Поджарский Михаил Абрамович: другие произведения.

Биссектриса треугольника

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Было ли такое, что Вам хотелось кого-то убить? Не врите, что на такое неспособны! Убивать в мыслях может каждый. Вопрос в другом: останется ли это в Ваших сладких мечтах, или Вы таки перейдёте к действию... Думаете, у Вас получится?


 [М.Поджарский]

Пролог

   - Мне очень жаль, но лекарства у меня нет, - говорю я Ей.
   - Лекарство - это вы, - говорит Она Ему
   - У вас кто-то есть? - говорю я.
   - В данный момент есть ты, - говорит Она.
   Это финальные слова.
   Мы держим паузу.
   Занавес закрывается. Аплодисменты.
   Занавес открывается, мы кланяемся. На сцену несут цветы. Мы благодарим, кланяемся ещё.
   Зрители не отпускают. Ещё раз выходим на поклоны.
   Всё, как всегда.
   Неся в руках букеты, мы возвращаемся в Её гримёрную. Она кладёт цветы на столик и говорит Ему радостно:
   - Ты был великолепен! Спасибо за блестящую игру! Обними же меня! Обними меня крепко, как я люблю!
   Она шагает ко мне, чтобы Он Её обнял.
   Я могу ничего не делать - всё равно произойдёт то же, что и всегда. Но я обнимаю - не хочу, чтобы Она упала.
   Счастливое выражение Её лица вдруг сменяется ужасом. Глядя на меня-Его, Она восклицает:
   - Милый! Тебе больно?! Что с тобой? Что с тобой?!
   Ещё через несколько мгновений Её глаза гаснут, лицо приобретает бессмысленное выражение.
   Взяв за руку, Маша усаживает Её в кресло - надо снять грим.
   Я выхожу из гримёрной.
   На сегодня всё.
  

Действие первое

   В Неё невозможно было не влюбиться. Идеальная фигура, каштановые волосы, правильный овал лица. И взгляд... "Мудрый, античный, взгляд, которому не меньше двух тысяч лет"...
   Тогда мы с Ним со свеженькими дипломами в кармане, я - режиссёра, Он - актёра, пришли служить в этот театр. Мы учились на параллельных курсах, были друзьями и на распределении попросились в одно место.
   Я сразу же начал осаду. Дарил цветы, воруя их на клумбах, как герои Ремарка, писал стихи, приглашал на свидания.
   Но всё же Она выбрала Его...
   Перед Ним не могла устоять ни одна. Высокий широкоплечий брюнет, аристократическая внешность, изысканные манеры, природный артистизм - Ему достаточно было протянуть руку.
   У них был бурный роман. Потом - шумная свадьба. Я был свидетелем. Напился до потери памяти. Впервые в жизни.
   В театре меня назначили вторым режиссёром. Его же ввели во все спектакли, где нужен был герой-любовник - предшественник как раз уехал за границу. Труппа заволновалась: без году неделя на сцене! мастерство подменяют фактурой! театр превращают в балаган! Но сверху прозвучал окрик: юношу не трогать - он делает кассу! И действительно: билеты стали раскупаться, а наш обшарпанный зал расцвёл нарядами Его поклонниц.
   Он и Она играли в разных спектаклях. Не хотели играть вместе. В первый их год, когда Она была на сцене, Он смотрел из-за кулис. На поклоны выносил большой букет. Она приходила на Его спектакли редко. Смотрела с галёрки, после занавеса за кулисами не появлялась.
   Потом всё изменилось. На Её спектаклях Он больше не показывался. Их перестали видеть вместе. Разговоров о Ней Он избегал, если спрашивали, отвечал неопределённо. Она перестала улыбаться, выглядела озабоченной.
   Его мастерство росло. Я не узнавал друга - Он молодой специалист, в институте перебивавшийся с "троек" на "четвёрки", вдруг заиграл, как опытный актёр. В труппе Его уже не называли "новыми штанами". Теперь о Нём говорили, как о восходящей звезде. На афишах Его имя набирали самыми большими буквами.
   Она же мало-помалу уходила в тень. Играла без огонька. Стала отказываться от спектаклей. Со странной улыбкой говорила, что теперь занята в главной роли - в роли жены.
   Он Ей изменял. Об этом знали все. Она же предпочитала не замечать.
   Однажды Он пропал, не пришёл на спектакль. Я Его разыскал в реанимации. Сказали, что кто-то ударил Его по голове прямо у подъезда, жена обнаружила и вызвала "скорую".
   Он никак не мог вспомнить, кто Его ударил. Но это не самое плохое - Он основательно подзабыл некоторые свои роли. Пришлось их репетировать заново.
   Мне доверили самостоятельную постановку. Я предложил пьесу Эрика-Эммануиля Шмитта "Маленькие супружеские злодеяния". Руководство поначалу воспротивилось: малоизвестный у нас автор, к тому же иностранный, пьеса для антрепризы, а не для академического театра - там всего два персонажа. Чем занять остальную труппу? Людям надо платить зарплату! Произошёл жёсткий разговор, я вспылил. Сошлись на том, что постановка таки состоится, но спектакли будут играть не чаще раза в месяц.
   Я предложил роль Лизы Ей, а Жиля - Ему. Прочтя пьесу, Он отказался. Уговоры продолжались долго, и вот однажды Он всё же пришёл на читку.
   Работа долго не шла. Актёры не могли вжиться в образы. Каждый трактовал идею пьесы по-своему. Репетиции заканчивались скандалами.
   Однажды случился перелом. Репетировали то место, где герои, вспоминая счастливое прошлое, целуются. Она сказала, что в этом месте поцелуй должен быть не театральный, а настоящий - иначе зритель не поверит. Он, отбросив раздражение, поцеловал Её, как Она хотела.
   В тот момент между ними что-то произошло. Что - не знаю.
   У них стало налаживаться. Они снова выглядели счастливой парой. В Её глаза вернулся прежний блеск, в игру - кураж.
   Подготовка к премьере прошла быстро. Сценография была простой - интерьер квартиры писателя. Костюмы - повседневная одежда.
   Наконец - премьера. Спектакль они отыграли, что называется на нерве, на одном дыхании.
   На поклоны выходили пять раз. Когда, неся в руках охапки цветов, они и с ними вся постановочная группа вернулись в гримёрную, это и произошло.
   В восторге от успеха, Он изо всех сил сжал Её в объятиях. Вдруг Его глаза закатились, Он упал на пол и перестал дышать. Увидев это, Она потеряла сознание.
   Когда через несколько дней Она открыла глаза, оказалось, что они смотрят на мир с радостной наивностью годовалого ребёнка.
   Врачи объяснили, что сильнейшее потрясение отключило Её мозг. Возможно, со временем это пройдёт само. Или для Её пробуждения понадобится другое сильное потрясение.
   После похорон руководство распорядилось снять спектакль - оба исполнителя вышли из строя. Я стал протестовать. Меня не слушали. Я не отступал. В конце концов, меркантильные соображения взяли верх - автору заплатили роялти, деньги надо отработать.
   Я решил сам выйти на сцену в роли Жиля. Лизу согласилась играть одна из наших актрис.
   По большому счёту мне нечего было сказать зрителю. У меня не было ни длительных отношений, ни семейной жизни. Хоть я и был женат, но с женой не прожил и года. Но Его видение роли, Его наработки я знал хорошо. На то и рассчитывал.
   Однажды Маша, верная гримёрша, единственный человек, который за Ней ухаживал, привезла Её на нашу репетицию, сказав, что рабочая атмосфера театра, которую так любят все артисты, должна была благотворно повлиять на больную. Словно маленького ребёнка, за ручку, она завела Её в зал и усадила в первый ряд.
   Я как раз произносил монолог Жиля, где тот описывает супружескую пару как сообщество убийц. После моей реплики, когда партнёрша уже открыла рот, чтобы произнести свои слова, Она вдруг громко их сказала. Потом самостоятельно поднялась на сцену. Я подал следующую реплику. Она подхватила, и мы доиграли спектакль до конца. Она помнила каждое слово, каждую интонацию, каждое движение! Её глаза жили!
   Когда были сказаны последние слова героев, все присутствующие замерли, ожидая, что будет дальше. Казалось, память к Ней вернулась, и сейчас, как всегда в конце репетиции, Она выдохнет и скажет своё: "Всё! Мы это сделали!".
   Но нет... Её взгляд погас, и Она снова вернулась в сомнамбулическое состояние.
   Я попросил никого не рассказывать о происшедшем, а Машу - привезти Её на следующую репетицию.
   На сцену поставили декорации, я оделся в костюм Жиля. Первый ряд партера был заполнен посвящёнными в тайну. Всё выглядело, как настоящее представление.
   Наложив грим, Маша привела Её за кулисы и поставила рядом со мной перед закрытой дверью квартиры Лизы и Жиля. Её взгляд по-прежнему был безучастным. Но только я открыл дверь, Её глаза вспыхнули, и Она шагнула в декорацию.
   Мы отыграли спектакль от начала до конца. Зрители аплодировали стоя. Она кланялась, Её глаза сияли. Кто-то вынес на сцену цветы. Взяв букет, Она вдруг повернулась и пошла за кулисы. Я и другие - за Ней. Она вошла в свою гримёрную, и там произошла та ужасная сцена, в которой Она видит Его смерть, и сознание Её покидает.
   Я тогда сказал, что этот спектакль и есть то самое потрясение, которое способно вернуть Ей разум. Я рискнул объявить Её выздоравливающей и ввести в спектакль, никому, впрочем, кроме узкого круга, не говоря об истинном положении вещей.
  

- - -

   Это продолжается уже четыре месяца.
   Четыре месяца мы играем этот проклятый спектакль.
   Она и я.
   Нет, не так... Она и Он.
   Он и мёртвый с Ней.
   Тогда, много лет назад я дико ревновал. Я даже хотел Его убить. Но как я мог это сделать...
   Когда на сцене мы с Ней целуемся, как требует действие, я чувствую, что Она целует Его.
   Я всего лишь силуэт, кукла, олицетворяющая Его. Он всё равно с Ней.
   Такова Её болезнь.
   Таково моё проклятие.
   Раз за разом происходит одно и то же. Её больное сознание повторяет события того вечера. Она играет спектакль, как будто на сцене рядом с Ней Он. После, в гримёрной в Её памяти всплывает картина Его смерти, и разум снова покидает Её. На месяц. Как проигрыватель, который каждый раз воспроизводит одну и ту же запись и перематывает в начало, когда та заканчивается.
   Играет Она всегда великолепно! Посвящённые в тайну удивляются: как Ей это удаётся. Неужели Она действительно испытывает все эти чувства? Тогда Ей не позавидуешь - каждый раз Она заново переживает Его смерть...
   Он тогда пригласил меня на их свадьбу. Надо было отказаться. Духу не хватило.
   До самой последней секунды я не верил, что Она скажет: "Да". Как приговорённый до последней секунды не верит, что будет залп.
   Хоть я и режиссёр, но, разумеется, меня учили актёрскому мастерству. На той свадьбе я играл свидетеля. Это была моя самая лучшая роль... На моём лице была улыбка, но в душе я их проклинал. Обоих. Страшными проклятиями.
   Сбылось. Он умер у Неё на глазах, а Она всё время видит эту страшную картину.
   Если бы тогда, давно Она выбрала меня, ничего этого не было бы.
   Могу всё прекратить - попрошу руководство снять спектакль. Чёрт с ними, пусть говорят, что хотят...
   Могу отказаться играть, ввести другого актёра. Всё-таки режиссёр - могу себе позволить.
   Или уйду в другой театр - звали.
   Те мгновения на сцене... Их всего три... Под взглядами сотен пар глаз...
   Когда Она целует Его в мои губы, во мне что-то происходит...
   Чувствую, что становлюсь Им.
   Она создаёт Его из меня, словно из куска красной глины. Поцелуями вдыхает в меня душу. Его душу...
   Три мгновения... Три ничтожных мгновения Она держит меня в плену...
   Я ощущаю Его в себе! Но лишь по её воле... Только три бесконечных мгновения...
   Его смерть ничего не изменила - они по-прежнему вместе.
   Невыносимо...
   Какая сладкая ненависть...
  

- - -

   - Мне очень жаль, но лекарства у меня нет, - говорю я Ей.
   - Лекарство - это ты, - говорит Она мне
   - У вас кто-то есть? - говорю я.
   - В данный момент есть ты, - говорит Она.
   Мы держим паузу.
   Занавес закрывается. Аплодисменты.
   Занавес открывается. Несут цветы.
   Меня бьёт дрожь. Через силу благодарю восторженных зрительниц, сующих мне букеты.
   В голове одна мысль: "Она изменила текст! Изменила текст!".
   Это невозможно! Она никогда не меняла текст!
   Вместо слов: "Лекарство - это вы", Она сказала: "Лекарство - это ты"!
   Она никогда такого не делала. Никогда! К текстам относилась трепетно. Вольностей не позволяла ни себе, ни другим. Говорила: "Автора надо уважать!".
   Она произнесла слова "лекарство" и "ты" в одной фразе. И в этот момент смотрела на меня. Не на Него - на меня!
   Пора действовать! Время пришло.
  

- - -

   Пистолет ТТ. На затворной рамке сверху выгравировано: "Смерть немецким оккупантам!", на боковой поверхности слева другая гравировка - комсомольский значок с буквами "КИМ".
   Тусклый блеск серой стали. Потёртая рукоять, стёртая мушка - пистолет много раз вынимали из кобуры.
   Стальная тяжесть в ладони. Холодная стальная тяжесть. Сколько ни держи в руке, он всё равно холодный.
  

Действие второе

   "Что в имени твоём?" - так говорится у Шекспира.
   Для меня они просто Он и Она.
   Но у них, разумеется, есть имена. Он - Павел. Она - Анна.
   Я - Всеволод, Сева.

- - -

   Знакомый дом-"сталинка". На двери подъезда домофон со стёртыми кнопками. Код тот, что и прежде.
   Третий этаж. Ключ, как всегда, на притолоке двери. Павлу достаточно было поднять руку. Анне, чтобы дотянуться, приходилось подпрыгивать. Он всегда над этим подшучивал.
   Два дня я подолгу просиживал в сквере напротив. Ждал. На второй день, когда я уже собрался уходить, Маша, наконец, вышла из подъезда.
   Точного плана я не имел. Главное - попасть в квартиру. А там - буду действовать в предложенных обстоятельствах.
   Просторная прихожая. На вешалке зимние вещи в чехлах. Направо - дверь в кабинет. Полуоткрыта...
   - Машенька, ты опять забыла ключи? - вдруг раздался голос Анны.
   Открыл дверь в кабинет.
   - А, это ты... Пришёл...
   Она лежала на диване, укрытая пледом. Настоящий шотландский плед. Павел его привёз из Англии.
   - Ты удивлён, что я разговариваю? Такое бывает. Это ненадолго. Когда у меня просветление, Машенька едет домой, кормить своих рыбок. Машенька... святой человек. Если бы не она, не знаю, что и было бы... Проходи, садись. Стоишь на пороге... Что у тебя лицо такое белое?
   Я сел на стул у дивана. На нём, видимо, сидит Маша, когда исполняет роль сиделки.
   - Понятно, зачем ты пришёл... Хочешь поговорить? После Пашиной смерти мы так и не поговорили. Ты ведь ничего о нас с ним не знаешь. Не знаешь, как мы жили. Чего молчишь, будто текст забыл? Ладно, молчи. Сама буду говорить. Пока могу. Тебе стоит это знать.
   Жизнь для Павла была театром, где он всегда был в главной роли. Каждый его жест был продуман, каждая фраза - выверена. Каждый поступок должен был производить эффект.
   Такова была его суть. Паша не мог жить, не устраивая представлений.
   Наш с ним роман... О! Это то ещё представление! Цветы, стихи, ночные визиты в окно на третий этаж, поездки к морю после спектаклей. Помню, в Ялте, в ресторане он поднялся на эстраду и пел для меня романсы...
   В этом спектакле себе Паша отвёл роль главного героя, мне - благодарного зрителя, иногда партнёра по действию. Режиссёром он считал исключительно себя. Надо отдать должное, зрителя он понимал - цветы и романсы я люблю.
   Всё было настолько феерично, что я с трудом сознавала, насколько счастлива.
   Любила ли я его? Да, конечно! Он был милым.
   Была бы я секретаршей или домработницей, было бы у нас с Пашей всё хорошо. Может быть... Но я актриса. И не рядовая. Главные роли я уже играла, когда вы, два дипломированных несмышлёныша, только переступили порог нашего театра.
   Потом я видела его на сцене. Ожидала проникновения в образы, разнообразия. Но нет... Везде был всё тот же очаровательный шалопай.
   Домохозяйки в зале млели...
   Мы, актёры, не любим режиссёров. Не любим, когда нам навязывают своё видение. Особенно, когда тебя учит профессии собственная жена.
   Мужчины, вообще, с трудом терпят женскую критику. Но одно дело, когда его критикуют за то, что криво вбил гвоздь, и совсем другое - за просчёты в творчестве...
   Сначала Паша от меня просто отмахивался. Переводил на шутку. Пытался ставить на отведённое место.
   Я заявила ему, что не желаю связывать жизнь с посредственностью. Это подействовало.
   Дома, после репетиций мы заново проходили его роли. Было трудно. Паша нервничал. Меня же брало отчаяние - он ничего не умел. То есть совсем ничего! Он ничего не понимал в нашей профессии. Мог играть только самого себя.
   После я ходила на него смотреть. Паша возражал, но я ходила. Смотрела с галёрки. У него стало получаться - он был способным.
   Сначала он соглашался на наши занятия, скрипя зубами. Но, почувствовав результат, сам стал настаивать.
   Учиться Паша не умел. Пререкался, не желал признавать ошибки, переходил на личности, настаивал на своём, даже когда знал, что неправ. Втолковывать ему самые простые вещи стоило огромных трудов. Меня это изматывало. Сил уходило много, на себя не оставалось. Начались непонятные приступы. Часами я могла пролежать, не имея сил не то, что подняться - глаза открыть. Врачи сказали, что это от переутомления, надо себя поберечь. Приходилось отказываться от спектаклей.
   В один прекрасный день наши занятия прекратились. Паша решил, что в них больше нет необходимости - он и так знает всё, что ему нужно. В чём-то он был прав - в театре шли одни и те же спектакли, репертуар обновлялся редко.
   Мои уроки не прошли даром - Пашина популярность росла. Аншлаги, пресса, телевидение. Поклонницы...
   Да, у него были поклонницы. И поклонники. Звонили домой, приходили. Подкарауливали на улице. Всякие были...
   Он стал подолгу пропадать. Являлся с запахом духов.
   Самое большое преступление женщины - быть умнее своего мужа. Этого мужчины не прощают.
   Паша быстро забыл, кому всем обязан.
   Мои слёзы его не трогали. Он говорил, что трагические сцены мне даются плохо.
   Однажды между нами произошла жуткая сцена. Паша пришёл пьяный. Я собрала чемодан и сказала, что ухожу. Он наорал на меня, сказал, что уходит сам. И ушёл. А во дворе кто-то на него напал...
   Мы по-прежнему жили вместе, но почти не разговаривали.
   У меня начались припадки. Я вдруг теряла сознание. Потом обнаруживала себя лежащей на полу и не могла вспомнить, что со мной происходило. Минуты, часы оказывались вычеркнутыми из памяти. Это случалось дома после наших ссор, обычно, когда Паша, хлопнув дверью, уходил - потому никто об этом не знал. Припадки становились чаще и длительней. Однажды пролежала целые сутки. Врачи сказали, что проснулся недуг, перешедший бабушки, и если я не изменю образ жизни, то однажды не встану.
   Продолжал ли Паша меня любить? Безусловно! Он всегда меня любил. Я это знаю точно.
   Всегда удивлялась, как вы дружили - такие разные...
   Хорошо, что ты выбрал "Супружеские злодеяния". Там двое потерявших друг друга ищут путь назад, в то место, где их дороги начали расходиться. Написано словно о нас с Пашей.
   Почему я согласилась... Наверное, не умерла надежда...
   Ты помнишь, как начиналось. Со скандалов. Паша по-прежнему ничего не умел. Приходилось Его учить заново. Как и раньше - дома после репетиций.
   Но потом что-то произошло... Мы вдруг попали в резонанс, заиграли в унисон. Ты знаешь: такое на сцене не часто бывает. В Лизе и Жиле мы узнали друг друга. Перевоплощаясь в них, мы могли чувствовать друг друга, как когда-то. Наши души сливались воедино.
   В те минуты я была счастлива! Счастлива, как никогда раньше!
   Паша тогда лечился. Уколы ему делала я. В гримёрной всегда были шприцы и лекарство.
   Укол я делала перед самым выходом на сцену, чтобы действия лекарства хватало до конца спектакля.
   В день премьеры в суматохе я, видимо, забыла об уколе. После поклонов мы вернулись в гримёрную и Паша обнял меня изо всей силы. Этого его сердце и не выдержало...
   Когда я увидела его последние мгновения, меня охватило отчаяние. И тут же навалилось безумие.
   Однажды моё сознание вдруг включилось, как от щелчка выключателя. Я увидела себя в театре и услышала слова Жиля. Во мне вспыхнуло знакомое ощущение - предчувствие близкого счастья. Не отдавая себе отчёта, я двинулась ему навстречу.
   Я живу в странной повторяющейся реальности, которая начинается в декорации за дверью квартиры героев и заканчивается сценой Пашиной смерти, которая явственно проходит перед моими глазами.
   Я понимаю, что на сцене со мной не он, а ты. Но я хорошая актриса и смогла вжиться в образ. Не Лизы, а себя самой, играющей её рядом с Пашей.
   Каждый раз я переживаю безмерное счастье от нашей с ним игры, нашего единения также остро, как тогда, на премьере. И затем также остро я чувствую боль от страшной потери.
   Иногда я прихожу в себя, как сейчас. Ненадолго. И тогда я раздумываю о том, как это прекратить. Иного выхода, чем добровольно уйти я не вижу. Собственно, решение я уже приняла и даже написала прощальную записку. Её найдут - она лежит в ящике письменного стола.
   Зачем я тебе это говорю... Зачем...
   Скоро начнётся припадок. Скоро... Я чувствую... Я не боюсь. Скоро это случится... Совсем скоро... скоро... - она замолчала на полуслове, глубоко вздохнула упала на подушку. Её застывшие глаза бессмысленно уставились в потолок.
   Я встал со стула и подошёл к письменному столу. В правом верхнем ящике лежал лист бумаги, исписанный ровным изящным почерком. Там Анна извиняется за своё решение уйти из жизни. Причина - мучительное ощущение вины за то, что забыла тогда сделать укол и стала невольной убийцей мужа.
   Под запиской лежал знакомый мне пистолет с гравировкой и стёртой мушкой.
   Пока всё складывалось удачно...
   Я вынул пистолет из ящика. Подержал в руке, любуясь. Несколько минут я стоял, глядя на него и наслаждаясь кульминацией этого затянувшегося спектакля.
   Вдруг сильные руки схватили меня.
  

- - -

   - Это ты его убил, - спокойно сказала Анна, открыв глаза.
   Как ни в чём ни бывало встала с дивана, накинула халат и села в кресло передо мной. Закурила, достав сигареты и зажигалку из кармана халата.
   Анна курила, сквозь сигаретный дым холодно разглядывая меня, сидящего на стуле с наручниками на запястьях, не обращая внимания на двоих мужчин за моей спиной.
   Докурив, она щелчком отбросила окурок. Тот трижды перевернулся в воздухе и упал точно в пепельницу на журнальном столике в другом конце комнаты.
   Затем сказала задумчиво:
   - Знаешь... чему я так и не смогла его научить, так вот этому трюку - попасть окурком в пепельницу с пяти шагов.
   Меня удивляло, почему вы вместе - такие разные. Потом поняла: вы не вместе и никогда не были. Паша был сам по себе, и на тебя ему было наплевать. А вот ты к нему прилип. Ты был его фанатом. Поклонников у него было хоть отбавляй, но ты был самым большим.
   Ты поклонялся Паше, даже создал его культ. У тебя дома все стены в его портретах - твоя бывшая мне рассказывала.
   И ты мечтал, чтобы он принадлежал только тебе.
   Тогда, много лет назад, ты стал ухаживать за мной не потому, что любил, а чтобы Паша не достался мне.
   Не получилось. Я выбрала его.
   Ты всегда стремился нас рассорить. Это ты его знакомил с теми... другими... с поклонницами.
   И ту пьесу ты выбрал не для того, чтобы нас помирить. Ты знал, что мы избегаем быть на одной сцене. Хотел окончательно столкнуть нас лбами.
   Не получилось. Результат оказался обратным.
   Ты понял, что эту войну тебе не выиграть. И ты решил его убить. Если не твой, то ничей!
   После премьеры, когда Паша меня обнял, ты подошёл сзади сделал укол. Паша был возбуждён и ничего не почувствовал. В тесноте гримёрной, в праздничной суматохе никто ничего не заметил.
   Я всё поняла в один миг, когда увидела, какими глазами ты смотришь на него, умирающего.
   И ещё я поняла, что за его смерть ты отомстишь мне. Найдёшь как - ты же режиссёр.
   Когда до меня дошло, что Паша мёртв, безумие овладело мной. Я впала в беспамятство на несколько дней. Потом начались просветления. Они стали дольше и чаще. Болезнь начала отступать. Но я продолжала играть больную - теперь речь шла о моей жизни.
   Я хорошая актриса! Обманула всех, даже врачей! Маша была единственным человеком, посвящённым в тайну.
   В одно из моих просветлений я узнала, что ты вознамерился сам выйти на сцену. Да ещё в роли Жиля. В его роли!
   Не смог заполучить Пашу живого - решил присвоить после смерти.
   Я не могла позволить тебе присвоить моё лучшее произведение.
   Да-да! Паша был моим произведением! Я его создала! И все его роли были моими творениями. А роль Жиля - лучшим из них.
   Маша привезла меня в театр. Когда ты произносил монолог Жиля, болезнь внезапно отступила. Я не могла этим не воспользоваться. Играла я, держась за сознание из последних сил. Но я поняла, что через месяц смогу это повторить. И дала тебе это понять. Ты - поверил. Все поверили!
   Ты так поверил, что ввёл меня в спектакль. Сумасшедшую актрису! Зачем? Надеялся, что я умру прямо на сцене?
   Там, на сцене я играла не с тобой - я играла с Пашей. И ты это понял - я таки хорошая актриса!
   Я доказала тебе, что Паша не будет твоим даже после смерти. Он навсегда мой!
   Я тогда не сделала укол, не потому что забыла, а потому что не нашла лекарства. Пропала не начатая пачка. Бежать в аптеку было поздно - уже надо было идти на сцену. Маша потом нашла коробку из-под лекарства на хоздворе в мусорном контейнере. Случайно. Когда выбрасывала мусор. Все ампулы были пустыми. Ты всадил в него десятикратную дозу. И здоровое сердце не выдержало бы.
   Коробку Маша отдала кому надо. На ней обнаружили твои отпечатки и дело решили не закрывать. Но главную улику - шприц - не нашли. Потому тебя и не обвиняли.
   Ты выдал себя одним взглядом. Одним взглядом! Другой на моём месте не понял бы. Но я - актриса! Ненависть, презрение и любовь в одном взгляде - это из глубины души, такое не сыграешь.
   Я всё надеялась, что те, кто занимается расследованием, таки доведут его до логического конца. Видно, зря надеялась. Пришлось всё брать в свои руки. Как всегда.
   Заманить тебя в ловушку было просто - я изменила в моей роли одну только букву, и ты запаниковал. Осталось написать предсмертную записку, положить рядом с ней пистолет и просто ждать.
   Как любой убийца, ты страдаешь манией превосходства. Ты и допустить не мог, что пока ты следил за моей квартирой, другие следили за тобой.
   Теперь ты в наручниках. Всё закончилось.
  

- - -

   Анна замолчала. Достала из кармана халата сигаретную пачку. Вынула сигарету. Вставила её в рот. Вернула пачку в карман. Достала зажигалку. Щёлкнула. Поднесла огонь к сигарете.
   - Сколько раз за свою жизнь ты сказала: "Я неправа"? - спросил я.
   Она замерла. Некоторое время смотрела на меня поверх огня. Потом закрыла зажигалку, забыв прикурить.
   - Что ты имеешь в виду? В каком смысле?..
   - В прямом. Сколько раз за свою жизнь ты сказала: "Я неправа"?
   Она вынула сигарету изо рта.
   - Ты сказала, что Паша настаивал на своём, даже когда знал, что неправ. Сказала это с осуждающей интонацией. Теперь я спрашиваю тебя: сколько раз в жизни ты признала, что неправа?
   - Не понимаю, как это относится к... к делу...
   Она стала крутить сигарету в пальцах.
   - Ты уверена, что права. Ты уверена, что всегда права. Ты уверена, что права и сейчас. Ты уверена, что все твои оценки, твоя трактовка событий правильны. Так?
   - Ну разумеется!
   - Ты уверена, что умеешь, правильно устанавливать причинно-следственные связи и вскрывать мотивационную основу поступков. Так?
   - Безусловно! К чему ты клонишь?
   Её пальцы сломали сигарету. Она раздражённо бросила обломки на пол.
   - Ты сказала, что я был Пашиным фанатом. Что я его любил. Это якобы стало мотивом поступка, который ты мне приписала. Я его любил настолько, что убил, чтобы он не достался тебе. А почему, собственно, ты так решила?
   - Ну... это же очевидно! Я говорила... Ты всё время около него отирался, у тебя дома все стены в его портретах!
   - Все стены в его портретах! Ты поверила моей бывшей? Разве ты не знаешь, что бывшие всегда говорят гадости? Там только три фотографии. На двух мы с Пашей вдвоём ещё студентами. А третья - действительно его портрет. Он мне его подарил. И подписал. А я ему свой. Мы фотографировались у знакомого фотографа. Потом обменялись портретами на память. Я его портрет повесил на стену. Он мой - нет. Потому что это твоя квартира. Тот портрет и сейчас где-то в его вещах. Поищешь - найдёшь.
   Говоришь, я всегда был около него? Да, это так. Паша для меня был больше, чем другом. Тебе это трудно понять. У тебя была семья. А у меня семьи не было. Я вырос в детдоме. Паша был первым человеком, который не пожалел для меня душевного тепла. Говоришь, я к нему прилип, хоть ему было на меня наплевать? Да, он был эгоистичен. Да, я в нём нуждался больше, чем он во мне. Но всё же мы были друзьями. Такая это была дружба. Тебе не понять. Ты не знаешь, что такое дружба - у тебя нет ни одного друга. Ты никогда не задавалась вопросом: почему?
   - Причём тут это?! Это, вообще, к делу не относится!
   - Именно это и относится к делу. В этом корень всего.
   - Я понимаю, зачем ты всё это говоришь...
   - Нет, не понимаешь! И не пытаешься меня понять! Ты даже меня не слушаешь. Пока я говорю, ты придумываешь удобное объяснение моим словам. Такое, которое умещается в твоей картине случившегося.
   - Эта моя картина верна! Тебя схватили с пистолетом в руках! Ты собирался в меня стрелять!
   - Стрелять в тебя? Разве я направил на тебя пистолет и нажал на спуск? Я просто держал его в руках!
   - Потому что ты - убийца!
   - Это ты так решила! Ты! Ты приписала мне убийство, всего лишь поймав один мой взгляд. Один взгляд! А ты уверена, что правильно его поняла? Ты уверена, что знаешь, на кого я в тот момент смотрел?
   - Ты смотрел на Пашу.
   - Как ты можешь это знать? Он умирал, и всё твоё внимание было приковано к нему. Другие - кто были рядом, и я тоже - в тот момент для тебя не существовали. Ты если их и видела, то боковым зрением. Потом, когда пришла в себя, ты вспомнила эту смутную картину и додумала детали. Тебе нужно было объяснение случившемуся, и ты его придумала.
   - Придумала! Ну-ну... Что ещё у меня не так?..
   Она снова достала сигареты. На этот раз закурила.
   - Ты вообразила, что я ухаживал за тобой, чтобы Паша не достался тебе. Бред! Где ты такое видела? В какой-то пьесе?
   - Если ты меня действительно любил, почему же так легко уступил Паше?
   - Действительно, я был влюблён... Когда увидел, каково ему с тобой, это прошло без следа.
   - Вот как? Интересно... И каково же ему со мной было?
   - Паша мне многого не говорил. Но однажды всё-таки рассказал. Про эти... про ваши занятия.
   - Да?.. Не думала, что ты знаешь.
   - Зачем было его ломать?
   - В каком смысле?..
   - Паша был талантливым человеком, очень способным...
   - Твой талантливый ничего не умел! Не знал простейших актёрских приёмов! Это я его всему научила! Я научила его мастерству! Я сделала его профессионалом! Паша всего добился благодаря мне!
   - Он и правда многого не умел - брал не мастерством, а обаянием. Не было опыта. Ты сама назвала нас с ним дипломированными несмышлёнышами. Паше надо было время, чтобы раскрыться. Зачем было его насиловать?
   - Не надо было насиловать? Пустить на самотёк? Вот уж нет! Знаешь, сколько таких талантливых рутина засосала? Сколько спилось только потому, что их предоставили самим себе? Я с ним связала жизнь. Я его приручила - я за него в ответе!
   - Паша очень тебя любил и не мог сопротивляться твоему напору... Если бы ты знала, как ему было с тобой трудно!
   - Говори, что хочешь... Главное - результат. Благодаря мне он стал настоящим профессионалом. Признанным!
   - Скорее, вопреки тебе.
   - Так! Это переходит все границы. Не желаю слушать этот поток больного сознания. Эй, вы, двое! Уводите его! Вы его задержали с поличным. Идите, оформляйте ваши протоколы.
   Я услышал, как двое за моей спиной поднялись с кресел и направились ко мне.
   - Ростом Паша был выше тебя на голову, - продолжил я, не обращая ни них внимания. - Когда он тебя обнял, ты не могла ничего видеть. Ты не могла видеть того, кто был у него за спиной.
   Те двое, помедлив, вернулись на свои места.
   - Там был ты! Я увидела, когда Паша упал.
   - Когда Паша упал, все расступились, и я оказался рядом.
   - На коробке из-под лекарства твои отпечатки. Твои!
   - Не помнишь, откуда они взялись? Накануне у вас закончилось лекарство, и ты попросила меня сходить в аптеку. Я принёс ту пачку. Потому там мои отпечатки. На ампулах их ведь нет?
   - Ты их стёр.
   - С ампул стёр, а с коробки нет?
   - К чему ты клонишь? Не хочешь ли ты сказать, что это я его убила?
   - У тебя были и возможность, и мотив.
   - Твоему цинизму нет пределов! Я убила любимого мужа в самый счастливый день моей жизни! - она вскочила из кресла, сделала несколько шагов, но вернулась в него. - Ладно, отставим эмоции. С возможностью понятно. А как насчёт мотива? Здесь ты что придумал?
   - Паша хотел от тебя уйти. Ты не хотела отпускать. Ещё бы! Ты считала Его своей собственностью. Даже отказалась от карьеры, чтобы вылепить из Него свою Галатею. Не могла же ты позволить Галатее просто так сойти с пьедестала и выйти в дверь! Если не твой, то ничей!
   - У тебя нездоровая фантазия!
   - Помнишь, когда он попал в больницу? Всё было не так, как ты говоришь! Тогда ведь не ты собрала чемодан, а он. И он таки ушёл! А во дворе его ударили по голове и отобрали чемодан. Не ты ушла от него, а он от тебя! Как ты, вообще, могла отсюда уйти? Это ведь твоя квартира! А может, тогда это ты его по голове ударила?
   - Да?.. Не знаю... может быть... В семейной жизни чего только не бывает... Не смотри на меня так! Я его не убивала. Ударить по лицу в порыве гнева и хладнокровно подготовить убийство это не одно и то же. Я его не убивала!
   - У тебя были и мотив, и...
   - У тебя было то же самое! И мотив, и возможность. Паша умер от передозировки того лекарства. Это совершенно точно - экспертиза установила. Мотив был только у тебя. Хорошо - и у меня, если тебе угодно. Но я его не убивала. Значит, укол Паше сделал ты!
   - Но я не делал этого!
   Некоторое время мы сидели молча. Потом Анна сказала:
   - Допустим, я тебе поверила - ты его не убивал. Только допустим. Но это значит, что мотив был у кого-то ещё. В общем-то, ничего удивительного - в нашем серпентарии его успеху завидовали многие. Кто-то из братьев-лицедеев мог и постараться...
   Анна помолчала, потом вдруг спросила:
   - Послушай, дорогой! А почему ты здесь? Не приходил-не приходил проведать больную, а тут взял и пришёл! Не потому ли, что я тебя заманила?
   - Потому. Ты на сцене изменила текст, чего никогда не делала. Сразу стало ясно, что никакая ты не больная. Вот и пришёл посмотреть на тебя вживую. А ты целое представление разыграла - суицидальную комедию. Теперь-то я понимаю - это для того, чтобы я полез в стол читать твою предсмертную записку и из чистого любопытства взял в руки пистолет. Чтоб в этот момент меня и сцапали.
   - А я и сейчас считаю, что Пашина смерть - твоих рук дело. И тебе надо отомстить. Но за это тебя не посадят - ты не оставил прямых улик. Значит, надо посадить тебя за что-то другое.
   - Ты решила тупо меня подставить.
   - A la guerre comme a la guerre!
   - Это подло. На тебя непохоже. Сама додумалась?
   - Тебе-то что? Какое это имеет значение?
   - Имеет! Сама, или кто помог?
   - Почему ты думаешь, что мне кото-то помогает?
   - Потому что ты исполнитель. Не драматург, не режиссёр - исполнитель. Ты готовый текст изменить не в состоянии, а тут целая пьеса! Тебя явно кто-то надоумил. Кто-то всё придумал и научил тебя, что делать. Кто?
   Вдруг распахнулась дверь и вошла Маша.
   - Ну, как прошло? - спросила она, подслеповато щурясь.
  

Действие третье

   Сколько ей лет? Никогда не задумывался... Лет сорок-сорок пять? Или все шестьдесят?
   Непропорциональное лицо - широкий лоб, узкий подбородок, выступающие скулы, впалые щёки, узкие в ниточку губы, маленькие бесцветные глаза. Она близорука, но очки почему-то не носит. Когда накладывает грим, наклоняется к самому лицу.
   Её не замечают, будто она часть гримёрной: шкаф, зеркало, кресло, Маша, вешалка.
   - Да. Всё придумала я.
   Мизансцена такая. Я сижу посреди комнаты на стуле. На моих запястьях наручники. За моей спиной в креслах те двое, что их надели. Сидят тихо - они здесь зрители. Передо мной в кресле - Анна. Курит одну сигарету за другой. Взяла со стола пепельницу, поставила рядом с собой на пол. Слева от меня - Маша. Сидит выпрямившись, не касаясь спиной спинки стула.
   Мы образуем равносторонний треугольник.
   В детстве любил геометрию...
   - Всё придумала я, - повторяет Маша и замолкает, ожидая реакции.
   Реакции нет. Анна обдумывает ситуацию - нервно затягивается, глаза лихорадочно блестят. Я молчу преднамеренно, чтобы усилить нервозность обстановки.
   Когда Маша разговаривает, трудно понять, куда смотрят её глаза. Так и сейчас - она начинает говорить непонятно кому.
   - Так дальше продолжаться не может. Следователи ничего не делают. У них есть подозреваемый, но не собираются привлекать его к ответственности.
   Её бесцветный голос смолкает. Видимо, сказанное это реплика, за которой должны последовать слова другого действующего лица, по логике мои. Но я держу паузу.
   Впервые вижу, как Маша волнуется. Её бледное лицо покрывается красными пятнами.
   - Павел был вампиром! - говорит она. - Он высосал из Анечки все соки!
   Я и сейчас не понимаю, почему Аня вышла за него. Поклонников хватало. Были очень хорошие партии - солидные мужчины с положением, с деньгами. Могла бы сейчас жить в столице, играть в престижном театре. Или совсем не работать. Так нет! Меня не послушала - вышла замуж за эту бездарь... К тому же младше на шесть лет. На шесть лет! Что в нём было? Смазливое лицо и бесстыдные манеры - всё!
   Павел ничего не умел. Ничегошеньки! За что ему только диплом дали! Впрочем, нет, какие-то способности у него были. Он был пластичным, общительным, у него была хорошо поставлена речь.
   Гримёр иногда знает актёра даже лучше, чем режиссёр. А как иначе? Это ведь гримёр вводит актёра в образ. Актёр видит в зеркале, как рождается его персонаж, и тот возникает в его душе. Я такое чувствую. В случае Павла этого не было. У него было слабое воображение, примитивные эмоции. В зеркале он видел лишь своё лицо под слоем грима.
   Что он мог дать Анечке? Деньги? Положение? Его мечты, цели, желания ограничивались его полем зрения. Он был способен желать лишь то, что видели глаза. Что говорить о сверхзадаче жизни, если он с трудом понимал сверхзадачу роли! Это был заурядный типажный актёр - несколько лет успеха у невзыскательной публики, а потом... Потом забвение. Сколько таких...
   Я сказала Анечке сразу: не связывайся! Он пойдёт на дно и тебя за собой потащит. Не послушала... Такая она, эта любовь...
   Анечка считала его лучше всех. Её Пашенька - самый-самый! Но я ей глаза открыла. Уговорила-таки походить на его спектакли, хоть с галёрки посмотреть. Павел-то против был, не хотел, чтоб Анечка смотрела. Но я уговорила. Она походила, посмотрела. Стала соображать, что там к чему. Она же - талант, не чета Павлу! Любовь любовью, а профессия профессией.
   Очень Анечка тогда расстроилась. Очень... А как иначе? Поняла, своими глазами увидела, что её возлюбленный - посредственность. Она, такая талантливая, актриса от Бога! связала жизнь с ничтожеством, с пустым местом. Влюбилась в блестящую обёртку, а внутри-то ничего...
   - Маша, ты преувеличиваешь! - сказала Анна.
   - Да не преувеличиваю я! Всё, как есть говорю. Бестолочью был твой благоверный, и никак по-другому.
   Мне бы тогда тихонько в сторону отойти, да подождать. Они бы и разошлись. Помучилась бы она, конечно, но то лишь на пользу. Так нет! Жалко мне её стало! Жалко! Научила, как ей быть. Правильно говорят: от добра добра не ищут...
   Чему научила? Не зря говорят, что мужчину делает его женщина. Какого мужа тебе Бог послал, такой он и есть - тут уж ничего не поделаешь. Господу виднее. А вот дальше - то уже твоё дело. Какого захочешь - такого и воспитаешь. Главное - правильно взяться, а уж взялась - не отпускай пока не добьёшься своего.
   Не умеет он - это плохо. Но ведь можно научить! А там глядишь и путное что из него получится.
   Не сразу, но я её уговорила. Почему не сразу - понятно: не всякая решится мужа своего, как малого ребёнка, воспитывать. Мы-то, женщины, что в мужике ищем? Силу. Чтоб он опорой был да защитой. Признать, что он слабее тебя, ух как непросто бывает!
   Намного труднее было ей уговорить его. Павел-то мнил о себе, что он - о-го-го! - целый мачо! Учиться ему зачем? Он и сам кого хочешь научит!
   Но уговорила.
   Тот и сам потом понял, что от Анечкиной науки есть результат. Не дурак ведь - умел отличить овации от простых аплодисментов.
   Тут он свою вампирскую сущность и проявил. Впился в Анечку, как клещ-кровосос, чтоб она его учила как следует. Житья ей, бедной, не было. Даже бывало, по ночам спать не давал - только, чтоб занималась с ним.
   Выпил он Анечку без остатка! Выпил и бросил. Даже "спасибо" толком не сказал. Всё, что она ему дала, себе одному присвоил. Бросил он её, а сам стал плоды пожинать. В одиночку. Себе - всё, ей - ничего. Анечка ради него карьерой пожертвовала, здоровье испортила - припадки у неё начались. Только ему было наплевать. Как же! Он же звезда! А родная супруга - так себе, отработанный материал.
   И после такого они продолжали жить вместе! Тут уж не любовь, ту какой-то стокгольмский синдром.
   Чем бы это закончилось, если бы и дальше продолжалось? Замучил бы он Анечку до смерти. Или того хуже - до сумасшедшего дома.
   - Маша, ты неправа, - снова вмешалась Анна. - Ты судишь предвзято, смотришь со стороны и всего не знаешь. Паша был совсем не таким. И кто в кого впился - он в меня или я в него - это как поглядеть.
   - Скажешь, что он тебя не бросил? - прищурилась Маша.
   - Нет, не бросили. Отдалился, да. Но не бросил. Паша меня любил. А я - его.
   - Бросили-не бросил... Тебя послушаешь...
   Тут вступаю я:
   - Если Паша был таким плохим, значит, хорошо, что он умер?
   - Нет, не хорошо! - возмутилась Маша. - Убийство - грех! Убивать нельзя! Анечке надо было его просто выгнать.
   - Ты указываешь ей, что делать? Не понимаю, почему обычная гримёрша принимает такое активное участие в жизни актрисы!
   Женщины переглянулись. Анна, помедлив, сказала:
   - Потому что она моя сестра.
  

- - -

   - Ты удивлён? У нас один отец. Машу ему родила его жена, а меня другая женщина - моя мать. Потому мы непохожи, и между нами разница в пятнадцать лет.
   - Но тогда, выходит, что у неё есть мотив!
   - Мотив? Какой мотив? - не поняла Маша. - Причём здесь музыка?
   - Музыка не причём. Он хочет сказать, что ты убила Пашу.
   - Я? Убила?!
   - Ты пыталась их поссорить, делала так, чтоб они расстались, - сказал я. - Когда поняла, что не получится, решила его убить. Надела перчатки, взяла коробку с лекарством, которую я принёс, достала ампулы, наполнила шприц, а потом в толпе, когда на тебя не обращали внимания - на тебя вообще не обращают внимания - сделала укол. Потом предала коробку следователю, чтобы подставить меня. А чтоб уж наверняка, ты придумала этот спектакль с мнимым самоубийством. Ты, простой гримёр, сама придумала фабулу, написала сценарий, всё срежиссировала, актрису натаскала, зрителей пригласила...
   - Да, я многое умею. И режиссёр я не хуже некоторых - ты-то купился! Но Павла я не убивала. Не могла я этого сделать! - воскликнула Маша.
   - Могла!
   - Нет! Не могла!
   - Конечно, могла! Что тут сложного? Почему не могла?
   - Вот потому!
   Анна поднесла к моему лицу свои руки. Они были ужасны: деформированные кисти, распухшие суставы, искривлённые пальцы.
   - Это, дорогой, называется артрит! Я даже пуговицу застегнуть не могу, не то, что шприц набрать!
   - Как же ты работаешь? Ты же гримёр! Грим накладывают руками.
   Вмешалась Анна:
   - Маша работает только со мной. Мы приспособились. Гримируюсь я сама. Маша помогает советами - подсказывает, что и как делать. Сама же делает только то, что в состоянии.
   Наступило молчание.
   - Интересно получается, - сказал я. - Здесь сидят три человека. Среди них убийца. Но никто не хочет признаться.
   - Признавайся ты. Это ведь ты его убил, - сказала Анна.
   - Я этого не делал. У меня для этого нет мотива. Это кто-то из вас двоих.
   - Я не убивала Павла! - возмутилась Маша. - Я просто не могла это сделать.
   - И я не убийца, - сказала Анна. - Я Пашу очень любила. Я бы, скорей, убила себя.
   - Это мог быть кто угодно из труппы, - сказала Маша. - Мужчины ему завидовали. Женщины... Павел мог какую-то отвергнуть - она не простила.
   - Исключено, - сказала Анна. - Доступ к лекарству был только у нас троих.
  

Действие четвёртое

   - Я вот что подумала, - нарушила долгое молчание Анна. - Мы же ничего о тебе не знаем, Сева.
   - Зачем тебе?
   - Есть что скрывать?
   - Что ты хочешь знать?
   - Например, почему ты сирота.
   - Зачем тебе?
   - Привыкла узнавать предысторию персонажа. Издержки профессии.
   - Не думаю, что это важно в данных обстоятельствах.
   - Не знаю. Может, и важно.
   - Мне не хочется вспоминать.
   - И всё же...
   - Ладно... Когда мне было восемь лет, моего отца приговорили к расстрелу.
   - Вот как! Что же ты замолчал? Продолжай!
   - Пропали две девочки школьницы. Их потом нашли убитыми. Арестовали моего отца. Он уже имел срок, а тех девочек нашли неподалёку от места, где мы жили. Прямых улик против него не было, но судья не принял это во внимание. Мать тогда, услышав приговор, повредилась в уме. Её положили в психбольницу, там она и умерла. Меня отдали в детдом.
   - Отца расстреляли?
   - Да. А через год поймали настоящего убийцу.
   - И тоже расстреляли?
   - Нет. Дали пожизненное. К тому времени отменили смертную казнь.
   - Ужасно... Я не знала...
   После короткого молчания я сказал:
   - You scratch my back, and I'll scratch yours.
   - Надеюсь, ты это в переносном смысле, - ответила Анна.
   - Хотел бы услышать и твою автобиографию. В качестве равноценного обмена.
   - В моей жизни не было таких драм...
   - Не скажи. Ты тоже сирота - росла без отца.
   - Ну-у-у, это не совсем так. У моей мамы был муж. Я его называла папой.
   - Наверное он очень её любил, если простил измену?
   - Они поженились, когда я уже родилась.
   - Значит, очень любил, если взял с ребёнком.
   - Можно и так сказать...
   - Кем он был?
   - Кем... Заведовал дворцом культуры.
   - Понятно, кто открыл в тебе актрису.
   - Он-не он... Мама часто болела, лежала в больнице. Просила, чтобы не оставлял меня дома одну. Он брал меня с собой на работу. Главное было не путаться под ногами. Я сидела тихонько в зрительном зале, играла с куклой. Там репетировал самодеятельный театр. Главным у них был один симпатичный старичок. Однажды он заметил меня, вывел за ручку на сцену, поставил перед труппой. Удивительно, но я не испугалась. Даже какой-то стишок прочитала громким голосом. Какой... Да! Вспомнила! "Наконец-то я в балете! Я забыла всё на свете". Все смеялись и хлопали в ладоши. Это были мои первые аплодисменты.
   - А когда ты узнала, что тот человек тебе не отец?
   - Недавно.
   - Он сам рассказал? Или мама?
   - Да нет. Не он и не она...
   - Я сказала, - вмешалась Маша.
   - Ты? - удивился я.
   - Я. Разыскала её и объяснила, чьих она кровей.
   - Но зачем?
   - Зачем? Странный вопрос... Я узнала, что у меня, оказывается, есть сестра. Захотела познакомиться. У родителей я была одна, всегда мечтала о сестричке.
   - А как ты узнала?
   - Да! Как ты узнала? - спросила Анна. - Я как-то не догадалась раньше поинтересоваться. Отец сам тебе рассказал?
   - Отец ничего не говорил. Он и сейчас тебя признавать не хочет. Думаю, и при смерти будет всё отрицать.
   - Но тогда как ты узнала? - не унималась Анна.
   - В общем-то, случайно. Однажды, я пришла к родителям и ещё во дворе услыхала крики. Они ругались. При мне они не ругались никогда. Отец не допускал скандалов. Он не терпел, когда ему перечили и пресекал такое сразу. Достаточно было одного его взгляда, чтобы мать замолкала. А тут они ругались страшно, кричали друг на друга. Почему, что было поводом - не знаю. Никогда от них такого не слышала. Я испугалась, остановилась у двери, решила в дом не заходить. Когда уже повернулась, чтобы уйти, услышала, что мама крикнула: "Завёл себе бабу на стороне! Ребёнка ей сделал!". И всё вдруг смолкло. Что там случилось - ударил ли он её или что ещё - не знаю. Я бросилась оттуда опрометью. Вот так и узнала...
   - Но как ты меня нашла? Как узнала, что тот ребёнок именно я? - спросила Анна.
   - Нашла. Какая тебе разница как? Кто ищет, тот находит.
   - Маша, расскажи! Я хочу знать!
   - Ты, вроде, мне не доверяешь? С чего бы?
   - Машенька, не обижайся. Конечно же я тебе доверяю. Но только расскажи... Я как-то не догадалась раньше тебя расспросить...
   - Кто ищет, тот находит, Анечка! Стала узнавать, расспрашивать и нашла.
   - Но как ты поняла, что это именно я? Я так на него похожа?
   - Нет, совсем непохожа.
   - Но тогда как?
   - Как-как... Хорошо, расскажу. Узнала, что ты актриса в этом театре - я тогда тут ещё не работала. Пришла сюда, когда ты была на сцене, сказала вахтёру, что принесла тебе новый гримёрный набор, попросила провести в твою гримёрку. Меня провели. Я поставила коробку тебе на столик и незаметно прихватила щётку для волос. Помнишь, как у тебя пропала щётка для волос, а появилась какая-то коробка?
   - Н-н-нет, не припомню...
   - Понятное дело! Кто ж такое помнит? Тоже мне событие - щётка пропала!
   - Ну а дальше?
   - Сама не догадываешься? На щётке твои волосы были. Я взяла их, взяла волосы нашего отца с его расчёски и заказала анализ на отцовство. Это просто делается - по ДНК. Так и оказалось, что ты его дочь с вероятностью девяносто пять процентов.
   - Ну ты даёшь, Маша... Сколько тебя знаю... Никогда б не подумала...
   - Я же говорю: кто ищет, тот находит.
   Я сказал:
   - С такими талантами и простая гримёрша...
   Машины близорукие глаза так на меня глянули, что у меня мурашки пошли по коже.
   - Главное не кто ты, а какой ты! Забыл, что ли?
   - От того, кто ты, понятно какой ты, - парировал я.
   - Не путай, голубок! Это в театре у всех свои амплуа, да типажи. А в жизни всё может быть очень даже наоборот. На сцене влюблённый должен быть худым, иметь средний рост, длинные ноги, выразительные глаза и высокий голос. А в жизни, если он высокий и толстый с короткими ногами, так ему и влюбляться нельзя?
   - Хорошо-хорошо! Не спорю! Аня, ты Маше сразу поверила? Я как-то не представляю: приходит ко мне незнакомый человек и говорит, что он мой брат. Да я его пошлю куда подальше!
   - Понимаешь, Сева... Маша была очень убедительна. Кроме того, папа подтвердил, что он мне не родной.
   - Папа подтвердил. А мама?
   - У мамы я спросила, она сразу разволновалась. Ей нельзя - она очень больна. Ей стало плохо. "Скорую" вызывали. Больше я с ней об этом не заговаривала.
   - Оказывается, ты, Маша, можешь быть убедительной...
   - Мне непонятен твой тон, - она посмотрела на меня непривычно ясным взглядом. Мне стоило усилий его выдержать.
   - Ты сказала, что постояла у двери и не стала заходить в дом. Не в квартиру, а в дом. У твоего отца свой дом?
   - Да, - ответила Маша с достоинством.
   - Большой?
   - Немаленький.
   - Он состоятельный человек?
   - Не из последних.
   - Тогда почему ты простой гримёр?
   Машино лицо покрылось красными пятнами. Она уже хотела сказать что-то резкое, то тут вмешалась Анна:
   - Я не помню, чтоб у меня пропадала щётка для волос...
   - Да кто такое помнит! - ответила Маша резко.
   - Не скажи, Машенька! У меня профессиональная память.
   - Это же мелочь!
   - Мелочи обычно я и запоминаю. И я не помню, чтоб на моём столе появлялась какая-то коробка.
   Я сказал:
   - В твоей жизни, Маша, есть что-то, о чём ты не рассказываешь.
   - С чего ты взял? - Машино лицо было пунцовым.
   - Дети состоятельных людей не бывают простыми рабочими.
   - Да что ты ко мне пристал с этим!
   - Не стоит темнить, Маша. Речь идёт об убийстве.
   - Я понимаю! Ты вытягиваешь мою подноготную, чтоб найти повод обвинить в нём меня!
   - Маша! Видишь, что на моих руках? Это называется наручники. Так вот: я хочу их снять. А для этого я должен найти настоящего убийцу. Это или Аня, или ты!
   Анна сказала:
   - Маша, а как выглядела та щётка? Можешь её описать?
   - Ты мне не веришь? Недоверие, Анечка, это грех! Не гневи бога! Почему ты мне доверять перестала? Наслушалась этого лукавого? Сколько лет мы с тобой душа в душу... А сказал этот два слова, и ты всё забыла? Кого ты слушаешь? В нём бес сидит! Разве не видишь? Он же убийца! Он твоего супруга законного убил! Он! Он убийца! И отец его убийцей был, и он убийца! Тех отроковиц его отец убил! Именно он! То я точно знаю! Точно! Правильно его расстреляли! Правильно! И этого расстрелять надо!
   - Маша! Машенька! - заволновалась Анна. - Успокойся! Да что с тобой? Успокойся! Что случилось? Я никогда тебя такой не видела! Успокойся! Сейчас во всём разберёмся!
   Она встала со стула, шагнула к Маше и хотела её погладить по голове, но та оттолкнула её, бросилась ко мне и, схватив за воротник куртки, стала трясти, крича: "Убийца! Убийца!". Мне в наручниках с трудом удалось оторвать от себя её руки. Анна усадила её на стул. Та как-то сразу успокоилась.
   Я сказал:
   - Вот это актриса! Учись, Аня! Видела, как она гнев разыграла? Ты же поняла, почему? Чтоб сбить тебя с мысли.
   - С какой ещё мысли? - не поняла Анна.
   - О пропаже щётки, которая у тебя никогда не пропадала.
   Маша крикнула:
   - Закрой свой чёрный рот!
   - Я таки прав, - отметил я.
   - Да, действительно, Маша, я слежу за своими вещами. Точно могу сказать: такого случая не было.
   Маша не ответила. Её лицо по-прежнему было красным.
   - Маша, а кто тогда провёл тебя в гримёрку? - спросила Анна.
   - Какая разница кто?
   - Ответь, пожалуйста!
   - Вахтёр, старичок такой.
   - Дядя Петя? Который умер в прошлом году? Да он в гримёрки и не заходил никогда! Откуда он знал, где мой столик?
   - Не знаю! Он показал.
   - Ты попросила показать столик актрисы, шатенки, которую зовут Анна? И он показал?
   - Ну да...
   - Он тебе не мой столик показал! Не мой! То был столик Лурье! Она тоже Анна и тоже шатенка. Мы с ней раньше одной гримёркой пользовались. Ты её щётку взяла с её волосами.
   - Такого не может быть!..
   - У неё всегда вещи пропадают. Она страшно рассеянная. Я уверена, когда у неё пропала та щётка, она этому просто не придала значения - привычное дело. Выходит, Маша, мы не сёстры. Выходит, что твоя сестра не я, а Аня Лурье.
   - Как это не сёстры? Как? После всего... - она расплакалась. - Я не хочу... Не хочу... Хочу, чтоб мы были сёстрами... Мы сёстры!..
   - Машенька, не плачь! Я тебя люблю, как и прежде, - Анна и сама чуть не плакала. - Ну хочешь, опять тот анализ сделаем? Может, я неправа? Может быть, мы-таки сестрички...
   Она обняла, Машу и обе расплакались.
   Выждав, когда они успокоятся, я сказал:
   - Маша, ты сказала, что точно знаешь - те убийства совершил мой отец. Позволь спросить: а откуда, собственно, ты это знаешь?
   Маша не ответила. Анна подошла к дивану, достала из-под подушки пакет с салфетками, вернулась, протянула его Маше, взяла себе несколько. Некоторое время женщины приводили себя в порядок. Потом Маша сказала:
   - Наш... мой отец судья. Он твоего и приговорил. Он рассказывал. Я ему верю.
   - Было бы удивительно, если бы он говорил другое, - возразил я. - Какой судья признает, что допустил судебную ошибку!
   - Я верю своему отцу!
   - А я верю своим глазам! Когда совершались те убийства, мой отец был дома с нами. Мать на суде так и сказала. Но судья просто отмахнулся. Он сказал, что показания близких родственников принимать к сведению не будет - те всегда выгораживают преступника.
   - Правильно сказал! Ты и сейчас его выгораживаешь!
   Она бросила на меня взгляд, полный лютой ненависти.
   - Но тогда получается, что у Севы есть мотив, - медленно произнесла Анна, глядя на Машу.
   - Что ты имеешь в виду? - спросила та.
   - У него был мотив - месть. Он хотел отомстить за отца.
   - А Павел тут причём?
   - Павел тут случайная жертва. Допустим, он как-то узнал, что ты дочь того судьи, который приговорил его отца. Он украл лекарство, зарядил шприц и спрятал его в кармане. А потом в толпе - он ведь заранее знал, что после премьеры всегда столпотворение - он сделал укол. Но в толчее в тебя не попал, и всё досталось Паше.
   - Да-да! Я вспоминаю! Мы с ним стояли у Павла за спиной. А когда он тебя обнимал, мне пришлось шагнуть в сторону! - она посмотрела на меня с ненавистью. - Так ты, значит, не Павла, ты, значит, меня хотел убить!
   - Что за ерунда! Я только сейчас узнал, чья ты дочь! И другое: даже если это так, какой смысл мстить тебе? Логично найти твоего отца и убить его. И если я этого так хотел. Почему до сих пор этого не сделал?
   - Добраться не смог! У него охрана! А до меня добраться просто.
   - А смысл ему мстить, убивая тебя? Ему же на тебя наплевать!
   - Нет! Совсем не наплевать! Он меня любит!
   - Любил бы, ты бы сейчас загорала на Лазурном берегу и забот не знала. А ты получаешь нищенскую зарплату и живёшь в однокомнатной хрущёвке.
   - А вот это не твоё дело! Не твоё! Почему я живу в хрущёвке - значит, так надо. Значит, есть причина.
   - Машенька, а ведь Сева прав. - сказала Анна. - Это ведь странно, что дочь судьи бедно живёт. Судьи богатые люди. Почему же он о тебе не позаботится, не поддержит материально?
   - И ты туда же Аня! Я же сказала - есть причина!
   - Серьёзная, видно, причина, если даже я не знаю.
   - Да кто ты такая...
   - Маша!
   Я сказал:
   - Маша, если честно, что ты делала в том доме? Полы мыла?
   - Ты сволочь, Сева! - воскликнула Маша.
   - Угадал! Полы мыла. Или была кухаркой.
   - Тот человек - мой отец! А его жена - моя мать!
   - Видишь, Аня, как она говорит! Не "мои папа и мама", а "тот человек и его жена". Не какая она им не дочь. И тебе не сестра. И Ане Лурье - тоже. Хочешь, Аня, расскажу тебе, кто такая Маша? Та Маша, которую ты считала сестрой. Слушай! Тебе она не сестра и тот человек ей не отец. Возможно, у неё вообще никого нет. Она одинокий человек, который придумывает себе родных людей. Поработала прислугой у судьи, потом ушла. Или её прогнали - почему нет? Она и придумала себе, что то её отец, просто у неё с ним ссора. Увидела тебя на сцене, и захотелось ей иметь такую сестру. Пришла и стала уверять тебя, что ты тоже дочь того человека, и вы сёстры. Ты стала узнавать, и оказалось, что твой отец тебе неродной, а мать не хочет признаваться от кого забеременела. Совпадение, но Маше ты поверила. Она умеет быть убедительной. Про анализ ДНК она придумала только что. Сочинила наспех. Неудачно. Ты заботишься о своих вещах и хорошо помнишь, что твои щётки для волос никогда не пропадали, а значит вся эта история касается не тебя, а Ани Лурье. Поняв ошибку, Маша стала бросаться на меня, чтобы отвлечь тебя этих простых умозаключений.
   - У меня сейчас мозги закипят... - пробормотала Анна, обхватив голову руками.
   - Я это вот к чему, - продолжил я. - Маша единственный человек, у которого есть мотив убить Пашу.
   - Какой же? - спросила Анна, посмотрев на меня.
   - Тот самый мотив, что ты приписала мне. Для неё ты слишком желанная добыча, чтобы с кем-либо делиться, тем более с Пашей.
   Вдруг заговорила Маша:
   - Хорошо... Только, чтобы прекратить иезуитство этого одержимого... Отец и правда прогнал меня. Купил ту хрущёвку и сказал, чтоб на глаза ему не показывалась. Вот за это...
   Она неуклюже закатила рукава кофты и показала руки. Они сплошь были покрыты застарелыми следами уколов.
   - Я лечилась... - продолжила Маша. - Лечилась, а потом снова... Был один путь вырваться... Чтобы появился кто-то близкий... Тот, кто лучше... выше... чище... Да, Анечка, я тебя обманула. Извини. Я случайно попала в театр... увидела тебя... Поняла, что ты тот, к кому я хочу прикипеть душой...
   - Тогда у неё точно есть мотив, - сказал я.
   - Как ты можешь, Сева! - воскликнула Анна. - Как можно быть таким чёрствым!
   - Какие вы чувствительные! Ах! - съязвил я. - И Пашу она убивали исключительно из сантиментальных соображений.
   - Она не убивала Пашу! Она не смогла бы это сделать. У неё артрит!
   - Наркоманка не смогла бы сделать укол? Не смеши меня! Да, у неё болезнь наркоманов - инфекционный артрит. Я-то думал, откуда такая болячка в пятьдесят лет! Они и с этим ухитряются колоться. Сама не может - кого-то попросит. О! Кстати! Не ты ли говорила, что вы приспособились - ты гримируешься сама, а она делает только то, что может? Так вы и Пашу убили - ты набрала шприц, а она сделала укол. Нажать на поршень она может. Видала, как она меня схватила за воротник? Руки работают! Вы Пашку убили! Вы! Вы вдвоём!
   Взрыва не произошло. Женщины смотрели на меня молча. Маша с ненавистью, Анна растерянно. С минуту стояло молчание. Потом Анна сказала:
   - Ты сам себе противоречишь. Если я хотела убить Пашу, потому что он собрался уходить, зачем Маше мне в этом помогать? Ей надо бы меня отговаривать, чтоб я не рисковала собой.
   - А ты ей не сказала, что он уходит, - ответил я. - Наоборот - уверяла, что он тебя убить хочет.
   - И правда иезуитство какое-то!
   - Логические умозаключения.
   - У тебя извращённая логика.
   - У меня на руках наручники.
   - Правильно! - вступила Маша.
   - Как ни крути, Пашу убил ты. Больше некому, - сказала Анна, однако, не так уверенно.
   Мы опять замолчали.
   Я спросил:
   - Аня, давно хотел спросить... Если без дураков, откуда у тебя эта квартира? Директор дворца культуры вряд ли может позволить себе такую роскошь.
   Анна помолчала, нахмурившись. Потом сказала неохотно:
   - Если без дураков, говоришь... В общем... мне её подарили.
   - Подарили? - не удержалась Маша.
   - Это было в конце девяностых... Я была начинающей актрисой. И... ну, в общем... у меня был поклонник...
   - Вот как! - воскликнула Маша. - Кто же он? Я его знаю?
   - Теперь это неважно, Машенька. Этого человека больше нет.
   - Умер?
   - Да, умер... Убили.
   - А ты, Аня, оказывается... - начал я.
   - То дела прошлые! - перебила она. - Похоронено и забыто.
   - Может, и похоронено, но квартира-то осталась!
   - У тебя, Сева, действительно чёрный язык. Как я раньше не замечала...
   - Говорю, что вижу! Оказывается, наш ангелочек, Анечка, образец чистоты и порядочности, была содержанкой у богатого папика!
   - Да, Аня, я как-то не ожидала, - вставила Маша.
   - Почему сразу содержанкой? Что вы такое говорите? Он меня любил! Очень любил! И... в конце концов... были девяностые годы! Я была молодой, глупой. Я жила в общежитии, где в дождь с потолка лилась водопадами вода. И у меня... мне есть нечего было!
   - Судя по квартире, всё-таки было, что есть, - заметил я.
   - Мерзавец...
   Опять наступило молчание.
   Маша сказала:
   - Я вот что подумала... В принципе, любого из нас можно обвинить в двуличии. Все мы далеко не ангелы. Но если вдуматься, серьёзных причин убивать Павла у нас нет. Ни у кого. Одно лишь самолюбие, да ревность. Всё как-то несерьёзно. На мотив для убийства не тянет. И другое: никто из нас от его смерти ничего не выиграл. Анечка, вообще, могла умереть. Похоже, его убил кто-то другой. У кого-то ещё была возможность. Мы просто не всё знаем.
   - Ты не всё знаешь, но меня ты подставила! - сказал я.
   - Получается, что в этом я была неправа. Вынуждена извиниться. Но только за это! Для меня ты мерзавец, как и прежде.
   - Кто ж его убил? - спросила Анна.
   - Тот, кто тогда был поблизости, - сказала Маша. - Кто-то из своих, из театра. Больше некому. Павла многие не любили.
   - Да, больше некому, - сказал я. - Помните, как они все разбежались, когда он упал? Никто не остался, только мы вдвоём, Аня была без сознания, да мёртвый Паша. Испугались содеянного.
   - Кое-кто побежал звонить в "скорую", - сказала Маша. -Я попросила.
   - Ну а мотив? - спросила Анна. - Опять же - зависть. Что кроме? Сама говоришь: несерьёзно.
   Опять повисло молчание.
   Я сказал:
   - Аня, тот человек... Любить-то любил, но жениться не захотел. Откупился квартирой.
   - Опять ты за старое! - воскликнула Анна. - Не мог он жениться! Не мог!
   - Понятно. Был женат. И детей, наверное, имел. Типичная картина.
   - Да! Был женат и имел детей! Тебе-то что?
   - А то, что кто-то из той семьи мог тебе старое припомнить.
   - Столько лет не припоминали, а теперь припомнили! Гениальное умозаключение!
   - Столько лет ты жила одна, а теперь в квартиру, подаренную их отцом, другого мужика привела. Есть за что тебя ещё больше возненавидеть. Деньги у них есть - наняли кого-то из наших.
   - Тогда логичнее меня убить! Пашу-то за что?
   - И навлечь на себя подозрения?
   - Ребята! Анечка, Сева! - вдруг перебила нас Маша. - Всё! Хватит! Давайте, прекратим всё это. Всё равно ничего не добьёмся. Не знаю, как вы, а я устала. Запуталась. Похоже, взялась не за своё дело. Ну какой из меня детектив? Всё! Признаю своё поражение. Пусть этим занимаются профессионалы. Я больше никуда не лезу, - она обернулась. - Товарищ следователь, снимите с Севы наручники. Я была неправа. Он ни в чём не виновен. Извини меня, Сева. И вы извините меня ради бога, товарищ следователь! Я вам не доверяла - втянула вас в эту дурацкую историю. Всё-таки вы профессионал. Если вы не нашли, то куда уж мне!
  

Действие пятое, последнее

   - Получилось, сдаётся мне... - сказала Маша.
   Мы с Анной согласно кивнули.
   Мы сидели, как и десять минут назад, но теперь на мне не было наручников, и у нас в руках были рюмки. По первой, "за премьеру", мы уже выпили, и я наслаждался послевкусием армянского коньяка.
   - Как думаешь, поверил? - спросила Маша у Анны.
   - Трудно сказать, - ответила та. - Обычно я чувствую зрителя, но тут... Лицо неподвижное, как у трупа.
   - Но второй смотрел с открытым ртом!
   - А толку? Лейтенантик какой-то. Кто его слушать будет?
   - Поверил-не поверил, а версию отрабатывать придётся, - сказал я.
   - Ты имеешь в виду, семейку моего бывшего? - спросила Анна.
   - Ага, её, - согласился я. - Всё равно больше у него ничего нет. А тут хоть какая-то зацепка.
   - Что ж, удачи ему, - усмехнулась Анна. - Приятного полёта в Калифорнию.
   - Будет основание дело закрыть, - сказала Маша.
   - А ты, Аня, оказывается, о-го-го какой драматург! - сказал я. - Пьеску славную сочинила.
   - Было нетрудно - придумывать не пришлось. Всё как есть, на реальных фактах, - ответила Анна.
   - Анечка у нас, как всегда, на высоте! Смотрела я на тебя и сама всему верила, - сказала Маша. - И ты, Сева играешь классно, даром, что режиссёр.
   - Маша, как ты меня за воротник схватила! Аж страшно стало!
   Мы все рассмеялись.
   - Что ж мы сидим? - спохватилась Анна. - Бокалы полны!
   - Ну! - я поднял рюмку. - За систему Станиславского!
   Выпить мы не успели. Распахнулась дверь и вошёл тот самый следователь с неподвижным лицом. За ним - молодой лейтенантик и ещё четверо в штатском.
   - Премьеру празднуете? - спросили следователь. - Автопати, так сказать...
   Говорил он без выражения. Его голос, высокий, почти женский, совершенно не вязался с крупным телосложением и сплошь седыми волосами.
   - Да вы пейте, пейте, господа! Вам коньячок сейчас как никогда кстати.
   Он взял ещё один стул.
   - Разрешите присоединиться к вашей компании. Когда ещё доведётся находиться в обществе таких талантов!
   Мы с Машей отодвинули стулья, и он сел между мной и Машей напротив Анны.
   Наш равносторонний треугольник превратился в равнобедренный с Анной в качестве вершины. Биссектриса, исходившая от Анны к следователю, рассекла его на два других равнобедренных треугольника, в которых вершиной был следователь.
   Актриса - биссектриса...
   Спутники следователя встали за нашими спинами, и он, глядя на Анну, начал говорить:
   - У этой квартиры, той, где мы сейчас находимся, интересная история. Дом построили в середине тридцатых годов. Сюда поселили одного, как тогда говорили, ответственного работника. Однажды ночью к дому подъехала машина, и его увезли. На следующую ночь увезли его семью. Квартира пустовала недолго - вскоре в неё переехал красный комбриг. Но началась война, и он ушёл на фронт. Когда город заняли немцы, здесь жил немецкий инженер, который работал на одном нашем заводе. После войны в этой квартире поселился директор того самого завода. Завод работал хорошо, и директора перевели в министерство, а квартиру отдали университетскому профессору. Прожив здесь довольно долго, он уехал читать лекции за границу, да там и остался. После него жил мясник с рынка, правда, недолго - построил себе дом за городом, а квартиру продал.
   Следующий владелец умер. Лёг на простую операцию. Ему поставили обычную капельницу, а сердце вдруг остановилось.
   Теперь здесь живёте вы, Анна.
   В этой квартире никто не родился и не умер, ни для кого она не стала родным домом. Она всегда была лишь временным жильём, пересадочной станцией. Проклятое место.
   Почему я это говорю... Старею... Старые люди любят поговорить на отвлечённые темы...
   Я театрал, знаете ли. Причём, заядлый. Сыскарь-театрал! Редкое сочетание. И тем не менее. В театре бываю регулярно. Не мыслю себя без этого. Вас, Анна, видел во всех ваших ролях. Не могу не выразить восхищения. Видел я и Павла... Способный был молодой человек...
   Ну ладно. Хватит предисловий.
   Теперь по сути.
   Сначала всё было более или менее понятно. После полученной травмы Павел страдал целым рядом хронических заболеваний, что в конечном итоге и привело к внезапной остановке сердца. На теле были следы от уколов, но оснований полагать, что какой-то из них сыграл фатальную роль, не было. Всё указывало на смерть от естественных причин, и я написал постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.
   Повторяю: вначале мы не считали произошедшее убийством. Но вы, Анна, этого не знали. Более того: такой поворот вам и в голову не приходил. Вы были абсолютно уверены, что мы расследуем убийство. Почему? Потому что вы точно знали: Павел не умер естественной смертью. Его убили.
   Заметьте: у нас не было оснований считать смерть Павла насильственной. Вы сами их нам дали.
   Итак, я написал постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Оставалось подписать его у начальства. И тут вы, Анна, прислали ко мне Машу. Она принесла ту коробку из-под лекарства и стала уверять, что Павел умер неслучайно - кто-то вколол ему смертельную дозу. И скорее всего, этот кто-то - Сева.
   Это было вашей ошибкой, Анна. Понимаю, вы привыкли манипулировать людьми. Но тут вы себя переоценили. Я не Маша, которая от вас без ума, и ею можно вертеть, как заблагорассудится. Я профессиональный сыщик.
   Я отложил уже написанное постановление и стал обдумывать Машины слова. В них было много странного. Действительно: некто, решил остановить сердце Павла его же собственным лекарством, чтобы это выглядело, как естественная смерть. Он набрал шприц и в толпе незаметно сделал укол. Затем уничтожил шприц, но коробку из-под лекарства со своими отпечатками, сохранил. Как столь предусмотрительный человек мог допустить такую нелепую оплошность?
   Другое: в коробке было десять ампул по два миллилитра - всего двадцать миллилитров. Если всё было так, как вы хотели изобразить, то убийца должен был сделать внутримышечную инъекцию. Но быстро ввести в мышцу аж двадцать миллилитров так, чтобы жертва ничего не заметила, невозможно - это больно.
   В связи с вновь открывшимися обстоятельствами я затребовал дополнительную экспертизу.
   Оказалась, что сердце Павла остановилось не само собой, а от смертельной дозы хлористого калия, попавшего в организм в результате внутривенной инъекции. В первый раз эксперт неправильно истолковал повышенное содержание хлорида в крови, посчитав это одним из признаков болезни Павла.
   Я мог бы рассказать об этом Маше. Но не стал этого делать. Вместо этого при нашей следующей встрече я подтвердил вашу версию происшедшего.
   И стал ждать.
   Интуиция мне подсказывала: Маша действует не сама - ею кто-то руководит. Следовательно, как любой манипулятор, тот человек, не получив желаемого, начнёт действовать, и сам себя выдаст.
   Так и случилось.
   Вчера Маша пришла ко мне в кабинет и стала уверять, будто располагает неопровержимыми доказательствами вины Севы - якобы он готовится застрелить Анну - и я могу его взять с поличным. Я решил подыграть и устроил здесь засаду.
   А сегодня вы, господа, угостили меня великолепным спектаклем. Да-да! Великолепным! Глядя на вашу игру, я испытывал искреннее наслаждение. Это было здорово! А зная истинную подоплёку происходящего, смотреть было вдвойне интереснее. Вы рассматривали разные версии и сами же доказывали их несостоятельность, выводя меня на версию, выгодную вам.
   Делали вы это весьма убедительно. Ваша игра, повторяю, была великолепна. Но похвалить саму пьесу, простите Анна, не могу. Были сюжетные линии, которые, вы быстро обрывали. Понимаю: вы хотели меня заинтриговать. Вы хотели, чтобы у меня появилось желание закончить их самому, и я пошёл по ложному следу, ища мотивы убийства в неоднозначном прошлом Маши, в мести Севы или родственников бывшего любовника Анны. Разумеется, на это ушло бы много времени, я не уложился бы в сроки, отведённые для следствия, и вынужден был закрыть дело.
   Уж простите, но я вам не поверил. Почему? Вы перестарались. Вас подвёл ваш же профессионализм.
   Вы умеете сделать, то о чём мечтает каждый артист - превратить зрителя в соучастника театрального действа, пробудить в нём творчество.
   Сегодня вам это удалось на славу. Я заразился вашей энергией, заболел вашими эмоциями. Вы словно встряхнули мои заскорузлые старые мозги, заставили их работать.
   Я многое понял.
   И главное: я, наконец, понял, как вы убили Павла.
   Но об этом позднее. Сначала о мотиве преступления.
   Сегодня вы обсуждали версии, в которых убийцей мог быть один из вас и весьма убедительно доказывали их несостоятельность. Это действительно так - какого-то одного убийцы не было. Убийцами бы ли вы все - трое.
   Главная цель вашего представления - внушить мне, что ни у кого из вас не было мотива убивать Павла.
   Однако мотивы были. Причём, у всех троих.
   Ни ваши театральные дрязги, ни ваше прошлое здесь не причём. Всё гораздо прозаичнее.
   За свою жизнь я раскрыл не одно убийство. Как показывает опыт, есть всего четыре мотива: корыстные побуждения, личная неприязнь, месть и ревность. Да, Маша! Ревность не пустяк. Она серьёзный мотив. В вашем случае мотивами были именно корысть и ревность.
   Камнем преткновения была квартира. Вот эта квартира, в которой мы находимся. Четырёхкомнатная квартира в центре города.
   Подумать только! Высокое искусство и какая-то квартира! Но что есть, то есть. Как говорил классик, испортил вас жилищный вопрос... Впрочем, я совсем не удивлён - за долгую работу в органах и не такое видел...
   Я слушал ваши рассуждения, теперь вы слушайте мои.
   Вот как всё выглядит на первый взгляд.
   Павел добивался вас, Анна, не от большой любви. Его интересовала квартира. Женившись, достигнув этой цели, он поставил перед собой следующую - избавиться от законной владелицы. Он рассчитывал свести вас в могилу, воспользовавшись вашей болезнью. Именно этим объясняется его настойчивость в отношении ваших с ним занятий.
   Вы это поняли. Видимо, озарение было внезапным. Иначе как объяснить, что вы попытались его убить? Помните, он в больнице лежал? Это ведь не кто-то неизвестный на него напал. Это вы его ударили по голове. Вы это сделали в порыве гнева, спонтанно. Когда же поняли, что натворили, то вытащили его на улицу, чтобы "скорая" забрала от подъезда, и всё выглядело, как нападение неизвестных. Павел тогда выжил, хотя не обошлось без ущерба для его здоровья.
   Теперь вы и на развод подать не могли. Вам надо было держать Павла при себе. В любой момент к нему могла вернуться память, он вспомнил бы, как вы на него покушались. Что ему помешало бы это обнародовать? А тогда прощай ваша репутация, а с ней и карьера! К тому же - ваша болезнь, участившиеся припадки. Вы боялись совсем потерять контроль.
   Поняв, что оказались в заложниках у проходимца, вы обратились к друзьям. Те согласились вам помочь. Сева давно, с тех пор как вы познакомились, любил вас и ревновал к Павлу. Маша тоже вас любила как сестру, очень вам сочувствовала и ненавидела Павла.
   Да. Такая версия у меня была. В ней вы выглядите жертвой негодяя мужа. Вы защищаетесь - это смягчающее обстоятельство.
   Но! Меня мучила одна нестыковка... Не тот стиль... Как слабая женщина, жертва, смогла разработать и осуществить такой хитроумный план убийства? Это стиль не жертвы, а, наоборот, так ведёт себя хищник.
   Я стал искать корень этого противоречия. Вы сегодня совершили экскурс в ваше прошлое. Я это тоже сделал. Но несколько в ином аспекте. Я искал ваше прошлое не в воспоминаниях, а в документах. Обращался в разные инстанции, в бюро технической инвентаризации и так далее. То, что я узнал, поставило всё на свои места.
   Суть в том, Анна, что квартира вам не принадлежит.
   Что вы так смотрите на меня, Сева? Вы не знали?
   Анна здесь не хозяйка. Квартира не её.
   Тот человек купил квартиру для себя и поселил в ней свою любовницу - Анну. После его смерти, по завещанию она отошла его сыну - Павлу. Да-да! Павел сын того человека.
   Мать Павла и две его сестры, похоронив главу семьи, уехали в Америку. Сам же Павел остался - он оканчивал театральный институт. С остальными членами семьи у него были сложные отношения. Он даже сменил фамилию - стеснялся родства с отцом бизнесменом, репутация которого была весьма сомнительной. Даже ближайший друг Сева ничего не знал. Однако от наследства отказываться он не стал.
   Когда после окончания вуза он вернулся в город и пришёл сюда, в эту квартиру, то встретил вас, Анна. Вы поступили с юношей так же, как и с его отцом - вскружили ему голову.
   Вы сегодня говорили, что ваш с Павлом роман был представлением, в котором он был режиссёром, не правда ли? Но нет! То было ваше представление, и его сценаристом и режиссёром были именно вы! А бедный влюблённый юноша... Он не понимал, что в том спектакле лишь играл написанную вами роль.
   Всё проходит. И любовь тоже. Вы, Анна, это хорошо понимаете. Видя, что Павел постепенно к вам охладевает, вы решили привязать его к себе ещё крепче. Вы стали внушать ему, что как актёр он бездарен, и только вы способны научить его мастерству. Отсюда и ваши с ним занятия. Была ли в них необходимость, не мне судить - парень был способный, многому мог научиться и сам.
   Но и это не помогло. Павел таки понял, что вы водили его за нос. Вероятно, он потребовал, чтобы вы ушли.
   Тогда-то вы и попытались его убить в первый раз. Ударили чем-то по голове. Произошло, как в той пьесе, в "Маленьких семейных злодеяниях", - Лиза ударила Жиля по голове, но он не умер, а потерял память. Убить Павла вы не убили, но у него случилась частичная амнезия, и он забыл и о том, как в его ударили, и о своём намерении вас прогнать. Вы же решили довести свой замысел до конца, не дожидаясь, когда он всё вспомнит.
   Вам нужны были помощники. Те, кто будут делать чёрную работу.
   Вы использовали любящих вас людей. Каждому вы написали свою роль.
   Сева, рискуя свободой, должен был дать себя задержать, чтобы завлечь меня на этот спектакль. А роль Маши была написана так, что в случае провала она бы выглядела организатором преступной группы. Она согласилась - ей польстило, что вы сделали её лидером, подняли над собой. Так вы отплатили друзьям за любовь и преданность.
   Теперь о том, как вы это сделали. О чём я догадался только сегодня, глядя на вашу игру.
   Тогда, после премьеры, в гримёрке, вы тоже разыграли представление.
   Павел умер, повторяю, от внутривенного введения смертельного количества хлористого калия. Смерть наступает, как только кровь принесёт хлорид в сердце - через несколько десятков секунд.
   Сделать внутривенную инъекцию при всех вы не смогли бы. Значит, тогда в гримёрной, когда всё случилось, Павел был ещё жив. Хоть выглядело, будто он умер именно тогда, когда упал на пол у всех на глазах.
   Он упал не потому что умер, а потому что потерял сознание. По какой причине? Вот это интересно.
   Всё началось с постановки "Семейных злодеяний". Зачем она была нужна? Чтобы примирить вас с Павлом. Точнее, чтобы изобразить примирение. Павел, видимо, стал что-то вспоминать. А вам, Анна, надо было отвести от себя подозрение - якобы вы не могли убить Павла, потому что очень его любите.
   Но именно вы нанесли ему первый удар.
   При первичном осмотре тела судебно-медицинский эксперт заметил на спине под левой лопаткой два небольших пятнышка. Он отметил в протоколе, что это похоже на следы от электрошокера. Тогда мы считали смерть естественной и не придали этому обстоятельству должного значения. Но теперь всё стало на свои места.
   Вы, Анна, попросили Павла, чтобы он вас обнял. Он это сделал, закрыв вас он присутствовавших. Вы тоже его обняли. Но в вашей руке теперь был электрошокер, который вы прятали в своей одежде. Обнимая Павла, вы приставили к его спине прибор и нажали на кнопку. От разряда Павел потерял сознание и упал. Затем упали вы - у вас случился припадок, который был единственным правдивым элементом всего представления. Падая, вы сумели спрятать электрошокер. Как? Неважно. Скорее всего, он оказался под вами. Сева и Маша стояли за спиной Павла, закрывая собой вашу руку с шокером.
   Этот шокер и сейчас лежит в ящике стола, где лежал пистолет. Я его видел. Уверен, эксперты подтвердят, что именно он был орудием преступления.
   Потом, собственно, и произошло то, о чём раньше я не знал, а узнал лишь сегодня. Случайно. Вы проговорились. Оказывается, когда Павел упал, посторонние быстро покинули гримёрную. Кто сам убежал в ужасе, кого-то Маша послала звонить в "скорую". Вы, Анна, были без сознания. Несколько минут Маша с Севой оставались наедине с Павлом. Думаю, что Маша была у двери, чтобы никто не помешал Севе делать смертельную инъекцию. Так это или нет, мы установим.
   Чтобы запутать следствие, вы придумали весь этот спектакль. Вы не догадывались, что самого следствия могло и не быть - слишком хорошо вы всё подготовили.
   Вы, Анна, сегодня обмолвились, что вашего любовника-покровителя убили. Это правда. Его убила медсестра в больнице. Поставила обычную капельницу с хлористым калием, но жидкость подала слишком быстро. Не специально - просто отвлеклась. Но его сердце остановилось. Так вы и узнали о смертельных качествах этого вещества.
   А знаете, Анна, в чём была ваша первая ошибка? Коробки с лекарствами нумеруют - указывают серию заводской партии. Мы проверили сразу: та коробка, Которую Маша принесли как доказательство вины Севы, была куплена на следующий день после убийства.
  

Днепр, осень-зима 2017.

   You scratch my back, and I'll scratch yours - "Почеши мне спину, и я почешу тебе", английская идиома, аналог выражения "Ты мне, я тебе"


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"