Петраков Игорь Александрович: другие произведения.

Набоков. Осень жизни. Полная версия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Монография о последних годах жизни В. Набокова.


   Игорь Петраков
  
  
   ВЛАДИМИР НАБОКОВ
   ОСЕНЬ ЖИЗНИ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Содержание
  
   Предисловие
   Владимир
   Вера
   Дмитрий
   Соня
   Эдмунд
   Лаура
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Предисловие
  
   НАБОКОВ Владимир Владимирович, русский и американский писатель; прозаик, поэт, драматург, литературовед, переводчик.
   В литературной истории 20 в. этот автор занимает уникальное место, и определяется оно в первую очередь его двуязычием. Уроженец России, он пронес память о родине через годы, материализовал ее в десятках произведений самого разного жанра и по праву стал одним из премьеров русской литературной сцены. В то же время Набоков считается классиком новейшей американской прозы, которого называют своим ближайшим предшественником тамошние "шестидесятники" -- К. Воннегут, Дж. Барт, Т. Пинчон и Т. Сазерн. Более того, строго говоря, Набоков как писатель родился по ту сторону Атлантики, в русских же литературных хрониках существует "В. Сирин" -- псевдоним, которым подписаны первые, начала 1920-х годов, поэтические сборники ("Гроздь", "Горний путь") и который сохранился вплоть до конца 1930-х.
   Тем не менее этому художнику-кентавру присуща редкостная творческая цельность, что определяется единством художественной проблематики и внутренней убежденностью в том, что "национальная принадлежность стоящего писателя -- дело второстепенное. Искусство писателя -- вот его подлинный паспорт".
   Набоков родился в семье видного юриста-либерала, потомственного дворянина В. Д. Набокова. Дед писателя, Д. Н. Набоков, занимал пост министра юстиции при Александре II. Мать, Елена Ивановна, происходила из известного рода золотопромышленника-миллионера Рукавишникова. Детство писателя прошло в Петербурге, на лето семья выезжала в собственное небольшое поместье Батово близ Выры. Рядом с Батовом находилось огромное богатое поместь Рождествено, принадлежавшее дяде будущего писателя В. И. Рукавишникову, который завещал его своему племяннику. Эти места в памяти Набокова запечатлелись на всю жизнь. Накануне Октябрьского переворота он успел окончить Тенишевское училище, г7де отличался не только успехами в учебе, но и в спорте. В 1918 юный Набоков вместе с семьей сначала бежал в Крым, а затем в 1919 эмигрировал из России. Семья Набоковых обосновалась в Берлине, а будущий писатель поступил в Кембриджский университет (знаменитый "Тринити-колледж"), который успешно закончил в 1922. После учебы в Кембридже осел в Берлине (1922-1937). Затем судьба привела его на два года во Францию, а буквально накануне вторжения дивизий гитлеровского вермахта в Париж в 1940 Набоков вместе с женой и маленьким сыном Дмитрием (впоследствии певцом Миланской оперы и энергичным пропагандистом отцовского литературного наследия) пересек Атлантику и почти 20 лет оставался в США, сочетая писательство с преподавательской деятельностью (сначала в одном из колледжей, затем в крупном университете США -- Корнелльском, где читал курсы русской и мировой литературы). В 1945 Набоков получил американское гражданство. Здесь же он сделал себе достойное имя как энтомолог -- интерес к бабочкам, пробудившийся еще в юные годы, развился не только в страсть любителя, но и в профессиональное занятие.
   В 1959 Набоков возвратился в Европу и поселился в Швейцарии, где провел оставшиеся ему годы. Путь, в общем, характерный (хотя и с неповторимыми вариациями) для русского писателя-эмигранта. Схожий путь проделали многие, включая, например, известного поэта и критика Г. В. Адамовича, бескомпромиссного критика Набокова, пародийно изображенного им во многих сочинениях, а также Н. Н. Берберову, напротив, всегдашнюю его поклонницу. Тем не менее в кругу берлинской, а затем парижской литературной диаспоры Набоков сразу же занял совершенно особое положение. Его Россия не похожа на Россию Бунина, Куприна, И. С. Шмелева ,Б. К. Зайцева. В ней нет места узнаваемому городу и узнаваемой деревне, нет персонажей, которых можно было бы назвать русскими типами, нет сколько-нибудь непосредственного отображения катаклизмов, потрясших национальную историю минувшего столетия. Россия Набокова или, точнее, Россия Сирина (одно из значений этого слова, по Далю, -- райская птица русского лубка) -- это образ утраченного детства, то есть невинности и гармонии, это "знак, зов, вопрос, брошенный в небо и получающий вдруг самоцветный, восхитительный ответ". Так сказано в "Машеньке" (1926) -- романе, принесшем автору первую известность, и далее эта метафора, принимая разнообразные стилистические формы, пройдет через все творчество писателя, вплоть до последней его большой книги на русском языке -- автобиографии "Другие берега". Россия Набокова -- это также безукоризненно-индивидуальный язык, который он считал главным своим достоянием. "Когда в 1940 году, -- говорится в предисловии к "Другим берегам", -- я решил перейти на английский, беда моя заключалась в том, что перед этим, в течение пятнадцати с лишком лет, я писал по-русски, и за эти годы наложил собственный отпечаток на свое орудие, на своего посредника. Переходя на другой язык, я отказывался таким образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого или Иванова, или русской публицистики, -- словом, не от общего языка, а от индивидуального, кровного наречия". Наконец, Россия Набокова -- это классическая русская литература. Запад обязан ему переводами на английский (отчасти и на французский, которым автор тоже владел в совершенстве) Пушкина, Лермонтова, Тютчева, "Слова о полку Игореве".
   Вместе с метафорическим образом России как утраченного рая через все книги Набокова проходит одна экзистенциальная тема, одна ключевая оппозиция: противостояние творческой, то есть независимой, личности любым попыткам покушения на свою свободу. Она определяет строение и звучание таких романов, как "Защита Лужина" (1929), "Отчаяние" (1936), "Дар" (1937).
   Больше всего на свете Набоков ненавидел, ненавидел остро и изощренно то, что он называл "пошлостью", вкладывая в это понятие чрезвычайно просторное содержание. Пошлость в наиболее элементарном виде -- это буржуазность, только не в марксистском, как неустанно напоминал Набоков, а во флоберовском смысле, например, "гитарист-мексиканец стоит с гитарой по колено в пруду в розовых шелковых панталонах, на поверхности покачиваются головки лилий, он поет серенаду, а его возлюбленная стоит на балконе, дело происходит в полночь, и лепестки лилий опадают". Пошлость -- это покушение морали, философии, истории на суверенные границы искусства. Вот почему Набоков так агрессивно атаковал Томаса Манна, Андре Мальро и даже Достоевского, так презрительно отвергал распространенное суждение о Гоголе как о разоблачителе социальных пороков и сострадателе "маленького человека". "Его произведения, как и всякая великая литература, -- это феномен языка, а не идей". Пошлость -- это требования гражданственности в литературе. Как художник, как филолог-литературовед, как университетский профессор Набоков находился в состоянии перманентной войны с традицией революционно-демократической критики в России.
   Наиболее острую форму она приняла в романе "Дар", одна из пяти глав которого представляет собой сочиненную героем художественную биографию Чернышевского. На ту же тему Набоков высказался во вступительной лекции к корнеллскому курсу русской литературы и предисловии к русскоязычному переводу романа "Лолита": "Я не читаю и не произвожу дидактической беллетристики... Для меня рассказ или роман существует, только поскольку он доставляет мне то, что попросту назову эстетическим наслаждением... Все остальное это либо журналистская дребедень, либо, так сказать, Литература Больших Идей, которая, впрочем, часто ничем не отличается от дребедени обычной, но зато подается в виде громадных гипсовых кубов, которые со всеми предосторожностями переносятся из века в век, пока не явится смельчак и хорошенько не трахнет по Бальзаку, Горькому и Томасу Манну".
   Наконец, пошлость -- это тоталитарные режимы, прежде всего сталинский и гитлеровский, кривозеркальное отражение которых явлено в романах "Приглашение на казнь" (1938), "Под знаком незаконнорожденных" (в английском оригинале -- "Bend Sinister"), рассказах "Королек" (1933), "Истребление тиранов" (1936), "Озеро, облако, башня" (1937), пьесе "Изобретение Вальса" (1938) и ряде других произведений. Конфликт в них также решается экзистенциально, то есть в плане противостояния личной свободы внешнему насилию, отчего Набоков всегда возражал против сравнения их со слишком актуальными (публицистическими, по его мнению) антиутопиями Оруэлла, соглашаясь признать некоторые переклички с Францем Кафкой.
   Противоположный полюс художественного мира Набокова -- творческий дар и его носитель -- художник, будь он поэтом, как Федор Годунов-Чердынцев ("Дар"), шахматистом, как Александр Лужин ("Защита Лужина"), человеком без профессии и биографии, но человеком непроницаемым, то есть самодостаточным в мире, где тайна преследуется по закону (Цинциннат Ц. из "Приглашения на казнь").
   Центральные темы и общие эстетические основания творчества В. Сирина нашли продолжение и развитие в англоязычном творчестве Набокова.
   В известном смысле язык, виртуозный и неповторимый, является не только "орудием и посредником", но и героем всех его книг. Набокова нередко сравнивали с Джозефом Конрадом, который также стал классиком литературы на языке, не являющемся для него родным изначально (по национальности Конрад -- поляк), но автора "Лолиты" такое сравнение коробило. Конрад, говорил он, лучше меня умеет обращаться с "готовым английским, но ему недоступна моя словесная эквилибристика".
   Равным образом в главных "американских" произведениях Набокова -- романах "Истинная жизнь Себастьяна Найта" (1941), "Под знаком незаконнорожденных" (1944), "Бледный огонь" (1962), юмористической повести "Пнин" (1957), своеобразной мемуарной трилогии ("Убедительное свидетельство", 1951, "Другие берега", 1954, "Память, говори", 1966) -- всегда более или менее определенно противопоставлены искусство как подлинная реальность и "действительность" как угрюмое здравомыслие, как реальность мнимая или все та же пошлость во всех ее многоликих формах, от невинно-комических до казарменно-разрушительных.
   Особое место в этом ряду занимает "Лолита" (1955) -- единственный из романов Набокова, переведенный на русский самим автором.
   Эта книга принесла ему всесветную известность скандального, правда, толка, что и неудивительно: сюжетную ее основу образовала любовная история господина вполне зрелых лет и двенадцатилетней девочки-нимфетки. Но сюжет -- лишь обрамление неизбывной экзистенциальной тоски. Резкое своеобразие романа заключается не в обилии скабрезных сцен (их не так много на самом деле, на что счел необходимым обратить внимание сам автор, объясняясь с "читателями-туристами" в послесловии к русскому изданию романа), а в откровенном сдвиге пропорций. Если в прежних книгах человеческий дар и бездарная пошлость четко разведены по полюсам, то здесь краски сгущаются. Заглавная героиня -- воплощенная вульгарность, это к ней "обращались рекламы, это она была идеальным потребителем, субъектом и объектом каждого подлого плаката". Но в ней же, Лолите, "чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая сквозь мускус и мерзость, сквозь смрад и смерть". Как ни странно, при всей застарелой нелюбви Набокова к Достоевскому за развращенной нимфеткой невидимо встают и Матреша из "Исповеди Николая Ставрогина" в "Бесах", и Сонечка Мармеладова из "Преступления и наказания".
   Именно "Лолита", пусть и в эпатирующей форме, позволяет восстановить набоковский художественный мир во всей его подлинности, отказавшись от поверхностных, но весьма распространенных суждений.
   Суть их сводится к тому, что Набоков -- писатель для писателей, творчество его -- литература литературы, гигантская библиотека, на полках которой стоят без всякого порядка сочинения авторов разных эпох и народов. На страницах его книг звучит неумолчная перекличка Шекспира и Толстого, Шиллера и Колриджа, Эдгара По и Бодлера, Данте и Готорна, Чехова и Рембо -- ряд великих имен можно продолжать бесконечно. Особое место занимает Пушкин -- эталонная, в глазах Набокова, величина, недаром он десять лет потратил на английский перевод "Евгения Онегина", вызвавший, кстати, большой переполох в академических, да и читательских кругах. Стремясь к максимальной точности, Набоков переложил роман прозой и сопроводил его гигантским по объему комментарием.
   Последнее крупное произведение Набокова, роман "Радости страсти" (1969) -- это вообще, пользуясь постструктуралистской терминологией, интертекст, смешение самых разнообразных стилистических традиций, встреча самых различных авторов. Его справедливо считают введением в постмодернистскую литературу с ее сильно выраженным пародийным началом и амальгамой жанров -- от высоких до низких, на уровне масс-культуры.
   Тем не менее роль виртуоза-фокусника, любителя "крестословиц" и анаграмм, роль ученого архивариуса Набокову явно тесна. Ненавистник гражданственности и любитель словесной игры, вдохновенный артист, с подозрением относящийся к метафизике и морали, он в то же время никогда не замыкается рамками чистого слова. В его романах, рассказах, стихах трудно и даже невозможно обнаружить отражение актуальных событий современности, но в них всегда угадывается то, что сам он называл "потусторонностью", то есть запредельный мир истины.
   Недаром в том же послесловии к "Лолите" автор, оставив привычную сдержанность, пишет, что литература -- это "особое состояние, при котором чувствуешь себя -- как-то, где-то, чем-то -- связанным с другими формами бытия, где искусство (т. е. любознательность, нежность, доброта, стройность, восторг) есть норма".
   Н. А. Анастасьев
  
  
  
  
  
  
  
   Владимир
  
   Уже в в 1962 году В.В. Набоков с женой В.Е. Слоним поселились в городе Монтре на берегу Женевского озера в отеле "Палас". Здесь писатель прожил последние годы жизни.
   Набоков снимал девять номеров на шестом этаже ( 60 - 69 ). И сейчас туристы могут осмотреть ту часть коридора, где располагаются эти комнаты.
   Другие авторы утверждают, что Набоков снимал только номер 64.
   "В Швейцарию Владимир и Вера Набоковы попадают летом 1961-го и останавливаются в Монтрё в отеле "Бельмон" (Hotel Belmont). Уже в начале октября они вернутся сюда во второй раз -- чтобы провести зиму, но останутся навсегда. На этот раз их пристанищем станет фешенебельный "Монтрё-Палас" (Montreux Palace), популярный среди русской аристократии и богемы. Здесь супруги проживут следующие семнадцать лет. Их постоянной резиденцией будет номер "64" - шестикомнатный люкс на последнем этаже строго корпуса с окнами на озеро и Нейские скалы, впоследствии ставших любимым местом прогулок писателя".
   А вот как описана писательская работа Набокова в Монтре. "Следуя строгому распорядку, каждый день с раннего утра он приступает к работе. Перед конторкой в своем кабинете или в саду отеля он проводит по много часов, исписывая текстом маленькие карточки, которые затем аккуратно сортируются по обувным коробкам и перепечатываются постоянно находящейся при нем машинисткой".
   Кроме того, "за годы, проведенные в Монтрё, Набоков почти ни с кем не общается, ограничиваясь, по его собственному замечанию, обществом уток Женевского озера, героев романов и наезжающей в гости сестры".
   Свой распорядок дня он охарактеризовал так: "Зимой просыпаюсь около семи: будильником мне служит альпийская клушица - большая блестящая чёрная птица с большим жёлтым клювом, - она навещает балкон и очень мелодично кудахчет. Некоторое время я лежу в постели, припоминая и планируя дела. Часов в восемь - бритьё, завтрак, тронная медитация и ванна - в таком порядке. Потом я до второго завтрака работаю в кабинете, прерываясь ради недолгой прогулки с женой вдоль озера: Примерно в час - второй завтрак, а к половине второго я вновь за письменным столом и работаю без перерыва до половины седьмого. Затем поход к газетному киоску за английскими газетами, а в семь обед. После обеда никакой работы. И около девяти в постель. До половины двенадцатого я читаю, потом до часу ночи сражаюсь с бессонницей"
   Попробуем посмотреть, где именно проходила осень жизни замечательного русского писателя.
   Вот пространная цитата из "Википедии":
   "Монтрё (фр. Montreux) -- город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Курортный город на так называемой Швейцарской Ривьере со множеством отелей. Знаменит своим джазовым фестивалем, который проводится с 1967 года и проходит каждый год в начале июля.
   Монтрё расположен на берегу Женевского озера, между Лозанной и Вильнёвом, в центре традиционного винодельческого региона. Климат мягкий, в силу близкого расположения Женевского озера с одной стороны и Альп с другой.
   Монтрё был небольшим посёлком рыбаков и виноделов. С XIX века Монтрё становится одним из первых курортных мест Европы. Аристократы многих стран Европы приезжали в Монтрё для прохождения популярного в те времена курса лечения, называемого "виноградным".
   В 1904 году в Монтрё был открыт люкс отель "Монтрё-Палас", который до сих пор остаётся одним из самых популярных отелей Швейцарской ривьеры.
   Женевское озеро или Леман (фр. Lac Leman, Le Leman, Lac de Geneve) -- самое большое озеро Альп и второе по величине (вслед за Балатоном) пресноводное озеро Центральной Европы".
   Здесь же помещена заметка о том, что Владимир Набоков жил в Монтре, начиная с 1960 года, а с 1964 года снимал номер в "Монтре-палас".
   Именно на берегах Женевского озера происходила часть действия романа "Прощай, оружие!" Хемингуэя. Романа, который имел весьма драматичный финал.
   В Швейцарских Альпах происходила часть действия юмористической повести Джерома К. Джерома "Трое на четырех колесах", продолжения легендарной повести "Трое в одной лодке, не считая собаки".
   Ольга Саркисова так написала о Монтре:
  
   Швейцария! Страна чудес!
   Край гор, озер, прекрасный лес!
   Желанней нет куска земли-
   природа с вами здесь на - ВЫ
  
   Набоков... - Одиссеем стал,
   так много он объездил стран,
   Приют последний здесь нашел,
   изгоем он в Монтре пришел...
  
   ***
   Сижу у озера в Монтре...
   смотрю Набокову в окно...
   отель, он на втором живет...
   и по утрам там кофе пьет...
  
   Пред домом в парке он сидит,
   с Верой о книгах говорит.
   Сирень персидская цветет,
   при их - то климате, - весь год!
  
   Все музы для него- друзья,
   обласкан был,- его стезя...
   звенит хрустальная строка,
   запойна творчеством душа...
  
   Считал себя поэтом он...
   А в прозе? Тоже гегемон!
   Ловил он бабочек, жуков...
   знал много разных языков...
  
   Здесь указано почему-то, что Набоков жил на втором этаже. Оставим это лирическое отступление на совести автора.
   А вот что написал Дм. Галковский о своем визите в Монтре:
   "В Монтрё наша гостиница была рядом с гостиницей Набокова - Монтрё-Паласом. Это два жёлтых здания справа в стиле модерн. Зеленый квадратик слева - небольшой скверик, где стоит памятник работы скульптора Рукавишникова, его дальнего родственника.
   Палас стоит на самом берегу Женевского озера-моря, а наша гостиница - ещё ближе, почти в воде. На фото не получилась панорама. Если посмотреть чуть левее, то открывается вот такой вид..
   Монтрё считается джазовой столицей Европы, там проходят знаменитые фестивали. Первое что мы увидели в фойе гостиницы - маленького китайского мальчика, игравшего что-то академическое на рояле, в окружении сверстников. Видимо был какой-то конкурс.
   Поэтому Набоков сидит в окружении памятников неграм-джазистам и выглядит всё это довольно комично. Или символично. Набоков от них брезгливо отворачивается.
  
   0x08 graphic
  
   Набокова принято считать аристократом, это не совсем так. Его мать была из семьи старообрядцев, то есть брак родителей походил на брак английского лорда и дочки гонконгского/голкондского купца. В эмиграции ситуация была отполирована до блеска самим фактом эмиграции, а также блестящей женитьбой на невозможной "Слоним". Это уже человек в белой рубашке и галстуке поехал на слоне через тропический лес: жара, лианы, вопли мартышек, круги пота подмышками.
   Тут можно вспомнить судьбу "евразийца" Блейка-Оруэлла, бывшего бирманского полицейского. Аристократическая поза, принятая Набоковым, неубедительна и даже мало понятна. Вообще-то аристократы никаких поз не принимают. До такой степени, что люди двумя-тремя классами ниже могут принять эту "социальную естественность" за хамство. Набоков всю жизнь прожил на герценовской фальшивой ноте обиженного фальшивого аристократа и это делает его личную биографию малоинтересной для литературоведческого анализа.
   Странным образом вроде бы фактурная, вроде бы парадоксальная, вроде бы где-то даже загадочная жизнь Набокова оказывается жизнью убежденного рантье и филистера. Не было в его личной жизни ни трагического одиночества, ни судьбы изгнанника, ни даже плохого или истеричного характера (не говоря уже об интересных патологиях). Жил человек в свое удовольствие, аккуратно потреблял мещанские радости и посмеивался. Все остальное - в книгах, действительно великих и осенённых таинственным хитросплетением смыслов.
   В какой степени это была сознательная жизненная позиция? Думаю в гораздо большей, чем это можно себе представить. Дураком Владимир Владимирович конечно не был. "Прости господи глуповат" был Бунин.
   Набоковская жизнь в Монтрё это итог карьеры процветающего буржуа. Опять же ловко вывернутая как продолжение судьбы изгнанника, будто бы из чувства нансеновского протеста решившего до конца дней жить в гостинице. В нескольких номерах люкса на всём готовом с прислугой и секретарями. На фешенебельном курорте. И так 17 лет.
   Настоящим аристократом был вышеупомянутый Толстой. Уж этот никогда бы не стал писать политкорректную (для русского генетического изгоя) "Лолиту", а главное сказал бы западным послевоенным людям всё, что он о них думает. Мало бы не показалось. От его антишексипировских филиппик англичан до сих пор корчит до немоты. Показал бы Лев Николаевич и футбол, и бокс, и хоккей с шайбой. И энтомологию. Втрамбовал бы бредбериевских бабочек в грунт штучек так двести. Запомнили бы тульского лорда надолго.
   Монтрё город вытянутый вдоль побережья в несколько ярусов. На верхнем ярусе прямо над гостиницей, где жил Набоков, находится кладбище.. Мы поднимались туда по серпантину, оказалось минут сорок. А обратно нашли вертикальный спуск по лестницам и мостикам и получилось минут 10".
   Под стеклом в квартире Дмитрия Набокова в Монтре хранится листок, расписанный почерком Владимира Набокова. Распорядок дня: полпятого утра он просыпался, подхватывался и принимался сочинять, писал часа три, потом - часовой перерыв на завтрак, умыться и свежую газету. В пол одиннадцатого уходил на прогулку до второго завтрака с позволительным бокалом Бордо. До трех часов - сиеста, и до шести вновь подъем, работа, ответить на письма и первая обязательная кружка пива. В семь вечера второе пиво, обсуждение новостей, разговоры и, наконец, в постель и почитать книгу до пол одиннадцатого...
  
   0x08 graphic
В интервью 1975 года Набоков посвятил своего интервьюера в детали своего вечернего досуга в Монтре:
  
   В интервью Джеральду Кларку годом раньше Набоков говорит: "Первую фразу я сочиняю, стоя под утренним душем". В 1973 году на вопрос любопытного интальянца Набоков отвечал так:
  
   0x08 graphic
  
   Еще в первом в жизни интервью он рассказал о технике своей писательской работы: "В том, что я пишу, главную роль играет настроение - все, что от чистого разума, отступает на второй план. Замысел моего романа возникает неожиданно, рождается в одну минуту... Остается только проявить зафиксированную где-то в глубине пластинку. Уже все есть, все основные элементы: нужно только написать сам роман, проделать тяжелую техническую работу... Иногда пишу запоем по 12 часов подряд, - я болен при этом и очень плохо себя чувствую. А иногда приходиться переписывать и переделывать - есть рассказы, над которыми я работал по два месяца. И потом много времени отнимают мелочи, детали обработки: какой-нибудь пейзаж, цвет трамваев в провинциальном городке, куда попал мой герой... Иногда приходится переделывать и переписывать каждое слово. Только в этой области я не ленив и терпелив".
   "Зимой просыпаюсь около семи: будильником мне служит альпийская клушица - большая блестящая черная птица с большим желтым клювом, - она навещает балкон и очень мелодично кудахчет. Некоторое время я лежу в постели, припоминая и планируя дела. Часов в восемь - бритье, завтрак, тронная медитация и ванна - в таком порядке. Потом я до второго завтрака работаю в кабинете, прерываясь ради недолгой прогулки с женой вдоль озера... Примерно в час - второй завтрак, а к половине второго я вновь за письменным столом и работаю без перерыва до половины седьмого. Затем поход к газетному киоску за английскими газетами, а в семь обед. После обеда никакой работы. И около девяти в постель. До половины двенадцатого я читаю, потом до часу ночи сражаюсь с бессонницей".
   "Мы живем в Монтре уже несколько лет,- рассказывает Владимир Набоков в интервью Пьеру Домергу, - Моя жизнь здесь очень размеренна и все же не лишена переживаний. Могу представить вам план моего дня. Я встаю рано, около семи часов утра, проглатываю фруктовый сок, облачаюсь в свою домашнюю рясу и становлюсь за аналоем писать. Виктор Гюго и Флобер тоже писали стоя... Поработав час или два, я съедаю очень скромный завтрак, тарелку корнфлекса, чашку кофе без сахара... после чего вновь устраиваюсь за моим пюпитром. Около одиннадцати я бреюсь и принимаю ванну. Мы часто обедаем в городе. В два часа работа возобновляется, но, как правило, после полудня я покидаю конторку и погружаюсь в кресло с моими карточками" / 96, 58 /.
   О распорядке жизни Набокова в Монтре пишет Игорь .. Свинаренко -
   "Зачем он тут поселился, почему он тут жил?
   Это все семейные дела, это трогательно: в Италии учился сын (на оперного певца), хотелось к нему поближе. Дмитрий Набоков мне рассказывал про отца:
   - Он был очень чувствителен к живописи, к природе, к красоте натуры. А тут из его окна открывался дивный вид с отражением гор, который каждый день менялся. Кроме того, поблизости чудные горы с бабочками. И, главное, ему удавалось спокойно и хорошо писать.
   Правда, это было дорогое удовольствие:
   - На деньги, что он потратил на "Монтре-Палас" за все годы, можно было купить замок. Но не в этом дело, а дело в удобстве. В удобстве не иметь ответственности, забот, слуг...
   Это, конечно, было разительным контрастом с нищенской эмигрантской юностью в Европе. Дмитрий хорошо помнит, как его отец тогда запирался в совмещенном санузле бедной съемной квартирки и там сочинял свои великие произведения - сидя на биде.
   На старости лет Бог послал ему этаж в дорогом отеле, с дорогим пейзажем, бесплатно видным из окна всегда... Он тут рассматривал виды, сочиняя тексты с раннего утра. Можете себе представить: в полпятого утра человек подхватывался и кидался работать. Он прямо в постели начинал сочинять! И так часа три он писал, а после перерыв на часик - бритье, завтрак, Journal de Geneve.
   И опять за сочинительство
   Сочинял он по-разному - сначала стоя за конторкой, потом, уставши, сидя, а как откроется второе дыхание - опять в полный рост. А в 10.30 на прогулку. После нее второй завтрак, за которым доводилось ему принять и Bordeaux.
   А там и час дня: самое время для сиесты. С трех до шести - еще один подъем, с перерывами на просмотр почты и на первое пиво. За которым в 19.00 неукоснительно следовало второе пиво. Ну и беседы, игры, обмен впечатлениями насчет прошедшего дня, далее в постель, в которой писатель любил еще читать до половины одиннадцатого.
   Этот распорядок дня я списал с текста, собственноручно составленного Владимиром Набоковым. Как и положено ценному документу, он под стеклом вывешен в квартире Дмитрия Набокова в Монтре. Смысл этой бумаги был такой: Вера Набокова как-то улетела в Америку к больной родственнице, и для временного ведения хозяйства в отель была поселена сестра писателя. Так это все для того, чтобы она ориентировалась в жизни.
   А в ресторан он редко спускался, ну разве когда гости приедут. За обедом, бывало, чуть примет белого местного вина, допустим Dole, - его и сейчас можно заказывать. Брали на обед обычно курицу, или гуся, или утку, куда реже бифштекс. Любил он здешнюю рыбу из озера. Ризотто он также уважал.
   А без гостей - так обедали наверху у себя. Что подавали? Простые вещи: суп, второе, компот. Так мне описывала типовое меню будничного обеда сестра писателя Елена Сикорская, когда мы с ней встречались в Женеве".
   Владимир Набоков, по словам Свинаренко, арендовал целых восемь гостиничных номеров. В одном из них жила его машинистка.
   "Жаклин Кайе. Представьте, он ее переманил у пятизвездного отеля! Там платили 18 франков в час, а наш Набоков дал 30 и вопрос сразу решил. Она печатала письма, которые ей диктовала мадам (так она называет Веру Набокову), и еще романы.
   - Месье их писал карандашом на карточках вроде почтовых. Они были сложены в коробки из-под обуви, - рассказывает слабым голосом мадам Кайе. Ей 85, она подустала от жизни и на встречу опоздала на час - но ведь пришла же! Какая молодчина эта бабушка, какой у нее задушевный беззлобный голос, какая благородная у нее старость!
   - Сначала я печатала одну копию, он еще правил, редактировал, а после я еще печатала, несколько раз - ну не десять, нет, но четыре-пять - это точно.
   На лето Набоковы уезжали в горы, куда-нибудь в Давос. Господи, это ж все равно что жить в Сочи, а в отпуск в Ялту тащиться. И брали с собой секретаршу!
   - Жаклин, скажите, он был тут счастлив?
   - О, да. Он, конечно, потерял родину, он много потерял. Но он был счастлив с мадам. И у него ведь была слава!
   Жаклин жалеет только об одном:
   - Моя пишущая машинка, на которой я работала для месье! Я бы очень хотела получить ее обратно! Но мне не отдают. На ней теперь работает мадам Беатрис, секретарша Димитри (она имеет в виду Дмитрия Набокова)"
   "Как видите, из набоковского номера даже музея не сделали! - продолжает свой рассказ Свинаренко, - Разве что весь этаж провозглашен мемориальным и официально именуется "Набоковский". В коридоре фотокарточки: писатель с набыченным лицом, в шортах, в гольфах, стоит облокотившись на рояль, на котором еще уместился огромный букет в вазе. Тут сразу много пролетает перед нашим мысленным взором - и известная его любовь к теннису, и менее знаменитая ненависть к музыке...
   Вот еще фото: он все в тех же шортах, с раскинутыми для объятия руками - как будто рыбацким жестом показывает пойманную рыбу. А вот, внимание, исторический, знаковый кадр! Над шахматной доской. Крупный план, легко все рассмотреть. У него очень западное лицо - такое умиротворенное, ни тени вечного русского вопроса на нем, ни мысли единой о кризисе, плевать на все...
   Рядом с ним жена, Вера, - эффектная блондинка.
   Вот так и надо устраиваться в жизни! Чтоб в молодости - скитания, революции, утрата имений и особняков, и любовь... романтика, как будто взятая из дешевого дамского романа. А после покой, райский климат еще при жизни, легкость и прозрачность, прогулки по набережной тихого чистого озера, тихое увядание в пятизвездочном отеле".
   Но в Монтре Набоков отнюдь не был изолирован от других. "В 1967 году Набоков получил первое письмо из Советского Союза. Оно было послано 25-летним Александром Горяниным на адрес нью-йоркского издательства и поразило писателя. Это было письмо ЧИТАТЕЛЯ -- о "Даре"... Несколько писем позже переслало радио "Свобода". С 1969 года ездила в Ленинград как турист Елена Владимировна, сестра Набокова. В 1977 году с Набоковым встретилась Бэлла Ахмадулина. Сергей Ильин, Горянин, Михаил Мейлах переводили его романы с английского без надежды опубликовать.
   1974 год -- пик политической активности Набокова. В мае 1974 года он публикует воззвание в защиту Владимира Буковского. В декабре по просьбе Карла Проффера посылает телеграмму в Ленинградское отделение Союза писателей в защиту Владимира Марамзина. Осенью впервые встречается с уехавшими из Советского Союза Виктором Некрасовым и Владимиром Максимовым. 6 октября этого же года по недоразумению произошла его историческая "невстреча" с Солженицыным, обратившимся в 1972 году в Нобелевский комитет с просьбой о рассмотрении кандидатуры Набокова. "Ждали Солженицына. Перелистав "Архипелаг ГУЛАГ", Набоков отметил в дневнике, что с художественной стороны это уровень журналистики, но автор не лишен дарований пламенного оратора и необходимо отдать должное его исторической прозорливости".
   Все 1970-е годы Набоковы систематически посылали деньги диссидентам и их семьям через Профферов. Особенно пронзительно последнее письмо Веры Набоковой, предлагающей Профферам взять одежду.. мужа для диссидентов".
   Таким образом, семидесятые годы становятся своеобразной вехой возвращения писателя на Родину, временем контактов с русскими писателями и поэтами. Такое "замыкание" круга явно понравилось бы самому Набокову ( смотри его рассказ "Круг" ).
   Еще одна деталь, которую подметила Л. Калюжная - в Советский Союз книги Набокова начали пробираться поодиночке тайными тропами где-то в семидесятых годах. "А уже в начале восьмидесятых контрабандный Набоков издательства "Ardis" (наряду с не менее контрабандным Венедиктом Ерофеевым -- "Москва -- Петушки" издательства "YMCA-Press") стал настольной книгой каждого уважающего себя студента Литературного института имени А. М. Горького".
   И в это же время на вопрос корреспондента Би-би-си, вернется ли он когда-нибудь в Россию, Набоков отвечал: "Я никогда не вернусь, по той причине, что вся та Россия, которая нужна мне, всегда со мной: литература, язык и мое собственное русское детство. Я никогда не вернусь... Не думаю, чтоб там знали мои произведения..." "А ведь он ошибается", - замечает исследовательница.
   Рассуждая об "осени жизни" выдающегося русского писателя, нельзя обойти молчанием тему болезней, которые по-разному преследовали его в эти годы. Еще в пятидесятые Набоков не отличался олимпийским здоровьем. Об этом свидетельствуют его письма Эдмунду Уилсону ( смотри книгу "Дорогой Пончик. Дорогой Володя" ).
   В 1944 году Набоков оказался в больнице, о чем подробно поведал Эдмунду Уилсону, в письме от 9 июня: "В день высадки некие бациллы по ошибке приняли мои внутренности за береговой плацдарм. Я пообедал виргинской ветчиной .. и в состоянии высшего блаженства исследовал гениталии особей из Хавила, ок. Керн, Калиф., в музее, когда вдруг почувствовал странный прилив тошноты. Обрати внимание, что до этой минуты я чувствовал себя превосходно и даже захватил с собой теннисную ракетку, чтобы поиграть с мои другом Кларком. Внезапно, как я уже сказал, из желудка с ужасающим звуком поднялась волна. Я сумел добраться до выхода из музея, но не успел я достичь лужайки - моей вожделенной цели, как из меня прямо на ступеньки ударил вниз фонтан из кусочков ветчины, шпината и картофельного пюре.. Меня скрутили мучительные судороги, и мне едва хватило сил доплестись до туалета, где из другого отверстия моего тела хлынул поток бурой крови.. Я оставил в кабинете Кларка записку о том, что теннис отменяется. После чего, через каждые три шага извергая рвотные массы, я, шатаясь, побрел домой - изрядно забавляя прохожих, полагавших, что я слишком бурно отпраздновал высадку союзников".
   Затем писатель оказывается в Кембриджской городской больнице. "Вскоре я сидел на жестком стуле в отвратительной комнате, а рядом на столе орал негритенок.. Молоденький студент-медик ( проучившийся всего три месяца ) решил прибегнуть к идиотической средневековой процедуре - накачиванию воздуха в мой желудок с помощью вставленной в нос резиновой трубки.. трубку засунуть не удалось. Когда я убедился в полной профессиональной непригодности незадачливого юноши, я гастоятельно попросил миссис Карпович увезти меня - куда угодно - и даже подписал бумагу о том, что отказываюсь от медицинской помощи. После этого я пережил сильнейший приступ рвоты и прочего - самое смешное, что в ватерклозете невозможно делать два дела одновременно, поэтому я постоянно вертелся, постреливая из разных отверстий".
   Затем Набоков был перевезен в больницу "Маунт-Оберн" в Кембридже, в полуотдельную палату. "Вторым полу- был старик, умиравший от острого сердечного приступа ( я провел безсонную ночь, слушая его стоны и вздохи, - он .. перед рассветом со словами, обращенными к некоему Генри: "Мой мальчик, со мной так нельзя. Со мной надо по-хорошему" и т.д. - все очень интересно и полезно для меня ). В вену мне ввели две или три кварты физиологического раствора, и с этой иглой в руке ч пролежал всю ночь и почти весь вчерашний день. Врач сказал, что у меня пишевое отравление и "hemor collitis". В это же время Дмитрия оперировали в Н.-И., и, так как я просил Веру тотчас сообщить мне об этом, оставалось только гадать, что она подумает, не заставши меня дома.. Вчера днем, после тех инъекций, врач нашел меня в хорошем состоянии, и я ему сказал, что проголодался. В пять часов мне принесли ужин: стакан ананасового сока, густой суп risotto и бекон ( бекон! ) и консервированные груши, плававшие в консервированном соке. Вот тебе еще одна грань американской ( на сей раз больничной ) эффективности - и хотя у меня возникло ощущение, что это самая неподходящая еда для человека, который накануне чуть не .. от отравления - я был такой голодный, что все это съел. Тем временем меня перевели ( несмотря на мои протесты ) в общую палату, где радио безостановочно потчевало меня популярной музыкой, рекламой сигарет ( интимным, задушевным тоном ) и остротами, - пока наконец в 10 вечера я не возопил, к вящему раздражению и удивлению медперсонала и пациентов, чтоб медсестра выключила эту мерзость. Любопытная деталь американской жизни - на самом деле никто не слушает радио, все разговаривают.. гогочут, флиртуют с ( весьма симпатичными ) сестричками - и так весь день.. Нынче утром ( четверг, 8 - е ) я ощутил себя совершенно здоровым - хорошо позавтракал ( яйцо было, разумеется, сваренным вкрутую ) и предпринял попытку принять ванну, но был пойман в коридоре и водворен обратно в постель. Сейчас меня вывезли в больничном кресле на крыльцо, где я могу покурить и порадоваться своему воскресенiю из мертвыхъ".
  
   В письме от 29 июня ( ! ) 1944 года Набоков жаловался Эдмунду Уилсону на простуду - "Сильнейшая простуда, которую я подхватил, пока мы ждали такси возле Южного вокзала ( а теперь сразившая и Веру с Дмитрием ) отлучила меня от моих насекомых" ( Набоков серьезно занимался изучением бабочек и даже открыл несколько видов! )
   В феврале сорок пятого - на межреберную невралгию. "Дорогой Пончик, мы провели чудесный вечер. Я приковылял обратно в Кембридж с приступом чудовищной межреберной невралгии на почве гриппа и провел неделю в постели. Эта боль - нечто среднее между симптомами пневмонии и сердечных приступов с добавлением железного пальца, который постоянно тычет тебя под ребра. Это редкая болезнь, как и все, что со мной происходит, и она уже дважды меня посещала".
   В феврале сорок шестого - на повышенную температуру. "Дорогой Пончик, я все еще в постели, "отлеживаюсь с комфортом". По возвращении у меня была температура около 102 градусов" ( по Фаренгейту - И.П. ).
   В письме от 21 июня 1946 года Набоков описал Уилсону свои похождения по врачам - "С ощущением, что у меня: 1. серьезные проблемы с сердцем, 2. язва, 3. рак пишевода и 4. камни там и тут, я прошел тщательное обследование в хорошей клинике. Доктор ( проф. Зигфрид Таннхойзер ) установил, что я нахожусь в отличной физической форме, но страдаю от острого нервного истощения, вызванного сочетанием энтомологии, Уэллсли и романа, и поссоветов мне взять двухмесячный отпуск".
   В письме от 10 апреля 1948 года содержатся такие "откровения" - "Дорогой Пончик, меня свалил на две недели сильный бронхит. Ввиду огромной работы, которую я должен закончить для музея до своего отъезда, эта болезнь стала чрезвычайно досадной помехой.. Рентгеновские снимки моих легких составили целую картинную галерею, а на следующей неделе я буду подвергнут жутковатой операции под названием бронхоскопия".
   В письме от 8 апреля 1950 года Вера пишет Эдмунду: "Дорогой Пончик, Владимир попал в больницу и попросил меня Вам написать. Мы слышали от Романа, что Вы тоже подхватили грипп. Я надеюсь, сейчас Вы уже поправились. Мой бронхит практически сошел на нет, а вот у Владимира он сменился острыми приступами межреберной невралгии, которые сопровождаются сильнейшей болью и не купируются никакими лекарствами. Боли были такие сильные, что врачи поначалу отказывались верить, что это "просто" невралгия. Они ворожили над ним целую неделю и теперь с неохотой признают, что это все-таки была невралгия. Между тем боль немного утихла".
   "Мне делали за ночь до трех инъекций морфия, - пишет Набоков Уилсону, - но каждой хватало только на то, чтобы на час-другой притупить боль и сделать ее сносной".
   Также посещал Набоков и стоматолога, о чем тоже написал в письме Уилсону. "Мне нужно в Бостоне удалить шесть нижних зубов. Мой план таков: отправиться туда в воскресенье 28-го, повыть пару дней в кресле дантиста ( чудный швейцарец доктор Фавр ), понедельник - вторник, а может еще и четверг, прошамкать без зубов обратно в Итаку, чтобы проверить экзаменационные работы, затем Вернуться с Верой на машине ( Вера водила сама - И.П. ) 6-го или 7-го в Бостон, где мне поставят зубной протез".
   "Дорогой Пончик, - пишет Набоков в начале сентября пятьдесят первого года, - я заболел. Врач говорит, что это нечто вроде солнечного удара. Как глупо: после двух месяцев лазания по Скалистым горам в шортах и без рубашки стать жертвой квелого нью-йокрского солнца на ухоженной лужайке. Высокая температура, боль в висках, безсонница и непрекращающийся, блестящий, но безплодный вихрь мыслей и фантазий".
   В феврале пятьдесят второго года Набоков напишет в письме Эдмунду: "Призраки кошмара, который я пережил весной сорок восьмого года, сопровождавшегося безконечными анализами мокроты и бронхоскопией, снова вползли в мою жизнь, после того как рутинный рентген-анализ обнаружил "тень за сердцем" - недуг, который преследует меня более десяти лет и который не может объяснить ни один врач, - но какое чудесное название для старомодного романа!"
   Не меньше, чем о собственных болезнях, Владимир безпокоился о Вере. "Дорогой Пончик, - пишет он в письме от 5 сентября 1954 года, - нам пришлось неожиданно покинуть Таос. Вера заболела ( что-то с печенью ), а диагноз, поставленный врачом в Альбукерке, нас так напугал, что мы все трое ринулись в Нью-Иорк. Но тамошние врачи после тщательного обследования признали ее здоровой".
   И Вера заботилась о Владимире. В письме Уилсону от 6 августа пятьдесят пятого года она пишет: "Через два дня после возвращения домой и едва закончив вычитывать гранки, Владимир потянул спину; боли были такие сильные, что пришлось везти его в больницу, как только освободилась палата. Он не мог пошевелиться, за ним прислали "скорую". Прошла целая неделя, прежде чем он почувствовал себя настолько хорошо, чтобы отправиться домой, но и сегодня он еще не до конца здоров, и ему через день делают массаж и диатермию".
   "Дорогой Пончик, я был рад нашей встрече.. Увы, вернулся мой проклятый люмбаго", - жаловался Набоков в письме от 31 августа того же года. И подписался при этом: "Страдалец В."
   "Дорогой Пончик, - написал Набоков в марте пятьдесят седьмого года, - с густо-тусклым простудным облаком в голове и хрипатый, как лошадь, я прочел на днях лекцию о "Мемуарах из мышиной норки" Достоевского, - и таким образом, хорошо понимаю твое состояние и всей твоей семьи. Держись, друже"
   "Владимир Набоков, который по случаю прибыл из Корнеля, узнав, что здесь присутствует Стенли Эдгар Хайман, подскочил к нему и спросил, что он имел в виду, назвав его отца "царским либералом". Хайман, вероятно, испугался, что Набоков прибегнет к рукоприкладству, и пролепетал: "О, я считаю вас великим писателем! Я восхищаюсь Вашими произведениями". Набоков вернулся с острой невралгией и долгое время провел в больнице" ( Эдмунд Уилсон - Мортону Зейбелю, 28 апреля 1950 года ).
   Владимир Набоков был откровенен в своих письмах к Уилсону и без стеснения приглашал его посетить свои "апартаменты": "Дорогой Пончик, Здесь превосходно - в рощице вокруг нашего дома самые разные птицы: золотистые дятлы и свиристели, лазурные сойки и дрозды, ошибочно именуемые зарянками.. На все время, пока Дмитрий будет отсутствовать, мы сможем предоставить вам его комнату ( с двумя кроватями и ванной ), а в дальнейшем устроим вас в известном тебе отельчике. Мы будем счастливы, если вы с Еленой выберетесь в гости".
   За два года до финала, пишет Геннадий Барабтарло, он оступился и упал, покатившись вниз в горах недалеко от Давоса, буквально "с небесной бабочкой в сетке", -- это из маленького, задним числом кажущегося до содрогания провидческим стихотворения о возможном месте и образе.. "Это вариация известной вещицы Гумилева "Я и Вы", написанной ровно за шестьдесят лет перед тем, в роковом июле 1917-го, ставшем подзаголовком для одной волшебной книги стихов другого, несравненно более сильного поэта: "И .. я не на постели, / При нотариусе и враче, / А в какой-нибудь дикой щели, / Утонувшей в густом плюще". Сачок выскочил из руки упавшего на склоне горы Набокова и, подпрыгнув, застрял довольно высоко на ветке дерева, "вроде Овидиевой лиры", и так там и остался. Набоков же .. не на "вершине дикой горы", а на больничной постели, не от жары, а от сквозняка, в отсутствие врача, но в присутствии жены и сына" ( Г. Барабтарло, Возвратный ветер ).
   Брайан Бойд находит в этом альпийском происшествии отголосок темы предпоследнего его романа "Сквозняк из прошлого" ("Transparent Things"). Барабтарло же кажется, что Набокову, лежащему навзничь, вниз головой на склоне, глядящему, как над ним меж облаков проплывает фуникулер с развеселыми, машущими руками туристами, мог прийти в голову пассаж из его последней книги, только что вышедшей, с удивительно предугаданным описанием воздушной эвакуации, для которой это падение было, может быть, отправным пунктом: "Представьте себе что я (пишет повествователь и главный герой романа Вадим Вадимыч N. -- Г. Б.), пожилой господин, почитаемый писатель, быстро скольжу навзничь, раскинутыми .. ногами вперед, сперва через вон тот проем в гранитной стене, потом над сосновым бором, потом вдоль покрытых туманом поемных лугов, а потом прямо в прорывы тумана, все дальше да дальше, вы только вообразите себе это зрелище!"
   По воспоминанию Дм. Набокова, в 1975 году его "отец упал на скате горы в Давосе, во время любимой своей энтомологической охоты, и застрял в неловком положении на крутом склоне, а проплывавшие над ним на фуникулере туристы, которых он звал на помощь, размахивая сачком, в ответ хохотали, принимая все это за шутку гуляки праздного. Лица, исполняющие служебные обязанности, бывают безжалостны: когда он наконец доплелся до вестибюля гостиницы, поддерживаемый с двух сторон коридорными, ему сделали выговор за то, что его короткие штаны были не в лучшем виде. Быть может, тут не было никакой связи, но это происшествие в 1975 году как будто положило начало череде недомоганий, не отступавших вполне до тех самых ужасных дней в Лозанне".
   "В 1977 году, когда на берегах Женевского озера установилась теплохладная весна, меня вызвали из-за границы к постели отца в лозаннской клинике. Поправляясь после операции, считавшейся заурядной, он, по-видимому, подхватил госпитальную бациллу, которая самым серьезным образом ослабила его сопротивляемость" ( Дм. Набоков ).
   По словам Николая Надеждина, автора беллетризованной биографии писателя "Дивная птица Сирин", летом 1975 года Набоков отправляется в Давос, в горы, чтобы половить бабочек.
   Набоков занимался энтомологией серьезно, открыл несколько видов бабочек. И даже в Крыму был остановлен большевицким часовым за то, что якобы подавал сачком для ловли бабочек сигналы английским судам.
   Но "охотясь на бабочку, Набоков оступился и упал". Результатом была опасная травма - перелом шейки бедра. Эту неприятность Набоков называл "болезнью", словно речь шла о гриппе или приступе бронхита.
   "Он никогда не болел чем-то действительно опасным, - пишет Николай Надеждин, - Были простуды, побаливало сердце. Иногда Набоков переживал желудочное недомогание. Иногда сказывались последствия многолетнего пристрастия к табаку - он курил помногу и с видимым удовольствием, приканчивая порой по три пачки сигарет в день".
   9 марта 1977 года ( вспомним значение этой даты в романе "Отчаяние" ) Набоков почувствовал симптомы гриппа. Но болезнь протекала тяжело, и ему пришлось лечь в лозанский госпиталь Нестле ( имени основателя Генри Нестле, чье имя сегодня красуется на банках кофе и не только на них ).
   При этом Набокову было трудно дышать, болели легкие и сердце, досаждали приступы жара и слабости.
   "Свой семьдесят восьмой день рождения писатель отметил в больнице. Сюда приносили поздравительные телеграммы, букеты цветов. Сюда же звонили из Нью-Иорка и Парижа издатели. Супруга Вера Евсеевна буквально поселилась в больничной палате" ( Н. Надеждин, 2009, 174 ).
   В начале мая Набокову стало лучше. 7 мая он был выписан из госпиталя. Вера отвезла его домой.
   Стояла теплая, солнечная весна. Набоков в эту пору любил сидеть в парке против отеля..
   Но прошло меньше месяца, и Набоков опять заболел. Все началось с выкуренной сигареты - он вдруг начал задыхаться. Вера Евсеевна вызвала врача. 7 июня Владимир Владимирович вернулся в лозаннскую больницу - в ту же отдельную палату, на ту же койку. "Диагноз был неутешительным - бронхиальная астма. Ослабленный болезнью организм не справился с инфекцией. Началось обширное воспаление бронхов".
   Работать Набоков уже не мог, не мог и читать. Газеты и журналы, которые выписывали Набоковы, теперь ему читала Вера - вслух. Она же писала письма, которые он диктовал.
   В последние числа июня Набокову снова полегчало. Он был жизнерадостен, улыбчив, шутил. Но был и слаб - до такой степени, что не мог сам ходить, с трудом сидел, когда Вера помогала ему подняться в постели.
   2 июля утром наступило ухудшение состояния писателя. Его перевели в реанимационное отделение. "В 18 часов 50 минут писателя.. не стало. Причиной стала бронхиальная инфекция, которая привела к легочной недостаточности и остановке сердца", - пишет Н. Надеждин.
   По другой версии, его сердце остановилось во время операции на простате.
   Вот как описывает финал Дмитрий Набоков: "Наконец, когда молодая, шмыгающая носом сестра ушла не закрыв окна, отца просквозило, и это привело к простуде, ускорившей конец. Мы с матерью сидели подле него, когда он, давясь едой, которую я уговаривал его съесть, сделал три судорожных вдоха и скончался от застойного бронхита".
   Писатель заранее побезпокоился о завещании, оговорил и ритуал погребения и место, где намеревался "обрести последнее пристанище". И, как отмечает Н. Надеждин, "он был похоронен так, как хотел". 8 июля 1977 года.. На плите по французски было написано - "Владимир Набоков, писатель". Вера Евсеевна пережила супруга на 14 лет, и была похоронена рядом с мужем в 1991 году.
   Начиная с 1975 года Набоков писал "Лауру" - свой последний, неоконченный роман.
   Карточки, на которых писалась, "Лаура" - неодинаковые. Большинство в линейку, но некоторые в клеточку.. Есть заполненные полностью, есть - только до половины, есть такие, на которых умещается лишь две строчки.
   Автора особенно занимала тема "исчезновения" героя - и он даже рассматривал в связи с этим учение буддистов ( предполагающее все-таки наличие божества ), хотя в перечислении признаков буддизма чувствуется рука .. агностика, человека, склонного к размышлениям и сомнениям.
   Владимир Набоков так или иначе повторял в своих произведениях главную тему -- поиска подлинного Бытия, которое должно быть безсмертным, светлым и личным.
  
   0x08 graphic
О загадке жизни размышляет Александр Яковлевич в романе "Дар".
   "Когда однажды французского мыслителя Delalande на чьих-то похоронах спросили, почему он не обнажает головы (ne se de'couvre pas), он отвечал: я жду, чтобы смерть начала первая (qu'elle se de'couvre la premie`re). В этом есть метафизическая негалантность, но смерть бо'льшего не стоит. Боязнь рождает благоговение, благоговение ставит жертвенник, его дым восходит к небу, там принимает образ крыл, и склоненная боязнь к нему обращает молитву.
   Религия имеет такое же отношение к загробному состоянию человека, какое имеет математика к его состоянию земному: то и другое только условия игры.
   Вера в Бога и вера в цифру: местная истина, истина места. Я знаю, что смерть сама по себе никак не связана с внежизненной областью, ибо дверь есть лишь выход из дома, а не часть его окрестности, какой является дерево или холм. Выйти как-нибудь нужно, "но я отказываюсь видеть в двери больше, чем дыру да то, что сделали столяр и плотник" (Delalande, Discours sur les ombres p. 45 et ante). Опять же: несчастная маршрутная мысль, с которой давно свыкся человеческий разум (жизнь в виде некоего пути) есть глупая иллюзия: мы никуда не идем, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме, вместо окна -- зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели. "Наиболее доступный для наших домоседных чувств образ будущего постижения окрестности долженствующей раскрыться нам по распаде тела, это -- освобождение духа из глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплошное око, зараз видящее все стороны света, или, иначе говоря: сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем участии" (там же, стр. 64). Но все это только символы, символы, которые становятся обузой для мысли в то мгновение, как она приглядится к ним...
   Нельзя ли как-нибудь понять проще, духовно удовлетворительнее, без помощи сего изящного афея, как и без помощи популярных верований? Ибо в религии кроется какая-то подозрительная общедоступность, уничтожающая ценность ее откровений. Если в небесное царство входят нищие духом, представляю себе, как там весело. Достаточно я их перевидал на земле. Кто еще составляет небесное население? Тьма кликуш, грязных монахов, много розовых близоруких душ протестантского, что-ли производства, -- какая смертная скука! У меня высокая температура четвертый день, и я уже не могу читать. Странно, мне раньше казалось, что Яша всегда около меня, что я научился общению с призраками, а теперь, когда я может быть умираю, эта вера в призраки мне кажется чем-то земным, связанным с самыми низкими земными ощущениями, а вовсе не открытием небесной Америки.
   Как-нибудь проще. Как-нибудь проще. Как-нибудь сразу! Одно усилие -- и все пойму. Искание Бога: тоска всякого пса по хозяине; дайте мне начальника,
   и я поклонюсь ему в огромные ноги. Все это земное. Отец, директор гимназии, ректор, хозяин предприятия, царь, Бог. Цифры, цифры, -- и ужасно хочется найти самое-самое большое число, дабы все другие что-нибудь значили, куда-нибудь лезли. Нет, этим путем упираешься в ватные тупики, -- и все становится неинтересным.
   Конечно, я умираю. Эти клещи сзади, эта стальная боль совершенно понятны.. смерть берет за бока, подойдя сзади. А я ведь всю жизнь думал о смерти, и если жил, то жил всегда на полях этой книги, которую не умею прочесть. Кто это был? Давным-давно в Киеве... Как его звали, Боже мой? Брал в библиотеке книгу на неизвестном ему языке, делал на ней пометки и оставлял лежать, чтобы гость думал: Знает по португальски, по арамейски. Ich habe dasselbe getan. Счастье, горе -- восклицательные знаки en marge, а контекст абсолютно неведом. Хорошее дело.
   Страшно больно покидать чрево жизни. Смертный ужас рождения. L'enfant qui nai^t ressent les affres de sa me`re. Бедный мой Яшенька! Очень странно, что, умирая, я удаляюсь от него, когда, казалось бы, напротив, -- вс? ближе, ближе... Его первое слово было: муха. И сразу потом -- звонок из полиции: опознать тело. Как я его теперь оставлю? В этих комнатах... Некому будет являться, -- в обоих смыслах. Она ведь вс? равно не увидит... Бедная Сашенька. Сколько? Пять тысяч восемьсот... И еще те... итого... А потом? Боря поможет, -- а может быть и не поможет.
   ...Ничего в общем в жизни и не было, кроме подготовки к экзамену, к которому все равно подготовиться нельзя. "Ужу, уму -- равно ужасно умирать".
   Неужели все мои знакомые это проделают? Невероятно! Eine alte Geschichte: название фильма, который мы с Сашей смотрели накануне его смерти.
   О, нет. Ни за что. Она может уговаривать сколько угодно. Или это она вчера уговаривала? Или давным-давно? Ни в какие больницы меня не увезут. Я буду здесь лежать. Довольно было больниц. Опять сойти с ума перед самым концом, -- нет, ни за что. Я останусь здесь. Как трудно ворочать мысли: бревна. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы умирать.
   "О чем он писал книгу, Саша? Ну, скажи, ты помнишь! Говорили об этом. О каком-то священнике, -- нет? Ну, ты никогда ничего... Плохо, трудно...".
   Делаланд - это философ, размышления о Бытии которого перекликаются с самим эпиграфом к роману "Дар", выдуманный Набоковым философ, который отзовется еще в "Приглашении.. ".
   Речь идет о воздушных ямах жизни, о сердцебиении, о жалости, о набегах прошлого,-- чем-то запахло, что-то припомнилось.-- но что? Что? -- и почему никто не замечает, что на самой скучной улице дома все разные, разные, и сколько есть на них, да и на всем прочем, никчемных на вид, но какой-то жертвенной прелести полных украшений? Так писал Набоков в своем рассказе "Занятой человек". Фрагмент, удивительно похожий на видения Марка Штандфусса в рассказе "Катастрофа". Есть над чем подумать.
   "Граф заметил сразу, что кругом что-то творится, распространялось странное волнение, собирались на перекрестках, делали загадочные угловатые знаки, переходили на другую сторону и, снова указывая вдаль, замирали в таинственном оцепенении".
   Итак, признаки иного, необычного мира в обоих рассказах выражены прилагательными: "удивительные", "разные", "жертвенные", "странное", "загадочные", "таинственные". Так Граф Ит видит таинственный корабль, который проплывает в вышине и похож на облако. И оба героя испытывают пронзительное чувство жалости..
   Любопытным воплощением темы посмертного существования становится стихотворение "Лилит", где автор парадоксально вспоминает "весну земного Бытия" - а вовсе не осень.
   Весну олицетворяет рыжая девушка, привлекшая внимание автора ( вспомним - в рассказе "Катастрофа" Клара тоже была рыжей ) и в "вольной росписи стена".
   "Как завтрашние облака. И не кончается строка..." Жизнь порой сама осознается как строка поэтического произведения, по сути безконечная. Подтверждение тому - то, что произведения Набокова продолжают жить и по сейчас. Стихотворения "Когда по лестнице алмазной", "Стихи, написанные в Орегоне", "Воскресение.. " все развивают тему посмертного существования души. "Вот какая штука человеческая мысль, что бьет поверх смерти", - восторгался герой романа "Соглядатай".
   Приведу фрагмент из моего комментария к этому замечательному роману.
   "Через некоторое время, если вообще здесь можно говорить о времени, выяснилось, что человеческая мысль... продолжает жить по инерции". Как нам знакомо это - субъективное, разумеется - ощущение... Речь здесь идет и о незаменимости героя, члена повествовательной перспективы, субъекта действия. Так субъективный смысловой план как бы предопределяет стилистическую безальтернативность повествования.
   "Я все помнил - имя, земную жизнь" "Душа мыслит, чувствует так же, как переживала и мыслила... Вся жизнь сохраняется в ее памяти", - писал Николай Пестов в сочинении "Основы Православной веры" / 99 157 /. Важно здесь то, что впечатления героя даже в эту минуту остаются ясными, недвусмысленными, - этот отнюдь не бред / как говорил бухгалтер Берлага в романе И.Ильфа и Е.Петрова "Золотой теленок" /. Важно то, что сознание его становится неослабевающе ясным, больше - можно сказать, что никогда он еще не воспринимал человеческий мир так ясно, как в эту минуту ( "Я настолько нормален, что даже сам удивляюсь", - как говорил герой другого Евгения - Шварца ).
   ...земная мысль продолжает двигаться в кругу, где все по-прежнему связано / 3, 156 /.
   Подобные размышления содержатся в рассказе "Венецианка".
   И здесь появляется вопрос: идеальность и вечность - это свойства жизни или небытия?
   "Жизнь прекрасна, любовь безсмертна", - говорил герой фильма Марка Захарова по пьесе Евгения Шварца. Но пресловутый здравый смысл говорил писателю нечто другое.
   "Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями ..." "Сколько раз, - пишет Набоков в том же романе, - я чуть не вывихивал разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни!"
   Ответ может быть таким: реальность не существует без притяжательного определения. Ибо, "если представить себе совершенную вечную жизнь, но тебя там не будет, и любимого тобою человека не будет.. то эта совершенная вечная жизнь лишается всякого смысла" ( Н. Бердяев, И. Пуля, 1996, 139 ). О том же писал Эрнст Кассирер - "Как, если дана эта человеческая конечность, могут быть истины, которые и необходимы, и всеобщи? Как возможны синтетические суждения apriori?.. нет проблемы более конкретной, чем проблема Бытия" ( Эрнст Кассирер, 2001, 131-132 ).
   Созданный Творцом мир - не может быть какой-то голой абстракцией, безстыдной насмешкой над человеческой душой. Этот мир не может быть совсем бездушным, равнодушным к человеку.
  
   0x01 graphic
  
  
   Одна из песен счастливого луга
  
   Воскресное утро, около половины одиннадцатого
   наши корабли вернулись в залив. Флора
   и самые древние цветы на полянке там,
   где расступился лес и звон колоколов...
  
   Прекрасное утро, вкупе с ясными облаками
   вдали. Дети и клоуны появляются из колясок
   ближе к полудню, тому часу, когда жук
   карабкается на стебель и улетает
  
   и голос в самой маленькой росе говорит -
   "я вижу".
  
   Стихи, написанные в Орегоне
  
   ...теперь мы останемся здесь,
   в свете лесного солнца;
   верное небо обнимает...
  
   девицы, анахореты и странники
   разделят заповедную страну из будущего, -
   как могу рассказать о ней из плена
  
   давивших, душивших кривых снов.
   Залог ее - только синие птицы
   над синим океаном, медведицы и зайчики
   в траурных отметинах
   да Павлиний глаз на обеденном столе,
   дорожный плащ в углу и музыка озера Мерилин
  
   Кастальской гавани и / заштрихованный дождем /
   козырек. Ты помнишь этот клевер, одуванчик?
   ( Европа, ничего больше, это ясно ).
  
   Над травой у реки
   латынь лилий обрамлена
   готикой елей и папоротников,
  
   хлебное поле окружал терний -
   и как смеялись эти гиганты -
   но все осталось прекрасным.
  
   И мне спокойно, я живу
   близ озера и легендарного дуба,
   где светит огонь орхидеи, -
  
   навсегда, Эсмеральда, навсегда.
  
   "Любопытно, что сейчас, в 1953 году, в Орегоне, - писал Владимир Набоков, - вижу... те же самые кнопки того же именно, теперь пятидесятилетнего, материнского несесера из свиной кожи с монограммой, который мать брала еще в свадебное путешествие и который через полвека вожу с собой"/ "Другие берега", 1991, 535 /. Л.Клименко сообщает, что Владимир Набоков действительно с июня по август 1953 года охотился на бабочек в Эшленде и попутно писал "Пнин" и "Лолиту".
   Эта тема некоего выпадения из земного времени, будто бы перемещения в некий иной мир звучит и в песнях современного поэта Олега Митяева. Вот песня "На перроне разлук", проникнутая не случайно осенним настроением.
  
   На перроне разлук - желтизна,
   пахнет осенью и пирожками,
   я на лавке сижу допоздна,
   как жираф на холсте Пиросмани,
  
   наблюдаю отход поездов,
   а затем - возвращение,
   и ни год, ни число
   не имеют значенья.
  
   Я и город давно позабыл,
   и страну, и названье вокзала,
   я сто раз про себя повторил
   все, что ты так легко мне сказала.
  
   И сижу в перемене светил,
   по гудкам, как по знаку,
   словно кто приручил,
   будто Павлов - собаку
  
   Также тема посмертного существования появляется и в романе "Дар" - в основном это тема отца. Но и сам Федор в своих размышлениях порой "доходит до сияющей точки" - "Вот этим я и ступлю на брег с парома Харона" - думает он, увидев на ренгеноскопе суставы своей стопы. Эта попытка "заглянуть за" характерна для ряда не только романов, но и стихотворений писателя.
   По Православному учению, в посмертном существовании души попадали либо в рай либо в ад. В категориях Православия и осмыслен сюжет "Лилит", где герой думает, что оказался в.. аду.
   Примечание. Набокова часто называли "писателем без Бога". Действительно, у Набокова не встретишь напускной фальшивой религиозности с битием себя в грудь. Однако в романе "Дар" он признает, что за природой "что-то есть", есть какая-то загадка в мироздании. Известен уклончивый ответ Набокова на прямой вопрос "Вы верите в Бога?" - который начинается удивительно - "Я знаю.." В том же романе "Дар" он опровергает размышления атеиста - "ничего нет.. это так же ясно, как то, что идет дождь" - тем, что показывает подкладку сюжетной ситуации: ведь никакого дождя не было.
   В романе "Отчаяние" Герман показательно пытается доказать, что Бога как онтологического субъекта попросту не существует. Правда, вместо ясного доказательства небытия у него получаются только путаные объяснения. "А ведь он ошибается", - сказали бы о Германе два милых старичка из провинциального города, изображенного в романе "Приглашение на казнь". Писатель еще в "Отчаянии" показывает, что Герман ошибается. Так ошибается ослепший Кречмар из романа "Камера обскура", думая, что сумеет одолеть Магду. Герман же думает, что сумеет пленить читателя, стать настоящим писателем, совершив преступление - убийство. Однако расчет Германа неточен, приблизителен, и следствие легко выходит на него.
   Безусловно, Набоков знал и православные иконы, и православные молитвы. В книге воспоминаний он пишет о том, как мать читает "Отче наш". То, что молитвенное обращение к Богу было понятным, если не сказать - привычным, - писателю, можно вывести из фрагмента стихотворения "Сны" -
  
   в тарантасе тряском, узнаю
   все толчки весенних рытвин,
   еду, с непокрытой головой,
   белый, что платок твой, и с душой,
   слишком полной для молитвы
  
   И здесь же поэт обращается к Господу, "требуя примет". Сие дерзкое требование обосновывается на протяжении всего стихотворения.
   В стихотворении "Поэты" ( да и в романе "Дар" ) иное существование осмысливается как мало чем отличающееся от обычного человеческого, просто - лежащее за порогом повседневного существования, порогом, который талантливый поэт рискует перейти и - увидеть то, что недоступно "для прочих людей"..
  
   не видеть всей муки и прелести мира,
   окна, в отдаленье поймавшего луч,
   лунатиков смирных в солдатских мундирах,
   высокого неба, внимательных туч;
  
   красы, укоризны; детей малолетних,
   играющих в прятки вокруг и внутри
   уборной, кружащейся в сумерках летних;
   красы, укоризны вечерней зари;
  
   всего, что томит, обвивается, ранит:
   рыданья рекламы на том берегу,
   текучих ее изумрудов в тумане..
  
   В этом отношении размышления Набокова ничуть не уступают теории многомерности Вселенной В. Крапивина, которая была рассмотрена в моем исследовании "В глубине Великого кристалла". Суть второй в том, что, помимо доступного нашим органам восприятия мира, во Вселенной могут существовать другие миры - пространства со своим ходом времени. Крапивин описывает их так, что создается впечатление - все это весьма населенные миры, обжитые, по-человечески понятные. Или, иными словами, не пустынные, не тоскливо - одиночные, как белая комната из романа "Отчаяние". В романах Набокова есть устойчивый "соблазн Инобытия", путь к которому лежит вовсе не через самоубийство - как у Яши Чернышевского, - а через создание его модели на страницах того или другого литературного произведения.
   Тюремный мир Цинцинната, как считает Джонсон, -- только один из миров романа, так как в своем воображении он рисует другой, идеальный мир, в котором он -- свободный гражданин, живущий среди людей, говорящих на его языке.
   Цинциннату кажется, что он мельком видит свой идеальный мир во сне, и постепенно он приходит к мысли о том, что "называемое снами есть полудействительность", то есть, проблеск того идеального мира (СР 4, 100). С другой стороны, наша "хваленая явь" -- наполовину сон, в который просачиваются только извращенные и искаженные пародии на настоящий (идеальный) мир. Предположение о том, что мир спящих и мир бодрствующих поменялись местами и Цинциннат оказался не в том мире, подтверждается судьбой городской статуи капитана Сонного: в финале романа, когда мир спящих распадается на части, в статую каким-то образом ударяет молния, что отмечает конец царства сна.
   "Помимо самого Цинцинната, идеальный мир дает одну неискаженную проекцию в тюремный мир романа. Тамарины сады, большой городской парк, с которым связаны немногие счастливые воспоминания Цинцинната, противопоставляются зловещей тюрьме-крепости, в которой он ожидает смерти. Когда Сады упоминаются в первый раз, герой-заключенный вспоминает их как место, где, "бывало, когда все становилось невтерпеж и можно было одному, с кашей во рту из разжеванной сирени, со слезами..." (СР 4, 52). Так сильна тоска Цинцинната по Садам, месту его первых свиданий с Марфинькой, что он тщетно пытается увидеть парк из окна своей тюремной камеры. Несколько дней спустя, когда Цинциннат бредет по тюремному коридору, он натыкается на освещенную диораму, вделанную в каменную стену, которая должна изображать окно, выходящее на Тамарины Сады. Сады непосредственно связаны с идеальным миром Цинцинната, в котором находится "оригинал тех садов, где мы тут бродили, скрывались" (СР 4, 101). Кроме того, в Садах есть дубовые рощи, которые перекликаются с еще одним важным символом в романе".
   По мнению Джонсона, Тамарины сады, их "там" каким-то образом связаны с "тем светом", то есть нездешней действительностью.
   Не зря же Цинциннат смотрит вниз на "ТуМАн ТАМариных садов, на сизые, ТАющие холМы".
   Таким образом, ключевой семантической оппозицией в романе, по мнению исследователя, является "тут" ( тупое, тупиковое ) - "Там" ( там-там далекого оркестра ).
   Но что такое Цинциннатово "там"?
   Джонсон приводит примеры парафразов "там": "в другом климате" (СР 4, 118), "в другом измерении" (СР 4, 73), "переходил в другую плоскость" (СР 4, 119), "в... другой стихии" (СР 4, 119), "в другую глубину" (СР 4, 119), а также "в другую сторону".
   Для тюремщиков Цинцинната существует только тупое "тут", их мир одновалентен, если можно так сказать. Никакого иного, другого существования они не мыслят. Все упирается в правила поведения заключенного и список его последних желаний. Никакого душевного порыва, никакой экзистенциальной тоски по Бытию.
   Для Цинцинната ощущение - иррациональное, разумеется, - "там" - связано с любовью. Он встречается со своей возлюбленной, Марфинькой ( когда она была невестой ) именно в Тамариных садах.
   Брайан Бойд считает, что в романе "Защита Лужина" предки героя, которые находятся в ином мире, обладают способностью влиять на его судьбу ( в особенности дед и отец ), что подразумевает готовность исследователя говорить об инобытии как таковом.
   Джонсон находит "философский прототип" модели "миров" писателя в неоплатонизме.
   1) "Есть иерархия реальности, множественность сфер бытия, организованных в нисходящем порядке..."
   2) "Каждая сфера бытия проистекает от высшей сферы" и "устанавливается в своей собственной реальности, вновь обращаясь к этой высшей сфере в движении умозрительного желания, которое заложено в первоначальном творческом импульсе... получаемом ею от своей высшей сферы".
   3) "Каждая сфера бытия -- образ или выражение на низшем уровне сферы высшей
   Такие основные положения этого учения приводятся им в сочинении о мирах и "антимирах" Набокова. Нельзя не отметить, что похожая модель миров есть и у Крапивина, что убедительно доказывается в моем исследовании "В глубине Великого кристалла. Основные концепты цикла В. Крапивина".
   Развивается эта тема поливалентности "реальности" в моей же статье "Набоков и современная российская фантастика".
   Неотъемлмой частью той или другой "реальности" становится графический, зримый образ, который нередко является образом слова, образом, связанным с алфавитом.
   В стихотворении "Вечер русской поэзии" греческий алфавит, например, назван fashioned his alphabet from cranes in flight - "зовущим к полету".
   Русский же алфавит притягивал писателя его колоссальными гласными - like Russian verse, like our colossal vowels:
   those painted eggs, those glossy pitcher flowers that swallow whole a golden bumble bee.
   Джонсон пишет о том, что даже отдельные буквы русского алфавита вызывали у Набокова образные ассоциации. Так, буква "Ы", по его мнению, настолько грязная, что словам стыдно начинаться с нее. "Буква "О", которая, по словам Набокова, вызывает у него синестетический образ "оправленного в слоновую кость ручного зеркальца" в английском и имеет цвет миндального молока в русском, оказывается пригодной для использования в виде нескольких иконических образов. Целая глава автобиографии посвящена французской гувернантке молодого Набокова, тучной Mademoiselle О. Вот Набоков представляет себе ее ночное путешествие на санях в имение Набоковых: "Все тихо, заворожено, околдовано большим небесным О, сияющим над русской пустыней моего прошлого" (SM 62 [1960]). В этом отрывке гувернантка воссоздается с помощью сложного образа, сочетающего ее имя -- Mademoiselle О, ее округленную фигуру и ее белизну, и все это подсознательно сравнивается с луной, ассоциация с которой вызывается с помощью буквы "О"".
   Джонсон даже говорит об алфавитном "иконизме" - в подтверждение приводя письмо Найта его возлюбленной -
   "Жизнь с тобою была волшебством, -- и, говоря "волшебство", я разумею щебет и шепот, и шелк, и мягкое, розовое "в" в начале, и то, как твой язык изгибался в долгом ленивом "л". Наше со-бытие было аллитеративным".
   Здесь же уместно вспомнить набоковского индивидуума с двумя его "у", безнадежно аукающимися в чащобе экономических причин, и воющий звук "у" из романа "Приглашение..", подпертый четой "твердо" - "тут" ( причем два "т" сравниваются с двумя рослыми тюремщиками ).
   А вот еще случаи алфавитного иконизма:
   "С" - серповидный отпечаток каблука,
   "О" - оправленное в слоновую кость ручное зеркальце,
   "V" - летящая птица,
   "?" ( ижица ) - сосредоточенное выражение лица и наморщенный лоб,
   "z" - зигзагообразная молния во время грозы,
   "г" - виселица,
   "т" - высокий тюремщик.
   Именно без-смертия он певец - так писал о Набокове А. Битов.
   Причем безсмертия не абстрактного, не отвлеченного, не внеземного, не внеисторического - но человеческого.
   Безсмертна картина или деталь, запечатленная в человеческой памяти.
   Безсмертно чувство - искреннее, неподдельное, живое чуство любви к другому живому существу.
   Безсмертно стремление человеческой мысли, которая "бьет поверх смерти, и Бог знает, сколько еще будет бить" ( "Соглядатай" ).
   Неповторима встреча героя со своей возлюбленной - завязка ряда набоковских романов.
   Неповторимо детство героя - и его родители, и окружающая его историческая атмосфера.
   Неповторима биография каждого конкретного человека в предлагаемых жизненных обстоятельствах.
   Читая Набокова, поневоле ощущаешь некий, что ли, "сквозняк" из вечности. Набоков словно постулирует то, о чем веками размышляли философы - вечность не существует без притяжательного определения, она необходима человеку как личное безсмертие - и не только - но и как безсмертие люимого им существа.
   Вечность однюдь не жестока, не холодна, не пуста, не бездушна, не безнаселенна. Во всяком случае, надежда именно на человеческий ее характер питает сюжеты большинства произведений писателя.
   Набоков не приемлет холод формул и абстракций атеистической науки. Для него очевидно и в природе, и в мире некое глубоко заложенное л и ч н о е начало. Начало, на которое благодарно отзывается человеческое сознание, сознание писателя. В конце концов, атеистическая наука - тоже предмет веры..
   И набоковский герой ищет человеческое в мире, ищет человека, ищет человеческое чувство. И порой находит. Так Вадим Масленников находит свою Соню, так Федор Годунов-Чердынцев находит Зину Мерц. И даже гроссмейстер Лужин обретает свое недолгое счастье с заботливой супругой.
   Да, для человека, погруженного в атеистический дискурс, многое кажется подвластным. Он видит себя возвысимшимся над законами природы - "подвластны магу ночь и день, и даже ход планет.." Однако в этот момент он немного похож на сумасшедшего, который мнит себя Богом - из эпиграфа к роману "Пригоашение.."
   С другой стороны, герой Набокова нередко страшится угроз небытия. Вот три очевидных тематических примера.
   а ) "Занятой человек". Герой этого рассказа, достигнув определенного возраста ( 33 лет ), опасается покинуть земной мир. Для того, чтобы этого не допустить, он принимает практические меры. Однако опасность подстерегает его в самый, казалось бы, обычный момент.
   Любопытно, что герой этого рассказа боится "выпрыгнуть" в бездну, то есть именно прыжка в неизвестность.
   б ) "Подлец". Герой рассказа "Подлец", Антон Антонович, пытается вообразить себе, представить себе, что такое небытие - и ему сразу же становится нехорошо.
   в ) "Дар". Федор Годунов Чердынцев пытается представить себе продолжение Чернышевского за "порогом жизни" - и видит, как в чистильно-гладильной под Православной церковью работают над парой брюк.
   Единственное чувство, перед которым отступает страх небытия - любовь к другому человеку, стремление к другому.
   Герой Набокова буквально купается в этом чувстве. Это очевидно особенно в романах "Дар", "Машенька", "Приглашение..", рассказе "Катастрофа". Марк Штандфусс до того погружен в это чувство, что даже не замечает своего перехода в иной мир..
   Так же не замечает перехода в иной мир герой рассказа "Совершенство". В его восприятии практически ничего не меняется! Переход в иной мир становится едва ли не естественным продолжением судьбы героя. Так Набоков пишет о неповторимой гармонии Бытия, о неповторимом разуме, организующем человеческую жизнь.
   Как не вспомнить по этому случаю слова Берлиоза из романа "Мастер и Маргарита" - "Сам человек и управляет" и ответ на них Воланда, который все-таки полагает, что человек не столь всесильный управленец, как это кажется Берлиозу. Продолжает эту тему Иешуа, который говорит о том, что человеческую жизнь ведь кто-то подвесил. При этом подразумевается - кто-то мудрый, кто-то разумный.
   И даже для того, чтобы расправиться с Достоевским, Набокову неоходим Бог.
  
   Тоскуя в мире, как в аду, --
   уродлив, судорожно-светел, --
   в своем пророческом бреду
   он век наш бедственный наметил, -
  
   напишет он о своем "предшественнике", -
  
   Услыша вопль его ночной,
   подумал Бог: ужель возможно,
   что все дарованное Мной
   так страшно было бы и сложно?
  
   Возможно, Набоков чувствовал эту тоску, о которой он написал в "Даре" и "ПнК", - "просто так не отпишешься"..
   "Книги повалились набок, как мысли, если вытянет печаль и унесет одну из них: о Боге".
   О. Ронен рассматривает финал "ПнК", причем почему-то называет мать Цинцинната - повитухой, попутно сравнивая ее с провозвестницей небытия.
   При этом он приводит слова Вяч. Иванова -
  
   Тайна нежна -- вот слово мое, -- а жизнь колыбельна;
   смерть -- повитуха; в земле -- новая нам колыбель..
  
   Писатель задумывается над загадкой времени. Эта тема времени была начата еще в "Других берегах". В романе "Ада, или радости страсти", вышедшем в шестидесятых годах, тему времени развивает трактат героя - Ван Вина.
   Трактат называется "Ткань времени", что просто-таки заставляет вспомнить фразу Набокова о том, что время представляет собой легкий персидский ковер, который он научился складывать так, чтобы один узор приходился на другой.
   Приведем здесь фрагмент рассуждений Ван Вина: "Чистое Время, Перцептуальное Время, Осязаемое Время, Время, свободное от содержания, контекста и комментария - вот мои время и тема. Все остальное представляет собой числовой символ или некий аспект Пространства. Ткань Пространства есть не ткань Времени, но вскормленное релятивистами разномастное четырехмерное посмешище - четвероногое, которому одну из ног заменили на призрак ноги. То Время, которым я занимаюсь, это всего только Время, остановленное мной и пристально изучаемое моим привычным к времениизъявлению сознанием.
   Диковинная это затея - пытаться определить природу чего-то, образованного фантомными фазами. И все же я верю, что мой читатель, который уже хмурит чело над этими строками (забывши, впрочем, о завтраке, и на этом спасибо), согласится со мной, что ничего нет прекраснее одинокой мысли.. Прежде чем двигаться дальше, нам надлежит избавиться от двух заблуждений. Первое состоит в смешении временных и пространственных элементов. Пространству, притворе и самозванцу, уже предъявлено обвинение в этих заметках (которые я теперь начал набрасывать, прервав на полдня важнейшую в моей жизни поездку); суд над ним состоится на более позднем этапе расследования. Теперь же нам должно изгнать невесть когда вкоренившееся в наш обиход речение. Мы взираем на Время как на некий поток, мало имеющий общего с настоящим горным ручьем, пенно белеющим на черном утесе, или с большой, тусклой рекой в пронизанной ветром долине, и все же неизменно бегущий сквозь наши хронометрические ландшафты. Мы настолько привыкли к этому мифическому спектаклю, настолько склонны разжижать каждый кусок нашей жизни, что уже не способны, говоря о Времени, не говорить о физическом движении. В действительности ощущение такого движения извлечено, разумеется, из множества природных или по крайней мере привычных источников - врожденного телу сознания своего кровотока, древнего головокружения при виде встающих звезд и, разумеется, общепринятых способов измерения, ползущей теневой нити гномона, струйки песочных часов, рысистой трусцы секундной стрелки - вот мы и вернулись в Пространство. Отметьте остовы и вместилища. Представление о том, что Время "течет", с естественностью яблока, глухо плюхающегося на садовый столик, подразумевает, будто течет оно сквозь нечто иное, и приняв за это "нечто" Пространство, мы получим всего лишь метафору, стекающую по мерной линейке.
   Мы меряем время (трусит секундная стрелка или дробно скачет минутная от одной раскрашенной меты к другой) в понятиях Пространства (не зная природы ни того ни другого), однако охват Пространства не всегда требует Времени - во всяком случае, не большего, чем содержит в своей лунке принадлежащая драгоценному настоящему точка "сейчас". Перцептуальное овладение единицей пространства происходит почти мгновенно, когда, к примеру, глаз опытного водителя замечает дорожный символ - черную пасть с аккуратным архивольтом в красном треугольнике (смесь форм и цветов, при правильном взгляде "с ходу" опознаваемая как предвестие туннеля), - или нечто не столь существенное, скажем, очаровательный знак Венеры, T, который можно ошибочно истолковать как разрешение здешним лахудрам "голосовать" большим пальцем на дороге, но который указывает верующему или любителю достопримечательностей, что в местной реке отразилась церковь. Я бы добавил еще значок абзаца для любителей почитать за рулем.
   Пространство соотнесено с нашими чувствами зрения, осязания, мускульного усилия; Время - неуловимо связано со слухом (и все же глухой воспринимает идею "хода" времени куда отчетливее, чем безногий слепец идею "хода" как такового). "Пространство - толчея в глазах, а Время - гудение в ушах", - говорит Джон Шейд, современный поэт, цитируемый выдуманным философом (Мартином Гардинье) в "Двуликой вселенной", с. 165. Когда мсье Бергсон принимается чикать ножничками, Пространство летит на землю, но Время так и остается маячить между мыслителем и его большим пальцем. Пространство откладывает яйца в свитое Временем гнездо: сюда "до", туда "после" - рябой выводок "мировых точек" Минковского. Обнять умом отрезок Пространства изначально легче, чем проделать то же с "отрезком" Времени. Понятие Пространства сформировалось, по-видимому, раньше понятия Времени (Гюйо у Уитроу). Невнятная нелепица (Локк) бесконечного пространства становится внятной уму по аналогии (а иначе его и вообразить невозможно) с овальным "вакуумом" Времени. Пространство вскормлено иррациональными величинами, Время несводимо к аспидной доске с ее квадратными корнями и галочками. Один и тот же отрезок Пространства может представляться мухе более протяженными, нежели С. Александеру, однако то, что представляется мигом ему, отнюдь не "кажется мухе часом", потому что будь оно так, ни одна муха не стала бы дожидаться, когда ее прихлопнут. Я не могу вообразить Пространство без Времени, но очень даже могу - Время без Пространства. "Пространство-Время" - это гиблый гибрид, в котором дефис, и тот смотрит мошенником. Можно ненавидеть Пространство и нежно любить Время.
   Существуют люди, умеющие сложить дорожную карту. Автор этих строк не из их числа.
   Полагаю, стоит именно здесь сказать кое-что о моем отношении к "относительности". Оно далеко не сочувственно. То, что многие космогонисты склонны принимать за объективную истину, на деле представляет собой гордо изображающий истину врожденный порок математики. Тело изумленного человека, движущегося в Пространстве, сжимается в направлении движения и катастрофически усыхает по мере приближения скорости к пределу, за которым, по увереньям увертливой формулы, и вовсе нет никаких скоростей. Такова его злая судьба - его, но не моя, поскольку я отвергаю все эти россказни о замедляющих ход часах. Время, требующее для правильного его восприятия чрезвычайной чистоты сознания, является самым рациональным из элементов существования, и мой разум чувствует себя оскорбленным подобными взлетами технической фантастики. Одно особенно фарсовое следствие, выведенное (по-моему, Энгельвейном) из теории относительности, - и при правильном выводе способное ее уничтожить, - сводится к тому, что галактонавт и его домашняя живность, шустро проехавшись по скоростным курортам Пространства, возвратятся к себе, став намного моложе, чем если б они просидели все это время дома. Вообразите, как они вываливаются из своего космоковчега - вроде тех омоложенных спортивными костюмами "Львов", что вытекают из громадного заказного автобуса, который, мерзко мигая, замер перед нетерпеливым "Седаном" и именно там, где шоссе съежилось, чтобы протиснуться сквозь узкую горную деревушку.
   Прошлое неизменно, неосязаемо и "не подлежит пересмотру" - слова, не применимые к той или этой части Пространства, которое я вижу, к примеру, как белую виллу и еще более белый (потому что новее) гараж, с семеркой кипарисов разного роста - высокое воскресенье, низенький понедельник, которые сторожат частную дорогу, петляющую между падуболистных дубов и зарослей вереска, спускаясь, спускаясь к дороге общедоступной, той, что связует Сорсьер с шоссе, ведущим к Монтру (до которого еще сотня миль).
   Теперь я перехожу к рассмотрению Прошлого как накопления смыслов, а не разжижения Времени в духе древних метафор, живописующих метаморфозы. "Ход времени" есть попросту плод фантазии, лишенный объективного основания, но находящий простые пространственные подобия. Он наблюдается лишь в зеркальце заднего вида - очертания и таяние теней, кедры и лиственницы, летящие прочь: вечная катастрофа на нет сходящего времени, eboulements146, оползни, дороги в горах, на которые валятся камни и которые вечно чинят.
   Мы строим модели прошлого и затем применяем их как пространственные, чтобы овеществить и промерить Время. Возьмем подручный пример. Зембра, причудливый старинный городок на реке Мозер невдалеке от Сорсьера в Валлисе, постепенно утрачивался среди новых строений. К началу этого века он приобрел явственно современный облик, и ревнители старины решили, что пора принимать меры. Ныне, после нескольких лет старательного строительства, слепок старинной Зембры с замком, церковью и мельницей, экстраполированными на другой берег Мозера, стоит насупротив осовремененного городка, отделенный от него длиною моста. Так вот, если мы заменим пространственный вид (открывающийся, например, с вертолета) хрональным (открывающимся взгляду, обращенному вспять), а материальную модель старой Зембры - моделью мыслительной, привязанной к Прошлому (году, скажем, к 1822-му), то современный город и модель города старого окажутся чем-то отличным от двух точек, расположенных в одном и том же месте, но в разные времена (в перспективе пространственной они находятся в одно и то же время в разных местах). Пространство, в котором возник сгусток современного города, обладает непосредственной реальностью, между тем как пространство его ретроспективного образа (взятого отдельно от вещественного воплощения) переливчато мерцает в другом пространстве - воображаемом, а моста, который поможет нам перейти из одного в другое, не существует. Иными словами (как принято выражаться, когда и читатель, и автор окончательно увязают в безнадежно запутавшихся мыслях), создавая в своем мозгу (а также на Мозере) модель старинного города, мы наделяем ее пространственными свойствами (в действительности же - выволакиваем из родимой стихии на берег Пространства). И стало быть, выражение "одно столетие" ни в каком смысле не отвечает сотне футов стального моста между модерным и модельным городками, именно это мы тщились доказать и наконец доказали.
  
   Итак, Прошлое есть постоянное накопление образов. Его легко рассмотреть и прослушать, наобум выбирая пробу и испытуя ее на вкус, а стало быть, оно перестает существовать в виде упорядоченной череды сцепленных воедино событий, каковою оно является в широком теоретическом смысле. Теперь это щедрый хаос, из которого гениальный обладатель всеобъемлющей памяти, призванный в путь летним утром 1922 года, волен выудить все, что ему заблагорассудится: бриллианты, раскатившиеся по паркету в 1888-м; рыжую, в черной шляпе красавицу посреди парижского бара в 1901-м; влажную красную розу в окруженьи искусственных - 1883-й; задумчивую полуулыбку молодой английской гувернантки (1880), нежно смыкающей после прощальных ласок крайнюю плоть своего уже уложенного на ночь питомца; девочку в 1884 году, слизывающую за завтраком мед с обкусанных ногтей распяленных пальцев; ее же, тридцатитрехлетнюю, уже на исходе дня признающуюся в нелюбви к расставленным по вазам цветам; страшную боль, пронзившую его бок, когда двое детишек с грибными корзинками выглянули из весело пылавшего соснового бора; и испуганное гагаканье бельгийской машины, которую он вчера настиг и обогнал на закрытом повороте альпийской дороги. Такие образы ничего не говорят нам о ткани времени, в которую они вплетены, - за исключеньем, быть может, одного ее свойства, ухватить которое трудновато. Рознится ли от даты к дате окраска объекта воспоминания (или какое-то иное из его визуальных качеств)? Могу ли я по оттенку его установить, раньше он возник или позже, выше залегает он или ниже в стратиграфии моего прошлого? Существует ли некий умственный уран, по дремотному дельта-распаду которого можно измерить возраст воспоминания? Главная трудность - поспешу объясниться - в том, что при постановке опыта невозможно использовать один и тот же объект, беря его в разные времена (допустим, печку-голландку с синими лодочками из детской в усадьбе Ардис, взятую в 1884-м и в 1888-м), поскольку сборный сознательный образ собирается из двух и более впечатлений, к тому же заимствующих кое-что одно у другого; если же избирать объекты различные (допустим, лица двух памятных кучеров: Бена Райта, 1884, и Трофима Фартукова, 1888), невозможно, как показывают мои исследования, избегнуть помех, вносимых не только различием характеристик, но и различием эмоциональных обстоятельств, не позволяющих считать эти объекты сущностно равными, до того как они, так сказать, подверглись воздействию Времени. Я не утверждаю, что обнаружить такие объекты никогда не удастся. На профессиональном моем поприще, в лабораторной психологии, я сам разработал несколько тонких тестов (один из которых, метод установления женской невинности без телесного обследования, носит теперь мое имя). Поэтому мы вправе предположить, что поставить подобный опыт можно - и каким дразнящим становится в этом случае открытие определенных точных уровней уменьшения сочности красок или усугубления блеска - столь точных, что "нечто", смутно воспринимаемое мною во образе запавшего в память, но неустановимого человека, и причитающее свое "откуда ни возьмись" скорее к раннему отрочеству, чем к юности, может быть помечено если не именем, то по меньшей мере конкретной датой, к примеру, 1 января 1908 года (эврика, "к примеру" сработало - он был давним домашним учителем отца, подарившим мне на восьмилетие "Алису в камере обскуре")
  
   Наше восприятие Прошлого не отмечено цепью чередований, столь же крепкой, как у восприятия Настоящего, либо мгновений, непосредственно предшествующих точке реальности последнего. Я обыкновенно бреюсь каждое утро и привык заменять нож безопасной бритвы после каждого второго бритья; время от времени мне случается пропустить день, так что на следующий приходится выскребать жутко разросшуюся грубую щетину, назойливое присутствие которой мои пальцы раз за разом нащупывают вслед за каждым проходом бритвы, - в таких случаях я использую ножик только раз. И вот, воссоздавая в воображении недавнюю вереницу актов бритья, я оставляю элемент следования в стороне: мне интересно лишь - единожды или дважды отработал ножик, оставшийся в моем серебряном плуге; если единожды, то присутствующий в моем сознании распорядок бритья, ответственный за двухдневное отрастанье щетины, значения для меня не имеет - в сущности, я склонен сначала выслушать и ощупать шуршание и шершавость второго из утр, а уж следом прикинуть к нему безбритвенный день, вследствие чего борода моя растет, так сказать, в обратную сторону.
   И вот на вершине Прошлого задувает вихрь Настоящего - на вершинах всех перевалов, которые я гордо одолевал в моей жизни, Умбрэйла, Флюэлы, Фурки моего непорочнейшего сознания! Смена мгновений происходит в точке перцепции лишь потому, что сам я пребываю в устойчивом состоянии немудреной метаморфозы. Найти время для временной привязки Времени я могу, лишь заставив мой разум двигаться в направлении, обратном тому, в каком я двигаюсь сам, как поступаешь, несясь вдоль длинной череды тополей и желая выделить и остановить один из них, дабы принудить зеленую размазню представить и предъявить, вот именно, предъявить каждый ее листок. Какой-то кретин пристроился сзади.
   Такой акт вникания и есть то, что я в прошлом году назвал "Нарочитым Настоящим", дабы отличить эту форму от более общей, обозначенной (Клеем в 1882-м) как "Показное Настоящее". Сознательное построение одного и привычный поток другого дают нам три-четыре секунды того, что может восприниматься как сиюминутность. Эта сиюминутность является единственной ведомой нам реальностью; она следует за красочной пустотой уже не сущего и предшествует полной пустоте предстоящего. Следовательно, мы можем в самом буквальном смысле сказать, что сознательная жизнь человека всегда длится лишь один миг, ибо ни в единое из мгновений намеренного вникания в поток собственного сознания мы не знаем, последует ли за этим мгновением новое. Несколько позже я еще объясню, почему я не верю, что "предвосхищение" ("уверенное ожидание продвиженья по службе или опасливое - светской оплошности", как выразился один незадачливый мыслитель) играет мало-мальски значительную роль в формировании показного настоящего, как не верю и в то, что будущее образует в складне Времени третью створку, даже если мы и предвосхищаем что-либо - извив знакомой дороги или живописное возникновение двух крутых холмов, с замком на одном и церковью на другом, - поскольку чем четче предвидение, тем менее пророческим оно обыкновенно оказывается. Если бы этот сукин сын сзади надумал рискнуть прямо сейчас, он бы лоб в лоб столкнулся с появившимся из-за поворота грузовиком и замутил бы дождем осколков приятный вид.
  
   Ну-с, наше скромное Настоящее есть тот промежуток времени, который мы сознаем непосредственно и ощутимо, при этом замешкавшееся, свеженькое Прошлое еще воспринимается нами как составная часть сиюминутности. В рассуждении обыденной жизни и привычного комфорта нашего тела (сравнительно здорового, сравнительно крепкого, дышащего зеленой свежестью и смакующего остаточный привкус самой изысканной на свете еды - сваренного вкрутую яйца) совершенно неважно, что нам никогда не удастся вкусить от истинного Настоящего, которое представляет собой миг нулевой длительности, изображенный сочным мазком, подобно тому как не имеющая размера геометрическая точка изображается на осязаемой бумаге жирным кружком типографской краски. Если верить психологам и полисменам, нормальный водитель способен зрительно воспринимать единичное время протяженностью в одну десятую секунды (у меня был пациент, прежний карточный шулер, умевший определить игральную карту, освещаемую вспышкой на срок, пятикратно меньший!). Интересно было бы замерить мгновение, которое требуется нам для осознания крушения или осуществления наших надежд. Запахи могут возникать с полной внезапностью, да и слух с осязанием у большинства людей срабатывают быстрее, чем зрение. От тех двух гитчгайкеров изрядно несло - гаже всего от мужчины.
   Поскольку Настоящее есть лишь воображаемая точка, лишенная осознания ближайшего прошлого, необходимо определить, что представляет собой такое осознание. Я сказал бы, и сказанное будет не первой вылазкой Пространства, что в качестве Настоящего мы осознаем постоянное возведение Прошлого, равномерное и безжалостное повышение его уровня. Какое убожество!"
   Все эти рассуждения ( или разсуждения, как сказал бы Ген. Барабтарло ) героя Набокова довольно любопытны. Герой, так же как писатель, словно очарован прошлым. Именно Прошлое рисуется ему райской обителью. Здесь он не противоречит Библии, согласно которой начало человечества было в раю - в Эдеме, где жили Адам и Ева. Прошлое для Ван Вина - твердая почва - в отличие от малопредсказуемого Настоящего и почти непредсказуемого будущего. Настоящее он определяет как вид Прошлого - интересный ход мысли!
   Прошлое для писателя - знакомое время, "приют спокойствия, трудов и вдохновенья", будущее же может вызывать безотчетную тревогу.
   И о времени Набоков так написал в "Даре" - "Бытие, таким образом, определяется для нас как вечная переработка будущего в прошедшее, -- призрачный, в сущности процесс, -- лишь отражение вещественных метаморфоз, происходящих в нас. ?...? Наиболее для меня заманчивое мнение, -- что времени нет, что все есть некое настоящее, которое как сияние находится вне нашей слепоты, -- такая же безнадежно конечная гипотеза, как и все остальное".
   Настоящее как сияние - напоминает небесное светило, солнце, - "неподвижно лишь солнце любви". Федор же Годунов-Чердынцев напоминает агностика, постоянно сомневающегося даже в очевидных вещах.
   Герой романа "Дар" ищет Спасение - и как будто находит его - в любви к другому существу, к Зине Мерц. Финал романа предельно оптимистичен, это настоящий гимн совместному Бытию, любви героя и героини.
   "Прощай же, книга! Для видений -- отсрочки .. тоже нет. С колен поднимется Евгений, -- но удаляется поэт. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть... судьба сама еще звенит, -- и для ума внимательного нет границы -- там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, -- и не кончается строка".
  
   Безусловно,
   "осенняя тема" Набокова начинается еще в "Защите Лужина". Осень здесь - некое расставание с детством ( детство ассоциируется с летней порой ), расставание с дачными "реалиями", с теплой погодой, с непринужденной игрой в шахматы в беседке.
   Маленький Лужин не зря предпринимает попытку побега - которую повторит через десятилетия в Берлине - побега-возвращения в дачный дом, где он был счастлив.
   "Только сегодня, в день переезда из деревни в город, в день, сам по себе не сладкий, когда дом полон сквозняков, и так завидуешь садовнику, который никуда не едет, только сегодня он понял весь ужас перемены, о которой ему говорил отец. Прежние осенние возвращения в город показались счастьем. Ежедневная утренняя прогулка с француженкой,-- всегда по одним и тем же улицам, по Невскому и кругом, через Набережную, домой,--никогда не повторится".
   Лужин почти как маленький разведчик - он умеет прятаться, прокрадываться. Так прячется от друзей маленький Путя в рассказе "Обида".
   "Он прокрался вдоль стены, увидел, что окно гостиной открыто, и, взобравшись около водосточной трубы на зеленый облупленный карниз, перевалился через подоконник. В гостиной он остановился, прислушался".
   С осенней порой связаны у героя воспоминания о школе. Как было доказано в моем исследовании "Онтологические сюжеты романа "Защита Лужина" - это воспоминания о темноте, тесноте, холоде - школа становится частью "нижнего мира" в онтологии писателя.
  
   И тема "осени жизни" парадоксально пробивается в рассказе Набокова "Пасхальный дождь". Героиня рассказа - пожилая швейцарка, Жозефина Львовна, раздумывает над тем, как встретить православную Пасху.
   "В этот день цвели яблони, и реклама кинематографа на углу отражалась кверх ногами в гладкой луже ( "рыданья рекламы на том берегу" - И.П. ), и утром горы за озером Лемана были подернуты сплошной шелковистой дымкой, подобной полупрозрачной бумаге, которой покрываются офорты в дорогих книгах. Дымка обещала погожий день, но солнце только скользнуло по крышам косых каменных домишек.."
   По мнению исследователей, в этом рассказе Пасхальный дождь становится символом выздоровления героини, пробуждения ее к жизни. Когда Жозефина Львовна на шестой день болезни очнется, то услышит, как шелестит за окном дождь. Этот эпизод можно сравнить с тождественным в романе "Дар", где так же серьезно больной персонаж прислушивается к потоку воды за окном, думая, что идет дождь.
   В случае с Жозефиной Львовной дождь - настоящий и выздоровление - настоящее.
   "В окне светло мерцало белое небо, шел отвесный дождь, шелестел, журчал по желобам. Мокрая ветка тянулась вдоль стекла, и лист на самом конце все вздрагивал под дождевыми ударами, нагибался, ронял с зеленого острия крупную каплю". Иные исследователи литературы не преминули бы отыскать в нем какой-нибудь общедоступный символ..
   В рассказе дождь не простой, он освещен солнцем. "Солнечные" строки рассказа будто пронизаны светом - даже в своем болезненном воображении героиня видит, как "не то солнце, не то баран из сливочного масла, с золотыми рогами, ввалился через окно и стал расти, жаркой желтизной заполнил всю комнату". В этом смысле рассказ похож на другой набоковский - о деталях заката..
   На пожилую Жозефину Львовну похож даже.. лебедь в этом рассказе - " .. влезает что-то большое, белое... Присмотрелась сквозь слезы: громадный старый лебедь топорщился, бил крылом, и вот, неуклюжий, как гусь, тяжко перевалился через борт; шлюпка закачалась, зеленые круги хлынули по черной маслянистой воде, переходящей в туман".
   Так в рассказе "Письмо в Россию" писатель говорит о том, что в старости есть свое очарование, своя улыбка. Это очарование человечности, человеческого бытия, которому не будет конца. Так же не увидит конца душа человека, его человеческое "я".
   "Первую букву "Х" написала хорошо, -- но вторую никак не могла правильно вспомнить, и в конце концов вышло у нее вместо "В" нелепое кривое "Я""..
   Чудесное выздоровление Жозефины Львовны происходит именно после праздника Пасхи - и вряд ли его можно объяснить рационально. Не зря рассказ Набокова помещен на Православном ресурсе paskha.ru - среди произведений Бунина, Солженицына, Шмелева, Цветаевой.
  
   Знаменательно набоковское стихотворение "С дождем и ветром борются березы..."
   Есть в нем отличие от июльского "Первого стихотворения" - мотивы другие, но тема - тема любви - все та же.
  
   С дождем и ветром борются березы.
   На крыше мокрой -- желтые листы.
   Еще души невыплаканны слезы,
   Еще живут измятые цветы!
  
   День сердится, как взбалмошный ребенок.
   Так рано, бедного, уводят спать!
   Дождь ввечеру становится так тонок,
   Что можно в парке сумрачном гулять.
  
   Блуждаю в парке. Думаю о дальней.
   В сырой траве боровичков ищу
   Иль на песке -- задумчиво, печально
   Всё то же имя палкою черчу.
  
   С первой строчкой третьего четверостишия перекликается первая строка другого набоковского стихотворения - "Я думаю о ней, о девочке, о дальней".
   Есть у Набокова еще одно стихотворение, которое так и называется - "Осень" - о падающем кленовом листе.
  
   Он падал медленно; мне было больно.
   Он, может быть, не знал, что упадет
   И в тихий, слишком тихий день ..
  
   В этом стихотворении кленовый лист награжден эпитетом "увядший", что, безусловно, вызывает веер ассоциаций с поэтической традицией, сравнивающей осень в природе и осень человеческой жизни. Такие же "увядшие листы" появятся в стихотворении "Осенняя пляска". "Край неба разгорался, и шумно мчались мы, кто плача, кто смеясь, и пестрые листы, за нами вслед кружась, летели, шелестя, по рощам и по скатам, и дальше -- по садам.."
   В стихотворении "Осень" лес - уже редеющий, печальный. В этой осени, безусловно, есть свое очарование, - такое, что поэт не может удержаться от восклицания.
  
   Ах, осень, мое упоенье,
   моя золотая печаль!
   Свежо, и блестят паутины...
   Шурша, вдоль реки прохожу;
   сквозь ветви и гроздья рябины
   на тихое небо гляжу.
   И свод голубеет широкий,
   и стаи кочующих птиц --
   что робкие, детские строки
   в пустыне старинных страниц
  
   В семидесятые годы в стихотворениях Набокова чувствуется стремление подвести некие итоги, и звучат те же мотивы "увядания" - "Как трудно расстаться с цветами, увядшими в вазе случайной".
   Осень - время сбора плодов, подведения итогов. Осень - время, когда можно оглядать прошедшее, осознать прошлое.
   Для писателя осень жизни - время серьезных, итоговых произведений. Так было и в случае с Л. Толстым, и в случае с Достоевским ( которого не любил Набоков ).
   Однако в это время Набоков создает "игровые" произведения - "Смотри на арлекинов", "Радости страсти".. Создается такое впечатление, что в это время писатель настойчиво ИЩЕТ.
   "Лаура" отлична от всех этих творений. Это в самом деле финальное произведение автора - финальное в том смысле, что в нем на первый план выходит тема "исчезновения".. Эта загадочная тема, подходы к ней писатель пытался обозначить в терминах буддизма.
  
   Оксфордский словарь английского языка
   Нирвана задувает (гасит)
   .. исчезновение.
   В теологии буддизма -- и растворение в верховном духе.
   (нирванное объятие Брахмы)
   бонза = буддийский монах
   бонзастырь, бонзастыри
   учение о буддийском воплощении Брахманство = растворение в божественной сущности
   Брамизм
   (все это постулирует верховного бога)
  
   [109]
  
   Буддизм
   Нирвана = "само.." "личностно[го?] существовани[я?]"
   "высвобождение из круга воплощений"
   "соединение с Брахмой (индуизм), достигаемое чрез подавление личностного существования"
   Буддизм: Блаженное духовное состояние
  
   Это фрагменты его карточек к "Лауре", здесь же высказывается скептическое отношение к буддизму. Но след от буддистских представлений, легкий след - на карточках остается.
   На одной из последних карточек - список синонимов:
  
   изглаживать
   искоренять
   вымарывать
   зачеркивать
   стирать
   вычищать
  
   Четыре из них относятся именно к труду писателя.. Создается впечатление, что задачей своей осени жизни Набоков видел не столько созидание нового "текста", сколько подчищение, очищение уже имеющегося.
   Так сама природа очищается в осеннюю пору.
   В каком-то смысле подход писателя к теме можно назвать философским. Так философские размышления появлялись еще в романе "Прозрачные вещи".
   "Подобно некоторым частицам или звездам, эта книга может показаться маленькой, однако на самом деле у нее высокая плотность, - написал Дмитрий Набоков в своем предисловии к переводу этого романа на итальянский язык, - Прозрачность предметов и двусмысленность пространства-времени пронизывают каждую ее тему, причем до такой степени, что сами становятся основной темой".
   В "осеннее время" жизни Набоков пребывал в здравом уме, о чем свидетельствует последнее доступное нам его интервью Роберту Робинсону, данное в феврале 1977 года.
  
   "Проблеск цвета -- Набоков в Монтрё"
  
   - Для начала, сэр, чтобы не раздражать вас в дальнейшем, может быть, подскажете, как правильно произносить вашу фамилию?
   - Позвольте мне выразить это так. Существуют русские имена, лукаво представляющиеся простыми, в чьем написании и произношении содержится ряд необычных ловушек для иностранца. Два века потребовалось, чтобы фамилия Суваров потеряла комичное среднее "а", -- следует произносить: Суворов. Американские искатели автографов, когда заявляют, что знают все мои книги -- благоразумно не произнося вслух их названий, -- жонглируют гласными в моей фамилии на все математически возможные лады. Особенно трогательно, благодаря трем "а", звучит "Набакав". Проблемы произношения приводят и к менее эксцентричным случаям. На спортивных площадках Кембриджа товарищи по футбольной команде обычно кричали мне: "Набков!" -- или более остроумно: "Макнаб!" Ньюйоркцы обнаруживают свою склонность превращать "о" в долгое "а", произнося "Набаков". Аберрацию "Набоков" предпочитают почтовые служащие; так что объяснение правильного русского произношения потребовало бы слишком много времени, потому я остановился на благозвучном "Набоков", с ударением на второй согласной и рифмующемся со "smoke [смок]". Не хотите попробовать произнести?
   - Набоков. Превосходно. Вы соглашаетесь на интервью при условии, что они не будут спонтанными. Этот превосходный способ гарантирует, что в ваших ответах не будет скучных, неинтересных мест. Можете вы сказать, почему и когда вы приняли такое решение.
   - Я говорю не скучно, а плохо, отвратительно. Неподготовленная моя речь отличается от моей же написанной прозы, как гусеница от прекрасной бабочки, -- или, как я однажды выразился, я мыслю, как гений, пишу, как выдающийся писатель, и говорю, как дитя.
   - Вы были писателем всю свою жизнь. Не могли бы вы воскресить для нас тот момент, когда вы впервые почувствовали желание взяться за перо?
   - Мне было пятнадцать; буйно цвела сирень; я читал Пушкина и Китса; я был влюблен в девочку, мою ровесницу, и у меня был новый велосипед (помнится, "Энфилд") с рулем, который поворачивался рогами вниз, и тогда велосипед превращался в гоночный. Мои первые стихи были бездарными, но тогда я поворачивал тот руль, и вновь все было прекрасно. Потребовалось, однако, десять лет, пока я не понял, что по-настоящему мое -- это проза, поэтическая проза, в том особом смысле, что она полагалась на уподобления и метафоры, чтобы выразить то, что хотела выразить. Годы с 1925 по 1940 я провел в Берлине, Париже и на Ривьере, после чего отправился в Америку. Не могу пожаловаться на пренебрежение со стороны кого-нибудь из знаменитых критиков, хотя, как всегда и повсюду, и там меня травили один или два случайных паршивца. Что меня приятно удивило в последнее время, так это то, что старые мои романы и рассказы, вышедшие в свет на английском языке в шестидесятых и семидесятых годах, были приняты намного теплее, чем когда они появились на русском тридцать лет назад.
   - Менялось ли когда-нибудь чувство радости от самого процесса творчества? Я имею в виду, острее оно сейчас или было острее раньше?
   - Сейчас.
   - Почему?
   - Потому что теперь пламя вдохновения мешается со льдом опыта.
   - Помимо удовольствия, доставляемого читателям, в чем, по вашему мнению, должна состоять ваша задача как писателя?
   - Задача писателя полностью субъективна: воспроизвести со всей возможной точностью образ книги, которую он мысленно видит. Читатель не обязан знать, да и, вообще говоря, не может знать, каков этот образ, потому он не может сказать, насколько книга соответствует ее образу в воображении писателя. Иными словами, читателю нет дела до целей, которые преследовал автор, также и автор не испытывает никакого желания интересоваться, нравится ли потребителю то, что он потребляет.
   - Автор, конечно, кладет больше труда на создание произведения, чем читатель -- на его чтение; но любопытно знать, доставляет ли автору -- то есть вам -- удовольствие вынуждать читателя тоже серьезно трудиться над книгой?
   - Автор с полным равнодушием относится к тому, насколько глубок и остер читательский ум.
   - Не могли бы вы нарисовать приблизительную картину вашего рабочего дня?
   - Эта картина в последнее время стала смазанной и изменчивой. Когда работа над книгой в самом разгаре, я сижу за письменным столом день напролет и страдаю от фортелей, которые выкидывают всякие предметы: то очки затеряются, то прольется вино. Кроме того, теперь я нахожу разговоры о моем рабочем дне менее увлекательными, нежели в прежние времена.
   - Отель принято считать временным пристанищем -- в конце концов, приходится таскать с собой весь багаж, -- и все же вы предпочли сделать отель своим постоянным местом жительства.
   - Время от времени я замышлял купить виллу. Я могу представить себе уютную обстановку, надежную охранную сигнализацию, но не могу вообразить требуемую прислугу. Старые слуги требуют времени, чтобы состариться, а я не знаю, сколько у меня его еще осталось.
   - Когда-то вы подумывали о возможности возвращения в Соединенные Штаты. Хотелось бы знать, собираетесь ли вы вернуться.
   - Я, разумеется, вернусь в Соединенные Штаты при первой возможности. Я ленив, тяжел на подъем, но не сомневаюсь, что возвращусь с чувством умиления. Волнующее удовольствие, с которым я думаю о тропах в Скалистых горах, сравнимо только с впечатлением от русских лесов, которые я никогда больше не увижу.
   - Что для вас Швейцария -- место, обладающее несомненными достоинствами или попросту лишенное несомненных недостатков?
   - Зимы здесь могут быть удручающе унылыми, и у моей борзой вражда с множеством местных собак, а так все хорошо.
   - Вы думаете и пишете на трех языках -- какой из них предпочтительней?
   - Да, я пишу на трех языках, но думаю я образами. Вопрос предпочтения в сущности никогда не встает. Образы всегда бессловесны, но вдруг немое кино начинает говорить, и я распознаю его язык. Во второй половине моей жизни это обыкновенно был английский, моя собственная его разновидность -- не кембриджский, но все же английский.
   - Работая над книгой, предлагаете ли вы жене высказать свое мнение о написанном?
   - Когда книга закончена и перебелена и листы ее еще теплые и влажные, жена прилежно читает ее. Она делает мало замечаний, но неизменно по существу.
   - Бывает ли, что вы перечитываете свои ранние вещи, и если да, то какие чувства при этом испытываете?
   - Собственные вещи я перечитываю по чисто практическим соображениям. Приходится это делать, когда правишь издание в бумажной обложке, которое пестрит опечатками, или проверяешь перевод, но все это некоторым образом вознаграждается. У определенных видов -- выражусь метафорически, -- у определенных видов бабочек сквозь надкрылья куколки начинают проступать изящные миниатюрные крылышки за несколько дней до того, как бабочка выйдет из кокона. Это трогательная картина радужно переливающегося будущего, которое пробивается сквозь оболочку прошлого, и нечто подобное я испытываю, когда погружаюсь в свои книги, написанные в двадцатые годы. Вдруг в блеклой фотографии как будто различаешь проблеск цвета, очертания формы. Я говорю это с самой что ни на есть научной скромностью, а не с высокомерием стареющего искусства.
   - Каких писателей вы в настоящее время читаете с удовольствием?
   - Я перечитываю Рембо, его изумительные стихи и трогательные письма в издании "Плеяда". Листаю сборник неописуемо глупых советских анекдотов.
   - Вы очень высоко ставите Джойса и Уэллса. Не могли бы вы коротко определить, чем выделяется каждый из них?
   - Джойсовский "Улисс" выделяется во всей современной литературе не только своей гениальностью, но также новизной формы. Уэллс -- великолепный писатель, но всего лишь один из многих.
   - Ваше неприязненное отношение к теориям Фрейда иногда напоминает мне ярость обманутого человека, как если бы старый фокусник однажды провел вас, показав свой известный карточный трюк. Вы когда-нибудь были его почитателем?
   - Что за странная фантазия! Я всегда люто ненавидел венского шарлатана. Я постоянно преследовал его на темных аллеях мысли, и теперь в нашей памяти навсегда останется фигура озабоченного старика Фрейда, пытающегося открыть дверь кончиком зонтика.
   - Мир знает, что вы к тому же энтомолог, специалист по чешуекрылым, но, возможно, не представляет, что за этим кроется. Можете вы описать для коллекционеров весь процесс, начиная от ловли бабочек до развешивания их на стене?
   - Только обычные бабочки да яркие тропические ночные мотыльки вешаются в рамочке на стену между примитивной маской и вульгарной абстрактной картиной. Редкие, прекрасные экземпляры хранятся в застекленных ящиках в музеях. Что до ловли, то это, конечно, блаженство, гоняться за неописуемой красотой, озирая скалы, где они обитают, но так же большое счастье, когда обнаруживаешь среди поврежденных насекомых, что моряк присылает в старой банке из-под галет с какого-нибудь далекого острова, новый вид бабочки.
   - Вспоминая, что могло бы не быть Джойса-писателя, а был бы Джойс-тенор{240}, всегда испытываешь легкое головокружение. Не были ли вы когда-нибудь близки к тому, чтобы сменить профессию? С какой бы иной ролью вы смирились?
   - О да, у меня в запасе всегда было множество ролей на тот случай, если бы муза меня подвела. Первым делом -- энтомолог, исследующий джунгли, затем шахматный гроссмейстер, затем теннисный ас с неотразимой подачей, затем вратарь, взявший исторический мяч, и наконец, наконец, автор груды неизвестных произведений -- "Бледный огонь", "Лолита", "Ада", -- которые обнаружили бы и опубликовали мои наследники.
   - Альберто Моравиа как-то сказал мне, что, по его твердому убеждению, каждый писатель пишет только об одном, что он одержим лишь одной навязчивой идеей, которую постоянно развивает в своих произведениях. Можете вы с этим согласиться?
   - Я не читал Альберто Моравиа, но, несомненно, высказывание, которое вы привели, ко мне не относится. Тигра в цирке не преследует мысль о его мучителе, мои герои съеживаются, когда я подхожу к ним с плетью. Я видел, как воображаемые деревья на всем бульваре в страхе роняли листву при моем приближении. Если у меня и есть какие-то наваждения, то я забочусь о том, чтобы не показывать этого в беллетристике.
   - Благодарю вас, г-н Набоков.
  -- Не за что, как говорят в моей приемной стране.
   Итак, в данной главе мы попытались дать развернутую картину "Осени жизни" писателя. В следующих -- рассмотрим, какие люди и литературные герои сопровождали его в эту пору. Завершить же настоящую главу хотелось бы подборкой высказываний критиков о самом Набокове, которые очевидно делятся на две категории -- восторженные, положительные и отрицательные. Большинство из этих высказываний взяты из книги Н. Мельникова "Портрет без сходства. В. Набоков в письмах и дневниках современников".
   Сначала -- отзывы положительные.
   В письме Зинаиды Шаховской Глебу Струве от 3 февраля 1942 года: "Сидела у себя в комнате и случайно, "подняв кверху рыло", увидела массу книг "Современных записок" со статьями Сирина. Можете представить, что со мной сделалось. Я набросилась читать и, несмотря на близорукость ( если не сказать больше ), прочла почти все, стало веселее, но на "Даре" остановилась. Правду сказать, ничего не понимаю. Постараюсь кончить, может быть, поумнею. Как он остроумен, оригинален, жив, умен, интересен".
   "Если дозволено, то вышлю Вам свои книги, а также Бунина, Сирина ( прекрасный писатель, самый иалантливый из новых наших здешних, сорока лет, сын кадета Набокова )" ( Нина Берберова - Иванову - Разумнику )
   "Я случайно прочла "Гоголя" Набокова, и книга мне так понравилась, что я купила "Себастьяна Найта". Думаю, я ни разу в жизни не встречала человека, который был бы в большей степени художником, чем Набоков, и у меня.. замирало сердце от сознания того, что ведь я и в самом деле встречалась с ним - это все равно, что "увидеть воочию Шелли" ( Поли Бойден - Эдмунду Уилсону ).
   "А я никакой злобы не чувствую, честное слово! И вовсе не по всепрщению, а по сгусяводизму, которым все больше проникаюсь. А изобразил он мою статью под видом Мортуса очень талантливо, и я удивлялся: как похоже! Только напрасно упомянул, что Мортус - дама, это его не касается, и притом намек доказывает, что он ничего в делах, его не касающихся, не смыслит!" ( Георгий Адамович - Владимиру Варшавскому ).
   "С большим удовольствием прочла "Лолиту", возвращаю Вам ее по почте. Истории о маниакальных страстях очень редки на всех языках и во все времена. Сила воздействия отчасти обусловлена здесь контрастом между утонченным протагонистом и той неизящной ситуацией, в которой он оказался, скрытой дикостью американской жизни и его всепоглощающей страстью" ( Луиза Боган - Роберту Фелпсу )
   "Он - независимый ум, возвышающийся над царями и комиссарами и с этой выигрышной позиции воспринимающий их как злобных глупцов. Это выгодная позиция для человека, который с легким пренебрежением потерял почву под ногами, но обрел небеса.. Он превосходный художник" ( Витаккер Чамберс - Вильяму Бакли ).
   "Только что закончил читать "Лолиту".. Я от нее в восторге - умная, увлекательная и мучительная книга, хотя иногда ее оснастка кажется черезчур изощренной" ( Джо Экерли - Вильяму Рерику и Томасу Колею )
   "Только что прочел набоковскую "Лолиту", которая принадлежит к классике мировой литературы и в своей самодостаточности стоит в одном ряду с творениями Джойса, Пруста, Манна и Жене" ( Джек Керуак - Лоренсу Ферлингетти )
   "Кстати, заметили и Вы, что в "Пнине" есть две чудесные пародии на Анну Андреевну Ахматову?" ( Корней Чуковский - Роману Гринбергу )
   "Читал целый день роман Сирина "Дар".. Роман великолепен. По-моему, это лучший роман этого автора. Он прекрасен и по замыслу, и по прихотливой и небанальной сюжетной структуре, и по словесному мастерству. Но главная его удача - герой его убедителен как талант, как человек с поэтическим даром. Подобного примера я не знаю во всей мировой литературе ( кроме "Мартина Идена", может быть )" ( из дневника Ал. Гладкова, 29 декабря 1968 года ).
   "Читал вчера Набокова. "Весна в Фиальте". И раздумывал о месте и значении этого удивительного писателя в русской литературе. Вспоминал давний ужин с ним в Нью-Иорке. "Моя жизнь - сплошное прощание с предметами и людьми, часто не обращающими никакого внимания на мой горький, безумный, мгновенный привет". За такие-то вот строчки сразу все ему прощаешь" ( из девника прот. Александра Шмемана, 12 декабря 1977 года ).
   "Алданов, Зайцев, Ходасевич - слышал это стороной - потрясены Сириным: боятся, что их всех забьет" ( Илья Фондаминский - Ивану Бунину, 1929 )
   Георгий Адамович писал А. Бурову: "Насчет Сирина - не могу с Вами согласиться. Соглашаюсь только, что он отталкивающий писатель. - но с удивительным ( и для меня еще неясным ) даром. Во всяком случае, уверяю Вас, - он глубже и правдивее, при всех своих вывертах, чем Божья коровка Борис Зайцев, которого Вы причисляете к "подлинным"".
  
   Большой поклонницей писательского таланта Набокова была Зинаида Шкловская - жена публициста Исаака Владимировича Шкловского. Особенно увлекало ее "Приглашение.." - "ей казалось, что она понимает эту вещь как никто".
   В "Заметках на полях" В. Марков утверждал: "Глава о Чернышевском в "Даре" Набокова - роскошь! Пусть это несправедливо, но все заждались хорошей оплеухи "общественной России"
   Американский прозаик Джон Хоукс заявлял: "Писатель, который всех нас по-настоящему надежно подпирает, - это Владимир Набоков".
   Адамович писал о новом поэте Василии Шишкове ( псевдоним Сирина ) так: "Кто такой Василий Шишков? Были ли уже где-нибудь стихи за его подписью?.. В "Поэтах" Шишкова талантлива каждая строчка, каждое слово, убедителен широкий их напев, и всюду разбросаны находки, тот неожиданный и верный эпитет, то неожиданное и прельщающее повторение, которое никаким опытом заменить нельзя.. Кто это, Василий Шишков? Откуда он? Вполне возможно, что через год - два его имя будут знать все, кому дорога русская поэзия".
   Вера Бунина в своем дневнике от 29 декабря 1929 года отметила, что прочитала рассказ "Катастрофа". "Как у него всегда работает воображение, и как он всегда все рассматривает со всех сторон и старается найти новую и подать самое простое блюдо, приготовленное по-новому. Это и интересно. Сквозь Пруста он прошел.."
   "Прочла Сирина. Какая у него легкость и как он современен. Он современнее многих иностранных писателей. Вот у кого.. есть "ироническое отношение к жизни". Вот кто скоро будет кандидатом на Нобелевскую премию" ( из дневника Веры Буниной, цит. По: Н. Мельников, 30 ).
   "Месяц назад я достала "Память, говори", взяла с собой и читала очень медленно, одну главу за три-четыре дня. Смаковала ее. Я до сих пор живу в его мире, который так сильно и совершенно неожиданно пересекается с моим" ( Раиса Орлова - Эллендее Проффер и Карлу Профферу ).
   "Очень отшивал он и великих ученых - Якобсона и Чижевского. Мне: "Чижевский - подслеповатый грабитель на большой дороге". Меня только раз ошарашил, когда я спросил о Лескове.
   - Лесков русского языка не знал.
   - Какой же язык он знал?
   - Английский..
   Адамович не находил "человеческого" в Набокове и сказал Роджеру Хагглунду: "Лучше плевать в потолок, как Розанов, чем читать Набокова".
   Человеческое было. Вызываемое в читателе сочувствие к Лужину, Эдельвейсу ( "Подвиг" ), к избитому пошло-ненавистными немцами русскому интеллигенту в изумительной повести "Озеро, облако, башня". Хотел бы перечесть" ( из дневника Юрия Иваска )
   Однако отзывов критических, порой откровенно негодующих, было заметно больше.
   Иван Бунин писал Марку Алданову так: "Перечитываю кое-какие разрозненные книжки "Современных записок" - между прочим, с большим удовольствием "Начало конца". И дикий, развратный "Дар", ругаясь матерно".
   В другом письме Марку Алданову Бунин в завиральном порыве накропал такое: "А вчера пришел к нам Михайлов, принес развратную ( ! - И.П. ) книжку Набокова с царской короной над его фамилией, в которой есть дикая брехня про меня - будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним "по душам" - очень это на меня похоже! Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую".
   "Но внутреннего зрения он лишен, иных миров и не нюхал, его глубины ( в "ПнК" ) случайные, безсознательные, едва ли иногда не из подражания родившиеся ( думаю, при желании он мог бы подражать кому угодно )" ( из письма Глеба Струве Владимиру Маркову, 12 апреля 1953 года ).
   "Вы правы - может быть, Сирин и гений, но как будто гений с Сириуса, а не с земли, где находится все то, что мне интересно и дорого" ( Георгий Адамович - Владимиру Варшавскому, 17 июля 1953 года ).
   Георгий Иванов в письме Роману Гулю: ""Новый журнал" пришел позавчера. Ну, по-моему, Сирин, несмотря на несомненный талант, отвратительная блевотина. Страсть взрослого балды к бабочкам так же противна - мне - как хвастовство богатством и - дутой - знатностью. "Не те Рукавишниковы" из отрывка в "Опытах". Вранье. Именно те. И хамство - хвастается ливреями и особо роскошными сортирами, доказывает, что все это не на купеческие, а на "благородные" деньги. Читали ли Вы, часом, мою рецензию в N1 "Чисел" о Сирине: "Смерд, кухаркин сын"? Еще раз под ней подписываюсь. И кто, скажите, в русской литературе лез с богатством. Все, кто его имел, скорее стеснялись. Никто о своих лакеях и бриллиантах в спокойное время никогда не распространялся" ( цит. по: Н. Мельников, 72 ).
   "ПнК", вещи пустой и банальной, при всех ее стилистических штучках. Все эти будущие тоталитарные ужасы с роботами и номерками успели превратиться в "общее место" ( Георгий Адамович - Юрию Иваску, 29 апреля 1955 года )
   "Кстати, ты читал его Лолиту"? Книга показалась мне настолько гадкой, что это даже отвратило меня от него самого" ( Эдмунд Уилсон - Роману Гринбергу )
   "Но особенно фальшиво и безвкусно его стихотворение о том, как Блока принимают в раю Пушкин, Тютчев и пр. поэты" ( Глеб Струве - Владимиру Маркову, 17 декабря 1955 года )
   "Внешне он само собой мастер, но внутреннее "гнусная душонка", паршивый мелкий сноб. И с оттенком какого-то извращенного подлеца!" ( Георгий Иванов - Роману Гулю, 13 апреля 1956 года )
   " .. история ( растянутая на два тома ) его "романа" с 12-летней девочкой. Пошлости и безвкусия хоть отбавляй. Все говорят, что непристойность оправдывается обычным блеском Набокова, но блеск, на мой взгляд, какой-то фальшивый, заемный" ( Глеб Струве - Владимиру Маркову, 24 июня 1956 года )
   "Кстати, я только что закончил "Лолиту", и мое общее впечатление отрицательное: я бы не назвал это порнографией pur et simple, хотя это и противная вещь, но как в ней обнаруживается набоковская пошлость: это "Камера обскура в энной степени!" ( Глеб Струве, 27 июня )
   "Сирин чувствовал себя англичанином в Кембридже в то время, когда его сверстники ( среди которых были люди породовитее Набоковых и побогаче их ) .. на фронтах Добровольческой армии, а затем - дробили камни и работали на заводах в Европе" ( Юрий Терапиано - Владимиру Маркову )
   "На днях я прочел "Лолиту". Столь же талантливо, сколь и противно, и вовсе не из-за девочки, а вообще во всем. Но у него в одном пальце больше мастерства, чем у Пастернака" ( Георгий Адамович - Ирине Одоевцевой, 8 ноября 1958 года ).
   "Вита показала мне отрывок из "Лолиты", которую она кончила читать. Я и вообразить не мог чего-то более растленного, исполненного похоти, чем этот пассаж" ( из дневника Гарольда Николсона ).
   "Пока же могу только сказать, что художественная ценность "Лолиты" ничтожна, а что касается порнографии, то степень ее высока. В книге повествуется о сорокалетнем мужчине, вожделеющем к 12-летней девочке, которая уже потеряла девственность с фермерским мальчишкой и вполне созрела для немолодого любовника. Ни одна подробность не опущена, обо всем рассказывается со смаком" ( Руперт Харт-Дэвис - Джорджу Литлтону ).
   "Получил предложение от "Уорнер бразерс" сыграть в фильме "Лолита". Долго я отказывался читать "Лолиту", но наконец меня вынудили взяться за нее. Она неплохо написана - в довольно любопытной манере, но при этом чрезмерно порнографична и совершенно омерзительна! Я даже представить не могу, как буду играть в длительной, исполненной похоти любовной истории вместе с 12-летней девочкой. Более омерзительного проекта еще не бывало" ( из дневника Ноэля Кауарда, апрель 1959 года )
   "Все еще не могу очиститься от омерзительной "Лолиты". Утверждения Ниггса, будто это "великое" произведение литературы, самый настоящий вздор. Литература ничего не потеряет, если оно не будет опубликовано. Полагаю, это умная, великолепно написанная книга. Но также считаю ее "непристойной" - в том смысле, что она "способна развращать".. Лолита была противной маленькой шлюшкой. Набоков подчеркивает физическую привлекательность с такой безстыдной настойчивостью, что это скорее распалит страсть извращенцев, а не расхолодит ее" ( Гарольд Николсон - Виктории Сэквилл-Уэст ).
   "Но как чудесно изображена она сама, маленькая сволочушка ( беременная! )" ( Корней Чуковский - Татьяне Литвиновой )
   "Уверен, что "Лолиту" надо прочесть, хотя она и вызовет у тебя скуку и омерзение, так и знай!" ( Руперт Харт-Дэвис - Джорджу Литлтону )
   "Эта "Лолита" Сирина, разве настоящий русский писатель мог такую книгу написать! И совсем не потому что она якобы "аморальна". Большой русский писатель пишет без ненависти к людям, это не типично для русской литературы. Кроме того, русский писатель - религиозен ( даже Бунин по-своему религиозен ). Прочтите в "Лолите" воспоминания героя о русском шофере, который отбил у него жену. Какая ненависть против всех нас!" ( Ольга Можайская - Роману Гринбергу ).
   "Есть нечто в Набокове, чего я не переношу. Словно он все время хочет показать тебе, какой он умный. И словно он считает себя умнее всех" ( Хана Арендт - Мэри Маккарти ).
   "Закончил читать Набокова [ "Бледный огонь" ], этот отдающий голубизной кошмар. Идея соорудить роман из примечаний великолепна своей оригинальностью, но король приводит меня в оторопь" ( из дневника Джона Чивера, 1962 год ).
   "Дорогой Олег Николаевич, насчет Набокова скажу Вам так: человек весьма одаренный, но внутренне безплодный. "Других берегов" я не читал, но знаю его еще по Берлину двадцатых годов, когда он был тоненьким изящным юношей. Тогда псевдоним его был: Сирин. Думаю, что в нем были барски-вырожденческие черты. Один из ранних его романов "Защита Лужина" ( о шахматисте ) мне очень нравился. Но болезненное и неестественное и там заметно" ( Борис Зайцев - Олегу Михайлову ).
   "Очевидно, автором движет желание принизить своих героев и таким образом утвердить собственное превосходство, которое он не мог бы проявить в жизни; вот поэтому он и вынужден создавать марионеток - чтобы унижать и оскорблять их" ( Джон Пауэлл - Эдмунду Уилсону ).
   "Какая мутная, претенциозная чушь набоковское "Приглашение.." Я прочитал сорок страничек и бросил" ( из дневника Корнея Чуковского )
   "Вы считаете его умным человеком и даже как будто "мыслителем". Я не уверен, что он был умен. А мыслителем он вовсе не был. Он был одарен огромным литературным талантом и гениальным видением, и это делало его большим писателем. Но, в сущности, ему было мало что сказать, и с годами он все больше и больше уходил в словесную игру, которой предавался со страстью.
   Он был совершенно чужд религии, а к христианству относился, я бы сказал, даже враждебно. Уже по одному этому он не мог оценить роман Пастернака, религиозной "инспирации" которого, как бы ни относиться к нему, нельзя отрицать.. Набоков - очень интересный случай на редкость одаренного писателя, совершенно лишенного духовности" ( Глеб Струве - Павлу Гольдштейну, 26 января 1978 года ).
   "Он мне и теперь не нравится. По-моему, он взял худшее из Запада. К тому же он сноб и пишет так, как играют в шахматы ( сравнение не случайное ). У него не ум - а мозг. И подделывать он все умеет ловко. Все это пустота" ( Лидия Червинская - Александру Богословскому, 3 марта 1980 года ).
   "Что ты думаешь о Набокове? Он задурил башку многим местным дурням, включая и моего малыша Мартина. Не знаю, как ты, но я способен стерпеть все. Даже поток сознания, но только не повествователя, которому нельзя верить" ( Кингсли Эмис - Филиппу Ларкину, 22 марта 1982 года )
   "У него были прекрасные манеры, но ледяная кровь. Однажды летним днем, когда он гостил у меня в горах Юты, за обедом он рассказал мне, что слышал что-то вроде стона, раздавшегося в Ущелье Гризли. Он не пошел посмотреть, что там было, поскольку охотился за невиданной прежде бабочкой. На следующий день туристы нашли тело пожилого старателя, который упал в глубокое ущелье.. и истек кровью" ( Джеймс Лафлин - Гаю Давенпорту, 3 июля 1985 года ).
   Иван Бунин отозвался о воспоминаниях Набокова так: ".. дикая брехня про меня - будто я затащил его в какой-то ресторан". Между тем, как отмечает Н. Мельников, встреча с Буниным, описанная в набоковских воспоминаниях, имела место. "Только я начал раскладываться - было около половины восьмого, - явился в нос говорящий Бунин и, несмотря на ужасное мое сопротивление, "потащил обедать" к Корнилову - ресторан такой. Сначала у нас совершенно не клеился разговор - кажется, главным образом, из-за меня, - я был устал и.. меня раздражало все, - и его манера заказывать рябчика, и каждая интонация, и похабные шуточки, и нарочитое подобострастие лакеев, - так что он потом Алданову жаловался, что я все время думал о другом" ( Н. Мельников, 199 ).
   Иванов в своей рецензии писал так: "В кинемагорафе показывают иногда самозванца - графа, втирающегося в высшее общество. На нем безукоризненный фрак, манеры его "сверх благородства", его вымышленное генеалогическое древо восходит к крестоносцам.. Однако он все-таки самозванец, кухаркин сын, смерд. Не всегда, кстати, такие самозванцы непременно разоблачаются, иные так и остаются "графами" на всю жизнь. Не знаю, что будет с Сириным. Критика наша убога, публика невзыскательна, да и не тем интересуется. А у Сирина большой напор, большие имитаторские способности, большая, должно быть, самоуверенность" ( Н. Мельников, 206 )
   Ирина Одоевцева, супруга Иванова, тоже относилась к творчеству Набокова отрицательно: "Набоков? Я его терпеть не могу. Это не русский писатель. Это писатель, который только писал по-русски. У русского писателя всегда тянется тропинка вверх, туда, высоко, а у него всегда вниз, чтоб ковыряться там в чем-то отвратительном".
   Американский писатель Генри Миллер тоже не был поклонником набоковского творчества: "Не могу читать Набокова. Не мое это: уж слишком он литератор, слишком поглощен стилем - всем, что выставляет напоказ его виртуозность".
   Эдмунд Уилсон писал о поздних произведениях Набокова: "Что касается "Ады", то я просто не смог продраться сквозь нее. Первая глава - это разжиженные "Поминки по Финнегану". Остальное - вся эта безпорядочно перетасованная география, весь этот высокоинтеллектуальный эротизм, все эти полиглотские беседы.. утомили меня так, как редко это удавалось Набокову" ( Н. Мельников, 233 ).
   В памфлете, направленном против Набокова, были такие строчки:
  
   Все у него блестит, цветет.
   Вот скипетр, мантия, корона!
   И расступилась чернь и голь
   Почтительно, хотя смущенно:
   Все налицо - но где ж король?
   ..
   Затем, о Сирине трубя,
   Влюбился в самого себя.
   В своем величии убог он:
   Он, как Нарцисс, собой растроган,
   Свои лишь прелести любя.
   Он ворожит, ошеломляет,
   Словами щедр, душою - скуп,
   И вещь любая оживает;
   Но человека он не знает
   ..
   Читатель - глуп, поэт - кретин.
   Всех развенчал глумливый барин.
  
   Как говорится, "трудов напрасно не губя, любите.. самого себя"
  
   "Mme Набокова в первом же антракте подсела к Сереже и стала говорить с ним о сыне поэте, о книжке стихов, которую он не мог издать из-за событий, о музыке, о первой книжке стихов, за которую ее сын кается, на что Сережа ответил: "У поэта обыкновенно нет семьи, а раз в данном случае есть, то семья должна бы оградить его от ошибок" ( Н. Мельников, 2013, 19 )
   "После завтрака пошли каждый по своим делам. Я ходила в библиотеку. На вопрос мой, что теперь больше всего читают и спрашивают, библиотекарша ответила:
   - Конечно, бульварное. А потом книги, где нет революции. Так и просят: "только, пожалуйста, без революции". Хотят отдохнуть на мирной жизни..
   Я спросила о Сирине.
   - Берут, но немного. Труден. И потом, правда, что вот хотя бы "Машенька". Ехала - ехала, и не доехала!" Читатель таких концов не любит!"
   ( из дневника Галины Кузнецовой, цит. По: Н. Мельников, 28 ).
   А вот что пишет Владимир Деспотули в письме Бурову:
   "Человек, способный так тонко чувствовать как Буров, - для меня во сто крат дороже прилизанного Сирина.. Что же толку, когда от него у меня на душе холодно. Сердцем я ему не верю. Он не знает страдания и копается в сортирных мелочах. Может быть, жизнь его со временем стукнет хорошенько башкой о стенку горя и страданий - тогда, вероятно, и он сможет затронуть душу".
   В следующем письме Бурову Деспотули высказывается определеннее:
   "В Берлине - русском заштатном городе - новостей никаких. Сирин презирает весь мир и, вероятно, потихоньку бегает к девочкам. За три марки и с хлыстом".
   "Такой сцены, какою Сирин закончил свой роман ( "Камера обскура" - ИП ), нельзя назвать даже гениальной ( это не то слово! ), я никогда не думал, что человеческое слово может быть так выразительно. Я читал эту сцену вчера днем - и мне стало так страшно....
   Что я от страха выбежал на улицу.. Попомните мое слово: Сирин окончит сумасшедшим домом. - Разве можно так переживать, так писать!" ( Оскар Грузенберг - Марку Вишняку )
   "Прочитал "Камера обскура" Набокова. Вряд ли это пригодно для американского фильма. Черезчур эротично, и нет ни одного положительного лица. Герой, что называется, "мокрая курица", а героиню, чтоб возвести ее в центр фильма, надо сделать хотя бы отвратительной, но более значимой" ( из дневника Сергея Бертенсона, цит. по: Н. Мельников, 30 ).
   Эта небольшая "рецензия" на "Камеру обскуру" указывает на некоторые общие черты незаконченной "Лауры" и названного романа. Похожи герои и даже героини, похож оригинальный "эротизм"..
   "Сладкопевчую птичку Сирина .. полячок Худосеич - из желчной зависти и ненависти к "старым", которые его не терпят, из-за своей писательской незадачливости - превознес..
   Сирина еще не опробовал я, но наперед знаю его "ребус". Не примаю никак. И протчих знаю. Не дадут ничего. А Сирин останется со своими акробатическими упражнениями и жонглерством "все в том же классе", как бы не лезли из кожи Ходасевичи и Гады" ( из письма Ивана Шмелева Ивану Ильину, 18 июля 1935 года, а как не понравилось Шмелеву шедевральное "Приглашение.." ).
   "Прочитал "Отчаяние". Мне совсем не понравилось. Реальные герои ( жена, брат ее ) совсем хороши, но о герое от "я" остается такое смутное впечатление, что не понять, кто сумасшедший, он ли, автор ли или оба?" ( Александр Амфитеатров, в письме Марку Алданову, 18 февраля 1936 года ).
   "Помню, в Берлине, за полгода до подлого убийства, Набоков в обществе нескольких друзей праздновал скромно новоселье. Он говорил мне с восторгом о таланте сына, приехавшего из Англии на побывку в Лондон. Он заставил сына прочесть мне стихи - стихи холодные, картонные"..
   "Набоков.. Он безнравственный старик, грязный старик; роман.. доставляющие физическое наслаждение мечтания старого человека о юных девушках; все окутано осенней дымкой в духе Ватто" ( Дж. Фаулз )
   "Талантливый, эгоцентричный игривый клоун, дурачащийся перед зеркалом. Лелеющий свои слова так, словно это драгоценные ювелирные украшения, и восхищающий ценителей слов ради слов - не силой их выражения, а изящным расточительством.. У Достоевского была идея, глубокая нравственная и религиозная идея, которую он хотел донести до читателя, видение жизни, основанное на сострадании. Набоков же любую идею считает.." ( из дневника Марка Шефтеля )
   "Если говорить о поколении, которое начало писать за границей, то оно дало одного поэта - Поплавского - и одного прозаика - Набокова, тоже, как видите, не жирно. Да и бедный Набоков на старости лет свихнулся" ( Гайто Газданов - Леониду Ржевскому, 30 ноября 1970 года )
   "Вот случайно купил за 95 центов и лениво перечитываю "Пнин" Набокова. Как он верно подметил фальшь американского университета, карикатуры на Оксфорд, Сорбонну, но карикатуры дешевые. Диссертации, докторат, наука - тут все это вроде зажигалки, которую, не зная, что с нею делать, дикарь вешает себе на нос или на ухо" ( из дневника прот. Александра Шехтмана, 7 мая 1973 года )
   "Но не гений. Впитал всю литературу и играл на ней, как на шахматной доске. Комбинативный талант" ( из дневника Юрия Иваска )
   Несмотря на отмеченный критиками не раз "снобизм" писателя, у Набокова были и друзья, и хорошие знакомые -- даже в осеннее время жизни.
   В дневнике Оберона Во: "В Эконе ( Швейцария ) узнал от миссионеров, что мой приятель Джорджи Набоков тяжело болен в своем монтрейском отеле, и тут же поспешил к нему. Увы, я опоздал. Хотя он сомневался в искренности моего энтузиазма относительно его поздних романов, мы делали вид, будто у нас общая страсть к бабочкам, и часто утомляли небеса своими беседами на брегах озера Леман, когда, попивая славный аперетив из редких альпийских трав, рассказывали друг другу об этих очаровательных созданьях".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Вера
  
   "Спустя четыре года по смерти Набокова я впервые услышал от его вдовы о начатом последнем романе. "Мне велено было сжечь его". Это было сказано с отдаленной легкой улыбкой, со свойственным ей задержанным прямым взглядом в глаза собеседнику. Мы сидели в маленьком кабинете в начале анфилады гостиничной квартиры Набоковых в Монтрё, об одном большом овальном окне, выходившем на юго-запад, на озеро. "Но я покамест не исполнила этого -- рука не поднялась". Подробностей она не предлагала, и я не стал их просить из безотчетного чувства, что все, что касается этой книги, должно соблюдаться в тайне"
   ( Ген. Барабтарло - о Вере )
  
   "Вера Евсеевна Набокова (урождённая Слоним; 5 января 1902, Санкт-Петербург -- 7 апреля 1991, Веве) -- литературный деятель, редактор, жена, муза и хранительница литературного наследия Владимира Набокова.
   Родилась в Санкт-Петербурге, в семье адвоката Евсея Лазаревича Слонима (1865--1928), родом из Шклова. После окончания Петербургского университета ему была присвоена степень кандидата права; работал лесопромышленником в фирме, занимавшейся экспортом леса из Смоленской губернии в Европу, был управляющим имением М. П. Родзянко (1913--1917). Племянница её матери, Славы Борисовны Фейгиной (1872--1928, родом из Могилёва), -- Анна Лазаревна Фейгина (1888--1972) -- была близкой подругой Владимира Набокова.
   Окончила шесть классов гимназии княгини Оболенской (1916) и седьмой класс в гимназии в Одессе (1919). Работала у отца в импортно-экспортной конторе (с 1922-го года) и издательстве "Орбис" (с 23-го). 15 апреля 1925 года вышла замуж за В. Набокова.
   После переезда семьи в Берлин, училась в школе Shtolze und Shcrei (1928) и в это время работала стенографисткой в бюро "Attachi commercial" французского посольства. До прихода нацистов к власти в 33-м году, с весны 30-го года работала в адвокатском бюро "Weil, Gans & Dieckmann". Затем, спустя только два года, весной 35-го смогла устроиться в бюро "Ruthsspreicher", но вследствие гонений на служащих еврейского происхождения вынуждена была оставить и эту работу.
   В. Набоков уезжает во Францию, а в конце апреля 37-го года В. Набокова и сын Дмитрий выезжают в Прагу, а затем семья Набоковых переезжает в Канны (Франция), где живут с июля 1937 года. В мае 1940 года покидают Францию и уезжают в США на пароходе "Champlain", при содействии Общества помощи еврейским иммигрантам HIAS. Летом 1940 года семья Набоковых жила в Вермонте, в 1941 году уезжают из Нью-Йорка, В. Набоков получает работу в Стэнфордском университете.
   В 1941 году В. Набокова и семья живут в Пало-Альто, где В. Набоков работает в университете, читая лекции и делая переводы русских классиков. Осенью переехали в Уэллсли, где Набоков также читал литературу в Wellesley College. Осенью 1942 года переезжают в Кембридж, где В. Набокова делала переводы и давала частные уроки. Иногда она заменяла мужа, Владимира Набокова, на лекциях, кроме того, выступала в качестве ассистента, литературного агента, секретаря, водителя В. Набокова, в поздние годы отвечала на многие письма, адресовавшиеся ему"
   ( "Википедия" )
  
   "Что за человек была Вера? "Она оставалась женой, и только", -- вспоминал издатель, с которым та тридцать лет вела переписку от имени Набокова. "Она была лучшей в мире из писательских жен, не просто достойной мужа, еще и с собственным интеллектом", -- говорил о ней один из друзей. "Не жена, а святой Себастьян в юбке!" -- замечал другой. При всем этом сама Вера о себе предпочитала говорить от противного. Не русская аристократка. У Набокова не первая невеста. Решительно не считает себя -- что особо подчеркивала -- шофером мужа. Никакая не "смуглая леди" шекспировских сонетов; книг не пишет и героиней в них не выступает. Ей в его книгах явно принадлежит всего лишь одна яркая, мимолетная роль. Соответственно, появление ее на сцене -- это попытка выманить черную кошку из темноты. Лолита -- вечная "Долорес" на пунктире бланков; Вера Набокова и есть этот пунктир, живое воплощение многоточия. "Она польская княжна, кажется?" -- предположил переводчик, работавший с Верой. Один издатель считал ее француженкой. Студенты мужа принимали ее за немецкую графиню. Довольно многие корреспонденты Веры считали, что девичья фамилия у нее вымышленная".
   Именно Вере посвящено знаменитое стихотворение об "арлекинах" -
  
   Ax, угонят их в степь, Арлекинов моих,
   в буераки, к чужим атаманам!
   Геометрию их, Венецию их
   назовут шутовством и обманом.
   Только ты, только ты все дивилась вослед
   черным, синим, оранжевым ромбам...
   "N писатель недюжинный, сноб и атлет,
   наделенный огромным апломбом..."
  
   Набоков был чувствителен к речам относительно евреев, вероятно, потому, что Вера была еврейкой. В одном из писем Эдмунду Уилсону он обрисовывает несколькими штрихами фигуру колоритного старика в комнате отдыха в пульмановком вагоне, который "обрушил поток красноречия на двух предупредительных, вышколенных служителей с непроницаемыми лицами. Основные слова в этом потоке - "мать", "черт" и "сучий", затейливо переплетаемые в конце каждого предложения. Глаза дикие, ногти черные. Напомнил мне чем-то тип воинствующего русского черносотенца. Словно подслушав мои мысли, разразился злобной тирадой об евреях: "Вся эта жидовня с их обоссанными младенцами!" Затем он смачно плюнул в раковину и промахнулся сантиметров на десять". Отсюда - и чувствительность, даже гиперчувствительность, писателя к "антисемитизму".
   Приведем обвинения, которые он высказал в письме Марку Алданову от 21 января 1942 года: "Дорогой Марк Александрович, что это - шутка? Что вы сделали? Как могла появиться в журнале, редактирующемся Алдановым, в журнале, который чудом выходит.. - эта безграмотная, бездарнейшая, мещанская дрянь? И это не просто похабщина, а еще похабщина погромная.
   Почему, собственно, этой госпоже понадобилось втиснуть именно в еврейскую семью ( вот с такими носами - то есть прямо с кудрявых страниц "Юденкеннера" ) этих, ах каких невинных, ах, каких трепетных, ах каких русских женщин, в таких скромных платьицах, с великопоместным прошлым, которое-де и не снилось кривоногим толстопузым нью-йоркским жидам, да и толстым крашеным их жидовкам с "узловатыми пальцами, унизанными бриллиантами", да наглым молодым явреям, норовящим кокнуть русских княжен.. не мне же вам толковать эти прелестные "интонации", которые валят, как пух из кишиневских окон, из каждой строчки этой лубочной мерзости. Дорогой мой, зачем вы это поместили? В чем дело? Ореол Ясной Поляны? Ах, знаете, толстовская кровь?"
   ( о романе Александры Львовны Толстой, дочери Л. Толстого, "Предрассветный туман" ).
   "Стэйси Шифф написала книгу об истинно прекрасной и героической женщине и ее повседневном праздничном труде -- жены Набокова, музы, читательницы, помощницы в большом и малом, хранительницы бездомного очага и порога, водительницы автомобиля и судьбы, партнера в шахматной игре и в других, нездешних играх, наставницы и матери его сына" ( О. Ронен )
   Еще в первой части книги, описывая честность как "почти религиозный принцип" у Веры Евсеевны и у ее отца, Стэйси Шифф очень к месту цитирует слова Мандельштама из "Шума времени": "Отец часто говорил о честности деда как о высоком духовном качестве. Для еврея честность -- это мудрость и почти святость".
   Но В. Е. Набокова была знакома, вероятно, еще по своей службе в представительствах Франции в Берлине, с некоторыми особенностями французского бюрократического делопроизводства, неповоротливый деспотизм которого, к счастью, ограничен почти повсеместным взяточничеством. Жизнь великого писателя и его семьи была спасена с помощью двухсот франков: "...после нескольких месяцев ходатайств, просьб и брани, удалось впрыснуть взятку в нужную крысу в нужном отделе, и этим заставить ее выделить нужную visa de sortie..." ("Другие берега").
   Помимо стихотворения "Еще безмолвствую -- и крепну я в тиши", как отмечает Джонсон, Вера Набокова называет стихотворения "Вечер на пустыре", "Как я люблю тебя..." и "Слава", как стихотворения, в которых есть тема потусторонности. По словам О. Ронена, Вера Евсеевна написала предисловие к сборнику стихотворений Набокова, указав на основную их тему "потусторонности", и перевела на русский язык "Бледный огонь":
  
   "Ты слышишь этот странный звук?"
   "Это ставень на лестнице, мой друг".
  
   "Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй
   Со мною в шахматы". "Ладно. Давай".
  
   "Это не ставень. Вот опять. В углу".
   "Это усик веточки скребет по стеклу".
  
   "Что там упало, с крыши скатясь?"
   "Это старуха-зима свалилась в грязь".
  
   "Мой связан конь. Как тут помочь?"
   Кто мчится так поздно сквозь ветр и ночь?
  
   Это горе поэта, это - ветер во всю свою мочь,
   Мартовский ветер. Это сын и дочь.
  
   "В сотрудничестве с Г. А. Барабтарло она написала статью об открытом ею еще в пятидесятые годы неизвестном источнике "Пиковой дамы" у Ф. де ла Мотт Фуке. Статья эта останется в пушкинистике.
   Однажды в гостях у А. А. Штейнберг в Иерусалиме, смеясь какой-то литературной шутке, Н.Д. Набоков сказал: "Как ему было бы приятно за этим столом! Как он любил такие разговоры! Но она, -- шепотом, -- Вера, она его держала за письменным столом, она говорила: твое дело -- писать! Но, конечно, без нее он не написал бы и десятой доли того, что написал..."
   В последнем абзаце вступления к своей книге Стэйси Шифф нашла верные слова о том, кто была Вера: "С самых ранних лет до последних дней жизнь Веры Набоковой была пропитана литературой, к которой у нее был абсолютный слух, изумительная память и чувство почти религиозного преклонения. Но она не была писательницей. Она была просто жена (She was just a wife)". ( О. Ронен, 2002 ).
   Журнал New Yorker опубликовал статью "Вера Набокова крупным планом", большой фрагмент которой позволю себе привести в этом исследовании ( или изследовании, как сказал бы Ген. Барабтарло ).
  
   "Г-жа Набокова садилась в первом ряду или на кафедре, слева от мужа. Она редко пропускала занятия и иногда заменяла Набокова, когда он болел. Иногда даже принимала за него экзамены. В его присутствии почти не разговаривала. О ней мало что было известно. Набоков хитрил, называя ее своим ассистентом: "мой ассистент сейчас передвинет доску в другой угол", "мой ассистент сейчас раздаст экзаменационные буклеты". Г-жа Набокова не была его ассистентом, но безропотно выполняла все его распоряжения.
   Вера Набокова была удивительно красивой женщиной: седой, с алебастровой кожей, с хрупкой, изящной фигурой. Контраст между белыми волосами и молодым лицом был разителен. Ее внешность нельзя было забыть, но мнения на этот счет расходились. Одни считали ее блестящей, царственной, элегантной красавицей, другие, напротив, неряшливо и безвкусно одетой, злобной ведьмой. Но и тех, и других мучил один и тот же вопрос: что она делала в классе своего мужа часами, день за днем?
   Предположения были разные:
   напомнить, что перед ними знаменитость, чтобы студенты не злоупотребляли оказанной им честью; что Набоков страдал болезнью сердца и она была наготове, чтобы оказать ему немедленную помощь; что она была не столько его женой, сколько матерью; что у Набокова была аллергия к меловой пыли и ему не нравился собственный почерк; чтобы диксредитировать совместное обучение (это было до публикации "Лолиты"); что она была его энциклопедией, если он что-то забывал; что он понятия не имел, что хотел сказать, и не помнил сказанного сразу же после того, как что-то сказал, и ей приходилось все записывать, чтобы он знал, что спрашивать на экзамене; что он был слеп, и она была его псом-поводырем (это предположение было основано на том, что они иногда приходили рука об руку); потому что она была чревовещательницей; и, наконец, что у нее в сумочке был пистолет на случай его защиты.
   Никто не был уверен, что отметки за экзаменационные работы ставил сам Набоков, и поэтому некоторые студенты решили улыбаться на всякий случай г-же Набоковой. Она являла собой загадку, ее пристуствие в классной комнате было пугающим, хотя она была очень добросовестна и отнюдь не была извергом.
   Один из ассистентов вспоминал, как он просмотрел по два-три раза 150 экзаменационных работ, оценил их по очень жесткой шкале и понес стопку к профессору, надеясь наконец-то пообщаться с великим человеком. Г-жа Набокова встретила его у дверей, встав, как часовой, между ним и мужем. Она взяла работы, завысила все оценки до 80% и отослала ассистента.
   Вера Слоним родилась в Петербурге и была второй дочерью зажиточного еврейского промышленника
  
   Когда она встретила Набокова, ей был 21 год, и ее отец находился на грани банкротства. Семья эмигрировала из России в 1920 году. Набокову было 24 года, он писал стихи. Вера знала его поэзию и восхищалась ею задолго до того, как они познакомились в 1923 году в Берлине. [Существует версия (Антон Носик), что они познакомились раньше в Париже.
   Она и сама стремилась добиться успеха в литературе, но это желание было принесено в жертву мужу. Они поженились в 1925 году и были счастливы "в шалаше", сводя концы с концами за счет ее секретарской работы и коммерческих переводов. Набоков тоже вносил свою лепту в семейный бюджет, подрабатывая тренером по теннису и режиссером-сценаристом.
   К середине 30-х годов стало ясно, что Набоковы в обозримом будущем не вернутся в Россию и что они должны покинуть Германию.
   Три чрезвычайно трудных года они провели на юге Франции, а затем отбыли в Америку
   Вере Набоковой было 38 лет, когда она прибыла в Америку с 6-летним сыном, ограниченным занием английского языка и мужем, не имеющим никаких перспектив на стабильную работу. Согласно легенде, все достояние семьи заключалось в 100 долларах, которые Вера чуть было не отдала первому нью-йоркскому таксисту, который оказался честным малым и взял с них только то, что ему было положено, - 90 центов.
   К этому времени ее родители умерли, остальные члены семьи жили в Европе, нуждались и помочь им не могли. Ее немецкий был превосходен, французский - почти совершенен, что же касается английского, то она признавалась в дневнике, что ей трудно вести непринужденные светские беседы по-английски. Квартира Набоковых на Западе 87-й улицы, в зажиточном аристократическом районе, запомнилась ей, как "отвратительная и маленькая".
   Первые 8 лет ушли на то, чтоб стать американцами
   Прежде чем Набоков получил штатную должность профессора Корнельского университета, они жили примерно так же, как и в Берлине. Набокова давала частные уроки французского языка детям богатых родителей и работала секретарем у нескольких профессоров словесности в Гарварде.
  
   Кроме того, она помогала мужу переписывать его лекции по русской литературе, чтобы он мог трижды в неделю читать их в колледже в Веллси. Она по-прежнему занималась литературными делами мужа, была его первым рецензентом и редактором, хотя впоследствии и отрицала это. Тем не менее ее почерк ощущается, и трудно не узнать Веру в вымышленной Кларе, приподнимающей край страницы в каретке пишушей машинки со словами:
   - Нет, милый, так по-английски не говорят.
   Вера посылала труды своего мужа издателям и вела с ними нескончаемую переписку; она изучала и читала его лекции. Одно время работала куратором отдела чешуекрылых в Гарвардском музее сравнительной зоологии.
   Через несколько месяцев после приезда в Нью-Йорк Набоков опубликовал первое стихотворение в журнале New Yorker. Он жаловался, что английский язык давался ему с трудом, в то время как английский г-жи Набоковой усовершенствовался, хотя всегда оставался немного искусственным. Письма, в том числе своим русским корреспондентам, она предпочитала писать по-английски: так ей было легче.
   В течение нескольких лет, со дня их приезда в Америку, она была единоличным агентом семьи, отчасти потому, что Набоков разводил бабочек для музея и ему было некогда, отчасти потому, что он был занят чтением лекций.
   Из навыков, которыми Набоков так никогда и не овладел (чем гордился), были следующие: печатание на машинке, вождение машины, нахождение потерянного предмета, ответ на звонки, сворачивание карт и зонтиков и т.д. Читая этот список, легко представить, на что потратила свою жизнь Вера Набокова.
   Большинство ее писем начиналось так:
   "Владимир начал это письмо, но вынужден был в спешке переключиться на что-то другое, и попросил меня продолжить..."
   Она делала все возможное, чтобы ее муж функционировал не во времени, а исключительно в мире искусства. "Гений не жил, гений работал" - это ей приходилось систематически втолковывать всем жаждущим контакта, чьи письма, адресованные ему, переадресовывались ей для ответа. Это приводило к путанице в авторстве, и с годами эта путаница усугублялась.
   Совершенно по-набоковски эти две личности симметрично расположились на одной странице. Отправители обращались по-разному: "Дорогие ВВ", "Дорогой автор и г-жа Набокова", "Дорогие Вера и Володя". Неслучайно многие персонажи набоковской беллетристики - двойники, сиамские близнецы, фальсификаторы, зеркальные отражения, отражения в оконном стекле, самопародии.
   В 50-х годах Вера написала их близкому другу Велсли:
   "В. попросили предложить кандидата для работы в музее Гугенхейма. Я написала соответствующее письмо, подчеркнув твою высокую квалификацию. В. подписал письмо, и реакция была потрясающей".
   Действуя от имени мужа, г-жа Набокова придавала его высказываниям абсолютность и непререкаемость
   "Мой муж просит меня сообщить, что, по его мнению, "Уллис" на сегодняшний день является величайшим английским романом столетия, но питает отвращение к "Пробуждению Финнеганов".
   Когда требовался более нейтральный голос, она подписывалась вымышленным именем Джея Джи Смита, несуществующего секретаря Корнельского университета, чей почерк был похож на почерк г-жи Набоковой.
   Часто она писала и подписывала письма мужа за него. Набоков маскировался под Веру: многие его письма были написаны в третьем лице, выдержаны в сухом тоне его жены и оставлены для перепечатки и подписи. Он как бы заимствовал ее личность, хотя она сама не пыталась сделать то же самое. Он мог говорить "мы", имея в виду себя и жену. Так был создан памятник ВН, миф, к Набокову не имеющий отношения.
   Он охотно пользовался этим мифом
   Ему доставляло удовольствие объяснять, что живущий, дышащий, завтракающий Набоков был бедным родственником знаменитого писателя. Во многих отношениях этот недоступный, отстраненный ВН был создан Верой Набоковой. Как еще мог Набоков утвердить свое величественное "второе Я"? С помощью Веры настоящий Владимир Набоков исчез.
   Ходили слухи, что Вера Набокова была фактическим автором, работавшим на своего мужа, потому что ее всегда видели за письменным столом, а его никогда: он писал в постели, в ванной, за конторкой, где угодно, кроме письменного стола.
   Наиболее плодотворные годы жизни Набокова пришлись на послебрачный период. Он писал как одержимый. Между 1925 и 1935 годами он написал 8 романов. Он закончил свой первый роман через несколько месяцев после их свадьбы.
   В 1924 году он записал свой сон: ему приснилось, что он играет на рояле, а Вера сидит рядом с ним и переворачивает страницы партитуры.
   40 лет спустя ему приснился похожий сон: что он продиктовал Вере новый роман, понимая, что по мере диктовки она удивится и обрадуется его внезапно появившимся авторским способностям.
   Было все более очевидно, что она руководила не только лекциями, но творчеством мужа.
   В 1944 году большая часть набоковской энергии уходила на энтомологические исследования, а не на литературу
   Именно тогда он написал своему издателю Эдмонду Вильсону: "У Веры был со мной серьезный разговор по поводу моего романа. Когда я, пребывая в скверном настроении, вытащил свой роман из-под груды рукописей о бабочках, я обнаружил, что, во-первых, он хорош, во-вторых, по крайней мере первые 20 страниц могут быть напечатаны и отправлены издателю".
   Роман был назван "Зловещий изгиб". Когда Набоков хотел писать роман о сиамских близнецах, г-жа Набокова воспротивилась, и роман не был написан. Вместо романа он написал рассказ "Сцены из жизни двойного монстра". Мы знаем, что для рассказа "Говори, память" она по просьбе Набокова записала детские воспоминания их сына Дмитрия.
   Идея честолюбивого замысла перевода Пушкина на английский принадлежала Вере. Когда Набоков горько жаловался на качество существующих переводов, она невинно предложила ему попробовать самому. Она перепечатала три тысячи страниц "Онегина", потратив много часов на исследование материалов, - труд, сравнимый разве с подвигом Софьи Андреевны Толстой.
   Нравилась ли ей эта работа?
   В 1959 году она написала подруге: "Я клянусь, что это будет последний перевод, который я позволю ему делать, пока я жива". До конца перевода "Онегина" оставалось добрых 5 лет работы.
   Примечательно, что "Лолита" была зачата, но никогда бы не родилась без г-жи Набоковой. Книга окупила себя: если бы "Лолита" не существовала, Набоков должен был бы ее выдумывать, настолько сильно было отождествление Гумберта с ним самим. На презентациях, посвященных выпуску книги, поклонники говорили г-же Набоковой, что они совсем не ожидали, что у автора такая молодая, но уже седая жена.
   - Это главная причина моего присутствия, - отвечала она, невозмутимо улыбаясь.
   Как минимум дважды Набоков выбрасывал свой роман в мусоропровод. Его останавливала жена. Она руководила его действиями, пока он писал свой роман; она была женщиной, спавшей во всех комнатах отеля Гумберта; она вела дела по изданию книги. Одно время она бегала по нью-йоркским издательствам, таская с собой немаркированный коричневый бумажный пакет, в котором находилась рукопись ее мужа. В письме к издателю Набоков охарактеризовал эту рукопись как "мину замедленного действия".
   Был ли след г-жи Набоковой в романе? Нет, но отпечатки ее пальцев имелись повсюду
   Вера Набокова появляется на страницах произведений Набокова скорее в виде "антиобраза", нежели образа.
   Жены в произведениях Набокова - это женщины чаще всего скользкие и ненадежные. Они вялы, непостоянны, переменчивы, блудливы, тупы, недальновидны, вульгарны, неряшливы, неаккуратны, бесплодны, неудачливы, прожектерки, интриганки.
   В то время как сам Набоков признавался, что какое-то подобие отраженного портрета Веры часто появлялось в зеркале его произведений, г-жа Набокова категорически это отрицала. Она говорила:
   - Конечно, я не Зина: Зина полукровка, а я чистокровная еврейка.
   Точно так же Набокову нравилось отрицать сходство его персонажей с ним самим:
   - Но он не опознал бабочку - я бы никогда не допустил до такого! Он говорит по-немецки лучше, чем по-французски, - следовательно, это не я.
   Г-жа Набокова, всегда такая педантичная и скрупулезная во всем, что касалось ее мужа, делала все возможное, чтобы казаться необязательной или подчеркнуто-неаккуратной в своих собственных делах. Когда ее спрашивали, как она познакомилась со своим мужем, она отвечала, что не помнит. Как-то раз Набоков разоткровенничался с американским ученым по поводу их знакомства, Вера резко оборвала оппонента своего мужа:
   - Вы что, из КГБ?
   Другие жены были вычеркнуты из учебников по истории литературы; она же активно вычеркнула сама себя.
   В жизни Набоков был во многих отношениях своим собственным вымышленным двойником
   Один из его любимых издателей как-то сказал, что представить себе настоящего Набокова трудно, если вообще возможно. Он выдумывал себя сам, постоянно выдавая себя за другое лицо. Он был в жизни, так же, как и в литературе, артистом и волшебником. И волшебнику, действующему по разработанному им самим сценарию, потребовался ассистент.
   Загадки, однако, оставались загадками. Не было секретом, что у Набокова не было ни докторской степени, ни дипломантов, ни абитуриентов. И вдруг, в середине 50-х, небывало высокая регистрация студентов! Когда кандидатуру Набокова рассматривали в одном из университетов, бывший сослуживец так охарактеризовал его:
   - Какой смысл его брать? Всю работу делает она
   Набоков ничего не делал для предотвращения этих выпадов. Он говорил своим студентам что аббревиатура Ph.D. (доктор философии) означала Philistines department, ("кафедра обывателей"). Приемные часы стали прерогативой Веры. Он небрежно относился даже к своим лекциям. Когда его друг настоял на посещении одной из его лекций, Набоков уступил:
   - Что ж, если тебе уж так сильно хочется.
  
   Коллеги ревновали его к популярности у студентов
   Эдмунд Вильсон терпеть не мог, когда Вера проводила экзамены, его раздражала ее преданность мужу. В своем журнале он жаловался: "Вера всегда садилась рядом с Володей и, похоже, приходила в ярость, если в ее присутствии с ним кто-то спорил.
   Жен других писателей прямо спросили, почему бы им не взять пример с Веры, как с идеальной жены. Как выразился романист Гербер Голд, она выиграла звание чемпионки мира в конкурсе писательских жен".
   Набоковы превратили свой брак в произведение искусства. Вернее, их брак был облагорожен искусством. После публикации "Лолиты" объем деловой переписки начал расти, как снежный ком. Бывали дни, когда г-жа Набокова могла написать 4 письма в день одному и тому же издателю. Большинство этих писем - на русском, английском, французском - напоминали слоеное неаполитанское мороженое.
   Она успевала везде, в отличие от него
   Она не брала отпуск. Сын утверждал, что "ее интересы были довольно ограничены в плане чисто развлекательном". В середине 60-х, во время поездки Набоковых по Италии, г-жа Набокова оговорила условия договора в контракте с издателем Патнэм в каждом городе. После публикации "Лолиты" голосом Набокова говорила Вера: недаром шли слухи, что она чревовещательница. Когда Набокову понадобилась информация об экранном варианте "Лолиты", он написал несколько писем Стэнли Кубрику.
   Вера подписала одно такое письмо: "Владимир просит меня сообщить Вам, что он рад услышать от Вас, если Вы не возражаете поговорить с ним через меня". Набоков редко брал трубку. Ходили слухи, что жена его держит заложником.
   Она извинялась перед друзьями из-за задержки корреспонденции
   В 1963 году, находясь на грани нервного срыва, она все же рискнула пожаловаться подруге: "Я вконец изведена корреспонденцией Владимира, на которую я должна отвечать. Помимо этого тяжкого труда, он также возлагает на меня принятие решений, что отнимает еще больше времени, чем собственно переписка. Даже когда Дмитрий был совсем мал, у меня было больше свободного времени, чем сейчас. Не подумай, Боже упаси, что я жалуюсь, но я не хочу чтобы ты меня считала просто неряхой".
   Она подчеркивала свою неприспособленность для этой работы. Сразу же после публикации "Лолиты" она написала подруге о немыслимом прессинге, потому что ее муж не выказывал ни малейшего интереса к своим собственным делам. "Кроме того, дневная норма 10-15 писем в день, на которые мне приходится отвечать, изматывает меня вконец".
   "Спустя 25 лет ничего не изменилось, кроме нагрузки", - писала она той же приятельнице, подчеркнув, что она всю жизнь была очень плохим делопроизводителем.
   Тем не менее последние 30-40 лет она ничем больше не занималась
   Она сожалела, что ее внуки получили литературное образование. С годами она работала все больше и больше. Она корректировала "Говори, память" на немецком, "Твердое мнение" - на французском, набоковскую поэзию - на итальянском, а затем взялась за перевод "Бледного огня" на русский уже после смерти мужа. Перевод был труден, но ей было 80 лет, она была одинока и нездорова, и работа приносила ей облегчение. Она подсчитала, что она проводила минимум 6 часов в день за письменным столом, обрабатывая корреспонденцию, ведя переговоры, занимаясь переводческой работой.
   В ее личных письмах сквозит озабоченность тем, как тяжело работает Набоков, как трудно его заставить передохнуть. По оценке ее мужа, ее русский был изумителен, ее поэтическая память была исключительна (помимо всего прочего она знала "Евгения Онегина" и практически все стихи Набокова наизусть). Она была в высшей степени восприимчива к отточенной фразе. Она ненавидела пошлость.
   Подобно Набокову, она обладала способностью мысленно представлять звуки в цвете. Она была настолько идеальной женой для Набокова, что вариант брака по расчету с его стороны как-то не приходил в голову окружающим. Так же, как и у Набокова, у нее был натренирован глаз на мелкую кропотливую работу.
   В своем дневнике Набоков цитировал ее поэтические экспромты. Мало кто знал об этой ее особенности. Она не очень-то раскрывалась даже в дневнике. Надо было заслужить ее доверие, чтобы оценить ее юмор, ее нежность, живой слог, бойкое перо. (Во время их визита во дворец Монтрекс Набоков насыпал сахар на ботинок вместо чашки с кофе. Вера с улыбкой сказала ему: "Дорогой, ты только что подсластил свой ботинок".)
   Чаще всего люди видели в ней фанатичку, отстаивающую безупречную литературную репутацию своего мужа. Она, похоже, не догадывалась о недоброжелательности, окружавшей ее. Ее это мало волновало. Она была идеальной помощницей чародея, из нее можно было веревки вить.
   При этом она не теряла ни достоинства, ни самообладания
   Ее адвокат был потрясен, когда узнал, что в тускло освещенном баре отеля "Пьер" в 1967 году ей удалось вынудить издателя своего мужа на небывалые уступки. Этот же адвокат счел ее почти ясновидящей, когда она выбила весьма существенную надбавку на инфляцию жизни в контракте своего мужа. Адвокат, в отличие от нее, не жил в Петербурге в 1910 году, или в Берлине в 1920-м, и не был знаком с голодом и нуждой.
   С ней случались срывы, но это были срывы человека, жившего упорядоченной жизнью в беспорядочном мире. Она выдавала на-гора великолепно подготовленный текст. Она держала людей, и особенно себя, на уровне произведений ее мужа, уровень, до которого мало кто поднимался, включая издателей.
   Она и Дмитрий дали Набокову то, чем мир пытался его обделить, - стабильность, уединение, атмосферу Старого Света, самобытный юмор, твердые убеждения и изысканный, утонченный, неиспорченный русский язык.
   В течение многих лет он был национальным сокровищем, кумиром, а Вера была маленькой частичкой его мира. Вместе они образовали обособленное царство мысли и духа, мир, в котором набоковские персонажи часто находили счастье и блаженство. Как выразился один из бывших корнельских студентов, "неразлучные и экономически независимые, они образовали единое целое".
   Ничего не могло быть более далеким от истины: об этом говорят бесчисленные дома в Итаке, которые они арендовали вместе с котами, столовым серебром и семейными фотографиями. Неудивительно, что Набоков относился к быту, как к чему-то нереальному. Так оно, в принципе, и было".
  
   С. Шифф опубликовала объемное, в шестьсот страниц, исследование о жизни Веры Набоковой, которую исследовательница на обложке назвала не иначе как миссис Владимир Набоков, как будто некого близнеца - сателлита писателя.
  
   И что душа в тебе узнала,
   Чем волновала ты меня?
   Иль в нежности твоей минутной,
   В минутном повороте плеч
   Переживал я очерк смутный
   Других - неповторимых - встреч? <...>
   Вернулась в ночь двойная прорезь
   Твоих - непросиявших - глаз...
   Надолго ли? Навек?
   Далече брожу и вслушиваюсь я
   В движенье звезд над нашей встречей...
   И если ты - судьба моя...
   Тоска, и тайна, и услада,
   И словно дальняя мольба...
   Еще душе скитаться надо.
   Но если ты - моя судьба...
  
   "Вера Набокова удивительной цельности личность, удивительной; её преданность мужу, её помощь ему, её работа секретарем, помощницей, женой - вызывает искреннее восхищение, - делится своими впечатлениями одна из рецензенток этой книги, - Она пережила мужа на 14 лет и за эти долгие годы без него, она не позволила себе впустить в их жизнь никого постороннего, она не позволила себе опубликовать воспоминания о Владимире, их переписку - ничего. Она навсегда оставила эти воспоминания себе, она сохранила все, что было между ними и не было предназначено для публичных глаз, только себе. И это бесконечно восхищает. В отличие от воспоминаний ее знаменитых предшественниц - Софьи Толстой и Анны Достоевской, - Вера Набокова нечто личное и очень хрупкое оставила навсегда скрытым от чужих глаз. Что, собственно, сближает её с другой женой, вызывающей не меньшее восхищение, Натальей Николаевной Пушкиной ( ?? - И.П. )"
   По мнению рецензентки, Вера всегда была преданной и благодарной читательницей Владимира, спутницей и помощницей, её мир вращался вокруг его мира, она делала все, чтобы ему было комфортно писать. "Она пережила с ним все: Берлин, Америку, потом жизнь в Швейцарии, периоды взлетов и падений. Она всегда была рядом: накачать ли спустившееся колесо, отвезти мужа в университет, в течение долгих лет вести всю корреспондецию мужа, быть его бессменным секретарем в университете, сопровождать ли Вадимира в бесконечных экспедициях за бабочками, править ли переводы его книг, вступать в схватку с издателями и адокатами, отстаивая интересы мужа - она была женой.
   Набоков писал Вере, ещё до их женитьбы:
   "Знаешь, мы ужасно с тобой похожи. Например, в письмах: мы оба любим (1) ненавязчиво вставлять иностранные слова, (2) приводить цитаты из любимых книг, (3) переводить свои ощущения из одного органа чувств (например, зрения) в ощущения другого (например, вкус), (4) просить прощения в конце за какую-то надуманную чепуху, и еще во многом другом"
   "Была ли Вера в последующие годы лишь тенью своего знаменитого мужа или нет. На мой взгляд, это была ее судьба. Кому-то лететь в космос или писать гениальные полотна, а её судьба - быть женой в самом прямом смысле, когда двое словно один, когда жизнь одного продолжение жизни другого. Стейси Шифф проделала грандиозную исследовательскую работу, чтобы воссоздать образ Веры (миссис Набоков) - жены, музы и агента . Книга написана с огромным уважением и к Набокову, и к Вере, и к их слабостям, и к их почти экстремистскому отношению к литературе (одних авторов они бесконечно любили и уважали - Гоголь, Пушкин, Пруст; других нещадно ругали - Достоевский, Остин, Беллоу). Набоковы были странные, гордые, самодостаточные, внутренне очень свободные, что не могло не вызывать и зависть, и непонимание, и обиды. Многие считали Веру заносчивой, а она была чересчур застенчива и слишком преданно отстаивала права и взгляды мужа.
   В книге очень подробно описано жизнетворчество Набокова (менее обширно, чем в книгах Бойда, но тем не менее), по сути, все равно именно он главное действующее лицо биографии вокруг которого закружилась жизнь образованной еврейской девушки Веры Слоним, чья семья спешно покинула Россию в 1919 году и чья жизнь однажды накрепко переплелась с жизнью русского писателя Владимира Сирина. Её отношения с сестрами, малочисленными друзьями, обширным кругом издателей, адвокатов, агентов, университетскими преподавателями и студентами. Её жизнь с ним, его творчество - это всё книга Стейси Шифф. Книга о той, кого он называл моя волшебная сказка. Книга о той, что с полуслова понимала его, понимала игру его ума и в жизни, и в книгах, чарущий слог его стихов, понимала его юмор; она тоже владела ''цветным слухом'' как и Набоков; она разделяла его страсть к шахматам; она умела прощать ему многое. Она была его Верой. Седовласая изящная женщина с алебастровой кожей, которую все принимали за аристократку, а она в ответ говорила: Я - еврейка.
   Они прожили вместе 52 года, спустя 14 лет они вновь соединились. Теперь уже навсегда. И Набоков и Вера верили в это. Пусть так и будет".
   А кроме того.. Вера была удивительно сильным человеком, рано выбравшим себе предназначение и никогда не сворачивавшим с пути. Женщиной, способной забыть об изменах и убедить себя и окружающих, что их попросту не существовало. Человеком, переписывавшим историю, и не видевшим недостатков, если это могло помочь мужу и его работе. Женой, способной переубедить упрямца, если она уверена, что нужно сделать что-то для его же блага его руками. Покладистой ассистенткой, подававшей материалы на лекциях в Уэлсли, верным водителем в Америке, тихим корреспондентом, написавшим 90% писем от лица Набокова или Набоковых.
   Вера была жесткой, волевой, предельно скрупулезной в делах, удивительно образованной, уверенной в себе, не боящейся жить в тени гения. Заботливой, обаятельной, утрясающей все земные дела, пока В.Н. творит в соседней комнате. Перепечатывающей все - все! - его книги после каждой правки. Работающей на трех работах, чтобы вечером садиться за пишущую машинку. Бегающей с мужем за его любимыми бабочками с сачком. Сопровождающей его всегда и везде, выполняющей за него всю скучную, но такую нужную организаторскую работу, бывшая самым жестким и справедливым его корректором.
   "Кроме знакомства с семейством Набоковых и их многочисленными знакомыми, эта книга хороша тем, что рассказывает о переводах книг, о путешествиях пары, о перипетиях издательского дела, о сложностях заключения контрактов, о бесконечной нити, связывающей двух людей, о зависти других этому браку.
   О том, что "Лолита" начала настоящую популярность В.Н. и о том, что в некоторых странах эту книгу считали порнографической. О том, что В.Н. писал всю жизнь - но до встречи с женой у него получались только стихи. О том, что Вера и Владимир были потрясающе крепкой парой. О том, что даже после .. она до восьмидесяти лет продолжала работать над изданием и переводом его работ. О том, почему они не заводили домашнего животного - чтобы между ними не было никого третьего".
   "Союз - вот чем была её жизнь, - пишет пользователь под ником Уксти-туксти, - Она была его крыльями, его голосом, его рабочим инструментом, его кнутом, его щитом, его костылем, она была дорогой по которой он шел к славе.
   Он безусловно великий творец, однако её творчество равнозначно и равноценно, каждым днем своей жизни, каждой мыслью своей и словом она творила великого писателя. Его герои живут на страницах книг, её герой будет жить на страницах истории. Сама же Вера, как истинный автор - ускользает. И все попытки напасть на её след - несущейся в автомобиле, отстукивающей мириады писем на печатной машинке, все старания поймать её отражение в зеркалах сотен сдающихся в наём меблированных комнат, услышать звук защелкивающейся дамской сумочки, в которой лежит совсем не дамское оружие, все это - успешно лишь отчасти, ведь
   Всё самое очаровательное в природе и искусстве основано на обмане.
   А в этом Оба Набоковы просто виртуозы. Сама их жизнь - искусство".
   "В последнее время очень зависла на книге Стейси Шифф о Вере Набоковой (миссис В.Н.), - пишет некая Милая О. в своем микроблоге, -
   На ста тридцати страницах Шифф описывает картины полной гармонии этих двоих, синхронного, резонирующего сознания, цепь фактов, которые казались случайными до тех пор, пока наконец не привели к их встрече, которую они со всем фатализмом расценили как предопределённую. Для описания статридцатистраничной идиллии Шифф не жалеет ни фактов ни эпитетов.
   А на сто тридцать первой странице неожиданно оказывается, что у Набокова уже год страстный, пылкий роман с некоей Ириной Гуаданини. Причём он продолжает писать нежные письма обеим: Вере и Ирине, разрывается между ними чуть не до умопомешательства.
   Абсолютно неожиданный для читателя поворот событий. Все трое всё знают, и приходят в итоге к тому, что Набоков жить не может без Ирины и одновременно не может развестись с Верой потому что просто не в силах этого сделать. Всё плохо - совсем, все трое на грани, как быть дальше непонятно абсолютно.
   В это время Набоков начинает писать "Дар". И там в общем повторяет канву всей истории - по фону, но красной нитью.
   Дальше - гениальная цитата из Шифф: "По мере завершения книги Набоков просит Ирину возвратить все его письма. И утверждает, что все они по большей части надуманны"".
   Также приведем статью из "Литературной газеты" - "Женщина, которая создала Набокова", автор - Сесаль Видаль.
  
   Ее звали Вера, и ее пример еще раз подтверждает афоризм, что за многими замечательными мужчинами часто стоят женщины не менее замечательные. Она родилась в еврейской семье, принадлежавшей к высшему петербургскому обществу, была необыкновенно умна и образованна, отдала пятьдесят два года своей жизни мужу - Владимиру Набокову. Она способствовала тому, что его литературный гений стал известен всему миру, и спасла от пламени рукопись "Лолиты". Ее останки покоятся под плитой с эпитафией: "Супруга, муза и литературный агент".
   За десять лет, с 1948 по 1959 год, профессор Владимир Набоков, русский по происхождению, приобрел необычайную известность в Корнеллском университете. В отличие от других преподавателей, Набокову нравилось перед своими учениками разделывать под орех гениев, утверждая, например, что "Братья Карамазовы" - скверный роман или что Сервантес не знал обстановки, в которой разворачивается действие "Дон Кихота". Подобные утверждения на грани скандала, возможно, как раз и делали его привлекательным в глазах юных студентов.
   Однако больше всего разговоров вызывало то обстоятельство, что на занятия он никогда не являлся один. За рулем "олдсмобиля", на котором он приезжал в университет, всегда сидела седовласая женщина. Припарковав автомобиль, она подавала профессору руку и провожала его в аудиторию. Иногда она садилась где-нибудь в первых рядах или на просцениуме слева от Набокова. На протяжении всей лекции таинственная дама хранила глубокое молчание.
   Некоторые думали, что на самом деле она профессору не жена, а мать
   Кто-то говорил, что она ему вроде телохранителя и в сумочке носит револьвер на всякий случай, а кто-то - что она просто служит преградой, чтобы юные девицы не приближались слишком к профессору. Бывали случаи, когда она принимала экзамены, а однажды даже и заменила Набокова с лекцией.
   Однако же действительность была гораздо проще и в то же время намного сложнее. Вера Слоним - так звали в девичестве эту необыкновенную женщину - родилась в 1902 году в Петербурге, в состоятельной интеллигентной семье.
   В 1920 году, когда стало очевидным, что коммунистическая диктатура утверждается в России, семья Веры покинула страну. После долгих скитаний по Европе, которая, казалось, сама вот-вот превратится в добычу большевистской революции, семейство Слоним осело в Берлине в эпоху Веймарской республики, где, как в Париже и Риме, нашли убежище многие русские изгнанники. Там, в столице Германии, Вера и познакомилась с Владимиром Набоковым, выходцем из русской либеральной семьи, которую большевизм также вынудил к изгнанию.
   В отличие от многих других эмигрантов, Набоковы были далеко не сторонниками самодержавной монархии, а отстаивали идею мирных реформ, которые модернизировали бы Россию социально и политически. Один из Набоковых даже входил во Временное демократическое правительство, возникшее после Февральской революции 1917 года. Этим убежденным и просвещенным демократам было ясно, что единственно, что ожидало их в России Ленина, это концлагерь или выстрел в затылок. А потому они, разумеется, не собирались разделять эту участь.
   Набоков сразу же покорил Веру
   Она с самого начала поверила, что он гениальный писатель, которому надо любой ценой помочь явить миру его скрытый талант. Вера закончила Сорбонну, специализировалась на современных языках, была блестящей, многообещающей студенткой. Но без колебаний оставила свою специальность ради того, чтобы помогать мужу, у которого к тому времени уже была написана проза, по ее определению, "горячая и сочная".
   И во все последующие годы Вера, даже не сохранившая копии своих научных работ, выполненных в университете, тщательнейшим образом перепечатывала, вырезала, шлифовала и хранила страницы, выходившие из-под пера ее мужа. Она верила: то, что он пишет, еще далеко от совершенства, но с ее помощью в конце концов достигнет своей истинной непререкаемой ценности.
   Преданность Веры была абсолютной и убежденной, и даже когда в конце 30-х годов она узнала, что Владимир ей неверен, она не усомнилась в своем твердом решении находиться с ним рядом. Наоборот, Вера пришла к выводу, что этот плачевный эпизод произошел по ее вине, и решила поправить дело тонко и деликатно. Она сумела не только "придать второе дыхание" их браку, который, казалось, стремительно двигался к пропасти, ей удалось убедить Набокова в том, что все, что он сделал, к лучшему. После чего Владимир сдался и стал утверждать, что всем, что у него есть, он обязан жене и без нее он был бы ничем.
   Супруги уехали из Берлина в 1937-м, в год, когда уже почти никто больше не сомневался, что вот-вот разразится вторая мировая война. Европа была ненадежным местом, и было ясно, что очень скоро тут станет еще хуже. Вера убедила Владимира перебраться в Нью-Йорк, где перед ним открылся путь к славе, которая через пару десятилетий к нему пришла. В Соединенных Штатах труд жены был важен, как никогда.
   Она не смотрела на Америку как на место отдыха, а видела в ней плацдарм для продвижения произведений ее мужа, их публикации и распространения. Даже когда эта не знающая устали женщина заболела пневмонией, она, и лежа в постели, перепечатывала на машинке тексты мужа, не позволяла ему ни на минуту прерывать писательский труд, хотя, помимо всего прочего, иногда их просто-напросто душили долги.
   Владимир очень ценил жену, осыпал ее ласковыми именами вроде "моя сказка"
   Можно сказать, что вклад Веры в мировую литературу неоспорим, огромен, так как именно она в полном смысле слова спасла "Лолиту" из пламени, когда Владимир, изнуренный трудом над рукописью и сомнениями по поводу того, как поймут это произведение, швырнул ее в камин.
   Вера же сидела за рулем и тогда, когда он, находясь на заднем сиденье, вынашивая бессмертный роман, объезжал все места, которые описаны в этом произведении. Без сомнения, это ей дорогого стоило. Вера, которая шла на все уловки, стараясь, чтобы книги Марка Твена не попали в руки их сына, потому что в них встречались грубые выражения, читала, перечитывала и перепечатывала на машинке роман, рассказывавший о сомнительной любви преподавателя, почти старика, к девочке. Несмотря на все это, Вера сделала все, чтобы спасти роман от огня. Кроме того, по ее собственному признанию, она боялась, что память о романе, не получившем завершения, будет терзать Владимира всю жизнь, и уж с этим она никак не могла смириться.
   Спасением "Лолиты" из пламени, свидетелем чего стал один из учеников, видевший, как жена Набокова появилась на пороге дома и размахивала горящей рукописью, пытаясь сбить с нее огонь, разумеется, было не единственной формой помощи Веры мужу.
   Она водила семейный автомобиль как верный шофер писателя, заключала контракты с издателями, проявляя при этом не меньшую твердость, чем самые жесткие профессиональные литературные агенты, и даже собирала материалы для его будущих произведений, как, например, записала кое-какие свои воспоминания о первых годах их сына, чтобы затем Владимир смог написать "Память, говори". Мало того, Вера даже правила рассказы, которые ее муж писал по-немецки, и стихи, написанные на итальянском. А когда ей было уже под восемьдесят, взялась переводить на русский "Бледный огонь".
   Впрочем, ее помощь мужу была не только литературного свойства
   Она слишком хорошо знала, что творческому человеку необходимо спокойствие, а потому из всех сил старалась сделать так, чтобы жизнь Владимира была комфортной, чтобы он не испытывал неудобств - настолько, что даже искала способ сделать так, чтобы бабочки, которых Набоков коллекционировал со страстью, умирая, испытывали бы как можно меньше боли.
   В отличие от других творческих личностей, которые полагают, что все остальные должны служить - и даже прислуживать - их таланту, Владимир искренне дорожил помощью и поддержкой жены и не жалел для нее ласковых слов. Владимир всю жизнь жаловался на одиночество и, возможно, имел на то основания, однако для него всегда было удовольствием общаться с Верой, беседовать и смеяться. Он постоянно нуждался в ее присутствии, и без нее радость ему была не в радость. Однажды он даже не стал ловить особо ценную бабочку только потому, что Веры не было рядом, чтобы оценить его замечательную добычу.
   Владимир Набоков .. в 1977 году, Вера дожила до 1991 года, пережив его почти на пятнадцать лет. Но эти годы она не использовала для более чем заслуженного отдыха. Напротив, она отдалась труднейшей работе, какой от нее и ожидали. Каждый перевод, каждое новое издание Набокова тщательнейшим образом просматривались вдовою. Кроме всего прочего, она продолжала переводить произведения мужа на русский.
   Столь необычный брак Набоковых можно оценивать по-разному
   Без сомнения, найдутся феминистки, которые сочтут, что у Набокова была служанка, а не жена и что, следовательно, его талант паразитировал на самоотверженности Веры. Наверное, немало будет и таких, кто с пеной у рта станет утверждать, что эта женщина занимала такое большое место в личной и профессиональной жизни писателя, что можно говорить о почти абсолютном симбиозе, перерастающем в соавторство.
   Вероятно, ни та, ни другая точка зрения не лишена основания. Однако в конечном счете чувство любви многообразно, часто оно не втискивается в привычные клише. И никто не может отрицать, что Владимир и Вера были необыкновенно счастливы - исключая редчайшие моменты - на протяжении всех пятидесяти двух лет супружеской жизни. Что, надо признать, случается не так уж часто.
   А вот "Заметки о Вере Слоним", опубликованные на сайте "Гатчина 3000".
  
   Одни говорили, что она выиграла чемпионат среди писательских жен. Другие называли ее железной девой. Сам Набоков считал ее своим двойником, человеком, созданным по одной с ним мерке.
   По версии Набокова, познакомились они на одном из эмигрантских благотворительных балов в Берлине. [Существует версия (Антон Носик), что они познакомились раньше в Париже].
   Вера Слоним она была в черной маске с волчьим профилем. Загадочная дама увлекла Набокова в ночной город на прогулку. Маску снять отказалась, для того, чтобы Набоков усвоил то, что она говорит.
   Набоков усвоил, потому что говорила она о его творчестве. Вера, обладала уникальной памятью. Позже она станет "памятью Набокова", который частенько забывал и цитаты, и даже собственные тексты: Вера тут же подсказывала мужу и могла свободно цитировать огромные куски из его романов. Евсей Слоним, отец Веры вовсе не был в восторге от такой партии для дочери.
   Но Вера была девушкой своевольной
   Однажды они просто пришли ужинать к ее родителям, и Вера как бы невзначай проронила: "Нынче утром мы поженились". Набоков не любил писать за столом, предпочитая диван или ванну.
   "Лолиту" он написал сидя на заднем сиденье их "бьюика", за рулем которого сидела Вера. Вместе они проехали по маршруту Гумберта едва ли не через всю Америку.
   Затем Вера еще и спасала рукопись от уничтожения: пару раз Набоков в порыве гнева собирался выбросить ее в мусоропровод. Набоков не только не умел водить машину. Еще в первые дни их семейной жизни он составил шутливый список вещей, которые он не умеет и никогда не научится делать: водить машину, печатать на машинке, говорить по-немецки, складывать зонт, беседовать с обывателями.
   Все это до конца жизни за него делала Вера
   В Америке, в пору его преподавания в Корнельском университете, Вера приходила вместе с ним на каждую лекцию. Она поддерживала его за локоть, в другой руке несла стопочку книг. Она сидела в первом ряду или где-нибудь поблизости, и взгляд Набокова-профессора был неизменно направлен на нее. По сути, все лекции были прочитаны Вере.
   В их бытовой жизни имелись просто потрясающие детали. Набоков так и не научился пользоваться телефоном. От его имени всегда говорила Вера, а он стоял рядом с аппаратом.
   Вера часто повторяла, что у Набокова всегда хватало вкуса, чтобы не вводить ее в свои книги. Хотя это было лукавством: отдельными приметами, свойствами, репликами - она растворилась в героинях.
   Но есть ощущение, что о ней мы никогда не узнаем всей правды. Ведь у современников была правда очевидцев - друзей и недругов. А у Набокова была своя правда, правда мужа.
   Вера научилась читать уже в три года. В детстве она писала стихи и мечтала стать физиком. Оказавшись после революции в Берлине, она решила стать лётчицей и, наверняка, добилась бы своего, если бы не пришлось помогать отцу в его издательстве "Орбис".
   Издательство, ставшее основным источником дохода эмигрантов Слонимов, выпускало переводную литературу - в основном, произведения русских классиков на английском языке
   08 мая 1923 года на костюмированном балу Владимир танцевал со стройной девушкой в полумаске. "Кто вы, таинственная незнакомка?" Володя лукавил: он сразу же узнал ее по нежному изгибу шеи и огромным иудейским глазам, которые не смогла скрыть маска. Он встречал девушку в издательстве "Орбис", куда заходил по делам.
   Это была Вера Слоним, дочь местного издателя из России. Ее отец Евсей Слоним изучал право в Петербурге, однако юристом не стал: ему, как теперь говорят, помешал "пятый пункт". Чтобы обойти процентную норму для евреев, он должен был креститься, но, хоть и был равнодушен к иудаизму, посчитал ниже своего достоинства примыкать к какой-либо церкви из выгоды.
   Евсей Слоним нашел в себе силы пренебречь полученным образованием и освоить новую профессию. Он стал лесопромышленником и лесоторговцем, и дочь с гордостью вспоминала, что на месте каждого поваленного дерева он сажал новое. В эмиграции он открыл издательство "Орбис", решив издавать русскую литературу в английских переводах. Вера получила в Петербурге прекрасное образование, гувернантки научили ее хорошему английскому и неплохому французскому. Она запоем читала, писала стихи, и молодой симпатичный поэт без труда покорил ее сердце.
  
   Не зря литературоведы говорят о том, что Вера Слоним послужила прототипом Зины Мерц из романа "Дар". Та тоже была неравнодушна к стихам. Она посещала поэтический вечер героя - Федора Годунова-Чердынцева, слушала, когда тот читал ей свои стихи.
  
   А вот уже небезынтересная статья о Вере из "Независимой газеты" -
  
   "Ей надо было отдавать себе отчет, когда выходила за него замуж, что Набоков - одареннейший русский писатель своего поколения. Что этот человек неимоверно эгоцентричен. Что ему явно свойственно постоянно влюбляться. Что ему столь же явно не дано освоить практическую сторону жизни. Многое ли из этого понимала Вера, когда влюбилась в Набокова, сказать трудно. Из его привлекательных для себя черт она упоминала чаще всего лишь об одной. "Разве неясно, что для меня гораздо больше значили его стихи, чем его внешность?" - риторически восклицала она. То, что для нее стихи способны заслонить все прочие достоинства, красноречиво говорит о литературной склонности Веры Слоним; двадцатичетырехлетний Набоков, юноша стройный и еще сохранивший щегольство и аристократизм, умел произвести впечатление. Женщины увивались за ним. В тот краткий период между исчезновением со сцены Светланы и последующим появлением Веры по крайней мере три дамы покушались на его внимание, если не на сердце. Их имена не фигурировали в списке побед Набокова, предъявленном им Вере в первые дни их знакомства, в том списке до Светланы значилось еще двадцать восемь претенденток*. (Послужной этот список был запечатлен на печатном бланке Евсея Слонима.) Набоков считал, что может делиться с Верой всем, и, вероятно, так и поступал, причем теперь это выходило у него гораздо успешнее, чем со Светланой Зиверт. Набоков никогда не стеснялся своих наслаивавшихся одна на другую любовных побед, поясняя в 1970 г., почему ему бы не хотелось слишком вдаваться в подробности: "У меня было гораздо больше любовных связей (до брака), чем подозревают мои биографы". Однако он сожалел о том, что его любовные увлечения часто мешали творчеству, поглощая много душевных сил. О романтических похождениях Веры Слоним до брака мы не знаем ничего, кроме того самого свидания - если учесть, что она исключительно из любви к литературе решилась встретиться на темной улице с мужчиной наедине.
   В 1923 г. у Веры не все складывалось гладко, и даже, может быть, вообще не складывалось. Ее смятенное состояние мы угадываем из писем Набокова. В том же послании, где он уверяет ее, что не способен написать ни слова, пока не услышит, как она произнесет его, Набоков внушает Вере, что больше всего ему бы хотелось внушить ей чувство душевного равновесия, а также счастье "не совсем обыкновенное". У Веры было основание не испытывать большой радости от жизни дома, хотя впоследствии она признавала, что ей вообще свойственно сосредотачиваться на негативной стороне действительности. Эта привычка наглядно проявилась в первые месяцы их знакомства, когда Владимир просил Веру не лишать его надежды на совместное будущее, постоянно уверяя, что он тяжело переживает каждую разлуку, умолял не корить его за то, что он не рядом с ней, или превратно истолковывать его чувства. Случалось, его восторги по поводу ее колючести - Набоков писал Вере, что она вся создана из "маленьких, стрельчатых движений" и что он любит каждую из них, - иссякали. Может, она хочет оттолкнуть его от себя? Если перестала любить, пусть прямо об этом скажет. "Искренность превыше всего!" - умолял он. "Сперва я решил тебе послать просто чистый лист бумаги с вопросительным маленьким знаком посредине, но потом пожалел марку", - писал он из Праги, обескураженный и даже уязвленный ее молчанием. Вера мучает себя и этим мучает его. Разве она не понимает, что жизнь без нее для него невыносима? Владимир кожей чувствовал ее "острые углы", которые с трудом обходил:
  
   ...Мне больно от углов твоих.
  
   Люби меня без выжиданий,
  
   без этих вычисленных мук,
  
   не укорачивай свиданий
  
   и не придумывай разлук, -
  
   умолял он в одном из неопубликованных стихотворений без названия.
  
   Возможно, Вера заимствовала кое-что из характерных для интеллектуалов норм кокетства. Если она отчасти предвидела, какая судьба ждет женщину, собирающуюся замуж за В.Сирина, тогда ее нерешительность можно оправдать. Одно очевидно: Вера не обладала, как ее будущий муж, талантом радоваться жизни. На ее уклончивость он заявлял высокопарно: "Видишь, я говорю с тобой, как царь Соломон". О нерешительности Веры нам говорит только вот эта демонстрация преданности: в какой-то момент после 1925 года она уничтожила все свои письма Набокову. Такую осмотрительность в данном случае, пожалуй, никак нельзя приветствовать. Слова Набокова, пусть самые интимные, имеют ценность для потомков. В отношении собственных слов Вера таких иллюзий не питала. Она забросила собственные литературные занятия, считая все, что печаталось в "Руле", незрелыми опусами. Женщина, сохранившая все до последней заметки из опубликованного мужем, не оставила себе на память ни одного экземпляра собственных переводов. Она была убеждена, что придет в ужас, если впоследствии возьмется их перечитывать, и никогда этого не делала. (Переводы ее были точны, но лишены блеска.)
   Набоков не делал тайны из своего отношения к женщинам-писательницам - считал их литературу жалкой провинциальщиной, - и, возможно, Вера болезненно воспринимала этот его предрассудок. Она была не первой и не последней из тех женщин, которые, влюбившись в писателя, начинали испытывать отвращение к собственным литературным опытам. Бойд считает, что Вера при желании могла бы стать талантливой писательницей, но она так страстно верила в талант Набокова, что решила: будет больше толку, если она станет помогать ему, а не писать сама. Одно письмо Набокова 1924 года, как раз когда он настолько переполнен счастьем, что не только не выговаривает Вере за ее молчание, но, более того, внезапно признает некую "астральную" связь между ними, выявляет таким образом, какого рода письма писала ему Вера в 1920-е годы: "Знаешь, мы ужасно с тобой похожи. Например, в письмах: мы оба любим (1) ненавязчиво вставлять иностранные слова, (2) приводить цитаты из любимых книг, (3) переводить свои ощущения из одного органа чувств (например, зрения) в ощущения другого (например, вкус), (4) просить прощения в конце за какую-то надуманную чепуху, и еще во многом другом".
   Способность Веры Слоним переводить наблюдения из одного чувства на язык другого - то, что обычно именуется синестезией и нередко провозглашается "цветным слухом", - наверняка восхищало ее будущего мужа. Синестетик невольно видит мир иначе, чем другие; для обоих Набоковых печатные буквы, слова, повисшие в воздухе, представали именно в цвете, а не в черно-белом изображении. Подобное свойство может стать не только подарком судьбы, но и большим неудобством. Синестетически одаренные могут идеально подойти друг другу, как и двое людей с фотографической памятью, или двое юных наследников баснословного состояния, или - в берлинской действительности 1920-х годов - как двое людей, готовых объяснить недавнее землетрясение в Японии жидомасонским заговором. Пара синестетиков способна язвительно препираться за завтраком насчет того, какого цвета понедельник, каково на вкус "Е" такого-то шрифта. Они могут в цвете запечатлеть в памяти стихотворение; способны определить облик числа. Это свойство было наследственным - к Набокову оно перешло от матери, которой, по мнению Веры, он был обязан своими творческими наклонностями, - супруги передали эту черту и сыну, хотя обычно она преобладает именно у женщин. Набоков с восхищением открыл для себя: несмотря на то что палитры у них с Верой были разные, природа время от времени смешивала цвета. Например, "м" у него было розовое (точнее, "розовое фланелевое"), у Веры - голубое, а у их сына - розовато-голубое.
   По крайней мере, Набокову нравилось так думать. Спустя много лет, когда он рассказывал кому-то из гостей об этом свойстве, Вера его перебила, мягко попытавшись расставить все по своим местам. "М" у нее было клубничного цвета. "Ну вот, все испортила этим своим клубничным цветом!" - проворчал муж и переключился на еще одно свойство синестезии: воспоминания у обоих настолько точны, что погрешности проявляются скорее в восприятии, чем в самих фактах. Ничто не проходит даром для синестетика, для которого действительность - а в случае с Верой Набоковой печатный текст - обнаруживает дополнительные грани. Для Набоковых это становилось их собственным тайным son et lumiиre. Пожалуй, только ноты не обладали для Веры тем оптическим эффектом, какой они производят на многих людей, обладающих цветовым слуховосприятием, и какой в дальнейшем окажут на ее сына, для которого даже сам музыкальный ключ придавал мелодии дополнительный оттенок. (Вера была почитательницей музыки, чего нельзя сказать о ее супруге, не воспринимавшем музыку ни на цветовом, ни на каком ином уровне.) Но Вера была достаточно одарена, чтобы улавливать все оттенки перенасыщенной прозы своего мужа. Кому, как не ей, было понять упорство Клэр Бишоп из "Истинной жизни Себастьяна Найта" в отношении заглавия, которое "должно задавать тон книге - а не рассказывать сюжет". В свою очередь Набоков восхищался выразительностью Вериного почерка, ее голосом, ее походкой, окрашенной, как рассветное небо. Трактуя сияние вокруг букв, которое им с женой виделось на странице, Набоков отмечал, что они с Верой представляли это по-разному. "У нее цвета были иные. И, по-моему, не такие яркие, как мои. Или такие?" - спохватывался он. "Просто так тебе приятней думать!" - подкалывала жена. Как бы поспешно ни стирала она свое присутствие со всех фасадов, единственное, чего ей не удавалось скрыть, было ярко выраженное чувство собственного достоинства. Частенько именно этот след она и оставляла по себе - на манер улыбки Чеширского Кота.
   С первых же дней их знакомства Набокова восхитила Верина проницательность, Верина интуиция. Ни одна мелочь не ускользала от ее внимания. Подобно Клэр, с которой у нее много общего, и у Веры "было... и несомненное чувство красоты, которое обнаруживается не столько в связи с искусством, сколько в готовности, например, увидеть над сковородкой нимб или разглядеть сходство плакучей ивы со скайтерьером". В более поздние годы Набоков восхищался Вериным описанием пейзажа, окружавшего их дом в Америке: "Вера уверяет, что верх западного фасада дома Гопкинсов, что на углу нашей улицы и Куорри-стрит, напоминает [sic] череп (легко заметить, мансардное окно - впалый нос, окошки по обеим сторонам - впалые щеки, ведь старому Гопкинсу уже восемьдесят) и что дом Миллеров своим фасадом поразительно напоминает Джеймса Джойса.... это трудно объяснить, но что-то в самом деле в этом есть". Вера имела особое пристрастие к детали; ни один из читателей ее мужа не может недооценивать этого дара. Эта "способность восторгаться мелочами", как и способность выявлять связи между предметами, являлась для Набокова признаком истинного таланта. В Верином духе было, вернувшись из парикмахерской, утверждать, будто сидеть под сушилкой - почти то же, что смотреть немое кино. Читательница она была в высшей степени требовательная. Если уж историки веймарского периода в желании передать ощущение хаоса, сопутствовавшее яркой, артистической жизни Берлина тех лет, упомянули на стр. 20 о всеобщей забастовке, то на стр. 22 не следовало бы появляться бегущему по рельсам трамваю. "Казалось, все тогда находилось на грани краха", - утверждал один ученый, вспоминая те годы в Берлине, когда страна уже оправилась от инфляции, но общество все еще никак не могло прийти в себя. Вере его слова не понравились. "Это теперь кажется, что тогда казалось..." - пишет она на полях".
   О Дмитрии и Вере Набоков иногда писал Эдмунду Уилсону - "Дмитрий обрел отличную сноровку в игре в тенннис благодаря корнелльскому тренеру, а вот в шахматы он играет средненько. Вера купила машину и очень быстро научилась водить ( ! )"
   "Она так сосредоточена на Володе, что обделяет вниманием всех остальных, ей не нравится, что я привожу ему порнографические книги и вино: однажды я прихватил с собой литровую бутылку шампанского, которую мы весело распили у него на крыльце. На следующее утро после ужина, подпорченного моей подагрой, когда я уезжал и Володя вышел со мной проститься, я сделал ему комплимент, сказав, что после утренней ванны выглядит он превосходно. Володя заглянул в машину и буркнул, пародируя "Историю О.".. "Он вернул вам эту пакость?" - спросила меня Вера. По всей вероятности, она тоже заглянула в этот роман. Услыхав, что мы о нем заговорили, она с отвращением заметила, что хихикаем мы точно школьники" ( из дневника Эдмунда Уилсона, цит. по: Н. Мельников, 87 ).
   Еще несколько штрихов к портрету Веры - Эдмунд Уилсон писал Елене Торнтон 4 октября 1946 года: "Я мило провел время в Кембридже. Зазвал Набоковых на ужин в отеле, а после мы пошли к Левиным. Вера удивительно относится к Володе: пишет за него лекции, перепечатывает рукописи и ведает всеми его издательскими делами. И поддакивает ему во всем, так что в конце концов мне делается даже неловко, хотя самого Набокова все это устраивает. Она запрещает своему четырнадцатилетнему сыну читать "Тома Сойера", поскольку считает, что книга безнравственная, дает пример плохого поведения и внушает мальчикам мысль, что даже в слишком юном возрасте можно проявлять интерес к маленьким девочкам. Вчера днем я пришел проведать их, и у нас была неизбежная беседа о Толстом и Достоевском, которого они презирают".
   Также Вера иногда вела переписку с критиками и друзьями Набокова.
   Вера писала одному из критиков от имени Набокова: " .. мой муж не страдал эдиповым комплексом, мать Федора это не его мать, Зина нисколько не похожа на меня, так как моему мужу хватает вкуса, чтобы не вставлять в свои романы жену.. И абсурдно приравнивать Кончеева к Ходасевичу" ( Н. Мельников, 199 ).
   Она же писала Гринбергу: "Относительно "материала" Володя просит передать, что "Доклада о Блоке" он решил не печатать, т.к., просмотрев его с точки зрения журнальной, пришел к выводу, что не меньше двух недель пришлось бы ухлопать на "облизывание" этого решительно устного доклада".
   Также Вера пишет и Эдмунду Уилсону:
   "Дорогой Эдмунд, огромное спасибо за Ваше рекомендательное письмо. Сегодня наконец-то смогу его переправить В.: до сих пор его местонахождение было не вполне понятным. Из-за изменения в программе он провел лишнюю неделю в "черном Уэллси" в Джорджии с оплатой колледжем только проживания и питания, но, кажется, остался доволен. Вас, вероятно, приятно порадует известие, что "Амфибрахии были с энтузиазмом приняты в "New Yorker" и появятся в ближайшем номере".
   В одном из писем также к Эдмунду Набоков замечает, что "Вера перпечатала 130 страниц моего "Гоголя"".
   По словам М. Шефтеля, Вера считала пять лет, которые Набоков посвятил переводу "Евгения Онегина" "колоссальной тратой драгоценного времени".
   Безусловно, данная глава не может заменить объемного исследования личности спутницы жизни Набокова -- такого, какое предприняла С. Шифф. Однако некоторое представление о "роли" супруги в жизни писателя, равно как обозрение известных публикаций о ней, она может дать всякому заинтересованному читателю.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Дмитрий
  
   О своем сыне Дмитрии Набоков писал немного, фрагметарно. Так, в "Память, говори" описан случай, когда Набоковы и четырехлетний Дмитрий идут по парку в Сен-Назере, откуда они скоро отплывут в Америку. "Дойдя до конца садовой дорожки, они смотрят вниз, на гавань, которая почти полностью скрыта разными будничными видами города. И среди этого хаоса они внезапно видят трубу своего парохода, незаметно устроившуюся среди зданий, как "на загадочных картинках, где все нарочно спутано ("Найдите, что Спрятал Матрос")" ( Джонсон ).
   А вот статья из "Википедии": "Дмитрий Владимирович Набоков (англ. Dmitri Nabokov; 10 мая 1934, Берлин -- 22 февраля 2012, Монтрё[1]) -- американский переводчик и оперный певец (бас), единственный сын Владимира Набокова и Веры Слоним.
   Родился в Берлине 10 мая 1934 года. С приходом к власти Гитлера семья вынуждена была уехать из Германии сначала во Францию, потом в США.
   В 1951--1955 годах изучал в Гарвардском университете гуманитарные предметы, в основном литературу и историю. После окончания поступил в консерваторию Longy School of Music (англ.) в Кембридже (штат Массачусетс) по специализации вокал (бас). Оперный певец (в 1960-е годы выиграл конкурс молодых певцов вместе с Лучано Паваротти). В 1961 году дебютировал в опере Дж. Пуччини "Богема" вместе с будущей мировой звездой тенором Лучано Паваротти[2]. Покинул оперную сцену в 1982 году. Преподавал русский язык. Увлекался скалолазанием и автоспортом, принимал участие в автогонках до 1965 года. По словам самого Дмитрия Набокова, в 1960-х годах он работал на ЦРУ, выполняя задание в Италии[3].
   Известность приобрёл как издатель и литературный переводчик на английский язык произведений своего отца. Первые литературные переводы нескольких рассказов и романа "ПнК" осуществлял под надзором и патронажем отца в конце 1950-х годов. Создал Фонд американских друзей музея Набокова. Участвовал в радиоспектаклях по произведениям отца. Был владельцем авторских прав на произведения отца, что вызывало некоторые спорные ситуации (например, с неизданным текстом "Оригинал Лауры"), с другой стороны, подготовил к печати и выпустил многие посмертные издания сочинений Набокова.
   Принял участие, предоставив необходимые материалы и документы, в написании пьесы известного американского драматурга Терри Куинна[4]"Dear Bunny, Dear Volodya" ("Дорогой Банни, дорогой Володя") по письмам русского американского писателя Владимира Набокова и американского писателя и литературного критика Эдмунда Уилсона). Пьеса неоднократно и с неизменным успехом ставилась в разных странах. Американскую постановку в конце 2002 года показали в Москве и Санкт-Петербурге.
   Проживал в городе Палм-Бич (Флорида, США), а после в 1991 году также в её квартире в Монтрё, в Швейцарии. Впервые посетил Россию в 1995 году.
   В апреле 2008 года Дмитрий Набоков объявил, что нарушит завещание отца, который повелел уничтожить свой последний неоконченный роман под рабочим названием "Подлинник Лауры", и собирается издать произведение, которое более 30 лет хранится в одном из швейцарских банков[5]. Издание было успешно осуществлено, роман вышел на русском и английском языках в 2009 году".
   .. 22 февраля 2012 (по другим данным -- 23-го около трёх часов утра) в госпитале в Монтрё на берегу Женевского озера от инфекционного воспаления лёгких[6]. Несмотря на то, что Дмитрий Набоков "жил яркой, кипучей любовной жизнью"[7], он так и остался холостяком и детей не имел".
   Лонги Бард Колледж является рядом консерваторий, расположенных возле Гарвард-сквер в Кембридже, штат Массачусетс. Основан в 1915 году, это была одна из четырех независимых выпускающих музыкальных школ в регионе наряду с Консерватории Новой Англии, Беркли колледж музыки и консерватории Бостона Бостон. В июне 2011 года школа объявила о планах слияния с Бард Колледж и Бард Колледжа консерватории музыки, и по состоянию на 1 апреля 2012 г., Институт официально стал Лонги музыкальной школе Бард Колледж. Помимо своих студентов и выпускников программ Longy был частью сообщества музыкальных школ с подготовительными программами для детей и музыкантов возраста средней школы и классы для взрослых-профессиональных музыкантов. Однако в марте 2013 года, школа объявила, что он прекратит свою подготовительную и исследовательскую программу. В 2011-2012 учебном году в консерватории обучались 225 студентов в своих программах из 37 государств.
   "Высокий красивый, но ушастый сын, которого видел в Гарварде. Теперь ему, наверное, за сорок. Бас, певший в Скала и будто бы переводчик русских книг отца на английский язык ( думаю, Владимир Владимирович все сам переводил )" ( из дневника Юрия Иваска )
   О Дмитрии можно узнать и из писем Набокова Уилсону. "Дмитрий прошел 5-недельный курс диспутов для старшеклпассников в университете Норт-Вестерн для старшеклассников, - пишет Набоков Эдмунду Уилсону, - и за это время вымахал еще больше - теперь он ростом 6 футов 5 дюймов. Мы каждое утро играем в теннис, и оба в отличной форме".
   Кроме тенниса, Дмитрий и его отец занимались футболом. "Дмитрий нынче не в голосе и сейчас вовсю напевает по-французски арию из "Иудейки", а через минуту он потащит меня на футбольную тренировку", - пишет Набоков в другом письме Уилсону.
   Из писем Эдмунду Уилсону также выясняется, что Дмитрий был не прочь на досуге заняться.. альпинизмом. "Дорогой Пончик, я пишу тебе из чудесного местечка на юго-западе Вайоминга. Мы с Верой сделали его своей штаб-квартирой для ловли бабочек в расположенном неподалеку национальном парке, а тем временем Дмитрий штурмует Титонские горы с берегов озера Дженни, где он остановился в палаточном лагере".
   У Дмитрия были не только спортивные таланты. В одном из писем Набоков пишет: "Это время, между оперным сезоном в Кеннебэнк-Порте и началом занятий в сентябре, Дмитрий поживет с нами. Он очень толково помогал нам с Верой переводить Лермонтова ( ! - И.П. )"
   "Очень хочется, чтобы ты увидел Дмитрия, - пишет Набоков в другом письме Уилсону, - превратившегося в этакого молодца с шаляпинским голосом" ( Дмитрий в это время начинал карьеру оперного баса - поясняет комментатор ).
   В письме от 27 февраля 61 года Набоков пишет: "Ницца очень удобно расположена, неподалеку от Милана, так что Дмитрий часто нас навещает. В апреле он дебютирует в "Богеме"".
   В другом письме Набоков отмечает, что Дмитрий помогает ему в его научной работе: "Он усердно трудится над алфавитным указателем к моему "Онегину", и некоторые его предложения и замечания очень толковы и плодотворны".
   Геннадий Барабтарло написал о Дмитрии статью "Скорость и старость", фрагменты которой мы позволим себе привести здесь: "Это был не только обаятельнейших манер и такта, но и серьезного и тонкого ума человек, который, благодаря совершенному владению тремя новыми языками помимо родного, двадцати пяти лет отроду начал переводить книги отца на английский и итальянский. Он был нетвердо уверен в своем письменном русском языке, правилам которого его обучал отец, но речь его была благородного происхождения и качества, с унаследованным грассированием и каким-то неуловимым наклоном и характерным тембром, который теперь почти нигде не встретишь и за границей, не говоря уже о земле его предков. Его выговор и фразеология настолько отличались от ныне утвердившегося лоскутного говорка, что когда он начал по-русски отвечать на вопросы
   в телевизионных интервью, то многие его слушатели полагали как нечто само собой разумеющееся, что он забыл родной язык или, может быть, никогда его толком не знал. То же самое говорили за двадцать лет перед тем и о его отце..
   Отец его писал, что жизнь -- "только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями", пред-жизненной и той, "к которой летим со скоростью 4500 ударов сердца в час". Это сказано прямо с порога "Других берегов", книги воспоминаний, ограненной как роман, которая в английском оригинале называлась "Убедительное доказательство" (существования автора, как он сам объяснял).
   он был единственный сын, не оставивший по себе потомства. Превращение ветвистого родового древа в безлиственный ствол в двух всего поколениях происходило в русской эмиграции едва ли не с настоятельностью закона природы. Эта его бездетность эмблематична и в ином смысле: за редкими исключениями, герои Набокова не имеют своих детей, а те, что имеют (никогда больше одного), лишаются их.
   Не женился он главным образом оттого, что при жизни родителей, которых он любил с редким в наше время благоговением к обоим, их пример и понятия казались ему настолько выше тех, которые установились в мире ко времени его возмужания, что он никакой знакомой женщины не мог вообразить их невесткою..
   "В первый раз я увидел его в августе 1981 года, - пишет о Дмитрии Набокове Геннадий Барабтарло, - Я тогда переводил "Пнина" для мичиганского издания, и мы с Верой Набоковой каждый день сидели в маленьком кабинете ее мужа, с овальным окном, выходившим на Женевское озеро, обговаривая каждую фразу перевода. Это было что-то вроде защиты магистерского сочинения, на которой вдова Набокова была вместе оппонентом и подсказчиком. Тут в комнаты вошел ее очень высокий и чрезвычайно любезный сын, вкативший свой под стать высокий велосипед: он вернулся с длинной прогулки по набережной и поцеловал руку сидевшей матери. Та спросила его о каком-то нас затруднившем техническом термине, он очень осторожно подал свое мнение, и скоро удалился: "Не буду вам мешать". Так началось наше знакомство -- с образа двух огромных колес в маленькой комнате.
   С 2001 года невропатологическое заболевание на фоне начавшегося диабета не позволяло ему ездить на автомобиле так, как он привык, то есть на очень большой скорости. Лет за пятнадцать перед тем он как-то раз встречал меня на вокзале в Монтр.. У меня не было с собой багажа (я остановился в Женеве), только портфель с рукописями рассказов Набокова, подлежавших переводу, но он посадил меня в свою темно-синюю "феррари кваттровальволе" (поэзия большинства итальянских автомобильных терминов переводится на другие языки технической прозой; этот значит всего лишь "о четырех клапанах" -- на каждый из восьми цилиндров) и на гоночной, прижимающей к сиденью скорости, переключая передачи рукой, пятнистой от пересадок кожи после ожогов, промчал меня метров триста, отделявших вокзальную стоянку от гаража "Палас-отеля". "Прошу прощенья, я так привык", -- извинился он, твердо тормозя у заднего входа и одновременно удерживая рукой мое подавшееся вперед, непривязанное тело.
   Скорость -- не умозрительная, тахикардически приближающая к черте вечности, но кинетическая, особенно производимая двигателем внутреннего сгорания и измеряемая тахометром на приборной доске -- была его страстью. Он преследовал ее на всех стихиях. Он мчался по Атлантическому океану на своем скоростном катере длиной в тридцать восемь футов и мощностью в девятьсот лошадиных сил и летал на геликоптере над Средиземным морем. И оттого так странно и грустно было видеть его в инвалидном кресле, передвигающемся по квартире со скоростью десяти оборотов колес в минуту. Так и в последний раз, что я его видел, возобновился первоначальный двухколесный образ. Только тогда он стоял рядом с велосипедом и переставлял его с большой легкостью, а теперь сидел между двумя колесами, опираясь о подлокотники исхудавшими руками".
   "У него был настоящий литературный дар: переводы его, в том числе стихов, поразительно точны, изобретательны и вместе элегантны; он сочинил, как уже сказано, большой роман и напечатал превосходно написанные воспоминания под названием, которое можно бы перевести как "Сбывшиеся сны и гибелью грозящие положения". Вообще, это был, повторю, человек исключительных дарований, - продолжает Геннайдий Барабтарло, - Получив благодаря жертвенным стараниям родителей превосходное домашнее воспитание и отличное образование в частной гимназии, а потом в Гарварде, он учился в лучшей в мире вокальной школе в Милане, вступив на поприще профессионального оперного баса. Он дебютировал в "Богеме" в роли Коллина, философа из первого акта; в последнем он закладывает любимую шинель, чтобы на вырученные деньги купить лекарство для любовницы друга (которого играл Паваротти, тоже дебютант в тот вечер). И бас и тенор получили первые призы. Родители его были в зале, и трудно себе представить, чтобы у Набокова не мелькнула мысль о вывернутом наизнанку гоголевском сюжете.
   Несмотря на ранний успех, а он пел на лучших оперных сценах в продолжение более двадцати лет, карьера его высоко не залетела. Она требовала нераздельной самоотдачи, между тем как он все время делил ее с отнимающими время и силы увлечениями, среди которых автомобильные гонки были одно время главным, причем тоже на лучших европейских сценах: знаменитый автодром в Монце, рядом с Миланом, был в двух шагах от его квартиры, и гоночные машины Формулы-1 (с открытыми колесами) часто сотрясали окна своими басами-профундо. Он и там взял множество призов. В то время гонщики разбивались чаще и фатальнее, чем теперь, и это его увлечение было предметом ужасных тревог его родителей: подобно пожилым родителям ненормального юноши из "Условных знаков", они с замирающим сердцем ждали у телефона в комнатах, которые с начала 1960-х годов занимали в старом крыле огромной гостиницы "Палас" в Монтр., когда он наконец позвонит после очередной гонки, чтобы подтвердить, что жив и цел. "Хочется перекреститься всякий раз, что он звонит", -- признался как-то Набоков своей сестре. С тем же затаенным ужасом они дожидались у подножья высоченных Тетонских скал в Вайоминге, тревожно глядя вверх, где в быстро сгущавшихся сумерках горный массив уже терял очертания и казался просто расплывчатой свинцовой равнодушной стеной, не зная, что их семнадцатилетний сын застрял на узком карнизе в двух верстах над ними... боль он мог выносить чрезвычайную (однажды полетел из Флоридыв Швейцарию со сломанной на теннисе ступней, при его почти двухметровом росте и шестипудовом весе), отважен был отчаянно. И он всегда звонил им. Когда, выкарабкавшись через окно из горящей "феррари" (у нее на большой скорости на шоссе из Монтр. в Лозанну отказали тормоза и она на лету влетела в парапет), он лежал потом с обгоревшим телом в огромном пузыре в лозанской клинике, превозмогая дикую боль, -- слабым, но спокойным голосом он известил по телефону старую мать, что не может, как уговаривались, обедать у нее вечером. Конечно, это героика некоторых героев романов Набокова, но она была ему свойственна по натуре, а не усвоена подражанием".
   Вот, пожалуй, сама квинтэсенция статьи "Скорость и старость", красной нитью в которой проходит мысль об увлечении Дмитрия скоростью. Поэтому и завершается она предостережением отца: "Тише едешь, сынок, -- дальше и дальше будешь".
   Приведем интервью Дмитрия Набокова журналу "Огонек", опубликованное в двухтысячном году.
  
   Сейчас из-за Набокова люди сходят с ума. В прямом смысле
   Я вошел к нему в дом. Дверь отворила приветливая женщина с соломенными волосами. Мадлен -- экономка Набокова, провела меня в кабинет хозяина. В гостиной было пусто. Там не было даже теней. И вместо елки стояла пальма.
   Неожиданно в комнату въехал человек на коляске и в шортах. Хотя за окном была зима. Мы поздоровались. Это и был Дмитрий Владимирович Набоков. Знаменитый сын гениального писателя. Если бы я не знал, что это он, я бы подумал, что ко мне выехал сам отец. Сходство поразительное.
   -- Извините, -- начал хозяин дома, -- я упал на Сардинии и иногда неважно себя чувствую, поэтому позволяю себе пользоваться техникой. -- Он хлопнул по подлокотнику коляски. -- На самом деле все нормально. Скоро буду кататься на лыжах. Что вы хотите: чай, кофе. Может быть, водки.
   Дмитрий Владимирович указал на "Выборову". Мы выпили за Новый год.
   -- Можно я вас сразу попрошу об одной услуге. Когда будете в России, узнайте, от чего я ..?
   -- Что?
   -- Я ведь уже .. Вы не читали? В российской прессе промелькнуло сообщение, что я скончался. Это была одна из причин, по которой составитель книги "Набоков о Набокове и прочем" Н.Г. Мельников не стал просить у меня разрешения на использование материалов, принадлежащих наследникам Набокова, и при этом допустил оскорбительные выпады в адрес моего отца в предисловии сборника. Недопустимым является не только тон предисловия, но и прямые обвинения во лжи и лицемерии, которые Н.Г. Мельников делает в своих высказываниях в адрес Набокова. По крайней мере потом он косвенно адресовал в мой адрес в качестве неловкого оправдания: что, мол, вряд ли было выполнимо связываться с Д.В. Набоковым, коли "в российской печати прозвучала информация о его смерти, а когда стало известно, что это сообщение ошибочно, книга уже была сдана в производство". Так вот, теперь мне интересно, от чего же я ... Сможете это узнать?
   -- Это хорошая примета. Долго жить будете.
   -- Да? Посмотрим. Судьбу не обманешь. Кстати, мне понравилась тема, которую вы предложили: случайность или судьба. Я попробовал разобраться... Я не мистик, нет. Совершенно. И до конца не знаю, что было в моей жизни судьбой, а что случайностью. Решать вам. Но загадочных событий было достаточно, хотя бы вот то, когда на меня было совершено покушение.
   -- На вас?
   -- В восьмидесятом году. Вы пейте кофе.
   -- Я лучше водку.
   -- Я ехал из Монтре в Лозанну к зубному врачу, а после -- к маме на ланч. С довольно большой скоростью. На своем "феррари". Неожиданно у машины отлетело заднее колесо. Машину развернуло на огромной скорости, и она перевернулась. Воспламенилась передняя часть, огонь перекинулся в салон. Да. Я был на волосок от смерти. Дверь заклинило. Одежда на мне загорелась. Знаете, иногда Бог дает нам какие-то силы. Я выбил боковое стекло. Выполз из машины, понял, что горю, и покатился вниз по насыпи, чтобы потушить огонь. Я думал, что спасен. И тут же почувствовал, что не могу встать. Что-то с шеей. Видимо, от кувырка. Так это потом и оказалось -- перелом верхнего позвонка. Я уже не помню, сколько я так пролежал. Когда приехала "карета милосердия", я, видимо, производил страшное впечатление, потому что санитары, вместо того чтобы что-то делать, стали меня спрашивать: "Куда вас везти?" А я им говорю: "Я опоздал к зубному, а мама ждет меня на ланч. Но думаю, в данном случае будет лучше, если вы все-таки отвезете меня в больницу".
   Я попал в клинику. И на одиннадцать месяцев оказался в аду. Что значит ад... Представьте себе, что каждый день или через день меня на специальном кране опускали в ванну с раствором перманганата калия и соскребали обгоревшее мясо, чтобы не началась гангрена. Они, конечно, кололи меня обезболивающими наркотиками, но никакие наркотики не могут снять ту боль, когда с тебя живьем соскребают мясо. Так продолжалось четыре месяца. А потом еще семь я провел в больнице, восстанавливая здоровье. Сначала я не мог ходить, читать. Даже смотреть не мог, потому что лицо обгорело тоже, и я был весь перебинтован. Мне срезали кожу с ляжек и перешивали на голову, на лицо. То, что вы видите, этот пух, это просто то, что осталось от моей шевелюры. Кроме того, мне пересаживали кожу на руки, спину и шею. Да... было невесело. Но, нет худа без добра. Пока я лежал, я написал книгу... Немного сюрреалистическую. Может быть, на мое воображение как-то влияли наркотики, которыми меня пичкали.
   -- Каким образом вы могли писать, ваши руки... и все такое... вы же не могли ими пошевелить...
   -- Но я не сочиняю руками. Так же, как и папа, я сочиняю образами. Я их вижу. Из картинок складывается сюжет, который потом остается только записать. Считайте, это нашей семейной особенностью. Папу всегда смешили те люди, которые читая шевелят губами. Уже потом, когда я вышел из больницы, я записал мою книгу от начала до конца.
   -- Она опубликована?
   -- Пока нет... Когда я вышел из больницы, врачи сказали мне: "Теперь вы не сможете кататься на лыжах, лазать по горам. Я принял к сведению и поехал в Базель к самому лучшему ортопеду, который осмотрел меня и сказал: "Мой дорогой, вы будете и ездить, и кататься, вы не будете только гонять на водных лыжах и прыгать с парашютом". В этом он был прав. Удариться о воду на скорости ста километров в час, это все равно что упасть на бетон. То, что я езжу сейчас на коляске, это временно.
   -- Я сейчас о другом подумал. Кто вас хотел убить?
   -- Этого полиция так никогда и не установила.
   -- Но вы кого-то подозревали?
   -- Нет. Механик, который последним осматривал мою машину, лично мне был очень преданным.
   -- А не было ли предчувствий?
   -- Честное слово, ничего такого не было. Было только одно "предупреждение", как вы говорите, но это... так, ничего особенного...
   -- Кто знает... Все-таки интересно... расскажите...
   -- В США за несколько месяцев до происшествия я познакомился с одной оперной хористкой, дамой, приятной во всех отношениях. Потом, вернувшись в Европу, я получил от нее письмо, в котором говорилось, что она видела во сне, как я еду по узкой извилистой дороге и сваливаюсь в пропасть... С ее стороны это было довольно большим свинством. Пожалуй, это было единственным предупреждением. Правда, от слишком постороннего человека, чтобы я мог к этому прислушаться...
   -- Медиумы называют это "утечкой информации"... Вопрос в том -- судьба это или случайность...
   -- Вот именно. Вы знаете, мне было шесть лет, когда моя семья эмигрировала из Франции... Мы должны были плыть на знаменитом теплоходе "Шамплен". Это был его последний рейс. В последний момент друзья родителей помогли нам попасть на рейс раньше. А последний перегон стал для "Шамплена" роковым. Теплоход был потоплен немецкой подводной лодкой. Это что? Судьба или случайность? То, что мы не поплыли на нем? Вы вообще как различаете судьбу и случайность?
   -- Случайность -- это слишком технократично, рационально... Пылинка, которая ломает запуск "шаттла"... Это смешно. Усилия стольких людей, миллионы долларов... Все происходящее -- это судьба, но не как фатальная предопределенность, а как награда или наказание. Есть сумма прегрешений, а есть сумма добродетелей и... что перевесит. Например, моя встреча с вами -- это не случайность. Кому-то, зачем-то это было надо.
   Как протекала ваша жизнь в Америке? Не правда ли скучная страна. Вы жили вместе с отцом?
   -- С отцом и матерью, и совсем не скучно. Как только я подрос, отец отдал меня в хорошую частную школу для мальчиков неподалеку от Плимута.
   Чудесная школа с замечательным директором -- священником Эдриком Вельдом. Была, конечно, определенная дисциплина, но вполне джентльменская. Кстати, мне все давалось легко, поэтому сама учеба не была для меня обременительной. Я любил спорт, был солистом в хоре, побеждал в состязании по ораторскому искусству. Директор доверял мне водить машину. У нас был мальчик, не очень здоровый, несколько раз в неделю я должен был возить его на школьной машине к местному доктору. А у доктора была дочка, хорошенькая и забавная. Пока мой товарищ был на приеме у доктора, я виделся с ней...
   -- Ой...
   -- Вот именно. Я взрослел. Местные мамы донесли слух до нашего директора. Вы знаете, эти тихие американские городки... Они насквозь пропитаны пуританизмом. Так вот. Наш добрейший директор хотя бы для вида должен был как-то отреагировать. В итоге он отправил меня домой, но из школы отчислять не стал. Сказал: "Экзамены будешь сдавать дома. Задания мы тебе пришлем по почте. Имей в виду, что я тебе полностью доверяю".
   -- И чем закончилась история с дочкой доктора?
   -- Во времена моей юности, когда мальчик влюблялся в девочку и наоборот, они слали друг другу письма, на которых марка была наклеена строго вверх ногами. Это означало: "Я тебя люблю". Три месяца, что я жил в доме отца, мне приходили письма с маркой вверх ногами. И я был счастлив. А потом пришло такое, на котором марка располагалась обычным образом. И все. Но у меня к тому времени были уже другие увлечения.
   -- Какие?
   -- Я поступил в Гарвард ( как говорил Алексей Липин, я окончил два, но не класса, а курса -- в Гарварде ). Я хотел посвятить свою жизнь истории литературы. Пойти по стопам отца... Но при этом я был совершенно открыт и всем другим радостям жизни. Я очень любил спорт... Я вам уже это говорил... Это было единственное, чем я огорчал своих маму с папой. Не моими увлечениями, а риском, с ними связанным. Помню, как папа однажды мне написал: "Мой дорогой, помни, что нам с мамой на двоих сто десять лет. Прекрати нас пугать. И шли чаще открытки. Мы волнуемся..." Они специально снабжали меня открытками, чтобы я держал их в курсе своих дел... Где... Что... В Гарварде я увлекся альпинизмом. Мы ездили в штат Нью-Мексико на американский запад. Замечательное время было. Мы забирались на вершину горы и стояли...
   -- Вам никогда не хотелось шагнуть вниз, в пропасть?
   -- Я знал таких, которые испытывали это желание... Но я не такой. Я всегда любил крепко стоять на ногах... Иногда я специально лазал в горы в одиночку, чтобы мне никто не мог помочь.
  
   -- Вы не предпочитали играть с судьбой в русскую рулетку?
   -- Скорее предпочитаю преодоление препятствий и риск при помощи техники и силы воли. Мне приходилось прыгать без страховки через пропасть с одного каменного козырька на другой. Я бы мог этого не делать... Но тогда это был бы не я. Фактически расстояние было не таким уж большим, но психологически... это была целая миля. Помню, как мы покоряли кратер потухшего вулкана в Мексике. И главное, как мы туда добирались... Это ведь сейчас все легко...
   -- Тащили поклажу на себе, как мулы?
   -- Ехали на катафалке...
   -- Это специально? Чтобы потом не вызывать?
   Набоков тоже рассмеялся:
   -- Понимаете, он был такой вместительный, там могли жить вшестером вся наша команда плюс наше снаряжение. И к тому же такая подержанная машина стоила очень дешево.
   -- Машина в последний путь дорого стоить не может.
   -- Вы правы... А помню, моя первая машина "форд" 1931 года обошлась мне в 70 долларов и довезла меня из Бостона до штата Вайоминг. Я их, между прочим, сам заработал... У отца не просил... Так вот. Мы доехали на этом катафалке до пункта назначения. Начали восхождение. Где-то на полпути до вершины остановились на ночлег. Разбили палатку. Легли спать. Ночью я проснулся от страшного свиста. Прямо над моей головой что-то пролетело. Я поднялся. Смотрю, недалеко от меня в снегу дыра. Я вышел из палатки. Надо мной на козырьке изо льда тоже дыра. Что это? Метеорит из космоса? Камень из кратера потухшего вулкана? Разве камни из потухших вулканов вылетают? Не знаю. До сих пор не знаю ответа. Знаю только, что лети камень на десять сантиметров ниже, меня бы не было в живых. Это судьба или случайность.
   -- Так... Это уже ваша третья жизнь... Я считаю, сколько раз вы уходили от смертельной опасности... Помните... У кошки девять жизней...
   -- Мило, мило... Знаете, в России есть пословица... Кому суждено быть повешенным...
   --...тот не утонет.
   -- Совершенно верно... Однажды мы с моим приятелем, наследником всей табачной империи "Ренольдс", поднялись в горы. На вершине горы в тридцати сантиметрах от нас ударила молния... Мы чудом остались живы.
   -- Значит, кому что суждено...
   -- Подождите... Мы спустились вниз. А через неделю я узнаю, что он погиб. Но как?! От удара молнии. Она таки попала в него.
   -- Я же говорю, чудо происходит дважды: со знаком плюс, потом со знаком минус. Это была случайность для вас и судьба для вашего спутника.
   Дмитрий Владимирович стремительно повернулся, и я увидел фотографию бравого молодого человека в солдатской форме, которая до этого была скрыта за его спиной.
   -- Чья это фотография?
   -- А это я. После Гарварда. Служба в армии.
   -- Вы были отличным офицером?
   -- Скорее я изображал отличного офицера! Но это отдельная история.
   -- В каком чине вы служили?
   -- У меня бывали разные назначения. Потом как-нибудь расскажу. Вы знаете, в армии я был образцом солдата, но я уже думал о своем будущем. В результате, когда я демобилизовался, я решил продолжить занятия музыкой, которые я начал по окончании университета. Я решил ехать в Италию, учиться там искусству пения. В 1959 году я долетел до Англии, а оттуда через всю Европу решил ехать на машине. У меня был Triumf. Помню, как я приехал в Милан. Там был чудесный городской парк... Я медленно ехал вдоль него, любуясь видом. Падал медленный снег, и красивые молодые женщины вертели яркими зонтиками. Это была сказка! Я окликнул одну брюнетку спросить, где мне найти мой отель... Она посмотрела на меня и сказала: "Хочешь, я отвезу тебя в другую гостиницу. Более интересную". У меня был минимальный опыт знакомства с проститутками. Но тут случай подвернулся. Второй раз. Заметьте, это был именно случай, а не судьба.
   Дмитрий Владимирович обернулся, снял с каминной полки большой диплом в рамке:
   -- В Милане я начал учиться пению. Это моя первая победа на одном престижном вокальном конкурсе. В тот же год мы победили вместе с Паваротти: дебют в "Богеме". Он как тенор. Я как бас...
   -- С Паваротти?
   -- Да. Мы с ним в дружеских отношениях, правда, редко видимся. Один раз, когда отмечали его шестидесятилетие, мне позвонили из итальянского Радио, хотели устроить сюрприз для юбиляра. Они связались с ним, начали поздравлять и вдруг попросили вступить в разговор меня. Он был приятно удивлен. Сюрприз удался. Мы мило поговорили: он, я и ведущий...
   -- А вот это что?
   За спиной Дмитрия Владимировича висел графический набросок фигуры мужчины, похожего на ..
   -- Это же вы! Очень похожи на Мцыри. Чей набросок?
  
   -- Этот рисунок сделала одна из самых красивых дам Италии.
   -- Это она с натуры рисовала?
   -- Странная история с нею приключилась. Она была хорошая художница, но это была не ее профессия. Зато она была действительно красавица. Очень женственная. Она была замужем, имела двоих детей, потом разошлась с мужем. Я провел с ней некоторое время. Потом мы разошлись. И вдруг я встречаю ее. Она шла с совершенно лысой дамой, известной миланской лесбиянкой. Понимаете?
   -- Вас одаривали своим вниманием красивейшие женщины Европы. Тогда почему вы один?
   -- Вы хотите сказать, почему я ни на ком не женился? Судьба. Я уже собирался жениться на одной красавице, итальянке. Но она была очень хрупкой натуры. Частые депрессии и т.д. Это было нелегко. Я по природе своей не депрессивный человек. Это мне перешло от отца...
   -- А как развивалась ваша карьера гонщика?
   -- О, это отдельная история. Мне было 25 лет. Машины всегда манили меня. Параллельно оперным штудиям я начал заниматься автогонками. Тут ведь дело не только в риске... Меня всегда привлекала не столько скорость, сколько точность. Во всем... В поставленных задачах, в методе выполнения, в работе механизмов. Это как шахматы. Поначалу я выступал на своем "траймфе". А потом заказал специальный прототип "альфа-ромео" JTZ. Его делали специально под меня. Отчасти потому, что я высокий... Мой рост метр девяносто шесть. В обычную гоночную машину я не помещался -- голова в шлеме мешала. Специально для меня в этом "альфа-ромео" сделали крышу с двумя выпуклыми бугорками, чтобы шлем помещался.
   -- Но почему гонки и пение? Гремучая смесь.
   -- Это тоже не так просто объяснить. Страсть вообще трудно объяснить. У меня был дебют в Милане. Я пел Дона Базилио в "Севильском цирюльнике", и был большой успех, а у меня осталось некое неудовлетворение. Я чувствовал, что могу лучше петь, но техники не хватает. И я отошел от пения. Решил, что начну заниматься только гонками, пока не слишком поздно. Однажды я оставил гоночную машину в боксе у своих друзей. Через какое-то время зашел за ней, чтобы ехать на соревнования, а они мне говорят: "Пока ты не начнешь по-настоящему петь, свою машину назад не получишь". Детский сад! Они вернули мне машину только после того, как я поклялся вернуться к пению. Но зато благодаря им началась моя оперная карьера в Америке.
   -- Вы получили удовлетворение?
   -- Мне многое в жизни давалось легко. Бывали трудные моменты, но вот ощущение оптимизма, ощущение того, что все будет хорошо, меня никогда не покидало. Может быть, мне это досталось от отца, который всегда считал, что с ним, с его семьей все будет нормально, даже в самые страшные моменты жизни, когда он был никем, сочинял крестословицы для журналов, давал уроки тенниса в эмиграции в Берлине.
   -- Я видел у вас на стене фотографии из фильма с вашим участием. Это вы с главной героиней?
   -- Да. Красивая женщина.
   -- А почему как будто лезете ей под юбку?
   -- У нее там спрятан ключ от сейфа с украденными бриллиантами. Я достаю ключ, а потом ее убиваю лезвием из трости. Фильм пользовался успехом. Небольшим, правда. Карьеру в кино я не стал делать. Кино -- это девяносто процентов ожидания, даже если ты играешь главную роль. И только десять -- съемки. Я больше люблю выходить на сцену. Это чудное ощущение. Я жил этим. А теперь могу упомянуть, что оперная карьера мне позволяла заниматься и кое-чем другим, что считал важным для человечества. Дело в том, что я выполнял некоторые деликатные поручения по заданию американского правительства.
   -- Отец знал об этом?
   -- Нет. Я не буду вдаваться в детали. Я когда-нибудь расскажу вам об этом подробнее. Отчасти это нашло отражение в моем романе, который я писал лежа, обгоревший в больнице.
   -- Так, может быть, то покушение -- результат вашей тайной работы?
   -- Не думаю. К тому времени я уже давно отошел от дел. Все закончилось с началом 70-х. Я вернулся к гонкам и вокалу. А покушение было в 80-х, когда у мира стали открываться глаза, даже у так называемой интеллигенции. Интеллигенция -- это оксюморон. Впрочем, многие минусы сопровождаются плюсом. Муссолини, например, сделал так, что в Италии поезда перестали опаздывать.
   -- Но в итоге вы оставили подпольную работу, гонки, оперную сцену. А что осталось?
   -- Всему свое время. Я пришел к тому, чем и должен был заниматься.
   -- Чем же?
   -- Семейным делом Набоковых. Я перевожу отца, занимаюсь его книгами, стараюсь защитить от пошляков и пиратов, пишу комментарии, делаю пояснения, занимаюсь научным изданием книг, веду дела Набоковского фонда -- и это главное. У меня нет детей, моим наследником будет фонд Набокова в Америке и может быть в России, если к тому времени он не прогорит из-за отсутствия поддержки в России. Кстати, я хочу сказать вам, в "Огоньке" в 2002 году появилась статья некоего сумасшедшего Дмитрия Ольшанского, который писал, что мой папа занимался стукачеством во времена сенатора Маккарти. Это абсолютная чушь. Уж я-то знаю. Вообще на Набокове многие сходят с ума. Вот совсем недавно некий Анатолий Ливри (настоящая фамилия Лившиц), работавший ассистентом в Сорбонне, пока его не уволили, объявил себя на интернет-форуме "юбер-писателем, превосходящим Набокова по стилю". Я в слегка ироничном тоне попытался поставить его на место. Что тут началось! Мой электронный почтовый ящик был засыпан угрозами, хамством и грязью на разных языках (безграмотно на всех). Обиженный "молодой талант" стал писать в Сорбонну каждый раз под именем нового поклонника своих научных трудов, требуя профессорской должности в Сорбонне, угрожая взорвать дом директора русского отделения, а мне -- процессом, представлялся жертвой заговора и т.д., и т.п. Сама по себе личность достойна разве что внимания психиатров, но грязи вылилось немало, увы. А "сверх писателя" еще и осудили по уголовному делу, и запретили появляться в Швейцарии.
   Да, сумасшедших действительно на набоковском поле стало много.
   "Я ясно вижу, что происходило в тот или другой месяц 1944 и 1945 года, -- пишет Набоков, оглядываясь из своего настоящего (будто бы) времени двадцатых годов двадцать первого века, -- но когда я мысленно останавливаюсь на 1997-м или 2012-м -- времена года делаются безнадежно туманными".
   А ведь именно 2012 стал финалом жизни сына Набокова - о чем пишет Ген. Барабтарло.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Эдмунд
  
   Хорошим другом семьи Набоковых был критик Эдмунд Уилсон, с которым Набоков вел переписку и встречался в зрелые годы своей жизни.
   "Эдмунд Уилсон, - читаем о нем в подборке Мельникова, - ведущий американский критик 1930 - 1940 - х годов, с которым Набоков поддерживал дружеские отношения. Уилсон всячески способствовал акклиматизации Набокова на американской почве: временно исполняя обязанности литературного редактора "Нью рипаблик", заказывал ему критические статьи и рецензии, знакомил с издателями и редакторами престижных американских журналов, пристраивал ( пусть и не всегда успешно ) набоковские рукописи, написал в целом благожелательную рецензию на "Николая Гоголя". Тем не менее по мере литературных успехов своего протеже Уилсон испытывал по отношению к нему двойственное чувство, в котором приязнь соседствовала с писательской ревностью, о чем красноречиво говорят многочисленные упоминания о Набокове в уилсоновских письмах. Подробнее о взаимоотношениях Набокова и Уилсона см: "Хороший писатель - это.." Из переписки Владимира Набокова и Эдмунда Уилсона, Иностранная литература. 2010. N1, с. 80 - 250" ( Н. Мельников, 191 )
   Отношениям Набокова с Эдмундом Уилсоном посвящен целый том их переписки "Дорогой Пончик, Дорогой Володя", вышедший в издательстве "КоЛибри" в серии "Персона. Биографии, автобиографии, мемуары". В частности, в введении к этой книге, написанном С. Кагарлицким, отмечено, что их сближению и взаимной симпатии способствовало немало факторов. "Оба были выходцами из образованных семей, принадлежавших к культурной элите общества. Каждый проявлял интерес к литературе и национальным традициям другого и был вовлечен в сферу их влиянияю Оба превосходно знали французскую литературу и французский язык. Обоим был присущ скептицизм ( хотя и различный по своей сути ) в отношении религии и мистики. Оба были сыновьями юристов, участвовавших в политической деятельности".
   Здесь же отмечено различное отношение двух героев переписки к Октябрьской революции и ее плодам. Если Уилсон даже посетил Москву в тридцатые годы с целью увидеть, как на практике претворяются в жизнь принципы марксизма - ленинизма, то для Набокова такой визит был, вероятно, делом немыслимым.
   В одном из писем к Эдмунду он так говорит о вожде мирового пролетариата: ""Легенда о царе и царице, якобы "пытавшихся заключить мир с Германией", есть фальшивка большевистской пропаганды, так же как легенда о Ленине, якобы пообещавшем Германии развалить Россию, есть фальшивка, пущенная его противниками. Вот мы и подобрались к фигуре Ильича - что-то я зачесался сгоряча ( извините ). Боюсь, что для портрета его отца вы взяли многовато небесной лазури по примеру советских биографов. Ульянов-старший, по свидетельству знавших его людей, был самым обыкновенным, примечательным разве что своими либеральными воззрениями господином. Тысячи ему подобных основали тысячи подобных школ - это было своего рода соревнование.. Ваш Ульянов-pere - не личность, а тип ( Остальные же совершенно живые люди ). Если бы к голубому и розовому Вы добавили немного сепии ( как на других портретах ), он вышел бы у Вас не столь "иконописным". Что же до его сына.. Нет, даже магия Вашего стиля не заставила меня полюбить его.. Бедной Крупской не хватало и юмора, и вкуса. Ироничный читатель, дойдя до пассажа, где Ленин не выстрелил в лисицу, потому что она была "красивой", может в ответ бросить: "Жаль, что Россия ему такой не показалась". Эта преувеличенная сердечность, этот взгляд с прищуринкой, этот мальчишеский смех и все такое прочее, чему умиляются его биографы, кажутся мне особенно безвкусными. Вот эту атмосферу общего веселья, когда тебе подносят полное ведро обожания, с лежащей на дне дохлой крысой, я воспроизвел в своем "Приглашении.." ( надеюсь, Вы его еще прочтете ). Вас так радушно "приглашают", все будет исполнено в лучшем виде, только не волнуйтесь ( говорит заплечных дел мастер своему "пациенту" )" ( Dear Bunny, 55 - 57 ).
   В другом письме Набоков называет Ильича с присущей ему некоторой иронией Лениным Доброе Сердце, сравнивая его с тезкой - Владимиром Красное Солнышко и включая в перечень "наших зловещих правителей" ( напомним, что название романа "Под знаком незаконнорожденных" переводилось также как "Зловещий уклон" ).
   "Атмосфера в семье Ульяновых ( бесплатное обучение и прочее) практически ничем не отличалась от атмосферы в любой другой либеральной семье учителя или доктора и начала формироваться в начале 1850-х годов. Моральная чистота и beskorystie русских intelligentov, в общем-то, не имеют аналогов на Западе. К какой бы партии они ни принадлежали, к большевикам или кадетам, к народовольцам или анар хистам, их byt на протяжении пятидесяти лет obshchestvennogo dvizheniya определялся чувством долга, самопожертвованием, отзывчивостью, героизмом; не были эти черты и отличительными признаками какого-то вероисповедания. Я знаю случай, когда тайно собрались разные политические группировки для проведения совместного собрания, однако пришлось спешно разойтись, так как о сходке стало известно Чека, и вот один из видных кадетов, рискуя жизнью, остался, чтобы предупредить какого-то меньшевика (человека малознакомого и к тому же принадлежавшего к враждебной партии), который, судя по всему, опаздывал и мог попасть в руки чекистов.
   Что до его сына... я не узнал ничего нового по сравнению с когда-то прочитанными каноническими биографиями, которые Вы имели несчастье добросовестно взять за образец (как жаль, что Вы не заглянули в алдановского "Ленина"13).
   В другом письме Набоков причисляет Ленина к самым зловещим фигурам русской истории - "Не сомневаюсь, что, если бы я предпринял попытку нарисовать портрет кого-либо из наших зловещих правителей, от Владимира Красное
   Солнышко до Ленина Доброе Сердце, я ударился бы в другую крайность и изобразил бы их куда более бесчеловечными и нелепыми, чем они были на самом деле".
   Итак, в письмах к Эдмунду Уилсону Набоков был откровенен - настолько, что осмеливался в критических тонах говорить о вожде мирового пролетариата..
   О близких отношениях Эдмунда Уилсона и Набокова свидетельствуют фрагменты писем, которые они направляли друг другу, так же как и их биографы. Эдмунд и Владимир не раз посещали друг друга, приезжая в гости. В письме от 27 апреля 1941 года Эдмунд пишет: "Мы надеемся, что Вы нас здесь как-нибудь навестите. Наши наилучшие пожелания Вашей жене и удачи в Калифорнии. Боюсь только, что Вы влюбитесь в те места и не вернетесь назад - худшее, что может случиться в Америке с талантливыми европейцами".
   Еще одно свидетельство этому - то, что Набоков был достаточно откровенен в письмах к Эдмунду. Помимо уже упоминавшегося пассажа о лидере мировой революции, он в одном из своих писем делится надеждами на пленение не любимых им тиранов: "Для начала я хочу, чтобы войну выиграла Англия. Затем я хочу, чтобы Гитлера и Сталина сослали на остров Рождества и держали там вместе, в близком соседстве".
   Эдмунд был поклонником таланта Набокова, что подтверждает и его письмо от 20 октября 1941 года: "Дорогой Владимир, я только что прочел "Подлинную жизнь Себастьяна Найта в гранках, которые мне прислал Лафлин, и пришел в полный восторг. Это поразительно, что Вы пишите такую прекрасную английскую прозу, не сходствуя ни с одним английским писателем, а делая что-то свое так тонко.. Вы и Конрад, вероятно, единственные примеры иностранцев, преуспевших в этой области на английской почве. Вся книга блестяща.. Как насчет того, чтобы приехать к нам с семьей и отметить День благодарения ( третий четверг ноября ), а потом еще задержаться? Мы будем рады, а места предостаточно. Если на праздники вы не можете из-за Уэллсли или по иной причине, может, приедете как-нибудь на выходные - на ваш выбор, после 1 ноября? А до того времени, если мы окажемся в Бостоне на уик-энд, то можем устроить совместный ленч или что-нибудь еще".
   Именно после посещения Уилсонов Набоков написал стихотворение "Холодильник просыпается", что подтверждает такое письмо: "Дорогой Пончик, я надеюсь, Вы не восприняли мой "Холодильник" как свидетельство того, что я плохо провел ночь в Вашем доме. Это совсем не так. Мне трудно передать, во всяком случае по-английски, какое наслаждение доставило мне пребывание у Вас в гостях".
   Эдмунд изредка посылал Набокову литературу - специфическую: непристойную, как он ее называл ( то есть эротическую ), а Набоков - Эдмунду - детективную. "Мне понравилась твоя подборка детективной прозы, - пишет Эдмунд в письме от 26 октября 1944 года, - Я получил десятки писем от приверженцев этого жанра, возмущенных моей статьей".
   О близких отношениях Эдмунда и Владимира говорят откровенные строки в письмах Набокова к Уилсону. "Меня точно так же не притягивают "ароматные дыньки" Мэрион Блум или "хорошенькие пухлые щечки" Альбертины, - пишет Набоков, - зато я с радостью последую за Родольфом, ведущим Эмму к ее солнечному падению в зарослях папоротника". "Я чудесно провожу время, охотясь на бабочек, хотя подчас это требует немалого напряжения сил. У нас тут свой уютненький домик. Природа просто великолепна, какая-то часть меня, видимо, родилась в Колорадо, потому что я постоянно со сладкой болью узнаю те или иные места".
   Так же откровенен был Эдмунд в письмах к Набокову. Так, он подробно рассказал о своей избраннице - будущей супруге. "Женюсь я на Елене Торнтон ( в девичестве Мамм ), она дочь винодела, производителя шампанского. Ее мать русская, по фамилии Струве. Она приятельница Нины и Николаса, так что ты мог о ней слышать. Все складывается столь счастливым образом, что я боюсь, как бы не случилось что-то ужасное - например, землетрясение в Сан-Франциско".
   В описаниях писем к Набокову Эдмунд также был подробен: "Я веду здесь не сказать что неприятную, скорее очищающую душу жизнь. Необычные пустынные места - не столько романтические, сколько доисторические и жутковатые. Как-то вечером я выиграл в рулетку, а затем все спустил. Впрочем, азартные игры - слабость великих русских писателей, которая мне непонятна. Хорошенькие девушки, которые сдают карты в здешнх игорных домах, поражают проворностью пальчиков, не иначе как прошли многомесячную предварительную подготовку".
   Набоков иногда наведывался к Эдмунду в гости. Об этом также пишет Уилсон в своих письмах. "Есть ли шанс вытащить вас сюда на уик-энд 16 мая? Мы планируем небольшую вечеринку и очень хотим увидеть вас на ней. Елена напишет Вере". Как не вспомнить фразу из кинофильма "Москва слезам не верит" - "У меня встречное предложение. Давайте дружить семьями". "Мы тихо отметили день благодарения, - пишет Набоков в письме от 26 ноября 1948 года, - приятно ( ! - И.П. ) окрашенный воспоминаниями о приятном времени, проведенном с тобой и твоей семьей год назад".
   Также Набоков брал на себя труд просвещать Эдмунда относительно событий новейшей русской истории. "То, что тебе сейчас представляется ухудшением режима ( "сталинизм" ), на самом деле является улучшением твоих знаний о нем. Гром чисток встряхул вас ото сна ( стоны на Соловках и в подвалах Лубянки оказались безсильны сделать это ), поскольку они коснулись людей, на главу которых возложил руку святой Ленин. Ты с ужасом произносишь имена Ежова и Ягоды - а как насчет Урицкого и Дзержинского?"
   О Ленине он писал и в другом своем письме: "Ты заблуждаешься относительно литературного вкуса Ленина. Тут он был стопроцентный буржуа ( во всех смыслах ). Когда он говорит "Пушкин", он имеет в виду не нашего ( твоего, моего ) Пушкина, а то, что складывается в голове русского обывателя из а) школьных учебников, б) переложений Чайковского, в) расхожих цитат и г) приятного убеждения, что Пушкин писал "классически просто". То же можно сказать о его восприятии Толстого ( его статьи о Толстом по-детски наивны ). Сталин тоже любит Пушкина, Толстого и Ромена Роллана".
   Однажды Эдмунд прислал Набокову "Историю О" (фр. Histoire d'O) -- эротический роман Доминик Ори.
   Впервые роман был издан в 1954 году с предисловием члена Французской академии, писателя и литературного критика Жана Полана.
   "Двое влюбленных -- молодой человек по имени Рене и девушка, чье имя на протяжении всего романа пишется как О (д'О -- старинная дворянская фамилия во Франции) проводят в одном из парков Парижа романтический вечер. После прогулки Рене сажает свою подругу в такси, которое везет их по неизвестному ей маршруту. Уже в пути возлюбленный неожиданно приказывает О снять нижнее белье, обнажает ей грудь, наконец, связывает руки за спиной и в таком виде выводит ее из машины. Место, куда они прибыли -- уединенный замок в Руаси (местечко в пригороде Парижа, к юго-востоку от столицы). Об этом О узнает лишь позже. Пока что девушке неизвестно, где она находится и что с ней дальше произойдет. Но читателю уже с самого начала становится понятно, что Рене привез возлюбленную в замок, принадлежащий закрытому обществу садомазохистов. Здесь мужчины властвуют над женщинами. Каждая из обитательниц замка --рабыня, которая обязана не только сексуально удовлетворять своих господ, но и терпеть телесные наказания, часто очень жестокие и даже без всякой провинности. Доставив свою девушку в замок, Рене тем самым передает ее в руки других членов сообщества.
   В первый же вечер О подчиняется строгому и изощренному ритуалу замка Руаси. Она вынуждена отдаться четверым людям в масках, одним из которых, как она знает, является ее возлюбленный, и выдержать жестокую порку плетью у столба. Эта экзекуция, как объясняет ей один из присутствующих -- только начало тех ежедневных наказаний, которым она должна подчиниться, оставаясь в замке. Главная цель -- заставить ее отказаться от своего "я" и признать себя лишь вещью, безсловесной и покорной служанкой"
   "История О" на сегодняшний день является главной культовой книгой садомазохистов. У книги существует продолжение ("О возвращается"), также подписанное Полин Реаж, но неясно, была ли вторая книга действительно написана Доминик Ори, или автором является кто-то другой.
   Приведем фрагмент из дневника Эдмунда Уилсона: "К Набоковым меня отвез на машине сын Отиса Джордж Манн. Пиджака он с собой не взял и спустился к ужину в своей любимой пестрой рубахе навыпуск. Увидев его в этом наряде, Володя заметил, что выглядит он как тропическая рыба.. Ему предстоит проверить 150 студенческих работ. В тот вечер нервы у него были на пределе, но он поднимал себе настроенье спиртным, и я, несмотря на свою подагру, от него не отставал. Поначалу он был очень мил и обаятелен, однако затем впал в свойственное ему полушутливое состояние. В этом настроении Володя постоянно противоречит собеседнику, стремится настоять на своем, и это при том, что некоторые его заявления бывают совершенно абсурдны. Так он утверждает, причем безо всяких доказательств и вопреки хорошо известным фактам, что Мериме не знал русского языка, Тургенев же знал английский настолько плохо, что с трудом разбирал газетный текст...
   Я привез Володе "Историю О", весьма изысканный и забавный порнографический роман; Володя же в ответ отправил на мой домашний адрес сборник фривольных французских и итальянских стишков, которые он читал, когда переводил Пушкина. В Итаке со мной случился очень сильный приступ подагры, мне пришлось сидеть, задрав ногу, и даже ужинать отдельно от всех, и мне показалось, что Веру это немного покоробило" ( цит. по: Н. Мельников, 86 - 87 ).
   "На следующей неделе в Бостон приезжает цирк, так не сходить ли нам всей компанией? - предлагал Эдмунд в письме Набокову, - К тому времени Ваш сын уже оправится после операции на гландах? С учетом этого обстоятельства, наверное, было бы лучше отложить до конца надели - а вообще они вплоть до воскресенья дают по два представления ежедневно, так что в принципе мы можем выбрать любой день".
   И еще одно свидетельство близких отношений Набокова и Эдмунда Уилсона - письмо Владимира от 9 августа сорок второго года, рассказывающее об одном из его любимых удовольствий - ловле бабочек. "Это ни с чем не сравнимое удовольствие - в душную ночь широко распахнуть окно и смотреть, как они летят на свет. У каждой свои виды на лампу: одна тихо усядется на стену, предпочитая расслабиться перед тем, как сдаться в плен, другая будет биться об абажур, пока не рухнет на стол с обожженными глазами и подергивающимися крыльями, третья исползает весь потолок. Нужно иметь наготове несколько стаканов, на дно которых кладется ватка, смоченная углекислотой; стаканом накрывается насекомое. Когда оно затихнет, его перекладывают в другую посудину, чтобы затем приколоть булавкой. Сегодня ночью я приготовлю для них сладкую приманку: смешивается бутылка крепкого пива, два фунта коричневого сахара ( или патоки ) и немного рома. Перед наступлением сумерек берешь чистую кисть, намазываешь этой смесью десяток стволов ( лучше всего старых, покрытых лишайником ) и ждешь. Они появляются вдруг, невесть откуда, и, усевшись на поблескивающую кору, показывают свои малиновые подкрылья ( особенно яркие в луче фонарика ), и тут ты накрываешь их стаканом, начиная с нижних. Попробуйте сами, Пончик ( прозвище Эдмунда Уилсона - И.П. ). В мире нет благороднее спорта".
   Эдмунд Уилсон покупает книгу Набокова "Горний путь", о чем сообщает в очередном письме. Набоков в ответ пишет, что рад за него, однако художественные достоинства самой книги невелики, это "довольно жалкая вещица". "Стихи были написаны в юношеском возрасте и под сильным влиянием поэтов-георгианцев, Руперта Брука, де ла Маара и других". Также сборничек содержит, по словам Набокова, "очень скверный перевод" одного из стихотворений Китса.
   Еще одно свидетельство доверительности между Эдмундом и Владимиром - письмо Набокова от 24 ноября 1942 года. "Дорогой Пончик, - пишет Набоков, - в прошлую среду, вместо того чтобы оказаться в Виргинии, я оказался в постели с сильным гриппом. Дмитрий тоже. В России эту болезнь окрестили "испанка" ( испанская дама )".
   В письме от 23 апреля 1943 года: "Дорогой Пончик, ты собирался мне рассказать об одном известном тебе местечке в Нью-Мексико, когда нам что-то помешало. Пожалуйста, расскажи поподробней. Нам нужен скромный, но хороший пансион в холмистой местности. Я помню, как охотился в каком-то месте, связанном с Лоренсом. Мы хотим провести лето где-нибудь на западе - еще один летний сезон с золотарником я просто не вынесу".
   Весьма охотно рассказывал писатель Эдмунду о своей семье. В одном из писем: "Вера немного разочарована местным климатом - в этом каньоне всегда дует холодный ветер. Дмитрий отлично проводит время, ловя бабочек и сусликов и строя запруды. Будь здоров, дорогой другъ".
   "Как насчет того, чтобы приехать на День благодарения, - отзывался Эдмунд, - 25 ноября, повторив свой визит трехлетней давности ( когда ты сочинил свое великолепное стихотворение о холодильнике )? Уж постарайтесь. Этим праздником мы закроем наш здешний сезон и постараемся создать для тебя особые неудобства, дабы ты потом написал нечто достойное в "New Yorker"".
   В другом письме Эдмунд продолжил волнующую его тему: "Дорогой Владимир, мы абсолютно рассчитываем на вас в День благодарения. Если вы нас подведете, это будет непростительно, поскольку мы собираемся заказать огромную индейку с расчетом и на вас троих тоже. А еще очень важно, чтобы мы нашли время и посмотрели эти переводы".
   "Дорогой Пончик, пожалуйста, не заказывайте огромную индейку, - написал Набоков в ответном письме, - у Дмитрия опять сильная простуда с температурой, и нам не хотелось бы телеграфировать в последний момент "не можем приехать"".
   Набоков писал Эдмунду даже о зубах. "Вставная челюсть будет готова только на следующей неделе - и теперь я оральный инвалид. Врач сказал, что о поездке на мыс Код не может быть и речи. Такое вот горькое разочарование. Я лежал на кровати и стонал, по мере того как заморозка уступала место обжигающей боли - и так как работать я не мог, то возмечтал о хорошем детективе". Эдмунд ответил так: "Дорогой Владимир, мы с огромным сожалением узнали про твои проблемы с зубами. Не позволяй им вырывать слишком много - в Америке они рады стараться. У меня несколько зубов, которые дантисты давно предлагали удалить, благополучно стоят по сей день". Тема зубов получила продолжение в письме Набокова от 28 ноября 1943 года - "Дорогой Пончик, я бы хотел приехать в пятницу вечером ( я теперь орально вооружен превосходно клацающей вставной челюстью ), если это возможно".
   Эдмунд также одалживал писателю.. носки. "Дорогой Пончик, - пишет Набоков в корреспонденции в январе сорок четвертого, - посылаю тебе носки, которые ты мне одолжил, и мой перевод из "You-gin One-gin". Я протер дырку в одном из них, и Вера сомневалась, достаточно ли простенькой штопки, но потом она обратила внимание на то, что на ее носке Мэри применила тот же пестроватый рисунок, и решила, что сойдет".
  
   "Я только что навестил Набоковых и был удивлен тем, что Владимир считает "Лолиту" самым главным из своих творений, как на русском, так и на английском. Тем не менее я считаю, что впервые он пошел на контакт с более широкой аудиторией, как это ни странно, написав "Лолиту" и "Пнина". Впечатлившись последней книгой, руководство калифорнийского женского колледжа предлагает ему хорошую должность" ( цит. по: Н. Мельников, 88 ).
   "Мы с Еленой читаем вслух Чехова. У нее, в отличие от меня, нет проблем с произношением, зато меньше словарный запас, - писал Эдмунд Набокову 28 марта 1949 года, - Нам бы очень не помешал репетитор, и я надеюсь, ты дашь нам урок, когда мы тебя увидим". Это письмо также свидетельство близких отношений Набокова и Уилсонов.
   "С Вашей стороны очень мило снова и снова приглашать нас погостить, и рано или поздно мы у вас обоснуемся на несколько недель, если не месяцев", - обещал Набоков в письме Эдмунду от 14 июня пятьдесят второго года.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Соня
  
   В одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году выходит сборник рассказов писателя "Детали захода солнца", состоящий из одиннадцати новелл, переведенных на английский язык. Первой в этом списке стоит новелла, которая названа - "Катастрофа". Ее герои -- немец Марк Штандфусс и его невеста Клара.
   Марк Штандфусс не равнодушен ко всему солнечному. И Клару, свою возлюбленную, он избирает не случайно: она рыжая, ее волосы напоминают солнечный "пожар", "рыжий пожар, рассыпанный по подушке".
   Так же чувствителен Марк к солнечному свету на карнизах, на вершинах домов.
   "Еще не высохшие лужи, окруженные темными подтеками,-- живые глаза асфальта -- отражали нежный вечерний пожар. Дома были серые, как всегда, но зато крыши, лепка над верхними этажами, золотые громоотводы, каменные купола, столбики,-- которых днем не замечаешь, так как люди днем редко глядят вверх,-- были теперь омыты ярким охряным блеском, воздушной теплотой вечерней зари, и оттого волшебными, неожиданными казались эти верхние выступы, балконы, карнизы, колонны,-- резко отделяющиеся желтой яркостью своей от тусклых фасадов внизу.
   "О, как я счастлив,-- думал Марк,-- как все чествует мое счастье".
   Счастье Марка - солнечное. И именно солнце освещает для него путь между двух сопредельных миров.
   Картина, которую видит Марк, непосредственно после того, как попал под омнибус, такова:
   "Полнеба охватил закат. Верхние ярусы и крыши домов были дивно озарены. Там, в вышине, Марк различал сквозные портики, фризы и фрески, шпалеры оранжевых роз, крылатые статуи, поднимающиеся к небу золотые, нестерпимо горящие лиры. Волнуясь и блистая, празднично ивоздушно уходила в небесную даль вся эта зодческая прелесть, и Марк не мог понять, как раньше не замечал он этих галерей, этих храмов, повисших в вышине".
   Затем он со стремительностью, с которой, бывает происходит что-то во сне, видит Клару - причем "рыжий пух сквозил в солнечных проймах коротких рукавов".
   Затем Марк произносит странную фразу: "Иностранец на реке совершает вышеуказанные молитвы". Река - традиционно в фольклоре понималась как разделительница двух миров ( Лета, Стикс ). Иностранец - это, вероятно, сам Марк, который по отношению к Кларе находится уже в иной стране, в ином мире. Есть и прозаическое объяснение: иностранец этот - настоящий жених Клары, правда, при этом остается непонятным, почему он совершает молитвы на реке.
   С солнцем, с солнечным светом связано ощущение тепла.
   -- Мы так счастливы теперь, что мы можем обойтись без прихожей,-- "горячо" шепчет Клара Марку.
   Когда Марк идет к Кларе, ему становится даже .. жарко.
   "Снова хлынул в глаза жаркий вечерний блеск. И впереди знакомая чугунная калитка, и дальше окно Клары".
   Марк прижимается щекой к теплому шелку. Здесь осязательные ощущения идут рука об руку со зрительными. И в этом мире, мире, в котором жил Марк до того, как попал под омнибус, "горячее" имеет положительную оценочную модальность.
   " .. у решетки стоял все тот же человек в переднике и картузе, продавец горячих сосисок, и высвистывал по-птичьи, нежно и грустно: вюрстхен... вюрстхен... Марку стало сладостно жаль сосисок".
   Если радостный, счастливый, верхний мир в рассказе освещен солнцем, то нижний, полный неприятных ощущений, темный - луной. Луна - ночное светило, она "обдает крепким блеском" мебельные фургоны, которые пугают Марка.
   Джонсон полагает, что нередко герои Набокова существуют не в том мире, где живет их создатель.
   Д.Б. Джонсон на примере романа "Под знаком незаконнорожденных" пытается доказать, что герой может находиться в неком "антимире". Этот мир якобы относителен относительно другого мира, где живет Создатель - мира, который Джонсон называет "реальным".
   О "космологии двух миров" у Набокова Джонсон пишет в книге "Миры и антимиры Владимира Набокова".
   Заметим, кстати, что рассказ "Катастрофа" напоминает финал романа "Дар", где с героиней - Зиной Мерц - также связан солнечный свет.
   "Она вприпрыжку сбежала по ступеням, -- сумка теперь свисала с пальцев, и от последнего солнечного луча бронзовый блеск пробежал у нее в зрачках, когда она подлетела к Федору Константиновичу".
   Здесь же звучит тема дождя, напоенного теплом и солнцем - "Глупости. Дождь был теплый Я дивно себя чувствую".
   На фотографии, которую Зина дает герою - "Зина, боком сидящая на подоконнике с солнечным венцом вокруг головы".
   Одновременно близость Зины названа "золотистой", что также напоминает о рыжей Кларе из рассказа.
   "Дар" - то, чем непосредственно обладает сам Федор, то, что определяет его существование. Заход солнца - метафора жизни самого Марка Штандфусса. И, может быть, самого писателя в ту пору, когда сборник рассказов издавался.
   Героиня рассказа Клара напомнила нам Соню из "Романа с кокаином" - произведения, вопрос об авторстве которого и сейчас остается спорным.
   С ней связано совсем уж осеннее настроение, как в моих стихах -
  
   Как близко и ярко горят эти свечи
   и капли на письмах твоих.
   И, верно, сегодня ты вспомнишь о встрече,
   о том, как мы были одни,
  
   одни в этом мире, огромном и мглистом,
   и как холодел ноябрь,
   огни проносились в сумерках быстрых,
   вокруг было тихо, и жаль
  
   нам было огней и дождя, и снега,
   что падали в этот мир,
   ты видишь - я помню осеннее небо,
   как помнишь, наверное, ты
  
   кресты колоколен, огни на почтамте,
   ступеньки и лужи, и свет
   в прозрачных витринах, хотелось остаться
   нам в этой стране или нет -
  
   неважно, года все проходят глухие,
   нам встретиться вновь должно.
   Молитва твоя дорогая отныне
   слышнее и явственней.
  
   В "Романе с кокаином" время действия - ноябрь. Уже в то время - время написания романа - эта глубокая осенняя пора представляется автору полной очарования.
   "Был вечер, была середина ноября, -- это изумительное время. Первый пушистый
   снег, словно осколки мрамора в синей воде, медленно падал на Москву. Крыши домов и бульварные клумбы вздуло голубыми парусами. Копыта не цокали, колеса не стучали, и в стихнувшем городе повесеннему волновали звоны трамваев. В переулке, где я шел, я нагнал шедшую впереди меня девушку. Я нагнал ее не потому, что хотел этого, а просто потому лишь, что шел быстрее ее. Но когда поравнявшись и обходя ее, я провалился в глубокий снег, -- то она оглянулась, и наши взгляды встретились, а глаза улыбнулись".
   В глубокой осени - но не в зиме - есть движение жизни. Тонкое, возможно, едва уловимое и неповторимое.
   Соня, создается такое впечатление, живет в некой чудовищной логике пошлости, которая не только ее окружает, но и очевидно влияет на нее.
   Привычная пошлость словно гнездится в самом укладе жизни Сони, с которым она не может или не хочет порвать. Критерий этой окружающей ее пошлости - примитивизм. Примитивны образы мужа, примитивны чаще всего рассуждения самой Сони. И тем не менее герой влюблен в нее - он умеет разглядеть в Соне нечто, что делает ее непохожей на окружающих пошляков.
   Умеет найти в ее облике тонкие движения самой человеческой души, которую презирает ее супруг.
   "Так случилось, что поцелуи заместили слова, переняв на себя их роль нашего сближения, и совершенно так же, как слова, по мере сближающего знакомства, становились все откровеннее и откровеннее. Целуя Соню, я от одного сознания, что она любит меня, испытывал слишком нежное обожание, слишком глубокую душевную растроганность, чтобы испытывать чувственность". "Нежное обожание", "душевная растроганность" - чувства, которые неведомы представителям того мира, который окружает Соню. Они как бы захлестнуты по большей части именно чувственностью - включая их совесть и разум.
   Любопытно, что имя Соня Минц по своему графическому облику и звучанию похоже на имя Зина Мерц - из романа "Дар" ( "Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина, полу-мерцанье в имени твоем" ). Возможно, давая героине "Дара" такое имя, Набоков имел в виду нежную Соню из "Романа с кокаином".
   Для окружающей ее пошлости в ее же собственном доме Соня подбирает синоним - "грязь".
   "Такая грязь имеется в моем доме в таком достатке, что я не вижу нужды переносить ее из моей супружеской спальни, где "все из красного дерева", в затхлый номер притона. И пусть это тебе покажется жестоким, но я еще хочу сказать, что в выборе между тобой и мужем, -- я теперь отдаю предпочтение не только обстановкам, но и лицам. Да, Вадим, в выборе между тобой и мужем, я, помимо всяких обстановок, предпочту моего мужа. Пойми. Эротика моего мужа -- это результат его духовного нищенства: оно у него профессионально и потому не оскорбительно. Твое же отношение ко мне -- это какое-то беспрерывное падение, какое-то стремительное обнищание чувств, которое, как всякое обнищание, унижает меня тем больнее, чем большему богатству в прошлом оно идет на смену".
   И такую же грязь Соня находит в образе героя романа. И тут-то она ошибается, зрение как будто обманывает ее.
   Так ошибается близорукая Ваня в романе "Соглядатай", выбирая в спутники жизни Мухина. И, верно, так же ошибается Клара в рассказе "Катастрофа", который вошел в сборник одинадцати рассказов, опубликованный в 1976 году.
   Н. Струве пишет так: "Агеев сверхгениальный подражатель Набокова, наперед знавший все дальнейшее его творчество, его совершеннейший alter ego, то есть попросту сам Набоков, приучивший нас к псевдонимам и мистификациям".
   Высказав это утверждение, исследователь приступает к доказательствам. Начинает он с уровня фабулы и сюжета.
   "Повесть (так первоначально назывался роман) рисует нам накануне первой мировой войны развращенного гимназиста (затем студента) -- барчука, маменькиного сынка, бесчеловечно-грубо относящегося к матери, обедневшей вдове, от которой материально зависит. Заболевший венерической болезнью, заразивший ею невинную жертву, утоляющий свою чувственность случайными встречами, Вадим Масленников познает возможность настоящей любви, но от полной раздвоенности чувственности и духовности любовь не удается. От неудачи герой прибегает к кокаину, под влиянием которого в нем рождаются убийственные мысли о равнозначности добра и зла, и гибнет.
   Раздвоение, опустошение, помешательство, гибель главного героя, от имени которого прямо или косвенно ведется рассказ, -- такова ось большинства романов Набокова. Лужин ("Защита Лужина", 1930), Мартын Эдельвейс ("Подвиг", 1932), Герман ("Отчаяние", 1936), Цинциннат ("Приглашение на казнь", 1938) -- каждый из этих героев раздваивается, уходит от реальности, в мечту, в болезнь, и гибнет, растворяется в небытии ( ?? - ред. ).
  
   Как и Вадим Масленников в "Романе с кокаином", герой Набокова раздвоен; если не развратен, то грязен; живет и действует вне моральных, а тем более религиозных категорий, в бездуховном, солипсическом мире. Наибольшее тематическое сходство роднит
   "Роман с кокаином" с "Подвигом" Набокова. Главный герой "Подвига", Мартын, тоже гимназист, затем студент, повествование целиком вертится вокруг его судьбы: он -- барчук, живет вначале с матерью-вдовой (она выходит вторично замуж, и Мартын будет
   материально зависеть от богатого отчима, которому грубит); в первой части, как и в "Романе с кокаином", описывается гимназия (в Крыму), затем, следуя жизненному пути автора, эмиграция, учеба в Кембридже, и тут, как Вадим, Мартын переживает большую,
   но не осуществляющуюся любовь, ради которой идет на безсмысленный подвиг -- переход советской границы -- и гибнет.
   В "Подвиге", как и в "Романе с кокаином", ядро повествования -- неисполненная любовь.
  
   В своей снисходительной рецензии на "Роман с кокаином" с точки зрения всезнающего мастера Ходасевич так резюмировал вторую часть романа:
   "Покуда герой любит Соню, он не в силах стать ее любовником, а когда разлюбляет, то становится любовником, но роман тогда принимает грязный оттенок, отвращающий Соню". Удивительно, что Ходасевич не вспомнил при этом описание любовных отношений между героями в "Машеньке": Ганин, когда любит Машеньку, не в силах стать ее любовником, и лишь когда расстается с ней, то снова в нее влюбляется. Когда Машенька из России должна приехать в Берлин, Ганин уезжает, чтобы не разбилась о реальность его идеальная и к тому времени еще не остывшая любовь... Несоответствие между идеальной и чувственной любовью лежит в основе набоковской любовной темы. Она всплывает, в положительном варианте, в завязке "Лолиты": "Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась... теперешним подросткам". Но от этой любви "без совокупления"... "пошла трещина через всю жизнь героя"...
   Всмотримся пристальнее: в "Романе с кокаином" хронология поразительно совпадает с двадцатилетним русским периодом жизни Набокова (1899-1919). Вадим -- буквальный его сверстник: в 1915 г., когда начинается рассказ, Вадим, шестнадцатилетний, как и
   Набоков, находится в последнем классе гимназии. Война мало затронула его: "Когда война с Германией бушевала уже полтора с лишним года, гимназисты, а в том числе и я, потеряли к ней решительно всякий интерес". В тех же тонах вспоминает Набоков о
   своем увлечении некоей Тамарой летом 1915 г. в "Других берегах": "Второй год тянулась далекая война".
  
   Если хронология в "Романе с кокаином" точнее совпадает с набоковской биографией, чем в "Подвиге", где герою всего лишь 15 лет, или даже в "Даре", где герой старше автора на год, то топография романа формально не набоковская. Действие происходит не в Петербурге и не в Крыму, которые Набоков хорошо знал, а в Москве. Но Москва в романе мало чем отличается от любого другого большого города, разве что упоминанием о кольце
   бульваров, о Тверской, да о памятнике Гоголю: это обычный и именно набоковский городской пейзаж, большей частью туманный, заснеженный или дождливый, с мокрым асфальтом и сложнойсветовой игрой фонарей. Не то же ли перо писало в "Подвиге" о
   Лондоне: "Громадные автобусы яростно и тяжело разбрызгивали озера на асфальте", -- и в "Романе с кокаином" о Москве: "Тротуары и асфальт были еще мокры и фонари в них отсвечивались, как в черных озерах"?
   Более конкретно описана частная московская гимназия. Автор использовал реальные имена ее директора, Рихарда Францевича Креймана (переиначив в Рихарда Себастьяновича
   Кеймана), и двух преподавателей, фон Фолькмана и словесникаСеменова (сохранив их без изменений). Но буржуазный характер гимназии Креймана роднит ее и с Тенишевским училищем, которое Набоков окончил в 1917 г. В "Других берегах" Тенишевское
   училище описано бледно. Больше сведений даютустные воспоминания Набокова, записанные егобиографом Эндрю Филдом. Головкой класса, вспоминает Набоков,
   был богатый еврей Самуил Розов; ему противостоял не менее богатый сын владельца транспортной компании, некий П...
   Вспоминает Набоков также милого толстяка армянина, ленивого и обаятельного Савелия Киянджунцева... не нужно быть слишком угадливым, чтобы распознать в этих соклассниках тройку учеников, описанных в "Романе с кокаином": здесь "головку
   класса" держит еврей Штейн, сын богатого меховщика, живший "во дворце с мраморными лестницами", после революции, как и Розов, уехавший за границу; его по временам "допекает" русский ухарь, простоватый и развратный Егоров (Яг), сын казанского
   предпринимателя; их обоих оттеняет рослый, добрый армянин Такаджиев, бездельник и вечный троечник... Добавим, что среди одноклассников Набокова были и такие, которые стали после революции комиссарами (как Буркевиц в романе).
   Но, может быть, особенно поражает ономастическая схожесть героев "Романа с кокаином" с героями не только "Подвига", но и других романов Набокова. В обоих произведениях главная "роковая" героиня названа Соней. Имя Вадима мы встречаем в
   "Подвиге", где оно принадлежит второстепенному персонажу, но в последнем англоязычном романе Набокова "Look at the Harlequins!" оно возвращено главному герою, одному из бесконечных двойников автора. Более того, выбор имени Вадим
   Набоков объясняет тем, что в быстром русском произношении его собственные имя и отчество "Владимир Владимирович" становятся "разговорно сходными с именем Вадим". Имя Нелли встречается во всех трех нами поименованных произведениях. Имя главной героини "Романа с кокаином", Соня Минц, фонетически близко имени героини "Дара", Зины Мерц".
  
   Затем исследователь спорит с самой Верой Набоковой, которая утверждала, что писатель в жизни своей ни разу не касался кокаина.
   По словам Струве, "тема кокаина занимала Набокова с самого начала его
   творческого пути". Кокаин, считает исследователь, присутствует в 4 романах Набокова - "КДВ", "Камере обсуре", "Отчаянии", "Смотри на арлекинов!"
   "Не только главная мысль, общая структура, объем роднят агеевское произведение с романами Набокова: в "Романе с кокаином" рассыпан ряд побочных тем, отдельных описаний, мелких штрихов, которые носят явно набоковский отпечаток". Струве приводит отрывки из "Смотри на арлекинов", "Подвига", размышляет о теме спорта в повести и в творчестве Набокова в целом.
   Гоголь в "Романе.." упоминается дважды, оба раза по-набоковски. "Сначала московский памятник Гоголю, что как раз характерно для набоковского письма: почти во всех его городских пейзажах стоит какой-нибудь памятник, который своим несоответствием живой жизни привлекает внимание героя. "Гигантские канделябры по бокам гранитного Гоголя тихо жужжали <...>А когда мы проходили мимо, -- с острого, с каменного носа отпала дождевая капля, в падении зацепила фонарный свет, сине зажглась и тут же потухла". Ср. в "Подвиге": "Мартын отметил, что у каменного льва Геракла отремонтированная часть хвоста все еще слишком светлая..." В конце своих записок Вадим Масленников сравнивает свое душевное состояние кокаиномана "с состоянием Гоголя. Как Гоголь знал, что радостные силы его ранних писательских дней совершенно исчерпаны, и все-таки каждодневно возвращался к попыткам творчества, каждый раз убеждался в том, что оно ему недоступно, и все же (гонимый сознанием, что без этого радостного горения -- жизнь теряет для него смысл) эти попытки, несмотря на причиняемое ими мучительство, не только не прекращал, а даже, напротив, их учащал, -- так и он, Масленников, продолжает прибегать к кокаину..."
  
   Затем исследователь выделяет 4 любопытных "структурных приема", которые объединяют, по его мнению, "Роман.." и набоковское творчество.
   Первый - разрыв отношений Сони и Вадима обозначен вставкой длинного письма Сони. И к такому же приему прибегает Набоков в "Смотри на арлекинов" для обозначения разрыва между Вадимом и Анетт. При этом письмо Анетт начинается в тех же выражениях, что и письмо Сони: "The step I have taken, Vadim, is not subject to discussion. You must accept my departure as a fail accompli".
   Второй - довольно спорное сопоставление размышлений о природе сна Цинцинната и двойного кошмара Вадима Масленникова.
   Третий - тоже спорное сопоставление мировоззрения Вадима и героя романа "Отчаяние" Германа. По словам исследователя, за обоими чувствуется "метафизический пафос отрицания", якобы присущий и Набокову.
   Четвертый - прием многоплановости мышления ( "Смотришь на человека и видишь его
   так хрустально-ясно, словно сам только что выдул его, а вместе с тем, нисколько ясности не нарушая, замечаешь побочную мелочь -- как похожа тень телефонной трубки на огромного слегка поднятого муравья и (все это одновременно) загибается третья мысль -- воспоминание о каком-нибудь солнечном вечере на русском полустанке..." ). Так у Агеева "перелив многогранной мысли" влечет за собой многосоставные фразы с нагромождением причастий и деепричастий, с постоянным балансированием противостоящих или соседствующих восприятий, считает Струве.
  
   По словам Н. Струве, метафоры и тропы объединяют "Роман с кокаином" с прозой Набокова.
   Исследователь приводит следующие любопытные сравнения:
  
   1. Возьмем, к примеру, глагол "морщиться", употребляемый Набоковым и в прямом, и в метафорическом смысле. Начиная с "Машеньки", все персонажи
   Набокова только и делают, что морщатся.
   В "Приглашении на казнь" (далее сокращаю: П. К.) уже морщится темнота, а в "Романе с кокаином" (далее сокращаю: Р. К.) морщатся не только люди, но морщится и дом, морщатся цветы (тот же анализ можно проделать и с глаголом "моргать", не менее повторяем у Набокова, чем у Агеева).
  
   2. Набоков обращает пристальное внимание на тело, на его составные части: спину (лопатки), руки (локти, ладони), ноги (колени, ляжки, щиколотки, подошвы, особенно носки). То же и у Агеева. Всех перекличек здесь не привести, ограничимся первыми попавшимися примерами:
  
   "...и тот, горбатясь, проворно отступил" (П. К.);
   "...только спина его еще больше сгорбатилась" (Р. К.);
   "...опираясь одними лопатками и ладонями" (П. К.);
   "...пианист здорово работал локтями, лопатками и всей спиной"
   (Р. К.)...
  
   3. Характерны для Набокова неожиданные метафорические "фруктовые оттенки", но то же и у Агеева.
  
   4. Характерна для Набокова и его двойника Агеева фонетическая деформация с издевательской интонацией. В "Приглашении на казнь" директор тюрьмы говорит Цинциннату: "Будет, я тозе хоцу".
   "В Романе с кокаином" (не того же автора?) сын за столом передразнивает заботливую мать: "ффкюсне" произнес я с отвращающей гримасой" (это "ффкюсне" потом отзовется в страшном сне Вадима Масленникова).
  
   5. Характерно для Набокова и Агеева воспроизведение звуков голоса или шумов.
   Набоков и Агеев любят разнообразить выражения шумов, прибегая иной раз к неологизмам. Опять зададим загадку: у кого "начали тилибинить колокола", а у кого герой "заблабал с полным равнодушием"; у кого "стрекотание колес", а у кого "сухо застрекотала струя"?
  
   6. Чутки Набоков и Агеев к походке, к шагам -- к их разнообразному звучанию, к спотыканию, то медленное, то быстрое движение ног и то и дело натыкается на препятствия...
  
   7. Зеркальность -- краеугольный камень всей поэтики Набокова. Мир существует не сам по себе, а всегда в отражениях, да и слово ценно своим отражением в других. Герой Набокова постоянно смотрится в зеркало, предметы видны чаще всего сквозь их искажающие отражения. Отсюда, помимо зеркал, изобилие гладких отсвечивающих поверхностей: мокрый асфальт, стекло, глянцевитость, лакированные или лоснящиеся предметы и т.д....
   Ганин в "Машеньке", Герман в "Отчаянии" "смотрятся во все зеркала". В "Романе с кокаином" помимо блестящих и отражающих поверхностей развивается целая философия отражения. "Человек живет, -- пишет якобы Агеев, -- не событиями внешнего мира, а лишь отраженностью этих событий в его сознании".
  
   8. Тоска. -- Иллюзорность мира, опустошенность всех набоковских героев приводит всегда к приступам острой тоски:
   "...так не хотелось, такую тоску обещала та комната..." (Дар.); "в этой неподвижной, точно комнатной тишине, я увидел свою тоску" (Р.К.).
  
   9. Улица, трамвай, поезд, пролетка, автомобиль, лифт. Тоскующий герой Набокова не имеет ни родины, ни дома. Он
   всегда на ходу, шляется по улицам, которые и заменяют ему очаг, и если не на ногах, то на колесах. Бродит Мартын, бродят Франц, Масленников, Годунов-Чердынцев...
  
   10. Мир Набоков видит в движении. Движение распространяется на предметы, на здания, на пейзаж. Изображается иллюзионистическая обратимость движения. Едущий как бы стоит, едет ему навстречу пейзаж. Или наоборот, внешнее движение
   (снег, дождь, ветер) как бы недвижно, а движется наблюдатель этого движения: "Отражения окон бежали бледными квадратами по горному скату" ("Подвиг"). "А навстречу уже мчалась вся улица, мокрые снежные канаты больно стегали по снегам..." (Р.К.).
  
   Движение у Набокова ускоряется до фантастичности. Еще в 30-х годах критика отмечала в романах Сирина что-то похожее на Шагала (М. Цетлин, П. Бицилли). Человек, предметы у Набокова "летают": "...остренький старушечий подбородок летал вверх и вниз, морщины на лбу стали влажны" (Р.К.). "Слуги... резво разносили кушанья (иногда даже перепархивая с блюдом через стол)" (П.К.). "Я воздушно пролетал по столовой" (Р.К.).
  
   11. Нет романа у Набокова без сцены бритья, тут сходятся и зеркальность, и чувство кожности, и тривиальность, доходящая до уродства (как правило, бритье сопровождается порезом): "Бреясь и порезавшись, продолжал скоблить по резаному месту, будто мне совсем не больно" (Р.К.), "...я стал сбривать ему бачки... я слегка его порезал, пена окрасилась кровью" (Отч.). "Макс постоянно умудрялся порезаться -- даже безопасной бритвой -- и сейчас у него на подбородке расплылось сквозь пену ярко-красное пятно" (К. об.).
  
   12. Из стилистических особенностей выделяется двукратный повтор для усиления эмоционального эффекта: "Он... качал головой: трудно, трудно изловить счастье" ("Машенька"). "Она все возилась, возилась" (Отч.). "И кажется, так же как и все, в
   первый раз, в первый раз за всю мою жизнь" (Р.К.). "Ее лицо все менялось, менялось, куда-то плыло, плыло" (Р.К.).
  
   13. Самое поверхностное чтение позволяет обнаружить ряд ключевых эпитетов и глаголов. К частям тела, к накожным подробностям, к движениям лица, к блестящим поверхностям, к геометрическим фигурам, к фруктовым оттенкам следует еще прибавить:
  
   -- эпитеты: рыжий, розовый, желтый, мутный, бархатный, шелковый, металлический, жаркий, вогнутый, изогнутый, тугой и т.д.;
   -- глаголы: шелестеть, шаркать, крякать, дергать/дернуть, взмахивать и т.д.
  
   Вот еще наугад разительные совпадения в тех или иных речениях или отдельных сценах:
  
   -- движение пальцев: "Лужин посмотрел на свою руку, топыря и снова сдвигая пальцы" ("Защита Лужина", далее -- З.Л.); "по-утиному растопыривая пальцы" (Р.К.); "топыря липкие пальцы" (КДВ);
   -- "по-рыбьи открытые рты" ("Подвиг"): "по-рыбьи опускал углы губ" (Р.К.); "к старческим рыбьим губам" (П.К.);
   -- "лицо у него было, от морского солнца, как ростбиф" ("Подвиг"); "с... пухлыми, цвета ветчины, губами" ("Паршивый народ");
   -- желудочные проявления: "переглотнул, зарябило под ложечкой" (Отч.); "сладко замирало в животе" (от душа) ("Машенька"): "в желудке лежала знакомая льдина" (Р.К.);
   -- "рано научившись сдерживать слезы и не показывать чувств" ("Подвиг"); "страдая уже тогда стыдливостью относительно высказывания своих душевных сторон" (Р.К); "мне, привыкшему свои чувства закрывать цинизмом" (Р.К);
   -- игра теней: "Лужин шагнул в свою комнату, там уже лежал огромный прямоугольник лунного света, и в этом свете его собственная тень" (З.Л.); "...растворив калитку и на черном снегу разливая зеленый четырехугольник с черным пятном моей тени посередине -- я вошел во двор" (Р.К.);
   -- динамизация источника света: "солнце путалось в колесах автомобиля" ("Машенька"); "солнца, хоть и зацепившего за крышу, однако видимого целиком" (Р.К.);
   -- "мокро расползался в металлических небесах" (Р.К.); "упираясь в металлическое небо" (П.К.);
   -- "глядя на блестящие штанги" (КВД); "прижимала спину к никелированной штанге" (Р.К.);
   -- "живя в канареечно-желтом доме" (П.К.); "вытащила канареечного цвета ломбардную квитанцию" (Р.К.);
   -- геометрический образ восьмерки: "поливавшего из лейки темными восьмерками песок" (К. об.); "с двумя розовыми восьмерками по бокам носа" ("Весна в Фиалте"); "...керосиновой желтизной просвечивала восьмерка, составленная из двух кокетливо незамкнутых и несоприкасающихся кружков" (Р.К.); "к паровозу и вагонам и рельсам (из которых можно составлять огромные восьмерки" ("Подвиг");
   ( добавим, что похожий образ двух троек встречается в рассказе "Занятой человек" - И.П. )
   -- "...в кромешной тьме водил ладонью по стене, в отчаянии отыскивая штепсель" (КДВ); "Я начал было обглаживать ладонью обои, чтобы разыскать штепсель" (Р.К.);
   -- и в "Романе с кокаином", и в "Отчаянии" идет речь о закладывании брошки и т.д. и т.п.; .
   -- усиленная ритмичность речи: "красивым изгибом огладив косяк" -- амфибрахий -- (Р.К.); "в полукруг этих каменных глаз" -- анапест -- (Р.К.). В "Отчаянии" и в "Даре" переход на ритмическую, а иногда и чисто поэтическую речь постоянен.
  
   Любопытно, что героиню "Подвига" тоже зовут Соней.
   В этом романе можно найти несколько совпадений описания образа героини с "Романом с кокаином".
  
   а ) героиня одета в костюм неброского цвета ( серый или черный ), и быстро проходит мимо ошеломленного героя
   "Подвиг": Она была въ черной вязаной кофточкe, слегка растрепанная, тусклые раскосые глаза казались заспанными, на блeдныхъ щекахъ были знакомыя ямки. "Кого я вижу?" -- протянула она и низко-низко поклонилась, болтая опущенными руками. "Ну, здравствуй, здравствуй", - сказала она, разогнувшись, и одна черная прядь дугой легла по виску. Она отмахнула ее движенiемъ указательнаго пальца. "Пойдемъ", -- сказала она и пошла впередъ по коридору, мягко топая ночными туфлями.
   "Заходи какъ-нибудь вечеркомъ", -- сказала Соня, глядя на его манипуляцiи и держа руки въ переднихъ карманчикахъ черной своей кофточки".
   "Роман с кокаином": Как раз теперь Соня обернулась и, спокойно улыбаясь, пошла на меня. На ней был серый костюм, пучок суконных фиалок был
   скверно приколот и морщил борт, ботинки ее были без каблуков и шагала она не по женски выворачивая носки. Только, когда она прошла мимо меня к кассе, находившейся позади, я уразумел наконец, что улыбалась-то она вовсе не мне, и вообще не тому, что видела, -- а тому, о чем думала. И тут-же за моей спиной ее голос, какойто особенный, с трещинкой
  
   б ) похожим образом описывается поцелуй героя и героини в обоих романах
   "Подвиг": "Ты такой милый, -- вдругъ сказала Соня, -- что я должна тебя поцeловать, -- только постой, отойдемъ сюда". У рeшетки, черезъ которую свисала листва, Мартынъ привлекъ къ себe Соню, и, чтобы не терять ничего изъ этой минуты, не зажмурился, медленно цeлуя ея холодныя мягкiя губы, а слeдилъ за блeднымъ отсвeтомъ на ее щекe, за дрожью ея опущенныхъ вeкъ: вeки поднялись на мгновенiе, обнаживъ влажный слeпой блескъ, и прикрылись опять, и она вздрагивала, и вытягивала губы, и вдругъ ладонью отодвинула его лицо, и, стуча зубами, вполголоса сказала, что больше не надо, пожалуйста, больше не надо"
   "Роман с кокаином": "Мы зашли за угол. Здесь было темнее. Только одно нижнее окно было очень ярко освещено. А под ним, на мокрых и круглыхбулыжниках, светился квадрат, словно на земле стоял поднос с абрикосами. Соня сказала -- ах -- и выронила сумочку.. шагнул к ней и обнял ее. Я склонился и прикоснулся к ее губам. И может быть, именно так, с такой же нечеловеческой чистотой, с такой же, причиняющей драгоценную боль, радостной готовностью все отдать, и сердце и душу и жизнь, -- когда-то, очень давно, сухие и страшные и безполые мученики прикасались к иконам. -- Милый, -- жалобно говорила Соня, отодвигая свои губы и снова придвигая их, -- детка, -- родной мой, -- любишь, да -- скажи же"
   Совпадает не только то, что героиня закрывает веки, но и то, что поцелуй происходит в слабо освещенном месте.
  
   в ) героиня щурится от солнца или опускает глаза
   "Подвиг": "Соня была усталая, раздраженная, и все время щурилась".
   "Роман с кокаином": "Соня с красным стаканчиком у красного лица -- опущенными глазами улыбалась так, словно подбадривала: -- ну-ка, ну-ка, еще скажи что-нибудь".
  
   г ) героиня необыкновенно категорична, когда говорит об отношениях с героем:
   "Подвиг": "Что за тонъ, что за тонъ! -- съ легкимъ взвизгомъ крикнула Соня. -- На что надежду? Какъ ты смeешь говорить о надеждe? Вeдь это пошлость, мерзость. Ахъ, вообще -- отстань отъ меня! Лучше-ка сядь на этотъ чемоданъ"
   "Я не буду твоей женой никогда. И я ненавижу виноградники, жару, змeй и, главное, чеснокъ. Поставь на мнe крестъ, удружи, миленькiй".
   "Роман с кокаином": "Нет, Вадим, нет милый, это не любовь, а это грязь, мутная, мерзкая. Такая грязь имеется в моем доме в таком достатке, что я не вижу нужды
   переносить ее из моей супружеской спальни.."
  
   д ) и героиня романа смотрит прямо и улыбается - как слепая девочка у Стивена Кинга.
   "Роман с кокаином": " -- Ему-с? -- передразнила Соня и уже смотрела мимо Яга и прямо мне в глаза. Ее пронзительный взгляд на улыбающемся лице (так смотрят, когда в шутку пугают детей)"
   "Подвиг": "Соня улыбнулась и заморгала".
   В другом эпизоде "Подвига" писатель также внимательно следит за взглядом Сони: "Соня стояла посреди своей комнаты и, прижимая ладони къ вискамъ, сердито переводила взглядъ съ большого пакета на уже вполнe сытый чемоданъ".
  
   Вадим Масленников, герой "Романа с кокаином", - постоянно говорил о словно бы осаждавшем столицу холоде:
   1. "Стоял сухой и шибкий мороз, которым все, точно до треска было сжато";
   2. "В коридоре меня сразу шибко зазнобило";
   3. "Ледяной ветер мчал сквозь переулок... с окон, заборов, крыш вьюжило сухим снегом... задыхаясь от ветра, напрягая спину от холода, я отчаянно зашагал и еще не дошел до конца переулка, как почувствовал, что шибко замерз";
   4. "...по пустому, визжащему от мороза городу, и этот донимающий спину озноб.."
   5. "Подбородок и плечи так морозно стянуло, что говорить приходилось с лицом неподвижным, брови и ресницы клеились в ледяных сосульках, плечи, рукава и грудь покрывала похрустывающая корочка".
   Такова и, собственно, зоорландия в романе "Подвиг" - это северная страна, "там холодные зимы и с крыш свисают целые системы сосулищ - как органные трубы, снега тают, делается все очень водянисто, и на снегу появляются "точки вроде копоти", "холод, лед, сосульки - элементы одного семантического ряда , призванного... обозначать пление души потусторонними силами" ( Ирина Пуля ). "Мартын Эдельвейс создает в своем воображении некую страну зоорландию, людоедскую тиранию насильственного равенства, и отважно пересекает ее границу" ( Б. Бойд ). Ветер, холод ассоциируются с общественной атмосферой в зоорландии, где сформировалась своя, довольно изощренная, система подавления личности. На насилии над личностью построено все зоорландское общество. Неудивительно, что именно писатель, высоко ставящий интересы личности, воспринимается в зоорландии как непосредственная угроза относительному "благополучию" этой страны. Зато принадлежность или служение деструктивной силе в этой стране составляют предмет самодовольства, доходящего до гордости.
   Это довольно зловещий мирок, превосходящий в силе даже такие убедительные произведения как "Процесс" и "Замок" Кафки (ситуации с участием второстепенных персонажей замкнуты и ведут в "в маленький до фантастичности мир искусственных переживаний", который, по словам А.В.Ждановой, совершенно отгорожен от большого мира и подлинной душевной жизни ). Для того, чтобы достоверно изобразить его основную безотрадность, необходимо быть гениальным писателем.
   В "Романе с кокаином" есть отдельные его признаки, - этот роман весьма похож на произведения Владимира Набокова, о чем писал не один исследователь.
   В журнале "Вестник русского христианского движения" Никита Струве в статье "К разгадке одной литературной тайны" утверждает, что "Агеев сверхгениальный подражатель Набокова, наперед знавший все дальнейшее его творчество, его совершеннейший alter ego, то есть попросту сам Набоков, приучивший нас к псевдонимам и мистификациям". Однако Б. Бойд резонно сомневается в набоковском авторстве "Романа с кокаином": "В 1985 г. Никита Струве высказал абсурдное предположение, что Набоков был автором "Романа с кокаином", впервые частично опубликованного в середине 1934 г. и написанного неким фактически неизвестным "М. Агеевым" (псевдоним Марка Леви). Действие романа происходит в Москве (где В. Набоков никогда не бывал); автор его, судя по всему, -- бывший кокаинист, у которого есть талант, но нет набоковского чувства стиля, и написан он был как раз в то время, когда Набоков был поглощен работой над "Жизнью Чернышевского", а затем сочинением "Приглашения на казнь". В письме Ходасевичу, написанном после публикации журналом "Числа" первой части "Романа с кокаином", Набоков сравнил стиль журнала в целом с самой пошлой торговой кампанией русской эмигрантской прессы: рекламой крема "Токалон" от угрей" ( Русские годы, 523 ).
   Но, в самом деле, ряд совпадений "Романа .. " с творчеством Набокова позволяет предположить: вряд ли писал его если не сам автор "Лолиты", то его приверженец и подражатель. Ведь во многом "Роман.." выглядит наивно: и эпизод, в котором автор живописует любовные похождения "эротического вундеркинда", и гневный монолог "Васьки", обращенный к священнику. О подражательности "Романа с кокаином" свидетельствует и Ю.Левинг, называя произведение самым первым удачным пастишем "под Набокова" в истории русской словесности двадцатого века. На сходство стиля М.Агеева и Сирина указывал еще Д.Мережковский (Д. Мережковский // Меч. Варшава, 1934, 5 августа), версий же авторства было несколько: роман приписывали парижскому книготорговцу М. Каплан, а Эндрю Филд высказывал предположение, что "Роман с кокаином" написал Георгий Иванов, пародируя Набокова, желая ему отомстить.
   Композиционно "Роман с кокаином" решен в подлинно набоковском стиле: первая фраза "Буркевиц отказал" является продолжением последних слов в романе ( что тождественно композиции романа "Защита Лужина" и рассказа "Круг" ).
   Есть и другие доказательства, например, описание альбома напоминает шахматный набор Лужина: "Альбом этот запирался пряжкой с шишечкой, нажав на которую он, скакнув, раскрылся. Переплет альбома был из лилового бархата (в нижнем переплете по углам имелись медные, выпуклые головки гвоздей, немного сточенные, -- альбом на них покоился, как на колесиках), между тем как на верхнем переплете изображена была потрескавшимися красками лихо несущаяся тройка с замахнувшимся кнутом ямщиком и с облаками под полозьями".
   Тема "работы сознания" и выстраивания защиты со стороны сознания, характерная для Набокова, также проявляется в "Романе.. ":
   "Я сажусь у черной решетчатой дыры камина и совершаю внутри себя работу, которую делал бы всякий на моем месте и в моем положении: я напрягаю свое сознание, заставляя его наблюдать за изменениями в моих ощущениях. Это самозащита: она необходима для восстановления плотины между внутренней ощущаемостью и ее наружным проявлением".
   По словам Набокова, бытие вовсе не определяет сознание.
   "Первый постулат набоковской философии, -- утверждает Б. Бойд, - это первичность сознания, сознания, которое есть "единственная реальность мира и величайшее его таинство" ( Русские годы, 219 ).
   Лучше всего эту гипотезу о первичности сознания выразил Вадим Масленников, заявивший, что мы живем "отражаемостью событий в нашем сознании".
   Набоков декларирует приоритет сознания в одном предложении романа "Под знаком незаконнорожденных" и подробно развивает этот тезис в "Жизни Чернышевского", написанной героем "Дара".
   При этом речь идет нередко о сознании творца, создателя книги ( напр., в "Даре" ) или шахматной системы ( в "Защите Лужина" ).
   В "Романе с кокаином" буквально разворачивается мысль, высказанная в "Соглядатае":
   ".. для человека важны не события в окружающей его жизни, а лишь отражаемость этих событий в его сознании. Пусть события изменились, но, поскольку их изменение не отразилось в сознании, такая их перемена есть нуль, - совершеннейшее ничто. Так, например, человек, отражая в себе события своего обогащения, продолжает чувствовать себя богачем, если он еще не знает, что банк, хранящий его капиталы, уже лопнул. Так, человек, отражая в себе жизнь своего ребенка, продолжает быть отцом, раз до него не дошла еще весть, что ребенок задавлен" ( ср. в романе "Соглядатай" -
   " ..засесть, скажем, писать завещание было бы столь же нелепым, как принять в такую минуту средство от выпадения волос, ибо в м е с т е с ч е л о в е к о м истребляется и весь мир, в пыль рассыпается письмо и с ним все почтальоны и как дым исчезает доходный дом, завещанный несуществующему потомству" ).
   Фраза: " .. все больше и больше росла уверенность, что очень и очень скоро, если не завтра, то через месяц, если не через месяц, так через год -- я кончу в сумасшедшем доме" тождественна фразе из романа "Отчаяние", где один латыш, знавший Германа в Москве, предсказывает ему, что он "кончит в сумасшедшем доме".
   Н. Струве указывает на то, что Вадим -- буквальный сверстник Набокова: в 1915 г., когда начинается рассказ, Вадим, шестнадцатилетний, как и Набоков, находится в последнем классе гимназии. Война мало затронула его: "Когда война с Германией бушевала уже полтора с лишним года, гимназисты, а в том числе и я, потеряли к ней решительно всякий интерес".
   "Кокаин, случайными замечаниями или сравнениями, присутствует по крайней мере в четырех романах Набокова: в "Король, дама, валет" (1928) (дальше -- КДВ) упоминается дважды: "Конечно, есть кабачки... вроде тех, которые торгуют кокаином" и "...словно после благодушной понюшки почихивал". В "Камере обскуре" главный герой Кречмар с трудом двигал "одеревеневшими, как от кокаина, губами". В "Отчаянии" двойник Германа "с душой, как скрипка, занимался воровством, подлогами, нюхал кокаин и наконец совершил убийство". И последнее упоминание в итоговом "Look at the Harlequins!" ("Посмотри на арлекинов!"): "Я однажды пробовал нюхать кокаин, но от него меня только вырвало", -- быть может, признание?"
   Кроме того, характерны для Набокова неожиданные метафорические "фруктовые оттенки", но то же и у Агеева ( прилагательные "абрикосовый", "мандариновый", "персиковый", "апельсиновый" со значением света ).
   Характерно для Набокова и Агеева и воспроизведение звуков голоса или шумов:
   "- Бу, бу, бу, -- гулко бормотала она" (П. К.).
   "- Тук-тук, -- стучал штемпель" ("Подвиг").
   "- Тиштиштиштиш, -- быстрым, сливающимся шепотом высвистывает Нелли" (Р.К.).
   "...лихач... отрывисто припевал кротким бабьим голоском-пр..., пр..., пр..." (Р. К.).
   Н. Струве приводит еще ряд небезынтересных совпадений ( шестнадцать, если быть точным ) на лексическом уровне, подтверждающих заимствование набоковских слов в романе.
   К ним могут быть отнесены и тождественные аллитерации.
   В "Романе с кокаином" - " ...мимо грохочущего цепями грузовика через улицу пробежала девочка".
   В произведениях В. Набокова:
   " ...презренный прогон для гигантских грузовиков, грохотавших..." "высокие грузовики, усыпанные разноцветными огнями, как страшные и гигантские рождественские елки, поднимались из мрака и грохотали" ( "Лолита", 2000, 156 )
   "громадный градусник прозябал на фронтоне аптеки" ( "Лолита", 2000, 348 )
   " ...и на колесах корабли, /зрачками красными вращая, / в тумане с грохотом ползли" ("М.В", 1998, 53 ),
   " ...мотора громовая дрожь" ( "Университетская поэма", 1998, 322 ),
   "Было раннее утро. Стекла дрожали от проезжавшего грузовика" ( "Соглядатай" ),
   " ...гремел по нашему городу громадный голос... кряк, карикатура, его надрывное ораторство..." ( "Истребление тиранов", 1991, 384 ).
   В "Романе с кокаином" девочку, которая перебегает через ревущую улицу, схватывает и больно бьет мать. В "Защите Лужина" трехлетний ребенок, который пытался съесть снег, "лежавший аппетитной горкой", был схвачен сзади и огрет.
   Лужин в рассказе "Случайность" принимает кокаин. В "Романе.." автор в качестве примера приводит историю с человеком по фамилии Иванов. эта фамилия встречается и у Набокова. В романе "Защита Лужина" персонаж, проходящий далеко на втором плане, носит не менее распространенную фамилию - Петров.
   В "Защите Лужина" есть место, где будущая теща обещает Лужину навести справки: "Да-да, справки, - не больны ли вы какой-нибудь такой болезнью". "Одышка, - говорит Лужин, - И еще маленький ревматизм". "Я не про то говорю". В "Романе с кокаином" "грязной болезнью", как он ее тоже фигурально называет, был болен Вадим Масленников.
   В романе "Защита Лужина" однажды "между первым и третьим уроком оказалось пустое место .. простудился учитель географии". В "Романе с кокаином" заболевает учитель словесности.
   И в том, и в другом случае повторяется такое воспоминание: "Громов рассказывал что-то хриплым голосом, со смаком произнося странные, непристойные словечки". "Олег, обозленный, мерзко выругался" ( "Роман с кокаином" ). И в том и другом случае речь идет о выпадении из естественного хода времени, прослеживается синонимическая связь "пустой час" - "опустошенная страна" - "разрушенный мир".
   В романе "Лолита" у Куильти недостает "доброй четверти" лица. У Олега - персонажа "Романа с кокаином" - голова вытянута и повернута вбок. У директора темницы в "Приглашении.." голова оказывается бледно-плешивой, с шишками и боковой сизостью.
   Несколько произведений объединяет несообразность нахождения персонажа с местом.
   В рассказе "Обида" старушка, изъяснявшаяся на ломаном французском, направляла Путю в темную нишу между бельевым шкапом и изразцовой печкой. В романе "Приглашение на казнь" Полина "повалилась за кресло".
   В "Романе с кокаином" - "Между портьерой и шкапом втиснулись Нелли и Зандер..."
   Тема употребления наркотиков встречается и в рассказе "Подлец" - "Он замечал, что о Тане не думал, что он как бы охлажден наркотиком, нечувствителен к ее отсутствию" ( Владимир Набоков, 1991, 96 ). Героя одолевала "боязнь опрокинуться, поскользнуться" - "как у очень иззябшего человека, ступившего на тонкий лед" ( "Роман с кокаином", 1992, 275 ), очевидная и в следующих строках -
  
   ...я влачу виденья
   в иных краях - на площадях зеркальных,
   на палубах скользящих - трудно мне...
   ( "Петербург" )
  
   Так же, как и у героя рассказа "Ужас", у Вадима Масленникова во время кризиса вид человеческого лица вызывает отвращение.
   В "Романе с кокаином": "Тоска наваливается страшная, небывалая. На улице было сумеречно. Небо, грязно-малиновое, висело низко. Меня обогнал трамвай, - сквозь его заснеженные стекла расплющенными апельсинами просвечивало горевшее в вагоне электричество. Никогда прежде не думалось мне, что люди ( человек ) могут вызывать такое непомерное отвращение".
   В рассказе "Ужас": "Когда, опустошенный безсонницей, я вышел на улицу, в случайном городе, и увидел дома, деревья, людей - душа моя отказалась воспринимать их как нечто привычное, человеческое.. Я глядел на дома, и они утратили для меня свой смысл.. И с деревьями было то же самое, и то же самое было с людьми. Я понял, как страшно человеческое лицо.. Вид человеческого лица возбуждал во мне желание кричать".
   Заметим, что в произведениях В. Набокова так же герои чувствуют подлинное отвращение к метафизическому соседу - Лев Глебович Ганин ("Машенька"), когда застревает в лифте вместе с Алферовым, нащупывая, вынужденный пожать в темноте руку, герой рассказа "Истребление тиранов", когда пожимает руку будущему тирану, Князь Годунов-Чедынцев из "Дара", когда страдает от вида тупого в своем типичном самодовольстве немца в трамвайном вагоне.
   В рассказе "Памяти Л.И. Шигаева" герой доводит себя до похожего состояния - " .. длительным, упорным, одиноким пьянством я довел себя до пошлейших видений. Да, отчетливее, чем вижу сейчас свою вечно дрожащую руку, я видел пресловутых пришлецов.. они небольшие, но довольно жирные, величиной с раздобревшую жабу, мирные, вялые, чернокожие".
   В "Романе с кокаином" - "...все стало каким-то странным, причем странность эта началась или, может быть, усилилась как раз с той минуты, как я проник в коридор... так, остановившись у дверей моей бывшей комнаты, я не помнил, запер ли за собой кухонную дверь, даже не мог вспомнить, был ли в замке ключ".
   Похожие описания содержатся и в произведениях Набокова: "...и странно было глядеть на кружевной узор постели и на туалетный алтарь" ( "Соглядатай", 1991, 173 ); "...со странным чувством долго смотрел на тикающий будильник, на розу в стакане, со стеблем, обросшим пузырьками" / "Дар", 96, 511 /; "...вообще все это было слегка нелепо, как бывает во сне: пустая бутылка... с воткнутой в нее розой, доска с начатой шахматной партией" ( "Подлец", 1991, 87 ) - и ничего в комнате не объясняло случившегося, " .. и только роза казалась тем, что французские стихотворцы называют "заполнением пустоты" / 2004, 46 / , - "ни одного намека на Смурова" - "..и вот я уже был в столовой и, еще вздрагивая, пожирал изюм" / 1991, 174 /. В "Романе с кокаином" - "Я стал жадно есть, обморочно дрожа рукой и шеей".
   В романе "Соглядатай": " .. на Ваниной кружевной подушке вдруг появилась звездообразная мягкая впадина - след от удара моего кулака". Результат действия и его причина даны здесь в последовательности субъективного восприятия: сначала дано следствие, и затем - его разгадка, которая кроется в простом действии самого героя. Так же и в "Романе с кокаином": "В коридоре вдруг что-то гулко по-ночному ухнуло, одновременно во мраке моей комнаты возник протяжный вой. Только спустя мгновение я понял, что вою-то я сам, и что моя же рука зажимает мне рот".
   В романе "Соглядатай" герой говорит Ване: "И Вы первый человек, который сказал мне, что я хороший". Похожая характеристика героини содержится и в "Романе с кокаином": "Клара была для меня первым человеком, перед которым мне не нужно было утруждать себя собственным бытием".
   "Роман с кокаином" в деталях похож на "Соглядатай" - первое произведение Набокова, написанное от первого лица. Герой "Соглядатая" также знает толк в амурных похождениях, также склонен к опрометчивым поступкам. В "Соглядатае", так же, как в "Романе.." появляется отрицательный персонаж по фамилии Мухин. Так же, как в "Романе.." герой "Соглядатая" терпит неудачу в своей тайной любви.
   В "Романе с кокаином" есть строки, изумительно похожие на описание вечернего часа в романах Набокова: "Между тем быстро темнело ( в романе "Отчаяние" - "Меж тем завечерело.." ) и от крепчайшего ветра становилось безпокойно. Только еще там, над черной крышей дома, куда упало солнце, виднелась узкая мандариновая полоса. Но уже чуть выше было мрачно, - точно вливаемые в воду струи чернил, катились облака ветрено и так быстро, что, когда я задирал голову вверх - балкон вместе с домом начинали безшумно ехать вперед, грозя передавить весь город".
   В этом фрагменте очевиден ряд слоев, пластов по вертикали, организующих картину: ниже всего - черная крыша, затем - узкая полоса мандаринового цвета, и еще выше - ветреные облака.
   Так в рассказах Набокова картина заката содержит описание как минимум двух пространственных пластов. В рассказе "Катастрофа" картина вечернего неба такова: " .. огненный закат млел в п р о л е т е канала, и влажный мост в д а л и был о к а й м л е н тонкой золотою чертой, п о к о т о р о й проходили черные фигурки" ( снова упоминается черный цвет в связи с названной картиной ). В рассказе "Драка" - "Первым озарялся не наш, супротивный берег, мы были еще в тени, ровной и безцветной, а т а м уже ложился теплый свет, там тени сосен оживали на песке, вспыхивали вылепленные из солнца маленькие голые люди, - и внезапно, как счастливое, огромное око, раскрывалось сиянье и н а н а ш е й стороне".
   Тождественен и вид на солнечный вечер с воображаемого балкона.
   В романе "Соглядатай": "Балкон был совсем маленький, с пустыми зелеными ящиками для цветом и с разбитым горшком в углу.. И было тепло, хоть и не очень солнечно, а так, мутное, с ы р о е, разбавленное с о л н ц е". В "Романе с кокаином": "На балконе от заходящего, выпуклого как желток с ы р о г о яйца, с о л н ц а, хоть и зацепившегося за крышу, однако видимого целиком, словно оно прожигало эту крышу насквозь, - лица стали махрово-красными".
   С наступлением темноты картина меняется: пространство напоминает лабиринт, освещенный луной, заставленный ящиками, в которых невесть что содержится. В рассказе "Катастрофа": "Крыши под луной лоснились: серебряные у г л ы, косые провалы мрака.. и в темных домах по той стороне улицы хлопало ночное эхо. А за черным забором, в провале между домов был квадратный пустырь - там, что громадные гроба, стояли мебельные фургоны. Бог весть что было навалено в них". В "Романе с кокаином": "Я поднимался теперь по этой темной, пахнущей котами лестнице, держался за узкие перила, и мне вспомнилось время, когда этих мусорных ящиков не было. Мне вспомнился день, это было летом.. уже к вечеру их пронзительно сколачивали. Когда это случилось?"
   Отдельная тема - это темнота в театре, во время которой возникает шум, - и это сочетание темноты и звука человеческого голоса в театральной темноте запоминается герою. В романе "Соглядатай": "В огромном розовом театре потухли сразу все лампочки - и налетела такая густая тьма, что мне показалось - я ослеп. И в этой тьме все сразу задвигалось, зашумело, и панический трепет.." В "Романе с кокаином": " .. кругом темно. Идет третий акт сентиментальной пьески.. злодеи торжествуют, но ясно, что они на краю гибели. Добродетельные герои почти гибнут, и потому, как полагается, на пороге к счастью. Но вот в этой насыщенной дрожанием человеческих переживаний темноте сосед Иванова начинает громко, по-собачьему кашлять. Назойливый, харкающий звук лезет в ухо. И вот уже чувствует Иванов, как что-то страшное, мутное поднимается в нем - .. бы вас взял с вашим кашлем, - ядовитым, змеиным шепотом говорит Иванов".
   Так же, как герой рассказа "Путеводитель по Берлину" Вадим Масленников утром на улице прежде всего обращает внимание на трубы и трамваи. В рассказе "Путеводитель по Берлину": "И теперь, когда в матовой полутьме раннего утра я выхожу из дома, то на каждой черной трубе белеет ровная полоса, а по внутреннему скату, у самого жерала одной из них, мимо которой как раз сворачивают рельсы, отблеск еще освещенного трамвая взмывает оранжевой зарницей" ( вспомним "расплющенные апельсины", с которыми сравнивается освещение трамвая в "Романе.." ). В "Романе с кокаином": " .. когда я вышел, было уже утро. Труба с соседнего дома выпускала прозрачный жар, в котором трясся кусочек неба. На улицах было пусто, светло и безсолнечно. Трамваев не было слышно".
   В рассказе с характерным названием "Тяжелый дым" печной дым из чужого дома также привлекает внимание героя: "Но по мокрой крыше трактира на краю пустыря, когда с поручением отца пришлось переть к Осиповым, стлался отяжелевший от сырости, сытый, сонный дым из трубы, не хотел подняться, не хотел отделиться от милого тлена, и тогда-то именно екнуло в груди, тогда-то".
   Упомянутый мотив апельсина, по словам С. Сендеровича и Е. Шварц, является одним из важных строительных блоков в набоковском художественном мире.
   В начале рассказа "Весна в Фиальте" видим "совсем еще желтую апельсинную корку" и "объявление заезжего цирка". В четвертом абзаце, появляются три апельсина: "Со ступеньки встал и пошел, с выпученным серым, пупастым животом, мужского пола младенец, ковыляя на калачиках и стараясь нести зараз три апельсина".
   В первом романе Набокова "Машенька" апельсины встречаются трижды. "Мотив связан с Кларой, одной из обитательниц пансиона, где и Лев Ганин, герой романа, снимает комнату- Клара покупает апельсины у уличной торговки по пути на работу; позднее она видит сон, в котором ее тетя из Лодзи превращается в эту торговку апельсинами; на вечеринке в пансионе она пьет апельсиновый ликер. Фигура Клары, второстепенного персонажа, получает значение в ее связи с мотивом апельсина"
   ( Савелий Сендерович, Елена Шварц, Империя N, 312 ). В рассказе "Катастрофа" есть героиня по имени Клара, рыжие волосы которой ассоциируются, так же, как и апельсины, со светом солнца.
   В бедной комнате Романтовского - два апельсина на крышке комода; их дополняет третий -- королек. В романе "Под знаком незаконнорожденных" Круг Круг видит в коридоре "резиновый мячик размером с большой апельсин". В романе "Истинная жизнь Себастьяна Найта"
   из бумажной сумки на коленях героя выкатывается апельсин. "Мотив апельсиновой кожуры устойчиво отмечает сферу иллюзорности. Маленькие рыбки, словно вырезанные из апельсиновой кожуры, играют эту роль в "Картофельном Эльфе"" ( Савелий Сендерович, Елена Шварц, Империя N, 324 ).
   Путь Федора Годунова-Чердынцева в "Даре" отмечен мотивом апельсина. Когда он приносит стихотворение редактору "Газеты", первое, что он видит, -- это "вазу с полутора апельсинами" .
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Лаура
  
   Осенние мотивы звучат и в творчестве современных авторов. Осень как пора некоего рубежа жизни осмысливается в одноименной песне группы "ДДТ"..
  
   Что такое осень - это небо,
   Плачущее небо под ногами.
   В лужах разлетаются птицы с облаками.
   Осень, я давно с тобою не был.
  
   Осень, в небе жгут корабли.
   Осень, мне бы прочь от земли.
   Там, где в море тонет печаль,
   Осень - темная даль.
  
   Что такое осень - это камни,
   Верность над чернеющей Невою.
   Осень вновь напомнила душе о самом главном,
   Осень, я опять лишен покоя.
  
   Что такое осень - это ветер
   Вновь играет рваными цепями.
   Осень, доползем ли, долетим ли до ответа
   Что же будет с родиной и с нами?
  
   Тает стаей город во мгле,
   Осень, что я знал о тебе?
   Сколько будет рваться листва,
   Осень вечно права..
  
   Осень жизни - время подумать о мироздании, о том, как устроена сама жизнь. Прийти к выводу, что жизнь - это не насмешка всевышнего, не метафизический анекдот, но дар. Именно к такому выводу приходил герой одноименного романа Владимира Набокова. Правда, религиозность Федора Годунова-Чердынцева была в зачаточном состоянии - он находился в поиске онтологического субъекта - отсюда словосочетание "дар от неизвестного".
   Из переписки с Э. Уилсоном видно, как ревностно относился Набоков к религии и как отрицательно - к спекуляциям, особенно литературным, вокруг нее ( в частности, у Фолкнера ). Несмотря на то, что в романе "Отчаяние" Герман упрямо отказывался верить, сам писатель не был атеистом, ниспровергателем традиционнных религий. Так, в его романе "Дар" вселенная, видимо, многомерна, ибо "что-то есть, что скрывается за жирным зеленым гримом листвы".
   Осень жизни - время покаяния. У нас нет свидетельств того, что Набоков сожалел о написанных им известных вещах ( кроме второстепенных произведений, которые писатель сравнивал с.. блевотиной ). Но все произведения, написанные в период с 1970 по 1977 год, представляют собой коллаж, мозаику из мотивов ранних и зрелых "вещей" писателя, а также произведений других авторов. Осень жизни - время подведения итогов.
   Одним из таких произведений должен был, по замыслу автора, стать "Подлинник Лауры". Так же, как в "Аде", в нем причудливо переплетаются мотивы других произведений Набокова. Продолжаются и эротические эксзерциссы автора, который описывает героиню с тщательностью опытного охотника за бабочками. Любовные сюжеты романа выходят на первый план, объясняя развитие всех прочих сюжетных линий. Отдельной темой романа становится "осень жизни" профессора Вайльда, который приходит к выводу о том, что в эту пору самое-то веселье только начинается.
   Последним законченным романом писателя был "Смотри на арлекинов", вышедший в свет в 1974 году.
   "В нем писатель, словно глядя в искривленное зеркало, создает пародию на собственную жизнь. Герой романа - русский писатель-эмигрант Вадим Вадимович пишет русские стихи и романы, потом переезжает в Америку и переходит на английский язык, преподает в колледже. Но есть в его судьбе и существенные отличия от набоковской: например, он был много раз женат, а также осуществил заветную мечту своего создателя - посетил инкогнито советскую Россию", - пишет один из исследователей.
   О работе над новым и последним романом с обычным для него литературным артистизмом Набоков сообщил сам в 1976 году в интервью рождественскому номеру New York Times Book, отмечает Лариса Стрельникова, - указав, что это "не вполне законченная" рукопись его собственного романа, который полностью написан у него в голове и который он в своем "бреду наяву" читает громко вслух аудитории, состоящей из "павлинов, голубей, моих давно покойных родителей, пары кипарисов, нескольких юных услужливых медсестер и семейного доктора, который так стар, что почти невидим".
   "История сочинения "Лауры", возстанавливаемая отчасти по записям в его дневниках, отчасти из писем к издателю, а также поступательный ход и характер сохранившегося текста указывают на существование в чертежах замысла обыкновенного набоковского романа, разве что краткометражного (хотя даже этого нельзя утверждать). Более того, этот роман должен был обнимать собой другую книгу под названием "Моя Лаура". Все это сложной архитектуры здание Набоков уже соорудил мысленно, но у него достало сил и времени записать только около четверти, я думаю" ( Г. Барабтарло ).
   "Спустя четыре года я впервые услышал от его вдовы о начатом последнем романе. "Мне велено было сжечь его". Это было сказано с легкой улыбкой, со свойственным ей чуть задержанным прямым взглядом в глаза собеседнику. Мы сидели в кабинете в начале анфилады маленькой квартиры Набоковых в старом крыле отеля Монтре-Палас (которая теперь названа его именем и сдается богатым любителям за полторы тысячи евреалов за ночь), об одном большом овальном окне, выходившем на юго-запад, на озеро. "Но я покамест не исполнила этого -- рука не поднялась". Подробностей она не предлагала, и я не стал их просить из безотчетного чувства, что все, что касается этой книги, должно сохраняться в тайне" ( Г. Барабтарло. Сочинение Набокова ).
   Вот что пишет Ген. Барабтарло в статье "Скорость и старость" - "В 1999 году, к столетию Набокова, "Ученые записки" для специалистов, издаваемые Канзасским университетом, объявили конкурс на лучшее подражание манере Набокова, и его сын послал (анонимно, разумеется, как и остальные участники) два отрывка из "Лауры"; читатели поставили, как это ни забавно, один пассаж на третье, другой на последнее (из пяти) место.
   Это, кажется, и все, что мне было известно об этой вещи, когда весной 2008 года мне телефонировала Никки Смит, давнишний литературный агент Набоковых, и предложила прислать копии карточек и транскрипцию с тем, чтобы, прочтя их и сличив, я подал бы совет: публиковать или нет. С той же просьбой она обратилась еще к четырем или пяти лицам из числа тех, чье мнение могло бы иметь для него значение. Впервые прочитав весь сохранившийся текст, я написал ему длинное письмо, где подробно излагал восемь причин, по которым печатать "Лауру" не следовало. Но такое мнение оказалось чуть ли не единственным, и хотя он сказал, что серьезно его обдумает, я не удивился, когда вскоре узнал, что он решился печатать.
   Увидев, что дело кончено, я предложил перевести написанные главы "Лауры" на русский и снабдить их описательной и истолковательной статьей, так как полагал, что таким образом выйдет меньше вреда: я представлял себе, как это может выглядеть в переложении на преобладающее теперь наречие, которое отлично от русского языка Набокова, как "эбоник" американских негров отличается от языка Эмерсона, и от этого делалось не по себе. Русская книжка вышла в двух вариантах, тиражом в десять раз превышавшим оригинальное английское издание и десятикратно же против оригинала разбраненное, в печати и непечатно".
   А вот что пишет о судьбе "Лауры" Ксения Кулакова: "О том, что сын Владимира Набокова Дмитрий собирается предать огню последний, так и неопубликованный роман своего отца "Подлинник Лауры", мир узнал со страниц британского издания "The Times". Когда-то это собиралась сделать супруга писателя Вера, но так и не нашла в себе силы выполнить последнюю просьбу мужа, отвергла она и предложение напечатать роман. После того, как она в 1991 году .. , обязанность по уничтожению книги легла на плечи сына.
   "Дмитрий Набоков, 71-летний оперный певец, рассматривал возможность доверить рукопись какому-нибудь университету, музею или фонду, чтобы доступ к ней имел ограниченный круг ученых. Однако в электронном письме автору литературной колонки издания New York Observer Рону Розенбауму он написал недавно, что все-таки собирается уничтожить книгу перед своей смертью. "Если то, что он написал мне в письме, -- правда, рукопись будет предана огню", -- написал вчера Розенбаум", сообщала газета "The Times".
   Мир встревожился: Неужели таинственный "Подлинник Лауры", книгу, о которой практически ничего не известно, так и не увидит мир?
   -- Наши круги реагируют на это с огромным сожалением. Если это произойдет, это будет большим ударом для всех нас. Можно понять позицию Дмитрия Набокова, который старается во всем следовать воле отца, всегда бывшего принципиальным противником публикации незаконченных произведений. Но я очень надеюсь, что все-таки будет найден какой-то компромиссный вариант, чтобы рукопись все же сохранилась, хотя и не была напечатана, -- переживала Татьяна Пономарева, директор музея Владимира Набокова.
   -- Воля автора священна и права наследника не обсуждаются. Отец завещал -- сын исполняет. Кто-то видит за этим большую ценность, но я думаю, что автор лучше знает, чем себя не попортить. Может, решение Набокова было чем-то обосновано. Он не был похож на человека сколько-нибудь безумного и лишившегося способности к самооценке. Вкус у него до конца работал, -- комментировал заявление Набокова-младшего писатель Андрей Битов.
  -- Решение пока не принято, -- внезапно успокоил мир Дмитрий Набоков в разговоре с телекомпанией НТВ и сообщил, что журналисты неправильно интерпретировали его слова".
   История публикации такова - "Набоков-младший объявил о том, что произведение отца все же увидит свет. "Дилемма Дмитрия" (такое название получило предисловие изданной книги) была разрешена по-набоковски изящно: писатель вроде как явился к сыну во сне и лично дал разрешение на публикацию, так что отцовского слова Дмитрий не нарушил. Через некоторое время отрывки романа - пять тысяч слов - появились в Playboy.
   Презентация российского издания романа, после выхода его в Англии и Америке, состоялась 30 ноября в доме-музее Набокова в Петербурге, вторая презентация пройдет 2 декабря в Москве, в первый день работы XI выставки-ярмарки интеллектуальной литературы.
   Издатели предложили читателям два варианта: более дешевый, в котором содержится только текст произведения на русском языке, и подарочный - в суперобложке, напечатанный на качественной бумаге. Помимо текста, во втором варианте опубликованы факсимиле черновиков, написанных Набоковым на карточках на английском языке, а также вступительное слово Дмитрия Набокова, где он объясняет причины, побудившие его опубликовать роман."
   Итак, набоковский "Оригинал Лауры" (The Original of Laura) пролежал в швейцарском сейфе более тридцати лет: все это время жена и сын писателя не решались его уничтожить, а критики спорили, должен ли роман увидеть свет.
   О работе над русским изданием Г. Барабтарло писал так: "Русское издание "Лауры" было приготовлено мною в течение нескольких месяцев, с большим перерывом, вызванным техническими обстоятельствами. Оно состоит из трех частей: предисловия Дмитрия Набокова; сохранившихся на 138 карточках черновиков книги (и то и другое в моем переводе); и описательного и истолковательного послесловия, вариант которого читатель держит теперь перед собою.
   Некоторые специфические особенности "Лауры" затрудняли перевод на русский язык[174]. В нем, как впрочем и в оригинале, немало сучков; есть и задоринки. Нельзя сказать, как в одном примере у Даля, что "книга написана переводчивым языком". Например, некоторым английским наименованиям и глаголам из половой номенклатуры нет русских соответствий, потому что многое из того, что пристало современному английскому языку, или прямо отсутствует, или неудобно в печати на русском"
   Немало думал Барабтарло над именем героини романа. Флора или Лаура? Лаура или Флора?
   Во Флоре "все должно быть размыто, даже самое имя ее, которое как будто для того и выдумано, чтобы сказочно удачливый художник мог из него выделать другое" (карточка 45). К иетрарковой Лауре, "в сияньи добродетелей ея", как и к пушкинской, которой "двух любить нельзя" одновременно, наша -- сколько можно судить по карточкам на руках -- кажется, не имеет непритянутого отношения[177]. Разве что Филипп Вайльд, если б знал Пушкина, мог бы сказать любовнику жены и автору романа о ней: "Твоя красавица не дура. / Я вижу всё и не сержусь. / Она прелестная Лаура, / Да я в Петрарки не гожусь".
   В книге "Сочинение Набокова" имеется глава "Недоставленное письмо", которое рискнем привести полностью.
  
   "За неделю до выпуска русской "Лауры" издатели неожиданно попросили меня как можно скорее прислать им что-то вроде адреса к торжественному собранию, имевшему состояться через два дня в музее Набокова в Петербурге, на котором выход книги предполагалось праздновать раутом. Я написал его в ту же ночь и тотчас отослал, но его там отчего-то читать не стали, а пожелали прочесть на следующей неделе в Москве, на открытии как бы ярмарки книг -- но это тоже не удалось: мне передавали свидетели, что после вступительных речей публика ринулась в буфет.
   Вот это краткое приветственное обращение, едва ли не буквально повисшее в воздухе:
   "Дамы и господа!
   Предложение написать что-нибудь для вашего собрания по случаю выхода "Лауры" застало меня въ Гельсингфорсъ, куда я какъ разъ приехалъ сделать объ этой книге два доклада. Въ здъшнемъ университете вследствие свирепой эпидемии гриппа отменены рукопожатья, о чемъ кругомъ вывЪшены предупрежденья. Запреть другого рода -- непреодолимое для меня разстоянье временныхъ зонъ -- не позволяетъ мне протянуть вамъ руку не на письмЪ, а на самомъ деле, съ особенной сердечностью темъ, кто имълъ прямое отношение къ столь изящному (сколько могу судить еще не видовъ) изданию моего перевода этой необычайной прозы. Переведенная изъ камеры смертниковъ не въ пожизненное заключение, и даже не просто выпущенная на волю, но именно въ светъ-- въ обоихъ значенияхъ этого слова, -- она станетъ жить, уже теперь живетъ, шумной свътской жизнью, независимой не только отъ издателя и переводчика, но и отъ автора, въ круженьи торжествъ, въ окруженьи полумасокъ, въ чехардге загадокъ и отгадокъ, и въ повътрияхь вздорныхъ слуховъ подъ копирку.
   Съ другой стороны, мнъ кажется, что всъмъ теперь известная история этого приговореннаго черновика, какъ бы ни относиться къ ея развязкъ, не предполагаетъ громкихъ тостовъ и рукоплесканий -- лучше можетъ быть просто поздравить "другъ друга съ берегомъ и если и сказать "ура", то вполголоса. Посылаю вамъ этотъ тихий приветь -- и фигурально, и буквально "съ другого берега".
   Я хотълъ бы воспользоваться этимъ любезно предоставленнымъ мне случаемъ, чтобы выразить душевную признательность сотрудникамъ издательства, въ частности Е. А. В., Т. Ф. Ж., и О. В. Ч., за ихъ неизменно исполнительное внимаше къ моимъ просьбамъ техническаго и професиональнаго свойства.
   Я благодаренъ также И. Н. Т. за кропотливый корректурный трудъ и особенно за ея терпеливое отношение къ такъ называемымъ "особенностямъ моей ореографии и слога". Здъсъ нътъ нужды объяснять эти особенности -- желающе найдутъ объяснеше въ 8-й главкъ моего послъсловия, и быть можетъ поймуть, отчего тутъ не блажь и не чудачество. Впрочемъ, упомянутая разница часовыхъ поясовъ -- мои отстаютъ на девяносто летъ -- можетъ этому пониманию воспрепятствовать.
   Кстати здъсь объ этомъ послъсловии. Брайанъ Бойдъ, извъстный биографъ Набокова, прочитавъ его въ рукописи, сказалъ, что но его можно истолковаше любой книги излишне при первомъ ея издании -- замечайте, обнаруживающее тонкость суждешя. Но, какъ иные изъ присутствующихъ знають, до самого сентября [2009 года] не было и ръчи о помъщение перевода предисловия Дмитрия Набокова, и мое эссе предполагалось въ ввдиду предувЪдомительныхъ замътокъ, безъ которыхъ выпускать на люди эти необработанные фрагменты было бы совсъмъ странно.
   Я надЪюсь, что читатели, которые захотятъ этимъ послъсловиемъ воспользоваться по назначению, не пройдутъ мимо одной сквозной темы: прямыя и косвенныя, подводныя и явныя цитаты изъ Пушкина и стрелки, указывающая направлеше къ нему, попадаются тамъ и сямъ, и наконецъ въ послЪднемъ пассаж'Ъ все это сходится, чтобы вывести и подчеркнуть нЬкое важное несходство Пушкина и Набокова въ отношенш къ смерти, главной теме "Лауры" (таковъ былъ мой замыселъ).
   И вотъ въ связи съ этой пушкинской темой и темой конца -- конца жизни въ вымысле или въ действительности -- позвольте подъ конецъ этого затянувшагося привътствия занять ваше внимаше "онегинским" сонетомъ, сочиненнымъ на случай. Въ немъ сделана попытка совмехтить формально и тематически не только последшя строки "Онегина" и "Дара", но и англшсше стихи Набокова о своемъ переводе "Онегина" на русский, имитирующие строфу Пушкина.
   Что переводъ? Переложенье
   ВзаимозамЪпимыхь словъ --
   Перекладныхъ клячъ просвАщенья --
   Иль клевета на мертвецовъ?
   И какъ, не морща переносья,
   Постичь, что мигомъ перенесся
   Изъ трюма корабля на балъ
   Нашъ арестанть-оАмгммалв?
   И танцовщицу-мать, и дочку
   Встръчаеть шумная толпа...
   И чтобы избЪжать faux pas,
   Здъсь лучше бы поставить точку --
   Но корректурЪ вопреки,
   Тире стоить въ концъ строки.
   Геннадий Барабтарло
   Гельсингфорсъ, 12 (25) ноября 2009"
  
   Теперь немного о русском издании "Лауры". Издательская группа "Азбука-классика" на сей раз не поскупилось и выпустило "Лауру" более чем на четырехсот страницах, в твердой обложке и суперобложке.
   Большая часть страниц книги представляет собой факсимильные воспроизведения каталожных карточек, которые писал на английском языке Набоков. Внизу каждой такой странице есть расшифровка написанного - увы, на английском языке.
   Карточки, как обещают составители, расположены в том порядке, который предусмотрел сам автор.
   Оставшиеся около ста страниц книги состоят из следующих трех частей:
   а ) предисловие Дмитрия Набокова. В нем сын писателя поясняет, почему после многолетнего перерыва он все-таки решился представить "Лауру" читающей публике. Здесь также речь идет о замысле романа и о том, в какой именно обстановке он создавался. Дмитрий Набоков рассказывает, в частности, об "осени жизни" своего отца, о болезнях, мучавших его в эту пору.
   б ) "Лаура и ее оригинал" под редакцией и в переводе на русский язык Геннадия Барабтарло. Увы, перед нами не цельный роман, а лишь его фрагменты, кусочки, которым переводчик осмелился придать более-менее организованный вид. Эта часть книги занимает чуть более 55 страниц.
   б ) послесловие переводчика "Лауры" - Геннадия Барабтарло. В нем есть немало интересных сведений об истории создания романа и о том, какими же должны были быть недостающие загадочные его фрагменты, какими сюжетными линиями он был бы наполнен.
   Приведем фрагмент из одного интервью самого Геннадия Барабтарло:
   - Можно ли считать этот роман ( "Лауру" - И.П. ) одним из самых сильных произведений Набокова? И что вам наиболее близко из творчества Набокова?
   - "Лауру и ее оригинал" в ее настоящем виде нельзя называть романом и сравнивать с другими. Если бы нам от "Гамлета" достался только первый акт, черновик монолога о самоубийстве, инсценировка "Мышеловки", да последняя сцена, а засим -- молчанье, то можно ли было бы считать ее в числе лучших шекспировых пьес? Это -- фрагменты романа, или лучше сказать фрагменты из романа, потому что сама книга уже существовала в воображении автора со всей своей архитектурой и интерьерами, но записана была только на треть или четверть, причем большею частью не подряд. В ней нельзя узнать главного в романе -- композиции: внутреннего соотношения частей, расположения частностей, тематических переходов, перемычек начал и концов, т. е. нет замкнутой энергетической сети, приводящей в согласованное движение все сочинение.
   - Каким образом вам было предложено переводить книгу на русский язык? Какова была ваша реакция на это предложение, учитывая какими разногласиями и секретностью окружена публикация "Лауры"?
   - В марте 2008 года наследник Набокова предложил мне через своего поверенного войти в состав маленького кружка специалистов с тем, чтобы, прочитав рукопись черновика, сличить ее с ремингтонированной транскрипцией на предмет исправлений и подать свое суждение относительно возможности издавать этот текст. Прочитав, сличив и исправив, я подробно и откровенно изложил Дмитрию Набокову, с которым мы знакомы уже почти тридцать лет, свое мнение относительно издания. Когда стало ясно, что он, по причинам для него важным, принял решение печатать, я предложил свои услуги по изданию на русском языке, с чем он он охотно согласился, т. к, по его словам, это "само собой разумелось" и он и сам имел в виду меня о том просить.
   Конечно, мне было интересно за это взяться, и еще в первый раз пробегая свой экземпляр карточек "Лауры", я автоматически набрасывал возможные русские варианты заковыристых мест. Но главное побудительное движение было охранительным: невыносимо было вообразить, что Набоков может появиться как бы от своего имени на советском новоязыческом диалекте. Своих возможностей я отнюдь не преувеличивал, а только хотел скроить и пошить из старого, но дорогого материала пусть и невзрачную и мешковато, будто с чужого плеча, сидящую, но все- таки пристойную одежду -- хотя бы для того, чтобы какой-нибудь благонамеренный портной не выпустил книгу в шутовском наряде.
  -- Опишите, если возможно, каким образом вы переводили "Лауру": подряд или нет, на компьютере или от руки, пользовались ли словарями, перечитывали ли другие тексты Набокова, английские или русские.
  -- Как я уже сказал, я набросал некоторые варианты русских соответствий еще при первом беглом чтении. Вчерне я переводил подряд, карточку за карточкой, причем тоже на карточках, но большего размера и нелинованных. Потом я переписал второй черновик на экране машины, после чего были третьи, пятые, и седьмые стадии исправлений и отделки. Под рукой, как обычно, стояли на полках или высились стопами разные справочные книги: два толковых английских словаря (большой Оксфордский и Вэбстер, во 2-м, 3206-страничном старом издании) и один русский (Даль в третьем издании, 1903 года); затем трехтомный англо-русский словарь, и множество весьма специальных русских лексиконов, например "Словарь набоковской Лолиты", "Словарь названий морских рыб", "Словарь ветров", и светлую печаль наводящая рыжая, или порыжевшая от времени, очень ценная книжка с длинным названием (перевожу) "Британецъ въ Россш: Карманный толмачъ, содержащш фразы и речешя, полезныя въ путешествш и проч." (Лондонъ, изд-во Леопольда Гиля, 1918 г.) -- последний снимок еще неиспорченной русской речи, сделанный иностранцем (иногда, впрочем, говорящим со смешным акцентом облапошенного московскими циркачами немецкого импресарио Кнейшютца: "Скажите, завтра ли будет хорошая погода?").
  
   По словам исследователей, все романы Набоков писал на библиотечных карточках.
   Как шутят литературоведы, Набоков писал романы "сапожными коробками": все карточки были одинакового размера и помещались в коробки.
   Так, от "Оригинала Лауры" осталось 138 непронумерованных карточек.
   По словам Г. Барабтарло, карточек этих всего числом сто тридцать восемь, размером 9 х 12 каждая. На таких библиотечных, так называемых оксфордских, карточках, в двенадцать бледно-синих линеек с красной (или темно-синей) верхней строкой, Набоков записывал и переписывал свои романы начиная с "Лолиты". "Слова и фразы, написанные исключительно карандашом номер два, т. е. средней мягкости, стирались и заменялись другими, карточки множились и переписывались набело, но вскоре превращались в новые черновики. Резинка на конце карандаша стиралась быстрее часто затачивавшегося грифеля. Карточки "Лауры" расположены в том порядке, в каком были найдены, но их сквозная, реестровая последовательность не Набоковым нумерована и не определяет их назначенного расположения в будущем романе".
   В феврале 1976 года он пишет в дневнике: "Новый роман [.] Более или менее кончены и переписаны 54 карточки. Четыре стопки из разных частей романа. Да еще заметки и черновики. 50 дней с 10 декабря 1975. Негусто". Издателю он писал около этого времени, что у него набралось текста на сто страниц, т. е. "приблизительно на половину книги", но можно думать, что он считал и свои ранние, не дошедшие до нас черновики. Мог он и просто ошибаться в счете. Его хроническая безсонница усугубилась к концу жизни, постоянно менявшиеся снотворные помогали недолго, и после своего падения в горах и перенесенной в июле 1975 года хирургической операции он ослабел. В апреле он пишет по 5-6 карточек в день, "но много [приходится] переписывать"[169]. "Переписал в окончательном виде 50 карточек = 5 ООО слов". По оценке издателей общий объем текста на карточках должен составлять от 17-ти до 34 % предполагаемого объема романа. Исходя из планировавшихся 200 страниц.
   Об истории создания "Лауры" Барабтарло пишет так: "Весь 1974 год и первые месяцы следующего Набоков тратит уйму времени и сил на правку французского перевода "Ады". Начиная же с 10 декабря 1975 года он записывает по три карточки нового романа в день в продолжение двух месяцев -- впрочем, не каждый день и притом переписывая. (Говорят, Виргилий сочинял "Энеиду" в день по три стиха и перед смертью просил сжечь неконченное свое произведение, -- чего император Август, его друг, не исполнил.) Это скорее всего значит, что к тому времени весь роман был уже сочинен и теперь пришла стадия его материализации на бумаге.
   В феврале 1976 года он пишет в дневнике: "Новый роман[.] Более или менее кончены и переписаны 54 карточки. Четыре стопки из разных частей романа. Да еще заметки и черновики. 50 дней после 10 декабря 1975. Не так уж много". Издателю он писал около этого времени, что у него набралось текста на сто страниц, т. е. "приблизительно на половину книги", но можно думать, что он считал и свои ранние, не дошедшие до нас черновики. Мог он и просто ошибаться в счете. В апреле он пишет по 5-6 карточек в день, "но много [приходится] переписывать"[71]. "Переписал в окончательном виде 50 карточек = 5000 слов". Однако на ста тридцати восьми имеющихся в наличии карточках всего девять тысяч восемьсот пятьдесят слов, и его расчет тут -- по сотне слов на карточке -- оказывается неверен отчасти потому, что многие не заполнены и до половины. Его хроническая безсонница усугубилась к концу жизни, постоянно менявшиеся снотворные помогали недолго, и после своего падения в горах и перенесенной в июле 1975 года операции он ослабел. Ему уже физически трудно было писать. Боккаччо советовал состарившемуся, хворавшему Петрарке оставить писание; тот отвечал, что нет ничего легче пера, а между тем ничто не доставляет такого удовольствия. Но и перо может сделаться неподъемным. В 1977 году Набоков занимался "Лаурой" урывками до половины марта, когда слег с инфлюэнцей и опять должен был проводить многие недели в лозаннской больнице".
   Первые пять глав записаны на 58-и (или 63-х) карточках и посвящены главным образом динамическому описанию персонажа Флоры, в естественном порядке, но с заметно падающей от главы к главе подробностью разработки:
   1. Экспозиция: русский любовник (20 карточек).
   2. Род и детство Флоры (18).
   3. Отрочество (11, с большими пропусками).
   4. Появление Вайльда (4, только начало).
   5. Замужество (5). К этой главе, может быть, относятся еще пять соседних карточек.
   "Затем идет прерывистая серия карточек с дневником Филиппа Вайльда, где он описывает этапы своего гипнотического самоистребительного эксперимента: 64-77, 79-87, 91-92, 96-97, 105-107, 122-127 и 133-136 -- всего 40 карточек. Описание частной жизни и реминисценций Вайльда, из его дневника и в повествовании от третьего (или запредельного) лица находим на карточках 98-104, 115-118 и 128-132 (16 всего). К роману в романе относятся девять карточек: 59-63, 93-94 и 110-111. Финал (как я его понимаю) занимает три карточки: 112, 113 и 114. Рабочие записи и выписки -- еще семь".
   Еще на лицо имеется "Медицинский антракт" и загадочное, как его называет Барабтарло, начало новой линии сюжета.
   Вот как представлен в "Википедии" сюжет самой "Лауры".
   Тучный ученый-невролог, Филипп Вайльд, человек состоятельный и знаменитый, женат на ветреной красавице Флоре Линд, девушке 24 лет, русской по происхождению. В первых главах описываются свидания Флоры с русским любовником, её род и детские годы. Затем рассказывается о её браке с Вайльдом, далее следует дневник Вайльда, в котором он описывает открытый им способ мысленного самоуничтожения и излагает свои ощущения и мысли во время серии опытов по медитативному самоистреблению. Вайльд, кроме того, описывает свою юность и возлюбленную тех лет Аврору Ли. Далее возникает безымянный герой, повествующий от первого лица о своей новой, после трех лет разлуки, встрече с Флорой на среднеевропейском курорте. К тому времени Флора уже живёт отдельно от Вайльда, хотя все ещё замужем за ним. В то же время русский любовник Флоры пишет и издает роман под названием "Моя Лаура".
   Как видим, сюжет не богат обилием подробностей. Это объясняется маленьким корпусом самого романа, который доступен читателю.
   А вот как видит сюжет романа Лариса Стрельникова -
  
   .. описание любовных похождений Флоры, впоследствии гибридов Флауры и Лауры, ее сомнительное полурусское происхождение и картины детства, потом замужества, дневник Вайльда, публикация русским любовником Флоры романа "Моя Лаура", то есть романа в романе, в котором она изображена под именем Лауры, чтение Вайльдом этого романа, присланного ему художником Равичем, и, наконец, сцена на вокзале с сообщением о карнавально-романной .. Флоры -- Лауры, что в целом образует своего рода "имитацию романа" (Ильин).
  
   А между тем в романе планировалось еще несколько сюжетных ответвлений -- то есть не только линия Вайльда, но и как минимум история отношений Лауры и ее любовника.
   Одновременно и за Вайльдом, и за русским любовником Лауры стоит не кто иной как сам автор. Именно он -- главный герой романа. Он одновременно и стареющий профессор, которого сам же сравнивает с "боровом", и талантливый писатель и любовник Лауры, полный сил и желания описывать жизнь собственно героини романа.
   Наглядным в романе является антично-мифологический смысл образа Лауры, растворенный в своем языческом прототипе, цветочной римской богине Флоре и ее изображении у Боттичелли ("Весна", 1482), репродукция которой помещена на обложку книги. У Набокова это модернизированная "двадцатипятилетняя Флора -- синеокая, с близко посаженными глазами, с жестким ртом", взявшая от своей "Примаверы" "тот же чувственный приоткрытый рот, синие глаза, чуть презрительный взгляд..." (8,с.65). Однако набоковская Флора-Лаура лишена эстетико-гуманистической символики идеала высокой любви Возрождения, выражающей универсальную гармонию внешней и внутренней красоты, когда душа вольно или невольно устремляется к Богу через земную любовь, о чем говорил еще Данте, обретая Рай через любовь к Беатриче. Здесь также всплывает Лаура -- возлюбленная Петрарки, извращенно трактуемая еще в "Лолите", где она появляется в виде "белокурой нимфетки двенадцати лет" (9,т.2,с.29), что не соответствовало действительности.
   По стилю, по сюжетным особенностям "Лаура" является своеобразным продолжением "Лолиты" и "Эротиады" - семейной хроники объемом 600 страниц, написанной Набоковым несколькими годами раньше.
   Образ Лауры ближе к образу Лолиты, чем Ады - строгой девушки со своеобразной моралью. В отличие от "Лолиты", в "Лауре" имеется качественно иной соперник - супруг героини, тащущий толстого кота ( которого напоминает он сам ).
   Этот образ соперника весьма и весьма непохож на "брутального", как модно говорить сейчас, сценариста Куильти из "Лолиты".
   Впрочем, все эти замечания справедливы в одном случае - если мы не будем забывать о том, что "Лаура" - роман незавершенный, неоформленный. А в незавершенном романе нельзя ожидать увидеть не только завершенный сюжет, но и готовые образы - "фоточки".
  
   Русина Волкова называет книгу для себя "Подлинной Лаурой". Она предлагает сравнить два названия -- "The Real Life of Sebastian Knight" и "The Original of Laura". Грамматически названия составлены по-разному, но сохраняется преемственность зрительного прочтения. При этом одним из синонимов "оригинальный" в русском тезаурусе является слово "подлинный", а гиперонимом его -- слово "настоящий". В английском языке "original" так же далеко не всегда синонимичен слову "real", для "подлинного" и "настоящего" существуют и другие понятия, как то: true, authentic, genuine.
   "В первом своем английском романе Набоков пытается воссоздать реальную жизнь писателя Найта, которая, как я уже говорила, для самого Найта заключена в его книгах. В "Лауре" Набоков воссоздает свою жизнь как писателя, поэтому все действующие лица книги -- это персонажи его прошлых книг, причем не всех, а только тех из них, в которых появляется образ Музы писателя, его Лауры. Заглавием "Подлинная Лаура" он не только соединил свои первый и последний английские романы, но и еще раз, как в случае с "Взгляни на арлекин!", пытался спрятать в названии еще один псевдоним своей музы -- Лолиту: "Lolita" -- "Look at the Harlequines!" -- "The Original of Laura"".
   Также Русина Волкова выдвигает гипотезу, согласно которой намек на "Лауру" есть в "Подлинной жизни Себастьяна Найта". Только в то время она называлась.. "Сомнительный асфодель"
   ( У древних греков существовало мифическое представление о полях (или лугах) асфоделей в Аиде (подземном мире), по которым блуждали тени, не совершившие преступлений, за которые отправляли на "поля наказаний", но не настолько героические и праведные, чтобы попасть в Элизиум. На полях асфоделей тени были подвержены только забвению прежней жизни, и асфодель был символом забвения.
  
   Мчались они мимо струй океанских, скалы левкадийской,
   Мимо ворот Гелиоса и мимо страны сновидений.
   Вскоре рой их достиг асфодельного луга, который
   Душам -- призракам .. уставших -- обителью служит.
  
   Гомер, "Одиссея", песнь 24 (перевод В. В. Вересаева) )
   "В эти последние, самые печальные годы своей жизни Себастьян написал свой бесспорный шедевр -- "Сомнительный асфодель" <...> Сюжет прост: человек умирает, и вся книга -- это его угасание; его мысли и воспоминания пронизывают ее всю то с большей, то с меньшей отчетливостью (так учащается и ослабевает дыхание больного); сначала один, за ним другой образ сворачивается, как парус, чтобы тут же опять ненадолго ожить <...> Человек умирает, и он -- герой повести <...> Он есть книга: и книга умирает со стоном, испуская призрачный дух. Мысли-образы чередой выносятся на берег сознания, и мы следим за явленным нам существом или предметом: за разбросанными останками чьей-то загубленной жизни <...> Но все эти чужие жизни - не более чем комментарии к главной теме <...> Чувствуется, что мы на рубеже какой-то абсолютной правды, разящей величием и при этом почти уютной в силу высшей своей простоты <...> Cейчас мы узнаем, что же он такое; слово будет сказано <...> На этой последней излучине книги автор, похоже, медлит, словно взвешивая, разумно ли выпускать правду наружу <...> слово уже сложилось и будет произнесено <...> но минута сомнения была роковой
   По мнению Русины Волковой, у последнего романа Набокова было несколько рабочих названий, одно из которых "A PassingFashion", что Г. Баратарбло перевел как "Преходящая мода", однако уважаемый переводчик не смог объяснить название.
   "Зная хотя бы доставшуюся нам часть книги и то название, которое в конечном счете он так удачно нашел для нее, я бы перевела рабочий вариант как "Мимолетное виденье", поскольку в книге есть и линия любви, исчезающей быстрее, чем наступает.., и стирающийся в памяти образ любимой, который становился все слабее от каждого последующего его оттиска в очередной книге Набокова. Да и фамилия одного из персонажей -- Ланская (фамилия жены Пушкина во втором браке) -- "работает" на этот вариант перевода".
   По словам Русины Волковой, из романа А. Жида Набоковым была позаимствована идея написания книги как своего рода дневника писателя, который пишется всю жизнь и включает в себя не только его личную жизнь, но и всю остальную Вселенную. Писатель Эдуард говорит о своем замысле романа: "-- У моего романа нет сюжета... я хотел бы все вместить в мой роман... все, что я вижу, все, что я знаю, все, чему научает меня жизнь других, и моя собственная... Я стремлюсь к тому, чтобы изобразить, с одной стороны, действительность, а с другой... усилие стилизовать ее... Чтобы добиться указанного мной результата, я создаю персонаж романиста, которого делаю центральной фигурой романа; и сюжетом книги... как раз и является борьба между тем, что преподносит ему действительность, и тем, что он мечтает из этой действительности сделать...
   -- И я прекрасно вижу, что из этого получится! -- вскричала Лаура. -- Этого романиста вам придется попросту списать с самого себя...
   -- Нет, нет, я приложу все старания, чтобы сделать его как можно более неприятным...Что касается самой книги, то... я работаю над ней очень странным способом... изо дня в день я заношу в записную книжку заметки о состоянии этого романа в моем уме... Да, я, может быть, и не напишу этой книги, значит, ее история заинтересует меня больше, чем она сама: заменит ее мне".
   "Название будущей книги, о которой идет речь, -- "Фальшивомонетчики". То есть в романе А. Жида "Фальшивомонетчики" писатель Эдуард пишет роман "Фальшивомонетчики". Точно так же, как в книге Набокова "Подлинная Лаура" писатель пишет книгу "Моя Лаура", внутри которой уже известен конец жизни героини внешнего романа, то есть "Подлинной Лауры" Это и есть те самые набоковские "тексты-матрешки" по классификации С. Давыдова".
   "В случае с "Лаурой", заменяя русское значение слова "Оригинал" в смысле "подлинник" на английское "подлинный", звучащий как название монеты, мы получим "Реал Лауры"", - считает исследовательница.
   Что это как не намек на "Истинную жизнь Себастьяна Найта"? ( которая в оригинале звучит как "реальная" ).
   У А. Жида в романе Лаура -- содержанка поневоле, и у Пушкина в "Каменном госте" -- тоже, и еще была такая известная куртизанка, и прочее. "Здесь же я хочу напомнить, что поиски Музы Себастьяна Найта приводит и к некой Лидии Богемской. Синонимом слова "original" в английском языке является "Bohemian" в смысле оригинальности, экстравагантности. Помните, как выглядит эта Лидия Богемская? Более чем оригинально (автором дается описание даже не женщины, а клоунессы), и разыскивающий "подлинную музу" писателя Найта двоюродный брат понимает: точно не она, чересчур "оригинальна". "Вам там сейчас занесут вещи", -- врет он Богемской в оправдании своего прихода, как бы выступая от имени перевозчиков домашних грузов (propertymovers). Кстати, одна из книг Себастьяна Найта называется "Lost Property" -- "Потерянный (утраченный) дом"".
   Лаура связана с другими произведениями Набокова, что доказывает Русина Волкова.
   Ну, например, с The Assistant Producer ( Помощником режиссера ). С этим рассказом связана цитата из "Лауры": любовники балерины Ланской были членами несуществующей организации Профсоюза Перевозчиков Домашних Грузов (почему-то в переводе Г. Барабтарло этот профсоюз превратился в Союз Ломовых Грузчиков).
   "Роман "Моя Лаура" был начат вскоре после завершения любовной истории, в нем описанной, кончен в течение года, напечатан три месяца спустя..." -- пишет Набоков, хронологически восстанавливая историю создания романа "Истинная жизнь Себастьяна Найта". Проследим еще раз сложную схему взаимодействия этих двух книг. "Оригинал Лауры" -- это воплощение замысла книги "Сомнительный асфодель", взятой из романа "Истинная жизнь Себастьяна Найта", который воплощается в книгу "Моя Лаура" в романе "Оригинал Лауры". Себастьян Найт, как и писатель Набоков, живут в своих книгах, персонажи которых не описание конкретных людей, а мысли-образы. В "Оригинале Лауры" многие персонажи из бывших книг Набокова появляется опять и несут ту же смысловую нагрузку, что и раньше. Фамилии и имена этих персонажей слегка видоизменяются, например, ГумбертГумберт становится Губертом Г. Губертом. Изменение имени связано с дальнейшим переосмыслением Набоковым той мысли-образа, которую воплощает в себе данный персонаж. И только Лаура (образ музы) списана с реальной, я бы даже сказала -- с реальных личностей".
   "Если бы все недописанные книги гениев сжигались, мы бы никогда не прочли ни "Домик в Коломне" Пушкина, ни множество других незавершенных замыслов, которые вызывали бы у нас "богоборческое желание" дописать за классиков до конца, - утверждает Русина Волкова, - Отсюда происходит то, что время от времени появляются книги типа "Дневников Лолиты" или "Дневников Свидригайлова". Почти уверена, что найдутся смельчаки, которые начнут раскладывать пасьянс из набоковских карточек, чтобы создать из них свое полотно. Даже комментарии к этим 138 карточкам могут составить отдельную книгу".
   Немало сказано исследователями и досужими мыслителями об эротике романа.
   Эротика у Набокова, считает Г. Барабтарло, в отличие от совершенно бездарных нынешних "натуралистов", все называющих своими именами (чаще всего блатными), нигде нет никаких именно откровенных картин этого рода, а напротив, все такие описания представляют собой более или менее плотно упакованные недосказания (в русских книгах) или иносказания (в английских, после "Незаконнорожденных"), фигуры речи для фигур тела. У него нигде на вас не скалится гнилое или непечатное слово, пометом которых пестрит теперь ничтожная проза в самых солидных американских литературных журналах, а в крайних случаях анатомической необходимости он пользуется не дегтярным или сальным или площадным термином, как это принято у поденных порнографоманов, уверенных, будто русский язык им родной, но научной латынью или славянизмом.
   Эротике "Лауры" предшествовала эротическая окантовка трех любопытных произведений Набокова: "Лолиты", "Ады" и "Прозрачных вещей".
   Самое известное из них - роман "Лолита". Здесь красота молодой Лолиты описана довольно пристрастно - виной тому личность повествователя, Гумберта Гумберта, который, к слову сказать, разрабатывает целый план соблазнения героини.
   Здесь же отмечено, что первый свой эротический опыт Лолита приобретает еще до Гумберта Гумберта. Так и Лаура рано взрослеет, несмотря на то, что в середине повествования ей - двадцать пять лет.
   В романе "Ада, или Радости страсти" эротический опыт героев дан через призму нежной влюбленности Ады и Ван Вина. Кроме того, в романе исследуется связь между чистым любовным чувством и природой, влечением.
   В романе "Прозрачные вещи" поцелуй героев, признание в любви выступает на первый план по сравнению с имевшим место соитием.
   Особой эротикой отмечены "Роман с кокаином" и "Подвиг", а также рассказ "Катастрофа", где Марк Штандфусс весьма и весьма трогательно думает о своей невесте.
   Совершенно особая тонкая описательность героини - уже не эротика в строгом смысле слова - есть в "Возвращении Чорба":
  
   Она сопровождала его: быстро ступали ее высокие сапожки,-- и все двигались, двигались руки, то срывая листик с куста, то мимоходом поглаживая скалистую стену,-- легкие, смеющиеся руки, которые не знали покоя. Он видел ее маленькое лицо, сплошь в темных веснушках, и глаза, широкие, бледновато-зеленые, цвета стеклянных осколков, выглаженных волнами. Ему казалось, что если он соберет все мелочи, которые они вместе заметили, если он воссоздаст это близкое прошлое,-- ее образ станет безсмертным и ему заменит ее навсегда.
  
   К этому же ряду относятся описания в знаменитом "Даре" и в "Защите Лужина". Если второстепенные персонажи изображаются подчас с неприкрытой неприязнью, то героиня всегда обрисована посредством весьма тонких штрихов, любовно.
  
   .. срывался лист, летел наискось через улицу, как лоскуток оберточной бумаги. Она старалась поймать его на лету при помощи лопатки, которую нашла близ груды розовых кирпичей там, где чинили улицу. Поодаль, из трубы рабочего фургона струился сизый дымок, наклонялся, таял между веток,-- и отдыхавший каменщик смотрел, подбоченясь, на легкую, как блеклый лист, барышню, плясавшую с лопаткой в поднятой руке. Она прыгала и смеялась.
   Чорб, слегка горбясь, шагал за нею,-- и ему казалось, что вот так, как пахнут вялые листья, пахнет само счастье.
  
   Здесь же возникает нелепое соседство образов - возлюбленной и женщины легкого поведения. Такое же, как в рассказе "Письмо в Россию", такое же, как в "Защите Лужина".
   И такое же как и в "Романе с кокаином". Для влюбленного мужчины, считает Вадим Масленников, его герой, только та женщина, в которую он влюблен - человек, остальные же - предмет страсти. Возможно, Вадиму виднее, а возможно, он и ошибается..
   В романе "Подвиг" Соня изображена именно как человек, как существо, ценность которого неоспорима. Она не уступает герою ни в чем - ни в уме, ни в честности, ни в сообразительности. В этом ее отличие от красивой, но глупенькой близорукой Вани из романа "Соглядатай".
  
   В романе появляются загадочные лица, которых Барабтарло называет любовниками Лауры.
   "Эрик" (118: другое имя Вайльда? любовник Флоры?); "Найджел Деллинг" (68: действующее в других, незаписанных местах лицо романа? псевдоним Вайльда? По-английски имя Nigel заключается в разобранном виде в фамилии Delling -- как, впрочем, и девичья фамилья Флоры Линде. Молодой, но прогремевший в сезоне 1975 года британский футболист Даллинг?); "А. Н. Д." (88-89: А. Найджел Деллинг? псевдоним Вайльда?); "Иван Воган" (59: он же "Айвэн Вон". Автор "Моей Лауры"?); "Филипп Никитин" (133: псевдоним русского писателя, автора "Моей Лауры", и ее любовника из первой главы? Псевдоним Вайльда, с именем и фамильей которого у него общее сходство в английском написании -- сплошь "точки над i"? Набравший в рот воды персонаж из "Анны Карениной"?)
   Вывод: "Едва ли у Вайльда полдюжины псевдонимов, и, стало быть, на этих немногих карточках обозначено несколько важных новых линий книги, требовавших развития, разветвления, характеристик, переплетения с главными и т. д.".
   Вот как пишет о героине Барабтарло: "Флора, превратившая распутство в организованное будничное увлечение, вроде филокартии или скачек, -- неужели при этом в ней так глубоко скрывается ранимое религиозное чувство, что она боится неосторожным упоминанием "Зеленой часовни св. Эсмеральды" вызвать непочтительное замечание своего возлюбленного, по всему видать, агностика?"
   Есть мнение, что в этой книге Флора с ее равнодушным распутством, с ее появлениями и исчезновениями, даже с ее намечающейся гибелью на швейцарской железнодорожной станции со странным названием Секс (на скамеечке, с романом о себе на коленях) -- это просто один из болезненных видов проявления сознания человека..
   "Дедушка Флоры - популярный когда-то в России художник Лев Линде, выехавший в Америку с запасом полотен, которые не пошли [2] и даже отчасти были отосланы обратно в Москву. Пришлось переквалифицироваться в фотографы.
   Матушка ее -- средней ноги балерина Ланская, в "Моей Лауре" именуемая Майей Уманской, вышла за художникова сына Адама Линда (семья потеряла в Америка конечное "е"), но брак оказался нестойким...
   Отчим... Отчима Флоры (или Фло) звали, между прочим, Губерт Г. Губерт, и попытки его сближения с падчерицей, бегло обрисованные со множеством параллелей и перпендикуляров к известному роману.."
   СЮЖЕТ КНИГИ КАК БУДТО ВРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ ЛАУРЫ. Этот странный закон прерывает появление профессора Вайльда, который, так же, как автор, увлечен темой "стирания" или "исчезновения". Велик соблазн возвести эту тему к концепции ( что, собственно, и предпринято в некоторых науках ).
   Разум подсказывает Вайльду, что после "стирания" все-таки что-то остается. Это суть человека, это "я", о котором говорил Цинциннат Ц.
   Сама Лаура сравнивается с Эсмеральдой - героиней также одного из англоязычных стихотворений Набокова ( "Строки, написанные в Орегоне" ) - "она-то сказала, официантки -- подают кофе-гляссе и совершенно особенные вишневые пирожные -- и пока она говорила, до меня вдруг стало доходить -- к крайнему моему смущенью -- что "павильон" этот -- знаменитая Зеленая Часовня св. Эсмеральды"
   Эсмеральда - невинно осужденная девушка из знаменитого романа Гюго, образ романтический и для писателя, видимо, привлекательный. В последнее время образ этот стал распространен и в популярной культуре.
   Г. Барабтарло сообщает также, что если в "Строках, написанных в Орегоне" Эсмеральда - прозрачная, едва ли не призрачная бабочка, цитерия эсмеральда (Cithaerias esmeralda), то одна из книг героя "Смотри на арлекинов", Вадим Вадимыча N., по некоторым признакам сопоставимая с "Лолитой", называется "Эсмеральда и ее парандрус" ( вообще в романе "Смотри на арлекинов" названия произведений самого писателя тоже являются арлекинами - "ПнК" - называется "Красный цилиндр" - "С любезного разрешения публики", "Защита Лужина" - "Пешка берет королеву", а "Машенька" - "Тамарой" ).
   По мнению Барабтарло, в каждом романе, начиная с "Защиты Лужина" и во всех последующих (за двумя, может быть, исключениями), Набоков также водяным знаком помещает и варьирует почти без развития тему неощутимого, но деятельного участия душ персонажей, ушедших в пределах повествования, в судьбах еще действующих в нем лиц, с которыми их при жизни связывали отношения кровные или сердечные. "Однажды подержав книгу Набокова на просвет и увидев контур этой темы, потом уже не можешь не проверять ее наличия и в прочих и не отмечать ее переходящих характерных признаков. Это какой-то странный, односторонний спиритизм, действие которого совершенно неощутимо для тех, на кого оно направлено, и может быть распознано только наблюдателем извне, и то но обретении известного навыка".
   Немного об изданиях книги на русском и английском.
   Английское издание выходит с перфорацией вокруг карточек, приглашая читателя вынуть их из книги и разложить пасьянс по-своему
   Русское издание ( так называемое "подарочное" ) тоже содержит карточки. Они составляют второй блок книги ( первый - собственно перевод, снабженный предисловием Дмитрия Набокова и комментарием Ген. Барабтарло ). Во втором блоке каждая карточка помещена на отдельном листе ( ее фото ), а под ней - ее английский текст, набранный специально для любопытного читателя.
   Есть и обычное издание "Лауры", которое отличается от подарочного тем, что в ней отсутствует второй блок.
   Любопытно, что появление двух столь разноплановых изданий предсказал сам Владимир Набоков. На одной из карточек:
  
   .. заметила давнюю свою подругу Флору, сидящую на скамье недалеко от книжного киоска с книжкой на коленях. То было дешевое издание "Лауры", вышедшее почти в одно время с гораздо более солидным и пригожим изданием в переплете. Она только что купила ее в станционном киоске.
  
   Видимо, руководство "Азбуки - классики" ( издательства, осуществившего выпуск романа в двух вариантах ) было знакомо с этим фрагментом "Лауры".
   Дм. Набоков пишет в своем предисловии: "И вот наконец мы подходим к "Лауре", и тем самым снова к теме огня. В последние месяцы жизни Набоков лихорадочно работал над этой книгой, не обращая внимания ни на ложные слухи, распространяемые людьми нечуткими, ни на назойливые разспросы людей благонамеренных, ни на разные предположения любопытствующих из внешнего мира, -- ни на собственные свои страдания. Среди этих последних были непрестанные воспаления на ногах, под ногтями и вокруг. Доходило чуть ли не до того, что, казалось, лучше уж вовсе от них избавиться, чем терпеть неловкие педикюрные операции медицинского персонала, во время которых ему хотелось вмешаться в их действия и получить облегчение, причиняя пальцам боль собственными своими руками. В "Лауре" мы услышим отголоски этих мучений.
   Глядя на яркий день за окном, он негромко воскликнул, что уже начался лёт одной бабочки. Но для него походы по горным лугам, с рампеткой в руке, с книгой, сочиняемой в голове, кончились. Книга-то сочинялась, но только в тесном, замкнутом мирке больничной палаты, и Набоков начал опасаться, что его вдохновение и упорство не одержат верха в состязании с усиливавшимся недомоганием. Тогда у них с женой состоялся очень серьезный разговор, и он ей твердо сказал, что если ... прежде, чем "Лаура" будет окончена, то она должна быть сожжена".
  
   Лаура, очевидно, не любит своего супруга, как не любит его и автор ( назвавший его "боровом", чуть ли не "печальным боровом" ).
   Очевидно, если к кому-то Лаура и питает теплые чувства, так это к своему неназванному русскому любовнику.
   Автор, в свою очередь, питает теплые чувства к самой Лауре. Отсюда - пробивающиеся сквозь ткань повествования откровенные описания.
   "На ней было платье без бретелек и черные замшевые туфли без пяток. Подъем голой ступни был той же самой белизны, что и ее молодые плечи".
   Или:
   "Она была щупла до невероятности. Ребра проступали. Выдававшиеся вертлюги бедренных мослов обрамляли впалый живот, до того уплощенный, что его и животом нельзя было назвать. Весь ее изящный костяк тотчас вписался в роман -- даже сделался тайным костяком этого романа, да еще послужил опорой нескольким стихотворениям. Груди этой двадцатичетырехлетней нетерпеливой красавицы, каждая размером с чайную чашку, раскосым прищуром бледных сосков и твердостью очертанья казались лет на десять моложе ее самой.
   Ее крашеные веки были прикрыты. На верхней скуле поблескивала ничего особенного не значащая слезинка. Никто не мог бы сказать, что в этой головке творилось. А там вздымались волны желания".
   И затем:
   "Ее худенькое, послушное тело, ежели его перевернуть рукой, обнаруживало новые диковины -- подвижные лопатки купаемого в ванне ребенка, балериний изгиб спины, узкие ягодицы".
   Обратите внимание на не чужое писателю прилагательное "послушная", которое было увидено нами еще в рассказе "Озеро, облако, башня", в котором он обращался к возлюбленной так: "Послушная моя!"
   А теперь посмотрите, как описан ее супруг - профессор -
   "Ее очень толстый муж в измятом черном костюме и войлочных ботиках с пряжками прогуливал вдоль панели перед виллой полосатого кота на длинном-предлинном поводке". Он и сам похож на толстого кота, не правда ли?
   Автору больше симпатичен господин Губерт Губерт ( из "Лолиты" заимствованный ).
   Лаура "часто оставалась одна в доме с г-ном Губертом, который постоянно "рыскал" (rodait[12]) около нее, мыча что-то однозвучное под нос и как бы завораживая ее, обволакивая чем-то клейким и невидимым, и подбирался все ближе и ближе, куда ни повернись". Похоже, очень похоже на то, как Гумберт Гумберт "подбирался" к своей душеньке - к Лолите в "Привале очарованных странников"!
   С другой стороны, господин Губерт Губерт имел дочь, в отличие от Гумберта Гумберта - впрочем, ее "задавил пятящийся грузовик на проселочной дороге -- она возвращалась из школы коротким путем" ( похожий сюжетный поворот есть в "Лолите", где мать героини переезжает автомобиль ).
   "Он был теперь похож на незадачливого фокусника, которого наняли разсказывать засыпающему ребенку сказки, разве что он сидел слишком близко. Флора была в рубашке с короткими рукавами, как у ее одноклассницы Монглас де Сансерр, очень милой и очень порочной, которая показала ей, куда нужно пнуть слишком предприимчивого мужчину".
   И непременно картина "засыпающего ребенка" вновь возвращает читателя к "Лолите", к замечательным снотворным пилюлям, которыми Гумберт Гумберт пичкал героиню.
   В следующем абзаце появляется предмет из романа "Защита Лужина" - "Мистер Губерт подарил своей душеньке любовно выбранную вещицу: миньятюрные шахматы ("она уже знает ходы")".
   Есть в "Лауре" аллюзии и на другие произведения Набокова: "Холодный, туманный город начали сотрясать предрассветные гулы и громыханья. Она сверилась с ониксовым оком на запястье. Оно было слишком маленькое и не довольно дорогое".
   Так же в "Лолите" купоминается прогон - презренный прогон - для гигантских грузовиков, грохотавших по утрам. Или в стихотворении "MW", где
  
   на колесах корабли,
   очами красными вращая,
   в тумане с грохотом ползли..
  
   В "Лауре" появляется улица Гейне, что напоминает нам улицу Гофмана из рассказа "Сказка" - тоже немецкого автора.
   "она не спала и с превеликой точностью остановила таксомотор и вышла на углу улицы Гейне[8], не слишком далеко, но и не слишком близко от ее дома. Это была старая вилла с
   высокими деревьями позади". А сама старая вилла напоминает.. замок Куильти, с его загадочными деревьями и тенями.
   Родословная Лауры напоминает.. родословную героини романа "Ада, или Радости страсти".
   Правда, вместо Ады фигурирует в "Лауре" Адам.
   "Ее дед, художник Лев Линде, в 1920 году эмигрировал из Москвы в Нью-Йорк с женой Евой и сыном Адамом".
   Адам Линд, так же как Яша Чернышевский из романа "Дар" или герой романа "Соглядатай", решается на "самоистребление". Способ, который избирают все трое один - пуля. "Адам Линд всегда имел наклонность к фотографическим трюкам, и тут, прежде чем застрелиться в монтекарловой гостинице (в тот самый вечер, как ни грустно это поведать, что жена его имела действительно большой успех в "Нарциссе и Нарцетте" Пайкера[9]), он установил и навел свой аппарат в углу гостиной так, чтобы заснять это событие с разных точек зрения".
   В романе "Дар" история самоубийства Яши Чернышевского подробна, в "Лауре" это лишь эпизод, указывающий на чудаковатость предков героини.
   Мать Лауры, путешествуя, переезжает во Флоренцию. Именно о путешествии в ИТалию мечтаю герои таких романов Набокова как "Соглядатай" и "Отчаяние".
   Затем в романе появляется "англичанин" Губерт Г.Губерт - имя которого лишь ненамного отличается от имени главного героя "Лолиты". И англичанином он назван не случайно - как известно, сам Гумберт Гумберт получил хорошее европейское образование.
   Есть и еще одна аллюзия к роману "Лолита" - "В ее еженощных сновидениях эротических пыток мог бы разобраться только какой-нибудь очень уж дорогостоящий, максимально ориентальный доктор с длинными, деликатными пальцами, в так называемых "лабах"". В "Лолите" упоминается профессор психологии, который славился тем, что умел заставить больного поверить в то, что тот был свидетелем собственного зачатия.
   "Объясните мне, шуты-психологи, эту репетицию ностальгии!" - восклицал Набоков в "Других берегах". В романе "Ада, или Радости страсти" также появляется доктор Кролик.
   "Неделю спустя Флоре случилось слечь с бронхитом. К вечеру ртуть поднялась до 38 градусов, и она жаловалась на глухой звон в висках.
   Г-жа Линд выбранила старую горничную за то, что та купила спаржи вместо аспирина[15], и побежала в аптеку сама. Мистер Губерт подарил своей душеньке любовно выбранную вещицу". И снова эпизод из романа "Лолита" обретает жизнь в "Лауре". У Лолиты тоже поднималась температура, и тогда сам Гумберт Гумберт вынужден был отправиться за лекарством. В "Лауре" Губерт ограничивается лишь "маленьким подарком".
   "Продленный призрак Бытия" волновал писателя в романе "Дар". Иллюзии и призраки волнуют и героиню романа "Лаура" Далию - "велосипед Далии вилял в неизбывном тумане. Та тоже "знала ходы" и любила брать на проходе[17], как можно любить новую игрушку, но это случалось так редко, хотя он старался подстраивать эти волшебные позиции, когда можно снять призрак пешки с поля, которое она пересекла".
   А вот еще одна ситуация, напоминающая "ПнК" и "Лолиту" одновременно:
   "Потом с внезапной отеческой озабоченностью он сказал: "Тебе, должно быть, холодно, голубка" -- и, сунув руку под пододеяльник со своего места у изножья кровати, он потрогал ее голени. Флора испустила вопль и затем еще несколько. Выпростав из-под сбившихся в ком простыней нога, как если бы крутила педали, она ударила его в пах".
   В "Приглашении" подобной расторопностью в отношении девочки обладал мсье Пьер. В "Лолите" - Гумберт Гумберт..
   "Что еще сказать о мимолетном, но не лишенном привлекательности мистере Губерте Г. Губерте? Он прожил в этом уютном доме еще один счастливый год и .. от апоплексического удара в лифте гостиницы после делового обеда. Хотелось бы думать, что лифт шел наверх". Так в романе "Камера обскура" за несколько минут до своей .. Кречмар опускается на лифте, причем чувствует ( ослепший, но не потерявший равновесия ), как лифт толькает его в ноги, останавливаясь на первом этаже.
   Начало третьей главы таково - "Флоре было четырнадцать лет невступно, когда она лишилась девственности со сверстником, смазливым мальчишкой, подававшим мячи на Карлтоновых кортах в Каннах. Три-четыре полуразрушенные крылечные ступеньки (все, что уцелело от вычурного публичного сортира или какого-то древнего фронтона), заросшие мятой и колокольчиками среди можжевеловых кустов, служили скорее местом исполнения взятой ею на себя обязанности, чем мимоходным удовольствием".
   Оно напоминает сразу о двух сюжетах - "Лолиты" ( где Лолита лишается девственности также со сверстником на доне природы ) и "Прозрачные вещи". И в "Прозрачных вещах", и в "Лауре" вокруг места соития растут или кусты или ели, и непременно травы.
   Далее Флора едет в один романтический приют, где "единственными приметами более раннего периода литературы были блестевший осколок стекла да лежащий во мху платок с кружевной каемкой". И мы сразу вспоминаем апельсиновую корку, лежащую среди мха, в романе "Прозрачные вещи".
   А описание нравов некоего романтического приюта? "Сверчки шалели от безоблачного сентября. Девочки сравнивали калибры своих спутников. Обмен мнениями сопровождался хихиканьями и возгласами удивления. Играли в жмурки нагишом. Иногда бдительный полицейский стряхивал с дерева подглядатая". - это воспоминание о летнем лагере в романе "Лолита", где, по словам автора, так же царила свобода нравов.
   Следующая фраза - "Она ничего не смыслила ни в искусстве, ни в любви,
   ни в различии между сном и явью, но метнулась бы на вас плоскоголовой синей рептилией, если б вы усумнились в том, что она разбирается в сновидениях."
   Таким же знатоком сновидений, без сомнения, считал себя Цинциннат Ц - и не только он, но и сам автор, постоянно уверявший читателя, что за подкладкой ткани видимого днем мира скрывается нечто, доступное герою благодаря снам.
   Этот мир, неочевидный для испытанных пошляков, любителей всего материального, привлекает внимание ряда героев писателя.
   После этого в "Лауре" следует лингвистическая загадка - имени господина Эспеншаде, спутника Лауры и ее матери. "Это имя составлено из двух частей: первая, "осина", по-немецки, вторая -- или немецкий же "изъян"". Такая же загадка есть в романе "Отчаяние" ( о шоколаде ).
   Появляется и профессор, преподававший русскую литературу - автобиографическая подробность "Лауры".
   Вот какие вопросы его занимают:
  
   Какого рода фольклор предшествовал появлению поэзии на Руси? Разскажите о Лом. и Держ. ( о Ломоносове и Державине ); перескажите своими словами письмо Т. к Е. О. ( Татьяны к Евгению Онегину ); о чем сокрушался, говоря о температуре своих рук, доктор И. И-ча ( Ивана Ильича ) перед тем как приступить к больного[24]
  
   - таковых познаний требовал профессор русской словесности.
   Также на мякоти большого пальца Лауры появляется имя Мишима - псевдоним японского писателя Кимитаке Хираока, убившего себя ритуальным способом "сэпукку" (хара кири). Набоков, по-видимому, знал о философской подоплеке этого поступка из статьи Роджера Скрутона. Кимитаке Хираока, таким образом, продолжает неприглядный список самоубийц, начавшийся с Яши Чернышевского.
   Фраза из четвертой главы "В толпе несколько фотографов переходили с места на место с безразличием призраков, делавших призрачное свое дело" напоминает о фотографе из стихотворения Набокова "Одна из песен счастливой долины".
   Безусловно, прототипом профессора Филиппа Вайльда мог быть сам Набоков. В одном из своих писем он как-то обмолвился, что "необыкновенно растолстел".
   "Однако непомерная его толщина недолго поражала всякого, кто видел, как он семенит к кафедре на своих несообразно маленьких ножках", - сказано о профессоре Вайльде.
   Также в романе появляется фигура художника из поляков Равича, фамилью которого иные произносили как "Роич", а сам он как "Раич". Она заставляет нас вспомнить о бедном поляке Романтовском, которого автор сравнивал с поэтом ( из рассказа "Королек" ), и который наверняка попал не в преисподнюю.
   Однако появляется и еще один персонаж -- страдающий неврозами, неуверенный в себе литератор, который создает образ своей любовницы и тем ее уничтожает. "Статически (если можно так выразиться) портрет правдив. Такие устойчивые подробности, как ее манера приоткрывать рот, вытирая полотенцем промежность, или прикрывать глаза, нюхая непахнущую розу, совершенно совпадают с оригиналом". Эта манера - создание портрета, воссоздание идеала, с последующим его разоблачением - хорошо знакома нам по роману "Машенька" и рассказу "Возвращение Чорба". В рассказе герой использует женщину легкого поведения, чтобы избавиться от "искуса" навязчивого воспоминания. В романе "Машенька", создав завершенный образ героини, герой отказывается от встречи с "реальной" Машенькой.
  
   Профессор Филипп Вайльд испытывает преувеличенное внимание к воим пальцам ног. Он рисует их и пытается стирать, следя за эффектом, который это произведет. В романе "Дар" герой рассматривает рентгенограмму костяшек пальцев ног и делает вывод - "вот этим ч ступлю на берег с парома Харона". В рассказе "Подлец" чистильщик обуви являетсся едва ли не первым человеком, которого герой встречает после несостоявшейся дуэли.
  
   "У меня есть и была всего одна девушка в жизни, предмет ужаса и нежности, - пишет профессор, - к тому же предмет всеобщего сочувствия тех миллионов, которые читают о ней в книгах ее любовника. Говорю "девушка" -- не женщина, или жена, или девка. Кабы я писал на родном языке, я бы сказал fille. Уличное кафе, летнее воскресенье в полоску: Il regardait passer les filles[44] -- в таком вот смысле.
   Не профессиональные шлюхи и не обязательно богатые туристки, но вот именно "fille", как переводят английское "герль", а я теперь делаю обратный перевод". В романе "Лолита" подобный персонаж наверняка подвергся бы порицанию - девушки-студентки вызывали у Гумберта Гумберта только некое брезгливое чувство ( по сравнению с четырнадцатилетними нимфетками ).
   Профессор мирно попивает чай с Petit-beurre -- печеньем с круглыми фестонами по краям, напоминающими пальцы ног младенца. Это тоже автобиографическая деталь - в доме Набоковых любили подавать к чаю похожие печенья.
   Еще одна деталь заимствована из романа "Приглашение.." и сближает профессора Вайльда с.. Мсье Пьером. "Я знаю, что от моих ног дурно пахнет, несмотря на каждодневные ванны", - признается профессор. От ног мсье Пьера тоже неприятно пахло ( что заметил Цинциннат ), несмотря на то, что тот пытался перебивать запах квасцами.
   И в целом то, как профессор стирает нарисованные части своего тела, например, грудину - напоминает, весьма и весьма, то, как Цинциннат Ц снимал с себя грудную клетку, ребра и т.д. - и постепенно "доходил до сияющей точки, которая говорит". В романе "Приглашение.. " герой также "быстро восстанавливает" свой облик, что передано глаголом "оброс" ( всем частями тела ).
   А вот еще одна любопытная автобиографическая деталь, касающаяся профессора - "Да, он еще и читает курсы студентам. Богач и профессор кислых щей (полное непонимание, иной мир). О ком это они? О ее муже, должно быть". Как известно, Набоков сам читал курсы лекций своим американским студентам и принимал у них экзамены. В романе "Пнин" выведен как раз такой автобиографический персонаж, который воответствует в большой степени образу самого Набокова - преподавателя.
   Фраза из "Лауры" - "Нужно побольше об этом разузнать -- о странном моем ощущении, будто существует какой-то тайный, что ли, ход, по которому моя воля передает команды туда-сюда, и даже не по нервным путям собственно, а по их теням" - напоминает больше всего финал романа "Прозрачные вещи", где писатель также размышляет о некоем "тайном ходе", по его мнению, необходимом для того, чтобы душа из одного состояния Бытия "перешла" в другое.
   Из романа "Лолита" позаимствован и образ Авроры Ли - Аннабел Ли Эдгара По.
   Это мальчишеская любовь героя. "Я снова увидел тебя, Аврора Ли, мальчиком я млел по тебе на гимназических балах с безнадежным желанием -- а залучил только теперь, через пятьдесят лет, на террасе своего сновидения". Вероятно, и этот "мотив" "Лауры" также автобиографичен.
   Автобиографично и описание того, как именно работает профессор над своим сочинением: "Филипп Вайльд просидел почти всю вторую половину дня в тени марброзы[56] (которую он, не приглядевшись, принял за роскошную тропическую разновидность березы), потягивая чай с лимоном и делая зачаточные заметки миниатюрным карандашиком, прикрепленным к миниатюрной же записной книжке, которая, казалось, плавилась в его широкой влажной ладони, где она время от времени раскрывалась крестообразно. Он сидел, широко раcставив ноги, чтобы дать место громадному животу, и то и дело проверял, вернее, делал по ходу мысли полужест, чтобы проверить, все ли пуговицы застегнуты на переднем клапане его старомодных белых панталон. То и дело предпринимались заново розыски карандашной точилки, которую он всякий раз после употребления по раcсеянности совал в другой карман".
   Именно карандашиком, правда, не в записной книжке, а на каталожных карточках, записывал сюжеты своих произведений Набоков в зрелости. Именно карандашиком пишет свои письма и дневники один из самых интересных героев Набокова - Цинциннат Ц ( о роли карандаша в "Приглашении" не раз размышляли литературоведы, например, Нора Букс ).
   В Лауре узнается даже Шарлотта Гейз ( Гейзиха ), презрение к интеллектуальным способностям которой не раз высказывал герой "Лолиты". "Потребность выставлять напоказ как можно больше голого тела (в границах, дозволенных модой) сочеталась в ее на удивление малоумной голове с диким страхом осквернить матовую свою кожу малейшим прикосновением загара", - пишет автор о Лауре.
   В "Лауре" профессор Вайльд размышляет о мысленном самоистреблении.
   Похожие размышления содержатся в романе "Соглядатай" - "Письма отпали, отпало все
   остальное: мне смутно казалось, что необходимо прибрать вещи, надеть чистое белье, оставить в конверте все мои деньги -- двадцать марок -- с запиской, кому их отдать. Но тут я понял, что все это решил я не сегодня, а когда-то давно, в разное время, когда беззаботно представлял себе, как люди стреляются.
   Так закоренелый горожанин, получив неожиданное приглашение от знакомого помещика, покупает в первую очередь фляжку и крепкие сапоги, -- не потому, что они могут и впрямь пригодиться, а так, бессознательно, вследствие каких-то прежних непроверенных мыслей о деревне, о длинных прогулках по лесам и горам. Но нет ни лесов, ни гор -- сплошная пашня, и шагать в жару по шоссе неохота. Так и я понял несуразность и условность моих прежних представлений о предсмертных занятиях; человек, решившийся на самоистребление, далек от житейских дел, и засесть, скажем, писать завещание было бы столь же нелепым, как принять в такую минуту средство от выпадения волос, ибо вместе с человеком истребляется и весь мир, в пыль рассыпается предсмертное письмо и с ним все почтальоны и как дым исчезает доходный дом, завещанный несуществующему потомству".
   Так и в "Романе с кокаином", где тема "несуществующего потомства" и разорившегося "доходного дома" развивается ( "лопнул банк" ).
   Также можно вспомнить и рассказ "Подлец", где герой думает и боится самоистребления ( "он ведет [ Себя ] на убой" ).
   В "Лауре", как и в романе "Отчаяние" героя донимает повторяющийся сон. В "Отчаянии" это недотыкомка - лже-собачка, в "Лауре" - "ракообразное страшилище".
   Правда, в "Лауре" герою все-таки удается одержать победу над названным фрагментом своего сна.
   Еще одна "параллель", найденная Ген. Барабтарло - во второй главе "Пнина" собранные в психотерапевтическую группу жены "с полнейшей откровенностью" сопоставляют достоинства и недостатки своих мужей: "Ну значит так, девочки: когда Джордж прошлой ночью..." (82); здесь в третьей главе "девочки" тоже сравнивают положительные качества своих компаньонов (карт. 42).
   "Агониста "Ады" зовут Иван Вин -- здесь в интересном месте появляется ни к чему не прикрепленное в имеющемся тексте имя Ивана Вона. Манускрипт последней главы труда Вайльда, умирающего от разрыва сердца, похищен у машинистки и напечатан неизвестным нам лицом (карт. 94) -- подобно тому, как "Бледный огонь" Шэйда, убитого не ему предназначавшейся пулей, был изъят в суматохе Кинботом и напечатан им с его не относящимся к поэме грандиозным комментарием, из которого, как печь из кирпичей, постепенно складывается своя повесть.
   Можно найти и русские реминисценции, но уже не без труда. В одном из первых разсказов Набокова "Месть" (1924) в сжатой до схемы форме дается тема ревности в последней стадии. Там, как и здесь, ученый изобретает профессиональный и оригинальный способ убить жену: в "Мести" профессор-биолог подкладывает ей в постель скелет вместо себя и она .. от испуга; в "Лауре" профессор-невролог как будто переходит от опытов над собой к методическому уничтожению распутной жены, которая .. "потрясающей .." (карт. 61 и 113-114)".
   "Губерт Губерт .. в лифте, который "надо надеяться, шел вверх", и тут можно вспомнить одно намагниченное место в "Защите Лужина", где домашний гидравлический лифт, доставив куда нужно француженку Саши, возвращался пустой: "Бог весть, что случилось с ней, -- быть может, доехала она уже до небес и там осталась".
   Вот что пишет о финале романа Ген. Барабтарло: "Вполне вероятно, что роман должен был окончиться фразой Флоры "Ты пропустишь свой поезд" (последняя строка карточки 114; под ней черта). Фраза эта по-английски ("You'll miss your train") может быть оснащена вторым смыслом, потому что слово "train" сохранило свое значение вереницы или каравана, например, в таких обиходных английских штампах, как "ход [поезд] мысли" или "ход событий", и Набоков иногда пользуется этой двусмыслицей. В первом же его английском романе Нина Речная, больших способностей сирена и фамфаталь, уже погубившая Найта, а теперь одурманившая повествователя и обманом заманившая его к себе в усадьбу (впрочем, он едва ли не рад обманываться), говорит своему мужу, выпроваживая его из дому:"Моn ami, ты прозеваешь свой поезд". А в конце книги неизвестное лицо голосом Найта жалеет "о поездах, аллюзиях и возможностях, которые упустил", выстраивая именно тот семантический ряд, о котором у нас тут речь. То же и в "Пнине", где роман открывается историей о том, как герой сел не в тот поезд, и с этого момента "не тот и не та" становится одной из основных тем книги". Вспоминается в связи с этим и рассказ "Хват" и "пургаторий площадок" из романа "Король, дама, валет", и "ожидание без расписания идущих поездов" в рассказе "Что раз один, в Алеппо".
   Довершают картину поэтические произведения Набокова - "Движение", "В поезде", где лексема "поезд" отчетливо становится частью картины "нижнего мира" - если обратить внимание на такие приметы как темнота, теснота, шум.
   "Лаура", безусловно, - роман неоконченный. "Несмотря на это, читаем полностью", как говорила Е.В. Киричук. Увы, как писал Ген. Барабтарло, "мы не знаем главного: геометрии неосуществленной книги, ее обводных и соединительных каналов[86]. Сопоставляя подробные описания опытов Вайльда над собой с упоминанием о какой-то необыкновенной .. героини, списанной с его жены, можно предположить, что здесь в некотором смысле подразумевается Пигмалион навыворот: ваятель, превращающий живую Галатею в мрамор. Загадочные слова о неуверенном в себе, нервном повествователе, который пишет портрет своей любовницы и тем самым ее уничтожает (карт. 61), получают под этим углом зрения неожиданно важное значение".
   Лаура - роман, не выстроенный композиционно. Мы можем увидеть лишь основной сюжет - и строить предположения об его ответвлениях, о параллельных сюжетах. Мы даже не видим всех основных образов книги!
   Понятен интерес к роману профессиональных набоковедов, которые находят в нем аллюзии и реминисценции, но удивителен - обычного читателя, который тем не менее имеет место. Видимо, дело в неповторимом обаянии стиля Владимира Набокова, в особой жизненности его прозы.
  
   0x08 graphic
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Не раз исследователи говорили о мотиве "исчезновения" в "Лауре".
   В карточке, которая открывается названием "Буддизм", имеется словосочетание "человеческая экзистенция". Его появление не случайно ( как все в литературе не случайно ). Не зря об экзистенциальном сюжете романа "Защита Лужина" - часть моего исследования "Онтологические сюжеты романа.."
   В переводе Барабтарло речь идет о "личностном существовании". Это не вполне корректно - ведь, написав о экзистенции, Набоков, возможно, имел в виду экзистенциальную традицию двадцатого века.
   Также перевод фразы "высвобождение из круга воплощений" - приблизительный. Ведь в буквальном переводе - "выход из круга реинкарнаций" ( реинкарнации - концепт буддизма, согласно которому, человек проживает якобы несколько жизней ).
   Еще один концепт, который переведен Барабтарло - "растворение". В поэтике буддизма предполагается некое "растворение в верховном духе" ( оно же нирванное объятие Брахмы), "учение о буддийском воплощении Брахманство = растворение в божественной сущности".
   К этим буддийским представлениям Набоков относился критически. Не принимал их на веру. Подтверждение тому - фраза на карточке 109 - "ахинея и мистицизм восточной мудрости.. Второсортная поэзия мистических мифов". Здесь можно вспомнить, что Набоков считал очень второсортным писателем Достоевского, которого "русские чтят как мистика".
   Любопытно, что вопрос человеческой экзистенции, поднятый в одном из английских стихотворений, "Балладе счастливой долины", представлен в таком же плане в "Лауре". Напомним, в стихотворении Набокова отец семейства поднимается на дерево, скрывается между его веток и ... "исчезает". В "Лауре" Вайльд проделывает похожий опыт.
   "В углу сада на суку старого дуба висели старые качели. Веревки на вид были довольно крепки; сиденье было снабжено предохранительной перекладиной, в наши дни ее унаследовали лыжные подъемники. Давным-давно на них качалась моя сводная сестра: толстая, мечтательная, с косичками, она .. еще в нежном возрасте. Мне пришлось приставлять лестницу, ибо сентиментальная сия реликвия
   была вознесена на недосягаемую для человека высоту выросшим деревом, живописным, но совершенно равнодушным. С легким покачиванием вплывал я в первоначальную стадию особенно густого транса, как вдруг снасти оборвались и я, пребывая все еще в некотором дурмане, сварзился в канаву, заросшую куманикой, ветки которой выдрали кусок синего с павлиньим глазом халата, бывшего на мне в тот летний день".
   Герой стихотворения Набокова "улез" от своих современников, - своеобразная вариация пресловутой темы "исчезновения".. Многочисленные разсуждения о "само - ликвидации" в "Лауре" напоминают такие произведения как "Соглядатай", "Подлец" и "Роман с кокаином". В романе "Соглядатай" герой решается на.. "самоистребление" и предпринимает попытку застрелиться - видимо, безуспешную. В "Подлеце" герой сам себя пытается вести "на убой". В "Романе с кокаином" герой пытается избавиться от груза существования, употребляя кокаин.
   Кроме того, мотивы "исчезновения" в "Лауре" очевидны и в следующей карточке:
  
   чувство, что таешь
   Envahissement[67] восхитительного растворения (что за чудесное, точное существительное!)
   Следствие употребления некоего химического препарата
   Пуп [мой] меня никогда особенно не занимал
  
   Образ, мысль о человеке для писателя имеет зрительное происхождение. Человек может быть нарисован и увиден.
   В этом смысле писателя интересует и тема его "исчезновения" как стирания.
  
   этот фон[66] [следует] сохранять чистым от помех усталого зрения, например от гипнагогических горгуль [галлюцинаций образов -- зачерк. ] или энтоптических роений.
   [...] вертикальный штрих, проведенный мелком на темном прюнелевом фоне [...]
   над коллекцией монет или насекомых.
  
   На одной из карточек:
  
   Софрозина, термин Платона для определения идеального самообладания, произрастающего из рационального корня человека.
  
   Геннадий Барабтарло дает к ней такой комментарий: "Вот это место из "Фэдона" (68с), которое, может быть, имеет какое-то отношение к опытам Вайльда: "Да и самообладание [софросине], даже в обывательском смысле понимаемое -- не увлекаться похотеньями, но оставаться к ним равнодушным, как того требуют приличия, -- разве оно не свойственно тем только, кто относится к своему телу с великим безразличием и проводит жизнь в занятиях любомудрия?" [Или в "Республике": "Софросина... сдерживание известных наслаждений и вожделений -- то, что называют самообладанием" (430е). -- Прим. ред. ] Интересно, что, когда Платон сам был телесно болен, за ним ухаживала женщина по имени Софрозина, жена сиракузского властителя Дионисия".
   Софрозина - термин, характеризующий Вайльда и противопоставляющий его героине -- Лауре.
   Е.А. Полева в статье ТЕМА ИСЧЕЗНОВЕНИЯ В "РУССКИХ РОМАНАХ" В. НАБОКОВА: ПОДХОДЫ К ИНТЕРПРЕТАЦИИ постулирует простую мысль: Набоков обязан возникновением темы только тому, что формировался как художник в определенную эпоху ( размышления об эпохе! ), "когда историческая реальность жестоко проявляла свою тоталитарную природу, враждебность человеку и вместе с
   тем - собственную энтропийность, саморазрушение. Осмысление истории как силы не созидающей, а разрушающей, как источника исчезновения, становится центральным в последних "русских романах" - "ПнК" и "Даре"".
   Е.А. Полева рассматривает названную тему в связи с современными течениями в философии, например, экзистенциализмом.
   По ее мнению, философские концепции начала ХХ в. являются тем контекстом, из которого проясняется интерес Набокова к теме исчезновения.
   Здесь же она приводит слова В. Александрова. По его мнению, Творец, в отличие от не-творца, удостаивается метафизического безсмертия, где правят воображение и память, не исчезает. Исчезновения, происходящие в реальности (расставания, отъезды ), преодолеваются памятью и воображением: "...для того, кто переживает творческий порыв <...>, время исчезло"; "...сила памяти <...> уничтожает специфику <...> Новой Англии и России как пространственно-временных данностей...", т.е. в момент творческого акта для творца исчезает многообразие реальности, а сам художник "выпадает из времени"
   "Выделяя исчезновение как значимый компонент картины мира писателя, исследователи акцентируют внимание на преодолении трагичности бытия, - продолжает Е.А. Полева, - Многими набоковедами не учитывается скепсис Набокова по поводу возможностей искусства и памяти и недоверие Набокова к модернистскому мировосприятию, утопическому по своей сути (на что указывает Д. Голынко-Вольфсон [6]). Исследования показывают понимание Набоковым различий онтологической сущности реальности и искусства. Глубокое противоречие заключается в текучем, постоянно изменяемом характере реальности и константном - произведения искусства (М. Гришакова, Б. Парамонов, О. Буренина, А. Медведев).
   Впервые в 1978 г. это отметил А. Пятигорский, указав, что "сюжет" "Лолиты" - "антипигмалион" [7]. По мнению А. Медведева, не торжество художника над реальностью, а трагизм потерь, "опыта ускользания реальности" чаще всего оказывается в центре набоковской рефлексии [5]. Более корректно, на наш взгляд, говорить лишь об элементах поэтики и эстетики модернизма, которые, соединяясь с элементами реализма, образуют эстетику скепсиса, выражающую экзи-стенциальное, феноменологическое мировоззрение Набокова".
   Продуктивно, по словам Е.А. Полевой, утверждение Г. Хасина: "...Набоков - онтологический писатель", т.к. концентрирует внимание на "проблеме того, что значит быть. За поверхностью же постоянно возникающих у Набокова эпистемологических, моральных и эстетических тем всегда обнаруживается проблема бытия. <...> Противоположным полюсом этой проблемы, источником конфликта и драматического напряжения Набоков видит небытие" [38. C. 70]. Набоковская "оптика" и психологизм связаны с видением и рефлексией феноменологичности мира".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Финальные стихи
  
   К МУЗЕ
  
   Я помню твой приход: растущий звон,
   волнение, неведомое миру.
   Луна сквозь ветки тронула балкон,
   и пала тень, похожая на лиру.
  
   Мне, юному, для неги плеч твоих
   казался ямб одеждой слишком грубой.
   Но был певуч неправильный мой стих
   и улыбался рифмой красногубой.
  
   Я счастлив был. Над гаснущим столом
   огонь дрожал, вылущивал огарок;
   и снилось мне: страница под стеклом
   бессмертная, вся в молниях помарок.
  
   Теперь не то. Для утренней звезды
   не откажусь от утренней дремоты.
   Мне не под силу многие труды,
   особенно тщеславия заботы.
  
   Я опытен, я скуп и нетерпим.
   Натертый стих блистает чище меди.
   Мы изредка с тобою говорим
   через забор, как старые соседи.
  
   Да, зрелость живописна, спору нет:
   лист виноградный, груша, пол-арбуза
   и - мастерства предел - прозрачный свет.
   Мне холодно. Ведь это осень, муза.
  
  
   ВЕЧЕР НА ПУСТЫРЕ
   Вдохновенье, розовое небо,
черный дом с одним окном
огненным. О, это небо,
выпитое огненным окном!
Загородный сор пустынный,
сорная былинка со слезой,
череп счастья, тонкий, длинный,
вроде черепа борзой.
Что со мной? Себя теряю,
растворяюсь в воздухе, в заре;
бормочу и обмираю
на вечернем пустыре.
Никогда так плакать не хотелось.
Вот оно, на самом дне.
Донести тебя, чуть запотелое
и такое трепетное, в целости
никогда так не хотелось мне...
Выходи, мое прелестное,
зацепись за стебелек,
за окно, еще небесное,
иль за первый огонек.
Мир, быть может, пуст и беспощаден,
я не знаю ничего,
но родиться стоит ради
этого дыханья твоего.
   Когда-то было легче, проще:
две рифмы - и раскрыл тетрадь.
Как смутно в юности заносчивой
мне довелось тебя узнать.
Облокотившись на перила
стиха, плывущего, как мост,
уже душа вообразила,
что двинулась и заскользила
и доплывет до самых звезд.
Но, переписанные начисто,
лишась мгновенно волшебства,
бессильно друг за друга прячутся
отяжелевшие слова.
   Молодое мое одиночество
средь ночных, неподвижных ветвей;
над рекой - изумление ночи,
отраженное полностью в ней;
и сиреневый цвет, бледный баловень
этих первых неопытных стоп,
освещенный луной небывалой
в полутрауре парковых троп;
и теперь увеличенный памятью,
и прочнее, и краше вдвойне,
старый дом, и бессмертное пламя
керосиновой лампы в окне;
и во сне приближение счастия,
дальний ветер, воздушный гонец,
все шумней проникающий в чащу,
наклоняющий ветвь наконец,
все, что время как будто и отняло,
а глядишь - засквозило опять,
оттого что закрыто неплотно,
и уже невозможно отнять...
   Мигая, огненное око
глядит сквозь черные персты
фабричных труб на сорные цветы
и на жестянку кривобокую.
По пустырю в темнеющей пыли
поджарый пес мелькает шерстью снежной.
Должно быть, потерялся. Но вдали
уж слышен свист настойчивый и нежный.
И человек навстречу мне сквозь сумерки
идет, зовет. Я узнаю
походку бодрую твою.
Не изменился ты с тех пор, как
...
   Пускай все горестней и глуше
   уходит мир в стальные сны...
   Мы здесь одни, и наши души
   одной весной убелены.
   И вместе, вместе, и навеки
   построим мир - незримый, наш;
   я в нем создал леса и реки,
   ты звезды и цветы создашь.
   И в этот век огня и гнева
   мы будем жить в веках иных -
   в прохладах моего напева,
   в долинах ландышей твоих.
   И только внуки наших внуков -
   мой стих весенний полюбя -
   сквозь тень и свет воздушных звуков
   увидят - белую -- тебя...
  
   Известные представители Набоковых
    
   Набоковы служили по чиновной части и в армии.
   Генерал Александр Иванович Набоков (1749--1807), командовал в царствование Павла I полком Новгородского гарнизона, называвшимся в официальных бумагах "Набоковским полком".
   Его старший сын Иван Александрович Набоков (1787--1852), герой войны с Наполеоном, в августе 1813 года вёл бои под Кульмом, Люценом и Пирке, уничтожил корпус генерала Вандама, за что Набокова наградили орденом, произвели в генерал-майоры и назначили командиром Севского пехотного полка. Под старость стал комендантом Петропавловской крепости в Петербурге, где одним из его узников был (в 1849 году) писатель Фёдор Достоевский, которого генерал снабжал книгами. Иван Александрович Набоков был женат на Екате­рине Ивановне Пущиной, сестре Ивана Пущина.
   Младший из его сыновей, Николай Александрович Набоков (1795--1873) молодым флотским офицером участвовал в 1817 году вместе с будущими адмиралами бароном фон Врангелем и графом Ф. П. Литке в руководимой капитаном (впоследствии вице-адмиралом) Василием Головниным картографической экспедиции на Новую Землю. Граф Ф. П. Литке во время руководимой им экспедиции на Новую Землю назвал именем своего друга "реку Набокова" на одном из островов. Николай Александрович Набоков был женат на Анне Александровне Набоковой, ур. Назимовой (сестре декабриста М. А. Назимова, знакомого М. Ю. Лермонтова).
   Старшим сыном Николая и Анны Набоковых был Дмитрий Николаевич Набоков (1827--1904), министр юстиции при двух царях (c 1878 по 1885). Он женился на Марии фон Корф (1842--1926), семнадцатилетней дочери барона Фердинанда-Николая-Виктора фон Корф (1805--1869), немецкого генерала русской службы. Матерью Марии фон Корф была Нина Александровна, урожд. Шишкова (1819--1895). Её отец, отставной корнет Александр Фёдорович Шишков (1787 или 1788--1838), из старинного дворянского рода, избирался предводителем дворянства Бузулукского уезда.
   У Дмитрия Николаевича Набокова было 9 детей, в том числе сыновья Дмитрий, Сергей, Владимир и Константин.
   Дмитрий Дмитриевич Набоков -- юрист, статский советник; мировой судья 2 округа Келецкой губернии. 
   Николай Дмитриевич Набоков -- русский и американский композитор. 
   Иван Николаевич Набоков -- издатель, был литературным директором издательства "Albin-Michel".
   Сергей Дмитриевич Набоков -- прокурор Варшавской судебной палаты, последний действующий губернатор Курляндии. 
   Набоков, Сергей Сергеевич -- журналист, директор агентства Рейтер в Бельгии и Люксембурге.
   Владимир Дмитриевич Набоков -- русский политический деятель, отец В. В. Набокова. 
   Владимир Владимирович Набоков -- русский и американский писатель, самый известный представитель рода. 
   Дмитрий Владимирович Набоков -- оперный певец и переводчик, сын В. В. Набокова.
   Сергей Владимирович Набоков (1900 -- 9 января 1945) -- брат В. В. Набокова, погиб в концлагере.
   Кирилл Владимирович Набоков (1912--1964), брат В. В. Набокова, поэт.[2]
   Константин Дмитриевич Набоков -- русский дипломат
  
  
  
   Гороскоп Набокова
  
  
   0x01 graphic
  
   Уран в X поле
   Здесь Уран указывает на возможность блестящей карьеры, хотя и весьма неустойчивой, полной перемен и изменений, с голо-
   вокружительными взлетами и падениями. Отличительная особенность людей с Ураном в X поле - оригинальность, странность, не-
   предсказуемость. Их жизненный путь и судьба необычны. Эти люди стремятся к личной свободе, независимости, самостоятельности, идут своей дорогой, мало обращая внимание на чужое мнение, они сами себе устанавливают правила, отрицая правила поведения, навязываемые извне. Они отличаются от других оригинальным мышлением, незаурядными идеями, целями и планами, и всегда обращающими на себя внимание своими эксцентричными поступками, вызывающими недовольство консервативной части человечества. Часто эти люди становятся известными благодаря какому-то скандалу.
   Их интересы направлены в будущее, их привлекает все новое, тайное, неизведанное. Сама судьба благоприятствует им и периодически создает условия для реализации их изобретательских идей и рационализаторских планов, для осуществления свободной и независимой мысли, нейтрализуя сковывающие свободу творчества ограничения. Именно они становятся борцами за гуманизм и прогресс, за высокие идеалы человечества. Духовный уровень людей с Ураном в X поле, без сомнения, выше уровня окружающих его людей. Их дух настолько силен и свободен от всяких земных оков, что его не могут сломить никакие тяготы и беды. Они способны творить и верить в будущее даже тогда, когда они прикованы к больничной койке на долгие месяцы или годы.
   Люди с Ураном в X поле способны "взорвать" общественное мнение и направить его в другое русло, поэтому именно они являются пусковым механизмом последующего изменения государственного строя или политического курса. Они ломают устоявшиеся обычаи и традиции и устанавливают новые.
  
   Юпитер в VIII поле
   Это поле для Юпитера не очень благоприятное (во всех трех частях поля Юпитер имеет лишь по три балла), так как здесь он нередко указывает на потерю имущества вследствие судебных процессов. Хотя, с другой стороны, именно здесь он предвещает своим подопечным богатство через удачный брак или наследство. При этом расположении Юпитера становятся возможными большие доходы, может быть даже предоставлена возможность распоряжаться деньгами, которые принадлежат другим людям. Часто таким людям сопутствует успех в оккультных науках, они владеют некоторыми феноменальными способностями, например, могут видеть пророческие сны или владеть даром прорицания.
  
   Марс в VII поле
   Люди с Марсом в VII поле против их воли, насильственно могут быть вовлечены в какую-либо группировку или общество, в которых они вынуждены будут находиться в подчиненном положении. Можно попасть под влияние партнера - человека энергичного, агрессивного, негибкого, неуступчивого, не терпящего возражений и не считающегося с чувствами и переживаниями другого человека. Но при хорошо аспектированном сильном Марсе возможно обратить противников в друзей и использовать их для осуществления своих предприятий.
   В мужских гороскопах это положение предвещает сильную, трудолюбивую жену, самоуверенную, мужественную, но слишком категоричную.
  
   По Вронскому благоприятный аспект Меркурия и Плутона во втором доме означает 0x01 graphic
  
   По Глобе: Венера в экзальтации, в знаке Рыб.
   "Истинну видеть красоту" могут именно эти люди. "Красота спасет мир" - сказано для людей, рожденных под знаком Рыб. Именно для Рыбы красота, эстетика, гармония являются залогом спасения, а также системой защиты.
   "На высоком уровне такое положение Венеры в гороскопе человека дает любовь, а на более низком - это деньги, материя".
  
   0x01 graphic
  
   Венера в квадратуре с Нептуном ( по Вронскому )
  
   0x01 graphic
  
   Неблагоприятный аспект Марса с Юпитером означает, по мнению Вронского,
  
   0x01 graphic
   Неблагоприятный аспект солнца к Марсу во втором поле -
  
   0x01 graphic
   Оппозиция Луны и Венеры в седьмом доме -
  
   0x01 graphic
  
   Квадратура Луны к Нептуну, как и другие неблагоприятные аспекты..
  
   0x01 graphic
  
  
  
  
   АНКЕТА ПРУСТА
  
   1. Что такое крайне бедственное положение?
   2. Где вы хотели бы жить?
   3. Каким вы представляете наивысшее счастье?
   4. Проступки, вызывающие у вас наибольшее снисхождение?
   5. Что вы считаете верхом позора и унижения?
   6. Любимый литературный герой?
   7. Любимый исторический персонаж?
   8. Любимый игрогерой?
   9. Любимый герой в реальной жизни?
   10. Самый презираемый вами персонаж из реальной жизни?
   11. Любимый художник?
   12. Любимый музыкант?
   13. Любимый (кино)режиссер?
   14. Любимый актер?
   15. Какие качества вы особенно цените в мужчине?
   16. Какие качества вы особенно цените в женщине?
   17. Какие из человеческих добродетелей вам особенно приятны?
   18. Какую добродетель вы считаете наиболее переоцененной?
   19. Любимое занятие?
   20. Кем из известных вам людей вы хотели бы (по)быть?
   21. Главная черта вашего характера?
   22. Что вы особенно цените в друзьях?
   23. Ваш главный недостаток?
   24. Какими словами и/или выражениями вы злоупотребляете?
   25. Ваша мечта о счастье?
   26. Что явилось бы для вас самым большим несчастьем?
   27. Каким вам хотелось бы быть?
   28. Что вам больше всего не нравится в вашей внешности?
   29. Любимый цвет?
   30. Любимый цветок?
   31. Любимая птица?
   32. Любимые писатели?
   33. Любимые поэты?
   34. Любимые имена?
   35. Любимый запах?
   36. Что вы больше всего ненавидите?
   37. Исторические персонажи, вызывающие у вас презрение?
   38. Исторические события, которые вы оцениваете особенно высоко?
   39. Способность, которой вам хотелось бы обладать?
   40. Как вы хотели бы жить?
   41. О чем вы больше всего жалеете?
   42. Где и когда вы были наиболее счастливы?
   43. Состояние духа в настоящий момент?
   44. Ваш девиз?
  
   АНКЕТА ПРУСТА. ОТВЕТЫ АВТОРА
  
      -- Честно говоря, трудно представить. Ведь многое в окружающем нас мире так относительно. Все зависит от человека.
      -- В цивилизованной стране. Где-нибудь в Средней, весьма средней Европе. Помните, Набоков жил в Монтре?
      -- Быть рядом с любимым человеком ( надеюсь, не слишком многого требую от жизни? )
      -- Могу назвать проступки, которые у меня никакого снисхождения не вызывают. Личная безответственность, желание взвалить вину за содеянное на другого, профессиональные ошибки.
      -- Некоторые программы на Первом и других каналах российского телевидения. Герои которых хотят получить славу, а навлекают на свою голову позор.
      -- Мне чем-то нравится наполовину безумный гроссмейстер Лужин из романа того же Набокова. То, как он защищался от "реальности".
      -- Если бы хотел эпатировать публику, то назвал бы Калигулу - колоритного героя Камю. На мой взгляд, самые интересные исторические персонажи живут сегодня рядом с россиянами.
      -- Подразумевается, что игроиндустрия создала такого героя, которого можно было бы полюбить. Нет, не могу найти достойного.
      -- Братья Самойловы.
      -- Ну и как противоположность - С. Шмуров, лидер скандально известной группы "Петербург".
      -- Айвазовский.
      -- Земфира. Очень музыкально одаренная девушка.
      -- Дж. Кэмерон. Впечатляет, как он умеет воплощать в жизнь свои масштабные проекты.
      -- Дмитрий Нагиев.
      -- Преданность своим убеждениям, их неизменность. Отсутствие способностей к прогибанию перед вышестоящим начальством. Целеустремленность, умение держать слово.
      -- Красоту внутреннюю и внешнюю. Способность к пониманию ( помните фразу из советского фильма "Счастье - это когда тебя понимают?" ).
      -- Ценю безсеребреников и людей творческого склада.
      -- Предприимчивость. Нередко за этой "добродетелью" скрывается элементарное везение, наглость и наличие связей при отсутствии нравственных принципов.
      -- Исследование русской литературы. Как говорил друг Альфа Скип, "все мы проводим такие исследования".
      -- Решительно не согласен вставать на место, уже занятое знаменитым человеком. Заманчивые возможности сего - просто самообман.
      -- Доброжелательность. Так как она непрактична, то по мере сил стараюсь с ней бороться.
      -- Верность и способность оказываться в нужное время в нужном месте.
      -- Склонность к манипулированию поведением людей. И связанная с этим излишняя самоуверенность.
      -- Все производные от слова "жестко". Тогда, когда что-то идет не по-моему.
      -- Безконечное путешествие в теплые края, где нет зимы.. ну или почти нет.
      -- Наверное, потеря рассудка. "Не дай мне Бог сойти с ума" ( А.С. Пушкин ).
      -- Счастливым. По-человечески.
      -- Для представителя сильного пола внешность - не главное.
      -- Зеленый.
      -- Роза - этот шедевр среди цветов. Еще, пожалуй, ландыши.
      -- Говорун - из мультфильма про тайну третьей планеты. А если серьезно, то попугай Кеша.
      -- Набоков и .. Булгаков.
      -- Пушкин и ... Набоков.
      -- Так.. Назову, пожалуй, по четыре самых замечательных. Светлана, Наталья, Елена, Олеся. Глеб, Алексей, Владимир, Анатолий!
      -- В сосновом бору или просто в сквере города после дождя.
      -- Непоследовательность и непомерную любовь к денежным купюрам ( причем последняя часто объясняет первую ).
      -- Вообще-то я не испытываю чувства презрения к историческим персонажам. Но есть такие, взгляды и поступки которых не разделяю. Например, Б. Ельцин или Е. Гайдар.
      -- Третье место сборной России по футболу на чемпионате Европы 2008 года.
      -- Выбирать себе место жительства и соседей по своему вкусу.
      -- В теплое время года.
      -- О том, что трехтомник моих сочинений все еще не издан!
      -- В Омске, одной осенью, лет десять назад.
      -- Замершее в ожидании..
      -- "И снова на взводе, мы снова на взводе, снова идем, по жизни идем.." Впрочем, это скорее не девиз, а слова из песни.
  
  
   С Зоорландией не следует путать Эстотию - выдуманную землю близ Полярного круга в северной америке, которую старинные географы помещали там, где находится Ньюфаундленд. Ее якобы открыл унесенный штормом поляк Джон Скальви, уверявший, что там "несметно золота" и живут очень умные люди ( Эстотия упоминается и Джоном Мильтоном ).
   "Перефразируя Ходасевича, можно сказать, что искусство Набокова заключается в том, чтобы показать жизнь человека как носителя сознания и отражение реальности в сознании этого человека" ( О. Воронина ).
  
  
   
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Максимова "Ангел для Демона" (Попаданцы в другие миры) | | А.Эванс "Сбежавшая игрушка" (Любовное фэнтези) | | Н.Эдс "Практическое пособие по выживанию в другом мире" (Попаданцы в другие миры) | | А.Медведева "Изгои академии Даркстоун" (Приключенческое фэнтези) | | В.Старский "Трансформация" (ЛитРПГ) | | И.Солнце "Случайности не случайны, или ремонт, как повод жить вместе" (Современный любовный роман) | | Т.Бродских "Иногда Дтп только начало" (Современный любовный роман) | | Н.Соболевская "Темная страсть" (Любовное фэнтези) | | С.Шёпот "Лерка. Второе воплощение" (Приключенческое фэнтези) | | Е.Кариди "Проданная королева" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Котова "Королевская кровь.Связанные судьбы" В.Чернованова "Пепел погасшей звезды" А.Крут, В.Осенняя "Книжный клуб заблудших душ" С.Бакшеев "Неуловимые тени" Е.Тебнева "Тяжело в учении" А.Медведева "Когда не везет,или Попаданка на выданье" Т.Орлова "Пари на пятьдесят золотых" М.Боталова "Во власти демонов" А.Рай "Любовь-не преступление" А.Сычева "Доказательства вины" Е.Боброва "Ледяная княжна" К.Вран "Восхождение" А.Лис "Путь гейши" А.Лисина "Академия высокого искусства.Адептка" А.Полянская "Магистерия"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"