Пинчук Янина Владимировна: другие произведения.

14. Живым здесь не место

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:

  Вот и настала та самая пора, когда кажется, что на улице теплее, чем в квартире.
  
  Хотя сидеть дома на выходных... Для меня это не скука, я всегда найду, чем заняться; это называется другим словом - "занудство". А качество сие - отнюдь не добродетель, даже если ты интроверт и книгочей. И разве холода - единственная примета осени? Есть ведь живописные меланхоличные пейзажи, "унылая пора, очей очарованье". Может, эта суббота и мне подарит немного вдохновения? А потом раздался телефонный звонок.
  
  Мы с Владой встретились на станции метро Площадь Победы. Не поднимаясь из перехода, возле венка. В полумраке её лицо казалось бледным и бесцветным, в тон камню серых стен. Стеклянный венок выглядел, как ледяная головня, пылающая застывшим оранжевым светом.
  
  Мне один друг говорил, что здесь "нехорошее место". Оно посвящено погибшим и пропитано тяжёлой атмосферой военных лет. Да ещё и под землёй. Но мы условились о встрече именно там - так легче найти друг друга: специально сюда никто не заходит и долго не задерживается, спеша уйти.
  
  Поднявшись на поверхность, мы побрели через мост и спустились к парку.
  
  - Я даже не ожидала, что ты позвонишь. Думала, захочешь отдохнуть с дороги.
  
  - Да что там, я всю ночь отдыхала! "Москва-Белорусская - Брест-Центральный", 23:34. Хотя и плацкарт, но выспалась шикарно, - засмеялась Влада.
  
  Я кивнула и посмотрела направо. На реке уже не было катамаранов, и вода приобрела свинцовый оттенок, несмотря на солнце - лето кончилось, даже бабье, без толку притворяться и надеяться. Ржавые, красновато-медные, пунцовые, светло-желтые, как яблочное пюре, сусально-золотые, как купола православных церквей, зеленоватые с бордовым крапом - листья были всех мастей. На противоположном берегу Свислочи кроны деревьев сливались в акварельные пятна, и из-за них, как из-за облаков, взмывал в небо шпиль знаменитого здания на улице Коммунистической, неизменно протягивая небу тёмно-красную звезду в ладонях лаврового венка.
  
  - Знаешь, и есть ведь какая-то особая прелесть: с корабля на бал. С поезда - в город. Только закинув домой чемоданы и съев утренний омлет. Это нереальное ощущение, - вздохнула она.
  
  Я молча улыбнулась. Мы мастера по части "нереальных ощущений". Так, что теперь не знаем, какой из миров считать нашим: этот или тот, безумный, где на нас, необстрелянных, юных, обрушилось столько событий. Всё из-за того, что мы просто оказались близко к историческому эпицентру. И просто связались не с теми людьми...
  
  - Это опьяняет, - сказала Влада. - Быстрое перемещение из одной точки в другую, да ещё разделённое сном, бессознательным состоянием - в этом есть что-то мистическое само по себе.
  
  - Согласна.
  
  - А ещё осознание того, что там - тоже золотая осень, тоже сталинская архитектура, и там... Боже.
  
  Скорее всего, что-то произошло. Я загорелась любопытством, но сознательно решила не спрашивать: пусть останется интрига, и это будет частью игры. Мы прошли ещё несколько шагов в молчании.
  
  - Сейчас должно быть хорошо на кладбищах.
  
  Я просто сказала то, что первым пришло мне в голову. Влада судорожно вздохнула. Я пожалела о реплике, но она неожиданно подхватила тему:
  
  - Да, это точно.
  
  И снова замолчала. Мы шли так по набережной почти полминуты. Но Влада продолжила:
  
  - Кому-то явно не понять, но, во-первых, мы специалисты, и это обусловлено нашей деятельностью, а во-вторых, каждому своё. Когда я в прошлый раз была в Москве летом, то мы со Светой, двоюродной сестрой моей, пошли на Донское. Старое мы решили посетить из-за истории и эстетики. Его часто называют самым красивым, и там похоронено множество знаменитостей. Историзм и необычность на самом деле ощущаются: помнишь, ты сравнивала землю с пятнистым мрамором? Так и есть. А чего стоят замшелые, тёмные саркофаги. И этот старинный символ - череп и кости, по нынешним временам - слишком откровенный, беспощадный. Красные стены, похожие на крепостные, храм, знаменитый барельеф - всё было прекрасно. Очень значительно. А на новом мы искали могилу Светиной родственницы, она сказала, что там оригинальный красивый памятник. Ну, а мне всегда такое интересно. Красота - всегда красота, даже если связана со скорбью и небытием.
  
  - Я бы сказала: с трансцендентностью.
  
  - Да это уж конечно, я же говорю о более-менее профанных представлениях... Но кто-то этого просто не выносит. С нами была Оксана, Светина подруга. И что ты думаешь? Она ни слова не говорила о психологическом дискомфорте, ей всё было интересно - но на Новом Донском она не выдержала. Ей просто стало плохо: навалилась слабость, разболелась голова...
  
  - Ничего себе.
  
  - Поэтому нам пришлось искать могилу вдвоём. Оксане мы дали воды и оставили ждать нас на скамейке у входа. Потом рассказали об этом Лёхе, Светиному мужу. Очень умный интересный парень. Знаешь, какую теорию озвучил?
  
  - Ну?
  
  - Он сказал, что это и есть затаённый страх. На кладбище плохо тем, кто боится смерти. И как бы они ни крепились, этот экзистенциальный ужас пробивается даже в виде телесного недомогания.
  
  Я нашла, что это весьма похоже на истину: наше тело порой кричит нам о том, что отказывается принять разум. Насилие отзывается болезнью. Кроме того, я рассказала о своём лучшем друге (не том, что высказывался о мемориале на площади Победы). Он не любил посещать могилы родственников, и вовсе не по причине небрежения - скорее, наоборот, из-за слишком сильной, живой любви. Ему было больно. Наверняка воспоминания набрасывались на него, хлеща, как ветки, по лицу, а чувство утраты пробивало в груди дыру, как выстрел в упор - когда сам ты в упор смотришь на фотографию дорогого человека на холодном памятнике. Это, должно быть, ужасно.
  
  "Должно быть" - потому что у меня существовала другая проблема: я не испытывала надлежащих эмоций при посещении могил своих родственников; почтение, размышления о смене поколений, нашей личной истории, даже мысли о моей собственной миссии и желание быть достойной, не подвести, не опозорить - а может, прославить? Хотя бы немножко, на уровне "доброй памяти". Вот что я испытывала, и только, никакой сентиментальности.
  
  - Но чувство долга - это тоже чувство, - возразила Влада.- И поверь мне: не самое плохое. Скорее, редкостное достоинство, а не признак бездушия. Увидеть в таких "официозных" категориях глубоко человеческое - вот в чём величие понимания. Это моё личное мнение, конечно. Так же, например, патриотизм. Мы слышали множество нападок, скепсиса, возражений со стороны гуманистов, интернационалистов... Конечно же, у них есть своя логика. Все эти слова про "побрякушки", "забивание мозгов идеологией" и "жизнь за разноцветную тряпку"... Но им не понять одного. Что человек может отождествлять себя и свою страну до... Господи, да до полного слияния! Людовик сказал: "Государство - это я", и патриот так говорит: моя страна - это я, моё государство - это я, тело моей земли и нации - это моё тело! Душа страны - моя душа! И вы ещё удивляетесь, что мне - может быть больно?! Вы удивляетесь?! А я принимаю всё близко к сердцу, потому что сердце страны - моё собственное сердце!
  
  Я очень удивилась, но Влада шла, пиная листья, и глядела не под ноги, а куда-то за горизонт. И размахивала руками (а ведь жесты у неё скупые), и повысила голос, так что под конец почти кричала - и в глазах у неё заблестели крупные слёзы. Я не знаю, но у меня у самой предательски защипало в носу.
  
  Нет, сколько б она ни корчила из себя сурового МИДовского работника, но от некоторых вещей может изрядно разволноваться. Другой вопрос - что это за вещи.
  
  - Ох, ну мы не о том говорили, - хрипло проговорила она. И откашлялась, прочищая горло. Снова "тело и эмоции". - Напоследок скажу. Во-первых, то, о чём я говорила, тоже редко. Вон декларации, декларации - а в трудный момент куда всё делось? Вера испарилась и пыл угас. Потому у многих и скепсис. Законный. А во-вторых - не переживай ты, что "чувствуешь не то". Гиблое это дело. По себе вон знаю.
  
  О да. Я-то знала. Уж на что я самоед, но кое в чём меня Влада вчистую переплюнула.
  
  Однако я продолжила - и призналась в том, что у меня гораздо более сильные эмоции вызывают могилы людей, не имевших ко мне никакого прямого отношения. Я рассказала о своей несбыточной мечте поехать туда, где похоронен мой Генерал, и возложить букет из кровоточивых, до черноты скорбных роз, и, встав на колени, помолиться - прочесть розарий и ещё кое-что, и ехать надо зимой, когда в Чили лето, и было бы на мне знакомое ей чёрное платье, а на голове мантилья - всё торжественно и исключительно, и какую благодать принесли бы пролитые там слёзы...
  
  - Представляешь, Влада, я даже это вообразила: во что я была бы одета. Но всё это невозможно, в силу причин, о которых я как-то рассказывала. Поэтому я и хожу на Военное.
  
  - А знаешь, быть может, пускай мечта остаётся мечтой? - задумчиво и отрешённо произнесла Влада. Это не было невниманием - наоборот, я затронула в ней какие-то струны, связанные с её так до сих пор и не прозвучавшим рассказом о Москве.
  
  - Ты в чём-то права. Тогда не будет разочарования. И я... я могу десятки раз проделывать это паломничество в своей душе. И слёзы ведь не подделаешь, они-то останутся настоящими, - смущённо усмехнулась я. Влада тепло улыбнулась в ответ.
  
  Мы брели и брели по набережной, наслаждаясь последними яркими лучами солнца. И иногда машинально подбивали рукой опадающие липовые листья. Шафрановые, испещрённые тёмными пятнышками, они оседали и на хвое, словно увязнув в паутине, и смотрелись аллегорическим пророчеством: как золотистые игрушки на еловых ветвях. Мы с Владой, не зная зачем, подошли ближе к реке и поднялись в каменную ротонду, одну из тех, что так нарядно смотрятся на открытках, и так неприветливо, грубо, когда приближаешься или заходишь внутрь.
  
  - Зато знаешь, Влада, - снова заговорила я, - есть и ещё одна безумная мечта. Собраться и съездить на Западное кладбище на могилу Дуайена, хотя я толком даже не уверена и не знаю, где он похоронен.
  
  Георгий Николаевич заведовал кафедрой дипломатической и консульской службы. И прозвище у него было соответствующее - а иного и быть не могло. Он был строгий, представительный, человек "старой школы". В кино запросто мог бы сыграть советского дипломата, и это вышло бы у него блистательно. Помню, как мы его боялись - и как я переживала из-за своих пропусков перед зачётом. А в итоге оказалось, что это лишь необходимая видимость, а на самом деле и как преподаватель, и как человек он понимающий и... в общем, хороший. Я так мечтала заслужить его одобрение, когда писала курсовую, и так радовалась высокой оценке, а вообще, моё уважение к нему и теплота - Влада это знала - простирались несколько далее положенного. Хотя я, конечно, никак того не показывала.
  
  Известие о его скоропостижной смерти однажды весной стало для меня настоящим шоком. Что-то померкло. Я ощутила смысл этого слова - nevermore - нечто изменилось и уже никогда не будет прежним (моя жизнь, моя alma mater не станет прежней). Нечто утрачено безвозвратно. Ну вот я, например, знала, что у него больное сердце, но это составляло часть жизни, а теперь... Часть смерти? Но ведь теперь ни болезни, ни страданий, ни его самого - нет. Однако разве так важен педантизм формулировок? Главный смысл в том, что подведён рубеж - резко и, пожалуй, - жестоко. Смерть дорогих людей всегда будет казаться жестокой, даже если очевидно неминуема и логична.
  
  - Хороший он был человек, - вздохнула Влада. - Я его тоже любила. И мысль твоя не безумная, соберись да езжай. И ничуть это не странно, это... тепло. Езжай.
  
  Да уж, действительно. Надо. Есть потребность - а я пришла к выводу, что это часть культуры и мудрости: умение действовать в соответствии с движениями своей души. Интуицию не стоит недооценивать. Особенно нам, специалистам.
  
  - Знаешь, Влада, есть ещё одно противоречие, о котором друг рассказывал. Процитирую буквально: "У меня ощущение, что это не они там, понимаешь?". Я вроде поняла, но, наверное, по-своему. А ты, например, что думаешь?
  
  - Всё верно, - отозвалась Влада, провожая взглядом. - Человек не сводится к трупу, запакованному в гроб. Есть в месте захоронения нечто... символическое, духовное, и оно не всегда там отображается, или... Вот чёрт, ну не могу я сформулировать!
  
  - У меня есть одно предположение, - мягко заметила я и показала жестом на выход. На самом-то деле, в ротонде делать было нечего. Мы вышли и зашагали в обратном направлении, уже к парку Горького. - Есть так называемые "точки значения". Одна из них - это духовная сущность, или, по крайней мере, образ. А вторая - это непосредственная точка пространства, в данном случае, надлежащим образом оформленная, с памятником, фото и прочим. Так вот, контакт, или совпадение точек значения, происходит не всегда. Отсюда и ощущения.
  
  - А ты этого не боишься?
  
  - Боюсь. Но вообще, ни отдавать слишком много сил ожиданию чуда, ни терзаться сомнениями не стоит. Надо полагаться на чутьё и на волю Божью. А там - как получится.
  
  - У меня получилось так, как я бы ни за что не ожидала.
  
  И я поняла, что наконец Влада кое о чём расскажет.
  
  ***
  Программа была отработанной и привычной: Третьяковка, Пушкинский музей, Красная площадь, Винзавод, селфи на Смоленской (боже, ну и пошлость, и это называется "остроумие"). Но как дети консервативны и требуют повторения на ночь одной и той же сказки, так и Владины визиты в Москву отличались условно готовым планом, который с первого её приезда существовал подстраховочно, на случай неимения другого.
  
  Первый приезд её ошеломил: она ехала с предубеждением и ожидала неприятия - а ощутила интригу, свежесть впечатлений и... родственность. Центр российской столицы чаровал её. То, что она ощущала, называлось empire state of mind: ни с чем она не ощущала такого слияния, как со сталинской архитектурой. Она вообще странным образом привыкла к этому городу. И если не была готова тут жить, то, по крайней мере, с большим удовольствием ездила в гости.
  
  А в этот раз у неё была собственная затея.
  
  "Наверное, Спортивная - это судьба", - подумала Влада. Она задумчиво пошатывалась в гремящем вагоне, повиснув на поручне. На Спортивной живёт Оля, там Кальвария и её старые знакомые, Пан и Пани, которые помогли ей расправиться с вражиной. "И линия - тоже красная".
  
  По спине побежал холодок. Пальцы неловко сжали запотевшие стебли. Да что ж с ними делать? - с одной стороны, параноидальное ощущение, будто они распадаются и вываливаются из руки, с другой стороны, мнительное стремление их не помять - а можно ли вообще не осквернять их телесной хваткой, чтобы они висели перед нею в воздухе? Если бы она была более сильным специалистом, по мощи доходящим до легендарных мастеров прошлого, то могла бы это организовать. А пока что просто вздохнула, вышла из вагона, поднялась на поверхность и зашагала по незнакомым улицам, воскрешая в памяти карту.
  
  Влада как-то сразу успокоилась, потому что испытала ощущение уюта: улочки были узкими, очень зелёными (хотя теперь - скорее, огнисто-золотыми, красноватыми и охристыми). Дворы и палисаднички с низенькими оградками, всё заставлено машинами - и кто обратит на неё внимание? Даже улыбаться захотелось: окрестности дарили чувство безопасности. Вот только когда она вышла на более широкий и оживлённый Лужнецкий проезд, оно исчезло: так резко, что колени почти подкосились, и ей внезапно захотелось вернуться. "Зачем я это делаю?".
  
  Но Влада себя пересилила. Да она была бы не она, если бы снова не проявила "героизм и дисциплину". Пускай ободряет ощущение дежа-вю: красная стена и крепостные башенки, как на Донском. И нелепые железные ворота, покрашенные в зелёный...
  
  Под ногами тихо шуршали ещё не убранные листья, тонким слоем покрывающие плитку. Аллея уходила вдаль под пышными сводами зеленовато-позолоченных крон, пронзаемых чёрными колоннами и нервюрами стволов и ветвей - туда ей и нужно.
  
  "Итак, до площади".
  
  Людей было относительно немного. Влада отметила, что они могли бы составить определённую общность, и в прошлый раз, когда она была на Донском кладбище, то вполне могла бы в неё вписаться. Это были люди, стремящиеся ощутить прикосновение к истории - более деликатное, глубокое, чем привычное глазение на архитектурные красоты или музейные редкости. Когда сливаются два контекста - "отдельные личности" и "смерть" - то смыслы волей-неволей сдвигаются в сторону личного, даже если покойный академик, художник или военный не имел к тебе никакого отношения. Но их касание всё равно оставалось поверхностным, коль скоро они были настроены на созерцание застывшего пантеона. "Всем - значит никому". Влада ощутила, что теперь выпадает из этой массы. У неё были ещё более личные переживания - и личные счёты.
  
  Хотя внешне этого было, конечно, не заметить. Прохожие, идущие по аллее, лишь мимоходом скользили по ней взглядом и на несколько секунд, перед тем, как забыть, видели статную темноволосую девушку с сурово-невесёлым выражением лица. Из-за этого лицо её, простое, но привлекательное, казалось отлитым из бронзы, погрубев и растеряв женственность. Всё в ней было обыкновенно: чёрное кашемировое пальто, серый шарф и полусапожки на каблуке; единственная деталь выбивалась из однотонной картины и могла привлечь внимание: букетик васильков, перевязанный ленточкой с белорусским орнаментом.
  
  "Потом направо, на старую территорию и прямо... Там и есть этот четвёртый участок, и идти надо до конца. О Господи".
  
  Идея была чистой дуростью. И оттого - ещё более самоотверженно Влада была готова воплощать её.
  
  Достать васильки в Москве в середине октября оказалось делом не таким лёгким. Точнее, предложение на рынке было удовлетворительным - специфика заключалась в другом. Можно было летом у тётки в деревне под Речицей пойти на луг и нарвать хоть целую охапку. И, согласно её педантизму в области сакрального, именно такой букет мог бы считаться аутентичным. Но этот вариант был чистой фантазией и теоретической фикцией. Оставались покупные. Голландские. За сто долларов.
  
  И здесь она, "бедный студент", с откровенным мазохизмом отсчитала денег из отпускной заначки, чтобы швырнуть на ветер, и заказ по телефону делала ровным и беспечным голосом, будто лишние сто или двести баксов для неё - пустяк, и букеты она заказывает каждую неделю по три раза.
  
  Ленточка нашлась сама собой: она лежала в книге Короткевича в качестве закладки (и здесь она мелочно блюла ритуал и эстетику).
  
  И вот, умиротворённая отчаянностью своего поступка, она вышла из дома (станция Войковская) и отправилась со своей миссией в противоположный конец города.
  
  "Так, теперь налево и прямо, держась левой стороны... Тьфу, левизна сплошная... ну что за тупые мысли, к чему цепляться за ассоциации...".
  
  Пальто грело хорошо, а руки у неё всё равно всю жизнь были холодные. В груди лежал камень, ещё с утра, и она втайне мстительно наслаждалась этим тяжёлым чувством.
  
  Она пришла.
  
  Ей стало ещё хуже. Когда проходят годы, двигается история - боль вымывается. Но не в её случае.
  
  Владе никогда не нравился этот памятник. Он казался ей каким-то донельзя бездушным - примитивная угловатость и плоскости, советчина в худшем виде. И на барельефе он на себя не похож. Да чтоб ей провалиться! Она видела министра тыщу раз и знала, каков он на самом деле, неужели не могли для выдающегося деятеля найти выдающегося мастера?
  
  Ну ладно. А что она могла бы предложить взамен? Её эстетическое чувство вместо гранита требовало белого мрамора и скорбящего ангела, осеняющего могильную плиту пушистыми крылами. И вместо этого барельефа - можно было бы сделать просто портрет, достаточно крупный, один из тех, где взгляд у него такой умный, мягкий, немножко грустный. А не делать живой стереотип "советского деятеля". Это так, как её подруга Алеся сказала, что на Военном кладбище в Минске Янка Купала вышел нормальный, а Якуб Колас - как Ленин, прости Господи.
  
  "Влада, опомнись - да кто ты такая, чтобы критиковать?! Во-первых, не обманывайся и не прикрывайся тем, что параллельные миры - это параллельные жизни! Ты критикуешь тех, кого так подло предала. И ещё, твои вкусы - тоже стереотип и пошлость".
  
  В груди словно разлился кипяток от таких мыслей. И она снова испытала болезненное, униженное наслаждение.
  
  Ну да, она - тоже пошлая. Всем известно, что она "человек без фантазии", "бульдожка" и "Аракчеев в юбке"; на блеск и свежесть мысли, ни на какую оригинальность она претендовать не может. Её голова тоже забита стереотипами - просто они "из другой оперы".
  
  Но вот зато красные гвоздики - бесспорная пошлость. Против этого уже никакие аргументы не годятся.
  
  В том и заключался смысл её васильков. Они - миниатюрная революция. Прохладный синий огонёчек, такой чуждый этому кумачовому пламени, и дразнящий сходством - остротою лепестков. Цветы, чьё место на лугу, а не на параде, протест против любого официоза. А ещё, кладя белорусский цветок на могилу министра, Влада деликатно, но определённо напоминает: "Он, конечно, "общий", но вообще-то - наш". И ленточка с орнаментом тому подтверждение.
  
  Влада наклонилась и положила на гранитную плиту свой букетик.
  
  Кроме того, ей не нравилось, что его могила у самой дороги - в этом тоже не было ни души, ни снисхождения, только убийственная казёнщина.
  
  А ещё - на него тоже нападали. И она, самое страшное, не знала, как об этом судить. Алеся Стамбровская была счастливой: во всём со своим генералом была согласна, и позиция её была ясна. А она, Влада? От путаницы в мыслях и оценках подступала паника.
  
  Она сорвалась в пучину. Чернота, сплошная чернота... Его время казалось ей ужасным, а его судьба - несчастной.
  
  А чьи-то комментарии под статьёй в интернете всё равно резали по живому.
  
  Но разве не фальшь - вот эта надежда на отыгрыш в параллельном мире, где "всё красиво": Великое княжество, монархия, прочая ерунда? А если держава тоже падёт? А если князья окажутся сволочами и обойдутся с ним соответственно?
  
  Страхи смешивались, сливались в поток и сносили её с ног.
  
  "Боже, какой хаос... какой тлен. Всё тлен".
  
  Влада проиграла мыслям - и они прибили её к земле. Она не выдержала их груза и опустилась на колени. Асфальт колол и морозил через колготки - как тогда, во время первой драки, когда тоже покусились на её самое дорогое и священное.
  
  "Лучше бы ты молчала о священном, дурища, мерзавка! Кто угодно имеет моральное право, только не ты".
  
  Нет, пускай из священного у неё останется - это. Она будет приезжать в Москву раз в год или в два. А в ВКЛ лучше и не возвращаться.
  
  Хотя нельзя! Её же взяли на службу.
  
  Но - слишком тошно. Она устала. И как можно прожить две жизни? И так слишком богатый выбор, и из этих двух следует исключить ту жизнь, в которой она совершила слишком много грехов.
  
  Наконец ком в горле разошёлся и по щекам беззвучно поползли слёзы. Влада чувствовала себя ещё и до ужаса глупо - это подливало масла в огонь общего унижения. Она не смотрела по сторонам, но ощущала чьё-то присутствие поблизости, и её поведение явно выглядело диким - никого не накрывает такая буря эмоций из-за абстрактного, забронзовевшего исторического деятеля.
  
  - Ну что же вы делаете?
  
  Она вздрогнула. За плечом действительно раздался голос. И до ужаса знакомый. Влада с побелевшим, изменившимся лицом рванулась и встала, развернувшись на ходу.
  
  Перед нею стоял не кто иной, как министр. И пальто у него тоже было кашемировое, только тёмно-серое. На лице его отражались непонимание и... что-то похожее на жалость.
  
  Она сама от себя не ожидала, но немедленно вспыхнула:
  
  - Так вам, пан министр, сказать, что именно?! И сказать, что я о вас думаю?! И вообще обо всём?!
  
  Она сорвалась на крик и разрыдалась. Он не двинулся с места и только с горечью покачал головой. Нельзя было не заметить, в каком она тяжёлом состоянии.
  
  И тут Владу прорвало. Ничуть не пытаясь сдерживаться, она вывалила ему всё как на духу.
  
  Рассказала, как была взволнована тем, что он взял её в ученицы, и сразу прониклась к нему тихой, полной восхищения симпатией и, естественно, побаивалась. И как раз в этот же период она сблизилась с Юрой. Её жизнь стала интереснее, в ней стало больше теплоты и новых впечатлений. Казалось, всё налаживается, всё получается - она просто не представляла, каким кошмаром это для неё обернётся.
  
  Владиному самолюбию не могло не льстить повышение статуса в чисто карьерном плане. А какой восторг, перемешанный со смущением, она ощутила, когда поняла, что министр намерен уделять ей и обучению много внимания и вводит её в круг домашних. Она так полюбила его семью, эту особую атмосферу...
  
  Хотя втайне всегда смущалась и заливалась краской, считая, что недостойна такой неслыханной милости. Она и млела от блаженства, и стыдилась его похвал, чувствуя себя фавориткой-самозванкой. А потом приходила новая волна стыда - потому что её смущение означало сомнение в правильности его выбора и решения. И тогда она ещё больше старалась оправдать его ожидания и своё пребывание в его доме или имении, будь то в качестве секретаря, оруженосца или ученицы. Бессонные ночи, проведённые над документами, изнуряющие, сложные магические воздействия приносили ей облегчение и радость, словно искупление.
  
  Конечно, всё это было от неуверенности в себе. Для её преодоления требуется и внутренняя перестройка - и чуточку успеха. Чего-то больше, чего-то меньше. И вот Влада наконец-то, неповоротливо и запоздало, поняла, что ей не льстят, она на самом деле и способная, и успешная. И что министру с ней хорошо работается. Хотя его замыслы на её счёт (которые он никогда исчерпывающим образом не озвучивал) приводили её в благоговейный ужас: это же такая ответственность!.. Хотя - ну, он же как-то справлялся. Всему своё время. Надо набраться терпения, учиться, закаляться и - служить.
  
  Со временем она заметила, что к её служению примешивается что-то ещё. Она следила за всеми новостями, искала статьи в газетах, смотрела выступления, оценивала фото, выброшенные в интернет, одобрительно усмехалась или недовольно кривилась, сочтя снимок неудачным. В общем, она болела за министра: практически так, как фанаты болеют за сборную. Его успех она считала своим, его трудности - своими трудностями. А как же, Влада всегда была из тех, кто "много на себя берёт". Но потом ей стали интересны не только его успехи на поприще дипломатии - она ловила себя на мысли, что волнуется, как он себя чувствует, не устал ли, поел ли, выспался ли, в каком настроении...
  
  И вот дошло до самого одиозного. Представительности ему было не занимать, но, вообще-то, министр не был красив. Однако у Влады чуть ли не каждая его черта стала вызывать умиление.
  
  Сначала она просто забавлялась и даже с Юрой шутила по этому поводу. Хотя уже тогда её стала колоть совесть: так к кому она всё-таки испытывает большую теплоту? Бред какой-то.
  
  А потом был тот случай в Лиге Наций. Тогда это стало боевым крещением, от неё требовалась срочная помощь - и Влада справилась. А ещё не выдержала и в первый раз коснулась его.
  
  Неизвестно, что стало большим шоком - её дерзость или то, что министр не сопротивлялся и принял это робкое выражение нежности с благодарностью (хотя не очень-то он мог сопротивляться в том состоянии).
  
  Как бы то ни было, это могло остаться в прошлом как трогательный эпизод. Просто сентиментальное воспоминание: в конце концов, она должна была удовлетворить свою потребность в выражении любви. Надеяться на большее всё равно априори бессмысленно.
  
  Но не тут-то было: министр стал занимать её мысли ещё сильнее. Влада держалась и крепилась. И даже мысленно похвалялась, что успешно овладевает наукой - убивать чувства. Ведь эмоции - зло; от них все ошибки и непрофессиональное поведение. Фи. Как она может опуститься до такого!
  
  Но от себя не убежишь, и одна купальская ночь стала точкой невозвращения. Влада была не ребёнок и имела солидную практическую и теоретическую подготовку в сфере энергоинформационных воздействий (которые в просторечии народ обычно называет магией). Влада была подкованной и по истории религий, и по этнологии. Следовательно, она не могла не знать о существовании архетипических сценариев посвящения - и не осознавать, что её момент также настал. В конце концов, инициация имела символический смысл, и глупо было бы транслировать её внешнюю форму на непосредственные, обыденные человеческие отношения. Завтра ты продавец-консультант, механик, портной, журналист - а сегодня участник мистерии. И две твоих жизни не пересекаются (по крайней мере, в некоторых аспектах это допустимо, а в других - такое не практикуется).
  
  И тут она оказалась относительно целомудренной. Всего лишь поцелуй, а большинство этим отнюдь не ограничивается. И министр тоже был непохож на человека, подверженного излишествам. Скорее всего, он посчитал удачным сочетание необходимости и непротиворечия. Ученица должна пройти инициацию, и хорошо, что она ему тоже не противна - скорее, даже наоборот.
  
  Вот насколько "наоборот", Владиславе было сложно судить. И это несмотря на всё их сходство, иногда доходившее даже до внешнего. У министра было два качества: безупречность и непроницаемость. Но, несмотря на этот фасад, возникали мысли, что он относится к породе людей, у которых неразличимы невинность и цинизм. Это примета хищных зверей: если они и делают "что-то дурное", то сами об этом не подозревают и искренне недоумевают в ответ на обвинения. Либо вовсе их игнорируют - это было на него даже больше похоже. Он сосредоточенно и вдохновенно готовил себе смену и не учитывал "человеческий фактор". И явно не подозревал, какую бурю в душе произведёт тот опыт, пережитый вместе после бегства от дьявольских сил. А скорее, сам втайне стыдился и хотел отмежеваться от "чисто рабочего момента".
  
  Влада решила, что изводить себя измышлениями - самое пустое и пагубное. Поведение министра было безупречным - невозмутимым, как ни в чём ни бывало. Она и сама избрала бы подобную политику - но почему это рвало ей душу на куски? Обыкновенный вежливый тон казался холодным, ненавязчивость воспринималась как индифферентность. Но на что она может претендовать? Честный и достойный ответ гласил: ни на что. Однако как мучительно было стоять у него за спиной, застёгивая папку с документами, и желать погладить его по голове, и понимать, что - нельзя. Сколько несостоявшихся поцелуев в щёку, сколько подавленных объятий, сколько раз она мечтала взять его за руку и не могла.
  
  Нет, девочка: знай своё место. И место своё Влада со скромным достоинством и самоотверженным смирением признавала, понимая, что пани Лидия заняла его за несколько десятилетий до неё. И ей было не стыдно уступать, несмотря на высокое самомнение, потому что отсутствие внешней красивости - это наименьший из грехов, который может водиться за человеком. А вот нарушение библейской заповеди: "не пожелай жены (или мужа?) ближнего своего" - это уже серьёзно; и тщеславие, бесчеловечность, лицемерие - поубедительнее будут.
  
  А самой пани Лидии Влада нравилась - та просто не знала, какая она змея-совратительница; и даже сегодня ей было стыдно до колотья в сердце читать её имя на гранитной плите; а про Юру и говорить нечего - исходя из остатков честности, которые у Влады ещё сохранились, его следовало бросить и просто бежать; но куда? Возвращаемся к пункту первому... Было тошно, гадко и отвратно. В любом отношении. Даже в том плане, что из-за переживаний она стала более рассеянной и плохо работала (в её понимании, за такое надо было расстреливать).
  
  Выхода не виделось.
  
  И она всё это бросила в лицо министру. Он был жесток, когда взял её за руку, лёжа больным в Нью-Йорке. Он был жесток, поцеловав её на Купалье. Он был жесток, произнося хвалебную речь и приглашая её на вальс во дворце в честь сенсационного разоблачения Вышинского. И он жесток сейчас, потому что заявился сюда, на Новодевичье, как преступник, которого тянет на место преступления,
  
  Влада высказала всё это несколько короче и сумбурнее, с переменным успехом борясь с рыданиями.
  
  - Вам всё нипочём, вы сильный, вы государственник, а во мне слишком много человеческого, ну откуда вам было знать! - размазывая слёзы по лицу, давила она. - Я идиотка, поддаюсь чувствам... мне стыдно... всё ведь бессмысленно! Бесполезно. Вы дома редко бываете, но родным всего себя дарите, а я с вами целыми днями - и что мне, легче?! Ждать, когда папоротник зацветёт... да чтоб я сдохла! Нет... вы так недосягаемы, как если бы вы умерли! Вот я и приехала сюда. Чтобы похоронить свою любовь - здесь. На службу я приду, я дура и ничтожество, но не настолько... чувство долга у меня есть - и я приду! Но лучше бы мне вас не видеть...
  
  И она снова захлипала, хотя этот приступ был относительно кратким. Её хватило на злое замечание, благо министр стоял молча:
  
  - Знаете, теперь можете идти. Всё равно вы просто бесплотный призрак, который стоит тут и глумится надо мной.
  
  И тут он сделал неожиданное: шагнул вперёд и без слов взял её за руку.
  
  Влада едва не отпрянула от удивления. Она была не готова к такому: воображала, что он нахмурится и растворится в пространстве, или будет увещевать, и только потом, может, приблизится или...
  
  Но только не сделает то, что сделал. Это было так просто, что обезоруживало.
  
  - Ради Бога, Влада, успокойтесь...
  
  Она машинально взяла протянутый ей платок.
  
  - Вы доведёте себя до петли. Или до инфаркта. Ну почему вы так люто себя ненавидите и казните, даже когда хотите обвинить меня? Я не знаю, кто прав, кто виноват, ситуация сложная, а иной она быть не может. Но мне больно смотреть, как вы себя изводите. Вся грязь - в умах людей... и все страдания. Наша жизнь - это не то, что происходит, а то, что мы думаем по этому поводу; так зачем же эта пытка, этот кошмар? Простите меня, Влада. Простите. Я в этом очень виноват. - Ей было больно смотреть ему в лицо; она боялась увидеть вину в его глазах - хватало и голоса. - Я должен был понять, самостоятельно поднять тему. Заговорить об этом - ведь у вас не хватило бы смелости? Проклятая дистанция и протокол... но им же одним живы не будем... вы же не чужая мне, Влада - почему вы всё скрываете и держите в себе?
  
  Его голос звучал не в пример спокойнее, но речь тоже казалась довольно путаной - скорее, слова, выходящие наружу, чтобы облегчить боль. Министр взял её руки в свои и сжал их, согревая. В этом жесте тоже было нечто обезоруживающее, будто на неё надели наручники. Но она не сопротивлялась: тихо стояла и слушала его.
  
  - Просто жить, Влада. И говорить о том, что думаете и чувствуете - не всем, но самым близким. Я ведь вхожу в этот круг? Ради Бога, скажите, что да. Я не хочу анализировать - вы поймите, что не всё на свете можно разложить по полочкам. Зачем разбирать, как именно мы чувствуем - как это называется и какой ярлык на это наклеить... А вы не думали, что реальность - сложнее дефиниций? Что вы нужны мне не как орудие воплощения честолюбивых затей, не только как ценный кадр? И не как "юная прелестница"? - Тут его аж почти передёрнуло.
  
  Влада ничего не отвечала, она только вздохнула.
  
  - Наверное, привязывать всё ко дню летнего солнцестояния было наибольшей жестокостью из всех, что я в вашем понимании совершил. А я ведь тоже способен на ошибку. А вот я вам сейчас страшнейшее признание сделаю, хотите?
  
  - Ну давайте, - слабо улыбнулась Влада, наконец нарушив молчание.
  
  - Всё очень просто... - Губы министра тоже тронула улыбка, даже несколько робкая. - Мне тоже нужно, чтобы меня время от времени обнимали. Вот скажите, вы можете изредка это делать?
  
  - Могу, - удивлённо пробормотала Влада.
  
  - Более того - по собственной инициативе. Вы ведь не первый месяц со мной работаете, родная вы моя Ладушка... Скажу больше - не первый год. Вы ведь всё прекрасно чувствуете.
  
  - Пожалуй, да. - Её усмешка стала светлее, хотя слёзы ещё не высохли.
  
  "Не первый год". Неудивительно, что плотину её самообладания снесло потоком, который набирал силу в течение такого времени.
  
  - А руки у вас всё равно ледяные. Как обычно, - пожурил министр. - Хоть бы перчатки носили.
  
  - Я обещаю не злоупотреблять полномочиями, - серьёзно произнесла Влада. - Верите вы или нет, может, по моему поведению и не видно, но, кроме невинных вещей... ну, тех же объятий... мне от вас ничего не надо. Просто мне важно знать, что вы позволяете любить себя, пан министр... - Она запнулась и повторила, исправившись: - ...что ты, Андрей, позволяешь...
  
  - Да. Позволяю, - тихо, серьёзно ответил министр. - А теперь пойдём отсюда: живым здесь не место.
  
  Влада шагнула ближе и коротко, застенчиво поцеловала его в щёку. Министр улыбнулся: как будто поставила печать на подписанном договоре. И проверила, а не лжёт ли он часом.
  
  На могильной плите остался лежать букетик васильков, как привет прошлой жизни из нынешней, а по длинной аллее удалялись две тёмных фигуры.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Джейн "Подарок ангела"(Любовное фэнтези) А.Респов "Небытие Демиург"(Боевое фэнтези) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика) С.Волкова "Попаданка для принца демонов 2"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) М.Боталова "Беглянка в империи демонов 2. Метка демона"(Любовное фэнтези) Д.Винтер "Постфинем: Чёрная Эпидемия"(Постапокалипсис) Д.Гримм "З.О.О.П.А.Р.К. Книга 1. Немезида"(Антиутопия) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) У.Михаил "Знак Харона"(ЛитРПГ)
Хиты на ProdaMan.ru P.S. Люблю не из жалости... натАша ШкотВОЗВРАЩЕНИЕ. Конвалюция. Лана ЛэйЛили. Сезон первый. Анна ОрловаСлепой Страж (книга 3). Нидейла НэльтеПроклятье княжества Райохан, или Чужая невеста. Ируна��Как снег на голову�� II. Ирис ЛенскаяОфисные записки. КьязаТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-Королева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия Росси
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"