Павлик Анастасия: другие произведения.

Тепло мертвых

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
Оценка: 6.51*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ОБНОВЛЕНО 26/01/2013 + 21 глава (на данный момент, последняя написанная). Мой психотерапевт говорит, что ваши отзывы о прочитанном благотворно влияют на творческий процесс.

  Продолжение романа "Зерно А", книга вторая, главы 1-21
  Милые, помним, что это ЧЕРНОВИК (опечатки, шероховатости и корявости здесь чувствуют себя как дома). Роман сейчас на первом круге ада. Остались восемь.
  
  
   []
  Boom boom,
  Bang, bang,
  Lie down, you're dead
  
  
  
  
  
  
  Глава 1
  
  22:31, Воскресенье, Кварталы.
  Сегодня я увидел Ее.
  Улицы заполнены снегом и смертью. Голограммы накачивают воздух помехами. Массивы обшарпанных домов и неоновых вывесок. Шлюхи ловят на живца. Обескровленные, белые, будто отполированная кость, лица. Натянутые плотоядные ухмылки. Они смеются, тычут в мою сторону пальцами. Я не слышу ни звука: шлюх словно показывают по телевизору с выключенным звуком. Одна из них упала мне на хвост. Она расстегивает молнию на косухе и демонстрирует кожаный, в клепках, бюстгальтер. На ее животе подрагивают влажные желтые маки. Глаза как два пулевых отверстия. Я говорю: 'Да благословит тебя Господь'. Она шипит мне вслед проклятия. Ее голос, как черная патока - тягучий и приторный.
  Мусор.
  Я перехожу через дорогу и сворачиваю в подворотню, у забегаловки, где готовят дешевое карри. Привалившись спиной к кирпичной стене, подняв воротник на пальто и сунув руки в карманы, я делаю глубокий вдох. Здесь все провонялось специями. Даже сквозь маску я чувствую восточный поцелуй на губах.
  Небеса цвета огней публичного дома дышат специями, синтетикой и неоном. Кварталы - просто еще одно отхожее место Белого Босса.
  Я жду.
  Хорошие запахи и плохие.
  Хорошие сны и плохие.
  Жду.
  Четверть часа спустя, на противоположной стороне улицы тормозит роскошное авто. Из машины выходит увалень восточной внешности, смотрит по сторонам, обходит машину, и открывает дверцу...
  Дыхание висит в воздухе облачками пара. Стужа раздирает горло. Я смотрю на нее, и разум словно немеет, погружаясь в рои чисел и уравнений.
  На ней - вечернее платье. Прелестное вечернее платье. Темные волосы блестят в отсветах охватившего Кварталы светодиодного пожара. Неоновый свет омывает тонкий силуэт. Она стоит ко мне спиной. Я не вижу ее лица, но знаю: это Она.
  Застреленная девушка.
  Я остаюсь незамеченным.
  Потому что еще не время.
  
  Кроличья нора оказалась волчьей. Вернее, 'Ананасами в шампанском'. Самым Холодным Прудом в Кварталах, в котором мне придется барахтаться всю ночь напролет. Это только звучит как два пальца об асфальт. У меня плохо получается роль милой девочки. Я плохая актрисулька.
  Солнечный морозный день плавно выродился в тихий февральский вечер. Снежные шапки, крошась в воздухе на сотни искрящихся крупинок, то и дело срывались с деревьев и крыш. И невольно начинало казаться, будто в небе в самом разгаре вечеринка ослепительно красивых великанш в коктейльных платьях. И все эти искрящиеся крупинки ни что иное как пайетки и блестки с их платьев.
  Макс обошел машину, открыл дверцу с моей стороны и протянул руку, помогая мне выбраться. Мы молчали всю дорогу. И теперь я чувствовала себя так, словно провела с ним десять раундов на ринге. Макс не изменил своему извращенно-утонченному вкусу, и щеголял в брючном костюме поглощающе-черного цвета; из делового ансамбля выпадала спортивная футболка, подчеркивающая рельефность его торса. Он широко ухмыльнулся, демонстрируя прилепленную на нижний ряд зубов розовую жвачку.
  На самом деле, его полное имя Максимилиан. Но все зовут его Максим или Макс. И запанибратство не имеет к этому никакого отношения.
  Асфальт у 'Ананасов' был расчищен от снега, и я, не рискуя испачкать замшевые туфли цвета кроваво-красной земляники, подобрав длинный подол из черного гофрированного шифона, выбралась из авто. Одновременно мне пришлось удерживать на плечах так и норовящее сползти с них пальто с большущим, будто бы развороченным взрывом, меховым воротником галечно-серого цвета. Задачка не из легких, скажу я вам. Пальто было перевертышем: можно носить как бежевой замшей наружу, так и мехом. Будь моя воля, я носила бы его в черном мешке на свалку. С удовольствием носила бы.
  Максим захлопнул за мной дверцу, тут же с шорохом закрылись все замки, пискнула сигнализация. Он все продолжал лыбиться, что, признаться, начинало порядком нервировать. Ощущение, словно он вот-вот набросится на меня и сожрет с потрохами. Макс заслужил себе репутацию - мамуля не горюй. Она несется перед ним, как шквальный ветер перед грозой.
  Честное слово, Максим, этот наполовину китаец под метр девяносто, этот шмат мускул и скабрезных шуток, со свирепо-насмешливым взглядом, отлично вписывался в мини-вселенную под названием 'Ананасы в шампанском', у входа в которую я остановилась. Идеально вписывался.
  Вздохнув, я высвободила ладошку из корытоподобной ладони Макса. Максим обернулся, озадаченно зыркнул на меня; в персиковом мерцании фонарей из его рта выплыло легчайшее белесое облачко.
  Как и Максим, я не чувствую холода. Больше. Температура моего тела ниже человеческой. Где-то тридцать четыре. Я могу прогреться в душе, но тело быстро отдает тепло. Кожа напоминает прохладный шелк.
  Совершенно неподобающим образом перекинув через руку подол платья, я принялась перекапывать содержимое сумочки в поисках пачки сигарет.
  - Палисси, у нас нет на это времени. - И здоровяк демонстративно щелкнул пальцем по циферблату золотого 'ролекса'. Часы могли быть подделкой, но что-то подсказывало мне, что липой они не были, собственно, как и растущее во мне раздражение и волнение.
  Разумеется, я оценила, что Макс сказал 'у нас', а не 'у тебя'. Тот, на чью на закрытую вечеринку я опаздывала, задержавшись на работе, более чем способен отчитать за мое опоздание Максима. Да, двух мнений на этот счет быть не может: влетит Максиму, а не мне. Вы спросите, где здесь логика. Не ищите логику там, где ворочаются большие деньги, амбиции и смерть.
  Максим работал на одну из самых холодных рыбин Кварталов, а уж если тебе посчастливилось попасть в ближайшее окружение, изволь исполнять данные тебе задания с безмозглой старательностью дрессированного пуделька. Иными словами, купив снасти, выйдя в открытое море, будь готов рисковать. Раз я уже подводила Максиму. Мне не хотелось вновь подставлять его под удар. Вздохнув и кивнув, я сунула мятую пачку сигарет обратно в сумочку и протянула руку Максиму. Он помог мне подняться по ступеням. Утяжеленная металлом дверь открылась, Максу не пришлось звонить. Нас заждались.
  Смазливая гардеробщица, с нарисованной на щеке родинкой, убийственными стрелками и уложенными крупными локонами русыми волосами приняла тяжелое пальто, и я была чертовски рада, пусть и на время, избавиться от проклятой меховой обузы. Никогда не любила громоздкую верхнюю одежду. Есть у меня мятая, отороченная мехом армейская парка болотного цвета, с оттянутыми карманами и большим капюшоном. Но парка, к сожалению, не катит под вечернее платье. В меховом пальто я чувствовала себя пещерным человеком на каблуках.
  В сумрачном вестибюле пахло ночью, синим дымом, кожаной мебелью, терпким парфумом. Я крепче стиснула в деревянных пальцах сумочку, заметив в одном из зеркал высокий тонкий силуэт. У девушки был тяжелый взгляд, красные губы сжаты; кроме помады и туши, косметики на треугольном лице не было, от чего личико казалось немного детским. Тяжелые каштановые волосы перекинуты на спину. Волосы спускались почти до поясницы и были небрежно расчесаны, как если бы их обладательница просто-напросто не успела соорудить из них что-то соответствующее ее богемному томному образу. Седая прядь толстой змеей сползала от корней до самых кончиков. Кожа перламутровая, точно бы сияющая слепым светом, резко контрастирующая с засасывающей чернотой шелковистого шифона вневременного платья. Драматический, оголяющий плечи, вырез в лучших традициях гламура старого Голливуда. Струящийся шифон напоминает черную дымку при малейшем движении. Когда я увидела ценник на этом платье, у меня вырвалось:
  - А к этому платью случайно не прилагается крошечная вилла на Ривьере и личный массажист?
  Но уже тянулась за кредиткой.
  Девушка в зеркале откинула со лба седую прядь, мигнула. Прядь служила напоминанием. Напоминанием того, что страх не только обездвиживает, но и отравляет. Бывает, отравляет мгновенно, убивает на месте (поверьте на слово, я видела и такое), чаще - за шкирку волоча в небытие годами, понимаете? Годами.
  Существовала еще одна причина, по которой седая прядь никуда не девалась: все те, кто до сих пор считал длинноволосую девушку некомпетентной выскочкой, глотали окончание фразы, стоило их взгляду остановиться на пряди. Как шрамы и рубцы для телохранителя, так и седина для медиума - спецформа.
   Наполовину китаец поднял вверх два больших пальца.
  - Выглядишь как вишенка на торте, - сказало смачно жующее жвачку отражение Максима.
  Девушка с губами красными, как мак, расправила плечи и кривовато улыбнулась, однако взгляд не изменился - угрожающе-упрямый, прямой. Четырнадцатисантиметровый каблук и четырехсантиметровая платформа заставят вас и не так улыбаться.
  Из зала ресторана доносились приглушенные закрытыми дверьми звуки: музыка, шорох разговоров и вспыхивающего и рассыпающегося, как бенгальский огонь искрами, смеха.
  Черный шлейф змеей полз по паркету, за девушкой с губами красными, как кровь. Макс распахнул перед ней двустворчатые двери и отступил в сторону, пропуская ее вперед.
  - Принцесса, - нахально склонил он обтекаемую, как торпеда, голову.
  Я поборола сильнейшее желание отшибить глумливому негодяю нос. Видимо, Максим таки прочитал дурную потребность в моих глазах, поскольку тотчас же хищно, подтрунивающе осклабился.
  - Чеши давай, - процедил он краем рта, более не церемонясь.
  И правда, десятки пар глаз уже были обращены в сторону новоприбывших. Я нашла это обстоятельство крайне неудовлетворительным. Все, чего я хотела в этот миг, - развернуться на сто восемьдесят градусов и свалить, а виновника торжества поздравить как-нибудь в другой раз, когда на меня не будут столь же бессовестно таращиться. Вне всякого сомнения, меня узнавали, и это узнавание ползло по лицам собравшихся, словно прилив. Мне бы не хватило смелости развернуться и уйти. Не хватило и все тут. В декабре ушедшего года я через многое прошла, и все равно тушевалась из-за чересчур пристального внимания. Социально неприспособленный медиум: собранный при общении с духами; раздерганный, как шерстяной шарик, с деревенеющими конечностями, с нервно поджатыми губами перед собравшимися в 'Ананасах в шампанском' воротилами.
  Каблуки цокнули по мраморному полу цвета медовых грез. Плафоны из синего стекла, словно распустившиеся синие розы, каких не существует в природе, белоснежные скатерти, хрустальные икорницы, сапфировый атлас и дубовые панели на стенах, серебряные столовые приборы, услужливые официанты с нечитаемыми лицами, обслуживающие линию, цветочные композиции, 'живая' музыка. Столики убраны, и места столько, что запросто поместится частный самолет. По залу прохаживались, переговаривались, обменивались улыбками-пустышками ухоженные, белозубые создания с длинными пальцами, шелковыми запястьями, наряженные в шелка, меха, жемчуга и фраки. В воздухе дрожала перламутровая дымка.
  Ладонь Максима легла мне на спину; сквозь тонкий шифон я почувствовала, насколько она холодна. Твердая, как железобетон.
  Черт, даже если бы у меня хватило смелости рассмотреть и принять решение свалить из этого подводного царства, Максим бы мне не позволил. Мимо этой цивилизованной гориллы, не будучи замеченной, не проплывет ни одна глубоководная рыбина. Даже такая глубоководная, как я. Максим глаза поломает, но не выпустит меня из виду. Поскольку моя машина сгинула в одном из Районов Упадка, времени на покупку новой я все никак не могла выкроить, а Гранина лишний раз дергать не хотелось, пришлось ответить положительно на предложение Эдуарда. 'Пришлось' - жирно подчеркните это слово. Таким образом, Максиму было велено забрать меня из 'Темной стороны' и доставить в Кварталы, в 'Ананасы в шампанском'. Я не привыкла к обращению, будто я какая-то важная, черт подери, особа; не собиралась привыкать.
  Люди и коматозники расступались передо мной, будто воды перед линкором. Я искала в толпе собравшихся знакомые лица. Но разве найдешь здесь кого-то? Разве что слепоту и психоз. Свеженький потрескивающий, с иголочки, ад. Славное местечко.
  В Кварталах помогают выжить две вещи: толстый панцирь и бокал-другой.
  - Шампанское? - Официант с подносом остановился подле меня.
  Ах, лишний раз убеждаюсь, что мысли материальны.
  Ананасы в шампанском.
  Не смотря на яркий слог Северянина, мне хочется уйти в глухую оборону. И я надеваю свой любимый панцирь: жестокий юмор.
  Я посмотрела на чудилу с прилизанными волосиками.
  - Я член общества анонимных алкоголиков.
  - О, прошу прощения...
  Он стушевался, в то время как я наслаждалась подергиванием лицевых мышц его лица под названием 'улыбка'.
  Юмор и ирония в Кварталах не в моде.
  Я проглотила содержимое бокала двумя глотками и поставила обратно на поднос. Официант поспешил свалить куда подальше.
  От шампанского в животе разлился приятный жар. Я хотела обернуться, чтобы успокоить себя присутствием Максима. Как-никак, а он вполне потянул бы на роль якоря. Однако тут в поле моего зрение попал всполох рыжего огня. Я сделала инстинктивный шажок назад и нечаянно пристроила локоть в бок габаритного рыжебородого господина. Разворачиваясь, я начало было произносить слова извинения, как слова вдруг стали липкими и тяжелыми. Чувствуя, как дыхательное горло сжимается до размеров соломинки, мучительно долгое мгновение я всматривалась в исчерканное морщинами широкое лицо.
  'Это не он, не он, не Бомбер'. Рыжебородый господин улыбнулся, его рука легла мне на сгиб локтя, а тонкие губы шевельнулись, явно задавая какой-то вопрос. Я перевела невидящий взгляд на губы рыжебородого мужчины, при этом чувствуя, как приоткрываются мои губы. Я хотела закричать? Или озвучить слова извинения? Как-никак, я заехала ему по ребрам. Ему - то есть неизвестному рыжебородому мужчине под шестьдесят (средний возраст у мужчин - понятие, растягивающие на десятилетия). Незнакомцу. Не Уна Бомберу, то ли хиппи, то ли пирату.
  - С вами все в порядке? - услышала я, когда в ушах перестало звенеть.
  Наверное, я побледнела. Рыжебородый теперь выглядел не на шутку взволнованным. Он придвинулся ко мне, заглядывая в мое лицо, словно в экран игрового автомата, надеясь на выигрыш, но, будучи реалистом, ожидая звяканье проигрыша.
  Воздух был жидким металлом, во рту пересохло. Я заставила себя сделать глубокий вдох, медленный выдох. Тихие слова извинения. Повернулась, чтобы уйти и тут же попала в объятия виновника торжества.
  Он был элегантен, свеж, ослепителен, классика коматозника, как и его костюм.
  Вы слышали об Эдуарде. Это не вопрос. Кто о нем, черт побери, не слышал? Одна из самых холодных рыбин в пруду. С зелеными глазами и медными, собранными с затылков неширокими прядями и заплетенными в замысловатую косу, волосами. Он был в бархатном пиджаке-смокинге, сделанном именно для него, в чем я не сомневалась, с отделкой на лацканах, бархатной багровой 'бабочкой' на ослепительной белизне рубашки, черных брюках и в лакированных туфлях со шнурками-макаронинами. Все это я подметила за два удара сердца. Два очень быстрых удара.
  Его рука скользнула мне на спину. Не на поясницу и не на то, что пониже поясницы, - на спину. Приятельское прикосновение. Он препроводил меня к бару, и тот же час в его руке возник стакан воды. Я с благодарностью кивнула, сделала глоток. Закрыла глаза, сделала еще один глоток. Я чувствовала, что Эдуард смотрит на меня. И молчит. Не торопит с объяснениями. Эдуард не из тех, кто тянет из вас слова ржавыми щипцами. Он умеет хранить молчание, умеет ждать. Вы сами захотите поделиться с ним своими душевными терзаниями. Я невольно хмыкнула. Душевные терзания? Мои мысли об Уна Бомбере вряд ли подшиты в папочку под названием 'Душевные Терзания'.
  Я хорошо помню свои слова. Тогда, в больнице, на больничной койке, обращаясь к Эдуарду, я сказала: 'Вероятность того, что в Пороге появится новый поганец, зашкаливает'.
  Именно так.
  Я боялась Бомбера. Боялась того, что с некоторых пор мы крепко связаны с ним, и эту связь может разорвать лишь смерть одного из нас. Я не планировала умирать - ни в ближайшее время, ни, если брать во внимание проглоченное мною зерно, - вообще. Конечно же, от моего желания мало что зависит, ведь, если Уна Бомбер захочет увидеть меня мертвой, он увидит. Он превратил в пепелище Церковь механизированных и занес мясницкий нож над самым зубастым пернатым города Порога - Человеком-Цыпленком. Прошло полтора месяца, но о судьбе ни первого, ни второго до сих пор ничего не известно. Иногда неведение блаженно. Как раз такой случай.
  Иногда мы слишком много берем на себя, твердим, что все хорошо, а потом в первом же рыжебородом мужчине видим угрозу. Возьми себя в руки, Палисси, и открой глаза.
  Я открыла глаза.
  - Позволь, - произнес Эдуард и забрал из моих рук стакан. Я опустила взгляд и тут же сцепила руки в замок, чтобы дрожь была не так заметна. Но куда там! Разве скроешь что-то от Эдуарда? Даже сцепленные в замок, руки дрожали. Продолжи я держать стакан, и вскоре вся вода оказалась бы на моем платье. - Рита?
  - С днем рождения, - сказала я и улыбнулась.
  И лишь запоздало я понимаю: не стоило улыбаться. Но что мне еще оставалось? Что нам еще остается, как не улыбаться?
  Выражение лица Эдуарда не изменилось - эмоциональный штиль, и лишь глаза выдают тревогу, - но, держу пари, внутренне он содрогнулся от моей улыбки. Знаю я эту свою способность 'обнадеживать улыбкой' - в моей голове все выглядит достойно, на деле же - форменный оскал, гребаная гримаса, какой непременно позавидовал бы любой стильный маньяк-убийца.
  - Выглядишь замечательно, - выдала я и тут же мысленно дала себе звонкую пощечину и обозвала бестолочью.
  - Зато на тебе лица нет.
  - Как нетактично! Я просто не успела накраситься.
  Только я могла позволить себе подобные вольности в адрес Эдуарда. Несомненно, это должно вызывать во мне больше трепета и ощущения собственной важности. Увы-увы.
  Эдуард улыбнулся уголками губ:
  - Не расскажешь, что на тебя вдруг нашло?
  - Я задаюсь этим вопросом уже неделю - всякий раз, когда вспоминаю, какой я тебе купила подарок. - Меня все еще потряхивало, но слова прозвучали нахально, то есть я приходила в себя. - Я выудила из шелковых недр сумочки светло-бирюзовую коробочку. - Надеюсь, тебе понравится так же, как понравилось белокурым сладкоголосым сиренам в магазине. Они все охали и ахали, расписывая, каким же достойным и мужественным должен быть мой избранник, раз я покупаю ему такой подарок. - Выпалив это, я почувствовала, как под темечком разливается жар. - Кто-нибудь, ради Бога, немедленно отрежьте мне язык.
  Улыбка Эдуарда не стала шире, но льдинки обеспокоенности в глазах растаяли.
  Он не стал акцентировать внимание на произнесенном мною подлом словце 'избранник'. Эдуард не был моим избранником. По сути, ничего не изменилось. Да, мы перешли с 'вы' на 'ты' (достижение, по своей значимости сравнимое лишь с изобретением телевизора); да, в ушедшем декабре впервые за годы (годы!) нашего знакомства у нас появилось то, что называется 'общий секрет'; да, возникали неловкие моменты, а взгляды задерживались чуть-чуть дольше, чем положено. И все же... я с головой ушла в работу, собственно, как и Эдуард. Все вернулось на круги своя, а достигнутое более не закреплялось на практике.
  - Спасибо, Рита, - Эдуард взял коробочку, слегка подался ко мне и поцеловал в уголок губ.
  Я остолбенела, и вовсе не из-за осторожного поцелуя. Дело в том, что аккурат за Эдуардовой спиной материализовалась до невозможности довольная, а потому противная физиономия, словно ее обладатель видел не меня и Эдуарда, а два бочонка с медом. Я дернулась, чтобы скрыться от этого рентгеновского, испепеляющего умилением взгляда, и... в общем, так получилось, что случайно, да ответила на поцелуй. Вернее будет сказать 'коснулась губами его губ'.
  'Ну вот, а ты переживала! Закрепляете достигнутое на практике!', - ехидно проблеял внутренний голосок.
  Эдуард осторожно отстранился от меня.
  - Дай угадаю? - Он вздернул бровь. - Влад?
  Если хотите знать, я не растерялась. По правде говоря, внезапно легшая на наш с Эдуардом курс 'акула' в темно-сером костюме-тройке, в расслабленном атласном галстуке и с бокалом пузырящегося шампанского в руке, напугала меня куда больше, чем Абсолютно Неловкий Случайный Поцелуй.
  - Быстро! Отвлекающий маневр! Дезориентируй его своей бархатной 'бабочкой', а мы тем временем опустим паруса и сядем на мель вон у тех шведских столов, где нас скроет от любопытных глаз тот пышногрудый риф в безобразном платье.
  - Вижу, тебе уже гораздо лучше.
  Я похлопала Эдуарда по щеке.
  - Рано радуешься. Это всего-навсего временное просветление. Скорее всего, перед тотальной чернотой. Кстати, если подарок не понравится, честное слово, я не буду свирепствовать, если ты вдруг захочешь обменять его на что-то более миловидное и полезное. Сам знаешь, вкус у меня дрянной.
  - Готов поспорить с твоим последним утверждением. Ты изумительно выглядишь.
  'Изумительно', животик надорвать!
  - Скажи 'спасибо' Софии.
  И сфокусировала взгляд на той, кого Влад тащил на буксире. Помяни дьявола...
  - Обязательно скажу.
  Я пятилась вдоль барной стойки, увлекая за собой Эдуарда, вцепившись в лацканы его пиджака. В зеркальной колонне я мельком увидела наше отражение. Высокий плечистый мужчина в джеймсбондовском, будь он сто раз неладен, пиджаке загораживает длинноволосую девушку в длинном платье с абсолютно чудовищной сумочкой. Даже будучи на каблуках, девушка ниже мужчины. На ее лице - смесь притворного ужаса и искренней улыбки. Вопрос на миллион: откуда взялась эта унизительная, выдающая меня с потрохами улыбка?
  - Господи Боже, Эдуард, - шипела я между делом, замечая все больше и больше деталей интерьера, - у Артура все в порядке? Я имею в виду, все в порядке? - Я с многозначительностью постучала пальцем себе по виску. - Мне кажется, он заработался и несколько... съехал с катушек. Слетел с нарезки, понимаешь? Это же целое цветочно-ледяное царство! Будь добрым боссом, дай ему выходной, пусть к мозгоправу сходит, что ли.
  - Я думаю, в его глазах я буду добрым боссом лишь в том случае, если не дам ему выходной. А еще лучше - если избавлю его от оных вообще.
  Зная Артура, термовампира и настоящего энтузиаста своего дела, я нашла слова Эдуарда не лишенными смысла.
  - Эй, пропажа, притормози! - взвыл Влад, так мотыляя рукой, словно пытался отогнать лишь видимых ему демонов.
  София тем временем, едва поспевая за размашисто шагающим моим возлюбленным братцем, пыталась выдать недовольную гримасу за улыбку. Тщетно. Ей не нравилось, что ее волочат за руку. Просто таких, как София, нельзя никуда волочь. Они сами решают, куда идти и никогда, никогда не спешат. Знаете, как кошки. А кошки гуляют одни. София была дикой кошкой, позволившей себя одомашнить. Одомашнить, но не приручить. Сечете, о чем я?
  - Ориентировочное время прибытия: десять секунд. Время пошло.
  - Да ты, я посмотрю, разошелся не на шутку, - продавила я сквозь зубы. - Все хохмишь да хохмишь.
  Уважения к виновнику торжества ради следует отметить, что я видела перед собой, произнося все это. А видела я собранное, в каком-то роде ожесточенное лицо, и лишь в глазах плясали смешинки, да уголки губ изогнулись так, что тонкий рот стал напоминать радугу. Разошелся не на шутку? Хохмишь? Это не об Эдуарде. То есть вообще не о нем.
  Если не знаешь, что искать, черта с два разглядишь в лице Эдуарда знакомые всем людям эмоции. Эдуард не был красив модельной, пошлой, глянцевитой красотой, однако было в нем что-то, что заставляло сердце биться быстро и часто. Мое, по крайней мере. Чтобы не утомлять вас, скажу, что в описании Эдуарда я определенно употребила бы эпитет 'эффектный'.
  Надеюсь, вы потихоньку начинаете понимать извращенную природу этого медиума.
  - Расслабься, - посоветовал Эдуард.
  И встал по мою правую сторону, его рука скользнула по барной стойке за моей спиной, слегка касаясь шелковистого шифона платья и голой кожи в месте, где от 'молнии' до середины лопаток был вырез. Там, где его рука коснулась моей кожи, побежали мурашки.
  Приблизившись, Влад окинул нас с Эдуардом ничего не упускающим взглядом. Коротко остриженные волосы, высокий лоб, островатый подбородок. Мы двойняшки. Вы можете смертельно оскорбить меня, если скажите, что мы похожи. Потому что, блин, это чертовски правда. Мы по-настоящему похожи.
  - Ты опоздала, - сказал мой братец таким тоном, словно это был его праздник, его день рождения.
  Вам интересно, что говорят о Владе? Проще сказать, чего про него не говорят! На его счету - целое кладбище мертвецов. Он считает ликвидаторство призванием, а не профессией.
  Семью не выбирают.
  - И тебе доброго времени суток.
  - Конкретно, ты уже подарила Эдуарду подарок? И что ты подарила?
  По всему видно, братца так и корежит любопытство.
  - Не твое дело, и не твое дело.
  - Это почему не мое? Почему не мое?
  Брат становится невыносимым, когда его накрывает любопытство. Даже не любопытство, а болезненное желание мозгового маньяка знать все, что касается его сестры. Я смотрю на него взглядом 'Заткнись и отвянь! Не пыли мне тут!', и вместо того, чтобы обстоятельно объяснить ему, кто он и откуда взялся, вслух говорю:
  - Слушай, ты сказал всего ничего, а мои нервы уже натянуты до предела.
  Стерпеть Владом характер очень сложно; некоторые его слова по нервам скребут с такой же музыкальностью, как гвоздь по стеклу.
  Признаться, я бы предпочла, чтобы этот Владов жуткий взгляд был направлен на кого-то другого. Словно из его зрачков вот-вот вылетят гарпуны.
  В прошлом декабре Влад потерял бдительность и почти - жизнь. Он профи до мозга костей. Выслеживает и отправляет на тот свет коматозников с проглоченным нелегальным зерном. Но когда речь заходит обо мне...
  Когда речь заходит о его младшей сестренке, он теряет голову.
  Во Влада стреляли. Из-за меня.
  Тот, кто стрелял во Влада, мертв. Тоже из-за меня.
  Руку Софии брат не выпустил. Вы можете одновременно восхищаться и ненавидеть эту высокую, смуглую, черноволосую, длинноногую девушку. Было время, терпимость к друг дружке у нас с Софией была на нуле; милашка Софи однажды разбила мне нос. Ничто не предвещало внезапное потепление в наших взаимоотношениях.
  Пожалуй, мы с Софией слишком похожи, чтобы стать подругами, но знаете... кажется, мы ими стали. Иногда для того, чтобы затянулся узелок дружбы, достаточно помочь. Помочь, когда помощь, казалось бы, ждать неоткуда. Это она, София, кто упрямо, не щадя себя, тащила меня за собой по дымной лестнице, заставляя оставить позади смерть, смерть и еще раз смерть, не давай упасть в то время, как над нами ревело бушующее в Церкви механизированных пламя. А нам в затылки дышала призрачная тварь.
  Это одно из самых пугающих воспоминаний за всю мою жизнь.
  Я не умею красиво говорить, тем более писать (разве что смс-ки Гранину, в которых испытываю его на прочность, предлагая заточить по пицце в рабочее время, на что он мне всегда отвечает, что я худшее, что с ним случалось со времен покупке в телемагазине надувной кровати), но я стараюсь. Стараюсь, как могу, чтобы вы поняли, что это такое: видеть недовольную гримасу на лице той, кто прикрыл ваши коматозные потроха, кто позаботился о том, чтобы вы получили свою порцию 'праздничного пирога' (подгоревшего, по вкусу не лучше утеплителя, пирога из больничной столовой), кто был рядом. Видеть и все равно испытывать Благодарность. С большой буквы, именно так.
  Такие вещи не забываются. Я не о разбитом носе (хотя это тоже не забыть), а о ее руке, сжимающей мою, о ее ядовито-ироничной улыбочке, которую она демонстрировала мне, стоя в накинутом на голые плечи полушубке над мертвым, как гвоздь в двери, Чак-Чаке, амбале со специфическим чувством юмора и нереализованным желанием пустить мне пулю промеж глаз. Давайте смотреть правде в глаза: кто только этого не хотел? Я имею в виду, пустить мне пулю промеж глаз.
  Я подняла руку, чтобы поправить очки на переносице. Вспомнила, что зерно восстановило мое зрение; опустила руку, нахмурилась.
  Влад отошел от дел. Не берусь судить, насколько его хватит, но, надеюсь, на достаточно, чтобы его тыквенная башка наконец поняла, что даже работа 'офисного планктона' может быть вполне удовлетворительной... в своем роде. Главное - безопасной. По крайней мере, в кондиционированной коробке никто не будет пытаться вырвать тебе горло, максимум - исподтишка швырнет ластиком в лоб, вытащит из автомата последнюю банку 'Ам-Незии' или закроет дверцы лифта у самого твоего носа. Что также внушало надежду - у Влада с Софией (о, это слово!) отношения. Все развивалось стремительно: София не отходила от Влада, пока он был в больнице, а как только его выписали - они съехались. Быстрые ребята.
  Говорят, пережитое сближает. Правильно говорят.
  Влад еще некоторое время таращился на меня, а затем, явно прощая мне опоздание, отсалютовал бокалом:
  - А пойдемте шампанское пить!
  София выразительно посмотрела на меня и закатила глаза. Ее губы шевельнулись и я прочитала по ним: 'Ужас'. В ее взгляде была вся усталость девушки, чей молодой человек - Владислав Викторович Палисси. Иногда братец становится настоящей чертовой болью в заднице. Как София его терпит - ума не приложу. Я зауважала ее еще больше.
  Влад ухмыльнулся:
  - Эд, старик, у нас с тобой уже состоялся мужской разговор. В общем, надеюсь, ты не забыл тот длинный перечень всего того, что я обязательно сделаю с тобой, если ты расстроишь мою Риту.
  Конечно же, он видел Абсолютно Неловкий Случайный Поцелуй.
  Знакомьтесь, Влад. В этом мой брат. Насильственные наклонности. Вы думаете, что это юмор - неуклюжий, грубоватый. Но - нет. Это - чертовы насильственные наклонности.
  - Не расстрою, - сказал Эдуард, подыгрывая моему брату. Несомненно, это заговор. Кодекс Братана соблюден.
  - Ты слишком много берешь на себе, Влад, детка, тебе не кажется, нет?
  Влад положил руку мне на плечо и этак проникновенно посмотрел на меня. Папин взгляд.
  - Сестра, - обратился он ко мне в манере героя низкопробной 'мыльной оперы'. - Сестра, это только между мной и Эдом. Понимаешь?
  Нет, я не понимала.
  Прорычав 'вот подлюга', я легонько ткнула его кулаком в плечо (впору треснуть со всей дури, но огнестрельное ранение, после которого он еле выкарабкался - что-то вроде купона на снисхождение) и скользнула мимо, по направлению к шведским столам. Проклятые каблуки. Самой себе я виделась, как пингвин, топающий к кормежке, и никак иначе.
  Черт, на моем счету уже две неловкие ситуации, а ведь вечер только начинается.
  
  
  Глава 2
  
  Вспышка фотокамеры.
  Ослепленная, я прикрыла глаза рукой. В голове мелькнуло: 'На мероприятия такого типа не приглашают представителей СМИ'. А потом, когда ко мне вернулась способность видеть, я поняла, что к чему. И проглотила готовые сорваться с языка слова возмущения.
  Это был приглашенный фотограф, весь вечер и всю ночь вынужденный плавать в Самом Холодном Пруду без гидрокостюма, имейте в виду, и запечатлевать невиданные доселе красоты квартальной коматозной фауны (и флоры, если брать во внимание вон те салаты и, разумеется, убойные цветочные композиции). Запечатлевать для частного архива, не для общественности. Что ж, в каком-то смысле мне даже жаль его.
  - Прошу прощения, - сказала я, но в моем голосе не было ни грамма того, что сопутствует словам извинения.
  Фотограф чем-то напоминал выпавшего из гнезда птенца. Худенький паренек, вероятно, мой одногодка, может, младше на год-два, светловолосый, со светло-голубыми, как у лайки, глазами, тонким кривоватым носом. Черный костюм, за который он, судя по дешевым часам на правом запястье, отдал едва ли ни последние деньги. Однако даже выложенных монет было недостаточно: петлицы плохо обстрочены, кармашки топорщатся. Не таким уж хорошим был этот костюм, скажу я вам. В самый раз для сидящего на задворках госструктур бюрократа, не для фотографа закрытой вечеринки Кварталов. Назовите меня злобной стервой, но я действительно так считала. Чем руководствовался Артур, нанимая его?
  Паренек опустил камеру и, глянув на меня, не улыбнулся. Ну и ну! Даже не пытался казаться вежливым. Мне или показалось, или в его глазах действительно ворочались страх и плохо скрываемое раздражение? Мы живем в суровые времена: куда ни плюнь, обязательно попадешь в фотографа. Воистину, Артур мог найти кого-то более благовоспитанного.
  Сбившиеся в стайку акулы, дожевывающие тигровые креветки под чесночным соусом, все в жемчугах и мехах, весело рассмеялись и попытались затащить меня в кадр. Гранин как-то озвучил свое 'невероятное наблюдение': по отдельности женщины умные и с чувством юмора, а когда собираются втроем и больше - глупеют на глазах. Я еле вырвалась из этих цепких наманикюренным пальцев. Терпеть не могу фотографироваться.
  Я взяла с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским и одним глотком опустошила его наполовину. На бокале не осталось и следа помады. Благослови Господи стойкую косметику. Я неторопливо стала продвигаться вдоль стола, словно крадущийся в иссушенной солнцем траве вельда лев, примериваясь к броску. На ужин я умяла целую тарелку нихрена и запила все дымящимся стаканом пустоты. А в обед я закинулась солеными крендельками. Здоровое питание очень важно для живущей полной нежизнью мертвой девушки.
  - Улитки по-бургундски? Вот уж хрена с два! - пробормотала я, вспоминая нашу с ними первую встречу.
  ...Нам было по семнадцать, мы всей семьей загрузились в шикарнейший ресторан. Три мишленовские звезды, великолепные шеф-повар, все дела. Еще в самом начале вечера мы с Владом разругались и устроили соревнование: кто съест больше улиток по-бургундски. Больше улиток съела я. Помню, как папа резко дал по тормозам, как кудахтала мама, как оглушительно тявкал Цезарь, когда матерящийся как дьявол Влад выволок меня из машины и держал мои волосы, пока я немузыкально выблевывала ресторанный ужин. Улитки по-бургундски устроили в моем желудке переворот. В буквальном смысле. И все эти годы наверняка хотели взять реванш. Дудки! Урок усвоен.
  - Что это? - спросила я у официанта, ткнув пальцем в блюдо.
  - Рулеты из сливочных омлетов со шнитт-луком на хлебных талерах с красной икрой.
  - Шнитт - чего? Ладно, проехали. А это?
  - Канапе из моццареллы с лососем и сельдереем.
  - Иисусе. А селедка с луком есть? Простая селедка с простым, не шнитт, что бы это, черт возьми, ни значило, луком?
  Официант покачал головой.
  Я нахмурилась, чувствуя себя Алисой, слушающей Черепаху Квази, пока та пела о черепашьем супе.
  - К счастью для этого вот хрупкого лебедя, - доверительно сказала я официанту и ткнула пальцем в колоссальную ледовую скульптуру, - я очень хорошо умею справляться с унижением, - и отправила в рот канапе, запив его, как заправский забулдыга, остатками шампанского.
  Официант не поощрил меня даже кивком.
  - Почему ты ничего не сделала с волосами? А макияж! Он абсолютно ужасен! Чудовищен! Пресный, как те кальмары!
  Не размениваясь на косяки, сосредоточенно выбирая очередную закуску, с набитым ртом я фыркнула:
  - А, София, и я рада тебя видеть. Прихвати мне с подноса бокальчик шампанского, ладушки?
  - Я оставила тебе номер телефона лучшего визажиста и парикмахера Порога. Проклятие! Я как знала, что твое 'да-да, конечно, обязательно позвоню' - пустые слова. Надо было связать тебя, накинуть мешок на голову и приволочь куда надо.
  Тот, кто говорит, что женская дружба существует, надо было удавить еще при рождении.
  София и Влад. Влад и София. Воистину, они нашли друг друга.
  - Канапе с языком, - сообщил официант, верно расшифровав мое мычание.
  Я отдернула руку от блюда.
  - Разрази меня гром, - прохрипела я как бывалый моряк, - еще чуть-чуть, и все было бы потеряно. Все съеденное мной было бы потеряно!
  Ненавижу язык. Временами даже свой.
  - Не будь злобной коровой, София.
  На щеках черноволосой появился румянец, пальцы сжались в кулаки. Еще чуть-чуть, и вцепится в меня мертвой хваткой. Она становится милой, когда злится.
  - Палисси!
  - На случай, если ты, моя сладенькая, запамятовала: я работаю по пятнадцать часов в сутки. И, в отличие от Эдуарда, помощников у меня нет. Даже припадочных, - на этих словах я не на шутку развеселилась, представив бешено жестикулирующего и ругающегося на немецком Артура. Кстати, где это он? - Скажи спасибо и за то, что есть. Поверь, могло быть гораздо хуже.
  София смотрела на меня. Поверила. Знала, о чем я говорю.
  Под черепной коробкой гудело. Я невольно коснулась затылка... Сцена перестрелки в 'Сладком Зубе' до сих пор является мне в кошмарах. Но так получилось, что обстоятельства собственной смерти давно отодвинуты на задний план более насущными проблемами. Например, мидиями. Было бы из-за чего переживать, понимаете?
  Влад с неизменным бокалом свадебным генералом праздно шатался вокруг да около. София предоставила меня самой себе и теперь восседала в кресле со стежкой-капитоне, закинув ногу на ногу. Я времени зря не теряла: занималась тем, чем и положено заниматься любому уважающему себя человеку возле ломящихся от дармовых яств столов. Стояла, жевала, смотрела на творящее безобразие и мечтала придавить подушку. Официант не успевал рапортовать, что есть что. К тому времени, когда на сцену вышел маленький мальчик в костюмчике мужичка, мы с ним уже образовали крепкий союз. Пацаненок взял микрофон и вышиб у всех слезу, елейным голоском спев поздравление. Я пожелала себе оглохнуть. Эдуарда обнимали за плечи, хлопали по спине. Вокруг него крутились поистине стремные типы, чья манера держать себя и развязные жесты словно бы вопили: 'Криминал'.
  По воздуху поползли нехорошие вибрации: юркий пацаненок запустил зубки в бизе, музыканты отложили инструменты, свет ламп стал мягче, топкий, как глазурь, и Синатра запел 'Лунную Дорожку'.
  Я лихорадочно соображала, как мне быть, заметив Эдуарда. Идущего ко мне. Ну конечно, медленный танец. Медленный, черт его дери, танец! Сколько длится песня? Минуты три? Может, юркнуть под стол?
  Кто-то засмеялся мне на ухо. Едва не подавившись, я обернулась. Аккурат за мной возвышалась чудовищных габаритов ледовая скульптура. Я видела свое отражение в жемчужной поверхности: белое пятно с чуть перекошенным ртом, словно мне подкинули неплохую математическую задачку, с широко распахнутыми, как у загнанной лошади, глазами. Кто?.. Кто-то стоит за мной! Я осуществила второй меньше чем за три секунды резкий разворот, еще подумав, что от таких вот выкрутасов не долог час голове пойти кругом. И вновь: за мной - никого. Сердце забилось быстро и часто, грозясь взорваться, как осколочная граната.
  Мне показалось, что я видела лицо. Нет, не так: я уверена, что видела лицо. Я слишком много повидала, чтобы списывать подобное на недостаточное освещение и на общую усталость.
  Я приказала себе успокоиться. С трудом проглотила чертов сырный шарик и с горем пополам настроила себя на трехминутное унижение, когда передо мной возник незнакомый мужчина. Как черт из коробочки. Я не видела его лица, поскольку оно было подсвечено сзади льющимся со сцены светом.
  - Позвольте пригласить вас на танец, - сказал незнакомец и положил руку мне на спину, совершенно не утруждая себя моим ответом.
  Я посмотрела мимо него, на Эдуарда. Он остановился, не дойдя до меня каких-то шести метров.
  Незнакомый подлец тем временем тащил меня в центр зала, к сцене, где, прильнув друг к другу, уже медленно покачивались парочки. Влад по-хозяйски оглаживал задок Софии; ее смольные волосы из-за освещения приобрели волшебный, сапфировый оттенок.
  - Я не танцую, - сказала я и остановилась, но мужчина уверенно пер вперед, и мне ничего не оставалось, как зашагать дальше. Я чувствовала себя консервной банкой, присобаченной к машине новобрачных.
  - Ни за что не поверю! Да если и так, от вас требуется самая малость, минимум усилий. Просто следите, чтобы я не наступал вам на ноги. Иначе вам придется подать на меня в суд за причиненный ущерб.
  Я поняла, что это была шутка, пусть и неуклюжая. Поняла, что как минимум три минуты мне таки придется толочься под замораживающими взорами не танцующего контингента. Отлично.
  Вздохнула:
  - Что, прецеденты были?
  - Прошу прощения?
  Он посмотрел на меня так, как если бы я сморозила дикую глупость, и хохотнул. На редкость приятный выдался смешок. Не натянутый. Рада за него.
  Я желчно улыбнулась в ответ. Умею я желчно улыбаться. Брат говорит, что у него от этой моей улыбки темнеет в глазах. В высшей степени похвала.
  Мы остановились друг напротив друга. Благодаря каблукам я была почти одного роста с незнакомцем. Я вроде как положила левую руку ему на плечо, мою правую руку он настойчиво сжал в своей.
  - Весь вечер не могу оторвать от вас глаз, - шепнул незнакомец мне в волосы.
  Я была напряжена до предела и не стала развивать тему, кто что и от чего не может оторвать, поскольку заметила маринующий взгляд Влада. Прекратив оглаживать ладный задок Софии, Владислав ткнул пальцем в сторону незнакомого наглеца и свирепо поджал губы. Перевод: 'Что за финты, сестрица?' Сущий маньяк, растак его. Я закатила глаза. Перевод: 'А то я знаю!' Потом брат всенепременно плешь мне проест, какого черта я не с Эдуардом. И виной тому - один-единственный танец не с Эдуардом. Кстати, о виновнике торжества: он беседовал с занудного вида кренделями. Впечатление, словно он забыл о моем существовании; словно его ничуть не волновало, что буквально полминуты назад у него из-под носа увели девушку. 'Увели', впрочем, громко сказано.
  - Вы видели, что меня хотел пригласить на танец виновник торжества. Видели и подло влезли.
  Он неопределенно пожал плечами.
  - И что это должно значить?
  - Что именно?
  - Ваше пожимание плечами.
  - Просто пожал плечами. Размял.
  Немигающий взгляд Влада тоже хотел кое-что кое-кому размять.
  - И вы бы согласились?
  Я почувствовала, как сужаются мои глаза.
  - На что?
  - Вы сказали, что не танцуете. Но согласились бы на танец с Эдуардом?
  - В океане моей категоричности всегда найдется пара-тройка островков под названием Исключение Из Правил.
  - Понятно.
  Ненавижу это рубящее 'понятно'. У Гранина оно выходит особенно рубящим.
  Я мрачно смотрела на незнакомца. Да и, по правде говоря, не таким уж он был незнакомцем. Да, мы никогда не встречались. Но я знала о нем. Слышала. Читала. Видела по ящику. Пожалуй, любая другая клуша на моем месте давно плюнула бы на приличия и повисла бы у него на шее. Но любая другая - не я.
  Лицо с обложки. С обложек. Сынуля богатенького папаши. Ровный средиземноморский загар, черные, как уголь, волосы, серо-голубые глаза. Хмельные белоснежные улыбки налево и направо, налево и направо. Вылитый Марлон Брандо из 'Трамвая 'Желание''.
  - Вы посуровели, - заметил Левин.
  - В душе я всегда улыбаюсь. Где-то глубоко-глубоко в душе.
  Единственное, за что я была безмерно благодарна этому вопиюще наглому кутиле, так это за то, что его руке не двигалась ниже моей талии. Что это: пыль в глаза, чтобы усыпить мою бдительность, или джентльмен в нем? Я мысленно отмахнулась. Какая к черту разница? Я понимала одно: если Левин станет меня лапать, я устрою неприглядную сцену. А я терпеть не могу неприглядные сцены, к тому же устроенные мной. Не хочу быть одной из тех скотин, которые наполнив баки алкоголем и наглостью, омрачают всем вечер грязной перебранкой и дракой. Разумеется, я держу себя в руках. Но прошипеть словцо-другое - за мной не убудет.
  Итак, Тимофей Левин младший. Или Тимоша, как его называли все эти неумытые придурки в СМИ.
  Все знали, что солнце всходит на Востоке. Все знали, что Тимоша Левин сорит деньгами в ночных казино столицы в окружении модельной внешности элитных девок, а потом садиться в частный самолет и летит на Французскую Ривьеру. И элитные шлюхи, цокая каблучками, несут его сумки из нежнейшей кожи ягненка, сверкая алой подошвой на ботильонах. Прожигатель жизни, любитель женщин и выпивки. Красивый - да, но наверняка никчемный.
  Яблоко от яблони. Его папаша, Тимофей Левин старший, предприниматель, миллионер, окруженный мерзкими прожорливыми прихлебателями, льстецами и стилистами. Тот еще кекс. Семидесятилетний ожесточенный хрен с глазами, сощуренными в две психопатические щелки. Жуткий тип. Он недавно женился на несовершеннолетней. А как на счет последнего скандала? Когда старикан набросился на бедного фотографа, который решил запечатлеть пожилого буйвола с его молодой женой. Старикан в тот момент плевать хотел на армию телохранителей, без которой он из дома не выходил. Костлявый кулак, весь в старческих пятнах, нашел цель и опрокинул фотографа, как кеглю. Старикан выпустил пар. А потом наступил на камеру, как ни в чем не бывало оправил темно-синий пиджак и скрылся с молодой супругой под навесом пятизвездочной гостиницы. Кукольное личико его кошечки, пока ее дражайший супруг избивал глупого-глупого мальчишку, ни разу не дрогнуло. Снежная Королева шла, высокомерно вздернув подбородок, придерживая на груди серебристые меха. Открытые туфли на тончайшем каблучке, наверняка убойный шлейф духов. На лбу большими буквами написано 'высокомерная сука'.
  Но Бог с ним, с Левиным старшим.
  Вопрос в другом: что Тим Левин делает в Пороге? На закрытой вечеринке Эдуарда.
  Зря вы до сих пор думаете, что мне способен заткнуть рот здравый смысл. Я не испытываю благоговения перед такими, как Левины. Я смотрела в дуло направленного на меня ружья, в глаза Человека-Цыпленка, Уна Бомбера, Чак-Чака. Стояла перед призрачным киллером.
  Все это - точки невозврата. Все это - воистину точки гребаного невозврата.
  А еще брат. Брат не раз уже вычитывал меня, чтобы я не играла в словесные шарады с каждым встречным-поперечным; что иногда мне следовало бы (на этих словах он всегда начинал вопить и словно бы еще больше раздавался в плечах) держать язык за зубами. Но куда там? Некоторые порывы сильнее нас. Будьте терпимее к больным людям.
  - Мне кажется, вы думаете о чем-то неприятном.
  Как бы я хотела, чтобы Левин дал мне повод! Повод наорать на него и свалить. Однако он был безупречно галантен, словно читал мои мысли.
  - Ждете, что я пущу слюну и начну тискать вашу грудь?
  Я не могла не посмотреть ему в глаза, ей-богу. Наши взгляды встретились. Я ошиблась: его глаза были, скорее, голубыми, чем серыми. Все зависит от освещения, решила я.
  - Потрясающая проницательность.
  - Знаю, это прозвучит избито, но я не такой.
  - С чего вы взяли, что мне есть дело до того, какой вы? Давайте просто дотанцуем и разойдемся по разным углам, идет?
  - Вы всегда такая?
  - Какая - такая?
  - Резкая.
  - Туфли просто жмут.
  Левин улыбнулся, и улыбка осветила его лицо, сделав его немного мальчишеским, немного наивным.
  - Так разуйтесь.
  - Что?
  - Разуйтесь.
  Дамы и господа, Его Величество Повод.
  Из моих клыков потек концентрированный яд:
  - Тимофей, вы говорите, что вы не такой. Ерунда собачья. Вы предлагаете мне разуться, что было бы верхом неуважения к собравшимся в 'Ананасах'.
  Стихли финальные аккорды, и я сделала шаг назад, увеличивая между мной и Левиным младшим расстояние. Он не стал удерживать меня.
  - Вам плевать на собравшихся, Маргарита.
  Я даже не моргнула. Я знаю, кто он, он знает, кто я. Что с того?
  - Вы так думаете, потому что вы сам такой.
  - Нет, я так думаю, потому что полвечера пожираю вас глазами. И выглядите вы скучающей.
  - Зато вы выглядите как тот, кто еле сдерживает себя, чтобы не начать лупить кулаками в грудь, как самый дерзкий, неотразимый, коварный альфа-самец. Прошу, господин Левин: позвольте мне вначале хотя бы отвернуться. Иначе съеденные мной сырные шарики будут немедленно депортированы на ваши славные туфли из крокодильей кожи.
  Я зашагала прочь.
  - Я заеду за вами завтра, и мы пообедаем, скажем, в 'Министерстве Будды', хорошо?
  Ни за какие, блин, коврижки.
  Не оборачиваясь, я покачала головой.
  
  
  Глава 3
  
  Я заметила Влада, легшего на мой курс, точь-в-точь рыба-меч к наживке, поэтому, не замедляя шаг, бодренько свернула направо, к уборным. И влетела в Эдуарда. Второй раз за вечер. Мне начинала надоедать эта помпезная внезапность родом из телевизионного 'мыла'.
  Эдуард обнял меня, но не развязно, а галантно. Влад остановился неподалеку, сложил руки на груди и выдвинул нижнюю челюсть, будто ящик из стола. В эти секунды он был точной копией нашего папани.
  На сцену неспешно поднялся круглолицый мужчина, взял микрофон со стойки; зазвучали вступительные аккорды, и круглолицый запел битловскую 'Вчера' мягким, бархатистым голосом Мэтта Монро.
  - Не откажешь мне в удовольствии? - спросил Эдуард, весь из себя светский, внимательный, воплощенная обходительность.
  Я хотела задать встречный вопрос: 'А ты мне? В удовольствии убраться отсюда'. Что, согласитесь, было бы грубо. Но с каждой минутой мне было все сложнее бравировать ложным энтузиазмом. Я не становилась свежей, туфли - легче, собственно, как и серьги в ушах - эти 'беззастенчиво элегантные' каплевидной формы серьги из зеленого оникса от нынче ведущего дизайнера, уроженца Марокко. Тяжелые, как вагонетки.
  Я вздохнула, кивнула.
  Эдуард запечатлел легкий поцелуй на тыльной стороне моей руки.
  Меня не приглашают танцевать. Я имею в виду, вообще. То есть вообще-вообще. А все потому, что, во-первых, я не хожу в клубы. Во-вторых, я никогда не хожу в клубы. По пальцам правой руки можно пересчитать, сколько раз я танцевала (последний раз был на школьном выпускном?).
  Меня не приглашают танцевать, да. Зато - и здесь я всегда себе мысленно аплодирую - приглашают на чашечку кофе, а потом упаковывают в гроб, как новогодний подарок, и закапывают на Свалках.
  Жизнь - форменный рог изобилия, когда тебе двадцать три и когда ты ведешь собственный спиритический бизнес.
  Певец, круглолицый мужчинка, подмигнул нам.
  И знаете что? Я положила голову на плечо Эдуарда. Боковым зрением я видела вспышку. Стрельнула туда глазами. Владислав авторитетно протянул руку и заставил Абсолютно Неблаговоспитанного Фотографа опустить камеру. На лице моего брата в этот момент рычало все хищное царство, и фотограф капитулировал. Мне показалось, что я увидела Левина, но тут Эдуард коснулся моего подбородка. Я посмотрела на него снизу вверх. Ноги вдруг стали ватными, а кости превратились в сахар, вот-вот рассыплются. Если бы не руки Эдуарда, я бы стекла к его ногам белесым туманчиком. Какого черта?
  А потом Эдуард наклонился. И поцеловал меня.
  Поцеловал!
  'Точно рассыплются', - подумала я. И ответила на поцелуй.
  Эдуард чуть крепче прижал меня к себе.
  Мы и не заметили, что песня закончилась, и что певец все тем же бархатистым, глубоким голосом запел 'Я буду ждать тебя' - песню, впервые исполненную Катрин Денев во французском киномюзикле 'Шербурские зонтики'. Уточнение: в моем любимом киномюзикле. Я засмеялась, обнимая Эдуарда за шею.
  - Твое коварство не знает границ.
  - Не знает, - подтвердил он, как вдруг...
  Вдруг что-то пронеслось мимо со скоростью вынырнувшего из туннеля поезда - что-то большущее и запредельно холодное, - обдавай меня замораживающим дыханием. Это ощущение... Знаете, когда стоишь себе на платформе станции метро, и резкий порыв ветра сдувает волосы с лица. Первое поползновение - сделать шаг назад. Но вы продолжаете стоять, затаив дыхание, немного щурясь из-за ветра. И нарастающего грохота. Стоите и не двигаетесь, завороженные надвигающимся поездом.
  Кончики пальцев стали холодными-холодными. Как ледышки. И на мгновение померещилось, что я выдохнула полупрозрачную медузу - облачко пара. Как если бы вдруг оказалась в коконе, в котором температура ниже нуля. Гораздо ниже.
  Я была не готова. Просто была не готова. И эффект неожиданности оказался весьма и весьма болезненным, словно с меня попытались содрать кожу. С призраками всегда так. Стоит тебе забыться, как ты падаешь, падаешь, падаешь в колодец, кишащий безымянными чудовищами...
  Минутку, с призраками?
  О, черт.
  Потрясение было столь велико, что я некоторое время стояла, прижавшись к Эдуарду, как слепой котенок, пытаясь нормализовать дыхание. Все звуки, голоса, смех - все отодвинулось на задний план, словно фишки под ловкой рукой крупье.
  - Рита?
  Я отступила от Эдуарда и, ничего не замечая вокруг себя, как зомби, в котором все еще теплится жизнь, заковыляла в сторону уборных. Для большей убедительности неплохо было бы начать подволакивать ногу и помычать, что ли. Я сдержалась. Толкнула дверь и оказалась в гудящей тишине. Какая-то цыпочка с искусно наложенным макияжем и фиалковыми волосами защелкнула замочек на своей чешуйчатой сумочке, уютным и точным движением поправила декольте, в котором добра у нее было определенно больше, чем у меня, и выпорхнула. Я осталась одна.
  Меня мутило. Подойдя к раковине, я положила сумочку на полочку, не побеспокоившись проверить, были там брызги воды или нет (не знаю, как себя поведу черные бархатные вставки и отстегиваемая позолоченная цепь, познав прикосновение хлорированной воды, которой славится Порог, да и, по правде говоря, плевать). Оперлась о раковину обеими руками. Волосы неудержимым потоком хлынули со спины, с плеч, на лицо, и теперь каштановые кончики, оказавшись на дне раковины, набухали влагой, темнели, превращаясь в сосульки. Дыхание было натужным, хрипловатым. Я сплюнула слюну, прополоскала рот. Постояла, с профессиональным рвением тюремного надзирателя контролируя каждый вдох и выдох, плеснула в лицо ледяной водой; намочила бумажное полотенце, протерла шею и руки.
  - Палисси.
  - Ни одна вечеринка не обходится без перебравшей прелестницы, - усмехнулась я, когда меня накрыло фруктово-цветочное облако духов. - Дай мне минутку, сладенькая, а потом, обещаю, я пойду выдавать коленца и отвратительно вытанцовывать на барной стойке.
  - Тебе сильно плохо?
  - Я разве выгляжу как та, кому плохо?
  И я уставилась на нее, улыбнувшись.
  София поморщилась и решила оставить мой вопрос без ответа.
  - Не расскажешь, что заставило тебя как курицу ошпаренную вылететь из зала?
  - Я тебе вшатаю за курицу, это тебе ясно?
  - Ты выглядела... Рит, что напугало тебя? - Вопрос с претензией на душевность.
  - На корабле моего желудка пшик-лук подбил на бунт гребешки и креветки. А мидиям заявил, что, если они не подчинятся, он может их и повесить, и выбросить за борт, он же капитан.
  - Шнитт-лук, - сказала София с каменным лицом.
  Я отмахнулась.
  - Неважно. Все нормально.
  - Нормально?
  В самом деле, сколько можно с ней разговаривать?
  - София, ты плохо расслышала с первого раза?
  - Ты лжешь, - напыщенно отрубила девушка. Она была похожа на куколку. Китайскую куколку со злым лицом. Это полусамоубийство - заводить Софи.
  - Ложь не считается ложью при ответе на вопрос, который не должен был прозвучать.
  - Господи. Хорошо, не хочешь - не отвечай. - На самом деле черноволосая подразумевала: 'Мне все равно'. Я давно простила ее за эту нехватку интереса к моей персоне. - Но, черт возьми, Риты, ты такой момент испоганила!
  Знаю.
  - Немедленно стань моим воспоминанием, - я издала полувздох, полустон, когда девушка, глядя на меня своими злющими глазами-сливами, корча мордаху, начала методично запудривать мое лицо. И ничего тут уже не поделаешь, ничего не попишешь, когда за тебя берется София. Я чувствовала себя зеброй, в зад которой впился лев. И вынуждена была признать факт поражения. И тогда я спросила: - Что здесь делает Левин?
  Лицо Софии осталось нечитаемым, но взгляд остекленел: это она заглянула в себя, и - глаза вспыхнули - вернулась, с Удобоваримым Ответом. Мне не понравилась это. София кое-что знала, но медлила с ответом.
  Я нажала:
  - Эдуард не приглашал Левина, я права?
  София шумно выдохнула. Пауза.
  - Не приглашал. Более того, не собирался.
  Вновь пауза.
  Затянувшееся молчание.
  Я не выдержала:
  - Чего я не знаю?
  София защелкнула пудреницу и с некоторым осуждением и даже грустью посмотрела на меня. И в этом взгляде было: многого, Рита, очень многого, и, полагаю, отгребись-ка от меня с вопросами.
  - Ты замечательный рассказчик, ты знаешь это, София, крошка?
  Девушка пожала плечами.
  Квартальные страсти. В конце концов, я все еще оставалась преданной Левому берегу.
  Я не спешила называть Кварталы - Правый берег, территорию коматозников и зверолюдов - своим домом. Не спешила покидать Левый берег, территорию людей. Когда изменения слишком часты и многочисленны, невольно стремишься удержать то хрупкое, то деликатное, что раньше с отвращением и смиренностью трудоголика называл рутиной. Держишься за родные сердцу мелочи, и не хочешь признать очевидный факт, что топчешься по выжженной земле. Что твое место среди тебе подобных - в коматозном улье, в котором, если верить Бомберу, ты можешь стать королевой.
  Не дождавшись ответной реплики Софии, я сокрушенно покачала головой, и кивнула на сумочку, с который мне ухмыльнулся золотистый черепок с алыми глазами-стразинами.
  - А, на хрен. Переживу. Просто чтоб ты знала, душенька: я сейчас соберу свои скудные пожитки и поеду домой. Спать. Лавочка сворачивается. Цирк уезжает. И если ты думаешь, что сможешь меня остановить, то глубоко заблуждаешься.
  - Некоторым клоунам придется остаться.
  - Чего? - процедила я.
  - Разумеется, не смогу, - краем рта объяснила София, подкрашивая губы из золотистого тюбика. - Я имею в виду, остановить тебя. У меня маникюр. А вот Макс сможет.
  Я некоторое время раздумывала, а не вломить ли ей по первое число. Благо, маникюром я не обременена...
  - Матерь Божья, - гневно всхлипнула я, вытаращившись на свое запудренное отражение. - Вернее, Мортиша Адамс! Я выгляжу как моя бабуля перед воскресным походом в церковь!
  Подхватив сумочку, я рванула к двери, параллельно елозя запястьями по щекам. Через пару шагов меня настигла София. Мы некоторое время боролись без особого, впрочем, запала. Скорее, для галочки. Выплескивали пар. Плавно переместились в зал.
  И обе застыли как вкопанные.
  София вздохнула и изящно заправила черную прядь за ухо.
  - Сволочью будешь, - заметила она скучающе, глядя перед собой, - если уйдешь сейчас.
  Шеф-повар 'Ананасов', здоровяк Пол, катил хромированную тележку, над которой на добрый метр возвышалось Безумное Нечто. И свечи, и прочее подожженное искрящееся дерьмо.
  В зале плавно погас свет. На сцене у микрофона материализовалась девушка и с придыханием запела: 'С днем рождения тебя', весьма успешно подражая ослепительной Монро. У нее были длинные золотистые, с рыжинкой, волосы, пухлые красные губы и татуировки на пальцах, вперемешку с крупными золотыми перстнями. Я узнала ее.
  Это Лола Дин, автор-исполнитель, к которой известность пришла примерно год назад после того, как клип на одну из ее песен в Сети просмотрели около восьмисот тысяч раз в течение месяца. Дива с томным волшебным голосом и внешностью набоковской Лолиты.
  Я вздохнула. И еще раз, и еще.
  София куда-то смылась, рассудив, что затронула струну моей души под названием 'порядочность'. Таки затронула, стоит отдать ей должное.
  Эдуард предпринял неплохую попытку задуть свечи, после чего вспыхнул свет, и Самый Холодный Пруд Кварталов сотряс шквал аплодисментов. Пухлогубая девушка спорхнула со сцены, приблизилась к Эдуарду и они расцеловались в щечки. Зашибись.
  Я жиденько похлопала, потопталась на месте, перенося вес тела то на левую, то на правую ногу. Предложение Левина разуться было не таким уж плохим, если честно. Но я никогда не признаю это вслух.
  Поцелуй. Момент загублен. Загублен - давайте называть вещи своими именами - призрачным вмешательством. В желудке вновь стало тоскливо и пусто.
  Призрачный киллер?
  Что-то подсказывало мне, что нет. А я склонна доверять своей интуиции.
  Тогда что?
  Потусторонние ребята любят меня и не обделяют вниманием. Это правда. Именно поэтому я осторожна, уважительна, деликатна, и еще раз осторожна. Именно поэтому я одна из лучших в своем деле. Осторожность - несущий фундамент в моем деле. Время от времени, впрочем, я называю это паранойей.
  Потусторонние ребята слетаются на мой запах, как осы - на запах барбекю. Обычно - по моей на то воле, слыша мой призыв, в мою спиритическую в 'Темной стороне', болтаясь вне круга силы, отвечая на мои вопросы. Иногда - из любопытства, словно праздные гуляки, купившие билет в планетарий, приходят просто посмотреть. Реже - точно капризные шаловливые дети, объявляются, когда их не ждут, подставляют подножку, подбивают мою руку, выплескивая кофе мне на блузу, хихикают на ухо.
  И совсем редко - с намерением запугать. Причинить боль. Пустить кровь.
  С последней категорией гостей я не церемонюсь, в ход идут радикальные методы: очищение квартиры, посещение Церкви, включенный свет круглые сутки. Я сплю с включенным ночником. Был у меня период, когда я убедила себя, что включенный ночник - дань неврастеничке во мне, в то время как я - уважаемый предприниматель, крутой босс набирающей обороты организации. Иными словами, остаточный подростковый максимализм двадцатилетней пигалицы. Помнится, на вторую же ночь я проснулась посреди ночи, в кромешной тьме, дезориентированная, обливающаяся холодным потом, схватила мобильник, включила подсветку и медленно подняла дорожающую руку со сжатым в ней телефоном, освещая часть комнаты бледным тусклым светом. Будто в моей спальне взошла электрическая квадратная луна. И свет вяло стек по стене за моей кроватью. И то, что я увидела в этом бледном свечении, вытянуло из меня дыхание. Оно стояло и смотрело. Стояло, блин, и смотрело. Помню, я еще подумала: как долго? Как долго оно стояло и смотрело? А когда я посветила на него, ринулось на меня, поднимая волну запредельного холода, гоня ее перед собой. И ледяная волна накрыла меня. Вопя как резаная, я вскочила с кровати и рванула к выключателю. Споткнулась о пуфик, растянулась на полу, вновь вскочила и, отбивая ладонь, шарахнула по выключателю. Когда вспыхнул свет, в спальне никого не было, кроме меня - задыхающейся, липкой от испарины, с рассеченной бровью и все еще вопящей. Я заставила себя заткнуться к чертовой матери, но ничего не могла поделать с тихим хрипящим постаныванием, срывавшимся с моих губ еще с четверть часа.
  Я сплю с включенным ночником, чтобы избежать именно таких карнавалов. Есть еще вопросы?
  Мои соседи наверняка в ту ночь в который раз помянули меня не злым тихим словом. Никому не понравится слышать надрывные вопли посреди ночи. Мои соседи. Мои милые-милые храбрые соседи. Это отдельный разговор. Жить по соседству с медиумом - кому в здравом уме такое понравится? Для них я - сущая боль в заднице. Будто я, черт возьми, то и дело со словами 'это предложение, от которого вы не сможете отказаться' подлавливаю их в подъезде и пытаюсь впарить революционный хлам из телемагазина. Даже если вы будете каждые выходные печь имбирное печенье и разносить его по квартирам, все равно ваше присутствие в этом подъезде, в этом доме - в любом подъезде, в любом доме Порога - не станет желанным. И хотя я никогда не пробовала разносить печенье по квартирам, более того, никогда не пробовала печь его, поверьте мне на слово: вашей спиритической персоне не оказаться в хит-параде Сосед Года.
  Ладно, по крайней мере, в вашу дверь не станут звонить в ранее воскресное утро, чтобы собрать деньги на ремонт подъезда. Такой себе утешительный приз.
  Итак, призрачное вмешательство. Кажется, этот потусторонний гость не был настроен агрессивно. Словно... словно просто хотел привлечь мое внимание. А потом, когда я в силу обстоятельств проигнорировала его, ушел. Но как ушел! Сведя все волшебство момента на 'нет'.
  Я сфокусировала взгляд. Светловолосая обольстительница, декольте которой было столь же бездонным, как и колоссальные подарочные бутылки искристого шампанского, выставленные за барной стойкой, прижалась к Эдуарду. Я ожидала, что он вежливо отстранится от нее. Как бы ни так! Красавица прилипла к нему, будто фантик к конфете. Он продолжал улыбаться и базарить с усачом, а его левая рука скользнула и легла кокетке на спину. Хотя бы не на изгиб этой попки. Слабое утешение.
  Увиденное припечатало меня в полу. Я непроизвольно сжала пальцы в кулак. И как это понимать?
  С тех пор, как я рассталась с Богданом Громовым, нынче моим конкурентом по бизнесу и просто феноменальным ублюдком, я абсолютно ясно уяснила для себя, что не гожусь для любовных игр. Помню, как после расставания с Громовым, я сидела в вельветовой прохладной полутьме не-помню-какого бара Левого берега, слезы катились по щекам, и я ничего не могла с этим поделать. Так вот, за соседним столиком сидели две девушки. Уходя, одна из них оставила салфетку на моем столе. Я допила четвертый бокал мартини, а потом посмотрела на салфетку.
  И начала смеяться сквозь слезы. На салфетке было написано: 'Все будет хорошо'.
  Вот я и спросила себя: оно мне надо? Оно мне надо, это мозготрепство? А уже четверть часа спустя услышала еще одни очень важные слова, которые никогда не забуду. Этими словами были: 'Не пей, тебе хватит'. Влад забрал меня домой.
  Я собственник, и я ревнивая, и я не закатываю сцены, а просто ухожу.
  Да иди оно к черту.
  Иди оно все к черту.
  Подобрав подол платья, я скользнула в вестибюль, забрала пальто, накинула его на плечи и вышла в снежную февральскую ночь. В напоенный абрикосовым свечением воздух Кварталов, пронизанный доносящимися из клубов басами и пьяным, удолбанным, перламутровым смехом.
  Я видела толпы, снующие вдоль дороги, перемещающиеся из бара в бар, из клуба в клуб. Видела антрацитовое стекло тату-салона, все в рубиновом неоне. Сноп света, бьющий в тучи. Лихача на желтом спортивном авто. Голограмму улыбающейся кошечки в мини. Свирепого амбала с головой пса, и его подружку. Бродяги со впалыми щеками и глазами, как два перегоревших предохранителя.
  И всем было хорошо. Намного лучше, чем мне.
  
  
  Глава 4
  
  Остановившись на некотором удалении от входа в 'Ананасы', я вытряхнула из мятой пачки сигарету, чиркнула колесиком зажигалки, глубоко затянулась, перехватила сигарету между указательным и средним пальцами. Достала мобильник из сумочки, планируя вызвать такси. Я уже предвкушала, как вынырну из неудобной обуви, умоюсь, переоденусь и завалюсь спать.
  Возможно, уже завтра я сполна отгребу за этот свой поступок. Но в данный конкретный момент последствия ни разу не волновали меня. 'Ревнуешь', - проблеял внутренний голос. Я пообещала ему натянуть кожу с его живота ему на голову, сделать себе чашечку кофе и смотреть, как он будет задыхаться.
  После второй же затяжки сигарета уменьшилась наполовину, и я ногтем сбила столбик пепла.
  Голос за спиной:
  - Вы так замерзнете.
  Я не спешила оборачиваться, уже зная, кого увижу.
  - Вот блин, - с чувством сказала я.
  В действительности я сказала кое-что значительно грубее 'блин'. Если Левин слышал меня... Стоп. Каким образом я собиралась закончить предложение? Хорошо, если слышал. Даже замечательно. Великолепно. Потому что я очень хотела, чтобы он оставил меня в покое. Иначе выскажу ему в лицо все, что думаю о нем. Обратный отсчет пошел благодаря издевательскому 'вы так замерзнете'. Я рассудила: раз Левин знал, где я работаю (предлагал заехать за мной и вытащить на обед в 'Министерство Будды'), следовательно, он знает, что я коматозник.
  Так или иначе, я не собиралась вить светские беседы, эти спирали без начало и конца. Не здесь, не сейчас, не с Левиным.
  Поправив все норовящее соскользнуть с плеч пальто, я набрала номер оператора и приготовилась слушать гудки.
  - Вы правы, Маргарита. Мне не следовало таким образом...
  - Подкатывать ко мне, да-да. Дайте мне вилку. Сниму лапшу с ушей.
  Из динамика сладкой патокой потек звонкий жизнеутверждающий голосок оператора. Я начала говорить, но фразу мне было не суждено закончить, поскольку моя рука внезапно опустела.
  - Кажется, необходимость в такси отпала, - сказал Левин в мобильник. - Всего хорошего. - И нажал 'отбой'. Сунул телефон в карман пиджака и ослепительно улыбнулся: - Телефон пока побудет у меня, ладненько?
  Я открыла рот, но вскоре поняла, что просто-напросто не знаю, с чего начать. Как говорила моя бабуля: 'Когда слов слишком много, уходи'.
  Улыбнувшись, я кивнула, мол, ладно, отвернулась и пошла прочь, на ходу плотнее запахивая пальто, и прижимая локтем сумочку к боку. Словлю такси.
  Л-А-Д-Н-О.
  Твою мать.
  И вот я уже думаю о мачехе Тима Левина. Забавно. Эта цапля младше его лет на восемь, не меньше. Интересно, сложились ли у них теплые доверительные взаимоотношения? Я невольно хмыкнула, вспомнив ее холодный злой взгляд. Ну конечно, теплые доверительные взаимоотношения, именно так.
  Споткнувшись, я тяжело привалилась к стене. Звякнув цепью, сумочка шмякнулась на асфальт. Я наклонилась, чтобы поднять ее, но не удержала равновесие, и неуклюже села на пятую точку. Пальто сползло, обнажая плечо.
  - Дьявол!
  - Звали?
  Я исподлобья уставилась на Левина. Он стоял аккурат под знаком 'Парковка запрещена', сунув руки в карманы, и несколько снисходительно наблюдал за моими злоключениями. Скрипя зубами, я протянула руку. Он в одно мгновение переместил меня в вертикальное положение, цокнули каблуки, шифон скользнул, обволакивая мои ноги; затем наклонился, поднял мою сумочку, протянул мне. Я перекинула золотистую цепочку через плечо и поправила пальто.
  - Палисси!
  Мы оба синхронно обернулись.
  - Неуважительно, - заметил Левин вполголоса.
  У входа в 'Ананасы в шампанском' стоял Максим.
  - Я ухожу, Макс, - известила я качка.
  Ткань пиджака натянулась на бицепсах, когда наполовину китаец сложил руки на груди.
  - Эдуард велел найти тебя. Господа угощаются тортом.
  - И не только тортом, - пробормотала я, вспоминая фигуристую певичку у Эдуарда под боком. - Извини, Макс, но я пас.
  - Передай Эдуарду, что у госпожи Палисси другие планы, - добавил Левин.
  Я онемела от этой вопиющей наглости. Максим сжал кулаки, но не спешил выполнять 'поручение' Левина. По правде говоря, он посмотрел на Левина так, точно хотел порвать ему пасть.
  - Что не так? - Левин вздернул брови, из нас троих единственный не потеряв дар речи. - Ах да, конечно. Чаевые.
  И, точно фокусник, достал из кармана полтинник, подошел к Максиму и вложил в передний кармашек пиджака. Похлопал по кармашку и покровительственно проговорил:
  - В следующий раз не стесняйся напоминать. В этом нет ничего постыдного. Ползание на брюхе тоже своего рода искусство.
  Максим не сдвинулся с места. Он был похож на каменное изваяние, но его глаза стали плоскими и тусклыми. Мне показалось, наполовину китаец хочет что-то сказать, но сдерживается из последних сил.
  У тротуара у знака 'Парковка запрещена', затормозил 'майбах' пыльно-серого цвета. Левин, неизменно беззаботно рассекая абрикосовое воздушное море Кварталов, открыл заднюю дверцу и выжидающе посмотрел на меня. Его путь от Максима к машине вполне мог быть одним текучим кадром из фильма, когда камера постепенно надвигается и, в конце концов, берет крупный план. Безупречная осанка, улыбка Моны Лизы, - Левин-младший буквально сочился силой и властью. Папа предостерегал меня на счет таких людей, еще когда я была птенчиком в нашем семейном гнездышке и только начинала обкатывать мысль открыть собственное дело. Виктор Палисси не бросает слов на ветер, хотя мамуля время от времени и ворчит, что он 'плешивый болтун'. Папа прав. Будь осторожна. Я не думала об этом, когда в декабре ушедшего года всячески нервировала Александра Кудрявцева. В конце концов, опыт - врач, приходящий после болезни.
  - Не стоит садиться в эту машину, Рита, - сказал Максим и, как мне показалось, с нотками мольбы в голосе добавил: - Эдуард расстроится.
  Если бы он не упомянул Эдуарда, я бы осталась. Но он упомянул. И мне как пробки выбило. Планка моего здравомыслия давно валялась на земле, я чувствовала, как в моей крови бурлит дурная потребность насолить, уязвить, сделать больно.
  - Да, - согласилась я с Максом. Согласилась со всем, что он сказал. Пышно подписалась под каждым его словом.
  И, прежде чем сообразила, что делаю, подобрала подол платья и села в авто. Еще одна точка невозврата. Левин посмотрел на Максима и шутливо кивнул ему. Я видела, как шевелятся губы Макса, но не расслышала ни слова по вине безупречной звукоизоляции салона автомобиля. Прильнув к окошку, я пыталась прочитать по губам наполовину китайца. Пустая трата времени.
  Левин обошел машину и скользнул на пассажирское сиденье, рядом со мной.
  Сумочку я - напряженная, с расправленными плечами и окаменевшим затылком - положила на колени и впилась в нее мертвой хваткой.
  Левин провел рукой по волосам, ослабил галстук, чуть сполз по сидению.
  - Поехали, - бросил он водителю.
  Я смотрела на Макса, пока мы не свернули за угол и 'Ананасы в шампанском' не пропал из виду.
  - Куда мы едем?
  За окном проплывали неоновые джунгли, смазываясь в сплошной электрический мазок.
  - А куда бы вы хотели?
  - Домой.
  - Уныло. Будем считать, что я этого не слышал. У меня есть предложения куда более... интересные.
  - Мне не нужны интересные предложения. Мне нужно домой.
  - Маргарита...
  - Останови машину, - рявкнула я в затылок водилы. - Немедленно!
  Левин был спокойным, как бетонный блок.
  - Игорь, будь добр.
  Водитель 'майбаха', угрюмый тип с мохнатым лицом, в костюме-тройке, тут же сбавил скорость и прижал авто к обочине. Два черных бурава жестко уставились на меня в зеркальце заднего обзора. Я открыла дверцу и вышла из машины. Как-то уж все слишком просто. А я хотела перепалки? Помедлила, обернулась. Эта замедленная хитрая улыбка, этот взгляд. И до меня дошло: так просто мне не уйти. Уже в следующую секунду меня будто током шарахнуло - я поняла, почему.
  - Мобильник. - Я протянула руку, ладонью вверх, сжала и разжала пальцы.
  Левин скользнул по сиденью и улыбнулся. Дверцу, естественно, закрывать не спешил.
  - Да-да? - с озабоченным видом переспросил он, будто мы были в середине крайне важных переговоров, и как минимум решался вопрос по слиянию двух компаний-мастодонтов.
  - Мобильник.
  Он пожал плечами и посмотрел на часы.
  - В 'Министерстве Будды' подают восхитительные телячьи медальоны.
  Я развернулась и пошла куда глаза глядят. Сволочь. Проклятая сволочь. Мне нужен мой мобильник. Без него я как без рук. К тому же, совсем скоро будет наяривать Влад, и если Левин поднимет трубку...
  Я остановилась у киоска и купила сигареты.
  Когда я разворачивала обертку на пачке, обдумывая свое положение, меня придавила чья-то тень. Я прекратила шуршать оберткой и подняла глаза. Зубастый рот, глаза в тени громадной меховой шапки, овчинный воротник поднят. Вот блин. Я скользнула взглядом туда-сюда. Три тормознутых увальня на буксире. Патрульные Кварталов. В животе брыкнулось узнавание. Я ощутила болезненное покалывание в кончиках пальцев. Это были именно те уроды, которые привязались ко мне в декабре... когда я лежала на лавочке, свернувшись в калачик, укрытая снегом и тяжелой кожанкой, пахнущей... пахнущей...
  Во рту пересохло. Я тяжело сглотнула, сухие губы сложились в холодную улыбку. Я отвернулась, но стоящий ближе всех ко мне мудак схватил меня за запястье. Пришлось обернуться с видом, будто делаю ему колоссальное одолжение. Он прорычал какую-то сальность, но я не утрудила себя разобрать. Кошмарная артикуляция. 'Счастливая встреча. Сфотографируемся же для красочных, богатый на события историй наших жизней, друзья', - подумала я с вялым раздражением.
  - Работаешь? - пробасил увалень.
  Это ему на ботинки меня вырвало, в ту далекую снежную ночь. А потом пришел Константин и...
  В носу и глазах защипало, как обычно бывало, когда я думала о той ночи. Ночи, изменившей мою жизнь.
  - Я задал вопрос.
  Я сфокусировала взгляд на сжимающей мое запястье мохнатой клешне.
  Меня не узнали. Говоря это, я имею в виду не только нашу предыдущую встречу. Меня не узнали.
  - Зато вы, я посмотрю, хрены пинаете вместо того, чтобы работать. Убери от меня свои паршивые руки, мудила необразованный, - ровным голосом сказала я. - Сейчас же! - прикрикнула, надвинувшись на него.
  Явно от потрясения, нежели испугавшись меня, патрульный ослабил хватку, инстинктивно отступил. Не ожидал отпора. Потирая запястье, я заспешила по улице, мимо ночных магазинов, мини-маркетов, баров, фонари мерцали и пульсировали, от чего воздух походил на золотисто-оранжевую филигрань...
  - Тебя когда-нибудь били прямо в лицо, сука?
  Только по большой любви.
  Меня схватили за плечи и швырнули на стену. Зубы клацнули. Увалень навалился сверху, словно хотел отжаться. Шапка сдвинута на затылок, пристальный изучающий взгляд прожигает насквозь из-под низкого лба исключительного дебила. Только у матери эта физиономия могла вызвать теплые чувства. У полоумной матери, если на чистоту.
  - Ты, су-у-ука, - передразнила я. - Расскажи что-то интересное.
  - Хрены пинаем, говоришь? - Он шумно задышал мне в ухо. - А ты, что ли, нет? Неплохие стекляшки, - он коснулся зеленого нефрита моих серег. - Настоящие? Догадываюсь, чем ты занималась, чтобы заработать на такие.
  Если вы еще не поняли, у нас с этим парнем в меховой шапке любовь. Он умеет расположить к себе, а я великолепный собеседник.
  - Эй!
  Мы с патрульным одновременно уставились на Левина, будто два дрессированных пуделька, выполняющих цирковой трюк в надежде получить за это хрустящий собачий крекер.
  Тягостное, горькое ощущение дежавю, тяжелое, как остро протекающая болезнь...
  - Отойди от нее. Дважды не повторяю, - со скучающим выражением на лице добавил Левин, подкуривая сигарету.
  Патрульный нехотя отступил, потирая лоб. Его дружки хмурили брови.
  - Я запомнил ваши рожи, - вместо прощания улыбчиво сказал Левин и подцепил мены под локоток. - За вами нужен глаз да глаз, - шепнул он.
  Ощущение, будто я иду по колено в воде.
  Каждый шаг давался с трудом.
  - Рита? Вы хорошо себя чувствуете?
  Я открыла рот, чтобы сказать 'да'. Но куда там!
  Покачала головой.
  Левин открыл передо мной дверцу машины. Я больше не заикалась о доме. Вжалась в сиденье и смотрела в окошко. В данный момент дом был опасным местом - местом, где граница между реальностью и воспоминаниями предательски истончалась или же стиралась вовсе.
  Мои руки были в крови, а голова... нет, не в облаках. Облаков в ней никогда не было.
  И я согласилась на то, о чем уже очень скоро мне пришлось пожалеть.
  Авто неслось по Кварталам, направляясь в 'Министерство Будды'. И нежный бархатистый голос Лолы Дин струился из динамиков: 'Я влюблена в мертвого мужчину...'
  Лола Дин в данный конкретный момент развлекала Эдуарда в 'Ананасах'.
  Дьявольски жалко, что... просто дьявольски жалко.
  
  
  Глава 5
  
  Столик находился над танцполом. Кожаный красный диванчик был рассчитан на шесть человек, но я сидела одна, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди. Уже по одной моей позе вы могли сказать, что я пришла сюда не веселиться. В пепельнице, со следами красной помады, лежали смятые девять окурков. Левин сказал, что отойдет 'на минутку'. 'Минутка' растянулась в четверть часа, а его все не было.
  Официантка (короткая юбчонка еле-еле прикрывает ягодицы, декольте внушительнее, чем Большой Каньон) принесла коктейль 'Гангстер'. Поскольку музыка грохотала так, словно хотела поднять целое кладбище, девчушка наклонилась к моему лицу и проорала что-то вроде 'выбирайте, что пожелаете из меню'. За счет заведения. Иными словами, вежливое приглашение распялить рот корытом и жрать в две глотки. Левин, помнится, моросил что-то о телячьих медальонах. Лучше отбивная. Отбивная из его красивого породистого лица.
  Халява не сделала мир в моих глазах красочнее; чревоугодие и алкогольные возлияния не отменили бы цели моего пребывания в этой обители разврата. Неужели старею? Я отдала официантке заламинированный глянцевитый лист с сумасшедшими названиями и заоблачными ценами. Спасибо-пожалуйста. Наверное, подумает, что я стерва. Ей, впрочем, платят не за то, чтобы она думала.
  'А что, стерва еще та', - ловко избегая столкновения с лапами денежных мешков, норовящих облапать и потискать, думала официантка. И чем дальше она отходила от столика номер один, тем больше думала о том, кто остался за ним. Официантка никак не могла выбросить из головы темноволосую девушку. Сколько ей лет? Девятнадцать? Двадцать? Она выглядела очень юной. Но ее выдавали глаза. Это были глаза старого, хлебнувшего лишений, горя и боли человека. И было в них еще что-то... Сложно рассмотреть детали при таком освещении, вернее, почти при полном отсутствии такового, но официантка смогла. И то, что она увидела в глазах этой хрупкой девушки... Страх, будто кубик льда, скользнул по позвоночнику. В ее глазах бродили тени и силуэты, которых не было, и быть не могло в 'Министерстве Будды'. Черт побери, да на многие километры вокруг не было ничего подобного! Официанта поежилась. В Пороге фраза 'слишком молодой, чтобы умирать' неактуальна. В Пороге, если ты молод и мертв, жизнь только начинается. Только какой она будет, эта мертвая жизнь, - вот вопрос.
  Пот капельками выступил над верхней губой, кости и пломбы ныли от басов. Танцпол застилал сизый дым, пронизываемый яркими световыми копьями. Сотни руки тянулись вверх, словно побеги неведомых растений. Или щупальца одного колоссального существа. Стробоскоп нарезал движения, превращая их в безумный коллаж. Еще чуть-чуть, и - привет, припадок!
  Левее танцпола был ринг, и внутреннее чутье подсказывало мне, что крови там пролилось немало.
  Деньги и шоу, шоу и деньги.
  И если 'Ананасы в шампанском' были Самым Холодным Пудом в Кварталах, то 'Министерство Будды' кипело, как гейзер в заснеженных горах.
  Я щелкнула по сигарете длинным ногтем и затянулась, выпустив дым через нос. Лучше курить, чем забивать голову тем, в каком круге ада вертишься, как сыр в масле, сейчас. Ди-джей стянул футболку, обнажая татуированную грудь. Рыжеволосый костлявый заводила что-то неразборчиво орал в микрофон. Еще чуть-чуть, и он воспламенится. Внезапно обзор загородил большой мускулистый парень, его губы шевелились, он что-то говорил мне. Я покачала головой и сказала: 'Не стоит, сынок'. Но разве можно что-то разобрать в таком грохоте? Парень оказался упрямым сукин сыном: он положил лапатоподобную клешню мне на плечо. Я уже хотела познакомить его с тяжелым стеклянным костюмом 'Гангстера', когда лапа исчезла с моего плеча. Я моргнула, не веря своим глазам. Упрямого сукина сына волок прочь устрашающего вида качок, по сравнению с которым мой несостоявшийся кавалер казался миниатюрным. Господи Иисусе! Ничего себе громила! Охранник был таким здоровым, что костюм трещал на нем, как кожура на перезрелом фрукте. Я вспомнила о Чак-Чаке, и у меня противно засосало под ложечкой. Со времен Чак-Чака качки поголовно внушают мне тихий первобытный ужас. Я застрелила Чак-Чака. Старые добрые времена.
  Громила, с лицом убийцы и глазами как пулевые отверстия, сжимая кулаки-кувалды, протопал обратно, мимо моего столика. И меня осенило: он все это время ошивался поблизости, не выпуская меня из поля зрения. Нет, повышенное внимание не льстило. Больше - нет. Все, кто в последнее время проявлял ко мне повышенное внимания, хотели того, чего я не могла им дать. И вопрос вставал ребром: либо они меня, либо я их. У меня пуля в голове. Я знаю, что такое вопрос ребром.
  Качок, впрочем, всего-навсего выполнял указания сверху.
  Я подкурила сигарету от окурка. Нервная энергия распространялась по телу, заставляя правую ногу дергаться, а пальцы дрожать. Я чувствовала себя чертовски не в своей тарелке. Глоток свежего воздуха - вот что мне нужно. Да, именно так. Я уже собиралась встать, когда хрен знает откуда появился этот гальванизированный урод в малиновом цилиндре. Он пронесся мимо шаровой молнией, задел мой столик, опрокинул проклятый коктейль и исчез из поля зрения прежде, чем я открыл рот, чтобы возмутиться. Подобравшаяся к краю столика жидкость закапала на туфли. Опомнившись, я вскочила, стукнувшись коленями о столешницу. Проклятие! Официантка уже атаковала растекающуюся лужу. Вид у нее был испуганный. Краем глаза я видела, что громила шагнул за мной. Я развернулась и выставила перед собой руку. Ладонь легла на теплую сталь груди. Человек. Теперь я всегда знаю, кто человек, а кто коматозник. Вернее, зерно А знает.
  'Нет', - сказала я одними губами. Он нахмурился, но с места не сдвинулся. Ценю тех, кто понимает значение слова 'нет'.
  Стробоскоп кромсал движения, будто повар-маньяк - авокадо для гуакамоле, дым застилал глаза. Давка была еще та. В аду и то должно быть посвободнее. Держу пари, здесь никогда не слышали о личном пространстве. Я мысленно усмехнулась собственной наивности. Личное пространство? На танцполе самого популярного ночного клуба Кварталов? Басы заставили каждый волосок на моем теле встать по стойке 'смирно'. Ди-джей неистовствовал, заводила больше не пытался казаться человеком и просто орал в микрофон, без слов. Из дыма вынырнул локоть и заехал мне по губе. Что-то горячее потекло по подбородку. Я отпихнула девушку с малиновыми бровями, когда она навалилась на меня своим затянутым в короткое черное платьице телом. В следующую секунду меня толкнули в спину. Сцепив зубы, я вывалилась в коридор.
  Здесь было тише, но басы все еще пробирали до кишок. Два зверолюда, выкрикивая угрозы на испанском, выясняли отношения. Девочки-школьницы, с яркими губами и нарисованными родинками, смеялись и курили тонкие сигареты; розовый, с бирюзовыми прожилками, дым клубился вокруг пустых красивых головок. И рак с каждой затяжкой пробирался в них.
  Бриллианты на моих пальцах, привкус крови и водки на языке, злость и паника в груди.
  Я вышла из 'Министерства' и, привалившись к стене, вдохнула полной грудью. Выдох вырвался белым облачком. Покрытую испариной кожу покалывало, мороз покусывал кончики пальцев. Я облизала разбитую губу и подняла голову. Перед 'Министерством', за бархатными канатами, выстроилась очередь. Желающих попасть внутрь было, по меньшей мере, сотня. Верзила с блютусом в ухе, мохнатой физиономией и злобными щелками глаз, сделал знак когтистой лапой и пропустил за канат, на ковровую дорожку цвета артериальной крови, двух девочек в норковых полушубках. Обе, щебеча, заспешили в нору, из которой кролик, то есть я, только что выпрыгнул.
  Парень в футболке с надписью 'Американская мечта', гогоча, выкрикивал: 'Чувачище хочет танцевать! Танцы, танцы!' Его воспаленные глаза уставились на меня с выражением, которое однозначно можно было расшифровать как 'Господь, пастырь мой, принял мою упоротую душу'.
  Мой взгляд упал на афишу у входа, и в желудке стало горячо-горячо, тогда как спина и шея, напротив, покрылись болезненной испариной. Я чуть не выпала на мостовую под проезжающий мимо лимузин.
  Афиша обещала 'захватывающее зрелище'. Король Кровь против Лейтенанта Смерть. Тот, кто придумал эти псевдонимы, держу пари, в детстве падал из колыбельки вниз головой. Много раз падал.
  Но знаете что? Плевать на псевдонимы.
  Дело в фотографиях бойцов.
  И если Лейтенант Смерть хотя бы немного напоминал человека, то Король Кровь был кем угодно, но не человеком. И то, что предположительно было глазами, смотрело сквозь прорези маски со смертельным, как летящее на тебя пушечное ядро, вопросом: 'Убежать от меня? А без ног убежишь?'
  Нет, мне не нравится в 'Министерстве Будды', определенно не нравится.
  Решение лопнуло в голове, точно попкорн в микроволновке: убираться, убираться отсюда к чертовой матери. Дубленка осталась на диванчике. Стану ли я возвращаться за ней? Да какая к черту дубленка, если я поставила жирный крест на мобильном!
  Я подхватила подол платья и приготовилась перешагнуть через канат. Мне, впрочем, пришлось обломаться, и очень скоро. Верзила стоял, прижав лапу к уху. Поднял взгляд и впился злобными щелками глаз в меня.
  - Госпожа Палисси...
  - Я видела, она ушла в том направлении!
  Верзила осклабился с выражением на лице: 'Та хорош заливать мне тут'.
  - Куда это вы собрались?
  - Туда, куда ты идти не можешь.
  - Да чушь собачья. Позвольте, я провожу вас.
  - Вот что за беспредел, я тебя спрашиваю? - Я попыталась вырвать локоть из железной хватки ходячей горы. Боже, что он делает? Он обалдел? - Немного рискованно, не находишь?
  - Ну а что мне терять?
  Я тепло улыбнулась этой подлой сволочи:
  - Все.
  - Вас ждет господин Левин.
  Наша беседа получалась очаровательной. Не хватает чашечки чая и пледа в клеточку.
  - Ах, господин Левин ждет меня. Сейчас разрыдаюсь от счастья. А я, по-твоему, что делала на протяжении гребаного часа?
  Мы почти миновали коридор.
  - Вы же не хотите опоздать?
  - На встречу с дражайшим Левиным? Это он опаздывает. На встречу с моим ботинком. Давай, дружище, - я впилась ногтями верзиле в руку, - двадцать очков тебе в карму, если отпустишь меня.
  - Дружище? - Зверолюд ухмыльнулся. - Минуту назад вы готовы были выцарапать мне глаза.
  Я пожала плечами:
  - Время лечит. Ну что, так как на счет кармы и прочего дерьма?
  Он сделал вид, что глубоко задумался. Ухмыльнулся шире, покачал головой и просто сказал:
  - Дерьма. Правильно.
  А затем толкнул дверь и втащил бедного кролика обратно в нору. В Преисподнюю. Какое-то время я еще ощущала запах верхней одежды, когда только-только пришел с мороза. Запах свободы. Потом его перекрыла вонь сигаретного дыма.
  Рыжий заводила, кривляясь как душевнобольной, объявлял начало ночной программы. У меня было 'но' практически к каждой его фразе. Но есть ли в этом смысл?
  Левин мило улыбался мне из-за столика.
  'Да блин', - говорю я и не слышу за грохотом музыки собственного голоса.
  Готова спорить, завтра утром я буду чувствовать себя так, будто сунула голову в бетономешалку. И если в голове перестанет стучать после первой чашки крепчайшего, способного свалить лошадь, кофе, то я очень постараюсь никого не убить. Однако вначале надо пережить эту ночь. Легко сказать.
  Как смерть не приходит с предупреждением, торжественно оформленным на мрамористой открытке с большеглазыми щенкам, так и беда предпочитает сразу швырнуть тебе в лицо горсть страха, разочарования и сожаления. Или, в моем случае, улыбку Левина.
  
  
  Глава 6
  
  Король Кровь повернул голову и проводил Лейтенанта Смерть взглядом, пока тот сбитой кеглей, как в замедленной съемке, заваливался на бок. 'Министерство Будды' в едином порыве охнуло.
  Улыбка Короля белела, как безобразный шрам.
  Кровь заливала грудь Лейтенанта и окропила ринг. Лейтенант лежал, судорожно хватая ртом воздух. С явным трудом удерживаясь в сознании, он поднял руку.
  Бой окончен.
  Вот они, мужчины, подумала я, поднося холодный, скользкий от конденсата стакан с коктейлем к губам.
  Король шагнул к поверженному бойцу.
  Я моргнула, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи и плеч.
  Окончен ли?..
  Король наклонился, впился пятерней в маску поверженного бойца, приподнял его голову и обрушил на лицо бедолаги сокрушительный удар. Лицо лопнуло под маской, точно волдырь. Голова Лейтенанта безвольно мотыльнулась, словно голова тряпичной куклы. Там, где раньше было лицо, теперь был кратер. Клянусь, в воцарившейся тишине было слышно, как выбитые зубы шлепаются на ринг: стук-стук-стук.
  Я как сидела, со стаканом, поднесенным к губам, так и осталась сидеть. Лейтенант застонал - тихий, полный муки звук, который не так просто забыть. Король, не спеша, вновь сжал пальцы в чудовищный, испещренный белыми, как черви, шрамами кулак и занес его над тем, что десять минут назад было лицом под кожаной маской. Не кулак, а молот.
  Господи милосердный.
  И тут меня, как пуля между глаз, настигла ужасающая мысль: да ведь Король хочет убить его! Убить. Живого человека.
  На моих глазах.
  - Пожалуйста!.. - пробулькало из дыры, некогда бывшей ртом.
  В этом голосе слышалось что-то покинутое, в одиночестве, подобное призрачному зову, летящему из беззвездной тьмы во тьму. Голос умолял о пощаде.
  Лейтенант попытался заслонить дрожащими окровавленными руками свою разбитую глупую голову.
  Кулак устремился к цели.
  - Нет!
  Вдруг оказалось, что я стою, сжимая в правой руке то, что осталось от стакана. Липкая холодная жидкость, смешиваясь с кровью из порезов на ладони, капает на пол, и в звенящей, давящей на уши, тишине стеклянные осколки сыплются на пол. Руки-крюки.
  Застывшая в зале тишина была похожа на вопль.
  Назад дороги нет. Я не могу сесть на место, как ни в чем не бывало. Этот бедняга в окровавленной маске не умрет на моих глазах... этот здоровенный, как гора, трясущийся индеец с раздавленным лицом, пытающийся заслониться от нависшей над ним кувалды со счесанными, окропленными кровью костяшками.
  - Повеселились и достаточно! Развлеките себя чем-то другим!
  Мои ноги приросли к полу и были готовы вот-вот подломиться, словно отсыревший картон. Последний раз я чувствовала себя подобным образом на парах по ораторскому искусству, когда, выходя за кафедру, обозревая беспомощным взглядом собравшихся, чувствовала, как немеет язык, словно под анестезией.
  Король Кровь смотрел на меня снизу вверх. Нет, не смотрел - ел глазами, пожирал живьем. И у него было что-то чертовски неладно со ртом.
  Секунду-другую было тихо.
  - Угомоните эту наглую суку! - заорал кто-то.
  Как грубо. Черт, можно подумать, это мое второе имя. Маргарита Эта-Наглая-Сука Палисси.
  Я нашла оратора глазами. От салатового костюма этого выскочки рябило в глазах. Серьезная заявка. Костюм выглядел так, словно портной держал пальцы в розетке.
  Когда кто-то называет меня сукой, леди во мне отступает на задний план. Я становлюсь плохой. Нет, даже хуже.
  Я наставила на Салатовый Костюм палец.
  - Вы уж простите, что я смотрю с этой сухой прагматичностью, но я сейчас вырву вам язык и попрошу официантку подать его вместо сельдерея в вашей 'Кровавой Мэри'. Ничего личного.
  Салатовый Костюм смотрел на кого-то за моей спиной. Если он и хотел уесть меня в ответ... в общем, улетел его самолет.
  - Сидеть, - это был Громила.
  Салатовый Костюм сел.
  Кто-то засмеялся, звук отскакивал от стен, точно высохшие кости, пока не растворился в напряженной тишине.
  Под черепом чесалось, словно туда битком набились испуганные огнем пауки. Я разжала пальцы и осколки, вперемешку с крупными бусинами крови, упали на пол. Стиснув зубы, я вытащила из ладони застрявший в ней осколок цвета клубничного дайкири. Вновь обратила взор на Короля Кровь. Он следил за мной глазами, будто хищник за будущим обедом.
  Король Кровь кивнул. Лейтенант Смерть кулем свалился ему под ноги. Король согнул и разогнул пальцы, и судья незамедлительно вложил в грубую, как терка, ладонь микрофон. Король поднес микрофон ко рту и медленно выдохнул; выдох прошелестел по 'Министерству Будды' словно сухой ветер пустыни. Все ждали, что он скажет.
  - Так-так-так... - Пророкотало из дыры, усеянной частоколом клыков - острых, как бритвенные лезвия. Этот голос не принадлежал человеку, никак нет, сэр. - Какая храбрая миниатюрная леди. Я не могу отказать вам. - Он поставил на Лейтенанта сапог сорок восьмого размера. Его кожаная маска влажно блестела, верхняя губа поползла вверх. - Не откажите же и вы мне: спускайтесь. Спускайтесь вниз, в мясорубку.
  Луч прожектора заключил меня в сахаристо-белый круг-ловушку.
  Несгибаемая хрупкая фигурка в длинном вечернем платье, с кровоточащей ладонью и серыми кругами вокруг глаз, со зрачками-точками.
  Сколько себя помню, я считала направление вниз не самым удачным, какое только можно выбрать. Два варианта: либо вы глупы и сознательно спускаетесь вниз, либо у вас нет выбора. Я сообразила, что в моем случае оба варианта найдут отклик. Вечер не задался с первых мгновений. Казалось бы, куда хуже? А вот куда.
  Вниз.
  Если бы когда-нибудь кто-нибудь сказал мне, что я добровольно войду в клетку с чудовищем, я бы назвала подонка лжецом и вызвала бы ему скорую психиатрическую помощь.
  Я посмотрела на Левина. Его лицо на один короткий миг стало испуганным, точно под толстой белой коркой льда промелькнула большая скользкая рыбина, потом он совладал с собой. Я наклонилась к его лицу. Он смотрел на меня во все глаза. Я видела, как дернулся кадык: вверх-вниз. Он облизал нижнюю губу.
  - Кажется, у нас назревает конфликт, Тимофей Левин, - прошептала я.
  Он снова сделал глотательное движение и попытался улыбнуться.
  - Марго, я не подстраивал ничего из происходящего.
  Я наклонилась ниже и коснулась губами его уха.
  - Я могу выглядеть спокойно, но в голове уже трижды укокошила тебя.
  - Марго...
  Я подняла руку, заставляя его замолчать.
  В гробовой тишине, я спустилась по лестнице и направилась к клетке. Король осклабился, когда все замки были открыты, и я, цокнув каблуками, ступила внутрь.
  Пахло сырым мясом. Этот запах щекотал ноздри и оседал на корне языка. Но здесь нет сырого мяса, лишь окровавленный Лейтенант Смерть. Я сжала губы, осознав, какая это была жуткая мысль, и окинула взглядом притихших зрителей. Я не видела лиц, но от каждого второго разит могилой.
  Кто-то хихикнул. То ли хихиканье, то ли рыдание.
  Лейтенант не шевелился.
  Король подошел ко мне, пригвоздив к полу своим ростом за два метра. 'Машина убийства', - успела подумать я. А потом он протянул руку. Прикосновение его пальцев послало по моему телу нервную дрожь. Покрывшие спину гусиные пупырышки могли рассказать вам историю отвращения и страха не хуже, чем книга по методу Брайля. Король осклабился, и я сообразила: он заметил, как я передернула плечами. Он наклонился и поцеловал мою руку. Вблизи, спешу доложить вам, его кокетливая улыбочка производила сногсшибательное впечатление. Рот Короля был набит блестящими от слюны клыками, десна цвета сырого мяса, серый язык мечется по губам, словно выброшенная на берег рыба. Любого стоматолога удар к чертям хватит. И это массивное чудовище, с перекатывающимися под покрытой шрамами кожей стальными мышцами, смотрело на меня сверху вниз и улыбалось. Ощущение, что еще секунда, и тебя растерзают на лоскутки. Это как стоять перед скалящимся, шлепающими пенными губами, гризли. Голова Короля была скрыта за кожаной маской, но мне с лихвой хватало и того, что я видела сквозь прорези для глаз и рта.
  Король проследил за моим взглядом и хохотнул в микрофон - никак играл на публику, подонок, черт его дери.
  - Не испачкавшись, работу не сделаешь, не так ли?
  Это вызвало смешки в зале. Неудивительно: те, кто посещаюсь подобные мероприятия - ходячий диагноз. Я солгу, сказав, что не ожидала такой кровожадности от людей, по выходным шатающихся по гипермаркету строительных материалов, выбирающих плинтуса. В Кварталах полно дорого упакованных психопатов.
  Я не ответила. Только ела его глазами. Он был весь в алых потеках, и пахло от него потом и металлом. Кровью. Как от дикого животного.
  Не испачкавшись, работы не сделаешь. Я запомню.
  Король протянул лапу, чтобы коснуться моего лица.
  - Только попробуй, - улыбнулась я, - так вмажу - перекособочит.
  Интересно, у меня башка на плечах настоящая, или муляж?
  Сопроводившая мои слова улыбка, клянусь, вышла страшной.
  Король Кровь был на взводе, как готовящийся выстрелить пистолет. Я ожидала рычания. Но он расхохотался и, громко прищелкнув языком, пророкотал в микрофон:
  - Кажется, эта храбрая миниатюрная леди только что бросила мне вызов! Ох, и штучка!
  Бросила вызов? Нет, нет.
  Я заставила себя повернуться к Королю спиной. Предпочитаю держать всех своих воздыхателей в поле зрения. Кажется, это называется паранойя.
  - Вызови 'скорую', - прошипела я судье. Его лицо приняло отупело-отрешенное выражение. Мыслительные процессы протекали у него не слишком быстро. - 'Скорую' вызови, кому говорю. Сейчас же!
  Судья нахмурился. В перехлестывающем через ремень брюк урчали жадно проглоченные на ужин такос с фасолью пинто и с чоризо. Он выставил напоказ крупные желтоватые зубы в том, что даже с натяжкой нельзя было называть улыбкой. Еще один зубастый ублюдок.
  Из темноты дребезжали смешки. Что, животики надорвать? Будто я вновь в первом классе, когда, участвуя в новогоднем утреннике, забыла слова (что-то вроде 'лесные братья и сестрички, так давайте же поможем Дедушке гребаному Морозу'), и таращилась в зал глазами размером с вишневые пироги. А все в зале похихикивали. В итоге я распустила нюни, и учительница быстренько увела меня. А Влад (или Владик, признанный всеми девочками самым красивым мальчиком параллели, общепризнанный хулиган и смутьян), в костюме зайца, все ржал и показывал в меня, маленький засранец, пальцем. В тот вечер я стукнула его лопаткой для обуви, и у него на память остался шрам над левой бровью.
  Жизнь дерьмо, когда тебе семь и на тебе костюм белочки цвета собачьей говешки.
  Верно и такое утверждение: жизнь все то же дерьмо, когда тебе двадцать три, ты в вечернем платье, в клетке, стоишь рядом с чудовищем в окропленной сворачивающейся кровью кожаной маске.
  Сейчас бы я, разумеется, предпочла украшенную серебристым 'дождиком' и мигающими лампочками сцену в школьном актовом зале. И костюм белочки, если уж на то пошло. Но кто меня, черт побери, спрашивает?
  Жизнь дерьмо, но у нас есть лопата.
  Я опустилась на колени перед Лейтенантом, потому что иначе перестала бы себя уважать. А еще потому что мои ноги подгибались. Я пощупала пульс. Пульс был.
  Мы не обменялись с Королем номерами телефонов. Не могу назвать это знакомство приятным. Но он запомнил мое лицо. Не спрашивайте, откуда я это взяла. Запомнил и точка. Я видела его изучающий взгляд.
  Нервы гудели от напряжения, точно линии высоковольтных передач. Под громкое фуканье, проклятия и оскорбления я покинула мясорубку. В 'Министерстве Будды' определенно собрался набор самых омерзительных индивидов, каких я встречала.
  Кончики пальцев были в корке крови Лейтенанта.
  Левин следовал за мной по пятам.
  Покинув 'Министерство Будды', обнаружив себя на одной из улиц Кварталов, в середине тихой морозной февральской ночи, я выбежала на дорогу. Такси остановилось в двадцати сантиметрах от моих колен. Таксист всплеснул руками.
  - Вот черт бы вас подрал, уважаемая!
  Левин отдал мне пальто, сумочку и мобильный.
  - Мне жаль, что так получилось...
  Я смотрела на Тима Левина с заднего сиденья такси.
  Одни могут делать кучу всего, чтобы произвести на меня впечатление. Другие могут не делать ничего, и все же производить на меня впечатление. В Левине было немного от тех, и от других.
  - Вам куда? - басит водила, словно к придурку обращается.
  Так и не собравшись с духом что-то сказать, постаравшись совладать со всем эти перепсихом, я отвернулась и сказала водителю, куда ехать.
  - Как поедем? По плотине или по мосту?
  - По мосту.
  - Вас понял, уважаемая.
  Левин стоял посреди дороги, одинокая фигура в персиковом мареве фонарей. А потом такси скрылось за поворотом.
  Плохие парни совершают плохие поступки, и смотрят на тебя глазами младенца. Настоящие гады даже не подозревают, что они гады.
  Но Левин, кажется, начал что-то подозревать.
  
  
  Глава 7
  
  Водитель такси хмуро позыркивал в зеркальце заднего вида. Ему явно не нравилось то, что он там видел. Хотите знать правду? Я заставляла этого плечистого опасного вида мужика нервничать. Если ты водила - водила в Пороге - тебе приходится иметь дело с разными формами жизни: как с мохнатыми, так и с мертвыми. Есть повод для нервов, как думаете? Я заметила биту под пассажирским сиденьем. Добро пожаловать в Порог, смотрите не наложите в штанишки от здешнего радушия.
  Водитель был небрит, помят, угрюм и пахло от него отнюдь не сладким попкорном. Но это, черт побери, был человек, живой человек. И этот обозленный представитель рабочего класса Порога, пусть и не от доброты душевной, а потому что работа сучья, отвез меня домой.
  Домой. Славное слово.
  Я плотнее запахнула дубленку, меховой воротник которой так и норовил распуститься на моих плечах, словно бутон невиданного мехового цветка. Я выглядела на миллион, однако чувствовала себя дворнягой со свалки. Правая кисть подергивалась в нервном тике, когда я выуживала из сумочки деньги. Нервная я стала до чертиков. Таксист принял банкноту с гнуснейшим выражением на физиономии. Ничего, все нормально.
  Я вышла из машины. Снежинки запутывались в волосах. У подъезда я провалилась в сугроб по щиколотку. Небо светило отраженным светом центра. Снег мел как буйнопомешанный. Погода в которой раз отымела Порога за здорово живешь.
  Резкий порыв ледяного ветра обжог кожу. Представляю, как приходится живым. В такую погоду прятаться под пуховым одеялом, а не шляться по Порогу на каблуках надо. Жалость к себе на какое-то время задавила злость, бушевавшую в груди всю дорогу из Кварталов. Я вынырнула из туфель и весь путь на четвертый этаж проделала босиком, ступая на носочки. Все для вас, дорогие цивильные соседи.
  Закрыв дверь сразу на все замки, я включила свет в коридоре, стянула с плеч осточертевшую дубленку и безжалостно, вспоминая свое недолгое капитанство в школьной баскетбольной команде, зашвырнула ее в угол, на пакеты из-под новых диванных подушек. Новые подушки были кошмарные, я имею в виду, абсолютно кошмарные, с кисточками и золотистыми цветочками. Но это были новые подушки, и от них не воняло подпаленной шерстью; старые же за одну ночь обзавелись пропалинами размером с ладонь и изысканным ароматом старой смерти. Памятное было утро. Главное - правильно начать день. Я умею насыщать свои утра позитивными эмоциями. На срочном совещании по телефону Гранин сказал: 'Говнюк полтергейст, вот кто это, Палисси! Гони говнюка святой водой!'. Я назвала Гранина старым сквернословом, но сделала все так, как он сказал. О призрачном киллере я промолчала. Гранин был моим другом. Не следует вмазывать его в это дерьмо.
  Туфли полетели за дубленкой. Мама бы мне голову открутила за такое обращение с 'эксклюзивными' вещами. Но мамы здесь нет. Я была предоставлена сама себя, в холодной полутемной квартире, в которой гуляло эхо от моих шагов.
  Я залезла в душ и проторчала там четверть часа, нагревая тело до нормальной человеческой температуры. Ощущение, словно подогреваешь цыпленка в микроволновке. Таковы реалии. Кто-то скажет, что мертвые должны быть в земле. Но знаете что? Никогда прежде я не испытывала столь колоссальной жажды жизни. В меня стреляли, и я все еще по эту сторону.
  Переодевшись в спортивные штаны на резинке и в майку, я забралась под одеяло и свернулась калачиком. Щелкнул выключатель ночника, и спальня погрузилась в шелковистую прохладную полутьму, в которой парили, мерцая далеким странным светом, окна дома напротив. Будто россыпь глаз голодного чудовища, наблюдающая за мной...
  Выдох выкатился из моих губ, и в следующую секунду я уже шла по полю кукурузы, под багровым, как кровоподтек, небом. В небе кружили вороны и их скрипучие пронзительные голоса были единственными звуками в этом покинутом мире. Здесь произошло что-то ужасное, немыслимое...
  Внезапно я остановилась. Что-то направлялось в мою сторону, сквозь высокую кукурузу. Я замерла и прислушалась. Размереннее шаги - слишком тяжелые и быстрые для человека. Что-то стремительно надвигалось на меня, а я не видела дальше вытянутой руки! Я побежала, споткнулась и тяжело осела на пятую точку. Грохот шагов и шорох кукурузы оглушали, в желудке стало горячо-горячо, жар распространился по телу, хотя кожа была покрыта холодной испариной. Я принялась отползать назад, когда из иссушенных стеблей возникла лошадь. Она встала на задние копыта, а передними забила в воздухе. Ухмыляясь трещиной безгубого рта с острыми зубами, всадник замахнулся косой. Изогнутое блестящее лезвие устремилось к моей голове.
  Время разбилось на фрагменты. У лошади из ноздрей вырывается пар. Всадник улыбается. Вместо его головы - белый череп. Лезвие косы взблескивает в паре сантиметров от моего лица. Я вскрикнула, каждым миллиметром тела ощущая приближение смерти. И сама Смерть по-акульи улыбалась мне с лошади.
  Кто-то настойчиво тряс меня.
  - Рита! Рита! Да проснись ты!
  Я села в постели и пискнула, точно сонар, обнаруживший быстро движущийся подводный объект. Язык и небо были сухими, словно посыпанные песком.
  - Так, успокойся... Успокойся, я сказал! Сделай глубокий вдох, медленный выдох... Глубокий вдох... вот та-а-ак, а теперь медленный выдох...
  Теплые ладони легли мне на плечи. Влад притянул меня к себе, и я обняла его, уткнувшись в грудь и всхлипнув.
  - Ну же, малышка... Плохой сон? - Он обнял меня и прижал к себе.
  Я кивнула. Брат какое-то время баюкал меня, пока я приходила в себя, обретая способность связно мыслить. Разжиженные кошмаром мозги вновь начинали варить, шестеренки крутиться.
  - Что ты здесь делаешь?
  - И я рад видеть тебя, маленькая.
  - Не называй меня маленькой, Влад. Еще раз спрашиваю: что ты здесь делаешь?
  Во мне заговорила проснувшаяся злость, порция которой еще плескалась в кровотоке после этой ночи.
  Я буквально видела, как брат поджимает губы. Время семейных обнимашек кануло в Лету.
  - Вообще-то это я должен задавать вопросы. Например, почему ты ушла, никого не предупредив? Это было грубо, - он посмотрел мне в глаза. - Даже для тебя, Рита.
  Я отстранилась от него.
  Моментальный снимок брата: галстук ослаблен до предела, рукава белой рубашки закатаны и видно, что руки у него сплошь в шрамах и рубцах, губы поджаты.
  Сквозь шторы пробивался тусклый по-зимнему далекий свет. На часах - начало восьмого. Понедельник. К половине девятого я должна быть в 'Темной стороне'. Сердце колотилось молоточком в груди. Вдохнув поглубже (вдох получился дрожащим), я спустила ватные ноги на пол. Майка липла к телу. Вспотела, будто пробежала марафон.
  Моя сестрица Рита обжигает меня взглядом, означающим: 'Это тебя не касается!', а вслух говорит:
  - Это тебя не касается!
  Глаза, как два горько-сладких пирожка с лакричной начинкой, высекают искры. Вылитая мамуля. Я смотрю на Риту, и мой изматывающий, немигающий, тяжелый взгляд означает: 'Касается! Я твой брат!' А вслух произношу:
  - Ну ты и штучка.
  Меня покоробило.
  - А ты у нас что, чертов образец правильности?
  Видно было, брат хочет ответить мне, как я того заслужила.
  В детстве мы с Владом жили как кошка с собакой. Нашу мамулю это трогало мало - она быстро наводила порядок, способная переорать отбойный молоток и руганью как на французском, так и на русском загнать Сатану в церковь и заставить исповедаться.
  Теперь мы с Владом выросли, и мамули нет рядом.
  Влад покачал головой, проглотил готовую сорваться с языка брань и тихо сказал:
  - С тобой бесполезно вести конструктивные беседы.
  - Ага, - согласилась я и встала, слегка покачиваясь на своих двух.
  Соседка за стенкой громко кудахтала по телефону. Не понимаю, на кой черт ей сдался телефон - сквозь стены и так слышно каждое ее слово.
  Я потянула носом воздух и нахмурилась. Ничто не может также озадачить и прояснить голову, как запах булочек там, где кулинарные книги покрываются паутиной. - Пахнет злом. Влад? - вопросила я, грозно уставившись на брата. - Это еще что за фокусы?
  София заглянула в спальню, окинув нас своим царским взором.
  - Палисси, у тебя в духовке хранятся тапки.
  - Я не готовлю в духовке.
  - Оставь надежду всяк сюда входящий, - подытожила Софи. - Вот что: вы, оба, не смейте кому-то говорить, что я была поваром в этой богадельне.
  Четверть часа позже, завернутая в махровый халат, с влажными волосами, источая сшибающий с ног цитрусовый аромат геля для душа, я сидела на 'каннибале', полупроглоченная подушками, потягивая кофе и уплетая булочку с вишней.
  - Вкусно? - спросила Софи, объятая дьявольским ароматом корицы и вишни родом из пылающих недр пекарни супермаркета 'Лес'.
  - Ела бы до конвульсий, - промямлила я с набитым ртом.
  Игнорируя мои протесты и угрозы, София включила телевизор. Влад сосредоточился на содержимом большущего коричневого пакета, в который перекочевала, наверное, добрая половина закусок со шведских столов. Шурша бумагой, он извлек нечто, подозрительно смахивающее на рыбий глаз, и бросил в рот, точно драже.
  - Что? - Братец непонимающе уставился на меня.
  С трудом проглотив вставший поперек горла кусок теста, я смыла его глотком кофе и уставилась в ящик. В сюжете утренних новостей: именитый писатель познакомил журналиста не менее именитого глянцевого издания, нелестно отзывающегося о способностях оного, со своей точкой зрения, нанеся ему сокрушающий удар между глаз. А затем заявил собравшимся в книжном магазине: 'Никто отсюда не выйдет, пока не будут распроданы все мои гребаные книги, что есть в наличии'. София переключила канал. Пудель держал микроскопическую фарфоровую чашечку, оттопырив мизинец. В монокле отражался свет от камина. На пуделе был малиновый пиджак с отливом и шейный платок. Он сделал глоток из чашки, мохнатой горло дернулось вверх-вниз, зажмурился, открыл буравчики и проникновенно посмотрел в камеру, оскалив клычки в подобии улыбки: 'М-м-м, качество в каждом глотке'. София вознесла короткую молитву Господу, разбавив ее парой-тройкой ругательств, и переключила на музыкальный канал, таким образом, подарив нам возможность насладиться новым клипом Примадонны. Компьютерная графика, в любом случае, преобладала, впрочем, с эстетической точки зрения все было великолепно, даже вызывающе мускулистые мулаты модельной внешности в леопардовых набедренных повязках перетягивали внимание на себя ровно настолько, чтобы воспалившиеся от ослепительной красоты Примадонны очи отдохнули.
  - Жгучая боль в глазах. Такое чувство, будто меня наказывают за мои грехи, - сказала София.
  - А мне нравится, - кочевряжится Влад.
  - Это потому что у тебя вкуса нет.
  - Ты мне тоже, между прочим, очень-очень нравишься.
  София уставилась на свое отражение в ложке.
  - Говорю же, - резюмировала она, сдувая упавшую на глаза черную прядь, - вкуса нет. Я выгляжу как хорек, размазанный шинами грузовика. Срочно надо в салон.
  - В похоронный?
  - Палисси, не разговаривай со мной, пока не наложишь на физиономию три слоя тонального. Не выношу с утра вида трупов.
  - Бедная. И как ты только в зеркало смотришь.
  - Палисси, девочка моя, я серьезно: у тебя такое лицо, как будто все косметические компании обанкротились в одночасье.
  Я продемонстрировала ей палец. Женская дружба, она такая.
  Зло рассмеявшись, София пообещала:
  - Я оторву тебе голову и повешу на ключи вместо брелка.
  София может кому угодно нажарить задницу. Кому угодно, кроме двойняшек Палисси. Этот орешек ей не разгрызть.
  Влад обнял Софию, пока та не бросилась на меня, и поцеловал.
  - Ребят, - я отставила чашку и поплелась одеваться, - вы идеальная пара. Пара самых ненормальных людей, которых я знаю.
  Тонкие колготки, кожаная узкая юбка с разрезом над правым коленом, блуза черничного цвета, выгодно подчеркивающая круги под моими глазами. Застегнула перламутровые пуговицы на манжетах и закинула на плечо кожаную сумку с шипами. Аксессуары с шипами в этом сезоне особо популярны, бесспорный тренд; сумку мне привезла мама из Франции. Помнится, я ей сказала что-то вроде 'я лучше буду носить деньги в зубах, чем в этом уродце'. Мама у меня серьезная женщина. Она улыбнулась и пригрозила мне тем, что приедет в гости и лично переберет мой гардероб. Я рассыпалась в благодарностях и приняла сумку. А что мне еще оставалось делать, черт побери? Вы не знаете мою мамулю. Благодарите Господа за это. Сумка осталась при мне. Не хочу распространяться о достоинствах этого трендового мешка, который я возненавидела с первого взгляда, зато вот вам интересная информация: Гранин до дрожи в пальцах ненавидит слово 'тренд'; если вы не самоубийца, тогда фильтруйте базар.
  - У меня нет времени даже упоминать об этом, но я хочу, чтобы вы знали: для вас это большая честь находиться в моем доме.
  - Не злись. Ты же очень добрая.
  - Нифига.
  Влад кинул мне ключи от своей машины. Я словила ключики на лету. Брат довольно хмыкнул.
  - Ты уходишь или как? - приторно-сладким голоском поинтересовалась София. - Да, очень прискорбно. Адьёс.
  Вот так вас и выпроваживают из вашего собственного дома.
  Я даже не обозвала ее сукой. Трудно говорить, когда у тебя отвисла челюсть. Я сжала губы. Промолчала, представляете? Получай, школьный психолог, говоривший, что с моим характером двери только ногой распахивать!
  Оставив этих прелюбодеев в зале, я обулась (туфли на каблуках, тоже с шипами) и, спустя минуту крепких утяжелилась дубленкой, которую кто-то извлек из завалов коробок и пакетов и повесил на вешалку, словно музейный экспонат. София - чертов маньяк по части тряпья. Они бы с моей мамулей спелись. Что ж, если будет свадьба, а места мамуля и Софи будут рядом... Я перекрестилась.
  Небо казалось низким, вот-вот возьмет и накренится, скребнет раскачивающиеся верхушки тополей.
  - Давай, девочка, сделай эти пятьдесят метров, - сказала я дурацкому полчищу снежинок и запахнула воротник.
  Ветер стряхнул с меня остатки сна. Ничто так не освежает, как прогулка по десятиградусному морозу рано утром в понедельник. Каблуки утопали в снегу. Снежные хлопья вплетались в волосы, туго натянутые ветром. Боже милостивый! Ничего себе ветерок! Такое впечатление, что зима прочно угнездилась в Пороге и уже никогда не уйдет. Снег выпал еще в ноябре, потом грянули первые морозы, и вот, в преддверии весны, просвета не видно.
  Мигнула сигнализация и я ввинтилась на переднее сиденье. Приборная доска светила алмазно-голубым. Я оставила двигатель прогреваться, включила 'дворники', расчищая залепленное снегом лобовое стекло, и высвободилась из цепких лап дубленки.
  Я бросила расфокусированный взгляд вперед. Волоски на руках встали дыбом.
  Что-то черное билось на снегу в двадцати метрах от машины. Я сощурилась по старой привычке, всматриваясь в метущий снег.
  Темная точка стала расти, расти...
  - Что за?..
  С глухим стуком в лобовое стекло врезалась черная клякса. Я охнула. Ворона, трепыхаясь, сползла на капот и немигающе уставилась на меня блестящими бусинами глаз. Птица пару раз стукнула по стеклу клювом, как если бы пробовала его на прочность, взмахнула крыльями и была такова.
  - Черт бы побрал этих ворон, - выругалась я.
  Резкий удар.
  Сеть мельчайших трещинок расчертила поверхность бокового стекла, словно лопнувшие капилляры на лице забулдыги. Брызнула кровь, алые бусины стали прокладывать тонкие красные дорожки по стеклу, в едином порыве устремившись к земле. У дверцы на снегу билась большая, скрипуче каркающая тварь - гораздо больше первой. Нет, я не закричала, крик застрял в глотке. Я не могла оторвать глаз от шуршащего крыльями, судорожно бившегося комка перьев.
  На капот опустилось две вороны. К ним присоединилась третья и четвертая. Они принялись стучаться клювами в стекло.
  Хоть мертвая, а я все равно испугалась.
  Я резко дала задний ход и вывернула руль. Машину занесло. Переключив скорость, я вдавила педаль газа и рванула к выезду со двора. Там я заложила очередной неблагоразумный поворот, машину снова занесло. Пальцы так впивались в руль, что костяшки побелели. Я включила радио, диктор как раз желал радиослушателям 'доброго утра'. Социологи провели исследование, что почти девяносто пять процентов людей обманывают, говоря 'доброе утро'. Зазвучала знакомая песня и я немного пришла в себя.
  Кто только не пытался лишить меня рассудка (псевдоразумные садовые гномы, к примеру), но это что-то новенькое.
  Птицы. Проклятые птицы.
  Хорошо, что это было стекло, а не мое лицо.
  Я сделала музыку громче.
  'Спокойствие и контроль, спокойствие и контроль', - повторяла я как мантру, метеля по проспекту на предельной скорости, допустимой в этой чашки Петри, снежном хаосе - в Пороге.
  
  
  Глава 8
  
  У ворот 'Темной стороны' - первые в очереди на отмороженные пальцы - размахивала плакатами группа бородачей. Я пробежала глазами по написанному: 'Мертвые должны лежать в земле!', 'Вы будете гореть в аду!' и прочие любовные послания.
  С тех пор, как общественность узнала, что я медиум и коматозник в одном лице, внимание всяких психопатических озлобленных индивидов к моей мертвой персоне резко возросло. Однако, вместо открыток и мягких игрушек, мне обещают вечные муки в преисподней.
  Мужик в надвинутой на глаза шапке вцепился в ручку дверцы с моей стороны. Не глаза, а два осколка ледяной кометы. Ах ты, галантный мерзавец! Приветули.
  - Эй!
  Ворота уже открылись, и я рванула с места. Нахал кулем рухнул в снег. Не хватает звона литавров и смеха публики. Этот неумеха, растак его, определенно должен посетить центр занятости и претендовать на работу в цирке. Клоуны должны лежать на арене, а не под забором моего офиса.
  - А тебя ждет электрический стул! Знаешь, что это такое? - провопила я ублюдку, швырнувшему в машину плакат.
  На часах - тринадцать минут девятого. Здесь, ближе к реке, ветра было меньше. Снег падал крупными хлопьями. Владимир, наш охранник, смотрел в сторону ворот с убийственным лицом ювелира, готового ломать кости и жонглировать черепами.
  Я захлопнула дверцу и выругалась, отметив царапину на капоте - там, где по нему проскреб плакат.
  - У-у-у, поток брани. Боженька, неужели это мой возлюбленный босс?
  Фальшиво насвистывая один из хитов Элвиса, отряхиваясь от упавшей на тыкву шапки снега, Федор Гранин вывалился на стоянку. Припорошен снежком, как пряничек. Растущие на территории сосны приберегли много таких сюрпризов для неосторожных путешественников. Впрочем, если бы по-ослиному упрямый Гранин не ломился напролом, а, к примеру, воспользовался расчищенной от снега дорожкой, то не был бы сейчас похож на снежного человека. Тот еще видок. Даже на четверть не 'окультуренный'. Из его ботинок торчали непокорные штанины - потрепанные, с забившимся под них снегом. Свитер с узором из пиньят в форме лошадей, бит и сомбреро, внушающий благоговение и унижение всякому, у кого присутствует вкус. Непокорные волосы, не знающие расчески, были припорошены снегом.
  Гранин ухмыльнулся - на плохо выбритых щеках появились ямочки, - и высек огонек из зажигалки.
  - Ты выглядишь сумасшедшей в этой дубленке, - заметил он, сунув сигарету в угол рта.
  - Да, потому что это сумасшедшая дубленка, мистер Хипповатый Фанат Бэмби.
  - Нравится? - И он выпятил грудь, демонстрируя свитер. Павлинье хвостораспускание у Гранине получается особенно отвратительным.
  Я закатила глаза.
  Гранин кивнул на ворота, за которыми шумела вечеринка в мою честь.
  - Про гореть в аду и адские муки они, конечно, зря... Каждое существо имеет право на существование.
  - На существование в аду. Какого черта ты здесь околачиваешься?
  По утрам я воплощенное зло. Никакие тренинги и визиты к психоаналитику не исправят злобную гримасу, держащуюся на моем лице до девяти утра. В девять ноль одна уже можете начинать желать мне доброе утро, и будьте уверены - я не пошлю вас к чертовой матери. Вслух.
  Огонек на кончике сигареты вспыхнул алым, и Гранин выдохнул перламутровое облачко.
  - Решил прогуляться, подышать свежим воздухом, подумать...
  - Отлично. Ну и какие мысли?
  - Никаких. Пустая тупая голова.
  Гранин захихикал и, по-пижонски отставив руку с сигаретой, наклонился ко мне. Его поза так и вопила: 'Мальчик-сплетник'.
  - Я непременно хотел наблюдать за тем, как ты блистаешь улыбкой-пустышкой, когда войдешь в приемную, - проблеял он дурашливым тоном. - У тебя клиент. Вернее, клиентка. И ты будешь от нее без ума.
  - О, Гранин, - я покачала головой. - Ты говоришь правду?
  - Каждое слово, любовь моя.
  - Ты что, пил?
  - Да трезв как епископ. И вообще, я бы попросил! Не забывай о профессиональной этике.
  Гранин заметно нервничал, когда я вчера собиралась в паучье логово - в 'Ананасы'. Гранин иногда, когда ему не мешает моргать собственная спесь и чванливое нахальство, читает меня как открытую книгу. 'Как настольную Библию', - любит самодовольно тянуть он. Он видел, что я не горю желанием ехать в Кварталы. Знал он и о том, что у нас с Эдуардом не все так просто. Гранин мой друг. О том неожиданном поцелуе в декабре мы не вспоминаем. Мы с Граниным дружим с первого курса университета. Когда-то в нашей компании был и третий сорвиголова, однако наши пути разошлись, он основал свою спиритическую организацию, а потом склепал на меня липовое обвинение и посягнул на мою душу. Гранин - мой островок постоянства в этом проклятом спиритическом мире. И вы схлопочете помутнение рассудка и желудочные боли, если попытаетесь вдолбить в его лохматую голову не называть своего босса 'любовь моя'. Для Гранина черта 'начальник-подчиненный' весьма размыта. Вернее, ее не существует, ведь начальник - Рита Палисси, та, с которой он прогуливал пары, лазил черт знает где до утра, гоготал как гиена, клянчил домашние задания и лекции.
  От моего сердца откололся ледник и, подняв тучи брызг, медленно сполз в отливающее сталью море раздражения. Я улыбнулась и приступила к допросу с пристрастием:
  - Что, заливал за воротник всю ночь?
  Он расправил плечи и вздернул колючий подбородок.
  - Ну чего ты прицепилась!
  - Это на уровне ДНК, Гранин.
  - Имею я право расслабиться в воскресенье или нет?
  - Извини, ничего не привезла тебе вкусненького.
  - И этим самым ты подорвала мою детскую психику. А я так надеялся с кофе полакомиться летучей мышью, зажаренной в крови молодого ягненка.
  Гранин саркастически относится к коматозникам. Вдвойне саркастически, ибо отныне его лучший друг и босс - один из них. Нет, он не закатывал истерики и не рыдал в подушку, когда узнал об этом. Он просто стал больше бутлыхать своим поганым языком. Иногда, впрочем, я вижу, как он на меня смотрит, когда уверен, что его никто не видит... И знаете, что я вам скажу? Федор Гранин не такой уж самовлюбленный говнюк, как о нем думают.
  - Да-а, летучие мыши вышли отменные. Хрустящие в меру.
  Мы шли к главному входу. Снег кружил в воздухе и искрился в тусклом свете, едва просачивающийся сквозь плотную завесу облаков.
  - Ты чего резко затих?
  - Не надо тут! Я затихаю плавно!
  Справа, под соснами, послышались дребезжащие смешки, словно кто-то включил сразу несколько мини-бензопил. У меня спина покрылась мурашками.
  - Почему бы тебе не взять гномов к себе домой и не стать для них Белоснежкой?
  - Превосходная идея! Только ты хоть иногда приходи проведать нас, ладушки? Я такие пироги пеку - закачаешься!
  - От тебя так перегаром несет, что я уже качаюсь. Серьезно, заведи себе зубную щетку.
  Нас окружали, смешки и тоненькие взвизгивания летели отовсюду. По негласному согласию мы ускорили шаг. Садовые гномы были неуловимыми и коварными обладателями извращенного крошечного умишка, родом из комиссионки, за полцены; их папашей неофициально признан Гранин, ведь это он притащил заразу в дом. Гномы развернули на территории 'Темной стороны' полигон военных действий. Гранин потом в порыве сентиментальности и раскаяния говорил, что это была минутная слабость. Я не поверила.
  Искорки, словно огни святого Эльма, вспыхивал среди пушистых веток сосен. Твари наблюдали за нами.
  Поскользнувшись, я вцепилась в руку Гранина.
  - Да-да, мы, простые сексапильные трудяги, легкая добыча для вас, ненасытных бизнес-кашалотов. Что, хочешь затащить меня в койку?
  - Не обольщайся на этот счет.
  - О, разумеется, мой сугубо платонический босс.
  Мы поднялись по ступеням. Прежде чем открыть передо мной дверь, Гранин прошипел:
  - Веди себя прилично, я тебя богом прошу. Не позорь мои седины. На счет один! Раз, два...
  Я подняла руку, чтобы как следует треснуть его по этой самодовольной роже. Ишь разошелся, дурачок!
  - Три!
  Гранин рывком распахнул дверь и склонил лохматый скворечник в шутливом поклоне.
  Скрипя зубами и грезя об убийстве, я вошла в приемную 'Темной стороны', каблуки цокнули по паркету.
  'Темная сторонам', моя темная сторона, мой второй дом, простите за каламбур. В конце концов, кто-то же должен руководить этим горящим кораблем, полным сумасшедших людей, помочь ему доплыть до суши.
  Антон просиял белозубой улыбкой из-за секретарского стола, но глаза его выдали с потрохами - в них, одна за другой, обрушивались цунами волнения. А потом я увидела ее.
  Первая моя мысль: 'Эта шуба все еще жива!'
  Шуба была серебристо-серой и доставала ей до щиколоток. Девушка сидела и не потрудилась встать при моем появлении. Правильно, сиди, милая. Под меховым чудовищем на ней был красный свитерок и темно-синие джинсы. Вокруг длинной красивой шеи - цепь с массивными матовыми звеньями и с круглой подвеской, изображавшей эмблему знаменитого дома моды. Вокруг двуцветных туфель - лужицы растаявшего снега. Девушка отложила журнал и посмотрела на меня. У нее был прямой элегантный нос и ямочка на подбородке. В ее лице присутствовала красивая ассиметрия. Выразительный рот с пухлыми губами. Длинные волосы цвета золотистой пшеницы уложены крупными волнами. Она сняла солнцезащитные очки пальцами пианистки, унизанные золотыми кольцами, с заостренными ногтями. Аккуратные стрелки делают опаловый взгляд выразительным. Длинные стрельчатые ресницы.
  Я посмотрела на обложку глянцевого журнала, затем - на девушку. По-моему, я разучилась говорить. Разве бывают настолько муторные утра? Я вспомнила утро, когда шла по свалке, босиком, в сопровождении двух закутанных в дубленки и свитера бездомных и огромного слюнявого сенбернара.
  О да, бывают и похуже.
  Я мысленно застонала.
  Видите ли, дело в том, что я узнала девушку. Более того, мы уже виделись с ней - этой ночью, в 'Ананасах'.
  В отличие от глянцевой обложки, сидящая передо мной Лола Дин не улыбалась.
  Гранин выглядел как счастливая жертва лоботомии.
  - Какой смирительной рубашкой пользуешься? - прошипела я, надеясь прожечь дыру в его виске. Для Гранина, впрочем, что лучи смерти, что ласковое солнышко в первых числах мая, - релаксирующее времяпровождение.
  - Это очень личное, - невозмутимый, как питон, шепнул он.
  Сам Гранин из тех кретинов, кто примером для подражания выбрал одного человека - себя любимого.
  - Самое время затянуть ремни потуже, как думаешь?
  Мы могли и не шептать - каждое наше слово с шорохом падало в тишину приемной. Антон и Лола Дин были нашей публикой.
  Антон выглядел так, будто вот-вот стравит.
  Я шагнула к Лоле и протянула руку для рукопожатия. По правде говоря, я думала, что она сделает вид, что здоровается с радиатором центрального отопления, то бишь не станет прикасаться ко всяким мертвым поверхностям. Так не от мира сего она выглядела.
  Лола Дин встала, и мы обменялись рукопожатием. Она представилась.
  - Маргарита Палисси. Но зовите меня Рита.
  - Рада нашему знакомству.
  Стены моей вселенной зашатались.
  - Правда? - вырвалось у меня, прежде чем я прикусила язык.
  Судя по стону, Гранин одной ногой уже был в скоростном поезде, который заберет его на седьмое небо. Его глаза увлажнились от созерцания моего позора. Я готова была удавить его голыми руками.
  - Даю тебе десять секунд, а потом отправляюсь по твою душу.
  Лола вздернула бровь, улыбка стала шире.
  Гранин пожал плечами и очаровательно ухмыльнулся:
  - Босс, твоими устами говорит Иисус. А можно двадцать секунд? Я бы хотел получить автограф.
  - Федор, - сказала я, чувствуя, как мои глаза становятся плоскими и злыми, - это вопиюще непрофессионально.
  Я видела, как шевельнулись его губы; он беззвучно повторил слово 'вопиюще', и каждый мускул на его лице напрягся - Гранин из последних сил сдерживал хохот. А когда он хохочет... Поправочка: когда он хохочет надо мной, мне сносит башню и я готова пойти на убийство. Держи себя в руках, Палисси, если не хочешь видеть небо по четным вторникам.
  - Прошу прощения, я не забрал свой смокинг из химчистки, - говорит он, сгибаясь едва не в бараний рог.
  - Гранин...
  - Ну пазязя! У меня уже все готово! Вот!
  И он, под осуждающим взглядом своего вздрюченного воронами и фанатиками, психически неустойчивого и мертвого, как шлакоблок, босса, протянул Лоле Дин потрепанный молескин и ручку.
  - Лола, вам вовсе не обязательно...
  Однако Лола не колеблясь взяла молескин и ручку. Бедняжка наверняка и не таких фанатов терпит.
  В моих глазах полыхали костры Судного Дня, я готова была поклясться, что вижу, как алые всполохи пляшут на небритой физиономии мистера Очарование. Он сохранял непроницаемо-дерзкое лицо.
  - А теперь, Федор, возвращайтесь к работе.
  Это был вежливый вариант фразы: 'Шевелись, иначе огребешь по самые жабры, козлина!'
  - Жить так больно, - вздохнул Федя и пружинящей походкой сердцееда, прижимая молескин к груди, улетучился из приемной.
  Мои дежурные вопли Гранину до лапочки. Вокруг его вселенной нарос прочный панцирь; жизнь внутри панциря вращается отнюдь не вокруг 'Как бы поступил Иисус на моем месте'. В центре персональной вселенной Гранина - черная дыра, сквозь горизонт событий которой не может прорваться человеколюбие, дружелюбие, а также вежливость. У Гранина может быть безупречное милицейское досье, но в действительности он подонок каких поискать надо. Как и семью, друзей тоже не выбирают. Это как увидеть на гаражной распродаже, к примеру, чучело белки и, отбросив рациональность и здравый смысл, решить: эта дрянь должна принадлежать мне. Некоторые люди просто появляются в вашей жизни, и вы ничего не можете с этим сделать.
  - Чашка утреннего депрессо, босс. Дымящаяся и горькая, она всегда ждет тебя в моем кабинете.
  Я совершенно точно знала: однажды мы будем вести беседы по телефону, глядя друг на друга через пуленепробиваемое стекло, и вооруженные охранники будут дышать нам в затылок. Я сяду за попытку убийства, да.
  Таким образом, мы с Граниным расползлись по разным углам ринга - восстанавливать душевные силы и зализывать раны, нанесенные злобством и битым остроумием. Как же я хотела запустить в него чем-то! Я посмотрела на секретарский стол, но ничего достаточно тяжелого и массивного, чтобы расколоть толстенный череп Гранина, там не оказалось.
  Спокойствие и контроль. Возьми себя в руки, старушенция.
  Пока игла окончательно не соскочила с дорожки, я решила больше не распыляться, и повернулась к Лоле. Заученная улыбка воспарила над Преисподней моих губ.
  - Отлично, - сказала я таким голосом, что сразу становилось понятно - ничего отличного. - Пройдемте в мой кабинет.
  Симпатяга Антон примолк в тряпочку. Бедолага поднял трубку и сделал вид, что поглощен работой. Секретарь Сатаны.
  Итак, Лола Дин в 'Темной стороне'. Это событие войдет в местные 'темные' анналы.
  
  
  Глава 9
  
  Роскошные машины, часы, костюмы, драгоценности, привычки. Я люблю символы заслуженного, настоящего статуса. Я уважаю людей, которые честным трудом сколотили свое состояние и получили право направить его в русло роскоши. Поэтому ненавижу опошление символов статуса. Речь идет о наглых сосунках на дорогих машинах, купленных за родительские деньги, или девочек с дорогими аксессуарами, живущих в дерьме.
  Лола Дин заработала свои деньги честным трудом и определенно была не равнодушна к золоту. Я смотрела на ее пальцы. Да, там хватало драгоценных колец и вытатуированных слов. Но не только это зацепило мой глаз.
  Девушка проследила за моим взглядом.
  - Когда мне было четыре года, мама нечаянно отрубила мне кончик пальца, резко захлопнув железную дверь. - Лола соединила большой и указательный пальцы в знаке 'Ом'. Кончик указательного пальца опоясывал белый шрам. - Я прекрасно все помню. Его пришили, но чувствительность не восстановилась.
  Я вздернула брови и, во избежание неловкой паузы, поскольку сказать на это неожиданное откровение мне было решительно нечего, я предложила ей кофе. Лола вежливо отказалась, но поинтересовалась, можно ли ей закурить. Я достала из верхнего ящика пепельницу.
  Девушка выдохнула дым через рот, на желтом фильтре остался шелковистый отпечаток губ, и вопросительно-оценивающе посмотрела на меня.
  - А вы?
  Я покачала головой.
  - Удивительно, - проговорила Лола, глядя на сигарету в тонких гибких пальцах. Она пела голосом из прошлого, она говорила голосом из прошлого. Эта девушка была красавицей, одаренной и утонченной. Редкая комбинация. Наши глаза встретились: - Вы родились в Париже, чертовски похожи на парижанку. И при этом не курите.
  - Интересовались моей скромной персоной?
  - Навела кое-какие справки.
  Звучит многообещающе.
  - Википедия?
  Лола рассмеялась.
  - Она самая.
  - Прекрасно. Я на той фотографии выгляжу как болонка перед собачьей выставкой.
  Лола хмыкнула.
  - Не соглашусь с вами на счет болонки, просто в жизни вы... совершенно другая. Как это объяснить... на фотографиях вы мрачная. Когда не улыбаетесь.
  Что правда, то правда. Сегодня я Лоле улыбалась едва ли не чаще, чем брату в мои периоды человеколюбия.
  'Мертвый' босс 'мертвого' бизнеса - излюбленная фраза болтунов 'желтых страниц'. На этот счет любят поморосить некоторые особенно озлобленные представители медиа. Утомительное кривляние, выпячивание извилин мозга, трогательная попытка задеть струны моей черной (если верить набожным цыплятам, рано или поздно возникающих на моем пути с бутылочкой кислоты в кармане) души. Казалось, судебных исков не миновать, да только мне плевать с высокой колокольни на болтовню. На неудачные фото тоже плевать. Я же не прошу, чтобы меня фотографировали. Горе-фотографы, впрочем, время от времени выходят на охоту за мной. В Пороге зарождается эта гнусная разновидность сталкерства: папарацци. Разумеется, я не пою слащавые песенки о большой светлой любви, не снимаюсь в телевизионном 'мыле', не участвую в реалити-шоу, на обложки модных глянцев не претендую. Однако один вид трупа, перебегающего через дорогу в 'ламбутенах', все же привлекает трутней с фотоаппаратами.
  'Молодая, миловидная и мертвая'. Черт бы все побрал.
  Мы какое-то время молчали. Что-то топотело наверху. Бегало из угла в угол. Меленькие, но тяжелые шажки. Не человеческие. На втором этаже расположены спиритические. Сложили два плюс два? У кого-то на вызове очень весело. Клоун с воздушными шариками не развеселит вас так, как потусторонний гость. Так развеселит, что сосуды от воплей полопаются.
  - Я узнала вас. Вчера, в 'Ананасах в шампанском', - сказала Лола, постукивая по сигарете длинным наманикюренным ногтем. Она смотрела на потолок, между бровей залегла морщинка.
  - Надо же, я вас тоже.
  Перевела взгляд на меня.
  - Я хотела поговорить с вами, но вы ушли.
  - Валилась с ног от усталости.
  - Эдуард искал вас.
  Я почувствовала, как сердце в груди забилось молоточком, растак его.
  - В самом деле?
  - Да.
  - Надеюсь, мой уход не испортил ему настроение, - произнесла я, одновременно со злорадством и муками совести ставя на оба исхода событий: что испортила и что нет.
  - Ну, желание веселиться у него определенно отпало. Таким Эдуард и запомнился мне - подчеркнуто вежливым, но с холодным взглядом, - когда я пела в 'Ананасах'... давно это было. Пять лет назад.
  - Вы... постойте. Вы - что?
  - Пять лет, подумать только!
  - Вы пели в 'Ананасах' пять лет назад?
  - Я приехала в Порог, когда мне было двадцать, и пару лет выступала в Кварталах, в том числе в 'Ананасах'. Денег едва хватало на квартплату. Эдуард помог мне. Благодаря нему я записала несколько песен на студии. Потребовалось еще три года, чтобы обо мне услышали.
  - Я не знала.
  - Именно так все и было.
  - И вы?..
  Лола вздохнула.
  - Мы с Эдуардом друзья.
  Я молчала.
  - Я не забываю тех, кто однажды помог мне.
  Дура. Что мне стоило остаться и задать несколько вопросов Эдуарду? Все мой характер.
  Лола смяла окурок в пепельнице и посмотрела на меня сквозь упавшие на глаза пшенично-золотистые пряди. И как я сразу не заметила? У Лолы были грустные глаза. Она вдруг показалась мне невыразимо одинокой и уязвимой, как лебедь со сломанным крылом.
  - Спасибо, что рассказали мне.
  - Рада, что все встало на свои места, - сказала она, но было видно, что ни черта она не рада. Ее что-то гложило, и она непременно должна поведать об этом. Сегодня, сейчас. Она пришла для того, чтобы сначала расставить все по местам, а затем взмахом руки разбить сервиз моего душевного равновесия.
  По пальцам можно пересчитать случаи, когда я проявляла проницательность вместо грубого или отстраненного ответа. Я имею в виду, с незнакомыми людьми. Но Лола мне нравилась. Дело не в том, что она была знаменита. Мне хотелось спрятать ее, внушить ей чувство безопасности, укрыть от невзгод, боли, разочарования.
  Вместо этого я переплела пальцы и сказала:
  - Я слушаю вас предельно внимательно.
  Лола достала из сумочки мобильник, и положила на стол между нами. Белый, как глазурь на свадебном торте, с золотистой эмблемой культового дома моды на обратной стороне. Дорогая игрушка.
  Был у меня какое-то время такой телефон - аппетитный и блестящий, каток для пальцев. Я глубоко убеждена: мобильник для того, чтобы звонить. Вот я и звонила, да периодически отправляла сообщения. Интернет? Фотографировать себя любимую и делиться с 'друзьями' в социальных сетях? Ну что ж, друзей у меня нет, как и аккаунтов в социальных сетях. Игры? Видео? Что еще? Я использовала упакованный по последним стандартам Каток для звонков, исключительно, конкретно. А потом, однажды, я упала. А когда падаешь, то выставляешь руки перед собой, так? В правой руке был мой аппетитный телефон. Кто бы мог подумать, что асфальт и экран не поладят друг с другом? Вы бы видели, во что превратился Каток - паутина трещин. В оборот вернулся Кирпич. Такой, если падает, паутина трещин появляется на асфальте.
  Мобильник, который лежит в моей сумочке, похож на обломок кирпича, с экраном как сердитый мутный подбитый глаз. Весь исцарапанный и счесанный. Зато там есть кнопки.
  Лола обратила на меня свой внимательный опаловый взор и проговорила:
  - Я была одна в комнате. Запись не прерывалась, мне никто не мешал. Не было шумов извне. Но потом, прослушав ее, я обнаружила... В общем, слушайте.
  И Лола Дин включила запись.
  Не голос, а обещание Рая. А что, если я первая, кто слышит будущий хит прекрасной Лолы Дин? Внезапно песня оборвалась, в динамике затрещало. Звук чьего-то дыхания. В этом хриплом учащенном дыхании был первобытный страх - пульсирующий и оголенный, как нерв. Лола смотрела на меня. С ее лица сползла краска, румяна и помада, казалось, парили над бледной кожей. Родинки на щеках и красивой шее темнели пятнами. Из динамика по-прежнему скворчало и трещало. Хотела бы я знать, что за хренатень я слышу.
  А затем, неожиданно, сквозь шум пробился голос.
  - Меня зовут Рита Палисси... все мертвы... я осталась одна... батарейки садятся... если вы слышите меня... - Треск помех стал оглушительным. А, достигнув, казалось, максимальной громкости, резко исчез, и голос наполнил кабинет, словно талая вода с гор устье реки: - Оно идет за мной. Если вы слышите это - помолитесь за меня.
  Секундная стрелка сместилась вниз. Океан шумов захлестнул вновь. Голос захлебнулся в нем.
  Вскоре и треск затих, схлынул, пока не стал слышен кристально чистый голос Лолы.
  Запись закончилась.
  Тишина.
  Шепчет кондиционер. На втором этаже тихо. За окном идет снег, и цвета неоновым вывесок стекают в воздух, словно акварельные краски, размытые влажной кисточкой.
  Я закурила.
  Руки дрожали.
  - Рита...
  - Как такое может быть?
  - Понятия не имею.
  Вот и я понятия не имела.
  Лола Дин была бледной как призрак. Она не разыгрывала меня. Разве это выражение лица предшествует смеху? Разве если шутит висельник. Ей было не до смеха. Как и мне.
  Я, впрочем, не видела смысла заострять проблему. Обнажились такие глубины, о которых я и не подозревала, и мечты о красивой благородной старости вновь были изгнаны из моего сердца. Два месяца относительного душевного равновесия, и - нате.
  Что ж... За любой опыт рано или поздно приходит счет. Иногда мы не в силах его оплатить, иногда оплачиваем с большими потерями, лишаясь, к примеру, пальца, руки или рассудка. За все приходится платить.
  Да, платить. Но не по счету, принесенному Лолой Дин. Я не была готова принять услышанное за чистую монету.
  Мой мир вывернулся наизнанку - давно, не только что.
  Через десять минут переменного молчания и вымученных реплик мы попрощались, и стаккато каблучков Лолы Дин затихло вдали.
  Настроение было гнусным.
  Ближе к полудню снег прекратился, сквозь тучи стали видны яркие лазурные полосы неба. Солнце безмолвным парадом маршировало по небосводу, заливая ущелья между небоскребов ярким светом. Зимой жители Порога встречают каждый солнечный день как последний. Люди в элегантных спортивных куртках, мехах и дубленках останавливались и обращали изголодавшиеся по ультрафиолету лица к небу. У пороговцев вообще терпение колоссальное - непобедимое и первобытное. Весна, где ты?
  Внутренний голосок развлекался небрежной песенкой:
  - Короче говоря, ты покойничек. Не принимай близко к сердцу. И не привыкай к солнечным денькам. Ты закончишь во тьме. Батарейки твоей жизни садятся.
  Я провела четыре вызова, и в восемь вечера, уставшая и угрюмая, катила домой по заснеженным улицам Левого берега. Слезы щипали глаза. Я презирала себя за слабость. Какого черта? Я тут кишки надрываю, чтобы наладить дела, а мне приносят аудиозапись собственной смерти.
  Опять умирать? А одного раза мало, что ли?
  Я поняла, что стоит мне сейчас дать слабину, и я отправлюсь прямиком в палаты, обитые войлоком, и буду до конца жизни размазывать по лицу картофельное пюре с комочками. Мне было сложно смириться с коматозностью.
  Теперь это.
  Всю нашу жизнь мы только и делаем, что подстраиваемся под обстоятельства.
  Пора создавать свои правила.
  
  
  Глава 10
  
  Дорогу перекрыли пожарные машины. Зеваки вооружились мобильными телефонами и снимали каждый свое собственное авторское кино. Что за придурки.
  Хмурясь, я прижала авто к обочине.
  В доме было шесть этажей. Это был красивый дом, торцом выходящий на проспект. В каком-то смысле он стал еще красивее. Пылающий и яркий, как пустышка, он запускал в ночь снопы искр. Я вышла из машины, и даже на таком расстоянии почувствовала исходящий от этого умирающего великана жар. Как от пораженного лихорадкой тела.
  Я разулась и сняла пальто, оставшись в блузке, юбке и колготках, захлопнула дверцу машины и направилась к дому. Что я делаю? Жар опалял щеки. Снег в радиусе пятидесяти метров растаял, и ноги хлюпали по грязной воде. Здесь было жарко и людно. Чем не пятизвездочный курорт в аду?
  Один из бесславных пороговцев с мобильниками - у юнца прыщей было столько, что до следующего пришествия он мог забыть о грехе - что-то прокричал мне. Спрашивал, как меня зовут. Он начал снимать меня на мобильный. Его пример оказался заразительным.
  Какая-то женщина сотрясалась в рыданиях. Она указывала на дом и визжала не дающему ей упасть служителю закона в ухо.
  - Кажется, там остался ребенок, - донеслось из толпы.
  Женщина обмякла в руках милиционера, глаза закатились, сверкнули белки. Потеряла сознание. Может, оно и к лучшему. Определенно к лучшему.
  Ребенок. Там. В середине огненного смерча.
  Это все, что надо было мне знать.
  Я рванула ко входу в дом.
  Кто-то обхватил меня сзади за талию рукой и приподнял над землей. Кто бы это ни был, а хватка у него была что надо. Я резко отклонила голову назад. Этому приему меня научил Влад. Рука исчезла. Я упала на колени, в теплое месиво, некогда бывшее снегом. С недоуменно-злым видом милиционер шагнул ко мне. Из разбитого носа шуровала кровь.
  Я вскочила на ноги: кулаки сжаты, ноги на ширине плеч, взгляд исподлобья. Чертов бандит с большой дороги. Я была на иголках и готова действовать. Могла ли я позволить остановить себя?
  Шутите?
  - Какого черта вы делаете, дамочка?
  Я посмотрела на него с выражением на лице: 'Почем я знаю? Заткнись!'
  Прыщавый котик крикнул: 'Обалдеть!'
  Боженька, сколько компромата.
  - Отвалите. Мне туда.
  - Вы спятили?!
  - Не исключено.
  - Понятия не имею, кем вы себя вообразили, однако...
  - Медиумом, - сказала я. - Я - медиум.
  Всю свою сознательную жизнь я была уверена, что нахожусь в первой десятке претендентов на то, что меня убьют в собственной постели. Похоже, меня выпихнули из этой десятки. В другую, куда менее симпатичную.
  Милиционер с раскровяненым лицом переваривал услышанное, другие служители закона бежали в мою сторону. Не успеют. Я уже буду далеко.
  И я вошла в горящий дом.
  Крики с улицы и вой сирен заглушил рев пламени.
  Я оказалась в другом мире.
  Ошеломленная, мгновение я была в ступоре. Тело отказывалось повиноваться. Что я делаю? Это же самоубийство!
  Я собрала волю в кулак.
  Сделай первый шаг, за второй... и иди, пока не достигнешь цели.
  Просто сквозь треск огня я услышала детский плач.
  Прижимая ко рту и носу рукав блузы, я взбежала на пролет между первым и вторым этажом. От дыма слезились глаза. Пламя рвалось на волю, точно табун диких лошадей. Однажды я уже была в горящем здании: Церковь механизированных, исчезающая под прикосновением активированного Уна Бомбером смертоносного зерна-поджигателя. Но тогда я была не одна. Сейчас же я была предоставлена самой себе. Некому взять меня за руку и провести, как слепого котенка. Я должна сделать это сама. Если верить записи, мое время еще не настало. Вот и разложим дерьмо по голубым глиняным горшочкам.
  Мимо, со скоростью товарного поезда, пронеслось что-то большое и надрывающее глотку. Человек-факел пролетел все шесть пролетов и рухнул на плиточный пол холла. Он сучил ногами, пока пламя весело плясало на том, что осталось от его головы. Не останавливайся, приказала я себе и продолжила подъем по лестнице. На четвертом этаже я остановилась. Ребенок плакал где-то совсем рядом. Я слышала и видела лучше любого человека, но дым, треск и грохот рушащихся стен и полотков, полагаю, снес мое преимущество к чертовой матери. Я была не лучше и не хуже любого, кто остался все стен этой печи. Просто девчонка, первая в очереди на бесплатную кремацию.
  Я бросилась по коридору, распахивая двери ногой или вышибая плечом. Как ни крути, а я была сильнее среднестатистического человека. Сильнее любого живого парня, регулярно посещающего спортзал. Пусть я и не делала двадцать прыжков-переворотов подряд, зато была охренительно мертвой, с зерном категории А в кишках. Это как страховка, только лучше.
  Я грохнулась на пол и откатилась, чудом увернувшись от огромного куска того, что некогда было потолком. Он обрушился в то место, где секунду назад была я.
  Жар был всепроникающим, волоски на руках съежились. Где же ребенок? Я врубилась в предпоследнюю дверь плечом. Плечо онемело, утром оно по цвету будет неотличимым от баклажана. Если настанет, это утро.
  Замок треснул, щепки взметнулись в воздух, дверь распахнулась. Огонь взорвался ослепительным цветком. Я загородилась согнутой в локте рукой. Давай, шевелись! Воздух дрожал. Нектариновое марево. Даже красиво, если видишь это по ящику, сидя на диване и потягивая ледяную содовую.
  Мечтая об айсбергах и кашляя, я переступила порог.
  Я нутром чувствовала, что ребенок где-то рядом. Из гостиной попала в спальню. Замерла и огляделась. Быстро прикинула, что к чему и рванула к кровати, возле которой упала на колени и откинула покрывало.
  Девочка была там, пряталась под кроватью. Зареванное припухшее личико повернулось ко мне. Светлые кудри белеют вокруг головы ореолом. Она прижимала к груди медвежонка. Белые шерстяные носочки, с налипшими на них катышками пыли. Пижамка, крестик в колыбели между ключиц.
  - Ну же, иди ко мне. Я заберу тебя отсюда, к маме.
  Девочку не надо было просить дважды.
  В эту самую минуту малышка свято уверовала в доброту незнакомцев.
  С ребенком на руках, я покинула поджаривающиеся апартаменты. Внезапно милиционер, которому я разбила нос, схватил меня за сгиб локтя. Меня тоже не надо было приглашать дважды. Сквозь дым, я последовала за ним.
  Не пройдя и половины коридора, пол перед нами провалился. Я успела отпрянуть назад, но не наш проводник. Он повис, вцепившись за края разверзшейся ямы, на дне которой, двумя этажами ниже, бушевало пламя.
  У меня не было выбора. Я не могла оставить его так, на волосок от верной гибели.
  Девочка смотрела на меня во все глаза, медвежонок прижат к груди. Она была босой и белокурой, и ждала, когда я вытащу восьмидесятикилограммового мужчину, повисшего над ямой чудес.
  - Уходите, - прокричал милиционер.
  Может, он был прав, но для меня всегда единственным авторитетным советником была я сама. Иногда я давала себе хорошие советы, иногда плохие. Иногда я просто делала, а не думала.
  Девочка больше не плакала. Я держала мужчину из последних сил, мышцы на руках и спине едва не лопались от напряжения и веса его тела. Наши глаза на короткое мгновение встретились. Его глаза умоляли не разжимать рук. А потом он так резко исчез в дыре, что мне чуть не оторвало руку. Боль прострелила плечо. Я услышала, как вспыхнул и захлебнулся его протяжный крик. И тогда мне в голову пришла мысль: что-то уволокло его вниз, в пламя. Чутье подсказало: что-то огромное.
  Я подхватила малышку на руки и, отступив на несколько шагов, ускорилась и перепрыгнула дыру в полу. Нога соскользнула. Я потеряла равновесие, выпустив ребенка. Девочка шмякнулась на коленки, белые носочки запачкались. Я повисла, впившись деревенеющими пальцами в то, что осталось от паркета, пытаясь болтающимися в горячем воздухе ногами найти точку опоры. Значит, вот как я... Черта с два! Я закричала от усилий и попыталась подтянуться. Малышка хваталась за рукава моей блузы и тоже тянула. И она действительно помогла мне. Нет, не она вытащила меня. Это сделала я. Она запрещала мне сдаваться, оставлять ее одну посреди этого хаоса. Одной ей не выбраться. Я не имею права разжимать пальцы.
  К тому же, было еще одно обстоятельство. И оно с нетерпением смотрело на меня со дна провала, из пламени. Когтистая лапа потянулась ко мне. Я поняла, что взмах такой лапы сдерет мне лицо до кости.
  В мой мозг стальными когтями впился ужас. И жажда выжить, во что бы то ни стало. Вытащить нас отсюда. В голове почему-то крутилась сточка одной из песен Лолы Дин: 'Слишком молоды, чтобы умирать'.
  Все рушилось. Не знаю, как нас до сих пор не завалило. У кого-то за плечом - ангел-хранитель. Я почему-то была уверена, что не у меня. На лестнице второго этажа нас ждал сюрприз. Я не могла заставить себя вдохнуть. Повсюду, куда ни глянь, кровь. Пахло поджаривающимся мясом. Бесформенный куль лежал в метре от меня. Серая рука сжимала пистолет. Меня бросило в жар, затем - в холодный пот. Не может быть, чтобы рука принадлежала бесформенному окровавленному кулю. Кто-то разодрал второго милиционера как пакет с водой.
  - Не смотри, - и я прижала кудрявую головку к груди.
  Я опустилась на левое колено. Ребенок прижат к моей груди. Хорошо. Что-то обожгло лоб, над левой бровью. Я крепче прижала к груди малышку, встала и преодолела последние ступени. Дверь! Где дверь?! Мы оказались в кольце из огня. Я остановилась, хрипя и задыхаясь. Девочка хныкала, маленькие ручки собрали мою блузку в кулачки. Придется пробежаться. Последний рывок.
  И тут волоски на шее встали по стойке 'смирно'. Чувства болезненно обострились.
  Я действовала инстинктивно: опустив ребенка на пол, медленно обернулась.
  - Я видел твою душу, и она моя.
  Меня подбросило в воздух, а затем основательно приложило об стену.
  Существо двигалось стоп-кадрами, серией фотографий, которые швыряет в воздух невидимая рука. Вот тварь стоит с опущенными руками, а в следующую секунду делает шаг ко мне. Пламя трещало и рычало вокруг нечеловеческого силуэта. На мгновение все поглотила темнота - прохладная и враждебная, но страшный яркий силуэт оставался перед глазами, будто выжженный на сетчатке. Я зажмурилась, но отпечаток от этого не пропал, наоборот - стал ярче.
  Открыла глаза.
  Я думала, что уже знаю, что такое страх, что такое боль, что такое ужас.
  Ошибалась.
  Я не умру сегодня, здесь и сейчас.
  Это была не просто мысль, это было знание.
  Я подхватила девочку на руки и бросилась в огонь.
  
  ...Воздух хлестнул по телу не хуже раскаленной кочерги. Я кашляла, меня трясло, невозможно перевести дыхание. Кто-то забрал ребенка из моих рук, кто-то накинул на плечи одеяло и хлопал по спине. Нет, не в знаке приветствия или одобрения. Просто я горела, как тот чертов фитиль. Горела. Ну хоть никто не укладывал на лопатки и не катал в жиже, некогда бывшей снегом. Я могу пережить вонь подпаленных волос, но - не унижение.
  - Что с девочкой? - просипела я.
  - Она в порядке, - прозвучал мужской голос. - Благодаря вам.
  Я хотела сказать о тех, кому не удалось выбраться. Хотела. Дыхания не хватало. Я коснулась кончиками пальцев лба, и вдруг оказалось, что я сижу на бровке тротуара. Я и не заметила, когда мои колени подломились. Я провонялась дымом и кровью. Голова была чугунной. Тогда я пересчитала зубы. Все оказались на месте. Я чувствовал, что вот-вот отрублюсь.
  Неизвестно откуда появились врачи 'скорой помощи'. Мне нацепили на физиономию маску кислородного дыхания. С ноющим колоссальным облегчением я втянула воздух полной грудью. Вдох получился дрожащим.
  На периферии суетились пожарные. Пена глазировала дом, лишая огонь доступа к кислороду. Здание стонало. Со стоном поверженного великана провалилась крыша.
  Я взглянула на свои руки и удивилась, что кожа не обожжена. Просто чумазые костлявые руки с набухшими венами. Все десять пальцев на месте. Застывшим взглядом я уставилась на женщину, прижимающую к себе белокурую девочку.
  Зеваки с мобильниками вот-вот готовы были подать команду: 'Стоп! Снято!'. Прыщавый паренек наставлял на меня глаз камеры.
  - Вау! Да вы горячая штучка! Как вас зовут?
  И, прежде чем отрубиться, я улыбнулась вертлявому недоноску и показала ему палец - за 'горячую штучку'. Я где-то оставила ноготь, я имею в виду, целый ноготь, но так даже лучше.
  Пацан ухмыльнулся:
  - Блеск!
   Его кривая ухмылка была последним, что я видела. Нахлынула тьма. В ней было прохладно и тихо. Эта тишина была неправильной. Напряженная, звенящая, такая наступает после взрыва хлопушки.
  Я позволила волнам черного прибоя качать меня.
  
  
  Глава 11
  
  - Похоже, на память об этой ночи у меня на роже останется железная дорога. Как думаете, док?
  - Похоже на то.
  Слава Богу! Хоть в чем-то мы сошлись с этой седоволосой беспощадной валькирией. У нее была императорская осанка, рентгеновский взгляд и железобетонная убежденность в то, что я повредилась рассудком. Конченый псих, иными словами. Она хотела, чтобы я осталась в больнице на два дня. Как минимум. Я же хотела снять с себя больничную распашонку и выпить чашку крепкого кофе. У нас были непреодолимые разногласия. А еще док штопала меня без анестезии.
  Однажды в университете мне стало плохо, когда одногруппница рассказывала, как сдавала кровь. Прохладная история. Факт: я могу пережить наличие пулевого отверстия на своем затылке, но грохаюсь в обморок от историй с мистером Иглой в главной роли. Привет, меня зовут мистер Игла, и я сейчас уколю тебя. Одногруппницы взволнованно кудахтали надо мной, пока я устраивалась поудобней на роскошнейшем из матрасов - на асфальте за вторым корпусом университета. Открыв глаза, я увидела накрашенные перепуганные лица. Подняла руку с зажатой между пальцев сигаретой. Отрубилась не вовремя, но собиралась наверстать упущенное - перерыв подходил к концу. Кто-то поджег мою сигарету, кто-то - помог переместиться в вертикальное положение. Вы поняли, да? Я могу быть образцом невозмутимости, но стоит на горизонте появиться мистеру Игле, как мозг выключается.
  Я встала с кровати и пошатнулась. Мистер Игла не просто уколол меня сегодня, а расписался на моем табло. Браво мне, ведь я ни разу не отрубилась.
  - Все тип-топ, - поспешила заверить я и, на грани обморока, опустилась обратно на койку. Черт.
  Доктор фыркнула.
  - У вас сотрясение.
  Я постучала себя по виску указательным пальцем.
  - У меня пуля в башке. Уже завтра буду как новенькая.
  - Настоятельно рекомендую сбавить обороты и отлежаться. Хотя бы день, - она нахмурилась, - принимая во внимание особенности вашего организма.
  - Давайте называть вещи своими именами, док. Я коматозник и я в порядке.
  Доктор пристально посмотрела на меня, сняла с кончика носа очки, сложила и опустила в нагрудный карман.
  - Хорошо, Маргарита, давайте называть вещи своими именами. Вам крепко досталось. Любой другой не сидел бы сейчас передо мной. Но даже у вас есть свои пределы. - Она холодно улыбнулась. - Эту ночь вы проведете здесь. Это мое последнее слово.
  - По рукам. Но право одного звонка все еще за мной.
  - Да хоть конференцию созывайте. Вы сами дойдете до телефона или?..
  Ее улыбка стала шире на миллиметр и холоднее градусов эдак на двадцать: она кивнула на инвалидную коляску.
  - Сама, - сладко улыбнулась я и отхлебнула воды из стакана в молчании, которое сама считала исполненным достоинства.
  Врач вздернула бровь и ушла тыкать иголками в кого-то другого.
  Я просидела на краю кровати минут десять, не желая сдаваться и признавать правоту доктора. Человек прямоходящий - это обо мне. Я соскользнула на пол и, придерживаясь за стену, направилась к двери из палаты.
  - Не дождешься, - бросила я в сторону инвалидной коляски.
  В коридорах царил организованный хаос. Все куда-то шли, на ходу читали медицинские дела, листая страницы на планшетах, переговаривались. Я остановилась у окна. В небе, над небоскребами центра Порога, всходила крупная сизая жемчужина. Шрамы на бледном лике уничтожили признаки возраста. Висящая в пустоте, жемчужина делала тени длинными и жутковатыми, как в анимационных мультфильмах об оживающих мертвецах.
  В больнице, освещенной светом флуоресцентных ламп, все походили на оживших мертвецов.
  Я сняла трубку и набрала номер.
  - Это Палисси.
  - Я стою один доллар за первую минуту, и двадцать пять центов за каждую следующую.
  Я привалилась спиной к стене. Пахло антисептиков и лекарствами. На больших круглых часах - без двадцати пяти одиннадцать. Но, Боже, как же я была рада слышать этот голос!
  - Какие сюрпризы тебе нравятся? - спросила я.
  - Алло, бейб? Приезжай пожрать. Вот это то самое, что заставляет коленки трястись.
  - Приезжай пожрать.
  - Завлекалочки! Я умею играть в эту игру. - Я не могла ни улыбнуться. А много ли в вашей жизни людей, которые заставляют вас улыбаться? - Но что это? Попахивает скрытыми мотивами.
  - Ты сомневаешься. Сомнение - необходимая, самая болезненная стадия.
  - Говоришь как ведущий колонку психологической помощи шарлатан.
  - Так что на счет скрытых мотивов?
  - Только если они будут поданы горячими и под хрустящей корочкой.
  - Ну, не знаю, не знаю... Я еще не заглядывала в меню больничной столовой. Единственное, что могу гарантировать, это широкий выбор каш и хлеба с отрубями. Надеюсь, ты не имеешь ничего против пищи для размышлений.
  Динамик придал его лаю дребезжащий металлический оттенок:
  - Ты в больнице? Что случилось?
  Четверть часа спустя я увидела его.
  Долговязый, подвижный и сильный, с жилистыми руками, Федор Гранин казался таким же дружелюбным, как горсть ржавых гвоздей. Его лицо складывалось из острых углов и полученных в результате счастливого детства шрамов, а рот напоминал гремучую змею. Он шел по коридору таким широким шагом, словно спешил вбить какому-то бедному козлу зубы в глотку. Размах атлетических плеч подчеркивала джинсовая рубаха, отделанная бахромой из оленьей кожи. Под рубахой - линялая футболка с 'Капитаном Америка'.
  Всего-навсего вопрос времени, когда сюда, срывая двери с петель, ворвется мой дражайший братец. Уже одиннадцать ночи. Мое отсутствие дома больше нельзя списывать на задержку на работе. Машина Влада осталась у сгоревшего дома, а в ней мой мобильный. Боюсь даже представить, сколько на нем пропущенных. Конечно, Владислав сообразит что к чему и начнет обзванивать морги (если еще не начал). Он найдет меня. Да, мне каюк. Но док права: мне нужна передышка. И я собиралась воспользоваться ею.
  Я поняла, что встала Федору навстречу, ведь в следующее мгновение он заключил меня в объятия. Я уткнулась лицом ему в плечо и всхлипнула без слез.
  - Чем я могу помочь? - спросил он.
  - Ты уже помогаешь тем, что спрашиваешь.
  Гранин стоял, ни жив, ни мертв, обнимая меня так, словно держал в руках хрупкую китайскую куколку. Отстранившись, он всмотрелся в мое лицо, провел большим пальцем от моего виска до подбородка, вымучил улыбку.
  - Выглядишь как отъявленный негодяй. Лично я не стал бы пролазить перед тобой в очереди.
  А что он еще мог сказать? Что украшающие мою физиономию двадцать швов абсолютно безобразны? Что шрамы украшают медиума?
  Я улыбнулась в ответ и сказала:
  - Умираю с голоду.
  - Какой тонкий юмор.
  - Ты платишь. Как ты мог заметить, на этом гобелене нет карманов. Потянешь?
  - Что ты! Всегда готов побаловать своего мертвого босса изысканной стряпней.
  И он предложил мне локоток.
  
  
  Глава 12
  
  На стенах больничном кафетерии висела весьма обширная коллекция вырвиглазов - картин, рядом с которыми блекли даже художества на стенах обители фаст-фуда 'Фермы'. 'Цезаря' или греческого салата здесь, естественно, не было, но на безрыбье и рак рыба. Я быстро расправилась с грибным супом-пюре и пододвинула к себе тарелку с пюре и мясным рулетом. Ковыряясь в рулете, я подумала о маме. И мысленно унеслась прочь из больницы, Порога, страны М.
  Мама готовит лучший мясной рулет в мире. По правде говоря, это все, что мамуля умеет готовить. Когда мы с братом были маленькие, готовила она редко, но метко. Обычно куховарила Люсия - большая, розовощекая и жизнерадостная. К слову, у нее получалась отменная джамбалайя. Время от времени наведывалась бабуля и тоже куховарила. Когда она и Френсис Альберт Синатра навещали нас, мы с Владом по ночам лежали и слушали идущую в кишках друг друга войду между маминой, бабулиной и Люсии стряпней. А Френсис Альберт Синатра оглушительно храпел на коврике у окна, пускал слюну и пукал. И допускаю, что виновником неприличных звуков не всегда был старый слюнявый бульдог - что Владушка тоже приложил к этому руку, вернее, не совсем руку. А что? Нам было по семь, и все еще мы поколачивали друг друга по поводу и без. Счастливые времена.
  А потом у папы возникли неприятности, и мы перебрались в страну М., в Порог. Чемоданы, кожаный салон в тонированной иномарке, Шарль Де Голь с выедающе красной ковровой дорожкой, миловидная стюардесса, посадка. Дождь, холод и вновь дождь. Новая жизнь.
  Я плохо помню Париж. С Парижем у меня ассоциируется аромат молотого кофе, душистой выпечки и особый, неповторимый, запах парижских улиц после дождя. Я не застала старушку Эйфелеву Башню - она была заменена своим жутковатым близнецом еще до нашего с Владом появления на свет. Вы прекрасно знаете эту историю. Лично мне первоначальная башня казалась куда более миловидной, однозначно. Простушка-пастушка по сравнению с нелепой хищной дурой на пол неба была даже красива. Рассуждаю как коренная парижанка. Французским ребятам не нравилась старая Эйфелева башня, они ненавидят "новую" и снисходительно, с оттенком усталого презрения смотрят на толпы туристов, фотографирующих этого монстра и расстающихся с кругленькой суммой, чтобы подняться на самый верх. О, этот лифт! Помню, как опозорилась в нем и с тех пор не выношу самого вида овсянки - насмотрела на нее на прозрачном полу лифта. И не только я. Мама, исполненная достоинством, рассыпалась в извинениях. А я что? Я не извинялась - не до этого было. Ненавижу перепады давления в суперсовременных скоростных лифтах.
  Мы с Владом давно начали самостоятельную жизнь и рано хлебнули сопутствующих ей чудес. Но знаете что? У меня было светлое детство. Я помню об этом, шагая в сумерках моей теперешней жизни. И, хотя у меня есть все, не хватает простых радостей. Например, маминого мясного рулета.
  Гранин пил вторую чашку кофе из автомата. Плазма в углу работала с выключенным звуком. Мы были одни в кафетерии, не считая щуплого парня за прилавком. Его смена закончилась пятнадцать минут назад, но на просьбу Гранина задержаться он подался легко, без внутренней борьбы: он готов был выслушивать просьбы, пока они новенькие и хрустят.
  - Эта милая рубашечка идет к твоей высокомерной мордашке.
  С каменным лицом я кивнула на псевдоразумный бумажный пакет, который он притащил с собой.
  - Надеюсь, все в рамках приличия.
  Он извлек из мурлычущего 'Бисти Бойз' пакета футболку.
  - Будь спок, босс.
  Я знала, что у Гранина обостренная восприимчивость ко всему странному, жуткому и псевдоразумному. Парень давно подвинулся умом. Знала все это, поэтому пропустила мимо ушей 'будь спок'.
  Вежливо поинтересовалась:
  - Ты хочешь, чтобы я носила футболку с Халком? Ты что, сдвинулся на почве комиксов? Тебе что, пятнадцать?
  - Да, возможно и нет, - ответил Гранин и стал демонстративно складывать футболку. - Ну что ж, если тебе больше по душе эта кокетливая тряпочка в горошек...
  - Пакет ты оставишь, - прорычала я.
  - Вот видишь! - Он ткнул пальцем в оскалившегося Халка. - Идеальный выбор! Вылитая ты!
  Я закатила глаза, но решила сменить тему. Все лучше больничной высокой моды. Даже футболка с героем комиксов.
  Факт первый: в глубине души я нашла футболку очаровательной.
  Факт второй: вслух я никогда в этом не признаюсь.
  - Надеюсь, я не разбудила тебя поздним звонком, - сказала я, орудуя ножом и вилкой.
  Гранин пожал плечами и отхлебнул кофе.
  - Я все равно засыпаю только после того, как в 00:45 мусоровоз заберет баки под домом.
  - Твоя мама, должно быть, ненавидит меня.
  Он снова пожал плечами.
  - Когда я работал барменом в ночную смену и приходил домой с кучей мятых денег в карманах, мама и сестра думали, что я шлюха и наркоман. Они все еще думают, что я шлюха и наркоман, но хотя бы с престижной работой. Мама краем глаза следит за твоей жизнью через медиа, а сестра и вовсе без ума от тебя. Считает, что тебя надо штрафовать за превышение красоты и крутизны. - Я вздернула брови, и Гранин чиркнул на сердце крест. - Честное слово. Отвались мой язык, если вру.
  Гранин как-то показывал фото своей сестры: длинноволоса девушка со стройными бедрами и красивой улыбкой - маленькая фигурка на фоне громадного плаката с ней же. Она модель, а сейчас делает первые шаги в покорении мира кино. И она без ума от меня? Я отрезала от мясного рулета кусок размером с Австралию. Говорить с полным ртом проблематично, но сегодня я в ударе.
  - Знаешь, Гранин, когда такие, как я, профессиональные социальные нули, оказываются под прицелом камер, стоит начинать рыть погреб, ибо конец света не за горами.
  - Кстати, на счет прицелов камер... Эй, огонь моего кошелька, десерт моих глаз, - гаркнул Гранин, обращаясь к птенчику за прилавком, - добавь громкости, а?
  Я глянула на экран плазмы. Мясо стало безвкусным.
  Девушка, в грязной блузе, драных колготках, порванной кожаной юбкой, со скрытым за слоем гари и блестящим от крови лицом, выбегает из горящего дома. У нее в руках ребенок, на лбу - гнусного вида рана, а в глазах - ужас. У нее из рук забирают ребенка, накидывают на плечи плед. Сбивают огонь. Девушка дымится. Ее ноги подгибаются. Маска кислородного дыхания. Камера надвигается, картинка подпрыгивает, дрожит. Голос за кадром спрашивает, как ее зовут. Девушка смотрит в камеру, и это одновременно странный и волшебный кадр, который врезается в память, как нож в подтаявшее масло. Седая прядь волос упала на лицо, губы полуоткрыты. Она делает неприличный жест.
  Голос за кадром взбудоражено фальцетит:
  - Блеск!
  И тут темноволосая начинает заваливаться на бок. Ее подхватывают, кладут на носилки, надевают на шею воротник и везут к неистово мигающей машине 'скорой помощи'.
  Я с трудом проглотила вставший поперек горла кусок.
  - Кажется, у меня микроинфаркт.
  Парень за прилавком бессовестно вытаращился на меня, рот в форме буквы 'о', глаза как две тефтельки на белой глине лица.
  Гранин виртуозно матерился минуты три подряд. Эта его маниакальная одержимость мыслью о моей безопасности. Быстрее, убейте меня. Возьмите пластиковую вилку и вонзите мне в горло!
  - Ты сейчас напоминаешь крикливую итальянскую мамашу. Тебе надо научиться выражать свои мысли.
  Он поперхнулся и уставился на меня.
  - Я умею выражать свои мысли.
  - Ты умеешь выражаться, а не выражать.
  Мне показалось, он сейчас перевернет столик.
  - Рита, ты могла погибнуть! - заорал он.
  Я дернулась, как от удара.
  - Слушай, я и так не живу, так что отвали.
  - Это какая-то чертовщина. Клянусь, чертовщина.
  Она самая.
  - Федя... - Он посмотрел на меня, и я тихо проговорила: - Там был ребенок. Маленькая девочка. В доме из огня. Я вижу и слышу лучше любого человека, а еще сильнее. Если бы не я, то кто? Они не хотели пускать меня в дом, понимаешь? Они сдались. А я нет.
  - Я понимаю, - сказал он. - Пойми и ты: ты была на волосок от смерти. Рит, не надо так смотреть на меня. Ты знаешь, о чем я. Другая смерть, не коматозничество. Смерть, когда ты лежишь и не дышишь, черт возьми, вечность и один день, лежишь, пока от тебя не останутся одни кости...
  - Спасибо за это энциклопедическое толкование смерти, королева драмы.
  Гранин накрыл ладонью мою руку. У нас был один из этих моментов неловкой демонстрации чувств. Нет, чтобы обозвать пообидней и отвесить подзатыльник!
  - Рита, не знаю, что бы я делал, если бы ты...
  Я улыбнулась: глаза щипало, горло сдавило, голос предательски дрогнул.
  - Что бы ты делал? Я скажу тебе, что. Рвал бы задницу, ища новую работу.
  Гранин покачал головой.
  - Зараза.
  - Сопляк.
  - Береги себя, ладно?
  Я сжала его руку.
  - Ладно.
  - А пока что, - откинувшись на стуле, он размял шею, - доедай пищу богов. И я отведу тебя на матрасную дискотеку.
  Мы поняли друг друга без лишних слов.
  Гранин таки отвел меня на матрасную дискотеку. Он укрыл меня и пожелал спокойной ночи, а сам устроился в кресле.
  - Полуплатонически, - улыбнулся он, целуя меня в щеку.
  Много ли в вашей жизни таких людей? Я спрашиваю, много ли? Он допивает мой остывший кофе, комфортно делит со мной тишину, смеется с моих шуток, выслушивает меня, когда мне плохо, приезжает по первому моему зову. Говорят, настоящие друзья на дороге не валяются. И хотя с Граниным и такое случается, он давно занесен мной в короткий список под названием 'Самые-самые'.
  Я ничего не рассказала Гранину о заговорившей со мной твари. Я хотела уберечь его. Потому что в мире все же есть вещи, о которых вы бы предпочли не знать. Мне не оставили выбора. И Гранину я тоже не оставляла выбора. Но знаете что? Это не заставило меня чувствовать себя плохо.
  Сегодня я спасла две души.
  
  
  Глава 13
  
  Проснувшись на следующее утро, я не сразу сообразила, что случилось ночью и где нахожусь.
  Сквозь веки просачивался свет. Я разлепила один глаз и, дезориентированная, уставилась в окно.
  Ага, ясно. Веду прямой репортаж из кровати больницы Порога.
  Сквозь открытые жалюзи в больничную палату струился яркий солнечный свет, а в белых, как пески пляжей Кубы, лучах, кружила пыль. Разлепив второй глаз, я приподнялась на локте. На кресле лежала кожанка Гранина. Самого Гранина и след простыл. Рядом с курткой, аккуратно перекинутое через подлокотник, было мое пальто. И сумочка. Я опустила взгляд. Туфли тут же. Добро, оставленное в машине Владислава. А еще этот запах... Цветочные духи, с едва уловимыми нотками цитруса и ванили.
  Я застонала.
  Дверь распахнулась.
  Вошел брат, с подносом в руках и двумя осколочными гранатами вместо глаз. Следом за ним, с ухмылкой плейбоя, Гранин. Последней обозначилась София, с безупречной осанкой вышагивая на каблуках.
  Шурша оберткой, черноволосая свалила мне на ноги внушительный букет розовых, как попки младенцев, лилий.
  Больничная койка это как маленький Порог, только здесь все здесь работает круглосуточно: и цветочный морг, и кафетерий, и исповедальня в одном флаконе.
  - Вообще-то я люблю чайные розы. Но все равно очень милой с твоей стороны. Я тронута.
  - Там еще много таких вот веников и прилагающихся к ним олухов, - девушка ткнула большим пальцем с длинным пепельным ногтем себе за спину, на дверь. - И каждый хочет эксклюзив из первых уст. Твои 'пятнадцать минут славы', Палисси.
  Опять, твою мать.
  - Видео все утро крутят по ящику, - сказал брательник. - Да, я горжусь, что у меня такая бесстрашная безбашенная сестра, но... - Влад поставил поднос мне на колени и сложил мускулистые руки на груди. - Ты могла позвонить. Мы ночь не спали. Я чуть не спятил от волнения.
  София поджала губы: черноволосая определенно была не в восторге от того, как начался ее день, вернее, что вчерашний еще не закончился. Она нехотя кивнула.
  Мне стало стыдно. Я открыла рот, закрыла, потупила глаза.
  - Прости.
  - Прости? И это все?
  - Узри: со мной все в порядке, Владушка. Все позади, - соврать оказалось не сложнее, чем кашлянуть.
  Что тут можно добавить? До недавнего времени я думала, что срезала призрачного киллера. Что Церковь, молитвы и святая вода сделали свое дело. Даже когда две недели назад появились первые признаки возобновившегося преследования, я была изворотлива и беспощадна, списывая на что угодно, избегая правды.
  'Я видел твою душу, и она моя'.
  Что стоило содрать мое лицо с кости еще вчера? Зачем откладывать в долгий ящик? Что изменилось? Я упала в цене? Или в Чубакке взыграла сентиментальность, и он не хочет так скоро расставаться со старой подругой? Да, господа, у меня выдающееся реноме: как по эту сторону, так и по ту.
  Человек, который приоткрыл дверь в яму, кишащую чудовищами, мертв. Мне доводилось убивать. Но еще ни разу я не отправляла душу на вечные муки в... туда. Кстати, судя по тому, как упорствует милый Чубакка, мне там тоже зарезервировано местечко.
  С этим надо что-то делать.
  - Владушка? - скроила брезгливое личико Софи.
  Гранин заржал - словно отбойный молоток заработал.
  - А, какого черта, - пробормотал брат. Он все еще злился: выпирают жилы на шее, зубы стиснуты. Но хотя бы не орет. Наклонившись, он обхватил мою голову руками и посмотрел мне в глаза с расстояния в пять сантиметров. - Больше не гарцуй по горящим домам, ага? Я люблю тебя.
  Как ни крути, я покойник. Можно сколько угодно выпендриваться, но максимум, чего мы достигнем, это умрем. Выходит, я добралась до своего предела. Хуже некуда, думала глупая-глупая Рита, проснувшись однажды мертвой. И ошиблась. Лола Дин ловит на свой диктофон мою прощальную бездарную речь, которую я еще не произносила. Нормально, да? Покойничек, как пить дать.
  - Агашечки, не буду. И я тебя люблю.
  Брат задержал хмурый взгляд на моем лице.
  - Давай молоти свой завтрак, - сказал он, но было видно, что он хотел сказать совсем другое.
  - Уже.
  Я принялась за еду: омлет, овсянка с консервированным персиками и грушами, сосиски из индюшатины, соевое молоко, ломоть сливочного хлеба с арахисовым маслом и джемом. Покончив с последним кусочком хлеба, я встала.
  - Убийственная футболка, Палисси. Где ты ее нашла? На раскопках?
  София всегда говорит правду. Это отличает ее от классической Подруги. София скажет тебе в лицо, если ты выглядишь как использованный подгузник. Она пахнет правдой, сарказмом, дорогими духами и смертью.
  Я глянула на свою футболку и мешковатые серые штаны - одежда из внешнего мира, привезенная Граниным. Какая разница? Все лучше, чем скафандр на завязках.
  Знаете, в Пороге много женщин - как мертвых, так и живых, - способных вселить в вас недовольство собой. Я знаю свои сильные стороны, знаю и слабые. Я никогда не смогу одеваться так, чтобы выглядеть небрежно-шикарно, а не нарочито шикарно, как это делает София; у меня слишком худые ноги и слишком много сколов на фасаде. Но это не делает меня хуже.
  - Ты имеешь что-то против Халка? - сощурив глаза, спросил Гранин. Стоило мне встать, как он лег, вытянув грязные лапы на чистых простынях.
  - А ты - против человечества?
  Я прикрыла за собой дверь уборной и стояла, разглядывая себя в зеркало.
  За ночь рана зарубцевалась, швы рассосались. Шрам на лице - вот чего мне хватало для полного счастья. Сейчас в штанишки на радостях наделаю. Ногти вновь были одинаковой длины, а, главное, все десять. Волосы блестели, спускаясь почти до талии. В гробу я бы смотрелась конфеткой.
  - Сматываешь удочки, - с усталостью человека, делившего со мной чертовски тесную комнатушку девять месяцев подряд, резюмировал Влад, когда я вышла из уборной.
  Времени - семнадцать минуть седьмого. Сутки с момента пробуждения дома, от кошмара, после закрытой вечеринки в 'Ананасах в шампанском'. Эдуард. Просто у меня не подвернулось свободной минутки снять трубку и... извиниться. Но сегодня - обязательно. Я подумала о том, почему Эдуард не приехал с Владом и Софией. Эта была эгоистичная мысль. Да и хотела ли я видеть его здесь и сейчас? Да. Нет. Не знаю...
  - У меня сегодня шесть вызовов, первый в восемь тридцать. Умри, но сделай. Даже смерть не является уважительной причиной. Да, черт возьми, я сматываю удочки. Гранин, это, между прочим, и тебя касается.
  Гранин как лежал на больничной койке, протянув ходули, так и остался лежать. Он шутливо козырнул мне и переключил канал.
  - Словил приход от воздуха?
  - Это высшая цель моего существования.
  - Может, тебе пора на вольные хлеба, как считаешь? Центр занятости, пособие как безработному медиуму. Аллё! Тебя же больше никуда не возьмут, кроме как оператором на заправку! Ты же ничего не умеешь.
  Я похлопала его по щеке. Гранин захлопал ресницами и очень серьезным голосом проговорил:
  - Ты не права. Я умею читать, писать, перекладывать вещи с место на место, приносить нужные вещи по чьей-то просьбе и делать все это осознанно. СПАСИБО.
  Тем не менее, он сбросил с кровати длинные ноги и встал.
  Я надела больничные мокасины, каблуки сунула в сумку, накинула поверх футболки пальто. Образ готов. Картина 'Крик' рядом со мной - иллюстрация счастья. Атавистический ужас.
  - Мама освежует тебя, когда увидит этот рубец, - сказал Влад, касаясь шрама над бровью.
  - Ничего страшного, ведь я скажу о твоих рубцах.
  Вчетвером мы покинули палату.
  Я пережила в этих стенах поистине скверные часы, когда Влада доставили сюда с пулевым ранением. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь. У меня противно засосало под ложечкой.
  Влад шел с видом 'инцидент исчерпан, жизнь вернулась в прежнее русло'.
  Если бы так.
  Что сделало из нас тех, кем мы являемся? Где мы повернули не туда?
  Это была зима, зима моей жизни.
  Я заглянула в ближайшую палату и оставила на прикроватном столике букет лилий. За закрытой дверью ванной кто-то выкашливал свои легкие. Я не умру естественной смертью. Примерно то же, только в более мягкой форме, говорили мне учителя и семейный психотерапевт. Я всегда знала, что я не такая, как все. Странная девочка, ставшая странной молодой женщиной.
  Мой вам совет: не пропустите свой поворот. Боритесь за свой шанс на нормальность. Я вот не боролась. Просто поначалу ты думаешь, что здорово, когда у тебя есть темная сторона, в этом есть свои прелести. Но вскоре ты начинаешь осознавать как ужасно, когда твоя темная сторона берет над тобой верх.
  А потом уже поздно бороться.
  У центрального входа больницы меня встречала маленькая армия ощерившихся диктофонами, микрофонами, камерами и букетами пришельцев. И каждый проныра, как лось в брачный период, ревел мое имя. Весь 'желтый' цвет Порога. Их интересовал не пожар, а то, какое белье я ношу.
  Я позаботилась о впечатлении, производимом на людей, с которыми приходится сталкиваться: я притворяюсь или сумасшедшей, или высокомерной сукой. Зависит от людей, ситуации и моего настроения. Очень грамотно притворяюсь, не переигрываю. Я пугаю - это фильтр. Мне скорее придет письмо с угрозами, чем с мяукающими котятками.
  - Нет, 'Ежедневный Порог', нет, 'Звезда Порога', нет, 'Пороговский сплетник'! Это тело вы не получите! - разорялся Гранин, добавив фальцета в свой голос и жеманства в движения.
  Если вы еще не поняли: Гранину глубоко плевать на мнение окружающих. Он вел себя, как отмороженная стерва. И наслаждался каждым мгновением. София шла с кислым видом. Какой-то самоубийца пихнул ее в плечо. Реакция Влада была молниеносной: он сгреб несчастного за грудки и приподнял над землей. Некоторые люди просто не созданы для публичности.
  На стоянке мы распрощались: Влад и София уехали отсыпаться в свое гнездышко, а мы с Граниным подались в 'Темную сторону'. Крикуны со стрекочущими фотоаппаратами метров двадцать бежали за машиной и кричали: 'Пока, Рита! Счастливой дороги! Как всегда приятно было пообщаться!'
  В офисе у меня есть одежда про запас. Никогда не знаешь, что может случиться на вызове. Мне случалось заливать скафандр кровью из разбитого носа или губы. А, бывало, я оставалась ночевать в офисе, на диване в кабинете, после особенно затянувшегося рабочего дня, когда времени далеко за двенадцать ночи, и садиться за руль страшно - боишься отрубиться и выехать на встречную полосу. Я переоделась в черный мохеровый свитер с дугообразным вырезом от плеча до плеча, и синие джинсы, каблуки у меня были с собой. Все, с кем я здоровалась и с кем разговаривала в тот день, многозначительно смотрели на меня. Это начинало доставать. Антон сказал, что количество просмотров ролика, в котором я веду себя как чертов супергерой, уже двадцать две тысячи, и это за неполные сутки. Небритый и лохматый Гранин приволок из 'Квин Конга', ресторанчика быстро питания Китайского Квартала, бургеры, картошку фри и ам-незию. Я из того вымирающего вида, что ненавидит еду на вынос. Но это был такой длинный день, а возомнивший себя добытчиком Гранин сверкал залитыми ам-незией глазками и вгрызался в свой бургер так, что только искры не летели, и... В общем, я сдалась.
  Если мужчина мотался в Китайский Квартал, обеспечил вас ужином, то у него серьезные намерения.
  - В свое время я променял 'Квин Конг' на 'Шестерку вверх ногами'. Но я как чувствовал, что у нас не все кончено. Будешь это доедать?
  Я покачала головой. Ухмыльнувшись с полным ртом, он забрал мою картошку.
  Гранин отвез меня домой.
  
  
  Глава 14
  
  Я стояла под душем, когда зазвонил телефон. Ничего, перезвонят.
  Но телефон все звонил, и звонил, и звонил.
  И звонил.
  Черт бы все побрал!
  Я закрутила воду, завернулась в полотенце и прошлепала в зал, оставляя за собой мокрые следы и шлейф ругани.
  - Слушаю! - гаркнула я, вжимая кнопку ответа.
  - Рита?
  Накрыв динамик ладонью, я старательно выдохнула сквозь стиснутые зубы, сделала глубокий вдох и сказала ровным, как собственные извилины, голосом:
  - Темного времени суток и тебе, Эдуард.
  - Как скоро ты сможешь одеться к ужину?
  - Как скоро я смогу... Постой - чего?
  - Я заказал столик на одиннадцать.
  Чувствуя, как отваливается нижняя челюсть, я посмотрела на часы: 22:19.
  - Но...
  - Подойди к окну.
  Я бросилась к окну.
  Макс сделал мне ручкой. Не его я ожидала увидеть, не его. Махнув в ответ в манере 'на отгребись', я забыла, что придерживаю этой рукой полотенце. Полотенце соскользнуло. Я шарахнулась назад, перецепилась через пуф и растянулась на полу.
  Лежа и глядя в потолок, я медленно подняла руку и просипела в трубку:
  - Дай мне десять минут.
  От Эдуарда у меня мысли как камни перекатываются.
  А дальше было весело: я носилась по квартире как койот с динамитной шашкой. Он заказал столик на одиннадцать, черт дери! Заказал столик. Руку даю на отсечение, что это очередное лощеное заведение с официантами - обладателями фальшивого акцента, хрустальными люстрами и микроскопическими порциями, в которых ты должен ковыряться с осмысленным выражением на лице. И дресс-кодом. Любишь морковку? Люди и саночки возить. Я, впрочем, понимала, что не хочу этим вечером чувствовать себя ходячим канапе. У меня и так подгулявшая психика, я еще не отошла от вечеринки в Самом Холодном Пруду Порога. Значит, компромисс.
  Я втиснулась в узкие черные джинсы, застегнула на все пуговицы черную шелковую блузу, черная кожанка с лисьим воротником завершила образ. Все еще влажные волосы убраны с лица золотистым ободком. Замшевые ботильоны, тоже черные. Рубец как аксессуар. Я была готова.
  И подушка кричала мне вслед: тебе не нужна эта поездка, тебе нужна я.
  Знаю, душенька, знаю.
  
  
  Глава 15
  
  Я подошла к 'Акуре'. Блатной номер, титановые покрышки, телохранитель. А я - главный танцор на танцполе.
  - Чтобы сгладить то, что я увидел в твоем окне, могу сказать 'вау'.
  Ах да, моя грудь, которую я, игриво подергивая плечиками, как стриптизерша, оголила.
  Правильно.
  Я сохраняла непроницаемое выражение лица.
  Максим окинул меня ленивым взглядом сверху вниз.
  - Я ожидал увидеть на тебе платье.
  - Никаких больше платьев. Меня и так уже принимали за проститутку.
  - Дорогая, ты тянешь на вип-эскорт.
  Он вновь окинул меня взглядом.
  - Еще раз так сделаешь, и у тебя появится куча свободного времени. Я лично подарю тебе телепрограмму и миску для попкорна.
  - Спокойней, лимонный пирожок. Ты душераздирающе выглядишь. Конечно, не так душераздирающе, как на том чудном видео, или как в воскресенье...
  - Просто открой гребаную дверь, - улыбнулась я.
  - Как скажешь, китти-кэт.
  - Спасибо.
  - Спасибо не положишь в карман. Как на счет?.. - Он потер большой палец о средний и указательный. - Видишь? Ползание на брюхе тоже своего рода искусство.
  Нет, я не собираюсь подыгрывать ему. Я села, и кожаное сиденье скрипнуло подо мной.
  - Постарайся пережить это, но - нет. Сходи с психоаналитику, вступи в клуб анонимных любителей черных футболок, мастери поделки из спичек. Не важно, что. Пора двигаться дальше. Мне чуть ли не каждый день желают гореть в аду. И знаешь что? Я всегда интересуюсь, будет ли в моем котле бесплатный вай-фай и бар. Понимаешь?
  Макс захлопнул мою дверцу, обошел машину и сел за руль. Мы переглянулись.
  - Левин - самовлюбленный кретин. Доволен?
  - Не так чтобы очень, - с жутким сарказмом ответил Макс.
  - Я думаю, тема исчерпана.
  Макс ухмыльнулся во весь рот:
  - Жвачку, лимонный пирожок?
  - Не откажусь.
  Как я и подозревала, столик был заказан в вопиюще роскошном гадючнике под названием "Флойд", в который я бы не сунулась по собственной воле, в ясном сознании, уж будте уверены. Я, впрочем, оценила тот факт, что Эдуард выбрал место на Левом берегу, а не в Кварталах. Мы вошли во "Флойд", и эмоциональный, как брус, метродотель провел нас к столику. Все по высшему разряду: тут столики, там рулетка и столы для покера. Скукотища смертная, и это при том, что среди собравшихся не было ни одного коматозника, зверолюда и механизированного.
  - Великолепно, шикарно, пленительно...
  - Да, местечко отпад.
  - Вы только посмотрите, как плитку положили, стык в стык. Мои похвалы рабочим!
  Макс сокрушенно покачал головой, чавкнул жвачкой и выдул пузырь.
  - Что будешь?
  - Знаешь, я бы не отказалась от чего-то вроде черничных оладушков с теплым кленовым сиропом.
  Качок уставился на меня поверх меню.
  - Оладушки с кленовым сиропом? Разве это не на завтрак едят?
  - Я редко завтракаю. У меня накопилось прилично ваучеров на полуночные оладушки.
  Он вытаращил глаза.
  - А я буду "Шатобриан".
  Моя очередь таращиться на него поверх меню.
  - Почему бы тебе не выбрать что-то менее кровавое?
  - Для "Шатобриана" отптимальна средняя степень прожарки. Никакой крови. Мясо получается сочным и исключительно нежным, со светло-розовым соком. Почему бы тебе не попробовать?
  - В такие моменты я хочу стать вегетериантцем.
  - Я спокойно отношусь к вегетерианцем, пока они не трясут своими убеждениями перед моим носом.
  - Я не собираюсь ничем трясти перед твоим носом. Я просто говорю, что недожаренное мясо - это ни разу не аппетитно. Я скажу больше: тем самым ты сносишь к чертям мой аппетит.
  - Ну что ж, китти-кэт, - Макс отдал меню официанту, - я обязательно подниму этот сочный шмат мяса за тебя. Говорить тосты о любви я не умею, зато умею красиво жрать. Особенно "Шатобриан" средней степени прожарки. Особенно в компании возлюбленной моего босса.
  Возлюбленной его босса? С Максом я познакомилась в декабре. Помню, как стояла под дверью "Ананасов" и обманивалась с мускулистым, восточной внешности, высоченным парнем в тесной футболке угрозами и шпильками в чистом виде. Макс еще тогда сказал, что между мной и Эдуардом - любовь и голуби, черт дери.
  И теперь я он называет меня "возлюбленной босса".
  В жизни каждой коматозной девушки рано или поздно наступает момент, когда приходится решать: верить или не верить телохранителю одного из самых влиятельных мертвецов Города Грехов, когда тот, начинает базарить о тонких любовных материях.
  Неподдельно наслаждаясь выражением моего лица, Макс медленно, с причмокиваниям, облизал кончики пальцев.
  - Госпожа Палисси?
  Я вручила официанту бархатистую книжечку меню, попросив принести мне теплую воду с лимоном, большое всем спасибо.
  - Не желаете ли к стейку вино? Наш сомелье...
  - Не-а, мужик, от этого придется отказаться. Я за рулем, - и наполовину китаец продемонстрировал все тридцать два зуба. - Но "Тобаско" неси.
  Я ожидала, что официант завизжит и, высоко вскидывая коленца, зажимая уши руками, угарцует куда глаза глядят. Но этот оказался закаленным бойцом. Лично я никогда бы не смогла работать официанткой. Это не ко мне. А вы бы хотели, чтобы томатный суп и тост с сыром вам принесла девушка с бессмысленной, как включенная лампочка, улыбкой, и волчьим взглядом? Вот и помолчите.
  Официант и бровью не повел.
  - Желаю вам приятного вечера, господа.
  Проводив официанта взглядом, Макс заправил салфетку за вырез черной футболки.
  - Видела?
  - Видела - что?
  - То, как он смотрел на меня.
  - И как же он смотрел на тебя?
  - Свысока. Мол, давай, скажи еще что-нибудь этим своим ртом, ни в чем себе не отказывай.
  - А что бы ты предпочел, мон амур?
  - Чтобы он показал свое истинное лицо, а не то, что ему выделили в Клубе высокомерных обдолбышей.
  - А, может, это и есть его истинное лицо.
  - В любом случае, в нем не хватает красок. С удовольствием познакомил бы его со Стеной, - Макс сжал правый кулак, с вытатуированными на фалангах пятью буквами. - А потом с Пеклом. - Левой рукой он поправил салфетку.
  - Известно ли тебе, что кулачной расправой люди пытаются замаскировать серьезные трудности при адаптации в обществе?
  - Хрень собачья. Я прекрасно адаптирован к обществу. Это общество не адаптировано ко мне.
  - Эта информация окажется полезной, когда тебя будут определять в психиатрическую клинику.
  Мимо проплыла большая, как планета, дама в мехах, жемчугах и бриллиантах. На пухлых руках сидело нечто уродливое, кожистое и морщинистое. Декоративная собачка, только вывернутая наизнанку. Дама наградила Макса плотоядным взглядом.
  - Толстые люди говорят, что это все генетика. Вот только я до сих пор не могу догнать, какое, черт побери, отношение Человек-Цыпленок имеет к генетике.
  - Человек-Цыпленок свергнут со своего суперкаллорийного холестиринового пристола.
  - "Фермы" расчудесно справляются и без пернатого ушлепка.
  - Бизнес. Ничего личного. Эстафета передана.
  Выражение лица Макса вдруг стало осмысленным и сосредоточенным: он полез во внутренний карман пиджака, достал мобильный и, ни слова не говоря, поднес к уху. Как хотите, а я уже знала, кто звонит.
  Десять секунд спустя наполовину китаец протянул телефон мне.
  - Тебя, принцесса.
  Разговаривать с Эдуардом по телефону не веселее, чем с автоответчиком.
  Не подсластило пилюлю и то, что перво-наперво Эдуард сказал следующее:
  - Я не смогу приехать. Прости.
  Я открыла рот рявкнуть "какого черта" - и закрыла его. Он сказал "прости", в то время как я до сих пор не сказала свое "прости". И кто после этого из нас плохой парень?
  - Это я должна просить прощения за то, что ушла с твоего дня рождения, никому ничего не сказав.
  Макс демонстративно ткнул пальцем себе в грудь.
  - Никому?
  Я отвернулась от него.
  - Все в порядке. Рита, я...
  - Нет, черт возьми, не в порядке! Совсем не в порядке! Я повела себя хреново! А ты говоришь, что все в порядке! Я даже торт не попробовала...
  - Насколько я знаю, у Пола в холодильнике должен был оставаться кусочек-другой.
  - Речь не о торте, Эдуард.
  Я что, реально собралась сказать ЭТО в присутствии Макса? Выяснять отношения во "Флойде", где за соседним столиком девушка лишь делает вид, что слушает ботанского вида ушлепка, а на самом деле радар ее внимания направлен на меня?
  - А о чем, Рита?
  Вежлив до мозга костей. Терпелив и спокоен, словно обращается к балованому ребенку.
  Да, реально собиралась.
  - О нас. Ты слишком хорош для меня. Я вечно все порчу. Я не заслуживаю тебя.
  Я сказала это. Свист, апплодисменты. Поклон. Занавес.
  - Рита.
  Мир сузился до мобильного телефона, сжатого в руке. Никто прежде не произносил мое имя так, как этот тихий, но уверенный голос в трубке.
  - Что? - одними губами спросила я, но знала - он услышал.
  Протянувшееся между нами молчание кричало громче любых слов.
  - Я вернусь в четверг и мы встретимся, хорошо?
  Чтобы не ставить себя в еще более неудобное положение, я спросила следующее:
  - Ты далеко?
  - Лондон. Там скоро должен открыться филиал "Ананасов". Остались последние приготовления и формальности.
  - Звучит как веселое времяпровождение.
  Я буквально видела, как на его лице появляется улыбка, миллиметр за миллиметром.
  - Очень жаль, что не увижу тебя сегодня.
  - Мне тоже. - Чистая правда. Пока он это не сказал, я даже не подозревала, насколько затягивает мое "жаль".
  - Ни в чем себе не отказывай. Максим составит тебе компанию.
  - Что он составит, так это список счастливчиков, которых хочет представить Стене и Пеклу.
  - Клевета, - осклабился Макс.
  Порощавшись с Эдом, я отдала мобильный Максу.
  - Отвези меня домой.
  - Не дождавшись милого "Шатобриана"? Ты хоть знаешь, о чем просишь?
  - Да. Отвезти меня домой.
  - Послушай, Палисси, голод делает человека угрюмым, вздорным и неразумым. Заказала бы себе что-то.
  Думая о нашем с Эдуардом разговоре и обо всем том невысказанном, что кричало в паузах, я рассеянно смотрела в сторону. Что-то привлекло мое внимание. Я моргнула и... обалдела.
  - Твою же мать!
  Макс проследил за моим взглядом. О милом "Шатобриане" наполовину китаец мигом забыл.
  Обнимая двух роскошных девиц, во "Флойд" вошел Тимофей Левин-младший. Девицы-близняшки, обе загорелые, черноволосые, с пышными губами и бюстами, браво мастеру. Платья из кружева - корралового и цвета мятного рождественского леденца. Можно в деталях рассмотреть белье каждой. Какая порнография. Две элитные проститутки, все ясно. Такие голодают только в лучших ресторанах. Левин выглядел безупречно. Угрожающе-притягательно. Отпечаток красных губ на щеке, ленивая улыбка, скользящие движения. В голове зазвучала песня "Насквозь плохой" ЗиЗи Топа.
  - Палисси?
  - Чего?
  - Так что ты там говорила о списке счастливчиков?
  - Становись в очередь, - прорычала я.
  Есть ли вероятность, что он не заметит нас?
  Я водрузила левый локоть на столешницу - да, я бунтарь - и прикрыла ладонью глаза.
  - Маргарита?
  А то ты не видишь, денди чертов.
  Правая рука сжалась в кулак. Только глухой не слышал этого оклика. Да что там! И глухой слышал.
  - Маргарита Палисси?
  Я убрала руку с лица и наградила Тима Левина скупенькой улыбкой.
  - Тимофей Левин. Какая встреча.
  Левин смотрел на рубец на моем лице. Я заметила в его глазах странное выражение. Что-то трудноопределимое.
  Переведя взгляд с меня на Макса, он вежливо улыбнулся:
  - Рад видеть и вас. Надеюсь, между нами нет никаких нехороших трений.
  - Вот те крест, Левин, - с пузырящимся самодовольством и презрением грянул Макс.
  Я пнула Макса под столом ногой. Парень нагладил меня убийственным взглядом и, выпятив нижнюю челюсть, что-то пробурчал в ответ. Что-то доброе и прекрасное, наверно.
  - Пожалуй, мы могли бы сесть все вместе.
  - Мы тут приватно отдыхаем, - сказала я, холодно поднимая брови.
  - Пожалуйста, окажите мне такую честь, - Левин ослепительно улыбнулся, - в моем заведении.
  - "Флойд" принадлежит вам? С каких это пор?
  Левин посмотрел на часы.
  - С очень и очень недавних. А если быть точным - с двадцати ноль-ноль, сегодня. Замечательное место. А какой вид на реку! Филипп, нам нужны три стула.
  Метродотель с непроницаемым видом кивнул.
  - Да, господин Левин.
  - А, черт, - пробормотала я.
  - Классная блузка, - сказала одна из близняшек - та, что в мятном почти-платье.
  - Ты случайно не у доктора Суповского губы делала? - поинтересовалась нимфа в корраловом туманчике.
  - Это мои губы, - я мило улыбнулась, - случайно.
  - Ну да, конечно, - сказала мятная цыпочка так, что я поняла: ни хрена она мне не поверила.
  - Так, девочки. Что будете? - вмешался Левин, по-видимому, заметил, как забилась жилка на моем виске.
  Он вновь задержал взгляд на моем лице. Наши глаза встретились.
  - На твое усмотрение, пупсичек. Просим прощения, нам нужно в комнатку для девочек, припудрить носики.
  - Пупсичек, - вполголоса повторила я, когда проститутки, виляя идеальным бедрами, свалили.
  Левин ласково улыбнулся:
  - Да, Рита?
  Я встала.
  - Тоже пойду. Нос припудрю.
  Макс сжал зубы и стиснул ладони между колен. Я наградила его выразительным взглядом, а, проходя мимо, легонько провела рукой по плечу, мысленно умоляя не делать глупостей.
  Я знала, кого встречу в дамской комнатке, но была совершенно не готова к тому, чем близняшки будут заняты.
  - Хочешь?
  Я шарахнулась и уперлась спиной в дверь.
  - Э-э... нет.
  Мятная рыбонька потерла указательным пальцем по верхним зубам. Та, что в корраловом, разогнулась и задрожала. Она несколько раз громко шмыгнула, вытащила из ноздри свернутую трубочкой купюру и разлепила веки. Ее глаза покраснели и слезились.
  - Это - лучший перламутр, который можно достать в Пороге.
  - Спасибо. Нет.
  Я вспомнила Георга, ублюдка с кастетом, чертова палача, отрубившего голову Кудрявцеву и издевавшегося над Константином. И, хотя после проведенного в любезно предоставленным его похороной конторой гробу времени у меня боязнь тесных пространств и подгулявшая психика, я считаю, что рубить головы - это крайность. Георг был соткан из крайностей, с подвижной татуировкой механического Иисусе на всю спину, человек Человека-Цыпленка до мозга костей. Понюшка-другая? С удовольствием. А потом - убивать.
  - Не понимаю, к чему была эта спешка? Мне было так хорошо в теплой постельке...
  - А я хотела посмотреть шоу Бабура.
  - Мы могли заказать еду на дом, а не тащиться сюда.
  - Угу. Но ты слышала, что сказал Тимоша. Теперь это его ресторан.
  - Надеюсь, он закажет нам по лобстеру.
  - Черт, тушь размазалась. Дай салфетку.
  Значит, папиньким сынок спешил попасть во "Флойд". Именно сегодня, к двадцати трем ноль-ноль. Какое совпадение.
  - Интересно, какой Бабур в жизни... - пробормотала корраловая девочка, наводя марафет.
  - О, вы определенно нашли бы его очаровательным.
  Красивые головки близняшек одновременно повернулись ко мне.
  - Ты знаешь Бабура Околоцветника? - в один голос спросили они.
  Бабур подкатывал ко мне на новогодней вечеринке в Церкви механизированных. Церковь сгорела, этот придурок нет. Он требовал - нет, настаивал, чтобы я оставила ему свой номерок. Я не видела причин обременять его этой информацией. И вручила ему салфетку с телефоном Гранина, господина Адские Лохмы, плачевно известного за свой грязный язык и нечеловеческую тягу к комиссионкам. Гранин потом распространялся, как ему наяривал "какой-то говнюк". Самообладание Федора дало трещину после второго звонка и, доведенный до бешенства, он стал попросту крайне неприятным типом. А, поскольку дело было рано утром, а Федор спросок чувствовал себя одуревшим, Бабура отправили в долгое живописное путешествие во все возможные и невозможные места. Я угостила Гранина обедом. Федя потом мрачно скорбел, что слишком быстро грохнул трубку, дескать, высказался не до конца. Его неестественную скорбь я постаралась развеять ужином, тоже бесплатным.
  - Знаешь - громко сказано. Сталкивались разок.
  Две пары эффектно подведенных глаз мариновали меня, под наперламутренными носиками - влажный блеск шурующих соплей.
  - И?
  - Наши дорожки сведены не лучшими диджеями. Нет никакого "и", - я пальцами изобразила кавычки.
  Близняшка в мятном платье остановилась передо мной, приоткрыв губы и широко распахнув глаза.
  - Минутку. Я где-то уже видела тебя...
  Чихать я хотела с высокой сосны на все эти "я где-то уже видела тебя" штампы. Знаете, сколько раз я это уже слышала? Если бы мне каждый раз при этом давали по мелкой купюре, я бы давно стала миллионером.
  - Сочувствую, - мой тон исходил сарказмом.
  Перебросив волосы на плечо, я вышла. Сколько можно слушать их упоротый бред? Вот уж без чего я могла запросто обойтись, так это без штурма моего самообладания! Мне удалось совладать с сильнейшим желанием обругать сестричек, Бабура, себя. Иногда надо просто уметь заткнуться на хрен и уйти.
  Я села за столик и решительно скрестила руки и ноги. На этих богатых похоронах здравого смысла неестественно чудовищно жизнерадостным и бодрым был только Левин. Макс с непроницаемым лицом расправлялся со стейком.
  - Рита, скажите, вы переученная левша?
  - Что?
  - Я заметил это еще в "Ананасах". Вы изначально тянетесь ко всему левой рукой.
  Макс переводил взгляд с меня на Левина. Туда, обратно, туда обратно. Сердито глядя из-под насупленных бровей. Ножом он давно прорезал нежнейшее мясо и теперь царапал тарелку.
  Я сделала глубокий вдох. Нет ничего страшного в том, если я отвечу, правильно?
  - Да. Меня переучили еще в детстве.
  - А какая разница - правой или левой?
  - Разница в том, что по этому поводу думали мои родители.
  - И что же они думали?
  Я прелестно улыбнулась:
  - Что это метка Сатаны.
  - Надо же.
  - Да.
  - Очень мило.
  - Очаровательно.
  - И что они думают теперь?
  - Теперь?
  - Теперь, когда вас называют демоном общества, ошибкой природы и исчадием ада.
  Я подалась к Левину и доверительно шепнула:
  - Даже представить не могу, где вы набрались таких сильных слов. Прошу вас, продолжайте.
  - Просто чтобы вы знали - я не считаю вас ничем из перечисленного.
  - Какая блестящая отповедь.
  - Вы так думаете? - тихо спросил Левин, ввинчиваясь взглядом в мое лицо.
  - Я думаю, ваш наперламутренный эскорт предпочел бы остаться в теплой постельке, чем тащиться сюда, - я вытрусила из пачки сигарету; Левин поднес к ней зажигалку. Я затянулась, выдохнула дым через нос и ткнула в сторону Левина рукой с сигаретой. - Спасибо.
  - Не думали бросить курить?
  - Каждый божий чертов день.
  - Не бросайте. Вам идет.
  - И это единственное, что я могу вам пообещать. Господин Левин, - я струсила пепел в пепельницу, - вы верите в Его Величество Совпадение?
  - Дайте подумать... Нет, не верю.
  - А во что вы верите, господин Левин?
  Наполовину китаец жевал с донельзя сосредоточенным видом. У него было лицо человека, готового совершить убийство. Ему не понравилось это "господин Левин". По правде говоря, мне тоже. Однако переступать черту подчеркнутой вежливости я не собиралась. Разве что к холодному полюсу. Потепления в наших с Левиным терках не будет.
  - В ряд решений. В выбор. В цель.
  - И какова же ваша цель? - Я выдохнула дым краем рта и улыбнулась, неморгающе глядя на него. - Какого черта вы делаете в Пороге?
  - Завоевываю.
  - Покупаете, то есть.
  - Пришел, увидел, приобрел.
  - "Флойд" - отличное приобретение. Интерьер, правда, мещанский, слишком блестит. А так - весьма-весьма.
  - Кварталы тоже весьма-весьма.
  - Это не будет увеселительная прогулка, господин Левин, - откликнулась я.
  - Кварталы - одна из поставленных целей.
  - Вами или вашим отцом?
  - Нашей семьей.
  И тут меня осенило.
  - Тогда, на закрытой вечеринке. Вы хотели купить "Ананасы в шампанском"! - Я даже рассмеялась. - У вас ничего не получится, Тимофей. Ничего страшного. С мужчинами это иногда случается.
  - Думаете, что знаете меня. Что раскусили меня. Вы не первая и не последняя, Маргарита. Так многие думают. - Его голос без всякого предупреждения потерял налет обаяния. Левин стал... собой. Показал свое истинное лицо - спокойное, тихое, в чем-то жестокое. - Это темная сторона публичности. Одна из многих темных сторон. Вы понимаете, о чем я, как никто другой. Сколько людям не говори правду, у них всегда будет своя.
  - Очень интересно. Чувствуется глубина. Какие еще виды психологического насилия вы знаете?
  - Женщины.
  - Наглость - не лучшая схема поведения.
  - Но прекрасное развлечение. Спросите меня, что я делал в "Ананасах".
  - Что же вы делали в "Ананасах", господин Левин?
  - С детства меня учили ставить цели и добиваться их. Чему меня никто не научил, так это мечтать. Видите ли, положено мечтать о невозможном. А для меня не было ничего невозможного. Я получал все, что хотел. И так было до недавнего времени. Я научился мечтать. Что я делал в "Ананасах"? Следовал за мечтой. Впервые в жизни.
  Пульс пустился вскачь. Я ждала продолжения. Я была терпелива. При необходимости я становилась самым терпеливым человеком на свете. Мертвые умеют ждать.
  - За тобой.
  Пульс бешено скакал.
  - Вчмдело? - крякнул Макс с набитым ртом. Прекращая жевать. С мерцающей, как мокрый гудрон, капелькой слюны на подбородке. На челюсти подрагивает мускул.
  Сигарета догорела до фильтра. Я бросила окурок в пепельницу.
  - Нам пора, Максим.
  Макс не спорил: бросил нож и вилку, содрал салфетку с груди, встал.
  - Лобстеры, сладенький. Мы хотим лобстеров.
  Близняшки вернулись за стол.
  - А ты - медиум! - едва ли обвиняюще заявила вторая из сестричек. Губы сердечком, глаза пустые, как у куклы, веки из деликатного синего шелка. - Это ты спасла девочку. Говорю же, что видела тебя уже где-то. По телевизору.
  - Доктор Суповский сотворит чудо. От шрама не останется и следа.
  Зерно А справится и без Суповского. Вслух я сказала другое:
  - Думайте о лобстерах, девушки.
  - А о чем думаете вы?
  Я последний раз удостоила Левина полным и безраздельным вниманием - пристально посмотрела на него, прежде чем отвернуться.
  - О белой обезьяне. Хотите тоже немножко о ней подумать? Всего хорошего, господин Левин.
  - Отец хочет с вами встретиться. Завтра.
  Я не обернулась. Никакого "завтра" не будет.
  - До встречи, Маргарита!
  - Слизняк.
  'Держу пари, подобной дерзости ему давно слышать не приходилось', - думала Рита мрачно.
  'Подобной дерзости мне давно слышать не приходилось', - восхищенно думал Левин, глядя вслед девушке в черном.
  Мы вышли из 'Флойда'.
  - Ты в порядке?
  - Нет, приятель, я чертовски далека от гребаного "в порядке".
  - А еще принцесса пьяна.
  - Да, принцесса пьяна.
  - Как можно опьянеть от двух бокалов?
  - Я не ужинала. И я миниатюрная.
  - Ты выглядишь опасно.
  Комплимент от таких, как Макс. Опасно - значит, не ударила лицом в грязь. У нас тут своя атмосфера. Клуб людей, которым приходилось убивать.
  "Акура" катила по набережной на скорости девяносто километров в час.
  - Как считаешь, можно ли хранить верность сразу двум женщинам?
  Я поняла, что он об элитных проститутках, эскорте Левина.
  Я закрыла глаза и ответила:
  - В том случае, если это твои бабушки. Но бабушки все равно никогда не поделят тебя.
  
  
  Глава 16
  
  Этот вопрос так и не прозвучал, но я все равно отвечу на него.
  Я верю в кофе, в трехчасовой сон. В свою темную сторону и то, что она станет темнее.
  А еще я верю в заслуженную передышку.
  Поднимаясь по лестнице, я хотела только одного: переодеться, умыться и рухнуть на кровать. Наступает момент, когда слишком много дерьма происходит слишком быстро. В моей жизни таких моментов куда больше, чем в жизнь любой другой девушки моего возраста. Что я еще могу сказать? Чем больше ответственность, тем сильнее головная боль. Признаться, я бы не отказалась пару недель просто валяться на солнышке и потягивать 'маргариту', скажем, на Мальдивах.
  Но снежный Порог не отпускал.
  Зима моей жизни совпала с зимой моего города. Разница между мной и Порогом в том, что моя зима никогда не кончится.
  Звеня связкой ключей, я остановилась перед дверью.
  И тут случилась еще одна неприятность: меня сковал ледяной страх.
  Я превратилась в тугой комок страха.
  Дверной замок притягивал взгляд, словно мертвое тело. Я мысленно приказала себе поднять руку и открыть проклятую дверь. Но рука не слушалась. Суставы заклинило. Пальцы разжались, и ключи звякнули об пол. Эхо покатилось по стенам, вниз, вниз...
  Наклонившись, я подняла ключи, будто мертвых механических птиц. И открыла дверь. Так просто?
  Щелкнул выключатель. Лампочка вспыхнула и потухла, оставив меня, ослепшую и растерянную, стоять посреди прихожей. Мне хотелось рвать прочь из квартиры, сию секунду, немедленно.
  Что заставляет меня испытывать самые сильные эмоции и переживания? Нет, не перенос встречи анонимных алкоголиков, а подобные этому мерзопакостные вечера. Ах да, еще занятый туалет в самолете, после двух ам-незий, но это уже другая история.
  Я не шевельнулась.
  Твердое 'нет': я не стану бежать из собственного дома лишь потому, что тону в паранойе как в море. В случае если вы задаетесь этим вопросом: да, я помнила тварь из полыхающего дома. Но еще я помнила, кто я и почему до сих пор жива.
  Я закрыла дверь и, сбросив обувь, прошла в гостиную. Здесь было светлее - свет от дома напротив. Шаги взлетали под потолок. Этажом ниже прямо сейчас сосед выдавал целую порцию дерьма. Монолог. Милая беседа по телефону. Я не святая, но и соседи мои не примеры для подражания.
  Ногти царапнули по выключателю, когда я услышала:
  - Не делай этого.
  И тут я закричала. Так просто, да. Кричала и не могла остановиться. Нервы перегорали, как лампочки на вывеске занюханного бара при перепаде напряжения.
  Сильнейшее ощущение нереальности происходящего. Все это уже было. В декабре.
  Рука в перчатке прижалась к лицу, и крик захлебнулся.
  - И этого тоже.
  Я выбросила локоть назад, намереваясь лягнуть взломщика в живот.
  - Пожалуйста, успокойся.
  Меня толкнули, но не в полную силу, какая чувствовалась в зажимавшей мне рот руке. Я рухнула на диван. Это немного отрезвило меня. Взломщик вполне реален, силен и настроен решительно.
  Усевшись на пятую точку, я впилась полубезумным взглядом в сумеречную пустоту комнаты. Глаза постепенно привыкали к слабому освещению из окон многоэтажки напротив.
  Он стоял напротив меня. Темный силуэт. Шляпа, лица не разглядеть. Воротник пальто поднят. Руки вдоль туловища. Пистолета или ножа не видно, что можно назвать хорошими новостями. Впрочем, не факт, что он не прячет оружие под пальто.
  Что никак нельзя назвать хорошими новостями.
  - Где Уна Бомбер?
  Отличный вопрос. Зал затаил дыхание. Одинокий хлопок в ладоши. Суфлер в растерянности.
  Сегодня у меня выдался хреновый денек. Не секрет, правда? Поэтому я приняла вполне осознанное решение не делать его еще хреновее и в кое-то веки последовала совету брата: не поддаваться словесной горячке. Особенно с теми, кто проникает в твой дом и спрашивает у тебя о главном сумасшедшем Порога.
  Это такое диско.
  Моя жизнь - сплошное мертвое диско.
  - Понятия не имею.
  - Подумай хорошо.
  Словесная горячка была сильнее моего ослабленного скудоумием организма.
  - Я не могу думать хорошо. Это был долгий день. По правде говоря, я вообще не могу думать. А теперь, если вы простите меня, я умоюсь и слягу с сердечным приступом.
  Незнакомец надвинулся на меня.
  Привет-привет. Проходи, пожалуйста. Что ты, можешь не разуваться, не стоит утруждать себя! Чувствуй себя как дома. Прошу, присаживайся на мой комфортабельный мягкий диван. Предпочитаешь кофе или чай? Разумеется, ты можешь ставить чашку на мой изысканный стеклянный кофейный столик без подставки. Ничего страшного, что на столешнице могут остаться круги. Задавай свои интересные вопросы, с удовольствием отвечу на них. В письменном виде в том числе.
  Я сжала зубы.
  - Уна Бомбер. Где он.
  Я знала, что рано или поздно этот разговор состоится. Знала и то, что воздыхатели Уна Бомбера обойдутся без приглашения, с изображенным на нем курящим 'Суровый мыслитель' лисом. Хотела я того или нет, а Бомбер был частью моей жизни. Темной частью.
  - Не напирайте! - рявкнула я. И уже спокойнее: - Не надо наезжать на меня в моем собственном доме. Это против правил. Пожалуйста. Это был долгий день...
  Не знаю, какие именно слова достигли цели, но непрошенный гость после непродолжительного молчания сказал следующее:
  - Извини, я не хотел.
  - Послушайте, - проговорила я, пытаясь совладать с сердцебиением; в груди щемило, и я не знала, что именно достигло сердца-мишени. Какие слова? Или интонации? Голос. Мужчина стоял передо мной, я не боялась его. Больше нет. Мне хотелось увидеть его лицо. Я говорила, а сама превратилась в зрение и слух: - С тех пор, как Бомбер поджог Церковь механизированных со мной и еще двумя сотнями людей внутри, от него ни слуху, ни духу. Ни одной глянцевитой открытки с большеглазыми котятками не обнаружено в почтовом ящике. Бомбер сделал ноги. Конец истории.
  - Нет, - мой безликий собеседник сел в кресло, - не конец.
  - Знаю, - я шумно выдохнула.
  Я долго боролась с собой. Пришло время стряхнуть с мозга налет унабомберности. Хотя бы частично. Выговориться. Но кому? Незнакомцу в маске, пролизнувшему в мой дом.
  Незнакомцу, который застрелил мое сердце, без пистолета.
  Кто ты?
  - Мне страшно. Я боюсь проклятого бородача. Еще бы не бояться! - на этих словах я всхлипнула и накрыла лицо ладонями. - Это указывает на то, что я в своем уме. Бомбер уделал Человека-Цыпленка. А уделать Человека-Цыпленка до него не мог никто. Знала бы куда, давно послала бы Бомберу цветы. - Я нервно хохотнула, отнимая ладони от лица. - Цыпленок был мне куда менее симпатичным, если такое возможно.
  - Ты знаешь, куда.
  - Хочешь сказать, у нас с ним что-то вроде приватной высоковольтной линии ненависти?
  Плохая шутка. Никому не смешно. Занавес.
  В полутьме маска белела размытым пятном. Темные пятна на месте глаз, словно выжженные изнутри. Перегоревшие предохранители. Все.
  Кто под ней скрывается? Я тебя знаю?
  Я попыталась сесть прямее. Но разве сядешь прямее на 'каннибале'? Я прекратила бороться и погрузилась в диванные подушки. Если я хоть в чем-то разбираюсь, так это в людях. Или правильнее будет сказать - формах жизни, населяющих Порог? Я не знала, человек ли прятался под маской. Но точно не коматозник. И не зверолюд. Я чувствую такие тонкости. От незнакомца в маске у меня болезненно щемило в груди. И все.
  Все.
  - Но почему именно сейчас? Два месяца спустя.
  Выжженные пятна на месте глаз, казалось, видели меня насквозь.
  Дымящийся, сожженный голос рассмеялся.
  Я почувствовала, как мое лицо треснуло между подбородком и носом в улыбке, не имеющей никакого отношения к юмору и веселью.
  - Чертов бородач вернулся со спа-курорта и готов продолжать мастерить воображаемую бомбу, чтобы взорвать воображаемый мир?
  Не улыбка, а поделка, сломавшаяся и разваливающаяся. И этот смех, звучащий словно бы над пепелищами.
  - Нет-нет, Рита, - разобрала я сквозь заполнивший комнату сожженный смех. - Не воображаемую.
  Моя улыбка уже стекала с подбородка.
  - Кто ты?
  Зазвонил телефон. Мужчина в маске кивнул на коридор.
  - Ответь.
  - Но...
  Он полез во внутренний карман пальто. Я похолодела и напряглась. Он извлек из кармана продолговатый конверт и положил на столик. У меня голова закружилась - я ожидала не этого.
  - Бог сделал мир таким. Черед Уна Бомбер сделать его еще хуже. - Он поправил рукой в кожаной перчатке конверт. - Поезд в шесть утра. Самолет в одиннадцать ночи. Ты будешь не одна. Вы навестите Человека-Цыпленка.
  - Что... что ты сказал?
  - Ты расслышала, что.
  - Но я не могу все бросить, и уехать Бог знает куда!
  Телефон все звонил. Висевшее в воздухе напряжении мешало дышать, и все продолжало сгущаться.
  - У тебя нет выбора. У нас нет выбора.
  - Либо мы, либо он? Вот только 'мы' - это кто?
  Он не ответил. Но я знала, что это чертово 'мы' было. Это из-за него мне было так тяжело дышать.
  Я встала и, не оборачиваясь, вышла в коридор.
  - Ну наконец-то!
  - Ты знаешь, который час?
  - Хотел убедиться, что ты дома и с тобой все хорошо.
  - Я дома и со мной все хорошо. Убедился?
  - Высыпайся, малышка.
  - Моветон - звонить в такое время, чтобы сказать 'высыпайся, малышка'.
  - Даже если звонит любимый брат?
  Влад умел быть обаятельным, когда хотел.
  - Особенно если звонит любимый брат, - я выделила интонацией 'особенно'.
  Когда я вновь вошла в гостиную, в комнате никого не было. Штору трепал проникающий с улицы ветер. Меня мутило, мир несся в левую сторону. Пошатываясь, на ватных носах, я вышла на балкон и глянула вниз. Четвертый этаж. Никого. Пустая улица.
  Конверт на стеклянной столешнице. Плотная бумага, цвет топленого молока. На обратной стороне от руки написано: Ты знаешь, кто.
  Три слова, которые пробили мой панцирь, нашли мою слабость и откололи от нее внушительный осколок. Обливаясь слезами, я вскрыла конверт. Билеты на мое имя и на имя... Я медленно осела на пол, сжимая в дрожащих руках конверт. Да, я знала, кто составит мне компанию, навестит со мной Человека-Цыпленка. Происходило что-то немыслимое.
  Три слова.
  Ты знаешь, кто.
  Но разве это возможно? Как?..
  О Боже.
  Установив будильник на пять утра, забравшись под одеяло, я твердо решила, что когда-нибудь напишу обо всем этом книгу.
  Здесь, в полутемной холодной спальне, мое прошлое казалось реальней, чем когда-либо раньше.
  Ну что, сделаем еще круг по смертельной трассе?
  
  
  Глава 17
  
  Я разбудила Гранина своим звонком в начале шестого утра. Он мычал и вообще еле ворочал языком. Могучий мыслитель. Да он бы кепку свою не нашел, будь она прибита к его лохматой голове! Итак, я оставляла Гранина за главного в 'Темной стороне' и, перекрыв ему кислород, тут же сделала контрольный выстрел: поклялась снять с него скальп и завернуть в него подарок ему на День рождения, если он подведет меня. Гранин меня никогда не подводил. Эта был рядовой контрольный выстрел.
  - Куда ты, черт подери, собралась?
  - Это место где-то между Атлантидой и Нарнией.
  - Пообещай быть осторожной.
  Бывают ситуации, когда остается просто пообещать.
  - Обещаю.
  Я сжала тюбик с зубной пастой так, что его добрая половина переселилась на зеркало. Только что я дала липовое обещание.
  В 5:26 я перемещалась по квартире с чашкой кофе, подволакивая ноги и пытаясь разлепить левый глаз. Поставив чашку на полку с книгами, я достала из шкафа небольшую кожаную дорожную сумку. Ее можно не сдавать в багаж и удобно таскать с собой на плече. Не знаю, где приземлиться самолет. В Швеции? Или на Кубе? Человек-Цыпленок может быть где угодно. С одеждой тут не угадаешь. Да я и не пыталась.
  Когда сумка была собрана, а кофе выпито, я стояла одетая в прихожей и прокручивала в голове, все ли взяла. Я стала свидетелем Большого Взрыва у себя под черепом и созданием новой вселенной головной боли. Хлопоты, хлопоты.
  Главное, загранпаспорт и визитка. Все остальное можно купить.
  На мне были черные джинсы, армейская парка болотного цвета с оттянутыми карманами, черные кожаные ботинки; под паркой - свитер. Я собрала волосы в 'конский хвост' и натянула на голову капюшон. Готова.
  Такси отвезло меня на вокзал потерянных душ и недосмотренных снов.
  Я заглянула в "Земляничные поля" и купила "американо", без молока, экстра крепкий, спасибо-пожалуйста. Улыбнувшись опрятному чистенькому зверолюду за прилавком, я запустила руку в корзиночку со стиками сахара.
  Вся моя жизнь - это корзиночка со стиками сахара, в которую то и дело опускают лапы всякие ублюдки с пушками, клыками и кокетливым безумием во взгляде. Моя жизнь - это экранизация комикса, в равных пропорциях смешанная с "Биттл Джусом" и романом в стиле "ужасов", без любовной линии. Мрачная, с элементами черного юмора, постановка. Добавьте к ней тревожный, драматичный, нагнетающий волнение саундтрек и продукт готов. Кушать подано. Серьезно, если останусь жива (ха-ха, отменная шутка, все смеются), однажды смогу жить на гонорары от продажи своей книги. А начинаться она будет примерно так: "Наша жизнь как лотерея - не знаешь, когда сорвешь Джек-Пот". Я невесело улыбнулась и отхлебнула кофе.
  Или когда Джек-Пот сорвет тебя. Когда очередной ублюдок запустит свои загребущие грабли в твою жизнь.
  Наша жизнь как лотерея Великого Бородатого Умника с неба. Кто-то проживет долгую и счастливую жизнь, а кого-то застрелят в двадцать три.
  Похоже, у меня на этой почве развился комплекс неполноценности.
  Сердце напомнило о себе быстрыми толчками. Хоть пульс есть. Бумажный стаканчик нагревал ладонь сквозь картонный "рукав". Я торчала в зале ожидания, пока холодный женский голос не объявил прибытие моего поезда. Маленький мальчик, с большим пальцем во рту и глазками из сказки повернул рыжую тыковку мне вслед. Я подмигнула ему. Он улыбнулся, показав маленькие зернышки молочных зубок. Его мамаша окопалась за глянцем с Лолой Дин на обложке.
  Я поправила сумку на плече. Что-то было не так. Я остановилась, присела, сделала вид, что завязываю шнурки, а сама внимательно осмотрелась по сторонам. Никто не смотрел в мою сторону. Я встала, ускорила шаг и тут же задела кого-то плечом. Молодой мужчина. Он посмотрел на меня и отвел глаза - не поспешно, а лениво, даже скучающе.
  - Извините.
  Но он уже удалялся в противоположном направлении. До лампочки ему мое извинение, вот что я вам скажу. Широкая спина. Сто килограмм над уровнем плиточного пола. Свежий номер "Обозревателя Порога" в руке. Багажа нет.
  "Любовь - ето не то, что кажется" - так была подписана книженция, подаренная мне одним умником из университетской футбольной команды на втором курсе. Так и с этим парнем: скука - ето не то, что кажется. Потому что это напускная скука. Прошу прощения, "ето".
  Плечо ныло от удара. Ничего себе. Будто налетела на скалу. С нечитаемым лицом, внутренне морщась от боли, я вышла на перрон. Поезд был иссиня-черный и сверкающий, как только что обновивший шкуру василиск. Мать с атомным сердцем.
  Я предъявила паспорт, билет, нашла свое купе и заняла место у окна.
  Ровно через семь минут поезд тронулся с места, вокзал Порога стал уплывать назад. С неба срывались крупные снежные хлопья, скользили мимо окна, как мотыльки. И мелькали кометами, когда поезд набрал скорость.
  Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. В желудке плескался кофе, плечо ныло, спать хотелось до чертиков.
  Зашуршала дверь купе.
  Я не успела и рот открыть, как чья-то рука сгребла в кулак мой свитер и сдернула меня с сиденья. Я обнаружила себя нос к носу с господином Сто-Кило-Над-Уровнем-Бетона. Болтала ногами в воздухе, едва касаясь носочками коврового покрытия.
  Я закричала. Правый кулак коснулся моего лица. Голова по-кукольному мотыльнулась в сторону, губа лопнула. Даже не больно. Кулак разжался, я упала на пол.
  Зашуршала дверь купе. Снова.
  Судорожно выдохнув, я откатилась в сторону. Туда, где я только что релаксировала, рухнул господин Сто Кило. В купе появился третий. И лишним я бы не спешила его называть.
  Просто чтоб вы знали: это закрытая вечеринка. Бар бесплатный. Локти на стол ставить разрешено.
  Мужчина приложил господина Сто Кило затылком об пол. Несколько раз. Затем усадил на сиденье, обыскал. Ничего, кроме кобуры под пальто. Мужчина отщелкнул обойму и сунул себе в карман. Подняв с пола 'Время Зеро' и накрыл лицо моего несостоявшегося ухажера.
  - В его перенасыщенной вербальной коммуникацией жизни должно быть время для отдыха. Не будем ему мешать.
  Я была только 'за'.
  Мужчина выглянул в коридор. Мимо окон поезда на большой скорости проносились сосны - высокие, как вожди, и острые, как копья. Хлопья снега расчертили этот бесконечный темно-зеленый мазок косыми. Небо было низким и перламутровым. Мир за окном скоростного поезда казался немного сказочным, немного игрушечным. Как в стеклянном сувенирном шарике. Стоит такой шарик потрусить, и внутри начинает идти снег.
  Дверь скользнула обратно. Я вытерла рукавом свитера кровь в лица. Черт, как знала, что надо надеть все черное. На черном кровь не видна. Подняла голову и посмотрела на доброго самаритянина. Прямой, как выстрел, взгляд. Уголки губ опущены. Это лицо редко мяла улыбка. Если морщины и были, то возрастные, не мимические. Словно зеркало со следами времени, но без царапин, пятен и надколов, оставленных по вине расторопного хозяина.
  Мужчина протянул руку и помог мне подняться. Я пошатнулась и опустилась на сиденье. Били ли вас когда-нибудь по лицу? Разумеется, я бы предпочла не щеголять опытом по этой части, но так уж вышло, что меня били. И не один раз. И не два. Честно говоря, я перестала считать. Те, кто полагают, что девочек не бьют по мордашкам только потому, что они девочки, наивные как я в детстве.
  Когда я говорила, что хочу попробовать в жизни все, я имела в виду не это.
  Мужчина протянул мне влажную салфетку.
  - Спасибо, - поблагодарила я.
  Губа онемела. Салфетка пахла свежестью, какая бывает в пять утра весной. Но этот запах менялся по мере того, как салфетку пропитывала кровь. Теперь салфетка пахла смертью в пять утра.
  - Есть еще.
  - Нет, вы не поняли, - я кивнула на похороненного под 'Время Зеро' сукина сына. - Спасибо.
  Мужчина сел напротив, положил руки на колени. Безобидный вид, но эти глаза слишком холодные, слишком спокойные. Хищник, ни разу не жертва.
  - Пожалуйста.
  - Э-э... он так и будет здесь... спать?
  - Вы возражаете?
  - Возражаю.
  - Дайте нам минутку.
  - Хоть две.
  Мне было интересно, как он поступит. А поступил он следующим образом: закинув руку господина Сто Кило себе на плечо, поволок его из купе. Он великолепно вжился в роль, и даже стал насвистывать какой-то незамысловатый мотивчик. Просто два расслабившихся закадычных братана.
  Вернулся добрый самаритянин аккурат двумя минутами позже, оправил курку и сел напротив.
  Опережая ваши вопросы, признаюсь: дальнейшая судьба господина Сто Кило мне неизвестна. Предполагаю, он был катапультирован с поезда в объятия колючих вождей. И надеюсь, что случайный сугроб смягчил его полет. Мучили ли меня угрызения совести? Если бы Сто Кило не был меня по физиономии вместо 'привет, красотка, чем я могу угостить твои сладкие губки', то да, мучили бы, не сомневайтесь. Да, я бываю мелочной.
  Добрый самаритянин высверливал меня немигающим взглядом.
  - Ваше купе дальше по коридору, - сказала я.
  Он протянул руку.
  Я мгновенно напряглась.
  - Тронешь - руку сломаю.
  Мужчина улыбнулся - просто сокращение лицевых мышц, без эмоций.
  - Зовите меня Багама.
  - Я вам не друг, чтобы звать вас так. А теперь, если вам не сложно, - я выразительно посмотрела на дверь.
  - Разумеется, не друг. У меня нет друзей.
  Я стрельнула глаза вниз.
  - Судя по этим ботинкам - и вкуса тоже.
  - Чем вам не угодили мои ботинки?
  - Тем, что они ваши.
  - Резкость - ваша определяющая черта.
  Он произнес это не вопросом. Но я все равно сказала:
  - Я называю это прямолинейностью.
  - А, может, глупостью? - Это не была попытка оскорбить или задеть. Ему правда было интересно.
  Я дернула плечом.
  - Иногда - глупостью. Какая, черт возьми, разница? Багама, - я вздернула украшенную рубцом бровь. - Это ведь не настоящее имя, правда?
  - Если и не настоящее - что это меняет?
  - Вы правы, ничего. Кем вы подосланы, господин Багама?
  - Пожалуйста, просто Багама.
  - Кто подослал вас, просто Багама? Уж не Левин ли? - Я не могла сдержать широкую улыбку. Губа вновь закровоточила. А, к черту. - Он, несомненно. Старик держит пальцы во всех пирогах.
  - Я знаю, кто такой Левин. Но ко мне он не имеет никакого отношения.
  - В таком случае, можно, я больше не буду изображать заинтересованность?
  Запиликал мобильный.
  - Я отвечу?
  - Делайте что хотите. Но желательно вне этого купе.
  - Алло. Да, - взгляд-выстрел в меня, - рядом со мной. Все в порядке. Сейчас. - И Багама протянул телефон. - Это вас.
  Похоже, старина Багама в который раз проигнорировал мою вежливую версию "свали ко всем чертям".
  - Я не жду никаких звонков.
  - Верно. Уже дождались.
  Скрипя зубами, я взяла телефон.
  - Слушаю.
  - Рада, что с вами все хорошо, Маргарита.
  - Кто это?
  - Мы с вами полетим навестить пернатого.
  - Харизма Реньи?
  Динамик затрещал - моя собеседница вздохнула.
  - Друг был неразговорчив, не так ли?
  - Какой еще друг? - А потом я поняла. Налетчик в маске. Вот кто. - Ах, Друг. Угу, был неразговорчив и ушел, не попрощавшись.
  - На меня он тоже произвел неизгладимое впечатление.
  - Он был в маске?
  'Скажи, что нет, и я спрошу, как он выглядел. Пожалуйста, скажи, что нет'.
  - Да, в маске.
  - Какое отношение вы имеете к Человеку-Цыпленку?
  - Никакого. Я чтец. Я прочитаю его. Моя работа.
  - Харизма, последний вопрос.
  - Задавайте.
  - Багама - не настоящее имя?
  В трубке засмеялись.
  Я вернула мобильник владельцу.
  - Что дальше?
  - Я принесу кофе и булочек.
  - Без молока. Без булочек.
  - Договорились.
  Я хотела сказать, что ни о чем не договаривалась с обладателем столь эксцентричной клички, но Багама уже вышел из купе.
  
  
  Глава 18
  
  Порог остался далеко позади, но его зыбкий образ накладывался на Зеро - судя по тому, что я видела сквозь окна вокзала, разодетый в огни, рекламу и набитый желтыми субмаринами-такси не хуже Порога. Люди, как заводные игрушки, толкали тележки, катили чемоданы на колесиках каждый по своей колее.
  Мгновенный снимок Харизмы Реньи: коричневая потертая кожанка, шапка-носок, под которой спрятаны волосы. Зеленые "авиаторы" на носу. Серый свитер с растянутой горловиной, весь в зацепках и россыпи мелких дырок - дизайнерская вещь. Джинсы, ботинки на шнуровке. Я бы сказала: "Вот идет модель", если бы не хромота. Травма колена? Похоже на то.
  Уже на подходе, Харизма подняла очки на шапку - четкий, как часовой механизм, жест - и посмотрела на часы - голубые "Той Вотч". На ее руках были перчатки из тонкой кожи отличной выделки. Даже издалека видно, как безупречен каждый шов.
  Я читала о Харизме Реньи по дороге в Зеро.
  - Надеюсь, я не заставила вас ждать. Пришлось задержаться в офисе.
  - Мне это знакомо, - я протянула руку. - Маргарита Палисси.
  - Харизма Реньи.
  - Просто Рита.
  - К сожалению, мое имя не сокращается. Если хотите, можете звать меня Реньи.
  - А мне нравится ваше имя.
  - Хотите поговорить об этом? - Она рассмеялась. У нее был хрипловатый приятный голос. Внешность и голос гармонировали. Есть девушки с необыкновенными внешними данными, а стоит им заговорить, и вы понимаете, что ожидали большего. Вот у меня совершенно обыкновенный голос, а выгляжу я чокнутой со своей седой прядью.
  - Мне есть что скрывать, - я улыбнулась в ответ.
  Харизма была чтецом. Она обязана носить перчатки. Одним прикновением она способна очистить ваш разум как мандарин. Кажется, это называется "ментальным изнасилованием". Два города одной страны, а такие разные, с совершенно непохожими тараканами.
  Она вновь глянула на часы.
  - Регистрация уже началась. Сейчас поедем в аэропорт, пройдем контроль и перекусим в дьюти-фри. Как вам такой расклад?
  - Шик, блеск.
  - Где ваши вещи?
  - Все здесь, - я поправила на плече сумку.
  Она улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.
  - А мои - здесь.
  Ее сумка была даже меньше моей.
  - Один-ноль в вашу пользу.
  - Впервые в Зеро? - спросила она, когда мы проходили мимо касс.
  Багама шел за нами. Как тень. Так ходят действительно хорошие телохранители. Или просто чертовски опасные типы. Так ходит мой брат.
  Так чем же зарабатывает себе на жизнь Багама?
  Мы загрузились в "Ленд Ровер" Багамы. Первым делом Харизма скользнула к нему и поцеловала. Ну и дела. Я вежливо уставилась в окно. Я ничего не знала об этой паре, но отличить искренность от липы могу.
  И с каких это пор я возомнила себя экспертом по любовной горячке?
  Двадцатью минутами позже мы стояли в очереди на регистрацию. Высадив нас, Багама тут же укатил прочь на своем джипе. Харизма поторопила меня.
  Еще полчаса спустя пили кофе за столиком кафе, где фразой "обдирать как липу" наверняка начиналась каждодневная молитва персонала. Харизма закурила. К ней тут же, шурша улыбкой, подошел молодой человек в униформе.
  - Извините, но у нас не курят.
  - У меня неизлечимая зависимость.
  - Прошу, потушите вашу сигарету.
  - Пять сек, ладушки?
  - Потушите вашу сигарету.
  Я улыбнулась официанту и сделала большой глоток кофе. Горячо, горячо! Выплюнув кофе обратно в чашку, я улыбнулась шире.
  - Ч-черт, - Харизма сделала последнюю глубокую затяжку - так, что затрещала сгораемая бумага, - и затушила уменьшившуюся наполовину сигарету о слепящей белизны блюдце. Посмотрела на парня в униформе, и дым потек у нее изо рта, когда она произносила: - Довольны?
  - Спасибо.
  - А, - она неопределенно махнула рукой вслед уходящему автомату в униформе. - Скажите, Рита, вы курите?
  Обожженный язык давал о себе знать. Поморщившись, я промычала:
  - Угу.
  - А можете не курить?
  - Ну... вроде.
  - Час? День? Неделю? Сколько?
  Я подула на кофе. На втором этаже аэропорта было тепло, я сняла парку и повесила ее на спинку стула. Мне хотелось в душ, и переместиться в горизонтальное положение. Но впереди маячили шестнадцать часов свистопляски: восемь - до Нью-Нью-Йорка, три - в аэропорту Кэннеди, еще пять - в самолете до Лос-Анджелеса. А сон в железной коробке, пусть и высоко над землей, - это не сон. Не выношу замкнутые пространства, спасибо Кудрявцеву.
  - Могу вообще не курить. Могу - по пачке в день. Я пристрастилась к самому процессу. Простые доведенные до автоматизма движения, проясняющие мысли, наполняющие смыслом тишину. Мой офис стоит на кладбище. И там бывает очень тихо.
  Мне в голову показавшаяся мне грустной мысль: мертвая девушка каждый день ходит по безымянным останкам, зарабатывая на жизнь общением с мертвыми. В детстве, когда меня спрашивали, кем я хочу стать, я отвечала - врачом. Как же круто легла карта.
  - А я так не могу. Моя левая рука заклеена никотиновыми и кофеиновыми пластырями. Хотите покажу?
  - Не так чтобы очень.
  Харизма потянулась за пачкой сигарет, вспомнила, что здесь нельзя курить, чертыхнулась, вздохнула.
  - Неизлечимая зависимость, - мрачно улыбнулась она и посмотрела на меня. - Думаете, что я слабовольный человек?
  Я надорвала четвертый стик сахара, высыпала в кофе и размешала.
  - Я думаю, что кофеиновая зависимость - это такой вчерашний день.
  - По-вашему, это смешно?
  Я обратила к девушке каменное лицо.
  - По-вашему, я смеюсь?
  Не забудьте взять в салон самолета влажные салфетки, увлажняющий крем, термальную воду и отличное настроение.
  
  
  Глава 19
  
  В уборной я сменила джинсы на суженные книзу серые спортивные штаны. На борту межконтинентального Боинга будет не только холодно, но и тесно. Спортивные штаны незаменимы, когда вас ждет долгий перелет. Они, к примеру, сделали максимально комфортным мое шестичасовое пребывание в гробу. В армейской парке, спортивных штанах и ботинках на шнуровке я выглядела женским вариантом Федора Гранина.
  Когда была объявлена посадка, мы оказались в начале очереди. Прошли по кишке и попали в мир с белыми стенами, мягкими поверхностями и улыбчивыми людьми в униформе. Совсем как в моих мечтах о достойной тихой старости в пороговской психиатрической лечебнице.
  Обходительные стюардессы разговаривали на сильно искаженном языке. Раньше я думала, что знаю родной язык если не на пятерку, то на твердую четверку. А тут ни черта не понимаю.
  Я тут же пристегнула ремни и сцепила руки в замок на коленях. Из иллюминатора открывался завораживающий вид на крыло и турбины. Только этого мне не хватало. Когда смотришь на крыло в полете, то можешь заметить, как оно, черт побери, трясется. Знаю-знаю, хорошо, что трясется. Если бы оно не реагировало на встречные воздушные потоки, то сломалось бы. Я не знала этого, когда была поменьше, и пережила не самые радостные часы своей жизни при перелете Париж - Порог.
  - Аэрофобия?
  Я немного подумала об этом.
  - И это тоже.
  Харизма посмотрела на меня.
  - Самолет - чрезвычайно надежное транспортное средство. Все технические структуры, узлы и соединения самолета, которые отвечают за безопасность полета, дублированы или даже триплированы. При отказе одного из соединений безопасная посадка возможна на дублирующем соединении.
  - Прошу прощения, но все, что я из этого услышала, это 'при отказе одного из соединений'.
  - Пристегнутый пассажир почти неуязвим, - она улыбнулась.
  - Почти.
  - Вы не слушаете меня.
  - Ага.
  Тридцать минут спустя, в небе, с отстегнутым путем нешуточной внутренней борьбы ремнем, я получила свою минералку. Потом была еда в пакетиках, комплект столовых приборов, стики соли, перца, сахара, зубочистки и салфетки. Все беленькое, чистенькое и скучное. Харизма сняла 'Той Вотч' и положила в сумку.
  - Ритуал, - объяснила она. - Необходимость, если временная разница превышает пять часов.
  Девушка налепила на руку последний пластырь, опустила на глаза повязку для сна и отвернулась. Какая захватывающая беседа, пожалуйста, продолжай.
  У меня была куча времени, и я погрузилась в воспоминания.
  А какая новогодняя вечеринка запомнилась вам больше всего? Мне вот вечеринка в Церкви механизированных. Самое горячее событие уходящего года. Горячее в прямом смысле слова. Церковь механизированных согрела не одно механизированное сердце в ночь с тридцать первого на первое января. Тусовка в лучших традициях: креветки, шампанское, компания неординарных, с отменным чувством юмора людей. Уна Бомбер как душа компании.
  От Церкви не осталось ничего. Когда я говорю "ничего", я имею в виду "ничего". Зерно-поджигатель справилось со своей задачей. Новогодняя ночь запомнилась жителям Порога не только снегопадом, шумными вечеринками в Кварталах и выступлением 'Битлз', а и грандиозным светопреставлением. Помню, как тени, длинные и зловещие, дрожали на дороге, снег был окрашен в цвета 'мигалок', а столб дыма упирался в низкое небо цвета старой крови, словно рука великана в мертвую плоть. Помню, как переплела пальцы с пальцами брата; его кровь на мне, мои слезы на нем. Шок в моих зрачках. Я еще подумала что-то вроде: двойняшки Палисси в одинаковых карнавальных костюмах - из гари и крови.
  Строительство новой Церкви идет по плану. Новая Церковь, новая территория. Я проезжала мимо стройки пару дней назад. Красивое здание из белого камня вырастает не на молитвах, а благодаря нескончаемому притоку бабла и работягам в желтых касках. Не молитвы и вера укрепляют фундамент.
  ЗАО Церковь механизированных заняла целый этаж стеклянного высотного урода на Правом берегу, с панорамным видом на реку. Насколько я знаю, у них там нет распятий, молелен и витражей, зато есть комнаты для совещаний, кожаные кресла, загон послушных "белых воротничков" и "Земляничные поля" в лобби. Бизнес больше не рядят в терновый венец. Я же, к примеру, не драпирую свой офис в черные ткани, у меня нет хрустальных шаров и черных котов. Двадцать первый век, вашу мать. Деловой подход во всем.
  Это еще не все. Я оставила на пепелище бывшей Церкви небольшой букет маргариток. Да, я не просто проезжала мимо. Я приехала навестить того, кто дважды спасал мою жизнь. Этот долг мне никогда не отдать. Я пыталась. Видит Бог, пыталась. Может быть, некоторые люди просто берут, и ничего не могут дать взамен. Может быть, я одна из них.
  Я знаю, что оно останется со мной до конца моей жизни, сколько бы я ни прожила. Чувство вины. И повисшее в пустоте "а что, если бы..."
  А что, если бы Константин остался жив.
  Я и зверолюд, о котором не знаю практически ничего. Который открыл двери в зиму моей нежизни. Который сидел рядом со мной и смотрел, как падает снег, а где-то там, за пушистыми снежными тучами, сверкали мертвые бриллианты - звезды.
  Плохой парень, в коже и сигаретном дыму. Отчаянный, свирепый. Обреченный.
  Девочкам нравятся плохие парни, не так ли?
  Мне захотелось остаться одной, забраться под одеяло и свернуться калачиком. Но, как и от себя никуда не убежишь, так и никуда мне не деться от двухсот душ, летящих вместе со мной через океан в корыте из металла. Я закрыла глаза.
  Запретное слово из шести букв.
  Откуда она приходит и куда уходит? Да и уходит ли? Или остается в виде рубцов, словно после хирургического вмешательства - напоминание о поставленном страшном диагнозе, операции, реабилитации.
  Но кто поставил мне диагноз? Кто провел операцию? Как прошла реабилитация?
  Я не знала ответов на эти вопросы.
  Я жила после выстрела голову и больше не знала ответы ни на какие гребаные вопросы. Мне не только в голову выстрелили. Мое сердце. Оно тоже было застрелено.
  Я чувствовала себя неизлечимо больной. И безгранично одинокой. Эдуард. Мы знаем друг друга годы. Он хороший где-то на семьдесят два процента, мечта любой девушки. И я знаю, что он любит меня. Просто знаю, и все тут. И строю стену между нами. И, чем выше он забирается, тем выше становится стена.
  Сколько раз человек за всю свою жизнь может полюбить? А коматозник?
  Налетчик в маске воскресил во мне то, о чем я запрещала себе думать с той ночи, в декабре. Надежду? Нет. Хуже.
  Веру.
  Кого я обманываю? Поэтому я сейчас здесь, в самолете.
  Потому что вновь верю, что настанет это чертово 'все хорошо', будут расставлены точки вместо троеточий.
  И я узнаю, кто скрывается под маской.
  
  
  Глава 20
  
  Полет длился некоторое время. Харизма отгородилась от окружающего маской для сна и берушами. Свет в салоне приглушен. Все высокоорганизованные существо спят, подложив под голову чисто символические подушки, появившиеся на свет из пластиковых утроб, и видят сладкие-пресладкие высокоорганизованные сны. И я варилась в этой социальной высокоорганизованной жиже уже шесть часов. Гул двигателя как фоновая музыка в супермаркете - замечаешь первое время, потом втягиваешься и начинаешь подпевать. Шторка на иллюминаторе опущена. Сидеть и таращиться на крыло желания не было. Вместо этого я таращилась в экран.
  Кондиционеры слишком сильно охлаждали воздух. Я бы окоченела, будь я чуть менее мертвой. Подобрав ноги и укрывшись чисто символическим пледом, я смотрела 'Темный рыцарь', ела арахис и пила ам-незию со вкусом клубники. Терпеть не могу клубнику, но я нервничала, а когда я нервничаю, я приветствую синдром неспокойных рук. Во-первых, я начинаю перекладывать вещи с места на место, причем, спустя минуту уже не помню, что и куда положила. Во-вторых, начинаю готовить. Да, у меня отсутствует ген хозяйственности, но нервы творят чудеса. Однажды даже в духовке готовила. Представляете, как сильно нервничала? Но, поскольку все вышеуказанное отпадало по причине ограниченного пространства, в которое я была помещена по собственной воле, в здравом уме и протекающем рассудке, я заняла руки-крюки арахисом и сосредоточилась на фильме.
  Или показалось, или что-то действительно стукнуло по иллюминатору? С той стороны. Нет, не может быть. Этот звук прозвучал в моей голове, не наяву. Показалось. Я сделала звук в наушниках громче.
  Это как не думать о белой обезьяне.
  Взгляд тянуло к шторке, и я ничего не могла с этим поделать.
  Поставив фильм на паузу, я сняла наушники, облизала пересохшие губы и коснулась шторки. На пальцах оставались песчинки соли. Чувства обострились, точно на фотографии, на которой в редакторе фотографий выставили максимальную резкость. Я буквально видела, как песчинки соли соскальзывают с подушечек пальцев. Я подняла шторку.
  Оно было там, над турбинами. На крыле. Смотрело на меня, а сокрушительный поток ветра за бортом сдувал с его тела тоненькие струйки дыма. И я поняла кое-что. Прежде чем вскочить и зажать рот рукой, я поняла вот что: в ту ночь оно не смогло выбраться из Церкви. Оно горело вместе с Церковью. Потусторонняя тварь попала в ловушку из наноогня, на закрытую вечеринку зерна-поджигателя. И изменилась. Потусторонний Чубакка больше не был просто потусторонним Чубаккой. Я должна была понять это раньше. В пылающем доме.
  Старина Чубакка родом из ада стал реальней, если это верное слово. Какое именно слово - ад или 'реальней' - решать вам.
  Я вскочила, зажала рот рукой. Вокруг все спали. Так я и стояла, зажимая рот рукой, удерживая рвущийся из глотки вопль, посреди сопящих в две дырочки беспечных пассажиров рейса Зеро - Нью-Нью-Йорк.
  Запах медных монеток. Я отняла руку от лица. Кровь капнула с верхней губы, на грудь. Я натянула рукав свитера на пальцы и вытерла ее. Воистину, черный цвет - лучшее, что случилось со мной за сегодня.
  Споткнувшись лишь раз в узком проходе - о ногу лысого, как шар для боулинга, мужчины, я заперлась в туалете. Плеснула в лицо холодной воды и сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Посмотрела на себя в зеркало. А ты в прихожанах у какого психоаналитика? Вот что читалось в моем взгляде. За минуту я перешла из касты 'легких невротичек' в касту 'невротичек-тяжеловесов'. Седая прядь, лицо словно из бисквитного фарфора, опасные скулы, просвечивающиеся сквозь истончившуюся кожу век сосуды. Слабонервным тут не место.
  - Ну так и проваливай, - проскрипела я своему отражению.
  Я вернулась на свое место. Харизма подняла повязку на лоб и сонно посмотрела на меня.
  - Не спиться, - сказала я, укутываясь чисто символическим пледом. Меня колотило. Харизма взглядом пыталась склонить меня к пояснениям. Я посоветовала себе не мутить воду, улыбнулась и пожала плечами. - Ненавижу летать.
  - 'Темный Рыцарь'? - Она позевала. - Этот фильм как последняя репетиция перед премьерой. Джокер наделал дел.
  Да, реальный Джокер. Собственно, вы знаете вдоль и поперек эту историю, не буду пересказывать.
  - Знаешь, на что должен быть похож ад?
  На салон 'Боинга' 747, в котором все, кроме тебя, мирно посапывают, а тебе хочется заорать, ведь ты только что видела за бортом призрачного киллера. Сукин сын следует за мной через океан? Вип-эскорт. Ублюдок уже сто раз мог оторвать мою седую голову. Так чего же он ждет?
  Харизма помассировала шею, подняла руки и потянулась.
  - Когда ты в отделе галантереи, а рядом отдел очков и часов, везде огромные скидки, а ты опаздываешь на встречу анонимных курцов.
  - А, ну ладно, - я улыбнулась.
  После такого признания и добавить нечего.
  
  
  Глава 21
  
  - Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту Нью-Нью-Йорка. Температура за бортом восемь градусов по Цельсию, время семь часов и двадцать шесть минут утра. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. Благодарим вас за выбор нашей авиакомпании. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки самолета.
  Кто-то вяло зааплодировал. Аплодисменты были заглушены щелчками расстегиваемых ремней. Люди стали вскакивать с кресел как гальванизированные мертвецы из могил, с деревянными конечностями и маниакально-голодным огнем в глазах, доставать сумки, громко переговариваться, дети - орать и плакать. В проходе выстроилась очередь. Караван, обвешанный сумками и детьми.
  Прямо передо мной оказалась маленькая девочка. Никто не держал ее за ручку, никто не помогал тащить большущую сумку 'Томми Хилфигер'. Первым моим порывом было защитить ее, а вторым - наорать на ее родителей за пренебрежение своими родительскими обязанностями. И я, значит, начинаю кудахтать что-то вроде 'Аккуратней, тут ребенок! Смотри, куда, блин, идешь! Тут ребенок, черт дери!' и все такое прочее. Потом я потеряла ее из вида. В терминале я вновь увидела манюню и очень сильно удивилась. Она курила, смеялась и что-то по-китайски тараторила в мобильник. Харизма отвернулась, чтобы не рассмеяться мне в лицо.
  Нью-Нью-Йорк похож на сон во время болезни. Очень странный город. Мы не выходили из аэропорта, но и здесь чувствовалось болезненное очарование мегаполиса.
  Статуя Свободы, кокетливо оголив стройное бедро и поигрывая факелом, модельно позировала с каждой второй псевдоразумной открытки. Прям десерт для глаз. В одном из сувенирных закутков я купила Гранину новую чашку со Статуей Свободы, большой 'Тублерон' и лакрицу.
  Приятное обстоятельство: я растворилась в толпе. Никому не было до меня дела. Никто не кукарекал мне вслед симфонии вроде 'Мерзость перед лицом Господа' или 'Гори в аду, сука'. Приятное разнообразие.
  Мы загрузились в суши-бар. Терпеть не могу суши-бары и еду, которую надо есть палочками, зато здесь можно курить. Для Харизмы это было, как вновь обратиться в веру. В витрине одного из магазинчиков я видела фондюшницу и теперь, вдыхая сигаретный дым, брюзжала об этом обстоятельстве.
  - Фондю - это такое же диско, как и суши. Я испытываю усталое презрение к людям, которые покупают фондюшницы. Во-первых, само слово "фондю" - диско в чистом виде. Во-вторых, вся глупость процесса поедания. Я ела фондю лишь раз, и в тот момент чувствовала себя актером бездарной постановки под названием 'Идиотия в сыре'.
  Харизма заказала рисовую лапшу под соевым соусом, брокколи и курицу. Я - пачку сигарет и кофе. Сигареты мы по-сестрински разделили.
  - Обожаю места, где можно пить и курить в восемь часов утра, не вызывая подозрения, - сказала Харизма, разламывая печенье.
  Я тоже разломала свое. Сигарета в уголке рта кивала, когда я произносила с жизнеутверждающими нотками в своем отупело-заурядном голосе:
  - Послания внутри нет. Что ж, у меня нет будущего, официально.
  Харизма пожала плечами. Опять подумала, что я шучу? Я не шутила. Опять.
  За соседним столиком мужчина в костюме-тройке расправлялся с целой миской лапши. Вот кто мастерски орудовал палочками. Его лицо пересекала грубая татуировка.
  Позже, проходя мимо американского эквивалента 'Фермы', я купила хэппи-мил и с ним в одной руке, другой удерживая на плече сумку, последовала за Харизмой регистрироваться на посадку.
  Еще один марш по кишке, еще один борт самолета. Стюардессы накрашены как участницы финала 'Мисс Вселенная'. Самолет взлетал в дождь. Мне вновь посчастливилось сидеть у окна. На этот раз я попросила Харизму поменяться со мной местами. Желудок прилип к позвоночнику. Я зажмурилась и вцепилась в подлокотники. Беглый взгляд в иллюминатор: земля отдаляется. Я сцепила зубы. Самолет набирал высоту, и смешное чувство в желудке усиливалось. Несомненно, сказывалась усталость, поэтому я намного острее, эмоционально и физически, реагирую на этот взлет. Еще два взлета, две посадки.
  Я пообещала, что потом год моей ноги не будет в аэропорту.
  Когда самолет набрал высоту, и было разрешено отстегнуть ремни, нас тут же стали кормить. На этот момент я не спала уже больше суток, и планировала отрубиться на ближайшие четыре часа. Как только я поняла, сколько времени уже бодрствую, усталость взяла свое, и мне даже не потребовались очки для сна или беруши. Натянув на нос капюшон парки, я закрыла глаза и отключилась.
  Харизма разбудила меня за полчаса до посадки. Опять пристегнуть ремни, опять смешное ощущение в желудке. Сонная, вялая, но худо-бедно отдохнувшая, с красными полубезумными глазами и взлохмаченными волосами, я сидела и смотрела в иллюминатор. В Лос-Анджелесе солнечно и ясно. Игрушечные домики, бассейны, баскетбольные площадки - все это проносилось под нами, крыло еле заметно подрагивало, облака скользят мимо окошка. Все как надо. Я действительно немного прибалдела от гула турбин и переизбытка чирикающих на иностранном языке людей. Ни одного коматозника, семь зверолюдов, остальные - чистенькие.
  У каждого города есть свой запах. Лос-Анджелес пах резиной, асфальтом и выхлопами. Я оценила преимущества путешествия с одной сумкой и, в то время как все караулили свой багаж у лент, мы с Харизмой спустились по крутому, как ацтекская пирамида, эскалатору и попали в зону, из которой только один путь - вперед, во внешний мир. И я, и Реньи остро нуждались в дозе кофеина и углеводов, поэтому по молчаливому согласию притормозили у прилавка со всевозможными углеводными допингами. Круглолицего кучерявого продавца с кожей цвета гречаного меда обволакивал аромат кофе. Мы купили по кофе и по шоколадному печенью, каждое размером с две моих ладони. Большая жирная вкусная хреновина. Мы остановились у входа в терминал и закурили, сумки на плечах, синяки под глазами. Не смотря на природную смуглость, Харизма казалась бледной, зеленые 'авиаторы' на носу, волосы спрятаны под шапкой, кожанка поскрипывает при каждом ее движении. Опасный чтец. Прикончив сигарету в несколько затяжек, она откусила от печенья и хлебнула кофе. Мимо проехал 'шаттл'. Если бы я путешествовала одна, то гораздо раньше задалась бы следующим вопросом: что дальше? Но я была не одна, и позволила себе расслабиться.
  - Что дальше? - спросила я, наблюдая за катящими своим чемоданы люди. А ведь кто-то прилетел домой.
  Жуя, Харизма смотрела куда-то поверх моей головы.
  - Пойдем на стоянку, - ответила она, натягивая шапку-носок на лоб.
  - У нас есть машина, славненько. А дальше?
  - Поедем в гостиницу. Завтра рано утром - в Биг Беар.
  - Конечная цель?
  - Там.
  - Далеко?
  - Три часа. Это в горах. Надеюсь, тебя не укачивает на дорожном серпантине.
  - Нет. Не знаю. В горах, значит. Черт, занесло же его.
  - Занесло нас.
  - Первый раз в ЛА?
  Харизма посмотрела на меня. Терпеть не могу разговаривать с человеком, когда он в очках и глаз не видно. Это как быть запертым в комнате допросов и смотреть сквозь пуленепробиваемое зеркало, по другую сторону которого за тобой наблюдают серьезные парни в форме.
  Нет, я ни разу не релаксировала в комнате допросов. Это должно быть крайне неприятно.
  - Не в первый.
  Меня так и подмывало сказать, какой она восхитительный собеседник и все в том же духе, но у меня было печенье, чтобы занять мой большой крикливый рот, у меня был кофе и два мешка под глазами, и я действительно хотела в этот чертов отель, принять душ и забраться под шуршащие простыни. Да я бы сейчас и в гроб с удовольствием легла, лишь бы ноги вытянуть! На что только не пойдет изголодавшийся по комфорту труп. К черту тебя, клаустрофобия.
  - Коматозник увидел мир, - пробормотала я, когда мы легли на курс стоянки.
  Здесь даже небо было другим. Я не говорю уже о воздухе. Пальмы вместо примелькавшихся тополей. И темнело здесь... грациозно, незаметно. Не как в Пороге, где темнота кралась из подворотен. Здесь же темнота спускалась с неба, в уже облитый электрическим светом мир. Билборды с популярными телевизионными шоу, лица знаменитостей. Сумасшедшее движение, безупречные дороги, блестящие покрышки, везде реклама, свет и светофоры.
  Гостиница находилась в десяти минутах езды от аэропорта. Железным голосом Харизма известила о брони. Ее английский был куда лучше моего. Из окна нашего номера был виден знак LAX. Буквы меняли цвета, вспыхивали и гасли, начинали пульсировать и вновь ярко вспыхивали. Темнело, и цвета соскальзывали в напоенный оранжевым светом воздух Лос-Анджелеса воспоминаниями о Дне Независимости.
  - Круче, чем фонтаны 'Белладжио', а?
  Харизма вошла в комнату, расчесывая волосы.
  - Я не была в Лас-Вегасе.
  Темноволосая ухмыльнулась:
  - У вас в Пороге свой Лас-Вегас.
  - Что случается в Кварталах, остается в Кварталах.
  - Классика.
  Я зачла эту ее попытку казаться благодушной, вежливой и ни разу не социопатом.
  Ванная комната освободилась, моя очередь на персональную реанимацию. Я вытащила из сумки майку, джинсы и косметичку. Харизма уже переоделась в майку и шорты. На правом колене - эластичная сдавливающая повязка. На руках - перчатки. Прихрамывая, она подошла к кровати, села на краюшек и опустила глаза в мобильник. В комнате вполсилы бормотала плазма. Совсем не обязательно заполнять неловкую тишину, когда бормочет плазма, понимаете? Неловкой, впрочем, тишина не была. Просто тишина, повисшая между двумя малознакомыми людьми, связанными одним дело. Между чтецом и коматозником. Две девушки. Странная и еще страньше. Только кто странная, а кто 'еще страньше' утверждать не стану. Я не знала, на какие темы любит щебетать Харизма Реньи. А когда чего-то не знаешь - вали в душ.
  После душа, влекомая дурной потребностью, прихватив телефонную карточку, приобретенную еще в аэропорту, я спустилась в лобби и позвонила домой. Харизма осталась в номере, вытянула свои длинные стройные ноги на постели и листала прихваченную из дома книгу. Я разглядела название - 'Большой Белый Мир'. Дом был недосягаем, остался за океаном, но у меня была лазейка - пористый пластиковый динамик черного глянцевитого телефона.
  - Не можешь и дня без меня прожить?
  - О да, загибаюсь без твоего тонкого юмора.
  - Найдите себе другой объект для приставаний, Маргарита Викторовна.
  - Гранин, я преодолела сто кругов ада, вернее, цифр, чтобы дозвониться к тебе. Учитывай это в следующий раз, как возникнет желание похохмить.
  Его голос стал серьезным - резкая перемена. Его настоящий голос.
  - Как ты, Рита?
  - Устала.
  - Ты далеко, - это был не вопрос.
  - Очень.
  - Не скажешь, где.
  - Я привезу тебе сувениров.
  - А фотографии?
  - Это не развлекательная поездка.
  - Конечно, не развлекательная. В таких ты не бываешь.
  - Что там в 'Темной стороне'?
  - Некому больше отправлять меня на ночную пробежку за тампонами.
  - Это было один-единственный раз! Просто ответь на мой вопрос, черт подери.
  - Клиенты конвейером, никаких происшествий.
  - Как погода?
  - Снежная жуть. Только не говори, что ты в местах менее снежных. Я этого не переживу.
  - Не переживай, не скажу. Я еще позвоню.
  - Иди позагорай, закажи 'мохито', ни в чем себе не отказывай.
  - Не злобствуй. Между прочим, я купила тебе 'Тублерон'.
  - Коварный манипулятор! Ты знаешь, какие у нас с 'Тублероном' серьезные отношения! И нарочно играешь моими чувствами!
  - Ты меня утомил своим монологом. Я кладу трубку.
  В трубке затрещало - Гранин слал мне воздушные поцелуйчики.
  Я хмыкула и положила трубку.
  На обратном пути, в лобби, я попала в толпу супергероев и суперзлодеев. Высокий, шумно дышащий Дарт Вейдер повернул в мою сторону голову, свет хищно бликовал в черной маске. Мимо протопал Чубакка. Кого тут только не было! Я окинула взглядом все это сборище, направляющееся к одному из конференц-залов, и поняла: не хочу обратно в номер. Хоть я и была вымотанной и прибалдевшей из-за скачка через часовые пояса, я не хотела в номер. Гранин прав: капелька развлечений не помешает. Завтра меня ждут дела, а пока я свободна. Впрочем, у меня весьма своеобразное представление о развлечениях.
  Я шла вдоль дороги, в небо то и дело поднимались самолеты, другие садились, воздух было плотным и горячим. Чувство нереальности происходящего жарило мой мозг. Я чувствовала себя одновременно невесомой и тяжеленной. На пути попался 'Сабвэй', и я поняла, какое именно развлечение меня ждет. Под хрустящей корочкой.
  
  
  ***
  
  To be continued...
  
  
  
  
  
  Copyright Анастасия Павлик
  
Оценка: 6.51*6  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"