Прягин Владимир: другие произведения.

Талый камень

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Оценка: 7.74*29  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    История о том, что бывает, когда пытаешься раскрыть тайну, хранимую колдовской рекой.
    Обновление от 15 мая. Добавлена глава 6 второй части.

  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗНОЙ
  
  ГЛАВА 1
  
  В августе, когда подсолнухи начали засыхать, я отправился искать запретную реку. Попутчица мне попалась - что надо, хоть и хитрющая. Реку мы с ней в итоге нашли, но нас выследили люди-осколки...
  Да-да, понимаю, о чём вы сейчас подумали: 'Брешет парень и не краснеет'. Люди-осколки - это ж деревенские сказки, страшилки, которыми детишек пугают, а наяву такого не встретишь, хоть с фонарём ищи.
  Вот и я тоже думал - страшилки, сказки...
  В общем, предупреждаю сразу: вся моя история - правда, от первого и до последнего слова. Я вам её расскажу, а верить или не верить - решайте сами. Это, как говорится, дело хозяйское.
  Чтобы вы не ругались зря, постараюсь рассказывать по порядку, не перескакивая с пятого на десятое. Надеюсь, как-нибудь справлюсь. Мне даже учитель в школе, господин Кунь-Кунаев, сказал однажды: 'Светлая у тебя голова, Митяй'. Потом, правда, вздохнул и добавил: 'Жаль, балбесу досталась'.
  Ладно. С чего начать?
  Мой отец держит пасеку, разводит там пьяных пчёл. Вы их, наверно, видели на картинках - крупные, почти как шмели, и не жёлтые, а красновато-рыжие. Мёд у них особенный, голову туманит приятно, хотя много его не съешь, слишком приторный. Две-три ложки - от силы, а если больше, то поплохеет, и морда пойдёт красными пятнами. Я один раз объелся - до сих пор вспомнить тошно, да ещё отец ремнём отодрал за дурость.
  Но вообще-то отец у меня не злой. И не какой-нибудь мужик сиволапый, а из городских мещан, служил в своё время письмоводителем. Это потом уже мёдом занялся, когда талант в себе разглядел.
  Пьяные пчёлы есть только у нас на острове, на материк их везти нельзя. Специально придумано, чтобы мёд никто не мог поставлять, кроме островитян. Торговая привилегия - так это называется. Существует испокон веку, и указ императора её подтверждает.
  На материке на нас обижаются и придумывают обидные шутки. Говорят, что мы - жадные дикари, моемся раз в полгода и водим хороводы с медведями. Живём в берлогах и в дуплах, а всю нашу территорию можно переплюнуть одним плевком, если хорошо постараться.
  Специально для таких умников - урок географии забесплатно. Остров - вёрст четыреста в поперечнике, по форме - почти квадрат, только перекошенный и приплюснутый. Я, если смотреть по карте, живу в самом низу, у южного побережья, где устье реки Медвянка. Здешний город - наша столица.
  Как бы объяснять понагляднее? Представьте, что вы на судне входите с моря в реку, в это самое устье. Порт миновали, плывёте дальше. По левую руку - дома попроще, по правую - побогаче. Ещё через пару вёрст река потихоньку загибается на восток. Справа в излучине - резиденция императорского наместника, замок с серовато-белыми башнями. А слева кварталы уже закончились (напротив замка строить запрещено), и начались поля с перелесками.
  Мой дом - на краю города, возле поля. Получается интересно - я живу на 'бедном' берегу, но вид на замок у меня лучше, чем у иного аристократа. Пускай завидуют.
  На поле растут подсолнухи, с которых пчёлы собирают нектар с пыльцой. 'Пасутся', как говорит отец. Меня это слово в детстве очень смешило - я сразу представлял себе пчелу размером с корову, которая бродит туда-сюда и лениво жуёт, а потом её для полного счастья доят. Фантазия у меня с малолетства буйная.
  Это было вступление, а теперь - собственно история.
  Просыпаюсь я однажды утром, гляжу в окно. Башни за рекой торчат, как положено, флаг на шпиле обвис - безветрие. Солнце ещё толком не поднялось, а жарит уже вовсю. Мухи летают жирные, злые. Дождя не было уже почти две недели - редкий случай для побережья, но такой уж выдался август.
  Смотрю - отец беседует у ворот с двумя господами. Один - в солидном костюме-тройке и в шляпе, другой - с непокрытой головой, в полотняной паре, весь такой из себя расслабленный, руки держит в карманах, да ещё травинку жуёт.
  О чём говорят - не слышно, но чувствуется, что отец недоволен. Стоит, набычившись, и руку в кулак сжимает, как перед дракой. Выслушал, что эти ему втирали, и головой покачал - нет, мол, не убедили. Гости, однако, уходить не хотят. Тот, который в шляпе, что-то ещё сказал, и отец как-то сразу сник - помолчал и махнул рукой в сторону беседки. Вроде как пригласил продолжить.
  Мне всё это не понравилось совершенно, да и любопытство замучило. Поэтому я, не мешкая, выскочил через заднюю дверь и рванул к беседке в обход. Пробежал за сараями, потом через сад - к крыжовниковым кустам. Из-за них беседку неплохо видно, а главное - слышно. Давно проверено.
  Они все сели за столик, и я гостей рассмотрел подробно. В шляпе - почти старик, усы седые, а глаза водянистые. Не улыбается и слова произносит тихо, будто делает одолжение. Я его про себя обозвал - куркуль. Второй, наоборот, молодой, синеглазый, лыбится постоянно. Сокол ясный, по хребту ему кочергой.
  Мать подошла, налила им квасу. Куркуль на неё даже не посмотрел, только кивнул слегка. Зато молодой обрадовался, как дитятко леденцу, выхлебал сразу полкружки, крякнул и говорит:
  - Благодарю, сударыня. По этой погоде - ничего лучше и не придумать.
  Мать аж зарделась вся, будто в жизни такой похвалы не слышала. Вернулась обратно в дом, а усатый хрыч говорит отцу:
  - Итак, господин Горяев, давайте ещё раз обсудим нашу проблему. Мы, повторяю, стремимся разрешить ситуацию максимально цивилизованным способом, да и вы человек разумный. Поэтому я нисколько не сомневаюсь, что, взвесив все 'за' и 'против', вы примете единственно верное и, по сути, очевиднейшее решение, которое принесёт вам солидные дивиденды.
  - Простите, - отвечает отец, - но солидные дивиденды оно принесёт в первую очередь вам. А я, следуя вашей логике, должен удовольствоваться подачкой.
  - Что ж, давайте уточним размер компенсации, которую мы готовы вам предложить. Назовите, пожалуйста, сумму, отвечающую вашим представлениям о выгодной сделке.
  - Я ведь уже объяснил - дело не в деньгах. Точнее, не только в них. Мне важна независимость, чтобы ни перед кем не отчитываться. Я хочу и впредь заниматься любимым делом.
  - Вы продолжите им заниматься, в этом и суть. Мы очень ценим специалистов, подобных вам, и гарантируем вам работу. Изменятся записи в документах, но это, если рассуждать здраво, не более чем формальность.
  Тут отец усмехнулся:
  - Формальность, говорите? Вы станете фактическими хозяевами, а я - чем-то вроде наёмного управляющего. Вы будете мне приказывать, а я - исполнять. Простите за резкость, но справедливой сделкой тут и не пахнет.
  Куркуль вздохнул, пожевал губами и аккуратно глотнул из кружки (кадык у него неприятно дёрнулся).
  - Видите ли, господин Горяев, жизнь не стоит на месте. На острове назревают серьёзные перемены. К сожалению, любое прогрессивное новшество, как правило, встречает сопротивление - общество инертно, люди закоснели в своих привычках. Но прогресс всё равно проторит себе дорогу, и пережитки старого отступят под его натиском. Это закон природы, и спорить с ним бесполезно.
  - Вы мне угрожаете?
  - Я помогаю вам избежать осложнений. Через неделю мы снова вас навестим, чтобы официально оформить наше взаимовыгодное согласие, а пока позвольте откланяться. Провожать нас не надо, благодарю.
  Хрыч встал и пошёл через сад к воротам. А молодой, который всё это время квасок потягивал и в разговор вообще не встревал, вдруг повернулся в мою сторону и подмигнул эдак заговорщицки. Я знал, что меня за кустом не должно быть видно, но этот гад смотрел мне прямо в глаза. Его губы всё ещё улыбались, но взгляд был тяжёлый, страшный - я даже пошевелиться не мог, как будто оцепенел.
  Или, точнее, окаменел.
  В прямом смысле.
  Мне почудилось, что я весь состою из камня, как какая-нибудь скульптура. Когда-то очень давно меня вытесали, отшлифовали, подчистили и оставили здесь, в саду. А теперь почему-то вспомнили - оглядели, забраковали и решили пустить на слом. Взяли кувалду и начали лупить прямо в грудь. Бум, бум, бум - удар за ударом. Я чувствую, как в теле появляется трещина, и понимаю, что ещё полминуты - и рассыплюсь, развалюсь на куски...
  - Митяй! Ты чего придуриваешься?
  Отец меня за плечо встряхнул, и я опять стал нормальный, не из камня, а из костей и мяса. Трещина в груди куда-то исчезла. Теперь понятно - никто меня кувалдой не бьёт, это просто сердце колотится, как если бы я версту пробежал наперегонки с каким-нибудь зайцем. Скосил глаза на беседку - тех двоих уже след простыл.
  - Подслушивал? - спрашивает отец.
  Я только плечами пожал. А что тут сказать? Что я грибы под кустиком собирал?
  - Ладно, - говорит он, - пошли посидим, подумаем.
  Сели за стол, отец мне отдал свою кружку с квасом, и я всё выдул до донышка. Сердце кое-как успокоилось, соображать стало легче. Начинаю допытываться:
  - Что они от тебя хотели?
  - Да ты и сам, наверное, уже понял, Митяй. Пасеку решили прибрать к рукам, причём побыстрее.
  - Задёшево?
  - Ну, не то чтобы за бесценок, но и золотом не осыплют. Сначала в городе ко мне подошли, в трактир пригласили на разговор. Я в тот раз выслушал, да и послал подальше - правда, со всем почтением. Надеялся, что отстанут. А дома ничего не рассказывал - ни братьям твоим, ни матери.
  - А теперь расскажешь?
  - Теперь придётся.
  - Но пасеку не продашь?
  Он хмыкнул и по голове меня потрепал:
  - Чего ты, Митяй, о пасеке так волнуешься? Ты ж её вроде терпеть не можешь.
  Тут он в точку попал - не люблю я пчёл, нет у меня таланта. И пчёлы меня не любят. А они (особенно те, что делают пьяный мёд) - твари умные и капризные, кого попало близко не подпускают. Вот и получилось, что я в нашем семейном деле - сбоку припёка, пятое колесо. Но сейчас-то речь не об этом!
  - Мне, - говорю, - рожи этих твоих гостей не понравились. Гады они, особенно молодой.
  - Да? - отец удивился. - А по-моему, главный гад из этих двоих - усатый. Вот уж действительно змеиное племя, ядовитая сволочь. Молодой при нём - просто телохранитель, выполняет свою работу.
  Я про себя прикинул - может, рассказать, как этот самый телохранитель меня чуть в камень не превратил своими буркалами? Но решил - пока промолчу. Отец, скорей всего, не поверит - знает ведь, что я люблю присочинить иногда.
  Спросил про другое:
  - А чего они там про прогресс втирали?
  - Это, Митяй, такой изощрённый способ, чтобы мозги дурить. Положим, задумал ты захапать чужое, но не желаешь, чтобы все в тебя пальцем тыкали и прилюдно обзывали разбойником. Тогда ты изобретаешь красивую экономическую теорию и говоришь, что она осчастливит всех до единого. А кто ей противится - мракобес и темнота деревенская. Вот и эти твердят, что малые хозяйства - вчерашний день, а будущее - за крупными трестами, которые смогут жёстче диктовать континенту ценовую политику. Понимаешь, о чём я?
  - Да, - отвечаю скромненько, - не дурак.
  - Ладно, стрясут они с материка больше денег. Но ведь излишек этот в их кармане осядет, а не в моём! А мне придётся, по сути дела, на них батрачить. Нет, Митяй, это не по мне. Я бы всё оставил как есть.
  Как-то угрюмо он это выдал. Я осторожно предлагаю:
  - Ну и оставь. Припрутся ещё раз - пошлём их туда же, куда и раньше, а если будут наглеть, полицию позовём. Околоточный у нас мёдом угощается задарма, так пусть от него хоть какая-то будет польза.
  - Эх, Митька, - он только рукой махнул, - если бы всё так просто! Околоточный у них с потрохами куплен, да и начальники его тоже, насколько могу судить. Кое в чём наши гости всё же не врут: связываться с ними - себе дороже. Сожрут и косточки переварят.
  - А если не в полицию, а в Тайную Стражу?
  Он головой качает:
  - Это тоже палка о двух концах. Ресурсов у Стражи много, тут не поспоришь, но и методы, скажем так, специфические. А самое главное - у неё свои интересы на таком уровне, куда мне просто не заглянуть. Если даже они сочтут меня достойным внимания, то я, в лучшем случае, стану пешкой в игре с неясными целями, причём выйти из неё уже не смогу. Вот и соображай.
  - В полицию нельзя, в Стражу тоже. Что ж теперь делать?
  Тут он наконец улыбнулся:
  - Был бы я мистиком, ответил бы - нам поможет только сильное колдовство. Но я, как ты знаешь, человек рационального склада и привык надеяться на себя. Если в данный момент я не вижу подходящего выхода, то это ещё не значит, что он отсутствует в принципе. Надо только хорошенько подумать, задействовать голову, как положено. Чем я и собираюсь заняться.
  - Ладно, - киваю, - я тоже пораскину мозгами. Если чего надумаю - сообщу.
  - Весьма на это надеюсь! - он уже смеётся вовсю. - Хорошо, что сын у меня уже такой взрослый. Сколько тебе, напомни? Двенадцать?
  Это он так подначивает - я привык и не обижаюсь.
  - Четырнадцать, - говорю, - ты запиши себе где-нибудь на бумажке. Чтобы впросак не попасть в случае чего.
  На этом наше совещание и закончилось. Отец пошёл в дом, а я ещё побродил по саду, сорвал пару слив на пробу. Ранние сорта уже отошли, а поздние как раз дозревают, но пока ещё кисловатые.
  Мысли всё так же крутятся вокруг сволочных гостей. То и дело вспоминается взгляд, которым меня гадёныш пугал, и сердце поневоле сжимается, холодеет как камень. Стыдно, а ничего не могу поделать.
  Сам не заметил, как за ворота вышел и до поля добрёл. Оно вообще-то не наше, а деревенское, но отец договорился со старостой и ульи выставил на краю, в тени. Пчелиный сезон, правда, уже кончается. Подсолнухи отяжелели, склонили головы, подсыхают. Над ними носятся приручённые коршуны - отгоняют мелких птиц-ворюг, которые клюют семечки.
  Постоял я, посмотрел. Странно, пчеловод из меня - вообще никакой, а всё равно будет жалко, если пасеку отберут. И ещё очень хочется прищучить уродов, которые сегодня к нам приходили. Вопрос только - как? Отец хоть и хорохорится, но я очень сомневаюсь, что против усача и телохранителя сработают 'рациональные' способы.
  Одна мыслишка у меня есть, вот только отцу она не понравится.
  
  ГЛАВА 2
  
  Дом наш стоит слегка на отшибе, почти за городской чертой, но числится по Бобровой улице. Только не спрашивайте меня, при чём тут бобры, - я их поблизости вообще ни разу не видел. Подозреваю, что тот чиновник, который утверждает названия, просто открыл книжку про зверушек и списал оттуда, чтобы не мучиться. Или, может, охоту очень любил. Потому как у нас тут по соседству есть и Кунья, и Беличья, и Лосиная, и даже, представьте себе, Кабанья.
  Хотя я его, чиновника, понимаю - город большой, красивых названий не напасёшься. Имена всяких знаменитых правителей и героев вроде Лавра Объединителя или Ореста Хмурого - это для улиц, где живут богачи и аристократы. А мы тут, на окраине, перетопчемся, обойдёмся и кабанами.
  Короче, ушёл я с поля, обогнул наш дом и поплёлся по улице вдоль заборов. Утро уже не то чтобы раннее, народ шастает по своим делам. Тётка бидон с керосином тащит, малышня щенка дразнит, тарантайка проехала с какой-то парочкой незнакомой - господинчик и барышня в соломенной шляпке. На пикник, похоже, намылились, чтобы пыль в городе не глотать.
  Ну а я добрался до хаты, где живёт мой одногодок Тимоха, приятель с самого детства. Калитку толкнул - открыто. Пёс из конуры выглянул, гавкнул для приличия и обратно заполз. Тут же во дворе Тимохина сестра крутится - пигалица конопатая, Устя. Увидела меня и говорит с важным видом:
  - Здравствуй, Митяй. Чего бродишь? Заняться нечем?
  - Тебя забыл спросить, - говорю. - Брательник где, мелюзга?
  Хихикает:
  - Его мать припахала на огороде. Тяпает, злой как бобик.
  Отец у Тимохи с Устей - подёнщик-чернорабочий, пьянь. Что заработал, то и пропил. Мать - прачка, стирает с утра до вечера. Ну и с огорода кормятся кое-как, он у них здоровенный, позади дома. Хотя 'дом' - это громко сказано, если честно. Курятник саманный, окошки маленькие, штукатурка со стен осыпается потихоньку. Бедно люди живут, чего уж там, мы по сравнению с ними - баре.
  Конопатая спрашивает:
  - А зачем тебе Тимоха, Митяй? Куда это вы собрались?
  - Много будешь знать, - отвечаю, - мозги из ушей полезут.
  - Мозги? Они у меня хотя бы имеются, не то что у некоторых.
  И смотрит нахально, лыбится. Я только рукой махнул - не хватало ещё мне с ней препираться. Протопал на огород. Там приятель мой тяпкой машет и всякие слова нехорошие бормочет себе под нос. Я ему:
  - Здорово, труженик. Тебе ещё долго?
  - Только начал, ёшки-говёшки. Матери обещал, что все грядки с бураками пройду. А чего ты хотел?
  - Да так. Ледышку не потерял ещё?
  - Нет, конечно. Но проку с неё - как с мухи мёду, сам знаешь.
  - Знаю, но всё равно ещё раз попробую. Одолжишь?
  - Чего тебя так припёрло?
  Я уже рот открыл, чтобы рассказать про сегодняшних незваных гостей, но почему-то вдруг передумал. Будто в голову тюкнуло - помолчи, придержи язык. Чем меньше народу знает, тем лучше...
  Отбрехался:
  - Хочу кое-что проверить. Если получится, расскажу.
  - Ладно, погодь минуту.
  Бросил он тяпку и пошёл в хату, а вернулся с маленьким свёртком.
  - Держи, - говорит, - развлекайся. Как надоест - вернёшь.
  Разворачиваю тряпицу, достаю прозрачный камень вроде слюды. Занятная штука - пластина с ладонь размером, чуть голубоватая, гладкая, только по краям сколы. Мы её с Тимохой с месяц назад нашли, когда с рыбалки возвращались мимо буковой рощи. Он первый заметил, поэтому хранит у себя.
  Такие камешки попадаются редко. Есть легенда, что они - кусочки реки, только застывшие, как будто замёрзшие. Поэтому и название такое - ледышки. И если, сидя на берегу, посмотреть сквозь эту пластину, то река может открыть свою подлинную, колдовскую натуру.
  Мы тогда, помню, полдня возле воды проторчали - таращились, пока не зарябило в глазах. Так и не увидели ничего. Решили - легенда врёт, и больше не заморачивались. А сегодня я вот подумал - может, попытаться ещё раз? Вдруг на этот раз повезёт?
  Тут, понимаете, дело вот в чём. Река, по преданью, открывает свои секреты только тому, кто в них позарез нуждается. Тому, для кого волшба - последнее средство, и надеяться больше не на что. А мы в тот раз просто от любопытства маялись, развлекались. То есть Тимоха мечтал, конечно, что ему денег привалит на новый дом и вообще на жизнь, чтобы мать больше не надрывалась. Но, видно, сам до конца не верил. Или, может, река решила, что не всё у него так плохо, сам как-нибудь разберётся. Про меня и говорить нечего - я тогда, по большому счёту, забот не знал.
  Сегодня - дело другое.
  Нет, я понимаю, конечно, что не настолько у меня всё хреново. Пусть даже отец перестанет быть хозяином пасеки, без хлеба мы не останемся, просто будем работать не на себя, а на чужого дядю. Что здесь такого страшного? Большинство всю жизнь так живёт и ни о чём больше не помышляет.
  Но очень уж скверно у меня на душе после сегодняшнего знакомства с гадом-телохранителем. Бьюсь об заклад, ему только повод дай, и он нас всех прирежет с улыбочкой, не поморщившись. Да и отец, похоже, всерьёз напуган - не зря же обмолвился, хоть и в шутку, что нам поможет только сильное колдовство.
  В общем, надо попробовать. Что я теряю, в конце концов? Не получится - буду дальше соображать.
  Вот с такими мыслями я вышел к Медвянке. Есть у меня любимое место на берегу - бугорок, поросший травой, и старая ива рядом, которая ветки почти окунает в воду. Чужих тут не встретишь - городские пижоны, которые на пикник приезжают, останавливаются дальше, напротив замка. А с моего бугорка замок толком не разглядишь, потому что ива мешает, загораживает обзор.
  Сел на траву, посидел минут пять, расслабился. Река катится мягко, степенно, а на воде золотые блики играют. Ветерок появился слабенький, еле-еле ветки колышет. В зарослях птицы цвиркают иногда, но негромко - имеют совесть. Да, хорошее место, тихое.
  Ладно, думаю, хватит сидеть как пень.
  И достаю ледышку.
  Припомнил ещё раз, что в легендах на этот счёт говорится. Надо, мол, все мысли к реке направить, вроде как раствориться в ней, а о прочих вещах забыть, отгородиться напрочь. Чтобы река почувствовала, что ты тут не просто так, а пришёл по делу.
  Ледышку к глазам поднёс - она мутноватая, но всё-таки видно сквозь неё и волны, и берег. Вытаращился, стараюсь не шевелиться, дышу через раз. Шепчу про себя: 'Откройся, река, откройся...'
  Хрен там.
  Никак не идёт из головы разговор, который я сегодня подслушал. Отвлекает, а в результате получается пшик.
  Отложил пластину, потёр глаза. Говорю себе - хватит дёргаться, успокойся. Как отец в таких случаях выражается: 'Сосредоточься на текущей задаче'. Он со мной давно уже не сюсюкает, общается как со взрослым.
  Ладно, сосредоточился. Льдинку - в руки.
  И тут, как назло, пароход припёрся, от порта вверх по течению. Шлёпает колёсами, воду пенит, небо коптит из обеих труб - они у него тонкие, длинные, стоят рядышком ближе к носу. На прогулочной палубе зеваки толпятся, какая-то дама с зонтиком даже мне помахала. Издеваются, одним словом.
  Угрёб наконец, вода опять успокоилась, дым немного рассеялся.
  Не успел я порадоваться - сзади ветка хрустнула. Идёт кто-то.
  Блин горелый! Да сколько ж можно?
  Оборачиваюсь - из-за кустов выходит девчонка. На вид - примерно моего возраста или, может, чуть-чуть постарше. Тонкая, светловолосая, косу не заплела. Платье короткое, белое, взгляд прямой - барынька, а то и аристократка.
  - Ой, - говорит, - моё место занято?
  Думаю про себя: 'С каких это пор оно твоим стало?', а вслух говорю:
  - Угу.
  - Очень жаль, - вздыхает, - а я надеялась тут посидеть немного. Или, может, ты мне позволишь составить тебе компанию?
  В общем, даёт понять, что хочет общаться запросто, без всяких там: 'Не соблаговолите ли сдрыснуть отсюда нахрен?' Я решил пока что не удивляться, а посмотреть, что дальше будет. Отвечаю:
  - Садись, чего уж. Место не куплено.
  - Благодарю.
  У неё на плече висел холщовый мешочек с лямкой - так вот она его сняла и достала оттуда тонкое покрывальце. Расстелила и поясняет:
  - Это чтобы платье не запачкать.
  - Я понял.
  - А ты тут часто бываешь? Я тебя ни разу не видела.
  - Прихожу иногда. Живу недалеко.
  - Правда? Ну и я тоже.
  Я на неё с сомнением посмотрел. Говорить ничего не стал, но она заметила.
  - Что тебя, - спрашивает, - смутило?
  - Я всех соседей, которые поблизости, знаю. Да и не похожа ты на здешнюю - у нас тут народ попроще. Разве что в деревню приехала, к помещику Загуляеву в гости.
  - Быстро соображаешь. Но я вообще-то с другого берега.
  - Да? А что ты здесь...
  - Хотел спросить, что я здесь забыла? Да так. Хочется иногда сменить обстановку.
  - И не лень было перевозчика нанимать, через реку плыть? Просто ради того, чтобы посидеть с другой стороны?
  Она плечиком дёрнула - долго, мол, объяснять. Я, само собой, допытываться не стал. Оно мне надо, в их проблемах копаться? Своих хватает. Вспомнил, кстати, что до сих пор сижу с ледышкой в ладони. Повернулся, чтобы её обратно в карман засунуть, а девчонка мне:
  - Ух ты, надо же! У тебя стынь-капля?
  - Вроде того.
  - Завидую! Всегда о такой мечтала. Жаль, купить нельзя.
  Это да. Ледышку, если верить легендам, за деньги покупать бесполезно - сразу теряет всю колдовскую силу. Действует, если только сам случайно найдёшь или кто-нибудь вдруг подарит в припадке щедрости, без всякого принуждения. Хотя, опять же, мы с Тимохой нашли по-честному, а толку всё равно нет.
  Барышня тем временем жадно на меня смотрит:
  - Тебе открылась истинная река?
  - Нет, - отвечаю с досадой, - не открылось мне ничего. Отвлекают всё время.
  - Прости, - говорит она, но, по-моему, не особо раскаивается. - Слушай, а можно мне посмотреть хоть одним глазком? А? Ну пожалуйста, пожалуйста! Буквально на полминутки!
  Смешная. Ей-то чего не хватает в жизни, интересно узнать? Серёжек каких-нибудь с бриллиантами или жениха-принца, который специально за ней приедет с материка? Что она хочет за 'полминутки' наколдовать?
  - Держи, - и ледышку ей протянул.
  Она на меня недоверчиво поглядела - думала, наверно, что я зажилю или буду кочевряжиться до обеда. Ледышку приняла осторожненько, а сама всё косится, подвоха ждёт. Потом поняла, что я ничего такого не замышляю, и выдала эдак с чувством:
  - Спасибо тебе огромное! Я этого не забуду!
  Тут я уже заржал в голос:
  - Пользуйся на здоровье! Но не забывай, что река капризы не исполняет. Только настоящие желания, от которых вся жизнь зависит.
  Она нахмурилась:
  - То есть ты полагаешь, что я - взбалмошная дурочка, у которой не может быть серьёзных желаний? Что я использую колдовскую стынь-каплю ради исполнения неких, как ты говоришь, капризов?
  Вижу - проняло красотулю, причём не в шутку. Сейчас ещё, чего доброго, развопится. А если рядом, к примеру, бродят её подружки, а то и слуги-охранники? Сбегутся - и кто окажется виноват, угадайте с одного раза? В общем, ничего я ей не стал отвечать, только пожал плечами. Мне, дескать, побоку, дура ты или умная, а с рекой сама разбирайся.
  К счастью, до крика у неё не дошло. Посопела обиженно, помолчала, а потом, вы не поверите, выдаёт:
  - Извини. Ты проявил доверие, дал мне каплю, а я на тебя набросилась. Понимаю - ты не хотел меня оскорбить. Ты совершенно меня не знаешь, поэтому и судишь предвзято, по первому впечатлению. Это вполне понятно и объяснимо.
  'Ого', - думаю, а она продолжает:
  - Предлагаю забыть этот эпизод, как будто его и не было. И давай уже, кстати, познакомимся толком. Тебя как зовут?
  - Митяй.
  - Очень приятно, я - Елизавета. Для тебя - Лиза.
  - Ага, - говорю. Поддерживаю, значит, беседу.
  - И поверь, пожалуйста, Митяй. Дело, ради которого я взяла у тебя стынь-каплю, - очень-очень серьёзное! Мне прекрасно известно, что пустое желание река не исполнит. И я точно знаю, о чём её попросить.
  - Да мне-то что? Просто заранее губу не... э-э-э... в смысле, не надейся на многое. У меня, как видишь, не получилось.
  - Помню, помню, я тебе помешала, - говорит Лиза и улыбается. - Можешь теперь меня поругать, если тебе от этого легче.
  - Тут дело не в тебе. Меня, пока на реку смотрю, мысли всякие отвлекают, не могу их из башки выбросить. Ну и вот.
  - На этот счёт не волнуйся. Я владею приёмами концентрации, меня обучали.
  Я про себя прикидываю - забавно, это что ж у неё за уроки были? Таких девиц, насколько я представляю, должны учить манерам и танцам. Ну, ещё, может, игре на пианино и рисованию, чтобы женихов очаровывать. А 'концентрация' - как-то вроде не с того бока...
  Лиза уже ледышку держит перед собой и смотрит через неё. И лицо при этом такое... Даже слов не подберу с ходу... Как будто она повзрослела разом на десять лет, и у неё за все эти годы никаких радостей в жизни не было. Даже морщины, кажется, легли вокруг глаз.
  Минута проходит, другая, третья. Она сидит, не шевелится.
  А потом я замечаю - ледышка уже не такая мутная. Как будто слегка очистилась, чтобы через неё можно было увидеть больше.
  
  ГЛАВА 3
  
  Я от азарта чуть не подпрыгнул, но удержался. Сижу тихо, как мышь под веником, и с ледышки глаз не свожу. Пробую угадать, как это будет выглядеть, когда река нам откроется. Расступятся волны? Или, может, со дна всплывёт какой-нибудь клад? Легенды говорят разное, и каждый рассказчик от себя привирает по мере сил. Но ничего, сейчас сам увижу...
  Тут Лиза дёрнулась, застонала и начала заваливаться набок, как кукла. Я еле успел поймать. Глаза у неё, смотрю, закатились, а кожа посерела - ни кровинки в лице. Ледышка выпала из руки на траву.
  Так, думаю, доигрались.
  - Лиза! Лизавета!
  Встряхнул её легонько. Хотел ещё и водой из реки плеснуть, но, к счастью, не понадобилось - барышня заворочалась, взгляд малость прояснился. Выпрямилась, ледышку подобрала и мне возвратила. Потом говорит расстроенным голосом:
  - Не сработало, Митя. На секунду, правда, почудилось, что я уловила какой-то отклик, хоть и слабый...
  - Ага, ледышка чуть-чуть очистилась.
  - Я сконцентрировалась сильнее, в глазах начало темнеть, но я не обратила внимания, поднажала ещё, ну и...
  - А тормозить тебя не учили? Чтоб не помереть от усердия?
  - Я не люблю сворачивать на полдороге.
  Сказала - и смотрит на меня с вызовом, будто ждёт, что я начну ей читать морали. Потом, правда, сообразила - я ей не папа и не домашний учитель, которому деньги платят, чтобы он нудил с утра и до вечера. Улыбнулась и признаётся:
  - Меня часто упрекают, что я слишком увлекающаяся натура.
  - Буду знать, - говорю.
  - А это значит, что мы не опустим руки и всё равно раскроем секрет стынь-капли. Ты ведь сюда ещё придёшь, правда?
  Смотрит хитро и ресничками хлопает. Думаю: 'Ишь, лиса'. Хотя девчонка явно не без способностей, эти её фокусы с 'концентрацией' могут и пригодиться. Ну и сама ничего так тоже...
  - По-моему, ты согласен, - заявляет она. - Давай тогда встретимся завтра в это же время. А сегодня я поищу подсказки насчёт ледышки, как ты её называешь. У меня дома большая библиотека, там что-нибудь должно быть на эту тему. Не только сами легенды, я имею в виду, но и комментарии, толкования.
  - Думаешь, поможет?
  - Уверена! Просто надо хорошо покопаться. Знаешь, было бы странно, если бы у нас всё получилось с первого раза. Запретное колдовство не может срабатывать по щелчку, даже если наши желания - очень важные, и река не прочь их исполнить.
  Глаза у неё снова горят, про обморок уже и думать забыла. Продолжает:
  - То есть, Митя, будем действовать по науке, и всё получится.
  Я не выдержал:
  - Откуда ты такая учёная? Не похожа на аристократку.
  - А ты много общался с аристократками?
  - Сам не общался, это ежу понятно, но в городе доводилось видеть.
  - И ты, конечно, составил полное впечатление? Ну, поделись, не бойся.
  Мне эта её снисходительность не понравилась.
  - А я и не боюсь, - отвечаю. - Впечатление? Да легко. Они на всех смотрят, как на клопов, а глаза пустые. И наука им всем до одного места.
  - Что ж их тогда волнует, по-твоему? Давай-давай, выкладывай, раз уж начал.
  - Балы их волнуют, приёмы всякие, свадьбы.
  Думал - окрысится, а она почему-то развеселилась:
  - Насчёт свадьбы - мне ещё рановато, и без балов вполне обхожусь. Так что да, похоже, ты прав - аристократка из меня никудышная. Надеюсь, ты не слишком разочарован?
  - Переживу как-нибудь.
  - Вот и прекрасно. Тогда до завтра?
  - Ага.
  Она поднялась, рукой помахала и ушла с берега, а я ещё минут пятнадцать сидел, раздумывал. Странная она всё-таки. Трепалась как ни в чём не бывало, хотя видела, что я по рождению ей не ровня. То хихикает как ребёнок, то иногда вдруг задвинет мысль не хуже профессора. Кто её умудрился так воспитать? Загадка.
  Хотя, если на то пошло, мой отец по части воспитания тоже не без причуд. Сами посудите - человек он небедный и уважаемый, пусть и не дворянин. Торговля пьяным мёдом - это ведь не пустяк, без неё про наш остров никто бы даже не вспомнил. Другие владельцы пасек от важности чуть не лопаются - строят себе хоромы в несколько этажей, едят на серебре, лошадей запрягают цугом, а детишкам выписывают гувернёров с материка. Отец же вместо этого поселился тут, на Бобровой улице (меньше суеты, говорит), дом построил без финтифлюшек, а меня отдал в обычную школу, которая для мещан. И с беднотой соседской не запрещал водиться. Ну, я и пользовался, гонял собак в своё удовольствие.
  Какие-нибудь крестьяне на меня, может, так же смотрят, как я на Лизу. Чудят, мол, барчуки, что с них взять...
  Перед тем как уходить с берега, я ещё разок глянул через пластину - так, для очистки совести. Ничего, понятное дело, не разглядел. Остаётся надеяться, что барышня Лизавета что-нибудь раскопает в своей чудесной библиотеке. У нас дома, кстати, тоже несколько шкафов с книгами, но там про волшбу ни слова. Вы же помните, отец у меня - человек рациональный, и всё такое.
  Иду обратно в город через поля. Сначала - через гречишное, оно почти отцвело. Выглядит так, будто огромный розовато-белый ковёр протёрся и обтрепался. Тут наши пчёлы летом тоже 'пасутся', но мёд получается на любителя, горьковатый.
  Кончилось поле с гречкой - начались подсолнухи, про которые я вам уже рассказывал. Дорога раздваивается. Если пойти направо, то дальше за перелеском - деревня Плюевка и усадьба помещика Загуляева. Но мне не туда, а налево, к нашему дому. У развилки стоит толстенный кряжистый дуб - мы с пацанами, когда были помладше, любили устраивать на нём посиделки. Рядом кусты растут с волчьей ягодой.
  Обогнул я дуб и тут же слышу:
  - Эй, парень!
  Из-за куста выходит верзила - патлатый, с рыжеватой бородкой, в мятой рубахе. И вот странно: ни повадками, ни одеждой он не похож на моего утреннего знакомца-гадёныша, то есть вообще никакого сходства, но я почему-то сразу же понимаю - из той же шайки.
  Оглядываюсь - вокруг больше никого, дорога пустая. До моего дома - всего-то саженей сто, но верзила мне путь перегородил. Можно, конечно, развернуться и рвануть со всех ног обратно к реке, но как-то стыдно получится. Вопить во всё горло и звать на помощь - тем более.
  Он мне:
  - Ты не боись, малой, бить не буду.
  - Чего надо? - спрашиваю.
  - Да так, присмотреться к тебе хочу, ну и передать кое-что.
  - Ну, так передавай, чего тянешь? Некогда мне.
  - Не тявкай. Подойди ближе.
  Я заикнулся было, что мне и так всё хорошо видно, но чувствую - ноги сами меня несут. Да ещё ветер, который неизвестно откуда взялся, в спину подталкивает. Причём ветер этот дует только для меня одного, а ветки на дубе даже не шелохнутся. Пробую упереться - куда там! Подтащило прямо к бородатому козлодою.
  - Ну-ка, - говорит он, - смотри в глаза и не отворачивайся.
  Ну, думаю, хана мне. Утром меня ещё пожалели, в камень превращать передумали, зато теперь наверстают.
  Но нет, ничего подобного. Тело не каменеет, никто не колотит кувалдой в грудь - просто стою, играю с козлодоем в гляделки. И взгляд у него вполне человеческий - неприятный, конечно, даже колючий, но не мертвящий.
  Всматривался в меня примерно с минуту, потом цыкнул разочарованно:
  - Похоже, ошибся Кречет на этот раз. Не знаю даже, что он там в тебе разглядел. По мне - так обычный щенок визгливый.
  - Какой уж есть, - говорю. - Наигрался? Можно, идти?
  - Шуруй. Только письмецо прихвати для батьки.
  - Какое письмецо? Где?
  - Да вот оно.
  За руку меня сцапал и что-то шлёпнул в ладонь - склизкое, тепловатое, мерзкое. Я аж передёрнулся весь, руку к глазам поднёс, но ничего не вижу. То есть, вернее, наоборот: вижу всё замечательно - и пальцы, и кожу, и жилки все, какие положено. А больше ничего на ладони нет, ровным счётом. Но я-то чувствую - лежит что-то, обтекает и даже вроде шевелится!
  Этот за мной наблюдает и ухмыляется:
  - Как донесёшь - положишь прямо ему на стол. И мой тебе совет - поспеши. Почтальону мешкать не след.
  Я на дюжину шагов отошёл, обернулся и проорал ему на прощание:
  - ...й бородатый!
  Он только заржал в ответ. А вот мне совсем не до смеха - эта дрянь невидимая продолжает липнуть к руке. Причём, что самое тошное, можно только гадать, что же я там такое несу. Воображение, как назло, разыгралось - такие картинки рисуются, что хоть стой, хоть падай.
  На полдороге стало совсем уж невмоготу - я к обочине кинулся и начал руку обтирать о бурьян. Чуть дыру не протёр - всё без толку.
  Бегу дальше, дышу как лошадь, пот глаза заливает. Вот уже калитка рядом - как раз кухарка наша выходит, Луша. Увидела меня - глаза по пятаку сделались, рот раскрыла. Я - мимо неё. Несусь через двор, об кошку чуть не споткнулся - она в кусты с диким мявом. Взлетаю обгаженным соколом на крыльцо, потом через сени - к лестнице и на второй этаж. По коридору - к отцовскому кабинету. Скорей, скорей! Чувствую - ещё несколько секунд, и сблюю прямо на палас.
  Дверь распахиваю, врываюсь через порог. Картина маслом: отец и два моих старших брата сидят, нахмурившись, за столом, обсуждают, как дальше жить, и тут я с богатырским размахом - шмяк рукой по столешнице!
  Увидел наконец свою 'почту'.
  Даже боюсь описывать. Вот представьте - вы зачерпнули горсть конского навоза, а в нём к тому же ещё...
  Короче, ну его нахрен. Просто поверьте на слово - родичей я впечатлил по самое 'не могу'. Особенно после того как это дерьмище не просто по сукну растеклось, которым крышка стола обтянута, а ещё и в слова сложилось: 'Думай быстрее'.
  Они все вскочили, на эту надпись таращатся, а я в кресло упал и пытаюсь кое-как отдышаться. Ладонь вроде уже не липнет, но меня всё равно подташнивает, когда вспоминаю, как я всё это нёс.
  Трудная у почтальонов работа. Грязная.
  Отец налюбовался и говорит:
  - Митяй, мне хочется верить, что сам бы ты до этого не додумался. Но всё-таки уточняю - это от них?
  - От кого ж ещё, - говорю. - Встретил тут одного возле дуба...
  - Он тебе что-нибудь сделал? Бил, угрожал?
  - Пальцем не тронул. Вот только весточку попросил передать.
  - Твари, - Андрей, самый старший брат, аж зубами скрипнул. - Я их найду и головы откручу, руки-ноги поотрываю...
  Он даже к двери шагнул, но отец ему сказал:
  - Стой! Да, нам брошен открытый вызов, и мы на него ответим. Но горячку пороть нельзя ни в коем случае. Значит, так...
  Тут и брат Вячеслав вмешался:
  - Ты уж прости, но меня это в самом деле пугает. До Митяя, сам видишь, уже добрались. А если завтра мою Лёльку из колыбели...
  - Хватит! - гаркнул отец (я, кажется, впервые увидел, чтобы он так злился). - Неужели вам непонятно - именно этого они и хотят добиться? Чтобы мы запаниковали, рассорились, перестали здраво соображать! Чтобы подняли лапки и сдались!
  Вячеслав насупился:
  - А что нам, собственно, делать? Уговаривать их, упрашивать? Они слушать не будут, это же хищники. Им надо либо кусок мяса швырнуть, чтобы успокоить, либо перестрелять их всех до единого. Вот только я сомневаюсь, что насчёт 'перестрелять' у нас что-нибудь выйдет...
  Андрей кривится:
  - Ты, Славик, как был ссыкливым, так и остался. И коль уж речь зашла...
  Но отец его перебил:
  - А ну, прекратите оба! Можете что-нибудь сказать по существу? Нет? Значит, закройте рты и слушайте молча. План действий у нас такой. Я сегодня вечером встречусь с одним знакомым - он адвокат, имеет связи в очень разных кругах, а мне задолжал услугу. Расспрошу его подробнее о наших противниках. Информация - это главное, я вам это всегда твердил и буду твердить. Вы пока продолжайте работать, как и обычно. Детей за ворота не выпускаем. Митяй, извини, но тебя это касается тоже. Сидишь дома, на улицу - ни ногой. Понятно?
  - Понятно, - говорю с кислой миной, а сам думаю: 'Ага, щас'.
  - Рад это слышать.
  Отец достал платок из кармана, промокнул лоб. Снова поглядел на столешницу, куда уже мухи потихоньку слетаются, и ворчит:
  - А сукно придётся менять. Очень сомневаюсь, что его удастся отчистить от этого... э-э-э... содержательного послания.
  - Я бы на твоём месте, - замечает Андрей, - весь стол выкинул на помойку. Представь - сидишь ты, работаешь и при этом всё время помнишь, что тут лежало.
  - И проветривать придётся дня три, не меньше, - морщится Вячеслав.
  - Да, - говорит отец, - в творческом мышлении нашим недругам не откажешь. Это ж надо было додуматься...
  Андрей с ухмылкой:
  - И Митька тоже не подкачал - выбрал время, когда мы тут все втроём. Нет бы прийти, когда батя один сидит...
  - Скажи спасибо, - бурчу, - что вы не в столовой были. А то представь, вы такие расселись, ложки с вилками разобрали, слюнки пустили - и тут вдруг я с письмецом. Приятного аппетита!
  - Тьфу на тебя с твоими фантазиями.
  И тут, слышим, мать зовёт:
  - Мальчики, обед на столе!
  Видели бы вы их физиономии...
  
  ГЛАВА 4
  
  До вечера я промаялся дома. То и дело бегал к рукомойнику, тёр мылом ладонь - она от этого стала красная как бурак, но мне всё равно казалось, что грязь ещё не совсем отмылась. Да уж, свою 'посылку' я теперь забуду не скоро.
  Отец, как и обещал, отправился к адвокату, но не застал. Тот, как назло, куда-то свинтил по своим крючкотворным надобностям, а вернуться должен завтра к обеду, никак не раньше. Отец пробурчал, что, мол, ничего страшного, надо потерпеть и не дёргаться, и пошёл к себе в кабинет. Долго там, правда, не задержался - 'депешу' хоть и убрали вместе с сукном, но запашок стоит.
  Солнце наконец-таки село, темень по улицам расползлась. У мух с комарами - смена караула: первые отлетались, вторые, наоборот, проснулись и зудят что есть мочи. Луна-рыжуха на небо выкатилась, круглая, только чуть-чуть обкусанная. Вторую луну - серебрянку - пока не видно, она к рассвету появится.
  Слышу - в дверь стучат. Отец заглянул и спрашивает:
  - Митяй, ты ещё не лёг?
  - Нет ещё. Собираюсь.
  - Хотел тебе кое-что сказать по поводу сегодняшних происшествий.
  Присел на стул, потёр щёку. Я молчу, дожидаюсь.
  - Я, - говорит он, - крайне расстроен тем, что тебя втянули в эту историю. Ты оказался в неприятной, унизительной ситуации - и теперь, возможно, считаешь, что я делаю слишком мало, чтобы защитить тебя и всю нашу семью. Может, даже думаешь, что я струсил. Но это ложное впечатление - поверь мне, пожалуйста, на слово. Я тебя в обиду не дам, и мы обязательно найдём выход.
  - Ладно, как скажешь.
  Он вздыхает:
  - Не хочешь разговаривать? Я тебя понимаю - сам бы злился на твоём месте. Не буду тебе больше докучать, просто запомни мои слова, хорошо?
  Он ушёл, а я лежу, прислушиваюсь, что в доме происходит. Лёлька мелкая сначала раскричалась, расплакалась, но потом затихла. Половицы скрипнули в коридоре - шаги неторопливые, грузные. Это Вячеслав, кабанчик наш раскормленный, бродит, не спится ему чего-то. Кружка звякнула, потом за окном собаки наперебой загавкали, но где-то далеко, еле слышно.
  Время тянется медленно, луна по небу ползёт улиткой. Мысли перестали скакать, притухли, усталость навалилась - как будто гналась за мной целый день и вот теперь всё-таки догнала. Даже пальцем пошевелить неохота - да и зачем? Тяжесть в теле спокойная, неподвижная, каменная. И кровать подо мной - из камня, и стол в углу, и этажерка, и притолоки. Не нужно ничего делать, ни о чём думать...
  А потом вдруг комар над ухом как зазвенит!
  Я подскочил, озираюсь. Что за глупость мне только что померещилась? Ничего тут каменного нет, кроме стен, обычная комната, и сам я тоже никакая не статуя. Это мне, похоже, кошмар приснился - по следам той утренней свистопляски. Спасибо комару - разбудил...
  Выглянул в окно - луна уже высоко, и цвет чуть-чуть изменился. Теперь она как старая латунная пуговица. Звёзды помаргивают, духота отступила - дело далеко за полночь. В доме тихо.
  Пора.
  Я так рассудил - утром смыться из дома будет труднее. То есть, конечно, за ворота шмыгнуть несложно (я же не на цепи сижу), но кто-нибудь из родни случайно может заметить. Тогда они всполошатся и ещё, чего доброго, кинутся догонять, а мне это как-то не улыбается.
  А ещё я заново припомнил все рассказы и побасёнки про речную волшбу, какие мне доводилось слышать. Там чётко нигде не сказано, когда лучше смотреть на реку сквозь ледышку: кому-то днём повезло, а кому-то ночью. По-разному бывает. А коли так, то и мне надо не только днём попытаться, но и в потёмках. Верно ведь? Если не получится - подожду до прихода Лизы.
  Вырвал из тетради листок, положил на подоконник и, лампы не зажигая, накорябал - не волнуйтесь, мол, меня не украли. Отлучился сам по важному делу, вернусь к обеду.
  Взял куртку на случай, если к утру ещё посвежеет, запихнул её в котомку. Хотел уже из комнаты выйти, но что-то мне не даёт покоя - не пойму, что. Предчувствие какое-то неприятное. Постоял я, подумал и вытащил из тайничка за комодом свой серебряный рубль, подаренный Андреем на именины. Ну и медную мелочь тоже всю сгрёб, какая была. Печёнкой чувствую - пригодится.
  Дверь приоткрыл тихонько, выбрался в коридор. Половицу скрипучую обошёл вдоль стены, спустился по лестнице. Внизу опять замешкался на минуту - может, думаю, в погреб быстро метнуться, еды с собой прихватить? Колбасы копчёной пару колечек? Но решил в итоге - лучше не надо, а то уроню там что-нибудь, перебужу весь дом, и хитрый план пойдёт псу по хвост. Нет уж, потерплю сегодня без завтрака.
  Через двор прокрался без приключений, юркнул в калитку, иду по дороге к дубу. Мыслишка свербит - а вдруг тот патлатый хрен, что меня письмом осчастливил, до сих пор в засаде сидит, высматривает? Но, к счастью, обошлось, никого там не оказалось. Оно и понятно - в такое время даже сволочи отдыхают, только я никак не угомонюсь...
  Хотя гулять сейчас - одно удовольствие: ночи стоят тихие, тёплые. Солнце, опять же, в глаза не светит, а при луне всё вокруг какое-то необычное, незнакомое. Подсолнухи стали почти бесцветные, листьями шелестят, когда ветерок с реки долетает. А наверх посмотреть - вообще красота, звёзды рассыпаны как пшено для кур во дворе.
  Вышел на берег, сел на свой бугорок. Волны блестят под звёздами, филин где-то гукает по соседству. Получается вроде и жутковато, но зато как-то сразу верится - да, в такой час можно и с колдовством попробовать.
  Взял ледышку, припомнил Лизину 'концентрацию'.
  Вдох-выдох, сердце - раз-два, филин одобряет: 'Угу!'
  Никто на этот раз не мешает, пароходы воду не мутят. Волны пришёптывают тихонько, и время вместе с ними уплывает куда-то. То, что днём со мной было, кажется теперь далёким, ненастоящим. Будто я всё это не вспоминаю, а картинки в книжке смотрю, выцветшие и старые.
  Или нет, не картинки даже...
  Понимаю, странно звучит, но чувство сейчас такое, что память - это огромная глыба льда, в которую вмёрзли и мы с отцом, и все остальные родичи, и гости-разбойнички, и соседи...
  Да что там глыба - целая река застывшая, ледяная...
  Та река, на которую я смотрю, сидя на берегу...
  Та, которая хранит тайны...
  Поймал я себя на этой мысли и чуть не заорал от радости - получается! Колдовство началось, сейчас секреты откроются!
  Ну?!
  Баранки гну.
  Радость моя щенячья всё дело тут же испортила.
  Я вскинулся - и замёрзшая память-река исчезла, растаяла за секунду. А до меня дошло, что я сижу, как и прежде, на бугорке, пялясь на обычную воду.
  И просидел, оказывается, не каких-то пару минут, а не меньше часа. Уже луна-серебрянка вылезла, перемигивается с рыжухой, а небо на востоке светлеет. Спина у меня затекла, рука, в которой 'капля' зажата, чуть ли не отваливается, да и вообще все тело ломит, как будто на мне пахали весь день. Перед глазами пятна плывут, слабость одолевает. Теперь понимаю, почему Лиза грохнулась в обморок.
  Прилёг на траву, закрыл глаза, чтобы передохнуть...
  И забылся.
  На этот раз - ни снов, ни видений, просто ухнул в какой-то омут. Так и лежал бревном, пока кто-то меня по имени не позвал. Разлепил глаза - и сразу зажмурился. На небе солнце сверкает, а рядом со мной сидит Лизавета.
  - Просыпайся, - говорит, - нас ждут открытия и свершения.
  Я тоже сел, руками подвигал, головой повертел - вроде не болит ничего, и соображаю нормально, только есть хочется просто зверски. Сразу пожалел, что ночью в погреб не заглянул. Говорю Лизе:
  - Я тут без тебя попробовал ещё раз.
  - Правда? И как успехи?
  - Почти получилось, но потом отрубился. Примерно как ты тогда.
  - А ещё меня упрекал, что я тормозить не умею вовремя!
  - Да, с наскока тут не получится - можно и копыта отбросить. Как-то иначе надо. Вычитала что-нибудь в книжках?
  - Прямых инструкций там нет, но я не особенно и надеялась. Сплошные умствования, полунамёки, аллегории всякие. И всё-таки одна интересная мысль попалась - она нам, по-моему, пригодится.
  - И что за мысль?
  - Насчёт того, что нельзя просто сесть у реки на травку и ждать, пока тебя осыплет сокровищами. Благосклонность реки надо заслужить, пройдя некий путь. Скорее всего, имеется в виду путь в иносказательном смысле - самосовершенствование, саморазвитие. Но некоторые комментарии написаны так, словно всё надо понимать буквально!
  Выпалила и сидит довольная - восторгов, наверно, ждёт. Я в затылке почесал:
  - Поясни. А то у меня с утра голова не варит.
  - Путь - в буквальном смысле, Митя! То есть не сидеть надо, а идти!
  - Куда идти?
  - Вот и давай прикинем! Ты же не ждёшь, что я одна всё придумаю, а ты будешь только командовать? У нас с тобой совместное дело, каждый должен вносить свой вклад!
  - Вообще-то, - отвечаю, - я свой вклад уже внёс, если ты забыла. Разрешил тебе пользоваться ледышкой. Или это, по-твоему, не считается?
  Лиза на меня растерянно посмотрела, глазками хлопнула - и это настолько по-детски вышло, что мне её жалко стало. В первую-то встречу мне показалось, что она даже чуть постарше меня, но сейчас вижу - нет, ошибся. Просто девчонка, хоть и умная чересчур.
  Говорю ей:
  - Ладно, не обижайся - ты молодец, старалась. Я не на тебя злюсь, а потому что день вчера был поганый. То мне камни мерещатся, то лёд, да ещё и этот навоз...
  - Н-навоз?
  - Долгая история, не вникай. Лучше расскажи ещё раз, что там за путь, про который ты прочитала. Подумаем, как с ним быть.
  Она посмотрела на меня подозрительно, подулась ещё для приличия, но недолго - очень уж ей не терпится опять заняться волшбой. Объясняет:
  - Я думаю, надо идти вдоль берега. Может, наткнёмся на какое-нибудь особое место, где колдовство работает лучше. Или не наткнёмся, но река всё равно поймёт, что мы стараемся и не ленимся, а значит, можно нас наградить... Ох, мамочки, до чего же глупо звучит, если вот так, простым языком... Но суть-то ты уловил?
  - Уловил, - вздыхаю, - надо переться неизвестно куда. В какую сторону хоть?
  - Я же говорю - давай посоветуемся! Можно дойти до устья, за день управимся...
  Меня сомнения взяли:
  - До устья - это через город и через порт. Там суета, народу полно - как-то не слишком подходит для запретной волшбы, по-моему.
  - Правильно! Ритуал, как мне кажется, должен совершиться вдали от посторонних глаз. Выше по течению такие места найдутся. В идеале, наверное, лучше всего подойдёт исток - это ведь символ, начало чего-то нового...
  - Представляешь, сколько до истока пилить?
  - Представляю, конечно. Но мы же должны доказать серьёзность своих намерений! Хотя я, если честно, надеюсь, что река нам с тобой откроется раньше. Прямо сегодня - вряд ли, не будем губу раскатывать, как ты выражаешься. А вот через день-другой...
  - Хорошо. Вверх по течению, значит.
  Разулыбалась:
  - Да. Видишь, Митя, как быстро мы пришли к соглашению? Диалог - великая вещь, если не ругаться. Тогда давай сегодня подготовимся, соберёмся, а завтра с утра - в дорогу. Согласен?
  - Погоди, - говорю, - тебя что, вот так просто со мной отпустят? Не верю.
  - А я, по-твоему, собираюсь спрашивать разрешения?
  - Час от часу не легче. Ты слиняешь из дома, тебя все будут искать. Поймают в компании с наглым простолюдином, то есть со мной. Тебя отругают и пальчиком погрозят, а мне башку открутят и не поморщатся. Скажешь, нет?
  Она погрустнела и посерьёзнела, лицо опять стало почти взрослым - я только диву дался. Опустила глаза и сказала тихо:
  - Меня быстро хватятся, тут ты прав. Но искать не будут, поверь. Может, даже обрадуются... В общем, Митя, я даю слово, что в этом смысле тебе опасаться нечего.
  Подняла голову, смотрит прямо. Вроде не врёт, но эта история меня всё равно как-то мало радует. Втолковываю дальше:
  - Дело не только в этом. Завтра я уйти уже не смогу. Если отправляться - то сегодня, сейчас. Поэтому прости, Лизавета, получается не по-честному, но придётся мне одному идти, без тебя.
  Она, как ни странно, не растерялась и не обиделась. Спрашивает спокойно:
  - Но в принципе ты не против моей компании?
  - Не против, но я ж объясняю...
  - Я поняла. Если завтра нельзя, выходим сегодня. Дашь мне сорок минут на сборы?
  - Сорок минут? - удивляюсь. - Думаешь, успеешь за это время домой, на тот берег, а потом обратно? Скажи уж прямо - часика через три...
  Опять улыбается:
  - Я сказала как есть, не ёрничай. А чтобы ты мне по-настоящему доверял, покажу тебя кое-что. Пойдём?
  Вскочила и ждёт. Ну, раз такое дело, и я поднялся, шагнул за ней следом - и тут же чуть обратно не шлёпнулся, потому что голова закружилась. Лиза мне:
  - Ты чего? Тебе плохо, Митя?
  - Всё нормально, - отвечаю. - Это я, похоже, после вчерашнего не отошёл ещё.
  Она глядит внимательно:
  - Так, постой. Ты упоминал, что тебе вчера постоянно что-то мерещилось. Камни, лёд и даже вроде навоз? Про навоз я, правда, стесняюсь спрашивать...
  - Да забудь уже про него! Он тут не при делах.
  - Значит, камни и лёд? Интересное сочетание, не похоже на случайность. Расскажи, пожалуйста, подробнее.
  - Ладно, в дороге всё расскажу - времени будет много, успеем наговориться. Ты сначала домой смотайся, собери вещи. Лодка твоя далеко отсюда?
  Лиза подмигнула и говорит:
  - Привыкай мыслить шире, уважаемый компаньон.
  - Не понял. Это к чему?
  - Кто сказал, что мне вообще нужна лодка?
  
  ГЛАВА 5
  
  - А как же тогда? - удивляюсь. - Крылья себе, что ли, отрастишь?
  - Хотелось бы, но такими талантами, к сожалению, похвастаться не могу.
  Больше ничего объяснять не стала, загадочная. Вышли мы на дорогу, протопали с полверсты. Молчим - Лизавета о чём-то своём задумалась, а я прикидываю, как бы родню предупредить половчее, чтобы меня сегодня-завтра не ждали.
  Мысли эти меня с такой силой одолевают, что я даже не сразу спросил - а с чего это мы сейчас не налево двинулись, к городу, а направо? Вон уже и замок недалеко - торчит на том берегу почти прямо напротив нас.
  - Куда ты меня ведёшь? Тут домов нет поблизости, кроме замка.
  - А может, - отвечает она, - я в нём и живу? Такой вариант тебе не приходит в голову? Может, я самая настоящая дочь наместника, которая слоняется по окрестностям от безделья?
  - Не сочиняй. Никаких дочерей у наместника нет, только сыновья.
  - Какой ты, оказывается, информированный!
  - Про это, по-моему, весь город знает. Попроще что-нибудь выдумай.
  - Ты удивишься, но я не так уж сильно присочинила. Да, дочерей у него нет, ты прав, зато есть нелюбимая двоюродная племянница. Про которую он не очень любит распространяться.
  Смотрю - она уже не подначивает, а просто рассказывает. Ну, думаю, влип - так влип. Лизавета у нас не просто аристократка, а родственница главного человека на острове. Любимая, нелюбимая - это дело десятое, искать всё равно начнут...
  Лиза говорит грустно:
  - Я вижу, Митя, что ты колеблешься. И, поверь, я очень хорошо понимаю твои сомнения, поэтому и решила признаться сразу. Ещё раз заверяю - погони можно не опасаться, но если ты мне не веришь, то не буду навязываться. Да мне и нет смысла тогда идти - ведь стынь-капля, полученная без доверия, бесполезна.
  Я аж зубами заскрежетал. Ну вот что с ней делать? Прогнать? Получится, что я струсил, хвост поджал как зайчишка...
  - Ладно, - бурчу, - идём, раз договорились. Я от своих слов не отказываюсь.
  Она дух перевела облегчённо:
  - Ура! А теперь - обещанный фокус.
  Схватила меня за рукав и тянет к обочине - а там разросся дикий шиповник, выше нашего роста, и никакого просвета нет. Я уже рот открыл, чтобы возмутиться - куда мы прём? И тут смотрю - проход появился. Не то чтобы кусты расступились, просто тропинка как будто прятаться перестала. А ведь я секунду назад как раз на это место таращился и ничего не видел!
  - Да, - говорю уважительно, - фокус ничего так.
  Лиза отмахивается:
  - Это только затравка. Дальше смотри.
  По этой тропинке вышли на небольшую поляну - шиповниковые кусты её окружают, а над ними нависают деревья. Лиза к одному кусту подошла и руку протянула - я решил, что хочет ягод попробовать, которые уже покраснели. Но она вместо этого прикоснулась к шипу - уколола палец, так что выступила капелька крови. Лиза её слизнула и посмотрела куда-то мимо меня. Я оглянулся - батюшки!
  Середина поляны чавкнула и внутрь себя провалилась. Открылась яма, в поперечнике - сажени полторы. Я ближе подошёл, заглянул - ступеньки уходят вниз, каменные, аккуратно обтёсанные.
  - Подземный ход на тот берег, - объясняет мне Лизавета. - Устроили ещё в древности, чтобы сбежать из замка, если враги со всех сторон окружат. Открыть могут только хозяева резиденции. Специальные чары, работают через кровь. Ну, как тебе?
  - Вещь, - говорю. - Теперь меня точно прирежут, чтобы не разболтал.
  Она фыркает:
  - Не переживай, компаньон, я тебя не выдам. На ту сторону не приглашаю, сам понимаешь, так что располагайся и жди меня. Постараюсь не задерживаться.
  - Мне тоже надо отлучиться по делу. Кусты меня пропустят обратно?
  - Пропустят, там чары проще - если уж ты проход рассмотрел, то больше из виду не потеряешь. Значит, встречаемся через сорок минут?
  - Давай.
  Лиза по ступенькам спустилась, и яма закрылась снова, как будто рана в земле заросла за пару секунд. Я на корточки присел, пригляделся, даже рукой провёл по траве - никаких следов. На совесть сделано, да.
  Выбрался с лужайки и пошёл к подсолнуховому полю, только не напрямую, а вкруголя - через рощицу, которая по-над краем города. Вячеслав вчера говорил, что хочет проверить ульи, вот и выловлю его там.
  Рощу пересёк, выглянул из-за дерева - точно, братец маячит возле пчелиных домиков. Правда, вместо того чтобы трудиться в поте лица, стоит и калач жуёт - завтрака, видать, не хватило. Ну ещё бы, с таким-то брюхом.
  - Славик! - зову.
  Он оборачивается:
  - Митяй? Ты что ж такое творишь, паршивец? Мать испереживалась...
  - Я поэтому сейчас и пришёл. Меня ещё пару дней не будет - не беспокойтесь, у меня всё нормально, просто дела.
  - Дела?! Значит, так, сейчас - ноги в руки и быстро дуешь домой...
  - Славик, - говорю, - не ори. Посмотри сюда.
  От такой наглости он чуть калач не выронил, а я тем временем ледышку достал и ему показываю:
  - Видишь, что у меня есть? Она нам поможет, чтобы пасеку не отняли, только надо немного времени. И кстати, поблизости меня не ищите, я в другое место иду...
  - Домой, я сказал! Или тебя за шкирку тащить? Так я с удовольствием...
  - Ты меня догони сначала, если пузо не помешает.
  - Ах ты...
  Он ко мне ломанулся, но я, конечно, дожидаться не стал - рванул обратно в реке. Бегу и думаю - пожалуй, правильно я всё сделал. Пусть они ругаются, сколько влезет, на малолетнего нахалёнка и фантазёра - зато, по крайней мере, знают теперь, что я жив-здоров. А если ледышка сработает, ещё и спасибо скажут...
  Вернулся по поляну, подождал немного в теньке - не успел толком заскучать, как земля опять расступилась. Лиза наружу вышла и сразу мне:
  - Я не опоздала, заметь! Минута в минуту!
  - Часов у нас с тобой нет, так что верю на слово.
  - Часы не нужны, я умею точно чувствовать время.
  - Кто б сомневался.
  Она смутилась:
  - Ты, Митя, не подумай, я это не к тому, чтобы покрасоваться...
  - Да понял, понял. Взяла, что хотела?
  - Да!
  Похлопала по мешочку, который через плечо висит, - он и правда у неё округлился, хоть и не слишком сильно. Сообразила, значит, что сразу весь гардероб тащить с собой не с руки. Сама, кстати, переоделась - платье попроще, сапожки дорожные и шляпа соломенная с тесёмками.
  - Я, - говорит, - подумала, что мне, в случае чего, лучше назваться твоей сестрой. Правильно? Вроде как мы - зажиточные мещане, идём по своим делам.
  - Может, и прокатит, конечно...
  - А что тебя смущает?
  - По одежде ты за мещанку сойдёшь, не спорю, а вот по повадкам...
  - Ну?
  - Вроде и ничего такого, но больно уж уверенно смотришь.
  - Ладно, - смеётся, - буду ходить за тобой, смиренно потупив глазки, и слушаться твоих указаний. Договорились?
  - Даже прям интересно, что у тебя получится. Да, а дядя твой не заметил, как ты ушла?
  - Он в городе по делам, да и вообще про меня вспоминает только по большим праздникам. Учителя сейчас не приходят, потому что каникулы.
  - А родители?
  - Родители далеко, - отвечает мрачно.
  Я больше с расспросами лезть не стал, а она помолчала и сообщает:
  - Чуть не забыла - я тут бутербродов взяла. Ты же с утра не ел ничего.
  - О! Вот это дело.
  Взял я бутерброд с бужениной, жую и спрашиваю попутно:
  - Как пойдём-то? Прямо по берегу - неудобно получится, тут заросли, коряги всякие, камыши...
  - Я тоже об этом думала. Можно пока по дороге, она же вдоль реки идёт, верно? Будем иногда подходить к воде и экспериментировать со стынь-каплей.
  Вот так мы с ней и отправились.
  На небе, как назло, ни единого завалящего облачка, зной - хоть кусками режь. Кусты вдоль дороги пыльные, полинявшие. Вдалеке над полем марево подрагивает, колышется.
  Потом кусты кончились, и открылся отлогий берег - место для пикников. Какая-то городская компашка там уже угнездилась - пледы на траве расстелили, выкладывают еду из корзин. Господа пиджаки посбрасывали, дамы веерами обмахиваются, шушукаются и любуются башнями, которые на той стороне реки.
  Лиза вполголоса признаётся:
  - Мне эти зрители надоели уже хуже горькой редьки. Как ни выгляну в окно - кто-нибудь тут обязательно заседает, если дождя нет. Чувствую себя иногда как в цирке, честное слово.
  - Да, - говорю с серьёзной миной, - тяжёлая твоя доля.
  - Прекрати издеваться. Расскажи лучше о себе, а то нечестно выходит: ты про меня уже столько всего узнал, а я про тебя - почти ничего.
  Ну, рассказал ей про семью и про пчёл, а там, слово за слово, и про шайку, которая нас прижала, и про свои кошмары. Даже про письмецо навозное выложил - но без нытья, что, дескать, вот как меня обидели, а с шутками-прибаутками. Лиза похихикала вволю, а потом говорит:
  - Значит, стынь-капля тебе нужна, чтобы отвадить этих мошенников?
  - Да. Без неё не справимся.
  - Я могу попытаться с дядей поговорить, когда вернёмся, только, боюсь, он даже слушать не станет - тем более что разозлится из-за моей отлучки. Остаётся надеяться, что река нам в помощи не откажет.
  Я промолчал, потому что спорить тут не о чем. Лиза продолжает:
  - Давай теперь подытожим. Вчера тебе показалось, что река замёрзла, а вместе с ней - твоя память. Так?
  - Угу.
  - А до этого - что тебя превратили в камень?
  - Ну. И какая тут, по-твоему, связь?
  - Пока не знаю, но согласись - сходство есть. И лёд, и камень - это нечто застывшее, неподвижное. Или возьми, к примеру, ту же стынь-каплю - это ведь камешек, минерал, но в народе её прозвали ледышкой. Есть о чём поразмыслить.
  Тут нас обогнал богатый экипаж на рессорах - кучер нахлёстывает лошадей со всей дури, копыта по дороге колотят, пыль из-под них столбом. На сиденье развалился купчина, причём не из тех, что под аристократов подделываются, а из иной породы, посконной и разухабистой. Красная рубаха на нём, рожа ей под цвет и бородища до пуза. Мазнул по нам взглядом и отвернулся, индюк.
  Я от пыли отплевался и говорю:
  - В 'Обрыв', наверно, поехал - время к обеду.
  - Вот поэтому, - усмехается Лиза, - я и люблю гулять на вашем берегу. Колорит тут своеобразный, и не так скучно.
  Уже и сам 'Обрыв' показался - модная ресторация у реки, двухэтажная и с верандой. Туда и купцы охотно наведываются, и мануфактурщики, и дворяне их тех, которые при деньгах. Сейчас, правда, время раннее, посетителей мало, а вот вечером гульба будет - только держись. Иногда даже, как мне Андрей рассказывал, с той стороны реки на корабликах приплывают - тоже, видать, по 'колориту' соскучились.
  Лизавета всё веселится:
  - Если наши планы сработают, то на обратном пути можем тут отпраздновать.
  - Ага, моих капиталов как раз на пару ватрушек хватит по ихним ценам. Или у тебя в твоём мешочке - червонцы россыпью?
  - Ладно, ладно, уел. Наличных денег у меня почти нет - два рубля с копейками. Я на иждивении у дяди.
  - Без ресторации-то мы обойдёмся, а вот где бы поколдовать? Лишних глаз тут всё ещё многовато.
  - Надеюсь, дальше будет спокойнее.
  Шагаем, приглядываемся. Дорога вместе с рекой сворачивает к востоку, но не резко, а постепенно, плавно. Полуденное солнце теперь не прямо за спиной, а чуть сбоку. И жарища усилилась, хотя, казалось бы, куда больше?
  - Митя, может, передохнём? А то я, честно говоря, подустала.
  - Я тоже запарился.
  Ближе к берегу - заросли бузины. Мы сначала к воде подошли, умылись, а потом под этими кустами расселись, так что нас с дороги не видно. Лиза шляпу свою сняла, обмахивается и рассуждает:
  - Заодно и с твоей ледышкой можем попробовать. Поблизости никого.
  - Попробуем, конечно, куда ж мы денемся. Через пару минут.
  Сидим, отдыхаем. Плёс перед нами широкий, неторопливый. Замок уже далеко, в нескольких верстах ниже по течению, выглядит как игрушечный. Над рекой парит птица, раскинув крылья. Лиза пригляделась и спрашивает:
  - Это орёл? Красавец!
  - Для орла слишком светлый. Кречет, по-моему.
  Пернатый будто почувствовал, что мы его обсуждаем. Спустился ниже, сделал пару кругов, а потом и вовсе на землю сел - саженях в пяти от нас. Здоровенный, крылья в размахе - аршина два. Голову чуть склонил и смотрит чернильным глазом.
  Лиза спрашивает с опаской:
  - Он на нас не набросится?
  'Хрен его знает', - думаю, а вслух говорю:
  - Не должен. Крупноваты мы для него.
  А ещё мне вдруг вспомнилось: Кречет - кликуха синеглазого гада, который к нам вчера приходил. Его подельник потом мне говорил возле дуба: 'Похоже, ошибся Кречет на этот раз. Не знаю даже, что он там в тебе разглядел'.
  Вот и эта птичка тоже меня разглядывает, причём как-то очень уж пристально.
  Не люблю я такие совпадения, хоть убейте.
  Дальше мне будто подсказал кто-то, или озарение пришло. Сунул я руку в котомку, вытащил оттуда ледышку и сквозь неё посмотрел на наглого летуна.
  Тот аж дёрнулся, крыльями встрепыхнул. Перья встопорщил, клюв приоткрыл (мне почудилось - матюгнулся) и отступил на пару шагов назад. Мне тоже не по себе, в висках застучало, но взгляда не отвожу. Бормочу:
  - Стоять, тварюга пернатая...
  Он крылья расправил, взлететь попытался, но не сумел - вроде как сил ему не хватает. Движения стали корявые, неуклюжие, медленные. Я про себя злорадствую - нет, не смоешься...
  Пернатый тоже сообразил, что по воздуху не уйти, но, зараза, оказался не из пугливых. Раззявил клюв, завопил во всю глотку и заковылял прямо к нам - сейчас, мол, мозги вам выклюю. Лиза взвизгнула, юркнула мне за спину. Я сам чуть в штаны не наложил, но ледышку, к счастью, из рук не выпустил.
  И вот тогда-то случилось самое странное.
  Не знаю, откуда мне это на язык навернулось, но я выпалил:
  - Покажи свою суть!
  Он замер на полушаге - крылья в стороны растопырились, клюв так и не закрылся, взгляд остекленел. При этом в перьях что-то поблёскивает. Я присмотрелся и чувствую - у меня едет крыша.
  Потому что кречет весь изо льда.
  
  ГЛАВА 6
  
  Попытайтесь такое вообразить - солнце жжёт как остервенелое, даже мухам невмоготу, а перед вами стоит ледяная статуя и не тает. Трава вокруг неё побелела, покрылась инеем. Как бы вы себя повели? Вот и я сижу истуканом, мысли в голове раскрошились, а Лиза, в меня вцепившись, из-за плеча выглядывает. Но, надо отдать ей должное, опомнилась первая:
  - Митя, признавайся сейчас же - как ты это сделал?!
  - Спроси что попроще. Как-то оно само собой получилось.
  - Что значит - само собой?
  - То и значит. Не знаю я! Просто понял вдруг, что надо ему сказать...
  - Действовал по наитью? Так, погоди...
  Тут до меня дошло, что мы с ней почему-то говорим шёпотом, будто боимся, что кречет от наших голосов разморозится. Я сразу представил, как мы сейчас со стороны выглядим все втроём, не удержался и хрюкнул. Лиза мне:
  - Ты чего?
  - Да так, не обращай внимания.
  Она поднялась, подошла к летуну поближе, хотя трогать остереглась. Рассмотрела его так и эдак, потом спрашивает:
  - Есть у тебя догадки, почему он вообще напал?
  - Да вот прикидываю - не вчерашний ли это вражина в пернатого превратился? Кличка у него - Кречет.
  - Не говори глупостей, таких чар в природе не существует. А вот подчинить птицу, чтобы направить её полёт и посмотреть её глазами, вполне возможно, хотя и трудно... Ну да, если птица под контролем, то нападение вполне объяснимо - просто мне сразу в голову не пришло... Видимо, у твоего 'вражины' есть соответствующие таланты. Может, из-за них и получил своё прозвище.
  - Ладно, пусть даже сам он не превращался, а только контролировал - всё равно хорошего мало. Получается, они за нами следят.
  - Ты прав, новость неприятная. С другой стороны, она подтверждает, что мы на верном пути. Иначе зачем бы они тратили силы на эту слежку? Да, Митя, они боятся, что стынь-капля вот-вот сработает!
  - Откуда они вообще про неё узнали, про эту каплю?
  - Ты о ней дома упоминал?
  - Сегодня сказал Вячеславу, брату, чтоб он остальным родичам передал.
  - Ну вот, видишь. А наши противники, вероятно, подслушивают, о чём у вас говорится дома. Это несложно, раз уж они могут колдовать. 'Уши' установили и пользуются...
  Меня сомнения взяли:
  - Думаешь? С каким-то уж слишком большим размахом они за нас принялись.
  - Деньги-то на кону серьёзные. К тому же ты сам рассказывал, что этот Кречет сразу обратил на тебя внимание. Может, действительно почувствовал в тебе что-то, способности какие-нибудь...
  - Способности? К волшбе, что ли?
  Она как-то странно на меня посмотрела:
  - Тут, Митя, не просто волшба...
  - В смысле?
  Лиза пальцем ткнула в сторону кречета:
  - Ледяные чары. Их существование признаётся, но только теоретически. Считается, что людям они недоступны в принципе.
  - Почему это?
  - Я тебе объясню, но сначала давай отсюда уйдём. А то мне как-то не по себе рядом с этим замороженным чудищем.
  И опять мы с ней пошли по дороге, только уже не так беспечно, как раньше. То и дело оглядываемся - вдруг за нами конных пошлют, раз уж узнали, где мы? Да и вообще, становится ясно, что затея с нашим походом накрывается медным тазом. Останемся возле реки - поймают, уйдём подальше от берега - не сможем колдовать со стынь-каплей. И как тут быть?
  Говорю Лизе:
  - Может, домой пойдёшь? Тебя не тронут, ты ни при чём...
  - Снова решил от меня отделаться?
  - Ты же видишь - забавы кончились.
  - Теперь я тем более не уйду - и на этом закроем тему. А вот кое-какие меры, чтобы нас не нашли, придётся принять, причём как можно скорее. Только давай сначала найдём укромное место.
  Зашли с ней в ивняк и сели под старым толстенным деревом - кора на нём вся в морщинах. Лиза развязала свой наплечный мешочек и принялась в нём рыться, а попутно признаётся:
  - Мне стыдно, что этот кречет так меня напугал. Я много читала про зачарованных животных и птиц, которые выполняют волю хозяина, но это было как-то абстрактно. А когда такое вот чудо-юдо прямо к тебе бросается, впечатление совершенно другое - до сих пор мурашки по коже.
  - Да, - отвечаю, - такая тварь кого угодно доведёт до икоты.
  Лизавета достаёт складной ножик (маленький, девчачий какой-то - на заказ, наверно, для неё сделали), а потом ещё и спички. Я удивляюсь:
  - Чего это ты надумала?
  - Вот, смотри.
  Показывает мне браслет на запястье - но не золотой или там серебряный, а матерчатый с вышивкой, красно-жёлтые узоры на синем фоне. Стянула его с руки, погладила бережно и вздохнула:
  - Эту вещь мне подарили родители на прощание. В ней заключена сила, которую можно использовать для защиты, но только один-единственный раз. Меня специально предупредили, что делать это нужно лишь в крайнем случае, когда реально угрожает опасность. Сейчас, по-моему, пора.
  Я, конечно, мог бы спросить - и не жалко тратить такую ценность? Но знаю уже - её не отговоришь. Поэтому наблюдаю.
  Она поколебалась немного, потом набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и перерезала свой браслет. Ленту, которая получилась, взяла за кончик, а мне протянула спичечный коробок:
  - Поджигай аккуратно.
  Я спичкой чиркнул и поднёс огонёк. Лента загорелась не сразу, будто ждала, что мы передумаем, - секунд, пожалуй, десять прошло. Но всё-таки, вижу, пламя поползло потихоньку. Лиза, присев на корточки, ленту положила на землю и поднесла к ней сверху ладонь. Командует:
  - Сделай так же.
  Я послушался. Сидим с ней, как будто руки над костром греем. Странно, огонёк вроде крошечный, но жар от него такой, что по сравнению с ним даже зной вокруг кажется прохладой. Воздух под ладонями заструился, неприятно щекочет.
  - Сейчас будет больно, - говорит Лизавета.
  Обрадовала, ага.
  А через секунду воздух взбесился.
  Из догоревшей ленты родился вихрь, крутанулся вокруг нас и ошпарил - мне показалось, что всё тело проскребли тёркой, от пяток и до макушки. У меня от боли аж матюги позастревали в горле, только стон получился, а сердце пропустило удар.
  Спасибо хоть, всё это продолжалось недолго, буквально пару мгновений. Вихрь, обжёгший нас, сгинул, а мы с Лизой остались сидеть, выпучив глаза и разинув рты. Я отдышался и интересуюсь вежливо:
  - Что за хрень?
  - Мы теперь, - отвечает, - в защитном коконе. Свет вокруг особым образом преломляется, и нас никто не может увидеть, пока мы сами не пожелаем.
  - И надолго это?
  - По идее - на сутки. Но чары рассчитаны на одного человека, а мы их использовали вдвоём. Значит, и действовать будут меньше - примерно до завтрашнего рассвета, я думаю. Это если непрерывно использовать.
  - Это где ж такие штуковины делают, интересно?
  - На материке, - отвечает Лиза. - Это чары высшего класса - штучный товар, который стоит целое состояние, но мои родители раньше могли себе такое позволить. И денег никогда не жалели, если вещь действительно ценная. Ну что, пошли дальше?
  Сунула нож со спичками обратно и мешок, и мы вернулись с ней на дорогу, где пыль и солнце. Я говорю:
  - А вот мой отец колдовству не доверяет вообще. Считает, что оно никогда не действует так, как нужно, а платить за него приходится не только деньгами. Поэтому, дескать, надо надеяться на себя, на свой ум.
  - Он по-своему прав. Чары - очень коварная штука, Митя, особенно в неумелых руках. И чем они сложнее, тем опаснее с ними связываться.
  - Вот, кстати, объясни мне наконец разницу. Невидимый кокон для тебя в порядке вещей, а ледяная птица огорошила - дальше некуда. У меня уже мозги закипают от этих тонкостей.
  - Ладно, сейчас попробую.
  Пока мы умствовали, навстречу катила телега с сеном, а теперь мы с ней поравнялись. Мужик-хозяин - на нас вообще ноль внимания: одной рукой вожжи держит, а другой, задрав рубаху, пузо почёсывает. Голову даже не повернул. Мы с Лизой переглянулись - ага, работает кокон! Сразу повеселее стало.
  - Так вот, - говорит Лизавета, - насчёт того, какие бывают чары. Многое ты наверняка и сам знаешь - сталкивался или слышал чьи-то рассказы, просто не разложил по полочкам. Тут всё достаточно просто, на самом деле. Люди способны колдовать с воздухом, с живой материей и с огнём. Ну, воздушное колдовство мы с тобой сами только что наблюдали...
  - Да, - соглашаюсь, - а ещё вчера тот хмырь возле дуба меня ветром к себе пригнал, чтобы письмецо передать.
  - Вот-вот. Живая материя - это тоже понятно: всё, что бегает, летает, растёт. Вспомни, к примеру, подчинённую птицу. Или подземный ход, который я тебе показала...
  - Когда земля расступилась? Погоди, а разве она живая?
  - Плодородная почва пронизана корнями растений, наполнена перегноем. Поэтому она, при определённом умении, тоже годится.
  - Говорят, и людей можно подчинять?
  - Можно, но тут мы уже вступаем в очень тёмную область. Чтобы обрести контроль над другим разумным созданием, надо и самому пожертвовать чем-то важным, да ещё и совершить при этом какой-то жуткий обряд. Подробностей я не знаю, мне учитель не рассказал, а книги на эту тему - все под запретом.
  - Ясно. Про огонь не буду спрашивать - видел как-то на ярмарке, что с факелами творят. Впечатляет.
  - Да, эффектное зрелище. Итак, ещё раз - воздух, огонь, живая материя. Всё это более или менее на слуху. А теперь вспомни - ты хоть раз слышал что-нибудь о колдовстве с водой?
  Я репу почесал. А ведь правда - ничего такого не вспоминается, если не считать тех самых легенд про реку, которая исполняет желания. Даже на ярмарках, где народ развлекают, фокусов с водой не увидишь. Странно, если задуматься.
  Так я Лизавете и заявил. Она кивает:
  - Считается, что водные чары - это нечто настолько древнее и могучее, что их помнит только река. Теперь ты понимаешь моё, не побоюсь сказать, обалдение, когда кречет на наших глазах превратился в лёд по одному лишь твоему слову?
  - Да я ж тебе объясняю в десятый раз - не моё это было слово! Может, сама река мне его и нашептала зачем-то...
  Лиза аж подпрыгнула:
  - Точно! Митя, ты молодец! Это ведь самое очевидное объяснение - река начинает нам открываться, поэтому ты услышал её подсказку! Теперь я не сомневаюсь - осталось совсем немного!
  - Смотри не сглазь.
  - Да-да, ты прав, не будем забегать вперёд. Но новый эксперимент со стынь-каплей надо провести как можно скорее! Прямо сейчас! Согласен?
  - Уговорила.
  Остановились, чтобы место высмотреть поудобнее, и видим - кто-то за нами скачет, пылит. Лиц ещё не разглядеть, но почему-то сразу жутью повеяло, непонятной угрозой. Лиза мне шепчет:
  - Не делай резких движений.
  Правильно рассудила - сами-то мы сейчас невидимки, но если по траве побежим, та примнётся, могут заметить. Поэтому просто отошли тихонько к обочине и стоим, Лизавета мою руку сжимает.
  Всадники приближаются, и я теперь вижу - это не кто-нибудь, а двое моих знакомцев, Кречет и хмырь патлатый, только что-то с ними не так. У патлатого глаза стали как у волка - не потому что цвет поменяли или размер, а просто всё человеческое из них испарилось, осталась только хищная злость. А Кречет...
  На него вообще как взглянешь - так вздрогнешь.
  Лицо застывшее, тусклая белизна, а черты заострённые, грубые, как будто их вытесали стамеской из глыбы льда, причём второпях, на скорую руку, так что по бокам видны сколы, на которых играет солнце. Или, может, это даже не лёд, а блестящий заиндевелый камень, что-нибудь вроде мрамора...
  Оба всадника головы повернули, обшаривают взглядами берег. И даже гадать не надо, кого именно они там высматривают.
  Промчались мимо нас, не заметив, и поскакали дальше.
  Я вспомнил, что уже можно дышать, и говорю Лизавете:
  - Вот, познакомься - тот самый Кречет. Только рожа у него сегодня... Ты видела?
  - Да, - говорит она, - прямо как на картинках в книжках, только ещё страшнее.
  - В книжках?
  - В фольклорных справочниках, к примеру, где сказочные чудовища.
  Тут и я наконец допёр. Справочников таких, правда, у нас дома не имеется, но сказки я тоже слышал.
  - То есть, - говорю, - он, по-твоему...
  - По-моему, да. Человек-осколок.
  
  ГЛАВА 7
  
  - Только этого не хватало, - ворчу, - и вообще, мне как-то не верится. Сказки - на то и сказки, а у нас тут жизнь, и всё по-другому. Может, нам просто померещилось с перепуга...
  Лиза хмыкает:
  - Какая у тебя гибкая логика! В стынь-каплю, исполняющую желания, ты сразу готов поверить, потому что надеешься на что-то хорошее. А в монстра, увиденного собственными глазами, верить отказываешься, потому что он злой. Это как-то по-детски, ты не находишь?
  - Хватит умничать. Ладно, пусть он существует взаправду - тогда это тоже чары со льдом, ведь так?
  - В том-то и дело! Об этом я и твержу! Сегодня мы уже дважды видели то, что до сих пор считалось чистой теорией или фольклорным образом! Это переворачивает все научные представления! С каждым шагом мы убеждаемся, что лёд - это реальный ключ к чему-то огромному и таинственному...
  Вижу - опять она размечталась. Перебиваю:
  - Если это такая тайна, то почему гадёныш вдруг перестал свою рожу прятать? Скачет по дороге средь бела дня...
  - С этим-то как раз ясно. Ничего он не перестал, по-прежнему прячет свою ледяную суть. Это только мы её разглядели - благодаря кокону, который не только нас укрывает от чужих глаз, но и показывает источник опасности. Не будь кокона, мы бы сейчас увидели заурядные людские физиономии.
  Конский топот уже затих, и пыль понемногу начала оседать, а мы всё стоим, перевариваем то, что увидели. Мне к тому же ещё одна мысль пришла, которую не мешало бы прояснить.
  - Слушай, - говорю, - защита у нас мощная, но...
  - Что опять не так?
  - Да вот прикидываю - как нам теперь в этом коконе с рекой колдовать? Она нас вообще заметит? Поймёт, что мы снова к ней обращаемся?
  Теперь и Лизавета задумалась - с минуту морщила лоб, потом говорит:
  - Пожалуй, ты прав. Кокон придётся снять, чтобы чары воды и воздуха не помешали друг другу.
  Короче, спрятались мы в очередных кустах (не знаю, в каких по счёту) и принялись строить из себя чародеев. Лизавета развязала мешок и спрашивает:
  - Готов?
  - Давай уже, не тяни.
  Она зажгла спичку, уставилась на огонь и говорит:
  - Убрать кокон.
  Я догадывался, что будет, поэтому зубы стиснул заранее. Очень правильно сделал - вихрь, родившийся ниоткуда, стегнул нас ничуть не меньше, чем в первый раз. Проскрёб по коже и схлопнулся, будто весь вобрался в спичечный огонёк, который от этого дёрнулся и затух. Я ждал, что и жар будет как тогда, но ошибся - вместо него нас обдало холодом, прямо-таки морозом.
  - Обратная реакция, - объясняет наша всезнайка.
  - Угу. Ну, хоть освежились.
  - Теперь давай со стынь-каплей пробовать.
  Достал ледышку, поднёс к глазам. Лиза рядом затаила дыхание. Послеполуденная река сверкает, искрами брызжет, воздух застыл переваренным киселём. На том берегу - зелёный пойменный луг, коровы бродят, но до них далеко, и мычание не отвлекает.
  Минуты идут, в голове уже звенеть начинает от напряжения.
  Река молчит, видения не приходят.
  Сдаюсь:
  - Не знаю, в чём дело. Может, днём река разговаривать не желает? Ночью, помню, картинки сразу пошли...
  - Может, и так. Или действует ещё какой-нибудь фактор, который мы упустили. Мне разрешишь попробовать?
  Протягиваю ледышку. Лиза её приняла, нахмурилась, губы сжала - мол, хоть помру, а до истины докопаюсь. Ну, вы поняли - концентрация. Я терпеливо жду, не мешаю, даже муху героически отогнал, которая села ей на плечо. Только чувствую - всё это лишняя трата времени, ничего сейчас не получится. Что-то мы неправильно делаем.
  - Лиза, - говорю, - хватит.
  Похлопал её по руке легонько. Она отмерла, вернула ледышку. Чувствуется - расстроилась, но признаваться не хочет, сама себя пытается подбодрить:
  - Ничего страшного, отрицательный результат - тоже результат, как любит повторять мой наставник, магистр Деев. Нужно всё проанализировать заново, чтобы повторить опыт. Возможно, ты прав, и время суток всё же играет роль. Или просто здесь неподходящее место...
  Сожгли ещё одну спичку, вернули кокон на место и пошли дальше. Решили так - доберёмся до Русалочьей пристани, которая впереди по дороге, там купим еды и дождёмся ночи. После чего опять сядем на берегу и будем глядеть на реку, пока что-нибудь не высмотрим.
  Шли несколько часов, упарились совершенно. Рубаха пропотела, липнет к спине, пыль на морде - как маска. Солнце сползает к западу медленно, еле-еле, будто поиздеваться решило. Иногда проезжают телеги, двуколки, дрожки, попался даже коровий гурт, а вот Кречет с патлатым обратно так и не проскакали. Меня это, признаться, несколько напрягло своей непонятностью. Они ведь знают, что лошадей у нас нет, и далеко мы уйти не можем. То есть искать нас в нескольких верстах впереди - нет смысла. Разве что устроить засаду...
  Но вот наконец показалась пристань - и крохотный посёлок с ней рядом. Лодки у дощатого пирса, несколько бревенчатых изб, постоялый двор, скобяная лавка и базарчик с полудюжиной прилавков. Пахнет копчёной рыбой, смолой и хлебом.
  Снимать невидимость мы с Лизой не торопились, сначала обошли весь посёлок, заглянули в ближние и дальние закоулки, но наших знакомцев не обнаружили. И лошади у коновязи были другие, не те, на которых ехали гады (мы бы узнали - у Кречета жеребец был породистый, вороной).
  В общем, решили, что можно слегка расслабиться. Вернулись чуть назад по дороге, убрали кокон и вошли на пристань чин чинарём. Сначала хотели поужинать на постоялом дворе, но потом передумали. А то ведь, чего доброго, выйдет, что едва мы внутри рассядемся, как заявится Кречет и нас прижмёт.
  Направились к базарчику, там сейчас аж три торговца - две бабки и бородатый тщедушный дед. На троих им, пожалуй, лет двести с гаком, никак не меньше. Продают варёную кукурузу, белые скороспелые яблоки и вяленых лещей с краснопёрками. Дед, нас увидев, руками замахал, заулыбался беззубым ртом - подходите, мол, страннички, доставайте деньгу. Бабки тоже завозились, как клуши на насесте спросонья, смотрят на нас с надеждой.
  Мы их не разочаровали, набрали еды побольше. Отошли от пристани саженей на полста, сели на берегу и начали пировать. В початки, солью посыпанные, вгрызаемся, рыбины раздираем - вкуснятина! Потом и за яблоки принялись - Лиза себе ломтики отрезает ножом, а я, понятное дело, не заморачиваюсь, хрумкаю так одно за другим.
  - Всё-таки, - говорит Лизавета, - трапеза на природе имеет свои приятные стороны. Мух бы ещё поменьше - было бы вообще замечательно.
  Солнце садится - малиновое, набрякшее, переспелое. Я говорю лениво:
  - Завтра, похоже, ветер поднимется.
  - Лишь бы дождь не пошёл.
  Ноги гудят после долгого перехода, зато в животе - приятная сытость. Радует мысль, что сегодня уже не надо никуда торопиться. Всего и делов-то - сидеть и ждать, пока ночь наступит. Ну и надеяться, что враги не придут...
  - Митя! Заснул, что ли?
  - А? Извини, задумался.
  - Я спрашиваю, чем ты займёшься, когда всё закончится. Вот, предположим, разобрались мы со стынь-каплей, получили от реки помощь. Кречет и его подельники больше не донимают, пасека спасена. Что тогда?
  - Да я как-то и не задумывался. Буду жить как раньше, школу закончу...
  - А после школы?
  - Не решил ещё. Ну а ты?
  - А я стынь-каплю использую для того, чтобы вернуть из ссылки родителей, а потом они меня заберут обратно в столицу, на материк.
  - Наш остров тебе не нравится?
  - Ну почему сразу 'не нравится'? Он хорош на свой лад. Вашу зиму я, например, обожаю - мороз, сугробы, катки. В столице такого нет - там снег если выпал пару раз в год, то уже событие. Просто жизнь тут у вас размеренная, дремотная - трудно привыкнуть, особенно на первых порах.
  - Ты давно уже тут?
  - Три года. Сразу после того как...
  Замолчала и махнула рукой. Я, чтобы её отвлечь, спрашиваю в шутку:
  - А меня на материк пригласишь?
  - Конечно, - отвечает она серьёзно. - Если у нас всё получится, как задумано, то я буду тебе обязана. А я такие вещи не забываю, можешь поверить. Да и вообще, у меня не так уж много друзей, чтобы ими разбрасываться. Поэтому я очень надеюсь, что после нашего приключения мы в любом случае продолжим общаться.
  Солнце тем временем уже скрылось, сумерки наступают. Смотрим - на пирс выходит худой долговязый парень (конюх с постоялого двора, кажется), тащит с собой ведёрко. Дошёл до самого края - там стоит деревянная колода, а на ней чаша. Или тазик, если уж без прикрас.
  Ага, начинается бесплатное представление.
  Парень поднял ведро и высыпал что-то в тазик. Нам издалека не видно, что именно, но мы и так знаем - синий уголь. На удивление бесполезная штука - тепла почти не даёт, света тоже, поэтому и стоит гроши. Только и годится, что для таких вот фокусов.
  Конюх, руки отряхнув, чиркнул спичкой, и над посудиной поднялось бледное голубоватое пламя, почти прозрачное. Русалочий костёр, так его в народе прозвали. Будет гореть всю ночь - считается, что русалки из воды вылезают, чтобы полюбоваться. В глаза их, правда, никто ни разу не видел, но это мелочи - придумано, собственно, не для них, а для проезжающих путников, чтобы обратили внимание. Глядишь, кто-нибудь из любопытства и остановится, а там и заночевать решит, комнатёнку снимет. Голь на выдумки хитра, да.
  Мы с Лизаветой посмеялись и сидим дальше.
  Стемнело, голоса на пристани стихли. Луна-рыжуха на нас уставилась вопросительно - чего ждёте? Колдовать пора, лопухи! А мы всё тянем - не то чтобы испугались, просто какая-то неуверенность появилась. Вдруг опять не получится? Как тогда всю эту кашу расхлёбывать, которую заварили?
  - Ладно, - говорю, - я первый, а ты следи.
  Привычным уже хватом сцапал ледышку, припомнил прошлую ночь. Сейчас река не хуже блестит - и звёзды отражаются, и луна, да ещё и голубоватые отблески от костра. Странно вообще-то: костерок далеко от нас, в стороне, пламя на воздухе еле видно, а вот вода от него подсвечивается, причём не только вокруг причала. Мало того - ледышка, которую я держу, тоже начинает мерцать, хоть и едва-едва...
  Лиза тихонько ахнула и прижала ко рту ладонь. Я это краем глаза заметил, но всё равно не сбился, потому что настроил себя заранее - не дёргайся, Митяй, и не радуйся раньше времени. Огонёк в ледышке остался, я продолжал на него смотреть и через несколько секунд понял - он уже не исчезнет, самое трудное позади.
  Медленно повернулся к Лизе и поднёс огонёк к ней ближе - пусть полюбуется. Глазищи у неё - по серебряному рублю, даже вздохнуть не решается лишний раз. Я говорю вполголоса:
  - Всё нормально, не бойся.
  - Митя! Вот это да!
  - А ты думала.
  - Река с тобой уже говорит?
  - Нет ещё - это, наверно, только начало. Надо сообразить, что дальше делать.
  - Сосредоточься на этой искорке, - советует Лизавета, - попробуй мысленно позвать реку.
  Опять уставился на мерцание, зову, но ответа нет. Подождал с полминуты, пробую ещё раз - то же самое. Лиза утешает:
  - Не беда, спешить некуда - вся ночь впереди...
  И тут же мы услышали вой - вернее, не услышали даже, а просто поняли, что он был. Как будто зверь не голосом выл, а чистой, беззвучной ненавистью, которую мы ощутили кожей. Да и не мы одни - лошади на постоялом дворе от испуга заржали разом, и залаяли псы, хрипя и надсаживаясь.
  - По-моему, это за нами, - говорю деревянным голосом.
  А Лиза, придвинувшись ближе, шепчет:
  - Митя, попробуй ещё, скорее! Зови реку, пусть защитит!
  Стынь-капля мерцает, я на неё таращусь и мысленно уже буквально ору: 'Услышь! Помоги! Откройся!'
  Свет на воде застыл, как тонкая плёнка, и всё вокруг тоже замерло на мгновение. А потом эта плёнка вспучилась прямо напротив нас, лопнула в серебряных брызгах, и появился намокший призрак.
  Сейчас попробую объяснить.
  Стоит, предположим, голый человек под дождём, и вода стекает по коже. Потом - раз! Человек куда-то исчез, но вода продолжает обтекать пустоту, которая там осталась, точно по форме тела. Вот что-то такое мы и увидели.
  Добавлю ещё, что фигура женская, но меня это в тот момент, уж поверьте на слово, занимало меньше всего. Разве что мысль мелькнула - может, это и есть одна из русалок, для которых горит костёр?
  Мокрая пустота неторопливо вышла на берег, остановилась и повела несуществующей головой. Ну, дескать, что тут такого срочного? Струйки воды на ней тускло серебрились под звёздами.
  - Э-э-э... - сказал я.
  Другие слова почему-то не вспоминались. Глянул на Лизу - у неё вместо глаз уже не рубли, а блюдца. Сигналю ей - давай, учёная, твоя очередь! Завяжи умную беседу!
  - И-и-и... - промолвила Лизавета.
  Пустотелую гостью проняло-таки нашим красноречием - она опустила взгляд и, сделав ещё два шага, присела перед нами на корточки. Уставилась на стынь-каплю, которую я держал, и протянула руку. Я решил - требует отдать, но она лишь коснулась кончиками пальцев. Ледышка от этого замерцала сильнее.
  А потом, как мне показалось, плеск волн на реке сложился в слова:
  - Зачем ты пришёл?
  В горле у меня пересохло, язык - как чужой:
  - Мы хотим... Мы просим...
  Договорить не успел. Повторился недавний вой, и псы опять захлебнулись лаем. Послышался стук копыт, затрещали сучья - кто-то ломился к нам сквозь кусты. Русалка, повернув голову, прислушалась, поднялась, мы с Лизой переглянулись и тоже встали, а через мгновение двое всадников выскочили на берег.
  
  ГЛАВА 8
  
  Я ожидал, что сейчас, когда кокон снят, мы снова увидим Кречета в человеческом облике, но он явился в истинном виде. То ли решил, что притворяться больше нет смысла, то ли захотел припугнуть и нас, и русалку - ночью его морда смотрелась ещё хуже, чем днём. Лёд (или мрамор - я так и не разобрал) белел отвратно и мёртво, а лунный свет неуклюже спотыкался на сколах.
  Нет, всё-таки скорее мрамор, чем лёд - и всадник, и конь под ним наполнены дурной тяжестью, земля под копытами вздрагивает, и остаются вмятины. При этом на чёрной шерсти у жеребца - густой иней, этакая льдистая седина. Рядом маячит патлатый хмырь, таращится волчьим взглядом, но по сравнению со своим предводителем выглядит почти безобидно и по-домашнему.
  Главарь соскочил на землю, и трава под его ногами тоже обындевела. Потом он, вытянув руку, указал пальцем на меня - и опять мне почудилось, как вчера, что в грудь во всего размаху долбанули кувалдой, плеснули каменным холодом.
  Кречет заговорил - его голос зазвучал гулко, как из колодца:
  - Они принадлежат мне!
  Меня такая заявка, мягко говоря, не обрадовала, но спросить моего согласия Кречет как-то не удосужился. Обращался он напрямую к русалке. Та спокойно прожурчала в ответ:
  - Эти двое пришли к реке и сумели её позвать, теперь они под защитой. А тебе здесь не место.
  - Они ещё не дошли до Серого Омута.
  - Теперь это лишь вопрос времени. Ты опоздал, Каменноголовый.
  Это заковыристое словечко, похожее на издёвку, всерьёз разозлило гада. Угроза в его движениях стала явной и неприкрытой - он сделал шаг к русалке и снял с пояса длинный нож.
  То есть эта штука была ножом, пока он её не трогал, но, оказавшись в его руке, сразу превратилась во что-то совершенно кошмарное. Причём превращение произошло в один миг, я даже уследить не успел. Будто страницу в книжке перелистнули с неимоверной скоростью - на прошлой картинке Кречет тянулся к поясу, а на нынешней уже держит хреновину, похожую на секиру. Рукоятка - длиной в полсажени, а лезвие-полумесяц - не железное, а мраморно-ледяное, как физиономия у хозяина.
  Кречет замахнулся своим оружием, хотя до противницы оставалось не меньше пяти шагов. Я подумал - хочет метнуть. Но нет, всё оказалось хитрее - воздух перед секирой смёрзся и стал её продолжением, тонкой пластиной-плоскостью из прозрачного льда, которая падала на русалку сверху и справа, грозя разрубить наискосок, от плеча.
  Русалка, защищаясь, вскинула руки, выставила ладони, с которых сорвался бледный огонь, как от костра на пристани, и ледяная плоскость взорвалась, рассыпалась облаком водной пыли.
  Ещё один взмах руки - и ветер швырнул эту пыль на Кречета. Она его облепила, осела мелкими каплями, которые моментально задвигались, засуетились как муравьи. Капли выстраивались в цепочки, а те переплетались между собой - получилась серебристая сеть, опутавшая врага.
  В пересказе получается долго, но на деле всё это длилось считанные секунды. Мы с Лизой так и остались стоять столбом, а вот патлатый сориентировался быстрее - выхватил из-за пазухи длинную камышовую трубку, поднёс ко рту и дунул, резко и шумно. Их трубки вылетел тонкий дротик - и угодил русалке в плечо.
  Дротик этот был нашпигован чарами до предела - иначе как бы он смог воткнуться в создание, состоящее из пустоты и воды? А он воткнулся, причём на совесть. 'Кожу' вокруг укола покрыла ледяная короста, которая начала расползаться в стороны.
  Такая заморозка, похоже, причиняла дикую боль, потому что русалка натурально взбесилась - дёрнулась, зашипела как мокрая тряпка под утюгом и, размахнувшись уцелевшей рукой, швырнула в патлатого горсть мерцающих шариков. Это тоже были капли воды, только очень большие, каждая размером с виноградину или вишню.
  Но вода была явно не родниковая - капли прожгли одежду, а одна, попавшая в горло, сразу разъела кожу. Патлатый упад на колени и захрипел, зажимая рану. Сквозь пальцы у него как будто проступили чернила - так выглядела кровь под луной.
  Его предводитель тем временем застыл неподвижно, весь опутанный сетью. Сейчас он особенно напоминал истукана, которого кто-то вытесал, а потом по дурости нарядил в человеческую одежду.
  Я подумал, что русалочьи чары лишили его всех сил и умений, но оказалось - нет. Кречет просто сосредотачивался, готовил себя к рывку, пока речная дева с патлатым мордовали друг друга.
  И вот истукан ожил, поднял голову. Серебристая сеть на нём потускнела и подёрнулась инеем. Он резко повёл плечами, и капли воды превратились в крупинки льда, осыпались на траву.
  Потом он взвесил в руке секиру.
  Русалка, обернувшись к нам, взвизгнула-прошипела:
  - Бегите!
  Лиза всё так же стояла в ступоре, поэтому я схватил её за руку и потащил к просвету, который виднелся в зарослях. Уже за кустами притормозил, обернулся - и сразу понял, что не забуду эту картину до конца жизни.
  Патлатый лежал, повалившись на бок. Трава там была куцая, невысокая, поэтому чернильную лужу, которая растеклась вокруг головы, я видел хорошо, даже слишком. В нескольких шагах от мертвеца стоял Кречет и держал за горло русалку. Та уже едва шевелилась и почти вся покрылась ледяной коркой.
  Кречет отвёл для удара руку, в которой была секира. Он, как мне показалось, тоже немного растерял свою прыть - сеть его всё-таки ослабила. Но можно было не сомневаться, кто выиграл эту драку.
  Остриё лезвия-полумесяца ткнуло русалку в бок, она застонала. Мраморный человек уставился ей в лицо:
  - Ты - слизь, речная отрыжка. Всё ещё полагаешь - я опоздал?
  - Ты всегда опаздываешь, долдон. Река быстрее тебя.
  - Вонючий ручей когда-нибудь пересохнет. Камень останется.
  Русалка, уже совершенна оледеневшая, попыталась что-то ответить, но Кречет дёрнул лезвие вверх и вспорол её одним махом. Зазвенели осколки, рассыпались по земле - посланницы реки больше не было.
  Я побежал, таща Лизу на буксире. Мелькали кусты, деревья, хлестали ветки, сердце бешено колотилось, а в голове была одна мысль - скорее! Не останавливаться! Мне чудились каменные шаги за спиной, и страх подстёгивал, гнал вперёд.
  Но далеко мы не убежали - я споткнулся о толстый корень и шлёпнулся на траву. Лиза, задыхаясь, упала рядом, мешочек слетел у неё с плеча. Я подхватил его, случайно нащупал внутри, под тканью, спичечный коробок...
  И вспомнил про защитные чары.
  Трясущимися руками вытащил спички, чиркнул - одна сломалась, но вторая зажглась. Крошечный огонёк показался невыносимо ярким. Держа его между собой и Лизой, я просипел:
  - Вернуть кокон!
  Вихрь, как обычно, продрал по коже, но эта боль меня даже, можно сказать, обрадовала. Теперь нас не было видно. Для верности я всё же затащил Лизавету за ближайшее дерево, усадил на мягкий мох и прислушался.
  Было неожиданно тихо - ни лая, ни совиного крика, ни даже комариного звона. Все живые твари в округе будто сообразили - лучше заткнуться, чтобы лишний раз не злить колдунов и случайно не попасть под раздачу.
  Тишину эту только Кречет и нарушал.
  Теперь я расслышал точно - он и правда приближался, но, к счастью, шёл не прямо на нас, а мимо, и вёл за собой обоих коней. На несколько секунд приостановился - тоже, наверно, озирался и вслушивался. Произнёс спокойно и гулко:
  - Прячьтесь, щенята. Поживите ещё немного. Скоро увидимся.
  Он двинулся дальше, шаги затихли, и я понял, что мы спаслись - по крайней мере, на эту ночь. Выдохнув, привалился к дереву.
  Там, на берегу, русалка подхлестнула меня своим диким воплем, взвела во мне невидимую пружину, которая погнала меня через заросли, но теперь этот завод кончился. В голове была пустота, а в ногах - противная слабость.
  Потом я вспомнил, как кровь вытекает из шеи у мертвеца, шарахнулся в сторону, и меня с минуту рвало варёной подсоленной кукурузой, вялеными лещами и белыми скороспелыми яблоками.
  Оклемавшись кое-как, сплюнул, достал из котомки фляжку с водой.
  Посмотрел на Лизу.
  Она тоже уже слегка отошла, только всхлипывала тихонько. Я не придумал ничего лучше, чем спросить у неё:
  - Ну как? Ты живая?
  - Да... - она помолчала. - Митя, если не трудно, подай мне куртку. Она там, в мешке, должна быть...
  Я порылся и выудил лёгкую короткую курточку, набросил Лизе на плечи. Улыбнулся (надеюсь, что получилось) и сказал:
  - Отдохни, и пойдём отсюда, поищем место получше.
  Она кивнула. Мы посидели ещё минут десять, потом побрели к дороге. Поднялась вторая луна. Тележная колея хорошо виднелась, белела пыль.
  - Гуляете, молодёжь?
  Мы вздрогнули, обернулись. Из-за куста, торчащего у обочины, вышел кто-то худой и щуплый. Лицо показалось мне смутно знакомым, да и голос я где-то слышал. Пока пытался сообразить, человечек сказал с ехидцей:
  - Что ж вы молчите, ребятишки? Языки проглотили? Оно, конечно, я вас не вижу, зато чую - уж будьте-нате. Рыбка-то моя как, понравилась?
  Тут я наконец вспомнил - это был тот самый дедок, который торговал на базарчике в компании с подружками-перестарками. Сейчас он стоял, опираясь на суковатую палку и как-то странно задрав плешивую голову, - может, и впрямь принюхивался.
  - Вы, ребятишки, меня не бойтесь. Волшбы у меня - всего ничего, с комариный чих. Куда уж до ваших чар-невидимок! А пешком и подавно не догоню - дряхлый уже как пень, и ноги болят...
  Дед всё трещал, а мы с Лизой подрастерялись. Скрытничать вроде глупо - он ведь действительно нас узнал, но и вступать в разговоры как-то не хочется. Вдруг этот хрыч заодно с той мраморной сволотой? Хотя, с другой стороны, наш кокон показал бы опасность, а дедуля выглядит безобидно...
  - Если насчёт колдуна волнуетесь, который у реки буйствовал, так он туда ускакал, - дед ткнул пальцем в ту сторону, куда мы шли весь день накануне. - Ускакал - да и пёс бы с ним, дышать легче...
  - Вы его лицо видели? - быстро спросила Лиза.
  - Лицо-то? Молодой вроде и не урод...
   Я подумал - ага, значит, Кречет опять личину напялил, прикинулся человеком. А Лиза продолжает выпытывать:
  - Как вы тогда узнали, что он колдун?
  - Дык говорю же - чую! Дурной волшбой от него воняет за три версты...
  - Что вы от нас хотите?
  - Помилуй, барынька, чего мне от вас хотеть? - удивился дед. - А вот вам, я так разумею, передохнуть бы не помешало. Изба у меня - не императорская хоромина, но пара свободных лавок найдётся. Заходите, коли надумаете. Ну а нет - так нет, упрашивать я не стану.
  Выдал нам всё это, повернулся и бодро похромал к пристани. На палку он, по-моему, опирался больше для виду - таким дрыном сподручнее будет огреть кого-нибудь по хребту, если возникнет надобность.
  Я посмотрел на Лизу, она пожала плечами. И то верно - в избе уж всяко не хуже, чем в чистом поле. Кокон-то всё равно к утру пропадёт, потому что чары иссякнут, и Кречет нас сможет выследить. Мне, правда, непонятно - зачем он опять вперёд ускакал? Да ещё и сказал при этом, что завтра мы непременно свидимся?
  Хотя стоп. Был там один момент, когда он переругивался с русалкой, в самом начале. Ну-ка...
  - Лиза, - говорю, - помнишь, Кречет что-то вякнул про омут?
  - Да. Серый Омут - так он сказал. Мы, по его словам, до него ещё не дошли.
  - Что это за хрень?
  - Понятия не имею. Я про такое раньше не слышала.
  - Может, это и есть то место, где река желания исполняет? Тогда всё сходится! Кречет нас там, наверно, подстерегал, но потом вдруг засёк нас тут, у причала, потому что мы сняли кокон. Тогда он примчался, убил русалку, но нас так и не поймал - и теперь опять поехал туда... Чего ты молчишь? Я правильно рассуждаю?
  - Конечно, Митя. Я тоже примерно так и подумала.
  Вроде отвечает по делу, но прежний задор угас, глаза не горят. Нет, не отпустило её ещё после бойни на берегу. Я-то, вон, проблевался - и полегчало, как будто весь самый поганый ужас вышел из меня вместе с желчью. А она этот ужас копит в себе и выхода ему не даёт...
  Да, лучше в избе поспать, раз уж Кречет от нас отстал до поры до времени. А завтра с утра подумаем, как быть дальше.
  В общем, догнали деда.
  - Спасибо за приглашение, - говорю.
  - Надеемся, мы вас не стесним, - добавляет Лиза.
  - Чего стеснять-то? Один живу. Жена померла, а дети разбежались давно. Старшая - в городе, за фонарщиком замужем, целый выводок ему нарожала. Младший - матросом на корабле, усвистел опять в своё плавание...
  Он поперхнулся на полуслове и замолчал, да и мы с Лизой тоже оторопели. Терновые заросли, вдоль которых мы шли, закончились, и показалась пристань - только вот света на ней прибавилось. Русалочий костёр на пирсе пылал густым синеватым пламенем, как будто его напитали силой. Отсветы ложились на дома и деревья, но на улочке было пусто - все попрятались от греха.
  - Поминки... - шепнула Лиза.
  - Какие поминки? - вцепился дед.
  - Неважно. Не обращайте внимания...
  Я вытащил из кармана ледышку - повезло, что не обронил, когда скакал по кустам. Костёр отражался в ней, даже если я её заслонял ладонью.
  Только когда старик впустил нас в избу (не такую уж убогую, кстати), мы сняли с себя невидимость. Вихрь на этот раз был слабее - чары почти растрачены. Но ещё на один разок, надеюсь, всё-таки хватит.
  Хозяин зажёг свечу и, оглядев нас, тихонько хмыкнул. Ну да, вид у нас был так себе - грязные, встрёпанные, растерянные.
  - Есть хотите? - спросил он.
  - Нет, - сказали мы хором.
  - Если можно, только попить, - попросила Лиза.
  Дед налил нам ядрёного домашнего квасу (слезу вышибало от одного запаха), потом протянул два корявых сморщенных корешка, каждый размером с Лизин мизинец. Она посмотрела с сомнением, и я объяснил:
  - Темь-трава. Чтобы заснуть без снов.
  Вкус у корня был кисловатый, вяжущий. Я долго жевал и смотрел в окошко, за которым горел русалочий погребальный костёр.
  
  ГЛАВА 9
  
  Проснулись мы поздно. Я первым делом опять выглянул наружу - солнце висит уже над деревьями, костёр благополучно потух, зато местные наконец-то решились высунуть нос из дома. Вон, к примеру, три кумушки в цветастых платках сошлись в тени под липой и обсуждают ночное зрелище - всплёскивают руками и косятся на пирс.
  Но всё это ерунда, главное - Лизе стало заметно лучше. Не то чтобы она повеселела, как раньше, но всё-таки ожила и уже не смотрелась совсем пришибленной. Это сонный корень подействовал - кошмары после него как будто выцвели, отдалились. Спасибо деду, помог.
  Сам дед, кстати, нашего пробуждения не дождался - смылся на свой базарчик. Из окна было видно, как он там сидит за прилавком и тоже треплется, развлекает бабулек.
  Но едва мы с Лизой умылись, хозяин тут же вернулся - то ли заметил нас во дворе, то ли опять унюхал, кто его знает. Или, может, бабки ему наскучили, а покупателей нет, вот и бродит туда-сюда от нечего делать.
  - Ну, - спрашивает, - как отдыхалось?
  - Мы очень вам благодарны, - говорит Лиза, - и за кров, и вообще за помощь. Уже уходим, не беспокойтесь...
  Он только отмахнулся и потащил нас завтракать. Я, честно говоря, опасался, что из меня опять всё наружу выйдет, но обошлось. И сала кусок умял с мясными прожилками, и краюху хлеба, и две варёных картофелины. Лиза тоже не отставала. Хитрый дедок тем временем начал потихоньку выспрашивать:
  - А что ж вы, ребятушки, с колдуном-то не поделили? И откуда он такой взялся?
  - Да мы вообще без понятия, - говорю. - Сидим на берегу, никого не трогаем. Тут этот хрен припёрся - дёрганый весь какой-то, злой как собака, того и гляди прирежет ни за что ни про что. Ну, мы и смылись на всякий случай.
  - Ага, ага, - покивал дедок, как будто каждому слову верит. - Колдуны - они все такие, лучше не попадаться. А выл кто?
  - Волки, наверно. Тоже колдуна испугались.
  И вот, значит, несу я вслух эту чушь, а про себя прикидываю - интересно, а труп патлатого куда делся? Если б его нашли, тут бы визг сейчас стоял до небес. А ведь то место на берегу и с пирса хорошо видно, и лодки наверняка мимо проплывали - не могли не заметить. Или, может, Кречет тело в кустах припрятал, и оно там так и лежит? Нет, за едой о таком лучше вообще не думать...
  Лизавета говорит:
  - Дедушка, у нас к вам вопрос как к местному старожилу. Вы ведь хорошо знаете здешние места вдоль реки?
  - Как же иначе, барынька? Чуть ли не всю жизнь тут.
  - А не подскажете, сколько ещё идти до Серого Омута?
  Дед как-то резко с лица сбледнул, огляделся и говорит вполголоса:
  - Вы, ребятишки, совсем того?
  - А что такое?
  - Да кто ж о таких вещах орёт на весь дом?
  - Простите, - говорит Лиза, - если мы нарушаем какие-то неписаные законы. Просто услышали случайно это название...
  - Это от кого же, позволь спросить?
  Вижу - она замялась, потому что врать не привыкла. Говорю деду:
  - Да так, от местных ребят. А почему про омут орать нельзя?
  Он усмехается:
  - Шустрый ты паренёк. Купеческий сын, небось? Только я тебе так скажу - шустрость, она не всегда до добра доводит. Иногда её и придержать не мешает - целее будешь. Бесплатный тебе совет.
  Вот не люблю я, когда мне начинают на мозги капать, да ещё с таким видом, будто делают одолжение. Хорошо, Лизавета опять вмешалась:
  - Пожалуйста, очень просим - объясните хотя бы в общих чертах. Если прямо нельзя сказать - намекните. Поверьте, это не прихоть, нам действительно нужно.
  Я ждал, что она ещё и ресничками похлопает умилительно, как раньше со мной проделывала, но ошибся на этот раз. Лиза смотрела на дедулю серьёзно, даже не улыбалась. И он проникся-таки:
  - Чего уж там, объясню. А то ведь, если смолчу сейчас, вы к каждому встречному-поперечному будете приставать, выпытывать.
  - Ну, - смутилась Лиза, - мы как бы...
  - Вот то-то и оно. Так что лучше меня послушайте - авось впрок пойдёт. Вы хоть и рядом с рекой живёте, но кормитесь не с неё. Угадал?
  - Да, - соглашается она удивлённо, - мой опекун... э-э-э... чиновник, а у Митиной родни - пасека...
  Забыла, похоже, что собиралась нас братом и сестрой представлять. Ну и ладно, без разницы - дедок-то ушлый, пронырливый, уже и сам догадался, что Лизавета не в обычной семье росла.
  - Были бы вы, - продолжает он, - из речного люда (из рыбаков, к примеру, из лодочников, из сплавщиков), то знали бы - река человека не только кормит и поит, но и наказать может так, что мало никому не покажется. Я сейчас не о том, что лодка перевернётся или там сеть порвётся, - это дело обычное и понятное. Нет, ребятишки, я о другом толкую...
  Он снова понизил голос, и мы невольно наклонились поближе.
  - Бывает, на берегу такой урод заведётся, что и реку чтить не желает, и чёрной волшбой не брезгует. Так обнаглеет, что нет от него житья, а прижать его остальным не под силу - только сама река и может помочь. И вот тогда открывается Серый Омут...
  Дед замолчал и зыркнул по сторонам, будто опасался, что омут откроется прямо здесь и сию минуту. После чего закончил:
  - Но лишний раз болтать про это не след, даже промеж своих - от праздных слов колдовство тускнеет, силу теряет. Река такого не любит.
  Лиза кивает:
  - Болтать не будем. Но где же этот омут искать?
  - Верстах в десяти выше по течению, возле утёса. Да только, барынька, простым взглядом его не видно. Открыться может, если свидетельство ему принести, что чёрную волшбу творят по соседству.
  - Свидетельство? Ладно, это уже наша забота... - Лиза встала из-за стола. - Спасибо. А можно ещё один вопрос напоследок?
  - Задавай, раз неймётся.
  - Что вы делали у дороги посреди ночи? Только, пожалуйста, не говорите, что на прогулку вышли.
  - А и не буду, - дед подмигнул. - Есть у меня один грешок - любопытство. Собаки вчера загавкали, потом волшбой потянуло - ну я и попёрся, не утерпел. И ведь оказалось, что не напрасно. А, ребятишки?
  Тут мы спорить не стали. Распрощались с хозяином и вышли опять на солнечный свет. Сегодня, как будто жары нам мало, ещё и ветер поднялся - в ветках шумит, швыряется пылью и высохшими травинками. Я уже собирался свернуть к дороге, но Лизавета меня придержала за руку:
  - Митя...
  - Чего?
  - Нам надо сначала в другую сторону. Туда, где русалку вчера...
  - Лиза, - говорю ласково, - ты с дуба рухнула, что ли? Я туда ни за какие коврижки больше не сунусь. Сама подумай - вдруг там мертвяк до сих пор лежит?
  Она носом шмыгнула, но смотрит упрямо:
  - Думаешь, мне туда хочется возвращаться? Сейчас как представила - и уже коленки дрожат! Но иначе нельзя, неужели не понимаешь? Ты же слышал - чтобы омут открылся, мы должны доказать, что Кречет применяет чары во зло! Надо найти и принести к омуту какую-нибудь улику, материальное подтверждение! А где её искать, если не на вчерашнем месте? Ну, скажи, что я неправа!
  - С этой, как ты говоришь, уликой вообще какая-то ерунда. Зачем её приносить? Кречет русалку прикончил прямо на берегу! Что тут ещё доказывать, подтверждать? Или река, по-твоему, ничего не заметила?
  Лиза вздыхает:
  - Не так всё просто. Колдовство - это сложная система условностей и всяких ограничений, установленных ещё в древности. Я вполне допускаю, что река просто не может вмешаться, пока мы не обратимся с формальной просьбой. Возможно, её чары работают только через людей или в их присутствии...
  Она рассуждала, а я не перебивал, потому что сейчас она стала опять похожа на себя прежнюю. Лиза даже возмутилась немного:
  - Ты меня вообще слушаешь? Я, между прочим, о серьёзных вещах рассказываю!
  - Понял, понял. Идём на вчерашний берег.
  И мы пошли.
  Шагали, как на заклание, заранее обливаясь холодным потом. Подозреваю, что если бы какая-нибудь паршивая собачонка тявкнула на нас из кустов, то мы бы подпрыгнули и кинулись наутёк.
  Но собаки нас пожалели, и мы всё-таки добрались. Огляделись с опаской. От русалки не осталось даже следов, а там, где раньше лежал патлатый, теперь было выжженное пятно, как от большого костра. Лиза сказала шёпотом:
  - Это Кречет его, наверное. Уничтожил чарами тело, чтобы полиция не приехала...
  Стыдно сказать, но мне от этого стало легче - теперь хотя бы понятно, что труп не валяется где-то рядом. Говорю:
  - И какую мы тут, по-твоему, улику найдём? Кречет - он же не дятел, все следы замёл, сама видишь...
  Только я эту умную фразу выдал, как в траве что-то заблестело. Мы присмотрелись - льдинка. Не стынь-капля, как у меня, а просто вода замёрзшая - будто там, в траве, есть крошечный закуток, где стоит мороз. Закуток этот до нашего прихода был спрятан, а теперь открылся, и льдинка сразу начала таять.
  Лужица растеклась - и на земле остался лежать тот маленький дротик, который вчера воткнулся в русалку.
  - Ну и ну, - говорю. - Это что ж, она его перед смертью успела спрятать? Чтобы Кречет не утащил?
  - Ага, похоже на то. Сохранила для нас улику.
  Лиза подняла дротик, завернула в платок и сунула в свой мешочек. Глянула на меня и говорит:
  - Вроде всё. Теперь, пожалуй, можно и к омуту. Как считаешь?
  Я задумался не на шутку. Главная беда в том, что у выбора у нас вообще нет. Мы видели настоящее лицо Кречета - теперь он нас в живых не оставит. В полицию обращаться нет смысла. Что мы им скажем? Что человек-осколок убил русалку? Ржать будут две недели.
  Рассказать всё Лизиному дяде, наместнику? Племяннице он, пожалуй, поверит (знает же, что она не из тех дурёх, которые будут шутить такими вещами), но пока дело сдвинется, Кречет или его оставшиеся подельники придут к моим родичам, а дальше даже представить страшно.
  Вот и получается, что единственный выход - топать к этому треклятому омуту, где убийца нас поджидает, и надеяться на помощь реки. Ну и, конечно, на то, что Кречет не заметит нас до последнего...
  - Лиза, - говорю, - давай насчёт кокона проясним. Он включится ещё раз?
  - По идее, да. Помнишь, я подсчитала, что его хватит до сегодняшнего рассвета, если использовать непрерывно? Но мы-то делали паузы, причём довольно большие. То есть запас ещё должен быть.
  - Тогда предлагаю так. Идём пока что без кокона, чтобы не тратить зря. Включаем его... ну, где-то за версту до утёса. Подбираемся к омуту. Кречет нас ждёт, но пока не видит. Снимаем чары и, пока он не прочухался, орём: 'Река, спаси, помоги!'... Придумка, конечно, так себе, я не спорю, но мне больше в голову ничего не лезет...
  - Да, Митя, - говорит Лизавета грустно. - План, мягко говоря, ненадёжный, но по-другому, боюсь, не выйдет. Ну, то есть я-то могу, к примеру, вернуться в замок и сидеть там до посинения, но ты же не думаешь, что я вот так тебя брошу? Так что пойдём с тобой до конца, хоть и очень страшно...
  Тут меня злость взяла - не на неё, конечно, а на себя. Девчонка, вон, от страха дрожит, но всё равно назад поворачивать не желает, а я никак не решусь. Куда это годится вообще? Говорю ей:
  - Пошли, всезнайка. Будешь мне про чары рассказывать по дороге.
  - В смысле? - удивляется Лиза. - Я ж рассказывала уже.
  - Ну да, только потом на нас навалили ещё кучу всего - башка пухнет. Этот омут хотя бы взять...
  - Что тебя так смущает? Всё это вписывается в картину. Теперь мы выяснили, как называется волшебное место, которое мы искали. Река с его помощью наказывает злодеев, а это ведь именно то, что нам нужно, разве не так? Более того! Река нас уже услышала - просто пока не смогла по-настоящему защитить, потому что мы не успели оформить просьбу...
  Всё-таки хорошо, что Лиза - 'увлекающаяся натура', как она сама себя называет. Эта её дорожная болтовня (то есть, простите, лекция) здорово отвлекает от мрачных мыслей - и меня, и саму девчонку. Подливаю масла в огонь:
  - А вот ещё объясни. Выходит, что водяными чарами владеют и русалки из реки, и их враг, человек-осколок. Правда, у него не просто вода, а лёд...
  - Да! Ещё одно подтверждение, что всё это - звенья одной цепи! Вода - текучая, лёд - застывший, это две противоположности, но природа у них одна!
  - Хотя лёд при этом какой-то странный. Помнишь морду у Кречета? Больше похоже на мрамор. Нет?
  - Мне тоже так показалось. Тем сильнее контраст! С одной стороны - вода, причём в буквальном смысле живая. С другой - лёд, настолько мёртвый, что превратился в камень. Они враждуют между собой (судя по всему, с давних пор), а люди об этом даже не знают...
  Я подумал - верно, не знают. А почему? Да потому что к тем, которые что-то вынюхали, сразу приходит Кречет и достаёт секиру - ну или не он лично, а кто-нибудь из той же породы. И всё, кранты любопытному. Нам с Лизой повезло, что у нас оказался защитный кокон. Хоть бы его хватило на последний рывок...
  - Митя! - тормошит меня Лизавета. - Опять ты меня не слушаешь! Сам же просил рассказать про чары!
  - Как же не слушаю? Весь внимание! Просто немного охренел от того, какая ты вообще умная.
  - Льстец из тебя - копеечный.
  - Нет, ну правда. Зачем тебя в замке всему этому учат? Ты ведь про волшбу рассуждаешь как профессорша малолетняя, хотя сама - не колдунья, чары не создаёшь, только чужими пользуешься.
  - А вдруг и сама ещё научусь? Вдруг у меня откроется дар? Я же из старинного рода, у нас предрасположенность выше, чем у простолюдинов... Ой, Митя, прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть!
  - Да ладно тебе, какие обиды? Я бы, наоборот, порадовался, если бы этот дар у тебя имелся. Пригодилось бы против Кречета.
  - Это да, - вздыхает она. - Нам, кстати, далеко ещё?
  Я по сторонам глянул - дорога идёт наизволок, берег выше стал. На другом берегу - деревенька крохотная, крыши между деревьев едва видны. Пароходик шлёпает вдалеке, дымный столб из трубы скособочился весь от ветра. А слева от пароходика...
  - Вон, видишь? - показываю пальцем. - Это утёс, про который дед говорил.
  Она присмотрелась, кивнула молча. И правда - что тут сказать? Рядом с утёсом должен быть омут.
  
  ГЛАВА 10
  
  С этим своим вопросом про способности к колдовству я, видать, затронул больную тему - Лиза, помолчав немного, призналась:
  - Я с детства мечтала, что дар всё-таки откроется. Перелопатила гору книжек - думала, может, найду подсказку, как его подстегнуть. Но везде пишут одно и то же - нет, искусственно подстегнуть не получится. И магистр Деев, наставник мой, подтвердил. Дар либо проявится до малого совершеннолетия, либо уже не проявится никогда. Я себя успокаивала - времени ещё много, четырнадцать лет мне ещё не скоро исполнится. А теперь вот иду и понимаю яснее ясного - до дня рождения осталась пара недель, а потом всё, сроки истекут, и никакая предрасположенность уже не поможет...
  - Да ладно тебе, - успокаиваю, - не парься. Мне вот, например, четырнадцать стукнуло ещё в начале зимы. Сразу, понятное дело, отправили к колдуну, который к околотку приписан. На проверку, ага. Колдун на меня посмотрел, скривился и ручкой машет - вали, мол, нету способностей ни на грош. Он, правда, тогда с бодунища был, дело-то с утра... Я поначалу тоже расстроился, а потом плюнул, да и забыл. У нас в школе - вообще ни одного одарённого...
  - Да, - соглашается Лиза со вздохом, - волшебной силы в мире остаётся всё меньше, чародеи рождаются очень редко, их квалификация понижается...
  - Переживём. Главное - река-то за нас! С ней никаких колдунов не надо!
  Чтобы подбодрить Лизавету, достал стынь-каплю. Та уже не светилась как ночью, но стала вроде бы тяжелее, увесистее. А ещё она была теперь не такая мутная, прозрачности в ней добавилось.
  - Вот, - говорю, - не с голыми руками идём. Скоро прижмём гадёныша.
  Утёс всё ближе. Я его раньше уже видел однажды, когда мы с семьёй катались на пароходе. Берег здесь глинистый и покатый, а скала из него торчит как толстый свечной огарок. Довольно странное зрелище, между прочим: такое чувство, что берег был сначала сам по себе, а потом кто-то притащил эту каменюку и втиснул, вдавил в откос - уж больно она чужеродно смотрится.
  Версты за полторы мы остановились. Переть дальше дуриком без защиты - опасно, Кречет ведь где-то там сидит. Лиза спички взяла, посмотрела на меня неуверенно. Я её понимаю - а вдруг окажется, что кокон сдох уже окончательно? Что тогда будем делать? Ладно, гадать нет смысла...
  - Давай, - говорю.
  - Вернуть кокон!
  Сначала ничего не произошло, и я уже подумал - кранты. Но потом вихрь всё-таки налетел, хоть и совсем уже вялый, хиленький. Лиза говорит озабоченно:
  - Максимум на полчаса хватит.
  - Должны успеть.
  С дороги сошли заранее, не доходя до скалы. Спускаемся по откосу - сухая глина крошится под ногами, осыпается вниз. Лиза споткнулась, чуть не загремела, но вовремя за меня ухватилась. Идём теперь вдоль самой воды, но омут пока не виден. Река течёт себе, никуда не спешит - можно подумать, ей вообще дела нет, что творится на берегу. Вот только нас таким спокойствием не обманешь...
  Утёс уже совсем рядом. Кречета нет.
  И как это понимать?
  Смотрю на Лизу - она руками разводит.
  Пора уже чары снимать, к реке обращаться, звать её и просить, но всё равно сомнения гложут. Никак не могу от мысли отделаться, что я упустил что-то очень важное. Вот поспешу сейчас, ошибусь - и начнётся всякая жуть и мерзость.
  Да и берег тут тоску навевает - ни кустов поблизости, ни деревьев. Трава кое-как растёт, но паршивенькая, белёсая, на неё и смотреть противно. И даже вода в реке кажется сероватой, будто не летнее небо в ней отражается, а осенние тучи.
  - То самое место... - шепчет мне Лиза. - Теперь понятно, почему омут называется серым. Где-то здесь он должен открыться...
  Стынь-капля в руке всё тяжелеет и тяжелеет - такое чувство, что я кирпич держу или здоровенный булыжник. В другую руку беру 'улику' - тот самый дротик, найденный возле пристани. Для верности ещё раз оглядываюсь, но рядом никого, кроме нас.
  - Снимай кокон, - говорю Лизе.
  Вихрь трепыхнулся кое-как и пропал. Защиты больше не будет.
  Я рот открыл, чтобы реку звать, но чувствую вдруг - ни слова произнести не могу, язык не ворочается. Ох, ёлки-палки, знакомое ощущение...
  - Ну что, пацан? - раздаётся голос. - Закончим дело?
  Я бы, наверно, взвыл, если б смог.
  Попались-таки...
  Но где ж он, паскуда, прятался?!
  Слышу команду:
  - Лицом ко мне.
  Чувствую - меня будто за верёвочки дёргают, разворачивают. Кречет, похоже, в спину бить не желает. Вот развернёт - и тогда уже отоварит своей секирой, разделит меня на две аккуратные половинки...
  Он, однако же, не спешил.
  Зато я наконец понял, почему мы его так долго не замечали.
  Самое интересное - он вроде бы и не прятался. Просто стоял у подножья утёса в десятке шагов от нас и даже морду имел не мраморно-ледяную, а вполне человеческую, которую я запомнил с нашей первой встречи в саду. Одежда тоже была обычная, штаны и рубаха.
  Но при этом он совершенно терялся на фоне камня.
  То есть глазами я его видел, но неведомым чутьём понимал, что утёс и Кречет внутри похожи, суть у них одинаковая. И вот именно из-за этого понимания они у меня в голове сливались, и отличить их было нельзя, пока гадёныш сам не позволил.
  Да, как-то примерно так. Вы уж не обессудьте, но лучше объяснить не могу.
  - Что, пацан, оценил? - Кречет подошёл ближе. - Я тоже умею прятаться. Нужны, правда, камни, но здесь они есть, как видишь.
  А я подумал - кокон, похоже, пытался нас с Лизой предупредить, но так и не смог, потому что уже ослаб. Тревогу-то я чувствовал, да что толку...
  - Так вот, молодые люди...
  Но в эту секунду Лиза, которую он почему-то не приморозил, выхватила свой игрушечный ножик. Кинулась к гаду и, по-девчоночьи замахнувшись, попыталась ударить его в плечо. Он перехватил её руку и сильно выкрутил. Лиза упала на колени, а Кречет укоризненно сказал:
  - Дура. Тебе-то чего не сиделось в замке? Возись теперь с тобой. Я б, конечно, придушил, да и всё, но время неподходящее. Злить твоего дядю пока не будем...
  Она зашипела:
  - Думаешь, никто тебя не остановит? Уверен?
  - Представь себе, именно так и думаю. А теперь заткнись и больше не вякай. В противном случае - пеняй на себя. Тебя-то не трону, а вот твоему дружку отрежу что-нибудь лишнее. Проверять будешь?
  Лиза всхлипнула, мотнула головой.
  - Молодец. Теперь насчёт тебя, пацан...
  Я к тому времени уже мысленно выгрызал ему горло, поэтому последнюю фразу как-то прослушал. Он прикрикнул:
  - Ау! В глаза мне смотри!
  Я уставился ему в зенки. Кречет сказал спокойно:
  - Ты - редкий экземпляр, я сразу почувствовал. Есть в тебе кое-что, и мне это пригодится. Поэтому поедешь со мной.
  Такого я, честно сказать, не ожидал вовсе. Спросил бы: 'Какого хрена?', но был сейчас безъязыкий. Лиза пришла на помощь:
  - У Мити нет способностей к чарам, колдун его проверял!
  - Сказано же - не вякай, особенно если умом не блещешь...
  Лизу при этих словах аж перекосило, но она кое-как сдержалась. Кречет же, глянув на неё сверху вниз, хмыкнул и продолжал:
  - Да и на что мне его вшивые чары, даже если бы они были? Своих хватает. А вот память у него - очень интересная штука. Сейчас, например, дружок твой стоит как вкопанный, даже чихнуть не может. Думаешь, я его заколдовал? Нет, девочка, ошибаешься. Это память его придавила, камнем легла...
  Он прервался на полуслове и к чему-то прислушался. Я тоже навострил уши и вроде бы уловил конский топот, только очень далёкий. Скосил глаза - да, над дорогой поднимается пыль, как будто скачет целый отряд.
  Кречет нахмурился и застыл - сквозь морду опять проступили сколы. Простоял так несколько секунд, потом присел на корточки рядом с Лизой, взял её за подбородок и заговорил, только уже совсем другим тоном - быстро и резко:
  - Планы меняются. Я уезжаю, пацана оставляю здесь. Теперь уясни три пункта. Слушай очень внимательно! Первое - ты, как я и обещал, будешь жить, но обо мне никому не скажешь. Иначе - семье пацана конец. Второе - стынь-капля тоже остаётся у вас. Я не властен над ней, не могу даже прикоснуться. Но должен себя обезопасить, поэтому...
  Он встал, шагнул ко мне и опять посмотрел в глаза. От этого взгляда мне стало совсем хреново, а гад меня ещё и толкнул. Я повалился на спину - тяжесть давила, будто хотела расплющить в блин. Даже дышать едва удавалось.
  Кречет тем временем забрал дротик, зажатый у меня в кулаке, и сунул себе в карман. Потом, отойдя на пару шагов, обернулся к Лизе:
  - Пункт третий. Пацан через минуту умрёт. Соображай теперь, если всё-таки не совсем без мозгов.
  Он пропал из виду - то ли просто ушёл, то ли растворился на фоне скалы, не знаю. Я уже не мог уследить, темнело в глазах.
  - Митя! Митя!
  Лиза тормошила меня и плакала, а я думал, что всё равно запомню её такой, как в ту первую встречу, позавчера. Потому что на самом деле ведь ничего не меняется, а мы заморожены как рыбёшки в прозрачном льду, который называется памятью.
  Тут я сообразил, что осталось ещё одно, последнее, дело. Показал глазами: посмотри вон туда. Лиза послушалась, уставилась на стынь-каплю в моей руке. Потом наши взгляды опять сошлись. Я надеялся, что она поймёт без слов: забирай.
  У Лизы ведь было своё собственное желание - вернуть из ссылки семью. Ради этого она со мной и пошла, вот пусть теперь и воспользуется. Я-то сам уже реку не попрошу ни о чём, потому что язык отнялся...
  - Ты мне её отдаёшь?
  Я моргнул (вроде как кивок) - молодец, всё правильно поняла.
  Лиза взяла стынь-каплю.
  Потом вытерла слёзы и поднялась.
  - Откройся!
  Голос у неё был будто чужой, незнакомо-взрослый.
  Я, лёжа навзничь, реку видеть не мог, но чувствовал - ничего там не изменилось. Как раньше текла, так и продолжала.
  Плохо...
  Нет, я-то помню, о чём говорил дедок: омут открывается людям, если ему принести улику, что рядом появился колдун-злодей. А мы этой улики лишились - Кречет её забрал. Значит, злодея наказать не получится, тут всё ясно.
  И всё-таки я надеялся, что омут не только наказывает, но и добрые желания исполняет, как в сказках.
  Зря надеялся, значит? Сказки - брехня?
  - Гадина! Подавись своей драгоценностью!
  Голос у Лизы сорвался на хриплый визг, она размахнулась - и швырнула стынь-каплю в реку.
  И тогда Медвянка взревела.
  Лиза в испуге отступила на шаг - не знаю уж, что она там увидела, но вряд ли что-то весёленькое. А я просто ощутил - вот теперь-то Серый Омут открылся. Тихая река преобразилась, превратилась в другую, запретную и манящую, которую мы так старались найти.
  Потом рядом с Лизой появилась русалка. Вода, обтекавшая пустоту, отражала солнечный свет, но блеск был не золотой, а стальной, холодный. И голос у русалки был странный, как будто звенел поток, состоящий из железных крупинок:
  - Твоя плата принята. Что ты хочешь?
  Лиза ткнула пальцем в меня и крикнула:
  - Вылечи его! Пусть живёт!
  Речная посланница повернулась ко мне, всмотрелась. Качнула головой:
  - Он не болен. Раздавлен памятью.
  - Я не понимаю, что это значит! Сделай же что-нибудь!
  - Я могу снять груз. То, что его давит, забудется.
  - Ему станет лучше?
  - Он будет совершенно нормален. Просто забудет всё, что было с того момента, когда началось губительное воздействие.
  - Понятно... С момента знакомства с этим уродом...
  - Когда это было?
  - Позавчера утром...
  - Вот и прекрасно. Два дня - это мизерная цена за целую жизнь.
  - Да, верно... Но тогда получается... Мы ведь с ним именно в эти дни...
  - Решение за тобой.
  Я всё это слышал, но мне уже было не интересно. Казалось, речь идёт о ком-то далёком и постороннем. Как будто я долистываю надоевшую книжку, герой которой по глупому совпадению носит ту же фамилию, что и я.
  Книжка была со старыми выцветшими картинками. На последней из них виднелась зарёванная девчонка - она смотрела на меня и что-то вроде бы говорила. Я не понимал, какой в этом смысл, но всё-таки услышал-прочёл:
  - Ты будешь жить, Митя! Главное - будешь жить!
  И книжка закрылась.
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛИСТОПАД
  
  ГЛАВА 1
  
  Засушливый август на побережье, этот нонсенс, нелепый оксюморон, бессмысленно-утомительный выверт климата, впадающего, похоже, в тихое помешательство по примеру человеческого сообщества, наконец-то остался в прошлом. Осень явилась точно по расписанию, в первый календарный день сентября, и, пролившись дождём на прожаренный до основания город, привела меня в состояние относительного душевного равновесия. Я терпеть не могу необъяснимые аномалии в любых сферах, будь то погода, ценообразование или результаты заездов на ипподроме (который я, впрочем, не посещал последние лет пятнадцать); они, аномалии, вызывают у меня нечто вроде идиосинкразии, сбивают с привычного ритма существования, пугают и раздражают.
  Иногда меня терзает вопрос - как я с такой психологической установкой мог стать учёным, который по определению обязан тянуться ко всему непонятному? Хотя, вероятно, всё дело в возрасте, и нынешняя моя дисфункция любопытства - банальнейший признак старости, которая всегда представлялась мне чем-то невообразимо далёким и нереальным, пока я однажды не осознал, что она уже прочно укоренилась во мне, проросла сквозь ткани моего тела и пропитала гнилью мою натуру.
  Я стою перед зеркалом и вижу в нём брыластое, землистого оттенка, лицо с толстым носом, глазами цвета спитого чая и морщинистым лбом, переходящим в лысину; над правым виском темнеет россыпь пигментных пятен. Губы недовольно поджаты - кажется, что их давным-давно свела судорога, да так и не отпустила; во взгляде читается брезгливая настороженность. Когда, в какой момент времени этот отвратительный незнакомец стал мной, и почему я с таким катастрофическим опозданием обнаружил эту метаморфозу? Наверное, будь у меня ответ на этот вопрос, я стал бы величайшим философом, мудрецом, который сподобился разглядеть в механизме онтогенеза одну из самых тайных пружин, и меня ждала бы всепланетная слава с гранитными пьедесталами и прижизненным занесением в анналы, но я всего лишь провинциальный магистр.
  Поправляю узел на галстуке, но сюртук пока что не надеваю. Спускаюсь по лестнице на первый этаж, держась за перила, и прислушиваюсь к себе, чтобы определить, как мой потасканный организм отреагирует на перспективу долгой прогулки, предстоящей сегодня. К счастью, тревожных симптомов пока немного - лишь что-то покалывает в боку, да ещё ноет поясница; по сравнению с предыдущими днями я прямо-таки брызжу здоровьем.
  Да, август дался мне тяжело: удушливый полог зноя ежеутренне опускался, укутывал меня с садистской заботливостью, вызывая одышку и мешая нормально соображать. Время от времени я, не выдержав, остужал воздух в кабинете с помощью чар, подхлёстывал конвекционный поток, но эти, хоть и несложные, операции тоже требовали расхода внутренней силы - я переутомлялся и, когда действие чар заканчивалось, мучился от жары ещё больше. Всё повторялось изо дня в день; я мог бы, конечно, пригласить специалиста со стороны, чтобы тот обеспечил прохладу в доме, но тут возникло препятствие - моё старческое тщеславие. Ведь подобное приглашение доказало бы со всей очевидностью, что я сам уже не справляюсь с примитивнейшими задачами, раскис и потерял хватку; что я в своём деле уже не матёрый волк, а жалкий облезлый пёс. И пусть даже, говоря объективно, это полностью соответствует истине, смириться я не могу: моя лишённая блеска, но честно заслуженная в течение многих лет профессиональная репутация - последний надёжный якорь, который у меня остаётся в этом безумном мире.
  Супруга ожидает меня в столовой - сидит, надменно выпрямив спину, и постукивает холёными ноготками по накрахмаленной скатерти. Настроение у меня стремительно портится - сам факт того, что моя дражайшая половина встала сегодня в такую рань, да ещё и спустилась к завтраку, уже тянет на аномалию в локальном масштабе. Мы, по негласной договорённости, прокладываем наши маршруты в доме с таким расчётом, чтобы встречаться как можно реже; существуем, по сути, в параллельных пространствах. Что могло заставить её нарушить этот обычай?
  Она моложе меня на добрые четверть века, и сейчас ей всего лишь под пятьдесят. Тщательно следит за собой - собственно, это, по-моему, и составляет главное содержание её жизни, - благодаря чему не утратила хищную красоту, которой наделена от природы. Даже сейчас, когда кроме меня и слуг никто не может её увидеть, она, подкрашенная и умело припудренная, выглядит как на элегантном журфиксе; сесть умудрилась так, чтобы свет из окна ненароком не подчеркнул те редкие возрастные морщинки, которые (я констатирую это с некоторым злорадством) уже не спрячешь косметикой.
  - Доброе утро, Александр, - произносит она бархатистым голосом, - как твоё самочувствие?
  - Благодарю, Полина, - я позволяю себе усмешку. - Моё самочувствие - примерно на том же уровне, что и полгода тому назад, когда ты в последний раз интересовалась этим вопросом.
  Она спокойно кивает, словно не заметила шпильку, и приступает к трапезе. На тарелке перед ней - стебли зелёной спаржи, сохранившие весеннюю свежесть с помощью кулинарных чар; мяса она не употребляет, будучи непоколебимо уверена, что от него портится цвет лица.
  Я женился на ней тридцать лет назад, когда подобрался к пику своей карьеры, а именно - получил солидную и хлебную должность при канцелярии императорского наместника; моё самомнение развернулось тогда как павлиний хвост, широко и ярко. Я полагал, что, достигнув таких успехов, имею право на всё самое лучшее, в том числе в матримониальном плане. Не скажу, что влюбился в Полину с первого взгляда (я ведь к тому моменту был уже, мягко сказать, не юн, да и вообще романтизмом не отличался), но внешне она, на мой вкус, затмевала всех конкуренток. К тому же её отец, несмотря на древность и знатность рода, был не так богат, как ей бы хотелось, и отдавал себе отчёт в том, что моё сватовство - вариант практически оптимальный, и на большее рассчитывать не приходится. Поэтому всё, как говорится, сладилось, и я стал счастливым мужем великосветской (если, конечно, это определение применимо к реалиям нашего заштатного края) стервы с идеальной фигурой.
  - Александр, - говорит она, отставляя тарелку, - я хотела бы обсудить с тобой один насущный вопрос.
  - Вот как?
  - Да, он тебя наверняка заинтересует. Ты получишь возможность сделать важное и полезное дело, которое к тому же развеет твою хандру.
  Это её излюбленная манера - преподносить всё так, будто она своими капризами делает мне великое одолжение, но я, давно изучивший эти уловки, не веду даже бровью.
  - И о чём же речь, позволь уточнить?
  - Видишь ли, я вчера общалась с давней знакомой, Танечкой Пожидаевой. Её младший сын учится в университете, перешёл на третий семестр, и у него есть дар, но овладеть этим даром правильно почему-то не получается. Мальчик мучается, профессора разводят руками...
  - Полина, - я утомлённо морщусь, - только не рассказывай мне, что пожалела бедного мальчика. Давай хотя бы друг перед другом обойдёмся без лицемерия. Или говори прямо, или я ухожу - у меня дела.
  - Хорошо, скажу прямо, - её ноготки опять выстукивают нервную дробь. - Сложилась довольно глупая ситуация. Татьяна обратилась ко мне прилюдно, хотя обычно такие вещи обсуждают с глазу на глаз. Отказав ей, я выставила бы себя в невыгодном свете, поэтому пообещала помочь...
  - Это твои проблемы. Я не обещал ничего.
  - Александр, я знаю - ты меня ненавидишь...
  - Ты себя переоцениваешь.
  - Ладно, я тебе безразлична. Но я прошу тебя - посмотри на этого мальчика, подскажи ему что-нибудь. Буду тебе очень благодарна.
  Я не верю своим ушам. Жена просит? Не требует, не предъявляет ультиматум, не упрекает, а действительно обращается с просьбой? Надо взять красные чернила и обвести на календаре эту дату...
  - Хорошо, пригласи его. Я взгляну, но никаких позитивных сдвигов не гарантирую.
  - Спасибо.
  Она встаёт и проходит мимо меня к двери; юбка из тонкой ткани целомудренно прикрывает колени, но при этом так облегает бёдра, что любое невиннейшее движение воспринимается как эротический танец. Раньше при виде этой картины у меня перехватывало дыхание, и я готов был выпрыгнуть из штанов, но времена меняются; всё под лунами преходяще - даже похоть, казавшаяся фундаментальной константой.
  Допив чай, я тоже выбираюсь из-за стола - пора ехать.
  Киваю камердинеру Якову, и тот почтительно подаёт мне сюртук. Глаза у Якова помаргивают, слезятся, словно возможность прислуживать мне сегодня растрогала его до предела, но это, разумеется, чушь; он просто дряхл - дряхлее даже меня. Пожалуй, именно это последнее обстоятельство, а не мифическая сентиментальность, является причиной того, что я до сих пор не заменил его кем-то порасторопнее: меня греет мысль, что я - не самый старый пень в этом доме.
  Я заранее велел запрячь лошадей, и рессорная коляска с дутыми шинами ждёт меня у крыльца; редкие капли дождя срываются с неба, которое обрело приятную серость. Я усаживаюсь, и кучер плавно трогает с места - он прекрасно осведомлён, что хозяин не любит резких движений.
  Экипаж катится по улице. Брусчатку успели подмести на рассвете, но на газонах кое-где попадаются одинокие пожухлые листья, сбитые с веток первой сентябрьской непогодой. Влажно чернеют кованые решётки оград, за которыми всё ещё сонно дремлют дома в два-три этажа с пилястрами, портиками и лепниной на широких фронтонах; лепнина эта, по большей части, образует замысловатый орнамент, обрамляющий фамильные гербы с разнообразным зверьём. Здесь обитают богатые дворянские семьи.
  Выехав на набережную, коляска сворачивает направо - я предпочитаю этот маршрут, хотя путь по обычным улицам занял бы меньше времени. Спешить мне некуда, и дело тут, конечно, не в праздности - просто я всегда выезжаю вовремя, чтобы исключить малейший риск опоздания; моё реноме педанта и болезненно пунктуального человека слишком долго формировалось, чтобы теперь пустить его прахом.
  Мокро дышит река, и я лениво любуюсь ею; мы подъезжаем к неприметным воротам, за которыми начинается закрытая территория. Бумаги предъявлять не приходится - стражник знает меня в лицо; почтительно кивнув, он пропускает нас за ограду. Мало кто из живущих в городе удостаивается чести попасть сюда, а уж тем более - наведываться более или менее регулярно, но я-то как раз принадлежу к меньшинству. Впрочем, здешний ландшафт - ухоженный парк со старыми вязами и подстриженными кустами - выглядел бы вполне заурядно, если бы над деревьями не возвышались башни оттенка кофе со сливками, служащие резиденцией наместнику императора, графу Непряеву.
  Привратник на входе в башню тоже меня, естественно, узнаёт, но проверка здесь строже, чем на предыдущем посту: я прикасаюсь пальцем к заострённому шипу на подставке, чтобы выступила капелька крови. Меня, если честно, несколько забавляют эти архаичные методы (гораздо проще и эстетичнее, на мой взгляд, были бы воздушные чары), однако приходится подчиняться - резиденция строилась ещё в те достославные времена, когда кровь считалась универсальным средством.
  - Добро пожаловать, господин магистр, - привратник склоняет голову. - Его сиятельство просил вас сразу же подняться к нему.
  Я молча киваю - приглашение вполне ожидаемо; захожу в лифт, и слуга в бордовой ливрее нажимает кнопку пятого этажа. Увидев себя в громадном настенном зеркале, морщусь и отворачиваюсь - чуда не случилось, и я по-прежнему тот самый старик с обрюзгшей физиономией. Берусь за надраенный медный поручень, и лифт начинает свой путь наверх.
  Наместник явно не в духе - его моложавое, гладко выбритое лицо несёт отпечаток скрытого раздражения. Пригласив меня сесть, он складывает в папку разрозненные листы казённого вида, которые перед этим просматривал; в широком проёме окна за его спиной громоздятся тучи.
  - Как прошла летняя вакация, магистр? Довольны?
  - Благодарю вас, ваше сиятельство. Всё в порядке, насколько это вообще возможно, если учесть мой возраст.
  - Что ж, это радует. А вот у нас не обошлось без эксцессов.
  - Что-то серьёзное?
  - Как сказать. Моя племянница сбежала из дома.
  Я поднимаю бровь, и он невесело усмехается, после чего откидывается в кресле и, осторожно поведя головой, расстёгивает верхнюю пуговицу форменного болотно-зелёного сюртука:
  - Вы не ослышались, магистр, всё так и было. Правда, отсутствовала Елизавета недолго, но переполох устроила знатный. Вы, вероятно, прочли в газетах об инциденте на Русалочьей пристани?
  - Да. Писали, что ночью там кто-то выл, а костёр на синем угле разросся до небывалых размеров. Я принял это за очередную глупую выдумку, бульварную сенсацию.
  - И напрасно. Потом ещё этот всплеск на следующий день...
  - Простите? Всплеск?
  - А вы его разве не ощутили?
  - Я в те дни испытывал... гм... некоторые сложности со здоровьем, и восприятие могло притупиться.
  - Примите моё сочувствие. А история такова - моя племянница и один шустрый юноша из мещан нашли, представьте себе, стынь-каплю. Пытаясь её использовать, двинулись вдоль реки. Видели тот самый костёр и слышали вой. На следующий день возобновили эксперименты. Юноша упал без сознания и частично потерял память. Елизавета, испугавшись, выбросила артефакт в реку, из-за чего и случился мощный силовой всплеск. Вот так, если вкратце. Всё это - со слов племянницы.
  - И вы не сочли нужным уведомить об этом меня, её наставника?
  - Дело - на контроле у Тайной Стражи, - спокойно отвечает наместник. - Их штатный чародей обследовал Елизавету сразу, она не пострадала. Однако есть ещё один момент. Как вы наверняка помните, ей вчера исполнилось четырнадцать лет...
  - Разумеется, помню! Закончился срок, в течение которого у неё мог открыться дар. Нужна соответствующая проверка - именно этим я и намерен заняться в первую очередь.
  - Очень хорошо. О результатах мне сообщите. Кроме того...
  Он хмурится, словно до конца не уверен, стоит ли продолжать; я терпеливо жду.
  - Видите ли, магистр... Мы с моим двоюродным братом - отцом Елизаветы - терпеть не можем друг друга. Однако мы всё же родственники, поэтому, когда его отправили в ссылку, я обещал, что позабочусь о девочке, дам ей лучших учителей. Обещание я выполнил, но взаимопонимание с ней у меня опять-таки не сложилось. В лучшем случае - враждебный нейтралитет. Зато вам она, насколько я могу судить, доверяет. Поэтому...
  Он подаётся вперёд и смотрит на меня, не мигая:
  - Побеседуйте с ней, магистр. Аккуратно расспросите о том, что на самом деле случилось на берегу. Она вроде бы не врёт, но явно недоговаривает, а я не хочу на неё давить слишком явно.
  - Я постараюсь, ваше сиятельство.
  Он кивает и пододвигает к себе очередную папку, давая понять, что аудиенция завершилась; я встаю - меня ждёт моя ученица.
  
  ГЛАВА 2
  
  Три года назад, когда наместник попросил меня взяться за обучение его племянницы, я был, мягко говоря, не в восторге. Во-первых, я никогда прежде не занимался преподаванием и не испытывал желания начинать; мои педагогические таланты уверенно стремятся к нулю, о чём неоспоримо свидетельствует биография нашего с Полиной единственного сына-оболтуса, который, едва достигнув совершеннолетнего возраста, сбежал на материк и напоминает о себе лишь в тех случаях, когда хочет выклянчить денег. Во-вторых, к моменту, когда Елизавете потребовался учитель, я уже настолько устал от всей и всяческой службы, что даже оставил свою завидную должность при канцелярии; планы мои сводились к тому, чтобы сибаритствовать дома, лишь время от времени принимая разовые заказы. Но с сибаритством пришлось, к сожалению, повременить. Если фигура такого ранга, как полномочный представитель монарха, обращается к тебе с просьбой, то ответ возможен только один, пусть даже просьба эта выражена в исключительно уважительной форме.
  Я, помнится, тогда опасался, что ученица окажется пустоголовой куколкой, из которой через несколько лет вылупится полноценная дура, но она меня удивила. Девочка искренне и даже, пожалуй, несколько фанатично тянулась к знаниям, задавала правильные вопросы и терпеливо сносила моё старческое брюзжание. Со временем она, кажется, привязалась ко мне - во всяком случае, относилась заметно лучше, чем к дяде. Да я и сам ловил себя иногда на мысли, что мои учительские обязанности уже не вызывают прежнего отвращения.
  - Доброе утро, Елизавета.
  Вхожу в помещение, отведённое для занятий. Оно небольшое, но достаточно светлое; из учебных пособий - только антрацитово-серая настенная доска-уловитель (сажень в длину, полсажени в высоту) и широкоформатный атлас в коричневой обложке с тиснением, лежащий в углу на тумбочке. Другие книги тут не хранятся - мы их каждый раз приносим с собой, подбирая в зависимости от темы урока.
  - Доброе утро, магистр Деев. Я очень рада вас видеть.
  Она улыбается, но как-то иначе, чем в прошлые наши встречи: детский задор исчез, а на лицо набежала тень. Впрочем, возможно, Елизавета просто очень взволнована - или всё дело в заоконной осенней хмари, которая плохо сочетается с юностью.
  - Простите, что задержался. Я разговаривал с вашим дядей.
  - Я так и подумала. Он рассказал вам, что было летом?
  - В самых общих чертах. Надеюсь услышать от вас подробности.
  - Я и сама хочу с вами поделиться, расспросить вас кое о чём, но сначала...
  Она замолкает, и я заканчиваю фразу вместо неё:
  - Сначала вы хотите узнать, не открылся ли у вас дар. Позвольте, кстати, поздравить вас с малым совершеннолетием. Это важная веха, шаг на пути к взрослению.
  - Спасибо, магистр. Знаете, я эту ночь почти не спала - всё прислушивалась к себе, надеялась уловить какие-то признаки, но так и не уловила... Сидела, таращилась в темноту... Дождь по подоконнику стучал, а я себя убеждала - ещё ничего не ясно, дар мог открыться незаметно для меня, такое бывает, нужна оценка эксперта...
  - Именно так.
  - Надеялась - вы придёте и тут же, с порога, скажете, что дар действительно есть. Но вы пришли - и пока ничего такого не говорите...
  - Не спешите, Елизавета. Если бы я специализировался на работе с живой материей, то смог бы всё определить сразу. С порога, пользуясь вашей терминологией. Но вы же прекрасно знаете, что моя специальность - воздушные чары, поэтому для проверки мне нужен вспомогательный инвентарь.
  При этих словах киваю на доску, и ученица соглашается:
  - Да, магистр, я понимаю. Просто хочется, чтобы эта неопределённость закончилась поскорее.
  - Тогда приступим. Прошу.
  Делаю приглашающий жест, и она становится у доски, повернувшись к ней спиной, а ко мне лицом. Сам я отхожу к противоположной стене, ещё раз возблагодарив про себя природу, которая так вовремя сменила жару прохладой: теперь у меня достанет здоровья, чтобы провести процедуру на высшем уровне.
  Прикрываю глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и переключаю восприятие в рабочий режим. Воздух вокруг становится шершавым и вязким, распадается на потоки, которые, словно змеи, обвивают меня, прохладно прикасаются к коже, смещаются и ползут, опоясывают и захлёстывают мягкими петлями, разветвляются и переплетаются вновь; всё это сопровождается едва уловимым шёпотом, который гипнотизирует и баюкает, но я его игнорирую, пропускаю мимо сознания.
  Воздушные струи, уплотняясь, соскальзывают с меня, упорядочиваются, устремляются в одном направлении; сторонний наблюдатель, окажись он рядом, застал бы сюрреалистическую картину - в закрытой комнате поднимается ветер.
  Процесс запущен; я снова открываю глаза и, чуть поведя руками, корректирую движение воздуха. Теперь ветер дует прямо в лицо моей ученице, нещадно треплет её причёску; крепчает с каждой секундой, наполняется тугой силой, злится и подвывает, превращается в шквал. Елизавета, чуть пригибая голову и упрямо сжимая губы, противостоит этому напору; волосы, взметнувшись, раскрываются платиновым трепещущим ореолом, а доска позади неё приобретает глубину и объём, наполняется терпкой смолистой тьмой, которая жадно пьёт воздушный поток.
  Минута проходит, но я для верности выжидаю ещё пятнадцать секунд, и лишь после этого резко свожу ладони. Ветер стихает тотчас, в один момент; я устало опускаюсь на стул, а Елизавета судорожно вздыхает, откидывает с лица светлую прядь и замирает, пытаясь определить, изменилось ли что-нибудь в её ощущениях. После чего, собравшись с духом, резко оборачивается и смотрит на доску.
  Доска пуста. Смолистая тьма ушла, сменившись привычной серостью.
  Девочка садится за стол напротив меня; я ожидаю слёз, но она подавляет всхлип, и глаза её остаются сухими.
  - Мне очень жаль, Елизавета. Понимаю, вы надеялись, но...
  - Не нужно, магистр. Я в глубине души была к этому готова. Похоже, это общее свойство моих желаний - они не осуществляются.
  - Не будьте столь пессимистичны. Разочарования - это часть научного поиска, да и жизни как таковой. Они чередуются с успехами, и вы, поверьте моему слову, ещё не раз в этом убедитесь.
  - Чередуются? Я потеряла друга, упустила возможность помочь родителям, а теперь ещё и узнала, что не смогу заниматься любимым делом. И всё это - за неполный месяц! Где тут чередование? Объясните, магистр, я очень хочу услышать! Давайте же, не молчите!
  - Я не могу рассуждать о том, что мне неизвестно. Вы потеряли друга? При каких обстоятельствах?
  Несколько мгновений она жжёт меня взглядом, потом опускает голову и, ссутулившись, произносит:
  - Извините меня, пожалуйста. Просто всё это навалилось...
  У меня опять начинает побаливать голова; я легонько прикасаюсь к виску, где пульсирует жилка, и предлагаю:
  - Давайте вы всё изложите по порядку, от начала и до конца - при условии, разумеется, что вы мне полностью доверяете. Может быть, я замечу детали, которые от вас ускользнули. В любом случае, такой пересказ поможет вам чётче структурировать свои впечатления, а это всегда полезно.
  Она хмурится и что-то обдумывает:
  - Вам я доверяю, магистр, но всё равно не могу рассказать всего.
  - Расскажите, что можете.
  - Хорошо. Всё началось с того, что я встретила парня на берегу, моего ровесника...
  О знакомстве с шустрым Митяем и о первых опытах с артефактом Елизавета повествует подробно, в красках, но когда дело доходит до Русалочьей пристани, спотыкается и тщательно подбирает формулировки, чтобы не сказать лишнего. Стынь-капля, по её словам, засветилась, разгорелся костёр на пирсе - а затем рассказ как-то очень резко перескакивает к ночёвке у местного старика.
  - Он объяснил нам с Митей про Серый Омут. Вы слышали такую легенду?
  - Слышал. Местный фольклор.
  - Это не просто фольклор, учитель. Река у скалы действительно может открыться людям. Я видела там русалку.
  - Кого, простите?
  - Русалку. И говорила с ней.
  Елизавета смотрит на меня прямо, и я испытываю некоторую растерянность, не зная, как реагировать. Понятно, что моя подопечная сейчас не в том состоянии, чтобы устраивать розыгрыши, однако...
  - Вы уверены, что не ошиблись?
  - Она вышла из реки, остановилась в двух шагах от меня. Пустой силуэт, покрытой водой. Заявила, что мой друг умирает из-за того, что раздавлен памятью. И чтобы выжить, он должен забыть последние дни, а значит, и меня тоже. Я согласилась. Что мне ещё оставалось делать?
  - Позвольте, я не совсем понимаю...
  - А я - тем более! Но точно знаю одно - я больше не встречусь с Митей! Вообще никогда, вы слышите? Мне нельзя! Ведь я для него - живое напоминание...
  Она безнадёжно машет рукой; мы в молчании сидим за столом, а дождь вылизывает окно. Потом ученица, несколько успокоившись, добавляет:
  - Русалку никто не видел, кроме меня. Она вернулась в реку, а буквально через минуту появился отряд. Дядя, как оказалось, сразу поднял людей, когда понял, что я сбежала. Кто бы мог подумать...
  - Ну, а чего же вы ожидали, Елизавета? Его сиятельство пытался вас защитить, несмотря на вашу взаимную и малообъяснимую для меня антипатию.
  Она отводит взгляд:
  - Я думала, дядя только обрадуется, если я пропаду, скажет - ну и отлично, заботой меньше. Да, теперь понимаю - наивно, глупо! Я вела себя как ребёнок! Митю убеждала, что, мол, погони не будет... Даже вспоминать стыдно... Да ещё дознаватель из Тайной Стражи говорит мне с такой отеческой укоризной, прямо как вы сейчас: 'Но ведь вы же умная барышня, могли предвидеть последствия...' Ну да, могла бы сообразить - дядя, конечно, мечтает сбагрить меня подальше, но ведь не таким способом... Инфантильная идиотка...
  Чтобы отвлечь её от самобичевания, я уточняю:
  - По поводу русалки. Любопытно - дознаватель, услышав о ней, поверил?
  - Кажется, да. Он, по-моему, умеет чувствовать, врут ему или нет. Такое бывает, вы сами как-то рассказывали...
  - Способность чрезвычайно редкая, но иногда встречается.
  - Ну вот, поэтому я старалась говорить только правду, хоть и не всю. Коротко, схематично. Он, конечно, так просто не отцепился бы, но дядя его отогнал - увидел, что я на грани истерики... Меня успокоительным накачали, уложили в постель и больше не лезли... Хотя знаете, учитель, я сейчас вот припоминаю... Могу ошибаться, конечно, но...
  - Смелее, Елизавета.
  - В общем, у меня впечатление, что дознаватель не особенно удивился, когда я упомянула русалку. Как будто и так был в курсе, что есть такие создания. А ведь даже вы сейчас не сразу поверили! Очень странно всё это...
  Я только вздыхаю. Странно? Нет, это не самое подходящее слово. Обидно, несправедливо, досадно - да. Но стоит ли удивляться, что могущественная спецслужба, играющая в подковёрные игры много веков подряд, осведомлена о происходящем несколько шире, чем отставной гражданский чиновник вроде меня, пусть даже мой ранг, по местным меркам, не столь уж низок и дополнен учёной степенью? Похоже, осознание того факта, что учитель-магистр далеко не всеведущ, станет для девочки очередным звеном в цепочке неприятных открытий, сделанных за последнее время...
  Вслух даю пояснение:
  - О русалках ходят разные слухи, но нет научно зафиксированных свидетельств - во всяком случае, в открытых источниках. Нельзя, впрочем, исключать, что наиболее ценную информацию по этой теме держат под спудом. Мотивировка может быть разной, к примеру - безопасность империи.
  - Значит, и с водными чарами то же самое? Может, Тайная Стража ими давно владеет, просто не признаётся?
  - Гм... Данную гипотезу я, пожалуй, отвергну. Всё же использование чар - это, в отличие от изучения фольклорных героев, моя непосредственная профессия, и тут я могу судить более компетентно. Поэтому повторю вам то, о чём не раз говорил на лекциях: водная стихия, по-видимому, принципиально нам неподвластна - в наш организм словно встроен некий ограничитель. Причём непонятно даже, где именно этот ограничитель находится. Может, оно и к лучшему - водные чары, если верить легендам, слишком опасны, и природа старается уберечь человека от подобных игрушек. Пусть они остаются русалкам, коль уж те действительно существуют, и прочим чудищам...
  Последнюю фразу я произношу в шутку, но девочка отчего-то вздрагивает.
  - Что с вами, Елизавета?
  - Вспомнила кое-что, не обращайте внимания.
  - На вас лица нет - вы, вероятно, устали после тестирования. Возможно, нам лучше на сегодня закончить, чтобы вы могли отдохнуть?
  - Да, магистр, пожалуй. Сегодня мне как-то не до занятий...
  Пока я выбираюсь из-за стола, она спрашивает уныло:
  - Вы сейчас снова пойдёте к дяде? Доложить о результатах проверки?
  - Это моя обязанность.
  - Я понимаю, просто... Не могли бы вы его расспросить, как дела у Мити? Ему ведь наверняка докладывают... Я, конечно, тогда их предупредила, что Митю нельзя допрашивать, ворошить его память... Потом через пару дней спросила у дяди, он ответил, что всё нормально, но подробности не захотел рассказывать. Он на меня рассержен, ну и я не горю желанием с ним общаться, а из замка меня больше не выпускают... Да если б даже и выпустили, к Мите я не могу пойти, я ведь вам объясняла...
  - Хорошо, я спрошу у его сиятельства.
  - Буду вам благодарна.
  Она неловко улыбается; я подыскиваю слова, которые уместно будет произнести на прощание, и тут наше внимание привлекает тихий, но отчётливый звук, идущий со стороны доски-уловителя. Мы одновременно поворачиваемся в ту сторону и замираем от удивления.
  Серый прямоугольник постепенно покрывается инеем, словно его прихватил мороз. Иней этот ползёт из центра к краям; слой не сплошной - скорее, плотное кружево, серебристо-холодная филигрань. Процесс сопровождается то ли хрустом, то ли шипением, похожим на скворчание масла на сковородке. Секунд через пять, однако, распространение явственно замедляется; углы доски остаются свободными от узора.
  Повисает короткая безмолвная пауза, а потом налёт начинает таять, сдаёт позиции. Серое пространство очищается на глазах, как земля под весенним солнцем; тонкие ручейки стекают на пол, образуя лужицы.
  Я стою и смотрю на доску, на этот непритязательный инструмент, который должен был подсказать, есть ли у моей ученицы дар, но вместо этого выдал нечто совершенно неадекватное, и во мне укрепляется подозрение, что осень вряд ли будет спокойной.
  
  ГЛАВА 3
  
  Стыдно признаться (впрочем, у меня ведь имеется универсальное оправдание - старость), но Елизавета приходит в себя раньше, чем я. Поворачивается ко мне, и растерянность в её взгляде причудливо сочетается с надеждой и упрямым желанием немедленно разобраться в вопросе:
  - Что это, магистр? Такое разве должно быть?
  - Нет, конечно. Если бы проверка дала положительный результат, то он проявился бы тотчас же, без задержки, и выглядел бы совершенно иначе... Доска всего лишь изменила бы цвет, чтобы показать характер вашего дара. Красный означал бы огонь, голубой - воздушную стихию, зелёный - живую ткань. Стандартная индикация... И, разумеется, не было бы никакого выплеска за пределы доски, вовне. Она на это не рассчитана в принципе...
  - Но намёк, по-моему, очень прозрачный. Нет?
  Ученица указывает на лужи, и я усмехаюсь её невольному каламбуру. Формулирую по возможности осторожно:
  - Если вы ждёте от меня ответа в том духе, что у вас открылись способности к водным чарам, то вынужден огорчить. Весь мой предыдущий опыт свидетельствует, что даже самые экзотические эффекты имеют, как правило, вполне банальное объяснение. Неисправность доски, к примеру...
  - Простите, учитель, но это звучит как-то несерьёзно. Вы же сами мне всегда повторяли, что надо доверять фактам! А этот иней очень похож...
  - На что? Договаривайте, Елизавета.
  - Я просто хочу сказать, что водные чары для меня - не фантастика, я их видела на реке своими глазами! А теперь вдруг эта доска! Неужели вы просто так отмахнётесь, спишете всё на случайное совпадение?
  - Я ни в коем случае не собираюсь отмахиваться, просто хочу предостеречь от поспешных выводов. Феномен же, безусловно, требует тщательного исследования...
  - Только дяде пока не говорите! Пожалуйста!
  Вообще-то я не склонен к тому, чтобы потакать её подростковым эмоциональным порывам, но в данном конкретном случае её просьба соответствует моим планам. За время своей многолетней службы я пришёл к убеждению, что начальству лучше не сообщать о промежуточных итогах работы, пока оно не потребует этого прямым текстом. Такая тактика позволяет избежать лишних (и зачастую, заметим в скобках, откровенно дилетантских) вопросов, отвлекающих от реальных задач. Гораздо разумнее - подождать, чтобы потом предъявить уже окончательный результат и получить скупую, строго дозированную порцию начальственной похвалы, которая при удачном раскладе когда-нибудь отольётся в иные, более вещественные формы гратификации. Вот и теперь я, пожалуй, повременю с докладом о протёкшей доске, пока сам не разберусь, что к чему.
  - Хорошо, Елизавета. Договорились.
  - Спасибо! И, знаете, раз уж тестирование получилось такое странное, и история продолжается... Да-да, я помню, что не надо спешить! Просто теперь мне хочется прояснить ещё одну непонятность...
  Её растерянность уже сменилась азартом, только не восторженно-ярким, как до каникул, а деловито-злым, непривычным.
  - Я ведь упоминала? На берегу мне объяснили так: Митя пострадал не от чар, а из-за того, что раздавлен памятью. Вот именно такими словами. Я попыталась уточнить, но больше ничего не услышала. У вас есть догадки, учитель? А то я за эти дни чуть голову не сломала...
  - К сожалению, и тут я пока бессилен. Если бы вы рассказали мне все подробности, без купюр, то, возможно, дело бы сдвинулось...
  - Простите, учитель, я действительно не могу. Просто прошу вас - поразмышляйте, что означает та фраза насчёт памяти, ладно? А сейчас вас, наверное, дядя уже заждался...
  - Я тоже хочу попросить вас кое о чём. В моё отсутствие не пытайтесь экспериментировать с вашими... гм... гипотетическими способностями, назовём их предварительно так. Сначала нужно навести справки - я этим займусь немедленно, а завтра расскажу вам о результатах, если таковые появятся. Ну и, конечно, отправлю записку мастеру, который устанавливал доску. Пусть придёт и проверит - вдруг у неё в самом деле сбилась настройка? Это было бы самое логичное объяснение... Вы же постарайтесь пока проявить терпение и ничего не предпринимайте. Обещаете?
  Наблюдая за ней, я внутренне усмехаюсь. Всё-таки она слишком юна и чересчур хорошо воспитана, чтобы врать мне прямо в глаза, а потому мучительно подбирает слова и в конце концов выдаёт:
  - Да, я буду осторожна.
  - Не могли бы вы выразиться конкретнее?
  - Ну, хорошо, хорошо! Не буду экспериментировать, потерплю! Сяду у себя в комнате и буду сидеть как кукла! Этого вы хотите?
  - Такой вариант меня более чем устроит. И не забывайте, пожалуйста, что малое совершеннолетие наступило, и вы уже не ребёнок. Взросление подразумевает ответственность.
  Блеснув напоследок своей неисчерпаемой мудростью, я прощаюсь и выхожу. Приятно, что, несмотря на конфуз с доской, я всё ещё сохраняю некий авторитет в глазах моей ученицы; разобраться с её проблемой - для меня отныне вопрос профессиональной гордости.
  Наместник снова принимает меня в своём кабинете:
  - Итак?
  - С уверенностью могу констатировать: ваша племянница не способна ни к огненным, ни к воздушным, ни к живым чарам. Это официальное заключение.
  Сам он дара лишён, но прекрасно знает, что именно эти три вида чар используются людьми, поэтому мой ответ звучит для него исчерпывающе. Впрочем, будь я на его месте, мне бы тоже не пришло в голову что-либо дополнительно уточнять; инерция мышления - поистине великая сила...
  - Я, признаться, испытываю некоторое облегчение, - говорит мой работодатель. - Будь у Лизы способности, это добавило бы хлопот, а мне достаточно и того, что случилось летом. Что она, кстати, вам сообщила?
  - В общем и целом - то же самое, что и вам. Подробно описала свои действия со стынь-каплей, использованные методы концентрации...
  - Увольте, магистр. Такие детали совершенно излишни. Но у вас ведь тоже есть ощущение, что она рассказывает не всё?
  - Да, безусловно. Я пытаюсь установить факты. Впрочем, помимо них надо учесть и её эмоции - она, похоже, просто стесняется говорить о своей дружбе с этим Митяем, боится, что вы рассердитесь ещё больше...
  - А как я, по-вашему, должен был реагировать? По головке её погладить?
  - Помилуйте, ваше сиятельство, я не вправе судить о ваших с ней взаимоотношениях. Да и об этом юноше знаю лишь по её рассказам. Что с ним дальше случилось, после того как они расстались?
  - Ничего особенного. Очнулся, живёт. Его не допрашивали - Елизавета, предупреждая нас о последствиях, не лгала, это подтвердил колдун-дознаватель. Потом он, дознаватель, поговорил с родителями юнца... Там выяснился любопытный момент - их настойчиво склоняли к продаже пасеки, этот новый трест, который сейчас проявляет повышенную активность... Вот тоже ещё головная боль! Торгаши совсем обнаглели, готовы себя возомнить настоящей властью... Я давно искал повод их осадить, а тут как раз этот эпизод - посмотрим, что в итоге получится... Впрочем, вам это вряд ли интересно, магистр. Продолжайте заниматься с Елизаветой. Докладывайте, если узнаете что-то важное.
  Я, откланявшись, повторяю свой утренний маршрут в обратном порядке - на лифте до первого этажа, в экипаже через парк до ворот, потом вдоль реки по набережной. Дождь уже прекратился, и солнце подглядывает в скважину между туч. Листва, с которой смыло августовскую пыль, наполнилась подзабытой зелёной свежестью; блестят витрины и мокрые тротуары.
  Кучер уже готов привычно свернуть на улицу, где расположился мой дом, но тут я вмешиваюсь и вношу коррективы. Коль скоро в моих планах значится помощь Елизавете, пора приступать к сбору нужных сведений. Рассуждая с позиций формальной логики, я как серьёзный специалист должен был бы зарыться в книги, во всевозможные фолианты и манускрипты, чтобы через несколько часов (или дней) вынырнуть с готовым решением. Но я имею достаточно полное представление о содержимом местных библиотек, и мне заранее ясно, что в любом мало-мальски авторитетном издании будет сказано ровно то же, что я говорил моей ученице: появление водного дара у человека противоречит всем теоретических выкладкам. Меня же сейчас интересует вопрос, не могло ли случиться так, что теория в последнее время несколько расходится с практикой, а посему, как ни обидно для моих учёных седин, придётся воспользоваться альтернативным источником информации.
  - Поезжай в Каштанчики.
  Кучер невозмутимо кивает, и экипаж катится дальше к устью. К счастью, порт с его причалами, складами и всеми сопутствующими прелестями находится на другой стороне реки; мы держим путь в один из жилых районов, который можно назвать самым бедным среди богатых.
  Вообще, престижность жилья в нашем славном городе - вещь довольно парадоксальная. Если вы желаете подчеркнуть свою принадлежность к высшему кругу, то вам нужно поселиться, во-первых, на том же берегу Медвянки, что и наместник, а во-вторых - как можно ближе к резиденции последнего. В результате, дом на унылой каменной улице, но зато неподалёку от замка будет стоить в разы дороже, чем точно такой же - прямо у моря, с роскошным видом. Каштанчики - это и есть район, где ютятся несчастные обладатели двухэтажных, а то и (подумать только!) одноэтажных вилл, построенных в сотне-другой шагов от полосы прибоя.
  Мы прибываем по нужному адресу - дом окружён обширным, хоть и несколько запущенным садом. Здесь, в полном соответствии с топонимикой, вольготно растут каштаны; есть дряхлые, но всё ещё плодоносящие груши, яблони, сливы. А прямо над оградой нависли ореховые деревья; плоды, одетые в светло-зелёную кожуру, уже созревают, наливаются тяжестью, и меня вдруг одолевает мальчишеское желание сбить с ветки несколько штук. Я, однако, мужественно сдерживаюсь. Перекинув руку через калитку, отодвигаю щеколду с внутренней стороны и вступаю в сад.
  Строго говоря, такой способ проникновения отдаёт если не криминалом, то хамством, но я не испытываю каких-либо душевных терзаний. Служба свела меня с нынешней владелицей дома очень давно, когда я ещё консультировал полицейское управление, а сама она обитала на том берегу реки и только начинала осваивать ремесло, принёсшее ей со временем материальный достаток. Я знаю всю её подноготную и не намерен тратить время на политес.
  Меня, конечно, заметили - навстречу выходит служанка. Распоряжаюсь:
  - Веди к хозяйке.
  Миновав прихожую, мы попадаем в комнату, которую здесь самонадеянно называют гостиной. Наличествуют кресла, пуфы, мягкий диван, но цветочный узор на обивке слишком пёстр и аляповат, чтобы создать хоть малейший проблеск уюта.
  - Здравствуйте, Лукерья.
  Хозяйка ненавидит своё простонародное имя, но я проявляю стариковский садизм.
  - Я не ждала вас.
  - Да уж надеюсь.
  Она - колдунья, работающая с живыми покровами организма. Её главная и наиболее прибыльная способность - омоложение, которое, правда, действует только внешне и очень кратковременно, не более трёх-четырёх часов. Какая-нибудь старая кляча может на вечер сбросить пару десятков лет, чтобы потом в течение полусуток страдать от мышечных спазмов (так проявляется неизбежная и неконтролируемая отдача). Использование подобных методик считается чем-то малоприличным, но клячи, воровато оглядываясь и закрывая лица вуалями, всё равно идут табунами. Хорошо хоть, они, как правило, появляются уже после обеда, и я не опасаюсь столкнуться с кем-то из них сейчас. Впрочем, для верности я, конечно, прогнал по дому поисковую волну; посторонних не обнаружил.
  Себя самоё колдунья не омолаживает - то ли не хочет мучиться от отдачи, то ли понимает, что всё равно не слишком приблизится к эталону: у неё широкое рябое лицо с приплюснутым носом, а в нарядах она проявляет не больше вкуса, чем в интерьерах.
  - Лукерья, вы помните, как однажды обслуживали купчиху, которая возжелала сбросить не двадцать лет, а все сорок? И чем всё в тот раз закончилось?
  - Я её предупреждала! Она сама виновата! Заставила меня! А я девчонка была сопливая, только-только училась...
  - Знаю. Поэтому и порекомендовал тогда спустить дело на тормозах. Вы не пошли на каторгу и даже продолжили свои специфические занятия.
  - Зачем вы напоминаете? Я вам потом всегда помогала, отвечала на все вопросы...
  - Во-первых, не 'всегда', а всего лишь несколько раз за все эти годы. А во-вторых, сейчас мне нужно кое-что посущественнее, чем сплетни о вашей очередной клиентке... Тьфу, да не смотрите на меня так! Ваше тело меня не интересует.
  - А что тогда?
  Она недоумённо моргает, и мне становится даже немного весело, но я сосредотачиваюсь на главном:
  - Слышали про костёр на пристани?
  - В августе? Да, конечно...
  - На следующий день уловили всплеск?
  - Да, река как будто вся всколыхнулась! Очень-очень сильно!
  - Теперь попытайтесь вспомнить - вы когда-нибудь чувствовали нечто вроде этого всплеска, только не от реки, а от кого-нибудь из людей?
  - Но это же водное колдовство, у людей его не бывает...
  - Не надо читать мне лекцию, отвечайте конкретно. Ваша стихия - живая плоть, вы отлично чувствуете людей, а значит, и их способности. Так вот, я хочу услышать - вам встречался кто-нибудь с водным даром?
  Хваля её восприимчивость, я не кривлю душой. Лукерья - поистине живой сенсор; по этому критерию она лучшая среди местных. Если уж обращаться к кому-то с моим странным вопросом, то логичнее всего - к ней, хотя, если честно, у меня почти нет сомнений, что ответ будет отрицательным; всё-таки версия о том, что в городе завелись колдуны, повелевающие водой, выглядит слишком сказочно.
  Поэтому я с трудом верю своим ушам, когда собеседница, испуганно вжавшись в кресло, лепечет:
  - Как вы догадались?
  Старательно изображаю невозмутимость:
  - Я вообще догадливый от природы. Теперь возвращаемся к тому человеку. Как вы с ним познакомились? При каких обстоятельствах?
  - Зачем вам это? Почему вы ко мне пришли?!
  Лукерья шмыгает носом и затравленно озирается. Эта её истерическая реакция тоже мне непонятна, но я не сбавляю натиск:
  - Сообщите то, что мне нужно, и я уйду, перестану вас донимать. Чего вы, собственно, испугались?
  Она поднимает взгляд, вытирает слёзы и произносит почти спокойно:
  - Вы просто не понимаете. Теперь он и вас найдёт.
  
  ГЛАВА 4
  
  Час от часу не легче - мало того что оживает сказка, так ещё довеском идёт мания преследования. Однако ничего не поделаешь - я сам склонил собеседницу к откровенности, и придётся вникать, выискивать рациональные зёрна в её словах; надеюсь, утешением мне послужит тот факт, что подобная работа и составляет львиную долю научной (а тем более - полицейской) рутины.
  - Он вам угрожал, Лукерья?
  - Сказал, что будет следить!
  - Я не чувствую чар слежения в доме.
  - Их тут нет, я десять раз проверяла, но это ещё ничего не значит! Всё равно он догадается, что вы приходили...
  Женская логика всегда была для меня загадкой, и чтобы не увязнуть в этом болоте, я задаю конкретный вопрос:
  - Как зовут того человека?
  - Я не знаю! Думаете, он мне там сразу представился?
  - Там - это где?
  - На рынке. Я пошла, собиралась глянуть кое-какие травы, они помогают, когда у клиенток, ну...
  - Когда это было?
  - Весной, в апреле или в начале мая. Иду через площадь, встречных чувствую, как всегда, не вслушиваюсь особо - оно мне надо? Люди как люди, обычные, только огневик один раз прошёл, неважно... А потом вдруг - холод, как лёд зимой... Я аж споткнулась, ну и увидела этого...
  - Как он выглядел?
  - Светлый такой, высокий, глаза васильковые... Красивый, только, говорю же, холодный... Ко мне подошёл, всмотрелся - меня чуть кондрашка не хватила от страха... Спрашивает, чего я на него пялюсь. Ну, я ответила кое-как, он выслушал, хмыкнул, а после этого спокойненько так, чуть ли не ласково, говорит - мол, если ещё кому-нибудь заикнёшься...
  Она зябко передёргивает плечами и косится на столик, где стоят два графина - один большой, пузато-округлый, с чистой водой, другой маленький, угловатый, с рубиново-красной жидкостью. Именно второй сосуд, судя по всему, привлекает хозяйку в данный момент; я беру его, снимаю пробку и, ощутив сладковатый вишнёво-спиртовой аромат, наполняю стаканчик. Лукерья, сделав пару глотков, хохлится в своём кресле.
  - Что ещё он вам говорил?
  - Заставил признаться, где я живу. Сказал, что мой дар ему пригодится. А через пару месяцев приехал прямо сюда, привёз какую-то дамочку... Велел, чтобы я её посмотрела, но она обычная оказалась, дара вообще никакого нет. Я так ему и сказала, он буркнул: 'Ладно', ну и увёз её. Только предупредил напоследок снова, чтоб я молчала...
  - Понятно.
  Кое-что мне действительно стало ясно. То есть, конечно, предполагаемый водный дар у того субъекта по-прежнему остаётся загадкой, но вот его заявление насчёт слежки - чистейшей блеф. Причём я совершенно не удивлён, что Лукерья ему поверила. Её повышенная чувствительность имеет и обратную сторону - колдунья до крайности впечатлительна и внушаема, да и умом не блещет; её нетрудно запугать до икоты. И даже если бы она, паче чаяния, побежала в полицию, он ничем бы не рисковал. Кто стал бы слушать её кудахтанье про безымянного 'холодного' человека?
  - Ещё буквально пара моментов. Ваши ощущения при встрече с ним вы описали как 'лёд'. Можете немного конкретизировать? Добавить какие-нибудь детали?
  - Я глубоко не лезла, сразу отвернулась - он страшный...
  - И тем не менее. Вы же знаете, как высоко я ценю ваши замечательные таланты...
  Лесть в данном случае - инструмент не менее действенный, чем угрозы. Лукерья, порозовев, слушает, а я продолжаю вещать:
  - Поверьте, важны даже ваши мимолётные впечатления. Они помогут мне разобраться, действительно ли мы имеем дело с водными чарами, или всё же возможна иная интерпретация.
  - Ну, я не знаю даже, как объяснить... У него, по-моему, когда-то были живые чары, нормальные, вроде как у меня, но потом они как будто закаменели... И этот камень - он холодный как лёд, вот его-то я и почувствовала... Даже сейчас, как вспомню, ужас берёт... Я не могу, простите!
  Она торопливо отпивает ещё несколько глотков из стакана и смотрит на меня как собака, ожидающая побоев. Я понимаю, что ничего толкового тут больше выяснить не удастся, поэтому говорю:
  - Спасибо за помощь. И не волнуйтесь - о нашей беседе он не узнает, я принял меры, так что можете спать спокойно. Вы ведь никому, кроме меня, о нём не рассказывали?
  - Нет, конечно, вы что! То есть я хотела пойти к Варваре, но потом побоялась...
  - К Варваре? Кто это?
  - А? Ну, подруга просто...
  Она запинается, и я укоризненно замечаю:
  - Лукерья, я ведь всегда относился к вам по-доброму, по-отечески даже, в каком-то смысле. Взамен же, по сути, не требовал ничего, лишь просил говорить мне правду. Так кто такая Варвара?
  - Она ведунья...
  - Гм. И зачем вы к ней хотели пойти?
  - Затем, что она очень старая и всё знает!
  - Вот даже как? Постойте-ка... Это не та, которая гадает на картах?
  Собеседница, к моему удивлению, хихикает:
  - Деньги платят - вот и гадает. Недёшево берёт, между прочим, к ней даже аристократки ездят, про суженых выспрашивают...
  - И вы, значит, полагаете, что она может дать какие-то пояснения насчёт вашего друга с рынка?
  - Он никакой не друг! А Варвара - да, она может! У неё ума - больше, чем у тех, которые всю жизнь по библиотекам!
  Наливка, похоже, возымела-таки эффект - Лукерья расхрабрилась настолько, что готова дерзить, но я прерываю:
  - Адрес вашей ведуньи.
  - Что?
  - Адрес мне её назовите!
  - Ландышевая, в самом начале, так, знаете, такой дом песочного цвета, многоквартирный, на весь квартал...
  - Номер квартиры?
  - Семь...
  - Счастливо оставаться, Лукерья. И пить больше не советую, иначе вечером не сможете нормально работать.
  Выходя, задумываюсь о том, что привычка изрекать на прощание какую-нибудь глубокомысленную банальность стала, похоже, неотъемлемым свойством моей натуры. Интересно, это тоже следствие возраста, этакая разновидность брюзжания? Или так на меня влияет моё учительство? А впрочем, какая разница...
  Сажусь в экипаж, пытаясь оценить своё самочувствие по десятибалльной шкале. В лучшем случае, пожалуй, шестёрка, но силы ещё остались; к тому же нет никакой гарантии, что завтра будет прогресс, а значит, визит к гадалке лучше нанести сразу, без отлагательства.
  - Правь на Ландышевую.
  Пока мы едем, стараюсь систематизировать информацию. Итак, существование чар, не соответствующих стандарту, косвенно подтвердилось - по крайней мере, в той степени, чтобы стать рабочей гипотезой. И характерный штрих: люди, которые этими чарами овладели, предпочитают хранить свои умения в тайне, и это пока вполне удаётся - засечь их сумела только Лукерья, чья восприимчивость уникальна. Означает ли подобная скрытность, что 'ледяные' колдуны замышляют нечто дурное? Утверждать, конечно, нельзя, но и исключать - тоже.
  Далее. Лукерья почувствовала их сравнительно недавно, весной. Почему не раньше? Тут возможны два объяснения - либо 'замороженных' чародеев так мало, что они ей просто не попадались, либо до недавнего времени они отсутствовали вообще, а теперь по какой-то причине вдруг появились. Первый вариант выглядит менее угрожающе, но боюсь, что верен второй...
  Да, готовиться надо к худшему, поэтому я буду исходить из того, что нестандартные колдуны начали, выражаясь метафорически, вылупляться именно в последние месяцы. И, что самое скверное, ближайшей кандидатурой на пополнение их рядов выглядит моя ученица.
  А как ещё объяснить тот факт, что Елизавета заморозила доску?
  В моих рассуждениях, разумеется, можно найти изъяны. Например, задать элементарный вопрос - а почему я, собственно, так уверен, что ледяные чары вредны? Может, они, напротив, откроют нам новые, удивительные возможности? Ох, хотелось бы верить... Но моя мизантропия, взлелеянная за три четверти века, предупреждает: новшества такого масштаба, даже если их продвигают с благими целями, неизбежно нарушают баланс. А я испытываю инстинктивную неприязнь к разбалансированным системам...
  Это, однако, ещё не значит, что сейчас я, засучив рукава, брошусь душить ледяные чары в зародыше; мой консерватизм пока не достиг терминальной стадии. У меня слишком мало фактов для каких-либо (пусть даже предварительных) выводов, поэтому сбор сведений продолжается.
  - Приехали, хозяин.
  Тот самый дом песочного оттенка уже придвинулся к нам своей четырёхэтажной громадой; фасад его, впрочем, выглядит довольно опрятно - лепные карнизы, кашпо с цветами под окнами. По тротуару прогуливается парочка - кавалер в щегольском костюме и дама в легкомысленном сиреневом платье; они с беспокойством поглядывают на небо, где снова сгустились тучи.
  Войдя в подъезд, обнаруживаю, что на каждом этаже здесь - по две квартиры, а значит, чтобы попасть в седьмую, придётся взбираться на самый верх. Одышливо продвигаюсь, цепляясь за полированные перила и останавливаясь на каждой площадке. На предпоследнем лестничном марше слышу, как наверху щёлкает замок; пару секунд спустя навстречу мне, старательно отворачиваясь, пробегает девица лет восемнадцати, пунцовая от смущения, но с мечтательно-счастливой улыбкой.
  Гадалка, видимо, сегодня в ударе.
  В комнате, где принимают клиентов, драматически зашторены окна, а на столике горит толстая стеариновая свеча. Воздух наполнен пылью, к которой примешивается едва уловимый запах не то гуаши, не то медицинского раствора для дезинфекции. Хозяйка - высохшая старуха в чепце - глядит на меня из недр огромного кресла:
  - Присаживайтесь, сударь, передохните. Высоковато я поселилась, но так уж вышло, не обессудьте.
  - Спасибо. Я к вам по делу.
  - Так все меня, сударь, только по делу и навещают. А просто так, поговорить по душам - такого давненько не было. Народ нынче занятой, время терять не любит. Кому про свадьбу разузнать надо, кому про наследство, кому про дела коммерческие...
  Она говорит это без улыбки, но у меня всё равно возникает чувство, что надо мной беззастенчиво издеваются. Сообщаю несколько раздражённо:
  - Предсказания меня не интересуют. Мой вопрос - совершенно иного рода, вам он покажется необычным, но отнеситесь к нему серьёзно.
  - Как же иначе? Не сомневайтесь.
  - Мне вас порекомендовали как обладательницу... гм... разнообразных знаний. Меня в данном случае интересуют вещи из области, скорее, мифологической. Вам что-нибудь проходилось слышать о людях, овладевших водными чарами? Точнее, ледяными?
  Я опасаюсь, что она либо захихикает, либо, по примеру Лукерьи, впадёт в истерику и запричитает насчёт злодея, который за ней придёт, но хозяйка лишь пожимает плечами:
  - Слышать-то? Приходилось, сударь, само собой. Люди в стародавние времена такое умели, что нам сегодня и не приснится.
  - Я, видимо, не совсем точно сформулировал. Имелась в виду не седая древность, о которой нет достоверных сведений, а наше время. Доходили ли до вас слухи, что колдовство со льдом имеет место сегодня? Ещё раз оговорюсь - вопрос может показаться странным, однако...
  - Неужто вам люди-осколки встретились?
  Я хмыкаю. Ну да, если уж подбирать фольклорные аналогии, то люди-осколки подойдут тут лучше других - чудовища с лицами, вытесанными как раз-таки изо льда. В фольклоре, правда, у них довольно простая роль - являться ночью к проштрафившимся гражданам (вплоть до непослушных детишек) и рубить их топором на куски. Чары для такой операции, по логике, не нужны, но как-то само собой подразумевается, что любые монстры - волшебные существа. На то и фольклор...
  - Да, давайте для простоты использовать этот термин - люди-осколки. Вы, насколько я понимаю, верите, что они попадаются и сегодня?
  - Давненько про них не было слуху. Только ведь, сударь, ничто бесследно не исчезает - вот и они могут возвратиться, коли настанет срок. Жизнь по кругу идёт.
  - Давайте попробуем без абстракций. Если они вернулись - как их найти?
  - Тут уж не меня надо спрашивать. Карты ответ дадут, если пожелают.
  Она достаёт колоду, и я испытываю острое разочарование; что ж, глупо было рассчитывать, что этот визит принесёт какую-то пользу. Вместо конкретной информации мне предлагают шарлатанское развлечение.
  С трудом удержавшись от того, чтобы встать и уйти немедленно, слежу за манипуляциями Варвары. Она веером раскладывает на столике гадальные карты, которые вместо привычных мастей украшены символами стихий - есть тут и огненно-красный факел, и зелёный дубовый лист, и серая туча, и синяя блестящая капля.
  - Готовы, сударь?
  - Готов, - подтверждаю коротко, надеясь, что всё закончится быстро.
  - Вы ищете ответ для себя?
  - Что, простите?
  - Требуется исходный мотив, чтобы начать гадание. Для кого предназначается то, что вы хотите узнать?
  Я замечаю изменения в её речи - интонация стала более напористой, жёсткой, а фразы строятся чётче. Это достаточно любопытно, поэтому я соглашаюсь ей подыграть:
  - Ответ ищу для некой юной особы.
  - Выберите карту, которая ей подходит.
  Гадалка кладёт передо мной портреты четырёх дам. Рыжую и брюнетку я мысленно отметаю без особых раздумий. Из двух оставшихся на Елизавету внешне похожа платиновая блондинка (масть воздуха), но мой взгляд отчего-то упорно соскальзывает с неё, возвращаясь к шатенке, чей знак - вода.
  - Выбирайте, - повторяет гадалка.
  - Только, пожалуйста, - говорю я с усмешкой, прикоснувшись к карте с 'водяной' дамой, - не надо мне сообщать, за кого она выйдет замуж и скольких детей родит. Я пришёл не за этим.
  - Будущее нам не откроется. Мы гадаем на прошлое.
  Я собираюсь переспросить, как это понимать, но с удивлением обнаруживаю, что язык мне не повинуется; секунду спустя ощущаю головокружение и зажмуриваюсь от яркого света.
  
  ГЛАВА 5
  
  Умом я осознаю, что нахожусь во власти иллюзии, но чувства твердят иное: нет больше гадальной карты, а есть окно в человеческий рост, и виден берег реки, поросший травой. У кромки воды стоит шатенка в длинном старинном платье; меня она не замечает - её внимание приковано к молодому мужчине, который приближается к ней широким и быстрым шагом. Девушка хмурится - она, очевидно, не рада гостю. Её я вижу анфас, его - почти со спины.
  Остановившись, он обращается к ней с вопросом, но слов мне не разобрать. Мужчина настойчив; его собеседница держится с надменным спокойствием - взгляд прям, подбородок упрямо вздёрнут. Её ответ легко читается по губам и состоит из одного короткого слова: 'Нет'.
  Гость кладёт руку на рукоять кинжала, висящего у него на поясе.
  Шатенка отступает на шаг, и река за её спиной вздыбливается, в мгновение ока исторгает волну высотой как минимум в сажень. Волна эта обрушивается на девушку сзади, но вместо того чтобы промочить с головы до пят и разлететься брызгами, обволакивает её тонким слоем, облекает в текучие переливчатые доспехи.
  Мужчина, так и не обнажив клинок, вглядывается в колдунью на протяжении нескольких томительно-опасных мгновений, затем выплёвывает какую-то фразу, разворачивается и уходит прочь от реки. Теперь я вижу его лицо - оно застыло как маска, но во взгляде плещется бешенство. Он проходит мимо меня, и окно, через которое я наблюдал их ссору, покрывается ледяной узорчатой сканью, теряет прозрачность, отгораживает солнечный берег от полутёмной комнаты, в которой горит свеча...
  - Вы увидели то, что требовалось?
  Голос гадалки звучит размеренно и спокойно; она смотрит на меня выжидающе. Я мысленно отдаю ей должное - видения были реалистичными и объёмными; если это и шарлатанство, то очень качественное, с использованием чар. Теперь, по законам жанра, должно последовать толкование.
  - Я не понял, что мне было показано. Чьё-то выяснение отношений, колдовство из легенд... В чём смысл?
  - Не спрашивайте меня. Картины открылись вам одному, мне они недоступны. Знаю только, что это был какой-то момент из прошлого.
  - Допустим. Но как это поможет в поисках тех, кого мы условились называть людьми-осколками? Поясните.
  - Прошлое прорастает в настоящее. Если вы что-то видели, значит, именно это вам сейчас нужно. Но вы сами должны понять, как это использовать. Карту, кстати, можете взять с собой, отпечаток на ней остался.
  Я снова ощущаю досаду: гипотетический шанс на то, что мне всё-таки скажут нечто конкретное, улетучился окончательно. Что ж, отрицательный результат - тоже результат. В любом случае, я правильно сделал, что не стал откладывать приезд сюда на потом; теперь можно поставить галочку и со спокойной совестью искать подсказки где-то ещё. Понять бы только, где именно...
  - Сколько с меня за сеанс, сударыня?
  - Лишнего не возьму, сударь, вы уж не беспокойтесь, - её речь опять ускоряется, наполняется шелухой. - Вы человек серьёзный, сразу понятно. По-хорошему бы - все семьдесят, но вам скидочку сделаю. Пятьдесят.
  - Сколько?!
  - Что ж вы хотели, сударь? Я, сами видите, даже постарше вас буду, мне сеансы тяжко даются. А у вас - не какой-нибудь пустячок, в прошлое пришлось заглянуть, да не на один год. Я, может, теперь до вечера никого больше принять не смогу. Колоду, опять же, новую покупать - эту-то уже не используешь...
  Старушонка смотрит на меня невинными глазками. Я, восхитившись её простодушной наглостью, достаю два четвертных из бумажника, кладу их на столик и собираюсь выйти, но она меня останавливает:
  - Карту-то прихватите, лишней не будет.
  Пожав плечами, беру картонный прямоугольник с нарисованной дамой и покидаю приют гадалки. Пребывание в душной комнате меня утомило; впрочем, я вообще сомневаюсь, что на свете остался хоть какой-то вид деятельности, способный придать мне бодрости и наполнить энтузиазмом. Единственное, чего я сейчас желаю, - поскорей вернуться домой.
  Взгромоздившись в коляску и отдав распоряжение кучеру, вновь пытаюсь логически рассуждать, но мысли едва ворочаются; мозг вот-вот заскрипит как ржавый несмазанный механизм. Поездка длится невыносимо долго, будто улицы растянулись в длину, желая меня помучить; когда мы наконец прибываем, поспешно ковыляю к крыльцу, поднимаюсь в спальню и, содрав с себя сюртук, валюсь на постель. Какое-то время просто лежу, уставившись в потолок, но шорох возобновившегося дождя меня убаюкивает, и я проваливаюсь в полусон-полудрёму.
  Блаженная серость без сновидений.
  Рано или поздно, однако, приходится возвращаться - моё забытьё прерывается стуком в дверь, и в комнату заглядывает Полина:
  - Александр? Надеюсь, ты уже отдохнул.
  Спальни у нас раздельные, и сейчас я, осоловевший, никак не могу понять, что ей понадобилось на моей территории; таращусь недоумённо. Супруга, так и не дождавшись ответа, продолжает:
  - Ты не забыл наш утренний разговор?
  - Чего ты от меня хочешь?
  - Ты обещал, что посмотришь мальчика, сына моей подруги. Он студент, но до сих пор не может правильно использовать дар...
  - Не надо всё рассказывать заново.
  - В общем, я договорилась с Татьяной, что он зайдёт сегодня в шесть вечера. Осталось полчаса...
  - Это шутка? Я имел в виду, что позже назначу время, когда мне будет удобно. О сегодняшнем дне даже речи не было.
  - Татьяна очень просила, она сама не своя в последнее время... Александр, ну что тебе стоит, в конце концов? К чему это ребяческое упрямство? Или ты просто хочешь мне досадить?
  Чувствуя, что мы вот-вот соскользнём в визгливый омут скандала, я делаю над собой усилие:
  - Хорошо. Когда он придёт, пусть поднимется ко мне в кабинет. А теперь оставь меня, будь добра.
  Умывшись и надев домашний мягкий пиджак, устраиваюсь за столом в кабинете и прихлёбываю обжигающий чай, принесённый камердинером Яковом. Верчу в руках гадальную карту, раздумывая о том, могло ли иметь сегодняшнее видение с шатенкой на берегу хоть какую-то реальную подоплёку. На часах - пять минут седьмого. Ну, и где же этот студент?
  - К вам господин Пожидаев.
  Отставляю пустую чашку, прячу карту в нагрудный карман и окидываю посетителя взглядом. Ничего необычного - рыхлый юноша с правильными чертами лица и аккуратным пробором; одет без всякого эпатажа, разве что галстук несколько пестроват.
  - Почтенный магистр, позвольте поблагодарить вас за то, что согласились меня принять. Прошу извинить, что отрываю вас от работы...
  - Садитесь, молодой человек.
  Мне хочется поскорее его спровадить, поэтому спрашиваю без предисловий:
  - Насколько я понимаю, у вас вопрос по поводу дара?
  - Да-да, совершенно верно! Признаюсь, я несколько удручён и был бы весьма признателен за совет. Пожалуйста, не поймите меня превратно - я испытываю глубочайшее уважение к нашим университетским профессорам и ни в коей мере не подвергаю сомнению их высокую квалификацию, но приходится учитывать обстоятельства...
  - Думаю, будет лучше, если вы всё расскажете по порядку. В чём конкретно заключена проблема?
  - Ещё раз простите - я от волнения становлюсь многословным. Видите ли, способность к воздушным чарам обнаружилась у меня в возрасте двенадцати лет. Потенциал определили как средний, пригласили учителя. Я без проблем освоил азы - свечу задуть с десяти шагов и тому подобные фокусы - но дальше дело не шло. Учителю дали расчёт, позвали другого - опять никакого толку! Даже университет не помог, а ведь два семестра уже прошло, однокашники начали надо мной посмеиваться... И тут перед новым учебным годом мне подсказали, что главный специалист по чарам воздуха - это вы, да ещё и выяснилось, что моя матушка знакома с вашей супругой, вот я и набрался смелости...
  - Что ж, давайте начнём.
  К счастью, процедура, которая предстоит, значительно проще, чем тест, проведённый утром с Елизаветой. Тогда я сам расходовал чары, а теперь мне надо всего лишь проконтролировать, как их умеет расходовать студиозус, благо у нас с ним одна и та же стихия - воздух.
  - Итак, - командую я, - направьте на меня воздушный поток, действуя на пределе возможностей. Не волну, а именно поток, узкий и концентрированный, чтобы он не распылялся по сторонам. Справитесь?
  - Да, только он будет не очень сильный...
  - Вот и посмотрим.
  Он покорно кивает, вцепляется в подлокотники кресла, стискивает зубы, зажмуривается, сосредоточенно морщит лоб. Спустя несколько секунд я ощущаю слабое дуновение и подстраиваю под него своё восприятие, чтобы начать анализ.
  Воздушное течение над широким столом, разделяющим меня и студента, постепенно усиливается, но всё-таки не дотягивает до настоящего ветра. Гость багровеет от напряжения, и я уже готов, сжалившись, дать отбой, но вдруг улавливаю в потоке нечто неправильное, колючее, стылое. Будто укол метели сквозь сентябрьское тепло.
  Человек напротив открывает глаза, заиндевелые и чужие.
  Дёргаюсь, пытаясь отгородиться, но тщетно.
  Жгучая стужа ввинчивается мне в лёгкие, сковывает дыхание, безжалостно леденит меня изнутри. Голова превращается в промёрзший аквариум, в котором застыли прозрачно-неподвижные мысли; чужак, завладевший телом студента, разглядывает их на просвет.
  И всё же...
  Меня не смогли заморозить полностью - где-то под сердцем всё ещё тлеет очаг тепла, и я цепляюсь за него из последних сил, раздуваю, словно костёр посреди занесённого снегом поля. Секунды - ледяные крупинки - начинают постепенно оттаивать, и мысли снова обретают подвижность. Чужак замечает это и хочет усилить натиск, но я, опережая его, швыряю навстречу порыв горячего ветра. Враг отдёргивается, словно обжёгшись, и теряет контроль. Морозная поволока во взгляде юноши исчезает, глаза его опять закрываются, а тело обмякает безвольно.
  Я выиграл этот раунд.
  Надсадно, хрипло дышу, пытаясь прийти в себя. Тёплый очаг, не давший сердцу застыть во время атаки, гаснет - теперь организм справляется без него. И до меня наконец доходит, что именно стало моим спасением.
  Дрожащими пальцами достаю из нагрудного кармана ту самую гадальную карту. Портрет дамы вылинял и поблёк, а стилизованная капля в углу вообще утратила цвет, стёрлась почти бесследно, будто вся её сила выпита без остатка.
  Капля... Масть воды...
  Это что же выходит - я воспользовался водными чарами?
  Ну и ну...
  Впрочем, стоп, не надо поспешных выводов.
  Правильнее будет сформулировать так - карта каким-то способом передала мне силу, которую я использовал на свой лад. Я ведь не водой швырялся, а разогретым воздухом, то есть работал в своей привычной стихии.
  Гм, тогда получается...
  Да, получается, что сила воды и льда - это не чары в традиционном смысле, а нечто универсальное и гораздо более сложное. Она, при необходимости, действует... как бы это сказать... поверх остальных стихий, накладывается на них, переформатирует, что ли...
  Взять хотя бы студента - он ведь начал колдовать с воздухом, и только потом его колдовство кто-то оседлал, дополнил ледяной компонентой. Причём дополнил так лихо, что лежать бы мне сейчас в виде большой сосульки, если бы не карта в кармане...
  Ай да гадалка, ай да Варвара! Как там она сказала, отдавая мне картонку с рисунком? 'Именно это вам сейчас нужно'. Неужели предвидела покушение? Придётся её навестить ещё раз, расспросить подробнее, но это, конечно, позже - сейчас я выжат подобно лимонной дольке...
  - Магистр? Что со мной было?
  Гость, завозившись в кресле, смотрит на меня удивлённо, с простодушным испугом. Вряд ли он притворяется - это был бы слишком высокий уровень актёрского мастерства. У меня почти нет сомнений - кто-то использовал его втёмную, ни о чём не предупредив; я обязательно должен выяснить личность этого кукловода. Уточняю на всякий случай:
  - Что последнее вы запомнили перед тем, как потеряли сознание?
  - Я направлял поток, как вы говорили... И вдруг - провал...
  - Вы, очевидно, перенапряглись от усердия.
  - Да? Мне очень неловко...
  - Тут, скорее, виноват я - не предупредил вас, что нужно соблюдать осторожность. И, к сожалению, не успел закончить анализ, так что нам придётся попробовать ещё раз. Не сию минуту, а через пару дней, когда вы отдохнёте и восстановитесь - при условии, разумеется, что вы намерены продолжать.
  - Вне всякого сомнения! - восклицает студент. - В любое время, когда вам будет удобно! Для меня это огромная честь...
  - Ну-ну, молодой человек, не стоит преувеличивать. Кстати, вы, если не ошибаюсь, упомянули, что обратились ко мне по чьей-то рекомендации?
  - Да, я получил подсказку от барона Кистяева - он друг дома, старинный знакомый матушки, при этом имеет дар. Навестил нас недавно после долгого перерыва, расспрашивал, как у меня дела, а когда узнал о моей проблеме, сразу упомянул ваше имя...
  Я, продолжая слушать, копаюсь в памяти. Город наш не столь уж велик, и с большинством представителей местной знати мне, так или иначе, приходилось пересекаться - вспоминается и этот барон, хоть и довольно смутно. Мы с ним знакомы лишь шапочно, пару раз перебросились парой слов на светских мероприятиях, но теперь, учитывая новые обстоятельства, не мешало бы пообщаться более плотно. Нужно понять - он и есть человек-осколок, владеющий ледяными чарами, или за ним стоит ещё кто-то?
  - Значит, барон Кистяев? - переспрашиваю задумчиво. - Давненько я с ним не виделся - как минимум пару лет.
  - Завтра вечером он снова заглянет к нам. Вы ведь помните, что матушка планирует суаре для узкого круга, без лишней официальности? Она просила напомнить, что очень ждёт и вас с супругой. Барон, я уверен, тоже будет рад встрече. Обязательно приходите, прошу вас!
  - Не знаю, смогу ли выкроить время, но спасибо за приглашение.
  Окрылённый студент откланивается и удаляется восвояси, а я остаюсь в своём кабинете, размышляя о предстоящей встрече с врагом.
  
  ГЛАВА 6
  
  Зачем человек-осколок пытался меня убить? Ответ, на первый взгляд, очевиден - в ходе сегодняшних изысканий я вышел на верный след и стал опасным свидетелем, подлежащим скорейшему устранению. Мой новоявленный враг-колдун отреагировал моментально и подослал студента, превращённого в смертоносную куклу.
  Тут, однако, имеется нестыковка - студент набивался ко мне заранее; его мать заговорила с Полиной, когда я ещё не вёл никаких расследований, и устранять меня смысла не было. Налицо нарушение причинно-следственных связей.
  Ладно, скорректируем версию. Итак, сегодня я поехал к Лукерье - допустим, что человек-осколок всё же за ней следил. Почувствовав опасность, он срочно разузнал по своим каналам, кто я такой и как ко мне подобраться. Выяснил, в частности, что вечером у меня ожидается посетитель, разыскал его, перехватил, обработал...
  Да, провернуть подобную комбинацию за считанные часы - задача нетривиальная, но решаемая, тем более что ледяной колдун обладает способностями, которые, надо это признать, выходят за рамки моего понимания.
  Или всё проще?
  Если предположить, что мой главный враг - это и правда барон Кистяев, то он заведомо знал о планах студента зайти ко мне, поскольку сам и подкинул ему идею...
  Гм, любопытно. Мы вернулись к тому же самому к парадоксу.
  Получается, что колдун начал плести интригу против меня не сегодня, а как минимум несколько дней назад, когда я ещё понятия о нём не имел. Как это объяснить? Будущее он, что ли, предвидит? Если так, то мне проще сразу взять револьвер и пустить себе пулю в лоб, потому что сражаться с тем, кто заранее знает каждый твой шаг, невозможно в принципе...
  Но прежде чем впадать в пессимизм, следует вспомнить логику.
  И задаться простым вопросом.
  А почему я, собственно, так уверен, что нападение на меня связано с сегодняшними визитами к Лукерье и к старушке-гадалке? Может, поводом для интереса ко мне стало нечто совершенно другое?
  Что, например? Чем ещё я привлёк внимание?
  Долго искать ответ не придётся.
  Если вынести за скобки мои метания в роли самозваного сыщика, то единственное серьёзное дело, к которому я был причастен за последнее время, - это тестирование Елизаветы на наличие дара.
  И вот теперь картина более или менее проясняется.
  День рождения моей ученицы - это не какая-нибудь военная тайна, и несложно было предположить, что проверку я устрою безотлагательно, в первый учебный день. Мои оппоненты, вероятно, догадывались, что дар у девочки окажется нестандартным, и хотели узнать подробности. Подобраться непосредственно к ней сейчас невозможно - её не выпускают из замка, а значит, единственным источником информации можно считать меня. Поэтому ко мне подводят студента, которого заблаговременно обработали...
  Кстати, если следовать этой логике, сегодня они пытались не лишить меня жизни, а считать мою память - не зря ведь у меня было ощущение, что голова стала прозрачной, будто аквариум.
  Впрочем, после 'чтения', возможно, всё равно бы убили, чтобы я не поднял тревогу. Или, что ещё хуже, запрограммировали бы на какую-либо активность, как этого беднягу-студента.
  В любом случае, довести дело до конца они не смогли - помешала карта; я физически ощутил досаду и злость противника, когда прервался контакт. А это значит, что ледяной колдун, несмотря на все свои удивительные возможности, всего-навсего человек, с которым можно бороться. Чем я и займусь в ближайшее время, даже рискуя остаться без головы...
  Последняя мысль неожиданно вызывает во мне всплеск довольно странных переживаний, в которых я с ходу не могу разобраться. Удивлённо всматриваюсь в себя, поворачиваю перед мысленным взором этот эмоциональный комок, шелушу его, словно луковицу, чтобы добраться до сердцевины, до незамутнённой сути - и когда это наконец удаётся, только вздыхаю.
  Что ж, теперь можно откровенно признаться - меня радует столкновение с могущественным врагом. Радует, потому что я получаю шанс поставить в последних строках своей жизни по-настоящему яркий росчерк.
  Три года назад, уходя со службы при канцелярии, я не испытывал сожаления - знал, что если останусь, то меня ждёт лишь утомительная (хоть и высокооплачиваемая) рутина, как и в предыдущие годы. Был вроде бы вполне удовлетворён итогами своей долгой, солидно забронзовевшей карьеры и, проявляя трезвость в суждениях, не стремился к сверкающим заоблачным высям. Однако, как теперь выясняется, в глубине души всё равно рассчитывал на некий славный аккорд, который останется в общей памяти, ждал его подсознательно. Уроки с Елизаветой лишь разбавляли бесполезную маету, но не были полноценным лекарством; ничто из того, чему я посвящал своё время в старости, не занимало меня всерьёз.
  Это, на самом деле, довольно-таки поганенькое открытие - осознать, что главным содержанием твоей жизни является неудовлетворённое честолюбие. Или, точнее сказать, тщеславие, если без экивоков.
  Ладно, шанс появился. Теперь главное - им воспользоваться.
  Я с трудом поднимаюсь на ноги, плетусь через коридор и стучусь к Полине - сегодня она, ради исключения, пребывает вечером дома, а не в гостях у кого-то из родственников или знакомых. Интерьер её будуара выдержан в тёмно-красных тонах - сама она называет их 'амарантовыми'. Подушки всех мыслимых размеров - в каждом углу; они тут, по-моему, размножаются почкованием. Наволочки и покрывала с тончайшей вышивкой тоже подчинены единой цветовой гамме, словно мундиры в войске.
  Супруга сидит (какая неожиданность) перед зеркалом, изучая себя при свете ярчайшей лампы; оборачивается, когда я переступаю порог, и поднимает бровь:
  - Александр? Ты не ошибся дверью? Впрочем, хорошо, что зашёл - я как раз хотела узнать, как дела с Виктуаром...
  - С кем?
  - Ну, с Виктуаром же! С милым мальчиком, который только что приходил!
  - А, ясно. Я как-то не удосужился спросить, как его зовут, но с ним всё в порядке. Скажи мне вот что - мы ведь завтра приглашены на ужин, который планирует его мать, твоя обожаемая подруга?
  - Естественно. Ещё бы она посмела не пригласить - после того как столько нервов мне вытрепала! Но тебе я ничего не сказала, ты же сто лет не выбирался из дома, сидишь как сыч...
  - Ты правильно поступила, я к тебе не в претензии. Просто довожу до твоего сведения - завтра мы идём вместе.
  - Ты меня пугаешь, Александр, - она, кажется, не шутит. - Что стряслось? С чего вдруг такой сюрприз?
  - А почему бы и нет? Мальчик... э-э-э... Виктуар очень просил прийти, а я, как ты знаешь, человек чрезвычайно отзывчивый...
  Она смотрит на меня округлившимися глазами, потом встаёт, подходит ко мне вплотную и напряжённо произносит:
  - Признайся, какую пакость ты замышляешь? Хочешь мне отомстить за то, что я тебя сегодня побеспокоила? Ну как можно быть настолько злопамятным, я просто не понимаю!
  Полина всхлипывает, причём непритворно; она настолько уверена в моём неистощимом коварстве, что мне даже немного лестно. Чтобы не обманывать её в лучших ожиданиях, делаю каменное лицо и загадочно удаляюсь. Мне надо основательно отдохнуть - завтра предстоит много дел.
  Под утро мне снится ледяной город - прозрачные дома и деревья, столбы-сосульки, люди-скульптуры; я иду между ними, оскальзываясь на каждом шагу и глотая обжигающий холод, пока не вспоминаю про карту, спрятанную в кармане. Как только я её достаю, волна тепла расходится во все стороны; лёд начинает таять, стучит капель, и стук этот становится громче с каждой минутой...
  Я просыпаюсь под барабанную дробь дождя и ещё минут пять лежу, не шевелясь, на кровати, которая, подобно плоту, дрейфует в рассветных сумерках. Вставать не хочется, и я уговариваю себя, напоминая о запланированных свершениях; потом к этим уговорам подключается будильник на тумбочке, и его дребезжащие аргументы в конце концов меня убеждают.
  Сентябрь. День второй.
  Сегодня я завтракаю в царственном одиночестве - Полина вернулась к привычному распорядку, подразумевающему сон почти до обеда. Дождь не утихает ни на минуту; когда я выхожу на крыльцо, камердинер раскрывает надо мной зонт, чтобы проводить до коляски, у которой предусмотрительно поднят верх. Ветер ерошит мокрые кроны вязов.
  Набережная, парк, кофейно-сливочный замок; лифт, солидно поскрипывая, возносит меня наверх. До начала занятий ещё несколько минут, однако Елизавета уже ждёт в учебной аудитории - бледная и осунувшаяся. Я ожидаю нетерпеливых вопросов, но она лишь вяло меня приветствует и замолкает снова; это совершенно на неё не похоже, и я с беспокойством осведомляюсь:
  - Как ваше самочувствие? Всё в порядке?
  - Да, магистр, спасибо. Просто мне не спалось.
  - Вы, надеюсь, сдержали обещание и не пытались ставить опыты над собой? Это было бы крайне недальновидно.
  - Нет, учитель, - она бледно улыбается. - Вы не поверите, но я в этот раз вела себя как пай-девочка. Жаль только, ясности от этого не прибавилось... Может, хоть вы что-нибудь узнали?
  - Представьте себя, узнал. Вчера я имел... гм... несколько интересных бесед, и теперь могу подтвердить - ледяные чары действительно существуют. А это с высокой долей вероятности означает, что результат вашего тестирования - не ошибка, и дар у вас действительно есть.
  - Вот видите, а вы сначала не верили...
  И снова я не чувствую в её голосе торжества - с девочкой явно творится что-то неладное; похоже, за эти сутки всё же случились новые неприятности, повлиявшие на её эмоциональное состояние.
  - Елизавета, вы точно не хотите ничем со мной поделиться?
  Она смотрит на меня долгим взглядом, затем берёт с соседнего стула свой холщовый мешочек, развязывает его и молча выкладывает на стол голубоватую, величиной с ладонь, пластину со сколами по краям.
  - Ого, - я сажусь напротив, с трудом подавив желание поскрести в затылке, - вы наткнулись ещё на одну стынь-каплю? Вашему везению можно лишь позавидовать...
  - Нет, магистр, в том-то и дело. Во-первых, не 'ещё на одну', а на ту же самую! Форма, размеры - всё совпадает в точности! А во-вторых, я на неё не наткнулась вовсе - мне её подложили!
  - Кто подложил?
  - Понятия не имею. Я вчера днём окно у себя открыла, чтобы проветрить. Дождик опять накрапывал, но не сильный, свежесть приятная. Я постояла, посмотрела на улицу, потом отвернулась - и вдруг ветер как дунет! Прямо в комнату, меня всю обрызгал, я даже вздрогнула от испуга. А потом смотрю - подоконник мокрый, а на нём стынь-капля лежит, та самая, я сразу её узнала. Я, конечно, сразу высунулась, посмотрела во двор, но там - никого. И вообще, у меня третий этаж, без лестницы не дотянешься...
  - Да, загадка...
  - Я ничего не понимаю, магистр! Что им от меня надо?
  - Кому - им?
  - Да не знаю я! Ну, то есть русалкам, скорей всего. Кто ещё, кроме них, мог её подбросить? Я же ледышку тогда зашвырнула в реку, а теперь вот - сами видите. Только не спрашивайте меня, как они всё это устроили! Или всё-таки не они? Ум за разум заходит, спать не могу...
  Она кладёт руки перед собой на стол и опускает на них голову, безрадостно и устало; я лихорадочно пытаюсь сообразить, чем можно её утешить, и спустя несколько секунд нахожу-таки подходящую тему:
  - Вы просили узнать подробнее, что случилось с вашим товарищем...
  - С Митей? - она слегка оживает и выпрямляется. - Как он?
  - Жив и здоров. Его, с учётом ваших предупреждений, не подвергали допросу, пообщались только с родителями. Кстати, ваш дядя заинтересовался той историей с пасекой. Он, насколько могу судить, не одобряет методов треста, который монополизирует рынок. Возможно даже, этот случай будет использован, чтобы повлиять на торговцев. Впрочем, тут можно только гадать - его сиятельство затронул эту тему лишь мельком, не вдаваясь в детали.
  - Вот даже как... - Елизавета задумывается. - Значит, желание Мити всё же исполнилось, его родителей оставят в покое... Хотя он вслух не сформулировал, не успел... Нет, наверное, всё-таки совпадение, но...
  Она переводит взгляд на стынь-каплю, изучает её с каким-то особенным, непонятным мне выражением, потом предлагает:
  - Магистр, а давайте поставим эксперимент? Выйдем на берег и попробуем снова её использовать. Только сначала вы ещё раз сходите к дяде, попросите, чтобы он меня отпустил за стену...
  - Нет, - говорю я твёрдо. - Простите, Елизавета, но вы останетесь в замке - тут я полностью солидарен с его сиятельством. В нынешней ситуации перестраховка более чем уместна.
  Девочка разочарованно хмурится, но спора не затевает, видя, что переубедить меня не удастся. Вместо этого говорит:
  - Ладно, я понимаю. Тогда давайте сделаем по-другому. Вы ведь сегодня продолжите ваши поиски? Насчёт моего дара, ну и вообще?
  - Да, безусловно. Я вам пока не рассказываю подробностей, но лишь потому, что сам не во всём ещё разобрался.
  - Я вам верю, учитель. Поэтому вот, держите.
  Она протягивает мне артефакт, и я испытываю некоторую растерянность:
  - Елизавета, я не вполне...
  - Добровольно и без подвоха вручаю стынь-каплю вам. У меня-то она всё равно лежит просто так, без дела, раз мне нельзя к реке. Вот и распоряжайтесь, потом вернёте. Не знаю, исполнит она желания или нет, но русалок позовёт, если надо. Только вы сами должны поверить, искренне попросить.
  Отказываться в такой ситуации глупо - я, взяв пластину, прячу её в карман:
  - Благодарю за доверие. И, пожалуй, будет разумно продолжить поиски сразу, прямо сейчас, хоть и не хочется оставлять вас одну...
  - Да, конечно. Прошу только об одном - найдите ответ скорее. Я обещала, что сама ничего не буду предпринимать, но если б вы только знали, как это тяжко - сидеть и мучиться ожиданием!
  - Сделаю всё, что от меня зависит.
  Поднимаюсь из-за стола и, кивнув на прощание, выхожу из аудитории.
Оценка: 7.74*29  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Е.Светлакова "Кофе для идеального мужчины" (Женский роман) | | Э.Грант "Пари на девственность " (Современный любовный роман) | | М.Вольная "Капитан "Пересмешника" " (Любовное фэнтези) | | А.Эванс "Сбежавшая жена Черного дракона. Книга вторая" (Приключенческое фэнтези) | | С.Грей "Гадалка для миллионера" (Современный любовный роман) | | A.Moon "Дороже золота" (Короткий любовный роман) | | У.Соболева "Отшельник" (Современный любовный роман) | | А.Лакс, "Срок твоей нелюбви" (Современная проза) | | К.Фави "21 ночь" (Женский роман) | | С.Суббота "Хищный инстинкт" (Романтическая проза) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"