Петров Александр Петрович: другие произведения.

Летай, мальчик, летай!

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Аудиокниги БОРИСА КРИГЕРА
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Стремление летать - откуда это в нас? Можно ли вернуть себе крылья? Можно. Даже нужно.

  Рождение
  "Час зачатья я помню не точно, - пропел как-то Высоцкий, - значит, память моя однобока". Так красиво сказать, тем более пропеть, я не могу. Потому что, мне кажется, я... помню.
  
  Не стану утверждать, что память моя не однобока. Наоборот. Могу не вспомнить, кушал ли я что-нибудь сегодня. Забываю сходить в магазин и заглянуть в холодильник, есть ли там припасы. Плохо помню, сколько заработал и куда потратил, сколько и кто мне должен.
  
  Но касания вечности помню. Мне нравится рассматривать их, как семейный альбом. Только фотографии от времени обычно блекнут, а воспоминания о главном становятся все более яркими и ценными.
  
  ...В те дни родители мои поссорились. Отцу на работе поручили организацию новогоднего вечера. Мама же сильно простудилась и осталась дома. Когда отец во втором часу ночи шумно заявился домой, мама успела сменить третий носовой платок. От папы веяло морозом, шампанским и духами. А мама сквозь слезы неотрывно смотрела, как на праздничном столе стружкой сворачиваются пластинки сыра.
  
  Неделю они молчали. Отец пропадал на работе. Мама лечилась "трудотерапией": стирала, штопала, ежедневно убирала квартиру. Они очень любили друг друга. Эта ссора их утомила. Обычно они легко прощали. Они сами не могли понять, почему на этот раз им так трудно было сделать шаг навстречу и помириться.
  ...Отец вошел в дом, и устало присел на стул. Мама сидела напротив, скрывая сильное волнение и легкую дрожь в руках.
  - Я больше не могу без тебя, - выдохнул он чужим голосом. - Прости меня, пожалуйста.
  - И ты меня прости. Знаешь, оказывается, я тебя люблю, как в первый день.
  
  Они смущенно обнялись. Вдруг между ними будто проскочила искра, их обожгло. Они оказались в центре мощной вспышки...
  
  ...Впервые я себя ощутил, как что-то живое, когда вокруг пылал огонь. Меня окружали добрые светоносные существа. Я видел далеко и высоко. И сам был светел. Однако свет померк, и я загрустил. Мне даже показалось, что я пропал. Все, что от меня осталось, - это крохотный комочек грубой тяжелой материи. Потом оказалось, что он бурно растет, я успокоился и погрузился в ожидание. Чаще всего я спал, но иногда просыпался и делал открытия. То услышал звуки, то обнаружил у себя что-то похожее на руки, ноги, голову. Потом снова засыпал.
  
  Когда я почувствовал приступ сильного одиночества, ко мне явился Вестник. Он будто состоял из света. От него исходила добрая сила и дружеское участие. Он протянул ко мне руку и позвал с собой. Со мной что-то произошло. Я стал вдруг легким и подвижным.
  
  Я взлетел! Мы пронеслись сквозь море огня и оказались в дивном месте. Здесь, на небесах цвели сады. Свет переливался по бесконечным просторам. Ароматы текли теплыми ветерками. Звуками и песнями был пронизан сам воздух. Там и тут на холмах и низинах сверкали храмы и дворцы. Где-то очень высоко я видел сверкающий Крест и самый большой дворец. Я знал, что там, за невидимой преградой, находится Творец.
  Мне никто ничего не рассказывал, но я все узнавал. Здесь я чувствовал себя дома. Меня окружало то, что я любил. Я видел и слышал то, что мне нравилось. И еще я летал! Стремительно и свободно, легко и беззаботно.
  
  Вестник летел рядом и кротко просил остановиться. Он звал меня вниз, где темнела земля.
  - Еще один полет над рекой! - умолял я.
  - Нам пора, - объяснял он терпеливо, с жалостью и состраданьем.
  - Но там темно, - показывал я в место своего обитания. - А здесь так красиво!
  - Хорошо, - сказал он. - Последний полет - и обратно.
  
  Я взлетел ввысь и парил над рекой. Снижался к самой глади воды, проникал в ее упругую толщу и, коснувшись дна рукой, выныривал и почти вертикально взмывал в глубокую синеву. Я знал, что мне предстоит вернуться на землю и пройти испытания. Отсюда земля выглядела особенно сумеречно и душно. Поэтому я про запас жадно впитывал свет и наслаждался полетом.
  
  Очнулся я в прежнем темном месте в скованном состоянии. Но, отныне я знал, что и Сам Творец проходил этим путем, также терпел и ждал - и мне стало веселей. Меня утешали светлые небесные воспоминания.
  
  Однажды снаружи моей темницы раздался голос. Он мне показался таким ласковым, родным, и я понял: это со мною говорит мама. Чуть позже раздался голос погуще, наверное, папин, но он тоже мне понравился. Я понял, что меня любят и ждут, когда я выйду из темноты и познакомлюсь с ними. От радости я задергал руками, а снаружи раздался счастливый смех: "Он впервые зашевелился!" С этого момента ко мне обращались, как к личности. Я с нетерпением ждал выхода в свет.
  
  И вот однажды теплая вода вокруг меня исчезла. Меня обдало холодом и, что было сил, я стал двигаться, пока не вышел наружу. Тут я замерз еще сильней. Какие-то чужие люди грубо схватили меня огромными ручищами, сильно ударили ниже спины, обрезали длинную трубочку, выходившую из моего живота. Я закричал что было сил: "Верните меня обратно! Что вы делаете, изверги! Я буду жаловаться. Где моя мама?" Наконец, меня поднесли к заплаканной женщине. Она улыбнулась, обняла меня, прижала к себе, обдала теплом - и я узнал свою маму.
  Мы смотрели друг на друга и не могли налюбоваться. Мама бережно гладила меня, улыбалась и говорила ласковые слова. Мне же было не по себе: надо же, знакомлюсь с самым дорогим человеком, а сам такой опухший, сморщенный, глазки заплывшие, тело синюшного цвета, на животе висит обрезок кишки в зеленке, слова сказать не могу, все больше ору, как резаный... Но мама любила меня и такого! Представляете, как это открытие меня приятно поразило. Не думал, ох, не думал, что на земле возможна такая любовь. А здесь, кажется, ничего, жить можно.
  
  Первое время я все больше спал. Просыпался от голода, жадно пил молоко и снова - на боковую. Иногда меня будил холод или сырость, тогда я звал маму. Моя вежливая просьба почему-то звучала, как истошный крик. Я пробовал придать голосу какое-то благозвучие, но ничего кроме истерических воплей не получалось. Так я понял, что мне придется всему учиться заново: говорить, ходить, летать.
  
  Иногда мне снились мои полеты по необозримым светлым просторам. Но все это отходило куда-то вдаль. А однажды я очень загрустил, и мне захотелось вернуться в прошлое. Тогда я услышал голос Вестника. Он просил учиться терпению и обещал скоро появиться рядом.
  
  Однажды меня красиво одели и понесли. На улице я, как обычно, хлебнул свежего воздуха и заснул. Чуть позже меня разбудили, и я увидел что-то очень напоминающее мое светлое прошлое. Конечно, здесь не было бесконечных высот и той совершенной красоты. Но света было много. Он исходил с небес и отражался во всем. Но самое главное - я увидел, как с огненной высоты ко мне слетел мой Вестник и встал рядом. Он был очень торжественным, это передалось и мне. Когда меня окунули с головой в светящуюся воду, я запел от восторга и переполнявшей меня радости. Только снова из моего распахнутого беззубого рта вырвался визгливый крик. Мама бросилась меня успокаивать, а Вестник поправил мой сверкающий крестик и поздравил с первым шагом в небо.
  - Сколько же их будет? - спросил я.
  - Всего семь. Крещение ты получил - это первый шаг. Видишь, священник миро несет? Сейчас тебя помажут, и останется пять.
  - Вестник, ты меня не оставишь? - спросил я, наверное, очень жалостно.
  - Нет. Я всегда буду рядом, - улыбнулся он по-дружески. - Ты не сможешь меня видеть, но я буду с тобой. Только отныне я не Вестник, а Хранитель. А тебя крестили в честь преподобного Андрея Критского.
  - И каково быть тезкой Андрея Критского? - спросил я.
  - Со временем узнаешь, - грустно ответил Хранитель и отвел глаза. - Но ты не бойся, я тебя не оставлю, слышишь? Что бы ни случилось, я буду рядом. Только позови.
  
   Ты тоже видела этот сон?
  
  С младенчества меня окружали хорошие люди. Меня любили родители и родственники, соседи и друзья. Меня гладили, ласкали и целовали мамины руки и губы, стерегли и учили отцовские глаза и слова.
  
  Взрослые не всегда меня понимали. Например, склоняется ко мне папа, а за его левым плечом я вижу страшную черную физиономию с лютыми глазами. Я, конечно, зову моего Хранителя, причем у меня это получается в виде натужного крика. Появляется мой светлый защитник, прогоняет страшилище. Хранитель мне улыбается, успокаивает. Мама при этом сурово отодвигает папу и повисает надо мной. Я улыбаюсь беззубым ртом. Мама считает, что я улыбаюсь ей, а папа обижается. Иногда я без причин, видимых взрослым, начинал заливаться счастливым смехом и дрыгать конечностями. Родители только пожимали плечами, отзываясь улюлюканьем и "козой" из пальцев. Истинная причина моего восторга состояла в том, что Ангел играл со мной.
  
  Родительский дом отличался гостеприимством, за большой стол в гостиной собирались по праздникам человек по двадцать. Взрослые приходили с детьми. Мы удалялись в детскую комнату играть. Когда мы приходили в гостиную проведать родителей, они нам бурно радовались. Кроме того, у меня был много друзей и приятелей.
  
  И детсад, и двор наш - утопали в зелени деревьев и кустов. Всюду красовались цветы: на клумбах, палисадниках, балконах. В погожие дни все это растительное благолепие наполняло ароматами воздух и радовало глаз. Детям позволялось все, кроме как ломать цветы и бить оконные стекла. За порядком старшие следили строго и чуть что вели к родителям на взбучку. Так нас приучали уважать труд, потраченный на создание этой красоты. Да и нас с малолетства приобщали к труду. Во всяком случае, по вечерам и субботам мы с родителями частенько копались на клумбах и палисадах, собирали мусор и листья, поливали двор. Нам это доставляло удовольствие, потому что мы были вместе и ощущали себя большой дружной семьей.
  
  Друзья мои были разными, но каждый интересен по-своему. Дима всех удивлял памятью и рассудительностью. Его было интересно слушать. Павлик смеялся и шутил. При встрече мы бросались друг к другу и обнимались. Юра любил разбирать игрушки и затем собирать их, не всегда успешно. От него мне доставались шестеренки, колесики, пружинки, которые казались мне волшебными. Иришка командовала. Я от нее держался подальше, потому что в нашей семье женщина подчинялась мужчине, и мне это представлялось разумным. Аня гуляла с огромной, свирепой на вид собакой, я гладил страшную звериную морду, мощную шею, чувствуя, как она тычется мне подмышку мокрым носом и тихонько скулит. Аня красиво рисовала, читала стихи, играла на скрипке.
  
  Но вот однажды сначала во дворе, а затем в саду появилась девочка Света. Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что это не человек, а бабочка с прозрачными крыльями. От ее светлых волос, от зеленых глаз, от белого платья, от тонких рук - исходило сияние. Девочки искали ее дружбы, мальчики сурово немели в ее присутствии, я же... Просто заворожено любовался ею, чувствуя, как глубоко внутри разливается теплая сладкая боль. Света вела себя необычно. Она ни в ком не нуждалась, не скучала, игры ее не увлекали. Это дивное создание могло часами сидеть, стоять, ходить, глядя перед собой. При этом на ее ангельском личике мягко сияла загадочная улыбка. Когда ей предлагали поиграть, она не отказывалась, спрашивали - отвечала.
  
  Однажды в детском саду в "тихий час" меня положили рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Она лежала с открытыми глазами, подложив ладошку под щеку. Ее взгляд плавно переплывал с моего лица на стену, с потолка на окно, нигде не задерживаясь. Я неотрывно смотрел на нее и получал от этого необычное удовольствие. Когда я закрывал глаза, меня не оставляло чувство, что рядом солнышко и оно меня освещает. Борясь со сном, я поднимал тяжелые веки и любовался ее тонкими руками, луговыми глазами, красивым носом, широким лбом, маленьким подбородком с ямочкой и улыбчивыми губами. Длинную шею опоясывали белые кружева ночной рубашки и волны светлых волос.
  
  Когда пришла нянечка и стала нас поднимать, я молча помог Свете собрать раскладушку. Она не удивилась, и лишь вежливо поблагодарила. А после полдника она подошла ко мне и заговорила. Мало что помню из того разговора. Пожалуй, только то, что она приехала из приморского города и скучает по морю. Мы еще говорили о цветах, деревьях, горах, небе и ... запахе. Приятные ароматы могли нас обрадовать, а резкие запахи сильно расстроить. Я был уверен, что после того разговора мы стали друзьями, но ошибся. Уже на следующий день она смотрела на меня, как на пустое место. Я сильно переживал, а Света... Она ни в чем и ни в ком не нуждалась. Она снова витала в своих высотах и оттуда лишь рассеянно поглядывала на нас, ее воздыхателей.
  
  Я рассказал о Свете маме. Она как-то особенно посмотрела на меня, глубоко вздохнула и обняла: "Как быстро ты взрослеешь". Папе я говорить об этом не стал: недавно он сильно отругал меня за лазание по дереву, и я его сторонился. Тогда я решил сходить в гости к моему взрослому другу.
  
  Николай Васильевич жил этажом ниже. Он сильно страдал от боли в сердце. Иногда его тихая жена тетя Аня приходила к нам позвонить по "03" и вызвать "скорую помощь": "хозяин помирает". Иногда мама посылала меня в магазин купить им хлеба и молока. Тогда я заходил к ним, а Николай Васильевич просил с ним поговорить. Сначала мне это давалось с трудом: в их доме, пропахшем больницей и кошками, я чувствовал себя неуютно. Но потом мы с ним подружились, и я стал заходить к нему посоветоваться. Он умел ответить так, что становилось понятно и спокойно.
  
  На этот раз как всегда Николай Васильевич встретил меня с улыбкой. В его желтых зубах тлела папироса. Грубоватое лицо с глубокими морщинами и высоким лбом иногда искажала гримаса боли. Он, сильно хромая, прошел впереди меня в комнату, нацедил мне чайного гриба из трехлитровой банки и сел к столу. Я сел напротив и жадно выпил кисло-сладкую водичку.
  - Что, Андюша, влюбился? - раздался хриплый голос.
  - А откуда вы знаете? - удивился я.
  - Заметно. Когда человек влюбляется, на его лице уживаются счастье и горечь. Только любовь умеет эти два чувства соединять.
  - Вы думаете, это плохо?
  - Нет, соседушка, нормально. Что за человек, если он не любит? Так, головешка...
  Он прикурил новую папиросу и вздохнул: "Когда-нибудь эта зараза меня погубит". Потом вскинул на меня усталые глаза и спросил:
  - Ты видел мою старуху? Можешь себе представить, что эту старую развалину я любил всю жизнь. И сейчас люблю. Как она будет жить без меня?..
  Он тяжело дышал, в повисшей тишине мерно тикал будильник, за окном кричали футболисты. Я не знал, что ответить, только смотрел на старика и молча жалел его. Потом кашлянул и спросил:
  - У меня такое в первый раз. Я не знаю, что делать.
  - Терпи и не расстраивайся. Мне кажется, ты такой мальчик, такой человек, что тебе на роду написано любить и страдать. У тебя сердце живое.
  
  В хорошую погоду нас в детсаде водили в парк на берег реки. Там были замечательные уголки, где сохранилась дикая природа. С пригорка открывался просторный вид на пойму реки. Мы со Светой любили там сидеть и наблюдать за кораблями, идущими по реке; за облаками, плывущими по небу; за птицами, летающими в синей высоте. На этой горе воздух был свежим и упругим, как парус; ветер солнечный, трава сочной и цветы благоухали необычайно сладко. И мы становились легкими, готовыми в любой миг сорваться и взлететь ввысь.
  - Тебе не кажется... что все так красиво! - вздыхала Света. - Ну, почему у людей так не получается? Почему, люди все делают грубо?
  - Может, мы чего-то не умеем, как умеют они? - произнес я.
  - Кто они? - прошептала она.
  - Те, кто это создал, - показал я рукой на небо, реку, и облака.
  - Откуда ты знаешь, что это кто-то создал? - Она смотрела на меня сбоку, но ее взгляд все время проникал куда-то глубоко мне в грудь.
  - Ниоткуда. Просто знаю и все, - опустил я голову. Я не умел еще отвечать на такие вопросы. И думал я тогда не головой, а как мне потом объяснили, сердцем.
  - И почему мы не летаем? - Она глядела на полет стрижа.
  - Летаем, - уверенно ответил я. Но потом смутился и добавил: - Ну, глазами... Еще, там, во сне...
  - Андрюш, ты ведь что-то скрываешь, - заговорщицки протянула она. Я промолчал. Мне пока нечего было сказать.
  
  Как-то субботним вечером в детсад приехал папа Светы. Мне он показался иностранцем: мужественно красивый блондин, загорелый, в светлом элегантном костюме, изысканно вежливый, мудрый и добрый. Он вышел из большой белой машины. Вокруг него сразу собрался эскорт из воспитательниц, девочек и мальчишек. Он каждому что-то вежливо и значительно отвечал, а сам искал глазами дочку. Света, увидев отца, просияла, взяла меня за руку и повела к нему. Я оторопел от неожиданности.
  - Вот, папа, этот мальчик - мой друг Андрюша.
  - Добрый вечер, Андрей, - протянул он руку и солидно пожал мою вспотевшую ладонь. - А меня зовут Олег Иванович. Что же ты не заглянешь к нам в гости?
  - Как-то все некогда... - промямлил я. Вообще-то меня никто и не приглашал.
  - Заходи, пожалуйста, я тебя приглашаю, - улыбнулся он усталой мудрой улыбкой, будто прочел мои мысли.
  - Хорошо. Я обязательно зайду. Спасибо.
  - Вот и ладненько. Ну, а сейчас, ребята, покажите мне свои владения. Очень интересно, как вы тут устроились.
  Он по-прежнему шагал в окружении толпы и для каждого находил доброе слово. Как это ему удавалось - слышать и одновременно говорить со всеми? Мы водили его по нашим любимым местам: бассейн с большой каменной лягушкой, резная беседка со скамейками в окружении плакучих ив, живой уголок с петухом, морской свинкой и ежиком; и, конечно, песочница с белым речным песком. Здесь он присел на корточки и неожиданно предложил построить замок с башенками и рвом. И мы принялись за строительство.
  
  Подходили родители и бабушки, но никто не уходил, а все оставались, подключались к строительству замка или внимательно наблюдали за нашей работой. Конечно, центром стройки был Олег Иванович. Он снял пиджак, закатил рукава белой рубашки и увлеченно копал, лепил, подавая команды и советы. Мы со Светой стали его главными помощниками. Я смотрел то на румяную Свету с блестящими глазами цвета лесного озера, то на ее замечательного папу... Мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось.
  
  Позже мы подружились семьями и стали друг у друга бывать в гостях. Моя мама полюбила маму Светы - тихую блондинку восточной красоты с неожиданно смуглой кожей и вытянутыми темно-зелеными глазами. Словом, все складывалось как нельзя лучше, только наши отношения со Светой от этого не упростились. Она то открывалась мне и, казалось, нет никого ближе; то вдруг смотрела сквозь меня, я же мучился и холодел. Что рядом с ней было удобней всего - это молчать. И смотреть на нее. И любоваться.
  
  Однажды Олег Иванович застал нас в приступе задумчивости, взял меня за руку и повел в гостиную. Там усадил меня за журнальный столик с коробкой гаванских сигар, сам присел в кресло напротив и полушепотом спросил:
  - Что, брат, нелегко тебе со Светой?
  - Иногда, - признался я.
  - Понимаю. Знаешь, даже я, случается, побаиваюсь ее. Мне кажется, что она знает о жизни больше любого взрослого.
  - Мне тоже так кажется.
  - Тогда и ты меня понимаешь. Но ты, Андрюш, ее не бросишь?
  - Нет, что вы! - взвился я. Бросить - мысль эта показалась мне жуткой.
  - Это по-мужски. Ты надежный человек. На тебя можно положиться. Знаешь, вобщем-то Света очень одинока. Ее даже мы с мамой не всегда понимаем. Она как скрипка среди балалаек. Необычная девочка. Вот такая история.
  
  В отпуск родителям удалось вырваться на море. Летели мы на самолете. Мне понравилась стюардесса Тоня: веселая, красивая, в белоснежной блузке, от нее пахло цветами. Она склонилась ко мне и спросила, летал ли я раньше. Я сказал, что летал, но на самолете в первый раз. Она внимательно посмотрела на меня и улыбнулась, как другу. Кажется, она меня поняла. Как хорошо, когда тебя понимают! Когда самолет набирал высоту, мне заложило уши, я подвигал челюстью, разгрыз барбариску, восстановил слух и прильнул к иллюминатору.
  
  Под нами проплывали белоснежные пушистые облака. В разрывах белого ковра виднелись квадраты полей, нити дорог, зеленая пена лесов, зеркала озер - все это напоминало географическую карту. Снизу плоские, облака поднимались клубами ввысь, к пронзительно синему небу. Жадно искал я что-нибудь живое: не могло же это красивейшее место оставаться незаселенным.
  - А знаешь, Андрюша, какой там жуткий холод? - спросила стюардесса Тоня. Она склонилась ко мне, обдав запахом свежести и дружеским теплом. - Сорок градусов мороза. Представляешь? Бр-р-р!
  Нет, я не представлял. Там, за стеклом иллюминатора не висели сосульки, не лежал снег. Наоборот! Зеленые леса между пушистых облаков заливало радужными лучами яркое золотое солнце. Поэтому казалось, что там, за бортом, все прокалено жарким зноем, а облака горячие, как пар над кипящей водой. Нет, никого я там не увидел кроме тени от нашего самолета. Ослеп я что ли? Наверное. Во всяком случае, ярко-красные пятна и полосы долго еще преследовали меня, особенно, когда моргал или закрывал глаза.
  
  Поселились мы в частном доме с большим участком земли. Приютила нас бывшая учительница, женщина тихая и добрая. А встретились мы с ней на набережной, куда прямо с такси с вещами пошли купаться. Первое, что я закричал, когда прыгнул в пенистую зеленоватую воду: "Она же соленая!" - "Надо же, правда соленая", - откликнулась мама. А папа - он сидел по пояс в воде и молча блаженно улыбался. Вышли втроем из воды, а бледная женщина в кофте стояла у наших чемоданов, охраняла. Вежливо, но строго отругала нас за безалаберность. А потом сжалилась и позвала жить к себе.
  
  До моря ходили мы пешком: хоть далековато, зато интересно. Пока идешь, столько всего насмотришься: тут собирали виноград, там жарили шашлыки, здесь лениво ругались или протяжно пели. В центре поселка стоял бетонный клуб с огромными витражами и дальше до самой набережной тянулся роскошный парк, обнесенный высоким металлическим забором. В первую же неделю мы заглянули в библиотеку, истоптали босиком пляж и тщательно облазили экзотические уголки парка. Мы постоянно пребывали в приподнятом, праздничном настроении. Может быть, поэтому легко сходились с людьми. Во всяком случае, к концу недели у нас появилось множество знакомых.
  
  Мы с отцом и местными ребятами увлеклись подводной охотой. Благо, оснастка для этого требовалась простейшая: палка с гвоздем на конце и с резиной для метания в цель. Резину эту продавали на рынке. Утром до девяти, пока народ досматривал последние сны, и ближе к вечеру, когда обгоревшие пляжники покидали берег, в маске с трубкой уходили мы под воду. Крупная рыба здесь гуляла, как отдыхающие по набережной: не спеша, солидно и лениво. Гарпун с натянутой резиной в правой руке ждал приближения рыбы, чтобы выстрелить почти в упор. За час такой охоты мы приносили к столу пяток кефалей со ставридами. Мама жарила рыбу, резала салат с помидорами, сладким перцем и красным луком, а мы наблюдали за ее пассами, как голодные волки из засады, чтобы по первому зову все это немедленно проглотить.
  
  После ужина мы "ходили в народ". Прилично одевались и шеренгой выдвигались на вечернюю прогулку. Собирался народ обычно перед входом в клуб, на просторной площади с лавочками и кустами огромных роз. Здесь мы встречали знакомых, обсуждали новости, решали, идти в кино или на прогулку в парк. Отец подарил маме настоящий китайский зонтик из бамбука с цаплями и такой же веер. В шелковом платье под зонтом, веселая и красивая, она ступала, как кинозвезда, и веером посылала в меня аромат сладких духов. Папа ласково поглядывал на нее, обжигая прохожих мужчин, а я... так сильно любил родителей, что даже сказать им об этом стыдился.
  
  Однажды во время такой прогулки знакомые из Саратова пригласили нас в гости на день рождения. Мы с папой настреляли побольше рыбы, мама купила глиняный кувшин под вино и мы к четырем вечера пришли в просторный двор с накрытым столом. Гостей набралось человек двадцать. Взрослые шумно пробовали разноцветные вина и мутную чачу, а мы - дети - пьянели. Во всяком случае, обычные ребята, которые послушно вели себя в общественных местах, стали вытворять что-то страшное. Сначала мы, как стадо слонов, вытоптали почти все цветы. На это внимания никто не обратил. Так же безнаказанно оборвали горох, сливы и кизил. Что не съедали, то просто надкусывали.
  
  Разгулявшийся хозяин - полный украинец с бурым лицом - попросил нас "прынэсты" с бахчи парочку "харбузов". На бахче мы обнаружили примерно сотню арбузов и растерялись: какие выбрать. Тогда Санька из Казани, наш заводила, вспомнил, как они с мамой делали это на рынке: продавец вырезал треугольник и показывал цвет мякоти. Мы получили инструкцию и стали делать треугольные надрезы на всех арбузах. При этом обнаружилось, что у всех мальчишек имелись собственные ножи. Чтобы добру не пропадать, мы съедали мякоть с надреза, а корку деликатно вставляли на прежнее место. Так из всех надрезанных арбузов, мы выбрали два и принесли взрослым, за что нас бурно похвалили.
  
  Потом тот же Санька из Казани стащил со стола папиросу, и они с Вовкой из Ростова пошли покурить в туалет типа скворечник, что стоял за углом дома в кустах жасмина. Они вернулись и, чтобы их "не унюхали" взрослые, снова пошли рвать-надкусывать садовые плоды. ...Сначала закричали соседи, на что в общем буйстве внимания никто не обратил. Потом соседи прибежали и закричали застольщикам прямо в уши. Поначалу-то раздался взрыв смеха, но когда до них дошел смысл, наши сорвались с мест и ринулись за угол. Там уже догорал деревянный туалет. Никто и не пытался его тушить, но все зачарованно наблюдали за безжалостной работой огня и вытирали мокрые лица. Расходились молча, но быстро. И только хозяин протяжно кричал что-то бессмысленное и трагичное.
  Наутро к нам зашли знакомые из Саратова с чемоданами в руках и весело рассказали, что утром хозяин обошел участок и обнаружил следы преступлений. Особенно по его нервной системе ударило уничтожение урожая на бахче и в саду. Он оплакивал убытки и допивал остатки мутной чачи и пурпурной "Лидии". А отдыхающих, четыре семьи, всех подчистую выгнал. Наша добрая хозяйка вспомнила, что завтра семья из Челябинска освобождает комнату на втором этаже. Ночь до завтра можно переночевать в шалаше, что на краю бахчи. Так саратовцы были спасены от бездомности, а мы получили новых соседей.
  
  Поговорив с участниками трагедии, папа убедил всех помочь потерпевшему. Возражать никто не посмел. Мы ходили к украинцу и строили новый кирпичный туалет с вытяжкой, солили в бочках остатки арбузов. И эта работа доставляла нам радость. Праздник продолжался. Как пошутил папа: "Нам все равно как, лишь бы отдыхать!" Помогли также в сборе винограда, еще пустили по рукам шапку и собрали погорельцу денежную компенсацию. Он благодарил нас, причитал "шож ото воно такэ" и размазывал по круглым дубленым щекам крупные капли пота и слез.
  
  Отпуск пролетел как-то очень быстро. Последние два дня я подолгу сидел на краю скалы и запоминал море. Его цвет, блеск, освещение постоянно менялись. Оно дышало и замирало, хмурилось и улыбалось. Так же менялось и небо над морем. Иногда солнце, зашторенное распластанными облаками, испускало мощные потоки искрящихся лучей, которые проливались в морскую пучину струями кипящего золота. Запомнилось, как полнеба мирно голубела, в то время как на другой половине клубились тяжелые тучи и блистали молнии. Любуясь грандиозными картинами воды и воздуха, я томился, думал о Свете и понимал ее скучание по морю. Мне и самому эти воспоминания долго не давали покоя.
  
  В школе мы со Светой учились в разных классах. Это нас неожиданно сблизило. Она подходила ко мне на переменах, мы сидели на широком подоконнике и вместе смотрели, как за окном строился большой дом. Мама Светы - Лидия Михайловна - работала в нашей школе учительницей английского. Как-то раз она предложила нам вместе брать у нее бесплатные уроки. В течение двух лет я три раза в неделю ходил в их дом, и мы разговаривали только по-английски. Светлане язык давался труднее, но она нисколько этим не смущалась. Ей было все равно. Иногда после уроков Света приглашала меня поиграть дома или погулять во дворе, а иногда бесцеремонно выпроваживала, и я понуро уходил.
  
  А однажды папа Светы устроил нам поездку за город. Мы вшестером довольно спокойно разместились на просторных сиденьях большой белой машины и поехали. За окнами проплывали утренние туманы. Потом солнце вышло из-за деревьев, и туман выпал густой росой на травах и листьях деревьев. В машине пахло уютно, терпко, тепло: духами, кожей, сигарами... Как объяснил Светин папа, машина принадлежала немецкому генералу. А Олегу Ивановичу досталась от большого друга, генерала советского.
  
  Мы приехали на базу отдыха на берегу реки и разгрузили вещи в просторном доме с четырьмя комнатами и большой кухней. Участок ограждал высокий дощатый забор. Вместо обычных огородных грядок здесь росла трава, а вместо садовых деревьев - могучие сосны.
  
  Подхватив сумки с едой, мы сразу отправились на берег реки. Взрослые вели себя как дети: они шумно восклицали, шутили и смеялись. Мы со Светой следом за ними шагали молча. Когда тропинка свернула в овраг, я протянул ей руку. Дальше мы шли, взявшись за руки. Мне это было приятно, Свете, скорей всего, безразлично. Несколько раз я наклонялся, срывал пышные цветы, собрал букет и, разделив его на три равные части, протянул нашим мамам и Свете. Мамы чуть не расплакались от радости, а Света вежливо кивнула.
  
  На прогулке по берегу реки, я рассказал Свете, как отдыхал в пионерском лагере. Там все было пропитано густым запахом карболки. Кормили плохо, невкусно, фрукты давали зеленые или гнилые. Нас дважды сводили искупаться на реку и в поход к памятнику войны. Остальное время слонялись по лагерю и кормили прожорливых комаров. Однажды скуки ради мы устроили политическую демонстрацию. Взявшись за руки, маршировали по лагерю и скандировали: "Свободу неграм Америки!", "Долой агрессивную военщину!", "Да здравствует наше счастливое детство!" Нас за это наказали мытьем общего туалета и сбором мусора. Почему - мы так и не поняли. На родительский день я умолял забрать меня отсюда, за что меня обругали родители, а потом и лагерное начальство. Единственное, что меня спасало от тоски, это чтение. Я брал книгу и забирался на прожекторную вышку, где комары меня достать не могли. С тех пор слово "лагерь" вызывало у меня спазмы горла. Поэтому, когда на следующий год папа сказал, что меня за отличную учебу и примерное поведение премировали путевкой в "Артек", я молча встал и сбежал на развалины. Там я, лежа на траве, планировал кругосветное путешествие пешком и напряженно вспоминал географию. Разыскали меня поздним вечером и надавали подзатыльников. Но больше это страшное слово в нашей семье не произносилось. Со слов "запах карболки" до последнего слова "лагерь" Света мне сочувствовала, как настоящий друг. Я ждал от этой поездки чего-то важного.
  
  - Значит, ты уходил из дома? - спросила Света.
  - Да. Со мной это было два раза, - признался я. - Понимаешь, мне вдруг кажется, что я никому не нужен. Будто я чужой. Тогда встаю и ухожу из дома путешествовать. Это страшно, это интересно! Идешь никому не известный, никому не отчитываешься. Идешь в дальние страны в неизвестные загадочные места.
  - Так почему же ты возвращался?
  - Не знаю. Так получалось... Меня ноги сами домой приводили.
  - Интере-е-есно, - протяжно вздыхала она, опуская глаза. - Интересно.
  
  Те два дня казались нам сказкой. Мы собирали грибы и ягоды, купались, играли в волейбол, ели вкусные вещи. Бродили по берегу и говорили с рыбаками и пастухами. Один рыбак как раз выгружал из лодки добычу: корзину карасей размером с мужскую ладонь. Когда я восхитился уловом, он ухмыльнулся: "Да разве это рыба! Так, лягушка". Вечером разожгли костер и пекли картошку. Когда на черном небе зажглись яркие звезды, мы со Светой забрались на крышу и просидели там допоздна. Говорили почему-то шепотом, и снова стали друзьями. Света рассказала, как она видела ночное свечение моря. Папа ей тогда объяснил, что это мелкие рачки наподобие светлячков, а ей казалось, что Млечный путь купается в море, чтобы ярче светить и указывать путь кораблям.
  
  Я рассказал о своих "фантазиях". Далеко-далеко живут счастливые люди, которые летают как птицы и плавают как дельфины...
  - У них что, есть крылья и жабры? - прошептала взволнованно Света.
  - Кажется, нет... Да нет же! - уверенно сказал я. - Они не такие как мы. Они будто сделаны из света, понимаешь?
  - Да, понимаю, - неуверенно прошептала она. - А ты что, тоже их знаешь?
  - Да... Я не знаю... Ну, это же фантазии, правда?
  - Ты рассказывай, Андрюша, - попросила она кротко.
  - Там все не такое, как здесь. Там большие-пребольшие горы, совершенно прозрачная вода в реках и в море. Там небо такое огромное, как... Любовь... Там всюду свет и никогда не бывает ночи. Там очень красивые цветы. Некоторые из них большие, как деревья. Мы с тобой хотим взлететь - и вот уже летим, как птицы. Прямо с неба мы с тобой падаем в море и летим... Нет уже не летим - плывем под водой. А она как воздух, только чуть погуще. Но мы и под водой будто летим, взявшись за руки. Мы вдыхаем сладкие ароматы. Мы постоянно слышим красивые песни, волшебные звуки. Мы с тобой большие друзья, нам весело и хорошо.
  
  Меня будто несло под тугим парусом по волнам моей "фантазии". Я не знал, откуда мне это привиделось: во сне или сам выдумал. Просто говорил, что было на уме, и эти картинки оживали передо мной. Нас окружала почти черная ночь, а мне казалось, что все вокруг залито мягким светом. Я поглядывал на Свету и понимал, она чувствует то же самое. Мы сидели на теплой крыше, взявшись за руки. И мы... летали!
  Воскресным вечером, усталые и тихие, мы возвращались домой. Слева и справа проплывали поля, реки, леса; впереди блестел асфальт дороги с редкими машинами. А чуть дальше, из-за горизонта поднимались белые высокие дома, над которыми в полнеба золотился роскошный закат солнца. Олег Иванович включил радиоприемник. Знакомый баритон пел: "Я люблю, тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно". Мы слушали молча. Наверное, это и есть счастье: благодарно любить то, что дает жизнь.
  
   Касание смерти
  Мои школьные и дворовые друзья, как сговорились, стали интересоваться кто чем: спортом, книгами, радио, моделями самолетов и кораблей, посещали фотокружок и учились танцам. По субботам у нас принято было ходить в кино. Кажется, именно кино и стало влиять на наши увлечения. Например, после показа "Трех мушкетеров" из библиотек пропали сочинения Александра Дюма, и мне приходилось записываться в очередь или искать по частным собраниям. Часто выручали друзья или родители. То же повторилось, когда мы посмотрели экранизации Майн Рида, Джека Лондона и Конан Дойля. А были еще дивные сказки про Морозко, Василису Прекрасную. Позже - Пушкин, Лермонтов. Зовущий в светлую даль Шукшин и поднимающий ввысь Тарковский.
  
  Юра уговорил меня записаться в фотокружок. Мы стали бегать всюду с фотокамерами, "снимать" все, что стоит и движется. Затаив дыхание, наблюдали как на белой бумаге, погруженной в проявитель, появляется изображение. Это увлечение не мешало нам паять радиоприемники, чтобы по ночам под одеялом слушать запретную джазовую музыку, читая при этом с фонариком детективы.
  
  Аня с Иришкой приглашали меня в театр. Обычно мы сидели на первых рядах, и я терпеливо наблюдал, как напрягаются вены на горле актера, выкрикивающего глуповатые реплики, как брызгает он слюной и поднимает пыль со сцены, по которой громыхают его обшарпанные каблуки. Мне все это казалось чем-то искусственным, не имеющим к реальной жизни никакого отношения. Девочкам я об этом говорить не смел: они-то в отличие от меня театральную бутафорию почитали за великое искусство.
  
  Меня больше всего тянуло на природу, где много воздуха, света, воды - жизни. Как-то на день рождения мне подарили китайский фонарик с круглыми батарейками. Мы с Павликом его покрыли гидроизоляцией - залепили щели пластилином - и со старой корзиной уходили на реку. Вечером, когда в глубине воды сгущалась черная тень, мы ставили на дно корзину с кусочками мяса. В корзину опускали на веревке горящий фонарь и... поднимали глаза к небу. Над водой витали влажные запахи тины, рыбы и бензина. Позвякивали лодочные цепи, вяло плескалась рыба, где-то далеко гудела электричка, а над нами загорался таинственный Млечный путь.
  - Павлик, а как ты думаешь, зачем нужны звезды?
  - Для красоты, наверное, - пожал он плечами.
  - Мне Дима рассказывал, что звезды больше Солнца. Их так много, что и сосчитать невозможно. Сколько же нужно работать, чтобы это придумать, сделать и следить за ними. И все только для того, чтобы кто-то любовался?
  - Да. А ты думаешь, этого мало?
  - Не знаю, друг. Но даже если только для красоты, то можно было их тут повесить, - поднял я палец к небу.
  - Ну, что будем поднимать? Там раков уже наверное!..
  - Да ну их... Куда они денутся. Давай еще посидим, посмотрим.
  
  Наше созерцание нарушила Ира. Она неожиданно вышла из фиолетовых кустов с розовой кастрюлей в руках: "Мальчики, я подумала, может, вы голодны. Вот, поешьте бабушкиных щей". Мы сурово зашикали на нее. Вздохнули, взяли протянутые алюминиевые ложки и стали прямо из кастрюли хлебать холодные щи с блестками застывшего жира. Вообще-то мы их не любили. Вот окрошка - да. Особенно, если с огурцами и с ядреным домашним квасом. А что щи... Там эта капуста, вареный лук - все какое-то скользкое... Нет, щи - только из-под палки, с горчицей и с видом на парочку поджаристых котлет.
  Но в тот миг все было чудесно: и эти безумно вкусные холодные щи с подсохшим белым хлебом, и ...мигающие звезды на черном небе. И плеск душистой воды о борт лодки. И даже нежданное вторжение Иры, которая молча улыбалась и смотрела то на нас, то на блискучую воду, то на роскошное манящее небо.
  
  Помню, однажды Дима пригласил меня домой и, закрыв дверь своей комнаты на крючок, открыл передо мной книгу "Расследование преступлений". Эту книгу привез из заграницы его папа, большой начальник. Книга нас с Димой шокировала цветными фотографиями трупов и сухими подписями: "Поза "боксер", характерная для сгоревшего трупа", "Самоубийство путем самоподрыва гранатой, размещенной во рту", "Множественные колото-резаные ранения, нанесенные убийцей в состоянии аффекта", "Разложение трупа в стадии жировоск" и так далее. Нас тошнило, мы закрывали книгу и жадно пили воду, но вновь открывали и упорно смотрели, смотрели.
  Всю следующую неделю я думал о хрупкости человеческой жизни. Во мне появилась острая жалость к людям и к самому себе. Как же так, вот мы ходим, едим, учимся и работаем. У нас есть кино, книги, летом цветы и зимой снег. Мы влюбляемся и дружим, мечтаем и тоскуем, смеемся и плачем. И вдруг заболеваем, или подходит убийца, или война, или кирпич на голову, или машина задавит - и все, конец! А куда девается наша любовь, мамина нежность, суровая отцовская дружба, пение птиц, шелест дождя, скрип снега под ногами, сладкое томление и счастье влюбленности - это что, сгинет? Все напрасно? Но ведь в этой жизни все так разумно, правильно, красиво. Не может быть, чтобы смерть все смогла уничтожить. Нет, невозможно!
  
  Доел жареную картошку, ополоснул тарелку и выглянул в окно. Там за доминошным столом сидел за шахматной доской Дима. Я выбежал во двор и пристроился рядом. Он, почти не глядя, передвигал фигуры по клетчатой фанере, листал книгу и хрустел кукурузными палочками. Его соперник, старшеклассник с длинным сальным чубом, весь красный и взъерошенный, не обратил на меня внимания. Я горячо зашептал Диме на ухо о своих переживаниях, а он сонными глазами посмотрел на меня и скучно вздохнул.
  - Знаешь, Андрюха, ерунда все это.
  - Как же ерунда, если все может закончиться в любую секунду.
  - Ты же сам сказал, что жизнь разумна и правильна. Значит, и этот вопрос со временем решится. Что ж тогда волноваться?
  - Как это что! А если не успеем? Ты помнишь фотографии убитых? Они, поди, даже пискнуть не успели: бац и труп. Они тоже ведь любили и мечтали. И куда все это подевалось?
  - Глупый ты, что ли, - вздохнул Дима, небрежно "съев" слона. - Как учит мой великий папа, вопросы надо решать в порядке поступления. Хочешь хрустиков? Нет? Тогда отстань.
  
  Я тупо наблюдал, как подъехала телега со смуглым старьевщиком в шляпе. По двору разлился густой запах лошадиного пота, гниющего тряпья и протяжный клич: "Тря-а-а-апьё-о-о-о берё-о-о-о-ом!" Двери подъездов захлопали, и засеменили к нему бабушки с тюками тряпок. Старик взвешивал тюки на старом чугунном безмене, швырял за спину и взамен протягивал стиральный порошок, синьку, надувные шарики. По какому принципу выбирал он кому что, никто не знал. Возмущаться натуральной оплатой никто не пытался: во-первых, бесполезно, во-вторых, опасно: старик не выпускал из рук длинную плеть, которую держал наготове.
  
  - Вот это я понимаю, - сказал Дима. - Частный предприниматель. Бизнесмен. Это человек из нашего будущего.
  - Что-то неприятно пахнет твое будущее. Да и выглядит не очень.
  - Ты не понимаешь! Он сейчас вернется домой, переоденется в белый костюм, сядет в белый лимузин и поедет в фешенебельный ресторан слегка развеяться.
  - Это потому что ему скучно?
  - У капиталистов так принято.
  - А что толку? - снова спросил я. - Ну, помрет он в белом костюме с бокалом висок. Это даже обиднее.
  - Ой, да успокойся ты! Слушай, не закапывай в могилу, - зашипел Дима, потом закатил глаза и продолжил: - белоснежную мечту моего босоного детства.
  
  Нет, я не успокоился. Приставал по очереди к Павлику, Юре и Ане. Но то, что они отвечали, меня не устраивало. Я сидел на лавочке, болтал ногами и думал. "Андрюша, сынок, сходи в магазин!" - раздался мамин крик с балкона. Впервые мне пришлось обрадоваться этому заданию. Забежал домой, схватил сумку с кошельком и отправился в гастроном.
  О, нет! Совсем не простым оказался мой путь... Как всегда, на его извилистой траектории таилось множество препятствий! Так, мне пришлось сыграть партию в пинг-понг, потом снять с дерева толстого глупого кота, потом помочь Юре распилить старинный фотоаппарат, потом залезть на крышу гаража и сбросить оттуда малышне застрявший мяч. Я споткнулся, упал, расшиб колено и залепил его листиком подорожника. Наконец, мне удалось дойти до гастронома и выстоять две очереди: сначала за молоком, потом за хлебом. Все это время я смотрел на людей и, как в кино, видел их будущее: этот умрет от болезни, эта утонет, этот сгорит на пожаре, эта упадет головой на острый камень - и все, все! умрут. Выходя из гастронома, в зеркальной витрине увидел я свое отражение и подумал: "Вот этот мальчик тоже умрет. И даже, может, сегодня и очень страшной смертью". Потом показал ему язык, на что зазеркальный двойник, ответил мне примерно тем же.
  Чувство близости смерти вызвало у меня острое желание жить. Не просто как-нибудь существовать, а интересно, на всю катушку. Я смотрел на деревья, траву и цветы, кошек и голубей, асфальт под ногами, небо над головой, на редких прохожих - и представлял, что вижу это в последний раз. Тысячу раз виденное каждый день вдруг стало вызывать у меня сильный интерес, прямо-таки чувство родства с этим миром, который жил, дышал, двигался, плакал и смеялся. Я любил его, восторгался и ...жалел до боли в груди, до слез.
  
  У дороги, под большим кустом на пеньке сидел старый солдат с медалями на груди. Он печально, как брошенная собака, смотрел на прохожих. Я отыскал в кошельке медную монетку и положил ее в старую кепку у деревянного протеза. Нищий поклонился мне и серьезно произнес: "Дай Бог тебе здоровья". От него до дома я почти бежал. Отдал маме сумку с кошельком и попросил монетку для нищего. Она протянула мне три серебряные монеты и погладила по голове. До угла дома я бежал, потом остановился, перевел дыхание и перешел на шаг. Вот он - сидит еще. Я подошел, нагнулся и, снова глядя на страшную деревянную колоду протеза, бросил монеты в кепку. "Дай тебе Бог здоровья", - услышал я и поднял глаза на инвалида. Он улыбался мне, как старому знакомому.
  
  Все эти события требовали немедленного объяснения, и я отправился к Николаю Васильевичу. Дверь открыла молчаливая, всегда грустная тетя Аня и, прошептав приветствие, впустила в дом. Нацедив для меня традиционного "чайного гриба", он спросил:
  - Андрейка, да на тебе лица нет. Что случилось?
  Я на всякий случай ощупал лицо. Все оказалось на месте: нос, щеки, глаза, подбородок. Значит, он пошутил. Понятно.
  - Там нищий, - махнул я рукой. - Он мне сказал "Дай Бог тебе здоровья".
  - О, это не просто нищий. Я его давно знаю, он философ. Собирает деньги не себе. Во-первых, он дает возможность прохожим сделать доброе дело. Во-вторых, собранные деньги отправляет сироткам в детдом. А тебе, видно, понравилось милостыню подавать, а?
  - Не знаю, - пожал я плечами. - Но мне стало очень хорошо.
  - Вот и не скупись никогда на милостыню, тогда действительно Бог даст тебе здоровья и много чего еще.
  - А нам в школе говорили, что Бога нет.
  - Кто так говорит, - для них Бога нет. А ты их не слушай. Есть Бог. А как же иначе! Есть.
  - А вот я пришел с таким вопросом. Мне кажется, что в этой жизни все разумно и правильно. Но тогда почему люди умирают? И куда девается то, ради чего они жили?
  - Видишь ли, Андрейка, если Бога нет, тогда жизнь действительно смысла не имеет. Пожил - и в землю. Делал добро или зло - неважно: все равно ведь в землю. А вот если ты веришь, что Бог есть, то все становится на свои места. После смерти тела душа твоя даст отчет Богу о прожитой жизни. Если ты делал зло - будешь наказан. Если стремился делать добро, Бог возьмет тебя в Свое царство. И там продолжится жизнь, только более интересная. Я как-то читал, как там прекрасно! Одно слово - рай!
  
  От этих слов во мне что-то сильно качнулось. Словно туман на миг рассеялся, и я снова увидел, как летаю по светлым безбрежным просторам. Я сидел завороженный и счастливо молчал.
  - Ты вот что, Андрейка, о нашем разговоре никому не говори. Просто верь, что Бог есть и Он тебя ждет к Себе в Свое Царство. Всю жизнь стремись делать добро. Пусть это будет наша тайна. Большая, светлая, добрая тайна. Хорошо?
  - Да. Мне так хорошо! Спасибо вам.
  
  На День Победы нас одевали в белые рубашки и загоняли на сцену. Перед этим недели две мы разучивали стихи, исполняли оратории, учились красиво маршировать и подносить цветы. И если репетиции доводили нас до полной тупости, то в День Победы на нас сходило какое-то озарение. Сцена, убранная цветами, лучи прожекторов, громкая торжественная музыка, общее волнение - все это приподнимало над суетой, и мы так читали! Так пели!
  
  В первых рядах на плюшевых креслах сидели самые старенькие ветераны - они-то и становились нашими главными почитателями. Потому что они плакали. После знакомства с нищим инвалидом я на праздничном утреннике все высматривал его лицо среди сотен незнакомых лиц, но разыскать его не удалось. Тогда я представлял себе, что он сидит в первом ряду в синем костюме с орденами. Вместо деревянной ноги у него аккуратный протез под брюками ? совсем незаметный. Он смотрит на меня, а я читаю стихи звонким голосом. И тогда у меня все получалось еще лучше.
  
  В перерыве перед военным фильмом нам позволялось зайти в буфет и бесплатно выпить по стакану лимонада с пирожным. Там же сидели ветераны и пили не только лимонад. Они подзывали нас к себе: "Ну-ка, пианары, скажите заслуженным героям, как вы живете? Хорошо ли учитесь? Слушаете ли старших? А ведь мы за вас кровь проливали. За вас мерзли в окопах..." Что тут скажешь, когда так и было. Мы смущенно обещали учиться еще лучше, слушаться еще послушней, дружить еще дружней. Но чего-то нам не хватало. Между нами стояла стена: они, за нас воевавшие, находились по одну сторону, а мы, дети мирных лет, обязанные им самой жизнью - по другую стороны той стены. Тогда я жалел, что среди сидящих в зале, пьющих в буфете, курящих в туалете, гуляющих в фойе - нет моего нищего старика. Мне очень хотелось увидеть его старую гимнастерку, страшную деревянную колоду и такие умные, добрые, печальные глаза, услышать волшебные слова: "Дай Бог тебе здоровья".
  
  Летом нам удалось навестить маминых родичей, что жили в деревне. Ехали мы туда сначала поездом, потом автобусом и еще на телеге. Дом, в котором жила тетя Нюра, стоял на самом краю леса. После привычных загородных дачных поселков здешняя природа поразила нас необычным богатством. Мой двоюродный брат Коля, взрослый мужик, пригласил меня сходить "по землянику". Мы только вошли в лес, прошли метров сто и вот она: огромная поляна, сплошь красная от крупной душистой ягоды. Тоже было и с грибами. За полчаса мы набрали по ведру отборных боровиков и белых груздей - других тут не собирали. На рыбалке за полчаса выуживали пяток огромных лещей.
  
  Очень быстро мне надоело охотиться, пробовать на вкус и объедаться. Меня интересовали люди. Здесь, в глубине страны, в глубине народа они должны были владеть чем-то необычным. Рядом шевелилась тайна, она ходила вокруг меня кругами, кричала ночным филином и утренним петухом, пьянила голову пронзительными ароматами цветов, трав и земляники. Я всматривался в загорелые грубоватые лица селян, в их застенчивые глаза, вслушивался в необычный протяжный говор и ждал...
  
  Случилось это на пятый день. Тетя Нюра повела маму на кладбище. Я напросился идти с ними. Кладбище находилось на противоположной окраине деревни. По дороге женщины говорили о крестьянском восстании, жестоко подавленном комиссарами. На кладбище мы подошли к огромной братской могиле, в которой покоились двести пятьдесят селян. Тетя Нюра ласково гладила густую траву на могиле и тихонько выла: "Ироды, сколько душ погубили..." Мы долго обходили кладбище. Наши родственники покоились там и тут, под разными холмами. Их объединяло одно: на могилах стояли кресты. Не памятники с красной звездой, обычные для городских кладбищ, но кресты - величественные, живые, родные...
  
  Вечером мы поминали покойников. Стол уставили сладостями, глиняные кринки наполнили квасом и компотом. Отец спросил, где водка, тетя Нюра округлила глаза: "Что вы, миленькие! Это ж какой грех-то. Батюшка говорил, что покойники горят, как в аду от поминания водкой. Только сладеньким, чтобы им сладко жилось на том свете". Мама смущенно посмотрела на меня, но промолчала. Я превратился в одно большое ухо.
  Тетя Нюра стала рассказывать, как здесь жили "до красных". Оказывается, деревня эта была крупным селом. Имелись здесь церковь о пяти главах, кирпичный и кожевенный заводики, две мельницы. Народ жил богато и вольно. Держали большие стада скотинки, разную птицу, пасеки. Два раза в год снаряжали ходоков в святые места: в Палестину, на Афон, в Сергиеву Лавру, в Киев, Печоры... Если там пьяница какой завелся или девка загуляла - это бывало, конечно, но таких сразу на сход - и на тебе, голубчик, на пряники: или из села прочь или за ум берись, а народ честной не срами! А так вообще все было хорошо: и работали сообща, и праздники отмечали вместе, и в церковь ходили. А как эти ироды красные нагрянули, так всему конец. Только огонь, кровь да слезы горькие.
  
  Поплакала она, перекрестилась: "На все воля Божья" и заговорила о другом. Родители облегченно вздохнули: наконец-то. Рассказывала она о колхозе, об урожаях и людях. А в каждом слове, в голосе, в глазах: не так, не то, все пошло вкривь и вкось... Но, странное дело, об этом застолье у меня осталось светлое воспоминание. Я молчал. Но каждое слово, как семечко, падало в глубину моей детской души и замирало до времени.
  
  Утром я помогал тетке пропалывать огород: трава на грядках росла мощно, и ее нужно было подсекать через день. Для меня это стало чем-то вроде зарядки. Вдруг я выпрямился и сказал:
  - Теть Нюр, хочешь я тебе кое-что расскажу?
  - А давай, - весело отозвалась она, - только больно-то не заливай.
  
  И рассказал "о полетах во сне и наяву". Я, как всегда, увлекся, слова лились, падали каплями дождя, сверкали зарницами. Картины оживали и зримо проплывали передо мной. Тетка, открыв рот и глаза, слушала, забыв о траве... Я смотрел в ее глаза, она - в мои. "Слава Тебе, Господи! - прошептала она. - Вера отцовская в дом возвращается!" Она обняла меня:
  - Да ты знаешь, Андрюш, о чем ты сейчас рассказывал?
  - Ну, это... так... фантазии...
  - Нет, племянничек дорогой, это Царство небесное - вот что такое.
  - А где это?
  - Знамо дело, на небесах, в раю.
  - А откуда у меня... это?
  - Видать Ангел тебя водит по небесам. А как еще?
  - Ничего не понимаю.
  - Не бойсь, Андрюш, все поймешь. Ангел тебя не оставит. - Потом снова подняла глаза к синему небу и тихонько запричитала: - Вера-то, вера, снова в народ возвращается. Слава Богу! Ох, и порадовал ты меня.
  Ничего я тогда не понял, но увез с собой нечто очень важное, что проснется несколько позже.
  
  Возвращались мы в город, во двор, к друзьям всегда с радостью. Все-таки любили мы друг друга и скучали, когда не виделись. Разговоров и воспоминаний было - до зимы хватало.
  Бывало так. Ляжет снег - белый, сверкающий, пахучий; укатают его машины. Мы наденем коньки и с клюшками в руках носимся по улицам между машин, пасуя друг другу шайбу или консервную банку. Ярко горят уличные фонари, светятся вокруг тысячи окон в домах. Свет отражается от белого льда, голубоватого инея на ветках. На небе - звезды или светлый свод из облаков, как в пассаже. Легкий мороз освежает гортань. Или бегаем по парку на лыжах. Или во дворе выбиваем ковры на снегу, прыгая по ним и кувыркаясь, чтобы веником смести грязный снег и снова засыпать ковер белым, пушистым. Мы выкрикиваем что-нибудь по очереди. И обязательно кто-то первым вспомнит лето, следом второй, третий... Кругом зима, а мы возвращаемся в лето, осень, в деревню, на море.
  
  Утром я всегда просыпался резко, будто кто меня трогал за плечо. Вскакивал на ноги и подходил к окну. Через секунду раздавался боевой клич индейцев апачей: "Мэ-э-элэ-э-ко-а-а!" Эта загадочная молочница будила весь двор, но увидеть мне ее не удавалось. Наверное, она стояла под аркой дома: там звуки усиливало эхо, и она использовала арку, как огромный рупор. Там, за окном, бежали бабушки с бидонами, лаяли собаки, летали птицы, махали метлами дворники, гудели автомашины.
  Как можно валяться в постели, когда столько дел впереди! Что-то такое жило во мне, в нас... Мы проживали каждый день жадно, с интересом... Это походило на разведку боем. Нам до всего было дело. Мы подспудно искали свой жизненный путь. Почему-то нас не оставляла уверенность: мы обязательно найдем, что ищем. Мы победим.
  
  Однажды пропал Павлик. Мы с ним, Юрой и Ирой ходили на развалины. Старшие очень сердились, когда мы убегали туда играть. Со времен войны в заросших бурьяном руинах находили мины, патроны и оружие. Нам рассказывали, что много непослушных мальчишек подорвались на минах, случалось, взрывом отрывало руки и выжигало глаза. Мы сами боялись этого мрачного места, но тянуло нас туда, как магнитом.
  Вот и в тот день мы вчетвером пошли на развалины играть в войну. Мы бегали, кричали: "Тух-тух! Ды-ды-ды! Юрик, ты ранен. Куда пошел? Падай! Ирка, быстро неси бинты и перевяжи раненого" - "Не хочу медсестрой! Я командиром буду!" - "Тогда иди к девчонкам и командуй, сколько хочешь, задрыга". - "А я бабушке пожалуюсь!" - "У, сексотина, брысь отсюда!" Словом, все было, как обычно... Когда собрались уходить, Павлика с нами не оказалось. Мы подумали, что он убежал во двор, и спокойно пошли туда сами. Но нашего верного боевого друга там не было. Зато его мама с испуганными глазами искала его. Мы вернулись на развалины и прочесали местность. Его там не было.
  
  Мы с ребятами понуро возвращались во двор. Я шел с камнем в груди и подумал, а что если он погиб. А что если он провалился в глубокую яму и лежит там со сломанным позвоночником. А что если на него напали убийцы. Я не мог представить себе Павлика мертвым. Он такой добрый, веселый, хороший. Нет, лучше уж мне умереть вместо него. Пусть меня убьют, но только не моего друга.
  
  И вдруг я увидел его. Павлик сидел на лавочке у нашего подъезда. Я подбежал к нему:
  - Где был? Мы тебя искали. Я чуть не умер из-за тебя!
  - Извини, - сказал он тихо. - Сначала я обиделся и хотел вас проучить. А потом...
  - Что? Что потом-то?
  - Я видел отца. Он вернулся.
  - Так радоваться должен. Ты чего?
  - Я боюсь его, - признался он. В трусости он мог признаться только мне, своему другу. У нас не принято было трусить, бояться. Отец его был преступником. Он почти все время сидел в тюрьме после воровства или воровал перед посадкой в тюрьму.
  - Пойдем вместе. Двоих он не тронет.
  - Пойдем.
  Тихо, как мыши, вошли мы в квартиру, где жил Павлик. В комнате за круглым обеденным столом сидел в голубой майке толстый мужик со стрижкой "под нуль". Он смотрел по телевизору футбол, пил пиво, курил папиросу. Его толстые руки почти сплошь покрывали голубые татуировки.
  - Пришел, змееныш, - прошипел он, не отрываясь от телевизора.
  - Он не змееныш! - крикнул я. - Павлик хороший человек.
  - Это еще что за шмакодявка?
   - И никакой не шмакодявка. Я друг Павлика. Человек. Поняли?
  Он встал и подошел ко мне. Его большая сальная пятерня легла на мое горло.
  - Да я тебя щас придушу...
  - Души, гад! - просипел я сдавленным горлом. - Всех не передушишь, фашист поганый. За меня друзья отомстят. А тебе все равно не жить. Перо те в бок, баклан парашный.
  
  Он удивленно смотрел на меня. Я - на него. Откуда только во мне взялись эта храбрость, эти слова из блатного жаргона? Павлик стоял рядом белый, словно в параличе. Я знал одно: мне проиграть нельзя. Хоть умри, но докажи свою силу. Наши взгляды - мой и этого ворюги - сцепились, как руки борцов. Впервые в жизни я видел, как взрослый мужчина меняется от страха. Его глаза сужались и расширялись, тупая морда с поросячьими глазками побурела. Хватка его пальцев на моем горле ослабла, он растерянно опустил руку. Чем дольше мы стояли и смотрели друг другу в глаза, тем спокойней становился я, и тем большим страхом наполнялся он. Взрослый мужик боялся меня, хлипкого мальчишку! Я это видел и внутренне ликовал.
  - Ладно, - сказал он. - Это... Я пошутил. - Он сунул руку в карман мятых брюк. Вынул оттуда замызганный рубль и протянул почему-то мне.
  - На вот. Сходите в кино.
  Уже на улице мы обнялись с Павликом и вместе пошли на проспект. Мы победили. И победу нужно было отметить. Впереди маячили неоновыми огнями вывески кинотеатра и кафе-мороженого, бурлила толпа людей, "культурно отдыхающих" после работы.
  
  С того дня такие понятия, как пиво, футбол, папиросы, татуировки, воровство, трусость - сплелись для меня в один мерзкий клубок.
  
  Вторая возможность проявить мою новоявленную храбрость не заставила себя ждать. Недели через две мы с друзьями выходили из детской спортивной школы - ДСШ - куда я ходил в секцию гимнастики. У нас было хорошее настроение: скоро соревнования, на которых присуждают разряды. И мы на этот счет имели самые радужные планы. Вдруг нас окружили пятеро парней, постарше нас года на три-четыре, и предложили пройти за угол. Я знал, что за углом вся земля пропитана слезами, кровью и усыпана выбитыми зубами. Там выясняли отношения все драчуны района.
  
  Когда мы остановились, я понял, почему это место выбрано для разборок: с одной стороны - глухие стены ДСШ, с другой - высокие, густые кусты. Один из пятерки, самый худой, но самый наглый, вышел вперед и потребовал вытряхнуть из карманов всю наличность. Он оказался как раз напротив меня, поэтому именно мне достались брызги слюны в лицо. Этого я стерпеть не мог.
  
  И снова меня окатило горячей волной безрассудной храбрости. Мне стало все равно, чем все это кончится: попаду ли я в милицию, накажут ли родители, выбьют ли мне зубы и... так далее. Тело мое налилось кипящей кровью. Рот сам собой открылся, и я хрипло закричал: "Да я тебя разорву, гад!" И бросился на слюнявого с кулаками. От первого удара в лицо его развернуло, он оказался ко мне спиной. Следующий удар ногой пришелся ему пониже спины. Он взвыл и побежал. Я за ним. Моя нога несколько раз ударила его в ту же часть тела. Когда опозоренный противник скрылся в кустах, я обернулся. Наверное, вид мой был страшен: остальные четверо попятились. Я медленно пошел на них и был готов ко всему. Они бросились врассыпную. Я настиг одного и повторил удар ногой. Он растянулся и, закрыв лицо руками, заплакал, как девчонка.
  Я вернулся к друзьям. Они застыли и вышли из ступора, когда я сказал: "Идем!" На следующий день вся школа знала, что мы втроем побили пятерых взрослых мужиков, выше нас на голову. Я не был против: втроем, так втроем. Со мной уважительно здоровались, первыми протягивая руку. От гордости меня распирало, голова кружилась.
  
  Только Света стала меня избегать. Родители тоже скорбно молчали. Мне это не нравилось.
  
  - Я победил! - почти кричал я в гостях Николая Васильевича. - Мои враги были старше и сильней меня. Просто я оказался храбрей, понимаете?
  - Да ты не волнуйся, Андрюш, - ответил он спокойно. - Я хоть и старый, но пока еще не глухой.
  - Почему тогда Света на меня смотрит, как на больного? Почему родители молчат? Почему Павлик стал меня избегать?
  - Понимаешь, мальчик, они обнаружили в тебе то, чего раньше не видели. Думаю, ты и сам не подозревал, что в тебе сидит такой зверь. Так ведь?
  - Какой еще зверь... - отозвался я растерянно. А старик был прав: не подозревал.
  - Ты знаешь, мне пришлось воевать. Чего только я не насмотрелся: и трусость, и храбрость, кровь, куски тел. Кто-то от страха на любую подлость шел. Кто-то зверел так, что от крови пьянел, как от вина. Эти сами на зверей становились похожи. Но не они одержали победу. А те, кто хоть и боялись, но сумели преодолеть свою слабость ради отчизны, народа, семьи. Но больше всего мне запомнилась сестричка. Ну, медицинская сестричка. Хрупкая такая, беленькая... Она ни разу за всю войну не выстрелила. Но как раненого из самого ада вынести на себе - она первая. И откуда только силы брались. У нее ручки тоненькие были, как у девочки. А вот, смотри ж ты, сотни людей ей жизнью обязаны.
  - При чем здесь это? - спросил я недоуменно.
  - А вот при чем, - вздохнул он со свистом и хрипом в груди. - Ты обнаружил в себе внутреннего врага - ненависть. Он пока сидел до случая в норе и носу не высовывал. Ждал. Но уже дважды он показал свой звериный оскал. Помнишь, я говорил, что у тебя сердце любящее? Так вот, Андрейка, не может в одном сердце жить любовь и ненависть. Ты должен выбрать: быть слабым и любить - или стать сильным, но иметь злое, холодное, как лед, сердце. Что ты выбираешь?
  
  Передо мной вихрем пронеслись просторы, залитые светом; кроткие глаза мамы, Светы, чье-то дивной красоты огненное лицо, родное до боли. Я молчал. Я мучительно выбирал. Быть битым, опозоренным слабаком - или победителем, которого все уважают? Любить - или ненавидеть? Свет - тьма.
  
  - Я выбираю любовь, - неожиданно сказал я. Потом уверенно повторил: - Да, любовь.
  - Хорошо, - хрипло произнес старик. Он казался спокойным, но я видел, как он внутренне радовался за меня. - Тогда скажи громко и четко... Скажи ради своего будущего и тех людей, которых ты согреешь своей любовью... Скажи перед лицом Бога: "Я никогда, что бы ни случилось, никого не ударю и не убью!"
  Я громко произнес клятву. И что-то во мне будто оборвалось. Что-то черное отслоилось и упало на землю. На миг мне показалось, что, как из ведра водой, меня окатило светом. Я тряхнул головой. На душе стало легко.
  - Ну вот, молодец, - улыбнулся Николай Васильевич сухими губами и положил теплую ладонь мне на плечо. - А теперь я тебе открою один закон. Ты всю жизнь будешь его на себе проверять. Закон такой: человек, который поклялся никого не бить, и сам битым никогда не будет.
  - Почему?
  - Такие люди находятся под невидимой защитой от Бога. Она хоть и невидима, но покрепче всякой брони. Думаю, ты не раз вспомнишь об этом законе, когда зло пройдет мимо.
  
  Через три дня после этого разговора у входной двери в наш подъезд появилось нечто страшное: красная крышка от гроба. Мама сказала, что Николай Васильевич умер. Два дня я рыдал и выл, как девчонка. Два дня с грохочущим сердцем бегом проносился мимо их двери на улицу. К вечеру второго дня тошнотворный сладковатый запах разлился по всей лестнице. Поздно ночью я не спал, меня душило чувство несправедливости: хороший, добрый, умный человек умирает, а разные преступники продолжают жить. Жалел и себя, потому что потерял друга. Ничего поделать я не мог, а только бессильно молча плакал. Под окнами затарахтел автомобильный двигатель. Я выглянул в окно. Из старенького "москвича" вышел бородатый пожилой мужчина и быстрым шагом с портфелем в руке вошел в наш подъезд. Через полчаса я успокоился и уснул. В эту ночь мне спалось крепко.
  
  Спускаясь утром по лестнице, я не бежал. Противный запах исчез, зато пахло лимоном и чем-то похожим на аромат "чайного гриба". После школы мама накормила меня обедом и повела в дом Николая Васильевича "попрощаться". Мое сердце сильно билось, во рту пересохло. В квартире толпились незнакомые люди. Говорили полушепотом. Мама обняла и поцеловала тетю Аню. Тут я услышал то, что мне запомнилось надолго. Всегда тихая, грустная тетя Аня вдруг улыбнулась, прикрыв рот ладошкой, и сказала маме: "Николаюшку-то священник отпевать приезжал. Да. Все по-людски сделали. Вот уж душенька его радуется сейчас".
  
  Красный гроб стоял в той комнате, куда так любил я заходить. Мама взяла меня за руку и подвела к гробу. Она несколько раз всхлипнула, протянула руку и погладила скрещенные побелевшие старческие руки с каплями желтого воска. Я набрался смелости, выглянул из-за мамы и увидел лицо умершего. Мне показалось, что он спит - так спокойно оно было. Мне даже показалось, что он улыбается, как раньше: "Пусть это будет наша тайна".
  
  Страх, оцепенение, тоска - все прошло. В полном спокойствии во мне прозвучали слова: "Добрые люди не умирают, они уходят к Богу, в Его царство".
  
  Мы вернулись домой, мама обняла меня: "Да, это хорошая смерть. Как он улыбался, Андрюш, ты видел?" Мы с мамой прилипли к оконному стеклу, наблюдая, как подъехал грузовик. Посередине кузова поставили красный гроб, вдоль бортов - длинные скамейки, кочевавшие по квартирам, где собирались люди. Когда родственники и пожилые друзья Николая Васильевича расселись, кто-то положил на гроб три красные бархатные подушки с медалями и орденами. При жизни он их никогда не надевал.
  
   Куда уходит детство
  У нас во дворе соседи жили, как родственники. Окна и двери нараспашку. Мы знали все обо всех: кто, с кем, как живет; где работают, что готовили на ужин и какой фильм смотрели по телевизору. Когда набегаешься, постучишь по подоконнику первого этажа, попросишь попить - пожалуйста, кружка кваса или компота: "Пей на здоровье, деточка". Часто приходилось обедать, ужинать у соседей, когда, например, заиграешься с их детьми. Свое-то давно приелось. Мама работала на заводе в конторе. Время на готовку в обычные дни у нее было маловато. Мы ели все больше котлеты и суп. Зато у соседей можно было попробовать что-то необычное. Например, у Димы нам ставили большую тарелку с нарезанной колбасой разных сортов, белый хлеб и острый соус. Мама Павлика любила готовить блины и домашнюю лапшу. Бабушка Иришки, даже на кухне ходившая в блузке с брошью, всем блюдам предпочитала салаты, особенно греческий с брынзой и сладким перцем и французский оливье. У Анечки почти всегда угощали пирожками и пирожными. Она даже в школу каждый день носила коробку с пирожными.
  
  Мы всегда знали, к кому обратиться, чтобы "слегка перекусить". Аня смущенно открывала коробку с завернутыми в салфетку пирожными или булочками. Однажды Лидия Михайловна за чаем сказала, что в моем классе Анечка самая красивая девочка. Мне она такой не казалась: во-первых, очки с толстыми стеклами; во-вторых, слишком тихая и неприметная. Но если так сказала взрослая умная женщина... И я пригляделся к Ане. На самом деле, под стеклами очков обнаружились большие карие глаза с длинными ресницами, в лице ее угадывалось благородство, доброта и скрытый ум. Волосы у нее волнистые, красиво уложенные. Ну и это... фигурка, там, ножки и все прочее тоже ничего. Но, конечно, со Светой не сравнить, она - вне конкуренции и вне досягаемости.
  После того чая Лидия Михайловна переоделась "в очень скромное" и предложила нам сопровождать ее во время посещения учеников, разумеется, проблемных. Нам она сказала, что мы будем ее поддержкой и защитой, потому что во время таких обходов "всякое случается". Мы сели на трамвай и проехали остановку. Прошли немного, свернули во двор и чуть не упали в яму. Сразу за аркой начинался котлован, на дне которого копошились по колено в грязи водопроводчики. С трудом нашли третий подъезд и по мрачной неубранной лестнице поднялись на пятый этаж.
  - О, ужас, - простонала, задыхаясь, Света. - Как они живут в этой грязи.
  - Живут, как видишь.
  Мы позвонили. Никто не откликнулся. Наверное, потому что там кричали. Я дернул дверь, она открылась, и мы вошли. Пришлось дойти до кухни, чтобы на нас обратили внимание. Квартира, как лестница и двор - больше напоминала склад: всюду висело барахло, тазы, одежда; стояли старая мебель, тазы и ящики. Всюду витал кислый затхлый запах.
  - Ты кто такая? - раздался пьяный мужской голос.
  - Я классный руководитель вашего Толика, - вежливо ответила Лидия Михайловна. - И предпочитаю, чтобы ко мне обращались на "вы".
  Из-за стола, покачиваясь, поднялся пузатый мужчина голый по пояс. Он схватил со стола бутылку и спрятал за спину. Рядом с ним сидела опухшая женщина в халате и трое чумазых детей.
  - А мы тут обедаем, - с трудом подбирая цензурные слова, сказал мужчина.
  - Я пришла выяснить, почему Толик третий день не приходит в школу.
  - Так он болеет.
  - Можно взглянуть на справку врача?
  - А зачем она? У него соп... он простыл.
  - Могу я на него взглянуть?
  - А чего глядеть-то? Он там, в комнате спит.
  - Я прошу провести меня к нему.
  - Нечего те... вам на него смотреть. Болеет дите и все.
  - Мне привести милицию?
  - А зачем нам милиция? Нам ее не надо.
  - Тогда ведите.
  В темной сырой комнате лежал мальчик, отвернувшись к стене. Лидия Михайловна присела на край кровати, ласково погладила его грязную голову и повернула к себе лицо. Под глазом и на лбу виднелись синяки.
  - Как ты себя чувствуешь, Толик?
  - Хорошо, Лидия Михайловна, - тонким голоском ответил мальчик.
  - Ну вот, слышите: хорошо, - просипела женщина в халате. - И нечего беспокоиться. Полежит денек-другой и обратно в школу пойдет.
  - Ну-ка, выйдем, - тихо сказала Лидия Михайловна. Мы вышли из комнаты и вернулись на кухню. Она глянула на детей и сказала им: - Ребята, пойдите, погуляйте.
  Когда дети, испуганно озираясь, вышли, Лидия Михайловна сказала негромко, но со сталью в голосе:
  - Послушайте меня внимательно, товарищи родители. Если вы еще хоть раз тронете Толика - а я теперь буду наблюдать за ним и за вами. Так вот обещаю, что сделаю все возможное, чтобы отправить вас на скамью подсудимых за избиение детей, тунеядство и пьянство. Слышите! Я теперь вам покоя не дам, ироды. Да вы знаете, что Толик один из лучших учеников класса, у него способности, он добрый, отзывчивый мальчик. Я за него буду воевать, слышите!
  
  Наконец, мы вышли на улицу и по солнечной стороне побрели к остановке трамвая. Света взяла маму под руку, прижалась головкой к ее плечу и сказала:
  - Мама, давай возьмем Толика к себе. Я ему сестрой буду. Вот увидишь, мы с ним подружимся.
  - Я не сомневаюсь, дочка. Только, к сожалению, это не так просто. У него есть родители.
  
  Пока они вслух рассуждали, я думал о том, как можно так жить, как эти несчастные. Кругом такая интересная жизнь, а они пьянствуют, сидят во тьме и ужасе. И еще я любовался Светой и ее мамой. Рядом со мной шли две женщины: одна умудренная опытом, взрослая, другая - маленькая женщина, будущая мать.
  
  Мы в тот день посетили еще три проблемные семьи. Почти всюду нас ожидало то же: грязь, грубость, пьянство и несчастные дети. И каждый раз Света предлагала маме поселить детей у себя. И только в конце обхода она всхлипнула и сдавленным голоском жалостно протянула:
  - Мамочка, что же это? Сколько несчастья, сколько беды вокруг. Причем дети? Почему им-то мучиться?
  - Ты, Светик, только чуть-чуть коснулась этого мира. Вот подрастешь, тогда поймешь, что всех детей к себе не переселишь, всех не защитишь. Иногда просто руки опускаются, глядя на все это. Но со временем понимаешь: надо просто делать, что можно, и терпеть.
  
  Вернувшись домой, я посмотрел на родителей другими глазами. Это было открытие: мне очень, очень с ними повезло. Трезвые, трудолюбивые, заботливые, если и поругают, то за дело, а потом еще и пожалеют. Отец порой бывал очень суров, когда уставал на работе, или я чего-нибудь натворю. Но уже назавтра он снова улыбался, и тучи рассеивались. И тогда он позволял мне все. Он мог ни с того ни с сего принести домой охапку цветов, свертки с подарками или сумку с "вкусненьким". И тогда в дом приходил праздник.
  
  Мама даже ругаться не умела. Для нее было проблемой просто повысить голос. Когда мы с отцом чем-то ее огорчали, она могла промолчать, даже всплакнуть в уединении. Мы тогда переживали, ругали себя последними словами и всегда просили у нее прощения. Все внутренние проблемы семьи сглаживал мама. Она была удивительно цельной натурой: мягкой, тихой, кроткой. Когда мне приходилось видеть ее больной, печальной, усталой - у меня внутри все таяло от любви к этому ангелу. Тогда мне казалось, что я и дня не смогу прожить, если она умрет. Нет, уж лучше я умру первым. Нет - пусть мы оба, в один день, в один миг, взявшись за руки...
  
  Мои добрые, дорогие, прекрасные родители куда-то собирались. Папа искал сандалии и темные очки. На столе стояла сумка. Мама складывала в нее свертки с банками, с трудом сдерживая смех.
  - Вот, сынок, пригласили нас на пляж.
  - Кто?
  - Родители твоего Димы, - вздохнула она, гася улыбку. - Пойдем, поужинаем на природе.
  Во дворе нас ожидали бесстрастный Дима, "великий папа" и не менее великая мама. В отличие от нас, в их руках были четыре туго набитые сумки. На пляже было пустовато. Мы выбрали удобное место поближе к воде и расстелили на теплом песке большое одеяло. Пока взрослые занимались опустошением сумок, мы с Димой купались. Доплыли до красного пластикового буйка, побили его кулаками, как грушу. Услышали свисток из будки спасателя, помахали ему рукой и вернулись на берег. Брызгая мокрыми волосами, сели на одеяло. А там!..
  
  В кастрюле белела вареная картошка в масле с укропом, в банках мерцали: салат-оливье, селедка в кольцах лука, маринованные помидоры с огурцами, на тарелках горками высились: котлеты, жареная курица, печеная рыба, вареные раки, яйца, свежие помидоры, сладкий перец и малосольные огурцы с чесноком. Конечно, отдельно в лотке - фирменное блюдо: ассорти из колбасы четырех видов с вкраплением корейки и буженины. Над всей этой композицией - две бутылки домашнего вина.
  - А это что там, в горшочке?
  - Печеночка в сметанке. Берите, кушайте.
  - А вот это что?
  - Зелень в майонезике: лучок, редисочка, укропчик, сельдерей.
  - Простите, а соку нет случайно?
  - Как нет? Вот вам, деточки, томатный, вишневый. А тут компотик. Кушайте, на здоровьице.
  Мы с Димой попробовали всего понемножку и поняли, что пора обратно в воду. Иначе мы не поднимемся. Тут нас и оставят спать "на воздухе". Может, даже навсегда...
  
  Поплескавшись, сели на пустую лавочку. Родители обсуждали что-то политическое. Мои вяло тыкали ложками в то, что поближе. Димины - кушали с невероятным аппетитом, успевая говорить и протягивать через стол новые и новые блюда. Мои казались тощими недоростками на фоне объемных животов напротив.
  - Слышь, Андрюх, - прошептал Дима, глядя прямо перед собой на круги, растекающиеся по воде, - мы пойдем, так сказать, другим путем.
  - Это каким же?
  - Неужели ты не видишь, что этот путь, - кивнул он в сторону пикника, - тупиковый. Работать, чтобы жрать - скучно. Вся эта политика насчет изобилия - ерунда. Вон он - коммунизм в отдельно взятой семье. Любуйся, пока не стошнит.
  - А мы сегодня с Лидией Михайловной ходили по трудным семьям. Там картина другая. - Я рассказал о своих впечатлениях.
  - Ну и что? - хмыкнул Дима. - У этих алкашей только и всего, что другая пропорция вина и закуски. Наши скоро заснут от обжорства, а тем еще почудить да подраться надо. По-моему, даже интересней. Нет, это тупик.
  - А что не тупик?
  - Надо брызнуть по миру мещанства пулеметной очередью наших свежих мозгов!
  - Смотри, добрызгаешься, злостный антисоветчик.
  - Начхать... Все лучше, чем это. - Он снова кивнул в сторону осоловевших едоков, хмыкнул и громко произнес: - Товарищи отдыхающие, а не пора ли нам в колыбельку. Завтра, между прочим, рабочий день.
  Мои родители посмотрели на Диму с большим уважением и благодарно улыбнулись.
  
   Но вот однажды в классе появилась "новенькая". Единственное свободное место имелось за моей партой. Меня словно обдало свежим ветром - это рядом плюхнулась резкая, порывистая девочка, звали ее Валей. Она жила в соседнем дворе, что в торце нашего дома, за дорогой. Странный пустынный двор со странными жителями. Дом из бурого кирпича с черными от тени окнами. Говорили, что двор "держит" большая семья, состоящая сплошь из хулиганов. Так вот Валя оказалась из той семьи Кудриных.
  - Ты, видать, отличник? - спросила она, двинув меня локтем.
  - Не совсем.
  - Помогать мне будешь?
  - Посмотрим. А ты откуда перевелась?
  - Из соседней школы. Меня оттуда за хулиганку прогнали. А сюда послали, потому что здесь учителя сильные. Понимаешь, мне очень нужно школу закончить. А дальше - в техникум.
   - Если очень нужно, то закончишь.
  В последующие дни мне поставили несколько "пятерок". На физкультуре физрук объявил, что по программе у нас освоение гимнастических снарядов. Он попросил меня показать несколько упражнений на брусьях и перекладине. На разминке мы неплохо разогрелись, мышцы мои звенели, как туго натянутые струны гитары. Я делал перевороты, крутил "солнце", замирал в стойке на руках, держал уголок - эти обычные упражнения из норматива первого разряда, вызвали у ребят бурю восторгов.
  На следующий день Валя искоса смотрела на меня, и все порывалась что-то сказать. На перемене мы со Светой прогуливались во дворе. Нас обогнал сутулый Дима в облаке табачного дыма. Вокруг него прыгал, размахивая руками, Юра, обсуждая проект сборки лазера. Дима у нас в школе числился штатным вундеркиндом. В шестом классе скуки ради он одолел всю школьную программу. Деваться ему было некуда, экстернов не существовало. Теперь он для проформы ходил в школу, отсиживал уроки, учил французский, греческий, латынь и штудировал учебники третьего курса МФТИ - самого умного в стране института. Наши учителя конфликтовать с ним опасались, поэтому закрывали глаза на его длинные растрепанные волосы и курение. Его эрудиция выходила далеко за рамки школьной программы, и еще никому из взрослых не удалось услышать от него "не знаю". Зато некоторые вопросы Димы ставили в тупик даже нашего физика, который, как известно, окончил физмат университета с отличием. Поговаривали, что эти двое вундеркиндов - стар и млад - частенько запирались в лаборатории физкабинета и, попивая разбавленный спирт, в клубах сигаретного дыма планировали переворот в физике.
  
  Я рассказал Свете, как однажды мы с Димой предавались общему увлечению: прослушивали симфоническую коллекцию Бетховена. Потом решили изобразить что-нибудь в том же духе, но еще более мощное. Посидели, сочинили, а потом пригласили к себе Юру и записали на магнитофон нашу джаз-рок-оперу "Ту мор бади" ("Слишком много тела"), исполняя на электрогитаре Юры, перевернутом тазике и губах. Пустили запись по рукам, выдав, ее за новый хит "Роллинг стоунс", и все поверили. Проворный Юра даже заработал на этом какие-то деньги. Нас же с Димой интересовало только "чистое искусство" и психология массового психоза.
  
  Света слушала меня, кивая невпопад. Солнечный свет, запутавшись в ее золотистых волосах, окружал лицо и плечи сиянием. "Она святая, - думал я, - у нее нимб над головой". Она улыбнулась чему-то своему, взяла меня за руку, как в детстве, и показала на летящего высоко в небе стрижа:
  - Смотри, он хочет нам показать высший пилотаж.
  Стриж на секунду замер, закувыркался, сделал мертвую петлю и стал выписывать в воздухе спираль. Потом он спикировал на нас и со свистом пролетел буквально в метре от наших лиц. Я даже успел разглядеть полуоткрытый клюв и задорные черные глазки.
  - А вон та собака сейчас на тебя бросится.
  Из кустов выскочила взъерошенная псина и, оскалив клыки, зарычала и несколько раз угрожающе скакнула в мою сторону.
  - Не волнуйся, Шарик, он мой друг, - сказала Света животному. Собака взвизгнула, будто извиняясь, и скрылась в кустах.
  - Как это у тебя получается? - спросил я.
  - Сама не знаю. Просто иногда слышу мысли животных и птиц.
  - А мои... мои мысли ты слышишь?
  - Изредка, - опустила она голову.
  - Света! - Я схватил ее за плечи и повернул к себе лицом. - Послушай это.
  "Когда же ты откроешься и ответишь на мою любовь?" - завопил я мысленно.
  - Пойдем, - отвернулась она. - Сейчас перемена кончится.
  - И все-таки? - настаивал я.
  - Это от меня не зависит. - Затем таинственно улыбнулась: - Скоро ты узнаешь любовь одной девушки. Очень даже скоро.
  
  С тяжелым сердцем вошел я в душный класс и сел за раскаленную солнцем парту. Валя тихо сидела рядом. В последнее время она вела себя незаметно, я даже перестал обращать на нее внимание. И тут она склонилась к парте и, глядя мне в глаза, спросила:
  - Андрей, а что у тебя со Светой?
  - Люблю я ее. С пяти лет.
  - А она?
  - Она тоже...
  - Что тоже?
  - Любит себя, - предположил я. Потом внимательно взглянул на нее и сказал: - Слушай, Валюш, ты девушка, может, ты мне объяснишь, что вы там себе думаете?
  - Какая же я девушка, - горько улыбнулась она. - Я с пацанами дерусь и по деревьям лазю.
  - Лазаю, - автоматически поправил я. - А ты стань! Стань девушкой и потом... объяснишь мне, что вы за существа такие.
  - Хорошо, стану. Для тебя, Андрей, стану. Только помоги мне. Пожалуйста.
  - Как? - тряхнул я головой. - Ты предлагаешь "Пигмалион" сыграть? Только я не профессор Хиггинс. Я вообще... непонятно кто.
  - Ну, ты что, Андрей! - ткнула она мне в грудь железным кулачком. - Не дрейфь. Ты такой! Такой!
  - Ладно, мисс Дулиттл, - решился я. - Бери лист бумаги, записывай план работы. Сначала ты прочтешь пьесу Шоу "Пигмалион", потом запишешься в кружок бальных танцев...
  И я стал диктовать, что ей нужно сделать. В гостях у Светы я попросил помощи ее и мамы. Они слегка удивились, но дали согласие. Во всяком случае, они взяли на себя обучение Вали правилам этикета и умению подбирать одежду; ну, и, конечно, другим "маленьким женским тайнам". Из гардероба Светы, ее мамы и маминых знакомых некоторые наряды перекочевали в шкафчик будущей леди.
  
  Валя оказалась трудолюбивой и старательной ученицей. Мне удалось подсмотреть некоторые уроки, через которые приходилось ей пройти. Например, входить в комнату к гостям или подавать руку мужчине, садиться, вставать - ее заставляли не меньше тысячи раз. Она с завязанными глазами накрывала стол, расставляла приборы и убирала их. На уроках танцев она сотни раз повторяла какие-то замысловатые "па", от которых у нормального мужчины просто закружилась бы голова, и ноги завязались в узел. С лица девушки пот катил градом. Но дело того стоило!
  
  Уже через неделю у нее изменились ногти, прическа и одежда, через месяц - походка, через два - лексикон. От ее мальчишеской угловатости не осталось и следа. Мне казалось, что ее движения диктовались внутренними лекалами с мягкими округлыми линиями. Школьные учителя только диву давались: девушка училась на твердые "четверки", стала вежливой и послушной. Разумеется, успехи девушки они приписывали своему педагогическому таланту. С родительских собраний Валина мама уходила со слезами. Слезами радости.
  
  В то лето у меня сильно болели суставы и голова. По ночам, во сне я падал в пропасть, летел, кричал - и просыпался в поту. Врач объяснил мне, что так и должно быть: я расту. Действительно, к началу учебного года моим бедным родителям пришлось менять почти весь мой гардероб. Вытянулся я на семь сантиметров и из середины строя перешел в первую пятерку акселератов.
  
  С большой отцовской премии достались мне джинсы цвета индиго. Но самой ценной моей обновой стал, конечно, плащ. В нем я чувствовал себя солидным мужчиной. Когда в сентябре пролился первый затяжной дождь, я надел плащ и вышел в люди. Тут я обнаружил, что люди почти все тоже облачены в плащи. А еще обнаружил, что эта непромокаемая одежда не спасает голову и ноги от сырости. Использовать по назначению зонт с калошами меня мог заставить разве только приговор суда.
  Весь месяц у кинотеатров собирались длинные очереди. Огромные афиши у касс изображали красивую юную парочку, а под ними красными буквами горела подпись: "Ромео и Джульетта". С большим трудом я купил билеты и пригласил в кино Свету. Еще по дороге в кинотеатр, шурша распахнутым плащом, уловил тонкий аромат ее духов. Я стал вслух отгадывать, из чего он состоит: ландыш, лимон, хвоя... "А я ничего, кроме ландыша не чувствую", - призналась она.
  О, что это был за фильм! Синеглазый Ромео и Джульетта с зелеными глазами, оба сказочно красивы, в ярких средневековых костюмах. Как они любили! Несколько раз лицо Джульетты показывали крупным планом, и я смотрел, не мог наглядеться, в загадочные зеленые глаза, которые так редко видел у Светы. В отличие от моей застенчивой возлюбленной эта, экранная, глаз не прятала, а смотрела в упор, как малое дитя.
  
  Когда показывали сцены из новобрачной ночи Света опустила голову и шепотом попросила меня "не смотреть на это". В то время как зал охал и ахал, мы разглядывали обувь, и я к стыду обнаружил, что капли грязи густо покрывали старательно начищенную кожу моих "скороходов". А еще я вдыхал аромат ландыша. С тех пор этот свежий легкий весенний запах накрепко сплелся у меня с зеленоглазой Джульеттой - единственной девушкой на свете, которая могла соперничать красотой со Светой. Но, впрочем, только красотой, потому что Джульетта, отравившаяся ядом - это все-таки мертвый труп, а я очень любил все живое. Поэтому, наверное, так приятно было укрывать от дождя своим плащом Свету, теплую, живую, загадочную.
  
  Вечером перед зеркалом в ванной я стыдливо сбривал пушок над губой и впервые тщательно изучал свое лицо. Нет, не нравилось оно мне, особенно после киношного Ромео. Мое казалось мне грубым, неправильным: этот невыразительный мягкий нос, толстые губы, серые глаза с девчоночьими ресницами и торчащие уши. Вон прыщ на лбу вскочил, нос лоснится... Впрочем, мускулистое тело и грустно-пытливый взгляд несколько сглаживали неприятное впечатление. Я тяжко вздохнул: все равно, как ни крути, а олух он и в Африке олух.
  
  Однажды мама сказала:
  - Сынок, ты бы с Павликом поосторожней. Мне участковая врач сказала, что он находится на учете в туберкулезном диспансере. А туберкулез очень опасная болезнь. И к тому же заразная.
  
  В тот же вечер мы с Павликом в паре играли в волейбол. Он был отличным подающим, мне же удавались мощные удары слету - фугасы. Всю игру я намеренно приближался к его лицу и глубоко дышал. Если эта болезнь заразная, то пусть и я заболею! Мы вместе станем ходить в этот самый тубдиспансер, вместе будем лечиться. А если придется умереть - что ж, это делать вместе опять же веселей.
  - И давно ты этим болеешь? - спросил я после игры.
  - Давно, - потупился Павлик. - Ты не бойся, я не заразный. Меня бы не выпустили из больницы...
  - Я и не боюсь. А что врачи говорят?
  - Говорят, что с этим можно долго жить, - сказал он чужим голосом, - а может наступить обострение и ...все.
  - И что же, это не лечится?
  - Наверное, пока нет. Мама сказала, что надо бы уехать на море. Там люди выздоравливают. Она сказала, что нам нужно дождаться, когда отец снова сядет, собраться духом и уехать.
  - Ты знаешь, Павлик, мы, конечно, будем без тебя скучать... Но вы это... Если нужно, если тебе у моря станет лучше... Тогда переезжайте. А мы к вам будем ездить летом. Будем там вместе купаться, загорать, рыбу стрелять. А?
  - Ты так думаешь? - спросил он, отвернувшись.
  Что-то в нем и во мне в ту минуту обрывалось. Мы сидели рядом, я сквозь футболку ощущал тепло его плеча. Но мой друг, мой веселый и добрый Павлик, уже уходил куда-то очень далеко. Он уезжал, он отдалялся, между нами вырастала пропасть. Я, здоровый, стоял по одну сторону этой пропасти, а он по другую сторону неотвратимо уходил в неизвестность, унося в себе одиночество смертельной болезни. Я обнял его за плечи, говорил ему какие-то дружеские слова. ... А он уходил в далекую тревожную даль.
  
  "На октябрьскую", то есть праздники, которые отмечались в ноябре, как и на Новый год, мама всегда готовила утку с яблоками и торт "наполеон". Запахи с утра заполняли каждый угол квартиры. Я не мог спокойно их вдыхать, захлебывался слюной и просился в магазин, на рынок - куда угодно. У папы заранее болела голова: эти "годовщины великой октябрьской" стали поводом опасных застольных дискуссий. Дело в том, что среди его знакомых участились приступы недовольства революцией и ее последствиями. А у меня с некоторых пор появилась традиция: через час после начала застолья раздавался звонок. Я открывал дверь. Там стоял Дима и вежливо, но громко приглашал "подышать свежим воздухом". Родители, занятые гостями, легко отпускали меня из-за стола.
  Мы вдвоем обычно шли в парк. Там во время всеобщего домашнего застолья было чисто и безлюдно. Народ сюда повалит ближе к ночи. Мы покупали целую ленту билетов и забирались на колесо обозрения. Кабинку немного раскачивало, но внутри было уютно. Дима доставал из кармана плаща бутылку вина и протягивал мне стакан. Он знал, что у меня от спиртного случается меланхолия, поэтому наливал мне чисто символически, принимая на себя основную дозу отравы. Кабинка поднималась все выше, под нами шелестели голые ветви деревьев, дальше открывалась панорама города с лентой реки, дорогами, стадионами, бульварами и - свечами церквей, которые постоянно манили меня запретным интересом. Я подставлял лицо прохладному ветру, любовался широким видом с высоты и рассеянно слушал Диму.
  - Ты думаешь, "красные" верят в свой коммунизм? Как бы не так. К моему "великому папе", чтоб ему было хорошо, приходят разные большие дяди и садятся за наш знаменитый стол. Так ты знаешь, что они о советской власти говорят? Уши вянут. А все активисты-коммунисты со стажем. Ну ладно, они свое, можно сказать, пожили. А нам, Андрей, предстоит еще выработать свою линию и четкую идеологическую платформу. Вот ты мне прямо скажи, ты за кого?
  - Я, Дима, за народ.
  - Так говорить - политически безграмотно и идеологически неверно. Ибо все палачи гробят свой народ именно под этот лозунг.
  - А что ты предлагаешь?
  - Если честно, я за демократическую анархию. А вообще ты прав! - размахивал он руками, расплескивая жидкость из стакана. - Ерунда все это. Наше поколение - сборище отъявленных циников. У нас отняли идеалы. И мы все, как есть, сопьемся. Туда нам и дорога. Я лично уже взял курс на решение этого вопроса. А ты чего, Андрюха! Ну что это за интеллигентское слюнтяйство? Пригубит и смо-о-отрит. Сейчас вся держава напивается вдребодан. Слышишь нарастающий гул? Это народ в едином порыве уничтожает годовой стратегический запас спиртного. Разве можно бросить его на произвол судьбы в этот тревожный исторический момент? Да мы обязаны быть в самой гуще событий, с мощными боевыми стаканами в мускулистых пролетарских руках. А ты чего? А?
  - Ну, не воин я на вашем ристалище. Считай меня инвалидом с детства, первой группы. Как выпью больше полстакана, так на меня тоска нападает, и жизнь не мила. Прости меня за это, прости!
  - Хорошо, - кивает он размашисто. - Если тебя не тащит от алкоголя, может найти ему достойную замену? А что! Сейчас, между прочим, наш родной черный рынок может предложить дурь в широком ассортименте. Морфий, анаша, героин - бери не хочу, только шуршуньчики отмусоливай.
  - О, нет! Мне не нужно.
  - Что так?
  - Знаешь, мне и так жить интересно. Без наркотических возбудителей.
  - Это ненормально!
  - Нет, дорогой друг, только это и нормально. Смотри, - показал я на широкий горизонт вокруг. - Ты даже не смотришь на это чудо. А мне так нравится, что глаз оторвать не могу. Вот оно: не под столом хрюкать, а жить вот этим величием.
  - Ладно, убедил, - сдался спорщик. - Если хочешь знать, Андрюха, я уважаю в тебе твою цельность. Как сказал идеолог уничтожения собственного народа: "Какая глыбина, какой матерый человечище!"
  
  Вообще-то цитировать классиков и современников нам доставляло удовольствие. А все потому, что мы все болели всеядной начитанностью.
  
  Читали мы всегда, помногу и увлеченно. На перемене, в трамвае, в туалете и ванной, вечерами перед сном и ночью во время бессонницы, в постели во время простуды и на сыпучем песке пляжа. Словом, везде, где настигала свободная минутка. Книга считалась нечитанной или неинтересной, если она не была затрепана, замусолена, если в тексте и на полях отсутствовали пометки. Это как футбольный матч, на котором сидят и молчат. Нет, нам подавай, чтобы обязательно на страницах, как на трибунах: и слезы, и смех, и восторги с уничтожающей критикой. Впрочем, интеллигентное подчеркивание тонкой карандашной линией тоже интересно, особенно, если встречались такие пометки: "So!", "Однако", "Ну, это уж..." или просто вопросительные и восклицательные знаки.
  Помню эту священную тишину библиотек, разговоры шепотом, склоненные головы в читальном зале, цветы в горшках, строгих библиотекарей. А этот неповторимый запах книжной пыли, коленкоровых обложек, кожаных корешков, типографской краски. А как здорово было где-нибудь в отъезде разговориться со случайным человеком и обнаружить, что и он читал Солоухина, Чивилихина, Паустовского, Трифонова, Эренбурга. И все, этот незнакомец - твой друг. Ты упиваешься разговором с ним, как роскошным обедом. У вас столько общего! Книжные персонажи сроднили, стали общей семьей, а, значит, вы думаете, живете, чувствуете в одну сторону.
  
  Были среди нас и такие, кто каждую прочитанную книгу конспектировал. Они утверждали, что это дает особую глубину прочтения, плотный контакт автора с читателем. Книги, из которых ты выписал задевшие тебя фразы, не забываются. Они остаются глубоко в душе. Они будят подсознание живыми токами, обогащая внутренний мир. Они создают в душе анфилады характеров, галереи впечатлений, созидают целые дворцы предыдущих судеб. Я постоянно сравнивал себя с множеством людей, интересных, духовно богатых, устремленных, с которыми при всем желании не смог бы встретиться никогда. Да и всегда ли мы способны раскрыться собеседнику так, как через написанные откровения. Конечно, книги - мощный стимул к познанию смысла жизни, к разгадыванию ее тайн.
  Случалось, откроешь книгу просто потому, что выдалась свободная минутка, или на душе неуютно. Читаешь строчку, страницу - и ты уже где-то в послевоенной Германии вместе с героями Ремарка переживаешь смертельную болезнь девушки, верную мужскую дружбу. Или вместе со Стариком Хэмингуэя с леской на плече плывешь по океанским волнам и разговариваешь с огромной рыбой-меч. Это глубинное чудовище изматывает тебя, голодного, усталого, но ты не сдаешься, жалеешь свою убийцу, не держишь зла ни на кого и всех-всех прощаешь. Великодушие, честность, мужество, любовь, дружба, самопожертвование - этому учились мы у книжных героев, это те паруса, которые влекут души людей от болотных топких низин земли в синие высокие небеса.
  
   Как-то вечером во дворе мы с Павликом играли в волейбол, обсуждая фантастический роман Рея Бредбери. Ко мне подошел мужчина и предложил "отойти на минутку". Я нехотя оторвался от игры и проследовал за ним. Повел он меня в тот самый двор Кудриных, где жила Валя. Это оказался ее старший брат. Мне рассказывали, что он успел дважды отсидеть, был жесток и умен, носил имя Федор и прозвище Краб. Со мной он вел себя дружественно и насколько возможно вежливо. Но меня не оставляло ощущение, что где-то рядом наготове мощные крабовые клешни, готовые в любой миг перекусить меня пополам.
  - Валюшка мне рассказала о тебе. Она тебя хвалит.
  - Не понимаю за что.
  - Ну, как за что? Ты ей помогаешь.
  - Она мне тоже помогает по-своему.
  - Но ты же как бы ее учишь манерам там, поведению. Всех друзей своих напряг.
  - Ничего особенного. Валя на самом деле талантливая и трудолюбивая девушка. Она достойна хорошей судьбы. Мы все надеемся, что уроки хороших манер помогут ей в жизни.
  - И что, Андрюх, ты ничего за это не хочешь?
  - Не понял. Чего я должен хотеть?
  - Ну, там, денег или еще чего. Ты же знаешь, у нас семья. А это сила. И мы для Валюшки ничего не пожалеем.
  - Ну, что вы, Федор Васильевич, ничего не надо. Это приятно, когда на твоих глазах пацанка превращается в элегантную барышню. Валя очень способная девушка.
  - А ты знаешь, что она в тебя влюбилась?
  - Подозреваю. Только взаимностью ответить не могу.
  - Ну, тут вы сами разбирайтесь. А от меня тебе спасибо. Понял? Если кто на тебя прыгнет, ты только скажи, я...
  - Спасибо, не надо. Я уже научился защищаться. Передайте Вале мой дружеский привет. До свиданья.
  Экзамен Лидия Михайловна назначила на выпускной вечер. Валя, конечно, волновалась, но мы ее, как могли, успокаивали, да и сама девушка чувствовала себя более уверенной в новой роли.
  На выпускном вечере я подошел к Вале и подарил цветок. Она слегка присела. Как там у них это называется? Книксен, что ли, комплимент?.. Я неуклюже отвесил поклон головой и, кажется, почувствовал себя не в своей тарелке. Научил на свою голову! Она с трудом подняла глаза:
  - Андрей, могу я надеяться на первый танец?
  - Прости, первый я танцую всегда со Светой.
  - Тогда, может быть, второй?
  - Несомненно, моя прекрасная леди.
  - Благодарю, - протянула она.
  - Чего там, - буркнул я.
  Танец со Светой показался мне кружением в водовороте детских воспоминаний. Танцевала она легко, и вести ее доставляло удовольствие. Так, наверное, приятно играть на хорошей скрипке. Она мило улыбалась, была вежлива и благодушна. Только снова моя партнерша оказалась прохладной, как утренняя роса. Когда же я согрею тебя, светлая моя?
  
  Не успел я пригубить за столом бокал шампанского, как снова заиграли вальс. Я глубоко вздохнул, резко выдохнул и направился к Вале. Она вся подалась вперед, и только предварительная муштра не позволила ей прильнуть ко мне всем телом. Ее движения в танце не были безукоризненно легки и податливы, но ее сияющие глаза и счастливая улыбка перекрывали все легкие шероховатости. Я любовался Валей и забыл о своем участии в ее сказочном преображении.
  - Валюш, ты сегодня самая красивая, - сказал я совершенно искренне.
  - Ты не преувеличиваешь?
  - Нет, потому что ни у кого нет таких счастливых глаз.
  - Ты знаешь, Андрей, мне уже ни капельки не страшно.
  - Чего тебе бояться, ты сегодня королева бала. И ты это заслужила. Ты умница.
  - Правда! - выглянула откуда-то изнутри на секунду порывистая драчунья. Но следом сдержанно: - Я всем обязана тебе.
  - Ну, не забывай, над тобой работал целый творческий коллектив.
  - И все же ты - мой профессор Хиггинс.
  Танец закончился, и я проводил барышню к праздничному столу. Посадил ее на стул и направился к друзьям, которые уже махали мне руками.
  - Слушай, Андрюх, как тебе это удалось? - Хлопнул меня по плечу Дима. - Давай откроем пансион благородных девиц? Станем поставщиками новоиспеченных Элиз Дулиттлов дворам их королевских величеств. Да вы посмотрите, она готовая принцесса!
  - Вот и предложи ей тур вальса.
  - Куда мне? Мы ваших академиев не кончали. Я по другой части, - налил он себе шампанского.
  - А мне можно с Валей потанцевать, как ты думаешь? - спросил Павлик, смутившись.
  - Конечно. И не комплексуй, друг. Помни: "Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой".
  
  В тот вечер Валя была нарасхват. Ее наперебой приглашали парни и даже мужчины-учителя. Она кружилась в вальсе, присаживалась за стол и неотрывно бросала в меня умоляющие взгляды. Я несколько раз ответил ей подбадривающей улыбкой. Света незаметно ушла после третьего танца, я заскучал. Скоро мне надоели танцы с застольем, пошлые шуточки опьяневших парней, кокетство девушек и я решил уйти по-английски. После душного шумного зала тихая ночная свежесть успокоила меня и настроила на философский лад. Я шагал в гулкой тишине и думал, на что способна любовь простой девушки, даже если она безответна. Какая мощная преображающая сила таится в тихом застенчивом чувстве. Если оно настоящее...
  
  Чтобы не плутать в темноте, мне пришлось идти по залитому неоновым светом проспекту, мимо ярко освещенного ресторана. Это новомодное заведение из стекла и бетона построили недавно, сюда тянулись любители разгульной жизни со всего города. На его верхней открытой веранде звучала приторная, как шербет, восточная музыка. На открытой лестнице стояли двое пьяных парней в белых мятых рубашках. Один удерживал другого, а тот рыдал и протяжно вопил в пространство: "Людка-а-аяхачу-у-утибя!" Я вздохнул. Ой, ма-а-амочки! Страсти-то какие. А вот этого нам и даром не нужно. Роль бычка на привязи - увольте.
  
  Дома из родительской спальни выглянула заспанная мама и удивилась моему раннему возвращению: "Я думала, ты на всю ночь, до рассвета" - и, чмокнув меня в щеку, скрылась за дверью. На самом деле мама оказалась права. В эту ночь мне не спалось. Перед моими глазами лежали исписанные листы бумаги, мои же мысли витали очень далеко. Слова рождались где-то в другом измерении, пронзали невидимую пограничную стену и заливали меня внутренним светом. Рука едва успевала записывать стихи. Рассвет заливал топленым молоком пустынный двор за окном, золотил верхушки берез. В раскрытое окно густой волной проникал горьковато-сладкий аромат цветов и мелодичные трели невидимых птиц.
  
  В ту светлую ночь я не думал, но жил. Передо мной раскрылось великое пространство: от темной бездны до сверкающих синих высот. Я падал вниз, но чьи-то невидимые руки подхватывали меня и поднимали ввысь. Меня ждали засады и сети, для меня готовили сладкое ядовитое вино, уходили друзья, закрывались глаза любимых... Я проживал свою жизнь от рождения до бесконечного будущего - и всюду меня сопровождал добрый свет. Я принимал все, как бесценный незаслуженный подарок. Это было касание вечной любви.
  
  Вдруг я резко встал и подошел к окну. Под нашими окнами стояла Валя в блестящей короне на голове и... молча смотрела в мою сторону. Я махнул рукой, показал жестами, что спускаюсь, подхватил пиджак и вышел во двор. При ближайшем рассмотрении сооружение на ее аккуратно причесанной головке в виде короны состояло из проволоки, обернутой фольгой, должно быть, от обертки шампанского.
  - Тебя выбрали принцессой?
  - Да, представляешь, эту корону мальчишки сами сделали, - счастливо улыбалась она, рассыпая искры из широко открытых глаз. - Андрей, это все я сделала ради тебя!
  - Нет, Валя, не ради меня, - вздохнул я, усаживаясь рядом с ней на скамейку. - Никогда не обещал я тебе взаимности. Да ты сама вспомни, что тебе во мне нравилось? Мышцы и ум? Но это ничего не стоит, если тут (я ткнул пальцем в левую часть своей груди) пусто. Если тут постоянно живет сильная жажда, которую нечем утолить. Что такое мышцы и ум? Так, мясо с мозгами... Завтра мы умрем, и это станет глиной. А тут (снова тычок в грудь) - самое главное. Но как раз в этом месте ничего хорошего сейчас нет.
  - Есть, Андрей, есть, - горячо зашептала она.
  - Нет, Валюш, ты изменилась ради любви. Ты доказала всем - и себе, и мне, и нам, что любовь - это великая сила. Ты ее уже носишь в своем сердце, только еще не знаешь, кому ее отдать. Но ты найдешь. Обязательно. Ты еще маленькая, мне так кажется. Но так быстро растешь, что я верю, у тебя впереди хорошее будущее. Не знаю, но, может быть, тебе удастся изменить к лучшему свою семью, настоящую или будущую. Это совершенство - к нему необходимо стремиться постоянно, шаг за шагом.
  Я повернулся к девушке. Она сидела прямо и, казалось, ловила каждое слово.
  - Иногда у меня все болит, - признался я. - Там, в груди, будто все наполнено горячим жидким свинцом. Я жалею себя, что я такой ничтожный. Жалею друзей, родителей, всех людей. И тогда ко мне приходит такое необычное спокойствие. Знаешь, будто с билетом в кармане сидишь на перроне и ожидаешь поезда. Он скоро придет, никуда не денется. Просто надо его дождаться. В таком спокойном ожидании мне очень хорошо, потому что здесь (тычок в грудь) тихо и необычайно хорошо. Я могу с этим ходить, сидеть, лежать, но только очень осторожно. Одно резкое чувство, вроде раздражения, страха или сомнения - и все может исчезнуть, пропасть, сгинуть. Это очень хрупкое состояние - спокойная сладость ожидания. Но стоит этому пройти, как снова приходят боль, жажда и ненависть к себе.
  
  Я снова посмотрел на Валю. Она восторженно глядела на меня, поблескивая глазами, затаив дыхание, и ...ничего не понимала. Рядом с ней я вдруг остро ощутил себя одиноким. Одинокой была и она, только пока этого не понимала: влюбленность ослепляла. Ей было хорошо со мной, объектом обожания, как мне со Светой, когда она просто была рядом и уделяла мне внимание. Но между нами зияла пропасть. Я искренне жалел нас.
  - Ты еще такая маленькая девочка, Принцесса. Такая... - я хотел сказать "глупенькая", но произнес: - маленькая.
  - Пусть! - шептала девушка. - Пусть я маленькая, пусть глупая, хоть какая, но только, пожалуйста, позволь мне быть иногда рядом с тобой. Ты просто не гони меня, ладно?
  - Ну, что ты, Валюша, с чего мне гнать тебя? - Я ощутил в себе мужскую жалость к влюбленной девушке. - Знаешь, все это время твоего чудесного преображения меня удивляла твоя воля. Тебе ведь было очень трудно и даже больно. Ты, наверное, к концу дня падала от усталости. Но ты упорно шла и шла, поднимаясь по лестнице вверх - ступень за ступенью.
  
  Я помолчал, вздохнул и продолжил:
  - А мне все дается подозрительно просто. И поэтому кажется, все, чем я занимался - учеба, спорт, книги - все напрасно. ...Или почти все. У меня начнутся настоящие трудности, когда я выйду на правильную дорогу, которую пока не могу нащупать. Сейчас я плутаю.
  - Ты найдешь, Андрей! Обязательно найдешь, - снова горячо шептала она. Потом замялась и, наконец, решительно произнесла: - Андрюш, как мне отблагодарить тебя? Я на все готова. Все что хочешь, слышишь!
  
  Кажется, я понял, что значит это "все". На секунду мне показалось, что в мои кровеносные сосуды ворвался горячий африканский зной. Но тут передо мной возникло лицо Светы, ее спокойные умные глаза - и это подействовало, как ледяной душ.
  - Знаешь, твой старший брат ко мне подходил с таким же вопросом. Отвечаю: ничем. Благодарить меня ничем не надо. Но, знаешь, Валюш, сделай что-нибудь хорошее другому человеку, потом еще кому-нибудь. Во-первых, ты поймешь, как приятно делать добро. А, во-вторых, поможешь кому-то стать лучше, добрее, совершенней. Может, у тебя откроется талант педагога. А что? У тебя получится. А, может быть, ты станешь просто хорошей женой и матерью - это тоже подвиг. Видишь, как здорово!
  
  Той долгой светлой ночью закончилось наше детство.
  Первой уехала Света. Уезжала тихо, как все, что она делала до сих пор. Она виновато смотрела на меня, говорила ненужные слова, махала бледной рукой. А мне казалось, что с этого дня жизнь моя покатится под откос. Я знал, что мне станет очень плохо, и я стану плохим. Все, что было у меня хорошего, светлого, ароматного, летящего - все она увозила с собой.
  Внутри меня оказалась огромная пустота, бездонная, как пропасть. Я стоял на краю этой пропасти... Не я, а то, что от меня осталось, какие-то жалкие уродливые лохмотья меня прежнего - ползало по краю пропасти, извивалось и корчилось в агонии.
  
  В самый печальный день моей жизни передо мной появился Дима. Внезапно, как некто из табакерки. Я впервые серьезно напился. От вина мне стало еще хуже. К тоске прибавилась тошнота и рвота, боль в голове и такое чувство, будто я кого-то задушил собственными руками. Мои бедные родители с ужасом наблюдали за мной. Они знали причину, но даже они не могли понять, что я потерял. Следующие дни превратились в сплошную боль. И тогда ночью, бессонной, одинокой и полной черного отчаяния, когда мне остро захотелось собственной смерти, я впервые осознанно простонал во тьму:
  - За что, Боже?! Останови это! Погибаю... Где Ты, мой Бог? Где Ты?
  
  Тьма расступилась и впустила внутрь моей пустоты луч света. Кто-то взял меня за руку и повел за собой. Мне было все равно куда, только бы отсюда, где так темно и больно. Сначала я шел, потом побежал вслед за невидимым ведущим. Потом камень под ногами сменила земля, трава, затем упругая, как гимнастический трамплин, вода. На бегу оттолкнулся от эластичной поверхности воды и... я полетел. Сначала мне показалось, что я падаю вверх в самый центр Солнца - так ослепило и обожгло меня волной света. Потом глаза привыкли, и я увидел бездонное пространство из слоев и сгустков света. Глаза стали различать землю в садах, реках и цветах. Вдали - горы из серебристого хрусталя. Надо мной - ликующее синее небо...
  
  ...Все исчезло внезапно, как от порыва шквального ветра. Я резко встал и замер. Осталась светлая радость, которая неудержимо таяла, будто просачивалась глубоко внутрь сердца.
  Я подошел к окну. Верхушки деревьев и крыш домов уже золотились в первых лучах рассвета. В прозрачных молочных сумерках под моими окнами стояла Валя и, зябко поеживаясь, молча смотрела в мое окно. Я взмахнул рукой и жестом показал: спускаюсь. Накинул пиджак, захватил плащ и сбежал по гулкой лестнице вниз.
  - Я решила уехать вместе с Павликом, - сказала Валя, кутаясь в протянутый плащ.
  - А ты знаешь про его болезнь?
  - Сегодня узнала, - грустно улыбнулась она. - Поэтому и решила ехать с ним.
  - Ты понимаешь, что тебя ожидает? Ты готова к тому, что он может умереть?
  - Я ко всему готова. Но только, знаешь, я не дам ему умереть. Он ведь меня уже давно любит. Только признаться не мог. Андрюш, ты узнал, что может настоящая любовь. Так что мы с Павликом поженимся, я стану верной заботливой женой и я рожу ему сына... или дочку.
  - Ты хорошо подумала о своем шаге? Ведь это очень серьезно. И Павлик не просто мой друг, он необыкновенно добрый, чистый и светлый человек. Если ты его бросишь, он может не вынести.
  - Не брошу. Обещаю. А то, что Павлик чистый и светлый... Значит, он заслужил, чтобы я отдала ему свою любовь. Ведь делать добро - это так приятно. Правда? - улыбнулась она напоследок.
  - Да, Принцесса. Истинная правда.
  Они уезжали не так тихо, как Света. Их провожал весь двор, вся Валина семья. А старший брат Федор даже выехал вместе с ними, чтобы помочь устроиться на новом месте. Я обнимал Павлика, удивляясь, как он быстро худеет: вот и ребра торчат и скулы заострились. Валя тоже меня обняла, впервые, целомудренно, как сестра. Мне, почему-то именно мне, Федор пообещал помогать им и не оставлять без присмотра никогда. А если кто на Павлика с Валюшкой "прыгнет", то он... и так далее.
  
   Романтика
  Пришло время и мне куда-то приткнуться. Меня отчаянно тянуло в армию. Тупая муштра, печатный строевой шаг на плацу, марш-броски до седьмого пота, грохот стрельбы - вот, что могло заглушить вой обступившей меня пустоты. Родители настаивали на поступлении в институт. Меня собственная карьера на тот момент не интересовала. Ну, что ж, сделаю родителям приятное, решил я. И поступил в институт.
  
  На вступительных экзаменах я чувствовал себя на удивление спокойно. В сочинении вдохновенно изложил теорию становления личности, мягко, но лирично связав ее с образом Печорина. Тщательно проверил правописание, сдал. Получил "отлично". На экзамене по физике мне достался вопрос, каким образом холодильник обогревает кухню? Сначала я рассказал о токах Фуко, греющих двигатель. Этого оказалось мало.
  
  Мои знания по устройству холодильника исчерпались. Поэтому я изложил преподавателю собственную доктрину. Согласно оной присутствие в холодильнике чего-нибудь вкусного, как-то: брынза, ветчина, маленькие, такие, в кожуре маринованные помидорчики; малосольные огурчики, соленые грузди - повышает у едоков кровяное давление и как следствие - температуру тела, что в свою очередь обогревает атмосферу кухни. Экзаменатор улыбнулся: "далеко пойдешь... если девчонки не остановят", погладил громко заурчавший живот и стал выводить в экзаменационном листе "отлично".
  
  Я же наблюдал, как моя бледная, как мел, соседка по длинному столу с паническим страхом, лязгая зубками, объясняла седой женщине-экзаменатору, что она очень волнуется, поэтому забыла ответ на свой вопрос, но сейчас успокоится и обязательно вспомнит - и упала в обморок. Я метнулся к ней и в последний момент подхватил обмякшее тело и подложил под затылок ладонь. Мне даже стало неудобно: люди так переживают, а мне все дается подозрительно просто. Значит, снова не на пользу, вздохнул про себя.
  
  Дима также свободно поступил на свой физмат, Юра не без проблем, но стал первокурсником политеха, Ира - педагогического, Аня - консерватории.
  
  После экзаменов мы с Юрой уехали в пойму на рыбалку. Разбили палатку и с утра до вечера возились с удочками, донками, пойманной добычей. Рыбное население пожирало наживку с невиданной жадностью. Сначала мы нанизывали на крючки купленных на рынке опарышей. Когда эта копошащаяся червивая гадость кончились, стали цеплять на крючки обрывки бумаги, окурки и разный мусор. Эта сумасшедшая рыба глотала все без разбору. Наконец, очистив от мусора берег, забросили пустые крючки. Но и тут клев не ослабел. Мы не успевали вытаскивать ее, жарить и солить. Уставали до упаду. Юра, ездивший с отцом в Среднюю Азию, угостил меня рыбным хашем. Он потрошил рыбу, резал ее на куски и, сырой, макал в уксус с перцем. Наши языки стали белыми, во рту горело, животы скрутило. Но Юра был бы не Юрой, если бы и сюда не привез какую-нибудь техническую новинку. На этот раз он из рюкзака достал подводную лодку.
  - Последнее слово инженерной мысли! - вопил он на всю пойму. - Чудо судостроения: карманная подводная лодка "Еллоу сабмарин" с двухсуточным запасом хода. Мечта агента 007.
  - И сколько ты над ней работал?
  - Месяц. Ну что, запускаем?
  - Давай.
  Юра бережно понес ярко-оранжевую лодку к реке. Включил двигатель и пустил по воде. Лодка плавно ушла на глубину. Еще метров десять по поверхности воды тянулся пузырчатый шлейф - и все. Мы подождали с полчаса, но лодка не возвращалась.
  - Наверное, запуталась в донных водорослях, - вздохнул Юра.
  - Ничего, - успокоил я изобретателя. - Всплывет где-нибудь. И может быть, обрадует какого-нибудь одинокого мальчика. Он будет сидеть на берегу реки и грустить, глядя на воду, а тут - рыжая подводная лодка! И он улыбнется.
  - Но, месяц трудов!.. - вздохнул Юра.
  - Это, Юрик, тот случай, когда умная голова рукам покоя не дает.
  - Ладно, давай рыбу солить.
  - Я схожу на почту, позвоню родителям.
  На почте в душной телефонной кабинке я долго вспоминал собственный номер домашнего телефона. Наконец, сквозь треск и эхо помех отец сообщил мне, что он ходил в институт к стенду и с радостью прочел мою фамилию в списке студентов. Я от души поздравил родителей с этой новостью. У меня внутри ничего не шелохнулось. Вернулся к Юре и продолжил рыбалку.
  
  В первые дни студенчества я узнал, что такое "картошка". Раньше по наивности думал, что это съедобный корнеплод, а оказалось - десант в отстающий колхоз. Сначала я спросил об этом у отца. Он потер висок и сказал, что это, должно быть какой-нибудь субботник, поэтому я пришел на "картошку" в свитере и старых брюках, будто на денек на овощебазу. Мои сокурсники удивились, что я налегке. Они-то экипировались, как на войну: рюкзаки с запасом консервов, сапоги, телогрейки. Я пожал плечами и положился на доброту сельских жителей. Действительно, хозяйка дома, куда нас четверых поселили, быстро приодела меня ("не боись, поди, не с покойника") и накормила грибным супом с пол-литрой сметаны, как самого бедного и непутевого.
  
  Честно сказать, "картошка" мне понравилась. Три недели мы работали на земле, пахучей, жирной и мягкой. Собирали грибы, пели под гитару песни у костра, общались с добрыми колхозниками. Делились с ними мясом, которое для них, оказывается, было роскошью. Но самое главное - это дивная золотая осень с желто-красными листьями, прозрачным воздухом, утренними туманами и под конец - заморозками. А после ужина я выходил из дому, садился на завалинку и погружался в глубокую черную ночь. Здесь в деревне после девяти вечера огни гасли, и на черном небе зажигались такие яркие звезды, что казались близкими, теплыми и влажными от ночной росы. Я подолгу разглядывал это небесное великолепие, вдыхая упоительные ароматы осеннего увядания. Иногда приходила мысль, что где-то далеко на эти же звезды смотрит Света, и тогда тягучая боль стягивала грудь мягким обручем, и я чувствовал себя уродом или инвалидом.
  
  Через неделю по причине моей необычной трезвости мне и работу определили необычную. Дело в том, что на вопрос колхозного бригадира, кто способен просыпаться в пять утра, положительно смогли ответить только мы с Ваней. Так мы стали "ковбоями" - пастухами. Утром выгоняли стадо коров и наблюдали, чтобы эти бедовые создания не натворили беды. Коровки нам достались "мясные", то есть отбракованные из стада нормальных молочных коров. Каждая из пасомых носила печать уродства: то рогов нет, то сосков на вымени шесть и все сбоку, то хромая, то кривая, то слепая.
  
  Поначалу пробовали мы обращаться с ними уважительно. Лезет, скажем, однорогая, с бельмом на глазу буренка на клевер, сминая проволочную ограду, а мы ей: "Дорогая корова, не будете ли вы так любезны оставить ваши агрессивные действия и вернуться в стадо? Ведь от бобовых может случиться вздутие животика, а это больно". Нет, не слышит. Тогда стреляешь бичом и во всю глотку по-колхозному: трах-бабах-растарах! И результат, как говорится, на лицо: коровий галоп вприпрыжку с уважительным оглядом. Родео!..
  
  Одна только Звездочка была хороша. В отличие от товарок не лезла дуром на клеверное или свекольное поле, не ломала ограждений, не напрашивалась на хлесткие удары бича и грубые выражения. Звездочка была коровушкой скромной, послушной и красивой. За это она получала от нас кусок хлеба или морковку. Но вот однажды и эта коровка закапризничала: утром не пожелала выйти за ворота, как мы ее не упрашивали. Напарник даже бичем замахнулся, но я оттолкнул его: не надо, Ваня, значит, есть причина, пусть останется. Вечером загнали с коллегой стадо, выходим из коровника, а сзади крик:
  - Ребята! Помогите вытащить теленка!
  - Какого теленка? Откуда? Как он туда забрался?
  Заходим в незнакомое помещение, а там наша Звездочка в загоне плачет. Ну, прямо как девчонка рыдает, тоненьким голоском. Подходим, а у коровки из-под хвоста ножки торчат с розовыми копытцами с привязанной к ним веревкой. Взялись мы за веревку и давай тащить. Видно таз у роженицы был аристократически узким, никак теленок не проходил. Наконец, вчетвером кое-как справились: теленок выскочил и плюхнулся в навозную жижу. Бабка пнула его в белый животик сапожищем - малыш задышал. А измученная Звездочка благодарно скосила в нас большой карий глаз. Отмывали руки с мылом в трех водах и под струей самогона. Пару дней от нас брезгливо отшатывались девушки: чем от вас па-а-ахнет? Чем, чем, вам виднее, надумаете в поле рожать, зовите, вытащим, отвечали бывалые ковбои. Утром заглянули навестить теленка. Тот стоял на трясущихся длинных ножках в загоне и тянул к нам замшевую мордашку с белыми звездочками, как у мамы, и ярко-синими младенческими глазами. Мы гладили его, а малыш ловил наши пальцы губами и шершавым языком, принимая их за мамины соски. С тех пор к мамаше с теленком у нас появились почти родственная привязанность.
  
  Может быть поэтому один пасмурный день стал для нас особенно тяжелым. Утром перед выгоном стада мы помогали загонять коров в машину, что возила скот на бойню. Коровы чувствовали куда их отправляют. О, как они жалобно выли, упирались, сверкали выпученными глазами! Пьяные загонщики стегали их бичами до крови... Когда Звездочка высунулась из ворот загона, меня будто ошпарило. Я бросился к ней, затолкал ее обратно: куда ты, глупая, прячься! И тщательно закрыл ворота на проволочную скрутку. Наконец, машина уехала. Долго еще в воздухе клубилась пыль и сгустки страха. Когда мы выгоняли стадо на пастбище, коровы слушались беспрекословно и вели себя тихо. Только глаза их весь день наполнял страх. А еще мне казалось, что они нас ненавидели. Я-то себя точно...
  
  Моя группа состояла из очень разных людей и по возрасту, и по уровню знаний. Тут имелись сложившиеся алкоголики и трезвенники, опытные женщины и трогательно застенчивые девочки, дети начальников и деревенские простецы. Эти разные люди меня интересовали и притягивали своей загадочностью. Каждый прожил какую-то свою жизнь, непохожую, уникальную. Эти люди носили в себе тайны и трагедии, боль и радость.
  Эпицентром культурной жизни стали вечерние посиделки у костра. Бард Слава плакал над гитарой: "Звездочка, моя ясная, как ты от меня далека" - и почти все замолкали, вспоминая свой опыт ранений и потерь на личном фронте. Другой менестрель Женя, резко дергая струны, вопил нахальным фальцетом: "Не умирай! Ты вспомни речки гладь, святую фею мать!" - и снова народ глубоко переживал чью-то трагедию. Третий солист Олег причитал: "Прости, детка, я так устал. Я стар слишком рано стал", - и все верили в его усталость и преждевременное старение организма, особенно учитывая количество потребляемого им спиртного и еженощную смену партнерш. Мне нравилось разговаривать с ними, наблюдать за их поведением. Так же и на себе приходилось ловить испытующие взгляды. Здесь у меня появились друзья. Но еще больше их стало, когда мы вернулись в город и приступили к занятиям.
  
  Учеба обрушилась на наши головы немилосердно. Из-за "картошки" нам пришлось нагонять отставание в программе. С утра до позднего вечера бегали мы по аудиториям с рулонами ватмана и тетрадями подмышкой. Не успеешь сдать лабораторную, как назначают коллоквиум, потом курсовая поджимает, затем сессия зачетная... Не успел оглянуться - экзамены. В заботах, волнениях, учебе и спортивной жизни, посиделках под магнитофон пролетел сумасшедший первый курс. Экзамены сдавал я легко и только на "отлично". Общественная работа заместителем старосты группы и участие в художественной самодеятельности, а также донорство - принесли мне повышенную стипендию.
  
  На лето мы с Ваней устроились в стройотряд, улетавший в Сибирь. Вылетели мы вчетвером квартиръерами: раньше основного отряда на полмесяца. Тем же рейсом с нами летели медики и инязовцы. Познакомились мы в аэропорту, где расположились табором в ожидании рейса. В новеньких форменных куртках с яркими нашивками, мы привлекали всеобщее внимание. Нас провожала странная худенькая девушка в просторной белой рубашке, белых джинсах, с ромашками в рыжих волосах. Она низким голосом исполняла песни из альбомов Тухманова. Я подставил лицо солнцу и сквозь дрему слушал: "Детство мое пролетело в пыли, по мостовым, в школьном мелу; детство мое не жалело монет нищему на углу" - сон слетел, я вскочил и уставился на певицу. Оказывается, мальчик вырос и вот он сам уже стоит на углу и просит милостыню. Девушка в упор смотрела на меня и пела: "...кланяюсь дамам и господам, вышедшим из такси: "дайте монетку, месье и мадам, я подниму, мерси"".
  - Какая чушь, - простонал я ошеломленно.
  - Ты с ума сошел? - Девушка нависла надо мной с желтой гитарой в тонкой руке. - Это лучшее, что я слышала в своей жизни.
  - Песня гениальная. Но неужели ты не понимаешь, какая ложь в этих словах? Не может человек, который в детстве подавал нищему!.. Ну, не может он стать нищим.
  - Это почему? - Присела она ближе ко мне на соседний рюкзак.
  - Не знаю. Пока не знаю. Но не может и все...
  - Ты когда вернешься оттуда, - она тряхнула рыжей головой в сторону востока, - позвони мне. Ладно? Если, конечно, узнаешь. - И написала шариковой ручкой на моем плече свой телефон и имя: Ольга.
  
  В полете мы перепутали день с ночью. Оглохшими выходили в Красноярске, прямо на летном поле ждали заправки самолета. Снова погружались в тягучую дремоту под шум турбин. Прилетели в Якутск. Покачиваясь от усталости, спускались по трапу. Вдруг из толпы встречающих раздался восторженный крик: нас приветствовали четыре симпатичные якутки. Мы удивленно помахали руками, но обнимали их другие. Оказывается, это наших инязовцев встречали прошлогодние знакомые. Узнали в справочной, что наш Чульман закрыт до завтра. Тогда разыскали девушек и напросились к ним в гости. Пятерка инязовцев смотрела на нас исподлобья, но вела себя вежливо.
  
  На такси, целым эскортом, поехали на окраину Якутска. Всю дорогу я наблюдал, как за стеклом менялись пейзажи: пустынная тундра, каменистый берег реки, ветхие бараки, панельные пятиэтажки, высотные башни из стекла и тут же - брусчатые дома с вывесками. Все коммуникации проложены по земле, дома стояли на сваях: вечная мерзлота.
  Наконец, вышли из машин где-то на окраине города. За деревянным двухэтажным общежитием университета простиралась до горизонта мокрая, болотистая тундра с низкой травой. Девушки провели нас в комнату с накрытым столом. Кроме обычных салатов и маринадов здесь красовались большие жестянки с черной и красной икрой, осетровый балык, копченый омуль, тушеная оленина с морошкой и монументальный гусь кило на десять в янтарной хрусткой корочке. Кое-как расселись и под звон хрустальных бокалов приступили к пиршеству. Что из себя представляет студенческий аппетит можно понять по скорости уничтожения блюд. Уже через час остались только салаты и горы костей - да и те убывали: салаты доедали, а кости бросали в окно, откуда раздавались собачий лай, рычанье и визг. Потом еще два раза посылали человека в сопровождении девушки. Причем, мы, девятеро мужчин, скидывались по рублю, а приносил гонец сумку, набитую марочным коньяком и шампанским, на общую сумму не менее сотни.
  
  Чуть позже мы узнали, что девушки кроме северной стипендии получали дотацию от родителей "на конфеты" по тысяче рублей в месяц. На Большой земле так зарабатывали разве что академики. Спросили у девушек: "А кто у нас, простите, папы?" Геологи, метеорологи, оленеводы, скромно ответили нам. Ох, предупреждал нас... всю дорогу стращал салаг бывалый командир Володя с волевым кадыком и печальными глазами, чтобы за километр обходили мы якутских девушек. Сколько нашего брата, холостяка, сложили здесь буйные головушки, оставшись на веки во льдах вечной мерзлоты! Сколько их, некогда изысканно беззаботных, безумно румяных и слегка пьяных, превратилось в упитанных на день заклания отцов семейств - не счесть и не оплакать... У этих узкоглазых гейш денег, как у Онассиса, одеты в лучших салонах столицы, загорают ежегодно по три месяца в Сочи и Пицунде, но самое страшное - удивительно скромны, нетребовательны и уничтожающе обаятельны. Ужас!
  
  Во всяком случае, одевались наши гостеприимные хозяюшки действительно, как кинозвезды. На пальцах и в ушах сверкали настоящие бриллианты. Загар, не смотря на здешнюю раннюю весну, держался явно с прошлого года, и оттенок имел морской, тропический. Лица, фигуры, волосы, руки выглядели весьма ухоженными, даже холеными. За столом они держались весело, непринужденно, легко поддерживали любую тему беседы. Читали стихи, цитировали классиков и модернистов, пели на гитаре баллады "Биттлз", "Смоуки", "Баккара", французский шансон на языке оригинала, вперемежку с бродяжными "Сережка ольховая", "Милая моя, солнышко лесное", альпинистскими "Если парень в горах не ах", "Лучше гор могут быть только горы"... Ни разу мы не услышали хотя бы легкой иронии в адрес голодных дикарей. Наоборот, казалось, им доставляло прямо-таки материнскую радость кормить и веселить диковатых круглоглазых бледнолицых с голодной и нищей Большой земли.
  Расставались то ли поздней ночью, то ли ранним утром: солнце почти неподвижно висело над горизонтом в розово-серой дымке. Девушки проводили нас до аэропорта, вручили на дорожку сумку с продуктами, помогли купить билеты и посадили в маленький ЯК-40. Не знаю, как другим, а мне якутские девушки очень понравились. Почему-то приятно было узнать, что здесь, на краю земли, живут хорошие люди, и живут интересно. И если бы не Света, если б не моя душевная инвалидность, кто знает, не остался ли здесь и я? Кто знает...
  
  Южно-якутская тайга нас разочаровала. В среднерусских лесах - это да: чащи, буреломы, трясины, комары, как летающие ящеры. А здесь... тощие редкие деревца, грибов нет, а комары мелкие и пугливые: раз в день залетит какой доходяга, дунешь - и нет его. Зато солнце на высоте полутора километров над уровнем моря, как летом в Геленжике. Утром просыпался, разгибал скрюченные пальцы на руках и вылезал из палатки. В бочке с водой ломиком разбивал корку льда, брызгал на лицо, до ломоты в деснах драил зубы. Оглянешься - и вот он местный колорит: стоишь по щиколотку в снегу, от пояса и выше - в густом облаке.
  
  Следом выходил Ваня, на импортном языке, констатировал: "Йес, веза из вери найс!" и тоже приступал к обрызгиванию носа ледяной водичкой. После завтрака облако поднималось и таяло в голубой дымке. Мы подхватывали топоры и в телогрейках, в свитерах, шли на работу. Ближе к полудню под натиском яркого солнца потихоньку раздевались. Ну а к обеду махали топорами уже в одних брюках с обнаженным торсом, обгорая до пузырей. К ночи манипуляции с одеждой повторялись в обратном порядке.
  
  Шахтерский городок наш напоминал поселок старателей времен золотой лихорадки. Бородатый народ ходил по жирной угольной грязи в японских сапогах с ружьями за плечом. Всюду сновали полудикие лайки, олени и джипы. В самом центре поселка находился дощатый ресторан, напоминающий салун. Частенько подвыпившие бородачи стреляли, причем, как нам сказали, не всегда в воздух. Единственный милиционер на шутки местных бузотеров смотрел сквозь пальцы: его основной заботой была охрана японского представителя.
  
  Прилавки промтоварного магазина ломились от японских товаров: от ниток до телевизоров. Бульдозеры и экскаваторы "Комацу" тоже были японскими. Грузовики - немецкие "Магирус", "Дейц" и наши военные тягачи. По дорогам угольного разреза ползали похожие на мастодонтов гигантские карьерные грузовики "Белаз" и американские "Юнитрикс". Туда-сюда сновали вездеходы с обросшими геологами и старателями, похожими на бичей. В магазине из горячительного свободно стояли только марочный коньяк и шампанское. С северной наценкой такая бутылка стоила, примерно как ужин в столичном "Национале". Когда в пятницу в магазин завозили питьевой спирт, сюда съезжались со всей округи на чем попало. Брали ящиками, с боем. Вот когда можно было полюбоваться на разнообразие техники, человеческих характеров и страстей. Например, во время загрузки десятка ящиков в вездеход старателей третьего участка двое бородачей, напоминавших Че Гевару, охраняли операцию с винтовками наизготовку. В спутанных волосах ярко горели выпученные глаза, выражавшие яростную готовность к отпору. И чуть что - залп поверх голов. Милиции нет. И тишина.
  Пока мы к приезду отряда ставили лагерь, порядки у нас были свободными. После работы посиживали у костра и под гитарные песни обжигались питьевым спиртом под жареную на вертеле оленину. Иногда нашему повару Ренату удавалось купить к столу свежего хариуса. Но чаще всего мы ели кашу с копченой колбасой. Не однажды к нам подходили странные обросшие волосами личности в жилетах из оленьих шкур и предлагали большие золотые самородки за пятьдесят рублей или хотя бы за бутылку спирта. Но командир гнал бичей, а нам пояснял, что купить-то золото просто, но отсюда вывезти невозможно, только разве через десятилетнее заключение. При вылете на таможне, мол, нас будут обыскивать до нитки.
  
  - Да ты чего, земеля? - возмущался странный старатель. - Все наши провозят. Если по мелочи, чтоб на зубы, то в рыбацких блеснах, а помногу, чтобы на жизнь - поездом.
  - Послушайте, милейший, - назидал командир, размахивая мощным кадыком, - ну, зачем, спрашивается, честному советскому человеку этот желтый дьявольский металл? Скажите, пожалуйста, кому от него лучше стало?
  - А наши брали...
  - ...Чтобы потом от страха трястись? Нет, батенька, честному советскому человеку это не нужно.
  - А что нужно? Этому, как его? Честному... Ты скажи, достанем.
  - А нужна совесть чистая. И чтоб было, о чем с другом поговорить.
  - Тогда могу истории рассказать. Если, конечно, не на сухую. Плесни-ка... Так вот, есть тут за Рыжей сопкой старинная консистория. Еще плесни, бугор, не понял что-то... Живет там один богатейший человек. У него золото все предки мыли и закапывали в землю. Живут, как бичи, едят, как собаки, а к золоту своему никого не подпускают. Сколько тонн и на сколько мильенов у них закопано, толком никто не знает. Только ни царским чиновникам, ни советским они ни грамма не отдали. А трогать их боятся: шаманы. Как глянет!.. И будешь кровью до пенсии писать. Вот так и сидят на золоте, упыри, и бичуют.
  
  На следующий день мы съездили за Рыжую сопку в "консисторию". Рядом с магазином, где мы покупали цепи к бензопиле, сидел на завалинке старый якут, курил самокрутку с махоркой и смотрел вдаль. Его копченые лицо и руки облепили мухи с комарами. Одет он был в старую прожженную телогрейку, ватные штаны, истоптанные кирзачи, на голове - детская цигейковая шапка. Дом за его спиной выстроен, наверное, лет триста назад, из темно-серой выветренной лиственницы. Такие дома не гниют веками. Мы втроем стояли напротив, смотрели на мультимиллионера и с трудом переносили специфический запах замшелого бича, окружавший его. Вот так сидели его отец, дед, прадед... И ничего им не надо. А где-то в дебрях тайги в вечной мерзлоте лежали несметные сокровища.
  - Дядь, дай миллион, - не удержался Ваня. - Ну что тебе стоит? Дай мильенчик. А? Бедному студенту на портвешок с макарошками.
  
  Миллионщик даже бровью не повел.
  - Вот она, классовая ненависть, - подытожил командир. - Между нами пропасть. Пойдем. Пусть сидит.
  
  Когда приехал отряд и заселил построенный палаточный городок, порядки у нас изменились. Командир объявил о строгом сухом законе и карательных мерах. Рабочий день у нас продолжался от зари до зари, с часовым перерывом на обед. Выходные - раз в три недели. Чуть что - на большую землю с пустым кошельком.
  
  Отряд наш состоял в основном из студентов историко-филологического факультета университета. Вроде бы ничего особенного название их специальности не предвещало. Но только на первый взгляд. На самом деле сей факультет был стартовой площадкой в партийную элиту. Именно из мутных недр истфила выходили будущие первые и вторые секретари, зам-завы и зав-отделами. Конечно, не все, а только дети апробированных в партийной работе отцов. Конечно, были здесь и другие, ребята попроще - эти готовились учить детей истории, словесности, литературе и быть директорами школ. Первые - их было семеро - вели себя свободно и на строгий режим внимания не обращали. Когда хотели, уходили с работы, питались в салуне, от них частенько попахивало спиртным. Вторые, которые попроще, апломб имели, но поменьше. Эти вынуждены были подчиняться распорядку. Хотя на мой взгляд, работать не хотел и не любил никто.
  
  К концу первой недели наш повар по имени Ренат загрустил. Его нары стояли рядом с моими, поэтому мне приходилось выслушивать его стенания.
  - Ты думаешь, Андрей, я сюда работать приехал?
  - А зачем ты сюда приехал, Ренат?
  - Я сюда за деньгами приехал.
  - А ты умеешь получать деньги, не работая?
  - Наивный, - вздохнул он, покручивая монгольский ус в три волоса. - Да я уже все вычислил. Пока вы с командиром на работу ходили, я все сметы с договорами пересмотрел. Значит так, - сверкнул он черным глазом, перейдя на шепот. - Вы тут заработаете по семь тысяч на нос.
  - Ого-го! А ты не ошибаешься?
  - Насчет денег Ренат никогда не ошибается, - поднял он кривой палец к войлочному потолку. - Да ты слушай. Я сказал: заработаете по семь. Но практически никто отсюда больше полутора не увозил. Это такой денежный потолок. Десятую часть, как водится, он отдаст местному начальству. Десятую раздаст в университете. Себе на карман командир положит около двухсот тысяч рублей.
  - Ну и пусть. Тебе-то что?
  - А вот что. Пока вы топорами махали по двенадцать часов, зарабатывая свои квартирьерские две сотни, Ренат заработал восемь тысяч.
  - Это как?
  - Ходил в магазин, покупал дефицит и с почты жене отсылал. Одних оленьих шкур отправил больше ста. А с них навару не меньше полусотни. А зонтов складных? Много ты их в наших магазинах видел? Это еще по полсотни. А еще по мелочам: изделия из кости, колготки, купальники.
  - А деньги где взял? У нас же командир в первый же день все до копейки выгреб.
  - Оттуда же, с почты. Жена присылала.
  - Ну ты бизнесмен!
  - Так что завтра, Андрюх, вылетаю в Чульман. А там!..
  
  Назавтра в обеденный перерыв мы стали свидетелями открытого бунта. В столовой наша партийная семерка с Ренатом во главе сидела за столом, заставленном бутылками и деликатесами. Мокрые от жары и спирта, красные от натуги: они что было сил хрипло кричали: "Ах, эта девушка-а-а из Нагас-с-с-саки-и-и-и!" Сорок бойцов отряда скромно присели за соседние столы и приступили к поглощению пригорелой пшенной каши с кусочком копченой колбасы, похожим на небрежно откусанный указательный палец ноги.
  - Вот она, классовая ненависть, - процитировал командира Ваня. - Между нами пропасть. Пойдем. Пусть сидят.
  
  Если в первые дни в нашей стройотрядовской жизни наблюдались какие-то проблески романтики, то к концу первого месяца ничего, кроме усталости не осталось. Наш распорядок, наверное, мало чем отличался от каторжного. Законные выходные отличались от будней разве только бодрой музыкой, гремевшей из поселковых динамиков. Но, странное дело, именно этот тупой потогонный труд меня вполне устраивал. Более того, доставлял удовольствие. Особенно, когда Ренат на прощанье одарил меня своим замечательным топором с клеймом "1882", что означало год изготовления. Но, что это был за топор! Симфония! Он звенел, как меч дамасской стали. Он практически не тупился. Его не нужно было точить ежедневно, как те за 72 копейки, которыми работали мои коллеги. Трижды у меня пытались его украсть. Но он упорно возвращался ко мне и продолжал радовать простой трудовой радостью.
  
  Лицо мое сильно загорело, обветрилось. От носа к губам и вокруг глаз пролегли белесые морщины. На возмужавшем лице застыла усталая пытливость. Брился я раз в неделю по субботам в бане, остальное время зарастал гнедой щетиной, как бич. Волосы мои опускались до плеч, а чтобы не мешали работе, я их прихватывал на лбу хипповой лентой с индейским узором. Ладони перчаткой покрывали сплошные мозоли. Наверное, также обмозолилась и моя душа. Во всяком случае, о Свете я вспоминал все реже.
  
  Только мысли о смерти никак не отпускали. Может, поводом к тому послужили те несколько случаев, когда я находился в смертельной опасности. На меня обрушивались с биржи тяжелые бревна, в сантиметре от виска пролетал топор, я падал с десятиметровых лесов на щебень, несколько раз меня пытались задавить пьяные водители - хоть бы что... Какая-то добрая мощная сила отбрасывала меня прочь из эпицентра опасности, заботливо подстилая мягкую невидимую соломку. Поднимался и шел себе дальше, потирая ушибленные места. Но мысль о том, что рядом снова прошла костлявая мадам с косой на плече, снова возвращала меня на грань, где теряли цену обычные идеалы.
  
  Рядом с нами на пакгаузе работали украинцы. Строили мы типовые придорожные навесы на высоких деревянных стойках. Нас работало восемь человек, их - трое. Иногда к ним на помощь приходила хрупкая брюнетка в белом платке по самые глаза и тонкими ручками рубила топором железную лиственницу. Обычно она работала на кухне, стирала и протяжно звала: "Хлопцы, вэчэряты!" Наша бригада работала с восьми утра до восьми вечера. Украинцы - часов шесть в день. Мы без выходных, они на пятидневке. Мы уходили с работы руки за спину, чтобы унять боль в пояснице, а эти - бегали пузами вперед и нас обзывали зэками. Мы строили пять навесов, они - восемь. Мы управились за полтора месяца, они - за три недели. Перед отъездом на новый объект в Золотинку украинцы весь день с утра отмечали сдачу объекта прямо у нас на глазах под одним из навесов.
  - Хлопчики, идыть зараз до нас клопову горилку с салом йысты! - звали нас провокаторы, разливая по грязным стаканам душистый коньяк.
  - Нам нельзя. Сухой закон, - отвечали мы, захлебываясь горькой слюной.
  - Дывытэсь, бо зовсим засохнитэ, - ржал бригадир Мыкола, сверкая турецкими глазами. Он приложился к горлышку шампанского, жадно забулькал, и вдруг из его ноздрей хлынули две мощные пенистые струи.
  - Ты чего ценный продукт переводишь, вредитель? - возмутился Ваня, трепетно относившийся к чуждым буржуазным напиткам.
  - Тю, а чого нам економыты, - удивился Мыколо, промокая пухлый шерстяной живот, - колысь мы по пьять тыщ карбованцив за цэй кулорт увэзэмо. А вы, хлопчики, хочь по сотни визьмэте? Га? Отож...
  
  В тот раз даже мой терпеливейший Ваня дошел до точки кипения. Мы откопали с ним зарытую "на черный день" в тайге "квартирьерскую" бутылку шампанского и уничтожили ее под звуки музыки, долетавшие с танцплощадки. Вспоминали ковбойские приключения, штурмовые дни сессии, когда за день сдавали по три зачета с экзаменом; наши стипендионные посиделки. Сквозь дымок костра я смотрел на обросшее белесой щетиной обгоревшее курносое лицо друга в обрамлении грязно-белых волос и тихо жалел нас обоих. Нам было хорошо. Видимо командирские стукачи доложили Володе о нашем мятеже. Когда мы вернулись в палатку, на моих нарах сидел Володя и угрожающе двигал мощным кадыком. Он поднял на меня усталые красные глаза и пьяно просипел:
  - Ты, Андрюха, в душу мне плюнул.
  - Это про стаканчик легкого винца так метафорично?
  - Дело не в стаканчике, - простонал он. - Я хотел три сотни премии тебе выписать, как лучшему бойцу. Теперь тебе ее ни видать, как собственных ушей. За нарушение закона. Сухого...
  - Ну и ладно, - махнул я легкомысленно. - Я сюда не за деньгами приехал. Мне они до лампочки. Никогда не нуждался и не буду.
  - Это почему же? - дернулся командир. Кажется, именно этого он больше всего желал себе, любимому.
  - Ты помнишь, командор, девушка в аэропорту про нищего пела?
  - Ну. Вы с ней еще поспорили.
  - Тогда я не мог ей ответить, почему дающий милостыню не станет нищим. Сейчас могу сказать. Потому что дающий не теряет, а приобретает. Вот так.
  - Ну и что? - протянул он, так ничего и не поняв.
  - Пусть моя неудавшаяся премия будет милостыней тебе. Пусть она пополнит те двести тысяч, которые ты увезешь отсюда в собственном кармане.
  - Ты это... откуда знаешь?
  - А я, командор, вообще знаю гораздо больше, чем ты предполагаешь. А теперь извини, спать пора. Мы, как ты со своей "великолепной семеркой", спать до обеда не можем. У нас работа. А это посерьезней ваших денег.
  С того дня командир стал мечтать, как бы со мной быстрей расстаться. Мы с Ваней достроили свое щитовое общежитие "ОЩ", заселили в него двадцать бездомных семей из палаток и пошли навстречу командиру, вылетев с первой партией. Перед отъездом накупили японских сувениров, сели в автобус и отправились в аэропорт Чульмана. Наш самолет вылетал вечером. Надо было куда-то себя девать. Наши истфиловские эстеты пошли в парикмахерскую аэропорта ровнять бороды и срезать мозоли. Выбора у нас с Ваней большого не было: аэропорт, ресторан, тайга - и мы решили пообедать.
  Практика показала, что спиртное во время перелета приносит тяготу и расстройство желудка. Поэтому заказали мы обыденные солянку, бифштекс и кофе. Когда первые глотки густого бульона пролились целебным елеем в наши измученные кашей пищеводы, когда на душе наступил уютный покой... Под окнами заведения зарычал мощный двигатель, и в помещение ввалилась толпа старателей. Может быть, на Большой земле через пару месяцев они вспомнят о своих высших образованиях и научных степенях, станут завсегдатаями салонов, оденутся в элегантные костюмы... Может, будут ходить в симфонические концерты и на поэтические вечера... Здесь, в таежной закусочной мы наблюдали одичавших бичей, грубо требовавших хоть чего-нибудь выпить-закусить - и быстро! Загнанная официантка бегом носила из кухни омлеты, попавшие под руку бутылки со спиртосодержащей жидкостью - все равно что, только поскорей. Дикари все это сметали со звериным чавканьем и рычаньем. Наконец, волчий аппетит утолен. Чумазые, волосатые бичи откинулись на спинки стульев и тут началось:
  - Ты чего нам полусладкое притащила? Что за пошлость! Убрать! И принеси-ка брют, лучше новосветский, да коньячку марочного армянского. А покушать... Приготовь-ка нам, детка, поросенка с хрустящей корочкой, пулярочку под брусничным соусом, да еще икорки зернистой во льду поднеси, да не забудь соленых рыжиков отборных, да крабов помясистей...
  - Оплата вперед! - рявкнула официантка тоном командира, поднимающего роту в бой.
  - Да на, бери, только праздника не губи! - На стол посыпались засаленные сотенные купюры.
  Запивая обед кофе, мы с Ваней выслушивали жалобы золотоискателей на то, что сезон в этом году не удался, начальство требует небывалой взятки, бульдозер дали старый, списанный, и вообще, двадцать тысяч на нос это не заработки. Мы с моим сотрапезником увозили по триста рублей аванса и считали себя сказочно богатыми. На эти деньги на Большой земле можно жить полгода припеваючи, если конечно, скромно. А этим бичам непромытым двадцать тысяч уже не деньги. Парадокс!..
  
  Спустя три недели в комнате общежития университета нашему отряду выдавали зарплату. Согласно расчетному листку, мне начислили полторы тысячи, минус штраф за неделю прогулов, минус дорога, минус стоимость питания, минус аванс, минус обмундирование - итого к выдаче триста двадцать два рубля три копейки. Да, хорошую милостыню получил от меня командир, царскую. Ну, да ладно.
  
  Чувствуя себя сказочно богатым, я на радостях накупил подарков. Маме - французские духи, папе - шотландское виски, Диме - золотые часы, Юрику - набор немецких инструментов. О, как приятно было их дарить! А еще я заказал столик в ресторане и пригласил всех отпраздновать, за что получил нагоняй от родителей и восторженное одобрение друзей. В ресторане я показывал фокус: тушение горящих окурков о свою ладонь, чем приводил окружающих в исступление. Женщины за соседними столиками шумно и безответно обсуждали мой бронзовый загар и яркие надписи на форменной куртке: "Якутуголь", "Алданзолото" и таинственное "ОЩ".
  
  Спустя несколько месяцев нам с Ваней сообщили, что командир бесследно исчез. Кто-то, якобы, в тихую лунную полночь видел тело командира с пробитым черепом в канаве рядом с общежитием университета. Мы жалели этого человека. Что-то в своей жизни он сделал неправильно. С тех пор крупные деньги суммой свыше трехсот рублей я не любил. В них таилось что-то злое и тревожное. Наша сравнительно честная бедность сообщала нам спокойствие в текущем и уверенность в завтрашнем дне.
  
   Война и страсть
   Со второго курса у нас начались занятия на военной кафедре. Суровые мужчины в болотных кителях, двигая массивными челюстями, грозились превратить каждого "инфантильного ботаника" в могучего командира грозной артиллерии. То есть, выражаясь высоким стилем, - бога войны. Преподавали военное дело офицеры в чине полковника. Один, правда, был майором, но, как нам сказали, раньше он тоже был полковником, но разжалован за пьянство. Почему-то именно этот горемыка с опухшим лицом вызывал у нас наибольшую симпатию. Довольно быстро мы поняли, что все наши полковники глуховаты. Когда кто-нибудь из них отворачивался к доске и старательно выводил мелом тему занятий, обязательно находился курсант, желающий безнаказанно высказать все, что о нем думает, причем в выражениях самых солдафонских. Только один майор реагировал на уничтожающие реплики за спиной. Он оборачивался и грустно улыбался, глядя оратору прямо в глаза.
  
  Вечером в пятницу мужская часть курса обычно напивалась. Это называлось "маршем пацифистов" или "прощай, оружие". Утром в субботу, охая от головной боли и тошноты, плелись в шашлычную на углу, работавшую с восьми. Там, опорожняя кружку мутного пива, обязательно кто-то произносил: "Детишки в школу собираются: моются, бреются, опохмеляются". Перед входом на военную кафедру мы тщательно прилизывали волосы мылом и бриолином. Только все равно половину курсантов выгоняли с развода в парикмахерскую. Каждую субботу мы сокрушали асфальт на плацу печатным строевым шагом, катали многотонные пушки и зубрили законы тактики и военной истории. Все же наиболее страшными для нас были занятия по материальной части и артиллерийской стрелковой подготовке - АСП. На матчасти мы разбирали до винтиков и собирали обратно тяжеленные стальные конструкции, от таскания которых болели спины и растягивались жилы. На занятиях по АСП мы больше сидели, обложенные таблицами и конспектами, от которых рябило в глазах и пухли головы.
  
  Наши грозные орудия вызывали во мне двойственное чувство. Я гладил рукой хищный, как шпага, зеленый ствол; трехпудовый полированный замок; длинные, как ноги супермодели, станины; мудреные приборы наведения, испытывая уважение к орудию, аналогов которому в мире не имелось. Снаряд, выпущенный из этой пушки, прошивал насквозь лобовую броню боевой машины любой страны потенциального противника. Также легко эта длинноногая красавица стреляла тактическими ядерными боезарядами. С другой стороны, меня не оставляла мысль, что вся эта умная, совершенная мощь создана для убийства живых людей. Какая сила таилась в этом агрегате нам показали на учебных стрельбах.
  
  Как-то в субботнее утро привезли нас автобусами в лесную глушь и рассадили на трибунах. Наш полковник показал, как грамотно разевать рот во время стрельбы, чтобы не лишиться слуха. Вокруг сидели офицеры генштаба и военных частей - все в противошумных наушниках. Перед нами до самого горизонта тянулся песчаный полигон, уставленный фанерными макетами, списанными танками и бронемашинами. Прямо перед нами стояла батарея изучаемых пушек. С флангов застыли в боевой готовности новенькие танки, самоходки и ракетные установки. Командир части, которой принадлежал полигон, коротко сообщил, что уважаемой публике будет явлена мощь орудий, стоящих на вооружении нашей армии, охраняющей созидательный труд мирных граждан.
  
  Первыми стреляли наши пушки. От выстрела первого же орудия мне заложило уши. Из ствола вылетел ураган желтого огня, превратив песок метров на тридцать вперед в стекло. Где-то на горизонте разлетелся в пыль макет. Следом за прицельным выстрелом командир назначил взводную очередь из трех выстрелов на орудие. Половина целей превратилась в решето. Мы уже не стесняясь разевали рты, затыкали уши пальцами - бесполезно. После взводного залпа мы оглохли. В ушах стоял свистящий звон. У некоторых курсантов из ушных раковин по щекам стекали струйки крови.
  
  Следом, поднимая гусеницами шлейфы песка, выехали и встали в ряд самоходки какого-то ужасного калибра, что-то далеко за сто пятьдесят. Им выставили светящийся створ из горящих сигнальных ракет. После залпа самоходок внутри створа мы увидели только глубоко перепаханное поле. Потом стреляли танки и управляемые противотанковые ракеты. Они расстреливали оставшиеся цели.
  
  И под занавес на огневую позицию стали поочередно выезжать установки залпового огня. Сначала отстрелялся легендарный сорокаствольный "Град", знакомый врагам по событиям на Китайской границе, в Египте и Вьетнаме. Потом - все более поздние и совершенные, с именами романтическими, цветочными. Там, у горизонта, некогда светло-желтый песчаный пляж превратился в торосы спекшегося бурого стекла с воронками и котлованами. Огненный ураган выжег все живое на несколько метров вглубь.
  
  Мы сидели оглохшие, ошеломленные и подавленные, а в это время бравый полковник с мегафоном шумно восторгался огневой мощью вверенной ему техники. Я смотрел на это с ужасом, представляя себе не абстрактное "скопление живой силы противника", а реальных людей, попавших по воле политиков и командиров в адскую мясорубку. Вот он - молодой, красивый Джон (Курт, Мишель, Аарон...) - мечтает вернуться после дембеля домой к невесте, маме, друзьям, чтобы жить!
  А я, конкретный комбат, сурово лежу в сочной траве, среди душистых полевых цветов с биноклем в мужественных руках. Из наблюдательного пункта закрытой огневой позиции даю команду: "Цель - скопление живой силы, уровень двадцать девять, прицел сто семнадцать, правее второго ориентира три ноль, залпом по три снаряда из девяти орудий, осколочно-фугасным, взрыватель осколочный..." и сухо, как приговор, произношу: "...огонь!" Две-три оглушительные секунды - и вместо живых парней по остекленевшему полю разбросаны мелкие фрагменты обугленных тел.
  
  
  Сквозь свистящий звон в ушах я немо кричал в небеса: "Не дай мне, Боже, никогда убивать людей! Никогда!"
  
  Вернувшись в город со стрельб, мы всем учебным взводом решили прорваться в университетский бар. Во-первых, после участия в военных действиях остро хотелось чего-то сугубо мирного, а во-вторых, там сегодня играл "Дима с урками", официально - вокально-инструментальный ансамбль "Демиурги". Об этом творческом коллективе слагали мифы и легенды, о нем по Би-Би-Си вещал Сева Новгородцев. Как пропустить такое шоу? Ну, как?..
  
  И мы через высоченный забор с колючей проволокой, через задний двор с мусорными баками, через окно в туалете - просочились в оцепленное дружинниками помещение. Здесь, в блаженной духоте, между накрытыми чайными столами, прямо на полу возбужденно сидели такие же как мы злостные, махровые нелегалы.
  
  Видимо, официальная часть программы с песнями типа "Знамя труда над галактикой" завершилась. Начальство ввиду неотвратимого приближения музыкального беспредела, дипломатично удалилось, строго наказав администрации бара следить, чтобы все было на уровне. Те так же строго и решительно кивнули: не беспокойтесь, тэщ-щ-щи, все под контролем. Наконец, музыканты сменили строгие белые костюмы на потертые джинсы с грубыми свитерами, распустили волосы по узким плечам, надели дымчатые очки "макнамара" и буднично вышли на сцену. Зал на секунду вспыхнул овациями, солист Дима поднял руку, и встала тишина.
  
  Мягко всхлипнула соло-гитара, робко отозвались тарелки, будто издалека заурчал бас, свирелью прошептал синтезатор... Солист задумчиво произнес в микрофон:
  
  "Мы. Похоронены. Где-то..." - и в густом воздухе взорвался гром: "...под Нар-р-рвой!" Все разом подхватили песню и вместе с рыдающей гитарой, под рокот басов и набат синтезатора захрипели: "Под Нар-р-рвой! под Нар-р-рвой!! Мы похоронены где-то под Нарвой - были и нет. Так и лежим, как шагали попарно! попарно? попарно... Так и лежим, как шагали попарно - и общий привет..."
  
  Мне в уши с обеих сторон кричали соседи: "И не тревожит! ни враг!, ни побудка! побудка? побудка... замерзших ребят. Но только однажды мы слышим как будто... трубы трубят". Все затихли и только солист хрипловатым голосом скомандовал "...Эй, поднимайтесь такие-сякие! Ведь кровь не вода!"
  Тут мы вскочили, взялись за руки и все вместе заорали: "Если зовет своих мертвых Россия... Россия! Россия!!! Если зовет своих мертвых Россия - значит, беда!" Кто-то уже рыдал со слезами, кто-то стонал, как от боли, кто-то тихо ругался. "И вот поднимаемся мы в крестах и нашивках... в горячем дыму... и вдруг понимаем, что вышла ошибка, и мы ни к чему. Где в сорок третьем погибла пехота, просто зазря, по лесу с шумом гуляет охота! охота? охота... По лесу. С шумом. Гуляет. Ох-х-хота... Трубя-я-ят е-ге-ря..."
  
   Я еще находился под впечатлением, вторично за день оглохший от рокота войны... На мое плечо легла чья-то тяжелая рука. Я оглянулся. Лицом к лицу рядом со мной стояла тоненькая девушка Оля, что пела в аэропорту про нищего. В тот вечер она оделась в алый брючный костюм, от которого в глазах зарябило. Девушка бесцеремонно подхватила меня под локоть и потащила сквозь горячую толпу к липкой стойке бара. Кого-то запросто столкнула с табурета, кому-то вежливо посоветовала потанцевать "медленный" - мы сели на освободившиеся места и жадно тянули через соломинку коктейли.
  - Ты как здесь очутился? - спросила она.
  - Мы тут нелегально, - признался я, - через окно в туалете. А ты?
  - А для меня посещение притонов - это рабочие будни. Я работаю в газете. Завтра об этой оргии буду писать приличный отчет. Что-то вроде: "Выступление молодежного творческого коллектива прошло на высоком патриотическом уровне".
  Честно сказать, я любовался ею. Девушка принципиально не пользовалась косметикой. Да и зачем? Синие глаза, алые полные губы, тонкий курносый нос в веснушках - все это на фоне бледно-розовой матовой кожи, в оправе ярко-рыжих кудряшек... Фигурка ее наводила воспоминание об античных девах, суде Париса и рождении Ботичеллиевой Венеры. К тому же это очарование утонченной женственности... Нет, я положительно любовался ею, не таясь. Также непосредственно и она оглядывала меня с ног до головы.
  - Приличный отчет о неприличной оргии... Это, наверное, будет нелегко, - пробубнил я, завершая досмотр ее лодыжек и модельной обуви.
  - Ничего. Не впервой, - отозвалась она, оценивая мои плечи и шею. - Да, породистый экземпляр... А ты как поживаешь? Почему не звонил?
  "Да звонил я! Звонил много раз, - хотел крикнуть во всю глотку, - из Якутии, Новосибирска, Иркутска, только телефон твой упорно молчал. А мне так хотелось поговорить с тобой!" Но ответил спокойно, даже чуть небрежно:
  - Честно сказать, твоя затея мне показалась спонтанным импульсом.
  - Он и по-умному может... Плохо ты меня знаешь! Так что ты узнал про нищих? Я - вся внимание.
  - Не знаю, поймешь ли ты... - протянул я, наблюдая реакцию девушки. В синих озерах ее глаз вспыхнули гневные молнии. То, что нужно. Я продолжил: - Это не знание, это что-то вроде мистического откровения. - Она уже и рот приоткрыла и подалась ко мне. Ну ладно, думаю, слушай: - Просто на мой вопрос пришел ответ. Вот как он звучит: "Мы имеем только то, что отдали". Все.
  - Гениально! - захлопала Оля в ладоши. - Слушай, а ... это ... как тебя зовут?
  - Андрей.
  - А я думала Гамлет.
  - Ты желаешь услышать: "Офелия, уходи в монастырь"?
  - Не исключено... А ты слышал о судьбе вашего командира?
  - Его, кажется, наказали.
  - Я тут недавно с одним вором в законе беседовала...
  - Ты и с этим контингентом знакома?
  - А как же. Интересные, между прочим, люди. Так вот мне сказали, что он нарушил закон: не поделился с нужными людьми. Пожадничал.
  
  В это время Дима под рев соло-гитары и мощные басовые раскаты скандировал:
  "Не надо думать, с нами Бог, Он все за нас решит. Веселые и грустные, вернемся по домам, невесты белокурые наградой будут нам. Все впереди, а ныне: за метром метр, идут по Украине солдаты группы "Центр". На первый-второй рассчитайсь! Первый-второй. Первый шаг вперед - и в рай. Следом - второй. А каждый второй, тоже герой, в рай попадет вслед за тобой"...
  
  Под грохот рок-музыки мы сидели лицо к лицу и, чтобы расслышать слова собеседника, кричали друг другу прямо в ухо. Кажется, французы называют это "тэт-на-тэт". Ее мятное дыхание обдавало теплом мое ухо, щеку и ноздри. С каждой музыкальной композицией громкость звука из мощных динамиков росла. Расслышать говорящего стало невозможно.
  - Слушай, Андрей, пойдем ко мне. Здесь недалеко. Общнемся в тишине.
  
  Стоит ли говорить, что я согласился. Дома оказалась только старенькая бабушка, которая почти ничего не видела и не слышала, но вежливо, мило улыбалась. Родители жили заграницей: они работали переводчиками при дипломатической миссии. Мы много пили и ели. Я с неожиданным удовольствием выслушивал восторги по поводу моего тела, ума и обаяния. С упоением отвечал ей взаимностью. После воинственной угрозы смерти мне до боли хотелось самых ярких проявлений торжества жизни. После рева огня и рока так приятно было сжимать в объятиях теплый девичий стан.
  
  Первая физическая близость с женщиной оставила такое же двоящееся впечатление, как прикосновение к орудию убийства. Тот же восторженный страх, та же отвратительная сладость, тщательно скрытая ложь, подмена добра злом. "Обязательный обман, умный разговор... сердце врет "люблю, люблю" до истерики, невозможно кораблю без Америки... закипает в жилах кровь коня Троянского, переводим мы любовь с итальянского..."
  
  Совершенно другим человеком уходил я утром от девушки Оли. Во мне сломался мощный внутренний стержень, который держал меня в жестких рамках "можно-нельзя". Многие ценности рухнули. Передо мной открылась огромная дверь в другой мир, тревожный, сладостный и широкий, как открытый космос. Я шагал по утреннему туману, как по облакам, нет не шагал - летел. Студеный ветер свободы опьянял меня. Казалось, после этой ночи моя жизнь станет одним большим счастьем. Ничто теперь не помешает мне жить и поступать свободно. Даже возможность драться, бить, воевать перестала казаться мне запретной и чуждой.
  
  Долой интеллигентское слюнтяйство! Если все откажутся бить и убивать, кто в таком случае будет защищать наших женщин - эти дивные хрупкие цветы? Э, нет! Отныне я готов избить любого, кто посягнет на мои ценности. А чтобы доказать массам, что я "не тварь дрожащая, а право имею" - пойду-ка я добровольцем на войну. А! Вот это кайф! По скоплению живой силы врага, прицел, уровень, тра-та-та, огонь! И пусть фрагменты вражеских тел разных там Куртов, Мишелей, Джонов - разлетаются веером по спекшейся земле. Убить или не убить - о, это не вопрос! Конечно, да! И только да. Мужик я или где! Вот чуточку подучусь и точно - богом войны в район боевых действий. А уж этого добра наше родное правительство для меня приготовит, до конца жизни хватит...
  
  ...Вдруг из-за угла, из туманных сумерек на меня выплыла церковь. Белая свеча с горящим золотом купола. Как-то два-три раза я входил под ее таинственные своды, ставил свечу перед иконой, стоял в тишине и слушал необычные мысли, возникавшие в голове. Там было что-то о вечности и свете, любви и покое. Каждый раз я обещал себе прийти сюда на службу, поучаствовать в мистическом действе, которое так отличалось от нашей уличной толкотни. Вот и в тот миг захотелось мне войти и встать на колени перед пронзительными глазами, смотрящими с иконы прямо в душу. И даже сделал шаг в направлении входа, но вдруг отшатнулся и решил пройти мимо. "В конце концов, я свободный человек, и могу не ходить, если не хочу", - прошелестело в голове.
  
  - Молодой человек, - раздался голосок, - вы не поможете мне подняться по ступенькам. Они такие крутые, а у меня ноги еле ходят.
  
  Я оглянулся и увидел рядом с собой маленькую старушку с палочкой. Она так по-доброму улыбалась, так кротко просила, что отказать я не посмел. Бабушка, опираясь на мою руку, поднялась по ступеням. Потом пришлось открывать перед ней одну тяжелую дверь, затем другую - так мы вместе и оказались внутри церкви. Там стояло множество народа, среди них я разглядел молодых, людей среднего возраста. Вот не думал, что у нас столько... как их? благочестивых прихожан...
  Бабушка попросила проводить ее "до самого аналоя" и показала рукой в сторону очереди, стоявшей к священнику, который устало опирался на тумбу с крестами. Священник поверх склоненной головы женщины наблюдал за мной. Наконец, я поставил старушку в конец очереди и пошел вон. В голове настырно звучали слова о свободе. Перед выходом в последний раз оглядел церковь. Священник по-прежнему смотрел на меня. "Я свободный человек, - проворчал я себе, - и приду, когда захочу!" Этому ворчанию последовал трезвый ответ: "Какой ты свободный, когда тобой уже помыкают, как ослом". "Хватит! - крикнул я обоим. - Приду. Обязательно приду сюда!"
  
   Но не тут-то было. Мне довелось на практике испытать, что есть цепи греха. О, это весьма ласковые, комфортные цепи. Они обвили плющом, связали тысячей лилипутских нитей, они одурманили пьяным духом. Я сам цеплялся за малейшую возможность продлить этот сладострастный плен, чтобы напиться допьяна тягучим чувственным медом.
  Каждый день, а иногда и не раз, приходил я к Оле. Иногда меня встречала бабушка и гостеприимно провожала в комнату. Там она сажала меня на диван и протягивала старинную Библию. Я читал правую часть текста на русском языке, а старушка приближала ко мне ухо, чтобы хоть что-то расслышать. Уж не знаю, доходило ли до нее хоть что-то, но слушала она всегда жадно с искренней благодарностью. Я-то уж точно почти ничего не понимал. Красивые мудрые слова, дивной красоты образы горошинами отлетали от туго натянутой кожи барабана моего сознания.
  
  Потом приходила Оля. Нет - врывалась порывом благоуханного свежего ветра. Она искренно радовалась моему приходу, рассыпая вокруг себя искры веселья. Я отвечал ей тем же, но менее эмоционально. За столом она рассказывала о своих дневных приключениях, в которых все чаще фигурировали авторитеты преступного мира и сильные мира сего. И, наконец, истомившись предвкушением, погружались в горячий омут. Вполне осознавая преступность наших отношений, я все же испытывал к ней благодарность. В обществе очаровательной девушки я напрочь забыл о своей детской влюбленности, о той изматывающей боли, которая поселилась в груди с отъездом Светы. Рядом со мной находилась восхитительная девушка, близкая мне по духу... и во всех отношениях - а все остальное прочь.
  
  Кем для меня стала Оля, я понял чуть позже. Вообще-то нечто подобное я подсознательно ожидал. Ну, не могло наше ворованное счастье быть таким сладким и длиться бесконечно. Может быть поэтому, каждый миг, проведенный с Олей, я проживал так жгуче-глубоко. Может поэтому, каждый глоток ядовито-сладкого дурмана пился с такой жадностью. Но все мои самые тревожные предчувствия побледнели, когда произошло это несчастье.
  
  Однажды ночью мне позвонили из больницы. Каким-то чужим голосом сообщили, что им доставили больную в тяжелом состоянии по имени Ольга. Назвали номер палаты и передали ее просьбу срочно приехать. Я, разумеется, среди ночи на такси приехал в больницу и на чужих ногах, в каком-то беспамятстве прошел в палату. Там, опутанная трубками, забинтованная по самые глаза лежала Оля. Спекшимися губами она с трудом прошептала, что на нее кто-то напал, сильно избил и зверски изнасиловал. Так же она сообщила, что насильник оказался болен хроническим сифилисом и, скорей всего, ее заразил. Оля сквозь слезы просила у меня прощения и умоляла забыть ее навсегда.
  - Мне никогда не было так хорошо, как с тобой, - шептала она. - И никогда не было так плохо, как сейчас. Во всем виновата я одна. А ты прости меня. Я, наверное, умру. А если не умру, то покончу с собой. Забудь меня. Уходи. Сейчас придут родители.
  Всю дорогу домой я ругал себя за то, что не сумел оборвать наших отношений раньше. Что-то мне подсказывало, что не она, а я виноват в случившемся. Это из-за меня так сильно ударило по Оле. Из-за меня...
  
  Чем я мог помочь девушке? Найти и убить негодяя? Дождаться ее выздоровления и жениться на ней? Но она сказала, что умрет или убьет себя. Должно быть, насилие и заражение мерзкой болезнью - это действительно страшно. И самое ужасное не физические мучения, а отвращение к самой себе. Скорей всего, эта психическая травма уже никогда не позволит ей жить как прежде. Даже если она сумеет выжить. А на сегодня и это пока сомнительно.
  
  Три дня я терзал себя вопросами. Каждый день пытался пройти в больницу, чтобы навестить Олю. Но там говорили, что пускать меня не велено. Наконец, сокрушая на своем пути живые преграды, все же прорвался в кабинет к главному врачу. Объяснил усталому старику в смешной голубой пижаме причину своего вторжения, но он даже бровью не повел. Из-за стола в углу кабинета поднялся грузный мужчина в накинутом на плечи халате и вывел меня в коридор.
  
  - Я все знаю, Андрей. Оля мне, как дочь. Мы уже нашли того отморозка. Ему не жить. А тебе лучше забыть Олю. Ты никогда не сможешь относиться к ней как прежде. Ты не сможешь переступить через брезгливость. Ты меня понимаешь? Со дня этой трагедии прежней Оли больше нет. Она другая, и в ее жизни больше нет места для тебя.
  
  По тому, как это было сказано, мне стало ясно, кто передо мной. Несомненно, это тот самый криминальный авторитет, о котором упоминала Оля. "Ему не жить" - кто еще мог так сказать? Не милиционер же, в самом деле. К сожалению, этот человек подтвердил все, о чем я и сам думал. Больше никогда мне не увидеть моей веселой, доброй, нежной Оли. Ее нет. А я есть?..
  - Что мне делать? - прошептал я, как в бреду.
  - Сходи в церковь и поставь свечу за ее здоровье. Это помогает.
  Наверное, это прозвучало, как пароль, как призыв к действию, нужному и важному. Я вышел из больницы и направился в церковь. Но в тот поздний вечер тяжелая дверь, которую я открывал другому, для меня была закрыта.
  
  Всю ночь мне снилась Оля. Она разрывала пелену бинтов и упрямо ползла в операционную. Там она опрокидывала стол с инструментами, из блестящей груды выбирала скальпель, подносила лезвие к запястью и... Я кричал что было сил: "Не смей!" и просыпался от своего сдавленного стона. Нет, только не это! Снова проваливался в сон, и опять все повторялось, только с более страшными подробностями. Я понимал, что принимаю участие в какой-то невидимой, но жестокой борьбе, где ставкой была жизнь хрупкой девушки.
  
  На рассвете я проснулся резко, будто от пощечины. Оделся и как сомнамбула вышел в хмурое утро. На гулких чужих улицах незнакомого города мелькали серые тени людей и собак. На душе висела тяжесть, под ложечкой сосало и тянуло, будто там поселилась пиявка. Перед церковью на ветвях деревьев сидели черные птицы. Одна из них сорвалась и закружила над моей тяжелой головой. Вот она спикировала и ударила железным клювом в макушку. Я вспомнил, как читал в газете, что недавно мальчика до смерти заклевала ворона - и в страхе замахал руками. Будто в ответ стая снялась с ветвей и закружила надо мной, угрожающе горланя и каркая.
  
  Я взбежал по крутым ступеням и потянул на себя кованую ручку. Дверь с трудом подалась. Будто на крыльях влетел я под своды церкви, вытирая мокрый лоб. Здесь, несмотря на раннее утро, собрался народ. Я купил свечей и стал по очереди обходить подсвечники. Наконец, остановился перед большим крестом Распятия. Жадно рассматривал я окровавленные руки, ноги, грудь, изможденное тело с выпирающими ребрами. Вдруг память выплеснула то, что читал я Олиной бабушке о земной жизни Христа. За что же Тебя люди пытали, за что издевались, за что убили? Неужели за проповедь любви? Неужели за Твои чудеса, исцеления больных и воскрешение мертвых? И Ты смог простить!.. Вдруг поднял я глаза к лицу Христа и понял: Он меня слушает. В этот самый миг Он ждет от меня самых важных слов. И они нашлись.
  
  "Прости меня, Господь Иисус Христос, что пришел к Тебе первый раз и сразу с просьбой. Сейчас в больнице умирает девушка Оля. Я знаю, что она пострадала из-за меня. Останови ее руку, если она захочет покончить с собой. Вылечи ее, пожалуйста. Умоляю!
  Я знаю, что мы с ней жили неправильно. Мы были, как муж и жена, но не расписаны и не венчаны. Даже я знаю, что это грех. Прости нас! Обещаю, если Ты ее спасешь, я никогда не прикоснусь к женщине вне брака. И еще я обещаю, что никогда не ударю и не убью никого. Если Ты мне поможешь".
  Слова у меня кончились, я неподвижно стоял и смотрел на Распятие. На душе стояла такая дивная тишина, будто на море во время полного штиля. Только после бури понимаешь, что такое штиль. Только после смятения понял я, что такое мир в душе. Там, глубоко внутри, там, откуда приходило ко мне самое лучшее и светлое, там... наступила весна. Я вышел из церкви и очень медленно побрел по улице. Мне казалось, что я несу в себе нечто драгоценное и такое хрупкое, что сделай неосторожное движение, и оно разобьется, как стекло, улетит, как пугливая бабочка.
  
  Вдруг что-то случилось! Я смотрел под ноги и ничего вокруг не видел. Но вдруг почувствовал, как над головой разорвались облака, вышло солнце и мощным потоком облило меня ярким радужным светом. Внутри меня и вокруг сиял радостный добрый свет. На миг передо мной блеснуло молнией огромное Распятие - от земли до неба. Маленький мальчик внутри меня встал, потянулся руками к кресту и весело засмеялся: "Это мой Спаситель! Он так прекрасен. Он моя жизнь, моя любовь, моя надежда. Я люблю моего Иисуса Христа!"
  
   С той секунды моя жизнь изменилась. Это позже мне объяснят, что все предыдущие годы я жил в подсознательном ожидании этого чуда. Только спустя годы, оглядываясь на прожитую жизнь, я пойму, как заботливо Господь меня воспитывал, как терпеливо звал к Себе, как милостиво прощал мои преступления. Лишь, пройдя через многие искушения, пойму, Чего я удостоился в тот миг. Это Сам Господь призвал меня к Себе.
  
  Но тогда, в то ранее утро я вышел из церкви, просто медленно шел домой и был абсолютно счастлив. У меня появилась вера в то, что отныне я не один, со мной мой Бог. И Он мне поможет.
  
  Потянулись обычные дни. Я слушал лекции, сидел над учебниками, встречался с друзьями, читал книги, гулял по улицам, дышал воздухом... Только внутри меня поселилась светлая радость. Это она любой день превращала в счастливый. Шли дожди, мели снега, снова лил дождик, лишь изредка на часок-другой выходило солнце, но независимо от погоды, внутри меня светило солнце новой радости.
  В больнице мне сказали, что Оля поправилась, ее выписали, и увезли в санаторий. Впрочем, ходил я туда по старой привычке, просто убедиться. Я знал точно, что у Оли все будет хорошо. В этом я нисколько не сомневался.
  И даже повестка в милицию не очень огорчила. Оттуда меня направили в кожно-венерический диспансер на профилактический осмотр.
  - Блудил с сифилисной? - сурово спросила меня энергичная женщина-врач.
  - Блудил, - согласился я, опустив голову.
  - Вот и пролечим тебя, на всякий случай, - сообщила она, покрывая мою карточку чернильными завитушками.
  - Если надо, пролечивайте, - разрешил я.
  - Не волнуйся, ты наше лечение надолго запомнишь, - пообещала она.
  - Чего мне волноваться, - пожал я плечами, - ведь я в надежных руках.
  - Значит так, - резанула она, - сейчас на укол. Через день еще два укола. Потом через неделю мазок. Укол - провокация - мазок. И так три раза в течение месяца. Потом еще три месяца провокация - мазок. Потом, если все будет чисто, может, отпустим.
  - А если нечисто? - спросил я.
  - Тогда весь курс по новой до полного излечения. У нас не забалуешь!
  
  Врач оказалась права. Такое не забывается. На уколах мне казалось, что в меня вливают не пенициллин, а горящий керосин. Сидеть стало мучительно больно. Мазки тоже запомнились надолго, особенно тем, что производили их юные девушки с таким презрительно-брезгливым личиками, будто я убийца или вор. Но и это не все. Как-то на вечеринке я выпил вина и покрылся бордовыми пятнами. Оказывается, антибиотик в лошадиных дозах дает такое побочное явление, как аллергия. Так, я одновременно получил отвращение и к блуду, и к вину. Ладно, все эти позорные мучения пошли на пользу: знал, за что страдаю.
  
  Удивляло меня другое: спокойствие, с которым я переносил издевательства родной медицины. И в вендиспансере, и всюду мою физиономию постоянно озаряла блаженная улыбка. Это иногда доводило медперсонал до белого каления. Им очень нужно было затоптать меня в землю, чтобы там, на глубине, я рыдал и просил пощады. Но я сам себя закапывал и от этого мне становилось хорошо. Через полгода издевательств суровая врачиха вручила мне справку для милиции о том, что я прошел профилактическое лечение и не являюсь разносчиком инфекции. Я спросил:
  - Так вы нашли у меня хоть какую-то заразу?
  - Если бы нашли!!! Ты бы в стационаре!!. Под надзором милиции!.. Полгода лежал бы. В палате с решеткой на окнах.
  - Так, значит, вы меня... здорового лечили?
  - А ты думаешь, каково блудить! Считай дешево отделался. Будь моя воля, я бы вас, развратников, клеймила. Как римских рабов каленым железом. - Потом мечтательно добавила: - Лучше, конечно, клеймо на лоб. И еще на одно место.
  
   Чуть я оклемался от антиблудного урока, как однажды произошло событие, которое круто изменило мою жизнь. От военной кафедры нас направили на медицинскую комиссию. Мы-то думали, что это для проформы: соберутся в военкомате врачи, разденут, ткнут пальцем в живот и напишут: "годен". Но оказалось все гораздо серьезней. Во всяком, случае для меня.
  Направили нас в центральную медицинскую клинику. Хирургу чем-то не понравился мой позвоночник и он направил меня на рентген. На снимке обнаружились какие-то смещения позвонков и еще что-то. Нейрохирург собрал целый консилиум. Медицинские светила кололи меня иголками, прощупывали позвоночник и хмуро кивали седыми головами. Долго расспрашивали, не поднимал ли я чего тяжелого. Да, отвечал я, работал в Сибири, валил лес, рубил топором - все, как положено. А в каком положении ты работал? А не болела ли спина? Да, конечно, болела. А как же? У всех бойцов спины болели - это нормально после двенадцати часов согнувшись с топором в руках.
  
  Вердикт медицинского симпозиума был страшен: "Не годен к строевой в мирное время и ограниченно годен к нестроевой в военное время!" Когда я это прочел, показалось, что меня списали в дом инвалида и приговорили к медленной смерти. Врачи сказали, что мой позвоночник в таком состоянии, что от любого толчка я могу стать неподвижным и всю оставшуюся жизнь провести в инвалидной коляске или в постели. Отныне мне запрещалось поднимать тяжести, заниматься спортом и вообще делать резкие движения.
  
  С тяжелым сердцем отправился я в церковь. Почему туда, я не знал. Наверное потому, что именно там с некоторых пор получал успокоение. На этот раз после обхода икон со свечами я встал в очередь на исповедь. Священник снова поверх головы кающегося смотрел на меня. Я опустил глаза и ждал. Вдруг женщина спереди обернулась и сказала, что отец Сергий зовет меня. Внутри все сжалось, малодушно захотелось убежать. В голове застучало дятлом: "завтра, потом, как-нибудь". Нет уж! Сейчас и немедленно. Я вздохнул и подошел к священнику.
  - Давно тебя ожидаю, - сказал он негромко. - Ты что ли боишься меня? Страшно?
  - Честно сказать, да, - признался я.
  - К исповеди готовился?
  - Нет. Я и не знаю как. Первый раз.
  - Ладно, давай-ка я тебе помогу. Убивал? Блудил? Дрался? Сквернословил? Воровал?
  Я понуро отвечал "да" или "нет". Желание сбежать от стыда, от позора, от пронзительных глаз, видящих тебя насквозь, нарастало. Но отец Сергий, но ожидающие своей очереди люди, но святые, глядящие с икон, - держали меня, казалось, множеством добрых рук.
  - Хорошо, на первый раз довольно. Молодец. Как зовут? Андрей?
  Священник наклонил мне голову, накрыл лентой с крестами и зашептал молитву. Я понял из нее, что грехи властью, данной ему Богом, мне отпускаются. Он снял ленту с головы и протянул для целования крест и Евангелие. Затем посоветовал приготовиться к исповеди и причастию и прийти в субботу вечером. Я почувствовал сильное облегчение. Казалось, что церковь наполнилась светом. Осмелев, я решил посоветоваться. Рассказал про Олю, про мой зарок, про лечение в диспансере, про медкомиссию. Батюшка выслушал и объяснил, что последние события - это знак того, что моя молитва услышана.
  
  - Сам же просил помощи, чтобы не блудить и не убивать, - сказал он. - Вот и получил ее от милостей и щедрот Божиих. Радуйся. Видно твоя молитва была очень угодна Богу, раз так все решилось... кардинально.
  
  Вышел я из церкви абсолютно счастливым. Небо золотилось мягким теплом заката. Весело щебетали птицы. Нежная листва деревьев, кустарник, осыпанный цветами, большая клумба с нарциссами - все это благоухало тонкими ароматами. Прохожие, казались родными, добрыми, бесконечно дорогими. Я снова осторожно нес внутри себя драгоценный радостный свет, боясь расплескать его. Лишь полчаса назад я шел сюда испуганный и унылый. Казалось, жизнь кончилась, свет померк, впереди черный омут. И вот я уже совсем другой: спокойный, радостный, счастливый, изменившийся... кардинально. Чудо!
  
   Я прощен! Бог меня помиловал! Это Он устроил мою жизнь наилучшим образом. Так, чтобы я не развратничал, не пил, не бил, не убивал - но делал добро. И еще?.. что еще сказал отец Сергий? Моя молитва угодна Богу. Нужно срочно научиться молится. Нужно еще раз перечитать Евангелие. Нужно... ох, сколько всего впереди! Сколько работы, доброй, светлой и очень нужной. Хорошо-то как!
  
  Со дня первой исповеди началась новая жизнь. Прежние ценности таяли, как прошлогодний снег под лучами весеннего солнца. Я объездил церковные лавки, накупил книг. Узнав, что я "неофит", то есть новообращенный, свежевоцерковленный, седовласые бородатые дяденьки советовали обязательно прочесть "Невидимую брань", "Лествицу", катехизис, жития святых, богословские брошюры, письма учителей Церкви, труды святителей Василия Великого, Иоанна Златоуста, Феофана Затворника. Я притаскивал домой стопки книг и читал, читал их жадно до ломоты в глазах, до полного отупения. Передо мной открывался новый мир, где все было наоборот. Вместо наслаждений тела - высокая духовная радость, вместо свободы связывания цепями греха - свобода от греха, вместо ложных временных целей - великая цель восхождения в вечное блаженство.
  
  К исповеди и причастию готовился строго по писанному. Питался раз в день после заката солнца, да и то хлебом и водой. Читал утренние и вечерние молитвы, покаянный канон, каждый день посещал церковные службы. Первая настоящая исповедь, казалось, вычистила из моей души всю грязь, накопившуюся с детства. Чтобы перечислить грехи за всю жизнь, мне понадобилось четыре листа бумаги. А причастие - страшно сказать - Тела и Крови Христа так меня обожгло, что мне показалось будто я уже не я, а другой человек.
  Особенно первые три дня почти не выпускал из рук молитвослова и Евангелия. Мне очень сильно хотелось стать святым. Чтобы изменять погоду, задерживать солнце, летать на облаке, передвигать молитвой горы. А еще мне хотелось, чтобы непременно видеть, как мне служат ангелы. И еще, чтобы по желанию спускаться в мрачные теснины ада и подниматься на третье небо Царствия небесного.
  
  ... И тут я заболел. Не то что гору, я собственной руки передвинуть не мог. Какое там третье небо - я погружался в глупые сны с детскими страшилками, вроде бабаев, кикимор и леших. Они издевательски пищали: "Святой, говоришь? Х-х-хэ!..", примерно, как товарищ Сухов таможеннику: "Павлины, говоришь? Х-х-хэ!.."
  
  Отболев три дня и ночи, на утро четвертого дня я проснулся живым-здоровым, но смущенным. Решил сходить в храм и выяснить, почему из меня не получился святой. Что такого я сделал не так? И что же нужно сделать, чтобы научиться транспортировать горы и менять погоду. Отец Сергий исповедал причастников и только после этого подозвал меня.
  - Итак, святым стать не удалось? - констатировал он. - Это хорошо, что не стал. А то приходят сюда "святые". Кто босиком по снегу ходит, как старец Павел; кто в Иерусалим на лукашках летает, как Никита Новгородский; а кто и на небо, как к себе домой шастает.
  - Что на самом деле?
  - Да прелесть это, Андрей! Наваждения бесовские. Понял? Значит так. Найди в писаниях святителя Игнатия Брянчанинова статью "О прелести" и тщательно проштудируй. Потом придешь, поговорим.
  
  Писания о прелести подействовало на меня, как ледяной душ. Раньше-то я думал, что прелесть это нечто прекрасное, а оказалось, что это высшая степень обмана. Да и само слово означало превосходную степень лести, то есть, в переводе со славянского, - лжи. Я мигом отрезвел и больше не пытался стать святым быстро и надолго. Напротив, понял я, что путь к святости тернист, многотруден и покрыт не шелковым ковром, но острыми шипами. Так что работа мне предстояла большая и суровая.
  
  Пока я взбирался на первые ступени воцерковления, моя прежняя жизнь перестала интересовать меня совершенно. В институт ходил по инерции. Сидел на лекциях и читал церковные книги. Друзья относились к этому по-разному. Одни считали, что это "круто", другие подозревали меня в сумасшествии. Я стал походить на подводника. Моя жизнь проходила как бы в двух стихиях: над водой и в ее толще, на глубине. Мирская жизнь требовала от меня выполнения каких-то чуждых мне условностей: учиться, есть, спать, гулять, общаться. Это становилось обузой. Зато церковная жизнь погружала меня в таинственный мир чудес, благотворного плача и дивных озарений.
  
  Однажды сидел я дома перед чертежной доской и разглядывал белоснежный лист ватмана. Расчеты курсовой работы я уже закончил. Теперь мне предстояло перенести результаты на чертеж, то есть покрыть лист лабиринтом линий, букв и цифр. Зачем? Эта белизна так прекрасна, целомудренна, многозначительна. Она ? как только выпавший снег. Она ? как платье непорочной невесты. Это ? начало всех начал. Это ? грудное молоко, утренний туман на заре, свет невечерний... Моя рука с карандашом не поднималась.
  
  Вообще-то я всегда жил в двух параллельных мирах: учеба и поиск смысла жизни, разум и сердце, мысли и чувства. Но раньше мне легко давались переходы из одного мира в другой. Я пересекал границу свободно, как профессиональный контрабандист. А тут... сижу с карандашом и переступить границу не смею. Да и не хочу. Да и зачем? Кто я такой, чтобы портить черными каракулями чистую белизну? Взял доску с листом ватмана и повесил на стену вместо картины с морским пейзажем.
  
  Подошел к окну. Сквозь это оконное стекло я выглядывал на улицу, чтобы посмотреть, кто из друзей гуляет. Сейчас у каждого своя новая студенческая или рабочая жизнь, новый круг друзей, интересов. Мы почти перестали видеться. Это понятно и нормально. Мы заняты учебой, работой, службой в армии, романами, вечеринками. Дворовое детство кончилось и помахало нам ручкой.
  
  Отсюда я наблюдал восходы и закаты. В это окно в длинные судьбоносные ночи смотрела девушка Валя, молча умоляя меня выглянуть. Но так умоляла, что я слышал и выходил на ее зов. Эта девушка стала барышней, выучилась деликатным манерам, красиво ходить, танцевать, говорить - о, это ей дорого стоило! Она сумела разжечь в сердце сильный огонь любви - и отдала все эти богатства очень хорошему человеку. Где они с Павликом? Как они там? У них все нормально, говорил Валин брат. Два года я их не видел. Эти два года пронеслись, как две минуты. А ведь у них на море сейчас, наверное, еще жарко. Они кушают свои фрукты и пьют молодое вино. В море купаются, наблюдают за полетом чаек, вдыхают опьяняющие ароматы огромных цветов. У них там родился маленький Павлик. Какой он? На кого похож? Умеет ли говорить? Купается ли? И вообще, что такое иметь собственного ребенка?
  
  Я открыл шкаф, достал сумку и побросал в нее вещи. Взял немного денег. Написал записку родителям и вышел из дома. Путь мой к морю начинался здесь, в нашем дворе. Где он закончится? Ничего я не знал.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) С.Суббота "Наследница Драконов"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) М.Олав "Мгновения до бури. Выбор Леди"(Боевое фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) А.Емельянов "Мир Карика 8. Братство обмана"(ЛитРПГ) Е.Кариди "Суженый"(Любовное фэнтези) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) Н.Кожедуб "Земная сфера"(Научная фантастика) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"