Маленький Диванный Тигр: другие произведения.

Фотография. Детство (рабочее название)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
  • Аннотация:
    !!!Уважаемые читатели! Я начал выкладку этой моей книги на Целлюлозе. Все мои книги там доступны для вас по ссылке https://zelluloza.ru/register/46501/!!! Мальчишка-сирота видит яркие сны о другой, более счастливой и сытной жизни. Жизни, где он большой и сильный, а вокруг дива-дивные! Арапы чернющие, девки в срамных одёжках, чужеземные диковинные города и самобеглые повозки. Но наступает пора просыпаться... и снова перед глазами привычная реальность. Село в Костромской губернии конца 19-го века, обыденная крестьянская жизнь. Только вот не вписывается мальчишка-сирота в эту серую обыденность. А внутри сидит кто-то взрослый и умный. Другой. Он сам... на сайте "Целлюлоза".
    а также здесь, на сайте Автор Тудей,
    9.09.2019 г. выложена первая глава. 14.10.2019 г. добавлена 21-я глава.

   Панфилов Василий Сергеевич
  
  
  
   Фотография. Детство (рабочее название)
  
  
  
   Пролог
  
  
  
  ОРТ
  - Трагедией закончился несанкционированный митинг в Москве! Одному из участников стало плохо, но перекрытые протестующими улицы не дали медикам возможность оказать своевременную помощь.
  - В настоящее время следствие собирает видеозаписи несанкционированного митинга, на которых мог оказаться погибший. Причина смерти не уточняется, но по предварительным данным, смерть наступила в результате остановки сердца.
  - Нам удалось увидеть часть видеозаписей, на которых запечатлён погибший. Несколько неадекватное поведение молодого человека оставляет подозрения в приёме наркотических средств.
  
  До///дь
  Митинг в Москве завершился трагедией. Один из активистов левого движения пострадал в результате необоснованно агрессивных действий со стороны полиции. Из-за перекрытых властями улиц медики не подоспела вовремя, и молодой человек скончался.
  - Про правительственные СМИ успели обвинить погибшего в употреблении наркотиков, не дожидаясь результатов следствия.
  - Вызывает подозрение спешное изъятие видеозаписей произошедшего. По свидетельству очевидцев, пожелавших остаться неизвестными, погибший умер не от остановки сердца, а в результате черепно-мозговой травмы.
  - Есть вопросы и к властям, предупреждённых о проведении митинга за несколько недель. Почему отсутствовали медики, которые должны дежурить на подобных мероприятиях? Почему...
  
  
   Часть первая
  
  
  
   Глава первая
  
  
  
  Громыхая боталом , Беляна вышла из протяжно скрипнувших ворот, присоединившись к деревенскому стаду.
  - На-кось! - Поджав тонкие губы, тётка нелюбезно сунула в руки худой узелок с краюхой хлеба - Ступай! Квасу не жди. Чай, воды в реке много, обхлебайся!
  Лёгкий толчок в спину, и я выхожу вслед за коровой, работать за подпаска при старом пастухе Агафоне.
  - Дармоед, - Слышу краем уха, одновременно со стуком закрывшихся ворот.
  Ещё темно, но деревенское стадо идёт через село, роняя лепёшки. Коровы негромко мычат, спеша поприветствовать подружек. Подгонят их не надо, они и сами спешат на пастбище. Напарник-подпасок, Санька Чиж, зряшно щёлкает кнутом, важничая.
  Подумаешь! Я, может, тоже научусь! Вон, дед Агафон слепней с коровьих спин кнутом сбивать может, шкуры не коснувшись. Так что зряшно Чиж хвастает, было бы ещё чем!
  - Зябко, - Роняет Санька, приблизившись. Длинное кнутовище свисает с плеча, волочась по земле. Серые глаза смотрят сонно из-под большого изломанного картуза, сдвинутого на затылок.
  - И то, - Соглашаюсь с ним, но обхожу лепёшки, на что Санька косится, но помалкивает. Он, как и я, полусирота, только бабка и осталась. Бедуют, но всё равно - завидую иногда! Любит бабка кровиночку, а меня...
  Кормят, поят, но и лишнего не дадут, свои детки роднее. Даже лаптей грошовых жалеют, хотя в конце сентября по утрам здорово подмораживает.
  Ступать босыми ногами по пыльной просёлочной дороге ещё ничего, а как выйдешь на подмёрзшую инеистую траву, так совсем зябко. Тёплые коровьи лепёшки позволят хоть ненадолго согреть ноги. А я обхожу вот.
  Чиж косится на такую брезгливость, но привык уже. После болезни я здорово поменялся. Шутка ли, даже имя своё забыл! Ну так соборовать успели, никто уж не надеялся. Хотя и не нужен я никому, чтоб надеяться. Ничо, оклемался... жив зато. Хожу на своих двоих, по хозяйству уже помогаю.
  Тётка, правда, ругается дармоедом, но кормит всё-таки, хотя и паршиво. Летом ещё ничего - миска каши с утра, кус хлеба с квасом или обратом к обеду, да жиденькая похлёбка с парочкой варёных картофелин к ужину. Да и то не каждый день, сегодня вон даже обрат пожалела.
  Ничего, летом жить можно, да и сейчас ещё ничего. Лес и речка рядом - то орехов горсть, то травы какие, то уклеек с ракушками в костре запечь. Не сытно, какая сытость с ракушек, рогоза и грибов? Но и не голодую.
  Но то по тёплышку, а что будет зимой, не знаю. Урожай этим летом скудноват, да и землицы в тёткиной семье мало. С году не помрут, но... то они не помрут, а я вот к весне и того... 'отойти' могу. Слабоват я ещё после болезни, не оправился толком.
  И сейчас-то кормят последнего, да тем, что осталось. Что к концу зимы будет, думать тяжко. Неласковая она, тётка-то. Да и что сказать? Чай, не родная. Троюродная, но с матерью моей они с сопливого возраста ещё рассорились, аж вдрачку.
  Потом, когда мать уж померла, общество тётке наказало взять меня к себе, ближе родни не нашли. Взяла, что ж не взять? Скарба за мной немного числилось, но был. Козы, овцы, мерин старый. Изба, опять же. Старая, но была, на дрова раскатали, теперь и вовсе никакой нет.
  Чиж говорит, что как мерин наш, Касатик, помер два года назад, так сразу дармоедом я у тётки и стал, хотя и до того не в почёте был. Известное дело, кого этим удивишь?
  А как память после болезни потерял, так совсем плохо стало. Старики говорят - дерзкий я стал. Ладно бы ухи мне накрутить, да объяснить, что я не так сделал. Нет... они сперва ухи накрутят, а потом к тётке. Та ещё добавляет. А за что? Памяти-то нет, я не понимаю - что не так делаю-то. Эвона, дерзкий!
  Санька вот тоже косится, что в наземе коровьем ноги не грею, вроде как гордый чересчур. Но то Санька, дружок мой единственный. И я него один дружок.
  Держимся друг дружку, судьбинушки у нас похожие. Если рассоримся, совсем кисло жить станет. И так-то... то старики ухи крутят не пойми за что, то мальчишки деревенские отлупить норовят. Заступиться-то за нас некому, что ж не отлупить-то?!
  
  - Ну чо? - Поинтересовался Чиж, когда мы подошли к пастбищу, - Я костерок разведу?
  - А и давай!
  - Дед Агафон, Егорка пока вдоль реки побродит?
  Отмашка старческой рукой, и мы занялись делами, поглядывая краем глаза в сторону коров. Санька реки боится крепко, топили его как-то парни деревенские шутка ради. Им хаханьки, пьяненьким-то, а он чуть не потоп. Плавать вроде как учили, несколько раз на глубину сбрасывали. Только выберется, а его назад... Потом года два было - как шутить начнут снова, что в реку скинут, так сразу штаны мочил со страху. Сейчас не ссытся, но воды большой боится покамест. Бабка егойная говорит, годика через два-три совсем отойдёт.
  
  Начало светать, от солнышка сразу потеплело. Трава оттаяла, а вода у берега маленько прогрелась. Зябко... но жратаньки хочется больше. Кусом хлеба наешься разве?!
  Вот и приходится то корневища рогоза с ракушками печь, то ловушки на рыбу ставить. Деревенские брезгуют ракушками-то, только в голодные годы и едят. А у нас с Чижом все годы и есть голодные. Эвона, тощие мы какие, и это летом! Что зимой-то? Доживу если до весны, так вовсе былинкой стану, на ветру шатающейся.
  Получасом позже, отогреваясь у костра, в котором запекался рогоз, ракушки и несколько попавшихся под руку раков, слушал байки подтянувшегося к костру пастуха. Тоже сирота ведь. Хоть и взрослый, отношение немногим лучше, чем к нам. Ухи, понятное дело, не накрутят, а в остальном - чуть лучше, чем к собаке.
  - О чём думаешь? - Пихнув меня в бок Санька, жуя печёное корневище.
  - Как зиму пережить.
  - Эт да, - Посочувствовал он, - тётка у тебя... да и урожай этим годом хреновый. Я с бабкой говорил, но сам знаешь.
  Он виновато пожал плечами, да и что тут говорить? На себя да на Саньку еды на зиму бабка ещё заготовит, даром что дряхлая. А на меня уже шиш, хоть и дружок единственный. Сами впроголодь, даром что бабка травничает немного. Кусочничать , похоже, зимой придётся.
  - Куды, куды! - Заорал внезапно дед, щёлкая кнутом, - А ну, вернулась, стерьв такая!
  Одна из коров, взбрыкнув ногами, нехотя вернулась назад, покинув место с травой, от которой молоко начинало горчить.
  - Стал быть, глисты у ней, - Заключил Агафон, озабоченно теребя седую жидкую бородёнку, - протравить утробу хочет. Эхе-хе... Сказать надо Марье, стал быть. Травок ей заварить, а пока пьёт горечь такую, так и не напьёшься молочка, стал быть. Опять ругаться начнёт, пустая баба! Будто я сам эту дурную скотину куда ни попадя загоняю!
  Глядя на Агафона, и будто предвижу собственную судьбу. Проживу коли несколько лет, переживу зимы, так и сменю его на посту деревенского пастуха. Неуважаемое ремесло в Костромской губернии, а деваться-то и некуда!
  Отделиться от тётки смогу лет в пятнадцать, но толку-то? Дома нет, скарба нет, даже переночевать негде - только у неё, у тётки. Ну или как Агафон - по тёплышку по сараям где придётся, а зимой у хозяев, всегда у разных, по жребию. Чуть ли не в сенях ночует, да ест едва ли не собакой. Судьбинушка...
  Во рту стало кисло и на глаза сами собой навернулись слёзы, но посыпавшийся с серого неба дождик скрыл их.
  Накинув на головы плетёные из рогож старые кули, распущенные по шву с одной стороны, зябко бродим по пастбищу. Агафон, кряхтя, собирает у краешка леса, по кустам, травы да попадающиеся изредка грибы.
  Мне не доверяет это дело, боится. Я когда из беспамятства вышел, да к Агафону приставили, так чуть не все подряд собирал да жрал, а не как все люди. И как только выжил? И сейчас собираю, но уже украдкой, а то на меня и без того косятся.
  А чего? Сам не понимаю иногда, чего. Кажется иногда, что внутрях сидит кто-то более взрослый и умный, он-то и подсказывает. Как с грибами. Я о том помалкиваю, а то и вовсе в нечистики запишут. Даже на исповеди помалкиваю.
  
  К полудню распогодилось и совсем захорошело. С некоторой опаской ждал появления Федула с компанией, но наверное, они нашли себе более интересные занятия. Ну или что вернее, родители им нашли. По такой погоде если по хозяйству заняться нечем, так хоть грибов из леса принести можно.
  Пощупав ногой воду, приятно порадовался - на мелководье она совсем тёплая, можно будет и поглубже зайти. А может, понырять?
  - Сань, давай-ка костёр разводи, - Командую приятелем, раздеваясь, - я поныряю за ракушками.
  - Агась! - Обрадованный Чиж побежал к лесу за сушняком, а я начал нырять в холодной воде, выкидывая перловиц на берег.
  - Ах! - Выскочив ненадолго на берег, пляшу голышом, пытаясь согреться.
  - Давай к костру!
  - Не, - Мотаю головой, - чичас ещё поныряю.
  
  - Богато, - Одобрил Агафон собранную у костра кучу раковин, присаживаясь на брёвнышко, - не простынешь-то?
  - Нормально, чичас отойду!
  Отогревшись голышом у высокого костра, натягиваю пахнущую дымом одёжку. Тепло... Ракушек понапечём, дед Агафон грибов вон притащил. Жить можно!
  Я попервой тётке таскал - то грибы, то рыбёшку и раков. А тпотом шалишь! Неласковая она, тётка-то. Взять-то возьмёт, но губы куриной гузкой сложит, и язвит потом, что я на пастбище чёрт те чем занимаюсь! Ладно бы язвила только, привык уже. Так она ложку каши лишней не положит. Ну и всё, сам ем. Что наловил и надёргал, всё съедаю, хучь даже пузо потом болит!
  А не влезает, так лучше Саньке отдам, для бабки. Летом, значит, я ей гостинцы передаю, и значит, зимой незазорно будет столоваться иногда. Я так мыслю.
  
  К вечеру снова похолодало, как бы не сильней, чем поутру.
  - Чёй-то слишком холодно, - Зябко кутаясь в многократно чиненный армяк не по росту, обронил Санька, - я чай, озимые помёрзнут.
  - Угу, - Отозвался я, настроение ещё больше упало. Холода встали рано, а старики, как один, пророчат нехорошую зиму.
  - Пошли, мальцы, - Обронил дед Агафон, поглядывая на небо, - закат скоро.
  Коровы, чувствуя приближение вечерней дойки и предвкушая возвращение в родной хлев, где их ждёт тёплая болтушка , заспешили.
  Тётка встречала Беляну у ворот, ласково погладив корову по голове. На мгновение я позавидовал животине... и тут же стало смешно. Опять пришли ТЕ, неправильные мысли. Будто в моей голове сидит кто-то взрослый, вроде прошедшего Русско-Турецкую дядьки Алехана.
  Мне тётка ничего не сказал, только взглядом ожгла. Помывшись перед рукомойником в сенях, зашёл в дверь, перекрестившись на иконы в красном углу. Тот, внутри, ворохнулся как-то... ехидно, но промолчал.
  - На вот, - Аксинья, рябая и широколицая, старшая из тёткиных детей, со стуком поставила передо мной миску с похлёбкой. Следом за матерью, относится она ко мне скверно. Благо, дядька Иван Карпыч почти не замечает меня. Не лезь только под руку, да и всё.
  К похлёбке полагался кус изрядно заветренного хлеба и печёная репка из прошлого ещё урожая, сильно подвядшая и невкусная.
  - Дармоед!
  Отмолчался, хотя раньше не преминул бы высказаться. Дармоед... ха! А Касатик? А платье на ней? Из материных тканей. А дармоед я.
  Неспешно поев, не стал задерживаться в доме. Здесь мне не рады, а переночевать можно и на сеновале, пока тепло.
  Пробормотав заученную, неискреннюю молитву, встал.
  - Я на сеновал.
  - Иди, - Фыркнула Аксинья, - не задерживайся!
  Отмалчиваюсь. Меня ждут сны. Странные сны, где я гуляю по невиданным огроменным городам, глядя на дива-дивные. Арапы чернокожие, бабы в срамных одёжках и я, уже взрослый. Спать...
  
  
  
   Глава вторая
  
  
  
  Санька поманил меня со двора, нависнув над забором.
  - Ну? - Подхожу к нему, не выпуская вилы из рук. Не то чтобы они нужны, но вроде как при деле. Есть струмент в руках - занят, и не замай!
  - Гну! Сваты к Сизалям! - Шипит он, округляя глаза.
  - Иди ты! Что-то припоздались-то так? Нормальные люди свадьбы вовсю играют, а эти только свататься задумали. И кто?
  - Из Пасечек, Агаповы.
  - А... ясно. Невеста порченая, жених голоштанный, то на то и выходит. Потому и запоздали, что нагуляла небось живот, вот и спешат, пока байстрюк ногами в живот толкаться не начал.
  - Агась, - Фыркнув, весело согласился Чиж, - гулёна известная! Ну что, погнали? Ей-ей, первыми прибудем!
  Оглянулся было на приоткрытую дверь хлева, в котором возилась тётка, но сплюнул и подхватился за Санькой. Пастушеские наши обязанности ушли прочь вместе с первым снегом, возиться же по хозяйству особо не требуется - чай, не велико оно, хозяйство. Ну, ухи потом накрутит... не велика беда. Не это, так другой повод найдёт!
  Попасться на глаза сватам первым, оно куда как неплохо! Копеечку кинут, пряник, да и потом тоже чегой-то перепасть могёт. Гулять свадьбу в доме не пустят, а во дворе, с публикой менее почтенной, покормят. Засиживаться не дадут, но мису щей нальют. Густых, наваристых... с мясом! И пирога с собой отломлю, сколько за пазухой уместиться!
  Ещё раз покосившись на дверцу хлева, решительно перемахиваю через забор.
  - Куды?! - Слышу визгливый голос Аксиньи, - У, дармоедище!
  
  Солнышко уже зашло, но туч на небесах нет. Света луны и звёзд, отражённых от свежевыпавшего снега, вполне достаточно, чтобы не заплутать в насквозь знакомой деревне.
  Сваты, как и положено, ехали задами, огородами, ни с кем не разговаривая.
  - Успели, - Выдохнул Санька запалено, срывая шапку и кланяясь богато одетому свату. Торопливо повторяю вслед за ним. Сват, незнакомый мне мужик, не обращая на нас внимания, соскакивает с повозки и стремглав бежит в избу.
  - Чтоб родные её, значит, так же быстро согласились на брак, - Жарко шепчет мне в ухо Чиж. Он привык уже, что некоторым вещам меня надо учить заново.
  Вслед за сватом, правой ногой на крыльцо ступила женщина сваха, уже без торопливости.
  - Как нога моя стоит твёрдо и крепко, так слово моё будет твёрдо и крепко! Твёрже камня, липче клея, острее ножа булатного. Что задумается, то и исполнится.
  У свахи своя роль, наблюдать за ней и слушать куда как интересней. А в избе и вовсе тиатра настоящая, кто б пустил только.
  Несколько минут спустя начали появляться запоздавшие деревенские мальчишки, завистливо поглядывающие на нас, но не решающиеся затеять свару под грозным взглядом кучера, поглаживающего кнутовище. Ещё бы! Последнее дело драчку под окнами при сватовстве затевать!
  В таком разе точно откажут, а потом и Сизали попомнят, и Агаповы. Вложат ума через задние ворота!
  Приплясываем на морозе, распевая положенные при сватовстве слова. Помогаем!
  Замёрзли едва ли не вусмерть, но вышедшие нетрезвые сваты благодушны.
  - Нате-ка! - Несколько копеечек летят в наши ладони, - Заслужили!
  Ещё чуть погодя хозяйка дома выносит нам с Чижом пирог, а опоздавшим конкурентам достаётся снедь попроще.
  - Валим! - Толкаю друга в бок, - А то гля-кось, как Федул разъерепенился! Того и гляди, драчку учнёт.
  - И то!
  Смылись тихо. От того, кто в моей голове, пришла странная мысль 'По-английски'.
  Пирог с курятиной сожрали в овине, честно разломав надвое. Ели жадно, но аккуратно - чай, не свиньи, вежеству обучены!
  - Вкуснотища! - Зажмурился Санька, облизывая пальцы и уже опосля обтирая их о завалявшуюся солому, - Сизалиха хоть и слаба на передок, а готовить умеет.
  - Эт точно!
  - Кто хоть попортил её, как мыслишь?
  - Дуньку-то? - Удивляюсь я, - Сань, ты чего? Я неук беспамятный, но не бестолковый! Она не первый годок как попорчена. Титьки ещё толком расти не начали, а уже парни ей подол задирать принялись.
  - Да ладно?! - Удивился Чиж, округляя глаза, - Дунька?!
  - Вот тебе и ладно! Ты что, слухать и смотреть не умеешь? Я, беспамятный, и то знаю! Тут думать надо, не кто попортил, а кто пузо ей надул! И то думаю, что не один парень старался, я те сразу двух назвать могу!
  - Эвона, - Удивился дружок, почесав взопревшие, давно не чёсаные волосы под сдвинутой на бок старой шапкой, - Так может, они и приданное собирали вдвоём?
  Смеёмся, повторяя это на все лады, но...
  - Сизали? Эти могут! Хваткие они, не по-хорошему хваткие!
  
  Времечко сейчас сытное для нас с Санькой, пора свадеб! Деревня дело такое, свадьбу всем миром гуляют! Хучь щей миску да пирога кус, а кажному! Свадьбы же, известное дело, только по осени и гуляют. А когда ещё? Зимой и по весне жрать нечего, гостей тем паче не прокормишь. Летом страда - работать нужно, а не гулянки гулять. Только осень и остаётся. Сытная, бездельная почти.
  Только и делов, что дров заготовить, да сено с лугов привезть. Ну и так, по хозяйству по мелочи.
  
  Свадебный поезд , призванный показать богачество жениха, заставил Саньку завистливо пускать слюни. У них-то с бабкой, окромя старой коровы, серьёзной живности и нетути. А тут столько лошадок, да ухоженных, нарядных!
  Киваю согласно словам дружка, но сам больше на людей поглядываю. Кто как одет, да как ведут себя. Мне чёй-то лошади не интересны, да и в землице ковыряться неохота. Подумываю даже в город перебраться, хотя для деревенских хуже и нет судьбы! Может и плохо там, в городе, а здесь... тётка. И судьба вечного батрака. Нет уж!
  Если хозяйство какое есть, то да - на землице точно получше будет. А коли нетути и сам по углам скитаешься да спину гнёшь за миску жидких щей и кус заплесневелого хлеба? Так не всё ль равно, где батрачить?! В городе, говорят, можно и в люди выбиться, а здесь шалишь! Батрача на других, на хозяйство особливо не накопишь. Ан и накопишь, так всё едино в долгах по уши! Всей радости, что хозяйство имашь, а толку-то? Если долгов больше, чем весь скарб с животиной стоит.
  Знай, пляши под дудку богатеев, да шапку за сто шагов ломай . Не угодишь коли, так тут же со двора и попросят. А и угодить кому не так просто. Сто раз проклянёшь всё на свете. Оно ить разное бывает, угождение-то.
  Одному поле пахать да покосы косить поперёд своих, другому - сынка своего с солдатчину отдай заместо евонного. А третьему и вовсе - шапку ломай, да глаза закрывай, коль жену или дочку по сеновалам валяют.
  - Гля-кось! - Толкает меня Чиж, прерывая размышления, - Тысяцкий какой разнаряженный да важный!
  - Известное дело, не кажный день свадьбы справляют!
  - Эх-ма... - Переключается Санька, завистливо глядя на огороду , устроенную свадебному поезду. Нам не по чину, пастушатам-то. Дружка откупится, ему всё равно, а вот деревенские ребята нас потом отлупят.
  Всё равно проводили поезд до ворот дома невесты, просто чтоб запомниться. Авось и не забудут!
  - В церкву бы чичас! - Мечтательно сказал Чиж, зажмурившись, - Я раз на венчании был, там здорово! Красиво, страсть! И поют.
  ***
  - Пастушки-вонюшки, - Перегородив дорогу к пруду, дразнился Филька обидно, корча рожи, - одежка тряпьёвая, заплатке к заплатке запахом дурным пришита!
  - А сам-то, сам-то! - Возмутился Санька, опасливо косясь не столько на Фильку-шута, сколько на егойных дружков, с кулаками немаленькими.
  - Что сам-то? - Деланно удивился Филька, крутанувшись вокруг себя, - Бел, мил, пригож и хорош! Чай, мамка с папкой есть, а не выкидыш из-под хвоста коровьего!
  - Сам ты... назём ! - Возмутился Чиж, сжав кулаки.
  - Ах ты выкидыш! - Возмутился Филимон, оглядываясь на одобрительно регочущих дружков и делая шаг вперёд. Обычно трусоватый и осторожный, сегодня он что-то разгоношился не по чину.
  - Н-на!
  Удар с плеча по лицу сбил Саньку. Трусоват Филька или нет, а кулаки у него не маленькие! Чай, каждый день досыта ест.
  - А ну не замай! - Стряхивая рукавицы в снег, преграждаю путь вражины к дружку, - Что куражишься-то, ирод?
  - Да я тя...
  Молодецкий замах... и тело моё перехватывает Тот-кто-внутри. Шаг назад и кулак со свистом пролетает мимо моего лица.
  - Экий неуклюжий, - Произносят мои губы насмешливо, - попасть даже не можешь.
  - Да я... - Филька тут же делает неожиданный, как ему кажется, замах, отводя руку назад так далеко, что собственный кулак оказывается за ухом.
  Тот-кто-внутри странно скручивает тело, делая шаг вперёд. Левый кулак впечатывается Фильке в подбородок. Вроде бы несильно, а хватило!
  - Ваа... - Ошеломлённого говорит тот, сидя на земле. Из свалившейся рукавицы выпала свинчатка.
  - Джеб, - Произносят мои губы.
  - Ква! - Заливается хохотом отомщённый Санька, носком откидывая свинчатку далеко в сугробы, - И правда Жаб!
  Тот-кто-внутри отпускает меня, и тут же, подхватив Чижа, удираю. Филькины дружки не бегут следом. То ли побаиваются... вот уж нет! Скорее самим смешно! Чем им меня бояться-то, здоровилам троим?! Коль остались бы мы на месте, то да, могли бы и получить колотушек. А рази сбежали, то и ничего. Вроде как уважение проявили, к здоровилам-то. Филька-то, он с ними, но наособицу! В пристяжку.
  Он кто есть? Скоморох! Языкатый да трусоватый, рожи корчить горазд. Дядька Алехан - тот, что солдатчину прошёл, да турками в Болгарии дрался, говорит, что есть такой зверь - облизьяна. Ну чисто человечек волосатый да уродливый! Пакостный, шумный, рожи корчить мастак, да дерьмом кидаться. Ну Филька ведь как есть!
  А теперь ещё и 'Ква'... ну точно Жабом дразнить начнут!
  Отбежав подальше, делюсь с Санькой мыслями, и тот хохочет заливисто, показывая молочные зубы.
  - А здорово ты, Егорка, у зубы-то ево саданул! - Переключается Чиж, - Покажи-ка, как ты ево?
  Пытаюсь показать, но получается скверно. Впрочем, другу хватает.
  - Эвона как! Раз, и в зубы! Я в другой раз тоже!
  
  На пруду играли в юлу , разделившись на две большие команды.
  - Пастушата? - Лёшка Свист смерил нас взглядом и вроде как неохотно протянул:
  - Лады...
  Агась, верю! Нехотя, как же! Мы с дружком хоть и пастушата, ан не совсем пропащие, как тот же дед Агафон. Одно дело - сироты малолетние от бескормицы к стаду идут, и другое - взрослый когда. Никчемушник, значит.
  - Давай!
  - Мне!
  Подшитые кожей старые валенки не по ноге, материно ещё наследство, скользят по льду. Но ничё... играю я хорошо, даром что заново 'юле' учить пришлось. Свист раз обмолвился - лучше, чем до беспамятства!
  Санька тоже годно играет - шустрый он, сам как та юла! Силёнок, это да - не хватает обоим. А шустрости хоть отбавляй!
  В вечор на пруд подошли и здоровилы, уже без Фильки. Долго реготали с ребятами постарше, но в нашу сторону посматривали незлобливо.
  - Ишь ты... - Лёшка остановился ненадолго около нас, - Жаб! Ха!
  - Мне!
  По домам расходились мокрые, но довольные. Настроение портило только пустое брюхо, выводившее рулады. Оставит ли тётка хоть что поесть или снова придётся ложиться нежрамши? Пару бы картофелин варёных, да репку печёную, так оно бы и ничего! Масла бы в плошку налил чутка, да с солью!
  Неласковая-то она, тётка. И так несладко с ней было, а как пастушить перестал, так и вовсе. Дармоедом кличет не больше прежнего, а вот ем я всё чаще отдельно.
  В вечор ладно ещё - я лучше на улице лишнее задержусь. Тошно возвращаться-то в дом, где тебя не ждут. Но утра-то!? А получается у ней как-то - ловко так, что я постоянно отдельно ем. Как чужинец приблудный.
  - Явился? - Тётка встретила меня поджатыми губами, - Жри давай!
  На столе варёная картошка и хлеб. Больше даже, чем по дороге мечталось. Но под взглядом тётки хучь и голодный, а всё едино - невкусно есть! Василиск, Горгона греческая! Мало не в камень под её взглядом обращаюсь!
  - Дерзкий ты стал, - Тётка замолчала, снова поджав губы, - Попервой на болесть и беспамятство списывали, ан нет. Поганый у тебя характер стал, дерзкий! И не исправляешься. Сейчас тебя терпят по малолетству, а постарше станешь, так мужики насмерть забьют. Что-нито сказанёшь по своему дурному обычаю, да глазами зыркнешь... во-во, как сейчас!
  - Так что, - Тётка махнула в сторону увесистого узла, стоявшего у белёной печи, - собрала я твою одёжку и обувку. В город поедешь, пащенок ! В учение тебя к сапожнику отдаём!
  
  
  
   Третья глава
  
  
  
  - Ешь давай, - Сухо приказала тётка, со стуком поставив передо мной выщербленную глиняную мису, с гречневой кашу до самого верху, - а то неизвестно ещё, пообедать-то выйдет, иль до самого вечору голодным по морозу ходить будешь. Не хватало ещё...
  Она замолкла, тяжело придавив меня глазами и поминутно поправляя платок. Под её взглядом я давлюсь. Есть охота - страсть! Ан не лезет каша-то, ажно проталкивать в глотку приходится. Кому рассказать, так и не поверят. Кашу-то! С маслом!
  - А и не убудет с него, - Фыркнула презрительно Аксинья, проходя мимо, и крутанув жопой, нарочно задела меня подолом, на что мать промолчала, поджав губы. Малые, не понимая толком происходящего, крутились вокруг, блестя глазами
  - Мам, - Дёрнул мать за подол маленький Стёпка, - а дармоед совсем-совсем уезжает?
  Стрельнув глазами в мою сторону, тётка не ответила, только мимоходом погладила малыша по русой головёнке.
  - Совсем, - С каким-то вызовом сказала Аксинья, возясь у печи, - Без возврата!
  Последние слова она пропела, крутанувшись округ себя. Вздорная девка!
  Скрипнула дверь сеней и в дом зашёл Иван Карпыч, запустив морозный воздух, густо приправленный запахами хлева.
  - Гнедка запряг, - Деловито доложил он, глядя сквозь меня, - не задерживайся!
  Обжигаясь, выпил кипяток с собранными по осени листьями малины, и встал из-за стола. Перед глазами расплывалось, и я неверяще провёл руками... слёзы?
  Отвернувшись, быстро обул ботинки. Старые, разношенные, но ещё крепкие. Мать покупала ещё, по случаю. Сам-то не помню, да и узнал случайно.
  Тётка-то о матери говорить лишний раз не любит. Я попервой, когда болесть уходить стала, расспрашивать было начал. Отмалчивалась тётка-то. Губы подожмёт, да отвернётся, а и ответит если, то лучше бы не отвечала.
  Сверху зипун , на голову драную шапку, увесистый узелок со старой одёжкой в руки, и всё, я готов! Чего медлить-то?!
  - Неласковой какой, - Шипит Аксинья вслед, будто не сама только что радовалась, змеюка рябая! Только что чуть из избы не выпихивала, а тут же - неласковой!
  Ворота уже настежь, и Карп Иваныч, не медля, вывел Гнедка под уздцы.
  - И куды это поехали? - Поинтересовалась соседка, бабка Феклиха, изнемогая от любопытства.
  - В город, - Важно пригладив русую бороду с редкой проседью, молвил Иван Карпыч, - В учение отдаём, стал быть. К труду крестьянскому пащенок не способен, так может, хуч там кус хлеба заработать сможет.
  - Это да, это да, - Закивала головой старуха, - негодящий он, как есть негодящий. Мамка его, помню... ишь вызверился, ирод!
  Дряхлая, но всё ещё шустрая по необходимости, старая ведьма живо отскочила назад.
  - Я вот тебе ухи... у, ирод!
  Погрозив скрюченным пальцем, подойти не решилась.
  - Н-но! - Иван Карпыч, тая усмешку, упал в сани и щёлкнул кнутом. Мерин послушно начал неспешное движение по деревенской улице, цокая подкованными копытами по мерзлой земле. Соседи с любопытством провожали нас взглядами, то и дело заводя разговоры.
  Иван Карпыч охотно останавливался, и скоро вся деревня была в курсе происходящего. В город меня отдают, стал быть, потому как к настоящей мужицкой работе негодящий.
  - Егоор! - На меня налетел заплаканный полуодетый Санька, - Дядька Иван, ну что ж вы...
  Мужик только дёрнул плечами, и дружок мой отстал.
  - Егор, ну ты чего? Зачем в город-то? - Запрыгнув на сани, тормошил меня Чиж, - Оставайся! Попроси тётку-то, а?!
  - Неча! - Прервал его Карп Иваныч, - Сей час кнутом получишь! Не твоего ума дело, сопливец!
  Санька соскочил с саней и зашагал рядом, то и дело срываясь на трусцу.
  - Как же так...
  Стиснув зубы, дёргаю головой в сторону Ивана Карпыча. Отстал Санька далеко за околицей, замёрзнув окончательно. Видя его заплаканный глаза, и сам разнюнился. Соскочив с саней, обнял его крепко и прошептал горячечно:
  - Я вернусь, Санька! Верь! Не быстро, но вернусь! Пройдусь по деревне в лаковых сапогах, при богатом картузе и с гармонью. Пройдусь, и кланяться никому не буду, особливо тётке! Мимо пройду, как и не родня! Только тебе и бабке твоей! Будут знать!
  Догнав сани, запрыгнул, и больше не оглядывался.
  ***
  К железке подъехали под самый вечор. Народищу! Иван Карпыч, такой важный и осанистый в деревне, съёжился чутка и будто полинял весь, даже меньше стал. Оглянувшись на меня, он цыкнул раздражённо зубом и расправился было, но ненадолго. Первый же встреченный полицейский, и дядька снова съёжился, уже не оглядываясь на меня.
  К самой станции подъезжать не стали, свернули куда-то в сторону. Пару раз спросив дорогу, заехали в скопление домишек, стоящих чуть не вплотную друг к дружке.
  - Как они живут-то здесь? - Изумился я, - Даже огорода ни у кого, почитай и нет!
  - В городе ещё хужей, - С каким-то злорадством отозвался Иван Карпыч, стуча кнутовищем в ворота, - Илья Федосеевич!
  На стук вышел мужик с босым белым лицом, на котором виднелись сизые прожилки.
  - Из скопцов , что ли? - Подумалось мне, но Иван Карпыч, не брезгуя, расцеловался с ним в губы.
  Гнедка дядька распрягал сам, поставив в небольшом сараюшке к овцам.
  - Тесновато ему, ну да ничего, ночку перестоит, - Со смешками суетился рядом Илья Федосеевич, обдавая запахом хмельного, - Ну заходи, заходи в тепло!
  Робея, захожу следом за Иван Карпычем. Эвона! Сколько господских предметов-то! Зеркало большущее, да чуть ли не в аршин , и даже не облупившееся почти. И в рамочке с позолотой! Божечки, живут же люди!
  - Твой, что ли? - Илья Федосеевич больно повернул меня к себе за плечи, - Да уж, всё как ты и говорил! Дерзкой! В чужой дом зашёл, и ни тебе перекреститься, но шапку с головы снять.
  Торопливо срываю шапку и кланяюсь, полыхая стыдом.
  - Да уж, - Повторил хозяин дома, отпуская меня, - тяжко такому в учении придётся. Не одну палку обломают, прежде чем в люди выйдет!
  - В люди, - Вздохнул Иван Карпыч, глядя на меня с брезгой, - хоть бы как... какие там люди!
  Разоблачившись наконец, Иван Карпыч принялся одарять домашних хозяина дома немудрящими деревенскими гостинцами, встреченные с плохо скрываемым равнодушием. Чувствуя это, дядька суетился лишнее и выглядел жалко.
  Супруга Ильи Федосеевича, дородная Ираида Акакиевна, живо накрыла на стол и под суровым взглядом супруга, поджав губы, молча принесла хрустальный графинчик.
  - Пойдём-ка, - Тронула меня за рукав хозяйка дома, глядя жалеючи, - Покормлю. С мущщинами тебе сейчас сидеть не стоит, мой Илья Федосеевич на старые дрожжи быстро-то догонится, да и Илье Карпычу с устатку много не нужно. А тебе нечего сидеть с ними, слушать-то. Вошек-то нет?
  Она быстро провела рукой по моим волосам.
  - Нетути, надо же. Пойдём! Постояльцы иногда гостевают, - Рассказывала она, устраивая меня в отдельной (!) комнатке, где помещалась богатющая железная кровать, небольшой стол, сундук и два самонастоящих господских стула, гладких и блестючих, рази чутка ободранных, - а сейчас вот свободно. Илье Карпычу я кровать расстелю, а тебе и на сундуке ладно. Сейчас!
  Вернувшись через несколько минут, она поставила на стол большую тарелку со снедью. Калёные яйца, кусок слегка заветревшегося окорока, да несколько кусков чуть подсохшего ситного .
  - Илья Федосеевич-то мой официянтом при буфете вокзальном служит, - С ноткой законной гордости поведала женщина, - во как! Мущщина он уважительный, так что и буфетчик к нему со всей приязнью. Господам-то в буфете только свежее подавай, вот и приносит иногда. Яйца вон калёные... ешь, ешь! Хучь все!
  Она засмеялась по-доброму, и у меня на миг сжалось сердце. А может... тётка-то добрая, да и муж ейный в люди вышел! Официянт! На самой станции работает - должность имеет, значит. Не шутка! При деньгах, да ещё и снедь перепадает, бывалоча! Так может...
  - А сыночек старший и вовсе, - Продолжила она, горделиво поведя плечом, - прогимназию окончил! Конторщиком устроился - к купцу Малееву, что пиленым лесом торгует.
  - Да ты что, - Заполошилась она, не поняв моей внезапной вялости, - никак совсем приморило в тепле? Ну ложись, ложись!
  Воркуя, она расстилала бельё на плоской крышке здоровенного сундука, попутно рассказывая про сына и удачно вышедших замуж дочек.
  - Ты в нужник-то зайди, а то ночью искать почнёшь! Пойдём, провожу.
  Присаживаясь в сортире, мимоходом оценил маленький дворик.
  - Эка вонища здесь по весне начнётся! - Пришла в голову мысля, - Когда говно, значит, таять почнёт!
  Хозяйка дома, закутавшись в шаль, дожидалась у крыльца.
  - Всё? Ну давай, руки помой и ложись.
  Мимолётно погладив меня по голове, Ираида Акакиевна ушла.
  Ворочаясь в жарко натопленной комнате, я думал думки. Всяко думалось, не всегда доброе. Зависть злая к детям ейным - при батюшке и матушке живут, да не голодовали небось! А потом и сморило.
  Посерёд ночи разбудил Иван Карпыч, пьяно добравшийся до расстеленной загодя кровати.
  - Ишь ты! - Сказал он, снимая сапоги и разматывая духовитые портянки, - Наливочка-то господская, она послаще бражки-то!
  Гулеванить дядька не стал и скоро захрапел.
  
  С утра проснулся рано и вышел сторожко, стараясь не разбудить храпящего Ивана Карпыча и поглядывая на диковинные господские вещи Хозяйка уже возилась на кухне.
  - Встал? Ну и молодец. Давай-ка в нужник, умывайся, да садись снедать.
  Ираида Акакиевна кормила сытно и вкусно. Было неловко, но отказаться от предложенной добавки не хватило сил. Каша с мясом! Я ажно слюнями чуть не захлебнулся - такое ить только на свадьбах два разика едал, а тут случайных постояльцев с утра кормят!
  - На вот, - Он украдкой, прислушиваясь к завозившемуся в комнате мужу, сунула мне внушительный узел со снедью, - Вчерашнее собрала, что ты есть не стал. В дороге пригодится!
  Мужчины встали хмурые, но похмеляться не стали, только чаю выдули по несколько стаканов, да посетили нужник.
  До станции шли пешком, вразвалочку. Хмельным духом от них шибало поначалу за несколько шагов, но потихонечку выветривалось. Зато кофеем запахло, какой дядька Алехан пьёт иногда. Ишь, хитро как! Зёрна пожевал, значит, и вонищи хмельной как не бывало!
  Илья Федосеевич шёл важно, раскланиваясь едва ли не с каждым встречным, то и дело заводя разговоры. Чистой публики поутру не попадается, да оно и известно - господа, они затемно не встают!
  На станции я сразу закрутил головой - красотища-то какая! Тот-которой-во-мне некстати заворочался, и в голове появились те самые приснённые картинки с дивными городами.
  - То во сне! - Мысленно заспорил я, - А то вот! Явь!
  Всё едино, окружающая красотища разом будто поблёкла, отчего стало вдруг обидно.
  - Постой тут, - Приказал Илья Федосеевич мне, - а то неча! Буфет второго класса, не абы что! Чай, господ сейчас нет...
  Он замолк, выразительно покосившись на дядьку. Тот закивал, убавив привычной мущщинской степенности. Сразу понятно стало, кто здесь главный, а кто так, из милости.
  Вдвоём с Иваном Карпычем, боязливо ступающего по паркетным полам, они пошли куда-то к стойке, но дверь захлопнулась перед моим носом. Обидно! Даже рассмотреть ничего не успел, кроме полов-то.
  Не успел я замёрзнуть, как они вышли из буфета, уже похмелённые и раскрасневшиеся, да не вдвоём уже.
  - Этот? - Ткнул в меня пальцем молодец, выглядящий как прикащик в лавке. Старый уже, чуть не под тридцать.
  - Он самый, Сидор Поликарпыч! - Заулыбался Илья Федосеевич, - Пачпорт его я вам отдал, передадите его с бумагами мастеру, да и дело сделано!
  - Только из уважения к вам, Илья Федосеевич, - Вздохнул прикащик, не обращая внимания на Ивана Карпыча, - Мальчишка-то, сразу видно - дерзок да глуп!
  - Ничо... - Официянт мелко рассмеялся, - ужо вгонят ему ума через задние ворота! Посмиреет да поумнеет!
  - Пойдём, - Сидор Поликарпыч смерил меня взглядом, - Убежать коль захочешь, ловить тебя не буду, волкам по зиме тоже есть охота, хе-хе! Не отставай!
  Рослый прикащик подхватил потёртый саквояж и зашагал, не оглядываясь, только снег под сапогами поскрипывает. Поколебавшись на миг, заспешил за ним следом, тоже не оглядываясь.
  - Умерла так умерла, - Непонятно сказал Тот-кто-внутри.
  
  
  
   Четвёртая глава
  
  
  
  Поспешая трусцой за Сидором Поликарпычем, я ажно взмок. Узлы-то не тяжёлые, но громоздкие да неудобные - страсть! А у меня их два, но ничё, своя ноша не тянет!
  - Облегчиться нужно перед дорогой, - Непонятно буркнул Сидор Поликарпыч, направляя шаги к лепо украшенному каменному строению, стоящему особливо от других.
  - Никак нужник? - Сдвигаю шапку на затылок. Слыхал я от дядьки Алехана, что в городе строят такие - каменные, и на всех-всех! Любой зайти может и посцать или посидеть вдумчиво.
  Зналось, но не верилось - думал, така же байка, как про облизьяну или бородату бабу. Ну враки ведь! Нормальный человек в тако непотребство и зайти погребует. Хотя чегой-то я? То нормальные, а то городские! Где там нормальные-то? Эхе-хе... а я и сам городским скоро стану-то.
  - Догадался? - Усмешливо сказал Сидор Поликарпыч.
  - Что ж не догадаться-то? Издали сцаниной несёт!
  - Несёт ему, - Крутанул головой прикащик, - Сам давно в хлеву навоз чистил-то!?
  Со взрослыми, известно, спорить не с руки, так я и отмолчался. Да и что говорить-то? Будь ты хучь сто раз прав, а ухи накрутят, потому как сопле всякой не дело поперёд мущщины лезть.
  - Ух! - Вырвалось у меня, - Да сколько богачества-то в одном нужнике!? Никак камнем тёсаным выложили?!
  Наклонившись, щупаю гладкий пол.
  - Сцы иди, - Сидор Поликарпыч носком сапога ткнул меня слегка под зад, - неча меня позорить! Пол в нужнике щупать вздумал, ну надо же!
  Сделав свои дела, помыл руки в рукомойнике, откуда грязная вода убегала хитро по каменному желобку. Немолодой мущщина из господ заметил мой интерес, засмеялся негромко, и отчего-то стало обидно. Ворохнулся Тот-кто-внутри и я поспешил спрятать взгляд. Знаю уже - как Тот ворохнётся, так глаза лучше прятать - дерзкие делаются, страсть! Сколько раз я опосля того вожжами огребал иль крапивой. А ухи так и вовсе, не счесть!
  - Всё? Пошли, - Подхватив узлы, спешу за Сидором Поликарпычем, зашагавшему куда-то через путя. Железо-то, батюшки! И всё зряшно на землю брошено, нам бы в деревню этих рельсов штук несколько, так горя бы не знали со струментом железным!
  Остановившись перед зелёным вагоном, прикащик вытащил бумаги и показал суровому усатому дядьке в красивенном мундире с блестючими пуговицами и кокардой на фуражке. Сразу видно - начальство! Дядька глянул в бумаги и важно кивнул, пропуская нас. Сидор Поликарпыч заскочил ловко, а мне с узлами неудобно-то, замешкался на входе.
  - Ну-ка, - Сказал незнакомый голос, и чья-то рука подхватила меня за шиворот, вознося в небо. Со страху я вцепился в узлы и принялся лягаться.
  - Боевитый, - Одобрительно сказал усатый дядька, опуская меня на пол, - Ваш малец?
  - Нет, - Сидор Поликарпыч надул важно щёки, - знакомцы попросили мальца в город отвезти, в учение. Негодящий совсем для крестьянской работы.
  - Негодящий? - Усатый чуть наклонил голову набок, рассматривая меня, - Ну-ну... Меня тоже в своё время негодящим посчитали, а вишь ты как обернулось!
  В глазах защипало и я шмыгнул носом. Хороший дядька!
  Сидор Поликарпыч спорить не стал, пойдя вперёд.
  - Не отставай!
  Народищу в вагоне! Почитай человек с полста, никак не меньше. И кажный второй дымит, как тот паровоз. Ажно дым стоит в воздухе, и не продохнуть. Клубами!
  - Кхе!
  Мущщины всё больше, баб-то почитай и не видать. Ну да известно, бабьё дома должно сидеть, а не по гостям разъезжать, за таки денжищи-то! Не по делам же они раскатывают по железке, право слово!
  - Ну-ка ся, двигай! - Пройдя чуть вперёд, бесцеремонно сказал прикащик одному из важных мущщин на широкой лавке. Надо же, подвинулся! И без лая подвинулся, хотя прикащик вежества не проявил. Городские!
  Я притулился с краешку, подтянув узлы под ноги, но Сидор Поликарпыч, фыркнув, подхватил их и засунул наверх, вместе со своим саквояжем. Спорить со взрослым дядькой не стал, не отросла ещё спорилка-то. Но про себя замыслил присматривать, чтобы узлам моим ноги не приделали!
  А народ в городе, известное дело, вороватый! Оглянуться не успею, как скарба лишусь. Может, и невелико богачество, но на валенки, почти даже не протёртые, охотники найдутся. А второй зипун?! Дедушка ещё нашивал, сукно крепкое! И заплаток на ём всего ничего.
  Сидор Поликарпыч, как мущщина обстоятельный, завёл с соседями разговор. И какие все важнющие люди вокруг меня оказались! Мало что не господа.
  Толстый дядька со скамьи напротив из мещан оказался, торговлей занимается. Цельных две лавки! В одной сам торгует, в другой прикащик посажен. Такими денжищами человек ворочает, что уу! У всей деревни таких поди не наберётся. Рази только всю деревеньку вместе с избами кому запродать.
  Михал Андреич, пожилой такой дядинька, мало что не сорока лет, так даже самонастоящим чиновником оказался, ажно цельным коллежским регистратором ! Наверное, важный чин, не зряшно ведь такие слова красивые придуманы под него. И совсем даже не подумаешь, что из господ! Не задавака!
  Гомоня, в вагон всё входил и входил народ. Много, страсть! Потом кто-то страшно загудел и я испужался, ажно чуть с лавки не слетел. Мущщины засмеялись, но не обидно.
  - Паровоз то, - Пояснил добрый Михал Андреич, повернувшись ко мне и обдавая запахом хмельного, - Машинист за верёвку дёргает, и пар через свисток выходит. Сигнал, значит, что отправляться пора. Одним - чтоб поторапливались, а другим - чтоб с пути ушли.
  - Хитро!
  - В городе и не того насмотришься! - Подмигнул Михал Андреич, - Годика через два-три ничему удивляться не будешь.
  Вагон дёрнуло, и паровоз потащил его по железке. Заметив, что я пялюся в окно, мущщины пропустили меня к нему, снова засмеявшись. Пусть! Это они может кажный день по железке катаются, а тут - ух, зрелище-то какое!
  Мущщины заговорили о своём, взрослом и неинтересном - умственном, я же не отрывался от оконца, где мелькали деревья и дома. А быстро едем! Вёрст пятьдесят, не меньше!
  Некстати шорохнулся Тот-кто-внутри, и в голове всплыл давнишний ещё сон, как Тот, другой Я, едет по ровнющей каменной дороге. Не помню на чём, но сидел я тогда чудно - будто табуретку оседлал, как коня. Но не конь, точно помню! И удобно же было! Во сне-то. И быстро, много быстрей, чем сейчас, чуть не втрое.
  Тот-кто-внутри, снова шорохнулся и как-то усмешливо оценил попутчиков, прозвав мещанами и низкоуровневыми юнитами. Я так и не понял, почему мещане-то? Из мещан здесь только Алексей Мефодиевич. Даже важный Сидор Поликарпыч из крестьян будет. Правда, неправильных - городских крестьян. Числятся в сословии нашенском, а сами по торговой части.
  А юниты? Понятно, что ругательство, но какое? Спросить потихонечку у Михал Андреича, иль нет? Чай, господское ругательство-то! Хитро закрученное. Начнут задираться другие мальчишки, а я им так - юниты! Всё равно ить подерёмся, зато и покажу себя сразу человеком грамотным и умным. С таким, значит, и подружиться не зазорно.
  Не... не стоит! Кошусь на прикащика. Михал Андреич-то может и разъяснит - мущщина он добрый и этот... просвещённый. А вот Сидор Поликарпыч опосля может и ухи надрать - чтоб не позорил его, значица.
  - Давай с нами садись, - Тронул меня за плечо толстый мещанин, отрывая от окошка, - поедим.
  Пузо ещё сытое, но кто ж отказываться-то будет! Может, до самой Москвы голодным сидеть придётся. Я дёрнулся было за узелком со снедью, но мне велели не гоношиться и сесть спокойно.
  - Нешто не прокормим мальца? - Басовито сказал Алексей Мефодиевич.
  Есть было неудобно, без стола-то. Зато еда такая, что я опосля выздоровления ни разочка и не едал так! Даже на свадьбах. Одних пирогов только ажно четыре разных, да ветчина, да окорок, да сыр. Сам не заметил, как наелся чисто медведь перед зимой, ажно в пузе раздулся.
  Мущщины долго потом сидели, выпили чутка - дорожную, да за знакомство, да на ход ноги. Устали и разложили полки наверху, ну чисто полати получились! Залезли наверх, да и дали храпака, и даже дым табашный, клоками плавающий по вагону, ничуть им не мешает.
  А внизу сразу посвободней стало, я даже на сидушку с ногами залез - чтоб в окошко глядеть, значится, шею не вытягиваючи.
  
  - Что маешься, малец? - Добродушно поинтересовался дядинька по соседству, по виду из мещан, - Никак живот прихватило? Ничо, скоро остановка будет, можешь в нужник привокзальный сбегать. Знаешь, что это?
  Киваю важно.
  - Не совсем тёмный значит? Хе-хе! Пятнадцать минут стоять будем. Знаешь, что такое минута? Нет? - Дядинька важно вытащил самонастоящие часы в блестючем медном корпусе и показал на стрелки, - Это минуты, значит. Вот так - тик-так... и шестьдесят раз. Протикало шестьдесят раз, и минута прошла.
  - Спасибо, дядинька!
  - Дядинька, - Усмехнулся тот, - Фрол Кузмич.
  - Спасибо, дядинька Фрол Кузмич!
  - К станции подъезжать будем, - Учил меня дядинька Фрол Кузмич, - так машинист прогудит, чтоб приготовились. Потом, когда отъезжать будет - тоже, чтоб поторопились.
  Его прервал гудок, и дядинька хлопнул меня по спине, подталкивая к двери.
  В нужнике привокзальном сидел мало - всё боялся, что поезд без меня уедет. Ан нет, успел загодя, и сильно загодя.
  - Держи вот, - Фрол Кузмич, пересевший к нам и успевший разговориться с Михал Андреичем, слезшим с верхних полок, сунул мне в руки большой медный чайник, - Воон... вишь? Кубовая . Там кипятком разжиться можно, как раз чайку и попьём!
  Накинув сызнова зипун, бегу стремглав по утоптанному снегу, а ну как поезд уедет!? Отстояв немного в очереди, налил кипятку и снова бегом, стараясь не расплескать на себя горячую воду из тяжёлого чайника.
  - Шустрый! - Одобрительно сказал Фрол Кузмич, - Не пропадёшь!
  - Сидор Поликарпыч говорил, что родные его в учение отправляют, как негодящего к крестьянскому труду, - Сказал Михал Андреевич, и мне сразу стало стыдно, аж ухи заполыхали.
  - Родные? Не мать с отцом? - Поинтересовался Фрол Кузмич.
  - Тётка... троюродная.
  - Да, брат... и неласковая небось? То-то! У такой, хоть ты себе горб от работы наживи, а всё никчёмным и бестолковым будешь! В городе-то оно, знамо, несладко. Пока выучишься ремеслу, всю шкуру со спины снимут, да не раз! Но коль выучишься, так оно получше-то будет, чем в деревне.
  Киваю истово. Уж я в люди выбьюсь! Обещался же Саньке пройтись по деревне в сапогах да с гармошкой, так и пройдусь! Что знали все, что важным человеком стал.
  
  Спалося плохо. Много люда в вагоне-то, и все то храпят, то ветра пускают, то бродить начинают. И табачище смолят, коль проснулись. Что за радость-то? Мы с Чижом пробовали курить, как взрослые - гадость как есть. Только во рту будто нужник устроили да горло потом до самого вечору саднило.
  - Ярославский, - Потягиваясь спросонья, сказал дядинька Фрол Кузмич, - подъезжаем. Запоминай, малец! Чай, не кажный день по железке катаешься-то!
  Агакнув, прильнул к окну, не отрываясь. Потом встали и остальные, поснедали вместе.
  На душе будто кошки скребут, тошно. Ан и хочется в люди выйти-то, но спина аж загодя болит, палки да вожжи чуя. Выучусь! Вот только когда это будет? Да и Тот-кто-внутри может ворохнуться невовремя, а тады ой...
  Катались по путям туды-сюды долго, я ажно устал с лавки подскакивать. Приехали наконец, и люд в вагоне стал выходить, переговариваясь громко.
  Вышли, и меня ажно заколотило, так взволновался. Страшно! Но глядел вокруг, как дядинька Фрол Кузмич велел, а то ведь стыду не оберёшься! Спросят меня, где что на вокзале, а я и не знаю. Позорище! Раззяву такого уважать не будут!
  Мущщины недолго прощались, потом Сидор Поликарпыч взял меня за плечо, чтоб не потерялся, и повёл в сторону извозчиков. Я ужо знаю, кто это такие - видывал ещё в Костроме, на станции.
  Неужто поедем? Как господа? Хотя да... Москва, говорят, огроменный город. Не станет Сидор Поликарпыч ноги из-за меня бить. Шутка ли, цельный прикащик!
  Сидор Поликарпыч долго торговался с извощиком, но у меня ажно в ушах шумело, так даже не знаю - почём. Ехали как господа, я только и пялился по сторонам. Правду говорят - здоровенный город!
  ' - Деревня' - С непонятной тоской сказал Тот-кто-внутри, снова посылая картинки снившихся городов, и снова замолк. Зато я оклемался немного, хучь на человека похож стал, а не на юрода глупого. Мало слюней не напустил, на город глядючи!
  - Извольте, господин хороший, - Извощик остановил кобылу, - приехали. Подождать изволите?
  - Жди, - Коротко сказал Сидор Поликарпыч, поглядывая вокруг брезгливо, и уже мне:
  - Пошли!
  Прикащик шёл уверенно, не блукая в здешних закоулках с высоченными, по два-три этажа, домищами. У низенькой дверки он остановился и постучал.
  - Ктой там? - Не сразу отозвался мальчишеский голос.
  - Хозяина зови!
  - Сидор Поликапрыч? - Дверь отворилась и из неё выглянул прыщеватый мальчишка лет тринадцати, бледный и сутулый, - Радость-то какая! Чичас, чичас!
  - Вперёд, - Чуть толкнул меня прикащик и я начал спускаться вниз.
  ' - Полуподвал' - Проснулся Тот-кто-внутри.
  Внутри тёмно и сыро, чисто как в подполе, даже хужей. Только что света чуть побольше. Откуда-то из темноты вышел всклокоченный, воняющий водкой мущщинка. Сразу видно - пьёт горькую, и ещё как пьёт!
  - Принимай в науку! - Толкнул меня к нему Сидор Поликапрпыч, - твой!
  
  
  
   Пятая глава
  
  
  
  - Вставай, окаянный! - Пихнул меня Лёшка в бок ногой в ветхом опорке не по размеру, - Пора ужо нужное ведро выносить! Чай, теперь это твоя работа!
  Зябко подтягиваю босые ноги под тряпьё, которым укрывался. Спасть хочется, страсть... Остывшая за ночь большая, но дурно сложенная печь почти остыла, и в полуподвальном помещении зябко и сыро. Щелястые окна и дверь, да вместе с сырым подгнившим полом, быстро вытягивают тепло. Сюда бы хоть печку нормальную, но и той нет.
  - Вставай! А то как получишь! Сперва от меня, а потом от мастера Дмитрия Палыча!
  Голос злорадный, действует лучше будильника.
  ' - Како-тако будильника?', - Озадачиваюсь я, и Тот-кто-внутри подсовывает картинку с дребезжащими часами, где надо нажимать на пимпочку. Эко диво!
  Быстро намотав обмотки, сую ноги в ботинки, накидываю зипун и шапку, да подхватываю тяжёлое деревянное ведро с крышкой, воняющее нужником. Вчерась показали уже, куда выплёскивать говно-то, но в потёмках ничего почитай и не видно.
  Агась! Вот кто-то из соседей потянулся, пристраиваюсь в кильватер!
  Такие вот непонятные словечки всплывают в голове всё чаще, Тот-кто-внутри шепчет. Я поначалу думал-то, что бесами одержим, но в церкву спокойно захожу, святое причастие принимаю, от молитв и святой воды в корчи не падаю.
  Правда, попов всё едино не люблю. В церкву ходить ндравится, но то другое - людёв посмотреть, да себя показать. Ну и красиво там, опять же. Иконы, украшения всякие. Поют, опять же. Ладан ещё, свечки, одёжки у попов да дьякона красивенные. Золото шиты!
  Потом, когда картинок в голове стало побольше-то, понял - нет, не бес-то! Заколдованный я, вот. Тот-кто-внутри даже слово специальное знает - попаданец! Не первый я, значит, раз слово придумали, зряшно-то не станут придумывать!
  Память, значит, отшибли, да наколдовали всех вокруг. А так я, может, и вовсе из господ!
  Выплеснул нужное ведро в поганую яму, и назад по тёмнышку.
  - Теперя за водой, - Встретил меня Лёха, сунув в руки тяжёлые вёдра, - да смотри, не расплескай на ноги-то! Тебе к реке много сегодня бегать, в мокрой-то обувке!
  Сказав это, паскудно хихикает. Ишь, стервь! Радостно ему, ну что за человек, а? Понятно, что рази я теперь младший, то Лёхе по хозяйству хлопот меньше, но радоваться ить чему? Тому, что другому хужей, чем тебе? Паскуда как есть!
  К речке, Неглинке, цельная очередь. Вроде и не малая речушка-то, а удобных мест, чтоб подойти, немного. Да наплёскано, воды намёрзшей вокруг много. Чай, каждый по разу плеснёт ежели, то цельный каток будет. Народу-то эвона сколько!
  - До края! - Встретил меня Лёшка, пальцем тыкая на большую, почти пустую бочку в сенях.
  Долго таскать пришлось-то, ажно руки чуть не оторвались, хотя и привычен работе, не бездельник. Тут бы коромысло, хоть и бабский это струмент, ан нет! Не заведено его у хозяев, значица. Ну коль не сами таскают, то и нечего обзаводится, так? Ни коромысла, ни салазок - санки поставить, ни...
  - Экий бездельник! - Встретила меня в сенях Прасковья Леонидовна, уперев в обвисшие бока полные дряблые руки, - Сколько времени вожжаешься, а никак даже бочку едину наполнить не можешь!?
  - Ленивый он, матушка Прасковья Леонидовна, - Мелким бесом вился вокруг неё Лёха, - и тупенький. Дурачок, значит! Салазки, значит, взять даже не догадался.
  И скалится, паскуда!
  Сжимаю кулаки... у, вражина! Специально ведь салазки из сеней убрал, а теперь вот поставил! Я-то откель знаю, как тут заведено? Спросил вчерась, где мне постелят, так хозяин аж вызверился, аки зверь лютый.
  Хлобысть по голове, ажно звёзды из глаз! Я к печке кубарем, аж спину об угол ушиб.
  - Здеся и будешь, - Сказал, да ишшо посмотрел так гневно, у самого ажно ноздри раздувалися. И чего спросил-то? Мне-то откель знать, где спать положено?
  Вот так и не помалкиваю - опасаюся, значица. А с Лёшкой я ишшо поквитаюся!
  
  - На рынок пойдём, - Недовольно сказала хозяйка, и уже мне, - собирайся!
  Собрался я быстро, да встал в сенях, чтоб не запотеть. Прасковья Леонидовна собиралась долго, хотя с чего бы? Ить делов-то - собраться да подпоясаться!
  - Держи-ка, раззява! - Ткнула она в меня большой корзиной, выходя, - Ишь встал, едва не спит! Работничек!
  До рынка едва ли с полверсты, а шли долго. Хозяйка моя, чтоб ей было пусто, поминутно останавливалась лясы поточить с кумушками, да побрехать всласть. Вот же зверь-курица!
  Рынок большущий - почитай с полтыщщи народу, ежели всех собрать. Народищу! Площадь большая, да люд толчётся всяко-разный.
  А Тот-кто-внутри снова ворохнулся насмешливо.
  '- Пятачок'
  - Чегось? - Снова непонятно. А, место мало? Стало быть, и рынок маленький? Ничё себе, маленький! Хотя да, города какие здоровые сняться! Небось, по сто тыщ народу в таких живёт.
  Съестным тоже торгуют... сглатываю слюну, ить не жрамши с утра! А тут такие лакомства!
  Вон картошка тушёная, да с салом. Пусть прогорклым чутка, но то ерунда! А вон щековиной да лёгким тётка торгует. Вот ведь работа, а?! Знай себе, сиди на тёплых чугунках, то жопу иногда отрывай, чтобы кусок отрезать, да копеечку у покупателя взять.
  При деньгах всегда, при еде, да и жопа в тепле! Рай! А дожжь если, так небось недолго натянуть на голову рядно , иль до домов добежать, коль совсем уж боженька землю-то залить вздумал.
  А в жаровнях! Тяну носом... ну точно колбаса! Чуток подтухшая, но в масле-то! Жареная!
  - Печёнка-то свежая? - Прасковья Леонидовна мало что носом в неё не уткнулась.
  - Какой же ей ещё быть!? - Всплеснула немолодая торговка руками, выпростав их из-под засаленного, отродясь нестиранного фартука.
  - А не ты ли мне с тухлинкой по осени продала?
  - Окстись! Типун тебе на язык! - Охотно возмутилась торговка, - Бабы, ну вы слыхали? С тухлинкой!
  О шума хотелось зажать уши, но пялюся по сторонам. Опасливо! Народу много, и все незнакомые, злые. Иль это они на хозяйку злы? Могёт быть и так, больно уж язык у ей поганый, стервь как есть!
  Пока набрали снеди, Прасковья Леонидовна успела перебрехать мало не с половиной рынка. Назад она шла довольная и така спокойная, будто церкву посетила. Ну точно эта... вомпер, во!
  Набрали вроде бы немного - знаю уже, что хозяйки в городе кажный день на рынок ходят. Своего-то хозяйства нет, куды деваться-то?
  Набрали немного, а вот шли назад долгонько, ажно руки отваливаться начали. Она, хозяйка-то, сразу шипеть начинала, когда я корзину на снег ставил. Держи, и всё! А она неудобная, страсть!
  
  Завтрака меня лишили - за леность и тупость.
  - Неча! - Сказал похмельный мастер Дмитрий Павлович, наливая подонки в стаканчик и выпив, морщася, - Не заслужил! Пшёл!
  - Ничо, - Бормочу негромко, - у меня снедь в узелке, недаром Ираида Акакиевна... Лёшка, стервь такой! Ну погоди у меня! Даром, что старше, а кровавой юшкой умоешься!
  Меня аж затрясло - это ж надо?! По чужим вещам лазать! Ты мне кто есть? Кум-сват-брат? А коли нет, то и не замай!
  
  Вместо завтрака пришлось колоть дрова, а опосля позвали чистить самовар да выбивать половики.
  
  В обед покормили, и то слава богу! А то ажно руки дрожать начали, так есть хотелось! Щи с головизной, да опосля каша пшённая с маслом. Мне, вестимо, ни мяса щах, ли масла в каше не досталося, но и то! У тётки, чай, не сытнее ел. Даже когда было что.
  - Мусор выкини, да полы опосля помоешь, - Сказала Прасковья Леонидовна, - и смотри! Проверю потом!
  Сказала и ушла, переваливаясь как утица. Вот же... зверь-курица! Ленивая, страсть! Кака ж ты хозяйка, коли по дому и не делаешь ничего? Ну рази только готовит сама, и то - чтой-то мне подсказывает, что и буряк с морквой мне чистить придётся, да как бы и не резать, да в щи потом кидать!
  А эта знай орёт на нас да с хозяином лаиться, чисто собачонка из-под забора. Тяф да тяф, и так цельный день. И не устаёт же!
  Глаза бояться, а руки делают! Хучь и бабская эта работа, по дому убираться-то, ан приучен. После болести-то, по первой мало чем не занимался, и вспомнить-то стыдно. Даже крупу перебирать приходилось да исподнее стирать, ну чисто девке!
  Потом, правда, бабы деревенские тётку застыдили, и я уже по мужицки работать начал.
  Лёшка, стервь, по помытому так и норовил пройтись. А соплюшки две, дочки хозяйские, за ним повторяли, пока мать не окликнула. Да не меня жалеючи, а чтобы дочки в воде не возилися.
  Дмитрий Палыч, выпив чутка за обедом, слегка повеселел и даже напевать начал что-то. Прости Господи, лучше бы он немым был! Голос противный, ну будто кошку душат, а он духовное петь! В грех ведь вводит!
  - Иди-ка дрова наколотые в поленницу собери! - Велела мне хозяйка.
  - Агась!
  На улице хучь и студёно, да всё легче. А то знай-гадай, когда и от кого тебе прилетит - то ли хозяйка в сердцах запустит чем, то ли хозяин сапожной колодкой. Они такие, легко волю рукам дают! Всего ничего живу здесь, ночь только переночевал, а уже к тётке хочется! Знамо дело, не примет назад, ан всё едино.
  Дверь скрипнула, и во двор вышел Лёха. Завидев меня за работой, паскудник осклабился и хотел было проглумиться, да я первым успел.
  Н-на! От удара с левой ему откинуло голову, а губы окрасились кровью. Отступив шаг назад, он неверяще уставился на меня.
  - Будешь знать, паскуда, как по чужым вещам лазать!
  - Ах ты... - Замахнувшись широко, Лёха шагнул вперёд, но я успел первым. Джеб! Ещё! А теперь двоечка!
  ' - Теперь в печень', - Добавил Тот-кто-внутри, и я послушно ударил в бок вражине. И ещё раз...
  Силёнок не хватило пробить тулупчик, опоясанный толстым широким ремнём, и Кабанов опомнился - даром что глист сутулый, так зато на три годка старше, да и выше почти на голову. Удары посыпались на мою голову, а уворачиваться получалось не всегда. Руки-то длинные у него, да и по снегу не больно попляшешь!
  Ничё! Даром, что ли, ещё в деревне начал руками махать, как во снах снилось!? Знаю ужо, как лоб да локти под кулаки подставить, да уворачиваться. Пущай получается через раз, но у вражины ещё хуже!
  - Ах ты ирод! - На меня налетела Прасковья Леонидовна, лупя поленом, - Приехал всего ничего, а уже драчку затеял?! Вот тебе, вот!
  Удары сыпались градом, и я начал уворачиваться - чай, не пруток! Раз ударит покрепче, да и всё! Отпевать.
  Лёшка, паскуда, и здесь себя показал. Схватил за одёжку, и держит! Крепко мне поленом пару раз прилетело.
  - Значит, кулаками размахивать вздумал? - Наливался гневом хозяин, схватив меня за виски, - Не по ндраву тебе Лёшка?
  Рванув за виски, он с силой впечатал меня в стол, разбивая губу и нос. Тут же подскочила хозяйка и начала возить за вихры по столу.
  - Помилуй мя, боже, помилуй мя, - Зашептала она надрывно, отпустив меня, - Господи... Великомученица Варвара... сохрани нечаянные смерти...
  Хозяин руки больше не распускал, только сверкал свирепо глазами от окна, устроившись с работой. А хозяйка то молилась, то принималась накидываться на меня, трепя за волосья.
  Ужина меня в тот день лишили.
  
  
  
   Шестая глава
  
  
  
  После трёпки, заданной мне хозяевами, Лёха было расправил костлявые плечи и начал вякать в мою сторону всяко-разное, но быстро стух. Я пусть и помалкиваю, но пока хозяева не видят, глазами сверкаю так, что просто ух! Показываю, значица, что не смирился и не сдался. Воюю, значица.
  А он сцыкливый, это сразу видно было. Трусло! Да и как кулачник ниочёмный. Пущай я среди годков моих и первеющий боец на деревне был, но сколько таких на маленьку деревню-то? Три раза по сто человек во всей деревне не наберётся народишку-то, так-то.
  Лёха же с десятилеткой справится не смог, даром что выше ажно на голову. И дыхалка никакая, почитай сразу и хрипеть начал. Если бы не эта зверь-курица, я бы ух! Задал бы трёпку, никакой снег не помешал бы!
  Что не умеет кулаками махать, так-то ладно - бывает. Некоторые и вовсе чисто мельница руками махают. Если силушка есть, да стоять готов до последнего, то оно и ничего. Бывалоча, такие и опытных кулачников бьют. Ну а даже не бьют, так лишний раз к духовитому бойцу и не сунешься-то.
  А этот жмурится и бошку свою отворачивает. Боится, значица, хоть един удар пропустить. А как же драка, коль ты без единого синца остался?!
  Поглядываю, значица, нехорошо. Пока не видят. Скалюся злобно.
  - Дмитрий Палыч! Да что же такое-то!? - Вскочил Кабанов, отбрасывая работу, - Скалится этот мелкий, ну чисто как шкилет какой!
  Взгляд мастера встречаю удивлёнными глазами, ажно тряпку роняю, коей самовар отчищаю. Тот-кто-внутри называет это 'Глазки котика из Шрека'. Не разумею, что это за Шрек, но суть, как говорит дядька Алехан, уловил.
  Мастер фыркает и кидает в меня куском кожи, но сразу видно - для порядку!
  - Не скалься, ирод!
  - Да я как бы и не... - Затыкаюсь на полуслове, принося кожу обратно. Идя назад, нагло подмигиваю Лёхе, скаляся. Мастер-то не видит! Только шеей Кабанов дёргает, но смолчал. Понимает, что себя только дураком да сцыклом выставляет.
  А морщится, стервь! Мне-то его колотушки по локтям да по лобешнику прилетали, больше свои кулаки и расшиб же. Да и мастер пусть влупил меня в стол мордой лица, ан только юшка и потекла, в голове не помутилося. Ништо!
  Лёшке же я не раз и не два в морду-то зарядил! Морщится, сцыкло, да воду пьёт. Мутит, наверное, вот тошнотики и запивает. Ночью обосцыться небось.
  ' - Как в пионерлагере' - Просыпается Тот-кто-внутри, подсовывая картинку. Сцыкло и обосцыться? Здоровски!
  
  Делов на меня навалили - не продохнуть. Хозяева с дочками уж третий сон видят, а я всё кружуся. За печкой проследи, чтоб не угореть, на завтра всяко-разное приготовь, чтоб с утра меньше колготиться.
  Лёшка-стервь развалился на лавке, не спится ему, в мою сторону поглядывает. Тревожится! Я, значица, нарочито так делаю, чтоб тревожить. То поближе подходить начну, да нарочито на цыпках, то ещё какую пакость учиню. Не придраться, ан тревожно-то! А спать хотца.
  Всё, заснул стервь. Несколько раз прошёл мимо, не ворохнулся даже, храпит только да слюни на губёшках пузырятся.
  Доделал остатние дела и раскидал у печки тряпки, на которых и сплю, значица. И уже опосля взял две плошки - одну с водой, одну пусту. Подкрался к Лёхе... спит.
  Журчит вода ручейком, переливается. Во, губами плямкает тревожно, но нет, не просыпается. Есть! Обосцался, как маленький!
  Сдерживая хихиканье, иду тихонько спать. Сразу-то он не проснётся - тёплая она, сцанина-то, поначалу.
  Тока-тока устроился, и вот, ворохнулся. Ногами двигат - зябко ему, значица.
  - Да что ж это, - Шипит он, вставая.
  - А? - Делаю вид, что тока-тока проснулся, поднимаю голову.
  - Ничо! Спи давай!
  Лёшка-стервь застирал штаны, да и разложил на печи. Ишь, богатый какой! Ещё одни штаны есть! Ничо...
  
  Поутру проснулся сам - печь-то выстыла, зябко на полу, особливо когда понизу тянет. Без напоминаний вынес нужное ведро - знаю уже, куда. Обратно когда шёл, мальчишки остановили - чутка может постарше, чем я.
  - Ты у Палыча новенький?
  - Ну!
  - Не нукай! - Передразнил второй, - Да будя, будя! Рукава-то не закатывай! Я не со зла, просто учу, как по-московски разговаривать-то. Говорят, ты вчера с Кабановым подрался?
  - Подрался? Колотушками одарил, пока хозяйка не полезла. А там, знамо дело, самому и досталося.
  - Поколотил, значит? А не врёшь? - Удивился второй, глядючи с прищуром.
  - С чего бы? Он же полудохлый, как есть глиста ходячая. И сцыкло!
  - Трусоват, это да.
  - Что трусло, то разговор отдельный, - Меня аж распирает, так хотца поделиться, - Сцыкун и есть! Обосцался сегодня ночью. Я у печи сплю - глянул, а он штаны застирывает. Смех давил так, что мало сам не обосцался!
  - Га-га-га!
  - Мишка Пономарёнок! - Протягивает мне руку рыжеватый, - Мы портняжками будем, значит.
  - Сашка Дрын, - Протягивает второй, тёмно-русый, с носом-картошкой, - тоже портняжка.
  - Егор Панкратов, из Сенцова, что в Костромской губернии, значица.
  Назад шёл, ажно на душе лехше стало. Не так всё и плохо-то, значица! Глядишь, и дружками обзаведусь, всё получше будет.
  
  - Собирайся, лодырь! - Прасковья Леонидовна ткнула мне давешнюю большущую корзину в руки. Ишь, тетёха ! Я-то лодырь? С утра успел нужное ведро вынести, печку подтопить, да воды с Неглинки принесть, а она туда же - ругаться!
  - Чтой-то это вчерась шебуршал заполночь? - Осведомилась она, поджав губы.
  - Я? То Лёшке не спалося. Обосцался, да и вставал штаны застирывать.
  ' - Сделал гадость, сердцу радость', - Ворохнулся Тот-кто-внутри и снова утих.
  - С чего бы?
  Пожимаю плечами, что с бабой говорить-то? Вчерась за волосья трепала, а сегодня стелиться перед ней? Нет, так-то можно, ежели знать наперёд, что поможет лишнюю краюху хлеба получить. А зряшно-то зачем?
  Не повезло мне с хозяйкой - вздорная баба, зверь-курица! Дурная да злопамятная, от такой лучше подальше держаться.
  - Драться-то вчерась зачем полез?
  - Так, хозяйка... мне тётушка с собой еды дала, ан сунулся вчера, и нету!
  Пусть не родная, но Ираида Акакиевна тоже ведь тётушка! Чья-то. Эх, хорошо б моей была... Хорошая ведь баба - сразу видно, добрая и понимающая. И мужик ейный тоже ведь не из простых. Ишь, официянт при буфете! Всегда сыт, пьян и нос в табаке. И мне б крохи перепадали, уж всяко сыт да не бит живал бы. Худо ли?!
  - Ишь какой! - Покосилась она на меня, не сбавляя шагу, - Из-за хлеба куска на человека кинулся!
  - Да больше потому, что в вещи полез, - Шмыгаю носом.
  - Ишь, - До рынка идём молча и внутри поднимается тёплая волна радости - неужто смог хоть чутка эту зверь-курицу на свою сторону подтянуть?!
  Тот-кто-внутри ворохнулся и охолонул меня. Это, дескать, ерунда - удачный ход в большой шахматной партии.
  Лёшка теперь под сомнением - как человек, способный в чужих вещах рыться. Нет-нет, а будет поглядывать, когда что затеряется в доме. Да и так, без дела. А ну как полезет?!
  Ну и я, стал быть, не совсем пропащий. Не ангел Господень, но ясно теперь хоть, из-за чего в драчку кинулся. Любить меня не станут, но и зверёнышем диким считать перестанут. Драчлив и дерзок, но хоть понятен.
  А самое здоровское - шахматы! Я теперь не токмо само слово понимаю, но и как играть в них, значица! Шах, мат, эндшпиль, сицилианская защита - всё ясно, вот как божий день! Не... я точно из господ был, пока попаданцем не стал. Откуда крестьянину-то такие слова мудрёные знать-то? Умственная игра, господская!
  
  Завтракали сытно и вкусно, да и мне каши дали не жалеючи. Скусная, гороховая! Не сказать, чтоб совсем от пуза, но отяжелел приятственно. А потом ещё и киселю налили в большущую кружку.
  - Спаси тя Христос, хозяюшка, - Вежественно благодарю после трапезы, - Вкусно и сытно.
  Кивнула! Поджав губы, но всё ж.
  - Сарайчик дровяной разбери, - Наказала Прасковья Леонидовна после завтрака, - Какие трухлявые есть, вытащи поближе, чтоб пожечь, пока совсем в труху не превратились.
  Одевшись, выскочил на улицу, пока чего ещё не напридумывала. Знакомцы утрешние уже здеся, двор-то общий. Сараюшки во дворе у кажного свои - для дров, капусту на зиму держать, а кто и козу.
  - Помочь-то? - Подошёл Пономарёнок с Дрыном.
  - Да ну... выйдет сейчас небось хозяйка, а не сама, так Лёшка выглянет. Потом придумывать почнёт такие задачки, чтоб на всех троих хватило.
  - Это да, - Засмеялся негромко Дрын, - дурная баба! Бабы, оно почитай все дурные, даже если и справные. Складственность умственная у них такая, во! Но эта Леонидовна почитай по всем улочкам и переулочкам окрестным дурным ндравом славится. Склочница первеющая, даром что болезная вся, мало что не гнилая внутрях.
  - Да уж, - Вздыхаю, не переставая разбирать поленницу. С ленцой, токмо чтобы не зазябнуть, - повезло! А вы сами-то что?
  - Да у нас хорошо, - Расправил Пономарёнок плечи, - Мастер если и дерётся, то по делу токмо. Не кажный день даже по заднице и прилетает! А ухи или там подзатыльник, это ж понятно, куда ж без них.
  - Эко!
  - Да, брат, - Важничая, кивнул Дрын, снимая шапку и приглаживая волосы, - Гулять даже отпускает, так-то! Ежели ни по работе, ни по хозяйству нет ничего, так дурных дел и не выдумывает. Ступайте себе, говорит, на улице головенки свои проветрите.
  - Учит хоть?
  - Шалишь! Мы плачёные, - Задрал нос Пономарёнок, - Родня платит мастеру, чтоб учил, да не лупил почём зря. А ты, стал быть, запроданный, за тебя денюжку платили. Не повезло.
  - Не повезло, - Эхом повторяю я.
  - Агась, - Вздыхает Дрын, присаживаясь на поленья, - Что ты, что мы - все учениками записаны. Ан нас учить будут, а тебя только по хозяйству гонять. Леонидовна, стал быть, мастеру всю плешь проела, так ей хотелось прислужкой обзавестись. Она же не только склочная и больная, но ишшо и ленивая.
  - Работы у сапожников помене стало, - Подсаживается Мишка, - Дмитрий Палыч и без Лёхи Свинёнка справлятся.
  - Как? Свинёнок? - Смеюсь я.
  - Агась! - Скалит зубы Мишка, - Он же Кабанов, а на него как глянешь - на подсвинка даже не тянет!
  - Не-не-не! - Зачастил Сашка, восторженно округляя глаза, - Он теперича Сцаный Свинёнок будет! А как вырастет, так Сцаный Свин!
  Разговоры с дружками моими новыми говорили недолго. Выглянула баба кака-то из оконца на втором етаже, да и зазвала их в дом. Работа, стал быть, нашлась.
  Повезло ребятам-то. Шутка ли, учат и почти даже не лупят! Ну, зазря. Так-то куда без розог и вожжей, ну и подзатыльников, знамо дело. Но учат!
  И живут на втором етаже, а не мало что в погребе. Хороший мастер, стал быть. И комнаты посуше, потеплей. Не то что в энтом... полуподвале! Чахоточное место, как есть.
  - Запроданный я, стал быть, - Бормочу негромко, присев на почти разобранную поленницу, - антиресно бы ещё узнать - почём меня запродали.
  ' - И насколько это законно', - Просыпается Тот-кто-внутри, - '-документы надо смотреть, да законы выяснять'.
  - Закончил?! - Высунулся из дверей Сцаный Свинёнок, - Прасковья Леонидовна зовёт!
  - Сейчас!
  Наябедничает, что я сидел? А непременно! Натуру у него такая паскудская. Зато эвона как завернул - Прасковья Леонидовна зовёт! Не 'подь сюды', а хозяйка. Он вроде как и не при чём. Сцыт. Как есть сцыт!
  ' - Это ещё не победа', - Ворохнулся Тот-кто-внутри, - 'а начало долгой позиционной войны'.
  
  
  
   Седьмая глава
  
  
  
  Столик мастера под самым оконцем, чтобы керосинку зазря не жечь, ить дорогой он, керосин-то. Сидит Дмитрий Палыч на свету, да башмак ладит. А ловко-то как! Хороший-то ён мастер, ничего не скажешь противу.
  Ладит куски кожи, тыкает иглой с дратвой, да мурлычет под нос песенку. Спасибо Боженьке, что не в голос! Пущай вот так и будет, тихохонько, а то ажно ухи вянут от его песнопений.
  Я тоже хлопочу - по хозяйству, значица. Прасковья Леонидовна дала с утра саморанешнего медяшки всяки-разны, что в хозяйстве есть - оттирать да полировать, значица. Накопилося.
  Лёшка-то Свинёнок, он плачёный. Где сядешь на него, там и слезешь. По ряду нельзя хозяйство на него сваливать, так-то! Ведро нужное вынесть, воды натаскать иль самовар начистить, и всё, ряд! И дедушка у него, значица, есть. Проверяет.
  А хозяйка сама ленива - страсть! Одно слово-то, что хозяйка. Где ж это видано, что медяшки блестючие в доме имелися, да не начищенные? Ну, окромя самовара. Их же, богачество такое, на видное место люди выставляют, чуть не в красном углу. А у хозяев медяшки аж патиной покрылись. Вот, полирую.
  Хлоп! Низенькая дверца влепилась в косяк, с потолка на голову просыпался мелкий сор, и Прасковья Леонидовна тяжело ввалилась в комнату, разматывая платок. Полное, болезненно отекшее лицо её мрачнее тучи.
  Вздохнув напоказ несколько раз, чисто корова рожающая, уселася на лавку. Сейчас! Учён уже - знаю, что делать надо-то! Месяц почитай в их доме проживаю, ужо не деревенщина лапотная. Москвич!
  Тряпицу войлочную отложить и бегом в сени с корцом , да зачерпнуть ледяной водицы, разбивая ледок поверху, - Испейте с устатку, Прасковья Леонидовна! - С поклоном, как положено.
  Тяжёлая оплеуха едва не сбивает с ног, а корец летит в угол, разбрызгивая воду.
  - Пащенок! Застудить меня вздумал! - Хозяйка визжит, ну чисто свинья под ножом неумехи-забойщика, - С холоду зашла, а меня водой ледяной студить!? Изжить со свету хотишь!?
  С неожиданным проворством она вскочила с лавки, подхватывая корец и принявшись охаживать им меня, норовя попасть по голове да по хребту.
  - Тварёныш, байстрючёнок! Руками закрываться вздумал?! Смирно стой, кому сказала!
  - Не ори ты, мать! - Хозяин аж привстал, стукнув кулаком.
  - А, зараза! - Дмитрий Палыч затряс рукой, порезанной невзначай о сапожный нож, - Да чтоб тебя подняло и прихлопнуло! День так хорошо зачинался, и на тебе! Пришла! Варежку раззявило-то и завопила вороной простуженной!
  - Я? Зараза!? Прасковья Леонидовна бросила корец и упёрла руки рыхлые бока, настраиваясь на долгий скандал, - Это я-то виновата, что мальчишку негодящего купил? Дёшево, дёшево... Десять рублёв заплатили, а ён вот дерзит!
  - Ить сама прислужника захотела! - Мастер ажно задохнулся он гнева. Свалявшаяся его бородёнка распушилась, - А я те деньги не печатаю, а зарабатываю! Вот этими вот руками!
  Для пущей наглядности он выставил вперёд руки, тёмные от постоянной возни с пропитанной дёгтем дратвой и в мелких белесых шрамиках от постоянных порезов.
  - Овца ленивая, ни к чему не пригодная! - Начал яриться он, - Купи, купи! А пошто он нам? Мне? Так как фабрики эти сатанинские понаставили, так нормальному человеку и не прожить, как раньше-то! Я б и Алексея в ученики брать не стал, коли не платили за него! А этот вообще... ненужный! Из-за тебя брал, ты всё жалилась на здоровьице, да болести свои выставляла, яко щит! И корцом пошто лупишь? Сама приучила воду подносить! Сама, дура, оплошала, а на мальце отыграться хотишь!
  - Да рази можно так при ём говорить, дурак бородатый! - Затопала хозяйка ногами, задыхаясь пуще прежнего и покрываясь красными некрасивыми пятнами, - После твоих-то слов что я для него?!
  - Маменька, тятенька! - Из спальни выметнулась старшая Евлалия, - Не ругайтеся!
  Переглядываемся со Свином и сбегаем на улицу, я даже в опорках одних выскочил, уже там обмотки крутил, да ботинки натягивал. Переглянувшись ещё раз, расходимся.
  Дружками мы с им, значица, не стали. Но заключили это... как его?
  ' - Вооружённый нейтралитет. Перемирие', - Ворохнулся Тот-кто-внутри.
  Точно! Нитралитет и перемирие! Свинёнок, значица, мне сильно здорово могёт в доме подгадить, но понял уже, что и я не прост. Я ого-го! После сцанки ещё сюпризы были, да много! Тот-кто-внутри много всяко-разных пакостей знает. Да и поколотить могу, коль с первого раза не понял.
  Так и воевали, значица. Он мне нагадит перед хозяевами, я колотушек получу. Опосля он колотушек получает уже от меня, на улице. Да пакость какую в ночь почитай завсегда. А коли не получалась пакость-то, то всё едино Свинёнок ночку не спал, пакости ожидаючи. Всё едино пакость и выходила!
  А спать хочется спокойно, значица, без опаски. Да и на улицу выйти хотца, да чтоб в любое время, а не только когда я в дому.
  Ну вот и прижух Свинёнок, перестал гадить. А я, значица, в ответ. Бумаги не подписывали и на ладони не плювали, соединяючи их, а просто вот. Умишко-то есть.
  Свинёнок, он конечно тот ещё стервь, но не дурак. Соображалка есть. Пакостная кака-то, но есть. Тот-кто-внутри говорит, что такому в чиновники идти надоть. Самое место, мол.
  Но я о том молчу, а то вдруг? Возьмёт, да и устроиться куда-нито в полицейскую управу писарем, а тама и развернётся!
  
  - Мишка! Пономарёнок! - Ору под окнами портняжной мастерской. Долго ору, ажно горло надсадил. Он ить другие дети во дворе есть, но иль делами своими заняты, иль по возрасту не сходимся.
  Ну или девки. О чём с ними говорить-то? Когда малые совсем были, ладно ишшо. Когда подрасту, тоже наверно интерес свой найду в ентом. Ну, если на старших глядючи, подумать.
  Интересно же им зажимать девок у сараюшек, да титьки с жопами мять? Ндравится тебе жопы мять, так свою и наминай. Всегда под рукой-то! Кака разница-то? Не, не понимаю...
  Девкам, похоже, тоже ндравится. Ить визжат, но не шибко-то вырываются! Хотя енто смотря кто зажмёт! Симпатии, значица.
  - Мииишкаа!
  - Чегой тебе! - Высунулась из окна недовольная усатая рожа подмастерья, - Зайди по-человечески, да и спроси, хватеру из-за тебя студим!
  - Ага, зайди! Зашёл намедни, а хозяйка пелёнками погнала!
  - И в другой раз погонит дурня! - Рявкнул подмастерье, сдерживая улыбку, - А то ишь! Глотку с порога драть почал! Умишка не хватает, что малой в доме?
  - А? - Он повернулся к кому-то в комнате, - Заходь давай, только тиха! И расскажешь заодно, что там у мастера твово случилося, что у нас аж стёкла от ора бабы евойной дрожали.
  - Агась!
  Шмыгнув в дом, взбегаю по скрипучей деревянной лестнице да жду, пока отворят. Пригласили сами, да рассказать коль просят - так стало быть, чаем угощать будут. Самонастоящим, а не просто кипятком, как мастериха жмотится. Сами-то пьют, да иногда и сахаром даже, а мне хренушки - кипяток! Говорят, чтоб не разбаловался. Ну да не нами такое заведено, не нам и кончится.
  Кланяюсь на входе, крещусь привычно на иконы. Хватера у портняжек богатая, большая! Четыре комнаты, шутка ли!? Больше даже пятистенка, что у старосты нашего и богатея первеющего, поставлен.
  Живёт здесь сам мастер Фёдул Иваныч, Жжёный по прозвищу. Горел по малолетству, значица, ожоги на морде лица. Оно и неприметные, если не присматриваться, бородой скрыты.
  Марья ишшо. Жжёнова супружница значит. Баба не вредная, но как и все бабы - неразумная. Ишь, пелёнками засратыми мужика гонять вздумала! Но баба, она и есть баба.
  Подмастерье Антип. Он по возрасту дядинька почти, усы уж под носом расти начали. Пора уж по имени-отчеству называть, ан мастер ругается: говорит, пока экзамен на мастера не сдаст, быть ему Антипом, а не Антипом Меркурьевичем! А до того и вовсе Антипкой был, покуда в учениках ходил.
  В первой комнате, значица, людёв принимают. Этих... клиентов! Стол ещё стоит большой, и на ём вечно размалёванная мелом ткань. Болванов несколько деревянных, на их одёжку вешают, примеряючи. Сейчас никого, потому-то и запустили. А то шалишь!
  В другой комнате шьют, значит. Две швейные машинки стоят, богачество! Я когда впервые их увидал, ажно залип. Мастер потом смеялси, что слюни капали, но то ён смеётся просто! А я просто механизмы люблю и интересуюся. Ндравится!
  А, спальня ещё хозяйская и кухня. Жить можно! Да и Марья хучь и дура-баба, а хозяйка справная. Мишка с Сашкой по хозяйству ей помогают, значица, но токмо помогают, а не тянут на своём хребту!
  - Мундир шьём, - Гордо сообщил Сашка, стоящий у стола с мелом в руках, - я вот помогаю. Поручицкий!
  - Здоровски! - Зависть, оно конечно грех, но вот ей-ей, я повыше вскарабкаюся! Пусть я и прислужник всего-то, хоть в учениках и числюся, но Тот-который-внутри ажно девять классов оканчивал! В гимназии восемь лет учатся всего, и это ещё не все, многие и раньше учиться перестают.
  А тут девять! Потом ишшо училище, профессионально-техническое. Шутка ли! Анжинером наверное был, покудова попаданцем не стал и память не повредили супостаты. То-то меня к машинерии всякой тянет!
  - Ставь чайник, - Приказал мастер Сашке, глянув на висящие над печкой ходики, - да баранки доставай!
  Рассказываю, значица, да чаёк из блюдца попиваю. С сахаром, по-господски! Ну и вежество соблюдая, конечно. Не хрущу сахарок-то, как белка орехи, а скромно. А то ить в другой раз и не пришласят!
  - Сходу? - Переспросила Марья, призадумавшись, - С порога орачть почала?
  - Агась!
  - А я те говорила! - Оживилась Жжёнова, обращаясь супругу, - что на рынке ея облаяли! Хучь у неё и хайло здоровое да вонючее, ан нашлась и на неё управа.
  Как и все бабы, Марья любила почесать языком, но муж ейные опытный, даром что старше почитай на десять годков! Знай, кивает себе да помалкивает. Но от дружков знаю уже, что и по столу кулаком стукнуть могёт, а то и вожжами приложиться. Момент понимает.
  - Убили! Как есть убили! - Раздалось со двора и мы прильнули к окнам. Прасковья Леонидовна, простоволосая, визжала во дворе.
  - Тиатра! - Восторженно сказал Мишка, - А это что у ей под глазом? Никак ссадина?
  - Да ну, - Возразил Пашка, - с такого-то расстояния рази увидишь?
  Дмитрий Палыч за супружницей не выскочил, и визг её скоро стал таким... победительным.
  - А чтоб тебя, ирода, разорвало!
  Она крестится с силой, вбивая пальцы в плоть до синцов.
  - Господи! Накажи его! Все обиды мои зачти ему! И глаза открой...
  - Тьфу ты, Господи, - Сплюнул Федул Иванович, - никак она верх берёт!
  Глянув на меня, пробормотал что-то, переглянулся с супружницей и сказал:
  - У нас сегодня переночуешь, на кухне. А то она ить в таком состоянии забьёт тебя до полусмерти, прости Господи! Завтра с утра явишься как ни в чём ни бывало, ясно?
  - Ясно, дядинька Федул Иваныч!
  - А сейчас с глаз моих, все трое! И чтоб до самого вечору не появлялись! Всё едино работа у вас не пойдёт. Моя-то дурища уж побежала любопытствовать, и почнёт сейчас носиться туды-сюды безголовой курицей. Нам-то с Антипом и то нервенно будет, а вас и вовсе издёргает. Ишшо напортачите чего. Ступайте!
  - Хороший у вас мастер! - Хвалю его, ссыпаясь по лестнице, пока Прасковья Леонидовна окружена любопытствующими бабами.
  - А как же! - Дрын надувает грудь колесом и выглядывает из дверей, - Побежали!
  - Он умный, страсть! - Чуть погодя говорит Мишка, когда перестали бежать, - Ну, чем займёмся?
  - Айдайте с Авдеевскими подерёмся! - Предлагаю я.
  - Мы ж с ними не враждуем, - Хмурит лоб Сашка Дрын.
  - А мы и без вражды! - Мне на днях снилося новая ухватка, и аж распирает, как опробовать хочу, - Чисто из антиресу!
  - А и пошли!
  Ничо! Хозяйка за севодня и за ночь подостынет малость, с утра и бить почти не станет! Так, за волосья рази только потаскает. Хуже токмо, что завтрева без еды сидеть. Вот это да, тяжко.
  А хозяин, ён не злой! Сгоряча рази только колодкой кинет, иль за волосья, да об стол. А так чтобы бить, нет такого!
  Но то завтра!
  
  
  
   Восьмая глава
  
  
  
  - Такой сладкоголосый-то, - Упоённо рассказывала взопревшая от долгой ходьбы Прасковья Леонидовна, поминутно утирая красное потное лицо концом цветастого плата, - ну чисто соловей! Молоденький совсем батюшка, а глаза такие умственные - сразу видно, святой жизни человек и мудёр! Я опосля службы подошла на исповедь, так веришь ли, такая чистая-чистая таперича, будто душенька в бане побывала!
  - Где, говоришь? - Полюбопытствовала жадно соседка, супружница жестянщика Анкудина Лукича. Справная баба, всё при ей, и хозяйка справная. Один только грех - любопытна, страсть!
  - На Варварках! - Охотно откликнулась хозяйка, отдуваясь, - Не ближний свет, вестимо, аж все ноженьки стёрла, пока дошла.
  - Ишь ты! - Качнула головой тётка Дормидонтиха, - И не лень тебе?
  - Душенька дороже! Я как исповедалась батюшке, что в гневе срываюсь, бываючи, на ангелочков своих, кровиночек, так и полегшало!
  ' Чёртова ханжа!' - Пробурчал Тот-кто-внутри, пока вожуся во дворе, отчищая снег и посыпая дорожки золой.
  Хмыкаю, соглашаяся, да видно - вслух, так что бабы повернулися. Побуровив меня взглядом недолго, Леонидовна вспомнила, что она из церквы и пока ещё така, просветлённая.
  - Святой человек!
  Меня попервой такие вот словеса тиатрой казалися, представлением ярмарочным. Ну стервь как есть, чистой воды, без омману! Как брульянт, только наоборот. Сварливая, злобная, ленивая!
  Тот-кто-внутри ишшо много епитетов подбрасыват, но совсем уж гадские, даже в мыслях слова такие произносить не хочется. Кажется, будто опосля таких словес изнутри со щёлоком вымыться надобно.
  Ён, Кто-внутри, тот ишшо затейник! Как начнёт мысленно ругаться, так ажно ухи в трубочки сворачиваются. Стыдно, страсть! А картинки препохабные показыват, чтобы это... люстрировать словеса свои непотребные. В ином разе такое покажет, что кажется, будто мозги вот-вот закипят, ну рази может такое быть? Ан может, оказывается!
  Я вот думаю, что разным богам мы молимся-то. Мой Боженька добрый и понимающий, ну чисто дедушка, которово у меня нет. Только что живёт далеко - так, что и не дозовёшься и не допишешься. Но любит! Издали, но любит. Отдал, значица, внуков своих на землю учиться всякому жизненному, и вздыхает только. По всякому ж мы жизню проживаем, иные и глупо совсем.
  Ан всё равно учёба, пущай и мастер неласковый, да и ученик бестолковый. Не век же при себе держать, в вату завёрнутым?
  Прасковья же Леонидовна и тётка моя, они другому Богу молятся, так вот. Злому какому-то. Тому, который за дразнилки обидные медведей на детей напустил .
  Может, оттого они неласковые, что и сами злому Богу молятся, а не доброму Боженьке? Я хотел к попу с энтим вопросом подойти, ан передумал. В деревне-то, когда от болести очнулся и беспамятный совсем был, мне за вопросы-то прилетало, и не раз!
  В село когда ездили, где церква есть, я тоже ведь батюшке Никодиму вопросы задавал. Когда простые, то оно и ничего, отвечал. А потом Тот-кто-внутри через меня свои вопросы уже задавать решил. Сложные, господские. Я ишшо не знал про него - так, мысли всяки-разные в голове всплывали, а где чьи, не разбирал.
  Так-то вроде простые, но с подковырками, вот батюшка и осерчал. Мне попервой выговорил, а потом тётке. Воспитывает, дескать, не так. Ну и влетело. Вожжами-то иль ухи крутить она поостереглась по болести моей, но придумала всяко-разное. В наказание, знацича.
  Так и здеся. Если хозяйка батюшку хвалит, то это какой-то не такой батюшка. Неправильный. Вся округа знает, кака-така есть Прасковья Леонидовна. Ея душеньку не баньке парить нужно, а как самовар от золы отчищать! Скребсти!
  Словеса ласковые, оно конечно да, но толку-то? Приходит когда вот така обласканная с церквы, да и за старое. Только теперича вроде как от грехов отчистилась. Слабенький батюшка-то - даром что соловей, ан и дух у не соловьиный-то. Окромя как петь и не умеет ничегошеньки.
  Я вот думаю, что не простит её Бог, за мои волосья-то выдранные. Ить виноватой себя не чует, хотя вчера вот совсем впусте на меня-то накинулась! Грех ея передо мной, а не перед Богом. Ан не повинилася передо мной - значица, и не простил я грех тот. Остался на душеньке висеть, так-то!
  С привычками ея такими я и вовсе плешивым стать могу, ишшо до того, как усы под носом расти почнут. Мало что не клоками выдирает, а иногда и с кровью, волосья-то. И норовит, сволота такая, с висков, где вовсе уж болюче.
  
  Поговорили бабы, и разошлись, значица. Теперя и мне надоть, пока...
  - Хозяйка зовёт! - Высунулся из дверей Лёшка, тут же прячась обратно от стылого с сыростью ветра. Ну и вообче. Чтоб я, стал быть, на него не взъелся. Знает ужо, что не по сердцу мне работа така поганая.
  - Вот же же! - Чуть в сердцах ногой сито с золой не опрокинул. Не успел!
  Прасковья Леонидовна обленилася до крайности, и манеру завела ну таку противну! Придёт когда с церквы иль ещё откуда, где долго на ногах стояла, и зовёт меня - чтоб я ноги ей мыл, значица. Не мущщинское дело, совсем не мущщинское!
  Не матушка она мне, не сродственница кака и не болящая. Так бы оно и понятно. Неприятственно, но понятно. Чтой-то за родной кровью не походить, значица? А тут... тьфу!
  - Пошевеливайся! - Подстегнула она меня словесами, рассевшись тяжко на лавке. Хорошо хоть, рассупонилось, скинула одёжку верхнюю.
  - Сейчас, Прасковья Леонидовна, - Спешу уже к печке, на ей чугунки с водой завсегда стоят на всяко-разные нужды хозяйственные. Знаю уж, что делать надо!
  Шайку липовую ей под ноги, да воды налить тёплой. Потом валенки с ног и дальше, значица.
  Хозяйка, пошевелив отёкшими белыми ногами с шишковатыми пальцами, сунула их в воду. Теперя мыть...
  Что делать не надобно, я тоже знаю. Не морщиться, хучь ноги у ей и вонючие, как не у всякого мужика. Дмитрий Палыч, когда печку под вечер протапливаем, опорки иной раз и скидывает, босиком ходит-то. Ничего, в омморок от смрада упасть не хоцца. Не цветочками пахнет, вестимо, но и ничего так. Обычный мужицкий запах.
  - Разминай, разминай как следует! - Мну толстые шишковатые ступни, не поднимая головы, учён уже. Взгляд у меня дерзкий, а хозяйка того не любит. И эта... мимика! Что мне не по ндраву, всё на лице, будто буковками писано. Крупными, как на вывесках. Потому старики и не любили-то.
  Глаза-то я прикрыть могу, да и вообще не пялиться. А морду как отвернёшь-то? Поставят, бывалоча, перед собой, да наругивают за что-то, что я по беспамятству и не понимал-то. Глаза если и опущу, то мимика эта треклятая всё одно выдавала, что я о том говорильщике думаю.
  А что хорошего думать-то можно, коли тебя ругают, а ты и не понимаш, за что? То-то! Чисто заноза в глазу такой малец у любого годящего мужика.
  Постарше был бы, так в солдаты сдали б, чтоб избавиться. А меня вот в ученье, чтоб только не видеть, значица.
  - Хватит! - Быстро хватаю чистую холстину и вытираю, - Посильней, посильней три, пущай кровушка по жилкам пробежится... ай! Ирод окаянный, что ж ты жмакаешь до синцов?!
  Оплеуха 'для порядку', и хозяйка, обув опорки с моей помощью, уходит к себе, переваливаясь уткой. За зиму она ишшо больше раздобрела да отяжелела, хотя и без того чисто квашня рыхлая. А чего ж не раздобреть-то, коль почти всю работу по дому на меня свалила-то?
  Подхватив лохань, вынес во двор, да и выплеснул в сторонку. Вернулся, глянул на мастера, а ён сквозь меня глядит. Ну значица, не нужон! Значица, подале сбежать надоть, пока супружница его что-нито не придумала.
  Наскоро вытер разбрызганное, пока девчонки хозяйские в лужу-то не влезли и развозюкали, и бегом! Зипун на ходу подпоясываю, шапку на затылок, и вперёд!
  Работу-то она, значица, на меня переложила, и от безделья теперь куражится. Сбёг я от работы иль остался, всё едино - колотушки достаются.
  Коль не сбёг, а по дому работу делаю - не так делаю, значица. Тот-кто-внутри добавляет иногда '- Не так встал, не так дышишь', ан так и есть!
  Сбёг коли, так почему сбёг, лентяй? Из-за тебя ей, барыне, ручки пришлось трудить!
  Так я лучше колотушки за безделье получу! На улице-то оно веселей, да и сытней, ей-ей! Я шустёр, и пусть дерзок хучь сто раз, но на улице то не в укор. Там бойким надо быть!
  Где по поручению сбегаю, если недалёко, где станцую перед ахвицером, если он с барышней идёт. Повеселю, значица. Давеча вон барышня расспрашивала о всяких глупостях, а потом алтын дала.
  Но такое везенье-то нечасто выходит. Охвицеров с барышнями, да чтоб не на извощике мимо проехали, немного. Чаще до извощика бегаю, чтоб всякие мелкие господа лишний раз ноги не били. За такое редко больше дают, чем полкопейки.
  С торговками тоже хорошо - сбегаешь по поручению, значица, а тебе стюдню дадут. Худо ли, а?! Иль извощик какой вытянет из-под сидушки яблоко, да и даст. И на том спасибочки. А то, бывалоча, пирога кус иль однажды - рыбицу копчёную - на! С Пономарёноком и Дрыном ажно объелись тогда рыбой-то, в вечор хлёбово хозяйское, не сытное ни разочечка, с трудом влезло. Так-то!
  Я чем дальше, тем больше на улицу поглядываю. Сытней там, ей богу! Хозяйка через кормит - ей-ей, немногим лучше, чем в деревне зимой. Поначалу-то она и ничего, а потом в раж вошла, барыня чисто. Тот-кто-внутри садисткой её называт, бытовой. Слово-то како хорошее к гадким людям прицепили-то зачем? Садист! Скажешь, и будто сад перед глазами встаёт. Сад, садовник, садист... Тьфу ты!
  Ладно бы колотушек баба вредная выдавала, но хучь кормили бы нормально, иль мастер учил чему полезному. Ясно-понятно тогда было б, почто страдаю. Перетерпеть годочков несколько, да и в люди выйти. Ан хренушки! И зачем тогда терпеть?
  Дмитрий Палыч хучь поначалу-то заступался за меня, а сейчас я и думаю - зряшно! Супружницу егойную то ишшо больше распалило, ну и пересилила зверь-курица.
  Слаб он, мастер-то. Кулаком стукнуть может, и не трусло, а зудёж комарихи своей каждодневный терпеть невмочно. Да и кто я ему? Так, прислужник, за десять рублёв купленный. Для супружницы притом купленный, по ея хотению. Ну и всё, смотрит теперь сквозь меня.
  
  Покуда думки думал, ноги сами принесли к площади. Трубной, значица. Здеся не только и даже не только еду продают, как думал поначалу-то. Эти с краешку-то сидят, но я первые дни как пришибленный был, в городе-то, дальше и не видел да не ходил. Страшно! Народищу-то сколько!
  Зверями всякими торгуют. Птицой всякой, даже и бесполезной, собаками, кошками. Весело!
  Конка ишшо есть. Вот, подъехала!
  - Впрягають!
  И то правда - конка, похожая на дырявый, но красивенный сарай, влекомый двумя лошадёнками, подъехала к Рождественской горке. Мальчишки-форейторы , важнющие такие, прицепили к конке свою четвёрку и с гиканьем втащили вагончик-сарайчик в гору и там снова распрягли.
  Поглазев немного, потолкался меж людёв. Меня уж многие знают, без опаски относятся. Бывалоча, что и копеечку заработать дадут. Жить можно! Только вот ночевать негде по зиме-то.
  Тёплышко придёт, ей-ей сбегу! Хучь в разбойники! Всё лучше, чем ноги хозяйке мыть.
  
  
  
   Девятая глава
  
  
  
  Толкаемся в толпе, не отрываясь покудова друг от дружки, да на людёв смотрим и себя показываем. По малолетству и безденежью больше-то мы здеся и не можем ничего, только что поглазеть.
  - Гля! - Заорал под ухом Дрын восторженно, - Солдатенков на санях сидит! Ей-ей он, чтоб мне провалиться! Да никак с Иркой Соболевой?! Она ж ево отшивала, а тут гля, в санях!
  - Однова живём! - Заорал Солдатенков с лепо украшенных саней, надсаживая глотку. Морда краснющая от мороза и вина, сам доволён и щаслив. Как же, перед обчеством показался, да с такой девахою! Не нищий, стал быть, мущщина, да и намеренья самые сурьёзные. В сани коль девка села, то всё - сватов ждать. Ну а как иначе-то? Не гулящая ж она!
  - Эхма! - Выдохнул жарко Пономарёнок, - Нам бы хоть в складчину разок прокатиться-то!
  Завздыхали... В складчину даже, то рази что у всей нашей кумпании столько денег-то найдётся, так все и не поместимся-то! Почти полторы дюжины нас в кумпании, ни одни сани таку толпу не вместят, конку рази что нанимать!
  Сани нанять на масленицу никак не меньше, чем рупь с полтиной за час, а то и до пяти рублёв, бывает. Но это ого! Всем саням сани должны быть, и лошади чуть не по сто рублёв в цену!
  - Дуги золочёные, да в цветах, - Цокает языком Пономарёнок, провожая жадным взглядом проехавшую тройку, - А лошади какие? Никак не меньше двух рублёв Солдатёнок заплатил!
  - Во коломенские зарабатывают-то! - Восхитился Ванька Лешаков, морща лоб и складывая пальцы, - это за день-то никак не меньше... шешнадцати рублёв! Живут же!
  - Живут, - Соглашаюся с ним, - Глянь-ко! На волосок же разъехались, а!? Вот кучера-то какие? Мастера!
  Вздымая копытами снежную пыль, мчатся мимо гуляющей публики тройки лошадей, проезжая иногда на волосок не только друг от дружки, но и от людёв. Жутко! И весело. Снег на лицах и одёжке, а визгу-то! Девки с бабами визжат, ну да известно - ндравится им это! В охотку-то, оно чего и не поголосить-то?!
  А бывает, что и мужики от неожиданности - вильнёт кто из кучеров санями нарочито, и ух! Прыгает в сторону человек, ругается. Весело!
  Ну и задевает когда, так на то и масленица. Что за праздник такой, когда покалеченных нет? То-то!
  - Айда на горы! - Говорю дружкам, - Здеся мы только смотреть могём, слюни пускаючи, а там и сами повеселимся.
  - А и айда! - Соглашается Понамарёнок за всю честную компанию.
  
  - Ничё себе! - Задираю голову так, что мало шапка с головы не сваливается. - Экая громадина!
  - Балаганщики в этом году поленилися, - Ванька нарочито хмурит брови, но вижу - врёт! Москвичи, они такие, любят прихвастнуть. Всё-то у них самое-самое!
  - Ты сам меньше был в те года, а не балаганы больше!
  - И то! - Смеётся Ванька беззлобно.
  - Погуляем сперва, - Спрашивает Дрын, - или сразу полезем?
  - Сразу!
  У меня ажно зудит, так с горки скатнуться хочется. Высоченная! У нас в деревне, чтобы построить таку, всему люду работать надо неделю без продыха. Больше пяти сажен высотой да где-то на полста в длину вытянулася. Ух и разогнаться-то можно!
  И вторая напротив. Чтобы когда съехал, так сразу ко второй сзаду подъехал, и кругаля давать не нужно, значица. Сразу наверх заходить можно!
  Постояли в очереди со всеми. Чуть не единственное время в году, когда господа не чинятся, все за ровню идут. Вона, даже гимназисты в фирменных шинелках не пытаются вперёд пройти. А уж они задаваки известные, любят носы вверх задирать!
  Хотя и я б, наверное, задирал бы, если бы родители из богатых да благородных были. Сытые, одетые, выученные. Эх!
  Пока думалось о всяком-разном, нам уж наверх подниматься нужно. Ступени дощатые, перильца резные по сторонам. Богато! Чисто терем ледяной, даже башенки изо льда с зубцами есть. Крепость!
  Наверх когда заползли, меня ажно качнуло, в оградку вцепился. Высотища! Тот-кто-внутри проснулся прям вот кстати, а не как обычно. И опять картинка - будто откуда-то сверху на землю гляжу, и высота больше, чем с самой высоченной колокольни. А потом Тот-кто-внутри прыгает... и весело ему! Падает, а потом раз! И летит по небу как пёрышко.
  Первый раз как съехали, я и не запомнил почти - Тот-кто-внутри за меня скатился. А потом и ништо, сам. Весело!
  Своих-то салазок у меня нет, ну так я не один такой. Вдвоём, но ить ишшо веселей! Ух! Ажно дух захватывает, пока вниз летишь. Друг в дружку вцепляемся, и орём дурниной.
  А ишшо бесплатно! Оно ить по всякому бывает - когда сами жители строят, так свои бесплатно скатываются, чужие - шалишь! Плати! У нас балаганщики расстаралися, они своё иначе отобьют.
  
  - Идите отседова, господин хороший, - Уговаривает тоскливо пожилой городовой подвыпившего господина в богатой шубе, - законом запрещено то, выпимшим на высоту лазать. Выпил коли, так понизу ходи!
  - А я желаю! - Хорохорится господин, размахивая тростью. Важнющий небось! Шуба-то бобровая, не абы что. Тысячная!
  - Ён из господ, - С тоскливой неприязнью сказал Дрын, - уговаривают! Был бы из простых, так в морду только ткнул бы. Отца вот так в морду ткнули, да и затыкали опосля сапогами, а ён просто мимо шёл, пошатываясь. Домой, а не вот так вот, обчеству мешаючи.
  Дёрнув плечами, ён замолк. Что праздник-то портить? Вестимо - есть господа и есть простой люд. И в законах то прописано, что по-разному всех судят и наказание разное за одно и то ж отвешивают. Так было и так завсегда будет!
  ' - Не так', - Ворохнулся Тот-кто-внутри, - 'не так будет!'
  - Идите уж, - Вмешалася тощего вида барышня - бледная така физия и противная, будто уксус заместо чая и кваса пьёт, - не стоит показывать плебсу дурной пример.
  И очёчками на цепочке так зырк-зырк!
  - И то правда, - Господин аж протрезвел, - прошу прощения, сударыня, - Поклонился барышне почтительно и ушёл, пошатываясь. Прям сквозь толпу. И попробуй, не расступись!
  
  - Я тута, за углом подожду, - Останавливаюсь, не идючи во двор, - Затащите салазки-то, да и назад.
  - Хозяева-то, небось не дома сидят, в масленицу-то, - Удивился Дрын.
  - Да ну!
  Дёргаю плечом. Не хотца пояснять, что ажно с души воротит, когда к хозяевам возвращаюсь. Баба егойная попервой измывалася надо мной, а мастер сквозь глядел, не замечаючи. А теперича и вовсе настропалила, проклевала темечко-то. Зверем теперь глядит, и всё не угодишь-то ему. Хучь и нету их сейчас дома-то, ан всё едино - тошнотики к горлу подкатывают, даже во двор заходить не хотца.
  - Мы мигом, жди!
  И правда, дружки мои быстро обернулися.
  
   На реке нас уже ждали мужики.
  - И где ходите-то? - Заворчали мужики, - Никак других застрельщиков искать в другом разе?
  - Уже, - Отвечаю за нас с Дрыном, разминаясь.
  - Не те нынче бойцы, - Слышу краем уха ворчанье одного из стариков-зрителей, - не те! Вот раньше-то, лет тридцать ишшо назад, по две тыщщи с кажной стороны собиралося здеся. А теперь что? Тьфу! Полиция им запретила, бояться они полицию-то!
  - Три-четыре сотни бойцов, да рази этого много? - Вторил старику не менее древний закомец, - Да и те через час разбегаются. Мы, бывалоча, не останавливались, до самой слободы чужой.
  - А то и заскакивали, - Захихикал первый, - помнишь?!
  - Как не помнить-то!
  
  Как дело начало подходить к сумеркам, так и вышли на лёд. Дразниться сперва, как и положено. Тот-кто-внутри много обидных дразнилок знает, но я лаяться попусту не люблю, помалкиваю.
  Рукавицы стряхнул с ладоней, похлопал одна об одну - без свинчатки, значица. Руки показал. А было уже - подрался за ради знакомства с мальчишками соседскими, когда к хозяину попал, так они попервой обижалися. Дескать, свинчатку прячу. А то сам худой, а бью - ну чисто лошадь копытом!
  Супротивники уж знают, только лаються неуверенно. Опасаются, значица. Но вот завелась гармония и заорали частушки.
  - Мы не свататься приехали,
  - Не девок выбирать.
  - Мы приехали подраться,
  - Из пистолей пострелять!
  
  Снег утоптанный, хорошо... Выставив левую руку, иду шибко навстречу противнику, а тот уже бежит на меня. Кулак правый назад заведён, рот раззвявлен... на! Только зубы клацнули, да жопу о снег охлаждать принялся.
  Дрын со своим сцепился, охаживают друг дружку. Тьфу ты! Забыл ужо, чему учил я его! Как был балбес, так и остался! Горячий, чисто самовар.
  Ан нельзя помогать-то, сам на сам драчки-то, как уговорено.
  - Ну, кто ишшо смелый! - Подзуживаю супротивников.
  - Я тя... - Начал долговязый Санька Фролов, замахиваясь из-за плеча.
  А я что, жать буду! Прыгнул вперёд, да сразу вниз ушёл, уклоняяся. И кулаком в пузень, прямо в душу! Закашлялся только, руки к пузу прижал. И на ещё по чапельнику, только юшка брызнула. Сидит!
  Стою, значица, скучаю. Годки мои при деле все, руками махают, а я как столб! Нельзя помогать-то, эхма... Сашка Дрын наконец со своим разобрался, ну оно и вовремя, теперича ребят постарше черёд. Я с ними просился-то, ан не пустили. Говорят, не положено!
  - В другой раз и не зовите! - Говорю недовольно атаману, вернувшися назад, - Что за драка такая? Сунешь раз в морду, и закончился!
  - Га-га-га! - Пролетело над толпой. Насмешил мужиков, значица.
  - Закончились! - Икал со смеху пожилой лавочник, утирая слёзы, - Ишь какой!
  - Ну так я только раззадорился, дяденька, а они всё - жопкой снег топить! А мне што теперя? Только завёлося, кулаки-то чешутся!
  - Га-га-га!
  Хлопая по плечам, нас отвели на самолучшие места. Хорошо драчку-то начали, значица. А потом ишшо и народ взвеселили. Ух, какие они задорные-то на лёд выскакивали.
  - Посадим бурсаков снег жопами топить! - Заорал кто-то из взрослых.
  - Ура!
  Приплясывая на месте, слежу за боем, глаз не отрывая. Ух, здорово! Стеношников на кажной стороне больше, чем народу у нас в деревне-то, да все мужики здоровые, злые.
  - Под микитки ему! - Ору долговязому Саньке Фролову, сцепившемуся с супротивником, - Да!
  - Слева, слева заходи! - Надрывается Дрын, размахивая руками, - Да куду ты прёшь, дурень!
  
  Наорались всласть, и уж собралися по домам, но тот купец остановил, гривенник дал.
  - Повеселил ты меня, малой. Жопкой в снег-то!
  - Ишь ты! Спасибо, дяденька!
  - Ступай! - Весело отмахнулся тот, обдав запахом блинов и вина, - Погуляй на все!
  Гривенник-то, оно вроде и немного, на всю нашу кумпанию-то. Ан и другие нашлися, кто нас запомнил, а меня особливо. Ух и наелися тогда! Кто блином угостит, кто сбитнем. А пряников! Чуть позу не лопнуло, ажно дышать тяжко.
  И денюжки надавали, но ты мы честно с Дрыном пополам поделили, остальные отказалися.
  - Не нами заработано, не нам и тратить, - Важно, как взрослый, сказал Пономарёнок, - От блинов-то, особливо когда торговцы угощают-то, не откажемся. Так, парни? Вот... а денюжку-то попрячьте!
   Мы опосля, когда уже по домам собрались, денюжку посчитали-то. Два рубля тридцать восемь копеек, деньжищи-то какие! На кажного по рупь девятнадцать. Годки наши за таки деньги по две недели на фабриках, не разгибаясь, а тут просто двум мордам насовал, и на тебе!
  ***
  - Помер Стёпка-то, - Расчёсывая волосы, негромко сказала мать Аксинье, кивнув головой на свою постель.
  Мальчик съехал с ситцевых линялых подушек на войлок и лежал там. Рубашонка съехала к шее, обнажив выпуклый синеватый живот, покрытый язвами. Голова чуть набок, ручки почему-то подложены под выгнутую поясницу.
  Запечалившись, Аксинья потрогала было закрытые уже глаза умершего и обтёрла пальцы о подол.
  - Отмучился, - Пробормотала она, - царствие небесное... Гнедка запрячь надоть.
  - Окстись! - Нахмурился Иван Карпыч, не вставая с лавки, - Мало что не вожжах к стропилам подвязанный стоит. Так оттащим, на салазках!
  Чуть погодя, покурив, он принёс из сеней белый гробик, струганный ещё с вечера.
  - В церкву-то, - Робея попросила мать.
  - Неча! - Озлившись, Иван Карпыч потушил цигарку о мозолистую ладонь, - Чай, нагрешить не успел! Сюда поп не поедет, а подряжать кого лошадь гонять, так чем платить? Вместе и ляжем! С бабкой вместе и прикопаем.
  На кладбище Иван Карпыч долго долбил мёрзлую землю, и разрыв могилу матери, сызнова сел курить, не вылезая. Стоя на подгнивших досках, он задевал иногда плечом края ямы, и комья земли ссыпались вниз.
  - Давай!
  Опустив маленький гробик, он мотнул головой и тяжело выкарабкался из могилы. Сапогами и лопатой он принялся толкать землю вниз, и яма быстро заполнилась.
  - Ну вот, - Сказал он задумчиво, - Теперя до весны. Весной придём, подправим, коль живы ещё будем.
  
  
  
   Десятая глава
  
  
  
  Дмитрий Палыч нынче не в духе, настроение самое смурное, тяжкое. Сидит хмурый, возится что-то под окошком, а у самого ажно руки трясутся, какая ж там работа!
  Великий Пост на дворе, а ён винища вчерась натрескался до полного изумления. Да мало что натрескался, оно с кем из мущщин не бываете-то? Мне пока сиё по малолетству непонятно, но вырасту когда, тожить наверное на винище потянет-то! На винище, табак и девок, как мужицкому полу и положено.
  Натрескался ён, да не дома потихохоньку, а в кабак занесло, да к самым отпетым, в 'Ад'. Кажному известно, что там собираются самые отпетые и отпитые, настоящая 'Золотая рота'. Те, кто облик человеческий потерял, и давненько притом. Опухшие от пьянства постоянного, вонючие, в лохмотьях вшивых. Тьфу! Сброд как есть, из самых худших.
  Возвращался оттедова аки гордый лев, на четырёх ногах, ну и обосцалси ишшо. А может и обосцали смеху ради, то-то сцаниной так несло! Один небось не сможет напрудить столько!
  Известное дело, с кем поведёшься. Нашёл же на свою голову, а?! Сидит теперя, работает вроде как. И злой!
  Чего ж не понять-то, стыдно! Супружница егойная и так не подарок, а за глупость такую поедом есть будет до конца жизни. И обчество, опять же. Есть такие, кто в 'Аду' бывал не раз, но всё шито-крыто. А Дмитрий Палыч запропал сперва на полтора дня, а потом белым днём, обосцаный, на четвереньках.
  Ну то оно ладно, бывает. Городские многие пьют до полного изумления, ентим никого здеся и не удивишь. Так, понасмешничали бы до лета, да и забыли б. Но в Великий Пост?! Теперя эта... репутация у мастера пострадала.
  И в церкву ходить придётся кажный день, грех замаливать. Всю душеньку вымотают за такое! Не знаю, какую уж епитимью придумают, но ужо придумают!
  Вожуся у печки и кошуся на него, значица. А то всякое бывало!
  - Пащенок! - Зарычал мастер, - Смотрит ещё!
  Не глядя, он сцапал со стола сапожную колодку и запустил в меня, еле-еле уворотился! Тяжелая деревяха ударила в печь углом, сколов побелку ажно до самых кирпичей.
  - Байстрюк! - Вызверился мущщина, - Уворачивается ещё! А ну-ка!
  Дмитрий Палыч повелительно уставился на Лёху, и тот сразу покрылся испариной. Знает ужо! Куда ему противу меня!
  - Аа... соплежуй сцаный! - Ругнулся мастер, отвесив Лёшке ладонью по мордасам, отчего тот свалился с табуретки, да и остался на полу, притворяючися.
  Ругнувшись так по дурному, что ишшо и сам себя обозвал, Дмитрий Палыч совсем озверел и вскочив, принялся гоняться за мной. Дурных нет! Я и так-то не терплю когда меня лупят, а сейчас он и до смерти забить могёт!
  - Пащенок! Байстрюк! - Мастер дышал тяжко, гоняяся за мной.
  - Чего тут... - Выплыла из спальни Прасковья Леонидовна, уткнувшись в меня животом.
  - Хватай!
  Выдираюсь, но куда там! Хозяйка зажала мою голову меж ног, накрыв юбками, из-под которых воняло протухлой селёдкой. Чуйствую, как портки снимают, задницу заголяючи. Быть мне поротому!
  Не хочу! Зарычав, зубами вцепился в рыхлую ляжку хозяйки, выдирая мясо. Та завизжала свиньёй и оттолкнула меня. Не видя ничего, я упал на пол и начал лягаться, пытаяся натянуть штаны назад.
  Попал! Дмитрий Палыч ажно отлетел назад, и морда вся в кровище! Глазами луп-луп, ажно в кучку у переносья собралися.
  - Убью! - Ору дико, а у самого ажно руки трясутся от злости, - Не подходи!
  Прасковья Леонидовна упала с испугу, и на жопе сидючи, отползти пытается. И воет!
  Лёха голову-то приподнял, смотрит с пола. Глаза таки круглые - дивится на меня, значица. Но не встаёт! Что ему в нашу свару-то лезть? Вроде как мастер его оглоушил, хотя тот слабосилок, да ишшо и с похмелья лютаго.
  ' - Нокаут', - Ворохнулся Тот-кто-внутри, на мастера глядючи, - 'прямо в бороду попал, удачно'.
  Как был, так и выскочил на улицу, только и успел, что ботинки свои подхватить, да зипун. И бегом! Босиком, да снегу тающему! Только под ногами талый снег пополам с грязюкой чвакает.
  Опомнился чуть не на самой площади Трубной, босой и с обувкой в руках. Обулся, прыгая на одной ноге, да и задумался о судьбинушке горькой.
  К мастеру опосля такого возвращаться мне нельзя, забьёт! Эхма... Столько добра в доме егойном осталось! Валенки почти не протёртые, зипун, что от дедушки остался. А рубаха? Пусть мала, но Пономарёнок обещался расшить её по швам, хучь и лоскутками. Шапка, опять же. Пусть драная сто раз, но не един год носить ишшо можно! Тёплая.
  И деньги, куды ж без них? Так-то они у Понамарёнка хранятся, два с полтиной почти рублевика. Но рази теперя вернёшься? Сейчас там мастериха ужо развижалася на весь двор, а там и до полиции дойти может!
  - Нельзя мне в полицию, никак нельзя, - Бормочу вслух и тут же озираюсь опасливо, а ну как услышали? Я же теперя энтот... преступник! Токмо и остаётся, что на Хитровку податься!
  
  Закручинился, да и пошёл на Хитровку - тут недалече, три версты. Шёл пока, аж ухи зазябли, хотя руками постоянно прикрывал-то. Негоже ишшо застудиться!
  Пока дошёл, совсем разнюнился, только сопли на кулак наматывал, да по щекам размазывал. Жалко мне себя!
  - Откуда такой нюня-то будешь, малой? - Окликнул меня оборванец, - Никак от мастера сбежал после колотушек?
  - Как есть сбежал, дяденька, - Отчего-то хотиться ему довериться. Вроде и одет оборванцем, а глаза как у того волка, что в зверинце на Масленице видел. Злые! Но не на меня и не на людев, а как-то иначе.
  - Бегунок, - Вздохнул дяденька Волк, - много вас таких...
  - Я преступник! - Меня пробило на слёзы, - Самонастоящий!
  - Ну-ка, - Взяв меня за плечо, дяденька повёл куда-то в дом, я всё никак успокоиться не мог. Долго шли по каким-то колидорам, сырым и тёмным. Чисто подземье!
  Зашли в комнату тёмную, только единой керосинкою освещаемой. И дядьки вокруг стола с картами, такие же как дяденька Волк.
  - Кого привёл, Седой? - Поинтересовался один из них хрипло, - Пас! Никак очередного потеряшку?
  - Говорит, преступник, - Странно-весёлым голосом сказал дяденька Волк.
  - Ну-ка, - Заинтересовался хриплый, откладывая карты, - Сопли-то утри да рассказывай.
  Слёзы не унималися, но после стакана самонастоящего чая, да ишшо с сахаром и баранками, прекратилися. Это ж к каким хорошим людям я попал, а? Если вот так первого встречного чаем вот так запросто поят?!
  Ну и начал, стал быть, рассказывать.
  ... - укусил, говоришь? За ляжку?! - Дяденьки начали переглядываться и смеяться, ну чисто кони.
  - А мастер, мастер-то што?
  - Да лягнул ногой в бороду-то, а тот и осел на пол, только глаза к переносью.
  - Иди ты?! Лихой боец!
  - Ага, - И не могу удержаться, хвастаюся:
  - Я на Масленицу от лоскутников застрельщиком в стеношном-то бою дрался!
  - Ишь, - Бородатое доброе лицо с неоднократно ломаным носом и несколькими шрамами по щекам и лбу, приблизилось ко мне, - не врёшь! Тот самый малец!
  Дяденьки начали говорить на каком-то странном языке. Некоторые слова вроде и русские, а другие непонятные совсем. Только чаю мне подливали, да баранки с пряниками сували. Я ажно сомлел от тепла и сытости, так вкусно и сытно только на последнюю Масленицу едал, а до этого... а и всё, не было такого. Баранки, пряники, самонастоящий чай с сахаром! Да не по кусочку крохотному - то я и у тётки видал.
  Не едал, но видал. Сунет по кусманчику с ноготочек кажному, да сидят важные. Как же, оне чай с сахаром на праздники пьют! Богатые почтишто.
  А я вот! Кусманище чуть не с полмизинца мово съел, да ишшо подливают да подкладывают вкусностёв. Хорошие люди!
  - Вот што, малец, - Дяденька Волк подсел поближе, - Оставить у себя мы тя не можем... не реви! Опасно у нас, да не дело детям с каторгой водиться. Но присматривать будем!
  Я заулыбался, здорово-то как! Ясно-понятно, что у них свои, взрослые дела. Энти... где винище и табак с бабами. Всё уже здеся, только баб покудова не хватает. Но присматривать будут!
  - А што преступник ты, - Хриплый дяденька развеселился неожиданно, - так то не боись! Настоящие преступники-то вот они, перед тобой.
  - Разбойники? - Пялюся на них, открыв рот, - Самонастоящие?! Как Чуркин ?!
  '- Гоблины', - Проснулся Тот-кто-внутри, - 'что на морды, что по месту обитания'.
   - А то! - И все засмеялись, - Ну как, не боишься?
  - Неа. А должен?
  - Какой прэлэстный наив, - Сказал хриплый немного гундосо и все снова засмеялись.
  - Будя, - Успокоил смешки дяденька Волк, - сами слышали, мальчонка мене года назад память потерял, почитай заново живёт. В таком разе мал-мала с придурью быть позволительно. Оклемается ишшо.
  - Да и не нужен кулачному бойцу развитый интеллект, - Последнее слово хриплый дядька снова произнёс гундосо, - а нужны развитые инстинкты крепкие кулаки. Ну и каменная башка.
  Все снова засмеялися и я понял - надо мной! Пущай. Пока пряниками кормят и чаем поят, хоть обсмеются все. Да и ясно-понятно, что не со зла они, а просто весело людям.
  Снова говорили непонятно, смеялися, куда-то выходили и заходили. Потом надарили кучу вещей - шапку почти новую, на вате, тулупчик всего-то с двумя заплатами - как раз на вырост, да рубаху новую. Правда, большую, но то ничего! Большая, она не маленькая! А што ниже колен, так оно и ничего.
  - С нами опасно, - Ещё раз сказал дяденька Волк, - так что отведём тебя к землякам твоим костромским. Они здеся на заработках, ну и ты при них ночевать.
  - А заходить к вам можно? - Вздыхаю.
  - К нам? - Дяденька Волк оглянулся, - Мы тебя сами навещать будем. Иногда.
  - Уговор?
  - Уговор, - Он серьёзно, как взрослому, жмёт руку.
  Придерживая меня за плечо, вывели и как начали блудить по подземью! Вот ей-ей, нарочно путают! Оно хучь и не видно почти ни хренинушки, а память у меня хорошая - забожиться могу, что по некоторым местам несколько раз прошли.
  Вышли наконец в нормальный колидор, каменный и с оконцами, для тепла забитыми. Спустились, поднялись, снова спустились.
  - Вот, Егорий, - Дядя Волк подтолкнул меня в спину, не заходя в большую комнату с нарами в два етажа, - земляки твои, костромские.
  - Давай, - Поглядывая на дяденьку Волка, сказал один из двух земляков в комнате, самый старый, никак не меньше сорока! - Заходи. Меня Иван Ильич зовут.
  - Егорка Панкратов, из Сенцова.
  Он показал, где можно положить узел с вещами и вернулся к работе, сев с иглой.
  - Подшиваюсь, видишь? На хозяйстве сегодня. Прихворал чутка, грудь застудил, вот и оставили. Всё едино комнату оставлять без присмотра нельзя, а то обнесут!
  Он закашлялся, и Тот-кто-во мне уверенно сказал:
  ' - Бронхит! Если даже не пневмония', а потом целая серия картинок и словес, как энту заразу лечить, значица.
  - Из Сенцова, говоришь? - Иван Ильич собрал складки на лбу, - А я, малец, твово отца знал. Дружками не были, врать не буду, но виделися иногда и даже пару раз в кабаке вместе посидели-то!
  Он снова закашлялся, и перханье его отозвалось почему-то во мне. Отца мово в селе не любили, пришлый ён, чужак. И говорили если о нём, то либо всё вокруг да около, либо как тётка, что вдругорядь и не спросишь.
  - Так... сидите-ка здеся, а пойду, травок поищу, - Встаю с нар решительно. А то ишь! Чуть не единственный человек, кто об отце может нормально рассказать, и ентот... брохит у его? Нет уж!
  - Никак разбираешься? - Изумился земляк.
  - А то! Дружок мой первеющий, Санька Чиж, так бабка егойная травницей. И подпаском одно лето работал, так от деда Агафона с травами не отставал. Сейчас! Я не я буду, коль не найду!
  - Иш ты! - Мужчина удивлённо посмотрел вслед вылетевшему за дверь мальцу, - Шустрый-то какой!
  
  
  
   Одиннадцатая глава
  
  
  
  - А вот кому работники нужны! Дров наколоть, в поленницы сложить иль в кухню натаскать! Мусор на помойку отволочь, ишшо чегой помочь!
  Повторяю ишшо раз, а потом ишшо, пока не открылась дверь и старая баба, кухарка по виду и духу, не сказала сварливо:
  - Иди ужо, оглашенный, здеся ты не нужон. В соседний двор зайди, там иногда привечают. Вон тем проулочком, видишь? - Толстый нечистый палец ткнул в нужную сторону, - А там свернёшь, где на сарае дровяном стенка мохом сильно поросла.
  - Спасибо, тётенька!
  - Тётенька... иди ужо!
  Обтерев руки о фартук, кухарка стояла на крыльце и приглядывала за мной, покудова не ушёл, шлёпая по грязным лужам.
  Пронырнув переулками, вышел к нескольким двухэтажным домам с единым двором, на котором торчали сараи, сколоченные из потемневших от времени, отсыревших за зиму горбылей, да росло несколько больших берёз, на которых виднелись скворешники.
  - Здеся могут и приветить, - Подумалося мне, - Не то чтобы прям совсем богатеи живут, но чистая публика! Своими ручками делать что они уже брезгуют, а на прислужников постоянных - денег нетути.
  - А вот кому по дому помочь, дров натаскать, мусор выкинуть!
  Несколько раз проорал истошно и выглянула тётка в салопе , глянув на меня в через стёклышки на палке.
  - Откуда такой, отрок? - Поинтересовалася она, - Никак с Хитровки?
  - С Хитровки, тётенька, - Говорю честно, без врак, - токмо я не этот... не наводчик! Бегунок обычный, от дурного хозяина.
  - Все так говорят! - Сказала она, поджав морщинистые губы, но не уходила, - Ладно! Дров на кухню натаскаешь, да в сарае поленницу сложишь.
  Дров натаскал да сложил у печки, чтоб сохли. Это быстро! А вот в сарае дровяном долго возился, всё пытался перекласть их получше. Тётка видно недаром в салопе вышла, сама мало что не нищая. Встречал уж таких - сами один супчик на водичке сёрбать будут, где крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а честь блюдут.
  Дрова гнилые да негодящие, чуть не из старых досок и брёвен трухлявых, что при разборе старых домов растаскивают. Жучков и гнили там больше, чем дерева. Долго возился. Оно вроде и не тяжко, но муторно, и в трухе весь.
  Тётенька в сарай заглянула раз, носом покрутила, но смолчала. Ребятишки ещё здешние крутилися поодаль, но не лезли - мелкие они ишшо, робели. Да и о чём бы говорить с ними? Об игруньках в куколки?
  - Сделал, тётенька! - Доложился звонко под ейным окошком. Та вышла и это...
  ' - Проинспектировала', - Проснулся Тот-кто-внутри.
  Ага!
  - Пелагея Аполлинариевна, - Сказала она, - Пошли, рассчитаюсь.
  Денюжку не дала, ну так оно сразу видно было. У ей комнатушка единственная и вещи там хучь и господские почти што, но старые все и облезшие. У Ильи Федосеевича и Ираиды Акакиевны куда как приглядней было, хучь оне и из простых.
  Зато покормила меня тётенька! Не шибко вкусно-то, но сытно - картоха печёная, капуста квашеная, чуть залежалая, да здоровая краюха ржаного хлеба, чуть не с фунт. И что, что заветрившаяся? Много зато! И плесень с хлебушка Пелагея Аполлинариевна ножичком счистила.
  - Ступай!
  Поклонился, да и пошёл со двора.
  - А вот кому работник нужон! Воды натаскать, дрова в поленницу сложить!
  
  - Ну как, малой? - Поинтересовался дремавший на нарах Иван Ильич, когда я вернулси, - Заработал што?
  - А как же, дяденька! Восемь копеек, и накормили ишшо два разочка, один даже скусно. И вот!
  Вытаскиваю из-за пазухи узелок с печевом и разворачиваю его.
  - Ишь ты? - Подивился Иван Ильич, привстав. После того, как ён надышался на чугунком и попил малины, отживел. Теперя только отсыпаться после болести, - Чуть ли не из ситной муки, да фунта на два! Кто так расщедрился-то?
  - Да барынька одна! Поорал во дворе, что работу ищу, значица, так она сперва дворника кликать начала, чтоб меня со двора погнал, а ён отлучился. Тогда через служанку сунула печево - что ушёл и не орал, значица. Мигрень у ея!
  - Ишь ты! - Иван Ильич заухал смешливо филином, - Повезло тебе, Егорка! Был бы дворник на месте, получил бы не печево, а метлой поперек хребта!
  - Агась! - Улыбаюся ответно, - Я теперя не скоро туда пойду, а то дворника небось настращает барыня-то!
  
   Оставил печево на нарах, да и пошёл бродить по Хитровке. Земляки-то не скоро придут ишшо с работ, а помогать Ивану Ильичу кашеварить нет нужды. Кулеш любой годящий мужик приготовить может, чего под руку соваться-то? Байками развлекать? Так мужики придут, всем сразу и расскажу, как день прошёл, если спросят-то.
  А я, значица, на разведку покуда. Хитровка, оно дело такое - только кажется, что несколько домов всего. На самом же деле там уу! Под землёй чуть не больше народу живёт, чем в самих домах. Ходы подземельные, пещеры всякие.
  Где подвалы домов, где подземелья времён ишшо Грозного, а где сами хитровцы накопали, токмо сам чёрт и разберёт! Заплутать - делать нечего!
  Колидоры, комнаты и комнатушки, где народишку по дневному времени и нетути почти. Где артелью живут крестьяне, на заработки пришедшие, там кашевары. Но больше, значица, не кашу творить, а добро сторожить.
  Хитровка, она всякая. Всё больше крестьяне ночлега ищут, но и ворья хватает, нищих, разбойников. Разбойники, которы настоящие, как дяденька Волк, оне крестьян не трогают, оне за справедливость - господ всё больше. Ну и купцов иногда, но купцы - оне всякие бывают. Которые честно торгуют да работников не омманывают, тех и не трогают почти шта. Так только, денюжек иногда попросят на вольную жизню.
  А есть портяночники, те вообще ничем не брезгуют. Порты драные да сцаные с мёртвого сымут и на пропой утянут. И знают ведь, что лупить за дела такие будут смертным боем, ан всё едино. Им бы сейчас винище в себя залить, а что завтра будет, думать уже не могут.
  Шатаюсь по колидорам, да забредаю иногда в самый-рассамый ад почти што. Рожи такие, что аж оторопь берёт - опухшие, белёсые, а вшей! Божечки, ажно кишат, мало что лохмотья не шевелятся! У самого вошки есть, куда ж без них? Но столько?!
  И костёр прям на полу, пущай и сто раз земляном. Что, камнями и кирпичами хоть какой-то очаг выложить не могут? Дым по земле стелется, глаза ест, да в щели куда-то и выходит потихоньку. Рази можно так жить? Как есть, подонки!
  Выбрался наружу и ну дышать! После Трубных-то переулков воздух здесь духлый и затхлый, на Хитровке-то. А коли полазишь по подземельям и наружу вылезешь, так слаще сахару кажется. Мёд и мёд, надышаться невозможно!
  - Бушь? - Подошёл знакомец, Ванька, протягивая семачки. Ну и не чиняся взял, цельную горсть, да с напупинкой.
  - Айда, - Махнул ему рукой, - здеся где видно хорошо, так затолкают. Сверху поглазеем-то!
  Сидим на козырном месте, на куче кирпичей от обвалившейся стены у Румянцевского дома. Всё видно, а взрослые сюда не полезут. Вес не тот у их, кирпичи хучь и смёрзшиеся, а под ногами разъезжаются.
  А нам ништо! Сидим, как два воробья, о своём чирикаем да на людёв глядим. Отдыхом наслаждаемся, значица. Досуг проводим.
  Торговки расходятся, растаскивают корчажки свои со съестным. С мужьями своими, значица, да сожителями. Меж ними вовсе уж опойцы шныряют - ждут, им иногда вовсе уж пропащее скидывают, а они и тому рады.
  - Гля, - Ткнул Ванька грязной рукой, - Вишь там? Где Безносиха? Атаман наш маруху свою выгуливает. Кокаину нанюхалися и на тебе! Таки важные!
  В голосе Ваньки зависть к щастю взрослого почти што мущщины. Шутка ли? Четырнадцать лет чилавеку! У огольцов атаманит, у поездошников успеват. Девка у его, денежки на кокаин.
  Я думал было, что ён к тому же мущщинскому относится, что и табак с винищем, но нет! Тот-кто-внутри как разбушевался, ажно дурно стало, голова-то закружилася мало не до омморока. Такие картинки гадские в голову насовал, что я теперя к кокаину-то и на выстрел не подойду! И к ентим... марухам. Нос хочу чтоб цельный был, а не провал на его месте, сифилитический.
  Ванька хучь и знакомец мне, и судбинушки похожи, ан нет! Я пущай и убёг от хозяина, так на Хитровке всю жизню провесть не хочу, нетушки! Не знаю пока, что да как, но вылезу из ямы энтой. Стану чилавеком, может быть даже энтим... телеграфистом! Или писарем где, тоже недурственно.
  А Ванька, ён убежал всего-то по осени, а уже свыкся с бродяжничеством. Только и думает думушку, как вырастет, и начнёт марух выгуливать перед людями.
  Общаимся вежественно, ан дружком мне никогда не станет. Тому-кто-внутри Ванька сильно не пондравился. Гнилой, говорит. И огольцы все эти с форточниками тоже не ндравятся. Вообче, сильно не хочет, чтоб я в разбойники шёл. Как подумаю, так сразу картинки всякие тюремные, и так покудова голова не разболится.
  - Опрокинули сёдни лоток, - Важно рассказывает Ванька, - да и расхватали! Мелочёвка всякая нитошная. Она, ежели по отдельности закупать, так гроши стоит. А когда чуть не пол лотка захапали, так и вышел навар! Я выпил чутка да долги картёжные отдал...
  Вздыхает.
  - ... ишшо рупь с полтиной должен остался.
  ' - Быт примитивных аборигенов', - Просыпается Тот-кто-внутри и показывает картинку с голыми коричневыми дикарями. А что? Гляжу на Ваньку внимательно, отчего тот важничает - думает, что завидую и восхищаюсь, значица. А и правда ведь - чисто энтот... обориген! Кости в носу нет и портки носит, а так один в один. Только у оборигенов кожа тёмная, а у энтова - душенька. А кто из них более дикой, я так сразу и не скажу.
  Слухаю его, да поглядываю на площадь, где люд гуляет. Нищие выползли, огольцы, поездошники, фортачи и ширмачи , проститутки. Кто гулеванит напоказ, кто на милость чью надеется, кто дружков для будущего дела разыскивает.
  Ну и мужики-ночлежники с работ возвращаются. Гляжу-выглядываю, где там мои земляки? Агась!
  - Давай, Ваня, - Хлопаю по плечу, - пора мне!
  Сползаю с кучи и бегом до своих. Встречать, значица. Они же как телята малые, теряются в такой толпе. Взрослые вроде мущщины, крепкие и не сцыкливые, а затолкают-затеребят... теряются! Не знают, когда в ухо дать нужно, а когда за тряпицу за пазухой, где денежка хранится, хвататься.
  А у меня само-собой выходит, будто и вырос не в деревне, а в большущем городе. Недаром - попаданец, не абы кто! Заколдованный, значица.
  - Отстань-ка! - Налетев, толкаю в грудь ширмача, - Не замай земляков!
  Тот хоть и постарше, мало что не пятнадцать, а отступает. За мной самонастоящие разбойники стоят. Дружим с ими, значица. И на кулачках, опять же, умею.
  Я в первые дни на Хитровке ух как подрался-то! Чуть не десять раз, да не с годками, а всё с мальчишками постарше. Одного только не побил, а сам колотушек отхватил. Но отхватил-то вроде как и я, ан рёбра целые и голова не гудит, а ён об лобешник мой да локти руку сломал. Хваталку, значица. Не сразу и вскрылось-то, не заметил ён в горячке.
  Теперя всё, не трогают. От людёв сурьёзных разбойники защищают, значица. А с мальчишками сам, взрослые в таки дела не лезут. Ну вот и справился сам.
  - Твои, Конёк? Не признал!
  - Не признал, - Ворчу для порядку и тяну земляков до комнаты, - Как же!
  Мужики посмеиваются и вроде как шутейно, а слухают меня.
  - Конёк, ишь ты! - Посмеивается один, - Пошто так?
  - А бью как копытом, - Отвечаю, не забывая оглядываться, - и свинчатки никакой не надобно.
  Всё, довёл! В комнате сразу становится шумно и немного душно. Мужики умываются, поливают друг другу над ведром, да байки травят. Потом едим, и я вместе со всеми, как взрослый.
  Хотя почему 'как'? Взрослый и есть! Пятачок за место на нарах сам зарабатываю, в общий котёл всяко-разное вношу. Когда денюжку, а когда и вот так, как сёдни - печево. Добытчик!
  И пусть Ванька кликушествует, что токмо на Великий Пост так хорошо, как сейчас, я могу зарабатывать. Пусть! Неделю всего на Хитровке, ан не в огольцах, а своими силами кормлюсь. Справлюсь.
  
  После ужина мужики посидели немного, обсуждая день и сёрбая кипяток. Потом подымили махрой и почти все легли спать, ворочаясь на подстеленных на нарах тряпках. Несколько, самых молодых и азартных, с часок поиграли в карты, переговариваясь негромко.
  Залез наверх и я. На втором етаже мужики спать не любят, так что просторней. Вольготно раскинуться можно! Только что душно, да дым табашный под потолком собирается.
  Поворочавшись немного и раздавив несколько клопов, вздыхаю щасливо. А жизня-то налаживается!
  
  
  
   Двенадцатая глава
  
  
  
  - Утро! Подымайся, народ! - Мужики сонно заворочались на нарах, а Иван Ильич затеребонькал слегонца уполовником по чугуниевому котлу, подымая крышку. Зеваю, сонно потягиваясь и принюхиваясь, скинув с себя тряпьё и сев на нарах. Запахи... ух!
  - Гусачника с утра саморанешнего перехватил! - Похвалялся Иван Ильич важно, мешая в котле, - ливера понабрал, да штей и сварил!
  Ворча и позёвывая, мужики потянулись к котлу с мисками.
  - Скусно! - Похвалил один из старших мужиков, попробовав и расправив лохматые сивые усы, нависающие надо ртом, - Не всякая баба такие шти сварит!
  - Обабишься скоро! - Загоготали добродушно мужики помоложе.
  - Никшните! - Остудил их Иван Ильич грозно, - Никак в обжорках исть захотели, кровные свои переплачивая? То-то! Сами кашеваром оставили постоянным, хучь и выздоровел уже, теперя не пищите! Нравится хлёбово, хотца скусно и подешевше исть, так и не дразнитеся.
  - Так их! - Одобрил сивоусый Пахом Митрич, - А то ишь! Тута мяса мало что не половина, да капуста, да пшено! Сытно так, что до самого вечору брюхо урчать не будет, а ишшо и скусно. А они того! Выкобениваются! В армии кашевар первый опосля унтера, а уж ефрейтор какой так и вовсе - со всем уважением к иму подходит.
  - Да мы шутейно! - Засмущалися мужики, - Ты извини, Ильич - не со зла то, а сдуру!
  - То-то! - Иван Ильич расправил плечи, - Ну, подходи, народ! Кому мало будет, так опосля подойдёте ишшо, я лишку наготовил, на пузени ваши бездонные!
  Подошёл и я вместе со всеми - как равный, ибо свою денюжки тожить сдаю в общий котёл. Добытчик! А значица, взрослый почти мужик, только что усы не растут. Иван Ильич щедро наложил ажно до самых краёв, чуть не с напупинкой. Отойдя чуть, губами снимаю юшку, чтобы под ноги не расплескалося.
  - Скуснотища! - Хвалю дядьку от всей душеньки и отхожу в сторону, присаживаясь на нары. Миску на колени, подстелив тряпицу. Черпаю ложкой то капусту с юшкой и пшеном, то ливер, и ем, отдуваяся. Скусно и сытно - страсть! Я так сытно, как здеся, на Хитровке, и не едал никогда. Шутка ли, кажный день по два раза цельную миску наливают, да таку здоровенную, что ажно заталкивать в себя приходится, чтоб вместилося.
  То шти, то кулеш, кашу вон давеча грешневую ели. С маслом! И хлеба ржаного кажный раз - кусище почти с фунт, я и половинку одолеть не в силах, с такой-то мисищей. За пазуху прячу, да потом и доедаю. Сытно! Не жисть, а скаска!
  Потом ишшо иван-чая кажному - сколько влезет, хоть усцысь потом. Некоторые лакомки сахар достают, но на таких осуждающе смотрят. Балованные!
  Посидели мужики, надымили махрой, да и побрели по работам. А мне рано пока. Оно ведь как? У кого прислужники есть или сами всё делают, так оне с утра всё по хозяйству и выполняют. А если кто почти из господ, так те ленивы, позже встают. Ну или прихворал если кто. Вот тута и я руки свои предлагаю, значица. А ведь попервой ух как ноги бил! Все проулки оббегать пыталси.
  - Ну что, помощник? - Улыбнулся Иван Ильич, - Помогёшь или сразу побегишь?
  - Помогу, дяденька!
  Оно ить и не тяжело работу бабскую делать, ан не отлучишься-то далеко от комнаты. Портяночники, они такие! Хорошо ишшо, что мы по соседству с такими же мужиками живём, а не с ворьём, значица, но всё едино. В любую щель пролазят, сволота такая! Как клопы.
  Само важное - воды натаскать. Оно ить дяденька отлучиться далеко не может, а её много надобно. Посуду помыть, умыться с утра да в вечор. Оно вроде и немножечко, а мужиков почитай тридцать душ. Кажному по чуть, вот тебе и вот!
  - Такое сегодня снилося, ну смех и грех! - Меня ажно распирает, так рассказать хотится. Так-то, при мужиках, стесняюся - ну как на смех подымут, зубоскалы? А Иван Ильич, он мущщина сурьёзный, не балаболистый.
  - Ну-ка! - Не переставая отшкрябывать в тазу мисы, заинтересовался дяденька.
  - Вроде как я, но взрослый совсем, - Начинаю взахлёб, - Лет двадцать поди. И здоровый! Жилистый, но плечи - во!
  Руками показываю плечи, отводя их мало что не на аршин о своих.
  - И танцую с дружками посерёд города незнакомого.
  - Не Москва?
  - Не! - Мотаю головой, - Чужинцев много, то исть совсем чужинцев - арапов всяких да турок с китайцами. И одет я чудно, в рубаху без рукавов. А народ-то не плювается бесстыдству такому, а смотрит и хлопает, да денюжку даёт.
  - Ишь ты! - Качнул головой дяденька, - Коленца-то хоть помнишь?
  - А как же!
  Хучь и сыт так, что брюхо под завязку, ажно у самого горла стоит, а показать могу.
  - Ишь ты, - Иван Ильич удивлён, - А ишшо?
  Коленца непростые, многие и показать-то не могу - так, словами ишшо объясняю.
  - В кои-то веки что дельное приснилось, - Пушит бороду дяденька, - а то ране всё больше хрень всякая, забавки одни про телеги самобеглые.
  - А это не забавка?
  Дяденька протягивает руку и закрывает мне рот. Только тогда и понял, что с открытым, стоял, ну совсем как маленький! Ажно запунцовел.
  - Забавка, - Дядька садится на нары, обтирая руки о подол домотканой рубахи, - но така... пользительная. Коленца-то незнакомые да антиресные. Научиться коль выкаблучиваться, так недурственно будет. На селе у нас плясунов завсегда приглашали хучь на свадьбы, хучь куда. Худо ли, погостевать-повеселиться, скусно поисть да бражкой запить? В городе-то ишшо интересней должно быть.
  Иван Ильич пушит бороду и молчит долго, морща лоб.
  - Вот что... слыхивал я, что певунов и плясунов первеющих купцы загулявшие любят с собой таскать. Кормят-поят, да денюжку какую дают. А?! Оно конечно не ремесло, ан кормит, и поговаривают - не худо. Здеся главное - к винищу-то не привыкнуть!
  Ишь! Озадачившись, сажуся думать. Слыхал я плясунах да певунах, которых рублёвиками одаривают, но чтоб сам... Ха! А почему и нет? Кулачник я хороший, и не потому, что здоровый очень, а вёрткий и быстрый, ну чисто горностай. И ухватки отрабатываю потому шта. Может, и коленца плясовые тоже? А?!
  
  - Егорка! - Никак знакомый голос?
  - Мишка! Пономарёнок!
  Стоит поодаль от входа, приплясывает в валенках стареньких да одёжке худой, что для дел по хозяйству приберегал. Так обрадовался дружку, что ажно обнялися.
  - Я тебя какой день выглядываю, - Рассказывал он, вцепившись в рукав и опасливо поглядывая по сторонам. Публика здеся такая, оглянуться не успеешь, как с вывернутыми карманами очухаешься, и енто если повезёт! Многие и вовсе не очухиваются, значица, - ты здеся как? Совсем плохо?
  - А давай в гости? Чаем напою! С сахаром!
  Важничая немножечко, провёл Мишку к себе. Только по дороже раз остановилися, чтоб он посцал-то, а не в штаны напрудил.
  - Дружок-то мой, значица, - Представляю его Ивану Ильичу по всем правилам вежества, - Мишкой звать. Портняжка будущий.
  - Ишь ты? - Дяденька протягивает руку, пожимая, - Хороший дружок, раз сюды сунуться не побоялся. А я Иван Ильич, земляк Егорки и егойного отца знакомец.
  Расслабился Пономарёнок, ну да оно и понятно. Земляк всё ж, не абы кто. Да ещё и отца знавал, это почти што сродственник, особливо когда в Москве встретилися.
  За-ради такого дела чай достал, чуть не полфунта по случаю досталися. Шуганул портяночников от извощика знакомого, когда тот выпимши был, так тот потом спитым чаем и отдарился. Честь по чести, в коробочке красивой, берестяной.
  Балую я себя иногда!
  Иван Ильич кипятку поставил да чай заварил. Попили с сахаром, что мне в тот раз разбойники знакомые с собой в карманы насували. Дяденька с нами одну чашку для вежества испил, ну и Понамарёнка расспросил заодно житье-бытье. Потом отошёл, значица, и мы уже вдвоем сидели, ну чисто взрослые из господ!
  - Хорошо устроился-то, - Без зависти говорит Мишка, - никак враки всё, что на Хитровке пропащие совсем?
  - Не врут, - Мотаю головой так, что мало не отрывается, - и ты сюда вдругорядь не ходи! Сейчас, перед летом, калуны новых попрошаек себе набирают. Старые-то за зиму повымерзли. Могут и того...
  - А вот и не боюся! - Хорохорится Пономарёнок.
  - Я вот боюся! - Мишка затихает - понимает, что всё сурьёзно, - Хучь и боец кулачный, ан среди годков, взрослых-то не побью.
  - А мастера свово? - Не удерживается дружок.
  - Случайно! Пороть меня вздумал, а сам опосля пьянки жутчайшей. Ну а мне што? Уже тогда понимал, что не удержуся я у него, ну и отбивалси. Да и мастер такой злой был, что боялся - забьёт вусмерть! Как давай лягаться, не видя ничегошеньки! Ну и попал так вот, удачно.
  - С единого удара свалил, ха!
  - Удача, Миша, - Качаю головой.
  - А... так он же в Пост Великий руки распускать вздумал, - Оживляется Пономарёнок, - и кругом неправ был. Боженька наказал!
  - Не иначе. Да ты пей, пей чай-то! И сахар бери!
  - А что там с энтими... калунами? - Мишка сёрбает чай по господски, с блюдечка, зажав кусочек сахара меж зубов.
  - Новых набирают. Они обычно родителям денюжку за них платят, вроде как в энту... аренду берут, на год. Бывают, двух-трёх возьмут, да ни един года не переживает! Оно на холоду-то плясать перед господами, чтоб подавали больше, долго ли протянешь? А если без денюжек можно робёнка умыкнуть, то и тово, скрадут.
  - А убежать?
  - Куды? Ручки-ножки ломают, чтоб жалостливей выходило, а то и глазоньки выжигают.
  - Жуть, - Ёжится дружок зябко, - А полицейские?
  - Что полицейские? В доле они. Сбежишь коли, ещё и вернуть могут!
  Рассказываю про Хитровку да как устроился. Мишке всё любопытно, а то врак среди годков ходит немало.
  - Хватит! Давай рассказывай, что там деется?
  - У нас? - Пономарёнок задумывается, - С Дрыном всё то же самое... хотя погодь, я тя денюжку принёс.
  Опасливо поглядывая на повернувшегося спиной дяденьку, достаёт тряпицу. У меня ажно в груди теплеет - хороший у меня дружок-то! Деньги не оставил, да не побоялся с ними на Хитровку. Это, правда, по незнанию больше, да потому, что никто и не думал, что у мальчишки деньжищи таки могу быть. А там бы ух! Средь бела дня ограбили бы, на виду у людёв.
  Обниматься-то не стал, но глянул на Мишку етак... выразительно, что тот аж запунцовел, собой гордяся, да смущаяся.
  - Ништо, Егорка, ты ж друг мой, а не абы кто!
  Помолчали неловко, и некстати ворохнулся Тот-кто-внутри:
  ' - Мент родился!'
  - А, так о мастере-то! - Вспомнил Мишка, - Ты ему влупасил-то, так он сгоряча и выскочил во двор. Ну то исть не он сам, а супружница евойная, и как начала голосить! И такой ты, и сякой, и разбойник весь из себя. Не знал бы тебя, так напужался бы, ей-ей!
  Посмеялися, друг дружку толкаючи, мало чай не опрокинули.
  - Мастер влупасил ей потом за стыдобушку такую, да и сам не умнее оказалси.
  - Ну?!
  - В полицию твой пашпорт отнёс, - Пономарёнок развёл руками, - так что теперь преступник ты получаешься. Только там не всё так просто получается - слыхивал я, как потом народ разговаривал. Москва, она же знаешь сам - большая деревня.
  - Ну да, ну да.
  - Вроде как ты и преступник, но ентот... жертва обстоятельств. Поймают коли, наказывать сильно не будут. Может, в колонию детскую направят, но они ж всяки бывают. Иные, говорят, и ничего себе так.
  - А! - Мишка перебил сам себя, - Вляпался-то Дмитрий Палыч с тобой! Жалобу подал, ан сгоряча всё как есть и выложил. И как давеча пьяным был, и как ты смотрел дерзко... Епитимья теперя на нём - страсть! Всяко-разного батюшка понавесил, да ишшо и под присмотр полиции попал.
  - Может, под надзор? - Хмурю лоб, - А то про надзор слыхивал, а под присмотр - нет.
  - Присмотр! - Замотал тот головой, - Сказали, что теперя учеников брать запретят и будут заходить, проверять его поведение и...
  Мишка задумался, вспоминаючи, но так и не вышло.
   - ... ну и вообще!
  
  - А я, брат, отца знакомца встретил, так до сих пор не нарадуюсь! - Мотаю головой в сторону Ивана Ильича, - Ничегошеньки-то про отца и не знал! Беспамятный, а тётки коли спросишь что, так ажно пожалеешь - весь такой-растакой, мало что не пропойца. Деревенские тож как вспоминали, так чуть не плевалися. Толком никто-ничего, но вот так вот!
  - А на деле? - Мишка подался вперёд, он мою жизню знает и потому любопытствует.
  - Из солдат, - От важности приподнимаю плечи, - С туркой воевал, а домой как пришёл, так оно и того... холера всех съела. Никого не осталось, ни единой душеньки! Ну и пошёл по свету бродить.
  - А земля? - Мишка деревенский, знает общинный быт.
  - Земля-то да, но каково жить так - вспоминаючи постоянно родных? Оно и так-то не сладко, после туретчины-то, а тут и вовсе.
  - Это да...
  - Бродил так по дворам, да не нищенствовал. Грамотный, да ремёсла всяки-разные знает, в солдатчине научился. А мать мою встретил, так и прикипел. Не юнец уж, а глаз отвести не мог. Она, говорят, в молодости чуть не первая красавица в уезде. Многие на неё глаз положили! Иван Ильич говорит, что такие страсти были, что ой! Одни на мать мою глаз положили для себя, другие для сынов, внуков или племянников. А она солдата отставного выбрала.
  - Хорошо жили! - Подливаю Мишке кипятку и подвигаю сахар, - Душа в душу, да и хозяйство крепкое. Деревенские тоже вроде как смирилися, отец-то первый кулачный боец был! И как стеношник, а уж как сам на сам, так и вовсе!
  - Дак и ты!
  - Агась! В отца. Рукастый ён, да из солдат, да боец первеющий, затронь такого! А как помер от лихоманки, так и всё, чуть не кажный позлорадствовать успел. Он, вишь, при общине был, да наособицу, вот и попомнили.
  - Дела... - Протянул дружок. Помолчали немножко, поговорили о всяко-разном.
  - Ты на Ходынку-то пойдёшь? - Полюбопытствовал Мишка.
  - А то! Подарки не кажный день раздают, да ишшо и такие, на коронацию чтоб. Кружка с вензелями, колбасы полфунта, сайка фунтовая, пряник гербовый, сластей всяко-разных почти на фунт, да всё это в платок ситцевый узорчатый!
  - Встретимся на Ходынке, - Пообещал Пономарёнок, - Все наши там будут!
  
  
  
   Тринадцатая глава
  
  
  
  На Ходынку пришёл с земляками в вечор, и не одни мы такими умными оказалися. А то вишь ты, не кажный день коронации ампираторские бывают. На саму коронацию, знамо дело, никого из бедноты не позовут, но и подарки памятные, худо ли?! Кружка да плат, уже есть чем похвастаться перед роднё-то и знакомцами. Штоб завидовали! А сайка? Пряники с колбасой? Ого-го! Не на кажной свадьбе так полакомиться-то можно!
  Тёплышко уже, так что многие пришли целыми семьями, устраиваясь на припасённых рогожах с детками. Все благостные, умильные, но ишшо и таки... будто волкодав хозяйский - смотрит на зашедшего во двор незнакомца и помалкивает, потому как ён с хозяином мирно разговаривает, ан вцепиться-то в глотку чуждинцу готов!
  - Бают, не всем подарки достаться могут, - Озабоченно сказал Ваня, расчёсывая дёргано нечастую по молодости бороду деревянным гребнем, - Всё своим да нашим, а как до раздачи дойдёт, так и кончилися.
  - Могут, - Соглашается один из земляков, расстилая рогожу для ночлега на чистом песке, поросшем редкой травой, - оне всё могут! Четыреста тыщь подарков, а народу охочего куда как побольше будет!
  - Не зря пораньше пришли, не зря! - Убеждённо говорит Ваня. Он молодой совсем и по молодости важничает иногда там, где и не надо. Вроде как выросла борода и ума сразу прибавилося. Мужики на такое только ухмылятся да поддевают беззлобно. Пусть, то его дело.
  Зряшно только от годков своих отдалился. Оно понятно, что со старшими лестно ему, но при том же переделе не только едоки учитываются, но и кулаки. По десятинам всё точнёхонько будет, ан нет если крепких кулаков да дружков решительных, то отведут землицу в самых неудобьях.
  Ну да то его дело - может, он в городе остаться хотит. Есть и такие средь земляков, есть.
  Оно ведь кто как устраивается - один в город зимой норовит податься, чтоб зряшно хлеб на печи не есть да на хозяйство мал-мала подзаработать. Другой почитай весь год в городе и работает, в деревню только наезжает изредка, а потом глядишь - вовсе в город переехал.
  Может, местечко нашёл получше, в городе-то, а может - дома ему местечка не нашлось. Бывает и так, меня хоть взять.
  Я когда на Хитровку прибежал, да с земляками поселился, так по весне больше половины народу поменялось-то. Одни, значица, деньжат подзаработали, да и домой подалися. А другие, значица, наоборот.
  Много вспашешь-то, если лошадь до травки не дожила, да околела с голодухи? То-то!
  А у богатеев сельских да деревенских брать можно в долг - хучь зерном, хучь лошадь арендовать. Вот только отдавать приходится много больше, чем брал. Кулаки-мироеды, они такие. Сволота!
  Есть и такие, как Ваня - заработать в городе решил, да от отца отделиться. Своим хозяйством жить. Разные все.
  
  - Гля! - Ткнул меня с бок один из мужиков, обдав табашным запахом, - Никак дружки твои?
  Я как увидал, так и подскочил, только руками махаю, чисто мельница. И рот сам расползается, в улыбке-то.
  - Егор!
  Дружки окружили, улыбаимся да обнимаимся, по спинам друг дружку колотим. Знамо дело, не виделися давно! Пущай не все из нашей кумпании смогли прийти, а шестеро только, но и то здорово. Скучал ведь!
  Мишка-то Пономарёнок раз прибежал, да раз с ним и с Дрыном потом увидеться довелося, уже не на Хитровке, а чуть поодаль. Оно ведь как? Им к нам, на Хитровку, суваться опасно - калуны. А мне туда, потому как полиция и хозяин бывший. А ну как схватит?!
  - Мы у Федула Иваныча еле отпросилися, - Дрын ажно подпрыгивает, так его распирает всего. - Сам не идёт, печёнку что-то прихватило, ну и нас одних не пущал.
  - Антип что? Подмастерье?
  - А! К зазнобе на завтра отпросился, раз уж выходной, там дело к свадебке. Вот мастер и опасался, что обидят нас здеся, без взрослых-то. Еле-еле уговорили! Отпустил только, когда сказали, что при земляках твоих будем!
  - Ну и Пахом Митричу спасибо, - Он кланяется в сторону старшего из мужиков, - что мастеру пообещал присмотреть за нами.
  - Всё, всё, - Смеётся тот опосля того, как дружки мои поклонилися ему вслед за Сашкой, - уважили, показали вежество! Теперя отойдите чуть в сторонку, а то знаю я вас - галдеть будет хуже грачей, торговок рыночных переорёте.
  - Енти могут! - Засмеялися мужики, - Кыш, кыш отседова!
  Отошли чуть в сторонку - так, что на виду у земляков моих быть, но и не мешать им вести мущщинские разговоры.
  - Народищу! - Сказал Ванька Прокудин, самый младший из нас, тараща вокруг светло-серые, чуть лупоглазые глазищи, - Мы покуда шли, так чуть не половину Москвы повидали. Идут и идут, никак не кончатся!
  - Ага, - Подтвердил Архип, вытащив из-за пазухи вялую здоровую моркву, - Кому дать? У меня много! Зубы почесать-то! Народу много, то ладно. Мы-то успели засветло подойти, а кто ишшо подходит только, ноги в потьмах ломаючи. Здеся ж карьер раньше был, ну ямин-то понаоставили!
  - Ох и засрут же ямины эти к утру! - Сказанул Понмарёнок, - Иные, думаю, до самого верха! Чё ржёте-то, ироды? Народищу сколько набралося? У одного из десяти брюхо прихватит, так уже... хватит ржать! Идти когда завтра за подарками, так следить надобно, что в говна не ступить!
  Сидели так, разговаривая о всяком-разном и смеяся поминутно, долго сидели - сильно заполночь, наверное. Оно ведь и им антирес есть о Хитровке и хитрованцах, и мне - о дружках да жизни их. Да не мы одни такие, многие не спали.
  Ну а потом всё, разлеглися потихонечку и засопели. Я чуть не последним заснул, с Мишкой и Сашкой всё разговаривал, уже лёжа. Хотел было ботинки снять, ради праздника обутые, да под голову сунуть, но передумал - больно много тут всяких-разных! На некоторые рожи глянешь - чистый портяношник, может даже и с Хитровки. Так што нет... пущай и прело ногам, да спокойней...
  ***
  Встали затемно ишшо совсем, невыспавшиеся толком и подмёрзшие - на землице-то спать таково, хучь и две рогожи под спинами. Народищу! Страсть.
  - Будто всё ночь шагали сюда, - Озадачился Ванька.
  - А ты думал? - Повернулся к нему Дрын, вытаскивая палец из носа, Сопел себе в две дырки и даже не ворочалси, а народ-то даже ночью подходил. Гля! Поодаль чуть даже торговцы с телегами встали, квасом да чем иным торговать задумали, не иначе.
  -Иди ты! - Не поверил Ванька, скатывая рогожи, которые уже начали мешать людям. В стороне, сгребая песок дырявыми сапогами, забрасывали костёр, переругиваясь с народом. Ране-то надо было забрасывать, а не когда он мешать всем стал!
  - Сам иди! Да вот хоть у Егорки спроси!
  - Давайте-ка собираться поскорей, - Гляжу озабоченно на людёв, которых становится всё больше, - а то и пожитки не соберём, затопчут вот сейчас, ей-ей!
  - Мальцы! - Басовито позвал нас Пахом Митрич, - Сюды давайте.
  Мущщина хмурится, тревожно поглядывая на людёв, да бороду комкает в жилистом кулаке.
  - Не ндравится мне это.
  - Да ладно, Митрич, - Успокоили его, - чегой впусте волноваться-то?
  Начало светлеть и народ двинулся к буфетам, пошли и мы. В тесноте да с яминами, шли запинаяся. Если бы не мужики, то наверное бы отстали, а тогда хренушки, а не подарки царские!
  Мы хорошо подошли, к буфету почти шта, остальные кто где встал. Я пока шёл, нагляделси, многие в яминах встали, места поверху не нашлося.
  Тесно встали, только-только чтоб дышать можно было, и то едва. Мы в серёдке стояли, меж мужиков, а и то сдавливало. Чуть не два часа так простояли, пока не посветлело совсем.
  - Раздают! Раздают! В серёдке раздавать начали! - Завопили многоголосо в толпе, и народ хлынул в ту сторону. Нас сразу сдавило и понесло, как щепки в весеннем ручье.
  - Всем не хватит! - Завопила дурноматом кака-то баба близь от нас, и толпа стала ещё хужей, ещё дурней. Только рты оскаленные да глаза белёсые, чисто как у пьяниц запойных, к коим белочка наведовалася.
  Ванька спотыкнулся, да так и не встал, только и успел я увидеть, как исчезло светло-русая голова понизу, под ногами. Меня толкают, наступают на ноги... то-то порадовался сейчас, что в ботинках, а не босой! Иначе бы уже... как Ваньку!
  Невозможно почти дышать, только локти растопыренные да напружиненные и спасают. Через раз дышу, через силу, будто через тростиночку, когда под водой глубоко сидишь.
  Мы с Пономарёнком руки сцепили, чтоб не разделяться, значица. Ан всё равно, в стороны-то разнесло, и не видно никого из знакомцев-дружков.
  - Робёнков! Робёнков поверху передавай!
  Да куда там! Одни о людях беспокояться, значица, а другие хучь по головам, а подарок царский прежде всего! Меня подхватили было вверх, да потянули, ан не вышло - толпа в сторону шарахнулася, да и я вместе с ей, хорошо хоть не затоптали
  - Мамочка! - Под ногами что-то хрустнуло и я упал вниз, обдираясь о доски, и в воду!
  За мной вслед ишшо несколько человек попадало, чудом не убило. По голове крепко прилетело, еле-еле над водой удержался, за тела мёртвые цеплячись, да бревенчатые стенки колодёза. А сверху ишшо падали, ишшо...
  Карабкаюся поверх тел и молюся Боженьке за грех свой невольный. И чтоб не убило, значица. Баба одна немолода, чуть не тридцать лет ей, жива ишшо, но уже отходит. Грудь ей так сдавили, что мало не расплющена. И я поверх...
  - Боженька добрый...
  Нога подломилася, упал, а сверху на меня ишшо попадали. Только хруст в ноге и боль такая, что ажно в беспамятство кинуло. Потом очнулся едва, как сразу и понял - где! Под телами мёртвыми. Да как рванул! И снова с беспамятство уплыл, от боли, значица.
  Очухался не знаю через скока, и уже осторожно начал. Только Боженьке молюся, да пытаюся выбраться из-под тел. Тёплые ишшо, иные стонут.
  - Дяденька, сейчас! - Рву с себя рубаху, но так - полулёжа, неудобно. Пока пытался рубаху на бинт, так дяденька кровью и изошёл, только дёрнулся напоследок.
  Вылез! Лежу поверх тел, левая нога чутка ниже колена поломата так, что ажно косточка белеет, я мясо округ кости опухлое и в кровище. Страшно! Испужался, что тоже кровью изойду, какдяденька тот и ну вправлять!
  Дёргаю, да составить пытаюся. Не выходит, и у меня ажно слёзы от глаз. Да не от боли, а от досады почему-то. Досадно мне так вот умирать!
  Поверху заговорили и я орать стал, чтоб нашли, значица. Куда там! Не слышат. А мне в колодёзе слыхать хорошо, как пожарные тама в трубу трубят - подъезжают, значица, чтоб работать. Людёв спасать. А меня не слышат.
  Слёзы сами покатилися, как у маленького. И не стыдно совсем, ну ни капельки!
  Орал так, орал, ажно в глотке пересохло да грудь разболелася. Пить охота и того... по нужде. Терпел-терпел, а потом снова в беспамятство впал, ну а когда очнулся - понял, можно больше и того... не терпеть. Ну да после того, как в кровище перемазался, сцанина за воду родниковую покажется. Только и того, что стыдно за грех невольный - мёртвых обосцал.
  - Батюшки! - Донеслось сверху, - Вашбродь, тут такое!
  А потом мне на голову что-то упало, я снова обеспамятел.
  
  Очнулся уже наверху, когда мне голову заматывали.
  - Единственный там живой был, - Кому-то в сторону сказал усатый дядька-санитар с рябым лицом, - соизволением Божьим, не иначе!
  Дядька перекрестился, больно придержав меня за голову одной рукой, и я невольно застонал.
  - Очнулся, касатик?! - Обрадовался он, повернув ко мне лицо, - Вашбродь, мальчонка очнулся-то!
  - На дрожки его, Сидор, не отвлекай!
  Санитар на руках перенёс меня в повозку, где лежали другие поранетые.
  - Н-но, родимые! - Прикрикнул кто-то невидимый и повозка тронулась. Каждый поворот её колёс отдавался болью в голове и ноге, и я снова впал в беспамятство.
  
  
  
   Четырнадцатая глава
  
  
  
  Я снова в толпе и не могу пошевелиться. Липкий страх сковал рученьки и ноженьки, повесил замок на роток.
  - Уу... - Загудел люд и двинулся в сторону буфетов. Ноги мои сами идут, без моего ведома. Как и все, я разеваю широко рот и тяну руки в сторону подарков, - На всех не хватит!
  - Хрусть! - Разлетелась Ванькина голова под моими ногами.
  - Хрусть! - И доски, коими прикрыт колодёзь ломаются, я лечу вниз. Снова. Топчусь по раздавленной груди умирающей женщины, кричу наверх не слышащим меня пожарным.
  - Несанкционированный митинг! - Орёт на меня фигура в странной каске с прозрачным забралом и замахивается чёрной дубинкой, - Не положено! Разойтись!
  Дубинка опускается мне на голову, короткая вспышка боли, и вот я иду в первых рядах демонстрации, держа в руках транспарант. На мне и моих товарищах жёлтые жилеты. Надпись на стене, мимо которой проходит колонна 'Вавилон горит'. Написано не по-русски, но я понимаю.
  - Ваше благородие, - Обращается ко мне усатый санитар, страшно косясь куда-то в сторону.
  - Наш царь - Мукден, наш царь - Цусима !
  - На царь - кровавое пятно!
  Невысокая коренастая фигура на броневике, зажав в руке головной убор, что-то декламирует, а голос со стороны читает стихи. Вслушиваюсь до боли в голове, но снова доносится вой толпы, идущей за царскими подарками.
  ... - Он трус, он чувствует с запинкой,
  - Но будет, час расплаты ждёт.
  - Кто начал царствовать - Ходынкой,
  - Тот кончит, встав на эшафот!
  Коренастую фигуру заслоняет человек с дубинкой и орёт, наклонившись ко мне:
  - Не положено!
  Слюни при этом летят через прозрачное забрало. Замах, пытаюсь уйти... просыпаюсь с дико колотящимся сердцем.
  - Не положено так орать, соколик, - Говорит санитар, склонившийся надо мной, - людям-то отдыхать нужно, а ты криками своими всю палату перебудил.
  - Ништо, - Доносится хрипло с соседней койки, - мы друг дружку будим регулярно. Чичас он нас, а через час кто другой, хе-хе!
  Покачав головой, санитар молча поправляет мне одеяло, вытирает выступившую на лбу испарину и уходит, пару раз странно глянув на меня и мелко крестясь.
  Сон, как это обычно и бывает, растаял почти без следа в странной дымке беспамятства, оставив только больную голову и дурное настроение. После Ходынки ни единой ноченьки не поспал нормально, всё кошмары замучили. Две недели уж в Старо-Екатерининской больнице, а всё никак не пройдут.
  И эта вина... застонав еле слышно, вспоминаю Ваньку. Почему-то во сне в его гибели виновен я. Ванька Прокудин, Сашка Дрын, Аким Ягупов. Трое... трое дружков моих погибло на Ходынке! Во сне я знаю точно, я виновен! А наяву...
  Скрипнула соседняя кровать, и Мишка Понамарёнок, опираясь на костыль, пересел ко мне.
  - Снова?
  - Угу, - Не вставая, повернул голову и уткнулся мокрым от слёз лицом в штанину его больничной пижамы. Почти тут же отвернул голову, чтой-то стыдно стало от слёз.
  Мишку успели выдернуть из толпы, передали в сторонку на руках, поверх голов. Ногу только повредил, и дохтур говорит, что хромым навсегда останётся дружок мой. Связку, сказал, на левой ступне, порвали. Но Мишка не унывает - говорит, что для портняжки это не страшно, всё равно сидя работают. А что ходить будет с палочкой, так оно и ничё, зато в солдатчину не возмут!
  Кошмары ему не сняться-то, отчего Пономарёнок почему-то виноватится. Глупо, но я-то чем лучше? Во снах голова Ванькина раз за разом под моими ногами раскалывается.
  Повезло нам, что в больничке друг дружку встретили. Как вцепилися! Не оторвать. Дохтура здеся хорошие, добрые - сжалились, уложили на соседние койки. А не будь Мишки, так мог бы и того... с ума спятить.
  Мало мне кошмаров Ходынских, так ещё и Тот-кто-внутри ворохнулся. Знал он, зараза такая, что будет. Не знаю откель, но знал! Такая ненависть поднялась, ажно в беспамятство тогда снова впал.
  А там и понял, что никакого Того-кто-внутри и нетути. Я это, самый что ни на есть я. Сам себя ненавижу, так получается.
  Потом только разобрался малёхо, что виноватить нужно не себя, а того, кто меня попаданцем сделал. Память подсказывает, что дело это налажено так, что проще только баклуши бить . Тыщщами людей куда хошь отправляют! Хучь поодиночке, хучь кораблями цельными. А мне вот не заладилося, криворукий отправляльщик попался.
  Должен был ого-го! Как все попаданцы порядочные. А хренушки. Даже память теперь, ну чисто книжка старая, которую никуда, кроме как на растопку. Размалёванна вся господскими детьми, изорвана и запачкана. А теперя ишшо и кухарка листы выдрала и сложила около печки - чтоб не возиться, значица.
  Пойди теперя разбери, что где. Каких листов вообче нет, какие запачканы. Ентот... паззл! Понятно, что деталей в ём не хватает, а каких и сколько, поди разбери. Складываются вот наугад осколочки памяти, ан цельного лубка не получается пока. Такие вот только вот картинки с жёлтыми жилетами и дубинками. Нет бы что полезное!
  И ето... вроде как и разобрался, что нет никакого Того-кто-внутри, что ентно я сам и есть, ан лучше не стало. Ране-то как? Знаешь, что кто-то взрослый тебе подсказывает иногда что дельное, что ты не один. Вроде как дядюшка голос подаёт. А теперя хренушки. Будто сродственника потерял.
  
  Заснуть так и не удалося, да и не хотелося, ежели честно. Да и что спать-то? Спи да ешь, ешь да спи. Если бы не нога поломанная да рёбра, да кошмары енти по ночам, так чисто рай. Спи себе на койке на чистой простыне, а не на тряпье на нарах из горбыля занозистого. И народишку в палате всего-то чуть больше двадцати душ, а не тридцать с гаком, как в ночлежке. Чисто ентот... санаторий! Только кровью да ранами гнилыми пахнет, но портяношный дух хужей, вот ей-ей!
  Да и в колидор в ночлежке выйдешь, где сквозняки, оно не лучшей получается. Хитровцы, они ведь как многие... того. С нужниками там так худо, что почти никак. Так што под стенами и серють многие, а сцут так и вовсе все.
  Выгоняют иногда 'золоторотцев' чистить, за водку-то, а толку!? Народу-то ого сколько! И кажный второй не отпетый, так отпитый, нормально не втолокуешь - где льзя, а где нельзя.
  В животе забурчало и я подхватил костыль, встав в койки. Тяжеловато оно вставать-то. Нужно чтоб как солдатик, не разгибаясь, рёбра-то поломаты, весь полотном потому перетянут, чисто барышня в корсете. Туды-сюды наклониться - сразу ой, колет в грудях.
  - Пойду до нужника прогуляюсь, - Докладал вставшему было Мишке, чтоб за мной не увязалси.
  Сделал своё дело и сижу, чисто господин какой, на стульчаке мраморном. Руку к газетке, положенной нарочито для того самого, тяну. Оторвать, помять... прочитать.
  - Современных укреплённых пунктов в Азербайджане не имеется, но зато почти во всех значительных городах...
  Читаю свободно, только некоторые буквы кажутся лишними. Задумался и зачитался так сильно, что ажно задница затекла и замёрзла. Помыл руки в рукомойнике и побрёл назад задумчивый, костылём по полами постукивая.
  Вот что хошь делай, а по всему выходит - я не научился читать, а всегда умел. Ну, когда от беспамятства очухался, так и сразу.
  Это што такое получается? Умел, но не мог? Чешу затылок, значитца, вспоминаючи... Так оно и выходит-то! Попадалися вывески какие, а я пялился на них баран-бараном. А сейчас вроде как задвижку печную перед глазами убрали, и видно всё. Ну то исть не видно, а...
  Запутавшись окончательно, плюнул на всю эту... херомантию? А нет! Мистику, во!
  Сидели с Мишкой до самого завтрака, да в шашки играли. Умственная игра! Здеся, в больничке, есть шашки и домино для выздоравливающих. Жаль, карты запрещают! Мне дяденьки разбойники такие трюки шулерские показывали антиресные, а опробовать-то не на ком.
  Я было подумал сунуться к взрослым, но там свои дела, мущщинские. Цигарки махорочные смолят одна за одной, так что только туман дымный, даже открытые окна не помогают. И разговоры такие, всё больше о бабах да о семьях, ну и зачем я там?
  Так-то, если помочь повернуться или цыгарку скрутить, так я завсегда. Что могу, то и помогу. А лезть не нужно.
  
  Зазвенел колокол и все ходячие потянулися на завтрак по колидорам. Мы с Пономарёнком могли бы и в палате есть, да зачем санитаров лишний раз трудить? Всё равно шкандыбаем потихонечку по больничке. Да и есть приятней там, где едой пахнет, а не гноищем, говнищем и махрой.
  Доковыляли, друг дружку поддерживая, да уселися рядышком, с краю стола.
  - Как баре, а?! - Мишка одними глазами показал на санитаров, разносящих еду.
  - Баре, - Хмыкнул сидящий неподалёку плотный мужик, извощик по виду, - вы ещё по малолетству в трактире-то небось и не бывали? Эх вы, мальки-пескарики!
  Каша молошная, ситный с маслом, канпот. Ну господа как есть! Смолотил быстро, даже не заметил как.
  - Скусно! - Облизываю ложку после каши и кладу назад, тут же задумываясь: а может не 'скусно', а 'вкусно'? Копаюся в памяти, но чтой-то не выходит толком. Вроде как могу и по-господски говорить, но как-то иньше - не так, как говорят ныне. По-господски, но по неправильному господски.
  - Что задумался-то? - Пихает в бок Пономарёнок, не выпуская из рук кусок намазанного маслом самонастоящего ситного.
  - Так, ерунда всякая.
  Потом об ентом додумаю!
  
  К полудню ближе к Мишке пришёл мастер евойный с супругой. С гостинцами, значица. В саму больничку их не пустили - не положено, а во дворик - всегда пожалуйста! Дворик, ён для этого и нужен. Воздухом чтоб подышать да с родными видеться, другим больным и поранетым не мешая.
  Маленький ён, дворик-то, а больных и родственников-свойственников много, ажно тесно малость. Локтями не пихаемся, но на этом и всё. Чего уж тут, больничка-то наша для чёрного люда построена, а не для господ! Да и Ходынка ента, будь она неладна. Ажно в колидорах поначалу кровати стояли, а палатах так и вовсе - не пройти.
  Потом кого домой выписали, а кого и того... на кладбище. Отмучилися, значица.
  Федул Иваныч бледный, под глазами круги, сам на себя не похож. Сунул Мишке узелок с гостинцами, а у самого чуть не слёзы из глаз, так жалко ученика.
  Ну так он человек совестливый и хороший - по-настоящему хороший, а не как у попов - чтоб в церкву ходил да в кружку для пожертвований денюжку кидал. Даром что ученики плачёные, как к родным к ним. А тут такое! Знамо - винит себя, что отпустил! Хучь и сказал ему Мишка, что они всё едино сбежали бы, ан всё равно. Хороший человек.
  - Как вам здесь? - Бледно улыбнулся портной, - Что врачи говорят?
  - Я хромой останусь, - Пономарёнок улыбается слишком сильно, губы растягивая, и тут же частить начинает:
  - Но то ерунда, Федул Иваныч! Жив, руки целы, глаза зорки - так уже рад до беспамятству! Проживу!
  Мастер улыбается через силу и кивает.
  - Ну а ты? - Ён смотрит на меня, - Давай я с врачом переговорю, тебя потом на выздоровление к себе...
  - Не надо, дяденька Федул Иваныч! - Я ажно руками отмахиваюся, - Сразу всплывёт, что я бегунок от мастера, а ён такого наговорил полиции, что мало не преступником окажуся!
  - Я думаю, что после такой трагедии полиция пойдёт навстречу, - Мастер настроен решительно, аждно напружинился весь.
  - Федул Иваныч! Сбегу! Вот ей-ей сбегу! Ну что полиция сделает-то? По закону они должны мастеру меня вернуть, понимаете? А я туда не хочу, вот хучь убейте! Пусть сто глаз соседских присматривать будет за мной, ан всё равно - тошно жить-то будет под взглядами ненавистными.
  - А Хитровка, - Перевожу дух, - то знамо дело, не мёд и мёд, но я-то не с нищими гужуюся и не с разбойниками. Земляки мои костромские на заработках, ну и я при них. На еду и ночлег заработать - ну вот легко получается, ей-ей! А тама и осмотрюсь, можа приткнусь куда получше.
  - Без документов-то? - Видно, что Федул Иваныч возражает уже скорее для порядку, - Не тяжко так жить?
  - А! - Машу рукой, - Позже сделаю, есть возможности. Многие так живут, безпашпортными, и ништо!
  - А нога? Здоровье-то что?
  - Хорошо всё! Через две недели должны гипс снять, - Стучу себя по уложенной в камень ноге, - и вроде как всё хорошо. Дохтура говорят даже, что и хромоты может не остаться.
  - Но это, канешно, именно что может, - Кошуся на Мишку краем глаз, - но ходить нормально смогу, уже хорошо.
  - И то верно, - Бледно улыбается мастер, - но смотри, если передумаешь, то буду рад видеть тебя.
  Посидели, значица, да и попрощалися с мастером. А сами, значица, в палату не торопимся. На тёплышке-то оно получше, чем в промахоренной палате.
  Говорим о всяком-разном, да я кошуся на соседнюю скамеечку, где два болящих с шахматами разложились. Пожилые такие мущщины, на крысок учёных похожи, что на ярмарках трюки разные выделывают. Из бывших канцеляристов, сошки мелкой из духовного сословия - издали то видно. На Хитровке таких полнёхонько - спиваются, да и на дно. Всякого люда хватает, из всех сословий, насмотрелси!
  Енти до самого дна не дошли ещё, но рядышком, значица. Иначе не здеся бы лечились, а среди господ. Ну или что вернее - дома. Кошуся, значица, потому, что понятна мне игра. Слабо играют, до уровня третьего юношеского не дотягивают. Два хода ещё, и линейный мат тому, что слева.
  Вот опять всплыло в голове, а что, где... вот же ж!
  - Мат вам, Порфирий Модестович! - Донеслося до меня, когда мы подошли к двери. Иль послышалось? Вот же ж!
  
  
  
   Пятнадцатая глава
  
  
  
  - Ну-с, присаживайтесь, молодой человек, - Дохтур в пенсне, чернявый и носатый, показал рукой на низенькую широкую лежанку, стоящую прямо под открытым окном. Я уселся и солнце со всем летним жаром влупило мне в сощуренные глаза, - посмотрим, что там у нас с ногой.
  - У меня! - Опасливо поправляю дохтура Иосиф Давыдыча, пытаяся спрятать ногу под кушетку, - Я это... не давал согласия, чтоб нога вашей стала.
  Помощник дохтура, молодой скубент явно из духовного сословия, фыркает странно, а дохтур щурит весело глаза.
  - Не давал, значит? - Переспросил ён.
  - Не... а то знаю я вас! У кого другого ноги отрезайте для богачей. Я окромя рук, ног да головы, другого богачества не имею. А! Ишшо тулупчик!
  - Договорились, - Дохтур странно дёрнул плечами, закрыв лицо бумажками.
  - Честно-честно?
  - Слово! На ваши руки-ноги, голову и кхм... тулупчик не претендую.
  Протягиваю руку, чтоб скрепить договор, значица, и Иосиф Давыдыч пожимает её, странно корча лицо.
  - Нарочно не придумаешь, - Говорит скубент, - История будет иметь определённый успех!
  Присев чуть, скубент ловко срезал гипс с ноги, и увиденное мне не понравилося.
  - Как у мертвяка! Цвет синюшный и опрела вся!
  - Всё хорошо, - Рассеянно ответствовал дохтур, оглядывая ногу через очёчки, - Насколько я могу судить, кость срослась нормально, даже удивительно. А кожа - мелочь, недельки через две в норму придёт.
  - Здоровски! - Настроение подскочило ажно до небес, - А то я когда вылез из-под трупов, кость так торчала, что ажно страшно было - ну как отрежут?
  - Торчала? Кость? Молодой человек, вы ничего не путаете?
  - Чего путать-то? - Я малость даже обиделся, - Память всегда хорошей была! Соображалка-то, она по-всякому бывало, а память хорошая, не жалуюся!
  - Н-да, - Дохтур встал и снова уселся за стол, - удивительно даже, какой крепкий организм! Всё, казалось бы, против... и на те вам! Благополучное выздоровление. Кто пациенту перелом обрабатывал?
  Чудной дохтур! Сам спросил, сам в бумажках и посмотрел.
  - Мефодиев? Так-так! Ну-с, молодой человек, наступите осторожно на ногу... что чувствуете?
  - Ногу. Ишшо как живот бурчит.
  Дохтур, чудной, снова прячет лицо за бумагами, а скубент фыркает, чисто лошадь. А ишшо из духовного сословия!
  - Боли нет? Тянущего ощущения?
  - Чего? А... нетути, только наступать немного страшно - кажется всё, что нога как сосулька по весне, ломкая.
  - Это пройдёт, - Усмехнулся дохтур, делая какие пометки пером, - Месяцок поберегитесь, а потом снова сможете бегать, прыгать, танцевать.
  - Играть на скрипке, - Вырвалося у меня странное.
  - Играть на скрипке, - Кивнул Иосиф Давыдычь, - А что, молодой человек, вы умеете играть на скрипке?
  В голосе удивление, чёрные большие глаза как-то по-новому оглядели меня.
  - Не знаю, раньше не мог. А теперя, значит, смогу?!
  - Идите, - Махнул рукой дохтур, снова прикрыв лицо бумагами. Милосердная сестричка, приведшая меня и стоявшая всё это время истуканом у двери, тронула за плечо.
  - Какой интересный молодой человек! - Услыхал я, пока дверь закрывалася.
  - Полон народ русский талантов, их бы...
  Так и не дослушал, чегой там еврейский дохтур собирался делать с талантами русского народа.
  
  В больничке держать меня больше не стали, сестричка милосердная вывела меня, не дав ни с кем попрощаться, только и успел, что обуть ботинки прям в колидоре, присев на корточки. Да впрочем, прощаться-то и не с кем - Мишку неделю как забрал егойный мастер, а со взрослыми мужиками я как-то не особо сошёлся. Чего у нас общего-то, окромя палаты?
  Придерживая за плечо, сестричка повела меня к выходу, усадив на лавочку в саду, - Посиди пока, - и ушла.
  - Домой? - Доброжелательно поинтересовался усатый старикан по соседству, обдав меня клубами махорки, - Родителей ждёшь?
  - Сирота я, дедушка, - Ответствую вежественно, хучь от махорки его ядовитой не только глаза и грудь, но ажно печёнку будто разъедает. Не отворачиваюся и руками не махаю, хучь глаза и слезятся.
  - Сирота... - Взгляд его прошёлся по мне, - да никак беспризорный?
  - Хитровский, по весне от мастера сбёг, аккурат в Великий Пост, так допёк ён. Но вы не подумайте чего! Своими руками на хлеб зарабатываю, не оголец и не попрошайка какой!
  - Мне-то што, - Пожал старик костистыми, но широкими плечами и снова выпустил в воздух клубы вонючего дыма, - без документов?
  - Были документы, - Вздыхаю, подбирая под себя ноги, - да у мастера остались. Как сбёг, так ён их, сказали, в полицию передал.
  - Сбёг, да в полицию? Ну тогда тебе одна дорога - в вошь-питательный дом, хе-хе!
  - Я было думал, на воспитание в деревню иль в село отдадут, - Тяну с сумлением в голосе, - деревенский чай, да не сосунок. Четыре рублевика за меня, и в поле работать гож. Кто ж откажется-то!? Себя-то всяко прокормлю, да ишшо и прибыток хозяину.
  - Бегунка-то? Неблагонадёжного?
  Старикан, пыхая дымом и подымая кустистые брови, походя ломает мои хотелки. Эхма!
  - И то верно, - Подымаюся решительно, и к воротам, - Спасибо, дедушка!
  - Иди уж... внучек!
  Ухожу, старательно делая вид, что так и надо. Никто не окликнул... да и есть ли кому дело до меня? Сестричка милосердная, может, и отошла для того, а? Чтоб мог сбежать, значица.
  Выйдя за ворота как так и надо, постарался затеряться во дворах, чтоб не отыскали. А то ну его, этот вошь-питательный дом! Ладно ишшо под осень, можно бы и задуматься было, коли совсем прижмёт. Но летом?!
  Говорят, есть и хорошие сиропитательные приюты, но попасть туда не проще, чем кулаку-мироеду в рай. Какие получше, так деньгу отдай, что пристроиться ! Говорят, до тыщщи рублёв доходит, а за такие денжищи-то чегой не енто... не сиропитать?! Лавчонку в селе можно поставить да товаром затоварить, а то и две. За тыщщу-то!
  Хозяину моему бывшему ста рублевиков хватило бы за глаза, чтоб нормально учил и по хозяйству не загонял. А то ишь ты, благотворители! За тыщщу рублёв, оно бы кажный взялси! Затрат на рупь, прибытка на два, да ишшо и слава, что людям помогает.
  А ентот... вошь-питательный , ну его! Мрёт там народишко хужей, чем крестьянская детвора по весне. И круглый год притом! На Хитровке тех, кто оттуда сбег, хватает. Всякое рассказывают, но никто, вот ни на золотник, хорошего чего.
  Опять забурчало брюхо и пришлось искать во дворах, где бы присесть, да чтоб лопухи поблизости росли.
  - Чегой это ты! - Ребята чуть помоложе встретила меня, не пропуская, насупившись и сомкнув ряды, ровно стеношные бойцы. Задираться против пятерых не стал и по чести рассказал всё как есть. Оно мне надо? Драться-то, коли не лезут пока, да ишшо в чужом дворе. Это токмо кажется, что никого кроме нас и нетути, а вот ей-ей! Бабка чья-то наверняка в окошко поглядывает.
  - Во! - Для наглядности задираю штанину, - Видал!? Говорю же, с больнички ушел, потому как в вошь-питательный дом с ея хотели отправить.
  - Ух ты! - Белобрысый почти до прозрачности мальчишка присел рядом и потыкал пальцем, - Как хромой-то не остался!
  Брюхо опять заурчало и ребята засмеялися.
  - Иди! Вот тама нужник, газеты старые тож.
  
  Вышел как, а мальчишки всё здесь - любопытственно, значица. Я так сразу подумал - эге!
  - Ну, рассказывай! - Обступили меня они, - Что там в больничке-то, как попал?
  - С Ходынки, - И молчу, любопытственность нагоняю.
  - Ну?!
  - Гну! Я не жрамши должен языком чесать? Мало что не заплетается, а тут вас весели!
  Ребята переглянулися.
  - Я картофелин парочку могу, - Нерешительно сказал один - тот, что с рыжиной чуть заметной.
  - Хлеба могу... и сала чуть, старого, - Отзывается второй.
  - Тащи!
  
  Чуть не час цельный рассказывал - про Ходынку, да про больницу, да про Хитровку. Устал уже, да и еду всю, что ребята вынесли, подъел потихонечку.
  - Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?! - Издали сказал колченогий мущщина, спустившийся откуда-то из квартир.
  - Дядя Аким, тут Егор из больницы сбёг, а до того на Ходынке был! - Загалдели мои новые знакомцы.
  - Ишь ты, с Ходынки? Не врёшь? - Он пытующе посмотрел мне в глаза, - Не врёшь... А то вишь ты, много после Ходынки нищих-то объявилось, да все в нос калечеством своим тычут, на жалость пробирают.
  
  С тех домов уходил мало что не по тёмнышку, только-только времени хватало, чтобы до Хитровки добраться. Всё превсё рассказал - про то, как от мастера сбёг, про Хитровку, про Ходынку, больничку, вошь-питательный приют. Не только дядька Аким слухал, но и бабы тутошние собралися.
  Вздыхали, а потом всяко-разной снеди с собой в старый штопаный многажды плат, завернули. Картошка, хлебушек, репок парочка старых, яичек варёных. Ни много, ни мало, а дня на два хватит - не зря языком чесал, значица!
  ***
  - Само-то подошёл, - Бурчу под нос, подходя к Хитровке, - Одни ишшо с работ не пришли, другие на работу не вышли. Работнички ножа и топора, маму их конём.
  - Егорка? - Близоруко окликнул знакомый нищий, побирающийся на папертях так, что хватало только-только на бутылку с немудрящей закуской, да на еду. Не калун какой, а честный пропойца.
  - Он самый! Сейчас до своих сбегаю, потом поговорим!
  - Егор, тама...
  Но я уже не слушаю его, спешу к себе в комнату, к землякам.
  - Здрав... - И замираю.
  - И тебе поздорову, добрый молодец, - Поворачивается ко мне незнкомое бородатое лицо, выговаривая по вологодски, - а теперь ступай себе.
  - Я тут... раньше...
  - А чичас мы! - Сурово отрезал дядька, не желая общаться.
  Уйти пришлось не солоно хлебавши, в расстроенных чуйствах. Пантелей с бутылкой сидел неподалёку от входа, уже расхороший.
  
  - ... вишь ты, - Толковал он, сидючи напротив, - облаву после Ходынки провели. Обосрался Серёжка-то , да власти московские, а крайних, вишь ты, на Хитровке нашли. Ворьё-то серьёзное утекло, как завсегда и бывало. Рвань всякую, вроде меня, на тюремных курортах подержали, да и отпустили.
  - А земляки твои, - Патнелей допивает из горла и разбивает бутылку об валяющийся под ногами камень, - и рабочий люд всякий, они крайними и оказались. Оно, вишь ты, всё как всегда.
  - И где теперя искать их? Тулупчик, опять же...
  - Неведомо то, Егорка, - Нищий широко развёл руками, - А тулупчик... забудь!
  Видя, что сижу весь, как в воду опущенный, Пантелей меня подбодрил:
  - Утро вечера мудреней. Переночуешь с нищей братией, да поутру и будешь разбираться - что да как!
  
  Нетрезво ковыляя впереди, Пантелей довёл меня до комнаты, где и собиралися такие же нищие пропойцы.
  - Пятачок с тебя, - Строго сказал он, - За ночлег, понял? Не себе беру!
  Отдав пятачок съёмщику , получил место на нарах, оглядываюся тоскливо. Да... здесь вам не там! Земляки мои хучь и приехали зарабатывать, а не жить на Хитровке, всё как-то устраивались. Миски-ложки свои, у иного даже подушка, сеном набитая, бывала!
  Верёвочки, опять же, натянуты - чтоб повесить хучь што и от соседей отгородиться. Картинки лубошные, патреты барышень симпатишных из газет старых, опять же. И чистенько.
  Понятно, что без вошек и клопов совсем никуда, но здеся, у нищих, они только что строем не ходят! И грязища!
  - Новенький? - Осведомилась какая-то баба в нескольких заплатанных халатах один поверх другого, вынув циргарку изо рта.
  - Егорка-конёк заночевать у нас решил, - Ответствовал Пантелей, - Дай-ка прикурить, Михалыч.
  Баба, котора Михалыч, дала, и знакомец мой прикурил прямо от цигарки.
  - Скопец ён, - Поведал Пантелей тихохонько, - В молодости того... оскопился, скопцы за такое деньги сулят, порой немалые. Думал разбогатеть, да не пошло впрок!
  Нищие всё собиралися, подходя уже впотьмах. Все пьяные, грязные, вонючие. Лежащий где-то под нарами пьяный шумно опростался, и нищие начали кто смеяться, а кто и ругаться. Засранца решили выкинуть в колидор, но вступилися дружки.
  - Не замай! Деньги плочены за место.
  Началася драка, посереди которой пытался плясать какой-то полусумасшедший, визгливо напевая обрывки частушек. Быстро угомонившись, начали брататься, целуяся взасос.
  - Эх, по нраву мне жистя такая! - Пателей соскочил с нар и начал стучать отлетающими подмётками опорок о гнилой пол, - Барами живём! Всегда пьяные, всегда весёлые!
  Ему начали хлопать, вопя вразнобой песенки, а кто-то вытащил из-под нар разбитую гитару, на которой осталося четыре струны, и начал бренчать.
  - Настоящая жизнь здесь, - Басом сказал крупный, не старый ещё оплывший нищий, сидящий неподалече по туркски, повернувшись ко мне, - Только здесь можно ничем не стеснять себя и других, опроститься до состояния дикого человека, почти скота. Свобода, вот истинная роскошь!
  Он сально улыбнулся и погладил меня по колену.
  - Фу ты! - Сам не знаю, как я очутился в дверях. Постоял так чуть, и пошёл прочь, даже узел с провизией забирать не стал. К чёрту!
  
  
  
   Шестнадцатая глава
  
  
  
  Тёплые капли упали на щёку, но я плотнее завернулся в колючее одеяло. Капли не унимались и я ворохнулся недовольно.
  - Юлька, зараза, прекрати!
  Сажусь рывком, и сон тут же подёргивается дымкой беспамятства. Осталось только ощущение дома и тепла, и недоумение - что за Юлька-то така?! Зараза которая.
  Скинув рогожу, вскакиваю и быстро разминаюсь под летошним дожжём, махая руками и ногами, как привык уже давно. Потом свернул рогожу кульком, перевязал наверху верёвочкой и одел на голову, расправив по плечам.
  На небе показалось солнышко, и внизу изо всяких щелей тряпичными заплатанными тараканами начали выползать торговки съестным, переругиваяся и обдавая окрестности вкусными запахами прогорклого сала и чуть подтухшего, но ишшо съедобного ливера. Посцав с крышу на другу, не парадну сторону, присел на корточки и призадумался, да чуть было и не задремал наново.
  - Эх! - Вскочив, сбегаю вниз, зарабатывать себе копеечку. Я как чилавек тутошний и при том не оголец да не попрошайка, мал-мала в энтом, в фаворе. Чего серьёзного если, то хренушки, свои люди на то есть. А помочь чутка, коли помощник запил иль захворал, а своих рук не хватает, так могут и позвать.
  - Помочь, Матрёниха!? - Кликаю звонко расплывшуюся квашнёй на корчагах низенькую торговку.
  - Конёк? Егорка? - Щурится она заплывшими от колотушек глазами, - Никак жив? Я уж думала, зарезали тебя в больничке-то, поминать собралась. А тут ты. Посидишь? Мой-то напился вчера, вишь ты, сёдни болеет.
  Киваю, и Матрёниха споро вскакивает с корчаг, засеменив до дому. Пока ждал ея, ажно придремал на тёплых корчагах-то. Ну так известное дело - спать на крыше-то, как тут выспишься-то?!
  - Встань-ко, - Ткнула меня в бок запыхавшаяся Матрёниха, шаря в корчаге, - держи!
  - Спаси тя Бог!
  Добрая тётка-то она, на цельную копейку почитай рубца отрезала! Ну да тут так - сёдни ты мне, а завтрева я тебе. Я ж не оголец какой, коргчаги с товаром не опрокидываю, чтоб поживиться, значица.
  - Ступай! - Щербато заулыбалась она, махая рукой, - Пройдись по рынку-то, покажись люду. Хотя погодь! Расскажь сперва, что там, в больничке-то? И ногу, ногу-то покажь!
  - Во! - Заголяю ногу, и торговки щупают ея, дивяся. Рассказываю, так и не раскатывая штанину обратно, и тётка жадно слушает, поражаяся и то и дело переспрашивая.
  - Вот прям на чистых простынях, как баре? - Лицо тако, что сразу видно - верит с трудом, хотя мне-то зачем врать?
  - Ей-ей! - Крещуся истово.
  - Ишь!
  - ... погодь! - Остановила она меня, когда я начал рассказывать про уход из больнички, - Вот прям вот так и сказал - погоди? И на лавочку?
  - Ну да.
  Матрёниха переглядывается с товарками по соседству.
  - Малой как есть! - Сплёвывает семечковую шелуху одна из их, - Ребёнка обвела, зараза такая!
  - Можь и не обвела, - Вступается вторая, можь оно само так вышло!
  - Ага, ага! - Завелась скандальная бабка Ясторка, шмыгая проваленным от сифилиса носом, - жди! После Ходынки-то как было? Люд пошёл туды, и почитай все, как у православных в таком разе и положено, мёртвым денюжку на грудь кидали, чтоб было на что похоронить. А опосля и живым - кто просто в больнички денюжку жертвовал, а кто и так - дескать, тому-то в помощь. Ты ж дитё, ну так и быть того не могёт, чтоб на тебя вот ни сколечки не дали. А?!
  Бабы как насели, ажно я сам и запутался. Сами вопросы задавали, сами на них и отвечали, значица.
  Они пока перебрёхивалися тама, я и сбежал тихохонько, да по рынку и прошёлся. Где словесами перекинулся, где помог чутка перетащить что не чижолое иль посторожить - огольцы, оне того, опасаются меня. Знают уж, что если я какой корчаги или лотка стою, то не замай!
  Омманула, не омманула... не знаю! Сестричка милосердная, она ж того... ну не должна врать-то и омманывать! Если оне будут, то это ж вообще... ну никак! Конец мира тогда близко! Дохтура с сестричками, да учителя. Ежели они начнут чтой-то не то делать, не християнское, то тогда лучше и не жить, а сразу того!
  Денюжку, оно конечно, могли на меня дать. Но я так думаю, что на больничку-то они и пошли. Кто б мне их в руки дал, если в вошь-питательный дом по закону отправлять надо? Тама ж всё равно отобрали бы! А на руки да за ворота тож нельзя, потому как... что-то там по закону. Наверное. Законы-то богатыми для богатых придумываются, да под свои хотелки-то. Не по совести.
  Так что пошли они на больничку, и ладно! Не был богатым, не хрена и привыкать.
  Тама чутка помог, здеся. Пока прочий люд хитровский выползать начал, я уж успел поесть два разочка, да четыре копейки заработать. Ещё мал-мала, и на ночлежку пятачок наберу.
  Вспомнил о земляках, да и закручинился. Пятак на ночлежку да пятак на еду, оно вроде бы лёгко, а вот ночевать-то куды идти? Как вчерась, к нищим? Спасибочки, не хотца! Вонь, срань, дрянь и ентот... с руками!
  Среди торговок знакомцы есть, ну так я им особенно и не нужон. Они ж семьями живут - с мужьями да сожителями. Те же комнаты, но занавесочками поделены на вовсе уж крохотные комнатушки. И я тама, рядышком. С одного бока мужик ейный, а с другого я. И дети, коли есть, в головах!
  К огольцам итти? Знакомцы есть, но тама так - коготок увяз, и всё, значица. Будешь дербанить торговок да прохожих, а оно мне надо? Шатаешься весь день дуриком, а вечером винище и марафет, да карты. Не!
  К крестьянам другим, так оно и того... не земляк коли, то мимо и проходи! А то ишь, чужинец какой-то в доверие втирается!
  Оно конечно, есть ишшо костромские на Хитровке-то. Другое дело, какие. Иван Ильич да Митрич, оне с моего уезду. Да и прочие ежели даже из других, то всё равно рядышком, по суседству. Знали раньше друг дружку, значица. На ярмарках встречалися, на кулачках билися. Да мало ли где и что!
  Потолкался ишшо - хотелося, вишь ты, копеечку до пятачка заработать. Заработал, но нога чтой-то разнылася. Хотя почему-то чтой-то?! Вчерась токмо гипс сняли и вчера же пешедралом сколько прошёл. И сёдня сызнова на ногах с ранёшенька.
  - Ну-ка, малой! - Мимо, работая локтями и пыхтя пьянищим паровозом, прошёл какой-то загулявший из деловых, выписывая ногами кренделя. Ишь ты! Кому утро, а кто с вечера угомониться никак не может!
  Звякнув еле слышно, из-за опояски у делового выпал ножик. И я такой раз! Ногой на его. Заметит, не заметит... не заметил, дальше покренделял.
  Потихонечку, полегонечку... в сторонку, ногу от земли не отрывая. Вроде как задумалси, в носу ковыряючись. А тама и присел, верёвочки на ботинках поправить. И в рукав!
  Потом уже, на крышу вернувшися, разглядел без лишних глаз. Дорогой! Рубля три поди стоит, ежели перекупщику сдавать! Лезвие хищное, чуть на серп изогнутое, а рукоять камешками блестючими отделана. Бирюза, кажись?
  И не стыдно! Не воровал, оно само выпало! Если бы какой честный чилавек что потерял, я бы наверное и того, вернул. А енто не, енто Боженька послал.
  В больничке-то ножик отобрали, хотя помню точно - был! Не положено, сказали. Картуз, главное, дали старенький замен утерянного, а ножик так и нет. А как же я на Хитровке без ножика-то? Я ж не резать кого, а так, чтоб был. Все вокруг с ножиками когда, а ты без - хужей, чем без портков посерёд людной улицы. Без портков, оно стыдно просто, ну да с кем из взрослых мущщин не бывало? Напился опосля бани, да и перепутал - где в дом вход, а где на улицу выход.
  А ножик, он другое. Не стыд тута, а опаска. Оно когда ножики-то у всех, ими не особо-то размахивают. А вот ежели точно знают, что у тебя нетути, возможно и енти... варианты!
  А хороший ножик-то! Не удержалси и несколько раз покрутил им перед собой, как дяденьки разбойники показали.
  - Стой, амиго! Сегодня мы решим наши разногласия в честном бою!
  И рукой так - раз-раз! А потом на колено упал и вперёд весь вытянулся, рукой так - на! В пузо будто.
  Игрался так, а потом понимаю - аж распирает, так похвастаться хочется. На Хитровке-то оно того, опасливо. А ну как узнают? И Понамарёнка заодно проведаю!
  
  На подходе к Трубным проулкам долго маялся вокруг да около, пока малец знакомый не попалси на Птичьем рынке.
  - Эй! Кузька! - Маню рукой, - Подь сюды!
  Тот ажно подлетел, ни секунды не сумлеваясь. А что? Я, может, с мальцами сопливыми не игрался, но и ухи никогда не драл, и вообче никаких гадостев не делал.
  - Егорка! Здоров! - Здороваюся с им, как со взрослым, хотя мальцу всего-то шесть лет. И всё-то ему любопытно - что на Ходынке было, да что после, да как сбёг, да что с хозяином былым у нас случилося иль не случилося.
  Врак! Ужасть. Такого наслушался, что сам себя чуть не напужался. Ну да малец сопливый, чего уж там.
  - Ты это, - Сурьёзно гляжу на его, - к Пономарёнку зайти тихохонько могёшь? Скажешь, что Егор пришёл. А то вишь ты, не хочу во двор заходить-то, с Дмитрий Палычем видеться-то.
  - А... ага! - Только пятки босые сверкнули, пыль взбивая.
  
  Я ажно ждать устал, стенку спиной подпираючи, пока Мишка не подошёл, на палку опираяся тяжко. Поздоровкалися, обнялися.
  - Как? - Глазами на палку.
  - Да ништо, проходит потихоньку, - Отмахивается ён, но видно - не ндравится такой разговор. Ну, чё уж, не буду и ворошить в таком разе. Не маленький, всё понимаю.
  Постояли недолго, поговорили. Мишке-то стоять тяжко, хучь он и не говорит. Да што я, не знаю?! Сам хромал недавно с с палкой, да и сейчас ишшо нога того, чувствуется.
  - А! Вот ты где, пащенок! - Из-за спин торговцев показался Дмитрий Палыч, пытаяся ухватить меня за ухо. Уже нетрезвый с утра, а глаза злые-злые, - Из-за тебя поганца, у меня таки неприятности были! Ну ты ужо...
  Я рванул было в сторону, ан нога-то и подвела. Да и торговцы, они того, на скандал подтянулися, столпилися. А хозяин мой бывший вот он, сейчас отлупасит, а потом вошь-питательный дом... не хочу!
  Сам не понял, как отскочил да ножик вынул, и ну воздух перед собой крестить! Сурьёзность свою показываю, значица. А ён не верит! Мне что, в самом деле грех на душу брать, ножиком его тыкать?!
  И тут как всплыло! Картинки-то, да в кои веки подходящие, а не сикось-накось всякое.
  Шапку лихо набекрень,
  Закурю цигарку я.
  Дела много - целый день
  По бульвару шаркаю.
  
  В морду дать - пожалуйста.
  Мы ребята-ежики.
  А пойди, пожалуйся
  -В голенище ножики.
  
  Что нам рупь, что нам два,
  Наплевать на все права.
  Можем неприятелей
  Обложить по матери.
  
  Мы ребята-ежики.
  В голенищах ножики.
  Любим выпить, закусить.
  В пьяном виде пофорсить.
  Что нам рупь, что нам два,
  
  Наплевать на все права.
  Нам законы нипочем.
  В харю - гаечным ключом.
  
  Мы ребята-ежики.
  В голенищах ножики.
  Любим выпить, закусить.
  В пьяном виде пофорсить.
  
  И ножиком там махаю под песенку. Смотрю, торговцы так р-раз... и расступилися. И хозяин мой бывший остановился. Передумал, значица. Я Мишке глазами так показываю - уходи, дескать. Ён не дурак, сразу понял. Ну и я подожда чутка, да и ходу - не шибко быстро, потому как нога кака-то не така. Дохтур предупреждал, да всё так не вовремя!
  Думал было, погоню за мной учинят, ан нет. Так-то торговцы не сцыкливые, но оно им надо? Историю мою здесь кажная собака, поди, знает. Бегунков-то от хозяев, их много, а чтоб во время Великого Поста пришлось бежать, да от колотушек пьяных, тут ого! Долго ишшо Дмитрий Палыча склонять будут.
  Доковылял до Хитровки в чуйствах расстроенных. Дай, думаю, со знакомцами своими разбойными посоветуюся! Они позднёхонько просыпаются, так что для них сейчас самое утречко.
  Сунулся, ан нету их, и комнаты ихние, подземельные, на замке. Постоял, подёргал, и к Фотию, который скупщик краденого. Ён видел меня в их кумпании два раза, так что может что и скажет толкового.
  - На гастролях артисты енти, - Осклабился Фотий, перегораживая здоровенным пузом, обряженным в линялую цветастую рубаху и не сходящийся на чреве чёрный жилет, вход в свою лавчонку, где для вида выставлена всякая мелочёвка. Ён вроде как старьёвщик - для властей, - А тебе чего, Конёк?
  - Да вот, - И рассказываю как на духу про земляков, которы неизвестно где, да про то, как ножиком махать пришлось. Не потому, што верю ему, а потому, што выговориться нужно. Хучь кому, но вот прям сейчас!
  - Это ты зря, - Фотий почесал грязными ногтями угреватый нос, - история громкая вышла. Искать тебя, конечно, не будут, но лишнее внимание, оно тоже не к добру. На дно бы залечь на месяц-другой, ну или тоже на гастроли податься, хе-хе!
  Живот его колыхнулся, а жирные подбородки, кои плохо прикрывала редкая борода, колыхнулись протухшим студнем.
  - Ты ж деревенский? - Маленькие, заплывшие салом выцветшие глаза уставилися на меня, - Ну и подался бы куда на лоно природы.
  - Куда, дяденька? - Слыхивал я про лоно, так господа мохнатку бабскую называют иногда. Это что ж, обзываться? Я не я буду! Щаз как... плювану, и тикать! А то ишь!
  - В леса, - Смеяся, сказал тот, - просто в леса. Травки там собирать на продажу, ягоды. Иные хитровцы на всё лето почитай из Москвы уходят.
   - И то! Сам так думал, - У меня будто крылья за спиной, лес я люблю! Зимой, то да... а летом чего бы и не пожить!
  - Вот! - Я резко вытащил ножик, и Фотий чуть заметно отшатнулся напугано. Ишь, сцыкло! - Поменять на што полезное, а то больно приметный.
  - Приметный, - Согласился скупщик, вытирая грязным рукавом сальное лицо, - я даже знаю, у кого ты его приметил! Ладно! Пользуйся моей добротой!
  Он шагнул в лавку, поманив меня за собой, и тут же зарылся в груде вещей.
  - Ножик перво-наперво, - Забубнил он, - не такой приметный. Вот, кухонный. Крепкий ишшо! И пиджак!
  Из груды тряпья Фотий вылез в облаке моли и пыли, держа в руках крепкий пинджак сильно мне на вырост.
  - Большое не маленькое! - Подбодрил он, прикладывая ко мне одёжу, оказавшуюся мало не до колен, - Вырастешь! Да и кутаться сподручней, коли зазябнешь. Да! Котелок какой!
  Он снова закопался в груду старых вещей, пока я пялился по сторонам. Богачество! Утюги старые, самовары почти целые, а одёжи, одёжди-то! Пол Хитровки, небось, одеть можно.
  - Вот! - Гремя металлом, Фотий вытащил здоровенный медный чайник, только что с дырой поверху на боку, - Ты не смотри на дырку! Воды нагреть, а то и суп сварить, на то его с лихвой хватит. Ещё лучше будет!
  - И вот! - Снова потревожена моль, и мне в руки сунут солдатский сидор. Крепченный, без единой заплатки!
  Фотий снова зарылся в вещах и дополнил мену кресалом.
  - Ещё вот, - В руки лёг мешочек с солью, - Закаменела, но то не страшно!
  - И... Гурий! Гурий!
  Из глубин вроде бы маленькой лавчонки выполз молодой, но дивно похожий на отца парень, такой же обильный чревом и угрями.
  - Сухари давай, - Сказал ему отец, странно дёргая лицом, - тогда в расчете будем!
  Минуту спустя меня выставили из лавочки.
  - Ступай, - Фотий подтолкнул меня в спину, - неча!
  
  Потоптавшись мал-мала и оглядевшись по сторонам, направился к железке. Сцыкливо малость, себе-то что врать! Дядьки разбойники, да и хитровцы вообче много рассказывали об железке. Как к ей подойти, да как уехать в собачьем ящике по низу вагона. Ну или наверху, на крыше, это уж кто как любит! Мне пока, хромоножке, по вагонам скакать не след.
  Долго итти-то пришлось, ажно нога разболелася с отвычки. Были бы деньги, так на конке проехался бы, а в кармане пятачок всего. Проходя мимо разносщика с пряниками, остановился и долго смотрел, мало что не пуская слюни.
  - Закапаешь! - Насмешливо сказал мальчишка года так на два постарше.
  - Эх! Однова живём! Вон тот вот дай! - Тыкаю пальцем. Получив заветный пряник, заворачиваю его в пинджак и засовываю в сидор. Что ни крошечки единой не пропало. Едал я такой один разочек у дяденек разщбойников, ух и вкуснотища!
  
  Уехать сразу не получилося, гоняли обходчики и машинисты. За штабелем брёвен, сложенных за железнодорожной будкой, нашёл щель, да и придремал там, проснувшись ближе к утру. Паровозы гудели, вагоны звенели, сцепляяся, а железнодорожники важно выхаживали средь этой суеты такие деловитые, что ажно завидка брала. В мундирах!
  На карачках подобрался к насыпи, да и пошёл, пригибаясь, вдоль едущих вагонов, пытаяся на ходу открыть собачьи ящики. Один поддался и я побежал рядом, цепляяся.
  Страшно! Так и под колёса можно, когда на ходу лезешь-то! Собравшися с духом, изловчился, да и влез.
  - Ф-фу!
  Дверцу за собой прикрыть, да и молиться Боженьке, чтоб не нашли! Так и придремал под стук колёс и потряхивание, когда колёса на стыки попадали.
  
  
  
   Семнадцатая глава
  
  
  
  Проснулся от того, что поезд стал притормаживать, и меня мотнуло вперёд, проелозив пузом по холодному гладкому железу и уткнув головой в стенку. Тут же приоткрыв дверцу собачьего ящика, выглянул в неё. Залипшие ото сна глаза плохо видели, но ясно - приехали, пора слазить. Станция там или полустанция, а как пойдут обходчики, так и попадуся!
  Откинув дверцу, собрался с духом, повернулся поудобней, и с силой пихнулся ногами, вылетев из движущегося поезда на низенький, но как оказалося, оченно каменистый и болюче-колючий откос, собрав ребрами и спиной все каменюки и колючки. Хромая и пригибаяся, подобрал сидор и поспешил оттедова, а то оченно близко от станции.
  А нет! 'Полустанция Бутово', так написано. Ну так мне кака разница, станция там или полу?! Главное для меня, так это не лезть в угодья местной крестьянской общины да не мозолить глаза дачникам.
  Господа, они такие - опасливы и брезгливы порой без меры. По Москве сколько раз бывалоча - забреду куда-то не туда, так сразу дворника кличут - прогнать. А то и полицию сразу. Как же, оборванец из своих трущоб посмел вылезть туда, где чистая публика променад делает!
  Барышни мало что не омморок падают, к носам платки навоненные прислоняя, офицерики все как один усы по тараканьи таращить начинают и ногами топать. Прочая же чистая публика кто как, иные даже этак отворачиваются, вроде как не замечают - кто брезгует, а кто и енто, лебральничают так. Протестуют, значица.
  - А ну стоять! - Увидел-таки, чёрт глазастый! И свисток. Агась, стою уже, как же! Руки в ноги и бегом, только сидор по спине больно лупасит, прям по хребтине чайником.
  ***
  - Не извольте беспокоиться, господа, - Прогнавший 'зайца' железнодорожник стелился перед немногочисленными дачниками, вышедшими на перрон, - местный это, уж будьте уверены!
  - Не варнак какой малолетний? - Осведомился, позёвывая, скучающий одутловатый господин, явно не выспавшийся в дороге.
  - Что вы, Пётр Феоктистович! - Служитель аж руками всплеснул для убедительности, ну какой варнак!? Намётан у меня глаз за столько-то лет! Местный, из Бутова. Повадились, собаки свинские, 'зайцами' в Москву ездить. Видите? Полусотни саженей не пробежал, и всё, неспешно пошёл, как так и надо. И, наглец какой, в сторону деревеньки, даже следы запутать не пытается!
  - Просим прощения-с, - Склонился в поклоне железнодорожник, оставляя Петра Феоктистовича, поспешая к недовольной даме помогать с багажом и спускаться с перрона.
  ***
  - Тьфу ты! - При виде показавшихся вдали домишек, ажно расстроился. Теперя кругаля придётся делать, а нога она тово, чуйствуется! Прыжки эти да пробегушки даром-то не прошли!
  Неспешно, так оно и ничего, отошла нога-то. Так и шкандыбал, пока на речку не наткнулся. Ничё так - не шибко большая да ишшо и поросшая всяким-разным у берегов, зато сразу видно - есть здеся рыба, вон как густо плещет! Правда, и комарья немало, ажно гул стоит. Ну да комары не вошки, пущай кусают понемножку!
  Нашёл местечко, да и остановился на днёвку. Оно ведь как? Если я хочу до конца лета пожить здеся, то место, значица, выбирать нужно с умом.
  Чтоб подальше от Бутово перво-наперво, а то знаю я! Чуть что пропадёт, да хучь и крынка разбитая с тына свалится, сразу на меня думать будут. А народ крестьянский, ён такой - от думалки до делалки мало времени проходит, особливо если колотушек кому дать. Просто для порядку поколотить могут - чтобы, значица, опасался их и стороной обходил. Так что неча! Целее буду.
  С дачами, оно сложнее. Вроде как и зарабатывать тама можно - ягоды собирать да продавать, да травы, да грибы. Но и не близко штоб, а то опять - дворник! Полиция! А то и хужей - охрана собак натравит, а уже опосля, порванному, и полицию позовут.
  Верстах в пяти от дач, думаю. Так, чтобы самому ноги не шибко бить, если понадобиться туда дойти. А дачники, оне ж из господ! Не приучены ногами ходить, всё больше на извощиках ездют. Так, в леске вокруг да около побродят, да воздуха за-ради моциона нанюхаются. Чудные!
  Нашёл местечко не слишком близко от берега - штоб комарья поменьше и не слишком сыро. Но и не далёко, штоб вода рядышком, значица - оно хучь и чайник у меня, а чегой зря ноги ломать-то?
  Место под костёр очистил да сушняка натаскал и запалил. Рогульки установил, ветку срезал - чайник вешать, значица, да и к реке.
  Подошёл с чайником, вроде как воды набрать-то, а меня ажно колотит, так окунуться хотца. Чайник на траву поставил, одёжку скинул на ветки - штоб не отсырела, да и зашёл по грудь. Тёплищая! Молоко парное, ей-ей! Ряску руками раздвинул, да и напился сперва, ажно в пузе тесно стало.
  Тиной чуть отдаёт, но терпёжу нет - так в глотке-то персохло. Ведь как с рынка убёг тогда, так и не пил, так получилося.
  Глянул - чайник на берегу, рубаха и портки рядышком на ветках висят, и ну плескаться! До одури, пока в глазах темнеть не начало. Туды-сюды, туды-сюды... несколько разиков речку енту переплывал. Утомился так, что ажно плечи заболели, но ништо!
  Потом у берега понырял, раков и ракушек потаскал. Накидал когда мало не целую гору, опомнился, да и потащил добычу свою - запекать, значица.
  Подошёл да вывалил из рубахи к костру прогоревшему, и понял - корзину какую-никакую плести надо. А рубаху тово... стирать. Раки-то ишшо ничё, а вот ракушки, оне пачкучие дак вонючие.
  Присыпал добычу углями, и за травами для чая. Оно конечно, на скорую-то руку не шибко толковый чай сделать можно, но коли знаешь мал-мала, то оно и недурственно выйдет.
  Потом постирал рубаху с мыльным корнем, да и повесил сушиться. Не так чтобы вовсе хорошо вышло, ну так я и не баба!
  Наелся ракушек и раков так, что от пуза, ничуть не хужей, чем на Хитровке. А то и лучше! На травке всё ж, а не стоя в толпе и не сидя на нарах, в дыму махорочном. Никто не пихает-толкает, всяко-разным в лицо не воняет. Сижу та травке, ну чисто господин! Только енто, тряпицу каку бы под задницу, так чистый падишах. А потом ишшо чаю напился! От пуза! Хорошо...
  Сам не заметил, как придремал, только и успел, что в пинджак завернуться, да картузом лицо прикрыть. Проснулся от того, что ходит кто рядом, ну и напужался. Лиса! Воровка рыжая мало что всех раков остатних подъела, так ишшо и напужала!
  Посмеялся нервенно, потянулся, да и за дело. Как ни крути, а ночевать мне здеся, так что какой-никакой, а шалаш нужон. Подстилка, опять же. Корзину каку-никаку сплесть.
  Оно конешно, прутья загодя готовить надо, но мне хучь б так, штоб раков от реки таскать. Прослужит хучь пару недель, и ладно. Я пока подпаском работал, ентих самых корзин и особливо верш, сплёл мало не цельный воз. Криво-косо, конешно, но крепкие вполне.
  Работалося в охотку, ажно удивительно. Я и так-то не лентяй какой, но приметил давно - на тётку когда батрачил, то чуть не из рук всё валилося. Не шибко работается, когда знаешь, что всё одно не похвалят, хучь ты сто раз извернись для ея.
  По Москве когда ходил, руками своими торговал, то оно получше - пусть на других работаешь, зато копейку в свой карман кладёшь. Совсем другое дело!
  А сейчас и вовсе - на себя. Никто над душой не стоит, не смотрит, прищуряся. Как потопаешь, так и полопаешь - вот прям про такое и сказано, ей-ей!
  До вечора ишшо далеко, а всё, закончил дела свои. Шалаш готов какой-никакой, даже кажись тово - перестарался малость. В таком не ночь переспать, а и до конца лета жить можно, да не одному.
  Ветки и трава для постели готовы, сушаться теперя на солнышке, значица. Корзин ажно две - руки сами сплели, пока думки думал. Верш тоже две - поставлю на ночь, и хоть сколько, а вся моя рыбка с утра будет.
  Можа, грибов ишшо насобирать? И ягод! А то до тёмнышка далеко ишшо, а делать уже нечего, ажно странно. И руки ажно зудят, работы требуют! Для себя стараюсь-то.
  ***
  - Смерть Коровья пришла! - Пробежала по деревне чёрная весть. Завыли по дворам бабы, заголосили, забегали. Ну да известное дело - бабы, што с них взять!? Им бы повыть да попричитать, сырость навести.
  Повыли, да и за дело, а что делать нужно, так всяк знает. Мужики по избам заперлися, да нужные вёдра поставили, чтоб вовсе не выходить. Известное же дело, бабские это обряды, особливые.
  Мужки заперлися, а старуха-оповещалка пробежала вечером по деревне, баб упреждая. Кто из их согласен был, так руки умывали и полотенцем особливым, оповещалкой принесённым, утирали. Согласны, значица.
  В полночь вышла баба-оповещалка в одетой наизнанку шубе, вышла за околицу деревни, и давай в сковороду лупасить! Бабы к ней, да с ухватами, косами и серпами, а кто и просто с дубьём. Скотина к тому часу крепко-накрепко заперта, вплоть до последней кошки.
  Известное дело - коль Смерть Коровья пришла, так перво-наперво деревню опахать нужно. Она тово, боится вспаханной земли-то, живой.
  Запряглася баба-оповещалка в плуг, да и прочертили округ деревни борозду три раза, песком её посыпая. Остальные же бабы шли рядком да шумели-гремели, Смерть Коровью высматривая.
  Сперва Опалёниха петуха заметила, да дура косорукая, упустила. Хорошо ишшо, Дашка Ждановская палку бросила по-городошному, дурында долговязая. Подбили оборотня, а потом и забили, затоптали. Почитай все бабы отметилися.
  Потом кошку заметили, Матрёнихина вроде - рыжая така, с беленьким. Но известно дело, колдуны да оборотни, они в животин хучь перекидываться, хучь вселяться могут, погань этакая! Отловили, да и сожгли живьём, особливо Нюрка Парахина старалася, потому как тварюка ента всю ея исцарапала. Ну так сама дура! Поймала, так и держи крепко, а хвост отрывать-то пошто?!
  И так страшна девка, а теперича и вовсе личико попятнано. Когда теперя заживёт, да и заживёт ли? Отметины-то колдовская тварь оставила! Воет, дура!
  Потом ишшо животные попалися навстречь, и всех ли заметили? Тяжко на душе у народа - много слишком нечисти попалося, так и не прогнать Коровью Смерть-то! Да хорошо - вспомнили про вовсе уж давешний обряд.
  Вырыли мужики-то поутру ход подземный - споро, всем миром старалися, это до захода солнца делать надобно. Не время чиниться ни работой, ни чем иным.
  Прокопали, да и пропустили через ход тот скотину всю, до овечки последней, до курочки. Коль прошла через Подземный Мир живность, то значица - спряталася от Смерти Коровьей. Так оно должно быть.
  - Ой, не справилися, - Брякнула глазливая Опалёниха, - не успели!
  И мужик ейный как врезал! И прямо по губам поганым, да с размаху!
  Вот ведь дура баба, нешто не понимает? Приманивать-то зачем? Момента не чуйствует!
  Всю ноченьку молилися по избам да обряды колдовские творили, християнские. Никто почитай и не спал, окромя детей совсем малых. Успели иль нет? И ясно с утра стало - не успели. Завыли по деревне бабы, уже в голос. Заголосили по кормилицам.
  
  - Не уберегли, - Только и сказал ссутулившийся Иван Карпыч, стоя у входа в хлев, - погибла Беляна-то наша.
  Супружница ево, простоволосая, выла над коровой в голос, рядом валялся втоптанный в навоз плат. Кормилица умерла! Аксинья раскачивалася рядышком, стоя на коленях и не отрывая глаз от раздувшейся Беляны.
  - Вон! - Озлобился Иван Карпыч, - Вон отседова, дурищи! И без вас тошно!
  Накинув на ноги павшей скотины верёвочную петлю, мужик прицепил её к Гнедку, да и поволок, молясь святому Власию и Ящеру одновременно, штоб хоть эту животину не трогали. Иначе хучь в петлю!
  - Н-но! - Гнедок, которого рачительный хозяин держал на всякий случай отдельно, на задах дома, напрягся и сдвинул тяжёлую тушу, - Пошёл, родимай!
  Бабы опять завыли, и мужик озлился.
  - Ишь, зайчиха! - Сказал он гневливо, глядя на выпирающий живот супружницы, - Повадилася рожать мало не каждый год! Всё одно, до весны не доживёт. Скидывай плод!
  
  
  
   Восемнадцатая глава
  
  
  
  Место под балаганчик я выбрал хорошее. Родник в десятке сажен, да речка в полусотне, притом и подойти к ей можно нормально, а не в грязи увязая и не через ивняк пробиваясь. С комарами, опять же, не шибко так штобы. Терпимо.
  Недаром за три дня все ноги истоптал, кругаля вокруг да около даваючи. Бутово с его угодьями, да дачи эти господские, будь они неладны! Самые хорошие угодья лесные под себя забрали. Ну да ничего, нашёл. Не близко, не далёко, а в самую плепорцию.
  Дубок раскидистый, низенький. Его, по всему видать, молонья когда-то жахнула, да и расщепила. Ну и вырос он больше в ширину, чем в высоту.
  Под ним балаганчик свой и устроил. Крепко! Не то что до конца лета, а и до заморозков жить-поживать можно, да горя не знать. Высоко поднял, чуть не на полторы сажени вверх. Как жерди к поверху привязывал, да как переплетал и лапами еловыми прокладывал, про то и вспоминать не хотца. Раскорячивался так, что чистый цирк, животики надорвать! Одному-то неудобственно, да ишшо и с одним только ножичком, без топора.
  Эх! Крепко я пожалел, что денежки мои не при себе хранил, а в комнатке у земляков. Небось у полиции денюжки мои, а у кого ж ишшо? Ну или тех, кто опосля въехал. Нашли небось, если вдруг полицейские чудом каким пропустили. Почти пять рублёв к тому времени накопил, копеечку к копеечке! И на топор бы хватило, и на всё превсё!
  Куда ни ткнись вот сейчас, всего не хватает. Топор вот, иголка с нитками, котелок какой-никакой, ножик нормальный. Тоже ведь брал, не подумавши как следоват. Косарь нужон был, косарь! Таким не только рыбёху какую выпотрошишь, а жердину с одного маха перерубишь.
  А я, вишь ты, оглупел в городе-то. Привык на Хитровке, что местные ножики таскают, какими не работы работать, а только что сало порезать, ну или человека. Несурьёзные, в общем.
  Ништо! Всё равно балаганчик на славу вышел - высокий да широкий! И лежанку сделал почти господскую, а не просто кучу веток на сыру-землю накидал. Рогулек в землю понавтыкивал, да две жердины на них поверху, а после и переплёл, как корзину навроде. Крепко! Ну а поверху травы всяко-разные духмяные, штоб спалося хорошо, да комарьё не тревожило.
  Сверху тоже травы свисают - и от комарья, и так, чаю попить. Ну и лечиться, куда ж без этого? Штоб было! Грибы ишшо сушёные: их хоть и рано пока заготавливать-то, но пусть! Можа, лень когда будет выйти да прогуляться чутка за ими, а может, не приведи Боженька, и приболею. А тут кака-никака, но всё еда.
  Корзинок ишшо несколько, верши. Смеху ради даже шапку из травы сплёл, ну чистый ентот... абориген! На неё только глянешь, а уже смешно деется! А! Лапти ишшо, не всё ж ботинки трепать? Поберегу! Пока всё босиком хожу, но пусть висит лыковая обувка-то.
  Перед балаганчиком навес, штоб костёр дожжём не заливало. Чин-чином! Навес высокий, да широкий, да кострище камнем речным выложено - так, што можно и чайник притулить удобственно, и прутики с грибами иль рыбой пристроить. Плоские каменья рядышком лежат, чтоб заместо сковороды использовать, коли захочется жарёхи-то.
  Загородочку сделал, навроде куска плетня - штоб вход отгораживать, когда ветер холодный. Её так - раз! И поставил. Удобно.
  Вот так вот посмотришь на всё, и на душе лепо становится. Даже к людям выходить не хочется, ей-ей! Только вот топора не хватает, да иголки с нитками, ну и так - по мелочи всего. Даже без хлебушка и каши обойтись могу. Рогоза там корневища запечь, ишшо чего такого. Хватает!
  Другое дело, что неудобственно без топора. Сушняка, его только кажется много. А когда собираешь потихохоньку на одном месте, так и всё - нетути. Сушнины толстые руками да ногами ломать, радости мало, а мелочь всякую уже издали таскать нужно. Да и много такого сушняка нужно, соломенного-то. Только кинул в костёр, там пых! И всё, ишшо подбрасывай. Сварить что в чайнике, так сидеть надо, да подбрасывать хворост. Не отойти!
  И опять же, без нитки с иголкой к концу лета таким оборванцем стану, что на Хитровке, и то обсмеют!
  Копеечку, опять-таки, хотца. Каку-никаку, а денюжку заработать нужно, да не только на топор. Вернуся вот по осени на Хитровку, и што? Место на нарах да хлеба кус, оно вроде и не трудно, но запасец в карманах лишним не станет, а ну как што приключиться неладное? Хучь болесть какая, хучь ишшо што
  А одёжку? На зиму-то? Не с прохожих же снимать!?
  Вот сижу потому, туески берестяные плету под ягоды. Попервой коряво получалося, но уже приноровился, лепо выходит. Подбираю бересту разного цвета, чтобы вроде как узорочьем по туеску вьётся.
  А то ведь што по Хитровке помню, что по ентой... прошлой жизни. Господам, им обёртка нужна яркая. А што там внутри... да тьфу! Черники какой на пять копеек, да туеску берестяному красная цена столько же - это по отдельности. А вместе, так два гривенника отдай, да не греши! Ну а коли туесок узорчатый, так и вовсе. Особливо если барышням такое перед мордой лица сувать.
  Вроде и не тяжкая работа, а умаялся весь. Оно ведь только кажется, что самое трудное, так это бересту с берёзы содрать чистёхонько, а потом сиди себе, да и плети. Обычный туесок, то да, а узорчатый? Голову всё поломал, особливо поначалу. Бересту по цветам разложи, да узоры придумай в голове загодя... Головоломка настоящая, ей-ей!
  
  Насобирал с утра земляники, што по второму разу пошла, да черники с княженикой, и ну к дачам! Вот прям штоб туда не суюся, сторожа с собаками тама гуляют. Злые! Перекрыли все дороги, да так, што даже кому на станцию надо - обходите, и всё тут. Стороной, ноги бить через переезд, да путя железнодорожные, в кругаля. Известное дело, господа. Што хотят, то и делают - хучь поперёк закона, хучь поперёк правды.
  Кручуся вокруг да около станции с туесами своими, да народ высматриваю. Ага! Парочка из господ, молодые совсем ишшо. Тока-тока повенчалися, похоже. Идут - фу ты ну ты! Он ея за талию держит, она вся так жмётся, что мало голову на плечо не кладёт. Тьфу! Срамота!
  Сразу не лечу, штоб настроение романтическое, значица, не сбивать. Закружил вокруг да около, на глазах мелькаю. Шляпу свою травяную заместо картуза - раз! Оно ить смешно, да и пусть, зато глаз за несуразность такую цепляется.
  - Как хорошо, Котя, как хорошо! - Воркует молодуха, ну чисто голубка, ничего по сторонам не замечает, - Право, думается порой, что всё это чудо мне только снится. Как ласково смотрит на нас солнце с небес, каким уютом и негой тянет от нашего бутовского леса. А телеграфные столбы? Они, Котя, оживляют пейзаж, придают ему неизъяснимое очарование. Будто говорят, что где-то там, вдали, есть всё же цивилизация, что мы не одни с тобой в целом свете.
  - Да, солнце моё, - Ответствовал супружник, перехватывая ея ручку, и как принято у господ - целуя. И какой интерес только? - Какие, однако, у тебя руки горячие! Это, верно, от того, что ты волнуешься, солнце моё... Что у нас к обеду сегодня затеяли?
  - Ботвинья да цыплёнок. На двоих нам этого будет довольно, а к вечеру Салтыковы обещали подвезти из города балык.
  - Ягодок не желаете, господа хорошие? - Почуйствовал момент я, влезая со своими туесами.
  - Ой! - Молодуха прикрыла рот ладонью и засмеялася - нарочито так, вот ей-ей! Будто колокольчики хрустальные позвякивают. Небось училася такому не один год - вона как супружник молодой сомлел! На такие вот ухватки девки нас, мущщин, и ловят!
  - Какой мальчик смешной! - И снова хихикает, - Котя, посмотри у него ягоды.
  - Вот, господа хорошие, - Подосовываю им под носы туески, у меня как раз для такого што-то вроде корзины низенькой сплетено. Низ прутяной, боковины берестяные. Голову ломал, пока придумал. Зато и смотрится лепо, а делов на час работы, - Земляника - отборная вся, один к одному! Черника - спелищая, да не давленая. Княженика. Побалуйте супружницу свою распрекрасную!
  - И почём?
  - Полтинник за туес! - Вижу, што глаза его округляются, - А хотите, трёшку за всё? Все туеса, да с подносом вместе!
  - И шляпу! - Смеётся молодка, заливаясь колокольчиками.
  - И-эх! Умеете вы торговаться, госпожа хорошая!
  - Н-да, - Господин только качнул головой, - ну тогда давай-ка, дружок, донеси это всё до дачи.
  А мне тово и надо! Я хитрость енту, маркетингом называемую, долгохонько придумывал. Сперва полтинник, вроде как для торговли, а потом трояк за всё. Оно ить многие купят, а надо иль нет, уж потом думать будут. Цена-то ведь в самую плепорцию, ну может чуточку самую повыше. Зато вот с ентим... в голове всплыло новое слово... подносом! И шляпой.
  Сразу всё и продал, да цены не сбиваючи. Во как!
  Сторожа пропустили, только собак на поводках подобрали, да косилися в мою спину недобро. Оно это... профессиональный перекос, во!
  
  За господами я шёл, только глазами туды-сюды... антиресно же! Дорожки повсюду, лавочки стоят, фонари самонастоящие на столбах. А дома, вот ей-ей, неважнецкие!
  Вот посмотришь издали - богато. В два етажа все, да с верандами и балконами, да резьбы всяко-разной много, окрашено ярко. А щели в стенах отсюдова вижу, к домам не подходя.
  Летние клетушки как есть, холоднички. Сразу видно, што внаём дачи, а не хозяйские.
  Держать меня не стали, чай не в гости зашёл! Получил трёшницу, да и пошёл вовсвояси. В лавку было зашёл, но цены здеся! Дешевше в Москву за топором и иголками съездить.
  
  Неподалече от перрона меня уже ждали.
  - Расторговался? - Вежественно поинтересовался один из троицы, цвикнув слюну через зубы на пыльную дорогу. Все мои годки примерно, ну да известно - кто постарше, вовсю уж в поле с родителями.
  - А то! - И цвикаю в ответ, на Хитровке такому чуть не поперёд всего обучаешься.
  - На чужое место влез, - Выступил второй, широкомордый, сжав кулаки.
  - И што? - Снова цвиркую, прям вот под ноги.
  - Оштрафуем тебя, - Заухмылялся старшой, - на всё что есть!
  Н-на! Чего ждать-то?! 'Нежданчик' в подбородок, хучь даже и слабый, он лучшей всего работает. Сидит вот, глазами луп-лупает.
  А я тут же второму с ноги пыром, да в пузень! Уклонился от неуклюжего замаха третьего, прыщеватого, да и добавил пырнотому уже по уху. Сверху чуть, да всем почитай весом. Лежит!
  Прыщеватый отскочил и ну за каменюку!
  - Положь! Я тоже в эти игры могу играть!
  Послушался, только глазками злобно пялится, да угрожать пытается.
  - Да мы тебе встретим ишшо!
  - Встретили уж! Троих на одну руку намотал, тоже мне - вояки грозные, бояки смелые! Ну, подь сюды!
  - Нет уж! - Прыщеватый отскочил и засмеялся, как залаял, - Ты думал, только нам дорожку перешёл? Мы, бутовские, с дач кормимся! Наша-то земля была, и даж в договоре прописали, что только мы теперича могём с дачниками торговать. Так-то! Ты всей деревне дорогу перешёл!
  Мне ажно тоскливо стало - как представил себе взрослых парней, да с дубьём... и ведь забьют! Я бы, вот ей-ей, забил! Штоб не повадно. А то одного пропустишь так с ягодами, так через неделю уже пятеро чужинцев будет, а ты сам и родные твои к весне все деревья окрестные от луба зубами зачистите. Так вот!
  Прав он, вот ей-ей! Но и отступать нельзя, значица. Иначе всё, бросать балаганчик-то придётся.
  - А неча! Чем словами сказать, штраф какой придумали! Ты кто? - Сажуся на корточки перед приходящим в себя страшим из троицы, - Урядник? Ишь придумали чего, людёв грабить! Не на тово нарвалися!
  - А на ково? - Уже мирно спросил старший, не отодвигаяся.
  - На тово! Я в Москве за лоскутников, што на Трубном, в стенке застрелищиком выступал! А там годков моих побольше будет, чем народу во всём дачном посёлке, да с окрестными деревнями. И не проиграл ни разу, так-то!
  - Иди ты!? - Взгляд опасливый, но видно - поверили. И так это... чуть не лестно им теперя. Одно дело - проиграть втроём одному, вот где стыдобища-то! Другое - пусть и втроём, но одному из первых московских кулачников. Среди годков, канешно. Оно не то што бы почётно, но уже и не зазорно.
  - Сам иди! Коньком прозвали, потому как кулаком лупасю, как копытом.
  - Ну, можь и так, - Старший подтрушивает, но виду не показывает, - но от своих слов не отказываимся! Дачи, то наши угодья, исконные.
  - Токмо ягоды?
  - А што?
  - Приду коли поговорить, так дубьём не встретите?
  Переглядываются. Морды задумчивые, но видно - енти врать не станут, не приучены. Отлупить, хучь и до смерти - легко. А врать не умеют, да и учиться не хотят.
  - Нет, - Наконец говорит старшой, прочие кивают вразнобой, - Приходи. Спросишь Гришку Кузнецова, проводят.
  - Ну, ждите.
  
  
  
   Девятнадцатая глава
  
  
  
  Вскинулся с лежанки так, что чутка не слетел. Сижу, дышу тяжко да сердце колотится как после бега.
  - Пошто не упредил? - Лицо Сашки Дрына перед глазами, как вживую. Каждую ночь почитай снится такое, всяко-разное. А как упредишь-то! Знал бы, сам... и-эх!
  Встав босыми ногами на рогожу, жадно пью из чайника, подвешенного к поверху - штобы мыши не забралися. Сплюнув несколько попавших в воду жучков да мошек, напился до того, что чуть живот не лопнул.
  Спать наново? Нет уж, учёный. Всё едино ни сна ни отдыха не будет, только проворочаюся зря. Ну да ладно, днём своё доберу, а сейчас вот и солнышко начало подыматься на колеснице Ильи Пророка.
  Скинув пинджак и портки, с разбегу окунулся в теплищую воду, смывая ночные страхи и невольные грехи. Шумно плескался и купался, пока солнце не встало. А после, вылезая уж, проверил верши.
  Есть! Три рака, один совсем здоровущий, да большой налим, невесть как забравшийся в маленькую для него вершу. Никак за рыбёшкой полез, да и встрял, разбойник! Ну и мелочи всякой десятка с два - так, ладони в две, не больше.
  Раздул погасшие было угли, да подбросил загодя приготовленного сушняка, штоб горел себе потихохоньку, но не разгорался. Ну и пристроил рядышком налима и раков, оставив мелочь пока што в вершах. Небось не спортится!
  Приладил, да и давай прыгать! Разминка енто да зарядка утренняя. Таких вот картинок атлетичных в голове мно-ого засело! Знаю как руками-ногами махать правильно - суставная гимнастика прозывается. Круговая тренировка и ента... функциональная.
  В прошлой жизни, до того как попаданцем стать, я кулачником был преворазрядным. Даже знак такой был, навроде медали - дескать, первый разряд имеется. Я так думаю, что куда ж выше-то!?
  Здорово придумано, я так мыслю. Придёшь в кабак-то, а тебе с медалью такой сразу почёт и уважение, да задиры местные уже со всем вежеством, шапки издали ломают. Да и ишшо куда-никуда можно небось с такой медалью. Кучеру такому небось любой купчина первогильдейский втридорога приплачивал бы. Перворазрядному-то!
  Я-то, знамо дело, в дворники не пойду. Оно не то штобы стыдно, што уж там стыдного в уважаемой специяльности? Просто помнишь когда, что ранее из господ, ну иль не меньше, чем из разночинцев, а ныне прислуживаешь, оно как-то не тово! Не зря ж девять классов оканчивал когда-то, да не абы как, а со справкой! Справку-то, её не кажному дадут ишшо.
  Прыгаю так, руками-ногами махаю - да правильно всё, по науке кулачной! То руками махи, то ногами - растяжка, значица. И пыр в пузень, ён тоже не лишний! Потом руками от земли толкаться, на кулачках. Енто штоб если в морду кому, то штоб ух!
  Попрыгал, да и к костру - раки-то уже готовы, отодвинуть надобно. Потом на ветке повисел да поподтягивался, и наново в речку, пот да грязь с себя смыть.
  
  Наелся не так штобы от пуза, когда ажно изо рта назад еда вывалиться норовит, но тоже душевно. Здоровый налим-то! Да и раки тоже, не оставлять же их?
  Вот пока ел, мысли всё вокруг да около встречи с бутовскими вертелися. Волнуюся, значица. Штоб не перегореть, отвлечь себя пытаюся - смотрю вокруг да думаю, что ишшо можно сделать таково, чтоб жить было лучше, жить было веселее?
  Перво-наперво нужник, а то засру ведь всё вокруг балаганчика! А для того топор нужон, лопату вытесать-то. Не рогулькой же ковыряться? Всё вокруг топора вертиться, ей-ей! Куда ни сунься, так без топора всё либо долго, либо никак.
  Приспособы для спорту, тожить без них никак. В голове-то всяко-разное всплывает - в основном из металла поделки, но думаю, враки! Рельсы ещё туды-сюды, но штоб для баловства в кажном дворе трубы железные вкапывали для всяко-разного?! Щаз, ищите дураков в другом месте! Железо, его по-всякому в хозяйстве приспособить можно, да хучь нож сделать! Я так думаю, скаски енто, фентэзями называемые.
  Ограды из железа, да видано ли дело?! В лесок зашёл, да и срубил што надо. Тут тебе и польза, и прогулка приятственная.
  Штоб себя занять, да не перетрудиться, сушняк принялся собирать. Собираю, да сам нет-нет на небушко поглядываю - не пора ли мне? Известное дело, с утра крестьянский люд по хозяйству занят, што зря тревожить-то? А потом, уже к полудню ближе, можно и сесть передохнуть.
  Вот тогда-то мне в Бутово и показаться надо. Штоб вежественно, значица, и без торопыжности дурной.
  Агась, вот и солнышко к полудню подходит, пора и мне. Я ж не напрямки иду, а окольно. А ну как не сговоримся ни о чём? Тогда им и не нужно знать, где балаганчик. От греха подальше.
  
  В Бутово вошёл аккурат в полдень, специяльно для того в кустах рядышком высиживал, до времени. Важно иду, спокойно. Народу почитай и никого по летошнему времени, только бабки старые, да дети малые. Страда!
  Ан нет, вона и мужики! Напрягся было, но мимо прошли, только взглядом так, будто кнутом. Известное дело, не след мужикам в дела детворы встревать, коли дела эти не зашли вовсе уж куда не следоват.
  И бабы, бабы тоже - вона, кверху жопами на огородах, токмо сраки и виднеются, юбками обтянутые. А, ну да... дачное ж село, с дачников живёт. Не столько пшеницу да рожь, сколько репку всякую на прокорм господ. Хитро!
  - Не засцал, - Встретил меня Гвоздь с дружками, да и дружков ентих чтой-то больно много, почитай с десяток! Стоят, ухмыляются!
  - Чего сцать-то? - И на землю пыльную слюной цвирк! - Если ты пообещался за себя и за всех бутовских, то нешто врать в таком деле будете!?
  Рожи у некоторых такие, што понятно, енти смогут. Они ж не обещались-то! А Гришка? Што Гришка? Тут робятя и постарше ево стоят, мало что не усы под носом расти начали. Взрослые совсем, по четырнадцать годков небось!
  А я такой давлю словесно, хотя поджилки у самого и потряхивает:
  - Врунов-то нигде не любят! На Хитровке, оно ведь ежели что все быстро узнают - вруны бутовские и слово держать умеют. А моё слово там среди годков не последнее!
  - А вот мы чичас и проверим, - Ответствовал один из тех, что постарше, скидывая картуз на руки дружкам, да закатывая рукава. А ведь чужинец он, ей-ей чужинец! По своим знакомцам деревенским помню - всё ж до мелочи копеешной в таких вот случаях енто... отрепетовано. Кажный шаг знаешь у дружков, коли с ними с детства титешного привык хороводиться.
  А тута - шалишь! Картуз бросил, да поймали едва, чуть не у земли поймали. И расступилися не сразу, круг образуючи. Значица, не привыкли ловить-то и расступаться. Ён, долговязый, скидывать привык, а они не... Значица, с другой деревни наняли кулачника, вроде как за их теперя вытупает. Хитро!
  - Как звать-то, боец? - Спрашиваю вежественно, - Что на могилке писать, кого поминать?
  А сам смотрю, значица - как ходит, как дышит, как кулаки разминает.
  - Сёмка Длинный, - Ухмыляется, - для тебя Семён Анкудинович, сопля.
  - Семён Анкудинович Сопля? - Я к таким разговорам привык, на Хитровке без их никуда. Не токмо кулаки важны, но и штоб слово твоё в кармане не потерялося.
  Задышал, озлился... горяч, значица. А я продолжаю:
  - Эк у тебя отца прозвали-то интересно, - И смешки пошли, самую чуточку. Я ж говорю, што чужинец! Над своим, каким бы ни был, небось не стали б смеяться-то. При чужом-то чилавеке.
  - Раз хлопну, да второй и прихлопну! - И замах богатырский. Ну я уклонился вниз, и в пузо, только охнул супротивник. Но и Сёмка оказался не лыком шит, второй рукой успел махнуть. Коряво, но грабки у его длинные, уворотиться успел не так чтобы очень, по уху зацепило. Ажно в голове шумнуло!
  Отскочил я подале, стоим, дышим. В глаза у длинного опаска уважительная, уже не ругаится, дыхалку бережёт - после мово-то кулака!
  Язык иму показал - дразнюся, значица. Так дети малые дразнятся, вот я показываю, за ково его держу-то. Озлился Сёмка, да как шагнул вперёд! Голенастый, широко шагает, слишком даже.
  Под руку ему поднырнул, да ну по пузу! Солнышко, да под микитки, да по жбану волосатому, как наклонился. Попал, да не свалил, всё ж таки старше насколько.
  И снова уклоняться пришлося, да не до конца получилося. Скулу рассёк. Отскочил я, и так весело стало, што засмеялся.
  - В кои-то веки боец добрый попался! - Стою, смеюся - весело мне, значица. Азарт пошёл боевитый, но не злой, - Ну, Семён, помашемся кулачками-то!
  - А и то! - Длинный засмеялся в ответ, сперва чуть понарошку, а потом и ничего, взаправду, - Мал ты, да ловок как чёрт! Помашемся!
  И ну махаться! Без злобы, со всем нашим удовольствием. Ребята бутовские тоже подобрели так, азартничают.
  Минут несколько махалися, потом я всё ж ссадил его на землю - в бок, где печёнка, попал ловко. Но и сам тово, пострадал. Ухо чутка заплыло, да скула рассечена, ну и лоб мал-мала. Но лоб, ето тьфу! Больше кулаки Сёмкины пострадали, чем лоб. Кость!
   - Проверили? - Спрашиваю.
  - Проверили, - Ответствовал Гвоздь чуть уныло, - Стоящий ты кулачник, Конёк, да и ты пойми - никак мы тебя пропустить не можем на дачи! Вот ей-ей!
  - С ягодами или вообще?
  - С ягодами, грибами, - Гвоздь только руками разводит. Видно, что пондравился я ему после боя-то с Сёмкой, задружиться не прочь. Но никак! - Помочь если с дровами, тоже наше, бутовское.
  - А с травами?
  - Для чаёв-то?
  - Не! От живота, к примеру.
  - А соображашь? - Оживился один из знакомцев новых.
  - А то! У дружка мово лепшего бабка травница, да деревне подпаском пришлось потрудиться. Дед Агафон чудной мал-мала, но в травах знатно разбирается.
  Переглядываются, но мнутся пока - понятно, сами решить не могут, без взрослых-то. Попереглядывались, да один из мальчишек с места и сорвался. Спрашивать, значица. Быстро обернулся.
  - Можно, - Говорит. Киваю, но травы, это так. Господа, они в аптеках лечиться приучены, ну или у бабки какой, штоб не меньше ста лет было. А енто всё так, маркетинг! Мне бы хучь ноготок ухватить, а тама и всю руку угрызу!
  Травы попервой отгрыз, снова разговоры разговариваем. Бутовские пообещалися верши мои не трогать и вообще не шалить. Девчонки подтянулися, а ничево такие! Смешливые да смазливые, только наглые больно. Известное дело, при господах, да не господа. И не прислуга, чтоб вежество соблюдать, и не крестьяне уж, наверное. Так, серёдка-наполовинку.
  Смеются девки, подначивают меня. А мне што? В штанах пока не зашевелилось по возрасту, да и невест присматривать нет пока нужды. Ну так и што на девок внимание обращать? Дразнятся, и пусть, я своё гну.
  Нагнул, значица, что травы могу лечебные продавать, да бездешушки всяки-разные из дерева. Ну и так, помочь што по дому, но токмо если попросят! Не ходить и не орать по посёлку.
  И канешна, как я там проходить буду на дачи и буду ли вообще, то не их дело. Ничё! Я не я буду, а просочуся! Как вода в худой башмак. Ибо маркетинг и енто... психолухия!
  ***
  - Бутово? - Портной несколько удивился письму, - Кто бы это мог быть?
  Распечатав конверт, Федул Иванович Жжёный принялся вчитываться в неровные, прыгающие буквы чудовищно безграмотного письма, написанного химическим карандашом.
  - зДрасте дядинька Фидул иваныч, пишит Вам Игорка, што раньше у сапожника Митрия палыча обретался, который пропойца совсем и руки роспускаит. За то иго Боженька и покарал.
  Несколько зачёркнутых строк...
  -... у Миня всё Харашо, живу сытно и вольно, чичас в лису. С ворами не вожуся, можете не волноваиться. И Мишку успокоте. Плескаюся кажный день...
  - В реке, видимо, - пробормотал мастер.
  - Рыбу ем от пуза, покудова влезет. Харашо Живу! Пиридайти Мишки, что по осени в город вернуся, да можит быть и с гостиницами, енто как получится.
  - А хде я Живу, то есть тайна, вот!
  Портной негромко засмеялся, но встав, поджёг конверт и положил его в нерастопленную по летнему времени печь и проследил, пока он прогорел.
  
  
  
   Двадцатая глава
  
  
  
  Усатый человек с чуть рябоватым лицом, одетый в заштопанный френч, взошёл на сцену под громкие овации. Встав, он положил руки на трибуну и окинул взглядом сидящих. За спиной усатого виднелся красивый герб с обвитыми кумачом колосьями.
  Buddy you're a boy make a big noise
  Playin' in the street gonna be a big man some day
  You got mud on yo' face
  You big disgrace
  Kickin' your can all over the place
  We will we will rock you
  We will we will rock you
  Человек во френче пел, чуть раскачиваясь, наклоняясь иногда к залу и отбивая ладонями ритм по трибуне. Кресла куда-то пропали, и люди встали с зажигалками, раскачиваясь в такт песне и подпевая.
  
  Проснулся с толикой сожаления - в кои-то веки сон не страшный и не противный, от которого не покрываешься горячечным липким потом. Ну а странный, так и пусть. А здорово усатый пел!
  - Дружище, ты мальчик, но так сильно шумишь ,
  - Играя на улице. Однажды ты вырастешь и превратишься в мужчину!
  - ... We will we will rock you
  We will we will rock you
  Напевая, встал постели и прервался ненадолго, напившись из чайника. Минут с несколько танцевал и пел всяко-разное, пока не надоело.
  - Эге-гей!
  Скинув одёжку, с превеликим шумом добежал до реки и плюхнулся в воду. Наплававшись, проведал верши и достал с десяток раков. Не зря вчерась рыбку подтухшую в верши-то поклал! Раки, они падаль любят.
  Пристроив раков, занялся упражнениями, и разогревшись хорошенько, попробовал плясовые коленца, снившиеся ранее. А ничего! Нога ишшо тово, чуйствуется, но можно уже выкаблучиваться! Осторожно, но можно.
  Наевшись раков, заварил чаю и долго пил, отдуваяся. Вкусно! Пусть без сахара, пусть кружка из бересты, но зато и не торопит никто. Сижу барином перед костерком, веточкой от мошкары отмахиваюся. И никуда-то тебе не нужно - ни в поле, ни на завод, ни на мастера-пропойцу по хозяйству спину ломать. Эх-ма! Хороша жизнь господская!
  Надувшись чаем, ну чисто комар, уселся с поделками. Я тогда с Бутовскими договорился о б ентом... разделе сфер влияния, значица. А што-пошто господам продавать, и не знал толком. Так, лишь бы договориться.
  Грибы-ягоды нельзя, значица. Травы, оно вроде как и можно, но што прибыли с их? Копейки! Там же ентот... натураж важнее. Иль антураж? Штоб мудрый старец, значица, иль бабка столетняя. Ну иль продавать мало что не копнами. А кто малолетке поверит, што травы он по всем правилам собирал, значица? Так што дай Боженька пучков несколько продать, где уж там копну!
  Поделки всякие ишшо можно, значица. Но берестяные туесочки, они тово, без ягод в их работают плохо. Маркетинг! То исть можно и без ягод, но тогда прям такие-растакие нужно делать, чуть не кружево берестяное. Ан не умею. Руки-то не из жопы растут, но и не учили. Пока своим умом дойдёшь, тут и лето закончится.
  Думал-думал... ажно думалка заболела! А потом дошло. Господа, они ж такие, на ерунду падкие. Когда не думаешь, на што пожрать, во што одеться и где жить, начинаешь денежки на ерунду всяку тратить.
  Кто на воды иностранные ездит, значица, кто картинки всяко-разные скупает. Хотя картинки, оно тово, красиво! У тётки в избе два лубка висело, а и хорошо ведь смотрелися! С Бовой королевичем и с медведем, где тот репу с мужиком делит. Искусство, надо понимать!
  Таку вот красотень сделать не могу, зато могу сувениры! Помню, ну то есть снилося - сувениры, енто такие штуки копеешные, за которые рубли можно драть. Главное, штоб угадать с моментом - што делать, да и когда енто што впихивать.
  На отдыхе, значица, господа расслабленные и желают веселиться всячески. Господское што я сделать не могу, да и не знаю толком. Ложками расписными, да и туесками, никого и не удивишь.
  Вот и придумал - маски из коры делать, ну вроде как у аборигенов. Копейца с наконечниками из ракушек, топорики каменные. Здеся што главное? Штоб смотрелось антуражно и чудно, да смех вызывало.
  Я б может и не додумался до такого, да когда из струментов един только ножик из железа говённого, поневоле изворачиваться приходится. Голь на выдумки хитра, енто про меня! Самая голь что ни на есть!
  
  Господа, они поздно встают, потому как бездельники. Так што и я к дачам отправился позднёхонько, чуть ли не за полдень. На сами дачи мне хода нет - чужинец потому што, если только кто из господ не проведёт.
  - Ф-фу, - Поставил корзину на землю и утёр лоб, - Еле дотащил!
  - Сейчас обратно потащишь, - Посулил один из сторожей, яря собаку на поводке.
  - С чего бы, дяденька? Я ж на дачи не лезу - так, с краешку.
  - С краешку он, ракалия, - Шевельнулись сиво-жёлтые усы под красным носом с сизыми прожилками, - а потом добро с дач пропадает!
   - Я не таковский! - Ажно обидно стало, но заприметил несколько барышень молоденьких, стайкой прогуливающихся. Скинул рубаху, пока близко не подошли, и тут же натянул цыновку с дыркой, пончей именуемую. На голову шляпу травяную - точь в точь такую, над которой барышня смеялася, а всё едино купила. Юбочку ишшо из травы, прям поверх порток - иначе совсем срамота, ожерелья дикарские всяко-разные.
  Охранники ажно обомлели, только рты так - открыли, закрыли, ну чисто рыбы.
  - Вот ей-ей, дяденьки! Понравится енто дачникам! Им же развлекаться надобно, а тут так глупо, что аж смешно!
  - Ну... - Второй охранник, помоложе, чуть призадумся и кивнул нехотя, - но смотри!
  - Ага... Налетай! Торопись! Покупай живопись!
  Приплясываю с копьецом ракушечным, прям мумба-юмба какая. Выплясываю вокруг охранников, а тех ажно собаки в ногах спряталися. Не привышны потому как!
  - Тока севодня! Акция! Купи два сувенира и третий тожить купи!
  - Это как, - Зашевелил мозгой сивоусый, - а... хитро! Ха-ха-ха! Ярмарка как есть, зазывала готовый!
  - Аттракцион неслыханной щедрости! Ударим глупостями по дачной скуке!
  Барышни подошли и обступили, вот прям плотно так. И всё хихикают о чём-то, да пахнут приятственно.
  - Как вас зовут мальчик? - Поинтересовалася одна, тёмненькая да щекастая, чуть картавая.
  - Егором родители назвали, милые барышни, - Снимаю шляпу и раскланиваюся курвуазно, со всем нашим почтением. Те снова - хи-хи, да ха-ха! - Робинзоню я в местных лесах, но токмо без Пятницы, Субботы и прочих Четвергов!
  - Какое прелестное дикарское ожерелье, Фаина, - Сказал та, что беленькая - с лицом, похожим на козью мордочку, - и как уместно оно на этом молодом человеке!
  - Хи-хи-хи!
  Обступили ишшо тесней, и ну трогать! Одной пончо антиресно, вторая за ожерелья трогает, третья копьецо в руках вертит. А сами, невоспитанные такие, и не представилися!
  - Пойдём, - Поманила меня рукой щекастая, и уже сторожам - пропустите!
  Народу на дорожках пока немного, рано ишшо для дачников. Крестьяне в это времечко успели уж спины наломать, да обедать усаживаются, а енти токмо на веранды выползают, зеваючи. Известное дело, господа!
  Козьемордая с подружкой маски у меня взяли, и ну бегать вокруг, дурачася. Кобылы здоровые, а туда же! Но пусть, енто маркетинг и реклама. Полезно!
  - Смотри, Марочка! - Смеялася одна, всё прячася за мной, - Я злобный абориген-людоед из далёкой Тасмании! Буу!
  И из-за спины у меня высовывается, воздухом ухо щекотит. Приятственно!
  Наконец привели меня к дому - большому, но такому несуразному, что сразу видно - холодничок, зиму в таком не переживёшь.Места вроде и много, а бестолково всё, не по уму. В сам дом заводить не стали, но оно и понятно - где я, а где они!
  На веранде хлопотала немолодая, никак не меньше двадцати пяти годков, служанка, накрывая на стол и поглядывая в мою сторону неодобрительно. Пожилой толстый господин сидел с книжкой поверх уложенного на коленях живота и любопытственно поглядывал на нас. Щекастая Фаина переглянулсь с им, вроде как незаметно для меня. Маскировщица, ети!
  - Мальчик, что ты хочешь за эти безделушки? - Голосок такой презрительный, что прям фу ты ну ты!
  - И-эх! - Сымаю шапку и вручаю козьемордой, - Спешите видеть! Атракцион! Неслыханная щедрость против уникальной жадности! Спешите делать ставки!
  Господин в голос расхохотался. Будь он из мужиков, я бы сказал - заржал конём. Но господа, они завсегда смеются, даже когда ржут.
  Фаина нахмурила брови, пока подружки её смеялися заливисто, друг за дружку держася.
  - И-эх, госпожи хорошие! Нешто не войдёт абориген из лесов бутовских в положение конкистадоров иноземных! Поиздержалися в пути, нетути золота и серебра, обнищали совсем. Но мы, индейцы свирепые лесов здешних благодатных, принимаем в оплату всё! Могём медью звонкою, могём одеялами иль рубахами, топорами и ножами, да хучь и солью!
  - Честная мена! - Усмешливо сказал господин с веранды, картавя так же, как его дочка, - Ну что, Фаина?
  Щекастая оглядела меня и кивнула, прищурив и без того небольшие чёрные глазки.
  - Пойдём-ка! - Поманила она меня к сараю коротки пухлым пальцем, где взяла топор, держа так неловко, что ясно - чуть не впервые струмент схватила, - Меняю топор железный, кузнецами умелыми скованный, на все твои топоры каменные, поделки неудачника криворукого.
  Подруги её тут же вертятся, смеются.
  - Ах, милая барышня-рыцарь из конкистадоров заморских, - Кривляться я умею не хужей, чай на Хитровке таких умельцев побольше, чем в гимнасиях водится! - Поделка фабричная противу оружия священного, в речке-говнотечке освященного, по завету предков сделанного!
  Торговалися мы долго, чуть не цельный час на потеху публике. К подружкам ейным ишшо какие-то девки присоединилися, да детвора всяка-разная. С ними няньки-мамки-бабки-дедки. Соседи и знакомцы, я так мыслю.
  Крутились-вертелись, вопросами раздёргивали. Некоторые пыталися купить у меня, но господин с веранды осёк их:
  - Это неспортивно, господа.
  Ах ты, думаю, скотина такая! Чилавек денюжку пытается заработать на пожрать, а тебе неспортивно! Но смолчал, чего уж там, только торговаться злее стал. Но и Фаина картавая тоже не лыком шита, всякого хлама в ответ наменяла немало.
  - Мусор на мусор! - И смеётся!
  - Ещё приходи! - Попросила меня козьемордая, - Я велю сторожам, чтобы тебя пускали!
  - Как только, так сразу, милая барышня, - Ответствую со всем вежеством, складывая наторгованное в корзинчатый короб и закидывая его за спину.
  Пущай денег и ни хренинушки не получил, как мечталося, но то ерунда! Главное, теперича меня на дачи велят пускать, так-то! Да и наменянное - пущай хлам на хлам, оно девка верно сказала-то. Но топор теперича имеется, одеяло и вообще всяко-разного.
  С дач шёл так быстро, как только можно. А вдруг! Это с бутовскими у меня договор, а тот же смотритель станционный иль сторож - догонит, да и заберёт добро! Оно ить топор иль одеяло старое, всякому сгодятся! У сироты-то.
  
  До балаганчика дошёл пока, так совсем умаялся и запыхался. Занёс короб вовнутрь, да и начал вещи доставать по одной. Смакую, значица!
  Перво-наперво почти с четверть мешка муки ржаной. С жучками, канешна, иначе так бы и отдала служанка! Ништо, сгодится. Потом топор - хороший, без изьяну, ручку только поменять да ржу соскоблить. Одеял - два! Одно с дыркой прожженной, но заштопано хорошо, второе почти новое, только протёрто сильно. Портки - большие, никак господина тово пузатого? Сгодятся! Нитки с иголками тоже наменял, перешью! Бутылок стеклянных несколько - не знаю пока, для чево, но сгодятся. Кастрюля помятая, но годная, будет теперь в чём уху варить!
  Пробка ишшо от графина, хрустальная. Красивая, страсть! Расчёска поломата, зато ишь ты, из сандалового дерева. Пахнет!
  Отдельно несколько книг, на растопку отдали. Одна хорошая, только страниц половины не хватает и обложки, щенком погрызена, арифметика с простейшими уравнениями. Другая новая почти совсем, только хранилася видно плохо, страницы все набухли от влаги да послипалися. Adventures of Oliver Twist. Dickens . Ну и вовсе хлам, что только зад подтирать.
  Разложив всё добро так, штобы в глаза бросалася, вздыхаю счастливо. И-эх! Сказала бы тётка сейчас, что дармоед! За один-то день такое богачество!
  Прошёлся вблизи, насобирал грибов да случайно подбил молодую утку, не вставшую ишшо на крыло. Специяльно хрена бы вышло, а тут на тебе! Не день, а прям-таки Рождество с именинами!
  Сидя перед пристроенной на огонь кастрюлей, помешиваю изредка, добавлю што надо, да в книгу поглядываю.
  'Глава I
  повествует о месте, где родился Оливер Твист, и обстоятельствах, сопутствовавших его рождению
  Среди общественных зданий в некоем городе, который по многим причинам благоразумнее будет не называть и которому я не дам никакого вымышленного наименования, находится здание, издавна встречающееся почти во всех городах, больших и малых, именно - работный дом.И в этом работном доме родился, - я могу себя не утруждать указанием дня и числа, так как это не имеет никакого значения для читателя, во всяком случае на данной стадии повествования, - родился смертный, чье имя предшествует началу этой главы.
  
  Здорово ведь пишет, а!? Дура, што отдала, небось и не читала даже! Хотя... известное дело, господа! Все они с придурью.
  
  
  
   Двадцать первая глава
  
  
  
  Козьемордая налетела на меня у самого входа на дачи, схватив за руку и потащив было за собой, но несколько шагов спустя остановилась, будто запнувшись.
  - Почему так долго не приходил, мальчик?! - Голос такой недовольный, будто мужа после загула встречает, - И что это у тебя?!
  - Доспехи, барышня, - И глазами на неё луп-луп, кругля их старательно. Известное дело - перед лицом начальственным вид нужно иметь лихой и придурковатый.
  У крестьян так издавно заведено - не можешь коли сопротивляться чему, барин там приехал, исправник иль чиновник какой? Шапку долой, кланяйся почаще и невпопад, да мало что слюни не пускай, будто блаженный.
  Перетянут плетью по хребту раз-другой, да и плюнут на дурачка. Не всегда, канешно, но часто так бывает. И остаются крестьяне при своём, а баре с таком восвояси уезжают. Правда, и у бар на такое свои хитрости есть.
  - Я вижу, что доспехи! - А голосок такой начальственный, вот её мужу-то будущему не свезёт! - Почему доспехи? Маски где? Пончо?
  - Ну дык... я ж не старьёвщик-то, - И глаза округляю - синие-пресиние! Морда лица у меня обычная, на пучок пятачок, а вот глаза, девки на Хитровке говорили, красивые. И хозяйки, когда по Москве ходил, руки свои в работы предлагаючи, тожить. Синие патаму што, ну прям совсем пресовсем, а ресницы тёмные. Выразительные глаза, вот, - Мне муки порченой да портков господских ношеных, не по размеру, и не нужно больше.
  Козьемордая тряхнула головой, посмотрела на меня и тряхнула ещё раз, ажно волосёнки светлые из-под шляпки выбилися. Блёклые.
  - Причём тут старьёвщик, мальчик?
  - Ну так... поторговаться для веселья, как на ярмарках, оно как бы и можно, но денюжек-то с ентой барышни, Фаины, так и не получил. Сама не дала и другим запретила. Я и подумал, значица, что чем другим торговать надобно, а то опять... так вот...
  - Вот оно в чём дело? Ну, Фая... Не бойся, мальчик, - И по руке гладит, - Приноси. Маски в другой раз приноси. Пончо.
  Слова так по отдельности, будто с дурачком деревенским разговаривает.
  - А... ну как барышня Фаина снова захотит чево-ничево из старья? - Чево бы дурачка-то не закосить? Хотит барышня, так и на ей! - Ну, заместо денег?
  - Я поговорю, - А сама ажно ножкой притоптывает, злиться начала, значица.
  - Вы-то, бырышня, и тово... А ну как та барышня тоже... тово?
  - Задаток тебя устроит?
  - Ну, оно как бы и да, - Подпускаю в голос сомнений, и козьемордая, топнув снова ногой, потащила меня за собой. Проживает она, как мне и думалося, по соседству с щекастой той старьёвщицей. Не столько подружки, значица, сколько соседки. Вроде как дружат, а вроде как и поддруживают.
  - Жди!
  Оставив меня на лужайке перед домом, она легко взбежала на веранду и скрылась внутри. Стою, в носу ковыряяся, пока служанка пялится неодобрительно. Ишь! Будто не знаю, что при людях козявки из носа добывать не принято! Чай, не уголь. А што она? Смотрит так, будто я рубль одолжил и возвращать не спешу. Ты здеся наёмный персонал, ну и неудовольствие своё не мне выказывай, а дочке хозяйской! А то пялится!
  Минут через несколько барышня вернулася, сунув в руку три рубля медной мелочью.
  - Задаток, - Сказала она, - За маски и пончо из травы. Спросишь Елбуговых. Лиза Елбугова, это я.
  - Так значица, приятственно познакомится, - Ответствую вежественно и ногой босой по земле - шарк! - А я Егорка, значица.
  Лицо у козьемордой барышни Лизы сделалося таким, что и непонятно - стукнуть ей меня больше хочется, иль посмеяться. Снова головой так - дёрг! Не падучая у неё? Отдвигаюся подальше, а ну как заразное што? Не хватало ишшо вот так вот на Хитровке задёргаться! Или енто от умственности лишней, што из мозгов через ухи вылазит?
  А барышня тем временем перечисляет, што ей нужно, и как енто што должно выглядеть. Оно несложно вроде как, но переспрашиваю кажный раз, што и как. Злится барышня, ан не зря переспрашиваю. Понятно, што ей самой и непонятно толком, што же ей хотца. Известное дело, баба! Така маленькая, а уже голову морочит и злиться на меня за то, што сама бестолковится.
  - Анфан террибль !
  - Сама такая!
  Барышня козьемордая вылупилася на меня, а я в ответ, значица. Дескать, што смотришь-то? Снова головой дёрнула, но смолчала. Решила, наверное, што показалося. А то! Глаза ж у меня выразительные, дяденьки разбойники говорили, што такие гляделки - первеющее оружие для мошенника. Вот так луп-луп, и верится.
  - Всё понял?
  Киваю головой так, што куда там лошади, когда та от слепней отмахивается!
  - Так ли беспочвенны мои сомнения в этом мелком индивидууме? - Еле слышно пробубнила козьемордая Лизавета.
  - Ась?
  - Пойдём, - Поманила она меня пальчиком, - познакомлю тебя с моим кузеном, он ещё не вышел из того возраста, когда интересуются солдатиками.
  Подхватываю своё добро и тяжело топаю за ней. Вот ей-ей, перестарался сиводня! Хотелося притащить прям все превсе свои поделки - штоб видели, значица, и знали, што можно купить иль заказать. Ну и как-то дохренища вышло, чуть не десять разов по дороге останавливался на передых.
  Кузеном ейным оказался мальчишка моих примерно лет, но в коротких штанах, будто маленький. Шляпа ишшо белая на голове и плат голубой на шее повязан. Чудно смотрится, ну да известное дело, господа! Всё у них не как у людёв.
  - Доброе утро, Митенька.
  - Доброе утро, Лизочка, - Мальчишка отвлёкся от ковыряния складным ножиком садовой скамейки, и послушно поздоровался с ней, косяся одним глазом в мою сторону.
  - Родители уже встали?
  - Да, Лизочка.
  Козьемордая барышня ушла в дом, а Митенька мигом бросил своё дурацкое занятие, подбежав ко мне.
  - Ух! - Тыкает пальцами, - Щит прямо как настоящий, только что из лозы!
  Торжественно передаю ему на предмет пощупать, и пока тот примеряется по всякому, вытаскиваю из корзины такой же плетёный шлем. Оно на самом-то деле просто верша - недоделано-переделанная, ну да кто што скажет?!
  Голову, канешно, поломать пришлося, но зато и вот! Результат! Хошь, будет тебе шлем как у древних русичей, островерхий. Хошь, как греческий, што на картинках были, в бумагах от Фаины. Могу и вовсе - лыцарский! Но тот совсем простой - корзина как есть, только с щелями для глаз похитрить нужно, да мал-мала с украшательством.
  - Здоровски! - Вырывается у него, и мальчишка тут же оглядывается, не слышал ли кто? Эк затуркали! - С плюмажами! Сколько? Сколько стоит?!
  - Щит за тридцать копеек, - Ответствую степенно, - но енто без герба. Коли захотишь чего, то за отдельную плату, значица. Но никак не меньше полтины! Кропотливая работа, меньше никак.
  - А шлемы? - Сам же примеряется.
  - От рубля до рубля с полтиной.
  - Уу... мама! Папа! - Орёт вышедшим на веранду родителям, напялив греческий шлем и размахивая щитом, - Я потомок троянского Энея, великий воин Дмитрий Ярославцев!
  - Только копья не хватает, - Улыбается мать, глядя на сынка во вроде как греческих доспехах. Ха! А я ведь ишшо и пансырь из лозы сплесть могу! Хорошая мысля.
  - И мускулатуры, - Ядовито добавляет коземордая кузина, но Митенька предпочёл не услышать.
  - Здравствуйте, молодой человек, - Женщина смотрит доброжелательно, но где-то в глубине, в глазах, чуйствуется што-то такое, навроде как ледок.
  - Здравствуйте, барыня, - Снова ножкой - шорк! Барыня еле заметно морщится, - Я Егорка. Всё это моё рукомесло, значица.
  - Я Варвара Ильинишна, - Представляется та, - а этот так и не представившийся юноша мой сын Дмитрий.
  - Ма-ам, - Тянет тот неловко.
  - Достаточно оригинальные поделки, - Женские пальцы касаются шлема, - хотя не могу не заметить определённой схожести с корзиной нашей служанки Клавдии..
  В голосе усмешка - цену сбить пытаиться, значица.
  - Так, барыня Варвара Ильинишна, схожесть есть и у армяка крестьянского с шубой господской. Што одно - одежа, что второе.
  - Резонно, - Снова улыбка, вроде как и тёплая, но с ледком внутри. А я вот чуйствую, что нельзя цену сбавлять, вот хучь ты тресни! Дача у их такая, што ну прям богатая. Дом большой и дельный, не холодничок какой, с щелями везде и повсюду. Есть денюжка, значица.
  Сбросить им цену, так остальным, кто победнее из господ, и вовсе чуть не даром отдавать придётся. Торгуемся так, што вроде как беседуем. Она, барыня-то, умна, но и я не лыком шит. Упираюся, да дурака включаю, когда што не по мне.
  Сторговалися! Три шлема взяли - Митеньке свому один, да два развесить гдей-то захотели. Она пусть и сказала, что на корзину похожи, ан всё ж и нет! Красотень как есть, так-то.
  Щит один взяли, ну да тут мне Митенька постоять велел, да как припустил! За дружками, значица. Часа не прошло, а всё превсё раскупили. Щиты вот прям тут же, на лужайке, а шлемы, с ними походить чутка пришлось. Ну да не бесцельно, мальчишки сами тащили к родителям, да дядюшкам-дедушкам.
  И нате вам! Ишшо заказали! Ладно щиты мальчишкам, а и взрослые господа всяко-разное брали охотно, особливо шлемы. Искусство, значица! Я собой ажно загордился чутка. Настоящий психолух, значица, во как маркетинг продумал!
  Распродал всё, и ну оттедова! Остановился когда, штоб совсем-совсем в безопасности, и ну денюжку пересчитывать. Несколько раз пересчитал, потому как думал, што показалося. Денжищи!
  Задатка одного три рубля за маски с пончами, да щиты со шлемами на четырнадцать рублёв серебром в руки отсыпали. Да заказали ишшо гербовые щиты, да и шлемы тож.
  - Ф-фу! - Ажно ноги подкосилися и в глазах потемнело. Денжищи! За такие деньги иной взрослый цельный месяц работает тяжко, не пито не едено, а тут на тебе! Дуриком! Всего-то за три денька работы в охотку, на тёплышке-то перед балаганчиком.
  - Я не я буду, сотню так до конца лета заработаю!
  Сказанул, а самому и не верится. Ну не может такого быть, чтоб всё гладко прошло. Бутовские те же што, дураки? Несколько дней, и всё, тож начнут што ни што, а похожее таскать на дачи. Раз уж берут. Пончи те же взять - циновки как есть, только што из травы, да с дырками для головы.
  Неделя, может полторы с ентими щитами-шлемами да масками из коры, а потом всё, пересохнет серебряный ручеёк. Што-ништо другое думать надо будет.
  И на тебе! Думалку ишшо не напряг, а сразу - на! Картинки с индейскими шапками, што из перьев, да прочее краснокожее. Ха! Не пропаду!
  - Деньги прячь, не пропадун, - Сказал сам себе, и ну бежать! Сперва до балаганчика думал, а потом - шалишь! Пущай и не знает никто, где я живу, но долго ли выследить?
  Чуть не в версте от балаганчика выкопал ямку в приметном месте, да прикопал. Целее будет! А так надо подумать, может кому на сохранение денюжку отдать? Штоб знали те же бутовские, што при себе у меня много не будет. От соблазна подальше, значица.
  
  Пришёл когда, поел заготовленного загодя чилима , а с чаем ржаных сухарей ишшо добрал, да с ягодами. Как ни хотелося приступить к работе, ан пришлося себя укоротить.
  Лоза, она как раз в июне-июле дрянственная. Прошлогодние побеги куститься начинают, а этотгодние только вытягиваются. Поискать приходится, значица. Ну и не только лозу брать. Орешник можно, черёмуху, крушину брать. Но там и возни побольше. Щепить там, вымачивать, другое што делать.
  Прошёлся по леску, нарезал веток, да коры где можно отодрал. Ветки отмачиваться, их так щепить-то легше. Сам покрутился по хозяйству, да и в Бутово.
  Дружки не дружки, а всё приятели. В бабки там поиграть, в ножички, в лапту и всё такое. Живой же чилавек!

Популярное на LitNet.com А.Минаева "Академия Алой короны. Обучение"(Боевое фэнтези) О.Обская "Возмутительно желанна, или Соблазн Его Величества"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Мета-Игра. Пробуждение"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) А.Эванс "Фаворит(ка) отбора"(Любовное фэнтези) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) Б.Ту "10.000 реинкарнаций спустя"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"