного тяжелее, поэтому неизвестно, кто из них двоих пострадает при таране больше. Привязать кабелем и перевернуть… Нет, некогда возиться. Прощай, верный друг.

     

     С управлением нового корабля Джеймс разобрался довольно быстро. Ничего сложного. Вот руль, вот педаль газа, вот сцепление…

     

     Долго ли, коротко ли, но ближе к рассвету, когда восточный горизонт совсем чуть-чуть окрасился в багровые цвета, трофейный катер уткнулся в датский берег. Джеймс Хеллборн выпрыгнул на песок и вдохнул воздух свободы полной грудью. Наконец-то! Родина несчастного принца Гамлета, великого короля Канута, прекрасной Русалочки и Оловянного Солдатика! Конечно, они до сих пор не могут простить англичанам победы адмирала Нельсона, но кто из нас без греха…

     

     Он успел сделать примерно восемь или десять шагов, когда из ближайших кустов кто-то ясно и громко крикнул:

     

     — Хальт!

     В далеком и уже недостижимом 1989 году 2-му ягдфлигергешвадеру «Юрий Гагарин» Люфтштрайткрефте ННА нечем было особо похвастать кроме громкого имени. Правда, летный состав был прекрасно подготовлен, а техника поддерживалась в безукоризненном состоянии, но кого этим удивишь на переднем крае будущей Третьей Мировой? На противостоящей стороне тоже, как говорили русские союзники, не зачерпывали капустный суп плетеным башмаком. А вот с авиапарком у «Белых аистов» (так себя называли пилоты Двойки по рисунку на эмблеме, хотя клеветники из других гешвадеров видели вместо аиста «шванц с крылышками») все было плохо. Миг-21, как его ни модернизируй, скверно смотрелся на фоне вражеских Ф-16, Миражей-2000 или даже неуклюжих «Торнадо». Конечно, в воздушных силах НАТО можно было найти самолеты под стать «двадцать первому», а то и ещё старше, но противник вряд ли согласился бы благородно выставить старье против старья, так что в случае войны жизнь 2-го ягдфлигершвадера оказалась бы, как и у настоящего Юрия Гагарина, яркой, но короткой. Это не было теоретическим построением: учебные бои с «Рыжими котами» из 9-го, летавшими на МиГ-23, неизменно кончались унизительным разгромом, даром что теоретически шансы считались неплохими.

     

     Прыжок в прошлое всё переменил. Теперь «двадцать первый» из летающей мишени превратился в совершенное оружие. «Мессершмитты», «Спитфаеры» и «Девуатины» этой гостеприимной эпохи соревновались друг с другом за несколько процентов максимальной скорости, которую МиГ превосходил вчетверо. Увы, в игру вступило новое обстоятельство: срок жизни чудесных самолетов ГДР был ограничен, и каждый вылет сокращал его. После 200 или 250 часов (формально срок был намного больше, но Люфтштрайткрефте исходили из горького опыта) двигателю требовался заводской ремонт. После 700-900 часов следовало неизбежное списание. Конечно, опыт иранских Томкэтов и южноафриканских Миражей говорил о том, что и в условиях эмбарго самолеты могут летать годами… Да только и эмбарго было дырявое, и американские и французские двигатели куда долговечнее советских… Так или иначе, ресурс движка нужно беречь, пока народная промышленность не научится производить запчасти.То есть, каждый вылет на личном контроле Верховного командования.

     

     Именно оно и утвердило операцию «Прокатный стан». Как десятью дивизиями ГДР остановить гипотетический натиск шестидесяти дивизий рейха? Можно представить: RM-70 с надсадным воем выпускают тысячи ракет по наступающим пехотным дивизиям вермахта, стволы Т-72 раскалились от беспрерывной пальбы, Ми-24 устали утюжить поля… Парни под черно-красно-желтыми флагами гибнут тысячами, парни под красно-бело-свастичными флагами гибнут сотнями тысяч… Последнее, чего бы хотелось геноссе Йосту.

     

     — Как нам предотвратить наступление нацистов без множества жертв?

     

     — Можно уничтожить склады топлива и боеприпасов.

     

     — Хорошо. Уничтожьте эти склады.

     В этот раз позорный провал с уничтожением фюрер-поезда не должен был повториться. Операцию планировали самым тщательным образом: сперва целая команда исследователей углубилась в военные архивы, стараясь понять, где находились (или могли с наибольшей вероятностью находиться) пресловутые склады. Впервые военные историки оказались непосредственно практически полезны в настоящих боевых действиях. Результаты их изысканий проверяла и дополняла авиаразведка, после чего штаб Люфтштрайткрефте мог составить детальный план сокрушительного удара.

     

     Сокрушить предстояло не только материальную, но и моральную основу вражеского сопротивления. Показать абсолютное качественное превосходство авиации будущего, против которого бессильны любые защитные меры 1939 года. Для этого не годились свободнопадающие бомбы, точность которых не сильно выросла за 50 лет, или неуправляемые реактивные снаряды, при запуске которых самолет сам рисковал стать жертвой зенитных автоматов. Восточногерманские офицеры, бывшие наблюдателями на Ирано-Иракской войне, с восторгом описывали применение хуссейновской авиацией управляемых ракет AS.30. Похожие советские ракеты имелись и у ГДР, так что часть этого крайне дефицитного арсенала было решено использовать в операции «Прокатный стан» — предкам ведь неоткуда узнать, что запас чудо-оружия ограничен и невосполним. Они увидят лишь, что потомки атакуют с невероятной точностью, не входя в зону поражения зениток.

     

     Уничтожать склады управляемыми ракетами предстояло Су-22, в том числе и флотским. ГДР не имела специализированных бомбардировщиков, так что «Сушки» специально готовились к работе по земле. У Миг-23 была другая задача: уничтожить самолеты Люфтваффе, будь они на аэродромах или уже в воздухе. На «геринговских стервятников» человеколюбие Йоста не распространялось. Сам Гитлер говорил, что у него есть буржуазная армия, монархический флот и национал-социалистические Люфтваффе. В этом вопросе Йост склонен был доверять Гитлеру: если уж Люфтваффе пропитались духом национал-социализма, значит, их нужно показательно уничтожить как символ преступного режима и как символ военно-технической мощи рейха. Нацистские аэродромы планировалось забросать бомбами с разделяющимися суббоеприпасами. Не такое точное оружие, как управляемые ракеты, зато поражающее целые площади. Жаль, что в отличие от 1989 года, военный аэродром — не огромное сооружение, заметное даже из космоса, а просто любая достаточно ровная и твердая площадка, будь то хоть обычный кусок поля…

     

     2-му ягдфлигергешвадеру, как и всем остальным частям на МиГ-21, досталась задача самая простая и безопасная — разбрасывать агитационные бомбы. Собственно, любая бомба является немного агитационной, но эти занимались агитацией напрямую — раскрываясь над вражескими позициями, они вываливали на головы врагов сотни килограммов листовок. Нужно ведь было разоблачить мерзкую ложь нацистских пропагандистов, будто ГДР, перенесясь во времени, оказалась оружием страшнее миллиона бомб, уничтожив без остатка прежнюю восточную Германию из 1939 года. Требовалось как-то объяснить солдатам и офицерам Вермахта, что их родные и близкие не растворились в небытии и не перенеслись в ледниковый период, а просто продолжили жить в параллельной реальности. Довольно сложная задача, учитывая, что даже в 1989 году мало кто понимал механизм путешествий во времени. Впрочем, листовки апеллировали к простой логике: если бы гэдэровцы уничтожили при переносе собственных предков или даже юных самих себя, то и сами мгновенно перестали бы существовать, не так ли?

     

     План был великолепным, надежным, как часы Народного Предприятия «Ланге унд Шоне». И одной из маленьких шестеренок в этих часах был 2-й воздушно-технический батальон «Герберт Баум». FTB-2 был единственной боевой единицей в Люфтштрайткрефте (а может, и во всей ННА), названной в честь еврея. В официальной батальонной истории этот факт не акцентировался (в конце концов, геноссе Баум был в первую очередь коммунист), но и не скрывался. Да и сложно было бы скрывать — фотопортрет героя говорил сам за себя. Иногда командир гешвадера даже иронически называл FTB-2 «наш бескрылый Хель Хаавир».

     

     Это неизменно вызывало ярость у обер-лейтенанта Прёппера. Когда в 1988 году в ГДР проходили траурные мероприятия в годовщину Хрустальной ночи, Прёппер ловил рядовых и требовал немедленно назвать число жертв резни в Сабре и Шатиле, отправляя любого, указавшего меньше 3000, на дисциплинарные работы. Кончилось это быстро: Прёппер по ошибке засаброшатилил одного из прямых подчиненных гауптмана Ребиндера, после чего Ребиндер припомнил бедному обер-лейтенанту его крайне неудачные действия во время учений «Последствия атомной атаки-86», освободил всех пострадавших солдатиков и отправил виновника перечитывать Устав. Впредь Прёппер ограничивался разговорами в кругу равных по званию.

     

     — А вы знаете, что в Берлине есть кошерная мясная лавка при синагоге? Я пытался туда зайти, так они обслуживают только тех, кто ходит в синагогу!

     

     — А зачем вам в кошерную лавку? — удивился обер-лейтенант Тишбейн, — Вы еврей?

     

     — Нет же, я просто хотел узнать, что они там для своих продают!

     

     — Думаете, младенчину?! — притворно ужаснулся Тишбейн.

     

     — Да какую младенчину, что вы несете… Я просто подозреваю, что им поставляют лучшие куски.

     

     — Точно! В 70-е всюду продавали свиные пятачки, а теперь их ни за какие деньги не сыскать. Это точно евреи!

     

     — Ну смейтесь, смейтесь…

     

     Теперь перед упаковкой в бомбы Прёппер на нескольких десятках листовок, насколько хватило времени и сил, написал красным фломастером: «Не сдавайтесь! Большинство населения ГДР ненавидит коммунизм! Управляемых снарядов у них совсем мало! Продержитесь месяц!»

     Окрик на чистом немецком языке совершенно не удивил и не огорчил Джеймса Хеллборна. Вне всякого сомнения, датские пограничники увидели, как он спускается с немецкого корабля, и поэтому…

     

     Он даже не успел остановиться, как из кустов, окружавших место высадки, один за другим принялись выходить солдаты, чью государственную принадлежность в первых лучах восходящего солнца можно было рассмотреть во всех деталях и подробностях. Нацисты-1939. Как и те, которых он перебил на борту трофейного катера.

     

     И их было много, как-то слишком много. Джеймс насчитал двадцать человек и сбился со счета. Судя по всему, они даже не патрулировали берег, а перемещались с места на место. Целая рота самого настоящего вермахта, плюс-минус.

     

     Так-так-так, надо срочно придумать новую красивую и убедительную легенду…

     

     Не успел.

     

     Когда в одном месте собирается такая толпа людей, в ней можно встретить самых разных персонажей, на любой вкус. Один из встреченной на берегу сотни солдат Рейха-39 оказался чересчур инициативным ублюдком с шилом в заднице. Он тут же полез на трофейный катер — черт его знает зачем, поздороваться с экипажем? — но нашел только пятна крови и следы перестрелки. Последовал короткий приказ обер-лейтенанта или как его там, — и Хеллборна тут же скрутили, обыскали и даже связали. Нашли пистолет со следами свежего пороха и пачку чужих документов.

     

     — Послушайте, тут такое дело… — начал было Джеймс, но обер-лейтенант не пожелал ничего слушать:

     

     — Некогда мне. Пусть гестапо разбирается.

     

     Хеллборн услышал слово «гестапо» — и на некоторое время впал в ступор. И вовсе не потому, что испугался. Просто в очередной раз осознал, куда занесли его неведомые силы враждебной науки и природы.

     

     На целых 50 лет в прошлое!

     

     — Но почему гестапо? — все же поытался возразить он. — Разве вы не должны передать меня в армейскую контрразведку, или как она там называется.

     

     Однако чертов тевтонец был настолько любезен, что хладнокровно объяснил: у него специальный приказ — всех пришельцев из будущего сдавать в гестапо. Тут на острове есть полевое отделение, они разберутся.

     

     — А с чего вы взяли, что я пришелец из будущего? — на всякий случай уточнил Джеймс.

     

     — Там разберутся, — упрямо повторил обер-лейтенант.

     

     — Кстати, как этот остров называется?! — спохватился Хеллборн. — Разве это не датский Фальстер? Или датский Лолланн? Вы что, уже напали на Данию?!

     

     — Это Фемарн. Территория Рейха, — коротко бросил офицер и отвернулся.

     

     Вот оно что. Немецкий остров Фемарн. На целых десять миль промахнулся…

     

     Или всего на десять миль, если принять во внимание все условия. Почти отличный результат. Почти…

     Генерал Биккель примерял новую форму, сшитую умелым пражским портным по гэдээровскому образцу. Чтобы продемонстрировать разрыв с темным национал-социалистическим прошлым, свежеиспеченный военачальник ННА специально выбрал портного-еврея, долго тряс ему руку и даже назвал «братом-трудящимся», что выглядело, наверное, уже слишком, но должно было запомниться приставленному новым командованием неотлучному адъютанту.

     

     — Вы здесь уже второй генерал за сегодня. — сообщил портной.

     

     — Как?! — встревожился Биккель, — Кто же еще?

     

     — Не могу назвать фамилию. Такой важный пан, всё говорил, что будет возрождать чехословацкую армию на народной основе.

     

     — Ах, чех…

     

     Биккель успокоился. Местные вояки, набираемые в «Лидову Освобознецку Армаду», не были ему конкурентами. Сейчас главное, чтобы другие командиры вермахта не ринулись переходить на сторону Народа как свиньи к корыту. В их рядах даже первопроходец рискует легко затеряться, а он не для того менял флаг…

     

     Брат-трудящийся потрудился на славу. Мундир сидел идеально и если отличался от настоящей формы из будущего, то лишь в лучшую сторону. Конечно, кто-нибудь, некий скудоумный штатский, мог бы сказать, что в такой момент есть дела поважнее, чем наряжаться, но для Биккеля форма была частью его самого — может быть, лучшей частью. Вот пиджачный воротник, разве что… Но, стоит признать, для шеи он гораздо удобнее. Да и нельзя круто поменять жизнь, ничем при этом не жертвуя. Это осознанный размен. Старый воротник в прошлом вместе с герром Биккелем, и в новой жизни шею геноссе Биккеля ничего не будет натирать.

     

     В новой форме генерал отправился в штаб армии «Чехословакия». Как все изменила одежда! Днем раньше ГДРовские автоматчики на входе небрежно отсалютовали Биккелю, глядя на недавнего вермахтовца с плохо скрываемой враждебностью. Теперь, конечно, они узнали вчерашнего гостя, но приветствовали уже всерьез, почти как своего. Генерал Тапперт, командир гостей из будущего, тоже оценил обновку.

     

     — Отличный крой! Кажется, и у прошлого кое-чему можно поучиться. Пройдемте со мной, геноссе, сейчас нам предстоит заняться кое-какой кадровой работой.

     

     В просторном кабинете их ждали два унтера и офицер, которого Тапперт представил с неожиданной почтительностью:

     

     — Майор Шёнау, Главный Отдел Один.

     

     На лице Биккеля отразилось непонимание, поэтому майор с усмешкой пояснил:

     

     — Контрразведка. Мы, геноссе, сейчас постараемся разобраться, кому из ваших людей стоит доверять, а кому… в меньшей степени. С соответствующими кадровыми выводами. Рутцен, машина готова?

     

     — Да, геноссе майор. Мы подсоединили вторую твердую плиту с данными.

     

     Биккель присмотрелся, но никакой плиты не увидел, только несколько соединенных проводами ящиков из светло-серой пластмассы с шильдиками «Robotron» (интересно, это название самого прибора или фирмы-производителя?). На одном из ящиков имелся выпуклый стеклянный экран, на другом щель, в которую унтер-офицер Рутцен поместил обычный бумажный лист. Его напарник тем временем что-то набирал на клавиатуре от печатной машинки, только без самой машинки. Даже самый компактный механизм не смог бы поместиться в корпус размером не более шахматной доски. «Электрическая шифровальная машина! — догадался Биккель, — Такие и в вермахте есть, только, конечно, попроще». В ответ на нажатия клавиш по экрану поползли светящиеся буквы. Но как это поможет работе с кадрами?

     

     — Начнем по порядку со старших к младшим, — предложил генерал Тапперт, — кто там первый в списке?

     

     — Вот: полковник Карл-Клаус Нотбек. Что скажете про него, геноссе Биккель?

     

     — Увы, не могу сказать многого. Я не так давно его знаю. Могу лишь заметить, что у него не хватает инициативности для командира, и он слишком заносчив для человека, не бывавшего под огнем.

     

     — Хорошо. А что скажет наш электрический друг?

     

     — К-А-Р-Л К-Л-А-У-С Н-О-Т-Б-Е-К — по буквам произнес унтер, нажимая клавиши. В следующую секунду пластмассовый ящик неожиданно втянул в себя бумагу и принялся мерзко скрежетать. Лист выполз из другой щели, уже покрытый текстом. Контрразведчик достал очки и принялся читать вслух.

     

     — Тааак, Нотбек… Родился в Померании в семье мелкого… Ну, до сей поры мы пропустим, это и так известно. Вот! Во Французскую кампанию командовал пехотным полком, в сражении под… черт знает, как это читается… растерялся и утратил управление боем. Избежал взыскания благодаря покровительству командования армии. Хмм, откуда у него покровительство? Нет сведений… При нападении на СССР также командовал полком, нареканий не имел, отличался суровостью к военнопленным и даже к собственным солдатам. В 1942 назначен командиром дивизии взамен выбывшего по болезни. Повышен в звании. В оборонительных боях 1943 дивизия понесла тяжелые потери, постоянно переведена во Францию. Там Нотбек окружил себя крайней роскошью, подозревался в связях с дельцами черного рынка. После высадки союзников в Нормандии действовал крайне неудачно, в конце 1944 дивизия была полностью разгромлена американцами. В Германии руководил воссозданием дивизии, которое не успело завершиться до полного краха. Получил приказ с имеющимися силами выдвинуться против наступающих советских войск, но вместо этого захватил транспортный самолет и перелетел сдаваться к американцам. После войны руководил унаследованной от отца фирмой… Интересно, так же удачно, как воевал? Не сказано… Заявка на вступление в бундесвер была отвергнута из-за протестов бывших подчиненных. Издал на свои деньги оправдательные мемуары, не имевшие успеха. Вступил в реакционное ультраправое общество «Союз Тех, Кому Нечего Стыдиться», редактировал их газету «Антикоммунистическая Латная Рукавица». Умер в 1972 от инсульта.

     

     — Так себе биография… — пробормотал Биккель.

     

     — Да, тут даже обсуждения излишни. Но до чего, однако, жалко, что мы не можем так проверять людей из 1989 года! Насколько это бы все упростило… Ладно, давайте следующего. Полковник Ганс Перл.

     

     Но в этот раз «Роботрон» напечатал совсем немного текста. Бедный Ганс Перл погиб в автокатастрофе, не дожив даже до Французской кампании.

     

     — Эх, только порадовались своему всеведению… Что ж, полковник Перл будет у нас в резерве. Главное, к автомобилю его не подпускать. Дальше идет полковник Отто Гутцайт…

     

     Но на Отто Гутцайте «Роботрон» недовольно пискнул, выдав на экран загадочное сообщение «Протокол F».

     

     — Что ещё такое? — удивился Тапперт, — Машина сломалась?

     

     — Всё исправно, — ответил майор, — «Протокол F» означает, что геноссе Гутцайт после войны, а может, и во время её, проявил себя крайне достойно и занял заслуженное высокое положение в нашей Республике. И рассмотрение его биографии и определение карьеры лежит вне нашей компетенции. Так что давайте дальше. Следующий у нас…

     

     — Простите, геноссен! — Биккель решился задать остро волнующий вопрос, — Не логично ли было начать с самого старшего по званию и должности, то есть, с меня? Я ведь тоже должен быть в ваших архивах, не так ли?

     

     Тапперт и Шёнау синхронно покачали головами.

     

     — В вашей биографии нет ничего предосудительного, мы заранее в этом удостоверились. А вам не будет пользы от знания будущего, которое все равно отменено. Подумайте спокойно, и сами придете к такому выводу…

     

     Биккель, поразмыслив, задумчиво кивнул, а Тапперт сменил тон и давясь от смеха закончил:

     

     — Но, конечно, летом двадцать шестого вы и отожгли в Штутгарте!

     — Рядовой Клее, вы — жалкая тупая бесполезная обезьяна! Мутант чернобыльский! Вам можно каску не носить с такой чугунной башкой! Хуже румына, честное слово! Вас, идиота, нужно бить бамбуковой палкой, как делают в Индии!

     

     Мартин под этим градом упреков дисциплинированно застыл истуканом, выкатив глаза. Пророчество рассудительного Хупперта, сделанное в день переноса, сбылось: всю мужскую часть веселой студенческой компании мобилизовали в ряды ННА, даже не дав толком протрезветь, и теперь солдат-стрелок 27-й мотопехотной дивизии Мартин Клее стоял навытяжку перед беснующимся унтер-лейтенантом Моргнером по прозвищу «лысый сморчок». Сморчок был командиром самого худшего типа: офицер-четырехгодичник, произведенный из унтеров, на гражданке преподававший школьникам токарное дело. Немецкий школьный учитель, как известно, страшный человек: он побил австрийцев при Садовой. А уж если вместо австрийцев много лет приходится иметь дело с наглыми юнцами, которых даже в карцер нельзя отправить, злобы скапливается изрядно.

     

     — Это какой-то страшный сон или ошибка министерства. Вы раньше служили в армии, слабоумное животное?

     

     — Да, геноссе унтер-лейтенант!

     

     Моргнер изумленно выпучился. Хотя чему бы тут удивляться? В ГДР национальный призыв проходили почти все, кроме совсем уж явно больных. Принципиальные пацифисты могли выбрать безоружную службу в строительных войсках, а убежденные сторонники СЕПГ записаться в полицейскую дивизию, но полтора года ношения каски были так или иначе гарантированы. Разве что юноши, показавшие большие способности в программировании, служили девять месяцев вместо восемнадцати.

     

     — Немыслимо! Немыслимо! Как вас пропустила врачебная комиссия, этакого кретина? Куда вас взяли? И кем же вы могли служить?

     

     — Оператор ПТРК, 4-я мотопехотная дивизия, геноссе унтер-лейтенант!

     

     — Оператор… У нас тут нет ни одного ПТРК в дивизии. Вы бесполезны! А с учетом идиотизма ещё и опасны. Так, есть у меня одна идея… Снимайте верх!

     

     — Не понял вашего приказа, геноссе унтер-лейтенант!

     

     — О-о-о, дурак над дураками!.. Разденьтесь выше пояса.

     

     Мартин послушно скинул форму. Он уже отучился искать какую-то логику в начальственных распоряжениях. По крайней мере, вряд ли Моргнер собирается получить чувственное удовольствие от созерцания полураздетого солдата. Хочется надеяться, что нет…

     

     — Вот! — торжествующе произнес Сморчок, — Как я и думал! Все ушло в плечи, ничего не досталось голове! Типичный образчик современной молодежи: дружит с гантелями, а не с книгами. Кем вы работали на гражданке, Клее? Грузчиком, лесорубом?

     

     — Я студент, геноссе унтер-лейтенант!

     

     Моргнер поперхнулся.

     

     — И… что вы изучаете?

     

     — Романскую филологию, геноссе унтер-лейтенант! Специализируюсь на испанском языке.

     

     — Так скажите что-нибудь на испанском. Ну же, весь взвод просит!

     

     — De todos modos, no comprenderás nada.

     

     — Ага! Похоже на французский, который я учил в школе. Родственные языки! Компрендерас это как французское «компрандр», то есть, «понимать». А «но» это и без перевода понятно — «нет». «Не понимать». Вы ничего не понимаете, Клее! Ну, это я и так знаю. Это прямо очевидно. Что ж, испанский нам пока не нужен, Франко и его фашистов мы после возьмем за горло. До тех пор вы бесполезны… Кстати, откуда у студента такие мускулы?

     

     — Университетская атлетическая секция, геноссе унтер-лейтенант.

     

     — Клее, Клее… Вам не атлетика нужна, а шарик, кубик и доска с дырками. И пока вы не научитесь совать шарик в круглую дырку и кубик в квадратную, вас к людям выпускать нельзя. Ладно, я ведь говорил, что есть идея? На коленях буду ползать перед командованием, но вас отсюда переведут! С такими руками вам прямая дорога в подносчики снарядов, им как раз людей не хватает. Надеюсь, уже завтра я вас тут не увижу!

     

     Моргнер, конечно, преувеличивал. Падать в ноги не требовалось — перемещения в 27-й дивизии и так происходили непрерывно по первому запросу. Если плановая мобилизация прошла почти идеально, то дополнительная столкнулась со всеми мыслимыми проблемами, так что взмыленные офицеры носились от батальона к батальону, выдергивая медика из пулеметного расчета, радиста с кухни и механика из канцелярии. На следующий день Мартин уже был артиллеристом.

     

     Артиллерия 27-й дивизии состояла из 122-мм гаубиц М-30, только-только запущенных в производство в СССР 1939 года. Явно не то оружие, которым можно удивить местных. И с начальством тоже не повезло: командир артполка, прибыв осмотреть батальонную позицию, немедленно устроил разнос. Оказалось, что:

     

     — в ряд орудиям стоять нельзя

     

     — орудия над окапывать

     

     — и маскировать

     

     — и вообще разместить их подальше друг от друга, чтобы батарею не накрыло одним попаданием

     

     — и вырыть укрытия для расчетов

     

     — и расположиться за какой-нибудь неровностью местности, чтобы запутать вражескую звуковую разведку

     

     — и всему этому учат на первом курсе, так какого черта?!

     

     Мартин бегал, копал, таскал, рубил, и если бы дня через три нацисты перешли в наступление, он бы просто лег и попросил застрелить его из Маузера-98. Но веселье только начиналось. Теперь надо было пройти дивизионное слаживание. Первое задание было достаточно простым: мотопехотный батальон наводит огонь батареи на цель с определенными координатами. Всё должно уложиться в заданное время.

     

     Естественно, ничего не получилось. Мотопехота просто не вышла на связь.

     

     — У меня все работает! Это они не передают! — возмущался радист.

     

     Оказалось, что половине мотопехотных батальонов выдали протухшие батареи для раций, а оставшейся половине не выдали вообще никаких. Это было в общей логике оснащения дивизии. При переводе в артиллерию у Мартина отобрали АК и выдали ППШ как бойцу второй линии. Весь автотранспорт поступил по мобилизации, как и его водители. Пятитонные грузовики «Грубе» G5 с забавно скошенными длинными носами родом из 1950-х, древние ЗиЛы и «Шкоды», «Пятидесятки» и «Робуры» из народного хозяйства… Этот зоопарк непрерывно ломался, превращал жизнь обслуживающего персонала в ад и сводил мобильность 27-й дивизии почти что к скорости пешехода. Любая приличная дивизия вермахта оставила бы от 27-й рожки да ножки, если бы не костяк в виде кадрового батальона на БТР и двух панцер-батальонов. Один, на модернизированных Т-55, был изъят из регулярной армии, а вот другой состоял из Т-54, готовившихся к переплавке, и примерно то же можно было сказать про экипажи. Так или иначе, через месяц 27-ю дивизию ждала великая судьба...

     Фашистская Словакия развеялась как дым. Три самые боеспособных дивизии, срочно отозванные из Польши, при первой встрече с ННА вспомнили про присягу и перешли на правильную сторону. Можно было ожидать тяжелых боев в Братиславе, но ее гарнизон арестовал фашистскую верхушку во главе с Тисо и встретил освободителей цветами. Танки ГДР с размаху выехали на советскую границу.

     

     Комбриг Пейсахович волновался. Шутка ли?! Ему первому предстояло установить контакт с коммунистами из далекого будущего! Пусть они немцы, ну так ведь Маркс с Энгельсом кто? Явно не бразильцы. Конечно, такими вещами должен заниматься Наркомат Иностранных Дел, но он с самого рокового дня как будто исчез. Надо будет товарищу Сталину разобраться с этим вредительским предательством или предательским вредительством! Конечно, коммунисты из будущего попросятся под руководство великого вождя, поскольку такой мудрый деятель рождается раз в тысячу лет, и они, несомненно, лишены такого счастья… Ну что это за Йост? Даже фамилия смешная…

     

     Вот и они! Выстроились в ряд чудовищные танки — у каждого башня как у эсминца. Молотит воздух лопастями геликоптер. Наставили стволы автоматчики. Стараются произвести впечатление… Комбриг Пейсахович смело идет вперед, впереди него красноармеец размахивает красным флагом. Навстречу командир из будущего, с ним солдат тоже размахивает флагом, но желто-черно-красным. Немец представился:

     

     — Генерал-майор Химмельблау. Если мой русский язык для вас плохо хорош, я могу говорить немецким, английским и французским.

     

     — Бригадный командир Пейсахович. Я вас отлично понимаю.

     

     — Хорошо. До установлений отношений между наши государства, мы должны разграничить линия между наша армия и ваша. Линия, которую мы не пересекаем, вы не пересекаете тоже.Старая словацкая граница подойдет как начало. Ферштейн?

     — Осмелюсь заметить, геноссе генерал, — с легким неодобрением произнес полковник Имхофф, — что вы вели переговоры с советским коллегой довольно холодно. Думаю, он ждал большего от встречи с единомышленниками из будущего.

     

     — Наверняка ждал, — не стал возражать Химмельблау, — но тут есть три обстоятельства. Во-первых, может оказаться, что мы с ним очень условные единомышленники. Здешние достижения марксистской мысли бывают… достаточно спорными. Во-вторых, вы, верно, и сами ждали чего-то вроде встречи на Эльбе?

     

     Имхофф смутился: генерал попал в точку. Ждал, ещё как ждал: поесть чего-то не из полевой кухни (интересно, угостили бы русские черной икрой?), выпить на законных основаниях, расслабиться после изнурительного марша через Словакию…

     

     — Ну так вспомните, как скоро объятия Эльбы сменились взглядами через прицел. И лишнее усердие по части этих объятий вряд ли оказалось полезной строкой в анкете. Так что пока я не получу прямое распоряжение из Берлина, дружеских лобзаний не будет. Не нужно в случае дурного поворота событий загружать лишней работой геноссен из ГО.1, правда?

     

     — Истинная правда… Но что же «в третьих»?

     

     — Полностью субъективный момент… Мне было крайне неловко разговаривать практически с живым покойником.

     

     Полковник удивился было, как это его многомудрый командир до сих пор не разобрался в таком простом вопросе, и даже начал объяснять, что с точки зрения 1989 года тут почти все взрослые люди действительно мертвы, однако мы то-теперь в 1939 и надо уже привыкать, но был нетерпеливо прерван.

     

     — Это я понимаю! Но конкретно этот бригадный генерал сделался бы покойником не к нашему времени, а в самом скором будущем. Еврей, офицер, коммунист, служит на самой западной границе — каковы были бы шансы с таким набором пережить 1941 год?

     

     — Хмм, действительно… Но мы ведь все изменили, и теперь сорок первый год ему ничем не угрожает.

     

     Генерал что-то подумал, но вслух ничего не сказал.

     

     Зато геноссе Йост в далеком Берлине говорил очень много.

     

     — Мы надеялись, что Москва сделает первый шаг к диалогу, но даже после возникновения общей границы она выдерживает паузу. Я говорю «Москва», потому что в существовании города по крайней мере есть уверенность, а вот что происходит в его стенах нам доподлинно не известно. Имеем ли мы всё ещё дело с теми персоналиями, с которыми ожидаем? Впали они в растерянность или расчетливо выжидают нашего хода? Их открыто заявленная поддержка очень помогла бы нам решить затянувшийся сверх ожиданий вопрос с восточной группировкой вермахта. С другой стороны, отсутствие такой поддержки можно интерпретировать как недоброжелательный акт, а в дипломатии всегда полезно иметь некий список обид. Конечно, рано или поздно советская сторона выйдет на связь. Они будут жаждать дружбы и сотрудничества! Раскроют нам объятия, и в ответ попросят наши технологии. А затем… Помните, что было между СССР и Китаем? Огромная держава под началом амбициозного вождя никогда не смирится с ролью младшего партнера. Она будет с показным дружелюбием принимать помощь, копить силы и ждать момента, чтобы восторжествовать над своим благодетелем. Да что там Китай, даже ничтожная Албания сделала это! Да и мы сами… признаюсь честно, мы начали разработку машины времени ещё до того, как СССР встал на путь капитуляции.

     

     Слушавшие Йоста министры и генералы не проявили при этих словах ни удивления, ни возмущения, ни даже особого интереса. Все они были убежденными коммунистами, но так же они были убеждены в том, что коммунизм следует строить по конкретным лекалам под руководством людей из конкретной страны. В конце концов, страны, где этот коммунизм придумали.

     

     — Наше технологическое превосходство над СССР есть факт преходящий. Его превосходство над нами в населении, территории и ресурсах — факт долговременный. То же, и даже в сильнейшей степени, можно сказать про США. В перспективе — про Китай. Даже Британская Империя пока что превосходит нас как последний многотонный динозавр первого теплокровного зверька.

     

     Йост подумал, что слишком красиво и слишком страстно говорит. Совсем как… Надо больше конкретики, благо на огромном столе лежала не менее огромная карта, на которой цветными фломастерами можно обозначить контуры будущего.

     

     — Чтобы чувствовать себя в безопасности, мы должны мирным путем создать взаимовыгодный союз с прилегающими странами. В первую очередь, конечно, необходимо освободить от нацизма и приобщить к Республике Германию 1939 года. Процесс этот не будет ни быстрым, ни легким, и чисто военные сложности тут даже не на первом месте. Безусловно, это относится и к Австрии, хотя по ряду соображений ей пока стоит вернуть официальный суверенитет. Но это пока в будущем, а вот Чехословакия уже освобождена силами ННА. Это страна тяжелой промышленности, и я должен сказать, что мы уже разослали на местные заводы чертежи наших боеприпасов. Сейчас специалисты примеряются к производству стрелкового оружия, а в будущем Чехословакия станет страной-кузницей для всего Союза! Но что ещё более важно, эта страна богата ураном. Объяснения, думаю, не требуются.

     

     Йост размашисто очертил красным фломастером границы союзного государства. Это было лишь началом.

     

     — Далее: Румыния. Ближайший и самый надежный из доступных источников нефти. В 1939 году запасы можно считать нетронутыми. Нефть жизненно необходима. Это не только топливо боевых машин ННА, не только сырье химической промышленности. На тысячу граждан ГДР любого возраста и состояния приходится триста с небольшим автомобилей. Мы стали нацией автомобилистов, топливо в бензобаках — вопрос подвижности рабочей силы. И кроме того, для людей 1989 года может прозвучать смешно, но полувеком раньше Румыния была крупнейшим в регионе экспортером продовольствия. Благодатная страна, если не пытаться делать из неё великую Карпатскую Империю. Конечно, с правителями им не везет. То мерзкий король, то мерзкий Ча… Антонеску. Думаю, следует одобрить что-то вроде переворота 1944 года, а регентом при малолетнем Михаэле поставить какого-нибудь толкового политика. Итак, Румыния с нефтью и продовольствием, Чехословакия с ураном и промышленностью, Польша с… Польша, богатая… Польша… Без союзной Польши мы не сможем гарантировать безопасность Восточной Пруссии! Как странно осознавать, что Кенигсберг теперь наш… По этой же причине мы должны включить в свою орбиту как минимум Литву. До нее достаточно будет донести альтернативу. Как, кстати, и до Польши. Вместе мы образуем самодостаточный процветающий союз, между прочим, рассекающий континента надвое от моря до моря.

     

     Теперь оставалось обвести фломастером самое большое пятно.

     

     — Наконец, стоит обезопасить наше творение от угрозы с запада. Опыт двух мировых войн показывает, геноссен, что имея Францию в качестве плацдарма, добровольного или завоеванного, англо-американцы могут нанести страшный удар в сердце Германии. Такая вероятность должна быть исключена! Конечно, речь ни в коем случае не идет об агрессии с нашей стороны. После разрешения ситуации на Востоке мы организуем мирную конференцию с участием всех европейских великих держав. Французскую политическую элиту составляют безвольные апатичные ничтожества. Их союз а Англией ситуативен. Как только они увидят наше превосходство… А впрочем, информация из будущего раньше успеет их похоронить. Интересы Франции лежат в русле наших интересов! Даже де Голль, имея куда как больше козырей на руке, пошел на союз с Аденауэром. Тем более, зная что от марша по Елисейским полям нас отделяют шесть недель, что в мире победивших англо-американцев им не оставят даже фигового листка национального величия, они сами упадут к нам в руки. А вместе с ними ворота в Африку и на Ближний Восток. К экватору, где лучше всего расположить космодром.

     

     — И на этом всё! Никакого повторения чужих ошибок, ничего сверх очевидно возможного и самого необходимого! Ни Испания, хотя честь взывает отомстить за подло убитых геноссен. Ни Италия, хотя это родина фашизма.Ни Балканы — вот уж они точно не нужны. Ни Бельгия, ни Голландия, ни Скандинавия. Они ещё драться будут за наше внимание!

     

     Йост промолчал о главном. Больше всего проблем он ждал не от Румынии, не от Польши, не от Франции и африканского космодрома, а от своих же немцев пятидесятилетней давности. Захваченный западный Берлин уже позволял сделать выводы. Спасибо Стене (опять пригодилась!) можно было не допускать смешивания нынешних с тогдашними. Но нельзя было игнорировать ценный статистический материал. Несколько десятков научно отобранных рейхсбюргеров отправились в «туристическую поездку» по Восточному Берлину, а потом и по всей ГДР. Их селили в гостиницах, напичканных подслушивающей аппаратурой, а подсаженные агенты ГосБеза грамотно выводили разговор на нужную тему. Большая часть дисциплинированно восторгалась (тоже не из Швейцарии приехала, да и про то, что стены имеют уши, люди знали за тысячу лет до изобретения микрофона), но нескольких неосторожных хватило, чтобы составить интересную картину.

     

     — В будущем Берлине все дома посносило, и впрямь война была ужасная.

     

     — Это все Геринг, жирная свинья. Обманул Фюрера. Где все эти зенитки и истребители? Зато пузо наел — в дверь не лезет.

     

     — Но вы видели, что коммунисты взамен построили? Жуть! Уродливые коробки!

     

     — Зато все дворы машинами заставлены, места свободного нет. И в каждой квартире цветной телевизор! Плохо ли?

     

     — А вы видели, как они там одеваются? Ладно что бесстыдно, так ведь ещё и безвкусно. Красиво шить разучились?

     

     — Я, кажется, видел мальчика лет семнадцати с татуировкой. И серьга в ухе! Будущее ужаснее всех представлений о нем!

     

     — А вот не скажите. Нам говорили, что коммунисты заселят Германию омерзительными евреями, неграми и азиатами. Не только ничего такого нет, но и люди в целом стали голубоглазее и белокурее.

     

     — А я вот не вижу большой разницы. Раньше всюду висели свастики и Гитлеры, а теперь циркули и Йосты.

     

     — Я знаю, что вы через стену слушаете. Вот это про Гитлеров и Йостов я не одобряю!

     ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...