# Мои университеты

Алла Витальевна Перевалова

Дом, который построил меня

(мемуары детства)


Детство - это Дом, в который, кажется, вспомнишь - и вернешься, а запишешь - так останешься навсегда. И я пишу, царапаясь в вечность через прошлое. Зачем-то мне это надо. Может быть, тогда жизнь нуждалась во мне больше, чем когда-либо потом. Ей было легко со мной, свободной от сомнений на тему: зачем она мне дана.

Дом - это растопленная печь; наш частный сектор был маленькой деревней в центре города, когда просыпаешься холодным утром, но не встаешь даже кончиками пальцев, натягиваешь одеяло до ресниц и дышишь носом и ртом, согревая собственный внутренний мир, а в щелочки наблюдаешь за папой, который старается не шуметь дровами и углем, но бесшумно топить не получается, и этот шум обещает тепло, потому я терплю и жду, когда подготовят среду, в которой появится желание подняться и собраться в школу.

Дом - это запах печенья на кухне, запах сладкого тепла, запах заботы. Вкусного маленького праздника.

Это деньрожденческие подарки на стуле, по которому хлопаешь рукой, едва очнувшись, но еще не открыв глаза; просто знаешь, что в твой день стул не может пустовать, это площадка, которая раз в год подтверждает сладкое к тебе отношение: год ждешь, чтобы убедиться, что о тебе помнят, а потом год после превращается сразу в год до, то есть опять ожидание сонных пальцев, пытающихся разглядеть, подобно пальцам слепца, совпадают ли сны с явью; пальцы пошуршат и успокоятся: можно спать дальше - тебя любят.

Дом - это новогодняя елка, пусть искусственная и невысокая, но если поставить на стол, то до потолка; и долгое кружение вокруг с нытьем: ну когда же, когда? - и уговоры потерпеть, и наконец уступка детскому неумению ждать: наряжай! - и церемония открытия тумбочки, потом коробки с игрушками, осмотр каждой перед расставанием, подбор удобной ветки, закрепление с чувством ответственности за игрушечную судьбу; шпиль, предназначенный елочной макушке, притягивал больше остальных разноцветностей, его хотелось надеть на свою макушку, но узкая трубка налезала лишь на палец; а потом вырезали бумажные снежинки и лепили на стекла, к которым в самую новогоднюю ночь прижимался мой нос, чтобы разглядеть Деда Мороза, в которого я верила даже после того, как разоблачила брата, ухватив его за красный нос и оторвав его вместе с бородой и усами, - уже тогда доверчивость спорила во мне с недоверием.

Дом - это мамин голос, читающий перед сном книги; запомнилась одна - поэма о Брестской крепости, запомнилась именно голосом; откопав ее среди сваленных в гараже журналов и газет, я открыла и попыталась почитать, мне хотелось повторить мамины интонации, которые отчетливо слышались, но не давались, и я останавливалась и начинала снова, пока наконец мамин голос во мне не совпал - так показалось - с моим, стало тепло, будто я вернулась в детство, когда вот-вот заснешь, и мама рядом, и папа топит печь, и обязательно наступает день рождения.


***

В детстве у меня очень активно проходил процесс познания мира. Так активно, что все зажимали уши и бежали прочь. А я ходила из угла в угол и с каким-то злорадством выкрикивала свои "почему". Брат сидел за столом и что-то учил, пытаясь меня не замечать. Но терпение лопается, как воздушный шар, слишком сильно надутый. Он вскочил, а я испугалась. Очередное "почему" застряло где-то на пол дороге и, кажется, пустилось наутек. Жаль, что я не видела, как сверкали его пятки. И почему это я не умею ходить сквозь стены, даже мизинец не лезет... По-моему, в меня сейчас что-то полетит. "Смола, репей, прилипала!" - это обо мне. Подумаешь, я так тоже умею. Старательно напрягаюсь, но фантазия не срабатывает. Тогда я бормочу так, чтобы он не услышал: "Сам дурак", - и обиженно удаляюсь. А потом мы сидим с ним под столом и едим творожный торт. Его почти забытый вкус - это мое детство: перепачканный рот и неописуемое блаженство на лице. Мне - 6, брату - 14. Мама испуганно заглядывает к нам под стол и почему-то смеется. Она не поняла: ведь мы уже далеко от земли, на космическом корабле. Я сердито задергиваю скатерть и заявляю: "Пассажиров не берем". До сих пор ума не приложу, как мы там помещались. Вот он, наш "космический корабль", - постарел, похудел, стал совсем маленький, или я выросла? Складываюсь пополам и - была не была - делаю отчаянную попытку вернуться в детство. Но, стукнувшись о крышку стола, на собственной макушке осознаю свое бессилие. Вот и детство прошло.


***

Наш переулок был похож на деревню в городе. Стоило выйти из него, и ты сразу попадал в два потока: транспорта и пешеходов. Стоило вернуться, и наступала тишина. Казалось, сейчас раздастся "му-у" или "кукареку". Все друг друга знали, все здоровались. В этом переулке я была "хулиганом". Я верховодила мальчишками по праву старшей. Ходила в шортах или брюках и презирала платья. Первая лезла на забор, чтобы обносить соседскую яблоню, соскакивать и отбегать на спасительное расстояние, когда вылетал разъяренный хозяин, и снова возвращаться и завершать начатое. Зимой играла в хоккей. Вот только драться не умела из-за врожденной нелюбви к боли, даже чужой.

Переулок упал в обморок, когда я впервые появилась в юбке. Только тут мои приятели вспомнили, что я дама. С этого дня я перестала играть в хоккей и лазать по деревьям. С этого дня главная "хулиганка" оставила переулок в покое - ушла на заслуженный отдых. Мне стало некогда. Я начала следить за собой. Мне исполнилось 11 лет.


***

Когда-то в наш город приезжал цирк шапито. Стадиона тогда не было. Вместо него - огромное зеленое поле, где устанавливали разноцветный шатер...

Мне 7 лет. Мы с мамой сидим в первом ряду и радуемся, что так близко. Я смотрю, как снимают ковер, накрывающий арену, как обнажаются опилки. Я чувствую их запах. Появляется мужчина с кнутом, раздается щелчок. И вылетают лошади. Они - на манеж, а опилки - на нас. Все, что спокойно лежало под ковром, набивается мне в рот. И я ощущаю их вкус, более противный, чем запах. И плюю. А рядом отплевывается мама. И мы уже совсем не радуемся, что сидим в первом ряду. И не думаем, что нам повезло. А лошади все скачут, и мне хочется прогнать этих беспокойных животных за кулисы, чтобы отдышаться, отряхнуться и забыть вкус опилок. Но лошади скакали целую вечность.

С тех пор никогда цирк шапито не появлялся в нашем городе. А мой язык до сих пор помнит ощущение от назойливых опилок.


***

Канатная дорога поднимала меня на Чегет. А я хотела на Эльбрус. Под ногами снег, снег, снег... Перед глазами надпись: "С кресел не прыгать". Какой дурак будет? Я опускаю голову и... Я буду! Сейчас только отстегну цепочку. Снег совсем близко: шаг навстречу - и мы вместе. Я вижу мужчину. Он сползает, нет, несется вниз по горе, лицом вперед. Мне кажется, что медленно, на самом деле для него достаточно. Он рассекает носом снег. Больно, наверное. На нем пальто, меховая шапка с разбросанными в стороны ушами. Видимо, просто поскользнулся где-то там, наверху, а может, торопится на автобус и сознательно ускорил спуск. Под мышкой у него плоский портфель. Портфель вырывается и уползает на несколько метров вперед. Из него выкатывается апельсин и обгоняет всех. Теперь они летят втроем - цепочкой. Яркие пятна на белоснежной простыне горы. Мужчина ни разу не крикнул и не попросил лыжников о помощи. Он был молчалив, как будто все шло по заранее продуманному плану.


***

В детстве я боялась темноты. Я обожала детективные романы и страшные сказки, которые мы рассказывали друг другу по вечерам, тараща глаза, подвывая и стараясь обязательно напугать. После фильма "Вий" (1967 года выпуска - Авт.) ко мне по ночам приходили вампиры, вурдалаки. Я вскрикивала и отчаянно оборонялась.

В любой темной комнате я видела современных Кощеев Бессмертных с пистолетами и ножами. Змеев Горынычей с огнеметами и цепями. Еще даже не открыв дверь, я знала, что за ней меня непременно подстерегает убийца. Я пела, читала вслух стихи, громко разговаривала с якобы идущим за мной сильным охранником. Мое воображение могло меня погубить - однажды один из бандитов непременно бы меня убил. Если бы я не выросла.


***

Первая моя любовь была любовью не моей, а ко мне. Мы учились в пятом классе. Мальчик был сыном нашей классной руководительницы. После уроков он провожал меня домой и нес портфель. Это было приятно. Когда я приходила к нему в гости, он угощал черешней, его мама сладко улыбалась, а бабушка говорила, какая я хорошая девочка. И это было приятно. Но мальчик отличался трусостью и подхалимничал перед сильными. Это мне ужасно не нравилось. Когда я заболела, а он пришел навестить и передать домашнее задание, я уговорила болезненно честную маму соврать, что плохо себя чувствую.

Однажды мы с подругой возвращались из школы домой. Мой кавалер шел за нами. Нас воспитала улица, а он был домашний ребенок. Мы знали все переулки, переходы и тупики, а он - нет. Он шел за нами, как теленок. Мы хихикали и издевались над ним. Когда он понял, что мы завели его в незнакомое место, он испугался. Стал сзади пинать нас ногами и бить портфелем. При этом сам чуть не плакал. Не выдержав, он закричал: "Как я теперь домой попаду?" Я снизошла. Мы показали ему дорогу домой - совсем близко. И он ушел. Наверняка он ненавидел меня в тот момент. А я сделала его жалким и жестоким, наверное, чтобы окончательно убедить себя, что не стоит любить такого типа. На следующий день мы не здоровались. Я лишила себя светлых воспоминаний о первой любви.


***

Все лето мы сидели на бревне. Оно было последним в переулке. Остальные распилили на дрова. Толстое, корявое, выставившее, как еж, свои сучки. Но мы не обращали внимания на эту слабую попытку защититься. Мы захватывали его штурмом: каждый боролся за самое удобное место. И сидели весь вечер. Потом ночь. Следующий вечер. Следующую ночь... Расходились, когда родители, потеряв остатки терпения и голоса, решительно направлялись с ремнями к нашему убежищу. Разбегались, вскрикивая: "Я сейчас", - с тайной надеждой, что отпустят еще на чуть-чуть. Удастся умолить слезами. А потом вынужденно ложились спать, выплакивая в подушку обиду на родителей, которые не понимают нашего счастья. Переспать бы эти часы до нового вечера. Чтобы снова оказаться на бревне. При свече, потому что фонари не горят. Мы играли в карты и лото. Здесь я научилась рисковать своей удачей ради еще большей удачи. Здесь я поняла, что значит команда и свое место в ней. Все лето меня преследовал страх лишиться места на бревне.


***

В нашем переулке были две группировки, претендующие на территорию. Одна - малышня, где я - предводитель. Другая - старшеклассницы, чье расположение меня беспокоило: я его добивалась, потому что находилась в промежуточном возрасте между малышней и старшими, словно прослойка крема между хорошо подмоченным благодаря уютному расположению нижним коржом и подсушенным от собственной открытости всем ветрам верхним. Мне хотелось постоянно крутиться возле старших, не участвуя в их жизни, так хотя бы подслушивая и подсматривая. И в то же время я боялась справедливого обвинения в предательстве со стороны малышей и свержения с поста предводителя. Первые готовы были терпеть меня лишь в роли исполнителя мелких поручений или скомороха. А последние нуждались во мне как в организаторе их переулочного существования, что было куда почетнее. Какой же он мучительный, этот переходный период, причем, в первую очередь для самого переходящего. Однажды старшие как обычно собрались вместе, чтобы придумать, чем бы себя занять (у младших тоже бывали такие паузы, но мы быстрее находили свои игрушки). Я болталась по переулку в одиночестве, без соратников. И спокойная, что не услышу ревнивые крики малышни, то есть никого не обижу своим поступком, а они не скомпрометируют меня, я как обычно в брюках и футболке подошла к девушкам, грызущим семечки. И одна из них сказала: "У тебя ширинка расстегнута". Все засмеялись. Как анекдоту, который скрасил скуку. А я знала, что ширинка расстегнута и, наверное, впервые не смутилась в их присутствии, не почувствовала приступа немедленно оказаться им чем-то полезной или еще больше рассмешить, лишь бы не прогнали. Я просто сказала: "Да, молния сломалась". И, наверное, это прозвучало так неожиданно спокойно, что девушки смутились сами и, подвинувшись, предложили: садись. Я села. Это был первый раз, когда я оказалась с ними, а не около.


***

В семь лет я совершила первую и последнюю кражу. До сих пор при воспоминании об этом мои глаза норовят куда-нибудь спрятаться.

Мальчик-сосед показывал коллекцию значков. Я доставала из коробки самый красивый и начинала рассматривать. Потом отвлекала внимание мальчика на другие значки, а этот незаметно прятала в карман. Так набрала штук пять. Они не были мне нужны. Воровала из зависти: у него есть, а у меня нет. Когда на следующий день к моим родителям пришла его мама и потребовала вернуть значки, я испугалась. Испугалась того, что люди, которыми я дорожу, - родители - изменят свое мнение обо мне в худшую сторону. Сначала я пыталась врать, увиливать и оправдываться. Потом созналась и отдала. Родители мне ничего не сказали. Но я видела, как покраснела мама, получив от меня значки. И запомнила собственное чувство стыда.


***

После дождей в конце переулка, который на самом деле был не переулком, а тупиком, разливалась большая лужа. Мы выращивали в ней лягушек. Изо дня в день, потому что высыхала лужа долго, наблюдали, как из головастиков развиваются взрослые особи. Но в тот день нам было не до лягушек. Я с соратником и зрителем в одном лице стояла через лужу напротив нашего недруга. Это у него я воровала значки. И его не пускала в нашу компанию якобы за то, что остальные считали его трусом и маменькиным сынком, а я не хотела перечить массам. И всякий раз он гулял в переулке отдельно от нас, в отдалении, а мы периодически задевали его насмешками. И в тот день я бросала в него ехидные реплики на радость единомышленнику, который смеялся и поддакивал. А противник краснел, ковырял землю палкой и делал вид, что не только не смотрит на нас, но и не слышит, что мы кричим, хотя заметно было, что он чуть не плачет, что еще немного и что-то случится. И он действительно поднялся с корточек и начал бросать в нас мелкие камни. Большинство не долетало и падало в лужу. Мы еще пуще веселились и кричали, что он даже добросить не может, такой слабак. И в этот момент в мой открытый от смеха рот влетел камень. То ли от неожиданности я сомкнула челюсти, то ли бросок оказался точным, но один из верхних зубов хрустнул и надломился. Образовалась острая кромка со скосом, будто отточенный карандаш во рту. Память о мальчике, который защищался как мог. И о моей безжалостности к нему. Зуб оставался надломленным долгие годы, пока и в нашей стране не научились реставрировать.


***

Когда у нас была машина, мы ездили по побережью Черного моря и отдыхали "дикарями". Жили в палатке, еду готовили на примусе, вели непрерывную кровавую войну с комарами и муравьями и чувствовали себя цыганской кочевой семьей.

Помню страшной силы ураган. Он начался ночью, когда мы почти спали. Колышки вырвало из земли сразу. Родители пытались удержать брезент. Меня посадили в машину. Мама дала мне тарелку холодного борща и банку свиной тушенки. Я должна была все съесть. Так в самолетах разносят еду почти всегда во время тряски, чтобы отвлечь пассажиров. Борщ пах ужасом, а тушенка - любопытством. Мне хотелось все вылить за окно. Но я сидела, оцепенев от молний и общей паники. Иногда усталое мамино лицо заглядывало ко мне, и я слышала: "Ешь". Родители сражались с палаткой. С той ночи я долго ненавидела запах свиной тушенки и цвет борща.


***

Это непередаваемое чувство замкнутого пространства, когда выглядываешь из окна и натыкаешься на стену. Взгляд каменеет и возвращается к тебе. Словно тебя посадили в колодец, чтобы проверить, видны ли из него днем звезды. И вот ты выгибаешь шею и выдвигаешь голову в окно, ложась грудью на подоконник: хоть бы краешек неба углядеть. Мечта заполняет тебя и становится целью жизни на ближайшие три минуты. "Я хочу увидеть небо", - молитва атеиста, готового поверить в бога, если сейчас перед глазами мелькнет кусочек синевы. И я вижу. Запертый в четырех углах маленький небосвод. Трудно поверить, что он бесконечен. Я научилась радоваться небу в Ленинграде. Каждый день, выглядывая в окно, я натыкалась на стену. Я устала встречаться с ней глазами. Я изучила ее очертания, цвет, трещины. Я возненавидела ее как препятствие на пути к свету. И даже мечтала взорвать. Но всякий раз, осматривая ее, я чувствовала, что не смогу без нее. Привыкла, как к родному человеку, который стал частью тебя, как этот подоконник, в который вжимаешься, когда хочешь увидеть небо, чтобы убедиться: оно все еще с тобой...


***

...Как детство, которое все еще во мне. И кажется, что, старея, я на самом деле возвращаюсь в Детство - в Дом, из которого на несколько десятилетий отлучилась, а теперь безропотно иду на неслышимый родительский зов: "Пора спать". Пора.


1986 г.


Потерявшиеся


Деменция (букв. перевод с латинского: dementia - "безумие") - приобретенное слабоумие, состояние, при котором возникают нарушения в когнитивной (познавательной) сфере: забывчивость, утрата знаний и навыков, которыми человек владел прежде, сложности в приобретении новых. Такого диагноза не существует. Это расстройство, которое может встречаться при различных заболеваниях.


Мама боялась онкологии, а не слабоумия. Может, потому, что, по ее рассказам, мой дедушка, ее отец, умер от рака. Папа вернулся с Великой Отечественной живым благодаря ранению и добрался до старости, не подозревая, что там его подстерегает не менее страшный враг, чем тот, с которым он сражался в юности. Мы можем готовиться к одному, а умереть от другого и по-другому.


Когда приближаешься к 50, начинаешь то и дело приговаривать, особенно имея опыт наблюдений за болевшими родственниками или болеющих в своем окружении: если настигнет деменция, убейте меня, - обращаясь к близким и друзьям: можно подушкой накрыть, и в преступлении не обвинят. Это как завещание в устной форме, только не о том, чтобы закопать или кремировать после смерти, а помочь уйти из жизни, когда радости эта жизнь уже не доставляет.

Эвтаназия (практика прекращения жизни человека, страдающего неизлечимым заболеванием) в нашей стране запрещена, хотя в подобных ситуациях, я считаю, она жизненно необходима в первую очередь для близких заболевшего, чтобы спасти их рассудок от затягивания в черноту. И прервать мучения человека, который превращается в не человека. Конечно, понимаю, что "убейте меня" легко сказать, особенно в здравости, когда думаешь, что угроза далеко и не факт, что тебя коснется. И трудно представить себя на месте того, кто согласится выполнить эту мою просьбу, адресованную в будущее. Тем более, что никто не подтвердил такого согласия. Все воспринимают слова о подушке, как отчаяние в ироничной форме. Только ужас в том, что это единственный выход.

Маме после смерти поставили диагноз ишемическая болезнь сердца, хотя оно у нее было здоровым. Такой диагноз ставят старикам, когда не хотят разбираться, то есть практически всегда. Ирония судьбы в том, что мама долгие годы считала сердце больным, периодически хватаясь то за грудь, то за валидол с корвалолом, но, подросшая, я уже догадывалась, что маме стоило бы проверить позвоночник - боль отдается оттуда. Только в те времена к спине относились не так трепетно, как к сердцу, ее вообще не считали заслуживающей внимания. Поэтому мама просила терапевта направить ее на кардиограмму, а не на массаж.


Деменция обрушилась на нее внезапно, но не сразу всей мощью, есть подозрение, что она перенесла на ногах инсульт, после которого случились перебои с памятью. А инсульт спровоцировала авария, когда мама, перебегая дорогу в месте, где не было перехода, попала под машину. Она упала, ей диагностировали перелом ноги, после чего пришлось полежать в гипсе, который она пыталась досрочно самостоятельно снять. Он ей мешал перемещаться, выполнять привычную работу, да просто доставлял дискомфорт. В итоге она-таки умудрилась от него освободиться раньше положенного, из-за чего кости срослись неверно и потом это место ныло и болело много лет.

После аварии мы с мамой сидели над фотоальбомами и рассматривали снимки, чтобы опознавать изображенных на них родственников. Счастье, что до этого в детстве она по многу раз разбирала со мной фотографии - ей нравилось вспоминать и посвящать меня, ей нравился мой интерес. Тогда я тыкала пальцем: это кто? Теперь она указывала - и я могла ответить.

Через какое-то время показалось, что наступило улучшение. А потом, как цунами накрыло, смывая все надежды, или землетрясение произошло - началось стремительное обрушение стен. Мама стала путаться в событиях, забывать, что, кто, где, когда, ее фразы становились все более рваными и бессвязными, она повторяла одно и то же, будто забывала, что уже говорила это, спрашивала об этом, получала ответ. В ее гаснущем сознании всплывали те заботы, те вопросы, на которых она особенно часто фиксировалась в последние годы. И прорывались оценки, которые она держала в голове, не высказывая. Мама стала материться, чего я никогда от нее не слышала, а тут одно ругательство за другим, будто прорвало плотину из тормозов, которые препятствовали так выражаться раньше. Тогда она себя контролировала, теперь перестала, потому что контролирующие центры в голове сдали свои позиции.


Человек отпускает себя, распускает, как свитер превращается в клубок шерсти, совершая обратный процесс. Мама долгие годы занималась вязанием спицами и иногда крючком, одевая меня, немного себя - из остатков шерсти, пущенной на меня. Последняя вещь, за которую она взялась уже, видимо, в начальной стадии болезни, так и осталась недовязанной. Мама стала забывать счет петлям, в итоге нитки запутывались и будущий свитер превращался в несуразицу, отчего она паниковала, расстраивалась, но упорно возвращалась к нему, так как не привыкла бросать что-то незавершенным. Эти спицы с нанизанными на них частями нереализованной вещи, до сих пор лежат у меня в шкафу. Некому завершить. Да и не хочется отдавать в другие руки.


Позже мама перестала узнавать меня и других членов семьи. Ей все время хотелось вырваться из дома в какое-то другое место, хотя она понятия не имела, где оно находится, и терялась, едва выйдя за порог. То есть сначала как будто могла иметь цель, но в процессе выхода к ней, забывала, куда надо двигаться. И шла неведомо куда. Ощущение потерянности, видимо, становилось все невыносимее для нее и приводило к выводу, что ей больше не хочется здесь быть. Не в данном конкретном месте, а в данной ипостаси, в жизни, на этом свете, где больше ничего не радует, ничто не держит, потому что все не знакомое, чужое. И, наверное, она думала, что, вырвавшись из этого пространства, она сумеет найти то, где все родное, где она опознает окружающих и себя.

Она часто твердила, что хочет умереть. Сидела, раскачиваясь, часами и приговаривала: хочу умереть, хочу умереть. Только, наверное, не знала, как, что для этого сделать, к кому обратиться, что предпринять самой. Она и на пути к смерти потерялась.


Так получилось, что вскоре после того, как мама заболела, папа упал на улице, торопясь в магазин и не оценив должным образом высоту бордюра. Он не сломал шейку бедра, но трещина в этом месте образовалась, из-за чего сначала долго лежал, потом начал вставать и перемещаться с помощью стула на колесиках, который соорудил сам.

Мамино слабоумие он выносил с трудом, опасался оставаться один на один, требовал, чтобы ее куда-нибудь убрали. В основном из-за этого и поднялся с кровати, чтобы не быть беспомощным и зависимым от этой странной женщины, в которой явно перестал узнавать свою жену. Зато всколыхнул в памяти все подозрения, ревности, обиды, нафантазированные в последние совместные годы и совершенно беспочвенные. Ну хотелось ему, наверное, для эмоциональной встряски самого себя что-то такое воображать, ради чего-то такого ерепениться, хотя маму это сильно угнетало и обижало. Папа боялся, что мама, то есть эта незнакомая ему женщина, его отравит. Такую вот угрозу сам себе придумал, но, похоже, именно она простимулировала его держаться в тонусе, не раскисать, пока деменция постепенно не захватила и его мозг.

Он тоже начал заговариваться, отгораживаться от всех, особенно от мамы, с которой вынужден был делить пространство, какими-то баррикадами из веревок и мебели вокруг своей кровати. Чтобы никто не пробрался незаметно, хотя, когда папа засыпал, можно было громко кричать и стучать, он не проснулся бы. Зато у него появились заботы: утром расплетать и растаскивать ограждения, вечером восстанавливать. Он и раньше готовил себе сам, потому что придерживался диеты, прописанной врачом из-за гастрита, грозящего в любой момент перейти в язву. А тут особенно тщательно следил, чтобы мама не приближалась к его посуде, плите, на которой варилось что-то для него, тем более, к готовой пище.

Мама относилась к "этому мужику", как она стала его называть, неприязненно, даже зло, и тоже требовала, чтобы он убрался отсюда. Из-за этого между ними чуть ли не ежедневно возникали перепалки, которые стихали, когда они расходились по разным комнатам, как боксеры по углам ринга, и на время забывали о существовании друг друга. Обиды, которые могли скопиться за годы невысказанности, в состоянии деменции высвобождаются из мозга, как вода вытекает в дырки прохудившегося ведра.


Как недавно написала мне Люда, жена моего брата: "Шурке памятник поставить надо за эти 10 лет. Он сразу стал седой". Это так. Саша спас меня от необходимости вернуться в родной город и сидеть с родителями, потому что они с Людой перебрались туда заранее, понимая, что когда-нибудь родители утратят самостоятельность и за ними придется ухаживать. Он продлил жизнь маме с папой, во всяком случае заботился о них, как умел, а спустя пару лет наловчился так, как ни одна сиделка не справилась бы.

Когда несчастье случилось с мамой, мы с братом, совершенно не готовые к такой ситуации, сели за стол друг напротив друга и стали рассуждать, как быть, что делать. Перевозить ли маму в дом престарелых или как бы по-другому это ни называлось, или оставить дома? Помню, что в первый такой разговор я возражала против перемещения ее куда-либо. Не знаю, чем руководствовалась, может, просто не хотела полагаться на чужих людей в чужом месте, не верила, что там может быть не хуже, чем дома. А через пару лет, наезжая к родителям и проводя с ними по месяцу в году, я поняла, какой груз возложила на брата, и сама предложила: давай найдем клинику или что-то в этом роде. Но уже он твердо сказал нет, почитав про это заболевание и уяснив, что перемещать больного в инородную для него среду - это ускорить его уход из жизни, просто-таки добить его.

Про сиделку мы тоже думали. И прибегали к услугам, кажется, двух, но ненадолго. Сиделку лучше искать раньше, чем человек перестанет воспринимать реальность. Чтобы он привык к ней, то есть при первых симптомах, которые чрезвычайно трудно уловить. Иначе постороннее создание станет раздражающим объектом, будет восприниматься инородно и агрессивно. У моих родителей первая же женщина, которую мы наняли, сразу вызвала не просто подозрения в воровстве и даже намерении убить их, но и прямые обвинения в том, что какие-то вещи по ее вине уже пропали. То же ожидало и вторую сиделку.

Опять-таки нужно предпринять неимоверные усилия, чтобы найти человека, который действительно будет ухаживать, относиться по-человечески, а не приходить и как можно быстрее уходить из душной атмосферы сумасшествия.

Люда, жена брата, тоже достойна памятника за то, что выдержала десять лет его заботы о родителях. А потом и сама не избежала участи "сиделки", правда, к счастью, всего полгода с мамой: "Сначала в клинике 1-2 месяца - мама ожила и пришла в себя, но как только привезли домой, через месяц все, как отрубило. Лекарства уже не помогли. Она сразу превратилась в овощ. Мне врач говорила, что деменция - это очень зыбко, сегодня она нормальная, завтра - ушла в себя, прогнозов нет, лечить не умеют, лекарства не выдумали еще".


Наблюдая за родителями, я невольно подмечала особенности человеческой природы в экстремальной ситуации потери себя как члена общества.

У не моющегося человека пахнет не тело, а одежда, впитывающая его выделения, поэтому, когда невозможно уговорить помыться, нужно попробовать уговорить переодеться. Хотя скоро и это становится нереальным, то есть сначала процесс помывки вызывает крики, сопротивление руками и ногами, а потом и попытки переодеть завершаются на стадии подхода к снятию грязной одежды. Мама принималась плакать и причитать: что вам от меня надо, зачем вы так со мной? - едва я к ней прикасалась, отчего я чувствовала себя насильницей и сволочью, измывающейся над ребенком. В деменции отпадает необходимость в смене одежды.

Человек начинает чавкать во время еды, потому что ест, не сжимая плотно губы, как нас учат по якобы правилам приличия. И наблюдая за этим, понимаешь, что так, действительно, естественнее и вкуснее, правда, менее приятно, наверное, для окружающих, которых человек уже не просто не воспринимает, а даже не замечает. Человеку в таком состоянии все равно, что думают о нем находящиеся рядом. Потому что он о них не думает. Он вообще не думает.

Практически все, что в нас закладывают в течение жизни, отметается за ненужностью. Речь не о логарифмах или законах физики, а об элементарных навыках, которым нас с детства обучают, например, пользоваться столовыми приборами. Человек ест руками и не испытывает дискомфорта. Посудой не пользуется, вынимает пищу прямо из той тары, в которой она лежит готовая к употреблению, неважно, что холодная - о разогреве не вспоминается. И без умывания обходится, не говоря уже о мытье всего тела. И стрижка волос не требуется, даже их расчесывание ни к чему, поэтому на голове образуются колтуны, которые нереально расплести, только срезать.

Ночь путается с днем, так как эти определения вообще отпадают, их нет, как и часов, нужды в определении времени. Человек ничем не занят, ему не надо выстраивать свой график, распределять заботы. Вокруг него для него пустота, как в нем самом - вакуум.

Вот когда открывается, что все эти навыки, которые по уверениям учителей, делают человека человеком, нужны только для того, чтобы нравиться окружающим и соответствовать общепринятому профилю. Кем выработанному, когда, зачем, мы ведь давно не задаемся такими вопросами. А человек в деменции отбрасывает все эти, оказывается, весьма поверхностные наслоения и возвращается к практически первобытному состоянию. И не ощущает себя ущербным.

На плаву держат знания о самом себе. Чем этих знаний больше, тем устойчивее человек. А когда перестаешь опознавать самого себя, остальное и остальные тебе и вовсе ни к чему.


Спасительными для меня стали слова знакомой пожилой дамы, учительницы русского языка и литературы, сказавшей однажды про мою маму, о которой я ей регулярно рассказывала, чтобы выговориться: это другой человек. С тех пор я каждый день повторяла себе, не узнавая маму: это другой человек, не надо требовать от нее вернуться в прежнее состояние, в статус моей мамы. Не надо обижаться, что она меня не узнает. Этот человек имеет право меня просто-напросто не знать вовсе. Я для нее каждый раз - новая, неожиданная, незнакомая сущность. Как и она для меня, потому что с ней тоже происходят метаморфозы, меняющие ее ежеминутно.


Какие-то ситуации особенно запали в память как совсем неожиданные, до этого невообразимые. Например, драка с мамой за пульт от телевизора, который она захотела выключить, а я хотела смотреть. Сначала словесная перепалка.

Она уходила спать и ей якобы мешал звук, хотя он был прикручен до минимума и явно ей не слышен, но ее переклинило, важно было настоять на своем. И она схватила пульт и выключила ящик. А я снова включила. Тогда она стала отбирать у меня пульт, а я - не отдавать. Мы нешуточно сцепились. Я ощутила силу ее рук, какой никогда прежде не чувствовала. Будто в ее руках в этот момент сосредоточилась вся сила духа, энергия, которая оставалась в теле. Тогда я уступила, чтобы не повредить собственные руки, которые мама выкручивала мертвой хваткой.

Подобную физическую силу больного деменцией я прочувствовала еще раз в стычке с папой, который, не узнавая меня, пытался выставить прочь. Он вцепился в дверь и тянул ее на себя, а я тянула на себя. И я оказалась сильнее только потому, что он был сидячим инвалидом после падения.


С мамой я больше проводила времени, потому что папа меньше нуждался в собеседнике, всю жизнь был нелюдимым и закрытым, в том числе, думаю, из-за слабеющего по вине давней военной контузии слуха. Ему вполне хватало себя, он часто разговаривал сам с собой вслух, но тихо, поясняя любопытствующим: приятно поговорить с умным человеком. Общаясь с мамой, я заметила, что первыми исчезают из памяти те события, которые ближе лежат, случились только что или вчера, словно они больше не помещаются в голове. Для них там нет места, все уже занято предыдущими информационными наслоениями. И дольше сохраняется в памяти то, чему человек отдал большую часть жизни, что и составляло его жизнь. В случае с мамой, это мы - ее дети. А в ситуации с моим знакомым театральным режиссером, это профессия.


Он по-прежнему помнит фамилии деятелей, которые разве что еще энциклопедия хранит, помимо его головы. Сходу подхватывает разговоры о спектаклях, актерах, режиссерах, вполне нынешних, которых он знает. Может дать им отменные оценки и характеристики. Способен произнести панегирик или скорбное слово в адрес известного ему или неизвестного, но предложенного имени. Потому что и в былые, здоровые, годы славился отличными речами, искрометными формулировками, точными эпитетами, ироничными ремарками. Об этом помнят те, с кем он работал. А он не помнит, где он, с кем он, зачем он.

Мне запомнился один из визитов, когда я почувствовала беду. Супруга режиссера уехала на гастроли. Никакого опасного диагноза ему еще никто из докторов не ставил. Он как всегда в ее отъезды оставался дома один. И справлялся самостоятельно. Мы с подругой собрались его навестить. Накануне вечером позвонили и предупредили о завтрашнем визите, но договорились, что за час до выезда еще созвонимся. И вот звоним, звоним по стационарному телефону, а у него занято и занято. Зато из другого города мне позвонила его супруга с вестью, что у него не работает мобильник, и попросила починить, если получится, чтобы она могла с ним связываться. Я предложила ехать без предупреждения в надежде, что он подойдет к домофону и откроет нам подъездную дверь.

К домофону он подошел, опознал нас по голосам и открыл. А потом и дверь квартиры распахнул в момент, когда двери лифта нас выпустили. Был возбужден, болтлив, но говорил путанно, не понятно, о чем, если мы пытались разобраться в его монологе и останавливали его на каком-то слове, чтобы уточнить, он тут же забывал, что вообще произносил это слово, тем более, к чему он его произносил. И удивленно, а то и недовольно нас переспрашивал, дескать, что именно вы тут придумываете, чтобы его запутать.

Он бормотал про каких-то людей, которые бродят без спроса по его квартире. Пытался в темноте комнат разглядеть кого-то и спрашивал нас, не видим ли мы женщину или мужчину. Но мы объясняли, что это подушка на кресле или диване, и предполагали, что такое еще происходит из-за его плохого зрения, когда реальность искажается, принимая причудливые очертания, особенно без яркого света. У них лампочки довольно тускло освещают пространство, а если вообще без них, так в самом деле человек с глаукомой может черте кого углядеть. Отчего он, естественно, приходит в нервическое состояние, пребывая один в квартире и боясь, что кто-то может воспользоваться его бессилием.

В общем, он пытался передать нам свой страх, точнее, спастись от него проговариванием вслух. Стационарный телефон он просто не отключил после какого-то разговора, может, даже нашего вчерашнего. То есть не нажал отбой. А в мобильнике не определялась сим-карта. Вынув ее и переставив в другой разъем, удалось восстановить работоспособность и этого аппарата.

Спустя какое-то время, хозяин дома пришел в спокойное расположение и перестал поминать слово на букву "ш", как он его называл. Мы не сразу догадались, что он имеет в виду "шизофрению", а когда угадали и подсказали - он обрадовался, что вспомнил с нашей подачи. Потом, правда, опять несколько раз забывал, каждый раз дополняя, что это не про него, хотя некие "они" пытаются ему навязать именно такой диагноз.

Пять лет назад врачи и супруга вытащили его из куда более худшего состояния. Тогда в больнице у него нашли опухоль мозга, и казалось, что это конец, его сознание было куда путаннее, чем сейчас, но он выкарабкался и на лекарствах прожил эти годы с вполне ясным умом.

Казалось бы, удивительно и несправедливо, как может деменция развиться у интеллектуала, человека с поразительным объемом знаний, навыков, талантов? Разве что опухоль... Тогда "удивительно" отпадает.


Я считаю, что угнетенность настроения всегда связана с физическим недомоганием, часто не опознанным и не осознанным. Человек плохо себя чувствует, не понимая, в каком именно месте своего организма, и потому грустит или раздражается, нападает на близкого с претензиями, внезапно всплывшими или накопленными в качестве повода, хамит кому-нибудь, случайно подвернувшемуся. В общем, проявляет свою недоброжелательность, словно защищаясь в момент слабости. Ну и освобождаясь от отрицательной энергии, которую нагнетает внутри тела тот самый не распознанный недуг. Это не касается моральных уродов, у которых весь мир наперекосяк сформирован в голове, а из нее уже перенесен и во внешнюю среду.


Общаясь с профессором Ароном Исааковичем Белкиным, доктором медицинских наук, психиатром и психологом, которого давно нет в живых, я многое поняла про гормоны, их значимость для организма человека. Они, как актеры в театре, без которых невозможно представление. И второй состав отсутствует. Если кто-то из них заболеет, поможет только приглашение со стороны.


Убирая дом после смерти родителей, я нашла множество скрученных узелков - в кусочки ткани завернутые рваные бумажки. Мелкая моторика, которая тоже способствует тому, чтобы мозг трудился, руководя этими действиями. То есть пальцы шевелятся и запускают какие-то нейроны, те функционируют - пальцы шевелятся. Такая вот зависимость. Такие связки, о существовании которых мы не задумываемся, если не изучаем специально или не сталкиваемся с их нарушениями, наблюдая за другими.

У заболевшего нужно забрать документы, пока не поздно, и все ценные вещи, в том числе фотографии, иначе их могут истребить. Поместить это в надежное место, к которому у человека не будет доступа. Чтобы найти мамин паспорт, мне пришлось провести обыск в доме по всем правилам, откуда только взявшимся в голове, видимо, из кинодетективов.

Нужно спрятать спички, зажигалки, колюще-режущие предметы, рукоятки от газовой плиты, чтобы невозможно было включить, забыв зажечь огонь, в общем, все, что может быть смертельно опасно для самого человека и окружающих. Нужно обращаться с таким человеком, как с ребенком, который разучивается говорить, думать, понимать, у которого организм запустил обратный процесс - не раскрытия личности, а закрытия. Если бы можно было забраться снова в утробу матери, то человек так бы и делал, тем более, что с годами наш позвоночник устает держать рост и скручивается в вопросительный знак, словно голова притягивается к земле и тело приобретает форму эмбриона.

Для человек в деменции насущными остаются две вещи: голод и холод. Точнее попытки от них убежать. Кто-то начинает жадно поглощать пищу, забывая, что уже поел, словно отказывает центр насыщения. Кто-то перестает есть, потому, что забывает, что не ел, и ему не хочется, а если напоминают и подкладывают, то капризничает и сопротивляется, так как без физической активности калории почти не расходуются и потребности в их пополнении нет.

Моя мама всю жизнь стремилась накормить всех, кто оказывался в доме, тем более, нас, детей. А второй ее заботой было, не мерзнем ли? С годами она сама стала мерзнуть, вот и считала, что меня тоже надо укутать потеплее.


Одно время я считала, что мамино сознание сильно подорвали иностранные "бытовые" телесериалы, которые в огромном количестве в 90-е годы прошлого века свалились на наши головы и приковали к телевизорам особенно женщин в возрасте. Мама перестала читать книги, интересоваться новостями, зато охотно пересказывала мне содержание очередной серии "Просто Марии" или "Санта-Барбары" и радовалась, если я слушаю, а не убегаю. Меня удивляло, как она помнит имена всех персонажей и что там с ними происходит. Но, возможно, это уже было тем немногим, что она помнила и чем переполняла свою голову.

Сейчас я думаю, что сериалы, конечно, сыграли свою роль, но не главную, мама, наверное, к этому времени и не могла сосредоточиться на чем-то ином, более серьезном, сложном, поэтому простые, разжеванные события в представленных зарубежных семьях удачно легли на усталую почву. Как любое поле, где растут злаки или иные культуры, нуждается в передышке, так и человеку, особенно энергичному, занятому, перегруженному, требуется период бездействия, переключения на примитивные занятия. Помню, для меня такими занятиями в разные промежутки времени были то просмотр в режиме нон-стоп кинофильмов, то компьютерные игры. Когда я чувствовала, что именно эти вещи дают время набраться новых сил, восстановить внутреннюю энергию.

По молодости лет это казалось нормальным, но с годами начинаешь бояться подобных пауз, в том числе потому, что тело устает все чаще и как будто требует бережного обращения с собой. Если потакать ему, то захочется поберечь и голову, а вот этого делать не стоит.


Нельзя упрощать себе цели и задачи. Нельзя щадить себя под предлогом, что сил осталось мало. Не марафон же бежать, а всего-навсего заставлять мозг работать, как любую мышцу. Спортсмен, который долгое время не тренируется, чувствует, как тяжело начинать заново, потому что все, чем мы не пользуемся, атрофируется, замирает и отмирает. Мы изобретаем вещи, которые якобы облегчают наше существование, но одновременно убиваем свою физиологию, если в это определение можно втиснуть все, из чего мы состоим. А состоим мы не только из данного при рождении, даже раньше - в утробе матери, но и из того, что приобрели, наработали, надумали в процессе жизни.

Я считаю, что человек базируется на трех китах: гены, воспитание, образование. Они держат нас на плаву до смерти. И этих китов надо регулярно подкармливать. Не кроссвордами, хотя они тоже помогают, но если вы разгадываете их, основываясь лишь на уже имеющихся знаниях и воспоминаниях, то грош цена таким тренировкам. Вы не узнаете ничего нового, не совершите открытий, пусть мелких, индивидуальных, сиюминутных, но открытий - это свежие и новые для вас впечатления. Они помогают не потерять интерес к жизни. Нужно заставлять мозг озадачиваться тем, что происходит здесь и сейчас, не углубляясь в воспоминания.


Мужчины средних и старше лет тянутся к молодым женщинам, чтобы встряхнуться, встрепенуться, даже возродиться. Женщинам в возрасте тоже требуется юная энергия. Профессорам нужны студенты. Бабушкам - внуки. Ради новизны ощущений, продления собственной востребованности. Можно находить такие подпитки в разных сферах, не обязательно в рамках семьи, вмешиваясь в дела детей, контролируя их, руководя их поступками. Даже лучше, если так не делать, потому что дети и внуки - отдельные субстанции, у них свои интересы и потребности, если их не принимать и не понимать, то будут конфликты и отрицательные эмоции. А это не та энергия, которая дает силы, а та, которая их отбирает, непродуктивная, так как угнетает дух и сознание, если это, конечно, разные вещи.


Нужно не ограничиваться знакомством с новостями, перечислением событий, а как можно тщательнее их анализировать. По молодости легко иронизировать над старушками, которые на скамейке перед подъездом обсуждают проходящих. Пока в голове не проясняется: да им это жизненно необходимо! Как телесериалы, мелькающие перед глазами живьем. Когда не хватает тем из личной биографии, когда все свое уже сто раз пересказано и никому не интересно, даже самой рассказчице, тогда на помощь приходят окружающие с их происшествиями.


Как без усилий мама заглатывала телесериалы, так и к своему питанию стала относиться без прежнего напряжения навыков и интереса. Она хорошо готовила, когда было для кого. А для себя перестала, довольствовалась бутербродами или чем-нибудь быстрого приготовления, только чтобы заглушить чувство голода, когда оно еще ощущалось, и она питалась сама, а не с ложечки, как сущий младенец.


Нельзя себя распускать. Можно неделю, две не замечать пыли вокруг, разбросанных вещей, а потом собраться и провести уборку. Человек с деменцией перестает замечать грязь на себе и вокруг себя. Но начало как раз там, когда допускаешь, что пыль не помеха, ее все равно не избежать, любая уборка - лишь временная зачистка, потом пыль все равно вернется, бороться бесполезно. Такое "бесполезно" - начало безразличия.

Говоря или думая по самым разным поводам "мне все равно", запускаешь механизм ухода из жизни. Декларируя, что "сделано все, что я мог сделать", запускаешь процедуру умирания.

На плаву человека держат знания о самом себе. Чем этих знаний больше, тем устойчивее человек. А если перестаешь опознавать самого себя, остальное и остальные тебе и вовсе ни к чему.


Когда маме моей знакомой поставили диагноз деменция, я написала для нее инструкцию, опираясь на собственный опыт.

"Вам не надо зацикливаться на маме, как это ни грустно и, может быть, даже грубо и жестоко звучит. Вам надо сосредоточиться на том, что перспективно, то есть на собственной дочери и себе. Потому что мама будет двигаться к своему концу. А вам с дочерью придется привыкать к мысли, что вы ее отпускаете. Вам остается единственное: наблюдать со стороны за процессом ухудшения состояния и констатировать очередной этап заболевания.

Двигаться к финалу она может долго, это и десять лет может продлиться, и больше, в зависимости от физического состояния других органов. Мозг будет затухать, а сердце - продолжать биться. Но это не повод вам ставить крест на своей жизни. Живите так, как считаете нужным, как вам приятно, не культивируйте в себе чувство вины перед мамой, она все равно этого не будет чувствовать, тем более, понимать.

Постепенно, месяц за месяцем она будет становиться иным человеком. Не вашей мамой. Вы перестанете ее узнавать, вам будет казаться, что это кто-то другой, хотя поначалу вы станете гнать от себя эти мысли. Но это в самом деле именно так: это уже не ваша мама. Запомните это, как мантру. Когда отмирает мозг, человек прекращает быть тем, кем он был, да и вообще человеком. Смиритесь с этим.

Вы не в состоянии прекратить этот процесс превращения, вы не в состоянии остановить ее уход, пока еще не физический, а духовный. Не впадайте в депрессию, боритесь с ней изо всех сил, чтобы ваша мама попутно не затянула и вас, то есть ее уход пусть не станет и вашим отходом от жизни, чреватым уходом из жизни. Вам не надо хоронить заодно и себя заживо.

Наоборот, нужно стараться поддерживать в себе жизнь, культивировать действия, все время подпитывать себя какими-то эмоциями, желательно положительными. Чтобы хватало сил на сопротивление маминой ауре, становящейся с каждым днем все мрачнее и убийственнее для окружающих, особенно близких, считающих своим долгом не бросать, находиться рядом, терпеть все претензии и потребности, все жалобы и капризы. И не просто терпеть, но бросаться их исполнять, ублажать, думая, что и по их вине человек дошел до такого состояния.

Самое неправильное, еще раз повторю, винить себя. Во-первых, уже поздно, во-вторых, не продуктивно. Ни себе не поможете, ни маме. Маме в ее положении может помочь только присмотр и уход. Желательно не ваш и не вашей дочки. Ее вообще лучше поменьше задействовать в заботах о бабушке, потому что это негативно скажется на ее психике. Не всякий взрослый выдержит эмоциональную нагрузку, которая обрушивается при общении с человеком, теряющим рассудок. Особенно угнетает ощущение собственной беспомощности перед происходящим на твоих глазах.

Нужно нанять сиделку, поначалу не с постоянным проживанием, а приходящую на время. Дальше понадобится и постоянный присмотр, чтобы мама не натворила бед. Она будет забывать все, отмирание участков-связок мозга происходит постепенно. Может забыть выключить плиту, воду, может упасть, забывать есть, перестанет следить за собой, не расчесываться, не мыться, не чистить зубы, не ходить в туалет, то есть будет ходить в туалет там, где ее настигнет это желание...

Когда человек перестает быть человеком, он становиться животным. И проявляется это в том числе эмоционально, а не только физиологически. Случаются перепады настроения, могут быть вспышки агрессии, острые предметы лучше убрать, человек способен ножницами изрезать всю свою одежду, может просто выбросить все, что попадется под руку, в мусор или из окна.

Человек не контролирует себя, и не следует взывать к его разуму, потому что бесполезно, надо каждый раз себе напоминать, что разум уходит, цепляться за его остатки - попытки, срабатывающие сегодня, но не срабатывающие завтра. Вроде сейчас тебя слушают и слушаются, делают, как просишь, а через пять минут этого не помнят, да и тебя не узнают.

Могут закричать: ты кто такая?! Могут повторять одно и то же сотни раз, как навязчивую абракадабру, будто в попытке что-то ухватить, но попытке безуспешной. Могут от вас требовать одной и той же информации сотни раз, доводя вас до белого каления, криков, срывов. Нужно держаться и повторять себе, что это неизбежность, но вам в эту неизбежность не следует нырять с головой, нужно беречь себя, потому что маму уже не сберечь.

Сиделка нужна не только для того, чтобы помогать вашей маме не причинить ни себе никаких увечий, ни кому-то или чему-то другому, но и потому, что только посторонний человек способен вынести метаморфозы такой болезни, то есть эмоционально не включенный, не родственник с зовом крови и чувством ответственности.

И маму нельзя никуда перемещать из привычного для нее жилища. Ни в санатории, ни в больницы, ни в другие квартиры. Ее нужно оставить там, где она знает все вокруг себя, все закоулки, все детали, где что стоит, где она привыкла спать, умываться, включать чайник... Иначе другая обстановка станет для нее дополнительным стрессом, она в ней совсем потеряется, может перестать даже с места сходить".


Думаю, что слабым умом становится каждый, никому не избежать этой участи, таков естественный процесс угасания организма. Только одних это сражает раньше, других позже, а кто-то не доживает до своей деменции. И зависит от образа жизни, от перенесенных болезней, которые тоже зависят от образа жизни. Что ешь, пьешь, сколько и как спишь, много ли двигаешься, вредишь ли кому-то и в первую очередь себе тем, что вредишь кому-то, то есть от того, что условно обозначают как угрызения совести или абсолютная аморальность. Из всех подобных, казалось бы, мелочей и состоит наше здоровье, как нам и талдычат, а мы отмахиваемся, как от мух. Все это либо приближает деменцию, либо отдаляет ее.

Если примитивно, то в течение жизни у вас были сотрясения мозга неоднократно, но по молодости лет обходилось шишками, синяками и даже без вмешательства врачей и лекарств. А в один не прекрасный миг все эти сотрясения сольются воедино и шарахнут, будто накопленные травмы переполнят чашу хранения.

Жизнь человека в деменции - это не жизнь. Когда такой человек умирает, то совершенно точно уместно слово "отмучился". И так же точно предпочтешь физическую немощь неспособности думать, помнить, узнавать, интересоваться. Лучше быть лежачим, но мыслящим, чем ходячим, но не человеком.


Помнится, во времена Брежнева для высшего руководства страны искали эликсир молодости и позже как отголосок уже среди обычных граждан рекламировали мифическую таблетку, состоявшую, как потом разоблачили, в основном из чеснока. Звучит анекдотично, если верить, что чеснок отпугивает нечисть вроде вампиров. И символично. А в двухтысячные вдруг опять зазвучало, что наше руководство озадачивает ученых поиском лекарства от старости. Соответственно и от деменции.

Кого поражают недуги головного мозга? Не тех ли, кто мало думает и топчется на одном месте в своем развитии? Не поэтому ли слабоумие с каждым годом молодеет?

Перед лицом старости мы все равны независимо от количества денег и связей, но в наших силах не стать овощем раньше времени.


2021 г.


Старший брат


Мне повезло - меня любили в детстве, когда это особенно важно. И в этой любви закладывали в меня правильные направления для любознательности, не пресекая, не контролируя, не диктуя, давая моей пытливости развиваться свободно, стихийно и интересно. Последнее стало движущей силой и основной целью моей жизни. Я иду туда, где мне интересно, ищу то, что мне интересно, остаюсь там, пока мне интересно.

И пусть этот интерес поверхностный, не основательный, не масштабный ни вширь, ни вглубь, но мне и не нужно, чтобы какой-то один поглощал меня, я предпочитаю на цыпочках прокрасться по гребням волн, накатывающих и ускользающих. Я же никому ничего не должна, это мои личные пристрастия и увлечения, работаю исключительно над собой. Одного этого до последнего вздоха более чем достаточно.

А если кто-то попадает в сферу моей самодостаточности и приобщается на какой-то период, то мне не жалко делиться тем, что сама накопала, той приманкой, на которую можно поймать рыбу для дальнейшего насыщения. Я не о пищевой цепочке, а о тех нематериальных ценностях, к которым изначально приобщил меня старший брат. Мое счастье - иметь такого брата.

Саша - мой первый учитель, заложивший фундамент, который впоследствии пополнялся, укреплялся, совершенствовался новыми открытиями, впечатлениями, событиями, встречами, то есть моими выводами из них, моими эмоциями, моим осмыслением. Саша покупал много стихов. Уж не знаю почему, то ли я не помню, что он был влюблен и поэзия отражала его чувства, он находил в ней слова, которые формулировал внутри себя, то ли хотел влюбляться, был настроен на это и опять же в чужих стихах искал соответствия, созвучия. Я же прочитывала все, что он приносил, отбирая тех, кто мне нравился и отбраковывая недостаточно для меня родственных. Определялось интуитивно, что-то изнутри подсказывало: хочу еще этого поэта или нет, нахожу отклик в себе на его стихи или глухо.

Помимо поэзии я прочитала принесенный братом тонкий томик Бориса Васильева с рассказами о любви, среди которых был 'Рудольфио', чтобы позже увидеть телеспектакль по этому произведению, очароваться им так же, как рассказом, потому что совпал с основой, заинтересоваться актрисой Ириной Климовой в роли девочки и еще позже с ней познакомиться, чтобы отдать ей дань своего юношеско-детского восхищения, может, даже не столько ей, сколько рассказу, который поведал мне нечто важное тогда обо мне. Как первая повесть Дины Рубиной в журнале 'Юность' 'Когда же пойдет снег', навсегда оставшаяся лучшей, несмотря на следующие более зрелые и мощные произведения автора, ставшего моим любимым. В той повести было так много обо мне, что это открытие осталось непревзойденным.

Открытия, совершенные в детстве, - опорные для последующих. Потом у нас с братом из-за книг стихов (и в меньшей степени прозы) случилась короткая война, когда брат должен был переехать в другой город жить своей семьей и собирал багаж. Я не желала отдавать ему то, к чему прикипела благодаря ему. И он благородно уступал. Он добрее и уступчивее. Я хитрее и напористее. Недаром он называл меня лисой. Могла подластиться, чтобы добиться своего. Часто так делала. С ним это всегда срабатывало. Даже когда он проявлял волю к воспитанию и выключал телевизор, отбирая пульт, чтобы не включила и делала уроки не под него, а в тишине и сосредоточенности.

Хотя такое раздвоение, возможно, закрепилось и продолжилось. Я делала уроки не только под телевизор, предпочитая на экране концерты, фильмы и спектакли, но и под радиоприемник, из которого особенно любила передачи 'В рабочий полдень' с эстрадной музыкой и 'Театр у микрофона' со спектаклями. Именно эти передачи сформировали мои интересы. И переплетали их.

Услышав однажды спектакль 'Эдит Пиаф' театра Моссовета с Ниной Дробышевой, ее голос и голос певицы, идеально совпавшие, я полюбила и ту, и другую. Влюбилась в голос. И позже находила и слушала все, что записала Эдит Пиаф, а первым моим интервью в Москве стали беседы с Ниной Дробышевой. Я всегда старалась поближе подкрасться, если удавалось, к тем и тому, что меня увлекало, чтобы рассмотреть получше, проверить на искренность и истинность мою же очарованность.

Брат покупал пластинки и приносил магнитофонные бобины, когда у нас появился катушечный магнитофон, с записями, которые я затирала до дыр, если нравились. Битлз в меня не запали, хотя именно их любил брат. Я выделила 'Стену' Пинк Флоида и некоторые места переслушивала много раз - песню про учителей, например. Это были полетные места. У меня под них весь организм становился легким и парящим над собой.

Пластинка Тухманова 'По волне моей памяти'. Валерий Ободзинский с его 'Белыми крыльями', под которые я воображала себя певицей, хватала что-нибудь похожее по форме на микрофон, может быть, мамин лак для волос, и расхаживала по комнате, самозабвенно открывая рот без звуков, чтобы не испортить, не забить настоящий вокал с пластинки, чтобы просто ощущать причастность к его летучести, сопутствовать, лететь параллельным курсом рядом. Быть певицей мне не хотелось, даже после того, как мама по моей просьбе пыталась учить меня пению, точнее, переубедить мою уверенность в том, что у меня нет ни слуха, ни голоса. С чего-то я вбила это себе в голову. И мама охотно пела со мной дуэтом 'Расцветали яблони и груши' и еще какие-то песни, что, как я помню, ей самой очень нравилось. Кроме как со мной ей не пелось, а я предоставляла ей такую возможность.

С магнитофонных бобин я услышала понравившийся мне Би Джиз. А 'Отель Калифорния' Игглз до сих пор вызывает у меня мурашки. Аманда Лир впечатлила не столько песнями, сколько низким голосом. Это была музыка для танцев, а не для слуха. Как и Донна Саммер. Ирапшен звучал интереснее 'Бонни М', просто последних запрещали после их 'РаспутИна', поэтому и хотелось слушать вопреки запрету.

Брат водил меня на живые концерты, может, и не слишком радуясь такой малолетней спутнице, стесняясь меня, но я об этом не думала. С его подачи я услышала Александра Градского, ансамбль Дмитрия Покровского, после которого ни Бабкина, ни Кадышева уже не могли испортить, переиначить мое восприятие настоящего народного пения. Разве что Инна Желанная была потом подхвачена мной с восторгом. Ансамбль Покровского внес в меня голоса, в которых была масштабная палитра эмоций, высокий уровень мастерства. И суррогатом уже не хотелось довольствоваться. Тем более, что в ансамбле, на сцене, я увидела Машу Нефедову, красавицу с косой, которую встречала до этого в художественной школе, куда меня отдали учиться, чтобы поддержать мое желание рисовать и ввести стихию моей натуры в некие правильные рамки, что, увы, не получилось, так как в первый же год обучения я увяла и рисовать расхотела. Рамки оказались тесными. Мне нравилось водить карандашом по бумаге как водилось, а не как следует. Но Машей была очарована с первого же взгляда. И ходила на занятия ради нее, чтобы украдкой любоваться ею и пытаться подхватывать ее манеры и мимику, подражая, как будто развивая в себе женственность, учась у женственности. Увидеть ее на сцене после нескольких лет 'разлуки' было неожиданно и здорово. Она еще и поет! Да как! А после смерти Покровского она станет художественным руководителем ансамбля.

Пары их концертов в Краснодаре мне хватило на все следующие годы. Иногда не тянет переслушивать или слушать новое от уже известного, не потому, что боишься разочароваться, а просто нет нужды, ты уже знаешь, как это великолепно. Насытилась и носишь в себе эту насыщенность.

А рисование тоже возникло благодаря брату. Я подражала. Обезьянничала. У него это перешло в чеканку и вырезание по дереву, точнее, рисунок был основой для чеканки и резьбы. И он выбирал для этого гравюры Дюрера, которые потом на металле или дереве развешивал на стенах. Я росла среди них, как в картинной галерее. И это были не коврики с медведями или богатырями (не только они), а настоящее искусство. Я же по его стопам просто по квадратикам перерисовывала с пластинок или из журнала 'Советский экран' портреты тех, кто мне нравился. Тюркан Шорай, Роберт Рэдфорд... Может, благодаря этим квадратикам, которые я же расчерчивала, у меня всегда была пятерка по черчению. Но этого мало, чтобы захотеть стать художником даже на детском уровне и выносить классы, где требовалось рисовать натюрморты в виде поставленных на какую-то поверхность вазы и искусственного фрукта и лепить фигурки животных. Последнее у меня совершенно не выходило. Пластилин не был моим материалом. Я и для себя из него ничего не лепила.

Но родителям надо было отвлечь меня от улицы, где я проводила все свободное от школы время, для чего и понадобился какой-то кружок или спортивная секция. Гандбол отпал. У меня были, наверное, сильные руки, я ловко ловила мячи на уроках физкультуры, когда мы на площадке играли в ручной мяч, меня ставили на ворота. Но чтобы ходить на занятия по гандболу на стадион! На это меня не хватило. Зато, когда наш класс отвели в тир, чтобы пострелять, видимо, для сдачи норм ГТО, где стрельба входила в обязательную программу, я ощутила радость от того, что у меня сразу же получилось. Я сходу уловила все, что нам объяснили, и даже попала куда надо. Тогда, наверное, мне и дали значок меткого стрелка - я выбила 38 из 40 и очень гордилась собой. Или значок дали позже? Не помню.

Я посещала эту секцию для собственного удовольствия. Лежать на матах, задерживать дыхание перед выстрелом, подведя мушку под цель, оставив тонкий просвет, аккуратно нажимать на спусковой крючок, ощущать несильную отдачу в плечо, если правильно упирать в него приклад, и радоваться кучной стрельбе, забирая мишень. Причем, мне говорили, что не обязательно попадать в десятку, надо добиться для начала именно кучности, чтобы дырки были почти друг в друге, а потом уже скорректировать прицел на центр мишени. И будут сплошные десятки.

На факультете журналистики мне очень пригодились эти навыки. Благодаря им я улизнула от Светланы Михайловны, цербера физкультурной кафедры, которая могла душу вынуть своими воплями и бранью в адрес тех, кто, по ее мнению, не достоин учиться на журналиста, если филонит и не занимается ее предметом или занимается не так, как ей хочется. Она часто кричала, что журналиста кормят ноги, поэтому они не должны быть слабыми. И некоторых студентов отчисляли с незачетом по физкультуре. Мы снова сдавали нормы ГТО, во время которых я впервые встала на лыжи, чего в Краснодаре трудно было ожидать, так как в южном городе даже зимой были чаще дожди, чем снег, а если он выпадал, то быстро таял, хотя откуда-то в моей памяти застряло воспоминание о себе на коньках и льду на озере-болоте Карасун, по которому я на этих коньках вроде бы даже скользила.

Когда в рамках университетского ГТО мы стреляли в факультетском тире, я показала приличный результат, после которого меня пригласили в стрелковую секцию, где я отрабатывала мастерство, чтобы на соревнованиях защищать честь журфака. Жаль, что стреляла я всегда из винтовки боевыми патронами, лежа на далеком расстоянии от цели, а на первых же соревнованиях нам выдали пневматические ружья с мелкими, несерьезными пульками и посадили буквально в нескольких метрах от мишеней.

Еще помню спектакль 'Коварство, деньги и любовь' в Краснодарском драмтеатре. Это была антреприза (такого слова тогда еще не было в нашей стране, насколько помню) артистов театра имени Вахтангова: Марианны Вертинской, Людмилы Целиковской, Вячеслава Шалевича... Мне запала в душу Целиковская, которая спустя годы внешне слилась в моей памяти с Марией Мироновой. Понравилась вся атмосфера спектакля по Зощенко. Я не помню фальши. Было достойно.

Как пластинки со стихами, которые приносил брат. Причем, просто купить их в магазине было нереально, такое там не продавали, разве что сборники советской эстрады или братских эстрад, которые я тоже проглатывала с интересом - возраст был такой: что ни брось в топку, все там догорит до угольков. Брат доставал пластинки у фарцовщиков, видимо, в своей студенческой среде. Как и магнитофонные записи. Все они были нелегальными, попавшими в страну через многие руки окольными путями. Помню Евтушенко и Вознесенского, читающих собственные стихи. Помню Александра Дольского - виртуоза гитары и интонаций: как он выпевал и на инструменте, и голосом собственные стихи. А джаз! До сих пор вижу перед глазами обложку с пианистом Оскаром Питерсоном и трубачом Диззи Гиллеспи. И слышу их игру. И гитару Франсиса Гойи. И оркестр Поля Мориа. И группу Спейс с их электрической музыкой.

Спасибо брату, что я побывала на Краснодарском стадионе, когда к нам приезжали певцы из соцлагеря типа Карла Готта и Лили ИвАновой. Звук был ужасный. Слышно их не было, либо как-то искореженно, но восторг вызывала причастность к иностранцам, как если бы 'Мелодии и ритмы зарубежной эстрады' с экрана телевизора оказались у тебя перед глазами в натуре. Летом Краснодар был наводнен гастролерами, только редко удавалось достать билеты опять же через перекупщиков, спекулянтов, как их тогда называли, да и недешево.

Спасибо брату за вечер памяти Высоцкого, творчество которого он очень ценил. Вырезал на доске его портрет, возможно, и потому, что ему кто-то сказал, что внешне он на него похож, может, и бороду отпустил ради еще большего сходства, так как на вырезанном им портрете Высоцкий был бородат. Брат слушал его записи. Много бобин. Ну и я вместе с ним, разумеется. Первая моя публикация в местной газете 'Комсомолец Кубани' была именно об этом студенческом вечере памяти Высоцкого. С трудом ее напечатали, как мне вспоминается, сильно сократив мои восторги в адрес Высоцкого. Но я была школьницей, зарабатывала себе нужное количество публикаций для поступления на факультет журналистики.

Опять же мое первое интервью, когда я уже задумалась о том, чтобы стать журналистом, вызвался дать мне брат - для моей тренировки. И записывали мы его на наш катушечный магнитофон. Помнится, я задавала беспомощные вопросы, зато брат отвечал серьезно и ответственно. Как спустя годы отвечал на любые дурацкие вопросы уже обучающихся на журфаке студентов актер Тараторкин, приехавший ради этого в общежитие, где регулярно устраивали творческие встречи с интересными людьми. С того момента я запомнила, что на любой, даже самый глупый вопрос умный и честный собеседник не станет вилять, огрызаться, оскорблять тебя, а ответит мудро и искренне. То есть важен не вопрос, а есть ли что ответить собеседнику. Содержательная ли он личность.

Я увязывалась за братом в библиотеку, где он, наверное, готовился к экзаменам, а мне брал подшивки - 'Литературная газета', 'Комсомольская правда'. Точно не помню, но подписка на эти издания, как и на многое другое, очень популярное и востребованное, была лимитирована, примерно, как недоступность художественной литературы: сдаешь определенное количество макулатуры - получаешь талон на покупку книг, только самые интересные доставались не всем, даже если перевыполнял план по сдаче макулатуры. Сейчас смотрю на столичных дворников, собирающих картон и поливающих его водой - для веса, чтобы сдать и получить деньги, и думаю, что нам в советские времена не приходило такое в голову, хотя за всех не ручаюсь.

В этих подшивках в читальном зале я выбирала огромные (особенно по нынешним временам, когда слишком длинной порой считается подпись под фотографией) очерки Евгения Богата. Они мне нравились больше всего. Почему-то в голову запала фраза из одной его статьи: 'Она стояла передо мной злая и красивая'. Ну почему подобное запоминается на всю жизнь? Возможно, благодаря контексту? Или интонации, заложенной и слышимой в этом наборе слов? Спустя годы я выпустила свою первую книгу в издательстве, директором которого была дочь Евгения Богата.

Так закольцовываются многие ситуации. Так можно протянуть много ниточек из прошлого в будущее.

Тогда же я читала очерки Инны Рубенко, с которой много позже сделала интервью для журнала 'Журналист'. Статьи Татьяны Тэсс мне меньше нравились - чересчур сентиментальные. А Ольга Чайковская писала судебные очерки. Моя первая публикация в газете 'Неделя' называлась 'Случай из коллекции нравов' и была классическим судебным очерком, после которого меня сразу после окончания учебы в МГУ взяли в штат этого еженедельника.

Мне очень нравились статьи Станислава Токарева. Потом брат купил мне сборник его публицистики. Он так писал о спорте, что это больше походило на рассказы о любви. Благодаря ему я увлеклась фигурным катанием (по телевизору) и не пропускала ни одного соревнования. В десятом классе составила короткий список людей, с которыми мне хотелось бы сделать интервью. В нем была фигуристка Наталья Бестемьянова. И однажды в 'Неделе' мой коллега не смог пойти на встречу, о которой договорился. Послали меня. Это была встреча с Натальей Бестемьяновой, о которой я так много знала, что и готовиться не требовалось.

Я читала Леонида Жуховицкого, Анатолия Аграновского, Валерия Аграновского, с замечательной дочерью которого уже будучи журналистом познакомилась и даже подружилась.

Мне нравилось в читальном зале. Нравились этих походы с братом. Я чувствовала себя такой же взрослой, как он. А брат, думаю, считал это подготовкой меня к участи журналиста. Надо было знакомиться с тем, что мне, если выберу эту профессию, предстоит делать. Возможно, так я вырабатывала свои пристрастия, продумывала свой стиль.

Ленинградский (тогда еще Ленинградский) журфак я выбрала, потому что брат любил Ленинград. Мне тоже захотелось в этот город. Первый раз мы поехали туда с ним. Он курировал мое поступление, но я провалилась на творческом конкурсе. Меня отсеяли в том числе как не жительницу Северо-Западного региона - это имело главенствующее значение для того, чтобы попасть на дневное или вечернее отделение, так как общежитие университета не могло вместить большое количество иногородних. Зато мы с братом попали на концерт 'Машины времени', вытерпев в первом отделении Ларису Долину, которую под конец ее выступления освистывал весь зал, требуя группу, ради которой пришли зрители. Ее якобы джаз после всего, что я слышала на пластинках, меня не впечатлил.

Ленинград (именно как Ленинград, тот город), несмотря на три провальные попытки остаться там для учебы на дневном отделении, по-прежнему мне милее Москвы. Я все-таки провела в нем год жизни, обучаясь на заочном и работая. Я пожила ленинградкой, благодаря не только атмосфере, но и тем жителям этого города, которые меня опекали.

Мой первый визит в Эрмитаж был с братом. А родительский дом он наполнял альбомами с живописью и графикой, которые покупал за большие деньги и приносил домой, чтобы находить картины-образцы для резьбы и чеканки. Это были мои музеи, посещаемые глазами. Мне до сих пор достаточно увидеть картину в интернете или бумажную репродукцию, чтобы почувствовать, мой художник или нет. Влюбиться или тут же забыть.

Скольким же интересовался мой брат. Сколько знал. Скольким делился. Он подсказал и убедил меня отправить мои детские стихи, которые я, возможно, и писать начала под влияние тех книг, которые он приносил, в редакцию журнала 'Юность'. Повезло с человеком, который по ту сторону переписки оказался не грубияном и циником, подрезающим крылья малолеткам-рифмоплетам, а светлой личностью, которая сумела найти вдохновляющую фразу для меня, чтобы не отбить охоту еще писать, а продолжать, как душа просит.

А позже брат отправил мои, тогда еще ученицы десятого класса, стихи на местное радио, где я уже после школы два года отработала секретарем-машинисткой благодаря тому, что, получив тетрадь со стихами, радиожурналист Татьяна Павловская, искрометная женщина, позвонила в мою школу. Завуч пригласила меня к телефону в учительскую, что для меня было приключением в жанре ужастика, так как до этого я ни разу не разговаривала по телефону, его у нас дома не было, страшно разволновалась и трубку поначалу держала неправильно, так что не сразу услышала, что Татьяна Павловская просит меня дать ей интервью в качестве поэта. И с того момента я не теряла связи с Татьяной, интересовавшейся моими попытками прорваться в журналисты, поручавшей делать небольшие репортажи, пробовать свои силы, а после моего первого не поступления пристроила секретарем в приемную к шефу краевого радио - ради заработка и трудового стажа.

Там-то я и осознала, что это не мое поприще в данной профессии. Мне интереснее писать.

Так что брат приложил даже больше веры и сил, чем я, к тому, чтобы я стала журналистом. Как спустя годы приложит больше сил, чем я, чтобы у меня появилось собственное жилье в Москве.

Он вкладывал в меня и прямо, и косвенно. Я подхватила его хороший вкус и понесла дальше самостоятельно. Уловила направление и, если сворачивала, ответвлялась, то ненадолго, чтобы обязательно вернуться на красную дорожку.

Хорошо иметь старшего брата. Такого старшего брата. Я чувствую себя защищенной именно им. В детстве думала, что если меня кто-то обидит, то стоит только пожаловаться брату, и он тут же отомстит обидчику. Но так думаешь не только в детстве, а всю жизнь.


2021 г.


Никто не забыт и ничто не забыто


Никогда не знаешь, повезло тебе со школой или нет, когда ходишь в одну и ту же на протяжении десяти лет. Не с чем сравнивать. Родители именно эту школу не выбирали, тогда действовал районный принцип записи детей в первый класс. И ?12 была ближайшей к нашему дому.

Ценность своего образования я начала анализировать много лет спустя. Хотя всегда с благодарностью поминала педагогов, которые были разными, но меня не ломали, не корежили, поддерживали и даже попустительствовали, то есть не мешали мне, хотя наверняка воздействовали исподволь, атмосферно и потому наиболее эффективно.

Да, у нас был учитель музыки, над которым мы словесно потешались, срывая его уроки классным шумом. Но он был таким, что невозможно было удержаться: с красным лицом и запахом спиртного, в очках с толстенными стеклами, с беспомощными глазами без очков, с постоянно висящим на плече аккордеоном, под который мы разучивали и исполняли гимн Советского Союза, больше, собственно, ничего не помню, может, других музыкальных произведений и не пели, не доходило до них, все гимн да гимн. Ну разве не смешно с точки зрения подростков? А сейчас, конечно, его жалко. Только он сам подставлялся, дети это четко ощущают, интуитивно ударяя в места слабости.

Вторым учителем для битья был физкультурник - по моим воспоминаниям собутыльник аккордеониста. Помню, как он сетовал вначале одного учебного года, что девочки нашего класса, вернувшиеся в школу после летних каникул, так телесно изменились: одни вытянулись, другие растолстели. Из-за чего, по его мнению, всем стало трудно бегать, прыгать и играть в ручной мяч - так называлась постоянная спортивная забава во время уроков физкультуры на свежем воздухе.

Заасфальтированное поле с двумя воротами рядом со школой было маленькое и не для всех игр пригодное, но территория школы не имела возможностей для расширения. На ней еще с трудом умещался небольшой палисадник с цветами, где мы отрабатывали какую-то летнюю практику, вскапывая, убирая и сажая. На палисаднике стоял памятник, кажется, выпускникам школы, погибшим в Великой Отечественной войне. Перед ним - площадка для школьных линеек в теплое время года и занятий по НВП.

Педагог по начальной военной подготовке был третьей "боксерской грушей", хотя насмешки над ним не носили такого расслабленно-легкомысленного содержимого, как над двумя предыдущими. Мы словно чувствовали, что он упертый в несгибаемости своего восприятия мира, но все-таки человек, заслуживающий снисхождения, поскольку раз и навсегда подранен принадлежностью к армейской среде. Это было в наших глазах сродни неизлечимой болезни и казалось, что наилучший выбор тактики в общении с данным преподавателем - не перечить ему, а насмешничать уже за пределами его вотчины. Так что на занятиях мы покорно надевали противогазы и сидели в них, пока не поступала команда снять. Разбирали и собирали на время автоматы. Маршировали, стараясь пнуть ногами воздух как можно выше, в соответствии с какими-то правилами, действующими на городских смотрах песни и строя среди школьников, так на собачьей выставке хозяева с питомцами во время кружения перед судьями натягивают поводки, принуждая собак не опускать головы. А за нами наблюдали энвэпэшник и старшая пионервожатая - была у нас такая беспокойно-активная женщина лет тридцати с пионерским галстуком на шее в соответствии с занимаемой должностью.

Школа находилась в довоенном здании. В него удалось втиснуть маленький спортзал для физкультуры в непогоду и холода. А вот туалет долгое время оставался на улице - угловое сооружение с дырками в каменном полу. Не всегда чистое и опасное с точки зрения разных вуайеристов, поскольку угол был в таком месте, где забор вокруг территории школы фактически отсутствовал, там могли шастать прохожие с разными целями. А в Краснодаре того времени в скверах легко было нарваться и на эксгибиционистов, которые выглядывали из кустов, демонстрируя свои достоинства и недостатки. Так что я в начальной школе всегда терпела до дома после окончания занятий, не решаясь идти в этот продуваемый и просматриваемый уличный туалет, где еще было страшно провалиться в дыру.

Первые три класса нас опекала СаннаВанна - Сусанна Ивановна. Она вела все предметы: учила нас писать, читать, считать. Помню, что была доброй и заботливой, особенно на контрасте с моим детским садом, где воспитатели могли и линейкой надавать, если, например, долго сидишь над гречневой кашей, задерживая начало тихого часа, или не лежишь в положенное время с закрытыми глазами, пусть даже притворяясь спящим.

В четвертом классе мы перешли в руки многих учителей, но классной руководительницей у нас стала мама одного из учеников, что, насколько я сейчас понимаю, сильно ее сковывало, особенно в моменты порицания одноклассников сына, так как он тоже не отличался примерным поведением. Надо отдать ей должное - с ним она не церемонилась, поблажек не делала, отчитывала даже мощнее, чем остальных.

Помню, учительница русского языка и литературы сказала мне однажды, услышав, как во время внеклассной вылазки в город, я чертыхнулась: как можно девочке произносить такое слово, от тебя я не ожидала. Вот ведь чёрт-те что остается в памяти, правда? Я тогда смутилась: не оправдала ожиданий. После этого всегда придирчиво отбирала произносимые вслух слова, потом такой самоконтроль вошел в привычку - до сих пор не умею материться, а если в сердцах произношу нечто из мата, поскольку других слов не подбирается, то звучит, по мнению окружающих, коряво и неловко.

Когда я на краевом радио прочитала свои стихи, эта учительница слегка обиделась, но больше расстроилась: отозвала меня в сторону и спросила, почему я не показывала ей свои творения, чтобы она могла что-то посоветовать, например, или просто быть в курсе и гордиться. Подразумевалось, что я ей не доверяю. У меня не было оправданий.

Учительница географии и позже астрономии любила приговаривать: "Кому что, а лысому - шапка". Она отвечала так на какую-нибудь неуместную реплику ученика. Причем настолько иронично, что остальные в классе покатывались со смеху. Мы ценили в учителях способность посмеиваться над нами, потому что чувствовали, что это справедливо: мы ведь придумываем им прозвища, подмечаем их проколы, разумеется, с нашей точки зрения.

Но прозвища были наипростейшими - либо звали педагога между собой по чуть измененному имени - Маргоша (от Маргариты), либо по предмету, который она вела: "англичанка". Тоже потрясающая была женщина. Знала и французский, и английский. Но когда наш класс разделили по языковым группам, распределив в английскую часть самых крепких хорошистов и отличников, почему я и попала туда, хотя мечтала изучать французский, влюбленная в шансон, Маргоша тоже досталась нам. Как она отрабатывала произношение, поднося, если требовалось, бумажку к губам, чтобы мы правильно выдували звуки, это отдельная песня. Даже забыв с годами лексику, грамматику и многое другое в английском языке, я осталась с правильным звукоизвлечением. А остальное в любой момент можно восстановить.

Наша классная руководительница, бывшая с нами до выпуска, преподавала математику. Не помню почему, но геометрия мне хуже давалась, чем алгебра, в которой лучше всего я освоила логарифмы. Сейчас уже ничего не всплывает в голове, потому что за всю жизнь логарифмы ни разу не потребовались, но тогда я их щелкала, как орехи, - настолько доходчиво нам все объясняли.

Я зубрила физику, не в состоянии в ней разобраться и дрожа каждый раз перед возможным вызовом к доске, но, думаю, учительница это понимала и щадила меня, чтобы не портить мои отличные показатели по остальным предметам. С определенного класса меня не тянули, но вели на медаль. Мне действительно учеба давалась легко, кроме физики и геометрии. Но золотая медаль - это не только награда ученика, это еще и награда для школы в городском масштабе. Иметь медалистов почетно, чем их больше, тем почетнее. Учительница физики была невероятно спортивной и обаятельной в своей любви к турпоходам, за что ее обожали мальчишки всех возрастов, радостно примыкавшие к ней в поисках приключений.

А учительница химии хромала на одну ногу. Но именно на ее уроках мы что-то то и дело воспламеняли, слегка подрывали, разноцветно смешивали. И она в белом халате, как доктор в операционной, прохрамывала между нашими пробирками, зорко отслеживая все телодвижения.

Историю нам преподавала пожилая полная дама, которая не требовала, чтобы от зубов отскакивали даты, я даже события, перечисленные в учебниках, не помню, а тем более соус, под которым их преподносили. Идеология в нас не пробиралась ни через какие щели - настолько отстраненно мы все это воспринимали. Куда сильнее нас волновали межличностные отношения в классе: кто кого дергает за волосы, кто кому подножки ставит, кто с кем на переменах ходит.

По утрам занятия начинались с линейки. Все классы собирались на втором этаже нашего двухэтажного здания и выстраивались в затылок друг другу параллельными линиями. Не уверена, что по росту, просто, кто как встанет, там и будет стоять, пока директор произносит какие-то слова. О чем, давно забылось, наверное, о школьных событиях, радостных или не очень, о проступках, достижениях, да просто слова, вдохновляющие на предстоящий день.

Директором школы был Федор Федорович Брюховецкий. Он умер 18 марта 1991 года, когда я уже не училась. После него школу возглавила его дочь, бывшая при нем завучем, но великая эпоха с ним завершилась, как рассказывали мне учителя, с которыми я изредка встречалась.

Недавно узнала, что традиция "последнего звонка" родом из моей школы. Ее придумал директор двенадцатой в 1948 году. Как праздник для уходящих - чтобы их проводы в жизнь были обставлены памятно.

На фасаде школы во время моей учебы не закрашивали надписи, как на достопримечательностях: "здесь были", - оставленные выпускниками, которые краской выводили год выпуска и букву своего класса: А или Б. Букв многие годы было две, лишь в конце семидесятых добавилась "В" - классы стали чересчур многочисленными, пришлось дробить.

Покидание школы оказалось печальным событием. Я помню, что мы были растеряны как перед неизвестно чем дальше. Десять лет мы точно знали, как расписаны наши дни, каким будет завтрашний и послезавтрашний, куда и во сколько идти, что там делать, к чему готовиться. А последний звонок отсекал этот период, оставляя нас наедине с собой без опоры на учителей, как и наших родителей - наедине с нами без поддержки школы.

В моей двенадцатой на улице Железнодорожная, кроме "последнего звонка", подхваченного всеми школами СССР, был свой уникальный праздник - "За честь школы". Его посвящали выпускникам, которые чего-то добились в жизни. Но первый раз он состоялся в 1944 году после присвоения бывшему ученику школы здания Герой Советского Союза, как дань памяти ему и всем, погибшим на войне.

Федор Федорович, как я понимаю, любил сплачивать, ему нравилось, чтобы его подопечные не чувствовали одиночества, чтобы школа для них была не просто местом пребывания в течение нескольких часов в сутки, а чтобы она стала для них авторитетом, наставников, проводником. На это он, наверное, настраивал и педагогов, которые представляли из себя монолит преимущественно среднего и старшего возраста, молодые появлялись время от времени, но исключительно в качестве стажеров и после стажировки не помню, чтобы возвращались на постоянную работу. Возможно, не проходили строгого отбора со стороны директора, не казались ему способными трудиться в его команде.

Для праздника "За честь школы" готовили концерт силами учеников. Кто-то пел, кто-то танцевал или на чем-нибудь играл, но каждый год со сцены звучал фрагмент "Реквиема", написанного Робертом Рождественским в 1962 году. Как правило, его читала девушка-старшеклассница. И я, будучи пионеркой, слушала эти слова со слезами на глазах и мечтала однажды оказаться на месте чтицы. Не довелось.

А эти стихи так и сопровождают меня по жизни, врезавшись в сердце со всеми педагогами школы ? 12 г. Краснодара, со всеми кирпичами этого маленького, старинного здания, со всеми одноклассниками и параллельно обучавшимися. Это моя почва, мое удобрение, мой полив, мое солнце, моя теплица.

Пока учишься в школе, не знаешь, какое гигантское спасибо будешь ей говорить, если, конечно, школа этого достойна, если она такая, как моя двенадцатая времен Федора Федоровича Брюховецкого. Может быть, именно благодаря ему и его команде я здраво пережила брежневские времена, сохранив ум, честь и совесть, которые каждый год воспевали на празднике "За честь школы" стихами Роберта Рождественского:


Помните!

Через века, через года, -

помните!

О тех,

кто уже не придет никогда, -

помните!


Не плачьте!

В горле сдержите стоны,

горькие стоны.

Памяти павших будьте достойны!

Вечно

достойны!


Хлебом и песней,

Мечтой и стихами,

жизнью просторной,

каждой секундой,

каждым дыханьем

будьте

достойны!


Люди!

Покуда сердца стучатся, -

помните!

Какою

ценой

завоевано счастье, -

пожалуйста, помните!


Песню свою отправляя в полет, -

помните!

О тех,

кто уже никогда не споет, -

помните!


Детям своим расскажите о них,

чтоб

запомнили!

Детям детей

расскажите о них,

чтобы тоже

запомнили!

Во все времена бессмертной Земли

помните!

К мерцающим звездам ведя корабли, -

о погибших

помните!


Встречайте трепетную весну,

люди Земли.

Убейте войну,

прокляните

войну,

люди Земли!


Мечту пронесите через года

и жизнью

наполните!..

Но о тех,

кто уже не придет никогда, -

заклинаю, -

помните!


2022 г.


О кобелях и суках


Мое детство прошло в квартале частных домов, где у каждого дома был двор, а во дворе - цепной пес и на заборе табличка: "Осторожно, злая собака", - что порой больше характеризовало хозяев, чем дворнягу, прикованную к будке или же "свободного выпаса", но исключительно в границах ограды.

Одна такая "свободно пасущаяся" все время неистово и ревниво лаяла на каждого, проходящего мимо. Мелкая рыжая лохматая. Копия хозяйки с ярко-оранжевыми волосами, таким же визгливо-пронзительным голосом и привычкой не разговаривать, а сразу кричать. Мы, дети, носились по улице мимо ее двора под лай сразу двух женских особей.

У моего соседа слева были доберманы. Пожалуй, единственные породистые псы среди изобилия дворняг. Сосед работал в ОБХСС, но по сплетням взрослых, скорее, воровал, чем боролся с расхитителями социалистической собственности.

Мое детство проходило в СССР, а Краснодарский край славился преступностью и, по некоторым сведениям, занимал почетное второе место в стране по этому показателю после Московского региона. Возможно, по присказке, бытовавшей в те времена: какую палку ни воткни в кубанский чернозем, она вмиг зацветет и заплодоносит. Так и с врастанием правоохранительных органов в мир нечестной наживы.

А еще Краснодар всегда копировал этику и эстетику Москвы, разве что цены на овощи и фрукты тогда были ниже, чем в центре страны, потому что все это росло прямо вокруг меня. Я шла по улице, срывая на ходу вишню, черешню, малину, абрикосы, сливы, алычу. Они были общими. Помню, мама отправила меня за листом хрена. Разумеется, не на рынок и не в магазин, а сорвать перед чьим-нибудь двором, и я, застенчивая, отошла от нашего дома подальше, нашла совсем на отшибе куст этого растения и долго руками пыталась отодрать от него один побег, на всю жизнь запомнив, что хрен так просто не дается.

Фруктовые деревья росли и у всех наших соседей, в том числе у обэхээсника, но после того, как он завел доберманов, мы, местные дети, перестали залезать на его забор, чтобы обнести яблоню, потому что собаки бегали по двору и кидались на нас с жадностью голодных хищников. После того, как одна из них укусила жену хозяина, он завел для них на территории двора вольер, но по вечерам выпускал их на улицу, естественно без намордников, тогда в намордниках редко можно было встретить собак даже в общественных местах типа парков или транспорта. И когда эта пара коней выскакивала на волю, не только дети, но и взрослые ударялись в бега по дворам, пережидая опасность.

Так что мне, в принципе, хватало окружающих животных, чтобы хотеть завести свою собаку. И я не клянчила ее у родителей. Но когда брат, кажется, учился в десятом классе, а я в третьем, Саша предложил взять щенка. И родители согласились. Мы купили детеныша немецкой овчарки через Клуб собаководства. С длинной родословной и обязательным требованием назвать на определенную букву. Причем, то ли нам сначала предложили одну букву, а потом переменили, то ли мы сами неправильно разобрали ту, что была указана в родословной, но имя придумывали на "а".

Хотелось не банального для потенциально крупного пса чепрачного окраса. И я нашла такое слово - Акбар.

Вычитала, насколько помню, у Горького. Там один из персонажей молится: "Аллах Акбар". Первое слово не показалось мне интересным, а вот второе зацепило воображение, особенно когда я узнала, что оно вроде как означает "всемогущий". Правда, позже мы уточнили, что кличка должна быть на "н". Но мы уже привыкли к Акбару, да и щенка успели приучить. Пришлось выкручиваться: в Клубе собаководов, куда ходили на занятия для нашего питомца, и на выставках кричали Акбару "Накбар". Ну и записали его так же.

Он рос медалистом, не золотым, но иногда серебряным, а чаще бронзовым или просто получал значки участника той или иной выставки. Так что у него была "манишка" с приколотыми наградами, почти как у Брежнева. Хотя Акбар не любил ни выставочную показуху, ни побрякушки после нее, которыми нельзя было полакомиться. Он нехотя, лениво и бестолково плелся по кругу рядом с мамой, потому что я была еще мала, чтобы представлять его перед судьями. И явно не видел в этом кружении никакого смысла. Когда надо было красиво и ровно сидеть перед оценщиками, вытянув шею, Акбар разваливался, как ему было удобнее, и норовил прилечь, положив голову на лапы. Маме приходилось тянуть его вверх поводком и держать так, пока мимо проходили судьи.

Участие в выставках требовалось для родословной будущих детенышей Акбара, чтобы у них было написано, что папа - очень достойный кобель.

Не нравились нашей овчарке и занятия на площадке, где мама то пыталась затащить его на бревно, то перетянуть через барьер, только что не подсаживая и не перекидывая. Зато он любил рвать толстый длинный ватник на инструкторе, который напяливал это одеяние и дразнил собак, чтобы научить их команде "фас".

А вот команда "фу" Акбару претила. Он отказывался ее различать, когда находил на земле что-то вкусное, специально подброшенное тем же инструктором, и принимался лихорадочно жевать, торопясь проглотить до того момента, когда ему достанется по какой-нибудь не увернувшейся от удара части тела. Потому что если мама успевала перехватить процесс жевания и разжать пасть, то у Акбара буквально вынимали не проглоченное, приговаривая эти ненавистные ему "фу" и "отдай".

Происходили занятия и выставки, уже когда брата забрали в армию. Поэтому тяжесть первоначального и самого важного воспитания легла на наши с мамой плечи. Преимущественно на мамины, так как я больше любила чесать псу пузо, гладить и говорить ласковые слова. А мама наверняка в глазах Акбара играла роль злого полицейского, разве что кормила его, за что, думаю, он ей многое прощал. Причем кормили его по всем правилам, тогда бытовавшим среди собаководов. Никаких специальных, тем более импортных кормов для животных в нашей стране не было.

В первые месяцы мама варила "Геркулес" и всыпала в него щедрую порцию костной муки. Для правильного формирования растущего скелета. Потом, когда окрепли зубы, к "Геркулесу" добавились мясные кусочки и говяжьи кости, разгрызаемые Акбаром моментально и без остатка. Так же легко он дробил любую палку, попавшую ему в пасть, например, в качестве "апорта", то есть того, что он призван был вернуть маме или мне после нашего броска на дальнее расстояние. Но делиться Акбар не считал нужным. Он предпочитал сбегать за палкой, схватить ее и тут же начать грызть как законную добычу. Нам приходилось бежать следом, хватать сначала пса, потом вырывать из его рта апорт, стараясь не повредить зубы.

В общем, когда брат приехал из армии на побывку, его встретила своенравная, хитрая бестия, вертящая нами с мамой, как заблагорассудится, но умеющая прикидываться покладистым, а в следующий момент вырваться на свободу и не иметь с нами ничего общего. Чтобы мы, женщины, могли с ним гулять, пришлось приобрести строгий ошейник, который впивался ему в мощную шерстяную шею, едва он пытался поспешить прочь от нас. Только эти шипы сдерживали его напор - он хрипел, шипел, но вынужденно сбавлял скорость, рассчитывая, что вот сейчас мы дойдем до ближайшего сквера, где отпустим его восвояси, и уж там-то нам придется как следует за ним погоняться, чтобы отловить для возвращения домой.

Брату пришлось проявить волю, строгость и попытаться укротить собачью стихию. Он водил его на песчаный карьер, где загонял до такой усталости, что Акбар падал на землю и отказывался идти домой. Зато он очень быстро окреп, у него образовалась такая крутая, широкая грудная клетка, что любо-дорого было смотреть и на ней прекрасно держалась и выглядела "манишка" с медалями.

Взращенный женщинами Акбар вырос мягкотелым. Ему точно не хватало в детстве мужской руки, но проявилось это позже, когда брат вернулся окончательно и мы с ним вместе выгуливали нашего питомца. Акбар не любил конфликтных ситуаций с другими собаками: чуть только начиналась свара, он поджимал хвост и предпочитал вкрадчиво утянуть нас подальше в сторону. Саша пару раз пытался в целях воспитания храбрости или безрассудства стравить его с каким-нибудь собратом, но оба раза заканчивались скулежом Акбара и желанием спрятаться за наши ноги. В последней такой "битве", кажется, боксер вцепился Акбару в шею мертвой хваткой, и Саше с хозяином боксера пришлось изо всех сил тащить псов в разные стороны. После чего я взмолилась больше не пытаться перевоспитать нашу овчарку. Ну, трус, ну, сумеем же его защитить, если он надеется на нас. Зато он такой милый, когда хитрит и смотрит при этом, как бы говоря: я же наверняка симпатичный и вызываю у вас исключительно добрые чувства.

Он еще и по мужской части оказался не слишком умелым. Не знаю, кто должен обучать породистых собак с родословными сексуальному мастерству, но одного их желания, оказывается, для них мало. Нужен либо инструктор, который будет направлять и помогать, либо грамотный, опытный владелец суки, если кобель такой, как Акбар. Вязка получилась не с первого раз. Наш красавец не справился, хозяин суки - тоже, пришлось ее увести ни с чем. А в следующий раз сложилось. И потом еще.

Когда Саша увлекся резьбой по дереву, первой его работой стал портрет Акбара с гордо посаженной головой и полным комплектом наград на мощной груди. Таким я его, бедолагу, и запомнила. Бедолагу потому, что умер он мучительно. Заболел внезапно, ветеринар поставил диагноз "энтерит". Не помню, но, по-моему, мы не усыпили его, а дали дожить до естественной смерти, хотя, возможно, сделали это напрасно, лишь продлив его страдания.

Следующей собакой в нашем доме стал сын Акбара - Акбар Второй. Этого щенка мы не оформляли через Клуб, поэтому назвали без всяких правил, как захотелось. Поскольку я уехала на учебу в Москву, а брат жил и работал в другом городе, далеко от Краснодара, псом занимались родители, в основном мама. Его уже не обучали никаким командам, рос, скорее, дворнягой, изредка выпускаемый на улицу, но каждый раз с трудом загоняемый обратно во двор, сажаемый на цепь каждый раз, когда к родителям приходили гости, поскольку так и норовил облаять, а потом и кинуться, может, конечно, с лаской, но кто его разберет. Со временем папа сделал для него выгородку с калиткой, защитив вход в дом, потому что цепь Акбар Второй избегал всеми увертками, а у родителей не хватало сил удерживать его и подтягивать к нужному месту.

Может, дворняги и приспособлены к сидению при будке, то есть готовы терпеть такое насилие и такую неволю, то немецкая овчарка, даже совсем не воспитанная, явно зверела от подобного надругательства. Акбар Второй становился совершенно неуправляемым. Я наблюдала его во время краткосрочных приездов на каникулы, но даже гладить себя он давал с трудом, видимо, не избалованный ласками. Родители его исправно кормили, но считали, что этим их миссия исчерпывается, а пес им нужен был для безопасности, чтобы дом охранял.

Это были годы не столько перестройки в стране, сколько передела правил и понятий, когда участились грабежи в частном секторе Краснодара, из уст в уста передавали слухи об убийствах одиноких стариков, у которых похищали то награды, то любые, даже самые маленькие сбережения. А у мамы с папой был такой низкий хлипкий забор, через который мог перелезть даже не злоумышленник, а какой-нибудь заблудившийся пьяница.

Акбар Второй если не мог бы напасть, будучи запертым за калиткой в дальней части двора, то мог хотя бы залаять на чужака, поднять тревогу, ночью разбудить родителей, заставить насторожиться и держать оборону. Для этого кормежки было достаточно. Я его жалела, но не могла вмешиваться - меня не было рядом.

А умер он от сахарного диабета. Сладкое любил. И, насколько я видела, родители ему в нем не отказывали. Да и кормили его уже во многом тем, что оставалось после человеческой трапезы, как утилизировали остатки и объедки.

Следующая собака не заставила себя ждать. Мама подобрала где-то на улице щенка. Ей понравилась пестрая расцветка. Он вырос в лохматого, бело-серого, пятнистого, лопоухого, низкорослого весельчака, названного Барсиком - уменьшительно-ласкательное от Барса. И несколько лет скрашивал маме одиночество. Папа воспринимал его скептически, потому что он не выполнял основного предназначения, с точки зрения папы: плохо сторожил. На посторонних бросался, виляя хвостом, и норовя облизать хотя бы на том уровне, до которого доставал на задних лапах. Если лаял, то так приветливо, что вряд ли кого-то способен был напугать. Куда он делся, уже не помню, так как тоже общалась с ним, когда приезжала в отпуск. Возможно, вырвался за пределы двора и не вернулся, так как рос взаперти и к свободе приучен не был. Мог запросто и под машину попасть, не умея с ними взаимодействовать и уворачиваться от них. Он был расположен к людям настолько, что не видел никакой опасности от них.

Ну и последней собакой у родителей стала Лайма. Похожая на чихуа-хуа, рыженькая, изящная, особенная любимица мамы, наверное, потому, что девочка после предыдущих парней-кобелей. Возможно, мама назвала ее в честь певицы, с которой я была знакома и сделала несколько интервью, исправно отправляя родителям вырезки, как они просили, чтобы быть в курсе моих успехов и гордиться. Но Лайма, увы, отплатила маме за любовь и заботу укусами. После первого раза врач отправила маму делать уколы от столбняка. Потом она уже не обращалась к докторам и залечивала раны сама. Лайма становилась с каждым годом агрессивнее, особенно в периоды течки. Я вычитала, что у собаки женского пола может сильно пошатнуться психика, если ее сексуальный инстинкт не реализуется. А Лайма не знала "мужчин", будучи заключенной в рамках двора. И срывала злость от невостребованности на руках своей кормилицы, до которых дотягивалась.

Как-то я приехала к ним в очередной отпуск и услышала от папы настойчивую просьбу вызвать службу по усыплению собак, потому что Лайма опять покусала маму, а папа так и вовсе боится к ней приближаться. Я спросила, почему они сами не вызовут, почему я? И папа ответил, что маме жалко свою любимицу, а он боится низко пасть в глазах мамы, стать извергом и быть непрощенным. Мы выбрали момент, когда мама была на работе, я позвонила в такую службу, они приехали и усыпили Лайму. Мама потом плакала. Оказалось, что папа слукавил: она категорически противилась усыплению и была готова терпеть дальше. На этом закончилась собачья эпопея в моей жизни. В стране наступили такие времена, когда родители с трудом могли прокормить себя и вынуждены были собирать пустые бутылки, мыть их и сдавать, чтобы на эти дополнительные к пенсии деньги покупать что-нибудь вкусное и отправлять мне в Москву. А мой кочевой быт с переездами из одной съемной квартиры в другую не позволял и мечтать о заведении питомца. Чаще других я вспоминаю Акбара Первого, полноценно мою собаку, которая научила меня тому, что живое существо можно корректировать на первых порах, потом оно будет само подлаживаться под обстоятельства при необходимости, пропустишь время - уже не наверстать, что глупым баловством можно погубить характер так же, как и тупым насилием, что собаки - те же человеческие детеныши, которых надо воспитывать грамотно и любовно до поры до времени, а потом уже они будут воспитывать тебя.


2021 г.


Черная метка


Я давала подписку о неразглашении, после чего два года боролась со своим языком, норовящим выболтать ценные сведения, которыми пичкали на военной кафедре. Но даже от крох информации, все-таки слетавших с языка, уши собеседников скучно вяли, пресекая мое дальнейшее разглашение военных тайн,

Я, кстати, не помню, что мне полагалось за нарушение подписки. Мы тогда крайне несерьезно отнеслись к этому документу и особенно саркастически похихикали над пунктом, предостерегающим от общения с иностранцами о содержании предмета "военная подготовка". Смешным казалось даже подозрение, что мы захотим беседовать с иностранцем о военной кафедре - как будто нет более интересных тем. Хотя после такого предостережения как раз и захотелось разгласить секреты, сделав их более живописными, чтобы заставить выслушать.

Но иностранцев наши рассказы не интересовали. Они удивлялись форме, в которой нас заставляли раз в неделю являться на факультет. Наверное, со стороны мы напоминали лягушек, которые приобретали разовый окрас в соответствии со средой попадания. Чтобы не съели. И действительно болотный цвет защищал от нападения со стороны преподавателей, норовящих найти уязвимое место в виде плохо подогнанного к воротничку галстука, несоответствия цвета брюк у юношей форменному, отсутствию нашивок, так называемых знаков отличия второго курса от третьего, третьего - от четвертого в виде двух-трех-четырех желтых полосок на левом рукаве. Мы еще шутили в ответ на вопрос: что это? - "нашивки за ранения".

Я в самом деле чувствовала себя раненой раз в неделю, когда нужно было бежать на развод к 9 часам.

Нас выстраивали повзводно и перекликали, тщательно сверяя фамилию с откликом на нее - "здесь": а вдруг подделка, вдруг кто-то крикнул за кого-то - так бывало, потому что за опоздание на развод делали замечание, после третьего - выговор, а потом грозились отчислением с военной кафедры и автоматически - с факультета. Поэтому мы как могли маскировали наших проспавших товарищей - по закону военного времени, почерпнутому нами из фильмов и книг: один за всех - все за одного.

Раз в неделю моя сумка толстела не от книг и тетрадей, а от одежды - сменной, которую приносило большинство девушек, чтобы по окончании занятий на военной кафедре переодеться в туалете, сменив зеленую шкуру, которая в теплое время года, ничем не прикрытая, шокировала знакомых и вызывала любопытствующие взгляды на улицах. Поэтому и хотелось от нее освободиться, прямо как сказочной царевне-лягушке, почувствовать себя человеком.

От формы-то освобождались легко, а вот содержание, которое никак не укладывалось в голове, необходимо было хранить хотя бы от занятия до занятия. Что у меня сейчас, спустя всего год без военной кафедры, осталось в памяти? Звучные аббревиатуры: БМП, БТР, Ромайор, Агитаб. Я еще помню, как они расшифровываются, но иных подробностей из меня вытрясти не удастся. Так что при всем, может быть, желании нарушить подписку о неразглашении (даже не знаю срока ее действия - пожизненная кабала или временная), я не в состоянии этого сделать. Не могу связно рассказать, что же за два с половиной года узнала.

Помню, на 2-м курсе особенно налегали на тактику нашей армии и армий предполагаемых противников, хотя это, уверена, цензура вымарает, та как "мы - мирные люди", которые, разумеется, не должны бы ратовать за мир, одновременно изучая военные хитрости и состав вооруженных сил иностранных держав, называя их для краткости и ясности противниками. Сведения о них мы записывали в обычные тетради, а все, что касалось наших ВС - в секретные. Процедура заведения секретных тетрадей была обставлена внушительно и заняла целое занятие. Нам раздали из толстого черного портфеля с двумя щелкающими языками-замками такие же черные и толстые тетради. Мы пересчитали в них листы, нумеруя каждый в верхнем углу, а в конце записали общее количество - во избежание вырывания листов, ставших секретными. Никогда ранее общая тетрадь не вгоняла меня в такой благоговейный трепет.

После заполнения титульного листа мы сдали тетради только что назначенному преподавателем секретчику, в экипировку которого с этого дня вошел черный портфель: он должен приносить и уносить его, не спуская с него глаз, пересчитывая тетради перед раздачей и после сбора, собирая росписи за получение и разлучение в особо заведенную и разграфленную тетрадь, каждую страницу которой скреплял своим автографом преподаватель, более секретчика отвечавший за пропажу хоть одной черной тетради. Вынос их за территорию кафедры карался намного суровее опоздания на развод: сразу отчислением.

Эта игра в секретность подразумевала особенность записываемых в эти тетради сведений. Но половину из диктуемого преподавателем я лично не понимала, записывая машинально, и судя по просьбам повторить, диктовать медленнее, по вопросам, уточняющим формулировки, по беседам с подругами на переменах, я с облегчением выясняла, что не одна такая тупая и неспособная. Видимо, все эти знания были слишком специальны, слишком за пределом женской сообразительности, женских интересов и жаждой познания.

Другая половина записей оказывалась давно устаревшей, если верить репликам наших юношей, только-только отслуживших в армии, и ответам преподавателей, избегавших споров и возражений. Они уклонялись от доказательств и выдвигали единственный аргумент: командир - всегда прав, что не убеждало. Этот тезис военная кафедра блюла свято, мгновенно реагируя на все, едва зарождающиеся, смуты, подковырки, оберегая себя пресечением любых попыток сомнения. Чем беспрекословнее мы подчинялись, чем тупее выслушивали и записывали, чем покорнее реагировали на указания, тем спокойнее чувствовали себя преподаватели, ужасно переживавшие за свой авторитет и ощущавшие с нашей стороны активные попытки покушения на него, унижения их командирского достоинства, хотя по-человечески (под мундиром) многие из них были умными интересными собеседниками, добрыми людьми, которые вне занятий, разговорившись, выглядели обаятельными, остроумными и вызывали большее уважение, чем когда ограждались званием, ритуалом обращения, регламентом отношений...

Одним из ритуалов было прохождение границы, отделявшей военную кафедру от факультета. На границе сидел вахтер, искупавший свой гражданский пиджак и старческую выправку совершенно негражданским взглядом на проходивших студентов. Наверное, сущность охраняемого объекта накладывает отпечаток на сторожей. Подозрительность и агрессивность вахтера военной кафедры были достойны самой кафедры. Входя и выходя, требовалось показывать студенческий билет в раскрытом виде, чтобы вахтер мог сличить облик в натуре с фотографическим. Строгость соблюдения этого правила при выходе связана опять же с секретной тетрадью. Ее выдавали под студбилет. И если студент норовил выскочить на волю без билета, подозревалось, что он похитил военную тайну, и вахтер набрасывался на нарушителя, призывая на помощь дежурного преподавателя. Я не раз наблюдала подобную картину, подавляя смех, впрочем, очень нервный, на грани истерики, стоя рядом со столом вахтера в роли дневального. Мне выдавали пилотку, из-за чего приходилось козырять всем мундирам, вытягиваясь по стойке смирно.

Поразительно, но в эти мгновенья я чувствовала свою значительность, особенно когда честь отдавали мне. Красивая уважительность подчеркнутого равенства - вот что виделось мне в этом ритуале, дневалить было выгодно: стой себе с перерывом на обед - и никаких записей, опросов, когда молишь: лишь бы пронесло - и стараешься ужаться до состояния незаметности.

Опросы, правда, устраивали не часто и всегда заранее предупреждали. После нескольких попыток получить более-менее вразумительные ответы от девушек, преподаватели обычно махали руками, не скрывая ехидных ухмылок, свидетельствующих, что они ничуть не разочарованы, напротив, в очередной раз нашли подтверждение давно сформированному убеждению, что женский пол и военная кафедра не совместимы.

Возникал неоднократно с нашей стороны вопрос: что же мы тогда здесь погибаем, если нужды в нас нет, а способностей у нас - тем более? На это нам отвечали кратко: нет приказа.

Только на 3-м курсе настигло частичное освобождение - разрешили перейти на медподготовку особо рвущимся, сообщив об этом дозволении с нескрываемым неодобрением в голосе: дескать, мы на вас столько сил уже угробили, а вы теперь дезертируете. Большинство не рискнуло портить отношения с военной кафедрой и не ринулась в анатомию, переломы, перевязки, а осталось с незазубриваемой тактикой, с одним светлым моментом - картой, которую мы закончили, наконец, рисовать к госэкзамену на четвертом курсе. По времени, на нее затраченному, это должен был получиться шедевр изобразительного искусства. Но уникальность карт заключалась только в том, что они были похожи, словно создавались одним человеком. Мы, ничуть не смущаясь присутствием преподавателя, более того, поощряемые им же, сдували загадочные линии, стрелки, значки с карты, хозяин которой поразил своим тонким проникновением в суть дела. Он казался нам Специалистом с большой буквы, и мы молились на него и дрались из-за очередности перерисовывания, едва не разрывая его карту на кусочки.

Помню слегка растерянное лицо полковника, сообщившего о том, что военная кафедра переходит к обороне. То есть нашу армию в наступлении мы больше не будем изучать, а следовательно, и сдавать на экзамене. Что армии противника тоже освободим от наступлений и предоставим атаковать кого угодно, только не нас, не на наших картах. В общем, зачехлить карандаши! После того, как все карты уже перерисованы и зачтены. Труд пропал даром.

Надеюсь, никому из девушек больше не придется постигать два загадочных предмета: спецпропаганду и спецперевод. Чувствую себя мамонтихой, вмерзшей в военную кафедру посредством военного билета. Медсестры хоть бинтовать умеют, а я? Что заключается в этих словах со звучной приставкой "спец"? Тайна. Таинственная для меня самой.

Я зубрила военную терминологию на английском языке, якобы для того, чтобы в случае необходимости суметь составить листовку. Мы даже переводили агитки собственного сочинения на иностранные языки.

Для госэкзамена я лихорадочно заучивала тексты о составе и задачах ВС США. (как англоязычной страны), о форме американских военнослужащих, о правилах оформления их личных документов... Путалась в военных аббревиатурах и терминах. Мне было абсолютно безразлично, как по-английски морская пехота, механизированная дивизия, артиллерия воздушной обороны, как выглядит летняя и зимняя форта одежды американских военнослужащих, какова структура высшего военного управления, как комплектуется и готовится личный состав. Я с трудом воспринимала это по-русски, а уж по-английски просто не видела необходимости, как нас ни убеждали, что, ни дай бог, но это может понадобиться.

Нам особенно как спецпропагандистам, которые будут работать с личным составом, учитывая интересы людей, ориентируясь на их уровень, на особенности страны - культурные, расовые, этнографические, политические, географические.

Мы составляли листовки по образцам полувековой давности. Изучали устройство боевых типографий, которые, подразумевалось, станут выпускать наши листовки. Агитационные воздухоплавательные средства: аэростаты, агитснаряды, парашютные тары, авиабомбы с пропагандистскими материалами. Казалось, мы зарываемся в глубокое прошлое периода гражданской или Великой Отечественной войн в поисках эталона. Когда распыление листовок такими допотопными средствами, видимо, оправдывалось неимением иных возможностей. Но сейчас только и слышишь, что о кнопке, на которую достаточно нажать, чтобы мир вздрогнул и перевернулся. Так какой кретин станет вычислять направление ветра: дует ли он в сторону противника? - и запускать парашютную тару, набитую мной состряпанными листовками с тщательно аргументированным призывом сдаваться: сохранение жизни, хорошая еда, медпомощь, отпуск на родину по окончании военных действий.

Меня в дрожь бросает, когда думаю, что я - специалист именно в этих вещах, что два с половиной года на меня тратили время, деньги, обучая бесполезному ремеслу, вкладывая доисторические знания, оставившие след в виде загадочных понятий, внушающих уважение непосвященным, но на самом деле - пустых, вредных, уводящих от реальности в книжность, когда война благополучно умещается в границах обложки, создавая иллюзию уменьшенного масштаба, как карта, на которой мы легко, бездумно, щедро размещали дивизии, по своему желанию указывали им направления движения, в общем, беззаботно сталкивали армии, сметали сбитых, добавляли свежие силы. Играли в войну, соответственно воспринимая ее как игру, не как войну. Вот это восприятие военная кафедра сумела вдолбить в меня прочно, наверное, не желая того.


1989 г.


Призрак дома


На первом курсе особенно увлекаешься ассоциациями, сравнениями: на что похож ДАС? На корабль, на две раскрытые книги, на складень иконы, на... На самом деле ДАС - это призрак корабля, книги, иконы... Мираж в пустыне бездомья под псевдонимом Дом (аспиранта и стажера). Общежитие. Общее житье, которое когда-то, возможно, было пределом мечтаний, счастливым периодом для наших пап и мам; теперь же превратилось в наказание за отсутствие прописки и удаленность постоянного места жительства, в то, что надо пережить как неизбежность.

Студенты, живущие с родителями, дома, мечтают пожить в общежитии, их тянет хотя бы ненадолго окунуться в его атмосферу, они идеализируют эту атмосферу даже по степени самостоятельности и свободы. Для них общежитие - возможность удалиться, спастись от родительской опеки, чтобы, спустя дни, недели, вернуться к ней же с удовлетворением от достаточности пережитого. Для иногородних первокурсников удаление от дома на пять лет даже с праздничными и каникулярными выездами к родителям, чревато бедой. Говорят, характер формируется до 15 лет, после чего можно только чуть-чуть подправлять, переделывать. Вот этим и занимается общежитие, чье влияние могущественнее родительского, так как человек без опоры на родные стены слабеет, делается беззащитным, тем более, если ему всего 17-18 лет...

ДАС внешне красив и внушителен. Два шестнадцатиэтажных корпуса, соединенных стеклянным переходом, напоминающим аквариум - студенты, как рыбки, среди стандартных пятиэтажек. Выгодный для ДАСа контраст. У него вообще облик дома, знающего свою выгоду. И этот облик перенимают люди, в нем работающие, даже новенькие администраторы, вахтеры моментально схватывают. Или сюда уже приходят такими?

По ночам ДАС живой и светится. Кажется, что в нем никогда не спят, во всяком случае, за большинством окон. По ночам в него не одиноко возвращаться. Будто это только тебя и ждут во всех освещенных окнах, будто тебе светят.

Пять лет назад, нажимая в лифте на кнопку семнадцатого этажа можно было попасть на крышу, что мы иногда и делали вопреки замкам. Теперь та же кнопка приводит в подвал (так срабатывает) - призрак крыши, ее антипод.

ДАС - дом обманов, запретов и их нарушений со стороны тех, кто ошибочно, наивно в слове "общежитие" чувствует замаскированный корень "хозяин" и воспринимает ДАС как действительно свой дом, правда, временный, а потому в нем следует переделать все по себе, чтобы удобств хватило на пять лет. Причем каждый понимает удобства по-своему.

На пять лет?! Это было бы слишком роскошным постоянством. При всем консерватизме ДАС любит ежегодные перемещения студентов из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Чтобы не привыкали, не обживались. Чтобы истребить даже запах дома - запах постоянства. Всюду подчеркнутая временность, А создать временный уют - это нечто, требующее воспитания плюс отчаяния или воспитания плюс силы воли.

На первом курсе меня поселили в комнату на пятерых. Кровать, кровать, кровать... и так далее до пяти. На небольшом пространстве, где еще должны помещаться два шкафа, два стола, пять стульев, пять тумбочек, и - при большом везении - кухонный стол, хотя его чаще отсутствие раз и навсегда примиряло с мыслью, что он ничем не отличается от письменного, даже внешне, а потому письменный обычно служил за двоих, выполняя, казалось бы, несовместимые функции: духовную и физиологическую.

Первокурсник попадает в большой, редко дружный коллектив, поначалу совершенно чужих друг другу людей, которые будто в эксперименте на выживаемость и контактность в экстремальных условиях обязаны как-то сговориться, общаться, жить. И жили - никуда не денешься, разве что повезет, и соседи окажутся славными, среди которых найдешь друга - без него совеем худо.

Путешествуя по курсам, путешествуешь по этажам, опускаясь с восьмого, где пятиместки, на второй, где двушки и трешки, уже на пятом курсе. Своеобразный табель о рангах. Комфорт, требующий заслуг, если претендуешь на него до положенного срока, то есть до четвертого-пятого курсов, когда уже можно рассчитывать на меньшее количество соседей. Каких заслуг?

Самая надежная - общественная работа в студкоме. Многие и идут туда ради жилья, если можно так назвать узкую келью на двоих, где кровати занимают все пространство, вытесняя хозяев. Но это самая комфортная по количеству проживающих комната ДАСа. Лучше один лик напротив, чем четыре со всех сторон.

Председатель студкома, например, позволяет себе жить в пятиместке в одиночестве.

Студком - орган подчинения студентов - администраторше. Он заседает в персональной комнате на пятом этаже: принимает решения, раздает наказания, выгоняет из ДАСа, ходатайствует об отчислении из университета и много еще чего творит, только все это выносится на люди уже в готовом виде приказов, объявлений.

Первокурсник, восторженно описывая родителям прелести нового "дома", как правило, приводит стандартный набор: на каждом этаже - телехолл, читальный зал, кухня, на первом этаже - киноконцертный зал, столовая, кофейня, в подвале - бассейн, Все так, Все есть.

Телехоллы с двумя замками: врезным и нависным. За ключ отдаешь пропуск администратору, которого еще надо поймать, особенно ночного. Помимо пропуска он дополнительно записывает твою фамилию и номер комнаты в журнал, А ты идешь в телехолл и находишь неисправный телевизор.

Читальные залы - это небольшие комнаты со столами и стульями. Видимо, во избежание расхищения мебели, они тоже закрыты.

Кухни по захламленности можно спутать с мусоропроводом,

В столовой всегда длинная очередь и всегда не вкусно. На 1-м курсе еще ленишься, на втором - вынужденно начинаешь готовить, ДАС обучает основам кулинарии: коронные блюда - яичница и жареная картошка.

Кофейня - самое притягательное место ДАСа. Сюда приходят давно окончившие и распределившиеся. Не на кофе - светло-коричневую, пенистую, прозрачную, если смотреть на свет, жидкость, даже с двойной порцией кофе, в граненом стакане. Идут на общение. Что ни компания, то призрак богемы: леность мысли, томность взглядов или наоборот - страстность споров, энергия чувств. В этой атмосфере много нафантазированного: в сигарете, кофе, даже в сосисках, спасающих от голодной смерти в ожидании стипендии...

На первом курсе мы с подругой составили санкомиссию этажа. Раз в неделю требовалось ходить по комнатам, проверяя их состояние и выставляя отметки. Студком тогда увлекался соцсоревнованиями: на лучший этаж, лучшую комнату, лучшего дежурного по этажу, в обязанности которого входило сидеть на видном для администратора или проверяющего от студкома месте и читать книгу или готовиться к сессии, в общем, следить за порядком на этаже. Помню, в роли проверяющего я выстукивала сонных дежурных из комнат и гнала на пост, ставя в журнале галочки, иначе спрашивали с меня. Главное - наличие галочки, отметки за санитарное состояние, отчета о культработе. Я успела побывать и культоргом, причем составляла такие внушительные правдивые отчеты, бездействуя, лишь констатируя события, происходившие на моих глазах, но независимо от меня (посещение театров, выставочных залов и так далее моими друзьями, знакомыми), что студком нашего факультета по культработе занимал из месяца в месяц одно из передовых мест.

Санкомиссия из меня и подруги врывалась (так как мы торопились поскорее разделаться с этим) в комнаты по вечерам, чтобы, едва переступив порог, оценить увиденное по пятибальной системе. Спустя месяц эта игра нам надоела. Никого наши отметки не волновали, только особо впечатлительные к чужому мнению обитатели комнат стали нас шантажировать или задабривать. И мы охотно шли навстречу, догадавшись, что эти проверки нужны студкому не ради чистоты комнат, а ради духа соревновательности. Еще один призрак - порядка. Мы начали выставлять оценки, не покидая своей комнаты, зато тетрадку расчерчивали особенно старательно, как бы искупая вранье.

Уют общежития - в яркости безделушек, которыми завешивают и заставляют грязные стены, сломанную мебель. И в наличии - "дасиков". Символа жилья. Тараканы здесь, увы, не призрачные. Очень закаленные и неистребимые. Периодически их травят, после чего мы долго чихаем и проветриваем, уже зная последствия: на место умерших из всех щелей приползут новые. "Дасики" переживут ДАС.

ДАC - это район летающих тарелок и особенно пустых бутылок. По ночам, пока не заснешь, вздрагиваешь от звона бьющегося стекла (тарелки не свои, из столовой). А на рассвете летом просыпаешься от матерных выражений уборщиц, Я год жила на втором этаже, и каждое утро начиналось с мата за окном. И я соглашалась с негодованием пожилых женщин, сметающих стеклянные осколки, бумагу, консервные банки, будто и не стоят в каждом блоке мусорные ведра. В ДАСе живут не призраки. Пьяные оргии пятилетней давности с выходом в коридор и вовлечением прохожих затихли, перешли в застолья при закрытых дверях.

Общежитие - публичное одиночество. В поисках любви, заботы, опоры семнадцатилетние девочки нередко поддаются уговорам, обещаниям, ласковым словам. ДАС страшен легким отношением к серьезным вещам. Легко - бросить бутылку в окно, может быть, и кому-то на голову, легко - захламить кухню, легко - наговорить о любви на одну ночь... В эту легковесность можно быстро втянуться, Временность быта, поверхностность чувств, поступков, необязательность соблюдения норм жития, общения. Все спишет общежитие.

Отсутствие красоты воспитывает людей, не умеющих ее не то что ценить (если изначально ценить нечего), а хотя бы создавать, замечать. Людей, не требующих красоты, довольствующихся окружением, которое провоцирует на небрежность, агрессивность.

Общее житие. Ночные чаепития с большим количеством гостей - на первом курсе. Говорили, пели, только не учились. Тогда и у нас, бывало, всю ночь свет горел. И ложились под утро, чтобы проснуться за полчаса до начала первой пары и, лихорадочно собравшись, ловить такси. На 1-м курсе мы боялись опаздывать на занятия. Потом это прошло. К такси лучше не привыкать, иначе вся стипендия уходит на роскошь передвижения. Не удивляюсь, когда вижу, как "бедные студенты", стреляющие рубль до стипендии, подъезжают к ДАСу на такси - часто как раз на последний рубль. Предпочитаешь экономить на еде.

В ДАСе живут "халявчики", которые забегают на огонек к знакомым и незнакомым поесть на халяву. И не откажешь беднягам.

Уединение - на третьем курсе. На четвертом - расплата за радушие первого и игра в прятки с бывшими гостями, не желающими принять перемены в твоем к ним отношении.

Уже на втором курсе многие испытывают потребность расстаться с ДАСом, снимать жилье. От усталости жить в тесноте и обиде.

Менее денежные находят выход в "мертвых душах". В ДАСе все-таки есть призраки, замаскированные красиво взбитыми подушками - создается эффект присутствия живого человека, хотя на кровати никто не спит. Ее хозяин только прописан в ДАСе, а живет на квартире. Администрацию не обманешь, и если она закрывает глаза, значит, ей выгодно закрывать, скажем, за банку варенья, коробку конфет. Фрукты из южной посылки.

С администраторами надо дружить. Тогда они не будут конфисковать чайники, утюги, кипятильники, которые держать не положено, хотя они жизненно необходимы.

Администраторы входят в закрытые двери, имея от них ключи, в любой час, иногда без стука. Они заинтересованы в студентах (но лучше бы нас не было!), пожалуй, в дни комиссий. За три дня до этого события ДАС лихорадит от усердия администраторов, которые ходят по комнатам и призывают хоть мусор вынести. ДАС блестит ровно один день, словно мобилизуя остаток сил для прикрытия всего того, что хорошо известно членам комиссии, которые вполне довольствуются внешним блеском. Они уходят, а мы живем дальше. До следующего аврала.

Самые бдительные люди в ДАСе - вахтеры. В эту бдительность можно было бы уверовать, если бы она не отличалась таким непостоянством, не носила столь показной характер. Вспышки властолюбия у вахтеров наблюдаются, если рядом стоит начальник корпуса или всего общежития. Вахтеры от усердия чуть из халатов не выпрыгивают: как бы кто чужой не проскочил. У гостей отбирают паспорта и разрешают пройти до 23.00.

Исключение для родственников. Их даже могут поселить на пять дней в гостинице на первом этаже. Но только близких. Согласно приказу, это мать, отец, муж, жена. Ни бабушка, ни дедушка, ни родные братья и сестры близкими родственниками не считаются, и их выгонят из ДАСа в 23.00, как посторонних.

От кого охраняет ДАС своих обитателей? И для кого он свой? Разве что для вахтеров, которые чувствуют себя полноправными хозяевами, отнюдь не временными.

Они встречают вопросом: куда идете? - и язык не поворачивается выговорить: домой. Дом так не встречает.

Они останавливают с чемоданом в руках требованием предъявить разрешение на вынос вещей. Твоих вещей! Разрешение выписывает администратор на клочке бумаги. Клочок вручаешь вахтерам как пропуск на свободу, и можно уносить все казенное имущество - никто больше не остановит. Может быть, когда-нибудь процедуру усовершенствуют, и как в аэропорту при утере багажной бирки, будут заставлять перечислять содержимое багажа.

Дом так не провожает.

Вахтеры закрывают двери ДАСа в 00.00, чтобы лечь спать, и встречают запоздавших ворчанием и подозрительными взглядами: откуда в такой час? И тянет придумать что-то более убедительное, чем гости, театр, транспорт, хотя это правда. Чувствуешь себя виновным, оправдываешься, униженно благодаришь за то, что открыли. Разве это дом?

Я не мелочная. Мне уже все равно. Выжила.


1990 г.


Последние


"Я обрекаю этого человека скитаться и вечно искать частицы утерянной красоты, Мира, которого нет нигде, восторга, который бывает только в сновидении, и совершенства, которого нельзя найти", - сказала Кучборская на первой лекции по античной литературе цитату из Олдингтона. И, как Кассандра, провидела нашу судьбу. Как потом кому-то на зачете оскорблено посулила: вы будете торговать пирожками, - обидевшись за невнимание к своими возлюбленным "грекам". И тоже оказалась права. Разве что вместо пирожков - рекламные объявления, которыми торгуют выпускники факультета журналистики МГУ.

Уже ко второму курсу мы разделились на тех, кто хочет писать, тех, кто поет под гитару, и тех, кто не пишет, не поет, а просто слушает, переходя с курса на курс, как от гитары к гитаре.

Нас посвятили в журналисты на Красной площади у мавзолея Ленина. Мы - первокурсники 1981 года. Последнего года старого режима. Мы - последние. Наш танец похож на танго - с призвуками еще марша и уже вальса: щекой к щеке со страной вправо, щекой к щеке влево, рывок лицом в лицо, пируэт в сторону, бросок с прогибом спины - и надменный лик победителя сверху: ну как тебе дышится?

Дышалось нервно, но мы не знали, что тем, кто следом, будет нервнее. Нам еще хватало стипендии, чтобы ездить на такси. От общежития до метро - рубль, от метро до факультета - полтора. Часто они были последними, но на первом курсе мы их не жалели, мчась на первую лекцию с чувством долга и любознательностью недавних школьников. Проснуться вовремя мешала та же любознательность: по ночам мы слушали гитары и говорили о смысле жизни, кормя наших вечно голодных, растущих мальчиков.

Нам еще достались копеечные пирожки и стаканы сока в факультетском буфете, пятилетняя война с которым (за чистоту и обходительность) закончилась всеобщим подорожанием и иностранной интервенцией. Мы проиграли вместе со страной. Слишком цепким было ее объятие, слишком въедливой клятва у гроба Вождя. И как стихийно мы ни прозревали, как ни топтали недавние знания, мы только еще кровавее расписывались в собственном патриотизме. Хотя поддакивали иностранным однокурсникам, когда они ругали нашу несвободу. Мы мечтали о мировых стандартах по контрасту с советскими. Наши отношения с Родиной были особые, как у выросших детей к родительскому дому. Из этого дома хотелось вырваться. Но это был дом.

Как и факультет. Мы его обжили и сделали родным. То было еще время родственности - то есть бескорыстия.

Упоение учебой закончилось ко второму курсу, вместе со сладостью от того, что мы вообще сюда поступили. На втором курсе интересы разделились, и кто-то все-таки начал писать и даже публиковаться, кто-то стал влюбляться, вступать в брак, рожать детей, кого-то забрали в армию.

Три монстра факультета: военная кафедра, спортивная и иностранных языков - диктовали свои законы: творчество может подождать до после выпуска. И мы ходили под отчислением за не сдачу зачетов по дисциплинам, которые совсем, казалось, не влияют на журналистское будущее. Но нас гоняли нормами ГТО, ссылаясь на крепкие ноги истинного творца. Мы зубрили иностранный язык, чтобы писать соблазнительные листовки для приманки противника из его суровой окопной действительности в наш уютный плен с кормежкой и медобслуживанием. И учились разбрасывать эти листовки по противной территории, преодолевая сопротивление ветра. Для госэкзамена на военной кафедре мы срисовывали друг у друга красно-синюю карту боевых действий, где красными были мы, а синим - враг.

Помню искреннюю радость натруженных рук и мозгов по поводу выдвинутых нашей страной мирных инициатив. И растерянное лицо полковника, сообщившего, что военная кафедра переходит к обороне. И что карты мы рисовали последними. И тем, кто придет за нами, уже не будут демонстрировать наши творения в качестве образцов. Мы - последний выпуск женщин-спецпропагандисток, лейтенантов. За нами - медсестры рядовые.

Мы играли в войну цветными карандашами. На картах были отечественные населенные пункты. Никто не думал, что это сбудется, только противник придет не из-за Моря, а из соседнего района. А вместо "военной тайны", о неразглашении которой мы давали подписку, появится "коммерческая", за которую станут биться не игрушечным оружием. И убивать.

И самыми жизненными вопросами окажутся: сколько мне заплатят' А где могут заплатить больше?

И крепкие ноги действительно пригодятся, чтобы не творчеству отдаваться всей душой, а делать деньги.

И без иностранного языка чувствуешь себя инородцем в собственной стране, которую нас по-английски учили называть правильно, по-западному "эта страна". Она на самом деле "эта". Уже будто не родная. И мы пристаем к ней, как выкормыши-переростки: что ты еще нам можешь дать? И отмахиваемся, как от безнадежного больного. И уходим в свою индивидуальность с частным землевладением, которое охраняется не государством.

Преподаватели факультета учили нас тому, что знали сами, что привыкли знать. Они прозревали и освобождались с нами. Перекраивали учения, опаздывали, суетились, противились. Мы еще сдавали марксизм-ленинизм и политэкономию социализма. Издевались над предметами, дивились фанатизму лекторов. Но в нас и это не задержалось.

Мы оказались тем самым ветром, который сдувает листовки с опыляемой территории обратно.

Нас выпустили в мир такими, какими мы сами пожелали стать и в чем определились уже на втором курсе.

"Я обрекаю этого человека..." И это оказалось реальнее, чем клятва первокурсников-журналистов, текст которой забылся там же, на Красной площади.


1995 г.


Миссия "Экстра М" невыполнима


Кажется, я поняла, почему газета 'Округа' (московское информационное издание) никак не выскочит у меня из головы. Не только потому, что так много времени и сил на нее затрачено, не только потому, что это мой первый опыт главного редакторства, но еще и потому, что все, что с ней связано, никуда не выписано - я не вела дневник все эти месяцы, даже годы, поэтому память не хочет терять информацию и держится за нее изо всех сил.

Ну что, попробую хоть что-то выписать. 1 октября 2001 года я оформилась на работу в 'Округу'. Просто редактором на 800 долларов якобы белой зарплаты. Впрочем, у белой зарплаты есть свои уловки для ухода от налогов: одну треть нам выплачивали как зарплату, а две трети - как премию, которая не облагалась налогом. Но меня это не беспокоило. С гонорарами получалось и до 1000 в месяц. Мой бывший преподаватель в МГУ Шахиджанян обрадовался еще и моему (кроме тогдашнего главного редактора 'Округи' Сафронова, тоже его ученика) появлению в империи Каверзнева, и как-то, видимо, вовремя обратил на меня внимание Макарихина, который сидел на должности человека, обязанного внедрять в 'Экстре' новые проекты. Вот он и выдумывал разные варианты, причем, по моему наблюдению, чем дороже, тем ему интереснее было. Очередной вариант - культурно-досуговый еженедельник по типу журнала 'Афиша', только этот распространялся бы бесплатно и существовал бы за счет рекламы, дорогой рекламы (белая бумага, полноцвет).

Чтобы присмотреться ко мне, Макарихин предложил руководству взять меня в Турцию, куда готовился десант из топ-менеджеров для участия в психологическом тренинге (ради сплочения коллектива и выработки стратегии компании, высокопарно это называлось - разработать миссию, с ударением на первом слоге последнего слова). Сафронов возражал, потому что он пригласил меня себе в помощь - своим замом в 'Округу', а не для того, чтобы тут же отдать новому проекту. Но его никто не спрашивал.

И, кажется, 21 октября я вместе с еще семнадцатью улетела в Анталию, откуда мы на автобусе двинулись в неведомую мне сторону, к морю, до сих пор не представляю, где же точно мы оказались. Разве что отель не забуду никогда, тем более, что еще в журнале 'Вояж и отдых' я слышала это название с определением 'пафосный'. Кажется, его недавно построили. Топкапипэлэс. Наверное, это неправильно, но я запомнила именно такое произнесение данного слова - все слитно, как турецкая сладость, которая слиплась во рту.

Да, в Шереметьеве перед отлетом (я у табло прибилась к Сафронову и старалась от него не отлипать, потому что все остальные были мне глубоко чужды, я только акционеров знала по именам и то не всех) мужчины купили виски и, оккупировав столик в пустом ресторане, разлили по одноразовым стаканчикам. Я только нюхнула, и мне уже стало горько - пить не пыталась.

По дороге из автобуса (уже в Турции) я видела грязноватые и бедноватые окрестности, двор школы, где выстроились ученики в одинаковой форме - белый верх, темный низ, поля с хлопком, арыки, обочины с большим количеством мусора. Нас подвезли к воротам, мы в них въехали и неделю я чувствовала себя запертой на этой территории, хотя можно было свободно выйти, но куда? Вокруг стены отеля (он, как крепость, окружен ею) была выжженная земля с какими-то сорняками, ближайший населенный пункт остался далеко. Перед отелем море. И все. Нас раскидали по территории, по одноместным номерам. Как потом рассказал мне Сафронов, номер в этом отеле в этот уже почти не сезон стоил 800 долларов. Хотя мне моя комната показалась бедноватой. Это напоминало пластмассовый загончик для ночевки между пляжем и пляжем. Чтобы было где смыть соль и найти тень. Впрочем, в конце октября по утрам и вечерам бывало прохладно.

На территории отеля росли экзотические деревья типа пальм, к каждому подведена индивидуальная система полива, то есть капельница в виде шланга. В отеле было 'все включено'. Кроме зубной щетки. Я взяла какую-то одноразовую (стащила из испанского отеля и до сих пор ею не пользовалась), на неделю ее не хватило, уже через три дня щетина торчала в разные стороны, и я драила зубы фактически пластмассой.

Рано утром мы завтракали. Поначалу мне хотелось понадкусывать все на шведском столе, но уже на следующий день я поняла, что блюда повторяются, и на третий день наметились приоритеты: йогурт с огурцом. А еще я хлюпала в миску йогурт без добавок, туда же насыпала сушеный горох, орешки, сухофрукты, семечки и наливала мед, предпочтя его всем вареньям, хотя сливовое (или вишневое?) мне понравилось. Не хватало черного хлеба, только раз я обнаружила серые булочки, но больше они не попадались. Разочаровали фрукты и сладости. Первых почти не было - чахлые яблоки, груши и сливы, иногда виноград. Но все не очень вкусное. Возможно, не сезон. А сладости однообразные по вкусу, хотя и разные по виду. Все приторные и мокрые от сахарного сиропа. Пахлавы я не видела и шоколад у них не в почете.

На завтраке мы встречались с Сафроновым и часто садились за один столик. Или он ко мне подсаживался, или я к нему. Потом шли через вестибюль, где выпивали по чашке кофе. Пить и есть здесь можно было бесконечно, но требовалось держать мозги в бодрости и тело в сухости, чтобы не стыдно было в купальнике на пляже перед акционерами. Иначе как бы я получила комплимент от Сироткиной, примерно на третий день она спросила меня, не занимаюсь ли я спортом, потому что фигура такая спортивно-подтянутая и вообще я такая целеустремленная.

После чашечки кофе мы шли в конференц-зал на тренинг. И до самого обеда компостировали друг другу мозги, дробясь на группы, споря, выдумывая, обсуждая, заполняя карточки, что-то зарисовывая, пачкая большие листы фломастерами.... Больше всех трудилась Наташа Мирук, которой я уже тогда поставила пять с плюсом как секретарше - идеальный помощник для генерального директора, что потом осознали и остальные, когда Наташа собралась увольняться на более высокую зарплату в другую компанию, ее сначала проводили едва ли не со слезами на глазах, а спустя день оказалось, что она осталась - говорили, Каверзнев повысил ей зарплату до того уровня, на который она собралась уходить, и даже повысил ее в должности, сделав заведующей над всеми секретарями. Выслужила. Она и в Турции трудилась сутками, потому что после наших вечерних посиделок ей приходилось обобщать дневной материал, который она стенографировала и конспектировала, набирать все необходимое для продолжения дискуссий на компьютере и еще выполнять кучу мелких поручений. Так что мы расходились, оставляя ее одну, и сходились, когда она уже копошилась в зале.

А еще я распробовала соленые штучки к чаю, которые нам на блюдах приносили в полдник. Что-то вроде рассыпчатого печенья.

Кто был? Два психолога (женщины - одна потолще, другая потоньше, одна прихрамывала и отличалась большей интеллигентностью, другая, напротив, походила на провинциалку пэтэушницу). Каверзнев (интересно сводит судьба. Книгу о Понаровской я выпустила в издательстве, директор которого - дочь моего любимого журналиста Евгения Богата; на работу пришла в компанию, директор которой - сын симпатичного мне когда-то международного обозревателя, я мало что понимала (как мне вспоминается, точнее, не вспоминается) в том, о чем он вещал, но мне нравилось на него смотреть, он вызывал доверие), толстяк Иванов (будто один из трех персонажей Олеши), Елена Борисовна Сироткина (когда на экраны вышел первый фильм о Гарри Поттере, я поняла, на кого она похожа со своей стрижкой до глаз и в очках), Макарихин (которого Иванов называл Электроником, а Каверзнев его в этом поддерживал).

Сафронов Макарихина не выносил и ясно давал это понять, а я пыталась сагитировать его всячески скрывать свою антипатию и к Макарихину, и к Ире Варламовой, возглавлявшей службу продаж 'Экстры'. Последняя с самого возникновения 'Округи' восприняла в штыки конкурента и болезненно реагировала на все, что было связано с развитием новой газеты. Ей казалось, что акционерам надо больше внимания уделять основной кормилице - главной в компании, а не размывать деньги и интересы на тех, кто пока ничего не приносит, а только съедает доходы. Сафронов то и дело вступал с ней в перепалку и однажды довел до слез. В итоге все ополчились на Сафронова (мысленно), не с этого ли началось движение недоверия к нему со стороны акционеров (хотя они сами с трудом сдерживались, когда Варламова начинала тонким голосом вещать что-то поперек движения, но не так же явно следовало ее обрывать, тем более не им, начальникам, а одному из их подчиненных).

И еще: Макарихин в самолете сел рядом с Сироткиной и весь полет ее развлекал. Сафронов правильно потом заметил, что Владимир Юрьевич даром времени не терял. Примерно к Новому году или чуть позже они поженились. Так вот отрицательное отношение Сафронова к Макарихину (неверие в то, что тот способен на что-то дельное, постоянное подозрение его в каких-то каверзах) тоже вызывало у Сироткиной сопротивление. Все это впоследствии и сработало против Владимира Николаевича, даже Каверзнев не защитил, отстранился, видимо, ему очень грамотно преподнесли ситуацию.

Продолжу список десанта. Кирпиченкова Наташа, финансовый директор 'Экстры'. Она сильно сопротивлялась проекту Каверзнева ввести в строй типографию. А я тем временем расставила акционеров по приоритетам, точнее, склонностям. Иванова тешил проект открытия ресторана, который в 2004 году действительно наконец открылся под названием 'Уникум' (вариантов было много, денег вбухано тоже). Каверзнев хотел заниматься типографией (его интересовало развитие компании в этом направлении). Сироткина настаивала на том, что главное детище газета 'Экстра' катится в пропасть и надо спасать ее, потому что она - альма-матер, без нее не будет прибыли на остальные игрушки. И 'Округу' она на пару с Макарихиным придумала (то есть она забросила идею, а он подхватил и развил, как всегда умеет вовремя ухватить чужое и очаровательно преподнести за свое, но тут ему не выгодно было все брать на себя, идею 'Округи' он с удовольствием разделил с Сироткиной, особенно ответственность за возможные потери), чтобы подтянуть новых рекламодателей, мелких, у которых пока не хватает денег на покупку места в 'Экстре', прикормить их 'Округой'.

Иван Курдюмов, странный говорун, который, по словам Сафронова, руководил в 'Экстре' проектом электронной версии газеты - за полгода спустил 500 тысяч долларов, после чего проект сочли убыточным и прикрыли, но с Ваней не захотели расстаться и приютили его в качестве... (и не помню, в каком качестве он подвизался, тем более, что уже спустя год именно его назначили главным редактором 'Экстры', потому что, по словам Сироткиной, он разрабатывал варианты по спасению газеты, по модернизации ее, а не тот, от кого этого действительно ждали, то есть не действующий главный редактор, который руководил 'Экстрой' чуть ли не с момента образования. Короче Ваня заговорил-таки зубы акционерам (в частности Сироткиной) настолько, что ему отдали бразды правления). Ирина Варламова. Ее я уже представила. Она - настоящий продажник и хороший руководитель, только предпочитает удерживать то, что уже есть, нежели зачинать новое.

Был еще директор рекламной службы 'Экстры' Дмитрий Крашенников. Через несколько месяцев он уйдет. Вместе с Павлом Рябовым. Мы с Сафроновым называли его ПалПалыч. Красавчик ростом с Филиппа Киркорова и внешностью на него похожий (или на Сергея Захарова). Молодой, но уже начальник, правда, его, по моим наблюдениям, воспринимали как массовика-затейника, не очень-то всерьез, часто подтрунивали над ним. С Наташей Кирпиченковой у них то ли был роман, то ли завязался в Турции. Мы с Сафроновым, прогуливаясь перед сном (по предложению Сафронова, в любой ситуации ведущего здоровый образ жизни), замечали их силуэты на территории. Возможно, о нас с Сафроновым тоже ходили какие-нибудь сплетни?

В общем, примерно через месяц после возвращения из Турции Наташа Кирпиченкова, Пал Палыч и Дима Крашенников улетучились из 'Экстры'. Оказалось, что Наташа была засланным казачком от Промсвязьбанка, давшего 'Экстре' большой кредит, но не заинтересованного в строительстве типографии, поскольку сами намеревались купить крупную типографию и расчищали поле от конкурентов. ПалПалыч либо тоже был шпионом, либо свалил за компанию. Вскоре они объявились в новом журнале, рекламой которого была увешана вся Тверская. Журнал 'Оптимист'. ПалПалыч в нем значился главным редактором, Наташа - финансовым директором, а Дима Крашенников возглавил рекламную службу. 'Экстре' пришлось быстро взять кредит в Сбербанке, чтобы погасить в Промсвязьбанке, короче финансовая ситуация была очень тяжелая для акционеров (все их планы и расчеты знала Наташа). Именно в этот кризис и попал мой проект - журнал 'Парк культуры', отчего его и закрыли до лучших времен, которые так и не настали.

В Турции был Дмитрий Зеленко, возглавлявший ПР-службу. И главный инженер пока не построенной типографии, фамилию и имя которого я уже не помню (невзрачный человек, но вполне толково разъяснявший все ключевые моменты по проекту; недолго работал в 'Экстре', то ли в нем перестали нуждаться, то ли он был слишком профессионален для того, чтобы соответствовать потребностям акционеров).

Наташа Швецова, и.о. начальника отдела кадров (к ней тоже присматривались: назначать ли полноценным начальником или не доросла), и начальник службы безопасности компании Владимир Силин, в кабинете которого было много мониторов, на которых виднелись все закоулки компании (всюду висели видеокамеры, и меня интересовало, нас могут только видеть или слышать тоже, потому что некоторые вещи, которые я произносила в редакции, как будто доходили до, в частности, Макарихина, я это интуитивно осознавала, но сдержаннее от этого не становилась. Однажды Марина Макеева сказала мне, что еще до моего прихода в 'Экстру', видеокамеры стояли и в туалетах). На момент Турции Силин тоже был недавним человеком в компании - он, по скупым словам Каверзнева, помог 'Экстре' избавиться от предыдущей охранной структуры без тяжких последствий и таким образов расчистил пространство для себя. Молчун с серьезным выражением лица, я бы даже сказала вечно внутренне нахмуренным, то ли для придания значительности собственной личине, то ли он действительно глубоко впитывал и пережевывал все, что видел и слышал.

После обеда у нас было часа полтора-два свободного времени. И все сходились на пляже. Полотенце выдавали перед входом, лежаки в дневной солнцепек можно было найти. И если в первые два дня я загорала либо одна, либо с Сафроновым, то потом все настолько поверхностно сплотились, что приходилось сдвигать лежаки в общую кучу. Хорошо хоть купались не всем детсадом. Сафронов заплывал далеко. Я не очень, потому что открытое море было очень волнистое и чересчур соленое. В волны я не люблю плавать много, особенно когда они прямо в лицо хлещут.

После моря мы снова собирались в конференц-зале и продолжали думать, как спасти 'Экстру'. Речь все время шла о спасении. При том, что Каверзнев не считал, что все так критично и ему, казалось, не нужны были ничьи советы и рекомендации. Поехав в Турцию, он просто уступил Сироткиной, психологу по образованию, которая считала, что таким способом можно будет как-то повлиять на Сан Саныча. Иванов же придерживался позиции: кто в данный момент для меня безопаснее, я с тем и дружу. Все трое за восемь лет существования 'Экстры' сколотили благодаря ей приличные состояния и теперь заботились о том, чтобы не потерять их, а приумножать. Но Каверзневу хотелось развиваться (чего-то новенького), а для этого требовались капиталы, Сироткиной - сберечь наработанное и увеличить это привычными методами, а Иванову - чтобы ему было комфортно. Лебедь, рак и щука. Я уже тогда сравнила их с персонажами этой басни. И вообще в Турции была хорошая возможность понаблюдать за теми, с кем мне предстояло работать.

В последний день мы создали-таки текст миссии. Всю неделю оттачивали для нее формулировки. Встав в круг, по очереди громко и прочувствованно (Каверзнев цепко вслушивался и комментировал не словами, так покачиванием головы или просто мимикой лица), будто давали клятву верности этим трем владельцам, произнесли придуманное. Когда-то после такого мне повязали галстук. Сейчас я просто ублажила слух своих временных хозяев. Текст миссии потом разместили на внутреннем сайте и, кажется, вычеканили на табличке и где-то повесили (или собирались это сделать?). Но у меня ни разу не возникло желания перечитать его.

В тот же день я выступила с программным заявлением, поведав всем, каким мне видится новый проект, если мне поручат им руководить. Готовясь к этому моменту, я всю неделю делала наброски на клочках бумаги, но не очень-то в них смотрела. Как обычно бывает в таких ситуациях, меня понесло безудержно и фантазийно. Я набросала там на несколько изданий разом. И поскольку глаза мои горели, щеки пылали, произвела я, думаю, неплохое впечатление. Впрочем, подогрел меня и Макарихин, через Сафронова передав свое беспокойство по поводу моей пассивности во время обсуждений. И самолично намекнув, что акционеры его уже пытали, не напрасно ли меня взяли, достойная ли я кандидатура на роль главного редактора нового издания. Это меня, как шило в задницу, кольнуло. И я готова была их всех уложить. Кажется, удалось.

Что касается моей пассивности, то вся моя натура протестовала против этого коллективного сборища, на котором все пытались выпендриться друг перед другом и главное - перед акционерами, все пытались строить умные выражения лиц, произносили мудреные термины из мира рекламных изданий. Но я искренне пыталась въехать в ситуацию и сыграть в обозначенных рамках. А в середине недели уже и вправду внушила себе мысль, что надо кого-то или что-то спасать и готова была костьми лечь ради благородной цели.

В последний день психологи порадовали нас следующим заданием. Мы должны были садиться лицом друг к другу и по очереди говорить приятные вещи, то есть сначала я слушаю, а передо мной мелькают лица остальных и звучат из их уст оценки моей личности (все только положительное - таково задание), а потом я включаюсь в эту ромашку и, пересаживаясь со стула на стул, оказываюсь лицом к лицу с остальными и говорю все, что думаю о них (правду, но исключительно приятную, то есть в каждом найти плюсы). Мучительнее было слушать, а не говорить. Но, когда я говорила, трудно было с теми, кто иронично и недоверчиво воспринимал мной сказанное. Поэтому, когда я слышала приятное о себе, я старалась выключить внутренний сарказм.

Напоследок мы сфотографировались. На память о поездке. И теперь я смотрю на фотографию и мысленно отщелкиваю убывших. Впрочем я отщелкивала их все два с половиной года, проведенных в 'Экстре'. Кого уже нет: Наташи Кирпиченковой, ПапПалыча, Димы Крашенникова, Наташи Швецовой (ее назначили полноценным начальником ОК, точнее директором департамента по работе с персоналом после поездки и она с полной отдачей справлялась, но спустя примерно год-полтора ее уволили, потому что, как объяснил на совещании Каверзнев, компания развивается и требует более умелых специалистов, а Наташа не дотягивала, поэтому директором по работе с персоналом стала подруга жены Каверзнева, бледная (с профессиональной точки зрения), но, видимо, ловкая девушка, которая умела отчитываться о видимости проделанной работы), Димы Зеленко (после свары Сафронова с Макарихиным в кабинете Зеленко - начали из-за Груздева, то есть его обиды на 'Округу', которая опубликовала некоторые претензии к нему как владельцу сети супермаркетов 'Седьмой континент', а Груздев - истерик, визжавший по малейшему поводу, задевшему его самолюбие, при том, что халявщик еще тот, платить за рекламу не любил, предпочитал бартер и нарушал все договоренности. Потом свара переросла в ярко выраженный наезд со стороны Сафронова, высказавшего Макарихину все накопленное недовольство. При этом Сафронов походил на петуха, а Макарихин - на страуса. Последний говорил все тише и тише, а первый буквально орал. Я старалась ужаться до размеров зародыша в стуле, Зеленко пытался быть котом Леопольдом, вставлявшим 'ребята, давайте жить дружно'. В итоге Макарихин, видимо, подключил Сироткину, та представила ситуацию так, что Сафронов виноват в испорченных отношениях с Груздевым и вообще он очень нелояльный к компании сотрудник, возомнивший себя невесть кем. А все из-за ключевой фразы, брошенной Макарихину, что это не он, дескать, сделал 'Округу', а Сафронов и его команда, и пусть Владимир Юрьевич не примазывается и не приписывает себе заслуги по раскручиванию издания, он только и делает, что норовит нажиться на популярности 'Округи' и как можно больше положить себе в карман, например, с того же Груздева, который ни копейки не платит редакции за то, что в каждом номере мы публикуем его колонку (а то, что он якобы расплачивается с 'Экстрой' какими-то услугами, так это еще больше мутит воду). Каверзнев не вызвал Сафронова для разговора, хотя тот верил до последнего, что сможет все объяснить. Владимир Николаевич надеялся на поддержку Сан Саныча. Но тот не ответил на электронное послание Сафронова и поручил Иванову передать уволенному, что выходное пособие ему выплатят за два месяца в размере заработной платы.

Впрочем, я начинала о Зеленко. Он недолго еще поработал в 'Экстре' после увольнения Сафронова. На него повесили кураторство 'Округи' (Макарихин формально отстранился, чтобы отмыться от возможных подозрений, что он использует газету для пополнения собственного кармана - проценты и откаты от рекламодателей, приведенных им), потом обвинили во всех неуспехах издания и предложили уйти. При том, что он был приятелем Каверзнева и когда-то вместе с ним то ли учился, то ли работал. Зеленко казался абсолютно безвредным, гибким и лояльным. Возможно, просто надо было кого-то в чем-то обвинить, вот его и подставили. С него взяли только одно обещание, что он не уйдет в структуры Промсвязьбанка (это был бы жестокий удар для Каверзнева).

Кстати, журнал 'Оптимист' просуществовал кажется, год, вышло несколько номеров, а потом он сгинул. То ли с засланными казачками расплатились сполна таким образом, то ли в них перестали нуждаться и игрушку, созданную для них, прикрыли за ненадобностью. Зеленко устроился в газету 'Из рук в руки'.

Насчет главного инженера типографии я даже не помню, когда и как он исчез - не на виду был. Две психологини с тех пор не появлялись в офисе.

Я с середины ноября (после Турции) занялась созданием проекта 'Парк культуры', выпуском пилотного номера. И если бы мне не мешали Макарихин и Вера Каверзнева, которую, чтобы трудоустроить хоть куда-то, пристегнули именно к моему проекту в роли куратора, если б мне не навязали рабочую группу, из которой я для второго пилота оставила только специалиста по сбору информации Серафиму Николаевну Курилину (перешедшую потом в 'Округу' и ставшую незаменимой) и Лену Дворядкину, верстальщицу (потом с успехом устроившуюся в 'Экстру' дизайнером на другие проекты), я и первый пилот выпустила бы достойным. Но вся моя натура сопротивлялась сначала макету, придуманному Ильей Климовым (до сих пор не считаю этого человека талантливым дизайнером, зато он был близок Макарихину по духу как личность, способная производить впечатление и презентовать все так, что у некоторых недалеких людей, падких на внешние эффекты, дух захватывало. А тут еще реклама, которую Илье сделал Макарихин, по мнению Сафронова, получавший от Ильи откат с каждого заказа в 'Экстре'), потом я билась с двумя навязанными мне личностями (под предлогом присмотреться к ним, но, раскусив их достаточно быстро, я поняла, что один - ставленник Зеленко, какой-то сын его друзей, вторая - еще чья-то креатура, в итоге сопротивляться - только настроение себе портить). Все мои замыслы Вера Каверзнева воспринимала в штыки и начинала оспаривать. Макарихин ее поддерживал и уговаривал меня передумать. Илья Климов бегал к нему жаловаться на мой якобы саботаж. И в итоге я сама готова была выступать оппонентом собственного пилота и разгромить его в пух и прах. Меня воротило от полученного продукта. Да еще надо было расписать будущие расходы для Макарихина, который взял на себя создание бизнес-плана. А я уже знала по 'Округе', что Владимир Юрьевич предпочитает представлять акционерам далекие от действительности, сильно приукрашенные бизнес-планы, которые жизнь потом жестоко корректирует. И 'Округе' долго пеняли, что она идет не в ногу со своим бизнес-планом. Я не хотела закрывать глаза акционеров на траты, которые реально предстояли по 'Парку культуры'. Мне хотелось правды жизни, чтобы на меня же потом не навешали все оплеухи за то, что вдруг стало бы проявляться в процессе работы. Ведь Макарихину главное запустить проект. Поэтому мои цифры его не радовали, и он, похоже разочаровался во мне как в союзнике. После провала первого пилота, когда оппонент резонно заявила, что полученное ничем не отличается от 'Афиши', тогда чем мы собираемся перетягивать читателей и рекламодателей на свою сторону? - мне дали еще один шанс - выпустить второй пилот с учетом замечаний. И я выпустила. С Леной Дворядкиной и Серафимой Николаевной. Я даже круг авторов постаралась сузить ради экономии и быстроты процесса: сама выбирала тексты либо из интернета, либо из собственной головы. Первые переиначивала, во вторых резвилась. Сама усовершенствовала макет, как мне это виделось. Сделала достаточно сытное блюдо. Илья внес несколько штрихов. Пожелание акционеров (точнее Каверзнева) свелось к одному: тексты должны быть короче. Поэтому второй пилот мы наполнили картинками со слегка развернутыми подписями к ним. Я постаралась угодить заказчикам. Масса моих задумок так и осталась в той речи в Турции (для других пространств и времен).

Второй пилот обсуждали в узком кругу акционеров плюс Макарихин. Даже не обсуждали. Меня просто поблагодарили за хорошую работу (этот вариант понравился больше первого) и вернули в 'Округу', потому что запуск 'Парка культуры' решили отложить из-за временных финансовых трудностей. Потом на одном из совещаний прозвучало, что для того, чтобы выпутаться из одного кредита и впутаться в другой 'Экстре' пришлось продать недвижимость - одно из зданий на Таганке, которое принадлежало акционерам на правах частной собственности (за 250 миллионов долларов, кажется). Это был их резерв на черный день (во всяком случае так это звучало в Турции).

После Турции Наташа Мирук провернула громадную работу по выпуску талмуда, собравшего все наши турецкие базары. Я положила свой экземпляр в доме, но ни разу меня не потянуло его перелистать. Хотя окунуться в это мероприятие оказалось полезно и любопытно. Теперь я знаю, что такое корпоративные выезды далеко от дома с целью сплочения коллектива и выработки миссии компании. Причем две эти цели вместе не ходят. Получается либо одно, либо другое.

На прощальной фотографии 16 человек (не считая двух психологинь). Восьмерых уже нет в 'Экстре'.

1 июля (или 30 июня?) 2004 года Каверзнев вызвал меня к себе, и сказал, что разговор трудный. Я облегчила ему задачу, произнеся вслух то, что уже неделю носилось в воздухе надо мной (я улавливала это по поведению недавно появившейся в 'Округе' в должности директора проекта Ларисы Таскаевой, по ее отстраненности от меня, она будто шарахалась от моего стола и даже мимо старалась не проходить, чтобы я не задала ей какого-нибудь вопроса, видимо, подкоп уже осуществлялся), я спросила Сан Саныча: слагать полномочия? И он благодарно выдохнул 'да', с интонацией, мол, так получилось. Потом поблагодарил за высокий профессионализм и даже предложил помощь в трудоустройстве на стороне. И то верно, в каком углу 'Экстры' он мог найти мне место?

Я гордо отказалась, даже не подумав, что его рекомендация может оказаться весомее, чем мой профессионализм. Я всегда после увольнения Сафронова старалась не обольщаться, что 'Округа' - это надолго, старалась не прирастать к этому месту, настраивалась на то, что оно не единственное, не последнее, где меня оценят по достоинству и уж ни в коем случае не присваивать себе никаких достижений (здесь всем владеют три 'толстяка').

Впрочем, я, наверное, не смогла не наделить "Округу" своими чертами, поневоле мне надо было довести ее до приемлемого моей натурой уровня, а значит, влезть там в каждую строчку и между ними. Я сама стала газетой, а она - мной. Когда не хватает сильных игроков в команде, приходится усиливать тех, кто есть, собой. Я, видимо, ужасно самонадеянная, но именно этим я и занималась. Каверзнев добавил, что я делала свою газету, а им нужна другая, более позитивная (моя, наверное, была излишне едкая, драчливая, провокационная. Я так надеюсь. Хоть я говорила, что мы делаем добрую газету, но всегда подразумевала, что добра она к тем, кого защищает, а защищает горожан от властей города. Марина Макеева сказала, узнав о моем уходе и намеках на новую концепцию издания: жаль, у газеты была своя позиция. Но это, видимо, была моя позиция, а не позиция "Экстры М"). Поэтому Каверзнев предпочел мне, 'профессионалу', Анну Туревскую, как он сказал, непрофессионала, но со своими идеями, которые кажутся ему любопытными, и он позволил ей их реализовать.

После Каверзнева еще директор по персоналу попыталась влезть мне в душу и выпытать, что я чувствую, не ухожу ли в обиде на компанию (эти интеллигенты и в Турции делились своим якобы трепетным отношением к процедуре увольнения. На самом деле они просто не любили мараться об это. Не любили ставить себя в неловкое положение людей, которыми кто-то может оказаться недоволен. А поскольку все годы они избавлялись от сильных игроков, то и неловкость испытывали немалую. Для них основным критерием всегда была личная преданность, поэтому на должности предпочитали брать не умельцев, а родственников или пригревать вовсе никчемных, от которых все отказались и которые костьми лягут, чтобы удержаться в компании, а следовательно, по наивным рассуждениям акционеров, сделают все ради их процветания. Независимых не удержать. Так что лучше от них освобождаться). Директору по персоналу я сказала, что на пустое место всегда приходит что-то новое и еще лучше. Из оставшихся на фотографии восьми сотрудников 'Экстры' четверо - акционеры (с момента, когда Макарихин женился на Сироткиной, он тоже влился в их число, получив часть акций). Я из любопытства слежу за остальными - сколько продержатся? Кстати, одна из проблем, над которой мы бились на том психотренинге, звучала так: текучка кадров в 'Экстре М'. Этот момент всех беспокоил.


16 марта 2005 года.


P.S. В сентябре 2005 года уволили Ивана Курдюмова (главного редактора "Экстра М") и Ирину Варламову (директора службы продаж "Экстра М"). Повод: газета стала приносить меньше денег, чем хочется владельцам. Еще двоих с фотографии долой.


Я это не кушаю


Вот теперь наконец я могу написать об этой женщине. При ее жизни не могла. После ее смерти не могла. После похорон, прошедших спустя несколько месяцев после смерти, не могла. А сейчас - да.


Это даже не о ней, а обо мне рядом с ней. Как если бы спутник описывал Землю, вокруг которой повезло вращаться. Или рыба-прилипала рассказывала про акулу, к которой имела счастье прилипать.


В 18 лет мне думалось, что 30 - это старость. В 30 лет 60 казались двойной старостью. В 60 лет 90 - это уже тройная старость. Но с годами разница в возрасте сглаживается. Ты стремительно догоняешь тех, кто в твои 20 казался слишком взрослым, чтобы называть по имени без отчества и не на вы. Словно только ты и движешься, а старший товарищ застыл на месте. Тогда между нами была пропасть, превращавшаяся с каждым твоим прожитым годом сначала в овражек, а потом в колею. А статус пенсионера с определенного возраста вообще всех уравнивает.


На самом деле старости не существует. Есть немощь. Умственная и физическая. И они случаются в любом возрасте. Говорят же, что болезни молодеют. Парадокс: мы становимся изобретательнее внешне и слабее внутренне. Может, потому что мало развиваем нутро, а больше облегчаем себе окружающую среду. Накачиваем не те мышцы. Изучаем не те явления.


Поэтому в 30 лет человек может быть стариком, а в 90 - юным. Наталия Александровна Колесникова была молода до последнего вздоха. Она не утратила любознательности, интереса к жизни. Выпытывала про разное, просеивая мусор и оставляя ягоды.


Я училась у нее самодостаточности. Мы познакомились, работая в одной газете, сидели в одной комнате. И я наблюдала за ней. Как она могла отключиться от окружающего пространства и писать заметку (так она называла все свои тексты). Ставила последнюю точку и возвращалась в мир. Шла в машбюро, отдавала в печать, поскольку сама пишущей машинкой не владела. Зато ближе к 90 годам набирала заметки на компьютере медленно, но вполне уверенно - научилась. Раз надо - она сможет. Меня подкупала ее внутренняя независимость. Даже при внешних не свободных обстоятельствах. Она никого не обременяла собой.


У нее не было врагов. И очень близких друзей. Она ровно относилась ко всем, разве что некоторых допускала чуть ближе, с некоторыми ей было чуть интереснее, от каких-то отмахивалась и отстранялась, стараясь не возбудить в них яркой негативной эмоции в свой адрес. И яркой позитивной - тем более.

О каких-то людях, вещах, явлениях и поступках она говорила: терпеть не могу. Но это означало всего лишь, что она старается держаться от такого подальше, вот и все, то есть на протесты против этого не пойдет, но внутренне будет защищаться. Или принимать, но поверхностно.


Она была ироничной, в том числе в собственный адрес. Это подкупало, потому что было проявлением мудрости. Как и ее терпимость и терпеливость по отношению к тому, что было ей интересно. И нетерпение в адрес того, что казалось ей скучным.


Очень много бед происходит из-за того, что человеку не дают высказаться. Не то, что не понимают - это вообще роскошь, а просто сказать то, что он думает. Пусть даже это ерунда, глупость, по мнению слушателя, но выпустить ее из себя - это освободиться для нового. Когда же старье безвыходно накапливается, у носителя может прорвать дамбу, снести крышу, потому что невысказанное тухнет в нем от невостребованности, отравляя в первую очередь самого носителя.


Маленькие дети так и сыплют 'почему', познавая мир, но, когда взрослые не отвечают на их вопросы, даже простым признанием 'не знаю', не резким, мол, отстань, а честным 'никогда не задумывался', либо отсылают в неопределенное будущее: вырастешь - сам узнаешь, - дети перестают любопытничать, да и познавать. Они прекращают размышлять, анализировать, запоминая, что любознательность раздражает. Даже если ответы взрослого не правильные, их подкорректируют время и опыт растущего ребенка. Главное - чтобы в момент вопроса он понял, что в его 'почему' нет ничего предосудительного, что так и надо - интересоваться всем вокруг и формировать свои суждения.


Наталия Александровна ходила в кино, пока ноги держали. В том числе потому, что по образованию была кинокритиком. И такое образование явно было ее призванием. Театр не жаловала - ей становилось там скучно. Впрочем, в кино тоже не всегда досиживала до конца: могла сказать, что ей уже все понятно, и уйти. Не любила тратить время на то, о чем ей не захочется думать в качестве послесловия. Так она любила разные вкусности из еды и категорически отвергала забракованное языком, говоря: я это не кушаю. И старательно отделяла прочь репчатый лук от селедки. Или вареную морковь от салата. Вызывая недоумение у своей подруги не избирательностью действий, а репликой-сопровождением: почему не кушаю - так только дети говорят. А мне думается, что Наталия Александровна вкладывала в это слово самоиронию, смягчая для окружающих свою привередливость.


Говорила, что боится умереть в одиночестве. Хотя, на мой взгляд, это странно: если умрешь, то какая разница, один ты в квартире или нет, сразу тебя найдут или спустя дни, недели, месяцы. Тебе-то уж точно все равно. Но у нее в голове был страх из-за ситуации с другом, которого не сразу обнаружили, он пролежал в запертой квартире, пока не начал пахнуть смертью для окружающих. Никаких родственников у него не было. А она, подруга дней его суровых, просто названивала по телефону, не получая отклика, пока другая подруга не подключилась, не сорвала ее с места и не повезла по адресу, где и обнаружился труп.


Это тоже была особенность Наталии Александровны. Думать, что все может обойтись, что ситуация рассосется, не надо суетиться, предпринимать резких телодвижений. И, в общем, это правда. Трупу-то уж точно не нужна была помощь. Но она могла успеть при жизни. Думаю, это ее удручало. Поэтому и боялась оказаться в таком же положении. Не умереть в одиночестве, а стать беспомощной в одиночестве и долго, мучительно отключаться.


Однажды приехавшая в гости из другой страны дочь нашла ее на полу квартиры без сознания. Вызвала 'скорую', и в больнице Наталию Александровну поставили на ноги. Потом она рассказывала, что уже отходила на тот свет и страха не было, наоборот, умиротворение. Но ей пришлось отложить уход еще на несколько лет. Отпраздновав 92 годовщину жизни, она начала говорить, что ей недолго осталось. Торопилась напоследок общаться, встречаться, словно надо было накопить информации для размышлений в ином пространстве.


Последний год жизни она сильно страдала от болящих ног - вставать с кровати было выше ее терпения, но днем расхаживалась. Какие только средства не перепробовала - бес толку. Оттого и приговаривала: умереть бы поскорее, устала.


В итоге легла спать и не проснулась. Говорят, сердце остановилось. Утром ее обнаружил зять, живший с ней для компании, правда, довольно молчаливой.


Она заинтересовалась экстрасенсорикой, когда ее дочь попала в сети дамы, позиционировавшей себя ясновидящей и целительницей, а на самом деле бывшей явной манипуляторшей и сектанткой. Той удалось рассорить и практически развалить семью. Но Наталия Александровна не пожелала смириться и предприняла все, от нее зависевшее, чтобы разоблачить мошенницу. Дочь это тогда не вернуло, но хотя бы освободило. И спустя долгие годы она снова начала общаться с матерью - медленно, трудно, как если бы осваивала новый навык, как Наталия Александровна училась набирать на компьютере.


С той материнской борьбы за восстановление семьи и начался ее интерес к потусторонним мирам, к людям с необъяснимыми способностями. Наверное, она пыталась понять, как они это делают - проникают в чужой мозг и наполняют его своей дымовой завесой. Действительно ли это возможно? Она и верила, и не верила. Она была скептиком по отношению к непонятному, в том числе к природе человека на отдельно взятой территории. Часто говорила в свои 90: сомневаюсь, что будет лучше. Но в этом сомнении слышалось: хочу, чтобы стало лучше. Женщина, пережившая множество периодов, выжившая в них, все равно хотела дождаться света.


Может, она его и увидела после смерти. И теперь поглядывает оттуда на нас и еще не решила: отчаиваться или продолжать надеяться.


Она до последнего дня интересовалась сегодняшними событиями. Хотела быть в курсе происходящего. При встрече требовала политинформации, потому что понимала, что политика - это не то, от чего нужно держаться подальше и заявлять, что она не интересует, политика - это наш быт, наше общество, все, что нас окружает, что с нами происходит. Терпеливо выслушивала чужое мнение. Не со всем соглашалась, но спорила редко. Если спор становился слишком горячим, уступала, уворачивалась, меняла тему, не видела смысла в бодании и переубеждении. Брала на заметку все, чтобы осмыслить в одиночестве. Она никогда никого не пыталась раздражить. Именно поэтому не говорила ничего поперек. И не делала ничего явно против. Это можно назвать философским отношением к действительности. Когда ничего не отвергаешь, все допускаешь, но только избранное впускаешь в себя.


В последние ее дни мы часто мусолили одну тему. Она говорила: лучше быть немощным умственно, но крепким физически. Потому что во время любимых ею прогулок тело пошатывало даже от ветра - она была очень худой, но еще и в голове шумело, и глаза плохо видели, а косточки на ногах сильно болели. Так что часто гулять она не могла, хотя хотелось. И зависимость от этих досадных мелочей ее угнетала. Поэтому она готова была разменять ясный ум и хорошую память на хотя бы устойчивость при ходьбе. Приговаривая, что лежать без сил со светлой головой утомительнее, чем легко передвигаться в беспамятстве. А я уверяла ее, что она просто не была по ту сторону: умственная немощь не показалась бы ей приятнее, чем физическая боль. Я вспоминала своих родителей. Гулять овощем радости нет.


Она еще и оттого страдала, что плохое зрение не давало читать, смотреть фильмы столько, сколько хочется. А сидеть без пищи для размышлений - все равно что в пустоте. Что за удовольствие? Поэтому любила гостей. Но не навязывалась. Если зазывала, то по какому-то поводу, иногда, возможно, придумывая его.


Она любила шпионские романы и фильмы - думаю, ее увлекала интрига по сокрытию истинного лица и то, как долго такое сокрытие может продержаться. Один из самых уважаемых ею авторов - Джон Ле Карре. Хотела писать детективы. И написала. Сначала это был киносценарий - самый длинный текст из-под ее пера. Когда поняла, что найти для него режиссера и деньги на съемки у нее не получится, издала в виде повести за свой счет. На том и успокоилась.


Она любила путешествовать. И ездила, пока были силы и средства. Ей нравились журналистские командировки, из которых она привозила впечатления и подарки - то оленьи рога, то рваные раны после нападения бродячих собак.


Я не слышала, чтобы она на кого-то или из-за чего-то кричала. Не видела ее плачущей, зато часто наблюдала смеющейся - открыто, щедро, с откидыванием головы назад.


Конечно, образ, который я описала, - это только моя Наталия Александровна. Она была намного разнообразнее, чем я могла бы вообразить.


Не могу сказать, что мне ее не хватает, потому что она все равно во мне. И я мысленно до сих пор делюсь с ней новостями на темы, которые она затрагивала в наших диалогах при жизни. И пытаюсь представить ее реакцию. И радуюсь, что до каких-то реалий она не дожила, потому что была очень миролюбивым человеком, старающимся сглаживать конфликты еще до их зарождения, знающим, что ни к чему полезному они не приведут, поэтому, может, она и ушла в феврале 2022 года.


Анамнез


Почему я не люблю посещать врачей и не доверяю большинству из них? Доверие базируется в первую очередь на личном опыте. У меня он такой.


После каждого посещения доктора у меня портилось настроение, меня охватывала паника и желание оплакать свою жизнь. Словно главная задача медика - напугать, преувеличив собственную роль в моем здоровье. А на самом деле они как правило перестраховываются, преувеличивая опасность, чтобы по мере изучения бедствия приходить к выводу, что все проще, зато их миссия уже вознесена, и тем легче им выглядеть спасителями.


Если врач в своей практике уже сталкивался с похожей проблемой и ему удалось справиться, он начинает действовать так же, не учитывая индивидуальные реакции организма, возможности физические и тем более психические конкретного пациента.


Если проблема врачу не знакома, он почему-то стесняется посоветоваться с коллегами, направить к другому, более сведущему, в конце концов сознаться, что помочь бессилен по причине отсутствия опыта и знаний в этом вопросе. Нет, он начинает экспериментировать на пациенте. Поэтому я и говорю, что медики часто проявляют не свои знания, а свои незнания в процессе лечения.


Самой не верится, но мои нечастые посещения медработников запомнились мне все до единого, будто я уже с детства собирала на них досье.


Начало было обнадеживающим. О педиатре, которому меня показали года в три-четыре, я знаю от мамы, рассказывавшей, что врач ее отчитала: у вас очень рыхлый ребенок, прекратите кормить ее манной кашей, - чем наверняка избавила меня от многих проблем в будущем. Мама сделала все правильно. Но что касается самой мамы, то у меня много вопросов к терапевтам, которых она часто посещала с одной жалобой - сердце болит. И ее каждый раз отправляли на кардиограмму, которая не показывала никаких проблем с этим органом, но ни одному терапевту не пришло в голову предположить иную причину того, что у мамы ноет в грудном отделе и отдает в левую руку. Например, неполадки в позвоночнике. Чтобы отправить ее на массаж или на физиопроцедуры хотя бы. Может, после этого кровь омывала бы мамин мозг куда лучше, замедлив ослабление ума и Альцгеймер. Но меня осенило слишком поздно и лишь потому, что сама к этому времени познакомилась с мануальной терапией.


В детстве моя температура почти постоянно была 37,1 - 37,2, хотя я никак ее не ощущала, не было симптомов простуды или иного воспаления. Помню, педиатры, к которым меня водили обеспокоенные родители, называли ее легочной: дескать, проблема, скорее всего, таится там. И мне с регулярностью, кажется, раз в полгода делали флюорографию, которая ничего особенного не выявляла. Может, у меня просто глисты были? Но это тогда никто из докторов даже не заподозрил. А интернета еще не было. Температура в определенный момент стала нормальной. Или ее просто перестали измерять.


В 10 лет я плохо почувствовала себя в школе: сильно болела голова и слегка пошатывало. Классная руководительница отправила меня к медсестре, которая сидела за дверью с красным крестиком и сходу спросила, что я ела на завтрак. Услышав, что яичницу, она заявила, что плохое самочувствие у меня от голода и отправила в школьный буфет чем-нибудь подкрепиться. Может, она сама очень хотела есть? Но мне думать о еде было тошно. Классная руководительница, увидев мое уже, наверное, бледно-зеленое лицо, отпустила домой. И я доехала - две трамвайные остановки. Дома никого не было - родители на работе. И стационарный телефон у нас отсутствовал, о мобильных тогда не знали. Так что спросить, что делать, было не у кого. Зато я помнила, где находится детская поликлиника, к которой прикреплена, - три трамвайные остановки от дома. В поликлинике мне, уже едва стоящей на ногах, измерили температуру. 38,9 градусов. Что было дальше, не помню. Наверное, сколько-то времени не посещала школу.


Перед поступлением в университет требовалось пройти некоторые исследования - то ли тогда все факультеты на этом настаивали, то ли факультет журналистики подразумевал для абитуриентов, если станут студентами, особые физические нагрузки. И у меня первый раз в жизни сняли кардиограмму, определившую синусовую тахикардию. Учащенное сердцебиение, вполне оправданное тем, что я сильно разволновалась перед и во время процедуры. Но звучит-то как диагноз неполноценности. И я боялась, что это помешает моему поступлению. К счастью, страх не оправдался.


Моя первая встреча с гинекологом произошла в здании МГУ на Ленинских (тогда) горах. Наверное, уже после поступления первокурсники должны были пройти медосмотр у разных специалистов. Я взобралась на кресло, не сразу уловив, как правильно это сделать. И находилась в нем, когда в кабинет вошел мужчина гинеколог в сопровождении юношей и девушек в белых халатах, как я потом догадалась, студентов, которым он продемонстрировал мои половые органы, что-то попутно объясняя. Не помню, чтобы спрашивал моего разрешения.


На первом курсе я перетрудила щиколотки на занятиях физкультурой, которая была одним из самых необходимых предметов на факультете, судя по тому, скольких студентов отчислили с подачи физкультурной кафедры за прогулы спортивных занятий и, кажется, не сдачу норм ГТО. Мое обращение к университетскому врачу завершилось его заявлением, что у меня плоскостопие и нужно носить ортопедическую обувь. Неожиданный диагноз. Я никогда не испытывала трудностей при ходьбе в разной обуви. Никаких рекомендаций по тому, как мне прямо сейчас быть, я не получила.


В подавленном состоянии и с дико болящими щиколотками, из-за чего не могла их сгибать и двигалась с прямыми ногами, с трудом их перемещая, как будто это не ноги, а костыли, я вспомнила о йоде, которым во времена моего детства рисовали сетку то на спине, то на груди, чтобы вылечить простуду. Сетка напоминала основу для игры в крестики-нолики. На щиколотках такое не очень-то нарисуешь, да и ничего простудного в их состоянии не было, но кроме йода в аптеках тоже не особо много чего тогда продавалось, разве что еще спасительная в куда больших ситуациях зеленка.


Я рисовала на щиколотках вертикальные полоски и туго бинтовала их, интуитивно чувствуя, что это помогает меньше чувствовать боль. А примерно через неделю-две все прошло. И больше никогда не возвращалось. Так что ортопедическую обувь купить и поносить не успела.


От первого, достаточно долговременного стоматолога, которым поначалу была очень довольна, я отреклась, когда он начал при каждом моем визите с целью профилактического осмотра твердить, что с моим клиновидным дефектом надо что-то делать. Он предлагал высверлить все места со стертой эмалью и запломбировать их. То есть все передние зубы сверху и снизу. Однажды мне надоело слушать страшилки о том, чем чревато мое несогласие, тем более что он стал как-то менее охотно проверять раз в полгода, не образовался ли у меня где-то кариес. Видимо, кариес не образовывался - и стоматолог скучал, чувствовал себя ненужным, искал, чем бы мне еще помочь.


Пришлось найти другого, который сразу пояснил, что пломбировать клиновидный дефект бессмысленно - пломбы не удержатся. Этим он мне понравился, и я задержалась, пока он не начал настойчиво отправлять меня к ортопеду из-за моего якобы пародонтита или пародонтоза, намекая, что без вмешательства зубы скоро начнут шататься и выпадать. Его попытки расшатать хотя бы один зуб, не приводили к успеху. Его вопрос: не чувствую ли я их шаткости, - натыкался на мое твердое и честное 'нет'. И по его отношению к профилактике раз в полгода моего рта, я догадывалась, что он тоже заскучал с моими не кариесными зубами, поэтому однажды с досадой заявил, что незачем мне приходить раз в полгода, раньше, чем через год он меня видеть не желает. Я решила, что он надеется на то, что уж за это-то время я должна чем-то подпортить хотя бы один зуб.


И перестала к нему обращаться вовсе. Зубной камень удалила у другого специалиста, который всмотревшись в клиновидный дефект моих зубов, отметил, что на них нарос дентин, поэтому у меня нет ноющих ощущений ни от холодного, ни от горячего. Организм нашел способ защитить поврежденные места. Но спасибо первому стоматологу, который посоветовал полоскать рот после кислых продуктов, особенно яблок, ягод и тому подобного, что я исправно и делаю. Тот же стоматолог порекомендовал использовать ирригатор, а потом, отпуская меня с кресла опять без всякого с его стороны вмешательства, печально говорил: у вас все в порядке. А я рапортовала: пользуюсь ирригатором. И видела, что ему это почему-то не доставляет такой же радости, как мне. Хотя наверняка я неправильно считывала его эмоцию.


Но согласитесь, когда офтальмолог, к которому приходишь с сухими глазами, уже пару недель забывшими, что такое слезы, даже если ветер прямо в лицо, после слишком долгого сидения перед компьютером и с телефоном, ставит диагноз: начальная катаракта и подозрение на глаукому, - вместо того, чтобы по-доброму сказать: делайте упражнения для глаз, попейте холмовую солянку, почаще бывайте на свежем воздухе, поменьше нагружайте глаза, а чтобы не было паутинки и черных точек, желательно снизить холестерин, для чего стоит отказать от того-то и от того-то, - к такому офтальмологу не хочется возвращаться. С каким она думает настроением я от нее выйду?


Да с таким, что, сильно погрустив несколько дней, залезу в интернет, найду упражнения для глаз, куплю солянку, буду ее регулярно заваривать, пить и беречь глаза от перенапряжения. Слезы вернутся через пару недель сами собой. А спустя несколько месяцев у меня уйдет помутнение и пропадет резь в глазах. Разумеется, все очень индивидуально. И то, что подошло мне, никому другому может не помочь. Но ей что, трудно было внушить мне веру в свои силы и главное - в то, что все поправимо? Что у меня получится, если поработаю над собой? Она что, не знает, какие чудеса творит самогипноз? Что пациент, принимающий плацебо и не знающий об этом, но уверенный, что это спасительное лекарство, действительно поправляется? Или ей нужно, чтобы я зависела от нее, а не от самой себя, повышая ее значимость в собственных глазах?


Моя знакомая чуть не легла на операцию по удалению кисты яичника, когда пожаловалась гинекологу на боль в ноге, но я вовремя подсказала ей сделать МРТ поясничного отдела, где и определилось, что у нее грыжа, отсюда и воспаление седалищного нерва. Спасибо мануальному терапевту, который однажды определил у меня именно такое состояние. Боль отдавала в ногу точь-в-точь, как у моей знакомой.


А второй знакомой хирург едва не удалил орган типа селезенки, когда ее с приступом доставили в больницу, но к счастью, появился специалист, предположивший, что боль может быть вызвана проблемами в позвоночнике, и предложивший сделать МРТ.


С костоправами мне повезло. Я дважды ломала руки. Лучевая кость левой треснула со смещением, поэтому в травмпункте мне ее поправили. Болезненно, но удачно. А три мануальных терапевта, к которым я обращалась в течение нескольких десятилетий, очень грамотно и скрупулезно работали с моим скелетом, исправляя даже детские травмы, на которые несколько десятилетий не обращаешь внимания, даже не подозреваешь об их существовании, пока они не начинают посылать сигналы SOS в самые неожиданные места - вот когда осознаешь, что в твоем теле все взаимосвязано, оно функционирует, как продуманный конвейер, и если в одном месте ломается, то отозваться может в другом, где и не заподозришь, то есть болит не всегда там, где на самом деле нездорово.


А еще узнаешь, что лет до 30 ты накапливает проблемы, отмахиваясь от их периодических всплесков, а потом принимаешься за восстановление утраченного, рассчитывая, что все должно заживать быстро, как в юности, и слыша от врачей: лечить придется столько же времени, сколько накапливали.


Почему многие доктора, даже если и были в начале профессионального пути пытливыми, утрачивают эту пытливость, не перепроверяют себя, не развивают новые навыки, не пополняются новыми знаниями? Самоуверенность ведет к равнодушию и самозащите от критики. Пациента начинают воспринимать с досадой едва ли не как недруга, который явился, чтобы унизить доктора, разоблачить, опорочить. В основе самоуверенности - неуверенность в себе.


А еще думается, что они видят тебя слабым. И, раскрываясь, ты даришь им власть над собой, которой они часто неумело, а порой и корыстно пользуются. Но я благодарна всем врачам, встреченным на пути, за то, что жива благодаря некоторым из них и вопреки некоторым из них. Но все они точно внесли свой вклад в формирование моего характера.


Такие вот хроникеры


На факультет журналистики, насколько я помню, Гриша попал, как многие тогда молодые люди мужского пола - сразу после армии и рабфака. Последний был ступенькой для поступления, где армейцев слегка натаскивали (думаю, весьма формально) по школьной программе, которую они наверняка забыли за два года службы, чтобы не совсем неграмотными попадали в вуз. Но в основном нужда в юношах была для разбавления студенток журфака, потому что в основном это были девушки, видимо, летевшие туда, чтобы стать либо дикторами телевидения (ведущих разных шоу тогда еще не было на нашем ТВ, как и самих шоу, это 1984 год), либо сотрудницами крупных советских газет и журналов (никаких западных лицензионных или сплагиатированных и выданных за свои изданий еще и на горизонте не маячило).

Гриша Резанов не был ни красивым - на моем курсе учились попривлекательнее него, ни умным, ни талантливым. По моим воспоминаниям времен учебы он вообще ничего не написал даже в факультетской газете такого, что показалось бы хотя бы любопытным, если вообще писал. Тогда думалось, что Гриша бездарен, зато суетлив и старается обратить на себя внимание хотя бы отращенными усиками, которые делали его похожим на деревенского альфонса. Кто ж тогда мог заподозрить, что это и в самом деле его сущность.

Уже после нашего выпуска с журфака я обнаружила его фамилию под заметкой в 'Комсомольской правде'. Очень бойкой заметкой. Я не поверила, что он мог такое написать. Что он мог так вдруг расписаться. Но в подписи через дефис стояло еще одно имя - Татьяна Хорошилова. Эта журналистка была мне знакома своими именно что бойкими публикациями. И я подумала, что Гриша ловко пристроился. Потом донеслась весть, что Резанов-Хорошилова поженились - он был, наверное, раза в два ее моложе. И я подумала, что роман Мопассана, прочитанный мной в детстве, 'Милый друг' по сию пору актуален.

В наступившие девяностые двадцатого века этот дуэт создал в 'Комсомольской правде' рубрику 'Светская хроника'. Уже в двухтысячных Гришу и Таню даже нарекли основателями данного жанра. Жанр, который в их исполнении отдавал скандальностью, скабрезностью, не просто желтизной, а завистливой желтизной, словно эта парочка упоенно и радостно сводила со всеми своими персонажами личные счеты за собственные комплексы, некрасивости, неблагополучности, бесталанности. Они будто нащупали золотую жилу и ну ее разрабатывать, превращая журналистику 'Комсомольской правды' в асбест, который, распыляясь оседал в легких читателей, отравляя их и в конце концов убивая если не тело, то мозг точно. Потому что остальным газетам и журналам тоже захотелось приобщиться к такой легкой писанине, которая охотно съедалась в трудный для страны период людьми, утомленными непонятным происходящим вокруг них. Легкое чтиво не заставляло мозги напрягаться, трудиться, анализировать прочитанное, приучало даже не жевать, а просто заглатывать, чтобы, как казалось, тут же забыть. Ан нет, оно не забывалось, оседая пылью в горле, чтобы во время посиделок за столом с друзьями или мимолетными знакомыми взрыхляться и быть озвученным, потому что такой ни к чему не обязывающий треп позволял не затрагивать серьезные темы, убегать от них, как от проблем, от грустных мыслей, от тяжелой жизни.

Приезжая к родственникам или приятелям в гости в какой-нибудь далекий от Москвы населенный пункт, можно было непременно услышать вопрос о какой-нибудь знаменитости: что у нее там творится. И глаза собеседников почти злорадно сверкали, дескать, не у них одних все печально, но и эти, которые на виду и явно должны быть благополучнее, тоже страдают, ну, как минимум, у них не все ладно и складно, их есть за что поднять на смех, опозорить, с грязью смешать. Это и была суть 'светских хроник'.

Когда реальных фактов не хватало, их выдумывали. Те же Резанов-Хорошилова и им подобные. Так появлялись издания, сплошь сотворенные из журналистских фантазий, а попросту из вранья. В том числе и потому, что, если раньше письма читателей в газеты-журналы были реальными, в конце 80-х - начале 90-х они поступали в редакции мешками от людей, которые вдруг очнулись от советской спячки, вырвались на свободу, почувствовав, что стало можно говорить вслух, и кааак заголосили о собственных неурядицах, о недовольстве в себе и вокруг себя. Они пытались выговориться за все десятилетия с кляпами во рту.

А в середине 90-х и тем более в конце жизнь стала совсем уж муторной и беспросветной, надежда на то, что твой голос будет не просто услышан, но принят к сведению и в итоге воплощен в реальность, то есть он что-то или кого-то исправит, рухнула бесповоротно. И поток писем практически иссяк. Тогда журналисты стали сочинять их сами. Сами сочинили разные вопросы - сами на них ответили. Придумали ситуацию и тут же ее разрешили. Журналистика стала фантастической, если не фантомной. После такого переход к интернет-виртуальности стал закономерен. Прятки за псевдонимами переросли в ники и аватары. А Резанов-Хорошилова развелись. Правда, не знаю, когда именно, возможно, до начала двухтысячных. Но их 'знамя' к тому времени уже подхватили толпы молодых и жадных до новых возможностей.

Вспомнив все это, мне захотелось узнать, где же сейчас Гриша Резанов. И я нашла в интернете его полысевший портрет все с теми же противными усиками, но дополненный очками. И нашлись некоторые его публикации, не бойкие по словечкам и фразочкам, а тупые, какие от него всегда можно было ожидать. Статейки Татьяны Хорошиловой тоже мелькают в виртуале. И тоже не такие разнузданные и жалящие по интонациям, как в годы ее 'светского хроникерства'. Видимо, внутренние и внешние обстоятельства опустошили и пристукнули одну 'знаменосицу' и выкинули на поверхность нутро другого - людей, приложивших свои руки и голоса к убийству профессии в глазах тех, кто пусть и считал журналистику 'второй древнейшей', как назвал ее Валерий Аграновский, но она была не менее необходима, чем первая древнейшая, без которой порой не получается снять агрессию, присущую природе человека.


Эти зарисовки о том, что здесь мне 22 года, я учусь на факультете журналистики МГУ и прохожу практику в газете 'Московский комсомолец'.


Тринадцать летних дней


23.06.86

День без начальства, как день без родителей. Одиноко, но спокойно. Обрабатывала письма. Читать их интересно. Запечатывать нет. Дурная привычка - облизывать конверты. Почему бы не делать клей сладким. К языку уже прилипла мозоль.

В отделе писем работать выгодно - можно отбирать самые интересные послания. Очень много телефонных звонков по рубрике "Я вам пишу". В основном женские голоса и только 3-4 мужских. Мужчина просил адрес больной, прикованной к постели девушки. Девушка попросила телефон мужчины - автора письма, потому что хочет пригласить его на 27 июня в театр, а письмо будет долго идти. Грустно от всего этого. Когда человек получает очень много писем в ответ на свое, он начинает выбирать, а потом перебирать. Это портит, мне кажется, развращает людей. Прежде нужно увериться в их порядочности, а как это сделать? Любое перебирание - это обида с одной стороны и тщеславие с другой. Но жалко и тех и других - не от счастливой жизни все.

В отдел заходят журналисты и просительно разглядывают стол с почтой. Ищут. Хоть что-нибудь. Куда мы без писем? Иронизируем, бывает, над ними, а сами ждем. Отходят от стола без писем с таким видом, словно их гонорара лишили. Даже сумасшедшие читатели - находка для редакции: есть что обсудить.

Я по-хозяйски расположилась на двух столах. На одном письма разложила, за другим сама сижу. Вцепилась в телефонную трубку и с диском играю в "любит - не любит". Цифры, как лепестки у ромашки, отрываю. Беру обязательство: отвечая, улыбаться в трубку, даже если плохое настроение. Пусть голос будет приветливым, чтобы читателей не отпугивать. Это особенно актуально в период подписной кампании.


26.06.86

Писать в редакции не могу. Постоянно отвлекаюсь на входящих, окликающих, зовущих. А чем тогда заниматься в редакции? Отвечать на телефонные звонки? Мало.

Попросила Костю показать, как регистрировать письма. В четыре руки получилось быстро! Почитала почту. И так обрадовалась - петь захотелось. Это я, конечно, преувеличиваю, сочиняю. Но в почте-то было четыре отклика на мои стать! Два - на роды в воде. Один официальный ответ на "Помидор за улыбку". Здесь я подпрыгнула на стуле, потому что "факты в основном подтвердились". Я испытала огромное облегчение. Оказывается, все это время меня не покидал страх, что я могу ошибиться и мне могут доказать мою неправоту. И один отклик на "Посетителям вход воспрещен". Хочу еще что-нибудь написать, чтобы откликнулись!

Очень много писем на рубрику "Я вам пищу". И звонков по-прежнему много. Татьяны ищут своих Онегиных. Именно Татьяны, а не наоборот... Вот ведь как укоренилось: Татьяну называем всегда по имени, а Евгения - по фамилии. Скажи Евгений - не поймут, переспросят: какой? Ах, Онегин! Так бы и говорили. Скажи Татьяна - сразу все ясно.


27.06.86

Позвонил мужчина. Сказал, что только что прочитал статью в "Московском комсомольце" и нашел неточность. В материале говорится: "...в Москве нет газет, которые бы печатали брачные объявления". Так вот мужнина исправляет: такая газета есть в Одинцово, а пишут туда москвичи. Я пытаюсь объяснить, что Одинцово - это область, а не Москва, следовательно, в статье не было ошибки. Но мужчина настаивает: да, но пишут туда москвичи. Я устаю и решаю согласиться: хорошо, говорю, доведу до сведения авторов статьи, спасибо за внимание к нашей газете, ждем ваших замечаний и впредь. Мужчина доволен. Я тоже.

В 16.00 Мечислав Дмуховский (завтделом писем) вдруг заметил, что я занимаюсь чужим делом - помогаю Косте разбирать почту. "Возмутился". И послал меня в путь за репликой. Его любимое наказание - отправлять за чудом. И чтобы сегодня же привезла готовое. Категорически отказалась искать то, чего не вижу. Убедила, что принесу в понедельник. Отпустил писать портрет Челнокова (Николай Челноков - талантливый воздушный акробат с уникальным номером, спустя время приглашенный в цирк Дю Солей). Отчалила.

Актер идет по улице и наблюдает, журналист тоже наблюдает, но не для того, чтобы запомнить, как прохожий поджимает губы, как улыбается. А для того, чтобы почувствовать и подумать, зачем человек поджимает губы или улыбается. Даже не зачем, а почему? А почувствовав и подумав, проанализировать свои эмоции и мысли, запомнить их, чтобы потом использовать в работе. Не описательством надо заниматься, а философствовать. Не характеристику составлять, а свои чувства, свои мысли фиксировать.

Портрет получается, когда читатель видит человека, а не просто узнает место и год его рождения.


28.06.86

Отдельные мысли приходят в голову чаще, чем связные рассуждения. Это даже не мысли, а просто мгновенные наблюдения, которые не вызывают последствий и хороши именно своей мгновенностью. В поведении мужчин, принимающих важные позы перед девушками, есть сходство с поведением петухов, кукарекающих в "уши" наседкам сплетни о своих нежных чувствах. Но если опоэтизировать сравнение, то могут получиться голубь и горлица. Не вижу, правда, здесь большой поэзии.

Сидят парень с девушкой, обнявшись. Я сижу за ними. Мимо пробегает пышногрудая блондинка. Красиво пробегает. Как и должна пробегать женщина, если хочет, чтобы на нее оглянулись. И парень оглядывается, даже провожает ее "тряскую" фигуру, пока голова поворачивается. Я, может быть, и не права, но подумала так: изменять будет. Даже так: ой, будет!

Парень видный, как говорят пожилые женщины о любимых зятьях. А девушка молоденькая совсем, пожалуй, маленькая. Такую обидеть жалко, потому что ответить не сможет. Хотя кто знает, настолько ли она беззащитна.

В метро мама с дочкой стоят перед дверью, где все то же неизменное "не прислоняться". Вагон тряхнуло, и мама схватилась за дверь. И девочке кивнула: держись, мол. А дочка головой мотает: нет, - и на надпись показывает. Она не смотрела укоризненно на маму, она просто считала, что поступает правильнее, и гордилась этим.

Мама сказала: "Ничего, можно". Но даже такое разрешение оказалось бессильно перед запретом надписи. У девочки с детства развито преклонение перед установками. А ведь мама-то руку убрала. И больше "не прислонялась".


30.06.86

Рубрика "Я вам пишу" без устали плодоносит письмами. Если их проанализировать, получатся интересные социологические данные о душевном состоянии молодежи. Каково письмо, напечатанное на полосе, таковы и отклики. Выявление запросов, интересов, склонностей.

Само количество писем вопит о том, что нам одиноко. Но ищем не рядом, а через газету. Неужели ближе нет никого? Это как с лекарствами. Разочаровались в одном. А нам подбросили новое, экспериментальное. И мы ухватились за него: вдруг поможет. А разочаровались-то, может оттого, что не умеем применять. А одиноко потому, что не умеем общаться, а общаться не умеем оттого, что думать и чувствовать не умеем, а думать и чувствовать не умеем, потому что интеллектуальный уровень низок, а уровень низок, так как воспитывают плохо, а воспитывают плохо, потому что воспитатели невоспитанные. Замкнуты мы оттого, что боимся, а боимся оттого, что не умеем раскрываться. Вот как все... просто.


14.06.86

В отделе три телефона. Очень своеобразные аппараты, то есть у каждого свой образ. Может быть, как собака похожа на хозяина, так и телефон тоже? Надо присмотреться.

Если провести прямые линии от аппарата к аппарату, получится треугольник. Местный телефон не в счет - он "приемыш", лишенный права голоса, стоит застенчиво и молча. Тупой угол занимает телефон, стоящий на столе у Наташи. Он крикливый, звонкий, сразу привлекающий к себе внимание - голосовым напором и непосредственностью тембра.

Второй аппарат - самый остроугольный - на столе у Игоря Юрьевича. По нему удобно звонить - прекрасная слышимость. А звонок какой-то победно воркующий. Гудки всегда очень четкие. В общем, приятно с этим телефоном дело иметь.

Третий аппарат - наказание. Звенит тихо, словно сам не хочет быть услышанным. Поднимешь трубку - где-то далеко кто-то что-то просит, но что? Неслышимость плюс невыразительность плюс невразумительность - это аппарат на моем столе. Утешает одно, что я сюда села, когда он уже здесь стоял.

Приезжала женщина из мастерской по ремонту обуви. "Козел отпущения" после моей реплики. Они все-таки провели там опознание. И решили опознать ее. Она одинокая мать, живет с двенадцатилетним сыном, три года работает в этой мастерской, имеет высшее образование. А ее теперь собираются перевести на три месяца уборщицей. Но сначала вообще предложили писать заявление "по собственному желанию". Все потому, что я вспомнила число, когда произошел инцидент, и эта приемщица работала в тот день. Правда, их две работало, но выбрали эту. А самое интересное, что я-то ее увидела первый раз в жизни. А ей уже выговор объявили. Когда мы с ней говорили, выяснилось, что у нее такие случаи тоже были. Поэтому она и не чувствовала себя уверенной и безгрешной. У всех приемщиц в мастерской отказы, оказывается, распространенное явление. Якобы на благо клиентов, боясь, что машины могут испортить тонкую работу, приемщицы предлагают зашивать обувь вручную. Разумеется, чтобы клиенты сами зашивали.

В общем, она сама того не ведая, выболтала мне массу подтверждений правильности моей реплики. Оказалось, на собрании коллектива, когда искали виновную, она созналась, что у нее был как-то такой случай, вот и стала "козлом". Получается, за искренность пострадала.


17.07.86

Сижу одна в отделе и руковожу собой. И подчиняюсь себе. Это так ответственно и так дисциплинирует!

Мне хотелось быть очень пунктуальной, чтобы не подвести себя и не разочароваться в себе. Полдня дергалась и смотрела на часы. Сначала до "уточниловки". Поминутно вскакивала и тут же осаживала себя: рано. Пришла в дежурку ровно в 10.30. Потом до планерки. Без пяти двенадцать хотела уже бежать, но сдержалась и пошла без трех. Солидности ради.

Вчера Наташа меня проинструктировала, что делать на планерке. Ждать условного сигнала от редактора. Нет, конечно, не подмигивания, а слов. Но прежде чем ждать слов, надо еще и сесть правильно. Здесь тоже уже все четко отработано: слева от меня должен находиться заведующий отделом комсомольской жизни, а справа кто-нибудь из отдела рабочей и сельской молодежи. Я дождалась, пока займет свое место Н. Ефимова, замаскировав ожидание тем, что брала папку с письмами со стола редактора. Итак, все сели. И точно, один стул пустует для меня. Слева - Ефимова. Значит, могу садиться.

Планерка проходила как-то нерешительно. Все словно замкнулись в себе и о чем-то сосредоточенно думали. А потому сочного обсуждения вышедшего номера не получилось. Как будто ни у кого не было собственного мнения или не хотели высказывать. Я даже испугалась, что из-за общего молчания меня начнут пытать, а я не читала, не успела. Сидела как школьница, не выучившая уроки. Стыдно.

Наконец, редактор сказал те долгожданные слова: "Теперь письма", - после которых на сцену должна была выйти моя героиня с ответным монологом. Монолог получился слишком "моно". Я говорила для себя и потупив очи в письма, потому что они мне были ближе и роднее, чем сотрудники, большая часть которых не знала меня даже по фамилии. Все сидели понурые, словно готовились выслушать обвинения в свой адрес.

Отговорив свое "кушать подано", я раздала конверты и поставила точку над "планеркой".


21.07.86

Мне нравится быть усталой. Просто млела от удовольствия и мысленно все сильнее и сильнее уставала. День прошел утомительно - без приключений. Поэтому усталость была сидячая. Лучше, когда валишься с ног от перемещений. Тогда наполняешься оптимизмом - сколько успела!

А так я шла с работы пессимистом. Но все равно себе нравилась. И на прохожих смотрела уверенно и чуть снисходительно: куда вам до моей усталости!

Обычно я не люблю пристально рассматривать людей, к тому же в упор. А тут уставилась на женщину в вагоне метро. А женщина весьма колоритная была. Наверное, шизофреничка. Я об этом подумала сразу, как обратила внимание на ее одежду: ярко-желтая блуза, поверх нее синий сарафан с красными пуговицами, подпоясанный черным ремешком, на ногах желтые носки и босоножки. Девчачий наряд. С беспомощной детской претензией на щегольство - этот милый поясок. Крикливые цвета. Если бы это стояла десятилетняя девочка, я бы даже внимания не обратила. Но женщине было около шестидесяти. Соломенные волосы походили на бесформенный жидкий снопик. Она то и дело поправляла их рукой - осторожно, кокетливо взбивала. Узкие, съеденные губы - нижняя вообще куда-то провалилась. Морщины. Глаза она часто зажмуривала, не прикрывала, а именно жмурилась и застывала так. Казалось, она впадает в спячку, но что-то ее вдруг тревожит - и приходится глаза раскрывать. На самом деле это, видимо, привычка или болезнь.

Тяжело разговаривать с ней, наверное. Я бы не выдержала этих засыпающих глаз. Поясок она тоже часто теребила, поправляла, охорашивалась. И с таким волнением, словно на свидание ехала. Мило больная женщина. Жалко ее очень.


22.07.86

Отдел закрыт. Все ушли в рейд по тылам противника. На этот раз наш противник окопался на вокзалах. Четыре часа я с пристрастием бродила по вокзалу. Игра называлась: "Безобразие, я тебя вижу!" Пересчитывала кассы, людей, записывала время работы и перерывы, кто сколько стоит в очереди за билетами. Хотелось чего-нибудь громкого, скандального. Даже думала устроить драку, чтобы потом в деталях ее расписать. Яркий момент был бы. Но одумалась.

Переходя из зала в зал, я чувствовала, что примелькалась и меня уже узнают "очередники". И как разоблаченному сыщику, мне пришлось скрыться в кабинете начальника вокзала. Он оказался очень говорливым. Сначала поговорил в телефонную трубку. Причем, прежде поинтересовался у меня, замужем ли я. На что я машинально кивнула, потому что в его скороговорке уже была заключена уверенность в утвердительном ответе. После чего он начал говорить в трубку о работе своего мочевого пузыря. Когда он сказал, что только что из туалета, я вспомнила Ремарка: "И боги спускались на землю, чтобы помочиться", - и успокоилась.

Потом окажется, что это было самое интересное из сказанного им в моем присутствии.


23.07.86

Ко мне в ухо постучал жук. Какой именно, я не поняла - темно было. Но все равно не пустила - ухо занято тем, что я услышала за день: надо осмыслить.

Я забыла, что такое полнолуние! Я забыла, что такое вообще бывает! И вчера, выглянув в окно, просто застеклилась на месте, в раме. Это была луна или солнце? Может быть, бывает какое-нибудь ночное солнце?

У меня за щеками давно перестал гулять ветер. Там теперь гуляет отдел писем. Я уже думаю о том, как бы здесь ночевать... Втянулась.

Отпечатали рейд и сдали Дмуховскому. Материал рождался в муках. Не знали: то ли положительным его делать, то ли отрицательным. Еще раз убедилась, что, если очень захотеть, то можно всегда найти, за что обругать. Но стоило ли? Слишком все это поверхностно и напоминает жалобу читателя, которого обидели тем, что продержали у кассы час. А он свел счеты. Критика ради критики. Чувствую, что теперь какую-нибудь кассиршу переведут на три месяца в уборщицы. Не может быть, чтобы этот рейд прошел без крови! Впрочем, сами виноваты - надо было работать профессионально. Оказывается, умеющий писать - еще не значит, умеющий быть журналистом.


СПУСТЯ ГОД


22.06.87

Как обманчив всегда первый день в любой редакции. Приходишь новичком. Тебя не знают, а потому, естественно, надобности в тебе - непроверенной,"кошке в мешке" - нет. Ты никого не знаешь, и, стадо быть, предложить себя не решаешься.

Вот и кажется, что в коридорах угнетающая тишина. Особенно после "Московского комсомольца"! В отделе царственная скука. И телефоны для тебя не звонят. И гранки тебе не несут. И редактор никуда не посылает. Благодать на полчаса. После чего хочется хоть что-нибудь сделать, лишь бы отвлечься от черных мыслей о своем одиночестве, о своей никчемности.

Все вокруг заняты делом. А я, получилось, из общего движения выпала, вернее, пока не попадала в него. Наблюдаю со стороны. И чем дольше присматриваюсь, тем больше подмечаю. Какая там тишина да скука! Это просто мне скучно - не при деле. Так и хочется попроситься: возьми-и-те... Непокоя жажду!


23.06.87

Почему устаешь от писем читателей? Почему при виде новой почты опускаются руки? Может потому, что с каждым прочитанным письмом лишаешься части энергии? И для чего ее бережешь? То есть лишаешься покоя, радости, бодрости.

Вот, например, я сегодня оптимистка, но читаю письмо от пожилой женщины, которая съехалась со своим сыном, а тот теперь выживает ее на улицу. Она-то ждала от него заботы на старости лет, а ему нужна жилплощадь.

Какой оптимизм! Полно, был ли он три минуты назад? Да я теперь весь день места себе не найду: буду проклинать этого "сыночка", жалеть старуху-мать, гиперболизировать по поводу частоты подобных ситуаций. Расскажу о письме в редакционной столовой соседу по столику, зачитаю цитаты в соседнем отделе, перескажу дома.

Но чем все закончится для письма и бедной женщины-автора? Да ничем. Отвечу ей как можно искренне, подберу добрые слова, но в результате этими добрыми словами просто посоветую ей обратиться в милицию и товарищеский суд, как она наверняка неоднократно делала. И советы мои из добрых превратятся в добренькие. И снова опускаются руки. От бессилия, злости, рожденной бессилием, на себя, на свою участь читать письма с криками о помощи и не знать, как помочь. А что я в самом деле могу? Написать материал (еще один!) на тему о сыновней черствости и участи стариков-родителей? Переслать письмо в милицию? Чтобы они прислали официальный ответ: "факты проверены и подтвердились (либо не подтвердились)." Что дальше? А дальше меня ждут остальные письма, где тоже умоляют или не умоляют, что еще страшнее. Потому что от такого: "знаю, что вы мне ничем не поможете, и ничего не прошу, просто захотелось поделиться..." - становится еще больнее. И не то, чтобы мечтаешь быть всеобщим благодетелем, нет... Но о чем-то подобном все же думаешь от безвыходного возмущения и все того же бессилия.

Одного не пожелаю себе: очерстветь от этого бессилия. Нечего плодить в своем лице эгоиста "при исполнении". От них-то люди и бегут за помощью куда глаза глядят. И попадают в газету. Видимо, это начальная стадия черствости прорывается, когда вижу на столе папку с почтой и вздыхаю: "Опять отвечать на письма!" Но не получается иначе: люблю письма - боюсь на них отвечать.


26.06.87

Благодаря "Московскому комсомольцу" научилась писать в любой обстановке даже редакционной суеты. Теперь могу отвлечься и не забыть мысль, сходить в буфет и, вернувшись, продолжить фразу, сохранив стиль. Бесценная наука. А всему виной те несколько раз, когда я писала материалы прямо в номер.

Сидишь за машинкой и пересчитываешь клавиши, обдумывая первую фразу покрасивше. А за спиной нервничает завотделом, который должен уже заслать мой еще не рожденный "шедевр". То и дело у меня интересуются, с каждым разом все нетерпеливее: не родила еще? Чувствую, что завотделом злится, наверняка думает о своей несчастной участи иметь в отделе таких тугодумов сотрудников, которые два часа сочиняют маленькую заметку.

Но я хочу, чтобы получилось вкусно, чтобы написать - и облизнуться от удовольствия. Заметки все-таки засылались в номер, хотя и с опозданием. Помню, первую вычитывать было неприятно: схалтурила. А вторую даже на планерке вскользь похвалили. Все-таки... Так что публичные роды полезны для воспитания оперативности.


Мальчики


Все началось с моей первой кражи. Утешительно, когда позже кто-то из уважаемых людей говорит тебе юной: каждый человек хоть раз в жизни совершает кражу. То ли цитата из великих, то ли просто мнение, которым удобно прикрыться.

Мой брат собирал марки и монеты (старинные и современные иностранные). В период 'железного занавеса', когда заграница была недоступна для большинства примерно как Марс, залетающие в нашу консервную банку заграничные штучки типа мелкой валюты становились коллекционными наравне с российскими царскими рублями.

А я ничего не собирала. Но завидовала ему и его коллекциям. Правда, его собирательство длилось недолго и потом он даже не любовался своими сокровищами, которые были не слишком богатыми и тем более не уникальными, но все-таки были. Зато я часто доставала и перебирала их. Они казались мне интересными.

Наверное, хотелось тоже начать что-нибудь коллекционировать. И раз марки и монеты в доме уже имелись, то мой выбор пал на значки. Тем более, что их собирал мой сосед - мальчик Сережа. Он жил в частном доме напротив нашего через узкую дорогу. И однажды начал демонстрировать мне свою коллекцию, а я брала в руки каждый значок, чтобы рассмотреть поближе, и зажимала в кулаке, незаметно перекладывая в карман, особенно понравившиеся, чтобы потом утащить домой.

Вскоре туда же пришла мама Сережи поговорить с моей мамой. Меня не ругали, просто я на всю жизнь запомнила мамин стыд. Ей было очень неловко за меня, словно это ее обвинили в воровстве, сначала она даже не поверила в услышанное, но я созналась и отдала украденные значки. С того момента запомнилось: лучше не красть, а если крадешь, то лучше не попадаться. Иначе действительно неприятно стоять в разоблаченном состоянии, когда тебя не стыдят, но говорят, что не ожидали, думали о тебе хорошо, а теперь не знают, как же думать дальше. Гнетущее чувство позора.

Но поведение мальчика Сережи мне не понравилось. Видимо, я пыталась перенести хотя бы часть вины с себя на того, кто поставил меня в такое положение, заставил пережить всю эту ситуацию. И я решила, что правильнее было бы, если б Сережа пришел ко мне и сказал: 'Ты взяла мои значки? Отдавай!' И я бы отдала. Потому что владеть тем, что является чужим, приятно только тогда, когда тебя не разоблачили. Так мне думалось. А если понятно, что награбленное у тебя, то к тебе и относиться станут хуже, чем тебе хотелось бы. Но Сережа поступил, с моей точки зрения, подло: нажаловался маме, перенес разрешение конфликта в сферу диалога между взрослыми.

В общем, я окрестила его ябедой среди своих сторонников, малышни, которой я по старшинству своих 8-9 лет верховодила в нашем переулке. И мы начали дразнить Сережу, насмехаться над ним. Наверное, это даже выглядело и звучало как травля. Никто из нас не хотел с ним играть, даже просто нормально, без оскорблений, разговаривать с ним. И он ходил вокруг нас одинокий, печальный и злой.

Однажды мы стояли на разных берегах огромной после сильного дождя лужи. Я смеялась над ним, что-то кричала ему, а он в ответ бросал в меня камешки. Мелкие, не долетающие, плюхающиеся в грязную воду. Отбивался ими. Но один камень внезапно долетел. И попал мне в открытый рот. То ли я прикусила его неудачно, то ли зубы у меня были еще не крепкие. Один сломался. На долгие годы остался заостренный угол, напоминавший мне о моем глупом подлом поведении.

Спустя время зуб нарастили, но я все равно помню о месте слома. И мысленно раскаиваюсь. Это Сережа, кстати, заметил и отметил первым мое появление в нашем переулке в юбке. До этого я гуляла в шортах или брюках, потому что в них легче было играть в футбол, кататься на велосипеде, лазить по заборам, чтобы обрывать с соседских деревьев зеленые абрикосы и зеленую алычу (почему-то именно хрусткие и ядрено кислые они были вкуснее спелых), сидеть до ночи на бревне и играть в карты или лото. Но как-то внезапно мне захотелось сменить наряд. И я вышла к 'народу' девочкой, а не пацанкой. Сережа почти присвистнул и воскликнул: она в юбке! Что я восприняла как восторг от произведенного эффекта. Прости, Сережа, надеюсь, я не сломала твою личность своей гадкостью.

Как и Володе. Тогдашний муж Ирины Понаровской Вейланд Родд как-то рассказал мне, бывавшей у них в гостях, об Игоре Чарковском, который практиковал роды в воде. Вейланд уговаривал жену испытать на себе новомодное в творческой среде увлечение. А я училась в МГУ на журналиста и писала в качестве внештатного корреспондента для газеты 'Московский комсомолец' (сейчас просто 'МК'). Так что предложила редактору отдела сделать интервью с Чарковским. Или просто рассказать о его тогда еще почти подпольном методе.

Знакомство меня не впечатлило, герой показался не очень опрятным как внешне, так и внутренне, склизковатым человеком, который придумал, на чем сделать себе имя и деньги. Интервью не получилось, мне было неуютно в его присутствии, хотелось быстрее уйти. Но о методе я написала, наскребя из его косноязычия какие-то факты. Он был сродни Джуне, с которой я познакомилась позже: мало знаний и много тумана.

Но он, не помню к чему, вдруг заговорил о том, что обиды, которые мы наносим другим людям, могут поломать им жизнь, хотя мы могли обидеть мимоходом, не придав этому значения. И спросил, не было ли у меня подобного. И я вспомнила не мальчика Сережу, а кого-то поближе к моему тогдашнему возрасту. Одноклассника Володю, сына моей классной руководительницы.

Они жили недалеко от нас, как раз по пути из школы. Классе в четвертом или пятом он начал проявлять ко мне внимание, предлагая проводить или просто сопровождая на расстоянии, потому что я всякий раз отказывалась. А однажды мы шли домой с подругой Леной. И Володя увязался за нами. Мне было неловко из-за него, а Лена подыгрывала. Мы с ней насмешничали, ехидничали над ухажером. Две мелкие стервозины лет 10-11. А чтобы оторваться от Володи, нарочно забрели в такой лабиринт переулков, где он, домашний мальчик, растерялся, потому что плохо ориентировался в расположении улиц. Запаниковав, он стал, почти хныча, бить нас по ногам портфелем и пытаться подставить подножку, приговаривая, что хочет домой и не знает, как отсюда выбраться. Мы снизошли показать ему дорогу. Но после того случая он стал ко мне недобр, что меня не сильно расстроило. Я ведь и хотела отшить его. Потому что мне нравился другой мальчик.

Его звали Вадик. Классе в четвертом-пятом он сидел со мной за одной партой. Толстый добрый увалень. Он очень красиво пел. Потом, видимо, родители куда-то уехали и забрали его из нашей школы. А через три-четыре года он вернулся в мой класс, став высоким подтянутым красавцем. Только петь, кажется, перестал из-за ломки голоса.

Когда Чарковский предложил мне вспомнить нанесенную кому-то обиду и мысленно попросить прощения у этого человека, я подумала про Володю.

Вадику я ничего плохого не сделала. По-моему, его родители вскоре снова уехали, и он исчез, так и не окончив школу вместе с нашим классом. Но я думала о нем, когда видела и слышала Диму Голова, солиста Детского хора. Популярнее был похожий на лягушонка обаятельный Сережа Парамонов из этого же хора, но мне внешне и вокально нравился Дима - очень красивый мальчик.

Сейчас я бы предпочла Парамонова, потому что он был явно объемнее по таланту и интереснее, а выглядел как подросток с трудной судьбой, если и не до хора, то точно после него. Что и оправдалось. У Димы же был облик благополучного, уверенно стоящего на ногах ребенка, любимого и холеного, который наверняка станет не менее благополучным взрослым.

Что случилось с 'моими' мальчиками? Знаю только про Сережу, потому что, бывая в родительском доме, видела издали высокого, спокойного мужчину, и знала от своей мамы, что он женился и родил ребенка. Надеюсь, что и до него, и до Володи долетело мое 'прости'. На всякий случай посылаю его еще раз этим рассказом.

2023 г.


Бодрящий август 91-го


Если сразу не записать, то память начинает нагло переиначивать события, словно желает застолбить свое право на вольное творчество. Тоже мне, свободный художник! Вот я уже точно не помню даты и последовательность, но было примерно так.


Три дня, которые развалили СССР


19 августа 1991 (красиво смотрится - три раза по 19) меня в съемной квартире, кажется, на Водном стадионе или Войковской, разбудил телефонный звонок, и моя однокурсница (в недавнем прошлом) Юля Горячева сообщила, что по Москве идут танки (или 'к Москве идут танки'). Я быстро собралась и поехала в редакцию газеты 'Известия' на Пушкинской площади, где тогда работала спецкором при секретариате еженедельника 'Неделя' (приложение к 'Известиям').

И потом три дня я оттуда связывалась с разными знакомыми и сообщала о том, что творится в центре (и города, и событий, так как могла в окно наблюдать первое, а второе черпать из уст репортеров в коридорах и столовой редакции). Самым занимательным был комендантский час, почему-то придававший значимости происходящему и дававший повод волноваться и воспринимать все почти всерьез, но с приключением.

Видимо, мне не хватило в школьные годы игры 'Зарница'. Она у нас просвистела формально, банально, практически фиктивно, для галочки, в городских условиях со скучными заданиями. Я, насколько помню, была ответственной от нашего класса за участие в этом мероприятии и держала связь с пионервожатой школьной дружины, женщины средних лет, которой это вожатство было не в радость, хотя по натуре она и в свои годы оставалась пионеркой. Возможно, обязанности наложили свой отпечаток, помешав ей повзрослеть. Мы не выезжали ни в лес, ни даже в поле. Так что игры считайте, что и не было.

Поэтому комендантский час я воспринимала азартно. И по вечерам, когда он приближался, я в последний раз кому-нибудь звонила, например, Понаровской, рассказывала, что произошло за день и приговаривала: мне пора бежать домой, а то скоро комендантский час наступит (в 21.00, кажется). И меня торопили: конечно, беги. И напутствовали об осторожности. Это было приятно.

А потом случилась пресс-конференция, на которой моя однокурсница Таня Малкина прославилась одним вопросом, хотя, как я помню, попала она туда в качестве журналистки 'Независимой газеты', с одной стороны от нее сидел Виталий Третьяков, главный редактор, а с другой, Андрей Караулов, редактор отдела, если не путаю. И вроде как именно они придумали задать такой вопрос, но сами не решились, зато Таня, бывшая тогда совсем юной и безбашенной (она в университет поступила сразу после школы и выпустилась из него, оставаясь все той же школьницей), встала и спросила: 'Вы не считаете, что совершили государственный переворот?' Возможно, формулировка была слегка иной, но суть такая.

Потом этот ее выпад долго вспоминали почти как подвиг. Мы не знали, что ГКЧП был липовым. И эти пожилые, трусливые, взнервленные, нетрезвые мужчины за столом сами боялись своей выходки больше, чем журналисты, сидевшие в зале перед ними. Так что Тане нечего было терять, она ничем не рисковала.

И наконец случилось 21 августа, когда пролетел слух о том, что Горбачева вывезли из Фороса на самолете, летящем в Москву. Что путч финишировал и можно расслабиться. Помню, что мы с двумя Галями и еще кем-то отправились через площадь в киоск, где продавали пиццу - он не так давно открылся и представлял интерес, как впоследствии стал заманчив 'Макдональдс'. Мы не видели пиццу во времена советской власти. Чтобы ее вот так на улице на вынос продавали. И недельцы отпраздновали победу света над тьмой поеданием этого экзотического блюда.


Как я стала защитником Белого дома


19 августа Борис Ельцин захотел совершить свой переворот, воспользовавшись удачным моментом хаоса в стране. Типа Ленина на броневике он хотел забраться на танк и возглавить протест против членов ГКЧП. Я сидела вечером в квартире хореографа и тогдашнего руководителя 'Независимой труппы' Аллы Сигаловой и брала у нее очередное интервью, активно занимаясь продвижением ее личности и защитой творческого потенциала перед теми, кто наотрез отказывался признавать ее хореографические способности.

Мне казалось это несправедливым, поэтому я строгала одно интервью за другим, пробивая их всеми способами в разные издания. И в разгар нашей беседы раздался телефонный звонок. Актриса Маргарита Борисовна Терехова прокричала Алле в трубку, что в данный момент у Белого дома решается судьба страны и нельзя неравнодушным гражданам оставаться дома, нужно всем идти туда, на баррикады, которые там якобы соорудили.

Терехова в своем энтузиазме была сродни Жанне д,Арк, силой ее убеждения тоже можно было поднять на штурм целую армию, так что нам ничего не оставалось, как подчиниться. Алла дала мне какое-то пальто, чуть ли не мужское, потому что я была легко одета для ночной прогулки, собираясь заночевать у Аллы (комендантский же час).

Мы вышли в пустой город и пошагали по Новому Арбату к Белому дому (несмотря на комендантский час нас никто не остановил - некому было). На месте увидели много людей, которые чем-то себя развлекали. Я не помню ни баррикад, ни костров, ни мужиков с самокрутками и самодельными орудиями для потенциального боя. Да и самого боя не помню.

Мы покрутились вокруг, Тереховой не нашли, заскучали и отправились домой. Я не очень поняла, какого нападения эти люди ждали и ждали ли, кто собирался их атаковать, разве что они просто нуждались в ощущении нужности и причастности. Ну, сплотились на миг. Получили удовольствие.

На следующий день я была в редакции, где опрашивали, кто что видел, кто где был, чтобы сделать общую публикацию по текущим событиям. Я сказала, что ночью навещала территорию у Белого дома. И написала об этом заметку.

А еще спустя время Союз журналистов попросил редакции прислать списки сотрудников, которые отличились в эти знаменательные дни. И ответственный секретарь 'Недели' Станислав Викторович Сергеев, под чьим началом я трудилась, сказал, что вписал меня. А мне было все равно.

Как и позже, когда меня пригласили получить значок защитника Белого дома. Ну, получила. Услышала, что они собираются продвинуть идею медали, и меня могут вскоре пригласить для обмена значка на более весомую награду.

И году в 1993-м, когда Ельцин уже был Президентом РФ, мне вручили медаль и удостоверение с его автографом. Так я стала "Защитником свободной России" (Указ Президента Российской Федерации от 18 марта 1993 года номер 365 с формулировкой: за исполнение гражданского долга при защите демократии и конституционного строя 19-21 августа 1991 года).

Уж не знаю, является ли это государственной наградой, если даже медаль памяти Пушкина к его юбилею, кажется, столетнему, фигурирует как более значимая по рангу (есть, оказывается, такой ранг, согласно которому медали следует помещать на одежде справа налево или наоборот).

А на следующий день после краткосрочного ночного пребывания у Белого дома, мы прогулялись с Сигаловой по городу и купили ей чайник в одном из не так давно открывшихся магазинчиков, где можно было поймать какой-нибудь дефицитный импортный товар в период отсутствия всего и наличия спецпайков по талонам в редакции 'Известий'.

Кроме продуктовых пакетов (в одном, помню, была баночка орехов пекан из Китая, сами орехи, впервые попробованные, мне очень понравились, только мешала сахарная пудра, которой они были присыпаны, придавала приторности и без того сладкому пекану. А в другом пакете была банка ветчины куском, наверное, из США) еще давали талоны на промтовары, например, духи. Как-то по моему талону, который мне был не нужен, и я щедро подарила его Сигаловой, она купила в парфюмерном на Тверской флакончик своих любимых, уже не помню каких.

Вот этим чайником август 91-го мне запомнился больше, чем ГКЧП, даже несмотря на три жертвы, которые я считаю больше похожими на несчастный случай, чем на сознательное проливание крови ради дискредитации путча или показательной жестокости командующего танками.


Блокнот с афоризмами


Я росла с красивыми афоризмами. Окружая себя ими, впитывая их, воспитываясь. Красивыми не обязательно содержанием, но и формой.

'Она стояла передо мной злая и красивая в распахнутой настежь дубленке'. Ну что особенного в этой фразе, вычитанной в очерке Евгения Богата в 'Литературной газете' в 1980-е годы? Но до сих пор помню. Потому что уловила тогда характер героини. В нескольких словах, собранных так ударно вместе, увидела человека. И судьбу его можно выстроить, придумать. И влюбиться в журналиста, который так пишет.

'Если ложь нужна, чтобы победить зло, то и ложь становится правдой'. Еще подростком услышала фразу в фильме 'Зита и Гита' - едва ли не самом любимом из череды индийских картин, которыми тогда можно было перенасытиться, как сладостями, до тошноты, что со мной и случилось, поэтому переключилась на мексиканские. Но фразу о лжи и правде по сей день цитирую самой себе в определенных ситуациях. Персонажи, произносившие подобные слоганы, как назвали бы сейчас, не представляли степень своего влияния, глубину внедрения в мой мозг. Не только афоризмами, которые запомнились на всю жизнь, но и поведением, поступками. Из двух сестер - Зиты и Гиты, роли которых сыграла актриса Хема Малини, мне нравилась та, что свободнее, отвязнее, решительнее, смелее.

Цитату из повести Юрия Тынянова 'Смерть Вазир-Мухтара' - 'Еще ничего не было решено' - я услышала, учась на факультете журналистики. Это начало книги. Оно показалось мне таким мудрым, объемным, многозначительным, что я впитала его как напутствие для своей будущей публицистики.

Словами можно рисовать. 'Но Марии Стюарт уже не нужно спасение. Гордость всегда была ее вернейшей опорой, скорее она преклонит колени перед плахой, чем перед благодетельницей, лучше будет лгать, чем повинится, лучше погибнет, чем унизится'. В этой фразе - портрет героини, созданный Стефаном Цвейгом, ставшим моим любимым писателем. И ты чувствуешь интерес к персоне, находишь сходство с ней не внешнее, а внутреннее, словно родство душ заложено в этом предложении.

Бывают сильные слова и бывают фразы, обладающие энергией, как магией, завораживающие, насыщенные, продлевающие послевкусие.

Сколько точно подмеченных заключений в предложениях, из которых состоят романы Айн Рэнд 'Атлант расправил плечи' и 'Источник'!

Какие красивые определения всевозможным чувствам, событиям и поступкам сотворил в своих книгах Михаил Анчаров! 'Нельзя ускорить роды и бутон, раскрытый лапами, это еще не цветок, но уже труп... надо жить со скоростью травы и в ритме сердца' - это всего лишь один словесный витраж из романа 'Самшитовый лес'.

Я начала активно коллекционировать чужие мысли лет в 15-16. А закончила занятие по выписыванию цитат, споткнувшись на книге Роберта Музиля 'Человек без свойств'. Едва начав чтение, я поняла, что меня цепляет там чуть ли не каждый абзац. И я переписывала страницы, пока не поняла, что создаю копию оригинала. Книгу, кстати, тогда не дочитала, сломавшись почти на старте, потому что она была такой подавляюще сытной, даже душной, что я оказалась не готова к столь глобальному мыслительному акту. Все равно, что повстречать мудреца, до диалога с которым твой разум не дотягивает, перегревается и зависает.

Зачем выписываешь цитаты? Потому что восхищаешься формулировками и думаешь, что сама так ловко и точно не сложишь слова, вот и используешь чужие в качестве установок для собственной жизни.

Решила перечитать свои блокноты с афоризмами, которые выписывала в отрочестве и юности. И выпустить их в мир. Сопроводив словами богини Изиды из романа Ричарда Олдингтона 'Все люди - враги', словами, которыми начала свою первую лекцию незабываемая Екатерина Кучборская, преподаватель античной литературы МГУ, маленькая женщина, любившая древних греков, как своих современников: 'Я обрекаю этого человека скитаться и вечно искать частицы утерянной красоты, мира, которого нет нигде, восторга, который бывает только в сновидении, и совершенства, которого нельзя найти'.

Возможно, все эти умные фразы несут в себе полезный заряд, и кому-то еще пригодятся, как помогли мне стать человеком. Не они, конечно, а их авторы. И произведения этих авторов.


***


Умный любит учиться, дурак - учить. Антон Чехов.


Когда двигаетесь, старайтесь никого не толкнуть. Добродетель - строить своё благополучие не за счёт других. Булат Окуджава.


Если хотите нравиться другим, надо говорить о том, что они любят и что их трогает, избегать споров о вещах, им безразличных, редко задавать вопросы и никогда не давать повода думать, что вы умнее. Ларошфуко.


***


Андре Моруа. 'Письма к Незнакомке':

Ничто так не раздражает мужчину, как агрессивная женщина. Амазонками восхищаются, но их не любят.


Человек устаёт от всего - и даже от любви.


Похвала волнует, если она рождается как бы случайно и невольно - из сходства людей, обоюдной радости. Похвала докучает, становясь ритуалом.


Костюм должен придавать уверенность тому, кто его носит.


Оригинальность, в чём бы она ни проявлялась, есть лишь неподражаемая манера быть как все.


Нужно уметь скучать. Дружба рождается в условиях вынужденного общения.


Семейные сцены производят большое впечатление, если они редки.


Неожиданность - один из секретов победы. В сценах важен блеск.


Момент, когда вы только что утратили любовь, не годится для писания романа. Рана ещё кровоточит, её надо перевязать, а не раздражать.


Во многих случаях наступает такой момент, причём лишь однажды, когда свободно принятое решение определяет вашу жизнь.


Жизнь идёт, и время идёт, пока не заметишь перед собой тёмную черту, предупреждающую о том, что просторы первой молодости отныне остаются позади.


Подобно молекулам газа, каждое мгновение под воздействием бесчисленных ударов, меняющих траекторию движения, человеческие существа постоянно подчиняются случайностям.


Публика не слушает, а если слушает, то не слышит, а если слышит, то не понимает.


Тишина, подобно невидимой стене, возвращает нам эхо наших потайных дум.


В истинной любви надо уметь предпочитать другого.


Нельзя отвратить влюблённого мужчину от женщины, унижая её.


Кокетство - обоюдоострое оружие. Оно ранит каждого, кто, пользуясь им, допустит неосторожное движение.


Великая сила женщин - в отсутствии.


Подарки должны выбираться в расчёте на тех, кто их получает, а не на вкус дарителя.


Мы забываем о смерти. Однажды она придёт. И тогда начнутся угрызения. Смерть заставит нас забыть о недостатках тех, кого уже нет, и внушит сожаление о том, чего мы не высказали. Их жесты и слова, казавшиеся смешными и докучливыми, покажутся нам теперь трогательными и печальными. Мы начнём думать о том, что в своё время могли бы обрадовать и утешить умерших и как мало для этого надо было усилий.


Мы всегда отказываем живым в нежности, которую, раскаиваясь, напрасно предлагаем их теням.


***


В любви между мужчиной и женщиной бывает всегда одна минута, когда Любовь это доходит до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рассудочного и нет ничего чувственного. Лев Толстой.


Тот, кому есть что сказать, редко говорит громко и длинно.


Ты должен делать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. Р.П. Уоррен.


- А каких писателей ты любишь?

- Я не писателей, а книги люблю!


Уточка подсадная!

Бабочка на свечу,

Хоть пропаду - я знаю, -

Но всё равно лечу! Андрей Вознесенский.


Белой вороной нельзя стать по желанию. Нужно призвание, талант! Белой вороной нужно родиться. Конечно, любая ворона может вываляться в муке, выпачкаться в мелу. Многие обыкновенные вороны так и делают. Но они не белые - они ряженые. И белую ворону можно очернить, но сделать её чёрной невозможно. Она белая ворона! Она самая прекрасная птица, потому что ей труднее, чем другим. Она всегда хорошо заметна в любой стае. Поэтому она, как правило, становится предметом всяческих охотничьих нападок. Но она гораздо важнее любой вороны в стае. О такой стае говорят: стая, в которой летает Белая ворона. По ней одной помнят всю стаю! Но белых ворон недолюбливают. За чувство ответственности. Быть исключением из общего правила - это очень, очень ответственно. И белые вороны это понимают. В жизни таких птиц, кажется, не бывает. Но в искусстве без них не бывает жизни. Василий Ливанов. 'Мой любимый клоун'.


Счастье - только случайный эпизод в драме всеобщего горя. Стефан Цвейг.


Проводы - это всегда лишь закатное сияние, последняя вспышка света на пороге ночи. Стефан Цвейг.


Гёте говорил: наше дело набрать хворосту, приходит случай и зажигает костёр. Сколько их, таких случаев! Но как часто, увлекаясь борьбой с ними, мы перестаём замечать их костры. Разговор не о том, что надо перестать опираться на изученные законы. Разговор о том, что надо уметь в случаях видеть признак закона, ещё не изученного. Михаил Анчаров. 'Прыгай, старик, прыгай!'


- Стоит ли зажигать звезду, о которой хорошо известно, что она погаснет, не успев вспыхнуть?

- Да, стоит зажигать звезду, потому что, погаснув, она возгорится снова, опять. Этого великого "опять" не понимает и никогда не поймёт голый рационализм, строго, с арифметической точностью соотносящий затраченные усилия с ближайшими результатами. Евгений богат. 'Бескорыстие'.


Все мы начинали очень весело и беспечно, мало задумываясь о будущем. Весело карабкались по гладкой стене искусства, кто-то сходил с дистанции, кто-то удобно устраивался на выступах достигнутого. Но те, кого природа одарила талантом, продолжали взбираться по этой стене, которая не знает конца. Иногда не хватало физических сил, и люди срывались. Мы теряли друзей... Но это было потом, а начало было лёгким и прекрасным... Алла Демидова.


Таланты не выращиваются, они рождаются. Они национальное богатство. Андрей Вознесенский.


Художник - даже на коленях - победоноснее, чем все.

Валитесь в ноги красоте.

Обезоруживает гений -

как безоружно каратэ. Андрей Вознесенский.


Самая отвратительное - это лапша, символ стандартности, разваренной бесхребетности, пошлости. Майя Плисецкая.


Люди должны отстаивать свои убеждения только силой своего духовного я. Майя Плисецкая.


Я не принадлежу к тем людям, которые видят за густыми лаврами успеха 95% труда и 5% таланта. Майя Плисецкая.


Пусть человеку нет никакой выгоды лгать - это ещё не значит, что он говорит правду: лгут просто во имя лжи. Блез Паскаль.


Люди делятся на праведников, которые считают себя грешниками, и грешников, которые считают себя праведниками. Блез Паскаль.


Только кончая задуманное сочинение, мы уясняем себе, с чего нам следовало его начать. Блез Паскаль.


Судьба - это та же биография, только тон в ней иной. Биография нейтральна, это голый сюжет, который каждый сторонний наблюдатель озвучивает по-своему, примеряя на себя. Судьба единственна и однозначна; её нельзя интерпретировать - она сама интерпретация; с первой же ноты - с любой, в любом месте - она заявляет свой единственный тон. Станислав Токарев.


Слова чувствительное и доброе далеки друг от друга, как младенчество от старости. Доброе сердце совершает поступки, и порой это тяжкий, мучительный труд рассудку вопреки. Сердце чувствительное лишь созерцает, хотя и рвётся на куски от сострадания. Екатерина Маркова. 'Тайная вечеря'.


Мне бы не хотелось, чтобы когда-либо в своей жизни ты принимала в расчёт то, что скажут люди о твоих взаимоотношениях с другими. Прислушаться не грех, а ориентироваться не стоит. Екатерина Маркова. 'Тайная вечеря'.


Любовь - это каждый раз новая задача. Рождаются две половинки, неважно где, в разных частях земного шара или рядом, и ищут друг друга. Это условие. А решение одинаковых нет. Половинки бродят, ищут и часто ошибаются. Хорошо, если найдут, А то ведь какую-нибудь треть или четвёртую часть примут за половинку, а когда очнутся, давай её мордовать, эту часть. А она не виновата, что её приняли за половинку, она, может, и есть половинка, только чужая. Елена Матвеева. 'Черновой вариант'.


Только через любовь и страдания вырастет женщина в полный свой рост. Стефан Цвейг.


Вообще в жизни много справедливого. Вот жалеют: Есенин мало прожил. Ровно - с песню. Будь она, это песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает. Василий Шукшин.


Если тебе нечего делать, а делать чего-нибудь всегда надо, - складывай песню. Или рисуй. Или на балалайке играй. Только не торчи без дела, лучше как-нибудь скрась людям жизнь. Василий Шукшин.


Жить и видеть! Жить всем телом! Лететь всем телом! Болеть всем телом! Любить всем телом! И видеть каждой порой весь засыпанный чистым снегом мир со всеми его скатами для разгона, со всем его голубоватым небом для полётов и видеть её, ту женщину, где бы она ни была, напряжённо и ежеминутно помнить её, не бороться с тоской, всем телом отдаваться тоске, потому что я никто без той женщины. Василий Аксёнов.


Если и есть она - глупая смерть, - это всё-таки лучше, чем глупая жизнь. Роберт Рождественский.


Одна женщина как-то говорила мне, что она ничего не боится: ни волков, ни тёмного леса, ни голода - но боится людей. Мне иногда кажется, что любовь - это кратковременная отчаянная попытка пробить эту возникающую стенку. Булат Окуджава.


Жизнь вовсе не коротка, если мы сами можем быть источником жизни. Карл Чапек.


Когда человек теряет шляпу, то он теряет две шляпы, так как одну он потерял, а другую должен купить. Когда человек теряет глаз, то неизвестно, потерял ли он что-нибудь, ведь одним глазом он видит у всех людей два глаза, а они, имея два глаза, видят у него только один. Илья Варшавский.


Это кажется, будто мы готовы к несчастьям. К ним готовым никогда нельзя быть. О них можно знать, предполагать, догадываться, даже готовиться можно, но готовым быть невозможно. Альберт Лиханов.


Наши беды - это солнечные затмения, без них тоже нельзя. Без них разучишься видеть солнце. Альберт Лиханов.


Участь каждого из нас трагична. Мы все одиноки. Любовь, сильные привязанности, творческие порывы иногда позволяют нам забыть об одиночестве, но эти триумфы - лишь светлые оазисы, созданные нашими собственными руками, конец же пути всегда обрывается во мраке: каждый встречает смерть один на один. Чарльз Перси Сноу.


Люди оплакивают умерших. разве меньшее горе, когда умирает любовь? Оскар Уайльд.


Влюблённость начинается с того, что мы обманываем себя, а заканчивается тем, что обманываем другого. Это и принято называть романом. Оскар Уайльд.


Чистых, умытых покойничков мы все жалеем, все любим, а ты живых полюби, грязных. Василий Шукшин.


Человек может быть только хорошим человеком или плохим муравьём. Хорошим муравьём человек быть не может. Евгений Богат.


Фашизм рождается на маленьких сделках собственной совестью. Генрих Боровик. 'Момент истины'.


Всё надо делать с учётом изменившейся обстановки. Михаил Зощенко.

В старости душа не заживает, она долго мучается памятью. Андрей Платонов.


Не всё может выразить музыка, и последним средством жизни и страдания остаётся сам человек. Андрей Платонов.


Хорошо, что Маленький принц так и остался Маленьким принцем. Потому что страшно: вдруг потом он стал бы самым обыкновенным. А у нас и так слишком много обыкновенных. Валентин Распутин. 'Рудольфио'.


Знаешь, каждый из нас в юности высаживается на необитаемый остров. Каждый из нас строит свой собственный дом и сажает свой собственный хлеб. У кого-то этот дом течёт, а хлеб получается горьким, но это не беда. Главное, что все мы робинзоны, и все ждём свою Пятницу. Борис Васильев.


Нельзя защищаться чужим благородством и чужой порядочностью. Нельзя писать о кодексе чести, а самому суетиться, суетиться, суетиться... Надо суметь жить так же, как говорим. Галина Щербакова. 'Дверь в чужую жизнь'.


Прежде чем требовать от ближнего человечности прояви её сам. Войди в положение. Приобщись к чужой боли и чужой ограниченности - тогда определишь и меру требовательности, и меру снисходительности. Владимир Леви.


Сначала человек играет роль, а потом роль - человека. Роль есть способ существования вашей психики. Другими словами - тело вашей души. Её внешность. Ваше Я-для-Другого. Владимир Леви.


Главное в жизни - не растеряться. Однажды она заметила, что скоро надоест любовнику, - не растерялась и дала ему отставку раньше, чем он это осознал; в другой раз любовник надоел ей - она не растерялась и тянула, пока и ему не надоело. Бывало, что любимцы, за которых она стояла горой, шли ко дну - она ни разу не растерялась и защищала других, более удачливых; бывало, что в игре ей переставала вести, - и она бросала карты, не дожидаясь полного проигрыша. Джон Голсуорси. 'Сага о Форсайтах'.


Я хотела найти человека-солнце, который бы меня любил, обогревал, растил бы, но найти его не могла. Тогда я поняла: счастье - быть солнцем, самой кого-то любить, обогревать, растить. Но очень быстро силы мои иссякли, и я поняла вторую истину: надо иметь солнце, надо иметь и цветы, надо быть солнцем, надо быть цветами в одном лице. Евгений Богат. 'Ничто человеческое...'


Французы способны проглядеть свое несчастье и вознегодовать от чужого горя. Илья Эренбург.


Для того, чтобы создать нечто великое, вовсе не нужно быть великим, не нужно для этого быть над людьми, нужно быть с людьми. Монтескье.


Можно определить умение француза радоваться часу, даже минуте, как ребячество, как беспечность, можно назвать это и мудростью. Илья Эренбург.


Когда людям худо, находят виновных, и освобождённая энергия идёт на ненависть. Владимир Амлинский.


Человек, перешедший рубеж зрелости... В это время только гений или дурак не переживает некое разочарование в своей профессии или, по крайней мере, не начинает понимать, что не в ней одной заключён смысл нашего существования. Алла Демидова.


Очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут своё бремя молча; без этого молчания счастье было бы невозможно. Антон Чехов.


Мы черствеем, как хлеб, которого много. Николай Добронравов.


Наверное, человек так устроен, что отвечает добром на добро и вряд ли может ответить добром на зло. Зло не может породить ничего, кроме зла, на другое оно не способно. Но беда в том, что человеческая доброта перед злом бессильна, зло считается лишь с силой и страшиться лишь наказания. Только неотвратимость расплаты может усмирить его хищный нрав, заставить задуматься. Василь Быков.


Во время нервного кризиса, после великих потрясений, люди ревниво относятся к своей душевной боли, как скупец к своим сокровищам, и полагают врагом всякого, кто попытается отнять у них её маленькую частицу. Александр Дюма. 'Королева Марго'.


Любые трудности, за исключением случайных бедствий, - значит, не так живёшь, не там ищешь. Михаил Анчаров. 'Теория невероятности'.


- А как жить? В чём истина?

- Если человек болен, то для него истина в здоровье. Если он в пустыне и хочет пить, то для него истина - вода. А если есть здоровье и вода, а нет любви, то для него истина - в любви. Чего нет, в том и истина.

- Истина - в незнании истины. Так же, как не кончаются числа. Никогда нельзя найти последнего числа. И нельзя найти окончательной истины.

- Наверное, нет общей истины. У каждого - своя. Главное - её выделить и не затерять. Как драгоценный камешек в коробке среди пуговиц и бус.

- А как разобрать: что камешек, а что бусина?

- Дело и дети - это камешки.

- А любовь?

- Это смотря что она после себя оставляет. Виктория Токарева. 'Лошади с крыльями'.


Сдержанный человек - это значит есть, что сдерживать. Марина Цветаева.


Талант! Там гордиться нечего! Он - от Проведения и от родителей. Нам остаётся только трудолюбие. Труд! Один талант не даст ничего! Талант плюс труд, только! Марина Цветаева.


Забыть Россию может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри - тот потеряет её лишь вместе с жизнью. Марина Цветаева.


Ничто нас в жизни не может вышибить из седла. Такая уж поговорка у майора была. Константин Симонов.


Правда почему-то торжествует потом. Александр Володин.


Художники между собой не конкурируют, конкурируют ремесленники. Григорий Чухрай.


Так, как я, не делает никто. Григорий Чухрай.


Если я когда-нибудь кому-нибудь позавидую, значит, я кончился. Григорий Чухрай.


***


Сценарист Наталья Рязанцева:

Думаю, что героем философской драмы женщине не быть. Ни "Гамлета", ни "Фауста" про нас не напишут. Мы почему-то рождаемся с заранее решённым вопросом: "Быть или не быть?" "Как быть?" - вот чисто женский вопрос.


Конечно, приятно, чтобы мужчина слушали наши умные речи, а потом не забывали пальто подать и руку поцеловать, но сколько бы мы ни кричали, что они перестали в нас видеть женщин, а мы хотим, чтобы видели, войдёт однажды тихая девушка такой походкой, что все кинутся снимать с неё пальто и целовать руку. Может, дело в походке? И наоборот: можно каждый день поминать своё равенство, и его требовать, и прожить унизительнейшую жизнь.


Женщины легче смиряются с тем моментом зрелости, когда жизнь подсказывает твой истинный масштаб в этом мире, и начинают заново в этом своём новом масштабе. А мужчины часто тут и ломаются.


***


Мужчина не бывает в лучшем настроении, чем тогда, когда говорит о себе. Марлен Дитрих.


***


Ромен Ролан. 'Кола Брюньон':

Нет такой поганой твари, которая бы на что-нибудь не годилась. Слыхал я, что однажды Господь Бог, прогуливаясь, увидел в предместье - сидит женщина сложа руки и умирает от скуки. И до того она скучала, что наш Отец, пошарив в доброте сердечной, вытащил, говорят, из кармана сотню вшей, кинул их ей и сказал: "На тебе, дочь моя, позабавься!" И вот женщина, встрепенувшись, начала охотиться; и всякий раз, как ей удавалось подцепить зверюшку, она смеялась от удовольствия.


Мне моё мясо ближе, чем рубашка.


Соседская беда веселит, и забываешь свою собственную...


Стоит очутиться в толпе, как сразу лишаешься разуменья.


Маленькие люди подчинены законам; не маленькие их творят.


В компании и скука - развлечение.


Женщина молчит только о том, чего не знает.


Не бывает мрачных времён, бывают только мрачные люди.


Если кому-либо из них я не стану врагом, то врагами мне станут и те и другие.


Пышные речи, звучные стихи, головокружительные затеи - всё это весьма приятно: воодушевляешься, загораешься. Но при этом мы палим только хворост; а самых дров, в сарае сложенных, не трогаем.


Всё хорошо, как оно есть. Чего у меня нет, ну его к чертям. Но что моё, того я не отдам.


Ничто так не нравится людям, как когда их хвалят за талант, менее всего им свойственный.


Любовь тоже сближает; но что всех сливает воедино, так это враг.


А на что мне царь небесный или земной? Мне не надобно трона ни здесь, ни там. Всякому своё место под солнцем, всякому своя тень! Всякому свой клок земли да руки, чтобы его копать.


Когда принимаешься разрушать, делается что-то непонятное; пьянеешь, удержу нет, нельзя остановиться...


Приятно бывает - такова уж человеческая природа! - увидеть иногда соседа в беде, хотя бы ради удовольствия его утешить.


Но я не настолько глуп, чтобы не знать, что всякая птица должна сидеть в своём гнезде и что старшие стесняют младших и сами стеснены. Всякий заботится о своих яйцах, о тех, которые он снёс, а до тех, откуда он вышел сам, ему больше нет дела.


К черту уважение! Это причина всех бед: из-за него равенства нет.


Создания искусства надо любить, как любишь свою милую, страстно, душой и телом.


Пока художник чувствует силу в чреслах, он родит и не вспоминает о рождённом.


Кто хочет утопить свою собаку, обвиняет её в бешенстве.


Когда я вижу, что жулик жулит, я первым делом бью его обухом по голове; затем спрашиваю его, как его звать; и если это оказывается прокурор или папа, ладно, пусть так и будет.


Я за всех святых, лишь бы они были за меня.


- Хозяин, один человек ничего не может.

- Он может попробовать!


Как мало похоже то, что хочешь, на то, что можешь, то, о чём мечтаешь в юности, на то, чему бываешь рад, когда состаришься или готов состариться. И это трогательно, а может быть, и смешно...


Мир вокруг тебя меняется; и если ты сам не меняешься тоже, то места тебе нет!


Что они могут рассказать, чего бы я не знал не хуже их? Что человек весьма дрянной, хоть и занятный скот, что вино хорошеет с течением лет, а женщина нет, что во всех странах и там, и тут, большие маленьких грызут, а когда беда стрясётся и с ними, маленькие смеются над большими?


Чем большего ты лишён, тем ты богаче: ибо дух создаёт, чего ему не достаёт; густое дерево, если обрезать лишние ветки, только выше растёт. Чем меньше у меня, тем самым я больше.


Я словно становлюсь по очереди каждой из этих масок. Я забираюсь в их кожу; облекаюсь в их тело, в их страсти.


Жизнь - словно капризный ребёнок, который, наигравшись, ломает свои игрушки.


Вкусно и мало, в этом вкусу мало. Я предпочитаю много и вкусно.


Нельзя давать забыть себя. Если дать себя забыть, тебя забудут.


***


Наполеон Бонапарт:

Да защитит меня Бог от моих друзей, с врагами же я справлюсь сам.


Кто стоит высоко и у всех на виду, не должен позволять себе порывистых движений.


Нет ничего высокомернее ничтожества, которое чувствует, что его поддерживают.


Обычай осуждает нас на многие глупости; самая большая из них - сделаться его рабом.


Поднимающегося редко кто поддерживает, падающего же многие подталкивают.


Великие люди - это метеоры, которым суждено сгореть, чтобы осветить мир.


Великий человек всегда найдётся - как после ошибки, так и после несчастья.


Всё неестественное несовершенно.


Гений состоит в умении отличать трудное от невозможного.


Прощая оскорбителей, становятся выше их.


***


Лу Синь:

Надежда - это не то, что уже есть, но и не то, чего не бывает. Она, как дорога: сейчас её нет, а люди пройдут - и протопчут.


Как и надежда, отчаянье лжёт.


Одни считают, что нужно пожирать людей, как это было заведено издавна; другим, хотя они и понимают, что есть людей нельзя, всё же хочется этого. Только они боятся, как бы не разгадали их тайного желания, и потому, услышав мои слова, всё более раздражаясь, продолжают холодно усмехаться, не разжимая при этом губ.


***


Эрих Мария Ремарк. 'Три товарища':

Уж лучше умереть, когда хочешь жить, чем дожить до того, что захочется умереть.


Пока человек не сдаётся, он сильнее своей судьбы.


Жалость самый бесполезный предмет на свете. Она - обратная сторона злорадства.


Всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука.


Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, - против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия; мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайшего товарища, не верили ни во что, кроме таких никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля; но что же из этого получилось? Всё рушилось, фальсифицировалось и забывалось. А тому, кто не умел забывать, оставались только бессилие, отчаяние, безразличие и водка. Прошло время великих человеческих и мужественных мечтаний. Торжествовали дельцы. Продажность. Нищета.


Только глупец побеждает в жизни, умник видит слишком много препятствий и теряет уверенность, не успев ещё ничего начать. В трудные времена наивность - это самая драгоценное сокровище, это волшебный плащ, скрывающий те опасности, на которые умник прямо наскакивает, как загипнотизированный. Никогда не старайся узнать слишком много! Чем меньше знаешь, тем проще жить. Знание делает человека свободным, но несчастным.


***


Эрих Мария Ремарк. 'Жизнь взаймы':

Всё на свете содержит в себе свою противоположность; ничто не может существовать без своей противоположности, как свет без тени, как правда без лжи, как иллюзия без реальности, - все эти понятия не только связаны друг с другом, но и неотделимы друг от друга.


На самом деле человек по-настоящему счастлив только тогда, когда он меньше всего обращает внимание на время и когда его не подгоняет страх. И всё-таки, даже если тебя подгоняет страх, можно смеяться.


Нет такого места, которое было бы настолько хорошим, чтобы ради него стоило бросаться жизнью. И таких людей, ради которых это стоило бы делать, тоже почти нет.


Вы носите смерть, как другие носят платье, отливающее разными цветами. Это и есть ваш настоящий любовник, по сравнению с ним все остальные ничего не стоят. Вы знаете это, но стараетесь забыть, что приводит в отчаяние людей, которые хотели бы вас удержать. От смерти вы бежите к жизни.


Достигнут Брешии и снова окажутся в том же маленьком провинциальном городишке, снова увидят те же гаражи, кафе и лавчонки. Окажутся там, откуда умчались, презрев смерть; целую ночь они будут нестись вперёд как одержимые; на рассвете их свалит с ног ужасающая усталость; их лица, покрытые коркой грязи, окаменеют, подобно маскам, но они всё равно будут мчаться и мчаться вперёд, охваченные диким порывом, как будто на карту поставлено всё самое важное на свете, и в конце концов они снова вернутся в уродливый провинциальный городишко, из которого уехали. Из Брешии в Брешию! Разве можно представить себе более выразительный символ бессмысленности? Природа щедро одарила людей чудесами; она дала им лёгкие и сердце, дала им поразительные химические агрегаты - печень и почки, наполнила черепные коробки мягкой беловатой массой, более удивительной, нежели все звёздные системы Вселенной; неужели человек должен рискнуть всем этим лишь для того, чтобы, если ему посчастливится, примчаться из Брешии в Брешию?


Тишина сильнее бури, ибо она была в начале и будет в конце, и сама буря родилась из тишины.


Видимо, всегда надо оставлять немного свободного места; не нужно полностью завершать рисунок, иначе не будет простора для фантазии...


Какие странные пути выбирает иногда чувство, которое мы зовём любовью... За спиной юной вакханки всегда можно различить тень хозяйственной матроны, а за спиной улыбающегося героя - бюргера с верным доходом.


- Знаешь, чего бы мне хотелось? Жить одновременно десятью жизнями.

- Зачем? Всё равно это будет только одной жизнью, твоей собственной. Когда шахматист играет против десяти партнёров сразу, он ведь тоже разыгрывает лишь одну партию - свою собственную.


Кто старается удержать - тот теряет. Кто отпускает с улыбкой - того хотят удержать.


Он сказал, что в минуту смертной тоски хорошо иметь рядом с собой близкого человека. Не знаю, прав ли он; мне думается, что в такие минуты люди так безнадёжно одиноки, что они и не заметят, если вокруг их кровати соберётся целая толпа близких людей.


Жизнь была для неё чем-то великим, и смерть была чем-то великим - с ними нельзя шутить. Мужество вовсе не равнозначно отсутствию страха; первое включает в себя сознание опасности, второе - результат неведения.


Как односторонен человек: он признаёт только собственный опыт и только ту опасность, которая угрожает ему лично.


От судьбы никому не уйти. И никто не знает, когда она тебя настигнет. Какой смысл вести торг с временем? И что такое, в сущности, длинная жизнь? Длинное прошлое. Наше будущее каждый раз длится только до следующего вздоха. Никто не знает, что будет потом. Каждый из нас живёт минутой. Всё, что ждёт нас после этой минуты, - только надежды и иллюзии.


Человек, которому предстоит долгая жизнь, не обращает на время никакого внимания; он думает, что впереди у него целая вечность. А когда он потом подводит итоги и подсчитывает, сколько он действительно жил, то оказывается, что всего-то у него было несколько дней или в лучшем случае несколько недель. Если ты это усвоил, то две-три недели или 2-3 месяца могут означать для тебя столько же, сколько для другого значит целая жизнь.


***


Послали люди человека правду искать. Тысячу вёрст шёл, измучился совсем, состарился. Наконец, на высокой горе в мраморном дворце видит - сидит на золотом троне Правда. Закрытая парчовым покрывалом. Подошёл к ней, сбросил покрывало и видит: страшна Правда, как смертный грех. Испугался человек, спрашивает её: "Что ж мне теперь людям-то сказать?" А Правда тихо ему так, на ушко: "А ты, - говорит, - соври людям". Генрих Боровик. 'Момент истины'.


Первый сказал: счастье - это когда много работы и много любви, и тогда работа толкает к любви, а любовь порождает работу.

Второй сказал: чепуха! Счастье - это когда нет ни занятий, ни домашних заданий, ни работы, ни отпусков, ни каникул, А есть только весна, лето, зима, осень, и можно писать их красками и кистями, и резцом, и пером круглосуточно и без отдыха.

Третий сказал: счастье - это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществятся.

Четвёртый сказал: счастье - это когда помогаешь, стоишь насмерть за правое дело, защищаешь и делаешь подарки.

И только пятый молчал. Ибо он боялся признаться, что его счастье - это сожрать всё то, что придумают и добудут остальные четверо.

Люди, запомните! Если что-нибудь не ладится в вашей жизни, это значит, что рядом с вами или в вас самих завёлся пятый. Михаил Анчаров.


Жить без любви можно только в двух случаях. Во-первых, если не отдаёшь себе в этом отчета. Живёшь и живёшь. Так делает большинство, потому что любовь - редкость. Как талант. Как сокровище. Как красота. Во-вторых, если надо жить во имя больного или беспомощного. Потому что есть вещи выше любви. Например, порядочность. Галина Щербакова. 'Дверь в чужую жизнь'.


***


Владимир Леви. 'Искусство быть другим':

Когда женщина под властью мужчины - она борется за свою свободу. Когда господствует, ей хочется подчиняться - ни с какой данностью она не смиряется, её влечёт только несуществующее. Наверное, её единственное постоянное желание - быть всегда необходимой мужчинам, но всегда по-иному, всегда в разных ролях.


Речь женщины - не слова, но поступки.


Женщины! Учитесь властвовать собой, чтобы владеть мужчинами в то самое время, когда они чувствуют себя вашими властелинами.


Критика подобно почтовому голубю: она всегда возвращается обратно.


Говорящий правду берёт на себя страшную, тройную ответственность: и за саму правду, и за себя, и за того, кому он её сообщает.


Взрослые, как дети, заигрываются в свои игры. В отличие от детей ни окриками, ни уговорами остановить их невозможно. Желающему изменить ход событий приходится вступать в игру самому.


Ты хочешь жить не только в себе, но и в Другом. И это главное. Потому что ты умрёшь, а Другой останется. Самая простая, для всех общая потребность что-то значит для тех, кто для тебя что-то значит.


У всех одна песня: нельзя жить с такими (ногами, носом, талией, волосами...). И всем говорю (разными словами) одно: " Да ведь вы не своими глазами смОтрите! - А чьими же? - Глазами того, кому вы не нравитесь. - А чьими же мне смотреть? - Глазами того, кому нравитесь. - А Разве такой (такая) есть? - Конечно. - Но где же? - Внутри вас. - Но зачем же мне внутри? Мне нужно снаружи. - А вы его (ее) выпустите. - То есть как? - Поверьте, что он (она) существует. И она (он) придёт. - Но как же поверить? - Как верите в Новый год, в свой день рождения...


***


В человеке заложена способность к мифотворчеству. Поэтому люди, алчно впитывая в себя ошеломляющие или таинственные рассказы о жизни тех, что выделились из среды себе подобных, творят легенду и сами же проникаются фанатической верой в неё. Это бунт романтики против заурядности жизни. Сомерсет Моэм. 'Луна и грош'.


***


Андрей Тарковский:

Смысл всякой экранизации, думаю, не в том, чтобы проиллюстрировать то или иное произведение, а в том, чтобы создать по поводу его, на его основе совершенно новое кинопроизведение. Кино - искусство оригинальное, и нет оснований буквально повторять в нём то, что уже было сказано в литературе.


Слишком часто зритель начинает мучительно думать и гадать, что означает та или иная возникающая на экране деталь. В результате пропускает весь фильм "между пальцев". Если автору нужно, чтобы вы совершенно точно знали, что означает это, а что означает другое, вы это будете знать, поверьте. Это входит в нашу профессиональную обязанность перед зрителями.


Если в кадре существует собака, она непременно должна обозначать нечто иное нежели собаку? Кто вас научил воспринимать действительность таким сложным образом?


Человеку необходимо пережить свой собственный опыт, а художнику в особенности: опыт, выработанный кем-то другим, опыт, внушённый извне, никогда не приводил к высоким художественным достижениям. Художнику, чтобы он был искренним, необходимо вновь и вновь "изобретать велосипед".


***


Люди живут и умирают для того, чтобы научить жить и умирать других. Инна Руденко. 'В шести зеркалах'.


Человек не может быть ни пассивным могильщиком прошлого, ни бездумным акушером будущего. Инна Руденко. 'В шести зеркалах'.


Если тебе плохо, найди человека, которому ещё хуже, и помоги ему. Леонид Жуховицкий.


Жизнь достаточно продолжительна, чтобы успеть исправить старые ошибки, но она недостаточно коротка, чтобы не успеть наделать новых. Леонид Лиходеев.


О чём бы ни молился человек - он молится о чуде. Всякая молитва сводится на следующую: "Великий Боже, сделай, чтобы дважды два не было четыре!" Иван Тургенев.


***


Евгений Евтушенко. 'Ягодные места':

Думал ли Христос, что его идея всемирного братства обернётся инквизицией? Верили ли инквизиторы в Христа? Притворялись, что верили. А вот старушка, подбросившая хвороста в костёр, верила в Христа, но хворост всё-таки подбросила. Святая простота.


Любовь - это удивление, и как только она переходит в привычку, ей конец.


Единственный банк, в который можно вкладывать все сбережения, - воспоминания. Этот банк никогда не прогорит.


А как не бить в морду, если она - морда?


Пушкин носил железную трость, чтобы рука, прицеливаясь, не дрогнула, ванны со льдом принимал, а вот сердце у него умело болеть.


Вот так бы и жили люди на свете белом, как умеют они вместе песни петь, всё бы хорошо тогда было.


Люди почему-то стесняются свою доброту обнаруживать, доброта - это стыдная человеческая слабость. Сильными хотят выглядеть люди, не сомневающимися, не роняющими себя до жалости, а ведь, может, сомнение в себе, жалость к другим и есть человеческая главная сила.


Почему так короток собачий век? Наверно, потому что собака устроена тоньше человека и умирает так рано не то чтобы от чрезмерных чувств, но от чрезмерных предчувствий. Каждый раз, когда хозяин уходит из дому даже ненадолго, собаке кажется, что он покидает её навсегда.


Можно писать плохие стихи и быть хорошим человеком. Но писать хорошие стихи и быть плохим человеком нельзя.


Со спекулянтами не судами надо воевать, а избытком.


Да только хороши учителя - они часто скучными бывают, оскоминными. А иногда, если хорошего, не скучного учителя встретишь, из него Бога начинаешь делать. Но увидишь какой-нибудь его малый порок, с его высокими словами не сочетающийся, и рассыпатся твой Бог, как ствол трухлявый. Страх высоких слов появляется - все они обманными кажутся. Занудство лицемерное, под которым грешки собственные кроются. А плохи учителя - они всегда интересными кажутся, необычными, свободными от занудства. Вот и начинаешь им подражать.


Говорят, о мёртвых нельзя говорить плохо. Но правду надо говорить всегда. Со лжи о мёртвых начинается ложь о живых.


Чтобы полюбить ближнего, надо сначала научиться любить себя самого. А полюбить себя по-настоящему - это любить не только себя. Тех, кого нет, кто есть, тех, кто будет...


Жизнь, видимо, и есть не что иное, как её осмысленность.


В истории есть события, которые через газеты, радио, телевидение немедленно заявляют сами о себе, что они - история. Но всё, что происходит с каждым, обречённым на незнаменитость человеком, это тоже история. Миллионы телезрителей, наблюдая за взрывами бомб, угонами самолётов, политическими конгрессами, конкурсами красавиц, футбольными матчами, наивно думают, что перед их глазами - главное событие в жизни человечества. Но если какой-нибудь телезритель, почувствовав неожиданную боль в сердце, сползёт с кресла и поймёт, что умирает, то именно это покажется ему главным событием, а вовсе не то, что мелькнёт перед ним на голубом экране.


***


Эрих Мария Ремарк. 'Триумфальная Арка':

Одиночество не хуже и не лучше, чем многое другое. О нём лишь чересчур много говорят. человек одинок всегда и никогда.


- Жила-была волна и любила утёс. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала и плакала, и молила: "Приди ко мне, утёс!" Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, утёс, совсем уже подточенный, качнулся и рухнул в её объятия. И вдруг утёса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утёс затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что её обманули, и вскоре она нашла себе новый утёс.

- Что из того! Утёс должен оставаться утёсом.

- Волны всегда так говорят. Но всё подвижное сильнее неподвижного. Вода сильнее скалы.


Лицо - зеркало, оно отражает то, что ставят перед ним.


Разве не всё на свете - только отсрочка?


Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил.


Кто ничего не ждёт, никогда не будет разочарован.


Нигде ничто не ждёт человека. Всегда надо самому приносить с собой всё.


... Она всецело отдавалась тому, что делала в данную минуту. В этом есть не только своя прелесть, но и какая-то опасность. Она была само упоение, когда пила; сама любовь, когда любила; само отчаяние, когда отчаивалась; и само забвение, когда забывала.


Помогай, пока можешь. Делай всё, что в твоих силах. Но когда уже ничего не можешь сделать - забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идёт о жизни и смерти. Мёртвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе ещё жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай её. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.


Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.


Разве солнце спрашивает, какая вчера была погода? Идёт ли война в Китае или Испании? Сколько тысяч людей родилось или умерло в эту минуту? Солнце восходит - и всё тут.


Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?


Но кем бы ты ни был - поэтом, полубогом или идиотом, всё равно - каждые несколько часов ты должен спускаться с неба на землю, чтобы помочиться.


***


Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся... Федор Достоевский. 'Преступление и наказание'.


По афоризмам понятно, что меня тогда, в 15, 16 и чуть дальше лет, волновало (1980-1982 гг.), с чьим мнением я была согласна, какими представлениями о жизни руководствовалась. Перечитывая сейчас, я улыбаюсь и своей наивности, и темам, которые оказались проверены на себе и не совпали с отроческими иллюзиями. Так что теперь я не все цитаты стала бы выписывать. Но, может, их для того и коллекционируешь, чтобы выработать свою позицию, заработать право на собственное мнение, дополнить багаж чужой мудрости своими вкладами.