Политов Зяма: другие произведения.

Пуговица

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Пояснения к некоторым терминам для тех, кто родился непоправимо поздно, даны в первом комментарии.


  Эпизод второй (не по порядку - так бывает)
 
  Он держал меня за пуговицу и противно дышал прямо в лицо. Снизу вверх. И я уже занёс руку, чтобы со всей дури зарядить ему в репу. А что, в нашем дворе частенько именно таким немудрёным способом решают подобные непонятки. Какого чёрта он на меня дышит? И, главное, кто он вообще такой?
  Но тут он, наконец отдышавшись, обрёл способность говорить, и я великодушно разжал кулак.
  - Ф-ф-у-уфф, еле тебя догнал. Быстрый ты, чертяка! - начал незнакомец и, покосившись на мой кулак, попытался мило улыбнуться, не ослабляя, впрочем, своей хватки. - Ты ведь у нас этот... как его... фу, пропасть, забыл фамилию... ну, в общем, ты у нас факультетским ансамблем руководишь?
  - Ну и? А тебе чего? - ни в какую не желая удостаивать незнакомца ответной улыбкой, я попытался высвободить пуговицу из цепких пальцев.
  - Ах да, извини, не заметил! - он брезгливо потряс пальцами, будто только что обнаружил, что случайно вляпался в собачье дерьмо. Правда, после этого рука не остановилась, а продолжала активно жестикулировать, в то время как другая крепко держала коричневый "дипломат" под крокодилью кожу и, скорее всего, по этой, единственной, причине не могла составить дуэт беспрестанно мелькавшей первой руке.
  - А я ведь, дорогой товарищ, за тобой давно-о-о охочусь. Верно люди говорят, на ловца и зверь, сам понимаешь... - рука не прекращала хаотичного движения, и я даже слегка пожалел, что не позволил его клешне мирно висеть на моей пуговице. - Надо же, главное, думаю, ты - не ты мне навстречу, а ты, вон как, на три этажа от меня уже усвистал! Нет, брат, шалишь, постой. Ты что ж, прячешься от меня?
  - Да ты кто такой вообще, придурок?! Я тебя первый раз вижу. Ты на себя посмотри вообще - бегать я от него буду! Сопля голландская!
  - А это ты, мил друг, напрасно. Я, между прочим, секретарь комитета комсомола. Твоего, между прочим, факультета.
  Я чуть опустил глаза. Верно, как же я сразу не заметил! С лацкана моего преследователя из рамки красного знамени, ничуть не стесняясь, весело щурился золотой Ильич и даже, казалось, озорно мне подмигивал. Да уж, нормальный человек на себя комсомольский значок никогда не нацепит. Если и обнаружится на теле нормального человека что-то из подобной бижутерии, то это, скорее, будет серебряный крестик, повешенный бабушкой в детстве. И будет этот крестик где-нибудь глубоко-глубоко под исподним, чтоб не дай бог! Потому как комсомольцы все поголовно - убеждённые атеисты.
  Так значит, ты секретарь, подумал я. И не простой - факультетский! Фу ты ну ты!
  - Да хоть генеральный! Иди давай, своим комсомольцам мозги компостируй, а меня уволь - не вашенский я. - Я попытался протиснуться между ним и стеной. - Отвали, я на репетицию опаздываю.
  - Нет, мил человек, постой. Я с тобой ещё не договорил. - И он снова потянул меня за пуговицу.
  Вот гадёныш! - в бессильной злобе я ещё раз сжал кулаки. Но только сжал. Пустить их в ход у меня теперь даже в мыслях не было. Слова словами, но бить секретаря комсомольской организации, пускай такого невысокого уровня, считалось дурным тоном. Очень дурным тоном. Не сталинские, конечно, времена, но всё же. Огребёшь - мало не покажется.
  - Ты ж мне, мерзавец, все показатели портишь! - нараспев, мечтательно заговорил он. Даже, знаете, повеяло от его голоса этакой бескрайней ширью русского полюшка: - Ты хоть понимаешь, что ты на всём курсе один не комсомолец остался?
  - И что с того? - спрашиваю. - Очнись, мужик, двадцатый век уже, свобода совести на дворе! Ты конституцию-то почитай на досуге.
  Вот, думаю, козёл. Сейчас трепологией высокоидейной припустит, агитацию за вступление в их счастливые ряды зарядит. Того гляди, действительно, опоздаю.
  Но он и не думал затевать китайские церемонии с прологом и эпилогом. Видимо, у него тоже времени в обрез. А может, он был хорошо информирован о моей "непокорности", чтоб тратить силы на бесполезные уговоры.
  - Так-то оно так, мил человек, да вот только... - и тут он сделал паузу. Коротенькую такую, едва уловимую, однако в неё успело уместиться многое: его милая улыбка превратилась в оскал, тон стал жёстче, а я, каким-то звериным чутьём почувствовав неладное, слегка напрягся...
  Он так и не договорил, что "только".
  - Не нашенский он, ишь! - вдруг зашипел комсомольский вожак. - А в стране ты в нашей живёшь или как? Хлеб чей жуёшь, а?! - голос с каждой секундой твердел, будто разведённый водой алебастр: - Может, тоже не наш, не советский? А? Тогда смотри, с тобой уже в другом месте разговаривать будут. Пропишут тебе там и свободу совести, и конституционные гарантии! По самые гланды тебе их вставят, сучонок! Не нашенский, тоже придумал!
  Я невольно хрюкнул. Ну, напужал, ты гляди! Сам ты сучонок. Пугать меня удумал - смехота! Пугалка не выросла!
  Ты дедушку моего родного не видел. Тут кто угодно в штанишки напрудит. Как-то раз мы с братцем в детстве пытались деда в плотницком деле перещеголять. Не помню уже: то ли доску мы не так приколотили, то ли распилили не в том направлении, что дед поручил, но утверждали наперебой: так, мол, гораздо красивше, а дед, мол, сам ни бельмеса. Помню только перекошенный дедов рот да занесённую над нашими стриженными под полубокс головёнками ту самую доску. И дикий визг. Дед до сих пор мне является в предрассветных кошмарах. У него уже яйца седые! - вопит, будто именно по самой седине ему пилой проехались, - а его какие-то молокососы уму-разуму учат! Ну и ещё пару абзацев изысканного текста, что не в каждом порту услышишь, что-то там про его богатый жизненный опыт. Вот где поджилки-то тряслись!
  Вообще, если честно, словесные угрозы меня никогда особенно не тревожили. Духом я крепок, и эта незримая крепость вполне соответствует закону Ньютона: чем сильнее на неё давят, тем отчаяннее она сопротивляется. А с физикой как раз наоборот, Ньютон пасует. Когда оппонент явно превосходит меня физически, и моё чуткое нутро подсказывает, что скоро будет больно, тогда я проявляю сверхъестественную сноровку и спасаюсь бегством. Если вдруг ноги унести не получается, то... Да-да, так вы там себе и запишите: неблагонадёжен, в разведку не посылать. Честно, ребята, я пыток не вынесу: когда больно, Родину могу продать.
  А с этого-то вожака, прости господи, ну какая боль может быть? Тьфу, от горшка два вершка! Разве только от смеха кишки скрутит.
  Так что я мигом расслабился: о продолжении своей безмятежной беспартийной жизни беспокоиться вряд ли стоит, а совесть моя так и останется незапятнанной. И, саркастически-снисходительно бросив что-то типа "ну-ты-всё-сказал-я-могу-идти?", я продолжил путь в актовый зал...
  Хотел продолжить.
  Нифига! То есть, я хотел сказать: не тут-то было.
  Видать, заслуженно победили коммунисты тогда, в семнадцатом. Ты смотри, какой этот большевик настырный. На амбразуру! На танки! На ежа голой задницей!
  Привычным движением ухватив меня за пуговицу, он не дал мне и шагу ступить. И, пока я мучился сомнениями: а может, всё-таки врезать ему чутка для ума... или... или хрен с ним, с блаженным, - он, как ни в чём не бывало и снова почему-то удивительно ласково, опутывал меня словами:
  - Ну, дорогой мой человек, ну рассуди ты здраво. Ты же наш, ты советский, так? Тогда должен знать, что на руководящих постах не могут беспартийные работать.
  Теперь уже глубоко и тяжело, как после стометровки, задышал я.
  Вот гад! Я сразу понял, куда он гнёт. Он ведь, гад, в самое дорогое ударил. Прямо в сердце метит, швондер! Нет, шантаж на меня не действовал никогда, я не отрекаюсь от своих слов. Но, ребята, я что же, зря старался, зря полгода пороги обивал, выбивал, выпрашивал, на коленях умолял?! И вот у меня есть мечта моей жизни, вот же - в моих руках: моя музыка, моя собственная рок-группа, моё долгожданное счастье, а этот сморчок идейный меня с ним разлучить замыслил! Всё потерять из-за какого-то комсомола драного?! Подловил, гад!
  А я что, в конце концов, думаете, такой убеждённый и упёртый? Комсомол всей душой ненавижу? Думаете, мне вражьи идеалы дороги?
  Господь с вами: какие могут быть убеждения у восемнадцатилетнего пацана в век освоения космоса, всеобщего счастья и мирного атома? Ну да, магазинные полки не блещут изобилием, но ведь никто даже и не догадывается, что бывает по-другому. Железный занавес, язви его в качель! Так что - как бы это помягче - клал я на ваши убеждения! И на левые и на правые. Нашенские и ненашенские. И на красные и на белые. На зелёные, голубые и розовые. И даже на фиолетовые, если таковые вдруг отыщутся. На лю-бы-е! Не до них мне - без всяких любишь-не любишь. Тем более, лень мне учить устав их дебильный и играть в показушные игрушки - как это может быть не ясно? Что мне, заняться, что ли, больше нечем?!
  А самое главное, надо будет тащиться в райком комсомола, отсидеть там долгую, как дедушкина жизнь, очередь страждущих приобщиться к священному делу вечно живого Ленина и с торжественной рожей ответить на десяток вопросов с подковырками. А затем, опять же на перекладных, переться через весь город получать вожделенную красную книжицу. Ту самую, с ликом Ильича и с длиннющим иконостасом из орденов. И с твоим собственным, как новоявленного послушника, образом за фиолетовым окладом райкомовской печати - чуть пониже на первом листе. И уже, наконец, самое-самое трагически и непоправимо обидное: с этого момента часть твоих доходов пойдёт на содержание таких вот клоунов, один из которых сейчас прочно ухватил меня за пуговицу.
  Об этих душевных терзаниях я и поведал комсомольскому вожаку, приправив для вящей убедительности сбивчивую речь парочкой цитат из дедушкиного репертуара. Я ничуть не пытался смягчить горькую правду жизни. Напротив, в моей душе продолжала теплиться надежда, что, увидев такую политическую незрелость и идеологическую неблагонадёжность, наш духовный пастырь плюнет в сердцах, проклянёт меня как грешника и... отпустит восвояси. Расти над собой и повышать уровень классового самосознания до требуемого уровня. Дозревать, одним словом.
  Думаете, он внял моим мольбам? Ха! Плохо мы с вами ещё это швондеровское сословие, оказывается, знаем. Надо же, как правильно в народе говорят: как с гуся вода! Он и бровью не повёл! Ни одна жилка не дрогнула на просветлённом высокими идеалами челе.
  - Что ты! Наоборот, ты просто обязан быть в наших рядах! - на краткий миг, показалось, золотой нимб озарил его макушку. Или это комсомольское сердце полыхнуло пламенем? - Ты посмотри, как ты умеешь отстаивать свою позицию! Нам очень нужны такие стойкие марксисты! Не то, что некоторые. Что им ни скажешь - ура, вперёд, горячо одобрям, да здравствует!.. Стадо. Как с такими коммунизм строить?
  Теперь нимб сиял и надо мной. Под его теплом внутри что-то приятно потекло.
  - Вот видишь - это раз! - часто-часто затараторил секретарь, заметив, что я таю, будто снеговик погожим мартовским деньком. - Другой твой плюс: ты же наверняка работы Ленина конспектируешь... Так? Так. И общественной работой занимаешься. А говоришь, не достоин. Вот, значит, ещё и скромный. То, что надо! Ты же самый настоящий наш, парень!
  - Да какой я, к чертям, ваш! - всё, моя минутная растерянность прошла, и во мне снова проснулись ослиное упрямство и неуступчивость шантажу. В мозгу щёлкнул какой-то потайной выключатель, который вечно побуждает меня резать правду-матку, даже когда я прекрасно осознаю страшные последствия, понимаю, что могу всё потерять. Что-то заклинивает. Лишь бы не было больно, я же говорил. Лишь тогда меня расклинивает, и я даю дёру. - Ты разве не понял, что ни в какие твои райкомы я ехать не собираюсь?!
  - Ты что, чудак-человек, какой райком!
  Вот гусь, опять даже глазом не моргнул.
  - Наш институтский комитет на правах районного, дурья твоя башка. Не говори мне только, что тебе на первый этаж трудно спуститься.
  Ну не паразит разве? Паразит! Опять меня в угол загнал. Всё, дескать, к твоим услугам - только вступай! Теперь, если откажусь, меня обвинят в непоследовательности. А я, как-никак, всегда был хозяином своему слову. Это, если хотите, моя фишка. И ещё я очень горжусь своей пунктуальностью. А вот третью мою фишку, мою непричастность к толпе, кажись, только что отняли. Без ножа и кастета, отжали средь бела дня. Караул! А что караул? Сам отдал, простофиля!
  Так что, ребятки, если не хотите садиться в лужу - овладевайте искусством риторики.
 
  Эпизод первый (как выяснилось)
 
  Диалогу тому предшествовали такие события...
  Был у нас один хорёк. При чём тут это милое животное, возмутятся наверняка те, кто хоть раз в жизни поил молоком из соски ручного хорька. Ну как при чём? Животное, не спорю, милое. Правда, когда нервничает - жутко воняет. А наш хорёк нервничал постоянно, хотя по обличью напоминал, скорее, человека.
  Хорёк был из парткома. И читал нам лекции под названием "Введение в специальность". Строго говоря, нашей будущей специальностью там и не пахло. А пахло там - сильно и нехорошо пахло - именно той организацией, к которой принадлежал хорёк. И не только принадлежал, а фактически возглавлял. Ибо должность, занимаемая хорьком в партийном комитете, была одной из ключевых в работе всех партийных комитетов необъятной советской родины. И гадливее должности зама по идеологии ничего представить себе было невозможно. Право, не знаю даже, здоровались ли с ним за руку хотя бы его коллеги. Мне, если честно, не слишком это интересно.
  Как мы заподозрили с самого начала, хорёк вводил нас вовсе не в специальность. В лице хорька партия учила студентов, как будущих инженеров и руководителей, уметь выкручиваться из щекотливых ситуаций при общении с рабочим классом. Видите, какая партия заботливая и экономная, как бережёт народные денежки? Вместо двух человек - один. То есть, мы должны быть едины в двух лицах: командира и комиссара. Совмещать, значит, и руководить с идеологически выверенных партийных позиций. В свете решений последнего съезда КПСС. Со священным огнём в глазах. За те же самые сто двадцать рублей.
  На его занятиях мы дружно клеймили позором "ужасы", с которыми Советский Союз ни за что бы не впустили в коммунистическое завтра. Точнее, хорёк клеймил, а мы хихикали про себя. Не дай бог вслух! Мы давали решительный отпор всем вредителям и злопыхателям. Мы зарубали у себя на носу, что в СССР секса нет, что наши гвозди самые прочные, солнце самое яркое, а мороженое и шоколадка "Алёнка" - самые вкусные. Мы расстреливали предателей и бумагомарак, которые даже в главной партийной газете ухитряются тискать свои грязные пасквили.
  Оказывается, если просматривать газету на просвет, то можно найти много интересного, совмещая заголовки на разных страницах. Надо ли говорить, что с его лёгкой руки я долго потом рылся на антресолях, перебирая папины газеты. Папа нарадоваться не мог: надо же, чадо за ум взялось. Эх, знал бы папа...
  Так вот: в хорьке, оказывается, вся суть моих злоключений. Вся подоплёка и скрытая пружина. Он, как я уже упоминал, кроме того, что нам извилины полоскал, во всём институте за идеологией следил. Активный был деятель, даром, что росточком и статью не задался. Бдил и стоял на страже. Студенческие стенгазеты срывал почём зря - это ему удовольствие доставляло. Одну, помню, как раз перед занятием дёрнул со стены и нам показать притащил.
  За что, спрашиваем. Тут вроде про партию и двадцать шестой съезд - всё чин чинарём и подковано в нужной позиции - за что?
  - Остолопы! - пускал ядовитую струю хорёк. - Вот из таких как вы, недотёп, и получаются потом враги советской власти! Вы только поглядите - "ХХVI съезд КПСС" в чёрную рамку обведён! Это что такое, я вас спрашиваю?! Они, вражьи сыны, уже, значит, нашу партию хоронят?! В траур макают?! Ну ничего, в армии их быстро родину любить научат. Я уж постараюсь!
  Усвоили теперь, как важно мнение партии в деле стенной печати? Вот.
  А я намёк не понял. Птенец непуганый - мне ж сам чёрт не страшен!
  Я тут же, как нарочно, свой плакат сочинил. Красивый - обалдеть!
  Товарищи дорогие, я ведь честно не знал, что с партией нужно всё-всё-всё, буквально, согласовывать. У меня же в афише ни полслова не было про партию. И траура - ни на грамм. Наоборот, только про музыку. Одна музыка и ничего кроме, клянусь!
  Подготовили мы тогда с рок-группой первый концерт, вот я на радостях и наваял афишу в самый большой формат, который смог найти. Афиша торжественно и немного загадочно призывала к знакомству. Так и было написано: а давайте-ка, дескать, знакомиться. А дальше название группы, дата и время концерта, всё как положено. И эпиграф такой расчудесный. И, главное, моё отношение к своему творчеству подчёркивающий:
  "Есть у меня песни различные:
  Есть необычные - вам ни к чему.
  Есть у меня песни обычные,
  Но безразличные мне самому ..."
  Клёво, да? Я не сам сочинил, что вы! Я бы так красиво не смог. Позаимствовал у одной популярной группы.
  И афишу на стену у входа в институт - кнопками. Крепко-накрепко.
  И забыл.
  А назавтра в профком, как ни в чём не бывало, вваливаюсь. Глядь - нахожу свой постер немного изнасилованным, но ещё вполне читаемым, в углу, за столом "самого". "Сам", то есть председатель студенческого профкома - хороший дядька, он мне очень с мечтой моей помог. И в положение вошёл, и денег на аппаратуру дал, и вообще, везде за меня горой. Вежливый и интеллигентный.
  - Это что? - спрашиваю обескураженно. Я никак не ожидал увидеть афишу здесь. В настоящий момент она должна висеть у главного входа, привлекая будущих благодарных поклонников и, возможно, даже фанатов. А в таком беспомощном виде она с каждой секундой приближает крах зарождающегося триумфа.
  - Да нет, родной мой, это ты мне лучше ответь, что это, - с искренним, кажется, любопытством парирует председатель профкома, поправляя роговые очки на переносице. - Твоя, спрашиваю, работа?
  - Т-так мы же всё с вами согласовали вроде. И дату и место. Всё ведь правильно? - мой голос хоть и дрожит, но пока от отчаяния, а не от осознания вины. Но председатель давит неумолимо:
  - А текст? Ты разве не знаешь, что текст надо согласовывать?
  - Д-да я думал...
  - Да что ты думал?! Почему, ты объясни мне, почему я должен стоять во фрунт в парткоме и выслушивать всё это, а? Я что, мальчишка сопливый, чтоб меня так мордой по столу, а?
  В моём воображении вдруг сама собой нарисовалась ясная картинка, как наш вонючий хорёк дубасит добряка-интеллигента моим плакатом по пунцовым от обиды щекам и тычет, будто наделавшего в тапок котёнка, в самый-самый смрад пухлым носом, вопя в духе швейковского командира: вы меня ещё не знаете! Но вы меня узнаете! Наплачетесь вы у меня!
  Тронутый видением, я пускаю почти натуральную слезу:
  - Из-звини-и-ите! Но что же там не так-то? Там ведь только информация.
  - А эпиграф ты свой читал?
  - Так он вроде не запрещённый, вот и на кассетах иногда продают.
  - Да?! А ты знаешь, что этот... этот... в парткоме меня спросил?
  - Не-е-ет.
  - А если они, говорит, про родину песни будут петь - они им что, тоже безразличны?!
  - Так нет же у нас песен про родину!
  - Вот! И я ему, дурак, так же ляпнул. И вообще чуть строгача с занесением не схлопотал.
  Как так нет про Родину?! Как нет?! Как?!! А о чём же ещё можно петь?! - председатель заквохтал, изображая в лицах экзекуцию в парткоме. - И бе-бе-бе. И мать растак. И ещё полчаса лекцию о напряжённой международной обстановке впитывал, да о внешних и, главное, внутренних врагах. - Вздохнув, он снова превратился в интеллигентного дядьку. - Так что, парень, о концерте пока забудь.
  Он поднялся из-за стола, в задумчивости сделал круг по кабинету и подошёл ко мне вплотную. Поковыряв ухоженным ногтем пуговицу на моём пиджаке, будто счищая с неё что-то прочно прилипшее, он доверительным тоном продолжил:
  - И вообще, не светись пока, ладно? Я про тебя не сказал, пожалел тебя, дурня, но и ты пока сам на рожон не лезь. А то мне по новой за тебя влетит.
  Однако хорёк наш на этом не успокоился и про меня таки прознал.
  Хвать, а меня и наказать никак нельзя. Недотумкали, получается, наши отцы-основатели. Промашку дали. Беспартийного студента, оказывается, приструнить нечем. Нету у них методов против беспартийных студентов. Не-ту!
  Можно отчислить за неуспеваемость... Да! Но для этого нужна, как минимум, неуспеваемость. Можно, вроде как, за "аморалку". Тоже да. Но тогда хотя бы самый простенький протокол из милиции - вынь да положь.
  Вот и смекнул я, что неспроста ко мне юный соплеменник нашего хорька в коридоре подкатил. Решили меня принять, чтоб в узде держать. В общей упряжке, значит. C комсомольцем-то всё проще гораздо. И милиция никакая не нужна. Раз - выговор, два - строгий, три - с занесением. А там и исключить нахрен выродка можно. А уже исключение из рядов ВЛКСМ - это автоматическое отчисление из института. И - здравствуй, армия! Вот такая занимательная казуистика.
 
  Эпизод третий (ружьё стреляет куда надо)
 
  Поначалу я даже не задумывался об этаких хитросплетениях. Просто переживал за обидный проигрыш хлыщу с "дипломатом". Но я ж не хныкал! Нет, я крепкий мужик.
  Да и ладно, думаю, не девственности, в конце концов, лишают, а всего-то значок на грудь прицепят. Снял потом дома и забыл, как дурной сон.
  Если честно, то я и в школе бы ещё вступил, как все. Мы же в таком возрасте вообще глупые и податливые, как пластилин. Все в пионеры - и я в пионеры. Ура! Все в комсомол - и я в комсомол. Троекратное ура!
  Хотел. Честно. А мне Устав ВЛКСМ в руки - учи! Читаю. Вспоминаю - ничего в голове не задержалось. Ещё раз читаю - тот же результат. Ну не могу я бессмысленную информацию усваивать - мозг противится. А наизусть, как "Отче наш" - попробуй-ка! Он чуть не с "Евгения Онегина" толщиной. Но "Онегин" хоть с рифмами, а устав - со сплошной галиматьёй в прозе.
  Про один только демократический централизм удалось понять. Это, если без наворотов, по-простому, примерно так: я начальник, ты - дурак. И чем выше он начальник, тем больше ты дурак. Теоретически, говорят, начальника, даже самого высокого, можно всем миром переизбрать. Но попробуй подступись - там всё схвачено.
  Попробовал я вступать на шару - вдруг проскочит? Не проскочило. Иди, говорят, ещё поучи.
  Да пошли вы подальше! - говорю я. Я, говорю, пойду на гитаре этюд поучу, а устав свой вы давайте туда же, подальше, засуньте.
  И не вступил.
  Потом в другую школу перешёл. Эти тоже прицепились: попробуй ещё раз - вдруг уже дорос и даже созрел. Пробую ещё раз - нет, не дорос. Пришлось и дальше несознательным элементом жить.
  Тем временем первый пушок над губой пробился. Усы, конечно, не зуб мудрости, но кой-какое разумение в юношах пробуждают. А естественное детское желание быть "как все" усы, наоборот, жутко не одобряют.
  Зато желание ходить строем нравится партии. Вот почему, дабы решить сей когнитивный диссонанс в свою пользу, партия периодически подсылает к нам агитаторов. Агитаторы тянут нас за пуговицу, а мы вздыхаем тяжело, и...
  Ну, я вздохнул тяжело и перечитал устав. Ничего не изменилось. Не желает моё сознание ихнего осознания.
  Ладно, думаю, группу одолею, а дальше видно будет.
  Там ведь порядок какой: сперва собираешь кучу рекомендаций. Почти как на кредит, но только не от поручителей и прочих разных гарантов, а исключительно от коммунистов. Можно и комсомольцев призвать тебя похвалить, но их нужно больше. Впрочем, есть спасительный вариант, которым все пользуются: рекомендацию тебе даёт собственная студенческая группа. Она же и комсомольская. И всё - больше ничего не нужно. Почти. Потом тебя "всего лишь" шерстят на факультете - а это уже малознакомые люди, с ними держи ухо востро. А затем уже - комитет комсомола. Вот там - звери. Идеологические монстры. Кровососы от светлого будущего. Там шара не прокатит. Заклюют. Вопросами каверзными прям по башке!
  А скажите-ка, милейший, допустим, сколько стоит хлеб? И не приведи милейшему господь ответить что-то про четырнадцать или шестнадцать копеек. Пробкой вылетишь, так и не успев вступить. Потому что хлеб - бесценен! Смотри, Козлодоев, не перепутай!
  Водоворот событий - он как настоящий омут: стоит оступиться и упасть с твёрдого берега, и ты обречён проделать весь путь с поверхности до тёмной пучины. Сценарии жизни перепишешь едва ли. Вот и я: подставил мне секретарь ловкую подножку, и покатился я кубарем под откос. Поди поймай. Не успел опомниться - вот оно, собрание группы. Не простое - расширенное.
  У меня, братцы, выбора нет, но вам лучше смотреть из партера. Пьеса начинается, занавес!
  Участвуют:
  куратор группы - милейшая, вечно пунцовая от смущения старая дева, по моим представлениям запредельного возраста - лет тридцати или даже больше;
  доцент кафедры истории КПСС, он же член парткома - удивительно, но тоже милейший дядька - однако, не смущается и не краснеет;
  тот самый хлюст от факультетской "епархии" - вообще, как вы помните, никогда и ничем не смущается;
  комсорг нашей группы - Дрюня - краснеет в меру, но, в основном, только после второго стакана.
  Я, главный герой - бледный как смерть.
  И, как говорится, актёры массовых сцен. То есть наша группа. Вся. Весь списочный состав.
  Свет в зале гаснет и на сцену в сиянии софитов выходит Дрюня...
  Да, всё так в точности и было, только про сцену и софиты я придумал. Сидели в малюсенькой аудитории.
  - Товарищи! - Дрюня умеет быть торжественным. - У нас сегодня знаменательное событие!
  Он выдержал многозначительную паузу, как заправский шталмейстер перед оглашением имени величайшего во всей вселенной мага и факира. Сюрприз, блин, готовит - а то никто не знал, ради чего сюда припёрлись штаны просиживать! Тоже мне, тайна мадридского двора.
  - Товарищи! Тише, товарищи!.. Товарищи... наш товарищ, наш последний беспартийный товарищ... - (задолбал, ей-богу!) - наконец, написал заявление с просьбой о вступлении в комсомол.
  - Зачитать! - орут из массовки.
  - Да, давайте зачитаем.
  Это уже ритуал пошёл. Он неписанный, но все его неукоснительно соблюдают. Сейчас зачитают моё заявление. Потом кто-нибудь скажет: может, дадим кандидату слово? И, разумеется, дадут. Дальше я должен выйти и во всеуслышание объявить: мол, дорогие товарищи, примите меня, потому как я хочу быть в первых рядах прогрессивной молодёжи, служить делу партии и правительства, жить и бороться, как завещал великий Ленин и протчая, и протчая, и протчая... Аминь. Короче, та же хрень, что во всех передовицах пишут.
  И вот - барабанная дробь: выходит виновник торжества, почёсывая в смущении нос. Я почему-то всегда, выходя к доске, нос чешу.
  Вышел я, стою, стесняюсь. А Дрюня, демосфен хренов, дальше свою линию гнёт. Нагоняет, в общем, эту обязательную ритуальную пургу. Тут сам Люцифер бы краской залился, а этим деятелям - хоть бы хны. И такой он, говорит, растакой хороший, и товарищ замечательный, и всем всегда поможет(!), и учится хорошо(!), и в общественной-то он жизни шуршит, аки пчёлка(!!!), и в художественной самодеятельности тоже, говорит, не раз замечен в самом лучшем свете(хоть здесь не соврал). А главное, говорит, ежедневно, по утрам и вечерам конспектирует первоисточники и, особенно, говорит, полюбил работы Владимира Ильича Ленина.
  Словом, если бы комсомольская религия это позволяла, нарисовал бы Дрюня икону маслом в древней славянской технике с золотистым ореолом над моей патлатой безалаберной головой. Так я ему потом за стаканом портвейна и высказал. В смысле, чтоб подпрыгивал хоть иногда, когда брешет столь вдохновенно.
  А Дрюня, как глухарь на токовище, всё заливает и заливает. Наконец, после нескольких многозначительных покашливаний из зала очнулся, прозрел, меня заметил. И, как бы извиняясь, развёл руками: мол, я, всё что мог, сделал; дальше уж ты, мол, сам, дружище, выкручивайся.
  Я первым делом тоже хорошенько прокашлялся. Вы помните: в высоком слоге я слабоват. Поэтому сказал просто:
  - Вообще-то, - сказал я, - я не хочу вступать в комсомол. Меня заставляют...
  Нет, ну я же сказал чистейшую правду - разве нет? Я же исповедовался, помнится, вам, что меня иногда клинит, и чёрт меня за язык тянет. Потом я, конечно, вспомнил про ритуал и хотел сразу же исправить свою ошибку, поведав-таки высокому собранию о моих нескончаемых позывах и чаяниях построения коммунизма в отдельно взятой стране и, впоследствии, во всём мире, а также в галактическом масштабе.
  Честно, хотел. Но мне ж не дали.
  Едва я произнёс вступительную фразу...
  Едва я её произнёс, как... Что? Как вы думаете - что? В воздухе повисла гробовая тишина? Меня поразили громы и молнии?
  Да, любой мало-мальски смыслящий в своём деле автор именно так и написал бы. А я ни черта не смыслю в драматургии, поэтому приходится рассказывать всё, как есть.
  Забудьте про тишину. И молнией меня не ударило.
  Но гром был. Аудитория взорвалась громовым хохотом. И я понял одну очень важную вещь: все эти люди для истории не потеряны. С такими можно и в разведку, и на Луну, и даже коммунизм строить. Только самих коммунистов сначала надо выгнать к чёртовой бабушке.
  Гром, признаться, был коротким, как "ура" на параде Красной площади. Едва только доцент наш обернулся через плечо - смех оборвался так же резко как начался. Но доцент не в гневе обернулся, я видел! Глаза тоже улыбались. Это он от удивления обернулся, не иначе: как могут всего двадцать глоток поднять столько шумовых децибелов.
  Собрание быстренько свернули на радость всем присутствующим. Решили не усугублять. Посему не ройтесь в архивах, ничегошеньки вы там не обнаружите: родине так и не довелось услышать моих клятвенных заверений в верности тем самым идеалам.
  Сконфуженный(!) Дрюня пробормотал что-то типа: ну как такого гарного хлопца не принять... И предложил рекомендовать. Проголосовали - все "за". Пьесе конец, публика расходится.
  Да - это всё. А вы что, ждали чуда? Так я вам скажу: чудо таки свершилось. Наш факультетский прощелыга сидел краснее варёного рака! Это дорогого стоит! Вот, а вы говорите, я ничего в драматургии не понимаю. Всё по Чехову!
  Выпустив лишь сквозь зубы: - я с тобой после поговорю, - и не меняя кумачовой окраски, секретарь растолкал толпу и исчез за дверью аудитории. А старший его товарищ, он же доцент и он же член парткома, остался. И я остался, хотя меня никто не просил. Нутром ощутил: надо!
  Едва публика разошлась, подходит доцент ко мне с протянутой рукой. Я, смекнув что к чему, выпячиваю грудь вперёд, чтоб ему легче было пуговицу мою нащупать. И он её, конечно, тянет. И говорит ласково. Именно не назидательно, не требовательно и, тем паче, ни в коем случае не гневно. Ласково так, даже умоляюще говорит. Будто психу в период обострения. Хороший дядька.
  - Ты, - говорит, - так больше нигде не брякни, ладно? Поверь, так будет лучше. Особенно в комитете, хорошо?
  - А что, это же правда! - я, почувствовав слабину, уже оседлал своего конька и не хочу слезать даже в отсутствии публики. - Партия разве против правды? На комитете тоже так скажу, обязательно, - пообещал я.
  Я всё ещё был под впечатлением того фурора, что произвела моя игра на сцене. Я прогнул мир под себя!
  - Поверь мне, мой мальчик, седому и старому: иногда лучше промолчать...
  И мы разошлись.
 
  Эпизоды 4 и 5(из песни слова не выкинешь)
 
   Он снова повис на пуговице и дышит. Глаза пусты. Глаза прячут ненависть на самое дно, на невидимую мне глубину, но дыхание шепчет: всё ещё впереди. Проиграна битва, но не война. И скоро, ой как скоро... Но пока ему надо, чтоб я не сорвался.
  - На, - говорит, - возьми мой устав, тут я тебе подчеркнул для комитета, что обязательно наизусть, что близко к тексту, а что вообще не спрашивают. А вот шпаргалка со всеми правильными ответами на вопросы. И прочитай хоть одну газету накануне, сволочь!
  - А как же факультетское бюро, - интересуюсь, освобождая пуговицу от клейких щупалец, - туда эту белиберду тоже учить?
  - Не надо тебе на бюро, мы тебя уже заочно рекомендовали.
  А-а-а, испугался, гнида, торжествую я мысленно. Повторения фиаско перед корешами своими не желаешь. Слаб в коленках. Шпаргалки суёшь. Оно конечно. Теперь, если меня "на комитете", такого красавца, тобой заочно благословлённого, завалят - тебе тоже, небось, как недоглядевшему по первое число достанется. Ёрзаешь теперь, сучок факультетский! Спесь-то сразу слетела.
  - Иди ты в пень, - говорю. Мне ведь уже вожжа под хвост попала, меня не удержать. - Забери свою макулатуру.
  - Ты что, дурак? Это же комитет! Это мы тут между своими понимаем, что к чему, а там стебаться и миндальничать никто не будет.
  Между своими - видали?! Вот гусь!
  - Ладно, давай, я попробую выучить, - "сжалился" я, лишь бы он отстал.
  Где-то в мозгу, в отделе, отвечающем за здравый смысл, всё-таки свербило. Стоит ли перегибать палку? На кону не абы что.
  Весь вечер я выуживал из газет про гидру империализма и вести с полей.
 
  Я лечу в Комитет. Остановить меня может только землетрясение. На худой конец - всемирный потоп. Но останавливает озабоченный голос.
  - Ты не знаешь, где достать станковый пулемёт?
  Это Дима. Нет, не тот Димон, который у меня на клавишах. Тот здоровее меня раза в два, а этот, наоборот, тощий, словно студенческая стипендия. Он парень из центра. Ну, то есть, совершенно другой закваски человек. Вы не замечали никогда, что центровые с теми, кто в спальных районах живёт, даже порой и разговаривают на разных языках? Почти как янки со всем миром или, положим, москвичи с провинцией. И если мы, с окраины, объединяемся в компании, допустим, чтоб просто морду друг другу начистить, то центровым этого мало. Они объединяются, чтоб наполнить битьё морды глубоким идейным содержанием. Они наслушались разных забугорных голосов, что де есть в мире разные молодёжные течения, и тоже норовят себя то панками, то хиппи обозвать, нисколько, впрочем, не заботясь о соответствующем внутреннем наполнении. Так, названия нравятся и некоторые обрывочные лозунги да атрибутика. А Дима, по всему, от одних к другим шастает, всё выбрать никак не может - у всех-то ему нравится.
  Сейчас он - пацифист. Поэтому ходит в хаки и с противогазной сумкой с намалёванным от руки фломастером пацифистским знаком.
  И вот этот, с позволенья сказать, пацифист требует у меня станковый пулемёт.
  Идиот!
  - У меня просто друзья - экстремисты, - оправдывается Дима, добрая душа, - ну как я могу им не помочь!
  Я бы вам вовсе не рассказывал про этот случай. Но Дима дёргает мою пуговицу так нервно, что раздаётся треск, и пуговица повисает на ниточке. И это в тот самый момент, когда я, с помытыми подмышками и гладко причёсанный, направляюсь на первый этаж, прямиком в Комитет. Всесоюзного. Ленинского. Коммунистического. Союза. Молодёжи!..
 
  Эпизод шестой (апофеоз)
 
  ...Так отсчитывал я последние мгновения перед публичной казнью моей совести, чеканя шаг в комитетском коридоре.
  Стучусь. Вхожу.
  - По какому вопросу?
  Я - вступать. Важный такой.
  - Вот за этим молодым человеком будете.
  Оглядываюсь: человек пять к стеночке жмутся. Незаметные, потому как от бледности своей, со страха, видимо, с побелкой сливаются. И ни одного стула.
  Вступать, оказывается, не все пятеро. Есть такие, кто уже "вступленный" и заслуженный. Ну, в смысле, кто уже дослужился, вернее, доигрался, и кого уже раком будут ставить. Эти чуть порозовее. А есть кандидат на исключение - тот один в один со стенкой идентичен. И всего парочка таких же как я новобранцев: по губам видать, "Отче наш" шепчут. Ну, или устав повторяют, я не разобрал толком.
  Делать нечего - я тоже со стенкой сливаюсь. Только моя бледность не от страха - у меня отчего-то с рождения кожа такая.
  Каждого пытают минут по пятнадцать-двадцать, и я уже начинаю опасаться за судьбу вечерней репетиции. Димон, конечно, не преминет пронзить меня сарказмом: ага, на нас ругаться-то ты горазд, мол. А сам шляешься где ни попадя!
  Ему легко, Димону! Не над ним же в Комитете сейчас глумятся с пристрастием.
  Того бедолагу, которого исключают - того вообще полчаса мутузили. Наверное его, в назидание потомкам, ещё и секли перед строем. Выскочил весь в поту, но радостный, как дьякон на Пасху. Не исключили. Отделался епитимьей с испытательным сроком. И эти, мои коллеги по несчастью, ну, новые рекруты тоже - лоб в испарине. Приняли! Замучили, паразиты, но приняли!
  Моя очередь. Смотрю на часы. В пятнадцать минут не уложусь - всё, Димон на мне отоспится!
  Захожу. Сидит ареопаг. Лица - наждак, в глазах электрошок. Взглядами намекают, надо прямиком в центр становиться, чтоб каждому из них было сподручнее меня пнуть. Вон, в полу, кажись, уже и проплешина вытоптана грешниками вроде меня.
  - Вы как стоите, молодой человек! Это вам не бордель, это вам комитет комсомола!
  И лица ещё пуще напряглись. Глаза сузились. Фокусируются.
  Встаю по стойке смирно.
  - Фамилия?
  Называю. Голос, предатель, дрожит. Я ли это?!
  - Тэ-экс...- палец председательствующего, самого невзрачного из присутствующих, скользит по списку: - А-а-а, это же он! Ну он, тот самый!
  Лица чернеют, как у Петра, грозящего шведам властным перстом. Я уже сомневаюсь, стоит ли мне открывать им страшную тайну своего желания служить идеалам Ильича, и слегка жалею, что не перечитал лишний раз устав. А их главный уже выбирается из-за стола, ковыляет ко мне и тянет руку.
  Коленки дрожат. Руки тоже дрожат мелким бесом. Жизнь проносится перед глазами. Но бледнеть мне дальше уже некуда. А надо бы, потому как рука главного хищно летит в мою сторону. Растерзает? Совсем рядом... Ммма-ма!
  И тут случается невероятное. Сверхъестественное! Никак не ожидаемое и непостижимое. Причём, не только для меня, но и, похоже, для доброй половины комсомольских вожаков. Потому как челюсти у некоторых давешних "петров" отвисают чуть не до колен.
  Главный комсомолец надувается воздушным шариком, зажигает внутри себя разноцветные фейерверки, трясёт мою руку и торжественно возглашает:
  - Поздравляю, дорогой товарищ, со вступлением в славные ряды ленинского комсомола! Завтра с фотографией пожалуйте в соседнее окошко за членским билетом. И удачи вам в свершениях!
  Фейерверк догорел. Из шарика вынули воздух. Его рука выпустила мою и потянулась было в направлении моей груди (значок прицепить хочет, что ли?), сделала неопределённый пасс воздухе и зависла в раздумчивости.
  - Э-э-э, а вот пуговицу, дорогой товарищ, лучше пришить. Негоже комсомольцу в таком виде ходить. Вы же подаёте пример подрастающему поколению. Так что считайте это первым комсомольским поручением. Всё, свободны. Заходите к нам, не стесняйтесь, всегда рады.
  С этими словами и с улыбкой радушного хозяина он собственноручно прикрыл за мной дверь. Никто кроме него не проронил ни слова...
  Пуговица!
  Надо же, прямо у входа в кабинет упала, - машинально, всё ещё не осознавая происходящего, подумал я, заметив пуговицу под ногами.
  Я наклонился, чтоб поднять.
  И услышал.
  За моей спиной.
  За дверью.
  Знакомый голос главного комсомольца:
  - Придушил бы щенка! Вот этими самыми руками!
 
  Послесловие
 
  Комсомольский билет я храню как память. Это вы свои сожгли. Тайком или прилюдно, не имеет значения. И памятники сломали. Я - свою историю чту. Хоть и краснею иногда. Теперь это у меня получается.
  А вот за пуговицу меня в последний раз держал наш парторг, пытаясь затянуть в кабинет. Но все его посулы я знал наперёд и потому сказал "нет" ещё до того, как он успел открыть рот.
  Нет, вру: в последний раз был батюшка. Как же я забыл! Я стоял на панихиде со свечкой в руке, отрешённый от происходящего вокруг. Воск капал на рукав его рясы. А он не замечал и, не отпуская пуговицы, жарко дышал мне в ухо. Снизу вверх:
  - Кого хоронишь?
  - Бабушку.
  - Веруешь?
  - Верую.
  - Соточку мне в карман положи...
  С тех пор я не ношу одежды на пуговицах. Но, господа, это не значит, что теперь меня можно тянуть за замок молнии.
  Надоело. Ей-богу, дам в рыло!
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Лунёва "(не) детские сказки: Невеста черного Медведя"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 5. Священная война"(Боевое фэнтези) А.Верт "Пекло"(Киберпанк) В.Кретов "Легенда 2, инферно"(ЛитРПГ) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) К.Кострова "Скверная жена"(Любовное фэнтези) А.Ардова "Невеста снежного демона. Зимний бал в академии"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"