Penhaus: другие произведения.

История советской номенклатуры и платоновской модели социализма.Часть 3.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
  • Аннотация:
    Номенклатура любит свой рейтинг больше, чем необходимый риск

   История советской номенклатуры и платоновской модели социализма.часть3
  Александр Бек. Новое назначение
  
   -----------------------------------------------------------------------
   М., "Книжная палата", 1987.
   Spellcheck by HarryFan, 15 May 2001
   -----------------------------------------------------------------------
  
  1
  
   Изучая жизнь Александра Леонтьевича Онисимова, беседуя с людьми, более
  или менее близко его знавшими, я установил, что первая неясная весть о его
  смещении пронеслась еще летом 1956 года.
   Молва эта поначалу не подтвердилась. Шли дни, сменялись месяцы,
  Александр Леонтьевич оставался главой Комитета. Однако уже в сентябре
  секретари и референты Онисимова узнали, что (употребим характерное
  выражение времени) решение состоялось: Александру Леонтьевичу отныне
  предназначена дипломатическая деятельность, он вскоре уедет в одну из
  стран Северной Европы. Уже от многих можно было услышать об этом.
   От многих. Но не от самого Онисимова. Он по-прежнему ровно в девять
  утра входил в свои кабинет на втором этаже здания Совета Министров в
  Охотном ряду. К приходу Александра Леонтьевича на его письменном столе
  лежали, как обычно, суточные сводки о работе заводов черной и цветной
  металлургии, о добыче нефти и угля. Опустившись в дубовое кресло с
  жестковатым, крытым искусственной кожей сиденьем (сотрудникам Онисимова
  давно известны его вкусы, нелюбовь к дорогой мебели), он надевал очки, - с
  некоторых пор они уже требовались ему при чтении. Стеклами и массивной
  оправой скрадывались темные полукружия под глазами - след многолетнего
  недосыпания. Его будто выточенное лицо, - столь безупречно правильны были
  все черты, за исключением, пожалуй, лишь верхней губы, несколько впалой,
  коротковатой, - склонялось над столбцами цифр. Маленькая, белая, чуть с
  желтизной, рука, вооруженная карандашом, порой быстро подчеркивала ту или
  иную цифру. Худощавые пальцы чуть тряслись. Нет, это не была старческая
  дрожь - Онисимову исполнилось лишь пятьдесят четыре года, отдельные седые
  ворсинки терялись в его каштановых волосах, разделенных надвое пролегавшим
  слева, всегда безукоризненно прямым, будто выведенным по линеечке,
  пробором. Неотвязная тряска пальцев преследует Онисимова уже несколько
  лет. В спокойные часы дрожь почти незаметна, она усиливается, когда
  Александр Леонтьевич раздражен.
   Медицина не сумела излечить эту странную болезнь. Впрочем, Александр
  Леонтьевич пренебрегал медициной, предписаниями врачей. Дрожат пальцы - и
  черт с ними! Не обращать внимания! Тем более что подергивание пальцев ни в
  малой степени не отразилось на его великолепном каллиграфическом почерке,
  выработанном еще в отрочестве, когда с пятого класса коммерческого училища
  он сумел найти грошовый заработок в переписывании бумаг. Вот и сейчас все
  его пометки совершенно четки, каждая возникающая из-под карандаша черточка
  тверда. Карандаш Онисимова тоже памятен его подчиненным, неизменно самый
  жесткий, отточенный, как пика.
   Левая рука время от времени тянулась к постоянно лежавшей на столе
  коробке сигарет "Друг" с оттиснутой на крышке мордой пса. Не отрывая
  взгляда от машинописных строк, Онисимов чиркал спичку, с привычной
  жадностью затягивался. Он впервые закурил уже немолодым, в 1938 году, в
  дни, когда решалась его участь. Закурил - и с тех пор не мог отвыкнуть.
   Непогашенный окурок еще дымится в пепельнице, а Онисимов уже зажигает
  следующую сигарету. Верный своему стилю - стилю управления, что отшлифован
  десятилетиями, - Александр Леонтьевич отнюдь не ограничивается изучением
  бумаг. Знакомясь со сводками, он то и дело поворачивается к телефонному
  столику, звонит по вертушке, - этим словечком именуются телефоны особой
  правительственной сети, - соединяется с министрами, с начальниками
  главков, требует ответа: почему снизилась выплавка на таком-то заводе,
  почему не изготовлен в срок заказ номер такой-то, из-за чего продолжается
  "непопадание в анализ" новой марки стали? Не довольствуясь объяснениями из
  министерских кабинетов, следуя правилу ничего не брать на веру, он
  нетерпеливо нажимает кнопку звонка, приказывает явившемуся мгновенно
  секретарю связать его, Онисимова, с заводом, вызвать к телефону директора
  или начальника цеха, а порой даже и мастера. У них, заводских людей,
  Онисимов перепроверяет услышанные по вертушке объяснения. Знать дело до
  последней мелочи, знать дело лучше всех, не доверять ни слову, ни бумаге -
  таков был его девиз. Держать аппарат в напряжении - так он сам определял
  свой метод.
   С суточными сводками покончено. Просмотрены и телеграммы. В раскрытом
  большого формата блокноте с черным грифом на каждом листе: "Председатель
  Государственного Комитета по делам металлургии и топлива Совета Министров
  СССР" [название комитета вымышлено, как и названия некоторых других
  учреждений; действующие лица, за исключением тех, которые названы
  подлинными именами, являются собирательными образами; кроме того,
  видоизменены отдельные симптомы заболевания, о котором говорится в романе
  (прим.авт.)] сделано несколько записей, - этими вопросами Александр
  Леонтьевич в течение дня еще будет заниматься. Из стола он вынимает папку
  с материалами о внедрении автоматики в металлургию. Вскоре он погрузится -
  в который уже раз - в изучение графиков поставки оборудования, графиков
  монтажа, пуска, освоения, опять будет звонить, вникать в каждую мелочь,
  нажимать на Госплан, на машиностроительные министерства, вызывать своих
  помощников, давать им поручения.
   На круглом столе, что стоит у стены рядом с книжным шкафом, заполненным
  томами Технической энциклопедии, толстыми справочниками по черной и
  цветной металлургии, минеральному топливу, химии, геологии, аккуратно
  сложена пачка газет. "Правду" Онисимов внимательно прочитывал дома, -
  прочитывал, задымив первой сигаретой, - "Известия" и "Комсомолку"
  просматривал в машине, когда ехал на работу. В служебном кабинете его
  ждали другие московские газеты. Здесь же на круглом столе высилась пачка
  ежедневной прессы промышленных районов - газеты Донбасса,
  Днепропетровщины, Урала, Закавказья, крупнейших индустриальных центров
  Сибири и Дальнего Востока. Вся эта местная печать уже проработана
  секретариатом, подготовлена для Онисимова - цветными карандашами отмечено
  все, что может его заинтересовать. Рядом лежат реферативные журналы
  Академии наук и присланные Институтом информации переводы статей из
  иностранных технических журналов (Онисимов владеет лишь английским). Сюда
  же кладутся новинки Металлургиздата и Углеиздата. Ни одна книга, ни один
  журнал не убираются с круглого стола, пока это не сделает сам Онисимов.
   Покинув свое кресло, он по безукоризненно навощенному паркету, не
  прикрытому ковром, - Онисимов не жалует ковры, считая их предметом
  роскоши, - идет к этому столу. Красивая голова Александра Леонтьевича
  очень крупна, - крупна даже и при его немалом, выше среднего, росте. Шея,
  однако, недостаточно длинна. Из-за этого кажется, что он словно бы в
  вечной опаске вобрал голову в плечи. Порой, когда он сидит, его можно
  принять за горбуна. Нет, он идет не горбясь. Его шаг энергичен, хотя
  несколько тяжеловат. Не дойдя, Онисимов вдруг приостанавливается. Поникла
  большая его голова. Уже раз другой случалось, что тот или иной секретарь,
  открыв невзначай дверь, заставал Александра Леонтьевича в этакой позе, -
  застывшего посреди кабинета, куда-то унесшегося мыслями. По должности
  Онисимов обязан заниматься и перспективами, завтрашним днем индустрии, но
  думы тянут в прошлое. Картины прошлого, невесть как пришедшие на память,
  порой несвязные, все чаще завладевают им.
   Так он и стоит, - одетый в неизменно темный, в полоску, костюм, в
  свежую белую сорочку со всегда твердым накрахмаленным воротничком, с
  темным скромным галстуком. Однажды сын Андрюша, начитавшись Диккенса,
  сказал ему: "Папа, ты одет, как английский клерк".
   Печальный взгляд зеленоватых глаз устремлен на круглый стол. К чему
  теперь все это Онисимову? Вот эти книги - "Бурение скважин", "Магнитное
  обогащение", "Трубосварочные станы"? Или вот этот новый номер "Угля"? Не
  сегодня, так завтра он распростится с углем и со сталью, оставит этот
  пост, этот кабинет.
   Усилием воли Онисимов стряхивает оцепенение, присаживается, надевает
  очки, придвигает газеты, включается в работу.
   Его сотрудники поражены. Александр Леонтьевич руководит с прежним
  напором, с прежней остротой. Он Проводит, как и раньше, совещания,
  добирается, докапывается до мельчайших подробностей дела, по-прежнему
  требователен, резок, ничуть не утрачивает (прибегнем опять к словарю
  времени) оперативности, знакомится со всей специальной литературой,
  подготовляет наметки семилетнего плана, досконально проверяя обоснование
  каждой цифры, словно ему предстоит еще годы возглавлять топливную
  промышленность и металлургию.
   ...Мелькали дети, сменялись месяцы, зеленоглазый, всегда свежевыбритый,
  подтянутый, строгий человек, председатель Комитета продолжал работать,
  источать волю, энергию, держать аппарат под напряжением.
   Лишь поздней осенью, незадолго до тридцать девятой годовщины Октября,
  Онисимов получил давно ожидаемый пакет. Ножницами, вскрыв конверт, он
  прочел бумагу. Да, как он и предполагал, просьба, с которой он,
  инженер-прокатчик, обратился в Центральный Комитет, - просьба предоставить
  любую работу по специальности, - не принята во внимание. С этой минуты он
  поступил в распоряжение Министерства иностранных дел.
   Теперь следовало проверить, все ли будет оставлено в ажуре тут, в этом
  кабинете, куда он уже не вернется. Выполнить последние служебные
  обязанности, последний долг. И он еще занимается некоторыми важнейшими
  делами, опять звонит по вертушке, допытывается, выясняет, подхлестывает,
  распоряжается.
   Потом минуту-другую молча курит. И снова берется за телефонную трубку.
  Необходимо доложить, так сказать, по инстанции, что он сдает пульт
  управления.
   Онисимов соединяется по вертушке с заместителем Председателя Совета
  Министров Тевосяном, который наряду с другими своими обязанностями
  курирует и несколько государственных комитетов.
   - Иван Федорович, решение получил. И подбил итоги. Позволь откозырять.
   Давние товарищи, она разговаривали на "ты". Тевосян сказал:
   - Добро. Когда думаешь явиться я дипломатическому своему начальству?
   - Сегодня же, если не возражаешь.
   - Зачем же сегодня? К чему уж так спешить? Но вообще-то правильно
  делаешь, это не задерживаешься.
   В этих спокойно произнесенных словах Онисимов улавливает не только
  совет дружески расположенного старшего товарища, но и указание. Далее
  Тевосян касается некоторых деловых тем, выслушивает ответы. И в заключение
  говорит:
   - Наверное, до твоего отъезда повстречаемся. Позванивай, не забывай.
   Вот разговор и закончен. Александр Леонтьевич еще раз оглядывает
  письменный стол, кабинет.
   Ну, кажется, хватит: можно ставить точку. Все дела, которые примет на
  ходу заместитель, - и текущие, и перспективные, - ясны. Есть, правда, еще
  одно, отнюдь не самое важное, не принадлежавшее к тем, что записаны в
  правительственных директивах, но для Онисимова все-таки особенные. Опять
  без спросу вторгается картинка прошлого. Александру Леонтьевичу видится
  загорелое горбоносое лицо Петра Головни, или, как его еще зовут,
  Головни-младшего. Складка губ упряма, пол скулой ходит желвак, - таким он,
  Головня-младший, директор завода имени Курако, выглядел в ту памятную
  июльскую ночь 1952 года, когда дерзнул на заседании обличать Онисимова. И
  Онисимов был вынужден... Да, именно вынужден. Впрочем, к чему вспоминать?
  Не однажды он уже замечал за собой этакое: всплывают - и вовсе некстати -
  сдвинутые брови, безбоязненный упрямый взгляд, тяжеловатая нижняя челюсть
  Петра Головни. Что поделаешь, у Александра Леонтьевича есть свои, от всех
  скрытые обязательства перед этим инженером-доменщиком, директором завода.
  Так сказать, обязательства совести.
   Однако сейчас Онисимов, пожалуй, уже не имеет права использовать свою
  власть главы Комитета. Несколько мгновений он колеблется. Затем опять
  снимает трубку, звонит министру тяжелого машиностроения, расспрашивает,
  как идет изготовление мощной воздуходувки для завода имени Курако. Заказ
  министру известен. Известен и Головня-младший, запросивший такого рода
  внесерийную, необычайно могучую и вместе с тем малогабаритную машину,
  которая встала бы по месту в тесноте старой Кураковки. Председатель
  Комитета тотчас получает требуемую справку: заказ выполняется по графику,
  примерно через месяц начнется монтаж, затем испытания.
   - Последи, пожалуйста, сам за этим делом, - говорит министру Онисимов.
  - Вовремя закончи, отгрузи. Пошли лучших монтажников.
   - Есть! Записываю. Будьте спокойны, Александр Леонтьевич.
   - Не подведи. Для меня это дело чести. Мне, возможно, вскоре придется
  уехать...
   Собеседник принимает эту весть без удивления, ограничивается кратким:
   - Угу...
   - Знает, наверное, о его отъезде в тихую чистенькую страну. Александр
  Леонтьевич продолжает:
   - Постарайся по всем статьям дать попадание в анализ. Качество, сроки и
  все прочее. Отнесись к этому, как к личной моей просьбе.
   - Есть! Ставлю три восклицательных знака, Александр Леонтьевич!
   Это был, если не ошибаемся, последний телефонный разговор, который
  Онисимов вел из своего, верней, уже из бывшего своего кабинета.
   Затем он нажал кнопку звонка. На вызов вошел, - как всегда почти
  бесшумно, - заведующий секретариатом Серебрянников. Худощавый, низенький,
  он остановился у стола, чуть склонив наголо бритую, рано полысевшую
  голову. Его связывал с Онисимовым почти двадцатилетний путь секретаря;
  вместе с Александром Леонтьевичем он перебрался и сюда, в здание Совета
  Министров, давно научился схватывать на лету, угадывать, в чем нуждается
  его начальник, умел незаметно подсказать тот или иной ход, отлично
  составлял самые важные бумаги, был безукоризненным помощником.
   Онисимов встал:
   - Разрешите представиться. Советский посол в Тишландии.
   Он мог шутить даже в эту минуту - окрестил Тишландией страну, куда ему
  надлежало ехать. Тотчас он выговорил и ее точное наименование. Мы, однако,
  позволим себе воспользоваться его находчивостью, так и закрепим за этим
  государством условное обозначение Тишландия.
   По своей манере Онисимов сразу перешел к делу:
   - Садись. Я бы хотел, чтобы на первых порах ты мне помог. Поедешь со
  мной?
   Серебрянников не сел. Его голубые, слегка навыкате глаза были скромно
  потуплены. Поза оставалась по-прежнему почтительной.
   Проницательность не изменила Онисимову. Он все понял мгновенно.
   - Предпочитаешь во благовремении расстаться? - Я думаю, Александр
  Леонтьевич, что...
   - Что будешь мне более полезен, если останешься в Москве?
   Да, Серебрянников собирался развить именно такую мысль, подготовил
  именно этот предлог. Впрочем, предлог ли? Бритоголовый заведующий
  секретариатом, в самом деле полагал, что... ну, как бы сказать? Конечно,
  пришла пора преобразований. Все понятно. Но кто знает... Обстоятельства
  еще могут всяко повернуться. И Александр Леонтьевич, смещенный под горячую
  руку, глядишь, возвратится в тяжелую промышленность. А пока... Пока он,
  Михаил Борисович Серебрянников, останется здесь как преданный Онисимову
  человек. При случае будет слать Александру Леонтьевичу письма в эту самую,
  как тот пошутил, Тишландию. И исполнять здесь поручения, просьбы бывшего
  главы Комитета. Ну, а если дела сложатся иначе, если Онисимову не суждено
  более работать в индустрии, - что же, Серебрянников будет чист перед
  совестью, перед людьми и перед вами, Александр Леонтьевич.
   Разгадав с полуфразы эту благопристойную непроизнесенную речь, Онисимов
  сразу отбросил ее. Его бритая верхняя губа приподнялась, обнажив крепкие
  белые зубы. Подчиненным Онисимова был хорошо известен этот его грозный
  оскал. В такие минуты Онисимов наотмашь бил беспощадными словами. Рывком,
  взяв сигарету, он зажег спичку. Она плясала в его пальцах. Так и не сумев
  закурить, он отбросил догоревшую спичку. И сдержал себя.
   - Ступай. И пришли мне две общие тетради. Больше ничего мне от тебя не
  надо.
  
  
  
  2
  
  
   Александр Леонтьевич обедает.
   Тускловатый свет московской улицы проникает в широкие окна, окаймленные
  двойными занавесями - тяжелыми красноватыми, свисающими вдоль косяков, и
  белыми шелковыми, что подтянуты к фрамуге. Длинный обеденный стол, вокруг
  которого разместились двенадцать стульев в полотняных чехлах, покрыт
  белоснежной скатертью. Лоснится паркет, поблескивает стекло и полировка
  буфета.
   В убранстве столовой не найдешь ни одной индивидуальной особенной
  приметы. Онисимов равнодушен к житейским удобствам, к своей многокомнатной
  квартире. Это безразличие разделяет и его жена Елена Антоновна, занимающая
  немалый пост в Управлении подготовки трудовых резервов СССР.
   Хозяева не обставляли квартиру, попросту вместе с этим жильем получили
  и мебель, размещенную по комнатам, чьими то руками. В гостиную, что
  находится рядом со столовой, неделями не заходит никто из членов сети. Там
  так и высится пианино в полотняном чехле и кресла под такими же чехлами
  Красивые цветочные вазы не оживлены цветами, из года в год стоят пустыми
  Дети, иногда забегающие к сыну Онисимова Андрюше, не резвятся, притихают в
  этой квартире. Сюда не приходят гости.
   Впрочем, в последние три-четыре года здесь побывали несколько давних
  товарищей Александра Леонтьевича. Они значились в минувшие времена
  репрессированными, а ныне, после смерти Сталина, - вон на стене висит в
  золоченой раме его писанный маслом портрет со звездами генералиссимуса на
  погонах, - покидали: лагеря, огражденные колючей проволокой, возвращались
  из тюрем, из ссылки. Сам Александр Леонтьевич не испил из этой чаши,
  полоса репрессий, которая вот-вот, казалось, настигнет и его, все же
  прошла мимо.
   Порой тот или иной воскресший товарищ звонил Александру Леонтьевичу.
  Вымуштрованный секретариат Онисимова строго придерживался правила, если
  кто-либо, желавший поговорить с Александром Леонтьевичем, скажет о себе
  "его старый товарищ" или "по личному вопросу", тотчас же докладывать.
  Однажды Серебрянникову изрядно влетело за то, что в подобном случае он
  предпочел не отвлекать Онисимова, ведшего совещание в своем кабинете, и
  лишь позже сообщил о звонке.
   Правда, звонки такого рода были редки. Отрываясь от любого дела,
  Онисимов брал трубку; радушно здоровался, тепло расспрашивал, - самый
  чуткий, обостренный страданиями, унижениями слух не мог бы уловить в его
  повадке, в его тоне малейшую нотку сановности, - листая свой календарь,
  выкраивал вечерок, назначал свидание у себя дома Он за полночь просиживал
  с пришедшими, вспоминая то, что довелось вместе пережать, перебирая
  погибших и живых. И неизменно старался что-то сделать для вернувшегося,
  помогал устроиться, то есть получить приличное жилье, подходящую работу
  или пенсию.
   Затем опять долгими вечерами и днями большие комнаты этой квартиры
  пустовали Дюжина стульев, расставленных вокруг стола, так никогда и не
  служила веселому шумному сборищу, Даже в день пятидесятилетия Онисимова не
  был приглашен ни один гость, в квартире не нарушалась тишина "Холодный
  дом", - так, опять же по Диккенсу, высказался однажды Андрейка. Отца он
  про себя именует "великим молчальником". По воскресеньям в столовой за
  завтраком и обедом сходится семья, но общего разговора не завязывается,
  Порой отец пошутит. Редко-редко он разоткровенничается, о чем-то
  расскажет, вспомнит что-то вслух.
   Сейчас, как и обычно, Александр Леонтьевич ест в одиночестве. Жена
  приезжает обедать позднее, он - ровно в половине второго. Прошли времена
  ночных изнурительных бдений, когда в министерствах и комитетах
  засиживались до четырех-пяти утра, - так работал томимый бессонницей
  Сталин, по распорядку его дня равнялся правительственный аппарат. Онисимов
  обедал тогда по вечерам, а то (домашние помнят эту его шутку), а то и,
  подобно королю Фридриху Великому, на другой день. Ныне особым указом,
  опубликованным во всех газетах, запрещено задерживаться на службе сверх
  восьмичасового срока. Подчиняясь, как всегда, дисциплине, Онисимов все же
  последним выходил из Комитета. Досужие вечера были ему невмоготу, он
  захватывал с работы объемистую папку, набитую бумагами, погружался в нее
  дома.
   Сегодня он не принесет эту папку. Нынче он провел в Комитете свой
  последний рабочий день, попрощался с сослуживцами. Дела принял
  заместитель, никто внове не назначен главой Комитета. Это, пожалуй, еще
  один признак надвигающейся, судя по всему, перестройки. Ее, эту ожидаемую
  перестройку управления промышленностью, уже называют "революционной
  ломкой". Особая комиссия занята разработкой предложений. Онисимов не был
  введен в эту комиссию. И вот теперь... Теперь его вовсе убрали из
  промышленности. Почему же? Почему?
   Он вспоминает о стынущей перед ним тарелке супа. В руке, следуя тряске
  пальцев, пляшет ложка, которую он несет ко рту. Всегда умеренный в еде,
  лишенный каких-либо качеств гурмана, Онисимов проглатывает суп, не ощущая
  вкуса.
   В сторонке стоит, посматривает на хозяина домашняя работница Варя в
  белом, без пятнышка, фартуке, в белой косынке. Варя привыкла, что в будни
  Александр Леонтьевич всегда ест наспех. По утрам уже слышится его
  нетерпеливое: "Скорее, скорее, я опаздываю". После обеда, как правило, он
  ложится на пятнадцать минут. Варя обязана ровно через четверть часа,
  минута в минуту, постучать ему в дверь. Вечерами он иногда приезжает лишь
  переодеться, чтобы укатить на какой-нибудь прием. И опять же спешит.
  Однако в этой спешке никогда не оставит неприбранным снятый костюм,
  обязательно сам повесит в шкаф. Варя не назвала бы Онисимова молчальником.
  Он научил ее приготовлять кофе, заваривать крепчайший чай. Возвращаясь с
  работы, обычно скажет ей несколько приветливых слов.
   Сегодня он обедает медлительно. Хлебнет несколько ложек и задумается.
  Варе он уже сказал, что больше не требуется следить по часам за его
  отдыхом, стучать в дверь кабинета. И пошутил:
   - Скоро поеду отдыхать в одно царство-государство.
   Да, с нынешнего дня он уже не занимается промышленностью. Он не нужен -
  не нужен тяжелой индустрии, любимому делу. Завтра с утра он перейдет
  работать в Министерство иностранных дел, будет готовиться к новой своей
  миссии. А нынче он свободен, непривычно свободен. Почему же? Как могло это
  случиться?
   Да, он высказал мнение, что необходимо соблюсти осторожность,
  постепенность в реорганизации управления промышленностью, не прибегать к
  ломке. Да, он защищал целесообразность существования своего Комитета и
  подведомственных министерств, привел ряд доводов на заседании комиссии ЦК.
  Его выступление, в котором по своей манере он ограничился лишь сугубо
  деловыми соображениями, было встречено молчанием. Но ведь там происходило
  лишь самое предварительное обсуждение. Любое решение - кто в этом может
  усомниться? - он принял бы как дисциплинированный, верный член партии.
  Почему же, почему же его убрали из промышленности?
   Варя приносит второе. Она видит: Александр Леонтьевич очень бледен.
  Румянца он, впрочем, словно никогда и не знавал, не розовел даже на
  морозе, но сейчас обычная, с легкой примесью живой коричневатости, его
  бледнота сменилась землистым оттенком. Что с ним? Онисимов ощущает
  неприятную сухость во рту. Красивого разреза, большие, с желтизной в
  белках, глаза отыскивают графин с водой на буфетной стойке. Замашки барина
  ненавистны Онисимову. Он никогда дома не скажет "принесите мне", "подайте
  мне", сам встанет и возьмет. Так встает он и теперь. Делает шаг-другой к
  буфету.
   Перед ним вдруг все темнеет, ему недостает воздуха, рука судорожно
  тянется к накрахмаленному воротничку, он пытается удержаться на ногах,
  хватается за стул и, роняя его, тяжело оседает на паркет.
  
  
  
  3
  
  
   Полчаса спустя у Онисимова в его домашнем кабинете уже сидит Антонина
  Ивановна Хижняк - опытная седоватая громкоголосая женщина-врач. Когда-то
  она носила военную форму, провела годы минувшей войны во фронтовых
  госпиталях и лишь затем стала работать в лечебнице Совета Министров,
  именуемой запросто "Кремлевкой".
   В течение последних шести или семи лет Антонина Ивановна занимается
  здоровьем Онисимова. Это трудный пациент. Каждую жалобу из него приходится
  вытягивать, что называется, клещами. Когда его спрашиваешь "Что у вас
  болит?", он с улыбкой отвечает: "Ничего". Вызвать его в поликлинику на
  профессорский осмотр - предприятие совершенно безнадежное. Антонина
  Ивановна сама приходила к Онисимову, подстерегала его в обеденный час.
  Александр Леонтьевич встречал ее как добрую знакомую, держался без
  малейшей важности, - чего греха таить, в иных квартирах этого огромного
  жилого здания у Москвы реки, заселенного по преимуществу высшим служилым
  составом разных центральных учреждений, ее, старого военного врача, порой
  коробило обращение свысока, - был живым умным собеседником, вел речь о чем
  угодно, только не о своих недомоганиях. В кругу металлургов, так или иначе
  общавшихся с Александром Леонтьевичем, издавна считалось, что у него
  железный организм. Он и доселе славится физической неутомимостью. Однако
  Антонина Ивановна знает, что эта его слава далека, очень далека от истины.
   Однажды ей все же удалось показать Онисимова известному профессору,
  создателю и руководителю института терапии Николаю Николаевичу Соловьеву.
  Общительный, подвижный, в галстуке бабочкой, с венчиком седых кудрей
  вокруг блестящей лысины, похожий скорее на художника или режиссера, чем на
  медика, он долго выспрашивал, осматривал Александра Леонтьевича. И,
  наконец, сказал: "У вас сосуды и сердце семидесятилетнего старика".
  Настоятельно посоветовав Александру Леонтьевичу изменить режим, он
  добавил: "А самое главное, избегайте сшибок". - "Каких сшибок?" Профессор
  объяснил, что термин "сшибка" введен Иваном Петровичем Павловым. Великий
  русский физиолог, как понял Онисимов, разъяснил явление, которое назвал
  сшибкой двух противоположных импульсов - приказов, идущих из коры
  головного мозга. Внутреннее побуждение приказывает вам поступить так, вы,
  однако, заставляете себя делать нечто противоположное. Это в обыденной
  жизни случается с каждым, но иногда такое столкновение приобретает
  необычайную силу. И возникает болезнь. Даже ряд болезней. К слову Николай
  Николаевич рассказал о некой, специального типа, кибернетической машине.
  Получая два противоположных приказа, машина заболевала: ее сотрясала дрожь
  "Возможно, танец ваших пальцев, Александр Леонтьевич, имеет такое же
  происхождение"
   Молча, подивившись прозорливости седокудрого профессора, Онисимов,
  однако, с ним не разоткровенничался. Впрочем, откровенных разговоров он,
  смолоду замкнутый, давно-давно не вел, умел зажать, затаить переживания.
   Встреча с профессором ничего не изменила в обиходе, в распорядке жизни
  Онисимова. Антонина Ивановна много раз настаивала, чтобы он бросил курить.
  Онисимов отвечал: "Да, да". А в следующее посещение она опять видела
  красную коробку сигарет на его столе и окурки в пепельнице. Впрочем, визит
  Николая Николаевича не прошел совсем без следа: в домашнем кабинете
  Онисимова на книжной полке появился труд Соловьева "Общая терапия" и
  толстенный "Терапевтический справочник". Раскрывал ли их когда-нибудь
  Онисимов, Антонина Ивановна не знала.
   Порой она заглядывала в домашнюю аптечку Онисимовых, находила там
  лекарства, которые давно выписала Александру Леонтьевичу, они покоились
  нетронутыми. В ответ на укоризненный взгляд Онисимов виновато улыбался, -
  среди множества выражений, что могли проступать в его улыбке, бывало
  иногда и этакое мягкое, обезоруживающее.
   Вот и сейчас он сидит перед врачом на диване - жестком, неудобном,
  купленном словно для учреждения, - сидит, расстегнув рубаху, оголив белую,
  подернутую слоем жирка грудь, и любезно, спокойно улыбается, будто не он
  только что свалился в обмороке.
   - Ничего страшного, Антонина Ивановна, - произносит он. - Подвернулась
  нога, оступился, неудачно стукнулся...
   В подтверждение он потирает синяк на лбу.
   - Нога - недоверчиво переспрашивает Антонина Ивановна - Что же,
  посмотрим ваши ноги.
   Онисимов снимает свои безукоризненно начищенные, теплые, на меху
  ботинки, - с некоторых пор он плохо переносит холод, - снимает носки,
  обнажает стопу и голень. Ступни, как и кисти рук, тоже маленькие, почти
  женские. Уже несколько лет он страдает онемением нижней части ног, в
  артериях не прощупывается пульс, это заболевание сосудов называется
  эндартериит. Происхождение эндартериита еще не выяснено медициной, нередко
  это страдание связано с неумеренным курением. Онисимову трудно ходить -
  пошагает десяток минут и вынужден приостановиться, - трудно подолгу
  стоять. Антонина Ивановна с неумолимой настойчивостью дважды заставила
  Онисимову пройти курс лечения. Месяцами изо дня в день по утрам ему
  накладывали повязки со специальными мазями, он так и уезжал на работу,
  где, однако, никто не подозревал, что у Александра Леонтьевича забинтованы
  ноги. Он забросил лечение, откинул бинты, когда обнаружилось, что завод
  "Электрометалл" не справляется с заданием правительства: выплавить особую
  жаростойкую сталь для реактивных двигателей. Отложив все другие дела,
  Онисимов поехал на завод. Там, переминаясь с ноги на ногу, не разрешив
  себе даже чувствовать боль, он, председатель Комитета, инженер-прокатчик,
  часами простаивал на рабочей площадке печи, следя с начала до конца за
  ходом очередной плавки. Каждый вечер он проводил оперативки, учинял
  перекрестные допросы, докапываясь до сути, до некоего ускользающего икса.
  И спустя три недели вернулся в Москву с рапортом: исполнена задача,
  поставленная свыше, получена, льется из печи новая, еще небывалая
  жароупорная сталь. Но свою фамилию вычеркнул из списка тех, кто был
  представлен министерством к государственной премии за эту работу.
  Нетерпимо пресекая попытки подчиненных ему крупных начальствующих лиц, -
  от министров и до директоров, - как-либо не по праву пристроиться,
  примазаться (Онисимов в таких случаях не стеснялся в выражениях) к
  открытиям, изобретениям, усовершенствованиям, которые выдвигались на
  премию, он не позволил и себе стать лауреатом, хотя по общему признанию
  этого заслуживал. За ним знавали изречение: "Уж если ты служака, то будь
  Служакой с большой буквы". И сам он, несомненно, стремился быть таким.
   Антонина Ивановна лишь покачала бы головой, если бы кто-нибудь решился
  предсказать, что ее подопечный без пульса в ногах способен простоять хотя
  бы полсмены у печи. Она и теперь не понимает, как он мог стоять целыми
  днями. В стопе по-прежнему не прощупывается пульс. Суставы с трудом
  гнутся. Она все же их сгибает. Онисимов не покряхтывает, не морщится,
  будто ему вовсе не больно. Нет, это не железный, совсем не железный
  организм. Но человек, несомненно, железный.
   На большом пальце ноги - тоже изящном, продолговатом - когда-то был
  вырезан кусок ногтя. Антонина Ивановна помнит, как переносил Онисимов эту
  очень болезненную операцию - удаление вросшего ногтя. Под ножом он вел
  себя, как каменный. На ногу была уже наложена повязка, боль усиливалась,
  ибо анестезирующее средство постепенно переставало оказывать свое
  действие. Держа руку Александра Леонтьевича, она ощущала его напряжение,
  пробегающий трепет скрываемой боли. Спросила его: "Ну как?" - "Было
  больно". - "А сейчас?" - "Ничего...". Из операционной он отправился прямо
  на работу.
   И теперь, конечно, от него не добьешься жалобы. Несколько мужеподобная,
  обычно шумная, Антонина Ивановна умеет поднять настроение больного. Однако
  требуется ли это сейчас?
   - Вам, Александр Леонтьевич, надо серьезно отдохнуть.
   Признаться, она не уверена в своем предложении. Хронический бронхит
  курильщика, постоянные хрипы, привычный, порою натужный кашель - все это
  на отдыхе под солнцем юга, у моря, где Онисимов любил провести отпуск,
  усугублялось то воспалением легких, то ангиной. Казалось, болезни, которые
  еще как бы не осмеливались тронуть Онисимова, держались на почтительном
  расстоянии, когда его дни были отданы работе, вдруг набрасывались, как
  только он сменял рабочий режим отдыхом.
   - Э, - отвечает Онисимов, - отдохну в своей Тишландии.
   Впервые у него вырвалось: "своей". Он тут же прокашливается, чтобы
  скрыть нотку горечи. Неожиданно кашель становится сильным, мучительным,
  сухим, сотрясает оголенную грудь. Затем приступ утихает.
   - Курение вы обязаны бросить, - говорит Антонина Ивановна. Ее тон
  категоричен. Он усмехается:
   - Приеду когда-нибудь в Москву и доложу вам:
   "Вот, дражайшая Антонина Ивановна, я и не курю!"
   - Александр Леонтьевич, в таком виде я вас не отпущу. Надо наконец
  обследоваться.
   - Ничего. Поеду.
   - Я не могу взять на себя ответственность. Назначим консилиум.
   - Он отрезает:
   - Никаких обследований, никаких консилиумов!
   - В таком случае я лично напишу, что по состоянию здоровья вам уезжать
  нельзя.
   - Не смейте! - кричит Онисимов.
   За ним водится этот грозный, повелительный крик. Онисимов, как мы
  упомянули, уже и сам обращался наверх, просил дать любую работу по
  специальности, но получил отказ. Значит, он обязан ехать. Еще никогда - с
  тех пор, как в шестнадцать лет стал членом партии - он не пытался
  уклониться, ускользнуть от исполнения партийных и государственных решении.
  Не сделает этого он и теперь.
   - Если напишете, - продолжает он, - я вас подведу. Заявлю, что не
  подтверждаю ваших врачебных заключений. И выкручивайтесь, как знаете.
  Думаю, лучше, милый доктор, нам не ссориться.
   И он снова улыбается - теперь с привычной саркастичностью. Ну, что с
  ним делать? Как поступить врачу?
   - Александр Леонтьевич, полежите день-другой. Я вас понаблюдаю.
   Онисимов охотно идет на мировую.
   - Хорошо. Сегодня полежу.
   Антонина Ивановна вновь обретает свою командирскую громогласную
  повадку.
   - Извольте лечь в постель при мне.
   - С вашего разрешения я прилягу здесь. Что же, здесь, возможно, ему
  будет лучше. Серьезная, грубовато скроенная врачевательница с
  неудовольствием вспоминает спальню Онисимовых. В середине комнаты
  расположились две широкие кровати, составленные вместе. По бокам две
  тумбочки. У стен два платяных шкафа. И все. Будто в гостинице.
   Пожалуй, лишь в этом продымленном кабинете можно ощутить некий личный
  отпечаток. Высятся полки, где выстроились книги по специальности, текущая
  политическая литература, сочинения Ленина, сочинения Сталина, так и не
  завершенные изданием, оборванные на тринадцатом томе его смертью. В
  простенке висит скромно окантованная фотография Сталин и Серго
  Орджоникидзе - оба еще молоды, оба в шинелях, оба с черными заостренными
  усами Онисимов когда-то сам отдал увеличить этот снимок, сам нашел для
  него место.
   К дивану приставлен круглый столик. На нем рядом с пачкой сигарет и
  настольной лампой чернеет телефон-вертушка, несколько отличающийся
  плавными формами от обычных аппаратов. Тут же под рукой лежат и две
  книги-новинки по истории советской промышленности, в последнее время
  Онисимов особенно интересовался этой темой.
   Врач соглашается: пусть Онисимов полежит в кабинете.
   - Но сначала, Александр Леонтьевич, надо основательно проветрить.
  Свежего воздуха, пожалуйста, не бойтесь.
   Антонина Ивановна встает, чтобы растворить форточку. Нет, он не
  позволит ей затрудняться этим. Живо поднявшись, Онисимов босиком шагает к
  форточке. И внезапно бледнеет, тьма застилает зрение, он замирает, тяжело
  опирается на стол. Несколько мгновений он отсутствует, взгляд мертвенно
  недвижен. Затем усилием воли Онисимов все же возвращается к
  действительности, погасшие глаза обретают блеск. Врач встревоженно смотрит
  на него.
   - Вы же при мне только что потеряли сознание.
   - Что вы? Ничего подобного.
   Он опять улыбается насмешливо. И словно говорит: "Ну-ка, что ты со мной
  сделаешь?" Да, ничего сделать нельзя.
   Антонина Ивановна наблюдает, как Варя стелет на диване, как Онисимов
  устраивается на этом неудобном жестком ложе. Вот выписаны и лекарства. С
  нелегким сердцем, с неспокойной совестью Антонина Ивановна прощается до
  завтра.
   Она медленно идет через гостиную. Окна уже спрятаны под двойными
  занавесями, в полсвета горит люстра, неярко освещая полотняные чехлы на
  мебели, фигурные пустые вазы. Обширная комната кажется пыльной, нежилой.
  Даже будто пахнет затхлостью.
   В прихожей врач неожиданно встречает Елену Антоновну. Жена Онисимова
  только что вошла, - статная, даже, что называется, дородная, седая, в
  строгом сером пальто, в шапочке серого каракуля. Антонина Ивановна редко с
  ней общается, не застает ее дома, когда посещает Онисимова. Порой женщины
  разговаривают по телефону. На вопрос о здоровье, самочувствии мужа Елена
  Антоновна обычно отвечает: "Сейчас пойду узнаю". Странный ответ. Живут под
  одной крышей, в одной спальне и... "пойду узнаю".
   Теперь от волнения и спешки Елена Антоновна чуть запыхалась:
   - Антонина Ивановна, что с ним?
   - Видны ее хорошо сохранившиеся мелкие зубы. Удивительно, что при столь
  крупном сложении зубы могут быть такими мелкими.
   - До крайности истощена нервная система, - отвечает врач. - Это
  отражается на всем. Сегодня он потерял сознание.
   И словно с кем-то споря, словно стремясь кого-то убедить, Антонина
  Ивановна упрямо добавляет:
   - Даже дважды.
   Серые глаза жены смотрят встревоженно. Обе ладони стискивают руку
  врача.
   - Неужели... Неужели так серьезно?
   - Не знаю. У меня нет ясности. Считаю, что ему надо лечь в больницу для
  обследования. Он не согласен. Я сказала: "Напишу сама, что он нездоров". А
  он крикнул: "Не смейте".
   - Да, этого нельзя.
   Елена Антоновна торопливо снимает пальто, снимает шапочку. На лбу с
  правого края виднеется большое, с кулачок ребенка, захватившее и часть
  виска, синевато-розовое родимое пятно. Жена Онисимова могла бы его скрыть
  ухищрениями прически, но с юности этого не делала. И, как ни поразительно,
  мета не выглядит уродливой, даже чем-то гармонирует с постоянно серьезным,
  чуждым малейших черт кокетливости обликом Елены Антоновны.
   Она повторяет:
   - Нельзя. - Мгновение поколебавшись, понизив голос, объясняет: - Есть
  особые обстоятельства, Антонина Ивановна. Это могут расценить как
  нежелание ехать.
   Причина сформулирована ясно, откровенно, убедительно. Антонина Ивановна
  обезоружена. И все же... Все же хотелось бы не таких логичных, более
  жарких, даже несвязных слов. Впрочем, вправе ли кто-либо требовать этого
  жара? Ведь у Елены Антоновны есть своя жизнь, своя большая деятельность. И
  примчалась же она сейчас с работы, вошла торопливо, расспрашивала с
  волнением, чуть ли не со слезой. Антонина Ивановна не решается ее осудить.
   - До свидания. Пусть он полежит. Завтра зайду.
  
  
  
  4
  
  
   Уже на следующий день, не дав себе хотя бы суток передышки, Онисимов
  включился в новый круг обязанностей, занял небольшой кабинет в
  Министерстве иностранных дел. С ним туда же перебрался один из его давних
  помощников, крутолобый вдумчивый Макеев, обожавший Александра Леонтьевича,
  его острую манеру, пунктуальность, стиль беззаветного, неукоснительного
  исполнения директив, стиль, что, казалось, был у Онисимова в крови.
  Отличавшийся некоторой медлительностью - этим, бывало, вызывавший у
  Александра Леонтьевича вспышки раздраженности, которые участились в
  последние несколько лет, - Макеев с первых же слов, как только Онисимов
  предложил ему ехать с ним, просиял, согласился.
   - Когда же, Александр Леонтьевич, двинемся?
   - Будем ждать команды.
   - Что же мне пока делать?
   - Прежде всего обложись литературой и читай.
   - Так поступил и сам Онисимов. Вместо папок, заполненных докладными
  записками, отчетами о добыче нефти и угля, выжиге кокса, применении
  кислорода и природного газа в металлургических печах, форсированном
  развитии рудных баз, испытаниях твердого ракетного горючего, теперь на его
  письменный стол легли затребованные из архива дела по истории
  дипломатических, экономических, всяких иных связей России со странами
  Северной Европы. Александр Леонтьевич не удовлетворился материалами
  нынешнего века, для него были подняты и архивные подшивки прошлого
  столетия.
   Вместо новинок, посвященных тем или иным вопросам развития
  промышленности, теперь под рукой Онисимова находились книги о стране, где
  ему предстояло исполнять свою новую миссию. Тысячи, десятки тысяч печатных
  страниц заполнили его тесноватую служебную комнату - тоже новую! Кроме
  русской и переведенной на русский язык литературы, он проглатывал и
  издания на английском языке, - пройдя некогда два года практики на заводах
  Глазго и Бирмингема, Онисимов свободно читал и говорил по-английски.
   Казалось удивительным, почти непостижимым, как человек в столь короткий
  срок, в три-четыре недели, еще остававшиеся до отъезда, может пропустить
  через себя, освоить эту бездну материала.
   Ничего, он выдюжит. С ним нечто подобное уже бывало. Его когда-то - это
  случилось вскоре после смерти Серго Орджоникидзе - перебросили в танковую
  промышленность, поручили возглавлять эту новую для него отрасль, которую
  следовало расширить, реконструировать, сделать поистине мощной. Он вот так
  же мобилизовал специальную литературу, погрузился в нее, зарядил свой
  неутомимый мозг, умевший легко выжать квинтэссенцию и вместе с тем
  запечатлевавший, словно на волшебной фотопленке, неисчислимое множество
  подробностей. Уже месяц спустя он разговаривал как специалист со знатоками
  танкового дела. И отнюдь не стеснялся обнаруживать на людях пробелы в
  своем багаже, расспрашивал, умел слушать, продолжал учиться и учиться,
  руководя танковым Главком.
   И когда его вновь вызвали в Кремль, - разве он когда-нибудь забудет
  этот осенний вечер, этот год, 1938 и, аресты, уже вырвавшие одного за
  другим почти всех, с кем работал Серго, - когда Онисимова вызвали в Кремль
  и он, начальник крупнейшего Главка, кандидат в члены ЦК, избранный на
  Семнадцатом съезде, миновав приемную, в которой, будто поджидая его,
  стояли и сидели люди в форме, отворил дверь и увидел спину Сталина,
  прохаживающегося в своих мягких сапогах...
   Долой, вон из головы эти воспоминания, эти мысли! Неужели он, Онисимов,
  не справится с собой? Неужели не заставит свой испытанный, надежный мозг
  служить безотказно, как и прежде? Неправда! Внутренние тормоза еще отлично
  действуют. Легкое усилие воли - и устранены всяческие отвлечения. Вновь
  вниманием Онисимова безраздельно овладевают Тишландия и ее соседи.
   Режим его дня не изменился. Пусть никому не взбредет на ум, что
  сегодняшний Александр Леонтьевич уже не тот, не прежний Онисимов. Как и
  десять, как и двадцать лет назад, он и ныне работал, словно точнейшая
  машина. Входил в кабинет ровно в девять утра, неизменно до блеска
  выбритый, садился в кресло, тоже твердое, как и на предыдущем его поприще,
  доставал сигареты "Друг", надевал очки и читал, читал.
   Для записей-выжимок ему хватило двух общих тетрадей Мелким
  каллиграфическим почерком, достойным демонстрирования, - столь ясна,
  завершена была каждая буковка, - он заносил в одну истерические сведения,
  справки о политических и общественных группировках в Северной Европе, ее
  выдающихся деятелях. Другая тетрадь была отдана экономике государств,
  расположенных в этом углу континента.
   Верный правилам, что издавна стали неотъемлемой характерной чертой
  школы руководителей, к которой он принадлежал, Александр Леонтьевич и
  здесь не удовлетворился лишь бумагой - документами, книгами, статьями. Он
  приглашал к себе в свою временную служебную обитель, затерявшуюся в
  коридорах МИДа, ученых, чьей специальностью являлась страна его будущего
  аккредитования, а также попросту наблюдательных, умных людей, недавно
  побывавших там. Допытывался, входил в разные тонкости, вытягивал,
  выкачивал знания о земле, куда ему предстояло ступить.
   Случались минуты, когда он с тайным удовлетворением отмечал, что
  память, его необыкновенная память, которая в последние годы стала как
  будто немного сдавать, опять превосходно ему служит. Да разбуди его ночью,
  спроси в чистенькой, тинной стране, и мгновенно всплывут сотни имен и
  названий, точные цифры и даты.
   После служебного дня Онисимов забирал книги домой. И снова работал, не
  позволяя себе предаваться отвлекающим навязчивым мыслям.
   Ложился он поздно, в четвертом часу утра, уже не пытаясь разделаться с
  этой застарелой привычкой.
   Ложился, но подолгу не засыпал. В темноте выползали, забирали волю
  думы, которые днем удавалось отогнать.
  
  
  
  5
  
  
   Однажды в бессонный предутренний час Александр Леонтьевич испытал ужас.
   Былое так. Глядя сквозь полуопущенные веки во мглу спальни, Онисимов
  лежал, томимый неотвязными мыслями о том, как могло случиться, что он
  вынужден оставить страстно любимое дело. Захотелось опять их отмести.
  Довольно мучить себя этим. Для таких размышлений у него - он иронически
  усмехнулся в темноте, - у него, наверное, хватит досуга в Тишландии. Он
  велел себе думать о ней, решил наизусть восстановить строки, которые днем
  занес в свои тетради. И вдруг память отказала. В уме не возникло, не
  всплыло ровным счетом ничего. Куда-то канули не только вчерашние или
  позавчерашние заметки, он забыл, начисто забыл даты, имена, экономические
  показатели, все, что вычитал, узнал об изучаемых им странах.
   Страшный провал памяти потряс Александра Леонтьевича. Рукой он провел
  по вдруг увлажнившимся жестким волосам. Надо успокоиться, уцепиться хоть
  за что-нибудь, за одну какую-либо ниточку. Удалось воспроизвести самое
  близкое: цифры выплавки черного металла на заводах Тишландии. Ну, а
  дальше? Он ожидал, что все выпавшее возвратится в один миг, как при
  взблеске молнии. Нет, он лишь медленно, медленно припоминал.
   И не выдержал, вскочил. Ровное дыхание жены доносилось с широкой
  соседней постели. Босой, он неслышно пошел в кабинет, повернул там
  выключатель, бросился к письменному столу, к своим тетрадям, пляшущими
  пальцами раскрыл страницу наугад. И только тут страшные минуты кончились.
  Явилось желанное мгновенное прозрение. Теперь он мог не смотреть в записи,
  они ему разом предстали, опять будто оттиснутые на чудесной фотопленке.
  Закурив, он еще листал, листал, проверяя, экзаменуя себя. Потом замер у
  стола.
   Так Онисимов и стоял - босой в белом ночном одеянии. Незастегнутый
  ворот рубашки открывал грудь, подернутую чуть приметной нездоровой
  желтизной. Большая голова была, как всегда, втиснута в плечи.
   Что же с ним только что стряслось? Чем объяснить эту внезапную утрату
  памяти? Неужели ему столь неинтересна его новая работа? Неужели, исполняя
  долг, он лишь насилует себя? Где же его страсть, всегда отдаваемая делу?
   Ведь назначенный когда-то начальником танкового Главка, брошенный в
  промышленность, ему ранее не знакомую, сумел же он увлечься, отмести
  угнетение. Нет, не отмести, но одолеть. Оно, конечно, гнездилось в душе,
  изо дня в день возрождалось с каждым новым известием об арестах, о почти
  еженощных вторжениях в квартиры огромного многокорпусного дома,
  называемого "Дом правительства", где обитал и он, тоже готовый вот-вот
  разделить участь товарищей. Но Онисимова не трогали. Все его заместители в
  Главном управлении проката - управлении, которым он ведал при жизни Серго,
  - были арестованы, а он по-прежнему свободно ездил в машине по улицам
  Москвы на службу и домой.
   Свободно ли? Элементарная логика требовала умозаключения, если виноваты
  его ближайшие сотрудники, якобы вредившие, значит, виновен и он.
   И Онисимов бросил судьбе вызов. Обратился с письмом к Сталину, написал,
  что, будучи обязан, как требует партия, знать дело до последних мелочей,
  он, Онисимов, несет полную ответственность за каждое распоряжение своих
  подчиненных, ручается головой и партбилетом, что вредительства в
  Главпрокате не было. И просит дать ему возможность доказать это любому, по
  усмотрению Сталина, партийному или судебному расследованию.
   Письмо попало в руки Сталину - это само по себе было особой, нелегкой
  задачей. Затем Онисимова вызывали на допросы, на очные ставки. Потянулись
  ночи и дни ожидания, почти невыносимые. Он в это время стал курить,
  пристрастился к табаку. И все же даже тогда работал со страстью, с
  азартом, заглушая угнетение, тоску. А потом...
  
  
  
  6
  
  
   Потом его вызвали в Кремль.
   Уже присев, растирая остывшей подошвой другую ногу, вовсе похолодевшую,
  он вспоминает тот вечер.
   ...Миновав приемную, в которой, будто поджидая его, стояли и сидели
  люди в форме, - почему, почему сегодня здесь столь многочисленна охрана? -
  он вошел в небольшой зал, увидел спину Сталина. Прохаживаясь, Сталин не
  обернулся на звук отворенной и вновь прикрытой двери. Он еще сохранил
  непритязательную одежду фронтовика, грубоватого солдата - его военного
  покроя брюки, заправленные в сапоги, свисали складками на голенища, - но
  уже приобрел будто нарочито неторопливую повадку, медлительность шага.
   Сталин был в зале не один. Там находился еще человек. Вальяжный, что
  называется, мужчина, он сиял круглыми, без оправы, стеклами очков, плавной
  выпуклостью со лба, зачесанными на косой пробор светлыми волосами,
  маскировавшими раннюю, еще небольшую лысину. Это быт" Берия. Стоя у
  длинного стола, одетый в штатское, он посматривал на Онисимова с улыбкой
  затаившейся в уголках рта. Александр Леонтьевич похолодел от такой улыбки.
   Много лет назад этот человек, тогда скромный; служащий в Баку, прошел,
  как говорилось, проверку у Онисимова, который, еще оставаясь
  политработником Одиннадцатой армии, был в то же время и председателем
  одной из комиссии, занимавшихся перерегистрацией членов партии в Баку.
  Предваряя вопросы Онисимова, Берия выразил желание перейти на более
  трудную, более опасную работу - в Особый отдел армии или в Азербайджанскую
  ЧК. Пойманный на одном-другом противоречии, на вранье, он поворачивался,
  выскальзывал. Товарищ Саша - так в те времена называли Онисимова - пришел
  к убеждению: "Подозрительный тип. Чувствую авантюрист". И не выдал ему
  партбилета. В следующей инстанции тому удалось восстановиться.
   И пока что этот блистающий бывший бакинец лишь преуспевал. Встреча со
  Сталиным в начале тридцатых годов стала решающим рубежом в его
  фантастической карьере Сталин, несомненно, был знатоком людей. Вынашивая
  замыслы, о которых знал только он один, Сталин своим тонким чутьем - слово
  "проникновенность" тут вряд ли подойдет, - по-видимому, быстро, с первых
  же встреч, определил: вот человек, который ему нужен.
   Теперь грузин-бакинец ведал огромной машиной арестов, допросов,
  расстрелов, тюрем, лагерей. С улыбкой он острыми зрачками сквозь очки
  поглядывал на Онисимова.
   Что же, все ясно. Будет последний допрос, что учинит сам Сталин. И не
  со своим шофером, не в своем автомобиле он, Онисимов, уедет отсюда. Не зря
  он, нервно собираясь, проверяя, на месте ли партийный билет,
  удостоверения, пропуск в Кремль, записная книжка, позвонил жене и, не
  сомневаясь, что телефон подключен еще в некую тайную сеть, лаконически
  сказал: "Вызывают. Еду. Будь готова ко всему".
   Наконец повернувшись, Сталин все той же неспешной походкой зашагал
  обратно. Тяжеловатый, несколько исподлобья взгляд смерил Онисимова,
  прошелся по его безупречно начищенным ботинкам, темному в полоску пиджаку,
  подкрахмаленному белому воротничку, облегавшему короткую шею, что
  поддерживала большую голову, уперся в зеленоватые глаза Александра
  Леонтьевича.
   Онисимов не отвел взора. Сталин продолжал медленно идти. Ничто в ту
  минуту не изменилось в его неподвижном, словно бы сонном лице, известном
  по множеству полотен и фотографий, на которых, однако, никто не смел,
  передать крупных щербин, заметных на щеках и под слегка обвисшими, будто
  тяжелыми, исчерна-рыжеватыми усами. Отдельные седые нити в поредевших усах
  и на голове позволяли видеть, сколь редкостно толстым - в толщину конского
  - был его волос. Некоторое время молчание не нарушалось.
   - Здравствуйте, - негромко молвил Сталин. - Проходите ближе.
   - Сесть не предложил.
   Еще раз прошагав к стене и назад, он остановился перед Александром
  Леонтьевичем, начал спрашивать. Вопросы относились к состоянию и
  перспективам танковой промышленности. Теперь лицо Сталина уже не было
  застывшим. Зрачки, еще минуту назад тускловатые, вдруг ожили. Онисимов
  отвечал. Нервное напряжение сказалось на голосовых связках: он говорил
  хрипло. Однако эта же взвинченность стала и собранностью, обострила ум.
  Осипший начальник танкового главка не путался, не запинался, давал точные,
  уверенные объяснения. Ему не понадобилось прибегать к записной книжке,
  чтобы характеризовать положение на том или ином заводе, даже в цехе,
  приводить результаты испытании в лабораториях и на полигонах, называть
  цифры. Он раскрывал Сталину трудности, докладывал о работе над еще не
  найденными, не дающимися конструкторам и технологам решениями. А тот еще и
  еще методично допрашивал, сверлил и сверлил именно эти больные места.
   Крепление гусеничного башмака! И проклятые масляные дифференциалы! Как
  истерзали они Онисимова, как измучились с ними на заводах! Измучились, а
  искомой эффективности все же не достигли! Сталин вытащил и это... Он
  забирался в самую тайная тайных производства. Онисимов четко докладывал,
  не выгораживая себя.
   Меж тем из боковой двери появился нарком обороны, здесь какой-то тихий,
  неприметный, хотя на гимнастерке красовались ордена. Следом вошли и еще
  члены Политбюро. Некоторые держались свободнее, отодвигали с шумом стулья.
  Седенький Калинин прислонился к выступу белой кафельной печи, очевидно,
  теплой, и грелся, сунув за спину ладони. Все молча слушали дознание, что
  не прекращал Сталин.
   Зачем, для чего они сюда собрались? Невольно Онисимов снова подумал об
  угрожавшей ему участи. Наверное, сначала постановлением Политбюро его
  исключат из партии и лишь затем арестуют. Да, вон примостилась у стола
  стенографистка, достала карандаши, приготовила тетрадь.
   А Сталин обнажал, верней, заставлял Онисимова обнажать слабости и
  незадачи советской танковой промышленности. Прессовое хозяйство. Коробка
  скоростей. Отжиг серого чугуна. Броня. Способы испытаний. Почему
  результаты неудовлетворительны? Каковы соответствующие показатели на
  заводах Германии и Америки?
   Несомненно, кто-то основательно информировал Сталина. Кто же? По всей
  вероятности, один из таинственных отделов ведомства, отданного бывшему
  бакинцу, которое, будто всеохватывающий глаз, проникало всюду. Что же,
  Онисимов должен признать: справка была дельной. А Сталин внимательно,
  очень внимательно ее изучил.
   Выспрашивая, Сталин не тронул вопросов, имевших касательство к письму
  Онисимова, к его прежней работе в Главпрокате. В мыслях Онисимов тревожно
  искал ответа; почему же? Впрочем, понятно, - зачем задевать еще и прошлое?
  Он же сам развернул здесь такую картину технических изъянов, что этого с
  лихвой достаточно для обвинения во вредительстве. Или, как тогда
  говорилось, во вражеской деятельности. О достигнутом, завоеванном Сталин
  не спрашивал. Трудовые заслуги, производственные успехи танкостроителей -
  немалые, как мог бы сообщить Онисимов, - остались, не упомянуты:
  дисциплина, ставшая второй натурой Онисимова, повелела ему отвечать лишь
  на вопросы.
   Из кармана брюк Сталин вынул трубку, подошел к столу, выколотил пепел в
  мраморную пепельницу - в тишине гулко отдался этот стук, - повозился с
  табаком. Движения опять были медлительны, или лучше сказать, медлительно
  властны. Так мог держаться только тот, кто знал, что никто его не
  поторопит, не перебьет его молчания.
   Задымила знаменитая сталинская трубка. Тотчас закурили и некоторые из
  собравшихся. Онисимов, разумеется, и помыслить не смел о сигарете.
   Сталин вновь зашагал.
   - Вопрос, думается, ясен, - наконец произнес он. - Что же, товарищи,
  будем решать?
   Не ожидая чьей-либо реплики, он продолжал:
   - Имеется следующее предложение...
   Мышцы грудной клетки Онисимова окаменели, дыхание причиняло боль.
  Мучительно тянуло бросить взгляд на Берию, но победила выдержка - Онисимов
  на него не посмотрел, не покосился. А Сталин, помедлив, повторил:
   - Имеется следующее предложение. Во-первых, преобразовать Главное
  управление танковой промышленности в Народный комиссариат танкостроения...
  Возражений нет?
   И опять выдержал паузу.
   - Второе... Назначить народным комиссаром танкостроения. Товарищи,
  какие будут кандидатуры? Пожалуй, не ошибемся, если утвердим товарища
  Онисимова. Другие мнения есть?
   И заключил:
   - Народным комиссаром танкостроения назначить товарища Онисимова
  Александра Леонтьевича. Возражений нет?
   Онисимов навсегда запомнил этот миг. Самообладание ему не изменило.
  Лишь щеки похолодели. Наверное, он слегка побледнел.
   Только теперь Сталин обратился к нему:
   - Что же, товарищ Онисимов, вы стоите? Садитесь. Будем решать дальше.
   И опять, не ожидая чьих-либо слов, продолжал:
   - Третье... Вменить в обязанность...
   Александр Леонтьевич сел, сунул в рот сигарету. Еще не верилось:
  значит, это уже произошло? Он вошел сюда почти арестантом, а выйдет
  народным комиссаром? Но ведь... Неужели Сталина не поспешили осведомить?
  Неужели ему неизвестно? Придвинув один из лежавших на столе блокнотов,
  Онисимов разборчиво своим каллиграфическим почерком вывел "Товарищ Сталин.
  Мой брат Иван Назаров арестован как..."
   На мгновение перо Александра Леонтьевича приостановилось. Не хотелось
  собственной рукой клеймить Ваню, своего младшего брата от второго
  замужества матери, брата, которого давным-давно он, юный Саша, увлек за
  собою, втянул в партию, а ныне, полгода назад, взятого в тюрьму прямо с
  вокзала, когда Ваня, секретарь обкома, приехал по вызову в Москву.
   Но Александр Леонтьевич тут же подавил сомнения. Перо снова
  заскользило: "...арестован как враг народа. Считаю нужным сообщить об этом
  Вам". Подписавшись, аккуратно промокнув непросохшие чернила, он еще минуту
  выждал.
   Сталин продолжал формулировать:
   - Четвертое... Предложить товарищу Онисимову в десятидневный срок...
  Онисимов встал и передал Сталину бумагу. Тот недовольно покосился,
  развернул, прочел записку.
  
  
  
  7
  
  
   ...Сейчас Онисимов, неодетый, босой, сидит среди ночи на жестком
  диване. На столе раскрыта тетрадь с записями о Северной Европе. В комнате
  тепло, не дует от Окна, скрытого под складками длинной плотной занавеси.
  Но желтоватые, словно неживые ступни коченеют, - уже несколько лет он
  вынужден их кутать. Вот и теперь Александр Леонтьевич тянется за тяжелым
  ворсистым пледом, свернутым возле диванного валика, и укрывает, обертывает
  шерстью больные ступни.
   В нижнем ящике стола хранится один заветный листок. Онисимов выдвигает
  этот ящик, достает переплетенную в искусственную кожу папку, быть может,
  впервые замечает, как потускнели чернила, но все же ясна каждая буковка,
  выписанная тонкими пальцами Александра Леонтьевича. "Товарищ Сталин Мой
  брат Иван Назаров". Наискось листа размашисто брошены несколько строк.
  Почерк и подпись известны по множеству факсимиле. "Тов. Онисимов. Числил
  Вас и числю среди своих друзей. Верил Вам и верю. А о Назарове не
  вспоминайте, Бог с ним. И.Сталин".
   Ваня так и погиб в заключении. Зачахла, умерла в лагере и его жена -
  запальчивая, пленявшая обаянием непосредственности южанка Лиза. Оба
  реабилитированы посмертно. Где затерялись их могилы, неизвестно и поныне.
  Темные, будто сочные вишни, Лизины глаза сейчас видится Онисимову
  настороженными, внезапно потерявшими блеск, словно в предчувствии
  неотвратимого близ кого несчастья - таким был ее взгляд, когда она и Ваня
  в конце тридцать седьмого последний раз сидели у него, Онисимова, вот
  здесь, в этом прокуренном кабинете. Нет, тогда Онисимов еще не курил. Так
  и придется уехать в чужие края, ничего толком не узнав о брате, не имея
  даже его фотографии. Теперь Онисимову жаль, что он уничтожил даже детскую
  - на той карточке Ване, уставившемуся в объектив, было не более десяти.
   "...Верил Вам и верю". Эти слова Сталина были щитом, броней, панацеей
  Онисимова. Или талисманам, как однажды скорее всерьез, нежели в шутку,
  сказала жена Александра Леонтьевича. Свято хранимый листок, которого
  коснулось твердое перо Сталина, столь много значил в судьбе Онисимова, что
  даже Берия, от улыбки которого по-прежнему становилось холодно, уже не был
  властен над его участью.
   Онисимов поднимает голову, смотрит на висящий в простенке, большой,
  скромно окантованный снимок, единственный в его кабинете. Губы под
  жесткими усами Сталина спокойно сомкнуты, а Серго улыбается, он счастлив,
  полон жизни, явственно обозначилась ямка на его подбородке, задорно
  распушились острые усы. Да, были времена, когда, лишь завидя Сталина или
  хотя бы разговаривая с ним по телефону, Серго светлел лицом, озарялся
  влюбленной улыбкой. Александр Леонтьевич это мог бы засвидетельствовать. А
  в конце своей жизни Серго, вдруг, словно потерявший неизменную раскрытость
  души, но и не умевший носить маску, притворяться, уже по-иному - многие,
  кто с ним общался, начали это подмечать, - по иному относился к Сталину,
  неохотно и невесело ему звонил. Александр Леонтьевич и не подозревал, что
  Серго пустил себе пулю в сердце. Это была одна из самых тщательно
  скрываемых тайн, пока на Двадцатом съезде...
   Онисимов тогда сидел во втором ряду среди других делегатов съезда -
  непроницаемый невозмутимый, каким его привыкли видеть. Необычайная
  впечатлительность сочеталась в нем с необычайной скрытостью душевных
  борений. Однако в ту минуту, когда он услышал, что Серго сам покончил с
  собой, вдруг будто кто-то защекотал веки Онисимова. Он ощутил: по щекам
  поползли слезы Пораженный - ведь ему с детских лет не случалось плакать, -
  он не сразу вытащил платок, несколько капель скатились со щек. Давний
  товарищ, сидевший рядом, взглянул на Александра Леонтьевича. Взглянул и
  едва поверил железный Онисимов, этот человек машина, знает слезы.
  
  
  
  8
  
  
   В одиночестве, в тоске Онисимов со своего жесткого дивана все еще
  смотрел на потерявший силу талисман.
   Лишь за полторы недели до смерти Серго Александр Леонтьевич в последний
  раз виделся, разговаривал с ним. И тогда же в доме Орджоникидзе он
  встретился с тем, кто снят возле Серго вот на этой старой фотографии под
  стеклом, с тем, кто впоследствии написал эти разборчивые строки: "Тов.
  Онисимов. Верил Вам и верю".
   Почему же Сталин выделил Александра Леонтьевича? Оттого ли, что
  Онисимов не знал колебаний в борьбе со всяческими оппозициями? Или из-за
  деловых качеств Онисимова, действительно недюжинных?
   Нет, на весы легло и еще кое-что. Один миг... Миг, решивший, возможно,
  участь Онисимова.
   Да, это было его последнее свидание с Орджоникидзе. Онисимов в те дни,
  в феврале тридцать седьмого, только что вернулся из поездки на заводы. По
  телефону он доложил Серго о возвращении. Серго сказал.
   - Приходи ко мне вечером домой. В восемь часов тебе удобно?
   Орджоникидзе неизменно проявлял такого рода деликатность в отношениях с
  подчиненными. Пунктуальный Онисимов прибыл минута в минуту. Серго встретил
  его в коридоре, крепко пожал пухловатой пятерней небольшую руку Онисимова.
  И через заставленный книжными шкафами кабинет, пожалуй, несколько нежилой,
  - подарки, которыми дорожил Серго, плашки первого чугуна Магнитки и
  Кузнецка, первой меди Балхаша, шлифы возведенных заводов заполнили чуть ли
  не всю площадь обширного, крытого черным лаком стола, - повел Александра
  Леонтьевича в свой уютный малый кабинет. Оба сели на диван.
   - Ну, товарищ Саша...
   Серго почему-то назвал его по имени, точно так же, как звал
  давным-давно в армии, когда начальник политотдела дивизии Онисимов казался
  совсем мальчиком, да и Орджоникидзе, член Реввоенсовета Кавказского
  фронта, не знавал еще ни седины, ни грузноватости.
   - Ну, товарищ Саша, где побывал?
   Онисимов принялся рассказывать. Зинаида Гавриловна, жена Серго,
  принесла чай и печенье. Она не вмешалась в разговор, лишь поздоровалась с
  гостем, но Онисимов поймал ее заботливый, чуть обеспокоенный взгляд,
  брошенный на мужа.
   Серго действительно выглядел неважно, был бледноват, под широкими
  глазами наметились отеки, возможно, после сердечного припадка,
  случившегося недавно ночью в наркомате, - Онисимов об этом уже слышал, -
  но сами глаза не потеряли блеска, искрились и вниманием к тому, о чем
  рассказывал Онисимов, и трогающей ласковостью.
   Серго любил порасспросить о людях. Он и тогда - эти последние слова,
  последние вопросы, что Онисимов слышал от него, память неумолимо
  восстанавливала, - он и тогда живо спросил об одном инженере, ровеснике и
  бывшем сокурснике Александра Леонтьевича.
   - Пришлось его вздуть, - сказал Онисимов - За самовольство. Нарушал
  инструкцию. У немцев за такие дела бьют по карману, плати штраф.
   Серго проговорил:
   - Ах, ты немец, ты мой немец...
   Вдруг он вскинул голову. Из большого кабинета приглушенно донесся голос
  Зинаиды Гавриловны. И еще чей-то...
   Серго быстро поднялся:
   - Извини, пожалуйста.
   И покинул комнату Минуту другую Онисимов просидел один, не
  прислушиваясь к голосам за дверью. Но вот Серго заговорил громко,
  возбужденно. Его собеседник отвечал спокойно, даже, пожалуй, с нарочитой
  медлительностью. Неужели Сталин? Разговор шел на грузинском языке.
  Онисимов ни слова не знал по-грузински и, к счастью, не мог оказаться в
  роли подслушивающего. Но все же надо было немедленно уйти, разговор за
  стеной становился как будто все более накаленным. Как уйти? Выход отсюда
  лишь через большой кабинет. Александр Леонтьевич встал, шагнул через
  порог.
   Серго продолжал горячо говорить, почти кричал. Его бледность сменилась
  багровым, с нездоровой просинью румянцем. Он потрясал обеими руками, в
  чем-то убеждая и упрекая Сталина. А тот в неизменном костюме солдата
  стоял, сложив на животе руки.
   Онисимов хотел молча пройти, но Сталин его остановил:
   - Здравствуйте, товарищ Онисимов. Вам, кажется, довелось слышать, как
  мы тут беседуем?
   - Простите, я не мог знать...
   - Что же, бывает. Но с кем вы все же согласны? С товарищем Серго или си
  мной?
   - Товарищ Сталин, я ни слова не понимаю по-грузински.
   Сталин пропустил мимо ушей ату фразу, словно она и не была сказана.
  Тяжело глядя из-под низкого лба на Онисимова, нисколько не повысив голоса,
  он еще медленнее повторил:
   - Так с кем же вы все-таки согласны? С ним? - Сталин выдержал паузу. -
  Или со мной?
   Наступил миг, тот самый миг, который потом лег на весы. Еще раз
  взглянуть на Серго Александр Леонтьевич не посмел. Какая-то сила, подобная
  инстинкту, действовавшая быстрей мысли, принудила его. И он, Онисимов, не
  колеблясь, сказал: "С вами, Иосиф Виссарионович".
   Нет, к чему терзать себя. Зачем эти воспоминания, эти думы? Впереди
  утро, работа. Онисимов смотрит на две общие тетради. Он заставит себя
  вложить душу и страсть в это свое новое дело.
  
  
  
  9
  
  
   Проникая по праву писателя во внутренний мир Онисимова, куда Александр
  Леонтьевич почти никого не допускал, автор, думается, не изменяет
  исследовательскому строю этой книги. Воображение, догадка опираются и тут
  на верные источники, порою на документы, что носят название человеческих.
  О происхождении, характере одного из таких документов, переданные мне, я с
  разрешения читателя, скажу несколько позже: сама повесть подведет нас к
  этому.
   А теперь следует исчерпать тему "предотъездные дни Онисимова". Сообщу
  известные мне последние подробности, которые сюда относятся.
   В рабочее уединение Онисимова, в его временное пристанище на шестом
  этаже МИДа, нередко врывались телефонные звонки. Звонили давние
  сподвижники Александра Леонтьевича: и тугодум Шехтель - начальник
  Управления изобретательства и рационализации, и министр стали, вечно
  румяный Цихоня, и начальник Главруды длинный Стремянников, да и многие
  другие. Сколько раз Анисимову когда-то приходилось говорить им резкости,
  отчитывать, подхлестывать и наедине и на совещаниях, а они, гляди-ка, не
  таили обиду, не забыли его, своего ныне оставленного строгого шефа,
  выказывали ему внимание, подавали о себе весть по телефону.
   Готовящийся к отъезду Онисимов живо вступал в эти телефонные беседы
  Услышав чей-либо знакомый голос, он снимал очки, садился поудобнее -
  куда-то отодвигаясь, затуманивалась очередная страница все о той же
  Северной Европе, - легко переключался в свою прежнюю любимую, совершенно
  особенную сферу штабной работы в индустрии, вновь как бы пребывал в своей
  стихии. Ему рассказывали о новостях, советовались с ним Он интересовался
  тонкостями дела, опять по своему правилу вникал в технологию, в
  организацию производства, в завод скую практику. Не менее охотно он
  углублялся, если разговор этак поворачивался, и в вопросы
  междуведомственных отношений, ронял как бы невзначай словечко о том, какой
  требуется ход, чтобы скорее получить или, что называется, пробить нужное
  постановление. Тут его советы бывали особо проницательны, метки.
   По тону собеседников, по другим признакам Онисимов с удовольствием
  угадывал: они его числят в строю, считают, что он еще вернется в индустрию
  Он и сам этому верил. Разговоры с товарищами были для него словно живой
  водой, он возбуждался, неожиданно становился словоохотливым, шутил.
   Иногда и он позванивал своим бывшим подчиненным.
   - Ну, как вы там живете? Чем заняты? Что сегодня у вас самое трудное?
  Как с этим справляетесь?
   И опять слушал, советовал, опять будто вдыхал воз дух индустриальных
  штабов и сернистый газок металлургических печей.
   Как-то он снова соединился по телефону с министром тяжелого
  машиностроения и, поговорив о том о сем, спросил:
   - Как поживают наши три восклицательных знака?
   - Вы это о чем? - Видно, далеко не единственное дело было у министра
  отмечено восклицательными знаками. Однако он тотчас сообразил? -
  Воздуходувка для Кураковки? Начали, Александр Леонтьевич, контрольную
  сборку. Кстати, ваш Петр Головня вытрясает мне душу телеграммами, просит
  разрешения послать своих людей на сборку, чтобы присматривались и уже
  осваивали. Не знаю. Наверное, будут пока только мешать.
   - Опять двадцать пять. - Онисимов любил эту приговорочку. - Пожалуйста,
  сделай, как он просит.
   - Есть, Александр Леонтьевич. Записываю.
   - Обойдешься без восклицательного знака?
   - Продиктую сейчас же телеграмму. Вот уже и секретарь ко мне шагает.
   - Фу-ты ну-ты, какая оперативность.
   - Было у кого учиться, Александр Леонтьевич. Подобные признания
  смягчали душевную боль.
   - Однако чем ближе придвигался день отъезда, тем замкнутей, мрачней
  становился Онисимов. Иногда он пошучивал, острил, но глаза были невеселы.
   Получая впервые заработную плату в МИДе, Онисимов раздражился, - ему
  была выписана дополнительная сумма за знание иностранного языка. Он
  издавна, еще будучи начальником главка и затем министром, ненавидел всякие
  подобные надбавки, не допускал ни для себя, ни для своего аппарата
  никакого добавочного вознаграждения. Александр Леонтьевич остался себе
  верен, и на новой службе: не принял деньги, которые кассир намеревался ему
  вручить сверх жалованья. Всякие уговоры желчно отстранил. Английский он
  знает едва удовлетворительно, даже скорей слабо, и вообще в каких-либо
  сомнительных надбавках не нуждался, назначенный ему оклад и без того
  достаточно высок.
   Готовый, лишь последует команда, тотчас улететь, он счел необходимым
  понаведаться к зубному врачу. Крепкие зубы Онисимова, некогда
  миндально-белые, приобретшие из-за многолетнего курения кремовый отлив,
  нуждались в двух-трех пломбочках и были приведены в полный порядок.
   Однако медицинское обследование он так и не прошел. Рентгеноскопия
  грудной клетки и желудка, клинический анализ крови, электрокардиограмма -
  всем этим Онисимов пренебрег. Удивительное дело: любой советский гражданин
  не мог бы получить заграничный паспорт, не представив справку о здоровье,
  а у советского посла ее не спрашивали. Назначение состоялось - эта формула
  заменила всяческие справки.
  
  
  
  10
  
  
   Отличавшийся неодолимым пристрастием к чистоте, постоянно появлявшийся
  в свежеблиставшем белом накрахмаленном воротничке, верный таким
  воротничкам и в командировках среди заводской пыли и окалины, менявший их
  там по два-три раза на дню, он имел и еще схожую слабость: любил быть
  безукоризненно подстриженным. Из года в год, с тех пор как он возглавил
  Комитет металлургии и топлива, Онисимов стригся в парикмахерской,
  расположенной в здании Совета Министров, пользовался услугами одного
  степенного пожилого мастера. Следовало и теперь, накануне отъезда,
  подставить шевелюру ножницам.
   Сидя в своем новом кабинете, пробегая очередной труд о Северной Европе,
  он провел пальцами по слегка заросшему затылку. Конечно, надобно заехать в
  парикмахерскую. Но не хотелось входить в здание, где располагалась прежняя
  его резиденция, подниматься по знакомым гранитным ступеням уже не
  председателем Государственного комитета, а человеком, которому пришлось
  уйти отсюда, уйти от руководства индустрией. Может быть, постричься в
  другой парикмахерской? Онисимов с досадой поймал себя на таких колебаниях,
  на недостойном, как он считал, малодушии.
   Девизом его жизни была безупречность. Всегда поступать так, чтобы сам
  себя не мог бы ни в чем упрекнуть. А уж замечание, высказанное сверху,
  даже малейшее, мягкое, причиняло ему жестокую боль.
   Однажды он докладывал заместителю Председателя Совета Министров СССР
  Тевосяну об исполнении ряда государственных заданий. Каждый месяц в
  установленный день и час Александр Леонтьевич входил в кабинет Тевосяна,
  расположенный в здании Советского правительства в Кремле, здании, над
  которым постоянно вьется красный флаг. Они, Тевосян и Онисимов, были
  металлургами - один сталеплавильщиком, другой прокатчиком, когда-то оба
  принадлежали к близким соработникам Орджоникидзе и, как и Акопов, Лихачев
  и еще несколько питомцев Серго, остались нетронутыми в лихую годину
  арестов. Давние товарищеские отношения не означали, однако, что Онисимов
  мог ждать от Тевосяна какой-либо, хотя бы ничтожной поблажки. Малорослый,
  смуглый, с глянцевито поблескивающей, черной, как тушь, шевелюрой и такими
  же угольно черными, небольшими, характерными для армянина усами,
  заместитель Председателя Совета Министров был столь же строг с Онисимовым,
  как и с любым подчиненным. Всю жизнь он звался Иваном Товадросовичем, но
  Сталин, подписывая указ о награждении Тевосяна званием Героя
  Социалистического Труда, исправил его отчество на "Федорович", превратив
  таким образом - уверенный, что и сие ему подвластно, - покойного
  Товадроса, бакинского ремесленника, в Федора.
   Обычно Александр Леонтьевич с честью выдерживал ежемесячную
  немилосердную проверку Тевосяна, не получал замечаний, оставался, как
  всегда, безупречным.
   Так было и в тот раз. Покончив с деловым разговором, Тевосян откинулся
  в кресле, дружелюбно улыбнулся, и спросил:
   - Роман "Далеко от Москвы" читал?
   - Нет, Иван Федорович, не пришлось.
   - Не пришлось? Напрасно. Хорошая книга.
   Онисимов был больно задет таким, казалось бы, совсем незначительным,
  мимолетным "напрасно", распорядился, вернувшись к себе в Охотный ряд,
  немедленно достать роман и, выключаясь из оперативной текущей работы,
  прочитал его в две ночи.
   Щепетильно требовательный, Александр Леонтьевич не прощал себе ни одном
  неточности. Признаться, он и поныне, вспоминая иногда другую, тоже не
  столь давнюю минуту, мысленно постанывает.
   Было так. Как-то ему позвонил Сталин:
   - Хочу послушать, товарищ Онисимов, ваши соображения о новой
  металлургической базе и Восточной Сибири.
   - Когда, товарищ Сталин, я обязан доложить.
   - Ориентировочный план у вас составлен? Онисимов предпочел скромно
  ответить: - Еще не план. Некоторые наметки.
   - Ну, наметки так наметки. Через неделю, скажем, вы будете готовы?
   С увлечением, с напором, словно бы утроенным, - Александр Леонтьевич
  неизменно обретал этакое белое каление, когда получал личное задание
  Сталина, - стянув силы и проектных центров, и науки, и своего аппарата,
  он, говоря языком министерств и комитетов, готовил вопрос. Были подытожены
  и в ночных бдениях и в дневные часы различные, порой требовавшие ряда лет
  расчеты, исследования, проекты. Занося необходимые сведения-выжимки в
  записную книжку, непрестанно продумывая, с чем он придет к Сталину, строя
  в уме доклад, Онисимов придал ясность и блеск свойственный ему особенный
  блеск деловитости - обоснованиям будущего восточносибирской металлургии.
   Подошел назначенный Сталиным вечер. Александр Леонтьевич четко и нервно
  собирался. Он вез с собой некоторые справки и заключения, переписанные на
  лучшей, отборного сорта бумаге. Ни единой помарки в таких документах,
  которые шли в Совет Министров и тем более непосредственно Сталину,
  Александр Леонтьевич не допускал. Малейшая ошибка машинистки, описка, и он
  нетерпимо возвращал бумагу в машинописное бюро, чтобы ее перестукали
  заново. Так прошлой ночью три-четыре цифры были исправлены пером
  начальника финансового отдела. Уже следовало ехать, уже за Александром
  Леонтьевичем зашел один из его заместителей, будто ничуть не
  взбудораженный, но все же насупленный старик академик Челышев, тоже
  вызванный к Сталину, а сводная смета - этот важнейший документ - еще не
  была принесена. В столь волнующий день нервничали и машинистки, портили
  опечатками лист за листом. Наконец, со свежими, только что из-под валика
  страницами примчался запыхавшийся, с красной повлажневшей лысиной начфин.
   - Александр Леонтьевич, пожалуйста!
   - Вы все проверили? Лично вы сами?
   - Каждую цифирку, Александр Леонтьевич. Онисимов метнул взгляд на
  стенные часы, времени почти не оставалось, однако он крикнул:
   - Дайте счеты. Посчитаю.
   Присев в своей министерской приемной к столу, поглядывая в смету, он
  стал пересчитывать. Лишь щелкали, летали с поразительной быстротой
  костяшки счетов. Затратив на это несколько минут, убедившись, что итог
  сошелся, он не без удовлетворения произнес:
   - Теперь в ажуре.
   И скрепил смету инициалами. И бережно присоединил ее к немногим
  бумагам, которые вез с собой в новехонькой кожаной папке. И уже в машине,
  держа папку на коленях, еще переживая последние минуты сборов, заключил,
  обращаясь к сидевшему рядом Челышеву:
   - Знают мое правило: доверился - погиб! Из-под лохматых бровей Челышев
  на миг показал маленькие глазки:
   - А я вот доверяюсь и, как видите, ни черта не погибаю.
   Полчаса спустя Онисимов уже стоял у карты, распластавшейся до потолка,
  и, порой пользуясь указкой, сжато, точными сухими фразами, приводя
  наизусть нужные цифры, излагал Сталину план возведения металлургических
  комбинатов на Восточно-Сибирском плоскогорье.
   Сталин сохранил прежнюю привычку - слушал, похаживая. Ему уже
  исполнилось семьдесят лет. Седина завладела толстыми его волосами, не
  помиловав ни бровей, ни обвисших усов. На кистях сухих рук и рябом лице
  были заметны пигментные пятна. Однако его облик - Сталин был одет в китель
  с погонами, в брюки навыпуск с красными лампасами - отнюдь не казался
  немощным. Величественность вопреки низкому росту, низкому лбу стала его
  второй натурой. С годами усугубилась свойственная ему с некоторых пор
  медлительность шага, скупость жеста. Разговаривая, он теперь не
  поворачивал к собеседнику головы, никого этим не удостаивал. Казалось, за
  его спиной незримо реяли великие дела эпохи, которую уже именовали не
  иначе, как сталинской. Он и теперь, под конец жизни, опять выдвигал
  небывалые задачи, опять форсированным маршем вел страну в новый переход.
  Дикая тундра и тайга суровой Восточной Сибири, индустриальное преображение
  этих огромных, почти не заселенных пространств - гуда давно обращалась его
  мысль. Необычайно мощный комплекс энергетики, химии, лесохимии и
  металлургии - такой представала ему пустынная пока Восточная Сибирь. Уже
  немало лет разрабатывались главные проектные ориентиры. Ныне Сталин
  требовал отчета, готовил, не оставляя других планов, исподволь зреющих,
  эту наступательную операцию, сражение на Востоке.
   Теперь в отличие от довоенных годов Сталин слушал министров или других
  понадобившихся ему лиц и диктовал решения не в зале заседаний, где
  присутствовали члены Политбюро, - он отбросил даже эту формальность. В
  старости нелюдимый, Сталин впускал к себе в свой кабинет, вот как и
  сейчас, наряду с вызванными для доклада еще лишь двух-трех приближенных.
   Сообщение Онисимова слушал вместе со Сталиным и сидевший в кожаном
  кресле Берия. Погрузневший, несколько обрюзгший, он, хотя уже и обладал
  маршальским званием, по-прежнему носил штатскую одежду, добротный, сшитый
  но моде пиджак. Искусный зачес светлых волос прикрывал просвечивающую
  лысину. Голубые холодные глаза сквозь круглые без оправы стекла взирали на
  Онисимова.
   Ведая, как и раньше, органами внутренних дел - Сталин еще со времен
  тридцать седьмого года поставил их как особое свое орудие над самыми
  высшими органами партии и государства, - Берия постепенно стал охватывать
  и ряд народнохозяйственных задач, год от года более крупных. Ни одно
  большое строительство уже не обходилось без его участия. Распоряжаясь
  Главным управлением лагерей, сосредоточивая на ударных стройплощадках
  неисчислимые колонны заключенных, он командовал возведением новых мощных
  гидростанций, или, как говорилось тогда, великими стройками коммунизма. В
  этом, - позволим здесь себе строчку авторского отступления, - пожалуй,
  обнаженно выступал трагический парадокс времени.
   Впрочем, Онисимов, тот, каким он был тогда, докладывая Сталину проблему
  восточносибирской металлургии, не знавал даже и мыслей о парадоксах, о
  противоречиях эпохи. От вопросов, которые могли возмутить его, коммуниста,
  разум и совесть, он уходил, ускользал простейшим способом: не мое дело,
  меня это не касается, не мне судить. Любимый его брат погиб в тюрьме, в
  душе он оплакал Ваню, но и тогда остался твердым в своем "Не рассуждать!".
  Для него не было пустыми словами выражение "солдат партии". Позже, когда
  вошло в обиход "солдат Сталина", он с гордостью и, несомненно, по праву
  считал себя таким солдатом. И каждую встречу со Сталиным острейше
  переживал.
   Берии он бдительно остерегался. Они, два члена ЦК, разговаривали на
  "ты", но эпизод тридцатилетней давности - "не могу вам, Берия, доверять!"
  - не был, конечно, забыт ни тем, ни другим. Онисимов отлично знал, что
  Берия лишь выжидает случая, чтобы расплатиться, расправиться с ним. Однако
  для этого требовалось дозволение Сталина, хотя бы молчаливое. Александр
  Леонтьевич так и жил в атмосфере непрестанной опасности, привык, что днем
  и ночью над ним занесена рука. Но Сталин Онисимова не отдавал. Сталинский
  листок, сохраняемый Онисимовым, продолжал действовать, оберегая его.
   Чувствуя полную внутреннюю собранность, Онисимов, подчас прерываемый
  вопросами прохаживающегося генералиссимуса, четко докладывал главные
  данные проекта. Вот он указкой очертил недавно открытое в излучине Ангары
  железорудное месторождение. Называя на память разведанные и предполагаемые
  запасы тамошних руд, нуждающихся в обогащении, он неожиданно уловил еле
  заметную усмешку на тонких втянутых губах старика Челышева. Что такое?
  Неужели он в чем-то ошибся?
   Невольно Онисимов вновь взглянул на карту. Да, он показал не тот изгиб
  Ангары Потрясенный оплошкой, он хотел тут же ее исправить, но Сталин
  произнес:
   - Сколько электроэнергии возьмут ваши обогатительные фабрики?
   Онисимов, не затрудняясь, назвал интересующую Сталина величину.
   - Эти показатели, товарищ Сталин, выведены на основе опыта наших лучших
  обогатительных и агломерационных установок.
   - На основе опыта... - не то вопросительно, не то недовольно сказал
  Сталин. - Опять, значит, будете жечь уголь, чтобы выпекать агломерат?
   - Однако других способов, - ответил Онисимов, - в распоряжении
  металлургов пока нет. Товарищ Челышев, надеюсь, подтвердит.
   Челышев ограничился кивком.
   - Таким образом, показатели, - продолжал Онисимов, - принятые нами...
   Сталин, однако, не дослушал.
   - Что же выходит? - перебил он. - Получим огромное количество энергии
  от Енисейской гидростанции, от Ангарского каскада. А кто ее будет
  забирать? Металлургия?
   Он говорил, не повышая голоса, но в тоне сквозило раздражение. Упрекнул
  Онисимова в том, что тот предпочитает тратить дорогой уголь в то время,
  как следовало бы шире использовать в металлургических процессах
  электричество. По-прежнему недовольно протянул:
   - На основе опыта...
   Прошелся, отчеканил:
   - Опыт - хорошая штука, но таких условий, которые металлурги получат в
  Восточной Сибири, такого избытка электричества еще нигде не существовало.
  А новые условия требуют и новой технологии, нового опыта. Не так ли?
   Удовлетворенный своей речью, ее ясностью, логичностью, он последние
  слова произнес уже без раздражения. Потом подошел к столику, на котором
  рядом с папкой Онисимова стояла початая бутылка боржоми, налил четверть
  стакана, отхлебнул.
   - Так вот, товарищи, - ваша задача: всюду, где возможно, повышать
  энергоемкость. Почему бы, например, нагревательные печи и колодцы не
  перевести на электричество?
   Как и в других случаях, он опять выказал знание деталей производства.
  Онисимов лишь кратко ответил:
   - Есть!
   - Надо и в доменном деле искать способы применения электричества. Как
  ваше мнение, товарищ Челышев, можем ли мы в какой-то мере заменить кокс
  электричеством?
   Челышев сказал:
   - У нас, товарищ Сталин, существует поговорка: начальник доменного цеха
  - это хороший кокс.
   - Эту вашу поговорку я слышал уже много лет назад... По-вашему, значит,
  нельзя использовать для доменной плавки электричество?
   - В малых печах возможно.
   - А в больших нельзя?
   Капризные нотки явно слышались в этом вопросе. Сталин, привыкший, что
  все и вся склоняется пред ним, сейчас сердился, что технология не хочет
  ему повиноваться. Челышев, однако, под этой нависшей грозой сохранил
  спокойствие. И даже ироничность.
   - Можно, - сказал он - Все можно, товарищ Сталин, если прикажут. Но
  будем сидеть без чугуна.
   Берия приподнял белесые брови. Глаза сквозь круглые стекла смерили
  Челышева, перебежали на Сталина.
   Однако гроза не разразилась. Сталин прошелся, опять обратился к
  Онисимову, велел показать энергетический баланс.
   Конечно, поведение Сталина, его вопросы с несомненностью
  свидетельствовали, что применение электричества в металлургии вскоре
  станет или, пожалуй, уже стало новым увлечением, новым коньком Хозяина.
  Александр Леонтьевич засек это в уме. Однако в те минуты по-прежнему
  мучился оплошкой, которую совершил, очерчивая изгиб Ангары. И пока шел
  разговор о проектных основах будущей далекой металлургической базы, он все
  не выпускал из рук тонкой длинной указки. Но уже было неуместно
  возвращаться к географической карте.
   А после, сидя рядом с Челышевым в машине, вынесшейся из Кремля, он сам
  себя казнил.
   - Ужасная ошибка. Непонятно, как я обмишурился.
   - Бросьте. Ерунда.
   Да, старик обладал легким характером, промашка Онисимова представлялась
  ему и впрямь ерундой. Но Александр Леонтьевич не мог себе ее простить, был
  совсем убит. Как он допустил такую кляксу? Он, не переносящий ни малейшей
  небрежности ни в чем! И где же, перед кем!
   - Бросьте, - с той же добродушной грубоватостью повторил Челышев -
  Никто же не знает, что вы ткнули не туда.
   - Но знаю я! Этого достаточно.
   И еще немало дней терзался, страдал.
   Сейчас, рассеянно глядя в окно своего нового, так и не обжитого
  кабинета, на улицы Москвы, уже присыпанные первым ноябрьским снегом, следя
  за медленным полетом снежинок, Он Онисимов спрашивает себя: скоро ли,
  наконец, настанет время, когда его мысли будут сосредоточены только на
  деле, ему ныне порученном? Он заставляет себя придвинуться к непривычно
  малому письменному столу, заваленному трудами о некой, ничуть его не
  влекущей северной стране. Да, надо побороть эту несобранность, ему
  несвойственную.
   В самом деле, намереваешься, например, подстричься, и вдруг на ум
  приходит фраза, оброненная когда-то Теосяном, или устремленный на карту
  Восточной Сибири непроницаемый взгляд Сталина.
   Приходится постоянно быть настороже, не давать воли видениям, которые
  ежеминутно готовы нахлынуть. И заниматься делом! И если уж пора стричься,
  то с этим больше не тянуть!
   Разумеется, Онисимов мог бы позвонить в парикмахерскую Совета Министров
  и вызвать на дом мастера, уже ему привычного. Так и поступали иные
  сотоварищи Александра Леонтьевича, принадлежавшие наравне с ним к высшему
  служилому кругу. Однако Онисимов никогда к подобным вызовам не прибегал,
  ему претила эта барственность.
   И вообще, почему не пойти в парикмахерскую? Именно в Совет Министров!
  Именно в ту! Где же, черт возьми, его достоинство ничем не запятнанного
  члена партии?
   Полчаса спустя по вылощенному автомобильной резиной асфальту, на
  котором не залеживался снежок - его тотчас убирали, - машина Онисимов
  подкатила к каменной серой громаде в Охотном ряду. Онисимов в темной
  мягкой шляпе, в зимнем пальто с неброским, недорогим черным барашковым
  воротником быстро взошел по знакомым ступеням. Его сухощавое, бледное лицо
  казалось невозмутимым. Кто-то, спускаясь навстречу, поклонился Александру
  Леонтьевичу. Тот улыбнулся, приветливо кивнул. Его вид как бы гласил: да,
  был работником промышленности, отвечал перед партией и правительством за
  металл, за топливо, а ныне получил новое важнейшее государственное
  поручение. И точка! И ничего более!
   Порою, опять отвечая с улыбкой на поклоны, он прошел светлым широким
  коридором в парикмахерскую. Разделся, сел в кресло к своему мастеру,
  достал сигарету, чиркнул спичкой, огонек заходил, заплясал в его худощавых
  пальцах - непросто дался Онисимов этот марш сюда. Неожиданно в памяти
  возникло: "избегайте ошибок". Э, их разве избежишь?
   Степенный мастер, в отличие от многих собратьев по профессии не щедрый
  на слова, - эту его особенность ценил Александр Леонтьевич, - накинул
  простыню на плечи Онисимов тронул рукой его каштановые, или точней,
  желудевого, тона волосы, пригляделся, затем ножницами стал подравнивать
  затылок. В какую-то минуту, когда парикмахер легчайшими касаниями бритвы
  срезал отдельные волосинки вдоль отчетливой, строго прямой линии пробора
  на левой стороне головы, Онисимов проговорил:
   - Все не седею?
   - Да, седина почти вас не берет. Но отлив, Александр Леонтьевич, уже не
  тот.
   - Какой отлив?
   - Вы извините, масла уже нет.
   - Какого масла?
   - Ну, блеск не маслянистый. Сухой. И волос хрупкий, не тот.
   Словно проверяя себя, парикмахер вновь тронул пальцами прическу
  Онисимова, помедлил и спросил:
   - Вы часом не прихворнули, Александр Леонтьевич?
   Впоследствии Онисимову не однажды припоминался этот вопрос.
  
  
  
  11
  
  
   В середине ноября правительство северной страны прислало, наконец,
  официальное согласие принять Онисимова в качестве представителя Советской
  державы - так называемый агреман.
   С этого момента интересующие нас события обрели стремительность.
  Агреман, насколько автору удалось установить, был получен в пятницу, уже в
  субботних утренних газетах под рубрикой "Хроника" появилось сообщение о
  том, что Онисимов назначен послом, в субботу же ему были вручены все
  документы, вылетать предстояло во вторник рано утром.
   Обнаружилось, разумеется, множество мелких забот, которыми еще
  следовало заняться в оставшиеся до вылета дни. Список недоработок,
  заключительных дел заложил несколько страниц, испещренных каллиграфически
  четким почерком Александра Леонтьевича. Опираясь на свой маленький штат,
  тоже отправлявшийся вместе с ним в чинное северное государство, Онисимов с
  неутомимой методичностью приводил дела к совершенной ясности, к ажуру -
  это бухгалтерское словцо, равно как и металлургическое "попадание в
  анализ", принадлежало к излюбленным его выражениям, - вымарывал пункт за
  пунктом.
   Конечно, этому легиону мелочей, медленно редевшему, этой последней
  расчистке было предназначено и воскресенье. Он сам аккуратнейше упакует
  свои чемоданы, не в его обыкновении сваливать на кого-нибудь такую работу.
  Однако один час Александра Леонтьевича, воскресный завтрак, по издавна
  заведенному порядку (разумеется, если Онисимов не находился в отъезде)
  принадлежал семье, Или, верней, сыну Андрюше. Онисимов включил и это в
  список дел, его рукой было записано:
   "Побыть с А.".
   Заглянем же к началу этого предотъездного совместного завтрака в
  обширную столовую Онисимовых. Сквозь оба больших окна, вдоль которых
  свисают раздвинутые красноватые плотные занавеси, проникает тускловатый
  свет предзимнего городского утра. Из двенадцати стульев, обступивших
  покрытый камчатой скатертью стол, сейчас заняты лишь два. Сдвинут и
  третий, дожидающийся хозяйки дома.
   На своем постоянном месте с краю стола сидит Александр Леонтьевич.
  Свежевыбриты его неполные, скорей впалые щеки, он бреется сам каждое утро,
  из этого правила не бывает исключений. Дома все уже привыкли к нездоровой
  желтизне его лица. Он одет по-деловому в свой обычный служебный костюм.
  Ортодокс скромности - такое прозвище было дано ему, товарищу Саше, еще в
  армии, - он годами носит вот эти залоснившиеся сзади до блеска темные в
  полоску брюки и столь же вытертый пиджак. Зато сорочка свежохонькая. Войдя
  первым в столовую, он захватил с собой несколько сегодняшних газет, но
  теперь отодвинул всю пачку, доложил перед собой очки и молча смотрит на
  сына, который уселся напротив.
   Лицом, да и всем спадом Андрей не напоминает отца. Слегка вьются светло
  русые волосы, тонкая кожа, на которой чуть рдеет румянец, кажется
  девичьей. В серых глазах то и дело проступает живая игра. Во взгляде
  Андрея порой можно прочесть и неуверенность или, пожалуй, некое
  вопросительное выражение. Подбородок его мягко очерчен. И будто для
  контраста с этими нежными чертами задорно вздернут нос. Конечно, все это
  вовсе не отцовское. Да и не материнское.
   Что же все-таки в нем, этом нешумном мальчике, онисимовского? Он
  выдался в своего деда Леонтия Онисимова, русского бродячего плотника,
  искателя не то правды, не то счастья, который бог весть какими судьбами
  был занесен из вятских лесов в Харьков и там женился до страстной любви на
  украинке Анне, или Ганусе, как ее называли подруги. Темнобровая Анна,
  ставшая матерью, стала и коренником семьи, находила заработки и
  непутевому, непрактичному мужу, и себе, постоянно ходила на поденщину или
  брала стирку домой, выбивалась из нищеты. Свою устремленность к цели,
  энергию она вместе с точеным лицом передала Александру. А потом также и
  Ване. Но вот маленький Андрей игрой наследственности перенял дедовские
  черты.
   В характере Александра Леонтьевича, казалось бы, однолинейном, целиком
  подчиненном лишь одной страсти-работе, таилось и несколько неожиданное
  качество: глубокие родственные чувства. Никто не догадывался, как остро он
  горевал по несчастному, погибшему в заключении брату. Эта душевная ссадина
  и поныне не зажила. Зная за собой эту привязчивость, Александр Леонтьевич
  все же не ожидал, что рождение ребенка - столь позднее - вызовет у него
  сильные переживания. Приезжая со службы обедать, Александр Леонтьевич брал
  на руки, прижимал к себе теплое маленькое тельце, приникал к нему губами.
  А если не заставал малыша дома, шел в его комнату и там, притворив дверь,
  подносил к лицу его подушечку, дышал милыми запахами. В дальнейшем, когда
  в мальчике пробудилось сознание действительности, мысль, отец не проявлял
  так бурно своих чувств. Постоянная замкнутость взяла свое.
   И вот его сын уже старшеклассник. Александр Леонтьевич смотрит на него
  скоро и паспорт получать... А беленькая, чуть с румянцем физиономия
  выражает что-то неопределенное, неоформленное, детское. Не скажешь, куда
  он устремлен, каким он станет, где проляжет его путь. Чего только в нем не
  намешано! Иногда увлекается и техникой, как-то стал мастерить какие-то
  модели и, не доведя до ума, бросил. Любит книги, читает порою запоем,
  главным образом художественную литературу. Этим тоже он вышел не в отца.
  Да и не в мать.
   Сам-то Александр Леонтьевич уже в тринадцать лет впрягся в лямку
  заработка, сумел и заканчивать коммерческое училище, и помогать семье. А в
  шестнадцать уже избрал свою дорогу, стал верным солдатом партии
  большевиков. Избрал до конца дней.
   Андрюша смотрит на задумавшегося отца, но не впрямую, как-то искоса.
  Машинально водит по скатерти пальцем (такой жест был и у Вани), то
  поднимает, то опускает глаза. В этом взгляде, как и в чертах лица, тоже
  сквозит неопределенность, нерешительность, некая противоречивость. Мальчик
  испытывает к отцу и любовь и жалость, но пора бездумного преклонения
  миновала.
   В ожидании завтрака Александр Леонтьевич поворачивает тарелку, чтобы на
  нее падал свет, сдувает померещившуюся ему пылинку, тщательно протирает
  салфеткой. Когда-то эта свойственная Онисимову брезгливость, его почти
  маниакальное пристрастие к чистоте восхищали сына. Вечно трудившийся,
  беззаветно преданный работе, постоянно, днем и ночью, будто трехжильный,
  занятый на службе, отец раньше был недостижимым примером, непогрешимым
  авторитетом для Андрюшки. Затем обожание надломилось. На смену явилось
  иное, более сложное или, лучше скажем, не совсем и сейчас еще сложившееся
  отношение.
  
  
  
  12
  
  
   Когда ж сыновнее обожание пошатнулось? Как это было?
   Сидя вот так же за воскресным завтраком тому назад четыре года, или,
  пожалуй, уже почти пять лет, третьеклассник Андрюша, отхлебнув кофе, вдруг
  звонко сказал:
   - Папа, а вчера Головешка наврал про тебя.
   - Который? - нервно спросила Елена Антоновна.
   - С ее легкой, а быть может, тяжелой руки "головешками", звались все
  члены семьи Головни, даже старший из братьев Алексей Афанасьевич, первый
  заместитель Онисимова, человек куда более приемлемый, нежели склонный
  дерзить Петр - директор Кураковки. "Наврал" про Андрюшиного отца
  "головешка", с которым мальчик водил компанию во дворе, - Ленька Головня,
  сын Алексея.
   - Что же ой сказал? - произнес. Онисимов, храня спокойствие.
   Оказалось, ничего особенного. Просто описал эпизод, действительности
  недавно приключившийся.
   Произошло вот что. На прошедшей неделе Онисимов, министр стального
  проката и литья, поехал со своим первым заместителем - Головней-старшим -
  на межведомственное совещание к министру путей сообщения, который, кстати
  говоря, был одновременно и секретарем Центрального Комитета партии. Снова
  напомним, что в те годы - годы, когда старел и до рассвета не спал Сталин,
  - день и ночь для значительного слоя высших служащих ничем не отличались:
  механизм управления не приостанавливался до утра. Совещания, созываемые в
  двенадцать, а то и в час ночи, стали обыденностью. За полночь началось и
  бдение у министра путей сообщения. Было широко известно, что он любил
  поговорить, поэтому заседания у него особенно затягивались. Наперед зная,
  что отсюда до света не выберешься, Анисимов и Головня, приезжавшие каждый
  на своей машине, обычно одну из них отправляли восвояси: пусть шофер
  поспит - с тем, чтобы на другой вместе возвратиться по домам, благо и жили
  они рядом, в разных подъездах многокорпусного здания у Москвы реки.
   Предугадка оправдалась и на этот раз. Говорливый министр лишь в шестом
  часу утра объявил совещание законченным, потом еще порассказал, не спеша,
  что-то назидательное из своей практики и, наконец, отпустил приглашенных.
   Огромные квадратные часы на башне министерского здания у Красных ворот
  показывали уже больше шести, когда на улицу гурьбой вышли крупнейшие
  клиенты железных дорог, высшие командиры хозяйственных штабов. Нежно
  пригревало поднявшееся уже солнце, московская весна набирала силу, воздух
  был по-утреннему свеж, из близкого сквера доносился запах вскопанной
  влажной земли Утреннее оживление уже охватило город.
   Другие участники совещания быстро разъехались, а наши два металлурга,
  недоуменно поглядывая по сторонам, продолжали стоять на тротуаре.
  Случилось так, что в это утро они остались без машины. Оба шофера уехали,
  понадеявшись, очевидно, друг на друга Что делать?
   Нескончаемой цепочкой люди шли к полукруглому, словно раковина эстрада
  для оркестра, строению на противоположной стороне площади, строению, над
  которым виднелась большая буква "М". Ба, это же метро! Не долго думая,
  широконосый, с веселыми, ясными вопреки бессоннице глазами Алексей
  Афанасьевич предложил:
   - Едем на метро. Как раз доберемся к "Библиотеке Ленина". А там мы уже
  дома.
   И министр со своим первым заместителем двинулся в метро.
   Знакома ли тебе, читатель, толкучка раннего шестичасового московского
  метро? В семь утра на многих предприятиях начинается рабочий день, люди
  торопятся к проходным. Толпа повлекла руководителей министерства, однако,
  не дойдя до касс, они приостановились. На них зашумели:
   - Чего встали на дороге?
   Сопровождаемые бесцеремонными толчками, недовольными возгласами, они
  выбрались в сторону и, не без юмора переглядываясь, занялись поисками
  денежной наличности. Жизнь обоих складывалась так, что можно было обойтись
  без карманных денег. Специальный буфет, так и именовавшийся спецбуфет,
  обслуживал без всякой оплаты коллегию министерства, чем, скажем к случаю,
  Онисимов никогда ни в малой мере не злоупотреблял: попросит принести
  стакан чая, крепкого, как деготь, и бутерброд с сыром. Да несколько пачек
  сигарет. И этим ограничится. И сослуживцы так или иначе, следовали его
  воздержанности.
   Первый заместитель обнаружил, наконец, завалявшуюся в кармане трешницу.
  Встав в очередь, подошли к кассе. Онисимов спросил:
   - Скажите, сколько стоит билет до "Библиотеки Ленина"?
   Кассирша взглянула на этого прилично одетого пассажира:
   - У нас, гражданин, все билеты в одну цену.
   А сзади уже нервничали, торопили.
   - Сколько же?
   Кассирша не поверила, что с ней разговаривают серьезно:
   - Вы что, смеетесь? Пятьдесят копеек.
   Так вот, с грехом пополам, билеты были взяты, Кто-то отдавил Онисимову
  больную забинтованную ногу, когда втискивались в вагон. Он перенес это
  стоически Ему ли, знавшему работу у жарких печей и в разливочной канаве
  ему ли морщиться от каких-то минутных, ничтожных неудобств? И, вздернув
  верхнюю губу, показав крепкие зубы, он улыбнулся отжатому в угол своему
  спутнику, который с комическим сокрушением покачивал головой.
   На станции "Библиотека Ленина" они покинули метро.
   Вон на той стороне Москвы-реки возвышается их мрачноватый, в темной
  облицовка, без единого украшения многооконный дом, детище тридцатых годов.
  Среди прочих пешеходов они идут по тротуару: Онисимов неизменном темном в
  полоску пиджаке, в несмявшемся за ночь, будто только что надетом, твердом
  белом воротничке, в недорогой кепке - ни дать, ни взять пунктуальнейший
  заводской служащий, отправившийся с утра пораньше на работу, - и
  сутуловатый, наделенный, что называется, медвежьей статью Головня,
  улыбающийся чему-то, может быть, попросту этому солнечному дню, нежданному
  приключению - прогулке, обмундированный в полувоенный, защитного цвета,
  добротный костюм.
   Поглядывая на Кремлевскую стену, на очерченный парапетом пустынный в
  этот час проезд в Боровицкие ворота, они, пересекая площадь, зашагали
  напрямик к Каменному мосту. Но почему вдруг с разных сторон поднялась
  трель милицейских свистков? И почему к нечаянным путешественникам бегут
  милиционеры?
   - Стой! Куда вас понесло?
   Два руководителя министерства оторопело остановились.
   - Разве здесь нельзя пройти?
   Как и в кассе метро, их неведению не поверили и тут. Вышколенные
  московские милиционеры с подозрением оглядывали странных нарушителей. Даже
  принюхивались: не шибает ли спиртным? Нет, ровно бы ни в одном глазу.
   - Кто вы такие, москвичи?
   - Да.
   - И не знаете, где надо переходить? Первый раз, что ли, вышли на улицу?
   Ответом было смущенное молчание.
   - Предъявите паспорта.
   Паспортов, однако, не оказалась ни у того, ни у другого. Досадуя, но
  сохраняя всегдашнюю невозмутимость, Александр Леонтьевич протянул свое
  удостоверение члена правительства. На миг милиционеры склонились над
  раскрытой твердой книжечкой. Затем вытянулись по струнке, взяли под
  козырек, остановили движение транспорта на площади, почтительно провели к
  мосту заплутавшую пару.
   Эту-то историю Андрейка узнал во дворе от Головни-сына. И за семейным
  завтраком спросил:
   - Папа, ведь это неправда?
   Онисимов кратко ответил:
   - Этакий казус был.
   И "казус" действительно был. Чему удивляться, помня ушедшие времена?
   В семье больше об этом не говорили. Однако что-то в облике отца,
  которому Андрей безгранично поклонялся, вдруг померкло. Мальчик, наверное,
  и сам не смог бы объяснить, почему именно тогда в его мысли об отце
  впервые вторглась критическая нотка. Еще неясная, невнятная...
   Андрей и теперь уважал, любил отца, но... Но вот и сейчас неприятно,
  что папа сидит рядом с этим полотном в золоченой раме, полотном, где
  выписан во весь рост в форме генералиссимуса Сталин, сложивший на животе
  руки. Андрей следит, как отец вытирает тарелку, снимая какую-то едва
  видимую, а то и совсем не существующую пылинку. Неприятно... Но кто знает,
  не стало бы еще неприятнее, если бы отец поспешил убрать этот портрет, как
  это уже сделали в некоторых квартирах по соседству. Мальчик смутно
  улавливает душевную драму отца. Жалость к нему, такому осунувшемуся и
  словно бы посеревшему с лица, колет, щемит мальчишечье сердце.
  
  
  
  13
  
  
   Так они и сидят, помалкивая, пока в столовую обычным деловым шагом не
  входит Елена Антоновна.
   Сколь помнит Андрюша, он всегда видел мать подобранной, подтянутой. Она
  и сейчас такова: поседевшие волосы гладко причесаны, отвороты светлой
  блузки выпущены поверх серого жакета. Рослая, постоянно выпрямленная, она
  и дома нередко носила строгий костюм, не жалуя так называемые домашние
  платья. Ее суховатому облику противоречили, пожалуй, лишь щеки, несколько
  обвисшие, - в них было что-то бабье, как бы свидетельствующее, что и ей,
  опытной деятельнице, не имевшей, ни единого взыскания за все тридцать пять
  лет своего партстажа, ведомы и переживания женщины, тревоги матери.
   На нее смотрит и Александр Леонтьевич. Точно такую же прическу, не
  заслонявшую синевато-розового родимого пятна на краю лба, Елена носила и
  треть века назад, когда Онисимов впервые увидел ее на каком-то совещании в
  райкоме, - носила, как бы объявляя. "Ничего перед партией не таю". Это ему
  понравилось, что-то в душе отозвалось. Помнится, мысленно он определил.
  "Твердый товарищ". Общаясь на партийной работе, сблизившись в жаркой
  борьбе против оппозиции - сначала троцкистской, потом зиновьевской, и,
  наконец, объединенной, - они в некий день предстали миру мужем и женой.
  Пожалуй, это был брак не по любви, а, так сказать, по идейному, духовному
  родству. И Онисимов не обманулся. Теперь, много-много лет спустя, он мог
  бы убежденно повторить раннее свое определение "Твердый, надежный
  товарищ".
   Елена Антоновна и в нынешнее утро вопреки немалому числу забот,
  вызванных приближающимся отъездом мужа, не пренебрегла своей безотменной
  воскресной материнской обязанностью: побывала в комнате сына, проверила,
  как он поддерживает порядок у себя в бельевом шкафу, на письменном столе и
  на книжной полке. Направляясь к Андрюше и мужу, к оставленному для нее
  месту хозяйки, она держит в руке том Сочинений Ленина в темно-коричневом с
  золотым тиснением переплете. И, усевшись, положив книгу, произносит:
   - Очень отрадно, что ты начал читать Ленина.
   Елена Антоновна сказала сыну "отрадно", но в ее взгляде, осторожно
  посланном мужу, можно уловить беспокойство. Онисимов ее понимает без слов.
  Мало ли теперь молодых фрондеров, распустившихся без твердой руки,
  предвзято подбирающих выдержки из Ленина. Андрею не сообщается о
  родительских опасениях Мать, приподняв со скатерти темно-коричневый том,
  отчитывает мальчика за другое:
   - Хорошо, что ты интересуешься сочинениями Ленина, но нельзя же
  проявлять неуважение к книге.
   - Неуважение? - робко откликается сын. Появляется Варя в белом
  переднике, в свежей белой косынке. Ловко разложив по тарелкам сосиски и
  картофельное пюре, она бесшумно исчезает за дверью. Можно продолжать
  разговор. Голос Елены Антоновны не по возрасту звонок. Даже теперь, когда
  ей перевалило за пятьдесят, порой на собраниях она удивляет силой и
  чистотой голоса. Сейчас в просторной, с высокими потолками столовой каждое
  слово хозяйки явственно звучит:
   - Ты сунул ее в кучу других книг и, как видно, забыл, что она
  существует.
   Андрей, этот увалень, вместо того чтобы аккуратно нарезать сосиску,
  берет ее в руку и надкусывает. Отец безмолвно его останавливает.
  Материнская нотация продолжается.
   - Если ты взял у папы с полки этот том... Повторяю, мы только рады. Но
  почитал и изволь сразу же поставить на место. Вдруг взрослым эта книга
  потребуется. Ты понимаешь?
   Мальчик согласно кивает. Мать позволяет себе приступить к завтраку.
  Однако назидание не закончено:
   - Кроме того, если желаешь что-нибудь запомнить, заведи тетрадь и делай
  выписки. Нельзя же портить книгу своими пометками.
   - Что за пометки?
   Онисимов кладет вилку, подтягивает к себе украшенный золотым тиснением
  томик. Еще не хватало - сын начал что-то отмечать у Ленина. Однако
  спокойствие, спокойствие! Последний совместный завтрак не должен
  обернуться стычкой, жена уж и так переусердствовала. Александр Леонтьевич
  спокойно спрашивает у сына:
   - Не обидишься, если взгляну?
   Мальчик вдруг оживляется, в глазах мелькает лукавство:
   - Папа, ты уже изъясняешься, как дипломат. Голова Андрюши по-отцовски
  чуть склонена набок (вот она - наследственная черточка). Александру
  Леонтьевичу известно, что за сыном этакое водится: тих, незаметен,
  послушен и вдруг вымолвит, как выпалит, удивит словцом. Но и отец умеет
  найтись сразу.
   - Ты первый раз это обнаружил?
   - По правде, говоря, не первый.
   - Ну что ж... Не ты один открыл во мне дипломатические способности.
   Сказано это бодро. В доме Онисимовых еще пытаются скрыть от Андрюши,
  сколь тягостен, горек для отца уход с прежней работы. Только что
  произнесенная шутливая фраза Александра Леонтьевича тоже служит такого
  рода маскировке. В подобном тоне вторит жена, ее нажим жирнее:
   - И способности и эрудиция! Вот папу и назначили. У него теперь очень
  важная задача.
   Вышколенный Андрюша не возражает, не выказывает сомнения, лишь по
  привычке отводит серые большие глаза Александр Леонтьевич поближе
  придвигает к себе книгу, откидывает темно коричневую твердую крышку,
  надевает очки.
   В эту минуту доносится приглушенный расстоянием звонок у входной двери.
  Слышно, как Варя пошла открывать. Кто там? К завтраку никого не ждут.
  Почту беззвучно опускают в дверную щель. Телеграмма? Лицо Елены Антоновны
  стало настороженным. Видно, что она до сих пор на что-то надеется, может
  быть, на какую-то внезапную перемену в судьбе мужа. Появляется Варя:
   - К вам, Александр Леонтьевич, портной из министерства. Принес костюм.
   - Так пусть оставит.
   - Без примерки он не может.
   - Ох, опять двадцать пять...
   - Я ему сказала подождать.
   - Нет, нет, почему он должен ждать. Проведите его, Варя, в кабинет.
   Быстро поднявшись, сбросив очки, Онисимов выходит из столовой. Сын
  успевает крикнуть ему вслед:
   - Папа, мы без тебя кофе пить не будем! Мама, да?
   - Само собой понятно. Мог бы не кричать.
   Мальчик на миг съеживается, но, когда Варя забирает кофейник, чтобы
  подогреть на плите, он, улыбнувшись каким то своим мыслям, негромко
  произносит:
   - А Журкевич уже строчил фраки отъезжающим за границу дипломатам...
   - Какой Журкевич? Что с тобой?
   - Ну, его принимают за академика. Главный портной наркомата иностранных
  дел. Не помнишь? У Ильфа и Петрова.
   Елена Антоновна, откровенно говоря, равнодушна к Ильфу и Петрову.
  Конечно, известное воспитательное значение этих авторов никто не отрицает.
  Она и сама когда-то их листала. Но в цитате, приведенной сыном, ей сразу
  почудилось неуважительное отношение и к наркомату, и к главному портному,
  да, пожалуй, и к дипломатам. Впрочем, она в этом не уверена. И
  предпочитает молчать. Или, что называется, воздержаться от высказываний.
  
  
  
  14
  
  
   Мать и сын молча сидят за столом. Вскоре Александр Леонтьевич
  возвращается в столовую. На нем форма дипломата, облеченного самым высоким
  рангом. Мышиного цвета сукно украшено золотым шитьем, прорисованы золотой
  ниткой и пальмовые ветви на отложном воротнике, и звезды на погончиках.
  Такие мундиры дипломатов были введены при Сталине, который на склоне лет
  одевал в форму ведомство за ведомством. Онисимов знал, что ему вряд ли
  понадобится это разукрашенное одеяние - советские дипломаты за границей
  отнюдь не показывались в мундирах, да и внутри страны теперь такого рода
  парадные костюмы, след минувших времен, надевались все реже. Но не были
  отменены. Что же, порядок есть порядок. Онисимов во всем покорился
  портному.
   Кстати, мундир вот сразу и пригодился. Пусть взглянет Андрей. При
  других обстоятельствах Александр Леонтьевич, конечно, не позволил бы себе
  демонстрировать дома эту свою парадную, с иголочки, одежду, но сейчас им
  двигала все та же потаенная мысль: не хотелось, очень не хотелось, чтобы
  сын догадался об ударе, постигшем отца. Ничего не стряслось, никакого
  удара! Да, да, он просто получил новое ответственное назначение. И даже,
  изволь видеть, отмечен золотым шитьем.
   Мальчик смотрит на отца, опять занявшего свое место возле написанного
  маслом поседевшего генералиссимуса, и снова ощущает укол жалости: надетый
  впервые серый мундир резче оттеняет, как похудел, пожелтел отец.
   По воскресной традиции Елена Антоновна сама разливает в чашки кофе.
  Отхлебнув, Александр Леонтьевич вооружается очками, раскрывает том Ленина.
  Перед текстом - фотография. Владимир Ильич, видимо, слушает кого-то,
  слегка вытянув шею к собеседнику, прищурив один глаз. Снимок на редкость
  удачный, живой. Объектив схватил мгновение, когда у Ленина возникает
  усмешка. Она уже чуть морщит верхнюю губу. Вот-вот Ленин произнесет свое
  "гм-гм".
   Минуло почти сорок лет с тех пор, как Онисимов впервые прочел Ленина.
  Это была потрепанная, без переплета, брошюра "Что делать?". Пожалуй, ни
  одна книга, ни раньше, ни потом не действовала столь сильно на Онисимова.
  Ясность мысли Ленина, его убежденность, логика покорили пятнадцатилетнего
  Сашу. Что делать? Сплотиться в партию, в дисциплинированную монолитную
  организацию пролетарских революционеров - таков был усвоенный Онисимовым
  на всю жизнь ответ. Его программой, его верой стали ленинские строки
  "Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию!". И что же,
  Владимир Ильич, разве не перевернули? По-прежнему прищурясь, Ленин смотрит
  из книги на Онисимова, на возвышающегося над его головой единодержавного
  генералиссимуса.
   Отодвинувшись от стола, чтобы не испачкать мундир, Александр Леонтьевич
  быстро перекидывает страницы, ища сделанные сыном пометки. А, какие-то
  строки отчеркнуты карандашом. Глаз уже схватил: "...марксист должен
  учитывать живую жизнь...". И далее еще одна карандашная черта. Понятно. О
  различии между марксизмом и анархизмом. И на сердце уже отлегло.
  Признаться, Александр Леонтьевич опасался, что сын, этот маленький
  книжник, станет предвзято подбирать выдержки из Ленина, как делают
  некоторые нынешние, осмелевшие без Сталина молодые фрондеры. Опасался, ибо
  после Андрея книга была лишь наскоро просмотрена матерью. К тому же
  Онисимов и дома придерживался своего правила, давно ставшего привычкой
  "доверился - погиб!". Сейчас он воочию убеждается в невинности пометок
  сына. Однако продолжает листать, находит еще черточку. Что же, опять
  ничего страшного. А дальше и вовсе нет следов карандаша. Это знакомая
  Андрюшкина манера: почитал, почитал и бросил. Ладно, в данном случае
  помиримся на этом. Как говорится, могло быть хуже.
   Исхудалые пальцы Александра Леонтьевича тянутся к коробке с вытисненной
  мордой пса, забирают сигарету. Чиркнув спичкой, он закуривает. Дрожь
  пальцев в эту минуту лишь едва уловима.
   Еще раз - теперь уже с легким сердцем - он переворачивает десяток
  другой страниц. Том открывается на сложенной вчетверо вклейке - факсимиле
  Ленина. Но что это? Оттуда выглядывает и уголок какого-то другого листка.
  Нет, не зря Онисимов заслужил у металлургов прозвище следователя!
  Выразительно взглянув на жену, - "так-то ты смотрела!" - он извлекает
  бумажку Фу-ты ну-ты, стихи! Нет ни названия, ни имени автора. Но,
  несомненно, это рука сына, Кривульки-буковки выведены совсем еще
  по-детски. Да, не перенял Андрюша ни отцовского, ни материнского - тоже
  неизменно отчетливого - почерка.
   - Если, Андрюша, это твой секрет, - произносит Александр Леонтьевич, -
  я читать не буду.
   Сыну не в новинку покраснеть. Смущенный, он держит ответ:
   - Никакого секрета... Просто списал девчачьи стихи.
   - Девчачьи? Чьи же?
   - Не знаю... Списал тут у одного.
   Серые Андрейкины глаза выдерживают испытующий отцовский взгляд. Елена
  Антоновна возмущена. Что за поветрие: заходили по рукам разные стишки,
  нигде не напечатанные.
   Онисимов говорит:
   - Отбросим дипломатию и прочтем.
   Он оглашает строки:
  
   Ты обо мне не думай плохо,
   Моя жестокая эпоха.
   Я от тебя приму твой голод,
   Из-за тебя останусь голой
   [стихи И.Лиснянской]
  
   Елена Антоновна не выдерживает:
   - Почему голой? Какой голод? Что за ерунда?
   Движением руки Александр Леонтьевич останавливает жену. И продолжает во
  всеуслышание:
  
   На все иду.
   На все согласна.
   Я все отмерю полной мерой.
   Но только ты верни мне ясность
   И трижды отнятую веру
   Я так немного запросила
   За жизнь свою -
   Лишь откровенность.
   А ты молчишь, - глаза скосила,
   Всевидящая современность.
  
   - Хватит! - прерывает Елена Антоновна и поворачивается к Андрею: -
  Какая же это у тебя в четырнадцать лет отнятая вера? Может, объяснишь?
   Отец говорит:
   - Не он же сочинял.
   - Пусть и не списывает такую глупость!
   Водворяется молчание. Александр Леонтьевич безмолвно перечитывает:
  
   За жизнь свою -
   Лишь откровенность.
  
   Нет, он не может, не умеет быть откровенным. Разучился этому
  давным-давно. Возможно, сейчас следовало бы мягко, задушевно сказать сыну:
  "Твои отец был и остается солдатом своей партии. А солдат думает о бое, а
  не о всем ходе войны. О войне думают другие...".
   Он оставляет невыговоренным такое признание. И, подойдя к сыну,
  погладив его мягкие русые волосы - эта ласка тоже нелегко дается
  Александру Леонтьевичу, - говорят иное:
   - Не смотри вот. - Уткнувшись взглядом вниз, отец приставляет с обеих
  сторон к глазам ладони наподобие шор. - Надо смотреть вот как...
   Отцовская большая голова теперь приподнята, рука козырьком приложены ко
  лбу, зеленоватые глаза будто озирают горизонт. Нередко и на заводах, и в
  разговорах с цеховыми инженерами, с директорами Онисимов вот так же
  показывал, каким должен быть взор каждого работника.
   Дав мальчику этот завет, Александр Леонтьевич сует в карман вышитого
  золотом мундира коробку "Друга" и, захватив с собой том Ленина, уходит в
  кабинет.
   В простенке висит скромно окантованный снимок Сталина и Орджоникидзе
  Онисимов на минуту останавливается перед этой фотографией.
   В уме неожиданно всплывает:
  
   Ты обо мне не думай плохо,
   Моя жестокая эпоха.
  
  
  
  15
  
  
   Самолет, на каком Онисимову и сопутствующим ему нескольким сотрудникам
  предстояло оторваться от московской земли, уходил в шестом часу утра. В
  эти ноябрьские дни 1956 года в Москве после растаявшего первого снега
  установилась осенняя мокрядь. По черно блестевшему асфальту, пролегшему
  среди полей машина Онисимова, рассекая лужицы, шла к аэродрому.
   Жена и сын занимали заднее сиденье. Не выспавшийся Андрейка, под утро
  разбуженный Варей, сейчас, нахохлившись, привалился к мягкой обивке. Елена
  Антоновна была бодра, как всегда Ее несколько беспокоила мысль: как-то
  пройдут проводы? Будет обидно, если приедут лишь немногие. Еще накануне
  она предрекла, что Серебрянников поостережется, не появится на аэродроме.
  Она бы и сейчас высказала несколько предположений, но лучше при шофере
  помолчать.
   Показался ярко освещенный подъезд авиавокзала. Машина подкатила к нему
  ровно за тридцать минут до отлета. Втроем - впереди Онисимов в темной
  мягкой шляпе, в осеннем непривычно модном пальто, следом статная, строго
  одетая, в шапочке серого каракуля Елена Антоновна и бледноватый, щурящийся
  на свету Андрюша - они зашагали к широченному крыльцу. Тут же, откуда ни
  возьмись, Онисимова окружили провожающие. В зале поджидали еще несколько
  его давних сотоварищей, вместе с ним пошли в особую правительственную, или
  депутатскую, комнату. Как-то вдруг вся она заполнилась. Более полусотни
  человек съехались в этот неудобный рассветный час проводить Онисимова.
   Будто одетые по некой форме, почти все они носили, как и Онисимов,
  мягкие темные шляпы. Андрюша, отогнавший, наконец, сонливость, с интересом
  озирался. Кое-кого из съехавшихся он знал в лицо, иногда по воскресным
  дням встречая их в подмосковном поселке, где, как положено, одна дача была
  предоставлена Онисимову. Вон сосед по участку, седоусый, уже потерявший
  былое здоровье, о чем свидетельствовала иссеченная морщинами кожа, министр
  моторостроения Семенов, три десятилетия протрубивший в индустрии плечом к
  плечу с Онисимовым. А там толстогубый, с тяжелым, выбритым до блеска
  подбородком, богатырь сложением, заместитель Онисимова по Комитету,
  принявший у него дела.
   Все здесь как будто разные, и, однако, что-то в них есть схожее. И,
  разумеется, не только в шляпах. Да, тут сошлись работяги. И в отошедшие
  годы, и ныне они тянут, вытягивают взваленную на них ношу. С гордостью
  несут свое звание: кадры хозяйственного руководства. В газетах их называли
  еще так: бойцы за выполнение директив. Онисимов, впрочем, не пользовался
  этакими красотами стиля, предпочитая, как знает читатель, лаконичное
  определение: солдат партии. Избегая банальностей, автор все же обязан
  повторить здесь ходячую истину, что людей такого склада в истории еще не
  было. Эпоха дала им свой чекан, привила первую доблесть солдата:
  исполнять! Их девизом, их "верую" стало правило кадровика-воина: приказ и
  никаких разговоров!
   Толки о близящихся переменах, о пересмотре, ломке прежних принципов
  строго централизованного управления, о ликвидации министерств, ведающих
  различными отраслями хозяйства, об инициативе с мест, инициативе снизу ими
  встречались настороженно. И, пожалуй, недоверчиво. Чем черт не шутит,
  видывали и не такое, пронесет. Конечно, смещение Онисимова было явным
  признаком, что надвигается нечто впрямь нешуточное, однако бывалые
  служаки, его сподвижники, рассудили так: угодил-де Александр Леонтьевич
  под горячую руку, переждем, все утрясется.
   И они пришли проводить Александра Леонтьевича. Что же, разве не был он
  образцовым, лучшим среди них? Почти все сошедшиеся здесь, в депутатской
  комнате, так или иначе его выученики. Правда, иные воздержались. Насчет
  Серебрянникова, например, предположения жены, как видно, оказались верны.
  Не пожелав следовать за границу с прежним своим шефом, он уже и тут не
  соизволил появиться.
   Вот прибыл, пожать на прощание длань Онисимова министр стали здоровяк
  Цихоня. Румянец во всю щеку и выпирающая верхняя губа, налезавшая на
  нижнюю, придавали ему вид простака. Онисимов улыбнулся ему:
   - Здравствуй.
   - Здравствуйте, - ответил румяный министр. Они издавна так друг к другу
  обращались, один на "ты", второй на "вы".
   - Буду теперь издалека за тобой следить. И не сомневайся, позвоню, если
  узнаю, что не выполняешь план.
   - Хотелось бы, Александр Леонтьевич, чтобы вы позвонили, когда выполню.
   Первый урок, полученный некогда от Александра Леонтьевича, Цихоня,
  наверное, никогда не позабудет.
   Произошло вот что. В 1940 году Онисимов стал народным комиссаром
  стального проката и литья. Одного за другим он вызывал к себе начальников
  главных управлений, долгими вечерами и ночами досконально разбирал с ними
  работу разных отраслей стальной промышленности. Очередь Цихони наступила
  не скоро. Он в ту пору ведал Главтрубосталью. С виду недалекий,
  благодушный, наделенный, однако, недюжинной энергией, наблюдательностью,
  памятью, сметкой, он спокойно ожидал вызова к новому наркому. Все заводы
  Главтрубостали выполняли план. Главк в целом дал за последний квартал сто
  два процента программы. Когда нарком, уже прослывший строгим, наконец,
  пригласил Цихоню, тот уверенно, ничуть не волнуясь, зашагал к нему.
  Поздоровавшись, следуя короткому "садитесь", Цихоня уселся, безмятежно
  созерцая красиво прорезанные, будто бесстрастные глаза, классически
  прямой, с чуть раздвоенным кончиком нос своего нового шефа.
   - Приступим, - произнес нарком.
   Доклад Цихони был недолог, достижения главка не нуждались в пространных
  комментариях. Онисимов сказал:
   - Что же, пройдемся по заводам.
   Цихоня перечислил заводы, назвал цифры, всюду дела были благополучны.
   - Так. Теперь по цехам.
   Оказалось, что кое-где некоторые цеха отстают.
   - Почему? - спросил Онисимов.
   Цихоня слегка затруднился. Положение в цехах он представлял себе не
  вполне отчетливо. Все же в течение полутора-двух часов разговора вопрос о
  работе цехов был более или менее прояснен. Цихоня полагал, что беседа на
  этом закончится. Однако Онисимов неумолимо сказал:
   - Теперь по печам.
   - По печам?
   - Да. И затем по станам.
   - Но дело в том, что... Я этого не знаю. Этих сведений у меня нет.
   - Не знаете? Что же вы тут делаете? Для чего вы тут сидите? За что вам
  выдают зарплату?
   Начальник главка, еще только что довольный собою, был нещадно высечен.
  Его круглые щеки уже не румянились, а багровели. Онисимов продолжал свой
  допрос-экзамен.
   - Как идет реконструкция Заднепровского трубного завода? Укладываетесь
  в график?
   - Да. Но беспокоюсь, что некоторое оборудование запаздывает.
   - Какое?
   Цихоня дал обстоятельный, точный ответ.
   - Покажите график доставки оборудования.
   - Я это, товарищ нарком, знаю на память.
   - На память? - протянул Онисимов. - Какой же срок ввода в эксплуатацию
  вам указан?
   Цихоня без затруднения назвал срок.
   - Где это задокументировано?
   - В постановлении Совнаркома от 12 мая 1938 года.
   - Неверно.
   Цихоню прошиб пот. Как так неверно? Он отлично помнил эту дату.
   - Нет, товарищ нарком, я не ошибаюсь, постановление от 12 мая.
   - Неверно, - повторил Онисимов. Его бритая верхняя губа приподнялась.
  Жесткая улыбка приоткрыла крепкие белые зубы.
   - Неверно, - сказал он в третий раз. - Не постановление, а
  распоряжение. Память-то, как видите, вас подвела.
   Не однажды Онисимов еще муштровал, школил начальника Главтрубостали.
  Великая война наново его, Цихоню, проэкзаменовала, как и всякого иного.
  Из-под носа у немцев был вывезен уникальный трубный Эаднепровский завод.
  Цихоня оставался там, пока не был погружен последний состав. И лишь с этим
  составом уехал. Минометные стволы, трубочки самого малого диаметра для
  авиации, мощные трубопроводы для развертываемых на Востоке предприятий -
  все это давали и давали заводы Главтрубостали, которым по-прежнему
  командовал Цихоня. В конце войны вслед за Тевосяном, за Онисимовым и он
  был награжден звездой Героя. Уйдя в Комитет, Онисимов передал ему свое
  место министра. Признаться, имелись и не менее достойные кандидатуры,
  однако Цихоня, сохранивший во всех передрягах вид простака увальня,
  доброго малого, пожалуй, был самым покладистым, оставался, послушен во
  всем главе Комитета. А Онисимов не терпел возражений. Думается, это была
  его слабость. Впрочем, быть может, тут лишь выразилась черточка времени,
  он и сам никогда не прекословил тем, кого был обязан слушаться, но зато
  вспыхивал, обрывал, если какой-либо подчиненный отваживался ему перечить.
  В молодости - а он уже в тридцать лет стал начальником главка - Онисимов
  еще умел слушать и принимать возражения, но затем перестал выносить людей,
  которые с ним не соглашались. "Делай мое плохое, а не свое хорошее", -
  нередко повторял Александр Леонтьевич. Единственным, кому дозволялось
  противоречить Онисимову, был в свое время Алексей Головня - первый его
  заместитель. Однако, перейдя десяток лет назад в свою новую резиденцию - в
  здание Совета Министров, - Онисимов вместо себя на посту министра оставил
  Цихоню. И по-прежнему вникал в разные мелочи, тонкости безостановочного
  металлургического производства столь же оперативно, как и раньше, - это
  было его страстью, - управлял стальной промышленностью.
   Еще какие-то мгновения они, Цихоня и Онисимов, посматривают друг на
  друга, безмолвно вспоминают прошлое. А что же в будущем? Как знать, как
  знать, может быть, и доведется опять вместе поработать.
  
  
  
  16
  
  
   Андрюша стоит рядом с отцом, неприметно проводит кончиками пальцев по
  ворсу отцовского пальто. Он, диковатый, думающий мальчик, как бы со
  стороны наблюдает за этим сборищем министерских высших служащих, за
  воротилами и тружениками индустриальных штабов, - нет, сам он не сможет
  стать таким, да, и не тянет его к этому, - с сыновьей гордостью видит: ими
  признаны, чтутся заслуги отца.
   В поместительную, но ставшую сейчас тесноватой комнату входят еще и еще
  люди, отмахавшие сюда из Москвы по сорок километров на машинах лишь для
  того, чтобы обменяться поклоном, рукопожатием с Александром Леонтьевичем,
  пройти вместе с ним к самолету.
   На дородном, порозовевшем лице матери мальчик подмечает удовлетворение.
  Она вежливо кивает входящим, немало друзей - не друзей, но товарищей мужа,
  так сказать, однополчан индустрии, явились выказать ему уважение.
   Андрей замечает: еще кому-то вежливо кивнула мать. В ту сторону
  взглянул и Александр Леонтьевич. На его лице ничего не выразилось, хотя он
  узрел, что провожать прибыл и Серебрянников. Так сказать, соблаговолил. А
  тот, никого не толкнув, благопристойно пробирается к Онисимову,
  почтительно глядя голубыми навыкате глазами.
   Александр Леонтьевич мгновенно оценивает появление Серебрянникова: не
  означает ли оно, что незримая стрелка некоего незримого барометра
  указывает на "переменно"? И сухо здоровается со своим бывшим ближайшим
  сотрудником. Серебрянников с достоинством отходит, останавливается в
  нескольких шагах от четы Онисимовых, каждый может видеть, что и он
  исполняет долг - провожает Александра Леонтьевича.
   Онисимов кладет руку на плечо Андрюши. Мальчика волнует эта прощальная
  скупая ласка. Он на миг приникает щекой к рукаву отцовского пальто.
  Конечно, Андрюша и не подозревает, что тринадцать лет назад он, в те дни
  лишь годовалый, был как бы косвенным участником некоего события, после
  которого отец возвысил, приблизил Серебрянникова.
   Пожалуй, расскажем и эту историйку. Так или иначе где-то в нашем романе
  ей надо найти место.
   Итак, 1943 год. На втором этаже наркомата - этаже, недоступном рядовым
  сотрудникам, - где размещались нарком, его заместители и члены коллегии,
  был устроен бесплатный ночной буфет. Как известно, продовольствие в это
  суровое военное время выдавалось в тылу только по карточкам. Однако
  работники, продолжавшие в наркомате и после полуночи свой трудовой день,
  могли воспользоваться этим спецбуфетом, выпить стакан чая или кофе, съесть
  один-другой бутерброд. Это дополнительное питание не было нормированным,
  но Онисимов подавал пример умеренности. Всякий раз, когда в буфет
  стараниями начхоза, общительного Филипповского, знавшего, как говорится,
  всю Москву, попадали яблоки или икра, или копченая красная рыба, Онисимов
  неумолимо распоряжался отослать в детский сад такого рода лакомые
  редкости. Сам он неизменно ограничивался чаем и одним скромным
  бутербродом. И лишь сигарет забирал помногу.
   Как-то проходя коридором к себе в кабинет в предрассветный час, он
  заприметил молодого референта, чинного Серебрянникова, показавшегося из
  дверей буфета. Почудилось, будто референт вздрогнул. Вздрогнул и
  остановился на пороге, уважительно уступая путь наркому. От острого глаза
  Александра Леонтьевича не укрылось, что при этом он заложил, спрятал руку
  за спину.
   - Покажи. Что ты там держишь?
   Серебрянников покорился. В его руке оказался аккуратно завернутый в
  пергаментную бумагу объемистый кубик.
   - Что это?
   - Сливочное масло.
   Уже в те времена Онисимов не сдерживал свою вспыльчивость, вспыхивал,
  как спичка. Он гневно прокричал:
   - Как вы посмели?
   Это обращение на "вы" уже заключало приговор. Было известно. Онисимов
  мог простить какую угодно аварию, но не спускал нечестности,
  нечистоплотности. Серебрянников, потупившись, молчал.
   - Вот на что вы способны!
   Мертвая тишина водворилась в буфете. Все, кто находился там,
  прислушивались, Референт по-прежнему не отвечал.
   - Идите за мной, - скомандовал нарком. И, не оглядываясь, направился
  быстрым шагом в кабинет. Там у него сидели Алексей Головня и два директора
  заводов. С виду, сохраняя спокойствие, без каких-либо суетливых движений
  вошел в кабинет со своим злосчастным свертком и лупоглазый референт.
   - Положите на стол, - произнес Онисимов. Серебрянников тотчас исполнил
  повеление. Нарком закурил. Его била дрожь негодования.
   - Использовать свое положение ради этого куска! Как вам не стыдно!
   Виноватый молчал. Это упорное молчание лишь еще более раздражало,
  накаляло Онисимова.
   - Что вас толкнуло на эту подлость?
   Серебрянников вымолвил:
   - Я могу это вам сказать лишь наедине.
   - Говорите сейчас! У меня с вами секретов нет!
   Серебрянников лишь отрицательно повел лысой головой.
   - Вон! - крикнул Онисимов. - Сегодня же вы будете уволены как
  бесчестный человек.
   Не пытаясь ни единым словом защищаться, референт под презрительным,
  безжалостным взглядом наркома покинул кабинет.
   Примерно час спустя Онисимов закончил разговор с директорами, отпустил
  и Головню. И потянулся к трубке внутреннего телефона, чтобы позвать к себе
  начальника отдела кадров. Следовало сегодня же - Онисимов слов на ветер не
  бросал - сформулировать и подписать приказ об изгнании Серебрянникова из
  наркомата как мелкого гнусного самоснабженца. Однако вспомнилось: "Я могу
  вам сказать лишь наедине". Черт с ним, выслушаю его справедливости ради.
   И вот немногословный референт вновь у наркома. Теперь они в кабинете
  вдвоем. Брусочек в желтоватой пергаментной бумаге, уже чуть подтаявший,
  по-прежнему возлежит на столе.
   - Ну-с, могу вас выслушать. Хотя сомневаюсь, чтобы вы нашли оправдание
  этой пакости.
   Серебрянников негромко проговорил:
   - Ваша жена позвонила мне. Просила взять ей это для вашего ребенка.
   Наступила очередь помолчать и для Онисимова.
   - Ступай, - сказал, наконец, он. - И никогда больше так не делай.
   Серебрянников, поклонившись, повернулся, но нарком еще задержал его:
   - Возьми это, - Александр Леонтьевич указал на сверток. - Отдай в
  буфет.
   Так поступил Анисимов. Он остро любил своего Андрейку, целовал,
  приезжая домой, крохотное тельце, прижимал к лицу сыновью подушечку,
  рубашечку, но не позаимствовал для сына из спецбуфета хотя бы кусок масла.
   Месяца через два после этого случая Онисимов назначил лысого референта
  начальником своего секретариата. Помимо других свойственных ему
  достоинств, Серебрянников удовлетворял и требованию, которое Александр
  Леонтьевич не раз строго высказывал: аппарат не должен болтать! В
  дальнейшем нарком так привык к своему доверенному, что однажды в его
  присутствии разрешил себе ироническую реплику в адрес - читателю придется
  простить нам и этот канцеляризм, - в адрес своей Елены Антоновны.
   Как-то, еще в те времена, когда рабочий день Онисимова неизменно
  заканчивался лишь в четыре, в пять часов утра, она позвонила ему в кабинет
  после полуночи. Ограничившись в последовавшем телефонном разговоре
  несколькими односложными ответами, он положил трубку, посмотрел на
  стоявшего с бумагами пристойного Серебрянникова, вымолвил:
   - Деловая женщина. Заработалась за полночь.
   Так он сыронизировал. Но только единственный раз. Подобных шуток больше
  никто от него не слышал.
   ...Вот в депутатской комнате аэровокзала чуть ли не в последнюю минуту
  появляются быстроглазый, загорелый, чему-то смеющийся Малышев и
  черноволосый, с белозубой улыбкой Тевосян - два заместителя Председателя
  Совета Министров СССР. Впрочем, насчет Тевосяна упорно поговаривали, что
  начавшиеся перемены коснутся и его Вероятно, и он будет направлен за
  границу, Уже называли и предназначенную ему миссию: посол в Японии. И все
  же, хотя его положение и впрямь было непрочным, он приехал проводить
  давнего товарища, крепко, без слов пожал руку Онисимову.
   Предводительствуемые девушкой, одетой в изящную, сшитую по фигуре
  темно-синюю форму Гражданского воздушного флота, все они - Онисимов,
  маленькая его семья, несколько улетающих с ним работников посольства,
  гурьба провожающих, - пройдя через особый выход, шагают в рассветной мути
  по освещенному рефлекторами мокрому летному полю к белеющему невдалеке,
  опирающемуся на расставленные тонкие ноги, длинному красивому Ту-104.
   Путь пересекает, заставляет на минуту остановиться осторожно ползущая
  автоцистерна. Онисимов оборачивается. Туда же, на вереницу провожающих,
  посматривает и Елена Антоновна. Даже не переглянувшись, супруги понимают
  друг друга. Получилась ведь своего рода небольшая демонстрация. Можно
  сказать и, наверное, так скажут: демонстрация солидарности. Бойцы за
  выполнение директив, вышколенные государственные люди решились проводить
  снятого, смещенного Онисимова, пройти вместе с ним толпой, если не
  колонной, по аэродромному плацу. Конечно, пределы дозволенного ничуть тут
  не нарушены. Но все-таки... Все-таки колеблются, колеблются еще весы
  истории. Быть может, поухает, поурчит гром и угомонится. И Онисимова вновь
  призовут в индустрию.
   Путь освобожден, все двигаются дальше, Вот и трап, ведущий к дверце
  самолета. Дальше провожающих не пустят. Онисимов обеими руками машет всем,
  потом обращается к сыну:
   - Ну, Андрюша, до свидания.
   - Папа, я тебе буду высылать книги. Все интересные новинки.
   - Куда мне все? Но некоторые посылай.
   - Хочешь, я тебе подберу самые лучшие труды по мировой истории? И ты
  изучишь там историю.
   - Идет. А про новые времена извещай в письмах. Хорошо?
   Андрей вдруг привстает на цыпочки, тянется к уху отца, задорная улыбка
  морщит губы мальчика. Понизив голос, он говорит:
   - У новых времен еще зубки не прорезались. Александр Леонтьевич опять,
  не в первый уже раз, с удивлением взирает на худенького сына. Тих, тих, а
  иногда выложит такое, что хоть разводи руками. Неужели и он, этот
  беленький мальчик со вздернутым носом, уже все понимает?
   Кто-то из аэродромного персонала вежливо просит Онисимова подняться в
  самолет. Он чмокает в щеку жену, целует сына, вновь машет обеими руками
  всем, кто ради него сюда приехал, взбирается по трапу и, обернувшись
  напоследок, скрывается в кабине самолета.
   Посадка продолжается еще минуту-другую. Шагают, шагают по ступенькам
  пассажиры. Но вот отодвинут трап, дверца задраена, Ту-104 тяжело
  трогается, выруливает на стартовую дорожку. Вскоре летящий огненный хвост
  возникает в небе: струю раскаленных газов извергают два сопла,
  изготовленные из особой жароупорной стали, той, ради которой Онисимов,
  председатель Комитета по делам топлива и металлургии, простаивал некогда
  целыми днями на рабочей площадке сталеплавильной печи завода
  "Электрометалл". Вот потускнели, померкли в вышине последние огненные
  росчерки, самолет ушел по своему курсу.
  
  
  
  17
  
  
   Скажем лишь несколько слов о том, как складывался на новом месте быт и
  рабочий день Онисимова.
   Равнодушный к уюту, он обитал один в пустынной трехкомнатной квартире,
  обставленной отличной новой мебелью. Ни одну, вещь он не велел переменить,
  ни одну не переставил по-своему. Расположенная на втором этаже в здании
  посольства, эта квартира была соединена дверью с кабинетом, который, таким
  образом, являлся, как бы четвертой личной комнатой посла и вместе с тем
  уже служебным помещением Написанный маслом огромный портрет Сталина во
  весь рост красовался над письменным столом источали блеск звезды на груди
  и на погонах, сияли сапоги, а руки, спокойно сложенные на животе, лишь
  подчеркивали величие. Уже свыше года истекло со дней. Двадцатого съезда,
  где был развенчан скончавшийся, но его бюсты и портреты, обязательные в
  каждом советском селении, в каждой конторе, пока оставались
  неприкосновенными. Наверху, как имел основание полагать Онисимов, не
  чуждый, понятно, партийных и государственных тайн, продолжалась скрытая от
  непосвященных борьба. И снова, как и при отлете из Москвы, зачастую
  чудилось, что некие весы истории, поколебавшись, замерли. Замерли, но
  ненадолго. С такого рода ощущением и жил в те месяцы Онисимов.
   Опять ровно в девять, минута в минуту, лишь не по московскому, а
  по-здешнему, среднеевропейскому, времени, он появлялся в кабинете.
  Александр Леонтьевич и здесь носил черный в едва заметную полоску пиджак -
  правда, новехонький, современного кроя, - белоснежную сорочку, скромный
  серый галстук. Лишь для приемов, подчиняясь этикету, он надевал сшитый
  тоже в Москве смокинг. Сохранил привязанность и к привычным сигаретам
  "Друг". В письмах домой он ничего не просил ему прислать - только сигареты
  "Друг". Приглушая в себе ноющею нотку - Онисимов не называл ее тоской, -
  он выкуривал по две, по три пачки в день. Выпадали промежутки, когда
  запасы московских сигарет исчерпывались. Приходилось курить американские -
  "Кемел", "Честерфильд". Кашель Онисимова, случалось, усиливался, стал
  каким-то лающим, натужливым. Он объяснял это сменой табака.
   Итак, ровно в девять он появлялся в кабинете, садился в кресло, надевал
  очки, и колесо рабочего дня сразу же набирало обороты, обретало полный
  ход. Прежде всего - почта. Затем - пресса. Между сотрудниками - знатоками
  Северной Европы - были распределены все более или менее значительные
  выходящие в Тишландии и прилегающих странах газеты. Один за другим молодые
  помощники излагали Онисимову содержание газетных страниц, реферировали
  сегодняшнюю прессу. Некоторые важные статьи ему целиком переводили вслух.
  Как всегда нетерпеливый, он раздраженно морщился, если сотрудник
  запинался, медлил, искал слов. Пожалуй, раздражительность Александра
  Леонтьевича здесь даже усилилась непонятный внутренний зуд - словно бы
  где-то в сосудах, в крови - не давал покоя, хотелось вспылить, накричать.
  Онисимов себя сдерживал, лишь заметнее становилась дрожь, как бы
  беспричинная, его маленькой руки.
   Прессе он посвящал два или три часа. Далее занимался подготовкой
  очередного большого приема. Ни один приглашенный в советский особняк не
  должен скучать, надо каждого занять, оказать ему внимание, поддержать с
  ним разговор. Вот этот экономист... Кто прочел его труды? Почему это не
  сделано? Мы обязаны знать работы, выступления, биографии всех, кто придет
  в наши залы на прием. Двум своим советникам, приехавшим с ним из Москвы,
  Макееву и Новикову, инженерам-металлургам, которые свыше десятка лет
  потрудились в его секретариате, приноровились к напору, к требовательность
  Александра Леонтьевича, он говорил:
   - Прием - это наша работа в цехе.
   Однако этой нагрузки, которую он сам создавал себе, в которую с обычной
  готовностью впрягался, хватало ему лишь до обеда. Что же делать дальше?
  Чем заполнить день? Он заставлял себя посещать выставки, музеи,
  осматривать столичные достопримечательности. Но оставался еще вечер.
  Нередко советского представителя приглашали на приемы. Облачившись в
  смокинг, он ехал туда на свою вечернюю упряжку. И добросовестно ее
  отбывал: поддерживал или завязывал вновь знакомства, любезно улыбался,
  открывая красивые кремовые зубы, умел быть приятным, пошутить.
  Приходилось, и выпивать рюмку другую. Нельзя было отнекиваться, когда
  возглашался тост за здоровье короля или королевы.
   Александр Леонтьевич почти не переносил алкоголя, на утро после
  банкетов он вставал разбитым, чувствовал непривычное для него утомление
  среди дня.
   И все же многие вечера оставались пустыми. В своей необжитой, словно
  временное гостиничное обиталище, квартире Онисимов отыскивал уже
  прочитанные московские газеты, (они прибывали сюда на третий день),
  шелестел листами "Правды", еще и еще вчитывался даже в мелкие заметки,
  чего-то искал меж строк, уносился мыслями в Москву.
   Иногда он звонил Макееву.
   - Приходи. Сыграем в шахматы.
   Еще в мальчишескую пору Онисимов потянулся к шахматам, обнаружил
  способности и, быть может, одаренность в этих сражениях на шестидесяти
  четырех клетках. Но и тогда для игры у него почти никогда не было времени,
  а далее и подавно. Пожалуй, лишь в вагоне, выезжая с группой помощников на
  восточные или южные заводы, он мог предаться любимому развлечению и
  два-три часа, покуривая, проводил за доской. Остро нападал, цепко
  защищался. Бывал глубоко уязвлен, если доводилось проигрывать. Втайне
  из-за этого злился и, хотя старался подавить досаду, становился угрюмым,
  мог негаданно вспылить Макеев был его давним партнером.
   В чинной просторной гостиной под люстрой, льющей холодный яркий свет,
  они расставляли на шахматном столике фигуры. Обычно отличающийся быстрой
  реакцией, отнюдь и в шахматах не тугодум, Онисимов среди партии вдруг
  задумывался. Макеев незаметно взглядывал на Александра Леонтьевича. Тот
  размышлял явно не над ходом: куда-то смотрел мимо стола. Потом
  спохватывался, продолжал игру, но без вкуса, без агрессии, которая и за
  шахматной доской была свойственна ему. Встревоженный вялостью Александра
  Леонтьевича, преданный ему советник развивал азартную атаку, угрожал и,
  наконец, с облегчением видел, что Онисимов обретает себя, ищет защиту,
  наносит жестокий ответный удар.
   Но снова выпадали минуты, когда Александр Леонтьевич словно бы
  отсутствовал. В Москве Макеев не видывал Онисимова таким поникшим,
  погасшим. Но болен ли шеф?
   Однако спрашивать об этом не полагалось. Онисимов недовольно отстранял
  всякие вопросы о самочувствии, о здоровье. Порой за шахматами он
  заговаривал про московские дела, про Комитет, оживлялся, вспоминал, как
  дрался с Госпланом за капиталовложения для развертывания рудных баз. Или,
  будто с кем-то споря, доказывал экономическую целесообразность сооружения
  металлургического комбината на Шексне. Макееву чудилось, что бывший
  министр, бывший председатель Комитета здесь, на далекой чужбине,
  опровергает чьи-то обвинения, стремится оправдать себя хотя бы перед ним,
  партнером в шахматах, скромным подчиненным. Случалось, Александр
  Леонтьевич начинал вслух размышлять о готовящейся, еще не совершившейся
  перестройке управления промышленностью и, будто опять от кого-то
  защищаясь, отстаивал необходимость осторожности, но быстро осекался,
  пускал в ход тормоза, оставлял свое мнение при себе.
   И снова погаснув, замкнувшись, возвращался к игре, доводил партию до
  конца. Прежнего удовольствия шахматы ему уже не доставляли. Даже победа -
  а деликатного Макеева он и теперь частенько побеждал - не радовала его.
   - Александр Леонтьевич, час еще не поздний. Сыграем вторую?
   - Хватит. Спасибо. Пойду лягу, посплю.
   И Онисимов ложился в свою одинокую постель. Ложился необычайно рано, в
  десять, в одиннадцать часов и, привыкший годами и десятилетиями гасить в
  Москве огонь под утро, конечно, не мог уснуть. К снотворному не хотелось
  прибегать. В эти бессонные часы он опять многое перебирал в памяти, думал
  и думал. Нет, не о Северной Европе.
  
  
  
  18
  
  
   В июне этого же 1957 года в стране, которую Онисимов окрестил
  Тишландией, предстояло некое событие: открывалась международная
  промышленная выставка. В Москве для поездки на выставку была сформирована
  группа инженеров и ученых. В составе этой своего рода делегации три места
  из шестнадцати принадлежали металлургам. Среди них находился и академик
  Василий Данилович Челышев, доменщик по специальности, который мельком уже
  фигурировал в нашей хронике.
   Однако прежде чем характеризовать далее Челышева, позволю себе
  небольшое отступление. Мне довелось близко его знать, я пользовался его
  устными рассказами, советами, когда еще в тридцатых годах писал повесть о
  дерзновенном Курако, учителе Василия Даниловича. И недавно вновь имел
  случай убедиться, что сохранил его доверие. Он познакомил меня со своими
  дневниками, порой на удивление подробными Они стали, с его разрешения,
  одним из главных источников или даже истоков этой летописи.
   Накануне отъезда на международную выставку Челышев - назовем, кстати,
  его тогдашнюю должность директор научно-исследовательского Центра черной
  металлургии и член президиума Академии наук - понаведался, как это можно
  установить по его дневниковой записи, в Министерство стали. Среди дел,
  которые привели его туда, Василий Данилович упоминает лишь письмо-слезницу
  инженера Лесных. Несколько лет назад из-за этого Лесных, упрямо
  отказавшись применять в промышленности, в заводских масштабах, его
  изобретение, новый способ плавки, Василий Данилович заработал подписанный
  Сталиным выговор и, мало того, по приказу свыше был вытурен, как говаривал
  сам Челышев, из заместителей министра. А ныне, не угодно ли, тот же
  Лесных, потерпевший, как и следовало, ожидать, страшный конфуз, осмеянный,
  ославленный, изгнанный с завода, выстроенного, чтобы плавить сталь по его
  способу, ищет заступничества у того же Челышева, просит взять под крыло
  науки, спасти хотя бы одну из остановленных, заброшенных его печей. Что
  же, надобно, ничего не попишешь, вступиться.
   Нет сомнения, у Челышева имелись и еще разные дела в министерстве: они
  неизменно поднакапливались. Кроме того, он не прочь был тут услышать и
  напутствие в дорогу, пожелания, а заодно и последние новости, слухи, -
  этого не гнушался чуждый ханжества старик, - слухи, которые жадно ловила
  служилая Москва, гадающая: грянет или не грянет ликвидация министерства.
  Василий Данилович знал, что в чужеземной столице его будет расспрашивать
  Онисимов, хотелось привезти ему самые свежие, горяченькие вести.
   Как обычно, машина Челышева подкатила не к главному подъезду,
  отмеченному золоченой надписью-вывеской под толстым стеклом, а к
  расположенному в переулке неприметному боковому входу, предназначенному
  для министра и членов коллегии.
   Держа завязанную тесемками голубоватую папку, - с портфелем Челышев
  хаживать не любил, - он вылезает из машины, длинный, костистый, наживший,
  однако, небольшое брюшко, которое слегка обозначается под свободного
  покроя темно-серым пиджаком. Мягкая серая шляпа сдвинута несколько назад,
  открывая залысину и большое, непородистое, торчащее в сторону ухо. Крутой
  выгиб крыльев хрящеватого нервного носа, пожалуй, выдает скрытую
  страстность. Маленькие, глубоко запавшие глаза как бы прикрыты выступами
  сильно развитых бровных дуг, поросших лохматым сивым волосом. Когда-то
  Челышев постоянно казался нахмуренным, но уже очень давно (далее мы,
  возможно, расскажем, как и когда это случилось) словно бы приподнял
  голову, то и дело выказывая живое посверкивание в тени глазниц.
   Он и сейчас поглядывает по сторонам - не покажется ли в переулке
  кто-либо знакомый? Посмотрел и на соседнее многооконное здание - там, еще
  при Орджоникидзе, он, заядлый заводской инженер, начал свое новое
  житье-бытье. Приглашая Челышева со знаменитого завода "Новоуралсталь" на
  работу в наркомат, Серго не нашел для него в штатном расписании
  подходящего звания и тут же учредил для него единственную в своем роде
  должность: Главный доменщик Наркомтяжпрома. Этаким Главным доменщиком
  советской металлургии Челышев, несмотря на разные превратности судьбы,
  остался и поныне.
   Василий Данилович входит в подъезд. Вахтер в форме, обязанный проверять
  пропуска, стоит у столика. Рука Челышева тянется в боковой карман за
  постоянным пропуском, но страж улыбается:
   - Проходите, Василий Данилович - Молодой чистенький солдат знает
  Главного доменщика и смотрит с улыбкой, как тот не по возрасту легко берет
  ступени лестницы, устланной ковровой дорожкой.
   У Челышева еще много сил. Частенько бывая в металлургических районах
  Востока и Юга, он лазает на колошники, спускается в скиповые ямы,
  исхаживает многие километры по заводской территории, по цехам, запускает
  глаз и на задворки.
   Василий Данилович шагает по широкому сумрачному коридору на втором
  этаже министерства. По обеим сторонам виден ряд полированных дверей. Тут
  служебные обиталища заместителей министра. А дальше, в конце коридора,
  расположен отсек, где сосредоточены и секретариат, и приемная, и кабинет
  министра, и примыкающая к этому кабинету комната, так называемая бытовка,
  где можно прилечь или поесть. Неподалеку размещен и буфет. Сейчас дверь в
  буфет раскрыта, оттуда доносятся голоса, чей-то басовитый смех.
   Раньше, когда министерство возглавлял Онисимов, можно было даже здесь,
  в коридоре, сразу определить на месте ли он Напряженная тишина, изредка
  быстро, сосредоточенно пройдет какой-либо работник, если кто-нибудь и
  заговорит, то понизив голос, - значит, Александр Леонтьевич у себя. И все
  несколько менялось, как только он уезжал: в коридоре прохаживались,
  гуторили, уже и из буфета долетали какие-то живые звуки. Но все же
  приглушенные. Даже и отсутствуя, Онисимов в те времена наводил тут
  строгость.
   А теперь из раскрытых дверей буфетного зальца громогласно приветствуют
  идущего мимо Челышева. И поди-ка угадай - пребывает ли сейчас в своем
  кабинете нынешний министр, жизнерадостный румяный Цихоня.
   Двойная дверь, ведущая из приемной к нему, настежь распахнута, - этим
  способом по неписаной инструкции принято сообщать, что кабинет пуст.
  Дежурный секретарь Валерия Михайловна, которую Челышев помнит в
  министерстве еще с довоенных лет, радостно встречает академика.
   - Наконец к нам заглянули! Только что звонил Павел Георгиевич (таково
  имя-отчество министра), сказал, что скоро будет. Проходите, Василий
  Данилович, располагайтесь у него.
   - Нет. Пока тут поброжу, потолкую с тем, с другим.
   - Может быть, кого-нибудь вам пригласить сюда?
   - Зачем? Сам отыщу.
   И все же он входит в кабинет, шагает по ковру серо-желтых тонов. При
  Онисимове тут не было ковров, Александр Леонтьевич их относил к предметам
  роскоши, которые неуклонно изгонял из своего обихода. Но требовал
  наващивать, натирать светлый паркет до зеркального блеска, до сияния. И
  этим еще не довольствовался: по его велению паркет ежегодно циклевали. Ни
  в одном уголке пол тогда не был тускловатым, сверкал столь же
  безукоризненно, как и весь тот обнаженный паркетный простор. Теперь же
  появился и ковер, в меру лоснится и паркет, но поражающий строгий блеск
  уже исчез.
   Василий Данилович подходит к столу, приостанавливается. На стене еще
  висит оставшаяся тут со времен войны географическая карта. Можно различить
  чуть заметные проколы, - сюда в страшные месяцы 1941 года нарком Онисимов
  собственной рукой втыкал булавки со значками, отмечая передвижение
  эшелонов, что эвакуировали, вывозили на Восток южные заводы.
   Эта карта, испещренная вереницами флажков, висела здесь и в тот
  памятный вечер, когда над Москвой впервые появились гитлеровские
  бомбардировщики. Василий Данилович тоже находился тогда тут, в этом
  кабинете, приглашенный на совещание к Онисимову. Внезапно завыли сирены
  воздушной тревоги Онисимов, как ни в чем не бывало, даже не покосившись в
  сторону наглухо зашторенных окон, по-прежнему вел заседание, не прерывал
  дела. Загремели выстрелы зениток. Донеслись тяжелые взрывы сброшенных
  авиабомб. От близкого удара содрогнулось здание, задребезжали стекла.
  Онисимов сказал:
   - Потушим-ка свет. Посмотрим, что творится. Он сам выключил настольную
  лампу, была быстро погашена и люстра. Тьма завладела кабинетом. Онисимов
  распахнул окно. Неверные отсветы скользнули по лицам. Прожекторные лучи
  шарили в небе, разноцветный пунктир трассирующих пуль уходил ввысь,
  красноватые разрывы возникали в вышине.
   Александр Леонтьевич молча стоял у окна, наблюдая. Некоторые подошли к
  нему, другие держались поодаль. Челышев сказал:
   - Вы, Александр Леонтьевич, смельчак. А я, признаюсь, трус. Пойду в
  убежище.
   И зашагал из кабинета. Никто не осмелился за ним последовать.
   А впоследствии... Впоследствии случались и еще испытания мужества.
   Старик академик садится к столу в одно из удобных кресел у Онисимова и
  кресла, помнится, были пожестче, - раскрывает папку, проглядывает бумаги.
  На глаза попадаются и письма этого, черт его дери, Лесных. Вот как
  пошутила жизнь Невеселая шутка. Василий Данилович не забыл: в тот далекий
  час странная дрожь затрясла, пальцы Онисимова. Тогда, собственно, и
  развернулась вся эта невероятная история внезапного возвышения, а затем и
  падения инженера Лесных - одна из драм отошедшего времени, записанная в
  дневниках Челышева.
  
  
  
  19
  
  
   Это произошло ровно пять годов назад - летом 1952-го.
   Василий Данилович сидел на этом же месте у стола и, так же раскрыв
  принесенную с собою папку, что-то обсуждал с Онисимовым. И раздался тот
  памятный звонок по телефону-вертушке. Онисимов спокойно взял трубку, и
  вдруг красные пятна проступили на щеках. Он порывисто встал и далее вел
  разговор стоя. Василий Данилович знал, что лишь перед единственным
  человеком Онисимов вот этак вытягивался у телефона. Да, Александру
  Леонтьевичу действительно позвонил Сталин.
   Челышев, естественно, слов Сталина не различал, слышал лишь ответы
  Онисимова:
   - Да, слушаю, товарищ Сталин... Способ Лесных? Да, знаю.
   Онисимов нервно нажал несколько раз кнопку звонка в секретариат. На эти
  звонки-вызовы тотчас в кабинет вбежал Серебрянников, несмотря на
  поспешность, отнюдь не суетящийся, нимало не утративший постоянного
  благообразия. Онисимов четко отвечал:
   - Да, товарищ Сталин. Да, лично знакомился.
   Прикрыв раструб рукой, он прошипел:
   - Сейчас же сюда все, что у вас имеется относительно Лесных.
   Не переспрашивая, схватив приказание на лету, Серебрянников с той же
  целеустремленной быстротой исчез, Онисимов проговорил в трубку:
   - Могу сообщить, что года два назад инженер Лесных обращался со своим
  предложением в министерство. Была произведена...
   Сталин, очевидно, его перебил. Онисимов мгновенно замолчал. Он слушал,
  выпрямившись, как и раньше. Маленькая рука твердо держала телефонную
  трубку. Волнение по-прежнему пятнами жгло щеки, но небоязливый,
  сосредоточенный взгляд свидетельствовал о присутствии духа.
   - Да, его жалобу я сам разбирал. Была привлечена и авторитетная
  комиссия. Кроме того, дал заключение и Василий Давидович Челышев.
   Только тут Челышев, наконец, вполне уяснил, о чем и о ком расспрашивает
  Сталин. Вначале как-то не укладывалось, что речь идет о том самом
  одутловатом, страдавшем одышкой человеке, который... Ну, Лесных,
  преподаватель из Сибири. Предложил способ выплавки стали, прямо из руды,
  минуя доменный процесс. Объявил, что кокс более не нужен, что взамен
  минерального горючего будет, служит электроток. С невероятным упорством, с
  маниакальной убежденностью отстаивал, продвигал свое предложение. Пробился
  и к Челышеву. Отзыв Василия Даниловича был новым ударом, новым
  разочарованием для изобретателя. Челышев написал, что способ Лесных
  технически осуществим, но экономически нецелесообразен, так как
  чрезвычайно дорог. Это дело не нынешнего десятилетия. Пусть изобретатель,
  увлеченный своей выдумкой, возится, экспериментирует, некоторую помощь в
  разумных пределах ему надо оказать, эта работа, возможно, прояснит
  некоторые теоретические вопросы металлургии, но не следует - по крайней
  мере, в обозримой перспективе - рассчитывать на какой либо практический
  эффект, на практическое применение способа Лесных в промышленности.
   Настырный изобретатель не остановился и перед жалобой в Центральный
  Комитет партии. Оттуда жалобу и все материалы переслали министру
  Онисимову. Пришлось и тому рассматривать заявку Лесных, его чертежи и
  вычисления, а также многочисленные отзывы, отклонявшие изобретение.
  Александр Леонтьевич проделал это со всей свойственной ему тщательностью.
  С карандашом он высчитал, что химизм процесса по способу Лесных потребует
  практически недоступных температур. Если же реакция, паче чаяния, все же
  пойдет, то шлаки приобретут такую едкость, перед которой не устоит никакой
  огнеупор. Конструкция предложенной печи, как убедился Онисимов, изучив
  чертежи, тоже была несостоятельной, не устраняла, например, слипания руды,
  нисходящей в ванну. Его выводы были еще более категоричны, чем заключение
  Челышева. Как-то в те дни он даже попенял Василию Даниловичу:
   - Вы проявили мягкотелость, - словечко "мягкотелость" было весьма
  неодобрительным у Александра Леонтьевича. - Лишь по доброте могли вы
  написать, что способ технически осуществим.
   - Почему? Теоретически он мыслим.
   - Однако мы же с вами не сомневаемся, что из этой затеи ничего не
  выйдет. Так и следовало сказать, никого не обнадеживая.
   - Да пускай он там копается.
   - Не нам это решать. Он работает не в нашей системе, а в Министерстве
  высшего образования. Не думаю, чтобы оно нуждалось в наших невинных
  пожеланиях.
   И вот два года спустя вдруг Сталин спросил по телефону об инженере
  Лесных. Как могло это случиться? Каким образом предложение Лесных проникло
  к Сталину сквозь нескончаемые заграждения? Прислушиваясь к объяснениям
  Онисимова, Челышев вспомнил некие мутные толки о том, что ведомство
  лагерей, подчиненное Берии, занятое проектированием гигантских
  гидроэлектростанций в Восточной Сибири, подкинуло-де какие то средства
  Лесных на его опыты.
   Разговор по телефону продолжался. Безмерное уважение к собеседнику
  по-прежнему читалось в крайне внимательном лице, в недвижности
  выпрямленного корпуса. Стоя как бы по команде "смирно", при этом, однако,
  не вскинув голову, - она казалась втиснутой в плечи еще глубже, чем
  обычно, - Онисимов не пытался уклоняться от прямых ответов. Не следует
  думать, что ему было чуждо умение ускользать, Однако эта способность будто
  бесследно испарялась, когда к нему обращался Сталин Сугубая точность,
  пунктуальность бывала тут не только делом чести, святым долгом, но и
  щитом, спасением для Онисимова.
   - Как инженер не могу поддержать, Иосиф Виссарионович, этот способ.
   Опять он осекся, стал слушать. Неожиданно вновь изменился в лице,
  побледнел.
   - Нет, не был информирован. Впервые сейчас об этом слышу.
   И тотчас справился со своим смятением, вернул хладнокровие.
   - Была проведена солидная экспертиза, Иосиф Виссарионович. Я,
  разумеется, несу полную ответственность. Кроме того, как я вам уже
  докладывал, этим занимался и товарищ Челышев. Он, кстати, сейчас здесь у
  меня сидит.
   Василий Данилович понимал, что Онисимов стремится получить передышку
  хотя бы на несколько минут, чтобы опамятоваться, оправиться от какой-то
  страшной неожиданности, затем достойно ее встретить. Этот ход удался.
  Александр Леонтьевич протянул трубку Челышеву:
   - Иосиф Виссарионович вас просит.
  
  
  
  20
  
  
   Мембрана донесла медлительные интонации Сталина:
   - Товарищ Челышев? Здравствуйте. - Телефон будто усиливал его
  всегдашний резкий грузинский акцент. - Вам известно предложение инженера
  Лесных о бездоменном получении стали?
   - Да.
   - Что вы об этом скажете?
   - Поскольку я с его замыслом знакомился, могу вам...
   - Сами знакомились?
   - Да.
   - Так. Слушаю.
   - На мой взгляд, Иосиф Виссарионович, предложение практической ценности
  не имеет. В промышленности применить его нельзя.
   - То есть дело, не имеющее перспективы? Я правильно вас понял?
   Что-то угрожающее чувствовалось в тоне, еще как бы спокойном. Василий
  Данилович ответил:
   - В далекой перспективе мы, может быть, действительно будем выплавлять
  сталь только электричеством. Пока же...
   - И изобретателю, следовательно, не помогли? Пришлось промолчать.
  Челышев не хотел заслоняться строчками своего заключения - изобретателю-де
  надо оказать небольшую разумную помощь, - не хотел подводить этим
  Онисимова. А ссылка на другое министерство, ведавшее преподавателем
  Лесных, казалась и вовсе чиновничьей, претила Василию Даниловичу. Сталин,
  однако, не позволил ему избежать ответа.
   - Так что же, не помогли?
   Челышев буркнул:
   - Не знаю.
   - А я знаю. Вы с товарищем Онисимовым не помогли. Вместо вас это
  сделали другие. И хотя вы придерживаетесь взгляда, что изобретение
  практической ценности не имеет... - Сталин выдержал паузу, словно ожидая
  от Челышева подтверждения - Я правильно вас понял?
   - Да.
   - Тем не менее, у меня на столе, товарищ Челышев, - голос Сталина
  зазвучал жестче, - лежит металл, лежат образцы стали, выплавленные этим
  способом. Я вам их пришлю вам и товарищу Онисимову.
   Челышев понял - вот к какому известию относилось восклицание Онисимова:
  "Впервые сейчас об этом слышу". Василий Данилович тоже лишь теперь услышал
  эту новость.
   - Выплавить-то можно, - сказал он. - Но сколько это стоило?
   - Почти ничего не стоило. Плавку провели в лаборатории Сибирского
  политехнического института. Помощниками товарища Лесных были несколько
  студентов.
   Опять в кабинет бесшумно вбежал Серебрянников, держа две папки.
  Онисимов их почти выхватил, стал быстро листать, поглядывая и на Челышева,
  разгадывая, если не по его взору - маленькие глаза академика совсем
  скрылись под хмуро нависшими бровями, - то по мимолетным теням на
  сухощавом лице, о чем говорит Сталин.
   Серебрянников встал за спиной Онисимова, слегка к нему склонился и, как
  прежде, не утрачивая достоинства, был наготове для дальнейших поручений.
   - А посчитать все-таки бы надобно, - сказал Челышев. - К тому же и печь
  пришла в негодность, кладка сгорела.
   - Кто вам сообщил?
   Василий Данилович позволил себе усмехнуться.
   - Не маленький. Могу сообразить. Но это, Иосиф Виссарионович, было бы
  не страшно, если бы...
   Сталин нетерпеливо перебил:
   - Зачем, товарищ Челышев, подменять мелочами главное? Разве что-либо
  значительное рождается без мук? - Удовлетворенный своей формулой, он
  помолчал. Затем опять обрел медлительность. - Главное в том, что новым
  способом выплавлена сталь. А остальное приложится, если мы, товарищ
  Челышев, будем в этом настойчивы. Не так ли?
   Уловив прорвавшиеся в какое-то мгновение раздраженные или, пожалуй,
  капризные интонации Сталина, Василий Данилович не дерзнул возражать. А
  возражения просились на язык. "Зачем подменять мелочами главное?" Так то
  оно так, но когда-то вы, товарищ Сталин, не чурались мелочей. И
  допытывались, выспрашивали о всяческих подробностях. А ведь способов
  прямого получения стали из руды предложено уже немало, и у нас, и в
  мировой металлургии. И каждый способ - это мелочи, тонкости, подробности
  "Будем настойчивы". Нет, не все в технике, в промышленности можно взять
  только настойчивостью. Сначала надо иметь верное решение.
   - Таким образом, вы совершили ошибку, товарищ Челышев. - Сталин
  помедлил, дав время Челышеву воспринять тяжесть этих слов. - Но
  поправимую. Давайте будем ее поправлять. Этот металл нам нужен.
  
  
  
  21
  
  
   Признаться, Челышев заколебался.
   Когда-то в декабре 1934-го он, вечно насупленный главный инженер
  "Новоуралстали", держал речь в Кремле, приветствовал Сталина.
  Приветствовал от лица сотоварищей, участников той встречи, да и от всех
  металлургов, которые впервые в истории России выплавили десять миллионов
  тонн чугуна в год.
   Челышеву за два или три дня сообщили об этом предстоящем ему
  выступлении. Он лишь буркнул в ответ:
   - Ладно.
   Оратором он был никудышным. В устных преданиях, что еще и ныне заменяют
  не записанную никем историю отечественной металлургии, отмечено его
  выступление на митинге новоуралсталевцев по случаю пуска первой домны.
  Каждый оратор, по обычаю тех времен, заключал речь здравицей, выкрикивал,
  например. "Да здравствует героический рабочий класс!", "Да здравствует
  великий Сталин!" и тому подобное. Челышев же, огласив, или, верней,
  пробормотав несколько цифр, характеризующих мощность построенной домны,
  самой большой в Европе ее вооруженность механизмами, тоже под конец речи
  рявкнул: "Да здравствует!" Ему хотелось сказать "домна номер первый", -
  она, эта могучая печь была его любовью, его страстью, воистину делом его
  жизни, - но, постеснявшись, он так и не закончил своего возгласа. Проорал
  "Да здравствует!" и, к этому ничего не добавив, умолк.
   Время от времени в центральной печати появлялись его статьи. Каждую из
  них, собственно говоря, делал, исполняя поручение редакции, тот или иной
  журналист, разумеется, сперва задав Челышеву ряд вопросов, занеся в
  блокнот его высказывания Политическое "верую" Василия Даниловича было
  лишено какой либо двусмысленности. Одушевляя свои домны, распознавая, как
  подчас ему казалось, их язык, понимая их жалобы, желания, ощущая себя как
  бы их депутатом, представителем, Челышев является сторонником Советской
  власти, сторонником партии, совершавшей небывалую индустриализацию.
  Единожды решив это для себя, он затем предоставил журналистам уснащать его
  статьи политическими фразами, нередко размашистыми или пустыми
  Изготовленные за него статьи он легко подписывал, исправляя лишь
  неточности, относившиеся к технике, к его инженерной специальности.
   Вот такому-то оратору и поручили сказать приветственное слово Сталин.
   По брусчатке Красной площади Челышев шагал среди других металлургов к
  Спасским воротам Кремля.
   - Ну как, Василий Данилович, приготовили речь? - спросил кто-то из
  спутников.
   - Какую речь? Я ведь от всех буду выступать. Прочту, что дадите. И
  все...
   Лишь тут для него выяснилось, что никакого общего приветствия не
  составлено, что ему, уже прожившему полвека инженеру, строителю
  "Новоуралстали", заслужившему честь говорить от имени сотоварищей,
  предстоит высказать собственными словами свои чувства. Как же это так?
  Через десять-пятнадцать минут он встанет перед Сталиным, а в мыслях нет
  никакого плана речи.
   Вот Челышев уже поднимается вместе со всеми по лестницам Кремлевского
  дворца. Никто не говорит громко; мягкие ковры, разостланные на ступеньках,
  глушат шум шагов. Смутно ощущая эту особую торжественную тишину, Челышев
  сосредоточивался, стремясь усилием мысли выделить самое существенное,
  самое главное из того, что пережил и передумал.
   В зале он уселся в углу, но его отыскали, нашли ему стул впереди.
   Первые обращенные к Сталину слова он произнес, опустив голову и
  запинаясь. Однако удивительная искренность делала речь сильной. "Под вашим
  руководством, товарищ Сталин, создана новая промышленность, вы совершили
  революцию в технике, о которой мы, старые инженеры, едва могли мечтать не
  только в целом, но и частностях. История промышленности не знает подобного
  примера ни в сроках, ни в обстановке, а главное, в методах и приемах. Это
  революционно с начала до конца". Тогда-то Челышев и приподнял голову,
  взглянул прямо в глаза Сталина - не искристые, лишенные живой игры.
   В глубине души Василии Данилович сознавал, нехорошо, недостойно
  превозносить человека в лицо, но уступил уже общепринятой в те годы
  манере, стилю времени, уступил, не погрешив против своей инженерной
  страсти, совести: у него, выстроившего, наконец, завод по планам и заветам
  Курако, было немало оснований благодарить Сталина.
   Сталин и тогда, после тон речи Челышева, сказал ему в ответ:
   - Вы ошибаетесь, товарищ Челышев.
   Прохаживаясь, глядя в затихший зал, Сталин с минуту помолчал. Для
  Челышева это была минута мучения. Легко ли услышать от Сталина: "Вы
  ошибаетесь". А тот длил мучение Василия Даниловича. Затем повторил:
   - Вы ошибаетесь. Партия не могла одна провести работу, о которой вы
  говорили. И тем более неправильно приписывать ее мне, скромному ученику
  Ленина.
   Повернувшись к Челышеву, он с улыбкой чеканно добавил:
   - Вместе с партией в этой работе участвовали и беспартийные
  специалисты, такие, как вы.
   Так Сталин вернул комплимент, что, кстати, скажем, делал не часто.
  Челышев в тот миг ощутил смутную неловкость. Показалось, что он втянут в
  какую-то не нужную ему игру. Впрочем, это ощущение быстро развеялось: он
  же по совести излил свои чувства.
  
  
  
  22
  
  
   Вот и теперь Сталин сказал: "Вы совершили ошибку". Черт знает, может
  быть, и впрямь он схватил своим гением чутьем нечто такое, чего не узрел и
  не понял Челышев? Схватил и повелел: "Такой металл нам нужен. Такой способ
  будет жизненным".
   Онисимов меж тем распахнул папку чертежей, вынул, развернул лист кальки
  - общий вид печи Лесных. Оба - и Челышев, и Онисимов - взглянули на этот
  чертеж, потом взоры повстречались. На миг в зеленоватых, серьезных глазах
  Александра Леонтьевича просквозила боль, затем снова выказалась крайняя
  сосредоточенность, напряжение мысли. Конечно, нелегки были ему эти минуты.
  Сейчас зашаталось его положение, все его будущее. Разумеется, и Василию
  Даниловичу не поздоровится. Но к черту колебания! Он, академик Челышев,
  обязан сказать Сталину: эта печь непригодна для промышленности, для
  промышленных масштабов. И делайте со мной, товарищ Сталин, что угодно, но
  никогда вас я в заблуждение не вводил, скажу и теперь, что думаю. Однако
  опять заговорил Сталин:
   - Поручаю вам, товарищ Челышев, этим заняться. Нужна дальнейшая научная
  разработка и технологическая доводка металлургического процесса,
  предложенного товарищем Лесных. Потом займитесь проектом завода для
  получения стали по его способу.
   - Если такие заводы начнем строить, то...
   Все же Василий Данилович не закончил фразу, замялся, ощущая даже и по
  телефону, как давит воля Сталина.
   - Что вы хотели сказать?
   - Не возьмусь, Иосиф Виссарионович, за это. Не верю в этот способ.
   - Ну, как знаете.
   - Не верю и не могу.
   - Как знаете, - сухо повторил Сталин. - Дело ваше. - Он еще подождал
  каких-то слов Челышева. Но не дождался. - Передайте трубку товарищу
  Онисимову.
   Сжав маленькой рукой черную пластмассу телефонной трубки, Александр
  Леонтьевич снова стал навытяжку.
   - Слушаю вас, товарищ Сталин.
   В этом возобновившемся диалоге между генералиссимусом и министром.
  Челышев опять мог внимать лишь одной стороне.
   - Разрешите, товарищ Сталин, доложить. Предложение товарища Лесных
  рассматривалось трижды. Комиссия под председательством доктора технических
  наук профессора Богаткина...
   Сталин, видимо, оборвал Александра Леонтьевича, срезал его каким то
  безапелляционным замечанием. Некоторое время Онисимов сосредоточенно
  слушал, повторяя:
   - Понятно. Понятно.
   Затем произнес еще раз:
   - Понятно. - И добавил: - Будет исполнено. Да, под мою личную
  ответственность.
   Эти слова были тверды. Глаза Онисимова уже не выдавали мучений. Василий
  Данилович тотчас понял:
   Сталин вверил Онисимову судьбу изобретения - того изобретения, которое
  Онисимовым же было отвергнуто, - поручил лично ему, министру, ведать
  дальнейшей разработкой способа и постройкой завода с печами Лесных. И
  Онисимов без запинки ответил - "Будет исполнено!". Прежние его возражения
  уже будто и не существовали: повеление Сталина он воспринимал как
  непререкаемый высший закон.
   - Слушаю. Записываю.
   Сталин из своего кабинета продиктовал сроки, предоставил восемнадцать
  месяцев для возведения нового завода в Восточной Сибири, для выдачи первой
  промышленной плавки по технологии Лесных. Затем, как понял Челышев, вернул
  Онисимова к списку, которого ранее, несколько минут назад, не захотел
  слушать.
   - Сейчас вам прочитаю.
   Мгновенно отыскав в подшивке нужный лист, Онисимов огласил одну за
  другой фамилии членов комиссии, единодушно утвердивших отрицательное
  заключение по поводу предложения Лесных.
   - Всех снова включить? Слушаюсь Кого? Записываю. И представителя
  "Енисейэлектро"? Будет назначен товарищем Берией? Слушаюсь. Понятно.
   Так завершился разговор. Зловещее имя Берии вплелось в самую завязь
  будущего огромного, как скомандовал Хозяин, предприятия.
   Трубка положена. Онисимов опустился в кресло, взглянул на
  Серебрянникова, все еще стоявшего за его спиной, сказал:
   - А ведь и он там сейчас сидел.
   Благообразный начальник секретариата на миг прикрыл ресницами в знак
  понимания выпуклые голубые глаза. Понял и Челышев, кого следовало разуметь
  под этим "он".
   Руководствуясь дневником Василия Даниловича, а также и некоторыми
  другими материалами, мы можем с достаточной долей достоверности
  представить, как в данном случае произошло вмешательство Сталина. Да,
  пластинки металла, выплавленные упорным Лесных в лабораторной печи, принес
  Сталину Берия. Конечно, Берия ранее и не ведал, что где-то в далекой
  Сибири работники проектируемой грандиозной гидростанции "Енисейэлектро",
  которую тоже предстояло воздвигать Управлению лагерей, подбросили некоему
  фанатичному изобретателю малую толику средств, как говорится, наудачу.
  Подобные мелкие затраты были вне его, Берии, масштаба. Но об опытной
  плавке ему доложили. С блестящими тонкими пластинками металла -
  изобретатель дал ему название первородной стали, - полученного прямо из
  руды путем электроплавки, особой технологии, отменившей применение кокса,
  да и весь доменный процесс, Берия пошел к Сталину. И не только с
  пластинками, но и с исчерпывающим подбором доказательств, уличающих
  Онисимова в том, что он душил изобретение. Наконец-то настал час, которого
  Берия выжидал годами и десятилетиями: Онисимов поставил себя под удар,
  немилосердный удар Сталина.
   Отливающие благородным блеском серебра тонкие стальные полоски легли на
  письменный стол генералиссимуса. Как мы уже говорили, он исподволь
  обдумал, подготовил еще одно великое дело своей жизни, выносил план
  индустриального наступления в Восточной Сибири. Новое небывалое
  строительство, сооружение беспримерных по мощи гидростанций станет точкой
  приложения бурлящих, бунтующих сил молодежи, подвигом поколения. Вместе с
  тем неисчислимые трудовые колонны заключенных тоже найдут там применение.
  Правда, ученых беспокоило, что будущие потоки электроэнергии окажутся в
  избытке. Где же еще взять потребителей? Как повысить энергоемкость тяжелой
  индустрии?
   А между тем, оказывается, уже есть электропечь, которая будет
  выплавлять сталь, не нуждаясь в коксе, уже есть и металл - вот он на
  столе! - полученный в этой печи. Выслушав Берию, раздраженный Сталин тут
  же велел соединить его с Онисимовым.
   Итог разговора читателю известен. Сталин вопреки чаяниям Берии не
  расправился с Александром Леонтьевичем, который, отшвырнув свои прежние
  соображения инженера, занял единственно спасительную для него позицию:
  "Будет исполнено!". Причем поступил так не из-за того, что утратил
  мужество, нет, из убеждения всей жизни, повторим это вновь, уже
  действовавшего автоматически чуть ли не силой инстинкта превыше всего
  дисциплина, верность Сталину, каждому его слову, указанию. Да и Сталин, в
  свою очередь, не сомневался, что Онисимов - пусть он отрицал изобретение,
  когда оно шло, напирало снизу, - теперь лучше, энергичнее кого-либо иного
  сделает все возможное и сверхвозможное, чтобы внедрить в промышленность
  способ Лесных. И не тронул, не отбросил прочь Онисимова. К побледневшему
  лицу Александра Леонтьевича постепенно возвращалась обычная легкая
  коричневатость. Близкая грозная опасность не увлажнила его лоб, даже и
  легкая испарина не проступила у корней приглаженных светло-каштановых
  волос.
   Серебрянников скромно удалился, оставив Челышева и Онисимова наедине.
  На столе в беспорядке, словно после сражения, покоились две раскрытые
  папки с бумагами, относившимися к изобретению Лесных, и косо расстеленный,
  в складках, лист кальки - общий вид печи.
   Неодобрительно мотнув головой, Челышев договорил то, чего не отважился
  выпалить Сталину:
   - Если такие заводы начнем строить, без штанов будем ходить.
   Онисимов ничего не ответил. Привычно потянулся к неизменной пачке
  "Друг", взял в рот сигарету, чиркнул спичкой и... Что такое? Огонек
  заходил, заплясал в дрожавших его пальцах. Удивленный, он, не прикурив,
  загасил спичку. Приказал пальцам не дрожать. Но и следующая спичка тоже
  вибрировала в его руке. Глаза были ясными, небоязливыми, губы твердо
  сомкнуты, а вот руку била дрожь.
   Таким было первое проявление странной болезни Онисимова, этого, словно
  бы беспричинного, неотвязного сотрясения пальцев, с которым не совладала
  медицина.
  
  
  
  23
  
  
   Прошло несколько дней с тех пор, как в министерство позвонил Сталин. И
  неизбежное свершилось. Онисимов пригласил Василия Даниловича в свой
  кабинет, протянул постановление Совета Министров СССР, подписанное
  Сталиным.
   Маленькие глаза академика побежали по строчкам. Он сразу узрел свою
  фамилию. Челышеву объявить выговор и снять с работы. Что же, этого он и
  ожидал. Ну, теперь можно прочесть все по порядку. Признать государственно
  важным изобретение инженера Лесных... Электроплавка, исключающая доменный
  процесс. Министру Онисимову объявить выговор Челышеву. Ну, это уже читано.
  Далее указывались мощности и сроки, уже названные Сталиным через
  восемнадцать месяцев пустить завод, рассчитанный на выплавку полумиллиона
  тонн металла в год. Приступить к выбору площадки в районе будущей
  Енисейской гидростанции. Одновременно вести технологическую доработку...
  Ответственность возлагается лично на Онисимова. Особым пунктом изобретение
  Лесных причислялось к строжайше секретным. Принять меры, чтобы сведения о
  его способе не просочились за рубеж... Совершенно секретным было и само
  постановление.
   Дойдя до подписи, Челышев хмыкнул, отложил бумагу.
   - Получил, значит, по шее. В чем могу и расписаться, если это
  требуется. А затем и попрощаемся.
   - Прощаться с вами я не собираюсь. Хочу просить вас, Василий
  Данилович...
   Однако мысли Челышева еще притягивало постановление. Не дослушав, он
  спросил:
   - Но вы-то, Александр Леонтьевич, как же? Неужели считаете это
  возможным?
   Неизменно носивший вместе с жестковатым, всегда чистым воротничком
  некую бронь официальности, служебной строгости, Онисимов и теперь
  замкнулся.
   - Извините, не могу обсуждать этот вопрос.
   Но старик гнул свое:
   - Один из нас тут легко отделался. И знаете кто? Я. А вам придется
  солоно.
   Александр Леонтьевич не ответил. Челышев взглянул на него пристальней,
  Онисимов в эту минуту вновь ему показался измученным. Глаза, как всегда,
  остро блестели, но в белках залегла желтизна. Вновь хмыкнув, Челышев
  смирился, больше не затрагивал больной темы.
   Кстати ворвалась и всякая живая текучка. Глухо протрещал телефон
  внутренней министерской связи. Оказалось, позвонил Алексей Головня, первый
  заместитель Онисимова, вот только что - чуть ли не сию минуту -
  вернувшийся из командировки на Урал. Онисимов позвал его к себе:
   - Да, да, Алексей Афанасьевич, сейчас же заходи.
   И вновь обратившись к Челышеву, повел речь о научно-исследовательском
  центре металлургии, сказал, что прочит туда Василия Даниловича, предложил
  ему взять там начальствование Академик хмуро слушал.
   Вошел, широко шагая, Алексей Афанасьевич, одетый в свой излюбленный
  полувоенный костюм.
   Нет, тягаться в выносливости с Онисимовым он, некогда богатырь,
  здоровяк, неутомимый инженер-доменщик, все-таки не смог. Он нажил болезнь
  сердца, мерцательную аритмию. Бывало, сунув в рот таблетку, прикусив
  побелевшую крупную нижнюю губу, он справлялся с внезапной резкой болью, но
  порой повторные приступы все же валили его с ног. Он проводил
  неделю-другую в больнице, опять поднимался, вновь впрягался в ту же лямку.
  Как первый заместитель он дублировал всю работу министра - тот мог в любую
  минуту уехать, Алексей Афанасьевич с ходу перенимал все его дела - и,
  кроме того, специально ведал заводами Востока.
   Немало индустриальных побед - их не обойдет не написанная еще история
  советской металлургии - было отмечено его близким участием. Случалось,
  Алексея Афанасьевича, что называется, бросали на прорыв. Он наваливался
  коренником, упорно, умело тянул и вытягивал. Вытягивал и, казалось бы,
  гиблые дела.
   Возможно, немногие краски, которые затрачены нами на его мимолетный
  портрет, создали превратное впечатление некоего славного папаши, добряка.
  Нет, Алексей Головня бывал и непреклонно жестким, непрощающим. Его
  излюбленное ругательное словечко "барахольщик" обрушивалось словно удар.
  Он, случалось, и сам предупреждал: "Имейте в виду, у меня тяжелая рука".
  Жесткость, немилосердность ради дела и вместе с тем природная мягкость,
  человечность - вот что сочеталось в нем, вызывало к нему не только
  уважение, но и чувства потеплей. И все же по своим деловым качествам он,
  согласно общему признанию, уступал Онисимову. Правда, инженерская жилка,
  понимание металлургических процессов всяких тонкостей заводской практики -
  это в нем, Алексее Головне, было основательно заложено и развито. Он по
  праву тут считал себя посильней, чем Онисимов. Алексей Афанасьевич и вырос
  на заводе, был старшим сыном доменного мастера. Однако в пунктуальности, в
  страстной привязанности к особого рода министерской работе он не был,
  конечно, ровнею Онисимову. Перейдя по решению Центрального Комитета, или
  верней, по велению Сталина, с предприятия в министерство, Головня тосковал
  по заводскому духу, так и не сумел за много лет разделаться с этой тоской.
  Он с удовольствием выезжал в командировки, стремился еще и еще задержаться
  на заводах, терпеливо выносил, хотя и был хорошим семьянином, разлуку с
  домом. И возвращался, словно бы испив живой воды, - сбросив некую толику
  лишнего жирка, посвежев.
   Он и в ту минуту вошел помолодевший загорелый - его большой, что
  называется, картошкой нос по-мальчишечьи облупился. Пожалуй, особенно
  молодила Головню располагающая открытая улыбка, опять к нему вернувшаяся,
  - министерские будни, болезнь, бывало, надолго стирали ее, делая черты
  изможденными. Поздоровавшись, он живо проговорил:
   - Заезжал, Василий Данилович, и на "Новоуралсталь", на вторую вашу
  родину. Там вас так и считают навечно новоуралсталевцем.
   Старик ничего не ответил. Онисимов сдержанно сказал:
   - Садись, Алексей Афанасьевич. Почитай.
   И без каких либо пояснений подал постановление. Головня опустился в
  жестковатое кресло, достал очки - они уже стали необходимы и ему, -
  внимательно, строка за строкой, прочитал подписанную Сталиным бумагу.
  Провел пятерней по еще вьющимся, темно русым прядям. Исчезла его славная
  улыбка, глаза перестали источать веселый блеск, явственней проступили
  глубокие складки, пролегшие от увесистого носа к углам рта. Не позволив
  себе никакого восклицания, он лишь вздохнул. Такова была его не столь
  давно приобретенная манера, вызванная, вероятно, сердечным недомоганием:
  работая, он время от времени тяжко вздыхал.
   - Что же это за печь? - спросил он - Как она действует?
   Онисимов молча вынул из стола чертеж печи, развернул, придвинул
  Головне. Тот всмотрелся ясными глазами инженера, еще раз взглянул на
  Онисимова, на угрюмого Челышева, опять обозрел разрез печи.
   - Значит, руда будет сползать по этой плоскости?
   Онисимов кратко ответил:
   - Чертеж у тебя в руках. Смотри.
   Привычным движением он взял сигарету, чиркнул спичкой. Челышев заметил,
  что огонек теперь не дрожал в пальцах министра, маленькая рука была
  тверда. Головня опять склонился над листом. Губы сложились так, будто он
  намеревался свистнуть. Но, разумеется, не свистнул. Положил чертеж и
  ничего не произнес. Опыт, разум инженера-металлурга не оставляли сомнения,
  что предложенный новый процесс в лучшем случае потребует еще годов
  испытаний, терпеливой доводки. В лучшем случае... А возможно, от него
  придется вовсе отказаться, ибо в опытах выяснится, жизнеспособна ли, годна
  ли самая основа или суть изобретения Перенести же одним махом, одним
  мановением новый процесс в промышленность, в заводской масштаб, пустить
  через восемнадцать месяцев завод, оборудованный печами Лесных, это...
  Головня опять вздохнул.
   Онисимов не продолжал разговора об изобретении Лесных. Он произнес:
   - Ты, кажется, хотел рассказать про "Новоуралсталь?"
   Однако Алексей Афанасьевич не смог сейчас рассказывать Его огорчила,
  расстроила обида, нанесенная Челышеву. Еще подростком, впервые проходя
  практику у домен, Алексей уже знал в лицо всегда насупленного главного
  инженера Василия Даниловича. И с тех давних пор в его, Головни, жизни, а
  также и в сердце некое место всегда принадлежало Челышеву, о котором - так
  гласили заводские предания - Курако, первый на Руси отчаянный доменщик,
  однажды сказал: настоящий инженер.
   Открытая натура, Головня не в силах был сейчас вторить Онисимову,
  говорить на другие темы.
   - Если позволите, об этом после.
   - Ладно, успеется... Так вот, предлагаю Василию Даниловичу наш научный
  центр. Тем более, это его тайная любовь. Как на сей счет думаешь. Алексей
  Афанасьевич?
   - Насколько я знаю, даже и не тайная. Василий Данилович, не откажетесь?
   - Я бы пошел... Но опять мне там навяжут это. - Челышев кивком показал
  на чертеж и постановление, которые белели на обширном, не загроможденном
  бумагами столе.
   - Нет, - сказал Онисимов, - эту часть ваших обязанностей я, с вашего
  разрешения, возьму на себя.
   - Ну, ежели так...
   Онисимов довольно воскликнул:
   - Отлично! Подвели черту.
   В пепельнице еще дымился его непогасший окурок, а он уже потянулся к
  следующей сигарете. Опять он зажигает спичку. И - черт побери! - маленькое
  пламя мелко сотрясается, выдает начавшуюся вновь дрожь руки. Вот этак,
  исподволь, то, как бы исчезая, то, опять оживая, к нему подбиралась эта
  странная болезнь.
   Он не понимал ее истока. Но скажем мы. Еще никогда не переживал он
  такой сильной сшибки - сшибки приказа с внутренним убеждением. Доныне он
  всегда разделял мыслью, убеждением то, что исполнял. А теперь, пожалуй,
  впервые не верил - но все же приступил к исполнению.
  
  
  
  24
  
  
   Эпизод, который нам далее предстоит воспроизвести, тоже отмечен
  сравнительно подробной, занявшей почти три тетрадных страницы записью в
  дневнике Челышева.
   Местом действия был опять вот этот кабинет, где, как всегда в прежние
  времена, безукоризненно лоснился простор светлого паркета, а затем и
  пустынный, привыкший к строгой тишине коридор.
   Василий Данилович, уже месяца три назад ставший директором
  Научно-исследовательского центра металлургии, приехал в тот стылый
  ноябрьский денек в министерство, чтобы согласовать тут план работ, а
  заодно вырешить некоторые другие вопросы. Он прошагал прямо в приемную
  министра, кивнул в ответ на поклон поднявшегося со стула дежурного
  секретаря, буркнул:
   - Можно?
   - Конечно. Пожалуйста, Василий Данилович. Отворив полированную дверь,
  Челышев увидел, что попал на заседание. В первую минуту он не понял, какой
  предмет тут обсуждается. И что за публику собрал у себя Онисимов, вежливо
  улыбнувшийся Челышеву со своего кресла. Приподнявшаяся в улыбке впалая
  верхняя губа обнажила плотный ряд белых с кремовым отливом зубов.
  Открылись и выступавшие острые клычки. Этот онисимовскнй характерный оскал
  был, как знал Челышев, признаком скрываемого раздражения. Василий
  Данилович сразу же заметил и чью-то незнакомую, красиво посаженную голову,
  почему-то притянувшую взгляд. Однако незнакомую ли? Где-то Челышев
  встречал это, вопреки седине вовсе не старое, красноватое, будто только
  что с ветра, с мороза, лицо. Слегка прищуренные, в сети морщинок, глаза с
  интересом вглядывались в Главного доменщика Советской страны. Э, так это
  же писатель! Депутаты Верховного Совета, в состав которого входил и
  Василий Данилович, называли попросту писателем своего сотоварища депутата
  Пыжова, автора нескольких снискавших широкое признание и, несомненно,
  незаурядных романов. Никак не ожидая встретить писателя, далекого от так
  называемых производственных тем, на заседании у министра стального проката
  и литья, Челышев не вдруг его узнал. Что же тут надо писателю? Впрочем,
  кажется, где-то промелькнула заметка, что писатель, задумав новое
  произведение, провел несколько недель в семье сталевара на Урале. Да, да,
  это припомнилось Челышеву.
   Кто же здесь еще? Два-три члена коллегии, несколько московских
  профессоров-металлургов, стенографистка за отдельным столиком и... Кто
  этот, болезненного вида, с отечным, лишенным румянца лицом, грузноватый
  мужчина, расположившийся в кресле напротив министра? Добротный пиджак
  вольно расстегнут, толстый зеленоватый свитер облегает туловище. На
  вошедшего этот человек даже не взглянул. Обращаясь к Онисимову, он
  недовольно говорит:
   - Нет, как хотите, а мне московское представительство необходимо.
   Э, сейчас, наверное, министр влепит ему за такой тон. Капризные нотки
  никому здесь не дозволены. Однако с той же вежливой улыбкой, открывающей
  клычки, Онисимов терпеливо отвечает:
   - Я ваш московский представитель. Вам остается лишь приказывать.
   - Но не могу же я гонять вас по всяким пустякам. Меня это стесняет.
   - Напрасно. Любое малейшее ваше пожелание передавайте мне. И вы
  незамедлительно будете удовлетворены. Требуйте хоть личный самолет, вы его
  получите.
   А понадобятся, скажем, маленькие гвоздики, - поручайте тоже мне. Я лишь
  буду рад вам это доставить. Повторяю, я ваш агент снабжения, ваш
  представитель.
   Раздумывая, человек в расстегнутом пиджаке поглядел по сторонам. Глаза
  были, что называется, горящими. Пожалуй, его самой резкой чертой как раз и
  являлся такой необыкновенно сверкающий взор.
   Конечно же, это Лесных! Да, тот самый Лесных, которому было посвящено
  подписанное Сталиным секретное постановление. Лишь однажды несколько лет
  назад, Василий Данилович видел этого, тогда непризнанного, неприкаянного
  изобретателя - Лесных пришел к академику жаловаться в обтрепанном,
  заношенном до блеска костюме.
   И, разумеется, этак вольно в кресле не рассаживался, с этакой
  властностью не разговаривал. Но глаза, как и сейчас, маниакально сверкали.
   Как ни удивительно, Василий Данилович мог бы многое простить этому,
  видимо, занесшемуся, заважничавшему инженеру единственно ради того, что
  тот сохранил такой взгляд.
   Было время - маньяком считался и Челышев, неукротимо стремившийся
  выстроить завещанную Курако, невиданную еще в России, послушную человеку
  громадину - домну. Много лет утекло с тех пор, Челышеву дано было сполна
  удовлетворить свою инженерскую страсть, он и сам стал затем иным, но вот
  этот редкостный блеск глаз, будто устремленных внутрь, в какую то одну
  притягательную точку, вот этот блеск и теперь несколько примирял его с
  Лесных.
   Еще секунду-другую старик академик взирает из-под лохматых бровей на
  инженера, которому грозный министр готов служить в качестве снабженца,
  доверенного лица для поручений. И еще сильней насупливается. Под Москвой
  на опытном заводе Научно исследовательского центра металлургии - этому
  заводу Челышев уделял немало времени, еженедельно наезжал туда - была
  выгорожена площадка для Лесных, для его печи, привезенной на самолете из
  Новосибирска. Челышев ни разу не заглянул в этот пролет, скрытый за
  стенкой из листового железа, проходил мимо, не задерживаясь. Зато Онисимов
  появлялся не однажды на заводе, пропадал по многу часов у печи Лесных,
  сам, не привлекая Василия Даниловича, отдавал распоряжение директору
  завода, предоставлял все, что просил изобретатель. Наведывались к Лесных и
  профессора металлурги из Москвы. Да вот же они и теперь тут заседают:
  худощавый, подтянутый Богаткин, непроницаемо посматривающий сквозь очки, и
  лысый, принадлежащий к племени жизнелюбивых толстяков, тут, впрочем,
  мрачноватый, Изачик. Они, два выдающихся авторитета в электрометаллургии,
  некогда были членами комиссии, которая единодушно и категорически
  отклонила предложение Лесных. Жестким приказом Сталина они оба назначены
  теперь содействовать изобретению, дорабатывать технологию, способ, который
  они отрицали.
   Слава богу, он, Челышев, в это не впутался. И ничего не желает знать
  про это дело. Так и не войдя в кабинет министра, лишь постояв в двери, он
  круто поворачивается и уходит.
  
  
  
  25
  
  
   Почти тотчас вновь открывается дверь кабинета, оттуда появляется
  писатель.
   - Василий Данилович! - в коридоре окликает он Челышева.
   Приостановившись, академик оборачивается. Писатель быстро шагает,
  по-прежнему высоко, красиво неся свою седую голову. Походка пружиниста,
  по-мужски грациозна. Да и вся его осанка на редкость хороша, стан удивляет
  прямизной, плечи широко развернуты. Шерстяной, серый в клеточку костюм
  безупречно сидит, хотя брючные складки и отвороты пиджака, пожалуй,
  нуждались бы в свежей утюжке. Однако эта некоторая, едва приметная,
  небрежность в одежде тоже привлекательна. На красном, словно у шкипера в
  старинных романах, лице - из-за этой красноты некий друг писателя дал ему
  прозвище "Малиновый кот" - видна смущенная улыбка. Странно, что у столь
  известного, даже, как говорится, прославленного писателя, к тому же и
  политического воителя, закаленного в потрясениях эпохи, отмеченного
  доверием Сталина - доверием и, конечно, подозрительностью, - могла
  проглянуть эдакая неуверенная, как бы испрашивающая извинения улыбка.
   - Василий Данилович, разрешите представиться. Мы с вами, так сказать...
   - Ну, да... Я вас, товарищ Пыжов, знаю. И читал. Что же вас привлекло в
  нашу епархию?
   - Решил, Василий Данилович, писать роман о металлургах.
   - Как же дошли вы...
   - До жизни такой? - подхватывает писатель.
   И заразительно хохочет на высоких нотах, чуть ли не повизгивая. В
  чинной тишине коридора странны, небывалы эти звуки. Отворяется чья-то
  дверь, кто-то удивленно выглядывает и снова скрывается.
   Тем, кто более или менее часто общался с писателем, знаком этот его
  сохранившийся с юности заливистый смех. Но синие - в прошлом удивительно
  чистые, яркие, а с годами поблекшие - глаза Пыжова сейчас не смеются. Да,
  за ним эдакое водится он хохочет и тогда, когда ему вовсе не весело. Порою
  таким смехом, что почти неотличим от настоящего, он прикрывает жизнь души,
  затаенную нескладицу.
   Как бы с маху оборвав свой хохот, писатель становится серьезным,
  объясняет:
   - Ведь я молодым человеком учился, в институте стали. Имел серьезные
  намерения, хотел стать инженером. Но ушел со второго курса, выбрал, так
  сказать, - Пыжов нередко, особенно в минуты даже и легкого смятения,
  употреблял это "так сказать", - в спутницы жизни другую профессию. С
  Онисимовым знаюсь еще с тех пор. Уже и тогда ребята говорили мне: напиши
  что-нибудь про нас. И вот только теперь потянуло написать и о них,
  нынешних металлургах. Видите, у меня есть тут какие то корни. Да и охота
  испробовать так сказать, на своем горбу, что это за штука производственный
  роман.
   Пыжов говорит, а синие глаза схватывают облик Челышева, его втянутый
  рот, крутой изгиб ноздрей, выпирающие бровные дуги - схватывают взглядом
  художника, уже решившегося писать это лицо, этот характер.
   Несомненно, Пыжов выложив Челышеву правду о себе. Однако лишь
  поверхностную. Впрочем, знал ли, уяснил ли сам писатель глубокую правду о
  себе? Предугадывал ли недалекую уже - рукой подать, - последнюю
  трагическую страницу своей жизни? Но не будем и тут забегать вперед.
   Возможно, в следующей повести, если мне ее доведется написать, мы еще
  встретимся с Пыжовым одним из интереснейших людей канувшего времени. Пока
  же законы композиции, соразмерности главных кусков произведения позволяют
  уделить ему лишь немного места.
   Перед самим собой, да подчас и перед товарищами по профессии, писатель
  не скрывал: он замыслил новую вещь (уже бы то известно ее звучащее вызовом
  заглавие "Сталелитейное дело") также и для того, чтобы дать пример и
  образец всей пишущей братии, проложить новый путь литературе.
   И не только литературе. Беспокойное честолюбие Пыжова, - он сам в
  какие-то минуты прозрения или, быть может, отчаяния проклинал эту свою
  роковую слабость, - охватывало, употребляя опять терминологию эпохи, весь
  фронт искусств. Писателю не терпелось первенствовать, вести за собой все
  художественные таланты Советской страны. Вести за собой... Это для Пыжова
  означало: с блеском, с воинствующей убежденностью отстаивать, разъяснять
  точку зрения партии, или, что считалось этому тождественным, требования,
  оценки Сталина. Еще в двадцатых годах, во времена страстных партийных
  дискуссий, однажды и навсегда уверовав в Сталина, а позже затаив и страх,
  иногда с мучительным стыдом это осознавая, он, коммунист Пыжов, даже
  запивая, или, как он сам красно говаривал, бражничая, - с ним это
  случалось все чаще, - бражничая и отводя душу в бесконечно грустных давних
  народных, а то и блатных песнях, никогда ни в большом, ни в малом Сталину
  не изменял. Ради этого приходилось порой идти на сделки с совестью, ибо
  грозный Хозяин не отличался, как известно, тонким художественным вкусом и,
  признавая порой истинно сильные творения, тем не менее, поощрял и
  мещанскую помпезность, и грубо-льстивую услужливость. А совесть-то у
  писателя была жива... Думается, мы тут притронулись к его трагедии.
   О новом своем замысле Пыжов объявил на большом литературном вечере,
  устроенном в честь его пятидесятилетия. Медленно проводя обеими руками по
  красивым седым волосам, как бы их зачесывая, - таков был характерный жест
  Пыжова-оратора, - сосредоточенно глядя куда-то в пространство, как бы
  выискивая самые чистые, проникновенные, точные слова, он произнес свою
  клятву, присягнул на верность Сталину. Его незвонкий в повседневности
  голос вдруг обрел необычную звучность: "Клянусь, буду до последнего
  дыхания верен его делу, его знамени, его имени". Чувствовалось, эта клятва
  - не пустые слова, примелькавшиеся в те времена. Волнение Пыжова,
  внутренняя дрожь, не оставшаяся скрытой, сообщили им силу. Видевший виды
  зал притих.
   Некоторое время спустя писателя пригласил один из секретарей
  Центрального Комитета партии. Пыжов нередко наведывался в ЦК. Месяца три
  назад он вот также был вызван к секретарю. Тогда проектировалось некое
  объединение или своего рода Федерация мастеров литературы и других
  искусств. Секретарь, между прочим, спросил "Не откажешься стать там
  председателем? Пыжов согласился без жеманства. И даже с воодушевлением.
  Собеседник усмехнулся "Любишь властишку-то?" "Грешен, батюшка", - ответил
  Пыжов. И по своей манере захохотал на высоких до фистулы, нотах. В
  дальнейшем Федерация литературы и искусства не состоялась. Вероятно,
  Сталин охладел к этой идее.
   Теперь секретарь заговорил с Пыжовым про иное:
   - Пишешь о металлургии?
   - Пока только примериваюсь. Еще весь в поисках.
   - А жизнь позаботилась тем временем дать себе свою подсказку. Вот,
  Иосиф Виссарионович поручил ознакомить тебя с этим документом.
   С таким предисловием - кратким, но в достаточной мере выразительным -
  писателю было передано подписанное Сталиным решение Совета Министров о
  новом электрометаллургическом процессе, об изобретении инженера Лесных.
   - Обдумай, не спеши, - добавил секретарь. - А потом позвони, дай знать,
  сгодилось ли тебе это для романа. А то Иосиф Виссарионович вдруг невзначай
  спросит.
   Писатель, по собственному позднейшему признанию, сразу оценил документ,
  оказавшийся волею Сталина в его руках, мгновенно зажегся. У него к этому
  дню уже накопились впечатления нескольких поездок на заводы, образы
  заводских людей - сталеплавильщиков, наметились некоторые драматические
  столкновения, но все это еще оставалось зыбким, нестройным, неясным, было
  как бы лишено некоего главного узла или главной истории, куда стягивались
  бы все нити романа.
   И вот, наконец, он ее заполучил - да еще, как и от кого! - эту
  центральную историю, ему столь необходимую. И он тотчас, - возможно, с
  быстротой мысли, - увидел заново сложившуюся или, как говорится,
  выстроившуюся вещь, ее драматургию, ее философию. В тот же день он занес в
  записную книжку: "Ядро романа - переворот в металлургии. Небывалый
  революционный способ получения стали. Академик Ч., ученик знаменитого
  Курако, герой первых пятилеток, не понял. Министр О., член ЦК,
  инженер-металлург, не разобрался, не понял. Дошло до Ст. Он понял. И
  открыл дорогу этой революции в технике".
   Увлекшись подсказанным ему не в счастливый час сюжетом, в самом деле
  поразительно эффектным, заключавшим редкие возможности обширной
  художественной панорамы, исполненной страсти, действия, борьбы, писатель
  уже с заранее вынесенным приговором подошел в министерском коридоре к
  академику. Но совесть-то, как мы сказали, была в Пыжове жива. Наверное, ее
  голос был невнятен, и все же она выказалась в неловкой, как бы
  испрашивающей извинения улыбке, вдруг придавшей ему, именитому автору,
  зрелому деятелю, молодое обаяние.
   Некоторые поклонники и, особенно, поклонницы писателя считали, что
  единственной некрасивой чертой в его наружности были великоватые,
  оттопыренные, постоянно красные уши. Однако Челышеву понравились именно
  они, эти уши лопухом, как бы вбиравшие жизнь, ее шепоты, шумы.
   Спрятав глаза под лохматыми бровями, как бы нахохлившись, Челышев
  слушал писателя без малейшего предубеждения. Наоборот, ощущал к нему
  расположение. Но буркнул хмуро:
   - Что же вам от меня надо? Ежели вы насчет вот этих дел... - Он
  взглянул в сторону кабинета, где Онисимов вел заседание.
   - Да, да, да, - не скрывая интереса, зачастил писатель. Это пулеметное
  поощрительное "да-да да" стало у него с годами машинальным или, лучше
  сказать, стереотипным.
   - С Онисимовым вы об этом говорили? - спросил, в свою очередь, Василий
  Данилович.
   - Еще бы. Конечно.
   - Ну, и что же он? Сказал вам свое мнение?
   - А у него правило: мое мнение - это моя работа. И, пожалуйста, садись,
  смотри и суди сам.
   Челышев хмыкнул. Неужели Онисимов даже писателю, товарищу студенческих
  лет, не дал понять, не намекнул, что вся эта затея - постройка завода с
  печами Лесных - не чем иным не кончится, как только провалом? Да, видимо,
  не высказался, не открылся и перед другом молодости.
   - Хм... Если вы надумали писать про это дело...
   - Да, да, да.
   - То тут я вам не помощник. Считаю эту, - Василий Данилович запнулся,
  но все же позволил себе выразиться грубовато, - эту заваруху несерьезной.
  И разговаривать об этом, извините, не буду.
   С беспощадностью, свойственной политике, писатель тотчас определил (и
  поздней внес в записную книжку):
   Челышев достиг своего предела, отстал на каком-то перегоне от мчащейся
  революционной эпохи. Но проговорил писатель так:
   - Зачем же об этом? Я хочу порасспросить вас о Курако. И о временах,
  когда строилась "Новоуралсталь". И о Серго...
   - За этим приходите. Милости прошу. С кем-нибудь из металлургов
  старожилов вы уже беседовали?
   - Да, повезло. Попал в больницу. - Опять на будто опаленном,
  обветренном лице проступает неловкая, детски виноватая улыбка: писатель-то
  ведает, из-за чего его, бражника, не знающего края, порой неделями
  выдерживают в больнице. - Там на мое счастье лежал Алексей Афанасьевич
  Головня. И каждый день он, так сказать, отбывал упряжку, рассказывал мне
  историю нашей металлургии в лицах.
   Пыжов снова хохочет на весь коридор, а синие - некогда яркие, а теперь
  как бы с примесью неживой белесоватости - глаза невеселы. Он условливается
  с академиком о дне и часе будущей встречи. И возвращается на заседание.
  
  
  
  26
  
  
   Все еще сидя в знакомом кабинете, в просторной комнате, ныне застланной
  необъятным серо-желтым ковром, Челышев перебирает принесенные с собой
  бумаги.
   Все эти годы он не желал впутываться в дело Лесных. Однако вместе с тем
  выдвинул перед Научно-исследовательским центром задачу искать
  действительный способ, истинный путь прямого получения стали из руды, то
  есть путь к бездоменной металлургии. Один из лучших учеников Василия
  Даниловича решился с его благословения стать бездоменщиком, исподволь
  сколачивал сильную группу для разработки этой темы.
   Все же, конечно, вести о строительстве и затем пуске предприятия
  "почтовый ящик N_332" (так был зашифрован сооруженный в Восточный Сибири
  мощный завод для выплавки стали по способу Лесных, стоимостью в 150
  миллионов рублей) доходили к Василию Давидовичу. Он знал о непрестанных
  авариях, закозлениях, прогарах, о всяких переделках, реконструкциях
  возведенных печей, о бесчисленных командировках в распоряжение Лесных
  авторитетных производственников и людей науки, в том числе и тех же
  злосчастных профессоров Изачика и Богаткина, о поездке на завод Онисимова
  с бригадой специалистов.
   Время от времени мелькали в печати сообщения о том, что писатель
  трудится над своим новым романом.
   Шел 1953 год. В один мартовский день вдруг завершилась некая
  историческая полоса, забрезжила другая:
   Умер Сталин. Смерть оборвала последний период его власти - период его
  старчества.
   Однажды летом этого же года Челышев был приглашен на заседание
  Президиума Совета Министров. В повестке дня среди прочих вопросов значился
  доклад Онисимова: предварительные итоги создания жароупорных сталей для
  реактивных двигателей. Заседание вел Берия, в чем-то переменившийся после
  смерти Хозяина. Пожалуй, он еще располнел, белые руки оставались, как и
  прежде, холеными, но безукоризненно выбритые, гладкие щеки, ранее обычно
  лоснившиеся, будто потускнели, подернулись некой тенью озабоченности.
  Впрочем, держался он уверенно. Поглядывал голубоватыми с поволокой глазами
  сквозь голые, без оправы, стеклышки, подчас властно прерывал того или
  иного из выступавших, задавал вопросы или высказывал свои замечания и не
  ведал, думается, ни сном, ни духом, что несколько дней спустя он будет
  открыто обличен.
   Подошла очередь и для сообщения Онисимова. Александр Леонтьевич, как
  всегда кратко, точно, деловито доложил о ходе опытных плавок, о первых
  удачах, еще не вполне устойчивых, которые предстояло закрепить. Закрепить
  и идти дальше, к еще более прочным сталям.
   Закончив сообщение, он продолжал стоять, ожидая вопросов. Кто-то,
  занимавший место неподалеку от Берии, поинтересовался, каковы перспективы
  получения стали по способу инженера Лесных.
   Александр Леонтьевич ответил:
   - Никаких обязательств насчет этой стали, я на себя взять не могу.
   Прозвучал тот же голос:
   - Не понимаю. Имеется же постановление.
   - Постановление выполнено. Завод построен, принят правительственной
  комиссией, пущен. Акт приемки подписан и изобретателем. Все его претензии,
  пожелания удовлетворены. А технологией, согласно постановлению, я там не
  распоряжаюсь. Вмешался Берия.
   - Поскольку об этом зашла речь, - веско, неторопливо заговорит он - я
  обязан сказать, что в данном случае товарищ Онисимов был не на высоте.
  Сначала он просто отверг предложение Лесных, а затем, когда выяснилась
  несомненная ценность этого нового способа, не известного мировой технике,
  занял позицию критически мыслящей личности, думал лишь о том, чтобы
  доказать, что способ Лесных не осуществим. Такое поведение было не
  партийным - Берия, как и прежде, без малейшего смущения поучал
  партийностью. - Не партийным и не государственным. В результате дело
  приведено на грань провала.
   Онисимов, не перебивая, выслушал это назидание. Он издавна умел, если
  так подсказывало чутье, не вступать в схватку, уклоняться или, говоря
  точнее, владел искусством ускользания. Но, случалось, бывал и отважен.
  Сейчас впервые за много-много лет он принял вызов своего недруга.
   - Я вам отвечу, - хрипло сказал он.
   Бумага, которую Онисимов держал в руке, дрожала. Он, конечно, понимал,
  сколь силен был еще Берия, опиравшийся на подчиненные ему особые войска,
  и, казалось бы, еще шагнувший вверх, когда сошел со сцены Сталин. Казалось
  бы... Однако острый ум, тончайший инстинкт уже подсказали Онисимову, что
  без Хозяина Берия пошатнулся. Ранее ведь только от Сталина исходила
  непомерная ужасающая власть этого холеного мужчины, по прежнему, хотя ему
  уже перевалило за пятьдесят пять, прикрывающего специально отращенной
  длинною прядью просвечивающую лысину.
   Отдадим же должное Онисимову: еще требовались в тот день мужество,
  отвага, чтобы в открытую поспорить с Берией. Онисимов на это решился. Его
  причесанная с неизменной тщательностью готова, всегда, словно вдавленная в
  течи, теперь казалась, вскинутой Берия простер к нему свою белую руку, как
  бы указывая, садитесь. И пояснил:
   - Вопрос о стали Лесных мы не обсуждаем. А на мои замечания, товарищ
  Онисимов, можете ответить в заключительном слове.
   Но Онисимов твердо произнес.
   - Нет, я должен ответить сейчас же. Я не позволю себя оскорблять. Я
  требую доверия как член ЦК, как член правительства. Да, я утверждал, что
  идея Лесных в основе порочна и не может получить практического
  осуществления. Эта моя оценка задокументирована. По мне было приказано
  выстроить завод для плавки по способу Лесных. И никогда в позу критически
  мыслящей личности я не становился. Это клевета. Я создал инженеру Лесных
  самые благоприятные условия. Максимально благоприятные. Своего истинного
  отношения я нигде более не высказывал. Я был, оставался и останусь
  дисциплинированным, государственно-мыслящим работником. И я все сделал для
  Лесных, удовлетворял любое его притязание, хотя и понимал, что дело
  обречено на неудачу.
   Берия со своего председательского места бросил:
   - Надо было не только создать ему условия, но и вместе с ним доработать
  технологию.
   - Для доработки были привлечены лучшие научные силы. Но не доработаешь,
  если технология в основе неверна, теоретически безграмотна.
   Раздался еще вопрос:
   - Что же, этот Лесных - авантюрист?
   - По моему впечатлению, с жилкой авантюриста. Завод для плавки стали по
  его способу это, несомненно, техническая авантюра.
   Сидевший у стены Челышев проговорил:
   - Скорее не авантюрист, а неудачник.
   Берия снова напомнил, что сегодня не обсуждается этот вопрос. Однако
  его уже ослушались.
   - Сколько стоит эксперимент?
   Онисимов назвал цифру. Назвал с точностью до одной тысячи. Кто-то
  крякнул. Прозвучал и еще новый голос:
   - Пыжов как будто пишет про это?
   Пожалуй, лишь высокое партийное и должностное положение Пыжова, уже
  всенародно объявившего о новом своем замысле, делало допустимым здесь
  такой вопрос. Онисимов сдержанно ответил:
   - Возможно. Полагаю, это к делу не относится.
   - Ему-то свое мнение вы сказали?
   - Не считал себя вправе. Повторяю: получив приказание, своего истинного
  отношения не высказывал никому.
   На какие-то мгновения водворилось молчание. Челышев вдруг ощутил
  жалость к Онисимову, сохранявшему под пронизывающими взглядами
  самообладание, как бы одетому в броню. Старик понимал, как мучался,
  терзался вынужденным своим двоедушием этот небоязливый, не терявший
  рассудка, хладнокровия в минуты опасности, преданный делу человек со
  словно вычеканенным красивым профилем.
   Сев, Онисимов машинально вынул из кармана коробку "Друг", повертел,
  положил перед собой - курить в зале воспрещалось. Челышев, разглядевший
  из-под бровей клыкастый оскал изображенного на коробке сторожевого пса,
  посмотрел затем на Александра Леонтьевича. И вдруг усмехнулся. А вечером,
  занося в свою тетрадь впечатления дня, уделил две строчки выведенному
  золотом на красном фоне короткому слову "друг".
   ...Истекла еще неделя-другая. В один поистине знаменательный день Берия
  был низвергнут. Когда-нибудь историки, а возможно, и писатели в
  подробностях восстановят этот захватывающий эпизод. Мы же будем держаться
  своей темы. На завод, где главный технолог, он же и главный конструктор
  Лесных тщетно пытался наладить выплавку в своих печах, отправилась
  комиссия Министерства стального проката и литья - в ее состав, словно
  нарочно, опять были введены те же Богаткин и Изачик, уже люто
  возненавидевшие изобретателя, - затем еще одна, назначенная Советом
  Министров СССР.
   Выводы и той и другой комиссии были, что называется, уничтожающими.
  Лесных уже именовался не иначе, как лжеизобретателем, чуть ли не
  мошенником, который ввел в заблуждение, обманул государство. Его способ
  был объявлен попросту безграмотным, ничего не сулящим и в дальнейшем,
  кроме новых напрасных затрат. Комиссия Совета Министров выслушивала
  неоднократно и Онисимова. Глядя опасности в лицо, Александр Леонтьевич сам
  потребовал расследования и оценки своей роли в этой тяжелой истории. И
  вышел из нее благополучно.
   Совет Министров отменил некогда подписанное Сталиным постановление,
  предложил министерству прекратить опыты плавки по способу Лесных.
   Что же дальше случилось с Лесных? Он, волей Сталина, - правда, еще лишь
  под грифом "совершенно секретно", - объявленный великим техником, автором
  революционного переворота в металлургии, был столь ошеломлен своим
  падением, что, изгнанный с завода, опозоренный, был вдобавок сражен
  инфарктом миокарда. Далее последовал вторичный инфаркт. Затем и
  кровоизлияние в мозг.
   И вот только теперь, когда Онисимову пришлось распроститься с
  индустрией, уехать в Тишландию, несчастный изобретатель, проведший с
  некоторыми перерывами без малого два года на больничных койках, обратился
  с письмом к академику Челышеву, просил сохранить хотя бы одну печь своей
  конструкции, как-то призреть ее в научно-исследовательском центре
  металлургии.
   С этим-то делом, а также и с другими, не отмеченными, однако, в
  дневнике Челышева, он и приехал к министру.
  
  
  
  27
  
  
   Так - долго ли, коротко ли - сидел Челышев в пустом министерском
  кабинете. Возможно, он вовсе и не вспоминал в те минуты про то, о чем мы
  только что поведали. Просто еще раз проглядывал бумаги в своей папке для
  предстоящей беседы с министром.
   Из приемной, куда дверь рукой секретаря была деликатно оставлена
  полуоткрытой, но уже не отверстой настежь, - такого рода половинчатость
  тоже входила в неписаный министерский этикет, служила знаком, что, хотя
  министр и отсутствует, все же некий уважаемый посетитель пребывает в его
  кабинете, - из приемной доносится шумок, невнятный разговор.
   Не министр ли приехал? Не его ли это раскатистый басок? Василий
  Данилович встает, подходит к двери.
   Действительно, в приемной стоит крупнотелый румяный Цихоня. Несколько
  человек ожидают приема. Все уже стоят, как и министр. Он, еще не замечая
  академика, с кем-то недовольно разговаривает. А-а, перед ним
  Головня-младший, директор завода имени Курако, или попросту Кураковки.
  Министра он слушает с усмешкой, что может вывести из себя кого угодно.
  Петр Головня противоречил, случалось, и Челышеву. Для поездки в Москву
  Петр - разрешим себе называть его, младшего из братьев, лишь по имени -
  явно приоделся. Светло-коричневый с красноватой искоркой костюм выглядит
  чуть ли не щегольским. Но волосы, в которых отливает рыжинка, с утра,
  разумеется, причесанные, успели слегка растрепаться. С виду Петр словно бы
  легок, но вместе с тем и тяжеловесен: мощна нижняя челюсть, сильна шея, да
  и вся стать, особенно сзади, с сутуловатой спины, кажется такой же
  медвежьей, как у брата.
   Цихоня укоряет Петра:
   - Что же ты, Петр Афанасьевич, сразу адресуешься в ЦК? Не мог, что ли,
  прийти ко мне? Или написать нам в министерство?
   Упрек звучит беззлобно. Нет и в помине резкости, неуступчивости,
  остроты - не передал этого Онисимов покладистому своему преемнику. Петр
  отвечает:
   - Как член партии, использую свои права. И если считаю, что я прав,
  буду бороться до победы.
   - Господи, мы сами бы тебе все организовали.
   - Знаком, товарищ министр, с вашей организацией.
   - И, по-твоему, плоха?
   Петр не успевает ответить. Кто-то уже завидел в приоткрытой двери
  Челышева, поклонился ему. Цихоня оборачивается:
   - Здравствуйте, Василий Данилович. Извините, задержался. - И вновь
  обращается к Петру: - Экий ты... Ладно, посиди. Сейчас займусь вот с
  Василием Даниловичем. Потом с тобой...
   В кабинете министр усаживает академика в кресло, устраивается и сам не
  за столом, а в таком же кресле напротив.
   Василий Данилович без дальних слов раскрывает папку, которую привез с
  собой, говорит министру:
   - Получил письмо от этого бедняги от Лесных.
   - А... Где же он обретается?
   - Да почти два года скитался по больницам. Теперь немного, кажись,
  оклемался. Просит, чтобы я забрал к себе хотя бы одну из его печей. Что
  же, надобно взять.
   - Э, вы, сдается, поздновато спохватились. От его печей, сколько я
  знаю, и духа не осталось.
   - Как? Ни одной? Куда же они делись?
   - Дорога известна: в лом.
   - Хм... А маленькая, экспериментальная, которую он смастерил в
  Новосибирске? Он ее тоже с собой взял на завод.
   - Сейчас, Василий Данилович, выясним точней.
   - Подавшись к телефонному столику, Цихоня набирает чей-то номер.
   - Иван Александрович? Здорово. Тут у меня вопрос насчет Енисейского
  завода. Да, да, знаю, что ты там побывал. Осталось там что-нибудь от печей
  Лесных? Так, так... Даже сам присутствовал? Ну, а маленькая, которую он
  привез с собой? Тоже? Понятно. Ну, бывай, бывай...
   Положив трубку, Цихоня сообщает:
   - Разрезали автогеном на куски и на переплавку.
   - И маленькую?
   - Все подчистую. Иван Александрович сам присутствовал. Да еще Богаткин,
  Изачик. Уж очень злы были на этого Лесных.
   - Черт, азиатчина. Форменная азиатчина. Шарахаемся, как...
   Не найдя подходящего выражения, Василий Данилович еще раз чертыхается
  Цихоня шутит:
   - Это теперь вам материал для мемуаров.
   - Благодарю покорно.
   Ограничившись этакой репликой - что же еще скажешь? - академик
  переходит к другому вопросу. Некоторое время министр и Челышев еще
  занимаются разными делами научно-исследовательского центра. Неслышно
  открывается дверь, к столу подходит Валерия Михайловна:
   - Василий Данилович, вас вызывают по-городскому. Будете говорить?
   Беспокойно заерзав, Челышев смотрит на часы. Хм, уже почти половина
  третьего. У него вырывается:
   - Она?
   Валерия Михайловна понимает: "она" - это жена Челышева, Анна
  Станиславовна. Старожилы металлургии знают, что еще во времена
  Новоуралстроя она в два часа дня неизменно звонила Челышеву в кабинет или
  по телефону разыскивала его в цехах, приказывала идти обедать. И главный
  инженер разводил руками перед участниками разговора, обсуждения, объявлял
  перерыв, но Анны Станиславовны не ослушивался. Теряется он и сейчас:
   - Скажите ей... Скажите, что уже уехал. Пожалуйста, Валерия Михайловна.
   Улыбнувшись, бывалая секретарша уходит. Есть чему улыбнуться.
  Удивительный этот Челышев. Не боялся аварий, побегов чугуна, взрывов у
  доменных печей, не испугался рассерженного Сталина, а перед женой трусит.
   Василий Данилович наскоро заканчивает свои дела. Прощается. Цихоня
  провожает почтенного посетителя в Приемную. Там снова все встают, едва
  появляется министр. Этой субординации послушен и директор Кураковки, он
  тоже поднимается.
   Челышев пожимает крупную пятерню Цихони. Да, вот еще что. Надо же
  узнать, каковы новости насчет ликвидации министерства. И разразится ли
  она, эта нависшая гроза? Академик без стеснения спрашивает:
   - Что же я скажу Александру Леонтьевич? Уезжаю-то я из министерства, а
  что застану здесь, когда вернусь?
   - Министерство и застанете. Нас это не коснется, - благодушно
  ответствует Цихоня. И добавляет: - Передайте ему сердечный мой привет.
   Все, кто находится в приемной, в один голос присоединяются:
   - И от меня ему привет.
   - И от меня тоже.
   - Все? Нет. Петр Головня молчит.
   - Улыбку и поклон Онисимову шлет и Валерия Михайловна:
   - Скажите Александру Леонтьевичу, что мы все ждем его снова в Москву.
   - Да, да, - подтверждает Цихоня. - Ждем. И, глядишь дождемся.
   Петр Головня по-прежнему безмолвствует. Рот плотно сомкнут. Серые,
  цвета стали, глаза непримиримы. Василий Данилович невольно косится на
  него. Да, этот взял курс и не вихляет. И, видно, ничего не забыл, ничего
  не простил.
   Еще раз кивнув всем, Челышев оставляет кабинет.
  
  
  
  28
  
  
   В столицу Тишландии шестнадцать советских людей - делегация на
  международную промышленную выставку - прилетели вечером. Из аэропорт
  отправились на такси в отель.
   Описание северного города с его уютными особняками, внушительными
  офисами, тянущимися к небу кирхами и католическими храмами, описание его
  вечерних огней, его магазинов и лавчонок, ресторанов и уличных
  кухонек-закусочных пусть останется за пределами нашего рассказа.
   Наутро покатили в советское посольство. В приемной не пришлось ждать ни
  минуты. Едва туда вошли, дверь кабинета распахнулась, на пороге стоял
  улыбающийся Онисимов. Заблестевшими глазами он радостно смотрел на
  земляков, одетых в московские нещегольские пиджаки, в широковатые,
  незаграничного покроя брюки.
   - Прошу, товарищи, ко мне. Прошу.
   В кабинете уже находились и несколько сотрудников представительства.
  Давно они не видели Александра Леонтьевича таким воодушевленным. Даже и
  впалые щеки, в последнее время еще побледневшие, сейчас приобрели более
  свежую окраску Казалось, приезжих встречал прежний, как бы заряженный
  электричеством, источающий энергию Онисимов.
   В обширном кабинете гостям не пришлось тесниться. Один за другим они
  называли себя, здоровались с Александром Леонтьевичем. Некоторых Онисимов
  уже знавал, общался так или иначе по работе, которая теперь казалась столь
  далекой, будто принадлежала некой иной, уже закончившейся жизни Онисимова.
  Пожимая руки, находя для каждого несколько радушных слов, он все
  поглядывал на Челышева, не торопящегося подойти к послу. Длинный, с
  брюшком, не особенно, впрочем, заметным под легким, светлым, хорошо сшитым
  пиджаком, нет-нет посверкивающий зрачками-искорками, далеко угнездившимися
  под сильно выступающими бровными дугами, Челышев был тут среди всех
  шестнадцати гостей самым дорогим для Онисимова. Ровно тридцать два года
  назад, летом 1925-го, молодой Онисимов, студент-практикант впервые увидел
  сумрачного, необщительного Василия Даниловича, главного инженера на едва
  теплившемся, разоренном заводе, и с тех пор. Сколько раз с тех пор их
  сводило вместе дело - металлургия, которой оба они принадлежали.
   Наконец и Василий Давидович крепко пожал руку Онисимова.
   - Свежие газеты привезли? - спросил Александр Леонтьевич.
   Нет, Челышев московских газет не захватил. И никто в группе не
  догадался сделать этого.
   Василию Даниловичу, уже с первого взгляда заметившему, как изменился,
  исхудал Онисимов, и сейчас подумалось: "Не тот. Раньше всегда у него дело,
  только дело, а теперь газеты..." Однако тут же мелькнула и иная мысль:
  "Газеты для него, пожалуй, тоже работа".
   И, словно опровергая чьи-либо малейшие сомнения в своей преданности
  обязанностям службы, Онисимов заговорил о делах, расспросил, как встретили
  делегацию тишландцы, ладно ли товарищи устроились, указал, куда следует
  съездить, наметил несколько интересных экскурсий, продиктовал маршруты,
  дал советы. Просил о нем не забывать, обращаться к нему с любым
  затруднением, рассказывал о поездках, о всех впечатлениях. Ему явно не
  хотелось отпускать гостей, которые еще лишь вчера ходили по тротуарам
  Москвы, но долг требовал иного.
   - Вам, товарищи, дорог каждый час. Не имею права вас задерживать.
   Провожая гурьбу приезжих до дверей, Онисимов тронул рукав академика:
   - Заходите ко мне, Василий Давидович. Почаще заходите.
   Челышев увидел просящие глаза, совсем не онисимовские.
   - Конечно, Александр Леонтьевич, зайду. В день открытия выставки
  Общество промышленности и торговли устроило прием в честь советской
  делегации. Одетый в визитку, бледноватый, с четкой полоской пробора на
  массивной голове, Онисимов прохаживался по залам, которые заполнила толпа
  приглашенных. К нему подходили представители местной элиты, а также и
  дипломаты различных государств, он был внимателен, любезен с каждым,
  приветливая улыбка то и дело открывала его зубы, он, как и обычно,
  располагал к себе отсутствием какой либо чопорности, важности, обаянием
  простоты, которая была и высшей светскостью. В этом блистательном шумливом
  многолюдии он не мог улучить минутку, чтобы заняться соотечественниками.
  Со скрытой тоской изредка посматривал на них. Сейчас он не принадлежал
  себе, принадлежал своим обязанностям. Эта фраза, возникшая в уме, вдруг
  кольнула его. Ведь раньше, в пронесшиеся десятилетия, во времена
  миновавшей своей жизни, он так бы не подумал, не сказал. Своим
  обязанностям - значило: себе, Одно от другого было тогда неотделимо.
   То останавливаясь, то опять бродя в толпе, отвечая на поклоны,
  улыбаясь, вступая в мимолетные или более долгие беседы, он все же разыскал
  Челышева. И опять попросил:
   - Заходите же, Василий Данилович.
  
  
  
  29
  
  
   Вскоре Челышеву удалось высвободить вечерок, чтобы посидеть у
  Онисимова.
   Александр Леонтьевич впервые принимал здесь на дому, то есть в своей
  пустынной квартире, близко знакомого человека с родины. Из прихожей он
  повел старика в гостиную. Люстра, искусно выполненная из ничем не
  украшенной - так требовал новейший конструктивизм - полоски металла, смело
  изогнутой в виде острого зигзага, освещала низкие, броского контура,
  кресла и овальный, тоже под стать креслам низковатый, ничем не покрытый
  полированный стол. Поодаль возле дивана, в очертаниях которого опять же
  соединились простота и вычурность, приютился шахматный столик и два
  обыкновенных стула, несколько здесь странные. Сейчас на этом столике
  покоился телефонный аппарат. Оклеенные сиреневыми, лишенными рисунка,
  обоями стены были голы. Предполагалось, что тот, для которого было
  отремонтировано, подготовлено это жилище, подберет несколько картин по
  своему вкусу. Однако, равнодушный и здесь к убранству квартиры, Онисимов
  так и оставил в неприкосновенности наготу стен этой гостиной.
   Челышев кинул вокруг взгляд из-под бровей и со своей грубоватой
  прямолинейностью сказал:
   - Что-то тут у вас, Александр Леонтьевич, не пахнет русским духом. В
  кабинете, где вы нас приняли в первый день, мне было, с вашего позволения,
  вольготнее. Там хоть казенщина, да наша.
   Онисимов тотчас откликнулся:
   - Фу-ты ну-ты, мне тоже тут более всего приятен кабинет. Теперь вы мне
  дали право туда вас потащить.
   Гость подошел к окну, еще не задернутому занавесью. Где-то вдали, резко
  сменяясь, пробегали нерусские буквы светящейся рекламы, а выше, во мгле
  неба виднелись неяркие звезды.
   - Славно, - буркнул Челышев.
   Онисимов понял: Василий Данилович был бы не прочь выбраться под звезды,
  посидеть, походить вдвоем в обширном, темнеющем за стеклами парке
  посольства. Однако Александр Леонтьевич, и прежде то почти не знававший
  прогулок, здесь нарочито избегал выходить по вечерам на свежий воздух. Он
  заметил, что под открытым небом после захода солнца его почему то
  пронимает озноб. А затем ночью, в постели, вдруг выступал, случаюсь, пот,
  сразу делавший мокрой рубашку. Ничего подобного с ним раньше не бывало.
  Правда, эта непонятная потливость еще очень редко посещала его и то лишь -
  так по крайней мере казалось Онисимову, - если он бывал вечером на воздухе
  Александр Леонтьевич не придавал значения этим неприятным странностям - не
  он один плохо переносил непривычно холодное здешнее лето. И все же
  предпочитал проводить свободные вечера в четырех стенах. Кстати, под
  крышей и не очень разыгрывался кашель, на воле же Онисимов обязательно
  раскашливался.
   - Сыровато, - произносит он, глядя в окно. Таков его ответ на
  невысказанное предложение Василия Даниловича.
   - А не наплевать ли?
   Склонив набок большую, словно бы тяжеловатую голову, Онисимов смотрит
  на красноватое, обветренное лицо Челышева. Сколько же лет этому
  трехжильному доменщику-академику? Кажется, семьдесят три. А Онисимову лишь
  пятьдесят четыре. Подмывает откровенно сказать "Для меня сыро". Нет,
  Александр Леонтьевич не разрешает себе жалобной нотки.
   - Вы тут у меня на попечении. И извольте меня слушаться.
   Он ведет гостя в кабинет. Туда проникает сквозь окно слабое свечение
  неба. Смутно поблескивает навощенный паркет. Различим запах табачного
  дымка. Она, эта комната, действительно излюбленная Онисимова. Он с
  некоторых пор стал даже стелить себе здесь на ночь и, истребляя сигарету
  за сигаретой, все же одолевал бессонницу, забывался в недолгом, неглубоком
  сне.
   Маленькая рука Онисимова притрагивается к выключателю. Вспыхнувшее под
  потолком созвездие лампочек озаряет увесистый, о двух тумбах, не
  причастный к мебельным модам письменный стол, телефонный круглый столик,
  громаду несгораемого шкафа, еще один круглый стол, что служит подставкой
  огромному глобусу, пару кресел, обтянутых исчерна-зеленой искусственной
  кожей, такой же обивки диван, несколько стульев, книжный шкаф, под
  стеклами которого видны тисненные золотом корешки томов Большой Советской
  Энциклопедии и различных справочников. На стене против дивана бликами
  электричества сияет написанный маслом портрет в золоченой раме. Стоя во
  весь рост, сложив на животе руки, одетый в форму генералиссимуса Сталин
  глядит перед собой. Сколько раз в часы бессонницы Онисимов словно
  встречался с ним глазами. И предавался своим думам, перебирая прожитое.
   На письменном столе лежит забытая здесь красная коробка сигарет "Друг".
   Челышев располагается в кресле, удобно вытягивает длинные ноги.
  Онисимов пристраивается рядом на стуле, подымливает табаком. Сначала они
  говорят о делах. Корректные тишландцы под разными предлогами не пускают
  советских инженеров на свои металлургические предприятия, не показывают и
  судостроение. Онисимов пытался оказать содействие, но и он натолкнулся на
  вежливый отказ. Пока что, как видно, не придется осмотреть здешнюю
  металлургию. Но если наш брат, советский дипломат, здесь бездельничать не
  будет, то...
   - Приезжайте, Василий Данилович, снова через год-другой. Возможно,
  некоторые двери нам откроются.
   Челышев встает, широким шагом идет к глобусу, медленно вращает
  большущий, иноземного изготовления шар, по которому растеклась голубизна
  океанов, разбирает, не прибегая к очкам, нерусские мелкие и мельчайшие
  надписи. Нет, вряд ли он сюда вторично выберется. Надо и честь знать,
  другим тоже хочется свет повидать, а он, Челышев, наездился, пусть посидит
  дома.
   Онисимов слушает с улыбкой. Конечно, наверху именно так и скажут, если
  Челышев через год другой вдруг выскажет желание вновь посетить эту страну.
  Александру Леонтьевичу приятна откровенность гостя, его лишенный
  дипломатических околичностей тон. Этак же начистоту Василий Данилович
  держался с ним и в канувшие времена. Ей-ей, можно подумать, что он,
  Онисимов, разговаривает с Василием Даниловичем в далекой-далекой Москве в
  своем кабинете в Охотном ряду. Вот только глобуса у Онисимова там не было.
  Опять его посасывает знакомая тоска, усилием воли он с ней легко
  справляется, продолжает слушать.
   Челышев говорит о предстоящем Всемирном конгрессе металлургов в
  Люксембурге. Намечена работа шести секций, в программу включены почти
  двести докладов. Десятка три сообщений готовят и советские металлурги. Он
  перечисляет важнейшие темы. Организационный Комитет конгресса кое-что в
  нашей заявке с почтением сократил, лишь доменщиков не обидел. Дело
  понятное. Всем интересно, как же эти русские на своих домнах обставили
  американцев. Обзор доменного дела в СССР вынесен на пленарное заседание
  конгресса. С этим обзором там выступит Головня Петр.
   Впервые в этот вечер тут произнесено имя Петра Головни. Уже его назвав,
  Челышев тотчас вспоминает:
   Петр Головня плотно сомкнул губы, ничего не произнес, когда
  министерские работники просили передать приветы Александру Леонтьевичу.
  Ну, а Онисимов? Нет, он никак не реагирует, даже ничтожная тень не
  пробегает по лицу, на четкого рисунка губах по-прежнему видна легкая
  улыбка. Возможно, для него давняя стычка с Петром Головней - или, пожалуй,
  лучше сказать, схватка - уже погребена под пеплом времени, не вызывает
  волнения. Что же, Челышев не намеревается теперь вновь в это встревать.
  Опять раздается его стариковски глуховатый голос:
   - Меня тоже в обиде не оставили. Буду сопредседателем конгресса.
  Придется, может быть, сказать несколько любезностей великой герцогине
  Люксембургской. Боюсь. Вдруг, черт побери, что-нибудь ляпну.
   И опять Онисимов дружески смотрит на него, немного склонив голову
  набок. Академик вертит глобус, отыскивает крохотное государство
  Люксембург. Есть надежда, что делегаты конгресса поколесят по прилегающим
  странам. Ну, и он отведет, конечно, душеньку. Можно рассчитывать на
  поездки в Бельгию, во Францию и к федеральным немцам. Эти господа, хоть и
  скрепя сердце, все-таки нас пустят на один-другой завод. Ну, а в
  дальнейшем...
   Челышев опять поворачивает глобус. В дальнейшем до чертиков охота
  поглядеть Латинскую Америку. Прежде всего Кубу, затем Бразилию, Уругвай...
  Ну, конечно, на очереди снова и Соединенные Штаты - хоть раз в десяток лет
  надобно туда наведываться, пошляться там у станов и печей, потолковать с
  заводской публикой.
   И еще поворот глобуса. Сколько поездок предстоит Челышеву и по своей
  стране. Осенью он снарядится, наверное, в пески Казахстана, увидит своими
  глазами, каковы эти новооткрытые месторождения руд редких металлов, А
  Восточная Сибирь? Край, где расположится наша третья металлургическая
  база? Там надобно опять прокружить всерьез... Да, вот еще кстати о
  Восточной Сибири. Товарища Лесных-то доконали. Взашей выгнали с завода.
  Впрочем, это было, Александр Леонтьевич, кажется, еще при вас. А потом все
  его печи разрезали автогеном на куски и вывезли на переплавку. Получил от
  него письмо, хотел помочь, но что можно теперь сделать? Зря оторвали
  человеку руки-ноги. Одну печку следовало бы ему оставить, пусть бы
  возился. Кому от этого было бы плохо?
   Онисимов невозмутимо слушает, не отвечает. Мальчишеским неожиданным
  движением Челышев заставляет глобус пуститься в бег, следит за его
  вращением. Значит, не ждите, Александр Леонтьевич, сюда вновь вашего
  покорного слугу. Во всяком случае, в ближайшей семилетке.
   - Ну, и молоды же вы! - произносит Александр Леонтьевич.
   И опять в этих словах - некий изменившийся, не прежний Онисимов. Раньше
  он не заводил разговоров о молодости, о здоровье, о старении. А теперь...
   Теперь Онисимов не удерживается от вопроса:
   - Вам, Василий Данилович, кажется, семьдесят три?
   - Э, стукнуло уже семьдесят четыре.
   - Удивительное дело. Живой водой, что ли, умываетесь?
   Челышев со своей жестковатой откровенностью преспокойно отвечает:
   - Старался как-никак держаться подальше от мест, где надо быть "чего
  изволите?" Поэтому и от вас, Александр Леонтьевич, сбежал.
   Прежде Онисимов, наверное, не спустил бы собеседнику этакую реплику. Он
  умел мгновенно срезать и этого уважаемого доменщика, если тот излишне
  вольнодумствовал. Но сейчас спорить не тянет.
   Онисимов молчит, откашливается. Кашель, однако, затягивается - сухой,
  лающий, надсадный. Василий Данилович ощущает жалость, насупливается, чтобы
  ее скрыть. Не зря ли он что думал, то и выпалил? Впрочем, почему, черт
  побери, он тут должен выбирать осторожные слова? С больным, что ли,
  разговаривает?
   С больным? Хм... Челышев исподлобья косится на Онисимова, уже
  справившегося с приступом кашля. Да, нехорош, нехорош вид Александра
  Леонтьевича. Запястье, выглядывающее из-под накрахмаленной белой манжеты,
  совсем тонкое, худое. А к желтизне лица, тоже исхудалого, словно бы
  примешан цвет золы. Однако это, быть может, лишь игра освещения? Или
  вправду какая-то немочь точит, снедает Онисимова?
   Василий Данилович меняет тему, передает Онисимову кучу приветов из
  Москвы, добрые пожелания Александру Леонтьевичу, называет одного за другим
  тех кого привез сюда, в Тишландию. Беседа поворачивается в другое русло.
  Онисимов интересуется: каковы толки насчет будущей перестройки управления
  промышленностью? Да и произойдет ли она эта перестройка? Челышев передает
  мнение румяного министра: "Нас это не коснется".
   Онисимов оживляется. Если о технике, о научных сообщениях на
  предстоящем Конгрессе он слушал без огонька, то теперь входит во вкус,
  дотошно расспрашивает. Никуда не спеша, он как бы перебирает людей,
  которые ему были подначальны, вместе с которыми управлял стальной
  промышленностью. Министр, заместители, члены коллегии начальники главков,
  отделов, директора заводов - его занимает весь этот широкий круг. Ему
  хочется знать позицию точку зрения каждого относительно предстоящих
  реформ. Видно, что страсти волнения Александра Леонтьевича принадлежат
  прежней работе, уносят его из чинной тишландской столицы в Москву, в
  министерство, в Комитет. Челышева же эти организационные проблемы, дела
  управления индустрией не очень занимают. Он тут не силен, может напутать,
  в чем без стеснения признается. Да и взгляды на сей счет того, другого,
  третьего он себе представляет неотчетливо. Однако порассказать потолковать
  о них, сподвижниках Онисимова, он, разумеется, не прочь.
   Так они и сидят, поглощенные своим разговором, - Онисимов охотно
  слушает как судит-рядит старик академик. Немало вечеров они провели когда
  то вместе, - то на заседаниях у Онисимова, то разбирая вдвоем какое-либо
  проектное задание или проблему технической политики, - но вот этак без
  дела, не под рабочим напряжением, не под током, который ранее постоянно
  излучал Онисимов, они беседуют впервые. Василий Данилович примечает бывший
  председатель Комитета рвется душой к поприщу, которое ему пришлось
  оставить, но волей-неволей уже интересуется этим как бы со стороны. Да,
  ничего предпринять, изменить, совершить там Онисимов уже не в силах. А
  здесь длинными вечерами зачастую он ничем не занят, порой живет, будто на
  покое. И телефон на столе за время их беседы так ни разу и не зазвонил.
   Уже за полночь онисимов провожает гостя на нижний этаж к массивной
  входной двери. Потом, тяжело переступая, держась за полированные перила,
  возвращается по лестнице в свой кабинет.
  
  
  
  30
  
  
   Ровно через сутки около часу ночи в номере Челышева раздался телефонный
  звонок. Василий Данилович, уже обрядившийся в пижаму, взял трубку:
   - Ну-с...
   - Не спите?
   Академик с удивлением узнал голос Онисимова.
   - Нет.
   - Извините, сам знаю, что поздно.
   Пауза. Челышев молча ожидает дальнейших слов Александра Леонтьевича:
   - Василий Данилович, вы сможете сейчас ко мне приехать?
   - Что-нибудь стряслось?
   - Да... Факт совершился.
   - Хм... Хорошо, выезжаю к вам.
   - Посылаю за вами, Василий Данилович, машину. Она будет ждать вас у
  подъезда.
   Быстро одеваясь, Челышев пытается угадать, что означает это необычайное
  ночное приглашение, эти слова: "факт совершился". Что же стряслось?
   Онисимов встретил старика на широкой, слабо освещенной лестнице.
  Челышев пытливо взглянул на него. Нет, по внешнему виду ничего не
  распознаешь. Исхудалую короткую шею облегает, как обычно, безупречно
  белый, жестковатый воротничок. Темный галстук повязан с неизменной
  аккуратностью. Точеное лицо, послушное сдерживающим центрам, привыкшее к
  маске бесстрастия, и сейчас не выдает переживаний. Пожалуй, лишь заученно
  любезная улыбка, машинально проступившая, неуместная в эту минуту,
  своеобразно свидетельствует о смятении. Маленькие глазки Челышева замечают
  и еще один признак волнения: левой рукой Онисимов сжимает правую, чтобы,
  как догадывается академик, утихомирить разыгравшуюся дрожь.
   Александр Леонтьевич ведет гостя в кабинет. Плотно затворяет дверь.
  Приглашает сесть. Идет к несгораемому шкафу, отмыкает его двумя поворотами
  ключа, из темнеющего раскрытого зева достает папку, трясущуюся в его руке.
  Челышев ждет. Что же, что же приключилось? Из папки Онисимов достает лист.
   - Только что получена шифровка из Москвы. Можете прочесть. Факт
  совершился. Министерства ликвидированы.
   Челышев берет листок, читает сообщение о ликвидации ряда министерств -
  все они перечислены, - ведавших промышленностью. Отныне их заменят
  организованные на местах Советы народного хозяйства. И что с того? Чего
  тут потрясающего? Он вспоминает, как в 1923 году, получив постановление о
  консервации завода, где был главным инженером, теплившегося и во времена
  гражданской войны, разорения, приплелся домой, ударил в неистовстве, в
  ярости ногой по стулу, прокричал. "Завод закрыт!" Неужели и Онисимов
  сейчас ощущает такую же боль?
   - Ну, ликвидировано, - говорит Челышев. - Чего же особенного?
   - Боюсь, что расшатается технологическая дисциплина. И растеряем кадры.
   - Каких-то потерь, наверное, не избежим, - соглашается Челышев - На то
  и встряска.
   Он смотрит на сверкающий лаком портрет Сталина, нависший над письменным
  столом. И продолжает.
   - Уходит его эпоха. Мы с вами помним ее зарождение. Сами были не
  последними ее работниками. Потрудились, себя, кажись, не посрамили. Теперь
  на смену ей идет другая.
   Лохматые сивые брови сейчас не прячут маленьких умных глаз.
   Онисимов гасит, давит в пепельнице недокуренную сигарету. И опять
  тянется к красной коробке. Но, так и не коснувшись ее, поворачивает голову
  к портрету. И вдруг, будто что-то отверзается в Онисимове:
   - Не могу так рассуждать! Для вас он ушедшая эпоха. А для меня... Он
  меня спас. Буквально спас.
   "Хм, спас Сталин, от кого же? - иронически думает Челышев. - Не от
  Сталина ли?"
   - Э, разве суть в том, что спас? - с неожиданной страстностью
  продолжает Онисимов.
   Нервным, быстрым движением подавшись к распахнутому сейфу, он извлекает
  оттуда еще одну папку, переплетенную в коричневую, потускневшую от времени
  искусственную кожу. Откидывает верхнюю крышку. На свет появляется
  страничка блокнота - береженная долгие годы, взятая в чужую страну.
  Онисимов передает ее вместе с папкой академику. Ясна каждая буковка,
  выписанная каллиграфическим почерком Александра Леонтьевича. Наискось
  размашисто брошены строки, принадлежащие иной руке. Подпись, словно бы
  свидетельствующая о прямолинейности, грубоватости солдата, лишена
  росчерков: "И.Сталин". Челышев легко разбирает: "Тов. Онисимов. Числил Вас
  и числю среди своих друзей. Верил Вам и верю..."
   - Это мой талисман, - не пытаясь прикрыться шутливой интонацией,
  выговаривает Александр Леонтьевич.
   Гость мысленно дивится. Э, черт побери, как дорожит Онисимов этой
  бумагой. Не решился с ней расстаться, захватил с собой сюда. Похоже, он и
  поныне живет прошлым. И, быть может, настолько сросся нервами, сосудами,
  костями с прежним временем, за которым, наверное, так и останется навек
  название сталинского, что уже не в силах примениться к новому, перенести
  смену порядков.
   Василий Данилович, однако, не задает вопросов, - он, несмотря на давнее
  и, что ни говори, довольно близкое знакомство с бывшим министром, бывшим
  главой Комитета, все же испытывает вопреки своему прямому праву некое
  стеснение беспартийного, которому не положено ведать партийные тайны.
   Но Онисимова уже прорвало. Скрытая преграда, многими годами,
  десятилетиями замыкавшая его внутренний мир, вдруг словно распалась. И
  хлынула исповедь. Беспартийному Челышеву он поверяет то, о чем не
  рассказывал ни одному другу (впрочем, в его жизни давно нет места дружбе),
  товарищу по партии. Даже и с женой он оставался скрытным, не умел и ей
  отворить душу.
   А тут скрепы порвались. Берия! Вот чья рука, поросшая рыжеватыми
  волосками, была всегда, где бы Онисимов ни обретался, занесена над ним.
  Оба они, Берия и Онисимов, были членами ЦК, разговаривали на "ты",
  Онисимов, случалось, встречал неясную его улыбку и не сомневался: за нею
  скрыта ненависть.
   Еще и еще хлещут признания. Рвутся слова о непонятных, страшных арестах
  тридцать седьмого и тридцать восьмого годов. Василий Данилович
  безмолвствует, уставившись в пол. Непроизвольное пошевеливание крыльев
  хрящеватого носа свидетельствует, как захвачен, взволнован старик
  откровенностью Онисимова.
   По-прежнему давая себе волю, входя в разные подробности - Онисимов сам
  удивлен, что они воскресают в памяти, - он продолжает излияния. Слежка за
  его машиной. Мучительные думы, ожидание ареста. И решение: написать
  Сталину. Копию этого письма Онисимов тоже взял с собой, покидая Москву. Из
  сейфа он достает несколько страниц машинописи:
   - Прочтите, Василий Данилович.
   Гость углубляется в бумагу. Да, сильно написано. С достоинством. "Беру
  на себя полную ответственность за всю служебную деятельность моих
  подчиненных..." "Никакие вредительские акты не имели места в аппарате,
  которым, выполняя поручения Центрального Комитета партии, я руководил..."
  И затем просьба о расследовании.
   - Даже и теперь я не мог бы, - убежденно говорит Онисимов, - ничего
  сюда прибавить. Не мог бы изменить ни одного слова.
   - Э, теперь-то можно было бы влепить покрепче.
   Онисимов не отзывается на эту реплику, он видит сейчас прошлое.
   ...Письмо передано в руки Хозяину. Это сделал Уфимцев, известный старый
  большевик, беспощадный ко всем, кто хоть раз шатнулся, мало-мальски
  усомнился в Сталине. Он знал Онисимова по армии и по Москве. Не только
  знал, - они давно уже породнились. Жене Онисимова, Елене Антоновне,
  Уфимцев приходился дядей. Он, конечно, мог бы резко отмести эти
  родственные отношения. Не вступился же он за арестованного своего
  воспитанника, прежде любимого, который в двадцатые годы, студентом,
  голосовал за оппозицию. Но Онисимову верил, был убежден в его готовности
  всегда, в любых условиях, исполнять волю Центрального Комитета партии,
  волю Сталина, и, рискуя вызвать недовольство, раздражение Иосифа
  Виссарионовича, подвергая и себя грозной опасности, положил перед ним
  письмо Онисимова. Сталин начертал резолюцию: "Создать комиссию".
   Жадно закуривая, втягивая табачный дым, порой натужно, долго кашляя,
  Онисимов ведет дальше свой рассказ. Допросы, вызов в Кремль. Мерно
  прохаживающийся Сталин. Улыбка Берии, не сулящая добра Александр
  Леонтьевич в подробностях воспроизводит этот грозный, исполненный почти
  нечеловеческого напряжения час. И вот он, уцелевший питомец Серго, вышел
  от Сталина, облеченный доверием и новым званием народный комиссар
  танкостроения. Тогда он переступил некий порог, шагнул в переменившиеся
  времена.
   Взбаламученные мысли несут Онисимова к воспоминаниям об Орджоникидзе. И
  опять он исповедуется.
   За окном уже утро. Ясно светлеет полоска между не плотно задернутыми
  занавесями. Поглощенный своей исповедью, Онисимов их не раздвигает. Он так
  и продолжает говорить, не впуская утреннего света, словно пребывая еще во
  вчерашнем дне. Болезненно бледное лицо к утру вовсе посерело. И дыхание
  словно бы без причины участилось, стало слышимым.
   - Бросьте себя мучить, - бурчит академик. - Вылезайте душой из тех
  времен. Чего к вам они цепляются? Перед вами еще будущее.
   Мысли Онисимова, однако, по-прежнему обращены в прошлое.
  
  
  
  31
  
  
   И он говорит, говорит, облегчая душу. Да, с честью поработали. Помните,
  Василий Данилович, магнитогорскую ниточку жизни? Впрочем, к чему
  спрашивать? Разве этакое позабудешь!
   ...Сорок первый. Зима подмосковного сражения. Онисимов в ушанке, в
  полушубке, в темных бурках стоит среди курящейся бураном степи, отмахав на
  машине-вездеходе добрую сотню километров из Магнитки. Мимо по косячкам
  снега, заметающим дорогу, проламываются сквозь пургу грузовики, везущие в
  Магнитку островерхие кучки тяжелого исчерна-фиолетового камня. Это
  марганцовая руда - необходимая добавка, или, по словцу плавильщиков,
  присадка, без которой, как гласила технологическая грамота, не выдашь
  черного металла, что идет на снарядную заготовку, на танковую броневую
  плиту.
   А марганцовой руды недостает. Давно освоенный богатейший Никопольский
  бассейн на Украине потерян в начале воины. Остались Чиатурские рудники в
  Грузии. Подвоз оттуда слаб, выходные пути с Кавказа достает, бомбит
  авиация врага, отсекая бакинскую нефть и заодно обостряя, делая
  невыносимее безмарганцовое удушье наших могучих заводов Востока.
   Геологическая разведка Магнитки еще летом нащупала в пустынной округе
  несколько скудных марганцовистых гнезд. Туда были быстро переброшены
  отряды горняков Магнитогорска, сборные, некрашеного теса домики,
  брезентовые, со слюдяными окошками палатки. И к печам горстками
  потек-поехал добытый здесь же, в Приуралье, черно-сизый камешек. Но ранняя
  в тот год зима, сразу же ударившая и немилосердной стужей и буранами,
  засугробила, перемела протянувшуюся по низинам и взгорьям дорогу.
   Онисимову тяжело далась минута, когда он, находясь в Свердловске, где
  был развернут эвакуированный штаб стальной промышленности, решился
  воззвать к Государственному комитету обороны. Держа трубку телефона,
  вслушиваясь в невнятные посвисты, шумы, будто и провода доносили завывания
  вьюги, он на ногах ждал соединения, присесть было невмочь. Доложил
  мужественно: не справляемся, свои возможности исчерпаны, дорога-ниточка от
  марганцовистых гнезд занесена, непроходима.
   Два автобатальона, подготовленные к отправке на подмосковный фронт,
  были переданы наркомату стали. И пробились к отрезанным снегами горнякам,
  повезли новые пригоршни черноватой сыпи в бункера многотрубного
  богатыря-завода, днем и ночью расстилающего по ветру и рыжие, и с
  прозеленью, и кипенно-белые, и густо-сажистые пологи.
   Онисимов съездил на ниточку жизни, побывал на островках марганцовой
  руды, сумел еще форсировать выборку. И вернулся к себе в Свердловск. Зашел
  в кабинет Челышева. Маленькие глаза академика прятались, под нависающими
  сивыми бровями, в уголках тонкого рта появлялась и упархивала и опять
  возникала непонятная улыбка, не то сконфуженная, не то, черт его дери,
  какая. Онисимов спросил напрямик:
   - Чему посмеиваетесь, Василий Данилович?
   - Да вот немного трушу. Взял на свой ответ...
   - Ну, ну...
   - Марганцовую-то руду добрые молодцы из шихты выбросили. Перетасовали
  весь процесс.
   Привычное гневное "кто разрешил?", которого явно ожидал академик, не
  вырвалось из уст Онисимова. Он бросил:
   - Кто? Где? Когда?
   - Это, Александр Леонтьевич, приключилось на двух заводах сразу.
   Челышев выложил подробности. Шихтованные без присадки марганца плавки
  дали некоторый сортамент сталей, которые выдержали испытание, строго
  соответствовали государственным стандартам. Сдерживая чувства, Онисимов
  внимательно, придирчиво просмотрел документацию, проверил с карандашиком
  формулы шихты. И все-таки у него вылетело:
   - Почему же не просили разрешения?
   Челышев почесал за большим непородистым ухом.
   - Загиб! - весело объявил он. - Такое загнуть могут, что... Где уж нам,
  грешным...
   ...Да, Василий Данилович, хороши мы или плохи были, но казались не
  последними. Из коробки на своем чинном посольском столе Онисимов забирает
  еще сигарету, снова дымит. И неожиданно называет имя человека, про
  которого, как доселе казалось Челышеву, не хотел говорить:
   - Наверное, Петр Головня презирает меня...
  
  
  
  32
  
  
   Бывший председатель Комитета продолжает взволнованный рассказ,
  торопится поведать еще многое. Порой он говорит скомкано, сбивается и,
  конечно, не живописует. Однако в уме, во взбудораженных мыслях, ярко
  проносятся картина за картиной. Передадим по-своему одну из них.
   ...Знойный июльский день 1952 года.
   Не прошло и недели, с того часа, как Онисимов наедине с собой в своем
  пустынном служебном кабинете читал и перечитывал только что полученное им
  постановление Совета Министров СССР об изобретении Лесных. В первых же
  абзацах этой подписанной Сталиным бумаги Онисимову объявлялся выговор.
  Формулировка была резкой: "Зажим ценнейшего новаторского предложения". И
  все-таки Онисимов, как он ни был уязвлен, как ни страдало самолюбие, мог с
  облегчением вздохнуть. Совсем близко, словно обдав дуновением лицо,
  пронеслась, просвистела гибель. Александр Леонтьевич тут вряд ли впадал в
  преувеличение. Если бы раздраженный Хозяин устранил Онисимова, Берия,
  конечно, нашел бы способ доконать недруга. Александр Леонтьевич отделался
  лишь этими двумя строками выговора, да еще заданием: выстроить, пустить
  мощный завод с печами системы Лесных.
   Изнуренный нервным напряжением тех дней, даже для него, закаленного во
  многих передрягах, непомерным, с удивлением наблюдая, как, будто ни с того
  ни с сего, вдруг сотрясаются, мелко дрожат пальцы, он в конце недели
  позволил себе отдохнуть; решил провести субботний вечер и воскресенье на
  даче.
   Дача, которая, так сказать, по должности, была предоставлена ему,
  располагалась в сосновом бору близ Москвы-реки. Онисимов редко наезжал в
  этот загородный домик, его и по воскресеньям притягивала служба, кабинет.
  Переночевав в тот раз на даче, - ее тоже, как и квартиру в Москве, чьи-то
  чужие руки обставили по гостиничному, - он в воскресный жаркий полдень
  вышел в одиночестве со своего участка, медлительно зашагал к реке...
   Твердый белый воротничок был оставлен в спальне, подкрахмаленную
  сорочку заменила легкая голубая рубашка, верхние пуговки Онисимов не
  застегнул, открыв ветерку коротковатую шею. Разделенная пробором прическа,
  неизменно аккуратная, пряталась под белой, с широкими полями шляпой: в
  таком виде Александр Леонтьевич хаживал и на юге в отпуске.
   Некоторое время он брел то полянами, то в напитанной испарениями смолы
  духоте бора.
   В какую-то минуту с пригорка, круто сбегавшего к береговому песку,
  открылась блещущая гладь реки и луговой простор на низком другом берегу.
  По едва заметной тесемке шоссе, просекавшей зеленый, уже чуть желтеющий
  покров, катились вспыхивающие солнечными бликами маленькие издали машины.
  Катились, пропадали из глаз, взамен возникали следующие.
   А тут на холме, который тоже принадлежал к территории поселка,
  раскинутого в стороне от шоссейных магистралей, было даже и в это душное
  воскресенье тихо, малолюдно. Лишь несколько купальщиков виднелись на воде
  и на пляже.
   Шагая по некошеной, уже перестоявшейся, жестковатой, пружинящей под
  ногой траве, Онисимов неожиданно услышал:
   - Александр Леонтьевич, ты?
   Он повернулся на оклик.
   Подставив солнцу черную до глянца шевелюру, хотя поблизости бросала
  тень разлапистая одиночная сосна, Тевосян, с детства привыкший к жаре
  Закавказья, полулежа расположился на траве и с мягкой улыбкой смотрел на
  Онисимова. Рядом покоились его снятый пиджак и серая фетровая шляпа.
  Заместитель Председателя Совета Министров СССР расстался тут, как и
  Онисимов, с воротничком: в распахе светлой сорочки чернели вьющиеся
  волоски.
   - Присаживайся, - дружески сказал Тевосян.
   - Э, я тут зажарюсь, - пошутил Александр Леонтьевич.
   - Что же, учтем твое пожелание, Тевосян легко вскочил, чтобы перейти в
  тень. Его карие, почти черные глаза кого-то отыскивали на реке.
   - Погляди, - сказал он. - Дочка. Вон Красная шапочка.
   И, подняв над головой смуглую руку, помахал. Тотчас подплывавшая к
  берегу Красная шапочка - дочь Тевосяна - вскинула руку, ответно замахала.
   - Где-то тут и мой Володька, - продолжал Тевосян. - Сейчас его
  мобилизуем. В шахматы, Александр Леонтьевич, сразиться не откажешься?
  Отправим Володю за доской. Ага, он... Кажется, он меня уже узрел.
   Жестом он поманил сына, которого Онисимов, признаться, еще не различил.
  Юноша в трусах, загорелый до шоколадного тона, поднялся с песка, побежал
  на немой призыв.
   Минуту спустя Тевосян-сын, перенявший с удивительной точностью, вплоть
  до явно обозначившихся усиков, наружность отца, отвесил вежливый поклон
  Онисимову и воскликнул:
   - Папа, я нужен?
   - Не в службу, а в дружбу... Тебя не затруднит слетать за шахматами?
   - Конечно. О чем говорить?
   Онисимов перехватил обращенный на отца сыновний взгляд - в нем читалось
  обожание. Чуть защемило сердце. Белобрысый Андрейка, поздний плод брачного
  союза, единственное дитя четы Онисимовых, этак на него, Александра
  Леонтьевича, уже не поглядывал. Вот и в нынешнее воскресенье, в редкий
  приезд отца, Андрейка куда-то унесся.
   В ожидании шахматной доски давние товарищи сели под сосной. Закурили.
  Онисимов дымил сигаретой. Тевосян неторопливо затягивался папиросой своей
  излюбленной марки "Дюшес".
   - Знаешь, - произнес Александр Леонтьевич, - как-то мне наше
  медицинское светило профессор Соловьев дал такой совет: если вы уж курите,
  то получайте удовольствие. Расположитесь поудобней, работа две минуты
  подождет, и покуривайте со вкусом.
   Оба усмехнулись. Как выкроишь такого рода минуты в стремительном беге
  рабочих ночей и дней?
   Встретившись здесь, в дачном приволье, они о делах не говорили. Это
  было неписаным правилом - не касаться на отдыхе того, что охватывалось
  понятием "работа". Заместитель Председателя Совета Министров, разумеется,
  знал, что несколько дней назад Сталин объявил Онисимову выговор. Знал все
  постановление относительно способа Лесных. Однако и намеком не тронул этой
  темы.
   Перебрасывались фразами о том о сем, порой молчали. Тевосян лег
  навзничь, заложив за голову руки. И вдруг средь незначащей беседы он,
  будто ненароком, произнес:
   - Кажется, позавчера тебе переслали заявление Петра Головни. Получил?
   - Получил.
   Да, Онисимов уже ознакомился с письмом директора Кураковки,
  адресованным в ЦК партии и в Совет Министров. Письмо было неприятным.
  Головня-младший обвинял Онисимова в том, что тот на протяжении ряда лет не
  давал хода его изобретению, ныне все же признанному. И далее требовал...
  Ну, Онисимову не хотелось сейчас об этом думать. К чему же, однако, Иван
  Федорович спросил про Головню?
   По-прежнему лежа, не поворачивая головы, Тевосян добавил:
   - Мне вчера насчет этого звонили от Лаврентия Павловича.
   Онисимов ничего не ответил, но, несмотря на зной, ощутил ползущий по
  спине холодок. От Лаврентия Павловича! То есть Берия уже проведал. И если
  удалось устоять в деле Лесных, то... Онисимов опять взялся за коробку
  сигарет. Пальцы мелко сотрясались. Усилием воли он хотел унять эту
  противную дрожь. И не унял. Сунул коробку в карман, не закурив.
   А Тевосян уже заговорил об ином - о своем Володе, об институте, куда
  метит попасть сын.
   Потом появились и шахматы. Смятение мешало Онисимову сосредоточиться. В
  первой партии он был начисто разгромлен. Но пустив в ход тормоза, он опять
  стал, как всегда, собранным. Покуривая - кстати, и дрожь пальцев улеглась,
  - внешне невозмутимый, Онисимов все-таки потеснил партнера, тоже, как и он
  сам, неплохого шахматиста, вырвал победу во второй партии.
  
  
  
  33
  
  
   ...Хлещет и хлещет его исповедь.
   В ту свою ночь откровенности, изливаясь старику академику, Александр
  Леонтьевич лишь изредка присаживался, нервная взвинченность, волнение
  подымали его на ноги. Он и теперь вышагивает, подходит к глобусу, смотрит
  на залитый подтеками голубизны большущий шар:
   - Ни один человек на белом свете не презирает меня так, как Петр
  Головня. И все же... Все же он глядит вот этак...
   Поднеся с обеих сторон к глазам распрямленные ладони - они словно
  служат шорами, - Онисимов ограничивает обзор.
   - Пусть поглядит вот так. - Откинув руки, Александр Леонтьевич озирает
  потолок и пол, обегает взглядом комнату. - Пусть увидит все.
   - А вы сами-то как смотрите? Не хотите видеть будущего.
   Онисимов еще остается откровенным:
   - Не знаю. Оно, наверное, не для меня. До нынешнего дня мне еще
  верилось, что вернусь в промышленность. А теперь... Пожалуй, там я теперь
  не нужен.
   Академик встает. Впереди рабочий день, следует прикорнуть и самому,
  дать отдых и Онисимову, выговорившемуся нынче так, как ему еще, наверное,
  не случалось, утомленному, если не больному, Да, надобно сказать что-то
  утешительное:
   - Ничего, немного потерпите. Глядишь, и организуется некий
  Центросовнархоз или Главиндустрия. У нас любят, чтобы под рукой был
  человек, с которого за все можно спросить. А то и спустить с него три
  шкуры. Вот тогда и скажут: "Подать сюда товарища Онисимова, как раз место
  для него". Я вам, Александр Леонтьевич, это предрекаю.
   Онисимов провожает гостя вниз до входной двери. Переживая минувшую
  необычайную ночь, Челышев по рассветной прохладе добрался к отелю пешком.
  И вопреки прежнему здравому намерению не лег соснуть. Присел к столу,
  раскрыл толстую тетрадь, сопровождавшую его и в Тишландию, стал на свежую
  память заносить в дневник историю Онисимова. И хотя в этот день предстояли
  интересные экскурсии, Челышев на телефонные звонки отвечал, что неважно
  себя чувствует и нынче полежит. Он строчил почти до вечера, исполняя, как
  он сам считал, свою обязанность перед потомством. Уже почти три
  десятилетия он, доменщик-ученый, ведет такие записи, им движет немеркнущее
  убеждение: довелось жить в великое время. Пользуясь (но, думается, не
  злоупотребляя) своей авторской властью, скажу еще раз: этот мой
  роман-отчет вряд ли был бы задуман - уже не говорю: написан, - если бы я
  не располагал таким человеческим документом как дневник академика
  Челышева.
   ...Накануне вылета возвращавшейся на родину группы, Онисимов вечером
  собрал у себя отъезжавших. Скромнейший трезвенник, изгонявший спиртное,
  всю жизнь остававшийся таким, Александр Леонтьевич и здесь себе не изменил
  - ужин был подан без водки, без вина, даже без пива.
   После ужина слушали патефонные пластинки. Одна за другой звучали в
  превосходном исполнении известные русские песни - "Стенька Разин", "Есть
  на Волге утес", "Дуб и рябина", "Подмосковные вечера". Среди гостей, как
  почти во всякой русской компании, нашелся голосистый искусник-запевала,
  молодой инженер-судостроитель. Постепенно выветрилось, исчезло стеснение.
  Онисимов в черном вечернем костюме присел на ступеньку небольшого
  возвышения, служившего здесь своего рода эстрадой, безмолвно слушал,
  смотрел на земляков. Рослый, носатый, светловолосый запевала сбросил
  пиджак, остался в кремовой сорочке и, выразительно дирижируя обеими
  руками, выводил исполненную грусти колыбельную:
  
   Когда станешь большая,
   Отдадут тебя замуж
   Да в деревню большую,
   Да в деревню чужую.
  
   Двигались простертые руки дирижера, возникал многоголосый припев:
  
   В понедельник там
   Дождь, дождь...
   А-а-а-а-а...
   Бай, бай...
   Дождь, дождь...
  
   Некогда в подворье святого Пантелеймона - так по старинке именовался
  отобранный у монахов дом, ставший студенческим общежитием института стали,
  - этак же, протянув обе руки, вел песню, дирижировал и тонкий, синеглазый
  Володя Пыжов, по прозванию Пыжик. Теперь его нет уже в живых, но Онисимову
  не хочется думать об этом. Студент Пыжик мог петь вечер напролет. И тоже
  снимал пиджак, высился в светлой, - нет, не сорочке, - в сатиновой
  косоворотке, которую носил навыпуск, подпоясывая тонким ремешком. Пыжик,
  случалось, затягивал эту же тоскливую колыбельную, что привоз с собой из
  родной Сибири:
  
   Мужики там дерутся.
   Топорами сякутся.
   И в среду там
   Дождь, дождь...
  
   Словно нарочно, дождь и теперь монотонно стучит в окна посольства.
  
   Бай, бай,
   Дождь, дождь...
  
   Разошедшийся белобрысый инженер заводит уже другую песню.
  
   Живет моя отрада
   В высоком терему...
  
   Пыжов и эту певал в студенческие дни. Обычно он не позволял Онисимову
  подтягивать - тот был почти лишен музыкального слуха, - но, начиная "Живет
  моя отрада", не забывал всякий раз сказать: "Саша, можешь участвовать".
  Александр Леонтьевич и теперь решается присоединить свой голос к другим.
  Прочь, прочь неотвязные мысли!
   Лишь далеко за полночь гости распростились с послом. Онисимов крепко
  пожал каждому руку. Челышеву сказал:
   - Передайте привет всем. Помедлил и повторил:
   - Всем.
   Челышев метнул на Александра Леонтьевича взгляд из-под бровей, понял,
  что тот разумеет и Головню-младшего. Ответил:
   - Передам.
  
  
  
  34
  
  
   В нашей повести уже фигурировал имевший мировое имя, овеянный доброй
  молвой московский врач, автор книги "Общая терапия" профессор Николай
  Николаевич Соловьев, который некогда осматривал Онисимова и дал совет:
  "Избегайте ошибок".
   В августе 1957 года Соловьеву позвонили из Министерства иностранных
  дел:
   - Николай Николаевич, не согласитесь ли полететь в Тишландию? Наш посол
  товарищ Онисимов болен.
   - Что с ним?
   - Лежал с воспалением легких. Теперь острый период миновал, но все же
  выздоровление не наступило. Мы вас просим, Николай Николаевич, дать свое
  заключение.
   Моложавый, в венчике седых кудрей вокруг блестящей розовой лысины,
  похожий, как мы уже в своем месте говорили, скорее на художника или
  режиссера, нежели на медика, побывавший во многих странах, но еще не
  повидавший европейские северные государства, Соловьев охотно принял
  предложение.
   В рассветный час ясного сентябрьского дня Николай Николаевич вылетел с
  аэродрома Внуково. Вместе с ним отправилась к мужу встревоженная, но
  сохранявшая обычную сдержанность, присутствие духа, строго одетая, строго
  причесанная жена Онисимова.
   В пути, коротая пересадку в просторном, сооруженном словно бы лишь из
  стекла транзитном зале аэропорта, Николай Николаевич спросил Елену
  Антоновну:
   - Муж что-нибудь писал вам о своей болезни?
   - Почти ничего. Он вообще писать не любит. Разве лишь деловые бумаги.
  Иногда мы разговариваем по телефону. Я знаю, что он никак не приспособится
  к климату, почему-то без конца простужается. Но в письмах ни на что не
  жаловался.
   - Как у него тонус, настроение?
   Елена Антоновна ответила кратко:
   - У него были неприятности. Некоторое время он и на новой работе,
  пожалуй, испытывал угнетение. Потом, как мне казалось, увлекся новыми
  обязанностями.
   Свежий, розоватый, будто ему нынче не пришлось подняться в три часа
  утра, Соловьев с интересом слушал. Ни лысина, ни седина не угасили
  молодого интереса, с каким он относился к каждому больному, к каждой
  индивидуальности, встречавшейся на его пути врача. Возможно, именно такая
  черточка, родственная, думается, и профессии писателя, определила
  врачебный профиль Соловьева: общая терапия.
   - Извините неделикатность, - продолжал он. - Вы никак не могли с ним
  поехать?
   Жена Онисимова ничем не показала, что эти слова ее задели. Речь
  оставалась по-прежнему мерной:
   - Я ведь тоже работаю. Да и сына надо воспитывать, переходный возраст,
  вы знаете...
   Николай Николаевич в знак удовлетворения, понимания склонил голову.
  Этот беглый разговор, да и несколько часов, уже проведенных совместно в
  самолете, оставили у него ощущение, что ему сопутствует хорошо собой
  владеющая, рассудительная женщина-администратор. Ну, что ж, в трудную
  минуту она, зато не наделает глупостей, не потеряет себя, не зарыдает,
  будет советчиком, дельным помощником.
   В столицу Тишландии самолет прибыл к вечеру. С аэровокзала автомобиль
  повез Соловьева и Елену Антоновну в посольство.
   В первую же минуту посол произвел впечатление тяжело больного. Очень
  исхудавший, он вышел к приехавшим в халате. Движения были вялыми, глаза не
  заблестели, когда он увидел жену. Слабо ее поцеловал, верней, лишь
  притронулся к ее щеке почти бескровными губами. На изжелта-бледном лице
  лежал сероватый налет. Казалось, к желтизне примешан пепел. Уже один этот
  специфический, пепельный оттенок как бы объявлял о болезни, называл ее по
  имени.
   Впервые за много-много лет Онисимов не следовал привычке бриться каждый
  день. Щетинка проступила на подбородке, поползла вверх к скулам, явственно
  обозначившимся из-за худобы. Истонченный нос казался укрупнившимся,
  слишком большим.
   Предоставив супругам без помехи поговорить, Николай Николаевич
  некоторое время спустя наведался к больному. Александр Леонтьевич принял
  профессора в спальне. Комната была тщательно убрана, возможно, уже руками
  Елены Антоновны. Свои места занимали, точно в Москве, две широкие кровати
  - одна без складочки застеленная, другая, тоже прибранная, но слегка
  откинутым у изголовья одеялом, как бы ждущая больного, - зеркальный
  платяной шкаф, тумбочки, столик с графином воды и пустующей вазой для
  цветов. Вооружившись очками в темной массивной оправе - осунувшееся лицо
  теперь в очках казалось еще меньшим, - Онисимов просматривал привезенные
  женой московские газеты.
   Елена Антоновна оставила, в свою очередь, наедине врача и больного.
  Сняв очки, Александр Леонтьевич заговорил первый. Он не жаловался на
  самочувствие, даже был склонен, как показалось профессору, преуменьшать
  недомогание:
   - Могу работать, хочу работать. Помогите, Николай Николаевич, разрешить
  все сомнения.
   - Какие же сомнения?
   Александр Леонтьевич стал рассказывать. По-видимому, он простудился.
  Это случилось около месяца назад. Температура сразу подскочила почти до
  сорока градусов. К нему вызвали врача, который оказался русским по
  происхождению, американцем по гражданству, тишландцем по месту оседлости.
   - Гражданин мира. Интересная фигура. Имеет тут собственную поликлинику.
  И обслуживает почти все посольства. О нас, знаете, как он сказал? Ваши
  люди - закрытые люди. Не глуп. И дело свое, кажется, понимает.
   Онисимов вел речь неторопливо. Николаю Николаевичу нравилась его манера
  - никакой важности или ломания, никаких манер сановника, рассказ
  мужественный, прямой. Александр Леонтьевич сообщил, что русско-американец
  нашел у него воспаление легких, применил антибиотики и сбил температуру.
  Затем повез посла в свою поликлинику, просветил легкие, сделал
  рентгеновские снимки. Счел необходимой консультацию профессоров. И вскоре
  приехал к Онисимову с двумя местными профессорами. Они сказали в лоб:
  "Есть основания подозревать рак легкого".
   В дальнейшем автор, распутывая все узелки истории жизни и истории
  болезни Онисимова, выяснил, что Александр Леонтьевич не вполне точно
  изложил Соловьеву свой разговор с медиками-тишландцами. Позже мне довелось
  обоих встретить в Москве в дни международного противоракового конгресса.
  Оба они - пожилой крепыш и другой, помоложе, большеглазый - не забыли
  советского посла. С их слов дело обстояло несколько иначе. Они отнюдь не
  предполагали выкладывать Онисимову диагноз напрямик. Однако, назвав ему
  свои фамилии, они тем самым уже раскрыли тайну. Воспользовавшись минутой,
  когда врачи ушли совещаться в соседнюю комнату, он полистал справочник,
  содержавший имена всех более или менее известных тишландцев, и тотчас
  установил, что к нему пришли специалисты по раку, один из которых является
  даже директором Центрального онкологического института. Вернувшихся
  профессоров он, что называется, припер к стенке. Почему к нему приехали
  именно они, специалисты-онкологи? Значит, для этого есть основания? Острые
  вопросы Онисимова - с такой остротой он, бывало, вскрывал истину, будучи
  начальником главка, министром, председателем Комитета - заставили
  большеглазого признаться: да, есть основания подозревать рак легкого.
   Возможно, что и у Соловьева Александр Леонтьевич намеревался вырвать
  истину. Так или иначе он сказал:
   - Здешние врачи находят рак.
   Так и выговорил: "рак", не прибегнул к смягчающему, неопределенному
  "опухоль". Казалось, железный Онисимов сохранял спокойствие. На столике
  неподалеку от посла покоилась коробка сигарет "Друг". Онисимов к ней
  потянулся, повертел в исхудалых, трясущихся пальцах. Дрожь эта поведала,
  как напряжены его нервы. Поймав взгляд Соловьева, он отодвинул коробку:
   - Пустая... С курением я покончил. И, сложив руки, замолчал.
   - Здешние врачи? - протянул Соловьев. - Какие же у них основания?
   Взор Онисимова стал, как и в былые времена, пронзительным, острым. Речь
  вдруг обрела энергию:
   - Не одобряете их прямоту? Но ведь есть больные и больные. У иных
  нельзя и не надо отнимать иллюзию. А другим следует говорить правду. В
  частности мне. Если у меня рак, - он опять без запинки произнес это слово,
  - скажите мне об этом прямо. И я буду действовать соответственно этому
  диагнозу. У меня есть дела, которые, возможно, уже надо закруглять. Дела
  серьезные. Поэтому я прошу ясности.
   Николай Николаевич взял рентгеновские снимки. Легкие были затенены.
  Тень не являлась характерной для воспаления, заставляла предположить
  наличие опухоли. Попросив Александра Леонтьевича раздеться, Соловьев его
  прослушал. Сзади на короткой шее Онисимова у самого края его жестких волос
  слегка возвышалась папилома - шишечка, сходная с родинкой. Сравнительно
  большая - с ноготь большого пальца.
   - Что это у вас?
   - Сам недавно заметил.
   Соловьев еще раз посмотрел на папилому. В своем курсе общей терапии он
  указывал, что появление папилом нередко является предвестником, а то и
  спутником раковой опухоли. Однако верным симптомом это нельзя было
  назвать. Не найдутся ли на коже иного рода образования? Прославленный
  диагност тщательно осмотрел все тело больного, нащупал под мышкой опухшую
  уплотнившуюся лимфатическую железу, что являлось тоже дурным знаком,
  взглянул и на подколенные ямки - нет, кожа там была чиста.
   Напоследок розоватые тонкие пальцы терапевта погрузились в онисимовскую
  шевелюру, прощупывая кожу и здесь. Правда, при раке легкого кожа головы,
  как и лица, почти никогда не бывает затронута, но Соловьев еще и еще
  прошелся восприимчивыми подушечками пальцев в зарослях каштановых волос. И
  что это? Едва ощутимый, величиной в просяное зернышко, плотный узелок. А
  вот второй... Э, а тут возвышеньице побольше - с чечевицу. Предварительно
  можно, пожалуй, определить, что дело запущенное, безнадежное.
   - А эти вздутия на голове? Давно они у вас?
   - Где? - Онисимов нащупал скрытые волосами узелки. - Про них я и не
  знал. Сейчас только заметил.
   - Одевайтесь, пожалуйста.
   Натягивая сорочку на бледное похудевшее тело, Онисимов вновь попросил:
   - Жду от вас только прямоты. Она мне необходима. Буду знать, как
  поступить.
   Сказал это с такой убежденностью, с таким напором, что опытнейший
  московский врач поколебался. Может быть, открыть Александру Леонтьевичу
  правду? Возможно, Онисимов действительно принадлежит к людям, на которых
  нельзя распространять общие мерки. Сумел же он поставить вопрос честно,
  здраво, остро. Однако традиционная врачебная осторожность взяла верх.
   - Я нахожу воспалительный процесс в легких, - заявил Соловьев.
   И далее понес нечто неправдоподобное:
   - В легких, несомненно, есть очаги воспаления. Возможно, это
  продолжающаяся пневмония. Антибиотики притушили ее, но она гнездится,
  живет и вызывает все эти явления.
   По привычке он интересно и живо рисовал некую мнимую картину. И
  заключил так:
   - В общем, необходимо исследование в Кремлевской больнице. Лишь это,
  Александр Леонтьевич, внесет нужную ясность.
  
  
  
  35
  
  
   После осмотра Николай Николаевич поговорил с Еленой Антоновной, сказал,
  что подозрения тишландских врачей кажутся ему основательными.
   "Они сидели на скамье в саду посольства. Садящееся солнце мягко
  пригревало. Жена Онисимова встретила тяжелый диагноз без растерянности,
  без суеты. Стала расспрашивать:
   - Почему вы так считаете? Какие признаки? Он перечислил симптомы,
  которые в совокупности являлись вполне определенными.
   - Что же можно сделать? Есть ли какие-нибудь средства?
   - Не могу вас, Елена Антоновна, обнадежить. Оперировать, по-видимому,
  невозможно. А другие средства... Ни одного более или менее верного мы пока
  не имеем.
   Елена Антоновна отвернулась. Соловьеву был виден край ее лба и висок,
  меченные родимым пятном. Утолщенная, словно бы рубчатая, красноватая, чуть
  с синевой кожа слегка темнела и под волосами, тут несколько изреженными.
  На языке медиков, в котором, скажем это от себя, порой употребляются
  завидно точные эпитеты, такое пятно зовется винным. Соловьев в уме
  определил: конечно, была бы возможна пластическая операция... Впрочем, в
  данном случае след на лбу оставило не темно-красное, а скорее розовое
  вино. Облик этой женщины, пожалуй, не испорчен. И, может быть, даже идет
  ее характеру.
   Вот она отвернулась, однако плакать себе не разрешила. Лишь раз-другой
  поднесла платок к глазам. Потом опять обратила взор к врачу. Голос
  по-прежнему слушался ее, но веки и нос покраснели. Николай Николаевич
  передал свой разговор с Онисимовым, его просьбу сказать прямо: верны ли
  подозрения здешних профессоров.
   - Ваш муж настаивает. Говорит, что у него есть незаконченные важные
  дела. И он будет поступать соответственно диагнозу.
   Немного подумав, седоватая, строго одетая, сумевшая быть выдержанной и
  в такой час женщина ответила:
   - Нет, этого не надо. Он отважный человек, готов смотреть опасности в
  глаза, но... Наша обязанность, если уже Не будет надежды, - она опять
  вытерла слезу, - облегчить ему оставшиеся дни.
   Соловьев и тут наклонил в знак согласия свою лысую, в нимбе белых
  кудрей голову: формулировка была правильна, разумна.
   - Не надо, - повторила Елена Антоновна. - А то он будет переживать.
  Никому не скажет, а сам будет мучиться. Это для него самое мучительное -
  переживать молча, не делясь ни с кем.
   Она, жена-деятель, видимо, глубоко знала, понимала мужа. Снова подумав,
  Елена Антоновна спросила:
   - Не это ли его свойство вызвало... - Она недоговорила.
   Московский терапевт еще раз мысленно отдал должное уму жены Онисимова.
  Он объяснил, что в медицине узаконен афоризм: "Рак готовит себе постель".
  Происхождение этой болезни науке доселе неизвестно - с этим связана и их,
  терапевтов, беспомощность в лечении рака, - однако все же можно с
  достаточной долей достоверности предположить, что в организме существуют
  защитные силы, противоборствующие, противостоящие заболеванию. И если они
  расшатаны, подорваны различными нервными потрясениями, расстройствами,
  сшибками, постоянным угнетением, то болезнь врывается сквозь ослабленную
  защиту.
   - Мы, Елена Антоновна, понимаем эту взаимосвязь так: угнетение не
  вызывает злокачественной опухоли, но благоприятствует ее развитию. Она
  могла зародиться у него уже сравнительно давно. Кстати, ему перед отъездом
  сюда в Москве легкие просвечивали?
   - Нет, он не обследовался.
   - Вот как? Почему же?
   - Понимаете ли, все это было не просто. Его освободили... Вы, если не
  ошибаюсь, беспартийный?
   - Да.
   Елена Антоновна помолчала, сморкнулась и, видимо, поколебавшись,
  принудила себя к откровенности с врачом:
   - Конечно, он совершил ошибку, неправильно высказался. Только,
  пожалуйста, Николай Николаевич, это между нами. Но и наказание было очень
  строгим. Его совсем устранили из промышленности. Назначили сюда. А он
  всегда был образцом дисциплины. И если бы он пошел обследоваться, если бы
  врачи запретили ехать, то... Вы понимаете, это могло быть совсем превратно
  истолковано. А у меня не было и мысли о такой страшной болезни.
   Наконец-то эта женщина, имя которой иной раз поминалось в газетных
  отчетах, не совладала с собой, уткнулась в рукав темно-синего жакета,
  расплакалась, виня себя. Однако лишь на минуту-другую она дала волю этой
  женской слабости. Глаза были опять вытерты. Елена Антоновна вновь обрела
  прямизну стана, ясный разум, готовность быть к услугам, исполнять долг.
  Теперь были явственно заметны ее по-бабьи обвисшие щеки, на которые тоже
  легла краснота, - да, она, партийка с двадцатого года, пронесшая без
  пятнышка, без единого порицания или выговора свое звание члена партии,
  государственной и общественной деятельницы, оставалась тем не менее
  женщиной, женой. И ради мужа сумела сейчас мобилизовать выдержку, сидела
  собранная как на работе. Впервые при Николае Николаевиче, не постеснявшись
  его, она вынула из большого коричневого не то портфеля, не то сумки
  металлическую без украшений пудреницу, посмотрелась в зеркальце, запудрила
  щеки и нос.
   Глядя на нее, Соловьев вспомнил где-то слышанную, понравившуюся ему
  поговорку: "Смерть и жена богом суждена". Человек, ради которого он сюда
  доставлен, прошагал свою жизненную тропу рядом с этой женщиной, тоже
  отформованной одинаковым прессом. А если бы его женой была другая?
  Праздный вопрос... Он некогда выбрал ее, этот выбор тоже часть его
  личности. Наверное, Онисимов не был бы самим собой, если бы женился на
  другой. Впрочем, случаются же роковые мгновения, развилки на пути.
  Возможно, некогда он тянулся и к иной, видел в мыслях другую спутницей
  жизни. Проницательный медик отметает эти досужие мысли. Сказано же: "богом
  суждена".
   Московский профессор и Елена Антоновна принимают решение: сегодня же
  Николай Николаевич даст телеграмму в Москву. Он набрасывает в блокноте
  текст для шифровальщика: "Необходимо увезти Онисимова. Подозрение на рак
  легких. Соловьев".
   - Теперь я ему, - произносит Соловьев, - собственно говоря, больше не
  нужен.
   - Нет, заходите к нему, осматривайте. Или хотя бы делайте вид, что
  осматриваете. И что-нибудь прописывайте.
   Николай Николаевич дважды в день приходил к Онисимову, старательно
  выслушивал, выстукивал его, прописывал какие-то общеукрепляющие средства,
  бромистые препараты. И не удивился, что больной стал заметно лучше себя
  чувствовать. Такого рода стадия как бы улучшения нередко случается в
  развитии ракового процесса под воздействием разных факторов, разумеется, и
  психологических. Субфебрильная температура продолжала держаться. Остались
  и быстрая утомляемость, слабость. Однако в какие-то часы, особенно по
  утрам, Онисимов не был уже вялым, заменял на полдня халат домашним
  пиджачным костюмом, стал опять бриться ежеутренне. Соловьеву, который с
  интересом знакомился со столицей Тишландии, а заодно и жене, нередко
  присутствовавшей во время посещений врача, Александр Леонтьевич охотно
  рассказывал об этой стране. Пожалуй, деятельность дипломата уже его впрямь
  несколько забрала.
   - Тут сложнейший переплет, - говорил он. - Дух здешнего национализма
  препятствует экспансии американцев. Вы понимаете? Значительные слои
  интеллигенции, даже буржуазной, против Америки. И хотя с колебаниями, хотя
  и выделывая разные там фигли-мигли, тянутся к нам. Мы - сила. Здесь,
  далеко от нашей земли, особенно ярко это чувствуешь.
   Онисимов с достоинством, с удовлетворением произнес это заработанное,
  завоеванное, гордое: "Мы - сила". Елена Антоновна внимательно слушала, не
  вмешивалась, подчас утвердительно кивала. Онисимов охотно посвящал врача в
  проблемы экономики. Тишландия быстро индустриализируется. В военном
  отношении она выглядит слабой, но ее скрытый потенциал - серьезная
  величина.
   - Как металлургу, - добавил он с усмешкой, - мне это особенно ясно.
   И жадно расспрашивал о Москве. Оживился, заулыбался, узнав, что
  решением Совета Министров здание, где когда-то располагался Главпрокат,
  передано институту, который возглавляет Соловьев.
   - Я строил эти хоромы еще при Серго. Помните его? Нет, Соловьев не
  встречался с Серго.
   - Жаль, жаль... Пожалуй, те годы, когда я работал под руководством
  Серго, были в моей жизни самыми лучшими.
   Елена Антоновна легким кивком опять как бы скрепляет слова мужа. Ей-то
  известно, как после гибели Серго навис над житьем-бытьем Онисимовых Берия,
  выжидавший случая посчитаться. Нет, ни о Берии, ни тем более о Хозяине -
  вон видна небольшая его фотография, единственное украшение голых стен
  спальни - Онисимов не станет судачить с этим приятным и, кажется, умницей
  москвичом-доктором.
   - Значит, как раз вы и займете мои кабинет, - продолжал Онисимов.
   И счел это хорошим предзнаменованием. Он, ранее не бравший ничего на
  веру, изобретательно, остро изобличавший малейший обман, теперь склонен
  был верить, что у него действительно какая-то форма ползучего воспаления
  легких, поверил в выздоровление. Сколько раз Соловьеву доводилось
  наблюдать этот спутник рака, указанный и в его книге, так называемую
  эйфорию - своеобразное опьянение, возбужденное состояние, к которому
  присоединялась легкая доверчивость к обману, легкая внушаемость.
   Вскоре из Москвы пришла телеграмма о необходимости выезда Онисимова для
  лечения. В обычный час к Онисимову заглянул Соловьев, неизменно
  элегантный, в галстуке бабочкой, подвижный, восторженно воспринимавший
  свою встречу с удивительной столицей северной страны. Ознакомившись с
  телеграммой, без раздумий воскликнул:
   - Хотелось бы еще тут послоняться. Но долг службы призывает. Что же,
  Александр Леонтьевич, будем собираться.
   Елена Антоновна, опять находившаяся тут же, спросила:
   - Николай Николаевич, как вы считаете, совсем собираться?
   Он с ясными глазами ответил:
   - Зачем? Александр Леонтьевич скоро вернется.
   Чинная московская партийка и всемирно известный русский терапевт,
  разрешивший себе обрести на чужбине легкомысленный вид, уже превосходно
  сыгрались, находчиво, тонко исполняли свои роли.
   На аэродроме Александра Леонтьевича провожали не только советские люди,
  но и высокопоставленные чиновники Тишландии и главы посольств,
  аккредитованные при королевском правительстве. Каждый пожал на прощание
  руку этому нисколько не чопорному, умному, сумевшему заслужить общее
  расположение представителю великой и все еще несколько загадочной,
  раскинувшейся и в Европе, и в Азии социалистической державы. И свои, и
  иностранцы желали ему скорейшего выздоровления, возвращения сюда к своим
  обязанностям. Посланник Канады пригласил его вместе поохотиться на
  рождественские праздники. Сборы, близившийся отлет, внимание, оказанное
  ему дипломатическим корпусом, что в какой-то степени, конечно, относилось
  и лично к нему, являлись каким-то плодом его здешней работы, - все это
  взбудоражило, взбодрило Онисимова. Он давно не чувствовал такого подъема,
  такого вкуса к жизни. Только что начался сентябрь - в том году неожиданно
  солнечный, теплый в Тишландии. Онисимов, в мягкой темной шляпе, в осеннем
  расстегнутом пальто, окруженный провожающими, стоял, улыбаясь, под нежно
  голубеющим небом у самолета, готового в путь. Улучив минуту, советник
  посольства, он же и секретарь тамошней парторганизации лобастый Михеев,
  постоянный партнер Онисимова в шахматах, спросил его:
   - Александр Леонтьевич, кому поручить доклад к сороковой годовщине?
   - Фу-ты ну-ты, до годовщины же еще больше месяца. Никому не поручай.
  Успею вернуться. И сам сделаю.
  
   Державшийся вблизи больного Соловьев легко подтвердил:
   - Конечно, никому не поручайте.
   Но он-то знал: никогда больше Онисимов сюда не возвратится.
   В Копенгагене предстояла пересадка на советский самолет. Оставив,
  Онисимова в покойном кресле у стеклянной стены огромного помещения для
  транзитных пассажиров, врач и Елена Антоновна, прохаживались по дорожкам
  аэродрома. Она спросила:
   - Если все подтвердится, сколько он еще проживет?
   - Кто знает, Елена Антоновна, неизвестно, как будет бороться организм.
  Несколько месяцев. Полгода.
   В Москве на аэродроме Внуково приземлились вечером. Восемь месяцев
  назад Онисимова отсюда провожали сотоварищи, шли будто колонной по
  забетонированному полю. Теперь же никто из них, его бывших сподвижников,
  сотрудников, не приехал его встретить.
   К трапу, по ступенькам которого, не спеша, сходил Онисимов, подкатила
  санитарная машина. Появились носилки. Об этом позаботилось лечебное
  управление Совета Министров - там, очевидно, предполагали, что Онисимов
  сам уже не передвигается. Он с усмешкой отстранил санитаров, но
  предвестие, несомненно, было плохим. Тоскливое знакомое предчувствие опять
  засосало Онисимова. К нему подбежал сын, на миг приостановился, пытливо
  заглянул в глаза отца, в его изжелта-бледное, с сероватым оттенком лицо.
  Андрюша поразился, каким маленьким, словно бы усохшим, стало оно, это
  родное лицо. А нос совсем костлявый, восковой... Более не разглядывая,
  мальчик прильнул к груди отца. Взволнованный Онисимов провел рукой по лбу,
  по мягким волосам Андрейки, приник к ним губами.
   Снова выпрямившись, Александр Леонтьевич увидел рослую, мужеподобную
  Антонину Ивановну, своего давнего лечащего врача. Она его встречала по
  обязанностям службы. Онисимов пожал ей руку, хотел пошутить насчет
  санитарной машины и носилок, но шутка не подвертывалась, и он,
  усмехнувшись, сказал:
   - Вот, Антонина Ивановна, я и не курю...
  
  
  
  36
  
  
   На другой же день после приезда Онисимов лег в больницу, к которой
  давно, еще в качестве министра, был прикреплен.
   Ему предоставили палату, носившую несколько странное название -
  полулюкс. Такого рода полулюкс вмещал кабинет и спальню, балкон, ванную
  комнату, прихожую с выходом прямо на лестницу, устланную ковровой
  дорожкой. В этом светлом, просторном обиталище многое Пришлось Александру
  Леонтьевичу не по нраву - мягкие кресла, ковры, дорогие статуэтки, тяжелые
  позолоченные рамы развешанных по стенам картин. Какому-то умнику
  вздумалось поставить здесь и зеркальный шкаф. Только итого больным еще и
  не хватало - любоваться собой в зеркале.
   Впрочем, пока что тут зеркало не было ненужным: Онисимов мог в этой
  отражающей поверхности видеть, как он со дня на день поправляется. Это как
  будто подтверждало тот же успокоительный диагноз, объявленный Онисимову и
  в больнице: вяло протекающее, длительное воспаление легких, или, выражаясь
  языком медицины, затянувшаяся пневмония.
   Так или иначе в этой излишне обширной, излишне роскошной, на его
  взгляд, больничной палате он ощутимо пополнел, чему, думается,
  способствовал и отказ от курения. Впалость щек перестала быть пугающей. По
  утрам он нередко чувствовал себя бодрым. Боли в позвоночнике, которые и
  раньше еще не были мучительными, теперь и вовсе редко давали себя знать,
  пошли на убыль.
   Сын натащил ему книг; затем Онисимов с разрешения врача затребовал из
  МИДа всяческие дела, которые имели отношение к его дипломатической службе;
  позавтракав, он надевал пиджачную пару, вешал больничное облачение в шкаф,
  усаживался за письменный стол, очищенный, разумеется, от статуэток и
  прочих дорогих украшений, вооружался очками, излюбленным жестким, остро
  очиненным карандашом и, испытывая удовлетворение, удовольствие, несколько
  часов кряду проводил над присланными ему папками.
   И все укреплялся в мысли: пожалуй, у него и взаправду вовсе не рак, а
  действительно какая-то форма пневмонии - хронический, ползучий, требующий
  систематического, долгого лечения воспалительный процесс. Однако трезвый
  внутренний голос, хотя и подточенный заболеванием, но далеко не заглохший,
  тот, что всегда повелевал Онисимову "не доверяйся", и ныне предостерегал
  от легковерия.
   Как-то вечером к Онисимову пришел Андрюша - ему разрешалось навещать
  отца два раза в неделю, такое расписание установила мать. Мальчику,
  разумеется, не говорили, чем болен отец, но по различным признакам, даже
  по такому, например, что однажды в коридоре больницы Елена Антоновна
  прервала беседу с врачом, завидев идущего к ней сына, и строго отослала
  его, велев подождать на диване, даже и само это сокрытие тайны отцовского
  заболевания, приводило негромкоголосого тоненького мальчика к верным
  догадкам. Давненько уже не стремящийся к славе первого ученика, легко
  удовлетворявшийся четверками, а порой и трояками, Андрюша теперь ради
  больного отца, неравнодушного к его школьным отметкам, старательней
  учился, приносил по воскресеньям папе на подпись свой школьный дневник.
  Белокурый подросток, по-прежнему отличавшийся вопрошающим взглядом, и
  сдержанный его родитель, не терявший контроля над собой, в эти дни
  несколько сблизились. Такому сближению способствовал и еженедельно,
  посылаемый Онисимову каталог книжных новинок. Сын и отец вместе в
  больничной палате отбирали названия для покупки. Александр Леонтьевич, как
  и раньше, не прочь был пренебречь беллетристикой, но, уступая вкусам
  Андрюши, соглашался приобрести, перелистать ту или иную книгу
  художественной прозы и даже стихов, Этим большей частью и исчерпывалось
  общение приученного дома к замкнутости мальчика, и как некогда Андрюша в
  уме определил, великого молчальника-отца.
   Случалось, текли, текли минуты, когда сын и отец ни словечком не
  прерывали молчания. Александр Леонтьевич тянулся к газетам или папкам,
  Андрей подолгу глядел в окно. И однажды некая подсказка сердца осенила
  мальчика. Он стал приходить в отцовскую палату с томом Ленина, с
  тетрадкой. Усаживался за круглый столик, раскрывал страницы "Что делать?"
  - одну из главных работ Ленина, которую решил одолеть: ведь когда-то и
  отец прочел ее тоже пятнадцатилетним.
   Трудновато разбираться в прочитанном, но хочется доказать отцу и себе,
  что теперешние пятнадцатилетние тоже чего-то стоят.
   И вот, облаченный по больничным правилам в белый халат, мальчик сидит у
  настольной, под зеленым абажуром, лампы; тонкая, почти девичья шея,
  востроносенький профиль склонены к книге. Андрей придвигает тетрадь,
  что-то выписывает.
   Александр Леонтьевич, устроившийся на диване, со свежей "Вечеркой", ему
  только что поданной, встает, отложив газету. Пройдясь, смотрит в тетрадь
  сына. Тот, не поднимая глаз, продолжает свое дело, заносит выдержку из
  Ленина: "...если бы эти авторы способны были продумать то, что они
  говорят, до конца бесстрашно и последовательно, как должен продумывать
  свои мысли всякий, кто вступает на арену литературной и общественной
  деятельности..." Да, сын уже пишет не кривульками, почерк стал потверже.
  Хочется тронуть его белобрысую голову, ощутить пальцами мягкие волосы.
  Однако Александр Леонтьевич отучился от ласки, уже к ней не способен.
   И оба молчат. Зрачки Александра Леонтьевича вновь устремляются на
  строки, сейчас выведенные рукой сына:
   "Бесстрашно и последовательно..."
   Всегда ли он, отец, именно так продумывал свои мысли?
   Сын пишет дальше. Отца потянуло прилечь на диван. Немного спустя он
  негромко спрашивает:
   - Андрейка, ты секреты хранить можешь? Мальчик встрепенулся. Кажется,
  настала минута, когда он по-настоящему нужен отцу.
   - Могу.
   - Тогда вот что. Принеси мне терапевтический справочник. Знаешь, у меня
  в кабинете.
   - Знаю, конечно.
   - Сделай это незаметно. И никому не говори. Никому. Понимаешь?
   Андрей ничего не вымолвил, только закивал. Опять, как уже не один раз,
  сердце защемила жалость, заставившая не смотреть в это желтоватое лицо,
  жалость и любовь к заболевшему, надломленному, может быть, непоправимо,
  отцу. Давно уже Андрюша - об этом на Предыдущих страницах нам случалось
  говорить - перестал видеть в отце свой идеал, однако вместе с тем
  неизменно жалел его. Сейчас мальчик удерживает себя, чтобы ни взглядом, ни
  слезой не выдать пронизывающего сострадания. Не только принести отцу по
  секрету книгу, но и исполнить любую его просьбу, сделать что-нибудь
  большое для него - этого жаждет Андрюша.
   Придя в неурочный день, он неприметно среди прочих книг притащил
  толстенный терапевтический справочник. А заодно, уже но собственной
  инициативе, захватил и стоявшую рядом на полке "Общую терапию" Соловьева.
  Эту книгу Александр Леонтьевич открыто положил на стол, а справочник
  припрятал, запер в ящик. И в одиночестве вчитывался, сопоставлял.
   Очаговая пневмония... Симптомы более или менее соответствовали его
  состоянию: температура, кашель, одышка. У пожилых людей, гласила справка,
  болезнь нередко протекает вяло. При замедленном вялом течении пневмонии
  применяются средства, вызывающие общую перестройку организма: в частности
  внутривенные вливания глюкозы с аскорбиновой кислотой. Такого лечения он
  не получает. Видимо, не та, не та у него болезнь.
   Снова и снова он обращался к справке о другом заболевании, опять
  взвешивал, сличал... Длительно сохраняется удовлетворительное
  самочувствие. Распознаванию помогает наличие увеличенных лимфатических
  узлов, иногда грибковидные кожные разрастания. Характерны загрудинные
  тупые боли. Всякие тепловые процедуры (грелки и т.д.) должны быть
  категорически исключены. Рентгенотерапия массивными дозами. Однако такого
  рода лечение (методом Диллона) с применением больших доз рентгеновских
  лучей до настоящего времени остается малоэффективным. Да, ему не применяют
  и рентгенотерапию. Возможно, у него все-таки не эта болезнь. Лечение в
  незапущенных случаях оперативное. Прогноз при запущенной опухоли
  безнадежный.
   Да, много, много сходных симптомов. Лечение, правда, не совпадает.
  Пичкают лишь пенициллином и какими-то пилюлями. Но надо, надо быть готовым
  к худшему. То есть к близкому концу. И достойно его встретить. Привести в
  ажур все свои дела. Уйти безупречным. Завершить жизнь так, как этого
  требует честь верного сына своего государства, своей партии. Времени для
  этого ему отпущено, может быть, уже в обрез.
   Однако не зря ли он себя приуготовляет? Не исключено, что у него впрямь
  лишь пневмония. Сказано же в справочнике, что она, эта болезнь, знает
  немало разновидностей. Александр Леонтьевич вновь раскрывал толстенную
  книгу, листал, вчитывался, соображал. Но неясность оставалась: чем же, чем
  же все-таки он болен? И не пытаются ли его обморочить?
   И если это так - неужели вранье он не раскусит?
  
  
  
  37
  
  
   Неужели не хватит ума, чтобы, как он некогда в министерстве, в Комитете
  говаривал, размотать это дело?
   Качества следователя, который умеет застичь врасплох, поймать
  подозреваемого, - а на подозрении у Онисимова, "не привирает ли", был чуть
  ли не каждый, - еще изощрились в нем с годами.
   И разве в угольной и стальной епархии, ему ранее подведомственной,
  кто-нибудь сумел бы его обдурить? Он тончайшим, что называется, верхним
  чутьем распознавал, разнюхивал всякую попытку втереть ему очки,
  приукрасить положение. К нему приросла поговорка, по-заводски грубоватая:
  "Этот до исподнего дойдет". Такая молва была ему известна, он ею гордился.
   Нередко к его приезду на тот или иной завод цехи были свежевыбелены
  мелом, дорожки меж цехами подметены, посыпаны песком. Онисимов, однако,
  как в свое время и Серго, остававшийся во многом образцом для него, шел на
  задворки, забирался в литейные канавы, пролезал под рабочие площадки,
  обнаруживал там грязь, захламленность, беспорядок. И, приоткрыв белый
  оскал, - тут уж действуй по-своему: у Серго, подвластного порой
  неукротимой вспыльчивости, не было и в помине этакого жестокого оскала, -
  чуть ли не тыкал носом цеховое и заводское начальство в этот хаос, в эту
  грязь.
   Безжалостно хлестал Онисимов и тех, кто нетвердо, неточно знал свою
  специальность, свое дело. И умел таких ловить.
   Вот он приходит в мартеновский или доменный цех, садится к столу, где
  лежат журналы плавок, изучает, перелистывает и, словно протыкая какую-либо
  цифру своим остро очиненным, наивысшей жесткости карандашом, требует у
  начальника цеха объяснений: почему тогда-то был превышен расход марганца,
  или нарушен температурный режим, или сорван график? Его в равной мере
  настораживала и скрытая неуверенность и, наоборот, бойкость ответов.
  Впрочем, и некая золотая середина - сдержанно-спокойная манера - не
  угашала онисимовской недоверчивости. В какую-то минуту он, глядя в журнал,
  спрашивал обычным строгим тоном:
   - Почему вчера вторая печь полчаса шла тихим ходом?
   Следовал какой-либо правдоподобный ответ. Например:
   - Запоздали ковши. И вот пришлось...
   - Ковши? Из-за чего? Вы это выяснили?
   - Подъездной путь не принимал. Тут, Александр Леонтьевич, у нас...
   Не дослушав, Онисимов словно огревал кнутом:
   - Врете! Дела не знаете! Вчера ни одну печь на тихий ход не переводили.
   Таким приемом сбив, что называется, с катушек подчиненного, вступившего
  было на стезю вранья, Онисимов затем уже легко вытягивал из него правду,
  заставлял выкладывать, открывать истинные грехи производства.
   Подобного рода западня, однако, не всегда срабатывала. Как-то
  Головня-младший стоял перед Онисимовым в пирометрической будке доменного
  цеха Кураковки... Пожалуй, это была первая их встреча. Нет, Онисимов с ним
  познакомился раньше, еще не будучи наркомом стального проката и литья,
  кажется, в тридцать девятом году. Да, да, в тридцать девятом. Головня Петр
  ему сразу не понравился, показался зазнайкой, фанфароном, выскочкой.
   В памяти без какой-либо логической последовательности живо возник тот
  давний час. Августовская теплая ночь. Москва утихла. Ушли в парки на
  ночевку последние трамваи и автобусы. На перекрестках погасли, отдыхают
  светофоры. Спят москвичи. Однако светятся кремлевские окна - машина
  Онисимова тогда как раз проезжала мимо. И продолжается рабочий день или,
  если угодно, рабочая ночь наркомов, замов, начальников отделов и главков,
  помощников, секретарей.
   Онисимов, в ту пору нарком танкостроения, едет на площадь: Ногина к
  наркому металла, чтобы предъявить серьезнейшие свои претензии относительно
  качества стали, поставляемой танковой промышленности. Правда, нарком
  металла в отъезде, а на хозяйстве остался - таково привычное, вошедшее в
  обиход служилого круга выражение - его первый заместитель Алексей Головня,
  сильный работник, знающий дело металлург, несклонный, как известно
  Онисимову, бросать слова на ветер.
   Уже несколько погрузневший - давало себя знать сидячее житье-бытье -
  Алексей Головня в зеленоватой коверкотовой куртке прохаживался по кабинету
  и сразу же, едва Онисимов растворил дверь, пошел к нему. Когда-то в
  институте они были однокурсниками, но дружеское "ты" меж ними затем не
  удержалось. Быть может, переходу на "вы" способствовал свойственный
  Онисимову отпечаток или налет официальности, как бы отстранявший любые, не
  относящиеся к делу разговоры, налет, столь же для Онисимова характерный,
  как и его белый накрахмаленный воротничок.
   Ступив в кабинет, Онисимов увидел, что в сторонке на диване сидит
  кто-то - загорелый, худощавый, молодой, не посчитавший нужным встать,
  когда вошел нарком танкостроения. Основательно пожав маленькую, почти
  женскую руку Онисимова, Алексей Афанасьевич кивком указал на сидевшего:
   - Это мой брат Петро. Директор Кураковки.
   Тот наконец-то соизволил встать. Стоял и посматривал с улыбкой на
  аккуратнейше причесанного, со втиснутой в плечи головой, зеленоглазого
  наркома. Эта улыбка, неведомо, что означавшая, показалась Онисимову
  неуместной. Щенок! Что он испытывал в минувших страшных тридцать седьмом,
  тридцать восьмом? Как раз в эти времена в газетах много писали о старике
  доменщике Головне, а кстати, и о его сыновьях - инженерах, тоже избравших
  доменную специальность. И вот... Конечно, старый рыжий Головня и старший
  его сын заработали известность. А младший, еще ничем себя не показавший,
  тоже, не угодно ли, принадлежит к династии. И, пожалуйте, уже директор!
   Острыми зрачками Онисимов еще на миг вгляделся в Головню-младшего. На
  загорелом лбу белеет шрамик - наверное, метка драчуна. В отличие от брата
  нос не круглый, не картошкой, а тонкий, с горбинкой, как у отца. Однако
  глаза у братьев схожи - того цвета, который нередко зовется голубым, не
  лазоревые, ярко-небесного оттенка, а скорей пепельные, синевато-серые.
  Ворот легкой светлой рубашки младшего распахнут, цвет лица и шеи
  искрасна-коричневый - это не только печать южного знойного солнца, но и
  въевшаяся в кожу, ничем не отмываемая, мельчайшая рудная пыль, что
  выносится из старых, доживающих век домен. Да, возможно, труженик. Но
  слишком вольно держится. Небрежно встрепаны русые с рыжинкой волосы. Мог
  бы хоть привести волосы в порядок. И застегнуть сорочку. И этак
  самоуверенно не улыбаться.
   Отвернувшись, Онисимов зашагал к столу. Алексей Афанасьевич с
  вопросительной интонацией произнес:
   - Брат пока, пожалуй, прогуляется.
   - Зачем? Мне он не мешает. Какие-либо особые секреты я обсуждать не
  собираюсь.
   Сев, раскрыв портфель, Онисимов без околичностей перешел к делу. Как
  всегда пунктуальный, он выложил, предъявил Алексею Афанасьевичу тщательно
  подобранную документацию: лабораторные анализы, результаты испытаний,
  фотоснимки шлифов забракованной стали. И акты, акты, свидетельствующие,
  что целые партии листа, или осевой заготовки, или металла других профилей
  не пригодны, не отвечают кондициям, высоким требованиям танковой
  промышленности.
   Алексей Афанасьевич, тяжко вздыхая, прочитывал бумагу за бумагой. И не
  пытался что-либо оспаривать. Ему-то было известно, сколь расстроена работа
  металлургии после того, как почти все директора, да и многие ближайшие их
  соработники безвестно сгинули, скошенные арестами. Предстояли огромные
  усилия, чтобы снова внести четкость и ритм в производство, поднять и
  наладить выпуск годного металла.
   Продолжая разговор, Онисимов стал язвительно высмеивать скоростные
  плавки у так называемых сталеваров-рекордистов.
   - Эти ваши знаменитости выдают не сталь, а какую-то кашу. Какой-то
  суррогат. Перегружают ванну. И заменяют отсебятиной технологическую
  дисциплину. Конечно, вчерашние ура-рыцари, неучи в технике, могли
  допускать сие, но мы-то, слава богу, технической грамоте обучены.
   "Вчерашние ура-рыцари". Онисимов этак назвал блестящее созвездие
  директоров, выдвинувшихся в начале тридцатых годов и затем, совсем
  недавно, со сталинской безжалостностью почти сплошь истребленных,
  созвездие, участь которого он и сам едва не разделил.
   Однако не разделил же! В своих тогдашних раздумьях о совершившемся,
  Онисимов склонялся к мысли, что уцелел закономерно. В чем же, как он
  полагал, эта закономерность? Конечно, сыграла некоторую роль его
  вкоренившаяся, ставшая второй натурой преданность Хозяину, нерассуждающая
  готовность исполнять любое слово Сталина, - в такого рода исполнительности
  Онисимов находил высокое удовлетворение, наслаждение, но все же одно это,
  вероятно, его бы не спасло. Не однажды ему думалось, что, к своему
  счастью, он вовремя успел получить техническое образование, стать
  прокатчиком-специалистом. А топор репрессий снес, свалил хозяйственников,
  ни черта, собственно - так с присущей ему категоричностью мысленно он
  формулировал, - в технике не смысливших, никакой специальностью, кроме
  политики, не обладавших. Организаторы производства, они, как не раз
  убеждался Онисимов, лишь весьма неконкретно, смутно знали заводское дело,
  производство, которым руководили. Бег времени сделал их ненужными. И,
  наверное, опасными. История слишком хорошо их обучила тонкостям
  политической игры. Им на смену пришли люди совсем другого профиля, в
  большинстве молодые техники, вместе с которыми шагнул через порог
  лихолетья и он, инженер Онисимов. Правда, в такую схему многие факты не
  укладывались. Онисимов все же ею в ту пору удовлетворился. Никому не
  высказав эту самобытную свою теорийку, он затем вообще перестал думать на
  такие темы. К философствованию он не приспособлен. Его дело - работать,
  точно, безупречно исполнять веления партии, поручения Сталина, вооружать
  страну мощными танками, сотнями и сотнями танков, которые бронезащитой и
  маневренностью превзойдут немецкие, лучшие в Европе, не подведут в
  надвигающейся и, видимо, неотвратимой войне. И он резко предъявлял свои
  требования наркомату металла.
   - У вас есть же, Алексей Афанасьевич, надежная, отработанная технология
  выплавки. И следовало бы строжайше запретить любые ее нарушения. Особенно
  этим вашим скоростникам. И неукоснительно их контролировать.
   Неожиданно прозвучал голос с дивана:
   - Смутная логика!
   С усмешкой бросив эту реплику, Головня-младший пересел на край дивана,
  готовый ринуться в спор.
   - Вы, товарищ Онисимов, - продолжал он, - как видно, весьма смутно
  представляете себе скоростные плавки.
   Онисимов посмотрел на него через плечо. И, не удостоив возражением,
  отвернулся. Наглец! Ему, Онисимову, отлично защитившему диплом
  инженера-металлурга, два года затем проведшему рядовым вальцовщиком на
  заводах Англии, этот усмехающийся выскочка осмелился бросить именно то
  самое словцо - "весьма смутно", - какое Онисимов в мыслях адресовал
  порубленным прежним работникам промышленности. Верный себе, он тотчас
  срезал Головню-младшего.
   - Имеете случай убедиться, - едко проговорил он, обращаясь к старшему
  брату, - что у вас вольничают не только на заводах. Даже и здесь, у вас в
  кабинете, молодой" но отнюдь не скромный товарищ позволяет себе без
  разрешения влезть в наш разговор.
   Больше никакого внимания он этому младшему отпрыску знатной семьи не
  уделил. И проучив - об Онисимове так и говорили: "Не учит, а проучивает",
  это ему было известно, - едва кивнул Петру, уходя из кабинета.
  
  
  
  38
  
  
   Затем, несколько месяцев спустя, Онисимов был назначен наркомом
  стального проката и литья, или, как говорилось, наркомом стали.
   В те времена управление промышленностью разукрупнялось: получили
  самостоятельное бытие наркомат черной металлургии, ведавший и всем
  огромным хозяйством железорудных бассейнов, добычей флюсов, выжигом кокса,
  и несколько меньший по масштабу со своими специальными задачами наркомат,
  вверенный Онисимову.
   Осенью 1940-го Онисимов уже в новом своем качестве выбрался в долгую
  поездку по заводам.
   Ровно год назад в Европе, совсем под боком у Советского Союза,
  заполыхала вторая мировая война. Дивизии Гитлера чуть ли не одним рывком
  сломили Польшу. А через некоторое время танковыми колоннами ворвались во
  Францию, заставили ее капитулировать. И снова воина на некий срок как бы
  затаилась. Надолго ли? Не пробьет ли вскоре и наш час?
   В маршрут поездки наркома была включена и Кураковка. Онисимов там вновь
  повстречался с Головней-младшим.
   - Выдался теплый денек бабьего лета. Вдвоем они шли по тесному двору
  старой Кураковки, столь непохожему на Просторные, с разветвленными
  автомобильными дорогами заводские территории вновь сооруженных комбинатов
  металлургии, - рослый, хотя и со втиснутой в плечи головой, не
  расстававшийся с темной мягкой шляпой, темной поношенной пиджачной парой,
  неизменной одеждой диккенсовского скромнейшего клерка Онисимов и шагавший
  с ним в ногу в легкой выцветшей синей спецовке, в кепке, порыжевшей от
  красноватой рудной пыли, окрасившей здесь ржавым оттенком землю и железо
  крыш, тонкий в кости, но с тяжелой нижней челюстью тридцатилетний
  директор.
   Асфальтовая неширокая дорожка - по ней они шагали - вела к доменному
  цеху. Несколько в стороне виднелось зажатое между рельсовых путей
  кирпичное приземистое здание. Над ним чернели, уходя ввысь, две железные
  трубы.
   - Здесь у тебя что?
   - Это, товарищ нарком, тут самая древняя постройка. Две маленькие
  мартеновские печки.
   - Какую сталь там сейчас делаешь?
   - Легированную. Для подводных лодок.
   - Номер заказа?
   - Головня затруднился:
   - Не помню, товарищ нарком.
   - Посмотри в записной книжке.
   - У меня это не записано. Если разрешите, сейчас позвоню, справлюсь в
  плановом отделе.
   - Я сам могу тебе дать справку, - жестко сказал Онисимов.
   И на память назвал номер заказа. Он, конечно, не добавил, что лишь
  вчера, готовясь к обходу цехов, проштудировал номенклатуру заказов,
  порученных Кураковке. Впрочем, все показатели такого задания, как сталь
  для подводных лодок, выполняемого по особому правительственному
  предписанию или, точней, распоряжению, он мог бы, пожалуй, и не нуждаясь в
  шпаргалке, привести наизусть в любой день и час.
   Далее Онисимов продолжал свой немилосердный экзамен:
   - Задание в тоннах? Срок отгрузки?
   На эти вопросы молодей директор, усмехнувшись, без запинки ответил.
  Усмешка казалась самоуверенной, дерзкой. Онисимов подавил раздражение.
  Этому баловню, принадлежащему к именитой семье, или, как с некоторого
  времени стали выражаться, династии доменщиков, он сегодня еще всыплет.
  Истинная выволочка предстоит Головне в доменном цехе. А пока...
   - Зайдем, - коротко бросил нарком.
   Рельсовый путь, куда они ступили, привел сквозь распахнутые настежь
  железные ворота на рабочую площадку двух сталеплавильных печей-маломерок.
   Шла разливка стали. Пахло газом, стоял дымный туманец, было душно.
  Бегущий из ковша жидкий металл бросал багряные отсветы на черные, поросшие
  копотью балки и стропила низкой кровли, на такую же прокопченную кирпичную
  кладку стен. Пожилой мастер в нахлобученной кепке, в брезентовой
  почерневшей спецовке, заслонив рукой лицо, смотрел, как лилась в изложницу
  жаркая струя. Онисимов шагнул к нему:
   - Как ты глядишь?
   - А что? Обыкновенно.
   - Обыкновенно, - едко повторил за мастером нарком. - Почему так далеко
  стоишь? Где твое синее стекло? Почему не следишь за корочкой?
   - Слежу.
   - Что ты можешь увидеть без синего стекла? Где у тебя оно?
   Мастер вынул из кармана синее стекло в самодельной деревянной рамке. По
  стеклу змеилась трещина.
   - В каком состоянии ты держишь свой инструмент? Онисимов выхватил у
  мастера стекло, рывком швырнул. Затем достал свое, окольцованное
  алюминием, протянул мастеру. Тот поднес к глазам стекло наркома, стал
  смотреть.
   - Не так!
   Взявшись за брезентовый ворот, нарком подтащил мастера вплотную к
  пышущей жаром изложнице. И сам в шляпе, в подкрахмаленном воротничке встал
  рядом, Слегка скручивались в излучениях металла ворсинки на его пиджаке.
   - Дайте стекло! - велел он Головне.
   И не отступая хотя бы на полшага, озаренный едва переносимым близким
  розовым отблеском, всматривался сквозь синюю пелену, препятствующую
  ослеплению, как сталь наполняет изложницу. Прокатчик, он досконально знал
  и разливку, последнюю операцию сталеплавильных цехов. Наводя порядок,
  технологическую дисциплину, неуклонно требовал: наблюдать при разливке за
  состоянием корочки. Следить, чтобы корочка все время играла на расстоянии
  в один-два сантиметра от стенки. Если прилипает, ускорять струю. Иначе
  прилипание корочки отзовется вторым сортом или браком при прокате. Он даже
  издал среди других технологических инструкции и специальный приказ,
  дотошно перечисляющий правила разливки. А тут, на Кураковке, пожалуйста,
  дело идет так, словно и не было приказа.
   Оставив мастера около изложницы, кинув уничтожающий взгляд на Головню,
  Онисимов подошел к окну опорожненной, источающей розоватый свет печи,
  намереваясь посмотреть подину. Путь к окну преграждала груда сброшенного
  раскаленного доломита, уже померкшего, подернутого пеплом. Онисимов шагнул
  на эту груду.
   - Что вы? Сгорите! - прокричал Головня.
   - Не красная девица, - желчно ответил нарком. Однако жгучий жар уже
  пробрался сквозь подметки. Онисимов быстро отпрыгнул. И покосился на
  директора: не усмехнулся ли тот?
   Несколько минут спустя они вышли через те же ворота. Наркома нагнал
  инженер - начальник смены.
   - Товарищ нарком, возьмите свое стекло.
   - Отдайте мастеру на память. Да и другим пусть оно напоминает, что надо
  знать инструкции. Знать и соблюдать.
   ...По асфальтовой дорожке Онисимов и Головня опять шагали к домнам.
  Самонадеянный директор был уже слегка проучен. Догадывался ли он, какую
  головомойку еще учинит ему нарком в доменном цехе? Почти две недели на
  заводе пребывала специальная бригада наркомата, которую Онисимов по своему
  давнему правилу послал впереди себя. Ему сразу же, лишь он сюда приехал,
  доложили, что Головня-младший затеял какие-то сомнительные опыты в
  доменном цехе. Затеял, не осведомив об этом наркомат, не испросив
  разрешения. Такие нравы были еще живучи в металлургии. "У каждого барона
  своя фантазия" - этой поговоркой вновь назначенный строгий нарком уже не
  раз характеризовал порядки на заводах. Он, прошедший выучку у
  родоначальников стальной промышленности, англичан, побывавший затем и в
  Германии, воспринявший немецкую точность, пунктуальность, не допустит,
  чтобы на заводах каждый мудрил по-своему. Никаких нарушений выверенной,
  надежной технологии не потерпит, введет дисциплину. И Головня ты или не
  Головня, именит или не именит, а за самоуправство спустит с тебя шкуру,
  как и со всякого иного.
   Возле дорожки расположилось еще одно низенькое небольшое здание.
   - Что здесь?
   - Столовая доменного цеха.
   - Ну-ка, заглянем. Где тут черный ход?
   Так Онисимов поступал всюду: казовой стороне не доверял, появлялся
  негаданно, с черного хода, с задворок, застигал невзначай.
   Спустившись по истоптанным каменным ступеням в полуподвал, они вошли в
  темноватое, примыкавшее к кухне помещение. Несколько женщин чистили
  картошку. Все приостановили работу, поглядывая то на горбоносого молодого
  директора, то на бледного, в шляпе, никому тут не известного начальника.
  Онисимов всмотрелся, произнес:
   - Почему так толсто срезаете? Ответила одна из женщин:
   - Гнилая же.
   Онисимов подошел ближе, наклонился, взял с пола картофелину. Потом
  другую.
   - Нет, не гнилая.
   Нарком кинул картофелины, еще постоял, повернулся и вышел. На воле
  достал платок, вытер испачканные пальцы. Головне едко сказал:
   - Толстоваты очистки. Тащат домой. Поросят держат.
   И ничего более не прибавив, - делай, мол, выводы сам, - зашагал к
  высившейся невдалеке доменной печи номер один. Петр по-прежнему шел рядом.
   По железной лесенке, тоже красноватой от налета рудной пыли, они
  поднялись к печи, издававшей низкий ровный гуд. Пройдя в пирометрическую
  будку - там то и дело на панели вспыхивали и потухали разноцветные глазки,
  - Онисимов сел, придвинул к себе, развернул журнал плавок. На вопросы
  наркома отвечал начальник цеха, такой же молодой, как и директор, одетый в
  такую же блекло-синюю куртку. Порою волнение принуждало его запинаться, он
  пятнами краснел. Онисимов еще ни словом не обмолвился о самоуправных
  выдумках, введенных в цехе. Верный себе, он хотел сначала уличить
  собеседника в незнании дела, сбить, высечь его. И, не поднимая от журнала
  глаз, спросил:
   - Почему вчера на второй печи дали пять холостых калош?
   Начальник цеха затруднился.
   - Э... Э... Вчера?
   - Да, да, вчера.
   Стоявший здесь же директор вдруг вмешался:
   - На втором номере вчера не было холостых калош. Вы ошиблись, товарищ
  нарком.
   Петр Головня говорил твердо, но тоже волновался - усмешка пропала, под
  кожей обозначились, заходили желваки. У Онисимова, фигурально выражаясь,
  зачесались руки, чтобы тут же приструнить Петра: "Ты, как видно, не
  заводом занимаешься, а одним только доменным цехом. И к тому же
  выделываешь здесь всякие фортели". Онисимов, однако, сдержался. Всему свое
  время. Сюда, в будку, вызваны и вскоре явятся участники наркоматской
  бригады, в том числе глава доменной группы инженер Земцов. Пусть он
  сначала в присутствии виновного доложит о технологических вольностях в
  Кураковке, об отсебятинах директора. А насчет дальнейшего позаботится
  нарком. Свое Петр получит.
   И получил...
  
  
  
  39
  
  
   Это произошло там же - в пирометрической будке домны N_1. Туда в
  назначенный час явились те, кого нарком загодя командировал в Кураковку, -
  начальник Главюга, узколицый, костлявый Миних, главный бухгалтер наркомата
  Шибаев и глава доменной группы Земцов, наделенный крупной статью, что
  называется, солидный, с прической ежиком, накопивший немалый опыт
  заводского инженера и вместе с тем заработавший профессорское звание.
  Кстати отметим, что Земцов приобрел некоторое имя и как автор шахматных
  этюдов и задач. В поездки он непременно захватывал с собой шахматную
  литературу, подолгу колдовал в одиночку над доской. Онисимов любил
  сразиться с ним в вагоне. Как ни удивительно, в таких сражениях нарком
  большей частью одолевал этого квалифицированного игрока. Свои поражения
  Земцов объяснил тем, что-де сила в практической игре далеко не равнозначна
  способностям составителя задач. Втайне Онисимов его подозревал: не ловчит
  ли? Но партии выигрывал с удовольствием. И не скрывал перед собой этакую
  свою слабость, прощал ее себе.
   Вокруг поцарапанного, много послужившего стола, со следами когда-то
  пролитых фиолетовых чернил, разместились и Онисимов, и приехавший с ним
  референт-секретарь, и Петр Головня, и начальник цеха. На подносе
  выстроились принесенные из цехового буфета стаканы чая и дешевая"
  зеленоватого стекла вазочка с печеньем. Никто, однако, к угощению не
  притронулся. Онисимов ввел в наркомате железное правило: никогда и ничем
  на заводах не пользоваться - не только, скажем, ужином или обедом у
  директора, но и хотя бы даровым стаканом чая. Нарушителей такого правила
  он вытаскивал на обозрение на заседаниях коллегии, хлестал кнутиком
  нещадных слов. И сам подавал в командировках пример педантической
  воздержанности.
   Время от времени дверь будки отворялась, врывался на секунду свист и
  гуд, входил чернобровый, чисто выбритый мастер и исполнял свою работу:
  поглядывал на световые сигналы, на исчирканную черными линиями самопишущих
  приборов бумагу-миллиметровку. Потом уходил. Эти вторжения не прерывали
  заседания.
   Закурив, Онисимов обратился к Земцову:
   - Послушаем, Николай Федотович, тебя. Как тут, на доменном фронте,
  обстоят дела?
   Шахматист-доменщик поднялся. Баском, не торопясь, выдерживая паузы и
  порой двумя пальцами оттягивая выпяченную нижнюю губу - ему был свойствен
  такой жест, - Земцов обстоятельно, в динамике разобрал работу здешнего
  цеха. Сам отвел необоснованные возможные нападки. Тем, кто тут
  присутствовал, было ведомо: в промышленности и на транспорте еще длилась
  полоса тяжелого разлада, расстройства, вызванного арестами миновавших
  недавно годов. Об этом, впрочем, говорить не полагалось. Итоги выплавки
  металла в 1939-м были печальны. И лишь к середине 1940-го - того, о
  котором сейчас на этих страницах идет речь, - сталелитейная
  промышленность, как и другие отрасли хозяйства, начала понемногу
  выправляться. Но еще неуверенно, с перебоями, с откатами.
   С той же улыбкой, то покровительственной, то иронической, Земцов описал
  нигде еще не виданный способ форсировки хода домны и достойные удивления
  конструкторские новшества, введенные на одной из печей директором
  Кураковки.
   - Результаты, конечно, оказались плачевными, - сообщал Земцов. - Да и
  могло ли быть иначе, если тут нарушена азбука доменного дела? Она требует
  дать полную волю восходящему потоку газа, а наш неуемный экспериментатор,
  увлеченный собственными теоретическими домыслами, о которых, к сожалению,
  еще помалкивает мировая техническая литература, взял да и стиснул горло
  доменной печи. И, разумеется, лишь хлебнул горя.
   Конечно, и Кураковка страдала в те времена из-за того, что подача
  электроэнергии сократилась, нередко вдруг и вовсе прерывалась, качество
  поступавших на завод плавильных материалов резко ухудшилось, да и тех
  постоянно не хватало, рудный двор оставался без руды, завалка домен шла с
  колес. Онисимов, назначенный в такую пору наркомом стали, днями и ночами,
  бывало, следил из Москвы за продвижением к заводам чуть ли не каждого
  состава с рудой или известняком. Хроническая нехватка рабочих, текучесть,
  особенно там, где еще применялся отживший тяжелый ручной труд, тоже мучила
  Кураковку.
   Земцов не затушевывал этих трудностей. В таких условиях доменный цех,
  справедливость требует это отметить, - здоровяк-инженер опять
  приостановился, потянул двумя пальцами нижнюю губу, - доменный цех все же
  добился некоторых успехов. Кривая выплавки постепенно идет вверх. Можно
  ли, однако, этим удовлетвориться? Нет, плановое задание ни на одной печи
  еще не выполняется. Имеют место серьезнейшие промахи, а то и - извините
  прямоту, Петр Афанасьевич, - пороки заводского руководства.
   - Изучив дело на месте, - продолжал Земцов, - мы выяснили следующее:
  тяжелое положение, в котором по сей день, находится доменный цех, вызвано
  не только объективными причинами, но так же и тем, что Петр Афанасьевич по
  молодости, - с улыбкой, в которой читалось снисхождение, Земцов
  приглаживал пухлой рукой тронутый проседью ежик, тотчас вновь торчмя
  встававший, - по молодости, по горячности, мне особенно понятной, и меня
  когда-то числили в изобретателях, увлекся беспочвенным, необоснованным
  или, позволю себе на правах старшего товарища такое выражение, дурным
  экспериментированием.
   Петр молча слушал, казался спокойным. Только мгновениями поигрывали
  желваки. Да на загорелом с белым косым шрамом лбу обозначалась
  вертикальная, устремленная к переносью черточка. Онисимов резко спросил:
   - Кто тебе разрешил эти затеи?
   - Я говорил начальнику главка о своей конструкция. Он не возражал
  против того, чтобы это опробовать, изучить.
   Онисимов задал вопрос Миниху:
   - Ты подтверждаешь?
   - Такого разговора, Александр Леонтьевич, я не помню.
   - Так кто же разрешил? - повторил Онисимов. - И где это
  задокументировано? Петр не ответил.
   - Кем же ты тут себя воображаешь? Удельным князьком, что ли? Доверили
  тебе завод, а ты, не угодно ли, воспользовался: дай-ка, займусь за
  государственный счет своими выдумками. Завод для тебя собственная вотчина?
  Так тебя прикажешь понимать?
   - Я убежден, - произнес Петр, - что рано или поздно мои способ
  восторжествует во всей металлургии. И принесет...
   - Я... Я... - оборвал Онисимов. - Поменьше якай! Странно, каким образом
  ты, выросший в рабочей семье, набрался этакого анархического
  индивидуализма. Фу-ты ну-ты, подумаешь, исключительная личность! Считаешь,
  что советские законы не для тебя писаны?
   - Этого я не считаю.
   - Почему же самовольничаешь?
   - Но мой способ вызван самой жизнью. Именно наша советская
  металлургия...
   - Наша металлургия нуждается, прежде всего, в строгом порядке. А ты его
  первый нарушаешь! Немудрено, что и в цехах у тебя разболтана
  технологическая дисциплина. Нам нужны не чудеса, которые ты сулишь, а
  будничная неустанная работа по наведению порядка. За такие номера, которые
  ты тут выкидываешь, тебя для примера иным прочим следовало бы снять, но
  пока ограничиваюсь предупреждением. И всю эту музыку, твою отсебятину,
  потрудись прекратить. Немедленно прекратить!
   Покончив на этом с конструкторскими вольностями Петра Головни, нарком
  объявил двухчасовой перерыв, и вышел из цеха.
  
  
  
  40
  
  
   Лишь поздней ночью завершился разбор нужд и недочетов доменного цеха.
  Были записаны конкретные указания, решения, которым затем предстояло войти
  особым разделом в приказ, что оставит здесь нарком.
   В два или в три часа ночи Онисимов отпустил заседавших. Такой режим он
  неизменно выдерживал, посещая заводы. Работники наркомата, которые ему
  сопутствовали в поездках, звавшие себя с горьковатым юмором его лошадками,
  возвращались на ночлег всегда измочаленными, наголодавшимися, загнанными.
  А сам он, будто отлитый из сверхпрочной стали, оставался свежим, сохранял
  остроту языка, остроту взгляда.
   Покинув цех, нарком, сопровождаемый директором, пересек теснину
  рельсовых путей, - налощенные колесами стальные полоски мутно поблескивали
  под заводским слегка багровеющим небом, - выбрался на асфальтовую дорожку,
  где уже дежурила, ждала машина. Другая, предназначенная для его спутников,
  умчалась минуту назад, невдалеке еще виднелась удаляющаяся красная точка
  заднего фонарика. Вот и она скрылась. Шумы ночного завода казались
  приглушенными. Лишь иногда врывался лязг или свистящий резкий звук.
   - Прошу вас, - проговорил Петр, - разрешите мне на одной печи изучать
  мой способ.
   - Опять двадцать пять, - сказал Онисимов. - Пройдемся, проводи меня
  немного.
   Они зашагали по краю дорожки. Следом, не обгоняя наркома, поползла
  машина. Онисимов недовольно оглянулся. Он и в Москве не допускал, чтобы
  автомобиль когда-либо следовал за ним, приноровляясь к его шагу, считал
  барственной такую манеру. Подойдя к водителю, распорядился:
   - Поезжай к главным воротам. Подожди меня там.
   И вернулся к Петру.
   Некоторое время они шли молча.
   - Подумалось сейчас о флокенах, - произнес Онисимов.
   Интонация была мягкой, доверительной. Он словно отбросил свою
  всегдашнюю броню официальности.
   - О флокенах?
   Обоим был отлично известен этот специальный металлургический термин,
  обозначавший не распознаваемый в те времена никакими приборами порок
  стального слитка.
   Наука выяснила лишь, что флокен вызывается мельчайшим, почти
  микроскопическим, застрявшим в теле слитка пузырьком водорода. В прокате
  под валками стана такой пузырек вытягивается, становится тонкой, как
  волосок, трещинкой, своего рода червячком, ничем по-прежнему не дающим о
  себе знать. Зараженная флокенами сталь получает клеймо "годная". И только
  много времени спустя она, казалось бы, надежная, пущенная в дело,
  ломалась, рвалась. Бывали крушения поездов из-за внезапного разрушения
  рельса, по всем признакам безукоризненного. Случалось, мгновенно трескался
  гребной винт корабля. Иногда вдруг рушились и прочнейшие, казалось бы,
  фермы, и шестерни, и оси. И лишь в изломе обнаруживались губительные, уже
  разросшиеся флокены - серебристо-белые хлопья, окруженные темными пятнами
  усталости.
   С давних пор флокены были излюбленной темой Онисимова. Тут, пожалуй,
  уместно упомянуть, что еще в молодости он, безупречный студент, парторг
  института, был прозван товарищами: "человек без флокенов". И гордился
  таким прозвищем.
   Ныне подначальные Онисимову металлурги знали, что грозного наркома
  можно, по грубоватому словцу, купить, если перевести разговор на флокены.
  Александр Леонтьевич в таких случаях воодушевлялся, входя в разнообразные
  тонкости этой темной проблемы, приводил поразительные факты. И, как
  замечали, добрел, разговорись. Впрочем, выражение "добрел" с ним как-то не
  вязалось. Попросту на время можно было не опасаться его желчности,
  вспыльчивости.
   Он и теперь, идя рядом с Петром, меряя шагами пустынную по-ночному
  дорожку, охотно рассуждал о флокенах. Казалось, несколько приподнялась
  всаженная в плечи крупная его голова, покрытая фетровой шляпой. Онисимов
  отдыхает в эти минуты, вскочив на своего конька.
   Петр, как знает читатель, не был наделен тактичностью. Он слушал,
  слушал, да и принялся за свое:
   - Не вижу, товарищ нарком, какой-либо связи между моим способом и
  флокенами.
   - А я вижу.
   - В чем же она?
   Усмехаясь, - ох, уж эти его усмешки! - Петр в нескольких ясных фразах
  показал, что его способ, с какой стороны ни подойди, качеству металла
  отнюдь не угрожает. Да и вообще, уже открыты новые пути радикального
  очищения стали, от всяческих газовых включений. Давно уже предложена
  разливка в вакууме. Надо и это испытывать, изучать практически. Онисимов
  тут не вступил в спор, лишь обронил:
   - Нет, с флокенами лучше не мудрить. - Теперь его тон был, как обычно,
  жестковат. - Кроме того, ты не учел, что о флокенах можно говорить и в
  иносказании. Твои изобретательские чудачества - это твой личный флокен.
  Лучше избавляйся от него заблаговременно.
   - А я стараюсь понять вас, - негромко сказал Петр.
   - Да, это уж придется тебе сделать.
   - Конечно, насчет моего способа я, видимо, ничего доказать вам не
  смогу. Оставим пока это под вопросом: удачен он или непригоден. Но если бы
  сверху вам сказали: окажи содействие...
   - Ну...
   - Или даже попросту кивнули, то я получил бы от вас все, что надобно
  для моего изобретения, хорошее оно или плохое.
   - И что из того следует?
   Реплика прозвучала угрожающе. Петр ответил без запальчивости:
   - Промышленность, Александр Леонтьевич, так жить не может. Думаю, что и
  вообще так жить нельзя.
   Ну, Онисимов тут ему врезал...
   ...Впрочем, зачем, зачем он сейчас об этом вспоминает? Ведь думалось о
  чем-то совсем другом.
   Но снова врывается, течет в уме тот же поток.
   ...Пожалуй, именно та ночная прогулка от доменных печей к главным
  воротам, поначалу мирная, открывшая вольные мысли Головни, заставила
  Онисимова твердо решить: с таким не поладишь, такого надо снять.
   Еще два или три дня Онисимов провел на заводе, по-прежнему удивляя всех
  следовательской хваткой, пунктуальностью, неутомимостью, - чистых
  шестнадцать часов в сутки он и тут отдавал делу.
   Накануне отъезда он выступил на собрании производственно-технического
  заводского актива. Начальники цехов и отделов, некоторые другие
  выделившиеся инженеры, лучшие мастера, передовики рабочие, руководители
  партийных и профсоюзных организаций, а также и весь аппарат,
  сопутствовавший наркому, насчитывавший до тридцати различного рода
  специалистов, тесно заполняли ряды скамеек в сравнительно просторном, на
  четыре сотни мест, красном уголке листопроката.
   Ограничившись лишь крайне сжатым политического характера вступлением,
  Онисимов деловито, конкретно анализировал работу завода. Смягчающие фразы,
  полутона или так называемое подрессоривание в его речи отсутствовали. Он
  указывал изъяны руководства, школил, стегал тех, кто был повинен в
  безалаберности, в пренебрежении к технологической и элементарной трудовой
  дисциплине, ставил доступные ясные задачи. Не помиловал и директора.
   - К сожалению, товарищ Головня вместо того чтобы заниматься делом,
  организацией производства, увлекся собственными изобретениями. Он, видимо,
  думает, что завод дан ему на откуп: что хочу, то и творю. Он, однако,
  заблуждается. Директор, как и любой из нас, лишь исполняет службу, служит
  государству. И использовать служебное положение для всяких своих фантазий,
  фиглей-миглей никому в Советской стране не дозволено. Общий порядок
  обязателен и для директора: обратись, куда следует со своей задумкой. И
  ожидай разрешения!
   Сидевший на помосте за столом президиума горбоносый, с рыжинкой в
  завитых природой волосах, молодой директор хмуро вставил:
   - В котором вы уже мне отказали.
   - К вашему сведению, товарищ Головня, я не самодур-купчина, который по
  собственной прихоти может отказывать или не отказывать. Устройство,
  которое вы здесь самочинно завели, было основательно изучено
  специалистами. Они дали оценку: дурная отсебятина. Это рассматривал и я.
  Пришлось скомандовать: прекратить, товарищ Головня, свои художества.
   Петр еще раз бросил с места:
   - Когда-нибудь всем будет известно, что вы это запретили!
   Онисимов резко обернулся. Вот как! Этот выскочка-упрямец и тут, перед
  четырьмястами металлургами, отваживается вякать, перечить наркому. Ну, я
  ему вякну!
   - Да, запретил! И пришлю сюда своих контролеров, чтобы проверить, как
  вы исполнили приказ. И если свое партизанство не оставите, такой бенефис
  вам закачу, что не обрадуетесь. Завод вам не поместье и вы на нем не
  барин! Не стройте из себя сиятельную особу, привилегированную личность. У
  нас нет привилегированных! И я не посмотрю, что вы принадлежите к
  прославленной семье. Скидки на это вам не будет!
   - А ее мне и не надо.
   - Изволь со мной не пререкаться. Какой пример ты подаешь?
   Переведя дыхание, Онисимов вернул себе невозмутимость. Его массивная
  голова на миг склонилась над бумагами. Вот зеленоватые острые глаза опять
  обратились к залу. Нарком счел нужным сказать еще несколько слов о
  директоре:
   - Сегодняшнее поведение товарища Головни вновь убеждает меня в том, что
  заводом руководить он не может и его следует снять.
   Слова были спокойны, весомы.
   С таким решением - снять дерзкого директора - Онисимов на следующий
  день уехал из Кураковки.
  
  
  
  41
  
  
   Однако смещение директора на большом заводе не могло быть произведено
  лишь его, Онисимова, властью. Руководители крупнейших предприятий и строек
  утверждались Центральным Комитетом партии, входили, говоря опять языком
  времени, в некую особую номенклатуру. Без санкции Центрального Комитета
  нельзя было отставить, сменить и Головню-младшего.
   Онисимов исподволь обдумывал аргументацию, которую выдвинет в разговоре
  наверху. В мыслях готовил записку на сей счет. Такого рода бумаги,
  адресованные в Центральный Комитет, он всегда составлял сам. Но за эту все
  не принимался. Возникавший в уме текст пока его не удовлетворял. Все же
  набросал черновик, показавшийся более или менее подходящим. Однако лишь
  более или менее... Безотчетное, словно бы инстинктивное сомнение
  оставалось. Этому своему невнятному чутью он верил. Что же, успеется,
  повременю.
   Кстати, приближались праздничные дни - годовщина Октября. Все равно
  вопрос придется ставить только после праздников.
   Вечером шестого ноября Онисимов, покинув в этот непривычно ранний для
  него час свой служебный кабинет, заехал домой переодеться и покатил с
  женой в Большой театр на традиционное торжественное заседание в честь дня
  рождения Советской власти.
   Пройдя через предназначенный для членов правительства, расположенный в
  сторонке вход, Александр Леонтьевич в черной новехонькой пиджачной паре, в
  безукоризненно блестевших ботинках и Елена Антоновна в сером, строгого
  покроя костюме, как бы подчеркивающем ее статность, прямизну, ничем не
  украшенном, если не считать воротничка шелковой кремовой блузки, что был
  выпущен поверх жакета, поднялись в боковую, примыкающую к сцене ложу. В
  своего рода передней комнатке - на театральном диалекте она зовется
  аванложей, - отделенной от стульев тяжелой темно-зеленой занавесью, стояли
  Иван Тевадросович Тевосян и его жена Ольга Александровна, очевидно, тоже
  только что приехавшие.
   Смуглый, низкорослый, с черной до глянца шевелюрой нарком
  металлургической промышленности радушно приветствовал вошедших. Черные,
  словно нанесенные тушью небольшие усы делали по контрасту особенно
  выразительной его белозубую улыбку.
   Ольга Александровна тоже улыбалась. Легкий розовый шарф обвивал в меру
  полную шею. Русые волосы не были аскетически гладко зачесаны, но и не
  взбиты. Она поправила их перед висевшим тут же зеркалом, не сочла этого
  для себя зазорным.
   Невольно Онисимов сравнил Ольгу Александровну, тоже избравшую смолоду
  профессию партийного работника, со своей женой. Обе были деятельницами, но
  сухость, свойственная Елене Антоновне, не наложила своего отпечатка даже и
  в черточках внешности на спутницу жизни Тевосяна. Глядя на нее, уже мать
  двоих детей, Онисимов в который уже раз втайне пожалел, что у него нет
  своего ребенка (в ту пору Андрейки еще не было в помине, лишь два года
  спустя, в дни войны ему суждено было родиться).
   Минуту-другую спустя женщины ушли за ниспадающую складками ткань на
  свои места. Гул многоярусного огромного зрительного зала глуховато
  доносился в аванложу. Два наркома присели на диван. Здесь разрешалось
  курить, о чем свидетельствовала пепельница на низком столике и почти
  незаметная, вмонтированная в стенку решеточка вентиляционной тяги. Заядлые
  курильщики, оба не пренебрегали возможностью сделать на скорую руку
  несколько затяжек.
   Онисимов поздравил Ивана Тевадросовича. Впервые за много-много месяцев
  наркомат Тевосяна выполнил, наконец, в истекшем октябре план по чугуну. А
  еще год назад работа заводов была столь разлажена, что металлургия не
  давала и восьмидесяти процентов программы. Соответственно упали и
  заработки, металлурги приуныли, у многих опустились руки, положение
  казалось беспросветным. Не кто иной, как Тевосян, отважился тогда на
  смелый, небывалый в истории советской промышленности шаг: объявил, что
  премии отныне будут выплачиваться даже и за восемьдесят процентов плановой
  выплавки. И каждый последующий процент повлечет прогрессирующее увеличение
  премий. Эта мера, утвержденная Советом Народных Комиссаров, была
  распространена и на предприятия, подведомственные наркомату стального
  проката и литья. Именно такое решение - тут Александр Леонтьевич без
  малейшей зависти, до этого он не позволил бы себе унизиться, склонялся
  перед организаторскими способностями Тевосяна, - именно такое решение,
  затронувшее всю армию металлургов, покончило с настроениями безразличия,
  безотрадности, подействовало магически.
   - Раненько поздравляешь, - сказал Тевосян. - Выложу план по всему
  циклу, тогда дело другое. По-видимому, мы с тобой голова в голову к этому
  придем. Глядишь, ты еще вырвешься на ноздрю вперед.
   Онисимов не стал оспаривать такое предсказание. Действительно,
  подчиненные ему предприятия, в том числе и старая Кураковка, уверенно
  набирала темпы, совсем близко подошли к стопроцентному выполнению
  программы и по валу и по ассортименту. Уже нельзя было сомневаться, что в
  грядущий сорок первый - знал ли кто, каким грозным станет этот год?! -
  промышленность, выпускающая сталь, войдет окрепшей.
   - В общем, - продолжал Тевосян, - если по нынешнему обыкновению
  потревожить Маяковского, сочтемся славой. И на поздравлениях давай
  поставим точку. Лучше скажи, какие у тебя впечатления от поездки.
   Александр Леонтьевич охотно стал рассказывать. Верный себе, школе
  работяг, которым история дала миссию приструнивать и подхлестывать, скупых
  на похвалы, питающих отвращение и к самовосхвалению, - таков же, заметим,
  был и Тевосян, - Александр Леонтьевич заговорил о том, чем возмущался в
  дни поездки. Нарушения режима, технологическая распущенность. Надобно еще
  и еще подтягивать гайки. Какой-то вопрос Тевосяна или, возможно, просто
  поворот фразы привел Онисимова к флокенам. Отдаленные последствия
  технологической неряшливости или самовольства когда-нибудь еще скажутся. И
  вряд ли избежим малоприятного занятия: расследовать катастрофы. Тут
  Александру Леонтьевичу припомнился Головня-младший.
   - Не люблю менять директоров, - произнес он, - но решил от Петра
  Головни избавиться.
   Он кратко сообщил собеседнику о прегрешениях директора Кураковки:
  самоуверен, подвержен изобретательскому зуду, непослушен, публично дерзит.
   Темно-карие, почти черные глаза Тевосяна не выразили одобрения.
   - Знаешь, тебе могут сказать: ты предлагаешь странное. Молодой
  директор. Тянет неплохо. Ему надо помогать. Не спешишь ли?
   Невнятные сомнения, которые беспокоили Онисимова, мигом приобрели
  ясность, как бы кристаллизовались. Да, по всей вероятности, ему скажут
  что-либо подобное. Он, однако, не сдался:
   - Спешить, конечно, ни к чему. Но, с другой стороны, если убежден,
  зачем тянуть?
   - Но убежден ли?
   В эту минуту откинулась темно-зеленая портьера. Выглянула жена
  Тевосяна. Она уже сняла свой розовый шарф.
   - Что же вы? - В спокойном звучном голосе слышался легкий упрек. -
  Думаете, вас будут ждать?
   Сквозь приоткрытую драпировку дошла настороженная тишина, уже
  водворившаяся в зале. Оба наркома заторопились в ложу.
   Установленный на сцене длинный, застланный малиновым бархатом стол еще
  пустовал. Вглубь уходили никем пока не занятые ряды стульев. Театральными
  прожекторами был ярко высвечен на заднике своего рода огромный медальон:
  лицо нарисованного в профиль Сталина и как бы служивший ему фоном профиль
  Ленина. Лишь изощренный взгляд мог бы отметить, как из года в год в таком
  двойном портрете Ленин становился чуть поменьше, а облик Сталина крупней.
   Юпитеры, доставленные кинохроникой, уже источали пучки слепящего
  голубоватого света, пока направленного в зал. Впрочем, один или два, езде
  не вспыхнувшие, были нацелены в глубину кулисы, скрытой от партера и
  ярусов, но ясно просматриваемой из крайней ложи, куда ступили, не садясь,
  Тевосян и Онисимов. В кулису уже вышли те, кто был приглашен занять места
  на сцене, тесно выстроились, оставив открытым ведущий к столу проход.
  Почти все они были широко известны. Вон несколько полярных летчиков, рядом
  широченный лысоватый конструктор авиационных моторов, далее столь же
  прославленный чернобородый академик. Различима красиво вскинутая голова
  Пыжова. Виден и седой гладкий зачес старой большевички, немилость миновала
  ее.
   Не отрывая взора от кулисы, Тевосян легонько толкнул локтем Онисимова:
   - Э, и старика Головню, гляди-ка, туда вытащили. Онисимов невозмутимо
  откликнулся:
   - Что же, значит, опять металлургам честь и место.
   Рыжеусый мастер-доменщик выглядывал из-за спин тех, кто стоял впереди.
  Видимо, он то и дело приподнимался на цыпочки, высовывая подальше горбатый
  большой нос. Довольный, раскрасневшийся, Головня-отец все посматривал в ту
  сторону, откуда вел проход.
   Еще минута - и как-то вдруг, хотя именно это ожидалось, в проходе
  показался Сталин. Он шел не быстрым, но и не медлительным, словно бы
  деловым шагом. Его военного кроя одежда, пожалуй, так с былых лет и не
  переменилась: вправленные в сапоги, слегка свисающие на голенища брюки
  защитного цвета, такая же куртка без каких-либо знаков. Впрочем, нет, это
  была уже не куртка, а отлично сшитый китель, свободно облегающий небольшое
  туловище. Даже и такие, не сразу уловимые, изменения костюма
  свидетельствовали: отброшен вид солдата, проступило некое иное обличье.
   Хозяин шел вдоль рукоплескавшей шеренги, не поглядывая по сторонам,
  будто никого не видя. Неподвижность головы была величественной. Маленький
  его рост не замечался. За Сталиным, блюдя дистанцию, следовала вереница
  его ближайших сподвижников. От зала он был еще заслонен кулисой, однако
  возникшие на сцене аплодисменты сразу перекинулись туда.
   Внезапно Сталин приостановился. Живым движением - да, да, когда-то еще
  на памяти Онисимова, он этак по-молодому оборачивался, - живым движением
  протянул руку кому-то из сгрудившихся в проходе. Кому же? Рыжему доменному
  мастеру. Мгновенно перед Головней расступились. Покраснела уже не только
  его физиономия, но и изрытая морщинами шея. Нарядный галстук съехал набок,
  старый доменщик этого не замечал. Он обеими руками затряс кисть Сталина.
  Тот что-то проговорил, шевельнулись черные, еще казавшиеся густыми усы.
   Вспыхнули наведенные юпитеры. Но кинокамера не успела запечатлеть на
  пленку этот миг. Вновь обретя монументальность, опять недвижно неся
  голову, Сталин уже шел дальше. Рукой он как бы отмахнулся от льющегося на
  него света. Послушные этому безмолвному велению, пучки лучей тотчас
  несколько переменили направление.
   Вслед Сталину, держа под мышкой папку, шагал Молотов. Он тоже
  остановился возле Головни-отца для рукопожатия. И далее каждый в веренице,
  что двигалась за Сталиным, тоже задерживался близ рыжего мастера, пожимал
  ему руку. Казалось, все они без рассуждений единообразно исполняли
  команду. Мастер сперва все улыбался, потом на его красном лице, которое с
  удивительной непосредственностью передавало внутреннюю жизнь, выразилось
  удивление, а напоследок, когда с ним за руку здоровались совсем ему
  неведомые люди, он выглядел вовсе ошарашенным.
   А Хозяин уже стоял за столом и, не спеша, аплодировал, как бы отвечая
  на гремящие раскаты оваций.
   Изливая свои чувства, преданность Сталину, веру в его гений, жарко
  хлопал в ладоши и Онисимов. В какую-то минуту его потянуло шепнуть
  Тевосяну: "Н-да... Непопадание в анализ".
   Однако сработали действовавшие безотказно тормоза. Эту шутку он оставил
  при себе. Даже не произнес: "Н-да".
   ...Конечно, он отложил намерение сместить Головню-младшего. Но,
  разумеется, сохранил лицо. Онисимову в этом помог один номер "Правды", что
  вышел вскоре после миновавшей годовщины Октября.
   Положив перед собой газету, он позвонил из своего кабинета директору
  Кураковки и, порасспросив о делах, сказал:
   - Прочитай внимательно сегодняшнюю "Правду".
   - Я ее всегда внимательно читаю. А что сегодня там?
   - Сам поймешь, когда посмотришь. Но, если желаешь, могу и сейчас
  удовлетворить твое любопытство. Напечатано постановление Совнаркома о
  самовольных нарушениях технологического режима в машиностроительной
  промышленности.
   - В машиностроительной?
   - Не беспокойся. Мы тоже тут никуда не денемся. Так процитировать?
   - Пожалуйста. Послушаю.
   - Послушай. "Внесение изменений в технологический процесс...
  допускается... только с разрешения народного комиссара". Уяснил?
   - Это для меня не ново.
   - Но есть кое-что и новое. Послушай-ка еще: "Невыполнение настоящего
  постановления рассматривать как уголовное преступление, а директоров,
  главных инженеров и главных технологов заводов, допустивших эти нарушения,
  предавать суду". Тебе понятно? Думаю, сможешь догадаться, кем это
  подписано.
   - Что же, почитаю еще сам.
   - Не только почитай, но и положи под стекло на стол, чтобы время от
  времени возобновлять в памяти. И продолжай работать. Но свои ереси забудь.
   ...К чему, однако, внутреннему взору Онисимова, привалившегося к
  подушкам больничной кровати, все предстает Петр Головня? Зачем опять и
  опять вспоминается Сталин?
   На уме было ведь иное: как, каким способом узнать истину в своей
  болезни?
   И вместе с тем не зря, не зря мысль возвращается к дерзкому директору.
  Если Онисимову впрямь отпущено совсем немного времени, то... То среди
  прочих дел, которые честь верного слуги государства и партии велит ему
  закончить, он обязан на что-то решиться и в отношении Петра Головни. Так
  или иначе и эту страницу он должен оставить в ажуре.
   Так чем же, чем же все-таки он болен?!
  
  
  
  42
  
  
   Палата Онисимова принадлежала терапевтическому отделению, которым ведал
  профессор Владимир Петрович Фоменко.
   Грузный, с большим животом, совсем не похожий на элегантного, стройного
  Соловьева, к тому же еще и бородатый, Владимир Петрович умел соединить
  твердость, определенность решений с успокоительным ласковым мурлыканьем и
  обычно снискивал доверие, располагал к себе больного.
   Прослужив в этой больнице уже почти два десятка лет, Владимир Петрович
  был в равной степени знаток и своей специальности врача-терапевта и
  особенного медицинского делопроизводства, составившего целые тома, всегда
  готовые для предъявления любой проверке или следствию. Неписаный закон:
  "Если человек умрет, то пусть умрет по правилам", - был вполне усвоен
  Владимиром Петровичем. Грозы, разражавшиеся в ушедшие времена над врачами,
  обходили его. Он знал, что коллеги дали ему прозвание "колобок". Что же,
  он не прочь этак именоваться. Не прочь, и повторить порой в уме лихое
  присловье колобка: "Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от волка ушел,
  и от тебя, косой, уйду".
   И вот в какой-то серенький октябрьский денек бородатый профессор в
  халате, обрисовывающем богатырские плечи и громадный живот, наведался к
  Александру Леонтьевичу. Тот, одетый, как на службе, - в пиджаке, в свежей
  белейшей сорочке с накрахмаленным воротничком, - сидел за письменным
  столом над присланными ему газетами Тишландии: он уже мог, пробыв там
  полгода, со словарем разбирать текст.
   - Приятно, Александр Леонтьевич, вас видеть за работой, - заговорил,
  замурлыкал профессор. - Ежели тянет к работе, дело идет, стало быть, к
  лучшему. Это, по наблюдениям нашего брата, лекаря-практика, самый добрый
  признак. Ну-ка, погляжу на вас с окна.
   Падающий от окна свет отнюдь не развеивал землистую тень на лбу, на
  скулах, на чисто выбритых щеках Онисимова. Казалось, больной вот только
  что лежал, уткнувшись лицом в сухую землю, оставившую свой серый пыльный
  след.
   Профессор, однако, изобразил удовлетворение.
   - Да, видик стал покраше. И щеки, кажись, округлились. В весе, если не
  ошибаюсь, прибавляете?
   Хитрецу профессору было отлично известно, как менялся в больнице вес
  Онисимова, но Владимир Петрович хотел якобы непроизвольно сделать на этом
  ударение.
   - Прибавляю, - ответил Онисимов.
   - Вот и хорошо. Как спите?
   - Тут сплю неплохо. Правда, с помощью этого вашего снотворного. За сие,
  Владимир Петрович, вам спасибо.
   Онисимов с полнейшей невозмутимостью высказал пока благодарность, хотя
  никаких снотворных он в больнице пока не просил и не получал. "Колобок" не
  выдал ничем недоумения, лишь маленькие глазки на миг воззрились в потолок.
   - Ага, ага, - подтвердил он. - Значит, так и будем продолжать. Теперь
  скажите, как боли? Не поменьше ли?
   - Приступы, пожалуй, стали реже. И боль быстро успокаивается, когда
  применяю то, что вы мне прописали.
   Толстяк врач метнул на больного быстрый настороженный взгляд.
  Заточенный в палате дипломат как бы в знак признательности улыбнулся.
  Красные крупные губы, живые блестящие глазки бородача, заведующего
  отделением, изобразили в ответ добродушную улыбку. Однако под ней
  пряталось замешательство. "Вы мне прописали". Но что, собственно, он
  прописал? Обезболивающие средства Онисимову пока не давали, их очередь не
  наступила. Что же в таком разе? Неужели запамятовал, черт побери? Он вновь
  прибегнул к междометиям:
   - Ага, ага... И продолжал:
   - А сейчас, дорогой, оголяйтесь-ка до пояса. Послушаем ваши легкие,
  ваше сердечко.
   Александр Леонтьевич обнажил впалую грудь. Хотя в последние дни он и
  набрал немного веса, однако слой жирка, ранее приметный, был уже слизан
  болезнью. Вдоль узкой исхудалой спины прорисовался позвоночник. Плечи тоже
  заострились. Профессор основательно, неторопливо выслушал с разных сторон
  грудную клетку больного.
   - Да, хрипики есть, никуда не денешься. Они от вас еще долго не
  отвяжутся. Это упорнейшая штука, очаговая пневмония. Одевайтесь, Александр
  Леонтьевич. Исследований достаточно, картина нам ясна. В больнице,
  дорогой, вас уже незачем держать.
   Онисимов вмиг понял, что означало это "незачем". Но никак себя не
  выдал. Не переспросил. Не насторожил бородача. Тот продолжал:
   - Вскоре, если на то будет ваша воля, переведем вас в санаторий. Это
  нам и консилиум порекомендовал. Теперь все уже сделает время. А мы,
  навязчивые врачеватели, уже, собственно, вам и не нужны.
   Воркующий грузный профессор, наверное, и не осознавал, сколь зловеще
  двусмысленны были эти его фразы.
   - Поместим вас, Александр Леонтьевич, в "Щеглы", Бывали там?
  Расчудесное местечко. Сама природа там над вами поработает. Родные будут
  вас постоянно навещать: тут на "Зимчике", - склонный к уменьшительным,
  ласкательным оборотам речи, врач даже и автомобиль марки "ЗИМ" называл
  "Зимчиком", - двадцать минут ходу. Подержим вас там месячишка два. А то и
  три. Будете и в "Щеглах" под нашим верховным попечением. Свежий воздух,
  покои - это главное ваше лекарство. А мы лишь поможем работе природы.
  Назначу вам, дорогой, рентгенотерапию.
   Послушное сдерживающим центрам изжелта-сероватое лицо Онисимова ничего
  не выражало. Он будто доверчиво внимал говорливому врачу. И лишь на миг
  слегка опустил веки, чтобы и в глазах не проблеснула боль понимания.
  Рентгенотерапия. Этим словом в лоб, как и в Тишландии, была названа его
  болезнь. Застегивая твердый воротничок своей сорочки, Александр Леонтьевич
  произнес:
   - А это мне еще в моей Тишландии посоветовали... Массивными дозами, да?
   Голос и дыхание ему не изменили, оставались ровными. Профессор
  предпочел уйти от прямого ответа:
   - Вы уж вторгаетесь, Александр Леонтьевич, в нашу лекарскую кухню,
  где...
   - Больной не дослушал:
   - По методу, помнится, Диллона?
   Бородач опять насторожился, оглянул Онисимова. Тот стоял к нему
  вполоборота и, посматривая в окно на подернутое наволочью осеннее
  московское небо, аккуратно завязывал темный галстук. Привычная дрожь
  сотрясала пальцы, ткань трепетала, но легла безупречным узлом.
   - Завиднейшая у вас память, Александр Леонтьевич.
   - Спасибо. Да, кажется, еще гожусь.
   Уже одетый, как на службе, в темный в полоску пиджак, Онисимов присел к
  письменному столу, машинально придвинул свой острый жесткий карандаш. В
  свое время он такого рода колким острием метил любую несообразность,
  неточность, сомнительную цифру в отчетах и сводках, как бы пронзал всякую
  фальшь.
   Сейчас он, уперев пальцы в край стола, чтобы не дрожали, вновь
  улыбнулся:
   - Мне, Владимир Петрович, хорошо помогают грелки. Снимают боль.
  По-видимому, вы удачно их назначили.
   - Грелки? Я назначил?
   - Чему вы удивляетесь? Здесь, наверное, где-то лежит, на сей предмет
  ваша бумага.
   Онисимов еще находил силы выражаться в своей иронической манере.
  Профессор опять воззрился в потолок. Неужели он допустил эту оплошку,
  что-то перепутал, подмахнул противопоказанное назначение? Правда, дело
  идет всего только о грелках, но все же скандал. Подсудное дело. И,
  главное, существует документ. Владимир Петрович отер пухлой рукой лоб, где
  проступила легкая испарина.
   - Вспоминаю, вспоминаю... Но в нашем распоряжении, дорогой, имеются
  средства более эффективные. Кстати, дайте-ка взгляну на эту мою
  бумаженцию.
   - Вряд ли найду. Наверное, жена забрала домой. Она все это хранит.
   Онисимов уже не угашал сухого блеска своих зеленоватых проницательных
  глаз, в упор устремленных на профессора. Ни единого грубого или
  язвительного слова больной не произнес, но врач внутренне корчился, словно
  истязуемый. Щеки, к которым подступала борода, побагровели.
   - Нельзя так, Александр Леонтьевич. Нельзя выносить отсюда наши
  медицинские бумаги. Вот мне она понадобилась, а...
   - Что вы волнуетесь? Такую же запись, сколько мне известны ваши
  правила, вы найдете и в истории болезни. Придете к себе, прочтете. Не так
  ли?
   Каждой своей репликой Онисимов длил экзекуцию. Его собеседник,
  считавшийся доныне образцовым врачом и администратором, в смятении смотрел
  на опять приоткрывшийся в улыбке оскал, на нестираемые тени обреченности,
  притемнившие лицо и руки этого человека, подхлестывавшего еще год назад
  министров. "Все знает. Все наши порядки". Тянуло как-либо приличней
  закруглиться и уйти.
   - Ага, ага... Теперь будем воздействовать более эффективно. И более
  тонко. Вы понимаете?
   Конечно, Онисимов мог бы еще незримым кнутиком стегнуть взволнованного
  толстяка, но вдруг будто угас. И лишь промолвил:
   - Понимаю.
   Вспотевший, вымотанный этой беседой, профессор, наконец, распрощался,
  покинул палату-полулюкс. И, шумно отдуваясь, спустился по лестнице в свой
  кабинет. Запер дверь на ключ. Вынул из шкафа папку, в которой хранилась
  вся документация о больном Онисимове... Перелистал. Снова вернулся к
  первой странице. Еще раз все прочел. Что за черт - тут ни о каких грелках
  ни словечка! Значит, Онисимов попросту, что называется, взял его на
  пушку?! Ну, извините, дорогой, к вам я больше не ходок.
   ...А Онисимов лежал, не раздевшись, не сняв галстука, презрев этим
  неизменную свою аккуратность, на широкой, как бы вовсе не больничной,
  красного дерева кровати, и глядел в стену.
   Принесли обед. Больной покорно встал, вяло поел. Потом все-таки
  переоделся, повесил костюм в шкаф, прилег на постель в пижаме. И снова
  уставился в стену.
   В послеобеденный час к нему наведалась жена. Белый, застегнутый спереди
  халат строгими прямыми линиями подчеркивал прямизну ее стана, ее шеи,
  твердо державшей седеющую, гладко причесанную голову. Александр Леонтьевич
  поднялся и, стараясь не утратить самообладания, сказал:
   - Есть новости. Меня переводят в санаторий. И назначена
  рентгенотерапия.
   Вдруг он ощутил странную теплоту в уголках глаз. Провел рукой. Слезы
  вопреки воле катились по серым щекам.
  
  
  
  43
  
  
   Примерно час спустя Елена Антоновна дозвонилась Соловьеву в его кабинет
  главы Института терапии.
   - Николай Николаевич, говорит Онисимова. Извините, что я...
   Ее звучный грудной голос был сейчас неузнаваемо высоким, в мембране
  слышалось учащенное дыхание. Явно взволнованная, Елена Антоновна все же
  блюла этикет вежливости.
   - ...что я вас беспокою. Очень прошу приехать к Александру Леонтьевичу.
   Не стесненный ничьим взором, именитый врач поморщился. Все ясно, помочь
  нельзя, к чему приезжать? И произнес:
   - А что случилось?
   - Сегодня он заплакал. Я первый раз в жизни увидела его слезы.
   - Да, представляю. Тяжело.
   - Дело в том, что профессор Фоменко назначил ему рентгенотерапию. А
  Александр Леонтьевич вопросами заставил его... В общем, все уяснил. И
  когда я пришла, стал мне рассказывать, и потекли слезы. Я прошу вас,
  приезжайте, и что-нибудь ему скажите. Он вас охотно повидает. Никого
  другого сейчас видеть не хочет.
   - Не знаю. Тут есть одна неловкость. Собственно говоря, я для этой
  больницы посторонний.
   Несмотря на взволнованность, Елена Антоновна уже предусмотрела такое
  сомнение.
   - Профессор Фоменко тоже просит вас. Я и звоню из его кабинета.
   - Хорошо, немного подождите. Приеду. Кончив разговор, Николай
  Николаевич вздохнул. Придется сегодняшние планы изменить. Что же, надо
  попытаться успокоить Онисимова, как-то ослабить психическую травму. Быстро
  отдав несколько распоряжений, наведя порядок на письменном столе, Соловьев
  вызвал машину и, легкий, стройный, элегантный, прикрыв шляпой седой
  венчик, поехал в больницу, где лежал Онисимов. Признаться, снискавший
  широкое признание терапевт недолюбливал это выделенное среди иных лечебное
  заведение: еще в сталинское время он разрешил себе сказать, что там
  рентгеном просвечивают не столько больных, сколько врачей. И в стране и во
  всем мире многое с тех пор переменилось, но медицинские порядки, как
  однажды, имея в виду все ту же больницу, пошутил Соловьев, выстояли.
   В проходной для Соловьева был уже заготовлен пропуск. Приехавшего
  врача-ученого встретил в коридоре второго этажа бородатый заведующий
  отделением, уже избавившийся от ложных тревог, опять обретший
  располагающее благодушие. Он потащил к себе в кабинет своего изящного
  собрата.
   - Уф, я с ним, Николай Николаевич, натерпелся. Он все понимает. Всю
  игру нашу разгадывает. И больше я к нему не пойду. Да и вам бы не
  советовал.
   - Все же надо заглянуть. Хоть из уважения.
   - Ну, вольному воля. Милости просим.
   Фоменко пододвинул гостю лежавшую на столе папку. На обложке значилось:
  "История болезни N_2277, А.Л.Онисимов". В папке покоилось уже несколько
  десятков исписанных страниц. Соловьев их полистал. Они содержали не только
  историю данного заболевания (анамнез морби, как говорят медики), но и
  своего рола историю жизни (анамнез витэ). Сведения, занесенные сюда, уже
  не были новы для Соловьева, но сейчас предстали будто выстроенными в некий
  ряд.
   До 1937-го здоровье было крепким. В 1937-м - острый гастрит. В 1938-м
  начал курить. Умнице врачу комментариев тут не потребовалось: неимоверным
  нервным напряжением, страшными ошибками отмечены эти два года в
  онисимовской анамнез витэ. Недешево, видимо, он уплатил за то, что Сталин
  не тронул его, не лишил доверия. И пошли болезни. Атеросклероз...
  Гипертония... Эндартеринт... Лечился на ходу...
   И еще одна дата: 1952-й. Дрожание рук с этого года. Тоже памятное
  время.
   Бог миловал, Соловьева никогда не звали врачевать Сталина. Да и вообще
  судьба избавила от личного знакомства с Иосифом Виссарионовичем. Онисимову
  же, конечно, довелось ближе узнать, каким стал Хозяин в старости. И,
  несомненно, испытать новые разрушительные сшибки, потрясения.
   Дальше опять даты. Начало настоящего заболевания больной относит к 1957
  году. В предыдущие годы не обследовался. Скрытая стадия предположительно
  уже протекала и в 1956-м. Пятьдесят шестой. Знаменательная полоса. Но тут,
  видимо, совпадение лишь случайное. И хватит социологизировать. Надобно
  пробежать и анамнез морби.
   ...Неопределенные тупые боли в грудной клетке. Тяжесть за грудиной с
  ощущением недостатка воздуха. Небольшой кашель, иногда усиливающийся. В
  волосистой части головы и под мышкой узлы размером до горошины. Биопсия
  узла: наличие раковых клеток. Исследование мокроты: отдельные клетки
  раковой ткани. Рентген: в обоих легких уплотнение.
   А вот среди ежедневных записей заключение консилиума, подписанное и
  Соловьевым: "Двусторонний опухолевый процесс в легких с множественными
  метастазами. Операция не показана".
   Далее опять записи изо дня в день. Затем разгонистым почерком, уже как
  бы без заботы об экономии места вписаны заключительные строки:
  целесообразен перевод больного в санаторий, применить там рентгенотерапию.
  Указаны и дозы облучения. Столь же разгониста и подпись: Фоменко. Ясное
  дело: рентген назначен для очистки совести. А что, впрочем, применять
  иное?
   Проглядев папку, Николай Николаевич еще некоторое время беседует с
  заведующим отделением. Тот, поступаясь самолюбием, повествует, как
  Онисимов его нынче одурачил.
   - Он и вас, дражайший, помяните мое слово, вгонит в пот.
   - Как знать... Быть может, и не вгонит. Затем они условливаются о
  дальнейшей тактике в отношении прозорливого больного.
   В коридоре Николай Николаевич, уже натянувший белую шапочку и белый
  халат, - незастегнутая верхняя пуговица оставляет приоткрытым черный
  галстук бабочкой, - встречает Елену Антоновну. Красные пятна проступают
  сквозь пудру на обвисших ее щеках. Зачес седоватых волос не столь гладок,
  как обычно, выбилась одна-другая прядь. Автор "Общей терапии" выслушивает
  точный, несмотря на взбудораженность, рассказ жены Онисимова.
   - Попытаюсь, Елена Антоновна, пролить немного бальзама в его душу.
  Попытаюсь, а там будет видно.
   Поднявшись по ступеням лестницы, устланным дорожкой, Николай Николаевич
  стучит в дверь палаты-полулюкса. Стук остается без ответа. Соловьев
  решительно входит.
  
  
  
  44
  
  
   Первая комната, что являлась кабинетом и гостиной, пуста. За окном уже
  смеркалось, шторы задернуты, на письменном столе горит прикрытая зеленым
  абажуром лампа. В кругу света на брусничного отлива сукне, обтягивающем
  стол, виднеется раскрытая книга.
   Николай Николаевич осматривается. Он не прочь сунуть и в книгу свой
  длинный, породистый нос. Э, так это же его собственное сочинение "Общая
  терапия". Открыта глава о злокачественных опухолях. И как раз та страница,
  где написано об эйфории, о том, что раковым больным свойственна повышенная
  внушаемость, готовность верить благоприятным истолкованиям, даже явному
  или лишь путь замаскированному вранью.
   По-видимому, Онисимов только что еще раз прочитал эту страницу, ему
  уже, несомненно, знакомую. Прочитал и ушел, не закрыв, не убрав книгу. Это
  совсем, совсем не похоже на него.
   Глаза терапевта машинально пробегают по строкам. Хм, значит, тайна
  эйфории ведома Онисимову. Конечно, это затруднит миссию Соловьева. А то,
  быть может, сделает ее и вовсе не исполнимой. Но все равно, надобно
  вступать в игру.
   Он вскидывает голову, слегка взбивает обеими руками седой венчик вокруг
  лысины и восклицает:
   - Александр Леонтьевич, ау!
   Из спальни появляется Онисимов. На нем полосатая пижама, слишком ему
  широкая в плечах. Лампа бросает зеленоватый отсвет на его словно
  запыленное лицо. Мрачны запавшие глаза.
   - Здравствуйте, Николай Николаевич. Рад, что заглянули. Садитесь.
   - К чему у вас такая темь? Поневоле тут впадешь в мировую скорбь.
   Изящный посетитель, врач шагает к выключателю. Щелк - комнату заливает
  сильный, но не резкий верхний свет.
   Наметанным глазом Соловьев в тот же миг видит на лице Онисимова у
  левого уголка рта вновь проступивший узелок, - маленький, величиной со
  спичечную головку, очень темный, почти черный. Эта ничтожная шишечка, еще
  не отмеченная в истории болезни, как бы возвещала, что вопреки кажущемуся
  улучшению, прибавке веса, болезнь неумолимо развивается.
   Онисимов подходит к столу, бросает взгляд на раскрытую книгу,
  отодвигает ее. Оба садятся на диван.
   - Позвольте, Александр Леонтьевич, разговаривать с вами прямо.
   - Пора бы... Давно об этом вас прошу.
   - Так вот. Не буду скрывать: опять призван к вам как врач.
   Онисимов слушает вяло, никак не реагирует. Соловьев, однако, не
  обескуражен, точно рассчитана его следующая фраза:
   - Для этого есть свои основания. Неожиданно чуть сконфуженная улыбка
  появляется на его тонком артистическом лице:
   - Не сочтите, Александр Леонтьевич, что я высоко о себе мню...
   На это высказывание больной опять не отзывается. Но все-таки
  выговаривает:
   - Какие же?
   - Какие основания? Дело в том, что на консилиуме мы разошлись во
  мнениях. Я, собственно, оказался в единственном числе. А новые, более
  скрупулезные анализы подтвердили мою правоту.
   Автор "Общей терапии" вдохновенно сочиняет или, попросту говоря, врет.
  Но уже чего-то он добился, пробудил у Онисимова интерес.
   - В чем же заключались разногласия?
   - С вашего позволения, опять буду говорить прямо. На консилиуме я
  высказал мысль, что у вас не пневмония.
   - Это-то я знаю.
   - Не пневмония, а очень редкое и тяжелое заболевание, актиномикоз.
   - Как?
   - Актиномикоз. Редчайшая болезнь. Вызывается микроскопическим грибком.
  Лечить очень трудно. Упорнейшая штука. Иногда и несколько лет держится.
   Откинув край своего белого халата, Соловьев достает блокнот и дорогую,
  новейшего образца заграничную автоматическую ручку. Разборчиво пишет:
  "Актиномикоз", вырывает листок, легко поднимается, кладет на стол. И
  объясняет Онисимову, какова эта болезнь, - ее происхождение, симптомы,
  течение. В какую-то минуту, оборвав себя на полуслове, спрашивает:
   - Кстати, нет ли у вас тут с собой терапевтического справочника? Там
  отлично все это изложено.
   Удивленный догадливостью медика, Онисимов не отвечает. Тянет сказать:
  "нет!", однако этому мешает доверие, которое вновь ему уже внушает
  Соловьев. Не хочется, и выговорить: "да" - ростки доверия еще слабенькие
  для этого.
   - И в моей книжке, - продолжает Соловьев, - найдете несколько слов об
  этой болезни.
   Сейчас он был бы не прочь взять в руки свою книгу, раскрытую там, где
  идет речь об эйфории, перевернуть эту страницу, полистать, но чутье
  предостерегает: не возбуди подозрительность Онисимова. И Соловьев не
  притрагивается к книге.
   - Мы это лечим рентгенотерапией, - сообщает он. - Массивными дозами, И
  надо быть готовым к длительной, возможно, даже очень длительной борьбе.
   - Почему же Фоменко мне этого не сказал?
   - Тут, Александр Леонтьевич, свои нравы. Заботятся, прежде всего, о
  том, чтобы не беспокоить больного. Не доставлять больному неприятных
  переживаний. Конечно, в известных пределах тут есть свой резон. Я имею в
  виду случаи, когда медицина складывает оружие. Но мы же вступаем в войну
  против вашего недуга. В войну, повторяю, долгую, трудную, где наши успехи
  будут, вероятно, чередоваться с новыми вспышками болезни. Вы мужественный
  человек. Истина, как я убежден, вооружит вас для борьбы.
   Александр Леонтьевич внимательно слушает. И сам не замечает, как
  мало-помалу притупляется в эти минуты его следовательская настороженность.
  Он уже не ловит собеседника, не припирает его к стенке, поддается обману.
  Конечно, сейчас это не тот Онисимов, каким его знавали десятилетиями.
   Он трогает крохотное черноватое вздутие в левом углу рта:
   - А отчего у меня вот эти пупырышки?
   - Это воспаление сальных желез кожи. Самостоятельное заболевание. Таким
  образом, мы наблюдаем у вас две разные болезни. Хотя, возможно, и
  взаимосвязанные.
   В общем, как впоследствии выразился Соловьев, рассказывая автору о
  своих встречах с Онисимовым, он, ученый-медик, городил наукообразную чушь.
  А Александр Леонтьевич, трогая рукой проступившие наружу узелки, находил
  убедительными фантазии Соловьева.
   - Но для чего же меня осматривал хирург? Разве не исключена операция?
   - Да, актиномикоз тоже иногда оперируют. Но пока для этого нет
  оснований. А, кроме того, эти сальные железы мы, может быть, тоже будем
  удалять. Впрочем, посмотрим. Торопиться некуда.
   - Вы ко мне будете наезжать в санаторий?
   - Конечно. Теперь вас не оставлю.
   Александр Леонтьевич вдруг оживляется, пересаживается к столу,
  показывает присланные ему из МИДа папки с обзорами газет и журналов
  Тишландии, передает несколько курьезов-новостей из тишландской хроники. Он
  опять чувствует себя советским дипломатом в Тишландии, лишь на время по
  болезни выбывшим. Терапевт внимает с интересом, улыбается. Миловидные
  ямочки обозначаются на его розовых щеках. Он, конечно, сегодня выиграл эту
  партию. Но отлично знает: бодрость, опьянение еще не раз у Онисимова
  сменятся трезвым пониманием неизбежного близкого исхода. Однако опять и
  опять покажет себя и эйфория.
   Соловьев, наконец, прощается. Больной провожает профессора до двери.
   Вернувшись в одиночестве к столу, Онисимов достает припрятанный
  терапевтический справочник, находит в указателе названную Соловьевым
  болезнь, проглатывает текст, затем перечитывает медленней. Да, все
  соответствует. Да, почти совпадает.
  
  
  
  45
  
  
   Дату следующего действия нашей хроники мы сможем точно обозначить.
  Ориентиром тут является всесоюзное совещание доменщиков в Андриановке,
  одном из металлургических центров Донбасса. День открытия был указан в
  пригласительных билетах: 28 октября 1957 года.
   Накануне в предобеденный час со скорого поезда, идущего в Минеральные
  Воды, а пока что просекавшего Донбасс, на маленькой, почти безвестной
  станции Греки, где расписание предусматривало остановку лишь на одну
  минуту, сошел человек, видимо, решивший поохотиться. Высокие, обтягивавшие
  ногу и поверх колен болотные сапоги, потертая, даже побелевшая, некогда
  коричневая кожанка, истрепанная темная кепка, сетка для добычи,
  пояс-патронташ, двустволка в чехле за плечом - таким было хорошо
  пригнанное, явно не впервой надетое снаряжение покинувшего вагон
  пассажира. Он легко соскочил, легкой поступью пошел, но вместе с тем
  казался и тяжеловесом, особенно сзади, с сутуловатой широкой спины. Вот он
  обернулся, нашел кого-то взглядом за окном вагона, помахал рукой. Его
  ясные серые глаза, ставшие сейчас почти васильковыми, свидетельствуют о
  прекрасном настроении. Прирожденная, чуть озорная улыбка красит загорелое
  с грубоватой нижней челюстью лицо.
   Надеемся, читатель узнал Головню-младшего. Это его родные места. Он
  родился, вырос в Андриановке, поступил здесь в четырнадцать лег
  учеником-газовщиком в доменный цех. Страстный охотник, он еще подростком,
  затем юношей исходил тут поля, балки, перелески на тридцать-сорок
  километров во все стороны от Андриановки. И, конечно, знает еще издавна,
  что отсюда, из Греков, можно выйти напрямую к заводскому ставку, а там и к
  Нижней Колонии - поселку, наименованному так еще в те времена, когда
  Андриановский завод принадлежал французскому Генеральному обществу.
   Придется пошагать несколько часов, ну, ему только этого и надо. Завтра,
  как предуведомлено в повестке дня, он выступит с сообщением, а сейчас -
  вон из головы доменные печи! Кстати, в вагоне только о них и
  разговаривали. Еще бы, ехали доменщики соседних двух заводов, да и ученая
  братия с кафедры чугуна Днепровского металлургического института. И,
  разумеется, он, директор Кураковки, был главным спорщиком. А сейчас вышел
  из вагона даже без записной книжки, с которой обычно не расставался.
  Нарочно ее не захватил. В ней мысли о заводе. Задания самому себе.
  Кое-какие еще надобно вынашивать. К другим уже приложить руки. Но сегодня
  из этого он выключится. Пусть голову провеет, прочистит ветерок, тем более
  нынче он, кажется, крепко задувает.
   Над станцией разносится протяжный гудок отправления. Петр все еще
  посматривает на вагон, в котором ехал. Сквозь оконные стекла кураковцы, -
  из них лишь двое в летах, остальных иначе не назовешь, как молодыми, -
  кивают директору-охотнику, оставившему на их попечение свои вещи. Состав
  трогается, набирает ход. Еще минута-другая - и поезд уже неприметен, видны
  лишь далекие космы паровозного дыма.
   Выбираясь из пристанционного поселка, Петр с двустволкой за плечом
  шагает по обочине вдоль полосы асфальта, устремившейся к скрытой за
  горизонтом Андриановке. Туда и оттуда с шумом проносятся грузовики, порой
  прошелестит и легковушка. День выдался солнечный, но неожиданно морозный
  для такой поры. Да еще и с ветром. В тени, пожалуй, три-четыре градуса
  ниже нуля. Трава на теневом склоне кювета закуржавела.
   Петр идет ходко. Вон за тем мостом он свернет в степь, направится к
  темнеющему невдалеке облетевшему кустарнику. Но что это? Обогнавшая Петра
  черная, играющая солнечными бликами "Волга" вдруг резко стопорит, потом
  задним ходом катится к нему. И снова останавливается. Из раскрывшейся
  дверцы высовывается академик Челышев. Под воротом серого осеннего пальто
  виден такого же колера шерстяной шарф. Подобрана в тон и пушистая красивая
  кепка. Приветливы взирающие на Петра маленькие глазки. Петр с уважением
  кланяется.
   - Еду и гляжу, - говорит Челышев. - И себе не верю. Неужели Головня? Ан
  и впрямь он! Но как сие надо Понимать?
   Головня улыбается:
   - Я тоже, Василий Данилович, затрудняюсь; как мне эту встречу с вами
  трактовать?
   - У меня-то дело ясное. Прибыл самолетом. Теперь везут полным ходом в
  Андриановку.
   - Я не о том. Добрая встреча - хорошая примета для охотника.
   - Да как же вы тут заделались охотником?
   - Сошел с поезда и вот...
   - И пехтурой до Андриановки?
   - Пройдусь. Может быть, и дичина какая-нибудь подвернется.
   - Бросьте. Какая тут теперь дичина? Местные силы, наверное, еще летом
  все повыбили. Лучше садитесь-ка ко мне.
   - Спасибо, Василий Данилович. Но мы, охотники, народ особенный. Не
  уговорите.
   - Придете же ни с чем.
   - Еще, пожалуйста, пожелайте неудачи. Превосходная примета.
   - Ну вас... Все равно зря. Говорю по-дружески.
   - По-дружески? - В уголках некрупных губ Петра возникает тонкая
  усмешка. - И чистосердечно?
   Неожиданно Василию Даниловичу понадобилось прокашляться. Маленькие
  глаза скрылись под косматыми бровями. Это, однако, не останавливает
  Головню:
   - Разрешите, Василий Данилович, я так и запишу. - Все с той же
  проступающей усмешкой Петр делает вид, будто достает записную книжку. И
  незримым карандашом как бы строчит, произнося вслух: - "Скажу по-дружески
  и чистосердечно: придете же ни с чем". Теперь поставим нынешнее число.
   Затем Петр прячет свою воображаемую книжку. Челышев наконец откашлялся.
   - Стало быть, со мной не едете? Ну, до свидания. Дверца захлопнулась.
  Фыркнув, машина уходит в Андриановку.
  
  
  
  46
  
  
   Еще никогда Головня-младший не позволял себе напомнить Василию
  Даниловичу о том, как в первую зиму войны в коридоре наркомата,
  эвакуированного на Урал, достал записную книжку, застрочил. Сегодня
  впервые намеком коснулся того давнего случая.
   Сколько же с тех пор протекло лет? Почти семнадцать.
   Да, они повстречались вечером седьмого ноября 1941 года - в праздничный
  день еще одной годовщины Советского государства. Впрочем, было не до
  праздников. Наркомат работал и седьмого ноября. Лишь поутру в честь
  годовщины в просторный, хотя и заставленный письменными столами холл
  гостиницы, что стала служебным пристанищем подчиненных Онисимову
  управлений и отделов, сгрудились все сотрудники и молча внимали так
  называемой радиотарелке, которая транслировала парад войск на Красной
  площади в Москве. Затем богатый оттенками дикторский голос, доносивший
  самим своим звучанием серьезность, торжественность исторических минут,
  прочитал вчерашнюю речь Сталина.
   С третьего этажа в холл спустился и Онисимов. Прослушал передачу, стоя
  рядом с подчиненными, хотя мог бы воспользоваться отличным
  радиоприемником, находившимся в его кабинете. Причесанный с обычной
  тщательностью - волосок к волоску, как всегда, замкнутый, державший
  всякого на расстоянии некоторой своей официальностью, Александр Леонтьевич
  почти не изменился в пору войны. Только слегка потемнело правильное,
  античного рисунка лицо или, точней, усилился коричневый его тон. Угрюмая
  тень стала особенно заметной с того дня, когда Онисимов, все еще не
  покидавший своего командного отсека в Москве, введший там для
  немногочисленного аппарата, оставшегося с ним, казарменное положение, в
  чем первый же служил для всех примером, вдруг получил распоряжение
  немедленно покинуть столицу. И в переполненном дачном вагоне уехал на
  Восток. Здесь, на Урале, постоянно с ним общаясь, Челышев еще не видывал
  его улыбающимся.
   По окончании передачи Онисимов коротко сказал!
   - Товарищи, теперь за работу. По местам!
   Пожалуй, в тот день Онисимов еще повысил напряжение трудовых военных
  будней. Даже с Челышевым, в чем-то промешкавшим, говорил колко.
   Вечером Василий Данилович в маленьком своем кабинете, ранее являвшемся
  гостиничной келейкой, занимался кропотливым делом - планами размещения
  эвакуированных цехов, привязывания к заводам Востока. Хорошо, что еще в
  тридцатых, когда строилась Новоуралсталь, он тут изъездил, исходил и
  Магнитку, и Нижне-Тагильский комбинат, и многие старые, тогда тоже вовсю
  обновлявшиеся заводы и заводики.
   Помнится, в тот вечер седьмого ноября он все перебирал, перекладывал
  листы синек - на каждой белыми и цветными линиями была нанесена планировка
  того или иного восточного завода, - листы, уже испещренные его пометками.
   Ранние уральские морозы разузорили, подернули наледью окно. Слышалось,
  как посвистывает, завывает поземка.
   В какую-то минуту затрещал телефон. Звонил Онисимов:
   - Василий Данилович, зайдите ко мне. Ступив в кабинет наркома, Челышев
  не без удивления узрел повеселевшего Онисимова. Налет пасмурности был
  словно смыт. Казалось, коричневый отлив стал, посветлей, живая краска,
  что-то вроде румянца, просквозила на щеках. Неожиданная открытая улыбка
  тоже его красила.
   - Садитесь, - предложил он Челышеву, но сам остался на ногах.
   Чувствовалось, его бьет озноб возбуждения. Что же с ним? Что произошло?
  Заинтересованно ожидая дальнейшего, Василий Данилович уселся. Не подвергая
  испытанию, терпение академика, Онисимов без предисловий сообщил:
   - Только что со мной говорил Хозяин. - Откуда ни возьмись, высокие
  ноты, молодая до странности звонкость изменили на миг голос Александра
  Леонтьевича. - Нам поставлена задача: строить новые заводы. И с таким
  расчетом, чтобы быстрее взять отдачу. Надо разработать план и доложить
  наши предложения.
   Александр Леонтьевич уже обрел деловой тон. Однако с не свойственной
  ему словоохотливостью и опять улыбаясь, продолжал:
   - А? Что скажете, Василий Данилович? Немцы под Москвой, а Хозяин из
  Москвы дает команду: стройте новые заводы!
   Василий Данилович помолчал. Ему требовалось некоторое время, чтобы
  подумать, пережить услышанное. Но, помнится, на душе полегчало.
   Не раз в те смутные горькие недели на ум приходило: выстоим ли? Выдюжим
  ли эту войну, самую страшную, самую грозную из всех, какие знавала Россия?
  Такие вопросы томили академика, жили в нем подспудно, чем бы он ни был
  загружен. Даже во сне маяли.
   Перед войной Челышеву была доступна иностранная печать,
  предупреждавшая, что гитлеровские армии ужа сосредоточены у советских
  границ, что вот-вот произойдет нападение. Потом, когда предостережения
  оправдались, он неуверенно, туманно прозревал, что в военных неудачах,
  несчастьях повинен чем-то Сталин. Но как же это так: готовил страну к
  войне, а грянул час, сам же оказался не готовым к ней?
   Не в силах разъяснить подобные разительные противоречия, найти к ним
  ключ, отнюдь не помышляя о формуле, лишь много лет спустя примененной к
  Сталину: пороки личности, он не задерживался на этих бесплодных, как ему
  казалось, думах.
   Но неужто теперь самое худое позади? Утренняя передача из Москвы
  вселяла веру. А этот звонок Сталина Онисимову уже и вовсе добрый знак. И
  все же истосковавшийся по желанным вестям Василий Данилович еще не
  решался, не смог вздохнуть полной грудью.
   - Ежели такое поднимать, - проговорил он, - где же по нынешним временам
  достанем механизмы? И строителей?
   - Это предусмотрено. Лаврентию Павловичу поручено сформировать для нас
  стройорганизации. Народу в его системе хватит. Да и всего прочего.
  Зарекомендовали они себя неплохо. Работать будут. Не было бы за нами
  остановки. Надо составить точные заявки. И готовить рабочие чертежи.
   По-прежнему весело, воодушевленно Онисимов излагал задачу. Теперь и
  лагеря, где не столь давно сгинул его брат, сосредоточившие за колючей
  проволокой, будто на некоем ином свете, массы заключенных, предоставляли
  ему как трудовые соединения, высокодисциплинированные, легко поддающиеся
  переброскам, необходимым в условиях войны.
   Александр Леонтьевич сел за стол, придвинул большой блокнот и,
  советуясь с Василием Даниловичем, стал тут же набрасывать план сооружения
  новых сталелитейных заводов. Своим твердым карандашом каллиграфическим
  почерком он записывал пункт за пунктом. Прежде всего, форсированно
  завершить, ввести в строй первую очередь Южно-Уральского трубного. Вместе
  с тем выстроить Челябинский - площадка выбрана, готовый проект уже
  имеется. А также Бакальский - проект тоже подготовлен. Челышев предложил
  перекинуть на Бакальскую площадку недостроенный Курский завод, где перед
  войной уже начался монтаж первых печей, но оказавшийся вблизи линии
  фронта, вследствие чего работы остановились. Онисимов сказал:
   - Да, выроем там все из-под земли. Все вывезем до грамма.
   Тут в кабинет почти неслышно ступил начальник секретариата лысый
  Серебрянников. Как бы неторопливой и все-таки быстрой походкой он прошагал
  к наркому:
   - Александр Леонтьевич, приехал Головня-младший. Ждет в приемной.
   - Пожалуй, это кстати. Давай его сюда.
  
  
  
  47
  
  
   Вошедший Головня еще не отогрелся с мороза. Малиновым огнем горело
  иссеченное вьюгой горбоносое, ясноглазое, с массивной нижней челюстью
  лицо. Красными были и руки, которые, видимо, так и оставались голыми на
  стуже. Коричневую кожанку (не она ли в будущем обратилась в охотничью
  спецовку Петра?) он стянул в талии ремешком, чтобы не поддувало снизу. И
  забыл, входя к наркому, снять эту пригодившуюся на ветру опояску.
   - Здравствуй, произнес Онисимов. - В такой одежонке ты и щеголяешь?
   - Вчера выехал из Орска. Там тепло. А у вас тут, ух, - Головня крякнул,
  - морозище.
   - Садись. Отчет об эвакуации завода привез?
   - С этим и прибыл. Только позавчера закончили.
   - Все оборудование на месте? Ничего не растерял?
   - Потерянное мы, Александр Леонтьевич, разыскали. Отчет подписали и
  ваши контролеры. Документация в портфель не влезла, пришлось укладывать в
  чемоданчик. Принести?
   - Успеется.
   Онисимов задал еще несколько вопросов о том, как размещены рабочие, как
  обеспечено складирование и сохранность демонтированных, вывезенных из
  Приднепровья агрегатов, какие из них уже собраны или пошли в сборку на
  новых площадях. Собственно, он и без того был досконально информирован,
  отлично знал, что снарядный цех Кураковки уже развернут в Златоусте, уже
  прокатывает, штампует сталь, хотя над станом еще не выведена кровля.
  Однако, следуя твердому правилу, он и сейчас перепроверял имевшиеся у него
  сведения.
   Челышев помнил, как еще в Москве в лихорадочные ночи и дни, когда
  эвакуировались южные заводы, Онисимов словно усугубил свою педантичность,
  пунктуальность. Не раз Челышеву доводилось наблюдать, как Онисимов по
  телефону требовал от того же Головни-младшего, отправлявшего под раскаты
  орудийной пальбы состав за составом из Кураковки, маркировать каждый
  большой и малый ящик, оформлять вместе с железнодорожниками акты,
  квитанции, накладные, не выпускать ни одного вагона без сопровождающих.
  Туда, в самое пекло, Онисимов на попутных военных самолетах посылал
  работников своего аппарата контролировать ход эвакуации. И закатил однажды
  взбучку вот этому молодому Головне, когда кто-то из посланных, сообщил,
  что горловина бункера и какие-то части грейферного крана были в спешке, в
  горячке вывезены незамаркированными. Установленный Онисимовым порядок
  маркировки был таков: каждая деталь того или иного демонтированного
  агрегата метилась одинаковой буквой, затем следовала цифра. Головню же
  постиг и другой немилосердный нагоняй из-за того, что экскаватор, у
  которого порвалась гусеница, остался непогруженным. Наконец из Кураковки
  ушел последний поезд. Связь еще действовала, Петр доложил, что отправляет
  и грузовики с группой подрывников, выполнивших свою миссию, и просил
  разрешения покинуть завод с ними. Онисимов ответил:
   "Нет. Вот чем еще займись: собирай, выстраивай рабочих, которые еще не
  эвакуировались. Уходи с ними. Веди в Донбасс пешей колонной".
   Бывало, прислушиваясь к таким командам наркома, Челышев из-под нависших
  бровей невольно любовался им, уверялся: "Победим".
   Головня-младший так и ушел из Кураковки пешком. И не в одиночку.
   А потом, уже на Урале, потребовалось согласно непреложному приказу
  наркома не только комплектно собрать все, что было вывезено, но и
  представить подробнейший, оснащенный документами отчет об эвакуации -
  отчитываться в каждом израсходованном государственном рубле, в каждом
  механизме, каждом мотке кабеля, числившемся на балансе завода.
   Пропавшие, отцепленные в пути вагоны были разысканы в станционных
  тупиках. Пришлось распутывать маркировку, просматривать в натуре каждую
  мету, сличать с документацией. Специальная комиссия с участием ревизоров
  наркомата подписывала всякие акты, инвентарные реестры, дефектные
  ведомости и так далее. После кропотливейшей работы Головня смог, наконец,
  явиться с отчетом к Онисимову.
   Порасспросив, Александр Леонтьевич встал из-за стола, Прошелся, достал
  из кармана голубоватую картонку папирос "Беломор" (война прервала выпуск
  любимых его сигарет) и неожиданно протянул Головне:
   - Тащи! В передрягах и ты, наверно, стал курящим?
   Безмолвно взиравший Василий Данилович опять ощутил, что Онисимов
  необыкновенно возбужден. Не в правилах строгого наркома было угощать
  папиросой подчиненного.
   - Не угадали, Александр Леонтьевич. Не курю. Спасибо.
   Чиркнув спичкой, Онисимов глубоко вобрал и выпустил дымок. Челышев во
  второй раз услышал:
   - Только что со мной говорил Хозяин.
   Теперь эти слова были обращены к Головне-младшему. Не пряча счастливой
  взбудораженности - лишь слегка приторможенная, она пробивалась сквозь его
  всегдашний панцирь, - Онисимов опять пересказал: решено строить новые
  заводы, строить быстро, чтобы поскорее взять отдачу. Он, видимо, в
  точности повторял выражения Сталина. Большая, на коротковатой шее, голова
  повернулась к неизбежному портрету на стене:
   - Понимаешь, какую он видит перспективу! Нарком присел, но тотчас
  поднялся, заходил.
   - Ну, как же быть с тобой? Дело тебе найдется. Кстати, ты и приехал без
  портфеля.
   Он засмеялся своей шутке. Или, говоря точней, будто вытолкнул из горла
  несколько отрывистых, глухо бухающих звуков. Смех не был ему свойствен. Во
  всяком случае, Челышев отметил тогда в своей тетради, что Александр
  Леонтьевич доселе еще никогда при нем не хохотал.
   - Итак, товарищ экс-директор, или директор без портфеля, куда тебя
  назначить? Что ты хотел бы сам?
   - Готов взять любую работу, где буду нужен.
   - А если пошлю не директором завода?
   - Что же, готов. Я бы не прочь пойти к большим печам, скажем, на
  Новоуралсталь.
   - Нет, там полно. На Бакальский завод пойдешь?
   - Какой?
   - Бакальский. Там, собственно, еще ничего нет. Пока только площадка,
  нетронутый березнячок. Но проект имеется. Имеются и директор, и главный
  инженер. - Онисимов назвал фамилии. - Геодезисты, сколь знаю, кое-где
  вбили колышки, нанесли главные оси. Теперь развернем, погоним стройку.
  Дело интересное. Согласен идти туда начальником доменного цеха?
   - Пойду.
   - В таком разе приступай. Езжай сначала на площадку, потом в
  Челябинский филиал Гипромеза. Основательно изучи проект.
   Продолжая пункт за пунктом конкретизировать задачи, что предстояли
  Головне-младшему, Онисимов нажал кнопку звонка. Незамедлительно вошел
  Серебрянников.
   - Слушай, кажется, у нас на складе есть какое-то зимнее обмундирование.
  - Александр Леонтьевич вымолвил: "кажется", "какое-то", хотя превосходно
  знал, сколько полушубков, сколько валенок имелось в кладовой наркомата. -
  Сумеем одеть, обуть начальника доменного цеха, - движением головы он
  указал на Головню, - Бакальского завода?
   Благообразное лицо секретарских дел мастера не выразило ничего, кроме
  внимания:
   - Сумеем, Александр Леонтьевич.
   - Так озаботься!
   Серебрянников улетучился. Онисимов сказал Головне:
   - Иди, обмундировывайся. Съездишь на Бакальскую площадку и в Челябинск,
  потом опять ко мне приедешь. Отчет оставь, сдай по команде. Рассмотрят без
  тебя.
  
  
  
  48
  
  
   Новоявленный начальник доменного цеха не поспешил, однако, выйти. Лицо
  еще горело, но уже не малиновым тоном. Краснота смягчилась и на пальцах,
  длинных и вместе с тем с широкими подушечками, как бы слегка
  расплющенными, над которыми живым блеском отсвечивали коротко стриженные,
  крепкие ногти.
   - Александр Леонтьевич, у меня к вам просьба.
   - Выкладывай.
   - Разрешите мне на одной печи ввести в проект мое устройство.
   - Опять ты за свое... Не намеревался я в такой день ссориться с тобой,
  но куда денешься? Читал твою статью в "Сталеплавильщике". И влепил выговор
  редактору. Зачем помещает эту, - Онисимов, видимо, поискал мягкое словцо,
  но привычная резкость, острота взяла свое, - эту твою блажь?!
   Головня все же попытался убедить наркома, сказал, что затраты будут
  совсем невелики, почти незаметны в масштабе крупного строительства.
   - Не надо! - отрезал Онисимов. - Не забивай голову ни себе, ни мне
  этими затеями. Никаких отклонений от чертежей Гипромеза не позволю. Это
  лучшие американские стандарты. Они отобраны не с кондачка. Василий
  Данилович тут спуску не давал.
   Челышев буркнул:
   - Ежели распустить публику, косточек не соберем.
   - Ну, подвели черту, - заключил Онисимов. Отбросив раздражение, он
  снова привлекательно, открыто улыбнулся. - Обмундировывайся и выезжай!
  Приказ о назначении пошлем тебе вдогонку.
   ...Примерно через час, идя коридором от Онисимова, Челышев опять увидел
  Головню-младшего. Тот был уже обряжен в новехонький, еще словно в белой
  пыльце, нагольный полушубок до колен, в необмявшиеся серые валенки.
  Меховую ушанку, тоже ему выданную, он держал в руке, на которую уже
  натянул толстую шерстяную рукавичку. Шагая навстречу академику, Головня, в
  отца сутуловатый, неожиданно развернул плечи и, как бы отдавая честь,
  поднес свободную руку к рыжеватому зачесу.
   Оба остановились. Маленькие глазки Василия Даниловича приветливо
  оглядели Головню.
   - Не хотелось, - проговорил Челышев, - высказываться при Онисимове о
  вашей статье. Я с ней познакомился.
   Челышев разумел все ту же публикацию Петра в научном журнале
  "Сталеплавильщик", где автор обстоятельно, с чертежами и расчетами, описал
  свой способ фарсировки хода доменных печей.
   - Познакомились и...?
   - Скажу дружески и чистосердечно: ничего у вас, молодой человек, не
  выйдет.
   К удивлению, Головня словно ничуть не огорчился. Сдернув варежки, сунув
  их под мышки, он быстро добыл из-под полушубка записную книжку, карандаш и
  с усмешкой, над которой был, видимо, не волен, объявил:
   - Василий Данилович, с вашего разрешения зафиксирую. "Дружески и
  чистосердечно: ничего у вас, молодой человек, не выйдет". Так? Не
  возражаете?
   - Хм... Пожалуйста.
   - Теперь обозначу дату: седьмое ноября 1941 года. Когда-нибудь, Василий
  Данилович, напомню вам об этом.
   Головня поднял голову от записной книжки. Челышеву снова предстали
  васильковые, нимало не подернутые утомлением глаза, дерзновенная
  усмешечка, косо пролегший на лбу шрам.
   Именно в этот миг Василий Данилович вдруг совсем распростился с
  душевным смятением, так долго его мучившим, бесповоротно поверил: победим!
  Такова была она, некая последняя капля, которой он жаждал. Ею еще не стал
  телефонный звонок из Москвы, пересказанный неузнаваемым в тот вечер
  Онисимовым.
   А тут въяве, воочию... Пожалуй, лишь в следующую минуту ощущение
  претворилось в отчетливую мысль. Да, если этот молодой Головня, чего
  только не навидавшийся, ведший эвакуацию под огнем, пешком выбравшийся из
  опустелой Кураковки, проехавший в теплушке через пол-России, если уж он
  преспокойно говорит:
   "Когда-нибудь, Василий Данилович, напомню вам", значит... Значит,
  различает впереди неоглядное время, ему принадлежащее. Ему и нам!
   Волнение, подъем были такими, что даже грудную клетку заломило.
  Переведя дух - вот он, наконец, глубокий полный вздох, - Василий Данилович
  ничего не сказал, пошел к себе.
   ...Потом случилось вот что.
   В 1945 году, уже после того, как была отпразднована Великая Победа,
  Челышев во главе группы металлургов съездил или, верней, слетал за океан.
   И среди прочих новостей привез такую: на нескольких доменных печах
  Америки применен способ, а также и конструкторские решения, впервые
  введенные в Кураковке Головней-младшим. Производительность печей
  действительно повысилась. По-видимому, вся доменная Америка постепенно
  усвоит этот способ.
   - Я тут промазал, - откровенно признался Василий Данилович.
   Онисимов невозмутимо отнесся к этой новости, обошелся без покаянных
  восклицаний. Однако к Петру Головне, который опять директорствовал на
  старом месте, в возрожденной Кураковке, стал относиться лучше. И дал
  команду опробовать на двух-трех заводах его устройство.
   Но Петр не унимался. Пользуясь всяким случаем, заявлял, что способ
  почти не используется, внедрение идет крайне медлительно.
   И, наконец, в 1952 году - как раз по случайному совпадению в те дни,
  когда из-за печи Лесных Онисимову пришлось испытать на себе холодное
  негодование Сталина, - Головня-младший обратился с письмом-жалобой в
  Центральный Комитет. Историю ошибки - употребим здесь это слово в прямом
  его значении, - схватки директора завода и председателя Государственного
  Комитета нам в этой книге не рассказать: конструкция не выдержит такой
  нагрузки. Перипетии столкновения, иногда поразительные, постараюсь
  изложить в одном из следующих томиков задуманной автором серии - изложить,
  не комкая, в сплетении с большими вопросами времени, сохраняя верность,
  насколько это мне дано, исследовательскому духу, объективному взгляду. Там
  опять автору поможет дневник Челышева.
   Сейчас машина несет Василия Даниловича, слегка подремливающего, в
  Андриановку. Черт побери, Петр все-таки его подшпилил. А раньше никогда
  того казуса не задевал. Дяденька с характерцем! Но что он тут ухлопает? А
  вдруг? Чем черт не шутит?
  
  
  
  49
  
  
   Вечером Василий Данилович Челышев сидит в тихой, хорошо протопленной
  комнате дома приезжих.
   Когда-то, будучи здесь, в Андриановке, главным инженером завода, он жил
  некоторое время как раз в этом одноэтажном старом доме, сложенном из
  плитняка. Да и потом, наезжая в Донбасс, колеся по заводам, тут не однажды
  обитал.
   Прикатив сегодня в Андриановку, Василий Данилович весь день провел на
  людях, провернул два летучих заседания, разговаривал со всякими старыми
  знакомыми, наскоро прошелся по заводу, обедал у директора и, наконец, был
  отпущен на покой в эту теплую славную комнату. Сменил здесь костюм на
  вольную пижаму, прилег, но недолго повалялся.
   Завтра в городском театре ему предстоит открывать совещание доменщиков.
  Произнести вступительную речь. Что же он скажет?
   Вспомнилось недавнее собрание, на котором он, юбиляр, отвечал на
  приветствия. Как ни суди, дата изрядная - семьдесят пять. По сему поводу
  Василия Даниловича наградили орденом Ленина, уже не первым. В газетах
  напечатали портрет. Устроили и торжественное заседание в его честь.
  Пришлось, ничего не попишешь, и ему выйти на трибуну в набитом зале под
  ослеплявшими киноюпитерами. Не разделавшийся и в старости с
  застенчивостью, от которой в свое время, юношей, дико помучился, Василий
  Данилович, ей-ей, предпочел бы в юбилейный день находиться где-нибудь
  подальше от Москвы. И пускай бы его дата отшумела без него. Однако,
  признаться, не только застенчивость вызывала этакое намерение ускользнуть.
  Василий Данилович, кроме того, втайне попросту боялся: вдруг молодежь
  будет блистать отсутствием на юбилейном заседании. И он к своему сраму
  обнаружит, что уже не интересен, не нужен молодому металлургическому
  племени. Ей-ей, лучше бы уехать. Но не получилось, не позволили. И вышло,
  в конце концов, очень хорошо. Новое поколение заполнило и верхний ярус, и
  задние ряды внизу, даже у стен теснились молодые люди. Тронутый этим,
  Василий Данилович разговорился, разошелся в своей речи. Допустил,
  наверное, и стариковские нравоучения, и длинноты, подчас, что называется,
  жевал мочалу, - кому же не известно, что Челышев в ораторы негоден? - и
  все-таки его слушали не кашляя. Тот вечер ему будто вновь даровал его
  давнее, не внесенное ни в какие штатные списки звание Главного доменщика
  советской страны. Ему хотелось, глядя в стихший зал, ни единым словом не
  сфальшивить, высказать без высокопарности что-то самое главное, чего в
  обыденности не говоришь.
   - Я благодарен, - не очень складно, не бойко произносил он, - что
  пришлось участвовать в походе старой России в новую Россию. Считаю это
  самым большим счастьем своей жизни. - Дальше он говорил о чудесах,
  случившихся на его веку металлурга. Пора первых пятилеток. В разоренной,
  отсталой стране вырастают могучие заводы, о каких когда-то толковал Курако
  в "доменной академии" у ветхих печей Юзовки. Нет, о таком размахе,
  пожалуй, и он не фантазировал. Этого не назовешь иначе как чудом.
   Поразительным было и второе чудо, вторая неожиданность. Челышев
  рассказал собравшимся, как в 1943 году видел в Донбассе, в Приднепровье
  разрушенные отступившей гитлеровской армией заводы. Все было будто
  растоптано, превращено в бесформенные груды кирпича и скрученного взрывами
  железа. Думалось, этого уже не восстановить. Но потребовалось лишь
  несколько лет, чтобы сметенные, казалось бы, с лица земли заводы встали из
  праха - встали еще более могучими, более прекрасными, чем прежде.
   Его речь на юбилее была помещена в виде статьи в газете. Редакция
  несколько удивила юбиляра, поставив заголовок "Третья неожиданность". Да
  еще и добавила несколько словечек неумеренного - совсем не в стиле
  Челышева - восхваления разных нынешних реорганизаций. Правда, старик
  понимал, что сам дал некоторый повод для этого, сказав на вечере о
  неожиданно хлынувших новинках производства, которыми и он, директор
  Научно-исследовательского центра металлургии, подчас пренебрегал, -
  новинках, освобожденных от препон, от ставшего привычным "запрещается".
   Прочитывая гранки, присланные ему на подпись, Челышев порой внутренне
  морщился, но все же по обыкновению не вступил в спор, подмахнул статью.
   Вчера он увидел этот номер газеты на диване у Онисимова, навестив его в
  больнице. Неловко получилось. Помнится, Онисимов поймал взгляд Челышева,
  покосившегося на газету. Поймал и отвернулся. Сделал вид, что не заметил.
   Черт побери, вчера в суете Челышев так и не сумел взяться за дневник,
  не записал, как свиделся с Онисимовым. Долг велит теперь это проделать.
  Надо также занести на бумагу и свои сегодняшние впечатления.
   Крякнув, Василий Данилович достает тетрадь, ему всюду сопутствующую,
  садится к столу, берется за ручку-самописку.
  
  
  
  50
  
  
   Воспользуемся же опять записями Челышева, не ленившегося исправлять
  службу, которую сам себе назначил: вверять дневнику свои свидетельства о
  веке, о новой земле, какой он принадлежал.
   Поднявшись в знакомую нам палату-полулюкс, Челышев застал Александра
  Леонтьевича в гостиной-кабинете. Порядок в комнате, всегда свойственный
  Онисимову, был нарушен словно бы сборами в дорогу. На стуле и на круглом
  столе расположились два чемодана с откинутыми крышками, уже частью,
  заполненные папками, книгами, одеждой.
   - Как видите, укладываюсь, - бодро объяснил Онисимов. - Переправляюсь в
  "Щеглы".
   Он встретил гостеприимной улыбкой надевшего, как требовали правила,
  белый халат, верзилу-академика. Челышеву меж тем показалось, что больной
  на какое-то мгновение пристально в него вгляделся, словно стремясь, что-то
  прочесть, разгадать в его чертах. Может быть, тайну своей болезни. Но
  тотчас зеленоватые глаза утратили эту тревожную пытливость. Онисимов опять
  улыбался. Да и выглядел вовсе не плохо. Во всяком случае, не так худо, как
  Челышев приготовился узреть. Примесь золы в желтоватом лице не была
  пугающей. Однако над левым углом рта вспухла темная горошина. Медицинская
  сестра, провожавшая Василия Даниловича в палату, предупредила: не покажите
  удивления, когда увидите на лице шишечки. Вон еще одна на лбу у самой
  границы так и не тронутых сединой волос.
   В ту же первую минуту встречи академик приметил: больной Онисимов вовсе
  не опустился. Щеки, лишь слегка ввалившиеся, были свежевыбриты. Одет,
  словно на службе, в хорошо отглаженную пиджачную пару: не изменил и
  темно-серому аккуратно завязанному галстуку.
   - Пожалуйте, - продолжал Онисимов. - Могу теперь не только по телеграфу
  вас поздравить.
   Челышев, разумеется, помнил: на юбилейном заседании была оглашена и
  теплая телеграмма Онисимова.
   - Благодарю, благодарю... Дело уже, слава богу, прошлое.
   Следуя пригласительному жесту Александра Леонтьевича, Челышев уселся на
  диван. Притулившаяся здесь же диванная подушка была скрыта под горкой
  газет. Вот тогда-то Василий Данилович невзначай увидел, что сверху лежит
  тот самый номер "Известий", где была напечатана его статья. Испытывая
  неловкость, он отвел глаза, насупился. И вдруг снова встретился со
  взглядом Онисимова, Тот невозмутимо посмотрел в сторону, будто ничего и не
  заметил. Для Челышева это стало знаком, что Онисимов сейчас не хочет
  затрагивать некоторых тем, отворачивается от каких-то истин, как бы
  оберегает себя. Что же, и Василий Данилович постарается ничем не задеть
  больного.
   - Мне, Александр Леонтьевич, тут уже сообщили насчет вашего
  переселения. Дело хорошее. Онисимов почти небрежно спросил:
   - Вы беседовали с врачом?
   - Да, справился про вас. - Челышев действительно перед тем, как войти к
  Онисимову, отыскал бородатого заведующего отделением: тот сокрушенно
  почмокал "неоперабелен". - Справился и теперь не беспокоюсь. Ваше дело на
  мази. Отличное у вас будет лекарство - свежий воздух. И начнете
  поправляться полным ходом.
   - Вряд ли. Болезнь затяжная.
   - Ничего. Уж если бы врачи за вас тревожились, то, будьте уверены, не
  рискнули бы послать вас в санаторий. Эта публика рискованно поступать не
  любит.
   Устроившись поудобнее на диване, Челышев вытянул длинные ноги. Пожалуй,
  эта непринужденная поза подействует на Онисимова верней, чем
  успокоительные речи. Тот и впрямь снова улыбнулся - радушно,
  привлекательно. И все же горошинка над левым уголком рта чуть скривила эту
  улыбку.
   Черт побери, теперь Челышеву придется тронуть еще одну тему, о
  которой... О которой нельзя же совсем промолчать.
   - Я тоже, Александр Леонтьевич, собираюсь в путь. Лечу завтра в
  Андриановку на совещание доменщиков.
   - А-а... Вернетесь, тогда подробно мне расскажете. Идет? Над чем,
  Василий Данилович, сами-то работаете?
   Втайне гость изумлен выдержкой Онисимова. Так болен и так собой
  владеет. Избавил и Челышева и себя от трудного разговора насчет третьей
  неожиданности.
   - Э, что моя работа? Заседаю. По два, а то и по три раза на дню. Хотя
  чего бога гневить? Не все же попусту просиживаем штаны. Случается, толкуем
  и о стоящих вещах. Да вот только сегодня...
   Чувствуя, что освобождается от томительной неловкости - неудобные темы,
  кажись, позади, - Василий Данилович сообщает: нынче слушали
  агломератчиков. Они теперь ходят в именинниках: отработали, отладили
  выпуск офлюсованного агломерата. Об этом авторская группа и докладывала
  сегодня. Он пускается в подробности и вдруг видит сероватые маленькие руки
  сидящего рядом Онисимова. Одна кисть сжимает другую. Челышеву памятно -
  Онисимов так делал и раньше, когда хотел скрыть непроизвольную дрожь
  пальцев. Василий Данилович спохватывается. Вот угораздило! Как мог он
  позабыть, сколь тяжело эта новинка продиралась еще при Онисимове.
   Ба, вот ведь о чем можно поговорить: металлургический комбинат на
  Шексне. Это, конечно, Онисимову будет интересно. Бросив агломератчиков,
  Василий Данилович рассказывает, что комиссия, назначенная Советом
  Министров, отвергла, наконец, всякие сомнения насчет этого комбината.
  Больной оживляется, даже лицо словно свежеет. Уже примерно полгода назад
  появилась статья, утверждавшая, что завод на Шексне, расположенный далеко
  от угля и от руды, всегда будет нерентабельным, и его сооружение явилось,
  таким образом, ошибкой. Это обвинение тяготело над Онисимовым. Некогда он
  по заданию свыше готовил вопрос о развитии металлургии на ближнем Севере,
  провел десятки совещаний, придирчиво выверял каждую цифирку, не раз
  вынимал из стола счеты, щелкал костяшками, изучая сметы, балансы,
  калькуляции. И пришел к убеждению: строить экономически целесообразно. И
  получил сверху "добро".
   Сейчас он с интересом выспрашивает о перипетиях заседания комиссии, о
  формулировках решения. Василий Данилович поясняет: спор, собственно, был
  решен самими металлургами Шексны. Они доказали делом, что могут работать
  безубыточно. Добились лучшего за всю историю советской металлургии
  коэффициента использования полезного объема. К этому привела высокая
  культура работы - не одно какое-либо средство, а весь комплекс передовой
  технологии.
   Онисимову приятно это слушать. Культура работы. Технологическая
  грамотность, четкость в каждой мелочи. Именно этак он, близко знавший
  иностранные заводы, "немец", как в шутку окрестил его Серго, именно этак
  Онисимов годами неуклонно школил, воспитывал металлургов.
   Василий Данилович, однако, снова осекается. Разговор опять слишком
  близко подошел к опасной зоне. Не рассказывать же Онисимову, что
  металлурги северного комбината включили немало нового в свой комплекс
  передовой техники, смелее других применили способ, за который настойчиво
  ратует Головня-младший.
   Неожиданно Онисимов сам произносит это имя:
   - Вот еще что... В Андриановке вы, конечно, встретите и Петра Головню.
  Заглянул бы ко мне, когда будет в Москве.
   Его тон опять небрежен. Так, вскользь брошенное приглашение. Но руки
  по-прежнему сцеплены.
   - Передам, Александр Леонтьевич.
   Онисимов бодро встает.
   - Сидите, сидите, Василий Данилович. А я, с вашего разрешения, буду
  укладываться.
   Челышев тоже поднимается. Газета с его "Третьей неожиданностью" так и
  покоится, не затронутая, на диванной подушке.
   - Да и меня еще ожидают сборы. Пойду. А вы, Александр Леонтьевич,
  поправляйтесь.
   - Постараюсь. Не забывайте меня. Жду вас в "Щеглы".
   Пожав костистой пятерней маленькую руку больного, ощутив ее дрожь,
  академик с облегчением покидает палату-полулюкс.
  
  
  
  51
  
  
   Одетый в темно-синюю пижаму, Василий Данилович сосредоточенно пишет за
  столом в доме приезжих. Верхний свет погашен, настольная лампа ярко
  освещает тетрадку, которую строка за строкой он быстро заполняет не совсем
  разборчивым. Стариковским, без нажима, почерком.
   Стук в дверь отвлекает Челышева.
   - Да, да.
   Он дописывает фразу, поднимает голову, видит Головню-младшего.
   Петр уже успел умыться, переодеться, пообедал. На нем сейчас тот же
  щеголеватый, с багряной искоркой костюм, в каком Василий Данилович видел
  его в министерстве. Свежа голубая рубашка, празднично сияют ботинки - во
  всем угадывается заботливая рука жены. В нещедром отсвете настольной лампы
  волосы после душа выглядят темными, рыжеватый оттенок почти незаметен.
  Одну руку Петр прячет за спину. И не сдерживает улыбку:
   - Разрешите, Василий Данилович, поздравить вас с юбилеем.
   - Ох, сегодня уж меня напоздравляли. Пора бы с этим кончить.
   - У меня особенное поздравление. Не с пустыми руками к вам пришел. -
  Из-за спины Петр выпрастывает тяжелого, поблескивающего разноцветным
  оперением селезня. - Примите, Василий Данилович.
   - Что вы? Куда мне? Значит, все-таки добыли? Не ожидал. Никак не
  ожидал.
   - Вот как раз, кстати, и придется. Еще один пример к вашей "Третьей
  неожиданности".
   - Э, это уж четвертая.
   - А что? Еще вас, Василий Данилович, удивим. И, наверное, не разок.
   - Чем же? Выкладывайте, выкладывайте, ежели уж начали. Что еще
  придумали?
   - Да многое замыслено. Но надобно испробовать. Для таких проб мы на
  Кураковке решили заменить вагранки малыми домнами.
   Держа по-прежнему увесистого селезня в руке, Петр увлеченно излагает
  свою мысль. Вагранка - устарелая вещь. Приходится расплавлять чугун, опять
  пускать в дело кокс, снова избавляться от серы, получать шлаки. Не лучше
  ли малые домны? Будем выплавлять чугун для литейного цеха, и одновременно
  эти малые домны послужат базой для всяческих опытов. Пробовать, пробовать
  - вот чего жаждут изобретатели. Право на опыт, на опробование - мы это
  должны провозгласить. И, как требует марксизм, подкрепить это право
  материально. Таков смысл малых домен. Уже и средства, Василий Данилович,
  мы на это выкроили.
   "Настоящий инженер", - вдруг думается Челышеву. И лишь в следующий миг
  на ум приходит: именно этак когда-то и его, молодого Челышева, окрестил
  Курако. Что же, пожалуй, уже не очень страшно сойти, как говорится, с
  круга: есть наследники. А впрочем, почему же еще и не пожить? Старик
  произносит:
   - Ей-ей, кажется, и впрямь доживу до четвертой неожиданности.
   - Безусловно!
   Этот свой пылкий возглас Петр еще подтверждает взмахом руки. И вдруг
  улыбается, глядя на охотничью свою добычу.
   - Разрешите, Василий Данилович, я этого незапланированного селезня тут
  где-нибудь устрою.
   - Не надо. К чему мне?
   - Да везите хоть в Москву. Или здесь нам, кураковцам, закатите ужин.
   Петр озирается, видит брошенную на диван газету, укладывает на нее
  селезня.
   Челышеву невольно вспоминается диван, горка газет в больничной обители
  Онисимова. Без всякой связи с предыдущим он сокрушенно произносит:
   - Онисимов-то... Слышали? Безнадежен. Погибает. Вчера был у него.
   Петр молча воспринимает эту весть. Василий Данилович продолжает:
   - Просил вам передать, чтобы вы заглянули к нему, когда будете и
  Москве.
   Петр по-прежнему безмолвствует. Губы сжаты. Нервно заиграли, заходили
  желваки. Тяжелые складки словно бы еще потяжелели.
   - Надо бы, Петр Афанасьевич, к нему пойти.
   Директор Кураковки опять не отзывается.
   - Так не буду вам мешать, - наконец сумрачно говорит он.
   Сутулый, широко раздавшийся в лопатках, он оставляет комнату.
   - Орешек, - бормочет Челышев. И немного погодя снова берется за перо.
  Час спустя Василий Данилович в шляпе, в пальто шагает по каменным
  приступкам дома приезжих под ночное небо Андриановки, чуть окрашенное
  мерцающим багровым отливом. Доменщика-академика влечет завод.
  
   1960-1964 гг.
  ________________________________________
  Популярность: 29, Last-modified: Tue, 15 May 2001 17:42:55 GMT
  
  
  
  Мраксизм
  Пенхаус
  "Караул устал"-сказал матрос,
  он сковырнул
  соплю
  не в нос.
  
  Стоит фельдфебель
  или
  Унтер Пришибей: "Все расходитесь!
  Всем молчать!
  Болтать не смей!
  Толпа и всяки тараканы!!!...
  Ежи и всяки истуканы!!!...
  Все расходитесь по домам!
  Ещё немного - палкой дам!"
  
  А если люди захотят спросить?
  Куда бабло девал Пиит?
  Поёт по телеку
  он каждый раз:
  "Ещё немного, скоро будет в самый раз..."
  
  Идеи..., старые идеи:
  Они внушают нам с борделей
  Кино и клуб, и ресторан
  и нет предела
  мечтаний вам...
  
  Пи..зы.
  Зае..ли: много пили, ели, врали.
  
  Мы смело в бой пойдем за Власть Советов и как один умрём в борьбе за это?
  
  (Россия в чеховском сортире,
  А если не довольны, то готовьте мыло)
  
  Дерьмократия с Свободой родила ещё урода.
  http://www.youtube.com/watch?v=NiPaC5Cm2t4&feature=related
  http://efimov.spbgau.ru/node/11
  
  
  љ Copyright: Пенхаус, 2011
  Свидетельство о публикации Љ211112700269
  Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Редактировать / Удалить
  Рецензии
  Написать рецензию
  Дерьмократию я часто называю демонократией, так точнее. А Маркса, думаю, зря так сильно ругаете, он все же ученый настоящий, диалектика практически пока неопровержимая, я часто пользуюсь его методами исследований, это сама природа, как идеальная компьютерная программа, в любом процессе его понимание причинно-следственных связей позволяет шаг за шагом продвигаться без особых ошибок. вот только намечтал дедушка лишнего - о всяких общественно-экономических формациях, а мы это неправильно поняли, начали забегать впереди паровоза. А ведь дедушка Маркс предупреждал, что до всего надо дорасти, все должно прийти естественным путем. Все, из-за чего Вы катите на Маркса, следует отнести к руководителям Парижской коммуны, их последователю придурку ленину, который под старость начал сожалеть о содеяном, попытался исправить свои бредовые деяния с помощью НЭПа. Вот только последователи бреда оказались сильнее и до сих пор бредЯт. Если под Марксом подразумевать Ленин - то интересно. С уважением, Николай. Жаль не назвали себя по имени.
  
  Николай Честнов 12.01.2012 23:56 • Заявить о нарушении правил / Удалить
  Добавить замечания
  Интересны 2 статьи
  1 статья:
  В.Н.Емельянов "Еврейский нацизм и азиатский способ производства", Москва, Самиздат, 1988 г.
  
  Неоазиатский способ производства (Foma Zamorski) / публицистика / Проза.ру - национальный сервер современной прозыПрозару
  авторы / произведения / рецензии / поиск / кабинет / ваша страница / о
  сервере
  сделать стартовой / добавить в закладки
  
  Неоазиатский способ производства
  Foma Zamorski
  К ВОПРОСУ О СОВРЕМЕННОЙ ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФОРМАЦИИ
  Способ производства является основой ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФОРМАЦИИ (ОЭФ).
  
  В ОЭФ входит и так называемая "надстройка", то есть политические, юридические,
  идеологические институты общества.
  
  На практике, употребление терминов способ производства и ОЭФ, по сути,
  оказывались почти синонимичными.
  
  В традиционном варианте марксистского исторического материализма выделялось пять
  способов производства:
  
  1. Первобытнообщинный (натуральное хозяйство, иногда с привлечением рабов из
  пленных);
  2. Рабовладельческий (раб составлял капитал, наряду с землей, строениями,
  орудиями труда и деньгами);
  3. Феодальный (крепостной крестьянин составлял капитал, но, однако, в отличие от
  раба, мог иметь семью, орудия труда, дом и семейное хозяйство);
  4. Капиталистический (превращение крепостных и рабов в лиц наёмного, свободного
  труда специалистов и постепенное наращивание, в связи с этим, скорости оборота
  капитала и международного разделения труда; однако в теневой экономике труд
  рабов применяется до сих пор);
  5. Коммунистический (капитал частных владельцев национализируется или
  конфискуется, и управляется уполномоченными на то лицами, то есть бюрократами).
  Этот способ производства основан, хотим мы этого или не хотим, на
  государственно-монополистическом бюрократическом капитализме с непременным
  присутствием государственной системы социальных гарантий воспроизводства рабочей
  силы, масштабы которой определяет бюрократия. По сути это неоазиатский способ
  производства, если использовать понятийный аппарат Карла Маркса.
  
  Длительное время в советской и зарубежной марксистской науке шли дискуссии о так
  называемом азиатском способе производства, который, по мнению, ряда
  исследователей, был характерен для восточных обществ на протяжении всего (или
  большой части) периода от первобытнообщинного до капиталистического способа
  производства. Об азиатском способе производства впервые упомянул Карл Маркс, но
  оставил его втуне, поскольку в Европе, за исключение России, его не было.
  
  В противоположность азиатскому способу производства в Европе имела место
  последовательность из рабовладельческого, феодального и капиталистического
  способов производства.
  В случае принятия идеи азиатского способа производства стройность марксистской
  концепции о способе производства нарушалась, так как каждому способу
  производства уже не соответствовала своя ОЭФ, поэтому идея азиатского способа
  производства отвергалась большинством философов, а поддерживалась в основном
  историками.
  
  В отличие от Европы и США в экономике старой России никогда не использовались
  иностранные рабы; сами же русские, будучи пленёнными, становились рабами вплоть
  до распада Золотой Орды, занимавшейся поставкой рабов в Европу и Азию.
  Использование крепостного (и рабского) труда в России возобновилось в 1929-1981
  годах.
  
  В связи с официальной отменой крепостного рабства в 1861 году в России на смену
  крепостному (феодальному) способу производства пришёл азиатский способ
  производства, при котором экономическую жизнь страны определяла царская
  бюрократия.
  
  Азиатский способ производства существовал в России до 1922 года и сменился
  многоукладной (смешанной) экономикой, просуществовавшей до 1929 года.
  
  С 1929 года и до сих пор в России имеет место неоазиатский способ производства,
  где власть бюрократии, однако, всё более ограничивается законом, а к принятию
  законов всё более привлекаются представители народа (особенно с 1991 года), а
  производительные силы общества стремительно развиваются (с 1928 года) как с
  привлечением отечественных, так и преимущественно иностранных технологий и
  знаний.
  
  Маркс писал давно, в основном изучая западноевропейскую экономику, и не смог
  увидеть тех общественных процессов, которые произошли после его кончины.
  
  Его идеи, разжигавшие революционные настроения у лиц наёмного труда, отчасти
  усугублялись им намеренно, как в "Манифесте коммунистической партии". Допущена
  заметная доля утрирования, не достойная настоящего учёного.
  
  В конце XIX и на почти всём протяжении XX века в России его теория
  воспринималась буквально, без корректировок (но лишь до 1929 года, когда начали
  массовую конфискацию малого и среднего бизнеса, включая крестьянские хозяйства),
  от части ввиду некоторых черт нашего русского характера - отсутствие чувства
  меры, максимализм, крайности отрицания, безответственность перед другими людьми
  и нациями, желание пустить всё на самотёк, на авось и небось: "Даёшь революцию!"
  и "Вперёд к коммунизму!"
  
  Прочие страны, устоявшие перед мировой революцией, использовали идеи Маркса
  осторожно и в целях корректировки социальной политики правительств. До полного
  абсурда, как мы, они не позволили себе дойти.
  
  Ошибок Маркс успел наделать пропасть.
  
  Он не учитывал роль налогообложения и роль нематериальных активов
  (интеллектуальную собственность) в кругообороте капитала, не хотел ничего
  слышать о пролетариате умственного труда и среднем классе, самым беспощадным
  образом поделил общество на два класса, пренебрегая четвёртым фактором
  производства - управленческими дарованиями предпринимателей и менеджеров без
  которых никакого прогресса бы не было.
  
  Однако его методология изучения общества продолжает приносить пользу и поныне.
  
  Пользуясь его методологией можно ещё раз отметить, что для современной России
  характерен НЕОАЗИАТСКИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА, также как и для прошедших советских
  времён.
  А как же капиталистический способ производства? - спросит меня читатель.
  Отвечаю. Капитализм есть способ существования любой экономики от
  рабовладельческой до самой современной, кому бы капитал не принадлежал -
  государству или частным владельцам или "смешанным" владельцам.
  Противоположностью капитализму является натуральное хозяйство.
  
  Если меня спросят, что такое тогда социализм, то отвечу, что социализм есть
  государственная система социальных гарантий, существовавшая в примитивной форме
  в первых веках новой эры и в развитой форме - в современных социальных
  государствах.
  
  Если меня спросят, был ли в СССР социализм в вышеназванной формулировке?
  Конечно, был. Но советский социализм был скуден ввиду неэффективности
  государственно-монополистического капитализма и жёсткого ограничения бюрократами
  доходов семейных хозяйств.
  
  Октябрьский переворот не дал России пройти эволюционным путём фазу расширенного
  капиталистического производства в прошлом веке и развитие капиталистического
  способа производства (когда в СССР капитал стал государственным) жёстко
  ограничивалось бюрократами (замуровывание инициативы индивидуальных
  экономических агентов).
  
  Однако в связи со значительным развитием производительных сил в СССР,
  осуществлённого с применением жестокого насилия со стороны бюрократии
  (электрификация, индустриализация, коллективизация, милитаризация, химизация),
  произошло видоизменение азиатского способа производства в неоазиатский.
  
  Пенхаус 16.01.2012 21:22 Заявить о нарушении правил / Удалить
  Нельзя забывать того, что в советское время существовал неокрепостной строй (с
  1929 по 31 декабря 1981 года; за период 1976-1981 гг. последние 50 млн. сельских
  жителей получили паспорта) и имело место государственное рабовладение (ГУЛАГ с
  1930 по 1960 год и военнопленные в период с 1941 по 1956 год).
  
  Эти страшные явления поддерживали дореволюционные феодальные производственные
  отношения, имевшие место до 1917 года.
  
  Для современного неоазиатского способа производства в России характерны:
  1. слабое разделение труда и связанная с этим сравнительно невысокая
  производительность общественного труда;
  2. значительная доля натурального хозяйства;
  3. недоразвитость института частной собственности;
  4. недоразвитость обмена достоверной информацией между верхами и низами;
  5. политическая деспотия как особый тип автократической формы правления.
  
  Неоазиатский способ производства, также как и азиатский, строится на
  патриархальном характере производственных отношений.
  
  При неоазиатском способе производства можно выделить два важнейших класса: лица
  наёмного труда и бюрократия.
  
  Лица наёмного труда формально свободны, но невозможность покупки городской
  земли, экономические ограничения со стороны бюрократии, сложное и противоречивое
  законодательство, душащее инициативу, и другие повинности в пользу государства и
  местной власти напоминают феодальную зависимость.
  
  Количество бесправных людей ("рабов") относительно мало, их используют не в
  крупном товарном производстве, а в теневой экономике - в качестве слуг и
  подсобных рабочих на стройках и на подпольных предприятиях лёгкой
  промышленности, в публичных домах и проч.
  
  Малых и средних предприятий сравнительно мало, к тому же торговля менее развита
  по сравнению со странами, где господствует свободное предпринимательство.
  
  В России повсеместно нарушается антимонопольное законодательство.
  
  Закрепленного законом или религией жесткого наследственного сословного или
  кастового деления нет, хотя на деле социальная мобильность низка. Миграция
  населения в поисках лучшего места под солнцем чрезвычайно затруднена.
  
  В силу неоазиатского способа производства и крайней неразвитости инфраструктуры
  в провинции половина населения России желает приехать в Москву, но нет денег, а
  половина из них, мечтая когда-нибудь закрепиться в Москве на время, предполагает
  уехать дальше на Запад.
  
  Известно, что 98% всех российских эмигрантов это жители провинции (где по сию
  пору стоят памятники "вождю мирового пролетариата"), а не Москвы...
  
  Хотелось бы добавить, что неоазиатский способ производства характерен для КНР,
  Японии, Кореи, Сингапура и прочих стран Азии.
  
  Здесь важна эффективность работы национальной бюрократии - её опытность,
  гибкость, желание сотрудничать с бизнесом во имя общей идеи процветания родины,
  что ведёт к высоким темпам оборота национального капитала.
  
  Можно отметить, например, что эффективность китайской бюрократии выше
  российской, но пока ниже японской или сингапурской.
  
  Командная экономика СССР до 1957 года была успешной, пока производство массовых
  товаров измерялось количественно (без учёта качества, в том числе точности
  изготовления, материалоёмкости, энергоёмкости, цены квалифицированного труда), и
  эффективность промышленной бюрократии в то время оказывалась весьма
  значительной.
  
  Однако в связи с либерализацией бюрократической власти и появлением новых задач
  модернизации производства во второй половине ХХ века эффективность управления
  стала падать из года в год, а скорость оборота капитала неотвратимо снижалась до
  тех пор, пока империя не развалилась.
  
  Советская бюрократия не справилась с задачей управления огромным унитарным
  предприятием.
  Фома љ 2009
  љ Copyright: Foma Zamorski, 2009
  Свидетельство о публикации Љ2911161289
  
  Пенхаус 16.01.2012 21:22 Заявить о нарушении правил / Удалить
  Код доступа
  время выхода в эфир - сб, 19:08
  Авторская программа Юлии Латыниной.
  
  Ведущие:
  фото (с) М.Алешковский Юлия Латынина журналист
  
  эфир
  
  Содержание
  комментарии (235)
  
  слушать (47:21)
  читать
  скачать (10.8 МБ)
  версия для печати
  
  14.01.2012 19:10
  Код доступа
  
  Ведущие:
  фото (с) М.Алешковский Юлия Латынина журналист
  
  Ю.ЛАТЫНИНА: Добрый вечер. Юлия Латынина, "Код доступа", +7 985 970-45-45. Наконец, обнаружилась причина, по которой падают наши космические спутники. Руководитель Роскосмоса господин Поповкин предположил, что это связано с воздействием с теневой для России стороны Земли. "Не хочется ни в чем обвинять, - господин Поповкин говорит, - но сегодня есть очень мощные средства воздействия на космические препараты, возможности применения которых нельзя исключить". Обратите внимание, вот есть американская ракета "Атлас", которая летает с российским двигателем РД-180. Еще раз: американская ракета "Атлас" летает на российском двигателе, одном из лучших, если не лучшем двигателе этого класса. Можно зайти на страничку Pratt & Whitney и посмотреть про двигатель. Вот, нет, чтобы американцам испортить этот двигатель у себя на стартовом столе или вообще сказать "Вот, кровавый режим Путина, не будем использовать двигатель РД-180". Кстати, по-моему, и Протон у нас летает в рамках International Launch. Так нет же, портят с помощью специальных аппаратов на обратной стороне Земли.
  НОВОСТИ
  
  Ю.ЛАТЫНИНА: Добрый вечер. Юлия Латынина, "Код доступа", +7 985 970-45-45. Вот это очень важный момент, потому что у нас очень любят в России говорить "сильное государство", и что такое сильное государство не очень понимают, потому что чиновники считают, что сильное государство - это такой кулак, который может раздавить всех. Вот, чем больше дают чиновнику взяток, тем сильнее государство.
  
  И еще одна история очень важная, которой я посвящу, наверное, практически всю передачу до конца, это письмо одного из моих читателей, мы его вывесим на сайте, потому что, естественно, не за глаза ж полемизировать с человеком. Человек пишет примерно следующее: "Неужели вы и вправду верите, что Америка - страна равных возможностей?" Вот это мне особенно понравилось. Такой, полемический зачин: "Неужели вы и вправду думаете? Кто же этого не знает?" Всегда неловко становится - ну, вправду, неужели ты не знаешь.
  
  Дальше корреспондент мой с гордостью поведал, что ушел из американской компании, когда узнал, что менеджеры зарабатывают в 6 раз больше его, специалиста. Дальше товарищ объясняет причину, по которой во всем мире люди теряют работу - это потому что олигархи, правящие миром, переводят производство в те страны, где оно дешевле. В этом, собственно, и заключается навязанная олигархами глобализация. В связи с чем мой собеседник предложил рецепт спасения мира от глобализации: "Мир спасется, если ни один руководитель компании не будет зарабатывать более, чем в 2 раза больше, чем рядовой сотрудник". По его мнению это совершенно недостаточно, т.к. ни один человек не стремится бездельничать, а все стремятся к самореализации. Это, правда, противоречит его собственному примеру, потому что он-то вместо того, чтобы стремиться к самореализации, взял и ушел.
  
  Вот, китайская культура в свое время была основана на классе чиновников, которые знали, что низкий человек думает о выгоде, а благородный муж - о справедливости. Чиновничество служило социальным лифтом, но очень часто по мере роста коррупции лифт переставал работать, начиналось огромное количество (НЕРАЗБОРЧИВО) и даже (НЕРАЗБОРЧИВО), сдавших экзамены, но не пошедших на госслужбу. Зарабатывать деньги было ниже их достоинства, благородных людей - образовывался такой класс люмпен-бюрократии частично из, действительно, талантливых людей, частично из неудачников завистливых. Вообще, люмпен-бюрократия знала, что в счастливые времена благородные мужи служат при дворе, а в смутные они в лесах и горах, и, разумеется, все они как и мой корреспондент считали себя благородными мужами, претендовали, по крайней мере, на статус первого министра. И в итоге именно эта люмпен-бюрократия очень часто оказывалась во главе великих народных восстаний, которые, собственно, были причиной гибели практически всех великих китайских династий.
  
  Пенхаус 16.01.2012 21:28 Заявить о нарушении правил / Удалить
  Классический пример, правда, уже XIX века - это такой Хун Сюцюань, который много раз проваливался на госэкзаменах, а потом начитался книжек о христианских миссионерах. Потом ему начали являться видения, потом, собственно, началось восстание тайпинов, которое Хун Сюцюань возглавил. И это я к тому, что умонастроения левой интеллигенции очень сильно напоминают вот этих китайских Сюцюаней, такие вот леволиберальные Хун Сюцюани, люди, по каким-то причинам отторгнутые экономикой. И, вот, человек, который с гордостью рассказывает, что он ушел, потому что его начальник зарабатывает в 6 раз больше, ведь он либо врет (его просто выперли), либо говорит правду и тогда он неадекватен, потому что человек может думать либо о самореализации на работе (тогда ему все равно, сколько зарабатывает начальник), либо о том, что начальник зарабатывает в 6 раз больше - тогда он ставит себе задачу стать начальником. Вот эти люди, собственно, придумывают теорию, почему они такие хорошие сидят без работы, а зарабатывают не столько, сколько бывший начальник.
  
  И, вот, почему я так буду говорить об этой теме? Вот, нам говорят, что "Оккупируй Уолл-Стрит" - это что-то новое. Проблема заключается в том, что эта идеология стара как мир, она доминирует во всех архаических обществах, является причиной их отсталости. Это как с коммунизмом. Вот, в XIX веке, когда слово "прогресс" стало модным, Карл Маркс создал прогрессивную теорию о том, как должно быть в будущем построено общество. Посмотришь, допустим, на инков, одно из самых тоталитарных государств мира, и увидишь, что там был полный коммунизм - не было денег, не было частной собственности, а вместо денег был учет и контроль, вместо частной собственности были государственные амбары. Вот такой город сохранившийся, Мачу-Пикчу - это такой, знаете, концлагерь, единственный город, который я видела, в котором отсутствует базовое понятие дома, потому что в выстроенном по единому плане городе с каменными стенами и каменными мостовыми, в принципе, непонятно: вот эта стена огораживает дом, который является частью квартала, или комнату, которая является частью дома? Коммунизм был такой, что девушек и парней строили в 2 шеренги друг напротив друга и женили. Следствие - был тотальный технологический застой, мгновенный крах государства при столкновении со 160-тью европейцами.
  
  Смотришь на Египет с фараоном, понимаешь, что это не рабовладельческий строй, это коммунизм, потому что все рабы-то не в частной собственности - они в государственной собственности и строят пирамиды. Смотришь на Оттаманскую Порту, задумываешься о причинах отсталости Европы, и в первую очередь это туманный статус частной собственности. Фактически страна - в ней вся собственность принадлежит местному секретарю ЦК, который называется султаном, естественно, борется с коррупцией, рубит головы визирям предыдущего султана, которые, естественно, воровали, потому что других способов обогащения в мире, где собственность условна, нету кроме воровства.
  
  И дальше возникает вопрос, почему этот общественный строй фараонов и инков, по сути, говорит "Строй стадо павианов, в котором альфа-самец доказывает свою власть, забирая банан у любого сильного самца и отдавая его иногда слабым". Вот, почему этот павианье-фараонье устройство общества и называется прогрессивным, а когда, собственно... Оно архаично. А ответят новые слова на старые мотивы. Просто раньше, когда идеализировали прошлое, говорили "Надо вернуться к золотому веку", а когда стало принято идеализировать прогресс, вот, павианы и фараоны ринулись к нам в виде единственно верного учения.
  
  Вот, "Оккупируй Уолл-Стрит" - то же самое. Я прежде всего повторю за Фергюсоном одну очень простую мысль, которую он высказывает (НЕРАЗБОРЧИВО). Вот, если люди так протестуют против Уолл-Стрит, следовало бы ожидать, что те страны, где Уолл-Стрит нет, гораздо лучше живут, чем те, в которых он есть. И следовало бы ожидать, что в тех странах простому человеку легче получить кредит под более низкие проценты. Но (НЕРАЗБОРЧИВО), как известно, обратное. Бангладеш или Вьетнам, где финансовых рынков нету, беднее, чем те страны, где финансовые рынки есть. И в тех странах, где финансовых рынков нет, кредит под 6 или 7 процентов, или 12 получить невозможно - там зато кредит можно получить под 25% в неделю, там, 11 миллионов сложного процента в год, причем, с последующей продажей, рабством и детей для покрытия кредита. Причем, это касается не только современности, но и зарождения капитализма - вот, в Испании финансовых рынков не было, Испания обеднела. В Англии, Голландии было, Англия и Голландия обогнали Испанию по развитию. В Испании из-за отсутствия финансовых рынков все стремились преуспеть, став священниками или чиновниками, отсюда гигантский бюрократический класс. В Англии и Голландии легко было получить доступ к кредиту, люди становились предпринимателями. Собственно, то же самое и в современной России: доступ к кредиту получить трудно, человек думает "Ах, стану ли ка я там следователем Карповым, опером Кузнецовым, сразу же в первый год потрачу миллион долларов".
  
  
  
  Пенхаус 16.01.2012 21:29 Заявить о нарушении правил / Удалить
  То есть вот это первое. Нам почему-то говорят, что это очень свежая идея "Долой Уолл-Стрит". Давайте посмотрим по истории человечества, насколько она свежа. Ну, вот, посмотрим на архаическое общество, где-нибудь Центральная Африка, где до сих пор считается, что если у тебя урожай больше в некоторых местах, значит, ты украл духа урожая у соседа, ты - вор. Вот, Меланезия, начало XX века, система бигменов. Организована очень просто: все равны, вождей нет, человек имеет право накапливать, но при условии, что он потом раздаст. Вот этот человек называется "бигменом". Вот, он год выращивает урожаи, свиней, так и быть ему позволяют накопить при условии, что в конце года устроит пир и все раздаст. Точка. Если не раздаст, найдут способ отобрать. Причем, понятно, что это не нетрудовые доходы у человека, больше потому, что он больше вкалывал. Общество позволяет ему вкалывать при условии, что он все раздаст, потому что тогда он поменяет собранный урожай на влияние. Какой выход из этой ситуации для человека, у которого больше? Ответ: стать вождем. Вот, кто становится вождем, просто дает своим воинами и у всех остальных отбирает. Причем, это поразительно, что все традиционные общества находят всегда повод для неприязни к богачам, то есть к тому человеку, который такой же, как ты сам, только у него больше денег. Как только большее количество денег сменяется знатностью рода, сразу же неприязнь заменяется сакральным почтением - деньги внушают зависть, сила внушает любовь.
  
  Поднимемся повыше, посмотрим, как было устроено общество, скажем, в Древних Афинах. Очень похоже с точки зрения экономики на Меланезию: налогов не было, вместо них были литургии, то есть добровольные взносы богатых граждан на разные общественные обязанности. При такой социальной организации вкладывать деньги в народную любовь, а, вот, деньги вкладывать в производство было опасно. Кстати, Сократ в Афинах был, а Билла Гейтса не могло быть и не было.
  
  Прагматичный Рим. Частная собственность в отличие от Греции гораздо в большем почете. Вообще Римское право в своем четком определении частной собственности просто поразительное исключение. Но если вы посмотрите, как римляне относятся к накоплению богатства, скорее отрицательно. Лидирующее понятие в их культуре - слава. Кто стяжает славу, тот герой, кто стяжает богатство, ну, вот, с ним что-то не то. При этом богатство не вызывает отторжения, когда сопровождается знатностью рода, большим количеством клиентов, пользовавшихся поддержкой и милостью патриция. Отторжение вызывают именно (НЕРАЗБОРЧИВО), то есть те, у кого деньги есть, а власти нету. Тот же принцип действия: кто завидует богатому, тот пресмыкается перед сильным. Но тем не менее Римская империя порождает гигантское количество, все-таки, богатства и происходит крах под тройным гнетом варваров, христианства и бюрократии.
  
  Вот посмотрим, какими мотивами руководствовались все 3 силы, разрушившие одну из самых великих империй в истории человечества. Христианство с социально-экономической точки зрения (я сейчас не говорю о духовном грузе), вот, чистый коммунизм. Христианство - религия нищих и неимущих точно так же, как сейчас религией неимущих является социализм. Живут ранние христиане общинами, частной собственности нет. Там, легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в царство небесное. Как же богатеют богатые, если не путем завладения вещами, принадлежащими всем? Это не Карл Маркс, это Василий Великий, IV век. Всякий собственник - либо вор, либо наследник вора. Это не Продон, это XI-й век, Цезарий Гейстербахский. Кто не даст другим своего имения, тот убийца и душегуб. Не отнимать у других их собственности - это им еще мало. Нельзя считать себя невинным, пока удерживаешь для себя блага, созданные богом для всех. Это, опять-таки, не социальные сети и не движение "Оккупируй Уолл-Стрит", это VI-й век, Григорий Великий.
  
  (НЕРАЗБОРЧИВО) германскими варварами. Будете смеяться: тоже социальная справедливость. "А это несправедливо, что богатые и ленивые римляне обладают столькими богатствами, а мы, люди сильные, храбрые не имеем, где головы приклонить". Атаульф, родственник разграбившего мир Алариха. А римская бюрократия, будете смеяться, она тоже заботилась не меньше чем Обама о социальной справедливости. Вот, во времена республики братья Гракхи ввели в обычаи тогдашнего Алфера бесплатную раздачу хлеба. Император отменил многие завоевания во власти кроме этого. Раздачи распространялись, наоборот, и на другие города империи, к III веку количество хлеба, которое раздавали, было так велико, что целые провинции, тот же Египет не могли продавать хлеб на рынке, пока не выполнят продразверстки. То есть вот 3 вида искателей социальной справедливости - варвары, бюрократы и христиане. Ухайдакали империю.
  
  А что случилось с церковью после того, как она (вот, всякий собственник либо вор, либо наследник вора) эту империю разрушила? Ответ: как и ЦК КПСС, она разбогатела. Реакцией на это очевидное несоответствие между порицанием стяжания и вызывающей бесстыдной роскошью стала реформация. Причем, удивительно, что, опять же, с социально-экономической точки зрения и реформаторы, и их предшественники - социалисты. Это из нас и нашего труда происходит все, чем они поддерживают свою роскошь, и дела не пойдут в Англии как надо, пока все не станет общим. Это Леверель и Джон Болл, XIV-й век, табариты. В 1420 году вносили в список смертных грехов торговлю, но при этом со спокойной совестью жили за счет грабежа.
  
  Анабаптисты до того, как стать мирными стяжателями, строили в Мюнстере маленькую Камбоджу с казнями на площадях и обобществлением жен. Я даже хочу напомнить, что отцы-пилигримы, высаживаясь в Плимуте, не собирались основывать империю, они собирались основывать коммунизм.
  
  Вот другой конец мира, Китай. Мы видим примерно ту же картину, что в мире. Только разница, если в Риме главным являлось не стяжательство, а воинская доблесть, то в Китае приматом являлось не стяжательство, а мудрость чиновника. Государство терпело богатство, не более, отношение китайской бюрократии к людям, которые наживают деньги, колебалось в некоем идеологическом диапазоне, крайне правой границей которого является Конфуций - вот это самое, низкий человек думает о выгоде, благородный муж думает о справедливости. Еще раз подчеркиваю, правая граница. А крайняя левая - это школа Фодзя, это книга (НЕРАЗБОРЧИВО), согласно которой главная задача государства - создание сильной армии, для создания сильной армии необходимо сильное крестьянство, а, вот, торговцы - это паразиты.
  
  А теперь, собственно, о чем я хочу сказать? Первое, ребята, не надо рассказывать нам, что "Оккупируй Уолл-Стрит" и, наконец-то, мы тут начали бороться против спекулянтов и финансовых богачей - это что-то новое. Это еще с тех пор, когда главный павиан отнимал банан у сильного и отдавал слабому. Это абсолютно архаическая черта человеческой психики, восходящая к нашим животным и примитивным корням. Вся история человечествам там, где в ней есть прогресс, представляет из себя преодоление. - это идеологии. Вот, прогресс с социальной точки зрения заключается в том, что вот этот архаический архетип говорит нам "Усё должно быть общее". Если урожай лучше, значит, ты украл духов урожая. Ответ: нет, должна быть частная собственность. Вот этот архаический архетип нам говорит: "Деньги просто давать нельзя - это ростовщичество". Нет, должны быть финансовые рынки. И вот поразительно, что каждый акт тотального регресса или отставания связан с новым приходом этой идеологии, там, в лице варваров, в лице религии. А, вот, несправедливо, что римляне богаты, всякий собственник - вор. На доброе тысячелетие мир проваливается в мечту, там, "мы наш, мы новый мир построим" - бац, и красные кхмеры, и так далее.
  
  И вот в этом смысле меня поражает некое тотальное несоответствие между современным миром, который растет вперед, и всей этой идеологией времен меланезийских дикарей, обучившихся пользованию социальными сетями, таких люмпен-интеллектуалов. И я говорю об этом подробно, потому что, на мой взгляд, в том, что произошло в России, огромная вина и российской интеллигенции. Ну, понятно, что я сейчас не обсуждаю вину путинской бюрократии и так далее, и так далее. Но, вот, как только в России начался капитализм и нам начали разъяснять, что вот Фридман, вот Дерипаска, вот яхта Абрамовича, почему он не раздаст свою яхту... Потому. У меня очень много претензий там к членам кооператива "Озеро", потому что все члены кооператива "Озеро" стали миллиардерами, а как-то никто кроме них за время правления Путина миллиардером не стал из нечленов кооператива. Вот у меня сейчас очень много претензий к Олегу Дерипаске, потому что нехитрое искусство брать государственные кредиты и за счет этого спасать свою компанию, сколько бы денег она ни была должна. Вообще мы видим, что сейчас в России все олигархи, которые когда-то сделали себя сами, стали близкими к власти, потому что иначе не выживешь. Вот, Прохоров стал близким власти через кандидатство в президенты, Вексельберг возглавил модернизацию. Но это понятно, да? В обществе, где условием ведения бизнеса является доступ к уху, то есть возможность добежать первым до уха Путина и прошептать что-то про себя или про своего конкурента, вот они выбирают... Кстати, Прохоров выбрал такой способ доступа к уху. Ну, как-то у меня нет к ним претензий, когда Дерипаска там 15 лет назад спал около (НЕРАЗБОРЧИВО), чтобы восстановить производство. И когда вместо того, чтобы думать о том, что Россия движется пусть с большими задержками, но по правильному пути так же, как она двигалась в 1913 году. Что, Россия растет необыкновенно, что, в ней происходит реструктуризация экономики? И это единственный способ правильного регулирования экономики, потому что все другие способы хуже, чем деньги. Другой способ регулирования экономики - это власть. Он гораздо хуже. И нам вдруг вместо этого стали говорить: "Ах, вот, почему они делят государственную собственность?" Да потому что это самое выгодное. Вот, почему вода течет вниз? Потому что она течет к центру тяжести. Вот, вода течет вниз, а предприниматель всегда будет делать то, что ему выгодно.
  
  Пенхаус 16.01.2012 21:29 Заявить о нарушении правил / Удалить
  
  
  Вольная фантазия на тему 2013+. 1-я серия
  6 ЯНВАРЯ 2013 г. ГЕОРГИЙ САТАРОВ
  
  ЕЖ
  
  
  Граждане из разряда 12+ знают, что невинный флирт не обязательно заканчивается бурным романом, как впрочем, и за последним не автоматически следует счастливая семейная жизнь. И, вообще, эта жизнь (не только семейная) устроена сложнее, чем кажется. В силу сего общего обстоятельства предреволюционная ситуация, о которой я писал в предыдущей статье, не обязательно разрешится революцией. Возможны и другие варианты. Однако не следует предаваться отчаянию и полагать, что все совершенно неопределенно. Даже в такой неустойчивой ситуации есть опорные точки с высокой предсказуемостью. Ну, а остальное можно дофантазировать, чтобы не было скучно. Начнем.
  
  Любой режим, приходящий на смену путинскому, для своей символической легитимации должен будет выстраивать контраст по сравнению с опостылевшим предшественником. Есть две логические возможности для такого контраста. Первый - демократический: при Путине был дефицит демократии, а вот у нас будет демократия. Второй - Путин всех распустил, а мы вот наведем полный порядок; это будет настоящая диктатура, скорее всего - военного толка. Но оба указанных варианта будут объединять минимум три общие черты.
  
  Первая - информационная среда; она будет переполнена разоблачениями путинского режима, его героев и самого Путина, в первую очередь. Мне давно довелось об этом писать, но рискну повториться. Пресса путинского периода не была богата на разоблачения времен ельцинской эпохи; отделывались лишь общими междометиями о "ельцинском хаосе" и "лихих девяностых". Тому есть две очевидных причины. Первая: ничто не мешало прессе разоблачать что-либо, включая самого президента, пока Ельцин занимал президентский пост. И потому не было особой доблести заниматься этим позже: что-нибудь новое сказать было трудно, если, конечно, не фантазировать. Вторая причина: попытки писать что-либо правдиво-конкретное о "ельцинском хаосе" были чреваты риском сравнений с путинским режимом, который, конечно, сравнений не хотел.
  
  Иное дело - постпутинский период. Все, что сдерживало журналистов до него, падет, и накопленная ненависть и желчь людей, которым затыкали рот, вырвется наружу. Возникнет не просто мода на разоблачения путинской эпохи, но даже конкуренция. Можно представить себе, сколько, например, напридумывает про Путина Мамонтов, если его допустят где-нибудь до эфира. Леонтьев и Шевченко будут, насупив брови, рассказывать известное только им: Путин - глубоко законспирированный шпион ЦРУ, завербованный еще во время своей бесславной службы в Восточной Германии. Проханов же на "Эхе Москвы" с пеной у рта будет красочно объяснять, что Путин - посланник самого Дьявола на Земле с поручением погубить Россию.
  
  В своем интервью газете Sunday Times, данном в "Лефортове" и перепечатанном "Российской газетой", Сурков расскажет, как он защищал от ФСБ ассоциацию "Голос"; и что главной его миссией в Кремле и правительстве было устроение гражданского общества как фундамента демократии; и что термин "суверенная демократия" он придумал только для того, чтобы сберечь зачатки демократии в России. Не меньшей сенсацией станет и линия защиты Володина при решении вопроса о мере пресечения. Адвокаты будут требовать подписки о невыезде, поскольку Володин занимался экономической деятельностью. На вопрос судьи, почему коррупция должностного лица является экономической деятельностью, будет дан следующий ответ: раз коррупция, согласно международной системе национальных счетов, засчитывается в ВВП, то коррупция является экономической деятельностью, ибо вносит свой вклад в национальное богатство.
  
  Собственно именно широкомасштабная борьба с коррупцией как средство выстраивания контраста станет второй общей чертой и для демократического, и для автократического постпутинских периодов. Естественно, будут некоторые различия. Например, диктатура будет концентрироваться на преследованиях коррупционеров, на изъятии незаконно нажитой собственности, на массовых публичных процессах. Границы будут перекрываться. Успевшие ускользнуть станут объектами требований экстрадиции, а те, кто избегут ее, окажутся жертвами спецопераций. По стране прокатятся волны собраний трудящихся, требующих суровых наказаний коррупционерам. Не останутся в стороне и лучшие представители творческой интеллигенции во главе с Михалковым со своими воззваниями. Этого развлечения хватит населению на два-три года как минимум. И только правозащитники с риском для репутации будут занудно требовать законности при преследовании коррупционеров. За года два общая коррупционная волна будет сбита до мелкой ряби. Потом, если диктатура еще продержится, начнет возрождаться верхушечная коррупция при жесточайшей борьбе против низовой коррупции с участием многочисленных добровольцев-дружинников. (Не удивляйтесь, что я так охотно пишу про диктатуры: они довольно предсказуемы.)
  
  Третья общая черта выстраивания контраста с путинским периодом - мода на скромность и аскезу. Гламур станет подтверждением опасной приверженности растленному путинизму. От гламура останется лишь мода на деловой стиль одежды приглушенных тонов. Подмосковные власти (как впрочем, и власти в других небедных регионах) столкнутся с проблемой огромного количества проданных за бесценок особняков. Владение ими станет не просто опасным саморазоблачением, но и невыгодным вложением из-за огромного налога на роскошь. Правда, расцветет благотворительность, которую демократы стимулируют налоговыми льготами, а диктаторы - тотальной пропагандой и принудиловкой. В последнем случае возникнет мода на скромные отечественные машины, а при демократах произойдет постепенное таяние на автострадах роскошных внедорожников. Изменится стилистка телеканалов. Место мыльных опер из жизни богатеев займут многосерийные экранизации классики и культурно-просветительные программы. Диктатура сделает ставку на массовый спорт и передачи "Умелые руки". Начнут появляться романы и кинофильмы о борцах с гнусным путинским режимом, рисковавших всем в те темные годы. Особенно будут популярны сюжеты "а-ля Штирлиц" про борцов, работавших внутри администрации президента или в правительстве (про депутатов никто не поверит).
  
  Есть еще общие черты разных сценариев, не связанные с проблемой контраста. Например, и демократы, и диктаторы первым делом выпустят из тюрем политзаключенных. Будет долгий праздник, они будут с триумфом выступать в разных общественных местах по всей стране, но достойного места в новой жизни себе не найдут, включая Ходорковского и Лебедева.
  
  Читатель может спросить: а как узнать, что это все вообще действительно начинается? Не очень трудно предугадать. Скорее всего, путинское ощущение надвигающейся катастрофы выразится в том, что резко участятся его зарубежные поездки с одновременным ростом сроков и числа сопровождающих лиц. Причина очевидна: из России легче удирать, если ты находишься вне ее пределов. Но будут подготовлены пути отхода и на случай нахождения Путина в России, поэтому ему, бесспорно, удастся улизнуть из страны, если вдруг что случится. В его безопасности заинтересованы очень многие, потому будут охотно помогать исчезнуть из страны. Одновременно растворятся в зарубежье путинские олигархи и наиболее близкие сановники. А Медведев не успеет. Просто до него никому не будет дела.
  
  
  Продолжение следует
  
  Фотография Марии Олендской / ЕЖ
  
  военный переворот
  10 ЯНВАРЯ 2013 г. ГЕОРГИЙ САТАРОВ
  
  ИТАР-ТАСС
  
  
  Давайте так. Я буду оперировать только сохранившимися в архивах информационными сообщениями. Иногда буду вставлять свои комментарии, чтобы вы лучше вспоминали и понимали происходившее.
  
  9:12, 9 октября 2013 г. "Утренний разворот" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Матвей Ганапольский: "...Я вынужден начать с информации, которая два часа назад прошла по каналам агентства "Интерфакс". Вот она. Сегодня ночью в Лефортово, в тюремном изоляторе, скончался один из подследственных, проходивших по делу "о беспорядках 6 мая прошлого года на Болотной площади". Он содержался там более полугода. Как написано в сообщении... сейчас... "причиной смерти стали осложнения, вызванные длительной голодовкой". Мы перед эфиром посоветовались с Татьяной Фельгенгауэр, моей соведущей, и решили: не будем мы устраивать никаких голосований, ни "кто виноват", ни "что делать". Ну что тут голосовать... итак все ясно. Мы уже видели, что с утра творится в сетях. Это даже несопоставимо с декабрем прошлого года, когда, помните, они голосовали там свой очередной преступный закон. Мы просто будем принимать ваши звонки, дорогие радиослушатели. Мы хотим послушать вас. Вон, телефон уже раскалился..."
  
  12:02. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Диктор: "Как сообщают наши корреспонденты, у здания Следственного комитета сейчас находится более сорока пикетчиков. Большая часть транспарантов содержит одну надпись: "Убийцы". Рядом расположились две машины московской полиции и группа полицейских во главе с подполковником. Полиция не препятствует пикетирующим.
  
  Как стало известно радиостанции "Эхо Москвы", инициативная группа готовит заявку в мэрию Москвы о проведении 19 октября шествия и митинга. Основные требования митингующих: "Долой преступную власть", "Путина в отставку".
  
  22:00. 16 октября. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Диктор: "Только что нам сообщили организаторы протестной акции 19 октября: согласован маршрут шествия и митинга. Шествие пойдет по знакомому маршруту от Пушкинской площади до площади Сахарова. Митинг состоится на внешней по отношению к Садовому кольцу части площади. Начало шествия в 12 часов дня. Организаторы пошли на этот предложенный мэрией вариант в обмен на возможность сохранить первоначально заявленную численность в 100 000 человек".
  
  21:47. 18 октября. Лента "Фейсбука". Пост Александра Рыклина.
  
  "Только что пришли со Щенком с прогулки. Идем, смотрим - у сарая мужик стоит к нам спиной и, извините, ссыт. А мы с Щенком этого не любим. Подходим.
  
  Я: Мужик ты че? До дома не мог донести?
  
  Он: Не мог, жена не пускает.
  
  Я: А чего так?
  
  Он: Да орет все: "Если завтра не пойдешь, я тя ваще домой не пущу! И детям все расскажу, какая ты гнида путинская".
  
  Я: А ты?
  
  Он: Да я иду.
  
  Я: Так че она?
  
  Он: Да бесится. Парня ей жалко, а сама пойти не может.
  
  Вот такой разговор состоялся.
  
  Так что до завтра, дорогие мои. До встречи на Пушкинской".
  
  11:00. 19 октября. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Студия: "Елена, Вы в эфире".
  
  Корреспондент: "Да, спасибо. Вы не поверите! Здесь какое-то столпотворение! Еще до того, как начали пропускать через рамки, площадь была переполнена. Тысяч двадцать, не меньше. Сейчас уже пропускают, но народу еще больше. Это при том, что число рамок увеличено почти вдвое".
  
  Студия: "Елена, оставайтесь на площади. Мы ждем Вашей информации о численности, когда начнется шествие".
  
  Корреспондент. "Конечно. Но вряд ли к двенадцати все пройдут".
  
  13:04. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Студия: "Елена, мы Вас слушаем".
  
  Корреспондент: "Спасибо. Примерно минут пятнадцать назад площадь начала пустеть, сейчас через рамки проходят последние, наверное, опоздавшие".
  
  Студия: "И какие данные у МВД?"
  
  Корреспондент: "Я последний раз минут пять назад подходила - было чуть больше 130 тысяч".
  
  Студия: "Сколько!?"
  
  Корреспондент: "Чуть больше 130 тысяч. Ну, сейчас человек на сто больше - последние проходили".
  
  Студия: "Спасибо, Елена. Через час нам наверняка скажут о своей оценке организаторы митинга".
  
  14:32. Телеканал "Дождь". Трансляция с площади Сахарова.
  
  Ведущий митинга: "Дорогие друзья, от имени организаторов я приношу вам свои извинения за задержку с началом митинга. Просто люди все подходят и подходят. Вы уже знаете, наверное, что на Пушкинской площади насчитали официально больше 130 тысяч нас. Но это только там, а сколько подходило на Трубной, на Тургеневской. По нашим самым скромным оценкам нас сейчас уже больше трехсот тысяч человек. А москвичи все идут, мы знаем, идут и едут. Едут из Подмосковья, из Серпухова, Пущина, Черноголовки, других городов, двигаются на машинах и автобусах, едут на электричках. Какой-то нескончаемый поток. Мы уже ведем переговоры с полицией, чтобы перекрыли Садовое кольцо и мы могли занять всю площадь Сахарова от Каланчевки до Тургеневской площади. Я только прошу всех соблюдать спокойствие. Мы работаем в тесном контакте с полицией. У нас полное взаимопонимание. Вы можете быть уверены, что все будет организовано лучшим образом".
  
  14:45. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Диктор: "Нам только что стало известно об инциденте, происшедшем более получаса назад на Дмитровском шоссе недалеко от въезда в Москву. Четыре машины ГИБДД предприняли попытку остановить колонну легковых машин и четырех автобусов, направлявшихся в Москву. В результате три из четырех машин были перевернуты, а сотрудники ГИБДД успели исчезнуть с места инцидента. По предварительным данным, аналогичное происшествие произошло на Каширском шоссе в районе метро "Домодедовская".
  
  Комментарий автора: К тому моменту, как эта информация пошла в эфир, из центральной части Москвы начали исчезать патрульные машины ГИБДД вместе с сотрудниками, дежурящими на улицах. Движение, впрочем, продолжалось нормально везде, где не перекрывали улицы.
  
  15:34. Телеканал "Дождь". Трансляция с площади Сахарова.
  
  Ведущий: "Друзья, внимание. Важная информация. Представители московской полиции только что сообщили нам, что из оцепления митинга исчезли все представители ФСБ. Кроме того, из оцепления начался отвод частей Внутренних войск, переодетых полицейскими. Вместо них в Москву по приказу Путина уже вводится моторизованный полк Дивизии имени Дзержинского с полным боекомплектом. По вашему настоянию оргкомитет принял решение организовать движение в сторону Кремля. Наши товарищи, все еще прибывающие в Москву, концентрируются сейчас на Калужской площади и на площади Восстания. Они пойдут своими двумя колоннами. Те из вас, кто стоит сейчас ближе к Тургеневской по ту сторону Садового кольца, пойдут колонной по Мясницкой. Вы же, кто стоит по эту сторону, разобьетесь на две колонны, которые развернутся направо и налево по Садовому кольцу. Вы увидите сейчас на Садовом два транспаранта, справа и слева. Нужно следовать за ними. Полиция начинает перекрывать движение для обеспечения наших маршрутов. Мы просим вас соблюдать спокойствие и порядок. Помните, что только здесь нас уже более пятисот тысяч. В начале колонн будут идти представители оргкомитета. Перед нами будут двигаться машины московской полиции, чтобы предотвращать столкновения. Если увидите там машины ГИБДД, не трогайте их, пожалуйста. Помните: полиция на нашей стороне. Координируйте с ними все свои действия".
  
  Комментарий автора: К этому моменту Путин уже находился в готовящемся к взлету лайнере на одном из подмосковных военных аэродромов вместе с несколькими приближенными и небольшой стайкой олигархов путинского призыва. До этого он дал команду ввести в Кремль спецназ ГРУ (24-я обсн). Моторизованный полк дивизии Дзержинского двигался к центру Москвы, чтобы занять оборону вокруг Кремля.
  
  17:00. "Новости" на радиостанции "Эхо Москвы"
  
  Диктор: "Наши корреспонденты сообщают с улиц и площадей Москвы. Митингующие общим количеством до миллиона человек концентрируются сейчас на Красной площади, на Васильевском спуске, на Боровицкой площади. Движение к Кремлю, организованное при поддержке московской полиции, проходило без инцидентов и столкновений".
  
  17:52. Радиостанция "Эхо Москвы". Прямое включение с Боровицкой площади.
  
  Студия: "Татьяна, мы Вас слышим, Вы в эфире, говорите. Что у Вас происходит?"
  
  Корреспондент: "Слушайте! Это исторический момент! Пару минут назад раздвинулись закрытые раньше Боровицкие ворота и к нам двинулись три человека. Один явно генерал в обычной форме и два офицера в полевой форме, я не вижу сейчас знаков различий. Они приближаются. Я попробую протолкнуться поближе. Там прессы нету у въезда, так плотно стоят. Так, начали говорить. Не слышно? Я буду пересказывать. Только не перебивайте.
  
  Ага, генерал говорит: Путина нет. Он с частью своей своры летит на самолете в Европу, похоже - в Италию. Связи с ним нет. Медведев в своей резиденции. Заперся в бане и на связь не выходит. Также нет связи с руководством Думы и Совета Федерации. Поэтому приказом Министра обороны на территории России введено чрезвычайное положение сроком на три дня, а также особый режим управления с участием гражданских лиц в Москве и Петербурге, где тоже огромный митинг. Войска приведены в состояние полной боевой готовности и готовятся к патрулированию во всех крупных городах, чтобы предотвратить беспорядки. Полк дивизии Дзержинского приказом министра Внутренних дел передан в подчинение военных и приступил к охране зданий информационных служб и официальных зданий.
  
  Они, эти генералы, уполномочены предложить митингующим делегировать своих представителей для переговоров. Нужно готовить срочно обращение к стране и планировать ближайшие шаги. Еще две такие же группы вышли на Красную площадь и на Васильевский спуск. Просят выделить четверых человек отсюда, с Боровицкой.
  
  Все, там какое-то шевеление впереди. Четверо пошли, по-моему, из оргкомитета".
  
  Студия: "Спасибо, Татьяна. Ну, вы все слышали..."
  
  22:00. Прямое включение из одного из залов в первом корпусе Кремля недалеко от президентского кабинета. Работают все основные каналы радио и телевидения. Выступление представителя группы переговорщиков.
  
  Ольга Романова: "Дорогие друзья, сограждане. Два с половиной часа назад здесь начал работу Круглый стол переходного периода - временный орган власти, который в течение ближайшего года будет осуществлять высшее руководство жизнью страны, пока не будут сформированы новые законные органы власти. В состав КСПП вошли двенадцать представителей оппозиции и по три представителя Министерства обороны, МВД и обновляемого состава правительства. Новый состав правительства будет представлен завтра утром.
  
  Своим первым декретом КСПП объявляет о досрочном прекращении Владимиром Путиным полномочий президента в силу нелегитимности президентских выборов и совершенных им преступлений против России. До особого распоряжения приостановлена работа Думы, Совета Федерации и Конституционного Суда. В субъекты федерации направляются военные комиссары КСПП с особыми полномочиями. В их число входит и обеспечение немедленного освобождения политических заключенных по списку, который сейчас готовят эксперты и консультанты КСПП. Арестована верхушка руководства Следственного комитета. Последний передан под управление Прокуратуры во главе с новым Генеральным прокурором. Военной прокуратуре дано поручение по пересмотру дел против незаконно осужденных предпринимателей. До окончания этой работы все заключенные в местах лишения свободы и изоляторах временного содержания, проходящие по списку статей, сформированному КСПП, отпускаются на свободу под подписку о невыезде. Эксперты и консультанты КСПП готовят к утру список законов, не подлежащих применению, который будет передан в суды всех инстанций.
  
  Приостановлена работа всех подразделений ФСБ, кроме служб связи и пограничных служб. В настоящий момент подразделения ВДВ и морской пехоты берут под контроль все помещения, принадлежащие ФСБ. Усилен пограничный контроль в аэропортах и на вокзалах, чтобы предотвратить бегство преступников из России. Также готовятся юридические и дипломатические шаги по экстрадиции преступников, успевших бежать из России, а также возврату незаконно нажитых активов.
  
  Ближайшие задачи КСПП - обеспечение проведения честных и свободных выборов. С настоящего момента избирательные комиссии всех уровней распускаются и начинается процесс нового формирования избирательных комиссий. Кроме того, предстоят выборы в Конституционное совещание, которое должно в течение года подготовить и принять новую Конституцию России.
  
  Координационный Совет сделает все, чтобы обеспечить нормальную жизнь страны, демонтаж преступного путинского режима и строительство новой демократической России. Вы все поможете нам, если не будете поддаваться паническим настроениям и соблюдать спокойствие.
  
  Дорогие друзья, сограждане, мы все поздравляем вас с этим днем, днем избавления, который станет праздником свободы в будущей России".
  
  Комментарий автора: Вот так все это начиналось - красиво, энергично и мирно. А дальше все было, как известно, сложнее и тяжелее. Уже на следующий день, вопреки всем призывам, начались финансовая паника, продовольственная паника. Военным пришлось вмешаться, применить силу и оружие, чтобы восстановить порядок. Ну, а что было дальше, всем известно. Этого не забудет никто.
  
  
  
  Продолжение следует
  
  Вольная фантазия на тему 2013+. 3-я серия: Дворцовый переворот. Часть 1
  22 ЯНВАРЯ 2013 г. ГЕОРГИЙ САТАРОВ
  
  ИТАР-ТАСС
  Сегодня мы отмечаем пять лет с тех знаменательных, без преувеличения - исторических событий. Они обросли, как водится, обильной мифологией; многое забылось; многое незаслуженно прошло мимо общественного внимания. Редакция сочла интересным и поучительным напомнить о тех днях, публикуя фрагменты стенограммы судебного процесса, который стал самым громким в период "российской весны". В дополнение мы публикуем комментарии нашего известного и уважаемого политолога, старейшины цеха, можно сказать. Мы уверены: и то, и другое окажется интересным для наших читателей.
  
  
  
  .....................................
  
  
  
  Судья:
  
  Прошу тишины!
  
  Свидетель, напоминаю, что Вы несете ответственность за дачу ложных показаний. Товарищ прокурор, прошу Вас, можете продолжить допрос свидетеля.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Спасибо, Ваша честь.
  
  Свидетель, перед перерывом Вы сказали, что все уместилось в две недели. Что Вы имели в виду? Поясните, пожалуйста, как Вы обозначаете начало и конец этого периода?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Видите ли, до некоторой степени это, конечно, условность. Две недели - это сами события, приведшие к краху политического режима. И про конец-то все понятно. Но всего этого не произошло бы, если бы к этому не была подготовлена почва.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Тогда помогите присяжным понять эти связи. Что готовило, на Ваш взгляд, эти события. Только коротко, пожалуйста. Я попрошу что-то разъяснить подробнее, если сочту, что для присяжных остается какая-то неясность.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Хорошо. Начнем с того, что недовольство Путиным накапливалось очень давно. Десять лет как минимум. Это в бизнесе. Терпели, пока его политика не мешала критически, пока иногда еще помогал. Но с двенадцатого года он стал и вреден, творя внутри что-то несусветное, и бесполезен, поскольку внешняя политика просто исчезла. Он стал вреден и опасен. Они это сформулировали друг для друга в кругу, который я обозначал, как раз в конце одиннадцатого года.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Мы это помним. Дальше, пожалуйста.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Начала формироваться критическая протестная масса. Это как, знаете, вдруг ливень, и все - плотину сносит. Они ждали этого момента, после того как договорились и приняли решение действовать.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Кто они, поясните.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну, мой шеф и другие, кто с ним. Я рассказывал.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Это только представители бизнеса?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Нет, я говорил. Еще военные. Ну и понемногу отовсюду: губернаторы, министры, другие.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Хорошо, продолжайте.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну, так вот. "Закон о железном занавесе" и стал этим ливнем.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Это сразу стало ясно?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Нет. Но шеф сразу что-то почувствовал.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Как Вы это поняли?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Утром 11-го прошла информация по лентам, радио, что президент внес законопроект в Думу. Я был у него, как обычно, в восемь. Он говорит: "Ты читал?". Я говорю: "Читал". Он говорит: "Он ох...л!".
  
  
  
  Судья:
  
  Свидетель, Вы оштрафованы на пять тысяч рублей. Впредь воздержитесь.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Извините, Ваша честь. Я хотел быть предельно точным.
  
  
  
  Судья:
  
  Похвально. Но потрудитесь быть точным без сквернословия. (Прокурору) Продолжайте.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Так это он про кого так высказался?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Про президента бывшего, естественно. Я сказал, что это особенно никого не возмутит, кроме тех, кто уже недоволен. А он говорит: "Неочевидно. Я что-то чую". И тогда он попросил кого-то подыскать, кто мог бы проконсультировать по этому поводу, кто про политику понимает, и настроения, и так далее. Спросил, нет ли у меня кого-то на примете. Я сказал, что есть.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Вы имели в виду подсудимого?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну да. Мы созвонились, и на следующее утро я его привез к шефу. Он был готов к теме и все толково объяснил. Все по его прогнозу и вышло, но покруче, чем он говорил.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Что Вы имеете в виду?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Подсудимый тогда сказал, что возмутятся рабочие богатых отраслей: нефтянка, газ, металлургия и другие. И что это будет, в случае протеста, новая волна на улицах, большая и крепкая. Что мало не покажется.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Как подсудимый обосновывал свой прогноз?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Так у него же были данные социологические. Работяги зарабатывали там прилично. И ездить любили. Не только в Турцию. Других развлечений не было.
  
  
  
  Прокурор:
  
  А в каком смысле оказалось круче?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну, тут стало ясно сразу: поджог в Нижневартовске. Когда через три дня после внесения законопроект приняли в первом чтении, на следующий день работяги кинули в офис "Единой России", в окна, две трехлитровые банки с сырой нефтью и факел. Сгорело мигом. Ну, это всем известно. Их можно понять. Ведь в законе было написано, что для выезжающих туристов надо будет теперь получать разрешения в местных отделениях "Единой России". Собственно, это я и считаю стартовой точкой.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Почему?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Утром принимают в первом чтении. Вечером поджигают. У нас - ночью. Следующим утром пришла информация, кино на ютюбе. Я у шефа. Он набирает К. и говорит в мобильный: "Началось. Надо действовать". Там короткий ответ. Он отключается и говорит мне: "Все. Поехали".
  
  
  
  Прокурор:
  
  В чем это выразилось? Что происходило?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Через три часа к нам приехали трое из КС. И подсудимый присутствовал по его просьбе, по просьбе шефа.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Поясните присяжным, что такое КС.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну, это Координационный совет. Он рулил оппозицией.
  
  
  
  Прокурор:
  
  А Ваш шеф ими рулил, что ли?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Да нет. Он помогал понемногу, как и другие, по мелочи. На митинги, там, на литературу. Ну и иногда что-то деликатно подсказывал, без давления и хамства, ничего противозаконного. Я бы сказал, приручал на момент Х.
  
  
  
  Прокурор:
  
  И этот момент настал?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Да. Так мы решили, и все, кто с шефом договаривался. А эти еще ничего не знали.
  
  
  
  Прокурор:
  
  О чем шел разговор на встрече?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Ну, сначала мнениями обменивались. В целом оценки были близки. К тому моменту пришла информация о еще нескольких взрывах возмущения, опять среди рабочих. И вот шеф говорит: "Выходить надо". Они сказали, что уже пишут заявку на шествие и митинг. А он говорит: "Миллион надо делать". Они переглядываются и спрашивают: "А как?". Он говорит: "Работяг надо к вам подтягивать". Они опять: "А как?". Не то чтобы они не знали. Скорее риторически. И тут началось обсуждение. Шеф говорит, что, мол, такие-то и такие-то люди, его люди, будут отвечать за доставку работяг из регионов, и других, кто захочет. Попросил ихних, из оппозиции, подключиться, кто может говорить с рабочими. Договорились. И так по всем организационным моментам. Даже о лозунгах говорили. Очень это шефу все нравилось.
  
  
  
  Но самое главное, они в конце спрашивают: "А зачем Вам все это?". А он: "Пора со всем этим г... извините, безобразием кончать". Они: "Вам революция нужна, что ли?". Он тогда вчерне им объяснил, что есть люди, которые хотят все сделать по-мирному. И что миллион нужен для давления. Ну, это все сейчас и так знают.
  
  
  
  Прокурор:
  
  А подсудимый?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Он сидел - слушал. А потом поехал по договоренности с ними как комиссар от шефа. Советник такой дополнительный. С этого и началось.
  
  
  
  Прокурор:
  
  К этому мы вернемся чуть позже. Что было еще в этот день?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Вечером приехали заговорщики, не все, человек десять, я про них говорил. Меня попросили выйти, посмотреть там телевизор, ленты, сети. А сами совещались. Потом некоторые уехали - воплощать задуманное. К двенадцати приехали три генерала, два полицейских и один войсковой, омоновский, как я потом узнал. Мне шеф потом рассказал, как они там два часа провели. Им показали четыре документальных фильма: три про каждого из них, со всеми подробностями, а один про работу спецназа ГРУ. Генералы ушли, как сказал шеф, вдохновленные новыми перспективами и преисполненные отвращением к старым.
  
  
  
  На следующий день, прямо с утра, была проведена аналогичная работа с чиновниками из мэрии. Короче, довольно быстро с митингом все было отрегулировано. Ну, шеф-то миллиардером стал не случайно. Это ясно. Сразу скажу, в продолжение темы, что самое интересное произошло утром в день митинга. Часиков так в семь-восемь утра начали завозить руководителей каналов, теле-, я имею в виду. Тут я уже присутствовал. Но на них на всех хватило получаса. И каждый уехал вдохновленный в сопровождении офицера в штатском, чтобы чего не учудили. А что произошло, известно.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Конечно, но мы к этому вернемся. Давайте последовательно. Продолжайте.
  
  
  
  Свидетель:
  
  На следующий день, нет, в тот же день, что привозили орлов из мэрии, каэсники понесли заявку. Ее приняли. Кстати, на триста тысяч - рекорд. Дальше по плану: в мэрии тянут с ответом, каэсники публично возмущаются, но никого не дергают. Имитируются переговоры. И так тянули до четверга, а потом говорят: "Ваш маршрут утвержден". А маршрут-то, между прочим, от Белорусского вокзала до Манежной - под стенами древнего Кремля. И тут началось. Из Кремля звонят, а мэрские прячутся, телефоны не берут. Потом берут и говорят: "Вы что, не видите, что творится!?". Короче, там было уже начало серьезной паники, настоящей. Путин на пятницу отменил два важных мероприятия, сидел у себя. Кстати, в эти дни уже было несколько серьезных возмущений по стране. Какие там заявки!? Два поджога, три перекрытия газопроводов, четыре дороги перекрыли. Все работяги и руководящая рука шефа. И по нарастающей.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Это мы уже знаем. Давайте вернемся к подсудимому.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Да. Он тогда уехал с каэсниками. Его там все знали, поэтому не стеснялись. Все нормально. Он потом рассказал, что там был серьезный разговор: что будет? Все кричали, гвалт был жуткий, восторги, прогнозы, так далее. А он сидит, молчит. Потом про него вспомнили и спрашивают: "А Вы что думаете?". Тут он им говорит: "Вот вы олигархи, допустим, и вы хотите изменить всю эту мерзость на что-то пристойное. Какой политический режим вы сочли бы для себя самым удобным?". Это, как он сказал, немного мозги освежило. Короче, сошлись на том, что нельзя дать себя использовать, что при всех вариантах надо требовать круглого стола, программу реформ и так далее. Это, наверное, все знают.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Верно. А что же, подсудимый на два фронта работал, что ли?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Нет-нет. Он ведь денег от шефа не взял, а деньги немалые. Он, так сказать, стал в позу благотворителя интеллектуального, в позу защитника независимости. Так что он в своем праве был.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Так что, подсудимый был доволен этим результатом?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Конечно. Более того, спокойно рассказал мне, специально, дескать лучше, если шеф будет знать. Это, мол, убережет его от всяких глупостей. Я это все рассказал ему, почти сразу. А он бросил: "Да, умный мужик. Надо с ним будет еще поговорить".
  
  
  
  Прокурор:
  
  Что еще важного происходило в дни до субботы?
  
  
  
  Свидетель:
  
  Самое главное, окончательно договорились, кто поедет к Путину в субботу. Ну тут все известно, кто ездил. Те же двое, что ездили в седьмом, чтобы убедить президента двинуть Медведева на смену.
  
  
  
  Прокурор:
  
  Хорошо. Перейдем к дню субботы.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Да, конечно. Ну, сюжет был! Я до сих пор вспоминаю... Это гений шефа сработал, я вам скажу. Ведь кто еще...
  
  
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, давайте по существу.
  
  
  
  Свидетель:
  
  Да, извините. Но Вы же понимаете... Хорошо, извините. Так вот, рассказываю. Ведь много я только потом узнал. Да. Все началось в час дня. Нет. До этого. Мы с шефом сидим у него...
  
  
  
  Судья:
  
  Я вынужден Вас прервать, свидетель. Время нашего заседания заканчивается. Вы продолжите давать показания с этого момента завтра на утреннем заседании.
  
  
  
  
  
  Продолжение следует
  
  
  Продолжение. Начало см.
  
  Судья:
  
  Товарищ прокурор, продолжайте.
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, Вы остановились на том моменте субботы, когда Вы вместе с Вашим шефом, как Вы предпочитаете выражаться, где-то сидели перед началом марша. Давайте продолжим с этого места.
  
  Свидетель:
  
  Спасибо, я помню хорошо. Да. Мы у него сидим, на Рублевке, в основном кабинете. У нас четыре экрана. На одном - график движения колонн с автобусами. Гаишники не останавливают. Не зря с генералами работали. И три экрана еще. Один с нашего вертолета: кружит пока над Белорусской. Один монитор работает на Манежной и один на Пушкинской. Это еще два экрана. Все по графику идет. Это ведь шеф! Начало сбора на Белорусской - в двенадцать. Сорок этих, через которые проходят. И уже к двенадцати просто прорва. А нам еще сообщают все время: по картинке с вертолета специалисты ведут счет. Так вот: полпервого, и уже под триста тысяч с вертолета. А полицейские параллельно сообщают со своих считалок. У них меньше, поскольку далеко не все еще прошли эти железки... не помню... Во - рамки! А у нас на подходе колонны. Причем часть идет на место сбора, на Белорусскую, а часть должна вливаться по ходу шествия. С полицией договорились.
  
  Но самое главное началось в тринадцать. Значит так. С одной стороны, как положено, полиция докладывает Володину: через рамки прошло триста сорок тысяч, и еще очень много человек пока не прошли. Но это цветочки. В этот же момент НТВ дает прямое включение с Белорусской площади. Девочка такая; новенькую, видимо, двинули. Голосочек звонкий, миленькая такая, волосенки светленькие, вся светится прямо...
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, успокойтесь, ближе к делу.
  
  Свидетель:
  
  Извините, но уж больно... Да, так девочка и говорит, что, мол, ведет репортаж с площади Белорусского вокзала, что здесь уже собралось почти полмиллиона российских граждан, что такого не было за всю историю России, что люди требуют... возмущены... И вот ее звонкий голосок, захлебываясь, восторженно рассказывает о происходящем, а параллельно движется камера и крупным планом показывают "Учителя Красноярска протестуют...", "Нефтяники Уренгоя - против...", а дальше совсем убойное: камера наезжает так плавненько на надпись "Уралмашвагонзавод - против преступного путинского режима", а потом лица рабочих, хорошие такие, веселые и грозные, разные. Это шеф сам придумал, специально для любимого президента.
  
  Тут Володин, это я потом узнал, звонит Кулистикову и матом... нет, повторять не буду. А Кулистиков ему так вежливо: а рейтинг! Ведь такого никогда не было, и мы первые показали! А если что, то есть владельцы. А я что, я - наемный. Володин звонит владельцам, а те делают вид, что не в курсе дела: мол, что, правда, много? И он показывает? Здорово, рейтинг будет! В 13-30 подключаются Первый и "Россия-1". Володин звонит этим, и там та же песня: мол, нельзя отставать от НТВ, а то смотреть не будут, верить не будут, будто им до этого верили.
  
  Тем временем колонна начинает двигаться, и за Маяковским двигалось уже более шестисот тысяч, а за Пушкинской - более восьмисот, это колонны подходили приезжие, да еще народ московский начал стихийно подходить, кто увидел по телевизору. Если бы не они, мы бы до миллиона не дотянули. К Манежной подошло чуть меньше миллиона, но довольно быстро план был выполнен.
  
  Тем временем на каналы названивает Путин сам уже, после разговора с Володиным. Но тут уже другая заготовка работала: они просто не брали трубки, как тот Генеральный прокурор, которому Путин не мог дозвониться. Помните? Про лодку. А одновременно началось в регионах, там хоть кое-где и к вечеру шло, но то, что люди по всей стране увидели по телевизору, какой-то бетон взорвало. Мы это не планировали, но это, конечно, работало на сценарий. Надо было, чтобы он, я про президента, начал бы всех обзванивать и нашел понимание и готовность помочь только у двух старых и верных друзей. А тут на Манежной идет митинг, выступают рабочие, учителя, артисты, даже оппозиционеры, кроют его так, что святых выноси. И паника у него, как мы рассчитывали, нарастала. Параллельно он связывается с полицией, с ОМОНом, все говорят: "Яволь", и ничего не меняется. И он это видит, и паника растет. А время идет. Весна, погода хорошая, полиция не мешает. Никто не расходится. И накал растет. Люди выходят, говорят, миллионная толпа скандирует "Долой!", и все это - по трем каналам на всю страну. Начали телеграммы из регионов зачитывать. Тут вообще рев восторженный начался. И все это Путин видит у себя в резиденции и думает только одно: "Ну, все...". Это я так, передаю атмосферу. Короче, часов в семь вечера он добрался до наших двоих. Говорит: "Приезжайте срочно!". Они: "Яволь". А сами-то уже давно готовы и быстро едут. В полвосьмого они у него. Полдевятого они звонят шефу и говорят: "Готово! Едем к тебе". А это ведь рядом. Минут через двадцать уже у нас. Я выхожу, но довольно быстро зовут обратно: пора ковать железо.
  
  Шеф потом рассказал: долго уговаривать не пришлось. Он в такой готовности пребывал! Жареный, и с корочкой румяной. Только просил про гарантии. А что? Он ведь все через картинку воспринимал. Он сам картинкой был телевизионной. А тут картинка вдруг поменялась. Все остальное не важно. И что к телефону не подходят. Такое с ним и раньше бывало. А что? Правда! А тут картинка другая. Не просто другая. Катастрофическая картинка. Он сам в ловушку попал. Ему все время врали картинками. Он не видел, как все меняется. А тут... Это шок. Он и сдулся вмиг. Кстати, мы на этот эффект и надеялись. Это подсудимый подсказал, а шеф сразу словил, что это в точку.
  
  Короче, шеф с оригиналом поехал к Медведеву. Его долго разыскивали, прятался. Но нашли. А два героя революции - на Манежную. И я с ними - наблюдателем. Там предупреждены, нам делают коридор, мы на трибуну, я сзади, а они оба вперед, к микрофонам. Встретили настороженно, мол, сейчас будут призывать к сдержанности и порядку. Ну, они ждут, стало потише. Тут один, вы его знаете, он это любит, звонким металлическим голосом объявляет: "У меня в руках копия документа об отставке, подписанная бывшим президентом Российской Федерации Владимиром Путиным...". Он хотел продолжить, но что вы! Тут такое началось! Но я не буду... это все знают. Чуть стало потише, он продолжает, спокойнее уже, без звону, что исполняющим обязанности президента по Конституции стал премьер Медведев - ну, тут так все равнодушно молчат, а он продолжает: "В ближайшие часы будет подписан указ о досрочных президентских выборах". И тут снова гвалт, и опять надолго. Дальше опять речи пошли - уже про светлое будущее. Все обнимаются, целуются. Музыканты всякие стали приезжать. Шевчук, конечно. Потом "Машина времени": "Вот, новый поворот...". Эти двое-то быстро уехали, а я еще часа четыре там был. Меня-то мало знают. Стою на сцене в уголке, смотрю, радостно очень было. И слезы умиления. Этого нельзя забыть.
  
  Прокурор:
  
  Давайте вернемся к подсудимому. Вы говорили, что Ваш шеф, как Вы его называете, хотел с ним встретиться еще раз. Эта встреча состоялась? Когда? Что на ней было?
  
  Свидетель:
  
  А прямо на следующий день. Только днем, в четырнадцать. Шеф еще ночью звонил и просил с ним приехать. Снова в резиденцию.
  
  Прокурор:
  
  Теперь, пожалуйста, подробнее. Ваша честь, сейчас речь пойдет об очень важном эпизоде, о котором присяжные должны знать все подробности, чтобы оценить последующие события. Вы не возражаете?
  
  Судья:
  
  Защита не возражает? Спасибо. Пожалуйста, свидетель, отвечайте на вопросы прокурора с необходимой подробностью.
  
  Свидетель:
  
  Хорошо. Ну, вот. Мы едем, он звонит: "Едете?". Я отвечаю всю правду - едем. Ему не терпится: он рассказывает, что его готовят представить на пост премьера. Я по голосу чувствую, что он доволен. Я подсудимому рассказал. Если бы секрет был, шеф сказал бы. Он же знает, что мы вместе едем.
  
  Мы входим, и он - шеф то есть - сразу подсудимому: "Ну, как впечатления?". А тот отвечает: "Фигово". Он другое слово употребил. Но Вы, Ваша честь запретили, потому... Да и так все ясно. А потом добавляет: "И дальше будет только хуже". Шеф спокоен, на лице все еще просветленное выражение, благостное. И он так дружелюбно говорит: "Обоснуйте". И дальше начался диалог, совершенно захватывающий.
  
  Подсудимый: Видите ли, у Вас с Путиным есть одно общее заблуждение, очень опасное.
  
  Шеф: Вот как? Но я еще не обиделся. А какое же?
  
  Подсудимый: Вы оба серьезно и трагически преувеличиваете управляемость социальными процессами.
  
  Шеф: Нет! Ну Вы посмотрите! А как же тогда все эти две недели? Вы же все видели! Вы же видели, что мы делали и что получилось! Как же так?
  
  Подсудимый: Так Вы паруса под попутный ветер поставили. А ветер и без Вас дул. И Путина он сдул бы без Вас. Только, может, позже, при иных обстоятельствах. Вы не создавали процесс. Вы его возглавили, когда он сам понесся. А вот против ветра вы помочиться не рискнули бы.
  
  Шеф: О-о-о-о! Сколько раз! До сих пор все штаны мокрые.
  
  Подсудимый: Бог с ними, со штанами вашими. Это Вы по бизнесу мочились. Давайте о другом, о серьезном. Вот вы, вся ваша группа заговорщиков, пообещали Путину гарантии. Это так?
  
  Шеф: Конечно. Больной человек. Тихо уходит. Без всякого месилова. Чего же не согласиться?
  
  Подсудимый: Вы удивитесь. Дело не в самом решении. Людей возмутит то, как вы его приняли. Без них, не посоветовавшись, не обсудив. Тут будет чувствоваться такой страшный разрыв между новыми ожиданиями и старым подходом. Но дело не только в этом. Вот со свободой СМИ как у Вас будет?
  
  Шеф: Да как!? Как положено - свобода! Для меня тут Ельцин - образец.
  
  Подсудимый: Ага. Славненько. А как Вы думаете, что про Путина начнут писать, говорить, показывать?
  
  Шеф: (Пауза). Да-а-а-а. Начнется. Все выплеснется. Ниагара нечистот.
  
  Подсудимый: Конечно. Правда, думаю, Ниагара ручейком покажется по-сравнению с тем, что будет. А как Вы думаете, какая реакция будет у граждан, у тех же рабочих?
  
  Шеф: (Опять пауза). Да-а-а-а. Крику буде-е-е-ет.
  
  Подсудимый: Конечно. И Вас разлюбят, не успев полюбить. К этому добавится радостное удивление от того, что именно вы, как кукловод, а именно так будут говорить, стояли за всеми героическими событиями. Вам не простят утраты ощущения личной победы каждого и всех, которая превратится в Вашу личную победу, увенчанную премьерским постом. Вам присвоят какую-нибудь непотребную кличку, и Вы, человек тщеславный, быстро обидитесь на всех, потихоньку превращаясь в некое подобие Путина. И Вам придется его сдать разъяренной стране, иначе растерзают Вас, премьера. Не Медведева же безобидного. И что начнется тогда?
  
  Шеф: (Снова пауза). Чекисты активизируются. Начнут мстить, мне.
  
  Подсудимый: Ну, не только Вам. Но все равно. Вам придется искать защиты у военных. Так?
  
  Шеф: Ну, еще полиция...
  
  Подсудимый: Это наша-то? А обратившись к военным, Вы обрастете обязательствами делиться с ними властью и планами. И привет. Приехали. Кстати, большого напряжения для Вас это не составит. Например. Вы ведь точно также, как и Путин, ну, скажем для точности, обобщенный Путин, уверены, что прекрасно знаете, что нужно делать. Вы ведь имеете для этого больше оснований, чем он. Он-то воровал, а Вы зарабатывали свое состояние (я отвлекаюсь от методов - не мне Вас судить). И Вы уверены, что Ваш менеджерский талант легко переносим на управление большой разнообразной страной, с населением, страдающим кучей комплексов, и с полным институциональным коллапсом, если эти слова Вам что-либо говорят. Вы банальный технократ, хоть и талантливый, а в XXI веке это уже не катит. Когда Вы столкнетесь с первыми провалами Ваших технократических методов, сдобренных милитаристскими идеями, Вы, как и Путин, броситесь искать врагов. Возможно, Ваша траектория, Ваши методы будут существенно менее омерзительны, чем у Путина. Дело не в этом. Просто Россия потеряет еще несколько лет. А это опасно для нее. Если Вас, конечно, это сколько-нибудь заботит.
  
  Нет, не перебивайте. Вы уж извините, что я так Вас, без перчаток. Но Вам мало кто скажет все, что нужно, откровенно, как я. Я уже по ту сторону добра и зла, и уже вне зоны влияния Вашего гнева. Если можно, я теперь откланяюсь. Меня отвезут? Спасибо.
  
  Свидетель:
  
  И он ушел. Шеф так и не успел что-либо ответить, и какое-то время сидел молча. А потом говорит мне: "Ну ты и привел мудреца".
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, а Вы тогда обратили внимание на это его выражение "по ту сторону добра и зла"?
  
  Свидетель:
  
  Нет. Зацепило слегка. Я не понял, что он имел в виду, и забыл. Только потом понял, когда узнал все.
  
  Прокурор:
  
  А как Вы узнали? Когда?
  
  Свидетель:
  
  Ну, не сразу, конечно. Я ему сразу вечером позвонил и сказал, что шеф на него зла не держит, даже пообещал подумать над его речью. А потом понеслось. Я возглавил его секретариат. И он начал пахать так, как умеет пахать только он. Медведев был так шокирован всем происшедшим, что выпал в какой-то полный и мутный осадок. Его не было не видно и не слышно. Он стал тем, кем и должен был быть всю жизнь - никем. И к нему сразу отпали всякие претензии: человек оказался на своем месте. Какие претензии? Когда по Конституции нельзя было его обойти, шеф к нему приезжал, и тот подписывал, что надо. На выборы он не выдвинулся. Это было бы так смешно, что даже ему это стало ясно. Выдвинулся шеф, конечно, и еще дюжина. Никому не мешали. Все по-настоящему. Правда журналисты все хохмили: что это за выборы без Зюганова и Жириновского? Но главное: мы с места в карьер...
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, вынужден Вас прервать. Его честь уже сигнализирует глазами, что нам пора закругляться. Видимо, нам придется прерваться на перерыв.
  
  Судья:
  
  Товарищ прокурор, как долго еще Вы планируете допрашивать свидетеля?
  
  Прокурор:
  
  Ваша честь, полагаю, что мне хватит следующего заседания.
  
  Судья:
  
  Хорошо, тогда продолжим после обеда. Объявляется перерыв до четырнадцати часов.
  
  
  
  Продолжение следует
  
  
  
  Вольная фантазия на тему 2013+. 3-я серия: дворцовый переворот
  28 ЯНВАРЯ 2013 г. ГЕОРГИЙ САТАРОВ
  
  ИТАР-ТАСССудья:
  
  ... Товарищ прокурор, продолжайте допрос свидетеля.
  
  Прокурор:
  
  Свидетель, я попросил бы Вас не сосредоточиваться сейчас на Вашей деятельности в правительстве. Она известна, и это уводит нас в сторону. Я прошу Вас отвечать только на мои вопросы. Когда надо будет отвечать подробнее, я специально скажу.
  
  Свидетель:
  
  Хорошо. Конечно, хорошо.
  
  Прокурор:
  
  Вы рассказывали в конце утреннего заседания о своеобразном предсказании, которое сделал подсудимый. Оно сбылось, как Вы думаете?
  
  Свидетель:
  
  Не во всем, конечно.
  
  Прокурор:
  
  Вот здесь, пожалуйста, подробнее. Я попрошу присяжных обратить внимание на эти показания свидетеля.
  
  Свидетель:
  
  Давайте я попробую. Сначала, что сбылось. Я попробую, по порядку. Так.
  
  Сначала про Путина. Он же очень быстро исчез, как потом выявилось - в Италию. Тут же начало сбываться первое пророчество: такая пошла волна разоблачений, что даже появилась такая светская мода, гламурная, слегка его жалеть, Путина. Вроде фронда такая безобидная. Но люди попроще начали сначала роптать, потом возмущаться, потом были манифестации, мощные. А к тому же вдогонку этой волне пошли другие разоблачения. А самое модное - стали подсчитывать, сколько же на круг украдено. Масштаб потерь и невысокая точность оценок очень быстро привели к тому, что все стали считать в числе средних годовых бюджетов страны, консолидированных, конечно. Т.е. взяли и посчитали средний бюджет за 13 лет, и все высчитывали относительно этой величины. Оценки колебались, конечно. Но все сошлись в одном: число похищенных годовых бюджетов превышает число лет путинского правления.
  
  Затем внахлест пошли публикации более серьезного толка. Это обсуждение косвенных потерь: от деградации экономической среды, от деградации права, от коррупции в здравоохранении и образовании и тому подобное. Тут вот какая штука. Такие оценки очень сложно делать. Тут всякие гипотетические допущения нужны. Короче, очень непросто. Но в любом случае денежный эквивалент тут начал оцениваться в сотни бюджетов. И довольно понятно: чем больше приводилось число, тем охотнее в него верили. А всем хотелось понравиться и прославиться. Короче, шум был страшный. Граждане, вся страна, по сути, кричала: "Давай назад наши деньги!".
  
  Вот тогда мы снова увиделись с подсудимым.
  
  Прокурор:
  
  Как это произошло, почему, где?
  
  Свидетель:
  
  Тогда шеф объявил, что начаты расследования, что направлены запросы во многие страны, что будут разыскивать тех, кто украл и удрал, и возвращать незаконно нажитые активы, капиталы. В это время уже шли процессы над некоторыми, кто рискнул остаться и не попал под "амнистию с индульгенцией", принятую по инициативе шефа через две недели после того, как он был официально утвержден премьером. Была пресс-конференция шефа, небольшая, специально под тему. Его, конечно, спросили, распространяется ли все это на бывшего президента, а он и отвечает, мол, раз Путин в дела судов не вмешивался, то и он тем более не может.
  
  Вот после этого подсудимый и позвонил мне. Мы встретились, у него, я к нему подъехал вечерком. Он с сестрой жил, старшей, скромненько. Она его обихаживала. Он выглядел бодрым и довольным. Сказал: "Вот, по моему прогнозу все идет - и волна, и сдают его" (это он про Путина). Я сказал: "Ну, не все ведь сбывается". Он согласился и сказал, что даже рад этому.
  
  Прокурор:
  
  Что Вы имеете в виду? О чем шла речь?
  
  Свидетель:
  
  Ну, ведь не сбылось: ни мести какой-то, ни ненависти к шефу. Ничего этого не случилось. Кампания катилась, шеф лидировал. Он явно выходил во второй тур и имел высокие шансы победить. Кстати, никакого фанатизма не было, любви какой-то, скандирований, вроде "Миша! Миша!". И ненависти тоже. И подсудимому это нравилось. Он говорил: "Взрослеют..."
  
  Ну, в общем, это все известно. Более того, вы помните, как все кандидаты собрали круглый стол, как и настаивала оппозиция. И шеф там скромненько так, на равных со всеми, сидел. И поддержал общее решение.
  
  Прокурор:
  
  Напомните присяжным суть этого меморандума. Это поможет присяжным понять происшедшее потом и мотив преступления.
  
  Свидетель:
  
  Да, хорошо, конечно. Значит так. Договорились, а там было большинство кандидатов - шесть из восьми, а двое, что не участвовали, были и так без шансов, что, кто бы из шестерых не победил, он будет реализовывать общую программу, очертили общие контуры этой программы, приняли. И еще, что первым делом вернут прежний президентский срок - четыре года, и сразу проведут досрочные парламентские выборы.
  
  Ну так вот. Подсудимый был доволен, говорил: не зря я ему напророчествовал. Мертон (я посмотрел потом - это социолог американский, Роберт Мертон) правильно писал про прогнозы, которые отрицают себя по жизни. Ну то есть, если ты что-то спрогнозировал и обнародовал, то это препятствует реализации прогноза. А бывает и наоборот - способствует.
  
  Ну, еще там у нас всякий треп был, о разных общих знакомых, о событиях разных - ведь прямо прорва разного интересного происходила. Но это так, отношения не имеет к делу. А вот дальше... Я попрощался с ним, вышел из комнаты, а там сестра - тихонько дверь прикрыла и глазами показывает: мол, мне надо зайти на кухню. Зашел. Она и там дверь закрыла и тихо говорит: "Он умирает". Я так и сел. Ну, тут все зачитывали, врач выступал, вы все знаете. Она говорит: "Месяца три-четыре, максимум". Я аж задохнулся. Потом хотел к нему зайти. Потом осекся: ну что я мог сказать; я не знал, что надо говорить. Она поняла, в каком я состоянии и говорит: "Ну Вы идите, идите". Я и ушел.
  
  Прокурор:
  
  Что было дальше? В общих чертах, пожалуйста. Напомните.
  
  Свидетель:
  
  Ну да, это, в общем, общеизвестно. Буквально через две недели был первый тур, потом еще через две недели - второй. Все случилось, как и предсказывали социологи. Шеф победил во втором туре, не разгромно, но достойно. Вот. А потом все пошло как-то не так, как планировалось.
  
  Прокурор:
  
  Что Вы имеете в виду?
  
  Свидетель:
  
  Понимаете, ведь дальше я за ним наблюдал со стороны. Он после выборов говорит, незадолго до инаугурации: "Хочу начать новую жизнь, с новыми людьми. Спасибо тебе, старичок. Но давай дальше сам". Ну, дал хороший пост в правительстве... Но это все не важно. О другом речь. Инаугурация, потом еще месяц - сформировано правительство. Активность - законопроекты всякие, поездки пошли международные, встречи. Это на фоне выхода многих людей из тюрем, особенно предпринимателей много. И процессы судебные идут - над прежними, кто совсем тогда оборзел. Событий много, позитивненько все так. Народ в целом доволен. А про меморандум все тихо. Дума на месте; и про возврат четырехлетнего срока - ни гу-гу.
  
  А шеф, тут важно напомнить, очень технично все сделал. Он всех своих конкурентов на выборах из прежней разной оппозиции очень неплохо вовлек: кого в правительство, кого в свою администрацию, кого еще куда. И заговорщики его там были. Все вперемешку. Причем все они вместе с ним были вовлечены в осуществление той программы, что они вместе наметили на выборах, я про тот меморандум, в разработку и реализацию. Он к ним экспертов хороших пристегнул. Разные рабочие группы создавались, как бы независимые. И он им очень прилично платил, причем из своих денег. Он ведь что сделал? Он сразу после выборов часть своих бизнесов передал в доверительное управление - и внутри страны, и за рубежом. А часть продал. И на очень весомую часть денег создал фонд, эндаумент. Из которого оплачивались разные проекты, в первую очередь - всякие разработки. И как-то не особенно роптали: не до того было, надо же дело делать. И все вещи толковые, о которых мечтали - и по судам, и по правоохранительной системе, и по коррупции. Словом, это был феерический старт. А про думские выборы и про старый президентский срок - все тихо. Да! Еще: Дума старая работала, как тихий штамповочный цех. Никакой там своей собственной дури, никакой там публичной активности, сидели тише воды и ниже травы, тряслись, как трясогузки, и послушно голосовали. Про них даже забывать стали.
  
  Конечно, некоторые роптали - журналисты, эксперты, даже некоторые политики. Однако тут же им в ответ другие журналисты, эксперты и политики, всякие организации начали и "трудовые коллективы", "Уралвагонзавод" - первый, начали в ответ: "Есть вещи более важные! Нечего мельчить!". И вдобавок все перебивалось постоянным фоном новых сообщений об очередных славных делах президента и его команды.
  
  Потом его послание, и там тоже молчок про выборы и срок. И после послания он звонит, говорит: "Заезжай, потолкуем. И его прихвати". Это он про подсудимого. За нами - машина, мы едем, а он молчит, в себя погруженный. Я молчу деликатно. Понятно же, про что он думает. Но я, видимо, не угадал.
  
  Прокурор:
  
  Из чего вы это заключили?
  
  Свидетель:
  
  Ну, из разговора, точнее из их диалога, и из результата. Я, собственно, к концу подхожу, наверное.
  
  Прокурор:
  
  Конечно, мы подходим к самому главному. Пожалуйста, продолжайте.
  
  Свидетель:
  
  Ну, началось, как в прошлый раз. Шеф довольный, спрашивает его: "Ну как Вам все это, что мы делаем?". А он отвечает, как в прошлый раз, в смысле - плохо. Слово тоже самое. Шеф: "Почему?". А тот говорит, что все сбывается. "Это как же?" - спрашивает шеф. И дальше началось.
  
  Подсудимый: Ну что же. Во-первых, Вы повторяете путь Путина. Вы монополизируете политику, не в смысле - политическую конкуренцию, это - впереди. Пока политику в смысле "полиси". Конечно, Ваша политика мне нравится несравнимо больше, чем политика Путина. Но не в этом дело. Дело не в содержании, а в монополизации, в методе. Негодный метод неизбежно рано или поздно испортит любую политику, сколь угодно хорошую по содержанию. Вы, как и Путин в начале своего первого президентства, работаете под лозунгом "Я знаю, что надо делать; главное, чтобы мне не мешали". Уверен, что у Вас больше оснований для Вашего "знаю", чем у Путина, но это не меняет окончательного диагноза.
  
  Во-вторых, это все означает, что через некоторое время Вы придете к зажиму политической конкуренции, оппонентов, прессы и так далее. Все пойдет по той же колее, только в другой аранжировке. Вы и суды начнете снова зажимать. Сейчас их независимость Вам выгодна, поскольку они гнобят Ваших предшественников, которых все не любят. Но когда в силу зажима сферы политики, в смысле политической конкуренции, в силу монополии, Ваша команда скурвится, Вы будете вынуждены ее защищать, и тогда Вы скрутите и суды, и полицию. Все войдет в прежнюю колею, только с другой аранжировкой.
  
  Шеф: Стоп-стоп-стоп! Вы что думаете, я Вас не читал? Мне делали дайджесты. Вот, Вы писали, к примеру, что политиков и предпринимателей нельзя судить по их мотивам, а только по делам. Вам ведь нравится, что я делаю?
  
  Подсудимый: Да, я говорил. Но Вас плохо обслуживали. Вам дали только те выдержки из меня, которые Вам могли понравиться. А я еще много о чем писал. Про непреднамеренные последствия. Это не я придумал, а Гидденс, англичанин. И про то, что демократия - это вид техники безопасности. Но я полагаю, что поздновато начинать ликвидацию Вашей безграмотности. Не уверен, что смогу Вас переубедить.
  
  Шеф: Верно. Наслышан я про эти ваши философии. Это импотенция. Неспособность грамотно спланировать, дефицит толкового жесткого менеджмента. Поверьте мне, миллиардеру и президенту. Но все равно спасибо. Я Вас услышал. Желаю всего наилучшего.
  
  Свидетель:
  
  Тут он кивнул мне, дескать, надо проводить. Вот. Я встаю. Мы оба делаем пару шагов к двери. Тут он останавливается, произносит: "Да, кстати...", разворачивается, и вдруг выстрел, не очень громкий. Один выстрел. И тут я вижу у него в руках пистолет, или револьвер, я в этом не понимаю. Он его просто роняет и садится в кресло на мое место, зажал руки между коленями, все сейчас перед глазами. И сидит, невозмутимо. Уже охрана ворвалась... Они сначала подумали на меня, ведь я стою, и пистолет валяется. Но потом... В общем, это уже известно, тут рассказывали, и запись с камеры вы все видели. Извините, мне тяжеловато это вспоминать.
  
  Прокурор:
  
  Конечно, ничего. Не стоит. Давайте дальше продвинемся. Вы ведь виделись с ним после еще раз? Так? Расскажите.
  
  Свидетель:
  
  Ну, это было в больнице. Он уже совсем плох был, но в полном сознании. Я удивился, что он не в тюремной больнице. В отдельной палате, телевизор, цветы, столик рядом с кроватью с газетами, планшет какой-то роскошный. Правда, охрана. Это было через две недели после начала "Российской весны" и дней за десять до его смерти. Он не удивился, что я пришел. Лицо у него было какое-то странное. Не то чтобы мрачное, как это сказать, скорее... отрешенно-потерянное, почти без мимики. Хотя он всегда был сдержанным человеком. Он на меня посмотрел и сказал: "Если бы я..."
  
  Прокурор:
  
  Спасибо, достаточно!
  
  Свидетель:
  
  Да. И тут у него началось, вбежали врачи, меня вытолкали. И больше я его не видел.
  
  Прокурор:
  
  Спасибо, свидетель. Ваша честь, я закончил допрос свидетеля.
  
  
  
  
  
  Редакция с сожалением сообщает, что нам не удалось связаться с нашим известным политологом. Но вместо этого мы публикуем фрагмент выступления государственного обвинителя на этом уникальном судебном процессе:
  
  
  
  Господа присяжные заседатели!
  
  
  
  Вы, наверняка, знаете, что Народный Сход в ближайшие дни отменит антихристианский, антиправославный закон, принятый воровской путинской властью, согласно которому предлагалось судить людей, ушедших из жизни. Но наш вождь, генерал-куратор, мудро решил последний раз применить этот закон именно в этом процессе, в котором вам посчастливилось участвовать.
  
  Этот процесс с убедительностью доказал, что человек, которого эти восемь дней мы, согласно процессуальным нормам, называли подсудимым, был первым великим героем "Российской весны". Его исторический выстрел поразил в самое сердце разветвленный сионистский заговор против нашей матушки России. Мы все гордимся тем, что были его современниками. Я призываю Вас вынести оправдательный приговор. Я не сомневаюсь в вашем патриотизме, в вашем решении.
  
  
  Окончание следует
  
  Фото ИТАР-ТАСС/ Сергей Бобылев
  
  Путин о соц. сфере
  Сергей Белашов
  Путин о соц.сфере.
  Владимир Путин провёл первое заседание
  Комиссии по мониторингу достижения целевых показателей социально-экономического развития.
  Мультимедиа
  Вступительное слово на заседании Комиссии по мониторингу достижения целевых показателей социально-экономичеcкого развития
  23 января 2013 года
  Ключевые показатели социально-экономического развития определены указами главы государства от 7 мая 2012 года. В этих документах сформулированы перспективные задачи в экономической, демографической и социальной политике, сфере здравоохранения, образования и науки, обеспечения граждан доступным жильём.
  Комиссия по мониторингу создана Указом Президента в июле 2012 года.
  * * *
  В.ПУТИН:
  Добрый день, уважаемые коллеги! Мы с вами договорились восемь месяцев назад о том, что в рамках Комиссии по мониторингу достижения целевых показателей социально-экономического развития России будем регулярно собираться и смотреть, что сделано нами по реализации планов, которые были намечены, по развитию страны, что предстоит ещё сделать и вообще как идёт работа.
  С момента подписания майских указов, в которых были опубликованы и обозначены ключевые приоритеты и конкретные поручения,
  как я уже сказал, прошло уже более восьми месяцев - сегодня предлагаю поговорить о том, как идёт работа, оценить проблемные точки, посмотреть, где необходимы корректировки.
  В целом темп взят хороший. Правительство уже утвердило основные стратегии, механизмы, планы-графики, или "дорожные карты", достижения долгосрочных целей и обозначенных показателей. Сформирована значительная часть нормативной правовой базы.
  Государственная Дума рассмотрела около 30 законов,
  имеющих прямое отношение к выполнению указов.
  Вместе с тем основной объём, а это непосредственная реализация намеченных целей, ещё впереди. И в этой связи хочу обратить внимание на следующие принципиальные моменты.
  Смотрите также:
  Участники заседания Комиссии по мониторингу достижения целевых показателей социально-экономического развития России
  Новости Комиссии по мониторингу достижения целевых показателей социально-экономического развития России
  Первое.
  В прошлом году начата программа преобразований в так называемом бюджетном секторе. Должна существенно вырасти заработная плата занятых здесь специалистов - естественно, в зависимости от результатов их работы.
  
  Через справедливую, заслуженную оценку добросовестного труда
  мы должны кардинально повысить качество образования, здравоохранения, социальной сферы в целом.
  
  Сегодня предлагаю отдельно остановиться на вопросах оплаты труда работников культуры.
  Во всяком случае с этого давайте начнём.
  Зарплаты в этой сфере были одними из самых низких среди всех отраслей.
  Мы эту ситуацию должны изменить. Вообще, о том, что нужно её менять, мы говорили многократно в течение многих лет.
  Причём нужно это сделать вне зависимости от того, какому уровню власти подведомственно то или иное учреждение культуры.
  
  В 2012 году в федеральных учреждениях культуры зарплаты выросли в среднем на 36 процентов и достигли 26,5 тысячи рублей в месяц.
  
   Однако прибавки в ряде региональных учреждений были совсем незначительными, зачастую ниже уровня инфляции.
  
  Напомню, в 2011 году средняя зарплата по федеральным учреждениям составляла 19,8 тысячи рублей,
  а в регионах - 11,7 тысячи рублей.
  В 2012 году в регионах зарплата выросла до 12,3 тысячи рублей (вы посмотрите сами: совсем немножко, да и абсолютные цифры очень скромные), и это всего 5,1 процента.
  Это ниже темпов инфляции.
  
  В федеральном бюджете выделены средства на то, чтобы в 2013 году сохранить темпы повышения заработной платы работникам федеральных учреждений культуры.
  Но нужно отчётливо представлять, как будет складываться ситуация в субъектах Федерации. Мы уже начали обсуждать эту тему на Совете по культуре и искусству 25 сентября 2012 года, и сегодня прошу ещё раз к этому вернуться, обратить особое внимание.
  
  Второе
  - это вопросы здравоохранения и демографии.
  За 11 месяцев прошлого года в России зафиксирован естественный прирост населения, вы уже об этом знаете. Он небольшой, правда, и баланс ещё неустойчив, но, вспомним, совсем недавно смертность драматически просто превышала рождаемость. Тем более важно, что позитивные тенденции удаётся сохранять, несмотря на такой объективный фактор, такой как вступление в возраст создания семьи и рождения детей достаточно малочисленных поколений 90-х годов.
  Этот демографический провал 90-х годов нам с вами тоже хорошо известен.
  
  И поэтому эта сфера требует от нас продолжения активной комплексной демографической политики, мер, направленных на поддержку многодетной семьи.
  
  С этого года стартовала программа специальных ежемесячных выплат при рождении третьего или последующих детей до достижения ребёнком трёх лет.
  Такие программы уже приняты в 64 регионах Российской Федерации.
  
  Причём в 50 регионах, где демографическая ситуация неблагоприятной является на протяжении целого ряда лет, данная выплата софинансируется из федерального бюджета.
  Принимая меры по поддержке рождаемости, мы должны развивать всю инфраструктуру, направленную на поддержку детства: это детские сады, школы, кружки для детей, специальная педиатрическая помощь и так далее. Необходимо сделать всё, чтобы семья с тремя и большим количеством детей в России стала нормой.
  Ещё раз повторю то, о чём говорил и в Послании, - я знаю мнение специалистов, демографов: говорят, что для России это сложная, даже неподъёмная задача.
  Всё возможно. Надо только засучив рукава двигаться к этой цели, ставить перед собой эти цели и двигаться. Надо людям просто помочь, и это будет возможно.
  "Правительство утвердило основные стратегии, механизмы, планы-графики достижения долгосрочных целей и обозначенных показателей. Основной объём, а это непосредственная реализация намеченных целей, ещё впереди".
  
  
  Далее о сфере образования.
  Уже принят новый закон "Об образовании".
  Ещё раз в этой связи обращаю внимание на необходимость разработки чёткой и при этом гибкой методологии оценки эффективности образовательных организаций. И здесь вновь подчеркну важность открытого, доверительного диалога с профессиональным сообществом.
  Принципиальный вопрос
  - это доступность образования, в том числе и такой немаловажный аспект, как уровень студенческих стипендий.
  
  Для нуждающихся студентов младших курсов, "хорошистов" и "отличников", установлен минимальный размер стипендии.
  
  Совсем недавно минимальный размер стипендии этой категории студентов составлял 2750 рублей,
  теперь он установлен в 6307 рублей.
   То есть он вырос почти в 2,5 раза, если быть более точным - в 2,3 раза.
  
  Четвёртое.
  Развивая образование, рынок труда, инфраструктуру и социальную сферу, мы должны в полной мере адаптировать их под потребности людей с ограниченными возможностями. Это показатель и зрелости нашего общества, и справедливости в нём.
  Планируется ежегодно создавать более 14 тысяч рабочих мест
  для инвалидов.
  Это чрезвычайно важный вопрос, это ключевой вопрос для людей с ограниченными возможностями - создание специализированных рабочих мест.
  Для этого в федеральном бюджете предусмотрено в 2013 году свыше 873 миллионов рублей, в 2014 году - 916, почти 917, и в 2015 году - 962,8 миллиона рублей. Нужно, чтобы эти средства своевременно направлялись на обозначенные цели и эффективно использовались.
  
  Пятое.
   Среди безусловных приоритетов - обеспечение граждан доступным и комфортным жильём.
  Я уже об этом говорил и хочу ещё раз повторить: считаю, что в ближайшие годы на этом направлении мы вполне можем добиться существенных результатов, по сути - прорыва.
  К примеру, растут - и неплохо растут - показатели в ипотеке.
  По предварительным оценкам, объём выданных кредитов по итогам прошлого года составил около одного триллиона рублей. Такая же динамика нужна и по всем другим направлениям, связанным с обеспечением граждан доступным и комфортным жильём.
  Разумеется, не должны забывать про модернизацию ЖКХ. Сегодня предлагаю поговорить об этом тоже отдельно.
  Ещё один важный вопрос.
  В соответствии с положениями указов должны были быть разработаны меры по улучшению жилищных условий семей с тремя и большим количеством детей.
  
  Одна из них, одна из этих мер - это бесплатное предоставление земельного участка, обеспеченного инженерной и коммунальной инфраструктурой.
  Сейчас многодетных семей у нас около одного миллиона.
  
  Из них нуждающихся в улучшении жилищных условий, то есть стоящих на очереди, - около 110 тысяч;
  на самом деле, думаю, нуждающихся по факту ещё больше.
  
  В ряде субъектов Федерации ведётся работа по улучшению ситуации. Но, вы знаете, главы многих регионов просят дать им возможность самостоятельно определять наиболее действенные формы помощи и поддержки многодетных семей. Многие из глав регионов говорят, что далеко не всегда эффективно делать это за счёт бесплатного предоставления земельных участков. Может быть, и так. Надо тогда, чтобы что-то другое предлагалось, не менее эффективное. Давайте этот вопрос тоже обсудим сегодня.
  
  И ещё.
  В прошлом году сделаны принципиальные шаги
  по защите прав предпринимателей.
  Совместно с бизнесом реализуется национальная предпринимательская инициатива, создаётся институт уполномоченного по правам предпринимателей. Собственно говоря, юридически он уже создан, но создаётся инфраструктура для этой работы, совершенствуется законодательная база. К примеру, дело о мошенничестве сейчас можно завести при условии заявления от пострадавшей стороны. Подавляющее большинство присутствующих понимает, о чём идёт речь: речь идёт о злоупотреблениях в правоохранительных органах по этому направлению. Надеюсь, что принятые решения сведут их к нулю. Очевидно, что в этой сфере также нужен мониторинг и активная работа с деловым сообществом, общественными структурами по выявлению и устранению барьеров для развития предпринимательской инициативы и предпринимательства в целом.
  "Начата программа преобразований в бюджетном секторе. Через справедливую, заслуженную оценку добросовестного труда мы должны кардинально повысить качество образования, здравоохранения, социальной сферы".
  Уважаемые коллеги! Разумеется, мы рассмотрим и другие вопросы, связанные с реализацией указов, в том числе те, которые потребовали для решения большего времени, чем ранее мы представляли. Повторю, сейчас наступает основной этап - этап практической реализации положений этих указов, многое предстоит сделать и в центре, и в регионах Российской Федерации.
  Я прошу Правительство подойти к работе со всей ответственностью, ввести мониторинг выполнения поставленных задач, обеспечить сбор статистических данных, причём статистических данных объективного характера - разумеется, объективных данных, следить за тем, чтобы у исполнителей, в первую очередь в регионах, было достаточное методическое сопровождение. И прошу помнить: основной результат нашей работы - это не количество принятых законов, о которых я уже говорил, указов и различных подзаконных актов - главное, чтобы жизнь каждого гражданина в результате нашей работы менялась и менялась к лучшему.
  Давайте начнём работать.
  Слово Эльвире Сахипзадовне Набиуллиной. Пожалуйста.
  
  Э.НАБИУЛЛИНА:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  Я бы хотела проинформировать о той работе, которую вела специальная рабочая группа при нашей комиссии, которая раз в две недели собирается и смотрит, как у нас происходит выполнение указов, какие сложности вытекают, какие проблемы.
  Владимир Владимирович, Вы уже сказали о ключевых решениях, которые были приняты, особенно в социальной сфере. Конечно, основной упор на первом этапе делался на вопросы планирования и подготовку нормативной базы. Указами была предусмотрена разработка ряда ключевых стратегических, программных документов, которые определяют вектор развития тех или иных секторов экономики. И срок был небольшой, тем не менее была проведена серьёзная работа.
  На третьем слайде отмечены основные стратегические документы, которые были подготовлены, среди них такие, как стратегия развития пенсионной системы, стратегия государственной национальной политики, развития медицинской науки и так далее.
  Кроме того, Правительством утверждены все 14 перечисленных в указах приоритетных государственных программ (они обозначены на четвёртом и пятом слайдах).
  Это ключевые программы и для планирования бюджета, и в целом для определения действий по выполнению многих целевых показателей, которые есть в указе. Это один из инструментов достижения этих показателей.
  Я как раз хотела бы остановиться на проблемных вопросах. И хотела бы подчеркнуть одну проблему, которая связана с государственными программами. У нас на данный момент пока нет долгосрочного прогноза и долгосрочной бюджетной стратегии (есть бюджет на три года), поэтому достаточно сложно оценить реальную бюджетную обеспеченность и практическую достижимость целей, которые установлены в государственных программах.
  Вы в своём Бюджетном послании ставили задачу разработать долгосрочную бюджетную стратегию до конца года.
  Если она будет разработана, у нас всех будет больше понимания, что все цели, которые отражены в государственных программах, обеспечены не только на три года, но и на долгосрочную бюджетную перспективу необходимыми ресурсами.
  Это также позволит понимать, как у нас обеспечивается достижение долгосрочных показателей, тех целевых показателей, на которые мы все работаем и которые отмечены практически в каждом указе, таких как
  увеличение реальной заработной платы к 2018 году до полутора раз;
  увеличение доли граждан, которые пользуются электронными государственными муниципальными услугами;
  создание высокопроизводительных рабочих мест и так далее.
  "Зарплаты в сфере культуры были одними из самых низких среди всех отраслей. Мы эту ситуацию должны изменить вне зависимости от того, какому уровню власти подведомственно учреждение".
  Далее я хотела бы перейти к шестому слайду, потому что кроме программных документов в Правительстве были разработаны "дорожные карты", как мы достигаем тех или иных целей. И здесь среди таких планов и "дорожных карт", конечно, одна из самых важнейших - поэтапное совершенствование системы оплаты труда в государственных муниципальных учреждениях, которая позволит обеспечить и повышение заработной платы, и увязку её со структурными изменениями.
  На седьмом слайде приведены только примеры тех законов, которые уже приняты.
  Вы сказали о том, что 30 законов рассматриваются в Государственной Думе.
  16 законов уже приняты, то есть были рассмотрены и Думой, и Советом Федерации, восемь находятся в первом чтении и пять находятся на разных стадиях рассмотрения. Но законодательная работа на будущее предстоит ещё очень большая, поэтому, на наш взгляд, нам необходимо выстраивать работу с парламентом по приоритетному рассмотрению этих законопроектов, в том числе до их внесения в Государственную Думу, для того чтобы сложные моменты отрабатывать уже на первоначальных этапах.
  Уважаемые коллеги, полная информация о ходе выполнения указов была разослана заранее, находится в материалах.
  Обобщённая информация по некоторым направлениям приведена на слайдах с 8-го по 15-й по таким направлениям, как открытость государственного управления, качество государственных услуг, улучшение предпринимательской деятельности, бюджетная политика, государственные закупки, демографическая политика, социальная политика. Я не буду на этом останавливаться, здесь перечислены основные вехи того, что было сделано.
  Хотелось бы остановиться на проблемных вопросах.
  Первое.
  Конечно, не все положения указов были выполнены
  в первоначально установленный срок.
   В части случаев это было связано с необходимостью большого количества согласований, апробирования. Такие вопросы имеются прежде всего в сфере обеспечения граждан доступным и комфортным жильём. Мы сегодня отдельно на этой теме остановимся. К примеру, потребовалась доработка вопросов о национальном рейтинге ведущих мировых и отечественных университетов.
  К наиболее проблемным с точки зрения исполнения, по мнению рабочей группы, пока можно отнести следующие. Это меры по развитию Дальнего Востока и Забайкалья.
  Они отдельно рассматривались на Госсовете.
  И Вы, Владимир Владимирович, в курсе всей сложности проблем. Мы готовы со всей серьёзностью подойти к содержательному рассмотрению мер, которые будут предложены.
  Второе направление - это обеспечение многодетных семей земельными участками, обеспеченными инфраструктурой. И здесь, наверное, действительно стоит рассмотреть возможность дать больше самостоятельного выбора регионам в определении эффективных форм помощи многодетным семьям.
  Улучшение жилищных условий для отдельных категорий граждан, таких как молодые семьи, работники бюджетной сферы. У нас есть специальное направление в указе. Нам нужно здесь доработать весь комплекс мер и финансовое обеспечение.
  Определённые проблемы существуют и в отношении тех положений указов, которые на настоящий момент формально выполнены. Конечно, нам нужно будет оценивать достаточность и эффективность предлагаемых мер, не только, что приняты определённые решения, но, как Вы сказали, что меняется в реальной жизни.
  И для этого нужна статистика по рассматриваемым направлениям, в том числе, например, по заработной плате. У нас до сих пор не было статистики по заработной плате основного персонала. Первые статистические данные появятся к середине этого года, и мы сможем отслеживать динамику.
  Не всегда просто оценить и достаточность выделенных бюджетных средств.
   Наверное, это и невозможно. Поэтому требуется особое внимание к таким ресурсоёмким направлениям, как ликвидация аварийного жилья, ликвидация очередей в детских садах, обеспечение доступности дополнительного образования. На наш взгляд, для того чтобы оценить, с одной стороны, эту эффективность мер, которые предложены, и достаточность бюджетных средств, должен быть организован серьёзный мониторинг, который не только должен быть ведомственным, а должен опираться на информацию из регионов и независимую в том числе информацию общественных организаций.
  Это важно, на наш взгляд, для того, чтобы избежать формализации. Поскольку у нас очень масштабная работа и в сжатые сроки, а сжатость этих сроков и обуславливается остротой проблем, возникают риски формализации, выхолащивания в ущерб нацеленности на практические результаты. И мы в рабочей группе совместно с Правительством как раз отслеживаем, чтобы были практические изменения.
  Уважаемые коллеги!
  "Принимая меры по поддержке рождаемости, мы должны развивать всю инфраструктуру, направленную на поддержку детства. Необходимо, чтобы семья с тремя и большим количеством детей в России стала нормой".
  Следующий этап работы действительно сложный. И это не столько планирование и создание нормативной базы, сколько выполнение принятых решений. В этой связи хотелось бы обратить внимание на два основных момента: бюджетное и методологическое обеспечение. Вопросы бюджетного обеспечения на региональном уровне рассматривались у Вас на совещании в декабре. Было дано поручение, с тем чтобы осуществлялся постоянный мониторинг бюджетов регионов и то, как регионы осуществляют приоритизацию расходов. Сегодня, наверное, полпреды более подробно расскажут о тех проблемах, которые здесь возникают.
  Далее. На этом этапе в целом возрастает роль мониторинга практических результатов. Что меняется на практике? В целях более широкого привлечения профессионального, экспертного сообщества к оценке в рамках нашей группы мы создали четыре специальные подгруппы с привлечением специалистов в соответствующих секторах по основным направлениям, таким как образование и наука, культура, здравоохранение и жильё и жилищно-коммунальное хозяйство. Но, на наш взгляд, особая роль принадлежит Общественной палате и другим общественным объединениям.
  И хотелось бы поблагодарить Общественную палату,
  она взяла на себя оценку эффективности принятых решений по восьми особо значимым социальным задачам.
  Они приведены на слайдах 18-20. Хотела бы отметить, что здесь и такие задачи, как в реальности создаются специальные рабочие места для инвалидов, как происходит сокращение очередей в детские дошкольные учреждения, как реализуются мероприятия по поддержке педагогических работников, работающих с детьми из социально неблагополучных семей. И очень важно, что Общественная палата организует работу не только широким кругом общественных организаций на федеральном уровне, но также использует региональную сеть. Общественные палаты регионов, уполномоченные по правам ребёнка, вузы, некоммерческие организации, общероссийские объединения и предприниматели уделяют особое внимание таким элементам, и мы получим в первом полугодии уже результаты не ведомственного мониторинга, а что меняется и как оценивают граждане, общественность, что меняется по факту.
  Работа по мониторингу ведётся и в субъектах Российской Федерации на официальном уровне. В регионах созданы такие же комиссии, как наша, и мы начали активно взаимодействовать.
  Такой мониторинг, на наш взгляд, нужно проводить и, конечно, на уровне Правительства, особенно там, где у нас пункты указов выполнены.
  Имею в виду принятие концепций, стратегий, планов. Мы считаем, что было бы полезным иметь регулярные доклады, в которых бы отражались и практическая реализация запланированных мер, что планы выполняются, как эти меры влияют на ситуацию, достаточность бюджетного обеспечения и необходимость дополнительных мер или корректировки существующих мер. Тогда мы избежим ситуации, когда наши хорошие планы и законы приняты, но жизнь меняется слабо.
  На Вашем совещании по региональным бюджетам уже были даны поручения по мониторингу бюджетов, а сегодня мы просили бы Вас дать поручение об организации мониторинга по кругу некоторых важных вопросов.
  Они на слайдах 21-23, на последних слайдах, обозначены.
  И в заключение буквально несколько слов о деятельности рабочей группы.
  Мы провели 11 заседаний.
  К работе приглашаем представителей регионов, общественности, экспертов в тесном взаимодействии с Правительством, тем более многие представители министерств входят в рабочие группы.
  При необходимости проводим совещания с участием заместителя председателя Комиссии Суркова Владислава Юрьевича,
  стараемся неформально, по существу смотреть, насколько принятые решения доходят до людей, оцениваются ими, и намерены исходить из этого в дальнейшем.
  Спасибо за внимание.
  
  В.ПУТИН:
  Спасибо большое.
  Вы упомянули и я в своём вступительном слове говорил о региональной составляющей нашей работы. Давайте попросим полпредов в регионах сказать об этом несколько слов.
  Пожалуйста, Бабич Михаил Викторович, а потом Беглов Александр Дмитриевич.
  
  М.БАБИЧ:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  В целях достижения целевых показателей социально-экономического развития, содержащихся в указах Президента Российской Федерации от 7 мая, в Приволжском федеральном округе организована работа по мониторингу и контролю выполнения указанных поручений. На контроле находятся только в рамках указов 35 поручений, из них по пяти поручениям исполнителями являются субъекты Федерации, по 30 они являются исполнителями совместно с Правительством Российской Федерации.
  "Развивая образование, рынок труда, инфраструктуру и социальную сферу, мы должны в полной мере адаптировать их под потребности людей с ограниченными возможностями. Это показатель и зрелости нашего общества, и справедливости в нём".
  Во всех регионах округа соответствующими распоряжениями глав субъектов сформированы рабочие группы по организации исполнения поручений, эти рабочие группы замыкаются на окружную рабочую группу, которая в еженедельном режиме на постоянной основе анализирует ход исполнения этих поручений.
  Все поручения разбиты по своей функциональной направленности и по срокам их исполнения.
  Итоги работы ежемесячно рассматривались на заседаниях группы с регионами в режиме видеоконференции.
  В установленные сроки главе государства и в Контрольное управление Президента подготовлены и направлены доклады о ходе исполнения 34 поручений из 35. По 35-му срок исполнения - март 2013 года. В целях координации этой работы аппаратом полномочного представителя организовано необходимое взаимодействие с федеральными органами исполнительной власти.
  На особом контроле, уважаемые коллеги, находятся следующие поручения: доведение в 2012 году средней заработной платы педагогических работников образовательных учреждений до средней заработной платы в соответствующем регионе.
  В 2012 году регионами округа на покрытие этих расходов направлено 75 миллиардов и после выхода указа Љ597
  дополнительно было ещё мобилизовано 6 миллиардов рублей для того, чтобы достичь заданных показателей.
  По итогам 2012 года в семи регионах из 14 средний показатель по экономике был достигнут.
  Это республики Башкортостан, Мордовия, Татарстан, Удмуртская Республика, Пермский край, Пензенская и Ульяновская области.
  В семи регионах этот показатель сегодня составляет от 80 до 97 процентов и будет достигнут, по прогнозам, в I квартале текущего года.
  На 2013 год уже, Владимир Владимирович, в соответствии с Вашим поручением, стоит задача достижения среднего уровня заработной платы педагогических работников, но уже по соотношению год к году (то есть не месяц к месяцу, как мы считали в текущем году, а год к году).
  И такая же задача на контроле стоит по работникам дошкольных образовательных учреждений.
  Следующее направление, которое находится на особом контроле, - это реализация мероприятий по улучшению демографической ситуации. Во всех регионах округа реализуются меры господдержки, направленные на повышение рождаемости и социальной поддержки многодетных семей. Во всех регионах приняты программы улучшения демографической ситуации. На региональном уровне приняты нормативные акты и запланированы средства в региональных бюджетах нуждающимся в поддержке семьям, которым установлены ежемесячные денежные выплаты в размере определённого в регионе прожиточного минимума.
  У нас из 14 регионов в 12 такие выплаты установлены.
  
  В Республике Татарстан и в Удмуртской Республике благоприятная демографическая ситуация.
  
  Там, соответственно, эти меры не применяются.
  Следующее направление - обеспечение к 2016 году стопроцентной доступности дошкольного образования для детей в возрасте от трёх до семи лет.
  
  Во всех регионах эти мероприятия спланированы. Могу сказать, что в текущем году в Республике Татарстан и Кировской области эта задача решена, и на 1 января 2013 года очереди для категории детей от трёх до семи лет уже нет.
  В 2013 году ожидается выполнение этой задачи в Республике Марий Эл, Нижегородской, Самарской и Ульяновской областях, в 2014 году - Республика Чувашия, Пермский край и Саратовская область, и в 2015 году - республики Башкортостан, Мордовия, Удмуртия, а также Пензенская и Оренбургская области.
  Таким образом, к 2016 году все мероприятия спланированы, очередность детей в возрасте от трёх до семи лет будет полностью ликвидирована.
  "Сделаны принципиальные шаги по защите прав предпринимателей. В этой сфере нужен мониторинг и активная работа с деловым сообществом, общественными структурами по выявлению и устранению барьеров для развития предпринимательства".
  Для этого в рамках реализуемых "дорожных карт" и целевых программ предусмотрено создание 185 тысяч мест, с небольшим запасом, потому что планируемая очередь будет составлять по состоянию на 1 января 2016 года 155 тысяч мест.
  Кроме того, нами организовано взаимодействие с Агентством стратегических инициатив по программе строительства садов нового типа, так называемый проект "Билдинг-Сад", и активно внедряются альтернативные формы предоставления дошкольного образования.
  Не буду дальше подробно раскрывать основные направления контроля. Скажу только, что на особом контроле также стоят вопросы совершенствования системы предоставления государственных и муниципальных услуг по принципу "одного окна", расселение граждан из аварийного и ветхого жилья, проведение работ по капитальному ремонту общего имущества многоквартирных домов. И отдельно мы для себя выделили вопрос взаимодействия с Федеральным фондом развития жилищного строительства по вопросам комплексного освоения земельных участков в целях развития жилищного строительства, в том числе строительства жилья экономкласса.
  В этой части я хочу отметить, что у нас запланирована реализация 129 проектов по вовлечению земельных участков в этот оборот на площади почти 4 тысячи гектаров, и на данный момент, уже на текущий момент, реализуется 38 проектов на площади 2 тысячи гектаров.
  Уважаемый Владимир Владимирович!
  Организованная и проводимая в 2012 году и в настоящее время работа, нацеленная на безусловное исполнение указов Президента, позволила нам более глубоко и детально погрузиться в суть решаемых задач и определить некоторые проблемные вопросы, которые необходимо нам в ближайшее время совместно с коллегами решить. Я позволю себе на них остановиться.
  Первая.
  Прежде всего установлено существенное различие в оценке регионами округа, Минфином России, Минтрудом России объёмов средств, необходимых на ближайшие три года, то есть в 2013-2015 годах, для повышения оплаты труда работников бюджетной сферы. Цифры эти есть, мы буквально даже перед началом совещания с коллегами из Правительства их сверяли: понимаем, что такая проблема есть, мы, соответственно, сейчас сделаем предложение, каким образом будем решать.
  Вторая проблема, которая существует в оценке необходимых расходов, состоит в том, что прогноз дополнительных доходов регионов, которые могут быть мобилизованы на эти цели, тоже существенно разнится.
  Например, на трёхлетку регионы прогнозируют дополнительные доходы в объёме 310 миллиардов рублей. По оценке Минфина, эти расходы составляют 446 миллиардов рублей.
  
  В.ПУТИН: Доходы?
  
  М.БАБИЧ: Доходы, да, совершенно правильно, дополнительные доходы.
  Следующий вопрос и следующая проблема, о которой хотелось бы сказать, что по ряду поручений в регионах отсутствует единое понимание перечня мероприятий, количества и объёмов принимаемых расходных обязательств, что говорит о необходимости разработки и утверждения на федеральном уровне методических рекомендаций по достижению показателей, определённых в указах главы государства.
  Я приведу несколько примеров.
  Общая сумма, которую необходимо мобилизовать в ближайшие три года по исполнению указов в округе, составляет 813 миллиардов.
  Из них 313 миллиардов сегодня составляют средства, потребность в которых определена не на основании методик расчёта и нормативов, а исходя из расходов прошлых периодов, возможностей региональных бюджетов и другими способами.
  На примерах это выглядит следующим образом. Скажем, на реализацию мероприятий по достижению в 2016 году доступности дошкольного образования для детей в возрасте от трёх до семи лет
  в Удмуртской Республике на 30 тысяч детей, которые стоят в очереди, запланировано 95 миллионов рублей,
  а в Ульяновской области на 17 тысяч детей запланировано 1,7 миллиарда рублей.
  На реализацию мероприятий по поддержке педагогических работников, работающих с детьми из социально неблагополучных семей,
  в Пензенской области с населением 1 миллион 370 тысяч человек запланировано 22 миллиона рублей,
  в Республике Марий Эл с населением 692 тысячи человек запланировано 98 миллионов рублей.
  Потребность на улучшение жилищных условий для семей, имеющих трёх и более детей, и обеспечение земельными участками с инфраструктурой в Республике Татарстан - 38,7 миллиарда рублей, а в Оренбургской области, допустим, - 1,2 миллиарда рублей и так далее.
  То есть отсутствие методик не позволяет определиться с точным счётом и, соответственно, вывести необходимые действительно расходы, которые должны быть заложены в региональные бюджеты. Важно сказать, что разница в счёте между тем, который ведёт Министерство финансов и регионы, определяется исходя из того, что Минфин расходы считал на этапе формирования региональных бюджетов, а уже после этого принимались государственные программы, о которых сегодня сказала Эльвира Сахипзадовна, принимались "дорожные карты", и сейчас идёт разработка региональных "дорожных карт". То есть в ходе этой работы произошли существенные уточнения, и мы договорились о том, что сейчас, в течение I квартала, тем более с учётом того, что будет вводиться специальная статистическая отчётность, совместно с регионами ещё раз выверим эти цифры и подходы для того, чтобы прийти к единому знаменателю в этой части.
  "Необходима разработка чёткой и гибкой методологии оценки эффективности образовательных организаций. И здесь подчеркну важность открытого, доверительного диалога с профессиональным сообществом".
  Важно сказать, что, проводя структурные преобразования и оптимизацию в отраслях социальной сферы, наши усилия сейчас совместно с регионами мы направляем на то, чтобы не допустить ситуации, когда на повышение заработной платы работников бюджетной сферы регионы будут вынуждены направлять средства, предусмотренные на цели развития, включая капитальное строительство и создание инвестиционной структуры. Кроме того, у регионов может возникнуть соблазн пойти наиболее простым путём и увеличить на эти цели объём государственного долга.
  На сегодняшний день опять же мониторинг бюджетов на 2013 год показывает, что регионы запланировали увеличение госдолга на 11 процентов, то есть на 42 миллиарда рублей уже достаточно высокого долга, который составляет 348 миллиардов рублей.
  В связи с этим мы вместе с коллегами из Правительства будем работать над тем, чтобы регионы смогли справиться с поставленными задачами, не увеличивая госдолг и не сокращая расходы на развитие.
  
  Для этого прежде всего необходимо проводить повышение заработной платы в социальной сфере параллельно со структурными преобразованиями в отраслях экономики и социальной сферы и модернизации этих отраслей.
  По предложениям. Предлагается в целях исполнения указов Президента и обеспечения сбалансированности бюджетов Правительству Российской Федерации ускорить разработку нормативных актов, необходимых для достижения поставленных в указах Президента задач, включая применение единых методик и нормативов при планировании расходов региональных бюджетов, а также разъясняющих применяемые в указах термины и понятия;
  параллельно с разработкой в регионах "дорожных карт" по исполнению указов и принятых в целях их реализации распоряжений Правительства произвести перерасчёт потребностей регионов в средствах на обозначенные цели и определить источники покрытия дефицита;
  совместно с субъектами Российской Федерации разработать комплекс мер по увеличению доходной базы региональных бюджетов и созданию дополнительных источников доходов бюджетов субъектов Российской Федерации;
  совместно с субъектами Российской Федерации разработать и реализовать комплекс мер, направленных на сокращение государственного долга региональных бюджетов при безусловном исполнении поручений Президента Российской Федерации.
  И последнее, Владимир Владимирович. Большое спасибо, что Вы в своём выступлении затронули тему обеспечения земельными участками с инфраструктурой многодетных семей, семей с детьми более трёх человек. Действительно, это важная и нужная мера была, но в ходе её реализации выявился целый ряд проблем, которые требуют сегодня дополнительной корректировки.
  Прежде всего о чём идёт речь? Крупные муниципальные образования, причём не только областные центры, но и просто крупные муниципальные районы, на сегодняшний день свободных и пригодных земель для этих целей практически уже не имеют. Если выделять средства сегодня на инфраструктуру на более удалённых земельных участках, то расходы на эту инфраструктуру кратно превышают расходы на любые другие формы обеспечения жильём.
  Следующая проблема, которая выявилась, что, даже получив этот земельный участок, люди сегодня зачастую не имеют просто средств построить там жильё, комфортное и пригодное для дальнейшего проживания. Приведу ещё одну цифру.
  На сегодняшний день из 104 миллиардов средств, которые необходимы для создания такой инфраструктуры, в бюджетах регионов запланировано всего 4 миллиарда, то есть меньше 4 процентов.
  И дома физически из выделенных участков начали строить сегодня не более 6 процентов человек.
  Соответственно, что предлагается сделать в этой связи? Указ Љ600 звучит следующим образом: "Разработать комплекс мер по улучшению жилищных условий семей, имеющих трёх и более детей, включая создание при поддержке субъектов Федерации и муниципальных образований необходимой инфраструктуры на земельных участках". То есть о чём идёт речь? Была не исключительная мера указом предусмотрена, а одна из возможных мер, которые можно было бы предусмотреть для обеспечения этих семей жильём. И на самом деле важно ведь, чтобы эта мера была не бонусом за рождение третьего ребёнка, а действительно стимулирующей мерой при планировании семьи, когда семья планирует увеличение количества детей в семье.
  И в этой связи, мне кажется, можно было бы расширить и дать возможность субъектам Федерации и гражданам, которые имеют трёх и более детей, определить и выбрать из трёх возможных вариантов следующие подходы: сохранить такую форму, как предоставление земельных участков в существующих или вновь создаваемых населённых пунктах, но при наличии социальной, транспортной и коммунальной инфраструктуры.
  Второе направление, которое можно было бы использовать, - это предоставление жилья по установленным нормам либо улучшение жилищных условий многодетной семьи на территории постоянного проживания, то есть либо улучшение, либо, соответственно, приобретение.
  И третий вариант, который можно использовать, - это льготное ипотечное кредитование на цели улучшения жилищных условий многодетных семей, предусматривающее полную компенсацию процентной ставки, возмещение части первоначального взноса при получении кредита, а также предоставление субъектом Российской Федерации гарантий банкам по возврату кредита. И в тех субъектах, где есть свободные земельные ресурсы, возможность обеспечения земельными участками, но уже без инфраструктуры, для целей садоводства и огородничества можно было бы сохранить, действительно, как дополнительную опцию, дополнительную форму поддержки.
  В случае Вашего согласия, Владимир Владимирович, и соответствующих поручений у нас все предложения по изменению нормативно-правовой базы имеются, и мы готовы, соответственно, их внести и в Правительство Российской Федерации, и в Государственную Думу.
  Доклад закончен. Спасибо.
  
  В.ПУТИН: Спасибо.
  По поводу разницы в оценке доходов субъектов Минфином и самими субъектами. Сколько по Вашему региону планировалось доходов в субъектах и сколько реально они получили по факту в 2012 году? Вы знаете такие цифры?
  М.БАБИЧ: В 2012 году я сейчас уже цифры не назову.
  В.ПУТИН: Короче, Вы не знаете.
  М.БАБИЧ: Она близка к прогнозной, проблемы нет в этой части.
  В.ПУТИН: А Минфин что по этому вопросу мыслит? Как прогнозировались доходы и каковы они были по факту?
  
  А.СИЛУАНОВ:
  Действительно, регионы, когда планируют свои доходы, придерживаются консервативного всё-таки прогноза, это нормально, это правильно. Мы тоже стараемся в своей бюджетной политике придерживаться именно такого подхода. Могу сказать, что по опыту за предыдущие годы, собственно, те планируемые доходы, которые изначально планировались, как правило, перевыполнялись. У меня есть несколько цифр. Предположим, за 2010 год доходы по сравнению с первоначальным планом, только собственные налоговые и неналоговые доходы, были перевыполнены на 700 миллиардов рублей.
  В 2011 году - где-то 600 миллиардов рублей, в 2012 году - на 250 миллиардов рублей. Поэтому сейчас регионы планируют на 2013 год прирост своих доходов на 230 миллиардов рублей. Мы по консервативному прогнозу оцениваем где-то около 600 миллиардов рублей, поэтому посмотрим, как будет складываться ситуация, но считаем, что те доходы, которые запланированы субъектами, это всё прирост чуть больше 3 процентов по сравнению к уровню текущего года, такой прирост себе закладывают в целом на круг все регионы Российской Федерации.
  
  В.ПУТИН: И по факту реально доходы растут большими темпами, чем регионы планируют?
  
  А.СИЛУАНОВ: Да, чем по плану. Надеемся, что в этом году будет то же самое.
  В.ПУТИН: Ладно, спасибо.
  Теперь по поводу того, что в некоторых крупных муниципалитетах уже нет земельных участков, которые могли бы быть использованы для многодетных семей, для передачи их многодетным семьям. Вы знаете, что я вам скажу, участки для так называемого (хотя не очень люблю эти слова) "элитного" или "квазиэлитного" строительства всегда находятся, а для того, чтобы дать многодетным семьям, - их нет. Вы как полпред возьмите и проанализируйте эту ситуацию, где реально чего нет, а где есть, но отдают под другие цели. И если даже такие участки даются семьям, у которых нет реальных средств для строительства жилья, то у них появляется какая-то материальная ценность, если в хорошем месте, конечно, дают участок, а не где-то на выселках, и люди могут использовать этот ресурс для повышения благосостояния своей семьи и своих детей. Но в противном случае благосостояние своё повышают те люди, которые распределяют эти участки. Вы понимаете, о чём я говорю.
  Повнимательнее посмотрите на это.
  Теперь по поводу льготной ипотеки и предоставления жилья. Ну, конечно, это было бы хорошо. Даже не было бы, это точно хорошо. Вопрос только в источниках финансирования. Если Вы говорите, что в субъектах растёт закредитованность и так далее, Вы тогда проработайте с субъектами и, разумеется, с Правительством.
  Надо продумать источники такие.
   Не просто декларацию очередную выпустить, что мы будем делать то, делать это. Это не решение вопроса. Нужно прорабатывать тогда и понять, кто и в каком объёме должен будет за это заплатить. Но то, что это наиболее эффективный путь решения проблем многодетных семей по обеспечению жильём, конечно, очевидно, кто же спорит. Надо только посмотреть на то, как это сделать.
  
  М.БАБИЧ: Владимир Владимирович, по источникам имеется в виду, что это вместо тех денег, которые могут быть направлены на строительство инфраструктуры. То есть так или иначе эти средства закладываются в бюджеты регионов, есть выбор у региона: либо заложить на инфраструктуру, либо выделить на обеспечение жилищных условий.
  В.ПУТИН: Пожалуйста.
  М.БАБИЧ: То есть без дополнительных источников. Закладываются сейчас эти деньги.
  В.ПУТИН: Ради бога, пожалуйста, можно так сделать, Вы правы, наверное, да. Если действительно эти деньги есть в бюджете на инфраструктуру, её перераспределить в другое направление. Просто сколько стоит инфраструктура? Сколько они закладывают денег? Хватит ли этих денег для того, чтобы обеспечить льготную ипотеку? Надо посчитать. Разумеется, наверное, это более короткий путь к решению проблем, безусловно.
  М.БАБИЧ: На сегодняшний день по округу закладывается 104 миллиарда.
  В.ПУТИН: Отлично. Посчитайте, ладно?
  М.БАБИЧ: Есть.
  В.ПУТИН: Хорошо. Спасибо.
  Пожалуйста, Беглов Александр Дмитриевич.
  
  А.БЕГЛОВ:
   Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  В Центральном федеральном округе созданы и действуют на постоянной основе окружная рабочая группа и подгруппы во всех субъектах Федерации, которые обеспечивают исполнение поручений, содержащихся в указах Президента Российской Федерации от 7 мая 2012 года. Рабочие группы ведут мониторинг и принимают необходимые меры для достижения целевых показателей, установленных указами.
  Рабочими группами проведён ряд мероприятий по мобилизации в первую очередь доходов и оптимизации расходов бюджетов региона для реализации указов.
  На сегодняшний день из 35 поручений Президента, исполнителями и соисполнителями которого являются субъекты Федерации, 19 выполнено, по десяти поручениям, которые имеют длительные сроки исполнения, своевременно представляются промежуточные отчёты.
  Хотел бы доложить, Владимир Владимирович, во всех регионах Центрального федерального округа установлены ежемесячные денежные выплаты семьям при рождении третьего и последующих детей не ниже прожиточного минимума в субъекте.
  Среднемесячная заработная плата учителей во всех регионах округа с IV квартала 2012 года превышает заработную плату в целом по экономике субъекта.
  В 2013 году очередей в детские сады не будет в восьми регионах, а в 2014-2015 годах - во всех остальных десяти регионах.
  А уже в этом году в четырёх субъектах Центрального федерального округа очередь в детских садах полностью отсутствует. Вместе с тем хотел бы обратить внимание на некоторые проблемы, которые затрудняют исполнение поручений Президента.
  Часть из них озвучил мой коллега, я просто дополню то, что считаю нужным сказать, что не было сказано в докладе.
  Затруднения с исполнением указов имеют и организационно-методические корни. Совместно с коллегами из федеральных округов мы провели детальный анализ методического сопровождения поручений главы государства. Выявлено более 20 федеральных нормативных документов, отсутствие которых создаёт препятствия для полного и своевременного выполнения поручений. Я не буду их озвучивать, все эти предложения переданы в Комиссию, но хотел бы остановиться на следующем.
  К чему приводит отсутствие методического сопровождения? На 2013 год субъектами были приняты бюджеты без ряда утверждённых федеральных методик, на основании расчётов, которые регионы были вынуждены сделать самостоятельно. Например, Тульская область предусмотрела на повышение заработной платы дополнительные расходы в сумме 1,1 миллиарда рублей, а затем после утверждения бюджета появилась методика, которая предполагает увеличение затрат по этой статье ещё на полмиллиарда. Но внести изменения в бюджет невозможно, поскольку это не позволяется Бюджетным кодексом. Изменения в течение финансового года, если нет доходной части, уже никогда не внесёшь.
  Если говорить о методологическом отсутствии, то это не позволило отработать бюджеты 2013 года должным образом. Владимир Владимирович, подходит срок формирования бюджетов на 2014 год.
  Чтобы они стали сбалансированными и нацеленными на исполнение поручений Президента, методические сопровождения исполнения указов необходимо завершить в самое ближайшее время.
  Есть примеры и того, как эффективно могут выполняться поручения Президента, если методика своевременно принята. Фонд содействия жилищного строительства в рамках исполнения поручений передал на сегодняшний день девяти субъектам Центрального федерального округа земельные участки, о чём Вы и говорили, Владимир Владимирович, для бесплатного предоставления многодетным семьям и жилищно-строительным кооперативам работников бюджетных учреждений. Это уже выполнено. В регионах уже началась подготовка к проведению выборов всех уровней. От чёткого исполнения указов, которые нацелены на решение наиболее важных проблем, напрямую зависит качество жизни, а значит, и социальное самочувствие настроений граждан. В свою очередь, любые задержки исполнения указов будут провоцировать спекуляции, которые могут вызвать общественный резонанс. Мы уже столкнулись в одном из регионов с выяснением отношений между губернатором и мэром города по поводу заработной платы.
  Хотелось бы обратить внимание ещё на один аспект. Эффективность деятельности руководителей региона оценивается сегодня с помощью определённого перечня критериев. В Послании Президента Федеральному Собранию чётко сказано, что цели, поставленные майскими указами, являются планами на ближайшую и среднесрочную перспективу.
  Целевых показателей, поддающихся расчёту, в указах, которые Вы подписали, насчитывается 39.
  Однако в утверждённом на сегодняшний день перечне критериев оценки деятельности глав регионов из этих 39 целевых показателей используются только девять. Руководители регионов оцениваются сегодня в двух разных системах координат. Одна - перечь критериев оценки руководителей, и другая - целевые показатели выполнения указов. Предлагаем увязать целевые показатели выполнения указов с критериями оценки эффективности региональных руководителей.
  Владимир Владимирович, губернаторы просили меня передать Вам огромное спасибо за то, что Вы создали эту Комиссию, потому что в рамках этой Комиссии, в рамках рабочих групп, которые проводит комиссия, есть возможность регионам обсудить все необходимые проблемы, касающиеся и финансирования, и нормативно-правовых документов, и всех других. Это рабочий инструмент, который на сегодняшний день работает, действует и уже помог регионам выполнить те поручения, практически все, которые Вы поставили в своих указах.
  Спасибо за внимание. Мы вместе с коллегами подготовили предложения, направили, просили бы их рассмотреть и учесть в протоколе.
  
  В.ПУТИН: Спасибо, Александр Дмитриевич.
  Я как раз хотел предложить, чтобы Вы сформулировали свои предложения, особенно в части методик, о которых Вы сказали.
  Если Антон Германович хочет отреагировать прямо сейчас, что-то сказать по этим методикам, какие проблемы есть с нормативным обеспечением...
  
  А.СИЛУАНОВ: В соответствии с решениями, которые были приняты в Правительстве, сейчас готовятся "дорожные карты" по каждому из министерств и ведомств, которые предусматривают показатели качества услуг соответствующих бюджетных отраслей. И субъекты Российской Федерации во исполнение этих "дорожных карт" должны принимать свои "дорожные карты" по повышению эффективности работы бюджетного сектора.
  Владимир Владимирович, я могу сказать, что мы практически со всеми субъектами Российской Федерации в декабре прошлого года и в начале текущего года заключили соглашения о предоставлении финансовой помощи. У нас 100 миллиардов рублей на этот год предусмотрено, 60 миллиардов уже распределено в бюджете, 40 осталось на распределение в текущем году. Так вот 60 миллиардов рублей мы предоставляем после подписания таких соглашений, а 40 миллиардов - будем уже смотреть, насколько субъекты выполнили свои обязательства в рамках "дорожных карт", в рамках политики соответствующих отраслевых министерств и ведомств и достигли результатов, предусмотренных на этот год. Поэтому у субъектов есть прямая заинтересованность, в том числе и материальная, выполнять все те обязательства, которые они принимают в рамках своих планов.
  
  В.ПУТИН: И конечно, им нужно расширять перечень критериев, о которых сказал полпред сейчас, дающих основания говорить о качестве работы региональных команд. И это правильно.
  Пожалуйста, Игорь Николаевич Слюняев - Министерство регионального развития.
  
  И.СЛЮНЯЕВ:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  Указ от 7 мая Љ600
  стал действенным инструментом для формирования и реализации государственной жилищной политики в Российской Федерации.
  В 2012 году Правительством Российской Федерации проведена значительная работа во исполнение указа. И хотел бы остановиться на некоторых основных моментах.
  30 ноября утверждена государственная программа по обеспечению граждан доступным и комфортным жильём. Эта программа будет реализована в течение 2013-2020 годов. Её основными приоритетами являются снижение к 2018 году стоимости квадратного метра жилья на 20 процентов по отношению к дате мониторинга, доведение объёма арендного жилья до 10 процентов к общему объёму строительства, выполнение обязательств по обеспечению жильём отдельных категорий граждан, дальнейшее развитие ипотеки.
  В результате реализации всех мероприятий госпрограммы мы должны выйти на результат к 2020 году - 60 процентов семей, проживающих на территории Российской Федерации, получат возможность улучшить свои жилищные условия за счёт собственных или заёмных средств.
  По итогам 2012 года зафиксирован очень высокий показатель жилищного строительства. Мы ведём мониторинг с 1990 года, и, по оперативным данным (пока ещё статистические не подошли),
  в 2012 году введено в эксплуатацию 65 миллионов квадратных метров жилья.
  Это на 4,6 процента больше, чем в 2011 году, и в два раза больше, чем в 2001 году.
  В текущем году ипотека отметит свой 15-летний юбилей. Вы отметили в своём вступительном слове, что нам удаётся выйти на показатель в 1 триллион средств, направленных на ипотеку.
  При этом и количественные показатели тоже неплохие.
  Если в 2011 году было выдано 524 тысячи ипотечных кредитов,
   то 2012 год мы закончили показателем в 650 тысяч.
  Указом Љ600 поставлена задача к 2018 году выйти на предоставление 815 тысяч ипотечных кредитов в год, и задача абсолютно реальная.
  Вместе с тем по-прежнему высокой остаются ставки ипотечного кредитования.
  Сейчас, по данным мониторинга, она составляет 12,2 процента.
  Целевой показатель, поставленный Указом Љ600, - это превышение уровня инфляции на 2,2 процентных пункта, пока нам достичь не удаётся. Такая задача стоит до 2018 года.
  Развивать ипотеку мы предполагаем по двум основным направлениям.
  Во-первых, за счёт увеличения объёма рынка кредитования и за счёт количества выдаваемых кредитов, а также за счёт снижения рисков по отношению ко всем участникам ипотечного кредитования. В случае увеличения на рынке дешёвых и "длинных" денег развивать ипотеку в масштабах Российской Федерации нам будет проще.
  Во исполнение Вашего поручения, Владимир Владимирович, реализуются мероприятия по формированию специальных условий ипотечного кредитования для отдельных категорий граждан, в частности, для молодых семей, для учёных, для военнослужащих, работников бюджетной сферы, а также для получателей материнского капитала, как регионального, так и федерального материнского капитала.
  В 2012 году на выплаты было направлено для молодых семей 4,9 миллиарда рублей, или выдана 21 тысяча жилищных сертификатов.
  Молодые учёные получили финансирование в объёме 2,8 миллиарда рублей, или 1800 человек улучшили свои жилищные условия.
  Для проживающих в сельской местности мы профинансировали программы на общую сумму 4,5 миллиарда рублей и более 10 тысяч сельских семей обеспечили жильём в течение 2012 года.
  В период до 2016 года на поддержку указанных категорий граждан в составе программ государственных, федеральных целевых предусмотрено финансирование в объёме 787 миллиардов рублей.
  С 2007 года реализуется программа по ипотечному кредитованию военнослужащих.
  Это хорошая программа, и сегодня в этой программе участвуют уже 240 тысяч военнослужащих,
  из них 44 тысячи улучшили свои жилищные условия или, иначе говоря, приобрели квартиры.
  Мы считаем, что опыт реализации ипотечно-накопительной системы для военнослужащих можно было бы тиражировать и для работников бюджетной сферы, однако вопрос касается дополнительных доходов в казне для того, чтобы можно было найти источники финансирования такой накопительной ипотеки.
  Если говорить о цифрах, то расчёты такие: на одного получателя ипотечного кредита в рамках накопительной системы необходимо направить порядка 9 миллионов рублей за 20 лет.
  В итоге на выходе - многотриллионные цифры.
  В соответствии с Вашим поручением в 2012 году мы начали реализацию проекта по поддержке молодых учителей, причём для молодых учителей предусмотрена пониженная ставка по ипотечным кредитам - 8,5 процента.
  За счёт федерального бюджета и региональных бюджетов компенсируется 20 процентов первоначального взноса.
  
  И при этом в течение 2012-го и 2013 года 10 тысяч преподавателей общеобразовательных школ улучшат свои жилищные условия.
  В ряде регионов можно отметить положительный опыт развития социальной ипотеки. Например, Белгородская область, Ростовская область, Республика Татарстан, где ипотечные кредиты до миллиона рублей предоставляются на срок от 17 до 28 лет, условия весьма и весьма щадящие - порядка 5 процентов годовых, а разницу компенсирует региональный бюджет.
  В целях повышения доступности жилья и снижения стоимости строительства ведётся работа по вовлечению в оборот земельных участков, которые находятся в собственности Российской Федерации. Этому помогают как раз те институты развития, которые были созданы по Вашему поручению, в том числе РЖС [Фонд содействия развитию жилищного строительства].
  Реализуются пилотные проекты по предоставлению земельных участков на принципах понижения цены за квадратный метр, что принято называть "голландским аукционом". В декабре 2012 года были проведены первые такие аукционы, направленные на понижение введённого в эксплуатацию жилья в Пермском крае и в Ростовской области.
  Примерное снижение цены на 20 процентов по отношению к рынку.
  Мы предполагаем в случае успешной реализации этот механизм распространить и на другие субъекты Федерации, а также на земли, которые сегодня находятся в собственности у субъектов Федерации и органах местного самоуправления.
  Реализация указанных мероприятий будет эффективной только в том случае, если субъекты Российской Федерации и органы местного самоуправления возьмут на себя обязанность по обеспечению таких земельных участков инженерной и коммунальной инфраструктурой. Для решения этой задачи принят целый ряд нормативных актов.
  
  В частности, Вами подписан Федеральный закон Љ290 от 30 декабря, который обязывает глав субъектов Федерации и органы местного самоуправления, прежде чем предоставлять земельные участки многодетным семьям, решить вопрос обеспечения таких участков коммунальной инженерной инфраструктурой.
  Специальные категории граждан: военнослужащие, работники государственных муниципальных учреждений, учёные, молодые семьи, многодетные семьи, работники организаций. Мы предполагаем, что реализация всех этих мер, связанных с инженерным обустройством земельных участков, с бесплатным предоставлением земельных участков, будет способствовать снижению цены квадратного метра примерно на 20 процентов по отношению к рынку.
  С этого года в рамках госпрограммы стартует новый пилотный проект "Пять по пять", который позволит дополнительно в течение пяти лет вводить по 5 миллионов квадратных метров жилья ежегодно. И опять же мы говорим о снижении стоимости квадратного метра. За счёт чего она достигается?
   Во-первых, за счёт льготных условий предоставления земельных участков.
  Во-вторых, за счёт доступа к кредитным ресурсам.
  Сегодня основные институты развития: ВТБ, Внешэкономбанк, Сбербанк, Газпромбанк сформировали пул для кредитования этой программы в объёме 650 миллардов рублей,
  а также за счёт применения типовой проектно-сметной документации, за счёт сокращения сроков прохождения административных процедур, также за счёт предоставления застройщику гарантий, в частности от АИЖК [Агентство по ипотечному жилищному кредитованию], на выкуп нереализованного жилья. В качестве пилотных проектов мы предполагаем начать работу в четырёх субъектах Федерации. Это Приморский край, Иркутская область, Новосибирская и Рязанская области.
  Повысить доступность жилья планируем также за счёт снижения себестоимости строительства. Для этого предполагаем реализовать следующие мероприятия.
  Важно приблизить к строительной площадке основные строительные материалы: цемент, щебень и песок, потому что доля транспортных расходов в себестоимости строительства сегодня превышает 18 процентов.
  Решение этой проблемы позволяет сократить издержки на транспорт до 10 процентов. Использование проектов повторного применения. Если мы будем тиражировать такие проекты, наиболее удачные, это ещё экономия порядка 4 процентов.
  Если говорить о новых материалах, технологиях в жилищном строительстве - приведу такой пример. Только монолитно-каркасная технология домостроения (это в большей степени касается индивидуального жилого строительства) позволяет увеличить производительность труда на 30 процентов при формировании каркасов зданий. Высококачественный цемент, вроде бы такая вещь неважная, однако технологические сроки за счёт применения только высококачественного цемента можно сократить практически на четверть.
  Меры, предпринимаемые Правительством Российской Федерации по дальнейшему росту реальных доходов населения, снижение инфляции, равно как и меры по развитию ипотеки, позволят гражданам Российской Федерации улучшать жилищные условия не реже одного раза в 15 лет.
  29 августа 2012 года распоряжением Правительства утверждён комплекс мер по формированию рынка арендного жилья и некоммерческого жилья для граждан с невысокими доходами.
  
  В развитых странах на долю собственников жилья приходится не более 50 процентов,
  50 процентов - это, как правило, арендное жильё,
  при этом государство субсидирует до 70 процентов арендной платы.
  У нас ситуация другая. Очень высокие показатели того жилья, которое находится в частной собственности.
  
  Более 86 процентов в Российской Федерации - это частное жильё.
  
  И, как правило, ветхое, а иногда аварийное.
  
  В целях формирования рынка арендного жилья в настоящее время разрабатывается пакет законопроектов, которые определят основные меры поддержки на государственном уровне. Это опять же и бесплатная земля, и наружные инженерные коммунальные сети, налоговые преференции, стимулирующие строительство арендных домов. Предполагаем, что эти и другие инициативы будут оперативно рассмотрены и, конечно же, поддержаны Государственной Думой Федерального Собрания.
  В текущем году предполагаем запустить новый проект совместно с АИЖК. Это арендное жильё, когда юридические лица смогут брать ипотечные кредиты на строительство и приобретение многоквартирных домов для сдачи в коммерческий наём. Возврат такого кредита осуществляется за счёт операционных доходов или за счёт поступающих арендных платежей.
  Реализация всех перечисленных мероприятий должна обеспечить увеличение доли арендного жилья с 7 процентов в 2015 году до 10 процентов в 2020 году.
  Это те показатели, которые перед нами ставит указ Љ600.
  Во исполнение указа Љ600 реализуется комплекс мер по улучшению жилищных условий многодетных семей. Вы правильно отметили, Владимир Владимирович, что порядка миллиона многодетных семей мы насчитываем в России, и изначально эта мера предполагалась как мера по улучшению демографической ситуации. Сегодня хорошая демографическая ситуация или положительные тренды для всех нас очевидный факт.
  Одной из форм господдержки является бесплатное предоставление земельных участков. Хочу обратить внимание на цифры. 253 тысячи многодетных семей заявились на получение таких бесплатных земельных участков. В 2012 году мы обеспечили земельными участками 52 тысячи многодетных семей из общего числа обратившихся, это 21 процент. Если сравнить цифры с 2011 годом, то объём предоставления бесплатных земельных участков многодетным семьям увеличился с 2011-го по 2012 годы в семь раз. Федеральный закон Љ290 позволяет решить проблему обеспечения этих участков инженерной инфраструктурой.
  В числе лидеров по предоставлению земельных участков для многодетных семей Республика Татарстан, 15 063 таких участка предоставлено.
  Неплохо обстоят дела в Республике Башкортостан, Краснодарском крае, Московской области, Республике Саха - Якутия, Красноярском крае и в Кировской области. Одновременно многодетные семьи Федеральным законом Љ290 получили право вступать в жилищные строительные кооперативы и строить жильё на участках, которые предоставлены бесплатно.
  Отдельное направление нашей работы в рамках реализации указа Љ600 - это борьба с ликвидацией ветхого аварийного жилого фонда. Благодаря программам Фонда реформирования ЖКХ нам в период с 2008-й по 2012 год удалось отремонтировать 135 тысяч многоквартирных домов - это более 400 миллионов квадратных метров жилья, в которых проживают 18 миллионов человек. Мы переселили 350 тысяч человек из 20 тысяч аварийных домов. Напомню, что до создания Фонда реформирования ЖКХ объёмы капитальных ремонтов не превышали 5-6 миллионов квадратных метров в год. Фонд доказал свою эффективность, и большое спасибо за то, что Вы поддержали предложения и продлили его существование до 2015 года.
  С 1 января 2013 года вступил в действие закон о капитальных ремонтах. Это новая система финансирования капитального ремонта многоквартирных жилых домов, где задействованы всевозможные источники финансирования: и средства муниципальных бюджетов, средства граждан, средства субъектов Федерации. В этой системе существует также и контроль со стороны собственников жилья.
  Реализация всех мероприятий должна обеспечить переселение из аварийного жилого фонда 714 тысяч граждан в период до 2015 года и 302 тысячи граждан - в период с 2016-го по 2020 год.
  В течение пяти-семи лет мы предполагаем выйти на нормативные сроки и нормативные объёмы капитального ремонта жилого фонда, а при существующей динамике, если мы найдём источники для финансирования наружных коммунальных сетей, инженерных сетей и продолжим программу капитальных ремонтов, - к 2035 году можем вообще ликвидировать накопленный недоремонт в жилом фонде Российской Федерации. Наша стратегическая задача, как Вы отметили, Владимир Владимирович, не только решить жилищные проблемы, но и обеспечить высокие стандарты и качество жизни в России. Я надеюсь, что при Вашей поддержке нам удастся выполнить все поставленные задачи, и эти задачи будут выполнены.
  
  В.ПУТИН: Спасибо.
  По поводу того, что у нас демографическая ситуация хорошая. Тенденции хорошие, а демографическая ситуация в целом остается сложной, непростой, поэтому, конечно, мы должны отмечать позитивные тенденции, но расхолаживать друг друга не нужно.
  И по поводу того, что закон Љ290 даёт возможность предоставлять участки с инженерной инфраструктурой. Он, конечно, такую возможность даёт.
  И.СЛЮНЯЕВ: Обязывает.
  В.ПУТИН: Обязывает, но далеко не везде это делается.
  И.СЛЮНЯЕВ: Это правда.
  В.ПУТИН: Вот на что надо обращать внимание.
  Пожалуйста.
  
  И.ШУВАЛОВ:
  О практическом взаимодействии различных ветвей власти.
  Владимир Владимирович, не умаляю всего того, что сказал Министр Игорь Николаевич Слюняев, у нас действительно за последние годы удалось многое сделать для развития жилищного рынка и для развития вообще этого сектора.
  Но я хочу вспомнить 2006 год, когда начинался приоритетный национальный проект "Доступное жильё - гражданам России". Тогда эта проблема была поднята на президентский уровень и взята в качестве одного из четырёх направлений, по которым работали все ветви власти вместе единой командой для того, чтобы добиваться целей.
  Мы к 2008 году добились уже существенных результатов, потом пережили кризис, и во время кризисного спада задача стояла перед Правительством, перед региональными правительствами - как поддержать строительные организации и тех, кто оказался в тяжёлой ситуации, взяв ипотечный кредит. В целом считаю, что мы с этой задачей действительно справились.
  Но сегодня, исходя из Ваших программных заявлений, указов Президента и Послания Федеральному Собранию, мы понимаем, что задачи стоят перед Правительством, перед региональными правительствами значительно серьёзнее - мы должны за несколько лет добиться качественного изменения ситуации.
  
  И этот показатель, к 2020 году сделать коэффициент доступности жилья около 60 процентов, когда семья либо за те средства, которыми обладает, либо за счёт заёмного капитала сможет улучшать свои жилищные условия, - эта задача очень амбициозная.
  Я прошу Вас рассмотреть вопрос об образовании при Президенте Российской Федерации структуры, которая смогла бы объединять все усилия всех административных ресурсов: Федерального Собрания, законодательных собраний субъектов Российской Федерации, муниципальных образований, региональных правительств. Конечно, возглавлять эту работу и координировать будет Правительство Российской Федерации, но без президентского уровня такую задачу не понять. Поэтому, Владимир Владимирович, если рассмотреть успешный опыт работы начиная с 2006 года, в качестве приоритетного национального проекта, имея в виду, что дальше нам придётся сделать ещё более серьёзные шаги, прошу Вас рассмотреть такую возможность.
  В.ПУТИН: Согласен. Давайте так и сделаем. Вот Вы и займётесь практической организацией работы этой структуры. Договорились? Это без шуток, я серьёзно говорю. Давайте, если нужно, подготовим соответствующий нормативный акт и сделаем это.
  Пожалуйста.
  Д.РОГОЗИН: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  Мы сейчас говорим о том, что у нас нет дополнительных резервов по жилью в крупных городах, где такая "густая" инфраструктура. Но это и так, и не так. Совершенно правильно, действительно, для бизнес-жилья, скажем, всегда находятся участки земли. Но есть большие ресурсы, которые есть у нас уже сейчас.
  
  У нас в реестре оборонных предприятий более 1300 предприятий.
  Многие из них переразмерены по земле своей, находятся в центре.
  У нас некоторые предприятия, Владимир Владимирович, - там рейсовые автобусы ходят.
  И в Москве, скажем, есть предприятия, которые занимают 125 гектаров в центре города. Скажем, в Оренбурге одно наше космическое предприятие, по-моему, 250 гектаров.
  Тоже в центре города.
  Нам столько не нужно.
  Мы сейчас в рамках ФЦП "ОПК" модернизируем эти предприятия, вводим робототехнику, новые станки. И реально у нас будет высвобождаться эта большая, хорошая, красивая площадь. И после экологической экспертизы её вполне можно использовать под жилищное строительство.
  У нас уже есть опыт работы и с фондом, который возглавляет [Александр] Браверман, Фондом содействия жилищному строительству.
  У нас есть уже примеры.
  В прошлом году мы, например, для корпорации "Тактическое ракетное вооружение" в городе Королёве уже заложили на землях, которые освободила эта корпорация, новый дом, многоквартирный дом. В принципе, оборонщики исходят из того, что такого рода жильё может быть и для самих оборонщиков, но в рамках социальной программы и для других категорий населения, поэтому это хороший, серьёзный ресурс, который можно было бы использовать.
  В.ПУТИН: Правильно, согласен. Обратите на это внимание при практической реализации наших сегодняшних договорённостей.
  Пожалуйста, Мединский Владимир Ростиславович.
  
  В.МЕДИНСКИЙ:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  На сегодняшний момент в стране насчитывается 565 тысяч работников учреждений культуры, которые финансируются из бюджета.
  Из них федеральные учреждения - 65 тысяч, остальные, более 500, - это региональные муниципальные учреждения.
  Хотя федеральные учреждения у нас крупнейшие и наиболее престижные, я бы хотел обратить внимание на их численность.
  У нас, например, 24 федеральных театра из 600 по стране, 60 музеев из 2,5 тысячи, и 9 федеральных библиотек из 46 тысяч библиотек по стране.
  Выполняя задачу по повышению зарплаты работников учреждений культуры, мы исходили из того, что первый год должен быть ударным.
  Ситуация была настолько запущенная, что надо было запускать этот механизм опережающими темпами.
  Что было сделано на первом этапе? Были подготовлены необходимые нормативно-правовые акты, мы уделили особое внимание соотношению зарплаты, и было выпущено соответствующее постановление Правительства между руководителей учреждений и основным персоналом, и уделили внимание возможностям реструктуризации сети в наших подведомственных федеральных учреждениях. Кроме этого по ходу дела принимались дополнительные меры, которые также косвенно влияют на зарплату.
  Пара примеров. Мы внесли изменения в постановление об охранной деятельности, которые позволили музеям и другим учреждениям культуры самостоятельно принимать решение, должна их охранять вооружённая милиция или они могут как-то решать это по-другому, через кнопку, ЧОП, службу вахтёров, а высвободившиеся деньги направлять на повышение оплаты труда. Или же мы пересмотрели систему персональных именных стипендий и так называемых малых президентских грантов для физических лиц, деятелей культуры. И уже с этого года размер стипендий увеличится исходя из наших скромных финансовых бюджетов министерства в два раза. В течение двух лет число этих стипендий вырастет также в четыре раза. А гранты для физических лиц, что, по сути, та же оплата, проектная оплата труда для деятелей культуры, также увеличится от 600 тысяч рублей на один грант, на один маленький проект, до миллиона рублей.
  Особое внимание мы уделяем тому, чтобы рост зарплаты не был механическим ростом оплаты труда начальства, чтобы деньги дошли в первую очередь до работников культуры, научных, музейных хранителей, библиотекарей, работников архивов.
  Те цифры, которые Вы назвали в начале выступления, абсолютно соответствуют действительности. И я бы хотел только добавить, что по ряду учреждений, федеральных учреждений культуры, уже в конце этого года мы не только достигли средней зарплаты по экономике субъекта соответствующего, но и превысили её.
  Я обращаю внимание, что не только "Мариинка" или Большой театр, но и региональные учреждения культуры, такие, как музей "Куликово поле", Владимиро-Суздальский музей-заповедник, Кижи, Александровская слобода, Библиотека иностранной литературы в Москве или Театр Вахтангова.
  Мы хотим, чтобы федеральные учреждения были своего рода образцом, локомотивами, чтобы, как в старые времена, переход на работу из районной библиотеки в городскую, из городской в государственную, библиотеку Салтыкова-Щедрина или Ленинскую был своего рода карьерным ростом для научного работника, чтобы это было престижно. Потому что до сих пор ситуация была обратная: в городской библиотеке они получали значительно большую зарплату и лучше были социально защищены, лучше себя чувствовали.
  Помимо этого в ведении Министерства культуры находится
  45 творческих вузов,
  10 средних специальных учебных заведений и
  даже пять научно-исследовательских институтов.
  По итогам работы, проведённой в конце прошлого года, повышения педагогической нагрузки,
  оптимизации,
  перевод на аутсорсинг ряда функций - по всем вузам
  заработная плата профессорско-преподавательского состава достигла средней, а по 37 из 45 превысила среднюю в соответствующих регионах.
  В этом году мы начинаем реорганизацию и закончим в течение этого года реорганизацию наших научно-исследовательских институтов, к которым тоже есть вопросы и по содержанию их работы, и по той мизерной зарплате, которая там выплачивается научным работникам.
  Главное, мы хотим, чтобы это повышение происходило поэтапно, в зависимости от уровня сложившейся заработной оплаты в типе учреждения и, конечно, в зависимости от качества оказываемых услуг. В целом работа этого года будет разделена на два этапа.
  
  Минимальная контрольная цифра, установленная Постановлением Правительства, - 56 процентов от средней оплаты по региону.
  В течение первой половины этого года, я даже полагаю, первого квартала, по всем федеральным учреждениям эта цифра будет достигнута либо превышена, а в течение 2013 года все субъекты Российской Федерации должны в соответствии с утверждённой постановлением "дорожной картой" выйти минимум на 56 процентов от средней зарплаты по региону. Эта работа сейчас ведётся точечно с каждым субъектом, и принимаются также дополнительные нормативные документы.
  Я не буду перечислять все эти методические рекомендации, формы расчётов, формы контрактов, индикативные значения, которые направляются нами в регионы. Тут совершенно справедливо надо сказать, что тема региональных зарплат - тема запущенная. И сейчас, без остановки проводя совещания с руководством регионов, мы видим, насколько мало этому исторически уделялось внимания, какой здесь скрыт колоссальный резерв роста и в каком тяжёлом состоянии находились люди.
  Я приведу несколько положительных примеров, которые сейчас вырисовываются. Например, Тамбовская область, Ямало-Ненецкий округ, Сахалинская область, Калининградская, Волгоградская области.
  Есть уверенность, что в этих регионах отношение заработной платы работников культуры к средней заработной плате по региону уже в этом году превысит 65 процентов, даже дойдёт местами до 80 процентов. Большой потенциал у Томска, у Белгорода, у Амурской области.
  Что же касается федеральных учреждений - здесь мы планируем следующее.
  Даже с учётом проведённого в конце этого года роста мы надеемся, что с учётом дополнительно выделенных Вами средств на повышение оплаты труда работников федеральных учреждений и с учётом разумного хозяйствования мы повысим зарплаты федеральных учреждений в этом году по отношению как минимум к октябрю прошлого года ещё на 25-30 процентов.
  
  По регионам.
  Сейчас 12 300 - это средняя зарплата сотрудников региональных учреждений культуры.
  Обманывать эта цифра нас не должна, хотя она в два раза меньше оплаты в соответствующих федеральных учреждениях, но даже она многим регионам кажется очень высокой, потому что на муниципальном уровне, в селе получают гораздо меньше. Здесь, конечно, вопрос, насколько они загружены, но зарплаты там ниже, и у нас вызывает серьёзную озабоченность уровень финансовой обеспеченности регионов. Убеждённость в том, что они все смогут самостоятельно решить поставленные задачи, пока не складывается.
  Мы помимо методологии уже перешли даже и к определённому ручному управлению в этом отношении. Мы говорим регионам, что при рассмотрении всех уровней федеральной поддержки по линии нашего Министерства, начиная с поддержки региональных мероприятий, кинофестивалей, фестивалей искусств, реставрации, поддержки вузов, находящихся в регионе, мы в первую очередь будем смотреть, насколько выполняется регионом Указ Президента. Без этого за дополнительной помощью не обращайтесь. И всё же мы думаем, что без совместной работы руководства регионов с Минфином регионам будет тяжело.
  Хотел бы отдельно подчеркнуть, что повышение заработной платы в отрасли не должно быть механическим. Мы считаем целью нашей работы качественные изменения в сфере культуры в соответствии с теми целевыми показателями, которые заложены в госпрограмму развития культуры, принятую в декабре прошлого года и утверждённую Правительством. Отследить соотношение количественного роста и улучшение качественной работы, конечно, нелегко, очень многое зависит от уровня управления в каждом конкретном учреждении, но капля камень долбит, и мы будем этим каждодневно заниматься.
  Мы бы также просили, чтобы в показатели эффективности работы губернаторов были включены дополнительные предложения Министерства культуры по эффективности работы в области культурной политики в регионе. Сейчас этих показателей недостаточно. Соответствующие предложения мы внесём.
  Спасибо за внимание.
  
  В.ПУТИН: Владимир Ростиславович, по поводу охраны музейных учреждений без вооружённых сотрудников правоохранительных органов. Наверное, где-то и возможно, но ведущие музеи страны должны быть надёжно охраняемы и защищены, и, безусловно, без вооружённой охраны здесь не обойтись. Я с трудом себе представляю охрану Третьяковки или Эрмитажа без вооружённой охраны.
  В.МЕДИНСКИЙ: Совершенно справедливо.
  В.ПУТИН: Давайте только пугать никого не будем здесь.
  В.МЕДИНСКИЙ: Это за исключением особо ценных объектов, а Третьяковка, Эрмитаж и Пушкинский - все входят в категорию особо ценных. В основном это касается региональных, маленьких музеев, где зачастую оплата вооружённого поста милиции сопоставима с фондом оплаты труда тех трёх музейных хранительниц, которые там находятся и работают.
  В.ПУТИН: Теперь по поводу, что капля камень долбит. Долбить, наверное, можно, но этого недостаточно. Нужно, чтобы она его точила. В этой связи качество работы соответствующих учреждений, конечно, абсолютно востребовано. Согласен, это должно соответствовать и уровню оплаты труда.
  Да, пожалуйста, прошу Вас, есть ли какие замечания?
  
  В.ИШАЕВ:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  Я бы хотел вернуться к началу нашего разговора и к Указу 596 "О долгосрочной государственной экономической политике".
  В этом указе говорится о том, что к 2020 году необходимо создать и модернизировать 25 миллионов высокопроизводительных рабочих мест.
  Но на сегодняшний день, несмотря на то, что многое сделано (Эльвира Сахипзадовна докладывала, действительно многое сделано), я думаю, что нельзя упускать и этот аспект одного из ваших указов, который я привожу. Потому что государственная программа cодействия занятости населению, которая утверждена Правительством, содержит меры, направленные в основном на поддержку безработных граждан и на привлечение иностранных работников. А вот меры, которые необходимы для создания к 2020 году 25 миллионов высокопроизводительных рабочих мест, к сожалению, нигде пока не отражены, нет плана или "дорожной карты", которая бы к этому вела.
  Но есть и сопутствующие проблемы, которые там надо решать, потому что создание 25 миллионов высокопроизводительных рабочих мест влечёт за собой изменение структуры спроса на рабочую силу в сторону квалифицированных специалистов, которые, соответственно, должны быть подготовлены, должны быть расширенные мероприятия, направленные на эту подготовку и переподготовку кадров.
  Отраслевые программы и стратегии, которые сегодня принимаются, к сожалению, так же это не учитывают. В частности, в ряде стратегий (если взять авиационную промышленность), наоборот, к 2025 году втрое планируется сократить работающих в этих отраслях, а ведь это одна из высокотехнологичных отраслей. Поэтому необходимо, с моей точки зрения, ещё на это обратить внимание в дальнейшем, когда мы будем прорабатывать и другие меры по развитию и по выполнению тех указов, которые Вы подписали в мае.
  В.ПУТИН: Согласен. Во всяком случае, при сокращении персонала в таких высокотехнологичных отраслях, как авиация, авиастроение, мы должны исходить из того, что эти люди будут заняты в соответствии со своей компетенцией на других производствах. Очевидно, полностью с Вами согласен. Компетенция людей, которые достигли высокого уровня в профессиональной подготовке, конечно, не должна быть утрачена.
  Пожалуйста, какие ещё есть замечания? Прошу Вас.
  
  В.МАТВИЕНКО:
  Я бы просила Вас поддержать включение очень важного социально значимого указа, который Вы подписали в декабре, о защите детей-сирот, в пакет указов, которые будут мониториться нынешней комиссией, потому что серьёзные меры будет разрабатывать сейчас Правительство, Администрация. Мне кажется, за этим указом, его финансовым обеспечением надо тоже вести регулярный мониторинг. Есть выработанные хорошие механизмы в этой комиссии, рабочих группах. Просила бы Вас поддержать.
  Второе, по терминологии. В указе Вашем по зарплатам бюджетникам чётко, ясно прописано о доведении уровня зарплаты бюджетников до среднего уровня зарплаты по регионам. Даже сегодня на совещании кто-то говорит, до средней по регионам, кто-то говорит, до средней по экономике. Это разные уровни зарплат, и не надо путаться самим и путать людей, иначе мы даём завышенные ожидания. Надо строго руководствоваться тем, как это прописано в указе.
  Следующее - по земельным участкам для многодетных семей. Действительно, мера очень важная и социально чувствительная, и все многодетные семьи, которые хотели бы получить такие участки, должны их получить. Но мне кажется, что мы в социальной поддержке отдельных категорий начинаем отходить от принципа адресности социальной помощи. Это очень плохо. Скажем, в сельской местности нет необходимости в земельных участках. Может быть, там семья нуждается в тракторе для фермерского хозяйства или в автобусе для обеспечения мобильности семьи, поэтому, мне кажется, не надо такие жёсткие конструкции в законодательстве прописывать: только так, всем и в обязательном порядке, - а давать людям право выбора.
  И последнее. У нас во многих концепциях, государственных программах, стратегиях по одним и тем же вопросам предусматриваются разные целевые показатели, и это путает. Надо, мне кажется, провести ревизию, упорядочить это и унифицировать целевые показатели, чтобы они были едины по тем вопросам и проблемам, которые отражены в разных документах, иначе просто можно запутаться.
  В.ПУТИН: Что касается земельных участков, мы уже к этому несколько раз возвращались. Конечно, и здесь полпред говорил об этом, право выбора такое нужно предоставить людям, но нужно тогда, чтобы это право было. Если участки не давать и ничего ещё взамен не давать, тогда это же не право выбора, это просто невнимание к людям, и всё. А если есть в некоторых регионах представление о том, что эффективнее было поддержать как-то по-другому многодетную семью, ну пожалуйста, только чтобы эта поддержка была понятной, ясной, эффективной и легко администрируемой.
  Пожалуйста, Сергей Кужугетович.
  С.ШОЙГУ: Владимир Владимирович, у меня простой и короткий вопрос. Ваш Указ 597 касается напрямую Министерства обороны. Это повышение денежного содержания работникам культуры, образования, здравоохранения и науки. Мы в прошлом году отработали со всеми министерствами и ведомствами, включая Министерство финансов. Насколько я знаю, все министерства получили дополнительные ассигнования на повышение денежного содержания. Но почему-то до Министерства обороны эти средства не дошли. Поэтому у меня большая просьба, так сказать. Причём по всем категориям. Это касается и врачей, и преподавателей, и работников науки, и работников культуры. У нас, Вы знаете, достаточно большой коллектив таких работников.
  В.ПУТИН: Гражданский персонал?
  С.ИВАНОВ: Гражданский персонал.
  С.ШОЙГУ: Да. Ни по 2012 году, ни на 2013 год не предусмотрено.
  В.ПУТИН: Хорошо. Справедливое замечание, нужно обратить на это внимание, согласен.
  Александр Николаевич, прошу Вас.
  
  А.ШОХИН:
  Спасибо, Владимир Владимирович.
  Я хотел поддержать тех коллег, которые говорили о необходимости уточнения методологических некоторых подходов и единообразии в понимании целевых показателей.
  В частности, Михаил Викторович [Бабич] упомянул 25 миллионов рабочих мест.
  Но у нас разные методологические подходы, как измерять это. Росстат измеряет одним способом, Агентство стратегических инициатив другим способом измеряет высококачественные и квалифицированные рабочие места. И всё бы ничего, если бы мы точно знали, сколько у нас сейчас этих высококвалифицированных, качественных рабочих мест.
  По многим другим параметрам у нас отсутствуют базовые позиции - по производительности труда.
  Есть, скажем, целевой показатель достижения обеспеченности лекарственными средствами отечественного производства до 90 процентов, но непонятно, сколько сейчас у нас процентов.
  Я бы считал, что это один из важнейших принципов - определиться и по текущим показателям (с тем, чтобы можно было понять и мониторить достижения целевых показателей), и чтобы было единообразие в методологии, чтобы мы одинаково считали.
  И, кроме того, по ряду позиций, безусловно, важна не просто внутренняя, внутрироссийская динамика, но и постоянное сравнение с нашими конкурентами (это тоже очень важный для нас элемент мониторинга), причём конкурентами не только в глобальном плане, но и имею в виду конкуренцию юрисдикций в рамках Единого экономического пространства.
  Спасибо.
  В.ПУТИН: Спасибо большое.
  Об этом тоже уже говорили. Александр Николаевич правильно обратил внимание на эту проблему.
  Нужна единая методика отнесения рабочих мест к определённой категории.
  Здесь, конечно, Минтруд и Росстат должны поактивнее поработать и предложить эти решения как можно быстрее.
  Пожалуйста, ещё кто-то? Прошу вас.
  
  А.ВОРОБЬЁВ:
  Уважаемый Владимир Владимирович!
  Можно коротко? Здесь затронули тему по детям-сиротам. Хотел бы сказать, что в Москве и Московской области 24 тысячи детей-сирот, из них только 1900 находятся в детских домах, в домах-интернатах. Что касается системы приёмной семьи, когда один из родителей получает 13 тысяч, деньги, конечно, не самое главное, но, по сути, нам это позволяет закрывать каждый год порядка четырёх детских домов. То есть сейчас их 44, и по четыре в год детских дома мы будем закрывать.
  
  Однако проблема с детьми-инвалидами, а они тоже сейчас не выделены и получают также 13 тысяч.
   У нас предложение, и такую практику мы у себя хотим реализовать: сделать, соответственно, в два раза больше выплаты приёмным родителям, которые принимают детей-инвалидов, и тогда объём выплат составит до трёх лет - 30 тысяч рублей,
  а, соответственно, после трёх лет - порядка 25.
  Потому что это сейчас, пожалуй, самая чувствительная тема у нас в России, в Московской области в частности.
  
  В.ПУТИН: Спасибо, предложение хорошее. Обращаю ваше внимание на то, что это ваши полномочия. Сделайте это. Если есть какие-то предложения, связанные с совершенствованием известного указа, о котором здесь Валентина Ивановна упомянула, давайте тоже подумаем, вносите предложения.
  О.ГОЛОДЕЦ: Владимир Владимирович, там в указе есть такая тема, и мы при подготовке отнеслись дифференцированно к разным группам, потому что действительно в отношении усыновителей тема очень по-разному звучит.
  И отношение к тем, кто усыновляет детей-инвалидов или детей старшего возраста, у которых шанс на усыновление самый маленький, к ним другое отношение с точки зрения единовременной выплаты. Это сейчас обсуждается и в ближайшее время будет уже внесено.
  В.ПУТИН: Давайте доведём этот вопрос. В принципе, губернатор обратил внимание на такой очень чувствительный вопрос, это правда.
  Пожалуйста.
  
  В.ТОЛСТОЙ:
  Владимир Владимирович, хотелось обратить внимание на то, что учреждения культуры, в том числе федерального подчинения, есть в разных субъектах Федерации. И соотношение средней заработной платы более-менее равное.
  
  Единственное, Москва, очевидно, выбивается по понятным причинам, средняя заработная плата по экономике в Москве сейчас уже превышает 50 тысяч.
  
  А, скажем, в Брянской области это 15 тысяч.
  
  В культуре эта разница достигает пятикратного размера по заработным платам в областях, находящихся рядом друг с другом. Люди выполняют одну и ту же функцию. Скажем, если сравнивать Москву и Санкт-Петербург: чем музейщик Эрмитажа хуже музейщика Третьяковской галереи?
  В.ПУТИН: Вы предлагаете всех выровнять по Москве или Москву выровнять по Калуге?
  В.ТОЛСТОЙ: Вы знаете, здесь нужно просто какое-то общее взвешенное решение.
  Взять какой-то коэффициент, который был бы не выше 1,2 или 1,4, потому что иначе получается просто сильное несоответствие.
  И это серьёзная проблема на самом деле. Мы получим отток людей из регионов в столицу.
  В.ПУТИН: Владимир Ильич, действительно проблема такая есть, и нужно подумать, с какого бока к ней подойти для того, чтобы решить её справедливо. Но, несмотря на то что люди выполняют одну и ту же работу, они живут в разных регионах, где уровень расходов и уровень жизни разный. Если мы будем в Москве платить людям по тем регионам, где уровень жизни или, точнее, стоимость жизни гораздо ниже, то тогда как они будут жить в Москве, где всё очень дорого?
  В.ТОЛСТОЙ: Всё-таки не в пять раз.
  В.ПУТИН: Этот вопрос действительно сложный, и нам нужно ещё подумать над тем, как его решать так, чтобы это было справедливое решение. Но так просто приравнять Москву или Петербург к тем областям, где стоимость жизни гораздо ниже, чем в столичных городах, тоже нельзя.
  Пожалуйста.
  
  М.АБЫЗОВ:
  Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!
  В части мониторинга и контроля за исполнением указов Президента Эльвира Сахипзадовна уже сказала, что организован общественный контроль посредством привлечения специалистов Общественной палаты, и разворачивается эта работа на региональный уровень. Мне кажется, что в последующий период важным является радикально повысить степень общественного и гражданского контроля за эффективностью исполнения указов Президента. В первую очередь для того, чтобы объективизировать достижение целей, на которые ориентированы указы. Второе - разъяснять обществу те результаты, в том числе положительные и отрицательные, с которыми мы сталкиваемся как исполнительная власть, выполняя соответствующие указы.
  Два дня назад в Правительстве совместно с Общественной палатой проводилось совещание по исполнению Вашего Поручения по результатам встречи с доверенными лицами Президента по повышению роли и места общественного контроля в работе исполнительной власти, в том числе коснулись вопросов исполнения указов Президента.
  Что сейчас является проблемными точками по выстраиванию этой работы?
  Первое.
  У нас нет общей методики оценки результатов.
  Люди это чувствуют в своей повседневной жизни и сравнивают результаты выполнения указов с реальным изменением качества их жизни.
  С другой стороны, мы отчитываемся статистическими данными. Нам необходимо измерять и сравнивать не килограммы с километрами, а результаты с результатами. И в этом отношении нам необходимо, действительно, работая над совершенствованием методологии, о чём много говорили коллеги, сегодня выступающие, сделать эту методологию понятной для простых граждан.
  Второе.
  Необходимо результаты, и статистические в том числе, на региональном уровне сделать открытыми для общественных организаций,
  потому что не будет эффективного общественного контроля, если доступа к информации на региональном уровне общественные палаты не имеют.
  И на сегодняшний день это так.
   Этот доступ необходимо предоставить в открытой системе развития открытых данных, в системе интернет. И для этого тоже необходимо принятие соответствующих решений, в том числе о формировании по указам единой информационной системы, как федерального, так и регионального уровня, для того чтобы этот контроль был эффективным и доступность информации существенно повысить.
  И третье. Кого использовать и каким образом построить эту работу на региональном уровне?
  С одной стороны, региональные общественные палаты должны быть к этому подключены. Возможно, стоит подумать о том, чтобы подключить к контролю за исполнением указов систему доверенных лиц Президента, потому что это в том числе и часть, может быть, задач, которые они могли бы реализовать на региональном уровне в развитие в том числе и тех задач, которые ставились в период выборной кампании. И это, наверное, будет оправданно.
  С третьей стороны, мы развиваем в рамках задач по "Открытому правительству" систему "Открытый регион", и там предполагается подключение общественных организаций по взаимодействию и повышению качества госуправления.
  Мы могли бы этот опыт тоже применить для реализации задач по мониторингу, контролю и обратной связи системы исполнения указов Президента.
  Считаю, что эту информационную систему и принцип открытой информации мы можем и должны сделать в течение I и II кварталов этого года.
  Спасибо.
  
  В.ПУТИН: Мне здесь добавить нечего. Я с Министром полностью согласен. Так и нужно выстраивать эту работу с общественностью.
  Коллеги, мы будем завершать. Я хотел вас поблагодарить за сегодняшнюю совместную работу, но хочу настроить вас, как и на предыдущих наших встречах, на конкретную практическую совместную работу для реализации тех задач, которые мы для себя определили в качестве основных.
  Действительно, результатом должно быть, ещё раз хочу это подчеркнуть, не количество бумаг и даже не их качество. Практические должны быть результаты, которые люди почувствовали бы на себе, на своей жизни, на своих кошельках, на своём благосостоянии. Вот к чему надо стремиться. И тогда мы можем ответственно заявить, что мы исполняем ту задачу, которую перед собой ставили, и отвечаем на запросы людей, нашего общества.
  Хочу в завершение сказать только, что не буду относиться формально к нашей совместной работе и самым внимательным образом буду смотреть за тем, как по отдельным отраслям реализуются те планы, которые мы с вами сформулировали.
  Спасибо большое.
  news.kremlin.ru
  
  
  љ Copyright: Сергей Белашов, 2013
  Свидетельство о публикации Љ213020700905
  
  
  
  Геннадий Гудков: Дорожная карта российской оппозиции
  13 декабря 2012, 16:22
  http://www.echo.msk.ru/blog/novaya_gazeta/968106-echo/
  
  Блог "Новой газеты"
  Самое главное оружие, придуманное властью в борьбе с возникшим в России после грубейших фальсификаций декабрьских (2011 г.) выборов в Госдуму массовым уличным протестным движением - это тиражируемый провластными СМИ тезис: у митингующих и марширующих граждан "нет повестки, нет единой программы и плана действий". А в составе так называемого Координационного Совета оппозиции разношерстная публика с лидерами, не способными договориться между собой ни о чем.
  
  Вместе с тем, нельзя не признать, что лидеры протеста действительно представляют собой разные, нередко противоположные взгляды политического спектра (или не представляют вовсе никаких), имеют отличную друг от друга историю вхождения в протестное движение и прочие трудносовместимые особенности.
  
  Обывателю нередко трудно понять, что объединяет опытных либералов из "лихих 90-х" Б. Немцова и М. Касьянова с молодым лидером "Левого Фронта" С. Удальцовым, почему на одной сцене митинга стоят так называемые националисты и толерантные И. Яшин и С. Пархоменко, как объяснить "явление К. Собчак", куда может повести страну популярный блогер и кумир политизированной части "Интернета" А. Навальный, и т.п. и т.д.
  
  Можно сколь угодно пикироваться с апологетами кремлевского режима, но сегодня гражданам России как никогда важно простым и понятными языком объяснить, кто мы такие, почему и до какого исторического рубежа мы вместе, а главное - каковы наши цели и способы их достижения.
  
  Историческое проклятие России
  
  Чтобы выстроить стратегию и тактику протестного движения, надо понять, кто и что нам противостоит, и каким образом движение должно действовать против общего противника.
  
  Историческое проклятие России - абсолютизм власти, который много веков сдерживает развитие страны. Цари, генсеки и президенты всегда имели полномочия, которые не снились даже Людовику XIV, самому абсолютному из всех абсолютных монархов Европы.
  
  Итак, следует сказать главное: власть в России снова централизована до предела и принадлежит новой номенклатурной бюрократии, которая выросла еще в 90-е годы, унаследовав худшие черты партийной бюрократии КПСС, так называемой "партноменклатуры", которая довела СССР до краха и территориального распада. Чиновничья номенклатура всегда играла важную роль в политике России (от опричников до тайных советников), но в наше время она, наконец, получила полную власть над страной и людьми. Ее больше не сдерживают ни идейные догмы, ни классы собственников (дворян и помещиков).
  
  3-4 октября 1993 года - это точная дата реставрации номенклатурного управления Россией, новый "октябрьский переворот", который положил начало тотальной бюрократизации страны. Юридическое оформление произошло чуть позже, 12 декабря 1993 года, когда была принята вредная для страны неомонархическая Конституция (под царя - Б. Ельцина), 20-летие которой мы скоро отпразднуем в будущем году. Именно Конституция страны закрепила за новым монархом - президентом РФ - неограниченные полномочия и всякое отсутствие контроля. Вместе с возможностью назначать суд, доминировать в парламенте (Госдуме РФ), самостоятельно формировать правительство, да и вообще все органы власти (каждый год эти полномочия расширялись и дополнялись), из Конституции страны каленым железом были выжжены все формы контроля над властью со стороны многострадального российского народа. Одна номенклатура (КПСС) сменилась другой, еще более опасной для страны и народа, ибо если старая номенклатура была существенно ограничена в своих льготах и привилегиях идеологическими догмами и всеобщей государственной собственностью, то новая номенклатурная бюрократия, как я уже говорил выше, - никем и ничем. Она похожа на стаю волков, которые, ворвавшись в беззащитное стадо овец, опьянев от крови, режут своих жертв уже просто так, войдя в раж. Именно так воруют в стране сегодня: взахлеб, сверх всякой меры, нередко уже просто из алчности и воровского аппетита!
  
  Масштабытеневых доходов нынешней властной номенклатуры потрясают воображение: только коррупционные откаты и распилы наших чинуш оцениваются экспертами более чем в 300-400 млрд долларов ежегодно. А правят они страной уже почти 20 лет. Вот и считайте, сколько бюджетов РФ разворовано и запрятано "санитарами леса" в местах не столь отдаленных, большей частью в Европе и США.
  
  Народу России сегодня противостоит хорошо откормленная, образованная, сплоченная (по принципу круговой поруки) многомиллионная вороватая армия, подмявшая под себя суд, парламент, партии, финансы, СМИ, общественные организации. Как депутат со стажем могу заявить, что за прошедшие годы номенклатура бюрократов с помощью безликого и заискивающего парламента закрепила за собой сотни новых властных полномочий, яростно отвергая любые попытки ввести хоть какие-нибудь законодательные ограничения номенклатурного всевластия и внедрить проверенные веками и многими странами механизмы контроля за властью со стороны общества.
  
  О том, что чиновничество России - довольно многочисленная и прожорливая рать, свидетельствует и статистика. Даже по официальным данным бюрократов в стране около 1,9 млн. человек. Но эта цифра лукавая, ибо в ней нет силовиков (не менее трех миллионов человек), нет муниципальных служащих (они же формально, по Конституции, не входят в органы государственной власти), нет многочисленных ФГУПов, МУПов, госкорпораций, компаний с госучастием, а также многочисленных коррупционных "прокладок", через которые деньги уходят в карманы чинуш. И, несмотря на громкие заявления, указы, запреты и даже реформы, число управленцев продолжает неуклонно расти.
  
  Из этого следует безрадостный вывод: власть в России де-факто принадлежит мощному многомиллионному сословию чиновников, являющихся (вместе с частью инкорпорированного бизнеса) главными бенефициарами действующей системы. Для удобства управления (как в казарме) они выстроены на жестких принципах иерархии в так называемую "вертикаль власти" и образуют корпорацию, приватизировавшую Россию и ее богатства.
  
  Вот почему, в отличие от большинства граждан, номенклатура великолепно осознает важность выборов: для них победа на выборах есть возможность еще какое-то количество лет продолжать грабить страну, сохраняя и приумножая свои "завоеванные" таким образом доходы. А для сохранения власти (читай - приумножения ворованных капиталов) нужен контроль над СМИ, избиркомами, ЦИКами, партиями, нужны административные рычаги и защищающая интересы хозяев репрессивная система, работающая по команде "Фас!" без оглядки на закон и право.
  
  Именно для удержания, я бы даже рискнул сказать, узурпации власти очень нужны чуровы и фальсификации выборов, партии-спойлеры и другие увертки и ухищрения, ведь "на кону" - коренные, шкурные интересы миллионной рати бюрократов, благополучие их семей и подрастающих поколений наследников.
  
  Безусловно, далеко не все чиновники воры и негодяи. Многие государевы слуги прекрасно осознают пагубность избранного политического курса, ведущего, в конечном итоге, страну к масштабным гражданским конфликтам. Многие грамотные управленцы ежедневно ходят под "дамокловым мечом", рискуя быть уволенными без выходного пособия очередной командой "распильщиков", которым "добрый дядя" отдал на откуп целое ведомство или даже отрасль.
  
  Чиновничество неоднородно, часть его является нашими потенциальными союзниками. Но не об этих людях речь - мы говорим о номенклатурном характере власти, современной нео-монархии, о системе, которая, по сути, противостоит стратегическим материальным интересам большинства. Ведь хорошо известно: в чиновной среде либо ты играешь по правилам системы, либо система тебя отрицает.
  
  Ахиллесова пята новой номенклатуры
  
  Трезво оценивая могущество врага - бюрократической номенклатуры - надо знать и понимать его слабости, уязвимые места наших оппонентов.
  
  Первая из них: наша властная элита за эти годы банально зажирела. Она купается в роскоши, отдыхает в 5-ти и даже 7-ми звездочных отелях модных курортов, лечится, одевается и обувается в лучших бутиках за рубежом, покупает там активы, виллы, яхты, учит своих детей и внуков.
  
  Первым, по-моему, об этом сказал Г.Каспаров, что-то примерно так: "Они хотят жить как на Западе, а править как в восточных тираниях". Для большинства номенклатурных чиновников самым кошмарным сном является включение его в список "a-la Магнитский", ведь смысл его жизни - в свободном въезде в те самые "цивилизованные" страны, которые, как утверждает госпропаганда, - наши главные враги, и которые только и ждут своего часа, чтобы расчленить Россию, присвоить себе ее природные богатства (уже де-факто давно присвоенные этой самой номенклатурной элитой). Обратите внимание на главный мотив всей нашей внешней политики - "Отмените визы в Европу и США!", который красной нитью проходит через бесконечные саммиты и прочие дипломатические рауты. Нынешняя номенклатурная элита не готова к "железному занавесу", к международной изоляции, не может и не хочет отказаться от западных благ.
  
  Это дает нам шанс. Представителей оппозиции в массовом порядке пока еще не бросают в концлагеря и, слава Богу, не стреляют в подвалах Лубянки не потому, что у нас "мягкий" авторитарный режим. Просто издержки номенклатуры "в местах притяжения" могут перечеркнуть эффект от жесткого разгрома оппозиционного движения. Именно поэтому власть ограничиваться пока "точечными" политическими репрессиями, носящими более демонстративно-запугивающий характер, пытаясь "сохранить лицо" перед западными партнерами. А жупел врага, окружающего страну со всех сторон, - для сплочения народа перед лицом внешней угрозы вокруг грабящей его власти. Легенда для наивных и доверчивых (коих пока большинство).
  
  Вторая слабостьнаших властных чинуш (и главная) -отсутствие вменяемых целей и задач, неспособность выстроить мало-мальски приемлемую большинством граждан общегосударственную политику хоть в чем-нибудь. Проанализируйте сами, есть ли у нас достойные стратегия и тактика, например, в медицине, каком-нибудь строительстве или рыболовстве, или даже в области балета (не говоря уже про забытый всеми Енисей). Идет медленная (с тенденцией к ускорению), но неуклонная деградация страны по всем направлениям, поскольку доктрина верхов "воруй больше, вывози дальше" вряд ли способна стать основой развития страны хоть в каком-либо аспекте, кроме ускоренного миллиардостроения.
  
  Все это усугубляется еще и кадровой деградацией, когда власть "окукливается", т.е. закрывает доступ к местам обсуждения и принятия важных госрешений "чужим". Только "свои" и лояльные - этот лозунг можно начертать на вратах практически любого органа нынешней власти. Посмотрите, какая кадровая "стабильность" царит в высших эшелонах власти вокруг В. Путина на протяжении многих лет. Почти как на кладбище - у каждого свое место навсегда.
  
  Все это серьезно ослабляет власть, и этот процесс необратим.
  
  Наконец, третья слабость: действующая номенклатура безыдейна, продажна. Поэтому в кризисной фазе бюрократическая армия и ее защитники будут даже не отступать, а драпать. Но до этого еще надо дожить, хотя первые признаки кризиса элиты уже, как говорится, налицо.
  
  Кстати, я против люстрации бюрократов и силовиков. Надо заменить ее на публичную, открытую, честную народную аттестацию, способную оставить служить стране грамотных управленцев и отправить в отставку тех, кто участвовал в воровстве и других мерзких делах.
  
  Словом, если не впадать в эйфорию или уныние, не заниматься шапкозакидательством, а четко и грамотно просчитывать риски - бороться можно и нужно. Ибо в противном случае всех нас в ближайшем будущем ждут системный кризис, мощные гражданские конфликты и даже возможный распад страны. Чего мы, лидеры оппозиции и настоящие патриоты, допустить не имеем права. История нам этого не простит.
  
  Политическая реформа или революция?
  
  Как мы уже проанализировали ранее, захватившая и узурпировавшая власть российская номенклатурная бюрократия боится только одного - потерять эту власть, а вместе с ней и возможность бесконтрольно грабить страну.
  
  После выборов 4 декабря 2011 г. номенклатура поняла, что ресурс "вертикали власти" исчерпан, а созданная ею административно-командная система, всегда приводящая к победе ее собственную партию, начала давать существенные сбои. 10 и 24 декабря 2011 г. (два массовых митинга, потрясших режим) сильно напугали власть, но не надолго.
  
  Оправившись от испуга, вызванного подъемом гражданского протеста в декабре 2011 г., номенклатура перешла в отчаянное контрнаступление. Вслед за верноподданническими митингами на "Поклонной" и Манежке началась ударная работа по созданию запретов и барьеров. Меньше чем за полгода ворованное думское "большинство" наштамповало кучу законов, направленных на "зачистку" возникшего протестного движения. Вот далеко не полный перечень дел передовиков думского производства. За это время в Госдуме даже не приняты, а протащены следующие федеральные законы:
  
  - введены запредельно жестокие меры к организаторам и участникам митингов, шествий, манифестаций (дикие штрафы, административные аресты и прочее);
  
  - возвращена в состав УК РФ статья о клевете, де-факто запрещающая любую критику власти;
  
  - введены новые дискриминационные барьеры в выборах губернаторов (так называемый муниципальный фильтр);
  
  - резко ухудшены условия для выборов региональных парламентов и других избирательных кампаний: единый день голосования смещен на 2-е воскресенье сентября, чтобы агитация проходила в "мертвый сезон", т.е. в августе.
  
  На очереди в Госдуме РФ (которая, кстати, ввела драконовские поправки в свой регламент, ставя крест на полноценных думских дебатах с оппозицией) проекты законов "Об оскорблениях", а также о сокращении агитационного периода избирательных кампаний, чтобы "добить" выборы окончательно.
  
  Кроме того, власть перешла к активным "точечным" политическим репрессиям. Обыски на дому у С. Удальцова, И. Яшина, А. Навального, даже К.Собчак; сфабрикованные уголовные дела против ряда оппозиционеров, клеветническая кампания на центральном подконтрольном ТВ, позорное изгнание неугодных из парламента, аресты десятков активистов по так называемому "делу 6 мая" и проч. - все это говорит о страхе, который испытывает власть перед реальным активным протестом, носящим до сегодняшнего дня исключительно мирный характер.
  
  В результате такой "ударной" (нередко в прямом смысле этого слова) работы власти в стране до минимума сократились остатки демократических институтов, прав и свобод граждан. Сегодня можно смело утверждать, что в России выборы по правилам Чурова и Ко бессмысленны, парламентской демократии нет, главнейшие СМИ взяты под контроль, а суд, полиция, следствие стали инструментами сохранения власти.
  
  Возникает главный вопрос, а есть ли возможность изменить страну без революции, крови и насилия? На мой взгляд, пока еще существует возможность решить вопрос мирно - но главное в этой фразе слово "пока". Достижение гражданского согласия возможно, но оно должно стать дорогой с двусторонним движением, когда наиболее ответственные и конструктивные элементы власти вдруг осознают, что игнорирование требований политических перемен неизбежно приведет страну к трагедии, а граждан - независимо от их социального, экономического, общественного статуса - к огромным потерям, где самое главное - не только судьба страны, но жизнь и здоровье каждого из нас.
  
  Конечно, прозрение действующей политической элиты (илиздоровой ее части) не случится "вдруг". Для этого потребуются усилия многих десятков и сотен тысяч граждан страны, отстаивающих свое право на нормальное будущее. Это потребует терпения, мужества, стойкости, способности сплачиваться и отстаивать свою гражданскую позицию.
  
  Хочу ответить пессимистам, которые утверждают, что митинги и шествия - бессмысленная трата сил и времени. Именно это внушают нам с утра до ночи кремлевские политологи на заказных экранах и волнах. Но это - не так, все как раз наоборот.
  
  Каждая массовая акция мирного протеста потрясает режим. Это - абсолютная истина. Иногда эти сотрясения кажутся незаметными. Подумаешь, собрались, пошумели да и разошлись? На самом деле, это как удар кувалдой по гранитной плите: внутри кажущейся монолитной глыбы власти от этих сотрясений появляются трещины, порою незаметные глазу, но со временем они становятся все шире, и наступает момент, когда конструкция начинает рассыпаться от даже малейшего соприкосновения.
  
  Мы не хотим обрушать всю конструкцию, ее пока можно реформировать. Но времени остается все меньше, а неизбежная при отсутствии диалога и адекватной реакции "верхов" радикализация определенной части протеста одинаково опасна как для власти, так и для граждан.
  
  Но если инстинкт самосохранения власть предержащих вновь окажется слабее жажды наживы и наивной веры в собственную незаменимость Мы не хотим обрушать всю конструкцию, ее пока можно реформировать. Но времени остается все меньше, а неизбежная при отсутствии диалога и адекватной реакции "верхов" радикализация определенной части протеста одинаково опасна как для власти, так и для граждан. крах неизбежен.
  
  Исторические параллели. Назад, в СССР?
  
  В преддверии 1991 г. мы уже находились в похожей исторической ситуации, когда страна остановилась в полушаге от начала большой гражданской войны (малая состоялась в некоторых национальных республиках, унеся за собой сотни тысяч жертв, сломав и искалечив судьбу многим миллионам советских граждан).
  
  От "большой" гражданской войны нас тогда спасла однородность общества: не было русских и нерусских, богатых и бедных, христиан и мусульман и т.д. Все мы были родом из пионеров и комсомольцев, все были наделены примерно равным достатком и возможностями. Не было власти и оппозиции, отсутствовала поляризация сил в различных слоях населения.
  
  Сегодня такое благополучие - в прошлом, а Россию все сильнее раздирают серьезнейшие противоречия между все отдаляющимися полюсами. Появились сверхбогатые и нищие, лица кавказской (и прочих) национальностей, верные мусульмане и истинные христиане; центр все больше отделяется от регионов. Политические пристрастия уже раскалывают общество и элиты, в стране идет поляризация сил. Образовались взаимно нелюбящие (нередко до ненависти) друг друга депутаты, журналисты, интеллигенты и просто обычные люди. Сегодня, когда речь заходит о политике, еще не раскол, но уже трещины проходят даже в семьях, где поколение детей перестают понимать и уважать своих отцов. Такая ситуация опасна для всех. Граждане России это уже понимают. Осознает ли это действующая власть, способна ли она сохранить адекватность восприятия новых политических реформ? От этого, по сути, зависит, что ждет нас впереди - трудный, но спасительный компромисс или "как всегда"?!
  
  Какая нам нужна страна
  
  Наконец, мы подошли к самому главному - общим требованиям оппозиции России, способных объединить подавляющее большинство весьма пестрого политического состава оппозиции, сил, как входящих в КС (Координационный Совет), так и являющихся его потенциальными союзниками.
  
  Первое, общее и главное требование - незамедлительное проведение в стране реальной политической реформы. Условно это может быть разбито на следующие этапы:
  
  Первый этап (1-2 года)
  
  1. Срочное, немедленное изменение норм российского избирательного права, включающее в себя следующие важные моменты:
  
  - Новые принципы формирования ЦИК и нижестоящий комиссий, которые должны состоять только из представителей партий, имеющих электоральную поддержку не менее 2-3% населения. Возглавлять такие комиссии должны представители партий, не имеющих большинства в парламенте.
  
  - Уполномоченные партией члены избиркомов всех уровней могут отзываться партиями в любой момент (до начала избирательной компании) , что исключает их перевербовку или подкуп. (Сегодняшнее законодательство такие возможности умышленно создает).
  
  - Участвующие в выборах партии (имеющие поддержку 2-3% граждан) должны получить прямой доступ к спискам избирателей не только в день голосования, но и до (дней за 30 хотя бы), и после его завершения. Смею утверждать, что для фальсификаций показателей явки и результатов выборов в стране умышленно "гуляет" не менее 1,5 миллионов (может и больше) "лишних" избирателей. (Об этом не писал только ленивый - в стране сокращается население, но бурно растет число избирателей). Технологию сохранения персональных данных можно без проблем отработать со специалистами того же ЦИК, а также прописать в законодательстве РФ.
  
  - Снятие всяких запретов на блоки и объединения политический партий; отмена дискриминационных фильтров и барьеров, а также всяких подлых бюрократический "крючков", позволяющих признать недействительными любые документы партий (кандидатов) и снимать неугодных с избирательной гонки.
  
  - Восстановление в пропорции не менее 50:50 мажоритарных (прямых) выборов депутатов Госдумы и региональных парламентов, но некоторые льготы в выдвижении кандидатов от партий и блоков следует оставить. Это важно для селекции ярких личностей, способных победить в открытой борьбе. Воссоздать, так сказать, механизм выращивания лидеров для политической элиты.
  
  - Ввести норму об обязательных и полноценных теледебатах, которые проводить в прайм-тайм по всем главным TV-каналам. Народ должен знать и понимать своих героев.
  
  - Введение реальной уголовной ответственности за административное вмешательство в процесс волеизъявления граждан РФ на любом этапе избирательной кампании, а также норму права об освобождении от должностей тех руководителей, которые злоупотребляют пресловутым "административным фактором" (по представлению избирательных комиссий).
  
  - Увеличение сроков агитационного периода избирательной кампании (до 1,5-2х месяцев), возвращение "единого дня голосования" на нормальную дату (октябрь-ноябрь или март). (Перенос голосования на сентябрь, принятый ГД РФ совсем недавно - форменное издевательство власти над народом, ибо всем понятно, что август - самый "мертвый сезон" для любой политической активности).
  
  - Снятие дискриминационных барьеров для агитации в СМИ. (Например, на выборах в Москве - Московскую городскую думу - для агитации были заявлены только кабельные сети и чуть-чуть (в обеденное время) - Москва-24. Все остальные телересурсы - ТВЦ, "Столица" и др. от размещения выборной агитации формально отказались, предоставив возможности партии власти "светиться" с утра до ночи по так называемым "информационным поводам").
  
  Изменить избирательное право возможно, к сожалению, только с помощью нынешней Думы, легитимность которой подвергается обоснованному сомнению. Пожалуй, это единственное благо, которое она еще может дать стране. Если реализовать эти задачи (могут быть и другие полезные идеи), не потребуются сотни миллиардов рублей налогоплательщиков на web - камеры, КоИБы, а партии сэкономят огромные бюджеты на оплату миллионов наблюдателей и т.д.
  
  2. Перевыборы Госдумы России по новым правилам, что позволит сформировать реальную представительную власть, отражающую действительные (а не сфабрикованные Чуровым и Ко) политические предпочтения граждан.
  
  Вот, на мой взгляд, конкретная и абсолютно реальная программа I этапа реформ для оппозиционных сил страны, объединяющая всех, кто думает о благе страны и народа. Достичь этого ненасильственным путем можно:
  
  а) с Путиным В.В. как политической реальностью сегодняшнего дня (вне зависимости от отношения к нему как личности, просто нужно быть прагматиками и реалистами, предпочитающими худой мир всякой доброй ссоре);
  
  б) в случае окончательного отказа власти от диалога - путем мирной смены власти через массовые (сотни тысяч участников) акции по всей стране, но это - уже другой сценарий.
  
  Условиями возможного диалога и достижения компромисса могут стать:
  
  - отказ власти от политических репрессий и освобождение политзаключенных (их пока не так много);
  
  - гарантии президента страны (публичное заявление) не баллотироваться на эту должность в 2018 г. и обеспечить свободные (честные) выборы главы государства;
  
  - гарантии президенту страны от оппозиции о снятии лозунга "Путина - в отставку", а также отказ от действий в этом направлении (в обмен на готовность к дальнейшим политическим реформам и общественному компромиссу)
  
  Второй этап
  
  Избрание нового парламента - не цель, а лишь средство реализации дальнейших политических перемен в России. Для того, чтобы обеспечить в стране реальную политическую стабильность, создать современные демократические институты, гражданское общество, независимый суд, свободные СМИ, ликвидировать историческое проклятие страны - единоличную власть, нам потребуется Конституционная реформа, т.е. изменение Конституции в разделах, регулирующих важные аспекты государственного устройства; в первую очередь, механизмы формирования и разделения ветвей власти.
  
  Среди этих изменений Конституции наиболее важным для будущего России являются:
  
  1. Жесткое ограничение сроков полномочий президента страны и губернаторов - не более 2-х мандатов по 4 года (это вопрос дискуссии, может быть, 5 лет?) без всяких игр со словом "подряд". Страна всегда найдет дальнейшее применение положительно зарекомендовавшим себя руководителям после 8-летней "каторги на галерах".
  
  2. Резкое усиление роли и полномочий представительно ветви власти: федерального, региональных и муниципальных парламентов (Советов):
  
  - в сфере кадровой политики (например, формировании правительства, администраций субъектов РФ и других важных назначений, а также отставок нерадивых руководителей),
  
  - в осуществлении контрольных полномочий всеми уровнями представительной ветви власти (реальный парламентский контроль и расследование, распространяющихся на всех должностных лиц страны без исключения.
  
  - в вопросах формирования, утверждения и реального контроля за исполнением бюджетов всех уровней;
  
  3. Реформа Совета Федерации. Совершенно очевидно, что нужно либо делать парламент однопалатным (т.е. ликвидировать Совет Федерации), либо избирать верхнюю палату прямым голосованием в качестве Палаты Регионов РФ. Ведь сегодня СФ фактически превращен, как минимум на 50% , в орган исполнительной власти с непонятной легитимностью.
  
  4. Судебная реформа, которая должна означать, в первую очередь, изменение принципов формирования судебной системы: по действующей Конституции исполнительная власть де-факто назначает руководство судебной (!). Необходимы механизмы, позволяющие сделать процедуру назначения судей более публичной и независимой от исполнительной власти. Полагаю, можно взять за основу как американский, так и европейский опыт. Конечно, до принятия такого решения необходима серьезная широкая дискуссия на эту тему.
  
  Многие лидеры оппозиции в вопросе государственного устройства России больше склоняются к парламентской республике. Лично мне такой вариант кажется предпочтительнее, но, как показывает мировой опыт, там, где создана надежная система сдержек и противовесов избираемому президенту, система управления страной работает не менее эффективно (например, США). В любом случае, это вопрос серьезной дискуссии и взвешенной договоренности различных элит и большей части общества.
  
  Помимо конституционных перемен необходимо решить еще ряд задач.
  
  Сделать СМИ по-настоящему независимыми. Полагаю, нужно законодательно исключить возможность государства (читай - исполнительной власти) владеть контрольными пакетами голосов в доминирующих федеральных и региональных СМИ (за исключением образовательных каналов), а также определить, что максимальное владение указанными СМИ не должно превышать, например, 15%. Списки таких СМИ должны будут утверждать Госдума и региональные парламенты.
  
  Генеральная прокуратура должна перестать быть де-факто, как сегодня, органом исполнительной власти. Необходимо, чтобы Генеральная прокуратура (как и Счетная Палата) формировались и были подотчетны парламенту (ГД и СФ) России. По сути, только в этом случае они станут реальным независимым институтом народного контроля, способным обеспечить точное и единообразное исполнение российского Закона и бюджета на всей территории России.
  
  Создание реальных институтов гражданского общества (не путать с Общественной Палаткой - как называет ее народ) с определенными контрольными полномочиями. (Еще один антикоррупционный барьер.)
  
  На мой взгляд, предложенные реформы могут быть положены в основу объединительной программы основных оппозиционных сил России. Любые иные (экономические, социальные, культурологические и пр.) требования, как бы привлекательно они ни звучали, сегодня нас разъединяют, разбивают на курии и платформы, вносят раздрай, от которого в выигрыше только действующая власть.
  
  Сегодня совершенно бессмысленно спорить правым и левым, национал-патриотам и интернационалистам о том, какая политика какой партии лучше. В стране нет элементарных условий для цивилизованной политической борьбы, нет настоящих партий, институтов гражданского общества, выборов и т.д.
  
  Нет ничего, кроме безжизненной политической поляны, вытоптанной до твердости бетона захватившей власть номенклатурной бюрократией.
  
  Мы должны это исправить и создать на этой изуродованной земле необходимые и пригодные для политической жизни условия, когда на этой поляне вместо внешне красивых, но мертвых цветов появятся и будут развиваться живые политические побеги.
  
  Вот тогда мы разделимся на правых и левых, либералов и консерваторов, ура-патриотов и толерантных интернационалистов. И тогда наши мысли, идеи и программы пусть оценит народ, которому мы вернем право свободно и самостоятельно определять будущий политический курс демократического российского государства.
  
  Но это будет после. А сегодня мы обязаны объединить наши ряды под общими лозунгами и общими целями, ни в коем случае не позволять власти сталкивать лидеров оппозиции лбами, не давать волю эмоциям или личным амбициям.
  
  И последнее. Чем шире политическое представительство оппозиции, тем больше шансов на успех. Поэтому, как говорится, Координационный Совет - хорошо, а еще более широкая коалиция, куда обязаны войти все оппозиционные партии и общественные организации, считающие себя ответственными за судьбу страны, - лучше.
  
  Поэтому на настоящий момент важнейшей задачей оппозиции России является не только формирование общей программы действий и общих требований внутри избранного Координационного Совета, но и организация сотрудничества с теми политическими силами и даже отдельными яркими политиками, которые разделяют наши цели.
  
  Член КС Г. Гудков
  
  коментарии
  
  13 декабря 2012 | 18:03
  "Итак, следует сказать главное: власть в России снова централизована до предела и принадлежит новой номенклатурной бюрократии, которая выросла еще в 90-е годы, унаследовав худшие черты партийной бюрократии КПСС, так называемой "партноменклатуры", которая довела СССР до краха и территориального распада. Чиновничья номенклатура всегда играла важную роль в политике России (от опричников до тайных советников), но в наше время она, наконец, получила полную власть над страной и людьми." - это главное, что следует понять комментаторам.
  
  Ваши слова: "Образовались взаимно нелюбящие (нередко до ненависти) друг друга депутаты, журналисты, интеллигенты и просто обычные люди. Сегодня, когда речь заходит о политике, еще не раскол, но уже трещины проходят даже в семьях, где поколение детей перестают понимать и уважать своих отцов. Такая ситуация опасна для всех. Граждане России это уже понимают. Осознает ли это действующая власть, способна ли она сохранить адекватность восприятия новых политических реформ?"
  
  Власть это осознает. Именно это ей и нужно. Пусть люди грызут друг другу глотки, а они тем временем спокойно будут жить. Они постоянно лили и льют бензин в огонь российских противоречий.
  
  Обратите внимание, с каким смаком они постоянно акцентировали "кавказскую" национальность некоторых преступников по всем каналам ТВ. Создается ощущение, что русские вообще все белые и пушистые, а все зло от Кавказа.
  
  Обратите внимание, как все центральные каналы подхватили историю "Пусси Райот". Все без исключения!
  
  Обратите внимание, как В Соловьев в одной своей программе полыхал праведным гневом к кощунницам, тут же оскорблял мусульман, типа, они бы их на куски разорвали. А в другой программе намекал на часы Патриарха.
  
  И такими "журналистами" у нас кишат все федеральные СМИ !
  
  Вы полагаете, это они сами все придумали, по своей воле?
  
  Долгие годы ИМЕННО власть занимается тем, что натравливает одних россиян на других. Буквально сегодня Путин сказал, что, мол, нельзя упоминать национальность преступников.
  
  А что же, раньше-то?
  
  В общем, ни на какое "осознание" какой-то там части элиты надеяться не надо. Не будет этого.
  
  И люстрация - неизбежна. Если хотим какой-то результат. Один раз уже простили номенклатуре. Помните? Чем кончилось, помните?
  
  Есть ли на данный момент ХОТЬ ОДИН крупный чиновник, который бы не состоял в КПСС?
  
  Хоть один ???????
  http://www.echo.msk.ru/blog/novaya_gazeta/968106-echo/
  
  
  13 декабря 2012 | 17:32
  //Историческое проклятие России - абсолютизм власти, который много веков сдерживает развитие страны. Цари, генсеки и президенты всегда имели полномочия, которые не снились даже Людовику XIV, самому абсолютному из всех абсолютных монархов Европы.//
  
  Именно это "проклятие" и позволило России стать Великой Империей с многовековой историей!
  Россия, по существу ЕДИНСТВЕННАЯ страна в мире, которая в одиночку противостоит гнезду международного тероризма с центром в США.
  
  //Первым, по-моему, об этом сказал Г.Каспаров, что-то примерно так: "Они хотят жить как на Западе, а править как в восточных тираниях". //
  
  А кто этого не хочет?) Оппозиция?
  Возможно следует перефразировать: оппозиция хочет жить на Западе, но там она никому не нужна, поэтому вынуждена терпеть "восточную тиранию", подъедаясь у её стола.
  
  //Член КС Г. Гудков//
  
  Без комментариев, как говорится).
  
  13 декабря 2012 | 19:28
  Гудков был и осттается провокатором.Хочет лизнуть и тем и этим...Доверять человеку,который тратил свое время и деньги,только на то,,чтобы стать подполковником,в отставке-это признак дебелизма...Абсолютно не реализованный мелкий пакостник,мечтающий стать переговорщиком между властью и оппозицией...Путин,уверен знает ему цену,потому и посылает.А оппозиция клюет...ну ну клюйте...
  13 декабря 2012 | 17:16
  + 100 ! Гудков либералов держит за лохов ! Именно в октябре 1993 года свита Ельцына-Гайдара-Ясина-Чубайса-Немцова... победила и визжит с 2000 года....90-е возвратить, поураганить подонки желают...Россия им мешает, суверинитет, границы, патриотизм, Вера...!
  
  13 декабря 2012 | 17:57
  Ну это уже попытка хотя бы что-то внятно сформулировать... Вот только я одного не понял - Г.В. Гудков размещает эту статью, обращение, программу (не знаю даже как и назвать то)от имени КС или от имени себя, как члена КС. Кому она на самом деле адресована - гражданам России, сторонникам оппозиции или членам КС. То, что в этой статье основной идеей является идея объединения разношёрстных оппозиционных сил - это очень важно (ну наконец-то созрели!!!). Но давайте посмотрим основу объединения - с анализом и оценкой Путинского режима, я думаю, если не вдаваться в детали, многие согласятся. Предложения оппозиции "от Гудкова", в большинстве своём конструктивные, думаю, тоже найдут поддержку в оппозиционной среде. А как же пресловутое "молчаливо большинство"? Для них реформа политической системы не более чем игра "верхов" и столичной интеллигенции, которая мало их касается и мало что изменит в жизни рядового, обычного россиянина. Что предлагает оппозиция этим людям? Здесь, конечно ещё очень много работы - очень много. Но самое важное, чего я не нашёл в этом послании, это предложения по организационной основе объединения оппозиционных сил. Дело в том, что КС так и не стал её координирующим центром, а также центром выработки какой-либо единой линии или программы действий хотя бы на обозримое будущее. Это подтверждают факты организации партийных структур в оппозиционой среде (Народный альянс, партия 5 декабря и т.д.)Не хватает элементарной орг. структуры на местах, в регионах, ну и согласия между самими членами КС. Я не хочу клеймить автора этого письма, тем более, что я считаю пистмо очень важным в сложившейся ситуации, но именно решение организационных проблем российской оппозиции является важнейшим вопросом, решить который оказалось не под силу (с самого начала было понятно) КС. Теперь предложение - эта единая платформа, изложенная в статье (или какая-либо другая) нуждается в широком обсуждении в оппозиционной среде. Возможно стоит задуматься об организации Конгресса, Собрания (не важно название по сути) российской оппозиции с широким представительством активистов, выдвинутых оппозиционными организациями (принципы представительства можно обсуждать) и их региональными представителями (страшно подумать представители оппозиции собираются вместе либо на митингах либо в КС), на котором будет утверждена единая программа (может быть и на основе статьи Гудкова) и будет рассмотрен вопрос о создании единой политической силы представляющей всю оппозицию - возможно партия с внутрипартийными фракциями (левые силы, либералы, националисты и т.д.). Мне кажется, что только создание единой организации оппозиции с региональными отделениями, с единой программой и единой согласованной политикой может упорядочить деятельность оппозиционных сил и обеспечить активное, организованное участие в легальной политике. В противном случае, протест ждёт неизбежное угасание и сползание до масштаба маршей несогласных и деятельности небольших маргинальных организаций неспособных действовать вместе.. Для политической жизни страны - это, пожалуй, худший сценарий.........
  
  
  
  
  Слепящая тьма
  Андрей Пионтковский, 30.01.2007
  http://grani.ru/Politics/Russia/m.117529.html
  "Демократия не нуждается в прилагательных. Ни одна из стран не достигала успехов в условиях несвободы". Такое гордое заявление сделал в Давосе вольнодумец и карбонарий Дмитрий Медведев. Он что, уходит в отставку и присоединяется к "Другой России"? Нет, конечно. Просто этот рано располневший молодой человек, cкромно служивший путинским письмоводителем, настолько вошел во вкус щупания осетров и младенцев, что не заметил, что проект "медведевской перестройки" уже спущен в сортир.
  Причем спущен не ужасными чекистами, а, напротив, всячески продвигавшими Медведева до недавнего времени кремлевскими "либералами" в законе. Неожиданно они обнаружили массу либеральных достоинств в его телевизионном сопернике Сергее Иванове.
  Эта чубоволошинская рокировочка не имеет никакого отношения к реальной схватке вокруг престола. Борьба двух нанайских телемальчиков - всего лишь операция прикрытия внутри операции прикрытия. Ни Медведев, ни Иванов не имеют и никогда не имели шансов стать президентом РФ. Но она много говорит о самих "либералах".
  Неоднократные публичные высказывания и действия г-на Иванова, связанные с судьбами Андрея Cычева, Романа Рудакова и тысяч других искалеченных и замученных военнослужащих или с неприятностями, постигшими банкира Иванова-младшего, подтверждают неоспоримый, как он любит говорить, медицинский диагноз. По уровню нравственного идиотизма очередная надежда российских либералов-реформаторов намного превосходит того же Владимира Путина. На этой шкале я бы расположил его где-то примерно посередине между Путиным и Чикатило. А это, согласитесь, все же значительная дистанция.
  Поставленные в провинциальной школе КГБ в Минске неповторимая приклеенная хищная улыбка и манера назидательных пауз внутри бессмысленного словесного потока плюс несколько ходульный, но неплохой английский обещают ему блестящую карьеру в Голливуде - в фильмах ужасов категории В.
  Ивановофилия - это свидетельство очередного поражения чубоволошинских в аппаратных схватках в кремлевском подполье и отчаянного желания зацепиться за что-нибудь в их свободном падении из Власти.
  Проигрывая раз за разом "силовикам", обладающим неограниченными теневыми ресурсами, "либералы" не отваживаются вынести этот клановый конфликт в публичную плоскость, несмотря на колоссальные провалы силовиков, казалось бы, дающие им такую возможность.
  Показательной была ситуация начала 2005 года. После Беслана, Украины, Абхазии, "Байкалфинансгруп" недовольство питерской бригадой в "элите" достигло апогея. Я мог бы разрушить сегодня с десяток благополучных карьер, если бы процитировал, что мне тогда говорили вполне прокремлевские люди. Да достаточно вспомнить статью верноподданнейшего Максима Соколова в первом номере "Эксперта" за 2005 год.
  Появление в тот момент на политической сцене Михаила Касьянова отражало эти настроения и отвечало запросу "номенклатурных хряков". Но Касьянов оказался тогда полководцем без армии. Хряки остались в VIP-окопах и заглотили подкинутую им пустышку - операцию "либеральный наследник".
  Чудовищная по урону, нанесенному репутации России, полониевая авантюра силовиков, казалось бы, давала кремлевским "либералам" новую и, наверное, уже последнюю возможность переломить ситуацию в свою пользу. Но они снова не отважились на открытое публичное противостояние партии пожизненного срока, ограничившись невнятным блеянием о "врагах России, врагах Путина, в том числе за рубежом". Почему?
  Ответ можно найти в знаменитом романе Артура Кестлера "Слепящая тьма" (1940), посвященном кремлевским разборкам 70-летней давности. Автор, как и многие его современники, задавался вопросом: почему представители так называемой ленинской гвардии так обреченно шли на заклание в эпоху большого террора, не отваживаясь выступить против сталинского режима?
  Через психологию поведения главного персонажа Николая Рубашова, человека в иных обстоятельствах большого личного мужества, Кестлер показывает, что дело было не столько в их трусости, cколько в ослепленности Властью, в кастовой принадлежности к верхушке режима, в психологии жертв-палачей, связанных общей идеологией, общими преступлениями. Что касается "ельцинской гвардии", я бы еще добавил - и общим происхождением миллиардных состояний.
  Позтому выйти за пределы кремлевского круга и обратиться к абсолютно чуждому и совершенно непонятному им "народу" было для них немыслимо. Они так и продолжали цепляться за ускользавшую видимость Власти, пока их всех не замочили одного за другим в уютных сортирах Дома на набережной, этой по-спартански аскетической Рублевки-37.
  Cлепящая тьма Кремля - это не злая воля какого-то одного лица. Она системна, безлична и не щадит никого. В следующей статье мы остановимся на судьбе самой выдающейся посредственности нашего политического класса.
  Андрей Пионтковский, 30.01.2007
  
  
  
  
  Евгений Ихлов, А шкуры на них дают сами бараны, часть 1
  " Oct. 23rd, 2008 at 8:44 PM
  " Евгений Ихлов
  " А шкуры на них дают сами бараны
  " "Товарищ Волк прав"
  " Из выступления президента РФ В.В. Путина
  " в Мюнхене (февраль 2007 г.)
  "
  " В те дни, когда в России самоликвидировалась СПС (с объяснением солидных уважаемых людей, что помимо Кремля иной политики не бывает), т.е. политика, как публичная борьба за власть, по сути была ликвидирована, путинизм как система вошел в свой самый острый кризис. А значит, появилась объективная потребность в политике - как предложению обществу альтернативной модели.
  "
  " Предыстория
  " 21 год назад отечественная история сделала крутой разворот - унылое гниение "ускорения-перестройки" (латание тришкиного кафтана брежневизма) было взорвано оставкой Ельцина, его публичной атакой на Горбачева. (События уже давние, поэтому напомним: в 1987-м году Ельцин был первым секретарем Московского городского комитета КПСС; 21 октября на пленуме ЦК КПСС выступил с критикой руководства партии, а 11 ноября его сняли с должности.)
  " Фактически с этого момента надо вести отсчёт Четвертой Русской революции. Появился вождь. И появился первый главный пункт революционной программы - лишение номенклатуры привилегированного положения, а значит - лишения её статуса господствующего класса.
  " Сейчас у нас налицо гниение "путинизма" (потребительский деспотизм). Но и всё...
  "
  " Переживая кризис, сложная система выходит на развилку (бифуркацию) - обрести ли ей новый уровень сложности или упроститься. Когда модель терпит крах - её надо разбить об стенку, выбросить и строить новую.
  " В 1987 году советская плановая социалистическая модель брежневского типа пришла к краху. Ее можно было "упростить", вернув элементы военного коммунизма (как предлагали сторонники Нины Андреевой). Но её решили "усложнить" - к ней стали прививать кооперативы, госмонополии и хозрасчет. Как и предсказывали вожди левой оппозиции в двадцатые годы, при сохранении гражданского мира, т.е. без массовых политических репрессий, НЭП привел к мирной реставрации капитализма, стремительно пройдя промежуточную фазу под условным названием "Советы без коммунистов".
  " Ельцин и Гайдар разбили советскую экономическую модель об стенку. Была создана "простая" система "дикого" капитализма и монетарной борьбы с гиперинфляцией, не требующая постоянного тонкого регулирования и выстраивания сложнейших социальных систем. "Как потопаешь, так и полопаешь... И неудачник плачет, судьбу свою кляня".
  " В 1988 году, начиная от Карабахского кризиса и создания Народных фронтов в Балтии, пришёл конец парадному интернационализму и неформализованной модели СССР как политического воплощения "дружбы народов". Упростить систему, вернувшись к унитарной, военно-имперской сталинской модели, не хотел почти никто, а носители "общесоюзной" идентичности получили презрительную кличку "манкуртов" (с лёгкой руки Ч.Айтматова, выведшего в романе "И дольше века длится день" этот жалкий тип раба, которого завоеватели пыткой лишили памяти, лишили своих племенных корней). Но и серьезно "усложнить" систему, создав - и конституционно прописав - многоуровневый союз и найдя возможность обеспечить десяткам миллионов новую надэтническую идентичность, Горбачев с Лукьяновым не смогли.
  " Ельцин и Шахрай разбили советскую союзную модель об стенку. Система "самопроизвольно упростилась" до уровня конгломерата национальных государств, а Россия в два фазовых перехода (миновав стадию квази-Соединенных Штатов) вернулась к унитарно-имперской модели царизма. И сейчас тема борьбы с распадом РФ является для власти таким же навязчивым кошмаром, каким была, начиная с осени 1988-го, для Кремля тема сохранения "обновленного Союза".
  "
  " Крах социально-экономической модели путинизма
  " Мне совершенно непонятна наивная радость представителей оппозиции по поводу краха социально-экономической модели путинизма. Модель сия, суть "золотой застой", т.е. обмен отказа от гражданских свобод и политических прав (и, наоборот) на непрерывно растущее благосостояние трудящихся, проистекающее из Трубы. "Идёт бычок, качается, вздыхает на ходу. Но вот доска кончается - сейчас я упаду".
  " У меня нет злорадства по отношению к обреченному "офисному планктону" и так и не сформировавшемуся "новому русскому среднему классу". В конце концов, представление о личном достоинстве и гражданских правах массово формируется именно у таких слоев. Только эта среда, осознав, что силовой олигархией ей исторически предуготована роль барашков (поставщиков сырья на носки, кальсоны и свитера - в мирное время; для дубленок и папах - в "годины суровых испытаний"), может превратиться в опору гражданского давления на власть.
  "
  " Крах финансистов
  " Мне также непонятна радость людей действительно левых убеждений по поводу антилиберальных мер, предпринятых Западом - сперва Евросоюзом, а затем и США, в условиях острого биржевого кризиса. Я имею в виду фактическую национализацию системообразующих структур банковско-инвестиционного сектора, именуемого собирательным именем "Уолл-стрит". Ничего социалистического в этих мерах нет (даже говоря о социализме в ругательном смысле). А есть подчинение политическо-бюрократической элите Запада единственно независимого от неё сектора - финансового капитала. Промышленный капитал от политиков зависел давно - ему нужны госзаказы (прежде всего - военные), ему нужны налоговые льготы и субсидии, ему нужно лоббирование. Поэтому непрерывная череда коррупционных скандалов на Западе, когда и в Англии, и в Германии, и во Франции, не говоря уже об Италии, вскрывается обмен господрядов на финансирование выборов и партий. Только спекулятивный глобализированный капитал, подобно библейскому Духу, "веял, где хочет". Именно "Уолл-стрит" был единственным малоуправляемым звеном капитализма. Именно "Стенная улица" (Уолл-стрит в обратном переводе) выбирала между Хилари и Бараком, а потом между Маккейном и Обамой... Больше не будет. Вот у нас: сперва Березовский был "делателем королей" - определял преемника Ельцина. Затем - Ходорковский выбирал, какую левую и либеральную оппозицию стоит поддерживать. Сейчас придворные "равноудаленные олигархи" по мановению державного мизинца бросаются финансировать нужные политпроекты и прекращают финансировать ненужные.
  " Незыблемая со времен античной древности всеобъединяющая ненависть купца и ремесленника, хлебопашца и писаря, воина и владетельного господина, аристократа и промышленника к ростовщику воскресла в филиппиках, которые левые демократы и правые консерваторы в эти дни обрушивают на "заправил Уолл-стрита". И после подчинения Уолл-стрита Белому дому, лондонскому Сити - Даунинг-стрит, западноевропейских банковских гигантов Елисейскому дворцу, Брюсселю и прочим бюрократическим конгломератам, как раз и сложится "Мировое правительство" - единый политико-бюрократическо-финансово-военный центр (точнее, полицентр - альянс США и Евросоюза), защищенный от любого независимого внутрисистемного воздействия. Произойдет такое же диалектическое снятие внутрисистемного плюрализма, которое окончательно произошло у нас осенью 2003 года - после ареста Ходорковского. Финансовые потоки отныне будут, как в песни, подобно водам Кубань-реки, течь "куда велят большевики".
  " 100 лет назад такая социально-политическая формация представлялась социалистам, как самый страшный кошмар: захватившая контроль над финансами правящая верхушка снимает социальное недовольство популистскими программами и полностью монополизирует власть. Теоретически о таком финале либерализма в ужасе писали в России Бухарин и Богданов, фантастически - Джек Лондон ("Железная пята"). Зачем скотам дары свободы...
  "
  " Милицейское государство
  " Но вернемся к нашим недостриженным баранам. Крах путинизма (потребительского деспотизма) вовсе не открывает дорогу ни демократии, ни социальной справедливости. Я имею в виду - не открывает дорогу автоматически. У нас нет ни сильного гражданского общества, ни веками въевшихся в плоть и кровь представлений о личном достоинстве и личных правах. У нас, как оказалось, нет даже полицейских кадров, готовых защищать незыблемость чужой частной собственности. Поэтому вариант рыночного полицейского государства (бархатный пиночетизм) у нас не вышел. У нас вышло милицейское государство, немедленно принявшее сажать "богатеньких Буратин" и отбирать у них собственность для себя.
  " К лету 2008 года путинизм переживал хронический системный кризис - была очевидна тупиковость инерционного развития экономики, "заточенной" только под рост цен на углеводороды; подковерная борьба правящих кланов приобрела характер открытого противостояния с применением такого "неконвенционального" оружия, как "басманное правосудие"; было ясно, что формально всемогущая власть не может решить такой сравнительно несложной управленческой проблемы, как проведение Зимней Олимпиады 2014 в Сочи (вы представляете, как США "всем миром" 9 лет бьются над организацией Олимпиады в Солт-лейк-сити, назначая для этого специального министра?). Забрезжила угроза "оттепели" - т.е. нового подчинения бизнесу бюрократии и оттеснения от кормила возомнивших о себе силовиков. И тогда путинизм, как и царизм 104 года назад, организовано отошел на следующий рубеж обороны - была проведена маленькая победоносная война (на Закавказском фронте) и начата мощная антизападная пропагандистская кампания (на Американском фронте). Началась сплошная волна побед и одолений, об оттепели все забыли, вытесненные было в Совбез передравшиеся "неодворяне" и "крючники", перехватили центры принятия решений... На этом рубеже путинизм мог отбиваться годами. Он ведь пришел - как Защитник. Его легитимации - в защите всех от смертельной угрозы. В 1999-2003 - от угрозы хаоса и "международного терроризма"; в 2003-2006 - от "олигархов"; в 2006-2007 - от "либерального реванша". Точно также, путинизм мог надолго выстраивать линию защиты от "русофобии".
  " И тут рухнула биржа, точнее, ушла в пике, повторяя своей динамикой завершающую часть траектории полета ракеты "Точка-У" на город Поти. Произошел крах политэкономической модели. За спиной, казалось бы, надежно окопавшихся войск начался развал тыла, и запылали партизанские выступления.
  Окончание: http://stalker-ok.livejournal.com/4829.html
  "
  http://stalker-ok.livejournal.com/4418.html
  
  Чуть помедленнее Кони-2
  Андрей Пионтковский, 27.08.2010
  
  http://grani.ru/opinion/piontkovsky/m.181078.html Андрей Пионтковский, 27.08.2010
  
  Начнем с того, в чем мы, как выяснилось, согласны с эквифиналистом Радзиховским. Отказ от свободных выборов, сохранение путинизма - это стопроцентная гарантия прихода фашизма. Медленного или нет - вопрос дискуссионный.
  Оценим теперь вероятность прихода фашистов к власти в результате победы на свободных выборах. Только давайте договоримся о терминах. Так, Лимонова недавно еще раз назвали фашистом за то, что в программе его новой партии "Другая Россия" содержится пункт о национализации сырьевых отраслей. Будем все-таки придерживаться более строгой трактовки понятий и считать фашистами крайних националистов, искренне разделяющих концепцию "иудейской оккупации" России и требующих серьезных ограничений в правах евреев и других нерусских национальностей Российской Федерации.
  Так вот, этим людям, чтобы прийти к власти в России на свободных выборах, придется решить очень сложную задачу. В течение трехмесячных открытых телевизионных дебатов, в которых им будут противостоять не самые последние люди России (именно в этом заключается смысл понятия свободные выборы), этим недоумкам необходимо будет убедить в своей правоте более половины населения страны. Кроме того, национально озабоченных харизматиков будет несколько, и каждый из них будет ненавидеть всех остальных, обвиняя их в самом страшном грехе - наличии еврейской прабабушки.
  Надо немного лучше думать об умственных способностях большинства своих сограждан. И не надо принимать 80-процентную неприязнь к Чубайсу, во многом им заслуженную, за тотальную фашизацию всей страны.
  И не надо смешивать в одну кучу фашистов и левых, например, героев и мучеников антифа, которые в отличие от всех нас праздно болтающих гибнут в борьбе с фашизмом.
  И не надо ссылаться на "Суд истории". На свободных выборах фашистам будут противостоять и Млечин, и Кургинян. Сергей Ервандович - человек красной, советской идеи, и это в нем многим не нравится. В том числе и мне. Но он абсолютно убежденный и принципиальный антифашист.
  В новом российском парламенте, который станет местом для ожесточенных дискуссий, левых будет, видимо, больше чем сторонников партии "Правое дело". Но это не основание заранее объявлять его фашистским и запрещать свободные выборы.
  Прийти к власти, получив абсолютное большинство на свободных выборах, фашистам в России практически невозможно. Этого не смогли, вопреки распространенному историческому заблуждению, даже немецкие нацисты. На последних свободных выборах в рейхстаг в 1932 году начался откат НСДАП (33%). Не массы привели Гитлера к власти в январе 1933-го, а сговор элит.
  А вот теперь спросим себя: что должны сделать фашисты в России, чтобы прийти к власти, не победив на свободных выборах, а по Пионтковскому-Радзиховскому, то есть в результате внутренней эволюции путинского режима, сговора его, с позволения сказать, "элит"? Легче эта задачка или сложнее?
  На мой взгляд, намного легче. Им не придется убеждать 50 миллионов избирателей, тем более в вещах, явно противоречащих действующей Конституции. Достаточно будет убедить трех-четырех мерзавцев из ближнего круга национального лидера. А их и убеждать не надо. Они и сами давно уже убежденно борются с "еврейскими олигархами, ограбившими страну" за свои православные "опричные паи". Им просто надо подсказать, что в обстановке нарастающего системного кризиса разлагающейся власти единственный для них способ сохранить свои миллиардные паи - встать на путь откровенной нацистской диктатуры.
  Для такой диктатуры не нужна поддержка большинства. Вполне достаточно силовых структур, телевидения и энтузиазма нескольких миллионов рядовых исполнителей. И то, и другое, и третье у них уже есть. Под тоталитарным прессом большинство будет растеряно и пассивно. Тем более что за всеми сразу не придут. Сначала придут, как водится, за евреями, потом за гомосексуалистами, ну и так далее по списку...
  Может быть, какие-то мужественные заложники демократии смогут противостоять системным фашистам внутри власти? Системные либералы, например? Новейшая российская история уже поставила модельный эксперимент на эту тему в 2006 году. Как вели себя иконы российского системного либерализма после убийств Политковской и Литвиненко? Бегали по всем студиям, редакциям и зарубежным друзьям с постыдным блеянием о "врагах Путина, врагах России, в том числе за рубежом". Старательно и суетливо отмывали убийц.
  Главным для них тогда было не противостоять системным фашистам, а доказать им, что и они, либералы, очень нужны во власти, что они могут быть полезны для поддержания репутации режима на Западе, что они эффективные менеджеры, что они "вменяемы" и лояльны, что они одной крови, в конце концов, и им чертовски хочется еще поработать.
  Слепящая тьма власти неудержимо притягивала их, и к тому же Чубайс прекрасно понимал, что если он и его друзья будут вести себя как-то иначе, власть разрешит следующему Квачкову убить его.
  Точно так же, только еще хуже, они будут вести себя и в час Х. Только удержаться во власти им на этот раз не удастся. Максимум, чего Чубайс сможет добиться в плане защиты либеральных ценностей, - это выписать в имперской канцелярии несколько персональных аусвайсов со штампом Wertvoller Jude и получить пост менеджера среднего звена в сколковском специзоляторе.
  Цвет отечественной науки будет самоотверженно трудиться там над секретным нанооружием, которое позволит нам обеспечить окончательное решение пиндосского вопроса.
  * * *
  Диагноз эквифинальности, поставленный России модным доктором Радзиховским, страшен. Наше тяжело больное общество обязано прислушаться к нему и мобилизовать все свои жизненные силы, чтобы его опровергнуть.
  Схема лечения непроста для больного, но суть ее более или менее очевидна. Это признание всеми ответственными политическими течениями - левыми, либералами, националистами - демократических правил сменяемости власти и незыблемости личных и гражданских свобод;
  отстранение от власти правящего режима, медленно или не очень медленно ведущего страну к фашизму;
  свободные выборы.
  Свободные выборы - это не идеологическая догма, прокладывающая фашистам дорогу к власти. Наоборот, в стране, где запрещающая такие выборы власть беременна фашизмом на предпоследнем месяце, это прагматический инструмент, воздвигающий самый высокий барьер на пути фашистов.
   117 комментариев | Обсудить
  Андрей Пионтковский, 27.08.2010
  
  
  Евгений Ихлов, "А шкуры на них дают сами бараны" часть 2
  " Oct. 23rd, 2008 at 8:48 PM
  http://stalker-ok.livejournal.com/4829.html
  
  
  Продолжение. Евгений Ихлов, "А шкуры на них дают сами бараны"
  Начало: http://stalker-ok.livejournal.com/4418.html
  
  Следующий рубеж. Фашизм
  Давайте посмотрим, каким будет следующий рубеж обороны путинизма.
  Когда на Западе падает олигархия или свергают диктатуру - приходит демократия. Но восточнее Рейна кризис олигархии дает шанс тоталитаризму. Для того, чтобы распад абсолютистских, а затем и олигархических моделей, не приводил к торжеству "романтических" движений протофашистского толка (как правило, в виде "народно"-монархических или генеральских режимов, основанных на идеологии "личной унии подданного с неограниченной властью царя или короля), либеральные (республиканские) и лево-демократические силы, прикладывали, извините за тавтологию, огромные усилия, десятилетиями воспитывая уважение к правам и свободам, к уважению демократических ценностей.
  В иных условиях, следующий уровень "упрощения" - фашизм. К термину фашизм я готов применить практически любое толкование. Включая "марксистско-ленинско-сталинское" - насчет диктатуры наиболее реакционных кругов капитала... Все будет в строку. Но я думаю, что читатель, согласится с двумя важными составляющими фашизма.
  
  Смертельный страх
  Первое. Фашизм не может быть в традиционном обществе, тогда это - королевская деспотия, тирания инквизиции, разгул черносотенства, что угодно, но не фашизм. Фашизм - это орудие для ликвидации уже существующего гражданского общества, существующих и укорененных (иначе их отменяют указом) демократических институтов. Такую ликвидацию невозможно осуществить без своеобразного антидемократического "восстания масс". Должно быть очень сильно, хотя и на первых порах оно может быть не формализованным, движение против демократических институтов и демократических ценностей (парламент - пустая говорильня, правосудие - уловка для бандитов, свобода слова - рассадник брехни и аморализма). С этой точки зрения, например, никакой угрозы фашизма в нашей стране до сих пор не существовало. Хотя идеология очень многих защитников "Белого дома" в сентябре - октябре 1993 года, да и вообще, антиельцинском "бело-красном" движении 1992-93 годов содержала именно такие принципиально антидемократические компоненты. Как бы потом их настрой ни покрывался флёром жертвенного романтизма.
  Но даже в худшие периоды в революционно-контреволюционном двадцатилетии (1989-2008) у нас случались только различные версии бонапартизма. Авторитарная власть меняла свою реформаторскую легитимацию на охранительную, "патриотическую" на "западническую" и наоборот, лихо стравливала левых и правых, традиционную (номенклатурную, партийно-хозяйственную по своему происхождению) и новую финансово-торговые элиты, регионы-доноры и регионы-реципиенты...
  Но сейчас, когда невозможность нового подкупа "белых воротничков" (наших радостно блеющих от футбольных побед барашков) становится очевидной, и столь же очевидным становится то, что режим ничего не может предложить им для любви и уважения себя, возникнет желание напугать до смерти. Например, хорошо зная, что в отечественной политической культуре смертельный страх называют любовью (к вождю, к родине, к партии и проч.).
  Крупный бизнес, разумеется, сильно напуган "басманным правосудием". Он достаточно напуган для того, чтобы не финансировать оппозицию, и думать забыть о "майданных" вариантах. Но он недостаточно напуган, чтобы отучиться интриговать и пытаться подкупать бюрократию. Правящая олигархически-силовая группа отлично понимает, что в авторитарно-рыночном обществе, где богатство - единственный критерий успеха, а подобострастная лояльность - единственный ключ к карьере, деньги как ржа разъедят и полицию, и бюрократию. В борьбе "по правилам" кинжала (и плаща) с кошельком (и пером) победа вторых обеспечена. Поэтому режим обречен либо созерцать, как магнаты скупают "партию власти", либо создать ситуацию, когда даже мысль о подобном будет столь же непредставима, как призыв к отставке правительства в нынешней Госдуме.
  Что касается, "широких масс", то их запугивать уже не надо. Они и так всего боятся: и милиции, и Америки, и собственной тени. Достаточно профилактически уничтожать любого активиста, выработать условный рефлекс - любая попытка протеста, любая попытка объединения, даже для совместной жалобы на градоначальника - карается. Но "широкие массы" могут поддержать конкурента, внезапно пойти за лидером протестного движения. Крах социалистических режимов в Восточной Европе и события 1989-93 годов в СССР (назовем их Четвертая Русская революция) показали, как опасен этот тлеющий огонь под пеплом, это латентное ворчание и бурчание... В считанные дни и недели дотоле покорный народ вспыхивает мощным движением - с готовыми вождями и простой и четкой программой, с мобилизующими лозунгами. Поэтому массам будут прививать преданность. Примитивный идеологический набор путинизма (немного антиамериканизма, немного шовинизма, немного культа государства, много эгоизма, и много-много веры в доброго царя) будет заменен на сильную, иррациональную идеологию. О том, какой она может быть, мы будем рассуждать, говоря о втором неотъемлемом признаке фашизма.
  
  Деспотия
  Второе. Фашизм - это деспотический режим (т.е. режим, подчиняющий себе крупный и средний бизнес, политику, гражданское общество, церковь, образование, культуру, но не поглощающий их полностью, что признак уже тоталитаризма) + единственная официально признанная комплексная доктрина (охватывающая историософские теории, представления о государстве и праве, политэкономические и искусствоведческие модели) + криминализация любого инакомыслия + принудительное вовлечение всего населения, в том числе детей, как в публичные ритуалы демонстрации лояльности, так и в псевдогражданские структуры.
  
  Какая же госидеология нас ждет? С исторической точки зрения, если мерить десятилетиями, и пропустить "демократическую смуту" 1988-99 годов, с ее неразберихой и скачкообразной сменой идеологических декораций, произошло следующее. Доктрину идеологического мессианизма, проводимого в жизнь философами-"жрецами", сменила модель национальной авторитарной меритократии - страной должны править "истинные патриоты" (разумеется, ими могут быть только "бескорыстные и самоотверженные рыцари" - офицеры спецслужб) с помощью высокопрофессиональных экспертов - в интересах процветания и укрепления национального государства.
  На деле же было создано "опричное государство", в котором собственность опальных магнатов переходит в руки его гонителей из числа карательных органов - как частная. Наша история не знала такого свыше 400 лет.
  Более того, последние 8 лет показали, что по причудам истории, антикоммунистическое движение победоносно завершили именно "чекисты", точнее, наследники ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ. Миф об "органах", которые "меч пролетарской диктатуры", и портреты Феликса Эдмундовича на каждой стенке, очень долго маскировали истинную суть структуры, созданной Генрихом Ягодой и нечеловечески развитой его наследниками, а именно - орудие ликвидации коммунистической партии как ПОЛИТИЧЕСКОГО феномена (т.е. сообщества, живущего политико-идеологической борьбой за возможность проведения конкретной политики, в интересах различных социальных групп). Результатом стало то, что формально монополизировавшую всю жизнь общества и контролирующую все механизмы госуправления, ПАРТИЮ свели к нескольким принципиально неполитическим функциям - она стала конгломератом бюрократии, "приводным ремнем" от правящей группы к массам и мощнейшим пиаровским концерном. Реабилитация Николая Романова и его семьи, как жертв советской власти, стало последним осиновым колом, который наследники Ягоды и Ежова вбили в гроб наследия Ленина и Свердлова. Полагаю, что расстрелянных в Катыни польских офицеров не реабилитировали именно потому, что, с точки зрения нынешней власти, они - жертвы не предосудительной ныне большевистской утопии, но государственного прагматизма, поскольку их расстрел укладывается в логику борьбы за подчинение извечного геополитического соперника - Польши.
  
  Национализм
  Обычная фашистская идеология в духе Муссолини "все - во имя государства, ничего - помимо государства", в НАШЕЙ стране уже никого не затрагивает.
  Даже юных отроков и отроковиц из протокремлевской молодежки, чья идеология, кстати, четче всего подпадает под определение "антидемократического восстания" фашистского типа. Что останется от их нежной и трогательной любви к "партии и правительству", когда грозная длань экономического кризиса закроет перед ними карьеру офисного раба, предложив участь ученика сантехника или подавальщицы в шоферском кафе? Ненависть к инородцам, американцам и демократам? Желание любой твердой власти, которая вернет работу их родителям, а им - социальный статус?
  Доктрина о праве на власть тайного ордена госбезопасности, лишь одному которому ведомы пути государственного возрождения, хороша для самих орлов госбезопасности. Как все такие доктрины, она - эзотерична по своей природе. Капитана госбезопасности можно убедить, что он принадлежит к сообществу потомков мудрых жрецов Изиды (я не шучу, слышал и такую версию), но как этому капитану убедить в этом остальных... Хотя бы тоже капитанов - армейских, милицейских, не говоря уже о капитанах дальнего плавания или "капитанов индустрии".
   Значит, остается только один сильный ход - иррациональный, "зоологический" национализм. Это действительно сильный ход, но он неминуемо ведет к распаду страны. С исторической точки зрения, в течение последних полутораста лет Россия все время сокращала границы "поля идентичности", хотя всегда старалась быть центром культурно-исторического поля, куда более широкого, чем территория расселения русского народа. При Николае I Российская империя внезапно выступила как заступник восточного христианства против гнета Османской империи, как восстановитель Византии (это закончилось Крымской войной). При Александре II и Николае II Российская империя выступала как защитник славянства от Османской империи и германской экспансии (это завершилось Берлинским конгрессом и Брестским миром). Это были попытки сделать Россию центром особой цивилизации. Затем 70 лет СССР выступал как представитель мирового коммунизма. Это была самая грандиозная со времен Халифата попытка создания глобальной универсальной идеократической общности. Начиная с мая 1945 года к этому прибавились еще два слоя - защита славян от (западно)германского реваншизма и защита новой общности - советский народ от "поджигателей войны". Второй рубеж - цивилизационный (славянская субцивилизация и русско-евразийская субцивилизация) надежно подпирал первый. Но вторая Весна народов* (май 1988 - май 1990) всю эту конструкцию разломала. Правители России отошли на следующий рубеж идентичности, который им казался абсолютно нерушимым - в июне 1990 г. демократические власти России, полностью поддержанные в этом вопросе коммунистами антигорбачевского толка, провозгласили страну национальным государством. В декабре 1991 года, при утверждении Верховным советом РСФСР (той же странной демо-коммунистической коалицией) Беловежских соглашений, этот выбор был закреплен.
  *Весна народов - события 1848 года, начиная с февраля - одновременная вспышка демократических, национальных и социалистических революционных выступлений от Франции до пространств Германии и Австрийской империи.
  Но многонациональный характер возникшей Федерации требовал создания надэтнической идентичности. Если такая идентичность не возникает на основе отпора внешнего врага (а у новой России все были друзья, даже Дудаев хотел дружить с Ельциным), то нужна мощная внутренняя идея. Совместная борьба народов за развитие демократии? Это годилось, но подрывало позиции номенклатурной элиты, в том числе элиты этнократической, объявившей себя реформаторами и сделавшей всё, чтобы загнать народ "на кухни". Объединяющее всех право, русский вариант "американской мечты" - каждый может стать миллионером или президентом? Но тогда не было шансов у путинизма. И был выбран страх: а в чистом поле система "Град", За нами Путин и Сталинград... Батяня комбат... И Арбат... Но это - не идентичность. И когда затрещало по швам, появился тезис о "русофобии". Мощное решение. Вся мировая история - заговор, кругом враги... Ты виноват лишь в том, что хочется ИМ есть... Но это - только для русских. "Голубая" порнушка "натуралов" не разжигает. Остальные народы империи/федерации уже и официально вычеркиваются из "круга консенсуса". Почаще рассказывайте ингушам о польской оккупации Москвы. У вас есть шанс увидеть на очередном взорванном блокпосте не только надпись "Аллах акбар", но рядом приписку "Еше Полска несгинела".
  Путинизм, перерождаясь в фашизм, обречен сделать ставку на этнический русский национализм. И когда страна, которую уже не соединяет ничего, кроме ОМОНа, ФСБ и телефонного "конституционного" права, начнет разваливаться, оставшаяся Республика Русь (может быть, уже царство) найдет в себе как главный объединяющий момент исключительно этническую идентичность.
  Но мне хочется сказать не о том, как будут спасать свою шкуру силовые олигархи и олигархочки.
  
  Несогласные
  Сторонники народовластия сегодня внутренне категорически не готовы противостоять фашизации. Режим, если будет падать, будет валиться только в сторону фашизма. В борьбе с такой жуткой перспективой у оппозиции скоро появится множество негласных, но статусных союзников. Приблизительно, как у первых христиан была поддержка среди влиятельных фигур в синедрионе.
  Но сейчас главное не упустить растерянных людей, недовольных властью, но очень податливых на призывы к самоизоляции страны, к агрессии против соседей. На призывы к отмене гарантий собственности, к перехвату бюрократией контроля уже даже над мелкой торговлей.
  Пока существует очень широкое согласие в обществе, что стране нужно право, что главная беда - произвол и бесправие. Это невидимо, но уже объединяет людей, как 100 лет назад объединяла мечта о социализме, а 40 лет назад - мечта о демократии. Но нужно понимать, что вся система путинизма - политика, идеология, пропаганда, социальная практика работают на то, чтобы люди никогда не объединились вокруг этой простой идеи - защитим наши права, вернем себе право.
  Необходимо каждый день и каждый час твердить о чудовищности шовинизма, о важности демократии и уважении к правам человека. Оппозиция обязана иметь на вооружении принятый консенсусом набор четких пунктов, которые она реализует, если придет во власть. Так это было в Восточной Европе и в странах Балтии. Сам по себе кризис путинизма будет толкать людей к агрессивному популизму, сделает их жертвой демагогов. И наиболее оголтелая часть правящей верхушки с удовольствием спровоцирует обострение - в частности, чтобы руками демагогов (т.е. народноводителей) убрать своих конкурентов. Вот к этому надо быть готовым.
  
  Признак бродит
  Лев Рубинштейн, 31.01.2013
  
  http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.211140.html
  Явление под общим и не всегда точным названием "фашизм", возникшее и расцветшее в XX веке, аккумулировало всю темную архаику, все суеверия и вековые предрассудки прошедших веков и, выстроившись мрачной свиньей, пошло в смертельную атаку на ненавистную и мучительно страшную свободу. Меняя время от времени формы, методы, риторику и самоназвания, идет и теперь.
  Самый глубинный фундамент фашизма - любого фашизма, любой его разновидности, любой степени экспансионистских амбиций - это даже не вождизм, не стремление к унификации всех форм общественной и культурной жизни, не жесткая опора на "вековые традиции", предания, мифы, легенды, пословицы, поговорки, загадки и отгадки, не раздутый культ силы, здоровья и лишенного какой бы то ни было рефлексии социального сангвинизма, не культ государства как древнего идола, требующего человеческих жертвоприношений, не примат монологического типа сознания над диалогическим, не "простота", положенная в основу общественного сознания, и не третирование любой "сложности" как импортного средства для зловредного запудривания и развращения простых бесхитростных мозгов.
  Это все - да, разумеется. И это, конечно, верные его признаки. Но именно что признаки.
  В основе же всего этого - ненависть. Легитимированная, получившая волю и высочайшее одобрение, направляемая с разной степенью умелости. И, конечно же, иезуитски прикрываемая различными репрессивными мероприятиями по поводу, конечно же, "возбуждения ненависти". А вы как думали? Не дураки сидят.
  Объекты ненависти могут быть самыми разными. И не в них дело. Дело в самой ненависти. Она первична, а объекты ее вторичны. Объектами ее в разные времена, в разных местах и в разных группах населения могут становиться "городские", "деревенские", "левобережные", "правобережные", приезжие, евреи, русские, китайцы, Америка, очкарики, отличники, богатые, рок-н-ролл, джаз, абстракционизм, женщины, мужчины, классическая музыка, соседи, верующие или, что чаще, верующие не в то, во что веришь ты, атеисты, генетики, дарвинисты и болельщики "не той" команды.
  Самым же заветным и лакомым объектом лютой ненависти является ее изначальный враг и антипод. То есть любовь. Позорная и стремительно набирающая обороты гомофобская вакханалия последних недель свидетельствует именно об этом.
  Фашизм определяется и описывается не объектом ненависти, а лишь самой ненавистью и степенью ее интенсивности. И чем более ненависть иррациональна, тем более она разрушительна. И для личности, и для общества, и для истории.
  И лишь один вид ненависти не только рационален, но и спасителен, необходим с точки зрения инстинкта самосохранения человеческой цивилизации и человеческого в человеке. Это ненависть к фашизму. И в этой ненависти я чистосердечно признаюсь.
  А нынешний фашизм, особенно фашизм местного разлива, называет себя как угодно, но только не фашизмом. Зачем? Еще чего не хватало. Все же знают, что фашизм - это когда немец из старого советского фильма про войну: в каске, с автоматом. Это нарукавная повязка со свастикой. Это когда "матка, яйки, млеко, хайль гитлер и гитлер капут". Фашизм - это то, что "мы" победили, а всех остальных, свиней таких неблагодарных, освободили, а они теперь нос воротят и "в Нату вступают".
  И, между прочим, главные и даже второстепенные персонажи российской власти и вправду никакие не фашисты. Фашизм - это аскетичная и по-своему честная страсть. А эти слишком уж привержены радостям жизни, и слишком любят разную там движимость и недвижимость. Нет, они не фашисты, а просто очень циничное, очень ограниченное, очень бездушное, лишенное воображения и исторической памяти жулье.
  Но они решили выпустить фашизм порезвиться на воле, погулять по буфету. Они, метафорически говоря, решили повыпускать на волю пациентов желтого дома, чтобы те наконец навели порядок в городе. И вот эти весьма причудливые, но совсем не безобидные существа выпукло обозначились на поверхности общественной жизни - кто с красными казачьими лампасами и игрушечными медальками "За взятие пивного ларька", кто с крестами и хоругвями, кто в трениках и бейсболках, кто в форме полицейского, кто с журналистским удостоверением в кармане, кто с депутатским значком на лацкане пиджака, кто со званием профессора кафедры Геополитического Протезирования Высшей Академии Прикладной и Сравнительной Космогонии.
  Власть в целях борьбы со свободой и человеческим достоинством, с которыми она решительно несовместима, включает фашизм, как включают бензопилу, c уверенностью в том, что как ее включили, так и выключат, когда в ней отпадет нужда. Ну-ну...
  Да, да, я понимаю, что вряд ли я сказал что-то такое уж новое и небывалое. Но мне мучительно захотелось сказать именно это и именно в эти дни.
   258 комментариев | Обсудить
  Лев Рубинштейн, 31.01.2013
  Комментарии
   alder, 31.01.2013 12:23 (#)
  Да-да, это "старый-добрый" фашизм, только под другим соусом.
  (ответить)
   clockman, 31.01.2013 13:51 (#)
  
  Для фашизма идеологии не хватает. Режим барахтается и хватает за всё говно, которое рядом в проруби болтается. То за Адольфа Алоизовича, то за Иосифа Виссарионовича. Глядишь, скоро на дно пойдёт и всё говно в проруби с собой утянет.
  
  Ориентация на местности
  Лев Рубинштейн, 25.01.2013
  
  http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.211000.html
  Что можно добавить ко всему уже сказанному и к тому, что еще сказано будет?
  Да, для людей, числящих себя обитателями современного мира, это дикое и диковинное мракобесие, эта гремучая смесь иррациональной злобы с элементарной безграмотностью и фатальной неспособностью понять, как устроены механизмы, обеспечивающие само существование современного мира, не только очевидны, но очевидны настолько, что нет никакой возможности с этим смириться. Эта их, с позволения сказать, законодательная деятельность одним щелчком сбрасывает страну, ее репутацию, ее какие бы то ни было цивилизационные амбиции в контейнер с отходами исторического процесса.
  Это ясно и понятно. И столь же ясно, что с этим надо что-то делать. У меня же есть и, можно сказать, личный мотив, разделяемый, как я уверен, многими. Я тоже всегда осознавал себя представителем меньшинства. Я практически с детства автоматически брал сторону тех, кто подвергается атаке агрессивного, тупого и инертного большинства. В детстве, когда я читал, допустим, "Хижину дяди Тома", мне было стыдно, что я белокожий. Точно так же, как в эти дни мне стыдно, что я не гей. Быть "как все" практически никогда не казалось мне сколько-нибудь заманчивым. А уж скорее постыдным. Или по крайней мере скучным.
  А поэтому, когда я ощутил свои первые литературные толчки, для меня было совершенно естественным и закономерным примкнуть к литературному андеграунду и к художественному авангарду. А поэтому и само расхожее словосочетание "нетрадиционная ориентация", хотя в том смысле, в каком его чаще всего употребляют, я ее вовсе не придерживаюсь, я легко применяю к себе и ко всему, что привык ценить в искусстве.
  Недаром в последнее время такую обнаженную и непримиримую остроту приобрели вопросы современного искусства и вопросы пола. И на том, и на другом поле схлестнулись "нетрадиционные ориентации" с мутной, темной и злобной архаикой, панически отбивающейся от самой современности и от самой истории.
  Если "традиционные ценности", которыми так любят щеголять не только полуграмотные гопники, называющие себя почему-то православными, но и вполне понимающие что к чему лощеные и циничные чиновники и депутаты, безошибочным классовым чутьем видящие в этой гопоте свою социальную базу, - если эти "ценности" входят в драматичнейшее противоречие с нормами цивилизованного мира, главной из которых является терпимость, то это никакие не ценности, а самые что ни на есть дремучие суеверия.
  И еще. Более или менее по тому же самому поводу. Хотя и не только.
  В конце любого разговора - реального или гипотетического - на тему "Человек и государство" я скажу вот что. Для меня стопроцентно очевидно - и эта убежденность вытекает из моего социального, культурного и экзистенциального опыта, - что конкретный живой человек и его прописанные в международном законодательстве права и свободы важнее государства. А если государство не в состоянии эти права и свободы обеспечить или, пуще того, само их ущемляет или нарушает, или если так называемые интересы государства входят в противоречие с интересами, убеждениями, правами и гражданскими свободами отдельного человека, то само право на существование такого государства в современном мире весьма проблематично. На этом мое участие в любом разговоре на эту тему автоматически завершается.
  Лев Рубинштейн, 25.01.2013
  
  
  " 19-08-2009 (17:20)
  " 18274
  
  Россия после Путина. Часть 1
  Нынешний режим процветает благодаря "сегментарной" пропаганде и отсутствию идеологии
  update: 03-09-2009 (14:45)
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=4A8BF93B8934D
  10 лет назад Россия взвалила себе на плечи подполковника КГБ, для одних ставшего национальным лидером, для других - живым воплощением всех властных пороков. Юбилей путинского режима отмечался в традиционных декорациях этого десятилетия: бодрый пиар правящего тандема, агрессивная риторика и бесстыжая пропаганда на фоне повсеместной коррупции и безответственности, убийств журналистов и правозащитников, затхлой атмосферы серости, холуйства и цинизма. И тем не менее, общественность все пристальнее вглядывается в прошедшие годы, силясь отыскать в них нечто новое, в то время как сегодня важно не просто анализировать горькие уроки прошлого, а начать серьезный разговор о том, как нам обустроить Россию после Путина.
  Конференция именно под таким названием прошла 5 июля в Москве. На ней, по замыслу организаторов, представители различных оппозиционных групп и движений получили возможность высказать в режиме сочинения на вольную тему свои соображения о наиболее перспективных, с их точки зрения, путях развития постпутинской России. Ведь сегодня сложилась уникальная ситуация, когда в оппозиции к власти находятся представители самых разных идеологических течений: от националистов и патриотов до левых и либералов (чего не было во времена Ельцина). И в идеальном варианте можно было бы рассчитывать, что, несмотря на очевидную разницу в политических установках выступающих, удастся зафиксировать какие-то точки будущего консенсуса.
  Почему я считаю диалог в элитах и в обществе на эту тему столь важным?
  Прежде всего, я не разделяю достаточно авантюрных представлений некоторых своих коллег, что проект будущего нам вовсе не нужен. Наполеоновский принцип "ввяжемся в сражение, а там разберемся" уже не раз ставил нашу страну на край пропасти.
  Не согласен я и с активно насаждаемым в последнее время тезисом псевдолиберальных политологов, что народ наш не готов к переменам, что путинский режим (с этим термином мы разберемся чуть ниже) - это наша неизбежная судьба и России уготовано только медленное гниение.
  Однако всем более-менее объективным наблюдателям, даже соблюдающим лояльность режиму, ясно, что сохранить статус-кво в России уже практически невозможно. Как ни грустно, но приходится согласиться с Джозефом Байденом: Россия безнадежно проигрывает в глобальной конкуренции - и с каждым годом это отставание только усиливается. В таких условиях у нашей страны нет другого выбора, как либо измениться, либо исчезнуть с карты мира.
  Но граждане нашей страны не проявляют достаточной социальной активности для того, чтобы выбрать прогрессивную дорогу обновления вместо зависания в топкой болотине путинизма. Почему?
  Прежде чем клеить ярлыки инертности и безволия на народ стоит вспомнить, что наш народ - тот же самый, что сотнями тысяч выходил на улицу в конце 80-х, выбирая свободу и перемены. За эти 20 лет наши граждане не стали глупее - они просто стали разборчивее: нынешний потребитель привередливо смотрит не только на прилавок магазина, но и на политическую витрину. Сегодня, чтобы выбирать перемены, людям необходимо ясно понимать, что они получат вместо того, с чем они уже худо-бедно сжились.
  Так что дело не столько в народе, сколько в элитах, в образованной и продвинутой части общества, которой необходимо взять на себя ответственность за создание плана будущего. И что важно - такого плана, который мог бы консолидировать общество, а значит, учесть интересы большинства социальных групп россиян.
  Очевидно, что в этом контексте не имеет никакого смысла говорить ни о путинской элите, ни о системной оппозиции, которая давно уже стала плотью от плоти правящего режима: всем им перемены не нужны, так как любые перемены для них означают как минимум резкое понижение их нынешнего статуса. И очевидно, какой бы "патриотичной" ни была их риторика, судьба страны их нисколько не волнует.
  Говорить тут стоит только о гражданском обществе и несистемной оппозиции. Однако в ее рядах до сих пор не удалось создать внутренне непротиворечивый и приемлемый для консолидированного принятия обществом документ, описывающий альтернативную путинскому режиму организацию жизни в стране.
  К сожалению, на июльской конференции содержательного разговора о новых формах государственного устройства России не получилось - часть приглашенных просто побоялась принять участие в обсуждении столь вызывающей темы без санкции начальства, а большинство выступавших предпочло говорить о проблемах сегодняшнего дня. Еще раз просмотрев большинство выступлений, я счел необходимым подробно изложить свое видение ситуации.
  В первой из трех статей под общим заголовком "Россия после Путина" речь пойдет об истоках и сущности нынешнего политического строя, без тщательного анализа и понимания которых невозможно полноценное решение поставленной задачи. Во второй будет дан обзор различных предложений по "перезагрузке" российского государства, а в третьей я выскажу свои соображения на эту тему.
  1. Триумф второго эшелона номенклатуры
  Оглянувшись в конец прошлого века, зададимся вопросом: почему в России, казалось бы, выбравшей в начале 90-х свободу, вновь господствует авторитарный режим? Привычно называя его "путинским", мы тем самым игнорируем, что все основополагающие характеристики "путинского режима" определились уже во времена Ельцина. И сам Путин возник не на пустом месте, а пришел в политику благодаря своему предшественнику на президентском посту и многим из тех, кто олицетворял собой эпоху для кого-то "лихих", а для кого-то свободных 90-х.
  Именно Ельцин и его окружение де-факто ликвидировали в России реальное разделение властей, разогнав в октябре 93-го "реакционный", но законно избранный парламент (кстати, в 1990 году именно этот парламент 29 мая избрал Ельцина своим председателем, а 12 июня принял Декларацию о государственном суверенитете Российской Федерации). С тех пор выборы в Госдуму все больше и больше контролировались исполнительной властью, законодательная ветвь становилась все более зависимой от нее, и в конце концов российский парламент перестал быть местом для дискуссий, оставшись лишь в качестве помпезной ширмы.
  Именно при Ельцине в политической жизни страны стала доминировать концепция, согласно которой народ не сможет сделать правильный выбор. Руководствуясь ей, можно оправдать любые фальсификации в ходе голосования. Переступив эту грань на президентских выборах 1996 года, власть шаг за шагом теряла навыки честной игры, пока уже практически не скрываемые приписки, подлоги и обман не стали сутью той хлопотной процедуры, которую по инерции все еще называют выборами.
  Именно при Ельцине коррупция стала частью режима, обыденным явлением, и сегодня поразить может только ее масштаб, но не сам факт существования. Достаточно вспомнить залоговые аукционы ельцинской поры, чтобы понять, откуда растут ноги у "байкалфинансгрупп", "гунворов" и прочих "легендарных героев" экономики по-путински.
  Еще одной приметой путинского правления считается слияние бизнеса и власти. И это явление восходит к ельцинским временам: недаром именно тогда в российской политике возникло понятие "олигарх". Различие, собственно, одно: если в 90-е годы богатые люди были властью, имея своих лоббистов во всех номенклатурных коридорах, то теперь сами госчиновники напрямую владеют бизнесом. В России создан эрзац госэкономики, которая контролируется "группой физических лиц".
  Преемственность столь же очевидна, когда изучаешь динамику ситуации с правами человека, с малым бизнесом, с армией. Да и первая война в Чечне тоже началась не при Путине... Конечно, в ельцинские времена еще существовали политическая конкуренция и свобода слова, приводившие к определенной самостоятельности регионов и относительной честности выборов. Однако эти остаточные явления должны были неизбежно исчезнуть в процессе окончательного формирования системы.
  Практически вся действующая номенклатурная обойма сформировалась и пришла во власть в 90-е годы. Правда, многие из нынешних первых лиц пребывали тогда в тени - так сказать, во втором эшелоне. Но есть немало и тех, кто продержался все это время наверху: Лужков, Шаймиев, Рахимов, Илюмжинов (список можно продолжить). В управляемых ими регионах были созданы надежные номенклатурные группировки быстро бронзовеющего режима.
  Укрепление позиций не так давно избранного патриарха Московского и Всея Руси Кирилла также произошло при Ельцине, когда РПЦ была одним из крупнейших торговцев беспошлинным алкоголем и табаком...
  В те годы высокопоставленным чиновникам еще позволялось публично критиковать друг друга. И яростный спор о методах приватизации между "крепким хозяйственником" Лужковым и "убежденным монетаристом" Чубайсом, представлявшийся нам тогда столкновением разных идеологий, был на самом деле всего лишь межклановым номенклатурным спором о наиболее эффективных методах дележа советской госсобственности. Несмотря на внутривидовую борьбу, Лужков с Чубайсом вполне уживались внутри единой системы. Так же, как сегодня взаимодействуют между собой, к примеру, Кудрин и Сечин.
  Еще одним идеологизированным мифом оказалась на поверку аппаратная война на уничтожение, которая велась в первой половине 1996 года между тем же Чубайсом и ныне почти забытым
  Александром Коржаковым, всемогущим начальником ельцинской охраны. Хотя по сути стороны преследовали одну и ту же цель - любой ценой сохранить Ельцина у власти. Коржаков, бывший неформальным лидером тогдашних кремлевских силовиков, по законам аппаратного жанра, естественно, предлагал топорное решение, резко усиливающее позиции его номенклатурной группы: выборы отменить, компартию запретить.
  Но в итоге, как известно, возобладал иезуитский подход Чубайса - демократические процедуры де-юре сохранить, но при этом выхолостить по максимуму. Главными технологиями при таком раскладе становятся виртуальные пиар-кампании, сопровождающие массовые фальсификации в процессе голосования. Всплывшие после первого тура президентских выборов 1996 года приснопамятные коробки из-под ксерокса ликующая демократическая общественность, включая, увы, и автора этих строк, автоматически занесла в графу неизбежных производственных издержек. Цена этих "издержек" оказалась чересчур высокой, а захвативший сознание прогрессивной общественности броский лозунг "Бабло побеждает зло" неизбежно превращал деньги, причем нажитые любым способом, в имманентную категорию добра.
  Несостоятельными оказались предсказания доморощенных либералов, что все язвы эпохи первичного накопления капитала в России зарубцуются с выходом на авансцену нового поколения бизнесменов и зарождающегося среднего класса. Якобы рост экономической мощи бизнеса и повышение благосостояния среднего класса неизбежно вызовут к жизни требования больших политических свобод. На самом деле те, кто добился коммерческого успеха благодаря правильно раздаваемым взяткам, оказались совершенно не заинтересованы в установлении одинаковых для всех правил честной конкуренции. А выросший на нефтяных дрожжах средний класс только и мечтает о сохранении статус-кво, ассоциирующееся у него с гарантированной халявой.
  Тактические разногласия между "либеральными" и "силовыми" номенклатурными кланами никогда не мешали им осознавать общность стратегических целей и сплачивать ряды перед лицом общей угрозы. Такой угрозой, судя по всему, оказалось стремительное возвышение компании ЮКОС, к 2003 году - безусловного флагмана российской нефтяной индустрии. Попытка создать транснациональную корпорацию с прозрачной отчетностью дорого обошлась Ходорковскому и его коллегам. Тут явно были задеты интересы правящей верхушки - и "либералы" во власти приняли далеко не последнее участие в разгроме ЮКОСа. Без министра финансов и председателя Центрального банка осуществить мгновенную проводку около 10 миллиардов долларов для пресловутой "Байкалфинансгрупп" было бы невозможно. А обвинительное заключение на первом процессе Ходорковского - Лебедева, содержащее весьма подробные описания схем оптимизации налогов, применявшихся тогда российскими нефтяными компаниями, явно несло на себе следы работы куда более искушенных в этом деле профессионалов, нежели подручные генпрокурора Устинова.
  Связка правящих "либералов" 1990-х годов с силовиками 2000-х была неизбежной (причем Путину, конечно, пригодился опыт такого взаимодействия в собчаковской мэрии). О роли видных российских "либеральных экономистов" в построении нынешней жестко авторитарной модели управления я уже писал полтора года назад в статье "Российский либерализм как повивальная бабка чекистской диктатуры". Режим был бы не прочь отказаться от услуг "либералов" в правительстве, но прагматизм перевешивает. Без них никуда: они необходимы и для собственных "больших дел", и для поддержания хотя бы видимости экономического благополучия страны.
  Таким образом, существующий в России режим по праву можно назвать "ельцинско-путинским". Но если при Ельцине модель системы, условно, соорудили из гипса, то при Путине ее уже отлили из бронзы, окончательно утвердив принцип верховенства исполнительной власти, власти президента и его приближенных над всеми остальными ветвями власти и над обществом. Принцип, основы которого, к сожалению, были заложены в ельцинской конституции 1993 года.
  Главное, что с конца 1993 года вектор развития политической системы не менялся. Это ключ к пониманию нынешней ситуации. После разгрома парламента Россия уверенно двинулась по пути выстраивания жесткой авторитарной модели. Правда, при Ельцине оставалось гораздо больше свободы. Ельцин был обязан своей властью "улице", и он это хорошо понимал. А режиму 2000-х прямая народная поддержка была уже не нужна. Правящая бюрократия отбросила гражданские права и свободы, породив, по словам Пионтковского, "путинизм как высшую стадию бандитского капитализма".
  С появлением на вершине власти Дмитрия Медведева возникла новая модификация ельцинско-путинской системы. После года пребывания в должности нового президента выяснилось, что его функция вовсе не в реальной либерализации российской жизни, на что некоторые питали надежды, а лишь в юридической лакировке абсолютно бесправной российской действительности. Юрист Медведев выполняет важную задачу легализации всего "освоенного" за минувшее время номенклатурой. Он как бы выписывает сертификат вертикали власти, впаянной в постамент российской государственности: "Произведение искусства! Руками не трогать!".
  Все виртуальные "намеки" на либерализацию утонули в путинизме реальных действий: война в Грузии, нагнетание напряженности в отношениях с Украиной, создание центра "Э" для борьбы с инакомыслием, растущее число политзаключенных, окончательное подчинение Конституционного суда исполнительной власти и т.д. Ожидание медведевской оттепели оказалось всего лишь "полезным идиотизмом", активно используемым властью.
  У этого режима нет определенной идеологической базы, он мозаичен. Для него установки "мочить в сортире" и "свобода лучше несвободы" совершенно не противоречат друг другу (это как Сталин и Хрущев в одном флаконе). Такой невиданной идеологической гибкости требуют интересы правящего клана: принципиально только сохранение в своих руках собственности и полный контроль над финансовыми потоками. Тут повсюду царит круговая порука - этакая возведенная в абсолют номенклатурная омерта. И превыше деловых качеств ценится лояльность - по этому принципу ведется подбор руководящих кадров на всех уровнях.
  Режим разнолик - в нем при желании можно найти элементы авторитарных и тоталитарных конструкций разных эпох. Это и напрашивающееся сходство с латиноамериканской хунтой. И признаки феодальных отношений (сеньоры и вассалы) - в ряде регионов России люди не знают иной жизни. Налицо и черты корпоративного государства Муссолини. Вспоминается Умберто Эко с его списком четырнадцати "типических характеристик Вечного Фашизма (ур-фашизма)". По Эко, "достаточно наличия даже одной из них, чтобы начала конденсироваться фашистская туманность". Если так, то над Россией уже сгустились черные тучи.
  Безусловно, "конек" режима - неустанная идеологическая обработка населения. Пропагандистская машина работает на всю мощь, отличаясь маневренностью и гибкостью. В отличие от топорной советской пропаганды (одно и то же меню для всех) нынешняя пропаганда старается охватить разные части общества. Для каждой аудитории у власти есть свои "знаковые" пропагандисты. Для одной Шевченко, для другой Проханов, для третьей, самой привередливой, - Сванидзе и Радзиховский. Но по всем направлениям денно и нощно обществу внушается мысль, что, даже если все плохо, достойной альтернативы правящему режиму нет. Эти "рулевые" дают людям ту минимальную дозу комфорта, которая стимулирует социальную пассивность. Режим, словно сказочная избушка, все время поворачивается "передом" то к одной, то к другой части населения, и все находят для себя что-нибудь утешительное.
  Пропаганда сегодня поистине всеядна. Она сочетает, к примеру, совершенно оголтелый антиамериканизм с повсеместным внедрением вторичных продуктов американской поп-культуры. Из разнообразных идеологических наполнителей создается весьма действенный одурманивающий коктейль. Скажем, на Рогозина, с его агрессивной "военной" риторикой, всегда найдется Дворкович, с успокаивающими "либеральными" заявлениями. Манипулируя "группами влияния" (заметим, еще с ельцинских времен), режим стремится еще и натравить своих идеологических критиков друг на друга. Зачастую выходит, что вполне здравомыслящие люди обвиняют систему во взаимоисключающих грехах.
  При этом три символа - а точнее, три муляжа - российского политического ландшафта все эти годы оставались неизменными: Зюганов ("левые"), Чубайс ("либералы") и Жириновский ("националисты"). Жизнь показала, что они далеки от заявленных направлений политической мысли; при Путине их роль стала обретать все более гротескный характер.
  Итак, для нынешнего режима идеология не имеет никакого значения и весь его изначальный смысл в обеспечении триумфа второго эшелона номенклатуры - тех, кто поднимался к вершине власти с 90-х годов. Их "идеология" примитивна - звериная хватка, помноженная на полную лояльность. Режим научился работать с неоднородным обществом и силен именно "сегментарной" пропагандой. При этом, не имея жесткой привязки в идеологической системе координат, он успешно отражает идеологические нападки.
  Режим прагматичен и легко отбрасывает все ненужное, нарушающее его благоденствие, легко идет на частичные уступки, если это не бьет по его жизненным интересам. Поэтому столь неэффективна критика отдельных представителей власти. Назначенные "левые", не жалея сил, ругают одних членов правительства, "националисты" - других, "либералы" - третьих, но сути дела это не меняет. Поиски "плохих бояр" и критика многочисленных частных недостатков лишь препятствуют созданию полноценной, внятной общей концепции борьбы против режима в целом.
  Против режима, чья неадекватность историческим вызовам, стоящим перед Россией, с каждым днем становится все более очевидной. Режима, неспособного справиться с коллапсом социальной и промышленной инфраструктуры, не обновлявшейся с советских времен. Режима, безучастно наблюдающего за крахом военной реформы и бытовыми трагедиями основной части офицерского корпуса, но при этом постоянно укрепляющего силовые структуры подавления гражданского протеста и создающего частные корпоративные армии. Режима, при котором проблема чеченского сепаратизма плавно переросла в новую кавказскую войну всех против всех. Режима, который рассматривает аллергию на кровь, как рудимент лузерской психологии.
  Посмотрим теперь, какие решения по преодолению тяжелейшего кризиса российской государственности предлагаются по всему идеологическому спектру радикальной оппозиции. http://www.kasparov.ru/material.php?id=4A8BF93B8934D
  Продолжение следует
  Гарри Каспаров
  
  Россия после Путина. Часть 2. Витрина проектов
  Концепции развития России: содержание и анализ
  update: 02-09-2009 (21:16)
  01-09-2009 (19:12
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=4A9D2C279C975
  Россия после Путина. Часть 2. Витрина проектов
  Концепции развития России: содержание и анализ
  update: 02-09-2009 (21:16)
  Посмотрим, какие решения по преодолению тяжелейшего кризиса российской государственности предлагаются по всему идеологическому спектру радикальной оппозиции.
  Как это часто бывает, причем на разных географических широтах, наиболее уверенными в своем видении будущего страны оказываются представители националистического лагеря. Так, председатель партии "Великая Россия" Андрей Савельев вместе со своими соратниками выпустил довольно цельный документ под названием "Национальный манифест".
  Рецепт спасения России, как и всего человечества, прост и понятен: возвращение к истокам национального государства вкупе с борьбой против злейшего врага любой нации - мировой олигархии, породившей тлетворную концепцию глобализма. Вот как в энергичной, прямолинейной форме описывается задача установления нового порядка:
  Олигархия не сдерживается никакими моральными ограничениями или юридическими условиями. Это жестокий и коварный враг, который не знает пощады. Он никого не щадит, а значит, и сам недостоин пощады.
  Национализм выкорчует это мировое зло. Ангелы вострубили, отметив начало новой эпохи - время борьбы наций за свободу.
  Оперируя ценностями и набором идей XIX и начала XX века, авторы как будто задались целью повернуть время вспять. Очевидно, что в огне национального очищения должны сгореть и либеральные химеры гражданских свобод и прав человека. Даже поверхностное знакомство с текстом не оставляет на этот счет никаких иллюзий:
  Задача национализма - нанести поражение олигархии, отнять у нее экономический и политический базис, подавить бюрократию и сделать чиновника слугой нации, защитить духовную свободу от болезнетворных измышлений беспочвенной интеллигенции.
  Для националистов неприемлема концепция "правового государства", где уравниваются все правовые статусы граждан вне зависимости от их заслуг и способностей.
  Националист не может признавать справедливым равный статус подданных государства, среди которых одни трудятся в интересах нации, а другие преследуют только свой эгоистический интерес.
  Цельность этого документа сродни цельности документов 80-летней давности, написанных по-немецки. Чего только стоит главный лозунг "манифестантов" - Воля нации вместо диктатуры олигархии, без обиняков возвращающий нас к идеям "Моей борьбы" с мировой финансовой плутократией. Тогда внутренне непротиворечивая концепция, к несчастью для немецкого народа и для всего мира, смогла консолидировать германское общество. Однако при всех напрашивающихся параллелях постсоветской России с Веймарской республикой и Третьим Рейхом полный триумф подобных националистических концепций, на мой взгляд, невозможен. Советский период нашей истории создал систему интернационального притяжения, которая даже в нынешнем атомизированном российском обществе не позволит сформироваться крайне националистическому ядру в системе управления страной. Поэтому "Манифесту" уготована роль традиционной страшилки, призванной напоминать о безальтернативности путинизма как единственной гарантии от скатывания страны в фашистское болото.
  Гораздо серьезнее стоит отнестись к проекту конституционной монархии, представленному на июльской конференции Станиславом Белковским. Вообще документы по различным актуальным вопросам, разрабатываемые под его руководством в Институте национальной стратегии (ИНС), всегда отличаются содержательным анализом и позволяют получать адекватное представление о положении дел в нашей стране. Данное предложение, воспринятое многими с язвительной иронией, на самом деле, несмотря на внешнюю патриархальность, обращено вектором в будущее, дает четкий ориентир и картину перспективного госстроительства. Предпринимается попытка отделить символ верховной власти, которым автоматически становится наследственный монарх, от основного объема полномочий исполнительной власти, которая концентрируется в правительстве, назначаемом Государственной думой. Кроме того, царь иностранного происхождения (у Белковского речь идет об английском принце Майкле Кентском, дальнем родственнике Романовых по линии королевы Виктории) априори гарантирует конституционные права и свободы своим подданным, а также участие России в мировых интеграционных процессах. В поддержку своей концепции Белковский выдвигает довольно спорный аргумент, что именно конституционная монархия позволит урегулировать отношения центра с национальными республиками. По существу, речь идет о том, что появление такого символа власти, как Белый Царь, позволит принимать де-факто существующие отличия в образе и укладе жизни людей в разных частях нашей страны без серьезного ущерба для российской государственности.
  Как мне кажется, важнейшей фигурой умолчания в проекте Белковского остается роль РПЦ, которая неизбежно возрастает с появлением такого специфического элемента государственного устройства, как коронация. А если представить себе, что короновать на царство не владеющего русским языком иноземного принца будет не особо скрывающий свой интерес к делам мирским патриарх Кирилл, то сразу вспоминается история воцарения дома Романовых, начавшаяся с фактического правления патриарха Филарета. Кстати, предстоящее в 2012 году празднование 400-летнего юбилея восшествия на престол первого царя из династии Романовых может показаться сторонникам новой реставрации удачным поводом для реализации этой идеи.
  Но даже если не ломать копья по этому поводу, то все равно приходится признать, что идея введения конституционной монархии в современной России, сохраняющей привязанность к символам коммунистической эпохи, вряд ли найдет много сторонников.
  Теперь посмотрим, что предлагается российскому обществу, склонному, как принято считать, к положительному восприятию идей патернализма и этатизма, на левом идеологическом фланге. Однако здесь мы не находим ни одной адекватной современности цельной концепции развития России, так как составители проектов все время пытаются втиснуть новые реалии в прокрустово ложе жестких идеологических конструкций.
  Взгляды большинства представителей коммунистических и социалистических движений обращены в прошлое. В лучшем случае - к Марксу, в худшем - к Сталину. Либо - политэкономические рецепты XIX века, либо - отчаянные попытки, несмотря ни на что, реабилитировать советское прошлое и найти в нем искомую точку нового отсчета.
  Об ущербности критики антигуманного и антисоциального настоящего с позиций идеализированного прошлого было сказано еще самими основоположниками научного коммунизма:
  Французская и английская аристократия по своему историческому положению была призвана к тому, чтобы писать памфлеты против современного буржуазного общества...
  Так возник феодальный социализм: наполовину похоронная песнь - наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого - наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором, но всегда производящий комическое впечатление полной неспособностью понять ход современной истории.
  (К. Маркс, Ф. Энгельс, Манифест Коммунистической партии)
  Cерьезным препятствием для формирования масштабного проекта будущего на левом фланге российской политической жизни, конечно, является сохраняющееся доминирование КПРФ в этой идеологической среде. Зюгановская партия, с 1996 года прочно закрепившаяся в категории системообразующих, умело пользуется главным коммунистическим брендом, оказывающим магическое воздействие на консервативного избирателя, и безжалостно искореняет в своих рядах всякое инакомыслие. При этом идеологическая платформа самой КПРФ, в последнее время сильно озабоченной "русским вопросом", все больше начинает приобретать отчетливую национал-социалистическую окраску. А главным проектом, уже много лет успешно реализуемым Зюгановым, является как раз выхолащивание любых появляющихся на левом фланге проектов, угрожающих сложившемуся статус-кво.
  Наиболее адекватную оценку нынешней ситуации демонстрируют "несистемные левые", группирующиеся вокруг исключенных из КПРФ "неотроцкистов". Их рупор, сайт forum.msk.ru, публикует не только материалы, содержащие традиционную критику действующей власти, но и конкретные рекомендации по организации рабочего движения и перевода социально-экономических требований в политическую сферу. В частности, активно разрабатывается методика создания советов трудовых коллективов.
  Определенный набор содержательных идей можно найти и в публикациях авторов (назовем их условно футуристами левопатриотического направления), предлагающих различные концепции форсированной модернизации страны, базирующиеся на остатках советского научно-технического потенциала. Наиболее ярким представителем этого направления является Владимир Кучеренко, пишущий свои многочисленные статьи под псевдонимом Максим Калашников. Правда, местами весьма заманчивые предложения инновационных прорывов, постоянно оказываясь в обрамлении патологической ненависти к российскому триколору, резко теряют свою притягательную силу.
  Довольно подробное представление о способах прорыва в будущее, разрабатываемых в сохранивших советскую закваску научно-исследовательских институтах, можно получить, ознакомившись с пространными публикациями замдиректора ИПМ АН РФ Георгия Малинецкого, в частности с его недавней статьей "Кадровый вызов" в журнале "Компьютерра".
  Для понимания перспектив российского инновационного проекта стоит почитать и работы Сергея Переслегина, крупного специалиста по вопросам теории систем и теории стратегии. Несмотря на отсутствие явной политической идентификации, Переслегина и его коллег можно без особых колебаний отнести к категории левонационалистически настроенных идеалистов. Кстати, в том же дискурсе, хотя и с не свойственным ему налетом прагматизма, размышляет о будущем нашей страны и Дмитрий Быков в своей знаковой статье "Должна быть звезда", уже упоминавшейся на страницах моего блога.
  На мой взгляд, главной проблемой, препятствующей российским левым сформулировать приемлемые для большинства наших сограждан принципы нового устройства общества, является неопределенность в вопросах, связанных с частной собственностью. Если необходимость парламентаризма, свободы слова и прочих атрибутов либеральной демократии в целом не вызывает сомнений (хотя нельзя сбрасывать со счетов недавние экзерсисы видного политического философа коммунистического толка Сергея Черняховского, обосновывающего концепцию демократической диктатуры), то собственность на землю и средства производства по-прежнему, в той или иной степени, предается левыми идеологами анафеме. Однако сомнительно, что активная часть российского общества всерьез готова сегодня даже задуматься о масштабной экспроприации. Малый и средний бизнес ждут нового НЭПа, а не очередной продразверстки, а лозунги национализации крупного производства в эпоху всевластья госкорпораций звучат нонсенсом.
  Почему же в таком случае до сих пор не появился либеральный проект, который могло бы позитивно воспринять российское общество? Ведь исторически в этой части идеологического спектра всегда концентрируется значительный интеллектуальный потенциал, готовый к участию в проектировании будущего. Прежде чем отвечать на этот вопрос, нам надо разобраться с семантическим значением термина "либерал" в современном российском политическом контексте.
  Массовое сознание безропотно принимает растиражированный официозной пропагандой миф о "либеральных реформаторах", ввергнувших страну в хаос 90-х, а левые и национал-патриотические организации продолжают мусолить тезис о засилье "либеральных фундаменталистов" и в путинскую эпоху. На самом деле доминирующий российский "либеральный тренд" с самого начала не рассматривал свободную конкуренцию ни в политике, ни в экономике в качестве ключевого фактора проводимых реформ. Новый агрессивный номенклатурный отряд, беззастенчиво использующий либеральную риторику и составляющий интеллектуальную опору правящего режима, далее я буду называть "либералами системными" или, для вящей простоты, либералами-с.
  Либералы-с четко ассоциируют себя с ельцинско-путинским режимом, рассматривая его сохранение как единственную гарантию собственного процветания. Макроэкономические факторы стабильности Системы являются для них главным критерием успешной деятельности, а социально-экономическая проблематика должна вписываться в их примитивное механистическое восприятие окружающего мира. В расчерченной на квадратики реальности, описанной математически выверенными формулами, отдельный человек неизбежно превращается в системный винтик, в полном соответствии с классификацией "эффективного менеджера". Нескрываемое презрение к собственному народу делает либералов-с политически несостоятельными, и поэтому пиночетовщина была и остается их идеалом государственного управления. Сомнению в этой среде разрешается подвергать некоторые авторитарные эксцессы, но никоим образом не саму концепцию, над продвижением которой неустанно трудится уже следующее поколение либералов-с.
  От появившегося на свет в конце 1991 года в кабинете Геннадия Бурбулиса правительства "камикадзе", мягко приземлившихся на золотых парашютах на запасных аэродромах, до нынешних выпускников элитных экономических вузов, либералы-с всех мастей и возрастов выполняют менеджерские функции в корпорации Russia.Ltd, обеспечивая максимально высокую прибыль главным акционерам.
  Опрос почти 900 студентов ГУ-ВШЭ из Москвы и Санкт-Петербурга проводился в течение 2008-2009 учебного года. Им было предложено оценить 265 компаний и организаций. Наиболее привлекательным работодателем для московских студентов "Вышки" оказался крупнейший российский газовый концерн "Газпром". На втором месте в рейтинге - администрация президента РФ.
  Комментарии, как говорится, излишни - "камикадзе" вырастили себе достойную смену!
  С началом финансово-экономического кризиса в прошлом году либералы-с стали позволять себе резкую критику правительства, чьи неуклюжие действия, по их мнению, стали угрожать стабильности Системы. Сейчас, как следует из статьи Сергея Алексашенко, эти страхи немного поутихли:
  Выдерживает ли российская политическая система испытание экономическим кризисом? Мой ответ: "Да, безусловно".
  Правда, каждый день приносит все более тревожные новости - эскалация войны на Кавказе, падение производства, растущая безработица, коллапс старой советской инфраструктуры. Но предчувствие грядущей катастрофы только убеждает либералов-с, что спасение Системы - в немедленном отказе от всяких оттепельных иллюзий, угрожающих авторитарным основам режима.
  Вот откровенный призыв Евгения Гонтмахера, ставшего в последнее время де-факто "говорящей головой" ИнСоРа - идейного центра российского либерализма-с:
  Власти понимают, что в нынешних условиях перед Россией открыты две дороги. Первая: беспощадный бунт... Второй вариант - и он для нас желательный - это некая модернизация сверху. Причем это должна быть модернизация с премьером... другого человека, способного как-то повлиять на ситуацию, у нас нет.
  Это и есть сегодняшний Проект либералов-с - консервация авторитарной политической модели управления при постепенной экономической модернизации, дающей их номенклатурному отряду конкурентные преимущества в противостоянии с "силовиками" за контроль над сократившимися финансовыми потоками.
  Очевидно, что любой претендующий на успешность бизнес-проект должен получать мощное информационное обеспечение, а в нашем случае - пиар-прикрытие. Ставка делается на поддержание высокого уровня социальной апатии, вызванной в том числе отсутствием видимых альтернатив нынешнему курсу власти. Работу с активной частью общества, еще окончательно не потерявшей способность адекватно воспринимать происходящее, ведут самые искушенные алхимики от пропаганды.
  Конец истории, воспринимаемый через дымку гипнотической анестезии, - таким предполагается эффект от коктейля "Фукуямы - Кашпировского", составленного по специальному рецепту Леонидом Радзиховским.
  Проекты есть у всех. Просто - разные.
  И зримое отсутствие проекта - тоже проект.
  Проект ИСТОРИЧЕСКОЙ КАПИТУЛЯЦИИ энд деградации.
  Впрочем - вполне мирной, сытной и даже с футболом.
  Есть, впрочем, у самых продвинутых либералов-с и Мечта, высказанная в уже упомянутой статье Алексашенко - вновь оказаться у штурвала российской экономики к моменту нового масштабного передела собственности, практически неизбежного в посткризисный период:
  Мои ничем не подкрепленные надежды на торжество системного подхода к решению экономических проблем потребуют от власти найти "нового Чубайса образца 90-х" с либеральными, реформаторскими взглядами, которого сейчас никто не может даже идентифицировать.
  Ничего удивительного, что "новый Чубайс" сегодня не просматривается на горизонте: страна нуждается не в менеджерах эпохи приватизации, в совершенстве освоивших науку ДЕЛИТЬ, ВЫЧИТАТЬ и СКЛАДЫВАТЬ, - а в новом классе управленцев, способных УМНОЖАТЬ.
  Теперь посмотрим, какой ассортимент идей может предложить либеральная мысль, не скованная номенклатурными обязательствами. Сразу стоит отметить, что граница между либералами-с и несистемной либеральной оппозицией зачастую довольно размыта, так как многие сегодняшние непримиримые критики режима с либерального фланга на каком-то этапе сами были частью правящей элиты. Но зачастую даже самые радикальные либералы, всегда сохранявшие дистанцию с властью, не могут предложить обществу никакого целостного видения будущего, так как на подсознательном уровне, через ельцинскую эпоху, ощущают свою онтологическую связь с нынешним режимом. Поэтому самая жесткая критика путинского правления обычно сопровождается поиском переломного момента, когда якобы началось злокачественное перерождение власти.
  Неудивительно, что Михаил Касьянов обходит стороной политический негатив времени своего премьерства, а началом движения страны по наклонной плоскости считает арест Ходорковского. При этом, делая упор на свой огромный управленческий опыт в рамках Системы, Касьянов говорит о необходимости изменения политического курса, но по возможности избегает термина демонтаж режима.
  Григорий Явлинский, которому удалось сформулировать внятную леволиберальную концепцию, ставшую альтернативой курсу либералов-с, в конечном счете предпочел отказаться от жесткой идеологической конфронтации с властью, что и предопределило сползание созданной им партии на политическую обочину.
  Владимир Рыжков уже несколько лет безжалостно бичует пороки режима и без околичностей формулирует мысль, что продолжение политического и экономического диктата коррумпированного чиновничества приведет страну к неизбежной катастрофе. Однако в своей практической деятельности Рыжков всегда оставался лояльным членом "партии умеренного прогресса в рамках закона о последних выборах".
  Наиболее последовательным критиком власти с либеральных позиций стала, безусловно, "Солидарность". В документах движения четко зафиксирована невозможность каких-либо позитивных изменений в экономике без восстановления свободной политической конкуренции. В серии брошюр о правлении Путина, написанных членами Бюро "Солидарности" Борисом Немцовым и Владимиром Миловым, последовательно разоблачается воровской характер нынешней правящей верхушки. Тем не менее коалиционный характер движения, составленного из представителей разных либерально-демократических и правозащитных организаций, не позволяет отказаться от разъедающей российский либерализм изнутри мифологии ельцинской эпохи.
  Владимир Милов, автор программы движения "300 шагов к свободе", в своих публикациях нередко демонстрирует способность объективно оценивать результаты Проекта либералов-с.
  (Бизнес) сделал ставку на безоговорочную поддержку сложившейся системы, индивидуальное приспособленчество, спонсорство коррупции. В начале 1990-х реформаторы наивно рассчитывали, что нарождающийся предпринимательский класс станет политической опорой рыночной демократии в России. Однако, когда рыночная демократия оказалась под угрозой, бизнес, вместо того чтобы поддержать оппозицию авторитарно-дирижистскому курсу, первым побежал сдаваться.
  Однако Милов, как и многие разделяющие его взгляды члены "Солидарности", упрямо продолжает считать путинизм несчастливым стечением исторических обстоятельств, а не логическим этапом построения авторитаризма, начатого при Ельцине. Вот типичный панегирик упущенным возможностям:
  ...России образца 2000-2002 годов - вполне плюралистической страны, страны надежд, страны реформ. Тогда в обществе только-только начал формироваться консенсус по поводу развития страны в новой, демократической, рыночной парадигме. Программа экономических реформ, самая серьезная и подробная за всю постсоветскую историю, пользовалась достаточной поддержкой в обществе.
  Страна надежд, реформ и победившего плюрализма. Консенсус в обществе. Так, значит, будут выглядеть эти годы в книгах, написанных либералами-с. Книги, которые ничего не расскажут о бойне в Чечне, о разгроме независимого телевидения, о трагедии Норд-Оста. Тщетным будет поиск на этих страницах упоминания об отмене выборности членов Совета Федерации, о введении антиконституционного института полпредов президента, которые взяли под свой контроль избираемых в тот момент всенародным голосованием губернаторов - первых шагах, направленных на строительство пресловутой вертикали власти. А может быть, и так: обо всем этом будет сказано как о неизбежной, но вполне приемлемой цене за "продолжение либеральных реформ".
  Современный российский либерализм может стать самостоятельной политической силой только в том случае, если раз и навсегда откажется от навязываемой ему гайдаро-чубайсовской родословной, возьмет базовые ориентиры из гуманистического наследия Андрея Дмитриевича Сахарова и будет опираться на опыт широкого демократического движения 1989-1991 годов. Речь должна идти о возрождении той гуманистической, антибюрократической, интернациональной концепции, которую отстаивала в 90-х Галина Васильевна Старовойтова.
  Как мне кажется, заслуживает отдельного упоминания довольно экзотическая для России система взглядов, пропагандируемая сообществом национал-демократов, в котором наиболее заметной фигурой является Алексей Широпаев. Просвещенный русский национализм, ориентированный на Запад и полностью отрицающий евразийские корни русской цивилизации. Свободная русская республика по типу Великого Новгорода противопоставляется имперской "азиатчине". Будущую Россию нацдемы представляют как конфедерацию самостоятельных регионов-республик.
  И нельзя обойти молчанием многочисленные публикации на тему будущего обустройства нашей страны, принадлежащие перу Михаила Ходорковского. Лучший российский управленец, даже в столь неблагоприятных условиях сохранивший ясность стратегического мышления, пытается нащупать концепцию соединения инновационного импульса и социальных гарантий, содержащихся в проектах левой части идеологического спектра, с общественно-политическими правами и свободами, являющимися неотъемлемой частью либеральной модели.
  В заключение - краткая сумма моих впечатлений, полученных в результате анализа рассмотренных проектов, а также личного общения с представителями различных идеологических групп.
  1. Значительно большей популярностью пользуется форма правления, где исполнительная власть находится в прямой зависимости от власти представительной. Сторонниками сильной президентской/диктаторской власти являются только крайние националисты и либералы-с.
  2. В целом вызывает отторжение любая форма клерикализации государственных институтов.
  3. Пользуется очевидной поддержкой идея резкого расширения полномочий регионов, но при этом предложение унифицировать их статус вызывает бурные споры.
  4. Ситуация на Кавказе требует кардинального решения, которое может включать в себя полное либо частичное отделение региона от России. Такие взгляды уже открыто высказывают представители ряда националистических и левопатриотических организаций.
  5. Даже представители радикальных левых организаций признают невозможность в нынешней ситуации крупномасштабной национализации, хотя, естественно, сохраняют этот призыв в своих программных установках.
  А сейчас мне предстоит расстаться с ролью критически настроенного аналитика и предложить на суд общественности свое видение будущего России.
  Окончание следует
  Гарри Каспаров
  Россия после Путина. Часть 3
  Любая форма взаимодействия с режимом - соучастие в совершаемых им преступлениях
  update: 04-10-2012 (18:19)
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=4ACD9B7D2921A
  Перед тем, как предлагать пути решения глобальной проблемы, необходимо выяснить, какой минимальный объем действий в состоянии дать положительный эффект. Очевидно, что политика ничегонеделания, с традиционным упованием на "авось", как разумная альтернатива болезненным переменам больше рассматриваться не может. Недавняя статья Дмитрия Медведева показывает, что даже осоловевшая от безнаказанности российская власть начинает сквозь пьяный угар различать контуры тупика, в котором оказалась наша страна. При этом и сам царственный блоггер, не видящий смысла в возвращении прямых выборов губернаторов в ближайшие 100 лет, и многочисленная придворная политологическая челядь, стращающая нас великими потрясениями, четко фиксируют границы преобразований. Любые перемены, даже в самых смелых планах "кремлевских мечтателей", должны быть втиснуты в каркас нынешней политической системы. Но в этом случае нужна уверенность, что жестко выстроенная политическая конструкция сумеет выдержать внешнее напряжение, нарастающее в процессе глобализации. Иными словами, может ли сегодняшняя Россия выйти на мировую авансцену с конкурентоспособным стратегическим проектом, необходимым для развития или даже выживания страны в эпоху неизбежных геополитических перемен?
  В феврале этого года в передаче "Дым Отечества" на "Эхе Москвы", в которой я принимал участие вместе с Владиславом Иноземцевым, на интерактивное голосование был поставлен вопрос "повторит ли Россия судьбу Византии?". Цифры оказались шокирующими - 80,5% позвонивших ответили утвердительно. Интернет дал чуть более оптимистичный результат, но все равно готовых смириться с исторической обреченностью России оказалось гораздо больше половины ответивших - 68,2 %.
  После этой передачи я решил провести небольшой эксперимент, предложив примерно трем десяткам людей, представляющих самую широкую идеологическую амплитуду (от Венедиктова до Анпилова), заполнить таблицу, оценивающую качественные характеристики условных мировых проектов: Россия, США, Китай, Евросоюз, мир ислама. Для получения визуального сравнительного эффекта я предложил оценивать проекты по шести факторам: военному, экономическому, социальному, демографическому, религиозному и концептуальному (наличие объединяющей идеи). Оценивать можно было по простой шкале: +, -, =. Также допускалась сдвоенная оценка, скажем +/= или -/=, отражающая тенденцию развития. Графу Россия я просил заполнять последней.
  Результат оказался на удивление предсказуемым. В зависимости от своих идеологических и политических предпочтений, заполнявшие таблицу давали более высокие оценки США или Китаю, Европе или миру ислама. При этом серьезно обдумывали почти каждую оценку, стараясь обосновать ее какими-нибудь общими соображениями. Но в графе Россия идеологические разночтения исчезали. Минусы проставлялись без колебаний, хотя некоторые пытались дрогнувшей рукой безуспешно втиснуть куда-нибудь оценку =.
  Никоим образом не претендуя на научную достоверность полученных результатов, берусь, тем не менее, утверждать, что они достаточно объективно отражают подсознательную оценку перспектив нашей страны думающей частью российского общества. Ведь отсутствие собственного стратегического проекта рано или поздно лишает страну субъектного статуса и переводит ее в разряд объекта, неизбежно попадающего в сферу влияния внешних конкурирующих сил. Правящему в России режиму нечего противопоставить ни ползучей китайской аннексии наших восточных земель, ни стремительно разворачивающемуся на южных рубежах пассионарному наступлению воинствующего ислама.
  Итак, ни косметический ремонт, ни даже смена некоторых несущих конструкций не спасают положения - здание нынешней российской государственности прогнило насквозь и восстановлению не подлежит. Задача, которую предстоит решать в постпутинской России, на мой взгляд, формулируется таким образом - сохранение государственного ядра русской цивилизации. Концентрация всех усилий на решении этой трудноразрешимой задачи мирового масштаба автоматически подразумевает готовность идти на серьезные жертвы и компромиссы во имя достижения поставленной цели. Определение географических границ новой возрожденной России пока вряд ли возможно. В идеале, конечно, хотелось бы сохранить всю нынешнюю территорию, но, увы, не факт, что это пожелание окажется реализуемым. Здесь надо обойтись без лишних истерик - именно продажная власть и ее обслуга из числа ура-патриотичных горлопанов приносят в жертву будущее нашей страны ради удовлетворения своих сиюминутных корыстных интересов.
  Выстраивание принципиально нового государственного жизнеспособного в быстроменяющихся реалиях 21-го века образования требует, чтобы вектор поиска идей был направлен в будущее, а не упирался бы раз за разом в завалы прошлого. Заклинаниями о России/Советском Союзе, которую/который мы потеряли, не возродить великую цивилизацию. Оказавшись в перигее нашей исторической амплитуды полезно вспомнить слова одного из главных героев русской классической пьесы: "В карете прошлого далеко не уедешь" (М. Горький, "На дне"). И блестящее имперское офицерство, и "несокрушимая и легендарная" романовская династия, и генсеки КПСС - все это и многое другое, славное и трагическое, стало частью нашей общей истории, в которой бессмысленно искать утерянные идеалы.
  И туда же, в "музей восковых фигур" должна как можно скорее отправиться Россия ельцинско-путинская - неудавшийся демократический эксперимент, ставший жертвой политической беспринципности и номенклатурной алчности и завершившийся в итоге построением уродливой, презирающей мораль и законы гэбэшно-олигархической диктатуры. Эффективная перезагрузка системы требует замены пораженного вирусом софта, что в нашем крайне запущенном случае означает смену всего программного обеспечения.
  Ключевые параметры перезагрузки: резкое усиление власти законодательной за счет уменьшения полномочий власти исполнительной, ликвидация номенклатурного всевластия, базирующегося на бесконтрольной выдачи всевозможных квот, лицензий и разрешений, неукоснительное соблюдение федеративных принципов и перенос тяжести управления на мэрско-муниципальный уровень, где должны быть сосредоточены реальные финансовые и управленческие рычаги, гарантии правового единообразия во всех, без исключения, российских регионах.
  Нормализация политической жизни в России должна начаться с созыва Учредительного Собрания, которому предстоит определить форму государственного устройства и предложить для всенародного обсуждения на референдуме проект новой Конституции. Выборы в Учредительное Собрание проходят только по одномандатным округам. Все существующие политические партии распускаются, но правила регистрации новых политических и общественно-политических организаций содержат минимум требований к заявителям.
  Все субъекты, входящие в состав обновленной Федерации, в отношениях с центром будут обладать абсолютно идентичными правами и обязанностями. Учредительное Собрание может рассмотреть вопрос о количестве субъектов Федерации в контексте экономической целесообразности.
  Вероятно, именно Учредительному Собранию придется решить вопрос о создании независимых комиссий для расследования обстоятельств совершения крупнейших терактов на территории России, громких заказных убийств, а также решений об использовании армейских подразделений внутри страны. Предстоит определить и механизмы проведения масштабной люстрации во всех ветвях власти - исполнительной, законодательной и судебной. (Процедуру поражения в правах не надо путать с идущим отдельной строкой уголовным преследованием представителей режима, совершивших конкретные преступления.)
  Учредительному Собранию также предстоит поставить точку в затянувшихся спорах о приватизации 90-х, разработав соответствующий закон о компенсационных выплатах. Имеет смысл зафиксировать законодательные формы, позволяющие советам трудовых коллективов участвовать в акционировании предприятий. Любые резкие шаги, вроде масштабной программы национализации, крайне негативно сказались бы на способности новой власти выработать разумную экономическую политику. Тем не менее, логично смотрелось бы принятие пакета законов, позволяющих исполнительным органам приступить к реализации агрессивной программы возвращения вывезенных заграницу капиталов. Не помешает и принятие специального закона, помогающего ускорить процедуры рассмотрения приватизационных сделок путинской эпохи, проходивших в своем большинстве в специфическом режиме "частно-государственного партнерства".
  Несмотря на потенциальную конфликтность сформулированной мной три года назад концепции, я по-прежнему считаю, что формирование русской политической нации - это необходимое условие создания жизнеспособного федеративного российского государства.
  "Семь десятилетий советского периода практически исключили из понятия "русский" этническое или религиозное содержание. Миллионы людей считают себя русскими по языку и культуре, не будучи русскими по происхождению. Поэтому позитивным вектором национального развития следует признать сближение понятий "русский" и "российский". Единство страны будет укрепляться лишь в том случае, если власть сможет обеспечить равенство перед законом всех граждан, независимо от их этнического происхождения и территории проживания. Разумеется, при этом должна быть обеспечена возможность свободного развития национально-культурных институтов, не противоречащих федеральным законам" (ноябрь 2006 г.).
  Упраздняется большинство отраслевых министерств (агентств, ведомств), включая МВД.
  Примерная структура федеральных министерств и ведомств:
  Министерство обороны.
  МИД.
  Министерство торговли.
  Министерство образования и науки.
  Министерство экологии/природы.
  Министерство здравоохранения.
  Минэкономразвития.
  Министерство социальной защиты.
  Роскомимущество.
  Министерство транспорта и дорожного строительства.
  Министерство по делам ветеранов боевых действий и Вооруженных сил.
  Министерство культуры.
  Агентство стратегических/космических исследований
  Комитет по госстроительству (временный орган, прекращающий свою деятельность по решению Учредительного Собрания, либо нового Парламента по завершении реформирования органов государственной власти).
  Cлужба внешней разведки.
  Служба внутренней безопасности.
  Национальный совет безопасности (при Президенте или Парламенте, в зависимости от выбранной формы государственного устройства).
  Федеральный следственный комитет.
  Генеральная прокуратура.
  Национальный олимпийский комитет (по статусу общественная неправительственная организация, курирующая вопросы развития профессионального спорта и подготовки олимпийского резерва).
  Тема госкорпораций заслуживает специальной главы в каталоге реформ. Помимо законодательной ликвидации этой узаконенной нынешней властью формы воровства государственных средств потребуется всеобъемлющая ревизия их хозяйственной деятельности с постепенным перетеканием материалов проверки в тома уголовных дел. Размеры "высвободившихся" средств не поддаются сейчас точному исчислению, но очень вероятно, что они помогут избежать бюджетного дефицита даже в условиях финансово-экономического кризиса.
  Кардинальный реформаторский проект по сути дела означает деприватизацию институтов власти, которые сегодня де-факто превратились в феодальные вотчины своих руководителей. В рамках этой программы объявляется margin call всем олигархическим структурам, связанным с органами государственной или муниципальной власти и получающим финансовую поддержку из бюджетных средств. В первую очередь эта мера должна коснуться строительных корпораций, что позволит резко сбить рыночную цену на жилье, а также частично решить жилищные проблемы наиболее нуждающихся социальных групп.
  Налоговая реформа проводится в интересах активных субъектов экономического процесса, а не для удобства фискальных органов, прикрывающих тезисом о "собираемости" тех или иных налоговых поступлений свой низкий профессиональный уровень. Возвращается прогрессивная шкала подоходного налога, но при этом резко снижается налоговая нагрузка на малый и средний бизнес.
  Основная налогооблагаемая база формируется в регионах по месту нахождения производства. Там же, в рамках общего договора с федеральным центром, определяются основные экономические параметры развития региона. Информация о любых бюджетных расходах находится в открытом доступе, создание внебюджетных фондов категорически запрещается. Резкое сокращение потока согласований и развитие системы горизонтальных связей на региональном и межрегиональном уровне должно лишить питательной среды разветвленную номенклатурную сеть, составляющую основу вертикали власти.
  Функции поддержания общественного порядка переходят к городским и муниципальным службам, где за эту сферу будут отвечать напрямую избираемые населением начальники районных и городских отделений милиции, а бразды судебного правления перейдут в руки также избираемых местных судей и прокуроров.
  Отменяются все формы регистрации, ущемляющие права российских граждан. Упрощается система получения загранпаспортов и выезда за границу. Прекращается создание незаконных информационных баз, содержащих личную информацию о гражданах России. Одновременно форсируется программа рассекречивания документов и открытия архивов. Законодательно запрещается вмешательство спецслужб в общественную жизнь и управление государством.
  Исключается всякое вмешательство государственных органов в деятельность СМИ. На ТВ остается один государственный канал и один канал общественного телевидения, остальные частоты выставляются на открытый аукцион (при этом контрольный пакет не может быть приобретен компанией с преобладающим участием государства).
  Призыв отменяется, в кратчайший срок должен быть осуществлен переход к комплектованию армии на профессиональной основе. Все увольняемые из рядов Вооруженных сил офицеры должны быть обеспечены жильем по месту выбранного постоянного проживания, а также денежным довольствием для начала нормальной гражданской жизни.
  Бессмысленно говорить о модернизации политических и экономических институтов при сохраняющемся у нас в стране расслоении общества на богатых и бедных в пропорциях, допускаемых только в самых отсталых уголках третьего мира. Слом насквозь коррумпированной номенклатурно-олигархической системы распределения материальных благ и ресурсов должен сопровождаться программами адресной помощи беднейшим слоям населения.
  Одной из мер социальной защиты, способствующей восстановлению доверия к государственным институтам, должна стать крупномасштабная программа возврата населению так называемых "советских долгов".
  "Являясь правопреемником Советского Союза, Россия несет прямую ответственность по внутреннему долгу СССР. В начале 90-х годов в условиях экономического краха правительство России отказалось от этого долга. Теперь, когда финансовые возможности страны многократно возросли, нелегитимно и безнравственно не признавать эту задолженность. За счет экспорта природных ресурсов, некогда являвшихся общенародной собственностью, государство должно найти форму адекватной компенсации россиянам, являвшимся клиентами Сбербанка, Госстраха и иных кредитных организаций СССР и утративших свои сбережения в ходе реформ" (из программы ОГФ, принятой в 2006 году, впоследствии одно из ключевых социально-экономических требований "Другой России").
  Политика новой России на Кавказе, помимо учета всех геополитических, исторических, моральных и иных факторов, должна определяться в первую очередь пониманием того, что продолжение в этом полыхающем регионе бесконечной войны убивает всякую надежду на эффективное реформирование государства. Не существует никакой разумной альтернативы многостороннему переговорному процессу с участием всех вовлеченных в конфликт сторон, без каких-либо предварительных условий. "Похабный мир" по алгоритму генерала Лебедя даст России шанс сохранить реальное влияние в регионе, а "блестящие победы" по рецепту генерала Шаманова гарантируют передачу военной эстафеты следующим поколениям. Если уж на Кавказе суждено появиться новым государственным образованиям, то пусть для этого изведут реки чернил на затяжных муторных переговорах, чем прольют море крови в результате очередной эффектной военной авантюры.
  Во внешней политике Россия берет курс на полноценную интеграцию в институциональную систему объединенной Европы. Cоздание единого политического и правового пространства от Лиссабона до Владивостока, во-первых, позволит минимизировать территориальные риски на востоке нашей страны, а во-вторых, значительно увеличит возможность России в качестве крупнейшей европейской страны влиять на ход мировых процессов. Важной внешнеполитической программой должна стать работа с многочисленной зарубежной русской диаспорой, которая пока весьма индифферентно взирает на события, происходящие на бывшей родине.
  Надеюсь, что даже эскизная форма изложения позволяет довольно отчетливо представить мое видение постпутинской России. Деятельность государственной машины, находящейся сегодня под тотальным контролем силовых структур и обслуживающей ненасытные аппетиты номенклатуры, должна стать подотчетной обществу и направленной на создание достойных условий жизни для всех граждан России. Не сомневаюсь, впрочем, что многие воспримут этот текст как утопию "Зазеркалья", не имеющую ни малейшего шанса воплотиться в "реальной жизни". То ли дело - размышления серьезных политологов о конкуренции между Путиным и Медведевым на президентских выборах-2012 (интересное предложение, в котором для сохранения смыслов полагалось бы закавычить практически все слова, кроме имен собственных. Хотя насчет фамилий тоже нет полной уверенности...).
  На самом деле куда более фантасмагорическим мне представляется утверждение о способности правящего сегодня в России режима к самореформированию. Апелляции к отечественному историческому опыту, которыми насыщают свои аналитические изыски закосневшие внутри Садового кольца "доценты с кандидатами", не отражают реального соотношения эпох. И Александр II, и Никита Хрущев, и Михаил Горбачев по разным причинам, но с одинаковой верой в собственные возможности полагали, что проталкиваемые ими реформы необходимы для модернизации государственного механизма, который уже не справлялся с поддержанием существующего порядка вещей. При этом царь вряд ли рассматривал отмену крепостного права, суд присяжных или даже гипотетическое принятие Конституции как угрозу своим монархическим прерогативам, а для Хрущева и Горбачева реформаторская деятельность была главным оружием в борьбе за единоличную власть внутри Системы. И, тем не менее, оба генсека не решались переходить Рубикон, оставаясь в плену системных представлений. Достаточно вспомнить Новочеркасск или отказ Горбачева допустить прямые выборы президента СССР.
  Интеллектуальный уровень правящей в России элиты оставляет желать лучшего, но она хорошо усвоила уроки истории - любые послабления неизбежно ведут к переменам в стране и в обществе, гораздо более глубоким, чем предполагалось инициаторами оттепели. Кроме того, вопросы сохранения нажитых непосильным трудом состояний, да и непосредственно личной безопасности рано или поздно могут оказаться в фокусе общественного внимания, что в условиях нормально функционирующих демократических институтов приводит обычно к самым неприятным последствиям для покинувших авансцену авторитарных правителей. Чем давать слабину, как в Чили, Южной Корее или Югославии, куда как круче следовать путем Кастро, Чавеса или Ким Чен Ира!
  При Путине режим сделал нормой чрезвычайную ельцинскую практику 1993 и 1996 года - реальная власть в России больше не зависит от результатов народного волеизъявления. Вся деятельность режима в последние годы затачивалась именно под "оранжевый" сценарий. В стране больше не осталось никаких возможностей добиваться перемен через выборные процедуры.
  Крах режима, как верно описывает грядущую катастрофу Юлия Латынина, будет крахом failed state. Конечно, можно долго и безрезультатно спорить о временных рамках "полураспада Системы", но при зашкаливающем объеме не поддающихся точной оценке субъективных факторов, мы должны быть готовы уже сейчас давать свои ответы на вызовы времени.
  В сложившихся сегодня условиях любая форма активного взаимодействия с режимом, будь то участие в "выборах" или согласие войти в формируемые властью псевдообщественные организации, является как минимум косвенным соучастием в совершаемых преступлениях. Пора прекратить прикрываться фиговым листком "теории малых дел" - работа внутри Системы неизбежно повышает уровень ее легитимности и пролонгирует процесс гниения. (В эту категорию, естественно, не попадает чисто правозащитная деятельность, так как по необходимости правозащитники всегда вынуждены контактировать с любой властью.) Попытки занимать некую промежуточную позицию, балансировать на грани, дифференцировать взгляды различных представителей власти заведомо ставят последовательных оппозиционеров в проигрышную ситуацию.
  И здесь надо ясно отдавать себе отчет, что если ОМОН и Управление "Э" представляют физическую опасность для радикальной оппозиции, то в идеологическое оцепление режим мобилизовал немало с виду вполне приличных и здравомыслящих людей, умело играющих на страхе обывателя перед неопределенностью будущего.
  Необходимо вести неустанную работу по разъяснению истинных причин трудностей, постоянно возникающих у людей, добиваться политизации социального и общественного протеста. Режим не может существовать в вакууме, и появление критической массы людей, отрицающих его право на произвол и насилие, может качественным образом изменить ситуацию.
  Главной задачей является поиск форм самоорганизации граждан, недовольных существующим положением вещей, по профессиональным, региональным или каким-либо еще общим интересам. Нужно разрабатывать методики создания параллельных структур, способных сыграть роль буфера в переходный период. Нет никакой гарантии, что эта деятельность окажется востребованной буквально завтра, но для современной российской оппозиции мне всегда казалось подходящей спортивная аналогия - мы должны бежать марафонскую дистанцию, зная, что в любой момент могут объявить забег на стометровку. И к моменту этого, внезапно объявленного старта мы должны сохранить достаточный запас сил и энергии, скорость и резкость, чтобы не потерять ориентировку, оказавшись затянутыми в стремительный водоворот событий.
  Читайте также:
  Россия после Путина. Часть 1.
  Россия после Путина. Часть 2.
  Гарри Каспаров
  
  
  
  Признак бродит
  Лев Рубинштейн, 31.01.2013
  
  http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.211140.html
  Явление под общим и не всегда точным названием "фашизм", возникшее и расцветшее в XX веке, аккумулировало всю темную архаику, все суеверия и вековые предрассудки прошедших веков и, выстроившись мрачной свиньей, пошло в смертельную атаку на ненавистную и мучительно страшную свободу. Меняя время от времени формы, методы, риторику и самоназвания, идет и теперь.
  Самый глубинный фундамент фашизма - любого фашизма, любой его разновидности, любой степени экспансионистских амбиций - это даже не вождизм, не стремление к унификации всех форм общественной и культурной жизни, не жесткая опора на "вековые традиции", предания, мифы, легенды, пословицы, поговорки, загадки и отгадки, не раздутый культ силы, здоровья и лишенного какой бы то ни было рефлексии социального сангвинизма, не культ государства как древнего идола, требующего человеческих жертвоприношений, не примат монологического типа сознания над диалогическим, не "простота", положенная в основу общественного сознания, и не третирование любой "сложности" как импортного средства для зловредного запудривания и развращения простых бесхитростных мозгов.
  Это все - да, разумеется. И это, конечно, верные его признаки. Но именно что признаки.
  В основе же всего этого - ненависть. Легитимированная, получившая волю и высочайшее одобрение, направляемая с разной степенью умелости. И, конечно же, иезуитски прикрываемая различными репрессивными мероприятиями по поводу, конечно же, "возбуждения ненависти". А вы как думали? Не дураки сидят.
  Объекты ненависти могут быть самыми разными. И не в них дело. Дело в самой ненависти. Она первична, а объекты ее вторичны. Объектами ее в разные времена, в разных местах и в разных группах населения могут становиться "городские", "деревенские", "левобережные", "правобережные", приезжие, евреи, русские, китайцы, Америка, очкарики, отличники, богатые, рок-н-ролл, джаз, абстракционизм, женщины, мужчины, классическая музыка, соседи, верующие или, что чаще, верующие не в то, во что веришь ты, атеисты, генетики, дарвинисты и болельщики "не той" команды.
  Самым же заветным и лакомым объектом лютой ненависти является ее изначальный враг и антипод. То есть любовь. Позорная и стремительно набирающая обороты гомофобская вакханалия последних недель свидетельствует именно об этом.
  Фашизм определяется и описывается не объектом ненависти, а лишь самой ненавистью и степенью ее интенсивности. И чем более ненависть иррациональна, тем более она разрушительна. И для личности, и для общества, и для истории.
  И лишь один вид ненависти не только рационален, но и спасителен, необходим с точки зрения инстинкта самосохранения человеческой цивилизации и человеческого в человеке. Это ненависть к фашизму. И в этой ненависти я чистосердечно признаюсь.
  А нынешний фашизм, особенно фашизм местного разлива, называет себя как угодно, но только не фашизмом. Зачем? Еще чего не хватало. Все же знают, что фашизм - это когда немец из старого советского фильма про войну: в каске, с автоматом. Это нарукавная повязка со свастикой. Это когда "матка, яйки, млеко, хайль гитлер и гитлер капут". Фашизм - это то, что "мы" победили, а всех остальных, свиней таких неблагодарных, освободили, а они теперь нос воротят и "в Нату вступают".
  И, между прочим, главные и даже второстепенные персонажи российской власти и вправду никакие не фашисты. Фашизм - это аскетичная и по-своему честная страсть. А эти слишком уж привержены радостям жизни, и слишком любят разную там движимость и недвижимость. Нет, они не фашисты, а просто очень циничное, очень ограниченное, очень бездушное, лишенное воображения и исторической памяти жулье.
  Но они решили выпустить фашизм порезвиться на воле, погулять по буфету. Они, метафорически говоря, решили повыпускать на волю пациентов желтого дома, чтобы те наконец навели порядок в городе. И вот эти весьма причудливые, но совсем не безобидные существа выпукло обозначились на поверхности общественной жизни - кто с красными казачьими лампасами и игрушечными медальками "За взятие пивного ларька", кто с крестами и хоругвями, кто в трениках и бейсболках, кто в форме полицейского, кто с журналистским удостоверением в кармане, кто с депутатским значком на лацкане пиджака, кто со званием профессора кафедры Геополитического Протезирования Высшей Академии Прикладной и Сравнительной Космогонии.
  Власть в целях борьбы со свободой и человеческим достоинством, с которыми она решительно несовместима, включает фашизм, как включают бензопилу, c уверенностью в том, что как ее включили, так и выключат, когда в ней отпадет нужда. Ну-ну...
  Да, да, я понимаю, что вряд ли я сказал что-то такое уж новое и небывалое. Но мне мучительно захотелось сказать именно это и именно в эти дни.
   258 комментариев | Обсудить
  Лев Рубинштейн, 31.01.2013
  Комментарии
   alder, 31.01.2013 12:23 (#)
  Да-да, это "старый-добрый" фашизм, только под другим соусом.
  (ответить)
   clockman, 31.01.2013 13:51 (#)
  
  Для фашизма идеологии не хватает. Режим барахтается и хватает за всё говно, которое рядом в проруби болтается. То за Адольфа Алоизовича, то за Иосифа Виссарионовича. Глядишь, скоро на дно пойдёт и всё говно в проруби с собой утянет.
  
  Ориентация на местности
  Лев Рубинштейн, 25.01.2013
  
  http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.211000.html
  Что можно добавить ко всему уже сказанному и к тому, что еще сказано будет?
  Да, для людей, числящих себя обитателями современного мира, это дикое и диковинное мракобесие, эта гремучая смесь иррациональной злобы с элементарной безграмотностью и фатальной неспособностью понять, как устроены механизмы, обеспечивающие само существование современного мира, не только очевидны, но очевидны настолько, что нет никакой возможности с этим смириться. Эта их, с позволения сказать, законодательная деятельность одним щелчком сбрасывает страну, ее репутацию, ее какие бы то ни было цивилизационные амбиции в контейнер с отходами исторического процесса.
  Это ясно и понятно. И столь же ясно, что с этим надо что-то делать. У меня же есть и, можно сказать, личный мотив, разделяемый, как я уверен, многими. Я тоже всегда осознавал себя представителем меньшинства. Я практически с детства автоматически брал сторону тех, кто подвергается атаке агрессивного, тупого и инертного большинства. В детстве, когда я читал, допустим, "Хижину дяди Тома", мне было стыдно, что я белокожий. Точно так же, как в эти дни мне стыдно, что я не гей. Быть "как все" практически никогда не казалось мне сколько-нибудь заманчивым. А уж скорее постыдным. Или по крайней мере скучным.
  А поэтому, когда я ощутил свои первые литературные толчки, для меня было совершенно естественным и закономерным примкнуть к литературному андеграунду и к художественному авангарду. А поэтому и само расхожее словосочетание "нетрадиционная ориентация", хотя в том смысле, в каком его чаще всего употребляют, я ее вовсе не придерживаюсь, я легко применяю к себе и ко всему, что привык ценить в искусстве.
  Недаром в последнее время такую обнаженную и непримиримую остроту приобрели вопросы современного искусства и вопросы пола. И на том, и на другом поле схлестнулись "нетрадиционные ориентации" с мутной, темной и злобной архаикой, панически отбивающейся от самой современности и от самой истории.
  Если "традиционные ценности", которыми так любят щеголять не только полуграмотные гопники, называющие себя почему-то православными, но и вполне понимающие что к чему лощеные и циничные чиновники и депутаты, безошибочным классовым чутьем видящие в этой гопоте свою социальную базу, - если эти "ценности" входят в драматичнейшее противоречие с нормами цивилизованного мира, главной из которых является терпимость, то это никакие не ценности, а самые что ни на есть дремучие суеверия.
  И еще. Более или менее по тому же самому поводу. Хотя и не только.
  В конце любого разговора - реального или гипотетического - на тему "Человек и государство" я скажу вот что. Для меня стопроцентно очевидно - и эта убежденность вытекает из моего социального, культурного и экзистенциального опыта, - что конкретный живой человек и его прописанные в международном законодательстве права и свободы важнее государства. А если государство не в состоянии эти права и свободы обеспечить или, пуще того, само их ущемляет или нарушает, или если так называемые интересы государства входят в противоречие с интересами, убеждениями, правами и гражданскими свободами отдельного человека, то само право на существование такого государства в современном мире весьма проблематично. На этом мое участие в любом разговоре на эту тему автоматически завершается.
  Лев Рубинштейн, 25.01.2013
  
  
  " 19-08-2009 (17:20)
  " 18274
  
  
  
  
  
  Фашизм на дворе
  Проект "Путин", как когда-то и проект "Гитлер", - это плод сговора правящих элит
  update: 07-02-2013 (17:58)
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=51126F4E68724
  Сегодня уже многие наши сограждане осознали, что на Россию накатил фашизм. Об этой угрозе говорилось давно и по различным поводам.
  Так, Евгений Ихлов еще 23 октября 2008 года предсказал, что следующим рубежом обороны путинизма будет именно фашизм, и отметил две его ключевые составляющие - деспотию и террор, нацеленный на внушение смертельного страха.
  Мне доводилось, говоря о разноликости путинского режима, вспоминать и корпоративное государство Муссолини, и четырнадцать "типических характеристик Вечного Фашизма", по Умберто Эко. Согласно Эко, "достаточно наличия даже одной из них, чтобы начала конденсироваться фашистская туманность". "Если это так, то над Россией уже сгустились черные тучи", - констатировал я 19 августа 2009 года.
  Через год, в августе 2010-го, Андрей Пионтковский напомнил, что последним антифашистским бастионом служит именно демократия: "Отказ от свободных выборов, сохранение путинизма - это стопроцентная гарантия прихода фашизма".
  А на днях, 31 января 2013 года, Лев Рубинштейн зафиксировал: "Явление под общим и не всегда точным названием "фашизм"... аккумулировало всю темную архаику, все суеверия и вековые предрассудки прошедших веков и, выстроившись мрачной свиньей, пошло в смертельную атаку на ненавистную и мучительно страшную свободу... Самый глубинный фундамент фашизма... - ненависть. Легитимированная, получившая волю и высочайшее одобрение, направляемая с разной степенью умелости... Власть в целях борьбы со свободой и человеческим достоинством, с которыми она решительно несовместима, включает фашизм, как включают бензопилу..."
  Действительно, понятие "фашизм" нередко трактовалось весьма вольно и этот ярлык мог быть навешен самой властью и еe вольными или невольными симпатизантами кому угодно. Подобные обвинения приходилось слышать и летом 2005 года в адрес Объединенного гражданского фронта, и в 2006-м при создании коалиции "Другая Россия", и в 2008-м перед первой сессией Национальной ассамблеи РФ, и даже осенью 2012 года в адрес Координационного совета российской оппозиции. Многие вполне себе уважаемые люди долго и громко возмущались: "О чем можно вести диалог с красно-коричневыми, со всеми этими сталинистами и фашистами?! Представьте себе, что они с нами сделают, если придут к власти!"
  Ну вот, фашизм уже на дворе. Только и АКМ с Удальцовым, и ДПНИ с Беловым не имеют никакого отношения ни к настойчивой реабилитации Сталина и сталинизма, ни к захлестнувшему страну воинствующему мракобесию, ни к судебным процессам и законодательным актам "взбесившегося принтера", ни к силовому террору. Затасканный тезис о том, что путинский режим при всех его издержках является единственным спасением от фашистской опасности, рассыпался на глазах.
  Маски сброшены - в Россию пришел фашизм.
  Но пришел он не из ОГФ, не из "Другой России", не из Национальной ассамблеи, не из Координационного совета.
  Он пришел из Кремля.
  И в этом нет ничего удивительного: проект "Путин", как когда-то и проект "Гитлер", - это плод сговора правящих элит. Фашизм у власти никогда не был результатом свободного волеизъявления народа, он всегда был именно плодом сговора правящих элит!
  Фашизм пришел со всей неизбежностью, как финальная стадия агонии режима. И, между прочим, подвел черту под давним спором о том, с кем и при каких обстоятельствах может общаться приличный человек, чтобы на самом деле не превратиться в пособника фашистов. Сегодня пособником является не тот, кто создает платформу антифашистского сопротивления в Координационном совете, не тот, кто протестует против прихода фашизма в колоннах маршей общедемократического движения, не тот, кто создает общенациональный антифашистский демократический фронт. Сегодня им становится всякий, кто продолжает сотрудничество с фашистской властью.
  Ситуация такова, что все попытки лоялистов оказывать положительное воздействие на власть лишь способствуют легитимизации фашистского режима. Уместно напомнить о той роли, которую сыграли в его становлении системные либералы: Чубайс, Кудрин, Ясин, Алексашенко и иже с ними. Те, кто годами сулил обществу сначала построить рыночную экономику и лишь потом заняться демократией. В упомянутой статье Андрей Пионтковский задавался вопросом: "А не смогут ли системные либералы противостоять системным фашистам внутри власти?" Об ответе на этот вопрос мы догадывались и раньше. Теперь мы его знаем точно - нет.
  "Главным для них (системных либералов - прим. Г. К.) было не противостоять системным фашистам, а доказать им, что и они, либералы, очень нужны во власти, что они могут быть полезны для поддержания репутации режима на Западе, что они эффективные менеджеры, что они "вменяемы" и лояльны, что они одной крови, в конце концов, и им чертовски хочется еще поработать. Слепящая тьма власти неудержимо притягивала их..."
  Сейчас вожди сислибов продолжают делать вид, что творящийся в стране беспредел их напрямую не касается. Анатолий Чубайс предпринимает мегаусилия, чтобы удержаться на нанотехнологической поверхности. Алексей Кудрин дожидается приглашения от фашистской власти в качестве палочки-выручалочки. Сергей Алексашенко находит слова в поддержку создаваемого Росфинагентства - видимо, и ему "чертовски хочется" снова порулить российскими финансами.
  А Никита Белых словно выучил бухаринские речи середины 30-х годов прошлого века! Как выяснилось из его интервью после внезапного обыска в рабочем кабинете и похода на допрос к следователям по "делу Навального", он, оказывается, с Алексеем Навальным "уже более двух лет не общается", и у них давно "диаметрально противоположные точки зрения". К тому же "ни в ходе допроса, ни в ходе обыска, эта фамилия ни разу не всплывала". Обыск проводили, разумеется, "люди культурные, в костюмах, вежливые, интеллигентные". Следователи "общались очень корректно" (а как же еще?), к ним "нет никаких претензий", и "стороны расстались удовлетворенными друг другом".
  Белых, словно бледная тень Бухарина, шлет в Кремль отчаянные сигналы, что не видит в преследовании Навального политической подоплеки, да и сам занимается сугубо хозяйственной деятельностью и при этом "двумя руками за помощь Следственному комитету и другим правоохранительным органам в части получения ответа на те вопросы, которые у них есть". Да уж, наши "органы" не ошибаются! Чего только не сделаешь, если "чертовски хочется еще поработать".
  Пока государственный фашизм в России проходит классическую "итальянскую" стадию, сислибы рассчитывают на то, что пригодятся и этому режиму. Но стремительное превращение нацлидера из дуче в фюрера неизбежно потребует новых ритуальных жертвоприношений. И, как я писал в январе, рано или поздно сислибам придется изменить свою линию поведения.
  Сегодня споры о точном определении фашизма уже не столь важны. Когда приходит фашизм, его ощущаешь на запах, вкус и цвет. И безошибочно понимаешь: это он и есть!
  Кстати, не за горами и Олимпиада. Правда, Берлинская 1936-го была летней, а Сочинская 2014-го будет зимней. Но зато - на летнем курорте!
  Татьяна Лазарева, моя коллега по КС, сделала непростой для себя выбор - вошла в жюри по отбору олимпийских факелоносцев, так как, судя по всему, вновь прониклась теорией малых дел. Тем не менее она сомневается в правильности своего выбора.
  Основания для сомнений есть! В своей августовской статье "Коричневый отблеск Олимпийского огня" я уже задавал вопрос: "Почему Международный олимпийский комитет все-таки сохранил такой символ современных Игр, как факельная эстафета огня, - то самое новшество, которое ввели нацисты на Берлинской Олимпиаде 1936 года?.."
  Гарри Каспаров
  Неумолимая логика водоворота истории
  Под угрозой разгрома и уничтожения сислибам придется изменить свою линию поведения
  update: 15-01-2013 (23:32)
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=50F5246F03331
  Неумолимая логика водоворота истории
  Под угрозой разгрома и уничтожения сислибам придется изменить свою линию поведения
  update: 15-01-2013 (23:32)
  В поиске рациональных аргументов, призванных убедить думающую часть протестного движения в незыблемости путинского режима, кремлевские борзописцы сегодня перешли от своих обычных заклинаний о генетической неспособности российских граждан жить в условиях демократии - к попытке "логически" обосновать тщетность надежд на раскол в правящей элите. Но усердные заверения в ее монолитности не подкрепляются анализом исторических аналогий и, на мой взгляд, слишком поверхностны.
  В любую историческую эпоху на определенном этапе развития общества правящая элита является слаженно работающим организмом бенефициаров действующей системы. Несмотря на свою социальную неоднородность, различные элитные группы в целом заинтересованы в сохранении существующих привилегий, и эта заинтересованность может какое-то время перевешивать нарастающий потенциал негативных настроений в обществе.
  Однако наступает момент, когда раскол внутри элиты становится неизбежным. В первую очередь - из-за растущей неадекватности верховной власти, которая в силу тех или иных исторических, а иногда и чисто личных причин перестает поддерживать необходимый баланс между различными элитными группами. И в Англии 1640 года, и во Франции 1789 года движущей силой революции были именно представители правящей элиты, не желавшие больше терпеть монархический произвол.
  Очевидно также, что понятие "элита" должно трактоваться гораздо шире, чем несколько десятков или сотен семей "нотаблей" - высших должностных лиц. В любой государственной пирамиде федеральная элита опирается на собственную "клиентелу", на разветвленные элитные группы региональной бюрократии. Столичный истеблишмент - аристократия, чиновничество, высшее офицерство и т.д. - всегда очень чутко реагирует на колебания в близкой ему социальной среде.
  И при зашкаливающей неадекватности феодальной власти события могут принимать весьма стремительный оборот. Потому что, в отличие от демократического общества, изменение баланса политических сил не происходит с помощью четко прописанных избирательных процедур.
  Но если идейные вожди английской и французской революций 17-18-го веков опирались на уже существующую просвещенность общества, на его готовность отстаивать свои права, то в канун февральской революции 1917 года в России ни Гучков, ни тем паче Шульгин не могли даже вообразить, что вскоре им доведется принимать отречение из рук государя императора Николая II.
  Если же рассмотреть внутриэлитные конфликты прошлого во властных структурах, не имевших монархической легитимности, то станет очевидно, что в какой-то момент интересы борьбы за власть, а в конечном счете и за выживание, неизбежно требуют политического, а в тоталитарных государствах обычно и физического уничтожения вчерашних товарищей по оружию.
  Члены постленинского политбюро имели довольно схожие революционные корни, но конфликт, который привел к сталинской диктатуре, а потом и к уничтожению почти всей так называемой ленинской гвардии, был продиктован логикой выживания большевистского режима.
  А в постсталинскую эпоху быстрое уничтожение Берии и его аппарата, подготовленное Хрущевым вместе с Маленковым, было естественной реакцией партийной элиты, своего рода выполнением социального заказа высшей номенклатуры, более не желавшей жить в страхе перед ночными арестами.
  Дальнейшее размежевание между выступавшим за десталинизацию Хрущевым и стремившимся удержать статус-кво Маленковым и Ко тоже диктовалось очевидным стремлением многих коммунистических чиновников дистанцироваться от аскетического сталинского наследия. А излишняя рьяность и своевольность Хрущева в этих процессах в конце концов "достала" ортодоксальных партийцев, и с помощью тщательно подготовленного коллективного сговора они выпроводили его на пенсию.
  Также понятно, что фантастические состояния как олигархов путинского призыва, так и олигархов ельцинской эпохи имеют общую природу. Но констатация этого факта не имеет ни малейшего отношения к нынешнему конфликту, назревшему в правящей элите. Повторю - элиты всегда едины на каком-то этапе становления власти, тем более в условиях отсутствия монархической или демократической легитимности.
  Не будем забывать, что фундамент ельцинско-путинского режима сформировался в результате расстрела парламента в октябре 1993 года. Мне могут возразить, что это был реакционный парламент. Но речь о другом - о средствах достижения цели, о грубом нарушении баланса между ветвями власти и выборе авторитарной модели государства. В годы правления "человека с ружьем" из питерской подворотни эта жестокая ошибка стала совершенно очевидной.
  Спайка силовиков и системных либералов - сислибов на самом деле уже давний союз различных социальных групп, являющихся основой режима. Этот союз сложился именно 20 лет назад, в октябре 1993-го, когда в роли силовиков выступали Коржаков, Барсуков и Грачев. В драматичной схватке 1996 года внутри ельцинского окружения сислибам удалось разгромить опасных конкурентов, выступавших за отмену президентских выборов. Организованные ради победы Ельцина фальсификации на выборах оправдывались как "необходимые издержки в борьбе с коммунистическим злом".
  Однако довольно быстро стало очевидно, что в одиночку сислибам не удастся удержать ситуацию под контролем. После августовского дефолта 1998 года начались поиски "правильного" преемника действующего президента, что было вызвано серьезной угрозой, которую представлял как для сислибов в целом, так и для ельцинской Семьи возможный приход к власти Примакова и Лужкова. Своеобразный кастинг силовиков, в котором участвовали и Степашин, и ныне уже забытый Бордюжа, в конце концов выиграл Путин. Помимо гэбистского происхождения ему зачли в плюс питерскую работу в ближайшем окружении Собчака.
  С приходом Путина рычаги власти медленно, но неумолимо перехватывали силовики. Тем не менее до поры до времени в их союзе с сислибами соблюдался баланс, который гарантировал системе защиту от резких перемен, ибо подавляющее большинство было заинтересовано в сохранении статус-кво. Начавшийся в 2003 году разгром "ЮКОСа" стал примерным наказанием Ходорковского за попытку выйти из "общака" и начать новую жизнь по цивилизованным правилам.
  Напомню, что разгром "ЮКОСа" заключался не только в уголовном преследовании его руководителей и ведущих сотрудников, но и в отъеме собственности, который был бы невозможен без прямого содействия тогдашнего министра финансов Кудрина и других видных экономистов-сислибов. Именно с их помощью подставная компания-однодневка "Байкалфинансгрупп" смогла 19 декабря 2004 года "выиграть аукцион" и мгновенно поглотить становой хребет "ЮКОСа" - многомиллиардный "Юганскнефтегаз".
  Сислибы в этом союзе с силовиками выполняли несколько важнейших функций. Во-первых, они профессионально обеспечивали захват компаний, бесперебойный распил бюджета, а главное - легитимизацию режима на Западе, в том числе безопасное размещение капиталов правящей верхушки в цивилизованных странах. Во-вторых, они исправно играли роль контролеров политической активности нарождающегося в больших городах среднего класса.
  Но с исторической неизбежностью наступил момент, когда успешное выполнение большинства этих функций оказалось невозможным. Принятие в США "закона Магнитского" и грядущие европейские санкции - болезненный удар по безопасности зарубежных авуаров и собственности столпов режима. А тем временем в российских городах, в том числе и среди многочисленной сислибовской "клиентелы", уже практически бесконтрольно нарастают требования перемен.
  Таким образом, привычный системный баланс резко нарушен. Сислибы уже не справляются с отведенной им ролью, их "священный" союз с силовиками как опора режима себя исчерпал. Они стремительно теряют положение младшего партнера в правящей коалиции и переходят на уровень обслуги в качестве "буржуазных" спецов. Внутри существующей системы сислибы лишены каких-либо исторических перспектив, так как в новой конфигурации режим начал опираться на иные силы - на самые мрачные и отсталые слои населения, на их самые низменные инстинкты.
  Недавнее грубое продавливание Кремлем "антимагнитского закона" явилось и демонстрацией для россиян максимальной жестокости "пахана", его готовности пойти на всё, и отчетливым сигналом для Запада: теперь стиль режима уже не всяческие хитроумные разводки, как прежде, а репрессии и запугивание людей внутри страны и шантаж на международной арене.
  Прошедший 13 января "Марш против подлецов" показал, что люди отлично понимают: пока у власти Путин, никаких реформ быть не может. Очевидно, что за минувший год протестное движение резко радикализировалось и больше не поддается на уговоры "эволюционеров-адаптантов".
  Не сомневаюсь, что под угрозой разгрома и уничтожения сислибам придется изменить свою линию поведения. Как известно еще из советской классики, спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Памятуя уроки истории, если лидеры не в силах повести за собой средний класс, то они вынуждены, наоборот, идти за своей общественной опорой.
  
  
  
  
  Евгений Ихлов, А шкуры на них дают сами бараны, часть 1
  " Oct. 23rd, 2008 at 8:44 PM
  " Евгений Ихлов
  " А шкуры на них дают сами бараны
  " "Товарищ Волк прав"
  " Из выступления президента РФ В.В. Путина
  " в Мюнхене (февраль 2007 г.)
  "
  " В те дни, когда в России самоликвидировалась СПС (с объяснением солидных уважаемых людей, что помимо Кремля иной политики не бывает), т.е. политика, как публичная борьба за власть, по сути была ликвидирована, путинизм как система вошел в свой самый острый кризис. А значит, появилась объективная потребность в политике - как предложению обществу альтернативной модели.
  "
  " Предыстория
  " 21 год назад отечественная история сделала крутой разворот - унылое гниение "ускорения-перестройки" (латание тришкиного кафтана брежневизма) было взорвано оставкой Ельцина, его публичной атакой на Горбачева. (События уже давние, поэтому напомним: в 1987-м году Ельцин был первым секретарем Московского городского комитета КПСС; 21 октября на пленуме ЦК КПСС выступил с критикой руководства партии, а 11 ноября его сняли с должности.)
  " Фактически с этого момента надо вести отсчёт Четвертой Русской революции. Появился вождь. И появился первый главный пункт революционной программы - лишение номенклатуры привилегированного положения, а значит - лишения её статуса господствующего класса.
  " Сейчас у нас налицо гниение "путинизма" (потребительский деспотизм). Но и всё...
  "
  " Переживая кризис, сложная система выходит на развилку (бифуркацию) - обрести ли ей новый уровень сложности или упроститься. Когда модель терпит крах - её надо разбить об стенку, выбросить и строить новую.
  " В 1987 году советская плановая социалистическая модель брежневского типа пришла к краху. Ее можно было "упростить", вернув элементы военного коммунизма (как предлагали сторонники Нины Андреевой). Но её решили "усложнить" - к ней стали прививать кооперативы, госмонополии и хозрасчет. Как и предсказывали вожди левой оппозиции в двадцатые годы, при сохранении гражданского мира, т.е. без массовых политических репрессий, НЭП привел к мирной реставрации капитализма, стремительно пройдя промежуточную фазу под условным названием "Советы без коммунистов".
  " Ельцин и Гайдар разбили советскую экономическую модель об стенку. Была создана "простая" система "дикого" капитализма и монетарной борьбы с гиперинфляцией, не требующая постоянного тонкого регулирования и выстраивания сложнейших социальных систем. "Как потопаешь, так и полопаешь... И неудачник плачет, судьбу свою кляня".
  " В 1988 году, начиная от Карабахского кризиса и создания Народных фронтов в Балтии, пришёл конец парадному интернационализму и неформализованной модели СССР как политического воплощения "дружбы народов". Упростить систему, вернувшись к унитарной, военно-имперской сталинской модели, не хотел почти никто, а носители "общесоюзной" идентичности получили презрительную кличку "манкуртов" (с лёгкой руки Ч.Айтматова, выведшего в романе "И дольше века длится день" этот жалкий тип раба, которого завоеватели пыткой лишили памяти, лишили своих племенных корней). Но и серьезно "усложнить" систему, создав - и конституционно прописав - многоуровневый союз и найдя возможность обеспечить десяткам миллионов новую надэтническую идентичность, Горбачев с Лукьяновым не смогли.
  " Ельцин и Шахрай разбили советскую союзную модель об стенку. Система "самопроизвольно упростилась" до уровня конгломерата национальных государств, а Россия в два фазовых перехода (миновав стадию квази-Соединенных Штатов) вернулась к унитарно-имперской модели царизма. И сейчас тема борьбы с распадом РФ является для власти таким же навязчивым кошмаром, каким была, начиная с осени 1988-го, для Кремля тема сохранения "обновленного Союза".
  "
  " Крах социально-экономической модели путинизма
  " Мне совершенно непонятна наивная радость представителей оппозиции по поводу краха социально-экономической модели путинизма. Модель сия, суть "золотой застой", т.е. обмен отказа от гражданских свобод и политических прав (и, наоборот) на непрерывно растущее благосостояние трудящихся, проистекающее из Трубы. "Идёт бычок, качается, вздыхает на ходу. Но вот доска кончается - сейчас я упаду".
  " У меня нет злорадства по отношению к обреченному "офисному планктону" и так и не сформировавшемуся "новому русскому среднему классу". В конце концов, представление о личном достоинстве и гражданских правах массово формируется именно у таких слоев. Только эта среда, осознав, что силовой олигархией ей исторически предуготована роль барашков (поставщиков сырья на носки, кальсоны и свитера - в мирное время; для дубленок и папах - в "годины суровых испытаний"), может превратиться в опору гражданского давления на власть.
  "
  " Крах финансистов
  " Мне также непонятна радость людей действительно левых убеждений по поводу антилиберальных мер, предпринятых Западом - сперва Евросоюзом, а затем и США, в условиях острого биржевого кризиса. Я имею в виду фактическую национализацию системообразующих структур банковско-инвестиционного сектора, именуемого собирательным именем "Уолл-стрит". Ничего социалистического в этих мерах нет (даже говоря о социализме в ругательном смысле). А есть подчинение политическо-бюрократической элите Запада единственно независимого от неё сектора - финансового капитала. Промышленный капитал от политиков зависел давно - ему нужны госзаказы (прежде всего - военные), ему нужны налоговые льготы и субсидии, ему нужно лоббирование. Поэтому непрерывная череда коррупционных скандалов на Западе, когда и в Англии, и в Германии, и во Франции, не говоря уже об Италии, вскрывается обмен господрядов на финансирование выборов и партий. Только спекулятивный глобализированный капитал, подобно библейскому Духу, "веял, где хочет". Именно "Уолл-стрит" был единственным малоуправляемым звеном капитализма. Именно "Стенная улица" (Уолл-стрит в обратном переводе) выбирала между Хилари и Бараком, а потом между Маккейном и Обамой... Больше не будет. Вот у нас: сперва Березовский был "делателем королей" - определял преемника Ельцина. Затем - Ходорковский выбирал, какую левую и либеральную оппозицию стоит поддерживать. Сейчас придворные "равноудаленные олигархи" по мановению державного мизинца бросаются финансировать нужные политпроекты и прекращают финансировать ненужные.
  " Незыблемая со времен античной древности всеобъединяющая ненависть купца и ремесленника, хлебопашца и писаря, воина и владетельного господина, аристократа и промышленника к ростовщику воскресла в филиппиках, которые левые демократы и правые консерваторы в эти дни обрушивают на "заправил Уолл-стрита". И после подчинения Уолл-стрита Белому дому, лондонскому Сити - Даунинг-стрит, западноевропейских банковских гигантов Елисейскому дворцу, Брюсселю и прочим бюрократическим конгломератам, как раз и сложится "Мировое правительство" - единый политико-бюрократическо-финансово-военный центр (точнее, полицентр - альянс США и Евросоюза), защищенный от любого независимого внутрисистемного воздействия. Произойдет такое же диалектическое снятие внутрисистемного плюрализма, которое окончательно произошло у нас осенью 2003 года - после ареста Ходорковского. Финансовые потоки отныне будут, как в песни, подобно водам Кубань-реки, течь "куда велят большевики".
  " 100 лет назад такая социально-политическая формация представлялась социалистам, как самый страшный кошмар: захватившая контроль над финансами правящая верхушка снимает социальное недовольство популистскими программами и полностью монополизирует власть. Теоретически о таком финале либерализма в ужасе писали в России Бухарин и Богданов, фантастически - Джек Лондон ("Железная пята"). Зачем скотам дары свободы...
  "
  " Милицейское государство
  " Но вернемся к нашим недостриженным баранам. Крах путинизма (потребительского деспотизма) вовсе не открывает дорогу ни демократии, ни социальной справедливости. Я имею в виду - не открывает дорогу автоматически. У нас нет ни сильного гражданского общества, ни веками въевшихся в плоть и кровь представлений о личном достоинстве и личных правах. У нас, как оказалось, нет даже полицейских кадров, готовых защищать незыблемость чужой частной собственности. Поэтому вариант рыночного полицейского государства (бархатный пиночетизм) у нас не вышел. У нас вышло милицейское государство, немедленно принявшее сажать "богатеньких Буратин" и отбирать у них собственность для себя.
  " К лету 2008 года путинизм переживал хронический системный кризис - была очевидна тупиковость инерционного развития экономики, "заточенной" только под рост цен на углеводороды; подковерная борьба правящих кланов приобрела характер открытого противостояния с применением такого "неконвенционального" оружия, как "басманное правосудие"; было ясно, что формально всемогущая власть не может решить такой сравнительно несложной управленческой проблемы, как проведение Зимней Олимпиады 2014 в Сочи (вы представляете, как США "всем миром" 9 лет бьются над организацией Олимпиады в Солт-лейк-сити, назначая для этого специального министра?). Забрезжила угроза "оттепели" - т.е. нового подчинения бизнесу бюрократии и оттеснения от кормила возомнивших о себе силовиков. И тогда путинизм, как и царизм 104 года назад, организовано отошел на следующий рубеж обороны - была проведена маленькая победоносная война (на Закавказском фронте) и начата мощная антизападная пропагандистская кампания (на Американском фронте). Началась сплошная волна побед и одолений, об оттепели все забыли, вытесненные было в Совбез передравшиеся "неодворяне" и "крючники", перехватили центры принятия решений... На этом рубеже путинизм мог отбиваться годами. Он ведь пришел - как Защитник. Его легитимации - в защите всех от смертельной угрозы. В 1999-2003 - от угрозы хаоса и "международного терроризма"; в 2003-2006 - от "олигархов"; в 2006-2007 - от "либерального реванша". Точно также, путинизм мог надолго выстраивать линию защиты от "русофобии".
  " И тут рухнула биржа, точнее, ушла в пике, повторяя своей динамикой завершающую часть траектории полета ракеты "Точка-У" на город Поти. Произошел крах политэкономической модели. За спиной, казалось бы, надежно окопавшихся войск начался развал тыла, и запылали партизанские выступления.
  Окончание: http://stalker-ok.livejournal.com/4829.html
  "
  http://stalker-ok.livejournal.com/4418.html
  
  
  Евгений Ихлов, "А шкуры на них дают сами бараны" часть 2
  " Oct. 23rd, 2008 at 8:48 PM
  http://stalker-ok.livejournal.com/4829.html
  Продолжение. Евгений Ихлов, "А шкуры на них дают сами бараны"
  Начало: http://stalker-ok.livejournal.com/4418.html
  Следующий рубеж. Фашизм
  Давайте посмотрим, каким будет следующий рубеж обороны путинизма.
  Когда на Западе падает олигархия или свергают диктатуру - приходит демократия. Но восточнее Рейна кризис олигархии дает шанс тоталитаризму. Для того, чтобы распад абсолютистских, а затем и олигархических моделей, не приводил к торжеству "романтических" движений протофашистского толка (как правило, в виде "народно"-монархических или генеральских режимов, основанных на идеологии "личной унии подданного с неограниченной властью царя или короля), либеральные (республиканские) и лево-демократические силы, прикладывали, извините за тавтологию, огромные усилия, десятилетиями воспитывая уважение к правам и свободам, к уважению демократических ценностей.
  В иных условиях, следующий уровень "упрощения" - фашизм. К термину фашизм я готов применить практически любое толкование. Включая "марксистско-ленинско-сталинское" - насчет диктатуры наиболее реакционных кругов капитала... Все будет в строку. Но я думаю, что читатель, согласится с двумя важными составляющими фашизма.
  
  Смертельный страх
  Первое. Фашизм не может быть в традиционном обществе, тогда это - королевская деспотия, тирания инквизиции, разгул черносотенства, что угодно, но не фашизм. Фашизм - это орудие для ликвидации уже существующего гражданского общества, существующих и укорененных (иначе их отменяют указом) демократических институтов. Такую ликвидацию невозможно осуществить без своеобразного антидемократического "восстания масс". Должно быть очень сильно, хотя и на первых порах оно может быть не формализованным, движение против демократических институтов и демократических ценностей (парламент - пустая говорильня, правосудие - уловка для бандитов, свобода слова - рассадник брехни и аморализма). С этой точки зрения, например, никакой угрозы фашизма в нашей стране до сих пор не существовало. Хотя идеология очень многих защитников "Белого дома" в сентябре - октябре 1993 года, да и вообще, антиельцинском "бело-красном" движении 1992-93 годов содержала именно такие принципиально антидемократические компоненты. Как бы потом их настрой ни покрывался флёром жертвенного романтизма.
  Но даже в худшие периоды в революционно-контреволюционном двадцатилетии (1989-2008) у нас случались только различные версии бонапартизма. Авторитарная власть меняла свою реформаторскую легитимацию на охранительную, "патриотическую" на "западническую" и наоборот, лихо стравливала левых и правых, традиционную (номенклатурную, партийно-хозяйственную по своему происхождению) и новую финансово-торговые элиты, регионы-доноры и регионы-реципиенты...
  Но сейчас, когда невозможность нового подкупа "белых воротничков" (наших радостно блеющих от футбольных побед барашков) становится очевидной, и столь же очевидным становится то, что режим ничего не может предложить им для любви и уважения себя, возникнет желание напугать до смерти. Например, хорошо зная, что в отечественной политической культуре смертельный страх называют любовью (к вождю, к родине, к партии и проч.).
  Крупный бизнес, разумеется, сильно напуган "басманным правосудием". Он достаточно напуган для того, чтобы не финансировать оппозицию, и думать забыть о "майданных" вариантах. Но он недостаточно напуган, чтобы отучиться интриговать и пытаться подкупать бюрократию. Правящая олигархически-силовая группа отлично понимает, что в авторитарно-рыночном обществе, где богатство - единственный критерий успеха, а подобострастная лояльность - единственный ключ к карьере, деньги как ржа разъедят и полицию, и бюрократию. В борьбе "по правилам" кинжала (и плаща) с кошельком (и пером) победа вторых обеспечена. Поэтому режим обречен либо созерцать, как магнаты скупают "партию власти", либо создать ситуацию, когда даже мысль о подобном будет столь же непредставима, как призыв к отставке правительства в нынешней Госдуме.
  Что касается, "широких масс", то их запугивать уже не надо. Они и так всего боятся: и милиции, и Америки, и собственной тени. Достаточно профилактически уничтожать любого активиста, выработать условный рефлекс - любая попытка протеста, любая попытка объединения, даже для совместной жалобы на градоначальника - карается. Но "широкие массы" могут поддержать конкурента, внезапно пойти за лидером протестного движения. Крах социалистических режимов в Восточной Европе и события 1989-93 годов в СССР (назовем их Четвертая Русская революция) показали, как опасен этот тлеющий огонь под пеплом, это латентное ворчание и бурчание... В считанные дни и недели дотоле покорный народ вспыхивает мощным движением - с готовыми вождями и простой и четкой программой, с мобилизующими лозунгами. Поэтому массам будут прививать преданность. Примитивный идеологический набор путинизма (немного антиамериканизма, немного шовинизма, немного культа государства, много эгоизма, и много-много веры в доброго царя) будет заменен на сильную, иррациональную идеологию. О том, какой она может быть, мы будем рассуждать, говоря о втором неотъемлемом признаке фашизма.
  
  Деспотия
  Второе. Фашизм - это деспотический режим (т.е. режим, подчиняющий себе крупный и средний бизнес, политику, гражданское общество, церковь, образование, культуру, но не поглощающий их полностью, что признак уже тоталитаризма) + единственная официально признанная комплексная доктрина (охватывающая историософские теории, представления о государстве и праве, политэкономические и искусствоведческие модели) + криминализация любого инакомыслия + принудительное вовлечение всего населения, в том числе детей, как в публичные ритуалы демонстрации лояльности, так и в псевдогражданские структуры.
  
  Какая же госидеология нас ждет? С исторической точки зрения, если мерить десятилетиями, и пропустить "демократическую смуту" 1988-99 годов, с ее неразберихой и скачкообразной сменой идеологических декораций, произошло следующее. Доктрину идеологического мессианизма, проводимого в жизнь философами-"жрецами", сменила модель национальной авторитарной меритократии - страной должны править "истинные патриоты" (разумеется, ими могут быть только "бескорыстные и самоотверженные рыцари" - офицеры спецслужб) с помощью высокопрофессиональных экспертов - в интересах процветания и укрепления национального государства.
  На деле же было создано "опричное государство", в котором собственность опальных магнатов переходит в руки его гонителей из числа карательных органов - как частная. Наша история не знала такого свыше 400 лет.
  Более того, последние 8 лет показали, что по причудам истории, антикоммунистическое движение победоносно завершили именно "чекисты", точнее, наследники ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ. Миф об "органах", которые "меч пролетарской диктатуры", и портреты Феликса Эдмундовича на каждой стенке, очень долго маскировали истинную суть структуры, созданной Генрихом Ягодой и нечеловечески развитой его наследниками, а именно - орудие ликвидации коммунистической партии как ПОЛИТИЧЕСКОГО феномена (т.е. сообщества, живущего политико-идеологической борьбой за возможность проведения конкретной политики, в интересах различных социальных групп). Результатом стало то, что формально монополизировавшую всю жизнь общества и контролирующую все механизмы госуправления, ПАРТИЮ свели к нескольким принципиально неполитическим функциям - она стала конгломератом бюрократии, "приводным ремнем" от правящей группы к массам и мощнейшим пиаровским концерном. Реабилитация Николая Романова и его семьи, как жертв советской власти, стало последним осиновым колом, который наследники Ягоды и Ежова вбили в гроб наследия Ленина и Свердлова. Полагаю, что расстрелянных в Катыни польских офицеров не реабилитировали именно потому, что, с точки зрения нынешней власти, они - жертвы не предосудительной ныне большевистской утопии, но государственного прагматизма, поскольку их расстрел укладывается в логику борьбы за подчинение извечного геополитического соперника - Польши.
  
  Национализм
  Обычная фашистская идеология в духе Муссолини "все - во имя государства, ничего - помимо государства", в НАШЕЙ стране уже никого не затрагивает.
  Даже юных отроков и отроковиц из протокремлевской молодежки, чья идеология, кстати, четче всего подпадает под определение "антидемократического восстания" фашистского типа. Что останется от их нежной и трогательной любви к "партии и правительству", когда грозная длань экономического кризиса закроет перед ними карьеру офисного раба, предложив участь ученика сантехника или подавальщицы в шоферском кафе? Ненависть к инородцам, американцам и демократам? Желание любой твердой власти, которая вернет работу их родителям, а им - социальный статус?
  Доктрина о праве на власть тайного ордена госбезопасности, лишь одному которому ведомы пути государственного возрождения, хороша для самих орлов госбезопасности. Как все такие доктрины, она - эзотерична по своей природе. Капитана госбезопасности можно убедить, что он принадлежит к сообществу потомков мудрых жрецов Изиды (я не шучу, слышал и такую версию), но как этому капитану убедить в этом остальных... Хотя бы тоже капитанов - армейских, милицейских, не говоря уже о капитанах дальнего плавания или "капитанов индустрии".
   Значит, остается только один сильный ход - иррациональный, "зоологический" национализм. Это действительно сильный ход, но он неминуемо ведет к распаду страны. С исторической точки зрения, в течение последних полутораста лет Россия все время сокращала границы "поля идентичности", хотя всегда старалась быть центром культурно-исторического поля, куда более широкого, чем территория расселения русского народа. При Николае I Российская империя внезапно выступила как заступник восточного христианства против гнета Османской империи, как восстановитель Византии (это закончилось Крымской войной). При Александре II и Николае II Российская империя выступала как защитник славянства от Османской империи и германской экспансии (это завершилось Берлинским конгрессом и Брестским миром). Это были попытки сделать Россию центром особой цивилизации. Затем 70 лет СССР выступал как представитель мирового коммунизма. Это была самая грандиозная со времен Халифата попытка создания глобальной универсальной идеократической общности. Начиная с мая 1945 года к этому прибавились еще два слоя - защита славян от (западно)германского реваншизма и защита новой общности - советский народ от "поджигателей войны". Второй рубеж - цивилизационный (славянская субцивилизация и русско-евразийская субцивилизация) надежно подпирал первый. Но вторая Весна народов* (май 1988 - май 1990) всю эту конструкцию разломала. Правители России отошли на следующий рубеж идентичности, который им казался абсолютно нерушимым - в июне 1990 г. демократические власти России, полностью поддержанные в этом вопросе коммунистами антигорбачевского толка, провозгласили страну национальным государством. В декабре 1991 года, при утверждении Верховным советом РСФСР (той же странной демо-коммунистической коалицией) Беловежских соглашений, этот выбор был закреплен.
  *Весна народов - события 1848 года, начиная с февраля - одновременная вспышка демократических, национальных и социалистических революционных выступлений от Франции до пространств Германии и Австрийской империи.
  Но многонациональный характер возникшей Федерации требовал создания надэтнической идентичности. Если такая идентичность не возникает на основе отпора внешнего врага (а у новой России все были друзья, даже Дудаев хотел дружить с Ельциным), то нужна мощная внутренняя идея. Совместная борьба народов за развитие демократии? Это годилось, но подрывало позиции номенклатурной элиты, в том числе элиты этнократической, объявившей себя реформаторами и сделавшей всё, чтобы загнать народ "на кухни". Объединяющее всех право, русский вариант "американской мечты" - каждый может стать миллионером или президентом? Но тогда не было шансов у путинизма. И был выбран страх: а в чистом поле система "Град", За нами Путин и Сталинград... Батяня комбат... И Арбат... Но это - не идентичность. И когда затрещало по швам, появился тезис о "русофобии". Мощное решение. Вся мировая история - заговор, кругом враги... Ты виноват лишь в том, что хочется ИМ есть... Но это - только для русских. "Голубая" порнушка "натуралов" не разжигает. Остальные народы империи/федерации уже и официально вычеркиваются из "круга консенсуса". Почаще рассказывайте ингушам о польской оккупации Москвы. У вас есть шанс увидеть на очередном взорванном блокпосте не только надпись "Аллах акбар", но рядом приписку "Еше Полска несгинела".
  Путинизм, перерождаясь в фашизм, обречен сделать ставку на этнический русский национализм. И когда страна, которую уже не соединяет ничего, кроме ОМОНа, ФСБ и телефонного "конституционного" права, начнет разваливаться, оставшаяся Республика Русь (может быть, уже царство) найдет в себе как главный объединяющий момент исключительно этническую идентичность.
  Но мне хочется сказать не о том, как будут спасать свою шкуру силовые олигархи и олигархочки.
  
  Несогласные
  Сторонники народовластия сегодня внутренне категорически не готовы противостоять фашизации. Режим, если будет падать, будет валиться только в сторону фашизма. В борьбе с такой жуткой перспективой у оппозиции скоро появится множество негласных, но статусных союзников. Приблизительно, как у первых христиан была поддержка среди влиятельных фигур в синедрионе.
  Но сейчас главное не упустить растерянных людей, недовольных властью, но очень податливых на призывы к самоизоляции страны, к агрессии против соседей. На призывы к отмене гарантий собственности, к перехвату бюрократией контроля уже даже над мелкой торговлей.
  Пока существует очень широкое согласие в обществе, что стране нужно право, что главная беда - произвол и бесправие. Это невидимо, но уже объединяет людей, как 100 лет назад объединяла мечта о социализме, а 40 лет назад - мечта о демократии. Но нужно понимать, что вся система путинизма - политика, идеология, пропаганда, социальная практика работают на то, чтобы люди никогда не объединились вокруг этой простой идеи - защитим наши права, вернем себе право.
  Необходимо каждый день и каждый час твердить о чудовищности шовинизма, о важности демократии и уважении к правам человека. Оппозиция обязана иметь на вооружении принятый консенсусом набор четких пунктов, которые она реализует, если придет во власть. Так это было в Восточной Европе и в странах Балтии. Сам по себе кризис путинизма будет толкать людей к агрессивному популизму, сделает их жертвой демагогов. И наиболее оголтелая часть правящей верхушки с удовольствием спровоцирует обострение - в частности, чтобы руками демагогов (т.е. народноводителей) убрать своих конкурентов. Вот к этому надо быть готовым.
  
  "Секреты макроэкономики простыми словами"
  
  Мы часто сталкиваемся с удивительными парадоксами.
  
  Наша страна самая богатая в мире. Факт.
  
  По газу мы на первом месте на земном шаре. Запасы газа 45 процентов от мировых. Поставки на мировой рынок до 33 процентов - первое место в мире. По лесу на первом месте в мире, 45 процентов. По нефти ранее считалось, что были на 2 месте после Саудовской Аравии по данным о вновь разведанных ресурсах уже на первом месте. По золоту на 2 месте, после Южно Африканской республики. Если пройтись по всей таблице Менделеева - она вся у нас есть.
  
  Если говорить об интеллектуальном потенциале нации, можно с ответственностью заявить, что в нашей стране, если говорить по-простому, самое умное население. У нас самый высокий интеллектуальный потенциал.
  
  С этим утверждением согласны все ведущие научные школы в мире.
  
  Как же объяснить, что, будучи самой богатой страной, будучи интеллектуально от Бога наделенной особыми качествами, мы влачим нищенское существование? Парадокс?
  
   Нет. Просто не учитываются некоторые факторы, которые мы и попробуем выявить.
  
  Это не кризис отдельной сферы управления.
  
  Это системный кризис и рассматривать его надо с глобальных позиций.
  
  
  
  В стране сформированы системные ошибки, когда одна отрасль пухнет как на дрожжах, а другая не то что не сводит концы, а вообще убыточна. (Например, банковская сфера и сельское хозяйство).
  
  Любому здравомыслящему человеку понятно, что экономика строится из множества факторов. Для того чтобы какой-нибудь специалист, например даже в банковской сфере мог работать, его нужно родить, выкормить, научить сначала общим знаниям, затем специальным знаниям и после этого он сможет в своей сфере знаний приносить определенную пользу.
  
  И все эти взаимодействующие сферы не могут быть убыточны, так как при выпадении одного звена теряется общая структура, то есть структура работает не правильно и, следовательно, надо ожидать определенных проблем в будущем в структуре в целом.
  
  У простого человека на уровне ощущений есть понятие, что управляют как-то не так, не правильно, но высказать свои подозрения во внятной форме он не может.
  
  
  
  Дело в том, что существуют определенные механизмы, которые обычному человеку никто не объясняет.
  
  Например, Гитлер жаждал мировой власти и богатства, покорил почти всю Европу, повел танковые армады аж на Волгу, однако в десяти минутах езды на танке стояли швейцарские банки, пухнущие как на дрожжах и до краев набитые золотом, а Гитлера туда не тянуло. Значит, у них есть какие-то другие механизмы защиты.
  
  
  
  Давайте же разберем некоторые их этих механизмов.
  
  
  
  Например: в нашей стране начинают бороться с алкоголизмом.
  
  Результат: вся страна практически поголовно погружается в алкогольный дурман, даже несовершеннолетние дети страдают пивным алкоголизмом.
  
  
  
  Например: нам говорят, что стабилизировать экономическую ситуацию в нашей стране позволил СТАБИЛИЗАЦИОННЫЙ ФОНД.
  
  Давайте посмотрим, что же это за панацея и не обернется ли это средство тем же, что и в противоалкогольной кампании.
  
   "Дайте мне управлять деньгами страны, и мне нет дела до того, кто создает ее законы" - говорил Ротшильд
  
  Это совершенно точно. Ни парламенты, ни законы, ни депутаты никакого отношения к управлению не имеют, если они не управляют деньгами.
  
   Деньги в истории человечества всегда были товаром.
  
  Это товар, который наиболее часто используется в товарообменных операциях. Это были: зерно, скот, шкуры животных, потом металлы, золото, серебро.
  
  А что такое бумага?
  
  Бумага была просто "банк-нота", то есть нота банка, о том, что у вас лежит какой-то товар. Соответственно вы эту бумажку передаете другому человеку, и теперь этот товар становится не вашим, а того человека, которому вы передали эту бумажку.
  
  Вот природа денег.
  
   Реально деньги ничем не обеспечены. Нет даже юридического определения, де юре. Что такое килограмм, это понятно, а вот что такое доллар, это не понятно. Это вам не скажет ни один экономист, и ни один экономист не скажет вам, почему это вдруг доллар равен столько-то рублей. Не известны соотношения между валютами. Это просто мафиозные договоренности, но не экономика.
  
   Реально, курс рубля в несколько раз недооценен. Если вы с долларом что-то у нас попробуете купить, а потом купить это же в Соединенных Штатах, то в США вы купите в 4-5 раз меньше потребительскую корзину, чем у нас.
  
  
  
  Посмотрите как нами сегодня управляют.
  
  Когда через границу переправляется 10 килограммов долларовой бумаги, то навстречу этой долларовой бумаги идет 100 килограммов золота.
  
  Пропорции такие, 10 килограммов в 100 долларовых купюрах, это 100 килограммов золота, а равно - газа, нефти, леса и так далее.
  
  Себестоимость изготовления 100 долларовой купюры - 10 центов.
  
  А номинал ее 100 долларов.
  
  Можно в России эти бумажки поменять на что хотите.
  
  Кто-то за эту бумажку бьется, а кто-то ее напечатал и все, уже стал богатым.
  
  
  
  Вот что такое на сегодня управление.
  
  В период перестройки (вот ее истинная суть) в Россию сгружена одна треть долларовой массы. И сейчас долларовая масса распределена так. Одна треть в Соединенных Штатах. Одна треть на территории России. И одна треть на территории остального земного шара.
  
  Это что случайно?
  
  Нет, это не случайно.
  
  Это и есть схема реального глобального управления.
  
  
  
  Стоит только обнажить эту схему и сказать другим странам:
  
  Да, мы понимаем, что стоит только остановить Российский импорт, то вы просто остановитесь. Мы этого делать не будем. Но покупайте все это за рубли.
  
  Ответят: А у нас нет рублей.
  
  В чем проблема, мы вам их напечатаем.
  
  
  
  Вот вам и понимание что такое экономика.
  
  Вот что такое конвертируемый рубль.
  
  Как только мы напечатаем собственные рубли, так рубль станет самой обеспеченной валютой на земном шаре.
  
  Почему сегодня востребован доллар.
  
  Да потому что за доллар в России можно купить лес, нефть, газ.
  
  Помните, как туземцев напаривали, им там стеклянные бусы давали, там еще чего-то, а нам что дают... нам фантики дают раскрашенные. С 1971 года, после известного указа президента Никсона, это действительно фантики, а у нас обрадованный ЦБ в свои подвалы складывает фантики.
  
  Сотни миллиардов, это так называемый золотовалютный запас, но там лежит долларовая бумага (подробнее рассмотрим чуть ниже, что даже и этого там не лежит).
  
  А за долларовую бумагу из России что-то же ушло, да, это товарное кредитование всех остальных стран.
  
  Ни одной страны в мире нет которая бы свое богатство отдавала за чужие деньги. Например, Япония в 1949 году издала закон, который запрещает даже ржавый гвоздь вывести из Японии за любые другие деньги кроме Японской йены.
  
  Чем йена обеспечена? Да тем товаром, который в Японии изготавливается.
  
  Чем должен быть обеспечен наш рубль? Да тем товаром, который есть в России.
  
  Наш экспорт всегда в два раза превышает объемы импорта.
  
  (это грубо, буквально можно ошибиться на проценты).
  
  У нас нет проблем внешней торговли. Это проблема тех, кто с нами торгует.
  
  Им очень много надо.
  
  Если мы говорим - "только за наши деньги". Все, рубль становится обеспеченной валютой.
  
  
  
  Казалось бы вот как все просто. Раз и в дамки.
  
  Но остался один незаметный на первый взгляд вопрос. А кто же сможет сделать рубль конвертируемым (по настоящему конвертируемым)?
  
  Первое что приходит в голову - конечно же, Президент России. Он даст указание в Центробанк и вся Россия в одночасье станет богатым и процветающим государством.
  
  
  
  НО ПРЕЗИДЕНТ НЕ МОЖЕТ ДАТЬ ТАКОЕ УКАЗАНИЮ ЦЕНТРОБАНКУ.
  
  Так как ЦЕНТРОБАНК в России является ЧАСТНЫМ БАНКОМ.
  
  
  
  Как же так, скажете вы, что за чушь вы тут несете?
  
   А вот и не чушь.
  
  Оказывается ЦБ это не государственная структура.
  
  Она даже де юре не входит в систему государственного управления.
  
  ЦБ де юре это частнокорпоративная собственность. Потому что совет директоров ЦБ решает все вопросы по прибыли.
  
  Кому же принадлежит печатный станок РФ?
  
  При изучении закона о Центральном Банке (ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О ЦЕНТРАЛЬНОМ БАНКЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (БАНКЕ РОССИИ) с изм., внесенными Федеральными законами от 10.01.2003 Љ5-ФЗ, от 23.12.2003 Љ180-ФЗ, от 29.06.2004 Љ58-ФЗ, от 29.07.2004 Љ97-ФЗ, от 18.06.2005 Љ61-ФЗ, от 18.07.2005 Љ90-ФЗ, от03.05.2006 Љ60-ФЗ, от 12.06.2006 Љ85-ФЗ, от 29.12.2006 Љ246-ФЗ, от 29.12.2006 Љ247-ФЗ) возникает вопрос, а есть ли у нас вообще такой государственный орган - ЦБ?
  
  Некий коммерческий банк "ЦБ" у нас, конечно, есть, и он даже может печатать рубли, но вот его функции несколько отличаются от тех, что обычно приписываются центральным банкам независимых государств.
  
   Но сначала вернёмся к основному вопросу. Да, уставной капитал и имущество банка являются федеральной собственностью:
  
  Цитата:
  
  "Статья 2. Уставный капитал и иное имущество Банка России являются федеральной собственностью. В соответствии с целями и в порядке, которые установлены настоящим Федеральным законом, Банк России осуществляет полномочия по владению, пользованию и распоряжению имуществом Банка России, включая золотовалютные резервы Банка России. Изъятие и обременение обязательствами указанного имущества без согласия Банка России не допускаются, если иное не предусмотрено федеральным законом. Государство не отвечает по обязательствам Банка России, а Банк России - по обязательствам государства, если они не приняли на себя такие обязательства или если иное не предусмотрено федеральными законами. Банк России осуществляет свои расходы за счет собственных доходов".
  
   Закон о Центральном Банке РФ, казалось бы, ясно даёт понять всё о принадлежности ЦБ. К тому же, Дума назначает по представительству президента Председателя Банка и членов Совета директоров. И тут в порядке. Что же настораживает? А практически та же независимость от Правительства РФ, которая имеется и у ФРС. Скорее прослеживается обратная зависимость - Правительство РФ зависит в своей деятельности от политики ЦБ РФ. Закон явно списан с аналогичного законодательства США по ФРС, за некоторыми исключениями.
  
   Сейчас же обратим внимание на фразу, стоящую сразу после установления принадлежности имущества: государство не отвечает по обязательствам банка, банк - по обязательствам государства... Это как?
  
   Имущество принадлежит государству и этим имуществом государство не может ответить по своим обязательствам? Иными словами - государство может стать банкротом даже при огромном золотовалютном резерве. ЗВР неприкасаем! ЗВР есть, да не про нашу честь. Вот о чём говорит эта статья. Ну а про имущество, здание, мебель - это мелочи. Принадлежат они государству, успокойтесь. Уставной фонд в размере 3 миллиардов рублей - тоже. Когда речь идёт о сотнях миллиардов долларов, то такие суммы в расчёт не берутся.
  
   Итак, можно констатировать, что, формально являясь федеральной собственностью Центральный Банк, тем не менее, не несёт каких-либо обязательств по отношению к государству. И если вдруг государство предъявит к нему какие-то требования, то:
  
   Статья 6. Банк России вправе обращаться с исками в суды в порядке, определенном законодательством Российской Федерации. Банк России вправе обращаться за защитой своих интересов в международные суды, суды иностранных государств и третейские суды.
  
   Можно, конечно, не послушаться решений страсбургских судов и использовать ЗВР в соответствии с первой фразой второй статьи закона, однако...
  
  ЗВР-то лежит не в ЦБ.
  
  Доллары и иную валюту, получаемые за торговлю нефтью и газом в Россию не завозят. По крайней мере, в таком количестве. И правильно. Эшелонами бы пришлось возить. Можно прикинуть - миллион долларов сто долларовыми купюрами - это чемодан. Сто миллионов соответственно - вагон. Миллиард - это уже эшелон в 10 вагонов. Представьте себе перевозку 3-4 миллиардов долларов в Центральный Банк РФ! Примерно на такие суммы увеличивается ЗВР каждую неделю! В течение последних нескольких лет. Кто-нибудь видел эшелоны под охраной, которые бы загоняли в подвалы ЦБ? Не думаю, что сейфы ЦБ вообще рассчитаны на хранение такого количества зелёной бумаги. Соответственно их там и нет. А где же ЗВР?
  
   Смысла в таком количестве наличных денег нет вообще. Эти деньги представляют собой цифры в банковском компьютере, то есть "безнал". А в каком компьютере? Какого банка? Нашего ЦБ? Их наличие на счетах ЦБ должно быть как-то отражено в международной финансовой системе. Кто же поверит просто так нашему ЦБ, что у него есть эти многие сотни миллиардов долларов? Значит, есть где-то там у них на западе Главный Банковский Компьютер, где хранится информация о том, что ЦБ Российской Федерации таки имеет эти деньги. Собственно такая информация и является тем ЗВР, о котором идёт речь, а компьютером тем распоряжается Всемирный Банк и МВФ - две реальные финансовые структуры Мирового Правительства, существования которого многие почему-то так и не могут признать.
  
   Но ситуация еще сложнее, ЗВР не представляет собой даже и деньги. ЦБ РФ перевёл основную часть ЗВР в "ценные" бумаги США, точнее, в облигации займа правительства США, которое ещё в марте 2006 года чуть было, не объявило дефолт, по этим самым бумагам. И непременно его объявит, примерно в 2008 году. Об этом "аналитики" от финансов предпочитают молчать, хотя информация об этом легко доступна и проверяема. В общем итоге "свой" ЗВР ЦБ спрятал так, что государство Россия до него не доберётся ни при каком раскладе. Ну а поскольку тут использованы ценные бумаги США (по которым непременно будет дефолт), то понятно, чьи интересы в данном случае Центральный Банк России в своих действиях отражает.
  
   Но и это ещё не всё. В законе о Центральном Банке РФ есть одна статья, которая отличает его принципиально от ФРС, тоже "независимого от государства" банка. Оказывается, что:
  
   Статья 22. Банк России не вправе предоставлять кредиты Правительству Российской Федерации для финансирования дефицита федерального бюджета, покупать государственные ценные бумаги при их первичном размещении, за исключением тех случаев, когда это предусматривается федеральным законом о федеральном бюджете. Банк России не вправе предоставлять кредиты для финансирования дефицитов бюджетов государственных внебюджетных фондов, бюджетов субъектов Российской Федерации и местных бюджетов.
  
   Тут надо пояснить, что эмиссия долларов, производимая ФРС, напрямую связана с предоставлением кредитов федеральному правительству США. Делается это через покупку облигаций займа правительства США на несуществующие ещё деньги. Грубо говоря, в руки ФРС попадают "ценные бумаги" правительства США, а в обмен на счета правительства просто записываются соответствующие циферки. Которых раньше просто не существовало в природе. Эти циферки в банковском компьютере и становятся новыми деньгами. Ими распоряжается правительство США. Это, так сказать, первый этап. Второй этап эмиссии заключается в том, что обычным коммерческим банкам банки из системы Федерального Резерва выдают кредиты под обеспечение уже полученных "ценных бумаг" правительства США. Но с неким увеличивающим коэффициентом. Этот коэффициент составляет обычно от 9 до 16. Такая операция в банкирском сообществе называется "частичным резервированием" и тоже ведёт к увеличению общей денежной массы. Наличные же доллары печатают при списывании соответствующих безналичных сумм. Так дело обстоит в США. Что же мы имеем в России?
  
  Абсолютно иную систему.
  
   Центральный Банк РФ не имеет права кредитовать Правительство России ни при каких условиях и соответственно этот механизм ввода денег в экономику выключен вообще по действующему закону. Как же вводятся в обращение рубли? Через покупку иностранной валюты, то есть тех же долларов. Сколько долларов положит в свою копилку ЦБ на столько он и напечатает рублей и пустит их в оборот. Всё это происходит через валютную биржу. В результате рублёвая масса напрямую привязана к долларовой. Можно считать, что рубли - это те же доллары, что "лежат" в ЗВР ЦБ, но перекрашенные в другие цвета и цифры на них стоят с определённым коэффициентом. Этот коэффициент слегка меняется со временем, но не сильно. По закону опять же ЦБ просто обязан поддерживать постоянный курс рубля. По отношению к доллару естественно. Таким образом, наша финансовая система становится лишь неким региональным отделением финансовой системы ФРС.
  
   Принципиальным в данной ситуации является то, что нужды отечественной экономики в денежной массе полностью поставлены в зависимость от экспорта, приносящего на валютную биржу доллары. Сколько наторговали нефтью - столько и денег в экономике. Реальное производство внутри страны и товарная масса на внутреннем рынке в данном сценарии не рассматриваются. Одним из результатов такого подхода является инфляция - рост товарной массы внутри страны не поспевает за экспортом сырья. Долларов поступает слишком много, соответственно под них печатается слишком много рублей. Чтобы как-то ликвидировать инфляцию при данном механизме эмиссии нужно либо сокращать экспорт, либо импортировать больше западных товаров. Либо уж постоянно увеличивать курс рубля. Все эти варианты имеют свои отрицательные последствия за исключением одного - импорта средств производства и технологий. Только такая "трата" долларов может обернуться на внутреннем рынке ростом производства товаров и, соответственно, уменьшением инфляции. Но кто же нам даст тратить ради этого ЗВР? В этом вся проблема.
  
   Очевидно, что такая ситуация свидетельствует о подчинённом положении российской финансовой системы по отношению к международной финансовой системе, и к её основному ядру - ФРС. Очевидно так же то, что такое состояние искусственно и внедрено "специалистами от финансов" именно той системы, которой и подчинено. Прикрываясь якобы независимым и свободным от государственного вмешательства финансовым устройством, на деле была реализована полностью подчинённая ФРС инфраструктура финансов России. Да иначе и не могло быть при "специалистах реформаторах от ФРС". Для обхода проблемы "независимости от государства" ЦБ и его ЗВР при правительстве был создан Стабилизационный Фонд. Однако и его деятели от финансов смогли убрать подальше - трансформировали сначала в валюту, а потом и в "ценные бумаги" США призванные стабилизировать доллар. Именно так, ЗВР России стабилизирует доллар в такой непростой политической ситуации, когда США ведет войны на всем земном шаре и в реалиях финансовые риски очень высоки, соответственно доллар должен неминуемо упасть (причем совсем упасть, "чисто конкретно"). Итак, ЗВР России превратился в циферки на Главном Банковском компьютере где-то во Всемирном Банке. Которые при случае можно и "заморозить".
  
   Интересно, что в проекте постановления правительства "о порядке инвестирования средств Стабфонда" Минфином было предложено, что средства Фонда можно будет вкладывать в ценные бумаги "правительств Австрии, Бельгии, Финляндии, Франции, Германии, Греции, Ирландии, Италии, Люксембурга, Нидерландов, Португалии, Испании, Великобритании и США". Интересен тут даже уже не смысл постановления, а порядок стран. Страны перечислены в порядке алфавита, только не русского, а ... английского. Соответственно проект постановления в оригинале был написан на английском языке, а Минфином был выдан на подпись Фрадкову только перевод. Переводчик Минфина не стал переставлять страны в порядке русского алфавита. Соответственно и само подписанное Фрадковым 21 апреля 2006 года постановление содержит вполне конкретные улики - постановление готовилось явно не в Минфине. В Минфине сидит лишь не очень умный переводчик. Текст постановления широко цитировался прессой, а его следы вместе с ошибкой переводчика есть и на сайте Минфина.
  
   В законе о ЦБ есть ещё несколько важных моментов, говорящих о том, что к государству данная организация имеет весьма косвенное отношение. Прежде всего, это статья о прибыли. ЦБ, если следовать логике закона о нём - коммерческий банк. У него есть прибыль, которая образуется из любых форм его деятельности включая сеньорадж - прибыль от непосредственной эмиссии денег. Эта прибыль не поддаётся контролю государства и не идёт в государственный бюджет. Именно этот факт был использован в судебных материалах о ФРС в качестве доказательства его частной природы. Можно ли этот факт использовать по отношению к ЦБ? Естественно. К нему можно добавить и то, что заработная плата работников ЦБ определяется его же Советом директоров. Конечно, реальное присвоение капиталов происходит несколько сложнее, всё-таки неудобно назначать себе астрономическую зарплату на виду у всех, но тут важен основной принцип.
  
   Дело в том, что правительство наше на одинаковых условиях заимствует печатные знаки (деньги) в МВФ, в международном банке или в ЦБ. Без разницы куда обратиться. Под процент получают деньги.
  
   Вот вам и схема управления страной.
  
   Одна страна напечатала бумагу, и обозначила цифры в компьютере.
  
  Другая страна не печатает эту бумагу, но берет эту бумагу из вне.
  
  А что инфляция меняется от того что у меня в кармане зеленая бумага или красная?
  
  Покупательная способность от этого не меняется. Эти примитивнейшие вещи в головах народа так запутаны, что народ считает, что печатать свои деньги нельзя, а надо ввозить чужие. Для чего? Для того чтобы кормить того, кто вам дает деньги в рост.
  
   Так что управление на этом уровне, это, прежде всего, эмиссия средств платежа.
  
  Тот, кто делает эмиссию, тот получает доход, который называется сеньорадж.
  
  Сеньорадж определяется в экономической энциклопедии как доход, который получается как разница между себестоимостью изготовления денег и их номиналом.
  
  То есть себестоимость изготовления 100 долларовой купюры - 10 центов.
  
  А номинал ее 100 долларов.
  
  Можно в России эти бумажки поменять на что хотите.
  
  Так вот те, кто получает сеньорадж, и ведут самый крутой бизнес на земном шаре.
  
  Все эти наркотики, оружие, прочее..., это вообще рядом не лежало с этим бизнесом. С бизнесом, который ведется через эмиссию средств платежа.
  
  Кто-то за эту бумажку бьется, а кто-то ее напечатал и все, уже стал богатым.
  
   В реалии экономической жизни страны у нас утрачены схемы общественно полезного управления, их просто не существует в природе.
  
   В свое время Аристотель разделил экономику на два класса.
  
  Экономика - это наука как сделать народ богатым.
  
  И хрематистика, от слова "хремо" - богатство, как отдельному предпринимателю или отдельной корпорации набить свой собственный карман.
  
  Что такое бизнес: "Бизнес это искусство вынимать деньги из кармана окружающих не прибегая к насилию". Макс Амстердам.
  
  Повторюсь: "Законным путем, не прибегая к насилию". Вот именно этому и учит наука, которую мы ошибочно называем экономика.
  
  Все абсолютно учебники, все абсолютно теории, учат, как отдельной корпорации набить свой собственный карман. Но что при этом тысячи людей будут брошены в нищету, то это вообще не входит в поле рассмотрения этой науки.
  
  
  
  Теперь давайте поясним, что такое ФРС.
  
  ФРС это Федеральная Резервная Система США, которая к государству никаким образом не относится. В реалиях это просто частный банк, который имеет право эмиссии. То есть имеет право печатать деньги (сколько захочет).
  
   Взгляд на исторический процесс определяется в первую очередь тем, в каком диапазоне времени способно существовать историческое мышление. Если историк смотрит на фрагмент истории глазами в десятки лет, то он ничего, кроме оперативной текучки, не увидит и смысла и подлинных причин исторических событий не поймёт. Но если временной диапазон взгляда на историю расширяется, то и картина видится совсем другая.
  
   Значительно прояснят понимание исторические события по захвату Америки:
  
  Во время революционной войны, при рождении Американского государства проявились существенные разногласия между ведущими американскими политиками. Предметом разногласий был вопрос: следует ли американскому правительству учреждать Центральный Банк (ЦБ) и может ли он быть частным. Джефферсон выступал 'против' такого банка, Гамильтон - 'за'. Джефферсон утверждал: 'Если американский народ когда-либо позволит частным банкам контролировать эмиссию долларов, то сначала посредством инфляции, а потом - дефляции, банки и корпорации, которые вырастут вокруг такого Центрального Банка, будут отнимать у людей собственность до тех пор, пока их дети не проснуться бездомными на земле, которую завоевали их отцы'.
  
  Гамильтон предложил США создать Центральный Банк США как частный банк с правом эмиссии долларов, то есть с правом создавать деньги из ничего, из воздуха, и после эти же деньги ссужать правительству под проценты. Гамильтон обосновывал своё предложение тем, что: 'Все общество делится на избранных и массу. Первые богаты и хорошего происхождения, все остальные не могут грамотно распоряжаться своими собственными деньгами. Поэтому вопрос управления деньгами лучше отдать богатым'.
  
  К несчастью для США президент США Вашингтон в 1788 г. назначил Гамильтона министром финансов. Спустя 3 года правительство США для своего первого национального банка, названного Первым Банком США, утвердило устав сроком на 25 лет. В 1811 г. при президенте Джеймсе Монро устав потерял силу.
  
  В 1812 г. Англия развязала войну против США. Под давлением финансовой олигархии и проблем с финансированием войны в 1816 г. был учрежден Второй Банк США с действием его устава на следующие 25 лет. Этому банку была предоставлена возможность провести эмиссию (то есть напечатать деньги из воздуха) в размере 60 миллионов долларов и дать эти воздушные доллары в долг правительству. Тем самым хозяева Второго Банка США фактически украли у правительства США и американского народа эти огромные деньги.
  
  В 1816 г. Томас Джефферсон в письме к Джону Тейлору сделал ещё одну попытку предостеречь американский народ: 'Я считаю, что банковские учреждения более опасны для наших свобод, нежели постоянные армии. Они уже создали денежную аристократию, которая ни во что не ставит правительство. Следует отобрать у банков полномочия на эмиссию и вернуть их правительству, которому они принадлежат по праву'.
  
  Однако Второй банк продолжал свою инфляционную политику, что послужило одной из главных причин депрессии 1819 г., во время которой Второй банк полностью изменил свою политику на противоположную, сужая активность и вызывая банкротства. Этот цикл инфляции - дефляции позволил финансовой олигархии скупить за бесценок большие объемы собственности разорившихся фирм.
  
  Выборы президента США 1832 г. были ключевыми для Второго банка. В период правления нового президента устав банка должен был быть возобновлен.
  
  В 1837 г., через год после истечения срока устава Второго Банка, семья Ротшильдов послала одного из своих представителей в США. Август Белмонт приехал во время паники 1837 г., и активно занимался финансовыми махинациями. Его успех и его связи скоро привели его в Белый дом, где он стал финансовым советником при президенте.
  
  В 1854 г. Джордж Бакли создал тайную организацию 'Рыцари Золотого Круга'.
  
  Такой же выдающейся фигурой в истории гражданской войны был Морган, ставший позднее одним из самых богатых и влиятельных банкиров и предпринимателей. В 1856 г. Морган приехал в Европу для обучения в Геттингентском университете в Германии. Там он познакомился с Карлом Марксом, который активно занимался пропагандой коммунизма.
  
  В 1857 г. в Лондоне произошла встреча лидеров интернациональной финансовой олигархии, на которой было принято решение о развязывании Гражданской войны в США путем стравливания Севера и Юга. Вначале им надо было бы придумать и раздуть причину конфликта. Идеальным поводом был вопрос о рабстве. 'Рыцарям Золотого Круга' было поручено содействие в отделении южных штатов США, откол от федерального правительства и создание из южных штатов конфедерации.
  
  Будущий президент Линкольн начал понимать развертывающиеся события во время своей президентской кампании 1860 г. Он прекрасно понимал, что причиной войны является не вопрос о рабстве, а стремление определенных сил расколоть Союз. Линкольн писал: 'Если бы я мог спасти Союз, не освобождая ни одного раба, я бы сделал это'.
  
  После ухода со сцены Второго Банка США в качестве банковской системы выступали банки штатов, которые эмитировали деньги, полностью обеспеченные золотом.
  
  В результате закулисной деятельности в 1861 г. в США началась гражданская война.
  
  Конгрессу был предъявлен ультиматум о том, что рабство должно быть санкционировано законом на всей территории США и на вновь осваиваемых территориях. В противном случае южане грозили выходом из состава федерации. После того как их ультиматум был отвергнут, 11 южных штатов создали собственный конфедеративный союз, приняли собственную Конституцию, избрали своего президента (Джефферсона Дэвиса) и определили свою столицу (г. Ричмонд). Знаменательно, что на принятом флаге Конфедерации было не 11, а 13 звёзд, образующих 6-ти конечную звезду Давида, тайный каббалистический символ. (Впоследствии, для успокоения общественного мнения, стали говорить, что объединились 13 штатов). Число 13 имеет особое значение для франкмасонов.
  
   4 июля 1776 г. Континентальный конгресс назначил комитет из 3 человек (Бенджамина Франклина, Томаса Джефферсона и Джона Адамса) для разработки печати США. Разработанная этой несвятой троицей печать, в особенности её оборотная сторона, скрывает масонские символы и тайны. Основной темой рисунка, находящегося на оборотной стороне печати, является египетская пирамида. Не правда ли, интересно, как это египетская пирамида попала в США? Эта пирамида показывает истинных хозяев масонов - потомков оккультных жрецов. Позже эта же пирамида появится на символе денег США - купюре в 1 $.
  
  В 1930 г. по инициативе тогдашнего вице-президента, известного масона Генри Уоллеса, был введен новый рисунок однодолларовой купюры - символа денег и финансовой мощи США. На обороте доллара появилась египетская пирамида с возвышающимся над ней треугольником всевидящего ока Люцифера-сатаны.
  
  Повсюду доминирует мистическое масонское сатанинское число - 13. 13 ступеней пирамиды, американский орел держит щит с 13 полосами, в правой лапе - символ масонства - ветку акации с 13 листьями и 13 цветами, в левой - символ войны - пучок из 13 стрел. Над орлом царит шестиконечная звезда Давида из 13 масонских пентаграмм (пятиконечных звёзд) одновременно символизирующих и 13 христианских 'праведников' (12 апостолов, и 13й Иисус).
  
  Внизу пирамиды приведен ключевой лозунг 'NOVUS ORDO SECLORUM' (Новый всемирный порядок). Этот лозунг однозначно показывает, на что стали претендовать новые хозяева США. Им американского государства мало. Их интересует порядок не в США, а во всемирной империи. Под их эгидой и под гегемонией доллара. Очень полезно показывать эту надпись на долларе людям, которые всё время утверждают, что претензии на мировое господство - это всё плоды больного воображения патриотов и антисемитов. Вся эта композиция старинных масонских символов была разработана по заданию Ротшильда, первый набросок сделал ещё Адам Вайсхаупт. Но сама символика восходит ещё ко времени Древнего Египта.
  
  Сегодня свои претензии на мировую гегемонию масонская олигархия управляющая США не скрывает. О них очень открыто и цинично написано, хотя бы у Бжезинского.
  
   Линкольн предостерегал американский народ относительно финансовой олигархии, которую он называл 'властью денег'. Он писал: 'Власть денег грабит страну в мирное время и устраивает заговоры в тяжелые времена. Она более деспотична, нежели монархия, более высокомерна, нежели самодержавие, и более себялюбива, нежели бюрократия. Я предвижу наступление кризиса в ближайшем будущем, который заставляет меня трепетать за безопасность моей страны. Корпорации вступили на престол, грядет эра коррупции, и власть денег в стране будет стремиться продлить своё господство, воздействуя на предрассудки народа до тех пор, пока богатство не соберется в руках немногих и республика не погибнет'.
  
  Доктор Кэрролл Квигли в своей книге 'Трагедия и надежда' описывает цели высшей финансовой олигархии: 'Силы финансовой олигархии имеют далеко идущую цель, большую, чем создание мировой системы финансового управления в частных руках, способную господствовать над политической системой любой страны и мировым хозяйством в целом. Система должна управляться центральными банками мира в феодальном стиле, действующими сообща, согласно тайным соглашениям, достигаемым во время частных личных встреч и совещаний'.
  
  Через создание банковской паники и, следовательно, экономического хаоса масонская олигархия стремилась повлиять на американский народ и правительство и принудить к созданию постоянного Центрального Банка (ЦБ), через который олигархия будет полностью контролировать всю власть в стране без всякого правительства.
  
  Специфика банковского бизнеса такова, что банковская паника способна мгновенно разрушить абсолютно любой банк вне зависимости от того, хорошо банк работает или плохо. Суть в том, что привлеченные от населения денежные средства банк размещает для выдачи краткосрочных и долгосрочных кредитов кому-то и инвестиций куда-то. Только малая часть денег населения остается в банке для обеспечения текущей ликвидности. Поэтому любая отрицательная информация, если она хорошо организована, способна завалить любой банк. Как только такая информация 'грамотно' доводится до сведения населения и население в массовом порядке бежит вытаскивать свои деньги, банк становится неплатежеспособным, так как ни один банк не может выдержать массированное снятие депозитов.
  
  Банкротство банка сразу вызывает 'эффект домино'. То есть за этим банкротством начинается цепочка банкротств тех организаций, которые с этим банком связаны.
  
  Одним из операторов этих процессов стал Дж. П. Морган, чей отец являлся агентом Ротшильда, а сам он был родственником Гамильтона. В 1869 г. Морган в Лондоне создаёт Северную компанию по ценным бумагам, как представителя компании Ротшильда в США.
  
  Первая серьезная паника была создана в 1893 г. Ключевую роль в этой панике сыграла Северная компания. В 1900 г. администрация президента Уильяма Мак-Кинли возбудила иск против Северной компании. Через определенное время президент Мак-Кинли был убит. Президентом США стал ставленник олигархии Теодор Рузвельт, и судебное дело против Северной компании прекратилось.
  
  В 1907 г. Морган организовал банковскую панику с дискредитации банка Никербокера. Одной из целей было уничтожение конкурирующих банков, не входящих в сферу влияния Моргана. Одновременно через СМИ началась массовая кампания по пропаганде необходимости ЦБ в стране.
  
  Президент Вильсон поручил решить проблему устойчивости банковской системы тому самому человеку, который и создавал эту проблему неустойчивости - Моргану. В Национальную комиссию по денежному обращению для подготовки закона о банковской и денежной реформе был назначен сенатор масон, родственник Рокфеллера - Нельсон Алдрич.
  
  Заговорщики сразу определились, что нельзя использовать название Центральный Банк, как скомпрометированное в глазах американцев. Они стали готовить законы о ЦБ под названием Федеральная Резервная Система (ФРС).
  
  В 1913 г. вступил в силу закон о Федеральной Резервной Системе США. Федеральным в этой системе было только название. Система не была государственной, это был частный еврейский банк, высший банк над всеми другими банками США. Еврейская олигархия захватила власть в США без войн и революций.
  
  В задачи ФРС входило обеспечение устойчивости доллара и финансовой системы в целом. Еврейская олигархия прекрасно показала эту 'устойчивость'.
  
  Имея права по эмиссии доллара, ФРС могла по своему усмотрению вызывать инфляцию и дефляцию с целью перераспределения власти, собственности и денег. Рост объёма денежной массы в несколько раз опережал рост объёма производства товаров, работ и услуг. Реальная стоимость одного доллара 1978 г. составляла всего лишь 12 центов доллара 1913 г.
  
  В январе 1968 г. количество долларов составляло 351 миллиард. В феврале 1980 г. - 976 миллиардов. По существу количество денег удваивается каждые 10 лет. Об обеспеченности доллара золотом все давно забыли.
  
  ФРС способна создавать экономические циклы путем увеличения и уменьшения количества денег и кредита.
  
  В избирательной кампании 1912 г. 26-й президент США Теодор Рузвельт сказал: 'Позади видимого правительства на троне сидит невидимое правительство, которое ни в малейшей степени не доверяет народу и не несет никакой ответственности. Уничтожение этого невидимого правительства, разрушение безбожной связи между коррумпированными дельцами и коррумпированными политиками - вот в чем задача государственного деятеля'.
  
  В 1920 г. ФРС устроила так называемую панику 1920 года. В результате этого кризиса еврейская олигархия прибрала к рукам и огромные количества фермерской земли, и множество разорившихся нееврейских частных банков. В результате паники 1920 г. в США разорились 5400 банков, которые были вынуждены продать свои активы евреям по бросовым ценам.
  
  Одной из основных небанковских мишеней этого кризиса был автомобильный промышленник Генри Форд. Форд прекрасно понимал суть еврейских игр и уже начал активную кампанию против них.
  
  В 1918 г. Форд приобрел газету 'Дирборн индепендент', в которой начал разоблачать еврейские игры. В частности, он приводил множество доказательств целенаправленной подрывной деятельности еврейской финансовой олигархии в развязывании Первой мировой войны.
  
  На Форда евреи вели яростную атаку по всем фронтам. И в первую очередь стремились его разорить. Но Форд, хотя и с потерями, всё же выдержал кризис 1920 г.
  
  Успех кризиса 1920 г. вдохновил еврейскую олигархию. Они стали планировать ещё один великий кризис - крах 1929 г.
  
  Первым шагом была массированная эмиссия долларов. С уровня 31,7 миллиарда долларов в 1921 г. они дошли до уровня 45,7 миллиарда долларов в 1929 г. Увеличение составило около 144 %.
  
  После организованного биржевого краха 1929 г. в США разразился экономический кризис невиданной силы.
  
  Одним из очевидцев биржевого краха был Уинстон Черчилль, которого Бернард Барух привел на фондовую биржу 24 октября 1929 г. с целью продемонстрировать еврейское финансовое могущество. Вспомните, какого числа началась революция 1917 г. в России? Эти совпадения мистических дат ни о чем Вам не говорят? Помните, как Ленин говорил о сроках революции: 'Вчера было рано, завтра будет поздно. Сегодня', (именно на эту дату приходится мистический каббалистический праздник Сукки (суккот), под который евреи подстраивают значительные мировые потрясения, т.к. у них считается, что именно в это время их бог будет успешнее покровительствовать разрушению).
  
  Рынок ценных бумаг США развалился, но ведь кто-то скупил эти обесцененные акции. Кто же это? Во всех официальных историях этого кризиса идет масса разговоров о продаже акций, но ни слова не говорится о том, кому же они были проданы.
  
  А скрываемая суть очень проста. После кризиса 1929 г. распределение собственности и денег изменилось резким образом в пользу еврейской олигархии. Около 16 000 банков США разорились. 100 банков (менее 1%) стали контролировать более 50 % банковских активов США. 14 крупных банков стали владеть 25 % депозитов страны. Вот вам и кризис. Кому-то горе, кому-то баснословные барыши.
  
  После того как кризис 1929 г. миновал, конгрессмен МакФэдден заявил: 'Это было тщательно подготовленное событие. Интернациональные банкиры создали условия отчаяния, с тем чтобы стать правителями всех нас. Денежные и кредитные ресурсы США отныне полностью контролируются финансовыми группами Дж. П. Моргана (Первый Национальный банк) и Куна & Леба (Национальный Сити банк)'.
  
  23 мая 1933 г. МакФэдден выдвинул обвинения против ФРС, вызвавшей биржевой крах 1929 г. Среди прочих обвинений были и такие: 'Я обвиняю их в присвоении более 80 миллиардов долларов'.
  
  На МакФэддена евреи организовали охоту. Два раза наемные убийцы пытались застрелить его, но оба раза неудачно. Впоследствии его отравили на банкете.
  
   В дальнейшем еврейская олигархия с помощью эмиссии доллара и других финансовых игр и махинаций полностью закабалила американское государство. Государство США имеет сейчас совершенно астрономический долг. Но когда в СМИ об этом говорится, то совершенно замалчивается вопрос, а кому это государство должно? Ведь оно должно кому-то. Кому? Еврейской финансовой олигархии - истинному хозяину сегодняшней Америки.
  
  В 1982 г. правительство США было должно ФРС (еврейской финансовой мафии) 1 070 241 000 000 $. За этот долг американские налогоплательщики заплатили евреям 115 млрд. $ только за один год.
  
  В 1992 г. государственный долг составил уже 5 000 000 000 000 плюс проценты. Соответственно выросли налоги. В то время как расходы ФРС сводятся к покупке типографской краски и оплате труда печатников долларов. Такой беспредельной наглостью люди обладать не могут.
  
  Для нас история США чрезвычайно поучительна, так как после 'перестройки' в СССР начались финансовые еврейские игры, полностью аналогичные американским. Ничего нового евреи не придумывают. Методы всё те же, многократно опробованные. Финансовые пирамиды, банковская паника, ведущая к перераспределению капитала и т.д. Эти методы надо просто знать.
  
   Сегодня США - страна победившего сионизма. И что же? Более 20% американцев - психически неполноценные люди. Более 15% американцев - хронические наркоманы. США - страна невиданного разгула преступности и наркомании. Борьба с наркоманией - не более чем мелкая возня, так как хозяевами наркобизнеса является правящая еврейская мафия. Более 30% американцев стали гомосексуалистами, и процесс содомии нарастает. По данным социологических исследований, 80% американцев не имеют собственного мнения и повторяют точку зрения своих кукловодов. Около 40% американцев нигде не работают, презирают всякий труд и ведут паразитический образ жизни.
  
  Американцы в основной своей массе - народ удивительно одномерный. Их интересуют только деньги, вещи, машины и секс. Более 60% американцев вообще не читают книг, а если и читают, то преимущественно детективы и порнографию. Большинство их всё свободное время проводит у телевизора, где смотрят детективы и развлекательные, удивительно пошлые и бессодержательные передачи.
  
  В культурном смысле это, пожалуй, самый неинтересный народ в мире.
  
  То же самое стремятся сделать и с нашим народом.
  
  Сегодняшнее состояние: социальной сферы, национальных и расовых отношений, развития преступности, наркомании, гомосексуализма и лесбиянства, образования, культуры, биологического здоровья населения - предкризисное и ухудшается быстрыми темпами.
  
  Главный товар Америки, на котором она больше всего 'зарабатывает', это не техника и машины, а бумажные доллары, которыми они наводнили весь мир. У США незавидное будущее. В ближайшие годы они испытают такой экономический кризис, что кризис 1929 г. покажется им раем. Сегодня эмиссия долларов достигла немыслимой и критической величины. Американская финансовая система - это невиданная еврейская афера, покруче российских ГКО. Скоро доллар будут опускать. Пирамида долларов рухнет. При всём желании плавно опустить доллар не удастся.
  
  Для того чтобы скрыть свои еврейские финансовые игры и найти псевдопричину падения доллара, эти стратеги планируют новую войну. Война всё спишет и будет псевдопричиной всех бед. В качестве противника для США выбран исламский мир, напряженность с которым искусственно накаляется. Война с исламским миром - один из основных их сценариев развития. Но надо не забывать, что они никогда не 'кладут яйца в одну корзину' и всегда имеют как минимум 2-3 основных варианта развития процессов.
  
  
  
  На самом деле управление государством осуществляется вовсе не в тех сферах о которых нам говорят со страниц газет, телерадиопрограммах, нет. Для чего организовывались мировые войны и кем они организовывались?
  
  Для продвижение доллара.
  
  Хронология историческая такая.
  
  1913 год. Федеральная Резервная Система США, которая эмитирует доллар, а это частная корпорация, утверждается как частная корпорация.
  
  В то время доминирует английский фунт стерлингов, это единственная общепризнанная валюта в мире. Начинается первая мировая война. На территории воюющих стран валюты проваливаются, доллар приподнимается и он начинает на равных конкурировать с другими валютами. Устанавливается некий такой паритет и баланс валют.
  
  Вторая мировая война.
  
  На территории всех воюющих держав, валюты воюющих держав опускаются.
  
  Единственная не воюющая страна (на своей территории) Соединенные Штаты.
  
  Доллар становится ведущей мировой валютой.
  
  
  
  Это как в пчелином улье, пчелы работают работают, считают что они обеспечили себя, свое потомство, и будущее своего потомства, ведь они же хорошо работают. Но они не учитывают фактор пчеловода. То есть в концепцию управления пчел, пчеловод не входит, поэтому пчелы не понимают почему они остались голодные. Они думают, что как работают так и живут, ан нет, пчеловод вынимает рамки с медом, и у пчел уже запаса пищи остается только лишь бы "не протянуть ноги".
  
  А пчеловодов мы не различаем, мы не видим тех механизмов с помощью которых работают "пчеловоды".
  
   Никогда не поймете что происходит в мире по крупному, если не поймете кто и зачем написал тору, библию, коран, что такое буддизм, что такое индуизм. Библия - это концепция управления.
  
  Концептуальная власть которая зависла над нашей государственностью, это библейская концептуальная власть.
  
  А библия это концепция, изложенная в лексической форме.
  
  Для того чтобы понять как осуществляется надгосударственное глобальное управление, нужно в первую очередь понять для чего существуют религии, в частности этот аспект рассматривает книга "Русич, прозри!", а также другие книги серии "Славия", которые можно найти в разделе "Библиотека".
  
  
  Гарри Каспаров
  Коричневый отблеск олимпийского огня
  Олимпийскому движению пора закончить свой марафонский роман с диктаторами.
  update: 02-08-2012 (22:32)
  http://www.kasparov.ru/material.php?id=501AB7755FD7F
  Президент России Владимир Путин прибыл в Лондон в качестве гордого хозяина зимних Олимпийских игр 2014 года в Сочи. Да и во внутренней российской политике Путин взял на вооружение олимпийский девиз: со времени мартовских "выборов" судебные дела против активистов оппозиции идут быстрее, штрафы для протестующих стали выше, а получившие карт-бланш правоохранительные органы - сильнее.
  Если в Лондоне на церемонии открытия звучали Sex Pistols, то в Москве панк-группа Pussy Riot уже пять месяцев находится под арестом за 60-секундный антипутинский протест в московском храме. Три молодые женщины, у двоих из которых маленькие дети, могут остаться в тюрьме до Олимпийских игр 2020 года. Но, как показывает краткий экскурс в историю, ошибочно полагать, что такого рода репрессии противоречат олимпийским идеалам.
  23 июня я был в Манчестере на организованном местным университетом праздновании столетней годовщины Алана Тьюринга, легендарного английского математика, чья научная деятельность в 1930-40-е годы дала старт развитию компьютерной науки и теории искусственного интеллекта. На конференции в честь отца-основателя собрались великие ученые со всего мира. Мое выступление было посвящено его увлечению шахматами и вере в то, что эта игра может служить испытательной моделью для тестирования искусственного разума.
  В тот день улицы Манчестера были заполнены толпами ликующих людей, но собрались они не в память о человеке, который сумел взломать шифр нацистской "Энигмы" и тем самым спас огромное множество жизней. 23 июня в Манчестер прибыл олимпийский огонь, что и вызвало взрыв энтузиазма у местных жителей. Олимпийский огонь действительно стал неотъемлемой традицией, но ее происхождение незаслуженно забыто, как и многое другое в истории современных Олимпийских игр.
  Сложно понять, почему Международный олимпийский комитет решил увековечить факельную эстафету огня вместе с другими новшествами, введенными нацистской пропагандой на Берлинских играх 1936 года. О темных сторонах биографии Пьера де Кубертена, отца современного олимпийского движения, упоминают довольно редко. Французу обычно приписывается забота только о развитии спорта - в худшем случае его обвиняют в наивности, из-за которой он был очарован Адольфом Гитлером и тем, что нацисты продвигали Олимпийские игры, как никто до них. Однако барон Кубертен так же мечтал увидеть игры 1940 года в имперском Токио (утвержденное МОКом место проведения очередной Олимпиады) и 1944 года у Муссолини в Риме. Кубертен прямо заявлял, что, по его мнению, использование Игр для продвижения политического режима ничем не отличается от использования их в качестве рекламы благоприятного для туризма климата Южной Калифорнии (Лос-Анджелес принимал Игры в 1932 году).
  Американец Эвери Брендедж, влиятельный член Олимпийского комитета и будущий президент МОКа (1952-1972), был также убежденным сторонником проведения игр в нацистской Германии. В частности, он в конце 1938 года (!) пригласил в США музу Гитлера Лени Рифеншталь и устроил показ ее документального фильма "Олимпия". Показ был закрытым - Брендедж сетовал, что "практически все театры и кинокомпании принадлежат евреям".
  Мрачная тень фашистского прошлого нависала и в годы президенства (1980-2001) Хуана Антонио Самаранча. Он был преданным функционером франкистского режима, а позже послом Испании в СССР, и при избрании на пост президента МОКа в Москве заручился поддержкой стран советского блока. Коммунистический режим всегда рассматривал спорт как полезное средство пропаганды - признаться, и мне пошла на пользу убежденность кремлевских идеологов в том, что советская доминация в шахматах демонстрирует интеллектуальное превосходство Советского Союза над "загнивающим" Западом.
  Когда ныне действующий президент МОК Жак Рогге отклонил просьбу семей одиннадцати членов израильской команды, убитых во время игр 1972 года в Мюнхене, почтить их память минутой молчания в день сороковой годовщины, мюнхенские вдовы назвали это дискредитацией олимпийских идеалов. Да, это было постыдное решение, но если упомянутые идеалы действительно существуют, Олимпийские игры никогда не прошли бы в таких местах, как гитлеровская Германия или путинская Россия.
  Владимир Путин также не проявляет беспокойства по поводу идеалов. Его интересы заключаются только в демонстрации личной власти и поиске наиболее эффективных способов перемещения государственных денег в руки своего ближайшего окружения. Он хочет править как Сталин, а жить как Абрамович. Всем диктаторам нравится изображать Бога, и что в этом случае может быть лучше, чем провести зимние Олимпийские игры на летнем курорте? Изначально в сочинской заявке были запланированы беспрецедентные многомиллиардные инвестиции. По официальным данным, уже сейчас речь идет о 10 миллиардах долларов, но другие источники оценивают расходы в три раза выше заявленной суммы, что близко к стоимости помпезного пекинского шоу 2008 года. Но, с учетом грандиозной коррупции, реальные расходы на проведение игр останутся неизвестными, так как любые крупные строительные контракты и подряды раздаются приближенным Путина.
  Сочи - субтропический курорт на Черном море, рядом с которым Путин и его окружение выбрали место для строительства своих летних дворцов. Казалось бы, только местная средняя температура воздуха могла бы снять заявку Сочи на проведение зимних игр, но МОК закрыл глаза и на это, и на полное отсутствие инфраструктуры, и на загрязнение окружающей среды, и на незаконное выселение многих местных жителей. Комиссия МОК проигнорировала и тот факт, что сочинская олимпийская деревня находится всего в нескольких километрах от абхазской территории - международно признанной границы Грузии.
  Приехав в Лондон, Путин не окажется в компании своего соседа Александра Лукашенко, так как белорусскому диктатору с прошлого года запрещен въезд в Европу в связи с санкциями Евросоюза. Визовые санкции Евросоюза, принятые в 2011 году против Лукашенко и десятков белорусских чиновников, были вызваны нечестными выборами, применением насилия против участников протестов, арестами и издевательским обращением с лидерами белорусской оппозиции. Этот список преступлений до боли знаком каждому, кто следит за действиями путинского правительства в последние месяцы, поэтому двойные стандарты Евросоюза еще никогда не были настолько очевидны.
  Во вторник утром российское следствие предъявило обвинение одному из ведущих оппозиционеров Алексею Навальному, известному разоблачителю коррупции среди высших российских чиновников. Не так давно те же сфабрикованные обвинения против Навального были сняты, однако "новые улики" всплыли вдруг именно после того, как сотни тысяч российских граждан начали выходить на улицы под лозунгом: "Путин должен уйти!" Возможный арест наиболее энергичного критика режима окончательно поставит Путина в один ряд с Лукашенко.
  На спортивных аренах Лондона Путин вряд ли сможет почувствовать реакцию международного сообщества на недавние репрессии. А вот если бы вместо этого ему пришлось смотреть Игры дома, это была бы настоящая победа над олимпийским лицемерием.
  Для олимпийского движения сейчас как раз самое время вспомнить о правах человека и закончить свой марафонский роман с диктаторами.
  Авторизованный перевод статьи, опубликованной в The Times
  Гарри Каспаров
  
  
  
  
  13 декабря 2012 | 19:00
  Юрий Болдырев
  Послание президента к свежевылупившимся
  Юрий Болдырев о результирующей патриотического пафоса и циничного обмана
  
  ....Одну "обнадеживающую" новость президент нам все же сообщил. С 2013 года до целых 100 млрд.руб. из резервных фондов (а эти фонды раздуты уже до 9% от ВВП; для общей картины добавьте к ним еще примерно столько же у ЦБ - вот вам пропадающий целый второй годовой бюджет!) планируется-таки вкладывать в российские ценные бумаги, связанные с нашими инфраструктурными проектами. Поздравляю. Желательно не забыть это сравнить:
  
  а) с уже одобренными, ну, просто жизненно необходимыми расходами на переезд высших судов в Петербург - 50 млрд руб.;
  
  б) с планируемыми расходами бюджета на обслуживание разницы между 0,8% годовых, получаемых нами от хранения основных сумм резервов за океаном и 6-7% годовых, под которые Россия, имея профицитный бюджет, тем не менее, продолжает абсурдно набирать внешний долг - это уже несколько сотен миллиардов рублей в год...
  
  Но о последнем - об этом гигантском насосе, исправно продолжающем выкачивать из нашей страны соки, в послании не оказалось ни слова. Вот что значит, "правильная" Конституция, обязывающая депутатов собраться на заслушивание послания президента, но не предусматри
  
  http://svpressa.ru/society/article/61979/
  
  Кавказ как часть израильской территории
  Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  ________________________________________
  " љ Copyright Гунин Лев (leog@total.net)
  " Размещен: 14/01/2012, изменен: 03/03/2012. 253k. Статистика.
  " Статья: Политика
  " Политика
  
  
  
  
  ________________________________________
  http://samlib.ru/g/gunin_l_m/israelnakawkazie.shtml
  Лев Гунин
  КАВКАЗ КАК ЧАСТЬ ИЗРАИЛЬСКОЙ ТЕРРИТОРИИ
  Научное исследование по вопросу аннексии Южного и Северного Кавказа.
  Приводятся хорошо проверенные и достоверные, и, тем не менее, сенсационные
  и шокирующие факты и сведения. Для многих это прозвучит диссонансом - как
  несовместимое - но каждый патриот России, каждый славянин, каждый патриот
  Кавказа и каждый патриот Европы обязан изучить эту работу. От знания этого
  материала зависит наше общее будущее.
  
  СОДЕРЖАНИЕ
  
  1. Война продолжается. (Грузия - Кавказ - Россия)
  2. "А что Кавказ? Кавказ уже наш".
  3. Чтобы Кавказ стал Израилем.
  4. Чтобы Россия стала Израилем.
  5. Азербайджан: "пятая колонна" на Кавказе.
  6. Сурков: чей серый кардинал в Кремле?
  
  
  
  
  
  1. ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
  Народы России и Кавказа имеют права знать, что осетинская кампания 2008 г. продолжается, теперь уже на российской территории. Кто этот злобный и коварный враг, планомерно осуществляющий захват Северного и Южного Кавказа? Кто отторгает от России Чечню, Дагестан, Черкессию (Карачаево-), Ингушетию, и другие регионы Кавказа и Прикавказья? Кто уже фактически назначил своих губернаторов в эти области? Чья власть превысила власть Кремля?
  
  Напомню, что в августе 2008 г. "грузинские" (в действительности: израильский спецназ и его наёмники - израильские компании: филиалы Моссада Elbit Systems, Global CST, и др.) войска атаковали южноосетинский город Цхинвал (Цхинвали), и, уничтожив палатку российских миротворцев, устроили кровавую бойню, методично убивая мирное население: женщин, детей, стариков. Если бы не вмешательство российской армии - погибли бы не тысячи или десятки тысяч, а сотни тысяч мирных жителей: всё население города и округи. В результате короткой российско-грузинской войны Грузия потерпела сокрушительное поражение, потеряла множество военной техники; ей был нанесён огромный экономический урон. И без того мрачное социально-экономическое положение стало ещё беспросветней. Диктатор Саакашвили - кто пригласил израильтян и разделяет всю ответственность за их преступления в Южной Осетии, - сумел удержать власть, продолжая ориентироваться на богатую элиту, игнорируя нужды простых людей. Приведя Грузию к катастрофе, израильтяне перекинулись на другие области Кавказа: так огонь, пожирая одно (способное гореть), тут же перекидывается на другое.
  
  Несмотря на охлаждение взаимного интереса и даже частичное переориентирование Грузии на Иран (Грузия установила безвизовый режим с Тегераном, растут туристические и экономические связи), Израиль продолжает цепкой хваткой держать её за горло, одновременно вооружая её врагов и ненавистников. Так некрофил цепляется за холодное тело, из которого ушла жизнь. Всё очень просто. British Petroleum, компания, что находится где-то за пазухой клана Ротшильдов, протянула нефтяную трубу Баку- Джейран (Цейхан) - Израиль. Эта труба - от Каспийского моря до Чёрного (дальше: через Средиземноморье), а горный массив между двумя морями - и есть Грузия.
  
  В августе 2008 года я первым откликнулся на трагические события в Цхинвале , и моя оценка этих событий оказалась самой верной . Неопровержимо доказано, что против осетин и россиян выступила не армия Саакашвили, а израильская военщина, действовавшая под прикрытием грузинского Министерства Обороны. 90 процентов критиков и антагонистов в итоге согласились с тем, что Израиль действительно сыграл ключевую роль в качестве катализатора конфликта, поставщика львиной доли вооружений, спонсора и основного военного советника. Израильская разведка и генералитет (Исраэль Зив, Галь Гирш, Рони и Шломо Мило, и др.) взяли на себя руководство всей военной операцией; израильские военные специалисты тренировали, готовили грузинские отборные части; израильский спецназ был задействован в стычках, а израильские корпорации и партии полностью контролировали всю экономическую и политическую жизнь тогдашней Грузии. На высшие государственные посты в правительстве Саакашвили были поставлены израильские политики (израильские граждане кавказского происхождения (Давид Кезерашвили, Тимур Якобошвили, Гела Бешуашвили, Владимир Гургенидзе, и им подобные).
  
  Было установлено прямое авиасообщение Тбилиси с Тель-Авивом (метрополией), по важности - 3-е после Индии и США в рейтинге списка Грузинского Министерства путей воздушного сообщения.
  
  Основание государства Израиль праздновалось с такой помпой, будто это национальный праздник (12 мая 2008 года: всегрузинский форум "Израиль-Грузия: МЫ строим вместе" (организаторы: