Панфилов Алексей Юрьевич: другие произведения.

К вопросу о литературных взаимоотношениях Баратынского и М.А.Бестужева-Рюмина (5)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:




Стихотворение "Журнальным приятелям", как мы знаем, было напечатано в третьем, февральском номере журнала "Московский Телеграф" 1825 года. А сообщено оно было Пушкиным Вяземскому для публикации - в письме от 25 января этого же года. Первоначально этим и определялась датировка этого стихотворения. Позже исследователи-текстологи обратили внимание на то, что здесь может идти речь - лишь о БЕЛОВОЙ редакции стихотворения, а ЧЕРНОВЫЕ наброски к нему - относятся еще... к сентябрю прошлого, 1824 года! Поэтому январем 1825 года - стали датировать лишь окончательную отделку этого стихотворения. А возникновение его замысла и первоначального текста стали относить - к сентябрю 1824 года.

Вот эти сведения - и стали для меня первым весомым свидетельством правоты утверждения о политической подоплеке этого произведения: оно, оказывается, писалось - сразу после высылки Пушкина из Одессы в Михайловское! А значит - вполне правдоподобным становится и мое, сделанное как бы наугад, заключение, что стихотворение это - явилось СЛЕДСТВИЕМ этого события, этой очередной расправы над поэтом; отражало первую, эмоциональную реакцию Пушкина на него.

Оценив значение, какое имеет ПЕРЕДАТИРОВКА написания пушкинского стихотворения - для уяснения его содержания, я, разумеется, поинтересовался - кто же ее предпринял? И оказалось - что это была все та же Т.Г.Зенгер-Цявловская, которой принадлежит заинтриговавший меня комментарий в пушкинском десятитомнике 1959 года! Исследовательница пришла к выводу, что черновой автограф стихотворения "Приятелям" - НАПИСАН ТЕМИ ЖЕ ЧЕРНИЛАМИ, что и перебеленный текст первой редакции стихотворения "К морю", а этот последний - датируется сентябрем 1824 года.

При этом оказалось, однако, что новая датировка эта - является СОСТАВНОЙ ЧАСТЬЮ ее интерпретации, истолкования содержания пушкинского стихотворения, своего рода анонсом или аннотацией которой - и служит краткий его комментарий в десятитомнике 1959 года. Поэтому трудно сказать: "правильная" ли датировка чернового автографа вызвала, породила эту интерпретацию; или... наоборот: сложившееся в сознании исследовательницы истолкование пушкинского стихотворения - заставило ее узнать в тексте чернового автографа - те самые "выцветшие чернила" промежуточной редакции стихотворения "К морю"!?

К счастью, основную публикацию Цявловской по этой теме в интернете удалось разыскать без труда. Ею оказалась статья, посвященная политическим эпиграммам Пушкина вообще, "Муза пламенной сатиры", опубликованная... в таком экзотическом издании, как двухтомник "Пушкин на юге", вышедший в 1959 и 1961 годах в Кишиневе, по материалам Пушкинской конференции Одессы и Кишинева и под эгидой Пушкинских научных комиссий Института языка и литературы Молдавского филиала Академии Наук СССР и Одесского дома ученых.

Вот в этой, поистине замечательной статье, я нашел, наконец, внятный ответ на свой вопрос: КТО именно является теми "врагами", или вернее - врагом, против которых ополчается Пушкин в своем стихотворении 1825 года? Именно так, в единственном числе: потому что в черновой редакции стихотворения в центре стоит ОДИН из этих "врагов", к тому же, как здесь же об этом сообщается Пушкиным, - ко времени написания эпиграммы, уже... сошедший с политической сцены.

Именно эти два обстоятельства - датировка начала работы над стихотворения сентябрем 1824 года и отставка (или... смерть?), одним словом - исчезновение с общественного горизонта его первоначально главного адресата - и позволили исследовательнице с безусловной точностью идентифицировать последнего. Это был, по ее мнению, - знаменитый мракобес александровского царствования, бывший министр просвещения и духовных дел А.Н.Голицын, благодаря интригам своих бывших соратников, смещенный со своего поста в мае этого года. К тому же, как обращает внимание Цявловская, Пушкиным лично Голицыну была посвящена более ранняя эпиграмма "Вот Хвостовой покровитель...", содержащая в себе отзвук этой борьбы за его смещение, а также - пространный пассаж во "Втором послании цензору", где приветствуется смена Голицына на посту министра народного просвещения А.С.Шишковым.

Как мы легко можем убедиться, полученный ТОЧНЫЙ ответ на наш недоуменный вопрос - лишь... рождает новые загадки, вопросы и недоумения! Голицын смещен в мае - так почему же Пушкин пишет эпиграмму, в которой торжествует над его падением, празднует его, - лишь... в сентябре?! Это и другие противоречия - невольно формулирует в тексте своей блестящей статьи сама Цявловская, но, увлеченная изложением своей концепции, словно бы - не замечает их существования и не задумывается над возможностями их разрешения:


"Я полагаю, что в словах [черновой редакции стихотворения] "один из вас убрался на покой" идет речь о недавнем смещении Голицына. О том же говорится и в словах "Хоть от меня ушел один из вас", смысл которых в том, что писать эпиграмму на государственного деятеля, не занимающего уже видного поста, - праздное занятие".


Если, как исследовательница сама справедливо замечает, эпиграмматические нападки на Голицына стали неактуальны после его смещения - то зачем же Пушкин ставит это событие... в центр своей эпиграммы (пусть - и чернового ее варианта)?! Завершает же главу, посвященную стихотворению "Приятелям", - и вовсе ошеломительный пассаж:


"В окончательном тексте стройность мысли и ее выражения доведены до полнейшего совершенства. Поэтическая прелесть стихотворения, в особенности его заключительной картины - ястреб, парящий над гусями, - завораживает читателя. Вот почему, быть может, многими десятилетиями не улавливали исследователи утраченного вместе с современниками поэта понимания направленности острой политической эпиграммы "Приятелям".


Оказывается, совершенная литературная форма - является препятствием для того... чтобы воспринимать стихотворение как политическую эпиграмму! Получается, что и в этом случае - исследовательница... перечеркивает все свои предшествующие интерпретаторские усилия, которые она приложила для того, чтобы причислить стихотворение Пушкина - к этому жанру и определить повод, предмет ее написания - смещение министерства Голицына.

И действительно: мы видели, что Пушкин... сам акцентирует эту принципиальную не-эпиграмматичность своего стихотворения; то, что оно - далеко выходит за узкие рамки эпиграмматического жанра. Правда, делает он это в шутливой форме: под маской журналиста "Благонамеренного", причисляя свое стихотворение - к высокому классицистическому жанру ПОСЛАНИЯ! Более того: дает ему это название, как мы видели, по образцу - собственного "Второго послания цензору". Иными словами: не просто "повышая" жанровый ранг стихотворения, но - указывая его место в системе собственного поэтического творчества. Обращая исподволь внимание на то, что восьмистишие "Приятелям" - является таким же ПРОГРАММНЫМ ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЕМ, как и это масштабное, затрагивающее важнейшие вопросы общественно-литературной жизни и современной истории стихотворение!

Вот в этом и заключается основная ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКАЯ АПОРИЯ, выявившаяся благодаря головокружительно-смелому анализу пушкинского стихотворения, произведенному Т.Г.Цявловской: каким образом, оставаясь ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭПИГРАММОЙ, сочиненной по сиюминутному поводу, посвященной злобе дня, - стихотворение Пушкина в то же самое время оказывается причастным бессмертию высоких поэтических жанров?

Думается, ответ на этот вопрос - в... ШЕКСПИРИЗМЕ пушкинского стихотворения, бросившемся нам в глаза с самого начала, благодаря "комментарию" самого Пушкина, - и в пассаже из статьи "Благонамеренного", и в последующей эпиграмме "Ex ungue leonem". Ведь трагедии и исторические хроники Шекспира, в конце концов, тоже были... своего рода драматической "журналистикой" своего времени; посвящались - текучке политической жизни; основывались на конкретных фактах политической истории. Однако же - они, под пером гениального драматурга, приобретали характер всемирно-исторических обобщений.

Вот так же, думается, и события сиюминутной политической истории России 1824-1825 гг. приобрели - шекспировский размах в стихотворении Пушкина "Приятелям". И падение министерства Голицына - было лишь начальным моментом этого художественного кумулятивного, нарастающего, как снежный ком, процесса; интеграции, интегрирования событий отечественной и мировой истории. Не знаю, сумеем ли мы показать творческий механизм, благодаря которому это стало возможным; но все-таки - мы хотим еще задержаться на истории этого пушкинского стихотворения, чтобы, вслед за вдохновившей нас на эту работу исследовательницей, поточнее определить его место в биографии Пушкина данного отрезка исторического времени.



*    *    *



В поддержку предположения исследовательницы о том, что в первоначальной редакции пушкинского стихотворения речь идет о падении министерства Голицына - можно привести свидетельство... самого Пушкина. Мы уже обращали на это внимание: в письме Вяземскому, прежде чем сообщить текст стихотворения "Приятелям", он... ГОВОРИТ ОБ ЭТОМ ИМЕННО СОБЫТИИ, только, так сказать, с другой, противоположной стороны: не об отстранении с поста министра просвещения Голицына, а о назначении, вслед ему, вместо него, - Шишкова! Таким образом, Пушкин - намекает, дает понять, возможно - своему непосредственному адресату, а скорее всего - НАМ, своим отдаленным читателям, о связи этого события в общественно-политической жизни России - с содержанием, с замыслом своего стихотворения.

Вяземскому, видимо, этот намек остался непонятен, а может, он счел его истинным адресатом - ДРУГУЮ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ФИГУРУ. Потому что он, как мы помним, мотивировал впоследствии произведенное им изменение заглавия - опасением того, что стихотворение Пушкина может "попасть не впопад": то есть опасался реакции на него со стороны не уничтоженного, потерявшего какое-либо политическое значение Голицына, а фигуры, во власти которой было причинить автору этой стихотворной угрозы реальный вред.

Соображением, которое, в качестве довода в пользу гипотезы Цявловской, можно сгруппировать с этим и предыдущими как относящееся ко внешним обстоятельствам, поводам сочинения этого стихотворения, - является его ПРЕДНАЗНАЧЕННОСТЬ к публикации именно в "Московском Телеграфе". Пушкин, как мы знаем, посылает текст его Вяземскому для публикации "где-нибудь" - нисколько не сомневаясь при этом, что опубликовано оно будет... именно в издании Полевого.

И, если верно принятое нами предположение исследовательницы о злободневной политической подоплеке этого стихотворения, то оказывается, что пушкинский выбор - мотивирован самим ХАРАКТЕРОМ ИЗДАНИЯ, в которое эта публикация адресуется. Журнал, ориентированный на новейшие западноевропейские веяния, в том числе - политические традиции европейского свободомыслия, получает стихотворение, адресованное... врагам такого свободомыслия, представленного в данном случае самим автором стихотворения, Пушкиным.

Можно после этого наблюдения, и в подтверждение его, заметить, что такая ориентация на специфику издания и состав его сотрудников - вообще характерна для выбора Пушкиным своих произведений для напечатания в нем. Именно ТАКИМ образом осуществляет он свою солидаризацию с идеологией этого журнала; своими произведениями, печатаемыми в нем, - он не участвует непосредственно в перипетиях его журнальной борьбы, но - предстает, представляет себя фигурой, сочувствующей этой идеологии, а также - находящейся во взаимопонимании с отдельными сотрудниками журнала.

Такой именно характер имел выбор Пушкиным - первого из стихотворений, напечатанных в "Московском Телеграфе", "Телеги жизни". Он был ориентирован - на ближайшего Пушкину из сотрудников этого журнала: стихотворение это, его аллегорическая концепция (на что до сих пор, кажется, почему-то не обращали внимания) - находится в русле ДОРОЖНОЙ, основанной на мотивах дороги и странствий по ней теме в поэзии Вяземского и образуемой этой темой аллегорики. О том, что этот тематический раздел поэзии Вяземского постоянно находился в сфере творческого внимания Пушкина, - говорит хотя бы тот факт, что именно из его стихотворения "Станция", как известно, был выбран в 1830 году эпиграф к повести "Станционный смотритель":


Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор.


Аллегоризм - заметен, бросается в глаза уже в этих, выделенных пушкинских выбором двух стихах! Почтовая станция, под пером Вяземского, предстает... моделью государства; а отношения ее хозяина, того самого "станционного смотрителя", с проезжающими - моделью политической жизни. Если бы мы далее рассматривали поэтику пушкинской повести, то сумели бы, наконец, понять, ПОЧЕМУ, ради каких ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ЦЕЛЕЙ, - Пушкин выбирает этот эпиграф из Вяземского.

В художественно-образном построении Пушкина - развертываются аллегорические потенции этого двустишия. Развертываются - так же, как это было в их споре 1825 года о стихотворении "Приятелям", - по-ле-ми-чес-ки; одновременно с их приятием, адаптацией художественному строю пушкинской повести, они в ней - преодолеваются. Станция и станционная жизнь в изображении Пушкина - становится моделью не узко-политической жизни, но - моделью устройства мира вообще. Дорога, странствие по дорогам - оказываются метафорой человеческой жизни, "дней человеческой жизни"; а станционный смотритель Самсон Вырин - приобретает черты... так сказать, "владыки дней моих" (если позволительно будет в данном случае употребить этот позднейший необычный пушкинский перевод вступительного обращения великопостной молитвы преп. Ефрема Сирина): черты - мифологического Сатурна, "бога времени"... пожирающего своих детей.

Наиболее же приближающимся к философской аллегорике "Телеги жизни" является стихотворение Вяземского "Катай-Валяй" - о котором, кажется, в связи с пушкинским стихотворением, - вообще не говорили. Особенно - заключение этих куплетов, которое смотрится... самым настоящим ЭСКИЗОМ к знаменитой песенке Лемуров в финале второй части "Фауста" Гете (кстати: именно со стихотворением Гете "Колесница Кроноса" сравнивает пушкинскую "Телегу жизни" М.Ф.Мурьянов в упоминавшемся нами исследовании):


...Удача! смелость! правьте ладно!
Но долго ль будет править вам?
Заимодавец Время жадно
Спешит с расчетом по пятам.

Повозку схватит - и с поклажей
Потащит в мрачный свой сарай.
Друзья! покамест песня та же:
          Катай-валяй!


Адресация "Телеги жизни" Вяземскому и, далее, для публикации в "Московском Телеграфе" - была, таким образом, со стороны Пушкина, знаком солидарности с этим изданием и его ведущим, на тот момент времени, сотрудником.

Точно так же обстоит дело и с другим произведением, предназначавшимся Пушкиным к публикации в "Московском Телеграфе": стихотворением "К морю" - начинающимся, как известно, обращением к "свободной стихии", а далее продолжающимся - воспоминанием о фигуре поэта-бунтаря Байрона. Мы видели, что, с точки зрения Цявловской, промежуточная редакция этого стихотворения - писалась ОДНОВРЕМЕННО с черновой редакцией стихотворения "Приятелям"; буквально: теми же самыми чернилами!

В данном случае становится особенно наглядным, что выбор стихотворения "Приятелям" к публикации в журнале - производился по аналогичным мотивам, а следовательно - подтверждается присутствие, доминирование аналогичных вольнолюбивых политических мотивов в нем самом. В письме Вяземскому Пушкин ставит В ПАРАЛЛЕЛЬ эти стихотворения; сообщая текст стихотворения "Приятелям", одновременно спрашивает: которое из двух предыдущих - "Телегу жизни" или "К морю" - выбрал издатель журнала Полевой для публикации? Иными словами - показывает, что стихотворение "Приятелям" - равнозначно второму из них по своему общественно-политическому звучанию, так же как, добавим, первому из них - по звучанию философско-мировоззренческому.



*    *    *



И наконец, еще один разительный, наглядный факт соседства, характеризующий рассматриваемое нами стихотворение, на этот раз - относящийся не к публикаторской стратегии Пушкина, а к хронологии написания его произведений. Эту наглядность я ощутил на себе: сразу же, как только я подумал о возможности отношения этого стихотворения к Воронцову и связанным с этой фигурой событиям в жизни Пушкина, - я обратил внимание на то, что в том же самом собрании пушкинских стихотворений в "Викитеке", где я нашел решающий для своего исследования комментарий, - стихотворение "Приятелям" располагается... сразу вслед за стихотворением Пушкина "[На Воронцова]" ("Сказали раз царю, что наконец..."), на его заглавие-ссылку, в оформлении интернет-страницы с текстом этого стихотворения, - указывает стрелочка, ведущая в обратном направлении. Иными словами, это стихотворение - написано в непосредственной хронологической близости к нему; сразу после него, вместе с ним!

И действительно, обратившись к пушкинским рукописям, мы неожиданно узнаем, что стихотворение "[На Воронцова]" было не просто написано ОДНОВРЕМЕННО со стихотворением "Приятелям", но находится с ним... НА ОДНОМ, 85-м, ЛИСТЕ рабочей тетради Пушкина! Записав в январе 1825 года перебеленный, окончательно доработанный текст стихотворения "Приятелям" - того самого сентябрьского черновика прошлого, 1824 года, - Пушкин, сразу вслед за тем, на той же самой странице, - записывает и перебеленный, окончательный текст также давно уже им задуманного, еще в мае 1824 года, стихотворения, посвященного Воронцову!

Здесь мы уже находим - физически, композиционно выраженным тот факт, что в творческом сознании Пушкина стихотворение "Приятелям" было связано - в первую, очередь с фигурой Воронцова; что от одного стихотворения - мысль поэта естественно, следуя его художественной логике, переходит к другому; что именно он, Воронцов - и являлся одним из его из его адресатов, первым по значению и наиболее очевидным биографически.

Именно эту информацию: что сатирическое стихотворение на Воронцова - является АВТОРСКИМ, ПУШКИНСКИМ КОММЕНТАРИЕМ к стихотворению "Приятелям", - и старался передать своим читателям тот безымянный составитель примечания к этому стихотворению в "Викитеке", который вместо ссылки на комментарий Цявловской в десятитомнике 1959 года - дал "ошибочную" ссылку на тот же комментарий в Большом академическом издании Пушкина, где стихотворение "Приятелям" было прокомментировано Д.Д.Благим ("и др."). Ссылка эта ведет - на тот фрагмент комментария, находящийся чуть-чуть выше комментария к "Приятелям", - НА КОТОРЫЙ ПОПАДАЕТ КОММЕНТАРИЙ К СТИХОТВОРЕНИЮ "НА ВОРОНЦОВА", непосредственно предшествующий этому последнему!

Вот так, следуя этой загадочной ссылке, я и добрался и до комментария, и до самой статьи Цявловской, а во внутреннем плане моего понимания пушкинского стихотворения - до осознания его обращенности к реалиям современной политической жизни.

А стихотворение это, "эпиграмма" на Воронцова, как его обычно называют, - стоит того, чтобы к нему присмотреться:


Сказали раз царю, что наконец
Мятежный вождь, Риэго, был удавлен.
"Я очень рад, сказал усердный льстец:
От одного мерзавца мир избавлен".
Все смолкнули, все потупили взор,
Всех рассмешил проворный приговор.
Риэго был пред Фердинандом грешен,
Согласен я. Но он за то повешен.
Пристойно ли, скажите, сгоряча
Ругаться нам над жертвой палача?
Сам государь такого доброхотства
Не захотел улыбкой наградить:
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.


О реальной основе этого стихотворения, в отличие от его пары - стихотворения "Приятелям", комментаторы всегда сообщают охотно - так как об этом случае сохранился рассказ мемуариста, хотя и отличающийся в деталях от пушкинского (Т.Г.Цявловская, однако, в своем комментарии отдает предпочтение в точности передачи события - стихотворению, а не мемуарному рассказу):


"Пушкин имеет в виду эпизод на обеде, данном в Тульчине 1 октября 1823 г, после смотра войск Александром I. Александр получил письмо Шатобриана (министра иностранных дел Франции) об аресте Риего и сообщил об этом на обеде. Воронцов прокомментировал: "Какое счастливое известие, ваше величество". Присутствовавший на обеде Басаргин (декабрист) прибавляет: "Эта выходка так была неуместна, что ответом этим он много потерял тогда в общем мнении. И в самом деле, зная, какая участь ожидала бедного Риего, жестоко было радоваться этому известию". Риего был казнен 26 октября (7 ноября) в Мадриде. "Царь" - Александр I; "Риэго" - вождь испанской революции 1820-1823 гг., казненный 26 октября (7 ноября) 1823 г.; "Фердинанд VII" (1784-1833) - испанский король" (тот самый, место которого будет стремиться занять герой знаменитой гоголевской повести Поприщин! - А.П.).


Стихотворение это, должны мы признать, - тоже... далеко выходит за границы эпиграмматического жанра; оно представляется мне - вообще резко отличающимся от неподцензурной поэзии Пушкина конца 1810-х - первой половины 1820-х годов (по крайней мере, так, как мы привыкли себе ее представлять; быть может стихотворение это - наоборот, служит ключом к открытию тайных, истинных смысловых художественных пластов ранней политической поэзии Пушкина). В нем, несмотря на резкое, безоговорочное осуждение придворного льстеца, - звучит ОТКРЫТАЯ НЕГАТИВНАЯ ОЦЕНКА ПРОТИВНИКА САМОДЕРЖАВНОЙ ВЛАСТИ, "мятежного вождя Риэго". И далее уже - проступают, даже не только отдельные черты, но и общая структура, во всей ее полноте, будущих последекабристских обращений Пушкина к императору Николаю, предполагающая те же самые полюса, что намечены, со всей определенностью выражены в стихотворении 1824/1825 года:


Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю!...

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу...


- и т. д.

"Эпиграмма" на Воронцова - словно бы РЕПЕТИЦИЯ, начаток БУДУЩЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ ПУШКИНА (или, скажем осторожнее, политическая поэзия Пушкина, какой она была с самого начала, - но только... сбросившая свой временный, обусловленный сиюминутными историческими условиями камуфляж; представшая в своем истинном виде). И именно поэтому - стихотворение это проливает некий объясняющий свет и на постановку политической темы в соседнем с ним стихотворении "Приятелям": это последнее тоже нужно рассматривать, его тоже можно понять - лишь в свете БУДУЩЕЙ, по отношению к моменту его появления, поэзии Пушкина.

Удивительное стихотворение это представляет собой - словно бы... сцену из некоей, возможной исторической хроники Шекспира! Все как в канонических образцах английского драматурга; все - дра-ма-тур-гич-но: монарх окружен своим двором (срв. начальную сцену в "Короле Лире"); появляется вестник - сообщает о падении, о казни политического противника; лукавый царедворец (срв. дочерей Лира, старающихся доказать на словах свою любовь к отцу, и - молчащую Корделию!) спешит выступить с обессмертившей его, покрывшей вечным позором репликой; где-то в стороне, на заднем плане, стоит, "потупя очи долу" перед этой неприглядной картиной, поэт...

И - в январском, получившем окончательную обработку в январе 1825 года этом стихотворении, написанном в самом начале работы Пушкина над главным своим драматургическим произведением... БУКВАЛЬНО ВОСПРОИЗВОДИТСЯ, ИНСЦЕНИРУЕТСЯ В СТИХОТВОРНОМ РАССКАЗЕ - ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ РЕМАРКА ТРАГЕДИИ "БОРИС ГОДУНОВ". Народ (здесь: присутствующие при этом диалоге льстеца с монархом придворные; тоже ведь - "народ", граждане своей страны!) - без-молв-ству-ет!...

Так что "эпиграмма" на Воронцова - не зря, и не только по своему предмету, тематически, - сопровождает возникновение окончательного текста стихотворения "Приятелям". Она - словно бы обнажает собой один из этапов ПРЕВРАЩЕНИЯ эпиграмматического стихотворения "на случай" - в шекспировского масштаба всемирно-историческое обобщение. Служит указателем того, какая художественная работа совершается - в расположенном бок-о-бок с ней на листе пушкинской рукописи стихотворении "Приятелям".



*    *    *



И цитаты, цитатность по отношению к пушкинской трагедии - в тексте эпиграммы на Воронцова не ограничиваются одной этой знаменитой ремаркой. В авторской сентенции по поводу отношения вождя восставших к законному монарху - можно легко услышать... сентенцию самого Пушкина по поводу своей трагедии, высказанную в цитированном нами письме:


"...Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого..."


Срв.: "Риэго был пред Фердинандом грешен, Согласен я. Но он за то повешен". - Пушкин строит обе эти фразы - по одной схеме. Противопоставляется, сопоставляется: должное, по отношению к государственной власти ("благонамеренное"!), поведение подданного - и не-должное; поведение со стороны подданного - являющееся... ПРОЯВЛЕНИЕМ ЕГО, "ПОДДАННОГО", СОБСТВЕННОЙ ВЛАСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К НЕЙ; о-гра-ни-че-ни-ем этой "государственной" власти, само-властия, само-державия. Вопрос заключается: В ЧЕМ она может быть ограниченной - "подданным"; каковы ДОПУСТИМЫЕ пределы такого "ограничения"?

В пушкинской фразе из письма это построение, эта схема - проявляется в виде СКРЫТОГО парадокса. Моя трагедия, говорит он, "в хорошем духе писана". И в то же время: я... "не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого"! Какой же, позволительно спросить, это "ХОРОШИЙ ДУХ" (то есть "хороший" - по отношению к господствующей власти), если при этом имеются в наличии "уши" (то есть - "грехи" против этой власти, говоря словами стихотворения на Воронцова), да еще такие - которые (от этой власти, разумеется) надо "прятать"?! И парадокс этот разрешается тем, что само противодействие законно установленной власти, с точки зрения Пушкина, - входит... в понятие "хорошего духа"! Является НЕОБХОДИМЫМ - в том числе, и... для самой этой власти; для условий - существования этой власти!

И теперь нам будет очень легко разглядеть эту же идеологическую схему - и в строках из пушкинского стихотворения 1825 года. Я считаю, говорит Пушкин, что Риэго - виноват перед Филиппом; но я убежден, что более чем достаточным наказанием для него является то, что он - повешен; глумление над казненным, как бы оно ни тешило победителей, как бы оно ни удовлетворяло их чувству ложно понятой справедливости, - недопустимо.

И здесь, в построении этого стихотворного пассажа, в самой лексике его, в самой его теме, его сюжете - становится узнаваемым другой знаменитый, эпистолярный же пассаж Пушкина, из письма Вяземскому 14 августа 1826 года, возникший у него - по поводу казни пятерых декабристов в следующем, 1826 году, который, оказывается, построен по той же самой идейной схеме и который - будет определять общественно-политическую активность Пушкина во все последующие годы. Он построен на таком же противопоставлении; ограничении, вмешательсве в окончательное и не подлежащее обжалованию постановление царского суда:


"Повешенные - повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна".


"Ужасна": значит - неправомерна, неправомочна (срв. о беззаконном политическом деянии - убийстве императора Павла I в стихотворении "Вольность": "О стыд, о ужас наших дней!..."); должна быть - отменена; должна стать - предметом борьбы за помилование осужденных.

Теперь, стоило нам рассмотреть в стихотворении "Приятелям" его ориентированность, в том числе, и на фигуру Воронцова, - нам становится ясным... ключевой элемент его образного строя, произведший, как мы видели, такое впечатление на исследовательницу политического подтекста этого произведения: "Поэтическая прелесть стихотворения, в особенности его заключительной картины - ЯСТРЕБ, ПАРЯЩИЙ НАД ГУСЯМИ, - завораживает читателя". В чем смысл этой метафоры, избранной для изображения себя, своего поведения Пушкиным, - спросили мы сразу же, как только задумались над загадками этого стихотворения?

И теперь - мы очень легко можем ответить на этот вопрос. Выбор этой метафоры - составная часть ключа к подтексту этого стихотворения! Этот образ - образ хищной птицы, развивает - в том числе, как мы заметили, и по контрасту! - ВНУТРЕННЮЮ ФОРМУ ФАМИЛИИ ПУШКИНСКОГО ГОНИТЕЛЯ ГРАФА ВОРОНЦОВА, образованной... от названия птицы, питающейся падалью. И сейчас нам приходит на ум: не здесь ли, не в этой ли конфронтации 1824 года поэта с государственным сановником - носителем этой "говорящей" фамилии заключаются причины выбора, введения в текст романа 1836 года "Капитанская дочка" - "калмыцкой сказки" об орле и вороне, рассказываемый бунтовщиком, государственным преступником Пугачевым? Быть может, в выборе этой сказки - отразились личные впечатления Пушкина от столкновения с государственной властью в лице графа Воронцова, обладателя фамилии, образованной от названия одного из персонажей этой сказки.

Чрезвычайно любопытно отметить, что в истории пушкинистики сохранилось свидетельство о том, что связь стихотворения "Приятелям", его образного строя - с историей взаимоотношений Пушкина с графом Воронцовым - по крайней мере, ОЩУЩАЛАСЬ исследователями. И именно - в том, что касается "прелестной", "завораживающей" картины когтистого ястреба, в виде которого... изображает себя стихотворец А.Пушкин. В стихотворении - сначала приводится основание для появления такого сравнения:


...Но из виду не упускаю вас
И выберу когда-нибудь любого...


А в известном "Путеводителе по Пушкину", вышедшем в 1931 году в качестве шестого тома полного собрания сочинений Пушкина, изданного в приложении к журналу "Красная Нива", - в статье о Воронцове так прямо, чуть ли не словами этого стихотворения, во всяком случае - с буквальным повторением относящегося к этим словам образа, - и было сказано:


"П[ушкин] и после отъезда из Одессы СЛЕДИЛ ЗА ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ В[ОРОНЦОВА] и отмечал в письмах и дневнике все предосудительное о В[оронцове]".


Мы видели, что этот же самый ОРНИТОЛОГИЧЕСКИЙ шифр - мотивировал и создание подписи под двумя последними статьями журнала "Благонамеренный" (!) "Дело от безделья, или Краткие замечания на своременные русские журналы": "Сельцо Соколово". Оно, это название - продолжает мотив хищной птицы, и продолжает - тоже по контрасту к внутренней форме фамилии генерал-губернатора Новороссийского края. И наконец, мы видим, что топографическое название, фигурирующее в биографических и творческих обстоятельствах Пушкина 1825 года и, как оказалось, имеющее самое прямое отношение и к истории этого журнального цикла, и к истории стихотворения "Приятелям", - вообще почти дословно повторяет фамилию Воронцова, содержит в себе тот же самый образ, что и она.

Конечно, внимание, проявленное Пушкиным к бывшему пригороду и оборонительному укреплению средневекового Пскова - городищу Воронич обусловлено, в первую очередь, его интересом к отечественной истории, обостренным работой над исторической трагедией, относящейся к той же эпохе, что и прошлое этого места. Но, быть может, этот интерес подстегивался, использование этого топонима в творческих целях направлялось еще и - совпадением с фамилией Воронцова и параллельной созданию трагедии работой над художественным, поэтическим осмыслением этой политической фигуры. Особенно разительно это совпадение именований - в названии реки, на которой стоял псковский пригород-крепость: Воронец. Тут уж фамилия одесского... "приятеля" Пушкина - звучит в полную силу!

И вновь: как и во многих предыдущих случаях, позволивших нам раскрыть и проанализировать художественные особенности стихотворения "Приятелям", - отсылка к тексту сопровождающей его эпиграммы на Воронцова, а следовательно - и к имени ее главного героя, содержится... в том же самом письме Вяземскому от 25 января 1825 года, в котором сообщается текст первого из этих стихотворений. Текст из этой эпиграммы, фраза из нее - почти дословно цитируется в этом письме:


"В ПОДЛОСТЯХ НУЖНО ИМЕТЬ НЕКОТОРОЕ БЛАГОРОДСТВО. Я же подличал благонамеренно",


- признается Пушкин Вяземскому по поводу своего панегирика А.С.Шишкову по случаю его назначения министром народного просвещения (то есть некоторым образом - тогдашним начальником всех русских поэтов и писателей) во "Втором послании цензору". Соответственно этому звучат последние строки - только что написанной! - эпиграммы на Воронцова, текст которой Вяземскому, возможно, был еще не известен (а может - был сообщен через посредство посетившего Пушкина в первой декаде января И.И.Пущина):


...Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.


Если это последнее наше предположение верно - если Вяземскому к моменту получения письма уже известен был текст пушкинской эпиграммы, - то эпистолярную реминисценцию из нее тем более можно рассматривать как разъясняющий намек на политический план сообщаемого стихотворения; полу-признание о том, кто является одним из его адресатов!

Остается только удивляться тому, - как только на эту цитату, вводящую в текст пушкинского письма - фигуру Воронцова, до сих пор не обратили внимания исследователи-пушкинисты! И это в то время - как ни в одном комментарии к эпиграмме комментаторы не упускают случая упомянуть, что эти слова пушкинского стихотворного текста - стали пословицей. Возможно, именно это, ее пословичный статус, и ввело в заблуждение, создало иллюзию, что слова эти - существовали... задолго до эпистолярного диалога Пушкина с его московским корреспондентом! И вот теперь оказывается, прежде всего, раньше всего - они стали пословицей... в письме у самого Пушкина.

И только автор статьи об альманахе "Сириус" (к стыду своему должен признаться, что я понял это лишь сейчас, впервые... познакомившись с эпиграммой Пушкина на Воронцова и - о ужас! - впервые узнав об источнике... этой, мне, как и всем, знакомой пословицы) - фактически сопоставил эпиграмму на Воронцова со стихотворением "Приятелям": связав этот пушкинский афоризм с... журналом "Благонамеренный", превратив эту фразу в его саркастическую характеристику. То есть, с изданием - в котором и был напечатан... саркастический отклик на это стихотворение!



*    *    *



Теперь мы с уверенностью можем сказать, что граф Воронцов - был главным адресатом стихотворения "Приятелям"; что он был - первым из тех "врагов", которым оно адресовано; что именно конфликт Пушкина с ним - и послужил поводом, отправной точкой к написанию этого стихотворения; катализатором возникновения его художественного замысла.

Идентификация другого лица, другой политической фигуры, но сошедшей со сцены, упоминаемой в ЧЕРНОВОЙ редакции стихотворения, - с бывшим министром просвещения и духовных дел Голицыным - также представляется нам убедительной. Но мы теперь можем понять место этой фигуры - в расстановке реальных адресатов стихотворения; так озадачившие нас причины появления этой ничего к моменту начала работы стихотворения не значущей фигуры - в острозлободневной политической эпиграмме Пушкина.

Голицын, собственно говоря, и не является АДРЕСАТОМ этой эпиграммы, адресатом в полном смысле этого слова. Он привлекается автором этого стихотворения - в качестве живого, наглядного примера, УРОКА... тем "добрым молодцам", к которым в действительности обращается Пушкин. Его недавняя судьба, жалкое завершение его политической карьеры - и должно послужить таким "уроком". Вот почему нам представляется таким недостаточным реальный комментарий к этому пушкинскому стихотворению, предложенный нам Т.Г.Цявловской, - несмотря на всю - кажущуюся! - определенность его ответов и указаний.

Назвав имя реального исторического лица, упоминаемого в пушкинской эпиграмме, прямо и однозначно указав на фигуру, подразумеваемую характеристиками черновой редакции, - исследователница, тем не менее... почти ничего в этом стихотворении, в его художественном замысле и структуре, не объяснила! Более того: ею остался даже не поставленным вопрос о том, кому же в действительности, по существу посвящено это стихотворение; даже не сформулирована, четко не осознана мысль, что Голицын в этом стихотворении - играет роль лишь наглядного примера, что не о нем здесь идет речь, не ради него эта политическая эпиграмма - сочинялась; не его фигура делает стихотворение "Приятелям" именно таковым: политической эпиграммой!

Тем не менее, сказали мы, ясно - что фигура, судьба Голицына - СОПОСТАВЛЯЕТСЯ с фигурой и... возможной судьбой РЕАЛЬНЫХ адресатов этого стихотворения, тех, кто по праву, в полном смысле этого слова мог быть назван на момент ее сочинения, "врагами" Пушкина (таковым уже не являлся побежденный Голицын). А значит - рассмотрев получше постановку этой фигуры в пушкинском стихотворении, - мы можем и УЗНАТЬ В НЕЙ, как в зеркале, как в подобии, - искомых нами его реальных адресатов.

И уже первый же сентябрский 1824 года черновой набросок, который мы встречаем в тексте пушкинской рукописи, написанной теми же чернилами, что и стихотворение "К морю", - набросок, в котором мы можем встретить упоминание этой фигуры, - поражает нас содержащимся в нем смысловым противоречием. В этом первом наброске читаются, поддаются прочтению только три строки, разделенные строкой зачеркнутого, нечитаемого текста:


Враги мои! Довольны ли вы мной,
Один из вас убрался на покой:

Он избежал пронзительных когтей


Вот по поводу этой характеристики исследовательницей и было сделано убедительное, по моему мнению, предположение, что здесь имеется в виду - состоявшаяся еще в середине мая этого года отставка А.Н.Голицына. Но... первое же двустишие этого наброска, этих строк, являющихся ПЕРВЫМ свидетельством о пушкинском замысле будущего стихотворения "Приятелям" - и значит, можно сказать, являющихся наикратчайшей формулирвкой ядра, зерна этого замысла в целом - представляют это предполагаемое за ними событие более чем в странном виде!

И дело тут не только во взаимном противоречии оценочных значений слов, входящих в первую строку: Пушкин называет адресатов своего стихотворения "врагами" и, вместе с тем упоминает что-то, сделанное им, чем эти "враги" могут быть... "довольны"! Такое сочетание прямо противоположных друг другу оценок легко может быть понято и легко объясняется спецификой употребления слов в речи вообще, а не только в данном пушкинском тексте. Очевидно, что второе из этих речений, "довольны ли вы мной", - употребляется в значении, прямо противоположном буквальному, и звучит, следовательно иронически, неся в себе интонации глумления, насмешки над собеседниками.

Здесь мы видим первоначальную и вполне еще оправдываемую правилами всеобщего словоупотребления, формулировку того парадокса окончательного текста пушкинского стихотворения, который будет эксплицирован в мае будущего года журналистом "Благонамеренного": резкое, на этот раз - не находящее себе никаких оправданий, столкновение в обращении к одному и тому же адресату слов с полождительным и отрицательным оценочным значением: "Приятелям" и "Враги мои!" Все это, однако, пока что, в наброске 1824 года, легко понять, тем более, если мы имеем дело с политической эпиграммой, если опознаем в этом словоупотреблении - работу того самого "Ювеналова бича", который воспевается в другом образце политической поэзии Пушкина этого времени (стихотворении "О, муза пламенной сатиры!...").

Но вот, читая следующую строку этого же самого наброска, в той ее интерпретации, которая предложена Цявловской, - мы уже не можем не прийти в изумление. Оказывается, что тем самым деянием Пушкина, которым могут быть "довольны" (то есть: возмущены, оскорблены, поражены, повержены, наконец) противники Пушкина, - является... отставка со своего поста одного из когорты этих "врагов" Пушкина, могущественного временщика А.Н.Голицына!

Мы помним о том, что во время борьбы за "свержение" Голицына Пушкиным была написана эпиграмма, специально ему посвященная ("Вот Хвостовой покровитель..."); подробный анализ ее исторического фона находится в той же статье Т.Г.Цявловской. Можно сказать, что Пушкин этой эпиграммой - тоже поучаствовал в этой борьбе, причем в "союзе" с другими своими врагами: Аракчеевым, Магницким, митрополитом Серафимом и архимандритом Фотием (на этом парадоксе специально останавливается исследовательница). Вот, в частности, почему "враги" - им могут быть "довольны", уже в прямом, а не переносном смысле слова.

Теперь же, в первых черновых набросках стихотворения "Приятеля" - дело выглядит так, что эта эпиграмма... и сыграла решающую роль в удалении Голицына; что этим стихотворением, своим поэтическим словом - Пушкин "убил", вывел из строя одного из своих врагов: вот так же, как на дуэли убивают, выводят из строя своего противника!

Однако - уже построение этого, первоначального, да к тому же и не вполне читаемого нами чернового пушкинского наброска, дает понять, каким способом Пушкин собирается разрешать читательский шок, назревающий скандал по поводу этого невероятного, поражающего утверждения, содержащегося в первых строках. Последняя, третья из строк, которые мы можем разобрать в этом наброске, - несет в себе новое противоречие, новый невероятный, необъяснимый поворот смысла - который перекрывает собой, заставляет забыть о прежнем скандальном или просто абсурдном заявлении.

Оказывается, что это наказание, постигшее одного из "врагов", которое Пушкин самым невероятным, фантастическим образом инкриминирует... самому себе, объявляет своей ЛИЧНОЙ МЕСТЬЮ одному из своих политических противников, на тот момент времени - чуть ли не самому из них могущественному, - является в то же самое время... из-бав-ле-ни-ем от этого же самого наказания, которое его, как утверждал только что сам Пушкин, постигло:


Он избежал пронзительных когтей


- так прямо, черным по белому, пусть и "бледными чернилами" рукописи стихотворения "К морю", пишет Пушкин в черновой, самой первоначальной редакции своего стихотворения "Приятелям". И как же прикажете все это нагромождение противоречий и нелепостей понимать?



*    *    *



Приведем теперь второй вариант чернового наброска, в котором мы увидим, с одной стороны, все то же самое ошеломляющее заявление Пушкина о том, что именно он - является виновником отставки Голицына, все то же абсурдное противоречие между утверждением о постигшем врага наказании и о том, что ему от этого наказания - удалось уйти, а самое главное - дальнейшее развитие пушкинской стратегии по видимому, кажущемуся устранению этого противоречия, смягчения, завуалирования его обескураживающегося читателя действия в словесном построении стихотворения:


Враги мои, теперь уж я ни слова
Доволен я, мой старый гнев погас -
Хоть от меня ушел один из вас -
Но не того, так выберу другого
Что каковы следы моих когтей,
Смешон ли вам под небом [?] ястреб жа[дный]
Немедленный, нежданый бесп[ощадный]
И много ль вас еще моих гусей.


Здесь становится сочершенно очевидным, что "старый гнев погас" (естественно предположить: на старого врага Пушкина министра Голицына) - именно потому, что удалось его "у-дов-ле-тво-рить" совершением мести (добившись его отставки). И точно так же бросается в глаза, что, сразу вслед за строками с таким ясным для читателя смыслом, - следует строка, подразумевающая - что эта месть... НЕ совершилась, что врагу удалось - от нее "уйти"!

И далее - противоречие между двумя этими взаимоисключающими утверждениями находит свое иллюзорное (с логической точки зрения, с точки зрения строго смысла) разрешение в сообщении о том, что на этом "ушедшем" от мести враге - все-таки остались "следы моих когтей": то есть, он как бы и не пострадал (не претерпел окончательной гибели в этих "когтях"), и в то же время - пострадал (остался с нанесенными ему ранами, "ушел" - их зализывать) от... когтистого ястреба (любопытно сравнить это словоупотребление с современной нам терминологией международной политики: "ястреб" - сторонник жесткого политического курса!) Пушкина.

Собственно говоря, - уже в этом втором черновом наброске содержится исчерпывающее ХУДОЖЕСТВЕННОЕ объяснение (то есть объяснение - не сводящееся к законам простой логики, обыденного языка и здравого смысла) всех встретившихся нам в этом тексте поразительных противоречий и нелепостей. Но мы пока что не имеем возможности на это объяснение указать, потому что понятным оно может стать - лишь после того, как мы проанализируем с этой точки зрения окончательный вариант стихотворения. Потому что это художественное решение - едва-едва найденное, нащупанное в черновике 1824 года Пушкиным, - лишь там, в окончательном тексте стихотворения получит полное и окончательное воплощение.

Пока что, ограничиваясь материалом только этого текста, - мы можем еще указать на присутствие в нем зародышевой формы еще одной художественной черты, которая в полном своем развитии встретилась нам при анализе материалов, сопровождавших публикацию окончательного варианта стихотворения в 1825 году. Если Пушкин в 1825 году в эпиграмме "Ex ungue leonem" прямо называет себя - автора заметки о своем стихотворении в журнале "Благонамеренный" - "шутом", "журнальным" и "площадным", и даже... "клоуном"; если в позднейшем письме этого года он прямо называет себя - автора трагедии "Борис Годунов"... "юродивым в колпаке", - то, обратившись к тексту черновой редакции стихотворения "Приятелям", мы понимаем, что эта концепция уничижительного самоосмысления - происходит... именно отсюда; вернее - из ситуации, связанной с написанием этого стихотворения, обусловившей его.

Пушкин здесь - так прямо и вопрошает своих собеседников: "СМЕШОН ЛИ вам под небом [?] ястреб жа[дный] Немедленный, нежданый бесп[ощадный]". Иными словами, можно ли назвать его, хищного ястреба... ШУТОМ?! Это не вопрос - это переспрашивание: переспрашивание в ответ на "реплику", социальный жест, деяния всех этих Голицыных и Воронцовых, в глазах которых "стихотворец Пушкин", конечно же, был... смешон; которые третировали его, относились к нему, строили свою линию поведения по отношению к нему - как... к "шуту": как к человеку, которого можно безнаказанно третировать, над которым можно безнаказанно насмехаться, которым можно безнаказанно манипулировать. Который, одним словом, представлялся им - ИГ-РУШ-КОЙ в их руках!

В то же время, эта черта, которой "враги" хотели бы наделить, заклеймить Пушкина, - является... их собственной чертой, присущей им по природе. Т.Г.Цявловская в своей статье обращает внимание на то, что у Пушкина в "Послании к кн. Горчакову" общественное поведение Голицына определяется как - "кривлянье придворного мистика". И далее, она сопоставляет эту характеристику - с прозванием "придворного ШУТА", которое Голицын - уже прямо получает у одного из мемуаристов.

Таким образом, в подтверждение идентификации, произведенной этой исследовательницей, можно еще добавить, что предмет спора с этой компанией "приятелей", который наметился еще в черновой редакции стихотворения, а затем - вполне определился в выступлениях 1825 года, связанных с его печатной редакцией, - прямо ориентирован на тот сатирический ореол, которым была окружена фигура одного из них, Голицына еще ранее, который был преднаходим Пушкиным при сочинении своего стихотворения и на который он ориентировался как на его "диалогический фон".



*    *    *



И вот теперь, когда прозвенел первый звоночек, когда один из этих самоуверенных "кукловодов" - отправился, так сказать, "зализывать раны", нанесенные ему этой "игрушкой", и возникают иронические, саркастические, если угодно - издевательские вопросы, произнесенные в черновой редакции: "Довольны ли вы мной?", "Смешон ли вам... я?..." (то есть: "я-стреб"!). То ли еще будет! - словно бы говорит Пушкин в этом своем черновом наброске; все - только начинается!

Здесь это - лишь преломление, обыгрывание, переосмысление уничижительной оценки себя, полученной, прозвучавшей - со стороны; со стороны "врагов". В дальнейшем, в рассмотренных нами материалах, связанных с историей стихотворения "Приятелям", - эта сторонняя оценка адаптируется, имманентизируется творческому сознанию самого Пушкина; становится - будучи полностью переосмысленной! - его само-оценкой; само-представлением; образом, в котором он - пусть тайно, пусть кулуарно поначалу - предстает перед публикой; о котором он - намекает публике; которым - он ее, публику, интригует. Это - "шут", "юродивый", насмешки над которым - дорого обходятся... "шутникам".

Это поэт - сугубо поэтическое, литературное, словесное дело которого - сочинение нежных лирических стихотворений или безвредных, по-видимому, пусть и очень колких, обидных эпиграмм - чревато... какими-то, управляемыми до сих пор неизведанной нами логикой, катаклизмами в природном и социально-политическом мире, масштабы которых - мы также до сих пор себе и в малейшей степени не представляем. Стихотворение Пушкина в черновой и печатной редакции - и стало ЗАЯВЛЕНИЕМ о такой, миропреобразующей и мироуправляющей функции поэзии, притом, в чем и состоит исключительность этого стихотворения, - заявлением, основанным... на ближайших свершившихся, или даже может быть - имеющих свершиться, исторических фактах; проиллюстрированным, засвидетельствованным ими.

Быть может, аналогичную функцию утверждения неизведанного, непредсказуемого потенциала литературного дела - имела и знаменитая фигура летописца Пимена в трагедии Пушкина "Борис Годунов", такими тесными нитями, как мы теперь знаем, связанной с изучаемым нами стихотворением. Быть может, в этой фигуре, изображенной Пушкиным, - можно различить... АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ черты, и именно - связанные с подспудными пластами стихотворения "Приятелям". По сути дела, ту же самую мысль, заключенную в этом стихотворении, рассмотренном в полном ее масштабе, - содержат и известные слова чернеца Григория, сказанные по поводу отца Пимена и его литературной работы, которой пушкинский персонаж является очевидным свидетелм:


Борис, Борис! все пред тобой трепещет,
Никто тебе не смеет и напомнить
О жребии несчастного младенца, -
А между тем отшельник в темной келье
Здесь на тебя донос ужасный пишет...


Далее следует афористическая концовка, основанная на синтаксическом параллелизме и на... сравнении, напоминающем о сравнении, которому целиком посвящено восьмистишие Пушкина, а главное - также содержащая в себе угрозу, как и целиком посвященное произнесению угрозы "врагам" это стихотворение:


...И НЕ УЙДЕШЬ ты от суда мирского,
Как НЕ УЙДЕШЬ от Божьего суда.


Текст монолога, адресованного тогдашнему политическому лидеру России, - буквально... повторяет слова стихотворения Пушкина, адресованного, как мы теперь убеждены, вслед за Т.Г.Цявловской, политическим деятелям, современным Пушкину:


...И выберу когда-нибудь любого:
НЕ ИЗБЕЖИТ пронзительных когтей...


И теперь мы окончательно убеждены также и в том, что пушкинская трагедия - действительно создавалась в самом тесном контакте с творческим замыслом стихотворения "Приятели", ориентировалась на него - как... на свой образец, черновой набросок, эскиз; точно так же как само это стихотворение - рождалось и делало свои первые шаги на публичной литературной сцене - в поле тяготения создаваемой одновременно с этим великой трагедии Пушкина.



*    *    *



Если мы попробуем сформулировать теперь, в чем состоит основное различие рассмотренной нами сейчас черновой и уже знакомой нам окончательной редакций стихотворения "Приятелям", - то нужно будет сказать, что оно - прежде всего, состоит в их ВРЕМЕННОЙ ориентированности. Первая из них - обращена в ПРОШЛОЕ; к извлечению "урока" - из прошлого; и лишь через посредство этой своей обращенности - ориентирована по отношению к будущему; обращена к построению будущего, с призывом к построению будущего - с учетом этого "урока". Отсюда - и возникают трудности с реалистичным, документальным изображением исторического события, служащего содержанием этого "урока", - преподнесением его таким способом, чтобы изображение это удовлетворяло требованиям... "реализма", здравого смысла; не казалось слишком уж фантастическим и алогичным - каким оно все-таки, несмотря на все эти усилия, и предстает в обоих вариантах черновой редакции.

И оказалось, что решение этой художественной проблемы - заключалось... в полной перестройке стихотворения, переворачивании его исходной концепции. Окончательная редакция стихотворения "Приятелям" обращена, в том что касается времени, - в прямо противоположную сторону: в БУДУЩЕЕ. Пушкин здесь - полностью отказывается от изображения того "урока", который первоначально должен был подтвердить серьезность его угроз (вернее, как мы сейчас увидим, - построил это изображение, отпечатление его принципиально другими средствами).

Эта перестройка в диаметрально противоположную сторону становится особенно заметна при сравнении новой постановки СОХРАНЯЮЩИХСЯ мотивов: в окончательной редакции сохраняется тот же мотив "ни слова" - отсутствия ропота по адресу врагов; но теперь уже не потому, что ропот этот стал излишним, что месть - осуществлена, но - "покамест", в ожидании - совершения этой мести. Точно так же сохраняется и мотив "угасшего гнева" - и вновь, не потому, что это взаправду так, что поэт "доволен" совершившейся местью, а потому что это - только... "кажется", что это угасание, исчезновение гнева - иллюзорно.

Точно так же напоминание о совершившейся расправе - сменяется так поразившей воображение исследовательницы картиной ястреба, кружащегося над своими жертвами: картиной, понимаемой и в буквальном своем, относящемся к изображенным в этой картине фигурам, и в переносном, относящемся уже к стоящим за этой картиной фигурам "Пушкина и его современников", смысле. И тем самым - эта же картина "расправы", "мести" - передвигается из прошлого в будущее, из реальной модальности - в ирреальную, из актуально описываемого в стихотворении - в воображаемое его героями, а вслед за ними - и читателем.

Однако нужно при этом обратить внимание на то, что абсурдное противоречие, характеризующее картину мести в черновой редакции - и здесь, в окончательной редакции... сохраняется! Только, благодаря коренной смене ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ - на будущее время и ирреальную модальность, - возмутительное противоречие это, волшебным образом, превращается... в самое что ни на есть обыкновенное и всем привычное: потому что это именно противоречие, которое отказывается принять здравый рассудок, когда речь идет о характеристике совершившегося события, - и является нормой при изображении событий в БУДУЩЕМ ВРЕМЕНИ и в УСЛОВНОМ НАКЛОНЕНИИ!

Человек, который говорит об этом будущем и мечтаемом событии - как о предмете своих вожделений, рисует его - реальным и совершившимся; таким - которое обязательно совершится, не может не быть совершено. Для всех остальных это - в действительности не совершившееся, не осуществленное еще событие - остается под бо-о-ольшим вопросом, как только еще могущее быть, а скорее всего (поскольку его - нет, и ему легче продолжать сохранять этот предикат не-существования, чем приобрести прямо противоположный) - даже и не быть. Точно так же и отставка Голицына изображалась в черновой редакции пушкинского стихотворения - как наказание, постигшее его в удовлетворение за обиды, причиненные поэту, и ОДНОВРЕМЕННО - как... спасение, избавление его от мести, которая его со стороны поэта ждала; как - отсутствие, не-совершение этого наказания.

Нет сомнений в том, что именно так - и выглядело бы дело, если бы реализовалась УГРОЗА, прозвучавшая в окончательной редакции стихотворения "Приятелям". Тогда несчастье, произошедшее с Воронцовым или кем-нибудь из его "приятелей" (непонятно: почему стихотворение истолковывается всеми без исключения как адресованное ПРИЯТЕЛЯМ ПУШКИНА? не иначе как с его же легкой руки, обусловившей это опрометчивое истолкнование заметкой в "Благонамеренном"! в действительности же в заглавии стихотворения говорится о "ПРИЯТЕЛЯХ" МЕЖДУ СОБОЙ - которые, все вместе взятые, являются, как это следует уже из самого текста стихотворения... "ВРАГАМИ" ПУШКИНА!), - или со всеми ими вместе, - можно было бы истолковывать или как осуществление этой угрозы, месть, наказание... СО СТОРОНЫ ПУШКИНА; или... наоборот: как "случайность", позволившую им - этой мести, этой расправы его из-бе-жать!

Так, например, можно оценивать - реальное несчастье, катастрофу, случившуюся с генералом, главнокомандующим М.С.Воронцовым уже в сороковые годы; бесславное поражение, которое потерпела возглавляемая им армия во время военных действий на Кавказе со стороны армии Шамиля, - описанное, в частности, в повести Л.Н.Толстого "Хаджи-Мурат". Что это было: обыкновенная военная неудача, или - прямое следствие, расплата за обиды, причиненные им некогда, два десятилетия тому назад, поэту Пушкину? А Крымская катастрофа, которую претерпел новый обидчик Пушкина - император Николай I и которой так бесславно закончилось его царствование, на которое тот же Пушкин в его начале - возлагал такие большие надежды?

Не был ли этот очередной крах русского царизма, приблизивший его окончательное крушение, - расплатой за вину перед Пушкиным, за неподчинение Пушкину, за неповиновение воле, власти поэта?



*    *    *



Таковы внешние факты, сопровождающие историю написания стихотворения, позволяющие проникнуть в его замысел. Мы должны были дополнить их перечисление кратким разбором стихотворения "[На Воронцова]" (самим Пушкиным - и хронологически, и композиционно - поставленного в связь со стихотворением "Приятелям"), а также черновой редакции самого этого стихотворения, поскольку своим содержанием одно - комментирует художественный замысел другого и позволяет лучше понять тот характер, который носили рассмотренные нами последующие, содержащие аллюзии на трагедию "Борис Годунов", пушкинские "комментарии" к нему.

Но сразу же после того, как я обратил внимание на хронологическую связь момента написания этого стихотворения с высылкой Пушкина из Одессы и на связь его с фигурой инициатора этой высылки, графа Воронцова, подтвержденную, в частности, одним из адресованных этой фигуре ВПРЯМУЮ, ОТКРЫТО пушкинских стихотворений, а также другими, рассмотренными нами, штрихами, - на этом-то этапе его изучения мне и бросилось в глаза то "внутреннее" его свойство - свойство самого его текста, самой его поэтики, - на которое втихомолку, обиняком указывает пушкинская заметка в "Северной Пчеле", посвященная опротестованию его заглавия, полученного в первой публикации: роль ИНИЦИАЛОВ, первых букв составляющих это стихотворение слов - в раскрытии его замысла.

И даже не слов вообще - а именно... ПЕРВЫХ СЛОВ КАЖДОЙ ЕГО СТРОКИ. Иначе говоря: благодаря этой пушкинской журнальной подсказке, я обнаружил то, что до сих пор - каким-то роковым образом ускользало от внимания всех без исключения исследователей и читателей Пушкина, даже - профессиональных стиховедов. Обнаружил, что стихотворение "Приятелям" - представлет собой не что иное, как... АК-РО-СТИХ!

Еще раз приведу его текст, теперь уже обращая внимание своего читателя на последовательность первых букв всех его строк:


Враги мои, покамест я ни слова...
И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не упускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей.


Одного взгляда на эти строки, при условии существования тех предожиданий, о которых мы сейчас сказали, - теперь достаточно для того, чтобы увидеть - очевидное, лежащее на поверхности и сразу же бросающееся в глаза: первые буквы первых четырех строк этого восьмистишия образуют... глагол в повелительном наклонении: "ВИНИ"! И все-таки - удивительным, невероятным кажется то, что наличие этого ЗНАЧИМОГО СЛОВА, образующегося из заглавных букв первых четырех строк пушкинского стихотворения, - до сих пор оставалось незамеченным: если учесть, сколько взглядов и какого неимоверного количества людей бросалось на них с момента их написания!

Если у заурядного, рядового поэта возникновение в тексте, пусть даже коротенького стихотворения, такого случая акростиха - и могло бы оказаться результатом случайного стечения обстоятельств, - то для поэта такого поистине вселенского, космического масштаба, как Пушкин, можно сразу, заведомо сказать, что явление это - окажется составной частью сознательного, целенаправленного поэтического приема. Правда, если первая часть стихотворения поощряет нас к его, этого приема, обнаружению и осмыслению его функции - то в дальнейшем, воодушевленные нашей первой находкой, мы оказываемся в некотором недоумении, потому что, кажется, инициалы следующих четырех строк - словно бы не хотят продолжить начатое, не хотят складываться в еще какое-нибудь значимое слово, которое бы - и объяснило нам причины появления в пушкинском тексте первого; первой части акростиха.

Однако автору настоящих заметок уже не раз доводилось наблюдать: такие традиционные, классические стиховые явления, как тот же акростих или, скажем, фигурное стихотворение, или даже... палиндром, приобретают в поэзии Пушкина - самые непредсказуемые, в полном смысле этого слова НЕ-КЛАССИЧЕСКИЕ формы. Именно по этой причине - по причине стихового новаторства, авангардизма, характерного для стиховой культуры Пушкина, - практически НИ ОДНО ИЗ ЭТИХ ЯВЛЕНИЙ до сих пор не было обнаружено исследователями-пушкинистами.

Точно так же дело обстоит и в даном случае: стихотворение "Приятелям" - представляет собой самый настоящий, полноценный акростих (согласно его определению: первые буквы строк - образуют значимое слово или фразу); но только акростих - модифицированный, неузнаваемо удаленный от свой классической, привычной взору опытного исследователя-стиховеда формы. Именно поэтому - в данном случае и требуется приложить известную меру усилий, совершенно непривычных для традиционного исследования подобных стиховых форм. Но что поделаешь, приходится повторить избитую истину, которая, кажется, улетучивается из сознания историка литературы каждый раз, когда он имеет дело не с общими характеристиками и рассуждениями о своем предмете, а с какими-либо конкретными, определенными случаями его манифестации: Пушкин - не был поэтом-эпигоном, а наоборот - был он... поэтом-новатором. Это общая мысль касается - и таких поэтических форм, как акростих.

Присматриваясь ко второй половине этого восьмистишия далее, мы обнаруживаем, что, несмотря на то, что ПОРЯДОК СЛЕДОВАНИЯ букв в этих четырех строках - не дает, кажется, прочтения никакого значимого слова; но, тем не менее, - именно этот, данный, конкретный НАБОР букв - нам почему-то... знаком; за ним - словно бы и впрямь начинает маячить какое-то узнаваемое нами, полноценное значимое слово; лексема. Иными словами следует сказать: само наше представление о ПОРЯДКЕ СЛЕДОВАНИЯ БУКВ В АКРОСТИХЕ; о том, каким ДОЛЖЕН БЫТЬ этот порядок, какова его "классическая", так сказать "законная", форма, - является, на самом деле... ЛИШЬ ЧАСТНЫМ СЛУЧАЕМ того порядка, тех... "порядков", в которых могут следовать буквы акростиха - ВООБЩЕ; в его не только "классических", но и "не-классических", так сказать "не-евклидовских", или, если угодно - ПУШКИНСКИХ формах.

Тот акростих, который мы, его исследователи, считаем "нормальным", предполагает СЛЕДОВАНИЕ БУКВ В ЛИНЕЙНОМ ПОРЯДКЕ; "по ниточке"; одна за другой по краю стихов. Но... если эти буквы - В ВООБРАЖЕНИИ ХУДОЖНИКА! - располагаются не на линии, а... на двухмерной плоскости? А если - в трехмерном пространстве? Вот именно такой, продиктованный законами поэтической свободы, порядок расположения букв акростиха - мы и имеем во второй половине пушкинского стихотворения!

И в самом деле, во втором его четверостишии мы имеем линейную последовательность букв: Н - К - Т - И. Присмотревшись к ним, "узнав" их, мы уже не можем не сомневаться, что это - набор букв, входящих в состав местоимения "НИКТО". Сначала мне показалось, померещилось, что эти буквы - расположены по кругу; потом мне - пришлось несколько видоизменить свою первоначальную догадку. И ведь действительно, теперь нельзя не заметить и другое: ОБРАЗ КРУГА - ПРИСУТСТВУЕТ В САМОМ ТЕКСТЕ, в самом содержании этого четверостишия: "...Так в облаках КРУЖИТСЯ ястреб жадный..."! КРУГ - это та геометрическая фигура, которую описывает в своем полете изображаемая хищная птица.

Теперь мы можем проследить - ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ букв, в которой они - и образуют чтение узнанного нами за их набором слова "никто": только это будет не идеальный круг, а круг - заворачивающийся в спираль. И ведь действительно: ястреб, следя за своей жертвой, описывает над ней круги все меньшего и меньшего размера, как бы заключая ее, захватывая в это спиральное, вихреобразное движение, - чтобы затем камнем, отвесно, по вертикали броситься вниз и - упав сверху, вонзить в нее свои когти.

Точно такое же движение хищника, изображенного в этом стихотворении, - ПОВТОРЯЕТ И АКРОСТИХ, ОБРАЗУЕМЫЙ СОДЕРЖАЩИМ ЭТО ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕТВЕРОСТИШИЕМ: от первой его буквы, Н, нужно перейти - к последней: И; затем, очерчивая круг меньшего диаметра, содержащийся внутри первого - ко второй букве, К; и от нее - к третьей, предпоследней: Т. А где же буква О?! - может возмутиться загипнтизированный нашими манипуляциями читатель. Я лично - задал себе... точно такой же вопрос. И - сразу же хлопнул себя ладонью по лбу! Не-классичность, не-традиционность пушкинского акростиха - заключается не только в том, что он видоизменяет привычные нам, общепринятые представления о порядке следования букв в этой стиховой форме; но и представления... О САМОЙ ПРИРОДЕ НАЧЕРТАНИЯ БУКВ, образующих полнозначное слово в составе акростиха!

Это У НЕГО - не только буквы, напечатанные на бумаге, входящие в состав ТЕКСТА стихотворения; но и буквы... образуемые теми геометрическими фигурами, подобиями геометрических фигур, которые содержатся - В ОБРАЗНОМ СОСТАВЕ СТИХОТВОРЕНИЯ! Круг, описываемый изображаемым в этом четверостишии ястребом; круг, спираль, в которую завиваются начальные буквы четырех этих строк при образовании из них чтения значимого слова, - ЧТО ЖЕ ЭТО ЕЩЕ... КАК НЕ ИСКОМАЯ, "ПОТЕРЯННАЯ" НАМИ БУКВА "О"!

Итак, теперь, полностью поняв и приняв логику творческого воображения Пушкина - реальную логику, а не ту, которой, как мы считаем, он ДОЛЖЕН, обязан, к нашему удовольствию, к удволетворению наших интеллектуальных запросов и амбиций, обладать, - мы можем полностью прочитать АКРОСТИХ, содержащийся в стихотворении "Приятелям". Это - полноценная, полнозначная, синтаксически законченная фраза:


ВИНИ НИКТО!


И, как только я прочитал эту фразу, составляющую КЛЮЧ к разгадке творческого замысла пушкинского стихотворения, к прочтению его художественного содержания, - мне и в самом деле... стало все ясно! Стало все ясно - с замыслом этого стихотворного обращения Пушкина к своему гонителю графу Воронцову по поводу изгнания поэта из Одессы; с причинами появления такого обращения, а главное - с его... след-стви-я-ми!



*    *    *



Все дело, конечно же, в грамматической форме, которую приобретает это местоимение в контексте этой получившейся фразы. Оно употреблено здесь, как показывает неизменяемость его грамматической формы, его несклоняемость, - не в собственной функции, а в качестве... ИМЕНИ СОБСТВЕННОГО. И имя это - более чем хорошо известно любителям мировой поэзии, а что касается исследователей творчества Пушкина - то оно просто-таки должно постоянно звучать у них в ушах!

Это - имя, которым (в русском варианте перевода, конечно) называется Одиссей циклопу Полифему, уже после того, как, победив его, расправившись с ним, убежал из его пещеры с оставшимися в живых своими спутниками; это же - имя, которое называет сам Полифем, в ответ на расспросы своих собратьев о том, кто совершил над ним такую чудовищную, жестокую расправу: мудрый Одиссей специально назвал простаку Полифему в качестве своего личного имени такое слово, которое заставит расспрашивающих заподозрить насмешку над собой и, таким образом, сделает невозможной организацию коллективной погони за убежавшими греками.

Аллегорика, кроющаяся за этим акростихом, совершенно прозрачна: путешественник, скиталец Пушкин - изображает себя в роли Одиссея (каламбур: Одиссей - и... Одесса!), подвергшегося смертельной опасности в одном из своих временных пристанищ, владениях "циклопа"-Воронцова. Изображение Воронцова, в его противоборстве с Пушкиным, в качестве... сказочного великана вообще, в данном случае - не гомеровского Полифема, а библейского Голиафа, - хорошо известно по эпиграмме Пушкина на Воронцова "Певец Давид был ростом мал..." Стихотворение "Приятелям", тайный ключ, содержащийся в нем, - таким образом, является продолжением, развитием этой сказочной аллегорики.

И точно так же, как в библейском сюжете и основанной на нем пушкинской эпиграмме, маленький и слабый герой у Гомера - вступает в борьбу с огромным и могущественным, и - выходит из этой борьбы победителем. Именно это развитие коллизии - и намечается уже в ЯВНОМ сюжете пушкинского восьмистишия. С высоты, на которой находится кружащийся в небе ястреб и с которой, стало быть, тайный адресат этого стихотворения изображен увиденным Пушкиным, - равный, по своему политическому моугществу, физическому росту и могуществу Полифема и Голиафа граф Воронцов кажется... маленьким, уменьшенным и таким же слабым, как индейки и гуси по сравнению с хищным ястребом!

Эта художественная-перцептивная метаморфоза - предрешает исход борьбы... в сюжете вымышленного художественного произведения, в котором дело ведь решается не реальным соотношением сил - но логикой творческого мышления автора. Или, быть может, наоборот: выявляет невидимое глазу ИСТИННОЕ СООТНОШЕНИЕ ИХ СИЛ: мелкого чиновника, стихотворца Пушкина и... генерал-губернатора, царедворца Воронцова? Вновь зададим вопрос из серии тех "метафизических" вопросов, которые у нас уже в связи с концепцией пушкинского стихотворения прозвучали: а что, если применение этого гомеровского сюжета - именно по отношению к графу Воронцову является у Пушкина... в полном смысле слова про-ро-чес-ким?

Одиссей, чтобы спастись, с помощью своих спутников, заостренным концом бревна, раскаленным на огне, выкалывает Полифему - единственный глаз; ОСЛЕПЛЯЕТ его. И - спрятавшись в стаде баранов, ускользает из его пещеры. Воронцов - не Кутузов, большую часть своей жизни своей внешностью - он ничем не напоминал циклопа Полифема. Но все же...

Из биографии Воронцова можно узнать: на склоне лет, граф Воронцов, несмотря на постигший его военный конфуз, достигший пика царских милостей и почестей, попросился в отставку - мотивируя свою просьбу тем, что он чувствует признаки ПРИБЛИЖАЮЩЕЙСЯ СЛЕПОТЫ! Что это: совпадение? обыкновенное житейское горе, постигшее престарелого человека? Или эта подробность жизни Воронцова - находится в прямой связи со стихотворением, когда-то давным-давно, десятилетия назад сочиненным обиженным им поэтом Пушкиным, одним из "героев", адресатов которого он, оказывается, являлся?

Если мы с такой готовностью поверили в представившееся нам чтение пушкинского акростиха, то это потому - что имеем, причем в самой ближайшей к появлению пушкинского стихотворения истории русской поэзии, еще один случай аналогичного использования гомеровского сюжета! Это свидетельствует об известной РЕГУЛЯРНОСТИ наблюдаемого нами художественного явления; о том, что оно является - предметом циркуляции, своего рода эстетического "товарообмена" между различными творческими индивидуальностями эпохи, тем более - находящимися между собой заведомо в тесных творческих контактах.

Не мы, исследователи отдаленного будущего, ВПЕРВЫЕ вскрываем в стихотворении Пушкина это, дотоле не известное многим и многим поколениям читателей и исследователей, художественное явление. Нет: оно было ИЗВЕСТНО, по крайней мере, ближайшим современникам Пушкина, - чтобы потом, с утратой этой устной традиции осведомленности о поэтических "секретах" мастерства, - быть прочно забытым, и вновь обнаружиться - в рультате последовательных кропотливых усилий целого ряда исследователей, которые, в большинстве своем, могли даже и не знать - что работают... на будущее "открытие" этого исторического феномена!

Проследив историю этого нового стихотворения, о котором мы говорим, - мы можем предположить, что само введение в его художественный состав этого "гомеровского", идущего от эпизода поэмы Гомера сюжета - было обязано... знакомству его автора со стихотворением "Приятелям", а главное - с его ТАЙНЫМ замыслом, только что реконструированным нами. Иначе говоря, это стихотворение - поэта, очень близкого Пушкину, посвященного в самые интимные подробности его творческой кухни. Так что по этой причине, с другой стороны, - стихотворение это может служить подтверждением истинности нашей реконструкции.

Это стихотворение Баратынского, известное по его первой строке: "Незнаю? милая Незнаю!..." Как можно увидеть уже по первой строке, мы имеем здесь дело с точно таким же превращением имени нарицательного, на этот раз - не местоимения, но глагольной формы, в имя собственное - как у Гомера или... в стихотворении Пушкина. Но все дело в том, что до появления пушкинского "Приятелям" это стихотворение Баратынского существовало в несколько иной редакции, напечатанной в 1820 году в журнале "Невский зритель" (и перепечатанной в 1823 году в журнале "Новости литературы"). Оно имело особое, пространное заглавие: "К девушке, которая на вопрос: как ее зовут? отвечала: не знаю!", а первая его строка - звучала в совершенно другой грамматической форме:


Не знаю! милое не знаю -
О с кем могу сравнить тебя?
Не знаю я предпочитаю
Всем тем, которых знаю я.


Иными словами, никакого превращения словесного выражения в личное имя - в первой редакции стихотворения у Баратынского еще не происходило! Средний род прилагательного "МИЛОЕ" - показывает, что оно относится к пропущенному родовому обозначению этого выражения, оборота: "МИЛОЕ (СЛОВО) "НЕ ЗНАЮ". И поэт в этом стихотворении, таким образом, первоначально обращался не к девушке, не к героине, в шутку названной этим речением, - но... К САМОМУ ПРОИЗНЕСЕННОМУ ЕЮ В ОТВЕТ НА ВОПРОС О ЕЕ ИМЕНИ СЛОВУ!

Баратынский - словно бы и не подозревал модели гомеровского сюжета, которая стояла, могла бы стоять за сюжетом его стихотворения. И произошло это "открытие" - именно после появления стихотворения Пушкина "Приятелям". Вскоре после опубликования этого стихотворения, в сборнике стихотворений Баратынского 1827 года - заглавие четверостишия приобрело... ТОТ ЖЕ БЕСПРЕДЛОЖНЫЙ ВИД, ЧТО И АВТОРСКОЕ ЗАГЛАВИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ "ПРИЯТЕЛЯМ": "Девушке, которая на вопрос и т. д."

Напомним, что эта метаморфоза отражает ПЕЧАТНУЮ историю заглавия пушкинского стихотворения: первоначально, в заметке "Северной Пчелы" оно стало известно публике, как и заглавие стихотворения Баратынского, с предлогом "к", а в беспредложной форме - впервые было опубликовано в собственном сборнике стихотворений Пушкина, вышедшем годом ранее, в начале 1826 года.

И вместе с новым заглавием - в сборнике Баратынского появилась та редакция текста, отличающаяся слитным написанием ключевого глагола и звучанием первых двух строк, - в которой то же самое прилагательное первой строки приобрело - форму ЖЕНСКОГО РОДА:


Незнаю? Милая Незнаю!
Краса пленительна твоя и т. д.


И, таким образом, - прилагательное это стало относиться теперь не к слову "слово", но - к слову "девушка", а ее ответ на вопрос - был переосмыслен как ее личное имя: "МИЛАЯ (ДЕВУШКА ПО ИМЕНИ) "НЕЗНАЮ"!

Насколько нам известно, эти грамматические преобразования в тексте стихотворения Баратынского, свидетельствующие о полном переосмыслении его художественного строя, о появлении в нем реминисцентного плана, восходящего к поэме Гомера, - никогда до сих не привлекали внимания исследователей творчества Баратынского! И я подозреваю, не привлекали - именно потому, что ПРИЧИНЫ этих преобразований, предполагаемый второй редакцией стоящий за ними гомеровский план, - были совершенно неуловимы для внимания этих исследователей и комментаторов; были совершенно непостижимы причины, далее, - самого появления этого гомеровского плана, вторжения его в образный строй этого мадригала (под этим жанровым обозначением стихотворение появилось при первой его публикации), этого "альбомного" стихотворения Баратынского.

И теперь мы можем предположить, что это художественное преобразование - и являлось у поэта ответом, репликой на опыт (тайного) использования этого же гомеровского сюжета; восходящего к этому сюжету, манипулирования с местоимением, превращающимся в имя собственное, - в пушкинском стихотворении 1825 года; на ПРОЧИТАННЫЙ Баратынским в этом стихотворении Пушкина - акростих: "Вини Никто!"



*    *    *



Это могло бы показаться только гипотезой, предположением, если бы... в поэзии Баратынского не существовало и другого, гораздо более близкого, гораздо более прямого, не опосредованного уже никакими отдаленными литературными реминисценциями, такими как миф об Одиссее и Полифеме у Гомера, свидетельства о знакомстве поэта С ТАЙНЫМ ЗАМЫСЛОМ ЭТОГО СТИХОТВОРЕНИЯ ПУШКИНА. А именно: в одном из стихотворений Баратынского - мы встречаем... акростих, организованный по той же самой модели, что и акростих, читающийся в стихотворении Пушкина "Приятелям", а следовательно (поскольку эта модель у Пушкина настолько оригинальна) - являющийся его прямым отражением.

И далее, нужно сказать, что акростих этот - в полной мере воплощает в себе те смертельные, смертоносные потенции, которые содержатся и в гомеровском сюжете, и в стихотворении Пушкина, прочитанном в полном объеме его художественного содержания. Мы обнаружили в свое время, что начальные буквы одного из стихотворений Баратынского, входящего в сборник 1842 года "Сумерки", "Ахилл" - образуют такую же полноценную фразу, как и акростих в стихотвороении Пушкина.

Фраза эта - относится к обстоятельствам кончины его автора, последовавшей в непродолжительном времени после выхода этого сборника, в 1844 году: воспетому в одном из последних стихотворений Баратынского, "Пироскаф", плаванию от южных берегов Франции - по направлению к острову Сицилия; к берегам Италии, где поэта и постигла смерть. На юг, "вниз" по географической карте - отсюда и содержание акростиха, призыв, обращенный, как оказалось, к будущему поэта:


У
В
И
Д
Ь

О
С
Т
Р
О
В.

В
Н
И
З.


Причина, по которой мы говорим, что акростих этот - создан ПО МОДЕЛИ пушкинского стихотворения 1825 года, - состоит в том, что, если мы обратимся к тексту стихотворения "Ахилл" - то мы в нем... не найдем той последовательности букв, которую мы сейчас выписали и которая слагается в столь понятные и осмысленные фразы. Буквы, составляющие эти фразы, в последовательности инициалов строк стихотворения Баратынского - пе-ре-ме-ша-ны; так же, как были "перемешаны" буквы второго слова ключевой фразы пушкинского акростиха: В-Д-И-Б-У О-Т-Р-С О-З-В-И-Н-Н.

Перемешаны, а также - как видим, в некоторых, правда очень немногих, случаях - заменены другими. Присмотревшись к этой совокупности - и даже последовательности этих букв, поскольку она - подсказывает, намечает ту последовательность, в которой эта совокупность образует осмысленную фразу, - мы, в конце концов, можем догадаться, что они - подобраны неслучайно, что это - буквы, готовые сложиться в прочитанную нами, в конце концов, фразу. Но все-таки - некоторых букв, как нам может показаться, в этой последовательности не хватает, а некоторые из них - "лишние".

Так, например, не хватает одной буквы "В". Однако мы получим ее - если вместо "лишней" буквы "Б", которой - нет в прочитанном нами акростихе, подставим... имеющую то же самое звуковое содержание ЛАТИНСКУЮ букву "В". А затем - "прочитаем", как имеющую - то же начертание РУССКУЮ БУКВУ! Таким образом, к нарушению линейной последовательности чтения букв в акростихе - прибавляется и вторая особенность пушкинской интерпретации этой стиховой формы, делающая ее "неклассической": нарушение общепринятых представлений о ПРИРОДЕ букв, образующих акростих; в данном случае: о том, что они могут принадлежать - только алфавиту того языка, на котором написано стихотворение; не могут, как у Баратынского, получаться - в результате транслингвистических преобразований.

Точно так же в нашем чтении АКРОСТИХА может удивить то, что в его составе находится... буква "Ь" - с которой, кажется, по определению, НЕ МОЖЕТ начинаться строка стихотворения! Однако мы имеем среди этих инициалов - еще одну лишнюю букву, "Н" - особо подчеркнутую в данном случае тем, что она - повторяет такую же букву, которой начинается соседняя, предшествующая строка. Ясно уже, что эта невозможная буква-инициал "Ь" - каким-то образом получена нами... путем преобразования этой второй "лишней" буквы.

Каким? - пусть об этом догадается сам читатель. Подскажем только, что этот путь - во-первых, сложнее, чем в предыдущем случае; а во-вторых, для его прохождения - недостаточно ОДНИХ транслингвистических операций; они в данном случае - не могут образовать НЕПРЕРЫВНУЮ цепочку перехода от одной буквы к другой, и на каком то этапе нужно догадаться, что две производные, полученные путем преобразования исходных двух букв, Ь и Н, имеют между собой - какое-то ИНОЕ СРОДСТВО, иное основание тождества, позволяющее - заменить одну из них другой, перейти от одной другой, чтобы завершить преобразование исходной - в конечную.

Загаданную нами филолгическую загадку - совсем уж легко будет решить, если мы подскажем еще: что эта решающая замена, это сродство - обусловлено литературным происхождением акростиха, созданного Баратынским; в нем зашифровано - ИМЯ изобретателя модели, по которому он создан, - Пушкина.

В упомянутом нами стихотворении "Пироскаф" - Баратынский... словно бы откликается на этот обращенный к нему когда-то в акростихе его собственного стихотворения призыв. Две его заключительные строки, в которых говорится о приближении берегов Италии, где ему суждено встретить смерть, - содержат дважды повторенное слово, которое - звучит ответом на это обращение:


...Завтра УВИЖУ я башни Ливурны,
Завтра УВИЖУ Элизий земной!


Или можно сказать наоборот: Баратынский отликается, откликался на эти заключительные строки своего будущего предсмертного стихотворения 1844 года... сочиняя в 1841 году этот акростих!



*    *    *



Мы долгое время недоумевали, почему этот судьбоносный для Баратынского акростих-предсказание - появляется именно в стихотворении под названием "Ахилл"? Теперь ответ на этот мучительно-неразрешимый вопрос - может быть дан с непринужденной легкостью. Ахилл - главный герой одной поэмы Гомера, "Илиада". Баратынский же подражает, берет себе примером столь же не-классический, модифицированный акростих Пушкина - связанный, как мы видели, с главным героем другой гомеровской поэмы, "Одиссея"!

Можно было бы задать и другой вопрос: а почему эта пушкинская реминисценция - вообще появляется в последнем поэтическом сборнике Баратынского? Иными словами, почему, пророчески откликаясь на завершение своего жизненного пути - поэт решает использовать для загадочного воплощения этого отклика поэтический прием, однажды сконструированный Пушкиным в его стихотворении 1825 года и на который Баратынский уже однажды, почти сразу после его обнародования, откликнулся?

Как раз на этот вопрос - нам было бы ответить (то есть - найти ответ для себя, уяснить себе это художественное явление) легче; но все равно - окончательное решение он получает лишь сейчас, после полного выяснения исторических условий возникновения и первых шагов функционирования стихотворения Пушкина "Приятелям".

Дело заключается в том, что что первоначально стихотворение "Ахилл" - занимало совершенно другое место в составе сборника Баратынского; оно было передвинуто на то место, которое занимает сейчас, - по цензурным условиям, взамен стихотворения, вырезанного, исключенного из цензурной рукописи книги. А первоначально стихотворение это - следовало сразу после стихотворения "Всегда и в пурпуре, и в злате..." Мы, кажется, как-то уже имели случай рассказать о тайной адресации. адресованности этого стихотворения... Пушкину; о связях его, мотививрованных этой адресацией, и с заглавием сборника, и со стихотворением в его составе, посвященным Пушкину в открытую, "Новинское".

Можно было бы указать на факт этого соседства - как на причину обращения к художественному опыту пушкинского стихотворения 1825 года. Но этого - мало. Тайное посвящение Пушкину - также имеет в своем составе... элементы акростиха, и, как мы можем обратить внимание, акростиха - ориентированного на тот специфический вид, какой имеет акростих в стихотворении "Ахилл":


Всегда и в пурпуре и в злате,
В красе негаснущих страстей,
Ты не вздыхаешь об утрате
Какой-то младости твоей.
И юных граций ты прелестней!
И твой закат пышней, чем день!
Ты сладострастней, ты телесней
Живых, блистательная тень!


Спрашивается: чем может быть МЕРТВЕЦ (стихотворение впервые опубликовано и, вероятно, написано в 1840 году) - "СЛАДОСТРАСТНЕЙ" ("телесней", "прелестней")... живых?! Ну, разумеется - "ДУШОЙ В ЗАВЕТНОЙ ЛИРЕ"; Эросом творческого вдохновения, не исчезнувшим из его произведений и после смерти автора! И это - разумеется, не единственный признак, по которому мы отождествляем адресата этого некрологического стихотворения - с Пушкиным; это признак - по которому мы безусловно считаем это стихотворение - обращенным к УМЕРШЕМУ человеку (чего, к нашему величайшему изумлению, до сих пор почему-то не приходило в голову ни одному его читателю и исследователю!).

Так же как и в стихотворении "Ахилл", мы можем обнаружить в инициалах строк этого стихотворения букву, повторяющуюся два раза подряд. Избавимся от этой "лишней" буквы, как мы поступали, расшифровывая акростих в первом случае, - и мы получим... аббревиатуру "К.И.Т", являющуюся инициалами "девицы" - рассказчицы повестей Пушкина "Барышня-крестьянка" и "Мятель" в цикле "Повестей покойного Ивана Петровича Белкина".

И теперь нам очень легко сделать дедуктивный вывод, который - мог бы послужить программой отдельного дальнейшего исследования. Реминисценция пушкинского акростиха появляется в стихотворении Баратынского "Ахилл" потому, что ему ИЗВЕСТНО, что эти повести Пушкина, или по крайней мере одна из них, - каким-то образом... связана со стихотворением "Приятели", в котором присутствует образец этого акростиха, - и со всей исторической ситуацией, окружающей появление этого пушкинского стихотворения, в целом.

И наоборот: реминисценция одной из этих болдинских повестей Пушкина 1830 года - появляется во втором из этих стихотворений Баратынского потому, что ему, в этих посвященных памяти Пушкина поэтических выступлениях в составе сборника "Сумерки", - почему-то понадобилось сделать намек на эту историческую ситуацию 1825 года, в рамках которой появилось послужившее образцом для стихового оформления этих выступлений поэта стихотворение "Приятелям".

Здесь, между прочим, уместно будет указать на аналогичное выявившейся в ходе нашего анализа смысловой конфигурации названия пушкинского стихотворения ("приятели" - совокупность людей, объединенных МЕЖДУ СОБОЙ по принципу вражды - к автору стихотворения) - заглавие другого стихотворения Баратынского из того же сборника 1842 года: "Коттерии". Слово в заглавии означает по-французски "кружок заговорщиков" - и стоит в той же, что и у Пушкина, грамматической форме дательного падежа (кому?), указывающей на адресата. В окончательной композиции сборника - именно на место, следующее сразу за этим стихотворением, - и будет перемещено происходящее от пушкинской эпиграммы "Приятелям" стихотворение-акростих "Ахилл"!

Остается повторить: долгое время эти элементы акростиха, их появление в стихотворении "Всегда...", - составляли для нас загадку, хотя их источник (пушкинская "девица К.И.Т.") - был для нас ясен сразу. И только возникшее теперь, в самый последний момент, ясное понимание того, какое стихотворение Пушкина стоит и за этим акростихом, и за акростихом "Ахилла", - решает для нас эту загадку. Фрагментарный акростих, о котором мы говорим... также имеет (должен иметь!) прямое отношение и к стихотворению "Приятелям", и к исторической ситуации, в которой оно возникло.

Но только мы не зря оговорились, что ответ этот - найден нами пока что... ДЛЯ СЕБЯ; мы - не готовы еще поделиться им с читателями; тем более немыслимо сделать это в работе, посвященной совсем другому предмету.

Оно и к лучшему: мы можем закончить разговор об этом удивительном стихоТВОРЕНИИ Пушкина и возвратиться, наконец, к характеристике первых номеров журнала "Благонамеренный" 1826 года и ее связи - с литературными взаимоотношениями будущего автора сборника "Сумерки", Баратынского, с М.А.Бестужевым-Рюминым.





 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"