# Она любила танцевать

Аноним Gothicdoomdeath

Она любила танцевать


- Пришёл твой друг, - сказал Марк, подойдя к ней в раздевалке, - Выпроводить его?

Она улыбнулась чуть заигрывающей улыбкой.

- Нет. Пусть посмотрит. Усади его поудобнее.

Марк довольно улыбнулся.

- Хорошо. Давай, девочка, покажи ему.

Заиграла музыка. Ди-джей объявил её выход.

Мягким сексуальным движением она отбросила занавеску и...


***


Они никогда не спрашивали друг у друга, почему кто-либо из них занимается этим. Как писатели, которые не спрашивают друг у друга, откуда появляются идеи, потому что знают, что не знают, также и здесь, в этом бизнесе у каждой была своя история, которая оставалась только её историей. Они не спрашивали. Они могли поинтересоваться о чём-нибудь другом, например, о беременности, но не об этом. Они просто общались и в целом хорошо относились друг к другу. У них были взаимопомощь и совместные праздники, а иногда и сам хозяин был в таком хорошем расположении духа (особенно если совершал хорошую сделку относительно новенькой), что мог даже сделать каждой из них небольшой подарок. Собственно, хозяин и его помощник тоже очень хорошо относились к своим девочкам, и девочки их любили. Естественно, не всегда всё было прекрасно и гладко, но конфликты быстро улаживались, когда по-хорошему, когда не очень. И чтобы ни случилось, если танцовщица в состоянии выйти на сцену, она выходила, моментально преображаясь в сексапильную соблазняющую красавицу, танцующую под дождём бросаемых посетителями купюр, часть из которых нередко проглядывала у танцовщицы из-под резинки трусиков, если они были на ней. Нужно показывать только то, что хотят видеть посетители. Это бизнес, девочки, здесь нужно ваше тело и умение заставлять посетителей платить.

Год назад, в начале сентября 2010 года, Наташа пришла в этот бар, Той Чест, который располагался возле магистрали Форд Роуд и внешне казался неказистым одноэтажным зданием со стенами бежевого цвета, но был довольно широким и длинным. Единственное, что говорило о том, что же это за место, был плакат, установленный возле здания. Друг под другом на нём были кричащие надписи:


Той Чест


Бар & Гриль


Горячие девочки


Холодное пиво


Персональное обслуживание


Вход располагался с восточной стороны. Пройдя на входе пост охраны, Наташа минула раздевалку, освещённую белым светом люминесцентных ламп, и повернула налево. Перед ней была комфортно оборудованное столиками с пепельницами, мягкими красными креслами и диванами помещение, наполовину отделённое стеной, как перегородкой, от коридора, по которому Наташа прошла до фиолетовых полупрозрачных штор, налево от которых располагались туалетные комнаты. Откинув шторы, Наташа оказалась в просторном зале, освещённым приятным смешением мягкого голубого и фиолетового света. Сразу бросалось в глаза, что интерьер клуба был выполнен в бордовых тонах. Прямо перед Наташей был шикарный бар, растянувшийся почти на всю стену с множеством разнообразнейших напитков и целым рядом высоких конусообразных стульев со спинками. Несколько небольших ламп, встроенных в стену светили мягким фиолетовым светом. Половина зала была занята круглыми дубовыми столиками с массивными ножками, которые можно использовать для эротических танцев девушек, с такими же комфортными креслами, что и в помещении вне зала, а местами перед диванчиками с креслами вместо столиков был установлен шест для танцовщицы. Направо были расположены две сцены, рядом друг с другом, в форме окружностей и с установленными в середине каждой шестами для танцовщиц. За ними располагалась большая полуовальная сцена, соединённая с маленькими двумя сверкающими цветными дорожками. Приятный свет лился в основном именно со стороны сцен, над, за и под которыми были установлены софиты, а также работала подсветка. Сцены были отделены невысокими продолговатыми загородками, перед которыми полукругом расположились несколько красных, с бархатной драпировкой, диванов для зрителей. Справа от сцен для танцовщиц находилась установка ди-джея, а правее её - сцена для исполнения живой музыки, на которой сейчас было только пианино, что находилось с левого её края. Между сценами и возле бара были заметны закрытые двери - вероятно, VIP-комнаты для персонального обслуживания. Над центром зала был укреплён большой с разноцветными лампочками шар, и ещё один такой же, но поменьше, - над большой сценой. По углам под потолком ждали представления прожекторы.

Из вошедших сюда потенциальных танцовщиц Наташа была первой за последние пять лет, кого взяли, несмотря на отсутствие опыта. Убедившись в её желании работать, в умении соблазнять, пуская в ход всю свою сексуальность, сексапильность, обаяние, которые они испытали на себе, хозяин, посоветовавшись с своим помощником, которого звали Марк, спросил у неё документы и разрешил показать, на что она способна на сцене. Стараясь не показывать своего волнения, Наташа взошла на первую из двух сцен. Но её волновало не то, что им не понравятся её движения. Напротив, она была уверена, что им понравится. Наташа беспокоилась только из-за документов, поскольку там была информация о том, что у неё есть дочь и о том, что она по национальности русская. Но, видимо, их эти детали мало волновали. Больше всего их интересовало собственно наличие документов, гражданство и возраст. По этим параметрам она спокойно проходила - гражданка США, год рождения: 1987, а выглядела она просто ослепительно. Стройная, подобно лани, молодая женщина, с прямыми чёрными блестящими волосами, опускающимися до поясницы; с изумительно ровными длинными ножками, чуть выше колен прикрытыми обтягивающей юбкой, и восхитительной грудью, скрывающейся за такой же обтягивающей футболкой под лёгкой кожаной курточкой. Высокий лоб, чуть изогнутые брови над выразительными и добрыми глазами, слегка отдающими беззащитностью, но прекрасно сочетающимися своим зеленоватым с жёлтыми вкраплениями цветом с чёрными волосами. Идеально пропорциональное лицо с прямым носиком, полными бледно-красными губами и белыми щёчками, с едва заметным в свете софитов в затемнённом помещении клуба румянцем. Лицо её отражало падающий на него свет ровной белизной здоровой нежной кожи. И всю её нежность, женственность, грациозность и изящество подчёркивали приятный на слух мелодичный голос, светлая обаятельная улыбка и звонкий красивый смех. Хозяин и его помощник спросили только, не помешает ли наличие ребёнка работе, на что она облегчённо и с абсолютной уверенностью ответила: "Нет, совершенно".

А потом Марк проводил её за кулисы, и они спустились по маленькой, в несколько ступенек лесенке, в помещение, где была раздевалка для танцовщиц и одновременно примитивный салон красоты. Наташа почувствовала лёгкий запах сигарет, въевшийся в стены и мебель, проникающий сюда, вероятно, из зала, хоть последний и был расположен выше. Однако он был хорошо разбавлен куда более сильно чувствовавшимся слегка застоявшимся и смешанным, но всё равно приятным ароматом разного типа духов, которые также старались скрыть много более слабый, чем от сигарет, но более неприятный запах пота. Прямо перед собой Наташа увидела шесть стульев перед большими зеркалами, где всё было заставлено сумочками, помадами, тушью, блёстками, косметичками, и самих девушек. Два стула были пусты, на остальных сидели другие танцовщицы. Справа, у стены, была непосредственно раздевалка. Девушки оглянулись.

- Вот, знакомьтесь, это Наташа, - с улыбкой представил Наташу Марк. - Теперь она с нами! Наташа, это Сильвия, - он указал рукой на сидящую с левого края стройную брюнетку, лет двадцати четырёх, которая поприветствовала новенькую коротким взмахом руки, улыбкой и приветом, - Джесси (она выглядела несколько старше, чем Сильвия, но была ничуть не менее привлекательной. Она улыбнулась и сказала "Добро пожаловать!"), Джо (одного возраста с Сильвией, только блондинка, любившая, по всей видимости, розовый цвет. На ней почти всё было розовым: помада на губах, браслет на руке, юбочка, босоножки. Она окинула взглядом Наташу так, словно обрадовалась, увидев её, и воскликнула: "Привет! Ты такая красивая!"), Шерон (блондинка лет двадцати восьми, с пышными вьющимися волосами и строгим, но приветливым лицом. Шерон так же приветливо улыбнулась, поприветствовала новенькую и вернулось к тому, чем была занята, когда её отвлекли - подкрашиванию губ). А где Лизи?

- Она сейчас вернётся, курит, - ответила Джесси.

- Значит, познакомитесь, как вернётся. А пока... - он провёл Наташу до стула, что был ближе к Джесси, - вот твоё место, устраивайся. Через полчаса открываемся! - объявил он всем и вышел. В это время за шторами, висевшими слева от Сильвии, раздался звук открываемой двери, потом хлопок - дверь закрылась. Это вернулась Лизи, рыжеволосая сногсшибательная красавица. Её походка была расслабленной и неторопливой, отражала стройность и изящество, слегка вьющиеся пышные волосы опускались до плеч, взгляд, прикрытый длинными ресницами, был направлен вниз. Увидела Наташу она практически сразу, как только вошла. В этот момент Лизи словно распахнула глаза, сияющие добротой и приветливостью под низкими ровными бровями. Подойдя чуть ближе, она спросила:

- Так это ты новенькая?

Её карие глаза пленили Наташу, хотя, казалось бы, ничего особенного в них не было, и она, немного сконфузившись, отвела взгляд:

- Да. Наташа.

- Я Лизи. Добро пожаловать в нашу дружную семью, Наташа.

Сильвия чуть слышно фыркнула, услышав такое приветствие. Лизи покосилась на неё, но ничего не сказала.

Через сорок минут Наташа узнала, что Джесси - лучшая. А через пятьдесят Джесси сказала ей:

- Вперёд, девочка, иди к славе!

И Наташа вышла. С этого выхода и началась её карьера и поход к славе.

Через полгода она уже стала известной и выходила под бурные аплодисменты и свисты посетителей, в свете софитов и прожекторов, блистательная и неповторимая, под медленную или энергичную эротичную музыку. Теперь она была лучшей. Лучшей и знаменитой. Не потому, что хотела этого. Нет. Она хотела другого. Но эта её мечта разбилась - танцевать на большой сцене. Одна из причин, почему она оказалась здесь. Она просто любила танцевать.

Она изгибалась подобно лозе вокруг шеста, грациозно, изящно, словно пантера, отражаясь в глазах клиентов, похотливый взгляд которых улавливал всё, мельчайшую деталь её движений. Её волосы цвета каштана создавали лёгкий вихрь пьянящего ветра, касаясь обоняния каждого присутствующего, с лёгким трепетом воздушной ткани, то и дело открывающей взглядам гладкую кожу. Она обнимала, обвивала шест своими белыми тонкими руками, прелестными на высоких шпильках ногами, иногда переворачиваясь вниз головой и съезжая по шесту на одних ногах, раскинув руки и медленно ложась на сцену, на мягкий бархатистый ковёр своих шикарных объёмных волос. Или же крутилась только на одних руках. Сгибая и разгибая свои красивые ноги, раздвигая их и сдвигая, изгибаясь подобно гимнастке, переворачиваясь на спину и обратно, касаясь ладонями и волосами того или иного посетителя, она была богиней в их глазах. А потом она отворачивалась и, медленно поворачиваясь, также медленно расстегивала и снимала лифчик, обнажая восхитительные груди. Потом она вновь подползала или подходила к тому или иному посетителю, заигрывала дразнящим взглядом и соблазнительными движениями и легко и нежно отталкивала прочь. И кульминацией её выступления было медленное снимание трусиков, но так, чтобы никто не видел её прелестей, там, под ними - предельно скромно и развратно в одно и то же время. Она скрещивала ноги и изгибалась так, что был виден только маленький треугольник её тёмных волос на лобке. За это её прозвали "Скромной развратницей". Сценическое же имя было "Искусительница".

Она давала им то, что они хотели видеть, чувствовать - откровенность и недоступность, вызов и покорность. Она жгла их души, опустившиеся на уровень ниже пояса, под волосатое брюхо (которое было у большинства), души женатых и одиноких, возбуждала и сводила с ума. Она покоряла их, она была лучшей. Лучшей и недоступной. Потому что она не шлюха, не проститутка - она танцовщица. Наташа ненавидела слово "стриптизёрша", для неё это слово значило нечто низкое, презрительное, даже продажное, поэтому она всегда говорила, независимо от ситуации, - "танцовщица". Она была танцовщицей и никак иначе. Но Наташа не наслаждалась своей работой. Для неё это была вынужденная, даже порой ненавистная работа. И... всего лишь работа. Её спасали общение с другими девочками, с которыми она была в одной лодке, и мысли о дочке. Пусть общение и не всегда, но очень часто. А на сцене она наслаждалась и спасалась танцем. Только танцем. Для себя она превращала работу в танец и могла им наслаждаться. Она умела делать это. Потому что она любила танцевать. И иногда она просто закрывала глаза, отдавая всю себя движениям. В такие моменты для неё никого не было, она танцевала для себя. Это была её собственная реальность, в которой не было мыслей, проблем, клиентов, вообще людей. Только танец. И всё её естество, вся женственность, всё наслаждение, вся красота виделись и чувствовались посетителями, которые сидели с полуоткрытыми ртами и раздувшимися штанами, для которых она была богиней, которые возвращались снова и снова только ради того, чтобы увидеть её; увидеть, почувствовать, насладиться.

Нужно показывать только то, что хотят видеть посетители. Она делала это. Именно это. Но не как профессионал, хотя она и была таковой в сфере стриптиза. И для того, чтобы она могла делать это, Наташа часто уединялась на заднем дворе бара с сигаретой. Она думала о дочке, которая всегда её спасала и благодаря которой она продолжала жить, но о которой мало кто знал. Не знал даже её друг (и, наверное, даже больше, чем просто друг), который появился у неё всего неделю назад. Часто её глаза слезились, а часто она просто улыбалась, вспомнив какой-то случай, иногда даже можно было услышать её короткий и скромный, но радостный и счастливый смех. А порой её лицо было просто задумчивым и светло-грустным. Может, это была ностальгия, а может, что-то другое. Этого никто не видел и не знал. Пять-десять минут постоять, покурить, а потом раздевалка и... показывать только то, что хотят видеть посетители.


И сейчас её глаза чуть слезились, но она была счастлива.

Через десять минут её выход. Покурить, привести себя в порядок, спрятать слёзы, и - в окружение сигаретного дыма и мужчин с купюрами, облепивших со всех сторон сцены (хотя иногда там были и женщины). Но сегодня здесь особый посетитель. Сегодня он впервые пришёл в этот бар. Этой ночью он в первый раз увидит стриптиз. Этой ночью она будет танцевать для него. В первый раз за год она будет танцевать для того, кому она дорога и кто дорог ей. Конечно, она не будет забывать о своей работе, но сегодня она будет видеть любимое лицо.


***


Джек сидел неподалёку, чуть в стороне от середины зала, зато вокруг него было почти свободно. Наташа сразу его увидела, как только вышла, и большую часть танца её взгляд был направлен туда. Она видела его тщательно выбритое лицо, его тонкие, плотно сжатые челюсти, коротко подстриженные приглаженные каштановые волосы, его слегка выдающиеся скулы, немного потерянные карие глаза. Его лёгкую расстёгнутую ветровку, под которой светилась свежая белая рубашка; его синие джинсы и начищенные туфли. Она изгибалась, держась за шест и поначалу стараясь скрыть свою улыбку за возбуждающим выражением лица с немного разжатыми губами, за которыми были видны белые зубы, но с каждой секундой улыбка в её душе меркла, а глаза теряли тот счастливый блеск, что был до выхода на сцену. Она видела всё, кроме его улыбки, кроме его счастливых глаз. Вместо этого - словно отвращение или осуждение; его плотно сжатые губы чуть разжались, брови сдвинулись, голова немного наклонилась вперёд, из-за чего он смотрел несколько исподлобья. Он был словно в напряжении. Весь его вид, хоть и красивый внешне, говорил только об одном: как это низко... Наташа слышала его беззвучные вопросы, которые жгли и пронзали её сердце: как ты можешь? зачем? как я мог влюбиться в тебя?

...а она всё смотрела на него, и из её глаз, незаметно ни для кого текли слёзы. И пока он смотрел, Наташа не подошла ни к кому из посетителей. Заметил ли он это? Он смотрел только на неё, и она чувствовала его разочарование. В её сознании проскочила мысль, что, может быть, она плохо танцует, но Наташа знала, что это не так, и мысль ушла, почти незамеченная. Это была неудачная попытка успокоить себя, но не более того. Сегодня она танцевала лучше, чем когда-либо.

Другие же мысли её не покидали. Они стоят на песчаном берегу парка Альфред Браш Форд, где река Детройт, омывая на западе остров Бель Айл, впадает в озеро Сен-Клер. Вокруг никого нет, хотя день солнечный и тёплый, с лёгкой облачностью. Дует свежий восточный ветер, развевая волосы Наташи, которая время от времени их поправляет. Его расправленная рубашка колышется, раздуваясь на ветру. Звуки волн аккомпанируют тишине, окружающую стоящую на берегу озера пару. Где-то вдалеке видны точки яхт, разрезающих водную гладь. Но Джек и Наташа туда не смотрят. Они смотрят друг на друга, держась за руки.

- Мы могли бы встречаться, - говорит Джек.

- И тебя не смущает, что я танцовщица? - Наташа улыбается.

- Меня это ничуть не волнует, - улыбаясь в ответ, отвечает Джек.

Потом они ещё некоторое время молча смотрят друг на друга, не замечая, как расстояние между их губами становится всё меньше и меньше... и вот их губы сливаются в незабываемом чувственном поцелуе, а потом... ей пришлось объясняться с хозяином, почему она опоздала на работу. Но она не жалела. Да какое всё это имеет значение сейчас?

Сейчас она видела, как он встал и ушёл, не дождавшись окончания её выступления. Не улыбнувшись, не махнув на прощание рукой, не оглянувшись. Наташа моргнула, и две капельки слёз упали на сцену. Никто этого не заметил, как никто ни видел её мокрых щёк, потому что она закрывала своё лицо волосами, когда подходила или подползала к тому или иному посетителю. Работала, как обычно, когда Джек уже ушёл... Никаких всхлипываний, никаких вздохов, никаких истерик, только сексуальное и соблазнительное возбуждающее тело, только сексуальный и соблазнительный танец. Только то, что хотят видеть посетители.

Через пару минут Наташа уже была за кулисами, где быстро накинула лёгкую кожаную курточку, взяла сумочку и вышла покурить, закрыв за собой дверь. Из сумочки она достала пачку Гламур Суперслимс Ментол, из которой вытащила одну сигарету, и зажигалку. Курила она не часто, заядлой курильщицей не была, но иногда сигареты ей были нужны. Как сейчас. Пачку она бросила обратно в сумочку и стала пытаться подкурить, но руки дрожали, и сделать этого никак не получалось, зажигалка только искрила, когда барабан чиркал о кремень. Наташа глубоко вдохнула, что едва не превратилось во всхлипывание и наконец зажигалка дала огонь. Наташа подкурила. Подняв голову, она посмотрела в небо. Звёзды. Красивые, и так много. В это время ди-джей объявлял выход следующей танцовщицы - "Энджел", которую девочки знали как Джо. Глухо играла весьма ритмичная и весёлая музыка, которая сейчас донельзя раздражала Наташу, хоть она и старалась не обращать на неё внимания. Она хотела отойти подальше, полагая, будто это сделает музыку ещё глуше, но едва сделала шаг, как дверь открылась, и вышла Сильвия. Увидев её, Наташа смутилась и удивилась, и поспешила отвернуться, став к ней спиной.


***


- Ну что, поехали уже! - нетерпеливо сказал Билл, повернув своё лицо с трёхдневной щетиной в сторону Энди, смотря на него своими остекленевшими мутными глазами из-за линз стильных очков.

Энди сидел с тонкой белой трубочкой в носу, пытаясь втянуть дозу белого порошка. Его немного трясло.

- Не отвлекай меня! - не повернув голову, огрызнулся он. - Я пытаюсь сосредоточиться!

- Удивительно, что ты трубочку вставил себе в нос, а не в задницу. Давай быстрее, я хочу покататься!

- Щас эта трубочка у тебя в заднице окажется, так что лучше заткнись!

Энди опять попробовал "сосредоточиться". Зажав левую ноздрю рукой, он насколько это возможно аккуратно захватил дрожащими пальцами правой руки трубочку, чтобы та не вылетела, и начал вдыхать. Билл чуть не трясся от нетерпения. Он свою дозу уже принял и терпеть не мог, когда его приятель, Энди, эта пивная бочка, начинал вести себя как последний придурок. Но, чёрт возьми, именно он доставал им порошок, так что приходилось иногда терпеть. Однако порой Биллу казалось, что терпение у него вот-вот закончится.

- Давай быстрее, чёрт тебя дери!

Четверть прямой тонкой дорожки ("и как эта дрожащая задница могла такую дорожку сделать?" - всё-таки успел удивиться Билл) уже ушла, но Энди как будто специально делал это медленно, что просто бесило Билла. Чёрт, будь он за рулём, ему было бы глубоко наплевать. Но он не за рулём (всю жизнь предпочитал, чтобы его катали), и всё, что оставалось, это держать себя в руках. Что он и старался делать. Пока.

Энди не ответил. Он вёл трубочкой по картонке, что лежала на его колене, и был полностью поглощён этим занятием. До тех пор, пока внезапная судорога, дёрнувшая его ногу, полностью не отвлекла его от этого процесса.

Картонка упала ему между ног, порошок пылью осел на чёрных джинсах.

- Чёрт! Чёрт! Твою мать! - завопил Энди от отчаяния и бешенства и в припадке изо всех сил стал бить рёбрами ладоней по рулевому колесу. Билл не растерялся, хоть его уже и успело зацепить от принятой им дозы и начал пробирать смех, и, быстро перегнувшись на водительское место, сделал Энди захват шеи, словно собирался сломать её, закрыв ему рот рукою.

- Тихо! - прошипел он. - Ты что творишь? Вообще крыша съехала?

Энди ещё некоторое время пытался сопротивляться, оставаясь во власти одолевшего его бешенства. Он, хрипел, размахивал руками, стараясь высвободиться, всё его тело качалось и тряслось так, словно жир в его животе превратился в жировое торнадо, но Билл крепко держал его, всё больше сдавливая горло, стараясь, чтобы из Энди вообще не выходила ни одного звука. Машина качалась так, словно пьяные подростки занимались в ней сексом, но скрипела всё-таки не очень громко. Подумав об этом и представив, что если бы кто-то проходил мимо и увидел такую картину, только с двумя мужиками под дозой, Билл больше не смог сдерживаться и заржал. Однако хватку он не ослабил. Энди зло посмотрел на него, что было видно в зеркале заднего обзора. Его лицо было красным, как капот их "кадиллака", на котором мерцали свиные глазки, а из носа текла сопля. Если Энди о чём-то и думал, то только о том, что Билл, этот интеллигент хренов, смеётся над ним, над его неуклюжестью, отчего кровь его вскипела от злости ещё больше, и к раскрасневшемуся лицу не хватало только пара из ушей.

"Хорошо, хоть не засигналил, тупица" - подумал Билл, немного успокоившись, но пытаясь сдерживать себя. Уже не от ярости, что давила его несколько секунд назад, а от нового приступа смеха. Чтобы это было сделать проще, он начал оглядываться по сторонам, насколько это позволяла сделать его повёрнутая поза. Пусть он и под кайфом, но не полный идиот, чтобы не быть осторожным, в отличие от его придурковатого дружка. Никого. Определённо никого. В ближайших домах света нет, по улице никто не ходит. Даже собак не видно. Дорога пуста. Тихо. Энди стал сопротивляться меньше, но Билл знал по собственному опыту, что это ещё ничего не значит. Однако он немного позволил себе ослабить хватку.

- Успокоился? - серьёзно спросил он.

Энди покачал головой.

- Положи руки на руль.

Энди послушно сделал это.

- Хорошо. Теперь слушай внимательно. - Билл посмотрел ему в глаза. Они не столько выражали злость, сколько испуг. - Я не хочу попасть за решётку из-за какого-то обдолбавшегося вспыльчивого тупицы. Ты меня понимаешь?

Энди покачал головой, не обращая внимания на оскорбления. За годы общения он усвоил, что когда Билл настроен серьёзно, его лучше понимать с первого раза. Билл ещё несколько секунд пристально смотрел на своего приятеля, а потом улыбнулся и отпустил его.

- Я не над тобой смеялся. Но машина так качалась, словно в ней кто-то трахается.

И Билл опять засмеялся. Горло болело не сильно, и Энди откашливался не очень долго. Наконец он смог сделать глубокий вдох. Потом провёл рукавом рубашки по носу, вытерев соплю.

- Какой же ты говнюк, Билл, - чуть ли не обиженно процедил он.

Что ж, во вспыльчивости Энди была и положительная сторона. Он успокаивался почти также моментально, как и выходил из себя. И пусть он и был тупицей, который, однако, окончил среднюю школу, деньги считать он умел и знал, где можно достать товар.

- Ладно, проехали, - произнёс Билл. - Отряхнись, примем и поедем. Там же ещё осталось?

Энди оглянулся (всё ж в нормальном, по крайней мере, относительно нормальном, состоянии у этого парня мозги работали) и вытащил из бардачка шкатулку, похожую на футляр для очков. Не поднимая её выше колен, он открыл крышку.

- Да, ещё достаточно.

- Ну вот, и не нужно так беситься. Но я бы посоветовал тебе не делать дорожку ещё раз. Иначе я точно потеряю терпение.

- И не собираюсь, - пробурчал Энди. Видно было, что ему и самому не хотелось повторять дорожку ещё раз.

Он достал небольшой пакетик, высыпал оттуда себе и передал пакетик Биллу. Сам же лицом уткнулся в ладонь, после чего послышался громкий шмыг, и сразу откинул голову назад, вздрогнув всем телом. Его нос, губы, подбородок были белыми, но Биллу не нужно было напоминать ему об этом. Он в это время был занят своей дозой, уже второй. Она была нужна ему после выходки своего приятеля. Но сначала он подождал, чтобы у Энди опять не случился припадок. На этот раз всё прошло хорошо. Билл передал пакетик обратно Энди, когда тот доставал платок из кармана рубашки, чтобы вытереться, и занялся порошком. Не так яростно, как его приятель, и принял всё до последней пылинки. Если даже и не всё, то остатков не было заметно. Пакетик Энди свернул, положил в шкатулку и поставил обратно в бардачок, щёлкнув крышкой, закрывая его.

- Ну что, поехали? - спросил Билл удовлетворённо.

Энди ничего не ответил. Его брови сдвинулись, а пальцы правой руки поглаживали подбородок.

- Эй! Энди, ты чего, чёрт тебя возьми? Поехали уже!

- Подожди.

- Я уже задолбался ждать! Что за хрень ты опять паришь?

Лицо Энди просветлело, и на нём появилась улыбка, словно он и не слышал Билла.

- Придумал! Смотри, что у меня есть, - произнёс он, глазами указывая вниз.

Билл автоматом посмотрел ему между ног.

- Твою мать, ты что, совсем!? - Но это было не возмущением. Билл засмеялся. До Энди дошло, как выглядел эго жест в сумме с его шёпотом и тоже завёлся.

- Нет, нет, чувак, ты не так понял! - трясясь, сквозь смех ответил он. - Посмотри на мою руку.

Билл посмотрел. Там было пусто.

- Ты что, издеваешься? В ней ничего нет!

- Чёрт, забыл вытащить!

Энди в спешке засунул руку в карман, немного там покопался и вытащился её, сжимая кулак.

- Теперь порядок, - удовлетворённо сказал он.

- Что у тебя там? Если мы просто зря теряем время, я тебя задушу прямо сейчас!

- Уж поверь, не зря. - Энди загадочно улыбнулся.

Хоть они оба и приняли дозу, но сейчас чувствовали себя так, словно ничего не принимали вообще. Обманчивое впечатление, как они знали. Энди разжал кулак. На ладони были две таблетки, похожие на аспирин.

- Что это? - спросил Билл.

- А ты догадайся!

Билл смотрел на эти белые таблетки, припоминая, что о чём-то подобном они с Энди когда-то говорили. Потом его осенило.

- Твою мать, брат! Это то, о чём я думаю?

- Да, то самое! Бери одну.

Билл взял.

- Откуда?

- Это не важно, главное, что штука, как они сказали, очень убойная.

- Не, в натуре, чувак, откуда, скажи, интересно ведь!

- Хрен с тобой. Это японцы подогнали. И не беспокойся, мы с ними в расчёте, поверь, я всё уладил, - добавил Энди, увидев подозрительный взгляд Билла.

- И что дальше?

- Просто надо проглотить.

Билл сомнительно повертел в пальцах таблетку. Он принял уже две дозы порошка, и ему не очень хотелось рисковать.

- Ты уверен? - спросил он Энди.

- Я хотел немного подождать сначала, прокатиться, но... Мне не терпится попробовать. А тебе?

Энди попал в точку. Как ни велик был риск, ему тоже не терпелось попробовать. Но всё же он продолжал обеспокоенно вертеть таблетку в пальцах.

- Ну что ты смотришь? Давай! Помнишь, как долго мы мечтали о чём-нибудь новеньком? Ну так вот, это наша мечта! Сколько мы уже всего перепробовали! Что сейчас отступать? Или я зря, что ли, деньги им отдал? Хватит уже дерьмом давиться, пора попробовать стоящую вещь!

Билл испытал острое желание попробовать "что-то действительно стоящее". Ведь правда, они так долго мечтали об этом, и вдруг, когда это у него в руках, он спасовал? Из-за того, что принял две маленькие дозы порошка? Нет, ни за что!

- А, к чёрту! - и Билл закинул таблетку в рот. Энди довольно кивнул и сделал то же самое.


***


Сильвия подкурила, прислонившись к стене, и закинула голову, смотря на звёзды, ярко мерцавшие высоко в небе. Несколько секунд она молчала, а потом, всё также смотря вверх, сказала:

- Думаешь, никто не заметил твоих слёз?

Хотя здесь, на улице, слёз уже не было. Но были покрасневшие глаза.

Было несколько странно услышать именно Сильвию, эту темноволосую девушку с короткой красивой стрижкой, наполовину закрывающей её высокий лоб. Тёмно-карие глаза казались почти чёрными и в сочетании с изогнутыми наклонёнными ближе к переносице бровями они словно выражали раздражение, вспыльчивость, строгость и даже злость, и дерзко блестели, когда в них отражался свет. Но при этом её взгляд был очень притягательным, взгляд дьяволицы. Правильная форма лица, круглый подбородок, чуть приподнятая верхняя губа и немножко вздёрнутый носик - она представляла собой опасную соблазнительницу, от которой невозможно оторвать взгляд, но и рискованно пытаться завести беседу. Да она и сама в основном держалась не особо разговорчивой и была довольно резкой девушкой, говорившей прямо и в лоб, причём таким тоном, словно насквозь всех видит и дерзит. Как будто издевается и презирает. На какое-то мгновение Наташа даже забыла про свои переживания, она не ожидала, что вообще кто-то выйдет или что-то будет спрашивать, да и не хотела этого, а тут - Сильвия! Сильвия, которая не привыкла сочувствовать и показывать собственные чувства, Сильвия, которая не плачет, Сильвия, которой вообще плевать. Нет, это не так... Наташа привыкла к её тону, речи, взгляду. Сильвия была другой, пусть даже резкой и вспыльчивой. Она пережила тяжёлые периоды, о которых не говорила и сразу закрывала эту тему, если она затрагивалась, но которые закалили её, сделали во многих ситуациях непробиваемой. Однако она хранила в себе искру доброго и понимающего сердца, которая не гасла со временем. Месяцев работы с ней хватило, чтобы прочувствовать в ней это. Но её прямота, тон, хоть и были во многих случаях как нельзя кстати, всё равно порой сбивали даже тех, кто проводил с ней много времени и знал эту её сторону. Именно так сейчас на Наташу и подействовал неожиданный вопрос Сильвии. Как, собственно, и само её появление.

Наташа ничего не ответила. Да и глупо было бы отрицать очевидное. Глаза её выдавали, ведь именно поэтому она отвернулась.

- Мы ещё не закрываемся. Если хочешь, прогуляйся, подыши воздухом минут пятнадцать, я тебя прикрою.

Где-то вдалеке раздался вой сирен. Ни Сильвия, ни Наташа, хоть и услышали, но не стали обращать на это внимания - в Детройте это обычное дело. Больше Сильвия ничего не сказала. Она просто молча докурила и вернулась в клуб. Дверь она закрыла. Наташа, постояв ещё пару минут, решила пройтись. Вой сирен заметно приблизился. Теперь Наташе даже стало любопытно, что происходит. С другой стороны, она хотела хоть как-то отвлечься. "Наверное, погоня", подумала она, повернув в противоположную от главного входа сторону, чтобы не попадаться никому на глаза. Постукивая шпильками по асфальту, Наташа пошла по направлению к автозаправочной станции, время от времени поворачивая голову в сторону, откуда доносился вой сирен. Справа от неё тянулась Стахелин-авеню, с посаженными аккуратными рядами вдоль дороги деревьями, за которыми располагались, так же рядами, одноэтажные частные дома. По левую сторону, перпендикулярно Стахелин-авеню, была магистраль Форд Роуд, по которой время от времени в обоих направлениях проезжали машины. Людей почти не было. Кроме одного человека, сидящего в машине с противоположной стороны клуба с бутылкой безалкогольного пива, а потому Наташа не могла его видеть. Казалось, он наблюдал за движением на Форд Роуд, однако его глаза и голова не были столь подвижными, разве что если он обращал внимание на какую-нибудь проносящуюся мимо машину. Он медленно пил, думал и ждал, при этом, как и Наташа, посматривая в сторону, откуда был слышен вой сирен. Но, в отличие от неё, он уже видел, что происходит.


Им казалось, что они едут в нарисованном цветными карандашами мире. Они проезжали мимо нарисованных домов, магазинов, клубов, а нарисованные люди, когда они попадались, шарахались в сторону. Позади, не отставая, но и не в силах приблизиться, ехала полицейская машина, вся округлая и высокая, с овальными колёсами, за синими стёклами которой не было никого видно. Потом к этой машине присоединились ещё две такие же - подкрепление. Время было позднее, второй час ночи, и они мчались в сторону Дирборна, пригорода Детройта, иногда выезжая на встречную полосу Форд Роуд на своём красном "кадиллаке". Машина уже была изрядно помятой, с вмятинами на капоте и по бокам, исцарапанная, со снесённой местами краской от многочисленных столкновений, а по асфальту скрежетал почти оторвавшийся передний бампер. В основном они сбивали дорожные знаки, пару раз задним бампером въехали в фонарные столбы, когда "форд" заносило. Один раз получилось сбить человека, какого-то подростка, шедшего на обочине. Они были словно в компьютерной игре, где ради развлечения и очков надо давить и сбивать всё, что попадалось на пути, особенно людей, которых, как назло, было мало. Это напоминало старую игрушку Carmageddon II, только ощущения были в сотни раз более острые и будоражащие. Они неслись на скорости под восемьдесят миль в час, но Энди продолжал давить на газ. Они развлекались, зная, что это лишь игра. Игра, в которой надо подарить смерть как можно большему количеству людей. Отдельные крики людей, которых сбить не удавалось, сирены, голос, оравший в рупор, чтобы они немедленно остановились, звуки пролетающих на встречу редких машин - все они были максимально реалистичны и окружали со всех сторон, что возбуждало и побуждало к действию ещё сильнее. Кровь стекала по треснутому лобовому стеклу, как это бывает во флэш-мультиках, с чёткой границей тёмно- и светло-красного на фоне неоновых огней реклам и плакатов и света фар встречных машин, разрезающих светом темноту ночи окружающего их рисованного мира игры. За подростка им было засчитано тысяча очков, что не так уж много, но они радовались, как двенадцатилетние мальчишки, которым купили новую игровую приставку. После этого к уже известным звукам добавился звук выстрелов. Стреляли по шинам, но попасть не могли. Такая игра придавала больше адреналина, и машина на скорости уже почти в девяносто миль в час стала вилять из стороны в сторону, причём непредсказуемо, стараясь увернуться от пуль и в то же время кого-нибудь сбить. "Там!" - радостно вскрикнул Билл, указывая на молодую женщину на шпильках, в короткой обтягивающей юбке и лёгкой кожаной курточке. Выли сирены, суровый голос через рупор приказывал "кадиллаку" остановиться. Вместо этого Энди резко повернул руль, стараясь вписаться в поворот на Стахелин авеню, мимо которого они едва не промчались. Но на такой скорости вписаться он не смог; машину занесло, боковые колёса со стороны водителя оторвались от земли, и "кадиллак" на двух других колёсах, постепенно наклоняясь, с визгом шин об асфальт проскользил ещё несколько дюймов по направлению к автозаправочной станции, прежде чем столкнуться с бордюром. Фары, на удивление ещё не разбитые, осветили женщину, в её больших глазах отразился их свет. Это продолжалось всего мгновение, после чего машину резко и круто перевернуло. Передний бампер оторвался и пулей, крутясь в воздухе, полетел в сторону женщины.

Мужчина с бутылкой пива, сидевший в машине, видел, как красный "кадиллак" накренился. Все его мысли куда-то ушли, пиво пить он перестал. Резко обернувшись, он увидел молодую женщину в обтягивающей юбке, и бутылка выпала у него из рук. Ещё до того, как бутылка коснулась пола кабины, мужчина заметил оторвавшийся бампер и резким движением потянулся к дверной ручке. Бутылка с недопитым пивом глухо ударилась о пол. Женщина начала делать шаг назад. Когда её нога коснулась земли, она стояла с мертвенно-бледным лицом и широко раскрытыми глазами, а из большой рваной раны на шее фонтаном хлестала ярко-алая кровь вперемежку с тёмной, почти чёрной. "Кадиллак" несколько раз перевернулся и врезался в бок багажника автомобиля, стоявшего возле заправки. Удар развернул этот автомобиль почти на девяносто градусов, разнеся половину багажника. За рулём автомобиля в это время никого не было - похоже, водитель вышел расплатиться за бензин или что-то купить. "Кадиллак", моментально потеряв скорость из-за столкновения, развернулся и днищем врезался в угол здания станции. Бампер упал метрах в пяти от женщины, на одном из его краёв повисли кусочки кожи, капала кровь. Пиво из бутылки немного вылилось на коврик. В ночи раздался крик "Наташа!". Мужчина уже бежал к ней, быстро снимая ветровку. Наташа упала на колени. Он успел подхватить её, зажав рану ветровкой, которая быстро стала тёмно-красной и продолжала "закрашиваться". Сигналя сиренами, полицейские машины прибыли на место аварии. Рот Наташи то приоткрывался, то закрывался. Она смотрела на мужчину, который с ужасом и неверием в происходящее смотрел на неё и повторял "Нет, нет, нет, не смей умирать, не умирай..." Кровь уже просто текла, не фонтанируя, её струйка становилась всё тоньше. Потом рот Наташи застыл в полузакрытом состоянии, и она перестала подавать какие-либо признаки жизни. Только глаза остались открытыми, в которых отпечатались ужас, боль, отчаяние и желание жить. Помимо этого, было заметно, что она недавно плакала, и глаза ещё продолжали сверкать. Мужчина поднял её и прижал к себе. "Пожалуйста, прости меня..." - прошептал он.


***


Чёрт! Точно! Своей окровавленной и дрожащей рукой он нащупал в кармане брюк телефон и вытащил его. Ужас! Какой же номер!? Самый известный номер в мире - и забыл! Чёрт! Чёрт! Наташа... Он смотрит на неё и автоматически набирает 911. Быстро и заикаясь что-то говорит... авария... Наташа... улица... скорее!!!... Он не верит, не может поверить, что она уже мертва. Но понимает - потеряла слишком много крови. Он не мигая смотрит на неё, не замечая, как слёзы текут по щекам - а память, как назло, показывает едва не каждую минуту времени, проведённого ими вместе...


Его едва не трясёт, сердце готово выпрыгнуть из груди, но он всё же решается (про себя благодаря качественный дезодорант) и подсаживается к ней - молодой девушке, в которую он, кажется, влюбился с первого взгляда. А что сказать!? - с ужасом думает он, понимая, что совершенно не знает, что же действительно сказать. Но уже поздно, он сел рядом с ней. Она повернула голову, посмотрела на него (боже, какие красивые глаза, - едва не ляпнул он) и вернулась к своему бокалу. Мучаясь мыслями, что же сказать, он не замечает, что смотрит прямо на неё. Она косится на него и ставит бокал на стойку. Внезапно он понимает, что, наверное, пугает её, и решает разрядить обстановку, сказав первое, что пришло в голову.

- Не пугайтесь, я хороший.

Затем он краснеет (чёрт, не то, не то!) и продолжает:

- Тоже вот бываю тут иногда. Не, я не алкаш, не подумайте! Ведь сюда можно прийти не только чтобы выпить, но и пообщаться, познакомиться...

Кажется, его голова сейчас лопнет от стыда. Он отводит свой взгляд и немного опускает голову. И тихим голосом добавляет:

- Простите, просто вы мне очень понравились.

Она молчит. Он не видит, что она смотрит на него, немного улыбаясь.

- Я могу позволить себе ещё один бокал, - слышит он её мягкий голос. Он поднимает голову, смотрит ей в глаза. Он видит её улыбку и сам улыбается в ответ.

- Что вы предпочитаете? - спрашивает он.

- Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон, - отвечает она.

Он немного теряется.

- Эммм... Чего?

Она сдержанно смеётся своим звонким смехом.

- Белое сухое.

- Ааа, ясно. Бармен!

Им ставят два бокала.

- Джек Кэмпбелл.

- Наташа.

- Очень приятно познакомиться, Наташа. Какое замечательное имя.

- Взаимно, Джек Кэмпбелл.

Тихий звон бокалов. Глоток вина. Лёгкая приятная беседа.

Они договариваются встретиться здесь же следующим вечером.

Потом договариваются на следующий вечер, потом ещё на один - и так проходит неделя. Дни длятся невыносимо долго, вечера, когда они вместе, пролетают незаметно.


Она узнаёт, что Джек ездит на форде 90-го, работает звукорежиссёром в студии звукозаписи ПиЭйСи-3 на Гринфилд Роуд; раньше жил в Лимингтоне, закончил там музыкальную академию и после этого через пару лет переехал сюда, и вроде пока жаловаться ему не на что. Родители остались в Лимингтоне, здесь живёт один, обожает музыку, в частности, классику и рок; любимые композиторы - Вагнер Вильгельм Рихард и Глинка Михаил Иванович. Его день рождения 7 июля 1981. Был однажды женат, но детей нет, а с женой развёлся.

Он узнаёт, что Наташа родом из России, но в силу некоторых обстоятельств в личной жизни, о которых она, может, расскажет потом, переехала в США, в частности, как видно, сюда, в Детройт; хотела стать профессиональной танцовщицей, на большой сцене, но не сложилось, потому танцует в другом месте. Ещё очень любит разные цветы, один сорт вина и жизнь свою не представляет без танца. Родилась 7 августа 1987 в Хабаровске, оттуда после школы, в 2004, переехала в Санкт-Петербург, где и училась танцевать, пробуя разные виды танца, ну а потом - 2009, и она здесь.


В последний вечер они вместе стоят на песчаном берегу парка Альфред Браш Форд. Вокруг никого нет, хотя день солнечный и тёплый, с лёгкой облачностью. Дует свежий восточный ветер, развевая её волосы, и она время от времени их поправляет. Его расправленная рубашка колышется, раздуваясь на ветру. Они смотрят друг на друга, держась за руки.

- Мы могли бы встречаться, - говорит Джек.

- И тебя не смущает, что я танцовщица? - Наташа улыбается.

- Меня это ничуть не волнует, - улыбаясь в ответ, отвечает Джек.

Тишина. Поцелуй. Он чувствует её нежные губы. Он чувствует её талию, её тело. Он чувствует её нежность и чувственность, её женственность. Он чувствует её. Он чувствует, что сейчас для него есть только она во всём мире.

- Хочешь посмотреть на мой танец?

Джек улыбается и отвечает не задумываясь: Да, милая.

Потом он приглашает её к себе в гости. Она соглашается. Только улыбки и смех, только лёгкие разговоры, только один поцелуй на прощание - только один вечер у него в гостях...


***


Словно кошмарный сон, но всё реально. В глазах и сознании Джека - Наташа, выдыхающая в последний раз и смотрящая в никуда, хоть и кажется, что прямо на него. Мертва. Джек слышит сирены, слышит какие-то команды, шум, но всё словно проходит мимо него. Он смотрит на Наташу, желая и не в силах оторвать от неё свой взгляд. Мыслей никаких нет, воспоминания куда-то исчезли (да и хорошо, наверное). Кто-то словно вырвал Наташу у него из рук. Да, Джек обессилел. Это одна из танцовщиц, черноволосая, с короткой стрижкой. Она кричит и плачет. "Нет! Она не может умереть! У неё же дочь! Ты слышишь, Наташа?! Ты не можешь умереть, у тебя же маленькая дочка! Ей же всего три годика, ты не можешь её оставить!" Дочь... Он забывает всё, кроме того, что у Наташи есть дочь. Именно это немного приводит его в чувство, и дар речи к нему возвращается. "У неё есть дочь?" - почти шёпотом и несколько отстранённо спрашивает он и получает ответ: "Да. И она теперь сирота!" Джек с отчаянием смотрит на Наташу. Он только сейчас узнал о её дочери. "Я не знал" - начинает говорить он, продолжая смотреть на Наташу. - "Я не знал. Я ушёл. Это моя вина". "Что?" - спрашивает черноволосая девушка. Но он не слышит её. "Я ушёл. Она расстроилась. Плакала. Я не хотел её расстраивать. Я ждал её. В машине. Хотел извиниться. Я не хотел..." Джек не договаривает. Он чувствует сильный удар в челюсть и падает. Черноволосая девушка что-то кричит, но ему всё равно. Это его вина. Наташа мертва из-за него. Только из-за него. Пусть ему некомфортно было в клубе, пусть его съедала беспричинная ревность, когда он видел других мужчин, смотрящих на неё, и понимал, что это её работа, а она ни к кому из них даже не подошла, но он должен был подать хоть какой-то знак. Чёрт! Его эмоции овладели им, и он поддался. Поддался, как маленький ребёнок поддаётся искушению взять конфетку у незнакомца. Ударов больше нет, наверное, девушку держат или уводят. Скорее всего, второе - крики всё дальше. Не важно. Наташа мертва, и её не вернуть. И у неё осталась дочка. Которой всего три годика. Джек прищурился от света фонарика. "Сэр, с вами всё в порядке?" - спрашивает мужчина в форме и фуражке с очень мужественным и квадратным лицом. А как ты думаешь, умник? Конечно, не всё в порядке, чёрт тебя побери! "Да, я в норме". Да ни хрена он не в норме! "Как вас зовут?" "Джек Кэмпбелл". "Вы знали эту женщину?" Нет, твою мать, конечно же, не знал! И почему "знали"? Он знает. Да, она мертва, но от этого он не перестал её знать. Он знает, а она... она знала. Его. Это для неё прошедшее время. "Да, знал". "Сэр, я понимаю, что вы сейчас чувствуете..." Да? Ну так чего пристал, раз понимаешь?! "...и сейчас вам не до того, чтобы отвечать на вопросы..." Какой ты умный, ну надо же! Но... "...но не могли бы вы ответить на несколько?" Засунь эти вопросы себе в задницу! У неё дочка... У неё осталась дочка! Три годика... "Что с теми, кто был в машине?" - спрашивает тот, чьи чувства понимают. Мужчина в форме отвечает, что водитель и пассажир мертвы. Джек услышал то, что хотел услышать. Легче не стало. За одну жизнь они заплатили оба, своими жизнями, но легче от этого Джеку не стало. Наташу не вернуть. "Я бы не хотел сейчас отвечать на ваши вопросы, простите". Просто... он хочет, чтобы ему не задавали вопросов, чтобы его вообще оставили в покое. Спрашивайте, что хотите, он всё расскажет, только не сейчас. У неё дочка... Всего три годика... "Конечно, сэр. Не могли бы вы оставить номер своего телефона, чтобы мы могли связаться с вами?" Джек говорит свой номер... "Примите мои соболезнования" - "Спасибо"... и уходит. Он идёт туда, где жила Наташа. "Жила" - для него. Для девочки - "вернётся". Нет, не только для девочки. В доме должна быть няня. Девочке всего три годика, там должна быть няня или кто-нибудь, кто может присмотреть за ребёнком. Для них Наташа "жива и вернётся".

Пока.

Пройдя четверть пути по Стахелин-авеню, Джек вспомнил, что оставил свой "форд" возле клуба, открытым. Обратили ли на это внимание полицейские или ещё кто-нибудь, неизвестно. Может, её уже успели угнать, хотя Джек не опасался этого - вряд ли кто-то будет рисковать делать это под носом у полиции. Чтобы не проходить сквозь "горячую точку", Джек подошёл к машине ("На месте" - подумал он), обойдя клуб "Той Чест" с другой стороны. Немного подумав, он сел в машину. Валяющуюся на коврике под соседнем сиденьем бутылку он не заметил. Минут пять он просто сидел, положив руки на руль и склонив на них голову, и ни о чём не думал. Потом завёл машину и выехал на Форд Роуд, откуда доехал до поворота на Артезиан-стрит. Проезжая мимо заблокированного аварией поворота на Стахелин-авеню, он старался туда не смотреть и, вытянув руки, проехал, глядя прямо перед собой. По Артезиан-стрит он добрался до Кирквуд-авеню, откуда свернул направо на Уорик-стрит. Дом номер четырнадцать. Джек остановился возле него, но сразу из машины не вышел, только заглушил мотор. Небольшой, одноэтажный домик с острой крышей, где было окно чердака. На дорогу смотрели два больших окна, расположенные по сторонам от крыльца. В одном окне горел свет. Из-за штор, закрывавших окно, не было видно, кто внутри. Но вряд ли это трёхлетняя девочка. Она сейчас, наверное, спит и видит чудесные сны. Ей хорошо, тепло и уютно. Она знает, что увидит маму, когда проснётся. Как сказать?

Несколько минут Джек смотрел на свет в окне, потом вылез из машины и направился к двери дома. Он знает, как сказать. Коротко и прямо. Сначала нужно, конечно представиться. Он поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Тихо. Он постучал ещё раз. Потом хотел постучать ещё, но услышал негромкий, однако довольно бодрый голос, принадлежавший явно немолодой женщине.

- Кто там?

- Джек Кэмпбелл, друг Наташи.

После этого дверь открылась, и Джек увидел действительно женщину в возрасте, но выглядящей старше своих сорока шести. Она была в бежевом в горошек халате с поясом и тапочках. Тонкие волосы, местами с проседью, были убраны в пучок, глаза были немного сонными и уставшими. Лицо успели изрезать морщины, хоть и немногочисленные. Вид женщины говорил о тяжёлой судьбе, о том, что она устала что-то переживать, что-то, что возвращалось к ней из прошлого.

Она улыбнулась, устало, но искренне.

- Джек Кэмпбелл... Наташа говорила о тебе. Я миссис Сара Доноуайн, няня.

Её голос сейчас звучал хрипловато, словно из него враз ушла вся та бодрость, которая была до того, как она открыла дверь.

- Приятно познакомиться, миссис Доноуайн.

Джек улыбнулся в ответ, но эта улыбка не скрыла его скорби.

- Проходи, Джек, и расскажи, что случилось с Наташей.

Несмотря на происходящее с ним, Джек был потрясён проницательностью и спокойствием женщины. Он поблагодарил за приглашение и вошёл, закрыв дверь. Маленькая прихожая с зеркалом, направо кухня с большим столом посередине. Прямо перед Джеком, в противоположной части дома - запертая дверь в чулан, рядом с которой, направо, за кухонной стеной, ещё одна дверь, тоже закрытая. Напротив кухни - зал, где расположились мягкий диван с обивкой песочного цвета, пара таких же кресел, столик и телевизор. По нему показывали какой-то старый чёрно-белый фильм, видимо, драматический. "Да уж, как нельзя кстати" - подумал Джек. Три лампы люстры освещали зал и шторы на окнах желтоватым светом, который отражался от стекол стоящего у стенки ближе к прихожей серванта. Всё было не новым, но очень хорошо сохранилось. В доме были порядок и чистота.

Они прошли на кухню, и Джек сел за стол, оперевшись лбом на руку. Он хотел рассказать всё кратко и быстро, но молчал, ожидая, пока миссис Доноуайн приготовит чай. Когда она закончила и села за стол, он сделал маленький глоток горячего напитка и на одном дыхании, стараясь сдерживаться от слёз, всё рассказал. Миссис Доноуайн молчала. Когда Джек закончил рассказ, она взяла свою кружку с чаем, к которому она даже не притронулась (Джек заметил, что её руки немного дрожали), и вылила его в раковину. Потом налила простой воды и немного выпила. Казалось, что за последние минут пять она постарела ещё лет на десять.

- Джек, спасибо, что приехал сюда и всё рассказал. - По её морщинистому лицу скатилась слеза. - Знай - ты не виноват. Поверь мне, это правда.

Джек сидел с поникшей головой. Его губы шевельнулись, но миссис Доноуайн его не услышала. Она сделала ещё глоток.

- Не вини себя. Завтра я познакомлю тебя с Юлей, если желаешь. И скажу ей. Если хочешь, можешь переночевать здесь, на раздвижном кресле.

"...если желаешь". Да, ведь Джек чужой человек для них, он ничего не должен, не обязан, он просто друг. Где-то внутри Джека больно кольнуло.

- Юля, - тихо, про себя, произнёс Джек. - Миссис Доноуайн, я хотел бы её увидеть, - обратился Джек к няне. - Можно?

Она посмотрела на него как-то особенно грустно и слегка, очень по-доброму улыбнулась.

- Только очень тихо.

Миссис Доноуайн пошла к чулану. Джек последовал за ней. Они остановились у двери справа от чулана. Няня аккуратно и тихо повернула ручку. Дверь открылась, чуть скрипнув. Свет из зала частично проник в детскую. Джек заглянул в комнату.

Это была небольшая, но очень уютная комната, с одним большим окном, закрытым шторами. Возле окна стоял шкаф с выдвижными ящиками и несколькими полками, на которых разместились фломастеры, мелкие игрушки, карандаши. Конечно, всего этого видно чётко не было, но очертания говорили именно об этом. Напротив шкафа находился небольшой стол, где лежало несколько книг (вероятно, детских) и пара кукол, а прямо под ним и рядом сидели и лежали несколько мягких игрушек. Компьютера не было. Возможно, был ноутбук, но сейчас его нигде не было видно. Кровать располагалась рядом со шкафом, а возле неё, на другой от шкафа стороне, было большое мягкое кресло, на котором сидел плюшевый тигрёнок. Он как будто охранял маленькую спящую принцессу - она крепко спала, повернувшись лицом к двери и до подбородка натянув одеяло. Её светлые волосы были немного разбросаны по подушке, правая ручка закрывала нижнюю часть лица. Но был виден её большой лоб, немного полноватую щёчку и чуть приоткрытый ротик.

- Юля... - прошептал, улыбнувшись, Джек. - Какая чудесная девочка! И так похожа на маму...

Эмоции переполнили его, и глаза опять заслезились. Ему стало невыносимо жалко девочку, и в то же время она вызвала в нём такое умиление, как вызывает умиление у девушки вид маленьких зверушек, котят или щеночков.

Потом улыбка его сменилась грустью. - Твоя мама любила танцевать, Юля...

Няня вздохнула. - Пойдём, пусть малышка спокойно спит.

"Юля... Маленький ангел..." - подумал Джек. Потом вышел и миссис Доноуайн осторожно, без лишнего шума закрыла дверь, которая, как и при открывании, только слегка скрипнула.

Комната погрузилась в темноту. Они не увидели, а девочка не почувствовала, как по её щёчке скользнула слезинка и упала ей на руку, а чуть позже, но когда девочка ещё спала, от неё не осталась и следа. Но об этой слезинке никто никогда не узнает.

Миссис Доноуайн приготовила кресло, сделав из него одноместную кровать, куда лёг Джек. Сама она расстелила себе диван. Не впервой няне было ночевать в этом доме, который успел ей стать вторым родным, но впервые было настолько тяжело. "Сначала муж, потом сын. Потом дочь. А теперь Наташа... Господи, за что мне это?" Она лежала и тихо плакала, пока не уснула.

Джек уснул почти сразу, как только лёг.


***


Утро. Миссис Доноуайн ещё спит. Но Джек уже проснулся. Он не может спать. Его мучают воспоминания и чувство вины.

Сирены. Люди. Полиция. Скорая помощь. Перевёрнутый красный "кадиллак". Летящий бампер. Наташа. Кровь. Танцовщица. Удар. Крики. Вопросы. Джеку не хотелось вспоминать всё, что произошло. Однако кое-что невозможно было забыть или хотя бы превратить это в кошмарный сон. У него немного болела челюсть, но это Джека не волновало. Какая-то часть его считала, что удар был заслуженный. Даже слабый. Ведь он ушёл. Ушёл, пока Наташа танцевала, смотря на него, а он даже не оглянулся. Хотел попросить прощения, объясниться, да? А что в итоге? "Я бы тебя никогда не бросил. Но я заревновал и разочаровался сам в себе из-за этого. Я был во власти эмоций и очень жалею об этом. Прости меня, пожалуйста" Слова, звучащие, словно заученные, но не являющиеся таковыми, зачем он сейчас думает об этом? Наташа мертва и никакие слова не вернут её. Она не слышит. А даже если бы и слышала, то простила бы? Он не знает, но думает, что да. Хочет думать именно так. Но это уже не важно, ведь правда? Даже если она сейчас, где-то там, слышит, то... Он виноват. Если бы он не ушёл, она была бы жива. Вот и вся правда.

Он помнит, что ему врезала одна из танцовщиц, имени которой он не знает. А ведь он мог бы промолчать о том, что случилось, что он ушёл, что Наташа плакала из-за него. Если бы он только мог... Но он не мог, когда узнал от этой девушки о том, что у Наташи есть дочь. Джек знал, что Наташа родилась в России, но является гражданкой Соединённых Штатов, что её день рождения 7 августа 1987 года, что она живёт на Уорик-стрит 14, недалеко от клуба, где работает, что она любит гулять пешком и ей становится грустно, когда идёт дождь; что она любит помечтать и звонко посмеяться; что она обожает морепродукты, особенно креветки и мидии, некоторые фрукты (яблоки, апельсины), предпочитает кофе чаю; иногда курит и также иногда позволяет себе выпить. Её любимое вино - белое сухое "Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон", которым он угостил её в вечер знакомства и которое они однажды приобрели перед тем, как поехать к нему на Вудворд-авеню после свидания на песчаном берегу парка Альфред Браш Форд. Ей очень нравятся различные цветы: розы, тюльпаны, гвоздики, ромашки, простые полевые цветы. Она любит природу. Она любит танцевать... Нет, всё уже в прошедшем времени. Она любила танцевать. Знал он немало. Но не знал, что у неё есть дочь. Так же как и не знал, почему Наташа ничего ему о ней не сказала. Может быть, она просто не доверяла ему? В общем-то, в этом не было ничего удивительного, они знакомы были всего неделю. Но этой недели хватило, чтобы... С другой стороны, если бы не доверяла, то вряд ли согласилась бы поехать к нему в гости. Или, может, она просто не хотела, чтобы он, если бы узнал о девочке, остался только из чувства долга? Господи, что за бред он несёт! Что за глупости! Да в этом случае стоило бы опасаться, что он бросит её, а чтобы не было слишком больно и тяжело потом, лучше сказать сразу. Наверное, он не узнает ответ, да и не имеет уже это значения. У Наташи были какие-то секреты, о которых она не говорила. По крайней мере, ему не говорила. Впрочем, это уже не важно. Сейчас намного важнее, самое важное другое: её девочка осталась одна.

Тот её взгляд... Ужас, боль, отчаяние, желание жить. Джек думал, что Наташа боялась, не хотела умирать просто потому, что боялась смерти. Может быть, он и был где-то прав, но Наташа была мамой, и это совершенно, кардинально изменило её отношение к смерти. Да, она, конечно, человек, и в среде европейской культуры не исключено, что часть её боялась смерти. Но нет, это был не самый её худший страх. Больше всего она боялась не её. Больше всего она боялась оставить свою девочку одну.

"Чёрт! Чёрт!" Джек чуть не плакал, едва выдерживая давление чувства вины, которое сейчас обострилось. Почему она должна была умереть? Почему не он? Ведь он всё равно один! Почему?! Почему?! Почему всё получилось именно так?!

Нет! Нет, чёрт возьми! Он был один. Теперь... Джек смотрел вверх и словно говорил Наташе, куда-то туда, а глаза его блестели от накопившихся в них слёз, - "нет, Наташа, твоя дочь никогда не будет одна, я обещаю" Теперь он заменит девочке родителей; и она будет ему как дочь. Временное желание? Долг? Способ выкупить прощение или что-то доказать самому себе или ещё кому-то? ("Кому-то? Кому?") Возможно. Возможно, частично что-то из этого и есть, но... Одна неделя. Всего одна. Но её хватило, чтобы... Джек любил, нет, не "любил" - любит Наташу. И он свято верит, нет! - знает, что будет любить и её дочку. Как отец любит свою дочь. Насколько удачно такое сравнение? Насколько такая любовь возможна? И возможна ли? Джеку плевать. Он знает, что возможно всё. Вот и вся правда.

Сегодня будет трудное утро. Да и день тоже. Его ожидает знакомство с Юлей. А потом...


***


- Доброе утро, Джек, - услышал он голос миссис Доноуайн. - Выспался?

- Доброе утро, миссис Доноуайн. Так себе...

- Понимаю.

Миссис Доноуайн действительно понимала. В это время они услышали топот и пришлёпывающий звук босых ног о пол. "Мама!" - раздался крик девочки.

- Малышка проснулась, - как будто про себя произнесла миссис Доноуайн, поднимаясь с кровати.

"Началось" - подумал Джек, и быстро встал, чтобы успеть одеться. Так быстро утром он ещё никогда не одевался.

- Мама! Мама! Мама! - послышалось несколько раз, и буквально через секунду девочка заглянула в зал.

Джек и миссис Доноуайн вместе посмотрели на неё. Маленькое светлое создание с длинными непричёсанными волосами на тонких ножках и в одних трусиках белого цвета. "Юля..." - подумал Джек, но вслух ничего не сказал, только смотрел на неё. Девочка тоже молчала, увидев незнакомого дядю, и смотрела на него во все глаза своими большими детскими глазами.

- Доброе утро, малышка, - мягким голосом, с улыбкой поприветствовала её няня. - Как тебе спалось?

Юля ничего не ответила. Она продолжала смотреть на незнакомца. Джек заговорил первым:

- Доброе утро, Юля.

Прошло несколько мгновений.

- Что нужно ответить, Юля? - спросила няня.

- Доброе утро... - тоненьким тихим голоском пролепетала девочка и сразу скрылась за стенкой. И почти сразу же выглянула оттуда. И опять скрылась.

- Извини её, пожалуйста, - няня улыбнулась Джеку.

- Да ничего. Я тоже хорош. Наверное, испугал её...

- Я вас сейчас познакомлю. Только сначала она оденется и умоется. Подожди, пожалуйста. Может, тебе чай пока сделать?

- Нет, спасибо, не стоит, я тут подожду.

- Хорошо. Юля! - И миссис Доноуайн пошла за девочкой. Джек остался один в зале.

Девочка ему очень понравилась, и думал он сейчас о ней.

Скоро Юля была готова: умыта, одета, причёсана. Вместе с няней они вошли в зал. Юля держалась за руку няни и шла чуть ли не прямо позади неё, словно прячась. Джек к этому времени собрал кресло, в котором спал, и ждал их, сидя на нём. Увидев их, он встал. Они подошли чуть ближе к нему, и миссис Доноуайн, выведя из за своей спины за руку девочку, наклонилась к ней.

- Юля, - сказала она девочке, - этот дядя - очень хороший друг твоей мамы, его зовут Джек Кэмпбелл. Извинись перед ним за своё поведение и поздоровайся, как полагается культурной воспитанной девочке.

- Извините меня, дядя Джек, - пролепетала девочка тоненьким робким голоском. - Доброе утро.

- Доброе утро, Юля, - улыбнулся ей Джек и немного наклонился к ней. Более близко он подойти пока не решался. - Очень рад с тобой познакомиться!

- Вот так, хорошо, - одобрительно кивнула няня. Девочка уже не держалась за её руку. Она смотрела на Джека и по её лицу скользнула тень улыбки. Она уже не боялась его. А потом Джек услышал самый страшный вопрос в своей жизни:

- А где мама?

Казалось бы, такой простой вопрос, но он поставил его в тупик. Юля смотрела прямо на него, как будто этот вопрос был специально приготовлен для него. Что он ей может, должен ответить? Не врать же, иначе в будущем точно ничего хорошего из этого не выйдет. Но и говорить прямо тоже как-то жестоко. Он не знал, что ему сказать и вообще, как реагировать. Слёзы не выступили, но улыбку сменила растерянность и печаль. В доме воцарилась какая-то давящая на душу, на сознание тишина. Которую нарушила миссис Доноуайн. Как она и говорила вчера, она сама скажет девочке.

Няня присела, погладила девочку по волосам и сказала:

- Юля, ты же знаешь, что мама тебя очень любит, и всегда будет любить?

- Да, знаю. Я её тоже очень люблю.

Девочка теперь смотрела на няню. Её глаза выражали непонимание.

- Да, я знаю. И я тоже очень люблю. И дядя Джек. Мы все её очень любим. А она нас, особенно тебя. Но иногда Господь забирает к себе таких хороших, любящих и добрых людей. Он их берёт туда (няня указала в потолок), к Себе во дворец на небеса, где они обретают вечную жизнь и покой и смотрят на нас сверху и стараются защитить. К сожалению, иногда Он это делает без предупреждения. Так получилось с твоей мамой.

- А почему Он так поступает? - спросила девочка.

Няня вздохнула.

- Даже я не знаю ответа на этот вопрос. Но если Он так делает, значит, на это есть серьёзные причины. Может, это испытание для нас, живущих на земле, чтобы мы были сильными и продолжали жить...

Сейчас няня уже больше говорила себе, чем девочке. Но быстро опомнилась.

- Дворец у Него огромный, места хватит на всех. Твоя мама попала в автомобильную аварию и сейчас она там. И прямо сейчас она смотрит сверху на нас и тоскует, что не может быть с нами физически, как мы привыкли её видеть. К сожалению, тех, кого Господь взял в свой дворец, Он их уже не может вернуть обратно на землю.

- А почему так?

- Потому что мы его дети. Он любит нас, как, например, мама любит тебя, и ему больно с нами расставаться. Но даже если твоя мама там, это совсем не значит, что её нет в твоей душе. Она рядом, просто ты её не можешь увидеть такой, как привыкла. Она ни за что не тебя не оставит. А я и Джек поможем ей.

Больше няня не смогла говорить. Она просто обняла девочку, и слёзы скатились по её щекам. Потом девочка ещё не раз задавала вопросы, на которые ей отвечали няня и дядя Джек. Иногда она молчала, но она понимала, она чувствовала.

Джек, ещё немного постояв в сторонке, подошёл и обнял их обеих. "Юля, прости меня...". Он чувствовал себя виноватым, но не решался сказать об этом. Рано или поздно она узнает, но не сейчас. Сейчас он сделает другое. То, о чём он никому не говорил.

- У меня есть кое-что для тебя, - сказал он Юле и вышел в коридор. - Я сейчас подойду. Джек подошёл к своей ветровке, что висела на крючке в коридоре, и залез во внутренний карман. Там он нащупал шкатулку. Достал её, открыл. В ней лежал золотой кулончик в форме сердечка, которое открывалось. Внутри были две маленькие фотографии - его и Наташи. Джек хотел подарить ей его вчера, но... Он несколько секунд смотрел на Наташу. Хоть он и не успел подарить ей, но это была её вещица, и сейчас он хотел передать Юле то, что принадлежало её маме. Джек закрыл шкатулку и вернулся в зал, держа её за спиной.

Миссис Доноуайн уступила ему место, устроившись на диване, и Джек присел на корточки рядом с девочкой. Его глаза оказались на уровне её глаз. Он показал ей шкатулку и открыл её.

- Это принадлежало твоей маме, - грустно произнёс он. - Теперь он твой.

Девочка вытащила содержимое. Какая красивая вещица!

- Это кулончик в форме сердечка. Давай откроем, - предложил он и показал, как открывается кулончик. Девочка увидела две маленькие фотографии.

- Мама... - тихо произнесла она.

Она сказала это так, что миссис Доноуайн и Джек едва сдержались, чтобы не зарыдать.

- ... и дядя Джек - продолжила девочка. - Такие маленькие. Девочка улыбнулась.

- Да, маленькие, - сверкая слезящимися глазами и улыбаясь дрожащими губами, согласился Джек. - Твоя мама мне очень дорога. И ты тоже, - добавил он.

После этого он надел кулончик, девочке на шею.

- Тебе очень идёт. Правда? - Обратился он к няне.

- Да, очень, - согласилась миссис Доноуайн. Она сидела с опухшими покрасневшими глазами. - Очень красиво.

Потом девочка сказала, сама, без напоминания:

- Спасибо, дядя Джек. А затем сделала совершенно неожиданный жест - она его обняла.

Джек был растроган. Ему было и печально, и скорбно, но в то же время он почувствовал прилив счастья и любви.

- Не за что, малышка, - ответил он, обнимая девочку. - Не за что... Он твой. Очень рад, что он тебе понравился.

Потом он погладил девочку по волосам и некоторое время они смотрели друг на друга. Внезапно для себя Джек сказал:

- Юля, твоя мама любила танцевать.

Он так никогда и не понял, зачем, почему он сказал это. Но, быть может, именно это стало тем моментом, отправной точкой, когда мечта Наташи стала мечтой её дочери - стать профессиональной танцовщицей, танцевать на большой сцене.


Через несколько дней прошли похороны Наташи. Кладбище "Холи Кросс" находилось на юго-востоке, в шести милях от клуба "Той Чест", если ехать по Форд Роуд. Именно там и планировалось похоронить Наташу. Юля тоже присутствовала. Накануне няня спросила Юлю, желает ли она поехать на кладбище. Юля ответила, что да, желает. Тогда няня сказала ей, что там будут в основном (а может, и вообще все) взрослые люди и что мама может выглядеть не так, как её помнит девочка, но пусть она не пугается и будет всё время рядом с ней и дядей Джеком.

День выдался пасмурным, но тёплым и без дождя. На "форде" Джека они за минут пятнадцать добрались до кладбища. Оно занимало довольно большую территорию, было ухоженным, с ровными рядами могил и немногочисленными деревьями. Могила Наташи находилась в полукилометре от въезда на кладбище. Людей было немного, но среди них были танцовщицы из "Той Чест" и даже хозяин клуба со своим помощником. Наташа действительно была лучшей. Джек немного встревожился. Он увидел и узнал ту самую девушку, которая его ударила. Но он решил, что сейчас далеко не самое подходящее время и место для её истерики и не на глазах у ребёнка, поэтому постарался сконцентрироваться на другом.

Прошло всё достаточно быстро и без проблем, если не считать начинавшийся дождик, на который всем было плевать. Священника не было, как не было чина отпевания и панихиды, поскольку Наташа не была католичкой. Псалмы у гроба читала миссис Доноуайн, стараясь, чтобы слёзы этому не мешали. Она проработала няней у Наташи почти два года, за это время очень её полюбила. Наташа была для неё чуть ли не как дочь, а теперь... Она потеряла всю свою семью, а теперь ещё и Наташу. Словно какое-то проклятие...

Никто из присутствующих не ожидал, что будет присутствовать дочь Наташи, все её увидели впервые. Танцовщицы как одна плакали, видя эту картину и провожая подругу. Юля смотрела на бледно-серое восковое лицо мамы, губы которой были сжаты, а глаза закрыты, которая была в простом, но изумительно элегантном и красивом белом платье и в таких же белых туфлях на каблуке. От раны на шее практически не осталось и следа, она была обработана лучшим образом. Мама лежала со скрещенными на груди руками, и её лицо было спокойным, умиротворённым, словно она наконец-то обрела покой. Мама не была похожа на ту, которую привыкла видеть девочка. Цвет её лица был другой, мама не смотрела уже на неё, не улыбалась ей, ничего не говорила. Как будто была большой красивой куклой.

Джек тоже стоял молча. В отличие от девочки, у него, как и у других - танцовщиц, миссис Доноуайн, некоторых незнакомых ему людей (видимо, друзей Наташи) - текли слёзы. Ведь все, кроме девочки, понимали, что это смерть; все понимали, что прощаются с Наташей навсегда.

Дождь усилился. Присутствующие раскрыли зонты. Потом гроб закрыли крышкой, и Юля бросила на крышку щепотку земли и положила два красных тюльпана, как сказал ей Джек. Сам он и миссис Доноуайн сделали то же самое, только у Джека были белые розы, а у миссис Доноуайн - гвоздики. Джесси, Сильвия, Шерон, Лизи - бросили по два цветка... Остальные - кто тоже бросил цветы, кто - просто землю.

Гроб закопали - ещё одним "свободным" местом на кладбище стало меньше.


А через два года стало меньше ещё одним - похоронили миссис Доноуайн. Падение со ступенек на крыльце, и сломанная шея. Впрочем, она готова была уйти, для себя. Да и за девочку миссис Доноуайн не боялась - у неё был Джек. А у Джека была Юля.


20 лет спустя


Через опущенный занавес она слышит гул в огромном зале и никак не может успокоится. Она знает, что зал вместимостью 5000 человек полон, и очень скоро ей предстоит выйти на сцену. В первый раз она будет танцевать, когда на неё смотрят так много человек.

Её зовут Юля, и она прекрасная, стройная девушка, так похожая на маму, фотографию которой хранит в золотом кулоне в форме сердечка, что всегда носит на золотой цепочке у себя на шее. Ну, не всегда, а когда не выходит на сцену - там украшения запрещены. Хотя для Юли этот кулончик - не украшение, совсем нет, просто выглядит внешне именно так. Но это её память, потому что кулон принадлежал её матери. Отца она не помнит и не знает, но отцом называет Джека, который сейчас сидит в первом ряду, с проседью, хоть и редкой, но всё же заметно крадущейся по его выразительным бакам. С густыми, но не длинными усами, редеющими волосами на макушке, очками с тонкими из пластика линзами, но всё ещё в отличной физической форме. Мужчина, который воспитал её и вырастил, который стал для неё самым дорогим человеком на свете после мамы и няни, миссис Доноуайн, покоящейся там же, где и её мама, на кладбище "Холи Кросс". Юля счастлива, хоть и очень волнуется. Она в белом наряде балерины, и очень скоро у неё будет сольное выступление. Она отрабатывает движения в последние минуты перед тем, как будет открыт занавес единственного и возрождённого театра "Фокс Опера", этой драгоценной жемчужины в короне Детройта, расположенный в самом центре даунтауна.

Театр был построен в 1928 году и стал крупнейшим из серии роскошных кинотеатров Фокс, построенных пионером кинематографа Вильямом Фоксом в двадцатых годах двадцатого века для принадлежащей ему компании Фокс Филм. Изначально театр Фокс использовался только для демонстрации фильмов, но после процветания в течение нескольких десятилетий, к 1970-м годам, он заметно постарел и поизносился. Однако в 1988 году театр получил вторую жизнь, когда после реставрации здание стало использоваться для демонстраций сценических постановок, а позже там стали проходить различные концерты, шоу, выступления, классические фильмы. Этот театр - роскошь, если описывать его одним словом. Богато украшенный интерьер, выполненный в восточном стиле с использованием элементов персидской, китайской, индуистской архитектуры. Декоративно украшенные стены с использованием сложного литья из латуни, покрытые бархатом кресла, использование золотого листа, огромный орган Вурлитцер, колонны, украшенные фигурами азиатских богов - все это придает театру особенную зрелищность. А иллюминацию десятиэтажного здания можно увидеть еще за несколько кварталов до самого театра

Подруга Юли, Лин Страйт - привлекательная девушка с азиатской внешностью - находится рядом. Ей на хранение, пока она на сцене, Юля доверила свой кулончик, который Лин бережно спрятала, зная, насколько он дорог для её подруги, а сама стала всячески её подбадривать, предлагая воды или просто воодушевляя. Ещё буквально минута до выхода на сцену. Не на ту сцену, куда выходила мама Юли. Эта та сцена, о которой её мама только мечтала, но на которую даже ни разу не ступила. Но Юля сейчас не думает об этом. Она просто хочет всё сделать идеально, потому что это не только мечта её мамы, но и её самой. Она тоже любит танцевать, как любила когда-то танцевать мама.

- Просто поверь в своих зрителей, - слышит она приятный певческий голос Лин. Лин не танцует, она поёт, но они обе прекрасно понимают друг друга. То, что они делают, это не просто работа и жизнь. Это их души. Они не играют ради славы, им этого не нужно, но они хотят передавать свою энергию, свою эту силу, свою душу тем, кто на них смотрит. Или кто слушает. Лин вышла на сцену раньше Юли, и она уже испытала это, она знает. Но ещё раньше она это узнала от своей матери - просто поверить в своих зрителей. И тогда можно уловить эту связь, незримую, но ощутимую связь, силу пения или танца душ в синхронном чувствовании.

Юля смотрит на неё, и лёгкая улыбка озаряет её красивое лицо.

- Всё будет отлично, подруга! - искренне с улыбкой говорит Лин, беря её за руки и утвердительно слегка качнув головой.

Юля хочет сказать что-нибудь в ответ, но словно забывает все слова и потому говорит только: - Большое спасибо, Лин...

А потом она поворачивается к занавесу. Её сердце часто бьётся, так, что в ушах она слышит его удары, она глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь немного снять напряжение, а затем смотрит вверх и шёпотом взмаливается:

- Мама, пожалуйста, будь со мной сейчас...

И занавес поднимается...


***


Середина сентября. День был облачным, с прояснениями, но солнце скрылось за большим облаком. Дул слабый прохладный ветерок, лениво проносившийся среди многочисленных крестов и памятников и едва шелестя начинающей желтеть листвой редких деревьев, что в небольшом количестве росли вокруг. Юля и Джек шли по прямой дороге. У него в руках маленький пакет. Машину, тоже "форд", но уже другой модели, они решили оставить у въезда на кладбище, чтобы просто пройтись. Шли молча, с перемешанными чувствами тоски и счастья. Но на могилу любимой и матери они шли не только для того, чтобы почтить её память, как делали это беспрекословно каждый год на протяжении 20 лет. Юля уже не плакала, хоть ей и было горько, когда она приходила к маме. Но сейчас она чувствовала, что не сможет удержаться от слёз. Слёзы её радости и печали уже начинали душить её, заставляя окружающий мир, который состоял из серой дороги, зелени, начинающей уже желтеть, могил и цветов, терять свою чёткость, смешивая все эти серые, зелёные и чёрные краски. Прямо, прямо, прямо... Они уже почти пришли. Поворот направо, ещё немного прямо, и вот они останавливается возле до боли родного креста. "1987 - 2011 гг.". Он тихо, с любящей улыбкой и грустью в голосе произносит: "Здравствуй, любимая, вот мы и пришли". "Здравствуй, мама" - слегка дрожащим голосом проговаривает Юля. Вместе с Джеком они убирают увядшие и ссохшиеся тюльпаны, розы и гвоздики из ваз и ставят новые, свежие, которые принесли с собой, убирают сорняки или подрезают слишком высокую траву, если это всё необходимо делать. Потом Джек достаёт из пакета и открывает бутылку вина "Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон" и наливает в три маленьких стаканчика, которые вынимает также из пакета. Любимое вино Наташи. Один стаканчик он наливает ей, второй - Юле, третий - себе. Потом он произносит всегда один и тот же тост, который лишь однажды произнёс тогда, двадцать лет назад, когда Наташа была рядом с ним, живой и такой счастливой: "За тебя". Содержимое её стопки остаётся нетронутым, она просто стоит под её фотографией. Будто стопка наполнена чистой нетронутой всякими примесями эссенцией жизни, белого прозрачного цвета. И эта жизнь, этот дар миру и ему, Джеку, что оставила Наташа после себя, сейчас находится рядом с ним. Молодая и прелестная девушка с большим и счастливым будущим, святая для Джека, ставшая ему самой дорогой и любимой, что сравнимо только с чувствами к её матери; ставшей ему дочерью, которую он бережёт и любит как родную. Джек говорит: "Оставлю вас наедине. Юле есть что сказать тебе" и немного отходит, оставляя её наедине с мамой. Да, Юле есть что сказать.

Юля смотрит на фотографию мамы и чувствует, что едва не плачет. Её переполняют чувства радости, гордости и безмерной печали. Она произносит "Мама..." и более не может сдерживаться. Нет, не рыдает в голос, но капельки слёз, когда она моргает, рисуют тоненькие влажные дорожки по её щекам, спускаясь всё ниже, к подбородку, чтобы там задержаться, а потом, с новыми слезинками, сорваться вниз. Но Юля продолжает говорить, сквозь дрожащие губы и подбородок, всё чаще моргая. Говорит она мало, всего несколько слов, но в этих словах звучит вся гамма чувств, которые она испытывает:

- Мама..., я достигла того, о чём мы мечтали.

Да, она стала живым воплощением их мечты. И больше она не может ничего сказать, хоть ей и хотелось бы. Хоть она уже и говорила, как благодарна маме, она и сейчас хотела бы это сказать. Но вместо этого она падает на колени и уже просто плачет. Да, она рада, что достигла успеха, того, чего не смогла сделать её мама; да, она гордится этим, гордится собой; но она никогда не увидит свою маму среди зрителей, она никогда не услышит, как мама разделит с ней её радость, никогда не услышит, как мама скажет ей "Дочка, я горжусь тобой". И никогда не услышит "Дочка, я люблю тебя".

Джек, дав ей несколько секунд, подходит, садится на корточки и обнимает за плечи, чувствуя, как его девочка трясётся. Это её немного успокаивает, и она обретает дар речи, но говорит просто и кратко, потому что больше уже ничего говорить не нужно: "Спасибо, мама". За жизнь, за мечту, за Джека. Который стал ей как родной отец. Каким должен быть отец. А потом они вместе поднимаются и ещё некоторое время смотрят на фотографию ими обоими любимой женщины.

Пора уходить. Джек собирает принесённые с собой стаканчики (оставив один на могиле), вино, Юля - старые цветы и траву, если таковая есть. Ещё раз посмотрев на любимую и маму, они прощаются с ней ("До встречи, Наташа" - говорит Джек; "До свидания, мама" - говорит Юля) и не спеша уходят, удаляясь от могилы любящей их женщины туда, где кипит жизнь. И когда они уже отошли достаточно далеко, из глаз этой женщины на фотографии появляются две маленькие слезинки, которые, словно капельки дождя, стекают, пересекая подпись под фотографией Наташи: "Она любила танцевать". Но никто и никогда этого не увидит, никто и никогда об этом не узнает. Как никто и никогда не узнает о слезинке, капнувшей на ручку её трёхлетней девочки, пока она спала. Только где-то в глубине или за пределами бытия, как-то необъяснимо чувствуется эта нерушимая связь бессмертных душ любящих друг друга матери и дочери. Ведь "Я всегда буду рядом, доченька".


27.09.2012