Подвойская Леонида Ивановна: другие произведения.

Предтечи Зверя. Книга первая. Максим

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Оценка: 7.11*182  Ваша оценка:


  
   Корзуну Константину Степановичу,
   Летчику, офицеру, человеку
   посвящаю
  
   Л. Подвойская

  
  
  
  

 []

  
   Дорогой читатель!
  
   В предисловии к первому изданию романа я подробно рассказала о причинах, побудивших меня описать историю подростков Максима и Алёны. Судя по письмам читателей, эта история была принята весьма благосклонно.
   Вместе с тем были и замечания, и недоуменные вопросы, касающиеся, прежде всего, "слишком вольного" изложения обстоятельств, освещенных ранее СМИ совсем по-иному. Немного досталось автору и от медиков, и от летчиков, и от служителей Фемиды, и даже от разочарованных кладоискателей, вычисливших некоторые описанные в трилогии места.
   Чтобы у Вас, уважаемый читатель, не возникало претензий и вопросов, полагаю необходимым пояснить следующее.
   Совпадение имен и фамилий во всей трилогии -- действительно лишь совпадение. Поэтому убедительно прошу: не ищите среди моих персонажей каких-либо прототипов.
   Описанные в книге события также далеко не всегда и совсем не во всем соответствуют произошедшим в действительности. Например, мой первый роман писался по "горячим следам", важные сведения собирались по крупицам. Вы сами, наверное, помните, как странно преподносились нам и факты исцелений, и необъяснимые случаи "внесудебных" расправ над некоторыми представителями криминального мира. Мои знакомые из силовых ведомств первыми шепнули мне о невероятном -- появлении подростков с паранормальными способностями. Затем мне несказанно повезло: я познакомилась с людьми, знавшими этих подростков -- Максима и Алёну. Их историю я и предлагаю Вашему вниманию, уважаемый читатель.
   Кто они? Результат эволюции или очередных экспериментов? Людены из миров Стругацких? Почему появились здесь и сейчас? А может быть, они -- следствие цепной реакции при критической массе зла? Я намеренно не раскрываю этот важный вопрос, так как точных ответов пока нет. Слишком много слухов и домыслов. Слишком мало фактов. И пока мы не узнали всей правды, мои герои будут жить в очень похожем на наш, но все-таки своем мире.
   Я с благодарностью приму от Вас любую информацию, если Вы тоже были участником или свидетелем тех нашумевших событий. Особенно признательна буду за любые сведения о дальнейшей судьбе моих главных героев -- Максима и Алёны.
  

Глава 1

  
   Максим пришел в себя, словно проснулся после тяжелого, изнурительного сна. С удивлением посмотрел на плохо окрашенные стены, на забинтованного подростка, лежащего на железной койке, и догадался, что находится в больнице. Не понял только -- почему. На всякий случай очень осторожно пошевелил руками и ногами -- убедился, что ничего не болит. Резко сев, посмотрел в высокое окно. Лучи весеннего солнца, струившиеся в палату, ослепили его. Макс зажмурился, с удовольствием наслаждаясь этим теплом. Его пробуждение не осталось незамеченным. В палату впорхнула втиснутая в белый халатик тетка (практикантке мединститута было всего-то двадцать два, но пятнадцатилетним такой возраст кажется едва ли не близким к старости).
   -- Ляг-ляг! Тебе еще нельзя вставать и делать резкие движения. Сейчас врача позову, -- затараторила она, пытаясь теплыми полными руками уложить больного в постель.
   -- А что со мной? -- настороженно поинтересовался Макс.
   -- Сейчас-сейчас, доктор все расскажет, -- и, продолжая тараторить, медсестра помчалась в коридор.
   В ожидании врача Макс повернулся на бок и, рассматривая палату, тщетно пытался вспомнить, что же с ним произошло. Две больничные койки пустовали, на третьей неподвижно лежал ранее замеченный пацан с перебинтованной головой. Пощупав свою, Максим убедился в отсутствии бинтов, шишек или шрамов. Непонимающе пожав плечами, он уставился в окно. Ветви каштанов уже выпустили робкие листочки.
   -- Вот это да! -- ахнул он. -- Сколько же я здесь? Тогда только каникулы начинались. Или листва рано поперла, или я здесь долго лежу. Но почему?
   Раздумья прервал вошедший в палату солидный толстый доктор. Увидев недоуменный, но ясный, осознанный взгляд подростка, он по-доброму улыбнулся.
   -- Ну-с, молодой человек, как самочувствие?
   -- Нормально, -- односложно ответил пациент.
   -- Это хорошо, что нормально. Где болит?
   -- Нигде, -- пожал плечами больной.
   Несмотря на то, что внешность и поведение врача располагали, подросток отвечал односложно, тем тоном, каким и разговаривают со взрослыми ребята его возраста.
   -- Так уж и нигде? Голова болит? Кружится? Тошнит? -- последовало еще несколько вопросов, затем просьб вытянуть руки, достать кончик носа, посмотреть вправо-влево на докторский молоточек.
   -- Ну, молодцом, молодцом. Значит, дело на поправку, -- заключил, наконец, эскулап. -- Но пока ты не усердствуй. Без нужды не вставай, резких движений не делай и ни о чем неприятном не думай.
   -- Я хочу понять, почему я здесь?
   -- Но, может, сначала ты скажешь, что с тобой случилось?
   -- Не знаю!
   -- А что помнишь?
   -- Ничего. Нет... помню, что каникулы начались. А потом... не знаю...
   -- Ну вот, сам видишь: амнезия, то есть потеря памяти, которая наблюдается после травм или при тяжелом стрессе. Кстати, когда тебя последний раз били по голове?
   -- Неделю назад, -- быстро ответил подросток. -- То есть, за неделю до каникул.
   -- Что, подрались? -- сочувственно понизил тон доктор.
   -- Да нет, на тренировке.
   -- Ах да, твой отец говорил, что ты боксируешь. Наверное, это немодно уже.
   -- Не боксирую, только тренируюсь.
   -- Но по голове уже получаешь?
   -- А как же, -- с готовностью отозвался больной. -- В конце тренировки пробуем. Порой и перепадает. Но не сильно.
   -- Так вот, сынок, ты получил сотрясение либо на тренировке и сам того не заметил, либо тебя что-то очень сильно напугало. Во всяком случае, ты был доставлен к нам без сознания и пробыл в таком состоянии вот уже... две недели. Вероятнее всего... но это потом.
   -- Что? Ну скажите, что "вероятнее всего"?
   -- Скажем так, -- осторожно сформулировал доктор, -- вероятнее всего, ты увидел что-то, что показалось тебе ужасным.
   -- Что это могло быть?
   -- Бог весть...
   -- И из-за этого я был без сознания? -- иронично спросил беспокойный больной.
   -- Хорошо, что все обошлось благополучно. Отчасти... -- все-таки уточнил врач.
   -- Но, доктор...
   -- Все-все. В остальном тебе придется мне поверить. Лежи и выздоравливай. Перед сном поговорим еще.
   -- Отцу-то сообщите, что я пришел в себя.
   -- Молодец, вспомнил. Значит, действительно, пошел на поправку. Обязательно позвоню. А если что понадобится, обращайся к медсестре.
   Доктор остановился около перебинтованного соседа Максима, вздохнул и ушел.
   Разговор с толстым доктором хоть и успокоил, но все же озадачил Максима. "Две недели здесь... Круто. Это что же, и каникулы провалялся, и тренировки пропустил? Но что, черт побери, все-таки случилось? Дали по голове на тренировке? -- Он вспомнил, как безуспешно гонялся по импровизированному рингу за противником. (Такой уж попался -- намного мельче, вертлявый, но нагловатый, выпендривался, "косил" под великого технаря, пока не получил плюху.) -- Нет, до головы он ни разу не достал, а вот печени разок досталось, когда я зазевался". -- Юноша поймал себя на том, что с точностью до мгновенья вспомнил те, уже почти месячной давности, события. -- "Тогда пойдем по цепочке, -- решил он, вновь подставляя лицо под лучи солнца. -- Так, это я помню. Хорошо. Последний урок, выставление оценок. Еще бы не помнить! Это же так лажануться!"
   По литературе его в четверти вызывали пять раз подряд. Все пять он отвечал на "отл." и посчитал, что хватит. Не выучил стишок, чтоб его! И на тебе, вызвала шестой раз и влепила "неуд.". А затем спохватилась и, чтобы исправить, вызывала еще четыре раза. В том числе и на последнем уроке. Образ главного героя романа. Максу вспомнилось, как раскрывал этот образ. Даже самому понравилось. Почти весь урок. Ну, минут тридцать точно.
   "Но ведь помню! Помню даже эту восхитительную картину в журнале -- пять "отл.", одна "пара", снова пять "отл." и "отл." за четверть. Но все-таки какова училка! -- подумалось ему. -- Ну что она ко мне пристала? Та-ак. Потом мы шли домой. Потом пили коктейль в кафетерии. Потом дома читал книгу, пока не пришел отец. И он что-то сказал. Что? Ну? Что же он мог сказать такого страшного? Нет, не помню, -- мучился в догадках Максим, но память отказывала именно здесь. -- Вот хлопнула дверь, вошел отец, слышно, как в коридоре он снимает сапоги. Я откладываю книгу и показываю ему дневник".
   -- И что? Есть, чем похвалиться? -- спросил отец.
   -- Я как бы и не хвалюсь, а так, просто расписаться надо.
   Отец доволен. Видно, что доволен, улыбается. И, улыбаясь, говорит:
   -- Что, что?
   В это время тяжело застонал, а потом страшно закричал сосед по палате -- подросток с забинтованной головой. Этот крик подбросил Макса и вынес его в коридор.
   -- Там, там... этот, -- сбивчиво сообщил он сидящей за дежурным столом уже знакомой медсестре.
   -- Ничего, -- успокоила юношу толстушка и кинулась в палату. -- Это у него бывает. После операции. Ты не бойся. Я ему обезболивающее уколю, и он опять спокойно ляжет...
   Но Максим уже не слушал тараторку. Мимо на каталке быстро провезли кого-то забинтованного.
   -- Девушку машина сбила. На операцию повезли. Тяжелая. Сам профессор будет оперировать, -- также глядя вслед, объяснила, вернувшись, медсестра.
   -- Это который? -- рассеянно поинтересовался занятый своими мыслями подросток.
   -- Который тебя лечит. Ну, сегодня приходил, Василий Иванович. Золотые руки! Только здесь -- вряд ли... хотя загадывать не надо. Твоего соседа по палате Василий Иванович с того света вернул. Вроде выздоравливает, хотя и кричит от боли пока... Ну хорошо, иди в палату, отдыхай. Скоро твой отец приедет. Профессор позвонил.
   Юноша кивнул и, оторвав взгляд от закрывшейся в операционную двери, неуверенными шагами поплелся к туалету. Там он долго с удивлением таращился в зеркало -- рассматривал свое лицо, словно не узнавая себя. Он и одновременно -- не он. Те же карие глаза (от отца!), те же густые темно-каштановые волосы, порядком отросшие, те же широкие брови. Но детская припухлость щек сменилась туго натянутой на скулах кожей. Глаза запали и казались неестественно большими. Даже бывший предметом насмешек нос -- "картошкой" -- теперь заострился и приобрел более правильные нордические очертания. И губы вот... -- подросток вытянул их трубочкой, потом поджал, потом улыбнулся. -- Уже не "губки бантиком". Хотя... Нижняя осталась такой же пухлой. Но в целом увиденное Максиму понравилось. Из зеркала на него смотрел тот, кем ему и хотелось быть, -- по крайней мере, уже не ребенок. Объяснив это значительным похуданием, Максим принялся за гигиенические процедуры.

 []

  
  

   Появление отца в погонах подполковника и с новенькой Звездой Героя на груди было исключительно эффектным.
   -- Сразу после службы. Да и профессор настаивал, говорил, положительные эмоции тебе нужны, -- смущенно оправдывался он за свой вид, прижимая сына к пропахшему куревом кителю. -- Ну, а ты? Как себя чувствуешь?
   -- Ничего, папуля, нормально. Но ты... ну, ты... -- Максим глупо широко улыбался, по-детски таращась на Звезду. -- Ты молодец, папуля, -- наконец нашел он нужные слова. -- Я всегда знал, что ты у меня герой. А как? За что?
   -- Так ты ничего не знаешь? Тебе ничего не говорили? -- осторожно поинтересовался Белый-старший, садясь на кровать и выкладывая на тумбочку всевозможную снедь.
   -- Нет, ничего. Рассказывай, рассказывай быстрее!
   -- Посадил аварийный самолет на глазах у Главного.
   -- А подробнее?
   -- Вернешься домой, все подробно расскажу.
   -- Ну, хоть немножко.
   -- Нет, здесь не будем, -- твердо оборвал клянчанье отец. -- Рассказывай, как ты здесь.
   -- А, секреты! -- по-своему истолковал это Макс. -- Тогда ладно. Чего ты там понавез? Лучше бы книжку какую. Нормально я. Профессор осмотрел, сказал, что поправляюсь. Что случилось, допытывался. А я, честное слово, не помню. После его ухода вспоминал, вспоминал... До того, как ты пришел со службы вечером, помню, как показал дневник, помню, а дальше -- провал.
   -- Не волнуйся, главное -- спокойствие.
   -- Это Карлсон говорил.
   -- Это нам твой Василий Иванович говорил. Ты отъедайся. Это тоже профессор говорил. Пока вот соки, пасты, шоколады. В школе все нормально. Директорша сказала, что помогут наверстать. Невеста твоя интересовалась, тоже обещала помочь.
   -- Ай, ну папа, -- засмущался Макс.
   Невестой отец называл школьную подружку сына. Когда-то они сидели за одной партой, потом разные интересы охладили их отношения, сейчас же затаившаяся взаимная симпатия перерастала во что-то иное, о чем подросток вообще не хотел говорить с кем бы то ни было.
   -- Да ладно тебе. Какую книгу привезти?
   -- Мне Женька обещал. Еще до каникул. Может, свяжешься? Он знает.
   -- Найду. Ну, пора. Врач просил долго по первому разу не засиживаться.
   -- Да, езжай. Когда снова будешь?
   -- Теперь часто, -- офицер крепко обнял сына и ушел, оставив в душе юноши радостное ощущение любви, тепла и нужности на этом свете.
   Помахав ему в окно, больной развернул свертки и только сейчас почувствовал, как проголодался. Поев разных вкусных фруктовых кашек, подросток с какой-то хитрецой покосился на конфеты, а затем блаженно закрыл глаза, в точности выполняя предписания тихого часа.
   Разбудил его вечером мрачный Василий Иванович. Сугубо по-деловому осмотрев юношу, он сказал:
   -- Молодцом, продолжай в том же духе, -- после чего повернулся к больному на соседней койке.
   -- Василий Иванович, когда меня выпишут? -- жалобным голосом спросил Максим.
   -- А что, тебе плохо здесь? Только очухался, и уже надоело? Не нравится?
   "А что здесь должно нравиться?" -- хотел, было, спросить Макс, но, взглянув в грустные уставшие глаза профессора, осекся.
   -- Четверть кончается. И год.
   -- Переведут без экзаменов. Выведут средний. Все равно напрягаться тебе долго нельзя будет. Так что отдыхай и выздоравливай. Мы еще с тобой обстоятельно поговорим на эту тему, -- пообещал профессор, уже стуча по конечностям его соседа.
  

Глава 2

  
   -- Угощайтесь, угощайтесь. Мне все равно много пока нельзя. Да, а как меня до этого кормили? Кололи? -- спросил Максим у медсестры.
   -- Да, первых несколько дней кололи, а потом потихоньку из ложечки кормили. И ничего, глотательный рефлекс утрачен не был. Правда, давали только жидкое или пюре, тоже совсем жиденькое. Так что сейчас смотри, никакого мяса раньше времени.
   -- Вот я и говорю: угощайтесь. Почему это Чапай такой злой? -- поинтересовался Максим.
   -- Кто? -- не поняла толстушка. Максим уже выяснил, что зовут ее Светлана, и, чтобы кое-что выведать, пригласил на отцовские конфеты.
   -- Ну, Василий Иванович ваш...
   -- Не надо так, -- серьезным тоном упрекнула девушка собеседника и даже отложила конфету. -- Он не злой. Просто он очень уставший и подавленный. Помнишь ту девушку? Шесть часов операции. Шесть часов, понимаешь? И не ногу какую-то отрезать, а мозг оперировать. Ювелирная работа. Но не всегда и не все подвластно даже ему. Наверное, умрет бедняжка. Хотя надо надеяться и бороться до последнего, -- спохватилась она, тяжело вздохнув. -- А потом, после операции, -- разговор с родителями. Соври, успокой, что все нормально, а вдруг раз -- и все. Как потом в глаза им смотреть? Сказал, что сделали все возможное, но ни за что ручаться нельзя. Мать -- тотчас же с инсультом, уже тоже наш пациент, а отцу надо на службу. Он тоже офицер. Какой-то большой начальник у вас. Пушкарев его фамилия. Знаешь такого? Представляешь, завтра приедет, а дочь...
   -- Пушкарев... Значит, она... -- ошарашенно прошептал Максим.
   Он хорошо знал эту девчонку -- синеглазую красавицу Анюту. "Анютины глазки -- цветочек из сказки", -- сочинил он когда-то в рифму и, написав эти слова на бумажных самолетиках, забросал ими ее балкон (в их же доме, но через подъезд и этажом ниже). Обратила ли она внимание? Наверное, хотя она этого не сказала, но вскоре он здорово получил от ее более взрослых ухажеров. Было это в детстве, три года назад, поэтому теперь почти забылось. После они никогда не общались и, кажется, об этом не жалели. И теперь она... ее... Почему-то навернулись слезы. Ну, не почему-то, а от жалости.
   -- И что с ней теперь? -- спросил Максим.
   -- Профессор сказал, что травма тяжелая. Да оно и так было видно. Весь череп... но тебе ведь нельзя волноваться!
   -- Ну расскажите, пожалуйста. Тем более, что уже все и рассказали.
   -- Ладно. Теменная кость раздроблена. Мозги видны. Привезли, сразу -- трепанация, а затем... -- и студентка, гордясь своими знаниями, начала сыпать мудреными терминами.
   -- Но я не понимаю. Вы бы мне по-русски.
   -- А вся медицина на латыни.
   -- И что, нет шансов?
   -- Неизвестно. Травма мозга очень серьезная, несовместимая с жизнью... почти.
   -- Но только "почти"?
   -- Все может быть. А даже если выживет, будет инвалидом. Паралитиком...
   -- Зачем тогда вообще жить? -- выдохнул Макс.
   -- Не знаю, -- вздохнула медсестра. Ей было всего двадцать два, она тоже не представляла себе, зачем жить, не имея возможности двигаться. -- Ну все, спать. Будет мешать сосед -- позовешь меня, я на дежурстве.
   -- Спасибо, спокойной ночи.
   -- И тебе спасибо. Выздоравливай.
   Сосед не мешал, но уснуть не удавалось. Хотя какое там не удавалось? Максим и не пытался. В окно светила луна, в открытую форточку прокрадывался волнующий запах рано зацвевшей сирени. Наверное, специально, чтобы пациентам болеть не хотелось. И умирать -- тоже. Гнетущая тоска охватила сердце. Хочешь не хочешь, а когда-то придется. Вот Анюта тоже не хотела. Не хочет. Он вспомнил ее на школьных вечерах. И если в школьной форме она была красива, то на вечерах или дискотеках была, как бы это точнее выразиться... да ладно, неважно, как это называется! И не в том дело, что она не с ним. Он и не пытался. Кроме тех идиотских самолетиков... Лицо его вдруг залилось краской от давнего воспоминания, он подумал: "И по делу меня тогда отходили. Подло, правда, что втроем, ну она-то здесь при чем?"
   И вот теперь она рядом умирает. А он не может помочь. Почему не может? И даже не пытается? А как? Да хоть как-нибудь, надо попробовать!
   Не совсем осознавая, что делает, Макс накинул халат и выскользнул в коридор. Светлана сидела, склонившись над столом, -- то ли читала, то ли дремала. Парнишка тихонько прошмыгнул в реанимацию. Благо, все эти требования о закрытых дверях здесь, как и во многих других знакомых нам больницах, успешно игнорировались.
   Пушкарева лежала одна в холодной, страшной темноте, с зашторенными окнами. "Видимо, чтобы свет не мешал, -- мелькнула мысль у визитера. -- Но как может мешать свет? Особенно лунный?" А от мерцающих зеленым светом мониторов веяло какой-то тоскливой безнадегой.
   Он осторожно отодвинул штору -- ровно настолько, чтобы луна могла освещать лицо девушки. Анюта лежала без сознания. Лицо ее было почти такое же белое, как бинты на голове, изможденное, безжизненное.
   "Умирает", -- с ужасом подумал юноша и нащупал ее холодеющую ручку. Почти не осознавая, что делает, Максим представил, как его пульсирующая горячая кровь, его силы по пальцам переливаются в руку бедной девочки. И вдруг через несколько секунд он начал почти наяву ощущать это.
   -- Анюта, открой глаза, -- неожиданно даже для себя попросил он -- и словно два василька выглянули из-под снега.
   -- Слушай меня, -- откуда-то из глубины души, почему-то глухо, сами собой стали вырываться слова. -- Ты не умрешь. Ты ведь не хочешь умирать. Ты будешь жить. Слушай и чувствуй. Бери мои силы и живи. Бери, бери, бери...
   Теперь он уже явно ощущал, как горячая волна от его сердца катится по руке, струйками просачивается через ее пальцы дальше и такой же горячей волной разливается по телу девушки. Но в это же время от нее к нему черными струйками начала просачиваться боль. Вначале покалывало пальцы, затем стало жечь руки, потом волна боли захлестнула его всего. И на новую волну переданного тепла приходила новая волна боли, пронзительной, ослепляющей, заставляющей напрягаться каждый нерв.
   -- Бери и живи, бери и живи. У меня много. Бери... живи... -- повторял он, с каждой такой волной окунаясь все глубже и глубже в глаза девушки и едва сдерживая себя, чтобы не закричать от боли.

 []

   Луна уже перестала заглядывать в щель между шторами, когда Анюта, легко вздохнув, закрыла глаза и уснула. Максим почти физически почувствовал, что она больше не в силах ничего от него взять. А он -- не может дать. Оставив потеплевшую руку, юноша подошел к окну и долго, собираясь с силами, смотрел на лунный диск. Боль медленно уходила, стекая с пальцев невидимыми струями. Затем он медленно, хватаясь за стены, вышел из палаты, незамеченным добрался до своей койки и провалился в глубокий сон.
   -- Подъем, подъем, подъем, -- разбудил утром Максима радостный голос Василия Ивановича. -- Я понимаю, что для выздоравливающих и сон -- лекарство, но не до такой же степени. Уже осмотр, пора хотя бы глазоньки продрать.
   Перед сонным подростком сидел ликующий профессор. Сейчас он был очень похож на собирающегося взлететь майского жука -- даже усы так же распушились.
   -- Э-э-э, брат, да ты совсем ослаб. Ты чем это ночью занимался?
   -- Спал, -- хмуро ответил юноша, протирая глаза.
   -- Что-то не похоже, -- засомневался врач, осматривая, ощупывая и простукивая пациента. -- Впрочем, ладно. Кошмары не снились?
   -- Скорее всего, сказки, -- вспомнил прошлую ночь Максим.
   -- Сказки, это ничего. С сегодняшнего дня -- только общеукрепляющие, -- обратился он к пришедшей с ним врачихе. -- Но не усердствуйте. Больше покоя.
   И что-то мурлыча под нос, ушел в сопровождении бело-халатной свиты.
   -- Чего это он? -- поинтересовался Макс у Светланы, когда она раскладывала таблетки на его тумбочке.
   -- Девочке лучше. Просто чудо. Думали, до утра не доживет, а она жива. И, видимо, выкарабкается. Слава богу, -- с радостной улыбкой прокомментировала медсестра.
   -- Когда вы снова придете?
   -- Во вторник. Мы сутки дежурим, а в течение полутора суток отдыхаем.
   -- Я вас попрошу: принесите, пожалуйста, газеты. Ну, которые про отца.
   -- Ой, не знаю, можно ли тебе?
   -- Но профессор сказал, что ничего страшного, то есть уже можно.
   -- Хорошо, поищу. Выздоравливай. Если что, ты Марины не стесняйся. Она только с виду строгая, -- охарактеризовала она свою сменщицу.
   "Ей, ровеснице, а может, и подружке, хорошо говорить "не стесняйся". А тут такая красавица!" -- подумал Макс, когда новая медсестра пришла за пустой посудой.
   Надо отметить, что, во-первых, белый цвет украшает любую девушку, а белый халат -- любую стройную женщину. И, кроме того, не так много наяву видел красивых девушек наш обитатель военного городка.
   -- Может, помочь чем? -- попытался он вступить в контакт, когда эта красавица ворочала его бессознательного соседа.
   -- Себя обслуживай -- это уже помощь, -- довольно резко отклонила она его предложение.
   Подросток замолчал и стал думать над тем, что же случилось с ним прошедшей ночью. Может, все ему только приснилось? А улучшение состояния Анюты -- совпадение? "Ничего себе сон", -- содрогнулся он, вспомнив о пережитой боли.
   А если попробовать еще раз? Провести такой же эксперимент с соседом. Ведь он тоже лежит в беспамятстве или кричит. Ну и что, что "тундра", ведь тоже страдает.
   Дело в том, что давным-давно, когда только полк прибыл сюда из Сибири, местные ребята тут же окрестили пришлых "тайгой". Те не остались в долгу и назвали аборигенов "тундрой". Максим не разделял этой предвзятости и старался относиться к "тундре" объективно.
   "Но стоит ли терпеть?" -- вновь вспомнил он перенесенную боль.
   В самом начале тихого часа Макс все же решился и подошел к соседу. На этот раз он легко коснулся руками забинтованной головы в том месте, где сквозь бинты вновь просачивалось красное пятно, попробовал пустить сквозь пальцы ту же волну, но сейчас же, вскрикнув, отдернул кисти. Боль пришла мгновенно, словно от прикосновения к раскаленному металлу.
   -- Да что это такое? -- недоуменно прошептал он. -- Значит, не снилось? Но раньше-то такого не случалось.
   Он посмотрел на свои руки, пожал плечами и вновь приблизил к голове больного. "Надо терпеть, -- уговаривал он себя. -- Если получается, надо помочь. Мучается же парень. Вон сколько времени в себя не приходит. Надо помочь".
   И -- странное дело -- боль отступила, вместо нее нахлынула горячая волна силы, которой он щедро делился с безответным бедолагой. Настолько щедро, что вскоре пол поплыл под ногами. "Еще чуть-чуть, еще капельку", -- уговаривал он себя, чувствуя, сколь нуждается в этом больной. Затем добрался до своей кровати, свалился и уснул.
   -- Ну и здоров ты все-таки спать, -- вновь разбудил его голос профессора. -- Как ни приду -- он спит. Может, ты и раньше просто крепко дрых? -- тормошил врач подростка. -- Ну-ну, молодцом. Динамика замечательная. Хотя и не такая, как у соседа. Бурно выздоравливает. Пока ты спал, он вдруг встал и пошел в туалет. Чудеса современной медицины. Мы думали: гарантированная обездвиженность, хотя бы очнулся, а тут... В общем, теперь у вас палата выздоравливающих.
   -- Скажите, а та девушка?
   -- Почему она тебя интересует? -- нахмурился врач. Он уже взялся за "бурно выздоравливающего", который, правда, в это время не шевелился. То ли спал, то ли вновь был без сознания. -- Ну, ничего, ничего, начало положено, рефлексы проявились.
   -- Да знакомая она моя...
   -- Медицина не всесильна. Наверняка будет жить, а вот все остальное...
   -- Обездвиженность? -- повторил Максим только что произнесенный Чапаем термин.
   -- Запомни, дорогой, врачи диагнозы и вероятности исхода лечения с другими больными не обсуждают. -- Профессор тяжело вздохнул. -- Всегда хочется большего. Будем бороться! -- с каким-то вызовом сказал врач, уже выходя из палаты.
   Позже приехал отец, вновь привез свежих овощно-фруктовых кашек, пожурил сына за то, что плохо ест. Подросток оправдывался, мол, сыт и энергию не на что тратить.
   -- А ты затрачивай побольше на выздоровление, -- посоветовал отец. -- Привет тебе от невесты.
   -- Ай, ну папа...
   -- Шучу. И от Женьки, и от других одноклассников. Собираются проведать.
   -- Ну, вот еще, -- застеснялся юноша. -- Тоже мне тяжелобольного нашли. Кстати, ты знаешь о Пушкаревой?
   -- Да... Ее отец меня и подвез. Несчастные родители. Вначале молились, лишь бы выжила. А теперь...
   -- Профессор говорит, будут бороться.
   -- Да, конечно, надо надеяться. Вот тебе твое чтиво, но не усердствуй, доктор сказал -- в меру.
   Затем они поговорили ни о чем и старший Белый засобирался. Отец Анюты ехал домой, чтобы решить служебные дела и вновь разрываться здесь между женой и дочкой.
   Сосед по палате мирно похрапывал. На тумбочке уютно горела лампа. Красивая медсестра не появлялась. Максим, анализируя прожитые сутки, пришел к выводу, что в нем появилась или проявилась способность к целительству. Выросший в эпоху повального увлечения всевозможными паранормальными явлениями, он скорее обрадовался, чем удивился этому обстоятельству. Но вот боль... Он ранее нигде не читал, что целительство столь мучительно для самого врачевателя. Да и те, кого подняло на щит телевидение, не морщась, лечат целые толпы. А тут из-за одного или одной -- столько боли и такая трата сил.
   Внезапно его осенило. А что, если это временно? Вот завтра проснется, а этого уже нет. И он не успеет. Надо... Прямо сейчас, пока возле нее никого нет. Максим поднялся и вышел в коридор.
   -- Я быстро, -- ответил он на немой вопрос дежурившей красавицы Марины и направился в сторону туалета, а когда та склонилась над книгой, метнулся в реанимацию.
   Здесь ничего не изменилось. Разве что шторы теперь были раздвинуты, да из капельницы в вену на тонкой руке неподвижной девушки сочилась какая-то жидкость. Непонятно откуда зная, что делать, Макс, даже не касаясь, поднес руки к голове несчастной и замер, ожидая боли. И она вновь пришла -- на этот раз тупая, саднящая.
   -- Да что же это? -- всхлипнул целитель, но тут же, потрясенный, замолчал, уставившись на пальцы рук.
   Маленькие искорки пробегали от запястий к кончикам пальцев и накапливались там, заставляя их светиться все более ярким и ярким светом. И словно некий барьер мешал этому свету вырваться, политься дальше.
   -- Бери, бери, -- шептал он, как в прошлый раз, но отчетливо видел: он сам не давал той целительной силы, в которой так нуждалась девушка. Кончики пальцев уже светились настолько ярко, что освещали бледное лицо девушки, когда Максим вдруг понял -- он так боится этой боли, что желает быстрее от всего этого отделаться.
   -- Нет! Пускай! Она должна... Она не будет калекой. Ну же! Не боюсь. Давай!
   Боль вновь ослепила его. Но таинственный свет ("Какое-то поле", -- подсознательно решил юноша) двумя прямыми лучами коснулся висков девушки, затем растекся по ее голове и явно стал просачиваться сквозь бинты.
   -- Открой глаза, -- решительно и в то же время радостно сказал он, -- и тут же окунулся в их глубину.
   -- Бери это. Впитывай. Ты будешь ходить, бегать, прыгать, танцевать. -- Пронзительная боль не давала возможности сосредоточиться, и Максим с трудом подбирал слова. -- Ты будешь абсолютно здорова, -- нашел он, наконец, правильную формулу и вдруг почувствовал сопротивление своим словам и мыслям.
   Повторяя слова об абсолютном здоровье, он попробовал, как в прошлый раз, послать не эти ручейки, а волну своей неведомой силы. Что-то мешало, и юноша, мотая головой от мучительной боли, попробовал сосредоточиться на путях светящихся ручейков. Это удалось, и он вдруг ясно представил, как пульсирующие волны растекаются и, словно губкой, впитываются розовыми, похожими на мелкие цветочки, клеточками мозга. Дальше, дальше... А здесь? А здесь зияла пустота, пропасть.
   "Прооперированный участок, -- понял Макс. -- Надо соединять".
   Он попытался добавить силы светлым лучикам, и это отозвалось еще более жгучей болью.
   -- Ничего, -- успокоил он девушку, испуганно глядевшую на него. -- Ничего. Ты выздоровеешь. Ты скоро выздоровеешь.
   Еще немного боли, и он уже не увидел, а почувствовал, что его флюиды все же прорвали этот черный барьер.
   -- Вот так, вот так, -- приговаривал он, отправляя этих таинственных посланцев здоровья все глубже и глубже в раненый исстрадавшийся мозг.
   И рана сдалась! Он увидел, как ярко-чистым голубым огнем вспыхнули лучи его пальцев, как окуталась свечением вся голова девушки. А вскоре свечение погасло само собой. Угасла и боль.
   "Или силы кончились, или больше не надо", -- решил Максим.
   Он вновь был так опустошен и измучен болью, что даже не заметил, выходя, как Анюта повернула голову и посмотрела ему вслед. Он в этот момент столкнулся взглядом с медсестрой, стоявшей в дверном проеме. Судя по расширенным до последней степени зрачкам, она что-то видела, но пока не могла понять, что.
   -- Все потом. И помогите, -- попросил целитель, опираясь на стену.
   С присущей медсестрам сноровкой Марина подхватила оседающего нарушителя режима под мышки и поволокла по коридору. Уже у палаты они встретились со спешившим в реанимацию Пушкаревым.
   -- Как она? -- строго спросил полковник медсестру.
   -- Ничего. Все так же. Это я вот, в туалет... помогала, -- испуганно залепетала, оправдываясь, девушка, кивая на Максима.
   Грозный офицер хотел, видимо, спросить еще что-то, но, вздохнув, грузно зашагал в реанимацию.
   -- А теперь я тебя спрошу, -- затащив Макса в палату и бросив его на кровать, зловеще прошипела медкрасавица. -- Что ты там делал? -- с расстановкой произнесла она. -- Ну? Что ты там делал? -- повторила она и, не дождавшись ответа, стала трясти Макса за лацканы. -- Ты расскажешь мне, пока я не подняла шум. Ну?
   Максим молчал, засыпая. Ему совершенно не хотелось разговаривать, а тем более что-то объяснять. Дознание прекратилось самым неожиданным образом. Прогремели шаги, и открывшийся дверной проем заполнила фигура Пушкарева-отца.
   -- Сестра, сестричка, родненькая... быстрее, -- пролепетал он и кинулся назад.
   -- Ну вот. Молись, гаденыш. Не дай бог... Сама удавлю, -- пообещала девушка дремавшему Максиму, бросаясь вслед за Анютиным отцом.
   Юноша успел еще заметить ненависть в ее зеленых глазах, проваливаясь в сон.
   -- Интересно, что она подумала? И что бы я подумал, увидев такое? А вообще, что она видела? -- сквозь дрему спросил сам у себя Максим.
  

Глава 3

  
   На следующее утро новоявленный целитель проснулся еще до обхода. Виной тому были лучи раннего весеннего солнца и мягкие нежные прикосновения. Кто-то тихонько гладил его по лбу и щекам. Пальцы, прикасавшиеся к его лицу, пахли ароматным мылом, духами и лекарствами. Еще не открыв глаза, он догадался, кто это.
   -- Пришли душить? -- улыбнулся он, встретив на этот раз мягкий задумчивый взгляд зеленых глаз.
   -- Ты меня прости -- сдавленным голосом попросила Марина.
   -- А что случилось?
   -- Но ты-то же должен знать!
   -- Откуда? Я же уснул...
   Медсестра, волнуясь, принялась рассказывать. Вбежав в палату, она увидела склонившегося над девушкой отца, который приговаривал:
   -- Смотрите, сестра, смотрите же! Она открыла глаза! Она повернула голову!
   Больная вдруг улыбнулась и положила свою ладонь на руку отца.
   -- И тут, и тут... -- Марина стала запинаться. -- И тут этот мужчина, этот мамонт, просто упал на табуретку и разрыдался. Ты бы видел... И я... тоже.
   Медсестра не могла больше сдерживаться и заплакала.
   -- Значит, он очень любит свою дочь. А вы?
   -- У меня нет дочери, -- недоуменно ответила девушка.
   -- Нет, а вы отчего плакали? И вот теперь...
   -- Она же начала двигаться! И это ты! Ты! А я думала...
   -- Что? -- даже привстал от любопытства Максим.
   -- Плохо думала, -- покраснела и вновь взахлеб разрыдалась совестливая девушка.
   -- А дальше что?
   -- Кто ты? -- вдруг, перестав плакать, спросила Марина. -- Я никому не скажу. Клянусь. Ты хотя бы намекни. Ее отец сказал, что будет молиться за ангела-спасителя. Это получается... за вас? -- уже со страхом и уважением спросила девушка.
   Она даже не заметила, как стала обращаться к этому юнцу на "вы".
   -- Да что вы, пусть за профессора молится.
   -- Не надо "ля-ля", -- девушка по-заговорщицки наклонилась к Максу и шепотом продолжила: -- Когда я позвонила профессору домой, а в случаях ЧП надо его сразу вызывать, он подумал, что все... Я по голосу поняла. Потом говорю, что она головой и руками двигает, а он не верит. Но тут счастливый папаша трубку у меня вырвал и подтвердил. Когда В. И. примчался и посмотрел на то, что с ней творится, он сам чуть в обморок не упал. От удивления и от радости. Обследовал и все головой мотал... Вот... А вы говорите: "Профессор". Он сам сказал: "Чудо". Скоро увидите, какой он сегодня. Уже идут. Ладно, потом.
   Она легко вскочила и выпорхнула из палаты.
   -- Доброе утро, -- стремительно вошел в палату профессор. -- О, уже проснулись? Ну, молодцом, молодцом. Давайте посмотримся. Та-ак. Общая слабость, но не столь значительная. Смотрим сюда... ножку на ножку... Та-ак. -- Профессор с улыбкой уставился на пациента. -- Выздоравливаем, мой друг, выздоравливаем. Если так пойдет дальше, то скоро... Но не будем загадывать... кое-что я вам отменю. Из сильнодействующего. А то тошнит, небось? -- испытующе заглянул в глаза Максиму хитрован-профессор.
   -- Вроде нет, -- пожал плечами пациент.
   -- Это меня тошнит, профессор, -- раздался хриплый голос с соседней койки.
   Реакция профессора на эту жалобу была потрясающей. Он возмущенно повернулся к встрявшему в разговор больному, затем замер, всматриваясь в выглядывающие из-под повязки глаза.
   -- Заговорил, -- констатировал он и почему-то вышел из палаты. Затем вернулся и, заметно сомневаясь в происходящем, обратился к Максимову соседу:
   -- Вы что-то сказали? -- спросил он.
   -- Это меня от лекарств тошнит, -- повторила "повязка".
   -- Он заговорил. Нет, он, правда, заговорил. Это неслыханно. Не-слы-хан-но, -- повторил по слогам профессор. -- Просто поле чудес какое-то, -- просиял он, наконец. -- Голубчик, вас надо незамедлительно и самым тщательным образом обследовать. Вчера вы вдруг начали ходить. Ну, этого следовало ожидать... со временем. А сегодня он, пожалуйста, разговаривает! Готовьте на томографию, -- распорядился он и вышел, что-то объясняя врачам и практикантам на латыни.
   И тут же в палату свежим весенним ветром впорхнула медсестра.
   -- Я сейчас сменяюсь. Но не уйду, пока не скажете, кто вы, -- зашептала она. -- Признавайтесь, признавайтесь. Ведь и его, -- она кивнула головой в сторону соседа, -- тоже вы. Признавайтесь, а то все профессору расскажу.
   -- Марина, я вас очень прошу, -- для убедительности Максим заглянул в самую глубь зеленых глаз и продолжил: -- Ну, не надо... Я и сам не знаю...
   -- Ну ладно. Я потерплю. Пока узнаете. Но за вами должок. Мое дежурство закончилось, -- улыбнулась медсестра, забрала с тумбочек пустые склянки и вышла.
   -- Странная какая-то, -- сделал заключение вдруг разговорившийся сосед.
   -- Это точно, -- улыбнулся Макс новому собеседнику.
   -- Хома, -- представился парень, протягивая руку.
   -- Максим, -- автоматически ответил наш герой и тут же спохватился: -- Кто?
   -- Ты плохо слышишь или я тихо говорю?
   -- Нет, извини. Просто редкое имя.
   -- Редкое, -- самодовольно подтвердил Хома.
   Знакомство было прервано санитарами, увезшими обладателя редкого имени на назначенные счастливым профессором обследования.
   -- Удалось, могу, -- наконец поверил в себя Максим.
   Он представил плачущего от счастья Анютиного отца, ее полупрозрачную руку на здоровенной мужской ручище, и у него самого навернулись слезы. А затем его захлестнула теплая волна счастья. Ради этого стоит терпеть жуткую боль и слабость. С этим радостным чувством Максим вновь уснул, подставив лицо пробивающемуся сквозь давно немытые окна солнцу...
   -- Опять, -- тоскливо подумал Макс, просыпаясь от сдавленного стона.
   Он вспомнил боль последнего "сеанса" и поморщился. Но тогда было надо. Там -- девушка с тяжелой травмой. А здесь? За что терпеть? Тем более, что уже идет на поправку. Уколют -- и боль пройдет. Он вновь взялся за книгу.
   -- Чего они тебя сегодня не колют? -- спросил он через некоторое время.
   -- Отменили. Говорят, хватит, а то привыкну к наркоте.
   -- И что теперь?
   -- Терпеть надо. Теперь -- всю жизнь терпеть.
   -- Это как, всю жизнь?
   -- Вот так.
   -- Ясно, -- вздохнул Максим, пытаясь не замечать перекошенного лица соседа и не слышать его прерывистого дыхания. Вот еще одного вылечили. Оставили калекой. Нет, оно бывает, чтобы после операции боль возвращалась. Но на всю жизнь? Он вновь тяжело вздохнул, представив этот ужас.
   -- Может все-таки попросить?
   -- А завтра? А послезавтра?
   -- Ну, утихнет понемногу.
   -- Там какое-то давление высокое. Надо терпеть, привыкать.
   -- Ясно, -- вновь вздохнул Максим, решаясь.
   Когда сердобольная медсестра все же сделала Хоме обезболивающий укол и тот уснул, Макс собрался с силами, уже знакомым жестом протянул к голове спящего руки и начал посылать с кончиков пальцев то самое, поднимающееся откуда-то из глубин, тепло. Вскоре пальцы засветились. Ожидая приступ боли, юноша закрыл глаза и стиснул зубы. Она пришла -- столь острая, что Макс отпрянул от больного. Боль, пульсируя, начала утихать.
   -- Не смогу. Ну и пусть. Это его боль. И кто он мне? Еще неизвестно, чем это для меня обернется. Я что, нанимался? -- оправдывал он себя.
   Максим вытер выступивший на лбу обильный пот. "Как в парилке", -- подумалось ему. Взгляд упал на пальцы -- их кончики едва светились.
   -- Но ты же можешь! -- уговаривал он себя. -- Можешь. Неизвестно, почему, и неизвестно, сколько. А если завтра эти чудеса закончатся? Всю жизнь будешь жалеть. Ну, еще разок, потерпи.
   Максим вновь приблизился к спящему, теперь боль оказалась терпимой.
   "Вот что значит правильно настроиться", -- решил подросток и стал посылать вновь появившиеся лучи из пальцев в голову больного соседа.
   Он заставлял себя не думать о боли и сосредоточиться на болезни. Вскоре он увидел ее -- черное набухшее пятно, пульсирующее при приближении струек света. Было видно, что, как и с Анютой, здесь не обойдется без борьбы и, значит, без еще большей боли. Макс уже не произносил заклинания -- понял, что прежде они были нужны скорее всего ему самому. Теперь он мысленно видел, куда следовало направить свою исцеляющую силу. Он видел и то, как постепенно съеживается черная опухоль.
   "Еще немного, еще чуть-чуть", -- шептал Максим.
   И вот он увидел и даже почувствовал, что зло сдалось. Не отступило, а именно сдалось, рассыпалось на мелкие комочки, которые распались на песчинки. В этот же миг утихла и собственная боль, хотя лучи на пальцах еще не померкли. Любуясь своей работой, юноша распылил лучами и несколько других темных пятнышек. Затем все закончилось, словно сработал выключатель. Макс, шатаясь, дошел до своей кровати, упал на нее и немедленно уснул. Он не заметил, а если бы и заметил, то уже не смог бы обратить внимания на то, что его пациент во время сеанса открыл глаза. И теперь, когда один юноша спал, второй, повернувшись на бок, долго рассматривал своего таинственного соседа. Но исцеленный мозг тоже требовал отдыха, и вскоре крепким сном спали уже оба подростка.
   -- Ну, братец, ты, наверное, инфекционный, -- вновь разбудил его голос профессора. -- Теперь и соседа заразил. Слышишь, какие рулады накручивает.
   Максим проснулся и признал правоту Василия Ивановича. Действительно, невысокий хрупкий подросток храпел по-богатырски.
   -- Я пробовала их будить. Обоих. Потом решила -- пускай поспят до обхода, -- оправдывалась медсестра.
   -- Ничего-ничего, им обоим на пользу. Особенно малому. Он давно сладко не спал. И вряд ли это, к сожалению, надолго... Так что, пускай отоспится. А с вами, молодой человек, нам пора позаниматься серьезно. Так что сразу после обхода -- милости прошу в мой кабинет.
   -- А со мной? -- произнес переставший храпеть Хома.
   -- Ну, раз проснулся, давай посмотримся. Так... Смотрим сюда... А если сюда? Что за черт? -- вдруг воскликнул эскулап, но тут же взял себя в руки. -- Так... -- протянул он, всматриваясь в глаза больного. -- Та-ак... А если попробовать руки вперед? Та-ак... А если ногу на ногу? Та-ак. Как самочувствие?
   -- Спасибо, как никогда, -- и мальчишка вдруг широко улыбнулся.
   -- И голова не болит? -- присматриваясь более внимательно, спросил Василий Иванович.
   -- Совсем.
   -- Ты мне признайся, куда свое косоглазие дел?
   -- И оно тоже?
   -- А ты не спрашивай, ты в зеркало погляди... Да-а. Тут осмотром не обойдешься. Ко мне в кабинет! Немедленно! А ты, -- он обернулся ко второму подопечному, -- ты, брат, извини, надо подождать. Здесь такие дела творятся. Боюсь сглазить, но...
   -- Еще чего, я сам пойду, -- отбивался в это время Хома от санитарок, вознамерившихся отвезти его на каталке.
   -- Хорошо. Пусть пробует, -- согласился врач. -- Только, дружок, медленно, и если вдруг что...
   -- Не будет "вдруг", доктор, -- уверенно заявил подросток. -- Идемте, -- и он в сопровождении белых халатов вышел.
   Максим, оставшись один, попробовал разобраться в своих ощущениях. Не было никаких сомнений -- в нем проснулась какая-то странная сила. И он может ею лечить. Но чем сильнее болезнь, тем больнее ему самому. Или чем больше надо отдавать сил, тем больнее? Но силы восстанавливались все быстрее. Вот и сейчас. Вчера чуть до койки доволокся, а сегодня даже врач не заметил. Или заметил? Максим потянулся за зеркальцем и внимательно рассмотрел свое отражение. Конечно, похудел -- вон скулы торчат. Конечно, побледнел, но в остальном...
   -- Красавец, красавец, -- перебил его размышления голос сестры-болтушки. -- Хоть ты не изменился, а то, подумала, что не двое суток, а два месяца отдыхала.
   -- Не изменился? -- уточнил Макс, решив не обижаться на "красавца".
   -- Ну, по сравнению с некоторыми. Эта знакомая твоя уже ест сидя. Твой сосед по палате, как ракета, понесся. А думали: на всю жизнь инвалидом останется. Да и ты сколько пластом лежал! Отец здесь дневал и ночевал...
   -- Папа? -- изумился он.
   -- Ну и что? Здесь многие так. И отец твой, когда из столицы вернулся.
   -- Из столицы?
   -- Да ты, мальчик, еще туго соображаешь. Героя-то только в столице вручают. Чем ты вообще здесь занимался? Ничего не знаешь. Или профессор тебя так оградил? Возьми газеты, которые ты просил. Я купила разные, там и пишут по-разному, но в главном -- одинаково.
   Продолжая тараторить, Светлана положила ему на тумбочку ворох газет, автоматически что-то поправила, что-то убрала, открыла форточку, раздвинула шторы и кинулась к выходу за завтраком.
   -- Ну, теперь ваша палата на самообслуживании. И есть можете ходить самостоятельно. Побегу. Там в другую палату новых тяжелых привезли. Потом забегу.
   Максим опять остался один и, потихоньку облизывая ложку с ненавистной манной кашей, взялся за газеты. Когда, наконец, врачи отпустили его соседа, юноша уже прочитал репортажи о подвиге отца. Он не соврал профессору -- в памяти отчетливо всплыла картина авиакатастрофы. И воспринимал он это довольно спокойно.
   "Неужели из-за этого? -- недоумевал он. -- Ну если бы отцовский самолет рухнул, если бы уже в штопор ввалился. И то есть возможность катапультироваться. Вот когда надежды не осталось... Но такого не было. Судя по этим очеркам, батька не штопорил. Даже не пикировал. Неужели я такой хлюпик? А если бы на его месте был я?" И ему вдруг стало стыдно.
   -- Может, уколы уже не потребуются, -- перебил его грустные размышления вернувшийся Хома. -- Врач сказал. А ты как думаешь? -- он испытующе взглянул на соседа.
   -- Надо всегда надеяться на лучшее, -- нейтрально ответил Максим.
   -- Ладно, -- вздохнул выздоравливающий. -- Слышь, а не пойти ли нам во двор, воздухом подышать?
   -- Пошли!
   -- Постой, -- одернул его порыв Хома. -- Тебе сначала к профессору. Он ждет. Тебя проводить?
   -- Еще чего? -- возмутился Максим и вышел в длинный прохладный коридор.
   Сегодня здесь было оживленнее. Передвигались с процедур и на процедуры разной степени транспортабельности больные, сновали медсестры, везли на каталках неподвижные тела.
   Операционный день? Или срочные операции? Одну из каталок вывозили из реанимации, и Максим мельком увидел там действительно сидевшую Анюту, которая беседовала с отцом. Точнее, что-то оживленно рассказывал офицер, а девушка улыбалась.
   В кабинете профессора юноша пробыл довольно долго. Василия Ивановича мучил окончательный диагноз. Он боялся ошибиться. И это на тридцатом году работы! А что прикажете делать? Выставляешь диагноз: "Безнадежна", а больная резко выздоравливает. Поправляешься, пишешь -- полная обездвиженность, а больная тебе кукиши показывает. Ну, в переносном смысле слова. Уже надо из реанимации переводить, чтобы другие тяжелые ее не шокировали. У другого молодого человека на фоне травмы диагностируется опухоль мозга. Пора уже в онкологию переводить, а тут нате вам -- не только опухоль рассосалась, но и врожденное косоглазие куда-то исчезло. Ладно бы только по томографии. Так ведь сам оперировал, сам! И все видел! И плакал от бессилия... А этого мальчика и не оперировал даже. Но тоже -- столько времени без сознания. Думалось, вот-вот начнется... А он -- пожалуйста. Сидит и довольно толково на все отвечает. И в себя пришел в один день с этими двумя. Или нет... До операции Пушкаревой. Значит, он первая ласточка в этих чудесах. Ему первому и двигаться. Значит -- тяжелый шок? С сотрясением? Видимо, да.
   -- Вот что, Максимилиан, пора домой.
   -- Да? -- искренне обрадовался пациент.
   -- Ну-ну, не сегодня. До конца следующей недели не отпущу. Пройдешь еще укрепляющие ванны, электрофорез, массаж. А там -- и домой. Если, конечно, все будет хорошо.
   -- Будет, обязательно будет, Василий Иванович!
   -- Такой оптимизм -- вещь хорошая. Ладно, иди. Родителю я сам позвоню.
   -- Ну что? -- поинтересовался ожидающий его у двери Хома.
   -- Выпишут. Через недельку, -- сообщил Макс, когда они по витой лестнице спускались во двор. -- Странная лестница какая-то. Винтовая, как в замках.
   -- А это и был когда-то замок.
   -- Врешь!
   -- Еще чего. А ты не знал? Конечно, разве вас это интересует? -- зло ответил Хома.
   -- Почему, меня очень интересует. Я люблю историю.
   -- Ты, наверное, да. -- Мальчишка долгим взглядом впился в лицо своего нового знакомого, но тот, занятый переставлением ног по лестнице, не обратил на это внимания.
   -- Да ты еще слабый, -- понял вдруг Хома, увидев, что Максим остановился, вцепившись в перила.
   Он крепко взял своего соседа по палате под руку и вывел, наконец, на свет.
   -- Просто давно далеко не ходил, -- сконфуженно улыбаясь, объяснил юноша свою слабость, когда они устроились на скамейке.
   -- Ладно тебе... -- начал, было, Хома и тут же прикусил язык, чтобы не вырвалось: "Уж я то знаю".
   Он понял, что по какой-то причине его спаситель желает держать все в тайне. А в голове сейчас было так ясно и на душе так легко, что он был готов исполнять любые желания таинственного соседа. Лишь бы не вернулась ужасающая боль.
   Максим молчал, подставив солнечным лучам лицо. И, странное дело, казалось, что солнце быстро возвращает ему силы. Он упивался весенними лучами, как жаждущий упивается родниковой водой. Измученный опытами по целительству, юноша впал в состояние, похожее на купание в теплых ласковых волнах.
   -- Знаешь, вот идешь в школу, а кто-то свистит тебе. -- сказал он через несколько минут. --Посмотришь -- никого. А потом голову поднимешь -- сидит вот такая штучка и поет.
   Макс кивнул в сторону гигантского каштана. Хома тоже взглянул в ту сторону.
   -- Шпак, -- констатировал он, продолжая хрустеть чипсами.
   И, действительно, на ветке купался в солнце, распахивая навстречу ему крылья и распевая свою неповторимую песню, скворец.
   -- Да, птичка, -- согласился Максим. -- Иди сюда, птица, -- погруженный в свои мысли, рассеянно позвал он.
   Птица, она же "штучка", вдруг прервав свое выступление, спорхнула с ветки и приземлилась на плече у позвавшего.
   -- Ты видел? Наверное, ручная, -- удивился юноша. -- Дай ему чипсов, -- обратился он к Хоме.
   Тот в изумлении протянул пестренькой птичке хрустящий кусочек, но скворец, испуганный этим движением, взвился ввысь и скоро вновь устроился на прежнем месте.
   -- Видишь, даже птицы не едят этой гадости, -- все так же, не открывая глаз, прокомментировал Макс.
   -- А еще раз можешь? -- не обращая внимания на антирекламу, спросил Хома.
   -- Что? -- не понял собеседник.
   -- Ну, это... приказать, чтобы прилетела.
   -- Не-е, это она сама, -- ответил подросток, вновь погружаясь в негу.
   Хома ехидно покачал головой, типа "знаем-знаем", но спорить не стал и замолчал, пялясь по сторонам и хрустя так не понравившимся скворцу угощением.
   Максим же в это время вбирал в себя солнечную энергию. Он чувствовал, что солнце быстрее всего восстанавливает его силы, что он здоров, что слабость вызвана только опытами по целительству и что для быстрого восстановления ему необходимы солнечные лучи. Очень легко думалось, и подросток вновь попробовал сделать выводы. Во-первых, этот неожиданный дар. В принципе, он может сейчас пойти к профессору и продемонстрировать это на новых или старых безнадежных больных. Он представил себе эту картинку. Изумление, слава... Слава? Запрут и будут исследовать. А потом толпы больных начнут приставать. Он вспомнил, как объявился в городе некий "святой", и его сразу же окружила толпа больных и калек.
   "Им то всем хорошо исцелять, -- с досадой подумал юноша. -- А тут одного вылечить -- такая боль. Потом все равно скажут, что самозванец. Или запрут особо приблатненных исцелять. Нет. Не хочу! Буду молчать. А там -- посмотрим", -- принял он окончательное решение.
   Подросток открыл глаза и осмотрелся, наконец, вокруг. Действительно, больница была помещена в бывшем дворце, или поместье, или замке. Пышное, но запущенное здание летом наверняка утопало в зелени каштанов. Но сейчас на вековых деревьях только-только проклюнулись листочки. Старое здание, как и Максим, сейчас лениво грелось в лучах весеннего солнца.
   Юноша вдруг отчетливо понял, что выздоровел. Ему хотелось общаться с друзьями, читать интересные книги, болтаться по вечерам по городку, тайком пробираться на аэродром и... пойти на уроки! Последнее желание было настолько удивительным, что он даже потряс головой. Может, он все-таки болен? Нет, его нестерпимо потянуло на занятия. Какое-то сладостное предчувствие новых чудес манило его, и юноша решительно поднялся со скамейки.
   -- Пора! -- сообщил он сам себе, но был неправильно понят Хомой.
   -- Если боишься простудиться, то иди. Я еще посижу. Внутри такая вонища...
   -- Из-за нас и вонища. Что я, что ты -- сколько под себя гадили?
   -- А пусть бы сразу же убирали. За это им и платят, -- свернул второй подросток ответственность за запахи на других. -- Тебя проводить? -- вдруг проявил он заботу.
   -- Да нет. Я сам.
   Максим на одном дыхании поднялся по крутой лестнице на третий этаж, прошел по коридору и остановился у стола дежурной.
   -- Светланочка, а когда меня выпишут? -- спросил он у болтающей по телефону медсестры.
   Медсестра, возмущенная таким обращением, вскочила и резко обернулась. Но, увидев улыбающегося пациента, почему-то перекрестилась и тяжело осела на стул.
   -- Чудеса, -- прошептала она.
   -- Что? Что? -- пытался уточнить заинтригованный подросток.
   -- На себя посмотри, что, -- посоветовала медсестра. -- Час назад я тебя отпустила во двор. Белый как смерть (тьфу, тьфу, тьфу) был. А теперь? Кровь с молоком.
   -- Загар, весеннее солнце, -- даже не заглядывая в зеркало, оправдывался Максим.
   По собственному самочувствию он понял -- девушка не врет.
   -- И ты туда же. Чудеса продолжаются, -- констатировала она. -- Когда выпишут? Пока полностью не исследуют ваши случаи -- не выпишут.
   -- А сколько это -- полностью? -- озадаченно попытался уточнить юноша.
   -- Это у профессора спроси... Сейчас даже смену сдавать не хочется, -- продолжила она. -- И Маринка молчит. Что ни спрошу о той ночи, "не помню" говорит. А ведь она-то все помнит, язва эта.
   Максим сел рядом на убогий стул и удивленно уставился на медсестру.
   -- Ну, чего зенки вылупил? Тоже влюбился? А я говорю -- язва! -- почему-то озлилась медсестра. -- Послушай, парнишка, я знаю, что говорю. И если она молчит, значит...
   "Я ее просил молчать, -- вспомнил подросток. -- И она молчит. Очень мило. Может, еще и гипноз? Или что?" Он вспомнил сегодняшнего странного скворца и решил проверить.
   -- Пора спать, -- скомандовал он болтушке. Та вдруг прервала свою изобличительную речь, зевнула и стала расстегивать халат.
   "Может, прикалывается?" -- подумал Максим, когда толстушка расстегнула последнюю пуговицу. Но девушка аккуратно повесила халат на стул и стала стягивать свитер.
   -- Черт знает, что, -- прокомментировал произошедшее Максим и, прикоснувшись к спящей, произнес: -- Подъем! Быстро одеться!
   Девушка стремительно вскочила и в пределах своей сноровки быстро накинула халатик.
   -- Проснуться!
   Медсестра через мгновение уже щебетала с кем-то по телефону. Судя по голосу, она ничего не помнила.
   -- Черт! Вот черт побери! -- полувосхищенно, полуозадаченно пробормотал Макс.-- Значит, могу? И профессора можно вот так попросить? И еще много чего, -- мелькнула у него мысль. -- Как Мессинг? Тоже неплохо.
   Его рассуждения были прерваны появившимся Хомой. Тот вновь был хмур и неразговорчив. Впрочем, и Максиму было не до разговоров. Он открыл толстый том Дюма и погрузился в роман, разбавленный его же грезами. И только перед вечерним обходом он, узнав, что будет профессор, сказал Хоме, что, видимо, его очень скоро выпишут.
  

Глава 4

  
   Вечером, заглянув в ярко-голубые глаза добрейшего Василия Ивановича, Максим попросил:
   -- Выпишите меня, пожалуйста, завтра.
   -- Но мы же с вами, юноша, договорились... -- начал профессор.
   -- Но доктор... Я уже почти здоров. Мне нечего здесь делать... Мне пора домой. Мне надо в школу, -- просительно, но твердо ввинчивал он в глаза врачу свои желания.
   -- Нет, каков наглец! -- прокомментировал мнение больного профессор, обращаясь одновременно и к молодым людям в халатах, и к Хоме. А впрочем...
   -- Надо, профессор, надо, -- подыскивая убедительные слова, продолжил Максим. -- Вы завтра утром поймете, что надо.
   -- Вы наглец, молодой человек. Вот с каким контингентом приходится работать, -- вновь обратился он к сопровождающим его. -- Только-только очухаются, а уже командуют. Впрочем, динамика выздоровления очень впечатляющая. Да я вам потом в кабинете расскажу и об этом случае. А это -- наш Хома, наша гордость, наш уникум. Я его сейчас бегло осмотрю... Как вам известно, более тщательные у нас утренние обходы. А этот -- больше ради вас. Прессу мы все уважаем.
   "Журналисты, -- похолодел Максим. -- Надо же было мне перед прессой... А если бы профессор... Или я бы не те слова нашел. Гоняйся потом за каждым, чтобы забыли. Но все-таки надо быть осторожным. А я и был".
   Довольный собой, подросток с улыбкой наблюдал, как доктор тормошит Хому, одновременно осмотрительно давая комментарии для прессы.
   -- Теперь ты звезда, -- сказал он к Хоме, когда все ушли. -- Будет о тебе в газетах. Больше, конечно, о профессоре, но и о тебе тоже.
   -- А о тебе?
   -- Мой случай не уникальный. Даже не вспомнят, -- пожал плечами Максим.
   -- А тебя завтра выпишут?
   -- Хотелось бы.
   -- Значит, выпишут. Профессор, он, наверное, тебе как тот шпак, -- проворчал Хома, гася свет и отворачиваясь к стене.
   "Что-то понял", -- решил Максим, сладко зевая.
   Но предчувствия новых встреч, новых возможностей и новой жизни были столь сладки, что он отогнал мысль о Хоме.
   "Ну его", -- решил юноша, засыпая.
   Сейчас ему грезились таинственные подвиги и всяческие романтические способы применения своих новых дарований. Очень некстати оказался под рукой "Монте-Кристо". А может, и вовремя? Черт его знает, что натворил бы подросток и какие скандалы разразились бы, если бы вместо этой книги кто-нибудь подсунул ему "Эммануэль".
   -- Ну что же, пора. Думаю, залеживаться тебе не следует. Динамика исключительно положительная. Пора, -- профессор тяжело вздохнул. -- Пора, -- повторил он. -- Отцу я позвонил, так что прощайся.
   -- До свидания, профессор, спасибо вам, -- начал Максим.
   -- Да нет, -- рассмеялся Василий Иванович. -- Не со мной. С новыми знакомыми, с друзьями, так сказать, по несчастью, с обслуживающим персоналом. А мы с тобой попрощаемся попозже. Когда тебя забирать приедут. А вас, молодой человек, попрошу в кабинет, -- кивнул Хоме профессор и, ссутулившись, вышел из палаты.
   -- Чего это он? -- спросил Макс у Светланы, когда из палаты вышел и Хома.
   -- А, все эта пресса. Вчера приходили, видел? Он перед ними бисер метал, а они... Там, в четвертой палате, -- очень тяжелый. Тоже профессор оперировал. Половину мозгов удалять пришлось. Так он -- родственничек одного из этих журналистов. Ну вот, тот и говорит в конце интервью: "По какой таксе вы эти чудеса устраиваете? За Богдановича вам что, недоплатили? При одинаковых травмах одна уже на ногах, а он -- в сознание не приходит"? Ну что тут ответишь?
   -- Ну, что время не пришло.
   -- Нет, наш Василий Иванович врать не будет, -- с гордостью отвергла эти предложения Светлана, заканчивая утреннюю уборку. -- А ты вот выписываешься.
   -- Ну...
   -- Счастливо тебе, -- привычно пожелала медсестра и выскочила передавать смену.
   "Не знает и ничего не помнит", -- понял подросток. Это радовало, но и вызывало грусть. Он тут такое сделал... и никто не ценит. Не знают. Думают, профессор. Сердце на мгновение обожгла ревность, но сейчас же уступила место здравому смыслу. Никто ничего не знает. Сам хотел этого. Профессор... хороший добрый старик. И такие операции! А сейчас -- на тебе. Не верят. Он вспомнил согбенную спину профессора, вспомнил, каким счастливым майским жуком он влетал, когда дела больных шли на поправку.
   "Отблагодарить? -- пришла вдруг мысль. -- А почему бы и нет? Силенок хватает. Напоследок? Один разочек, -- уговаривал он себя, ежась от воспоминаний о боли. -- Потом на солнышко... Ну, действуй".
   Макс быстро прошмыгнул в соседнюю палату. Она ничем не отличалась от его палаты номер три, разве что два тяжелых неподвижных тела с забинтованными головами издавали пренеприятнейшие запахи. Видимо, после ночи до них у медсестер все еще не дошли руки. Но думать о причинах и последствиях было некогда. Максим протянул ладони сразу над обоими. ("Дуплетом", -- пронеслась и сразу исчезла шальная мысль.)Теперь он больше знал, что и как следует делать. Мысленно проник в мозг каждого и увидел похожие на предыдущие повреждения: черную опухоль -- у одного и знакомую черную пропасть -- у другого. "Вырезали у этого, -- понял он про несчастного с пропастью. -- Это он -- родственничек журналиста. Но второй... Он же не виноват, что не имеет влиятельных родственников. Ладно, обоих. Времени, конечно, для полного излечения мало. Ну, хоть полпути к выздоровлению осилим. Могу же помочь! Должен, если могу!" И появились уже знакомые лучи, и пришла уже знакомая боль...
   Возвращавшийся с осмотра Хома подхватил стоящего в коридоре Максима и затащил в палату.
   -- Что с тобой? Опять? Где? -- задавал он вопросы, тормоша соседа. -- Ты это... Не отрубайся. Чего тебе?
   -- Солнца. Во двор...
   -- Я помогу. Ты только не отрубайся, -- повторил Хома, поднимая Макса с кровати.
   Последние два пролета лестницы он практически нес Максима на руках.
   -- Ну вот, -- тяжело дыша, сказал Хома и усадил на скамейку паренька.
   -- Спасибо, -- прошептал Макс, подаваясь вперед и вверх, к лучам солнца.
   -- Спасибо, -- язвительно проворчал Хома. -- Нашел время! Скоро батька приедет. А ты что вытворяешь?
   -- Пока приедет, я оклемаюсь. Мне главное -- солнышко. И -- покой, -- ответил Макс, не вдаваясь в подробности.
   -- Ладно, отдыхай, я отойду, -- обиженно ответил подросток и резко рванул внутрь здания.
   Макс не отреагировал. Он был измучен и опустошен.
   "И как они делают это с толпами? -- подумал он о великих целителях. -- Может, какое обезболивающее принимают?"
   Он вдруг улыбнулся этой мысли, а затем оцепенел, впитывая в себя солнечные лучи. "Вот что чувствует аккумулятор при подзарядке".
   Хома в это время сидел в палате, ожидая развития событий. Но было тихо. Не выдержав, он пошел в соседнюю палату. Таинственный сосед выходил отсюда, выходил никакой, как тогда, когда лечил его. Значит, вот-вот начнется. Он еще брезгливо смотрел на этих "живых трупов", когда один из них зашевелился, попробовал приподняться, затем гнусным голосом заныл: "Сестра, утку!" После повторения этого призыва в палату вбежала медсестра -- та самая красавица, с которой о чем-то шептался его сосед. Она машинально подложила под больного заказанную посудину, затем всплеснула руками и выскочила вон.
   "Звать профессора", -- понял Хома.
   -- Где я? -- спросил вдруг второй больной.
   "Ну, началось", -- понял Хома и, ответив вопрошающему, что тот на поле чудес, решил ретироваться. В коридоре он столкнулся с офицером и его дочкой. И хотя подросток, как и все местные, недолюбливал "белую кость", мужик был такой счастливый, а идущая под руку девчонка так радовалась, что юноша широко улыбнулся им в ответ и кинулся во двор.
   -- Там началось, -- сказал он и осекся.
   Недавно расслабленный, обессиленный Макс теперь излучал здоровье и угощал невесть откуда взятыми червями чету скворцов. При появлении незнакомца птицы вспорхнули с руки кормильца и, устроившись на самой нижней ветке ближайшего каштана, стали ожидать продолжения трапезы.
   -- Круто! -- прокомментировал увиденное Хома. -- А черви откуда? Тоже позвал к себе? Как птичку?
   -- Да нет! После дождя выползли сами.
   Представив себе картинку, как он зовет червей, а они ползут на угощение скворцам, подросток весело рассмеялся.
   Хома тоже рассмеялся.
   -- Там это... Началось... В соседней палате начали выздоравливать.
   -- Уже? -- вырвалось у Максима.
   -- Да, а что? Пойдем, посмотрим, как профессор метаться будет.
   -- А, -- сосед равнодушно махнул рукой. -- Неинтересно. Только мешать будем.
   -- Я тебе помогу.
   -- Мне? Спасибо, не надо. Уже очухался. Это так, временная слабость была. -- И, глядя на сомневающуюся физиономию Хомы, предложил: -- Хочешь на ручках?
   Через несколько минут, после того как Максим трижды одолел противника, Хома наконец решился.
   -- Вот, возьми, -- сказал он, снимая с шеи и протягивая своему спасителю довольно массивный золотой крест.

 []

  
   -- Ты что, зачем? -- отверг Макс подарок.
   -- Послушай. Я редко прошу. Тем более -- у ваших. А сейчас, видишь, прошу. Возьми. И носи на память. Можешь потом не носить, но хоть сейчас. Хоть немного. Нагнись.
   Максим покорился каким-то жалобным нотам в этой просьбе и наклонился. Теплый крестик пощекотал грудь и мирно повис среди прорезающейся поросли. Подаривший его юноша пристально, чего-то ожидая, смотрел на крест, затем на товарища, затем -- опять на крест.
   -- Значит, чистый, -- облегченно вздохнул он.
   -- Ты о чем?
   -- Да так. Носи. Он твой.
   -- Но мне нечего подарить тебе в ответ.
   -- Ты мне уже подарил, -- ответил Хома, обнял Макса и тотчас, устыдившись своей "немужской" слабости, кинулся назад в больницу.
   "Знает, -- подумал Макс, оставшись один. -- Придется и ему в глаза заглянуть".
   Хотя проявленная благодарность и тронула, он испугался, что Хома все-таки разболтает о том, что узнал. Не по-детски озабоченно вздохнув, он докормил вновь примостившихся на руке скворцов. Посоветовал им пастись дальше самостоятельно и пошел укладываться.
   Выписка прошла без особых эмоций. Профессор, растерянный из-за новых удач в лечении, рекомендовал душевное спокойствие и покой вообще, сообщил, что в школу все-таки следует пойти, но если учеба будет тяжело даваться, он сможет освободить Макса от посещения занятий, мол все равно выведут по среднему. Выписав каких-то порошков и пилюль, он приказал быть под наблюдением своего участкового врача, рассеянно выслушал благодарность Белого-старшего, после чего распрощался с обоими Белыми. Больше их в больнице ничего не удерживало. Болтушку Светлану сменила строгая Марина, она холодно приняла от отца Максима коробку конфет. Самому же подростку многозначительно шепнула, что "должничка" все равно найдет. Хома куда-то исчез, с остальными Макс познакомиться не успел. Уже ничто не удерживало решительно. И только при переодевании в свою одежду возникла некоторая проблема. Джинсы, рубашка, джемпер мало того, что свободно болтались, они были заметно коротки -- руки и ноги выглядывали на добрую треть.
   -- Ну, ты, сынок, и дал! Вот это вытянулся, -- с удивлением объяснил эту странность отец. И, действительно, стоя рядом с отцом, Максим с радостью осознал -- вырос. -- Если сейчас одеть комбез и -- на аэродром, то ни у кого и вопросов не будет.
   -- А он у тебя длинный, -- констатировал подошедший к машине Пушкарев.
   Теперь, когда Белый-старший стал героем и ему, по мнению многих, светила генеральская должность в столице, начальствующий состав начал принимать вчерашнего рядового летчика за равного. Вот и сегодня, узнав о том, что Белому надо ехать забирать сына, Пушкарев вновь предложил ехать вместе на его машине -- ему все равно надо было проведать семью.
   Максим односложно поздоровался и устроился на заднем сидении. Мужчины сели спереди.
   -- Как Анюта? -- поинтересовался Белый-отец.
   -- Спасибо. С каждым днем лучше. В школу, конечно, в отличие от твоего, не успеет. Ну, за лето, думаю, наверстает.
   -- А Надюша?
   -- Тоже поправляется. Ей главное лекарство -- Анютино хорошее самочувствие. Хотя, сам понимаешь, инсульт -- не шутка.
   -- Да... -- вздохнул пассажир.
   Они помолчали, а затем перешли к разговорам на служебные темы.
   -- Кстати, -- обратился вдруг Пушкарев к юноше. -- Ты не скажешь, кто с тобой в палате лежал?
   -- Парень один. Хома зовут.
   -- Хома? М-да... Странно. А фамилия? Он кто такой вообще и откуда?
   -- Не знаю. Он мало разговаривал. У него долго голова болела.
   -- А почему он тебя заинтересовал? -- полюбопытствовал его отец.
   -- Да меня кроме моих сейчас ничего особенно не интересует. Сам понимаешь. Анюта почему-то заинтересовалась. Узнай да узнай, кто здесь из мальчишек лежит. Я ей говорю, брось глупости, какие еще мальчишки, а она за свое. Про твоего рассказал, а она: "Кто еще?" Вот и узнаю. Да ладно, спрошу у врача.
   Такое "неблагодарное" поведение девушки больно укололо Макса. Он помнил, что смалодушничал и не приказал Анюте забыть про его целительные посещения. И вот вам пожалуйста: чуть в себя пришла -- и других пацанов ей подавай.
   Потом он вспомнил, что за этой кутерьмой не успел заглянуть в глаза Хоме, но мысленно махнул на все рукой и уставился в окно.
   В действительности все было не так. Пушкарева не была неблагодарной. По крайней мере -- не в этом случае. Она запомнила оба посещения какого-то юноши. Она не догадывалась -- просто знала, что обязана жизнью далеко не профессору, а исцелением -- не профессору вообще. Но помнила только невысокий силуэт, мягкий голос и яркие лучи, проникающие в самые глубины души (мозга -- не так романтично). И она, едва начав говорить, стала разузнавать у отца, кто из мальчиков здесь лечится.
   -- Видел сына Белого. Когда к тебе шел, ну, когда ты выздоравливать начала, столкнулся.
   -- И что? -- напряглась Анюта.
   -- Ничего, -- пожал плечами отец. -- Его как раз медсестра из туалета вытаскивала.
   -- Вытаскивала? -- разочарованно переспросила девушка.
   -- Ну, вела. Слабый он совсем.
   -- А еще? -- потеряла к Максиму всякий интерес Анюта.
   -- Не знаю. Да и зачем тебе? Уж здесь-то без них можно обойтись? И так вон, довели.
   -- Не надо, папочка. Я ничего не буду. Честное-пречестное. Ты только узнай.
   Вот поэтому теперь Пушкарев мимоходом и наводил справки о Хоме. Не зная всего этого, Максим обиженно молчал, рассматривая здания и узенькие улочки древнего города.
   -- А правда, что на месте больницы раньше был замок? -- спросил он, вспомнив разговор с Хомой и винтовые лестницы.
   -- Очень может быть. По архитектуре похож. Только не замок, а дворец, -- ответил отец. -- Вот у нас, на родине, замок Радзивиллов вообще под санаторий отвели. Очень интересно.
   -- В Питере на Каменном острове тоже чей-то дворец под наш санаторий заняли, весьма оригинально, -- дополнил Пушкарев, и разговор перешел на достопримечательности Северной Пальмиры.
   -- Давай прорвемся в этом году? -- обернулся к Максиму отец.
   -- Я вроде на море собирался.
   -- Ну, каникулы у тебя длинные, можешь туда и туда.
   -- Счастливая пора, -- прокомментировал Пушкарев. -- Только сами дети не ценят. Мне тоже придется отправить своих в санаторий, -- заметил он вздохнув.
   Они наконец вырвались с узеньких улиц, миновали дымные предместья и помчались по усаженной фруктовыми деревьями дороге. Весна решительно брала свое. На горизонте зеленели горы, уже полностью освободившиеся от снега. Украшались нежными листочками ветви деревьев. На солнце вовсю отливала изумрудом первая травка на полях. Рассеянно глядя на мелькающую зелень, Максим думал о произошедшем. "Если это не чудесный сон и не бред, то что же? И что его ждет впереди? И как пользоваться этим даром? Дарами, -- поправился он, вспомнив и гипнотические опыты. -- Будет день, будет и пища", -- решил он, а когда сквозь стекло пробились солнечные лучи, подставил им лицо и блаженно задремал. Больничная эпопея закончилась.
  

Глава 5

  
  
   -- Следовательно, преобразуем это вот так, затем... Ты куда смотришь? -- спросила Татьяна, уподобляясь строгой учительнице.
   -- Весна. Сирень цветет, -- беззаботно ответил Макс...
   -- Тебе надо алгебру...
   -- Да сто лет мне не нужна алгебра эта!
   -- Так мне уйти?
   -- Но я же про алгебру, а не про тебя.
   -- Макс, будь посерьезнее. Ты не передумал насчет летного?
   -- Нет, конечно.
   -- А там математику сдавать придется.
   -- Да знаю я. Но мне это неинтересно. Понимаешь, -- решил он приоткрыться. -- Я знаю алгебру. Прочитал этот учебник, потом тот, что ты мне давала, и все понял.
   -- Прочитал и понял? Молодец, -- иронично похвалила девушка. -- Но решать же все равно надо.
   -- Я и решаю. В уме.
   -- Это как?
   -- Ну, не знаю. Приходит ответ и все.
   -- Не дурачься. Скажи, что не хочешь заниматься...
   -- А если это правда, пойдем гулять на дамбу? Там сейчас так соловьи поют...
   -- Ты мне зубы соловьями не заговаривай. На дамбу... Ну ладно... Вот эта задача. Решай.
   -- Нет, ты скажи, пойдем?
   Татьяна отложила сборник задач и внимательно, как-то по-новому, оценивающе взглянула на юношу.

 []

  
  
   Для понимания сути разговора следует знать, что в военном городке, где царили строгие нравы, даже простая прогулка детей порой вызывала разговоры. Поэтому и гуляли в основном компаниями. А прогулка за пределы городка -- на высокую дамбу горной реки с густо заросшей кустами поймой -- означала новое развитие отношений. Хотя, к чести таких гуляющих следует сказать, что в их возрасте и прогулки на речку были именно прогулками без каких бы то ни было вольностей. Ну, почти без никаких. Поэтому и рассматривала сейчас Татьяна своего подопечного, позволившего предложить такое пари. Вообще-то он стал ничего. Сейчас, когда похудел и вытянулся... Одна девчонка из их класса еще раньше признавалась в их кругу, что Максвелл ей интересен. А что будет теперь... Пожалуй, такое пари можно и заключить. Как весьма вероятное согласие при очень нереальных условиях.
   Максим тем временем тоже рассматривал Татьяну. Она подросла за зиму, стала более стройной и гибкой, чем-то напоминала тянущуюся к солнечному свету березку. Татарская кровь отца давала о себе знать чуть раскосыми глазами и узким носом, но это только придавало ей красоты. Максу вдруг захотелось погладить ее волнистые волосы. Не осмелившись на такой поступок, он мысленно погладил Рыжика -- их домашнего жирнющего хомяка, сейчас почивающего на коленях у Татьяны. Соскучившийся по ласке зверек умильно закатил свои глаза-бусинки. Затем озабоченно осмотрелся. Максим успел еще на расстоянии почувствовать пушистость его шерстки, когда испуганный невидимыми руками Рыжик съехал с коленей девушки и колобком покатился в свой спасительный домик.
   -- Хорошо, -- решила Татьяна, провожая недоуменным взглядом удаляющийся меховой шарик. -- Вот три задачи. Выбирай. Решишь в уме хотя бы одну -- идем.
   -- Почему одну? -- ухмыльнулся Максим. -- Давай. Записывай.
   Слегка нахмурив лоб, он с минуту смотрел на задачи, затем предложил девушке взять ручку и надиктовал все три ответа.
   -- Какой-то фокус, -- заявила Татьяна, сверив результаты. -- Признавайся, ты просто выучил ответы на задачи?
   Она замолчала, сама поняв дикость предположения. В конце концов, зазубрить формулы ответов было, наверное, сложнее, чем понять логику решения этих задач.
   -- Да нет, я же сказал, в уме решаю.
   -- Ах в уме... Ну хорошо. Вот задача из другого учебника. Уже за десятый класс. Тоже решишь?
   Все повторилось. Максим посмотрел на задачу и продиктовал ответ.
   -- Вперед? -- поинтересовался он, отпихивая учебники на край стола.
   -- Никуда не пойду, пока не признаешься, в чем тут фишка.
   -- Но так нечестно, -- обиделся юноша. -- Ты обещала...
   -- Что обещала? Это ты обещал, что решишь задачи. Решишь! А сам только надиктовал ответы.
   -- Но если я сказал ответы, значит, я решил?
   В этом была своя логика, и Татьяна, собираясь с мыслями, обвела взглядом комнату, в которой они занимались. Особого внимания почти ничего не привлекало. ДОСы, они и в Африке ДОСы. Добротный кирпичный теплый дом. Высокие потолки. Недорогая, неброская мебель. Разве что модели, модели и модели указывали на то, что здесь живет фанатик авиации. А модели "Востока" и "Мира", стоящие на самом видном месте -- письменном столе, -- свидетельствовали, что не только авиации. В свое время Макс провел даже школьный вечер, посвященный космонавтике. Было занимательно, но не для всех. Кроме того, книги. Много книг. Интересно, что он читает? Когда-то, очень-очень давно (три года назад!) он выпросил у нее какую-то фантастику. Что там было? Не вспомнив, она, наконец, нашла, что возразить.
   -- В конце концов, не заявишь же ты нашей математичке, что ты вот так решаешь.
   -- Заявлю.
   -- Ну-ну, похохмишь. Но в контрольных требуется решение. Поэтому, будь добр.
   -- Ладно, попробую, -- сдался юноша. -- Но, знаешь, в мозгу это так быстро мелькает.
   -- А ты притормаживай.
   -- Ладно, записывай, -- Максим начал диктовать.
   -- Интересно. Очень интересно. Я решала по-другому. И предлагают по-другому. Но, конечно, так лучше. А еще надиктуешь?
   -- Таня, я тебе надиктую целый учебник, но потом. А пока, может, пойдем? -- жалобно попросил Максим.
   -- Ловлю на слове. Ну что же, проиграла, пойдем, -- притворно вздохнула девушка.
   До дамбы было совсем недалеко, по старому полуржавому железнодорожному пути, мимо гигантских емкостей нефтебазы, какого-то охраняемого злой шавкой склада. Когда-то дамба была выложена бетонными плитами, в стыках которых высадили кустики. Сейчас они бурно разрослись и стали приютом для многочисленных соловьев. Эти птахи устраивали весенними ночами неслыханные и неповторимые концерты. И если в вашем сердце пробуждалась, цвела или хотя бы тлела любовь, они наполнят ее новой силой... Макс был уверен в цветении этого чувства.
   -- Как они поют, -- прошептала Татьяна, -- особенно те, которые на речке!
   И, действительно, в густых непроходимых кустах поймы соловьи прямо-таки захлебывались.
   -- Пойдем туда? -- несмело предложил Максим.
   -- Ты что? Там вон какая темень.
   -- Да ты не бойся.
   Он решился и приобнял ее, положив руку на плечо девушки.
   -- Да я и не боюсь, но влезем в грязюку.
   Девушка не сбросила руку, лишь как-то неловко потерлась щекой о шевровый рукав летной куртки Белого-старшего. И этот жест, это принятие его ухаживания привело юношу в тот самый щенячий восторг, характерный для всех влюбленных при первом проявлении взаимности.
   -- Они сейчас сами сюда прилетят и тебе петь будут!
   -- Не надо хохмить. Красиво как, правда?
   Кавалер уже не слушал. Вспомнив больничных скворцов, он мысленно предложил певцам корм. Отсутствие реакции развеселило его. Ну, конечно, ему бы сейчас предложили, к примеру, шашлык. Бросил бы он ради этого Татьяну? И он предложил им другое -- красавицу-соловьиху. Он стал внушать невидимым певцам, что вот она -- их самая желанная -- идет по дамбе, и все они хотят завоевать ее расположение.
   -- Сейчас они прилетят и будут петь для тебя, -- шепотом сообщил Максим девушке.
   И, действительно, через несколько мгновений чуть ли не из-под ног, в уходящих вниз кустах защелкал первый ухажер, затем второй, пятый, десятый...
   -- Что это? -- прошептала изумленная девушка.
   А серая певучая братия все прибывала и продолжала свой удивительный конкурс.
   -- Они поют для тебя. Поют, как будто... любят тебя! -- восторженно заметил Максим.
   Но этими словами он разрушил ту хрупкую идилию, которая сложилась из весны, лунного света и соловьиных трелей.
   -- Перестань. Они поют для своих подружек, -- громко сказала Татьяна.
   Хор певцов испуганно притих, но вскоре соловьи снова затенькали на все лады.
   -- Нет, я не то хотел сказать, -- оправдывался подросток. -- Они поют о любви -- это точно, и поют сейчас для тебя.
   -- Ладно, пошли, поздно уже, -- повелела девушка, по-кошачьи мягко выскальзывая из-под его руки.
   -- Ладно, -- разочарованно вздохнул Максим. -- Ну, кыш, по домам, -- уныло вслух скомандовал он, и шум десятков крылышек дал понять, что концерт окончен. Вскоре те же песни стали раздаваться вдалеке.
   -- Кыш! -- рассмеялась девушка. -- Как кур каких разогнал.
   -- Да это я так, вспугнул немного, -- спохватился Макс. -- Знаешь, -- перевел он разговор на другую тему. -- Однажды мы с отцом очень поздно возвращались с рыбалки. И за нами бросилась псина с нефтебазы. Ну, не то чтобы псина, но я малый был, очень испугался. И сиганул через вон тот ров. И перепрыгнул. Представляешь?
   -- Фантазер. Тут метров восемь.
   -- Ну и что?
   -- Что, что? Я не дитя малое. Знаю, на сколько прыгают. Восемь метров -- это международный класс. А ты -- в детстве? Почему же ты здесь, а не на олимпиаде?
   -- Бимон раз в жизни прыгнул на восемь девяносто.
   -- Ну, за восемь прыгают не раз в жизни.
   -- Так то спортсмены, а я ребенок был.
   -- Врунишка ты, врунишка. Знаешь, Максимка, я тебя с первого класса помню. Ты все время до этой болезни... Нет, до этого класса пончиком был. Ну куда тебе было так прыгать?
   -- Но зачем мне врать?
   -- Если хочешь со мной дружить, перестань врать. Расскажи лучше что-нибудь интересное. Отец тебе ничего поподробнее про аварию не рассказывал?
   -- Он не любит об этом говорить. Мрачный становится. Говорит, что люди погибли, это не комедия, которую на бис пересказывать можно.
   -- Он прав. Он вообще у тебя молодец. Нравится он мне.
   -- А я? -- простодушно поинтересовался юноша.
   -- Если завираться не будешь. А так, конечно, -- лукаво покосилась на него девушка.
   Это вновь наполнило его восторгом и желанием сделать что-то необыкновенное.
   -- Ты видела, как ведут себя ночью майские жуки? -- спросил он вдруг, когда они проходили мимо огромного фонаря, освещавшего ворота нефтебазы.
   -- Ну как... Летят, бьются о фонарь и падают. Мой отец их тоже на рыбалку собирает.
   -- А их танцы не видела?
   -- Что? -- Татьяна удивленно посмотрела на Максима. -- Танцы майских жуков?
   -- Ну да, -- он взглянул на часы. -- Сейчас как раз без десяти одиннадцать.
   -- Домой пора, -- вздохнув, прокомментировала Татьяна.
   -- Ты послушай. Ровно без пяти одиннадцать вот здесь они устраивают воздушные танцы. Посмотрим?
   -- Ну, ты или фантазер, или врунишка, или... Ну ладно, пять минут уже не спасут. Проверим.
   -- Только надо тихо, -- попросил Максим.
   Он попробовал перевести свое настроение в музыку -- и она зазвучала. Он вспомнил вальс цветов из "Щелкунчика", вспомнил танец цветов из этого мультика и поднял его вверх, к фонарю, делясь своей радостью с кружащей вокруг фонаря живностью. И это началось. Неповоротливые майские жуки образовали круг, который, пульсируя, то расширялся, то сужался. Затем он превращался в цветок, в звезду, в шар... А когда в воздушный вальс вступили и ночные бабочки, танец превратился в феерию.

 []

  
   Но командовать примитивными существами было ужасно трудно -- юноша ощущал недоумение каждого жука, выделывающего па вокруг фонаря. "Да, все здорово, все прекрасно, но вот это-то зачем?" -- словно спрашивали они, выстраивая сложные фигуры. Наконец, обещанные пять минут прошли и Макс, облегченно вздохнув, отпустил участников кордебалета с миром.
   -- Ну как? -- спросил он у своей попутчицы. -- Кто врет?
   -- Что это было? -- спросила ошарашенная девушка.
   -- Ну я же тебе сказал.
   -- Нет, что это было? Это они всегда так? Надо будет заснять, -- шептала Татьяна, приходя в себя. -- Круто... Никогда бы не подумала! Ты часто видишь такое?
   -- Где там часто? -- начал врать Максим. Он представил толпу знакомых с видео, снимающих ночью фонарь, и хмыкнул. -- Это уж как повезет.
   -- Но ты сказал, в определенное время...
   -- Но не каждый же день! Только иногда. Очень редко. Нам просто повезло, -- придумывал он оправдание на случай, если девушка действительно придет без него любоваться на хороводы майских жуков.
   -- Ты знаешь, с тобой очень интересно. Спасибо. До завтра. Ты же завтра на занятия идешь?
   -- Ну да, уже пора.
   -- Все-все. Вон там мои предки мелькают. Ищут. Разбежались до завтра, -- метнулась к своему дому девушка.
   Ухажер тоже пошел домой. Бояться Татьяниных родителей было нечего -- он ничего плохого не сделал. Но мама блюла дочку -- примерную во всех отношениях девочку. Поэтому прогулка с ней после "комендантского часа" (после десяти часов вечера!), да еще за пределами городка -- могла обернуться неприятностями. А может, и нет. Но проверять реакцию взрослых ему не хотелось, тем более, что в душе кто-то тепло и нежно играл на скрипке. Заснул Максим счастливым. Даже идиотские выходки с соловьями и насекомыми не показались ему чрезмерными. Он всего лишь проверил некоторые свои способности и был доволен. Но все же надо быть осторожным!
   "Осторожным! Устроил цирк, а потом навешал Таньке лапши на уши", -- улыбаясь, возразил себе влюбленный юноша.
  

Глава 6

  
   -- Когда помашемся? -- поинтересовался первым делом Кот.
   Ссора была давняя и пустяковая. Возможно, Максим в своем сарказме был тогда и неправ. Но извиняться? Думалось -- забудется. Не забылось.
   -- Послушай, -- примирительным тоном начал Максим.
   -- Головка ослабла? Это мы слышали. А как насчет всего остального? Если что -- ты не скрывай, мы тебе памперсов живо прикупим.
   Таким злым Макс не видел Котова давно. Что-то произошло. Какая-то новая злость, прямо ненависть какая-то.
   -- Ну хорошо, когда скажешь...
   -- На большой перемене.
   -- После уроков.
   -- А чего откладывать? Не успеешь за памперсами? Ну, так мы зашлем кого-нибудь.
   -- Судя по карканью, махаться будем серьезно. Или хочешь, чтобы преподы нас растягивали?
   -- Думаю, я за перемену отправлю тебя отдыхать дальше. Ну, да ладно. Ждал долго, подожду еще.
   -- Ждал. Чего же ты ждал? Надо было в больницу и зарулить. К лежачему. Ишь, осмелел сейчас. Ничего, кот помойный, получишь.
   Они схватились за грудки, и, если бы не звонок, разборка началась бы немедленно. Но оба петуха вернулись за свои парты, время от времени переглядывались, пытаясь уничтожить противника взглядом.
   -- Здравствуйте, садитесь, -- сдержанно поприветствовала вставших подростков учительница математики Ирина Сергеевна, по прозвищу Стервоза.
   Ее не любили ученики, и она платила тем же. Еще довольно молодая и очень симпатичная даже по меркам пятнадцатилетних максималистов, она казалась им черствым представителем преподавательского племени. Из тех, кого никогда не называли учителями и тем более педагогами. Такие преподаватели сразу зачисляются в противники, и с ними с попеременным успехом ведется невидимая битва. Ни интереса, ни уважения, ни тем более любви к своему предмету они привить не могут, да и не стремятся к этому. Они чувствуют, как к ним относятся ученики, и рано или поздно отвечают им взаимностью -- если не ненавистью, то упорной неприязнью. И особенно к тем, кого подсознательно невзлюбили. В число таких, увы, попал и Максим Белый.
   -- Сегодня в порядке подготовки к экзаменам мы повторим с вами некоторые темы и порешаем наиболее сложные задачи, -- сообщила Ирина Сергеевна. -- Дежурный, кого нет? -- впервые оторвала голову от журнала математичка.
   -- О, Белый вернулся! -- радостно воскликнула она. -- Наслышана, наслышана. И о тебе, и об отце.
   -- При чем здесь отец? -- вспыхнул Макс.
   -- К доске, Белый, к доске.

 []

  
  
   -- Но, Ирина Сергеевна, он сегодня первый день. Давайте уж я, -- предложил себя в жертву Сергей.
   -- Ты, Огоньков, свою "пару" успеешь получить. Сиди, борец за справедливость. Я же сказала -- будем повторять, так как повторение крайне полезно каждому. Ты сам как думаешь? -- обратилась она с вопросом к уже вышедшему к доске ученику.
   -- Не знаю, -- пожал плечами подросток. -- Это как таблицу умножения повторять. Полезно, но нудно.
   -- Ладно, не будем спорить. Посмотрим, что полезно и что нудно, -- затем резко обратилась она на звук: -- Что такое?
   Это, предвкушая необычную забаву, фыркнула кое-что уже видевшая Татьяна.
   -- Итак, запишем условия задачи под номером... Или нет.
   Она посмотрела на безмятежную жертву и, почувствовав какой-то подвох, изменила свои планы.
   -- Записывайте, а ты пока отойди, пожалуйста, -- и Стервоза, сверяясь с конспектом, вывела довольно длинное заковыристое уравнение.
   -- Приступим, -- скомандовала экзекуторша. -- А ты, Белый, пожалуйста, решай у доски.
   -- Но так нечестно! -- взвилась сидевшая на передней парте Кнопка -- самая младшая и самая маленькая из девчат, безнадежно и безответно влюбленная в Максима. -- Белый только пришел. Мы при нем таких уравнений не решали.
   -- Если он хорошо помнит предыдущую тему, то сможет решить и это. В математике все последовательно вытекает одно из другого, -- с деланным спокойствием холодно ответила Стервоза. -- А по поводу честности... Белый освобожден от экзаменов. Это вам известно. И получит среднюю оценку по итогам года и четверти. Поэтому будет как раз справедливо, если он будет все-таки стараться, как и вы. У нас нет и не будет скидок и поблажек сыновьям героев.
   -- Что-то герои ей не по душе. Вот заело, -- намеренно громким шепотом прокомментировал это заявление все тот же Сергей.
   -- Встань и выйди из класса, -- вспыхнув, отреагировала учительница. -- И дневник на стол.
   -- Пожалуйста. И напишите, что Вам не нравятся герои. Не какие-нибудь литературные, а настоящие.
   -- Сядь и не пори глупостей, -- поняв, что сказала лишнее, примирительно повелела молодая женщина. -- Ну, с чего думаешь начать? -- перевела она взгляд на доску. -- Постой. Это что?
   -- Это ответ, -- стараясь выглядеть равнодушным, ответил Максим.
   -- Ответ, ответ, -- ошарашенно пробормотала учительница, заглянув в конспект. -- Но откуда он у тебя?
   -- Решил.
   -- Как? Где... где решение?
   -- В уме...
   -- Мал еще издеваться. Что за выходки? Подсмотрел, пока дружок твой меня отвлекал? -- нашла она приемлемую разгадку.
   -- Но честное слово...
   -- Еще и врать вздумал? Цирк устраивать? Будет тебе цирк. До самых каникул. Будет тебе средняя.
   -- Но, Ирина Сергеевна! Дайте еще задачу, проверьте.
   -- Хорошо, отойди, -- не доверяя никому и чуть заглядывая в конспект, она начертала еще более хитроумное уравнение.
   -- Ну, решай.
   Ученик провел взглядом по выстроившимся рядам букв и цифр, смешно нахмурил не знающий морщин лоб.
   -- Скобка вот эта точно здесь? -- спросил он.
   Учительница заглянула в конспект и, вспыхнув, молча переставила злосчастную скобку.
   -- Тогда вот так, -- Макс взял мел и вывел краткую формулу.
   Преподавательница уже знала ответ, но еще раз сверилась с конспектом и невольно кивнула головой. В классе захихикали.
   -- Еще? -- предложила учительница.
   -- Давайте, -- согласился ученик.
   -- Еще, -- послышалось через несколько минут.
   -- Давайте.
   -- Еще...
   -- Как в "очко" дуются. Словно прикуп берут. "Еще, еще" -- уже давно перебор, -- сдерзил Максимов друг.
   Он понял, что сейчас можно, что "укрощение строптивой" на конечной стадии, и пантера никого растерзать уже не в состоянии, кроме самого укротителя.
   -- Действительно, мы увлеклись, -- пришла в себя Ирина Сергеевна. -- Конечно, фокус очень забавный. Очень, -- повторила она, собираясь с мыслями. -- Но как ты понимаешь, задач ты не решил.
   -- То есть как не решил? -- прикинулся обиженным Макс, посмотрев на Татьяну.
   Повторялась та же история.
   -- Ты должен привести решение, а не ответ. А вот решения я не вижу.
   -- Ни в одной задаче не написано "приведите решение", написано "решите" или "преобразуйте", -- повторил свою аргументацию юноша.
   -- Это так. Но все-таки, скажем, в целях помощи твоим одноклассникам, а заодно и для проверки правильности решения я прошу тебя привести решение ну хотя бы вот такой задачи, -- и учительница вывела новое трехэтажное уравнение:
   -- Постарайся до конца урока.
   -- Если скобки стоят правильно, -- вновь съязвил со своей парты Сергей, остальные сочувственно захихикали.
   -- С тобой у нас отдельная песня.
   -- Вот сначала ответ, -- вывел краткую формулу ученик.
   -- Мог бы и не утруждать себя. В правильности ответов мы уже убедились. Непонятно, как они получаются. В чем фокус?
   Максим не обижался. Он применял ранее столько уловок и проявлял такую изворотливость в передирании классных, домашних и контрольных работ, что вполне понимал недоумение своей визави. Он, стараясь притормозить бегущую строку, быстро выводил преобразования, которые последовательно проявлялись в его сознании.
   -- И, наконец, вот так, -- подвел он итог, вновь выводя ответ.
   Воцарилась тишина. Одни смотрели на учительницу, другие, кандидатки в медалистки, поспешно переписывали формулы с доски в тетрадь, третьи, не "въезжая" в происходящее, пялились на нового вундеркинда. Ирина Сергеевна завороженно смотрела на доску. Да, она не любила учеников, не любила эту школу, не любила этот гарнизон. Но она обожала, боготворила математику. И то, что она видела сейчас на доске, было если не целой мелодией, то аккордом какой-то захватывающей, упоительной музыки. Аккордом, который не то подобрал, не то сочинил, не то украл у настоящего композитора вот этот бездарь. Учительница вскочила, бросилась к доске, мазнула тряпкой по решению и выскочила из класса.
   -- Ну, ты молоток, -- восхищенно отреагировал Сергей. -- Здорово нашей фифе нос утер.
   -- Максим, я не совсем въехала в последнее преобразование, а тут она стерла, -- обратилась к проходящему мимо ее парты победителю Кнопка. -- Подскажи.
   Звонок оборвал математические искусы. Торжествующая весна звала на волю -- благо двухэтажная школа позволяла, почти не затрачивая драгоценного времени, вырываться на школьный двор каждую перемену. Конечно, на этот раз гвоздем программы был Максим.
   -- В чем фишка? -- допытывались одноклассники.
   -- Просто Сергей конспект у Стервозы сдул и решения мне по рации диктовал, -- хохмил Макс.
   -- Ну да, микрофон в ручке, а динамик прямо в доске. Не видели, как он к доске прислонялся? -- подыгрывал Сергей.
   Не видевшие этого фокуса наяву ребята из соседних классов разнесли новость о новой хохме этого дуэта. Впрочем, наиболее трезвомыслящие сомневались. Слишком уж "Операцией Ы" попахивало. Но какие все-таки короткие весенние перемены!
   На следующий урок -- геометрии -- Стервоза пришла с неожиданным гостем -- директором школы. Большая, грузная женщина отличалась строгостью, твердыми принципами школьного поведения, но в то же время -- добротой и все-таки любовью к детям. Ученики чувствовали это, уважали свою директрису, гордились своей "Грин" и тоже ее любили -- в той степени, в которой школьник вообще может любить своего директора школы. Класс затих.
   -- Садитесь-садитесь, -- пробурчала Инесса Григорьевна, пробираясь по тесному для нее проходу на "камчатку".
   Там она села на пустующую парту прогуливающего математику Нечипора и, по словам наблюдавших исподтишка за ней соседей, "стала ждать разворота событий".
   -- Что же, продолжим, -- словно ничего не случилось, обратилась к классу преподаватель. -- Сегодня мы повторяем пройденное. Белый, так как тебе это особенно необходимо, будем вспоминать вместе. У доски. Иди сюда, пожалуйста.
   Присутствие директора не давало возможности возмущаться этой экзекуцией. Да и без ее ведома вряд ли посмела бы учительница такое самоволие.
   -- Посмотрим, не прорежется ли у тебя талант и к геометрии, -- все-таки иронизировала она. -- Давай попробуем решить вот эту задачу, -- она протянула отдельный листок.
   -- Выдрала из конспекта заранее. Без решения, -- догадались многие.
   Максим невозмутимо начал вычерчивать пирамиду. Когда закончил чертить, написал цифровую комбинацию и сказал:
   -- Ответ такой.
   -- Ну, вот опять, -- пожаловалась директрисе учительница.
   На этот раз пожала плечами Инесса Григорьевна.
   -- Попробуй решить вот это, -- предложила директриса, протягивая какой-то лист из своего конспекта. -- И не рисуй. Это, я вижу, у тебя больше времени отнимает, чем решение. Давай, думай.
   -- Уже подумал, -- улыбнулся Макс. -- Пятнадцать.
   -- Верно. Но это для старшего класса. Экзаменационная. На основе материала, который вы не проходили.
   -- Я же говорю, здесь какой-то фокус, -- вмешалась учительница.
   -- Подождите, -- отмахнулась от нее Грин. -- Что скажешь? -- спросила она ученика.
   -- Я просто прочитал весь учебник.
   -- Прочитал! -- фыркнула учительница. -- Я же говорю вам, Инесса Григорьевна, что он паясничает.
   -- Да помолчите вы! Прочитать мало. Мало даже запомнить. Надо понять. Вот саму теорему ты доказать можешь?
   -- Да это же аксиома. Разве ее надо доказывать?
   -- Она подлежит доказыванию при необходимости.
   -- Но, Инесса Григорьевна, разве надо доказывать девятью девять?
   -- Нет, но при необходимости можно выстроить девять столбиков по девять зарубок и посчитать. А можно...
   -- Понял. Извините. Вы, конечно, правы. Можно, я попробую доказать?
   -- Дерзайте, молодой человек. Мы подождем. И вы, ребята, подумайте. Ничего, что это для старших. Надо иногда пытаться...
   Она замолчала, глядя на то, что появлялось на доске. Ее младшая коллега тоже молчала и лихорадочно переписывала символы в конспект.
   -- Все! -- Максим отошел в сторону.
   -- Что же, надо признать, скромненько и со вкусом. Нетрадиционно, но предельно рационально и логично. Талантливо, в конце концов. Где ты это вычитал?
   -- Честное слово, только что...
   -- Ладно-ладно, Лобачевский, -- потрепала его по вихрам директорша. -- Похвались. А мне потом по секрету шепнешь. А то и мы отстаем без новых публикаций. Ну что же, продолжайте. А ты пока особо не напрягайся больше, вундеркинд. До свидания! -- обратилась она уже ко всем и, больше, чем всегда, ссутулившись, вышла из класса.
   -- Сидеть тихо. Я на минутку, -- выскочила вслед незадачливая учительница.
   "Минутка" затянулась, и класс загудел, обсуждая новую сенсацию. Что это не хохма, а что-то из ряда вон выходящее, стало понятно всем. Максим пока пытался отшутиться тем, что после сотрясения мозги набекрень, вот они и считают, как калькулятор.
   Наконец, пришла покрасневшая злая математичка. Какой разговор у них состоялся с директоршей, она не рассказала, кивком головы показав Максу на место за партой.
   -- Сейчас новая задача. Для всех, кроме Белого. Ему индивидуальное задание. Коль скоро ваши задачи ему решать очень просто, а значит, скучно, Инесса Григорьевна попросила его попробовать решить другие, посложнее. Только она еще очень просила, если решишь, привести не только ответ, но и решение. Вот, передайте. А мы разберем решение типовой задачи, предлагаемой на экзаменах.
   С этими словами побежденная, но не сломленная противница, встав у доски, начала вычерчивать очередную, осточертевшую всем пирамиду.
   "Какая все-таки гадость, -- возмущенно думал Максим, глядя ей в спину. -- Ни одного доброго слова. "Директор передала"... Ну я тебе сейчас покажу".
   Он, наконец, решился и, как в прошлый раз Рыжика, мысленно погладил молодую женщину. Только не по спине, а по симпатичным впадинкам под стройными розовенькими коленками. Едва он успел ощутить тепло и нежность кожи в этих местах, как учительница уронила мел, подпрыгнула и резко обернулась. "Наверняка решила, что кто-то подкрался", -- решил Макс.
   -- Смотри, ее кто-то укусил, -- прошептал, глупо улыбаясь, Сергей.
   -- Вон из класса! -- взвизгнула Стервоза, увидев эту улыбку.
   -- Опять вон. Но за что?
   -- Сам знаешь. И дневник на стол.
   -- Нет с собой дневника. Дома забыл, -- привычно пробубнил ученик, хлопая дверью.
   Теперь Максим просто обязан был продолжить. Чтобы наказать учительницу и реабилитировать друга. И кроме того... было неловко признаться самому себе, но ему понравилось. Дождавшись, когда обладательница соблазнительных ног вновь взялась за задачу, он вновь мыслью коснулся ее ног, только теперь повыше -- по самому срезу платья. И вновь учительница шарахнулась в сторону, на этот раз хватаясь за подол и приседая. Ей явно показалось, что кто-то пытается задрать ее юбку. Класс насторожился, не понимая, что же происходит. Но с учетом солидарности с изгнанным товарищем, многие захихикали.
   -- Кто это сделал? Признавайтесь сразу, иначе будет очень плохо.
   -- Но что? -- робко спросил кто-то.
   -- Кто сделал -- знает.
   Она села за стол, вроде как случайно положила руки на платье и стала осматривать класс. Немного успокоившись, она, тем не менее, больше к доске не подходила, решив завершить урок заполнением журнала.
   -- Решайте самостоятельно, -- заявила она.
   Но журнал вскоре пришлось отложить. Она вновь вскочила, осмотрелась, затем осторожно села, прислушиваясь к своим ощущениям. Максим, глядя в тетрадь с уже решенными задачами, тоже прислушивался к своим ощущениям. Кожа на ногах, особенно выше коленок, была нежной и бархатистой. Он чувствовал, как страшно она напряглась от неведомых прикосновений. Поняв, что достаточно проучил мучительницу, Максим решил оставить эти опыты. И звонок прозвучал вовремя, освободив его от искушения ощутить еще что-нибудь.
   -- Урок окончен, все свободны. Белый, тебе придется остаться.
   Страшно покраснев, Максим подошел к все еще сидевшей учительнице. "Как она догадалась?" -- стал впадать он в тихую панику.
   -- Директор школы попросила меня позаниматься с тобой самостоятельно. В порядке подготовки к олимпиадам и проверки действительного уровня твоих знаний. Поэтому я попрошу тебя прийти сегодня вечером ко мне. Ну, часов в семь. Идет?
   -- Конечно! -- отлегло от сердца у нашкодившего подростка.
   -- А что "конечно"? Чему радуешься? Других дел нет? У меня есть. Но поскольку сама Инесса Григорьевна... понимаешь?
   -- Конечно.
   -- Заладил, -- вздохнула молодая женщина. -- Ну ладно, в общем договорились. До свидания.
   В это время в класс ворвался Сергей -- ему еще предстояло передрать домашнюю по физике.
   -- Что она от тебя хотела?
   -- Домой приглашает. Позаниматься.
   -- Вот это да! -- восхищенно прошептал дружок. -- Сподобился! Ну, ты не теряйся там.
   -- Да нет. Директорша приказала. К олимпиаде готовиться.
   -- Сам высунулся. Но ты все равно там не теряйся.
   -- Да ладно тебе.
   -- А че, пора. Может, она только этого и хочет. Глядишь, и террор прекратится.
   И на следующих уроках Серый шепотом предлагал то одни, то другие планы завоевания учительницы. В отличие от первых двух занятий, появление Максима встречалось учителями сдержанно, но доброжелательно. Они, видимо, уже были наслышаны о его неожиданных талантах, но к их предметам это не относилось, да и вообще... так что уроки прошли своим чередом, без потрясений.
  

Глава 7

  
   Полковой стадион располагался на месте дореволюционного ипподрома, и еще с тех пор на месте лошадиных стойл, где теперь находились деревянные лавки, прорастали порой шампиньоны. В детстве Максим с друзьями обожал ковырять в земле палочкой и вытаскивать еще только взбугрившие почву ароматные грибки. На жареху порой хватало. А в остальном -- обычный армейский стадион: беговая дорожка, обшарпанные ворота внутри, вытоптанная трава, яма для прыжков в длину и турники. Но в школе не было и такого, а утоптанная площадка с корзинами для баскетбола не давала возможности развернуться физруку. Да и порядком подросшим воспитанникам тоже. Поэтому уже сложилась традиция -- всевозможные нормы, бег, прыжки, метание сдавались старшими классами здесь -- в почти настоящей спортивной обстановке.
   "Физра" была последней, и Макс, хотя и освобожденный от этой канители с нормативами, пошел вместе с одноклассниками. Кроме того, следовало до конца решить с поединком. Так как нормативы приходилось все-таки сдавать, отговорок типа "забыл форму" сегодня не было, и пока кто в шутку, а кто всерьез занимались физической культурой, Максим вспомнил детство и вскоре отыскал несколько изумительно пахнущих шампиньонов.
   -- Эй, грибник, иди к нам, -- позвала его вдруг Татьяна. -- Может, прыгнешь? Пролетишься, как в детстве? На рекорд?
   -- А если надо, собаку мы мигом организуем, -- добавил Кот, и его команда радостно заржала.
   "Рассказала. Все рассказала. При всех".
   Краска стыда ударила в лицо юноше. Стыда и гнева. Ему-то казалось... А она... Да еще при этом...
   -- Хорошо, на спор! -- почти выкрикнул он.
   -- Пари на что?
   -- Если я прыгаю... Сергей, сколько сейчас рекорд?
   -- По-моему, девять ноль один... нет, девять ноль пять.
   -- Нет, подожди, Бимон же сиганул на восемь девяносто.
   -- А через тридцать лет его рекорд побили.
   -- Но точно, больше, чем у Бимона?
   -- Мальчики, о чем спор? О десяти сантиметрах? Да ладно, пусть прыгнет, как этот ваш Бимон.
   -- Но так прыгало только три человека на планете. Еще, помнится...
   -- Максим будет четвертым. С учетом его способностей в детстве, а? Ладно, -- великодушно уступила девушка. -- Пусть повторит свои детские достижения. Прыгнет на восемь...
   -- И ты меня поцелуешь. При всех, -- вдруг вырвалось у Макса.
   -- Идет, -- порозовев, согласилась девушка. -- А если не допрыгнешь, то...
   -- Я целую тебя, -- попытался перевести все в шутку Максим.
   -- Беспроигрышная лотерея? Прыгнет он или не прыгнет, они все равно лижутся, -- вмешался вдруг Кот. -- Ну, нет. Предлагаю: не допрыгнешь, она целует меня. В губы.
   -- Ты хоть зубы сегодня чистил? -- рванулся к нему Сергей.
   -- Отвали, холуй! -- оттолкнул его Котов. -- Нарвешься!
   -- Он мой, Серый. Деремся сегодня здесь. При всех желающих, -- предупредил Макс.
   -- А потом, если уцелеешь, еще отгребешь от меня за холуя, -- пообещал Сергей.
   -- Напугал... Так ты пари принимаешь?
   -- Не от меня зависит.
   -- Интересная мысль, -- начала кокетничать девушка. -- Принимается. Будешь впредь меньше спорить.
   -- Ну, хорошо. Замеряйте.
   -- Ты прыгни, а мы померяем.
   -- Ну нет. Бимон так Бимон. Отметочку мне, флажок, докуда прыгнуть.
   На зов от турника пришел физрук, который на просьбу отмерить восемь метров и девяносто сантиметров только покачал головой.
   -- С восемью метрами не здесь прыгать. На чемпионатах на пьедесталах стоять. Что за блажь? -- ворчал он, прикладывая рулетку.
   Оказалось, что яма на такое расстояние не рассчитана.
   -- Перенесем доску, -- предложил Максим. -- Чтобы эта длина приходилась на центр ямы.
   -- Глупости, как ты ее перенесешь?
   -- Ладно, просто отметим место, откуда прыгать.
   Когда все было готово, от реального расстояния захватило дух.
   -- Да, это действительно полеты, а не прыжки. Дохлый номер. Давай, подворачивай ногу при разминке или разбеге. Иначе хана, -- шепотом посоветовал верный Серега.
   -- Прыгну! -- коротко отрезал Максим.
   Он вдруг почувствовал -- прыгнет! Уже внутри появилась волна, пока что плавно приподнимающая его вверх и словно нехотя опуская обратно. Оставалось только придержать ее до нужного момента, а затем отпустить.
   -- Вот что, -- попросил он все того же Сергея. -- Мне бы кроссовки. И форму. Не так же все-таки.
   -- Мы мигом, -- и они рванули в соседнюю казарму.
   Когда Макс вышел в форме Сергея, уже все убедились -- подрос. Спортивная одежда только недавно бывшего на голову выше друга была теперь ему впору.
   -- Ну, принарядился, пора. Родина ждет рекордов, а я чего-то другого, -- проявил нетерпение Кот.
   -- Николай Николаевич, а результат вы мне в ведомость поставите?
   -- На сколько прыгнешь, столько и поставлю. В этом можешь не сомневаться. Ну, давай, заканчивай эту бодягу. Урок срываешь. Смотри, что творится.
   И действительно -- весь класс собрался у ямы. Кроме того, уже появились и зеваки из возвращающихся домой школьников и нескольких шедших с обеда офицеров. Постоянно таскающий с собой фотоаппарат Ванька Погорельцев приготовился снимать.
   -- Во-во! -- одобрил Котов. -- Ты, главное, потом сними. Меня кое с кем.
   Максим уже не слышал. Отойдя на расстояние разбега (бежать до пика волны, когда поднимет -- прыгать!), он закрыл глаза и погрузился в себя, ощущая что-то еще более новое и необычное. Если исцелявшие лучи были частью какой-то его силы, то подкатывающая волна была им самим. Всем им! Это она -- его новая сущность, и она управляет телом, а не наоборот! Вот она вновь приподнимает эту оболочку. Вот она крепнет, поднимается гигантской цунами, вон ее гребень, и несется, несется. "Это я -- цунами! Это я несусь!" И он рванул. На месте нарисованной толчковой доски он упруго оторвался от земли... Это были мгновения полета, мгновения радости абсолютной свободы, радости единения с небом!
   Но волна разбилась на брызги и осторожно вернула его к реальности -- в заполненную грязноватым песком яму.
   Юноша поднялся и, отряхнув песок, посмотрел на свой след. Стояла тишина. И в этот момент второй волной накатила боль. Едва сдерживаясь, лишь бы не застонать и не скривиться, Максим отошел от ямы и сел на скамейку.
   -- Ну-ка, ну-ка, -- пришел в себя один из офицеров. -- Рулетку, пожалуйста.
   -- Мы уже замеряли до флажков. Осталось только сплюсовать, -- объяснил кто-то.
   -- Что тут плюсовать? Весь прыжок мерить надо. Да вы понимаете, что он сделал? -- захлебывался мужчина, раскручивая блестящую ленту. Потом замолчал и он.
   -- Сколько? -- сквозь боль поинтересовался Макс.
   -- Но так не бывает...
   -- Да сколько же? У нас спор.
   -- Восемь девяносто пять.
   -- Эх, пяти сантиметров не хватило для ровного счета! -- посочувствовала одна из девчат, далекая от мирового спорта.
   -- Так у нас не прыгают. Это гипноз какой-то.
   -- Но я заснял! Весь прыжок заснял! -- возмущенно закричал Ванятка. -- Какой гипноз в аппарате? Вот бежит, а вот летит. Аж светится!
   -- Записывайте, Николай Николаевич.
   -- Если я запишу такое, меня завтра с работы выгонят за пьянку. Ты мне лучше скажи, ты давно вот так можешь?
   -- Э нет, вы подождите. Слушай, парень, как твоя фамилия? -- ввязался офицер, оттесняя физрука.
   -- Белый он, -- с готовностью ответили соратники рекордсмена.
   -- Сын нашего Белого? Это даже здорово! Вот что, скажи отцу, что ему следует непременно явиться с тобой завтра же к подполковнику Лобешко. Запомнишь? Хотя я лучше запишу. Это же надо! Такой самородок, -- вырвалось у него.
   -- Самородок, да не ваш, -- вдруг окрысился физрук. -- Ишь, на готовенькое!
   -- Ах, это вы его отметили, приветили и натренировали. В яме с нарисованной доской.
   -- В вашей яме. Он наш, и не перехватите.
   -- Отойдем!
   Они отошли и горячо заспорили.
   -- Предлагаю поделить, -- вполголоса сказал им потрясенный, но еще более озлобленный Кот. -- Ножовкой пополам. Как в цирке.
   -- Молчи, дурак, -- вступилась Кнопка.
   -- А что, отгребет наш чемпион за такой прыжок тысяч сто баксов, приедет и начнет вспоминать: "Эта со мной целовалась -- на тебе десять кусков, эта за меня заступалась -- на тебе пяток, эта со мной... гм... гм -- забирай все, я еще прыгну".
   -- Деремся сейчас же. Только "на серьез".
   -- Вот дяди уйдут -- и начнем.
   Как раз к этому времени красный, как свекла, Николай Николаевич объявил, что урок окончен и помчался со стадиона прочь.
   -- Во, побежал рапортовать о выдающемся прыгуне современности, -- съязвил Кот вдогонку. -- Ладно, ребята, у нас еще дела. По домам.
   Однако ребята не расходились. Сегодняшний день принес несколько сюрпризов и обещал еще одно зрелище. Дело в том, что раньше Кот был выше и мощнее. Теперь он остался только мощнее. Хулиганистый, похоже, от рождения, он чем-то примагничивал к себе одноклассников. Максим был мягче, добрее и спокойнее. Хотя в последнем показателе он в текущем году явно подрастерял.
   -- Тестостерон прет, -- вздыхала классная руководительница, записывая очередное замечание в дневнике.
   Как и следовало ожидать, две враждующие группировки в конце концов сцепились. Затем наступило перемирие, во время которого каждый из лидеров пытался уколоть другого. Сейчас по непонятной причине Кот этот порядок нарушил. Что-то случилось за время болезни. Но что, Максим пока не мог понять. А сейчас и не пытался. Боль затихающими толчками уходила, на смену ей появилась слабость. Но надо было вступать в бой. Как бы то ни было, никаких отговорок никто не примет. И не поймет. Подросток, тяжело вздохнув, поднялся со скамейки.
   -- Где? -- поинтересовался он.
   -- Вон там, -- мотнул головой противник.
   Судя по всему, он давно присмотрел этот заросший со всех сторон кустами пятачок на окраине стадиона.
   Они встали в классическую для всех дерущихся петухов стойку. Макс хотел было применить "классику", но, увидев вольно опущенные руки противника, решил, что это будет как-то трусливо.
   Некоторое время они примеривались. Затем Кот сделал выпад, целя кулаком в подбородок соперника. И... и время забуксовало! Это было смешно и удивительно -- смотреть, как плавно, словно в замедленной съемке, движется тебе навстречу чужой кулак. Когда эта лапа с неумело сжатыми веснушчатыми пальцами уже приближалась к его лицу, Макс совсем немного шевельнул головой, и кулак все так же медленно двинулся в пустоту. Не понимая происходящего, юноша протянул к сопернику свою руку. Она двигалась нормально, без фокусов с замедлением. И пока Кот тянул свой кулак обратно, Максим хохмы ради потрогал его за нос, затем обернулся к зрителям. Судя по их плавным движениям, и они находились в режиме "замедленной съемки". Пока обозлившийся враг пытался провести сильнейший боковой удар в висок, а Максим приседал под плавно двигающийся кулак, затем -- под второй, он понял -- "необычайный ускоритель". Был такой дурашливый рассказ у Герберта Уэллса. То есть -- не замедляется время у всех. Ускоряются реакции у одного. Почему? Черт его знает, почему. Надо этим просто воспользоваться. И опустив руки, подросток начал дурачиться -- щипать бившегося "на серьезе" соперника за нос, расстегивать пуговицы рубашки, подставлять физиономию под самый удар и уклоняться в последний момент, когда костяшки пальцев уже касались кожи. Это было упоительно, но, вскоре понял Максим, и утомительно. Не понимая, что происходит, слыша оскорбительный смех зрителей, Котов уже всем своим мощным телом кинулся на недосягаемого врага. Дождавшись первого прикосновения этого ревущего тепловозика, Белый резко отклонился, и соперник загремел куда-то в кусты. Оттуда он выскочил в колючках, красный от позора. Собравшиеся зеваки сначала засмеялись, затем примолкли. В руке Кота был зажат кусок арматуры. Дальше события быстро приблизились к развязке. Потерявший от злобы и унижения всякое здравомыслие, подросток так быстро кинулся на Макса и так быстро нанес удар, что никто из присутствующих не успел ему помешать. Только взвизгнуло несколько одноклассниц, да подался вперед все тот же офицер, незаметно присоединившийся к болельщикам.
   Но "быстро" было для всех, кроме Макса. Для него все окружающее продолжало течь в плавной замедленной съемке. Вот только железный прут поднялся и опустился немного быстрее. Это, однако, не помешало Максиму без труда уклониться от железяки и, наконец, ударить соперника. Возмущенный подлостью Кота, он нанес удар куда и планировал -- в печень, чтобы не очень травмировать дуэлянта, но отбить всякую охоту драться дальше. Удар получился несколько сильнее, чем предполагал Максим: сказалось негодование из-за нарушения неписаных правил. Нападавшего снесло в кусты вместе с его зловещим орудием. Странный бой закончился, и время вдруг вновь вернулось к своей обычной скорости. Котовы друзья кинулись к своему коноводу, остальные обступили Белого.
   -- Ну ты даешь! -- хлопнул победителя по плечу Сергей. -- Это как в кино. Слушай, устрой меня к вам в секцию!
   -- У меня снимки мировые получились! Хоть сейчас в журнал! -- восторгался Погорельцев.
   -- А ведь и убить мог. Когда с арматурой... Подло это, -- прокомментировал Пенчо.
   Максим молчал, вытирая обильный пот. "Как он там?" -- вспомнил Максим о силе своего удара, когда поверженного подростка вытащили из кустов. Тот был бледен, выпучив глаза, глотал широко открытым ртом воздух и не мог самостоятельно стоять на ногах.
   -- Очухается, -- решил Сергей. -- А счета не требуется. В этом бою нокаутом победил Белый! -- сообщил он, подняв руку друга. Но аплодисментов не последовало. Все испуганно молчали, так как на плечо победителю легла твердая мужская рука. Обернувшись, Макс увидел того же офицера, который уже вызывал его с отцом на завтра.
   -- Та-а-ак, -- протянул он.
   -- Ну так он же с арматурой, -- начал оправдываться Макс.
   -- Видел, все видел. И все равно надо осторожней. Мог и покалечить.
   -- А он не мог? -- возмутился юноша.
   -- Судя по всему -- не мог. Тебя не мог.
   -- Вот именно -- меня. И сегодня. А если не меня завтра? Такой железкой не только покалечить -- убить можно!
   -- Давно боксируешь? -- поинтересовался офицер.
   -- Год без малого.
   -- На соревнованиях выступал?
   -- Да нет. Наш Синица к серьезным боям не подпускает раньше времени. Чтобы не покалечили.
   -- О, у Синицы тренируешься! -- почему-то обрадовался собеседник. -- Отлично. Значит, жду завтра. С отцом. Непременно жду.
   Максим пообещал быть, и надоедливый дядька, наконец, ушел. Котов с приближенными задержались, остальная школьная братва двинулась домой.
   -- Ребята, а где Танька? Где в конце концов приз? -- заволновался Сергей.
   -- Она еще до драки, сразу после прыжка, ушла, -- ехидно доложила Кнопка.
   -- Но так не честно, -- обидевшись за друга, заявил Сергей. -- И потом, какая еще драка? Благородная дуэль -- не драка, даже если кто-то сподличал.
   -- Проехали. Я уж сам как-нибудь разберусь. Нужен мне ее поцелуй. Пусть со своим Котом лижется, -- мужественно и прилюдно отказался от награды победитель.
   По сверкающим глазам и тонкой улыбочке Кнопки он понял: завтра же, а может, и сегодня Татьяне донесут его реакцию. Особенно, в каких выражениях она прозвучала. "Ну и пусть!" -- решил он. Надо было отдохнуть и собраться с силами перед последним на сегодня испытанием -- занятиями у математички.
   -- Завтра фотки принесу. Закачаетесь, -- пообещал Ванятка, исчезая в своем подъезде.
   -- Ты обязательно прими ванну, можешь -- просто душ. И захвати спрей для свежести рта. Могу дать, если у самого нет. Жвачка не так помогает, -- напутствовал его напоследок Сергей.
   -- Ладно тебе, знаток, -- попрощался с другом Максим. -- Успокойся, ничего не будет.
   -- Но если будет, расскажешь, -- уже не попросил, а приказал Сергей. -- Я ведь тебе все рассказываю.
   -- Врешь.
   -- Ну, почти все. Без мелких подробностей, как говорится.
   -- Такой же рассказ и получишь.
   -- Лады, -- наконец согласился Сергей.
   На этом дневные хлопоты кончились.
  

Глава 8

  
   Предположения и прожекты Серого дали о себе знать, и к квартире учительницы Максим подошел с замирающим сердцем. Ровно в 19 часов он нажал на кнопку звонка. Пока в квартире раздавался мелодичный перезвон, юноша твердо решил, что сегодня на его долю приключений вполне хватило, так что -- только заниматься, и никаких шуточек. Серьезно, сдержанно, равнодушно. Но почему дыхание перехватывает? Он поймал себя на том, что долго держит руку на кнопке звонка, а в квартире -- никакого движения. То ли разочарованно, то ли облегченно вздохнув, он вышел из дома и устроился на скамейке у подъезда. Вовсю буйствовала весна. Может, лучше прошвырнуться с Серым? Есть что обсудить, над чем посмеяться. Да и девчата наверняка выйдут. Он увидел на балконе противоположного дома друга и развел руками. Тот скорчил разочарованную мину и жестами показал на часы -- предложил подождать. Но ждать да и заниматься не хотелось. И вообще торчать здесь у всех на виду. Макс вскочил, затем вновь сел.
   "Буду ждать. Пусть ей будет стыдно. Хоть раз, -- решил он. -- И чем дольше, тем лучше".
   И в это время из-за дома показалась быстро, но как-то понуро идущая учительница. Было видно, что она устала и чем-то расстроена.
   -- Давно ждешь? Пошли, -- кивнула она ученику, проходя вперед.
   -- Может, не надо сегодня? -- спросил юноша.
   -- Пошли, пошли, наверстаем, долго не засидимся, -- по-своему поняла она его вопрос.
   В квартире было уютно и тихо. Пахло духами, цветами и, конечно же, через раскрытую балконную дверь -- весной.
   -- Устраивайся, я сейчас, -- показала на кресло у журнального столика математичка, скрываясь в ванной.
   "Переодеваться", -- понял Максим и осмотрелся.
   Квартирка была однокомнатной, с небольшим, по ДОСовским меркам, коридором, но большой комнатой. В ней помещались и диван-кровать, и стенка, и телевизор на тумбочке, и столик с двумя креслами, на одном из которых он сидел. Среди книг господствовала, конечно, математика, но, кроме того, были здесь Есенин и, что вообще поразительно, Высоцкий, а также кое-какие фэнтези. Немного хрусталя, светлая картина на стене (спокойная летняя река утром), на трюмо -- портрет офицера в траурной рамке, еще что-то, чего гость не успел рассмотреть.
   -- Освоился? -- показалась в комнате хозяйка. -- Сейчас начнем.
   Макс повернулся на голос и слегка разочарованно вздохнул. Словно в известном фильме, он где-то в глубине души ожидал перевоплощения женщины из синего чулка в прекрасную фею. Этого не произошло. Волосы остались туго зачесаны в пучок, губы покрыты бледной, скорее всего бесцветной помадой, а брови и ресницы не подкрашены. Никакого намека на макияж. И только плотно облегающий фигуру домашний халатик очень легко намекал, что таится за этой непритязательной упаковкой.
   "Не надо метать бисер, -- решил он. -- Кто я для нее? Это Серый дурью мается и меня с толку сбивает. Будем заниматься".
   -- Будем заниматься, -- словно услышав его мысли, взялась за дело учительница, выкладывая на стол ворох учебников и конспектов. -- Попробуем порешать задачи нарастающей трудности.
   -- Можно в уме?
   -- Пока сможешь, будешь только диктовать ответы. -- Но, пожалуйста, без фокусов, -- как-то устало попросила она. -- Нам надо знать уровень твоих возможностей, твоего... дарования, -- подыскала она слово. -- Это не зачет, не урок. Это -- опыт.
   -- В котором я подопытная обезьянка? А банан принесете?
   -- Неужели тебе самому не интересно знать свои возможности, их пределы?
   -- Ну... в математике, может, и нет. Не задумывался. Для меня это не главное. Но, может, вы и правы.
   -- Это первый шаг навстречу, -- улыбнулась хозяйка.
   Очень доброй оказалась эта улыбка. И очень усталой. Максим вдруг увидел, что губы у его учительницы, хоть и не накрашены, но довольно розовенькие и очень даже ничего. И глаза потрясные -- большие, серые и немного навыкате. И веснушки. Очень миленькие такие. Он вдруг улыбнулся своим наблюдениям. Вспомнив еще и запретную нежность кожи, подросток потряс головой, чтобы отогнать наваждение. Но собеседница больше не разделяла веселья. По ее лицу заметно прошла волна отчаянной печали, моментально его состарив. Однако учительница ровным, приветливым тоном предложила Максиму начинать.
   -- Банан не принесу, но кофе, чай со сладостями есть. Чего тебе?
   -- Нет-нет, спасибо, -- привычно по-гостевому отказался Максим, уже вникая в задачи.
   -- Ладно, решай, я сама определюсь, -- она вышла на кухню.
   Уже стемнело, когда они отложили учебники. От выпитого кофе и постоянных решений гудела голова.
   Спохватившись, учительница зажгла свет.
   -- Что можно сказать... Я не знаю, что сказать. Мы прошли все задачи вплоть до вузовских. Аспирантских у меня нет. Но, судя по всему, ты решал бы и их. Тяжело? -- поинтересовалась она.
   -- Знаете, вот эти, институтские, последние, больше времени занимают. Наверное, без записи, в уме уже и не решил бы. Точнее, решил бы и в уме, но уже подустал и еще не привык такие длинноты в уме держать.
   -- Опять хвалишься, -- покачала головой учительница.
   В это время на аэродроме завыла турбина и женщина, метнувшись к балкону, с грохотом захлопнула дверь.
   -- Да что же они с ней делают? Сколько можно?! Душу же выматывают! Ведь полетов нет сегодня, нет!
   -- Ресурсные испытания, -- ухмыльнулся Максим. -- Это на износ. Пока не развалится.
   -- И тебе весело?
   -- Я привык. Всю свою жизнь слышу. Наоборот, когда не ревет, вроде как чего-то не хватает. Так что решим с моим... дарованием? -- съязвил он, сделав такую же паузу.
   -- Не знаю, что у тебя с головой случилось. Где-то замкнуло, мозги стали работать как мощный самопрограммирующийся компьютер. И гордиться тут нечем, -- сделала вывод учительница. -- Хотя, конечно, на всех олимпиадах ты победишь. Без труда. Будешь отслеживать свою "бегущую строку" и передирать решения. Пока другие будут действительно решать.
   -- Почему вы ко мне так? Почему вы меня ненавидите?
   -- А что прикажешь? Любить и уважать? Восхищаться? Так вот что я тебе скажу. Но это между нами, -- почти шепотом произнесла хозяйка, машинально растирая виски. -- Только никому не говори.
   И когда заинтригованный гость подался вперед, заявила:
   -- Ты самовлюбленный эгоист, самолюбующийся нарцисс, лентяй и бездельник. А теперь на фоне отца и вот этого... замыкания мозгов начнешь раздуваться.
   -- Я... неправда! Как вы можете? С чего взяли? Вы и раньше, до сегодняшнего, меня ненавидели...
   -- Не кричи. Мне и турбины хватает. Иди уже.
   -- Хорошо, -- попробовал взять себя в руки Максим. Дрожа от обиды, но спокойным голосом он спросил: -- Вы знаете, какая у вас в школе кличка? Нет? "Дневник на стол!" -- это у девчат. Вы других слов не знаете. А среди ребят вообще -- Стервоза. Вы всех ненавидите! Всех, не меня одного! А я был по вашему предмету наиболее слабый. Я возненавидел математику именно из-за вас! Кто бы вытащил к доске человека, выписанного только что из больницы? Ну, спросите остальных учителей. Только вы -- Стервоза!
   Юноша постепенно распалялся и выплескивал учительнице все обиды, которые накопились в классе за два года битвы с нею, вспоминал все, даже самые мелкие происшествия и последствия ее жестокости.
   -- У Покровского умирал отец, а вы: "Дневник на стол! Не готов! "Два!" -- закончил он свою обличительную речь.
   Она сидела, низко склонив голову.
   "Пробрало", -- подумал Макс.
   -- И после этого вы еще в чем-то упрекаете меня? -- с сарказмом произнес он.
   Она вновь не ответила. Заподозрив неладное, Максим подошел к женщине и, присев, заглянул ей в лицо. Учительница молча, закрыв глаза, плакала. Слезы маленькими ручейками текли по щекам и капали на журнальный столик, размывая чернила в конспектах и краску в учебниках.
   -- Ну что вы, не надо, -- вдруг осипшим жалким голосом пробормотал юноша.
   Слезы этой, казалось, жестокой и равнодушной учительницы потрясли его. Неожиданно навернулись собственные.
   Открыв глаза, женщина увидела его лицо почти вплотную, отшатнулась и сквозь зубы произнесла:
   -- Уходи, маленькая дрянь. Вон!
   -- Но вы первая... -- оправдывался Максим, пятясь к двери.
   -- Что первая, что? -- она схватила юношу за отвороты рубашки и в такт словам начала трясти.
   -- Да, я первая! Что ты, что вы обо мне знаете? Я пришла к вам, когда разбился мой жених. Вон портрет, -- кивнула она головой.
   -- У нас уже пять лет никто не разбивался... и вообще давно... вот только сейчас... -- ошарашенно возразил Максим, не замечая, как мотает его за рубаху хозяйка.
   -- У вас! У вас! А не у вас? Про "летающие гробы" знаешь?
   Максим знал и кивнул головой. Отец рассказывал о "подарке Родины" -- машине, на которой летчики уже отказывались летать.
   -- Вот так! А вы, что устроили вы? Помнишь?
   Он помнил. Когда в младшие классы перевели их старую добрую учительницу, не справлявшуюся с новой программой, они устроили обструкцию новой -- в наивной надежде, что выгонят эту и вернут любимую Зинаиду Владимировну.
   -- Ну, мы же не знали, мы же были совсем детьми, сосунками, -- промямлил он.
   -- Не знали! -- с горечью повторила она. -- А что вы знаете, кроме себя, любимых? Вы знали, что... А... -- она отпустила рубашку Максима, безнадежно махнула рукой и вновь села в кресло. -- Впрочем, ты прав. Ненавижу. Но не тебя, не вас. Ненавижу этот город с его слякотью и дождями, ненавижу эти самолеты, ненавижу эту турбину, ненавижу эту постоянную головную боль. Я и жизнь ненавижу! -- она отвернулась и опять громко зарыдала, теперь уже не скрывая этого.
   Растроганный подросток подошел к ней, неловко обнял за плечи и ткнулся губами в мокрую щеку.
   -- Извините. Но я же не знал, -- прошептал он, чувствуя соленый вкус ее слез.
   Плачущая резко повернула голову, и их губы случайно соприкоснулись.
   "Сейчас начнется, -- с ужасом подумал Макс отстраняясь. -- Решит, что пристаю в такое время".
   -- Ничего, -- сказала она, не обратив внимания на произошедшее. -- Может, и к лучшему, что напоследок выяснили отношения.
   -- Напоследок? Почему напоследок? -- удивился юноша, не замечая, что все еще держит руки у нее на плечах.
   -- Я сегодня почему опоздала? Была в нашей больнице. Может, и не надо говорить. А, все равно! -- решилась она. -- Может, хоть поймете. Я долго терпела... в общем... онкология.
   -- Что? Чего? -- пересохшими вдруг губами спросил Макс.
   -- Легкие.
   -- Слышал, это лечится...
   -- Эх, ты, -- с укором улыбнулась женщина, потрепав его по шевелюре. -- Лечится! -- передразнила она его слова. -- Ладно, успокоил, теперь уходи. Действительно, поздно, -- она попыталась выскользнуть из его рук и встать.
   -- Нет! -- прижал ее к креслу нахальный гость.
   -- Что нет? -- изумилась учительница.
   Максим решился. Он заглянул в эту бездонную, наполненную слезами отчаяния серость глаз и скомандовал:
   -- Спать!
   Тут же ощутив неверность тона, юноша стал говорить по-другому, словно уговаривая собеседницу:
   -- Вам очень хочется спать, и вы сейчас уснете. Вы ляжете на диван... Вот так, -- он приподнял расслабленное тело и помог ей лечь на диван. -- Вот так, -- повторил он.-- Теперь спать... спать... и выздоравливать...
   Когда веки учительницы сомкнулись, а дыхание стало ровным, Макс провел руками над всей ладной фигуркой молодой женщины и сосредоточился на своих ощущениях.
   "Почему это называют раком? -- подумалось ему. -- Это паук. Беспощадный паук. Вон какая паутина". Он отчетливо видел на фоне светло-розового тела, похожего на удивительный цветок, черное пятно в районе правого легкого. От него отходило несколько щупальцев в нижнюю часть легкого, а также нити паутины к печени, почкам и почему-то к левому плечу.
   "Не жилица", -- промелькнула мыслишка, но Максим встал над больной женщиной и опустил над черным врагом руки. Неизвестно откуда, но вдруг пришла к нему уверенность, что здесь придется бороться с врагом по-другому -- отсекая его щупальца. И эта битва началась. Словно кислотой, юноша стал разъедать своими лучами мелкие очаги и паутину в печени и почках ракового спрута. И боль тут же полоснула по нервам. Парень видел, как корчится от боли его враг, -- и сам испытывал нечто ужасное. Он уже понял, что не сможет, не в силах пока уничтожить эту гадость за один раз -- просто не хватит сил. В том числе -- сил терпеть эту муку. Поэтому он, непроизвольно всхлипывая, все внимание сосредоточил на метастазах, обрубая их, словно щупальца злобного кракена.
   -- Вот так, вот так, гад, -- твердил он, чувствуя, что находится на пределе терпения. Пытаясь ненавистью добавить себе сил, он обращался с болезнью, как с ненавистным живым существом.
   -- Долго ее жрал? Долго пробирался сюда? Думал, все? Нет, скотина, -- цедил он сквозь зубы. В отдельные моменты он возвращался к реальности и видел, что лучи его пальцев настолько яркие, что освещают комнату, словно лампы дневного света. Да и не пальцев. Жгутами света казались уже обе руки -- аж до оголенных локтей.
   "Да что же это такое?" -- закрался недоуменный вопрос. "Потом", -- был короткий ответ, и все внимание вновь переключилось на черного, корчащегося от света и награждающего целителя болью врага.
   Только поздно ночью Максиму удалось добиться того, что больные потемневшие ткани приобрели розовый цвет. Ужасающая болезнь пока не была побеждена, главная битва еще только предстояла. Максим это понимал, но большего сегодня сделать не мог.
   -- Слушайте, -- прошептал он. -- Спите и слушайте. Завтра вы опять позовете меня заниматься. В семь часов откроете дверь и ляжете спать. Спать... Спать... Завтра в семь вечера... Открыть дверь, -- несколько раз повторил он, после чего, шатаясь, вышел из квартиры.
   Макс боялся, что останься он еще на минуточку и -- свалится здесь. Надолго. Что подумает она (он не мог теперь называть эту женщину ни по имени-отчеству, ни по прозвищу), трудно сказать. Поэтому подросток медленно вышел на пустынную, мягко освещенную аллею и добрел до своей квартиры.
   Дома Максим долго не мог уснуть: слишком много событий произошло за один день, и слишком он был обессилен. Раздевшись до пояса, он вышел на балкон -- к лунному свету. И почувствовал, как этот свет проникает куда-то внутрь, медленно возвращая силы. Не раздумывая, парнишка подвинул к балкону кровать и теперь быстро уснул, купаясь в лунном свете.
  

Глава 9

  
   -- Ирина Сергеевна, есть серьезный разговор. Попрошу ко мне, -- заглянула в уже пустеющую учительскую директорша.
   В своем тесноватом, но уютном кабинете она предложила учительнице присесть и некоторое время собиралась с мыслями, наконец спросила:
   -- И какое ваше мнение о Белом? Что выяснили?
   -- Это, конечно, уникум, -- с готовностью ответила математичка. -- В какой степени -- не знаю. Все задачи школьной программы решает мгновенно. Задачи предыдущей республиканской олимпиады прорешал в уме. Я предложила ему задачи с мехмата.
   -- Ну и? -- подалась вперед директорша.
   -- Порешал до второго курса в уме. Затем попросил карандаш. Пятый курс тоже решил, но было видно -- трудно.
   -- А в чем трудность?
   -- Он решал методами, изученными в школьной программе. Некоторые преобразования очень своеобразны, некоторые просты до гениальности, но незнание предмета... Знаете, это как Маугли.
   -- Как Маугли? -- изумилась директорша.
   -- Ну да. Ему приходится в муках... ну не в муках, но с затратами этой его таинственной энергии открывать то, что уже давно открыто...
   -- И ваши предложения?
   -- Он все заглатывает на ходу. Если с ним позаниматься, добавить знаний...
   -- Я рада, что вы так объективно оценили этот феномен. Но теперь о другом, -- решилась наконец пожилая женщина, тяжело вздохнув. -- Мне звонили из поликлиники...
   -- Почему вам? -- удивилась учительница.
   -- В таких случаях сообщают родственникам, -- глухо ответила собеседница. -- У вас их здесь нет, а решать вопрос о госпитализации необходимо безотлагательно.
   -- Но вам сообщили, куда они хотят госпитализировать, ведь так?
   -- Так, -- не поднимая глаз, удрученно ответила директорша.
   -- Вы знаете, что оттуда выходит один из десяти?
   -- Да... Но один-то выходит! -- в отчаянии вскричала Инесса Григорьевна.
   -- Я не уверена, что это буду я... Я не бравирую и не ищу сочувствия. У меня есть большая просьба. Дайте мне немного времени. До конца недели. Или хотя бы три дня. И потом, я обещаю, что поеду. Мне бы только с Белым закончить...
   Захлюпавшая директорша поднялась и обняла учительницу.
   -- Настоящие профессионалы познаются в беде. Я никогда не забуду этого вашего поступка. Но вы не должны, не имеете права так рисковать...
   -- О чем вы говорите? -- горько усмехнулась больная женщина. -- Какой там уже риск?
   -- Так нельзя! Не сдавайтесь! Надо надеяться и бороться. До конца! Даже когда ни на что, кроме чуда, уже надежды нет!
   -- Спасибо, -- все так же горько улыбнулась Ирина. -- Если бы я могла надеяться...
   Она вырвалась из объятий директорши и выбежала из кабинета.
   В это время Сергей настойчиво допытывался у друга об обстоятельствах его визита.
   -- Ну как? Удалось? Ну, чего молчишь? Было?
   -- Нет, -- ответил Максим. Хотя он отоспался и, казалось, набрался сил, но душевно был опустошен. -- Ты мне лучше скажи, что про нее знаешь? -- вдруг очень серьезно спросил он Серого. -- Что ты в ней видишь, кроме ножек и попки?
   -- Ну, то же, что и все: Стервоза еще та, -- пытался отшутиться одноклассник.
   -- Нет, подожди, -- не принял этот тон друг. -- Просто, как о человеке? О ее душе, ее проблемах, ее... ну, просто жизни?
   -- О-о-о... -- озадаченно протянул Сергей. -- Да ты влюбился?! -- полувопросительно, полуутвердительно протянул он. -- А ведь я знал, я догадывался! Я предчувствовал! -- трагически завыл он. -- Хотел предупредить: окрутит! Увы, не успел! Ох, бедный, бедный мой дружище, пропащий ты теперь человек! -- причитал Сергей, воспользовавшись отсутствием учительницы.
   -- Брось ты, -- не мог не заулыбаться "пропащий человек". -- Послушай! У нее, оказывается, жених разбился на "гробу". Три года назад.
   -- Точно, не вранье? -- посерьезнел друг.
   -- Кто шутит такими вещами?.. -- возмутился Максим.
   -- Да-а-а, другой расклад, -- вздохнул Серый.
   Дело в том, что люди, ходящие под одной судьбой, относятся с исключительным вниманием к тем, кто попал в жернова этой судьбы. К семьям погибших летчиков относились с особым вниманием. Это было табу, которое не позволяло ни шуток, ни пошлостей. Впрочем...
   -- Впрочем, -- нашел лазейку для друга Сергей, -- не жена ведь, невеста. А может, они бы еще и не поженились... Так что это не повод.
   -- А мы ее тогда травили. Помнишь, что придумывали? -- продолжал друг.
   -- Да-а-а, -- вновь протянул Сергей, вспомнив некоторые, казавшиеся забавными до сегодняшнего разговора проделки.
   -- И, кроме того, она... наверное... тяжело больна, -- осторожно подбирая слова, сообщил Макс.
   -- Ты что? Это? -- почему-то шепотом спросил друг.
   Он опустил глаза, пытаясь понять новые реалии. Было гадко и ужасно стыдно за свое поведение.
   -- Врешь! -- радостно нашел Сергей выход. -- Ох, врешь! Она больна, а ты, значит, ее лечил?
   -- С чего ты взял? -- изумился Максим.
   -- Ты когда к ней вошел? -- начал обличать его Серый. -- Занимались, ладно. Потом, когда свет зажегся? Подводили итоги. Ладно. Потом, когда свет погас? Ладно. А когда ты вышел? И какой вышел? -- хитро вопрошал он.
   -- Ты что, дежурил? Время засекал? -- покраснев, обозлился Макс.
   -- Но ты же знал, что я буду наблюдать, -- пожал плечами Сергей. -- И первый раз все-таки. Простое человеческое любопытство...
   В запале спора они не обратили внимания на ехидную улыбку сидевшего сзади и якобы сдувавшего домашнюю работу Кота. Прерван же неприятный разговор был появлением героини их пикировки.
   -- Здравствуйте, ребята. Садитесь, -- как-то по-новому, по-доброму поприветствовала она школьников.
   Когда все расселись, Ирина Сергеевна долго рассматривала своих подопечных, переводя взгляд по очереди на каждого. Когда она так же внимательно рассматривала Пенчо (он же просто Юрка Панков), тот, будучи дежурным, встал и решил доложиться.
   -- Садись, садись, -- мягко улыбнулась учительница. -- Я и так вижу, что нет только Мирзоевой. Что с ней?
   -- Наверное, заболела, -- ответил Пенчо.
   -- Жаль, -- вздохнула математичка. -- Такая пора, такая погода, а она... Ну да ладно. Вчера мы с вами повторяли некоторые темы. Сегодня продолжим. К доске пойдет...
   Сергей подтолкнул соседа, и тот уже начал было выкарабкиваться из-за ставшей мелковатой парты...
   -- Покровский, -- назвала учительница фамилию.
   Женька покорно поплелся к доске, а Сергей уважительно взглянул на соседа и прошептал:
   -- И ты по-прежнему утверждаешь, что ничего не было?
   Макс пожал плечами и стал ждать развития событий. Но они почти не развивались. "Патрик" потел у доски, остальные решали или делали вид, что решали, заданное уравнение.
   -- А что Белый? -- вдруг раздался дрожащий голос Татьяны.
   -- А что Белый? -- рассеянно переспросила явно смущенная учительница.
   -- Я вот что спрашиваю, -- уже встав, начала девушка, и было слышно, что голос у нее дрожит от возмущения. -- Он решил уравнение или нет?
   -- Решил, -- озадаченно ответил Максим.
   -- И, конечно, в уме?
   -- Конечно, -- пожал он плечами.
   -- Я к чему? -- продолжала свою мысль девушка. -- Вот мы здесь напрягаемся, а кто-то все уже сделал и посмеивается.
   -- Неправда! -- взвился Белый.
   -- Еще какая правда! Вот я вчера, после того как он прыгнул...
   -- Убежала, чтобы его не целовать, -- вставил слово Сергей...
   -- Это к делу не относится, -- пыталась перекричать грохнувший смехом класс Таня.
   -- Тише! Замолчите! Прекратить смех! -- с прежним металлом в голосе поднялась учительница. -- Продолжай, Татьяна, -- обратилась она к стоящей ученице, когда смех стих. -- Итак, после того как он прыгнул... Куда?
   -- Ну, на спор.
   -- Спор был на ее поцелуй, -- вновь встрял в разговор Максимов дружок.
   -- Это сейчас ничего не значит, -- покраснела девушка.
   -- Да, это сейчас ничего не значит, -- согласилась, наоборот, побледнев, учительница. -- Не встревай, Огоньков, -- вновь жестко скомандовала она.
   Тот скорчил покорную мину: "Молчу-с", а одноклассница, наконец, продолжила.
   -- Так вот, я после этого прочитала и про этого Бимона, и про его прыжок, и про реакцию других прыгунов. Один из них сказал: "А стоит ли после этого вообще прыгать?"
   -- Ты к тому, что уже ничего решать не надо? Двумя руками "за", -- не удержался Сергей и вновь развел руками: "Молчу-с, молчу-с".
   -- А второй сказал: "Такое впечатление, словно этот парень перемахнул лужу, а мы, как ни топчемся, как ни пыжимся, -- все в самый ее центр!"
   -- Ну и? -- ждала выводов учительница, пристально глядя на ораторшу.
   -- Пока он сидит здесь, у меня... у нас такое же впечатление.
   -- У меня такого впечатления нет, -- пожав плечами, заявил вдруг не отличавшийся разговорчивостью Панков.
   -- И у меня нет, -- согласился Ванятка.
   -- И у меня, -- вставила Кнопка. -- Я просто им восхищаюсь, -- добавила она и покраснела.
   -- О тебе и так всем известно, -- запальчиво уколола ее спорщица.
   -- А знаешь, почему у нас нет такого ощущения, -- вкрадчиво спросил Сергей. И не ожидая ответа, констатировал: -- Мы за ним не прыгаем. По одежке, что называется, протягивай ножки.
   -- Но как ты можешь, Тань? -- чуть ли не со слезами возразил, наконец, "виновник торжества". -- А сколько до тебя вот так "не допрыгивают"? И теперь ты... ты... -- у подростка перехватило дух, и он сел.
   -- Садитесь, -- закончила раунд учительница и стала подводить итоги. -- Я, конечно, не ваш классный руководитель и не гуманитарий. Я математик. Поэтому такие вопросы не ко мне. Но если они заданы... Что же... Вчера мы, можно сказать, тестировали вашего новоявленного гения.
   -- Это когда же? -- ехидно спросил Кот.
   -- Это уже после того, как он тебе морду начистил, -- немедленно уточнил Сергей.
   -- Вот как? -- удивилась Ирина Сергеевна. -- Действительно, на все руки мастер... Но сейчас не об этом. Так вот, я уже точно могу сказать, что Максим -- уникум. Для того чтобы полностью выяснить пределы этого... таланта, следует продолжить тестирование. Но уже можно смело утверждать: его знания и возможности далеко за пределами школьной программы. Поэтому, конечно, ему на наших... на уроках математики будет скучно. Что же до нас... Татьяна, ты тоже исключительно талантлива, так что же? Выгнать и тебя, чтобы других не смущала? А вот, горе мое, Сергей Огоньков, оказывается, лучший в школе спринтер и художник. Вон -- его шаржи. Даже я похожа, -- мимолетно улыбнулась она.
   Сергей вдруг густо покраснел. Он действительно в классной дурашливой газете "Шедевр" нарисовал шарж на учительницу. Но она, как думалось раньше, не обратила внимания на это творчество вообще.
   -- Панков -- талантливый хоккеист, -- продолжала математичка. -- Женя, -- она повернулась ко все еще топтавшемуся у доски Покровскому, -- будущий поэт. Точнее, он уже поэт, но будущий великий поэт. Выгоним с уроков по литературе? Читайте историю. Серость была всегда нетерпима. Всегда люто ненавидела талантливых людей. И вместо того, чтобы стремиться к их уровню, пыталась уничтожить, унизить, растоптать таланты. Так проще и спокойнее. Поэтому я тебе скажу, Татьяна, эти таланты, в том числе и Максим, будут здесь, среди вас. Для того, чтобы вы тянулись за ними, чтобы прыгали, прыгали и прыгали. Даже раз за разом попадая в эту самую лужу. Только так рано или поздно ее перепрыгнете и вы. Как перепрыгнули все-таки и Бимона, -- обнаружила она некие познания в истории легкой атлетики. -- Садись, Евгений, -- закончила учительница свой монолог. -- Мне действительно нравятся твои стихи. И... прости меня.
   Еще один густо покрасневший подросток сел за свою парту, провожаемый тридцатью парами удивленных глаз. Никто не знал, что этот сирота пишет стихи, которые к тому же могут нравиться этому синему чулку. Новая сенсация затмила даже таланты Максима. А тот, преисполненный светлого восхищения от добрых слов Ирины (так он вдруг ее назвал), не выдержал и мысленно погладил ее по руке. Словно понимая, кто это, она отозвалась теплой доброй волной, но затем, видимо, какая-то мысль уколола ее и она одернула руку.
   "Такому человеку надо жить! Буду терпеть!" -- утвердился в своих планах юноша.
   После звонка Сергей продолжил доставать друга, но теперь в других, восхищенных тонах.
   -- Ну, признайся, что ты с ней сделал? Человеком становится!
   Он выскочил из-за парты, бросился к стене, снял злополучный "Шедевр" и начал рвать его на мелкие куски.
   -- Ты чувствуешь? Заметила, но виду не подала. Что ты с ней сделал? Тебя надо почаще к таким крокодилам запускать. Укротитель! И говоришь, ничего не было?
   -- Да перестань ты! Что ты, как дитя малое? Чуть похвалила, а ты растаял.
   -- Это ты не понял! Я же говорю: человеком становится.
   -- Она давно... То есть всегда человек. Просто обстоятельства.
   -- Ты думаешь... рак? -- с придыханием спросил Сергей. -- Значит, ты не врал? Жаль, -- поник он и оставался угрюмо-серьезным весь день.
   -- Придешь сегодня? -- поинтересовался Серый, когда они возвращались из школы.
   -- Занят. Надо помыться... И вообще... -- соврал Макс. Он надеялся набраться сил перед продолжением мучительной схватки.
   Но этого не удалось. Дома его ждал хмурый сменившийся с дежурства отец.
   -- Дважды звонил заместитель командира полка. Требует к себе. Вместе с тобой. Ну, говори сразу, что натворил?
   Отец был уставший и грустный. Какие-то неизвестные сыну заботы явно угнетали его.
   -- Что с тобой, па? Неприятности? -- забеспокоился юноша.
   Он очень любил своего отца, а угнетенное его состояние вызывало неясную тревогу.
   -- Ты мне зубы не заговаривай. Говори сразу. Это -- не к твоей классной. Здесь -- без шуточек.
   -- Да нет, папа, по хорошему поводу. Я просто прыгнул, а он увидел.
   -- Не говори загадками. Куда сиганул и что из этого получилось? При чем здесь наш зам?
   -- Просто далеко прыгнул. Так далеко, что и этому... вашему, и нашему физруку понравилось. На рекорд, -- не удержался и похвастался он.
   -- Ну, слава богу, хоть не натворил ничего, -- пропустил мимо ушей сообщение о рекорде отец. -- Больше ничего?
   -- Еще... Еще я подрался с Котярой, а он и это видел.
   -- Ну?
   -- Ему тоже понравилось. Спросил, сколько времени я занимаюсь боксом.
   -- Занимался, -- поправил его отец, уже выходя из квартиры.
   -- Ну почему, папа? -- просительно возразил Максим, пристраиваясь к шагу отца.
   -- У нас в роду дураков никогда не было и на будущее не надо. Хватит.
   -- Но это не от бокса.
   -- Может быть... А где гарантия, что теперь это не будет повторяться после каждой плюхи по голове? Так что забудь...
   "Интересно, что ты скажешь после беседы с начальством?" -- подумал Максим, но вслух спрашивать не рискнул и задал другой взволновавший его вопрос.
   -- А что все-таки у тебя?
   -- У нас, -- хмуро уточнил офицер. -- У нас в полку кто-то пустил слушок... А может, и не слушок, что это... ну столкновение -- диверсия была. Попытка теракта против "самого". Комиссия из центра душу выматывает. Меня особенно не трогают, но копают очень глубоко, -- вздохнул отец, уже стучась в высокую дубовую дверь.
  
  

  
  
  

Глава 10

  
   Ровно в семь вечера Максим прошмыгнул в уже знакомый подъезд и с замиранием сердца нажал на ручку двери Ирины Сергеевны. Дверь открылась, и юноша перевел дух. Затем тихонько вошел в квартиру. Было темно и тихо, только на кухне хлопотливо тарахтел старенький холодильник. В комнате сквозь задернутые шторы было светлее -- пробивалось заходящее весеннее солнце. На диване спала хозяйка. Спала, как положено, расстелив постель и накрывшись одеялом. Незваный гость подвинул кресло, сел рядом и, настраиваясь на муку, стал рассматривать женщину. "Спящая красавица, -- подумалось вдруг ему. -- Странная какая-то. Днем как Золушка ходит, а на ночь -- пожалуйста -- и волосы распушила, и накрасилась, и макияж вон, и губы. Еще бы бальное платье одела". Для того, чтобы убедиться в своих мыслях, он осторожно убрал одеяло. Нет, бального платья не было -- было хоть и облегающее, но довольно строгое трико.
   "Это она днем от всех прячется, чтобы не приставали. А перед сном, бедолажка, для себя прихорашивается", -- сделал вывод Максим, еще раз оценив взглядом прелестную фигурку молодой женщины.
   Он знал, что внутри ее прекрасного тела затаилась коварная и страшная болезнь, поэтому никакого желания, никаких вожделенных чувств не возникало в его душе. Только жалость, нежность к этому одинокому измученному человеку и ненависть к пожирающему ее чудовищу. Эти ощущения усилили его решимость. Целитель, закрыв глаза, протянул руки. И словно не уходил он из этой комнаты, словно не было целого дня. Вернулось видение черного не то паука, не то осьминога. Только вместо паутины от его щупалец отходило несколько коротеньких ошметков. Один из них немного пророс.
   -- Не успеешь, тварь, -- прошептал Максим и ударил по гадине лучами и вместе с ней скорчился от боли.
   Это сравнение болезни с живым злобным существом помогало юноше в его борьбе. Словно кто-то отвечал ему ударом на удар, словно кусал и жег его в ответ. Это озлобляло бойца и мобилизовало силы. И вновь яркие лучи давали блики по всей комнате, и вновь переливались они голубыми и зеленоватыми цветами, и вновь Максим, не таясь, стонал и подвывал от боли. Не было сейчас ничего! Ни этой квартиры, ни этой женщины, ни этой весны, ни этого времени. Была только сила, лучи и черный извивающийся, словно от боли, спрут, которому подросток отсекал щупальца. Когда от врага остался только один пульсирующий комок, Максим понял, что больше не может. Погас, словно выключившись, его целительный свет, и он осел в кресло.
   -- Еще на раз! -- с отчаянием всхлипнул он, взглянув на часы, -- они показывали полночь.-- Пять часов! Пять часов этой боли! Этой борьбы. И еще не все. Но если не завершить...
   Он представил злорадствующую тварь, которая стремится раскинуть щупальца по всему телу как можно больше, и решил:
   -- Надо добивать! -- Затем, словно заклиная, он обратился к пациентке. -- Слушайте... спите и слушайте. -- Вы спите и выздоравливаете. Ваш организм борется с болезнью. Вы хотите жить! Вы будете жить! Завтра в семь вечера вы откроете дверь и уснете. Глубоким спокойным сном... И сейчас -- сон, сон, сон.
   Он накрыл спящую одеялом и вышел, осторожно и бесшумно закрыв за собой дверь.
   -- Ну и где болтался? -- хмуро поинтересовался ожидавший его отец.
   -- Гулял, папа, -- соврал сын.
   Белый-старший пристально взглянул на сына и увидел, насколько он обессилевший и опустошенный.
   -- Тебе плохо? -- уже другим тоном спросил он.
   -- Нормально. Немного устал. Но это пройдет.
   -- Я вижу, ты вообще перестал есть.
   -- По утрам я пью чай, а вечером нажираться вредно. Сам раньше говорил, когда я был толстяком. Вот я и ем в столовой на обед поплотнее, -- объяснил Максим.
   -- Разве что так... -- сомневаясь, покачал головой отец. -- Ну что будем решать с предложениями?
   -- Прыгать не буду, -- твердо отказался Максим.
   -- Но это чистый, уважаемый спорт. И потом, с такими результатами -- уже в этом году на Олимпиаду.
   -- С какими результатами, папа? Ну, сиганул один раз.
   -- Два. Я помню, как ты в детстве...
   -- Я тоже помню, папа. Хоть Танька и не верит. Ну, два раза. За пятнадцать лет. А по заказу -- не смогу. Это такая волна, как накатила -- смог. А в другое время -- кто знает?
   -- А ты пробовал? Ты попробуй. Не на рекорд, а так, для интереса.
   -- Но это очень больно, па, -- признался, наконец, Максим. -- Очень больно! И страшно... Уж лучше бокс.
   -- М-да... Непонятно. А этот мордобой... Не одобряю. Это не больно?
   -- Ты же слышал, что он говорил! У меня исключительная реакция. Ну, папуля. Один раз на соревнования, а там посмотрим, а?
   -- Если бы не этот наш... Но ты пойми, пока по боксу куда-нибудь выберешься, тебя совсем обалдуем сделают. А не дай Бог... Нет!
   -- Папа, давай я попробую и там и там. И вернемся к этому разговору, ну, через месяц. На каникулах.
   -- Но соревнования твои уже через неделю!
   -- Вот после них и поговорим, а?
   -- Ладно, иди спать, -- не приняв окончательного решения, прекратил препирательства Белый-старший. -- Я прежде всего о твоем здоровье беспокоюсь. Ну ладно, спокойной ночи, -- оставил Максима одного отец.
   Сын, как и в прошлую ночь, вышел на балкон и, приняв порцию лунного света, завалился спать. Уже в полудреме он вспомнил еще о неприятностях отца и попытался подумать, можно ли применить к этому свои новые способности, но сразу же уснул.
   На следующее утро, проснувшись с рассветом, он понял, что устал. Не восстановился, как говорят спортсмены. Слишком много психических да и просто физических сил он затратил на всевозможные происшествия. И еще это лечение...
   Привычно проверив дверь к Рыжику, юноша вышел на балкон -- под упоительные лучи восходящего солнца. Вскоре на балкон вышел и отец, одетый только в брюки. Он обожал загорать по утрам, но устоявшиеся обычаи военного городка не позволяли загорать на балконе в одних плавках, а тем более, трусах. Поскольку восходящее светило только-только начало согревать утреннюю прохладу воздуха, загорать было рановато.
   "Что-то хочет спросить", -- догадался Максим.
   -- Ты говорил, с Котовым подрался позавчера? -- спросил Белый-отец, потягиваясь навстречу ласковым лучам утреннего солнца.
   -- Ну да, -- однозначно ответил Макс, разглядывая стройную мускулистую фигуру отца. "А он у меня действительно еще очень ничего", -- с гордостью вспомнил он разговор с медсестрой.
   -- Странно. Чего не поделили? Невесту твою, небось?
   -- Ай ну, папа, ты опять, -- нахмурился подросток.
   -- Ты брось по этим мелочам распыляться. Девушка полюбит того, кого полюбит. И никакие драки не помогут. А Котов, кстати, отличный мужик. Комэск еще тот. ("Это он о предке Кота", -- понял Максим). И знаешь, именно у него сейчас большие неприятности. Ты в курсе, что меня вот наградили, а его -- арестовали?
   -- Н-нет, мне не сказали.
   -- Ну, конечно, у вас новости поважнее. Кто с кем и когда прогулялся!
   -- Ну, неправда, -- вяло возразил юноша.
   -- Так что, потерпи, не лезь, если он зло за несправедливость на тебе срывает.
   -- За несправедливость? -- возмущенно вскипел сын. -- Тебя, значит, несправедливо наградили?
   -- Не о том речь, -- тяжело вздохнул летчик. -- Это его несправедливо арестовали... Но ты подумай. Мне пора. Сегодня опять приду домой поздно.
   Когда отец ушел, Макс подивился судьбам окружающих его людей, поймал себя на том, что тупо смотрит на солнце, пожал плечами и пошел совершать обычный утренний ритуал подготовки к школе. И когда он вновь вышел на балкон -- по привычке махнуть рукой Ванятке, чтобы тот выходил, солнце уже вовсю взялось за исполнение своих обязанностей. И вдруг непреодолимое, таинственное и дикое по своей сути желание охватило подростка. Он поднял голову к светилу и широко открыл глаза. Лучи немедленно ударили по сетчатке, и Макс на секунду ослеп. Преодолев резь и слезы, он вновь уставился на солнце. И почувствовал, как вливается в него необходимая сейчас энергия, что вновь восстанавливаются силы, что забурлила в венах не то кровь, не то сами солнечные лучи. Он вдоволь напился этого дара природы, и необычайно взбодренный, выскочил на улицу, где уже вовсю свистали скворцы, ворковали голуби, начинали распускаться цветы, а в них деловито шныряли рыжие пчелы.
   -- Что я тебе скажу, -- начал Ванятка. -- Сделал я фотки. Непонятно. Вот, посмотри, -- он протянул несколько фотографий. -- Ой, что это с тобой? Что с глазами?
   -- А что? -- глянул на него Максим.
   -- Красные. Буквально как у кролика.
   -- Перезанимался, пройдет, -- успокоил он друга, разглядывая на ходу фотографии.
   -- Это прыжок. Вот смотри, ты разбегаешься. Классно. Вот толчок, тоже классно -- как ракета вверх. Кстати, знаешь, на какую высоту ты выпрыгнул?
   -- Метра на полтора-два?
   -- Около двух. Тебе бы еще и в высоту прыгать... Но вот смотри дальше... Видишь?
   -- М-да, -- неопределенно протянул уже присоединившийся к ним по дороге Сергей.
   -- Непонятно. Может, брак?
   -- А здесь? И здесь? И почему здесь нет? Я на комп все вывел. На мониторе то же! Там тоже брак? Чертовщина какая-то!
   Это действительно попахивало чертовщиной. Четкие фотографии разбега и толчка. А дальше -- расплывчатая, едва оконтуренная фигура. На двух снимках. Затем, уже в яме, -- вновь четкие, вплоть до различимого на лице страдания, фотографии.
   -- Наверное, такой блик. Когда он высоко летел, попал под лучи солнца. Вот и размыло, -- предположил Сергей.
   -- Может, и так. Но теперь этими снимками ничего не докажешь.
   -- А никому ничего и не надо доказывать, -- успокоил его Сергей. -- Ты видел! Я видел! Наши видели?! Ну и хватит. А для регистрации рекорда и четких снимков не хватило бы.
   -- Может, и так, -- разочарованно повторил их внештатный фотокорреспондент. -- Но жаль...
   -- Нечего жалеть. Тебя с этими снимками задрали бы, выискивая монтаж.
   -- Ну ладно, -- успокоился Погорельцев. -- А здесь? Ты мне скажи, на какой выдержке твои бои снимать?
   Действительно, на фотографиях четко проступил размахивающий кулаками Кот и какое-то размытое пятно на месте соперника. Несмотря на такую неудачу, ребята фыркнули -- уж очень глупое было у Максова визави выражение лица.
   -- Очень быстро ты там мелькал. То-то я заметил -- весь мокрый был после драки. Только вот здесь и получился, когда стоял. Он протянул фотографию стоящего без движения Макса и устремившегося на него врага с зажатой в руке арматурой.
   -- А за вот эту спасибо! -- Максим забрал фотографию и положил ее в сумку. -- Алиби, -- пояснил он.
   -- Вот эти, под названием "Бой с тенью", повесим вместо "Шедевра". Ты как? -- предложил Сергей.
   Максим хотел было согласиться -- уж очень потешные они были, но вспомнил рассказ отца и коротко довел ситуацию до друзей.
   -- Давай не трогать.
   -- Пока сам не нарвется -- согласен. Он мне еще за "холуя" должен. А вторую щеку подставлять не намерен. Пусть свое зло на ком другом срывает, -- проворчал Сергей. На том и порешили.
   Но выяснять отношения с Котом не пришлось. Тот сидел смирно, только иногда едко улыбался.
   Занятия шли своим чередом. И, конечно, все ждали алгебру -- после вчерашнего разговора по душам и слухов о смертельной болезни все ждали продолжения.
   Но продолжения не получилось. Как вчера, учительница долгим взглядом обвела класс, как бы здороваясь с каждым, сама отметила, кого нет, узнала, что Мирзоева действительно простудилась. Затем начали решать экзаменационные задачи.
   -- Кстати, Татьяна, ты все-таки по-своему права. Белому надо трудиться в полную силу. -- Учительница подошла к парте Максима и положила тому какой-то толстенный учебник.
   -- Попробуй позаниматься вот этим, -- предложила она. -- И если что, спрашивай, не стесняйся. Всем остальным -- внимание на доску.
   Началась обычная школьная учеба, а Макс приготовился к погружению в новый мир математики. Но когда Татьяна, проходя от доски, все-таки сунула нос в сторону его тетради, он не удержался -- словно случайно пододвинул уличающую Кота фотографию. И, хотя девушка лишь на секунду замедлила шаг, лишь на мгновение бросила взгляд на глянцевый квадрат, по изменившемуся ее лицу Макс понял -- подействовало.
   -- Прожгло, -- согласился Сергей, не упускавший ни одного происшествия на занятиях. Особенно того, что касалось его друзей. А так как друзей была большая часть класса, конкретно на занятия времени оставалось мало. Впрочем, об этом он ничуть и не жалел.
   -- Проехали, -- привычно ответил сосед и взялся за учебник.
   Вскоре класс затих. Один за другим школьники, сначала исподтишка, затем откровенно поворачивались в сторону парты Белого и во все глаза смотрели, что он вытворяет с предложенным ему новым материалом. Создавалось впечатление, что он просто пожирал книгу, впитывал ее, сосредоточенно бегая глазами по строкам. Впрочем, главное было не в этом. Зубрилы в классе были и раньше. Странной была скорость, с которой он прочитывал и переворачивал страницы. "Опять хохмит", -- решили некоторые и продолжили заниматься своими делами, другие же начали ждать, когда разразится гроза. Помимо прочего, учительница явно любила свой предмет и издевательств не потерпела бы. Наконец и она подняла глаза от своих записей, отследила направление взглядов учеников и уперлась в шуршащего страницами Максима.
   -- Неинтересно? -- участливо-иронично поинтересовалась она, когда этот странный ученик захлопнул книгу.
   -- Нет, почему, очень интересно, -- устало, но убежденно ответил ученик.
   -- Белый, я тебе дала этот учебник не для того, чтобы ты по нему пробежался, как по "Мурзилке" или там "Веселым картинкам". Рада, что тебя все это заинтересовало, поэтому бери первую тему и начинай изучать.
   -- Но я уже все... -- начал было он, но осекся под укоризненным взглядом учительницы. -- Хорошо, так и сделаю.
   Когда до звонка оставалось несколько минут, Ирина Сергеевна встала.
   -- Минуточку внимания, ребята. Сегодня у нас с вами последнее занятие. Дальше готовить к экзамену вас будет другая учительница. До свидания. И... -- она подавила поднимающийся к горлу ком. -- И простите, если кого обидела.
   -- Что вы, до свидания! Еще вернетесь, -- загалдели ребята.
   В эту золотую пору юношеского максимализма чувств от ненависти к любви, от злорадства к сочувствию, действительно, один шаг, одно событие.
   -- Медицина сейчас чудеса творит, -- решилась успокоить учительницу Кнопка. -- Вот из нашей школы Пушкарева, слышали, разбилась на мотоцикле. Парень, который ее вез -- насмерть. Думали, она тоже не жилец. А сделали операцию -- не только живая, уже чуть ли не бегает. И еще несколько таких же случаев буквально за какой-то месяц. Вон, уже в областной газете писали. Да в то время там и Белый лежал -- пусть подтвердит.
   -- Вот как? -- переспросила Ирина Сергеевна, внимательно глядя на Максима.
   -- Ну, я не видел Пушкареву...
   -- Совсем?
   -- Мельком видел. Действительно, не двигалась и вдруг ходить начала. И еще один из моей палаты. Он, правда, после операции дольше полежал. Не знаю сколько, до меня прооперировали. Нет... то есть до того, как я очухался. А ходить начал уже при мне. И там еще двое... До моей выписки поправляться резко после операции начали... Так что на самом деле медицина творит чудеса.
   -- Вот как, -- задумчиво повторила учительница. -- Я и не знала... Нет, читала, но внимания не обратила... Тем не менее спасибо, ребята. Конечно, надо надеяться и не сдаваться. Чего и вам желаю на экзаменах, -- пошутила она одновременно со звонком.
   -- Ты посмотри, -- обратил Сергей внимание друга, когда они возвращались домой. На стадионе, в укромном местечке, почти в тех же зарослях, где происходила историческая дуэль, выясняли отношения Татьяна с Котом.
   -- Она ему ввалит так ввалит! -- злорадствовал Сергей. Было видно, как парень хмуро оправдывался, затем начал зло что-то говорить. Татьяна повернулась и быстро пошла домой. Кот кинулся было за ней, но потом махнул рукой и понуро пошел своей дорогой.
   -- Д-а-а, сложно ему. По большому счету, ты у него девчонку отбил.
   -- Скажешь тоже, отбил, -- обиделся друг. -- Мы с ней с первого класса...
   -- Ладно заливать. С первого класса! Это так, детство. А всерьез она начала встречаться только этой весной и не с тобой -- с ним.
   -- Но я и не отбивал... Как-то само...
   -- Вот я и говорю: молоток, -- ухмыльнулся Сергей.
   На том и расстались. От вечернего моциона Макс вновь отговорился, сославшись на презентованный ему математичкой учебник.
   -- Конечно-конечно, -- согласился Сергей. -- Только смотри, без тебя парочка опять снюхается, -- предупредил на прощанье он своего товарища.
   До самого вечера Максим бездельничал (релаксировал), таращась в телевизор и наблюдая за перемещениями рыжего хомячка. Он чувствовал, он просто знал, что сегодня закончит борьбу со спрутом, поселившимся в теле математички, и набирался мужества вновь терпеть боль.
   На этот раз пациентка спала в ночной рубашке, но целитель почти (все-таки почти!) не обратил внимания на прелести женского тела. Даже не присаживаясь, он принялся за пульсирующую черную опухоль в легких. Да, после двух дней борьбы болезнь уже не казалась таким непобедимым монстром. Этакий комочек зла, желающий, чтобы его оставили в покое.
   -- Не выйдет, и не надейся, -- сосредотачиваясь, пообещал своему врагу Максим.
   И на этот раз была боль, были яркие, порой вспыхивающие молниями лучи. И вновь юноша стонал от боли. Но сегодня все закончилось. И на месте всей гигантской паутины с черной гадиной в центре теперь ровным бледно-розовым цветом светились здоровые ткани. "Но почему бледно-розовым?" -- спохватился юноша, уже вытирая пот и усаживаясь в кресло. Он вспомнил свечение у людей, которым помог раньше. Правда, и Пушкарева, и Хома были моложе. Но возраста тех двоих, последних, он не знал. И Максим вновь протянул руки над больной. Без особого напряжения устранил некоторые темные точечки в голове (похоже, в сосудах), немного задержался на мелких непонятных серых разрывах на запястьях, всхлипнув от болезненного укола, разгладил, срастил ткани и здесь. Больше ничего не было, но организм не светился струящимся светом. Он вроде как тлел.
   "Она просто не хочет жить. И нет у нее сил жить, -- понял вдруг юноша. Он вздохнул, подошел к окну и, глядя на усеченный диск луны, начал набираться новых сил. -- Не сравниться лунному свету с солнечными лучами, -- подумал Макс, вспомнив, как встряхнуло и зарядило его сегодня утреннее светило. -- Спасибо и на этом. Как же так? Может, я лунатик какой. Или этот... солнцеед?"
   Но не сейчас, не в этой квартире и не в это время следовало раздумывать. Надо было закончить эту поднадоевшую возню. Не то чтобы ему приелись такие чудеса. Но попробуйте сами их творить, если в это же время у вас, к примеру, будут вырывать без заморозки зубы. Представив такую картинку, подросток улыбнулся, затем вздохнул и вновь повернулся к спящей. Закрыв глаза и подняв в себе волну силы и здоровья, волну захватывающего дух счастья (некстати вспомнив прогулку на речку), он стал делиться ею с молодой женщиной. И вдруг поймал себя на том, что не чувствует боли. Испугавшись, что ничего не получается, он открыл глаза. Нет, все получалось, но по-новому. Его руки светились нежным, на этот раз золотистым свечением и оно мягко переходило к спящей, светящимся фонтаном пульсировало над ней и затем словно всасывалось в кожу. Максим вновь зажмурился и проследил путь этого чудесного света дальше. Он увидел, как золотистые лучи заструились по тканям, проникая все глубже и глубже, заставляя весь исцеленный организм светиться теперь уже радостным розовым светом. И это порождало чувство захватывающей радости у самого целителя. Вновь зазвучала мелодия танца цветов, и юноша упивался чувствами от творимого им добра.
   "Все!" -- скомандовал, наконец, самому себе Максим. Он видел, что спящая женщина от мизинцев до кончиков волос наполнена светлой жизненной силой. Но еще он чувствовал, что уже на исходе его собственные силы. Он знал, что на солнце быстро восстановится. Но почему не было сил и желания думать? Как тогда, из реанимации, он вышел из квартиры, опираясь на стену. И, как тогда, встретил девушку. Правда, теперь не у в хода в палату, а на углу своего дома. И не медсестру, а Татьяну. И она совсем не собиралась ему помогать. Наоборот, -- бац-бац-бац! -- прозвучали три неумелые, но звонкие пощечины.
   -- Подлец! Подонок! Негодяй! Тварь! -- кидала девушка оскорбительные слова, пока Максим машинально потирал щеки. По быстроте расправы и по скорострельности слов было ясно, что и действия, и слова подобраны заранее -- во время медленного белого каления.
   "Сергей сдал?" -- тупо удивился про себя Макс.
   -- Но мы занимались, -- вслух оправдывался он.
   -- Занимались! Пять часов! В темноте! -- обозлившись на наглую ложь, Татьяна с каждым своим доводом продолжала хлестать ладонями по лицу негодяя, не утруждая себя даже посмотреть, куда приходятся эти оплеухи. -- Да ты на себя посмотри! На тебе лица нет! Как пьяный идешь. Это называется "занимались"? Ясно, чем! -- продолжила она экзекуцию.
   -- Подожди ты! -- вспылил, наконец, парнишка, перехватывая руку. -- Перестань! У меня действительно нет сил сейчас спорить или оправдываться. Да и с какой стати? -- вдруг осенило его.
   -- Действительно, с какой стати, -- сразу притихла Татьяна. Гордая и самолюбивая девчонка представила, что мог подумать этот зазнайка и, не дай бог, одноклассники, если бы все это увидели.
   -- Она смертельно больной человек. А ты... А ты... ты и ее не пожалеешь. Мерзавец!
   Однако этот обличительный монолог был произнесен неубедительно, и девушка сама это почувствовала. Увидев у парня кровь на разбитой ею губе, она быстро достала платок, промокнула им ранку и исчезла.
   Максим облизал разбитую губу и, пообещав себе придумать достойный ответ завтра, добрел, наконец, до квартиры, где и рухнул, не раздеваясь, в родную кровать.
  

Глава 11

  
   Сегодня эта уютная квартирка была наполнена запахами праздника -- курицы, оливье, рыбы и торта. И хозяйка была праздничная -- в потрясном в облипочку платьице, с довольно откровенным по случаю жары декольте. Да, сегодня Золушка преобразилась. Но Максим был свидетелем этого постепенного преображения и, кроме того, видел хозяйку и в более интимном наряде, поэтому разительного эффекта она на него не произвела. Куда удивительнее и приятнее были ее широкая искренняя улыбка, естественный румянец на щечках и бесовские огоньки в глазах. Вот это действительно преобразило бывший синий чулок.
   -- Вот, порешал, -- смущенно протянул он учебник, заметив вдруг, что и учительница разглядывает его с каким-то новым интересом.
   -- Верю, верю. Приходится, -- все так же улыбаясь, хозяйка забрала книгу и небрежно закинула ее на полку. -- Пойдем, -- она тронула гостя за локоть, показав в сторону зала.
   Там действительно был накрыт праздничный стол.
   -- Вот, садись. Будем праздновать, -- почему-то волнуясь, сказала Ирина Сергеевна.
    []
  
   Послушно присев на краешек стула, Макс только теперь обратил внимание, что стол накрыт на двоих и удивленно поднял брови.
   -- Да, будем праздновать вдвоем. Мой день рождения.
   -- У вас он зимой, -- неосторожно брякнул гость.
   -- Спасибо, что помнишь такие мелочи про свою Стервозу, -- усмехнулась именинница.
   -- Ну зачем, ну я же извинился... Ну, простите еще раз, -- засмущался подросток.
   -- Нет, это ты прости, -- вдруг вспыхнула учительница. -- Не хотела. Вырвалось. Ну, пускай. Я о другом. У меня две новости -- хорошая и... тоже хорошая. Вот первую мы сегодня и отпразднуем. Ты вообще-то к спиртному как?
   -- Если вино, -- потупился Максим. У него уже был небогатый опыт, дававший уверенность, что вино он переносит безболезненно.
   -- Родитель не заругает?
   -- Отец на маршруте. Это до утра. Слышите? -- В приоткрытую дверь балкона действительно врывался надсадный рев взлетающих один за другим бомберов.
   -- Словно прощаются. Будто на судьбу жалуются, -- вздохнула женщина, прислушиваясь к удаляющемуся гулу очередного взлетевшего бомбовоза.
   -- Нет! Не так! -- горячо возразил Максим. -- Это они "До встречи" говорят. Вы вслушайтесь. Это как богатырь надел кольчугу, меч в ножны, булаву на плечо и говорит: "Ну, пора... Бывайте... Постараюсь не задерживаться", -- пробасил он.
    []
  
   -- Похоже, -- улыбнулась собеседница, по-новому вслушиваясь в рев очередного квартета двигателей. -- А ты, оказывается, тоже поэт, -- констатировала она, разливая по бокалам рубиновое вино. -- Ну что же, -- протянула хозяйка свой бокал к Максиму. И когда хрусталь зазвенел от прикосновения, произнесла тост: -- За мой второй день рождения и за моего ангела-хранителя! За тебя! Ты пей, пей, -- попросила она, когда испуганный хранитель стал опускать бокал. -- Нельзя ставить после тоста. Хоть пригуби.
   Максим послушно пригубил вино и все-таки поставил бокал. Машинально поморщившись от непривычной крепости ароматного напитка, он подался вперед с вопросом. Но хозяйка, выпив бокал до дна (правда, и плеснула она вина на самое его донышко), быстрым, нежным движением накрыла его губы своей ладошкой.
   -- Молчи. Сегодня я именинница и сегодня я повелеваю. Я дам тебе слово. Но сейчас... Прежде всего, областное обследование отвергло даже малейшее подозрение на онкологию. Нет, что я говорю -- даже на болезнь. Говорят, с таким здоровьем -- хоть в космос!
   -- Я рад за вас! -- вставил гость.
   -- У тебя было время порадоваться, -- отмахнулась Ирина Сергеевна. -- Что они со мной ни проделывали, какие анализы ни брали, как ни просвечивали -- ноль! Решили, что здесь, в районе, анализы перепутали с чьими-то.
   -- Нет, это здорово, но почему вы говорите, что у меня было время?
   -- Вот что, Максим, ты как хочешь, а я еще раз выпью за тебя, а потом открою тебе страшную тайну.
   Не ожидая возражений, бывшая Стервоза вновь чокнулась бокалами и заставила "пригубить" заинтригованного юношу.
   -- Теперь ешь. Больше заставлять пить не буду. Кто тебя знает, на что ты способен пьяный, -- она как-то странно рассмеялась.
   -- Ну, а теперь, -- она приблизила свои глаза к глазам Максима. -- А теперь вот тебе страшная тайна: ты очень плохой гипнотизер.
   -- Ч-ч-что? -- запинаясь, прошептал юноша и стал заливаться краской стыда. -- Так, значит, вы... не спали?
   -- Нет. Ни разу. За все те три ночи -- ни разу.
   Максим вскочил. Со стола соскользнул бокал и, сверкнув хрустальным боком, полетел вниз. Машинально, не заметив, что делает, подросток мысленно подхватил его и поставил на место. Он уже рванулся было из-за стола, но хозяйка, также вскочив, положила ему на плечи свои теплые руки и мягко усадила назад.
   -- Дурачок, ну сядь, дурачок. Ну что случилось?
   -- Тогда зачем же вы... Вы притворялись?
   -- Да, притворялась. Прости. В первый вечер притворилась, думала посмотреть, на какую подлость ты способен.
   -- Подлость? -- вскричал юноша, попытавшись сбросить с плеч удерживавшие его руки. То ли вино подействовало, то ли воспоминания о пережитой боли, но его глаза наполнились слезами. -- Подлость! -- дрожащим голосом повторил он.
   -- Да, да, но прости меня, прости!
   Не зная, как успокоить расстроенного гостя, она почти машинально прижала его голову к себе и, гладя густую юношескую шевелюру, продолжала.
   -- А что, что я могла подумать? Только-только поругались, я выгоняю пацана из дома, а он мне: "Спать! Марш на диван!"
   -- Ну, не совсем так, -- уже улыбаясь, возразил он.
   Вроде спохватившись, хозяйка отстранилась от подростка и продолжала:
   -- А потом я увидела...
   -- Увидели? -- машинально переспросил Максим.
   -- Да, и услышала.
   -- Но я почти не говорил!
   -- И почувствовала... И не знала, что думать. Но утопающий хватается за соломинку. А когда я узнала, что в больнице, где ты лечился, неожиданно повыздоравливали смертельно больные, я поверила... И вот теперь... Я здорова! Я жива! И я хочу жить! И прости за низкие мысли, прости! -- Она вдруг порывисто встала перед юношей на колени и прижалась губами к его руке. Максим растерялся.
   -- Что вы на самом деле! -- подхватился ошеломленный таким поведением подросток, поднял женщину и усадил в кресло.
   -- Я видела твои... чудеса, -- попыталась она найти правильное слово. -- Но еще слышала и чувствовала твою боль. Мне до сих пор стыдно, что я так о тебе подумала вначале. А когда я видела, как ты смотришь на Луну, собираясь с силами, -- она встала, выключила свет и раздвинула шторы. -- Вот так! -- Она изобразила уставшую, поникшую, тянущуюся к лунному свету фигуру. -- Я чуть сдерживалась, чтобы не разрыдаться... От стыда, от жалости...
   Она, видимо, долго сдерживалась, потому что теперь действительно разрыдалась. Закрыв лицо руками, несчастная женщина вновь упала в кресло и залилась слезами.
   Теперь пришла очередь Макса успокаивать.
   -- Ну, ну проехали, а? Ну, все же хорошо кончилось. Не обижаюсь я. Действительно, черт знает, что можно было подумать, -- бормотал он, неумело гладя хозяйку по пышной сегодня прическе.
   -- Давайте лучше выпьем, а? -- нашел он способ прекратить рыдания.
   Все еще всхлипывая, Ирина Сергеевна согласно кивнула головой, и Макс подал ей наполненный вновь бокал.
   -- Третий -- за женщин, -- предложил юноша.
   -- Сегодня и первый, и третий, и четвертый -- все за тебя, -- возразила собеседница.
   -- Нет, за вас, за ваше здоровье.
   -- При условии. Ты ответишь мне на один вопрос, -- добавила хозяйка.
   -- Конечно! -- легкомысленно согласился Максим.
   Молодая женщина выпила довольно большую налитую им "для успокоения" порцию, поставила бокал и, сев вплотную к гостю, заглянула прямо в его блестевшие в лунном свете глаза.
   -- Кто ты? -- задала она свой вопрос.
   -- Не знаю, -- твердо, не отводя взгляда, ответил юноша. -- Честное слово, не знаю.
   -- Ты хоть видел сам, что с тобой происходит, когда ты... ну этим занимаешься?
   -- Мне некогда любоваться. Мне больно. Понимаете, ужасно больно, -- вспыльчиво сказал он, но женщина мягко положила ладони на руки юноши, и он успокоился.
   -- Понимаете, -- продолжил Максим. -- Во мне это проснулось, когда я пришел в себя в больнице. Привезли Пушкареву. Санитарка сказала типа: "Не жилец". Стало очень жаль. Я ее знал -- она из нашего дома, нашей школы.
   -- Влюблен был? -- с тихим смешком спросила учительница.
   -- Да нет... Совсем нет, -- покраснел юноша.
   -- Ладно-ладно. И что?
   -- Вот меня что-то и потянуло. Понял, что могу помочь. Вот с ней впервые. Потом парень один. Тоже жалко стало. Потом хирурга жалко стало, смеялись над ним... Так я перед выпиской еще двоих... для количества удачных операций. Но все время было больно. Очень больно... -- сбивчиво объяснял Максим заглядывающей ему в глаза женщине. -- А Луна... или Солнце... Они только силы придают...
   -- И меня -- жалко? -- спросила она охрипшим вдруг голосом.
   -- Больше всех. Нет, я же вначале не знал. А потом, когда увидел... -- он осекся.
   -- С третьей на четвертую -- это страшно выглядит?
   -- Страшно. И больно... Кстати, а вам? Как вы терпели? Ну, те все -- без сознания были. А вы?
   -- Нет. Никакой боли.
   -- А что?
   -- Ты пил водку на пустой желудок? -- и когда увидела, что юноша утвердительно кивнул головой, сказала: -- Вот так же разливается тепло в теле и чувствуется жжение... Тепло пульсирующее, как пульсирует кровь в венах. -- Она машинально взглянула на порезанные когда-то запястья и замолчала. -- И это -- тоже? -- спросила она, показывая на гладкую, без всяких шрамов кожу.
   -- Это уже так, на всякий случай, типа общеукрепляющего, -- поскромничал Максим.
   -- А те... золотые... лучи? -- почему-то запинаясь, спросила исцеленная.
   -- Да это... ну как... не знаю... -- подбирал слова юноша. -- Как стимул к жизни, что ли, как новые силы... как "живая вода", -- нашел он, наконец, образное сравнение.
   -- А эту... одноклассницу... Тоже "живой водой" поил?
   -- Да, а что? -- забеспокоился целитель.
   -- Бедная, бедная девушка, -- полушутя посочувствовала школьнице учительница.
   -- Почему бедная?
   -- Не будет ей теперь покоя.
   -- Но почему? Больно?
   -- Нет, -- с улыбкой Джоконды ответила Ирина Сергеевна. -- Это совсем не боль.
   -- А что?
   -- Иди ко мне, -- привлекла молодая женщина к себе своего спасителя и, уже осторожно целуя его глаза, прошептала: -- Попробую дать тебе хоть что-то похожее... Вот это только бледная тень того, что чувствуется от твоих золотых лучей, -- пояснила хозяйка, прикоснувшись к плечу смотревшего на утреннее солнце Максима. -- У тебя нежная кожа.
   Она неловко, стесняясь, провела рукой по плечу юноши. Ирина знала, что утреннее похмелье неизбежно, но ее длительное воздержание, неизмеримое чувство благодарности и тяга к необъяснимо-чудесному, находившемуся в этом юноше, толкнули ее на эту ночь. Она действительно хотела вернуть этому пареньку хоть частичку того чудесного, чем наделил ее он. Поэтому и дала ему все, что могла, что знала, о чем слышала. Теперь ее охватило чувство какой-то вины, неловкости, стыда.
   -- Нам надо поговорить, Максим, -- обеспокоенная молчанием, заглянула она ему в глаза. -- Ты что? -- отшатнулась она. -- Ты что с собой делаешь?
   -- Заряжаюсь. Я же говорил. А что глаза покраснели -- сейчас пройдет. -- Он улыбался, и у Ирины отлегло от сердца.
   -- Кто ты? -- вновь вырвалось у нее.
   -- Но я, честно, не знаю, Ирина. -- Еще в постели она приказала ему прекратить "имя-отчество", так как теперь это смешно звучало. -- Я ведь все рассказал.
   -- Все? А вчерашний бокал?
   -- Заметила, -- вздохнул Максим.
   -- Заметила и еще кое-что поняла. На уроке кто мои ноги трогал? Признавайся, шкодник! -- она шутя схватила его за ухо.
   -- Но такие ноги! -- покраснев, стал оправдываться шкодник.
   -- У своих одноклассниц, небось, тоже гладил? -- полушутя-полуревниво уточняла женщина, продолжая тягать юношу за ухо.
   -- Какие там ноги! Спички. Никакого желания, -- отпирался подросток.
   -- О, да ты покраснел? Ты все еще можешь краснеть? Ну, значит, точно, не дьяволенок. Но давай проверим. Крестом заклинаю тебя: изыди, сатана, -- все также полушутя-полусерьезно заявила хозяйка, касаясь креста на юношеской груди.
   -- Вот крест, никакой я не сатана, -- шутливо перекрестился Максим. -- Да и будет тебе сатана носить крест...
   -- Солидный. Откуда?
   -- Да тот вылеченный подарил. В больнице. Кстати, а почему ты говоришь, что Пушкарева "бедная"?
   -- Ты так и не понял? -- Ирина обняла своего ангела-хранителя и, стыдливо пряча глаза, объяснила: -- Все, что ты чувствовал сегодня ночью, что я чувствовала... -- это сотая, нет, тысячная доля того, что чувствуешь от твоей... ну, "живой воды".
   -- И?
   -- И она, не понимая, что случилось, будет вновь и вновь ее искать... и сравнивать... Бедная девушка, -- теперь искренне посочувствовала она.
   -- А ты?
   -- Очень кстати вопрос. Есть разговор, Максим. Максичек. Мальчичек, -- ласково прикоснулась она пальчиком к его подпухшим за ночь губам. -- Я тебе говорила про две новости. Но мы заболтались об одной.
   -- Заболтались -- неточное слово, -- улыбнулся юноша.
   -- Не надо пошлости. Тебе не идет... Так вот. Я уезжаю. Сегодня. Навсегда.
   -- К-к-как? Куда? Почему? Сегодня? -- недоумевал Максим.
   -- Да, милый мальчик. Да, мой добрый ангел-хранитель. Уезжаю. Вечером.
   -- А я?
   -- Что ты? Ну что ты? -- с навернувшимися вдруг слезами спросила Ирина.
   -- Но я же... Люблю тебя.
   -- Не надо, милый мой мальчик. Ты сам этому не веришь. Правда? -- Она взмахом руки отвергла возражения и, сев на диван, продолжила.
   -- Выслушай меня. И не перебивай. Нет времени. У тебя... Тебе в школу пора. Ты понимаешь это -- в школу! -- с отчаянием всхлипнула она. -- Да на меня пальцем весь мир показывать будет, если узнают! Даже если бы это было правдой. Ну... то, что ты сказал. -- Ей самой было неловко говорить слово "любовь" этому юноше с едва пробивающимися усиками. -- Если бы даже это было правдой, -- осевшим голосом повторила она. -- Но это не так! Ты сам понимаешь. Кроме того... я не знаю, кто ты. Я боюсь и тебя, и за тебя. Я не знаю твоей судьбы. А мне надо жить! Ты сам, сам заставил меня жить и не представляешь, как я хочу этого! Полнокровной жизни! Смеяться и танцевать, загорать и купаться, влюбляться... да, да, не смотри на меня так! Влюбляться и рожать детей. -- Она подбежала к потерянно стоящему юноше, прижалась к нему и тихонько заплакала. -- А у нас с тобой ничего этого не будет. Я -- не твоя героиня. Твоя -- еще памперсы портит. Поэтому мне лучше уехать. Нам лучше. Пока не... пока не привязались друг к другу. Все. Не возражай. Я никому ничего про тебя не скажу. Под любой пыткой. Я... на тебя молиться буду, -- вдруг вырвалось у нее. Затем Ирина вытолкнула подавленного этим монологом юношу и захлопнула дверь.
   Парень несколько мгновений собирался с мыслями, но осторожность взяла вверх, и он отправился домой. Обдумывая произошедшее, Максим выпустил порезвиться толстого хомяка и долго мысленно перебирал его шерстку. Тот некоторое время недоуменно вертел головой, затем лег, подставил неведомой ласковой силе брюшко и зажмурился от удовольствия.
   -- Вот! И понять не пытается. Приятно? Приятно. Чем-нибудь грозит? Пока нет. Наслаждайся, чего думать? А тут -- сплошные проблемы.
   Он ущипнул толстяка за жирок, и когда тот замелькал задом в свое убежище, пошел под душ. Ирина права -- надо в школу.
   -- Дурачок. Милый дурачок. Глупый, но такой добрый и сильный волшебник, -- всхлипывая, прощалась в это время Ирина Сергеевна с этой внезапно нахлынувшей на нее любовью.
   Конечно, она лгала. Она влюбилась. Как девчонка. Как эта его одноклассница -- Кнопка.
   "Хорошо, что не призналась, -- успокаивала она себя, вспоминая разговор. -- Ну куда я ему? Старушка. Старушка? -- она посмотрела в зеркало на двадцатитрехлетнюю цветущую, но с зареванным фейсиком фигурку. -- Для него -- старушка. Извращенка. Как там правильно? Педофилка! А он и не возражал, что не любит... Все... Не по Сеньке шапка. Ему нужна... Ему нужна... А черт его знает, что ему нужно, чертенку этому. Тьфу-тьфу-тьфу", -- сплюнула она.
   Затем, некстати вспомнив и о других, совсем не детских и не волшебных способностях Макса, молодая женщина опять обозвала себя педофилкой и взялась за предотъездные хлопоты. Квартиру она продала практически со всем, что в ней было, теперь следовало до прихода контейнера сложить нехитрый скарб -- постельное белье и посуду.
  

Глава 12

  
   -- Ну, что ты там учудил? -- сурово спросил тренер.
   Это был средних лет, крепко сбитый и крепко битый в свое время спортсмен. Впрочем, и он когда-то бил крепко. Поэтому когда разнеслась весть о том, что секцию бокса в городе ведет Синица (для своих -- Син), к живой полулегенде потянулись ребята со всех школ. Максим пришел в секцию в золотом для начинающих возрасте. В течение года он был серым середнячком и прославился только тем, что снова пришел на занятие после жестокого избиения, устроенного ему на тренировке звездой -- тренирующимся по индивидуальной программе действующим кандидатом в мастера спорта. Тот бой был устроен Синицей не случайно. Уж слишком уверовал Белый в свои силы и успехи. И Николаев (в простонародье -- Никола) лупцевал зарвавшегося пацана нещадно. Макс падал, вставал, вновь падал и вновь вставал под удары мастера. Друзья-соперники кто смеялся, кто тихо злорадствовал, кто гудел, негодуя на жестокую расправу. А Син не останавливал бой, задумчиво вглядываясь в упрямца. Последнее, что помнил подросток, -- это крик: "Стоп!" и мягкую вату небытия, в которую он окунулся. Когда Максим пришел на следующее занятие, скупой на похвалу тренер приказал выйти ему из строя.
   -- Будешь настоящим боксером. Если только захочешь, -- все так же скупо похвалил его наставник.
   И сейчас, вернувшись после долгой болезни в пропитанный знакомыми запахами пота и резины зал, Максим почти обиделся на холодную встречу.
   -- Ничего не натворил. Болел.
   -- Это я знаю. Видел.
   -- ???
   -- Ну да, когда ты там без памяти лежал.
   "Значит, не забыл хмурый Син, значит, даже проведывать приезжал", -- с теплотой подумал подросток.
   -- Я о другом. Ты где и чем показался, что тебя переманивают?
   -- Меня? Кто?
   -- Что, и разговоров не было? В СКА, например? -- смягчился тренер.
   -- Был разговор о том, что мне пора выступать. Или прыгать. Это в батькином полку. Но вот так конкретно...
   -- А что ты?
   -- Сказал, что подумаю.
   -- А что тут думать? -- резко возразил Синица. -- "Спартак" он и есть "Спартак"!
   -- Да я не об этом. Прыгать или боксировать?
   -- Думать будешь? Я те дам "думать"! Ну-ка давай посмотрим, что там за таланты у нас прорезались? Живо переодевайся!
   Видимо, опасаясь последствий болезни своего подопечного, Синица решил проверить его состояние сам. После привычной традиционной разминки он вытащил Макса из общей компании прыгающих-молотящих-скачущих-качающихся, велел одеть перчатки и принять стойку. И вновь после первого же движения перчатки в его сторону время для Максима замедлилось. Юноша легко уклонялся от всех серий ударов, даже от самых коварных, "коронных", и не поддавался на ложные замахи и выпады. В отличие от поединка с Котом сегодня он словно пропитался солнцем и, хотя так же обильно потел, не чувствовал слабости.
   -- Все, -- оставил, наконец, свои попытки озадаченный тренер. -- Реакция отменная. Не достать. -- Но почему ты сам не бьешь? Надо бить!
   -- Но как же... -- начал было, отдуваясь, подросток.
   -- Да, и дыхалка слабовата. Ты, случаем, курить не начал? Смотри! Что-то ты мокрый?
   -- С вами вспотеешь!
   -- Есть еще порох в пороховницах, -- самодовольно усмехнулся Син. -- Вот что. Поработай над ударом. А в конце тренировки... Кстати, как самочувствие?
   -- Нормально-нормально, -- успокоил его Максим.
   -- Если нормально, в конце поработаешь с Валерой. Только там -- не вертеться. Боксировать! Бить!
   Валера Николаев и был той самой жемчужиной районного бокса, в свое время посадивший на копчик зарвавшегося мальчишку. Максиму следовало бы благодарить за науку, что он и сделал, но не забыл жестокого злорадства в глазах звезды. Кроме того, говорили, что так он сломал не одного начинающего пацана. И теперь восходящий талант решил -- пора. Даже если потом Син его выпрет навсегда.
   С командой тренера "Бокс!" (он судил и рядил такие бои только сам) время уже привычно замедлилось. "Интересно, -- промелькнуло вдруг у подростка, -- почему время не остановилось тогда, когда Татьяна надавала мне по мордасам?" От такой мысли он вдруг усмехнулся, и эта ухмылка стоящего как пень с опущенными руками соперника озадачила кандидата на высокое звание. Но ненадолго. Тотчас она его разозлила, и боксер, не мудрствуя лукаво, нанес свой коронный удар -- правый хук в висок. Перчатка разрезала воздух с такой силой, что мастера развернуло вокруг своей оси. Синица усмехнулся. Он видел, с каким ехидством наблюдал его суперученик за потугами наставника достать этого пацаненка. "Понюхай и ты", -- улыбался он. Бой продолжался без перемен.
   -- Ты будешь бить? Ты умеешь бить? Ты трус? Боишься его разозлить? -- привычно накручивал хвост Максу Синица в перерыве между раундами.
   -- Это же тренировка... -- заглатывая воздух, оправдывался тот. -- Хочу посмотреть, насколько меня хватит...
   -- Если в этом раунде не начнешь боксировать -- не видать соревнований.
   -- Сами напросились, -- пробурчал подросток.
   -- Ого! -- Син даже перестал обмахивать своего протеже полотенцем. -- Хорошо, предупредил, спасибо. Но и я предупредил. Бокс! -- объявил он начало второго раунда.
   Максиму хотелось еще покуражиться -- память о том позоре была еще довольно свежа. Но эти обвинения в трусости... Эти выпученные ненавидящие глаза соперника... Он сконцентрировал силу на правой руке -- от плеча вперед, и когда Валера в очередной раз промахнулся и подставился, Макс сделал шаг вперед к медленно разворачивающемуся сопернику и, наконец, ударил. Тотчас прозвучал крик "Стоп!", время вновь пустилось вскачь, и наш герой увидел, как его визави в полете прогнул канаты, затем, словно тюк, повалился на пол.
   -- Я предупреждал, -- пожал плечами Макс, глядя, как Син бросился к поверженному кумиру.
   Тренер, уже не обращая внимания на победителя, начал делать Николе искусственное дыхание, заодно руководя и другими неотложными, обычными в таких случаях действиями.
   -- Да, ослаб наш чемпион, -- прокомментировал возню на ринге один из Максовых знакомых.
   -- Убирайся! -- предсказуемо распорядился посеревший наставник уже после того, как пострадавшего увезли-таки в больницу. -- Разве можно так на тренировке?
   -- А как он меня тогда? -- обожженный несправедливостью возразил юноша.
   -- "Он", "меня", -- зло передразнил тренер. -- Он что тебе сделал? На задницу посадил. А ты?
   -- Я тоже...
   -- Тоже? Ребра переломал! Знаешь, сколько времени ребра срастаются? Кто теперь выступать будет? Ты что ли?
   -- Ну, -- неопределенно промычал Максим.
   -- Иди отсюда. Я когда злой -- несправедливый. Перезлюсь -- подумаю. -- И Син неожиданно со всего маху огрел пацана лапой -- плоской тренерской перчаткой, на которой отрабатываются удары. Точнее, хотел огреть. Рука со свистом рассекла воздух там, где только что находилась нахальная, хоть и огорченная физиономия нового дарования.
   -- Ладно, иди. И не показывайся здесь. До следующей тренировки, -- добавил он, озадаченно покосившись на свою руку.
  

Глава 13

  
   -- Значит, Повелитель мух? -- Макс испытующе взглянул на Кнопку.
   -- Да ты не обижайся. Это по глупости и... ревности!
   -- Ревность? Глупость какая!
   -- Совсем не глупость! Почему ты думаешь, что тебя нельзя ревновать... И... любить? -- запинаясь, выдавила из себя Кнопка.
   -- Повелитель мух. Ладно... Проехали... Ты мне лучше скажи, чего здесь не хватает?
   -- Здесь? -- все еще занятая своим признанием и разочарованная реакцией возлюбленного, переспросила девушка, рассматривая ночной пейзаж.
   Это была удивительнейшая поляна, залитая лунным светом. Так пронзительно прозрачно и светло по ночам бывает здесь только весной. Еще немного -- и начнутся туманы. А пока... Зелень первой травы и молоденьких листьев принимала под лунным светом темно-голубой оттенок. Окружающие поляну кусты бросали полупризрачную тень на окраинах, и весь этот овал земли казался островом, залитым серебром, восхитительным сказочным островом.
   -- По-моему, все на месте. Разве что нет ветра? -- попыталась догадаться девушка.
   -- Нет... Цветов, -- шепнул Максим.
   -- Цветов? -- так же шепотом изумилась одноклассница.
   -- Да. Я не только Повелитель мух. Я друг цветов. Мне известно, что раз в году, ночью, цветы распускаются для луны. Они как бы всю свою жизнь раскрываются навстречу солнечным лучам и только раз в жизни -- луне.
   -- Красиво, -- вздохнула девушка. -- И этот раз...
   -- Сегодня, сейчас. Вот смотри, -- он закрыл глаза, сосредоточился, поймал тоненькие ручейки жизни дремлющих цветов (по большей части -- одуванчиков) и приказал им раскрыться.
   -- Ну и что же? Когда? Может, их нет? Или им холодно? -- шепотом спросила Кнопка.
   Открыв глаза, Максим не увидел ни одного раскрывшегося цветка.
   Он тяжело вздохнул.
   -- Еще не время, -- прошептал он беспокойной подружке и вновь зажмурился. Он был не прав. Он придумал этот трюк в гневе и в обиде. Максим вспомнил, как жуки и ночные бабочки, кружась у фонаря, передавали его телячий восторг, как звучал в нем "танец цветов" и как комично пытались попасть в такт неповоротливые майские жуки. А что теперь? Ты приказываешь? Ты повелеваешь удивить? И называешь себя другом цветов?
   -- Простите, -- вдруг прошептал он вслух.
   -- Что ты, не огорчайся, -- приняла в свой адрес это извинение маленькая девушка.
   -- Ну, подожди, помолчи минутку, -- поморщился подросток.
   Пока Ира (так звали Кнопку) думала, обидеться и убежать или дождаться чего-то, он вновь, но на этот раз мягко прикоснулся к цветочному полю. Максим открыл им свою печаль и попробовал объяснить причины, посочувствовал их ощущению ночного холода, попытался передать ожидающую впереди радость -- лето, поделился теплотой своей любви к прекрасному и только затем, мысленно обратившись в них самих, потянулся к лунному свету.
   Маленькая девушка даже не ахнула -- только как-то всхлипнула и прижалась к Максиму. На ее глазах поднимались, тянулись к луне и распускались дневные цветы. В серебряном свете их лепестки переливались невиданной и даже невоображаемой палитрой.

 []

  
  
   -- Вот видишь, -- прошептал юноша, боясь спугнуть очарование своей спутницы.
   И она действительно была очарована. А цветы, словно поприветствовав ночное светило, показавшись перед ним во всей своей красе, тут же начали потихоньку, не теряя достоинства и красоты, закрываться и прятаться в ночной траве.
   -- Знаешь, на кого они были похожи? -- прошептала девушка, провожая взглядом последний закрывающийся цветок.
   -- Подожди...
   -- Что с тобой? -- забеспокоилась Кнопка после минутного молчания.
   -- Нет, ничего.
   -- Тебе не... плохо?
   -- Что ты! -- рассмеялся Максим и чистосердечно признался: -- Просто спасибо им сказал. Они же живые. Это надо понимать. Так ты говоришь, они на кого-то похожи?
   -- На Золушек. Показались на балу во всей красе и быстренько назад. В ничто...
   -- Неправильная ассоциация. Они вновь покажутся во всей своей красе. Но для своего принца -- для солнца. А луна для них... не знаю. Наверное, как Золушкина мачеха. Можно и показаться во всей своей красе. Но не нужно. Уничтожит.
   -- Максимка, ты волшебник. Я никогда этого не забуду. Ты... Ты... Ты Принц цветов... Я... я давно хотела сказать... -- она по-детски зажмурилась и потянулась к нему сложенными в трубочку неумелыми и нецелованными губками.
   Кнопка явно ждала чего-то необычайного от этого первого поцелуя, и ее принц решил не разочаровывать девушку -- пустил по ее тоненьким жилкам золотистый тоненький лучик. Из тех, которыми восхищалась Ирина-учительница.
   -- Иринка, -- начал Максим, когда та со слезами на зажмуренных глазах все еще переводила дух.
   -- Ничего не говори, -- сдавленным голосом прервала она. -- Все, что ты скажешь, будет ложь. И я не скажу правду. Но я дождусь... Я дождусь, когда все они... И тогда ты поймешь. И тогда... Не провожай меня, -- крикнула она уже во весь голос, метнувшись с дамбы в сторону нефтебазы -- по единственной, кроме лунной, освещенной дорожке.
   -- Еще чего, -- усмехнулся Максим и быстрым шагом стал неслышно сопровождать свою ночную протеже. И как оказалось, не зря. Словно тогда, тысячу лет назад, из-под забора вылезло косматое чудище и кинулось в сторону девушки. Опять сторожевая собака, только на этот раз -- взбесившаяся. Совсем недавно она растерзала появившуюся невесть откуда лису. И вот...
   Девушка завизжала каким-то зверюшкиным писком, но не сиганула, как когда-то Макс, через ров. Ужас привел ее в ступор, и она застыла, вытаращив свои и без того от природы круглые глазенки.

 []

  
   Максим успел поймать чувства псины. Ничего, кроме темной, даже черной, ненависти и желания растерзать. "Бешеная", -- понял он, встал между ней и девушкой и мысленно сжал быстро бьющееся собачье сердце. Псина упала, словно ей подрубили лапы. Было противно и гадко -- чувство, похожее на то, когда пальцами раздавливаешь живого таракана. Но то таракан. А здесь... Максим стерпел ударившие по нему чувства собачьей боли и собачьей ненависти, по-прежнему мысленно сжимая задрожавший вдруг мелкой дрожью горячий псиный мотор.
   -- Вот и все, -- прошептал он, поняв, что действительно все. Он разжал свой мысленный кулак, подошел к псине и присел возле нее. Оскалившаяся пасть и остывающая пена слюны придавали издохшей собаке отталкивающий вид. Но это было первое существо, которое убил Максим. Убил своими новыми возможностями.
   -- Извини, Бобик, но сам напросился. Где это видано -- бросаться на людей? Ну, сидел бы на цепи, ну повыл бы... А так... А что, что, Боб, оставалось делать? Прости, но ничего другого я не придумал. Да и некогда было. Ладно бы на меня, а то...
   -- Пошли, ну пожалуйста, ну пошли отсюда, -- теребила перепуганная девушка своего спасителя, извиняющегося перед мертвой собакой.
   Макс согласно кивнул, и, все еще оглядываясь, они пошли к городку.
   -- Что это с ней? Чего это она? Я так испугалась, -- тараторила, приходя в себя, Кнопка. -- Что, что ты с ней сделал?
   -- Она взбесилась. И я ее убил, -- морщась, объяснил парнишка ситуацию.
   -- Но ты... Она же не добежала... Как ты?..
   -- Да нет, пошутил я. Сама издохла. От бешенства. Не успела покусать.
   -- Но ты же меня закрыл. И если бы она бросилась... То есть добежала...
   -- Ай! Ну не добежала же!
   -- Все равно спасибо, -- прошептала Кнопка уже у подъезда, встав на цыпочки, чмокнула спасителя в щеку и в восторге от собственной смелости кинулась домой.
   Максим почти всю ночь не спал. Убийство бешеного пса острой болью жгло душу. В отличие от целительства лишение жизни вызывало иную, не физическую боль. Утром, заряжаясь солнечными лучами, он решил проверить этот тезис -- мысленно ударил по болтающейся под люстрой мухе. Та немедленно упала замертво, и где-то в районе сердца вновь кольнуло.
   "Вот так! -- понял юноша. -- Значит, и лечить -- несладко, и убивать -- не мед? Ну и правильно", -- решил он.
   А спасенная им девушка, вихрем ворвавшись к себе в квартиру, кинулась к небольшому еще архиву фотографий в альбоме и на файлах. Где-то она это уже видела. Но где, где, где? Это выражение лица. Она последовательно пересмотрела фотографии первого, второго, третьего класса -- времени золотой наивности, четвертого, пятого -- времени первых симпатий. "Симпатий, -- горько усмехнулась девушка. В симпатиях уже тогда купались вот эта... эта... эта, -- разглядывала она рано хорошевших одноклассниц. -- А я... Везде как младшая сестричка. Которой еще в куклы играть. Хотя была же симпатичной!" -- вновь всматривалась она в мелкие, но пропорциональные черты своего личика. Но не об этом. Шестой. Седьмой. Мальчики повытягивались. Восьмой. Он впервые пригласил на свой день рождения девчат. Без нее. Знал бы, сколько слез она выплакала! "Ай, не об этом сейчас, -- отогнала она старую обиду и новую слезу. -- Поход. Ну? Где-то здесь? Да, вот! Вот, конечно! Это наш фотомастер делал".
   Они в лесу натолкнулись на змею. Было много крика и визга. Макс тогда тоже шагнул вперед, чтобы прикрыть девчат. Выставил какую-то длинную хворостину и ждал броска гадины. Потом уже подоспели Кот, Серый, Пенчо со своими палками и опасности почти не было. Поэтому Ванятка и заснял этот героический эпизод -- несколько одноклассников с увесистыми дрынами защищают девочек от гадюки. Но это потом было смешно. А первым все-таки кинулся вперед Макс. И вот этот взгляд. Да, он и тогда ее пугал. Какой-то... Сегодня она его увидела вновь, когда Максим закрыл ее от бешеного пса. И поняла -- нечеловеческий. Взгляд, решающий, будешь ли ты жить. Или нет... Взгляд убивающий! Вот! Вот именно -- захватило дух у девушки. Ведь и тогда весь смех был в том, что гадюка оказалась мертвой. И хотя Галка клялась, что гад выполз и шипел, ей никто не поверил -- "у страха глаза велики"!
   Кнопка вздохнула и, вглядываясь в черты возлюбленного, вспомнила подаренное ей чудо с цветами, затем, смущаясь и краснея, -- восторг первого поцелуя. Нет, она читала, если сильно любишь... или там, в старых фильмах, от поцелуев девушки задыхались. Но подружки рассказывали: "Так себе". Значит, смотря с кем. А вот с ним! Потом вспомнилось, как кинулся он наперерез псине. И как затем чуть не плакал над еще теплым, но бездыханным псом, оправдываясь и называя его Бобиком.
   "Значит... Значит... Нет, он хороший. Убил. Взглядом убил. Но меня-то спас! Что же это с ним? Кто он? После больницы. Все после больницы -- и математика, и эти... чудеса, и... и..." -- она опять покраснела.
   "Ну и пусть, -- в конце концов решила она, выключая компьютер и укладываясь спать.-- Все равно я его люблю. Он с ними всеми... перебесится и все равно будет моим. Я подожду... подожду... ", -- улыбаясь, засыпала она, вновь переживая приятные моменты сегодняшнего свидания.
  

Глава 14

  
   Максим проснулся от долгого тревожного звонка в дверь. Было уже довольно поздно, и он насторожился. Почему-то длительный сон зачастую предвещал хлопотный или просто неприятный день. Так случилось и на этот раз. В двери стоял встревоженный Патрик в неизменной военной рубашке, с закатанными по случаю жары рукавами.
   -- Дрыхнешь, -- почему-то зло констатировал дружок.
   -- Да, заспался... Знаешь, вчера долго еще гуляли.
   -- Долго? С кем?
   -- Тебе-то какое дело? -- удивился Макс, так как знал Женьку как скромного и нелюбопытного парня.
   -- Мне никакого. Почти. Значит, не знаешь... Светку убили.
   -- Как?!!
   -- Задушили. Нашли возле нашей поляны. А Сергея замели. Он же ходил ее встречать, помнишь? Потом пришел, сказал, что не встретил...
   Пока утренний вестник излагал эти страшные новости, потрясенный юноша втащил его в свою комнату и усадил на диван. Сам же стал быстро одеваться.
   -- Они решили, что это Сергей. У всех остальных алиби. Разве что у тебя...
   -- Но я же был все время у костра! Это же все подтвердят. И Сергей... ее? Бред какой- то. Послушай, -- он взял Евгения за плечи. -- Ты ведь тоже помнишь, что он был, как всегда. Ну не мог он убить и быть таким, а? А тем более -- Светку. Постой... Светку убили? -- он опустился на диван рядом, начиная осознавать реальность происходящего.
   -- Я же тебе толкую. Я тоже сначала не поверил... То есть не понял. Но нашли ее утром. Возле нашего места. Понимаешь? Кто знал? Только мы и знали. И не шатался вроде никто вокруг.
   -- В темноте не видно.
   -- Но в лесу в темноте и не шатаются. Была бы еще компания, развели бы костер.
   -- Пойдем Серого выручать! Он отлучался на пару минут всего. А потом был с нами. Мы вместе ушли. Пойдем скажем?
   -- Я за, но...
   -- Ну, говори, я пока хоть слегка сполоснусь.
   -- У тебя есть кому подтвердить, когда ты пришел домой?
   -- Ты что, на меня? Ты меня...
   -- Да не я, -- отмахнулся Женька. -- Я всем нашим верю. А эти -- всех трясти будут...
   -- Пошли, пошли, не бойся. Хотя... Пошли на место, а?
   -- Туда пока не пускают. Осматривают. Говорят... -- Патрик прогнал дурноту, -- говорят, и она еще там. Ждут шишек из области.
   -- А Серого уже зацапали? Лихо! Тем более пошли, а еще лучше -- поехали, -- и Максим метнулся за велосипедом.
   -- Подождешь!? -- бросился за своим Евгений.
   Ехали они молча. Патрик явно боялся встречи со смертью. Максим все еще пытался осознать произошедшее. Вчера они отпраздновали в леске окончание учебного года. Вообще-то это называется турпоход, хотя какое там. Дурачились, танцевали, пили кто что (но в большинстве -- пиво), жарили, пока не спалили, шашлыки, время от времени уединялись по интересам. Хотя старомодная закваска офицерских семей давала о себе знать: дольше нескольких минут и дальше шальных поцелуев не доходило. Боялись разговоров и сплетен, быстро достигающих родительских ушей. Поэтому, не сговариваясь, оставили все личное и нежное на потом -- не для всеобщего обозрения. Действительно, ждали Светку -- красивую, рано сформировавшуюся одноклассницу, с которой последнее время ходил Сергей. По его прозрачным намекам можно было понять, что не только ходил, но Максим уже по собственному опыту понял, -- трепятся, когда ничего, или почти ничего, не было. Цену набивают. А когда случится... В каждом мужчине просыпаются тогда и джентльмен, и трус. И -- догадывайся сам. Вот, судя по всему, и не было ничего у Серого. И настроился он хоть на что-то необязательное вчера вечером. Но девушка, уехавшая в областной центр, задерживалась. Сергей пел под гитару, попытался продемонстрировать балетное па, в очередь рассказывал анекдоты, но заметно мрачнел. Когда понял, что подходит последняя электричка, решил идти встречать ("поздно уже, мало ли что?"). "Сколько он отсутствовал? -- вспоминал Максим, налегая на педали. -- Когда он вернулся, сказал, что она, видимо, не приехала, так как дошел до вокзала и не встретил. Дошел до вокзала. Даже если бегом бежал, то быстро... Почему помню, что быстро? Когда он уходил, сказал что последняя электричка... вот-вот. Да! Юрка или Ванятка спросил, успеет ли? Так как оставалось... Да! Оставалось пятнадцать минут. Он сказал, что если бегом... нет, сказал, если перебежками, то успеет. А когда вернулся, спросили, почему запыхался. Сказал, что на вокзале не встретил, думал, что разминулись, пытался догнать. Да, отсюда мысль, что быстро. Кто-то сказал: "Полчаса в два конца -- круто". Не мог он за полчаса убить и вернуться. Да что за глупости -- просто не мог! Не он это. Зачем? Да причем здесь зачем? Просто не мог".
   -- Послушай, а с ней еще... что-нибудь делали, не знаешь?
   -- Нет, не знаю, -- с содроганием ответил поэт.
   Когда они приехали, место преступления найти было нетрудно -- вокруг обтянутого бечевой участка леса собирался народ. Внутри огороженной зоны лобастый мужичок средних лет (конечно, следователь!) что-то записывал, сидя на пеньке и положив папку с бумагой на колено. И никаких тебе ноутбуков. Это было совсем недалеко от их поляны -- метров сто по прямой. Даже по вон той дорожке. Девушка лежала у куста, опершись о тонкое ореховое деревце, опустив голову. Была она абсолютно голой, только колготки, перехватывающие горло, немного прикрывали одну из девичьих грудей. А одежда вон лежит. И вон. И вон. Разбросана. А дальше -- сумочка. Словно бежала и бросала все.
   "Что же с тобой случилось? Что? И кто?" -- Максим подошел вплотную к импровизированному ограждению и остановил взгляд на, казалось, скорбно улыбающейся девушке. Он посылал в сторону тела мысленный, полный отчаяния, словно у тонущего крик, но он возвращался мертвым эхом. Да, она была мертва. И вскоре юноша своим загадочным зрением увидел даже отвратительных червей, уже копошащихся внутри еще вчера прелестного молодого тела. Одной гневной вспышкой он убил эту мерзость и продолжил свои попытки. Теперь Максим понял -- не поднять. Не оживить. Даже если отдать всего себя. Слишком все разрушено. Но слабое свечение, почти невидимая даже для него аура от еще не погибших клеток все-таки начала отзываться на его призывы. Осторожно, словно боясь расплескать драгоценную влагу, он начал будить память клеток -- последнее, что остается до самого окончательного распада. Он присоединился к этой угасающей волне, ободрил ее добром и сочувствием, попросил о последнем -- показать. И постепенно все явственнее и явственнее видел, слышал, ощущал. Погибающая жизнь не просто поделилась -- сполна отдала память о последней своей ночи. Юношу скрутило и отбросило от протянутой веревки. Затем вырвало вчерашним шашлыком. В это же время завизжала какая-то из одноклассниц, и следователь с ментом в форме капитана спохватились -- прикрыли тело уже принесенной простыней. Затем капитан многозначительно показал глазами на сидевшего в траве вытирающегося подростка. Когда привезли мать Светланы и она жутким голосом завыла, Максим зажал уши и, покачиваясь, пошел прочь -- по той самой лесной дорожке. Когда в одном месте он остановился, приглядываясь к кустам, на его плечо легла тяжелая ладонь.
   -- Пошли, поговорим, -- предложил капитан.
   -- Зеленая краска, -- показал Максим на куст.
   -- Да. Глазастый. Вот и поговорим. -- Подъехал неизменный и незаменимый в таких случаях "козлик", и мент довольно настойчиво подтолкнул подростка под локоть.
   В отделении милиции они зашли, точнее, новый собеседник завел его в прокуренный вонючий кабинет. Погруженный в невероятный ужас, юноша лишь мельком оглядел комнату. Решетки на окнах. Шкаф. Сейф. Два стола. Старинный шифоньер с какими-то бланками и желтыми бумагами на полках. Еще какая-то не заслуживающая внимания ерунда.
   -- Ну вот, здесь и поговорим. Я -- заместитель начальника уголовного розыска капитан Холеровский. Для всех зэчар здесь -- Холера. Для тебя... пока, -- сделал он многозначительную паузу, -- товарищ капитан. Как величать тебя?
   -- Белый Максим, -- начал подросток.
   -- Отец, значит, тот самый Белый? -- уточнил "товарищ капитан", и его глаза сверкнули злобным торжеством. -- Как же, как же, наслышаны. Только не о нем речь, правда?
   -- Да, конечно, -- согласился Макс.
   -- Вот мы и понимаем друг друга. Рассказывай.
   -- Сергей здесь ни при чем. Я тоже сначала не мог понять, -- сбивчиво начал Макс. -- Но потом, когда увидел... -- он осекся, пытаясь найти правдоподобное объяснение своему знанию.
   -- Потом, когда ты увидел, ты ужаснулся, -- подбодрил подростка розыскник.
   -- Ну да, конечно.
   -- А потом тебя вырвало...
   -- Вы и это заметили?
   -- Работа такая. Но не отвлекайся. Ты ужаснулся, тебя даже вырвало, и ты решился рассказать все, как было.
   -- Да, верно. Только вот не знаю, как объяснить. Не знаю, поймете ли...
   -- Милый мой, я на своем веку столько всего этого видел, что если не прощу, то вполне пойму. Так что валяй. Были пьяные, захотелось попробовать. Но убивать сразу не хотели, -- подсказывал, сочувственно улыбаясь, мент. Так?
   -- Почти. То есть не совсем. Мысль убить была сразу.
   -- Ну-ну, а у кого же?
   -- Этого я не знаю... Лица вижу, но кто они -- не знаю.
   -- Нет... Это ты... Ты погоди... Что значит -- не знаешь? На такие дела с незнакомыми не ходят.
   -- Да знакомые они между собой. По крайней мере, двое. И водила тоже сидел.
   -- Подожди, -- глубоко вздохнул розыскник. -- Ты о ком говоришь?
   -- Об этих... убийцах и насильниках.
   -- Нет, братец. Стоп. Мы с чего начали? С того, что ты осознал и раскаялся, глядя на дело рук своих.
   -- Своих? -- ошарашенно переспросил подросток. -- Как это -- своих?
   -- Ну, не своих лично. Я же не говорю, что это ты колготы затягивал... А кто? -- резко выкрикнул милиционер, наклоняясь к лицу побледневшего юноши.
   -- Да я же говорю -- четверо их было на зеленом "Москвиче".
   -- На каком еще "Москвиче", мальчик? -- начал заводиться Холера. -- Быстро рассказывай, как было! -- стукнул он кулаком по столу.
   -- Да я же рассказываю, -- торопясь, вновь начал Максим. -- Их было...
   -- Я тебе сейчас устрою "их", -- прорычал сыщик. -- Нас! На-а-ас! -- проревел он. -- Нас было! Живо рассказывай, недоносок, кто из в-а-а-а-с что делал и кто убил. Если хочешь дожить здоровеньким до суда, говори быстро и правду. Ну! -- рявкнул он.
   Теперь Максим наконец допетрил, кого подозревает мент и почему проявил такую заботу.
   -- Вы это что же, меня подозреваете? -- изумленно уточнил он.
   -- Не подозреваю! Уверен! Твоих рук дело, дрянь! А если Холера уверен -- все. Ну, быстро -- кто, кто и кто. Ну, говори! -- заорал он во всю глотку.
   Холодная ярость поднялась в юноше.
   -- А ведь не брешут про вас, мусоров, -- сдерживая себя, констатировал подросток. -- Я думал -- это только в фильмах.
   -- Говори, сволочь! Не то измордую, и папочка не поможет.
   -- А что вы кричите? Кстати, на меня даже мой отец не кричит, хоть старше вас и по званию, и по возрасту.
   -- Да я твоего отца... -- разошелся Холера и, уже не стесняясь в выражениях, рассказал, что он якобы делает и еще сделает с отцом Максима.
   -- А вот это уже зря, -- срывающимся баском прорычал юноша и, как недавно у псины, стиснул ледяным холодом бурно бьющееся сердце зарвавшегося сыщика, но полегче, не до остановки.
   Тем не менее, только что бывший багровым мужик разом побледнел и, схватившись за левую половину груди, стал оседать на пол. Максим подскочил и заботливо подставил стул.
   -- Вот так, -- заглянул в помертвевшие глаза буйного розыскника подозреваемый.
   -- Ну как, расколол? -- ворвался на тишину в кабинете более моложавый, но такой же мордастик в штатском.
   -- У товарища капитана плохо с сердцем. Быстро вызовите врача, -- ответил парнишка. Штатский пожал плечами, но, взглянув на бледное лицо начальства, метнулся куда-то из кабинета.
   -- Пока врача нет, слушайте. Каждый раз... Я говорю -- каждый, когда вы будете орать, у вас будет прихватывать сердце -- вот так, -- он сжал бьющееся сердце посильнее. -- Каждый раз, когда вы будете кого-то оскорблять, будет еще больнее, -- он добавил боли. -- А когда будете ммм... творить беззаконие, -- нашел он выражение, -- ваше сердце будет просто разрываться от несправедливости, -- он стиснул кровяной насос почти до полной остановки. -- И вы быстро умрете. Или станете никому не страшным и не нужным парализованным калекой. Вам все ясно? -- Не дождавшись ответа из чуть шевелящихся фиолетовых губ, он отпустил, наконец, капитанское сердце и снял боль.
   Мужчина тяжело дышал, не мигая, глядел на устроившего ему такую пытку пацана. Затем он набрался сил вытереть холодный пот, а когда в кабинет ввалились с врачом, попытался послать всех матом, но застонал, вновь схватившись за сердце. Максим укоризненно (я, мол, не шутил) покачал головой.
   -- Григорий Григорьевич, вы не совсем здоровы. Может, я закончу?
   -- Пошел ты... -- начал было начальник, но, вздрогнув, прервал привычную фразу, и покосившись на подростка, добавил, -- в баню.
   -- Д-а-а, -- неопределенно протянул Холера, когда они опять остались одни. -- Это же надо -- впервые сердце прихватило. И так круто... Задело меня это убийство. За само сердце и зацепило. Совсем молодая девчонка. Красавица... была. А тут еще ты со своей реакцией. Папенькин сынок -- наглая золотая молодежь. Я закурю, ладно? Ну, рассказывай, что ты там начинал про зеленый "Москвич"?
   -- Серого отпустите... пожалуйста.
   -- И мы останемся без подозреваемых?
   -- Ну не он это. Не он!
   -- Рассказывай, что знаешь, и забирай своего дружка.
   -- Их было четверо. На зеленом "Москвиче". Как я понимаю, знакомые между собой. У одного нет верхних передних зубов -- под Шуру. У одного из них особая примета -- "шары". И кроме того, они ее укололи.
   -- Чем?
   -- Не знаю, какой-то крутой дурью. И задушили -- не там. Все это -- место происшествия, разбросанные вещи -- для лохов.
   -- Ну а где?
   -- Она была в полубредовом состоянии, очень плохо ориентировалась, -- пытался воссоздать увиденное Максим. -- Какая-то полутемная комната. Пол... с ковром. Или... В общем, что-то зеленое на полу. Нет, туман. Лица-то хорошо вижу... У вас, наверняка, есть картотека?
   -- Фильмов насмотрелся? Ну, есть, -- ответил сыщик, все также пуская колечки дыма и рассматривая с прищуром, словно сквозь прицел, странного экстрасенса. -- А где гарантия, что ты все это не наплел для того, чтобы вытащить своего дружка? И как мне объяснять твою осведомленность? Эх, запереть бы тебя! Шучу, шучу, -- тут же спохватился он, потирая грудь. -- Ладно. Пошли. Что начальству-то говорить?
   -- Скажите, что я вчера вечером видел зеленый "Москвич" с подо... с неприятными мордами. А на кусте, помните, -- зеленая краска.
   -- Ну, это мы видели и без тебя. Пошли в фильмотеку. Потом я туда твоего дружка пришлю.
   -- Нет, туда не надо. Пусть домой движется.
   -- Ну, как хочешь. Вот, -- они зашли в длинный полутемный кабинет. -- Здесь -- фотографии наших клиентов. Садись и любуйся. Если найдешь -- скажешь. Я пошел отбрехиваться.
   Он нашел одного в этих фотожурналах среди сотен других гадких морд. Конечно, если бы все это было в компе, сколько времени бы сэкономили! Но, чем богаты, тем и рады. Когда в кабинет ворвался Холера, Максим уже все обдумал.
   -- Ну?
   -- Один очень похож. Вероятнее всего -- он.
   -- Показываешь, и мы тут же его закрываем. Кстати, твоего дружка уже выпустили и домой завезли. И матери "спасибо" сказали, мол, здорово помог. А теперь скажи все-таки -- откуда знаешь? Я грешным делом подумал: плетешь, чтобы дружка выгородить. Потом -- что и себя выгораживаешь. А теперь...
   -- Что теперь?
   -- Кто-то тебе трепанулся из тех или из очевидцев. А назвать боишься. Ну, начистоту, быстро!
   -- А что случилось теперь?
   -- Эксперт сказал: убили ее ближе к утру. И, действительно, не там. И, действительно, укололи. Это, если бы я не поинтересовался, и эксперт сразу не выяснил бы. И повреждения такие, что, действительно, "шары" были. Да и вообще все телесные повреждения... и вообще все... прочее... подтверждает вроде, что была жуткая групповуха -- как в порнушках или как у перебравших зэчар. Поэтому рассказывай.
   -- Я... просто все это представил, когда там стоял и на нее смотрел.
   -- Не очень-то я верю в такие россказни... Но что поделаешь, -- он осторожно потер область сердца. -- Алиби у тебя. Подтвердила твоя подружка ночную прогулку под луной. Но хватит. Ну, показывай.
   -- Вот, -- отлистал Максим назад альбом, показав участника драмы.
   -- Эээ, брат... -- протянул капитан. -- Этого так просто не закинешь в работу. Придется тебе все-таки признаваться, откуда что знаешь.
   -- Но почему?
   -- Не твоего ума дело.
   -- Если я скажу, что видел его на зеленом "Москвиче", скажем, вчера вечером?
   -- Не пойдет... И не то дело, по которому можно врать.
   -- Значит...
   -- Значит, не все так быстро! Но за наводку спасибо.
   -- Может, подскажете, кто этот? Вдруг еще что всплывет?
   -- Этот? Ну что же. Прохоренко, он же Прохор, он же Прошка. Мелкая дрянь, но дрянь. Судим трижды, но реально сидел один раз. Живет на Залинейке, не работает, крышует его... знаешь такое понятие?
   -- Ну, читаю, смотрю...
   -- Крышует его же братец. Николай, именуемый по аналогии с последним царем Ники.
   -- Царем?
   -- Да. Ты правильно подумал.
   -- Поэтому, выходит, что с ним вот так, как со мной или с Серым, нельзя?
   -- Но-но-но! -- полушутя погрозил пальцем сыщик. -- Никто ничего с вами ужасного не сделал. И кто старое помянет... -- Но, вздохнув, согласился: -- Нельзя. И не во мне дело! Хватает заступников повыше. Ладно, если что выяснишь или надумаешь, приходи. Ко мне. Буду рад любым деталям, любым мелочам. Особенно -- ощутимым.
   -- Это типа вещественных доказательств?
   -- Типа этого.
   -- Если бы найти ту комнату... Где убили... Или ту машину...
   -- А что в машине?
   -- Когда посадили... Ее билет остался... На электричку. И еще... Они ее прямо там и укололи. Шприц должен остаться.
   -- Но чья машина? Где найти? Номер?
   -- Не знаю. Она, когда садилась, внимания не обращала. А потом уже не в том состоянии была.
   -- Она?!
   -- Ну да...
   -- Как бы мне хотелось поговорить с тобой серьезно. Ну да ладно... Хоть какая зацепка, а?
   -- Что толку, если руки коротки?
   -- Не говори так. Не надо. Если найдем убедительные доказательства, то закроем.
   -- Хорошо. Если что... вспомню, свяжусь с вами.
   -- И если что узнаешь. В своем кругу люди говорят больше, чем нам.
   -- До свидания.
   -- Будь здоров.
   Когда Максим вышел из милиции, часы на башне костела отзванивали полдень. В скверике, в конце похожем на тоннель, его поджидал Евгений с велосипедом.
   -- Ну что? Ну как? Почему так долго? Ты знаешь, что Серого выпустили? Я уж подумал, что тебя -- вместо него, -- волновался друг.
   -- Да нет, расспрашивали про вечер. Про тех, кто ушел раньше... или надолго отлучался, -- покосился на поэта реабилитированный.
   -- А что я? Я... Да, я... ушел раньше. Но не один.
   -- Ай да тихоня! -- восхитился Максим, хлопнув друга по плечу. Тихоня покраснел и подвинул велосипед. -- Куда теперь?
   -- Ты дуй домой, собирай наших, а я к Серому.
  
  
  
  
  

Глава 15

  
   Сергей встретил его угрюмо. Они молча устроились на вечном, с детских пор известном обоим, диване.
   -- Видел? -- коротко спросил Серый.
   -- Да, -- так же кратко ответил друг.
   -- Знаешь, что на меня повесить пытались?
   -- Холера?
   -- Он самый. А что, и на тебя тоже?
   -- Ну, мы же с тобой все-таки корешуем. Это всем известно.
   -- Знаешь, почему от нас отстали?
   -- Время. Холера сказал -- ранним утром.
   -- И все-таки, кто? Кто этот гад?! Кто эти... -- Сергей вдруг начал матерно кричать.
   -- Что делать? -- откричавшись, спохватился он.
   -- Может, пойдем к ее родителям? Хоть как-то...
   -- Что "хоть как-то", что? Успокоишь? Посочувствуешь? Там уже родственники, я заглядывал, косятся... Выпить хошь?
   -- Нет, ты что? Нет, -- удивленно отказался Макс.
   -- А я дерну немного, -- он полез в холодильник и достал начатую бутылку вина.
   -- А маман?
   -- Что маман? Пусть только буркнет! Такую девчонку! -- Серый налил стакан вина и начал неумело, редкими большими глотками, отпивать.
   -- А ты знаешь, -- вдруг зашептал он. -- У нас с ней ничего и не было. Это я так, трепался. А на самом деле я... то есть мы... так... Только целовались. Да и то, -- он махнул рукой. Тут Максим заметил, что Серега пьян и с каждой минутой пьянеет все больше.
   -- Я даже поцеловать ее стеснялся, представляешь, я! Боялся ее обидеть. А они... ты же знаешь, что они с ней сделали? -- Сергей вдруг взахлеб разревелся. -- Бедная, бедная, бедная, -- пьяно повторял он, уткнувшись в диванную подушку.
   Максим понял, что новых подробностей сейчас не узнает.
   -- Вечером надо будет ее проведать. Надо быть в нормальном состоянии, -- сказал он, поднимаясь. -- Мой тебе совет, -- продолжил он, словно машинально коснувшись плеча. -- Тебе надо поспать. Поспать... Спать! Ты до семи часов вечера хорошо отдохнешь, протрезвеешь, и тебе совсем не захочется этим вечером спиртного.
   С этим напутствием юноша вышел из квартиры уснувшего друга. Несколько маленьких опытов показали ему, почему ранее его внушения не действовали, и теперь он был уверен в эффективности своих "пожеланий".
   Но до самого позднего вечера молодежь оставалась ни у дел. Все скорбные заботы взял на себя полк, а заботы о родителях и других родственниках -- женсовет. Что бы кто ни говорил об армии в целом и об офицерстве в частности, но войсковое братство, единение офицерских семей в трудностях и в горе, исключительная отзывчивость и взаимовыручка -- явления отрадные и неистребимые.
   Весь городок гудел. На скамейках возле домов кучковались различные группки -- то по возрастам, то по слухам, то по грустным функциональным обязанностям. Молодежь также кучковалась, но в основном по возрастам. Какими бы обязанностями их в эти жуткие часы ни загружали. Потолкавшись в этом броуновском движении, одноклассники Светланы решили собраться отдельно. Свою квартиру предложила Косточка -- дочь одного находившегося в командировке командира. Постепенно собрали всех, кто был вчера в лесу. В том числе и уже проспавшегося Сергея.
   -- Вот что, ребята, -- начала хозяйка, когда одноклассники угнездились в просторной гостиной -- кто на диване, кто в креслах, кто на ковре. -- Нам надо что-то делать. Надо помочь найти этих подонков. Прокуратура и ментовка вначале грешили на Серого.
   Двадцать одна пара глаз повернулась к вскочившему Сергею.
   -- Да! -- Возмутился парень. -- Я с ней встречался. Ну и что? Как вы... как они могли подумать такое?
   -- Мы и не думали. Мы тебя все знаем. Ты не мог. Да и никто из нас просто не смог бы. А менты... Ну надо же им кого-то подозревать. Нас, наверное, всех уже как бы допросили. -- Возникшая тишина подтвердила это предположение. -- И там уже сложилась какая-то общая картина. Давайте и мы вместе повспоминаем. Может, что-нибудь подозрительное и вспомнится. И не обязательно за ту ночь. Может, удастся чем-то помочь следствию?
   -- Ты, Танюша, фильмов про следаков насмотрелась. Причем старых советских фильмов, где милиционерам с уставшими, но добрыми глазами помогает сознательная общественность. Даже нет, -- старых детских фильмов, где плечом к плечу останавливают бандюганов участковые и пионеры, -- зло возмутился Кот. -- Мне больше анекдоты о ментах нравятся, например, про Мойшу: "Вчера был в милиции, убедился в правоте Маркса -- битие определяет сознание", -- добавил он.
   -- Что ты предлагаешь?
   -- Нечего и предлагать. Без нас обойдутся. Найдут какого-нибудь бомжа и выколотят из него признание. Жаль только, что гусей выпустили -- так же зло выплюнул Кот. ("Один Серый, другой Белый -- два веселых гуся", -- и так острили о Сергее с Максом).
   -- Подожди, -- остановила рванувшегося к оратору Сергея Татьяна-Мышка, уставив на Кота свои зеленые глаза.
   -- Валера, скажи честно, это правда?
   -- Что? -- уже не зло, но насупленно пробурчал подросток.
   -- Это правда, что тебе не жаль? Что нашу подругу тебе не жаль. И даже не жаль, что все еще не нашли этих подонков? Ты, правда, жалеешь, что твоего невиновного одноклассника, который, может, ее любил, не заставили в этом признаться? Тебе действительно именно этого жаль?
   "Ну, сейчас получит", -- подумалось Максиму.
   Он вспомнил, как в гневе отвешивала эта девушка оплеухи ему. Но Татьяна сдержалась, ударив иначе -- словами:
   -- В таком случае мне тоже очень жаль... Я лучше о тебе думала...
   "А ведь за Сергея заступилась, не за меня", -- вдруг обратил внимание Макс.
   -- Ладно вам. Хотя ты, Танька, молодец. Кто еще разделяет точку зрения Кота? Ясно. Так что, скатертью дорога, Котик, мы тебя со своими глупостями как бы не задерживаем.
   -- Зря мы так, -- вступился за своего врага Максим, когда захлопнулась дверь. -- Ему тоже сейчас... Да вы знаете, что с его отцом...
   -- Одно к другому не относится. И потом... по-моему, тут как бы личные разборки, -- не приняла снисходительности хозяйка.
   При этих словах из квартиры, также хлопнув дверью, выскочила и Мышка.
   -- Том и Джерри, -- прокомментировал Сергей, и все невольно хохотнули.
   -- Давайте, ребята, все-таки повспоминаем. Может, хоть кто-то что-нибудь интересное припомнит?
   Вспоминали много каких-то мелочей, каких-то забавных или грустных, но все они были незначительные.
   -- Я не могу вспомнить, не знаю ничего, что могло бы помочь найти этих тварей, -- однозначно промолвил Сергей, больше всех тронутый этими воспоминаниями.
   -- Серый, -- вдруг подал голос молчавший до этого Патрик. -- Ты знаешь, с кем она встречалась до тебя?
   -- Ну? -- повернулся к нему Сергей. -- Это все знают. С Немцем из "Б". Но это не он. Точно!
   Все согласно кивнули. Им была памятна эта история. Немец -- высокий рыжий парень из параллельного класса -- был подающим надежды баскетболистом. И Немцем он стал после того, как засветился в юниорском чемпионате в Германии. Когда Серый вдруг спохватился, что уводят их красавицу-одноклассницу, они дрались "смертным боем". Максим тогда дал своему другу несколько советов, как справиться с длинноруким соперником. Но вся вражда на этом и закончилась. К звезде липли и другие красавицы, так что Немец зла ни на Серого, ни на Светлану не держал.
   -- А когда ты с ней... встречался, она ничего такого... э... настораживающего не рассказывала? Может, какие неприятности? -- спросил Патрик.
   -- Да нет. Мы при встречах больше на... ну, нейтральные темы. Хотя один раз... -- запнулся Серый...
   -- Ну? -- подогнала его уже хозяйка дома.
   -- Однажды говорила, что познакомилась с интересными людьми. На будущее. Ну, вы же знаете. Она в артистки хотела. Вот и познакомилась с каким-то режиссером.
   -- У нас? С режиссером?
   -- Да нет. Это ни к чему случившемуся не относится. Это еще прошлым летом. На море. Как я просек, этот "интересный человек" больше за ее мамашей ухлестывал...
   Ребята понимающе переглянулись. Да, там было за кем поухлестывать. Смуглая, как цыганка, с черными волосами, немного полноватая, но с удивительно сохранившейся фигурой, кареглазая Любовь Николаевна была предметом воздыхания не одного поколения офицеров. Поэтому тот факт, что к ней клеился еще и некий режиссер, особой настороженности не вызвал.
   Вдруг поняв полезность этого сборища именно для него, Максим наконец сосредоточился и тихонько прикоснулся к мыслям каждого из них.
   -- Я вот что думаю, -- вставил и он свой пятак в импровизированное дознание. Как бы там мы ни говорили, но если кто что и знает... не надо это принародно-то. Даже в фильмах так не делается. Все вместе мы можем вспомнить, кто и где вчера был. Но это -- если подозреваем кого из наших. Если нет, то зачем? А по другим вопросам... Я думаю, пусть каждый сам расскажет нашей Кост... Татьяне. А она отберет самое важное и расскажет, кому надо... кто ее об этом попросил.
   На последних словах Татьяна вспыхнула, но возражать не стала.
   -- А вы, мальчики, если вдруг вспомните такое, что мне сказать не можете, шепните Максиму, а он уже мне как-нибудь, -- добавила она. -- Ну и все, наверное. Пойдем туда?
   Светлану к этому времени должны были привезти домой, и все понимали, что означало "туда".
   -- Я тут... зайдем ко мне, -- покраснел Патрик. -- Насчет цветов. Вы у дома подождете. Я вынесу.
   -- Вот так, -- констатировала Косточка. -- Учитесь, ребята, сопереживать. -- Было видно, что после смерти Светланы она пытается занять освободившуюся вакансию классной "первой леди". А может, просто, не пытаясь, заняла?
   Патрик мигом, пока все толпились у его дома, вынес из квартиры и раздал всем понемногу где-то наломанной сирени, а Сергею -- где-то добытых роз.
   -- Женька, я тебе... потом... все, что хошь... -- растроганно пробормотал Серый, когда они шли к погрузившемуся в траур ДОСу.
  
   МУЗЫКА
   Она уже лежала в гробу -- непривычно бледная, непривычно спокойная, непривычно неподвижная, с той же, что и в лесу, скорбной гримасой -- вот, мол, как неожиданно все кончилось. Для многих одноклассников, впервые осознанно столкнувшихся вот так близко со смертью, это был шок. Во время, когда жизнь кажется вечной, когда только начинаешь понимать, какие еще неоткрытые прелести она хранит, когда узнаешь, что кроме всеобщего есть и твое, сокровенное, когда сердце посещают новые захватывающие чувства, столкнуться с ее величеством Смертью, которая прошла рядом и забрала с собой вот эту, переполненную такими же, как и ты, чувствами, девушку...
   Ужас произошедшего подчеркивала и склонившаяся у скорбного ложа мать. Буквально в часы она превратилась из той самой красавицы в старуху с потухшим взором. Как закричала она страшно тогда, в лесу, так и кричала сейчас -- больше всего молча, но порой этот крик прорывался из ее мира в этот, общий, то стоном, то завыванием, то тем же страшным криком.
   Максим постоянно слышал этот невообразимый ужас растерзанной материнской души. И держался только ради одного -- пытался "скачать" еще хоть немного информации из посмертной памяти все еще погибающих частичек этого тела. Он сел на один из табуретов в уже пропахшей елью и цветами комнате и, не глядя на тело, сосредоточился. Нет. Еще раз... Нет... И тогда он крикнул ей -- как крикнул бы живому, уходящему навсегда другу. И вдруг получил ответ -- горестный легкий вздох и что-то похожее на нежное прикосновение к его щеке. И "прощай", и "прости", и "спасибо". Словно далекое-далекое, почти неразличимое эхо его крика тронуло ее сознание. Тронуло безнадежным отчаянием, мукой души, еще не распростившейся с этим миром. Она ничего не просила. Ничего не хотела. Просто откликнулась и попрощалась с еще одной душой, сумевшей в отчаянии докричаться до нее.
   Максим, покачиваясь, пошел прочь. Найдя возле родственников погибшей девушки Сергея, он отвел его в сторону и спросил, дома ли будут его предки. Получив положительный ответ, вновь тяжело задумался. Затем отозвал в сторону Косточку.
   -- Давай соберемся у тебя, а? -- охрипшим вдруг голосом предложил юноша. -- Возьмем Серого, поэта, Ванятку...
   -- В общем, наших? -- поняла Татьяна.
   -- Да... Ну да... Помянем... Проводим...
   -- Нельзя поминать непохороненного...
   -- Не то сказал... Проводим... Успокоим, -- сбивчиво объяснил юноша.
   -- Ты что, уже? -- начала, было, девушка, но тут же осеклась, почувствовав, что это -- что-то другое. -- Хорошо. Собираем. Я девчат, ты -- парней. Но... -- запнулась она.
   -- Да?
   -- Ты как бы будешь должен.
   -- Это не мне надо. Это -- ей... Нет... Вру... Мне... Ладно... Все, что пожелаешь.
   -- Макс, не думай плохо. Я на чужом горе...
   Они разошлись. Найдя среди куривших на улице офицеров отца, Максим сказал, что дома ночевать не будет.
   -- Хорошо. Понимаю, сынуля, -- неожиданно ласково произнес отец. -- Только вот что. Отец Светы хотел с тобой поговорить.
   -- Поговорим.
   -- Ты не понял. Сейчас.
   Отец погибшей девушки по праву носил кличку Слон. Такой же здоровенный, кажущийся добродушным, но умный, порядочный и одновременно страшный в своем гневе слонище. Сейчас он, серый от сдерживаемой в душе боли и ярости, молча, крепко пожимая руки, принимал соболезнования товарищей. Положив руку на плечо подошедшему юноше, он отвел Максима в сторону.
   -- Мне сказали в милиции... ты знаешь, кто, что ты можешь помочь найти. Не знаю, что и как... не могу сейчас думать. Прошу тебя. Умоляю. Перед бедной доченькой моей заклинаю -- он, не сдержавшись, всхлипнул, -- помоги. Но! -- глаза его сверкнули. -- Сначала мне. Мне скажешь! А уже потом этим законникам. Хорошо?
   Когда Максим пришел в квартиру Костянко, там уже собрались ребята. Все были подавлены свалившимся горем.
   -- Ну и что теперь? -- хмуро поинтересовался Патрик-поэт.
   -- Давайте проводим в последний путь, -- предложил Максим.
   -- Ты что? Ты что? -- возмутилась Косточка. -- Похороны-то только завтра.
   -- Она уже уходит. Уже далеко... Ей страшно и тоскливо... Мы можем только покричать вслед. И еще сегодня она услышит, -- сбивчиво, но как-то прочувственно и убедительно попытался объяснить юноша свои ощущения.
   -- Куда уходит? В рай? -- уточнила Кнопка.
   -- Нет... Вообще уходит. Растворяется... Но мы еще можем докричаться. И если, -- вдруг решился он, -- если кто что-то недосказал... если просто хотите попрощаться, я... могу... передать. Только -- немедля.
   -- Тогда я первый, -- решился Сергей. Это как? Тебе говорить, а ты, как медиум?
   -- Нет. Закрой глаза, вспомни... только живую и прощайся. А я -- как антенна. Давай, Серый.
   Сергей закрыл глаза. Максим чувствовал, как он пытается сосредоточиться.
   -- Ты ей крикни. Будто она где-то в лесу. Кричи, чтобы услышать, -- попросил он друга. А потом, когда услышишь ответ, говори все доброе, что только можешь.
   И Сергей докричался. Услышав эхо ответа, он подошел к другу, положил руки ему на плечи и, обращаясь куда-то к небу, шептал что-то ласковое. Из закрытых глаз его потекли слезы и, глядя на это, поверили, захотели поверить остальные.
   -- Ладно, Серенький, ладно, хватит, дай и мне, -- попросила через некоторое время Костянко, мягко отодвигая его от медиума. Она с сомневающейся и в то же время симпатично-смешной миной закрыла глаза и также положила руки на плечи Максиму, затем на мгновенье удивленно открыла свои серые глаза, но тут же закрыла их и что-то зашептала. Затем, не веря, но повинуясь какому-то чувству, к "живой антенне" стали подходить и остальные...
   Макс пришел в себя от покалывающих лучей утреннего солнца. Он привычно потянулся за ними и попытался встать, чтобы пройти на балкон. Чьи-то руки, упершись в его грудь, мягко, но решительно не пустили его.
   -- Куда, куда? -- прозвучал знакомый голос.
   Окончательно проснувшись, юноша увидел, что лежит на просторной кровати Костянкиных родителей, а в его голую грудь упираются Косточкины ручки.
   -- Доброе утро! -- поприветствовала хозяйка протирающего глаза постояльца. -- Хоть в этом доброе, -- поправилась она.
   -- Доброе, -- машинально ответил юноша. -- В чем "хоть в этом?" -- поинтересовался он, озираясь по сторонам.
   -- Ну, я боялась, что ты опять как бы на месяц бухнулся. А я -- отвечай. Хорошо, что Мышка еще не знает. А то бы мало не показалось, -- она деланно засмеялась.
   -- При чем тут Мышка? -- все еще осматриваясь, возразил Макс. -- Я вчера... не рассчитал. Просто вся энергия ушла. Ну, как ток в аккумуляторе. Надо было... Ну, да ладно. Постой, -- спохватился он вдруг, -- а кто меня это... уложил?
   -- Неужели ты думаешь, что в постель моих родителей тебя мог уложить кто-то другой, кроме меня?
   -- Нет... Уложить... Почему же... Это же не... Если оказать помощь, то могли и ребята... И вообще, -- начал мямлить подросток.
   -- Конечно, помогли. Уложили на диван. А в кровать уже я, ночью.
   -- И... раздевала?
   -- Ну и что? -- с деланным равнодушием ответила девушка. -- Подумаешь! Во-первых, не догола же! Во-вторых, и не таких видала. В-третьих, всякие там экстрасенсы, Повелители мух и Принцы цветов -- не в моем вкусе.
   -- А кто в твоем? -- обиделся Максим. -- Если Сергей, то поспеши -- место освободилось.
   -- Дурак! Ладно, потом, -- спохватилась Татьяна, вспомнив о несчастье. -- Вставай и одевайся. И имей в виду -- ты меня оскорбил. И попозже... когда все утрясется, я потребую как бы сатисфакции, -- заявила она отворачиваясь.
   -- Попозже -- что угодно. Но все-таки какие вы болтливые! -- быстро одевался Максим.
   -- Кстати, -- хозяйка явно подыскивала слова. -- Мы все... как бы поклялись молчать о вчерашнем. Но... что, что, что это было? -- быстро зашептала она, обернувшись к уже натянувшему брюки новоявленному экстрасенсу.
   -- Не знаю, -- пожал он плечами. -- Просто мне показалось, что она зовет всех нас, что ей страшно...
   -- Это все потом поняли. Но почему именно ты?
   -- Не знаю. Клянусь -- не знаю. Не понимаю, что это со мной, -- юноша подошел к окну и привычно уставился на утреннее солнце.
   -- Спасибо, -- попрощался он через несколько минут уже на площадке.
   -- Кофе хоть бы попил, -- пыталась остановить заинтересовавшего ее одноклассника девушка.
   -- Нет, спасибо. Забегу домой, батьку успокою. Похороны когда?
   -- После двенадцати. Кажется, в три. Ты еще раз туда пойдешь?
   -- Нет. Не смогу, -- честно признался Макс. -- Ни на отца, ни на мать ее смотреть не смогу.
   -- А на... нее? -- почему-то шепотом спросила подружка.
   -- А что "на нее"? Мы с ней вчера попрощались. Не она уже это...
   -- Максик, я тебя умоляю, я просто заклинаю тебя, -- взмолилась вдруг девушка, -- приходи после похорон. Я просто не смогу спать. Мне как бы страшно после вчерашнего. Я даже ужин сделаю. Уже умею кое-что. Даже вон -- курицу в гриле, а? У твоего отца тебя отпрошу, а? Даже у твоей Мышки Котовой.
   -- Так у моей или у Котовой? -- усмехнулся юноша, заглядывая снизу вверх сквозь лестничные пролеты.
   -- Все равно. И у Кнопки твоей...
   -- У моей?
   -- Я тебе много что смогу рассказать. Только приходи, а? И учти, -- глаза ее вдруг вспыхнули, -- я так никого и никогда не просила.
   -- Да ладно тебе. Будто я отказываюсь. Будет у тебя настроение -- приду... Если ничего не случится.
   -- А что еще может случиться? -- уже вдогонку спросила девушка.
   -- Это так, к слову, -- успокоил ее одноклассник.
   Случилось. Уже во время процессии (а иначе все население городка, двигавшееся в сторону кладбища, назвать было нельзя) Максим почувствовал ухмылку. Среди волн горя, сочувствия или какого-то болезненного любопытства эта ухмылка липким холодным слизнем мазнула его по сердцу. И он нашел ухмылявшегося. В толпе любопытствующих стоял упомянутый Холерой Прохор. Без передних зубов, в простеньких джинсах и безрукавке, но со здоровенной желтой цепью на жирной шее. По сравнению с фотографией он оказался поупитаннее, повыше, понаглее -- этакий довольный жизнью бычила.
   "Судьба", -- радостно вздохнул Максим, отставая от кортежа.
   Прохор, мысленно ухмыляясь и вспоминая картинки измывательств, прошел еще несколько шагов вместе с похоронной процессией. Ему просто было по пути -- в небольшой уютный парк, ранее тоже носивший имя девушки-мученицы. Там он развалился на скамейке, явно кого-то поджидая. Дабы не светиться, Макс принял обычный у местной шпаны прикид -- купил на входе бутылку пива и, взгромоздясь с ногами на скамейку напротив, начал пить его из горла. Здесь он слегка ошибся. Бычила почему-то явно обратил на него внимание.
   -- Эй, малый! -- крикнул он подростку после недолгого разглядывания, -- мигом сюда! Пиво свежее? -- поинтересовался он, когда Макс обычной здесь походкой (а-ля горилла с руками в карманах на гениталиях) продефелировал к нему.
   -- Нормальное, -- однозначно ответил Максим.
   -- Слетай, возьми мне одну... Нет, две. Такого же.
   -- Еще че, как бы бармена нашел, в натуре? -- возмутился юноша.
   -- Э-э-э, да ты новенький, -- все так же развалившись на скамейке, резюмировал Прохор. -- На, слетай, -- протянул он новенькому зеленую сотку. -- Сдачи не надо. Если поторопишься.
   Решив не переигрывать, Макс принес крутому два пива за стольник баксов (а ведь действительно круто, да?) и вновь вскарабкался на избранный ранее насест. Траурная музыка уже только глухо пробивалась в парк, когда на скамейку к Прохору плюхнулся еще один близнец-бычила. Впрочем, все они -- словно из одного помета -- жирные, приплюснутые с лениво-наглым взглядом хозяев жизни. Они поручкались, и Прохор протянул незнакомцу одну из принесенных юношей бутылок.
   -- Что за жмурика понесли? -- поинтересовался Прохоров собеседник после хорошего глотка.
   -- Девку. Позавчерашнюю.
   -- Это про которую весь город базарит? Холера сказал, что пока не найдет...
   -- Да пошел он! Руки коротки.
   -- Да-а-а? -- насмешливо удивился собеседник. -- По-моему, разок они до тебя дотягивались.
   -- Хм, разок... Тогда знаешь, кто ему это дозволил? А сейчас -- дело другое.
   -- И что же другое? По моему разумению, расклад у тебя совсем паршивый.
   -- Ты мне... -- Прохор забористо выругался. -- Здесь я как за каменной стеной.
   -- Ты хочешь сказать...
   -- Ничего я не хочу сказать. За такие слова, что ты подумал, могут язык вырвать конкретно. А пока я буду молчать... Да и так... Ты знаешь -- не мой это профиль. Этих шлюшек -- на каждом углу. Была нужда на вот такие (он кивнул в сторону кладбища) концерты.
   -- Лады. Без базаров. Давай о деле. Товар будет завтра на прежнем месте. Весь.
   -- Бабки завтра тоже на прежнем на месте. И тоже все.
   -- Лады. Приятно иметь дело с деловыми людьми.
   -- Взаимно. Ну, бывай. Что еще передать?
   -- Что передать? -- глумливо усмехнулся Прохор. -- Скажи, пусть приезжает почаще, если опять придет охота развеяться...
   -- А что ты про язык говорил?
   -- Точно! Тогда просто: "Все нормалек. Тип-топ".
   Они разошлись. Незнакомец -- в сторону вокзала, Прохор -- в сторону центра. За ним модной шаркающей походкой бездельника направился Максим.
   Жизнь Прохора оказалась весьма насыщенной: он зашел в гриль-бар, где под пивко постепенно умял целого цыпленка, затем завалил в номер "люкс" единственной в городе сауны, где безвылазно проторчал до вечера. Дулся ли он там в карты или услаждался продажной любовью? Или просто, потягивая пиво, пялился в телевизор? Как бы то ни было, после этого еще более красный, чем ранее, Прохор перебрался в летний парковый ресторан, где засел накрепко. Только теперь юный сыщик смотался домой, написал записку, что сегодня будет с ребятами, затем вновь вернулся на пост в парке.
   Его подопечный выбрался из ресторана в одиннадцатом часу в компании каких-то развеселых ребятушек и побрел по главной аллее полупустого сегодня места отдыха горожан.
   Вековой, даже многовековой, парк -- достопримечательность города -- являлся ареной многочисленных стычек военных с местными -- как взрослых, так и молодежи. Здесь, немного левее от главной аллеи -- вон там, у скульптуры лежащего лося летчик -- отец знакомого Максу парня -- пырнул местного служебным ножом. Ох и поднялись тогда аборигены -- справедливого суда требовали. А какой может быть справедливый суд, если он, летчик этот до рокового удара трижды бил ножом этого "несчастного", а он все лез и лез... И тоже с нехилым таким ножичком. А в конце вон той аллеи до сих пор сохранился какой-то вросший в землю фрагмент замковой башни. Когда Максим с друзьями пытался очистить от мусора уходящую вниз винтовую лестницу, они вытянули в конце концов здоровенную кость в полуистлевшем сапоге, добежали без оглядки до гарнизона и раскопки прекратили. Даже когда повзрослели. Слишком жутким чем-то повеяло. Хотя и говорили о несметных богатствах, сохранившихся в подземельях бывшего замка.
   Но сейчас все это только мимолетно вспоминалось Максиму. Он шел мстить. И когда Прохор, недолго пошатавшись по примыкающей к парку улице, наконец, пожав пацанам руки, ввалился в одноэтажный особнячок, юный следопыт облегченно вздохнул, затем присел на скамейку и задумался.
   Сейчас? А как "товар"? Ведь наверняка -- дурь, наркота. Может, отследить тайники? Но какое мне до них дело? Пусть этот... Холера ими занимается! -- юноша решительно встал и двинулся к аккуратному домику из красного кирпича. На звонок дверь отворилась без задержек -- словно позднего гостя с нетерпением ждали.
   -- Ну, давай, заваливай, молодой человек. Чем, как говорилось когда-то, обязан? -- Прохор говорил с тем самым непередаваемым акцентом, порожденным потугами соединить новомодный московский говорок с приевшимся акцентом уже вышедшего из моды блатняка новых русских.
   -- Погодь, погодь, -- хозяин сгреб гостя за грудки и подтянул к своим наглым глазкам. -- О, да это мой утренний гарсон! -- удивленно-радостно воскликнул он. -- Что, недоплатил или наоборот? Так раньше надо было базарить. А то пацаны запугали: "Хвост, хвост!" Какой же это хвост, а, недоноски?
   Он резко толкнул Максима от себя и там его подхватили сильные руки.
   -- Но все равно разберемся, как говорит наш друг Холера. Вяжите -- и в гараж. Там мы узнаем причину столь болезненного любопытства этого юноши. Имей в виду, -- Прохор вновь подтянул к себе уже скрученного и связанного подростка. -- Не люблю фуфла. Даже если скажешь, что у тебя, как это... нетрадиционная ориентация и я тебе очень понравился -- не пройдет. Это только вон им говори, -- он развернул юношу, и тот увидел трех заржавших на шутку шефа холуев -- откормленных, уверенных в своей силе и безнаказанности мужичков.
  

Глава 16

  
   -- Послушай, уважаемый, ну пожалей хотя бы меня, если себя не жалеешь. Пожалей моих ребят, а? Ну ведь три часа уже мучаемся. Ну, не поверю я, что ты болтался за мной только потому, что я тебе дал стольник на пиво.
   -- Но почему? -- улыбнулся разбитыми губами Максим. -- Я раньше сто баксов в глаза не видел. А тут -- за два пива. Вот и решил -- вдруг понадоблюсь?
   -- И поэтому зарулил ко мне вечерком? Типа, постельку постелить не желаете? -- вновь не поверил хозяин дома.
   -- Нет... Конечно, нет... Но если бы был хвостом -- зачем бы в гости пришел? Побежал бы стучать, -- приводил логические доводы юноша, осторожно слизывая с губ сочащуюся кровь. Он намеренно терпел эти измывательства, зная, что очень быстро может прекратить жизненный путь всех этих четверых недоносков. В гараже, предвкушая первый акт представления, ожидая переодевавшегося шефа, гориллы, не скрываясь перед обреченным пацаном, планировали свои дальнейшие похождения. Оказалось, что сегодня ночью следует перетянуть в тайник солидную сумму. И забрать из тайника солидную партию товара. И как всегда шеф поедет на дело с одним особо доверенным -- Бодей. По приосанившейся фигуре одного из ломовиков Максим определил этого Бодю. Невольно заинтриговав юношу, "быки" продлили его пытки, но заодно -- и свои жизни.
   Уже после первых ударов Макс понял, как отключить болевой синдром. Он просто видел боль, словно текущую от места удара в центр красную волну. И останавливал ее еще на периферии. Правда, это отнимало силы, но все равно было легче, чем боль при лечении или при... "Интересно, как будет больно, когда я покончу с этими? -- злорадно подумалось подростку, когда быки, пыхтя и хакая, лупцевали его ногами. -- Ну, ничего, ради такого дела потерплю", -- решил он.
   -- Не можете, ну ничего не можете, -- констатировал Прохор после трех часов утомившего всех дознания. -- Времени мало, -- вздохнул он.
   -- Вот, смотрите и учитесь, -- он схватил переноску и грохнул лампой об пол. Затем, ласково улыбаясь и заглядывая в глаза пленнику, оборвал патрон, ножом разделил и развел провода.
   -- Вот, щеночек, попробуем. -- Он ткнул проводами в юношу. Тот машинально отпрянул. Он помнил, как однажды менял лампочку, не выключив свет, и как крутило его электричество. Но сейчас произошло иное. Максим почувствовал, как этот ток, встряхнув нервы, ушел куда-то вглубь, наливая его силой.
   -- Вот так, пацан, -- по-своему понял хозяин реакцию пленника. -- Будем говорить правду или продолжим? Ладно, продолжай, -- кинул он переноску одному из приспешников (Миколе -- уже знал Максим), а сам вновь расположился в кресле, очень дико контрастирующим с общим убранством гаража.
   Микола начал старательно тыкать переноской в пленника, все дольше и дольше задерживая провода на теле. И, несмотря на электрическую подзарядку сил, это становилось неприятным. Прежде всего из-за того, что начала обугливаться и вонять паленым кожа. Кроме того, неприятно, словно не в унисон дернутые струны, начинали звенеть нервы, не привыкшие еще к такому источнику энергии. Ну и, кроме того, неприятно было смотреть на эти морды, удовлетворяющие свои садистские наклонности.
   -- Ладно, -- наконец решил шеф, глядя на дергающегося от каждого электроудара мальчишку. -- Некогда. Богдан, нам пора. А ты, Микола, еще попробуй этими проводами, знаешь где? -- Все знали где, поэтому захохотали.
   -- А потом, -- посмеявшись над своей жуткой шуткой, дополнил шеф, -- потом, если и это ничего не даст... Извинись за ошибку. Обязательно извинись, понял? И попробуй мне потом соврать!
   -- Да ладно, босс, впервой что ли, -- обиженно пробурчал Микола.
   -- В том-то и дело, что не впервой. А мне потом в костеле грехи замаливай, -- отрезал босс, уже садясь в машину с Богданом.
   Время Максима пришло. И как только быки закрыли на внутренний засов гараж, он начал. Прежде всего молча повалились два заплечных дел помощника Миколы. И пока тот тряс одного, затем -- второго, юноша решал, какой болью одарить палача. Не из мести (ох, врешь!), а только с целью быстрее освободиться, пока Прохор не уехал далеко. "Прохор?" -- спохватился Макс и мысленно слегка прижал сердце сидевшего за рулем Богдана. Слегка, настолько, чтобы тот, обливаясь холодным потом, забормотал: "Минуточку, босс" и нажал на педаль тормоза.
   Только теперь Максим взялся за Миколу. Он ударил по самым крепким, но и самым нежным нервам палача -- зубным. Этот мужичина еще не знал, что такое зубная боль, и даже не верил в нее. "Ну как может болеть кость"? -- удивлялся он на жалобы своих дружков. Оказывается, может. И еще как! Это был рев смертельно раненного слона. А может, бегемота. Макс не слышал ни того, ни другого. Но уточнять было некогда. Отпустив боль, он бросил приходящему в себя быку одно слово: "Развяжи"!
   -- Что? -- взревел обозлившийся негодяй.
   -- Развяжи или опять будет больно.
   -- Что? Да я тебя... -- и опять рев от боли.
   -- Понял теперь? Развяжи.
   Долго дрессировать не пришлось. Подросток получил первое наглядное подтверждение тому, что больше всего боятся боли вот эти -- откормленные, наглые, почему- то уверенные в своей безнаказанности мужланы. Именно они, готовые причинять боль другим и даже убивать, оказываются самими мерзкими и трусливыми людишками, когда боль вдруг причиняется им. И, тем более, когда им грозит реальная смерть. И не случайно все эти шефы-боссы, с одной стороны, и "менты-омоны", с другой, уничтожают их при малейшей необходимости без всякого даже минутного сожаления. Разве что мелькнет на мгновение у босса досада: "И этот такое же дерьмо". Но это мимолетно -- он и сам знает, что за навоз все эти быки.
   Не оказался исключением и Микола. Завывая и всхлипывая, он подошел к Максу, упал на колени: "Пощади!" А затем вдруг выхватил пистолет и, не останавливаясь, всадил всю обойму в пленника.
   О, это были абсолютно новые и неприятные ощущения. Было, прежде всего, больно. Остановить этот сигнал он просто не успел. Хотя, может, и к лучшему. Боль осветила каким-то электросварочным светом весь организм.
   Взвыл только что ухмыляющийся, уже вскочивший на ноги убийца. Взвыл и вновь упал на колени, увидев невероятное. Вначале, как и всегда в таких случаях, из сделанных солидным калибром дыр брызнула кровь. Но потом... И он теперь скулил, завывал в сторону ярко светящегося облака одно: "Пощади, Господи!"
   -- Слушай сюда, -- почему-то по-одесски, а не по-ангельски произнесло облако, поднимаясь с кресла. -- Тебе, подонок, жить незачем.
   -- Не я, не я сам... только по приказу, -- плакался бандюган.
   -- Некогда мне... За твою подлость... Хочешь жить?
   -- Хочу, Господи!
   -- Какой я тебе к черту Господи! Ну да ладно. Живи...
   -- Спасибо Госп... спасибо, ваше... сиятельство, -- бормотал начавший подванивать палач.
   -- Только вот что, -- добавило "сиятельство", принимая вновь облик пацана и одеваясь. -- Живи в муках, которые ты причинил другим. В том числе и мне.
   И бывший пленник, открыв дверь гаража, оседлал шефов мотоцикл. Взревел мощный двигателель -- Макс исчез в темноте...
   -- Сейчас, сейчас, босс, -- вытирая обильный пот, шептал Богдан.
   -- Э, да ты нанюхался, Бодя, -- удивленно-разочарованно произнес Прохор, вглядываясь в побледневшего сподвижника.
   -- Нет, шеф! Ну, ты же меня знаешь, -- перешел на неофициальный тон Бодя. -- Я перед такими делами -- никогда.
   -- На меня смотреть! -- крикнул шеф, включив в машине свет и вглядываясь в зрачки водителя. -- Да, -- через некоторое время согласился он. -- Это не дурь. А что? Сердечко? -- вкрадчиво поинтересовался Прохор, все еще сдерживая гнев. -- Может, пора на пенсию? По инвалидности? На покой, а?
   -- Нет шеф, нет, -- рассеянно проводив взглядом промелькнувшего в темноте мотоциклиста, отверг заботу Прохора его помощник. Что такое "на покой", он знал.
   -- Вот, совсем отпустило, -- радостно сообщил он.
   -- Да меня... твое здоровье, -- взорвался, наконец, матом Прохор. -- Мы едем или нет?
   -- Уже-уже, шеф. Тип-топ, нагоним, -- срывая автомобиль с места, пообещал Бодя, вновь вытирая пот, на этот раз выступивший от ужаса. Но он напрасно опасался неминуемой расправы. Вскоре внимание шефа переключилось на другое. Раздался звонок мобильника в автомобиле Прохора, и он, подняв трубку, услышал сначала: "Шеф!", а потом ужасный дикий крик оставшегося за старшого Миколы. Тот, видимо, уронил телефон, не выключив, и Прохор с Богданом ехали дальше под аккомпанемент холодящих душу воплей штатного палача.
   -- Что это с ним, шеф? -- шепотом поинтересовался водитель.
   -- Не знаю, -- облизнув пересохшие губы, также шепотом ответил Прохор.
   -- Может, вырубим? -- попросил водитель, когда завывания стали невыносимыми.
   -- Молчи, идиот! Он не случайно позвонил. Может, что еще услышим. Узнаем, кто его... Ты, давай, гони, мать твою!
   Максим едва поспевал за Прохоровым джипом. Не то чтобы мощный агрегат, которым управлял он, был помедленнее. Просто управлять таким зверем ранее не приходилось. Прагматичный Максов отец приобрел когда-то по случаю солидный раритетный "МТ" с коляской, который до сих пор верой и правдой служил рыбакам и грибникам. Белый-старший с гордостью говорил, что ни один джип не проедет там, где пролезет или протиснется его ветеран. И в прошлом году отец разрешил (первый раз -- по проселочной дороге) проехать за рулем раритета сыну. Потом пошло-поехало, и теперь вождение мотоцикла (а по секрету от ГИБДД -- и отцовской "Самары") перестало быть для юноши неким таинством. Но эти славянские рабочие лошадки разительно отличались от скакуна, которым Макс пытался управлять сейчас. В отличие от тех, он все время рвался вперед и недовольно урчал, если наездник сбрасывал скорость. Общая логика конструкторов по обеспечению удобства доступа к необходимым рычагам помогла подростку быстро освоить в общем несложное управление, и только необходимость все время сдерживать рвущийся вперед болид отвлекала внимание от мчавшейся впереди машины. Свежий ночной воздух приятно обдувал вспухшие губы, потрескавшуюся в местах пыток кожу и саднящие от выстрелов дырки. Что с ним произошло, Макс пытался не думать -- потом. Они выехали за город и промчались несколько километров, когда корма впереди идущего монстра озарилась красными огнями. Подросток тут же выключил свет и резко затормозил. Вообще-то он был никуда негодным филером, и при других обстоятельствах фара одинокого мотоцикла наверняка насторожила бы бандюганов. Но, подавленные продолжающимися криками по мобильнику Прохор и Бодя, потеряли всякую осторожность. Максим, пытаясь хоть как-то припрятать массивный мотоцикл в придорожных кустиках, увидел, что главный вражина вышел из джипа и двинулся в сторону здоровенного, овеянного преданиями (то ли Пушкин под ним ночевал, то ли Мазепа сокровища зарыл) дуба. В обычных случаях его страховал Богдан. Но сейчас: "Сиди, слушай, может, хоть что-то прорежется", -- бросил Прохор, метнувшись из машины. Да и то, кому в это время в такой темноте по проклятым местам лазить?
   Поэтому Максим, подкравшись, смог увидеть и пакет в руках босса, и дупло, в которое он этот пакет запхал, и кусок коры, которым босс это дупло вновь замаскировал. А когда Прохор направился к машине, успел этот пакет вытащить. Со стороны это могло показаться глупой игрой в шпионов, но в маленьких городках такие тайники все же считаются понадежнее камер хранения, где все на виду. И если курьеры не горели желанием светиться... В общем, и здесь были свои резоны.
   -- Ну что? -- поинтересовался шеф, вваливаясь в машину.
   -- Орет пуще прежнего. До визга дошло, -- хмуро прокомментировал Богдан услышанное. -- Я думаю, шеф, пытают его.
   -- Но зачем? Вопросов-то не задают! И где Лютый с Чмырем?
   -- Я, думаю, шеф, они пытают его, чтобы нас заманить. Думают -- примчишься выручать, а они тебя -- тепленьким.
   -- Но кто "они"? Разве что эти щенки? Значит, и тот -- от них? Славно... -- Прохор на миг задумался, криво улыбаясь.
   "Щенки", они же "шакалята" -- молодая да ранняя поросль криминала уже начала наступать на пятки. Эти, вообще не имеющие ничего святого, звереныши сколачивались в отдельную группировку. Цинизм и беспредел в их нравах вызывали восхищение и отвращение даже у видавших всякие виды волчар. Сейчас они схлестнулись на наркоте. Удачно посбывав дурь в школах и на дискотеках, щенки рассудили, что перекупка у стариков -- дело невыгодное. Точнее, выгодное, но не настолько. И решили эти ребятушки начать свой бизнес без "Прохора и Ко". И хотя получили жесткий отлуп (их главный шакаленыш три месяца провалялся в больнице с переломом черепа, а о рядовых и говорить нечего), но только затаили злобу и от своего не отступились. Поэтому догадка Прохора имела достаточные основания.
   -- Ну что же, -- принял решение шеф. -- Вызывай всех.
   -- Всех?
   -- Да, всех, всех! Немедленно. Сбор... у тебя. И чтобы тихо. Как мыши. А то начнут съезжаться, как на свадьбу. Поворачивай. Товар заберем потом.
   -- Оружие?
   -- Да! А Микола... пусть помучается за благое дело, -- решил Прохор, откинувшись на спинку сидения. Теперь, когда все объяснилось, страх ушел. Пришла жестокая злоба.
   Максим успел свернуть в переулок и скрыться от развернувшегося автомобиля. Видимо, его подопечные поменяли планы и на всех парах понеслись домой. "Нет, не домой", -- понял он, вновь увязавшись за внедорожником. На этот раз ехать было недалеко -- автомобиль тормознул возле похожего на Прохоров, но более скромного особнячка. Водитель с пассажиром вошли внутрь, и твердо решившему закончить все сегодня Максиму оставалось ждать. С сожалением, даже погладив его на прощание, он оставил в темном пролете мотоцикл и притаился, удобно устроившись на обвитой плющем или виноградом -- в темноте не разберешь -- скамейке. Какой-то поздний пьяница спросил прикурить, но, разглядев в свете выглянувшей на минутку луны собеседника, всхлипнул, перекрестился и провалился в уличную темень. Максим же пересел на дальний конец скамейки -- туда, где царила тьма даже для любопытной луны. Фосфоресцирующие стрелки показывали полвторого. "Это сколько же времени прошло"? -- изумился Максим. Но события не дали развиться этому удивлению. Одна за другой в особняк стали продвигаться тени -- наблюдатель насчитал их двадцать шесть. "Вся королевская рать", -- понял юноша. Ночное совещание? Или ночной налет? Или бал у сатаны? Гадать долго не пришлось. Минут через пятнадцать вся эта свора несколькими группками двинулась к особняку Прохора, а затем -- через главный, запасной ход и гараж -- и в сам особняк.
   "Поубивать бы их всех сейчас", -- подумалось мстителю, но он тут же понял -- не справится. Нет у него таких сил. Сейчас? Вообще? Неважно. Нет. А есть они на одного -- Прохора. На него -- уже сейчас есть. Или все еще есть. Максим продолжал ждать финала, путаясь в своих чувствах и своих оставшихся силах. Сейчас бы хоть лунного света! Нельзя. А вот так поливать лавку струйками крови можно? "Господи, -- спохватился он, -- кровь-то, кровь! И эти пули... Нет", -- юноша решительно подвинулся на скамейке и, расстегнув рубашку, бесстыже подставил простреленные грудь и живот под удивленный лунный взгляд. "Впрочем, за свою вечность она и не такое видала", -- успокоил себя Макс, наслаждаясь вливающимися в него серебристыми лунными лучиками.
   Кодло расползалось по норам минут через тридцать так же бесшумно, но как-то не так решительно, как ворвалась. По подсчетам подростка, в доме должны были остаться двое -- Прохор со своим жлобом Богданом. И еще этот -- палач Микола. "Ну, этот -- не в счет. Он меня боится. Или в счет? Но пора" -- Максим глубоко вдохнул наполненный ночным ароматом черемухи воздух и вторично направился в особняк, на этот раз через все еще незакрытую дверь гаража, и услышал голоса:
   -- То ли мы не успели, то ли эти засранцы быстро слиняли.
   -- Это вряд ли. Разборка так разборка. Видимо, просто надоело. Замочили наших двоих, а Миколу повесили, типа: "Сколько можно ждать", -- хмуро высказывал свои догадки Бодя.
   И хмуриться было чему. Шеф-то облажался самым гадким образом. Как дешевка какая. Когда все собрались, он на полную громкость врубил свою мобилу.
   -- Это пытают Миколу. В моем же доме, -- прокомментировал он рвущие динамик уже охрипшие вопли. -- Это "щенки". В моем доме. Пора разобраться.
   -- Это давно? -- поинтересовался один из лейтенантов -- усатый Гуцул.
   -- Минут сорок уже.
   -- Но, шеф, чего базарим?
   -- Гуцул со своими -- через гараж. Василь, бери своих и -- через черный ход. Лось -- твои со мной -- через вход, -- скомандовал Прохор, и все рванулись к выходу из гаража Богданова дома.
   -- Опаньки, -- прокомментировал Лось наступившую вдруг тишину сотовика. -- Царствие небесное Миколе. Замордовали. И то дело -- "минут сорок".
   -- Все, хлопцы, бегом. Не выпускать никого. У меня это шакалье взвоет, -- прорычал Прохор, бросаясь вперед. Намек на упрек явно слышался в словах Лося, и это взъярило вожака. А дальше -- больше. Все три группы, проникнув с разных сторон, соединились в гараже. Не потому, что все дорожки вели именно туда. Просто он оказался единственным местом, где можно было хоть что-то увидеть. И они молча разглядывали. Два трупа у гаражных дверей -- без признаков насилия. Пустое кресло (приближенные Прохора называли его пыточным) с семью дырками от пуль и расплющенные о цементный пол сами пули. Лужа крови на месте отсутствующего мотоцикла. И, наконец, Микола, висящий на крюке в петле из собственного ремня.
   -- Кто-нибудь что-нибудь объяснит? -- спросил, наконец, после долгого молчания все тот же Лось, разглядывая вынутого из петли, еще тепленького, но, безусловно, мертвого штатного палача.
   -- Сбежали, сволочи. Закатовали и сбежали. Падаль. Ну ничего... Отбой пока. Все по домам. Разберемся, -- объяснил произошедшее Прохор.
   -- Послушай, Прохор, а чем его пытали-то, а? -- поинтересовался Гуцул, со знанием дела осматривая труп своего коллеги. -- Ни одной ранки. Ничего. Я вначале думал, что вон тем, -- он кивнул в сторону переноски, -- но никаких следов.
   -- Нет, это мы с одним из шакалят здесь беседовали...
   -- Да-а... Есть у них, оказывается, мастер... Золотые руки. Никаких следов. И у тех двоих -- словно от приступа сердца скончались. Слушай, Прохор, этого их мастера надо к нам. Ему цены нет. Вот вместо Миколы, а?
   -- Разумно. Если найдем -- перекупим. А пока отбой.
   -- Может, пару хлопцев оставим? -- поинтересовался уже на выходе Лось.
   -- А ну стой! -- рявкнул Прохор. -- Слушай меня, -- оскалил он желтые лошадиные зубы со знаменитой щербиной. -- Я, может быть, сегодня и лажанулся. Но не тебе судить. Если за сявку трусливую меня надумал держать -- выходи на ножах. Хоть сейчас. Ну?
   -- Брось, шеф, -- буркнул Лось. -- Разве я что? Просто вдруг опять навалятся?
   -- Разберемся, -- уже остывая, успокоил лейтенанта главарь. А этих (он кивнул на тела) убрать. И чтобы комар носа...
   -- Так что это было по-твоему, а? Кто за этот базар ответит? -- поинтересовался Прохор, когда они с Бодей остались одни.
   -- Этот шакаленыш! Смотри, шеф, он вырвался, а Микола стал в него стрелять. Ранил. А он грохнул наших, потом замордовал Миколу, перед самым нашим приходом повесил его, а сам на твоем мотоцикле -- фьють.
   -- Но тогда он сам дьявол! А откуда он узнал, когда мы...
   -- Но, шеф, мобила же работала.
   -- Точно! Я его... Где искать этого щенка?
   -- Вон, -- побледнев, показал холоп куда-то за спину шефа.
   Резко обернувшись, Прохор замер. Да, это был все тот же щенок, но в каком виде! Бледный, даже бледнее Богдана, в залитой кровью одежде, в распахнутой рубахе, с жуткими развороченными дырками в груди... Ни шеф, ни его напарник ничего подобного не видали, поэтому окаменели.
   -- Не ждали? -- Максим задал риторический вопрос. И так было видно, что нет. Он подошел к столу, взял оставленный там пистолет одного из уже унесенных охранников и направил на застывших собеседников.
   -- Почему вы так любите эту систему? Ну, не практичная же... Только что калибр, дыры вон какие оставляет... А толку? Так... Ты! -- он ткнул стволом в сторону шефа, -- марш в то кресло. Вот так. Теперь ты, -- кивнул он нукеру, -- привяжи его покрепче, чтобы не вырвался. Ну, молодцом. Теперь присядь сам, -- Максим, как мог, привязал к стулу Богдана его же ремнем и сел на табурет напротив.
   -- Поздно уже. И больно, -- он не без умысла показал все семь дыр на теле. -- Что же вы? Я ведь к вам как к людям пришел, -- вспомнил он праведное возмущение одного из героев старинного фильма. -- А вы сразу за провода. -- Он взял переноску, включил ее в розетку и стал приближаться к шефу, смотревшему на него выпученными глазами.
   -- Несколько вопросов -- и живи. С кем и где ты был позавчера ночью. Ну? -- вспомнив о теле девушки, он ткнул Прохора в жирное плечо. Тот дернулся, но промолчал. "Боится, -- понял Макс. -- Мои угрозы не такие страшные". А реально пытать он не смог. Он откинул переноску, вновь уселся на табуретку и тут вспомнил сюжет из того же фильма.
   -- Сейчас начнет действовать, -- вслух произнес он, поглядев на часы. -- Ведь я не случайно вернулся. То пиво помнишь? Сейчас оно начнет разъедать тебе внутренности. Это очень больно. Очень. Но если ты вовремя мне все расскажешь, я дам тебе противоядие.
   -- Блефуешь, щенок, -- просипел Прохор.
   -- Ну, что же, оно начинает пощипывать, да? -- Максим мысленно послал сотни тонких, словно игольные кончики, болевых лучиков по крови шефа. Тот, удивленно вытаращив глаза, прислушался к ощущениям и застонал.
   -- А теперь -- жжение во всем организме, -- начал раздувать пожар в крови негодяя подросток. По перекосившейся физиономии бычилы было видно, что так оно и есть.
   -- И это жжение с каждым ударом сердца усиливается, правда? Говори, иначе сгоришь изнутри. Ведь скоро я просто ничего не смогу услышать, кроме твоего рева. Ну?
   -- Пощади... противоядие, -- завыл Прохор, действительно корчась от боли.
   -- С кем и где?
   -- На хате.
   -- Адрес?
   -- Зеленая... а... а... а... девять.
   -- Кто?
   -- Знаю только Игната. Двое -- с ним.
   -- Кто такой? Быстро! -- для большей сговорчивости Максим пустил в мозг собеседника волну боли по всем нервам.
   -- Игнат -- это Василь Игнатенко. Он из "Водолазов". Смотрящий по области.
   -- Где искать?
   -- Где живет, не знаю-у-у-у... пощади, -- начал уже завывать Прохор.
   -- Где искать? -- повторил юноша.
   -- Он по спорту интересуется. Мне на ипподроме встречу назначал. Другим, как я знаю, -- на разных соревнованиях. Тотализатор держит.
   -- Где "Москвич", кто владелец?
   -- Владелец не при делах. Я угнал, и я же вернул. Там же поставил.
   -- Почему "Москвич"?
   -- Чтобы села поспокойнее. Доверия больше.
   -- Адрес владельца?
   -- Московская, 6, частный дом.
   -- И последнее: за что?
   -- Я не убивал! -- корчась и обливаясь потом, завизжал Прохор. -- Спаси! Противоядие!
   -- Он? -- кивнул Макс в сторону вжавшегося в кресло Богдана.
   -- Не при делах. Никто из наших. Такое условие было Игната... Это они. Я только... Я даже не знал поначалу... Только машина... И подвезти предложил...
   -- Врешь! Твоя рожа все время мелькала...
   -- Ну, ну уколол ее. И все. Ну, видел, как они... ее... А когда потом -- я не при делах... -- уже рыдая тоненьким, совсем несоответствующим габаритом туши голоском, оправдывался он. -- Потом да, отвез. Выкинул... Там, где она рассказывала, ее друзья ждали. Но уже мертвую! Это они, они, они! -- забился в пыточном кресле Прохор.
   "Вот как он Миколу-то, -- по-своему понял происходящее Богдан. -- Как-то влил свою отраву и любовался, пока тот в петлю не влез. Лихо, ох лихо пацан работает! Но о чем они базарят?" -- думал он, теребя руками за спиной связавший их ремень. Связан он был очень неумело, что порождало некоторые надежды на побег.
   -- Быстрее отвечай, -- морщась от собственного крика, продолжал Максим, -- кто и за что?
   -- Не знаю... Богом клянусь, не знаю. Такие дела -- знать себе дороже. Но Игнат сболтнул -- "самому" не угодила.
   -- Это кому? Ну? Последний ответ и избавление от боли. Ну?
   -- Червеню.
   -- Ну и молодец. А кто такой Червень?
   -- Не знаешь? Червеня, Червоного не знаешь? Ржавого не знаешь?
   -- Не знаю.
   -- Щенок... У-у-мм, черт, да противоядие же!!!
   -- Помучься, тебе полезно, -- Макс пошел на кухню, налил стакан воды и принес уже просто кричащему Прохору.
   -- Вот. И сразу все пройдет, -- напоил он измученного шефа и пока тот глотал воду, освободил нервы от воображаемой боли.
   Почувствовав неслыханное ранее облегчение, Прохор попробовал даже заулыбаться.
   -- Не соврал-таки. Не дешевка. И на том спасибо, -- пропыхтел он, косясь на своего мучителя-спасителя.
   -- Давай теперь немного об этом, Ржавом, а? -- предложил новую тему для беседы.
   -- Не придется, -- встрял в разговор Бодя. Он в отсутствие Макса успел развязаться и теперь стоял, приткнув ствол пистолета вплотную к затылку подростка.
   -- Я не Микола, кишки выпускать не буду. Выпущу сразу мозги, -- пообещал он. -- Только пошевелись.
   -- Вяжи его, гада, Богдан. А лучше -- пальни. Стой! Н-е-е-т. Теперь из него я душу достану. -- Ты хочешь знать, кто такой Ржавый? -- продолжил он после некоторой паузы, когда юноша во второй раз был накрепко спеленован. -- Ну, что же, можно и поведать. Что знаю, а там -- не обессудь. Богдан, принеси из холодильника пивка. И сигареты там, на столе.
   -- Так вот, -- Прохор закурил и жадно вылакал банку пива. -- Ржавый -- смотрящий по республике. Живет в столице. Не нашего калибра. Мы для него -- мелочь. Если не кашалот, то акула точно. А эта девка, как я понял, чем-то Ржавому на больной мозоляк наступила. Или дорожку перебежала. Они шустрые в этом возрасте, девочки-то. В них такие сучки вызревают... Вот она -- под морфием-то -- только посвистывала. Как в Эммануэли. Да что там, Эмма и рядом не стояла, что твоя подружка с ними троими разом выделывала.
   -- Врешь, тварь, -- застонал Максим.
   -- Ну почему же. Рядом был, все видел. Правда, сам не сподобился...
   -- Цыц! -- крикнул, пытаясь вырваться, пленник.
   -- А потом Игнат на ее шейку колготки -- р-раз, а те двое в разные стороны -- р-р-раз! Сразу видно -- сноровка...
   -- Все, -- не выдержал больше Макс. -- Все! Ничего больше, тварь, не увидишь.
   И юноша мысленно факелом полоснул разошедшемуся быку по глазам. Тот мгновенно согнулся пополам и дико заорал.
   -- А у тебя, холуй, руки отсохнут, -- он направил мысль на потянувшуюся к "бульдогу" руку и порвал в ней нервы. Затем во второй. Тотчас страшно заорал и Богдан.
   -- Теперь иди сюда, -- стараясь быть спокойным, обратился Макс к Богдану. -- Развязывай, если хочешь жить. Зубами развязывай, а то сам в петлю полезешь.
   -- Сейчас, сейчас, -- лепетал холуй, вгрызаясь в веревку. -- Все сделаю... Вот так... вот так... Простите, не признал поначалу.
   -- Можно подумать, теперь признал, -- растирая руки, удивился юноша. -- Ну да ладно. Имей в виду -- шефу твоему хана. Думай сам. Эй ты, тварь, ты слышишь меня?
   В ответ сквозь завывания послышалось грязное ругательство.
   -- Вот как? -- взъярился юноша. -- Еще мало? Тогда так. -- Он мысленно изо всех сил зажал голосовые связки шефа. Тот взвизгнул и затих.
   -- Ты... Вы что, его грохнули? Как тех? Я к тому... Мне что делать?
   -- Что хочешь. Но если только начнешь хоть что-то обо мне говорить, у тебя оторвется и вывалится язык.
   -- Буду молчать, век воли... -- начал божиться Бодя.
   Когда страшный гость исчез в темноте, он пробормотал:
   -- Вот вам и щенок.
   Толкнув дверь плечом, бандит выбрался на улицу и вскоре стал греметь ногами в дверь дома ближайшего из своих -- Лося. После первых же сбивчивых слов лейтенант кинулся в дом шефа.
   -- Фу, да ты обделался, босс, -- брезгливо оттолкнул Лось шефа. -- Но это не смертельно. Порешаем с последней партией, ты расскажешь... ах да... тогда покажешь, где касса, и получишь уход, поводыря... пенсион, и Гаваи. Без базаров, шеф! -- предлагал лейтенант шефу новые условия совместной деятельности. Тот только завывал в ответ.
   -- Ладно, ты сегодня хлебанул. Спать. В люлю, -- он без былого почтения, но на всякий случай аккуратно (вдруг вся эта немощь пройдет?) уложил Прохора в широченную постель, закрыл все входы-выходы и, схватив за шкирку Богдана, поволок его к себе домой.
   -- С шефом-то давно пора -- зарвался. А вот с тобой... ты ведь теперь калека, а? Потолкуем? Твое общее руководство, мое исполнение, а? Или в отставку? У нас убогих вообще-то э-э-э уважают, -- еще на ходу предлагал новые условия Лось.
  

Глава 17

  
   Выйдя из дома, Максим на секунду остановился, подумал, затем махнул рукой и пошел к брошенному мотоциклу. Ему крайне необходимы были покой и свет. Не было ни того, ни другого, и юноша боялся, что до утра не добредет до дома. На двухколесном зверюге путь составил менее десяти минут. Да и то с учетом того, что мотоцикл пришлось все же оставить не доезжая до ДОСов -- у гарнизонных гаражей. Вытянув похищенный пакет, Максим похлопал скакуна по теплому боку и решительно направился к дому Косточки. Домой идти в таком виде нельзя. А к ней... Ну что же, забудет...
   Заспанная девушка, увидев в глазок юношу, рывком открыла дверь и едва не закричала от ужаса.
   -- Ну, ничего-ничего. Все нормально. Успокойся, -- приняв безмятежный вид и тон, прошел в квартиру поздний гость. -- Так, подрались немного. Мне бы в ванную, а? -- он повернулся к двери ванной, но услышал тихий вздох и шуршание ночнушки.
   -- Ты что? -- резко обернулся он.
   Но девушка, сползая по стене, только простонала:
   -- На спине...
   -- Да не обращай внимания. Это так. Царапины.
   Он подхватил теряющую сознание девушку, отвел ее в спальню.
   -- Ты ложись. Спи. Я все сам.
   В ванной, напуская горячую воду, Макс взглянул в зеркало. Отшатнулся. Потом тихонько вышел в прихожую, где в шкафу были вставлены зеркала в полный рост. М-да, Косточку можно понять. Рубаха и джинсы -- какая-то сплошная окровавленная тряпка. Это что, столько крови вытекло? На голом пузе -- две неприкрытые дырки с вывороченным мясом. Б-р-р-р. А сзади -- он насколько смог повернулся, затем додумался открыть одну из дверок и посмотреться во вторую. Пистолетные пули повырывали куски из рубахи и из тела. Спина напоминала клумбу из фильма ужасов -- лепестками торчащие из дыр куски мяса были похожи на красные георгинки.
   "Но не помер ведь", -- поморщившись, успокоил себя юноша и вернулся в ванную, где, спрятав пакет, быстро снял с себя неприятно затвердевшую одежду и со стоном блаженства погрузился в горячую воду. Но почти сразу ее пришлось спускать -- в смешанной с кровью воде мыться крайне неприятно.
   -- Надо было сразу под душ, -- пробормотал Максим, отмываясь под горячими струями. Уже затем, отмокая в более или менее прозрачной воде, он тщательно осмотрел свои повреждения. Судя по всему, все ранения были смертельными. Но так как он жил, становилось ясно... что же становилось ясно? Что с ним вообще происходит? Вот, кровь уже и не идет, даже какая-то пленочка на ранках. Только слабость... слабость... к солнцу надо или к луне... К лучам надо... а здесь кожа обожжена, это откуда? Да... электричество... Измученный подросток еще успел свеситься с края ванной, после чего провалился в темноту.
   Он очнулся от прилива энергии. Так чувствуют себя утром люди, когда выпивают традиционную чашку кофе, или аккумуляторы на подзарядке. Он лежал вновь в кровати Косточкиных родителей, а утреннее солнце гладило его конечности, выглядывающие из-под одеяла. Макс рывком сорвал с себя одеяло и попытался подставить лучам главную сейчас заботу -- раны. И с удивлением обнаружил, что забинтован -- от самого среза трусов до горла.
   "Танька", -- понял он и начал сдирать с себя тугие бинты. Затем с удивлением и удовольствием рассмотрел семь круглых, по пятаку размером, пятен с уже довольно твердой коркой. Пожав плечами, юноша прошлепал босиком, открыл балкон и, притянув кресло, уселся в нем, подставив эти, похожие на следы от банок, пятна солнцу. От чувства прибывающей силы он вновь блаженно задремал.
   Татьяна ворвалась в квартиру уже после полудня.
   -- Я договорилась, -- зашептала она. -- Давай, вставай. Я помогу. Такси ждет. Врач тебя осмотрит тихонько, как бы не поднимая шума. Я ведь все понимаю. Такие разборки как бы не для ментов, да?
   -- Ничего не надо, -- сладко потягиваясь, возразил вновь отсыпавшийся в кровати после солнечных ванн Максим. -- Уже все прошло. Почти. Домой надо. Ты бы мне... если можно... Рубашку и брюки батьковы, а? Я дома переоденусь и сразу верну, а?
   -- Брось хорохориться! Куда с такими дырками? -- она сорвала одеяло, ожидая увидеть перебинтованное ею вдоль и поперек простреленное тело. Увидев же здоровую розоватую грудь с пробивающимся пушком, она молча села на кровать. Уморительно пожевала губами. Затем провела раз-другой по гладкой коже. Затем стала разглядывать ее вплотную, почти касаясь своей щекой.
   -- Да ну тебя, щекотно, -- рассмеялся, покраснев, Максим.
   Вообще-то он соврал. Дыхание девушки не то чтобы щекотало его, но не скажешь же правду.
   -- Но я своими глазами видела, -- прошептала, наконец, Косточка.
   -- Отпусти такси, потом поговорим, -- попросил Макс.
   -- Ну, теперь говори, -- строго и решительно скомандовала Косточка, метнувшись с четвертого этажа на первый и обратно.
   -- И говорить-то нечего. Пустяки. Знаешь, это царапины... Они просто воспалились, а теперь воспаление прошло. Вот и все, -- пожал плечами выздоравливающий.
   -- Девчата уже судачили, что ты необычный парень. Мышка с Кнопкой за тебя уже как бы дрались, -- она усмехнулась. -- Оказывается, ты еще и врун необычный. Ну зачем? За кого ты меня принимаешь? Вообще как бы за дурочку? Ты знаешь, как я испугалась! -- Она вдруг задрожала и всхлипнула. -- Ты же не мертвецом пришел. Гораздо хуже.
   -- Ну, не преувеличивай. Ну что может быть хуже мертвеца, -- пробормотал Максим.
   -- А потом... в ванной... Блин, я решила, что ты умер. С такими дырками-то! Ты думаешь, я не знаю, что такое сквозное ранение?
   -- Это было только похоже, -- все еще пытался опровергать ее доводы "необычный врун", весьма тронутый беспокойством.
   -- Да, похоже, -- вдруг во весь голос разрыдалась Косточка. Похоже! На смерть это было похоже. А когда я услышала пульс, так обрадовалась! Я бинтовала тебя и... и... я же видела! Вот здесь... и здесь... А теперь, -- она отодвинулась -- ты мне как бы лапшу на уши вешаешь! Похоже! Нарывчики!
   -- Ладно. Иди сюда. Открою тайну, -- прошептал тронутый участием Максим. -- Действительно, это были смертельные раны. Но от них есть одно волшебное средство, -- продолжал он, притягивая девушку к себе. -- Слезы феи. Вот ты поплакала -- и они тотчас зажили. Но если это не закрепить, не поцеловать, тогда раны опять откроются и горе тому рыцарю, -- добавил он шутливо-зловещим голосом.
   -- Врунишка, -- усмехнулась между поцелуями Косточка. -- Но я все равно дознаюсь... Потом...
   "Вряд ли", -- решил Максим и, заглянув ей через глаза в самую душу, повелел спать, а затем рассказал, что ничего такого и не было -- просто приснился ей странный и загадочный сон.
   "Все-таки, нечестно это, -- подумалось Максиму, когда он в чужой одежде быстро сбегал по лестнице вниз. -- Действительно врун. А что и как я объясню, если сам ничего не понимаю? Но сейчас -- другие проблемы. Хотя, оказывается, зря я тогда Пуха-то. Может, он был и прав? С другой стороны, правильно. Даже если правда -- зачем трезвонить?"
   Еще год назад Пух -- такой же, как и в мультяшке, хитрован-толстячок -- Новиченко разболтал им большой секрет. Оказывалось, по его словам, что на медосмотре была установлена горькая истина. Их девочки, их офицерские скромницы оказались ненамного лучше городских шлюшек -- почти все оказались "не девочками". И это в четырнадцать-то лет! "Особенно некоторые тихони, некоторые медалистки", -- злорадствовал он, косясь на Максима. Тогда еще Кот не перебежал дорожку, и все ребята поняли, какой булыжник забросил Пух в огород Белого. В принципе, это была подленькая месть за высмеянное в очередном "Шедевре" обжорство Пуха. Но разве можно так? И этим же вечером (у Максима хватило ума вытерпеть) они случайно встретились. Ни слова не говоря, Макс ударил Пуха вначале теннисной ракеткой по толстой ряшке, затем -- кулаком в живот. Ударил зло, жестко, при тех же ребятах. И потом, нарезая по городку привычные маршруты, они видели, как медленно, держась за толстенький бочок, добирался Пух до дома.
   -- А если ты ему что-нибудь того? -- заволновался Сергей.
   -- Не волнуйся. Все учтено могучим ураганом, -- по Бендеровски отшучивался все-таки встревоженный мститель. -- Просто его никогда не били.
   -- А если нажалуется?
   -- Тогда и я скажу, за что я его.
   -- Знаю я его. Он -- дешевка. Но никогда не сдаст. Не из благородства -- из трусости, -- поддержал Макса Пенчо. -- Помнишь "гаденыша"?
   "Что бы я сделал с ним теперь?" -- подумал юноша. Ну, Пух проявил то ли трусость, то ли мудрость, но никого, точнее Максима, не сдал. И постепенно стал если не нашим, то и не чужаком. А вот с "гаденышем"... Уже дома, переодеваясь, он вспоминал стычку с одним юным подонком. "Потом", -- отмахнулся он, метнулся к мирно спящей девушке и повесил на место одежду ее отца. Выскочив на улицу, он направился к единственному исправному таксофону. Уже начитавшись и насмотревшись, Макс не хотел звонить ни из квартиры, ни по мобильному.
   Холера с раздражением схватил телефонную трубку. Хорошо начальству по радио и в прессе... гм... говорить о вежливости. Раз в год поотвечав на звонки. А каждый день, каждый час? И большинство -- на звонки психов или неуемных сутяг? Вежливость им подавай! И он заученными фразами начал представляться.
   -- Это я, -- перебил его знакомый ломающийся юношеский голос.
   -- А, экстрасенс, -- перешел Холера на неофициальный тон. -- Что новенького?
   -- Хочу поторговаться.
   -- Нет, братец. Нос у тебя хоть и искривленный, но не в ту сторону.
   -- Я скажу, где "Москвич", чей он, и где малина, на которой все произошло. Может, там что-то и осталось.
   -- Что-что-что ты хочешь? -- облизывая вдруг пересохшие губы, зачастил капитан.
   -- Всего лишь адрес. И номер телефона.
   -- Ну?
   -- Василий Игнатенко. Алло! Алло! Не слышу! Алло? -- кричал в трубку Максим, не понимая молчания на другом конце провода.
   -- Жди на лавочке возле своего подъезда. Через полчаса буду, -- уже другим, телеграфным тоном ответила трубка и разразилась гудками.
   -- Скажем прямо, обмен неравноценный, -- признался Холера, дав интересующий юношу адрес и получив очень важные сведения. -- И все-таки, может, расскажешь, что еще знаешь?
   -- Пожалуйста. Наш Прохор был на подхвате. Исполнитель -- Игнат с какими-то дружками, заказчик вроде -- Ржавый. И что теперь?
   -- Что теперь? А теперь я пойду по цепочке и не остановлюсь, пока всех не посажу.
   -- Бросьте вы!
   -- Ты, пацан, это брось, -- обиделся Холера. -- Ты меня не знаешь. Не будет мне теперь покоя. Да и им тоже. Вот что, э-э-э, Максим. Давай тандемом, а? Ты добываешь сведения, а я реализую.
   -- Нет... Простите, нет.
   -- Но почему? Мы вытянем их в суд и -- справедливость восторжествует!
   -- Вы как-то говорите как с маленьким. Она восторжествует без суда. Если не верите, подскочите к Прохору.
   -- А что?
   -- Мне пора. Спасибо за адрес.
   -- Но зачем тогда ты даешь мне эти наводки?
   -- Может, потом, когда они уже будут... отвечать, вы объясните людям, за что они...
   -- Какие взрослые мысли!
   -- А изнасиловать и задушить, что вы нам с Серым приписывали, это детские мысли?
   -- Подростковые, мой юный друг, подростковые. Это время того самого полового созревания, когда, как говорится, кое-что давит на мозги.
   -- Ничего у меня уже не давит, -- отмахнулся Максим.
   -- Вот как? -- искренне удивился Холера. -- Ну что же, поздравляю. Я так потерял невинность в восемнадцать -- перед уходом в армию.
   -- Акселерация, -- нашелся покрасневший вдруг подросток.
   -- И не говори... Ну, тогда, как мужик мужику, -- заговорщески зашептал Холера, -- давай все-таки если не тандемом, то просто заодно.
  

Глава 18

  
   -- Ну, привез звездочек? Или так, просто жеребят из конюшни проветриться? -- слегка обняв коллегу за талию, поинтересовался Фролов -- некогда одноклубник Синицы, а нынче -- средней руки спортивный функционер областного масштаба.
   -- Есть разговор, -- не приняв полушутливого тона, взял быка за рога Синица.
   -- Ого! Сам Синица -- и не улыбается. Значит, привез! Ну что же. Через часок закончим оргвопросы и у меня в кабинете.
   -- Нет.
   -- У тебя в гостинице?
   -- Нет. Давай в нашем кафе.
   -- Заинтриговал. Договорились. Только ты все же помягче. А то все поймут, что у тебя что-то эпохальное то ли намечается, то ли уже свершилось.
   -- Вот что, Максим, -- с утра отвел в сторонку от делегации тренер свою фишку. -- Есть серьезный разговор, но после боя. А пока -- покажись. Заставь о себе говорить. Без этого сейчас в спорте -- никуда.
   -- Вообще-то я никуда в спорте и не собирался...
   -- Об этом потом и поговорим. А пока послушай меня. Ты же знаешь, я зла своим не желаю. Покажись. И доставь удовольствие болельщикам.
   -- То есть, растянуть удовольствие?
   -- Можно сказать, и так.
   -- Хорошо, постараюсь. Но потом вы меня отпустите по делам, правда?
   -- Я же обещал!
   Безусловно, драка -- это одно, тренировочный бой -- совсем другое, а официальный бой, да еще в присутствии зрителей -- это совсем иное. Разницу Макс почувствовал сразу, как только вышел на освещенный ринг и диктор пока еще равнодушно объявил, кто находится в красном углу. Да и публика приняла это объявление пока что равнодушно.
   -- Ну ничего-ничего, -- прошептал дебютант. Ему вдруг неожиданно захотелось рева трибун, аплодисментов, свиста... Как говаривал дед Щукарь -- ажиотажа.
   Противника -- высоченного для этого веса, а потому худого до костлявости ровесника -- приняли повеселее. Видимо, тронул послужной список -- три боя, три победы, все -- с явным преимуществом.
   -- Все его явное преимущество -- в длинных руках. Не подпускает к себе, а сам -- бьет с дистанции. Поэтому твоя задача -- нырок под удар, сближение и -- по печени. В голову не выцеливай -- если только снизу в подбородок. Но прошу тебя -- поиграй, заведи и соперника и публику. А потом -- не калечь. Видишь, какой скелет? -- наставлял Син своего подопечного.
   Тренер был непонятно хмур и озабочен. Хотя четверо его подопечных уже выиграли свои бои. И еще столько же боев впереди. Но главным он считал этот. Тем более, что увидел, кого привел Фрол и заметил, как эта яркая высокомерная женщина порывается встать и уйти.
   Гонг почему-то не замедлил течения времени. Максим присмотрелся к противнику, приближающемуся к нему в классической стойке, и приглашающе опустил руки, открыв лицо. Публика впервые озабоченно загудела, ожидая быстрой концовки для этого не то наглеца, не то недотепы. Видимо, так же решил и длинный, направив сильнейший удар правой в открытую скулу. И сейчас же время прекратило свой бег, перейдя для Максима на "замедленную съемку". Он видел плавно приближающуюся руку и, вспомнив заклинания тренера, также плавно, чтобы было видно зрителям, нырнул под удар и сделал шаг в сторону. Время вновь ускорилось, и Макс под хохот зала наблюдал, как инерция поволокла соперника вслед за его же рукой -- мимо цели, к канатам. И тогда юноша устроил благодарной публике представление. Опустив руки почти по швам, он в течение первого раунда только уклонялся, когда противник пытался ударить, стоя на месте, или уворачивался, когда тот пытался бить в движении, наезжая всем своим нескладным телом. Первые смешки переросли в хохот, затем в нескончаемые, хотя и жидкие по причине немногочисленности зрителей, аплодисменты. Невольно подыгрывал и противник, не понимающий, что происходит и продолжающий бросаться на Максима.
   -- Ну, молоток. Просто молоток, -- похвалил в перерыве тренер подопечного. Он расцвел и невольно бросал торжествующие взгляды куда-то в зал. -- Но теперь смотри не заигрывайся. Пора бить. Это тоже надо показать. Ушел--ударил, ушел--ударил, -- показал Син, одновременно обмахивая своего протеже полотенцем. -- И смотри, ему наверняка посоветуют зажать тебя в угол, где простора поменьше. Не заигрывайся, -- повторил Син уже вдогонку.
   Но Макс уже вошел во вкус. И представление продолжилось -- на этот раз артист не только уклонялся от ударов, но и, едва не касаясь соперника, уходил из углов ринга, оставляя там незадачливого визави. Может быть, он продолжил бы игру, но обозленный противник решился на грязные приемы -- стал пробовать навалиться на Макса всем телом. Кроме того, попривыкнув к тому, что противник не наносит ударов, он тоже беззаботно опустил руки. Пришла пора наказывать. И Максим наказал -- после очередного нырка под удар он не то чтобы сокрушительно, но крепко приложился в область печени. Это и окончило бой -- бедняга рухнул и до десяти отдышаться не смог. Теперь произнесенная диктором фамилия Белый была встречена аплодисментами. И юноша глотнул первую малюсенькую порцию ядовитого напитка -- славы.
   -- Ты видел, нет, ты видел, кого я заманил? И ты хорош -- какой спектакль устроил! Ты прав, дружище, это -- фишка. Если, конечно... -- Фрол не договорил и потянул солидный глоток темного пива. Они с Синицей вновь сидели в их излюбленном баре. Только теперь, вечером, подвальчик был набит людьми, дымом, запахом спиртного и людским гомоном. Пить здесь и сейчас какие бы то ни было квасы или фанты было бы подозрительным. Да и не хотелось. От перспектив кружилась голова, и друзья собирались отпраздновать первый успех. Но без гусарства и без эйфории, чтобы не спугнуть фортуну. А фортуна вроде бы поворачивалась к ним лицом. Действительно, сегодня Фролу неслыханно повезло. Он сватал на эти, вроде бы заштатные соревнования пацанов, всего лишь мелкого клерка великой подпольной спортиндустрии. А приехала с ним (или наоборот?) сама Элен, она же Ленка, Итальянка, она же... гм... гм... Ну, это не при ней и лучше -- не принародно. То ли в попытках разогнать очередную депрессию, то ли решив позаниматься селекцией, то ли из желания "побраконьерничать в заповеднике", но Ленка пришла на соревнования, поскучала и уже хотела уходить, когда на ринге начал вытворять свои чудеса Белый.
   -- Знаешь, у нее после первых же финтов просто глаза загорелись. Ты видел, как она хохотала? До слез! А потом свистеть начала! Видел?
   -- Мельком. Ты же мое правило знаешь: во время боя -- только бой.
   -- Ну, много потерял. Хотя, наверстаешь. Завтра обязательно заявится, а куда конь с копытом... Завтра соберутся. За начало! -- Фрол двинул бокалом в сторону бокала Сина. -- Да ты чего такой хмурый? Боишься, завтра он будет хуже?
   -- Да нет. -- Синица воровато оглянулся по сторонам и закурил. -- Да, опять начал, -- ответил он на вопросительный взгляд коллеги. Эта борьба, наверное, на всю жизнь. Да ладно, -- махнул он рукой, -- не об этом сейчас. Понимаешь, хлопец он уж больно самостоятельный. Упрямый. Как с ним будем говорить об этом -- не знаю.
   -- А ты и не говори пока. Пусть на республике победит, а там и разговор поведем. Это у нас когда, через месяц?
   -- Раньше. Но он может и не поехать. Он и сюда приехал какие-то свои дела улаживать. Сразу после боя привел себя в порядок и смотался. Ребята говорят -- и сейчас его нет.
   -- И ты терпишь такие нарушения режима? -- изумился Фрол.
   -- Я пообещал не соваться. И какой там режим? Этот дар у него не от тренировок -- от Бога или от черта -- не знаю. Знаешь, как он восстанавливается? -- тренер наклонился к коллеге и почему-то шепотом сказал. -- На солнце смотрит.
   -- Ну, это юношеские психи. Интересничает. Или, по-нашему, выстебывается.
   -- Если бы, -- вздохнул Син. -- Но с таким талантищем надо терпеть.
   -- Только не давай на себе ездить. А завтра скажи, чтобы себя показал бойцом. Артистом он уже побыл.
   -- Если он раз по-бойцовски двинет -- бой закончится.
   -- Ничего, мы ему панчера подберем. Есть пару ребятишечек на примете. Вот пусть и покажется.
   -- Ладно, -- вздохнул Син.
   -- Погодь-погодь. Ты чего вздыхаешь? Тебе что не нравится? Сам напросился. А в этих играх правила уже другие.
   -- Да нет, мне просто этих спаррингов жаль.
   -- Ну, это ваше дело. Дай нормальную установку, что калечить ребят негоже, что бокс -- это не мордобой, а искусство, что это надо показать... В общем, действуй. И расслабься. У нас все получится. Вздрогнем.
   Они выпили и вскоре ударились в богатые воспоминания.
  

Глава 19

  
   Свободно владея языком аборигенов, Максим без труда узнал о том, как добираться до интересующей его улицы, и вщемился в переполненный вечерний трамвай. Будучи притиснутым вплотную к окну, юноша с интересом рассматривал утопающий в каштанах город. Вскоре трамвай выбрался из узеньких закоулков центральной части старого города -- раскрылась перспектива, уже были видны крепко вросшие в землю старинные особняки, рвались в небо своими острыми шпилями костелы... Вдруг Макс почувствовал целенаправленное движение чужой руки к его карману. Движение было легким, профессиональным, но обостренное восприятие подростка сразу отметило это вторжение. Он сосредоточился на этой незванной гостье и вскоре почувствовал ее всю, а с нею и ее хозяина -- темное, искрящееся наглостью и одновременно страхом биополе карманника. Недолго думая, юноша полоснул по нервам этой руки вселенским холодом, чтобы они перестали проводить через себя хоть какие сигналы. Он услышал сдавленный стон и почувствовал, как плетью повисла парализованная рука ворюги.
   "Одним меньше, -- мысленно констатировал он. -- Надо и дальше калечить гадов. Вот так -- карманнику по руке, грабителю -- по глазам, хулигану -- по ногам, насильнику -- по этому самому. А убийце? Вот, хотя бы этому, к которому еду? Какую месть, кроме смерти? Имеют ли они право жить?" -- ничего не придумав, Максим в очередной раз решил, что там видно будет.
   "Там" оказалось не все так и видно. Дом его новой жертвы оказался хорошо огороженным особняком на окраине аккуратной улочки с такими же аккуратными двухэтажными особнячками. Чужаков тут не ждали и встречам с ними не очень радовались. Едва юноша успел присесть на веселенькую скамеечку напротив вражьей крепости и всмотреться в ограду, на него отбросил тень здоровенный бычила.
   -- Ну что? -- спросил он, пожевывая жвачку.
   -- Что? -- уточнил Максим.
   -- Нет, это я спрашиваю, ну что? -- недружелюбным тоном завязал разговор дылда. Это был хам из качков, упивающийся своими мускулами и безнаказанностью. О том, что его держат за говорящую псину, он никогда не догадывался, полагая, что это он сам снизошел до службы очередному боссу.
   -- Я бы хотел к Игнату.
   -- Он тебе назначал?
   -- Да нет. Просто поговорить надо. По делу.
   -- Деловой? Вот так просто поговорить? Давай вали отсюда, цуценя. Босс просто так с детворой не разговаривает.
   -- О! Так он ваш шеф? -- деланно восхитился Максим. Очень-очень рад. -- Тогда передайте ему...
   -- Я тебе что, телеграф? Передайте ему! Шефа нет и долго не будет. А для тебя -- не будет вообще.
   -- Да вы даже не знаете, кто я.
   -- Я и так вижу, что кусок дерьма. Кусочек. Вали отсюда, пока цел, -- и за распальцовкой полезли изо рта так долго сдерживаемые ругательства.
   -- Плохо, очень плохо, дяденька, -- вздохнул юный собеседник. -- Грязный язык. Ненужный. Будешь немым, -- вздохнул он.
   -- М-м-м? -- замычал детина, схватив Макса за ворот.
   -- Не понял, -- горестно покачал головой подросток, даже не пытаясь вырваться. Он вспомнил свой "подарок" карманнику и наградил тем же обе сжимающие его руки. -- Вот так. Теперь будешь сидеть в переходе, мычать за подаяние. Думаю, шефу ты больше не понадобишься.
   Бычила, выкатив глаза и выпустив между толстенных губ жвачку, плюхнулся на скамейку и рассматривал висевшие без движения руки.
   -- М-м-м!!! -- страстно замычал он.
   -- Э нет, и не проси. Ничего ты языком толкового не делал. Руками тоже.
   -- М-м-м, о-о-о-у, -- завыл качек и бросился к особняку.
   Визит не удался. Хозяина нет, а связываться со всей охраной не хотелось. Максим быстро покинул негостеприимную улицу. В гостиницу он пришел злой и неразговорчивый, отмахнулся от приглашения расписать сотню и завалился спать.
   -- Этот уже попробовал вкус крови. Начинающий нокаутер. Стремится закончить бой сразу, одним ударом. И пока это ему удавалось. Очень опасен для начинающих. Многих искалечит, многим отобьет охоту от бокса. А сам -- не боксер. Поэтому -- отбей охоту у него. Но без инвалидности. И потом... -- Син замялся, взвешивая, казалось, уже давно подобранные слова. -- И потом... этот бой надо сделать красивым. Понимаешь, не смешным, как вчера, а красивым. Это очень важно. Для тебя и, врать не буду, для меня. Хорошо?
   Максим перестал созерцать разминающегося юного панчера и удивленно взглянул на тренера.
   -- Ничего не спрашивай. Не думай. Сделай красивый бой. Я тебе зла не желаю.
   -- Какое же зло в красивом бою? -- пожал плечами подопечный. -- Красивый бой и отбить охоту. Постараюсь. Не нравится он мне, -- подытожил он свои наблюдения и пошел в центр ринга, на извечный ритуал напутствий рефери.
   -- Ну молодчага! Красота! Просто поэма, -- отозвался о действиях Макса тренер в перерыве. В результате этой поэмы начинающий панчер был изукрашен до неузнаваемости. Он уже что-то умел и перед своим ударом пытался обмануть Максима какими-то ложными замахами, движениями, наклонами довольно развитого торса. То есть пытался боксировать. Поэтому все действительно получалось красивее. Белый одним незаметным движением выскользал из угла, куда все время пытался загнать его противник, а затем несильно, но смачно бил его по лицу.
   -- Пацан! Покажи, что ты мужик! -- кричали панчеру тренеры в противоположном углу. -- Догони, припри и убей!
   -- Ого! Слышал? -- обратился Син к своему боксеру. -- Понял? Так вот: теперь -- не пятиться. Стань, как вкопанный в землю танк. Ни шагу назад. И все наскоки встречай ударами. Но смотри, оставь кусочек на третий раунд.
   Противник был очень уверен в своих силах. Трижды Максим опрокидывал на пол этот рвущийся к нему таран.

 []

   И трижды соперник вставал еще до счета "шесть", мотал головой и вновь шел на стоящего в центре ринга Макса "убивать". Такую настойчивость можно было бы приветствовать, если бы... Если бы не ненависть, уже фонтаном бившая из глаз подростка. Он действительно шел убивать, не понимал, почему это не удается, и еще больше ненавидел соперника. Поэтому, когда до конца раунда оставались секунды, Макс, в очередной раз уклонившись от кувалды, ударил расчетливо и сильно.

 []

   Панчер задохнулся и упал. И во взгляде наконец-то мелькнул страх.
   -- Ну зачем? Я же просил тебя оставить немного на третий раунд!
   -- Отдышится. Зато теперь забоялся. В третьем охоту убивать отобью.
   -- Ну-ну. Обратил внимание на ноги? Здесь у него слабина. Попробуй сам погонять его, если он действительно замандражил.
   Максим сломал-таки соперника и действительно погонял его по рингу под свист и улюлюкание зрителей. Секрет был прост -- грозный панчер боялся боли. Об этом можно было догадаться и ранее. Жестокость -- проявление трусости. Так было и здесь. Избивая других, начинающий нокаутер не познал настоящей боли. Не оглушающих до беспамятства ударов по защитному шлему, а жалящих, словно протыкающих печень. Ударов, от которых останавливается дыхание, подкашиваются ноги, а сознание ослепляет острая боль. Уже после первого удара Макса в третьем раунде соперник, отдышавшись на счете "восемь", наглухо прижал правый локоть к боку и начал резко отворачиваться от каждого замаха противника. Затем на ватных ногах начал отходить к углу ринга. Ненависть осталась во взгляде, желание убить -- тоже, но эти чувства уже были столь густо разбавлены элементарным страхом, что Максим понял -- этот боксер кончился. И когда тот, понукаемый разъяренным рычанием тренера, вновь изобразил активность, Макс закончил бой, ударив туда же, только сильнее и больнее. Встать несостоявшийся убийца уже не смог или не захотел.

 []

  
   -- Ну вот и молоток. Какой же ты молодец! Об ошибках потом. В целом -- молодчина. И мы в финале! -- ликовал Син, снимая с победителя перчатки. -- Но и это еще не все... -- таинственно шепнул он. -- Ладно, потом. Иди, -- шутливо подтолкнул тренер своего ученика в центр ринга. На этот раз его фамилия была встречена восторженными аплодисментами многочисленных зрителей.
   -- На тебя приходили. Специально. Видишь, к выходу потянулись? Но это так себе. С тобой хочет поговорить одна... гмм... очень... гмм... важная дама. То есть, не то чтобы она сама важная, но важная как это, ну понимаешь? -- сбивчиво говорил Син, ведя героя дня к выходу. -- Вон в ту машину, -- показал он на вытянувшуюся во всю длину переулка белую "Вольво".
   -- Вот это да! Бабушка Пугачиха, что ли? -- ахнул подросток и рванулся назад.
   -- Ты с ума сошел? Ну-ка марш туда.
   -- Да хотя бы под душ, переодеться... -- объяснял Максим свой порыв к ретираде.
   -- Давай иди. Никакая не Пугачиха. Додумался! Но в нашем деле она -- что примадонна на эстраде. Она любит поговорить именно вот так -- сразу после боя. Иди, не ломайся.
   Невесть откуда появившаяся горилла в смокинге предупредительно открыла заднюю дверь этой подводной лодки на колесах, и юноша оказался в салоне. Дверь бесшумно закрылась, и пассажир, вглядываясь в тонированный полумрак, замотал головой.
   -- Ну-ну, не волнуйся, воробышек, -- проворковал гортанный женский голос, оторвав Максима от созерцания невиданной автороскоши. Он повернулся к говорившей и замер.

 []

   Молодая женщина была удивительно красива. Таких или подобных красавиц гарнизонный юноша видел только в кино и на обложках журналов. Но вот так, почти вплотную... он поймал себя на том, что глупо таращится на незнакомку, а она в свою очередь осматривает его ядовито-зелеными глазами, едва улыбаясь краешками сочных губ.
   -- Вот ты какой, наш чемпион, -- промурлыкала собеседница, видимо, удовлетворенная осмотром. -- Уже не воробушек. И не заинька. Козлик? Тоже нет. Знаешь, как я тебя буду называть? Орланчик? Как тебе?
   -- Пожалуйста, -- промямлил оробевший вдруг подросток.
   -- Ты смотри, покладистый, -- сверкнула улыбкой безупречных зубов незнакомка. -- А на ринге такой неуступчивый.
   -- Вы видели? -- проглотив слюну, удивился Максим.
   -- Да что с тобой, Орланчик? Зачем бы я еще тебя сюда пригласила?
   -- Ну, не знаю...
   -- Ты всегда так туго соображаешь или только после боя?
   -- Нет, почему после боя? То есть почему туго? -- обиделся Макс, уловив уже чисто издевательские нотки. -- Ничего не туго. Только вот с вами.
   -- А почему именно со мной?
   -- Я таких... красавиц раньше не видел, то есть не то, что не видел... Не разговаривал, да что там не разговаривал, не... встречал... живых.
   Это было сказано так чистосердечно, так сбивчиво и наивно, что даже привыкшая к комплиментам красавица была приятно польщена.
   -- Глас младенца -- глас Божий, так что ли? -- улыбнулась она. -- Объяснения принимаются. И ты, чемпион, ну, без пяти минут чемпион, не знаешь, кто я? Честно?
   -- Честно. Мне Син, ну, мой тренер, сказал залазить, то есть садиться, в эту машину, и там меня ждет... то есть хочет увидеть... Ну вот я и сел, -- все еще собирался с мыслями Макс, а собираться было тяжело.
   Рассматривать собеседницу было неловко, а глаз оторвать не получалось. Здесь было, как выразился бы друг Серый, все при всем. Красивые пропорции, неброский макияж, приятный аромат духов. Только вот ноги... Это же дал Бог такое сокровище и умение его преподносить! Не оторвать взгляда.
   -- Давай знакомиться, -- вновь легко и снисходительно, словно все понимая, предложила красавица ("А почему бы и нет?" -- вдруг покраснел Макс).
   -- Элен, -- она протянула для рукопожатия теплую бархатную ладонь.
   -- Максим Белый -- представился юноша, осторожно пожимая протянутую ладонь и длинные гибкие пальцы.
   -- Ты тонко намекаешь на то, что я не назвала свою фамилию? -- вновь заулыбалась женщина. -- Тебе какая больше нравится?
   -- Это как?
   -- Ну, девичья или по мужу?
   -- А-а-а, -- разочарованно протянул Макс. -- Мне вообще-то все равно.
   -- Попался, -- рассмеялась Элен. -- Ладно, Орланчик, приехали. Вечером приглашаю тебя в гости. Тогда и поговорим. Согласен?
   -- Неужели кто-то отказался бы? -- вновь простодушно воскликнул юноша.
   -- Ну-ну, без телячьих восторгов, -- притворно нахмурила бровки таинственная Элен. -- Пока приглашаю тебя на деловой разговор.
   -- Деловой? -- изумился ее новый знакомый.
   -- Ну, Орланчик, а какой еще? Думай сам. В общем, около 20.00 сюда подъедет авто. Не это. "Мерс". Вон с тем дядечкой, -- она показала на сидевшую где-то вдали возле водителя уже отмеченную Максом гориллу. -- Тогда и поговорим. До вечера, Орланчик.
   Когда "белый глист" укатил, с трудом поворачивая на перекрестках, Максим шмыгнул в свою комнату общежития, к которому столь любезно его подвезли. Чтобы собраться с мыслями, да и вообще по привычке, юноша залез под горячий душ, с удовольствием смывая уже успевший остыть и стать липкой пленкой боевой пот.
   "Важная дама, важный бой... Для тебя и для меня... Сделай, я прошу, -- вспоминал он слова Сина. -- Значит, важная в этом смысле. Спонсорша? Или? Тебе фамилию по мужу? Может, жена кого из спортивных генералов? Нет, -- вспомнил он запах кожи в салоне. -- Те в открытую не шикуют. Жена олигарха? Ближе. Но зачем я ей? Зачем?" У него вдруг сжалось сердце. Вспомнил несколько историй о женах-сумасбродках и ревнивых олигархах. "Ай, глупости, -- успокоил он сам себя. -- Не похож я на тех, на которых клюют. Им шкафы вон какие нужны. А я, а мы -- начинающие. Хотя, конечно... -- он поймал сам себя на мысли, что немного жаль, что... И решил не додумывать. -- Не с нашим рылом", -- вконец успокоился он, уже причесываясь перед зеркалом.
   -- Ну что, ну как? -- ворвался в номер Син.
   -- А что как? -- взъершился Максим. -- Ну что как? Запихиваете в машину, ни о чем не предупреждаете, не инструктируете, а потом: "Как?" Это не по-тренерски.
   -- Подожди. Чем закончилось... Ну, как вообще? -- взволнованно допытывался Синица, отмахиваясь от упреков своего протеже.
   -- Хорошо, все расскажу. Но вы скажите, в конце концов, кто это.
   -- Лады-лады. По хитрой физиономии вижу: все нормально, но все-таки?
   -- Не знаю. Назначила какую-то деловую встречу у нее дома. Сегодня вечером. А так, какая-то пустая болтовня про ее девичью фамилию.
   Услышав эти немудреные новости, старый боксер просиял, затем обнял Максима за плечи и, заглядывая в глаза, произнес:
   -- Свершилось! Поздравляю!
   -- Спасибо, -- удивленно поблагодарил юноша и, глядя на сияющего наставника, шепотом спросил: -- А все-таки, что свершилось?
   Син уже пришел в себя и, развалившись в гостиничном кресле, начал просвещать подростка.
   -- Твоя новая знакомая, точнее, все еще незнакомка -- Елена Стриж. Но это в девичестве. Вышла замуж за итальянца. Теперь -- Элен Франчини. В разводе. Говорят, начала свой бизнес с отсуженного у мужа миллиона. Сейчас в нашем боксерском бизнесе. Своей конюшни не имеет. Формально. Но с каждого боя, устроенного для знаменитостей, имеет гранд-кусок. Этакий селекционер.
   -- Ну а я при чем? Я -- против профи?
   -- А теперь слушай внимательно. В этом году, именно в этом, будет турнир. По правилам профи, но для э-э-э... кадетов, да? Но с вполне взрослыми призовыми и, говорят, умопомрачительными ставками. Элемент новизны. Ну и запретный плод, сам понимаешь...
   -- Это типа боев без правил?
   -- Да что ты, боже упаси. Я бы тебя... Да нет. Обычные профессиональные правила... Так вот. Наших там нет, не было и не планировалось. Если бы не ты. Ну как, а? Знаешь, какой первый приз? Миллион!
   -- А финалисту?
   -- Тебе-то зачем знать? Ты победишь!
   -- А тренеру?
   -- Как с ним договоришься.
   -- То есть...
   -- Конечно, нет. Не мой уровень. И не подпустят. Если абсолютно честно, у меня только пятнадцать процентов от всех этих сделок, призовых ну и ставки, конечно.
   -- Это тысяч двести?
   -- Да что ты! Тысяч пятьдесят. Да и то, если ты согласишься. Все-таки, не совсем это законно, то есть, не совсем... официально, -- нашел он слово. -- Решать, конечно, тебе, но другого такого шанса может и не быть. А тут... Знаешь, даже из взрослых она приглашала вечером к себе только одного боксера, и то не из наших. А из детворы, то есть, юношей... Это фарт, Максимилиан!
   -- Н-н-не знаю. Даже не думал о такой карьере.
   -- Не о карьере пока речь. О карьере потом. Пока об одном турнирчике и миллионе баксов. Ты себе такие деньги представляешь?
   -- Надо с батькой посоветоваться. Где, говорите, это будет?
   -- В Штатах.
   -- Ого! А как я туда...
   -- Это не твои трудности, -- досадливо поморщился Син. -- А батька... Давай, Макс, по-взрослому. Ему когда на пенсию?
   -- В смысле на дембель? Ну, лет через пять, а если повысят, через десять.
   -- А дальше?
   -- А что дальше?
   -- Жить как? Понимаю, за Героя доплата, за выслугу, ну и сколько? А так -- устроишь ему действительно заслуженный отдых. Да и сам, если с головой, то при таких деньгах сможешь и не боксировать. Или -- в свое удовольствие.
   -- Но я вообще-то хотел летчиком стать. Летать.
   -- И летай! Но тоже -- в свое удовольствие. Покупай самолет и летай. Или тебе обязательно такой, как у батьки бомбовоз нужен? Но там уже -- не полет. Ты на дельтаплане пробовал?
   -- Нет, пока только на гражданских, как пассажир.
   -- И понравилось?
   -- Ну, ничего... -- ответил Максим. Врать ему не хотелось, откровенничать -- тоже. Он уже сам себе боялся признаться, что не получает удовольствия от таких полетов. Но за штурвалом, наверное, совсем другое дело...
   -- То-то же! А здесь -- шанс. Беспроигрышный. Если хочешь -- гарантия от всех неожиданностей. А если за дело взялась и Ленка...
   -- Кто?
   -- Ленка-итальянка. Ну, Элен. Она и своего не упустит, и тебя не обидит.
   -- А вас?
   -- И я в обиде не останусь. Решайся.
   -- Подумаю, -- пообещал Максим, падая на кровать.
   -- Вот именно. Подумай. До вечера. А пока отдыхай, -- Син вскочил с кресла и быстро вышел.
   Юноша действительно добросовестно пытался подумать, но мысли путались. Здесь были и мысли про обворожительную красавицу, и про сегодняшний бой, и про таинственный турнир с неправдоподобным призом, и про свой самолет и про лишенного им сегодня рук карманника, и про онемевшего "быка", и вновь, дойдя до вопроса, что же с ним вообще творится, юноша крепко уснул. И снились ему удивительно красивые неонового цвета круги и треугольники на звездном ночном небе и восторг свободного полета в этом же небе. "А ты говоришь, самолет", -- продолжает спор Син, только это уже не Син, а парящий рядом отец...
   Но каким бы ни был замечательным сон, встречи с такой женщиной Максим проспать не мог. За час до назначенного времени он проснулся и стал готовиться -- вновь полез в ванную.
  

Глава 20

  
   Элен, она же Ленка-итальянка, в это время тоже сидела в ванной. И хотя одно и то же слово в данном случае объединяло совершенно разные предметы -- гостиничную лохань для мытья сидя и чудо сантехнического искусства -- многоместную джакузи со всевозможными прибабахами. Привычно расслабляясь подводным массажем, молодая женщина, тем не менее, нервно курила тонкую ароматную сигарету. Что-то с ней сегодня не так. Это было странно и даже смешно, но мысли об этом подростке, этом пацаненке, не выходили из головы. Она уже несколько раз ловила себя на том, что нетерпеливо поглядывает на часы. Для того, чтобы ускорить бег времени, она и полезла в ванну (О, только для этого. Ничего другого!). Просто, пока теперь прическа, пока одежда, пока боевая раскраска, вот и время... Женщина легко выпорхнула из ванной и в очередной раз посмотрела в зеркало. Хороша! Конечно, хороша. Все еще... Почему тогда?.. Говорят, это стареющих мадонн тянет к малолеткам. А я? То есть меня почему? Накинув ласково-мягкий махровый халат, она отдала тело на откуп сначала массажистке, затем визажистке и, закрыв глаза, вспоминала, чем же так притянул ее этот Орланчик. Он, безусловно, талантлив. Это тот алмаз, который при правильной огранке превратится в потрясающий бриллиант. И при умненьком бизнесе можно вытащить несколько миллионов. Или даже больше, чем несколько. Но это не то. Были уже сделки. Но такого волнения они не вызывали. Это они, ее протеже, хотели ее видеть. Впрочем, слово "видеть" здесь лишнее. А этот... мальчик. Он, впрочем, тоже... "Ох уж эта детвора, -- улыбнулась она, вспомнив, как новый знакомый косился на ее ноги. -- Но не это... Тогда что же? Черт его знает, что! Вот хочется его видеть. Хочется поймать его взгляд. Вот! Взгляд!!! -- поняла она. -- Один взгляд глаза в глаза и -- что? Ну да, конечно, -- отступила эта гнетущая боль. Сейчас она опять навалилась и даже сигареты не так притупляют. А тогда... Да, тогда, когда он был рядом... Поэтому и тянет к нему магнитом. А не из-за старческих плотских утех", -- успокоила себя Элен и, улыбаясь, одела легкое, выгодно очерчивающее ее стройную фигуру темно-вишневое платье. Она еще успела понравиться самой себе до того, как сообщили, что гость прибыл.
   Он был очень мил своей почти детской нескладностью, одетый в простенькие джинсы и безрукавку. Орланчик с удивлением осматривал просторный холл первого этажа, смахивающий на танцевальную площадку, выстеленный мозаичным полом и уходящим куда-то под четвертый этаж расписным потолком, с которого блестящим сталактитом тянулась вниз хрустальная люстра. Затем юноша увидел хозяйку и одарил ее таким восхищенным взглядом, что у той защемило сердце.
   -- Это цветы необыкновенные, -- сказал он, протягивая букет где-то добытых полевых цветочков. -- Вот скажите, запах каких цветов вам нравится больше всего?
   -- Больше всего? -- Элен на секунду задумалась и вдруг вспомнила запах лесных фиалок -- цветов ее юности.
   -- Вижу, вспомнили. А теперь не говорите. Просто понюхайте.
   -- Что это значит? -- удивленно спросила хозяйка, вдыхая этот полузабытый аромат. -- Что за волшебство? Ведь это не фиалки!
   -- Не волшебство, просто... фокус, -- нашелся Максим.
   -- Тем не менее спасибо. Мне давно не доставляли такого удовольствия цветы. Ты меня уже заинтриговал. Но проходи. Теперь интриговать буду я.
   Они прошли в столовую. Для Макса, привыкшего к коммунальной кухне, такой личный банкетный зал представлялся диковинкой, а накрытый стол -- как минимум для семерых -- казался просто огромным. Только увидев лишь два комплекта вилок-ложек-салфеток-бокалов, он понял: ужин будет действительно на двоих.
   Обычно я сажусь вон в том торце, -- объясняла сервировку Элен. -- Но у нас деловой и несколько секретный разговор. Поэтому садись здесь, а я -- напротив. Антрну тет-а-тет.
   -- В четыре глаза, -- улыбнулся гость.
   -- Ты знаешь французский?
   -- Да нет, только Бендера.
   -- Там тоже было?
   -- Да, есть там такой оборот.
   Когда они, обмениваясь необязательными фразами, устроились, появилась тень, открывшая бутылки, плеснувшая в бокалы и рюмки, и, пожелав приятного аппетита, исчезла.
   -- Что будем пить за знакомство? Я на правах хозяйки рекомендую... Кстати, совсем забыла, ты, может, еще не пьешь спиртного совсем?
   Ударение на "еще" было намеренно издевательским намеком на возраст, и юноша попался на подначку.
   -- Нет, почему? Пью... иногда. Но только вино.
   -- Ну, тогда вот это. Марка тебе ничего не говорит, но поверь -- вкусно. А я с твоего позволения сначала -- коньячку. И не удивляйся. Для деловой женщины рюмка коньяку -- панацея. Итак -- за знакомство.
   Рюмка с бокалом приветственно звякнули. Макс пригубил вина -- оно оказалось действительно удивительно приятным, а хозяйка махнула рюмку до дна.
   -- Ну, вот, теперь давай икорку. Ты, Орланчик, не стесняйся. Хотя, конечно... понимаю. Ладно, хоть это и не по правилам, но я за тобой поухаживаю.
   -- Спасибо, но я не люблю икру.
   -- Вот как? Бывает. Тогда вот рыбку. "Курочка" называется. Знаешь, почему? На вкус, действительно, как курочка. Ну как?
   -- Да, вкусно.
   -- Тогда ешь и не стесняйся. А лучше, знаешь, я тебе сейчас всего положу... -- Элен поднялась из-за стола и, подойдя к гостю, начала накладывать ему в тарелку понемногу от всего этого рыбно-мясного-фруктового изобилия. Потянувшись за каким-то парадным блюдом, она (конечно, совершенно случайно) наклонилась прямо под взгляд юноши.
   "Вот так!" -- подумала искусительница, увидев, как тот задохнулся и мучительно покраснел.
   -- Вот так, -- вслух сказала молодая женщина. -- Теперь пробуй и слушай меня. -- Элен вновь села напротив и налила себе еще рюмку коньяку. -- Давай выпьем. За тобой должок. Твой тост.
   Максим встал и, подняв бокал, произнес тривиальное -- за счастье, здоровье и любовь в этом доме.
   -- Коротко и ясно, -- протянула молодая женщина свою рюмку навстречу к бокалу. Ну, за такой тост до дна.
   -- Я так много... у меня же завтра финал.
   -- Ах да, да, да. Извини. Ну, тогда я одна. -- Она выпила и уже собиралась что-то сказать, но побледнела и застыла.
   -- Что с вами? Вам плохо? -- взвился Максим. -- Позвать кого?
   -- Подожди, не суетись. Замри, -- процедила сквозь сжатые губы женщина.
   Когда мальчишка сел, она начала бороться с болью, которая опять вернулась. Сначала заныло, затем запекло, затем обожгло правое легкое и ушло в спину. Элен в отчаянии посмотрела на гостя и встретила его взгляд. Совсем не тот, которым он коснулся тогда ее груди. Обеспокоенный, открытый, участливый. И какой-то еще. Что-то в нем было, потому что боль сначала притупилась, затем запульсировала и потихоньку стала убывать.
   -- Ну вот и все, -- улыбнулась она, отводя взгляд от этих загадочных глаз. -- Просто голова немного закружилась, -- соврала Элен. -- Устала. Понимаешь, Орланчик, все приходится самой. Нет, не это, -- она обвела рукой вокруг. Для этого есть прислуга. А чтобы все это содержать, надо крутиться. Ты ведь уже разузнал, кто я? И чем занимаюсь? И откуда первоначальный капитал? Так вот, ты не думай. Нормальная женщина своей красотой зарабатывает или, точнее, получает только первоначальный капитал. Если она вообще живет этим, то она, знаешь сам, как называется. Для меня теперь мужчины -- удовольствие, а не средство к существованию. Я что-то не так сказала? Да ты совсем еще... Ну да ладно. Перейдем к делу. И к горячему. Ты почему не ешь? Не вкусно?
   -- Очень вкусно. Я многого раньше и не пробовал такого. А вы?
   -- Нельзя мне много. Разжирею. Обаблюсь.
   -- Вы? Да никогда! -- эти слова были сказаны столь искренне и простодушно, что у женщины снова приятно сжалось сердце и забылась только что ушедшая боль.
   -- Ладно-ладно, Орланчик. А ты научился уже говорить комплименты. Ну, не хочешь, перейдем к горячему. И в прямом, и в переносном смысле.
   По невидимому знаку или сигналу та же тень в момент поменяла и сервировку, и напитки. И вскоре на столе удивительным ароматом обволакивали кухню какие-то мясные горячие блюда.
   -- Это фазан, это куропатка, это -- вепрь. То есть, сегодня день дичи. Бери уж лучше сам. А то, вижу, стесняешься, когда за тобой ухаживаю.
   Максим не стал возражать, положил себе по ломтю каждого из блюд.
   -- А вам?
   -- Тоже по кусочку. И вино. Под дичь -- красное. Не хуже того. И мне тоже. Хватит коньяку. Теперь кушай и слушай, -- Элен уже без тостов пригубила из нового бокала и начала вербовку неофита.
   -- Думаю, ты знаешь, что я пригласила тебя не за красивые глаза. -- Она взглянула в глаза подростка, подумала, что они действительно красивые и, сбившись, замолчала.
   -- Да, Син говорил мне о турнире, -- выручил ее гость.
   -- Вот-вот, -- подхватила Элен. -- Кто говорил?
   -- Да тренер мой. Синица его фамилия. А Син... ну, мы его так зовем.
   -- Ну, не знаю, что он говорил, но объясню полнее. Подростковый турнир по взрослым правилам. В Штатах. Трудный, бои на вылет каждый день. До финала -- шесть. Но и гонорар победителю -- триста тысяч баксов. Представляешь?
   -- Син говорил о миллионе...
   -- Совсем дитя, -- прокомментировала Элен и с кошачьей грациозностью обогнула стол и села на свободный стул рядом с Максимом. -- Слушай меня, мальчик. Миллион -- это приз за первое место. Всей нашей конюшне, или, если хочешь, команде. И плюс, если ты понимаешь, легализация доходов. Тебе объяснили, что турнир нелегальный? Ну, не совсем официальный, -- смягчила она понятие.
   -- И, получается, тому, кто этот приз завоевал, только третья часть?
   -- Да, увы, именно так и получается. Ни я, ни мои помощники от своей доли не откажемся и даром для тебя работать не будем. Даже за красивые глаза, -- вновь вырвалось у нее. -- Но ты не расстраивайся. Триста тысяч -- большие деньги. И потом -- это только начало. Ведь ты так молод, -- она словно шутя потрепала юношу по короткой густой прическе, от этой шелковистости еще полудетских волос у хозяйки перехватило дыхание.
   -- И если ты будешь со мной, -- приблизившись вплотную к Максиму, зашептала ему на ухо молодая женщина, ты станешь и великим, и знаменитым, и богатым...
   Как она и рассчитывала, юноша повернулся на эти слова, и их губы почти случайно соприкоснулись. Элен ощутила их мягкую припухлость, утонула во взгляде так влекущих ее глаз и, казалось, остановив сердце, была готова раствориться в фейерверке чувств.
   -- Вам лечиться надо! -- словно ведром ледяной воды обдал ее голос подростка.
   -- Ч-ч-то? -- машинально переспросила хозяйка, отстранившись от Максима, через мгновенье она, свалив стул, отпрыгнула от стола. -- Убирайся. Убирайся! Убирайся!!! Мелкая тварь!!! -- Элен, принимая слова гостя как хамский отказ от взаимности, перешла на визг, от ярости она то бледнела, то покрывалась густой краской. -- Мелкая дрянь! Это ты мне? Мне??? -- она оглядывалась, прикидывая, чем запустить в недавно обожаемого подростка, шваркнула в его направлении какое-то фарфоровое блюдо, затем изготовилась броситься на него и разорвать на части.
   -- Вам надо лечиться! -- изумляясь реакции и отступая к дверям, повторил Максим. -- Что вы так? У вас же, правда, сильные боли в легких?
   -- Так ты о чем? -- опустила вдруг руки молодая женщина, кровь вновь резко схлынула с лица.
   -- Вы больны. Боюсь, что сильно больны, -- с опаской приближаясь к этой пантере, начал объяснять подросток. -- Я это в глазах увидел. Эта гадость иногда из глаз выглядывает.
   -- Ладно... Садись и рассказывай. И извини. Я плохо подумала. Да ты тоже хорош. Нашел когда...
   -- Как только увидел... -- начал было подросток.
   Потом вспомнил, в какой момент увидел и ляпнул. Ну, не дурак же он был. Понял. И поняв, что подумала о его фразе женщина, даже растерялся.
   -- Но вы совсем не так!.. Разве я мог бы!.. -- запальчиво дрожащим голосом начал объясняться он.
   -- Ладно, мальчик. Проехали дальше. Теперь вижу -- не мог, -- извиняюще махнула рукой Элен. -- Продолжим. Я выпью, а ты рассказывай, что и где ты там увидел.
   Она вновь села на свое место напротив гостя и для успокоения залпом выпила рюмку коньяку. Короткий рассказ Максима о том, что с недавнего времени стал видеть серьезные болезни, молодая женщина выслушала с напряженным недоверием.
   -- И у меня...
   -- Рак, -- с жестокой непосредственностью подтвердил Максим. -- И если бы вы мне разрешили...
   -- Ну?
   -- Э-э-э... присмотреться... -- подыскал слово Максим.
   -- Ладно, давай, -- так же недоверчиво позволила Элен.
   Максим осторожно подошел к "итальянке", протянул к ней ладони и, убедившись, что та сидит тихо и не перечит, зажмурился. Через несколько мгновений он мысленно увидел то, что в самый неподходящий момент выглянуло из женских глаз. Да, оно было здесь, это чудовище. Оно не только разбухло в правом легком, но протянуло щупальца к почкам и позвоночнику.
   -- У вас давно боли в легком, теперь побаливают спина и почки, -- скорее констатировал, чем спросил юноша, открывая глаза и опуская руки.
   -- Да, ну да. Что, подтверждается?
   -- Да, -- коротко сообщил Максим. -- И знаете...
   -- Все, молчи, -- оборвала его Элен. Она лихорадочно обдумывала варианты. Все это походило на какую-то клоунаду. Может, пацан, споров глупость, теперь вот так пытается выбраться сухим из воды? Могло быть. Но боли, боли... Может, "засланный казачок"? Не похож. Хотя, кто их сейчас знает. Прознали про боли, подпустили вот такого артиста, запугают, а потом "чудодейственный бальзам" толканут или какого экстрасенса? Хотя зачем экстрасенса "потом"? Вот он. Сидит и ухом не ведет. Сообщил такую новость и абсолютно спокоен. Ну что же, маленький пройдоха...
   -- Ну что же, -- вслух продолжила хозяйка. -- Ты плохой гонец. В старину короли таким отрубали головы. Я здесь королева. Поэтому... Поэтому я пока тебя заточу в темницу. До утра останешься здесь. У меня. В твоем распоряжении эта столовая, гостевая -- пошли покажу -- и спальня. Если хочешь, могу организовать сауну. Но из дома -- ни шагу. Договорились? Между прочим, без моего разрешения тебя не выпустят...
   -- Только Сину позвоню, -- безмятежно согласился пленник.
   -- Это сколько угодно, -- дала "добро" Элен и взялась за сотовик. В течение четверти часа все было договорено, и она кинулась к выходу, еще раз предупредив подростка о его положении в данной ситуации.
   После отъезда хозяйки Максим переговорил с Сином, связался с отцом, поболтал с Серым, затем, запустив навороченный комп, надолго застрял на сайте НАСА. Где-то в районе полуночи, с сожалением оторвавшись от материалов по Марсу, он приступил к гигиеническим процедурам в огромном, похожем на операционную санузле, после чего завалился спать в столь же огромной спальне, на гигантской, по его представлениям, кровати.
   Элен приехала значительно позже. С потухшим взором, сникшая и сразу постаревшая. Экспресс-анализ подтвердил диагноз, с такой жестокой бесцеремонностью поставленный этим пареньком. Пряча глаза, профессор (а за такие деньги среди ночи поднимаются и профессора) выдавил из себя, что болезнь зашла очень далеко, что теперь и о химиотерапии речь не идет, только операция.
   -- Если хотите жить, легкое надо удалять... Это -- прежде всего. А потом...
   -- Спасибо, профессор, наслышана про "потом".
   -- Нет, почему же... Бывают случаи...
   -- Давайте прямо. Чего уж там. Сколько мне осталось?
   -- Этого никто и никогда вам не сможет сказать!
   -- Ну, хорошо. Какая стадия?
   -- Понимаете, по экспресс-анализам... Надо досконально исследовать...
   -- Профессор!
   -- С третьей на четвертую, -- сдался, наконец, эскулап.
   -- Но я не чувствую боли!
   -- Совсем?
   -- Нет, бывало. Но я думала...
   -- Почти все думают. А надо сразу к нам. Ведь на начальных этапах...
   -- Рак успешно лечится. Знаю, профессор. Мне-то что теперь на моем этапе делать?
   "Думать о вечном", -- хотел сказать правду невыспавшийся доктор, но предложил немедленно ложиться к ним в специализированную клинику.
   -- Нет, профессор. Немедленно не получится. Спасибо. Кстати, фамилия Белый вам ни о чем не говорит?
   -- Среди пациентов или коллег таких нет. А что?
   -- Нет, ничего. До свидания.
   Дома она первым делом наполнила до краев водкой здоровенный бокал и, не прерываясь, выпила. Затем села за уже убранный стол и начала собираться с мыслями. Через несколько минут приятно потеплело в желудке и вроде бы прояснилось в голове. Она приняла решение. Тихонько вошла в гостевую спальню и взглянула на безмятежно спящего юношу. Тяжело вздохнула: "Как все хорошо начиналось", -- и пошла к себе. При современной фармакологии уснуть можно при любом стрессе.
  

Глава 21

  
   Утром Максим проснулся от стука в дверь. Элен была уже в полной боевой готовности и, наверное, что-то надумала.
   -- Давай бегом умываться, одеваться, жду тебя в столовой, -- сказала она и исчезла. Максим постарался справиться побыстрее и уже через каких-то четверть часа сидел за знакомым столом. Только сегодня стол не ломился от яств. Фрукты, соки, кофе -- уже в чашке, пару вареных яиц на серебряных тарелках.
   -- На завтрак много есть вредно, -- объяснила она.
   -- Перед боем вообще не стоит.
   -- Как спалось?
   -- Спасибо, неплохо, но непривычно.
   -- Что непривычно?
   -- Ну, слишком все просторно. В спальне -- как в музее, в туалете -- как в поле, горизонта не видно.
   -- Ничего, со временем привыкается. Давай ешь, нам скоро в путь.
   -- Вы меня отвезете?
   -- Ты едешь со мной.
   -- Но куда?
   -- Угадай с трех раз.
   -- Но у меня бой. Финал...
   -- Забудь. Не до мордобоя сейчас. В столицу. Для окончательного диагноза.
   -- Значит, этот...
   -- Да. Но я не верю. Как-то странно... Что-то здесь не так. Проверим. И пока не убежусь, тебя не отпущу.
   -- А когда убедитесь, что тогда?
   -- Ты жестокий мальчишка. Чего ты мне желаешь? -- бледно улыбнулась Элен. -- Если убежусь -- катись на все четыре стороны. Не до тебя будет... Но пока -- за мной.
   Очень скоро Максим с интересом смотрел в иллюминатор. Деньги решали все -- и финал перенесли, и нашлись билеты в бизнес-класс на ближайший рейс, и документов у подростка никто не спросил. "А что если?.." -- мелькнула у него мысль.
   -- Скажите, Элен, вы в кабине пилотов бывали?
   Оторванная от своих тягостных мыслей попутчица переварила вопрос, затем раздраженно помотала головой.
   -- Я тоже, -- соврал юноша. -- А хотелось бы. Давайте попросимся.
   -- Отстань. Какое-то детство.
   -- Так вы меня дитем и считаете. Ну, попросите, пожалуйста. Вы ведь для них -- закон.
   -- Ладно, -- вздохнула она и, нажав на кнопку вызова, передала появившемуся стюарду свою просьбу. Тот улыбнулся, исчез, вновь появился и вновь исчез уже с долларами в кулаке. Затем поманил за собой юношу.
   В кабине было по-особому, по-самолетному уютно. Такую ауру умеют создавать опытные, притершиеся друг к другу и к лайнеру экипажи.
   -- Что, тоже летчиком мечтаешь? -- встретил его вопросом командир -- уже пожилой, по Максимовым меркам, довольно грузный летчик.
   -- Угу, -- подтвердил юноша, не отрываясь от неба, распахнутого перед лобовыми стеклами пилотской кабины. -- Это называется "миллион на миллион"? -- кивнул он вперед.
   -- Да, такая видимость так и называется. Читал где-то?
   -- Батя рассказывал. Он тоже летчик.
   -- На чем летает?
   -- На девяностопятых.
   -- Серьезная машина. До отставки сам на ней... А как фамилия батьки-то? Может, знакомый?
   -- Белый.
   -- Что, тот самый?
   -- Ну да. Знаете?
   -- Только читал. Но он у тебя молодец. И ты, значит, по его стопам хочешь?
   -- Угу, -- вновь кратко ответил Макс, на этот раз разглядывая приборы. -- Я думал, у пассажирских приборная доска поменьше. А здесь -- вона.
    []
  
   -- Был в военном? Ну, конечно, отец проводил. А ну, давай, садись, -- командир встал и уступил просиявшему юноше место. -- Борис, контролируй.
   -- Ну что вы, я же не пацан, чтобы штурвал ворочать и автопилот отключать.
   -- Знаешь о той катастрофе? Совсем глупо вышло, конечно, -- потемнел командир. -- Теперь, если кого вот так сажаем, то один из нас обязательно контролирует... Ну как, где лучше? Да не стесняйся, я и сам того же мнения, -- понял командир смущение подростка. Но это дело привычки. А, может, призвания. Вот Борис эту кабину на кабину "медведя" не поменяет. Правда?
   -- Конечно, -- подтвердил второй пилот, не отрываясь от управления.
   -- Много ты понимаешь. Военная авиация -- вольная птица. Сами маршрут начертили и сами поперли. Через Северный полюс, к Штатам, полюбовались на их кеннедей и рейганов, себя показали и -- назад. А здесь мы воздушные извозчики. От маяка к маяку, от диспетчера к диспетчеру.
   -- Вольные птицы, -- проворчал Борис. -- Тундра, казарма, тревоги и, как сами рассказывали, даже в выходные, куда ни двинься -- в течение двух часов после вызова чтобы был как штык. А здесь сутки рейс -- три дома. Вот где вольная птица. Ты, малый, подумай, чего хочешь -- жить или служить.
   -- Ну-ну, не расхолаживай юношеский патриотизм. Да и сам он знает получше тебя жизнь военных-то. Ладно, дружище, как тебя...
   -- Максим.
   -- Ладно, Макс. Посмотрел, сравнил. Насладился. Скоро посадка, так что не взыщи.
   -- Знаю. Спасибо вам огромное. И вам спасибо.
   -- Мне-то за что? -- удивился второй пилот.
   -- Буду думать.
   -- А-а-а. Давай. Говорят, иногда полезно.
   Переполненный впечатлениями юноша вернулся на свое место. Попутчица то ли спала, то ли задумалась. Сидевший на соседнем кресле горилла и похожий на его брата второй бык листали журналы.
   "Ведь оба правы, -- подумал Макс о словах пилотов. -- Но больше всего прав, конечно, Син. Вот если бы свой самолет. Самолетик. Или, поначалу, дельтаплан. Интересно, сколько стоит дельтаплан?"
   -- Почем дельтапланы, не знаете? -- поинтересовался он у гориллы.
   -- Что, какие планы? -- наморщил лоб собеседник.
   -- Дельта-планы, -- тут же прикололся Максим.
   -- Не знаю ни о каких таких планах, -- отрезал горилла.
   -- Это самолетики такие, типа планеров, -- пояснил горилла-брат.
   -- Шуточки шутить вздумал? -- злобно покосился на подростка первый.
   -- Нет, я серьезно. Купить хочу.
   -- Подожди, настанет время моих шуток.
   -- Это вряд ли, дяденька.
   Просьба пристегнуть ремни прервала эту содержательную беседу.
   В действительности Элен не спала. Да и кто бы уснул? То, чего она панически страшилась, вроде, случилось. Она до жути, до паники боялась этой проклятой болезни. От нее умер в еще молодом возрасте отец. Бабка и тетка. И что, теперь ее черед? Ладно бы в каких пятьдесят. Но сейчас? Когда еще жить и жить? Когда уже есть возможность жить, а не существовать? Ну нет, она будет бороться! И тут же пришлось подавить тяжелый вздох. Практически у всех вот так начиналась агония. Борьба, какие-то снадобья, какие-то травы, дикие народные рецепты. А потом затухание, затравленный взгляд, наркотики для обезболивания и все равно -- усыхание и смерть. Уж лучше было бы и не знать. Все этот пацан. Ишь, сидит, подначивает ее телохранителей. "Ничего, я ему еще настроение подпорчу. И не только ему. Если подтвердится, я так хлопну дверью... А если не подтвердится, если это заговор мошенников, ну, тогда... тогда... Нет, слишком уж тонко. Да и не похожи они на пройдох -- ни этот мальчик, ни тот доктор. Глупо. Ну, недолго осталось. Уже просят пристегнуть ремни. Господи, ну сделай это дурным сном, ну пусть диагноз не подтвердится!"
  

Глава 22

  
   -- Подтвердился. Предлагают ложиться на излечение, -- сообщила она юноше, входя в гостиничный номер. -- Все заняло лишь несколько часов сумасшедшей гонки после приземления. И вот -- подтверждение. Светило онкологии, отведя глаза, предложил незамедлительно оперироваться. Может, еще не поздно. Может... Но я же знаю, -- всхлипнула несчастная женщина, захрустев сжатыми пальцами. -- Это -- все. Боже, Боже... Ладно, это уже не твое дело. Я передам тебя знающему человеку практически на тех же условиях. Теперь прощай. Ты принес мне дурную весть, и тебя следовало бы посадить на кол. Но я великодушна. Сейчас тебя посадят на самолет, и ты еще успеешь победить в финале. Прощай.
   -- Нет!
   -- Что значит "нет"? -- поморщилась уже занятая другими заботами больная.
   -- Если вы согласитесь... Если попробуете. Я уже лечил такое. Один раз, правда, но получилось.
   -- Ну-ну, рассказывай, -- подхватилась она, в глазах вдруг вспыхнул огонек надежды. -- Ты же знаешь, в моем положении хватаются за соломинку. Но если врешь...
   -- Вы уже пугали. Ну, зачем мне врать? Улетел бы и все, -- оправдывался юноша.
   -- Да-да, конечно, -- быстро согласилась она. -- Рассказывай же, рассказывай!
   -- Я так вот тоже увидел. Нет, вначале узнал от других, а потом увидел... А потом попробовал. Потом оказалось, что ничего от этой гадости не осталось.
   -- Сбивчиво, но довольно оптимистично. И долго пробовал?
   -- Три дня.
   -- Что-о-о? -- изумленно протянула Элен.
   -- Не получалось быстрее. А у вас, наверное, на неделю растянется. Уж очень это... задавнено, -- нашел он нейтральное слово.
   -- Ты хочешь сказать, что берешься или... пытаешься вылечить меня от... этого за неделю?
   Подросток утвердительно кивнул.
   -- И что ты хочешь за это?
   -- Еще даже не думал, -- улыбнулся вдруг Макс. -- Все это приходит неожиданно. Просто жалко, такая... -- он сконфузился и замолчал.
   -- А что ты получил в прошлый раз? -- заглянула в его глаза женщина.
   -- Ничего, -- ответил юноша и тут же покраснел.
   -- Понятно, -- тонко и понимающе усмехнулась Элен. -- Вот что, -- решительно заявила она. -- Торговаться ты не думаешь и условий не ставишь. Все еще скромный и неиспорченный мальчик. Но я свою жизнь ценю очень высоко. И если не врешь, если вытащишь меня с того света, получишь... ну, скажем, миллион зеленых. И то "ничего", что за прошлое лечение. Ну, последнее -- уже по желанию, -- теперь искренне улыбнулась женщина, наблюдая за повторной волной краски, заливающей лицо и уши юноши. -- Когда думаешь начинать?
   -- Если вы не против, то вечером.
   -- Сегодня? Ладно. Что нужно?
   -- Комната, кровать, ну... стул рядом и кресло у окна.
   -- И все?
   -- Да, кажется...
   -- Ох, чувствую, связалась я с юным шарлатанчиком, -- притворно-обеспокоенно вздохнула женщина. На самом деле она уже поверила в чудо.
   Битва была тяжелой. Каждый миллиметр отсеченных щупалец, каждая оборванная паутинка метастаз били, били и били волнами пронзительной боли по нервам подростка. Решив не отвлекаться, Максим, не сдерживаясь, стонал и ругался. Пациентка некоторое время в самом начале таращила свои глазищи на невиданные лучи, проникающие в нее из рук таинственного целителя, затем, привыкнув, лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к своим ощущениям. Максим решил не усыплять ее. Пусть видит, что это за лечение. А то ни одному слову не верит. Потом скажет, что само прошло, а ты вовремя подсуетился. Было видно, как трудно она сдерживала поток рвущихся вопросов. Но они договорились сразу: потом, потом, все потом. Максим уже после первой ночи понял -- будет очень тяжело и больно.
   -- До вечера меня нет. Вечером и ночью меня тоже нет. Никаких вопросов, никаких комментариев. Боли не было? И не будет. А сейчас извините. Занимайтесь своими делами. Лучше всего -- настраивайтесь на борьбу. Помогайте мне. Лекарства? Думаю, не надо. Спиртное, сигареты? Вам не хочется и не захочется. Все. Извините. -- Он прошел в свои апартаменты, прикинул, где будет больше солнца, и завалился спать прямо на пушистом ковре.
   Задремала, переживая заново ночные потрясения, и Максова пациентка. То, что она увидела, испугало ее своей необычностью. Но одновременно и обнадежило. Макс поступил не по-юношески умно, дав ей увидеть процесс исцеления. А, следовательно, -- и поверить. Теперь "итальянка" готова была беспрекословно и не раздумывая исполнять любой приказ, любой жест таинственного подростка. И она исполняла.
   -- Меня ни для кого нет. И не будет. Сама дам знать. Еда, напитки -- в номер. Только безалкогольные. Никакого шума. Никаких звонков. Даже если объявят атомную войну или конец света. Отвечаете головой, -- проинструктировала Элен своих быков, после чего устроилась спать.
   "Кто же он? -- вспыхнула мысль. -- Потом, -- отмахнулась она. -- Хоть ангел, хоть бес. Точнее, применительно к нему -- хоть бесенок, -- улыбнулась молодая женщина. -- Лишь бы вылечил. А там разберемся", -- погружаясь в дрему, решила она.
   Максим проснулся от грохота в дверь.
   -- Я же сказал! -- возмутился он, садясь и открывая глаза. Было уже довольно поздно -- ближе к вечеру. Судя по всему, солнечные лучи довольно долго заряжали его энергией. Не чувствовалось ни боли, ни тяжести в голове. Еще бы часок. Он перевел взгляд на того, кто столь беспардонно нарушил его отдых. Это был ухоженный до лоска мужик в прикиде по последнему писку моды, с неизбежными золотыми побрякушками и серьгой в ухе. Визитеру было на вид лет 23--25, но для пятнадцатилетнего подростка он был уже "мужиком". Тот разглядывал сидевшего на ковре юношу надменным взглядом прозрачно-голубых глаз и брезгливо кривился.
   "Вот, значит, каков новый избранник Ленки. Молодой, да ранний?"
   -- Вы кто? -- Макс решил уточнить личность гостя, хоть и сам уже догадывался, кто это.
   -- Я кто? Это неважно, -- отмахнулся визитер. -- Ты кто? И что здесь делаешь?
   -- Живу я здесь, -- вспомнил старый анекдот Максим. -- А вы кто Елене -- бойфренд, мачо или просто содержанец? -- поинтересовался он, легко вскакивая с ковра.
   -- Ч-ч-т-то? -- начал заикаться от наглости шпанюка бойфренд-содержанец. -- Наглец, ну наглец... То-то мне сказали, что заперлись и никого видеть не хотят. Она наглых любит. Ну, ничего, я тебя отучу, -- кинулся на подростка соперник.
   Максим без труда уклонился от непрофессионального и даже немужского удара и вместо ответа схватил незванного гостя за нос. Бойфренд взвизгнул, но, почувствовав, что при каждом движении становится больнее, затих.
   -- Слушай меня, нарцисс, -- зло процедил Максим. -- Если будешь дрыгаться, переломаю твой шнобелек. Потом оборву уши. Некуда будет серьги цеплять. Потом порву пасть, -- пугал он уже побледневшего мачо. -- Отвечай быстро, пока я добрый. Ты кто?
   -- Юрик. Юрий Говоров, -- прогнусавил мачо.
   -- Фамилия хорошая. Но я не о том. Ты что, Ленин дружок?
   -- Ну да... Уже почти год.
   -- И это -- основное занятие, или в нерабочее время?
   -- Вообще-то...
   -- Ясно. Содержанец. Ша! -- он слегка крутанул нос пытавшемуся взбрыкнуть Юрику. -- Теперь -- кто сказал?
   -- Николаша.
   -- Это еще кто?
   -- Ну этот... один из ее быков. Главный.
   -- Ему какая печаль?
   -- Ну, корешуемся мы. Ему за это от меня перепадает. За информацию.
   -- Кому еще продает?
   -- Не знаю... А-а-а, не надо. Догадываюсь, что одному авторитету. Только кликуху и знаю. Молох.
   -- Ладно. Теперь слушай сюда. Ты пока что сладко жил за счет морды и... ммм... гениталий. Теперь ни то, ни другое не поможет. В глаза смотри, -- тихо но непреклонно повелел юноша и передал незадачливому Юрику все то отвращение, которое вызывали у него эти холеные самцы, берущие все от жизни одним или двумя местами.
   Более всего вызывали у подростка омерзение вот такие -- самовлюбленные, считавшие, что осчастливили мир одним своим появлением. Сидели бы в тени, как коты на хозяйкиной кухне. Нет, надо еще славы, уважения, почета. Бендер считал, что все это дают деньги. Эти считают, что все это дает...
   -- Теперь вон отсюда. И не приходи больше. Хотя завтра можешь к Элен заглянуть. Но это уже на свой страх и риск. -- Максим отпустил многострадальный нос, и его обладатель немедленно исчез.
   "Не знаю, захочешь ли ты у нее завтра появиться, -- усмехнулся юноша. -- Но Николаша-то каков. Вот тебе и бык! Ведь горилла-гориллой, а что-то соображает. Какие-то интриги плетет. А казалось бы -- инфузория. Какому-то Молоху продался. Да, Элен, не так все безоблачно вокруг. Ладно, потом. Сейчас -- не упустить солнца и подготовиться к ночи".
   Подросток передернул плечами от предчувствия боли и вышел на балкон. Свежее, не уставшее еще в начале лета светило одаривало всех своим теплом, и Макс привычно впился в него глазами.
   -- А это еще что, Господи? -- ахнула Элен, выходя на балкон. -- Я тебе не помешала? -- тут же спохватилась она. -- Я просто пришла позвать тебя перекусить, смотрю, ты на балконе. Вот я и...
   -- Нет, ничего-ничего, -- успокоил свою подопечную Макс. -- А то... Ну, энергией заряжаюсь.
   -- И не опасно? Не ослепнешь?
   -- Вроде нет. Не первый раз. Но это только для меня, -- спохватился юноша, когда увидел, как женщина задрала голову вверх, но сейчас же охнула, зажмурилась и начала тереть глаза.
   -- Не надо пробовать. Тем более вот так сразу. -- Максим взял "итальянку" под локоть и повел с балкона.
   За ужином оба были немногословны. Макс почти не ел, потягивая апельсиновый сок и настраиваясь на борьбу. Елена, чувствуя его настроение, тоже ограничила себя в еде и разговорах.
   -- Вы на меня не смотрите. Вам надо есть. Организму надо бороться и восстанавливаться, -- заметил ее воздержание подросток.
   -- Неудобно как-то одной.
   -- Удобно, удобно. Ешьте.
   -- Скажи мне правду. Ты ведь уже начал, почувствовал. У тебя получится? Не поздно все это? -- наконец задала мучивший ее вопрос сотрапезница.
   -- Получится. Он уже уменьшился. Хотя, конечно... поздновато.
   -- Ты хочешь сказать... -- напряглась больная.
   -- Да, эта гадость здорово в вас засела. Придется повозиться, -- вздохнул Максим.
   -- И все?
   -- Да. Еще дня четыре, а может, и все пять, -- вновь вздохнул юноша.
   -- И ты только поэтому вздыхаешь? Нет, скажи честно, в чем дело-то? Ты обещаешь вылечить или, ну, не знаю, исцелить меня от смертельной болезни за какую-то неделю и вздыхаешь? Что здесь не так? Ну, признавайся.
   -- Ничего я не скрываю. Просто все это причиняет сильную боль, -- со всхлипом вырвалось у подростка.
   -- Ах, вот оно что, -- просветлела пациентка. -- Бедный, бедный мой мальчик, -- она одним движением оказалась возле целителя и обхватила ладонями его лицо. -- То-то я слышала, ты стонешь. Сильно болит? -- посочувствовала она, заглядывая в его такие удивительные и таинственные глаза. -- Ну потерпи, мой соколик, мой Орланчик. Потерпи, спаси тетеньку, а она мальчика потом не обидит.
   -- Ладно вам, -- улыбнулся и Максим. -- Как маленького...
   -- А ты себя считаешь большим? Маленький, наивный птенчик. Желторотик. Ну, не обижайся, я же любя. Я же шучу. А насчет благодарности...
   -- Мне не нужны ваши деньги. Но если уже поверили, то можно поговорить и серьезно.
   -- Все, что в моих силах.
   -- В области живет такой Игнат. Вы должны его знать. Он тоже имеет какой-то бизнес в боксе.
   -- Наслышана. Что тебе? Его самого? Его голову?
   -- Мне надо, чтобы он меня принял у себя дома.
   -- Договорились. Эту мелочь получишь как компенсацию за финал.
   -- Да, -- спохватился Макс. -- А что с финалом? Он же сегодня... был.
   -- В связи с отказом от участия твоего соперника ты объявлен победителем. И сейчас ты здесь на сборах республиканской команды. Такая версия тебя устраивает?
   -- А чего он отказался?
   -- Какую-то мышцу потянул в полуфинале. Или на тренировке.
   -- Но зачем... это... нечестно!
   -- Мой милый правдолюб! Ты бы все равно выиграл. Так?
   -- Ну, наверно.
   -- Наверняка. По регламенту в столицу приглашаются на смотрины только победители. Вот ты сейчас вроде как на сборах. А что еще прикажешь твоему отцу говорить? Что ты занялся целительством одной из меценаток?
   -- Господи... Папа... Как же я...
   -- Ты просто взрослеешь. Не переживай. Все нормально. Занимайся главным... Для меня главным. А я позанимаюсь всем второстепенным. Ну что, пора?
   -- Да. Только я бы еще попросил...
   -- Ну, не стесняйся.
   -- Для более тесного, более быстрого... в общем, мне было бы лучше, если бы...
   -- Ну, ну, ну, не тяни.
   -- В общем, надо бы... без одежды. До пояса, -- поспешно добавил он.
   -- И надо было так долго мямлить? Ты сейчас врач. Твои пожелания -- закон.
   -- Тут не в пожеланиях дело, -- оправдывался Максим, когда они уже шли в спальню пациентки. -- Просто эта волна, она тормозится одеждой. Хоть немного, но уходит не туда.
   -- Хватит объяснений. Другие без них просто сдирают одежду, и все ясно. А тут в лечебных целях, -- она быстро сбросила одежду и легла на кровать в одних узеньких стрингах. -- Отвлекать будет? -- якобы озабоченно все же спросила лукавая пациентка.
   -- Нет. Не будет. То есть... не должно, -- осипшим, но решительным голосом опроверг измышления Максим и для укрощения соблазна обратил свое второе зрение на засевшего в этом стройном теле врага.
   Утром он вновь уходил уставший, опустошенный и угрюмый. Говорить почти не было сил.
   -- Меня не трогать до... ммм... пяти вечера. Кто опять ворвется, как этот Юрик, -- искалечу. Сами -- отдыхайте. Сегодня гораздо лучше. Но надо поспать. А там -- как хотите. Не пить. Не курить, -- предупредил он.
   -- Юрик? -- изумленно подняла шнурки бровок пациентка.
   -- Потом.
   -- А правда, лучше?
   -- Гораздо, -- однозначно ответил Максим, уже закрывая дверь. В действительности он соврал. Борьба только начиналась. И не потому, что он стал слабее. Просто... Ну, не смел, не хотел он раньше заглядывать... туда. А сегодня ночью, частично спровоцированный пациенткой, заглянул. И ужаснулся. И там. Даже хуже, чем в легких. Какая же жуткая и уже скорая смерть ей была уготована!
   "Вытащу. Конечно, вытащу", -- успокаивал себя юноша, уже падая на ковер. И все-таки непроизвольно всхлипнул, вспомнив, какой болью мстил враг за каждый миллиметр оборванной Максом паутины.
   "Ничего, на день-два дольше. Не ты, гадость, первая. Эх, если бы раньше. Если бы..." -- засыпая, он смутно вспомнил, как держался за палец отца, а тот, глядя в большую яму, плакал. И он, Максимка, плакал, потому что в этой яме закапывали маму. "Какая молодая", -- говорил кто-то. -- "Что поделаешь, рак", -- отвечал тоже кто-то. А Макс тогда видел раков только на рыбалке. И на плакате с кружкой пива и тремя красными раками. И вот такой рак подкрался и съел маму? Маму... Что-то светлое, нежное и ласковое. Если бы раньше он мог... Или позже она бы заболела... Но теперь он мог. Пусть других. Или в других. Он будет бить эту тварь, где ни увидит. И пускай будет больно! Эти неожиданные воспоминания так накачали подростка, что ни сомнений, ни всхлипываний не осталось. Он уснул счастливым крепким сном сделавшего трудное, но нужное дело мужика.
   Элен тоже собиралась уже уснуть счастливым сном обретшего надежду. "Он сделает это. Мы сделаем это", -- уверилась она, наблюдая за удивительным юношей. Происходящее было страшно и восхитительно. Она начинала понимать, почему великие люди продавали свои души дьяволу. Но это так, аллегория, -- спохватилась она. Этот юноша вырывал ее не только из лап смерти, он вырывал ее из болота обыденного. Не просто вырывал. Из обыденного можно вырваться, заказав весь ресторан с цыганами и медведями. Можно вырваться, прорвавшись на Гаваи. Прыгнув с парашютом. Пощекотав под брюхом акулу. Поцеловав, в конце концов, крокодила. Можно даже в космос. Но это доступно всем. Точнее, каждому. Теоретически каждому. Были бы деньги. А вот с Максом... Он вырывает из обыденности на какой-то другой уровень. И не случайно человечество всегда тянулось к таким людям (людям? богам? дьяволам?). Другой уровень бытия. А этот мой (Мой! Мой! Только мой! Ну, будет только моим!) херувимчик, ангелочек, да черт его бери, даже если дьяволенок, похоже, и сам не понимает, кто он такой. Ну да ничего. В заботливых, умелых и ласковых (обязательно ласковых, -- улыбнулась она, засыпая) руках он узнает себе цену. Сладкий, полный пленительных полетов и ароматов цветов сон поглотил сознание молодой женщины.
   Однако и ее сон был неожиданно прерван грохотом двери.
   -- Вот, полюбуйся, -- ворвался в дрему знакомый голос. -- Мне, по большому счету, наплевать, чем вы там занимаетесь, что на всю столицу искры летят, а сами потом дрыхнете сутками. Но вот как это?
   Проснувшись, Элен уставилась на Юрика. Он стал почти неузнаваем из-за вулканических прыщей, покрывавших его еще вчера божественное лицо.

 []

  
   -- Это ты что? Это зачем? -- пыталась правильно сформулировать спросонья вопрос любовница.
   -- Это я!!! Это зачем!!! -- заорал Юрик, восприняв вопросы за насмешку. -- Это он! Это -- ты с ним!
   -- Это как и с кем?
   -- С твоим этим сосунком! Он вчера сказал... что я... только своей внешностью отличаюсь, но это, как бы, пройдет. И вот -- прошло! Какой-то инфекцией заразил. Слушай... Давай по-хорошему. Ты его попроси, чтобы он это... э-э-э... убрал, а я вам мешать не буду.
   -- Что же ты его не попросишь?
   -- Лучше бы ты, -- машинально потирая нос, заскулил мачо. -- Тебя он скорее послушает.
   -- Ну, хорошо. Я попрошу. Но не ручаюсь, -- чтобы отделаться от Юрика, пообещала бывшая любовница. -- Теперь исчезни. Как тебя вообще сюда пустили?
   -- По старой памяти. Мы же с тобой не разбежались?
   -- Больше пока не появляйся, иначе выкинут. Я тебя наберу. Лечи свои... ммм... неприятности и ни о чем не думай. Так надо. И это совсем не то.
   -- Правда?
   -- Конечно, правда. Я с пионерами сексом не занимаюсь. Еще из ума не выжила, -- попыталась искренне соврать "итальянка". В конце концов, Юрик был избалованной комнатной собачкой, и не его вина, что хозяйка к нему остыла. Кроме того, не до скандалов сейчас.
  

Глава 23

  
   -- А он говорит: "Должен извиниться. Готовы нести ответственность за моральный ущерб, но ничего не понимаем. Никаких следов. Абсолютно здоровый организм". Ну, еще побазарили о том о сем, он не выдержал, еще кровушки попросил на экспресс-анализ, -- победно сообщила Элен Максу.
   -- У других докторов не были?
   -- Это у каких еще других? -- настороженно потянулась к собеседнику Элен. Они сидели на открытой веранде одного из престижнейших ресторанов. Тихо играл невидимый оркестр. Вышколенные официанты появлялись и исчезали, словно призраки. Блестел хрусталь и фарфор, в бокалах пенилось какое-то безумно дорогое шампанское. Все более и более равнодушный к еде Максим оставил выбор яств за напарницей и теперь дивился каким-то рыбам и дичи, а на горячее обещался некий последний писк моды.
   -- Понимаете... Как бы это правильно... Ну, лечить -- так лечить, правда? Поэтому, кроме онкологии, следовало пройтись и по остальному...
   -- Ну, от чего ты меня еще исцелил, кудесник?
   -- В общем... если захотите... -- подбирал слова Максим, -- то у вас опять могут быть дети.
   -- Вот оно что... Что же ты краснеешь, моя скромница? Если захочу...
   Она хорошо пригубила из бокала и, собираясь с мыслями, стала рассматривать сад, в котором располагались беседки этого ресторана. Умытая дождем листва переливалась изумрудными оттенками, в ветвях перекликались странными голосами какие-то птицы, а буйствующие всевозможными красками цветы на клумбах одурманивали своим ароматом.
   -- Зря стесняешься, бесенок. Я... я не могу пока ничего сказать. Это надо понять... прочувствовать. Как и само воскрешение. Эта ошибка молодости... Какая там еще несчастная любовь, -- махнула она рукой. "Жениха хотела, вот и залетела!" -- не про меня. Просто залетела, свадьба мне не нужна была. А потом, когда сказали, что детей не будет, не очень-то и переживала. Подумаешь -- дети. Для себя живем. А потом -- и усыновить можно. И только со временем, взрослея... -- ладно, давай выпьем за тебя. За моего бесенка. Ты не обижайся, что я тебя так называю, -- орудуя вилкой, продолжила молодая женщина.
   Она уже слегка опьянела. Отвыкший от спиртного и отдавший много сил за эту неделю Максим тоже почувствовал симптомы легкого опьянения -- легкость мысли, восторженность ("Я сделал это!"), симпатию к людям, в частности, конечно, к своей собеседнице.
   -- Давай все-таки начистоту. Кто ты? Ангел или бес? Судя по тому, что ты не только лечишь, ты далеко не ангел. Значит, ну?
   -- Не знаю я. Ну, не знаю. Не могу понять. Это так неожиданно началось... и все как-то вприпрыжку, все некогда даже разобраться, даже подумать.
   -- А давай вместе!
   -- Что вместе?
   -- Выпьем и подумаем, разберемся.
   -- Тогда -- за вас. Вы -- удивительная женщина. И я за то, чтобы у вас все было хорошо, чтобы исполнились все ваши желания, чтобы...
   -- Достаточно. За исполнение желаний, -- Элен, одарив Макса долгим сочным взглядом, до дна опустошила свой бокал.
   Макс, поймав себя на мысли, что он пьян, только пригубил коварный напиток.
   -- А теперь, -- заговорщески потянулась собеседница через столик, -- расскажи, что ты еще можешь. И мы вместе подумаем, кто ты такой.
   -- Ну, я еще в больнице травмы... Черепно-мозговые...
   -- И крест там тебе подарили?
   -- Ну да, я же говорил.
   -- Очень странно. Но это пока к делу не относится. Что еще?
   -- Знаете, вот в боксе, когда я на ринге, реакция так ускоряется, что кажется, будто все в замедленной съемке.
   -- Это бывает. А еще?
   -- Еще, -- усмехнулся Максим. -- Вот, к примеру. Только не пугайтесь.
   Он сосредоточился. Минута, две. Затем раздался шум крыльев и в беседку влетел обитатель сада -- крупный синий попугай. Он сел на стол, вперевалку подошел к женщине и положил возле ее руки розу. Затем комично поклонился и был таков. Почти сейчас же на его место приземлился его коллега и принес вторую розу -- белую. А затем третий ара вновь одарил молодую женщину алой розой.
   -- Вот так, -- прокомментировал Максим.
   -- Браво, просто цирк какой-то, -- захлопала в ладоши Элен. -- Это и уморительно, и умилительно. У тебя богатая и добрая фантазия.
   -- Да, -- вздохнул Максим. -- И за это меня назвали Повелителем мух.
   -- За это? -- изумилась Элен.
   -- Да нет, не за это, конечно. Я по глупости заставил майских жуков и ночных бабочек танцевать вокруг ночного фонаря. Вот и...
   -- Обидели бедненького. Не оценили, -- иронично пожалела Макса молодая женщина. -- Ну да ладно, тебе, бесенок, губки-то надувать. А с людьми ты так можешь?
   -- Нет... не знаю... не пробовал. А зачем?
   -- Так уж и не пробовал. Кстати, что ты с моим Юриком сделал? Он просил за него заступиться.
   -- Он большая дрянь.
   -- Ого! И это не ревность?
   -- Нет, просто он...
   -- А жаль, -- перебила Элен. -- Но все-таки избавь его от прыщей. Как-то это мелко, ужастик из какой-то детской сказки.
   -- Из детской? Хорошо, избавлю. Вылечу. Но мне тогда его надо увидеть, а я не хочу.
   -- Ну, пожалуйста!
   -- Хорошо, придумаем что-нибудь потом.
   -- Вот и славно. А что еще можешь?
   -- Еще? -- Максим хотел уже, было, рассказывать и показывать дальше, но вдруг случайно поймал взгляд собеседницы. Не тот, манящий и обещающий, не тот, молящий и надеющийся, даже не тот -- восторженный, а оценивающий и прикидывающий, как использовать.
   -- Еще одну вещь покажу чуть-чуть попозже.
   -- И это все? -- с сомнением поинтересовалась Стриж-Франчини.
   -- А этого мало? -- в свою очередь изумился юноша.
   -- Ты не понял. Много, безумно много. Но для того, чтобы понять, кто ты, или, точнее, что с тобой творится -- мало. Ого, вот и обещанный деликатес. Давай под горячее коньячку, а?
   -- Не люблю я все эти коньяки. Врезал, словно укололся, и -- готов. Уж лучше вино.
   -- Тогда белое. Сейчас, -- она сказала фразу появившемуся официанту. -- А пока поговорим о деле. Тебе как лучше -- наличными или счет открыть?
   -- Это о чем?
   -- Да ладно тебе. Можно подумать, что уже о гонораре забыл. Не поверю, что есть люди, забывающие о миллионе зеленых.
   -- Да не надо, я же сразу сказал. Куда мне с ними. Вы мне лучше все-таки организуйте прием к этому Игнату.
   -- Я от своих слов тоже не отступаюсь. Ну, хорошо. Давай так. Твой миллион у меня в обороте. До твоего совершеннолетия. Это сколько -- годика два?
   -- Два с половиной, -- потупившись, уточнил Максим.
   -- Совсем дите, -- вздохнула Елена. Ну, пусть два с половиной. Из расчета семи процентов годовых срочного вклада -- это сколько с миллиона будет... сто семьдесят пять тысяч? Вот так и договоримся. А сколько тебе надо сейчас? Ведь, как я поняла, мы пока... расстаемся?
   -- Понимаете, у меня ведь всего лишь каникулы. Отец. Школа. Другие дела, -- начал сбивчиво объяснять Максим. -- Если этот турнир все-таки состоится, то, конечно...
   -- Проехали, бесенок. Все понимаю. Куда мне, старой корове...
   -- Да что вы такое говорите! -- даже всплеснул руками юноша. -- Я же ничего такого... Я правду говорю...
   -- Ладно тебе. Значит, до свидания. Давай тогда за следующую встречу, -- она залпом выпила свой коньяк. -- И скажи мне вот что -- она вплотную (глаза в глаза) приблизилась к своему целителю. -- Это твое лечение -- оно как, надолго?
   -- Что? -- не понял вначале Максим.
   -- Ну, это не вернется?
   -- Нет. Уверен, что нет. Я выжег эту тварь до последней точки. Другой на его место не захочется.
   -- Спасибо. Хотя пацан ты пацан. Другой на твоем месте мог на такую иглу подсадить! Типа: "Все может быть, и тогда вновь только я..." И пришлось бы мне беречь тебя, как зеницу ока. Ну да ладно. Здесь, -- она положила на стол зеленую пачку, -- десять штук. На каникулы. Понадобится еще -- мой телефон есть. А по поводу встречи, -- она достала мобильник и с кем-то переговорила. -- Ну вот, послезавтра Игнат будет в полдень ждать в своей резиденции. Завтра летим домой, просто не успеем -- ни ты, ни он. Кстати, -- вспомнила она, рассматривая поднявшуюся луну, -- ты не показал мне еще какого-то фокуса.
   -- Ах да, -- спохватился Макс. -- Как раз вовремя. И под настроение. Идите сюда. И если можно, -- улыбнулся он, что-то вспомнив, -- закажите "Вальс цветов".
   -- Что?
   -- Ну, у оркестра -- танец цветов из "Щелкунчика".
   МУЗЫКА
   -- А теперь смотрите на клумбы, -- прошептал, сосредотачиваясь, Максим...
   -- Вот за это меня одна девушка назвала Принцем цветов, -- улыбнулся, вытирая пот, юноша, когда все закончилось.
   -- Но послушай, это же чудо, это феерия, -- почему-то прошептала Элен, все еще не отрывая глаз от вновь уснувших на клумбах цветов.
   И она была права, назвав произошедшее феерией. На этот раз просыпались и распускали свои замечательные бутоны не луговые цветы и по клумбам разливались все цвета радуги. Кроме того, Максиму не пришлось передавать проснувшимся созданиям музыку -- она уже звучала. А когда он настроил чувствительность лепестков в такт с вальсом, цветы сами начали раскрываться, сворачиваться и даже покачиваться так, как сами чувствовали звуки музыки. Оставалось только чуть-чуть поправлять эти движения. И появлялись вдруг на зеленом поле ярко- красные круги, растекаясь от центра концентрическими волнами. А вот зеленые круги на красном фоне. Или череда зеленых, желтых, красных и голубых волн. А вот... У Максима разыгралась фантазия, а цветы послушно выполняли его волю, сами купались в удивительной музыке и лунном свете. По голосам из соседних беседок было понятно, что невиданное зрелище захватило и других посетителей. А когда кто-то из администраторов осветил происходящее прожектором, это вообще превратилось в сказку, в ту самую феерию. Затем цветы стали уставать, начал уставать и Максим. Дождавшись последнего такта музыки, он отпустил их на покой и сейчас сидел, вытирая пот и улыбаясь восторгу молодой женщины.
   -- Да, Принц цветов... Эта девушка, конечно, в тебя влюблена, если нашла такое сказочное сравнение. Да и та, которая Повелителем мух назвала, -- с нервным смешком прокомментировала "итальянка". -- Эта, вторая, просто тебя боится. И правильно делает. Ох, бесенок, бесенок, посводишь ты с ума этих девчушек. Да ладно. Не мое дело. Что же, вечер удался. Пора, наверное, а?
   Гарсон, подавая счет, вдруг обрел дар речи и уточнил, не будут ли они так любезны принять буквально на несколько секунд хозяина этого заведения.
   -- Если самого Ираклия Самедовича, то конечно, -- согласилась Элен. И вскоре тот ввалился к ним, сразу значительно уменьшив объем беседки.
   -- Здравствуйте, дорогие гости. Прошу прощения за то, что отнимаю ваше драгоценное время. Позвольте представиться -- хозяин этого ресторанчика Ираклий. С вашей, мадам, старшей сестрой, я немного знаком по спортивным увлечениям, а вот вас и этого юношу вижу у нас впервые.
   -- Да ладно, тебе, Самедович, конечно, ты мастер комплиментов, но тут ты уже переборщил.
   -- Элен? Не может быть! Или освещение такое, или... ну, не знаю, -- подчеркивая свое изумление, широко развел он свои богатырские руки. Но так даже и лучше. Когда все это с цветами закончилось, мои гости пережили такое восхищение, что не находили слов. А знаешь, кто у меня сегодня? -- он что-то прошептал на ухо Франчини. -- Они сказали, завтра приведут специально, -- он вновь прошептал что-то такое, что теперь вздрогнула и гостья.
   -- Вот я и мечусь, ищу, кто этот фокус придумал. Мне сказали, что музыку заказали вы. Вот я и примчался спросить, может это вы, дорогая, или этот таинственный незнакомец? Один раз. Повторить. Завтра. За любые деньги. За меня самого. За пожизненное круглосуточное обслуживание?
   -- Нет, -- поморщившись, ответил Максим.
   -- Нет -- это не вы или не те условия? -- насторожился хозяин. -- Так называйте свои.
   -- Нет -- это мы не готовы ответить, -- вступила в разговор "итальянка". -- Понимаешь, Самедович, это редко и трудно. И не профессия, а так -- для души. А сделаешь тебе, другие привяжутся, да и сам не отстанешь.
   -- Честью своей клянусь, семьей своей клянусь, -- полная анонимность и один раз. Скажу им, что такое раз-два в сто лет бывает. Выручай, джигит, всю жизнь тебе верным кунаком буду.
   -- У меня послезавтра деловая встреча.
   -- Отвезем. Успеешь. Только если на луне, не успеешь. Но тогда подождут. Я умею уговаривать подождать -- вот Леночка знает.
   -- Да уж, и не только подождать, -- многозначительно улыбнулась Элен.
   -- Юноша, поверь мне, я редко прошу. Если прошу, значит очень надо.
   -- Ладно, пойдем, -- тронул женщину за руку все еще хмурый Максим.
   -- Ладно, это договорились? -- уточнил Самедович.
   -- Договорились, договорились, -- успокоила хозяина Елена.
   -- Вот и славно. Кто выполняет мои просьбы, юноша, тот никогда не жалеет.
   -- А кто не выполняет? -- вдруг на полпути остановился Максим.
   -- Тот жалеет. Но только иногда. Когда самому помощь нужна.
   -- Хорошо, -- вздохнул подросток. -- До завтра.
   -- Любые апартаменты, любой заказ, любая музыка. Все, что пожелаете, что надо для этого...
   -- Фокуса, -- обидчиво уточнил Максим.
   -- Извини, дорогой, что так у меня это слово вырвалось. Не надо быть джигиту обидчивым по мелочам. Все, что надо для этого чуда. Так точнее? И за сегодняшнее чудо все -- за счет заведения.
   -- Подожди, да подожди же, Максим, -- Элен впервые назвала юношу по имени, и тот, удивившись, остановился. -- Ну давай, не злись. Давай присядем и все обсудим. Ну что ты, как ежик? -- увещевала "итальянка" парнишку, садясь на садовую скамейку в парке того же ресторана.
   -- А что вы за меня решаете? Фокусника нашли. В ресторане клиентов забавлять. Не для этого у меня этот... эти... способности, -- нашел он скромное слово.
   -- Конечно, дурачок, конечно, не для этого.
   -- Зачем же тогда вы...
   -- Помолчи и серьезно послушай меня, хорошо? Побудь серьезным и взрослым мужчиной, а не молодым петушком. Ну вот и хорошо. Дуйся, только слушай. Вопрос, конечно, не в деньгах. С твоим миллионом они тебе не нужны. Так? И миллион не нужен? Ну-ну, допустим. Но тебе его никто сейчас и не предлагал. Предлагали другое -- бесплатное и круглосуточное обслуживание. Это -- так называемый "золотой абонемент". И это -- не вход на кухню ресторана. Это -- вход в элиту столичного бомонда. Понимаешь? Это сливки двойной сепарации -- сливки сливок. У меня такого абонемента нет и не будет. Если только под тебя не одарит. Я не знаю и не спрашиваю, какие у тебя делишки с этим твоим Игнатом. Но если бы он знал, где ты вращаешься, если бы знал о "золотом абонементе" у Ираклия -- он бы сам на карачках приполз. Это первое. Не убедила? Видимо, нет. Ладно, слушай дальше.
   Она наклонилась к юноше и начала шептать, щекоча его своим дыханием.
   -- Ираклий не тот человек, которому отказывают. Которому можно отказать. Он своего добьется. А если нет -- страшно отомстит. Он умеет больно ударить. Не боишься? За себя не боишься. Зря. А за близких? За отца, например.
   -- Он не посмеет. Не посмел бы...
   -- Офицера, героя? Не смеши меня, мальчик. Его нукерам плевать, и ему тоже. Поэтому уж очень это хлопотно и неблагодарно -- идти поперек. А так он нам может пригодиться.
   -- Нам? Нам?
   -- Ну да. Нам. Уже появилась у меня одна мыслишка... Ладно-ладно, не вскакивай. Это к слову. Ну, и последнее... Это все-таки еще один вечер. Если честно, не хочу с тобой расставаться. Я вернулась к жизни. Благодаря тебе вернулась. Поэтому... ну, не знаю, думай, что хочешь, -- вдруг она всхлипнула.
   -- Да ладно вам, -- смутился проявлению слабости этой "железной леди" Максим. -- Убедили. Надо так надо. А он, правда, доставит нас к сроку?
   -- На его личном самолете. Или вертолете. Как уж быстрее будет.
   -- Ого!
   -- Макс, ресторан, даже такой, -- это крыша. Чем он ворочает -- я не знаю, а догадки, слухи -- меньше будешь знать... Скажи мне лучше вот что... все вот эти... ммм... чудеса, они ведь не новые, правда? Кому-то ты их уже показывал. Своим девушкам. Скажи, а мог бы ты... хоть какое маленькое -- для меня. Личное чудо, а? Малюсенькое, но мое. Я понимаю, что я для тебя старая тетка, пациентка, и ты ничем не обязан, -- быстро стала оправдываться Элен...
   -- Ну зачем вы? -- выдернул свои руки из ее ладоней юноша. -- Я ведь не врач. Не лечу кого бы то ни было по заказу. Если взялся, значит... значит...
   -- Значит, что? -- напряглась в ожидании молодая женщина.
   -- Значит... Ай, да сами вы понимаете. Говорите, маленький фокус?
   -- Чудо. Малюсенькое такое, личное.
   -- Давайте попробуем. Знаете, мне снилось, что я пишу и рисую на звездном небе. Попробуем?
   -- Не поняла. Но тебе виднее, Принц цветов.
   -- Помолчим. Смотрите вон туда, где потемнее, -- он показал на просвет в небе между несколькими яркими звездами. И смотрите внимательно. Наверное, это будет недолго.
   Элен послушно кивнула и, положив голову на его плечо, начала смотреть в указанную темень.
   Вначале там появилась маленькая дрожащая звездочка, потом еще одна, потом еще... Вскоре там, где была тьма, роился звездный шар. Он ярко заструился и вытянулся в курсив -- "Элен", подержался, попульсировал, затем вновь вспыхнул и брызгами рассыпался во все стороны.

 []

  
   -- Это что же? Это как? -- ошалело шептала Франчини.
   -- Красиво, правда? -- улыбался в ответ Максим.
   -- И это -- на небе? Это что, весь мир видел? Что теперь подумают?
   -- Нет, весь мир не видел. Вы же хотели маленькое личное чудо. Вот вам на память.
   -- Но как это? Нет, я не успокоюсь, пока не объяснишь. Это уже... звезды? Нет, мне просто страшно, -- взмолилась обладательница личного чуда. -- Умоляю, объясни...
   -- Ладно, чего там. Хотите пару звездочек из той надписи? -- Он сосредоточился, и вскоре на ее платье сели один, потом другой, а затем и третий светлячок со своими капельками света.
   -- Вот они. Я их попросил, и они откликнулись. И были недалеко, так что весь мир не увидел.
   -- Ну спасибо. А то я уж испугалась, -- облегченно, но и несколько разочарованно рассмеялась Элен. -- Ну что же, пора?
   Мотор быстро довез их до гостиницы. Было еще довольно рано, когда они распрощались. Почти всю ночь "итальянка" прислушивалась к звукам из спальни юноши. Казалось вот-вот... Не дождалась. "Надо было самой, гордая дура", -- вытерла она слезы обиды и, наконец, уснула.
   Максим тоже долго не мог уснуть. Имея уже некоторый опыт общения с женщинами, он понимал суть взглядов, жестов своей прекрасной напарницы, понимал интонации ее голоса, знал -- ждет. Но пойти к ней не мог. Что-то похожее на отвращение, нет, даже на брезгливость, просыпалось в нем при мыслях об интиме с этой Стриж-Франчини. После того как он видел все ее тело, обезображенное болезнью, опутанное паутиной метастаз, разорванное самопальным абортом. После того, как каждое мысленное продвижение по охваченному болезнью органу отвечало болью... Нет. Одно лишь тело, пусть теперь здоровое, сейчас его не влекло. А полюбить... Да не любил он ее -- чего перед собой-то ломаться. А потому и секса с ней не хотел. Покончив с этим, Максим задумался над тем, что же они выяснили.
   "Ничего, -- вздохнул он. -- Еще и на этих мелочах попался. Нужен мне этот золотой билет, среди этих бандюг и гомиков тусоваться! Пора домой. А то еще во что вляпаюсь...", -- решил он засыпая. Хотя посмотреть на всех этих звезд живьем...
  

Глава 24

  
   Звонок мобильника разбудил злую и невыспавшуюся женщину довольно поздно утром.
   -- Не спишь?
   -- Что ты, Самедович, -- тут же по ходу дела изменила намеченную было тональность Элен.
   -- Это хорошо. Потому что приглашаю через полчасика к себе. Есть тема. Одну. Идет?
   -- Конечно, Самедович, всегда рада.
   -- Слышу и тоже рад. А то, подумал было, что от молодого своего нигилиста нахваталась.
   -- Брось, Самедович. Он просто молодой, а они все ершистые. Ну, вспомни свое детство.
   -- Ладно-ладно, пошутил. Жду.
   Элен кинула сотовик и начала лихорадочно собираться. Через пятнадцать минут она, в боевой готовности, ворвалась в комнату Макса. Тот уже тоже проснулся и валялся под солнечными лучами, перелистывая какую-то книгу.
   -- Доброе утро. Романчиками балуешься?
   -- Доброе. Это английский. Думаю приналечь.
   -- Давай. У меня дело. Ираклий зазывает.
   -- Из-за меня? -- подхватился юноша.
   -- Вроде нет. Хотя кто его знает... Но пока -- меня одну. Вернусь -- расскажу. Не скучай. Она подалась было вперед, потом зло поджала губы и выскочила из апартаментов.
   "Обиделась", -- вздохнул Максим, потом привычно пожал плечами, отложил книгу и задумался, пытаясь все же осмыслить творящееся с ним и вокруг него.
   Ираклий принял Франчини в просторном деловом кабинете, обшитым мореным дубом, с длинным столом заседаний в стиле сталинского Политбюро. Но сам был одет в халат, курил сигару и отхлебывал виски. Это означало, что разговор будет хоть и деловым, но приватным. Любил Самедович такие клоунады со значением, а скудость воображения дальше смешения стилей не шла. Но кто попробовал бы улыбнуться?
   -- Здравствуй, здравствуй, дорогая. Нет, это не вчерашнее освещение. Чудесно, просто чудесно выглядишь. Выпьешь чего? -- выбирай, -- он кивнул в сторону открытого бара.
   Чтобы сделать хозяину приятное, Элен соорудила и себе виски с содовой.
   -- Я тебе должен одну вещь сказать. Ты только не обижайся, но рановато. Очень рано. Потом придется и еще, и еще, и еще.
   -- Ты о чем? -- удивилась гостья.
   -- О пластике, конечно. Не надо было в твои годы.
   -- Нет, я и не собиралась даже...
   -- Перестань! На себя посмотри. Больше девятнадцати -- двадцати не дашь. А на самом деле-то, а? -- он благодушно засмеялся. -- Ты вправду сейчас не на себя, а на свою младшую сестричку похожа.
   -- Спасибо, конечно. Ты мастер на комплименты. Но не делала я пластику. И сестры у меня нет, -- на всякий случай добавила она.
   -- Ну, не хочешь признаваться -- не надо. А насчет сестры -- это образно. Нет сестры, есть братик. Найденыш. Нахаленыш! -- со сдерживаемой яростью добавил он. -- Кто такой? -- гортанно выкрикнул восточный человек.
   -- Самедович, ты не так его понял, клянусь, -- начала заступаться Элен за своего найденыша. -- Понимаешь, он никого не знает, стесняется, поэтому дичится. А таких великих людей, как ты, он вообще никогда не видел. Тундра, одним словом.
   -- Не загибай, -- чуть смягчился Самедович. -- Великих! -- передразнил он. -- Знал он, что ли, кто я?
   -- Для него хозяин такого ресторана -- уже великий человек, -- на ходу импровизировала защитница. -- И потом, великое, оно сразу... чувствуется.
   -- Ну хорошо. Пока поверим, что не хам. Теперь к делу. По технологии. Первое -- пусть будет готов. Когда мы направим прожектор на клумбы и дадим эту вчерашнюю музыку, значит, пора.
   -- Но ему надо сосредоточиться...
   -- Вот пусть и сосредотачивается. Не гулять зовем. Извини, что вот так разговариваю, но некогда. И пообещал. Такие люди у меня еще не были. Если все состоится, если им понравится... ты сама должна понимать.
   -- Да, крыша знатная.
   -- Какая там крыша. Крыша у меня и без него... А это -- имидж...
   -- Ну, имидж у тебя тоже отличный.
   -- Ладно-ладно, -- улыбнулся неравнодушный к лести Самедович. -- Но это не помешает. Ах, какой фарт! Теперь слушай дальше. Сама абонемент хочешь?
   -- Да кто бы отказался!
   -- Ну так вот. Они будут с женами. Мне гарсон рассказал, что вчера мои попки с клумбы срывали мои цветы и тебе преподносили. Тоже твоего найденыша проделки?
   -- Ну да. Правда, понятия не имею, как он это...
   -- Мне тоже неинтересно. Пусть сделают это женам этих... "великих". Убеди -- и ты желанная гостья.
   -- Не знаю, право. Он это так нервно воспринимает, -- она осеклась и съежилась под острым, как клинок, взглядом хозяина.
   -- Ты знаешь, что я не люблю нервных. Хоть и сам такой. И думаю, что в моих делах одного нервного вполне хватает. Ты понимаешь?
   -- Конечно, конечно, -- успокоила Франчини хозяина. -- Сделаем. Только вот знаешь, этот твой золотой пропуск... Щедро, конечно, но...
   -- Ого! Уже торгуемся? Да, наглостью он тебя все-таки заразил, -- ресторатор даже сел в торец длинного стола и изумленно покачал головой.
   -- Не то. Не торгуюсь. Дело предлагаю. На миллиард.
   Последнее слово, будто холодная вода в кипяток, осадила поднимавшуюся пену раздражения восточного человека.
   -- Миллиард? А не подавишься?
   -- Подавлюсь. Поэтому и предлагаю тому, кто не подавится.
   -- Таким куском всяк может. Ладно, садись, коли не шутишь. Рассказывай. Немножко времени есть.
   -- С тобой о таких делах шутить? Вот захочу помереть, -- попробую и пошутить.
   -- Если захочешь помереть легко, то тоже не советую, -- принял тон Ираклий.
   -- Этот юноша...
   -- Та-а-ак. Все-таки он. Чувствовала моя душа, что не только фокусами он занимается. Ну-ну, уже заинтриговала.
   -- Ты, наверное, про меня слышал. Ну, про болезнь.
   -- Как же, как же, гуляют разговорчики. Рад, что слухи.
   -- Так вот -- это были не слухи. Четвертая стадия...
   -- Неплохо ты выглядишь для четвертой стадии, -- недоверчиво усмехнулся хозяин.
   -- Была. Была четвертая. Сейчас никакой. Вылечилась. Точнее -- исцелилась.
   -- И целитель -- этот пацан? Тогда понятно, почему он так раздувается.
   -- Ну, неправда. Он очень скромен.
   -- Очень?
   -- В некоторых вопросах даже излишне, -- с горечью уточнила Элен.
   -- Которой такие, как ты, не прощают? Ладно. Не об этом речь. И что? Предложения?
   -- Ты прав. Не о личном... Так вот эта гадость не щадит никого. Как ты думаешь, отдаст какой-либо больной шейх всего лишь миллиард?
   -- Или два, -- понял Ираклий.
   -- Да. Или пять за свое выздоровление.
   -- И омоложение, ведь так? -- испытующе посмотрел на собеседницу Ираклий.
   -- Ну, этого еще не знаю. А вот исцеление...
   -- Послушай, а ты не думала, что это какие-то мошенники? Как-то все ненормально.
   -- Я вначале так и подумала, когда он впервые сказал. С ним в областную клинику моталась. Там подтвердили. Ну, думала, точно в сговоре. Вся эта медбратия гроши получает, вот и перекупили. Кинулась сюда. Здесь тоже подтвердили.
   -- Кто?
   По голосу и напряженному вниманию Элен поняла: клюнул. И еще как! Как голавль кузнечика, в самое горло заглотал.
   -- Этот... ну, заглавный. Который обещает рак победить. Лет через сорок, -- она криво усмехнулась.
   -- Это Михаил Николаевич который, -- понял Ираклий. -- Мордастый такой? Подожди-ка, -- он нажал старомодную кнопку в полу и тут же появившемуся лакею повелел, во-первых, принести им чего посерьезнее, во-вторых, связаться с профессором Поповым.
   -- Дело есть дело. А пока давай перекусим.
   Перекусывать не пришлось. Профессор был свободен от операций и незамедлительно вышел на связь.
   -- Михаил Николаевич, доброго вам здоровья и всего наилучшего. Ираклий позволил себе оторвать ваше драгоценное для нации время, -- уже совсем другим тоном заговорил в трубку хозяин ресторана. -- Нет, не преувеличиваю... Давно у нас не бывали. Время? Ну, выкроить, снять стресс -- это даже необходимо. Будете? Буду ждать. Все ваше любимое. Ну конечно. Правда, сейчас совсем по пустякам. Даже неудобно. Нет, не устраивать. Скажите, вы консультировали Леночку Франчини? Почему нажаловалась? Вы клевещете на такую милую женщину. Просто похвалилась этим чудом, а я как-то не верю. Ошибка в диагнозе? Вообще-то я не совсем понимаю такие обороты русского языка. Ошибка в диагнозе или ошибка в диагнозе исключена? Готовы подписаться под каждым из них? Ну и как это понимать? Не знаете? Профессор, а, может, когда к нам заглянете, поговорим? Уж очень это непонятно и таинственно. Спасибо. До встречи! Может, в пятницу? Всегда рад слышать. Буду ждать.
   Он повесил трубку и задумчиво посмотрел на гостью.
   -- Ну что же. Проверим еще по разным каналам. И если подтвердится... Откроем СП по эксплуатации чудес? Фифти-фифти?
   -- Тридцать--семьдесят. Без меня -- никаких чудес.
   -- Сорок--шестьдесят. Без меня вам только старушек в богадельнях лечить. По рукам? Ну и славно. Проверю, решу -- дам знать. А пока сама не суетись. Все испортишь. И сегодняшний вечер не отменяется. Рад был достигнутому взаимопониманию, -- распрощался Ираклий, ослепительно улыбаясь золотыми зубами.
   "Взаимопонимание, как же", -- уже сидя в такси, думала Элен. "Сожрешь и не поморщишься. Зря я, наверное, с ним. Но других искать -- вообще черт знает, на кого нарвешься. А с этим... Один раз сорвать куш. Конечно, не сорок процентов, этого Ираклий ни в жизнь... Но из пяти миллиардов он на радостях один отстегнет. И с миллиардом исчезнуть. И жить в свое удовольствие, навсегда забыв эти бизнесные трепыхания. Родить вот такого бесенка. Точнее, бесененка. Бесенок только один".
   -- Господи! -- спохватилась мечтательница и так вскрикнула, что таксист испуганно оглянулся.
   -- Нет-нет, ничего. Это... так. Езжайте, -- успокоила она водителя и вновь погрузилась в свои мысли. "О нем, о бесенке я же и не подумала. Смотаюсь с миллиардом, а он? Этот его не выпустит. Пока мой мальчик всех раковых миллионеров не вылечит. А потом заставит старух омолаживать. Ишь, заметил, -- она покосилась в зеркало. -- А ведь действительно на двадцать выгляжу. Да нет, я его никаким Ираклиям не отдам. Сбежим вместе. А потом, -- она заулыбалась шальной мысли. -- А потом я упрошу его омолодить меня до его возраста, и он тогда никуда от меня не денется. Хотя особого старания и не потребуется. Мысли у меня уже от пятнадцатилетней пацанки", -- вновь улыбнулась она.
   Все также улыбаясь, она вошла в гостиничные апартаменты.
   -- Ну ладно тебе дуться, бесенок. Все не так уж и плохо. Кстати, ты даже не спросил, перед кем будешь метать бисер.
   -- Наверняка, перед какими авторитетами.
   -- Да нет. Как ты относишься к нашему президенту?
   -- Даже так? -- Максим рывком поднялся с постели.
   -- Да, и знаешь, кто с ним? Не угадаешь -- испанский принц. Оба с женами.
   -- Значит, и принцесса...
   -- Ну да. Так что... Что вы, мужики, в ней находите? Все возрасты с ума посходили. Даже вот такие сосунки. Ну да ладно. Сделаешь доброе дело своей богине?
   -- Надо. Просят же...
   -- Ну-ну, не красней. Только еще вот что... А цветы?
   -- Что цветы?
   -- Смогут те вчерашние милые ары преподнести хотя бы цветочек твоей красавице, ну и заодно нашей первой леди? Чтобы не обижать.
   -- Я думаю, смогут.
   -- Ну вот видишь, как хорошо складывается. А так как особы королевской крови подчиняются этикету, тут нам придется потерпеть и ждать сигнала. Как только фонарь высветит клумбу и заиграет твоя музыка -- вперед.
   -- Попугаи уже уснут...
   -- Да нет, с птичками -- когда угодно, -- рассмеялась Элен. -- Это с цветами -- по команде.
   -- Скажите им, чтобы вручить цветы, я должен видеть, кому. А потом, когда музыка, я должен быть ближе к цветам. Ну, тогда можно будет и в той беседке.
   -- Ах, хитрец, хитрец, -- женщина шутя потрепала юношу по волосам. Скажи, что принцессу хочешь поближе увидеть.
   -- Да нет, командовать же ими надо. Чтобы цветы куда в суп не бросили. Или еще куда.
   -- А была бы картинка, -- вновь засмеялась "итальянка". -- Подлетает такой попугаище и ни с того ни с сего этой красавице розу с шипами -- в декольте. Та визжать, сдирать платье, а?
   -- Этого не будет, -- холодно, не принимая шутки, ответил Максим.
   -- Ну, конечно-конечно, -- деланно-серьезно сложила губки дудочкой Элен. -- Сейчас будем утрясать.
   И потянулась она к мобильнику...
  
  

   Глава 25
  
   -- Спасибо, дорогой, спасибо. Я твой должник. Устроить такое... как мы вчера говорили -- такую феерию! -- Ираклий сжимал в своих лопатообразных руках юношескую ладошку и радостно ее тряс. -- Я сегодня понял твою вчерашнюю обиду. Извини, джигит, ты не фокусник, ты волшебник. Это -- тебе, а это -- тебе, дорогая. Ты сделал больше, чем я просил, я тоже сделаю больше, -- от волнения и радости речь хозяина становилась все путаннее.
   Ему было чему радоваться. Максим, очарованный близостью богини его юношеских грез, превзошел самого себя. Ары, принося этим двум женщинам цветы, не только вручали их, но под смех присутствующих пытались и "приложиться к ручке" своими клювами. Принцесса вначале испугалась этого жеста, но кавалер был столь галантен и столь настойчив (подогнул лапки, упал перед ней), что та рассмеялась и протянула руку.

 []

   Аккуратно притронувшись к тонким пальчикам, нарядная птица попятилась и исчезла. И тотчас все повторилось со вторым и третьим попугаем.

 []

   Принцесса, смеясь, что-то сказала мужу. Тот тоже рассмеялся, и переводчик сказал: "Некоторым нашим политикам и просто кавалерам следует поучиться галантности у этих птичек". В общем, удалось. И затем вновь был танец цветов. Но это была не вчерашняя демонстрация, это был подарок. "Чудо", -- прошептала в наступившей затем тишине высокопоставленная гостья. И, уже покидая ресторан, возжелала увидеть хозяина этих чудес. Ираклий сподобился благосклонной улыбки. "У нас в Барселоне есть поющие фонтаны. Но у нас нет танцующих, нет вальсирующих цветов. И нет таких галантных попугаев. Говорить нежности некоторые из наших умеют. Но вот так -- дарить цветы... Вы волшебник. Вы подарили нам чудесный вечер". А затем что-то восхищенное сказали и наша первая леди, и принц. А еще крепко пожал руку президент. Поэтому и цвел сейчас хозяин. Поэтому и рассыпался в благодарностях и обещаниях.
   -- Не хотите оставаться, так хоть заходите почаще. У нас здесь бывают все. С кем хотите познакомиться -- сразу ко мне. Певицы, артистки...
   -- Даже самые-самые? -- поинтересовался Максим.
   -- Только пожелайте. Хотя, как джигит джигиту скажу, самые-самые, -- он поцокал языком, -- или избалованные, или уже, увы, старые. А если захотите со вкусом провести время, то рекомендую тех, кто только-только на наш олимп вскарабкался. Вот, к примеру...
   -- Самедович, ну что же ты дитятко мне портишь? Чему учишь?
   -- Я рекомендую молодому джигиту познакомиться с интересными девушками, чтобы приятно провести у меня время. Но ты тоже хороша. Как заботливая мама -- шуток не понимаешь. Ничего, джигит, как-нибудь вырвешься без опекунши -- проведем чудесный вечер. Чувствую, наша песня еще впереди. Элен, с джигитом я даже не говорю о компенсации беспокойства, а ты, вот, возьми. Это не тебе, дорогой, не вспыхивай пока, это мы свои деловые вопросы решаем...
   -- У меня все-таки будет личная просьба, -- спохватился Максим, рассматривая врученный "золотой абонемент", -- шикарную золоченую, похожую на визитку, карточку.
   -- Все, что угодно.
   -- Встреча с Червенем. В его... ммм... жилище.
   -- Ого! -- вскинул косматые брови ресторатор. -- А паренек твой не так уж прост, как ты мне рисовала, -- обратился Ираклий к также вздрогнувшей от неожиданности "итальянке". -- И что тебе нужно от Ржавого? Может, я могу устроить тебе то же самое без такой встречи?
   -- Это вряд ли. Сугубо личные отношения.
   -- Личные?
   -- Заочные.
   -- Озадачил... Ну ни-че-го! Слово Ираклия -- это слово Ираклия. Устроим. Но надо время.
   -- Пока не к спеху.
   -- Тогда договорились. До встречи. Всегда будешь желанным гостем, джигит. И ты, Элен, конечно, тоже. А теперь -- мой ковер-самолет к твоим услугам.
   Гостиная Игната не очень впечатлила Максима. По сравнению с районным масштабом -- да, шик. Но не после столицы. Напыжившееся убожество. То же можно было сказать и о хозяине. Эдакое карабкающееся вверх по стволу подлости и жестокости ничтожество. Но с цезарскими замашками. После столичных дельцов -- шавка. Но здесь, здесь он, конечно, король. Как у них все интересно! На каждом уровне свои царьки, свои повелители. А любой вышестоящий может растереть такого "повелителя" в пыль. Но на своих этажах... Вот и этот. Сейчас начнет.
   -- Юноша, я вас принял по убедительной просьбе госпожи Франчини, и только из исключительного уважения к ней. И у меня мало времени. Ваше внимание к моей персоне, конечно, умиляет, но вы все-таки не в музее. Так что к делу.
   "Ничего-ничего, сейчас лоск-то сойдет. Ты в желчи мне все быстрее расскажешь, чем в светской беседе", -- вежливо улыбаясь, решил Максим.
   -- Извините, почему в музее? Я и не думал про музей. Точнее будет сказать в зоопарке.
   -- Вы это о чем? -- не понял сразу хозяин.
   -- Ну, вы говорили, что не в музее...
   До хозяина начало доходить. Он приподнялся, но, подумав, что пацан неправильно выразился или он сам чего-то недослышал, вновь устроился в кожаном кресле.
   -- К делу, юноша.
   -- Ну, к делу так к делу. Вы могли бы мне очень помочь.
   -- Благотворительностью не занимаюсь, молодой человек.
   -- Да нет, ну что вы! Я бы и не принял от такого человека.
   Игнат, поняв это как комплимент, расцвел.
   -- И все же, юноша, к делу.
   -- Да, действительно... Ты за что Светку убил, сволочь?
   -- Ч-ч-ч-то?
   -- Ты плохо слышишь, босс? Светлану за что убил?
   -- К-какую?
   -- Ну, конечно, ты многих убивал, всех и не упомнить. Ну, самую недавнишнюю. Школьницу. В Быстром.
   Игнат уже стал приходить в себя от неожиданности и наглости юнца. Конечно, кто-то за ним стоит. Даже если из тех, кто звонил по поводу этого щегла. Но не в то дело они лезут. Не просчитали. С этой девкой он -- за каменной стеной.
   -- Вы хамите, молодой человек. Ну и молодежь пошла, -- вздохнул он, нажимая кнопку под крышкой стола.
   Максим думал разозлить этого лощеного негодяя. В гневе они выбалтывают многое. Но тот пока сдерживался.
   -- Зато старшее поколение воспитанное... девчонок скопом, как зэчары облезлые, насилуют, потом душат тоже скопом, пидоры трусливые...
   Он неожиданно для себя самого больно ударил по самолюбию хозяина. Да, были в том убийстве такие вот грязноватые, недостойные его положения нюансы. Да, таково было условие, но все же... Все же... Но кто болтанул? Кому язык вырвать? Кровь и желчь ударили в голову Игната. Он вскочил. В это же время из замаскированной под шкаф двери вышли два отвратительных существа и молча заломили Максиму руки.
   -- Наша песня впереди, щегол. Пока попоешь сам. Все расскажешь. И кто за тобой стоит, и кто тебя послал, и чего кто хочет. А потом, может быть, и я успокою твое любопытство. Напоследок. А вот эти... мг... воспитатели тебе объяснят, что старших надо уважать. Нет времени. Жду пятнадцать минут. Но оставить и для меня, -- дал он команду, и Максима поволокли через ложный шкаф по винтовой лесенке вниз, в подвал.
   -- Ты, пацан, конечно, фартовый, но шефа разозлил зря. Придется теперь помучиться. Кстати, за тобой должок. Не удивляйся. За кореша моего, Леху. Это он точно с тобой поговорил, когда немым и парализованным вернулся? Шеф приказал его убрать за ненадобностью. А корешевали мы крепко. Поэтому уж не обессудь. Тут уж шеф порадуется.
   -- Шеф?
   -- Ну да, он обожает слушать по внутреннему вопли.
   Ведя столь поучительную беседу, Максима втянули в подвал особняка. В отличие от районного уровня для таких процедур было отведено отдельное помещение. Уж каких фильмов насмотрелись архитекторы -- неизвестно, но здесь были и железная дверь, и серые бетонные стены, и железное кресло, и выложенные на видном месте очень неаппетитные приспособления -- здоровенный шприц, ножницы, клещи, пилки, что-то еще, также леденящее душу. В углу стояло что-то вроде дыбы и испанского сапога. Пока юноша осматривал застенок и сравнивал его с оборудованием известного подвала, его сноровисто и быстро раздели. По тому, как аккуратно складывалась одежда, можно было понять -- это компенсация палачам за вредность в работе. Попытки Максима оставить хотя бы "нижнее белье" были мягко, но решительно пресечены.
   -- Не стесняйся, сынок. Мы мужики правильные, не голубые. Это не для чего-то там срамного, это для работы. Доступ для нашей аппаратуры лучше.
   -- И часто это используется?
   -- Не простаивает.
   -- Гестапо.
   -- Где уж нам... Ну, будем устраиваться поудобнее.
   Говорливый -- сухой, но жилистый заплечных дел мастер усадил Максима на пыточный стул, а его антипод -- здоровенный молчаливый ассистент начал привинчивать руки и ноги подростка зажимами.
   -- Говорят, что хорошо зафиксированному больному наркоз не нужен, -- мрачно сострил худощавый. -- Вот и у нас -- без наркоза. Ну, я думаю, нам долго не придется. Для начала пару пальчиков чик -- и все расскажешь. Эта такая острая, но быстро убеждающая боль.
   -- Скажите, маэстро, а вы сами не пробовали? Откуда вы знаете, какая боль?
   -- Из практики, сынок. По наблюдениям. По реакции. А самому -- не пришлось.
   -- А какая самая страшная?
   -- Ох, и любознательный же ты! Молодец. За это я тебе ее подарю. Потом. Когда все расскажешь. Или когда не расскажешь. Говорят, это когда вон теми тисками зажимают гениталии. Неправда. Предрассудки. Вон, видишь, -- он наклонился к любознательной жертве и заговорщицки показал на уже замеченный Максом здоровенный шприц. -- Ты думаешь, мы им бегемотам уколы от желтухи делаем? Нет, братец, наоборот. Не туда, а оттуда. Пункция. Прокалываем копчик и медленно высасываем спинной мозг. Вот это -- настоящая боль.
   -- Знавал я одного такого же романтика дыбы в Быстром.
   -- Двоюродный брат мой, царствие ему небесное, -- помрачнел палач. -- Наши деды братанами были и оба этим же занимались... -- В это время словоохотливый палач рассматривал снятый с Максимовой шеи крест. Замолчал, что-то припоминая, затем ахнул и рванулся к шефу. Вернулся он минут через десять, несколько озадаченный. Он каким-то странным долгим взглядом посмотрел на голого юношу, потом пожал плечами.
   -- Видит Бог, юноша, подчиняюсь принуждению и безо всякого личного желания или, упаси Бог, неприязни... -- словно оправдывался он.
   -- А в других случаях по собственному почину и в охоту?
   -- Базыль, начинай, -- скомандовал пришедший в себя мучитель, а Максиму пояснил: -- Вася у меня в учениках. Пока так, первоначальные мазки, простейшие движения. Палец там отхватить или за эти же самые гениталии потягать. Во, давай Базыль, без кровушки пока, за это, за самое. Хлопчик молодой, этим самым переполнен, так что должно подействовать.
   Василий подошел к юноше, гнусно осклабился, показав желтые зубы, и потянулся клещами вниз. Пора было начинать, и Максим начал. Он мысленно сжал этими самыми клещами этот же объект пытки, но у ухмыляющегося ученика маэстро и еще усилил возникший болевой импульс. Заплечных дел подмастерье выронил инструмент, схватился за ширинку, выкатил глаза и с минуту, всхлипывая, втягивал в себя воздух, а затем заревел гудком торпедированного океанского лайнера.
   -- Что с тобой, Баз?.. -- кинулся было к нему маэстро пытки, но тут же упал и в ужасе завизжал. Почувствовалось ему, как пробивает его копчик и отсасывает спинной мозг толстая игла. И то, что это орудие на самом деле лежало на месте, добавляло к боли еще больший ужас.
   Глядя на них, Максим напрягся, чтобы почувствовать крепость фиксаторов и вдруг вскочил со стула. Металлические обручи безболезненно прошли сквозь руки, ноги, шею и живот. Или он прошел сквозь них? Ощущение было новое -- словно ветерком обдало. Но разбираться в этом было некогда. Увидев такое, палачи замолкли, затем вновь взвыли. Первым сориентировался, конечно, старший.
   -- Дьявол! -- вскричал он, поднимаясь с живота на колени. Пощади... а-а-а, -- во время крика от боли он, видимо, соображал, как обращаться к дьяволу или бесу. -- Ваше... ваше... -- никак не мог придумать он. -- Пощадите! Не знали же мы...
   Что-то сообразив сквозь боль, рухнул на колени и подручный. Держась одной рукой за то самое место, он протягивал вторую к Максиму и умоляюще закатывал глаза. Говорить он не мог, только гудел и гудел, как маяк в тумане.
   -- Повиновение, -- вошел в роль, одеваясь, Максим. Палачи радостно закивали головами. -- При первой же мыслишке боль вернется. Еще страшнее. -- И хотя он говорил тихо, а инквизиторы продолжали гудеть и повизгивать, они услышали и вновь радостно закивали головами.
   -- Зови шефа, -- сказал он старшему, отпуская боль у обоих. Тот еще несколько секунд прислушивался к ощущениям, затем осторожно встал, но, убедившись в том, что спинной мозг в целости, кинулся в затемненный угол пыточной.
   -- Шеф, он готов, пора, -- дрожащим от потрясения голосом доложил он в припрятанный микрофон.
   -- Что там у вас творится? -- раздался озадаченный голос шефа.
   -- Ничего, как всегда.
   -- Что ты там с ним сделал? Он еще может говорить?
   -- Может, шеф, еще как может, -- хихикнул палач, угодливо подмигивая новому владыке.
   -- Смотри мне. А то как-то странно он орал... Я уж подумал...
   -- Все в норме, шеф.
   -- Ладно, сейчас разберусь, какая у тебя там норма.
   -- Теперь вот что, -- обратился Максим к мастеру и подмастерью, который все еще проверял целость своего хозяйства. -- Шефа, как войдет, сразу сюда, -- он указал на стул. -- По всем правилам. И без фокусов, -- он заставил слабо попульсировать боль в тех же местах собеседников.
   -- Что вы, как можно, ваше... ваше...
   Умственные мучения палача по изобретению титула прервал ворвавшийся шеф.
   -- Ну, что тут? Что...
   Все произошло так быстро, что последний вопрос он задал, уже будучи раздетым и хорошо зафиксированным в кресле.

 []

  
   -- Извините, шеф, плохой расклад, -- объяснился маэстро.
   -- Да, шеф, это не мы. Это -- он, -- решил прояснить положение Василий.
   -- Вы что, совсем рехнулись, недоумки? -- от безграничного изумления новый пленник даже перешел на спокойный тон.
   -- Ты, шеф, не ругайся. А то, видишь, как поворачивается. Чтобы не аукнулось.
   -- Все, теперь поговорю я, -- вмешался Максим. -- Мне очень надо знать: "а" -- за что, "б" -- кто за этим стоит, "в" -- как до них добраться, а теперь и "г" появилось. Что ты знаешь про этот крест? Будешь рассказывать или подождем? -- И прерывая ответ допрашиваемого, констатировал: -- Подождем. Вам, ребята, предоставляется случай продемонстрировать шефу всю программу, чтобы он сам убедился в ее эффективности. А то: "Недоумки, недоумки", -- подлил он масла в огонь выходя. -- Я на связи. Он должен говорить. И говорить одну правду.
   В кабинете шефа никого не было -- то ли он ограничивал доступ лакеев к пыточной информации, то ли разослал по каким неотложным делам, то ли они просто толклись где-то неподалеку, ожидая сигнала. Максим сел в шефово кресло и стал слушать включенную громкую связь.
   В начале, когда его переметнувшиеся холопы только примеривались, шеф ругался и объяснял, какую они совершают ошибку, продавшись "недоноску". Затем стал угрожать. Наконец завизжал: "Не подходите ко мне с этим железом!"
   "Совсем как Паниковский", -- подумал Максим. Затем визг стал почти непрерывным и захлебывающимся.
   -- Шеф, мы же еще почти ничего... Только показали, какая она бывает, боль-то. Базыль, еще посильнее...
   Неприятно было слушать какой-то поросячий визг от человека, только что упивавшегося своей властью, обещавшего убить, долго не мучая, слушавшего крики и стоны других. Максим крепился. Вспомнил, какой видел убитую. Но все-таки не выдержал.
   -- Когда будет готов -- сообщите, -- бросил он в микрофон и отключил связь с подвалом. Он успел заглянуть в роскошный бювар, затем, подумав, переложил его в кейс. Разыскивая свои вещи, выдвинул ящики стола. Все лежало в нижнем, самом глубоком. Юноша надел свой загадочный крест, разложил в карманы немудреное имущество, а затем замер. Его начатая пачка зеленых лежала сверху небольшой горки таких же пачек. Восемь. Видимо, так, на текущие расходы мелочишка... "Ай, да не нужны они мне... С другой стороны, оставлять подонкам? Может, как Деточкин? Почему бы и нет?" -- вдруг загорелся он этой идеей и начал рыться в столе дальше. В верхнем ящике он нашел еще несколько футляров с удивительными по красоте перстнем и бусами: то ли колье, то ли ожерелье, в общем -- женщине на шею (подросток не совсем разбирался в таких вещах). Удивляясь такой самоуверенности хозяина, Максим, уже не колеблясь, переложил эти драгоценности во внутренний карман куртки.
   Он не знал, что дело тут не в беспечности. Что незадачливый шеф должен был срочно положить в определенную банковскую ячейку и даже не на свое имя эти драгоценности. Что в виду баснословной их стоимости сам шеф выступал перед заказчиками как простой курьер. Но отложил, на свою или чью-то другую беду, отложил он это дело на полчасика, чтобы решить вопрос с этим таинственным протеже влиятельных знакомых.
   Максим запихивал в кейс, свои и шефовы деньги, когда на столе замигала лампочка вызова.
   -- Уже? -- удивился Максим.
   -- Да, хозяин. Он готов. Всего-то и пришлось...
   -- Хватит. Иду, -- Максим вновь, теперь уже сам, двинулся по винтовой лестнице, ведущей из кабинета шефа в его частные застенки.
   Было видно, что заплечных дел мастера уже посчитали себя на службе у нового шефа ("хозяин" -- нашел нейтральную формулировку виртуоз пыток) и решили показать свое мастерство на шефе старом. Да и законы холуйства никто не отменял. Никто так смачно не топчет поверженного хозяина, как его самые ревностные слуги. И за эти десять минут хозяин застенка изменился до неузнаваемости. Этакий холеный, жесткий, невозмутимый "сильный мира сего" превратился в трясущееся, непрерывно воющее желе. Розовое желе.
   -- Да вы что? -- невольно вскричал юноша. Он отвернулся, чтобы подавить подкатившую к горлу тошноту. Только вызванное воспоминание о погибшей девушке вновь вернуло ему мужество взглянуть на истерзанную плоть.
   -- Но вы... хозяин, вроде дали команду побыстрее и чтобы не врал. Теперь он врать не будет. Сил не хватит. А? -- крикнул он в сторону стула.
   Подопытный только взвизгнул.
   Пытаясь сохранять строгий тон, Максим начал допрос.
   -- Итак, "а" -- за что? Быстро!
   Шеф вздрогнул, всхлипнул и быстро жалобным тоном, всхлипывая, запричитал:
   -- Мне это не надо было. Это он. А я...
   -- Кто он?
   Шеф вновь вздрогнул и зажмурился, словно от удара. И так теперь вздрагивал и отворачивался при каждом вопросе.
   -- Но ты... Вы же знаете. Ржавый. Эта девка -- это его интерес был. Из его слов понял -- в науку другим.
   -- В какую науку? Чем она могла ему? И кому в науку?
   -- Не знаю, ну не знаю, -- захныкал шеф, опасливо косясь на ассистентов. -- У нас, сами знаете, расспрашивать не принято.
   -- Почему ты?
   -- Но я не убивал же! И не... это...
   -- Да?
   -- Держал... держал за второй конец, но тянул он. Сам Червень, -- истерично разрыдался хозяин.
   -- Почему ты?
   -- Он не хотел, чтобы знали, что он сам. И мне вроде как предупреждение. За один грешок. Но не с этой... не с убитой... Но это не по делу.
   -- Ну?
   -- Там, в его гареме...
   -- Где?
   -- Как бы гарем у него. Я, когда у него по делам был, на одну глаз положил. Только подумал. Только подкатил. Вот он и... И предупредил, и вышаком повязал...
   -- А Светлана, эта девушка, что, тоже в гареме была?
   -- Нет, думаю, нет. Не успела бы... не знаю.
   -- Ладно. Где его найти и как на него выйти?
   -- Экстренная связь... -- он, поморщившись, назвал номер. -- Это для избранных. Если наберете, он пойдет на контакт. Но под его условия. По-другому с неизвестными не контачит.
   -- Кто за ним стоит?
   Шеф зажмурился, но промолчал.
   -- А вы говорите, "мастера", -- укоризненно обратился Максим к палачам. -- Только вот так колбасить и умеете.
   -- Сейчас-сейчас, хозяин, одно мгновенье, -- подхватился скромно сидевший в дальнем углу мастер.
   -- Нет! -- взвизгнул его подопечный. -- За ним стоит Сам.
   -- Сам кто?
   -- Просто Сам. Не знаете такого? Да вы действительно дебютант в наших играх, -- он впервые улыбнулся окровавленными губами. -- Сам -- это Сам. Даже Ржавый для него -- сявка. Там, -- он кивнул головой куда-то вдаль и тут же скривился от боли, -- за бугром у него кликуха другая. А у нас -- Сам. Ржавый лучше знает. Какой-то у них именно в этом деле был общий интерес.
   -- И последнее. Что за возня с моим крестом?
   -- На понт берете? Вроде как не знаете, юноша? -- захихикал вдруг шеф.
   -- Говори толком.
   -- Не знаю. Просто красивый крестик. Вот, ребятки мои, ваши то есть, принесли и показали...
   -- Врет? -- удивленно спросил Максим у подручных.
   -- Врет, -- также удивленно согласился маэстро боли. -- Это знаете, хозяин, у нас, местных, поверье, что такой крест -- не в обиду будет сказано -- только у архаровцев.
   -- Кого-кого? -- изумился Максим.
   -- Не гневайтесь, ваше... Видимо, неправда. Архаровцы, это... ну, ангел мщения такой был.
   -- Впервые... Архаил что ли какой?
   -- Может, и так. И только те, кто избранные, могут его носить... Господи! -- вдруг, просияв, упал на колени палач. -- Вот оно что! А я вас, простите, за нечистого принял. Теперь то все понятно... Радость-то какая! На колени, Базыль! -- потянул он таращившего глаза подмастерья.
   -- Это правда? -- поинтересовался у шефа Максим, не обращая больше внимания на верноподданнические позы палачей.
   -- Может, правда, может, наоборот, я в этих делах не мастак. Тебе лучше знать, кто ты. И не испытывай меня. Душу не продам.
   -- Душу? -- вскрикнул юноша. -- Скольких здесь замордовали? Быстро! -- замахнулся Максим.
   Остатки мужества тут же покинули Игната. Он вновь взвизгнул и зажмурился.
   -- Не помню. Не считал... И не всех же до конца...
   -- Я помню, хозяин, -- вновь встрял палач. -- Девятнадцать. Ты был бы двадцатым. Теперь двадцатый -- он. Но его правда -- не всех здесь до конца. Некоторых уже потом... уже не мы.
   -- А ты говоришь, душу. Все, -- озлобившись, решил Макс. -- Идите сюда, -- кивнул он палачам. -- Встаньте!
   С омерзением он рассматривал их окровавленные руки и фартуки. Да, это была кровь негодяя, как и большинства из тех, на ком они применяли свои таланты. Но это была кровь. Это была боль.
   -- Второй выход отсюда есть?
   -- Вот в том углу -- дверь. Коридор, потом выход. Там скверик. По тропинке прямо -- к аллее. Или проводить? -- с готовностью предложил свои услуги продажный мастер. Но "новый хозяин", собираясь с мыслями, отрицательно покачал головой.
   -- Так говорите, девятнадцать? Вся их боль вернется к вам... Уйдет, когда передадите ее шефу, а собственную боль каждый из вас -- друг другу, -- вбил он в подсознание палачам свои вводные.
   Первым понял распоряжение Игнат и начал тоскливо завывать. Затем резко скрутило его мастеров.
   Вздрогнув, юноша быстро рванулся в указанную ему дверь и через несколько минут уже шел по аллее старинного парка. Он полной грудью вдыхал наполненный ароматами жизни воздух. Солнце радостно пробивалось сквозь развесистые каштаны, на скамейках сидела молодежь, судя по разговорам -- студенты, захваченные сессионными хлопотами.
  

Глава 26

  
   Ворковали и урчали неистребимые сизари, где-то вверху угукали горлицы. "Че-куш-ку", -- улыбнулся Максим, вспомнив шутку про крик этих птиц. Недалеко раздавался звон и скрежет трамваев, сигналы особенно сумасшедших в этом городе таксистов. В общем, жизнь кипела. А там, откуда он выбрался? Юношу передернуло от контраста. Сколько же мерзости вокруг этого светлого мира! Зло плюнув, Максим быстро вышел из парка, поймал одного из психов-таксистов, за пару минут добрался до вокзала и вскоре трясся в электричке в направлении своего родного городка. При всем своем достатке взять такси напрямую у него пока не хватило воображения. "Сборы" кончились, но Макс чувствовал, какое осиное гнездо он растревожил, в какую банку со скорпионами влез. Почти машинально он отсек нервные окончания на руках потянувшего его кейс ворюги и погрузился в тревожную тишину.
   -- Ну, папа, -- по-детски стал клянчить Максим, когда понял, что отец не готов отпустить его на турнир с Элен. -- Почему?
   -- Я своего ребенка калечить не дам и его здоровьем не торгую. Ты очень мне дорог, сынок, -- подбородок встал на место, черты смягчились. Гроза миновала, не разразившись, и вновь наступил период мягкосердечия. Максим вскочил и обнял отца.
   -- Папуля, ты мне тоже очень дорог. Со мной ничего не случится. Ты же видел. А такие деньги...
   -- Нет.
   -- Мы бы могли летать вместе. Купили бы дельтаплан... Или даже какой-нибудь аппарат посерьезнее...
   -- Нет и нет, сынок. И не бей ниже пояса...
   -- Ниже пояса? Да что случилось?
   -- Давай закончим с твоим вопросом.
   -- Все, папа, завязали. Так что случилось?
   -- Если это все, -- отец неопределенно кивнул в сторону Максима, -- аванс, то возвратишь завтра же. И скажешь: "Нет". Пообещай.
   -- Хорошо, папа. Это не аванс. Обещаю, что без твоего согласия ни на какие турниры не поеду.
   -- Хитрец, -- улыбнулся, наконец, офицер. -- Оставляешь лазейку?
   -- Папуля, все-таки что случилось? Неприятности?
   Леонид Белый помолчал, откинувшись, выудил из холодильника бутылку пива, ловким движением открыл и стал рассматривать, как в стакане опускается пена.
   -- Новое -- хорошо забытое старое, -- сказал он наконец.
   -- Ты о пиве? -- поинтересовался Максим. Он знал, что его дед пил только "Жигулевское", что начинал с него и отец. Что потом оно пропало, растворилось во всевозможном разрекламированном пойле, и вот -- вернулось опять.
   -- Да, конечно, о пиве, угадал, -- усмехнулся отец, делая большой глоток и тут же закуривая.
   Максим поморщился, но смолчал. Отец готовился пооткровенничать, вспугнуть его было нельзя. Макс даже прижал взглядом хомяка, уже давно карабкавшегося то по его, то по отцовым брюкам. Рыжий толстяк присел от неожиданности, затем изобразил предельную обиду на своей пушистой мордашке. Максим мысленно погладил его по толстому брюшку, и ласун тут же упал на спину, закатив глаза.
   -- Понимаешь, Макс, сегодня аукнулось старое. Даже не сегодня... Ты же знаешь, и твой дед, и я... -- начал Белый-старший.
   Многое из рассказанного Максим знал. И о том, что здесь же летал его дед. Его он помнил плохо. Дед умер в пятьдесят шесть... или семь? Уже на пенсии. На рыбалку с собой брал... Фотографий много видел. Что отец пошел по его стопам и едва-едва не удалось им полетать в одном экипаже. Что мама рано умерла... "Ну зачем это-то вспоминать", -- тяжело вздохнул Макс... Что они с отцом одни... Да, приезжала еще тетка из Севастополя. "Из Севастополя?" -- мысленно спохватился Максим. "Туда же уехала Ирина Сергеевна. Ладно, потом". Как водил его отец время от времени в летную столовую -- помнил. Как с первого (или второго?) класса учился жарить яичницу -- помнил... Да, полеты. Да, бортпайки. Да, страх оставаться одному... Да, были сердобольные женщины. Батька же был ничего. Еще тот вдовец. Но молодец. Не привел мачеху. Это уже не помнил, это уже знал. А вот это -- Максим навострил уши.
   -- Из нашего полка ушли в отряд двое. Один слетал. Дедов товарищ. Потом, после второй звезды раздулся. А вначале -- ничего. И других с собой приглашал. Ну, не к нам вообще -- в полк. Хотя бывали и у нас, к деду по старой памяти заглядывали. Понимаешь, что для меня это значило?
   -- Понимаю, -- охрипшим вдруг голосом ответил Максим. Он -- и не понимает? Он, болевший и бредивший этим уже лет пять? Вот и отец, оказывается, с десяти лет, подслушав откровенные рассказы героев о подготовке, о полетах, о настоящих мужиках, начал бредить космосом.
   "Поверьте, ребята. Я готов был туда, -- кивнув в окно в сторону полной луны, рассказывал уже тогда сильно полысевший герой, -- хоть на метле, хоть в один конец. Да и сейчас бы не отказался", -- махнул он безнадежно рукой.
   -- А потом, Максим, через много лет, мне поступило предложение. Другие сами подавали рапорта. Мне же предложили. А это, по-одесски, "две большие разницы".
   -- Ну? -- напрягся Максим.
   -- Я отказался, -- спокойно ответил отец.
   -- Но почему?! -- вскричал Макс. -- Да как же ты...
   -- Тогда никак не получалось, сынок. Мы с тобой вдвоем. Ни дедушек, ни бабушек. Тетке за тридевять земель? И так редко виделись. А там...
   -- Так... ты... из-за меня? -- понял Макс.
   -- Ну-ну, успокойся, -- уже заметно трезвея, ответил старший Белый. -- Это было правильно. И я никогда бы не пожалел. Дело в другом, -- продолжил он рассказ.
   Оказывается, на приеме в честь награждения было несколько новоиспеченных Героев, в том числе и экипаж космонавтов, по традиции сопровождаемый их всевозможными командирами -- отряда, подготовки, полета и чего-то там еще. Президент, подойдя к ним во время фуршета, упрекнул, что чураются они других Героев, даже летчиков, указал на Белого и подозвал его к звездной команде.
   -- Познакомить? -- в шутку предложил глава государства Белому.
   -- Мы знакомы, -- улыбаясь, нашелся Максов отец. -- С экипажем -- заочно, из газет, а с наставниками -- даже очно.
   Когда брови начальства поднялись до максимальной отметки, он напомнил совсем уже лысому, но бодрому командиру отряда:
   -- Вы при мне все еще были готовы лететь на луну в один конец. А вам, -- он обратился к необъятному "человеку-горе", -- я помогал вытянуть двойник из горла голавля. Быстрый, -- напомнил он обоим название города.
   -- Ленька! -- в один голос вскричали они. -- Ну точно, Лео!
   -- Александр Александрович, -- обратился к хозяину фуршета звездный командир, -- он же наш. И его отец летчиком был! Я его еще карапузом помнил. Потом забылось... сколько времени-то прошло? Постой-постой, -- вдруг припомнил он. Это же ты, или какой другой Белый отказался от медкомиссии?
   -- Да, я, -- помрачнел Леонид.
   -- Вот видите, Александр Александрович, а вы говорите -- чураемся, -- тут же подхватил гражданский.
   -- Я вообще-то не могу понять человека, отказавшегося от высокого полета, -- вдруг сухо произнес президент, глаза его гневно сощурились. -- Как можно наступать на горло собственной песне?
   -- Вспомнил, вспомнил, -- заступился военный командир. Он один с сыном оставался. Не на кого было оставить. Не в детдом же на это время. Так, Лень?
   -- Это другое дело, -- растрогался глава государства. Он часто менял гнев на милость, считая это высшим проявлением справедливости. -- Да, дети -- это свято. Я бы и сам, может... если бы не дети, -- вздохнул он о чем-то своем. -- Но теперь-то сын, небось, отрок самостоятельный? Так восстанавливайте справедливость, -- полушутя-полусерьезно заявил главнокомандующий.
   -- Да стар я уже, -- вставил свое слово герой этих переговоров.
   -- Но-но, -- погрозил пальцем президент. -- Если вы старик, то кто же я? Так вот, -- он поманил к себе пальцем космическое руководство. -- До конца моего президентского срока, первого, -- подчеркнул он, -- этот Герой должен слетать. Поможем исторической справедливости на местном уровне. Если, конечно, позволит здоровье, -- уточнил он, уже удаляясь в сторону других лауреатов.
   -- Ну, ну, папуля, ну? -- торопил захваченный такой перспективой Максим.
   -- Да что "ну", -- махнул рукой отец. -- Покривились они, конечно. Там очередь на несколько лет вперед расписана. А тут -- до конца срока. Но все-таки -- вот, -- он протянул конверт. -- Вызов. На медкомиссию. Хохма. Клоунада на старости лет.
   -- Но почему?
   -- Какое у меня здоровье с этим всем? Ай, знаешь. Да видишь сам, -- отчаянно скривился Белый-старший. -- Смалить-то давно начал. После маминой... Что там у меня осталось? Какая медкомиссия? Курам на смех. Вот так-то, сынок, -- закончил отец свое повествование. -- Что скажешь?
   -- Папа, перестань! Конечно, вперед, -- восторженно откликнулся Максим. -- Это же здорово! Знаешь, я готов туда ехать даже площадку стартовую подметать!
   -- Хорошо сказано. Надо будет запомнить. Я бы так точно свои мысли не высказал. Молодец.
   -- Ну, это не я, -- покраснел Макс. -- Это в одном старом фильме было. Демобилизованный летчик про аэродром говорил. Я перефразировал.
   -- Неважно. Но, говоришь, попытка -- не пытка?
   -- Говорят, медкомиссия -- пытка. Но не настоящая, -- вспомнил вдруг Макс мрачную камеру. -- Папуля, ты ее пройдешь, -- глядя отцу в глаза, уверенно заявил Максим.
   -- Ну что же. Значит, опять разлука. Мне сначала в область, потом в республику, если, конечно...
   -- Когда?
   -- Через три дня.
   -- Но это же здорово, я как раз...
   -- Никаких турниров. Я своего решения не изменю.
   -- Через неделю областная олимпиада... По математике, папуля, ты уже забыл? А победители -- на республику. Так что, будем встречаться.
   -- Ох, и самоуверенный же ты. В кого только? Ладно, договорились. Пойду отдыхать. Ты не злись, что я сегодня такой. Теперь все поменяется. А ты, конечно, к друзьям?
  

Глава 27

  
   Это ученые еще спорят, есть или нет параллельные миры. На самом деле есть параллельные миры с президентами, принцессами, глобальным потеплением и таким же терроризмом. А есть и параллельные маленькие мирки с вот такими уютными городками в десять ДОСов, прямыми узенькими дорожками между ними, с тянущимися к солнцу тополями, неспешными беседами оставшихся в городке пенсионеров, бушующими цветами на клумбах. Правда, собирает порой в одной громогласной крылатой машине майор из этого мирка неприметных капитанов и лейтенантов и врывается в большой мир. И рассматривает затем чужой президент фото их "медведя" над авианосцем.
  
    []
  
  
  
  
   А эти скромные ребята вернутся в свой параллельный мирок, врежут в честь такого дела "шпаги" (слитого из агрегатов и очищенного хитроумным способом спирта) и идут в свои еще более мелкие семейные мирки мимо гоняющей мяч шантрапы, гуляющей или чинно сидящей в беседках молодежи.
   Серый тоже сидел в одной из таких беседок. Но тихо -- не обозначает "чинно". С незнакомыми, более старшими хлопцами он резался в "кинга". Проигравшие скидывались, и самый проигравший уходил на промысел -- добывать вино. Судя по состоянию игравших, промышляли они довольно удачно.
   -- О, Максвелл! -- обрадовался Серый появлению друга. -- Присоединяйся! Давай за приезд! Там есть еще что? Наливай, Рост!
   -- Постой, паровоз, не стучите, колеса, -- отреагировал названный Ростом худощавый высокий пацан. -- В долг играешь, в долг пьешь и еще угощаешь? -- с мягкой угрозой упрекнул он Сергея.
   -- Да ладно тебе. Это, действительно, мой кореш, -- поняв, что зарвался, оправдывался Серый. -- Ну, Белый, ну, тот самый...
   -- Тот самый? -- деланно удивился Рост. -- Послушай, Боб, по-моему, мелковат он для того самого, а?
   -- Это тот самый сын Героя, -- ядовито уточнил сидевший четвертым Кот.
   От выпитого или еще от чего он очень побледнел, и исхудавшее, белое, озлобленное на весь мир лицо мальчишки вызывало сострадание.
   -- Ну, такого звания я не знаю, за которое можно бесплатно наливать. Может, сбегаешь? -- предложил Рост.
   -- Не официант и не лакей, -- коротко отрезал Максим.
   -- Ух ты! -- возмутился Боб, -- Какие мы гордые!
   -- А ты как насчет гордости? Может, сбегаешь? Проплачу.
   Было видно, как на уже пропитом лице что-то похожее на самоуважение боролось с алчностью.
   -- Тройной тариф, -- продолжал ковать железо Максим. -- Или вот что, -- он достал из кармана сотенную. -- Чего торговаться. Чем вы тут лакомитесь? Н-е-е, -- протянул он, увидев жуткое дешевое пойло и неподдающийся временам и модам сырок. -- Давай так. Ммм... что тут можно достать? Ну, хорошо. Водку, "Кадарку" и "Кагор". Хороший коктейль получается. Шоколадку. Что-нибудь закусить...
   -- Вот только-только гриль открыли.
   -- Давай и гриль. И быстро. Остальное заберешь за труды. Поменять найдешь где?
   Боб уже в пути успокаивающе махнул рукой.
   -- А я бы не побежал. Ни за какие деньги не побежал, -- процедил Кот.
   -- Да бегал же, успокойся, -- отмахнулся Серый.
   Рост, что-то соображая, молчал.
   -- Там был уговор, правила, а тут -- действительно, лакейство. Здорово его сын Героя уделал, -- возразил Котов.
   -- Молчи, если будешь пить, -- отозвался скривившийся Рост.
   -- Ну, ты, Макс, молоток! Как сказывал Балаганов, забурел! А говорят, любительский спорт теперь неприбыльный! Вот, полюбуйтесь! -- восхитился Сергей.
   -- Так ты еще и спортсмен? -- нехорошо осклабился Рост.
   -- Почему еще? -- ответил за друга Серый. -- Он у нас боксер.
   -- Ах, боксер, -- еще кривее и многозначительнее ухмыльнулся Рост. -- Ладно, -- добавил он. -- Давай, боксер, выйдем, разговор есть.
   -- Не советую, -- подал из своего угла ехидный голос Кот.
   -- Ша, котенок. Тебя не спросили, -- оскорбленный подросток было подхватился, но затем махнул рукой и вновь затих в своем углу.
   -- Подожди, чувак, что случилось? О чем базар? -- заволновался Сергей.
   -- Серый, твой дружбан -- не всегда твоя забота. Не суетись, -- посоветовал ему уже выходя новый знакомый.
   -- Он прав, Серый, -- подтвердил Максим.
   Повинуясь неписаным правилам городка, парочка чинно, по-дружески прошла от беседки и скрылась за сараями -- извечном месте сведения счетов драчунов. Правда, со временем сараи стали гаражами, драчуны -- костоломами, но удачнее места так и не находилось.
   -- Ты оскорбил моего дружбана, -- взялся за дело Рост, надвигаясь на подростка.
   -- Это как? -- решил уточнить Максим.
   -- Ты купил его, как холуя.
   -- Но он же сам купился. Я же только предложил.
   -- Ты мне не сявкай, -- в руках Роста щелкнул и холодно блеснул лезвием нож. -- Хочешь уйти целым -- выкладывай все из своих закромов.
   -- Да что же это за наглость такая? -- возмутился Максим. -- Уже и в городке! Да тебя же завтра загребут. Ты что, думаешь, я молчать буду?
   -- А придется! И я сейчас объясню почему, -- он приставил лезвие вплотную к горлу подростка. -- Кто против Роста вякнет, тот плохо, очень плохо кончит. А Рост выходит. За неимением улик. Знаешь, что это значит, вьюноша? -- он вновь осклабился, демонстрируя отсутствие передних зубов.
   -- Ну, зубы тебе повыбивали и без милиции, -- прокомментировал свои наблюдения Максим.
   -- Что?! -- взревел щербатый, пытаясь уколоть собеседника ножом в шею. Он озадаченно посмотрел на место укола, не дождался крови, но, отмахнувшись от этой нелепицы, прошипел: -- Да, не менты, ты прав. Но я их достал.
   -- Врешь ты все, -- ушел от соперника в сторону Максим. -- Мелочь ты. Дешевка. Мразь. Возиться не хочется.
   -- Что-о-о? -- загудел Рост, бросаясь на наглеца. И тут же упал. Максиму действительно не хотелось возиться с этой зарвавшейся мелкотой. После тех акул и тигров-людоедов этот вызывал даже не отвращение, просто какую-то гадливость. Но это у него. А как другим ребятам, впервые столкнувшимся с криминалом? Ведь не врал, запугал здесь кого-то. Мразь. Зарвавшаяся от безнаказанности мразь.
   -- Мразь, -- вслух повторил он. -- Теперь будешь ползать.
   -- Погоди... Ты... погоди, -- испуганно хрипел поверженный, руками цепляясь за стену гаража и пытаясь подняться на онемевшие ноги. -- Ты что, всерьез что-ли. Не, давай побазарим. Я... того. Я же... не знал!!! -- завопил он.
   -- Как только еще заорешь -- онемеешь. Все, твои гастроли кончились.
   Максим вышел из темноты и пошел к беседке. Там Боб уже распаковывал покупки. Видимо, ему рассказали, куда ушел его друг с новым спонсором. Но он наверняка ожидал другого исхода и искренне удивился, увидев Максима.
   -- А где?
   -- Там, -- кивнул Максим головой. -- Все принес?
   -- Ну да. Все... А что он там?
   -- Понимаешь, у него некоторые проблемы... Поэтому бери водку, гриль, и выпейте где-нибудь за его здоровье. Нам надо тут самим. Давно не виделись...
   -- Бо-о-об! -- раздался из-за сарая и тут же смолк дикий крик.
   -- Что-то случилось! -- озабоченно подсказал Максим. -- И только что. До этого он так не орал. Правда? -- обратился он к статистам. Сергей согласно закивал, а Кот притворно ахнул.
   Боб схватил пакет с водкой и курицей и кинулся на замолкнувший зов.
   -- Это он вообще-то зря, -- прокомментировал Макс.
   -- Зря побежал? -- поинтересовался Сергей.
   -- Зря взял покупки? -- высказал свою догадку Кот.
   -- Зря закричал, -- туманно для них ответил Максим. -- Ну, да ладно. Наливай, Серый. За встречу. Ну, а ты куда? Может, останешься? Поговорим, а? -- попросил Кота подросток.
   Может, трезвый Кот и не остался бы. Но юноша уже хлебнул бурды и ему очень надо было выговориться.
   Первый тост "с приездом" они выпили молча. Похрустели большой шоколадищей. ("Не поскупился", -- съязвил насчет Боба Серый).
   -- Слушай, а кто они такие -- эти бобы и росты?
   -- Боб из местных. Только закончил среднюю. А Рост -- из пришлых. Примазался к Бобу, вот здесь и шастает. Из шакалят.
   -- "Шастает"! Нашел дружбанов, -- уколол его Максим.
   -- Да кто ж их знает. Хлопцы как хлопцы. Я же только в картишки. Ну и винца. Остальные же разъехались, -- виновато бубнил Серый, разливая самодельный коктейль. -- А ведь вкусно, -- прокомментировал он новые для него ощущения. -- На сборах не только приемчикам боксерским учили, а?
   -- Проехали тему. Какие здесь новости?
   -- Да так. Я же говорю -- нет почти никого из наших... Этого, следователя, знакомого нашего, Холеру, -- из ментовки поперли.
   -- Как?
   -- Не знаю, не интересовался. Так ему и надо, менту драному, -- зло ответил Сергей. Он, конечно, не забыл ни задержания, ни беседы с пристрастием. -- А посадили хозяина какого-то зеленого "Москвича". В нем Светку перевозили -- железно доказано. Хозяину уже за семьдесят, а его закрыли. Во, насильник, -- захохотал было Серый, но тут же осекся.
   -- Но подожди, за что?
   -- А вот Кота отца за что? Что выжил из всего экипажа?
   -- Заткнись, -- вдруг всхлипнул подросток.
   -- Не, погодь, -- с пьяной настойчивостью начал уточнять Серый. -- То есть как это заткнись? Я что, не прав? Нет, скажи, не прав? Тогда почему заткнись?
   -- Прав, прав, только что толку...
   -- А если прав, давай выпьем за твоего батьку. Чтобы все хорошо закончилось. Т-ты только скажи, -- уже заплетающимся языком уговаривал Сергей, когда они выпили. -- М-мы можем помочь?
   -- Можете. Если прекратите трындежь, -- сказано это было покрепче, по-Котовски, и Сергей пьяно обиделся, насупился и замолчал, подперев лобастую голову.
   -- Что ты с ним сделал? -- поинтересовался Кот у Максима, кивая в сторону сараев.
   -- Да ничего, поговорили... Потом он остался... По делам...
   -- Гады, -- сообщил свое мнение Кот. -- Это Серый подсуетился, а потом, когда в проигрыше, уходить стыдно. Ты извини, конечно, что я тогда... с арматурой. Просто затмение какое-то. Накипело. И отец, и Танька.
   -- А что Танька? -- уточнил Максим, разливая остатки "кагорки". -- Сергею не нальем, хватит, -- мимоходом прокомментировал он.
   -- Конечно... Кот несчастный, а я нет. У меня невесту убили... Мне еще и рога наставили... и мне, видите ли, хватит...
   -- Подожди, кто это тебе рога наставил? -- изумился Максим речам Серого. -- Когда?
   -- Это грустная история. Наливай -- расскажу.
   -- Ну, -- приготовился к новостям Максим, отливая вино из своего стаканчика. При этом он отметил, что Кот делиться не стал.
   -- Ну, Серый, кто тебе рога наставил?
   -- Кто-кто? -- новоявленный рогоносец залпом выпил и с пьяным отчаянием громким шепотом произнес: -- Ты!
   -- Я? -- поразился его друг. -- Ты с ума сошел. Когда? С кем?
   -- Когда не знаю. А с кем, сам знаешь. С Косточкой...
   -- Ты с ума сошел, -- повторил Максим, густо-густо краснея.
   К счастью, ночная темнота только слегка разбавлялась звездным светом. А луна была еще где-то за ДОСами. Поэтому даже Кот не заметил этого проявления Максового смущения.
   -- Ну да, конечно, со мной встречаться не хочет, а про тебя все уши прожужжала.
   -- Постой, постой. Ты-то здесь причем? -- спохватился Макс. -- Она же Пенчева подружка.
   -- Пенчу она дала отставку еще раньше, -- объяснил Кот. -- Теперь Сергей клинья подбивает.
   -- Но Серый, а как же...
   -- А я теперь вдовец, -- пьяно захохотал вконец захмелевший подросток.
   И хотя Максима покоробил этот смех, он облегченно вздохнул и повернулся к Коту.
   -- Так что насчет Таньки?
   -- А, не стоит, -- насупился Кот, видимо, волна откровенности пошла на убыль.
   -- Нет, давай выясним. Мы же с первого класса вместе...
   -- Ну, давай... Отстань от нее. Слышишь, отстань. Ты же видишь, что творится -- они все скопом от тебя с ума посходили. Тебе мало? И ее надо свести?
   -- Пусть решает сама.
   -- Н-е-е, Максвелл, так не пойдет. Ты отстань, а потом она пусть решает сама.
   Трудно сказать, чем бы закончился разговор еще три недели назад. Но слишком много и сразу узнал в женской любви наш герой за это время, чтобы бросаться в бой за эту "кривляку".
   -- По рукам, -- согласился он. -- И если это единственная наша проблема...
   -- Единственная, -- подтвердил Кот, все-таки недоверчиво пожимая протянутую руку.
   -- А насчет твоего отца... я помогу, -- вдруг вырвалось у Максима.
   -- Ты о чем говоришь? -- насторожился одноклассник. -- Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Брось трепаться. Не та тема.
   -- Слушай, Котище, -- встрял очухавшийся от горестных раздумий Серый. -- Если Максвелл сказал -- как отрезано. Сам знаешь... Поэтому никак... никакого трепа...
   На этом разговор прервался. Парни отвели, поддерживая с двух сторон, Серого к его дому, дотянули по лестнице до квартиры и даже позвонили, рванувшись затем вниз, чтобы не получить от его мамаши. Возобновлению разговора на жгучую для Кота тему затем помешало новое явление. Между их домами они столкнулись с Танькой.
   -- Валер, тебя мама ищет. Здравствуй, -- пальнула она дуплетом в обоих подростков.
   И если взгляд на Кота был мягко осуждающим, то выстрел ее глаз в Максима был бы смертельным. Еще месяц назад. Он пока не понимал, но чувствовал, насколько вдруг повзрослел за это время. И взгляды этой пятнадцатилетней девчонки уже не могли насквозь пронзить его сердце. Да и вообще вся эта местечковая возня не могла сравниться с масштабами той вселенской кучи зла, дерьма и интриг, из которых он только-только вынырнул.
   -- Здравствуй и ты, коли не шутишь, -- витиевато поздоровался Максим.
   И пока Кот бурчал о том, что он не сосунок, чтобы его мамка в коляске возила, Макс новым, уже несколько искушенным взглядом оценил только-только начавшую формироваться девичью фигурку Мышки. Та, словно почувствовав этот взгляд, вдруг поежилась.
   -- Ну, чего пялишься? Давно не видел?
   -- Давно... Две недели... Даже соскучился.
   -- По Вал... по Коту тоже соскучился? Ишь, помирились... Ты угощал? Пьяницы! -- с отвращением бросалась она словами.
   -- Помирились... И знаешь почему? Он доброе дело сделал, Роста уделал. Во, как наш Патрик, начал стихами, -- стал объяснять Кот. Максим увидел, что теперь развезло и этого. -- И мы помирились, потому что решили все по-джентльменски... -- говоря это, он вдруг стал оседать.
   -- Джентльмены, -- скривила губки обличительница. -- Зачем ты его напоил? -- урезонивала она Максима, когда они волокли Кота домой.
   -- Да нет. Понимаешь, они с Серым играли с какими-то Бобом и Ростом на интерес и пили какую-то бурду. Ну, я, чтобы развалить эту шоблу...
   -- Напоил еще больше?
   -- Ну, Мышонок, он угостил только двумя пузырями красного вина, -- заступился за товарища Кот.
   -- Ого! Мышонок? -- Максим покосился на пришвартованную с левого Котиного борта девушку. Та, словно не заметила этого удивления, но недовольно поджала нижнюю пухленькую губку. Макс невольно улыбнулся. Уж очень детским был этот жест. Он знал его с первого класса, когда Татьяна вот так же недовольно кусала губу, если не решалась задача, если не получался рисунок, если он, тогда еще Пончик -- пухленький мальчик, опаздывал выскочить из дома по дороге в школу.
   -- Роста спровадил и вместо него постарался?
   -- Ай, ну не так было, -- вновь стал на защиту Котов.
   -- А ты молчи. С тобой завтра поговорим. Там мать места не находит. Сейчас придет подарочек.
   -- А со мной поговоришь сегодня, -- как бы между прочим заметил Максим.
   -- Очень надо! -- ответила тоже как о чем-то постороннем девушка.
   -- Очень! -- равнодушно подтвердил Белый, покосившись на Кота. Тот все понял по-своему.
   -- Правильно! Очень надо! Вчера, сегодня... Ну что ты мне расскажешь, Мышонок? Чего я не понимаю? Чем я сейчас помогу? Буду с кислым видом маман утешать? А что толку? Чем утешу? Что все будет хорошо? Что наш суд самый-самый? Да, Максвелл, ты не знаешь? Отцу-то все эти заговоры-терроризмы убрали...
   -- Ну и слава Богу! -- вырвалось у Макса.
   -- Как бы не так! Халатность осталась. С особо тяжкими последствиями. Это -- до семи. Уже просветили. И, говорят, постараются по максимуму. В назидание... Это к тому, что ты подряжался... Знаешь, Тань, он тоже жалеет, тоже говорит "помогу". Так что... -- он помахал перед лицом девушки указательным пальцем, -- не переживай. Нам помогут. Кто нальет, кто пожалеет, кто поищет...
   Уличный фонарь осветил лицо подростка. Стало видно, как по нему текут слезы. Кот понял это и озлобился на свидетелей его слабости.
   -- Пошли вы! Благодетели... Сам дойду, -- вырвался он и, шатаясь, метнулся к уже недалекому своему подъезду.
   -- Дойдет, -- оценивающе посмотрел вслед Максим. -- Чтобы только дома...
   -- Дома он тихий... Ладно. Хотел поговорить? О чем?
   -- Татьяна, в чем дело? Как враг тебе. Ну ладно, Кот Котом, Мышонок -- Мышонком, -- не преминул он уколоть девушку, -- но я то здесь причем?
   -- Ты считаешь это серьезной темой? Такой важной, что ее надо выяснять ночью? Ну, да ладно, поговорим. Давай здесь. -- Они устроились, как и принято у воспитанной молодежи, на скамейке под фонарем, но, отдавая дань продвинутости, взгромоздясь на спинку и поставив ноги на скамейку.
   -- Да, майских жуков уже нет... -- начал издалека Максим.
   -- Макс, мы знаем друг друга уже тысячу лет. Ну? -- подогнала его подружка.
   -- Хорошо. Что изменилось? Почему? Как ты относишься ко мне?
   -- Последний вопрос самый интересный. Ну, проясним. Может, потом и разговаривать не захочешь. Если коротко... -- девушка как будто собиралась с мыслями. -- Боюсь и ненавижу! -- выстрелила вдруг она.
   -- Почему?! -- искренне вскричал Максим, ожидавший чего-нибудь совершенно другого.
   -- Т-с-с, -- приложила девушка пальчик к его губам. -- Разбудишь Дониху, огребем оба.
   Макс знал характер Донихи -- вдовы умершего в его уже сознательном возрасте цыгана Дона. Сам он был ничего. По пьяни рассказывал, что его дед вместе с Егоровым и Кантария устанавливал флаг над Рейхстагом, а потом его из-за политических соображений вычеркнули из истории. Во времена перестройки в это кто-то даже верил. Но вот сама Дониха была исключительно склочной бабой. Сейчас подростки ворковали возле ее клумбы, самой пышной в городке, и именно ее окна глазницами черепа таращились на них. Девушка была права, и Макс снизил тон. Точнее, вообще подавленно замолчал.
   -- Бартер есть бартер, отвечай теперь ты на вопрос. Что с тобой случилось, Максим? Ты же стал совсем другим.
   -- Не знаю, Танюша. Ну не знаю. И посоветоваться не с кем. Нет, вообще-то начал советоваться, но, -- он подавленно замолчал, вспомнив, с кем он советовался, и что из этого вышло.
   -- Ну, хорошо. Продолжим викторину, -- взмахнула волнистой челкой девушка.
   -- Тебе очень идет вот это... "Как волны волосы твои", помнишь?
   -- Ну как же, как же, разве такое забудешь? Первый посвященный мне стих. Как там дальше? "А в них банты, как корабли"? Меткое сравнение.
   -- Ай, Танька, не вгоняй в краску.
   -- Первый вспомнил. Ладно. Что случилось? А ты что, не понял? Я лю... мне нравится другой, -- быстро поправилась Татьяна.
   -- Ну, конечно, -- съязвил Максим. -- Если меня ты ненавидишь, то любишь другого. Или как Папандопало пел: "Ты меня не любишь, а его кусаешь"?
   -- Давай без комментариев. Вопрос -- ответ. Почему ты изменился?
   -- Но я не знаю. Ну не знаю, Мышонок!
   -- Имей в виду, -- подхватилась со скамейки Татьяна. -- Не потерплю!!!
   -- Ну, конечно, что позволено Юпитеру...
   -- Что ты говоришь? -- вдруг резко успокоилась девушка. -- Это он-то Юпитер? Это же ты, какой-то... ну, если не Юпитер, то... Аполлон, -- с вызовом высказала она сравнение.
   -- Я Аполлон? Ты, Тань, не издевайся, а?
   -- Не обольщайся. Не для меня. Понял? Для других.
   -- Для кого это других? -- охрипшим вдруг голосом переспросил юноша.
   -- Без комментариев. Ты сам -- как склеротик из анекдота -- "не помню, не знаю"...
   -- Ты тоже не откровенничаешь. Ну, хорошо. В чем я виноват перед тобой?
   Каким-то очень женским, взрослым, понимающим взглядом ответила девушка зарвавшемуся парню, а вслух добавила:
   -- Если бы хотел, сам бы рассказал. Но ты же не хочешь, правда? Зачем спрашиваешь?
   -- Ты сама меня оттолкнула, -- хмуро стал оправдываться Максим. -- Ну зачем ты тогда? Я же с открытой душой. Вспомни, вспомни, как для тебя пели все соловьи, а? А ты -- Повелитель мух!
   -- Макс. Максим. Максик, -- пробрало, наконец, девушку. Она прижалась к плечу юноши. -- Ну, страшно мне было. И неприятно. Ну что, эти соловьи слетелись... Кстати, про них-то я никому не рассказала. Потом эти жуки. Красиво, но... Лучше бы поцеловал тогда... -- она вдруг всхлипнула. -- Вот когда ты лежал в больнице... такой несчастный... Мой простой и добрый мальчик. Тогда я тебя, кажется, любила...
   -- Ты что, приезжала?
   Девушка молча кивнула головой и от смущения отвернулась.
   -- А вернулся -- что вы, что вы. Новый Гарри Поттер! Даже Кнопке такое придумал! Как же -- Принц цветов!
   -- Но это же было потом, -- вяло отбивался Максим.
   -- Потом! -- передразнила его девушка. -- И целовался тоже потом!
   -- Да ты откуда знаешь?
   -- Пойми ты, дурачок, мы же такие болтливые, как и вы, парни.
   -- Так что, Кнопка сама?..
   -- Ну, это уже в ответ на мои воспоминания...
   -- Нет, подожди... какие воспоминания? -- насторожился Максим.
   -- И ты не помнишь? Твой день рождения... -- она вдруг прикрыла глаза и заулыбалась. А Кнопку ты не пригласил. Вот и похвалилась своим... А вообще ты уж очень многих с ума посводил. Даже Стервозу и ту...
   -- За что и получил по морде, -- улыбнулся юноша.
   -- Могла бы -- убила бы, -- улыбнулась в ответ Татьяна. -- Слушай, а холодает. Может, отложим, а?
   Не хотелось, ну очень не хотелось Максу прерывать это сладостное выяснение отношений. И он совершил очередное безумство.
   -- Ничего, сейчас потеплеет, -- пообещал он и укутал девушку воображаемым халатом. Махровым, теплым, сладостным.
   -- В чем ты виноват? -- вспомнила вопрос Татьяна, открывая через несколько секунд глаза. -- Да, потеплело, спасибо... Помнишь, я рассказывала про то, как отзывались о прыжке Бимона. "А мы продолжали прыгать в ту же лужу". Ты ее перепрыгнул -- грустно усмехнулась она. -- А нам -- плюх, плюх и плюх. Поэтому -- флаг тебе в руки, но и скатертью дорога. Я думаю, скоро это поймут и остальные наши дурочки, тоже влюбленные в тебя.
   Девушка спрыгнула со скамейки и исчезла в темноте.
   -- Тоже, тоже, тоже, -- повторял Макс, бредя домой. -- Тоже. Значит, и ты? Юноша радостно набрал полную грудь прохладного, пропитанного зелеными ароматами воздуха.
   Дома праздничное настроение испарилось. Неожиданно подкатил к горлу гадкий ком. Максим едва успел шмыгануть в туалет. Рвота была тяжелой. Выворачивало наизнанку. Максим несколько раз добирался до кухни, пил воду, и его вновь и вновь выворачивало, последних два раза -- чем-то едким, видимо -- желчью. Придя в себя после такого потрясения, юноша перебрался в ванную умыться и замер перед зеркалом. На него изумленно пялилась его же, но красная, словно освежеванная физиономия.
   -- Это еще что такое? -- испуганно прошептал Макс, проведя рукой по щекам. Краснота, похожая на кровавый пот, легко стиралась и пахла спиртным.
   -- Вино, -- с облегчением понял подросток и, быстро раздевшись, полез в душ. Смываться пришлось несколько раз -- странный пот все выступал и выступал. Наконец все это закончилось, и донельзя ослабленный парнишка выбрался на балкон набираться сил. Мысли стали светлыми, и Максим понял -- отторжение спиртного. Этого рано или поздно следовало ожидать. Можно было и додуматься самому. Если уж заряжаешься чистыми лучами, то какой может быть спирт? Это, вообще-то дискуссионное положение, нынешней ночью показалось юноше такой аксиомой, что он даже не продолжал ее обдумывать, а просто потянулся к лунному свету. И тут же почувствовал чей-то взгляд. Это была, конечно, Татьяна. Мышонок вышла на балкон, полагая, что после ее признания не сможет, ну, просто не сможет ее Ромео спать и тоже выйдет. Она была права, но увидев Максима и встретившись с ним взглядом, повертела пальцем у виска и метнулась с балкона. И действительно, какой же Ромео показался бы на лунном рандеву своей Джульетте в плавках?
   -- И это когда-то придется объяснять, -- вздохнул Макс-Ромео, потянувшись к луне.
   Вскоре эти мысли ушли. Странный юноша заряжался лучистой энергией. Он уже видел, как начинают светиться чистым серебряным лунным светом его нервы. Они, словно гитарные струны при настройке, натягивались и начинали подрагивать, потихоньку звуча какой-то удивительной мелодией. И когда все ноты слились в один звучный, восхитительный аккорд, Максим пошел в комнату отца. Белый-старший спал, положив голову на локоть правой руки -- в позе, генетически присущей всем поколениям Белых. Максим вспомнил, что тоже устраивался в этой позе, отведав спиртного. Он вздрогнул, но о неприятном размышлять было некогда. Сын протянул руки над спящим отцом и начал. Точнее -- началось. Это было не прежнее целительство. Юноша с удивлением, а затем -- с упоением, наблюдал, как светящееся серебро перетекает от него в такие же струны. И отцовские струны начинают также светиться, а затем -- и звучать, сливаясь уже в единый аккорд двух инструментов.
   "Так вот оно что, папуля, -- с радостным удивлением начинал что-то понимать Максим. -- Так вот оно откуда... У тебя просто это еще не проснулось? Бери, родной мой, бери". Он уже привычно прошелся по темным точкам в лунном серебре отцовского организма, затем с небывалым ранее восторгом послал мощную золотую волну. И она вдруг резонировала, вернулась назад мощным, восхитительным, непередаваемым чувством радости и восторга. После этого светящееся серебро начало рассеиваться, затухать, оставляя свежесть не то озона, не то цветущих яблонь. Ослабленный, но полный восторга юноша тихонько вернулся к себе и устроился на свою любимую кровать.
   "Надо делать добро. Пока есть возможность, надо делать больше добра, -- по-своему понял он произошедшее. -- Добра ближним. А то месть, месть, турниры, фокусы... -- думал он, счастливо засыпая. -- Хотя, -- вспомнил он грустное лицо убитой девушки, -- хотя и месть тоже".
   -- Вставай, Максимилиан, -- разбудил его радостный голос отца. -- Здоров ты спать. Видимо, заездили тебя на твоих сборах.
   Максим открыл глаза. Словно веками не меняясь, над ним висела та же люстра, напротив, на стене, уместился коврик с нацепленными еще в детстве (два года назад!) значками. В постели вместе с ним спал, развалившись на толстой спине и выставив в блаженной улыбке два передних зуба рыжий пушистик. Уж неизвестно, когда и как он пробрался к младшему хозяину, но сейчас блаженствовал, пожиная плоды своей пронырливости.
   -- Ишь, пройдоха, тоже по тебе соскучился. Вот что, сынок. Мы с ребятами собрались сегодня на рыбалку. Ты как?
   -- Не, папа. Готовиться надо к олимпиаде. К тренеру сходить, рассказать про сборы и... про вчерашнее решение. Здесь кое-какие вопросы порешать.
   -- Да уж, подготовка. Твои девчата телефон оборвут. А про вчерашнее, -- отец присел на кровать и улыбнулся. Хорошо улыбнулся, без годами таившейся за прежними улыбками боли. -- Ты же у меня умница. Ну, во всем умница. А там... Ну, что с тобой сделают? Ну, не верю я, что получая каждый день по балде, можно стать или остаться интеллектуалом. Ты можешь добиться большего...
   -- А ты? -- поймал отцовскую теплую руку Максим.
   -- Поеду. Будь что будет, поеду.
   -- Правильно, папуля. Прорвешься.
   -- Есть такое подозрение, что да, -- вновь улыбнулся Белый-отец. -- Ну ладно. Хозяйничай. Еда на месте. Если что понадобится, может, невесту куда сводить, деньги знаешь где.
   -- Ни пуха...
   Отец исчез, а подросток, сладко потянувшись, добрался до пришедшей в его отсутствие прессы и углубился в ленивое расслабленное чтение. Хвалебные отчеты о его дебюте дочитать, к сожалению, не дали. Пришлось вставать и двигаться к требовательно достававшему телефону.
   -- Хоть ты и псих, но мы недоговорили, -- вместо всякого приветствия взяла быка за рога Татьяна. -- По поводу Кота, -- что ты там ему обещал?
   -- Ну, тоже молодец. Кот ее интересует. А что я тебя люблю -- не интересует? -- Он улыбнулся зазвучавшим в трубке гудкам и пошел одеваться.
   Второй звонок вытащил его из ванной.
   -- С приездом. Надо поговорить, -- коротко и озабоченно сообщила Косточка.
   -- Что-то случилось? -- насторожился Максим, вспомнив пьяные упреки Серого.
   -- Случилось? Может, и случилось... Не знаю. Ты придешь?
   -- Конечно. Когда?
   -- Давай вечером. После семи. У меня никого не будет.
   Потом звонил Серый, хриплым голосом интересовался, не натворил ли он чего вчера? С ним договорились встретиться через часок -- пойдут вместе в город и заодно проветрятся. Позвонил, но уже во входную дверь, Патрик. За кофе поэт рассказал о других новостях, которых только коснулись или вообще не касались вчерашние Максовы собеседники. Дело Котова-старшего раскручивают вовсю, военный следователь или прокурор, черт знает эти их звания, уже давал интервью. А дело по убийству наоборот заглохло. Закрыли пока хозяина "Москвича" -- и все. Выгнали следака? Может быть. А вообще-то у них сейчас другие проблемы. Расчесали банду Прохора, а самого и его главного подручного, как свиней, прирезали. "Бритвой по горлу и -- в колодец".
   -- То есть как -- прирезали? -- удивился Максим. -- Слухи, наверное.
   -- Какие там слухи! Весь город гудит. На "шакалье" грешат. Дальше Патрик рассказал, что Косточка разругалась с Пенчей вдрызг, тот сейчас уехал, кажется, в Серпухов; что Серый стал резко спиваться, днями шатается с Бобом или режется с такими же в карты. Что несколько дней уже нет житья от одной наглой твари -- некоего Роста. На самом деле -- Ростовцева. Это из местных, поселившихся в новом доме для "цивильных".
   -- Ничего, больше не будет, -- легкомысленно успокоил друга Максим.
   -- Это еще почему?
   -- Поговорил с ним. Убедил, что нехорошо поступает...
   -- Ладно, не хочешь, не говори. Скажи мне лучше... Я очень тебя прошу... Раньше все времени не было... мне очень нужно... -- запинался Патрик.
   -- Что, Женик? -- просто подбодрил скромника Максим.
   -- Тогда, когда прощались. Когда ты... Ну, не знаю... Что ты тогда чувствовал? Я не спрашиваю, как ты это делал, -- быстро стал оправдываться подросток. -- Просто -- что?
   -- А ты? Ты что чувствовал? -- резко спросил Максим. Ты думаешь, я ломался перед девчатами нашими? На таком... такой беде выстебывался?
   -- Я почувствовал, -- также серьезно и тихо ответил поэт, не обращая внимания на горячность собеседника, -- будто она грустно-грустно вздохнула и погладила меня по щеке. Поэтому и спрашиваю. Я, вот, уже написал... Почти... Если хочешь, -- протянул он Максиму толстенную общую тетрадь. Правда, незаконченное. Поэтому и спрашиваю. Вот здесь.
   Максим, уже остыв, пробежал написанные столбиком строки. Потом еще раз. Потом вчитался. Затем молча протянул тетрадь назад.
   -- Понимаешь, когда я передавал ей ваши... чувства... -- подбирал он слова, -- я ее... и ваши... ну, разговоры не слушал. Ну, к примеру, что чувствует телефонный кабель? А когда сам... знаешь, я один раз, ну, еще только, когда мы были там, пробовал узнать -- кто.
   -- И узнал? -- подвинулся ближе друг. В прикрытых очками близоруких глазах мелькнул огонек.
   -- Почти, -- спохватился Максим. -- А второй раз...
   -- Погодь-погодь, Макс. Ты узнал? Так почему же...
   -- Я же сказал -- почти. Когда узнаю...
   -- Узнаешь -- скажешь, -- прорычал одноклассник.
   -- Хорошо, -- вздохнул Максим. -- А второй раз...
   -- Обязательно скажешь, -- гнул свою линию поэт. -- Я буду мстить.
   -- Жень, -- впервые за многие годы обратился юноша к своему другу просто по имени. -- Я все понял из твоего... твоей поэмы. Это как признание. Ты талант. Талантище. Но тут у тебя... у нас руки коротки. Но обещаю, -- поспешно добавил он, -- расскажу и вместе продумаем. Хотя, скажу тебе, настоящая месть, оказывается, занятие хлопотливое.
   -- Ты так просто говоришь! Какие же мы все-таки циники. Что прошло? Дни? Часы прошли! А мы уже -- вот так равнодушно...
   -- Что ты еще хотел узнать? У меня сегодня дел по горло, -- обозлился на несправедливые упреки Максим.
   -- Да пошел ты, -- громко топая, бросился к двери уже тоже закусивший удила дружок и выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.
   "Даже тетрадь забыл", -- отметил парнишка. Он еще заметил вдруг, что Патрик приходил в тяжелых офицерских ботинках. Весной и осенью детей военных это не удивляло и не коробило -- носить отцовскую обувь. Но летом... Максим тут же отбросил раздражение и, вздохнув, открыл оставленную тетрадь.
   -- Да, это тебе не "день -- сирень" и "твои -- корабли", "глазки -- сказки", -- вздохнул, вспомнив свои поэтические упражнения Максим. Куда уж.
   Надо отдать должное нашему герою -- он завидовал настоящим талантам. Но по-хорошему. О том, что Евгений Покровский, он же Пакрик, а теперь -- Патрик, пишет стихи, впервые рассказала классу при прощании Стервоза. Это была новость. Но не сенсация. Максим тоже этим неуклюже баловался. Но то, что он прочитал, было откровением. Тут же возникла соблазнительная идея, но продумать ее помешал очередной телефонный звонок. Это уже была не девушка. Звонил Холера. Они условились встретиться около пяти. В парке. Спохватившись, Максим рванулся на улицу -- Серый, должно быть, уже озверел ожидая.
   Тот, правда, уже поправил здоровье, хорошо отпив пива из баллона, и пришел в благодушное настроение.
   -- Послушай, Макс, что-то я про вчера смутно помню. Что ты с Ростом учудил? -- начал он без всякого приветствия. -- На, отхлебни, -- протянул он свое "лекарство" другу. -- Брезговать начал, -- прокомментировал Серый, увидев отрицательный жест друга. -- Ну и черт с тобой, -- приложился он вновь к бутылке.
   -- Да нет, ты что, просто не хочу. А что тебе до Роста?
   -- Мне ничего, а вот Боб тобой интересовался. Ты, смотри, один не ходи. Сам знаешь. Вдвоем-то отобьемся.
   -- Да, ты отобьешься. Слушай, Серый, не мое это дело, только завязывай, а? Тебе же бегать.
   -- А, -- махнул рукой дружок. -- Задрали эти тренировки -- никакой динамики. Даже хуже результаты становятся.
   -- Ну, такой допинг не поможет.
   -- Да, точно. Вот завтра и завяжу. А сегодня, видишь, уже начал. Куда идем, кстати?
   -- Мне на секцию. К Сину.
   -- Ну, тогда я на бильярд. Потом подойдешь. Этот ваш Син даже запаха не переносит...
   Синица встретил своего протеже настороженно-радостно.
   -- Почему без формы? -- поинтересовался он улыбаясь.
   -- Только вчера вечером вернулся. Вот сразу к вам.
   -- Да, шороху наделали... Иди сюда, -- отозвал он Максима в незанятый инвентарем угол. -- Ну, что?
   -- Нет, -- односложно ответил юноша. -- Не поеду.
   -- Не пускает. А, может, уговорим? Время же есть...
   -- Нет. И не только в отце дело. Я больше вообще... не буду заниматься.
   -- Чт-о-о?! -- взревел Син так громко, что даже царившие в зале грохот, пыхтение, топот и прочие тренировочные звуки затихли. -- Продолжайте-продолжайте, -- повел усами наставник, и шум вновь заполнил зал.
   -- Ты что сказал? -- угрожающе обратился Синицын к отказнику. -- Ну, правду -- куда переманили?
   -- Нет. Не то. Ну, что вы, -- приложил для убедительности руку к сердцу подросток. Просто у меня... пропала та реакция.
   -- Ты серьезно? -- облегченно вздохнул тренер. -- Наверстаем. Это после соревнований бывает.
   -- Нет. Тут что-то другое, -- подыскивал слова Максим.
   Но тренер помог преодолеть это затруднение. Он резко, не замахиваясь, огрел лапой подростка. И как в прошлый раз лапа просвистела в воздухе. Но теперь странный воспитанник даже не шелохнулся.
   -- Как ты это? -- изумился Син. -- А говоришь, не та реакция. Я даже не заметил нырка.
   -- Да не нырял я, ну не нырял, -- начал оправдываться Макс, но тут лапа просвистела вновь. -- Видели? И не надо больше, пожалуйста! Неприятно...
   -- Слушай, Максим, что это они с тобой там сделали, а? -- по-своему понял Син. -- Как это объяснить? -- Конечно, какой бокс... но как же это?
   -- Не знаю... Но сказали молчать, -- начал врать Максим. -- И сказали передать...
   -- Кто? Ленка-итальянка?
   -- Да нет... Боссы... За труды... Хоть и не удалось. Но чтобы молчали, -- Максим вытянул из карманов три пачки и передал своему, уже бывшему, тренеру. Тот резко стрельнув глазами по сторонам, быстро запихнул передачу свободной рукой за пазуху.
   -- Ну, молодец, -- пробурчал он. -- Вот так запросто носишь и передаешь тридцать штук?
   -- Это только аванс. Через полгодика передадут еще, -- продолжал врать подросток.
   -- Ах, Макс, Макс... -- опустился на скамейку и кивнул юноше головой тренер. -- Ну, что они с тобой сделали? Он осторожно потрогал парня за руку. -- Теплая, -- констатировал он. -- Не понимаю. Ну, не моего ума дело. Все, открою частную школу. Так говоришь, через полгода?
   -- Может, и раньше. Уж как получится...
   -- Ну что же... Пока... Заглядывай, -- он повернулся к юноше спиной и переключил внимание на занимающуюся своими спортивными делами молодежь. Умел, умел Синица держать удар. Сколько надежд, сколько планов рухнуло. Но, в накладе не остался. Все-таки тридцать кусков, когда за душой вообще, кроме медалей, ничего. Ну, и это пока тридцать. А добавят ли? Да даже тридцать! Люди серьезные, претензии не предъявишь... Что же все-таки они с мальцом-то учудили? Чудовищная, неправдоподобная, незаметная глазу реакция. На кого же они его готовят? Впрочем, лучше и не вспоминать, -- решил он, идя в свой убогий закуток зала, чтобы переложить в потрепанный портфель три приятные пачки.
  

Глава 28

  
   -- Ты при бабках? -- встретил Максима вопросом Серый. Он перекуривал на парковой скамейке возле бильярдной, с явным нетерпением поджидая товарища.
   -- Ну так себе, -- уклонился от прямого ответа дружок. -- А что?
   -- При бабках, -- констатировал Сергей. -- Продулся я. Надо отдавать. А дома нет.
   -- Зачем играл?
   -- Ну ладно. Ты же знаешь, как бывает. Не дашь -- не надо, а нотаций -- и без тебя.
   -- Да брось ты. Сколько? Ого... Послушай, -- вдруг осенило Максима. А кому ты так продулся?
   -- Есть тут один. Болотный король.
   -- Какой-какой? -- изумился Макс.
   -- Ну, просто местный король. Болотный -- это за глаза. Нашего болота.
   -- А чего ты с королем-то? Да брось крыситься. Какая у него ставка?
   -- Десятка поначалу. А потом удваивает.
   -- Ладно, пошли.
   -- Ты что надумал? -- тормознул Серый за рукав друга.
   -- Поиграю.
   -- Брось, Максвелл. Это тебе даже не Рост с Бобом. Эти за должок на ножи поднимут. Ну, я продулся, мои проблемы. Не лезь, а? -- как-то жалобно стал просить друг. -- Ты же слабак в "американке", а?
   -- Зато ты -- большой мастер. Пошли.
   В помещении с четырьмя зелеными столами было довольно пусто. Толпа играющих и глазеющих собиралась ближе к вечеру. За тремя столами шла игра, судя по репликам -- так, баловство. Один стол пустовал.
   -- Что, уже? -- с сомнением встретил их среднего роста толстощекий с цыганскими черными вихрами парень лет двадцати пяти. Это и был местный "король" бильярда. На Сергееву беду он пришел сегодня пораньше -- просто размяться, набить руку перед вечерним заработком. Серый начал зарываться, удваивать ставки, и король безо всякого зла наказал пацана. Кроме того, это был верный приработок, так как выбивать должки было кому, и делать это умели.
   -- Он вернет. Или я. Но, может, вначале партию?
   -- Ты вернешь? -- с сомнением осмотрел очередную жертву король.
   Чтобы "не мелькать", Максим сегодня был в обычной повседневной одежде представителей "тайги". В новых прикидах он решил в своем городке не появляться.
   -- Навару с вас, пацаны, никакого, а потом скажут, что Гриня насилует малолеток, -- вздохнул он. Ставки хоть знаешь?
   -- Этого насколько хватит? -- выложил на стол сотенную Максим.
   -- Первая партия -- десять, затем удваивается, вот и посчитай, -- блеснув глазами, объяснил Гриня. -- Раз -- десять, два -- двадцать, три -- сорок, четыре -- восемьдесят. Ну, и для ровного счета пять -- сотня.
   -- Не-е-е, -- протянул Максим. Шесть -- уже сто шестьдесят, семь -- триста двадцать...
   -- Хорошо считаешь, -- перебил его король. Но играем на то, что есть. Хватит пока и одного должника. Ты, может, за должком пойдешь или как? -- ласково посмотрел он своими черными, на выкате глазами на Серого.
   -- Ну, подождет, пока сыграем, а? Может, и не понадобится.
   -- Шутник. Как звать-то тебя, шутник? Я -- Григорий. Грин. Может, слыхал?
   -- Впервые -- вот от друга. А я вообще-то Макс.
   -- Ладно, Максик, начнем.
   Было видно, что такое незнание пацаном знаменитости покоробило короля, и он решил поскорее объяснить молокососу, кто есть кто. Катавшие шары за соседними столами бросили это занятие и подошли на бесплатную демонстрацию мастерства.
   Первая партия для Максима не сложилась. Не сразу удалось почувствовать тяжесть и инертность шаров, чтобы мысленно заставлять их катиться в нужном направлении. Во второй партии начало получаться, в третьей пошло так, что после некоторых ударов зрители начали невольно аплодировать, а соперник -- все внимательнее присматриваться к пацану. Макса захватил азарт новых возможностей, точнее -- нового их применения. Он как-то видел репортаж с чемпионата, и тогда его поразило, что вытворяли виртуозы. Сейчас и он начал выкручивать шарами этакие кренделя...
   Подросток вернулся к действительности, когда король Грин бросил кий и рванулся к выходу. Он не вынес зрелища, когда биток завернул на зеленом поле немыслимую восьмерку, по очереди вогнал в лузы три шара, а потом отправился туда и сам. Но к этому времени вокруг стола собралась плотная масса восхищенно гудящих зрителей.
   -- Нет, Гриня, погодь, -- оттолкнули его от выхода. -- Как насчет рассчитаться? Сам всегда утверждаешь...
   Если бы людей было поменьше, наглеца можно было не послушать. И не в деньгах-то дело. Не сумма для короля. Но вот так принародно умыли. И кто? Кто???
   -- Сколько? -- сквозь зубы выдавил он.
   -- Серый, сколько партий?
   -- Тринадцать, -- напомнил друг, тоже все еще находившийся под гипнозом случившегося чуда.
   -- Сколько? -- вновь переспросил Григорий. Ему хотелось как можно быстрее спрятаться от позора.
   -- Сорок девятьсот шестьдесят, -- подсчитал в уме победитель. В зале зависла жуткая настороженная тишина.
   -- Минус должок с моего приятеля за шесть партий... значит, сорок шестьсот сорок.
   -- Завтра с открытием деньги будут здесь, -- собрался с мыслями болотный король и, раздвинув толпу, вышел.
   -- Вот вам и молодежь. За горло берет, и плевать им на авторитеты, -- то ли в шутку, то ли всерьез разорвал паузу один из зрителей.
   Теперь загалдели все, но приближаться к странному мастеру, развалившему непобедимого Гриню, как-то не решались.
   -- Пошли, -- предложил Максим товарищу. -- Задержались, зараза. Надо было отыграться -- и все. Меня человек заждался. И вообще...
   -- А ты азартен, Парамоша! -- со смехом процитировал фразу из "Бега" Серый. -- Жалко Гринчика? -- скорчил он уморительную гримасу. -- А он продувшихся жалеет? Знаешь, как выбивают долги? Это с нашими связываться не очень желают. Да и то... Помнишь, отец Жоры в госпиталь попал, вроде как с балкона свалился? С какого там балкона... Слушай, а что ты с такими бабками делать будешь? Что батьке скажешь? Я бы...
   -- Ну?
   -- Не знаю. Айда лучше на пиво.
   -- У меня встреча, Серый. Ты сам.
   -- Ну, тогда покедова. Вечером прошвырнемся? -- и, не дожидаясь ответа, спасенный дружок свернул на аллею, ведущую к пивбару.
   Бывший сыскарь сидел в ленивой расслабленной позе на дальней аллейке. В конце ее начиналась тропинка, которая в свою очередь проходила возле того самого, выглядывающего из земли, осколка замковых развалин.
   -- Когда я был при деле, минута в минуту прибегал. Теперь со штатским оборзел? -- хмуро упрекнул он за опоздание Максима, но тем не менее протянул руку.
   -- Дружка выручал.
   -- Это того же? Как его? Огнев? Или Огоньков? Опять куда-то влип?
   -- Да так, по мелочам...
   -- Влипнет он рано или поздно в большое дерьмо. Ну не об этом. Что меня поперли, уже знаешь. Но не плакаться пришел. Мои заботы. Слушай. С первым, на кого ты указал, была разборка. Тоже уже знаешь? Молоток. Но вот его... ммм... "лейтенант" -- Лось дал интереснейшие показания. Тебе интересно? Так вот, какая-то чертовщина происходила. Привалило к ним в наглую что-то очень напоминающее нечистого -- тьфу, тьфу, тьфу, -- рассказчик быстро сплюнул. -- Запытало двоих быков до смерти, а третьего, был у них один садюга, так задрало, что тот сам в петлю влез. Ну, они хотели визитера должным образом приветить, тем более, что тот вроде пацаном обернулся. Пальнули в него. Впритык. Кишки выпустили. А тому хоть бы хрен -- поднялся, выпытал у шефа все об убийстве, выдрал глаза и язык, перерезал горло и Прохору, и заму его... Как тебе такие кошмарики?
   -- Глюки. Наверное, передозировка. Это что, Лось сам видел?
   -- Это ему рассказали...
   -- Убитые?
   -- Хорошее объяснение. Ну, что было, быстро!
   -- Я... но послушайте, дяденька, -- вдруг спохватился Максим. -- Чего вы пристаете? Вы кто?
   -- Я??? Кто??? -- подхватился со скамейки экс-опер. -- Да, -- через мгновение успокоился и опустился он. -- Просто еще не привык. А ты молодец, быстро нашелся. Как-то изменился, -- он изучающее, будто впервые увидел, рассмотрел юношу. -- Не то, чтобы возмужал, а как-то... заматерел, -- нашел он слово. -- Тогда еще пришел телок телком, а теперь -- этакая ходячая... самоуверенность.
   -- Нет, я просто теперь никого не боюсь.
   -- Случилось что? -- почти по-товарищески забеспокоился экс-мент.
   -- Да... постоянно, -- рассеянно, думая о чем-то своем, подтвердил Максим.
   -- Что ты и где все-таки учудил?
   -- Ай, ерунда, -- отмахнулся Максим. -- Вы-то что теперь делать будете?
   -- Я их все равно достану. Всех, -- с озлоблением прорычал опер. -- Я теперь человек свободный. Оторвусь пока от них, и из тенька непроцессуальным путем... Поможешь?
   -- Я опять уезжаю... На недельку. Приеду, позвоню. Дайте номер.
   Он достал свой сотовик и занес продиктованный номер. Собеседник, увидев навороченный аппарат только вскинул брови, но спрашивать ничего не стал. Это навело Макса еще на одну мысль.
   -- Тогда и вы мне помогите, ладно? Я тут у одного короля в бильярд выиграл.
   -- У Грини что ли? Ты? -- изумился сыщик.
   -- Да. Он завтра обещал долг принести. Что-то мне... тревожно.
   -- А говоришь, что ничего не боишься, -- усмехнулся собеседник. -- Но здесь -- дело чистое. Принесет и отдаст. Может, потом, через месячишко, тебя и прихлопнут, но уже вроде бы и не за выигрыш.
   -- Понимаете, мне некуда его девать. И домой нести это, отцу рассказывать... А он у меня...
   -- Понял. И что?
   -- Вы не могли бы их забрать себе. Ну, половину вообще. Вам же жить, и на расходы по следствию. А вторую я бы как-то частями брал.
   -- Вроде банка? Но погодь, а сколько же там?
   -- Сорок с хвостиком.
   -- Сорок чего?
   -- Тысяч. Баксов.
   Холера присвистнул, затем вновь посмотрел на подростка долгим взглядом.
   -- Твои масштабы действительно внушают некоторую... тревогу, -- передразнил он Максима. -- Это меняет дело. И вот что я тебе скажу. Он завтра придет и принесет все, копейка в копейку. Ну, цент в цент, то есть. Но как ты его обул! Да. Принесет. Но, во-первых, это не означает, что за этим выигрышем придешь ты. Все мы смертны, сам понимаешь. При меньших суммах проигрыш -- долг чести, но при таких у этого дерьма мелкого масштаба все может быть. Мой тебе совет -- до завтрашнего дня из дома не высовывайся. Кто бы там какими голосками за дверями не распевал: "Ваша мама пришла, молочка принесла". Ну а дальше, уже утром, получив выигрыш, ты не обязательно донесешь его до дома. Или не обязательно сохранишь даже недельку. Поэтому... Поэтому... Так говоришь, фифти-фифти? Хорошо, -- решился он. -- Отработаю. Приходим завтра вместе. Ты получаешь, вхожу я. Отдаешь: "Вот товарищ капитан". Я исчезаю. Гриня и сотоварищи уточняют у тебя мотивы, ты объясняешься, что я тебя запугал уголовной ответственностью за азартные игры, они объясняют тебе, что ты лох, Холеру уже из ментовки поперли. И все. Мстить тебе не подумают -- ты уже сам жертва, даже большее, чем они, посмешище. И, кроме того, не так... э-э-э... западло им забирать уже у меня свои бабки. Хотя и поопаснее, конечно, чем юнца пощипать. Как план?
   -- Это уже для вас опасно.
   -- Надо же твои двадцать штук отрабатывать! Ну и, кроме того, может, выходы кое-какие нащупаю... Ну, по рукам? А теперь, давай, провожу хотя бы из парка. Думаю, что еще рановато для них, но черт их знает. Кроме того, для этой нашей легенды полезно.
   -- Вот здесь, -- кивнул Максим, проходя мимо торчащей башенки, -- мы клад искали. Вход в замок. Там все мусором завалено. Начали расчищать, ногу нашли в сапоге. Здесь никого не убивали, не помните?
   -- На моей памяти нет. Но поинтересоваться могу. Хотя...
   -- Хотя зачем, -- подхватил подросток, понимая, что совсем другое хотел сказать опальный мент.
   У выхода они распрощались, условившись, что Макс придет получать должок точно к открытию, а опер будет действовать по обстоятельствам.
   Когда юноша поднимался к насыпи, за поворотом загудел тепловоз. Максим вспомнил врезавшуюся в еще детскую память жутковатую историю, рассказанную детворе в назидание их первой учительницей. Вот здесь, возле этой стрелки, девочка перебегала дорогу. И вот в этих рельсах ей зажало ногу. А поезд уже шел, и ничего нельзя было изменить. И кто-то из взрослых накинул ей на голову свой пиджак. Чтобы не видела "последнего". Макс вздрогнул, вспомнив захолодивший тогда его детскую душу ужас. Потом остановился, решив переждать. Ну его к черту с этой стрелкой. Сзади тоже кто-то, шумно сопя, остановился. Видимо, бежал, но тоже решил не рисковать. Из-за плавной дуги поворота выбрался и быстро стал увеличиваться работяга-тяжеловоз. Максим отступил было на шаг и в это время почувствовал сильнейший толчок в спину. И вновь, словно в замедленной съемке, мимо его проплыл на рельсы мужик с вылазящими из орбит глазами.

 []

   Вот он еще раскрыл рот, блеснув передними золотыми зубами, вот взмахнул руками с почему-то зажатой в них Максимовой рубашкой. Он не успел ни упасть, ни даже закричать. Лобовое железо многотонной махины ударило прежде всего в голову и отбросило несчастного вперед. В этой замедленной съемке Белый еще увидел, что модные, переходящие в бородку усики стали красными. Затем тепловоз догнал падающее тело, и уже гораздо дальше от места наезда в стороны полетели какие-то обрывки плоти и одежды. Только теперь жутко взревел и заскрежетал тормозами локомотив. Макс, не дожидаясь остановки, скатился в разросшиеся под насыпью буйные кусты бузины. От увиденного его трясло и тянуло на рвоту. К счастью, после вчерашнего очищения он вообще ничего не ел.
   Пока он приходил в себя и унимал нервную дрожь, начали сбегаться зеваки. Они, конечно, рванули вперед -- туда, где теперь еще дымились в горячей крови куски человеческого тела. Не кинулся туда только один -- примчавшийся одним из первых Холера. Он нашел в кустах рубашку Максима, как-то потерянно ее рассмотрел, вдруг с каким-то отчаянием погрозил кулаком чуть ли не самому небу и, по-стариковски сгорбившись, поплелся назад, в парк.
   -- Товарищ капитан, -- позвал его из кустов Максим.
   Опер остановился, явно не веря своим ушам.
   -- Я здесь, подойдите, пожалуйста.
   -- Ты... жив? Как... Ты же... -- уже через мгновение обнимал юношу бывший мент.
   -- Как моя рубашка? Цела? А то с голым пузом...
   -- Да, браток. Цела. Я еще подумал... Но в таких случаях все бывает. Приходилось. Насмотрелся... Но подожди, как же... А кто там?
   -- Не знаю. Гомик какой-то, -- уже одеваясь, объяснил Макс. -- Такой пучеглазый, с усами-бородкой, -- показал он на себе форму растительности. -- И полный рот золотых зубов. Хотел толкануть. Промахнулся. Вот, рубашку содрал -- а сам под тепловоз.
   -- Сыч. Наверняка. Сыч. Гринин холуй.
   -- Да, вроде видел его в бильярдной.
   -- Вот, братишка, я тебя не зря предупреждал. Пошли отсюда.
   Когда они выходили через второй выход, тоже пересекающий эту же насыпь, зеваки ручейками тянулись к людскому морю, уже плескавшемуся вокруг места происшествия.
   -- Надеюсь, ты мне когда-нибудь объяснишь, как можно содрать с человека рубашку, застегнутую на все пуговицы и успеть после этого кинуться под поезд? -- приходя в себя, мрачно пошутил Холера. -- А пока -- до завтра. Думаю, что на сегодня их программа закончилась. Будут приходить в себя. -- И опер ушел, уже расправив плечи, но озадаченно покачивая головой.
   Максим, привычно пожав плечами, взглянул на часы и ускорился в городок по дороге, усаженной благоухающими удивительным ароматом крушницами. На рандеву к девушкам он опаздывать не привык.
   -- Здравствуй, проходи, тапочки вон там, -- встретила его Косточка.
   Они прошли в знакомый зал. Судя по тому, что девушка была одета в домашний халатик и обычно, без прибамбасов, причесана, можно было понять, что разговор должен состояться деловой. Ну, во всяком случае, не любовный.
   -- Чай, кофе, -- собираясь с мыслями, предложила хозяйка. -- Как съездил? Говорят, как бы победил и в столицу на смотрины успел? -- выстрелила она.
   -- Чай, кофе не надо, спасибо. Да, пару боев выиграл, но знаешь...
   -- Я вот почему тебя позвала, -- перебила повествование одноклассница. -- Ты мне должен кое-что объяснить. После того как бы сеанса спиритизма, думаю, можешь.
   -- Постараюсь, но, знаешь, тогда... такое редко бывает. Просто потрясло всех...
   -- Я не об этом, Макс. Тут совсем другое. Какая-то как бы чертовщина стала твориться.
   -- Но, Кост... но Тань... тот сеанс совсем не был связан с чертовщиной...
   -- Не оправдывайся. Сама знаю. Ты мне вот что скажи... Приснился мне жуткий сон. Будто ввалился ты ко мне ночью весь как бы в крови. Простреленный. Из дырок как бы кишки выглядывают. И завалился у меня в ванной. Даже нет. Сначала в крови появился, потом в ванной как бы завалился, а там я кишки и увидела. Бр-р-р, -- передернуло ее. -- А потом я тебя вытащила, перебинтовала, перетащила как бы в постель. А потом сутки ты был у меня. Вылечился... И... -- запнулась она, -- и как бы ушел.
   -- Да, странный сон. Ну, чего только не снится. Тебе что, этот сон истолковать? Так я не...
   Девушка гибкой лаской метнулась к нему и расстегнула рубашку. Затем отошла, вновь села в кресло и своими огромными глазами уставилась на гостя.
   -- Ну вот, видишь, -- никаких шрамов, -- смущенно прокомментировал Максим, вновь застегиваясь.
   -- Да, во сне я тоже удивилась... Но ответь мне, пожалуйста, -- ее голос стал зловещим. У тебя на левом боку как бы родимое пятно. Как я могла это видеть во сне, если не знала бы об этом?
   -- А ты не знала? -- облегченно вздохнул подозреваемый.
   -- Конечно, нет, откуда?
   -- Да ты просто забыла. Когда еще малыми в бассейн ходили на плавание. Вы еще с Мышкой обе приставали -- подбегали и нажимали: "Би-би!"
   -- Точно, -- всплеснула руками Косточка. -- Забыла. Ну ладно... Выкрутился... Перейдем к более серьезным вопросам. Мне еще снилось, что... что... ну, что между нами как бы... было. Ну?
   -- Так было или "как бы было"?
   -- Ай, не цепляйся к словам-паразитам. Сам еще недавно по делу и не по делу "конкретно" вставлял. Не отвиливай.
   -- А хорошо это снилось? Я, я только так... извиняться мне за сон или нет...
   -- Это неважно. Совсем неважно, -- покрывшись краской, отрезала девушка. -- Вот это как раз обсуждению не подлежит.
   -- Но почему же. Если приснилось, что это кое-что было невинно и чудесно, то какая в конце концов...
   -- Все. Проехали. Чем объяснишь?
   -- Может, перед этим... сном у тебя что-то с кем-то было, а потом наслоилось?
   По тому, как вновь покраснела девушка, Максим понял -- угадал. Бедный Пенчо...
   -- Ладно, проехали и эту тему. А то ты наобъясняешь. Ну хорошо. А теперь... Мне снилось, что я тебя тогда как бы перебинтовала. Говорила тебе, нет? И вот затеяла я уборку -- ну, чем объяснить? -- она вытянула из стоящего рядом пакета грязно-бурые бинты и сунула их под самый нос своему гостю. -- Вот, под ванной лежали.
   -- Может, из семьи кто порезался? -- пробормотал растерянно Максим.
   -- Не смеши меня и не держи за дурочку, -- возмущенно вскрикнула девушка. -- Тут несколько метров бинтов. Пальчик порезанный бинтовали? И крови, наверное, литра на два впиталось.
   -- Ну, я не знаю, как у вас бинтуют, -- промямлил, собираясь с мыслями, подросток.
   -- Макс, -- серьезно и очень прочувствованно попросила девушка. -- Скажи правду, а? Я ведь места себе не нахожу. Я с Юркой как бы ни за что разругалась. Я боюсь дома оставаться. И ходить куда-нибудь боюсь. И в тоже время как бы жду чего-то...
   -- Хорошо, скажу, -- решился Максим. -- Только это -- большой секрет. Только шепотом. Даже здесь. Иди сюда. -- И когда она наклонилась, одарив его ароматом юной свежести, он окунулся в эти бездонные, ожидающие откровения, глаза.
   -- Ничего не было, -- начал увещевать он. -- Сна не было. Бинтов не было. Макса не было. Был Юрка. Ты любишь Юрку. Сна с Максом не было. Бинтов не было, -- вновь повторил он. -- Теперь сон, сон, сон. Приходил Макс, просила помирить с Юркой. Обещал, ушел. Спишь, крепко спишь до утра.
   Он уложил девушку на диван, укрыл пледом. Хотел было для убедительности снять халат, но, покраснев, отказался от этой затеи.
   -- Бинты, -- подумал он, сворачивая грязный ворох. -- Больше ничего не найдет? Ах, черт побери! Как же забылось? Почему? Наверное, много сил ушло на восстановление, и потом какой-то сплошной галоп.
   Он взгромоздился на край ванной и, дотянувшись до решетки вентиляции, вытянул ее из пазов. Пакет, тот самый пакет, который он вытянул из тайника в ту ночь, лежал в вентиляции. Еще перед тем, как впасть в беспамятство в ванной, раненный Максим запихнул его сюда. Сейчас он уже знал то, о чем ранее догадывался, -- деньги. Судя по тому, как расправились с владельцами, или точнее должниками, -- большие деньги. Интересно, нашла ли их Косточка? Не-ет, не хватило бы терпения уличать. Показала бы сразу после бинтов. Но береженого бог бережет. Он ввел в подсознание спящей отрицательное знание о деньгах в вентиляции, не удержавшись, чмокнул ее в бархатистую щечку, после чего, осторожно закрыв дверь, выбрался из квартиры.
   Домой он пришел еще до приезда отца. Развернув пакет, присвистнул. Толи должков накопилось, то ли крупная партия наркоты была, но пятьдесят пять тысяч евриков -- еще та сумма для районного масштаба.
   -- А я тут зажался, тридцать тысяч только и отстегнул Сину. Да-а... Пора, пора идти по стопам Деточкина. Подумав, он распихал наличность в ящики своего письменного стола, полюбовавшись драгоценностями, спрятал колье или диадему между страницами здоровенных томов "Жизни животных" и поставил их назад в шкаф. Повертев перстень, положил его пока в задний карман джинсов. Затем, запустив компьютер, сел перепечатывать из тетрадки стихи своего друга. Надо было спешить.
   -- Перезлится, придет истребовать. Не открутишься, -- сам себе объяснял он.
   За этим занятием его и застал вернувшийся с рыбалки отец.
   -- Ну и? -- привычным для них вопросом встретил рыбака Белый-сын.
   -- Вот смотри, какие красавцы, -- похвастался отец, сгружая в таз улов. Они действительно были хороши -- длинные, сильные, словно торпеды, головастые рыбины. Голавль он и есть голавль. -- А у тебя как? -- поинтересовался отец, распаковываясь.
   -- Да ничего. С Сином поговорил. Передал наше решение.
   По брошенному на него взгляду отца Максим понял, как приятно отозвалось в нем слово "наше".
   -- Ну, с Серым повстречался, некоторые мелкие вопросы порешал, сейчас занимаюсь, -- почти ни в чем не соврал лукавый парнишка.
   Отец, уже переодевшись, принялся за немудреный процесс подготовки рыбы к вялению. Он был совершенно трезв и впервые за десятилетия от него не разило табаком. Впрочем, после вчерашней ночи Максим удивился бы обратному.
   -- Сказал ребятам, что перед медкомиссией не хочу. Да и от курения надо пока воздержаться, -- поняв взгляд сына, объяснил старший Белый.
   -- Ты сказал своим? -- удивился Макс.
   -- Да нет. То есть сказал про медкомиссию, но не сказал зачем. У нас ведь медкомиссия перед любым назначением, если должность летная, -- почему-то помрачнев, объяснил офицер.
   -- Ну и правильно, ну и умница. А что случилось, пап?
   -- Нет, ничего. У меня ничего. Просто был и Пушкарев... Он за ухой и рассказал немного. По Котову следствие заканчивают... и ничем не поможешь... Я было сунулся. Ну, Герой все-таки. Сказали не лезть. Каждый, мол, в своем деле мастер. Мастера, -- горько усмехнулся отец.
   -- Говорят, только эта... халатность осталась?
   -- Кто говорит? Это родне и говорят. Представляешь, -- понизил голос офицер, -- он же сознался! Знаешь, -- вдруг озлобленно отодвинул очередную полувыпотрошенную рыбину летчик. -- Я, если эту областную пройду, то в столице воспользуюсь -- пойду на прием к "нему". Самому. Думаю, послушает. Иначе не смогу...
   -- Правильно, папуля. Но это потом, да? Областную надо раньше пройти. Ведь его еще не скоро...
   -- Пушкарь говорит, продлили еще на два месяца. Хотят докопать заговор. Кого-то наш полк жабой душит... Да, кстати, зайди ты к Анюте. Очень ты ей зачем-то нужен. Уже и Пушкарь сам просил. Что у тебя с ней за дела?
   -- Никаких... Вообще... Уже давно и не видел...
   -- Завтра и загляни. Ты же знаешь их беду? Она выкарабкалась, так мать лежит. Загнала доченька со своими рокерами и байкерами. Как друзья?
   -- Да ничего, каникулы. Серый бездельничает, Юрка уехал...
   -- Про Огоньковых говорят, что будут уезжать, -- огорошил сына Белый.
   -- К-как? Куда? -- заикаясь, уточнил Максим.
   -- На родину. Ты же знаешь, откуда он.
   -- Аж во Владивосток? Чего?
   -- Не складывается здесь у его матери... Но если он тебе ничего не говорил, -- спохватился отец, -- то, может, слухи.
   Леонид Белый уже оставил выпотрошенный улов засаливаться и пошел в душ, а Максим все переваривал новость.
   Серый... Сергей Огоньков. Не разлей вода с какого? С третьего класса. Твикс. Сладкая парочка. Сергей, конечно, в простонародье стал Серым, а Белый, до Максвелла -- Белым. Серый и Белый. "Два веселых гуся". Пять лет... И вот... Не сложилось у матери... А отца и не было. Хотя, может, и есть, но не живет он с ними, а об остальном в их мире не расспрашивают. Лобастый, симпатичный, не по годам высокий, спортивно сложенный и какой-то добродушный, открытый мальчишка. С обостренным чувством справедливости. Хотя, и чувство шкодничества было обострено до передела. Чего только они не удумывали, валяясь на расстеленной в зале шкуре белого медведя ("Сам убил", -- врал поначалу Серый). Нынешнее поведение друга вообще-то настораживало. Но если можно любить (конечно, в хорошем смысле) друга, то Максим любил его. И вот теперь...
   -- По вашей однокласснице, говорят, дело уже раскрыто, -- уже за ужином прервал грустные размышления сына Белов.
   -- Как, уже? -- удивился Максим.
   -- По цепочке. Нашли владельца машины, тот вывел на исполнителей.
   -- И что?
   -- Неприятная и тяжелая история, сынок. Наркоманы. Искололись, потянуло на... подвиги. А тут она и подвернулась. Спешила на ваш слет, вот и проголосовала. Они ее насильно укололи, потом... ну, понимаешь. Затем убили и, чтобы на вас навесить, отвезли на ваше место. Она под балдой рассказала. А потом, когда машину назад поставили, хозяина запугали, чтобы молчал. Но раскрутили.
   -- Складно, -- ожесточенно отозвался Максим. -- Небось, и про Котова вашего так же складно врут.
   Отец было возмущенно дернулся, затем, уловив что-то в тоне и глазах сына, примирительно произнес...
   -- Может быть, сынок. Не я вру. Передал то, что слышал. Думал, тебе надо знать. Нет -- извини.
   -- Да что ты, папуля, -- подхватился Макс, обняв отца. Это ты прости. Ляпнул.
   -- Ну ладно, -- не привыкший к таким нежностям отец в ответ боднул лбом сына и легонько оттолкнул. -- Спать? Мне завтра рано вставать, -- предложил он.
   -- Так отпуск же!
   -- Знаешь, хочу попробовать... Запустил. Давненько на лоплинге не работал. Побаиваюсь я вестибулярных проб. Один из тех корифеев очень емко их назвал -- "вестиблюйные". Ну, спокойной ночи.
   -- Спокойной ночи, папуля, все у тебя будет на ять.
   -- Твои бы слова... -- пробормотал отец, выходя из кухни.
   Максим привычно перемыл две холостяцкие тарелки и пошел к компьютеру -- погрузиться в лучистый мир поэзии своего товарища. Только ближе к полночи он закончил распечатку, затем загрузил Патриков эпос на диск и, раздевшись, вышел к лунному свету. Совсем другой казалась теперь Луна на ночном небе -- не источник энергии, а живое существо, наклонившее свою лобастую голову и рассматривающее наш мир, в том числе и его, Максима. И мигающие звезды, если присмотреться и прислушаться к тишине, делились, оказывается, между собой какими-то тайнами. И ночные облака не закрывали нашу ночную соседку, а поглаживали ее своими косматыми кистями.
   -- Какой мир! Какой мир у него в мозгах, -- восторгался юноша, повторяя строки неведомых ранее стихов. Затем он перевел взгляд на спящие квартиры и вновь увидел на балконе фигуру, крутившую пальцем у виска. Макс улыбнулся и пошел к кровати.
   -- Все-таки добра больше, чем зла, -- подумал он засыпая. -- А мы сделаем зла еще меньше, -- искоркой мелькнула мыслишка в уже дремлющем сознании.
  

Глава 29

  
   День предстоял хлопотный. К десяти надо было в парк -- получить от поверженного короля приз и разыграть из себя лоха. Потом звонили из школы -- будет сбор и инструктаж перед поездкой на олимпиаду. Надо бы дать ход хотя бы перстню -- пора помогать деткам. Надо бы помириться с Патриком -- из-за ерунды пособачились.
   Макс занимался таким планированием, по привычке впитывая утренние солнечные лучи. Они были самые приятные. Ну вроде борща -- у горячего вкус не почувствуешь, у холодного его просто нет при одинаковой питательности. А здесь -- всего в меру. Закончив свою необычную трапезу, он почувствовал взгляд и обернулся в его направлении. На своем балконе стояла Анюта, рассматривая подростка. Взгляд этой совсем юной девушки был, тем не менее, настолько оценивающий, что Максим засмущался, рванулся в комнату и уже, накинув рубашку, вновь наклонился над перилами. Конечно, докричаться друг до друга было можно, но не принято. Пушка, улыбаясь, приложила руку к ушку и пошла в квартиру. Максим метнулся к телефону.
   -- Максим, здравствуй, -- раздался в трубке мелодичный голосок. Чувствовалось, что девушка пока не решила, как себя держать с близким, но не совсем знакомым соседом.
   -- Доброе утро, -- настороженно поприветствовал ее наш герой.
   Он помнил вчерашние отцовы слова, но не мог понять интерес девушки. Уж с ней-то он, вроде, анонимность обеспечил. Что тогда?
   Именно в это время раздался протяжный звонок в дверь. Макс, попросив "минуточку", кинулся в прихожую. На лестнице стоял насупленный Патрик с какой-то книгой в руке. Не слушая никаких пререканий, Максим затащил его в квартиру, приложил палец к губам и вновь кинулся к телефону.
   -- Максим, ты слушаешь? -- все искала тональность общения девушка.
   -- Да-да, как здоровье, Анюта?
   -- Спасибо, поправляюсь, а... ты?
   -- Я? Ну, я уже очухался. Даже успел...
   -- Да я слышала...
   -- А ты уже совсем на прежнюю похожа. Даже лучше! -- плел какие-то невнятные комплименты Максим. -- А как мама?
   -- Максим, у меня просьба, -- не ответила собеседница. -- Не мог бы ты прийти ко мне... ну, часа в три. Есть вопрос.
   -- Конечно, смогу. Если что вдруг, ну самое непредвиденное, -- вспомнил он предстоящее утреннее рандеву, -- звякну.
   -- Ну вот, еще и Пушка, -- прокомментировал услышанное Патрик.
   -- Брось, это совсем не то.
   -- Да, не мое дело. Я тут тетрадь...
   -- Конечно. Держи. Тебе надо их издать.
   -- Ты читал? -- почему-то смутился поэт. -- А, -- безнадежно махнул он рукой. -- Знаешь, что такое сегодня издаваться?
   -- Не-а, -- помотал головой, поднимая на колени хомяка, Максим.
   -- Приходишь в издательство. Там сидит такая голубая сволочь и повизгивает: "Дорогуша, мы не спонсоры. При всей симпатии к вам задаром никто издавать вас не будет. Проценты от прибыли? Какая прибыль? Вы, может, и гений, но сейчас без раскрутки даже Пушкина никто бы не купил".
   -- Женька, из всего этого одна правда -- ты гений.
   -- Да брось ты, -- отверг это утверждение поэт и попытался переключиться на другую тему.
   -- Я тебе продолжение принес, -- протянул он книгу.
   -- Жень, а если мы все-таки издадим, а? Ты не против?
   -- Вообще-то нет, конечно. Но не выгорит... Даже в Самиздате... Вначале "на ура" пошло. Там такой рейтинг из оценок... Ну, среднюю выводят. Долго десятки были. А потом пару сволочей единицы выставили -- и все, вниз. И вся охота пропала. А-а, -- вновь безнадежно махнул поэт рукой. -- Для кого-то баловство, а тут... Знаешь, каждый такой плевок... каждая подлость... какие мерзкие людишки гадят исподтишка! В общем, ушел я оттуда.
   -- Ладно, держи твою тетрадь. Слушай, а вот как ты думаешь, почему... -- и они стали болтать о прочитанном, пока Макс не спохватился, вспомнив о предстоящем криминальном рандеву.
   -- Ты бы перечитал Стругацких, а? Особенно про люденов, -- посоветовал, уходя, поэт.
   Зевак в бильярдной было немного. Или не хотели мелькать, рискуя попасть под горячую руку, или успела их отвадить весть о страшной смерти Сыча, но ажиотажа особенного не было. Да и сам король кия выглядел как-то потерянно.
   -- Должок, -- с деланным спокойствием протянул он пацану объемный сверток. -- Или реванш? -- попытался пошутить он.
   -- Да нет. Играю раз в год, -- произнес задуманную фразу Максим. По тому, как сверкнули цыганские глаза, понял -- не зря.
   -- Что так? Такой фарт -- и раз в год?
   -- Чаще вдохновения нет. Не получается.
   -- Это же надо -- раз в год и именно мне нарваться! -- заулыбался король.
   -- Просто не надо было дружка-то моего... Ну зачем вам пацанов-то, -- с просительной укоризной объяснял юноша, сжимая в руках пакет и стреляя глазами в сторону дверей.
   -- Да, обжегся... Впредь наука. Так что? Больше играть не будешь? -- не веря своему счастью, вновь уточнил Грин.
   -- Не... Не по мне это -- палкой шары катать...
   Мент появился эффектно.
   -- Всем стоять! Лицом к стене, -- заорал он. Холеру знали, поэтому повиновались. -- Давай сюда! -- опер выхватил пакет и беззвучно исчез в дверном проеме.
   Самые выдержанные пришли в себя через минуту. Пошел шепот, затем кто-то обернулся.
   -- Да нет никого, -- констатировал он вслух свои наблюдения и после этого от стены оторвались все.
   -- Что за фокусы? -- зло прошипел Гриня. -- У него что, совсем крыша на гражданке поехала? Какой-то неуловимый Джо?
   -- Почему неуловимый? -- подал голос Максим.
   -- Потому что теперь он никому не нужен. Поперли его из ментовки.
   -- Как поперли? А деньги? Ваши... мои деньги? -- закричал юноша. Он изобразил столь естественное возмущение и обиду, что обманутый король захохотал, повалившись на зеленый стол. Он был искренне рад, что посрамивший его пацан, во-первых, не угрожает его королевству и, во-вторых, сам оказался в неслыханной заднице.
   -- Как он тебя? -- хохотал во все горло Грин. -- Салака ты, салака. А говорила, наверное, мамка: "Не играй во взрослые игры!"
   -- Но как с деньгами?
   -- Вот что, пацан, -- стал серьезным Грин. -- Своими деньгами ты уже распорядился. Теперь они уже не твои. Хочешь отнять -- иди, попробуй. Но я в помощники к молокососам не подряжался. Не мешай, -- и он взялся за кий.
   -- Он же говорил... Говорил... -- бормотал уже у выхода юноша.
   -- Эй, стой! Что он говорил? Когда?
   -- Вчера. После игры...
   -- Так вы с ним снюхались?
   -- Я же тебе говорил, что их видел, -- довольно отчетливо просипел стоявший у дальнего стола мужик.
   -- Да-да. Так о чем толковали?
   -- Говорил, что за азартные игры посадит. Спрашивал, сколько я выиграл. Требовал, чтобы отдал.
   -- Ну и?
   -- Сказал, что ничего не выиграл. Показал даже карманы. Когда он забрал мою сотку, я подумал, что он поверил. А он -- пожалуйста.
   -- Да, набрался Холера хитрости. Теперь на хлеб с маслом хватит. А ты не горюй, салака. Приходи через годик. А я тебе под процент такого лоха организую! -- уже под общий хохот пожалел его Грин.
   Макс понял, что фокус удался: эта мелкая тварь не будет гоняться за ним и путаться под ногами. Облегченно вздохнув, Максим рванулся в сторону школы. Это было не близко, а опаздывать даже на каникулах не хотелось.
   Здесь царила совсем другая атмосфера -- чистоты юных душ, доброты преподавателей, какой-то ауры взрослеющего детства. Конечно, еще не закрашенные рисунки и надписи на партах разрушали торжественность храма знаний, но здесь не молились -- здесь впитывали знания, и не фанатики, а обычная шаловливая детвора.
   Грузная директорша встретила их приветливо, вкратце напомнила о чести и ответственности выступления на олимпиадах, рассказала о перспективах для победителей, предупредила о страшной каре для нарушителей режима в гостинице. Впрочем, последнее, учитывая контингент одаренной детворы, было почти излишним. Затем она представила руководительницу районной команды -- миловидную, но немолодую по школьным меркам (двадцать девять лет!) учительницу. Та познакомилась со всеми пятнадцатью талантами, вызывая их по списку, представилась Валентиной Викторовной и показалась человеком добрым, понимающим молодежь. Автобус будет завтра в десять, просьба не опаздывать.
   -- Ты обещал помочь Коту? -- задала вопрос Татьяна, когда они возвращались в городок. Что ты придумал? Или очередной треп?
   -- Обещал. Но пока не придумал. Надо будет узнать...
   -- Если можешь, помоги. Я знаю -- можешь. Чувствую. Это несправедливо! -- с запалом выкрикнула она.
   -- Но я пока почти ничего не знаю, -- оправдывался Максим.
   -- Зато я знаю -- его отец ни в чем не виноват! Бред какой-то!
   -- Да не про это я. Кто следователь? Где они сидят? Ну, работают? Кто над ними начальство?
   Они пришли к стадиончику и сели на излюбленную скамейку.
   -- Ну, это я еще сегодня узнаю. А что ты удумал? -- опять сощурила глаза Мышка. -- Учти, если какая глупость, -- только навредишь.
   -- Будешь прощаться с Котом, уточни еще время их работы и кто там главный.
   -- Хорошо-хорошо... А как у тебя тогда получилось так прыгнуть?
   -- Не хотел Коту твоего поцелуя уступать, -- мрачно отшутился Макс. -- Так значит, прощаетесь?
   -- Послушай, Беленький... Ему сейчас тяжело. Даже очень. А некоторые шкуры уже слиняли. Друзья называются.
   -- Но холуи никогда не бывают друзьями...
   -- Не об этом. Он один. Понимаешь? И, кроме того, как я поняла, -- она кокетливо покосилась, -- у вас рыцарское соглашение, и выбираю я?
   -- Ну да, но...
   -- И никаких мне но. А мне при выборе надо присмотреться. К каждому.
   -- Ну, меня ты давно знаешь, -- ляпнул, не подумавши, подросток и тут же прикусил язык.
   -- Верно, -- поймала его на слове Татьяна. -- Поэтому теперь надо побольше с ним общаться. Ну и... мы с тобой сейчас трое суток вместе будем. В одной гостинице. А если победим, то и в столицу вместе. Его это, знаешь, как бесит.
   -- А потом я уеду, и он все компенсирует.
   -- Куда это? -- встревожилась девушка.
   -- Ну, наверное в Питер, давно собирались, а потом на море.
   -- Ах, на каникулы, -- перевела дух Татьяна.
   -- Ну да. А он за это время...
   -- Да перестань же, дурачок. Что он за это время? -- она вплотную приблизила чуть раскосые глаза. -- Что он?.. Ладно, пошли. А ты ни с кем не прощаешься? -- шутя поинтересовалась девушка, когда сквозь зелень каштанов проступила желтизна ДОСов. -- Постой-постой, -- спохватилась она, глядя на замявшегося попутчика. -- Ну-ка, в глаза смотреть! Быстро правду! -- тоном злодея-следователя выкрикнула она.
   -- Нет, да нет. Так, деловая встреча, -- почти не соврал он. -- Да и то в три часа.
   -- Дня, надеюсь, -- съязвила девушка. -- Смотри у меня! Ну ладно, до завтра тогда.
   Разговор с Пушкаревой не клеился. Почти как светские люди, они поговорили о здоровье. Оба сошлись во мнении, что собеседник выглядит гораздо лучше, чем тогда, в больнице. Максим не без самодовольства разглядывал украдкой дело своих рук, а девушка, перехватывая эти взгляды, ничего не понимала и начинала злиться. "Он что, подумал, что я в него?.. И затем домой пригласила? Козел! Был и остался козлом! Мало ему тогда мальчики накостыляли. Уже забыл. Надо бы напомнить. Повторить". Она вздохнула и перешла к делу.
   -- Максим, ты бы мог мне очень-очень помочь.
   -- Все, что могу.
   -- С тобой в больнице лежал парень. Из местных.
   -- Ну да, Хома. Имя запоминающееся. С черепно-мозговой, -- с готовностью вспомнил Максим. -- А что?
   -- Мне надо его разыскать. Очень. Ты мог бы помочь?
   -- Ну, не знаю... Можно спросить адрес в больнице...
   -- Он ненастоящий. Я уже пробовала.
   -- Ну, тогда не знаю...
   -- Может, вспомнишь, что он говорил, может, где живет, кто у него в семье, где учится, ну что-нибудь, а?
   -- Он долго лежал без сознания... очухался только за день или два до моей выписки, ходить и связно разговаривать, наверное, за сутки... Поэтому много не рассказывал. Да и знаешь, как мы с ними...
   -- Ты не врешь? -- вдруг резко побледнела девушка.
   -- Честное слово. Да зачем мне врать-то?
   -- Он пришел в себя... подожди. Не соображу. Когда я поступила, он что, без сознания был?
   -- Я же говорю... А за сутки до моей выписки он много и не рассказал.
   -- То есть он еще без сознания был, когда я... когда меня... и после моей операции?
   -- Поэтому я и узнать от него ничего не смог. Да и не стремился. Но если что вспомню... Тебе что, плохо? Да не огорчайся так. Ну, найдем его. Сам поищу, у медсестричек порасспрашиваю, -- пытался успокоить Максим безвольно откинувшуюся на кожаный диван девушку.
   Та молча покачала головой и остановила на Максиме взгляд тех самых "анютиных глазок", за рифмование которых так крепко досталось однажды Максиму.
   -- Но я обещаю! -- в ответ молчаливое отрицательное кивание головой. -- Ну, я пойду? -- в ответ утвердительное кивание.
   Максим озадаченно пожал плечами и вышел. Все рандеву длилось максимум четверть часа. "Что такого в этом Хоме, чтобы так с ума сходить? Чем они там после моей выписки занимались? А, их дело. И как я понял -- не горит", -- махнул рукой на проблему юноша, уже заходя к себе в квартиру. Загудевший мобильник напомнил о других неотложных делах.
   -- Ну, как прошло? -- поинтересовался голос опера.
   -- Гриня смеялся до упаду. Даже пообещал через год еще большего, чем я, лоха мне предоставить.
   -- Почему через год?
   -- Я сказал, что только раз в году у меня получается.
   -- Молоток. Значит, он король, ты лох, а я -- дичь?
   -- Как дичь?
   -- Ну, охота-то теперь только на меня?
   -- Тоже мне дичь, извините. Скорее какой-нибудь... волчище.
   -- И на том спасибо. Что ты дальше?
   -- Завтра в область. На олимпиаду. По математике. На три дня.
   -- Ты, смотрю, и жнец, и какой- то там спец, и на дуде игрец? Ладно, отдыхай. Я тоже пока на дно лягу. Приедешь -- звони.
   "В область... в область", -- бормотал подросток, собираясь с мыслями. Затем набрал номер.
   -- Бесенок, ты? -- услышал он знакомый и, кажется, искренне радостный голос. -- Случилось что? Или, может, уже соскучился?
   -- Завтра буду в области. На три дня с олимпиадой.
   -- Отлично, буду очень ждать! Позвонишь. Пришлю машину.
   -- Нет, я сам, -- испуганно отверг этот план юноша, представив глаза школьных товарищей, провожающих его на "членовозе" Франчини. -- Я сам, -- повторил он. Но есть несколько вопросов. Деловых.
   -- Например?
   -- У вас есть знакомые издатели?
   -- Не мой профиль, но найдем. Что еще?
   -- Если мне понадобится продать... ну, просто, к примеру, какой-нибудь... подаренный перстенек? -- осторожничал по телефону Максим.
   -- Тяни сюда, и если тебе не всучили подделку, оформим все что угодно наилучшим и, конечно, законным образом, -- Макс почти увидел, в какой ядовитой улыбке скривились женские губы при последних словах. -- И имей в виду, -- продолжила собеседница. -- У меня для тебя тоже новости. Думаю, тебе понравятся. До встречи, Орланчик.
   Максим взял с собой перстень. Ожерелье он, хорошенько подумав, упрятал в камеру давно спущенного колеса старого велосипеда. Деньги решил взять все. В конце концов, у опера остается хорошенькая заначка, а Син -- подождет. Упаковав остальной нехитрый скарб, он выскочил на вечерний променад, который, к удивлению, прошел, как в старые добрые времена, без потрясений.
   Вечером, за ужином, отец скупо похвалился, что "есть еще порох в пороховницах", рассказал о программе медкомиссии, уточнил, чем будут заниматься в свободное время участники соревнований, выделил деньги "на мороженое". Если бы он знал, святая простота, что его сынок может и без его денег скупить весь месячный запас мороженого областного центра, и, наверное, осталось бы на кое-что еще. Вечер закончился тоже без потрясений, и впервые за долгое время Максим смог перед сном подремать с книжкой. Затем он задумался над происходящими с ним метаморфозами, вспомнил Женькин намек на люденов (а ведь что-то есть) и, как всегда, на этом уснул. Он не догадывался, что это даже не затишье перед бурей. Она уже грянула, то только в провинциальном городке еще не ощущались ее первые отголоски.
  

Глава 30

  
   -- А ты уверена, что это все же не блеф и не очень тонкая афера? Не за лохов ли нас держат? -- все еще сомневался Ираклий.
   Они с Элен полулежали в шезлонгах возле бассейна его дачи. Он очень любил такие вот деловые встречи "без пиджаков". И прослушку особенно не схоронишь, и приятно, когда есть на что посмотреть.
   -- Но он ничего за это не взял. Ничего, понимаешь? И даже не намекал. Это мне мыслишка пришла.
   -- Так он что, из меркантильных соображений? Или из любви, а? -- подмигнул хозяин, вновь окинув взглядом ладную фигурку.
   -- Да ладно тебе. Стара я для него.
   -- Тоже мне старушенция. Кстати, я правду говорю, -- ты очень похорошела за последнее время. Помолодела. Это, честно, не пластика?
   -- Я думаю, это тоже он.
   -- Послушай, может, он и меня омолодит лет на двадцать, а? И зачем нам эти онкобольные? Если он такой волшебник, наши звезды любые деньги выложат.
   -- Но, Ираклий, смерти боятся больше старости!
   -- Это мудро... Хорошо. Я проверю твою историю болезни по своим каналам. Может, молодой паскудник просто загипнотизировал врачей?
   -- Он же их и не видел.
   -- На расстоянии.
   -- Хорошо, а цветы? А эти попугаи?
   -- Это нам казалось. Я же говорю -- сильнейший гипноз.
   -- А камера? Ты же все заснял!
   -- Это нам кажется, что мы смотрим видео, -- не сдавался Ираклий.
   -- Проще было бы так тебя загипнотизировать, чтобы ты поверил, и все. Тем более, он тебя видел.
   -- Да, и это мудро. Но проверить надо. Это моя забота. А клиент... Клиент уже есть. Скажи честно, дорогая, сколько ты хочешь? -- вновь прорезался выдающий некоторое волнение акцент.
   -- Но я же говорила... -- молодая женщина даже не находила мужества вслух назвать эту цифру.
   -- Значит, один тебе достаточно? -- оказывается, и эта акула не настроилась пока называть эту восхитительную цифру. -- А ему?
   -- Ну, я не знаю. Наверное...
   -- Половину твоей, да? Молод еще, захлебнется в таких-то баксах. И потом, если покажется мало, повторим.
   -- А ты? Сколько думаешь получить ты?
   Глаза южного человека вдруг сверкнули грозным огнем.
   -- Элен! Ты просто не вела со мной дел, поэтому пока прощаю. У меня свой принцип. Мы договариваемся, сколько получает мой... коллега по бизнесу. Все! Остальное -- мои заботы. Ты хочешь полтора? Ты их получаешь. Чистенькими. На любой счет в любом банке. Что остается в моем кармане -- не надо там лазить. Я, знаешь, немножко брезглив.
   -- Ладно-ладно, извини, Самедович. Женское любопытство, -- попыталась скрыть испуг "итальянка".
   -- Конечно, извиняю. Такую женщину -- и не извинить? Тем более -- по первому разу. По единственному, правда? -- и он с многозначительной улыбкой поднял бокал с любимым коктейлем.
   В другом месте -- тесноватом для масштаба говорившего кабинете -- огромный, мощный, словно из камня высеченный, человечище гремел соответствующим басом.
   -- Из-под земли достать! Выпотрошить всех, кто там был, кто рядом стоял, кто хотя бы этим воздухом дышал, поняли? Выпотрошить всех! У вас птички и рыбки заговорить должны, не то что людишки! Ты что мне плетешь за байки, а? Я за тобой это повторять буду? Не-ет, пока меня за такой бред на кол посадят, я из тебя Лазо сделаю. Или Христа. Ну, выбирай, -- огромной лапищей он сгреб за лацканы пиджака тоже довольно нехилого сподручного и поднял к своим грозным очам.
   -- Лучше Карбышева, босс.
   -- Это почему же ? -- озадаченно уточнил тот.
   -- Так его, это... Поливали во дворе из шланга, пока не замерз. Сейчас не получится -- лето. Хотя бы до зимы пожить...
   -- Ну, пройдоха, -- хмыкнул босс, отшвыривая жертву в сторону. -- Ладно... Будь по-твоему. Но имей в виду -- неделя. Не найдешь -- устрою тебе зиму. В рефрижераторе. Теперь докладывай самым подробным образом. Со всеми деталями. Всем включить мозги на полную. Ну?
   -- Поскольку предыдущий канал контролировался, мы решили в этот раз доставить э-э-э... изделия запасным, еще не вскрытым.
   -- Не те детали, о которых я говорил. Детали случившегося, -- перебил грозный босс.
   -- На областном этапе наш... посредник или передатчик...
   -- Не мудрствуй, удавлю! -- вновь начал злиться босс.
   -- В общем, э-э-э... ценности были получены вовремя, но по цепи не переданы. Разбежка времени на всевозможные мелкие случайности давалась в час. Затем объявлялась тревога. Через час пятнадцать минут наши люди уже примчались...
   -- Сколько времени у него вообще могли находиться ценности? -- поинтересовался один из присутствующих.
   -- От их получения в аэропорту и до передачи -- два часа. И еще -- час до объявления тревоги. Итого -- три часа.
   -- Зачем так много? Ведь проще непрерывное движение...
   -- Для безопасности. После каждой передачи ценностей мы проверяли практически всю цепь. И только потом говорили, где и кому передавать дальше. Это идея, я думаю, абсолютно верная, самого босса, -- пресекая дискуссию, пояснил докладчик. Оппонентов, естественно, не нашлось.
   -- Когда мы примчались, вокруг все было спокойно. Но в доме... В кабинете его не было. По включенному динамику раздавались дикие крики...
   -- Ты опять увлекаешься, Пол. Тебе бы романы писать. Но, думаю, не доживешь...
   -- Босс, вы же сказали: "Со всеми деталями", -- развел руками докладчик.
   -- Подробности, но без эпитетов.
   -- Есть, сэр! По скрытой лестнице наши ребята спустились в комнату, ну, типа камеры. И там... -- Пол сдержался от "эпитетов" и попытался перейти на сухой деловой тон. -- Там нашего... э-э-э... в данном случае -- курьера, пытали его же подчиненные. Раздели догола, прикрутили к стулу и пытали по полной программе. Судя по всему, они уже перепробовали весь арсенал, так как обсуждали, что они еще не делали с ним, что раньше делали с другими. При этом сами время от времени корчились и орали.
   -- Местные разборки? -- уточнил кто-то из присутствующих. -- Или обкурились? У этих ребят крыша едет довольно часто.
   -- Черт его знает. Когда мы вытащили их шефа, они продолжали орать и рвались продолжить свое дело. От них толку не добились. Кто и как смог их перекупить -- неизвестно.
   -- Ну а сам? Сам-то? -- в предвкушении кульминации зашелестели присутствующие.
   -- Сам прожил недолго. Успел сказать, что ценности в столе -- на минутку оставил, что эти разборки -- месть за одно дело Ржавого. Что этот мститель -- сам сатана.
   -- Так и сказал?
   -- Да... По тому, как с него была содрана кожа и раздавлено все, что можно раздавить, -- он имел право так высказаться. Но отношения с сатаной -- это личное дело каждого. А вот ценностей -- не было. В столе мы нашли футляры -- вот они. Но и все! Пока мы искали, эти два местных э-э-э... специалиста как-то развязались, прикончили сначала нашего оставленного там человека, затем домучили своего бывшего хозяина.
   -- В смысле добили?
   -- Нет, именно домучили. Быстренько растянули на самодельной дыбе и по всем правилам казнили. А потом взялись друг за друга. Психи!
   -- Получил, урод, что заслужил. Додуматься -- такие вещи в столе держать! -- буркнул босс. Однако, было видно, что и его проняла такая кончина коллеги по криминальному бизнесу.
   -- Да-да, -- быстро согласился докладчик. С пристрастием опрошенная охрана и обслуга по большому счету доказали свою непричастность. Но...
   -- Теперь слушать внимательно. Присказка окончена, -- распорядился хозяин.
   -- Удалось установить, что почти сразу после приезда покойного (можно с уверенностью полагать -- с ценностями), он, ожидая нашего звонка, принял какого-то пацана. Да-да, коллеги, пацана пятнадцати-шестнадцати лет.
   -- Это он, тот самый сатана? Ну и смена растет. В таком возрасте такие дела проворачивать? -- не то восхищенно, не то озадаченно пробормотал кто-то.
   -- Без комментариев, -- рявкнул босс. -- Начинается дело.
   -- Его провели в кабинет и оставили их одних. Такие вот привычки были у усопшего. Ну, на самом деле не одних -- было еще два тех самых... специалиста. Выходы из кабинета -- только через прихожую -- то есть назад, и -- запасной -- через то самое помещение в подвальчике. Наша методика опроса охранников позволяет доверять их словам -- пацан не выходил через главный вход. Значит -- только через подвал. И чтобы вас, господа, не интриговать, -- на футлярах наши спецы нашли пальчики. По размерам -- действительно, ребенок.
   -- Это что же получается? Неизвестно кто, пронюхав про наши дела, подсылает какого-то шпанюка, тот свободно заруливает в дом местного авторитета, сдирает с него кожу, забирает наши вещички -- и адью? -- возмутился кто-то.
   -- Почти так, -- развел руками докладчик. -- От себя могу на это замечание сказать...
   -- Все, Пол. Доклад окончен, -- прервал босс. -- Всем понятно, в какой заднице мы оказались? Теперь слушайте сюда. Пальчики по картотекам -- ты, ты и ты. Сведения о способной шпане -- ты. Узнать о таких вундеркиндах у лягашей -- Влад, ты. Это не все. Мы узнали, что незадолго до этого какой-то пацан крутился у хазы. Далее -- первый раз выгнали, во второй -- вдруг хозяин принимает. Наверняка, протеже. Поэтому, Малыш, -- все распечатки сотового с фамилиями, адресами и так далее. Проверяй, прежде всего, входящие. Адам, за тобой -- наша паутина. Пусть хоть кто-то намекнет о продаже больших ценностей, -- мы должны знать. Всем все ясно? Свободны.
  

Глава 31

  
   Наскоро устроившись в гостинице, Максим рванулся в город. Дел было невпроворот, а завтра и послезавтра -- олимпиада. Его очень просили не "выпендриваться" -- пусть приводит любые решения заданий, но приводит полностью и честно высиживает отведенное время. При возможности "помогая команде". Поэтому многое следовало решить сегодня. От всполошившейся было наседки-руководительницы он отоврался тем, что поедет к отцу, позвонил при ней Белому-старшему и пообещал прибыть через полчаса. Вырвавшись таким образом на волю, он, естественно, перезвонил отцу и, отложив встречу на вечер, направился в издательство. Встретили его с настороженным равнодушием, но прикид помог -- к редактору его пропустили.
   Грузный, хмурый дядя, несмотря на летнюю теплынь, был одет в довольно потертую тройку при галстуке. Было понятно, что это литератор "из прошлых", с трудом перековавшийся в бизнесмены.
   -- Молодой человек, не будем терять попусту время. Если вы хотите издать свои гениальные стихи, -- у нас не получится.
   -- Но вы даже не...
   -- Молодой человек, вы далеко не первый и не единственный. Ваш возраст -- это восторженная пора стихосложений. Сам переболел.
   -- И тоже ходили в издательства?
   -- Ну, в мои времена мы такой... э-э-э... нескромностью не страдали. Посылали кое-что в журналы и, затаив дыхание, ждали результата. А теперь... -- он махнул рукой.
   -- Это моего друга стихи. Он в Самиздате... потом ушел и никому не давал. Мне случайно попались... И моему... старшему товарищу очень понравились. Вот он и решил, что надо публиковать.
   -- Пусть бы и публиковал ваш... старший товарищ, -- намеренно повторил запинку редактор. -- А мы не можем. Нас не дотируют. Только рентабельность. А стихи сейчас... -- он вновь, как Патрик, безнадежно махнул рукой.
   -- Так вот он и хочет опубликовать. Сколько это будет стоить?
   -- В зависимости от тиража, от художественного оформления...
   -- Ну, по максимуму?
   -- По максимуму... для первого сигнального тиража... покажите, сколько там... мг... мг... Ну что же, тысяч в двадцать обойдется.
   -- Хорошо, -- подросток вытащил из кейса две пачки. Вот. Давайте прямо сейчас все оформим. Ну, и еще там правка, орфографические и грамматические ошибки... Как это, редактирование, да? Найдете кого? Или сами? -- Когда редактор, уставившись на зеленеющие стодолларовыми купюрами пачки, молча кивнул, Максим добавил: -- Неизвестно, как они пойдут. А нашему поэту надо помочь. Он гордый, подачек просто так не примет. Поэтому вот еще. Пять за работу вам, а пять -- передадите ему как гонорар.
   Издатель, никогда не получавший таких лихих личных гонораров, засуетился, и вскоре они заключили стандартный договор об публикации сборника стихов Евгения Покровского под псевдонимом Ежи Патрика. С учетом всех договоренностей и возраста заказчика договор заверили у нотариуса.
   -- Я, безусловно, немедленно примусь за редактирование. Позвоните мне через недельку, -- протянул визитку редактор. -- Думаю, через пару недель мы представим вашему товарищу макет, а там и...
   -- А можно без звонков и без представлений?
   -- Ну, если такое доверие...
   -- Да, такое. И через месяц -- книжка в магазине, а гонорар -- у автора.
   -- Нет, с гонораром надо будет подождать. Сделать хотя бы видимость продаж...
   -- Он в этом ничего не понимает. А деньги ему нужны срочно. И смотрите, Ираклий Самедович шутить не любит -- припугнул на всякий случай Максим редактора. -- Просто не до этого ему сейчас лично.
   Знал ли подрядчик, не знал ли Ираклия, но понял, что спонсоры -- ребята серьезные и шутить действительно не будут. Многие из них страдают меценатством. И для этой братии такие суммы -- так себе, мелочь, которую можно поручить сопляку. Пока наберется опыта для более крупных дел. Ну что же, если стихи не блатные и не матерные, пусть эти деньги послужат искусству. Приняв такое решение, редактор согласно закивал головой и уверил, что никаких шуток не будет и заказчик останется доволен. Более того, как они посмотрят на то, чтобы оставшиеся вдруг суммы от издания пустить на раскрутку поэта?
   -- Это здорово! -- обрадовался Максим. -- Я обязательно передам это предложение и даже думаю, что удастся упросить еще добавить на раскрутку.
   На том они и расстались, весьма довольные друг другом. Дальнейший путь нашего героя лежал в сторону детского дома, адрес которого он заранее узнал в справочном бюро. В трамвае разговор пенсионерок шел о том, что стало поспокойнее, что против щипачей-карманников изобрели какой-то "ренген", от которого у них отсыхают руки. Сразу нескольких ворюг так облучило. Почему-то именно в трамваях. Теперь другие перебрались орудовать в троллейбусах и на рынках. Ну, еще в магазинах в часы пик. А в трамваях теперь ни-ни. Слушая эти новости, Максим тут же решил покататься на троллейбусах завтра утром до олимпиады, а если удастся, -- то и сегодня вечерком.
   Детский дом занимал старинное тяжеловесное трехэтажное здание, угрюмо глядящее на узенькую улочку окнами, похожими на бойницы. Внутри все было... нет, не грязно и не запущено. Просто убого. Как у человека, еще не деградировавшего до нищеты, но тщательно скрывающего свою бедность. Вспомнилась инспекция Бендера по дому собеса, и Максим уже приготовился встретиться с застенчивым ворюгой-завхозом. Но этого не случилось. На первом этаже чистенького коридора, на простой, даже не обитой всякими там кожами двери висела табличка, оповещающая о том, что за ней, за дверью то есть "Зав. детским домом-интернатом Коломиец М.М."
   Мария Мироновна оказалась хрупкой и очень уставшей женщиной. Версию Максима она выслушала доброжелательно, но недоверчиво.
   -- Что же, мы рады любой помощи, особенно от бывших наших воспитанников. Знаете, я здесь работаю уже пятнадцать лет и это -- первый случай... Как, вы говорите, его фамилия?
   -- Я не говорил фамилии. Он запретил. Не хочет, чтобы имя мелькало.
   -- Это, конечно, право каждого из нас. Хотя чего здесь стыдиться? Хорошо. Передайте, что наш интернат с благодарностью примет любую помощь. Пускай переводят на отдел образования, а они...
   -- Мария Мироновна, а нельзя напрямую? Ну... зачем через какие-то отделы?
   -- Мне же потом объясняться, молодой человек. Вы не представляете, что такое отчетность... Ну да ладно... Не украли же... Наоборот. Хорошо, запишите наш расчетный счет...
   -- И еще, Мария Мироновна, он просил меня посмотреть, что да как, чтобы я рассказал.
   -- Что же он сам-то... Да и что смотреть-то. Ничего особенно не меняется, -- тяжело вздохнула заведующая. Ну да ладно. Идемте, молодой человек...
   -- Ну вот. Вы все видели и можете рассказать нашему выпускнику.
   -- Да-а-а.
   -- Что, молодой человек, что-то не понравилось? -- с ноткой оскорбленного самолюбия поинтересовалась заведующая.
   -- Нет, почему же...
   -- А ну-ка, давай начистоту, -- перешла вдруг на "ты" Мария Мироновна. -- Чужой глаз, он лучше видит. Ну?
   -- Просто дом скорби какой-то, -- вырвалось у юноши, когда он вспоминал затравленные взгляды ребятни.
   -- Ну, тут ты неправ. У нас скорее реанимация. Ты думаешь, они по дому грустят? Ты извини...
   -- Максим.
   -- Ты, Максим, наверное, в хорошей семье живешь. С мамочкой, папочкой?
   -- Мамы нет. Давно. А отец -- да, хороший.
   -- Извини... Но я о другом. Большинство из этих деток -- брошенные или отобранные. У пьяниц, которым эти дети не нужны. Они любят таких папу-маму и скучают по ним? Они их избивали, морили голодом, одевали в жуткие лохмотья. Да Маугли в мультике куда лучше досмотрен волчьей стаей, чем эти детишки. У нас плохое питание? Видела, поморщился. Дома они неделями не видели даже хлеба. Видел двух девчушек-близнецов? Золотые такие, с бантиками? Когда приехали их отбирать, родители валялись пьяные. А девочки -- голышом на земляном полу в крайнем истощении. Еще день-два...
   -- Как вы допустили? -- крикнул, представивший эту жуткую картину, Максим.
   -- Родители, -- горько усмехнулась женщина. -- Родительские права. Пока их не лишат... Да и кому они нужны, чужие дети? Поэтому, Макс, большинство из наших деток -- израненные души. Понимаешь? У каждого в глазах кричит боль. Но, поверь, не от того, что мы... У меня здесь, не для похвальбы, никто сироту не обидит и не обворует. И так бедные. Не нищие, конечно...
   -- Вы говорите: "У вас". А есть, где обворовывают, обижают?
   -- Инспекторскую проверку устроишь? Расправу над злом? -- улыбнулась Мария Мироновна в ответ на зловещий блеск юношеских глаз.
   -- Да нет, что вы. Но вы можете назвать детские дома, куда пока не стоит переводить... спонсорскую помощь?
   -- Этот наш выпускник так богат? Так передайте ему, что помогать надо всем нашим учреждениям. Все ведь не разворуют. Хоть что-то перепадет. Но... конечно... следует воздержаться пока... -- и она назвала четыре адреса. -- И наоборот, -- быстро добавила заведующая. -- При возможности было бы очень неплохо помочь детишкам из шестнадцатого. Старое, почти аварийное здание. Сыро. Инвентарь не обновляется годами. Прежняя заведующая разворовала все, что могла. Новая -- девушка-подвижница, но... -- женщина развела руками.
   -- А сколько все-таки надо, чтобы ну...
   -- Для достойного содержания? -- подсказала заведующая. -- Я было подсчитывала для выступления. Вот -- это по самым скромным подсчетам, -- она протянула листок. -- А по максимуму -- ну, нет предела совершенству. И все-таки, -- она склонилась над юношей, изучавшим смету, -- все-таки поговорите с ним. Мы можем подождать. Ты же видел. Съездите с ним, со спонсором, в шестнадцатый. Я туда позвоню.
   Из детского дома Макс двинулся в обменник, где нисколько не удивляясь, обменяли одну его пачку на десять с довеском родных. Ту же операцию он провел и во втором обменнике, после чего направился к банку -- перевести все это на счет детского дома. Правда, уже заканчивая заполнение ордера, он споткнулся на сведениях о паспорте. Чертыхнувшись, выскочил из банка. К счастью для деток, прямо напротив поблескивал стеклами специализированный магазин и Макс вспомнил, как Серый добывал вино, которое тоже не продавалось малолеткам.
   -- Как насчет заработать? -- спросил он у наиболее интеллигентно выглядевшего из ошивавшихся в поисках хотя бы тары алкашей.
   -- А что принести, молодой человек? -- с готовностью отозвался один из красноносых.
   -- Есть другое дельце. И не только на бутылку, -- заинтриговал алкаша Макс.
   -- Да все, что угодно. Там, на стройке, или вещи переносить...
   -- Нет. Вы мне скажите, у вас паспорт есть?
   -- Ну а как же, -- обиделся собеседник. -- А что?
   -- С собой?
   -- Ну, вообще-то с собой не ношу, но сегодня, молодой человек, вам повезло. С паспортом я.
   "Наверное, в ментовку вызывали", -- подумал Максим, но проверять свою догадку не стал.
   -- Мы зайдем в банк, я оформлю на ваше имя перевод, вы его подпишете и при мне отправите.
   -- И всего-то делов? -- легкомысленно воскликнул обладатель паспорта, но, поняв, что так можно продешевить, нахмурился. -- Откуда мне знать. Может, краденные переводишь? А я потом погорю. Не-е-т, парень, не пойдет.
   -- Перевод в детский дом. Это будет написано в ордере. И ничего криминального. Просто за паспортом идти неохота. Ваше дело -- подойти к окну, взять деньги у меня и передать в окошко с паспортом и ордером. Все. При нормальном раскладе получаете сотню.
   -- Тьфу!
   -- Баксов.
   -- Пошли. И не в баксах дело. Это благородно -- помогать детям. Ты что -- юный Деточкин? Хвалю!
   -- За каждое лишнее слово буду отнимать от гонорара по баксу.
   -- Могила.
   Следует отдать должное -- в неизвестном алкаше (по паспорту -- Зеленый Владимир Николаевич) когда-то умер артист. Правда, прочитав сумму в ордере, он присвистнул и укоризненно покачал головой -- мол, зажал, пацан. Затем он действовал безупречно: преисполненный чувствами исполняемого гражданского долга и врожденной скромности Владимир Николаевич протянул в окошко ордер и паспорт. На взгляд вытаращенных глаз молоденькой кассирши он утвердительно покивал головой.
   -- Оформляйте, девушка, оформляйте. А ты, сынок (это уже Максу) не задерживай, передавай денежку.
   Когда же кассирша с уже другим, лучистым от уважения к такому человеку, взглядом протянула великодушному дарителю паспорт и квитанцию, он добавил:
   -- Последнее ради сирот надо отдавать. Вот, мне и так хватит, -- кивнул он на свою потрепанную рубаху и джинсы. -- И тебе, сынок, хватит форсить, когда детки плачут, -- кивнул он теперь на прикид Макса.
   -- Да, папа, -- нашелся подросток.
   Так, мирно переговариваясь и обуреваемые возвышенными чувствами самопожертвования, они покинули банк.
   -- Ну как? -- поинтересовался "папочка", получая от "сыночка" оговоренный гонорар. За артистизм добавить бы надо, а?
   -- Владимир Николаевич, по-моему, вы интеллигентный человек, сыграли, конечно, замечательно. Но сотка за две минуты игры? Переведите в рабочий день и согласитесь, что даже Мадонне такие гонорары не снились.
   -- Постой-постой, -- подхватил шутку артист. -- Две минуты -- сто. Двадцать -- тысяча. Час -- три тысячи. Восемь часов -- двадцать четыре тысячи. Не-е, это не только с Мадонной, это даже с Кобзоном несравнимо...
   -- Ну, извините. Станете народным или там всемирным, ставки повысим. А пока... Слушайте, вы все время здесь? Я попрошу, погуляйте еще несколько дней с паспортом. Может...
   -- Понял-понял, -- радостно подхватил артист. -- Если вдруг меня не будет, значит, я дома. Звони. Обязательно звони! -- и в предвкушении новых заработков Зеленый тщательно проконтролировал правильность записи работодателем своего телефонного номера.
   Дела, как ноги у пьяного танцора, цеплялись одно за другое, порождая нехватку времени и какие-то новые проблемы. Теперь надо сходить в шестнадцатый детдом и разобраться с теми тремя. Максим в целях соединения полезного с приятным втиснулся в троллейбус. Видимо, его кожаный прикид сыграл роль приманки. И если раньше он ощущал руки и настороженное поле одного щипача, то теперь его окружили трое. Двое изображали давку. Третий молниеносно запустил руку в карман. Но поживиться все трое не успели.
   "Если они думают, что дело в трамвае, а не в их занятиях, -- пусть получают", -- ожесточенно подумал Макс, посылая всем троим свой гневный привет.
   Заведующая шестнадцатым -- светящаяся от фанатизма, худобы и неисчислимых забот девушка -- приняла Максима настороженно. По сравнению с ее кабинетиком, даже довольно скромный кабинет Марии Мироновны показался бы дворцом.
   -- Меня просили вам все показать и рассказать. Или не вам? -- уточнила она, вглядываясь в столь юного визитера.
   -- Мне-мне, Светлана Афанасьевна (имя и отчество он уже знал от предыдущей заведующей).
   -- Ну что же, пойдемте, -- вздохнула заведующая.
   Через час они вновь сидели в именуемой кабинетом каморке.
   -- Почему, ну почему они здесь живут? -- тихо спросил Максим.
   -- А что... А что делать? Разве выкинешь?
   -- Но как можно вот так? -- бессвязно спрашивал юноша.
   -- Вам... тебе еще и упрекать? Я здесь только месяц! Это -- прежние! Знаешь, она все выносила. Все! А ее муженек еще и "непослушных" наказывал. Порол. Голодом морил. У самих -- особняк. Псы жирные. А я... А я... Это мне -- в отместку. Я добивалась-добивалась -- и вот...
   Девушка вдруг расплакалась.
   -- Ну что вы, что вы -- смущенно пробормотал Макс. Я же не... Я только -- чем помочь?
   -- Чем? Да всем! Всему буду рада. Да что я говорю -- "я". Детки. Вы... ты же видел. Тут эти... ихние... продолжают. От поваров до воспитателей. И это неистребимо...
   -- Неистребимо? -- подхватился юноша. -- А давайте истребим. Враз!
   -- Это если только, как волшебник крыс, -- вывести и утопить.
   -- Именно так! Когда у вас там какие-нибудь собрания? -- загорелся идеей Макс.
   -- Ну... я могу... чтобы все собрались... Завтра вечером. А что ты надумал?
   -- Собирайте. Часов в шесть, да? Договорились? И еще... -- осторожно начал Максим. Там у вас девчушка. Глазастая такая. Грустная. Ну, они все невеселые, но эта -- ну, болеет сейчас которая.
   -- А, -- уже вытирая слезы, поняла заведующая. -- Это -- особый разговор. Из хорошей семьи. Единственный ребенок. Родители погибли в автокатастрофе. Никого из родственников. Редко, но бывает -- никого. Вот она и у нас.
   -- Как ее зовут? -- взволнованно спросил Макс.
   -- Наташа. Наташа Белая.
   -- Что? Как это? -- ошарашенно переспросил подросток.
   -- И ничего особенного. Довольно распространенная фамилия. Вот недавно и в газетах...
   -- Да-да, я читал, -- быстро согласился Максим. Вопрос был не в удивительном совпадении. В принципе, он и ждал чего-то такого. Потому что, когда он наклонился над больным ребенком с впалыми, но обжигающими глазками, он увидел своим уникальным зрением не только узелки на гландах. Он увидел еще и такие же самые струны. Как у себя, как у отца. Он слегка тронул их... Боже, какой был звон! С чем сравнить? Видимо, с высокими тонами арфы! В непонятном волнении юноша почти выбежал из полутемной комнаты. И только сейчас осмелился поинтересоваться этой девочкой. И на тебе -- Белая!
   -- Скажите. А... как его... усыновление, то есть что я говорю, -- удочерение, это как, долго?
   -- Для иностранцев -- долго. "Мы не вправе раздаватькому попало наших детей", -- горько усмехаясь, процитировала она кого-то. -- Тем, кто так вещает, только потемкинские деревни и показывают. Ну да ладно. Для наших -- попроще. То есть для усыновления надо повозиться с документами, а забрать, это -- хоть сразу. Для адаптации. Если в порядочные семьи, конечно.
   -- В порядочную, в порядочную, -- быстро подтвердил гость. -- И еще, если вдруг кто-то еще захочет -- никому не отдавайте. Я... мы первые.
   -- Это так тебе девочка запала? Ты, видно, славный юноша, -- худенькая заведующая улыбнулась, и только сейчас Максим увидел, какие же у нее черносмороденные, как у Наташи Ростовой, глаза. -- Но ты не волнуйся, -- продолжала она уже с горькой гримасой на худеньком личике, -- это только в рекламах мчатся к нам родители и забирают, забирают, забирают. На самом деле... -- она безнадежно махнула рукой.
   -- Значит, договорились? -- еще раз уточнил Максим, протягивая руку.
   -- Договорились, -- опять улыбнулась девушка, ставшая сразу же похожей на симпатичную стрекозу.
   -- Я завтра буду, -- легко пожал он ручку с просвечивающимися в запястьях жилками. -- И поверьте, предложения по пожертво... нет, по помощи, будут очень... э-э-э... серьезными.
  

Глава 32

  
   Теперь он твердо знал, куда пойдут эти перстни, бусы, колье и прочее добро. Тем, у кого оно фактически украдено, -- этим деткам. А пока он двинулся по названному ему адресу предыдущей заведующей с муженьком. Да, их судили. Его за издевательства над сиротами -- к пяти годам колонии. Условно. Ее, за то, что этих обездоленных созданий обворовывала и объедала -- к штрафу. "Значительное количество эпизодов исключено из обвинения за недоказанностью? Ничего. Сейчас докажется", -- решил Макс, нажимая раз за разом кнопку звонка перед калиткой краснокирпичного забора. По переговорному устройству хриплый мужской голос поинтересовался причинами визита. Мститель решил не скрывать и объяснил, что пришел поговорить по поводу детского дома. Ему ответили, что для его визита оснований не имеется и если он будет дальше буянить, то на это и существует милиция, чтобы охранять покой граждан.
   -- Вам же хуже, -- сказал Максим и в гневе решил именно сейчас проверить свою догадку.
   "Значит, так... Если бьют меня, то кулак или там рука или что иное проскакивает насквозь. А если я ударюсь об эту же руку или стенку, то она должна также пройти сквозь меня. Как с поездом? Тот, толкавший, проскочил же сквозь меня. Кроме одежды. Ну хорошо, что вспомнил. А то прорвался бы... Тогда смогли бы хозяева точно заявлять, что сексуальный маньяк".
   Размышляя таким образом, юноша быстро разделся, перекинул ком через ограду, а затем, зажмурившись, кинулся на кирпичи. И ничего не произошло. То есть, конечно, произошло -- он не почувствовал удара, а когда открыл глаза, увидел ухоженную полянку, на которой две, действительно, разжиревшие псины уже обнюхивали его одежду.

 []

  
   -- Э нет, ребятки, мне еще в гостиницу возвращаться, -- крикнул им Макс. Оба изолированные от мира, а поэтому самоуверенные животные решили, что одежда -- "на второе", и кинулись к непрошенному визитеру. Это были гадкие, агрессивные и бесполезные создания, считавшие своим призванием рвать, жрать, спать, ну и дальше в рифму. Поэтому Максим, вспомнив свой опыт, но на этот раз без сожаления, наградил обоих псов вечным покоем. Затем оделся и двинулся к ажурным дверям мини-дворца. Видимо, хозяева все надежды возлагали на первую линию обороны, поэтому открыть входную дверь не составило труда.
   Неизвестно, что решили хозяева, о чем подумали, но оба сидели в зале, в раздраконенных креслах, держа в руках оружие. Он -- довольно мощный охотничий карабин, она -- древний, видимо, музейный, но тоже довольно серьезный пистолет -- что-то вроде ТТ.
   -- Ни с места, юноша, -- прогундосил хозяин. -- Еще шаг -- и стреляем.
   -- Стреляйте, -- просто ответил Макс. Он уже не боялся. Но хозяева поняли это по-своему.
   -- Ты от кого? -- поинтересовался муж заведующей, слегка опустив карабин.
   -- От Ираклия, -- коротко ответил Максим. Все-таки стрельбу надо бы предотвратить. Жаль было бы пиджака. В конце концов, по нескольким визитам он уже понял -- этот прикид ему идет.
   -- Это какого? -- все еще зло поинтересовался хозяин. -- Садись! -- Повел он карабином на стоящее рядом кресло.
   -- Самедовича, -- картинно потягиваясь в кресле, пояснил юноша.
   -- Не знаю такого... Нет, слышали, -- поправился он на возмущенное движение жены, -- но, не знаем. Не знакомы. Дел не вели... Ну да ладно. Что желает передать твой босс? И как ты все-таки прорвался?
   -- Мой босс желает... мой босс... -- рассматривая хозяев и их жилище, -- протянул Максим.
   Супруги были ему очень несимпатичны. Бывшая заведующая -- мордастая, с выпуклыми наглыми глазами, тонкими злыми губками, теряющимися в отвислых щеках и короткой деловой стрижкой. В общем -- облик полубазарной, полубизнес-бабы. И каким же надо быть самому неприятным человеком, чтобы вот такие морды назначать на работу с детьми! Да и муж. Ну, это понятно. Стал бы симпатичный мужик официально брать к себе в постель вот такое... Сейчас он, видимо, от волнений, вызванных борьбой с правосудием, обрюзг и заматерел. Стремящийся к коленкам живот указывал на склонность к пиву. Склонность к жестокости была видна во взгляде, в неконтролируемых движениях волосатых пальцев, поглаживающих винтовку. С каким бы наслаждением от выпустил кишки этому юнцу! И все списали бы на вооруженное вторжение... Но... Ираклий... может, это серьезно...
   -- Мой босс хочет, -- повторился юноша, вспоминая несчастных детей и наливаясь злобой, -- да плевать на вас обоих хочет мой босс!
   -- К-к-как? -- заикаясь, переспросил ошеломленный хозяин.
   -- Слюной, -- повторил известную остроту Макс. -- А теперь слушайте меня, -- и он ударил по подонкам всей силой своей ненависти. Грохнулось на пол оружие. Более мягко сползли с кресел тушки. А затем начался жуткий крик.
   -- До завтра, до шести вечера вы продадите этот дворец и переведете деньги в детский дом. Пока этого не сделаете, будете вот так... А, ну да... Так ничего не подпишешь. Хорошо... полчаса боли -- полчаса спокойствия. Чтобы сторговаться успели. Не успеете, будет вот так!
   И крики перешли в хрипы, затем блестящие золотом пасти распахнулись в беззвучном вопле.
   -- Наверное, все ясно, -- уже вставая, подвел итог Макс.
   Причинение боли этим существам было все-таки неприятно, но не более, чем убийство их псин. Он вышел из домовладения уже нормальным путем и направился к троллейбусной остановке. На автобусе, а тем более -- в такси, было бы быстрее, но Макс ожесточился. На беду карманникам...
   Действующий заведующий одним из названных детских домов -- дородное красное мурло с заплывшими глазками и прической бобриком, с навсегда прилипшим надменным выражением лица, которое иногда изменяется на восторженное -- когда владелец вылизывает одно место начальству. В остальное время -- то, что ранее называли "харя" или "жаба".
   -- Молодой человек, вы кто? По какому вопросу? Почему без родителей?
   Все еще кипевший гневом мститель не стал вдаваться в объяснения, поставил свои условия и ушел, оставив заведующего корчиться на полу. Так же он поступил и с двумя остальными.
   -- Ну здравствуй, здравствуй, мой бесенок! -- метнулась навстречу к гостю Элен. -- И прошло всего ничего, а я уже соскучилась. Как-то пусто без тебя и твоих загадок. Как-то ты повзрослел. Случилось что? -- забеспокоилась молодая женщина.
   -- Кое-какие заботы. Зато вы помолодели, -- тыкаясь губами в щеки Элен, ответил Максим. Он уже познал обряд элиты -- христосоваться при каждой встрече и считал его очень даже ничего.
   -- Да, все говорят, что я сделала не то пластику, не то подтяжку, не то эти... уколы молодости. Я сама вижу, что ты со мной сделал. Мне только страшно -- этот процесс остановится? Ты не будешь потом меня на горшок носить и памперсы подкладывать?
   -- Не знаю, -- уже улыбаясь, успокоил "итальянку" гость. -- Поживем -- увидим.
   -- Я бы хотела стать лишь на годик моложе тебя. А затем тебя окрутить и держать до совершеннолетия. А потом... -- мечтательно вздохнула Элен. -- Ну да ладно. Вижу -- по делу. Устраивайся и рассказывай.
   -- Рассказывать особо нечего. Вот. Надо сбыть. Наверное, очень ценное, и у меня не купят. Но деньги нужны срочно.
   Хозяйка, взяв в руки перстень, долго зачарованно разглядывала его.
   -- Ты взялся за музеи? Или подземные клады? Возьми меня в компаньоны. Я буду усердно копать. Даже рыть, где покажешь. Какая красота, -- она примерила перстень на свой точеный пальчик. -- Слушай, а давай я у тебя ее куплю. Он как, чистый?
   -- Это как? -- не понял сразу юноша.
   -- Ну, за ними ничего такого не тянется?
   -- Наверное, тянется, -- признался Максим. -- Поэтому, поосторожнее.
   -- Ну, конечно, -- беспечно рассмеялась Франчини. -- Чтобы за такой красотой да ничего не тянулось! Ладно. Вся эта красота должна стоить -- она вновь полюбовалась блеском камня. Ну, тысяч... -- колебалась она в оценке... ну, в четыре, нет... в шесть... слушай, Орланчик, я завтра выкладываю тебе за твое добро двести тысяч евриков. Налом. Чистенькими. А за сколько продам -- моя забота. Как?
   -- Так много? -- обрадовался юноша.
   -- Господи, да ты такое дитя, что мне просто стыдно тебя обманывать. Скажем так -- такая сумма за срочность и анонимность. Хорошо?
   -- Ну, тогда еще за... В общем, мне бы было желательно половину в наших.
   -- Вагон и маленькая тележка? Ладно. Это будет тебе стоить...
   -- Сколько?
   -- Лишнего поцелуя, мой наивный бесенок, -- рассмеялась Элен и тут же чмокнула юношу в щеку. -- Вот и в расчете за чендж. Но за тобой еще один должок.
   -- Да? -- удивился Максим, машинально вытирая яркую помаду со щеки.
   -- Тебе еще к девушке? -- заметила этот жест хозяйка.
   -- К отцу, -- почти не соврал гость.
   -- Так вот, достает меня мой бывший. Он уже смирился с отставкой, но прыщи не дают покоя. Всю красоту уничтожили.
   -- Хорошо. У меня к нему тоже должок. Пусть приходит, -- зловеще пригласил Максим страдальца.
   -- Что с тобой, бесенок? Ты какой-то дерганный сегодня.
   -- Просто устал. Насмотрелся сегодня. Ладно. Поеду. Еще к отцу.
   -- Давай на моей.
   -- Нет, я на троллейбусике, -- вновь зловеще улыбаясь, отказался юноша.
   -- Как хочешь. Завтра вечером жду.
   До окружного госпиталя Максим добирался с тремя пересадками. Трудно сказать почему, но вечерний час пик был сегодня не только для честных граждан, но и для карманников. Максим научился вычислять их поля не только, когда ворье касалось его, но и когда пытались тянуть кровные у других пассажиров. Поэтому к отцу он приехал почти умиротворенным. Белый-старший сидел на скамейке в тенистом госпитальном парке и что-то втолковывал одетому в такую же пижаму молодому парню. Тот недовольно мотал головой, затем встал и быстро зашагал в сторону главного корпуса.
   -- Вот видишь, -- еще один претендент, -- после сдержанных приветствий пояснил отец. -- Ценный кадр. Летчик и врач одновременно. При орбитальных-то полетах врачи, если помнишь, больше исследовательской работой занимались. Когда однажды командир заболел, экспедицию просто-напросто прекратили. А с "Мира" заболевшего эвакуировали. А если дальше? Ну, с лунной базы тоже, положим, успеть в отдельных случаях можно. А если еще дальше?
   -- Папа... А что, уже отбирают... для полета... туда? -- с замиранием и шепотом спросил Максим.
   -- Не знаю, -- улыбнулся отец. -- Ну, не секречу, честное слово, не знаю. Так, делаю некоторые выводы из наблюдений.
   -- А ты, ты-то как? Прошел?
   -- Ну, то, что проходил, прошел. Причем тьфу-тьфу-тьфу, -- он еще и постучал по скамейке, -- как говорится, "на ура". Сам не думал... Но еще все впереди. Хотя уже намекают, что отсюда домой не вернусь.
   -- Это как? -- оторопел сын от таких слов родителя.
   -- Вот так. Отсюда -- и сразу в столицу, в центрокомиссию.
   -- А-а-а. Ну, пап, так больше не пугай. А то также и у меня может получиться -- отсюда домой не вернусь.
   -- То есть и у вас?
   -- Ну да. Что-то они заволокитили, а столичные ждать не будут. Поэтому победители -- сразу туда. Ну, наверное, домой на денек все же дадут съездить.
   -- То же самое. Значит, летим параллельными курсами, сынок?
   -- Значит. А что ты проходил?
   Далее разговор шел о передрягах, поджидающих на медкомиссии каждого, мечтающего стартовать в космос.
   Уже перед самым расставанием юноша коснулся волнующей его темы.
   -- Пап, а как ты смотришь на удочерение?
   -- На что? -- опешил не ожидавший ничего подобного Белый-старший.
   -- Ну, взять из детдома девочку?
   -- Какая-то новая блажь? -- нахмурился отец. -- Лет через пять--десять ты и так приведешь в дом девочку. А потом -- внученьку... Ладно, выкладывай.
   -- Понимаешь, пап, она там такая несчастная... И тоже Белая.
   -- Нет, не понимаю. Где "там", почему белая и кто такая. Давай по порядку.
   О причинах посещения детдома Максим, конечно, соврал, но об остальном рассказал подробно. Отец выслушал хмуро и сосредоточенно.
   -- Есть такое понятие -- сострадание, сынок, -- подытожил он хмуро. -- И хорошо, что оно в тебе проснулось. Но всем не поможешь.
   -- А ей, конкретно ей? -- с мольбой перебил подросток.
   -- Пойми, Максим, это же не зверюшка, не наш с тобой хомяк. Вот его сбыли соседке -- и голова не болит. Да и то скучает там без нас, поди... А девчушку кто смотреть будет? Да что я говорю "смотреть", -- поправился Белый Леонид. -- Кто вообще с ней все время находиться будет?
   -- Но па, она уже не маленькая. Ты не понял. Она с виду маленькая, а так с осени ей в первый класс, -- умолял Макс. -- Ну, конечно же, я. У нас многие ребята опекают своих младших. И потом, -- вдруг озарило его. -- Я же через два годика в училище. Совсем один останешься. А так -- дочка.
   Это сработало. Может, по наитию, задел он самое больное место отцовой души. Может, страшился он такой судьбы? А здесь выход -- продление твоей прямой жизненной необходимости. И сломал, сломал сын Белого-старшего.
   -- Надо подумать. И потом -- мы же с тобой сейчас как на распутье. Куда судьба потянет? А если туда, -- он показал на загорающиеся в еще голубом небе звезды. -- И надолго? Что тогда?
   -- Я справлюсь. Ну, справлюсь же, папуля. А потом мы тебя дождемся и вместе гордиться будем.
   -- А если во время, когда ты будешь уже в училище?
   -- Но ведь все равно, папа, она уже будет наша, а не сирота какая-то. Ну не будет ей хуже, не будет.
   -- Ладно. Давай адрес. Будет время -- подскочу, посмотрю на твою протеже. Надо же! Другие сыновья внуками награждают, дедами делают, а этот -- мне мою же дочь дарит, -- бурчал, слегка уворачиваясь от бурных объятий сына, побежденный летчик.
  

Глава 33

  
   В гостиницу Максим приехал достаточно поздно по меркам воспитательницы. Правда, звонок отца из госпиталя ее немного успокоил и подросток отделался выслушиванием ворчания о том, что не так следовало бы готовиться к завтрашнему испытанию.
   И уже поздно ночью, когда спала наседка, спали отличники и отличницы, Максим стоял на узеньком гостиничном балкончике с Татьяной и рассматривал звезды. Балкон выходил на обратную от центра города сторону, и всевозможная реклама не мельтешила в небе. Балкон был восхитительно тесноват для двоих, и поэтому беседа получалась откровенной, как в давно позабытые времена.
   -- И все-таки признайся, псих, ну чего ты среди ночи голый на балкон вылазишь и на луну таращишься? Может, еще и воешь? Мне с моего балкона не слышно. Ты что, лунатик?
   -- Ну, не совсем же и голый, -- пошутил Максим. -- Просто... люблю. Очень люблю небо, звезды. Луну. И от них заряжаюсь какой-то энергией.
   -- Чудак, -- повела девушка плечиком.
   -- Чудак, -- горько передразнил ее юноша. -- Теперь чудак. А помнишь, как я первый раз отвел тебя своей тайной тропкой к аэродрому? И потом мы лежали на траве, смотрели в небо... И оно было голубым-голубым... А я рассказывал тебе о тех красавцах, которые, откинув крылья, отдыхали перед полетами? И о тех, кто их проектировал. Испытывал. Летал. И ты сказала... ты сказала, -- он осторожно положил руки на узенькие девичьи плечи.
   -- Да, помню. Конечно, помню, Макс. Я сказала, что никогда так не видела неба. Не видела так этих унявшихся, наконец, самолетов. Что теперь тоже люблю. И отдам этому жизнь... Ничего не изменилось, Макс. Ничего...
   -- Тогда почему? -- повернул он девушку к себе лицом.
   -- Изменился ты. С Котом это -- так. В конце концов, я свободная девушка, -- усмехнулась она. -- Не обручена и даже не помолвлена. А тебя, -- она пристально смотрела Максу прямо в глаза, -- тебя я вправду боюсь. Эти странные танцы жуков и цветов, эти невероятные прыжки, эти жуткие переговоры с покойницей... И это ведь не все, Макс. Не все, правда? Я боюсь, что и Косточкин сон -- тоже правда.
   Максим неопределенно пожал плечами и покивал головой. Что она успела разболтать подружкам?
   -- Вот видишь, правда. И мне просто страшно. И пока ты мне всего не объяснишь, между нами ничего не будет. А я имею право спросить. Потому что... -- она притянула юношу за ворот рубахи к себе и крепко поцеловала, после чего метнулась с балкона.
   -- Подумай до завтра, -- шепнула она уже в дверном проеме.
   Но завтра думать об этом разговоре не пришлось до самого вечера. С утра Максим, выполняя данное себе же обещание, покатался в троллейбусах, потом -- и в автобусах. К началу олимпиады он примчался в приподнятом и даже озорном настроении. И когда ему надоело слушать приветственные разглагольствования весьма упитанного дяденьки -- начальника, подросток вспомнил ощущения, которые испытывал после клизмы, и щедро поделился ими с выступающим. Тот немедленно схватился за выдающееся во всех смыслах брюшко и колобком выкатился из аудитории.
   -- Ребята, не показывайте своего хамства, -- попыталась потушить в зале смешок боевая замша "колобка". Это может случиться с каждым.
   "Ого! Хамства? С каждым? Ладно", -- решил Макс, и женщина, тонко заверещав, кинулась вслед за своим патроном.
   -- Ну, все, ребята. По местам и за работу, -- сдерживая улыбку, сказала оставшаяся из руководительниц. Сказано это было так просто, что ее Максим решил этими острыми ощущениями не награждать.
   Дальше все шло, как при обычной контрольной работе. Правда, поражало то, что никто не пытался что-то списывать. Это были в большинстве своем действительно старательные, увлеченные ребята. Максим решил задание, как всегда, в уме, затем привел решение. Подумав, привел второй вариант с очень интересным и неожиданным преобразованием, которое наполовину сокращало решение. Также он расправился с задачей по геометрии -- привел классический и нестандартный варианты ответа. И хотя ему было строго указано руководительницей соблюдать приличия -- сидеть до окончания отведенного времени, он поднялся и, положив на учительский стол свои записи, отправился к выходу.
   -- Что случилось? -- шепотом поинтересовалась та самая ассистентка, унявшая смех в самом начале олимпиады.
   -- Все, -- также шепотом ответил Макс.
   -- Что, все?
   -- Ну, решил. Двумя способами. Мне надо бежать.
   -- Постой-постой, -- взялась за листки учительница. Та-а-к, та-а-к, -- она забавно морщила наполовину скрытый чубчиком лобик, "въезжая" в смысл альтернативных вариантов. -- Ну, хорошо, иди, -- отпустила она школьника, озадаченно рассматривая его и вновь косо заглядывая в его работу. -- Обед в два, подведение итогов тура -- в пять, -- напомнила она уже вдогонку юному математическому дарованию. Затем вновь углубилась в нетривиальный способ решения задач.
   -- Все. Мы ее заберем, -- даже без приветствия заявил Макс, ворвавшись в каморку заведующей. -- Только до нас -- никому.
   -- Здравствуйте, Максим, -- ненавязчиво поучила вежливости подростка худенькая заведующая. -- Рада за вас с отцом. Очень рада. И у нас интересные новости. Деньги на наш счет поступили...
   -- Нет. Не должны. Я же не оставлял счет... -- не понял сразу юноша, полагая, что это Элен реализовала драгоценности и перевела их садику.
   -- Да знают они сами счет. И на собрание придут непременно. Очень интересовались, будет ли на нашей сходке один молодой человек. Когда я сказала, что не знаю, -- она лукаво покосилась на Макса, -- супруги очень просили передать о выполненном поручении.
   -- Ах, вот кто! -- вырвалось у юноши.
   -- Это ваши убеждения так подействовали? Они вот... за полдня продали свой дом, автомобиль и все перевели на счет нашего детдома.
   -- Да, мы вчера поговорили с ними по душам о том, что обкрадывать сирот -- смертельный грех. Сегодня поговорим об этом и с остальными...
   -- Кстати, мне звонили из других интернатов. Там та же картина. То же неслыханное повальное раскаяние. У вас, молодой человек, поразительный дар убеждения.
   -- Просто слова надо подбирать соответствующие. Давайте и вы попробуйте на собрании, а? А я тихонько посижу, чтобы не видно было, и послушаю. Вы согласны?
   -- Если бы не факты, ни за что бы не согласилась... Попробуем, Максим.
   Обо всем договорившись, молодой человек кинулся к Элен.
   -- Прежде чем начнем решать наши личные дела, давай порешаем коллективные, -- предложила "итальянка", указав на сидевшего в напряженно-выжидающей позе отставного бойфренда.
   -- Да, конечно, -- согласился гость, рассматривая несчастного мачо. Было видно, что действующие вулканические прыщи отпугивали от него даже непритязательных проституток. А чтобы еще и содержать такого...
   -- Значит, кроме внешности, для успеха в жизни ничего не надо? -- наивно поинтересовался подросток. -- Говорят, там мозги, талант, еще...
   -- Не дури, пожалуйста, -- прервал его разглагольствования прыщавый. -- Сам же знаешь.
   -- Значит, только обаяние, шарм?
   -- Не тяни, -- при своей бывшей возлюбленной все же хорохорился жигало. -- Все вроде сказано. Снимай порчу... Пожалуйста, -- на всякий случай добавил он.
   -- Ловлю на слове. Больше -- ничего, -- резюмировал Максим, отправляясь в ванную.
   Там он, не долго думая, схватил какой-то шампунь, постоял для виду, затем вышел и протянул флакон страждущему исцеления.
   -- Вот. И сидите, не вставайте, а запоминайте. Придете домой, наполните ванную, вылейте все это... заряженное средство и мойтесь в течение... -- он машинально нес какой-то бред, а сам своим полем исцелял им же посланную болезнь. Но только эти прыщи, как и просил красавчик. Теперь прыщи должны пройти быстро, поэтому Максим прекратил инструктаж, добавив: -- Средство заряжено в течение двадцати минут. Не успеете -- повторять не буду.
   -- Что же вы раньше?.. -- раздался упрекающий вой уже из прихожей.
   -- Да, ну и хитрый ты, бесенок, -- хохотала хозяйка. -- Меня-то без мазей. Чтобы знала, что не в лекарствах суть и ценила, да?
   -- Ну что вы, -- обиделся Максим такому объяснению. -- Наоборот, чтобы этот меньше правды знал. -- Кстати, -- вдруг вспомнил он. -- А кто такой Молох?
   Смех сразу затих.
   -- Тебе лучше не знать, -- коротко отрезала молодая женщина.
   -- Мне-то ни к чему, но вот ваш, как его... ну главный держиморда этот, он ему на вас капает.
   -- Удушу... А откуда ты знаешь? Почему он мной заинтересовался? Я же вроде не в его бизнесе. Или... -- она мрачно задумалась.
   -- Знаете, я этих шпионских романов начитался. Там умные мысли попадаются. Если уберешь одного такого стукача, то появится другой. Но кто? Опять вычисляй. А через этого теперь можно сливать дезу.
   -- Да, Орланчик, ты не по годам мудр. Хотя и не всегда. К примеру, ну, на кой тебе вот это все? -- Она метнулась в спальную комнату и вытянула оттуда здоровенный, плотно набитый чемодан. -- А это в евро -- протянула она кейс. Ну, что за детство?
   -- Понимаете... с этими валютными счетами... Хотя, не долго возится. Вы мне поможете? А то неохота вновь с алкашами связываться.
   Узнав, что эту кучу денег следует положить на расчетные счета трех детских домов (одному -- пятьдесят и двум другим -- по двадцать пять тысяч в пересчете на евро), Элен озабоченно приложила руку ко лбу подростка, а потом, когда он недовольно крутанул головой, как-то горько улыбнулась.
   -- Идеалист. Да разворуют все эти деньги и там. Так что от одних ворюг они перейдут к другим.
   -- Не думаю. Понаблюдаю...
   -- Ну, деньги твои. Давай счета. А эти, -- она кивнула в сторону кейса, -- надеюсь, не в Африку голодающим или каким-нибудь больным СПИДом?
   -- Разберусь, -- хмуро ответил Максим.
   -- Ну, не злись, не злись. Повзрослеешь, увидишь, что ты не прав. Воровскую породу наших чинуш веками не вывели.
   -- Только чинуш? -- зло переспросил Максим.
   -- Я не воровка. Да и ты эти деньги не честным трудом, а?
   Максим, подхватив кейс, хлопнул дверью. На нарядном, окружающем коттеджи газоне здоровенный мордоворот выгуливал на безразмерном поводке такую же здоровенную надменную псину. Может, они оба были и хорошими существами. Но если одно существо, зная, что его любимец внушает страх окружающим, прогуливается с этим любимцем без намордника... Ну сам-то ладно. Привыкли мы к таким мордам. А псина -- без намордника и на таком поводке... Макс сосредоточился, и волкодав, или как его там, тотчас вцепился в ногу хозяину. Тот тонко, по-поросячьи взвизгнул, оттолкнув своего любимца. Тот вновь, без всякой агрессии, словно исполняя привычную работу, хватанул хозяина за вторую толстую икру.
   -- Теперь будут сами бояться. Как карманники, -- зло решил подросток, садясь в троллейбус.
   На собрание он приехал все еще злой. Не дали сорвать на себе настроение и карманники -- на этот раз их просто не было. Поэтому производственное совещание могло перерасти в жестокие разборки.
   -- Уважаемые коллеги, мы собрались для того, чтобы обсудить, как нам жить, да, даже не работать, а жить дальше... Ведь так дальше нельзя.
   -- А чего там нельзя, -- тут же хмуро и развязно возразила уборщица. -- За такие деньги я что, языком буду вылизывать полы у этих... этих...
   -- А не мешало бы. Знали, что сегодня соберемся, так хотя бы...
   -- Ну вот еще, -- поднялась грузная неопрятная баба и вышла, хлопнув дверью.
   -- И вы, Маргарита Львовна, у вас же на кухне вообще антисанитария. Удивительно, что детишки еще дизентерию не подхватили.
   -- Не нравится -- ищите другую, -- тоже с вызовом подхватилась такая же дородная, но чуть поопрятнее женщина бальзаковского возраста. Я тоже за ними, за этими... посуду вылизывать не буду.
   -- Кроме того, ну хватит уже обворовывать детишек. Вы же и себе, и внуку своему и еще коту тащите. Ну станут, станут же поперек горла эти куски.
   -- Брешешь! Не поймана -- не вор! А за оскорбление и такую клевету при свидетелях... -- и эта дама, потрясая телесами, бросилась к выходу.
   -- Дядя Володя, вот вы у нас и дворник, и разнорабочий. Ну почему во дворике грязища, пустые бутылки и вообще... И почему вы ничего не чините? Даже лампочку новую вкрутить -- пока вас допросишься, самой проще.
   -- Когда считаю нужным, тогда и делаю. А если тебе не терпится -- карты в руки, -- тоже развязно объяснил свои взгляды работяга с испитым лицом. -- А бутылки -- собираются у нас здесь компании ночами.
   -- Но вы же еще и сторож!
   -- Ладно, девка, морали читать. Я думал, че новое расскажешь. А так -- как ни прыгай, на одно и тоже место грохнешься.
   -- Какая я вам девка! -- вспыхнула заведующая.
   -- Девка и есть. Ничего, станешь бабой -- успокоишься, -- он хохотнул и тоже вышел.
   -- Теперь можно поговорить наедине с воспитательским составом. Давайте вместе подумаем, что же произошло? Почему мы относимся к детям как, ну, как к каким... мышатам?
   -- Как государство, так и мы.
   -- Ну это же неправда, неправда! Государство! А сами тянете все. Дошло -- горшок новый домой, а сюда -- старый, еще, наверное, со своего детства завалявшийся. Это у младших. А у старших... -- она безнадежно махнула рукой. -- А эта озлобленность, эта жестокость... Я думаю, что тем, кто не любит детей, лучше вернуть наворованное и уйти.
   Небольшой, но крепко спаянный коллектив загудел растревоженным ульем. Но в это время грязную комнату, именуемую актовым залом, посетило неожиданное явление. Поддерживаемые под руки санитарами, шатаясь и поглядывая на часы, не здороваясь с бывшими коллегами, вплыли "бывшая" и ее муженек.
   -- Он здесь. Он должен быть здесь. Как нет? Он же обещал! Он точно был здесь -- я же видела, что творится! Найдите, найдите его и передайте, -- глядя на часы, она начала подвывать, -- что мы все. Рассчитались. До копейки! Дом продали, авто продали, золото, хрусталь, ковры -- да все! Все! Он должен знать. Должен простить!
   Муж, разительно поубавивший с лица спеси и наглости, тоже хотел что-то сказать, но они оба вдруг скорчились и заорали, словно пожираемые изнутри каким-то свирепым огнем.
   Медработники уже вкололи своим пациентам что-то сильнодействующее, и они постепенно повисли на крепких руках.
   -- Что тут у вас происходит? -- озадаченно спросила низенькая моложавая женщина в строгом костюме. Она пришла вместе с санитарами и, очевидно, руководила ими.
   -- У нас собрание работников детского дома. А вы?..
   -- Врач-психиатр нашего областного психдиспансера. Вот привезла пациентов. Дети сдали их после того, как они, действительно, продали много чего и перевели все вашему учреждению.
   Зал весело оживился.
   -- Вы считаете, что так могут поступать только сумасшедшие? -- с негодованием воскликнула девушка.
   -- Нет, конечно, нет, -- примирительно пояснила психиатр. -- Очень чистые и добрые души так поступают. Изредка. Но мои пациенты такими порывами отмечены не были. Кроме того, у них со странным чередованием наступает сильнейший болевой синдром. Через полчаса отпускает. И опять. Но они здоровы! А в перерывах все рвались сюда -- сообщить кому-то о своем поступке. Уверяли, что отпустит. А его, этого кого-то, здесь нет. Может, опоздал кто?
   -- Может, это наш дядя Володя? -- пошутил кто-то. -- Он был, но вышел.
   -- Мы пока шли, одного мужчину видели. Нет, точно не он. И вообще, -- психиатр дала команду транспортировать больных на выход, а сама поинтересовалась: -- И давно это у них? Не надо скрывать. Это наш контингент.
   -- Да нет. Они, когда увольнялись, здоровы были.
   -- Я не об этих. О ваших технических работниках.
   -- А что технические? -- с беспокойством спросила заведующая. Они нормальные.
   -- Ах, нормальные. Одна ползет и языком вылизывает лестницу, другая тоже вылизывает, только тарелки, и тут же давится рвотой. И кота научила тоже делать. А этот ваш дядя Вася?
   -- Володя.
   -- Все равно. Прыгает. Со всяких возвышений. И все -- копчиком о землю. Пока мы шли, прыгнул со стула, с подоконника, с лестницы начал. Ну, мои ребята ему пока успокоительную инъекцию. А то инвалидом останется. А тех не трогали -- на самом деле грязновато.
   Собрание грохнуло смехом, но тут же настороженно умолкло. Что-то здесь было не так. Не те люди, чтобы заставить их языками-то. Да и не заставляли же.
   -- Ну ладно. Разбирайтесь сами. Но имейте в виду, если с ними что произойдет, отравятся чем несъедобным, я ваши методы покрывать не стану, -- психиатр направилась к выходу.
   Не менее других взволнованная какими-то дикими выходками техперсонала заведующая тем не менее повела собрание далее, чтобы высказать новую мысль.
   -- Думаю, что всех виноватых скрутит так же, как и эту супружескую пару. Очень боюсь за вас всех. Давайте поговорим послезавтра. С теми, кто останется.
   -- Вы нас, уважаемая, не пугайте, пуганые, -- буркнул, выражая общее мнение, завхоз, когда участники совещания расходились.
   Уйти сразу не удалось -- все со страхом и отвращением смотрели, как уборщица, выставив здоровенную корму и причитая, вылизывала уже черным от грязи языком лестницу. Двум наиболее впечатлительным сотрудницам стало плохо, и они, борясь со рвотой, кинулись к выходу. Остальные пошли смотреть в кухонный блок. Здесь не сдержались еще пару брезгливых и пулей вылетели из детдома. Дородная повариха вылизывала тарелки с оставшимися от ужина объедками и тут же давилась дурнотой.

 []

   Потом бралась за следующую тарелку, и -- все повторялось. Толстый закормленный котище, растопырив лапы, словно через силу, тыкался мордой в лежащую в миске кашу, делал судорожный глоток и тоже задыхался от рвоты.

 []

   По тому, как он закатывал глаза, было видно, что и этот выкормыш переживает самые ужасные минуты в своей жизни.

 []

  
   -- Ничего-ничего, зато потом его сюда никакими коврижками не заманишь, -- прокомментировал кто-то кошачьи муки.
   -- Нет, эти рехнулись, а кот? Разве все эти... психрасстройства заразные? -- поинтересовался кто-то, и пока заведующая набирала телефон "скорой", сотрудники начали растворяться. Дяди Володи не было. Видимо, увезли все-таки.
   -- Ну, будет, будет, -- пытались отговорить от самоуничижения уборщицу самые стойкие. -- Хватит.
   -- Не могу, -- простонала она между двумя лизаниями. -- Пробую встать -- током бьет. Перестаю лизать -- тоже самое. За что мне такое... Это все она! Ведьма! -- закричала вдруг озлобившаяся женщина, но тут же страдальчески скривилась и замычала.
   -- Кота. Кота-то за что? -- плакала повариха, продолжая свою неаппетитную деятельность. -- Он же не воровал. Он же не понимает. Я подкармливала. А он сам ни разу даже со стола...
   Кто-то сердобольный попробовал оттянуть кота от его мучительной трапезы, но тот так ощерился, что решили лучше не связываться.
   -- Что вы, что ты наделал? Как ты можешь, мальчишка, так над людьми издеваться? -- набросилась заведующая на скрытого в закутке под выцвевшим плакатом Максима.
   -- А они сами... -- начал было юноша.
   -- Что они сами? Что они?
   -- Сами знаете...
   -- Знаю. Но так нельзя. Нельзя!
   -- Расскажите, как можно? Вот сегодня, сейчас, как можно? Все попродавались и проворовались, гады! -- запальчиво вскричал обиженный юноша.
   -- Об этом -- потом. Немедленно иди и разгипнотизируй, -- по-своему поняла она Максовы фокусы.
   -- Пойдемте. Только без посторонних.
   -- Какие там посторонние? Рванули все как от прокаженных.
   Максим хмуро подошел к лизальщице лестницы.
   -- Встаньте, -- скомандовал он. -- Каждый раз, когда вы будете оставлять грязь, вы будете ее вылизывать языком. Поэтому уж лучше сразу -- чистой тряпкой.
   -- Да, да, маль... юноша, конечно, лучше тряпкой, -- испуганно бормотала уборщица, глядя кроличьими глазами на Макса.
   -- Уволитесь -- будете на улице грязь вылизывать, -- пригрозил Максим. -- Проболтаетесь обо мне -- тоже.
   -- Да, да, конечно. Тоже...
   -- Будете оскорблять заведующую -- отнимется язык.
   -- Ох!
   -- Все, бегите домой, пока в дурдом не забрали.
   На кухне повторилось то же самое. Плачущая женщина согласилась со всем -- внести деньги за ворованные продукты, впредь не тянуть ни крошки (всем, кто съест, поперек горла встанет), держать все в идеальной чистоте, иначе будет как сегодня, и никаких здесь животных.
   -- Котика, котика... Он же не вор, -- начала она опять. -- Он ни разу не стянул. Только что я давала.
   -- Так ты под горячую руку попал, -- улыбаясь, потянулся он к рыжему мученику, когда тот, наконец, смог оторваться от ненавистной каши и обессилено свалился на пол. Но переживший невиданную и, оказывается, незаслуженную экзекуцию кот вдруг зашипел и со всего размаху царапнул Максима когтистой лапой.
   -- Ладно, договорились, -- вновь помрачнел Максим, выходя из кухонного блока.
   -- Давайте зайдем ко мне в кабинет, если представление окончено, -- предложила Светлана. В кабинете они некоторое время посидели тихо. Заведующая собиралась с мыслями, а Максим, насупившись, ожидал выволочки. Он всегда чувствовал это намерение взрослых.
   -- Кстати, -- начал он первым. -- Завтра, или даже уже сегодня, на счет детдома должны поступить солидные деньги. Около ста тысяч, если в евро. В нашей валюте, конечно. Кроме того, эти ворюги уже внесли и еще добавят, ну и остальные. Так что сможете устроить здесь не богадельню, а действительно... интернат. Да и в других садиках...
   -- Ты очень жестокий, Максим, -- тихо сказала девушка. -- Нельзя так с людьми.
   -- А как по-другому? -- вновь вскричал Максим. -- Они теперь бояться будут! Не на совесть, так хоть на страх!
   -- Но лучше на совесть.
   -- Они не понимают совести. То есть доводов о совести. У нелюдей, обкрадывающих сирот, нет совести, нет! Они понимают только страх и боль.
   -- Признайся, ты много общаешься с уголовщиной?
   -- Ну почему? Я вообще-то на олимпиаду по математике приехал.
   -- Я бы скорее подумала -- по каким-нибудь боям без правил, -- улыбнулась заведующая.
   Вконец обиженный непониманием и неблагодарностью подросток, не прощаясь, вылетел из кабинета.
  

Глава 34

  
   Руководительница сообщила, что в следующий тур из их района вышло четверо, в том числе двое из их школы -- он и Татьяна. Поэтому остальных она отвезет, а утром вновь приедет. За ними же присмотрит Эльвира Николаевна -- та женщина, которая была ассистенткой на сегодняшнем туре.
   Эльвира разрешила им погулять в пригостиничном сквере -- "под честное слово", что только до одиннадцати и только в сквере. Поэтому первые звезды они встретили в уютной аллейке под каштанами в аромате буйствующей зелени.
   -- Вечером не только солнце, но и небо пропадает, -- поделилась своими наблюдениями Татьяна, глядя на зажигающиеся звезды.
   -- Нет, все-таки оно вечером только появляется, -- решил поспорить Максим.
   -- Ну, конечно, ты редко со мной соглашался, -- вздохнула девушка. -- Но ты же любил это голубое небо.
   -- Не знаю, Тань, но что-то меняется во мне. Я все больше люблю эту ночную звездную бесконечность.
   -- Ты романтик... Кстати, романтик, ты же обещал помочь Коту. Я узнала все, что ты просил.
   Напротив угнездилась продвинутая компания из четырех пацанов с одной девчонкой. То ли уже с диско, то ли еще до нее. Пацанва была из временного отрезка, когда вдруг ощущаешь себя хозяином жизни, девушка -- когда чувствуешь себя владыкой чужих судеб. Правда, ума таким владыкам и хозяевам хватает только на хамство и мелкопакостную уголовщину. Шпана взгромоздилась на парковую скамейку, как и положено в подобных стадах, с ногами и затянулась пивом, о чем-то толкуя, гогоча и щедро пересыпая диалоги довольно гадостным матом. Татьяна уже порывалась уйти, но Максим, все еще не остывший от сегодняшних экзекуций, упрямо оставался, ожидая. Ну должны, ну не могут они вот так. Надо же поизголяться. И он оказался прав.
   -- Что-то эти молодые люди напротив мне как бы не нравятся, -- заявила предводительша, выплевывая жвачку. -- Эй, а ну сюда! -- скомандовала она.
   Татьяна, было, дернулась подниматься, но Максим, положив ладонь ей на руку, заставил сидеть.
   -- Я кому говорю?! -- повысила голос местная королева.
   -- Думаю, завтра после обеда я этот вопрос попробую решить, -- завершил с Татьяной тему разговора Максим.
   -- Они что? -- искренне удивилась королева. -- Пацаны, это же хамство. Будем учить. Ну-ка, сюда их.
   В предвкушении спектакля двое из четырех оруженосцев подошли к наглеющей у них на глазах парочке.
   -- Ну-ка быстренько прыгнули к Марго, -- предложил один из них, выпячивающий плечи типа качка. -- Она желает с вами познакомиться.
   -- Это к той курице на насесте? -- уточнил Максим. -- Рад бы, но я с девушкой.
   -- Ты не понял? -- замахнулся качек, но тут же безвольно отпустил руку и замолчал.
   Второй зазывала, покосившись на дружка, пожал плечами и, схватив незнакомца за ворот рубахи, попытался поднять. Для этого пришлось согнуться, и в таком положении он, взвыв, плюхнулся на скамейку.
   -- Да что они там возятся? Двух гнид притянуть не могут? Ну-ка подойдем! -- компания спрыгнула со скамейки и приблизилась к парочке.
   -- Когда я говорю идти, надо идти! -- еще не разобравшись в происходящем, властно объясняла она свое мировоззрение. -- А кто не понимает, тому как бы объясняют самыми эффективными методами.
   -- Это какими? -- поинтересовался все еще сидевший на скамейке Максим.
   -- Болевыми, дружок, болевыми. Тебе -- по зубам, ей -- она кивнула на Татьяну -- по заднице. Хотя какая там... А вы... что? -- наконец, обратила она внимание на двух своих слуг.
   -- Что-то им поплохело, -- объяснил Максим.
   -- Гриб, ты что? Валет, а ты? -- теребила она "поплохевших". -- Ну, вы пока этих вежливости поучите! -- кивнула она двум оставшимся, продолжая теребить выбывших из строя.
   Те уже оба сидели на скамейке. Гриб-качок, что-то шепча и разглядывая повисшие плетями руки, Валет -- все так же согнувшись и тоже что-то шлепая губами.
   -- Ну что? Хамишь? -- здоровый бугай из оставшихся решил разом сломать нахала и изо всех сил врезал сидящему ногой, нацеливаясь в лицо. Черт его знает почему, но удар пришелся совсем в другое место -- между ног дружку, схватившему за руку Татьяну. После этого из исполнителей остался дееспособным только бугай. Но и он, охнув, схватился за ногу и осел возле скамейки.
   -- Вот теперь можно и познакомиться, -- поднялся Максим.
   -- Да пошел ты, козел, -- рванулась было бежать Марго. Но через несколько шагов тоже уселась на землю, недоуменно разглядывая отказавшие ноги.
   -- А говорите, Марго, Марго. Обыкновенная... ладно. Говоришь, лучше всего доходит боль? Хорошо... Так, хлопцы. Поучите вежливости вашу королеву. Тем самым доходчивым методом. Вот у тебя, Гриб, ремень хороший. Ударов по пять. Каждый. По этому самому месту. По голенькому. У нее как раз оно для этого созрело.

 []

   Когда выполните -- все пройдет. Но воспитывать от души. Иначе останетесь как сейчас. Вопросы есть? Что? Говори, -- разрешил он дергающему головой Грибу.
   -- Как же я... Если у меня руки...
   -- Ах, да. Ладно. Действуй. Левой. -- И тотчас же качек начал левой рукой потирать правую.
   -- Теперь всем, -- продолжал внушать юноша. -- После каждого мата или оскорбления -- неделя немоты. До гроба. То, что с вами сейчас, будет каждый раз, когда на людей бросаться будете. Руки-ноги отсохнут!
   И языки поганые отгниют. И тебя, Марго, касается, если натравливать шпану будешь.
   -- А как же ее?.. Эти не ходят, она тоже, у меня -- только одна рука?
   -- Ваши проблемы. Или ты качался только зубы выбивать? А ты, -- обратился Макс к перекосившейся от страха Марго, -- хорошенько все прочувствуешь. Потом ноги пройдут. До того, пока опять не станешь... плохо себя вести. Теперь пошли, -- подал он руку обмершей Татьяне. -- На балконе все-таки привычнее.
   На балконе он вновь любовался луной, впитывая ее холодные струи лучей, а девушка приходила в себя.
   -- Двадцать ударов ремнем. Она же может не выдержать, -- нарушила, наконец, молчание девушка.
   -- Выдержит. У нее этот... как Райкин говорил, "объект воспитания" ого-го. Как раз дефицит родительского внимания пополнят.
   -- Ты, оказывается, жестокий.
   -- Жизнь такая, Танюша...
   -- Не говори так. Какая я тебе Танюша! -- вспылила вдруг одноклассница.
   -- Ну, не Мышонком же мне тебя называть, -- поддел он подружку Котовым обращением.
   -- Ладно, -- вдруг снизила тон девушка. -- Скажи, как тебе это удалось? Гипноз?
   -- Наверное, -- пожал плечами юноша. -- Я просто очень ненавижу это хамло. Этих уверенных в своем превосходстве скотов. И еще вчера я бы их, наверное, поубивал. Просто поубивал. Знаешь, -- вдруг взволнованным шепотом добавил он, -- я давно понял -- могу. Вот смотри!
   Он показал на ползающего в дверном проеме на границе света и тени таракана. Татьяна едва успела передернуться от отвращения, как тот свалился на спину. Быстро и мелко пошевелил усами и замер.
   -- А ведь между человеком и тараканом разница в этом смысле несущественная. Больше или меньше энергетики. И знаешь, -- признался Максим, -- убивать почему-то проще, чем лечить. Не больно.
   -- Ты что... пробовал? -- с замиранием спросила девушка.
   -- Ну, муху, таракана сейчас... Да псину бешеную... И двух не бешеных сегодня. А людей нет, только лечил, -- соврал почему-то Максим. -- Ну, тогда в больнице... и вообще. А это почему-то больно.
   -- Так... это... все... ты?.. -- выдохнула Татьяна. -- И скрывал? Но почему?
   -- Ай, -- махнул рукой Максим. -- Одни неприятности с этим. Всех же не вылечишь. А узнают -- жизни не будет. Лечи и лечи. А это очень больно. Да и жить же надо. А тут -- не выпустят. То лечи кого, то самого исследовать начнут.
   -- Ты не только скромен, но еще и мудр! -- полушутя похвалила Мышка подростка. -- Но все-таки не убивай. Никогда не убивай!
   -- Да что ты. Теперь -- нет. Пусть сами в петлю лезут.
   -- Почему теперь -- нет?
   -- Мне как-то скучно становится.
   -- Интересничаешь? Со мной не надо, -- улыбнулась Татьяна.
   -- Да нет. Просто все больше и больше ненавижу этот мир. Одну гадость вроде вытравливаешь, другая вылазит, как эти тараканы.
   -- Ты бы мог здорово зарабатывать на этом.
   -- На чем этом?
   -- Ну, в санслужбе, уничтожая тараканов.
   -- Смеешься? -- уже всерьез обиделся Макс.
   -- Шучу, ну, конечно, шучу, прости. Давай завтра пойдем на здешнюю дискотеку? Оторвемся по полной программе. А там, может, еще кого воспитаешь? Но с моего согласия, -- тут же спохватилась она. -- Спокойной ночи... рыцарь печального образа, -- девушка, как вчера, поцеловала своего рыцаря и упорхнула.
   Утром был завтрак в поредевшей компании соискателей, затем -- маловразумительная беседа с испуганной "Эльвиркой" насчет Максового таланта, "который нельзя зарывать в землю", и какие-то таинственные посулы насчет стажировки в Гарварде, если он победит на республиканской олимпиаде.
   Задания сегодня были посложнее, но Максим все это уже проходил еще во время восхитительных занятий со Стервозой. Правда, при решении одной из них ему открылось весьма элегантное преобразование, которое он смаковал некоторое время. Верный своему правилу, он привел два варианта решения, а затем с удовольствием написал и третье. "В чем-то математики правы: иногда удовольствие получаешь не от результата, а от оптимальности его достижения", -- подумалось юноше. Он поискал взглядом свою подружку. Та сидела, бессмысленно глядя в тетрадь и шевеля губами. "Замкнуло, -- понял подросток. -- Может, слишком много впечатлений было вчера?" Теперь по его вине не решит. По отчаянному лицу девушки можно было понять -- не решается вообще. Замкнуло так замкнуло. Из-за него. Еще Коту обещал. А она переживает. "Попробую помочь", -- решил он. В конце концов, мог же он уже внушать на расстоянии, не говоря ни слова, боль, страх и даже -- саму смерть. И он попробовал. Среди океана забитых формулами мыслей он нашел ее -- мелькание перекошенных вчерашних рыл, предсмертное дергание усами таракана и даже тепло своих губ. Последнее вызывало у девушки более приятные эмоции, чем предыдущие.
   "И на том спасибо", -- улыбнулся Максим и начал ненавязчиво передавать Татьяне образы формул, уже выведенных в своей тетрадке. По тому, как она начала лихорадочно писать, понял -- проняло. И замедлил свою бегущую строку до возможного конспектирования. Правда, третьего варианта решения задачи не привел -- пожадничал. "Нет времени, еще задача по геометрии", -- попытался он слукавить сам себе. Хотя, почему слукавить? И так, по геометрии он все "надиктовал" впритык со звонком.
   Сегодня было посложнее или просто не хотел отрываться от своих? -- поинтересовалась ассистентка, когда Максим сдавал свою работу вместе со всеми.
   -- Да, посложнее, -- вздохнул Максим.
   -- Тебе не плохо? -- забеспокоилась воспитательница, прикладывая руку ко лбу школьника.
   -- Все нормально, -- успокоил ее подросток, вытирая пот. Не скажешь же ей, что передача конкретных образов, тем более -- цифр, оказалось сложнее передачи чувств, какими бы острыми они ни были. Да и вот так -- узконаправленно.
   -- Ну иди, иди отдыхай. У нас все по прежнему распорядку.
   В парке Максим присел на вчерашнюю скамейку и по привычке уставился на солнце, поглощая его лучи.
   -- Псих! Ну псих же! Чего удумал! Прекрати! -- взволнованно закричала подружка, схватив его за лицо и наклоняя голову Макса вниз.
   -- Да что ты? Да все нормально, -- мягко вырывался Максим из ароматных девичьих рук.
   -- Да ты что удумал? Ну, посмотри, посмотри на меня, -- верещала обеспокоенная одноклассница. -- Странно, -- увидев чистый взгляд, прокомментировала она уже спокойным тоном. -- Очень странно, -- добавила она и попробовала также взглянуть на светило, но тут же зажмурилась. -- Ладно. Когда-нибудь я заставлю тебя объяснить и это. Знаешь, сегодня долго не решалось. Вообще, кроме твоего таракана, ничего в голову не лезло. Точнее, не вылезало.
   -- Дался тебе этот таракан, -- попытался нахмуриться Максим.
   "Ох, не только таракан", -- вспомнил он подсмотренные образы.
   -- Да, такой мерзкий... Ненавижу... Бр-р-р... Думала -- все, лажанулась так лажанулась. А потом -- словно озарение. Писала, писала и писала. И успела-таки. Ну, а у тебя, как всегда, -- без проблем? Тогда почему так долго?
   -- Еще одно решение нашел. Второго задания, -- соврал Максим.
   -- А чего тогда тебя эта Эльвира гладила?
   -- Все ты видишь... Влюбилась.
   -- Ха, принц. У тебя быстропрогрессирующий нарциссов комплекс. Хотя, чему удивляться? Достаточно вспомнить Стервозу.
   -- Ладно, пойду я, -- тут же обиделся Максим.
   -- Иди, -- сухо отправила его девушка, демонстративно оставшись сидеть на скамейке.
  
  
   Глава 35
  
   Военная прокуратура располагалась в приплюснутом добротном здании. Даже веселенькая желтая покраска и новая ярко-красная черепица крыши не скрашивали его злобной угрюмости. Говорили, что при фашистах здесь было гестапо. Но это сказки. Гестапо помещалось в уцелевшем на тот момент здании НКВД, затем там же опять прочно обосновались прежние хозяева, время от времени меняя вывески. В здании же военной прокуратуры во время войны располагалось особое подразделение СД, имеющее карательное назначение и объясняющее свое предназначение уничтожением врагов народа и рейха. Символично, но не более того. Военная прокуратура, в отличие от грозных преемников, томилась бездельем и отсутствием четко поставленных задач. Изжить дедовщину? Гы-гы, конечно! Безусловно! Всенепременнейше! Доложим-с. Докладывать научились лихо. И ревниво оберегали от посторонних секреты своего цеха. Как, впрочем, и другие силовики. Поэтому Максим с трудом попал в здание, охваченное ленивой послеобеденной одурью. После утомительных препирательств с постовым сержантом, дежурным старлеем и неким майором, заведующим приемом, он зашагал по мрачным, тянущимся вверх коридорам к кабинету следователя, ведущего дело Котова-старшего.
   -- Имейте в виду, молодой человек, я согласился вас принять только потому, что вы заявили о неких важных сведениях о причинах катастрофы. Даю вам пять минут. Времени в обрез. Слушаю.
   Максим не любил таких людей. Были похожие и в гарнизоне. Даже не служаки. Просто... ну, рыбы-прилипалы что ли. Прилипли к службе. Вон пузо у подполковника -- хоть в руках носи. Морда красная. Лысина на полголовы. Шея в воротничок не влазит. Занятой. Кроссворд разгадывал. Это из тех, кого "замполитами" в гарнизоне называли. Летать не может, строевым ходить не может, когда бегал -- забыл. Но значимость... Значимость... Гонор... Этот точно Котова сожрет, лишь бы выслужиться.
   -- Я был очевидцем, -- начал Максим, подавляя в себе раздражение.
   -- Нет, подождите, юноша. Давайте по порядку. Представьтесь, а уж потом...
   -- Но вы же дали мне пять минут! Может, если будет важно...
   -- Ну ладно, продолжайте, -- величественно махнул рукой следователь.
   -- Когда они шли строем над гарнизоном, у верхнего самолета вдруг вывалилось шасси. Одно. Правое. Поэтому его перекрутило и швырнуло вниз. Все так быстро получилось. Оно и понятно -- дополнительное сопротивление. А уже потом, при столкновении -- взрыв.
  
  
    []
  
  
  
  
   -- Ну, молодцом, молодцом. Даже не в пять, в две минуты уложился, -- похвалил следователь. Что еще?
   -- Разве этого мало? Вы же держите в тюрьме невиновного человека!
   -- Да, невиновного. У нас виновными признает только суд. Обвиняемого. И не в тюрьме, а в изоляторе. Но это тонкости. Понимаешь, юноша... как тебя звать-то? Ну так вот, Максим. У нас здесь очень солидная организация. Если человека арестовали, значит, серьезные люди серьезно подумали. Собрали доказательства. И вдруг приходит вот такой... Максим и заявляет: "Я видел! Он невиновен!" -- начинал злиться следователь. Но, все еще сдерживаясь, он продолжил: -- На какой высоте осуществлялся полет, знаешь?
   -- Ну, на семи тысячах.
   -- Верхний самолет летел на семи с половиной, нижние -- на семи. Ты на каком летел?
   -- Я... Нет, я с земли видел.
   -- Ты видел, как на расстоянии семи километров от тебя у самолета вывалилось шасси?
   -- Ну и что?
   -- Иди-ка сюда, -- подвел он юношу к окну. -- Вон на соседней улице стоит автомобиль. Прочитай номер. Та-а-ак. А вон там, дальше? Угу. Да. Это серьезно, но недоказуемо. Все-таки это близко.
   -- Так можно же проверить. Ну, давайте на аэродром съездим, когда полеты. Или в аэропорт...
   -- Юноша, никто этим заниматься не будет. Все равно это бред, -- сначала лысина, а затем и щеки военного начали наливаться краской. -- Все. Я выслушал вашу информацию и приму ее к сведению. Вы свободны. Давайте пропуск.
   -- А записать?
   -- Идите, идите, -- уже начал подписывать листок следователь. -- А-а-а, Белый, -- вроде как обрадовался следователь. -- Сын Героя! Сначала папочка в ходатаях, потом сыночек? Папочка научил? Так и передай -- не выйдет! Ишь, возомнили о себе! Будет сидеть ваш протеже. И долго. Это слово Ситника! А будете вмешиваться в следствие -- и на Героев находим укорот. Выметайся!
   Теперь злоба застучала в висках юноши. Мысленно он наотмашь ударил по жирной трясущейся щеке. Следователь, испуганно ахнув, прервал свою гневную тираду и плюхнулся на стул.
   -- Вам нельзя волноваться, у вас может случиться удар, -- сдерживаясь, процедил Максим. -- Но это не страшно. Смерть от удара -- без мучений. А вот когда болезнь изнутри выжигает кишки в толстом брюхе -- ну вот так хотя бы, -- прошелся подросток огнем по заполненному сытной едой чреву.
   И тут же его хозяин, выпучив глаза, зашелся в немом крике.
   -- Вот это больно и страшно, правда? -- снял болевые ощущения Максим. -- Но она будет вас жрать всякий раз при несправедливых решениях, вранье и подлости.
   -- Я не принимаю несправедливых... -- и вновь скорчился подполковник.
   -- В самолете Котова вывалилось шасси. Усталость замков. Это понятно всем. И только вы, ваша контора вроде как не знает. Я теперь верю, что вы еще сегодня выпустите Котова.
   -- Сегодня уже никак. Если только завтра, -- уже испуганно, ничего не понимая, начал юлить следчий.
   -- Ну, тогда ночь, я думаю, перемучаетесь. Для офицера терпеть боль -- дело привычное...
   -- Нет-нет! Но... ведь прокурор санкционировал... Как же я...
   -- Вы позвоните ему, скажете, что важный свидетель появился. Пусть меня примет...
   -- Да-да, хорошо, -- рванул трубку подполковник. -- Я все сделаю, прямо сейчас сажусь. А у меня больше этого... не будет?
   -- Честно, вы проживете сто лет. А так, как сейчас, -- Максим с сомнением покачал головой. -- И еще, дяденька, у вас через полчаса опять боль начнется и закончится только тогда, когда вы Котова выпустите. И при любой подлости так будет. До свидания.
   -- До... до... -- бормотал, вытирая потную лысину следователь. -- Но я за полчаса не успею! -- вскричал он.
   -- Раньше думать надо было, -- уже закрывая дверь, посоветовал юноша.
   Прокурор -- нагловатый, чувствовавший, что схватил бога за бороду, -- генерал-майор выслушал юношу довольно рассеянно. Так как о раскрытии чудовищного заговора уже было доложено на самый верх и даже были заготовлены наградные листы, этот бред подростка и испуганное бормотание Ситника никак не могли повлиять на результаты расследования дела.
   -- Молодой человек, следствие уже почти закончено, все доказано и дело пойдет в суд. Если очень хотите -- можете заявляться в суд и рассказывать там о своих наблюдениях. Но вот я вам посоветую -- не суйтесь. Не туда суетесь. Здесь не детские и даже не юношеские тусовочки. Здесь серьезные дела делаются.
   -- А в суде можно все рассказывать? -- наивно поинтересовался Максим.
   -- Все, конечно, все, -- со смехом подтвердил генерал.
   -- И про вас?
   -- И про... что? Что ты сказал? -- тут же перешел на "ты" прокурор.
   -- К примеру, в столице, в ресторане Ираклия, -- вспомнил эту рожу, но в "гражданке", в одной из беседок Максим.
   -- Цыц! -- взревел генерал, куда только испарилось благодушие, холеный полугосударственный деятель обратился в ощерившегося взъерошенного дикого кабана. -- Ты... ты это... Цыц!
   -- Чего вы кричите? В приемной слышно. А если я начну кричать? И еще про укольчики, а? -- почувствовал юноша пагубную страстишку вояки.
   -- Кто тебя послал? -- стараясь держать себя в руках, почти прошептал прокурор. -- Ну?
   -- Да я сам по себе. По делу Котова.
   -- Я догадываюсь, кто. Не зря ты про ресторан, да?
   -- Я же вам говорю...
   -- Передай, что будет сделано. Сегодня же. Что-нибудь придумаем.
   -- Хорошо, спасибо. Я верил, -- начал Максим.
   -- Убирайся, не ерничай. Не твоего ума дело. Если больше нечего передать... И нашли же с кем...
   -- До свидания, -- закрыл дверь юноша. -- Конечно, и этого негодяя надо бы крепко проучить. Но, наверное, не моя забота, да и некогда, -- пожал плечами Максим. -- Скоро сам засветится, наркоман чертов, -- решил посетитель, выходя из неуютного здания.
   С отцом поговорили по сотовику. Тот сказал, что у него все пока нормально, тоже прошел очередной тур.
   -- В обед съездил, посмотрел на твою протеже, -- как-то смущенно сказал Белый-старший. -- Ты прав, надо забирать. Эта... заведующая... Светлана Афанасьевна, что ли, просила тебе спасибо передать...
   -- Так пусть бы и передала, -- обиженно пробурчал сын.
   -- Ты не злись. Я ей твой номер дал. Она сама позвонит, скажет. Но просила передать, что не права. Что ты там?..
   -- Да так, поспорили о воспитании...
   -- Детей?
   -- Взрослых, папуля.
   -- Ну, ты даешь. Тему нашел, -- хохотнул отец в трубку. -- Ну ладно, сынок. Завтра встретимся, тогда и расскажешь о вашем диспуте.
   -- Так что, берем, пап? -- на всякий случай уточнил Макс.
   -- Берем, -- передразнил отец. -- Как хомяка на птичьем рынке.
   -- Ну... это... будешь... удочерять?
   -- Попытаемся, -- почему-то вздохнул Белый Леонид. -- Ну, до встречи. Удачи тебе в финале.
  

Глава 36

  
   Разрывая наплывающую тишину, под балконом зло взревел ублюдок харлеевской династии. Что-то горланя друг другу, его владелец в коже и шлеме, больше похожем на немецкую каску, и такая же кожаная пассажирка угнездились на седлах. Байкер добавил реву и "Харлей" рванулся с места. Максим поморщился -- романтику лунного свидания словно ветром сдуло.
   -- Ну, погоди, -- прошипел он, направляя вдогонку две волны. От первой, ударившей по электропроводке, заглох мотоцикл. От второй, направленной уже непосредственно по его владельцу, незадачливый байкер согнулся в три погибели, затем, все так же согнувшись и странно раскорячившись, бросился домой, не обращая внимания на матюки подруги.
   -- Это ты? Что ты с ним сделал? -- забеспокоилась Татьяна.
   -- Да ничего страшного, -- успокоил ее Макс. -- Он просто... Ну, не сдержал своего желания.
   -- Какого еще желания? -- не поняла девушка.
   -- Неожиданно возникшего. В общем, обделал он свою кожу, -- более конкретно объяснил Максим.
   Девушка сначала фыркнула, затем расхохоталась.
   -- Самое интересное, -- продолжил поощренный этим смехом юноша, что теперь у него этот синдром навсегда -- как только загрохочет своей железякой, так сразу и...
   -- А мотоцикл? -- уже отсмеявшись, поинтересовалась девушка.
   -- Нет, он -- не навсегда. Я не знаю как, но просто подавил в нем искру. Что-то с проводкой.
   -- Ты уверен? -- настороженно уточнила Татьяна. -- Попробуй еще.
   Недолго думая, Максим сосредоточился на проезжающем внизу такси, и -- оно остановилось. Через некоторое время водитель вышел и, озадаченно покачивая головой, поднял капот.
   -- Ну вот, видишь? -- прошептал юноша. -- А теперь отпустим. -- Таксист, во что-то потыкав, вернулся в кабину, и двигатель ровно загудел.
   -- А ведь ты очень опасный тип, -- полушутя-полусерьезно сказала подружка, провожая задумчивым взглядом удаляющуюся машину. -- Ты ведь так не только с мокиками расправляться можешь? А если придет блажь с самолетиком поиграться? -- сощурилась она.
   -- Ты что? Я и не думал даже. И не подумаю... Это все-таки... -- испуганно стал оправдываться Максим.
   -- Ладно-ладно. И все же осторожнее. А пока -- выведи, пожалуйста, тараканов из моей комнаты. Боюсь я их до смерти. Спать не буду.
   -- Куда вывести? -- озадаченно уточнил Максим, занятый совсем другими мыслями.
   -- Ну, хотя бы на пятый этаж. Там все равно до утра гуляют. Пусть и прусаки порезвятся.
   -- Может, и мы до утра, а? Ну неужели ты хочешь спать? -- спросил Макс.
   -- Ты же видел, не удалась наша "гулянка".
   Девушка была права. Во-первых, она не прошла в финал и еще сегодня порывалась уехать. Только данное обещание (а может, и собственное желание) сходить на областную, продвинутую по сравнению с их болотцем, дискотеку, удержало ее. Но она разочаровала. То же, только большего масштаба. Да, некоторые па были неожиданны, и девушка уже предвкушала, какой произведет эффект в своих кругах. А так никто не обратил внимания на двух скромных провинциалов. Но и не это главное. Было страшно от количества стеклянных или бешеных глаз.
   -- Пойдем отсюда, -- потянула Татьяна на улицу своего кавалера.
   -- Треть пьяных, треть обкурившихся, -- констатировал на обратном пути Максим.
   -- А последняя треть?
   -- Сексуально озабоченных неудачников.
   -- Почему неудачников?
   -- Удачники уже разбрелись. По квартирам, по кустам...
   -- Дурак, -- вспыхнула девушка.
   -- Ай, да брось ты. Это жизнь. Все просто, как во всей природе, -- философствовал Макс. -- Встретились. Захотелось. Трахнулись. А если одному не захотелось, то другой, вон, обкурился или укололся и -- все дела.
   -- А ты что, тоже в таких случаях обкуриваешься?
   -- У меня таких случаев не было.
   -- Каких таких? -- даже остановилась от возмущения девушка.
   -- Во, уже пришли. Еще пройдемся?
   -- Нет охоты. Так ты о каких случаях намекал?
   -- Давай поговорим на нашем балконе, а?
   -- О всяческих "траханиях" говорить не расположена, -- мотнула длинной гривой девушка и исчезла в своем номере.
   Конечно, она пришла, и вот сейчас также не клеился разговор.
   -- Ты же приедешь. Вас же все-таки отпустят до столицы? -- перешла от чудес на более приземленные темы девушка. Вот там и...
   -- Как же, опять твои старики начнут полицию нравов разыгрывать.
   -- Не говори так. После Светки они сами не свои. Как-то мы быстро про нее забыли... Один только Патрик. Красиво написал, правда?
   Не тронет время облика Светланы,
   И тысячи свечей
   В помин любви моей
   Зажгли сегодня старые каштаны, --
   продекламировала она. -- Красиво... Знаешь, возвращаясь к теме: секс сексом, но любая девушка вначале хочет любви. Любви! А секс как... как... кульминации любви.
   -- Ну, ты за всех-то не расписывайся.
   -- А что, Стервоза только секса хотела?
   -- Ты про Ирину так не говори, -- вспыхнул Максим.
   -- Ого? Ирину? Ирину... Вот тебе Ирину! -- вдруг сорвалась она на крик. -- Вот! Вот! Вот! -- и, как в прошлый раз, девушка наградила Макса увесистыми оплеухами.
   Но теперь, в ночной тишине, они прозвучали уж очень звонко, а с соседнего балкончика крикнули "Круто!" и зааплодировали. Татьяна моментально испарилась, а менее стеснительный юноша, уже привычно пожав плечами, для солидности еще некоторое время подышал ночной свежестью. Он знал -- ложиться спать рано...
   -- На тебе, как... Вроде бы вчера губу тебе чуть не разорвала. Чувствовала, полночи вкус крови чувствовала. А теперь -- словно ничего и не было, -- провела утром Татьяна губами по губам Максима. -- А насчет... ночи -- ты не зазнавайся. Просто я очень-очень тебя люблю. И боюсь... И тебя боюсь, и что без тебя останусь, боюсь. Вот и решила, чтобы именно ты... -- мучительно подбирала она слова. -- Чтобы никогда не жалеть о том, что могло быть и не случилось... Ты чего ухмыляешься, зазнайка, а? -- соскочила с патетики она.
   -- Просто счастлив.
   -- Брось. Глупо. Счастлив! Будешь хвалиться дружкам? Серому?
   -- А ты? Сама говорила, что хвалитесь друг другу!
   -- Ну, не этим же! Скажи... все-таки. Тогда, со Стервозой...
   -- Когда ты меня встретила? Клянусь, тогда ее лечил, -- с легким сердцем поклялся Максим. Действительно, лечил же. В ту ночь.
   -- А что у тебя с Котом? -- перехватил он инициативу.
   -- Кот... Котище... Вредный Котяра... -- заулыбалась девушка, с неожиданной нежностью произнося вариации клички. -- Знаешь, -- решилась она, -- Кот -- это моя любовь... лежи-лежи, -- мягко толкнула она назад в постель подхватившегося юношу. -- Это та любовь, которая и должна у меня быть. И будет, когда ты уйдешь.
   -- Куда это я?..
   -- Ты уйдешь, мой милый Максимушка. Ты уже уходишь. Куда? Не знаю. К своим. Богам, ангелам, чертям -- не знаю. Ты не признаешься, а я не знаю. Но уходишь. Мы же вместе никогда не будем!
   -- Ну почему же? -- слабо возразил потрясенный юноша. -- И зачем тогда...
   -- Просто потому, что мы уже разные. Тебе со мной уже почти и неинтересно... И если серьезно -- ты прослушал главное. Я очень тебя люблю. И давно-давно. Помнишь, в первом классе мы собрали грибов там, на стадионе? Сами наварили и съели. А потом решили, что это бледные поганки. Обнялись и легли умирать. Я ведь... Максим, думала, что все предрешено. Ты в училище, я -- в авиационный. А потом -- вся жизнь -- друг другу и небу. Ну, разве плохая судьба, скажи? А теперь ты уходишь. И времени не остается. Точнее, почти не осталось. Я хотела, чтобы ты был у меня первый. И стал. И я, вот я -- счастлива... Почти.
   -- Тогда иди сюда, если почти, -- потянул ее к себе Максим. -- Еще только шесть утра.
   -- Ты не так понял мое почти, -- попыталась уточнить девушка. -- А может, и так, -- вздохнула она, все еще неумело обнимая возлюбленного.
   Расстались они второпях, уверенные, что ненадолго. Из окна электрички она по-новому, по-женски, рассматривала юношу, время от времени краснея от своих потаенных мыслей. "И что дальше? Как дальше? -- мучили ее вопросы. -- И кто он все-таки? Мой Макс. Мой?" -- Она вдруг погрозила ему пальцем, затем кулаком, затем показала, что награждает его оплеухами.
   Он, конечно, понял, за что, но настолько сконфузился, что у Татьяны защемило сердце. А когда электричка рванулась и он замахал рукой, почувствовала -- все. Он не уходит. Уже ушел.
   Вечером ликующий Кот рассказывал, как неожиданно появился дома отец. Что с него сняты все обвинения. Так что и без помощи нашего "Электроника" обошлись.
   "Сделал, значит. И не сказал. И там вылечил -- и не сказал. Скромняга. Да, конечно, скромняга. И если бы я ночью сама не...", -- думала Татьяна.
   -- Ай, ну зачем это? -- отстранилась она от Кота. -- Не надо! Знаешь, -- начала было девушка исповедь, но, вспомнив удаляющуюся фигуру с машущей рукой, вновь почувствовала -- Максим ушел.
   -- Потом расскажешь, -- опять потянулся к ней парень.
   "Подло это... и я же Максу не рассказала, что мы с Валерой уже целовались. А теперь ему не расскажу про Макса", -- укоряла себя святая простота, чувствуя совсем другие, но очень реальные юношеские губы.
   "Ну и пусть. Прощай, волшебник. Не судьба", -- сделала окончательный выбор девушка. И где-то далеко, на знакомом ей балкончике, другой юноша вдруг скривился, словно от боли.
   "Вот как? -- прошептал он. -- Наверное, так и надо. Спасибо тогда за все", -- попытался он дотянуться тоскливыми мыслями до своей девчонки.
   Три дня, предоставленные победителю для сборов в столицу, она старалась не появляться на улице. Только когда по утрам Максим выходил "на подзарядку", девушка тоже выходила на балкон. После всего произошедшего и сказанного Макс не навязывался, понимал -- выбор сделан. Посылал голубя с цветком, и Татьяна этот подарок принимала. И вся романтика. Наверное, если бы не уже полученный опыт, Максим не быстро бы перебесился. Но права же она, права! Кто я? Что же со мной? На второй день он, собираясь с мыслями, пошел на речку, на свое заветное место. Быстрое течение постоянно углубляло русло. И в отдельных местах после обрывистого берега следовал низкий каменный бережок, а в излучинах в таких случаях намывался и песок. Со стороны реки такая излучина скрадывалась каменными наносами, со стороны дороги -- обрывистым берегом. Здесь их компания проводила выходные в купаниях и ловле рыбы. Здоровенные подусты с маленькими ротиками клевали на малюсеньких водяных рачков, которых на самый маленький крючок надо штук шесть. Но зато если клюнет!
   Максим пришел без удочки. Он просто сел на любимую коряжищу и засмотрелся на хрустально чистый сегодня поток. "Что же это со мной на самом деле, а?" -- пытался разобраться он. Но разбираться было страшно, словно угадывать у себя симптомы неизлечимой болезни. И он облегченно вздохнул, услышав радостные приветствия своих друзей.
   -- Почему нам не звякнул? Решил сам все захапать? Э, да ты и без снасти? -- пожимая ему руку, тараторил Ванятка.
   -- Мы и не знали, что ты объявился. Вот, порыбачить собрались, -- объяснял очевидное Пенчо. -- Ну, и как там? Всех надрал?
   -- Да, нормально. Всех. Послезавтра в столицу на республиканские.
   -- Ну и молоток. А Мышка? Не прошла? Ну да, у нее другое на уме. А Котиного батьку выпустили. Говорят, все обвинения сняли. А ты знаешь, моя-то уезжает. Косточка то есть. Батька за папахой едет, -- делился новостями Юрка. -- А Серый уже укатил с мамашей.
   -- Ни хрена себе новости, -- прокомментировал Макс услышанное.
   И пока ребята рассказывали о новостях помельче, переваривал сказанное. Серый. Лучший друг. И вот так просто, даже ничего не сказав. Даже не звякнул.
   -- А что Серый, будто драпанул? -- поинтересовался он.
   -- Влез в дерьмо по уши. Продулся Гриню, а тот, знаешь, с ножом к горлу. Вот мамаша и дернула с сыночком на край света. Точнее, она и раньше собиралась, а теперь -- припекло.
   "Что я с ним сделаю? Что я с ним сделаю?" -- раздумывал Макс, пока ему рассказывали о других гарнизонных новостях..
   -- А твоя... Скоро? -- хрипло спросил он.
   -- Ну, она другое дело. Отец на полковничью должность едет. Пока здесь дела сдаст, пока там примет, Косточка еще побудет. Прощальный вечер закатывает. Ты в доле? Мы хотим ей на память мобилу. Знаешь, с видео. Соскучилась, вызвонила, посмотрела.
   -- На того, у кого такой же, -- подначил Пенчо Ванятка.
   -- Куплю. Напрягусь и куплю!
   Так переговариваясь, друзья принялись за подготовку наживки -- ловлю обожаемых голавлями кузнечиков.
   -- А если серьезно, ты почему без удочки? -- поинтересовался Ванятка, насаживая зеленых попрыгунчиков на двойник. Проколотые вдоль нежного брюшка бедолаги только дергали лапками и усами. И Максим вдруг услышал их не воспринимаемый обычным человеческим ухом писк мучительной боли.
   -- Не надо, ребята, а? Я руками вам наловлю.
   -- Круто! Очередной прикол, -- ухмыльнулся Пенчо, когда Макс решительно разделся и двинулся к заводи.
   -- Тихо! Не распугайте! -- уже по пояс в воде шикнул на развеселившихся друзей странный рыбак. Он сосредоточился и начал улавливать... нет, не мысли и не чувства, а что-то похожее на дуновение чувств, как чувствуется в душной комнате слабый сквознячок. Они были здесь, рядом, на своем излюбленном месте -- за перекатом. Настроиться на волну этих красивых хищных рыб было даже труднее, чем на волну майских жуков. Уж очень большие отличия в жизни нашего и подводного миров. Но вскоре Максим вник в их несложные чувства и, подчиняясь его командам... нет, точнее, парализованные его волей, рыбины замерли на месте, лишь пошевеливая плавниками. Максим аккуратно брал их под жабры и выбрасывал на берег. Четыре, шесть, восемь... двенадцать. Все. Здесь все. Вся стайка.
   -- Я думаю, на сегодня хватит? -- поинтересовался у оторопевших друзей выбравшийся из реки одноклассник.
   -- Ну... Ты даешь. Действительно, круто. Расскажу -- не поверят, -- первым прокомментировал увиденное Пенчо.
   -- Жаль, аппарата не взял. На первую страницу "Охоты и рыбалки"!
   -- Да ладно вам, -- заулыбался Максим. -- Это такое место попалось.
   -- Что-то тут нечисто. Они не того... Не травленные какие-нибудь? -- сосредоточенно рассматривал улов недоверчивый Пенчо.
   Бьющаяся на зеленой траве рыба начала задыхаться и замирать. И опять, но более явственно, услышал Максим тоскливый стон -- на этот раз предсмертный стон красивых живых существ. Не выдержав, он начал хватать голавлей и быстро бросать в их родную стихию.
   -- Ты что? Ты что? -- попытался остановить подростка более крупный и крепкий Пенчо, но Макс оттолкнул его и зашвырнул в быстрое течение последнего красавца. Только тогда отпустил душу леденящий тоскливый стон.
   -- Извини, Юрка. Ты прав. Наверное, травленные. Боялся, что не послушаешь. Не дай бог какая зараза. А я потом отвечай. Извини.
   -- Проехали, -- принял друг его извинения. -- Может, сегодня вообще не стоит рыбачить?
   Они растянулись на песке и, загорая, продолжали делиться новостями. Максим с присущим ему юморком расписал олимпиаду, Погорелов и Пенчо рассказали не менее занятные новости и слухи.
   -- Рост теперь только руками шевелит. И мычит. А Боб исчез... Да, ты в курсе, что нашли тех, кто Светку? Наркота хренова. Кстати, обоим уже хана. Не в курсе? В камере повесился. А водила, ну, тот хозяин тачки, который помогал -- от инфаркта. Так что все, -- подвел итог Юрка.
   -- Да, и ментовский начальник по радио выступал. Все, говорит. Не бойтесь теперь. "Спи спокойно, страна!"
   -- Даже так? А эти, наши местные зэчары, никак не вяжутся?
   -- Забудь! Троих порезали, половина куда-то испарилась, остальные тише воды ниже травы. Они вроде бабки за наркоту заныкали, вот серьезные дяди их и пощипали. И "шакалят" заодно. Так что тишь и гладь и божья благодать, -- подытожил Ванятка, переворачиваясь на другой бок. -- Тебя, кстати, Пушка опять искала, -- сменил он тему.
   Ребята несколько раз искупались во всегда прохладной здесь стремительной воде. Валяться на песке более получаса казалось в их возрасте скучным и никчемным занятием. Тем более, что сегодня назревало событие -- районная футбольная команда наконец-то могла прорваться в первую лигу. И некоторые фанаты с горящими глазами уже доказывали на площади, что команда областного центра вот-вот станет чемпионом республики, а районная -- призером. И находились раззявы, покорно выслушивавшие эти пространные разглагольствования. Наши ребята к таким не относились, но пофанатничать, почти как в большом мире, -- это было что-то. Поорать, повыстебываться на стадион собиралась вся молодежь города. И только здесь приходило временное единение городских и гарнизонных подростков. Если не единение, то, по крайней мере, перемирие. Здесь завязывались знакомства с самыми продвинутыми девчатами, влекущие впоследствии новые драки, здесь заявляли о себе новые группки созревающего шакалья, здесь в драках после матчей они пробовали вкус чужой крови. Не пойти на решающую игру сезона было просто невозможно. Поэтому было решено после обеда встретиться в парке, посмотреть, как Патрик поучаствует в сеансе одновременной игры в шахматы со знаменитым гроссмейстером, заглянуть в "Ветерок" и -- на футбол. У Максима, оторванного друзьями от самокопания, появились и другие планы.
  

Глава 37

  
   Анюта встретила юношу по-деловому. Видимо, решила, такое поведение наиболее подходящим между спасенной и непрошенным спасителем. Ни к чему пока не обязывающим и не унижающим гордости и самолюбия четырнадцатилетней девушки.
   -- Я теперь знаю, что это ты. Я тебе, конечно, благодарна и все такое. Но знаешь, ты же сам вызвался, правда? Я же не напрашивалась.
   -- Ты тогда вообще не могла разговаривать. Ты и дышать-то не очень могла...
   -- Помню. То есть знаю теперь. Но не просила, правда? И не прошу ничего ни у кого. Для себя. А вот... Если сможешь... А ты сможешь, знаю. Мою маму. Я... я никогда себе не прощу и просто не смогу жить, если все так останется. Это же из-за меня. Хотя это не я за рулем. Но все равно. Я не могу. И отец, вон, совсем... -- у гордой девушки навернулись слезы. -- Помоги, а? Я думала, это тот парень, Хома. Но оказалось -- нет.
   -- Ты поэтому о нем у меня и спрашивала?
   -- Ну, конечно, зачем же еще? -- искренне изумилась девушка.
   -- Пошли, -- решился Максим.
   -- Куда?
   -- К маме твоей, куда же еще.
   Удар обезобразил еще молодую женщину, перекривил миловидное от природы лицо, парализовал правую сторону, резко посеребрил волосы. Тронутый страданием, Максим немедленно протянул над больной руки, закрыл глаза, сосредоточился. Картина болезни была нерадостная, но оставляла надежду на выздоровление. Были черные пропасти разрывов, какие-то плотные, словно наросты на дереве, уплотнения спекшейся крови и начинающие умирать от кислородного голодания клеточки. Но не было опухолей, не было переродившихся, враждебно настроенных клеток, не было врага с его паутиной. Поэтому боль должна быть средненькой, терпимой. Макс приготовился терпеть и взялся за кропотливую работу, расчищая в первую очередь канальчики питания клеток мозга.
   -- Вот так, -- под вечер закончил он первый сеанс. -- Я, правда, привык ночью, ничто не отвлекает.
   -- Завтра как раз ночные полеты... А "медведи" не отвлекают?
   -- Да нет, -- улыбнулся Масим. -- Пока.
   -- А... поможет? -- уже напоследок поинтересовалась девушка.
   -- Должно... То есть, наверняка.
   Так и произошло. Уже под утро следующей ночи Макс видел, что справился. Из жалости, сочувствия к этой женщине, так исстрадавшейся и вдруг постаревшей, он даже поработал над ее внешностью, вспомнив "побочный эффект" излечения Элен. Для закрепления достигнутого результата он обдал женщину своей золотой волной, затем, вспомнив вдруг, что говорила об этой волне Ирина-Стервоза, засмущался.
   -- Ну вот и все, Марина Станиславовна. Вы здоровы. Вставайте. И потихоньку начинайте двигаться. У вас все-все прошло. Думаю, что, может, даже эта седина пройдет. Все закончилось. Езжайте на моря, как говорил Дмитрий... ну, дядя Дима, -- забыл он отчество Анютиного отца.
   Макс и девушка помогли исцеленной встать и сделать первые шаги.
   -- Не бойтесь, идите смело. Медленно, но уверенно, -- подбадривал он Анютину мать. -- Ну вот, теперь без меня... А чего вы молчите? -- вдруг насторожился он. Немедленно скажите что-нибудь!
   -- Ч-чудо, -- робко и хрипло выдавила из себя Марина Станиславовна, садясь в кресло напротив юноши. -- Я... же... знаю, что такое инсульт, -- все более уверенно начала говорить женщина. -- И когда все это случилось, понимала -- все. И тут... Не верится. Я еще пройдусь, можно? Думала... Доченька, как же это? Это он? Вот отец-то порадуется... Нет, не то... Что мы можем для тебя, Максим?
   "Ну, сейчас надумается бухнуться на колени", -- решил Макс, предупредительно вскакивая. Но ошибся. Женщина притянула его к себе и как-то по-хорошему, по-доброму, словно мать сына, обняла.
   -- Как мы можем тебя отблагодарить? -- заглянула она юноше в глаза.
   -- Пообещайте молчать обо мне, -- высказал Макс заранее обдуманную просьбу. -- Ведь если узнают, житья мне не будет.
   -- Это почему? -- встряла в разговор Пушкарева-младшая.
   -- Сколько больных на свете? А я еще жить хочу. И в горы, и на рыбалку, и на танцы...
   -- На танцы обещаю. Завтра же. И весь вечер с тобой. И молчать -- тоже. А ты, мама?
   -- На танцы не обещаю, а вот молчать навсегда. Только... -- она выпустила Макса из своих объятий.
   -- Что? -- насторожился целитель.
   -- Ну, муж-то я должна рассказать, правда?
   -- Пусть даст слово офицера, что будет молчать.
   -- Ну, Максим, это уже театральщина какая-то. Будь проще, -- вновь вмешалась Анюта.
   -- Он даст слово, -- пообещала более серьезная Марина Станиславовна.
   -- А ты знаешь, что того парня, ну, Хому, убили? Растерзали! -- уже на лестничной площадке поинтересовалась Анюта.
   Макс, спускаясь по лестнице, только помотал отрицательно головой. Уже выйдя и переварив сказанное, опустился на знакомую скамейку у пышной клумбы Донихи.
   Эта новость потрясла его. Юноша вновь столкнулся со звериной жестокостью, царящей в этом мире, за пределами уютного, заповедных нравов военного городка.
   -- Ну я им... Ну я им... -- цедил сквозь зубы Макс, сжимая подарок теперь уже мертвого Хомы. Не верилось, что тот, спасенный им парнишка так страшно был убит. "Растерзали", -- вспомнил Макс слова Анюты и набрал номер Холеры.
   -- Слушаю, Максим, -- тотчас отозвался экс-мент.
   -- Григорий Григорьевич, недавно убили парня. Хома его зовут. Фамилии не знаю. Но убили как-то страшно, а это у нас редко бывает.
   -- Узнаю.
   -- И еще...
   -- Деньги?
   -- Да.
   -- Хорошо, передам. Где встретимся?
   -- Нет, это я вам. Еще. На хранение.
   -- Ты, парень, увлекся накопительством. Шучу. Давай там, где впервые встретились.
   -- Там? Ну, хорошо.
   Лес встретил юношу тишиной и свежестью. Максим вдруг почувствовал, что это одно огромное доброе живое существо. Прикоснувшись к сосне, он почувствовал медленное течение ее жизни: соки бежали от корней к кроне, и тепло -- от листьев кроны вниз по стволу. Это была удивительная, непохожая на нашу жизнь, со своими горестями и радостями, проблемами и болью.
   "Почему я не думал об этом раньше? Почему никто не думает и сейчас? Наверное, просто невыгодно считать деревья живыми, потому что тогда их вырубку можно считать убийством. Ну и что? В конце концов, животных-то мы считаем живыми, но строим мясокомбинаты или там птицефабрики -- целые конвейеры смерти. Но если так задуматься дальше, то и любая травинка живая. Вон -- радуются солнцу и теплу. Любой кочан капусты или картофелина -- живые. Значит, чтобы не убивать, надо... не есть вообще? Как я после своих... сеансов -- только светом питаться? А почему бы и нет? В конце концов, те же деревья или трава -- никого не убивают и живут".
   "И вообще, -- вдруг осенило его. -- Может, на Земле существуют две формы жизни -- своя, "лучевая", получающая энергию от солнца, и вторая, хищная, пожирающая первую. Эта, вторая, появилась позже, из какой-то мировой тьмы, где не было такой лучевой энергии. И теперь пожирает и "лучевую" жизнь, и себе подобных. Но эта первая, древнейшая, не сможет долго с этим мириться и... и что? Ну, к примеру, ядовитые растения... А почему не все ядовитые? Может, они жертвуют собой для того, чтобы приспособиться? Через гены более подвижных хищников создать новый, более продвинутый вид "лучевой" жизни? Как сейчас говорят, "полевой"? Может, и я... ?"
   -- Загрустил? -- прервал на самом интересном месте его размышления Холера.
   -- Добрый день. Нет, задумался. Она погибла не здесь, поэтому само это место... просто неприятные воспоминания.
   -- А некоторые из твоих приходят довольно часто. Вон -- цветы не успевают завянуть, -- кивнул Холера в сторону места, где обнаружили мертвую девушку. Там действительно лежали две довольно свежие розы.
   -- Убивать одних, чтобы чтить память других, -- вздохнул Максим.
   -- Что? Это кого еще? -- насторожился бывший опер.
   -- Да нет. Я про цветы. Так, навеяло. Тоже ведь трупы.
   -- Не задумывался. Получается, что и елка? Значит, Новый год мы встречаем с трупом?
   -- С разлагающимся трупом. Даже нет. Знаете, деревья умирают медленнее. Сначала с умирающим, потом -- с трупом.
   -- Да ну тебя. И Новый год не встретить?
   -- Ну, почему? Фаршированный поросенок на столе вас не смущает? Ну еще один труп в углу. Наряженный. Подумаешь!
   -- Все, покупаю искусственную. Давай о деле.
   -- Вот это, -- тоже перешел на деловой тон Максим, -- вам на хранение. Двадцать процентов -- ваши. За "банковские услуги" и информацию.
   -- Щедро. Ну да ладно. Придет время, сочтемся. Я думаю, вся эта продажная сволочь скоро ляснется и я еще вернусь. Кто их крышует?
   -- Ого! Поверьте, отсюда не видать. Не знаю, когда все с этими местными и не местными буграми кончится. Лучше займитесь своим делом. Откройте какую-нибудь сыскную контору. И не здесь, а в столице. Я спонсирую. Да и вообще мы могли бы там здорово помогать друг другу.
   -- Подумаю, о многомудрый юноша. Ладно, к делу. У меня там ребята остались. Твой Хома, его фамилия Кисленко, пропал практически сразу после выписки. Обнаружен мертвым на пригородной свалке. То есть до дома и не доехал. Когда исследовали то, что осталось... Ты же понимаешь, столько времени... Такое впечатление, что растерзал какой-то здоровенный хищник. Типа медведя, -- Холера инстинктивно оглянулся. Но в лесу было тихо.
   -- Нет здесь никого, -- успокоил розыскника Максим. -- Дальше.
   -- Ты откуда знаешь? Ну да ладно. Так вот, списали на то, что на свалке труп пораздирали псы. Но, по заключению эксперта, самые жуткие повреждения -- прижизненные.
   -- Какие "жуткие"?
   -- Не надо. Не уснешь. Просто поверь. К примеру, когда человека грохает поезд, ну как тогда, помнишь? Он сначала свою жертву раздевает. Потом отрывает руки-ноги. Потом голову. Потом раздирает живот и наматывает на рельсы кишки...
   -- Хватит! -- подкатила тошнота к горлу Макса.
   -- Так вот, юноша, это по сравнению с тем, что сделали с Хомой, -- цветочки. Или к примеру... Понимаю твою реакцию, но это тебе будет интересно. Знаешь, чем наш король бильярда Гриня закончил? Сварился в холодец.
   -- Это как? -- изумился Макс.
   -- Сидел в ванной, говорил по телефону, и вдруг замыкание. Двести двадцать по шнуру. Ну, он, правда, долго не мучился. А трубка упала в воду и как кипятильник работала. Они же мнительные, наши нувориши. Мой дом -- моя крепость. Даже б... гм... ну, девиц легкого поведения на ночь у себя не оставляют. К утру быки сломали дверь, а в ванной -- холодец. Потом, когда наши и прокурорские приехали, быков, которые своего шефа вычерпывали, по несколько раз повыворачивало. Хотя, свинье -- свинячья смерть. Ты что?
   -- Ничего-ничего, сейчас пройдет, -- давился подступающей тошнотой подросток. -- Но я же не знал, что он в ванной. Я и не думал, -- бормотал он.
   -- Э-э-э, братец, да ты и здесь руку приложил? Ты когда приехал-то?
   -- Перестаньте, -- уже справившись со слабостью, попросил Макс. -- Что известно еще о Хоме? Есть подозрения?
   -- Подозревают, конечно, "шакалят". Что-то они не поделили. Он же и в больнице с криминальной травмой лежал. Кто-то по голове здорово двинул. Ходят смутные разговоры, что он с дружками где-то что-то раскопал. Может, даже из того места, где вы чей-то сапог нашли. Помнишь, рассказывал? Какой-то клад. И не поделились. Кстати, сейчас в розыске еще два его сотоварища. С учетом того, что случилось с Хомой, прогнозы самые мрачные... А тебе он там, в больнице, ничего не рассказывал? Или... не показывал?
   -- Не-е-ет, -- протянул Максим. -- И вообще, вам-то зачем?
   -- Ребята дают информацию мне, я -- им. И просто, ну, любя что ли, хочу предупредить, -- если замешан, берегись. Это не Прохора бандюганы и не "шакалята". Кстати, о Прохоре. Его братан, ну, Ники, помнишь, я рассказывал, обещался жутко отомстить за братца. Скоро он возьмется за "шакалят", так что эти пауки друг друга сожрут. Но с этим парнем, с Хомой, что-то пострашнее. Берегись, -- повторил бывший мент.
   -- Спасибо. Я сам его найду. Или вот что, -- вдруг осенило юношу. -- Скажите вашим друзьям, что я с Хомой общался и даже... Нет... Только, что я с ним в больнице подружился. Но не для того, чтобы они меня, как вы тогда, расколоть пытались. Чтобы информация пошла.
   -- На живца?
   -- На ловца.
   -- Опасно, парень, очень опасно.
   -- Да не боюсь я, -- отмахнулся Максим.
   -- А как со Светланой? Точнее, с теми, кто убил? Про местную возню наслышан?
   -- Рассказали. На самом деле -- Прохор, Игнат, Ржавый с каким-то зеком. Но кто за ними -- не знаю. Хочу узнать у Ржавого.
   К этому времени они вышли на опушку.
   -- Я скоро уезжаю в столицу на олимпиаду. Потом, наверное, будем вообще перебираться туда навсегда. Там и узнаю. Потом созвонимся.
   -- Ну что же. Успехов, юноша. И все равно берегись. Страшно мне за тебя почему-то.
   И вдруг Максиму тоже стало страшно. На мгновение. Страшно тем детским безотчетным ужасом, когда кажется, что за спиной крадется какое-то жуткое чудовище.
   -- Да ладно вам, -- успокоил он и себя, и Холеру, пожимая напоследок сильную руку. -- Это вам просто от тоски по работе страшки приходят. Вот возьметесь за дело...
   -- Твои слова да богу в уши... Хорошо. Уляжется, переговорим.
   А вечером после танцев Анюта решительно направилась к подъезду Максима. О том, что парень сейчас один, она знала.
   -- Я никогда и ни перед кем не собираюсь оставаться в долгу! -- объяснила она свое поведение, входя в квартиру.
   Наверное, это было подвигом со стороны пятнадцатилетнего пацана. Он мягко отстранил девушку: "Я... из благодарности... " Продвинутая девушка поняла и не дослушала. Не то негодующе, не то насмешливо фыркнув, Анюта исчезла, громко хлопнув дверью. Остался только запах тонких, волнующих духов. Волнующих... Эх! Но это было бы подлостью по отношению к другой девушке, в окнах которой сейчас горел свет. И которая завтра вновь выйдет на балкон за цветком. Хотя она же его уже бросила.
   Максим уехал ранним утром. Даже не выйдя на балкон. Все же перед Танькой было почему-то стыдно.
  

Глава 38

  
   Столичная олимпиада отличалась от областной уровнем участников и уровнем сервиса. Всех разместили если не в престижной, то довольно уютной и добротной гостинице, в двухместных номерах. Не пожалели денег на питание и экскурсионное обслуживание. Говорили, что такие форумы патронирует сам президент, установлены весьма солидные награды и, может быть, он их и будет вручать.
   -- Мы, к сожалению, не физики, не генетики и не электронщики. К этим наверняка пожалует. А мы, как всегда, в загоне, -- вздохнул Максимов сосед -- высокий очкастый доходяга из мультика про отличников.
   -- Это почему? -- поинтересовался Максим.
   -- Гуманитариям никогда не понять математиков, -- махнул рукой парнишка. -- Даже атомную бомбу в свое время рассчитали математики. А слава -- физикам. Да и вся эта электроника на программировании. А это -- опять же математика. Ай, ты сам все понимаешь!
   Они познакомились. Сосед отрекомендовался Николаем, но сказал, что отзывается на Ника, Николь и просто Колю.
   Устремленная ввысь красота храма науки пришлась провинциалу по душе. Любознательный мозг юноши к этому времени впитал множество хроник, эпических баллад и откровенных баек о великих ученых, приложивших свою руку, точнее свои мозги, к славе этого университета. И все-таки, и все-таки...
   -- Скажите, а в музей авиации экскурсий не будет? А в музей космонавтики? -- поинтересовался он.
   -- Программой не предусмотрено, -- ответил старший группы, неприязненно покосившийся на неспокойного подростка. Вероятнее всего, Максим нарвался на представителя чистой "неприкладной" математики. Юноша разочарованно вздохнул и уже не с таким энтузиазмом рассматривал портреты великих и места, где они творили. Самим олимпийцам творить предстояло в одной из просторных кафедр. Макс впервые увидел зал с амфитеатром расположенными столами.
   -- Лучше бы наоборот, -- шепнул он соседу. И на недоуменный взгляд пояснил: -- Преподаватель вверху, все остальные вот так же, но вниз. И его всем видно, и он видит, кто пишет, а кто в морской бой режется. И списать снизу вверх труднее.
   -- Интересно. Ты давай, запатентуй это предложение, -- отозвался Ник.
   -- Дарю.
   На этот раз состязание умов решено было провести обстоятельно. В три этапа. С выбыванием. С суточными перерывами между раундами. С экскурсиями для желающих. С дипломами... Да что с дипломами! С президентскими стипендиями. А занявший первое место абсолютный победитель направлялся для месячной ознакомительной практики что ли аж в Кембридж! А занявший второе место -- на две недели отдыхать в... Не угадали, не в какой-либо "Артек". В Испанию! Занявший третье место -- на десять дней в Турцию. Ну и дальше, по убывающей. ("Представляю, что для программистов и физиков понаворочено", -- вздохнул Ник.)
   Призы были аховые, и атмосфера математического братства немедленно улетучилась. Гомонящие автобусы, отвозившие ребят туда, возвращались назад с сосредоточенно-задумчивыми соискателями призов.
   -- Есть за что мозги посушить, -- подвел итог Николай, плюхаясь на застеленную кровать. -- Все-таки стипендия и Испания или Турция, а? -- пригласил он к обсуждению соседа.
   -- А Кембридж -- слабо? -- подначил Максим.
   -- Э, брат, на этот счет губозакаточную машинку выдадут незамедлительно.
   -- Это почему же?
   -- Занято, Макс, уже забито. Не понимаешь? Уже и билеты заказаны. Есть один гений. Ну, не гений, но с большой головой и еще большим папой. Ну, не "самого" детка, а где-то рядом.
   -- Но это нечестно!
   -- Да брось ты. Как маленький, -- сладко потянулся Ник. -- Он, действительно, молодчина. У него уже международные публикации. Так что не он под первое место планируется, а первое место, то есть приз -- под него.
   -- Ну, это посмотрим.
   -- Ого! -- прокомментировал Николай. -- Молодец. Еще не обломали?
   -- А тебя уже?
   -- Брось, не ерепенься. Я же так, для сведения, -- примирительно пробурчал юноша и потянулся за толстенным математическим фолиантом. Гостиница погрузилась в предэкзаменационную тишину. Максим, и не собиравшийся готовиться, вышел в коридор и набрал врезавшийся в память номер. Пора.
   -- Слушаю, -- гулко и зловеще, словно из преисподней, прогудел страшный по своей силе голос.
   Но и Максим уже был уверен в своей странной, пугающей его самого силе.
   -- Есть дело, Ржавый, -- твердо проговорил юноша в трубку.
   -- Это ты, милое дитя, протеже Ираклия? Добро пожаловать, -- зловеще завибрировала трубка.
   -- Зови меня Архаил, -- представился подросток, вспомнив разговор в пыточной.
   -- Сегодня в восемнадцать, в Углах, устроит? -- что-то дрогнуло в трубке.
   -- Вполне. Только, Червень, будь сам. Вопрос исключительной важности.
   -- Догадываюсь, юный мститель.
   На этом связь прервалась, и Макс пошел уточнять, что же это за Углы такие и как до них добираться.
   Углы оказались одной из новых узаконенных свалок, сразу же облюбованных боевиками разного калибра для разборок. Подкупала безотходность процесса -- все погибшие здесь же зарывались и здесь же сгнивали вместе с остальными отбросами человеческой жизнедеятельности. Здоровенные, выписанные откуда-то из-за бугра бульдозеры, ежедневно разравнивали все эти кучи, огороженные похожими на крепостные стенами, затем загружали все это в бездонные баки, где все и перегнивало. Выделяющийся метан помогал столице обогреваться в лютые зимние стужи. Не бог весть какая помощь, но, во-первых, почти даром, а во-вторых, и от всей этой гнили хоть какая-то польза.
   Максим приехал сюда на такси -- иной транспорт на свалку не ходил. М-да, нашел босс местечко для свиданьица. Мало того что вонь, так еще целый лабиринт стен, груд мусора, какие-то золотари копошатся, грейдеры стоят...
   -- Эй, Архаил, давай сюда, -- приглашающе помахала ему фигура в черной коже.
   Когда Макс подошел к черному, тот ловко увернулся и скрылся за гигантским ковшом тут же взревевшего монстра. До противоположной стены грязно-серого бетона было метров восемь. Несколько секунд для приготовления очередной порции гниющего компоста. Пятясь, Макс оглянулся. На стене выстроились те самые золотари. Шестеро. Только держали в руках они не отрытые бутылки или какой картон, а крупнокалиберные "бульдоги". Всерьез воспринял "юного мстителя" Ржавый. И, конечно, не явился. "Ладненько. Можно остановить трактор. Можно парализовать всех. Хотя, -- Макс вспомнил таракана. -- Это -- та же мразь". И в момент, когда до ковша осталось около метра, юноша заставил всю эту мусорную гвардию спрыгнуть сюда, к нему. Когда раздался вой и хруст раздавливаемой плоти, Макс двинулся сквозь железного монстра. До этого он не проводил таких опытов. Разве только -- сквозь стену, когда прорывался к ворюге -- заведующей детдомом. Одежда, правда, осталась на месте и с ним не последовала. Значит, и сейчас с прикидом придется распрощаться -- мелькнула запоздалая мысль. Голый по свалке, затем -- по городу? Но новые ощущения на минуту затмили все рассуждения. Справа-слева промелькнуло толстое железо ковша, затем серый алюминий картера двигателя, его обдало жаром масла поддона, перед глазами винтом прокрутился коленчатый вал, маховик, и голова юноши вынырнула из движка. Последующие впечатления были не столь захватывающими, за исключением постепенно пронизывающей его грудь трансмиссии. Но вот и все. Гигантский трактор зло грохотал уже позади. Макс развернулся и легко вспорхнул наверх железного чудовища. После пережитого все казалось легко. В просторной, шикарной для этого вида транспорта кабине сидел тот самый "чернокожанный". В этот момент он сдавал назад, рассматривая плоды своих усилий. Когда пространство между ковшом и стеной открылось, он резко заглушил машину. Затем выругался. Максиму показалось, что у его визави даже зашевелились редкие волосы на вдруг покрывшейся потом лысине. Тракторист схватил сотовик.
   -- Червень, дело сделано. В лепешку. Одно месиво.
   -- Без эксцессов? -- уточнил знакомый Максу гулкий голос.
   -- Какое там без... Всех наших с собой утащил.
   -- Это как? -- дрогнул голос.
   -- Вот так. К себе под ковш. Все вместе с ним в одном коме, -- вздрогнул лысый, вглядываясь в останки.
   -- Следовало ожидать чего-то такого. Не зря предупреждали. Все, приезжай. Остальное -- не твоя забота.
   Тракторист, вырубив связь, потянулся к ручке двери. Затем, что-то почувствовав, повернулся и, увидев торчащую из задней стенки голову убитого им юноши, дико заорал.
   -- Аааадрееес, -- добавив страху, завыл Максим. -- Аааадреесс бооос-са? Тыыы или ооон? -- потянуло свежеиспеченное привидение руки к шее лысого.
   -- Вон! Прочь! Изыди! Иди к нему! Это все он! -- теперь уже визжала жертва. -- На Коломенской. Дом пять! Изыди!
   -- Отдай свое черное сердце... -- Макс протянул руку к груди жертвы и тут понял, что переиграл: тракторист потерял сознание и сполз с сидения.
   Только теперь юноша взглянул вперед -- туда, за ковш. И чуть сдержался от подкатившей к горлу рвоты. Возможно, коллеги киллера-тракториста собирались палить в воздух, предупреждая шефа, возможно, в последний момент взывали к небесам, кто знает? Но из двенадцати рук восемь или девять с растопыренными пальцами торчали вверх из красного кома тряпья, костей, кишок, зубов и вывороченных глаз. Ужаса добавляла пульсация и предсмертное шевеление этой протоплазмы. И совсем жутко было видеть сжимающиеся-разжимающиеся пальцы на некоторых из рук. А этот, лежащий в кабине, чьих рук дело, -- ничего. Не ужаснулся. Нормально хозяину доложил. Привидения забоялся, а вот такого -- нет. "Конченный человек", -- решил юноша и стал вытаскивать лысого из грейдера. Бежать бы отсюда, но голый не побежишь. Макс вздохнул и стал стягивать с бесчувственного тела его черную кожу. Она оказалась почти впору. Подросток брезгливо поморщился, но выхода не было. Посмотрел права лысого, узнал, что того зовут Михаил Стеклов (наверняка, среди своих -- Майкл Стек или Гласс), нащупал в одном из карманов автомобильные ключи. И то не на такси приехали. Где-то недалеко и припарковались. Максим нажал на кнопку брелка, и, действительно, недалеко, в примыкающем к свалке кустарнике что-то пискливо отозвалось. Мучительно на что-то решаясь, юноша медлил, рассматривая синевшее от наколок тело Майкла. Сидел. И не раз. Тот же бешеный пес. И если не остановить... Ведь так просто -- сжать сердце... Максим встряхнул головой, отгоняя искус. Нет. Не могу. Вот так просто, беспомощное тело? Нет... А ведь он и не сомневался. Раздавил бы в лепешку. Ну что ты, Макс, что? Ведь придет в себя -- заложит. Предупредит... И будет убивать дальше. Хорошо, если своих или себе подобных... Ну? Время не ждет!
   Максим, злясь на себя за слюнтяйство, ударил полем по лысому, парализовав ему ноги и речь. "Пусть теперь поживет в аду. Не убивать. Калечить. Лишать возможности убивать и жировать, -- думал Белый, подходя к довольно солидному бумеру. -- Но ведь тех шестерых ты под ковш закинул? -- Он сглотнул, вспомнив ком растерзанной плоти. -- Но это в борьбе, при самообороне, -- оправдывался сам перед собой парень, усаживаясь за руль автомобиля. Да ладно тебе "самооборона", -- ехидничал внутренний оппонент. -- Кто тебе что может сделать, а?"
   -- Не знаю, но нападающих быков и убийц буду уничтожать. Именно как бешеных псов. Даже хуже. Без сожаления. Слишком уж много их развелось, -- уже вслух решил Макс. Видимо, ужас кровавого зрелища несколько поутих. Помня отцовские уроки автодела, он завел автомобиль и после нескольких рывков все-таки поехал.
   "До какой-нибудь остановки, а там брошу. Или до первого такси. Некогда. Завтра олимпиада. Кончить надо сегодня", -- решил Макс, нажимая на газ...
   Таксист поинтересовался наличием у клиента денег, и Макс, спохватившись, пошарил по карманам, заглянул в барсетку, взятую из уже брошенного в придорожных зарослях бумера. Все его сбережения остались там, на свалке, в той жуткой куче. К счастью, главный киллер был запасливым малым и пассажир передал несколько довольно крупных купюр бдительному таксисту. Тот молча кивнул и, казалось бы, перестал обращать внимание на затянутого в кожу юнца. Максим же, рассеянно глядя на столичные пригороды, думал, что он сделает со Ржавым. Конечно, кара должна быть страшной и мучительной... И долгой. В конце концов, смерть -- все-таки избавление от мук. Хоть страшное своей неизвестностью, но избавление. Надо, чтобы подольше помучился. Или... или сделать с ним то, чего он больше всего боится! -- решил юноша. И обобрать. До нитки. И все -- опять же сиротам. Или?.. Ага, приехали. Спасибо.
   "Юный мститель! Кто-то все-таки настучал. Или вычислили? Не удастся теперь внезапно. Хотя я вроде уже уничтожен? А чего он боится? Некогда, некогда, некогда фантазировать, -- собирался Макс с мыслями, осматривая довольно солидную крепостную стену, отделяющую логово Ржавого от остального мира. По периметру нескончаемой ограды зло, словно сквозь оптический прицел, присматривались к внешнему миру камеры наблюдения. -- Незамеченным не пройдешь. Хотя... -- Юноша закрыл глаза и попытался увидеть течение тока в подключенных к камерам кабелях. То, что вдруг открылось ему, ошеломляло. Словно кровь по организму, разливалось электричество по особняку. Вон там мощный, ослепительно-красный поток вливается в этот организм от центрального провода. Он бьется, пульсирует, меняет оттенки цвета. А дальше разливается на розовые, голубые, сиреневые струи, те -- на небольшие ручейки, а они разветвляются на светящиеся ниточки. -- Та-а-ак. Потрясно, но некогда. Сейчас -- в обратную сторону. От камер -- куда? Так. Там и пульт. А рядом, в том же пульте -- переключатель. Этакая перемычка между потоками. Если убрать? То есть, соединить потоки?" Макс сфокусировал свое таинственное поле на промежутке между двумя мощными потоками электричества, как он полагал, -- на пульте управления.
   Что это было? В ослепительный миг все потоки соединились в один, бьющий во все стороны фонтан. Одна из его струй пронзительно-зеленой змеей кинулась в сторону Максима и наполнила его бурлящей энергией. Юноша еще не привык к такой зарядке, и сознание его на мгновение отключилось. Правда, очнулся он быстро. Ощущения? Ну, кто пробовал воткнуть в розетку изогнутый гвоздь или просто по глупости хватался за провода -- знают. Макс вспомнил, как получил такой "заряд бодрости", вкручивая лампочку во включенный патрон. Хотя здесь -- он оглушенно покачал головой -- здесь что-то было не так. Ну да ладно. Главное, теперь волны электроэнергии бушевали вдали -- не доходя до крепости Ржавого. Пора. Не теряя времени на раздевания (по опыту он знал, что одежда останется здесь, у места, где он войдет в стену), мститель проткнулся сквозь ограду и оказался в просторном дворе. Нет, скорее поместье. По всем правилам фортификации за стеной периметром простиралась мертвая зона -- гладкая бетонированная дорожка метра в четыре шириной. Подросток проскочил ее одним прыжком -- пока охрана, наверняка, ошалело переключает тумблеры. Ага, вот и они, родные. Как без них? Огромнейшие, омерзительные в своей бессистемной и безнаказанной агрессии псины. Это уже не ново, и Максим знал, что уничтожение этих уродов не составляет для него труда, не приносит боли и душевных мук. Даже убийство той первой, бешеной собаки вызвало более серьезные терзания. Через долю секунды, уже в прыжке на жертву, их сердца оборвались, и на землю тяжело упали три агонизирующих сгустка мышц. Откуда-то издали приближался лай еще трех или четырех псин. Максим раздосадованно поморщился -- эти трупы укажут на место проникновения незваного гостя. А убивать на расстоянии, по голосу, не чувствуя нападения... Нет! Подросток присел за кустом начинающегося лесопарка и сосредоточился, вылавливая волну собачьих чувств. Да, тоже самое. Ярость, азарт, черная ненависть. А если?
   И он попытался внушить псинам безотчетный ужас. Ну, должны же они хоть чего-то бояться? На генетическом уровне? А если? Вспомнив дурашливый рассказ Шекли, он полыхнул в собачьи морды стеной огня. Дикий испуганный визг, перешедший в завывания, стал быстро удаляться. Максим, счастливо улыбаясь, пустил этот воображаемый таежный пожар следом и поставил стеной у самых поджатых хвостов животных. Все! Они обезврежены. Навсегда. И убивать не пришлось! С этими мыслями юноша двинулся дальше -- напрямую к особняку а-ля дворянское гнездо. Он успел пронырнуть через заднюю стену и оказаться в кладовой, когда охрана, рванувшаяся сначала на лай, потом -- на визг собак, вновь стала по постам.
   Кладовая должна ассоциироваться с какими-то старыми валенками, сушеными вениками, древней рухлядью и пылью. Ничего подобного здесь не было. Или Ржавый, или его дворецкий любили порядок. Все было аккуратно сложено в стоящих на стеллажах солидных армейских зеленых ящиках и ящичках всевозможных размеров и вместимости. Все закрыты на замки, а некоторые даже опломбированы. Но особо интриговали оцинкованные ящики, строгой шеренгой стоявшие на отдельном стеллаже. Впрочем, сейчас было не до этого. Максим очень осторожно выглянул через стены. Справа оказалась кухня, слева -- бильярдная. Значит, значит... Кабинет, конечно, на втором этаже. Выше, под крышей, всякие там спальни, курильни, прочие прибамбасы. Ниже -- гараж, сауна, ну, что там еще? Фитнессклуб, массажная и так далее. Столовая парадная -- на втором. Но кухня -- на первом. Значит... В кино видел. Этакий маленький лифтик для подачи пищи. Этакий штришок особого шика. То что надо. Он кинулся на кухню и быстро втиснулся в это устройство. Подняться по канату проблем не составило, и вскоре Максим уже слышал голоса -- резкий, грубый и бубнящий. Ему повезло. Не желая осквернять свой кабинет многочисленными быками из охраны, Ржавый на этот раз инструктировал свое воинство в столовой. Видимо, сразу после напутствия намеревался пересидеть опасность в более надежном кабинете, но спускаться вниз, под открытое небо, не хватило духу. А конференц-зал -- это уж слишком. Поэтому вот так, почти рутинно...
   -- Ну, что там? Ты что оторопел? Дай сюда, -- вырвал сотовик из рук действительно оторопелого мужика рыжий живчик.
   Максим из своего укрытия во все глаза смотрел на Ржавого. Маленький. Лобастый. Крепко сбитый. Тонкие поджатые губы. Действительно, огненно-рыжая шевелюра. Порывистые движения. И жутко контрастирующий с этим всем обликом бас. Ну, словно речному трамвайчику присобачили гудок океанского лайнера.
   -- Да... Как? Короче. Что мямлишь? Никого? А собаки -- просто так? Испугались? Чего? Кого испугались? Они на медведя, на крокодила... Ладно. Хватит. Стрелять во все, что пошевелится. Да. На поражение. Сейчас появится.
   -- Вот такая получается лажа, братаны. Или господа -- кому что ближе. Появился некий неуловимый мститель. Юноша нежного возраста со странными способностями и повадками. Мои коллеги -- ваш, ваш и ваш боссы любезно согласились прикомандировать вас на сегодняшний день ко мне. Еще минут пятнадцать назад я думал, что мы справились сами. Но увы.
   Хозяин, расхаживая вдоль подобия шеренги, вдруг вызверился на одного из громил.
   -- Чего лыбишься, дружок? Думаешь, в игрушки играем? -- Одним ударом Ржавый свалил гориллу на пол и, не обращая больше внимания на незадачливого слушателя, продолжил.
   -- Этот вьюноша ухайдокал Прохора и его ребят. Так, что один сам в петлю влез. Вот, его брателло Ники даже оттуда своих ребят прислал. Я не гоню пургу? -- Посланцы Ники отрицательно покачали головами. -- Он уходил Игната и его профи так, что те рехнулись и замордовали своего босса. Есть все основания думать -- это для тех, кто умеет, что эпидемия параличей у наших коллег-щипачей -- тоже его работа. Да и другие мелкие проказы. Сегодня на гм... рандеву с моими ребятами он сначала, не знаю как, киданул под грейдер шестерых моих ребят, а потом, как я понимаю, уделал и моего лучшего киллера. Теперь он идет сюда. Или, судя по фокусам с электричеством и собаками, -- уже пришел. А посему, -- подвел Ржавый итог повествованию, -- ваша группа -- на периметр к Ревелю, вы все -- на все входы в дом, вы -- первый этаж, вы -- на лестницах между этажами. Вы здесь. Осип, Ларик, Морж -- со мной. Вновь всем. В доме, кроме вас, никого нет. Во все шевелящееся стрелять на поражение, -- дополнил босс, растворяясь в анфиладах, ведущих в кабинет.
   "Во все, что шевелится? -- хмыкнул про себя Максим. -- Сейчас устроим", -- и он мысленно сосредоточился на волнах, царящих в подземном, подвальном царстве этой домины. Вскоре он нащупал поля спящих сейчас ночных пройдох и стал мягко понуждать их к действиям.
   Когда напряжение достигло апогея, раздалась первая очередь из безотказного, испытанного и любимого многими "узи". Тут же кто-то громыхнул из пистолета. Затем в разных местах дома раздались крики и выстрелы.
   -- Что, что происходит? -- выскочил из кабинета приближенный к Ржавому Морж. -- Прекратить! -- загремел он. -- Ну, чего палил? -- встряхнул он владельца "узи".
   -- Зашевелилось. Как приказал босс -- очередь. А там -- крысища. Вызверилась -- и на меня. Защищался. Вон, -- показал он стволом на гигантскую, откормленную на царских объедках Ржавого шушеру.
   -- Везде то же самое. Я уже выяснил. Крысы. Почему-то кидаются на людей, -- сообщил Родя, -- поставленный над всей этой разношерстной братией кэп боевиков Ржавого.
   -- Прекратить! Тир здесь устроили.
   -- Но, Морж, они действительно кидаются, -- возразил Родя. -- Вон, смотри, -- почему-то прошептал он, кивком головы показывая в сторону наполненного хрусталем стеклянного буфета. Из-под него действительно вылез здоровенный экземпляр серого племени, поблескивая глазками и к чему-то принюхиваясь.
    []
  
  
   -- Выцеливает, -- вновь шепотом объяснил кэп.
   Крысище, видимо, "выцелила" жертву, потому что с яростным писком бросилась к Моржу. Это произошло столь быстро, а приказ "Не стрелять!" был столь свеж, что все только наблюдали, как крыса, мелькнув по паркету серым пунктиром, поднырнула в штанину боссова клеврета. Ужасающий, холодящий душу рев до отказа наполнил довольно просторный дом, вырвался из окон и вернулся эхом откуда-то из сада. Судя по лихорадочным жестам орущего Моржа, агрессор, лихо поднявшись по ноге, прочно обосновался несколько выше и вцепился в добычу намертво.

 []

   Морж, продолжая реветь, попробовал оглушить противника своими пудовыми кулаками. Переливы, ворвавшиеся в ранее однотонный вой, давали понять, что попадал он не в крысу. Ну, не совсем, и не только в нее. Додумавшись, наконец, жертва крысиной атаки рванул с себя брюки. Так, что разорвал пополам. Затем так же в куски разодрал пестрые просторные трусы.
   То, что увидели развеселившиеся было коллеги, обдало их холодным потом. Зверек, в своей безрассудной и бессмысленной ярости, продолжал рвать плоть на самом интимном мужском месте, и из раны уже фонтаном хлестала кровь. Длинное, красное теперь, тельце крысы, словно порождение кошмарного сна, свисало каким-то дьявольским сгустком зла. Морж оторвал крысу от себя с куском своей плоти и отбросил далеко в сторону. Все же оглушенный здоровенными кулаками жертвы, странный враг хрипло, уже похоже на рык, зашипел и, покачиваясь, вновь двинулся к Моржу. Тот, уже оседая от потери крови, выхватил своего "Макара" и расстрелял всю обойму в безумца. Когда все стихло и оба свидетеля поединка замерли в неподвижности, стало слышно, как требовательно завывают сотовики у командиров. Первый ответил боссу Родя.
   -- Нет, босс. Не он. Если только не превратился в крысу. Стрельба? Я же говорю -- крыса. Какие шуточки, босс? Да разве я когда... Крыса кинулась на Моржа и начисто отгрызла ему... ну это. Да, это он орал. Кто? Мы? Сейчас принесу к вам на перевязку, убедитесь. Никто бы не посмел колоться в такое время. Куда? Но там никого. Что? Так... Принято.
   -- Крыс бить подручными средствами. Стрельбу прекратить. Лихой, бери троих и Моржа в подвал. Окажете там помощь. Так сказано шефом, -- выделил он каждое слово, увидев недоумение в глазах братвы. Все знали, что такое "оказать помощь" раненому. Но Моржа? Правда, мозгов для раздумывания не хватало, и теперь уже бывшего шефова любимца поволокли в буквальном смысле в последний путь. И эта картина не прибавила оптимизма защитникам.
   -- Я думаю, шеф, может, они перебесились? Нормальные крысы на людей не нападают. Особенно днем. Но если что, будем отбиваться без стрельбы. Нет, во дворе тихо. Почему не отвечают? Пойти проверить? Понял. Заметано. -- Родя запихнул мобильник в карман куртки и кинулся к выходу.
   -- Вон, еще одна выцеливает. И еще... И вон, -- шепталась охрана, глядя под мебель. Действительно, то тут, то там выглядывали ощерившиеся крысиные морды.
   -- Да какими там, блин, подручными средствами? -- вслух высказал сомнение один из быков. -- Да еще, как сказал Родя, бешеных. Пока я ее задушу, она меня сколько раз цапнет? Или, как Моржу, в штаны влезет. Какими там, блин, подручными? Бросится -- буду стрелять, -- и тут же пальнул в действительно кинувшуюся на него крысищу. -- Вот так, блин, -- довольно прокомментировал он свое попадание.
   -- Следующего, кто бабахнет в крысу, пристрелю лично, -- выскочил из кабинета еще один царедворец -- Осип. Кончай базар! Дело есть дело.
   Зная безграничную и неуправляемую жестокость этого клеврета, возражать никто не посмел.
   Максим вдруг почувствовал, что устал натравливать серую братию на защитников Ржавого. В конце концов, для крысиного племени это было противоестественно. Да и не сделали эти громилы крысам ничего такого, чтобы те превратились в камикадзе. Максим понял, что неправ, что ужастик получается впечатляющий, но какой-то несправедливый в отношении ни в чем не повинных животных. К этому времени он уже настроился на мыслительные волны Ржавого воинства. Инстинкты голода, размножения, удовольствий, а сейчас -- и страха были более выражены, чем инстинкты крыс, у которых все-таки превалировали любовь к детенышам, братство стаи, какое-то самопожертвование и даже отвага. Да и многие из особей оказывались просто умнее этих человекоподобных примитивов с пистолетами-пулеметами разных калибров. И тогда, вспомнив недавний эпизод с псинами и уже давний -- с Прохором, Макс полыхнул по глазам бычил пожирающим пламенем. Казалось, дом просто чудом не развалился от дикого рева и грохота выстрелов. Стрельба, правда, вскоре стихла. В первый момент, ощутив вспышку и ослепляющую боль в глазах, почти каждый из незадачливых охранников тотчас нажал на спуск в сторону пламени -- то есть прямо перед собой. Потом наступила жуткая боль в глазах и -- темнота. Куда уж тут стрелять? И тридцать луженых глоток, привыкших ржать, жрать, храпеть и гоготать, вдруг заверещали, захныкали, завыли, моля о помощи. Максим выбрался из своего убежища и, все-таки кривясь от раздирающих дом криков, вошел в кабинет к Ржавому.
   -- Ну, милости просим, юноша, -- хватило все-таки духу рыжему хозяину поприветствовать гостя. -- Хотя, в таком виде... Нет, просто непривычно... -- добавил он, во все глаза таращась на Максима.
   Гость, действительно, выглядел несолидно для мстителя -- абсолютно голый, только что с массивным золотым крестиком.
   -- Моя одежда осталась там, в настоящем мире. Да ты не смущайся, Ржавый. Ты же нормальной ориентации, а? -- Максим устроился в кресле напротив Ржавого, но все же, содрав с соседнего кресла какую-то дорогую шкуру, прикрылся.
   -- Что ты сделал с моими ребятами?
   -- Они никогда не смогут больше убивать.
   -- Жаль. Они ничего другого не умеют.
   -- Сердобольный. О себе-то подумал?
   -- Чего ты хочешь? Кто ты? Чего привязался?
   -- Смерти твоей хочу, Ржавый. И все. Мелочи вот такой.
   -- Но почему?
   -- Жила одна девчонка. А четверо подонков ее изнасиловали и задушили. Двое уже сдохли. Два осталось.
   -- Вот оно что... Надо было допетрить... Но...
   В разгар беседы все это время сидевший неподвижно Ларик -- последний из приблатненных Ржавого -- выхватил, наконец, свою "пушку" и разрядил всю ее обойму в непрошенного гостя. Яркая вспышка на месте сидящего юноши на миг ослепила стрелявшего и его шефа. А затем -- ничего. Гость осмотрел шкуру, которой укрывался, затем -- спинку кресла, пожал плечами и попросил шефа продолжать.
   -- Да, надо было допетрить, -- враз осипшим голосом продолжил Ржавый, глядя, как катается по полу, затихая, последний из его телохранителей. -- А Ларик всегда был лохом. Ничего, козел, так и не понял... Не моя идея с этой девкой. Меня с ней познакомил один киношник. Мне она не показалась. Другое дело мамаша. Но не о ней базар, да? А глаз на нее положил Сам.
   -- Сам кто?
   -- Сам. Тебе, юноша, еще многое неизвестно. А я бы мог быть полезным, -- начал вербоваться Ржавый. -- У меня же соображалка варит. Не моя карта... Но я могу быть полезен. И на Сама выход есть и на многих-многих. Мы бы... То есть вы бы со мной... С моими сведениями...
   -- Что со Светланой? -- перебил его Максим. Перспектива разборок со "многими-многими" его не прельщала.
   -- С этой... Ну, в общем на югах представил я ее Саму. Она ему и показалась. У него вроде гарема. Хотел и ее туда. Она по дуроте вначале не понимала. Он тоже каким-то из этих, ну киношных, прикидывался. Потом в какой-то тусовке от нее по морде получил. Не знаю, то ли раскололся по дури -- у него бывает при "приступах страстей", -- это он сам так выражается, то ли события форсировал... Ну, в общем, плюха была принародная. Вот принародно надо было и... ммм... наказать. Да так, чтобы и в прессе помелькало. Чтобы другим неповадно было. А так как я сосватал, то с меня был и спрос. А мне Игнат подсуетил. Так что и он... Ну... и... Но ничего личного. Вот такой расклад... Ну так как, я тебе Сама, ты мне -- амнистию. А за... ммм... моральный вред я готов, -- лихорадочно зашептал Ржавый. -- У меня только здесь бриллиантов на пять. Потом, если выпустишь, -- еще пять. Там тебе, ее родне, решай сам, а? -- уже снизу вверх заглядывал в глаза юноше Ржавый.
   -- Врешь насчет пяти. Мелковат ты для таких сумм.
   -- Я? Мелковат? Они же здесь! Вот!
   Хозяин метнулся к стене, содрал картину и, лихорадочно набирая цифры, открыл достаточно вместительный сейф.
   -- Вот, вот, вот! -- вытаскивал и рассыпал на журнальном столике бриллианты. -- Здесь больше, чем на пять миллионов. А этот! Он один тянет на сколько! Ну так как? А здесь -- он положил на стол флешки -- выходы и на Сама, и на кое-кого еще...
   -- Возмещать, конечно, надо. Ты мне вот что скажи... Ты ее оживить можешь?
   -- Я? Ее? Что?
   -- Ну, а все остальное -- уже не возмещение. Пошли.
   -- Никуда не пойду! -- завизжал вдруг хозяин. -- Сейчас менты заявятся. Ты только тронь меня! Не знаешь, с кем связался! Не знаешь, кто у меня кормится! Никуда не пойду!
   -- Ладно. Можно и здесь. Ну, какой смерти ты больше боишься? -- и Макс заглянул глубоко в глаза Ржавому...
   Максим без помех вышел из домовладения бандита. Ослепленные телохранители, пытаясь выйти из дома, хватались друг за друга, а наружная охрана, еще ранее удостоенная Максового внимания, крепко спала. Здесь были менее испытанные, менее замазанные кровью хлопцы, и ни убивать, ни калечить их в массовом порядке юноше не хотелось. А на индивидуальные разборки с каждым времени не было. Если не врал Ржавый, их вот-вот повяжут с оружием, а там -- пускай разбираются. Вот только... Он остановился около двоих кэпов -- Ревеля, командира внешней охраны -- "периметра", и Роди, отдавшего на растерзание Моржа, а затем кинувшегося проверять внешнюю охрану. Оба были отталкивающе неприятны даже в спящем виде. И оба были по ноздри замазаны кровью. Оно и естественно -- среди безмозглой братвы такие же безмозглые ничем другим и не поднимутся. Не долго раздумывая, Максим поднял их, еще троих наиболее гнусных подручных и, не разбудив, дал несколько команд, после чего вышел через будку охраны. Пройти сквозь стену не давали сложенные в графин алмазы и прихваченные заодно флешки с так расхваленными Ржавым "выходами". Пройдя вдоль стены к оставленной одежде, юноша вновь облачился в нее, распихал по карманам добычу и двинулся к остановке.
   "Но что же получается? Прохор, Игнат, Ржавый, теперь этот странный Сам. Может, наврал авторитет, чтобы свою шкуру спасти? Ну, пока хватит. И так, наверное, засветился. Хотя никто меня особо и не видел. Только Ржавый да этот... Ларик. Но они уже не расскажут. Что же с этим держимордой получилось? Он выстрелил, а я в ответ волной? Вроде не собирался. Или это так, рефлекторно? Ведь когда стреляли там, в гараже Прохора, были дырки. Теперь нет. Ну, тогда и проходить сквозь стены получалось с трудом. Или не пробовал? И вот еще что..." Какой-то недопонятый, даже неосознанный вопрос мучил юношу. Что-то еще было непонятно. Хотя, что тут вообще было понятного? "Может, это какой-то сон? Вот, проснусь сейчас в больнице... Или даже дома на весенних каникулах... Здорово было бы... Здорово? И не было бы ничего этого? Шла бы размеренная серая жизнь? Уже серая? Да, по сравнению с тем, что творится сейчас, -- серая. Сейчас калейдоскоп какой-то. И все вприпрыжку, все без оглядки. А когда минута задуматься выпадет, так сразу и засыпаешь. Жаль же будет, если вдруг это сон..."
   -- Просыпайтесь, молодой человек. Прибыли.
   Такси остановилось у гостиницы, и Макс, рассчитавшись найденными в киллеровой кожанке деньгами, выбрался наружу. Хлопотный день заканчивался.
   -- Тебе под крутого не идет. Фейсом не вышел, -- прокомментировал Ник появление затянутого в кожу соседа.
   -- Это я одолжил до завтра.
   -- А-а... на вечер? Куда намылился?
   -- Уже отмылился. Сейчас спать завалюсь.
   -- Послушай, давай протянемся на шестой этаж. Там девчата совсем одни. Побеседуем на ночь. О математике там... или еще о чем, а?
   Опустошенному сегодняшней расправой Максиму совсем не хотелось бесед. Хотя... Почему бы и нет? Как раз развеяться.
   -- Давай. Только за набором крутанись сам. Я, честное слово, запарился сегодня.
   -- За каким?
   -- Ну, это... тортик, конфеты, что там им еще можно? Шампанского или вина хорошего?
   -- Да ну... я... -- замялся математик.
   -- Вот, возьми, -- протянул ему Макс часть киллеровых денег. -- Бери, бери, не стесняйся. Шаленые. Выиграл.
   -- У однорукого бандита?
   -- У бандита. Точно. Давай. Я пока подремлю.
  

Глава 39

  
   Луна сегодня была какая-то неприятная, багрово-красная, и ее лучи не заряжали Максима. Стоявшая рядом девушка-ровесница курила, и это тоже было неприятно. Стряхивая пепел через перила балкона вниз, она следила за падением маленького уголька и философствовала.
   -- Мы, по большому счету, вот такие же маленькие угольки. Так же тлеем на ветру жизни, так же иногда вспыхиваем и неизвестно куда мчимся, падаем, превращаемся в пепел.
   -- Лариса, ты стихов не пишешь? -- поинтересовался юноша.
   У него разболелась голова, и такая заумная болтовня не приносила удовольствия.
   -- Пишу. Но не очень чтобы...
   -- У меня друг хорошо пишет. Знаешь, вот что думает, то и пишет. Скажи, у вас речка какая? Правда, что другого берега не видно? И пароходы, наверное, как океанские, а? А рыба какая водится? Ты сама ловила? -- шевелил он девушку, пытаясь сбить это интересничание на обычный треп.
   Смутившись, девушка потянулась за новой сигаретой. Увещевать ее было неудобно, и Макс решился на еще одно деяние. Поймав мимолетный взгляд собеседницы, он окунулся в ее поле, затем -- "просканировал" мозг. Вздохнув, поднял руки к вискам девушки и начал растворять своими лучами малюсенькие черные пятнышки, прятавшиеся за ярко-розовым свечением здоровых клеточек. Когда зловещие пятнышки исчезли, Макс привычно направил по нервам новой знакомой свою золотую укрепляющую волну. Может, и не надо было. Но уж очень хороша была эта девушка с волнистыми русыми волосами и вздернутым носиком. Не хотелось, чтобы превратилась она из-за головных болей в обычную шлендру.
   -- Ч-ч-что это было? -- через несколько долгих минут вымолвила девушка, во все глаза глядя на склонившегося через перила нового знакомого.
   -- Не знаю, -- глухо ответил Максим. Сейчас он боролся с ударившей болью, и чтобы ее облегчить и скрыть гримасу, скорчившись, перевесился через перила, якобы рассматривая что-то внизу.
   -- Нет, что это было? -- вновь, но уже настойчивей прошептала девушка. -- Что ты со мной сделал. Ну? -- потянула она юношу за шиворот к себе. -- Я же все видела. Что это было, ну?
   -- У тебя были головные боли. И ты курила, чтобы их снять. Теперь голова не болит. Правда?
   -- Правда! -- как-то задумчиво, прислушиваясь к своим ощущениям, пролепетала Лариса.
   -- Ну вот. И не будет. И курить незачем. Не-за-чем, -- по слогам повторил он, вновь поймав ее взгляд. И ничего не было. Ни-че-го. Просто все вдруг прошло.
   Лариса вдруг счастливо рассмеялась.
   -- Знаешь, -- ответила она на взгляд юноши, -- мне давно так хорошо не было. Все время давила какая-то головная боль. И сейчас вдруг -- прошла. У тебя зубы болели?
   -- Нет, бог миловал.
   -- Ну хоть что-то болело?
   -- Это бывает.
   -- И когда пройдет, хорошо, правда? Вот и у меня сейчас. Ну, берегитесь, завтра я горы сверну!
   -- Да, пожалуй, пора. Завтра, то есть уже сегодня, начнется... Или продолжается... -- цедил, сдерживая стон, Максим.
   -- Да, конечно. Спасибо тебе за компанию. И... ты что, меня даже не поцелуешь? -- искренне удивилась она.
   -- А это что, обряд такой?
   -- Дурак, это я так пошутила. Ну, до завтра!
   Когда разбитый и недовольный вечером юноша пришел в номер, соседа еще не было. Махнув на все рукой, Макс наконец-то завалился спать. "Надо было ее поцеловать... Но после всего этого... сегодняшнего... да и зачем? Бриллианты спрятать... А в чем завтра на олимпиаду идти...", -- путались мысли.
   Задания, действительно, были посложнее. Больше на соображалку. Но, как и прежде, Максим старательно переписывал в экзаменационные листы формулы и преобразования из своей "бегущей строки" -- в нескольких вариантах, классическом и "авторском", более рациональном и неисследованном. Разговор о предрешенности вопроса с победителем его завел. "Посмотрим, как покрутятся", -- ехидничал он, выдавая элегантные, даже самому нравившиеся решения. Учеба в Кембридже его не прельщала, но как можно обманывать ребят, которые так хотят туда попасть?
   В следующий этап вышла половина участников. После оглашения фамилий оставшихся, Максима вдруг пригласили к ректору университета.
   -- Ого, сподобился, -- прокомментировал вызов цветущий Максов сосед по номеру, тоже прошедший в следующий тур и был необычайно доволен таким раскладом.
   -- А что тут такого?
   -- Да это же ректор. Ректор! Светило! Мировой ученый! Легенда! И мужик, говорят, мировой. Глянешься ему -- дело в шляпе. Без всяких конкурсов зачислит. Даже прямо сейчас, еще до окончания школы.
   -- Да не надо мне это!
   -- Что вы, что вы! Мы не такие! Ладно. Не надо, тогда за меня попроси. Я не откажусь, -- шутя, напутствовал Николай, провожая Макса до административного корпуса.
   Крепко сбитый, лобастый, угрюмый с виду, чем-то очень похожий на легендарного Королева, ректор с таким же угрюмым интересом рассматривал сидящего напротив юношу. Несколько поморщившись, оценил джинсы и легкомысленную майку Максима. Тот не решился объяснять, что и это -- слава богу. И еще хорошо, что утром смотался в ближайший бутик. А то пришел бы в кожаном прикиде покойного киллера, вот тогда -- да! Но по одежке только встречают, не так ли?
   Ректору не понравился и открытый, до нахальности прямой взгляд подростка. Этакая самоуверенность. Ученый вдруг поймал себя на мысли, что в этом кабинете давно на него так не смотрели. На равных что ли? Нет, не на равных, а без пиетета. Все изображали заинтересованность, трепет, глубочайшую преданность, ожидание руководящих откровений и много чего еще. В зависимости от того, по какому вопросу приходили. А в верхах -- наоборот, ему приходилось... Он тяжело вздохнул и поморщился.
   -- Молодой человек, я попросил вас зайти, чтобы лично познакомиться с новой восходящей звездой математики.
   Он вновь поморщился, очень выспренно получалось и как-то не проходило с этим парнишкой. Взгляд, какой-то взрослый, проникающий в самую душу, мешал подбирать слова.
   -- В общем, Максим, ты большой молодец. Я просмотрел твои решения. Пока просмотрел. Вечером, в свободное время, поизучаю. Особенно здорово решаешь задачи на логику мышления. Нестандартно. Некомпьютерно. Как ты смотришь на то, чтобы учиться у нас? Поверь, будет очень интересно.
   -- А правда, что вы еще студентом участвовали в расчетах полетов станций к Марсу?
   -- Правда, -- улыбнулся ректор, наивный личный вопрос сгладил первоначально возникшее чувство неприязни.
   -- Вот это было, действительно, интересно, -- мечтательно вздохнул школьник. -- А что сейчас интересного? Все компы рассчитают.
   -- Ну, ты не прав. И, кроме того, научить комп не считать, а думать! Логически думать. Не найти где-то там, в космосе, братьев по разуму, а создать их здесь, на земле, самим. Не механических рабов, не электронных протезов человечества, а носителей разума, -- увлекся ученый. -- Новый вид существа разумного. Совершенный, неуязвимый, бессмертный разум, а? Фантастика? Это уже близко к реальности, молодой человек. Как вы на это смотрите?
   Максим сидел, глубоко задумавшись. Сказанные слова потрясли его. Новый вид существа разумного... Совершенный, неуязвимый разум...
   -- Скажите, а... вы думали о... носителе этого разума? Какой он будет? И... и... как он сможет... жить среди... обыкновенных людей?
   -- О, дорогой, до этого еще далеко. И это больше философские вопросы. Некоторые вообще предлагают обкатать все эти взаимоотношения в виртуальном мире.
   -- То есть он будет только... воображать, что он существует? "Матрица" всерьез?
   -- Ну, киношники уж слишком утрировали. Хотя, кое-какие зерна истины там есть. Ну так как, молодой человек?
   -- А правда, что первое место уже забито? -- напрямую поинтересовалось юное дарование вместо ответа. И теперь ректор отчетливо понял причину своей неприязни. Этот парнишка поставил его перед нелегким выбором между принципиальностью и рациональностью поступка.
   -- Понимаешь, Максим, ну, не совсем так, -- начал оправдываться он. -- До твоего появления у нас была одна восходящая звезда. В хорошем смысле. Он, действительно, талантище. А что его отец... Бывает, что талант передается генетически. Редко, но бывает... И когда Кембридж предложил победителю... никто и не сомневался. Да и теперь вот только-только с твоими решениями забегали. И еще финальный тур... Но там, в Кембридже, в принципе, уже все решено. И их руководитель Владимира хорошо знает. И вообще... Ты понимаешь? Поэтому твой талант -- некоторые проблемы. Но только сейчас. Потом мы с тобой наверстаем, а? Ну, что скажешь?
   -- Да не горю я в этот Кембридж мозги сушить. Вот в Испанию -- это да! С детства мечтал.
   -- С детства! -- хмыкнул ректор. -- Ну так как? По рукам? Мы даже готовы компенсировать... ммм... моральный ущерб -- продлим тебе за счет университета путевку. Ну, что скажешь?
   -- Что мне делать? -- занятый какими-то своими мыслями, уточнил подросток.
   -- А ничего. В финальном туре просто не реши одну задачу.
   -- Да, а потом меня еще кто обойдет?
   -- Не переживай. Порешай все, в том числе повышенной сложности, а простенькую оставь.
   -- Чему вы меня учите? -- тихо сказал Максим. -- Хорошо... Скажите, -- спросил он у облегченно вздохнувшего ректора, -- а вот... ну, этот новый разум... если он в виртуале. Он может это как-то проверить?
   -- Вижу, увлекся. Похвально. На, почитай, -- он достал из гигантского, во всю длинную стену кабинета, книжного шкафа толстенную монографию и вручил юноше. -- До встречи!
   Когда закрылась дверь, ученый-администратор вновь тяжело вздохнул: "Чему вы меня учите? -- переспросил он и уже вдогонку ответил. -- Учу быть более гибким для твоей же пользы". Хотя... Дальше думать не хотелось. К счастью, позвонила вертушка, и не менее важные вопросы позволили отвлечься от проявленной мелкой нечистоплотности.
   А Максим, словно в лихорадке, добрался до номера и, отмахнувшись от соседа, пообещав все рассказать позже, набросился на книгу. Может, все с ним вот так просто и объясняется? Может, и нет его с этими сверхвозможностями. Может, создали искусственный разум и дают ему порезвиться в виртуале? От такого предположения бросало в дрожь. Он лихорадочно перелистывал страницы, отыскивая ответ на вопрос, можно ли это вычислить и как?
   О первых выводах он рассказывал вечером новой знакомой -- Лариске. Та жаловалась на трудности этого тура и отвращение к сигаретам.
   -- Вылечу на следующем туре. Это уже запредел какой-то. Будто не для школьников, а для академиков.
   -- Соревнования. Олимпиада. Как в прыжках в высоту. Перепрыгнули -- подняли планку. Кто и эту перепрыгнул -- выше. А ты чего хотела? Вообще вся житуха такая. Кстати, о жизни. Ты не думала, что все это -- виртуал? Ну, вообще -- все?
   -- И ты "Матриц" насмотрелся.
   -- Ну, у меня другое. Вот кажется иногда, что все... неестественно как-то. А выяснить можно, оказывается, только при выявлении сбоев программы. На мелочах или нелогичном поведении. Вот, к примеру, ты мне только кажешься, да? Виртуал. Я сейчас беру и... -- он притянул девушку и крепко поцеловал.
   -- И что теперь по логике я должна делать? -- выдохнула девушка.
   -- По логике программы ты, как отличница и правильная девушка, должна дать малознакомому нахалу по морде.
   -- Ну, на! -- не заставила себя ждать Лариса. -- А дальше? -- поинтересовалась она, когда Максим потер щеку.
   -- А потом -- убежать что ли, -- задумчиво высказал предположение Максим.
   -- Ну, значит, действительно, виртуал. Сбой в программе, -- усмехнулась девушка, обхватив экспериментатора за шею и потянувшись к нему губами. "Ну и пусть. Если программа, то неплохая. Даже в мелочах", -- решил пока не отвлекаться Макс.
   -- Все, хватит. Ну, пожалуйста, -- задыхаясь, попросила Лариса и гибко выскользнула из объятий юноши.
   Некоторое время они стояли, переводя дыхание.
   -- Ты слышал про сегодняшние разборки? -- словно ничего не произошло, начала нейтральный разговор девушка.
   -- Нет, не смотрел ничего. Зачитался.
   -- Смотри, доучишься. Как я. До мигреней.
   -- Ничего у тебя уже нет. Так что за разборки?
   -- Нет? Уже? Ну да, я вчера говорила... Разборки... Представляешь, авторитета со всей бандой кончили. Самого главаря свои же замордовали по полной программе -- в "Новостях" конкретизировать даже не стали. А остальные, представь себе, -- ослепли! Чем их там таким траванули -- непонятно. Но порезвились конкретно. Тридцать два мордоворота слепых и с оружием. Оружие им теперь до фонаря. Там еще ужастики какие-то. А потом на свалке нашли мертвого киллера, который передавил нескольких бандюганов этого же авторитета. А часть в бессознательном состоянии у него же дома повязали, они сейчас показания дают... жуть, правда?
   -- Да, конечно. Я, наверное, не смог бы здесь жить.
   -- Зато какие тусовки! -- мечтательно вздохнула девушка...
   -- О, кстати! Давай завтра проскочим?
   -- Куда?
   -- На такую тусовку, -- он схватил сотовик и набрал один из заветных номеров.
   Выслушав витиеватое приветствие Ираклия, он спросил, может ли заглянуть в гости с девушкой и когда лучше, чтобы кого застать.
   -- С кем, дорогой, познакомиться хочешь?
   -- Это не я. Больше девушка.
   -- Тогда имею смелость попросить подождать всего ничего -- до пятницы. Тут день рождения, знаешь, у кого?! Ого, не знаешь? Ну, скажешь девушке, она догадается. Всех покажу. А за маленькую услугу и со всеми познакомлю. Учти, не представлю, а хорошо познакомлю.
   -- Я так и думал, что одним разом не кончится.
   -- Конечно, дорогой. Я хочу дарить людям радость. Красоту, чудеса. Но не могу. А ты можешь. Вот я и прошу. Ну, подаришь своей девушке удовольствие, а остальные посмотрят. Даже птиц не надо, а?
   -- Договорились. Но тогда и место...
   -- Лучшее. Королевское. Самое престижное и самое удобное. Жду. Куда и когда прислать машину?
   -- Я перезвоню.
   -- Слушай, дорогой, есть еще предложение. Ираклий на слове не ловит и не мелочится. Давай так, моя машина, моя визажистка для дамы и прикид для обоих за мой счет, -- брал быка за рога хозяин ресторана. -- Ну, дорогой, скажи да прямо сейчас. И я разнесу эту весть, а?
   -- Не знаю, как девушка...
   -- Согласится. Скажи кто -- согласится. А если нет, скажи, кого бы ты хотел за столик?
   -- Ладно. Уговорили. О времени договоримся.
   -- Молодец, кунак. Обрадовал!
   Максим убрал сотовик и покосился на Ларису. Та смотрела на луну, и хрустальное серебро плескалось в ее серых глазах. Может, ради нее и стоило?
   -- Слушай, -- решился он. -- Знаешь, у кого из звезд в пятницу именины?
   -- Ну конечно!
   -- Поехали на тусовку в пятницу. Там тебя познакомят со всей этой братией.
   -- Шутишь?
   -- Да нет, знакомый есть. Он мне кое-что должен. Кстати, он организует тебе и прикид, и боевую раскраску.
   -- Чем же он так тебе задолжал?
   -- Я его сыну школьные задачки решаю, -- пошутил Максим, вновь подвигаясь к девушке.
   -- Ну-ну. Правильная девушка должна давно убежать. А я, ты говорил, правильная. Ну, почти. Поэтому пока, до завтра, -- увернулась Лариса.
   Максим еще постоял в одиночестве, пытаясь сосредоточиться на происходящем. Еще совсем недавно он вот так же стоял с девушкой на балконе. В другом городе и с другой девушкой. И искренне считал, что влюблен в нее. И тогда захватывало дух от поцелуев. И сегодня -- словно в первый раз. Или всегда так? "Кто я? Плейбой, потаскун?.. -- он вспомнил Стервозу... -- Нет, это была... ммм... первая серьезная... страсть, да? Или похоть? -- вспомнил Косточку. -- Ну, это вообще минутное влечение. Элен? Не было и нет ни страсти, ни похоти. Так. А Танька... Да... Но что тут поделаешь? Первая влюбленность, -- вспомнил он восторг первого объятия на дамбе. -- А Анюта? Она вон даже сама... Обиделась потом, наверное. И все же я правильно тогда... Отец бы не одобрил".
   Он был достаточно строгим во всем, что касалось вопросов морали. Но иногда, судя по поведению, все же делал исключения из правил, испытывая затем довольно серьезные угрызения совести.
   -- В конце концов, она сама еще раньше выбрала Кота! -- оправдался Макс и пошел в ванную.
   Уже перед самым сном позвонил Белый-старший. Он сообщил, что дела идут нормально и на выходных он уже сможет вырваться в город.
   -- Есть возможность прорваться в Монино. Ты как?
   -- Конечно, па! -- обрадовался Макс.
   -- И можешь даже не один. Можешь взять кого за компанию, -- каким-то странным голосом предложил отец. -- У тебя до субботы не решится?
   -- Не-е, у нас тоже крутой отбор. Может, покруче, чем у некоторых.
   -- Ну, не болтай, не болтай, -- вымуштрованный в старой школе секретности офицер не терпел по телефону даже намеков на его занятия. -- Как с деньгами? Хватает?
   -- На мороженое хватает, кормят бесплатно, а больше ничего и не надо.
   Слышавший этот разговор сосед Ник осуждающе покачал головой на эту ложь. "Мороженое", -- полным сарказма голосом прошептал он.
   -- Я тебе о времени перезвоню. Но это где-то в субботу часа в два. Сойдет?
   -- Но, папа, что мы там посмотрим за четыре часа. Давай в двенадцать, а?
   -- Ладно, переговорю, -- туманно пообещал отец, и они распрощались.
   Уже в темноте соседи по номеру обменялись мнениями насчет предложения ректора поработать над искусственным разумом (о другом предложении Макс скромно умолчал) и о виртуальной реальности.
   -- Понимаешь, Макс, даже если это так... даже если это так, то это технологии не нашего века и не нашего тысячелетия. Ты представляешь такую программу? Со всей Вселенной? Она же должна и быть нескончаема, как Вселенная. Поэтому... Поэтому если кто ее и создал, то не для того, чтобы посмотреть, как мы в этом виртуале барахтаемся. Ну, то же самое, что создать, например, искусственное море со всем содержимым, только для того, чтобы потом бросить туда щенка и глядеть, что будет -- выплывет, утонет, сожрет его акула или он кого сожрет... Нет. Не верю в такую дуроту!
   -- Ну, спасибо! Успокоил. Спокойной ночи.
   -- Спокойной. Я смотрю, здорово тебя ректор окрутил. С этими матрицами у тебя вот-вот крыша поедет. Наплюй и спи. Приятных снов!
  

Глава 40

  
   Лариса, как и предвидела, в финал не попала. При всем деланном равнодушии огорчение сквозило во взглядах и словах, и только сегодняшний вечер обещал сгладить неприятные столичные ощущения. Финал планировалось проводить в понедельник, дав мозгам ребят, туда пробившихся, отдохнуть. От поездки в художественный музей Макс отбился, прикрывшись посещением Монино, экскурсионные планы на воскресение не оспаривал, а сегодняшний вечер был их с Ларисой.
   Чудеса для девушки начались, когда Макс предложил ей собираться -- сейчас ее отвезут к визажисту, а затем -- к известному модельеру. Он, конечно, уже не скроит, но готовое кое-где поправит. Объясняя процедуру, юноша вывел ее к крыльцу гостиницы, где, предупредительно распахнув дверь, ее ожидала шикарная тачка. Пожав плечами и скрывая смущение, вызывающе вскинув голову, девушка юркнула в салон.
   -- Послушай, а тебе особое приглашение надо? -- возмутился через полчаса по мобильнику Ираклий.
   -- Но мне же только прикид...
   -- Нет, дорогой. Сегодня ты -- мой протеже. Даже не так. Мой кунак, хорошо? Поэтому, извини, я за тебя, как за родного, испереживаюсь, если что не так. И у тебя это премьера. Поэтому давай тоже. Не стесняйся. Красота джигита не портит.
   Лариса была исключительно хороша. Вся эта визажисто-парикмахерско-костюмерная братия знала свое дело. Легкие тени и строгая помада скрали детскую припухлость щек и губок. Выщипанные в ниточку брови и непонятным для юноши способом разлохмаченные ресницы сделали и без того большие глаза просто огромными, властно влекущими и насмешливыми одновременно. Пышная прическа открыла высокий лоб, подчеркнула высоту и стройность шеи. Перехватывающий прическу золотой обруч с бриллиантами восхитительно гармонировал с новым цветом волос -- пшеничным, но с заметной рыжинкой. Нежно-голубое платье с разрезом сбоку подчеркивало стройность и хрупкость фигуры, а небольшое декольте позволяло только строить догадки обо всех остальных прелестях.
   -- Знаешь, на кого ты сейчас похожа? -- защемило сердце у Макса.
   -- Знаю. Под нее и делали. Я была против. Но сказали, что я -- двойник и не воспользоваться этим -- грех.
   -- Я видел ее. Действительно, похоже. Даже очень. На свой лад, конечно.
   -- Испанскую принцессу? Вживую? Где?
   -- В этом же ресторане и видел, -- вздохнул Максим.
   -- Э, да ты в нее втюрился! Что же, тем выше мои шансы. А ты знаешь, на кого похож?
   -- Видел старую гравюру, вроде "Театр" называется. Там среди прочих воришка-карманник такой -- мелочь, но во фраке и с цилиндром.
   -- Ну-ну. Не напрашивайся на комплименты. Вот специально не скажу. Но не переживай, вид еще тот...
   С таким трепом они подкатили на здоровенном престижном авто к уже знакомому Максиму ресторану. Вышколенные швейцары приняли их по тачке и по одежке. Но когда Макс показал еще свой редкостный абонемент...
   Столик, действительно, был хорош. Находясь на приподнятой площадке, он и выделялся среди остальных, и позволял видеть практически весь центральный зал, был недалеко от эстрады, но и не мешал другим посетителям.
   -- А почему без цен? -- удивилась Лариса, разглядывая роскошно переплетенное меню.
   -- Для личных гостей хозяина, -- в свою очередь удивился наивняку официант. -- Затем лукаво покосился на Максима, словно хотел сказать: "Ну ты, брат, на простушек горазд!"
   -- Ну, я и не знаю, как-то ничего не хочется, -- капризно надула губки девушка, отодвигая меню.
   -- Тогда передайте, пожалуйста, Ираклию Самедовичу, что мы полностью полагаемся сегодня на его вкус, -- нашелся Максим.
   -- Ну, спасибо, а то я в их изысках ни черта не петрю, -- с видом заговорщицы прошептала Лариса, уже оглядываясь по сторонам. -- Нет, там в этих, как их, лобстерах и де-воляях немного разбираюсь, не из тайги сегодня, но что, когда и с чем...
   -- Кстати, я так, действительно, из тайги.
   И на недоуменный взгляд девушки немного рассказал о себе. Но девушка слушала рассеянно и отвечала односложно, стреляя глазами по залу. В отличие от показушных телеюбилеев, здесь был выдержан обычный банкетный стиль. Именинник сидел в центре, приглашенная тусовка -- за одним, точнее, двумя столами, сдвинутыми традиционной буквой "П". Небольшая сцена была пуста, но там стояли музыкальные инструменты, кто-то все же собирался выступать. Неприглашенные сидели за несколькими столиками -- судя по мордасам, -- ребята, заплатившие немалые деньги Ираклию, чтобы влиться в эту тусовку. Пока что шел процесс разогрева -- тосты были выдержанные, дружеские, похоже, искренние. Лариса во все глаза разглядывала звезд, то и дело толкала юношу под столиком, уточняя, не ошиблась ли она, и действительно ли вон там, третий от конца правого стола...
   Следующее действие этой сцены началось с явления Ираклия. Когда стол был заполнен первой переменой, лукавый хозяин лично принес шампанское и, приняв его от открывшего бутылку официанта, наполнил бокалы юных гостей. О, это было эффектно! Наверное, ворвавшиеся ваххабиты не наделали бы столько шороху. Правда, Максим не знал этих тонкостей. Но тусовка! Все с изумлением смотрели, как всевласный Ираклий, человек, зажигающий и гасящий звезды, склонился и внимательно слушает высказывания этого странного гостя, а его спутница уже -- в присутствии Ираклия! -- отпила из бокала и что-то ковыряет в тарелке. И только когда Ираклий, выслушав до конца тираду посетителя, засмеялся и уважительно-снисходительно похлопал того по плечу, тусовка перевела дух. Не бог. И не черт. Других Ираклий вроде не боялся. И тем не менее...
   -- Слушай, я вот не помню, это у президента доченька уже выросла? -- по-своему понял происходящее уже слегка захмелевший юморист из тусовки.
   -- Не помню, чтобы кого-то хозяин обслуживал лично. Говорят, испанского принца с женой, ну, когда они с нашим сюда приезжали, да и то...
   Версии рождались, расцветали и опровергались. О виновнике торжества на некоторое время забыли, и он обиженно поджал свои красивые чувственные губы. Его-то хозяин не обслужил. Ну, если надо было бы, то за дополнительную плату. Хватает. И он решился на поступок. Наполнив в очередной раз бокал, он направился к таинственным посетителям.
   -- Прошу прощения, господа, -- хорошо поставленным голосом почти пропел он, обращаясь в основном к девушке. -- Не хотел бы быть нескромным, но сегодня мне позволено немного больше, чем всегда. День рождения... И хотелось бы поделиться радостью со всеми. "Поделись улыбкою своей", -- пропел он. -- Разрешите представиться.

 []

  
   -- Не надо, -- прошептала побледневшая девушка. -- Кто же не знает... Кто же не знает...
   -- Тогда, может, ваш кавалер представит вас?
   -- Имею честь представить, -- появился вновь Ираклий. -- И рекомендовать. Максим и Лариса. Мои друзья, -- представил молодую парочку Ираклий.
   -- Друзья моих друзей -- мои друзья. Милости прошу за наш стол. Поверьте, и среди моих друзей очень много достойных... ммм... личностей. Ираклий Самедович, если твои гости не возражают. Вы не возражаете? -- запоздало поинтересовался певец у уже почти сомлевшей поклонницы. -- Организуйте как-нибудь стыковку столика с нашими.
   -- Вообще-то мы думали провести вечер вдвоем, -- начал было хмуро отпираться Максим.
   -- Молодой человек, ну не будем. Ну, не получится у вас за этим столиком вдвоем. По меткому выражению одного киногероя, вы здесь как два волоска на лысине. Посмотрите, -- наклонился именинник к уху юноши. -- Все глаза сейчас на вас. И так будет весь вечер. Вам это надо? И потом, вы разве не знали, кто здесь соберется?
   -- Да ладно вам, -- невольно улыбнулся Макс. И, подчиняясь обаянию героя вокала, также прошептал: -- Я только так ее сюда и затащил.
   -- О! Тогда вы мой должник. Будете отрабатывать. Смотрите, вон сидит... сейчас... За три стула от моего столбового места. Видите. Дуется... Поможете помирить... -- заговорщицки шептал артист, уже ведя под руку молодежь к своему столу.
   -- Но это же... Но это же, -- захватило дух у юноши.
   -- Вынырните, мой юный друг, из эйфории. Отдышитесь и осмотритесь.
   -- Рекомендую, -- уже громко ко всем обратился именинник. -- Макс и Лора, друзья уважаемого Ираклия. И вот, -- озаренный идеей, он снял довольно симпатичный перстенек. -- Кто узнает об этой девушке больше всех, получит этот приз.
   -- А кто узнает побольше об этом Ди Каприо, получит вот этот приз, -- под общий смех сняла свои серьги крупная молодая певица. Застолье вновь радостно загудело...
   -- Слушай, Максим, но так принято. Творческая элита. Ну нельзя так. Все или поют, или танцуют, или еще что, -- уговаривал именинник юношу.
   После братания прошло уже часа полтора. Незаметно после нескольких танцев Лариса оказалась возле именинника, а Макс -- возле поругавшейся с ним пассии. Та молчала, хапала водку одним махом до дна, косилась на новую поклонницу и с гримасой отвращения встречала любые попытки завязать разговор. Первые попытки контактов любопытствующих прекратились. Лорка пила шампанское и преглупо хохотала, Максим уклонялся от спиртного и, по большей части не встревая, слушал пустой треп. Несколько раз после танцев именинник выходил с Лариской на веранду -- подышать воздухом. Что там происходило, можно было догадываться. И вот теперь именинник вспомнил о попутчике своей новой симпатии. Так часто бывает: одна победа -- не победа. Теперь бы высмеять соперника. И поэтому уговаривал он Максима что-нибудь спеть, станцевать и так далее.
   -- Ну, хорошо, -- решился Максим. Нежданная ревность жгла его изнутри. -- Хорошо. Как там музыка, еще не перепилась?
   -- Ну, зачем так. Все, что пожелаешь.
   Максим подошел к седому музыкальному руководителю, который уже смотрел глазами в разные стороны, и что-то прошептал на ухо. Тот вздрогнул, внимательно посмотрел на юношу и, несколько протрезвев, пошел озадачивать музыкантов.
   -- А теперь нам споет наш таинственный гость! -- объявил именинник. -- Не судите да не судимы будете! -- заранее попросил он.
   -- Хорошо. Но, может... Там песня лучше с танцем. Кто со мной станцует? -- женщины сконфуженно начали отворачиваться. Нет, потанцевать с юношей они были и не против. Но на сцене... Дело пахло какой-то буффонадой, участвовать в которой еще не позволял набранный градус.
   -- Ладно, -- пожал плечами Максим и, закрыв глаза, сосредоточился. Он вспомнил образ легендарного певца, вспомнил записи его концертов, вспомнил трагическую его жизнь и смерть. "Помоги!" -- мысленно попросил он легенду и словно почувствовал его рукопожатие. И под первые аккорды юноша узнаваемо наклонил голову, взглянул на гостей и вдруг...
   МУЗЫКА
  
   -- Эти глаза напротив... -- это прозвучало так похоже, нет -- так неправдоподобно идентично, что вначале споткнулся оркестр. Затем затихли гости. Но вот вновь зазвучала эта мелодия и юноша, поймав такт, запел тем самым, полузыбытым голосом с тем самым, сводящим женщин с ума, тембром. Поверив в свершившееся, Максим продолжил, спустился со сцены и подошел к Ларисе:
   -- Эти глаза напротив, кто это, кто это?
   -- Это я, -- зашептала потрясенная девушка, потянувшись к Максиму.
   -- Вот и свела судьба, вот и свела судьба... -- они уже кружились в танце... -- Только не подведи, только не подведи, только не отведи глаз, -- умолял певец, кружа девушку по залу.
   -- Не подведу. Не отведу, -- шептала Лариса, уставившись на нового кумира восхищенным покорным взглядом...
  
  
  
  
  
  
    []
  
  
   Он подвел девушку к ее стулу и посадил в какой-то характерной для больших залов гулкой, недоуменной тишине. В такой же тишине он сел на свое место и успел отпить какого-то сока. И тут началось...
   А в специальном закутке, профессионально укрытом зеленью вьющегося винограда, отчаянно и молча злыми слезами плакала Элен. Ираклий устроил весь этот спектакль для нее -- пора было ей решаться использовать юнца. Но такого эффекта не ожидал даже он.
   -- Он ее любит. Да? -- провоцировал молодую женщину интриган.
   -- Мне не пел... Пацан. Да что в ней такого? Неоперившийся цыпленок. Даже не курочка.
   -- Молодость, дорогая, молодость. Ты, конечно, тоже помолодела. Но! Им обоим по пятнадцать.
   -- Нет! Она старше!
   -- Это издали. Это так специально. Я знаю.
   -- Как он пел! Правильно, теперь начнется, -- прокомментировала она начавшийся женский ажиотаж. -- Вот и она, эта сучка. Уже и звезда не нужна...
   И действительно. Первой инстинктивно к Максиму метнулась Лариса, заняв место пассии именинника. Затем, срываясь с места, в едином порыве к нему кинулись с выражением восторга остальные женщины. Макс, краснея, бормотал что-то типа: "Спасибо, очень тронут..." Дело в том, что в свое время он смотрел передачу об этом артисте и кто-то на полном серьезе доказывал, что тембр его голоса идеально совпадал с амплитудой, порождающей или активизирующей чувственность женщин. Вы поняли, да? И на всякий случай Максим добавил этой волны. И сейчас, краснея, ощущал эту... гм... чувственность.
   -- Серьги остаются у меня. Все мы, бабы, измельчали. Такого таланта не унюхали, а? Кто это не хотел там к нему на подтанцовку? -- подначила лучшую половину та самая рельефная певица. -- А ты, дружок, берегись. Если мальчик еще где запоет, будет тебе, наконец, конкуренция, -- обратилась она к имениннику.
   -- Молодец, ну просто молодец! Ты где это прятался, а, -- продирался именинник к новому гвоздю программы. -- Не боюсь, -- отмахнулся он от пророчества. -- А еще слабо? На бис?
   Когда гости взревели (вернее, взвизжали, так как активничали больше женщины), Максим вновь вышел на сцену. Но только чтобы озадачить оркестр и взять микрофон. Он сел напротив Ларисы и, глядя на нее, тем же чарующим голосом запел.
   -- Идет ли теплый дождь...
   И девушка радостно-послушно кивала, когда он утверждал:
   -- Ты поймешь, поймешь, конечно, что я сказать хотел...
   Кивали, радостно глядя на юношу и другие женщины. Это был праздник. Праздник молодой, чистой любви. Праздник светлого голоса, светлых чувств и таких же светлых желаний...
   Лишь там, в укромном уголке, отчаянно плакала влюбленная женщина. Плакала, уже не скрываясь.
   -- Негодяй. Пацан. Я ему все.... А он... На кого? Что, ну что в ней, Ираклий?
   -- Не скажи. Очень хороша. Знаешь, на ту испанку похожа, -- продолжал провоцировать Ираклий.
   -- Испанка. Испанка! Неблагодарный негодяй! Теленок! Вот такие сучки для него дороже. Кроме смазливой мордашки... Сейчас пойду и расскажу, перед кем мечет бисер. Как она с этим... всемирным любимцем на балконе только что тискалась...
   -- Брось дурить, -- уже силой усадил Ираклий экспансивную женщину. -- Не переживай. Он того не стоит.
   -- Стоит, Самедович, стоит, -- всхлипывала Элен.
   -- Ну так что? Решайся. Мы его от этой симпатии оторвем, о тебе вспомнить заставим, и бизнес провернем, а ты еще и отомстишь.
   Как раз к этому времени объект ревности закончил петь, и молоденькая спутница неосознанно потянулась к его губам. И хотя поцелуй получился легкий, почти сценический, это прожгло Элен.
   -- Отомщу. Согласна. Проводи меня, -- осипшим голосом согласилась женщина.
   А в это время настроение компании поднималось. Хотя таинственный незнакомец и оказался сверхталантом, но их братии по этому поводу стесняться или комплексовать было нечего, и веселье полилось дальше.
   Вскоре появился Ираклий. Он уже отвел Элен в знакомую нам беседку и пришел поинтересоваться у Максима, не пора ли?
   -- Вы собственник, Ираклий Самедович, -- полушутя-полусерьезно обратился к нему уже подвыпивший продюсер одного из ТВ-каналов. Вы такой талант от нас зарываете... прячете то есть. Ему же, другу вашему, цены нет!
   -- Это я знаю. О его цене, дорогой, не только ты, он сам не догадывается. Но он говорит: "Не достойно джигита песни петь, когда нужно шашкой махать!" Может, не говорит, но так думает. Правда ведь, уважаемый? Потехе -- час? -- многозначительно спросил он. И после кивка юноши объявил: -- Кстати, о потехе. Сегодня вы увидите чудо, которое произошло здесь, у нас, только однажды во время посещения... да вы знаете. И только ради вас, нашей духовной элиты, ради искусства цветы согласились... Пожалуйте на веранду. Максим, уважаемый. Можно тебя задержать? Скажи, а другой музыки нельзя? Что нибудь посовременнее, а?
   -- Это же цветы. У них лепестки, бутоны, а не ноги-руки. Они ими быстро дрыгать не могут, -- запальчиво стал объяснять Макс.
   -- Ну ладно, ладно. Давай как лучше. Ты откуда будешь... руководить?
   -- Может, из старой беседки?
   Нет! Извини. Там... Ну, не надо. С веранды же лучше видно. Или вон -- с балкона, -- осенило Ираклия.
   -- Нет, я тогда у самой клумбы. Поближе к цветам, -- попросился Максим.
   Эта скамейка находилась не только рядом с клумбой. Она была в двух шагах от той самой беседки. И когда фонари залили гигантскую клумбу ярким светом, Элен смогла тщательно рассмотреть тонкий профиль соперницы, ее хрупкую талию, угадать формирующийся бюст. Эта молоденькая девчонка сидела рядом с ее бесенком и бесстыже его обнимала. Обнимала так естественно, словно давно имела на это право. А он... Даже не поморщится. Конечно, занят. Сейчас начнется. И что, эти наглые объятия не мешают? Да сбросил бы с себя эту липучку! Нет... Вот и началось. Все так же. Нет, красивее. Более захватывающе, чем в прошлый раз. Вон и наверху, на веранде завизжали от восторга. Теперь затихли. Красивее. Конечно, красивее. Чувственнее что ли. Тренировка? Или любовь? Вот и вся феерия. Захватывающе, конечно. Но теперь идите уже. На свет. К гостям. Нет. Целуются. Дурак! Дубинище! Она же полчаса назад с этим... Ну смотри! Если ты еще сейчас напишешь на небе ее имя... Не жить! Обоих удушу! Нет, бог миловал. Ушли.
   Когда в беседку пришел Ираклий, ревнивица уже почти успокоилась и только какие-то нервные движения пальцев, похожие на то, как порода кошачьих хищников точит о дерево когти, выдавали ее истинное настроение.
   -- Ты это специально подстроил?
   -- Он сам попросился поближе к цветам.
   -- Врешь!
   -- Ты забываешься? Или мозги набекрень? Имей в виду, с истеричками дел не имею.
   -- Прости, Самедович, прости. Просто как-то... не по себе. Когда начнем?
   -- Умница. Скоро. Терпи. И не подавай вида. Все должно быть правдоподобно. А может эту, а?
   -- Нет уж, -- зло процедила женщина. Пусть меня спасает. Для этой шлюшки много чести.
  

Глава 41

  
   Утром по дороге в авиамузей они вдруг -- слово за слово -- разругались. Вроде бы и по пустякам. Лариса рассказала, как восприняли ее прикид подружки по общежитию.
   -- А помаду хоть стерла? -- ядовито уточнил Максим. -- Ну, этого, мегазвезданутого?
   -- У него не было помады! -- горячо опровергла такие измышления девушка.
   -- Ты распробовала?
   -- Да хоть бы и так! В конце концов, если бы твоя эта, как ее... Ну, эта испанская кукла, тебя в коридоре прижала, ты бы отпирался?
   -- Гы-гы, -- невольно хохотнул юноша, представив себе такую картинку. -- Придумаешь тоже!
   -- Нет, ты скажи, скажи.
   -- Отцепись, чего пристала?
   -- Я пристала? Я? К тебе? Пристала?! -- выкрикнула девушка и змейкой выскользнула из автобуса. Она рассчитала все почти точно. Двери закрылись перед носом обидчика, и автобус тронулся. Но у Максима уже был некоторый опыт. Через несколько мгновений движок заглох, а еще через несколько -- двери безвольно открылись. -- Ну, извини, ну чего ты, -- догнал Макс девушку.
   -- Знаешь, ты зазнайка. Много о себе мнишь. И много позволяешь. Кто ты такой?
   -- Не знаю... -- растерянно ответил Максим.
   -- Да нет. Не в общем. Кто ты такой, чтобы вычитывать мне морали? Да и сам, если на то пошло. Нашел себе вчера. Ну, -- она обдала дружка негодующим взглядом. -- У тебя что, вчера с той... ну... шпенькой ничего не было? Чего прятался?
   -- Я по делам...
   -- Врешь, врешь, врешь. Все. Хватит. Пока! -- рванулась от Максима девушка.
   Он было кинулся за ней, но, обидевшись на несправедливость, развернулся в обратную сторону. Одно время он срывал свою обиду на мордастых собачниках, натравливая на них таких же мордастых псов. В областном центре он таким образом немного сбил спесь этих любителей четвероногих друзей человека и мало кто рисковал выводить своих откормленных чад на прогулки без намордников. Здесь же в этой части был непочатый край работы. Наблюдая за прогнозируемой гаммой чувств -- от первоначальной спеси к недоумению, затем испугу, затем -- первобытному ужасу человека, съедаемого хищником, Максим вспоминал вчерашний вечер. Действительно, после феерии цветов, когда улеглись восторги и вновь началась тусовка, он позволил себе пригласить на танец довольно известную тележурналистку. Маленькая, фигуркой похожая на его одноклассницу Кнопку, с мелкими чертами лица, она очень напоминала синичку. Сходство добавлял остренький носик и кругленькие черные глазки. Женщина прославилась несколькими довольно глубокими раскопами коррупции. Мелкие пакости о мелких грешках бомонда принципиально в газетах не размазывала, за что была принята в различных сферах -- и высоких, и широких. И хотя все эти служители искусству были не ее специальностью, эта новая, только что вспыхнувшая звездочка журналистку заинтересовала. Это пение было неожиданным, талантливым и, если хотите, просто красивым. В конце концов, и она была женщиной. Поэтому приглашение на танец она приняла с удовольствием. Правда, наблюдавшие за этой парой увидели, как нейтральная улыбка партнерши вдруг исчезла и журналистка вновь превратилась в синичку -- птичку, которая может убить другую птицу и выдолбить у жертвы мозг.
   -- Все это сейчас у меня, -- донеслось досужим наблюдателям по окончании танца.
   -- Тогда давайте выйдем, подышим воздухом.
   В самом дальнем, затемненном закутке ресторанной террасы юноша передал журналистке несколько флешек.
   -- Я сам не успел просмотреть, но, насколько понял, это -- компромат, которым Ржавый-Червень крепко держал кого-то.
   -- Я привыкла, что журналистка не должна спрашивать об источниках информации. И спрошу просто как женщина: "Кто вы, таинственный юноша?"
   -- Максим... Просто Макс. Если что, звоните по мобиле, вот номер.
   -- Спасибо. Не доверяете... Ничего, Максим, чувствую, что наше знакомство еще впереди. А пока я для вас Елена Петровна. Просто -- Елена Петровна, -- передразнила она Макса. -- Вот вам мой номер. Это -- для особо приближенных.
   -- Но я...
   -- Будете, чувствую, наверняка, будете. А пока все-таки, авансом, -- кто вы? Я же все равно узнаю. Просто жаль времени.
   -- По большому счету, я уже и сам не знаю, кто я. Когда-нибудь, может, расскажу, и вы сами мне объясните, кто я, хорошо?
   -- Да, просто Макс, вы талантливый провокатор. Так меня не могли заинтриговать уже давно. Не исчезайте далеко и надолго. Я вас все равно найду, но это время, время, время.
   Перебросившись этими словами, они вернулись в зал, а вскоре молодая парочка удалилась. Поэтому выслушивать какие-то подозрения от Ларисы Максиму было обидно. Хотя, следовало бы признаться, что танцевать с журналисткой, ощущая ее удивительно гибкое тело и вдыхая умопомрачительный запах каких-то особых духов, было приятно. Но не более того. "Почти не более", -- пошел на компромисс с совестью юноша. Поэтому он, махнув на все рукой, поехал на встречу своей самой первой любви -- авиации.
   Отец преподнес Максиму очень большой сюрприз -- и прямо у входа. Рядом с ним, сияющим всеми регалиями своего геройского прикида, стояла... Светлана Афанасьевна! Да, та самая заведующая детским домом, где так жестко проводил воспитательную работу Максим и где находилась Наташа Белая. Пока проходило естественное изумление, все трое успели поздороваться и переброситься несколькими ничего не значащими фразами.
   -- А ты чего один? -- приступил к проблемному разговору отец. -- Мы думали, ты с подружкой придешь...
   -- Мы? Думали? -- тотчас наставил иголки юноша. -- Папа, папулечка, ты же недослышал или неправильно меня понял. Я же просил тебя удочерить девочку, а не девушку.
   -- Ну-ну, остряк, -- смущенно усмехнулся отец, а Светлана залилась мучительной, цвета заходящего солнца краской. -- Не придумывай. Просто Афанасьевна приехала сюда по делам своего интерната, вот мы и встретились... переговорить о нашем деле... ну, об удочерении.
   -- Врешь, папуля, ох врешь! По глазам обоих вижу -- врешь! -- настаивал на своем юноша. Афанасьевна, -- передразнил он батьку. -- Она для тебя такая же Афанасьевна, как я для нее Леонидович.
   -- Ну хватит, не дерзи, -- уже жестким, с металлическими нотками голосом прервал Белый-старший язвившего юнца. -- Идешь или нет?
   -- Так точно, товарищ майор! -- саркастически вытянулся в струнку юноша.
   Посещение такого музея Максим не отложил бы даже в случае, если бы отец привел с собой целый гарем. Дальше все пошло так, как, наверное, планировал умудренный жизнью офицер. Максим увлекся техникой до такой степени, что стал даже несколько благосклонно выслушивать реплики попутчицы, вставляемые в их мужской разговор. Когда же Афанасьевна со знанием дела рассказала о некоторых моментах испытания одного из навечно застывших здесь крылатых красавцев, юноша поинтересовался источниками ее осведомленности.
    []
  
   -- Его испытывал мой отец, -- просто, без рисовки ответила девушка. -- И я с детства люблю авиацию.
   -- У нее двенадцать прыжков, -- с ноткой какой-то гордости сообщил Белый-старший.
   -- Ну, это сейчас не редкость, -- тут же взревновал подросток. -- Сейчас за деньги...
   -- Прыгнешь, тогда поговорим.
   -- Завтра же!
   -- Ну, ну, не дури, -- примирительно обнял его отец. -- Я же в другом смысле. Просто поймешь, что за деньги смелости-то не купишь. И любви к небу -- тоже.
   -- Ладно, извините, -- прочувствовал отцовскую правоту Максим. -- Но чего же вы тогда там работаете?
   -- В интернате? Ну, как вам... тебе... сказать. Кому что. Кому в небе парить, кому... вот, деток беспризорных воспитывать. Знаете... знаешь, когда меня из-за зрения признали негодной к полетам, я думала, что удавлюсь. Но отец... покойный... сказал тогда, что очень много дел и на земле. Больше, чем в небе. И мужества порой надо гораздо больше. Вот и... -- запинаясь и очень трогательно смущаясь, объяснила девушка. -- А вот на испытаниях этой, -- Светлана указала на другую стремительную птицу, -- мой отец погиб.
   Это был удар ниже пояса. Ни злиться на отцовую пассию, ни язвить в отношении ее он теперь не мог, поэтому мысленно пожал плечами и, решив разобраться во всем потом, окунулся в застывшее отражение мира авиации. Самолеты -- это не просто перкаль-фанера-железо-титан. Каждый из них -- произведение искусства. Наиболее удачные -- красивы своей гармонией, своей стремительностью или мощью -- в зависимости от цели своего появления на свет. И за каждым из них -- история талантливых или гениальных творцов, мужественных испытателей, преданных своему призванию и долгу рядовых летчиков. Сколько страстей, сколько драм, сколько радости свершений или боли неудач хранит в себе каждый из отдыхающих здесь теперь экспонатов! Максим не мог удержаться и, несмотря на все запреты, тихонько касался многих из этих ветеранов. И ему казалось, что он прикасается к самой Истории, что самолеты передают ему частичку сохраненного тепла, вложенного в них многими-многими прекрасными людьми.
   Юноша так увлекся, что вздрогнул, когда сотовик заулюлюкал модный мотивчик.
   -- Это я. Привет. Просмотрела твои диски. Послушай, просто Макс, ты хоть сам понимаешь, какую бомбу ты мне передал?
   -- Не-а. Но Ржавый перед смертью намекал... -- Максим запнулся, поняв, что сболтнул лишнее.
   -- Вот как? -- тут же подхватилась журналистка. -- Да ты просто кладезь информации. Расскажешь? Ну да ладно... Скажи, а тебе эта компра не повредит?
   -- Я не из их команды, -- сухо ответил подросток.
   -- Ну, ну, не обижайся. Смотри сегодня новости по первому. Я твой должник. Проси, требуй, что хочешь.
   -- Так уж и все... Ну да ладно. Есть один человек. Бывший мент. Его поперли за расследование блатного дела. Сейчас он скрывается. Если бы вы его вытащили и смогли надежно укрыть... Деньгами он обеспечен. И у него тоже есть некоторая компра.
   -- Давай телефон. Как его величать? Кстати, на кого сослаться?
   -- Я ему позвоню и предупрежу. Звать его... -- запнулся Максим, вспоминая имя-отчество Холеры. -- Григорий Григорьевич Холеровский.
   -- Ладно, загадочный юноша. Думаю, сделаем.
   -- Какие-то странные у тебя разговоры, -- прокомментировал отец услышанное.
   -- Это у тебя странные разговоры, -- вспылил подросток. -- Все это очень странно. И вы странная, -- кинул он Светлане. -- Нашлась сладкая парочка. А ты... про маму уже забыл? У тебя дочка такая быть могла, как эта!
   Воспоминание о матери очень больно укололо сердце мальчишки, и он рванулся из музея. Сладкая парочка его не остановила, да и не пыталась.
   Максим вновь остановился в каком-то небольшом уютном парке. В каменных берегах спокойно, тихо текла зеленая вода, которую рассекали дикие утки. На земле и в деревьях мелькали рыжие пройдохи-белки. Тихое шуршание листвы, свежий воздух, неспешность обстановки, читающие пенсионеры -- все это умиротворяло, и юноша стал успокаиваться. Потом вновь вспомнил мать. Что помнилось? Нежные мягкие руки. Конечно, тепло. Тепло любви и нежности. Тепло заботы. Радость. Он вдруг отчетливо вспомнил, как впервые пошел. Вот сидел, ползал, а потом взял и пошел. И как ходил от отца к матери, а она, радостно улыбаясь, протягивала к нему руки. А потом вспомнилось, как горячо целовала она его тогда... в последний раз, страшно иссохшая, не похожая на себя, через силу улыбаясь и сдерживая слезы. А он... это сколько ему было? Пять? Четыре... Пятый. А он от жалости ревел, своих слез не скрывая. И несчастная, скорбная улыбка мертвой, когда его подвели прощаться там, на кладбище. Он ведь уже тогда... Да, точно, тогда мог чувствовать. И как в случае со Светкой, он уже тогда, малым чувствовал тоску уходящей души матери. "Мама, мама... Отец тогда почернел от горя. И столько лет... столько лет... И вот теперь. Седина в бороду! И эта сучка! Лезет! Нашла себе завидного женишка!" -- вновь стал ожесточаться Макс.
   -- Да, -- рявкнул он в мобильник на вновь некстати ворвавшийся звонок.
   -- Я уже собралась и уезжаю. Прощай, -- раздался Ларисин голос.
   -- Скатертью дорога! -- под настроение отрезал Максим. Девушка прервала связь. -- Все вы такие! -- неопределенно констатировал юноша и набрал номер Холеры.
   После короткого разговора, предупреждения о звонке журналистки, Максим некоторое время развлекался тем, что натравливал белок на мирно пасшихся здесь же серых ворон. Было уморительно смотреть, как рыжие зверюшки, выставляя пушистыми мачтами хвосты, идут на абордаж. Более здоровые, всегда степенные вороны, не въезжая в причины агрессивности соседей, возмущенно каркая, спасались вприпрыжку, не улетая, однако, с излюбленных мест. Искусственно спровоцированный и никому не нужный конфликт прервал завибрировавший сотовик.
   -- Да, -- односложно ответил Максим, отпуская рыжее воинство восвояси.
   -- Это я, просто Макс, необходимо встретиться.
   -- Что-то случилось? -- по омертвевшему голосу догадался юноша.
   -- Эфира сегодня не будет. Об остальном -- потом. Там же, где и вчера вечером.
   -- Но мне надо готовиться... В общем, вечером я занят.
   -- О, малыш! Обещаю, что это не займет много времени. И будем только вдвоем. Приходи.
  

Глава 42

  
   Вечером они сидели в знакомой Максиму кабинке-беседке Ираклиевого заведения. Но на этот раз, словно сговорившись, и Макс, и Елена Петровна были одеты буднично -- оба в вечно демократичных джинсовых костюмах.
   -- Как вы думаете, Максим, здесь есть прослушка?
   -- Ну что вы, Ираклий Самедович -- человек чести и никогда не позволит себе ничего столь низкого, -- выспренно вещал Макс, одновременно применяя уже имеющийся опыт.
   Он довольно быстро переключился и увидел новым зрением сразу три пульсирующие жилки, ведущие от беседки к целому электрическому узлу. Видимо, там, словно в центре паутины, сплетались сигналы от всех микрофонов всех беседок.
   -- Вы так верите этому кавказцу? -- присматриваясь к странному поведению юноши, поинтересовалась журналистка.
   -- Конечно и безусловно, -- подтвердил собеседник, приложив палец к губам.
   Он сосредоточился на центре выявленного узла, нашел наиболее близкие соединения и на секундочку перекинул между ними мостик через изоляцию.
   -- Ну вот, теперь можете говорить свободно, -- сообщил он соседке, любуясь пульсирующим и разбрызгивающим электрические фонтанчики шаром, распухающим в центре прослушки.
   -- Почему теперь?
   -- У них там замыкание.
   -- У Ржавого тоже вначале замкнуло... Только не "прослушка", а "наружка", да?
   -- Не знаю... Но рассказывайте, что случилось.
   -- Давай сначала выпьем, -- вновь перешла на "ты" журналистка.
   -- У меня завтра дела. Надо ясную голову иметь. Да и не люблю я, -- отнекивался Максим.
   -- Завтра? Дела? -- Синичка залпом выпила здоровенный бокал виски и надкусила дежурный бутерброд с икрой. -- Я тебе открою одну тайну... Если выпьешь, -- продолжила она, вновь наливая себе и подвигая рюмку юноше. По тому, как быстро она пьянела, Макс начинал понимать -- или она не умеет пить, или все-таки...
   -- Что все-таки такое ужасное случилось? Эфира не будет? Да черт с ним!
   -- Да! -- махом выпив и второй бокал, подтвердила журналистка. -- Эфира не будет -- это я уже тебе и по телефону сказала. -- А теперь... Нет, ты не выпил. Так не пойдет. Ну, хоть третий, хоть на брудершафт. Поверь, информация того стоит. Давай, а? -- И она вновь наполнила свой бокал. Вздохнув, поднял рюмку и Максим. -- Ну вот и умница! -- женщина вновь выпила до дна и, дождавшись, пока Макс выпил свою рюмку, крепко его поцеловала. -- Поцелуй Иуды, -- пьяно рассмеялась она. -- Так вот, юноша. Теперь слушай. Из этих трех слов "Эфира не будет" -- одно лишнее. И лишнее -- "эфира". Ничего не будет. Вообще ничего. -- Она, покачиваясь, приложила точеный пальчик к губам, смешно их выпятив, якобы призывая к молчанию, а потом по слогам повторила: "Ни-че-го". -- Да-да, мой милый просто Макс. В твоих флешках информация о делишках и людишках, то есть о делишках людишек, в общем, там замазаны ребята, пользующиеся абсолютным доверием президента. Въехал? И... и ты этот... третий лишний. Разборок не будет. То есть -- уже были. Информация у них, а тебя пришлось сдать. Ты молчи. И не смотри так! Да, пришлось! Ты мне кто? -- женщина, уже не предлагая Максу, выпила еще и продолжила. -- Меня уже давно сломали. Я боюсь. Но ты пойми, не за себя боюсь. Когда я раскопала информацию про поставки оружия... Ты еще тогда пешком под стол ходил... тебе сколько? Впрочем, уже неважно. Почему уже? -- пытаясь сосредоточиться, журналистка закурила. -- Почему уже? -- ухватила она оборванную нить. -- Да потому, что по выходу отсюда тебя... как тебе мягче сказать? В общем, жизнь твоя трагически оборвется. Молчи, грусть Киса, молчи! -- повторила она слова Бендера. -- Время уходит, а я еще должна объяснить. Должна! -- отчаянно закричала она.
   Но именно в это время заиграла музыка и ее крик утонул в мелодии очередного шлягера.
   -- Ну, не пялься так, не пялься, -- поймала журналистка пристальный взгляд приговоренного. -- Думаешь, продалась дешевка? Ну и пусть. Продалась! Но цену ты знать должен. Так вот, мой таинственный юноша. Тогда, ну, во время того скандала с ракетами я была несгибаема. Убили моего мужа. Меня на восьмом месяце сбила машина. Ребенок родился калекой. Не ходит. Да и вообще... -- всхлипнула она. -- А вот теперь я боюсь. У Леши я да моя сестричка. Они пообещали убить нас обоих, если не сдам тебя. И тогда... дом для детей-инвалидов. Ты знаешь, что это такое? Молчи! Не знаешь! Не можешь знать! Те, кто знают, закрашивают седые волосы. Или вырывают, -- пьяно уточнила она. Я не представляю, как бы он там... Поэтому... Но я не... Я не знаю, что я не... Но я должна была отдать флешки. Вытащить сюда тебя и потом уйти. Такая вот цена. Но я не... В общем, мы пойдем вместе. И тогда все станет на свои места. Точнее, ляжет. А о Леше Татьяна позаботится. Так что давай на посошок. Пусть легким окажется путь! -- пьяно пропела она.
   -- Значит, без меня меня женили? -- подал, наконец, голос Максим.
   -- Ну, женить не женили, а сосватали. Костлявой. Никем нелюбимой, но всеобщей. И не говори ничего. Я тебя продала, но я с тобой. И не жалей ни о чем. Поверь. Этот мир настолько загажен, что чем раньше из него уйдешь, тем меньше замажешься.
   -- А о своем сыне вы тоже так скажете?
   -- Верно, мальчик. Я продала тебя ради него. Но я это искуплю. Я иду с тобой. Разве этого мало?
   -- Мне надо увидеть вашего ребенка.
   -- Что? -- откинулась в кресле журналистка. -- Юноша, вы не поняли? Сейчас мы с вами идем умирать. И ничего не поделаешь. Здесь как в мешке у пеликана -- чем больше трепыхаешься, тем мучительнее умираешь.
   -- Елена Петровна, вы покажете мне вашего ребенка, -- настойчиво повторил Максим. -- Идите сейчас же домой. Нет, оставьте мне адрес. И ждите меня. Если мальчик заснет, даже лучше.
   -- Но я с тобой... -- начала трезветь женщина от странной реакции и твердого тона собеседника.
   -- Выходите, берите такси и -- домой. Вы вроде так договаривались?
   -- Да, но пойми же, пойми! Все повязано. Если думаешь к ментам или этим из всяких спецслужб -- бесполезно. Нет, позвонить дадут. Отсюда. Но не заявятся. Не дождешься. А вот они -- дождутся. Они очень терпеливые, эти сволочи. В прошлый раз... А! Бесполезно. Только узнают, что я... тебе...
   -- Никто ничего о нашем разговоре не узнает. Езжайте домой и ждите меня. Поверьте, все обойдется.
   Синичка недоверчиво повертела клювиком, покосилась одним, другим глазом, но все-таки упорхнула.
   "Вот так. Продают, потом каются. Эта -- готова вместе на смерть. Крутая. Но особо не настаивала", -- размышлял Макс, потягивая приятно освежающий сок. В своем лихорадочном волнении журналистка не заметила, что юноша не сделал ни глотка спиртного. Зато теперь голова работала ясно и Максим составлял план, чтобы женщину с ее ребенком оставили в покое. Все продумав, он снял куртку и побрел к выходу, показав на всякий случай гарсону свою платиновую карту.
   Журналистка, выйдя из ресторана, взяла такси, но, отъехав квартал, рассчиталась и, скрываясь в длинных вечерних тенях, вернулась, гадая, что придумал этот странный юноша. К ее ужасу оказалось -- ничего. Развязка наступила почти мгновенно после его выхода. Поразмыслив о чем-то, Макс направился по стартующей от ресторана аллее в самую темную ее часть. Когда он отошел на расстояние, не угрожающее реноме заведения Ираклия, взревел мощный движок -- к жертве рванулось чудовище мотоциклового племени. Затем раздались две кашляющие очереди и освещенный фарой Максим, отбросив куртку, упал. К нему метнулась тень и еще два хлопка дополнили аккорд заказного убийства.
   "Контрольные", -- поняла окаменевшая от ужаса женщина и только теперь, завизжав, бросилась к месту происшествия. Киллеры, быстро справившись, уже завернули за угол, и рев их мотоцикла постепенно затих.
   -- Что же ты? Ты же обещал... Что же ты?.. -- невнятно бормотала Синичка, переворачивая лежавшего на спине юношу и ожидая увидеть жуткие раны на растерзанном автоматными очередями теле и лице.
   -- Кричите "Убили, милиция!" и бегите отсюда, -- раздался вдруг шепот Максима.
   -- Как? Ты жив? Ранен? Тяжело? "Скорую"? -- затараторила журналистка, не зная, что делать.
   -- Бегите. Бегите и кричите. Я скоро к вам приду. Ну? -- уже зло прошипел Макс, перекатываясь в еще более темную сторону.
   Не понимая ни происходящего, ни игры юноши, журналистка, тем не менее, кинулась к освещенному месту -- переливающемуся неоновыми огнями входу Ираклиевого ресторана.
   -- Убили, убили, убили! -- закричала она. -- Звоните в милицию! Немедленно! Убили!
   -- Может, "скорую"? Как он там? То есть, кого? -- поинтересовался страж, хватая мобильник. -- Я сейчас шефу...
   -- Да, Самедовичу, конечно... Какая там "скорая"... Но если положено...
   -- Вы тоже все видели, придется остаться.
   -- Нет уж, с ментами связываться, -- она махнула рукой и кинулась к ближайшему такси.
   Уже через пятнадцать минут держиморда отдувался перед опергруппой.
   -- Какой там ложный вызов! У нас солидное заведение. Я бы не посмел. Да и женщина видела. При необходимости... -- он прикусил язык. Самедович не любил без особой надобности сдавать своих клиентов. -- Да что женщина. Я своими глазами видел. Он пошел вон туда. Потом мотоцикл, какие-то тени, две очереди, два отдельных выстрела. Потом туда женщина кинулась. Что делала -- не знаю. Может, перевернула. Потом прибежала, милицию, говорит, надо. А "скорая" уже не нужна.
   Для уже много повидавших ребят из опергруппы все это было неново. Мотоцикл, автоматы, контрольные выстрелы, визжащие очевидцы. Только вот жертвы не было. По гильзам понятно -- стреляли отсюда. По сплющенным пулям -- стреляли сюда. По двум дыркам в земле -- вот здесь добивали контрольными. Но тела нет. Мистификация? Прикол какой-то? Не похоже. Допустим, забрали труп дружбаны из другой банды. Бывает. Но этому мордовороту-очевидцу скрывать незачем. Или есть зачем? По тому, что на месте убийства не обнаружено крови, тело мгновенно перетащили... Ну, конечно, в ресторан!
   -- Будем говорить с хозяином. Ну, кто его крышует?
   -- Ираклий Самедович в курсе. Вам еще не звонили?
   Именно в это время загудел сотовик майора. Выслушав краткое, но веское указание от высокого начальства, старший группы смачно плюнул и дал команду сворачиваться.
   В это время Максим уже входил в квартиру журналистки. Он вовремя отшвырнул куртку и пули, порвавшие в лохмотья рубашку, ее не повредили. Откатившись в густую тень, юноша вновь оделся, застегнулся наглухо и еще до появления толпы зевак потихоньку удалился. Найти такси труда не доставило. Сейчас, входя в квартиру, Максим думал, как все это объяснить и что он сможет сделать для маленькой жертвы больших разборок.
   -- Как же ты уцелел? Это же просто чудо какое-то. Эти ублюдки не промахиваются. Разве что обкурились...
   -- Они свое получат, -- ответил Макс. -- Теперь вот что... Позвоните вашему... ну, заказчику, подтвердите, что видели меня мертвым. И что сказали об этом вышибале. Пусть думают, что меня уволокли в ресторан.
   -- Да вы, действительно, не по годам большой интриган, -- впервые за этот вечер улыбнулась хозяйка. -- Ну, проходите, знакомьтесь... -- от пережитого она уже протрезвела, но не могла сосредоточиться и обращалась то на "ты", то на "вы". -- Вот, это моя младшая сестренка. Танюша.
   Сидевшая в комнате девушка встала и неловко протянула Максиму узенькую ладошку. "Везет мне на Тань", -- успел еще подумать Максим до того, как его захлестнула хмельная волна нового чувства. Затем он попросил показать ребенка. Мальчик спал, и во сне его лицо было мягким, спокойным, светло-нежным. Только чуть опущенные уголки губ выдавали переживаемые им ежедневные страдания.
   -- Выйдите, -- решился, наконец, Максим.
   -- Нет! -- отвергла это предложение мать Леши. Взглянув на нее, Максим понял -- не выйдут. Слишком дорог им обоим был этот несчастный искалеченный ребенок. Но юноша не настаивал и по другой причине -- из-за этих лучистых глаз Татьяны. Хотелось, чтобы она видела.
   -- Пообещайте, что никогда и никому.
   -- Клянусь, -- вполне серьезно ответила журналистка, а сестричка согласно кивнула головой.
   Тогда целитель осторожно снял одеяло, протянул над ребенком руки и, сосредотачиваясь, закрыл глаза. В принципе, это было редкое для него публичное действо, что смущало. Но вот второе зрение начало проявляться, и из туманного светлого облачка, окутывающего покалеченное тельце, стали проявляться все более и более четкие очертания. Каждая клеточка организма светилась мощным розовым цветом, каждая билась и боролась за жизнь. Но цвет этот уже стал меркнуть -- ребенок устал бороться и побеждать недуги, устал даже просто от боли. Глядя на то, что делала с маленьким страдальцем медицина, юноша вдруг всхлипнул -- настолько исполосована и затем стянута рубцами шрамов оказалась эта нежная плоть. Кое-что уже и удалили, но нестрашно, нарастет. "Сложнее всего здесь, здесь и здесь, -- вглядывался он в пропасти порванных спинных нервов. -- Да, это главное. Но сейчас надо, как и тогда, забрать боль и дать организму энергию для восстановления. Без нее ничего не получится. И убрать мелкие точечки в мозгу. Вот тут и тут. Ладно". Он вздохнул, и, готовясь к схватке, машинально снял куртку, кинув ее в сторону. Уже поглощенный процессом, он не обратил внимания на тихий сдавленный стон со стороны наблюдателей. Это обе сестрички одинаково ахнули, но тут же зажали себе рты, увидев изорванную выходными отверстиями рубаху. Но вопросов не осмелилась задавать ни одна из них. Какая-то загадочная мощная сила уже исходила от этого гостя.
   Боль не была пронзительной, как в борьбе с недугами. Подобное уже было. Золотой поток лучей стекал с рук и растворялся в спящем ребенке, а в ответ приходила, пронизывала насквозь и уходила куда-то в пол тупая ноющая боль. Журналистка, увидев свечение рук, коснувшееся мальчика, рванулась было к постельке, но сестра молча положила руку ей на плечо и глянула с такой верой в чудо, что несчастная мать решила тоже поверить. Силы Максима начали неожиданно быстро иссякать.
   "Вероятно, что-то уходит и на такую защиту", -- вяло подумал он, отходя от кроватки и глядя на рубашку. "При законе сохранения энергии..." -- путались мысли. "Надо к свету". Он молча поволок стул на открытый балкон. Надо было набираться лунных лучей. Он еще не все сделал за сегодня. И чувствовал -- надо, надо, надо. Пока есть возможность восстановить. Все. Полностью. Потом... Потом тоже можно, но долго... А время... -- мысли путались.
   -- Я минут пятнадцать. Или полчаса... Не мешайте. Все будет хорошо... Просто замечательно.
   Он содрал и бросил на пол лохмотья от рубахи, откинулся на стуле в лунных лучах и, наконец, отрубился.
   -- Ты что-нибудь понимаешь? -- шепотом спросила старшая сестра младшую.
   -- Не-а, -- также шепотом ответила та, продолжая смотреть на спящего юношу.
   -- Ты посмотри... Идем в комнату, что-то покажу.
   Журналистка потрясла перед девушкой рубашкой гостя. Сестра, с видимым усилием оторвав взгляд от спящего, пошла в комнату.
   -- Этот парень... Тут все из-за него. Это он...
   -- Это он пел и дал компру? -- вспомнила девушка слова сестры. -- Такой молодой?
   -- Его сегодня расстреляли. Киллеры. Вот входные отверстия, а вот -- выходные. А на нем -- ничего. Как будем понимать? Какой-то фокус? Но у меня на глазах.
   -- А с Алешей -- тоже фокус? И тоже у тебя на глазах. И у меня. Это какая-то уж очень крутая афера. Возможно, -- начала развивать свою догадку Татьяна, -- они все заодно. Подъехали, пальнули холостыми, он упал, а когда ты уже ушла, расстреляли рубашку.
   -- Глупо! Уж проще было сказать, что промахнулись. Вот спрошу его о рубашке, что ответит? И зачем все это?
   -- Чтобы ты раскрутила очередного афериста-экстрасенса. И пули его не берут, и детей исцеляет, и песенки поет.
   -- Информация была очень серьезной. И люди за этим стоят очень серьезные, Танюша. И вообще, если он хоть чем-то поможет Алеше...
   -- Только бы не навредил!
   -- Ты ему не веришь? -- забеспокоилась старшая сестра. -- Тогда давай скажем, что не надо? Когда проснется?
   -- Решай сама.
   -- Тогда... тогда пускай продолжает. Я видела его глаза. Не однажды. Они вообще-то добрые. Он добрый мальчик.
   -- Мальчик! -- фыркнула младшая.
   -- Конечно, мальчик, твой ровесник, наверное...
   Этот тревожный шепот был прерван вошедшим с балкона "мальчиком". Он был бодр и сосредоточен. Пожав мимоходом плечами в знак то ли извинения, то ли объяснения за свой оголенный торс и за свою рубашку, он прошел в детскую и вновь склонился над ребенком.
   Уже к рассвету вновь изнемогший от боли и слабости юноша прекратил свою загадочную терапию и вышел на балкон встречать солнечные лучи.
   -- Ну, что скаже...те? -- поинтересовалась также всю ночь не сомкнувшая глаз мать.
   -- Надо продолжать. Ну, хотя бы еще пару ночей. Боль я снял. И некоторые мелкие повреждения. А с позвоночником... Только сегодня вечером можно начинать. Он у вас был уже очень слабенький. От боли... и от всего. Потом надо будет...
   -- Давайте не будем о "потом". Вот то, что сейчас, это не опасно? И что это такое?
   -- Я не знаю... Не могу объяснить... Какое-то поле...
   -- А если не знаешь, то как ты можешь вот так, запросто, на чужих детях? -- по праву ровесницы, более откровенно выразила свои сомнения девушка.
   -- Таня, ну что ты, перестань, -- как-то неубедительно прервала ее журналистка.
   -- Нет, пусть все объяснит. И эту клоунаду тоже, -- Татьяна ткнула пальцем в голый, покрытый первым юношеским пушком живот Максима. -- Мы все-таки не на болоте живем, чтобы всяким шарлатанам верить...
   -- Извините, -- прервал обличительницу юноша, надел на голое тело свою джинсовую куртку и кинулся к двери.
   Просительный вскрик хозяйки его не остановил.
   "Вот так, -- по-детски всхлипывая, думал Максим, бредя по еще пустынным улицам. -- Я к ним со всей душой. Она меня продала, я спасаю ее ребенка, а она... А они..."
   По большому счету, его, конечно, обидело недоверие сестры журналистки -- нового объекта воздыханий. Кроме того, он не успел восстановиться и находился в подавленном состоянии. Но вот выглянуло солнышко, подвернулся "нонстоповый" бутик, Макс купил себе рубаху, уселся на скамейке скверика и, уставившись на восходящее солнце, стал наслаждаться вливающейся в него энергией. Но "подзарядка" была прервана самым бесцеремонным образом.
   -- Прикалываешься? Или отъезжаешь? -- поинтересовался грубый голос. Макс отвел взгляд от поднимающегося светила и увидел двух неприятных милиционеров. Из тех, в честь которых и пошли клички "мусора" и "волки позорные". Сытые, самоуверенные до наглости, в лихо заломленных на стриженных затылках беретах, с откормленными холками, эти менты создавали эффект поддержания правопорядка, прохаживаясь утром по маршруту проезда высших должностных лиц. А вот вечерами их здесь -- в месте тусовки наркоманов и прочей шушеры -- нельзя было даже учуять.
   -- Отдыхаю, -- односложно ответил тотчас же озлившийся юноша.
   -- Отдыхать надо дома. Живо марш отсюда.
   -- А что здесь тогда делают?
   -- Объясним. Сейчас. В другом месте. А ну встал! -- рявкнул старший, протягивая к воротнику Максимовой куртки здоровенную волосатую лапищу. Еще совсем недавно Макс стал бы оправдываться перед этими власти предержащими хамами, но теперь он слишком много повидал, чтобы кого бы то ни было бояться и был расстроен для того, чтобы оставить это хамство безнаказанным. Уже через минуту оба шкафа, что-то гундося и подвывая, сидели на той же скамейке, а юноша шел к ближайшему метро -- следовало поторапливаться на олимпиаду. (Через пару дней обоих держиморд отпустило -- вернулись и гибкость членов, и речь, но пережитый страх сказался -- оба уволились из органов.)
  

Глава 43

  
   Задачи в финале были действительно трудными. Не восстановившийся из-за блюстителей порядка Максим с трудом сосредотачивался на некоторое время, списывал с "бегущей строки", затем рассеянно разглядывал финалистов, пока в мозгах вновь не появлялись преобразования. Задач было почему-то не четыре, а пять. Не решив, как договаривались, первую, Макс застрял и на последней. Не понимая, в чем дело, он закрыл глаза и заставил себя полностью отрешиться от других проблем. Постепенно это удалось, и бегущая, точнее сейчас -- "ползущая", строка начала медленно приводить странные и неожиданные преобразования. Списав это решение, юноша вдруг понял, что он уже просто физически не сможет решить первую задачку -- настолько он был опустошен. Вскоре и время истекло. Собрав работы, жюри торжественно объявило, что оглашение итогов и награждение победителей состоится завтра, в актовом зале университета, в пятнадцать часов.
   -- Ну как? -- поинтересовалась одна из финалисток, пухленькая вундеркиндша из престижной столичной школы.
   -- Не решил. Первую, -- ответил Максим.
   -- Ты хочешь сказать, последнюю? -- уточнила девушка.
   -- Да нет. Первую. Просто на последней немного замкнуло, вот времени на первую и не хватило.
   -- Ну ты даешь, -- прыснула коллега по финалу. -- Ребята, вы слышали? -- обратилась она к остальным финалистам. -- Макс утверждает, что как бы решил последнюю задачу! Ну ты приколист!
   -- Не, ребята, не понял. Во-первых, не как бы, а решил. А потом... что, никто другой не решил?
   -- Ты всерьез ее пытался решить? -- уточнил "первый претендент на трон".
   -- Я же говорю, что решил! А ты что, нет?
   -- Это ты всерьез такая тундра? -- изумился парнишка. -- Да это же всем известное уравнение. Его шутки ради написали. За его решение установлена специальная премия. За сто с лишним лет уже за миллион баксов зашкаливает! А ты -- решил! Ну да, как бы не так! Это как на олимпиаде по физике расчет вечного двигателя сделать.
   -- Но я решил!
   -- Ну, тогда премия за тобой. И первое место, естественно. Поедешь запад учить уму-разуму. Может, покажешь решение?
   -- Не помню, устал. Может, потом? -- не уловил иронии Максим.
   -- Ну, тогда после вердикта жюри, -- согласился подросток, пряча ехидную улыбку.
   Пожав плечами и махнув на все рукой, Максим двинулся в гостиницу -- место, где можно было спокойно отдохнуть и, не вызывая вопросов, наконец-то зарядиться по полной программе. Он проспал почти до вечера и, проснувшись, удивился обилию пропущенных вызовов.
   Звонил отец, и Максим, перезвонив, сухо рассказал о результатах, о завтрашнем мероприятии.
   -- Может, удастся вырваться, -- пообещал отец.
   -- Если не будет других мероприятий?
   -- Именно так, -- отрезал отец. -- Мандатная комиссия. С утра.
   -- Так ты все-таки прошел всех? Молодец! Я же говорил! -- не смог таки скрыть своей радости подросток.
   -- Ну-ну, режут и на мандатной, -- осторожничал Белый-старший.
   -- Как пройдешь, обязательно позвони.
   Затем звонила Лорка. Максим решил не набирать. Был обижен и, кажется, уже серьезно влюбился в другую. На которую, впрочем, был обижен еще больше. Звонила Элен. Ну, не сегодня. Звонила... Да, звонила Синичка. Макс нетерпеливо нажал клавишу вызова.
   -- Вы где? Говорить можете? Почему не отвечали? Я уж думала, с вами что-то опять... -- быстро и очень виновато затараторила журналистка. И после паузы, не дожидаясь ответа, добавила: -- Вы нас с Танькой простите? Да? Ну ведь правда, да? Приходите, приезжайте немедленно!
   -- Что случилось? -- забеспокоился Максим, уже одеваясь.
   -- Случилось... Но вы же сами говорили, что надо продолжать!
   -- Но вы, столичные штучки, в шарлатанов не верите?
   -- Мы же договорились, что вы прощаете. Или перед вами надо на колени встать? Я встану!
   -- Уже еду, -- устыдился Максим.
   Еще в пути его настигла СМС-ка Ларисы "Как дела?" и звонок самого ректора. Странным срывающимся голосом он попросил Макса прийти завтра пораньше "часиков так в двенадцать" и заглянуть к нему в кабинет. Девушке он не ответил, приглашение ученого принял.
   -- Вы знаете, он давно таким не был. Такой радостный, светлый, как утреннее солнышко. Я смотрю-смотрю, что не так? Потом поняла и ахнула -- косоглазие пропало! И весь день, весь день как заводной. И говорит, говорит. То молчун был... Сейчас уже спит. Умаялся, -- рассказывала Синичка, проводя юношу на кухню. -- Если это не помешает, давайте поужинаем.
   Макс вдруг вспомнил, что давно не ел и согласился. Про себя отметил, что ест все реже. Но, видимо, тело, в отличие от духа, требовало не только солнечной, но иногда и пищевой подзарядки. Стол был накрыт на троих, но Татьяна не появилась. На вопрос о сестричке журналистка сказала, что та, разругавшись, ушла со своим кавалером на служение.
   -- Ну, не верит, не верит она пока вам. Вы уж ее простите, она по жизни еще тот скептик.
   Настроение испортилось. Даже не из-за такого "воинствующего недоверия", а вследствие упоминания про "кавалера". "Впрочем, ничего удивительного, у такой симпатяги должен быть кавалер. И не один. И не на танцы же, а на "служение" какое-то. Вздохнув, он наскоро перекусил и направился в детскую.
   -- Я буду, как вчера, выходить на балкон. Мне надо мм.. отдыхать под лунным светом, -- нашелся он. -- И, ну, как вчера, без рубашки.
   -- Пожалуйста-пожалуйста, -- согласилась Синичка. -- Вид мальчикового торса меня не шокирует. Это Татьяне непривычно.
   Максим хотел было обидеться на "мальчикового", но решил, что не время мелочиться и сосредоточился на пациенте. Через несколько мгновений он своим вторым зрением уже с радостью рассматривал результаты вчерашних трудов. Весь организм мальчика светился радостным розовым цветом. Теперь оставалось соединить черные разрывы спинного мозга и поправить атрофированные окончания ниточек-нервов на ногах... И вообще в нижней части. И здесь, в мозге, пройтись по вот этим темным областям -- наверное, отвечают за ноги, вот от безделья и потемнели...
   "Вчера я убрал здесь, здесь и здесь. У Хомы тоже было здесь потемнение, и у него тоже прошло косоглазие. Запомним. На всякий случай..."
   -- Ну что же, начнем, -- вздохнул он.
   Елена Петровна тихонько сидела в кресле в самом дальнем уголке детской и со все возрастающей надеждой смотрела, как из рук этого удивительного юноши вновь появились лучи -- на этот раз не золотые, а ярко-голубые, похожие не то на застывшие молнии, не то на пламя газосварочного аппарата.
   Здесь она была права. Максим действительно сваривал, сращивал и восстанавливал оборванные или потрепанные нервные окончания. В отличие от прежних пациентов -- тех, что в больнице, -- здесь травма была уж очень давняя, и все его манипуляции вызывали у мальчика острую боль. Ее приходилось снимать и проводить через себя. Время от времени Макс, не сдерживаясь, тихо стонал. От напряжения стали светиться, словно две яркие лампы, ладони рук. Осветилась странным, каким-то нереальным светом и вся комната.
   Когда Максим прервался и поплелся на балкон, раздался звонок в дверь.
   -- Видела иллюминацию, не хотела отвлекать, ждала, пока погаснет, -- объяснилась Татьяна, врываясь в квартиру. -- Здрасть, -- коротко бросила она отдыхающему юноше. -- Угадай, что соседи подумают, а? Но не про меня. У тебя какая-то цветомузыка, а время от времени на балкон выбирается передохнуть вот этот.
   -- Помолчи!
   -- Еще чего!
   -- Она помолчит, -- поймав взгляд этих красивых, но сейчас вздорных глаз, прекратил полемику юноша. -- До моего ухода помолчит. Слова не скажет. И вообще сейчас завалится спать до утра. Спать! -- не ожидая реакции, Максим вновь подставил лицо лунному свету.
   Девушка явно хотела сдерзить, но зевнула, уже на ходу раздеваясь, ушла в другую комнату и, как убедилась старшая сестра, тут же завалилась спать.
   -- Гипноз? -- возвратившись, поинтересовалась Синичка.
   -- Не знаю, -- вздохнул Макс. -- Понимаете, на меня все это так неожиданно свалилось, и все так вскачь несется, что нет времени самому себе что-то объяснить. А когда появляется время, чаще всего по вечерам, я начинаю думать и тут же засыпаю. Это вы обещались объяснить.
   -- Но я о тебе ничего не знаю, добрый мальчик, -- вновь перейдя на "ты", возразила журналистка. -- Я за сегодняшний день перерыла всю прессу, но никаких упоминаний об неожиданно одаренных юношах не нашла. Только вскользь о той вечеринке. Да и то переврали. Читал?
   -- Нет. Некогда было. И... вообще.
   -- Я тебе потом покажу. Но чтобы что-то объяснить, нужно что-то проанализировать. Вот расскажешь поподробнее.
   -- Хорошо. Потом. Продолжим, -- прервал беседу Макс и со вздохом направился к кроватке.
   -- И еще, -- положила руку на его голое плечо Синичка. -- Ты все время вздыхаешь и даже стонешь. Что, с Алешей так плохо? Только честно.
   -- Что вы! Все идет хорошо. Просто больно.
   -- Алеше?!
   -- Да нет же. Мне. Немного. Но все-все. Не мешайте.
   Накануне Макс не растрачивал силы на другие чудеса, поэтому целительство давалось проще. Ну, не проще, но сил было побольше. Реже приходилось отдыхать, эффективнее было воздействие на организм ребенка, легче переносилась боль. К утру он практически все закончил.
   -- Неплохо было бы еще один сеанс. Общеукрепляющий. Именно по всем этим новым соединениям пройтись, -- туманно объяснял он, собираясь. -- Но у меня сегодня в три церемония подведения итогов, а потом из гостиницы наверняка выселят. Ехать надо.
   -- Тебе что, оплатить гостиницу? И вообще, можешь остаться здесь сколько надо.
   -- Ну да, сестричка ваша загрызет.
   -- Тебя загрызешь! Не прибедняйся. И потом я ее знаю. Она дерзит тем, кто ей понравился. Этакая рефлекторная самозащита.
   -- Ясно, -- расцвел сразу Максим. -- В общем, если сегодня начнет ходить, много не разрешайте. Ножки слабенькие, не тренированные. И кости еще хрупкие. Поэтому очень осторожно. А потом...
   -- Что ты сказал? Нет, что ты сказал? -- начала вдруг трясти Макса за куртку журналистка.
   -- А что я сказал? -- испугался такой реакции юноша.
   -- Повтори, что ты сказал, -- с ненормальной настойчивостью повторила молодая женщина.
   -- Я говорю... что пока надо очень осторожно. Ножки слабые... хрупкие. Поэтому, когда он сегодня пойдет...
   -- Вот! Ты действительно это сказал! Пойдет. Сегодня пойдет! Го-о-о-споди-и, -- протянула, чуть ли не причитая, Синичка. -- Если это случится... Если это случится! Все отдам. Душу свою отдам!
   -- Да пойдет, пойдет, -- обнимая разрыдавшуюся женщину и осторожно вытирая ей слезы, уверил Максим. -- Если не лентяй, конечно.
   -- Он? Лентяй? -- уже улыбнулась журналистка. -- Да за ним, когда он ползает, не угонишься.
   -- Доброе утро, Алексей, -- увидел Максим открытые глаза ребенка. -- Сегодня начнешь ходить. Только потихоньку. Не бегать, не прыгать, не скакать. Все это успеешь.
   -- Это дядя Макс, Алеша. Он тебя лечит, -- пояснила, все еще находясь в объятиях юноши, счастливая мать.
   -- Та-а-ак! Ну, я что-то такое подозревала! -- прокомментировала увиденное Татьяна. -- А ты еще спрашивала: "Зачем ему это, зачем ему это?" Вот, оказывается, зачем!
   -- Молчать! Пока не пойдет Алексей. Молчать! -- скомандовал обличительнице Максим. -- До свидания! -- обратился он уже к журналистке. -- И как случится -- сразу позвоните.
   -- До вечера! Обязательно позвоню!
   Татьяна не прощалась, озабоченно ощупывая губы, подбородок и щеки.
   А Максим, выйдя на еще пустынную улицу и вновь присев на знакомой скамье скверика, вдруг почувствовал прилив счастья такого светлого и пронзительного, что даже зажмурился, словно от вспышки. Вспоминая радостно-изумленный взгляд несчастной матери, ее светлые слезы, Макс еще раз убедился, что все-таки лечить радостнее и светлее, чем убивать и калечить. Хотя и почему-то больнее. Но стоит, стоит, стоит. Даже ради вот таких ослепляющих мгновений счастья стоит. Он перевел дух, сполна насладился своей радостью, затем, пошатываясь, побрел к метро. Следовало отоспаться перед всеми этими беседами и церемониями.
   Журналистка сегодня в редакцию не пошла. Ждала чуда и шастала по Интернету -- искала сведения о предстоящих сегодня в три часа церемониях. Когда проснулся Алешка, она прервала это занятие, привычно посадила подвижного, как ртуть, ребенка на пол и с трепетом стала ждать. Видя и чувствуя напряженно-нервное состояние сестры, села рядом и обняла ее Татьяна. Мальчик озадаченно посмотрел на почему-то молча глазеющих на него родных людей, по привычке ползком направился к ним, но затем вдруг встал, сделал пять-шесть робких, но быстрых шажков. Плюхнувшись на мягкое место, Алеша переосмыслил произошедшее и возобновил передвижение новым способом, добравшись на этот раз до матери.
   -- Свершилось! Свершилось! Свершилось! -- шептала та, сжимая сына в объятиях и давясь слезами.
   -- Звони. Звони немедленно, -- прорезался голос у тоже всхлипывающей Татьяны.
   Глядя на рюмзающих взрослых, скривился, собираясь заплакать, и ребенок.
   -- Ну-ну, Лешок, все хорошо! -- подхватилась и бросилась к телефону журналистка. -- Не отвечает. Пошлю сообщение. Так и напишу: "Свершилось!"
   -- Он еще сегодня придет?
   -- Да, обещал. Надо будет закрепить. Только давай смотреть. Он сказал, чтобы Лешка не усердствовал пока.
   -- Он, -- кисло усмехнулась девушка. -- Скоро ты причислишь его к лику святых!
   -- Не ерепенься, -- ответила старшая сестра, счастливыми глазами наблюдая за следующей попыткой ребенка по освоению нового способа передвижения. -- Ты сама уже видишь, что не права, что плохо думала о человеке и что просто его оскорбила. А "он" -- потому что знаю только имя. Давай лучше потеребим Интернет. Может, найдем что? Где-то что-то в три часа. Какая-то церемония.
   -- Ну, одну я сама знаю. Сегодня подведение итогов математической олимпиады. Это всем известно. Призы шикарные. Ну, это не про твоего героя. Судя по всему, он у тебя больше гуманитарий. И вообще, судя по поведению, он хлопчик продвинутый. Поет, танцует, компру достает, лечит, обнимает... -- бурчала девушка, вытаскивая, тем не менее, на своем компе сайт университета.
   -- Среди финалистов один Максим. Некий Белый, -- вскоре сообщила она. Но кто он и откуда -- ничего. Только фамилии.
   -- Белый... Белый... Что-то было... Даже у нас. Не по моему профилю, но... Да, вот. Летчик. Герой. Вот его фото.
   -- Совсем не он, -- фыркнула девушка.
   -- Но что-то похожее есть. Может, отец? -- наметанным взглядом догадалась журналистка. Посмотрим биографию. Так... Откуда? Т-а-а-к. А если областную прессу? Ну конечно! Вот -- победитель областных соревнований... по боксу. Странно... И вот, ну конечно, он! Победитель областной математической олимпиады. Он. Белый Максим. Покопаюсь я еще. Ты посматривай за Лешкой, чтобы не переусердствовал.
   Татьяна, что-то надумав, покорилась и взялась приструнивать непоседу, явно старавшегося наверстать упущенное. На некоторое время эту активность удалось нейтрализовать путем кормления. Да и то, пережевывая бутерброд, непоседа беспрестанно болтал ногами и по-новому осматривал комнату, явно прокладывая в уме новые маршруты. В это время напряженный журналистский поиск давал все новые результаты. Синичка раскопала публикации о чудесах медицины в областной больнице, об убийстве девушки в том самом городке, о страшных бандитских разборках в районном и областном центрах, перечитала столичную хронику о конце банды Червеня. Что еще аномального? Да, неслыханное увлечение меценатством -- значительные анонимные пожертвования детским домам в том же областном центре.
   "Друг Ираклия, -- вспомнила она рекомендацию. -- Что-то было и в ресторане. Ну конечно же, эти чудеса! При президенте, и на именинах, и даже в последний раз. И еще -- что видела собственными глазами. И эта убийственная компра..."
   "Значит... значит... -- напряженно думала журналистка. -- Действительно, объяснить трудно. Пусть уляжется", -- решила она и радостно окунулась в родительские заботы.
   Татьяна же, освободившись от надзорных обязанностей, тихонько собралась и исчезла.
  

Глава 44

  
   Всласть отоспавшись, Максим прочитал СМС-ку, остался доволен и взялся за свой внешний вид. За время столичных приключений он еще больше похудел. Больше стали выдаваться скулы. Ранее кругленький подбородок стал овальным, удлиняющим, а не округляющим лицо. Исстрадавшийся от полноты и "немужественных" округлостей подросток остался доволен своей внешностью. Но презентованный Ираклием прикид был слишком крутым, а ежедневная джинсовка -- слишком обыденной. Вздохнув, Максим выбрался в очередной бутик, чтобы приобрести приличный, но не навороченный костюм. После того, как в парикмахерской за немыслимую сумму ему соорудили обычную короткую прическу, он почти бегом направился на встречу к ректору.
   Ученый встретил юношу как-то испуганно. Протянул руку, усадил в кресло, поблагодарил за то, что тот сдержал слово. Пообещал сдержать и свое, поинтересовался, надумал ли Максим перебираться к нему. Ответы юноши слушал рассеяно. Когда же принесли кофе, маститый профессор приступил, как понял Макс, к главному.
   -- Все это, как мы и договаривались, вопросы решенные. Месяц отдыха в Испании со всеми оплачиваемыми приложениями мы тебе устраиваем. Теперь вот о чем... Ты привел решение последней задачи... Ты ее что, вот так, впервые увидел и решил?
   -- Да, но было трудно...
   -- Еще бы... Ты хоть знаешь, что ты решил?
   -- Да, более продвинутые ребята меня посвятили. И насчет премии тоже. Это все правда?
   -- Правда, юноша, правда. Только вот что... Когда сумма премии перевалила за миллион, комитет перестал принимать к рассмотрению решения от посторонних лиц. Ну, от кого попало. Слишком много случайных желающих. Или просто психов. И от тебя заявки... скорее всего... просто не примут, -- выдавливал из себя ректор. -- А решение... когда оно есть... то его довольно часто находят почти одновременно. Поэтому... чтобы побыстрее застолбить приоритет... Как ты насчет соавторства?
   -- Это с кем? С вашим протеже что ли?
   -- Ну что ты, что ты! Он тоже в мире математиков пока никакого веса. Нужен авторитетный ученый... Со мной, а? -- решился, наконец, ректор. -- А премия, честное слово, -- тебе. Разве что... процентов десять за проталкивание? Или даже пять? И мы сразу объявляем сегодня -- и в работу!
   Самое неприятное было сказано, и профессор перевел дух. Все-таки предлагать такое, напрашиваться в соавторство всегда стыдновато, а тем более к юнцу... Но стыд глаза не выест. Да и больше для державы. "Своей славы уже и так хватает", -- лукавил сам перед собой ректор, ожидая ответа юноши. Тот вдруг взглянул на ученого мужа таким пронизывающим, таким понимающим взглядом, что профессор отвел глаза и даже поежился.
   -- Если вы считаете, что нужно именно так, то конечно... И, знаете, давайте, может, не делиться, а отдадим эту премию в какой-нибудь детский дом инвалидов. Ну, за исключением какой-то доли на расходы, -- добавил Максим, увидев пробежавшую по лицу ректора тень.
   -- Идея интересная... А почему не на науку?
   -- Наука выживет. А детки...
   -- Ты все-таки не по годам мудр, Максим. Или, наоборот, все еще по-детски наивен? Но согласен. Значит, сегодня и объявим?
   -- Знаете, мы с вами так мало знакомы. И уже -- совместная работа?
   -- Ты прав! Не подумал. Понимаешь, главное было -- твое принципиальное согласие. Ну, и чтобы правильно понял. Об остальном не подумал. Тогда я займусь оформлением, а после твоего отдыха и объявим. Значит, сегодня не объявляем?
   Затем поговорили о перспективах работы по искусственному разуму, о порядке поступления в университет, о каких-то мелочах, после чего Максим покинул ректорские апартаменты. Чувство осталось все же гадковатое. За оставшееся время юноша успел еще переодеться, пообедать и поболтать с другими финалистами в университетском парке.
   Церемония оглашения итогов и награждения победителей была обставлена по первому классу. Длинный стол жюри и почетных гостей -- маститых академиков, корзины с цветами на сцене, кинохроника и полный зал болельщиков. Председатель -- знаменитейший математик в третьем поколении легендарной династии -- явно волновался, затягивал открытие, поглядывая на широкие входные двери. И не зря. Бывший сосед Максима не ошибся. Когда зажглись мощные юпитеры, в зал стремительно вошел президент. Жестом отвергая аплодисменты, он сел на пустующее место в президиуме и кивком головы разрешил начинать.
   От волнения Максим плохо слушал вступительное слово академика. Затем, когда началось оглашение результатов, сосредоточился, но, увидев, что даже третью лауреатскую премию вручает сам глава государства, разволновался еще больше.
   -- Первая премия присуждается несомненному таланту Белому Максиму! -- и юноша взлетел на сцену.
   Президент, вручая диплом, по своему обыкновению глубоко заглянул в юношеские глаза, начал говорить дежурную фразу, потом осекся.
   -- Постой-постой! Белый? Знакомая фамилия. Очень знакомая. Да! -- вновь блеснул он своей феноменальной памятью. -- Награждал такого. Да, у меня на глазах развалившийся самолет посадил. Родственник?
   -- Отец, -- однозначно пролепетал Макс.
   -- Молодец! Оба молодцы! Как он сейчас?
   -- Сегодня... мандатную комиссию проходит... как я догадываюсь, -- добавил Макс на всякий случай, чтобы отца не упрекнули в болтливости.
   -- Догадливый, -- усмехнулся президент. -- Подожди. После окончания подойдешь ко мне, узнаем.
   Максим стал приходить в себя, только присев на отведенное для лауреатов место на сцене. Председатель, косясь то на президента, то на Максима, не решался назвать победителя. Странная беседа юноши с президентом, обнаружившая какое-то знакомство, выбивала из колеи. А если пацан нажаловался? Но ректор заверил, что все утряс и этот не в обиде. Да и по виду...
   -- Гран-при завоевал уже известный, подающий большие надежды и их уже оправдывающий...
   В это время лауреат первой премии, уже уняв волнение, более трезвым взглядом изучал президента. Ранее он видел того у Ираклия, когда творил представление для высоких гостей. Сейчас Макс разглядывал главу государства при свете дня. И ничего особенного, -- вдруг понял он. Встретишь на улице -- не оглянешься. Вот аура властности -- да, сильная. Как это, харизма? И, наверное, гипноз власти. Вот он вручает Гран-при сыночку своего закадычного друга-соратника. Также улыбается, тоже что-то говорит. Видимо, поздравляет. За аплодисментами не слышно.
   На дальнейшие торжества президент не остался. Уже уходя, подозвал к себе Максима, а на выходе, возле машины, скомандовал дать связь с кем-то неизвестным Максу.
   -- Скажи, там у тебя что, мандатная комиссия сегодня? Еще идет? Белый как? Проходит? По медицине как? Ну и что еще? Ничего? Тогда дай ему трубку.
   -- Добрый день, Леонид Константинович, -- продемонстрировал он вновь свою феноменальную память. -- Поздравляю вас с новым этапом. С новой ступенькой. Теперь все зависит от вас. Я свое обещание сдержу. Вот, кстати, рядом ваш сын, тоже поздравляет. Не удивляйтесь, я ему здесь премию вручал. За олимпиаду. Вот и разговорились. Ну, здоровья вам и успехов. И тебе здоровья и успехов, -- пожал он руку юноше, после чего укатил.
   Растерянный Максим остался на растерзание нескольких журналистов, последовавших на всякий случай за президентом и оказавшихся свидетелями какого-то разговора.
   Вернувшись в зал, Макс моментально ощутил резко изменившееся к нему отношение. Торжество уже закончилось, и сейчас предстоял небольшой концерт звезд эстрады -- университет немного раскошелился. Жюри, победители и финалисты переместились в первый ряд. Стесняясь проталкиваться туда, Макс устроился на первом попавшемся свободном месте. Но, оказывается, его уже высматривали. Сам ректор довольно быстро, но не превышая скорости, соответствующей его авторитету, метнулся к подростку и, обняв за талию, потянул в первый ряд -- на место возле себя.
   -- А ты не такой уж и простачок, -- тихим тоном, с полушутливой укоризной констатировал профессор. -- Засланный казачок, да? Президентов ревизор? Все о конкурсе доложил?
   -- Ай да что вы! Просто...
   -- Шучу, шучу и не допытываюсь. Но теперь наши начинания окажутся тем более эффективными, правда?
   -- Конечно, -- однозначно согласился Максим. "Теперь уж ты меня облапошить побоишься, даже если вдруг надумаешь", -- злорадно подумал он.
   Видимо, та же мысль пришла и академику -- он вдруг взглянул на юное дарование зло и настороженно. Но начался концерт и каждый задумался о своем.
   -- Завтра подходите часиков в десять. Покончим со всеми формальностями, -- прощаясь, пригласил к себе председатель жюри.
   Он тоже был под впечатлением обнаружившегося знакомства этого провинциала с "самим" и все еще опасался скандала с засуживанием. Хотя все прошло как по маслу, но, может, президент, как всегда осторожный политик, решил не поднимать публичного скандала? А завтра -- всех на почетные пенсии? А ведь не хочется же! Поэтому надо максимально ублажить этого Макса и сплавить его на заслуженные каникулы.
   А финалисты еще зарулили на организованный для них праздничный обед. Ничего не чуждо и ребятам с математическими вывертами. Поэтому оторвались по полной программе. С шутками, хохотом, танцами и неофициально -- с вином. Отсутствовал только главный победитель. И он сам, и его папа были не от мира сего, и положение не позволяло. Но ничего, обошлись и без него.
   Уже вечерело, когда все, обменявшись напоследок номерами мобильников, вывалились из кафе. Только теперь Максим включил сотовик и набрал отца.
   -- Ну как у тебя?
   -- Порядок! А после того звонка вообще пошло-поехало. До этого сказали -- ехать, ждать окончательного решения и вызова. А теперь -- все. Перебираемся.
   -- Как, уже? Прямо сейчас? -- заволновался Максим.
   -- Ну, еще отгуляем отпуск, а в школу пойдешь уже...ну, знаешь где. Так что с невестой попрощаться успеешь, -- сболтнул отец и тут же, не дожидаясь язвительных замечаний, добавил, -- а что президент?
   -- Как и тебе -- вручал награду. Кстати, папуль, я завоевал путевку в Испанию. Недельки на три-четыре. Поэтому надо задержаться на пару деньков, порешать формальности. По деньгам не волнуйся, все финансируют.
   -- Ну, у меня тоже некоторые формальности...
   -- Врешь, ох, врешь, папуля...
   -- Ну ладно, потом, -- даже по телефону засмущался летчик и прервал разговор.
   Макс переоделся и продлил проживание в гостинице, после чего залез в ванную и набрал номер Синички.
   -- Видела, поздравляю. Тебя сегодня ждать? Или празднуешь? Приходи, пожалуйста. Сам говорил, что надо закрепить! -- умоляюще зачастила счастливая мать.
   -- Конечно, приду. Через часок. Тут... некоторые вопросы надо решить, -- соврал Макс, нежась в ванной. Ему просто хотелось остановиться, передохнуть, немного подумать.
   Одеваясь, он принял решение, вытянул из импровизированного тайника экспроприированные у Ржавового бриллианты, затем набрал номер Холеры, а через некоторое время -- номер Элен.
   Когда Максим вошел в квартиру журналистки, уставший от новых впечатлений, да и просто от физической нагрузки ребенок уже засыпал. О чем и сообщила его счастливая мама.
   -- Сегодня мы завершим. Но мальчику надо срочно догонять. Надо укреплять ноги. Очень хрупкие косточки. Ему надо наращивать мышцы, а ноги сейчас начнут быстро расти. Поэтому лучше всего сейчас двигаться в воде. Вам надо уехать. На юга. К морю. Желательно -- не к нашему. Да и вообще вам надо пока исчезнуть. Давайте сделку? Вы отдаете мне копию информации и забираете с собой Холеру, а я за это плачу.
   -- Но я не...
   -- Не верю. Вы не могли не снять копии, правда? Ну, тысяч сто баксов? Можно вполне прилично поправить здоровье Алешки и пожить в тишине, пока закончится разборка по этой информации.
   -- Зачем это тебе? И кто тебе платит?
   -- Никто. Я сам по себе. А зачем? Убили одну девушку. И я должен пройти по цепочке. Подумайте. А пока займемся Алешкой... Давай, Алекс, засыпай, а я тебя немножко полечу, хорошо? Оно не больно. Засыпай...
   Ночь пролетела незаметно. Максим подвинул кресло к дверному проему балкона, где уже высветились утренние лучи солнца. Он уже закончил ночной сеанс с ребенком и вел беседу с Синичкой. Вдруг вспомнил, как та постоянно одевается во всякие прикиды, закрывающие шею. Вот и сейчас она выглядела довольно нелепо в халатике и каком-то платочке.
   -- Вас тогда сбила машина, дайте я посмотрю!
   -- О нет, нет, -- отшатнулась молодая женщина, инстинктивно прикрываясь руками. -- Со мной все в порядке. Только шрамы. Но это уж, увы.
   -- Поедете на юга и будете вот так же?
   -- Есть и закрытые купальники. А шея, -- она безразлично махнула рукой.
   -- Ну давайте попробуем! Это даже проще, чем с вашим сыном, а?
   -- А ты не испугаешься? -- с нервным смешком спросила журналистка. -- Это... неприятно видеть, -- подобрала она слово.
   -- Я же сейчас не кавалер, а как бы врач.
   -- Сейчас? -- поймала Синичка его на слове. -- А когда был кавалером?
   -- Да нет... Я вообще... -- засмущался юноша. -- Ну, попробуем, а?
   -- Ладушки, попробуем. Теперь, после Алешки, я во все верю. Но тратить силы на такое... Что мне делать?
   -- Ложитесь на кровать и снимайте с себя все... что можно.
   -- Тогда я сейчас... -- женщина кинулась в спальню, повозилась там, и через несколько минут позвала целителя. Когда Макс вошел, женщина лежала в кровати, накрывшись простыней до подбородка.
   -- Это чтобы не сразу шокировать, -- объяснила она. -- Опускай потихоньку. Привыкнешь и -- дальше...
   Это было действительно ужасно. И для женщины -- особенно. Рваный косой шрам начинался на шее, пересекал правую грудь, в настоящее время прикрытую купальным бюстгальтером, резко поворачивал налево вниз и оканчивался внизу живота. Шрам был похож на чуть повернутую по часовой стрелке букву Z. На мелкой фигурке Синички все тело спереди казалось одним сплошным шрамом. Максим представил, как выглядела рана, и его передернуло.
   -- Страшно, правда? -- чтобы побороть свое смущение, заговорила журналистка, увидев реакцию юноши. -- Привезли в ближайшую районную больницу, а там как смогли, так и заштопали. Да и не до меня было. Ребенка спасали. Но это еще ничего. Те же бравые ребята по заказу того же урода позже одной девушке кислоту в лицо плеснули. До сих пор мучается... Не дал бог смерти. Так что у меня -- ерунда.
   Женщина начала тянуть простыню на себя.
   -- Но мы же договорились, -- Макс вновь отбросил простыню и, протянув руки, сосредоточился.
   После всенощной было трудновато, но он решил уже сегодня закрыть вопрос с Синичкой. Поэтому вскоре появилось свечение, и юноша начал наводить мостики между живыми клетками, разделенными сейчас рубцами соединительной ткани. Боль у женщины уже давно ушла, организм был сильный и без существенных изъянов, поэтому неприятных ощущений Макс не испытывал. Где-то на середине пути он почувствовал головокружение и побрел к уже залитому солнечными лучами креслу.
   -- Может, не надо мучиться? -- подойдя сзади, погладила юношу по голове журналистка. -- Ты и так уже сотворил чудо. А я...
   -- Мы скоро закончим. Вот сейчас отдохну и закончим... Только... там... у вас... -- осторожно подбирал слова Максим, начиная краснеть. -- Там, ну, под купальником... повреждена не только кожа. Чтобы быстрее было, давайте снимем, а?
   -- Ты так мило покраснел, что мне ничего не остается, как выполнить эту просьбу. Иначе получилось бы, что я плохо о тебе подумала, -- улыбнулась журналистка.
   Уже после второго сеанса, практически закончив целительство, Максим спохватился и поинтересовался, где находится младшая сестричка пациентки. Оказалось, что, убедившись в чудесных способностях Макса, девушка больше дома не появлялась.
   -- Звонит, говорит, очень занята, спрашивает, где ты. Думаю, просто стыдится приходить. Но она девочка правильная, признает свою неправоту -- извинится.
   Максим усмехнулся, вспомнив, как называла себя "правильной девочкой" Лариса. Но спохватился, отогнал эту мысль и поинтересовался адресом девушки, которую обезобразили кислотой.
   -- Думаешь, сможешь ей помочь? -- догадалась Синичка. -- Боже, какой же ты молодец! -- кинулась к компьютеру журналистка.
   -- Вы совсем не интересуетесь, что получилось у вас?
   -- Нет! Просто я тебе верю. И кроме того... Кроме того... Эти волны напоследок... Эти золотые лучи... Лучше не вспоминать. Ты же женщин с ума сводишь, правда? -- она оторвалась от монитора и лукаво взглянула на юношу.
   -- Я думаю, через недельку все ммм... рассосется. Шрамов не будет вообще. А на восстановление... груди, ну, недели две. Это уже сам организм. Если бы еще пару сеансов, то, конечно, быстрее бы... -- ответил Максим, не обращая внимания на кокетство пациентки. Уж больно ему понравилась младшая сестра, чтобы хоть немного фривольничать со старшей.
   -- Вот, нашла, -- перешла на деловой тон журналистка. Она сейчас в центральной ожоговой. И если бы ты смог...
   -- Смогу! -- решительно ответил Максим. -- Только и вы... Все-таки я кое-что для вас сделал, чтобы вы меня послушались, а? Исчезайте. Вот деньги, -- придвинул он принесенный накануне кейс. -- И давайте мне флешки. Я должен разобраться с этими ребятами, а без вас будет спокойнее.
   -- Хорошо, просто Макс. Я возьму деньги. Я возьму твоего этого Холеру. Мы уедем. Вот копии. Забирай. Я много узнала о тебе. Все-таки журналисты -- ребята ушлые. Но все же, все же, все же, -- молодая женщина обняла юношу и заглянула ему в глаза. -- Все же кто ты?
   -- Не знаю. Вы сами обещали ответить мне на этот вопрос, -- не отвел взгляда юноша.
  

Глава 45

  
   Распрощавшись с журналисткой и проснувшимся малышом, Макс пошел в скверик, устроился на знакомой скамейке и набрал номер отца. Надо было задержаться -- уж очень запала в душу история с изуродованной кислотой девушкой. Отец только поинтересовался, есть ли у него деньги и "не какая ли столичная штучка" так вскружила ему голову.
   -- Насчет "штучек" лучше помолчал бы, -- тут же окрысился сын.
   -- Не надо так, сынуля. Не надо. Наш разговор впереди, и я имею право быть выслушанным, -- очень серьезно, на равных ответил отец.
   Это понравилось Белому-младшему, он, вздохнув, сменил тон и поинтересовался, когда все-таки переезжать. Отец ответил, что сразу после отпуска, а отпуск начался вчера. Так что банкет по случаю отъезда еще организовать успеем, но все же задерживаться в столице не стоит.
   -- Это как получится, -- решительно заявил подросток.
   -- Надо, чтобы получилось побыстрее, -- также решительно и веско ответил Белый-старший.
   В университете все утряслось как нельзя лучше -- поездка была запланирована через месяц -- хватит времени для переезда, а потом, когда отцу на службу, до занятий -- море и отдых. И сейчас есть время. Получив все документы, удостоверяющие этот приятный факт, выслушав наставления об особенностях выезда несовершеннолетних за рубеж, Максим заглянул к ректору.
   -- О чем все-таки секретничали с президентом? -- заглянул в глаза подростку академик.
   -- Так, об общих знакомых, -- туманно объяснил Максим.
   -- Даже так? Ну что же... Я уже запустил решение в работу и надеюсь на наше джентльменское соглашение?
   Максим уверил ректора в незыблемости договора и, выслушав пожелания приятного заслуженного отдыха, распрощался.
   Татьяна встретила его на выходе и, кратко поздоровавшись, попросила "присесть для разговора" в машину. Это была старинная машина -- легендарных времен "тройка". Правда, с любовью ухоженная. И это сразу породило симпатию юноши к сидевшему за рулем мужичку пенсионного возраста. Правда, молодые пацаны, между которыми оказался на заднем сидении Максим, симпатии вот так сразу не вызывали. Какие-то они были хмурые, неразговорчивые, глядели на него странными глазами -- не то с испугом, не то с отвращением. Максим еще разглядывал их, когда "тройка" рванулась и вскоре набрала максимально разрешенную в столице скорость.
   -- Ну и? -- не выдержал странного молчания и взглядов новый пассажир.
   -- Приедем, расскажу, хорошо? -- предложила с переднего сидения девушка.
   -- Но подожди, куда и зачем? Здесь что, нельзя?
   -- Можно и здесь, но это будет не так...убедительно. Не так наглядно... Да ты не бойся, мы вреда не причиним.
   Макс ухмыльнулся. Они? Вреда? Вот взять и пройти сейчас сквозь машину! Был и нет. Это было бы для них наглядно и убедительно. Но зачем? Девушка ему определенно нравилась. Даже не то слово. Поэтому покорился.
   -- А как далеко? -- все-таки уточнил он, когда машина помчалась по кольцу.
   -- Еще часика два, -- успокоила его девушка. Максим принял и это, попробовал завести беседу о мелькающей природе, потом сообщил водителю о своем мнении насчет "тройки" как об одной из самых удачных моделей совкового периода. Но все молчали. Даже водитель, явно расцветший от комплимента, промолчал -- все были настороженно напряжены.
   Автомобиль несколько раз сворачивал на все худшие и худшие дороги и, в конце концов, загромыхал старыми амортизаторами, подпрыгивая на ухабах. Проехали несколько все более заброшенных деревенек, углубились в лесок и уже здесь остановились возле полуразвалившегося "дворянского гнезда".
   -- Пойдем, -- пригласила девушка внутрь этого особнячка.
   Ребята встали по бокам, но, глядя на послушание гостя, несколько отошли. Так, просто сопровождающие. Теперь Максим увидел, что оба они были выше и мощнее его. Водитель с ними не пошел -- открыл капот и погрузился в привычное всем автолюбителям прежних времен занятие.
   МУЗЫКА
   Солнце начинало цеплять наиболее высокие деревья. Вечер был тихий, теплый, какой-то прозрачно-чистый. Максим сидел на старой скамейке и пытался сдержаться.
   -- М-м-м-ма, м-м-м-ма, ум-м-м-м, -- мычал он, сдерживая душившие его рыдания.
   Несмотря на просьбы оставить его одного "подумать", рядом сидела Татьяна и успокаивающе гладила юношу по плечу.
   -- Ну что ты? Ну что ты? Ну, успокойся, -- испуганно шептала она.
   -- Как же так? Господи, как же так? И за что? Их за что? -- срывающимся голосом, всхлипывая, обращался к самому себе подросток. -- Как же мы можем? Как же мы можем жрать, веселиться... Как же мы можем вообще жить спокойно, когда рядом вот такое? Как? -- повернул он мокрое от слез лицо к девушке.
   -- А что я? А что мы? -- начала тоже всхлипывать от несправедливого обвинения Татьяна. -- Я узнала, когда Алешку негде было оставить. Хотела на время. Вот, увидела. Теперь мы помогаем. Чем можем. А ты, ты поможешь?
   -- Сделаю все. Все, что смогу. Все, что в моих силах, -- уже твердым голосом заявил Максим. -- Начнем прямо сейчас, -- подхватился он.
   -- А дежурный? А медсестра?
   -- Будут спать, -- отмахнулся юноша. -- И вот что... -- остановился он. Твоего эскорта не надо. Охраны тоже. Не сбегу. А зеваки или контролеры мне не нужны. Не цирк. И не балаган.
   -- Хорошо. А мне можно?
   -- Ну, ты уже видела...
   -- Да, как вы с сестрой... -- не удержалась девушка.
   -- Это было совсем не то, что ты подумала. Но... оставайся.
   Они вновь вошли в обитель, столь потрясшую подростка. Точнее, даже не она. Как понял Максим, стараниями этих ребят здесь было чисто, хоть и бедно. Но в самих комнатах... Это был детский дом, точнее даже -- приют, для маленьких калек, от которых отказались родители. Или у которых не было родителей. И если в детских домах, где раньше побывал Максим, царила тоска, то здесь -- боль и отчаяние. Часть детей не понимали, что они калеки. Они терпели боль, как непременный атрибут жизни. Но боль остается болью, и каким бы ни было детское начало в этих малышах, как бы ни баловались, как бы ни проказничали они иногда, в глазах постоянно оставались невыплаканные слезы и ужас ожидания очередного прилива недуга. Но были и другие, знавшие когда-то счастье здорового существования. А кто-то -- и счастье родительского тепла. Теперь эти маленькие люди просто излучали не только красные волны боли, но и черные волны отчаяния.
   Слезы навернулись у Макса уже через несколько минут. Самое ужасное для него было смотреть в эти глаза. А загадочная чувствительность нашего героя к биополям просто захлестнула его черными волнами. Он увидел, как эти изгои нашего мира пытаются играться, двигаться, услышал их детские, все-таки звонкие, но какие-то обреченные голоса. А затем к одному из несчастных пришла боль и ребенок был вынужден покорно покинуть игру, юноша, захлебываясь жалостью и состраданием, кинулся вон.
   -- Ты понял? Ты сможешь? -- бросилась за ним Татьяна.
   -- Мне надо... побыть... одному, -- давясь слезами, простонал он.
   Ребята послушно ушли, повернулась и девушка. Но, увидев, как дрожат плечи юноши, осталась и тихонько присела рядом.
   Сейчас Максим вошел в приют безнадеги с другим настроением -- с озлобленной на весь свет решительностью. Двумя жесткими взглядами уложив почивать до утра дежурного врача и медсестру, он, проходя по комнатам, оглядывал уже устроенных на ночлег ребятишек.
   -- Здесь их двадцать один. Я не смогу пробыть здесь три недели. Нет, смогу, если понадобится. Сколько надо, останусь! Но есть другие... Вот что, -- решил он. -- Тань, давай их разместим по болезням. Вот этого, этого и этого. И вот этого. Да, четверых. У них одно и тоже. Попробую сразу. Однажды пробовал, -- объяснял он, перенося вместе с девушкой сонных деток.
   Так началась битва с судьбой, с роком или дьяволом, искалечившими этих несчастных, богом забытых его же созданий. Или не забытых? Ведь появился здесь таинственный целитель. Каждую ночь в одном из окон приюта были видны сполохи -- то ярко-голубого, то золотого цвета. Недоверчивые Татьянины друзья все-таки понаблюдали за странным процессом и теперь знали: голубые сполохи -- лечит, золотистые -- закрепляет достигнутое. Макс отдавал свои силы без остатка, засыпал над больными, и по негласному соглашению Татьяна в этот момент звала парней. Те переносили юношу в кресло к лунному свету и затем вновь удалялись в ночную темноту. Отправить их вообще было немыслимо -- на их глазах свершалось великое по доброте своей чудо. Поверить пришлось, когда первая четверка начала бурно выздоравливать. Неизлечимая, врожденная болезнь мозга вдруг оставила их. Столь неожиданное исцеление безнадежных не прошло незамеченным и для медперсонала -- всех четверых увезли на исследования.
   -- Надо будет проследить, чтобы в нормальный детский дом определили. Или к этим... итальянцам для оздоровления, -- прокомментировал произошедшее Максим.
   Радоваться он не мог. Не было сил. Прежде всего душевных. Въевшаяся в детей боль покидала эти тельца неохотно, мстительно бичуя целителя. Заряд, разряд до потери сознания несколько раз за ночь, рваный дневной сон с тяжелыми видениями внутренних проявлений детских недугов просто изводили. А одновременное лечение сразу нескольких маленьких организмиков требовало исключительной концентрации. Следующих троих деток лечить было труднее -- две ночи и ночь укрепляющих лучей или волн. И результаты проявились позже -- на третий день. Но тем большее было потрясение врачей. Такие позвоночные травмы или врожденные дефекты не только не лечились -- они даже не оперировались. А тут -- на тебе! Увезли и этих. Следующую четверку Максим поставил на ноги за двое суток -- оказалось, что нервные клетки под воздействием его полей соединяются все быстрее и охотнее. Отрадным бальзамом на измученную психику юноши оказалось посещение одного из этой четверки матерью. Женщина, увидев идущего к ней, ранее парализованного ребенка, перекрестилась, затем сгребла в охапку и, осыпая малыша поцелуями, отбиваясь от санитарки, кинулась с ним к машине.
   -- Потом навестите, скажете ей, что надо пока поосторожнее. А врачей пусть не боится, -- впервые после долгого времени улыбнулся Максим, после чего вновь побрел в свое дневное убежище отдыхать.
   Ребята по просьбе чудотворца на ближайшей полянке натянули ему гамак и соорудили небольшой шалашик. Подзарядившись солнечными лучами, Максим одевался и брел в шалаш отсыпаться.
   -- Поешь вот хоть немного, -- уже на второй день начала упрашивать его Татьяна.
   -- Не хочу. Не могу. Потом, -- односложно отказывался юноша, заваливаясь после ночи спать или "загорать".
   И только когда первая четверка пошла на поправку, съел какой-то суп, привезенный Татьяной из дома. Когда на пятый день такой изнуряющей нагрузки и отупляющей боли Максим погрузился в сумеречное состояние, Татьяна начала ухаживать за ним, как за слабоумным. Приходя в себя ближе к ночи, юноша давал указания, каких конкретно деток будет лечить, созванивался с отцом, довольно бодро разговаривал с Татьяной и ее товарищами, интересуясь, что нового в "большом мире" и целеустремленно двигался к детям. А утром девушка выводила его как тряпичную куклу с трясущимися руками и головой. За первую неделю юноша "поправил", как он сам начал выражаться, одиннадцать ребятишек. Но надо было торопиться -- бурное выздоровление детей следовало объяснить, запахло сенсацией и, судя по всему, -- наездом всевозможных исследователей нового феномена. Не было, не было, не было времени. Да и желания останавливаться не было. Еще десять отверженных судьбой деток ждали своего избавителя. Шестеро сложных -- с повреждениями или врожденными дефектами позвоночника. И четверо, с рождения погруженные в вечную мглу слепоглухие -- девочка и три мальчика. Следовало ожидать, что наибольший ажиотаж вызовет исцеление этих детей. И Максим оставил их напоследок. Три тяжелые, изматывающие ночи ушли на восстановление костных тканей, благо детские позвоночки оказались податливыми к целительному воздействию загадочных лучей юноши. Но еще две ночи ушли на одаривание исцеленных ребят золотыми укрепляющими лучами. Последними за одну ночь Максим "поправил", как и планировал, слепоглухих.
   -- Смотрите за ними особенно. Я не знаю, как быстро получится. Но, наверное, быстро. Чтобы не было шока, оставьте на день в темной комнате. И будьте рядом. Пусть привыкают постепенно, -- заплетающимся от усталости языком бормотал Макс, когда верная девушка выводила его последний раз из приюта. -- Я сделал это. Я все-таки сделал это! -- счастливо прошептал юноша, заваливаясь в свой гамак.
   Максим проснулся, как уже повелось, ближе к обеду, чтобы перебраться в шалаш и хорошо отоспаться. Но уснуть на ароматных свежих еловых лапках не удалось -- помешало странное попискивание снаружи. "Кто-то мышонка мучает. Или бельчонка, -- решил Макс, когда писк стал более выразительным. -- Нашли занятие!"
   Юноша выглянул из своего убежища. Он ошибся. Никто никого не мучил и никто не пищал. Так, оказывается, всхлипывала Татьяна.
   -- Что еще? -- по-своему понял подросток. -- Что-то не так? Кто-то не поправился?
   -- Они прозрели. И стали слышать. Уже! -- сквозь слезы прохлюпала девушка.
   -- Ну и слава богу!
   -- Но я не верила! До самого-самого... Нет, верила, иначе бы... Нет, не верила, но надеялась... Думала... Плохо думала. А ты... Ты вот так... Прости! -- девушка уткнулась в плечо Максиму и вновь заплакала.
   -- Ну ладно тебе, -- осторожно коснулся девичьих локонов Макс.
   -- Прости меня! -- вскинула свои огромные, совсем не похожие на Синичкины, глаза девушка.
   -- Да ладно тебе! -- повторил Максим, осторожно потянувшись губами к этим глазам. Но девушка, положив на эти губы ладошку, вроде как поймав ею поцелуй, мягко отстранилась.
   -- Но я думал, что заслужил... -- обиделся юноша.
   -- Заслужил? Разве ты заслужил это? -- светло, по-доброму улыбаясь, возразила Татьяна. -- Ты... ты даже не представляешь, что ты сделал! И я тоже... Ты... ты... Я не знаю... -- сбивчиво пыталась объясниться девушка, не ускользая, тем не менее, из объятий Максима. -- И вообще у нас... у меня... ну, без любви... а я... я даже не знаю, кто ты. Кто ты?
   -- Действительно, кто ты? -- раздался рядом голос Татьяниного кавалера.
   -- Не знаю, -- со вздохом ответил Макс, опуская руки с Татьяниных плеч.
   "Везет на Тань, -- вспомнил он свои недавние мысли. -- Вот как раз и не везет на Тань".
   -- Пора мне, -- встретился он со взглядом соперника.
   Это была немая просьба, немая мольба уйти с их дороги. Мольба, обращенная к милосердию более сильного.
   "Пусть сама выбирает", -- вспомнил Максим отца и ответил парнишке твердым холодным взглядом.
   Тот понял и, развернувшись, медленно пошел в сторону приюта.
   -- Ванюша! -- кинулась за ним девушка.
   "Ну вот, и эта выбрала!" -- понял Максим, став собирать свои нехитрые пожитки.
   Но он ошибся. Однако, юноша был все еще настолько измучен, что только тупо удивился, когда Татьяна вновь оказалась рядом -- на этот раз со своим рюкзачком.
   -- Я иду с тобой, -- твердо заявила она. -- Я иду за тобой, как Мария Магдалина!
   Это заявление было настолько неожиданным, что Макс, уже закончивший сворачивать свой бивак, сел на пенек и уставился на девушку. Та, поймав его внимательный взгляд, начала густо краснеть.
   -- Совсем не то, что ты думаешь. Это уже потом наврали, что она блудница. Она была верной спутницей и ученицей Христа!
   -- Ну ты даешь! Я же не...
   -- Молчи! Я все понимаю. Нельзя тебе до срока открывать имя свое, да? Ведь и Он начал проповедовать в тридцать три года.
   -- Нет, ты подожди...
   -- Решено! Я с тобой. Я буду твоей первой помощницей и ученицей. А Иван и Владимир -- учениками. Мы оставим нашу церковь, наши дома...
   -- Но глупости же! Ты думаешь, я буду шататься по стране вместе с вами и проповедовать? Пока меня не распнут? Постой-постой. Какую это церковь вы оставите?
   -- Нашу. Истинную. Или не истинную, -- вдруг задумалась девушка. -- Ведь Христос должен вернуться только...
   -- Вот видишь! А я сейчас вернусь в столицу, порешаю некоторые дела, потом поеду домой, потом -- в Испанию на отдых.
   -- Но ты же исцеляешь! И, как говорила сестра, тебя не берут пули. Я сама видела ту рубашку.
   -- Да, исцеляю. Но еще я убиваю. Подонков, которые вот так калечат детей, как Алешку, которые обливают девушек кислотой, которые душат и насилуют...
   -- "Не мир я принес, но меч!" -- говорил Христос, -- в восторге прокомментировала девушка.
   -- Ну, хорошо. Еще я... -- он с коварной неожиданностью притянул девушку к себе и крепко прижался к сочным, еще нецелованным губам, и столь же коварно нахлынул на нее своими золотыми лучами.
   Девушка вначале замерла, затем неумело попробовала отвечать, затем, словно очнувшись, резко, как от огня, отпрыгнула.
   -- Ты что? -- возмущенно крикнула она. -- У меня... У нас...
   -- Ну, я же говорю, что я не Христос и не апостол, -- ухмыльнулся Максим. -- Теперь убедилась?
   -- Дурак! Мог и по-другому...
   -- Но ведь так приятней, правда?
   -- Неправда! Просто противно!
   -- Врешь. Но ведь врешь! -- развеселился юноша, глядя на смущение Татьяны.
   -- Дурак! -- вновь рассерженной кошкой фыркнула девушка и рванулась с полянки.
   -- Ну вот, то Христос, то дурак, -- улыбнулся вслед Максим.
   Уходя, он долгим взглядом попрощался с приютом. Вспомнил, как душили его слезы жалости к этим бывшим отверженными человечкам. И вновь, как с Алешкой, захлестнуло юношу чувство счастья. Столь же пронзительное, как две недели назад терзавшее его чувство жалости.
   "Сейчас персонал наверняка мечется вокруг прозревших, -- решил он. -- Более эффектное выздоровление, чем все остальные. Скоро примчатся журналисты. Ничего, эта известность малышам на пользу. Может, и Синичка появится. Хотя..."
   Он спохватился, что за это время ни разу не позвонил ни журналистке, ни Холере, ни Элен, ни Ларисе, вообще, кроме отца, -- никому.
   Торопливо выходя через лесок на трассу, Макс стал набирать номера непринятых вызовов.
   -- Я не дождалась окончания. Ты был прав, надо было срочно выезжать. Григорий Григорьевич здорово нам помогает. Сестренка рассказала, чем ты там занимаешься. Восхищаюсь тобой, мальчик. Алеша поправляется, точнее, меняется на глазах. Устроимся, расскажу подробнее.
   Следующий звонок был адресован Элен.
   -- О, бесенок, привет! Где пропадаешь? На своих копях? Если найдешь еще такие камушки, приноси, клиенты найдутся. А вообще ты как-то стал забывать свою пациентку. Только по делам, по делам... Приезжай просто так, а?
   А потом Максим набрал номер Ларисы.
   -- Наконец-то изволил. Слушай, если я тебе не нужна или ты так уж смертельно обиделся, то так и скажи, а не отвечать -- это даже не культурно. Видела тебя на награждении. Хорошо смотрелся. Особенно с президентом. Горжусь, что участвовала вместе с тобой в одной олимпиаде. А потом, наверняка, у этой журналистки пропадал?
   -- Но честное слово, Лорка...
   -- Опять честное слово? -- и трубка замолчала.
   Затем позвонил отец и в приказном порядке потребовал приезжать -- возникали какие-то вопросы его личного присутствия при переводе из школы. У подростка тоскливо защемило сердце -- а ведь придется расставаться с друзьями, горами, рекой, каштанами, старым парком и многими-многими ставшими родными мелочами. Надо ехать. Прощаться, запоминать.
   -- Но, папа, у меня здесь еще одно неотложное дело.
   -- Такое, как у Пушкаревых? -- дрогнул голос Белого-старшего.
   -- Разболтала-таки?
   -- Она только отцу. Ну а он меня поблагодарил. А я ни сном ни духом. Нельзя так. И чего ты это скрываешь?
   -- Да не отцепятся же!
   -- Хм, есть резон. Ну, приезжай... А все-таки, по такому же делу? Или как в детском доме?
   -- А об этом уже твоя Афанасьевна разболтала?
   -- Просто рассказала отцу, какой замечательный у него сын и какими удивительными делами он, то есть ты, занимаешься. Ничего дурного в этом не вижу, -- отчеканил Белый Леонид. -- Ну, какой из вариантов?
   -- Первый, папа.
   -- Ладно. Жду. Звони. Тебе денег куда переслать?
   -- Не надо, пока хватает.
   -- Ну, смотри. Звони каждый день.
   Максим вышел на дорогу и через несколько минут уже мчался на попутке в сторону столицы.
  
   Глава 46
  
   И еще в одном кабинете с длинным столом, за которым сидели серые личности в серых костюмах, шел разговор о нашем герое. Председательствовал сидящий в торце хмурый моложавый человек с выступающей вперед челюстью, широким ртом и мелкими глазками. Чем-то он напоминал серьезную донную рыбку -- морского черта. Президент, считающий себя физиогномистом, приметил этого сравнительно молодого сотрудника среди многих других и быстро выдвинул на руководящую должность в соответствующем физиономии заведении.
   -- Такая расправа с боевиками трех банд, конечно, благо. Но... Несанкционированная расправа! И вообще, сплошные аномалии. Какие-то крысы, какой-то пацан. И эта какая-то средневековая казнь. Что это все значит?
   Во время тягостного молчания руководитель провел взглядом и попытался понять, о чем думает каждый из двенадцати участников совещания.
   -- Да... Я уже докладывал главе государства, -- он кивнул в сторону огромного портрета, -- об отсутствии у многих из нас сообразительности и умения анализировать информацию. Неожиданный всплеск какого-то "травматизма" карманников. Мелькает какой-то пацан. Очень странные разборки у Ржавого, опять пацан. Нам удалось предотвратить слив в СМИ сверхважной информации -- и там пацан. Кто-нибудь додумался отследить эти ниточки? Или совсем мозги не работают? Все! Неделя сроку. Делу "Пацан" -- приоритет. По карманникам -- ты, по Ржавому -- ты, по всевозможным киндерсюрпризовским аномалиям -- ты. Все сдать Сергею Сергеевичу. От вас жду доклада в понедельник. Все свободны. Тимофеев, останьтесь.
   -- Мне этот "вундеркиндер" очень и очень не нравится. Если это один и тот же, -- начал он уже наедине с верным, "из одной грязи в князи", соратником и заместителем Тимофеевым.
   Этот отличался высохшим, как у мумии, лицом и ввалившимися глазами.
   -- Один и тот же. Такая информация могла быть только у Ржавого.
   -- Ты уверен, что этот пацан нейтрализован?
   -- Нет! Все сделано абсолютно надежно. Но от этого уникума всего можно ожидать.
   -- А не нагадила ли нам эта наша журналистка?
   -- Нет. Она все сделала по уговору. Я сам прослушал все, о чем они говорили у Самеда. Правда, микрофоны почему-то погорели. Но по дистанционной аппаратуре практически все расслышали. Нет, конечно, поломала из себя. Решила даже пойти вместе с ним. Но он отговорил.
   -- Ах отговорил! И она, конечно же, глотая слезы, согласилась? Интеллигенция! Продаст, но повыстебывается. И где она теперь?
   -- На югах.
   -- Зализывает душевные раны. Верю. Ладно. Давай так. До первой аномалии. Объявится. Ну не утерпит, обязательно объявится. Но не трогать! Отслеживать! Эти наши... чудаки на букву "М" теперь откопают, кто он такой, а мы подумаем, как его использовать. Но не трогать до поры, пока не попытается вновь скинуть информацию. В таком случае -- не медлить! За это спрошу с тебя!
   -- Все понял.
   -- Понятливый. Иди.
   Теперь к Максу подбиралось учреждение, уже почти столетие наводившее ужас на весь народ.
   По новому адресу его встретили неприветливо. Худощавый парень лет двадцати, приоткрыв дверь, поинтересовался, чего именно незваному посетителю надо от Людмилы.
   -- Я мог бы помочь в ее... в вашем... несчастье.
   -- Ты? Помочь? -- искренне удивился парень, подняв лохматые брови и пронзительно блеснув сталью серых переполненных несчастьем глаз.
   -- Да и... ну... конкретно помочь.
   -- Заходи, коли не шутишь, -- закончил осмотр хозяин и провел Максима на кухню.
   -- Для журналиста или шарлатана ты, вроде, возрастом не вышел, на дурака или психа не похож. Извини, что не приглашаю в комнату, Люда, пока действует лекарство, спит, будить не буду. Недавно из больницы... Пусть отдыхает. Ну, чай, кофе, и рассказывай, чем можешь помочь.
   -- Спасибо, пока ничего не надо. Я мог бы...ну... вылечить.
   -- Та-ак. Вылечить? Все-таки псих, -- вздохнул парень. -- Ты знаешь, что у нее? Ты внимательно газету-то прочел? Или там постеснялись все написать?
   Нелегкое объяснение намерений было прервано мучительным стоном, раздавшимся из комнаты.
   -- Разбудили-таки, -- скрипнул зубами хозяин квартиры. -- Ладно, дуй отсюда, -- он рванулся в комнату.
   Когда Максим, набравшись наглости, вошел туда же, негостеприимный парень сидел возле кровати, держа в руке бледную, тонкую до прозрачности ладонь девушки и, гладя пальцы, уговаривал:
   -- Ну, поспи, поспи милая. Больно? А подумай о приятном, боль уймется и поспи еще.
   -- Кто там, Саша? -- глухо, сквозь повязку, закрывающую все лицо, поинтересовалась девушка, прислушиваясь к шагам Максима.
   Не теряя время на препирательства, подросток простер над ней руки.
   -- Говорите, что чувствуете! -- скомандовал он, уже касаясь своим полем измученной болью девушки.
   -- Ты что себе... -- подхватился Саша, намереваясь обойтись с нахалом самым крутым образом.
   -- Хорошо... -- прошептала вдруг девушка. -- Боль уходит... Хорошо...
   Сказанного оказалось достаточно, чтобы хозяин вновь сел возле любимой девушки. Он все еще с явным недоверием всматривался в манипуляции странного юноши, но теперь не мешал. Этого и добивался Максим на первых порах, забирая у девушки и растворяя, проводя через себя ужасающую, нестерпимую боль. Выдержать он смог лишь около четверти часа. Но и этого оказалось достаточно, чтобы девушка впервые за долгие месяцы спокойно заснула.
   -- Вот теперь можно и кофе, -- вытирая холодный пот, обратился к Александру целитель.
   -- Ты снял боль? -- пристально вглядываясь в подростка, уточнил хозяин. -- Ты можешь вот так обезболивать? И надолго?
   -- Я думаю, что навсегда.
   -- Что, что навсегда? -- парень притянул к себе Максима.
   -- Я же говорил, вылечим. Только без рук и прочих эффектов, ладно?
   -- Если ты это сможешь...я...я не знаю...Хотя...не верю.
   -- Вот что, -- начал диктовать условия подросток. -- Мне надо будет... -- и он рассказал об особенностях своего поведения в таких случаях.
   Когда условия были приняты, Максим, не прерывая теперь сон девушки, принялся за исцеление. Организм девушки уже начали подтачивать ужасная боль и непрекращающееся отравление отмирающими клетками. Очень сильно были повреждены глаза. Кожа лица представляла собой один ужасающий ожоговый рубец. Практически не было губ. И боль, боль, боль. Максим не знал, просто чувствовал, что и когда следует делать, куда в первую очередь направлять свои целительные лучи, а когда, стиснув зубы, впитывать в себя боль и затем выводить ее черными струями. Максимальная самоотдача требовала тишины, и юноша попросил молодую пару не разговаривать во время его сеансов. Только когда Александр отволакивал в очередной раз обессилевшего подростка к свету -- солнечному или лунному, они шепотом беседовали. По тому, сколь бережно и предупредительно стал относиться к нему хозяин, Максим понял -- уверовал. Да и кто бы не уверовал, если девушка все реже стала ощущать боль, начала есть, вставать и даже изредка смеяться.
   -- И все же признайтесь, я смогу когда-нибудь вас увидеть, мой таинственный спаситель? -- набралась она мужества спросить перед началом очередного сеанса.
   -- Конечно, но позже.
   -- А пока я тебе его опишу, -- вмешался Саша. -- Это подросток лет пятнадцати, роста для его возраста нормального, телосложения... теперь хрупкого. Он ничего не ест, только загорает, пьет что-нибудь, спит и опять к тебе...
   -- А какого цвета у него глаза? -- включилась в игру девушка.
   -- Не присматривался... Я же не девушка...
   -- Ну вот, опишу, опишу! Не надо. Сама увижу, раз Максим обещает.
   Когда окончательно отпустила боль, девушка очень много спала. Теперь ее восстановление, хоть и требовало от юноши много сил, было не столь изнуряющим, и ребята постепенно разговорились. Александр скупо поведал о том, что пришлось пережить им обоим с момента, когда "неизвестный" плеснул в лицо девушке кислотой. Сколько физических мук перенесла она при операциях и после них, сколько психических и моральных -- он, выхаживая любимую и участвуя в издевательски-муторном следствии. Как оказалось вдруг, у исполнителя железное алиби и он, нагло глядя в глаза Александру, "прощал" тому его настойчивые показания. "Ну, обознался с великого горя. Бывает". И как выходил этот гад из суда под ручку с раздувающимся от гордости адвокатом, как давали они интервью. А заказчика в суд даже не вытащили. Еще на следствии замяли. На догадках обвинения не построишь.
   -- Я бы и сам. Своим судом. Только вот видишь, Люду одну оставить не мог. Ну, в магазин на несколько минут. Работу на дом беру. Переводы. Может, теперь, когда на поправку пошло...
   -- Не надо. Влезешь в разборки, будет хуже. Какой смерти им хочешь?
   -- Смерти? -- воскликнул Александр. -- Н-е-е-т. Пусть вот так помучается.
   -- У тебя есть его адрес или другие выходы?
   -- Ты? -- пристально вгляделся в подростка Александр. -- Ты?!!
   -- Да, я. Не только лечу.
   Разговор был прерван. Наступали решающие минуты. Максим попросил снять повязку с глаз.
   -- Ну, открывайте.
   -- Боюсь... -- всхлипнула девушка.
   -- Не бойтесь. Вы пока ничего не увидите. Наверное. А может, и увидите. Сейчас ночь и надо увидеть не вам, а мне, -- успокаивал Максим свою подопечную.
   -- В конце концов, хуже не будет, -- решилась Людмила... -- Вижу! Но вижу же! -- закричала она. -- Вижу, Алекс!
   -- Хорошо-хорошо, -- скрывал свой восторг Максим.
   Ему хотелось прыгать от радости. Он сделал это! В глубине души он сомневался, что сможет восстановить эти выеденные кислотой глаза. Нет, точнее, в самой глубине души, на уровне подсознания он знал, что может. Но на уровне здравого смысла... "Впрочем, все это потом", -- привычно прервал он попытки самоанализа. Глаза девушки были красивые -- большие, темно-карие и чуть навыкате. Но белки все еще были красными. Сегодня их следовало привести в норму, и подросток, уняв восторги молодой пары, вновь взялся за дело.
   -- Завтра снимем навсегда, -- успокаивал он девушку ближе к утру, когда Алекс вновь ее бинтовал.
   -- Теперь терпеть будет трудно... Когда надежды не было, было легче, -- вздохнула она. -- А как ресницы? -- прорезалось в ней женское начало.
   -- Выросли. Длинные, пушистые, -- успокоил ее возлюбленный.
   -- Хотя, что ресницы при всем другом, -- вздохнула девушка.
   -- Завтра. Завтра увидите другое, -- обнадежил ее Макс, уже погружаясь в сон. -- Глаза-то было посложнее...
   Свершилось и это чудо. Следующим вечером Алекс, чтобы свет не раздражал еще слабые глаза, зашторил окна и зажег свечу. И начал снимать бинты. Они тихонько договорились с Максимом, что снимать повязку с глаз будут в последнюю очередь, на случай, если Макс чего-нибудь недосмотрел или вообще что-то получилось не так. Но все оказалось так, как надо. Открылся высокий чистый лоб, аккуратный, чуть вздернутый носик, несколько впалые от болезни щеки и нежные пухлые губки. Наконец, сняли повязку и с глаз. Да, было от чего авторитету или олигарху потерять голову. Девушка действительно была очень красива. Нет, почему же была? Она и сейчас красива! Именно сейчас!
   -- Ну как, ну как? -- настороженно спрашивала она, переводя взгляд с одного парня на другого. Александр молча протянул ей зеркало.
   "Сейчас начнется", -- понял Макс и выскользнул на кухню.
   И действительно, вскоре начались всхлипывания, затем рыдания и успокаивающее бубнение Алекса. Дело было сделано. Но такой радости, такого счастья, как от исцеления детей, Максим почему-то не испытал. Вдруг навалилась тоска. Подросток подошел к окну и начал всматриваться в ночное светило, дававшее ему столько раз силы для этого странного целительства. И откуда-то издали, чуть ли не с самой луны пришел длинный тоскливый звук, какой-то безнадежный вой одинокого волка.
   "Домой. К отцу. К ребятам. Надоело. Устал", -- понял он.
   В это время на кухню вошла вновь обретшая счастье пара.
   -- Что мы можем для тебя сделать? -- решительно взял быка за рога Алекс. -- Ты только не стесняйся. Все, что в наших силах. Хотя, мы понимаем, что не сможем в полной мере... Ведь то, что ты сделал...
   Девушка молчала, но взгляд ее спасенных глаз был столь лучист, столь благодарен, столь переполнен счастьем, что у Макса отлегло от сердца.
   -- Ты мне обещал выход. На того. А так... -- подросток пожал плечами. -- Или вот что, -- осенила его мысль. -- Я принесу тебе заказ на перевод книги стихов. Гонорар хороший. И задаток. Людмиле надо окрепнуть где-нибудь на морях. Даже позагорать. Постепенно. Вот поедете, будешь там переводить не спеша.
   -- Конечно. Все, что угодно.
   -- Ну, тогда мне пора. Загостился я у вас.
   -- Вот так сразу?
   -- Пора. Я завтра заскочу, принесу заказ и аванс, -- направился к выходу Максим.
   И только теперь девушка порывисто бросилась к своему спасителю, обняв и прижав его к себе. Она была выше Максима, и эти объятия были несколько комичны, но трогательны в своей простоте и искренности.
   -- Я за тебя молиться буду. Я... я не знаю, что буду... Я пока еще не поняла... А ты уже уходишь... -- глухо, от сердца говорила она, жадно, глаза в глаза, вглядываясь в таинственного спасителя. -- Я... мы... мы твои... Алекс правду сказал -- все, что тебе нужно... в любое время...
   -- Ну хорошо, ну что вы, -- начал выкручиваться из объятий Максим, когда девушка вновь разревелась. -- Ну, до завтра!
   И они не задержали его. Хотя на улице хозяйничала ночь. Шныряли одинокие коты, такие же серые бомжи, на некоторых скамейках ржали неприятные подвыпившие компании. Одинокий подросток с рюкзаком привлек внимание одной из них. Но Макс был опустошен длительной созидательной работой, поэтому разрушать сейчас ничего не хотел. Вспомнив опыт с хамоватыми ментами, он просто парализовал до утра эту шушеру и поймал такси до гостиницы. Еще когда его похитили Татьянины соратники, за определенную мзду номер оставили за Максом, несмотря на его отсутствие. И теперь, не теряя времени, юноша завалился спать.
   Звуки турецкого марша мобильника разбудили его довольно поздно.
   -- Привет. Ящик рядом есть? Врубай немедленно. Первый столичный. Только имей в виду: я здесь ни при чем. Мы вообще уже далеко, -- заинтриговал его голос Синички.
   И пока Максим нажимал кнопки на пульте, журналистка рассказала, что уже трижды прошел анонс хроники журналистского расследования и вот-вот начнется. Но она к этому никакого отношения не имеет, вновь повторила женщина.
   К счастью, журналисты шли только по следам исцелений. Крупным планом показали приют. Затем -- вдруг прозревших детей, все еще находившихся там. Персонал, клятвенно заверявший факт выздоровления маленьких пациентов. Столичных врачей, пожимающих плечами и цитирующих истории неизлечимых недугов резвящейся детворы. Затем интервью дала Татьяна. О нем, Максиме, как неизвестном пророке. Рассказала, кто такие были пророки.
   -- В боги или ангелы повадками не вышел, так хоть пророком побуду, -- улыбнулся подросток.
   Девушка знала и его имя, и фамилию. Не продала. На вопрос, куда направился новоявленный пророк, Татьяна с умилительной непосредственностью пожала плечами, а о том, как Макс выглядит, нашла столь восхитительные эпитеты, что подросток покраснел от смущения.
   Затем ее место занял Ванюша -- Татьянин бойфренд по вере. Он рассказал то, что видел и о чем догадывался при исцелениях.
   -- Мы будем ждать тебя. Мы придем к тебе. Ты только не гони. Нельзя одному, -- обратился он в объектив, и глаза парня вспыхнули фанатичным блеском.
   -- Еще один попутчик. Ученик. Они что, не прикалываются? Все на полном серьезе? -- прокомментировал Максим.
   Но журналист не прикалывался точно. Он рассказал о трагедии своей коллеги -- Синички. Затем показал Алешу -- искалеченного (вероятно из архивной съемки), затем -- куда-то вприпрыжку направляющегося, чисто символически держась за руку мамаши. С сообщением о том, что журналистка взяла "длительный отпуск" и куда-то съехала. И, наконец, совсем свежая хроника -- красавица Людмила с Алексом на скамейке в сквере. И короткий рассказ о том, что с ней произошло до этого.
   -- Никаких комментариев, -- сказала она в камеру.
   -- Оставьте нас хоть теперь в покое, -- дополнил Александр.
   Затем было журналистское резюме. Некая таинственная сила исцелила неизлечимых детей и искалеченную девушку. Судя по историям болезней, это действительно не лечение, а исцеление. К примеру, у детишек от рождения не хватало одного или двух позвонков. Теперь они есть. Раньше это называли чудом. Но сегодня это -- факт, который нуждается в объяснении. Журналистское расследование будет продолжаться.
   После передачи начались звонки. Синичка вновь подтвердила, что не имеет к этому никакого отношения. Иначе, как он понимает, информация была бы полнее. Сообщила, что сейчас с ребенком и Холерой на морях.
   -- Как Алеша сейчас наслаждается жизнью, ты не представляешь! Носится, как ракета. Плавает, загорает. Я, кстати, тоже... Раньше-то не могла. Ну, ты знаешь. Кстати, посылаю фото. Мы твои вечные должники... Пока.
   На экране монитора высветилось изображение ладной миниатюрной женщины и явно только на мгновение замершего ребенка на фоне моря.
   -- Мне бы тоже на море... С папулей, -- вздохнул Максим, разглядывая фото. -- Наверняка, Холера снимал. И ведь ничего о нем не сказала... Наверное, неспроста, -- и чувство какой-то ревности, нет, даже не ревности, а жалости к самому себе охватило подростка.
   "Все, все, все. Еще одно дельце -- и домой", -- решил он, набирая номер Алекса.
   Договорившись о встрече, Макс быстренько привел себя в порядок и пошел вниз выписываться. Забрав из камеры хранения свой кейс, он в укромном уголке переложил из него в карман несколько пачек, подумал, пробормотал: "А моральный вред?" и добавил еще. Затем купил в книжном магазине сборник стихов Патрика. Судя по всему, редактор был прав -- не до стихов сейчас.
   Как и договаривались, Алекс в скверике был один.
   -- Они сейчас больше Люду пасут, -- сообщил парень о журналистах. -- Во племя лихое! Когда это случилось, отбою не было. Потом, когда... ни одна сволочь не показывалась. Затем, когда этого прихватили, когда следствие шло, вновь тут как тут. Потом два года -- никого. Теперь -- снова. А, ну их!
   -- Вот эту книжку надо перевести на все языки, какие знаешь.