Победимский Александр Арсеньевич: другие произведения.

Маргинальное танго. Добавленное и исправленное

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
   Александр Победимский
   МАРГИНАЛЬНОЕ ТАНГО
  
  
  ВМЕСТО ПРОЛОГА. ЗЕМЛЯКИ И ДОРОГИ.
  
   Как-то довелось участвовать в экспедиции одного из институтов Академии наук СССР. Начальником ее стал мой земляк и одноклассник - Закир. Собственно, он меня и втянул туда. К тому времени я объездил почти весь Союз, но мне это - пока еще не надоело.
  
  **********
   На юге Воронежской области повсюду слышна украинская речь. Спрашиваю у мужика: " Вы здесь все - украинцы?" " Та якие ж ми украинци!"
  
  **********
   Ростовская область. Армянский поселок. Подкатываем к бензоколонке. Репродуктор на столбе: " Мащин УАЗ - бэнзын нэт!". При этом, впереди кто-то заправляется. Через минуту: " Павтараю на русский язык: " Для мащина УАЗ - нэту бэнзын". Закир - к окошку с письмом, подписанным академиком Амбарцумяном, с просьбой к встречным-поперечным оказывать содействие.
   - Заправщик (повертев бумажку). Слущий! Гдэ тут напысано, щто я тэбэ должин давать бэнзын?
   - Закир. Академик Амбарцумян будет очень недоволен, если узнает, что именно здесь, в этом поселке нас не заправили!
   - Заправщик (уставился в конец письма, а затем уже другим голосом). Ну, ладно! Хот здэс и нэ напысано, щто я тэбэ должин давать бэнзын..."
  
  **********
   В Красноармейском районе, вдоль шоссе - огромные красные щиты. На одном -
  " КРАСНОАРМЕЙЦЫ СДАДУТ". Что сдадут? Город? Станицу? Метров через двести - следующий щит: "СТОЛЬКО_ТО МИЛЛИОНОВ ЯИЦ". Представляю себе - степная дорога, буденновцы скачут сдавать яйца. Шашки наголо, пыль столбом, земля трясется, песня раздается: " И с нами Ворошилов, первый красный офицер". Судя по количеству яиц, здесь не только буденновцы, но и вся Красная армия вместе с латышскими стрелками и китайскими добровольцами.
  
  **********
   Наше временное пристанище - в райских кущах, на высоком берегу, в ботаническом саду университета, в обсерватории. Смертельно усталый шофер, раздевшись до трусов, засыпает на теплой траве перед входом, широко раскинув ноги.
  
  ******
   На втором этаже - настоящий, большой телескоп. Жаль, что у него не хватает какой-то детали и поэтому, в окуляр, видно на небе только что-то вроде маленькой, тускло светящейся, пуговицы. Астрономы, участники экспедиции, прочитали нам с шофером целую лекцию о том, что мы могли бы увидеть, окажись телескоп в рабочем состоянии. После чего, куда-то уехали с Закиром.
   Тут же появились студентки биофака. Хотят в телескоп смотреть. Мы с шофером показали им пуговицу небесную и рассказали о ней все, что не успели забыть из того немногого, что мы поняли.
  
  ***********
   Снова дорога. Приходится на привалах рыбачить, так как в магазинах - только водка, консервы "Завтрак туриста" ( хоть и не отрава, однако...), да черный хлеб, из которого то и дело торчат веревки.
   Смотрим на поплавки, а лягушки издеваются: " Во-во-во! Клюет- клюет-клюет!"
  
  *********
   Из пункта А в пункт Б - два пути. Один - напрямую, через карантинную зону ящура, и другой - крюк с лишними семьюстами километрами. Отправились напрямик, миновав шлагбаумы с пьяной вдрибадан охраной. Проехали не одну сотню километров и, когда до злосчастного пункта Б осталось рукой подать, увидели на ночной степной дороге движущуюся навстречу длинную колонну автомобилей, Спереди и сзади - менты с мигалками. Нас заставили развернуться и пристроиться к колонне, в которой каждая из машин уже разделила ту же участь. Опять к развилке, где мы решили сократить путь, а далее, по словам ментов - в райцентр на карантин. Недельки на две.
   Обратно дорога показалась короче. Наконец, остановилась. Менты, шоферы и пассажиры вышли размяться. Что-то жуткое и странное было в те минуты на ночной степной дороге - всеобщее молчание, шевеление огромных, до горизонта теней, отбрасываемых включенными фарами более чем десятка машин. В "черном вороне ", стоящем рядом, отчаянно забарабанил в стенку проснувшийся " клиент". На что наш шофер Миша тут же среагировал:
  " Жестянщик!". Ментам это очень понравилось.
   То ли благодаря Мише, то ли надписи на ветровом стекле: " Академия наук СССР", то ли сопроводиловке с " шапкой" академии ( хотя подпись Амбарцумяна не вызвала у них того же пиетета, что у ростовского заправщика-армянина), нас отпустили с миром. И мы помчались в заветный пункт Б по крюку, что на несколько сот километров длиннее прямого пути. Но мы были счастливы, что удаляемся от райцентра, где кто-то, теперь уже без нас, сядет на карантин.
   Через несколько дней, б-ская газета (газета пункта Б) писала, что каким-то образом машина Академии наук СССР проскочила через кордоны ящурной зоны и страшно представить, что было бы, не останови ее доблестная милиция.
  
  ***********
   В этом самом пункте Б, у нас похищен важный прибор. Явились б-ский участковый, уставившийся на меня, и б-ский гэбэшник.
   Закир. Есть две версии...
   Гэбэшник. Нет-нет. Никакой диверсии здесь нет!"
  
  **********
   Через несколько дней - на юг, ближе к морю. Тихий зеленый городок. Жаль, что не у самого Черного моря. Афиши, написанные от руки, - выступает Утесов. (Неужто, жив еще? Выступает в таком городке? С такими, понимаешь ли, афишами?). Вещи из машины тащим через железнодорожные пути к месту дислокации. На путях - пассажирский состав из Москвы. Через тамбур перетаскиваем вещи на другую сторону. В тамбуре меня окликают. Бывший сослуживец страшно удивлен, увидев здесь давнишнего постоянного собутыльника в затрапезном виде. Объясняю на бегу, что поменял комнату в московской коммуналке на местную двухэтажную виллу с "Жигулями". "Вот, понимаешь, носильщиком работаю. Целый день на свежем, почти морском воздухе. Если не считать тамбура". По-моему, в его глазах мелькнуло что-то вроде зависти. Не успел я разглядеть.
  
  ***********
   Ищем самогон в какой-то станице. Никто не признается. Все, вроде как, впервые слышат это слово. У калитки девочка, лет тринадцати, грызет семечки.
   - Девочка! А у вас дома есть самогон?
  Та мнется, переминается с ноги на ногу, как будто очень писать захотела. И, наконец:
   - Есть. Только никому не говорите. А то мой батя - немножечко коммунист.
  
  **********
   Вокруг холмы, покрытые лесами, а здесь - какая-то полупустыня с маленьким круглым озерцом. Вода показалась нам чистой. Уж как мы там мылись! Купались! Плескались! Ныряли и кувыркались! Кто-то подъехал и сказал, что тут полигон и в этом озере моют танки.
   Отъехав, от греха подальше, развели костер. Положили вплотную к нему банку тушенки, чтобы разогреть. Из транзистора - песня: "Тихий вечер. Теплый вечер. Я такие вечера люблю. В этот тихий теплый вечер, о тебе любимая пою". Как хорошо! Я, наконец-то, чистый и волосы мои, как шелковые...
   Оглушительный взрыв. Мы попадали кто куда. Чувствую - на голове у меня что-то теплое, почти горячее и влажное. Потрогал - мягкое. "Мозги!" - с ужасом заорал я. Оказалось, что на моей мытой, после танков, голове - тушенка. Банка, незаметно от нас скатилась в костер и взорвалась. "Лучше бы это были твои мозги, - пробормотал Закир, -- жрать-то сегодня больше нечего".
  
  **********
   И снова в пункт Б, тот самый, где б-ская газета. Где-то должен быть поворот с шоссе на дорогу, ведущую к этому городку. Опять Красноармейский район...те же стенды на шоссе... прославляют... даздравскают,... знакомые "красноармейцы " с миллионами яиц. Но нет указателя на нужный нам поворот.
  
  
  **********
   Страшный, как никогда, ливень. Что-то вроде всемирного потопа. На поле, растопырив чудовищные крылья, работает "дождевалка". Особенности нашей мелиорации.
  
  **********
   Какая-то станица. Кажется, что именно эту улицу и церковь с архитектурой, характерной для юга России, видел в каком-то фильме о казаках.. Магазинчик должен вот-вот открыться. Ждем-с, не выходя из машины. Кто ж в такой дождь лишний раз высунется?
   Из калитки появляется девочка-подросток без плаща, зонта, с граблями через плечо. Почти одновременно с ней - соседка-ровесница. И тоже - с граблями. Ученическая бригада идет на битву за урожай.
  
  **********
   До цели - всего ничего. Если б не дождь и постоянно буксующая на проселке машина, которую тащили, буквально, на руках. Мокрые, измученные, "вползли" в б-ский городок.
   Только что закрылся магазин, о котором "так давно мечтали большевики", и к которому, еще недавно, мы успели привыкнуть. Рядом, на единственном в этих местах тротуаре, скучал наш старый знакомый - участковый, который, судя по всему, искренне обрадовался нам. Мы тоже ему рады. Вручили деньги, втолкнули в дверь и ждем в машине. И вот он - с оттопыривающимися карманами и большим кульком. Затащили в машину, усадили на почетное место. Налили первому. То ли как гостю, то ли как хозяину. "Неудобно, - говорит, - люди увидят ". Сняли с него фуражку, но он опасливо покосился на погоны. Накинули ему на плечи телогрейку, и тот, большими глотками, опорожнил стакан.
   Минут через пять он уже был для нас Колей, а иногда и Коляном, я для него Женькой, ну а Закир - как был Закиром, так Закиром и остался. Вскоре, снова отправили Колю-мента в магазин, (где для продавца только начиналась основная работа). Продолжили в гостинице.
   - Коля-капитан. (Пристально смотрит на Закира). Ты не сагирец?
   - Я (Не подумав). Он закирец. (Увидев вздернутую бровь Закира, добавил, теперь уже - подумав) Вообще-то мы оба оттуда.
   - Закир. Мы, с этим п....болом, земляки и одноклассники.
   - Коля. Надо же. И я оттуда.
   Теперь уже мент уставился на меня. Примерно так же, как тот раз, когда приходил с гэбэшником. И мне показалось, что теперь уже - с большей, в чем-то, уверенностью.
   - Я. Слушай, капитан, чего это ты?... А то мне уж как-то не по себе...
   - Коля. Да как бы это сказать...давай еще по чуть-чуть! (Выпили. Он сосредоточился. Продолжил). Где-то с пол года назад искали мы и не нашли пропавших неподалеку некоего Кулешова, командированного из Москвы и местного шофера, который вез его. Среди всего прочего установлено, что Кулешов родом из Сагирстана - земляк наш. Печенкой чувствую, что вы знали такого.
   Еще как знали! "Детство, отрочество, юность" - не разлей вода. Закир в нашей компании оказался за год до того, как Кулешов уехал с родителями в Москву. Сразу вспомнилось, что незадолго до его отъезда мы были на дне рождения у Закира. Подали настоящий сагирский плов. Нам было хорошо известно, что сагирцы плов едят руками и дружно поддержали этот обычай. Увлеклись и слишком поздно увидели, что хозяева едят ложками. После зеленого чая пошли гулять, выпили бутылочку-другую вина. Привязали сапожную будку к троллейбусу. Кулешов орал непристойности, а мы ржали как ишаки. Вышел мужик на балкон второго этажа и начал взывать к нашей совести. Кулешов послал его этажом выше .
   Сравнительно недавно состыковались в Москве. Не успели цистерну водки выпить, как он пропал в командировке. Где-то в этих краях.
   Отправляясь в экспедицию, мы в душе надеялись, заодно, хоть что- то узнать о нем.
   - Коля. В конторе заброшенного полевого стана я нашел амбарную книгу. А там - рукопись. Я не обратил бы особого внимания, если б не увидел, что там речь идет о моих родных краях. И не стал ее, куда надо, сдавать. Хотя, должен был. Но это - строго между нами. Было жалко. Уж больно мне то все близко. Скажу больше - я, как бы там, персонаж, что ли. Так я вот, смотрел на Женьку и думал, где мог этого хмыря видеть. А теперь точно, на девяносто девять процентов, уверен, что...
   - Я. Слушай, и я что-то начинаю вспоминать.
   - Коля. Продолжаю. Уверен на эти самые проценты, что ты - тот Женька, который часто упоминается в записях, а Кулешов там все время под Пашкова "косит". Скажу больше. Сейчас я уверен "на все сто". Помнишь случай с пистолетом? Ты здорово изменился, едреныть.
   - Я Да и ты уже далеко не тот "солдатик ".
   - Коля (никак обрадовался?) Ага! И ты меня узнал! Я ж тогда в милиции практику проходил. На юридическом учился. В университете. Не закончил, правда. Кстати, в амбарной книге, были уже не записи, а готовая вещь. Может повесть, а может роман - хрен его знает. Есть называние - "Маргинальное танго". Я узнал в библиотеке - "маргинальное" означает...
   - Я. Можешь не переводить. Говоришь, у тебя рукопись? Взглянуть бы.
   Мент жил неподалеку и очень скоро принес замусоленную амбарную книгу.
  Читали вслух по очереди. Странное волнение охватило нас. Перебивали читающего. Вспоминали что-то свое. Уточняли. То и дело наливали по новой, чокались. .
   Итак, слово предоставляется Кулешову.
  
  
  
  
  
  
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   "В социалистическом лагере, наш барак - самый веселый"
   Ежи Лец.
  ***
  Река, на которой родился Пашков, пугаясь то бронтозавров, то стегозавров и прочей нечисти, приходивших на водопой, кидалась от одной горы к другой, в зависимости от того, с какой стороны они подходили. Зверюги удивлялись и следовали за ней. Однажды, река, устав убегать от них, исчезла, ушла в песок. Зубастая шобла, сожрав друг друга и не запив водичкой, сгинула. После чего, река возникла снова и тут же, невесть откуда, появилась шумная прожорливая компания.
  И так несколько раз. Появится река - они тут как тут. Исчезает - все вроде бы подыхают. Кончилось тем, что два огромных куска горы сползли и остановили речку. Та постояла недолго, раздуваясь в холодном гневе, выбрала самое слабое место у подножья, уперлась в него и устремилась в долину, сметая все на своем пути. Так исчезли последние бронтозавры и стегозавры.
  Но это не повод для рождения Пашкова. Прежде нужно было построить, а затем превратить в руины Заровскую крепость. Создать Сагирский эмират и развалить его на отдельные республики. Ту из них, где должен родиться Пашков, сделать сначала автономной, в составе соседней, а затем вполне самостоятельной, но полностью зависящей от Кремля, стоящего отнюдь не в соседней республике.
  После этого все пошло как по маслу. Кремль, который иногда просто звали Москвой, быстренько отменил только что введенный НЭП, раскулачил славян, раздашначил армян. То же самое, но по-другому называемое, проделал со всеми остальными подданными.
   Очень спешили. Вот-вот должен родиться Пашков. Отправили часть раскулаченных и спасающихся от голода славян в маленький кишлак, отделенный от метрополии Заровским хребтом. Туда же - прослойку интеллигенции, необходимой и вполне достаточной для появления Пашкова. Вдалеке от основной части местного населения, они должны были установить на века Советскую власть и построить столицу республики. Потому, что только в этой столице и при этой власти должен родиться Пашков.
   Затем в камышовых зарослях, где водились дикие хищные коты, где река когда-то прорвала гигантский оползень и расправилась с последними динозаврами, построили комбинат и поселок при нем.
  Чтобы здесь родиться Пашкову, осталось только зацвести вишням, яблоням и акациям с огромными, как сабля темно-коричневыми стручками, половинки которых склеивались сладкой душистой кашицей. Взрастил все это ссыльный казак Сергей Филиппович в свободное от копания котлована время.
   И вот только после этого родился Пашков. Можно было бы сказать - на все готовенькое. Если бы не война. Пашков оказался кстати. Немцы дрогнули, потеряли инициативу и покатились туда, откуда прикатились. Они говорили о морозах и бездорожье, наши - о гении вождя и руководящей роли партии. Но, мы-то знаем, что к чему. Достаточно сопоставить даты рождения Пашкова и начала перманентного отступления немцев.
  
  ***
  Мужская школа, куда Пашкова определили в первый класс, находилась почти в центре города около базара на крутом спуске к мосту. Здесь, на этом самом спуске, нынешним летом, Пашков, оставленный один в кабине грузовика, отпустил ручной тормоз и нажал стартер. Пацан делал это и раньше. Ему нравилось, как при этом нервно дергалась машина, но то было на ровном месте, а тут вздрогнув, грузовик покатил, набирая скорость, к реке.
  Трудно сказать, миновал бы он благополучно мост, остановился бы сам или при помощи встречной машины или, сбив перила, полетел бы в речку, но находившийся в кузове инженер прыгнул на подножку, распахнул дверцу кабины и остановил машину у самого моста. Так мог поступить - только советский инженер. Только он способен ездить в кузове, терпеливо ждать на солнцепеке шофера, растворившегося в базарной толчее.
   Короче говоря, школа находилась между пунктом А, где Пашков отпустил ручной тормоз, и пунктом Б - мостом, к которому покатила машина. Даже после этого, идя в школу, он останавливался около машин, стоящих на спуске и заглядывал в кабины, но это была не единственная причина его частых опозданий.
   По пути попадалось многое, достойное внимания нормального ребенка. Идя через территорию мединститута, он обязательно заглядывал в мертвецкую - кирпичный домик с ржавой приоткрытой металлической дверью. Там на полу лежали вповалку распотрошенные трупы. Запомнились бабай с простреленным затылком и мальчик - ровесник Пашкова. Проходя мимо учебного корпуса, он, подтянувшись к подоконнику, смотрел на студентов, столпившихся вокруг столов с мертвецами. Он слышал от кого-то, что медики, ковыряясь в трупах, одновременно пьют чай, жуют пирожки. Хотелось бы убедиться в этом, но так ни разу и не дождался этой странной дьявольской трапезы.
  
   На площади, откуда начинался спуск, были пивные, чайханы. Из пивных, которые почему-то назывались "американками", доносился мат, иногда - звуки баяна. Нередко начинались драки. Надо было посмотреть, чем закончатся. В чайханах негромко беседовали под пение птиц в клетках, развешанных на деревьях.
   Подолгу топтался у витрины маленькой мастерской, разглядывая старинные часы с маятником - фарфоровой куколкой на качелях, очень похожую на девочку, которую он видел в театре и с тех пор ни разу не встречал.
   Когда-то родители повели его на "Фауста". На сцене то появлялся, то исчезал Мефистофель со зверской физиономией, в черном плаще - накидке с красной подкладкой. Он почти все время смотрел на Пашкова, который то и дело оборачивался на девочку, но та обращала на него столько же внимания, сколько Пашков на Мефистофеля. Это страшно забавляло беса, и он хохотал, как сумасшедший.
   Кстати, сумасшедшие были самыми колоритными фигурами на этой площади, и наблюдение за ними тоже отнимало у Пашкова немало времени. Один из них был похож на Мефистофеля, только без красивого плаща. Для большей убедительности он скручивал взъерошенные волосы рожками и смотрел на женщин дьявольскими глазами. Однажды высмотрел в толпе тетку с двумя авоськами и ухватил ее за одно место. Тогда воспитанные люди так и говорили - "одно место".
   Обычная шутка для знойного, переполненного витаминами города. Но ведь шутили нормальные люди, которые прежде чем пошутить, убедятся в том, что женщину не сопровождает мужчина. Или не будут уверены в том, что ее попутчик так же воспримет это как добрую шутку. Но этот был сумасшедший. Обрадовался, что у бабы руки заняты. Не понял, что она с мужем, у которого руки-кувалды были свободны. Несколько секунд - и Похожий - на - Мефистофеля стал похож на кусок мяса.
   Ну, как тут нормальному ребенку вовремя оказаться в школе. Как-то, Пашков решил, что он вышел слишком рано и может позволить себе почитать на скамейке неподалеку от школы. Книжка была очень интересная. О том, как тяжело жилось мальчику, сыну революционера, сосланного в Среднюю Азию только за то, что боролся с царизмом. Но все кончилось хорошо, благополучно, как-то очень светло и радостно - революцией и гражданской войной.
  Пришедшему к концу занятий Пашкову все казалось таким незначительным, пустяшным по сравнению с Великой октябрьской социалистической революцией - истерика учительницы и уже дома - неминуемая погоня с ремнем вокруг стола.
   После узкого, интеллигентного на вид, ремня из отцовских чесучовых штанов, с особым чувством перечитывалась книжка о Павлике Морозове. Он раскрыл ее на уроке, положив на колени. Рядом скучал сосед по парте, пытавшийся попасть слюной на высунувшийся из ширинки член. Сначала это отвлекало Пашкова - попадет или не попадет? - но потом судьба пионера Павлика Морозова оказалась интереснее, и он уже не отвлекался от книги, пока учительница не вывела его за ухо в коридор. На то чем был увлечен сосед, она не обратила внимания. А может, он к тому времени уже попал, успокоился и занялся чем-то другим.
  
   ***
   По поселку, где кончается ущелье и начинается долина, идут строем пионеры. Черные трусы до колен, белые рубашки, красные галстуки. Горнист подудит, барабанщик постучит, остальное время занимал Пашков с огромным не по росту аккордеоном и редким красивым дискантом. "Это чей там смех веселый, чьи глаза огнем горят?" спрашивает Пашков, нажимая на клавиши. "Это смена комсомола, юных ленинцев отряд", отвечает лагерь. Потом - "Песня о Щорсе" - том самом, что "под красным знаменем" и "кровь на рукаве".
  Колонна приближается к старику Крымову, стоящему на обочине с каким - то мужиком. Отец говорил, что Крымов - то ли член партии с 1905 года, то ли был таковым, знал Ленина, стоял в почетном карауле у его гроба, работал со Сталиным.
  Пашков смотрел на него во все глаза: "Может быть, он меня знает. Стоит и думает: "Уж не Пашкова ли это сынок? Тала...а..ант! ". Как старому большевику ему, наверное, нужно отдать пионерский салют, перейти на строевой шаг и громко крикнуть: "Салют старому революционеру товарищу Крымову, видевшему в гробу Ленина, построившему с товарищем Сталиным социализм, а теперь работающим с моим папой на комбинате". Крымов, наклонившись к попутчику, громко и ясно, как большевик большевику сказал: "Глянь, Петрович, сколько этих пиндюков понаехало!" "Ага, - ответил мужик, - их тут кашей корми, а они весь поселок засерили!"
  Часто ли вам приходилось быть свидетелями того, как в пионерском строю обрывается песня. Только камень из рогатки какого-нибудь троцкистко - бухаринского наймита или солнечный удар могут заставить умолкнуть запевалу. Но песню тут же подхватят товарищи и понесут дальше и дальше. До столовой. Тут проще. Шедший сзади мерзавец Сорокин, сдернул с Пашкова трусы. Шуточка очень популярна и обычно никаких последствий. Ну, сдернули. Натянуть на место. Шагать дальше. "Э-эх, по сырой траве..." Вот только огромный аккордеон мешает.
  Столовая под навесом, с длинными столами, покрытыми клеенкой. На полдник - горячий чай, печенье. Чай не просто горячий, а крутой кипяток. Мерзавец Сорокин, сидя по одну сторону стола с Пашковым, принимал поздравления по случаю того, что заставил чувака с гармошкой показать жопу всей поселковой общественности. Пашков сгреб печенье, бросил за пазуху, поднял край клеенки и вылил кипяток в образовавшийся желоб. Через пару секунд завопил Сорокин и вслед за ним кто-то из поздравлявших. "Варитесь, яйца большие и
   маленькие!" - сказал Пашков, готовый ко всему.
   На вечерней линейке лагерь стоит по периметру большой площадки. На трибуне директор - толстый добродушный Раззык Мухамедович. Внизу, около трибуны - долговязый председатель совета дружины - Женька Коридор. Прозвище у него такое, наверное, потому что - длинный и давно не мытый. А может это и не прозвище, а еврейская фамилия.
   К нему по сложной траектории подходят отрядные бугры сдавать рапорта. Мол, так и так, все живы - здоровы, чего и вам желают. Потом Коридор разворачивается, лихо щелкает каблуками парусиновых туфель и, салютуя Раззыку Мухамедовичу, сообщает, что сегодня, слава Богу, день прошел без происшествий, никто не утонул, не сорвался с горы, никого не укусила змея и тому подобное. ''Слава аллаху!'' - думает директор и приказывает спустить флаг.
   "Союз нерушимый республик свободных" - с чувством поют дети и взрослые, кроме некоторых, которые поют совсем другое: "Союз нерушимый бежит за машиной". А еще пионерами себя называют! И вдруг, гимн тает на полуслове. Все смотрят на мерзавца Сорокина. Он стоит, салютуя красному лагерному флагу, боясь посмотреть на сдернутые до земли трусы. Сзади него - Пашков, вообразивший себя графом Монте-Кристо.
   Утро. Подъем флага. Пашков - посреди площадки. Директор, забрав картонный рупор у физрука, кричит: "Если би я бил, понимаш, секретарь райком, понимаш, я би визвал твой отец, понимаш, и сказал ему: "товарищ Пашков! за такой, понимаш, воспитание сина, ваш место, понимаш, только в Америка!"
   Через пару дней приехал отец. По нему было видно, что добрейший Раззык Мухамедович никуда ничего не сообщал. Отец и сын загорали около речки. Огромный арбуз в авоське стыл в ледяной воде. "Звонили из Москвы, - сказал отец - предлагают командировку в Америку".
  
  ***
   Бегут черные как эфиопы Алька, Женька и Пашков в одних трусах от пупа до колен. Гонят перед собой туго накаченные, глухо звенящие при ударе о раскаленный асфальт автомобильные камеры. Пробегают по мосту, сворачивают к плотине с двумя усатыми фигурами - гипсовым Сталиным и пожилым рябым милиционером с трофейной немецкой винтовкой. Мент очень похож на Сталина. Он провожает глазами "наше счастливое детство" широко зевает, отворачивается, продолжая думать о чем-то своем.
   Отсюда начинается канал, огибающий Комсомольское озеро и скрывающийся за южным горизонтом. В его ледяной воде идут яростные бои, перевертывание "неприятельских" камер. Слегка мучит ностальгия по озеру с его теплой водой, мороженым, музыкой, девочками у которых вместо купальников - подшитые снизу мужские майки. Зато вода в канале - каждый камушек на дне виден, а в озере - моча Лебедева-Кумача.А музыку из динамиков, установленных по периметру озера, можно послушать и на канале: "Есть город, который я видел во сне..." --доносится из самой дальней точки, - " ...во сне, у Черного моря явившийся мне" - подхватывает репродуктор, что поближе, - " ...явившийся мне, цветущий в акациях город"- хрипит где-то уже рядом.
   Не успела песня пробежать очередной круг и вот уже слышится: "Домино-домино, нет счастливее нас в этом зале ... этом зале..." Пашков представил себе своих веселых незлобивых соседей в пижамах, а то и просто в семейных трусах, играющих в домино в большом красивом зале. Между белыми мраморными колоннами с золотыми капителями натянут кумачовый транспарант - " Домино принадлежит народу!"
  
  ***
   Через год перебрались на речку. Тогда она была полноводным рокочущим зверем, а для Пашкова, впервые переплывавшего ее, она стала чуть ли не дорогой в ад. Казалось, что он никогда уже не вырвется из плена волн, взлетающих до неба. Сейчас его размажет по камням и унесет к мосту, едва видевшемуся на горизонте. Затем, дальше, к плотине, за которой выплывет, как говно. Потом - до Пустынного моря, если не застрянет где-нибудь между камней. За него зацепится какая-нибудь коряга, за корягой - дохлая Жучка, за ней - кошка, за кошкой, конечно же - мышка. Завалит всю эту компанию камнями, песком, глиной. Образуется остров, который быстро зарастет травой, кустарником, плакучими ивами.
   Года за два до этого, ранней весной, наводнение унесло узкоколейку, откос канала и валуны высотой в человеческий рост. Пашков видел как по волнам неслась расписанная яркими красками колыбель. Через несколько минут в пучину рухнул огромный кусок берега, унеся с собой двух офицеров, командовавших солдатами, которые укрепляли берег.
   После этого Пашкову иногда казалось, что острова в реке так и образуются: маленькие "основывают" утонувшие дети, большие - взрослые. Теперь, очередь за " Островом Пашкова". К нему с берега перекинут висячий мостик, танцующий под ногами, и устроят чайхану. У самой воды поставят топчаны под сводом из виноградных лоз, развесят клетки с диковинными певчими птицами. Из зарослей будут то появляться, то исчезать павлины и фазаны. На острове зацветет все, что растет во дворе дома, где жил Пашков - чайные розы, вьюны с тонким утренним запахом, львиный зев, похожий на маленький кукиш - нажмешь на него с двух сторон, и откроется пасть с зубами. "Хош омадид!" - "Добро пожаловать!" - напишут перед входом. "Хош не хош, а зайти придется"- подумают измученные жарой и пылью шофера. Это был сон, длившийся мгновение. Самый страшный и прекрасный из всех, виденных им когда-либо.
   Потом увидел на берегу синий троллейбус. Кого-то ждет. Пассажиры в черных костюмах, офицерских кителях, рясах священников, зэки в старых телогрейках и серых ушанках (в такую-то жару) смотрят прямо перед собой в затылок друг другу. Пришло вдруг спокойствие, уверенность, "выплывали же люди и не в таких ситуациях... Робинзон выплыл... Гулливер... кто там еще? ... да, Гвидон... в бочке с мамашей-царицей... вылез, отряхнулся, женился на царевне - лебедь. Мы тоже вылезем... отряхнемся... женимся... главное - грести и не дышать против волны".
   Неожиданно вода успокоилась. Стремнина осталась позади. Он встал и. скользя по заросшим зеленым илом камням, то и дело падая, вышел на берег, стараясь не думать о том, что вскоре нужно плыть обратно. На берегу не было никакого троллейбуса. Да и откуда ему было взяться, когда нет ни столбов, ни проводов, ни дороги. Пашков надолго забыл о нем.
  ***
  Метров десять от перил моста до воды в реке. Прыгаешь солдатиком, быстрое течение протаскивает по песчаному дну, выныриваешь и - сразу к берегу. Зазеваешься - перед тобой плотина с милиционером, похожим на Сталина. Бдит, чтобы шпионы и диверсанты не взорвали плотину, а пацаны не заплывали в запретную зону. Про шпионов и диверсантов он и думать позабыл, а вот пацаны... котанагон... (сагирское ругательство). Приготовится кто-нибудь к прыжку, а Похожий-на-Сталина замрет и глаз не сводит с прыгуна. Не попал в запретную зону - двойник вождя поправит винтовку за плечами и снова начинает мерить шагами гребень плотины. Заплыл куда не положено - тут же свисток в усах. Старик искренне боялся, как бы кого не затянуло под щит.
   Однажды Пашков оказался совсем близко. Ему бы не обращать внимания на милицейскую трель. Мол, мое дело вылезти, а твое - свистеть. Пашков же показал кулак и на изгиб локтя - ребро ладони другой руки. Очень неприличный и обидный жест. Мент рванул с плеча винтовку. Пашков повернулся и побежал. Старик, спускаясь по откосу, упал, уронил винтовку, поднялся, схватил камень и бросил вслед убегавшему. Противно цокнув, камень чуть не попал в ногу мальчику. Тот остановился, поднял обсосанный рекой булыжник и запустил в усатую голову. Сначала слетела белая фуражка с черным козырьком, потом старик схватился за лицо и рухнул на прибрежный галечник.
   Откуда-то взялись еще два мента. Перебегая мост, столкнулся с Сорокиным, закадычным неприятелем по пионерскому лагерю. Свернул в переулок и, изредка оглядываясь, пошел вдоль дувалов (глиняных заборов) с соломенным верхом и ветками тутовника над ними. Он не видел, как Сорокин, изображая игру на аккордеоне, говорил что-то отставшим милиционерам.
   Утром его из школы вывели на улицу, усадили в зеленый "газик" и через пять минут он сидел перед молодым старлеем. Тот говорил с кем-то по телефону, с любопытством поглядывая на задержанного. Потом положил трубку, придвинул стул, уселся поудобнее, достал отполированную до блеска маленькую высушенную полую тыковку, высыпал из нее на ладонь "нас" (легкий наркотик) и отправил под язык.
   Появился подполковник, огромный толстый блондин с красным лицом и серыми глазами - Женькин отец. Как-то он пришел к ним в школу. Говорил о мерзавцах - врачах, то ли отравивших Сталина, то ли собиравшихся отравить. Призывал быть бдительными.
  Особенно запал в душу его рассказ о часовом, к которому пришла мать с узелком, а он ей:
   - Стой! Кто идет?!
  - Это я, сынок, пирожков тебе напекла.
  - - Стой! Стрелять буду!
  - - Да ты попробуй, дурень, какие пирожки!
  - Ба-бах! - это он в воздух.
  - Ты что, говнюк, мать пугаешь! Да я тебе сейчас...
  - Ба-бах... твою мать.
  Со всех сторон бегут боевые товарищи, командиры. Быстренько развязали узелок, глянули туда и убежали с ним. С узелком, то есть. А часовому сказали, что никакие там не пирожки, а связка гранат. Потом ему дадут посмотреть. А сейчас он - молодец, ворошиловский стрелок! Его сфотографируют перед знаменем и представят к ордену. Вернее, представят к ордену, потом сфотографируют перед знаменем, а фотографию отправят родителям. Правда, теперь уже, только отцу, хотя с отцом тоже не мешало бы разобраться. Стрелок сказал, что раз к ордену, то он служит Советскому Союзу и будет почаще проситься в караул.
  Рассказав все это, Женькин отец призвал всех быть бдительными как Павлик Морозов и этот часовой.
  Дома подполковник кушал рыбу и читал газету "Коммунист Сагирстана". Подошел Женька.
  - Папа, правда, ты хочешь, что бы я тоже был как Павлик Морозов?
  Подполковник подавился костью.
  Несколько лет прошло, а он все в том же звании, такой же толстый и румяный. Берет Пашкова за ухо и выводит на улицу. Выражение лиц у обоих одинаковое. Как будто не только подполковник ведет Пашкова, но и Пашков тянет его за огромное красное ухо.
  Так начался учебный год. Через несколько дней подходит Женька:
  - Здравствуй, жопа - Новый год. С тебя причитается. Пахан все уладил. А усатому в госпитале объяснил, что ты, Пашков - мудак, двоечник, плохо соображаешь, что делаешь. Но сейчас, ты изменился к лучшему, жалеешь его, рябенького, собираешься зайти к нему с цветами и вареньем. Вот-вот начнешь исправлять двойки. И вообще, стал серьезным как член ЦК. Кстати, он любит ореховое варенье.
  - Совсем некстати. Губа не дура, хоть и разбитая.
  - Нацепишь пионерский галстук. Когда войдешь в палату, не забудь отдать ему пионерский салют. Старик наверняка это оценит.
  - Главное, не забыть отдать варенье.
  - Кстати, о главном. Они договорились - солнечный удар, сержант падает на камень. Оно ведь как, под южным солнцем-то, с винтовкой ходить.
   -На севере не легче. Чуть что - губой об ледокол "Красин".
  - Похоже, ты сам кончишь на севере. А пока, чтобы это не случилось раньше времени, делай, что тебе умные люди говорят. Короче, про солнечный удар я тебе сказал, про то, что ты мудак - сказал. Или не сказал?
  
   ***
  Вскоре подполковнику пришлось выручать не только Пашкова, но и всю компанию, включая собственного сына. Точнее - выручило его имя.
  В горах они нашли сверток. Развернули промасленную тряпку, а там пистолет с двумя полными обоймами и жестяная коробка из-под монпансье, доверху наполненная патронами.
  Стреляли в маленький камень с пятнадцати шагов. Попал только Пашков. Алька и Женька промахнулись, естественно, только потому, что уже стемнело. Решили продолжить завтра, пораньше.
  Но планы неожиданно изменились. В подворотне, ожидая Алика, решили лишний раз полюбоваться находкой. Вдруг, как из-под земли возник солдатик - красивый парень с честными глазами. Таких рисуют с автоматом в руках у пограничного столба. Неожиданно он начал канючить, давить на жалость, дескать, потерял обойму пустую от такого же пистолета и взамен одной из наших двух обойм обещал принести двести патронов, а через недельку - еще штук пятьсот.
  Просил только принести пистолет. Так, на всякий случай. Надо проверить, говорит, как он досылает патроны.
  Не дураки. Согласились. Как такому, с глазами пограничника, не поверить. Пришли в назначенный час в ту же подворотню. А вот и он. Никак, патроны несет.
   - Обойма! Так... Пистолет! Так...
  С двух сторон подскакивают мужики в одинаковых черных плащах и зеленых фетровых шляпах. Видать, другой халявы на складе не было. Запихивают чуваков в " газик" и привозят к усатому капитану.
  Тот, не спеша, разглядывает их, берет лист бумаги, что-то пишет, ставит кляксу. Комкает бумагу. Матерится. Берет другой лист. Пишет, поглядывая на задержанных.
  Первые вопросы - Альке. ФИО, возраст, место работы родителей, школа. Все нормально. - улица Ленина, отец экскаваторщик, школа наша, советская, имени Бируни. Следующий - Пашков. Услышав отчество, капитан насторожился:
   -- Отец у тебя э... э...
   -- Да, он самый.
  Капитан плюнув на его адрес и школу, приступил к Женьке.
  - Фамилия...К черту имя! Давай отчество...А у тебя отец ...э ...э-- и на дверь поглядывает.
  - Да ,- говорит Женька, - там он служит.
  Капитан уже и без него знает. И все на дверь посматривает. Достал платок, вытер загорелое лицо, шею. Расстегнул китель, вытер подмышки, взял со стола исписанную бумагу, скомкал и бросил ее в честное красивое лицо сексота, переодетого в солдата. "Ты ... твою еврейскую мать... говоришь, банда, банда, а это же наши, советские ребята, пионеры, ворошиловские стрелки! Их дома ждут мамани, папани, волнуются. И сейчас ребятишки пойдут домой. Без пистолета, правда, и патронов".
  Женька задержался в дверях.
   - Приветы передавать?
  - Кому? - не понял капитан.
  - Папаням.
  - Слушай, ворошиловский стрелок ты наш, кому другому - враз бы сапогом по жопе.
  А тебе, по знакомству - можно и офицерским ремнем.
  -Хорошо, что по знакомству, а не по жопе, - сказал Женька, закрывая за собой дверь.
  
  ***
  В начале октября посадили старшие классы с рюкзаками и чемоданами в автобусы и повезли в колхоз собирать хлопок.
  Колонна продвигалась медленно, как бы на ощупь. Дорога видна только первому водителю. Остальные в облаках пыли доверились судьбе. Трудно сказать, как шоферы определяли, где "фарватер" дороги. Наверное, там, где пыль погуще.
   Привезли в кишлак - центральную усадьбу. Девочек поселили в клубе, в зале, отделенном от сцены простынями. Там, на сцене - "учительская". Мальчиков - в каком-то доме. И те, и другие спали на полу, на циновках.
  В первый же вечер хозяева устроили своими силами для гостей концерт у костра. Пели, плясали, показывали фокусы. В ответ - кто-то из школьников проковылял на ходулях.
  Прошло несколько дней. Взвыли семиклассники - самые младшие. Обижают старшие. Заснешь, а тебе - "велосипед" или "балалайка" . Это, смотря, меж каких пальцев вставлена горящая бумажка - на ноге или на руке. Отселили их в глинобитную одноэтажную школу с двумя комнатами. В одной, что побольше - городские школьники, в другой - молоденькая рыжая учительница, год назад распределенная в эту школу.
  В первый же вечер, а вернее, почти уж ночь пришли невысокий молодой сагирец, председатель колхоза и представитель ЦК, блондин во френче в парусиновых сапогах. Его нос, глаза и уши были одинаково красными. Поинтересовавшись, как народ устроился, начали вдруг требовать, чтобы все быстренько уснули.
   Убедившись, что пятнадцать пар глаз закрыты, погасили керосиновую лампу и на цыпочках вышли в коридор. Как же, как же! Все прямо так и заснули, поняв, зачем мужики, на ночь глядя, привалили в школу. Дверь на улицу так и не открылась, зато было очень хорошо слышно топтание и сопение в коридоре, тихий стук в дверь к учительнице и шипучее: "Танычка, эта ми".
  Явился как-то вечером девятиклассник Кунич с мощной грудной клеткой, слывший удачливым волокитой. Сказал, что пришел трахать рыжую учительницу, но она куда-то вышла, а пока он решил посидеть у нас, поговорить на давно всех нас волнующую тему.
   А она тебе даст? - усомнился кто-то.
   - Есть одно волшебное слово. Если сразу не даст, то уж сначала чай с конфетами точно будет. Конфеты у нее есть, я знаю.
   У многих сразу же возникли подозрения, что чай с конфетами для него важнее всего остального, однако завалили его советами, бескорыстно поделились опытом. Наконец, вроде бы, пришла. Кунич направился к ее дверям. "Здрасьте... мне это... значит... спички... щас отдам..."Через несколько секунд: "На! Можешь не возвращать".
  Монополия партхозактива, при нас, во всяком случае, так и не была нарушена. А Куничу никто больше не верил, что десятки матерей-одиночек обязаны ему своим статусом. И что не один семейный очаг погасил он своей спермой.
  
   ***
   Кормили юных хлопкоробов овсянкой с картошкой и луком. На первое -пожиже, на второе - погуще... Хлеба вдоволь, но непропеченного. На третье - чай, иногда - компот, который надо пить, поглядывая - нет ли там червяков. Всё чаще вспоминали "Броненосец Потемкин" и как-то по-новому, с особым вниманием поглядывали на учителей.
   Первые два дня мучились от жажды, но, в конце концов, то один, то другой подходили к арыку, текущему через весь кишлак. Постоит, глядя на воду, вроде бы не очень грязную, подождет, когда проплывет какой-нибудь шматок, отгонит лягушку и, опершись на руки, начинает жадно и быстро хлебать, пока еще какая-нибудь гадость не закружит около облупленного носа. Можно, конечно, набрать в кружку и пить через чистый носовой платок, но для этого надо все время таскать кружку и иметь носовой платок. К тому же - чистый.
   У многих появилась проблема с желудком. Особенно по ночам. Проснешься - война или еще, какое мероприятие? А это кто-нибудь при лунном свете с подоконника над колючками задницу свесил. Устраивали показательные выступления "духовиков". Самые талантливые пердуны поднимали стаи ворон с дерева.
   Как-то "разведка" сообщила, что на окраине кишлака, за широким арыком - огромная бахча. Как только стемнело, снарядили "интендантов" и те вернулись с огромными арбузами. В следующий раз, дождавшись темноты, отправились все. Перебрались через арык. Вдруг - лошадиное ржание... крики... удары палок по головам, спинам и отступление с пустыми руками. Кто-то из сторожей прискакал на лошади, опередив ребят, поднял на ноги директрису школы, председателя и представителя ЦК с красными глазками.
   Начали вызывать по одному - выявлять зачинщиков. Раскололся Мазин и завтра же несколько человек должны исключить из школы. Пока для Мазина отсчитывались серебряники, одноклассники ломали головы над тем, как наказать предателя. Хотелось, чтобы болело недолго, а помнилось - всю жизнь. Отклонили предложение Андрюхи Груздева - ударить по голове арбузом. Отклонили еще ряд не менее варварских вариантов. Опять Андрюха. У него "одна, но пламенная страсть" - все-таки арбузом, но глубоко надрезанным с нескольких сторон. В муках рождалась будущая парламентская система.
   Ждали недолго. Входит Мазин, втянувший голову до прямой кишки. Андрюха потирает руки. Керосиновая лампа задута. Хрястнул арбуз об не представляющую историческую и художественную ценность башку. Рев...всхлипывание...чавканье. Включили лампу. Рядом с чудовищем, в которое превратился Мазин - его сосед, вгрызшийся в арбузный ломоть. После этого что-то случилось с безнадежным двоечником. Мазин стал преуспевать в учебе, полюбил математику. Сколько в этих краях арбузов! Педагоги могли бы чудеса творить.
   На утренней линейке заклеймили седьмой класс, но никого не исключили. Хвалили тех, кто собрал больше хлопка, и ругали - кто меньше. Другие, неупомянутые, не оправдывали расходов на питание, от которого пуганые вороны кустов боялись.
   Когда-то пионерка Саодат Наврузова собрала хлопка больше всех пионеров вместе взятых, так ее тут же повезли товарищу Сталину показывать. А уж тот ее, ну - обнимать, ну - целовать, с коленки на коленку перекидывать. И так с ней сфотографируется и эдак. Никак друг другом не налюбуются. Сейчас, даже, если Хрущев приедет и весь колхоз перецелует, никто не станет из-за этого пупки надрывать. Но он все равно всех перецелует. Если приедет.
   Линейка еще не закончилась. Завершает ее представитель ЦК: "Ребята, а вы читали роман Фадеева "Как закалялась сталь"? Директриса что-то шепнула ему. Он кивнул головой и добавил: "И Островского тоже".
   ***
   Пашкову перед праздником купили новые туфли. Коричневые парусиновые с кожаными носами и пятками. Не дожидаясь праздника, он надел их и отправился в школу. Там во дворе - трубы да литавры: "Утро красит нежным светом..." А может быть и цветом. Подготовка к демонстрации. Командует физрук - невысокий щуплый брюнет с острыми подвижными желваками и прекрасно их дополняющим кадыком. Ему очень идет это дело. Он и перед писсуаром стоит так, как будто командует парадом.
   Очень скоро новые туфли дали о себе знать. Пашков захромал сначала на одну ногу, потом на другую. Какое-то время терпел и, наконец, ковыляя, разрушая и без того недружный строй, начал выбираться из колонны.
   Физруком это было воспринято как саботаж, попытка сорвать ответственное предпраздничное мероприятие. Можно, конечно, написать докладную директору или вообще, куда следует, но он никогда не будет заниматься таким паскудством. Он молча повел Кулешова в здание школы, завел в каптерку и закрыл за собой дверь. Получив удар по шее, пацан влетел под слегка ободранного коня, из которого вата торчала как кишки. Физрук вышел, закрыв дверь на ключ.
   Минут через десять он привел Женьку, который с порога полетел на освободившееся под конем место. И тут только физрук увидел шкаф, лежащий на боку, с распахнутыми сломанными дверцами. Все, что можно было раздолбать, изрезать, искрошить, было раздолбано, изрезано, превращено в месиво. Распотрошенный конь напоминал хлопковое поле.
   Пашков знал, как будет бить физрука. Как знал, так и бил. Как учил когда-то Гном, а Гном - плохому не научит. А тут и Женька из-под коня птичкой выпорхнул. Раненой птичкой . На руки поплевал. Драться его Пашков научил.
   Несколькими оплеухами привели в чувство лежащего на полу физрука. Даже обрадовались, когда он открыл карие глазки. "Салом, муалим азиз! Здравствуйте, дорогой учитель! Как вы, живы-здоровы? Мы пошли. Задержались тут немного с вами."
  
   ***
   Праздник. Музыка, цветы, флаги. Даже вода в кране стала кумачовая.
  Колонны подолгу стоят, скапливаясь там, где водка и пиво в разлив, потом, вдруг, срываются с места, напоминая массовый забег, но только какой-то странный, закусывающий на ходу.
   Красная площадь - огромный плац за оперным театром с одинокой трибуной, на которой рядом с местным Первым стоит Общесоюзный Второй. Вернее, наш Первый около Общесоюзного Второго, прибывшего вручать республике орден Ленина за небывалый нынче урожай хлопка.
   Колонны долго стояли, дожидаясь пока не пройдут грузовики с плотно увязанными мешками. Высокому гостю надо показать, что он не зря привез сюда орден в портфеле из крокодиловой кожи .
   На каждой из машин, поверх мешков, несколько колхозников-сагирцев в ярких полосатых халатах и новеньких черных тюбетейках. Стоящим в шеренгах бросился в глаза один из пахтакоров (хлопкороб) - альбинос с абсолютно белыми бровями на счастливом розовом лице.
   Машина с альбиносом выруливает на финишную прямую и, затем, вслед за другими, сворачивает в переулок. Через несколько минут опять та же машина с белыми бровями на тех же мешках. Опять мимо трибуны и - в тот же переулок. Все смотрят назад, и ждут. И вот снова под смех и аплодисменты появляется все тот же ГАЗ-51. Лицо альбиноса стало еще счастливее оттого, что его узнает и приветствует советский народ как старого знакомого.
   После того, как гость убедился в том, что нынче много собрано хлопка, начался спортивный парад. Первыми на площадь выехали на конях пятиборцы, перетянутые широкими красными лентами, с множеством всевозможных наград.
   На подходе к трибуне, какой-то конь, не выдержав нервного напряжения, задрал хвост и начал освобождать свой бесконечный, как млечный путь кишечник. Пример оказался заразительным для других лошадей, что создало немало трудностей для шагавших за ними физкультурников.
   Школьники, шедшие за спортсменами, легко и весело справились с неожиданностью, а представители трудящихся восприняли все как должное. Лишь какой-то интеллигент, несший портрет то ли Фурцевой, то ли Маленкова, обратился к соседу:
   - Лошадиное дерьмо! Вы знаете, какая это гадость?!
   - Не знаю. Не пробовал.
   Впервые за всю историю советской власти в республике, праздничные колонны, проходя по Красной площади, смотрят не на руководителей, а под ноги. За исключением некоторых, тычущих пальцами в трибуну: " А это, что за хер с усами? Да не этот, а тот, который рядом с той харей!" И все это в присутствии товарища из Кремля. Первый подозвал пальчиком кого надо и приказал немедленно разобраться и доложить.
   Но это все произойдет позже, а пока не прошли еще пятиборцы. Конь, который первым опорожнился, стал совершенно неуправляемым. Перед самой трибуной его неудержимо повлекло к молоденькой, лоснящейся на солнце кобылке. Но нет такого жеребца, с которым бы не справились советские спортсмены.
  
   ***
   На сцену оперного театра под бурные, долго не смолкающие аплодисменты, вышел Общесоюзный Второй, прикрепил орден к знамени республики, расцеловался с кем положено, обнял кого следует, пожал руку кому надо было пожать, похлопал по плечу того, кого счел необходимым похлопать и уселся в президиум по левую руку от нашего Первого. Вернее, наш Первый расположился по правую руку от Общесоюзного Второго.
   Может быть, они уселись совсем не так, а наоборот, но это важно только для них. Горожанам было глубоко наплевать как на того, так и на другого. Праздник шел своим чередом. На тротуарах, в скверах, парке - столики. Разомлевшие люди наполняли стаканы, поднимали, опускали, закусывали. Дым шашлыка обволакивал кроны деревьев. Рядом крутился патефонный диск. Лолита Торрес заглушала репортаж с Красной площади в Москве, который передавался во второй раз.
   Пашков с друзьями впервые "на рогах". Ему льстило, что их угощал не просто старый знакомец, можно сказать, друг, а главарь самой настоящей шайки, Мишка, великан с простой и незатейливой кличкой - Гном.
   Они познакомились в родном поселке, куда Мишка приехал из Узбекистана и сразу же стал своим, чего не скажешь о Пашкове, который, живя в городе, приезжал на каникулы и, иногда, в выходные. И каждый раз Гном как будто ждал его: "Сейчас стукаешься с Безой и Сапогом, а завтра с Мослом и Петухом". Занимался он с каждым по индивидуальной программе с методичностью селекционера, следя за тем, чтобы противники были примерно равные по силе, затем подпускал кого-нибудь постарше и покруче. Иногда прекращал поединки в виду чьего-нибудь явного преимущества. А после показывал, что, по его мнению, в том или ином случае сделал бы самурай. О самураях он знал не понаслышке. Когда-то дед его, археолог с мировым именем, чтобы спасти внука от голодной смерти, работал поваром в лагере для японских военнопленных. Мишка рос и креп возле котла, а улыбчивые коренастые японцы, разгружавшие и чистившие картошку, учили его рукопашному бою и в шутку и всерьез и, наверное, небескорыстно.
   Сегодня, когда Пашков с Женькой, Алькой и новым другом-одноклассником Закиром возвращались после демонстрации, им преградил дорогу огромный, с улыбкой до ушей, Мишка-Гном. " Привет, хорошисты, гайдаровцы... или как вас там... тимуровцы... с праздничком вас светлым... Пашков, дорогой, я тебя вдвойне поздравляю. Наслышан, наслышан, как ты уделал физрука. Показывали мне потом этого хорька. Такой, знаешь ли, шедевр получился. Горжусь! Моя школа! Что? Вместе с Женькой? Ну, мужики, ну... Кстати, представь своих корешей... сейчас мы это дело с вами... садитесь, садитесь. Знакомьтесь с моими коллегами - Батон, а это Валет. Можно, конечно, по именам, но лучше - кликухи. Сами посудите - Ульянова кто знает? Только московские отличники. А Ленина, извините, каждая собака. Ну, славяне, за папу, за маму, общий выдох... оп-ля... тама бля... Закусывайте, господа, чем так сказать... сейчас еще закажем. Пашков, пьешь ты хуже, чем дерешься. Да! Чуть не забыл. Дал подписку о невыезде. В чем-то подозревают. Батон, ты не знаешь в чем?"
   - Не-а.
   - "На подсуди..имую скамью прися..яду я и опущу я вниз свои глаза...а".
  Все, кто был за соседними столиками, обернулись. Бас у него - шаляпинский.
   - Пашков, ты уже не поёшь? Понятно. А какой был голос! Когда-то тебя в киножурнале показали, помнишь? "По улице шагает веселое звено. Никто ни хера не знает, куда идет оно" - я чуть от гордости не обосрался. Такого человека драться учил! Давайте по последней. За то, чтобы я вернулся и погулял на ваших свадьбах. Пусть ваши жены будут красавицами и познакомят меня со своими подругами. Будем дружить домами. И говорить по-французски. И Батон с Валетом тоже. Они, как Бернес волнуются, "заслышав французскую речь". Особенно около камеры хранения. Ну, пока, мужики, бежим. Надо многое успеть. У одних что-то взять, другим должок вернуть. Будут трудности - кому-нибудь глаз на жопу натянуть или еще что - обращайтесь в нашу контору. Меня какое-то время в городе не будет, так вот по всем вопросам, общим и частным - Батон с Валетом к вашим услугам.
   Они удалились, купив пацанам еще по сто грамм водки, пива и по шашлыку. Взрослые смотрели на начинающих алкашей с осуждением и любопытством.
   Через несколько лет Мишку расстреляют в лагере.
   А Пашков уставился на пожилого усатого сагирца, в старом черном, редко одеваемом пиджаке, белой рубашке без галстука и милицейских галифе. С ним ещё двое - сагирец и русский. У всех троих - боевые награды.
   На губе у старика был свежий, явно не военных лет шрам. Если бы не шрам, был бы очень похож на Сталина. Он взглянул на пьяных мальчишек, нахмурился и отвернулся. Точно так же, как тогда, когда Пашков явился к нему в госпиталь с вареньем. Отдав варенье соседу по койке, старик спросил что-то про маму, папу. Пожелав хорошо учиться, слушаться старших, улегся на кровать и отвернулся к стене.
   Сейчас, первым желанием окосевшего Пашкова было бежать без оглядки и, вместе с тем, он был рад за старика, что он жив, здоров, сидит с друзьями, празднует. Вернулся с войны цел и невредим. Зарабатывает на гребне плотины, как может. "Идет направо - песнь заводит, налево - сказку говорит". А тут выныривает Пашков не там где положено, делает неприличный жест и отправляет старика в госпиталь.
   Из динамика на столбе раздавалась сагирская песня, похожая на танго. Пашков не понял ни слова, но почувствовал, что обречен всю жизнь любить эту маленькую пыльную, знойную страну, даже, если уедет к едрене фене.
   После молчаливого признания в любви к родине свалился под стол. Старый мент подошел, отодвинул Женьку и Алика, пытавшихся поднять друга, оттащил его в сторонку, сунул ему в глотку два пальца. Потом обмыл в арыке, довел до стола. Выплеснул все, что ребята не успели выпить, выжал в их стаканы сок из самых спелых гранат со своего стола и заставил пацанов выпить. Те сразу протрезвели. Шлепнул Пашкова по затылку. "Харощий пацан. Харащо камни кидаещь. Нада мала водка пить".
  
   ***
   Через тридцать лет в ночных степях на юге России, в эпицентре ящура, благополучно миновав спящие кордоны у шлагбаумов, командированный Пашков с шофером остановились в конторе полевого стана. Двери распахнуты, свет горит. Ни души. Бермудский треугольник. На столе - банка с окурками, телефон. На стене - доска почета с фотографиями мужиков, которых фотограф из райцентра не застал трезвыми.
   Гости поставили чайник, сняли сапоги, повесили портянки на стоящий лицом к стене портрет вождя мирового пролетариата. В углу на полу стоял старый немецкий аккордеон. Пашков поднял его, уселся поудобнее, подогнал ремни и первое, что прозвучало над степью - похожая на танго старая сагирская песня услышанная им когда-то за столиком с бутылками и шашлыком. Вспомнились Алька , о судьбе которого он ничего не знал, Женька и Закир,
  с которыми уже несколько лет бух`ают в Москве, расстрелянный Мишка-Гном и старый мент со шрамом на губе.
  
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  
   ***
   В печке разгорались поленья. Из приоткрытой дверцы с треском вылетали редкие ленивые сполохи. Комната оживала. Все приходило в движение. Сполохи тускнели, исчезали за картинами. На смену им прилетали другие.
   Усталые, счастливые, он и она лежали, тесно прижавшись, друг к другу и болтали о разных пустяках. Одеревеневшие языки еле ворочались. Наконец, он, кажется, начал засыпать. Но не тут-то было.
   - Пашков, помнишь, когда ты мне первый раз сделал подарок?
   - Шесть лет назад. Давай спать.
   - Не дам тебе спать. Вспомни школьную линейку первого сентября. Ты в десятом, к нам сюда с гор скатился, а я в первом. Вы стояли напротив нас с дешевыми одинаковыми книжками, а мы - с самыми дорогими цветами. Я тебе никогда об этом не говорила. Оставляла напоследок.
   - Мы не только с книжками были, но и с шариками. А почему, собственно, напоследок?
   - Когда началось одаривание, я кинулась к тебе и едва успела оттолкнуть Люську. После этого мы с ней долго были заклятыми врагами. А тебе все равно было от кого принимать цветы, кому дарить книжку?
   - Да нет, не все равно. Та девочка мне больше понравилась.
  Получив коленкой в бедро, повторил вопрос, почему мол, напоследок. Но она как будто не слышала.
   - Целый год старалась попасться тебе на глаза. Окончив школу, ты исчез, а я влюбилась в своего одноклассника.
   - Нельзя тебя на минуту оставить.
   - Через несколько лет под Новый год я увидела тебя в нашем подъезде. Ты целовался с Наташкой, соседкой.
   - Наташка... Наташка ... нет, не помню.
   - Для меня это был самый ужасный Новый год. Но самое ужасное - я опять в тебя влюбилась. Пол года любила, пока ты не напугал меня до полусмерти в этом же подъезде.
   - Врешь. Я в подъездах девочек не пугал.
   - Ты лежал на ступеньках мертвецки пьяный.
   - " То был не я, то был другой".
   - Ты. "О тебе сказка сказывается". Для тебя рыбка варится.
   - Наташка отравила. Грибами, небось.
   - Скорее, губной помадой. После этого я влюбилась уже в другого одноклассника.
   - Слушай, Шахерезада, я сплю. Ночь на дворе.
   - Утро. Все равно скоро вставать.
   - Кстати, ты сказала, что после того подъезда....
   - Я решила, что ты для меня нисколько не существуешь.
   - Даже вот столечко?
   - Не заводись. Ты хотел спать... ну... уговорил... да не это уговорил, а спать уговорил... хватит на сегодня... сумасшедший...
   - Увижу твоего первого... второго... пятого... десятого... перевешаю на той яблоне перед окном... тук-тук-тук... хозяин дома?... дома... дома... куда он, падло, денется...
   Отвалившись на подушку, он наблюдал за сполохами на стене, пляшущими на натюрморте с керосиновой лампой, венским стулом, стаканом, луковицей и краюхой черного хлеба. Лампа вспыхивала и снова погружалась в темперные сумерки не обрамленного картона. После этого сполохи набрасывались на ее портрет, который сразу оживал, начинал гримасничать, подмигивать Пашкову. А то вдруг затихнет и уставится в окно, куда-то, а сторону станции. Как будто ждет кого-то.
  - Вечером ты сказала, что вся измочалена. Что это значит?
  Она приподнялась на локтях. Почти не видно ее лица, глаз, но он знал, как она посмотрела.
   - Слушай, как там у вас в горах?
   - Страшно. Вниз посмотришь - тюбетейка сваливается. Ты не ответила на мой вопрос
   - Каким ты был в детстве? Сдается мне, что бандитом.
   - Задатки были.
   - То-то собрался моих мужичков на яблоне вешать.
   Он встал. Подкинул в печку несколько поленьев, вышел на кухню, допил остатки воды из носика чайника, залил новую и поставил на плиту. Ложиться уже нет смысла. Верхушки сосен горят золотом.
   Что-то странное было в этой ночи. Казалось, с минуты на минуту произойдет
  что-то такое, что случалось разве что у Гоголя, - появится в окне свиная харя, с шумом, звоном разбитых стекол и вонью серной, как на детских спектаклях с нечистой силой. Старался думать о чем угодно, но только не об этом. Скажем, о чайнике, который скоро закипит, о золоте, переползающем с сосен на толстый яблоневый сук, нависший параллельно земле.
   "Пашков, - послышалось из-за прикрытой двери, - ты не помнишь такого Сорокина. Симпатичный брюнет, примерно твой одногодок. Ошивался в тех же горах, что и ты". "Не помню. Если и был там симпатичный брюнет, так это только я".
   Почему-то вспомнилось ощущение разбитого носа на волейбольной площадке пионерского лагеря. Он догнал веснушчатую девочку, схватил ее за руку и не знал, что делать дальше, пока не подскочил ее длиннорукий брат с костистыми кулаками. Но, это - никак не связано ни с каким Сорокиным.
  
  
   ***
   В первый день конференции, перед самым перерывом, слово дали Пашкову. Сегодня говорить ему было тяжело. Во рту, словно мухи - насрали. Но это не самое страшное. В конце концов, хоть рот проветрится. Он знал, что скажет и как "слово отзовется".
   - Уважаемые участники! Дамы и господа! Хрен вам, а не переброска сибирских рек.
  Во-первых - обойдетесь, во-вторых - ничего не получится. Обойдетесь потому, что можно заставить пахтакоров (хлопкоробов) привести в порядок оросительные системы, теряющие почти всю воду. Хлопка будет больше, а солончаков - меньше.
   В Чили научились сокращать потребность растений в воде на сорок - девяносто процентов, уменьшая испарение с поверхности листьев. Проще сделать то же самое с хлопчатником, чем строить такой канал. Ну, пусть хоть один из пятидесяти институтов, столпившихся вокруг кормушки переброски, займутся этим.
   Даже если окажется, что переброска позарез необходима для нашего светлого и мокрого будущего, то все равно ничего не получится. У канала переброски и коммунизма есть одно общее свойство - советской техникой не построишь, а на импортную - нет валюты. Дальше, как вы догадываетесь, то ли трава сгниет, то ли лошадь сдохнет.
   По дороге в буфет его остановил замминистра. Когда-то сагирские милиционеры были похожи на Сталина. Сейчас многие московские замминистры похожи на Брежнева.
   - Пашков, ты нашел новую работу?
   - "В баре блядям буду подавать ананасную воду". Маяковский, с вашего позволения.
   - Большому кораблю - большое плаванье.
   - Только шампанское об меня не разбивайте.
  К стойке подошел некто улыбающийся. "И сшиты не по-русски широкие штаны".
   - Sоггу, Mr. Pashkov, I want to say...(Извините, мистер Пашков, я хотел бы сказать...)
   - Сам ты мистер. Let us drink. (Давай выпьем)
   - O...o...o"kay. With pleasure. (Хорошо. С удовольствием)
  Выпили. Закусили сосисками.
  -Great. I say! What do you think of...(Замечательно. Послушайте, что вы думаете о...)
   -Let us drink once more...(Еще выпьем)
  Неслышно приблизился Кеша, "референт, что из органов":
   - О чём это ты тут с ним?
  - Выясняю, откуда в английском языке так много слов из трёх букв,
  начинающихся на ''х''.
  
  
   ***
   Это было не так уж давно в подмосковном поселке, мимо которого проносятся поезда на Ростов, Рязань, Душанбе. Из их окон летят пустые бутылки, объедки, а в обратном направлении - преимущественно, камни. В том самом поселке, где собаки и кошки могут разговаривать. И не просто так, чтобы собаки с собаками, а кошки с кошками. Нет. Каждая кошка может поговорить о чем угодно с любой собакой. А любой пес с удовольствием останавливается около кошечки, особенно, если она симпатичная и доброжелательная, чтобы, обнюхав ее со всех сторон поболтать о том, о сем, а то и просто пококетничать.
   А один черный пудель и кошечка до того дококетничались, что, вообще стали неразлучными. Пса, разве что условно можно назвать пуделем, поскольку его близкие и отдаленные предки не отличались особой щепетильностью в выборе своих возлюбленных.
   Кошечка была красавица. Шерстка ее была трехцветная. Золотые, именно золотые пятна, а не желтые чередовались с черными и белыми. Но больше было золотых. Один цвет постепенно переходил в другой, и от этого кошечка казалась особенно красивой.
  Ночью они спали, прижавшись друг к другу худыми боками. Иногда кошка просыпалась, тщательно вылизывая у себя все, до чего только дотянется ее язык. Потом она облизывала друга. До того, как они подружились, пес был совершенно запущенным. Шерсть его была грязная и свалявшаяся. В ней хозяйничали блохи, хотя он яростно с ними боролся. Теперь он - чище, опрятнее, да и блох стало поменьше. Ну, а случится, что вываляется где-нибудь, по старой доброй привычке, тут же заботливая подруга своим неутомимым языком быстро приведет его в порядок.
   Надо сказать, что кошка была чистой и ухоженной не только потому, что сама за собой следила, но и пес в знак благодарности, или еще по какой причине, тоже принимался ее вылизывать. И от этого она просто сверкала. Да так ярко, что соседский кот, не спускавший с нее глаз, то и дело щурился. Это беспокоило пса, но не настолько, чтобы из-за этого терять душевное равновесие, и, отвернувшись от наглеца, он тут же забывал о нем.
   А сейчас, в данный момент, вообще не до кота было. Они сидели вдвоем под яблоней перед окном. Из открытой форточки шел запах уже готовой геркулесовой каши. Они знали, что сначала женщина за окном покормит маленькую дочку, наспех перекусит сама и после этого, когда каша остынет настолько, чтобы до нее можно было дотрагиваться холодными носами, вынесет ее для двух друзей.
   Она не была их хозяйкой. У них вообще не было хозяев. Вернее были, но прошлой голодной осенью их, как и многих других кошек и собак выставили за дверь.
   Женщину и ее маленькую дочку забавлял и очень трогал вид пуделя и красивой интеллигентной кошечки, сидящих рядом и смотрящих в низкое, у самой земли окно. Пудель не спускал глаз с окна. Его хвост то и дело стремительно ходил из стороны в сторону. Он иногда повизгивал от нетерпения и прилагал немало усилий, чтобы не терять при этом достоинства.
   Кошка же лишь изредка посматривала на окно, делая вид, что ее это мало интересует. В отличие от хвоста пуделя, ее хвост двигался не столь энергично и нетерпеливо, часто принимая форму вопросительного знака, и лишь изредка - восклицательного. Когда запахи становились особенно острыми и многообещающими, из-за угла появлялся толстомордый кот, всем своим видом показывая, что он здесь совершенно случайно. "Шел мимо, дай, думаю, заверну". Пес лишь мельком взглянет на него. "Случайно, говоришь... мимо шел..."? И тут же отвернувшись, уставится в окно.
   В какой-то момент они срывались с места и, обогнув дом, оказывались у крыльца. Продолжалось это все одну-две секунды, но за это время пес успевал объясниться с котом. Мол, так и так, товарищ, приходите в другое время. Да и вообще, совесть надо иметь. Дома ведь живете, падло. При хозяевах. Трехразовое питание. Видя, что слова не доходят, слегка укусит его за заднюю лапу. Именно слегка, чтоб не задерживался тут. И кот, не останавливаясь, несется с диким воплем дальше. Туда, откуда пришел. На финишной прямой пудель, глядя ему вслед, успевал подумать: "Что ж ты, за мудак такой? Ведь каждый день тебе, нахалу усатому, одно и то же говорю, за одну и ту же ногу кусаю. Так нет же. Как будто здесь медом кормят вашего брата". Пудель не знал, что такое мед, но саму фразу где-то слышал, и она ему очень понравилась.
   Отдышавшись и приведя себя в порядок, кот опять появлялся. Он устраивался где-нибудь неподалеку и щурился, уставившись на кошечку.
   Однажды, уставшие после обходов соседских помоек, пудель и кошка вздремнули, грея друг друга боками. И тут сквозь дыру в заборе, тихонько, крадучись, пролез кот. Он прошел мимо спящих, даже не взглянув на них. Только лишь хвостом задел, как бы случайно, кошкин нос. Потом вскочил на лестницу у стены дома и в один момент оказался у входа на чердак. Обернулся и встретился взглядом с кошкой, которая потягивалась, зевала, скребла землю, не сводя глаз с кота. Потом, она не спеша, чуть задерживаясь на каждой перекладине стала пробираться наверх. Тот чуть посторонился, пропуская ее. "Мадам, прошу в наш дортуар". Она проскользнула в чердачное окно, и кот бросился за ней.
   Пудель проснулся от гнусного кошачьего воя. Можно еще добавить - омерзительного. Но псу было не до синонимов. К сладострастному кошачьему воплю добавился плач кобеля и продолжался он еще долго после того, как кошки замолчали. Он выл на луну, на облака, на чердак.
   Потом успокоился, поняв, что не его это собачье дело тосковать по кошке, пусть даже самой красивой и ласковой. "И вообще, - подумал он, баба с возу, ну и с облегченьицем". Пес смутно представлял себе смысл этой фразы, услышанной однажды от мужчины, еще недавно жившего в этом доме. Этот мужчина, которого женщина называла Пашковым, утром, выходя из дома, а вечером, возвращаясь, барабанил по стеклу и в окне. Тотчас появлялись женщина и девочка, и они все трое показывали друг другу зубы. Когда он приходил, женщина встречала его на крыльце. Они обнимались, обнюхивались, покусывая друг друга. Пашков поднимал ее на руки и заносил в дом.
   В конце весны женщина перестала выбегать на крыльцо. Разве что, когда приходил другой мужчина, который покусывал ее на крыльце и заносил в дом.
   Иногда приходили письма, пахнувшие Пашковым, зноем, пылью, водкой и дымом, напоминавшим пуделю отстрел собак прошлой осенью. Дым появлялся почти одновременно со вспышками огня и грохотом. В одном из писем пудель учуял запах крови. Нераспечатанные конверты отправлялись на помойку, где пёс выгребал их, нюхал и долго выл на окна домика, на сук яблони, тянущийся параллельно земле, на чердачное окно, которое он не мог спокойно видеть, на тёмные облака, зовущие за собой зиму.
   Вернувшись через год, Пашков и часа не пробыл с семьей, и больше ни одна собака его не видела. Хотя, нет. Появился как-то под утро. Чего хотел - пудель так и не мог понять.
  
   ***
   Он лежал, глядя на потолок, который осиротел без пропитой недавно люстры. Вместо нее торчал крюк, который как чей-то указательный палец, изогнувшись, подзывал к себе Пашкова.
   Когда Аннушка была грудничком, взрослые никак не могли понять, почему она всегда улыбается, глядя на круглую розовую люстру, с коричневым деревянным кружком в центре. Потом дошло - люстра-то похожа на мамкину титьку.
   Вот и все. Его поезд ушел. Кажется навсегда. Вариантов не видно. Известные аналоги не подходят. Отелло, Алеко, Хосе, чтобы они не говорили, не пели - просто шпана. Отелло к тому же и колдун - удавил жену, а она потом еще минут десять с ним разговаривала. Дворянин Арбенин поговорил с супругой и отравил ее. И уже после этого - вальс Хачатуряна. А может быть и до этого. Все очень просто и никакой тебе бессонницы. Лоханкин никого не убил. Он произнес бессмертное: "Варвара, волчица старая, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня". Объявил голодовку, но по ночам объедался и спокойно засыпал. Разве, что успевал вспомнить огромную грудь Варвары. Но это так естественно, особенно на сон грядущий.
   Может лучше было бы тогда, узнав все, не задавать дурацких вопросов, не хлопать дверью, не жечь мосты, а продолжать, как ни в чем не бывало, жить так, как жили до того, как все стало известно. Как жил Маяковский с Брик. Втроем. Брик, Брик и Маяковский. "Все мы таковские - пашковы, маяковские".
   Он прошел в кладовую. Нашел веревку. Намылил ее. Пошарил глазами по стенам, потолку. Вышел на крыльцо. Долго сидел, выкуривая сигарету за сигаретой. Посмотрел на часы - через час будет первая электричка. Зашел на кухню, поставил чайник. Вырвал из тетради листок и написал, мол, так и так, другому это все, может быть, как два пальца обоссать, а я больше не могу. Оставил записку на столе, положил веревку в спортивную сумку. Вылил горячую воду в таз. Разделся, вымылся с мылом, переоделся во все чистое, выпил крутую заварку, перекинул сумку через плечо, закрыл двери и пошел на станцию.
  
  ***
   Внезапно подлетевший поезд, казалось, вовсе и не собирался останавливаться только из-за одного Пашкова. Пусть даже только что вымытого. Но, как бы, сделав одолжение, притормозил на миг, всосал его в тамбур и понесся дальше, свистя как шпана, перечеркивая горизонты.
   Твоя платформа скоро,
   Но сначала - пойма речки,
   Твоим, которую, я называю именем.
   Кто только ей не насовал
   Сточные трубы грязные,
   А она красивая, в туман одетая,
   Уходит вдаль, виляя берегами.
  
   Набежала платформа с парадонтозными буквами - "одних уж нет, а те" скоро выпадут. Он вышел и через минуту оказался на давно нехоженой им улочке, не знающей асфальта. Уже несколько месяцев он садится в вагоне электрички к окну с той стороны, где хоть на мгновение можно увидеть эту улочку, а там может быть и... Ни разу не увидел.
   Поднялся в горку и повернул направо. Подошел к калитке, которую когда-то так и не удосужился починить. Теперь она была в полном порядке. Отпихнул ее и вошел в сад. Его здесь не было с того летнего вечера, когда увидел на террасе у самовара жену, дочь и вроде бы где-то когда-то виденного мужика. Пашкову было указано - на какой палубе его каюта.
   А сейчас, перед окном ее дачи, за которым, наверняка, еще спят - старая яблоня с двумя мощными стволами, один из которых, на высоте чуть ниже вытянутой руки, вдруг вильнул в сторону и пошел параллельно земле.
   "Что-то сейчас будет. Уж что будет, то и будет. Кто-то небо вдруг закроет то - ль рукою, то -ль косой. Кто-то волком вдруг завоет, ухнет серою совой ...Не отвлекайся... ближе к делу... вернее к дереву, а если точнее к этому суку... кстати, сук'у или с'уку?... ты еще в окошко постучи - попроси орфографический словарь...
   Готово. Милости прошу. Яблоки с этого дерева всегда были вкусными. Желаю Обществу Приятного Аппетита. Представляю, как они проснутся. Будут бегать вокруг дерева, махать руками, перебивая друг друга кричать что-то о телефоне, скорой помощи, милиции, о предстоящих хлопотах и неприятностях. А на яблоне - нечто посиневшее, волосатое, с вытаращенными глазами и высунутым языком. Говорят, что при этом вытекает моча и сперма. " Не качайся на папе! Папа не для этого повесился".
   Нет уж ребята. Не дождетесь такого диснейленда. Эдак, вам до конца дней будет, о чем поговорить:
   - Знаешь, дорогая, в тот год урожай яблок был особенно небывалым.
   - В какой год, дорогой?
   - Когда из-за тебя тот придурок удавился.
   - Ты о ком, дорогой?
   - До сих пор удивляюсь - как под ним ветка не сломалась. Он ведь был как слон.
  - Да, Сорокин. Мне с ним было тяжело и неприятно. Я каждый раз преодолевала легкое отвращение. А с тобою мне легко. И приятно. И не преодолеваю отвращения.
   Но потом он вдруг представил себе нечто другое. Что светлым ранним утром не
  Сорокин, а он, Пашков, просыпается привычно счастливый. Рядом на подушке маленькая головка тыковкой. Просыпается оттого, что под раскрытым окном кто-то возится, сопит, бормочет. Ба, да это - ее бывший! Бородой трясет. Испереживался. Теперь вот, узлы вяжет. Фу, какая гадость!
  Бросил веревку и направился к калитке.
  
   ***
   Июльская жара загнала пешеходов на ту сторону Пятницкой, где тень от старых домов закрыла почти весь тротуар. Кто-то спасался от жары в скверах и дворах под раскидистыми тополями, другие неистово стучали кулаками по автоматам газировки.
   Пашков только что вырвался из "Кабана", пивняка, получившего название благодаря кабаньей харе, висевшей на стене в небольшом зале. Оттуда действительно вырываются, а не выходят. Некоторые с проклятиями и угрозами: "Я, знаю, падло, где ты живешь!" Это куда-то туда, в дверь. Остальные - счастливые. Пивко попили и сами живы - здоровы остались.
   После "полусухого" закона зал ополовинили. Стало "полкабана" В эту клетушку, величиной с небольшую жилую комнатку, устремился истосковавшийся по пиву нерушимый, могучий, единый союз москворецкого пролетариата и обитателей многочисленных контор и конструкторских бюро. Кружек теперь не было. Только в свою посуду. За несколько месяцев до этого, чувак с высокой трибуны выложил идею, родившуюся тут же с быстротой застегивающейся на штанах молнии. Смысл этой идеи он сам так и не понял, хотя после этого, не раз излагал ее по радио и телевидению. "А что, - говорит, - если нам с вами провести социально-экономико-демографический эксперимент. В свете, так сказать, вплоть до того, чтобы того, снова открыть часть пивных баров, но в целях, так сказать, борьбы - никаких кружек. Приходят людишки, смотрят - где кружки? А им - херушки вашей Верушке. Есть куда - наливай, нет - гуляй. Читай газеты. Записывайся в драмкружок дома культуры "Энергетик". Вместо кр'ужки, так сказать кружк'и."
   "Мерзавец он, этот то ли Сорокин, то ли Соловьев, перебравшийся в Москву то ли из Ташкента, то ли ещё откуда - то. Мерзавец и садист". Так думали слушавшие его слуги народа, но инициативу одобрили, поддержали. "Идея - говорили они, - полезная для масс и нехай массы ей овладевают".
   И вот к "Кабану" стоит очередь с канистрами, пакетами из-под молока, банками. Умельцы научились делать бокалы, отрезая горлышки стеклянных бутылок. В дверях - "полкан" - ополченец из завсегдатаев, наделенный особыми полномочиями и, надо сказать, необходимыми - следит за тем, чтобы в пивняк не набивалось слишком много народа. Вот он схватил за шиворот кого-то не в меру целеустремленного и швырнул назад вдоль очереди. Чувак сразу же вернулся. Просто - бумеранг какой-то. Все повторяется снова и снова до тех пор, пока "бумеранг" не смирился с судьбой и не занял уготованное ему в этой жизни место.
   А там, за порогом, - естественный отбор. Чем ближе к заветным кранам, тем труднее и опаснее. Кто-то, прижатый животом к крану, умудряется протиснуть к губам банку, большими глотками опорожнить ее, с силой протолкнуть обратно к крану, снова наполнить, поднять и, почти не оборачиваясь, передать банку назад, одному из приятелей. Тот быстро выпивает свою долю и передает дальше еще кому-то, который в момент вливает в себя все оставшееся и отправляет обратно "под кольцо". Банка снова наполняется, медленно проплывает над головами, слегка расплескиваясь. Одновременно в разных направлениях движутся несколько банок.
   - Чтоб у тебя пятно на нос сползло! - хрипел Пашков, поднимая свою банку.
   - Чего-чего?! - раздалось слева.
   - Ничего!
   - Тогда нечего!
   Пашков повернулся. На него угрожающе смотрел мужик с большим родимым пятном у самой переносицы.
   - " Не о тебе сказка сказывается".
   - А-а-а, - понял тот и залыбился.
   Плеснув ему на переносицу, Пашков начал пробираться к двери. Выйдя на улицу, устремился в скверик. Не в сторону метро, где ментов больше, чем скамеек, а в противоположную, где в тенечке сидят такие же бедолаги, с такими же банками. Здесь их редко беспокоят и им никто не нужен.
   Устроился на скамейке рядом с двумя юными существами. Парень рассказывал подружке анекдот: "...просыпается, а кореша нет. Смотрит - руки ободраны. "Я его убил!" Глянул в зеркало - губы в крови. "Я его съел!".
   Пашков сидел спокойный, умиротворенный. В то же время, будто что-то мешало ему насладиться теплом июля, лаской тени и относительной свежестью почти неразбавленного пива. Он понял, что это могло возникнуть только у того, кто родился и вырос в Средней Азии. То, что другие воспринимают как середину лета, для него было поздней осенью, предчувствием зимы. "Но наше северное лето карикатура южных зим".
  Отпил пиво, не спеша поставил банку. И вдруг, как из-под земли:
   - Отчего да почему, да по какому случаю пиво распиваете и этим нарушаете? Почему гражданин позорит образцовый район замечательной столицы?
   Это Андрей. Сто лет не виделись. Достает из сумки, перекинутой через плечо, бутылку водки.
   - "А у меня в кармане гвоздь. А у вас?".
   - "А из нашего окна площадь Красная видна".
   Несколько лет назад они работали в проектном институте, ворота которого были в пяти метрах от проходной винзавода. Там, с утра до вечера, как на красный свет светофора, кучковались легковые машины. Чаще всего черные "Волги" и милицейские всех марок. Ни одна, без пары ящиков в багажнике не уезжала. После окончания рабочего дня, а иногда и раньше, из проходной выходили, держась за стенку, люди и, продолжая за нее держаться, скрывались за углом. Институтский сантехник закупал ящиками лучшие марочные вина по рублю за бутылку ноль-семь литра и продавал по полтора "гонцам" из отделов. Те заворачивали бутылку в рулон миллиметровки и спешили по коридорам туда, где они в эту минуту были всего нужней.
   Пашков, получив условный сигнал, взглянув в откидной календарь, звонил Андрею:
   - Поздравляю тебя с двадцатой годовщиной гибели Лумумбы.
   - Спасибо. И тебя так же. Иду.
   Собиралось человек пять-шесть у художника за сценой актового зала. Снимали со стола длинный красный транспарант "Да здравствует то да сё!" и ставили его к стенке к такому же красному "Слава тому - сему!"
   Стелили газету. Мыли стаканы. Воду сливали в горшок, из которого торчал полудохлый цветок с болезненно бледными листьями. Рядом стоял его родственник, листья которого были толстые и лоснящиеся. Его поливали остатками вина.
   Хорошие были времена для тех, кто работал рядом с винзаводом.
  
   ***
   На Ордынке взяли еще бутылку. В каком-то подъезде, наконец-то, выяснили в чем, все-таки, суть человека. Пашков знает, где собака зарыта.
   - Вот, скажем, каждое растение имеет свой вегетационный период. Наберет сумму температур, чтобы раскрыться, обрасти массой и дальше никаких проблем - шелестит листьями до осени. Так и человек - должен быть "суммой температур", впечатлений, мыслей. Одни вынашиваются, лелеются всю жизнь, другие надолго забываются, потом вдруг всплывают...
   - Как пельмени, - вмешивается Андрей.
   - Какие впечатления, сколько их, как человек ими распорядился и как скоро - это уже судьба. На иного пятилетнего посмотришь и уже ясно, что этот вовремя возьмет всю "сумму". У другого -- непонятные взаимоотношения с судьбой, и всю жизнь ждут от него какого-нибудь кульбита : то он к сорока годам художник, то к пятидесяти - писатель.
   - Уж не знаю когда он там кто, но как не посмотришь на такого - все из дерьма макушка торчит.
   Хлопнула дверь подъезда. Послышались неуверенные шаги. К ним подошел, покачиваясь, мужик с белым батоном в руках и уставился на бутылку. Андрей, не глядя на него, отломил часть батона. Мужик, разглядывая то, что осталось, продолжил свой нелегкий путь.
   - Мне давно не даёт покоя одна мысль, - набирает обороты Пашков, - мы все, или
   почти все, заблудились в трёх соснах. Если бы каждый осознал то, что человек создан "по образу и подобию Божьему" - все бы изменилось. Заповеди будут соблюдаться сами собой. Человек не убьет человека, не оскорбит, не унизит и сам не будет ни перед кем унижаться, потому, что каждый будет знать, что он и любой другой - богоподобен. Поймет что, плохо работая, оскорбляет Создателя. Человек преобразится, примет другой, достойный его облик. В метро посмотришь на кого угодно и хочется раздать свою наличность. Взглянешь на свое отражение - и оставляешь ее у себя.
  - Кстати, о новом облике. Ты давно смотрел на себя в зеркало?
  - Знаю. Мой нос стал красным. Серп и молот бы к нему.
  - И еще. Помнишь, кто мечтал преобразить облик человека, облагородить его? Во всяком случае, говорил об этом. Не помнишь? Пел оперным голосом, декламировал Шекспира, мэрил городом. Не вспомнил? Варлаам, или, как его там, из "Покаяния". Не к ночи будет помянут. Ох, уж, мне эти радетели о человечестве. Преобразователи. Трансформаторы.
  - Я в чем-то не прав?
  - "Прав Костяки, прав и я". Сейчас прав каждый, кто открыл рот. Если не убеждает, то это - какая-нибудь патология.
  - Ты убедителен вместе с ними. С теми, у кого открыт рот. Главное - никакой патологии. Но ты меня не понял, говорящая бородатая машина. В наших масштабах, ты что-то вроде Троцкого. Давно замечено, что простые мысли трудно воспринимаются. Запутываются в бороде вместе с объедками.
  - Сдалась тебе моя борода, простомыслец. "Каково там тебе в простоте, чистоте, сироте..." (у Мандельштама "...в пустоте, в чистоте...")
  Они куда-то шли. Пытаясь прикурить, сталкивались лбами и разлетались в разные стороны. Обсуждали огромные возможности, неиспользованные страной.
  Потом Пашков почему-то остался один. Поискал Андрея во дворах, подъездах.
  В одном из них его быстро и больно спустили по лестнице и вытолкнули на улицу.
   Из лужи торчала борода и материлась. Постоял, послушал. Нет. Это не Андрей. Забрался в подошедший автобус с ободранными сидениями. Что только администрация автобусного парка не делала, чтобы пассажиры не воровали дерматин с сидений - мазала краской, аккуратно резала крест на крест. Все равно воруют. Он уселся у окна и тут же уснул. Ему снилась жаркая долина, река, волны до неба и синий троллейбус на берегу. На конечной остановке шофер выбросил его с верхней ступеньки на асфальт.
  
  ***
   Не помнил, как оказался около ее дома. Подошел к подъезду, держась за стену, увешанную бронзовыми досками, с глазами людей, знающих как получать сталинские премии. Ему казалось, что они смотрят на него и думают: "За каким таким хреном он приперся сюда? Даже лось, проигравший самку, не болтается у лежбища счастливой парочки. Уходит в чащу, жует мухоморы, пока не запутается рогами в ветвях и останется навсегда памятником звериной скорби. Это куда более достойно, чем в грязи, крови, перхоти, шатаясь вваливаться в чужой теперь дом, неизвестно на что надеясь. Надо дать себе пинка и не давать повода другим делать это с тобой. Если в тебе разочаровалась женщина - очаруй другую ".
  А Пашков им как бы отвечает, с трудом входя в подъезд: " Вы правы, железяки... Вот только пройдет головокружение..., звон в ушах..., холодный пот...". Сползает по стене. "Господи, спаси и помилуй не научившегося молиться раба Твоего... Ну, кажется, всё... только бы... не в кремлёвской стене...".
   Мраморные ступени, кованый парапет, дореволюционный лифт поднялись, закружились, образуя огромную воронку, из глубины которой возникли два ярких огня. Не спеша, как бы задумавшись, подошел старый синий троллейбус, что когда-то стоял на берегу речки, где не было ни столбов, ни проводов, ни дороги. В нём сидели все те же военные и гражданские, священники и зэки, неподвижно глядевшие в затылок друг другу. Прибавилось немало родных и близких, которых Пашков знал по жизни или по старым семейным альбомам. Распахнулись задние двери и он направился к ним. Но, вдруг, его что-то остановило. "Нет, троллейбус подождет. Тоже мне, день открытых дверей. "Хош омадид!", понимаш..." (Всё те же : " Добро пожаловать!".)
   Бросит курить, пить, - думал он о себе в третьем лице и, как бы со стороны, -исчезнут мешки под глазами, изменится цвет лица. Желательно бы и носа. Кожа будет опять загорелой, а нос облупленный. Пойдет в школу, задерживаясь около всего, что останется в памяти, формируя его вегетационный период. Детство, оказывается, совсем рядом. Надо идти в сторону вон того дома в стиле модерн, построенного в 1914 году (ровесник отца), за трамвайными путями свернуть направо в переулок и окажешься в городе, с которого начинается долина, доверху наполненная солнцем". А голос его, пашковский, вовсе и не пропадал. Такой голос, который и Робертино не снился. "Са-а-нта-а Лючи-ия-я!"
  Черные, как цыганята, Пашков, Алька и Женька бегут к реке, обжигая об асфальт пятки. Пашков ныряет с моста в ледяные волны и вылезает около плотины с банкой орехового варенья. К нему спешит Постовой-Похожий-на-Сталина. Он снимает трофейную винтовку с широким штыком, аккуратно кладет ее на песок, достает из-за голенища большую ложку и принимается за варенье. Пашков, счастливый оттого, что видит старика живым и здоровым, поет ему сагирскую песню, похожую на красивое танго, не удивляясь тому, что понимает в ней каждое слово.
  Старик, облизывая ложку, приговаривает: "Харощий варенье... харощий мальчик... харащо песня поещь... камни не кидаещь... водка не пьещь". Вымыл ложку в реке, сунул обратно за кирзовое голенище, поправил белую гимнастерку, фуражку с такой же белой тульей и красной звездой. Поднял винтовку. Ремень на плечо. Вытирая тыльной стороной ладони усы, отправился на свой вечный пост. Шрама на губе у него не было.
  
  ***
   Жара пропала. Вместе с ней горы, плотина, река. Та самая, около которой сдохли динозавры и родился Пашков.
  Он встал с мраморных ступенек и направился к выходу. "Харощий мальчик... камни не кидаещь... водка не пьещь... а где, кстати, Андрей?" Он посмотрел на ободранную руку. "Я его убил". Увидел свое отражение в дверном стекле. Губы в крови. "Я его съел".
  
   ВМЕСТО ЭПИЛОГА.
   Кажется, кроме нас в ночной степи - ничего живого. Тают остатки костра, перемигиваясь со звездами. Они здесь неестественно крупные и очень близкие. Может, они вместе с нами сгрудились вокруг одинокого ночного костра и стали с нами единым целым? И мы из далекого далека смотрим не на остатки костра, а на постепенно гаснущие огни города ... очень знакомого... горы с трех сторон...проспект Ленина ( хиебони Ленин)... река Равзоб...Говорят, она уже не на окраине, а почти в центре города.
   Одна из звезд около Большого Ковша, выделялась среди всех прочих тем, что особенно старалась обратить на себя наше внимание и, буквально, разрывалась для этого на части:
  " Да вот же я!... вот!... Вы сюда, сюда,... на меня смотрите!"
   В обсерватории, что на высоком берегу, в райском саду, астрономы сказали, что совсем недавно появилась новая звезда, которая особенно хорошо видна невооруженным глазом в Сагирстане. Теперь уже она - ближайшая к нам, а не какая-то Проксима Центавр. Когда-нибудь именно с нее космонавты-"дальнобойщики" стартуют, чтобы лететь дальше...дальше...и дальше.
  
  1987-90г.г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"