Перова Евгения Aka Дженни : другие произведения.

Мы жили по соседству...

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками
Оценка: 9.47*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мы жили по соседству, Встречались просто так. Любовь прокралась в сердце, Я сам не знаю, как...

  МЫ ЖИЛИ ПО СОСЕДСТВУ...
  
  Семейная хроника
  
  Мы жили по соседству,
  Встречались просто так...
  Евгений Долматовский
  
  
  1. Детство. Протасовы и Шитиковы
  
  Вера Тарасова и Инна Протасова были подружками и сидели за одной партой. И хотя они совершенно друг на друга не походили, учителя и ученики упорно их путали, то и дело называя Инну - Тарасовой, а Веру - Протасовой. Девочки различались как позитив и негатив: тоненькая, высокая сероглазая Инна свои прямые темно-русые волосы заплетала в длинную косу, а кареглазая смуглянка Вера с трудом справлялась с непослушными рыжеватыми кудряшками и переживала из-за маленького роста и полноты. Единственный из одноклассников, кто никогда не путал девочек, был Гена Канищев. Да и как он мог перепутать, если был влюблен в Инну Протасову "с младых ногтей" - как выражалась его бабушка.
  На самом деле Гена и Инна познакомились только в школе, а до этого его подругой была Вера: они родились в одном роддоме с разницей в три дня и выросли в одном бараке. Их родители работали на Холодильном комбинате, поэтому два деревянных барака, где жили комбинатские, имели общее название "Холодильник". У Гены еще были сестра и брат, оба старшие, а у Веры - младшая сестра. Семья же Протасовых обитала на соседней улице, занимая половину большого деревянного дома. Всего их было пять человек: мама, папа, бабушка, дедушка и Инна. Мама Инны, Евгения Александровна, работала участковым терапевтом в местной больнице, а папа, Владимир Алексеевич, преподавал математику в вечерней школе. Летом Протасовы сдавали часть дома с терраской, поэтому компания, резвившаяся у них на участке, иной раз бывала довольно многочисленной, включая, кроме троицы друзей, еще детей-дачников, своих и соседских.
  Когда троица перешла в восьмой класс, их семьям пришлось переехать, потому что на месте "Холодильника" и окрестных улиц предполагалось провести автомагистраль. Жители бараков были счастливы перебраться в "хрущовки": к тесноте им было не привыкать, зато какие удобства - туалет, горячая вода из крана! Заселяли народ плотно: и Тарасовы, и Протасовы получили по двухкомнатной квартире, хотя в каждой семье было по пять человек. Канищевым повезло - их было шестеро, так что им дали трехкомнатную, как раз напротив того дома, где на одной площадке второго этажа оказались Тарасовы и Протасовы. Из своих окон Гена мог видеть окна Инны, и они даже часто перекликались с балконов.
  Семья Инны тяжело перенесла вынужденный переезд: бабушка с дедом сокрушались о потере сада и огорода, не зная, чем себя занять, а отец задыхался в бетонных стенах - он был слаб здоровьем. Первым сдал дед: когда Инна заканчивала девятый класс, он скончался от инфаркта. Инне тоже было непривычно и неуютно на новом месте: в старом доме у нее была своя комната, а уроки она делала не на подоконнике, а за старинным письменным столом со множеством ящичков, который не смог вместиться в новую квартиру. Большую комнату разгородили шкафом - за ним стояла кровать Инны. После смерти деда Инна переселилась в комнату бабушки, но бабушка страшно храпела, и Инна не сразу научилась засыпать под ее заливистые рулады. Родителям, конечно, стало посвободнее.
  Если бы не Генка, было бы совсем невыносимо: они с Верой практически переселились к Канищевым: сестра Гены почти сразу вышла замуж и переехала к мужу, а потом ушел в армию брат, да так и остался на Дальнем Востоке, женившись на местной девушке. Так что у Гены образовалась своя отдельная комната, и он был счастлив, что Инна проводит у него все вечера. Правда, к Инне прилагалась неизменная Вера, но что тут поделаешь. К тому же Гена с детства привык опекать простодушную Веру, вечно влипавшую во всякие неприятности. Вера же искренне полагала, что они с Генкой - "тили-тили-тесто, жених и невеста!" Так их дразнили в раннем детстве. И так же искренне не замечала, что Генка по уши влюблен в Инну. Но Инна замечала все, поэтому старалась обходиться с друзьями очень осторожно, стараясь щадить их чувства. Ей даже удавалось сочувственно кивать, пряча легкую улыбку, когда Верочка с энтузиазмом планировала их будущую с Генкой семейную жизнь.
  Инна собиралась поступать в педагогический институт, хотя мама мечтала, что дочь пойдет по ее стопам - в медицину. Троечница Верочка на институт не замахивалась и устроилась все на тот же Холодильный комбинат. А Генке осенью предстояло идти в армию, поэтому все лето он проболтался без толку: гонял на велосипеде, купался, ловил рыбу с приятелями и был совершенно счастлив, что в это время у него дома сидела с книжками Инна, которая готовилась к вступительным экзаменам, и вечером они иной раз вместе ужинали. В один прекрасный вечер Генка осмелился и спросил:
  - Ты будешь меня ждать? Из армии?
  - Конечно, - ответила, не задумавшись, Инна. - Мы все тебя будем ждать с нетерпением!
  - На всех мне наплевать. Ты меня будешь ждать?
  Тут до Инниной затуманенной учебниками головы наконец дошло, о чем Генка ведет речь. Она встала и принялась быстро собирать свои тетради и книжки, лихорадочно думая, как бы так высказаться, чтобы не обидеть Гену - нужные слова не находились. Но тут Генка обнял ее за плечи и развернул к себе. Заглянул в глаза и попытался поцеловать, но Инна успела отвернуть голову:
  - Не надо! - твердо произнесла она.
  - Так, значит...
  Генка отошел к окну и отвернулся. Инна вздохнула:
  - Ген, я ведь никогда не давала тебе повода думать, что я... что ты... что у нас может что-то получиться! Ты для меня - самый лучший друг, почти брат! Вот Вера...
  - Причем тут Вера?
  - Она тебя любит.
  - Но я-то тебя люблю! - закричал Генка.
  - И что нам делать? - тихо спросила Инна. - Ты сам подумай: если ты не можешь заставить себя полюбить Веру, как же я могу тебя полюбить? Любовь либо есть, либо нет.
  Генка молчал. Молчала и Инна, грустно глядя на его опущенные плечи.
  - Ладно, проехали, - мрачно произнес Гена. - Извини, если обидел.
  - Ты меня не обидел, что ты! Я пойду?
  Генка кивнул. Уже в дверях Инна обернулась и тихо сказала:
  - Прости меня.
   Инна поступила на вечернее отделение, а работу ей нашла мамина сестра, тетя Люся - в библиотеке НИИ питания, в котором она сама работала. После долгого семейного обсуждения было решено, что на время учебы Инна переедет к тете Люсе, которая это и предложила. Они с дядей Лёвой жили на Смоленском бульваре - практически центр. Квартира большая, трехкомнатная, а их сын Виктор к тому времени уже учился в военном училище, решив посвятить свою жизнь армии, к великой печали родителей, прочивших ему более блестящее будущее. Инне не очень хотелось переезжать, но она понимала, что это очень практичное решение: дома тесно, толком не позанимаешься, а возвращаться домой на ночной электричке после второй пары ей и самой было страшновато. Так что переселение состоялось.
  Людмила и Евгения, сестры-погодки, были очень похожи - и одновременно не похожи настолько, что можно было и засомневаться в их родстве. Обе темно-русые, сероглазые, со схожими чертами лица, они разительно отличались темпераментом и манерой поведения. Сдержанная и молчаливая Евгения была гораздо красивее резвушки и кокетки Люси, которую вполне можно было принять за младшую из сестер, хотя она как раз и была старшей. Когда-то давно грузин-поклонник дал ей прозвище "Люся Персик Жемчужные Зубки" (он произносил "пэрсик" и "жэмчуг"), и лестное прозвище прижилось. А вот Евгению все всегда называли полным именем: Инна ни разу не слышала, чтобы кто-то назвал маму Женей, кроме тёти Люси.
  Муж "Пэрсика", Лев Шитиков, был актером в одном из ведущих московских театров - звезд с неба не хватал, но пользовался популярностью, особенно у дам, поскольку был красив благородной породистой красотой, позволявшей ему блистать в ролях Паратова в "Бесприданнице" и лорда Генри в "Портете Дориана Грея". Он был добродушно снисходителен ко всем окружающим, искренне полагая себя выше прочих людишек, за которыми наблюдал с ироническим любопытством, а также замечательным рассказчиком, записным остроумцем и бонвиваном, любил делать комплименты дамам, мог легонько приобнять или погладить по спинке какую-нибудь юную красотку, а то и невзначай положить руку ей на коленку - конечно же, по-отечески, предполагая, что осчастливил этим жестом избранную особу.
  Между двумя сестрами и, соответственно, двумя семьями существовало негласное соперничество: старшая стремилась во всем превзойти младшую, и ей это всегда удавалось. Только однажды Евгения обошла Люсю, когда первой вышла замуж. Дело было в Свердловске, куда девочки приехали с матерью, эвакуированной вместе с заводом. Их отец погиб на фронте еще в 1942 году, а мама умерла от воспаления легких в 1946-м. Люся пристроилась костюмершей в эвакуированный из Москвы театр, где и познакомилась с Лёвой: отец-режиссер выбил сыну - начинающему актеру - бронь от армии, и тот приехал в Свердловск вместе с отцом. Лёва был на семь лет старше двадцатилетней Люси - хорошая разница в возрасте. Но Люся не собиралась так рано выходить замуж, пока явившаяся из госпиталя сестра не огорошила ее новостью о своем замужестве.
  Люся была в шоке. Она никак не ожидала такого от тихони сестры, у которой и поклонников-то никаких не было! Мужем Евгении стал один из лежавших в госпитале тяжело раненых бойцов - Владимир Протасов. Сначала Евгения ухаживала за ним как медсестра, а потом - как невеста. Поженились они весной 1947 года, а уже осенью состоялась свадьба Люси и Лёвы - не могла же она отстать от сестры! Во всех отношениях ее избранник был лучше Владимира: моложе (Владимиру уже исполнилось тридцать пять), перспективней, да еще и москвич. Красивый, здоровый, не то, что Владимир. Пусть у того вся грудь в орденах и медалях, зато и ранений не меньше. А Лёва не воевал, ну и что?
  Он внес свой клад в тылу, служа в театре! Через год у Люси с Лёвой родился сын, и они вернулись в Москву, а Евгения с мужем в тот же год уехали в небольшой подмосковный городок, где жили родители Владимира. Люся торжествовала: первая родила! А ее сестра никак не могла забеременеть - дочка появилась на свет только в 1953 году. Назвали ее Инессой.
  О том, что она именно Инесса, девочка узнала, когда пошла в первый класс - дома ее звали Инночкой. Полное имя Инне понравилось - ни у кого такого не было! Но потом, повзрослев, она поняла, что в этой редкости нет ничего хорошего, уж очень все удивляются, и приходится объяснять, что имя дал ей отец - в честь медсестры, которая спасла ему жизнь на фронте.
  Несмотря на некоторые внутренние сложности, обе семьи поддерживали родственные отношения: пока Протасовы не переехали в "хрущобу", Шитиковы бывали у них в гостях очень часто, летом почти каждые выходные, а сына и вовсе оставляли чуть не на месяц. Зимой Инна с мамой часто ездили к Шитиковым, чтобы помыться в ванной. Конечно, можно было и в баню сходить, но просушить длинные Иннины волосы там трудновато, а ехать домой на автобусе с мокрой головой в мороз и вовсе не дело. После того, как Протасовы переехали в квартиру со всеми удобствами, они стали реже встречаться с родными, собираясь в основном по большим семейным праздникам: у Протасовых тесно, а Шитиковы не особенно часто и приглашали.
  Двоюродного брата Инна обожала. Виктору, конечно, было не очень интересно возиться с девчонкой: пять лет разницы в детстве - это много. Но он старался опекать ее и защищать, хотя любил заморочить голову: то расскажет историю про черную-черную руку, а то поведет подкарауливать маленьких человечков, которые якобы живут на чердаке: "Смотри - вон бежит! Эх ты, прозевала". А Инна всему верила. Виктор был очень серьезный и красивый мальчик. Он любил проводить время с Инниным папой, который был человеком сдержанным и замкнутым, но Витя как-то умел его разговорить, что не удавалось Инне, и она, открыв рот, слушала папины рассказы "о прежней жизни". Только про войну Владимир Алексеевич не любил рассказывать, хотя Витю это интересовало больше всего.
  Семья Инны вообще отличалась молчаливостью - слова лишнего не скажут, не улыбнутся. Пока жили в большом деревянном доме, это было не так заметно, а когда стеснились в малогабаритной квартире, стало очевидно. Общая сдержанность усугублялась слабым здоровьем отца - его часто мучили головные боли, и тогда домочадцы передвигались на цыпочках и почти не дышали. Бабушка в редкие минуты откровенности рассказывала, что в юности была резвушкой и хохотушкой, чему Инна никак не могла поверить. Но долгая жизнь рядом с молчуном дедом и ее приучила не болтать лишнего. Только с мамой могла Инна поговорить по душам, но это случалось так редко - мама много работала, уставала, да и все ее внимание было вечно обращено на отца, так что Инна иной раз чувствовала себя лишней, поэтому старалась занимать как можно меньше места и никому не мешать.
  Пожалуй, только с Виктором она могла быть откровенна - он всегда выслушивал ее недоумения и жалобы, утешал и по мере сил старался помочь. Его родители Инне, в общем, нравились, хотя и были не очень понятны: Шитиковы являлись полной противоположностью Протасовым - шумные, веселые, говорливые. Правда, чуткой Инне все-таки чудилось что-то слегка наигранное в ласковости тети Люси, которая любила ее потискать и поцеловать, приставала с глупыми вопросами и называла цыпленочком. Дядя Лёва нравился Инне больше: он не мельтешил, как тетя Люся, не приставал с глупостями, хотя тоже любил обнять и поцеловать при встрече и прощании, что Инна терпела с трудом: у них в семье такие нежности были не приняты. Именно поэтому Инне было страшновато переселяться к Шитиковым - достанут же своим сюсюканьем!
  
  2. Новая жизнь. Бес попутал
  
  Все оказалось не так страшно. Появилась отдельная комната, в которой раньше обитал Виктор и которую Инне надо было приспособить к своему вкусу; добавились новые наряды, купленные на первые заработанные деньги - у тети Люси были связи, и она с удовольствием помогала племяннице приобрести столичный лоск; образовались новые знакомства - все новое! Сама того не замечая, под влиянием Шитиковых Инна постепенно раскрепощалась, становилась более живой и кокетливой, и родители с бабушкой начинали казаться ей какими-то скучными и унылыми. Инна работала и училась, возвращаясь на Смоленский бульвар поздно ночью, а в единственный выходной - воскресенье - уезжала домой, сначала каждую неделю, потом через раз, а потом и вовсе раз в месяц: дома ей как-то нечего было делать, да и на дорогу уходило много времени, которое она с большей пользой потратила бы в библиотеке.
  Родители не настаивали на ее частых приездах - Инна с легкой обидой почувствовала, что одним им лучше. Ну и ладно. И она с легким сердцем отдалась московской жизни: конечно, и лекции прогуливались ради кино и театра, тем более что дядя Лёва исправно снабжал Инну и ее друзей контрамарками, и походы в библиотеку заменялись прогулками по Москве или участием в вечеринках, которые устраивали друзья. А еще - светские приемы Шитиковых, собиравшие под своим кровом интересную околотеатральную публику.
  Так прошло почти два года. А потом случилось столько разных событий сразу, что жизнь Инны словно вывернулась наизнанку, продемонстрировав все свои швы и узлы. Парней в педагогическом институте было мало, и они шли нарасхват, но особенно популярен был Вадик Ляпин, племянник проректора. Еще бы, такой перспективный жених, да и красавец к тому же. Инна держалась в стороне и от Вадика, и от всех этих девичьих забот: она училась и работала, какая еще любовь, когда? Да и рано ей думать о любви. Но, конечно, думалось. И если раньше эти думы имели характер романтически-возвышенный, то теперь они неожиданно для Инны приобрели более приземленный оттенок.
  В семье Протасовых подобные темы не приветствовались: сплетничать никто не любил, говорить о сексе считалось постыдным, да и слово это вообще не звучало. Ровесники явно были более продвинутыми и в теории, и в практике, но расспрашивать друзей было немыслимо. Когда Инна училась в девятом классе, одна девочка из десятого родила, и это был такой позор и стыд, что трясло всю школу. А Инна даже не знала, откуда дети берутся! Когда пришло время, мама просто подсунула Инне научно-популярную брошюру о половом созревании, но никаких подробностей о сущности самого акта любви Инна там не вычитала.
  И вот чистая, наивная и немного инфантильная девушка попала в круг московской богемы. Сначала она не понимала половины анекдотов, которые рассказывались во время застолий, и раскрыв глаза, смотрела на кокетничающих дам и флиртующих мужчин, причем тетя Люся и дядя Лёва были в первых рядах. Потом выяснилось, что одна дама, которую Инна принимала за жену приятеля дяди Лёвы, оказалась любовницей, и она совсем не стеснялась приходить в гости к Шитиковым со своим возлюбленным, в то время как законная жена ни о чем не подозревая, занималась детьми. "Значит, так можно?" - изумлялась Инна.
  Потом ей на глаза попалась книга, которая лежала в гостиной на комоде - Инна открыла и обомлела. Хорошо еще, текст был на французском языке, потому что это оказалась Эротическая энциклопедия, изданная в конце XIX века в Париже. С картинками. Но с какими! За рассматриванием этих картинок ее и застала тетя Люся - Инна залилась краской, но Людмила Александровна только посмеялась: "Да смотри, сколько хочешь! Ничего тут такого нет". Но Инна отложила книгу.
  В другой раз она увидела в коридоре на столике у зеркала пару журналов с красивыми девушками на обложках, и взяла полистать, обнаружив внутри такие откровенные фотографии, что просто ахнула. Но оторваться не смогла, посмотрела всё. Она вернула журналы на место и впервые всерьез задумалась о физической стороне любви: некоторые ее сокурсницы уже были замужем, у них рождались дети, другие вовсю крутили романы, только Инна держалась особняком, сохраняя неприступность.
  Ее сексуальному просвещению поспособствовала та же тетя Люся, подсунув маленькую книжечку, переведенную с польского: "Вот, почитай, ты уже совсем взрослая, должна это знать. А то мама с тобой на такие темы вряд ли разговаривает, знаю я ее". Инна книжечку прочла и впала в еще более глубокую задумчивость: ее потрясли открывшиеся тайны взаимоотношений между мужчиной и женщиной, и она с трепетом примеряла к себе прочитанное. "Это что, и мне придется ТАКОЕ делать?" - думала она с ужасом. Именно поэтому внезапные и упорные приставания Вадика Ляпина вызывали у нее брезгливость - при виде его самодовольной цветущей физиономии и нагловатой ухмылочки у Инны в голове тут же оживали странички польской книжки.
  В один прекрасный майский день подруга пригласила Инну на дачу - праздновать день рождения. Среди приглашенных оказался и Вадик. Улучив момент, он увлек сопротивляющуюся Инну в куст цветущей сирени, облапил и поцеловал в губы. Инну чуть не стошнило, таким отвратительным показался ей этот первый в ее жизни поцелуй. Она вырвалась, отвесила Вадику пощечину, и тут же уехала с дачи, отговорившись головной болью. Некоторое время она злилась на Вадика, потом началась сессия, и это неприятное происшествие потихоньку стало забываться. Но после последнего экзамена Инну отозвала в сторонку та самая подруга и спросила шепотом, сделав страшные глаза:
  - Ты что, правда, с Вадиком?
  - В каком смысле?
  - Ну, в том самом! У тебя с ним что-то было?
  - Ничего не было...
  - А почему ж он тогда на каждом углу звонит, что ты ему отдалась?
  - Не было этого! Не было! Он пытался, но я ему врезала!
  - Вот урод! Ладно, плюнь. Впереди лето, все забудут. И вообще, кому какое дело, кто с кем что делал. Правильно? Да не переживай ты. Просто забудь.
  Но у Инны это не получалось. Она чувствовала себя опозоренной и грязной. И совершенно не знала, что с этим делать. Первым ее порывом было найти Вадика и еще раз съездить ему по физиономии, но он, как нарочно, ей не попадался, а может, и вправду избегал. Инна пожалела, что нет Виктора - вот он бы так врезал этому придурку, что мало не показалось бы! Но Виктор был далеко.
  Зато дядя Лёва был близко. Конечно, Инна вовсе не собиралась ему о таком рассказывать! Но она так расстроилась, что ни о чем другом не могла просто думать. Вернувшись домой после разговора с подругой, она тут же побежала в душ - стояла страшная жара, необычная для середины июня, и уже потихоньку начинали гореть подмосковные торфяники, постепенно заволакивающие московское небо дымной завесой. Инна поплакала под душем, потом нацепила прямо на мокрое тело домашний халатик и пошла на кухню - несмотря на переживания есть хотелось страшно. На кухне обнаружился дядя Лёва в домашнем шелковом кимоно, которое ему подарил кто-то из друзей, побывавших в Японии. На столе перед ним стояла глубокая тарелка с холодной окрошкой, рядом - нарезанный бородинский хлеб, запотевший графинчик с водочкой и открытая баночка импортной селедки в винном соусе.
  - О, красавица наша пришла! - сказал он, завидев Инну. - Что-то ты сегодня рано. Сдала? А что ж отмечать не стали?
  - Сдала, - ответила Инна. - Не стали отмечать, да. Жарко.
  - И не говори. А ведь только начало лета! Пожалуй, на этот раз поедем с Люсей в Прибалтику.
  Он одним махом опрокинул рюмку с водкой, крякнул и с шумом отхлебнул окрошки.
  - Ох, хороша! Давай, налетай. Все в холодильнике.
  Инна достала нарезанную окрошку, выделила себе порцию, залила ледяным квасом...
  - Сметанки добавь! - предложил дядя Лёва. Инна добавила сметанки.
  - А то, может, водочки со мной выпьешь? Из морозилки! За окончание сессии.
  Инна с сомнением посмотрела на графинчик, но потом решительно кивнула:
  - А давайте! И правда, отметим.
  "Может, забуду про Вадика" - подумала она, пригубив водки.
  - Эээ, ну кто ж так водку пьет! Залпом надо, это ж тебе не коньяк. И селедочкой закуси - хорошая селедка, исландская.
  Инна закусила селедочкой и принялась за окрошку. Но водка не помогла, наоборот - обида стала острей. Она механически ела окрошку, шмыгая носом и не замечая, что слезы капают прямо в тарелку.
  - Это что ж такое? - растерянно сказал дядя Лёва, который панически боялся женских слез. - Разве окрошку не досолили?
  Инна подняла на него полные слез глаза и тут же горько расплакалась.
  - Что случилось-то, девочка? Ну-ка, ну-ка...
  Он вылез из-за стола, подошел к Инне, обнял ее и увлек на диванчик. Инна плакала, а дядя Лёва гладил ее по голове. Сама не зная как, Инна все ему выложила.
  Тут надо сделать небольшое отступление, подробнее рассказав про дядю Лёву. Он, конечно, весьма нравился женщинам и сам был большим любителем женского пола. И не особенно сдерживал свои "порывы", оправдываясь артистическим темпераментом, а Люся закрывала глаза на похождения своего мужа, потому что и сама была не без греха. Лев не отличался большим умом и никогда не просчитывал вперед свои поступки - скользил по жизни, как по волнам, и ему многое сходило с рук благодаря обаянию.
  Племянница ему нравилась - как и любая юная хорошенькая девушка. Ее невинность волновала его, и Лев любил смущать Инну фривольными разговорами, с удовольствием наблюдая ее реакцию. Конечно, и неприличная книга, и запретные журналы были оставлены на виду не без умысла, но вроде как с благими намерениями: пусть книжная девочка узнает, наконец, что есть и другие радости в жизни. Но ни о чем более серьезном он и не помышлял. Поэтому все, что произошло в этот день между ним и Инной он не мог назвать иначе, чем "бес попутал".
  Тот же бес, похоже, попутал и Инну. Она до сих пор ни разу не задумывалась, почему ей так приятны нечаянные прикосновения дяди Лёвы, родственные объятия и поцелуи в щечку - Льву Анатольевичу удалось пробудить ее женское начало. Инне было неловко, но как-то томно и сладко внутри, а фантазия, раззадоренная польской книжонкой, подсовывала ей образ любовника, весьма напоминавшего дядю Лёву, только помоложе.
  И вот теперь они сидели рядышком на диване, Лев обнимал Инну за плечи, утирал слезы и со снисходительным сочувствием слушал ее прерывистый лепет, особенно не вслушиваясь - да какие могут быть проблемы у этой девочки? Все ерунда. Но близость теплого девичьего тела, едва прикрытого тонким хлопком халатика, делала свое дело. Жара и выпитая водка добавили туману ему в голову. Лев как-то вдруг забыл, кто он и кто это юное создание, которое явно нуждается в утешении. И принялся утешать. Так, как умел. Внезапно охрипшим голосом он спросил:
  - Так тебе не понравилось, как он тебя поцеловал?
  - Нет! Гадость какая-то! Но не в этом дело, зачем он...
  - Да просто мальчик тебе попался неопытный, - перебил ее Лев. - Не умеет ничего.
  - А надо уметь? - поразилась Инна.
  - О, это сложная наука. Но я тебя научу.
  Он нежно поцеловал соленые от слез губы Инны. Она изумленно пискнула, но даже не сделала попытки вырваться из крепких объятий Льва. Охватившая ее буря эмоций была так сильна, что Инна бездумно и безвольно последовала за Львом туда, куда он ее вел, и только внезапная острая боль отрезвила ее. Инна вскрикнула и рванулась, но было поздно.
  И в тот же самый момент раздался звонок в дверь. Потом дверь открылась и веселый голос тети Люси громко произнес: "Я дома!" Она всегда так поступала, чтобы не застать мужа врасплох. Лев вскочил, запахнул кимоно и страшным шепотом бросил Инне: "Быстро в ванную!" Инна сама не помнила, как оказалась в ванной. Стоя под горячим душем, она тряслась, как от холода. Ни одной связной мысли не было в ее бедной голове, кроме одной: "Надо немедленно ехать домой".
  Она пробралась в свою комнату, нацепила первое попавшееся платье, лихорадочно покидала в сумку какие-то вещи... Но надо же попрощаться с тетей Люсей, а то это будет выглядеть странно! Собрав волю в кулак, Инна вышла на кухню, где весело разговаривали Лев и Людмила - точно такие, как всегда. Людмила не удивилась сообщению Инны - была пятница, а в эти выходные Инна и так собиралась домой.
  - Да ты бы поехала завтра с утра, пока прохладненько, - сказала она. - А то, что ж в самую жару!
  - Ничего, нормально доеду. До свиданья.
  И Инна быстро вышла. Ее потрясло, что тетя Люся ничего не заметила - ей-то казалось, что произошедшее, как клеймо, выжжено у нее на лбу. И еще больше потрясло поведение дяди Лёвы, который вел себя, словно ничего и не было, даже улыбнулся ей на прощание. Но в глаза не смотрел. Уходя, Инна успела услышать, как тетя Люся спрашивает:
  - Что это с Инночкой? Какая-то она странная.
  - А, ничего страшного, - спокойно ответил Лев. - Какие-то неприятности с мальчиком.
  
  3. Беда не приходит одна. Тайны прошлого
  
  Инна доехала до дому на автопилоте, всю дорогу размышляя, говорить маме или нет. Но дома ее встретила такая беда, что все случившееся надолго вылетело у Инны из головы. Глядя на чудовищно изменившегося отца, Инна с ужасом пыталась вспомнить, когда же была дома последний раз? Получалось, что месяца три назад, но тогда она не заметила никаких особенных изменений: папа всегда выглядел болезненным. Но сейчас... Выйдя на кухню, где бабушка хлопотала по хозяйству, а мама с отрешенным видом смотрела в окно, Инна спросила:
  - Все плохо, да?
  Бабушка только махнула рукой, а мама обернула к Инне лицо с потухшими глазами и тихо произнесла:
  - Да, все плохо. Если еще месяц продержится, будет чудо.
  - Но почему вы мне раньше не сообщили? - воскликнула Инна.
  - Папа не велел, сказал - пусть спокойно доучится.
  Инна взяла отпуск и стала помогать маме с бабушкой. Вольная студенческая жизнь закончилась, начались суровые будни. Единственной отдушиной была возможность иногда поболтать с подружкой Верой, но уж очень далеко развела их жизнь: разные круги общения, разные интересы, только школьное прошлое и объединяло. А рассказать Вере о том, что с Инной произошло, было и вовсе немыслимо. Вера все так же писала письма Генке, передавала приветы от Инны и нисколько не сомневалась, что они поженятся, как только Генка демобилизуется.
  Так прошло недели три. Однажды, придя из магазина, Инна застала в доме гостей: высокая красивая женщина и девушка - лет на десять постарше Инны, которая почему-то показалось Инне знакомой. У бабушки и мамы были мрачные лица, а вся атмосфера на кухне, где гостей поили чаем, дышала тревогой и напряжением.
  - Инночка, познакомься, - сказала мама дрожащим голосом. - Это первая жена твоего отца и его дочь. Твоя сестра. Единокровная.
  - Меня зовут Тамара, - представилась девушка. Теперь Инне было понятно, почему та показалась ей знакомой: да просто они похожи: темно-русые волосы, серые глаза, овал лица, манера наклонять голову - Инна словно видела в зеркале себя, повзрослевшую. В первую минуту Инна обрадовалась: надо же, сестра! А потом удивилась, почему в семье никогда об этом не говорили. Мать Тамары молчала, внимательно глядя на Инну яркими карими глазами. Потом произнесла:
  - Хорошо, что вы пришли. Я как раз собиралась рассказать нашу историю.
  - Простите, я не расслышала, как вас зовут, - смущенно призналась Инна.
  Женщина кивнула:
  - Я Инесса Вячеславовна.
  - Надо же, какое совпаде... - начала было Инна, но тут до нее дошло: никакое это не совпадение! Это папа сознательно назвал свою дочь именем первой жены! Значит, он врал, и никакой медсестры, спасшей ему жизнь и вовсе не было? И что же это значит? Инна покосилась на маму - Евгения Александровна пыталась скрыть, как расстроена, но получалось плохо. У Инны сжалось сердце. Она замолчала и прислонилась к стене - еще один стул не уместился бы на маленькой кухне.
  - Мы поженились в 41-м году, в мае. Говорят, кто в мае женится, всю жизнь маяться будет. Вот и у нас жизни никакой не получилось. Володя очень меня любил! На руках носил, пылинки сдувал...
  Инна снова посмотрела на маму.
  - А я... Признаю, характер у меня не сахар. Избалованная была, капризная. Потом-то жизнь пообломала. Когда началась война, Володя решил на фронт идти, хотя ему от завода бронь дали. Сколько я слез пролила! Чуть не на коленях его умоляла. Уперся и ни в какую. Тогда я...
  Она замолчала и принялась рыться в сумочке в поисках носового платка. Нашла, утерла слезы, высморкалась и заговорила снова:
  - Кто бы знал, как я себя потом кляла! Но было поздно. Слова эти проклятые как-то сами сорвались с языка. Ох, какой же дурой я была! А все почему? Сосед наш в Испании воевал, вернулся весь обожженный и покалеченный, полный инвалид. Вот и я: как представлю Володю в таком виде, просто сердце останавливается. И не сдержалась...
  Она опять надолго замолчала. Наконец, бабушка не выдержала и прямо спросила:
  - Что ж ты ему такое страшное сказала-то?
  
  - Я себя не оправдываю! - зачастила Иннеса Вячеславовна. - Но я ж совсем молодая была, глупая, мне только 18 исполнилось, как мы поженились, ничего не знала, не понимала...
  - Мама, хватит. Скажи уже, - сурово обратилась к ней Тамара.
  - Ну... Я сказала... Если покалечишься, не возвращайся.
  Бабушка ахнула:
  - Да как у тебя язык повернулся!
  Инесса Вячеславовна заплакала:
  - Ну что теперь говорить... Назад-то ничего не вернешь...
  - И что дальше было? - ледяным тоном спросила Евгения Александровна.
  - Да ничего уже не было. Он посмотрел на меня и ушел. Ни одного письма не прислал, я даже не знала где он воевал, и не могла сообщить, что у нас дочка родилась. А потом похоронка пришла. Не знаю, то ли перепутали, то ли он сам как-то это устроил. Я замуж вышла за хорошего человека, он Тамарочку растил, как родную.
  - А как же вы нас нашли? - не выдержала Инна.
  - Володя письмо прислал. На наш старый адрес. Новые жильцы передали. Написал, что хочет со мной проститься перед... Перед смертью! - она всхлипнула. - Адрес написал и телефон. Ну вот мы и приехали.
  Помолчав, она добавила:
  - Простите нас.
  - Нам вас прощать не за что, - все тем же ледяным тоном сказала Евгения Александровна. - Нас вы ничем не обидели. Надеюсь, Володя вас простит, раз уж позвал. Пойду посмотрю, не проснулся ли он.
  Вернувшись, Евгения Александровна кивком показала, что можно идти. Инесса Вячеславовна встала, пошатнулась, но Тамара подхватила ее под руку - довела мать до двери, но сама не вошла. Инесса Вячеславовна сделала шаг, другой, упала на колени и поползла к кровати, где лежал Владимир:
  - Володечка... это я... твоя Инночка... Прости меня!
  Тамара постояла некоторое время молча, потом сорвалась с места и выбежала из квартиры. Евгения Александровна, бабушка и Инна вернулись на кухню.
  Бабушка молча прибирала со стола, мама присела на табуретку и отрешенно уставилась в окно. Инна не знала, что сказать, такая буря эмоций ее охватила. Собственное имя жгло ей сердце и в душе зрела обида: она успела увидеть, какое лицо было у отца, когда он увидел первую жену. "Он до сих пор ее любит, - мрачно думала Инна. - А мы просто так! Заместители!"
  - Мама, и что, вы ничего не знали? - вдруг воскликнула Евгения Александровна, обращаясь к бабушке. - Или знали, но скрывали?
  - Я знала, что Володя в 41-м году женился, - угрюмо сказала бабушка. - Но никогда ее не видела, Инессу-то эту. На свадьбу нас с отцом не позвали, а к нам в гости они не успели доехать, война началась. Володя один приезжал проститься. Она, вишь, из генеральской семьи. Мы-то простота. А потом, когда Володя тебя привез, я спросила, что да как. Он толком не ответил. Ну, видно не дождалась его Инесса, решила я. А оно вон что.
  - Инночка, - вдруг сказала мама. - Ты пойди к ней, к Тамаре! Она во дворе сидит. Не надо ей сейчас одной быть. Приведи, пусть увидится с отцом.
  Тамара сидела во дворе на качелях и вяло раскачивалась, опустив голову. Инна села на соседние качели и тоже немного покачалась. Потом задумчиво сказала:
  - Выходит, ты моя сестра. Так странно.
  - Еще бы не странно, - всхлипнув, откликнулась Тамара. - Я тоже только сегодня обо всем узнала, мать по дороге рассказала. Представляю, какой у вас шок. Вы нас теперь ненавидите, да?
  Инна пожала плечами:
  - Ну, ты так точно ни в чем не виновата. А твоя мама... Она сама, наверно, уже сто раз пожалела о своих словах.
  - Не знаю. Она про отца и не вспоминала никогда. Погиб на фронте и все. Она вообще скрытная. Но я рада, что у меня есть сестра!
  - Я тоже. Тебе сколько, тридцать два?
  - Ну да. А тебе?
  - Мне двадцать. А кем ты работаешь?
  - Я медсестра.
  - А я учусь в педагогическом. А ты замужем?
  - Нет. Был один человек... Но он родителям не нравился, я и отступилась. А теперь думаю, не надо было их слушать. А ты? У тебя есть кто?
  - У меня...
  Инна вдруг вспомнила, что с ней случилось, и заново ужаснулась. Тамара, увидев, как изменилось лицо сестры, взволновалась:
  - Инночка, ты что?
  - Тамар, послушай... Мне надо кому-то рассказать. Посоветоваться. Мы же сестры, правда? Ты меня не выдашь?
  - Ни за что, - твердо сказала Тамара.
  Инна торопливым шепотом рассказала свою историю и с надеждой уставилась на сестру:
  - Что ты думаешь? Я, конечно, сама во всем виновата, но я просто не знаю, как маме сказать, тем более, сейчас!
  - Так, слушай меня. Ты, конечно, немножко наивная, но просто у тебя никакого опыта отношений нет. И ни в чем ты не виновата, даже не смей так думать!
  - Но... я же... Он меня не принуждал, понимаешь? А я не сопротивлялась! Почему я такая дура? Не могу... Как вспомню, меня аж тошнит...
  - Перестань. Конечно, ты не виновата. Он же взрослый, опытный, умелый. Он прекрасно знает, что и как делать, чтобы таких вот дурочек с ума сводить. Это ж все физиология. Нет, но какая ж сволочь! И главное, ничего не боится, мерзавец. Знает, что ты не станешь шум поднимать.
  - Наверно, не стану... Не знаю. Я вот думаю: может, ничего и не рассказывать своим? Папе так точно нельзя. Я-то как-нибудь переживу... А мама расстроится и тетя Люся...
  - А если ты забеременеешь?
  Инна, растерянно моргая, смотрела на Тамару - она об этом даже не подумала!
  - А разве можно? С одного раза?
  - Можно. Когда, говоришь, это было? Три недели назад? И потом ты сразу под душ пошла? Ну, может, и пронесет...
  - А если не пронесет?! Ой...
  - Знаешь, давай будем решать проблемы по мере их поступления, ладно? Сначала надо провериться. Сходи к гинекологу.
  - Ты что, я не могу! Мама же в поликлинике работает, ей сразу донесут!
  - Ладно. Тогда приезжай ко мне в больницу. Я договорюсь, тебя посмотрят. Позвони мне дня через три-четыре.
  - Спасибо, спасибо тебе!
  - Да не за что... сестренка. Так странно это произносить!
  
  4. Дядя Лёва, похороны и внезапная влюбленность
  
  Через три дня Инна медленно брела по Садовому кольцу, приближаясь к дому Шитиковых. Она была в полной растерянности: беременность подтвердилась, и Инна не знала, что делать. Тамара сказала, что в случае чего поможет с абортом, но советовала хорошо подумать и обязательно поговорить с мамой, а к Евгении Александровне было страшно и подступиться: отец был совсем плох. Зачем ее принесло в этот район Москвы, Инна и сама не знала.
  "Наверно, надо сказать... ему, - уныло думала она, не в силах даже мысленно называть своего совратителя дядей Лёвой. - Или не надо? Но он же... отец как-никак..." Ноги тем временем сами привели ее к знакомому подъезду, потом к лифту и к двери квартиры. "Может, его и дома-то нет", - понадеялась Инна, но Лев Анатольевич сам открыл дверь. Все это время он почти не вспоминал о происшествии с племянницей - такая была у него счастливая особенность: не зацикливаться на неприятностях. До сих пор он всегда выходил сухим из воды, обойдется и сейчас. Вряд ли девчонка посмеет кому-нибудь рассказать! Поэтому, увидев "девчонку", он был неприятно удивлен, но не показал виду.
  - О, Инночка! - приветливо сказал он. - Что привело тебя под сень, так сказать...
  Под сень чего, он не знал - все-таки волновался, поэтому нес всякую чушь.
  - Нам надо поговорить, - опустив голову, сказала Инна.
  - Поговорить - милое дело. Проходи, проходи! Сейчас я чайку соображу...
  Они прошли на кухню. Лев занялся чайником, а Инна мрачно на него смотрела, думая: "Почему он мне нравился раньше? Он же насквозь фальшивый! Все время играет. И трус - вон как испугался!"
  - Я беременна! - решительно произнесла она. Лев окаменел у раковины - вода давно перелилась через край чайника, а он не замечал, лихорадочно соображая, что делать и какую линию поведения выбрать. Он завернул кран, включил газ, поставил чайник и, наконец, повернулся к Инне. Она не поверила своим глазам: у него было отчужденное и слегка насмешливое выражение лица:
  - И почему ты решила сообщить эту замечательную новость именно мне? - надменно спросил он.
  - Как - почему? - растерялась Инна. - Вы же...
  - Я, конечно, твой дядя и несу определенную ответственность - так же, как и Люся, потому что все это время ты жила в нашем доме. Но ты вполне взрослая девушка и, мне казалось, осознаешь последствия своих поступков. Если ты вступила с кем-то в интимные отношения, не дожидаясь их официального оформления, то это твоя проблема. И твоего молодого человека. Или ты не знаешь, кто именно тебя осчастливил? Ничуть не удивлюсь. Нынешние нравы...
  - Вы что говорите такое! - не выдержала Инна. - Как вы смеете! Это же вы! Вот тут, на этом месте!
  Она красноречиво указала рукой на диванчик, где совершилось ее падение. Лев невольно взглянул на диван и поморщился:
  - Ах, вот оно что! Ты решила таким образом обелить себя? Оклеветав порядочного человека, к тому же, твоего родственника? Да как у тебя только язык повернулся, дрянь ты эдакая!
  Лев Анатольевич, что называется, разыгрался и совершенно искренне пылал негодованием. Инна молча на него смотрела. Потом встала, подошла ко Льву Анатольевичу и со всего размаху ударила его по щеке:
  - Будь ты проклят, подлец!
  Лев ахнул и схватился за щеку. А Инна повернулась и вышла. Ее всю трясло от гнева. "Значит, так? - думала она. - Значит, ты так?!" Но дойдя до метро "Парк культуры", она остыла. "Никто мне не поверит, - думала она. - Особенно тетя Люся. Я только внесу раздор в семью. Может, и правда, сделать аборт? Тамара обещала помочь..." Она думала всю дорогу, но так ни до чего и не додумалась. А дома ей стало и вовсе ни до чего: Владимир Алексеевич умер.
  Лев Анатольевич на похороны не поехал, отговорившись нездоровьем, так что Людмила Александровна прибыла вместе с сыном, который специально прилетел из части. Увидев Виктора, Инна испытала смешанные чувства: конечно, она была ему рада! И в то же время она настолько внутренне изменилась, что этой новой Инне возмужавший Виктор показался чужим. И разве можно теперь вернуться к тем доверительным отношениям, что были прежде? Виктор, увидев Инну, нежно ей улыбнулся, обнял за плечи и тихо спросил, склонившись с высоты своего роста к самому ее лицу:
  - Как ты, Инночка?
  Инна так же тихо ответила:
  - Ничего, держусь. Отойдем.
  Инна увела Виктора за угол - все толпились у морга, ожидая, когда подойдет время. Выслушав рассказ Инны, Виктор нахмурился:
  - Надо же... Кто бы мог подумать...
  - Ты понимаешь, мне за маму обидно. Она всю себя ему отдала, меня забывала, так его любила. А он! А он всю жизнь эту тетку помнил. Меня ее именем назвал. Попрощаться... с ней... захотел...
  Инна не выдержала и заплакала.
  - Ох, горе, - сказал Виктор, обнимая Инну. - То-то я смотрю, что Евгения Александровна какая-то странная. А оно вон что. Ты держись, подружка. Ты теперь мамина опора.
  - Да уж, опора! - всхлипнула Инна. - Толку от меня...
  - А ты мне все рассказала? Как твои-то дела? Ты так давно мне не писала!
  - Мои дела как сажа бела, - мрачно сказал Инна, но тут же опомнилась. - Да все у меня нормально, не думай.
  - Мама сказала, у тебя какие-то неприятности с мальчиком. Никто тебя не обидел? Никому не надо морду набить? А то могу, пока я тут.
  Инна вспыхнула и с тревогой уставилась на Виктора - да нет, ничего он не знает. Не может знать.
  - Если надо будет, я тебе скажу, - пообещала она.
  Проводить Владимира Алексеевича пришло много народу: друзья, ученики, соседи - его знало полгорода, и все уважали. Инна с тревогой посматривала на мать - та словно окаменела в своем горе. Гроб опустили в могилу, засыпали землей, положили цветы и венки, потом стали потихоньку расходиться: кто к автобусу, чтобы ехать на поминки, а кто пешком возвращался в город. Инна немного задержалась, потому что увидела в толпе Тамару, которая держалась в отдалении, стараясь не попадаться на глаза Евгении Александровне. Они отошли к соседней могиле и сели там на скамеечку.
  - Ну как ты? - спросили обе одновременно и обе заплакали, обнявшись.
  - Я пока не осознала, - призналась Тамара, вытирая слезы. - Так быстро все произошло...
  - Да я тоже плохо понимаю, как теперь жить.
  - Ты сказала своим?
  - Нет, не до того было.
  - Решила что-нибудь?
  - Знаешь, оно как-то само решилось. Вот ты спросила, и я даже не задумалась: конечно, оставлю. Мне только неприятна мысль, что... Вдруг он будет похож на него? Но с другой стороны... Вот Виктор! Он совершенно на Шитиковых не похож.
  - А кто это - Виктор?
  - Сын тети Люси.
  - А, высокий военный?
  - Он очень хороший человек. Всегда был мне настоящим братом. Честный, Искренний.
  В этот момент настоящий брат Виктор как раз вышел из-за оградки:
  - О, вот ты где! Меня за тобой послали, а то ехать пора.
  Инна и Тамара встали.
  - Познакомьтесь, - сказала Инна. - Это Виктор, а это Тамара, моя новая сестра.
  - Очень приятно! - сказал Виктор, протягивая Тамаре руку. - Не в таких бы обстоятельствах нам знакомиться, но ничего не поделаешь.
  - Можем увидеться и при других обстоятельствах, - улыбнулась Тамара.
  Они замерли, глядя друг другу в глаза и не разнимая рук. Инна оторопела: что происходит? А что-то явно происходило, даже ей это было очевидно. Молодые люди словно забыли обо всем: не стало кладбища, шумящих над головой берез, не осталось никого и ничего - только они двое! И Инна - свидетельница чуда.
  - Я позвоню тебе, хорошо? - спросил Виктор.
  - Да. Инна даст телефон.
  И Тамара, улыбнувшись Инне, ушла. Виктор смотрел ей вслед, потом взял Инну под руку:
  - Не говори ничего. Пойдем, а то нас заждались.
  - И телефон Тамары не говорить? - невинным голосом спросила Инна.
  Виктор обернулся к ней:
  - Скажи. Я запомню.
  Инна продиктовала по памяти номера Тамары, домашний и служебный, а потом, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку:
  - Я рада за вас. Думала, так не бывает.
  - Я тоже думал, что не бывает. Но вот... случилось.
  Идя следом за Виктором по узенькой дорожке, Инна думала: "Надо же... Раз - и влюбились! Не видела бы, не поверила. Так может, и мне однажды повезет? И счастье еще будет?"
  Через день Тамара позвонила Инне:
  - Сестренка, я уезжаю с Витей!
  - Вот так сразу? - изумилась Инна.
  - А чего тянуть? Мама, конечно, в шоке, но мне наплевать. Знаешь, такое удивительное чувство: мы с ним как две половинки одного целого. Я словно знала Витю всю жизнь! Он такой надежный, добрый, нежный...
  - Все с тобой понятно. Влюблена по уши. Ладно, совет вам да любовь! Меня только не забывайте.
  - Ты что, никогда! Будем переписываться и созваниваться. Сейчас Витя с тобой поговорит, он рядом...
  - Подожди! Ты ему не сказала про меня?
  - Нет, нет!
  - И не говори, ладно? Давай своего Витю!
  Виктор заметно смущался, разговаривая с Инной. Она же не выдержала и спросила:
  - А как твои родители отреагировали?
  - Я им не сказал. Поженимся, тогда поставлю перед фактом.
  - Как-то ты не похож на почтительного сына, - рассмеялась Инна. Виктор помолчал и очень серьезно ответил:
  - Они не достойны почтения.
  - Почему? - Инна похолодела: а вдруг Виктор все-таки узнал ее тайну?
  - Потому что они... В общем, я довольно давно понял, что это за люди. И никак не могу их уважать. Я очень беспокоился, как ты у них приживешься! Все было нормально?
  - Да...
  Повесив трубку, Инна долго стояла, рассеянно глядя в пространство и думая: "Почему он меня не предупредил заранее? А это помогло бы? Не знаю..."
  
  5. Мамочка! Вадик и Гена
  
  Прошло девять дней после смерти Владимира Алексеевича, потом сорок, а Инна так и не призналась маме, а та ничего вокруг себя не замечала, живя словно в тумане. Смерть горячо любимого мужа надломила ее душу, а мысль о том, что все эти годы ее любовь была безответной, не давала ей покоя.
  - Ох, не нравится мне что-то наша Евгения, - как-то сказала, тяжко вздохнув, бабушка. - Очень уж она сокрушается, нельзя так - живьем себя в гроб загонять. У нее же дочь есть. Вот бы ты, Иннушка, замуж поскорее вышла и маму бы внуками осчастливила! Глядишь, она бы и ожила.
  Бабушка покачала головой и с шумом втянула ароматный чай. Она добавляла туда листочки мяты - для успокоения сердца. Инна нервно сломала зажатую в пальцах сушку и, решившись, выпалила:
  - Внук скоро будет. Или внучка. Не знаю пока.
  - Как? - изумилась бабушка. - Какой такой внук? Это что ж значит, ты...
  - Да, - ответила Инна, опустив голову. - Так получилось.
  Некоторое время бабушка молчала, переваривая новость, а Инна ломала очередную сушку.
  - Хватит сушки крошить! - сказала, наконец, бабушка. - Чего ж теперь переживать, раньше надо было думать.
  - Бабушка...
  - Вот тебе и бабушка! Ладно, не горюй, девка - рожай, вырастим.
  - Бабушка!
  - Чай своя кровь. Кто хоть отец-то? Почему не женится?
  - Отец...
  И Инна выдала бабушке давно придуманную историю про однокурсника, в которого якобы влюбилась, да так, что обо всем забыла, а потом узнала, что он в то же самое время встречался с ее подругой и собирается жениться на ней, потому что она дочь ректора. Инна плохо умела врать, но тут уж постаралась.
  - Ну и холера с ним, с этим козлом. Ничего, справимся и без него.
  - Бабушка, я не знаю, как маме сказать!
  - А так и скажи. Ну, поругает немного, но зато хоть из печали своей вылезет.
  Когда мама вернулась с работы, Инна не решилась ничего рассказать - уж очень усталый вид был у Евгении Александровны. А ночью вдруг проснулась от маминого тихого и жалобного плача. Она вскочила с дивана, кинулась к матери:
  - Мамочка, ну что ты! Не плачь, родная!
  - Я не знаю... Не знаю, как теперь жить, - бормотала Евгения Александровна, словно в бреду. - Зачем мне теперь жить...
  - Мама, а как же я?!
  - Ты уже взрослая, зачем я тебе...
  - Ты мне очень нужна! Особенно сейчас.
  Инна обняла мать и прошептала ей на ухо:
  - Мамочка, я жду ребенка!
  Евгения Александровна долго смотрела на дочь, потом вздохнула:
  - Ну что ж, значит так тому и быть. Жизнь продолжается. Если будет мальчик, давай назовем Володей, как папу, ладно?
  - Хорошо, мамочка. Так и назовем.
  Прошло несколько недель. Инна медленно шла по коридору своего вуза, куда приехала забрать документы - она переводилась на заочное отделение библиотечного института. С работы она давно уволилась, найдя место в библиотеке своего городка - помогли мамины связи. С Шитиковыми она больше не общалась, только вместе с мамой заехала за оставшимися вещами - дяди Лёвы, к счастью, дома не было. У новой Инны начиналась новая жизнь. И тут, как нарочно, ей навстречу попался Вадик Ляпин. Он ухмыльнулся при виде Инны:
  - Привет, Протасова! Как жизнь молодая? Что-то ты растолстела за лето.
  - А я, Вадик, в положении.
  - В каком еще положении?
  - Ребенка жду. Хорошо, что ты мне попался: хочу с тобой посоветоваться насчет имени.
  - Чего это? С какой стати?
  - А разве не ты, Вадик, всем раззвонил, что переспал со мной? Ну вот. Теперь все узнают, что ты - счастливый отец.
  Вадик позеленел и нервно оглянулся по сторонам:
  - Ты это брось, Протасова. Мало ли что я там натрепал. Сама ж знаешь, ничего у нас с тобой не было!
  - Это ты своему дяде объяснять будешь.
  - Ты что?! Ты ему рассказала?
  Инна рассмеялась:
  - Да ладно, выдохни. Шучу я. В следующий раз сто раз подумай, прежде чем на пустом месте хвастаться. Пока!
  И ушла, а Вадик растерянно таращился ей вслед.
  Инна сама удивлялась, но почему-то все время пребывала в хорошем настроении. Возможно, потому, что мама ее совсем не ругала, а обрадовалась прибавлению и тут же принялась вместе с бабушкой готовить приданое младенцу. Беременность Инна переносила легко, про дядю Лёву не вспоминала, Виктор с Тамарой регулярно слали письма и, наконец, вернулся из армии Генка Канищев, по которому, Инна, конечно же, скучала. Но их встреча получилась совсем не такой радостной, как представлял Геннадий.
  Он сначала забежал домой, а потом помчался к Инне. Хотя она не написала ему ни одного письма, он по-прежнему надеялся, что Инна ответит на его чувства. Не зря ж у него над койкой висела ее фотография! Генка не сразу понял, что Инна беременна, а когда осознал...
  - Ты замуж вышла?
  - Нет, не вышла. И не собираюсь.
  - Но... Как же... Ты ведь в положении!
  - Ну и что? Я и одна ребенка выращу. Мама с бабушкой помогут.
  - Он тебя что - бросил? Обидел?
  - Можно и так сказать.
  - Я... я его...
  - Убьешь? Силой заставишь женится? Перестань. Все нормально. Не я первая, не я последняя. Или что, ты теперь меня презираешь?
  Гена молча смотрел на Инну, сжав кулаки. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. На площадке он остановился и закурил. Пускал дым в приоткрытое окно и думал. Неизвестно, до чего бы он додумался, но тут вдруг что-то мелкое, теплое и мягкое повисло на нем, целуя, куда попало и вереща:
  - Геночка! Вернулся! Наконец-то! Как я тебя ждала, как ждала!
  Это была Вера. Отстранив ее, Гена вгляделся в ее счастливое личико с сияющими глазами и нежным румянцем, провел рукой по спутанным кудряшкам и поцеловал в губы.
  - Твои дома? - спросил он хриплым голосом.
  - Нету... Никого нету... Родители на работе, бабушка у сватьи гостит, а Надя замуж вышла - я ж тебе писала? К мужу ушла. Подожди, я беретку уронила...
  Но Генка почти ее не слушал. В голове у него билась одна мысль: "Ах, ты так? А мы тогда тоже!" Кинув в прихожей сумку и куртки, на ходу стянув обувь, они метнулись в комнату Веры - Генка тащил ее за руку. Вера, ошарашенная его напором, не сопротивлялась: цеплялась горячими руками и только раз всхлипнула - в конце. Нет, не так она представляла себе их первую близость...
  - Завтра заявление подадим, - сказал Гена, натягивая брюки. Вечером я приду, обговорим все. Жить будем пока у нас.
  - Хорошо, Геночка, - прошептала потрясенная Вера. - Я согласна...
  
  6. Пятнадцать лет спустя. Майка и Миха. У тебя кто-то есть?
  
  Майка проснулась, посмотрела на часы и ахнула: двадцать минут десятого! Она пропустила первый урок! Майка вскочила и понеслась на кухню, крича:
  - Бабушка! Что ж ты меня не разбудила! Я опоздала в школу!
  Евгения Александровна взглянула на внучку и тихо сказала:
  - Не кричи так. Что за привычка? А в школу ты сегодня не пойдешь.
  - Почему?!
  - Побудешь вместе с Михой. Горе у нас, Маечка. Дядя Гена умер.
  - Как... умер? Дядя Гена? Он же совсем не старый!
  И у Майки, и у Михи родители были самыми молодыми в классе: Инну все принимали за Майкину сестру, а Евгению Владимировну - за маму. Как же мог умереть дядя Гена - такой живой, веселый, такой добрый! Почему?
  - Сейчас мама придет - она у тети Веры, расскажет тебе. А мне надо на работу бежать. Побудешь одна немного, ладно?
  Майя присела у окошка и пригорюнилась. Это была первая в ее пятнадцатилетней жизни смерть близкого человека - прабабушки не стало, когда Майе было шесть лет, и она не запомнила это горестное событие. Но дядя Гена! И он, и тетя Вера, и тем более Миха были ближе любых родственников.
  Сначала Канищевы жили в доме напротив, а потом переехали в квартиру Тарасовых, что рядом на площадке - произошла очередная перетасовка родственников Канищевых-Тарасовых: кто-то умер, кто-то женился, а кто-то, наоборот, развелся и вернулся в отчий дом. Майя и Миха с младенчества играли вместе, вместе и в школу пошли - хотя разница в возрасте у них была почти в полгода. Но маленькая Майя много болела, да и не хотела никуда идти без Михи. Они были смешной парочкой: вечно лохматый кареглазый медвежонок Миха и голенастый цыпленок Майка, подстриженная под мальчика, потому что ее непослушные гладкие волосы не держали никакие резинки и бантики...
  Мама пришла вместе с Михой, который выглядел испуганным. Накормив детей завтраком, Инна сказала:
  - Вы уж тут вдвоем займитесь чем-нибудь полезным, хорошо? А у нас с тетей Верой много дел. Обед в холодильнике.
  - Мам, давай, мы поможем? - сказала Майка, а Миха энергично закивал.
  - Обязательно поможете! Но пока мы не можем сообразить, чем именно. Потом по магазинам побегаете, надо будет стол для поминок собрать.
  Инна обняла Майку и Миху, поцеловала обоих, и ушла.
  - Пойдем, что ли, в комнату? - предложила Майка. - Только там беспорядок. Поможешь прибраться, ладно?
  Она уже поняла, что Миху надо чем-нибудь отвлечь. Спрашивать, что случилось, Майя боялась. Они прибрались в четыре руки, посмотрели телевизор, пообедали... Обычно разговорчивый Миха все молчал, и Майка не выдержала:
  - Мих, может, поговорим? Что случилось-то?
  - Не знаю я, что случилось! - резко ответил Миха. - Ночь была, я спал, потом мамка закричала. Я вскочил, а она мечется, как сумасшедшая: где телефон, где телефон? Где-где! Он всегда на одном месте - в коридоре на полочке. Ну, вызвала скорую, папу забрали, мамка с ним уехала. Ко мне тетя Инна пришла. Потом мамка вернулась... Сказала - умер папа. Даже до больницы не довезли. Тромб какой-то, что ли.
  Майка слушала Миху, страшно переживая, - такая беда, а она-то все проспала! Бедная тетя Вера, бедный Миха... Как дядю Гену жалко... И Майка потихоньку заплакала. Миха закричал и с силой ударил кулаком по дивану:
  - Ерунда! Чушь собачья! Тромбы еще какие-то придумали! Он не мог умереть, не мог!
  За все дни, что прошли до похорон, Миха так и не уронил ни слезинки. Но когда родственники и соседи толпились у морга, Майя, взглянув на Миху, увидела, что он стоит в сторонке совсем один и дрожит. Майка побежала к нему и обняла, загородив собой от любопытных глаз. "Папа... Папа, как же так?" - прошептал Миха и заплакал, уткнувшись Майке в плечо. Она держала его, бормотала какие-то слова утешения и плакала сама. Потом слезы иссякли, но они так и продолжали стоять - обнявшись. Обоим казалось, что они оказались в некоем круге света, в теплом круге любви - всепроникающей и сильной. Сердца их бились в такт, а души словно соприкасались напрямую. Это странное состояние запомнилось им надолго, но потом все-таки забылось. Вернее, каждый хранил эти секунды неимоверной близости на самой дальней полочке своего сознания, зная: так было.
  Инна все это время держалась, но на поминках не выдержала и расплакалась: вместе с Геной ушла и часть ее души, часть ее жизни! После женитьбы на Вере Гена ни разу не заводил с Инной никаких разговоров о любви, но Инна всегда чувствовала идущее от него тепло: верный друг, почти брат, главный помощник и защитник. Сорвался он только раз, незадолго до смерти. Зашел вечером, чтобы поменять прокладку в кухонном кране. Инна была дома одна - Евгения Александровна еще не пришла с работы, а Майя ушла к Михе. Гена возился с краном, Инна сидела у стола, они разговаривали о каких-то хозяйственных мелочах, потом примолкли. И вдруг Гена, не поворачиваясь, спросил:
  - У тебя кто-то есть?
  - В каком смысле? - удивилась Инна.
  - В том самом. Я вас видел.
  - Не знаю, что ты видел, - ледяным тоном произнесла Инна. - Допустим, кто-то есть. Какое отношение это имеет к тебе?
  Гена повернулся к Инне, и ей сразу показалось, что воздух в маленькой кухоньке стал густым и вязким - трудно дышать.
  - Ген, не надо! - успела сказать Инна, прежде чем Генка шагнул к ней, поднял и прижал к холодильнику. Инна не успевала уворачиваться от его цепких рук и жадных губ.
  - Хоть раз! - хриплым шепотом бормотал он в горячке. - Хоть один чертов раз! За всю жизнь! Неужели ты не можешь...
  - Не могу и не хочу! - закричала Инна, с силой его оттолкнув. Но он схватил ее снова. Она перестала сопротивляться, опустила руки и спросила, глядя Генке прямо в глаза:
  - Хочешь меня изнасиловать? И как я к тебе буду относиться после этого?
  Генка отшатнулся и быстро вышел, пересчитав по дороге все углы, так его трясло. Инна подошла к окну, открыла форточку - из подъезда выскочил Гена и быстрым шагом ушел в темноту. А через три недели его не стало, и теперь Инну мучило воспоминание об их последнем с Генкой разговоре.
  
  Почему, почему именно так закончилась их почти тридцатилетняя дружба? Чем она виновата, что никогда его не любила?
  Вернувшись поздно вечером с поминок, Инна чувствовала себя странно легкой и пустой - рассеянно бродила по квартире, что-то отвечала дочери и матери, а сама думала: чем же мне теперь заполнить эту страшную пустоту внутри? Она открыла гардероб, чтобы убрать черное платье, и машинально взглянула в зеркало на дверце. Некоторое время она с недоумением смотрела на свое отражение, не понимая, кто эта женщина - такая красивая и такая несчастная? Она была красива даже в поношенном домашнем халатике и с волосами, кое-как скрученными в пучок: нежное лицо с тонкими чертами и огромными серыми глазами, словно молящими о любви.
  Да, у Инны действительно был "кто-то". Но отношения развивались медленно - да и отношениями-то вряд ли можно было назвать их редкие встречи. Инна давно отметила этого читателя: литературные вкусы у них совпадали, да и внешне он Инне нравился, хотя другие библиотекарши никакой особенной красоты в нем не видели - странный он какой-то! А Эрик был просто застенчивым. Высокий, худощавый, с копной зачесанных назад светлых волос и бледным замкнутым лицом, он напоминал какого-то средневекового персонажа. Внешние уголки глаз у него слегка опускались книзу, что придавало Эрику вид меланхоличный и задумчивый. Но больше всего Инне нравились его изящные руки с необычайно длинными пальцами. Один раз, засмотревшись, как Эрик листает какой-то журнал, Инна поймала себя на остром желании прикоснуться губами к его тонким пальцам и запястьям. Она невольно покраснела, а когда взглянула на Эрика, оказалось, что он смотрит на нее с нежной улыбкой. Никаких слов не нужно было - обоим стало ясно, что между ними происходит.
  - Вы музыкант? - спросила Инна.
  - Да, я играю на фортепьяно. Преподаю в музыкальной школе.
  - Мне хотелось бы увидеть, как вы играете.
  - Это можно устроить.
  В следующий понедельник, свой выходной, Инна пришла в музыкальную школу - Эрик нашел пустой класс, сел к фортепьяно:
  - Что вам сыграть?
  - То, что вам самому нравится. Я не очень разбираюсь в музыке.
  Эрик кивнул:
  - Хорошо. Тогда... Пожалуй, вот это: Шуберт, скерцо Љ1 - Аллегретто.
  Он заиграл, но Инна не столько слушала, сколько смотрела, как порхают по клавишам пальцы Эрика. Он закончил играть, посмотрел на Инну... Встал, подошел к ней... И поцеловал. Ноги у Инны сразу ослабли и подогнулись - если бы Эрик не удержал, она бы упала. Они долго стояли, обнявшись, а потом разошлись по домам. Встречались они только в библиотеке, иногда гуляли, выбирая дальние закоулки, чтобы не встретить никого из знакомых. И не могли наговориться.
  И вот теперь, похоронив Гену, Инна поняла, что не хочет больше ждать неизвестно чего, а хочет жить, любить и быть любимой. Но им с Эриком совершенно некуда было приткнуться, поэтому в один прекрасный вечер Инна решилась: когда Эрик пришел вечером в библиотеку, Инна закрыла двери, выключила везде свет и провела Эрика наверх, в чайную комнату, где стояла старая узкая кушетка, на которой время от времени отдыхали ее коллеги. Закрыла дверь, подошла к Эрику...
  - Вот, это все, что у нас с тобой есть.
  - Так много!
  Это была их первая близость - неловкая, но отчаянно нежная. Наконец Инна смогла вволю целовать руки Эрика, приводя того в крайнее смущение:
  - Ну что ты, не надо! - молил он. - Это я тебе должен ручки целовать!
  Инне казалось, что ей хорошо удается скрывать свои чувства, и она испугалась, когда мать внезапно спросила ее за вечерними чайными посиделками:
  - Ты влюблена?
  Инна покраснела и внутренне заметалась - когда-то ей проще было сообщить маме о своей беременности, чем признаться сейчас.
  - Да, - сказала она наконец.
  Евгения Александровна смотрела на дочь с грустью, потому что чувствовала: все не так просто. Она всегда жалела, что Инне выпала участь матери-одиночки, и она не изведала настоящей любви. Пусть ее собственная любовь была горькой, но лучше такая, чем никакой. Поэтому она сочувствовала дочери всем сердцем.
  - Он женат? - спросила она снова.
  - Нет! - воскликнула Инна.
  - Тогда почему ты нас не познакомишь? Кто он?
  - Эрик Щукин. Он преподает в музыкальной школе.
  - Сколько ему лет?
  - Тридцать.
  - На пять лет моложе... Он тебя любит?
  - Да.
  - И что вам мешает пожениться?
  Инна вздохнула:
  - Мама, а где нам с ним жить? Привести его сюда? В нашу тесноту? А Майка что скажет? Уйти к нему? Он живет в такой же квартире с родителями и младшим братом, у которого ДЦП, так что Эрик вообще-то и не может от них уйти, потому что родители не справятся, тем более что его отец недавно перенес инфаркт.
  - Ох, почему ж тебе все так трудно дается, - вздохнула Евгения Александровна.
  - Мама, а тебе разве легко было?
  Они помолчали. Потом Евгения Александровна сказал:
  - Пусть он к нам приходит. По понедельникам ты выходная, я на работе, Майя в школе. Целый день ваш. А там видно будет.
  - Спасибо. Только... Я не хочу, чтобы Майка знала. И Вера с Михой.
  Но Майка, конечно, узнала. И Инне не оставалось ничего другого, как познакомить Эрика с дочерью, а потом и с Канищевыми. Дети восприняли ее друга на удивление спокойно - он им понравился, но Вера осуждающе поджала губы. Инна и сама чувствовала неловкость и какую-то неясную вину: подруга только что потеряла мужа, а она привела в дом мужчину. Отношения Инны с Эриком продолжались лет пять, и постепенно все его полюбили, даже Вера, которая все время норовила осчастливить его то самодельным лечо, то маринованными огурцами:
  - Отнесешь своим!
  Он плохо умел принимать чужую заботу, привыкнув все делать сам, поэтому Инне приходилось трудно: в ее любви к Эрику было много материнского начала, а он, как мог, сопротивлялся, не желая быть вечно опекаемым. Евгения Александровна даже как-то сказала Инне:
  - Оставь Эрика в покое. Видишь же, ему не нравится, когда вокруг него пляшут.
  Но Инна так не могла - у нее разрывалось сердце, когда она видела, как тяжела та ноша, которую добровольно взвалил на себя Эрик: он с отличием закончил консерваторию, но отказался от карьеры пианиста ради семьи.
  Потом началась совсем уж черная полоса: сначала умер отец Эрика, его мама стала чаще болеть, и он не мог так часто бывать у Инны. Через год ушел его брат, а мама слегла. Помощь Инны Эрик категорически принимать не хотел: "Я сам". Два года ухаживал Эрик за парализованной матерью, а когда ее не стало, и у Инны ожили надежды на совместную жизнь, Эрик...
  Эрик внезапно умер от инфаркта. Один. Инна нашла его уже остывшим - Эрик не пришел к ней, когда обещал, и Инна заволновалась. Пожениться они не успели, внезапно объявившиеся дальние родственники отстранили Инну от всего, подозревая, что она хочет заполучить квартиру. Но Инне был нужен только Эрик. И казалось так странно, что из жизни исчезла вся его семья - как будто и не существовала вовсе. Квартиру родственники тут же продали, и только памятник на местном кладбище служил подтверждением того, что Эрик все-таки был в жизни Инны. Он ушел в том же возрасте, что и Гена Канищев, и Инна иной раз думала: "Это такое мне наказание? Но за что?!"
  И Протасовы, и Канищевы тяжело перенесли потерю друга, а Майка, которая уже называла Эрика папой, чувствовала себя осиротевшей. Но горше всех было Инне. Она постоянно корила себя за то, что плохо поддерживала Эрика, иной раз злилась на его упрямство, мало любила. Инна старалась отгонять от себя все воспоминания, но порой посреди житейской суеты ее душу пронзала острая боль: Эрика больше нет! "Не думай, не думай об этом", - говорила она себе, заставляя отвлечься. Но Эрик снился ей почти каждую ночь - такой живой, такой любимый...
  
  7. Свадьба, Люся и Стасик
  
  Все проходит, прошла и эта боль. Нет, не прошла - заросла сон-травой, утонула в омуте печали, осталась рубцом на сердце. Тем временем дети Инны и Веры стали совсем взрослыми. Вырастая рядом, Майя и Миха чувствовали себя родными людьми, почти братом и сестрой. Майка с сочувствием выслушивала душевные излияния Михи, влюбившегося в девятом классе в первую красавицу школы, а Миха, в свою очередь, пытался разобраться в сложных отношениях Майки сразу с двумя поклонниками. Так оно и шло дальше - после окончания школы, когда Миха вместе с дядей мотался в загранку за товаром и торговал на Черкизоне, а Майка училась на экономиста. Правда, почему-то ни одна девушка Михи категорически не нравилась Майке, так же, как и Михе не нравился ни один из Майкиных ухажеров, а особенно Стасик - одно имя чего стоит, тьфу!
  Стасик был высок, строен, красив, обладал хорошо подвешенным языком, доходной работой и большой квартирой в Москве, в которой, правда, проживал вместе с мамой. И поэтому ничего удивительного не было в том, что в один прекрасный день Миха услышал от матери:
  - Майка замуж выходит! Через месяц свадьба.
  - За кого это?
  - Как за кого? За этого, как его... Ну, с девчоночьим именем.
  - За Стасика?!
  - Вот-вот! Стасик-колбасик.
  Папа Стасика, разведенный с его мамой, тем не менее принимал активное участие в жизни сына, пристроив его к своему колбасному бизнесу.
  - Не иначе, как твоя Майка на колбасу и польстилась. Сам-то Стасик - так, ни пава, ни ворона, - ехидно добавила Михайловна.
  Миха так сильно огорчился этому известию, что даже не пошел к Майке, хотя было собирался. Встретились они через день во дворе - Майка сияла и даже подпрыгивала на месте от переполнявших ее эмоций.
  - Что, и правда, выходишь за своего колбасного принца? - спросил Миха.
  - Ага! Миха, какое платье у меня будет - с ума сойти!
  - Представляю.
  - Жду вас с Михайловной на свадьбу. Подарками не заморачивайтесь!
  - Нет уж, подарим вам пару сковородок, - усмехнулся Миха.
  - Я так счастлива, ты не представляешь!
  - Рад за тебя.
  - Я знаю! Ты же мой лучший друг!
  Майка порывисто обняла Миху и расцеловала, пробормотав:
  - Люблю тебя!
  И убежала. Миха постоял, забыв, куда направлялся, и вернулся домой, где его встретила недовольная мать:
  - А хлеб-то где? Ты ж вроде за хлебом пошел?
  Миха снова отправился за хлебом, купив заодно пива. Весь вечер он потягивал пиво, рассеянно глядя в телевизор, где шел какой-то футбол, но что за команды играли и какой вышел счет, он решительно не понимал.
  На свадьбу он, конечно, пошел. Хотя и не хотел. Все Миху раздражало: ресторан, гости, новые Майкины родственники, жених. Ничего не нравилось. Только Майка. Майка в белом платье, как у принцессы, красивая до невозможности и чужая. Кончилось тем, что он напился и чуть было не подрался с женихом, угрожая оторвать тому голову, если обидит Майку. Но Инна Владимировна с Михайловной его увели.
  Надо сказать, что Инне тоже не нравился жених, а еще больше - будущая Майкина свекровь. Она знала эту породу женщин-клушек, у которых сын - единственный свет в окошке, и предполагала, что Майке придется несладко. Но Инна надеялась, что Майка справится - ее дочь обладала такой сокрушительной жизнерадостностью, что обидеть ее или поссориться с ней было решительно невозможно. Она ничего не боялась и не стеснялась, пропускала мимо ушей насмешки и дразнилки, а выговоры слушала, невинно хлопая глазами, и тут же забывала. "Все как с гуся вода!" - ворчала бабушка, а Инне скорей нравилось это свойство дочери: наша девочка нигде не пропадет.
  Майка внешне была совершенно не похожа ни на мать, ни на бабушку, ни на своего отца - "дядю Лёву". Тоненькая, угловатая, большеглазая, смешливая и очень живая, она порхала по жизни, как стрекоза, трепеща прозрачными крылышками. Инна и дочери рассказала ту же версию про обманувшего ее однокурсника, но Майя не особо огорчалась, что у нее нет отца: нет - и не надо!
  С семьей Шитиковых Протасовы больше не общались, разругавшись сразу после рождения Майки, потому что Евгения Александровна узнала правду. Инна все время переживала, что девочка будет похожа на Льва Анатольевича, и как-то раз Евгения Александровна, пораньше вернувшись с работы, застала дочь, обложенную семейными фотографиями, которые она придирчиво разглядывала. Потом, когда Инна вышла на кухню, Евгения Александровна обратила внимание, что больше всего дочь интересовали почему-то фотографии Шитиковых. Она подумала, сложила два и два, ужаснулась и не выдержала - спросила у Инны:
  - Скажи, это ведь Лев Анатольевич? Отец Майи? Это он, верно? Чуяло мое сердце: не надо было тебе жить у Шитиковых.
  - Как ты догадалась?!
  - Поздно я догадалась. Надо было раньше сообразить. Но мне и в голову не могло прийти, что он посмеет тебя тронуть! Я знала, что Лев - плохой человек, но, чтобы настолько... Надо было давно прекратить с ним всякое общение, но Люся не поняла бы. Мне не хотелось ее расстраивать. Как же это у вас случилось?
  Инна рассказала и о собственном падении, и о реакции Льва на известие о ребенке.
  - Мерзавец! - воскликнула Евгения Александровна. - Какой же мерзавец!
  Помолчала и добавила:
  - Это я виновата.
  - Мама, ну что ты!
  - Мне было меньше, чем тебе сейчас. Я еще не встретила твоего папу. А Лев уже ухаживал за Люсей. У нас была общая компания. И вот один раз он решил меня проводить до госпиталя - вроде как по дороге. И попытался поцеловать. Да что там - попытался! Поцеловал. Очень не по-дружески. И я так же, как ты - оцепенела. Не сразу его оттолкнула. Потом возмутилась: "Что ты делаешь? А как же Люся?" А он нагло так мне отвечает: "А Люся ничего не узнает. Ты же ей не расскажешь, правда? Ты же не совсем дура?" Я не рассказала. Да Люся бы мне и не поверила. Зато она потом сообщила, что Лёва так обо мне отозвался: "Твоя сестра вряд ли замуж выйдет. Слишком много о себе понимает". И когда мы с Володей поженились... В общем, он не оставлял попыток. То обнимет, то поцелует - по-родственному! Все время жалел меня: такая молодая, красивая, а муж старый, больной... Сволочь.
  - Мама, почему ты мне никогда этого не рассказывала? Я бы тогда ни за что к ним не поехала жить! Я думала, мы все одна семья... Все хорошие...
  - Да, надо было. Но мне не хотелось, чтобы ты с юности привыкала думать о людях плохо. Идеалистка. И тебя такой воспитала. Ладно, переживем, - сказала Евгения Александровна. Помолчала и в сердцах воскликнула:
  - Но я этого так не оставлю!
  - Мама! - еще больше разволновалась Инна. - Что ты хочешь сделать? Только не надо выяснять с ними отношения, пожалуйста! Все равно тётя Люся не поверит...
  Но Евгения Александровна покачала головой:
  - Поверит, не поверит - ее проблемы. Но молчать я не стану. Хватит. Всю жизнь я ей спускала. Кончилось мое терпение.
  Инна не знала, что и подумать. Евгения Александровна не рассказывала дочери, сколько колких слов, замаскированных под родственное участие, пришлось ей выслушать от сестры - после того, как та узнала о беременности Инны: "Ах, ну кто бы мог подумать, что у нашей Инночки так неудачно сложится жизнь. Такая умненькая девочка, в такой строгости выросла, а оступилась, надо же. Но ничего, теперь времена другие, свободные, мать-одиночка - это больше не позор, сплошь и рядом такое встречается..."
  К счастью, Инны не было дома - гуляла с коляской, когда Люся им позвонила. Люся щебетала, как всегда, сказав между прочим, что хочет приехать в гости: "Должна же я увидеть племянницу! Лёва не сможет, он что-то неважно себя чувствует, а я в субботу и приеду. Такое платьице купила нашей Майечке!"
  - Вашей? - спросила Евгения, внутренне закипая. - Как ты, однако, правильно выразилась, дорогая сестра.
  - Ну конечно - нашей, общей!
  - Именно так, - усмехнулась Евгения. - Наша общая Майечка! Вот только не могу сообразить, кем она тебе приходится.
  - Женя, да что сегодня с тобой такое? Странная ты какая-то. Майечка моя внучатая племянница.
  - И дочь твоего Лёвы, будь он проклят!
  Настала такая тишина, словно вся телефонная связь в мире перестала существовать.
  - Что ты такое говоришь?! - наконец взорвалась трубка.
  - Я говорю, что твой Лёва переспал с Инной.
  - Это... Я просто... Ты... Нет, как ты можешь такие гадости выдумывать про Лёвушку?! Ты всегда мне завидовала, я знаю, но, чтобы до такого дойти!
  - Я. Никогда. Тебе. Не. Завидовала, - четко произнесла Евгения. - А то, что твой Лёвушка ни одной юбки не пропускает, ты и сама знаешь. Сначала он вокруг меня всё танцевал, а теперь вот и дочь мою не пожалел.
  - Ты! Дрянь такая! - завизжала Люся. - Мы столько для вас сделали, а ты, неблагодарная, такой поклеп возводишь! Сама дочку свою упустила, а на нас свалить хочешь! Да я больше к вам ни ногой...
  - Вот и хорошо, - спокойно сказала Евгения. - Видеть вас больше не желаю. Считай, что сестры у тебя нет.
  И повесила трубку. А потом пошла и накапала себе тридцать капель корвалола. А дочери не сказала ни слова. Шло время, Майка подрастала, и становилось ясно, что отцовского в ней нет ничего, чему Инна с Евгенией Александровной только радовались.
  - Мне кажется, она на Володю похожа, - говорила Евгения Александровна. - Такой же упрямый характер, такая же твердость.
  Инна надеялась, что упрямство и твердость характера помогут дочери противостоять свекрови. Но оказалось, что главные трудности связаны не со свекровью Майи, а с ее мужем. Пока женихались, обоих все устраивало. Майя считала, что у Стасика легкий характер и хорошее чувство юмора, но она оказалась совершенно не подготовлена к тому, что Стасик - это центр Мироздания. Майя, конечно, и сама была немного избалована, но она выросла рядом с Михой, и с детства привыкла всем делиться по-братски: если у нее было два пирога, то один получал Миха, а если у него было два яблока, одно доставалось Майке. Правда, от Майкиного внимания как-то ускользало, что единственное яблоко Михи тоже доставалось ей. Но она честно давала ему откусить.
  А в семье Стасика все было не так. Иногда Майке казалось, что она - невидимка для свекрови. "На, Стасенька, скушай грушку!" - говорила свекровь и протягивала сыну спелый дюшес, не обращая внимания на сидящую на диване рядом со Стасенькой невестку. И Стасик чавкал грушей, не предлагая жене откусить. Ладно, Майка не слишком любила груши, но так было во всем. Сначала Майя не обращала на эти "груши" особенного внимания, но, когда родилась Маруся, "груши" выросли до размеров арбузов. Стасик не помогал ей совершенно, свекровь тоже не особенно утруждалась, и оба, придя вечером с работы, выговаривали усталой Майке, замучившейся с неугомонным младенцем:
  - Почему такой бардак дома? Чем ты вообще целый день занимаешься?
  - Что же вы, Майечка, курицу так и не сварили? Я же специально ее из морозилки достала!
  - У меня что, нет ни одной чистой рубашки? В чем я завтра пойду на заседание?
  - Майечка, вы совсем заморили цветочки. Разве так трудно полить вовремя? Они же живые.
  - Я тоже живая! - не выдержав, заорала Майка, схватила ревущую Марусю и уехала к маме. Но потом вернулась - куда деваться. После парочки показательных скандалов свекровь поутихла, но ходила с недовольно поджатыми губами, и сама демонстративно поливала свои цветочки.
  Майка продержалась пять лет. И дело было даже не в том, что, не вовремя вернувшись домой, она застала Стасика в постели с какой-то девицей - просто это стало последней каплей и хорошим поводом. Майя решила развестись после восьмого марта - накануне она заболела и лежала с высокой температурой, а Стасик не только занюханного тюльпана ей не подарил, а еще и пришел с претензией: "Почему нет завтрака? Чего ты лежишь?" Хорошо, что Маруся была у Евгении Александровны, поэтому Майя просто повернулась к нему спиной, сказав хриплым голосом:
  - Болею я, не видишь? Пусть твоя мама тебя покормит. С ложечки.
  
  8. Другая свадьба и другие похороны
  
  А Миха за эти пять лет как раз созрел для женитьбы. С будущей женой Миха познакомился на свадьбе приятеля - Наташа показалась ему симпатичной и даже чем-то напоминала Майку. Они встречались почти год, а потом решили пожениться - Миха без особого энтузиазма сделал предложение, а Наташа радостно согласилась. И пошла-поехала предсвадебная кутерьма: платье белое или розовое? Кольца тонкие или широкие? Такой ресторан, а может, другой ресторан? Этих приглашаем, а тех - нет, или все-таки позвать?
  За три дня до свадьбы Миха, который пару лет назад переехал в Москву, заработав на однокомнатную квартиру, отправился к матери - забрать некоторые свои вещи, которые могли пригодиться в новой жизни. Ни он, ни Михайловна знать ничего не знали о семейных проблемах Майи, поэтому последние новости семьи Протасовых стали для него откровением. Миха взбежал по лестнице и хотел уже открыть свою дверь, но услышал какие-то звуки из квартиры Протасовых и позвонил. Открыла ему Майка. Выглядела она бледно. Миха удивился:
  - О! Чего это ты тут?
  Майка пожала плечами и пропустила Миху:
  - Заходи, гостем будешь! Только тихо - бабушка прилегла, нездоровится ей.
  - Случилось что? - спросил Миха.
  - Ага. Ушла я от Стасика. Разводимся.
  - Ничего себе... А почему?
  - Да потому что он... Козел, короче.
  - А я тебе еще когда это говорил!
  - Говорил он... Умный такой, сил нет.
  - Изменил, что ли?
  - Ну да. Поймала на горячем. Психанула и ушла.
  Миха сидел с напряженным лицом, опустив глаза и думал: "Что же делать, блин?! Почему все так... неправильно?" Майка спросила:
  - Чаю хочешь?
  - Да какой теперь чай! - мрачно вздохнул Миха, которому хотелось завыть, словно волку.
  - А ты чего приехал-то?
  - Так, понадобилось кое-что.
  - Свадьба в субботу?
  - Да.
  - Мы все придем!
  Сейчас Миха меньше всего хотел видеть на собственной свадьбе Майку. Но придется пережить и это.
  - Ладно, пойду. А то дел еще полно, - сказал он, поднимаясь.
  Майка проводила его до двери, где Миха вдруг остановился, повернулся к Майке, пробормотал что-то неразборчивое и поцеловал ее в губы - сильно, страстно, требовательно. А потом вышел и закрыл за собой дверь. А Майка осталась стоять, растерянно таращась на обитую дермантином дверь, потом провела пальцами по губам и заплакала.
  Свадьбу праздновали в ресторане. Невеста в пышном платье напоминала торт с кремом, а жених в непривычном для него черном костюме и галстуке-бабочке выглядел мрачновато. Вера Михайловна, наряженная в длинное цветастое платье, боязливо поглядывала на элегантно одетых сватьев и гостей, чувствуя, что плохо вписывается в компанию. Инна Владимировна ободряюще улыбалась ей, сама же нисколько не смущалась, зная, что хороша собой и правильно одета - она была в строгом сером костюме с камеей на белой блузке, а длинные, уже начавшие седеть волосы уложила в изящный узел. Выглядела она старше своих сорока семи, но сделала это сознательно: ей давно надоело, что все принимают ее за сестру собственной дочери.
  Зато дочери вряд ли кто-нибудь дал бы ее двадцать семь! Коротко и стильно подстриженная, Майка щеголяла в маленьком ярко-желтом безрукавном платьице с расклешенной юбкой, и выделялась на общем фоне, как фонарик в сумерках. Длинные серьги и туфли на шпильках довершали ее наряд.
  Пятилетняя Маруся была в таком же желтом платье, что и Майка.
  Миха, как ни старался не обращать на них внимания, все время видел эти два ярких пятна в общей массе гостей. Свадьба проходила, как положено: с бесконечными тостами и криками "Горько!", с дурацкими конкурсами, придуманными аниматором, с упившимися в хлам гостями и неизбежной дракой между свидетелем жениха и парнем девушки, к которой он клеился. Миха томился. Он кое-как пережил первый танец с невестой, а потом категорически отказывался танцевать, так что невеста лихо отплясывала с подружками.
  Майка тоже много танцевала - и с кавалерами, и с Марусей, и одна. Но что-то отчаянное было в ее пляске - казалось, она вот-вот сорвется и разрыдается на весь зал. Это заметил не только Миха, но и Инна Владимировна. Она подошла к дочери, которая только что в изнеможении плюхнулась на стул и жадно пила шампанское из высокого бокала.
  - Майчик, давай-ка поедем домой, а то Маруся утомилась, - сказала она. - И Михайловну заберем.
  - Давай, - послушно кивнула Майя. - Только на такси. А то я... того... напилась немного.
  Дождались такси, попрощались с Михой и невестой, которая тоже слабо отражала действительность, раскланялись с ее родителями. Михайловну посадили вперед, потому что ее вечно укачивало, а Майка с мамой и Марусей уселись сзади. Маруся почти сразу уснула на коленях у Инны. Протасовы молчали, а Михайловна, найдя родственную душу, обсуждала с таксистом, как правильно ухаживать за рассадой помидоров. Она недавно получила на работе садовый участок - далековато, зато бесплатно. И теперь вовсю обустраивала и обихаживала свои шесть соток.
  Инна сразу заявила, что на участок ни ногой, но Майка помогала, когда могла, в садово-огородных хлопотах, а Михе и деваться было некуда. Этот участок, кстати говоря, послужил одной из причин Майкиных семейных ссор: ее Стасик, пару раз поковырявшись с лопатой, устроил скандал и ездить в эту Тьмутаракань категорически отказался: "Я еще понимал бы, если б это был ваш участок, но с какой стати я должен помогать совершенно чужим людям?!" - возмущался он, не слушая Майку, которая доказывала, что Михайловна - не чужая, а самая что ни на есть родная, и всегда делится с ними овощами и заготовками.
  Сейчас, слушая про тяжелую жизнь помидоров, Майка невольно вспоминала, как они с Михой строили навес: переругались вусмерть, но навес получился на диво прочным. Майка усмехнулась, вспомнив, как Миха пустил ей за шиворот струйку холодной минералки из бутылки, а она в отместку, незаметно подкравшись, вылила на него целое ведро ледяной воды из крана - в товариществе была артезианская скважина и водопровод. Ей вдруг стало так грустно, что слезы сами собой потекли из-под опущенных век - она их не утирала, только шмыгала носом. Инна посмотрела на дочь и вздохнула: да, дети, что-то вы запутались в собственных жизнях...
  Через год умерла Евгения Александровна, и Инна впервые за двадцать с лишним лет увиделась с тетей Люсей и дядей Лёвой - не пригласить их на похороны было нельзя. Оба сильно постарели, но если Людмила Александровна еще держала фасон, то Лев Анатольевич просто еле передвигал ноги. Держались они отстраненно, не подходили к Инне, но и во время панихиды, и на кладбище Инна все время ловила на себе взгляд дяди Лёвы - он смотрел упорно, отчаянно, словно хотел что-то сказать. Тетя Люся же плакала, не переставая. На поминки они не остались, и Инна, скрепя сердце, подошла к ним попрощаться. Людмила вцепилась в Инну, всхлипывая и бормоча:
  - Прости меня, Инночка, прости, я так перед тобой виновата...
  - Да ну что вы, - сказала Инна. - Вы-то в чем можете быть виноваты?
  Людмила отошла, роясь в сумочке в поисках платочка, а Лев так и стоял, обеими руками опираясь на палку. Инна с жалостью его разглядывала: ссутулился, сильно облысел и обрюзг, рука дрожит... Сколько ему сейчас?
  - Восемьдесят пять мне исполнилось, - словно услышав ее мысли, сказал Лев. - Помру скоро. Наверно, больше не увидимся. Простишь ли ты меня?
  - Давно простила, - вздохнула Инна.
  - Люся все знает.
  - И зачем вы ей рассказали?
  - Твоя мать рассказала. А я не стал отпираться.
  - А Виктор знает?
  - Нет.
  - И хорошо.
  Виктор не смог приехать на похороны, а Инна так хотела увидеть его - наговориться вдоволь, ведь в письмах всего не выскажешь, да и не любит он письма писать. Тамара писала чаще, но все о каких-то пустяках, и только по случайным оговоркам Инна понимала, что не все у них с Виктором ладно. И почему так нелепо складывается жизнь? А ведь какая любовь была! С первого взгляда... Но детей так и не смогли завести - может, в этом и дело?
  Вздохнув, Инна поискала глазами дочь и позвала:
  - Майя, Маруся! Подойдите-ка.
  Майя подошла, вопросительно гладя на мать, Маруся жалась рядом.
  - Познакомьтесь, это Лев Анатольевич Шитиков. Наш родственник.
  "Родственник" выглядел жалко, даже слезы выступили. Майя равнодушно взглянула на него и слегка поклонилась, а Маруся кивнула. Когда они отошли, Инна спросила:
  - Ну, и как вам ваши дочь и внучка?
  Лев не ответил, только беспомощно махнул рукой. Инна посадила их в такси, и Люся судорожно вцепилась в ее руку:
  - Деточка, прости нас! Береги себя!
  - Все нормально, тетя Люся. Езжайте с богом.
  Через полгода Льва Анатольевича не стало, а через пару месяцев ушла и Людмила Александровна. Виктор приехал улаживать дела один, без Тамары. На осторожные расспросы Инны он долго ничего не отвечал, потом признался, что у него есть вторая семья, и там подрастает сын: "Володей назвал, в честь твоего папы".
  - А как же Тамара? - спросила Инна.
  - Она не знает.
  - Ты уверен? Что-то я сомневаюсь. И вообще, это на тебя как-то не похоже: лгать, скрывать, прятаться. Я думала, ты...
  - Я тоже думал. Но... Не знаю. Понимаешь, я Тамару люблю! Правда! И не хочу терять. А там - ребенок, сын... И что делать?
  Инна обняла его:
  - Ладно, как будет - так будет. Не мне тебя судить.
  Лев Анатольевич оставил завещание, по которому Инне достались его вклады в банке. Увидев сумму, Инна горько усмехнулась: откупился! Ладно, хоть так. Деньги всегда пригодятся. Она еще не знала, что деньги пригодятся очень скоро.
  
  9. Давай... это самое! Маруся и саксофон
  
  Миха нервничал. Уже третий, а то и четвертый день его потихоньку грызла неотвязная тревога, словно надоедливый комар постоянно пищал над ухом. К субботе комар вырос до размеров слона и уже не пищал, а басовито трубил. И Миха рванул к Майке, но застрял в пробке. Машины раздраженно гудели, Миха тоже погудел за компанию, хотя никакого смысла в этом не было - все равно горел красный. Да, совсем невозможно ездить по городу. Маловат стал городишко. Пожалуй, раза в два население увеличилось. Если не в три. А дороги все те же. Да еще неповоротливые троллейбусы пустили - жди, пока этот черт с рогами развернется! До дома пара шагов осталась, а никак не доехать.
  О, наконец сдвинулись! Миха резво рванул вперед, лихо развернулся на кругу и припарковался в родном дворе. Вылез, потянулся и огляделся: двор как двор - заросший липами и березами прямоугольник между двумя пятиэтажками. На капоте соседней машины вальяжно возлежали две кошки, на металлической конструкции, предназначенной для сушки белья, висел большой ковер - Михе казалось, что он висит там всегда, и зимой, и летом. Голуби рыскали в поисках пропитания, воробьи верещали в кустах, скрипели старые качели на детской площадке. Все, как всегда. Миха оглянулся на качели - там сидела Майка. Он подошел. Сердце колотилось так, что он невольно приложил руку к груди. Майка была бледная, с синеватыми кругами под глазами. Узнав Миху, она просияла улыбкой:
  - Откуда ты взялся?
  - Да вот, приехал. А ты чего тут сидишь?
  - Тут солнышко. А дома у нас вечные сумерки. Как в аквариуме.
  - Ну да.
  - И нет никого. А тут вон кошки всякие... Прохожие...
  - А твои-то где?
  - Мама на работе, Маруся в музыкалке. А я в Москву ездила. Только вернулась. И сижу вот. А тут ты! Надо же, а я как раз сегодня утром про тебя думала.
  - И что ты про меня думала?
  - Я? Ну... Просто думала.
  Майкино лицо как-то дрогнуло, сморщилось, и слезы хлынули ручьем. Миха шагнул к ней, обнял. Майка вцепилась в его куртку, плечи ее вздрагивали. Миха молча гладил ее по голове, думая: "Значит, не зря тревожился. Хорошо, что приехал".
  - Май, пойдем-ка домой, а? В аквариуме плакать способнее, а то, что мы посреди двора торчим.
  Майка покивала, Миха помог ей подняться. Она долго рылась в сумочке, потом никак не могла открыть дверь, и Миха отобрал у нее ключи - руки у Майки были ледяные. Войдя, Майка сразу прошла на кухню, Миха за ней. Она села у окна, опустив голову. Миха посмотрел, вздохнул и принялся суетиться по хозяйству: поставил чайник, достал чашки, сахар, нашел какое-то печенье. Вспомнил, что не захватил из машины коробку зефира в шоколаде, который Майка с Марусей просто обожали, но решил не ходить. Ничего, так обойдемся. Чайник закипел, он разлил кипяток, поболтал в Майкиной чашке чайным пакетиком, потом переложил его в свой бокал, где один пакетик уже плавал - он любил покрепче. Насыпал Майке две чайных ложки сахарного песка, себе - четыре, размешал. Наконец, уселся:
  - Давай, выпей чайку. А то замерзла, как цуцик. Ты там сто лет, что ли, просидела? Солнце - оно конечно, но ведь ветрила какой! Не лето вообще-то, ты заметила? Конец сентября.
  - Миха, не ворчи.
  Майка отпила чаю и взглянула на Миху. Глаза у нее были несчастные.
  - Май, случилось что?
  Она кивнула.
  - Расскажешь?
  Майка снова кивнула. Пошмыгала носом, нашла бумажную салфетку, вытерла глаза и нос. Вздохнула. Она еще ничего не произнесла, а Миха уже знал, что она скажет. Ему стало трудно дышать.
  - Я на Каширку ездила, - сказала Майка, глядя в пол. - Результаты биопсии пришли.
  - И что? - голос Михи предательски дрогнул.
  Майка пожала плечами:
  - Операцию надо делать. Потом химию.
  Они долго молчали. Миха взял Майку за руку и тихо сказал:
  - Май, я с тобой.
  - Спасибо. Ты знаешь, я... Нет, мне, конечно, страшно. Но я больше за Маруську и маму беспокоюсь: как я им скажу? Или не говорить? Тогда как я буду объяснять про больницу и прочее? И врать не хочется, и правду говорить тяжело. Мама распереживается, Маруська еще маленькая. И как вообще все это будет? Я не про операцию - тут я врачам доверяю. Я про жизнь. Ты же знаешь, какая мама неприспособленная! И денег у нас не так, чтобы очень много. Кое-что есть, конечно. Но это же, наверно, надолго? Все это лечение?
  - Май, но мы же вас не оставим. Всегда поможем, ты же знаешь.
  - Да уж, вы с Михайловной - страшная сила. Ладно, что толку это обсуждать. Надо пережить - переживем. Ты-то как?
  - Да я-то нормально.
  - Развелся, что ли? Михайловна что-то такое говорила.
  - Развелся. Неделю назад документы получил.
  - Ненадолго же вас хватило. Значит, ты теперь вольная птица. А приехал-то зачем? Михайловна твоя на даче.
  - Я к тебе приехал.
  - Ко мне?
  Майка посмотрела на Миху - вид у него был жалкий, уши красные...
  - Эй, ты чего?!
  - Черт, как трудно! Я подумал, что... Мы с тобой... Ты и я... В общем... Короче, выходи за меня замуж, вот.
  Майка разинула рот. Миха покраснел еще пуще.
  - Миха, ты вообще-то слушал, что я сейчас тебе рассказывала? - осторожно спросила она. - Какой замуж, когда мне в больницу ложиться!
  - Всё я слышал.
  - А-а, так ты меня пожалел, что ли? Господи, Миха! Не переживай ты так! Ты же знаешь - я сильная, справлюсь. Просто я только сегодня узнала, поэтому так раскисла. Я больше не буду рыдать, честно.
  - При чем тут... раскисла. Я люблю тебя. Всю жизнь. Только мы никак не совпадали - то ты замуж вышла, то я женился. А тут такое дело, что оба свободны. Или что? У тебя кто-то есть?!
  - У меня есть мама и Маруська. А больше никого.
  - Ну? Так что ты скажешь?
  - Миха... Ты меня прямо огорошил! Мы же никогда... Ничего такого между нами и не было, дружили просто.
  - Ага, ты еще скажи, как брат с сестрой! Про поцелуй забыла?
  - Какой поцелуй? А, ну да. Но я думала, это из жалости. Мне казалось, что ты никогда меня не хотел... как женщину.
  - Из жалости?! Ну, блин! Из жалости так не целуют! И откуда ты знаешь, что не хотел?
  Майка смотрела на него во все глаза. Миха был уже совершенно пунцового цвета, но героически продолжал:
  - Когда ты замуж вышла... Черт, у меня же просто крышу снесло! Извелся весь, ваши концерты по ночам слушать!
  - Какие... концерты...
  - Такие! Я ж спал на диване, что у вашей стены стоял, а у вас там кровать! Раньше я все представлял, как мы с тобой рядом лежим, хотя и разделенные стенкой. А тут... Потом вы телевизор стали включать, чтобы заглушать, но все равно слышно. Как раз и просыпался от телевизора - в пять утра. Вас что-то по утрам сильно разбирало.
  - Ой...
  - Хорошо, что не так долго разбирало. Сколько вы с ним тут прожили - месяц? Пока твоя мама в санатории была. А мне казалось - вечность. Долго надеялся, что у вас все разладится. Думал: вдруг разбегутся? А потом увидел, что ты беременна. Ну и все. Что тут сделаешь. Ребенок - это святое. Стал пытаться свою жизнь как-то наладить...
  - А потом я развелась, а ты женился.
  - Ну как я мог не жениться, как?! Когда у нас уже все заказано было, все готово, гостей толпу назвали! Как бы я в глаза ей смотрел?! Ее родителям?
  - Миха, да я не в осуждение тебе, ты что? Просто... после того поцелуя... Я ночь не спала, все ждала, что ты вернешься.
  - А я, дурак, не вернулся.
  - Так вы поэтому развелись? На самом деле?
  - Да. Я только о том и думал, что тебя кто-нибудь опять уведет, пока я тут страдаю в оковах брака. Если бы у нас ребенок был! Но она не хотела. Тогда непонятно, зачем мы с ней вообще вместе. Ну, я и не старался совсем. Вел себя, как не знаю кто. Самому противно.
  - А я о тебе мечтала. После того поцелуя. Долго мечтала. Хотя понимала, что напрасно.
  - Ничего не напрасно! Вот он я! Так в чем дело?!
  - Не знаю...
  Майка растерянно улыбнулась. Миха вскочил, поднял ее со стула, стиснул изо всех сил и поцеловал, она ответила. И поцелуй получился таким пылким, что мурашки побежали по коже: смятение, сострадание, страх, надежда, отчаянье и любовь смели напрочь все защитные стены, и они второй раз в жизни испытали то странное ощущение невероятной душевной близости, которое пережили когда-то на похоронах отца Михи.
  - Что мы делаем, а? - жалобно спросила Майка, взглянув на Миху. - Ты думаешь, у нас получится? Нам уже за тридцать, у меня Маруська и мама, у тебя - Михайловна. Как мы это все совместим?
  - Май, перестань. Давай решать проблемы по мере их поступления.
  - А ребенок? Ты же хотел ребенка! А я...
  - Ребенок у нас с тобой уже есть - Маруська. Во сколько, кстати, она вернется?
  - Где-то в шесть придет. А мама совсем поздно, у них сегодня какой-то кружок собирается.
  - Так что ж мы время-то зря теряем?! Пошли.
  И Миха повлек слегка упирающуюся Майку по направлению к комнате. В ушах у нее звенело. Ни одной связной мысли не осталось в ее голове, но все-таки она вспомнила:
  - Миха, подожди! Там не убрано!
  - Наплевать!
  Он ворвался в большую комнату и остановился, увидев разложенный диван со смятыми простынями и скомканным одеялом. Другой диванчик, поменьше, был кое-как застелен клетчатым пледом. Зрелище разверстой постели произвело в нем совершенно разрушительное действие: Миха решительно стащил с себя футболку и принялся расстегивать джинсы.
  - Я очень рано уехала, не успела, Маруська и не подумала прибраться, а мама не догадалась заглянуть, - нервно бормотала Майка. - Давай я... поменяю...
  - Уймись! - велел Миха и ловко уложил ее в развал простыней, раздевая на ходу.
  ...
  ...
  ...
  Спустя некоторое время Миха с трудом выдохнул:
  - Вот чёрт! Я догадывался, что это будет классно, но, чтобы так...
  - Угу, - пробормотала Майка откуда-то из развалов.
  - Только я не понял - ты согласна? Замуж?
  Майка, не удержавшись, прыснула со смеху, засмеялся и Миха.
  - Господи, какие ж мы дураки, - сказала Майка, пристраиваясь щекой к Михе на грудь. - Столько лет! Ведь мы могли еще когда! И Маруська была бы нашей...
  - Тогда она не была бы Маруськой. Знаешь, может, у нас раньше и не получилось бы ничего. А сейчас мы созрели. Для серьезных отношений.
  - Это мы-то? Для серьезных отношений?
  - А что? Я вообще очень серьезный.
  - Ми-иха, - нежно протянула Майка, приподнялась и поцеловала его в губы. - Как же я тебя люблю!
  - Ага, призналась! Я знал, знал!
  - Вот дурачок. Господи, как же это было здорово! Я даже забыла обо всем, представляешь? Про операцию, про все.
  - Ну и не думай об этом сейчас. Этот день наш, а завтра начнем думать. Сколько там времени? Еще раз успеем?
  Они успели еще раз, и даже начали было обсуждать практическое устройство своей будущей совместной жизни, но Майка заснула на полуслове. Миха еще подумал немножко, как сделать так, чтобы всем было удобно, но ни до чего не додумался и тоже задремал. Разбудил Миху громкий возглас:
  - Ну ни фига себе!
  Миха вздрогнул и открыл глаза - в проеме двери стояла Маруся и изумленно на них таращилась. Миха покраснел и поспешно натянул одеяло повыше.
  - Привет! - произнес он слабым голосом.
  - Ага, - ответила Маруся. - Это вы чего тут?
  Миха покосился на часы - всего четыре с четвертью.
  - Ну, мы тут... Это самое... А ты чего так рано?! Мать сказала, ближе к шести!
  - А у нас училка заболела.
  - Слушай, ты выйди, а? Мне одеться надо. А потом поговорим.
  Маруся хихикнула и удалилась.
  Миха поспешно оделся и пошел к Марусе, совершенно не зная, что говорить. Но Маруся заговорила сама:
  - Да ладно, дядя Миха, не парься. Я взрослая, я все понимаю.
  - Нашлась тоже взрослая, - пробурчал Миха. - Тебе лет-то сколько?
  - Почти тринадцать. А вы чего, поженитесь теперь?
  - Надеюсь. Если ты поможешь маму уговорить.
  - Ее еще и уговаривать надо?! Ну, ваще! Мы с бабушкой уже сто лет мечтаем, чтобы вы поженились.
  - Правда?!
  - Ага. А как мы тогда жить будем? Кто где?
  - Да вот я сам как раз об этом думал...
  - Чего думать-то? Я буду тут с бабушкой, а вы - у Михайловны. Только у меня есть одно условие! Даже два!
  - И какие? - с опаской спросил Миха.
  - Если мы с бабушкой тут будем жить, то чур - моя комната маленькая! Только там надо звукоизоляцию сделать, чтобы я могла заниматься.
  - Это не вопрос! Сделаем! А еще что?
  - Я хочу саксофон!
  - Что?!
  - Саксофон. А что?
  - Разве девочки... женщины играют на саксофоне?
  - Еще как играют! Кэнди Далфер, наша Анастасия Высоцкая!
  - Откуда ты знаешь?
  - Дядя Миха, интернет для чего изобрели?
  - А, для этого! А я-то думал, чтобы пиццу на дом заказывать и такси вызывать. Дорогой он, твой саксофон?
  - Ужасно, ужасно дорогой! - с придыханием произнесла Маруся, глядя на Миху умоляющими глазами. - Чуть не сто тыщ стоит!
  - Ого! Ладно, посмотрим. Но тогда уж чтобы играла - кровь из носу! Лучше этой, как ее?
  - Кэнди Далфер! Дядя Миха, я тебя обожаю!
  - Подожди обожать, еще неизвестно, что мама скажет... И бабушка. Сейчас я маму подниму, ты уж не приставай к ней с вопросами, ладно?
  - Могила!
  - Мне надо кое-куда отъехать, а вечером я приду...
  - Предложение делать?
  - Вроде того. Ты мне маякни, когда бабушка придет, ладно?
  Миха отправился будить Майку: поцеловал несколько раз - Майка сонно пробормотала:
  - Миха... Отстань... Еще рано...
  - Уже поздно, дорогая моя. Маруська пришла. Вставай.
  Майка вскинулась и оторопело уставилась на Миху:
  - Маруся?! Она нас видела?
  - Еще как видела! Но ты не волнуйся, они с бабушкой, оказывается, уже давно мечтают, чтобы мы с тобой...
  - Какой ужас!
  - Честно говоря, я был смущен больше, чем она. Кстати, ты знаешь, о чем еще мечтает твоя дочь? О саксофоне!
  - Надеюсь, ты не пообещал ей купить? Он же бешеных денег стоит!
  - Я сказал - посмотрим. Ну ладно, я пошел. Вечером приду, буду официально просить твоей руки.
  За разговором Майка успела одеться и прибраться в комнате. Вышла на кухню, посмотрела на дочь...
  - Мам, ты чего? - бросилась к ней Маруся. - Ты чего ревешь-то? Ты что ли не хочешь за дядю Миху замуж?
  - Хочу... Ох, не знаю я ничего!
  - Да чего тут знать-то? Это ж здорово! Вот смотри, мы с дядей Михой все уже распланировали...
  - Распланировали они! Планировщики. Ладно, ты поела?
  - Не, я не хочу. Мам, а как ты думаешь, дядя Миха купит мне саксофон?
  - Я правильно понимаю, что во всем этом мероприятии тебя только саксофон и интересует?
  - Нет, конечно. Но саксофон - это вещь.
  - Ты бы хоть попробовала сначала. У вас в музыкалке есть класс саксофона?
  - Есть, только там одни мальчишки. Но ничего, они еще узнают, кто такая Маруся Протасова!
  - Бедные мальчишки...
  - Мне Свиридов давал подудеть! Или как правильно?
  - Не знаю, ты же у нас главный спец по музыке... Давай, садись, все разогрелось.
  Поздно вечером все собрались вместе: Инна, Майя, Миха, Маруся и вернувшаяся с дачи Вера. Речь держал Миха, хотя и волновался страшно. Сначала он торжественно попросил руки Майи у Инны, та рассмеялась:
  - Наконец-то! Совет да любовь!
  - Ура! - закричала Маруся.
  А Вера заплакала.
  - Мам, ты чего?!
  - Это она от радости, - пояснила Инна, а Вера согласно покивала.
  Миха вопросительно посмотрел на Майю, но она отрицательно покачала головой и шепнула:
  - Сейчас не надо. Я потом им сама скажу.
  - Чего это вы шепчетесь? - встряла Маруся. - Еще какие-то тайны?
  - Да нет, просто мы не можем решить, где нам жить. Хотелось бы всем вместе, но...
  - А давайте купим дом, - внезапно сказала Инна.
  - Дом?!
  - Я случайно знаю, что продается дом на Садовой. Знаете, такой кирпичный, двухэтажный? При нем и участок есть. Всем места хватит.
  - Мам, где мы деньги-то возьмем? - спросила Майя.
  - А я наследство получила.
  - От кого это?
  - Помнишь, я тебя знакомила? Лев Анатольевич Шитиков, муж маминой сестры. Он и оставил.
  - И что, прямо на дом хватит?
  - Можно еще квартиру продать. В общем, надо посчитать.
  - Тетя Инна, вы это серьезно? - обрел голос Миха.
  - Вполне. И перестань уже называть меня "тетей", раз ты теперь мой зять. Можно просто "Инна".
  
  10. Десять лет спустя. Алик
  Инна уже целый час собиралась на работу, примеряя разные сочетания своих немногочисленных нарядов. В конце концов остановилась на сером брючном костюме и белой блузке с вырезом-лодочкой. Требовался шарфик, и вот тут-то Инна и застряла, не зная, какой лучше.
  - Маруся! - позвала она старшую внучку, но пришли обе. - Девочки, какой шарфик лучше?
  - А почему обязательно надо шарфик? - спросила шестилетняя Ксюша.
  - Без шарфика очень мрачно, ты что! - возразила Маруся. - Ба, давай голубой!
  Инна приложила к себе голубой шарфик и скептически посмотрела в зеркало:
  - Может, лучше розовый?
  Но тут Маруся подала ей яркий разноцветный шарф:
  - Вот этот!
  - Точно, - сказала Ксюша. - Этот веселенький!
  - А ты чего так нарядилась? - спросила Маруся, глядя, как Инна подкрашивает губы. - У вас сегодня что-то особенное планируется?
  - Встреча с автором. Помнишь, я рассказывала? Александр Барк. Я тебе давала его вещи читать, но ты не стала.
  - А, помню! Очень цветисто, я такое не люблю. Его можно только по абзацу в день читать.
  - А мне нравится.
  - Это чувствуется. О, и духи в ход пошли! Точно, он тебе нравится.
  Александр Барк действительно нравился Инне. Она случайно наткнулась на его роман, прочла и восхитилась: было ощущение, что встретила родную душу. Инна разыскала его в интернете, и оказалось, что "Барк" - это псевдоним, а на самом деле он Баркасов и ровесник Инне. Она нашла все, что могла, из его произведений, а потом зафрендилась с ним в Фейсбуке, написала несколько отзывов и, наконец, осмелилась пригласить в библиотеку на встречу с читателями. Александр на удивление легко согласился, так что Инна с трепетом ожидала встречи.
  Подготовленные читатели, среди которых, конечно же, преобладали дамы пенсионного возраста, собрались вовремя, а писатель немного опоздал. Он мило извинился, преподнес Инне букет пионов и несколько своих книжек в дар библиотеке. Пока Барк рассказывал о себе и отвечал на вопросы читателей, Инна потихоньку его разглядывала. Он оказался старше, чем выглядел на фотографиях: седина, очки, сеточка морщин. Но подтянутый и справный, чуть ниже Инны ростом. И голос красивый - низкий, бархатный. Читательницы разомлели и не хотели расходиться, так что Инна с помощницей Валечкой с трудом всех выпроводили.
  - Устали, наверно? - участливо спросила Валечка у писателя. - Хотите чайку?
  - Не откажусь.
  Библиотекарши провели Александра в комнату отдыха, где уже было накрыто небольшое застолье.
  - Может, коньячку? - предложила Валечка.
  - Я за рулем, не рискну, - отказался Барк.
  Валечка, разлив чай, стала ёрзать и томиться - Инна шепнула ей:
  - Иди домой!
  - Ой, можно? - обрадовалась Валечка.
  - Иди-иди! А то твои заждались. Я все закрою, не волнуйся.
  Валечка распрощалась и убежала. Инна с Барком остались вдвоем. Инна чувствовала некоторую неловкость: она так ждала этой встречи, столько хотела сказать, а сейчас язык словно прилип к гортани.
  - Ваш город сильно изменился, - вдруг произнес Александр. - Я немножко поездил по окрестностям, потому и опоздал.
  - Вы бывали у нас раньше? - удивилась Инна.
  - Мои родители снимали тут дачу. Был такой Пионерский переулок, помните? Дом восемь.
  - Пионерский переулок? - медленно повторила Инна. - Как странно... А мы жили на Товарищеской улице... Дом семь...
  - И с Пионерского переулка был проход между домами на Товарищескую улицу, - Барк улыбался, глядя на Инну. - В вашем палисаднике рос большущий куст жасмина, а рядом - качели. Я приходил, прятался за жасмином и смотрел, как ты качаешься на качелях. Ты распускала волосы, и они развевались на ветру. Это было так красиво!
  - Боже мой! - воскликнула Инна и закрыла лицо руками. - Не может быть! Алик?!
  - Алик! - подтвердил Барк. - Ты нисколько не изменилась. Все такая же красивая. Я сразу тебя узнал, еще в Фейсбуке. Поэтому и приехал на встречу.
  - Алик...
  - Ну вот, расстроил тебя!
  - Я не расстроилась. Просто... Столько лет прошло. На мгновение словно вернулась в детство. А, так вот почему мне понравился твой рассказ про качели!
  - Ты себя узнала?
  - Нет, что ты! И в голову не пришло. Ты же эту девочку так опоэтизировал, куда мне.
  - Ты именно такая и была.
  - Ладно тебе.
  - Знаешь, я ведь приезжал сюда один раз, хотел тебя найти. Лет шестнадцать мне было. Приехал и ничего не нашел: ни домов, ни улиц с переулками. И спросить не у кого, где вас искать...
  Они смотрели друг на друга, растроганные и помолодевшие, и Александр видел не моложавую даму со стильной седой стрижкой, а девочку с распущенными волосами, что так любила качаться на качелях, а Инна - тихого мальчика со смешной челкой, прятавшегося за кустом жасмина.
  - Как ты живешь? - спросил Барк. - Наверно, внуки уже есть?
  - Две внучки. Одной двадцать, другой - шесть.
  - Большая разница в возрасте.
  - Так получилось.
  - Ты за того парня замуж вышла, да? Помнишь, мы с ним все дрались из-за тебя?
  - Нет, Гена на Верочке женился. Помнишь Верочку? Кудрявая такая.
  - Толстушка? Помню.
  - Ну вот, ее сын на моей дочери женился, вторую внучку мне подарили. Первая от другого ее брака.
  - А кто твой муж?
  - Я не была замужем.
  - Вон что... А я три раза женился-разводился. Сейчас один, сам по себе. Двое детей от разных жен, трое внуков, даже правнук уже намечается. Кто где: один сын в Штатах, он журналист; другой - врач, в Израиле живет, старший внук вообще в Норвегию перебрался, там и женился, представляешь?
  - Моя старшая внучка - музыкант. На саксофоне играет. Скоро во Францию поедет на конкурс.
  - А дочь?
  - У зятя свой строительный бизнес, а младшая внучка собирается стать суперженщиной, как в комиксах. В прошлом году она, правда, хотела быть продавцом мороженого.
  - А дочь твоя чем занимается?
  Инна встала и отошла к окну.
  - Моя дочь умерла год назад. Рак. Семь лет продержалась, даже ребенка сумела родить, но...
  - Господи, Инна, бедная... Прости! Такое горе! Не представляю, каково это...
  - Тяжело.
  Бар подошел и обнял Инну. Она вздохнула и положила голову ему на плечо. Они долго молчали, потом Инна сказала:
  - Спасибо. Обычно я справляюсь, но иногда так хочется опереться о чье-то крепкое плечо. Как моя младшая внучка говорит: "Печенек и на ручки".
  - На ручки я тебя вряд ли подниму, но печеньки и крепкое плечо могу обеспечить. Знаешь что? Давай сходим на свидание!
  - На свидание?! - рассмеялась Инна. - Алик, нам с тобой сколько лет-то, ты забыл?
  - Возраст тут совершенно не причем, моя дорогая. Я, может, всю жизнь мечтал о свидании с тобой.
  - Не выдумывай! Это все твои писательские фантазии.
  - Инна, я серьезно. Когда ты свободна?
  - В понедельник.
  - О, как раз 14 февраля, День влюбленных. Заеду за тобой и повезу развлекаться. Куда бы ты хотела пойти? Ограничения по ковиду сняли, так что можем разгуляться.
  - Алик, это смешно.
  - Ничего не смешно! Хочешь в зоопарк?
  - В зоопарк?! - Инна уже смеялась в голос. - Я там каждое лето с внучкой бываю. А в феврале на кого в зоопарке смотреть?
  - Ну, тогда в ресторан? Или в Третьяковку?
  - Алик... Поздно уже.
  - Да, правда, засиделись мы с тобой. Собирайся, я тебя домой отвезу.
  - Я сказала "поздно" в глобальном смысле. Хорошо, сходим мы с тобой на свидание, а дальше что?
  - Инн, зачем загадывать? Там видно будет. Ты вот не веришь, а я действительно всю жизнь о тебе помнил. Судьба нас снова свела - так давай не будем отказываться от своего шанса, а?
  Инна с улыбкой смотрела на взволнованное лицо Алика, и давно забытая нежность оживала в ее сердце.
  - Знаешь, а ведь я тогда знала, что ты в жасмине прячешься. Потому и волосы распускала.
  - Коварная девчонка, - усмехнулся Алик и поцеловал Инне руку. - Ну что, попробуем?
  - Ладно, - согласилась Инна. - Где наша не пропадала.
  
Оценка: 9.47*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"