Прягин Владимир: другие произведения.

Талый камень

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 6.62*38  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    История о том, что бывает, когда пытаешься раскрыть тайну, хранимую колдовской рекой.
    Обновление от 17 сентября. Добавлена глава 1 четвёртой части.

  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗНОЙ
  
  ГЛАВА 1
  
  В августе я отправился искать запретную реку. Попутчица мне попалась - что надо, хоть и хитрющая, и поначалу мы продвигались бодро, но потом нас выследили люди-осколки...
  Да-да, понимаю, о чём вы сейчас подумали: 'Брешет парень и не краснеет'. Люди-осколки - это ж деревенские сказки, страшилки, которыми детишек пугают, а наяву такого не встретишь, хоть с фонарём ищи.
  Вот и я тоже думал - страшилки, сказки...
  В общем, предупреждаю сразу: история правдивая, от первого и до последнего слова. Я вам её расскажу, а верить или не верить - решайте сами. Это, как говорится, дело хозяйское.
  Чтобы вы не ругались зря, постараюсь рассказывать по порядку, не перескакивая с пятого на десятое. Надеюсь, как-нибудь справлюсь. Мне даже учитель в школе, господин Кунь-Кунаев, сказал однажды: 'Светлая у тебя голова, Митяй'. Потом, правда, вздохнул и добавил: 'Жаль, балбесу досталась'.
  Ладно. С чего начать?
  Мой отец держит пасеку, разводит там пьяных пчёл. Вы их, наверно, видели на картинках - крупные, почти как шмели, и не жёлтые, а красновато-рыжие. Мёд у них особенный, голову туманит приятно, хотя много его не съешь, слишком приторный. Две-три ложки - от силы, а если больше, то поплохеет, и морда пойдёт красными пятнами. Я один раз объелся - до сих пор вспомнить тошно, да ещё отец ремнём отодрал за дурость.
  Но вообще-то отец у меня не злой. И не какой-нибудь мужик сиволапый, а из городских мещан, служил в своё время письмоводителем. Это потом уже мёдом занялся, когда талант в себе разглядел.
  Пьяные пчёлы есть только у нас на острове, на материк их везти нельзя. Специально придумано, чтобы мёд никто не мог поставлять, кроме островитян. Торговая привилегия - так это называется. Существует испокон веку, и указ императора её подтверждает.
  На материке на нас обижаются и придумывают обидные шутки. Говорят, что мы - жадные дикари, моемся раз в полгода и водим хороводы с медведями. Живём в берлогах и в дуплах, а всю нашу территорию можно переплюнуть одним плевком, если хорошо постараться.
  Специально для таких умников - урок географии забесплатно. Остров - вёрст четыреста в поперечнике, по форме - почти квадрат, только перекошенный и приплюснутый. Я, если смотреть по карте, живу в самом низу, у южного побережья, где устье реки Медвянка. Здешний город - наша столица.
  Как бы объяснять понагляднее? Представьте, что вы на судне входите с моря в реку, в это самое устье. Порт миновали, плывёте дальше. По левую руку - дома попроще, по правую - побогаче. Ещё через пару вёрст река потихоньку загибается на восток. Справа в излучине - резиденция императорского наместника, замок с серовато-белыми башнями. А слева кварталы уже закончились (напротив замка строить запрещено), и начались поля с перелесками.
  Мой дом - на краю города, возле поля. Получается интересно - я живу на 'бедном' берегу, но вид на замок у меня лучше, чем у иного аристократа. Пускай завидуют.
  На поле растут подсолнухи, с которых пчёлы собирают нектар с пыльцой. 'Пасутся', как говорит отец. Меня это слово в детстве очень смешило - я сразу представлял себе пчелу размером с корову, которая бродит туда-сюда и лениво жуёт, а потом её для полного счастья доят. Фантазия у меня с малолетства буйная.
  Это было вступление, а теперь - собственно история.
  Просыпаюсь я однажды утром, гляжу в окно. Башни за рекой торчат, как положено, флаг на шпиле обвис - безветрие. Солнце ещё толком не поднялось, а жарит уже вовсю. Мухи летают жирные, злые. Дождя не было уже почти две недели - редкий случай для побережья, но такой уж выдался август.
  Смотрю - отец беседует у ворот с двумя господами. Один - в солидном костюме-тройке и в шляпе, другой - с непокрытой головой, в полотняной паре, весь такой из себя расслабленный, руки держит в карманах, да ещё травинку жуёт.
  О чём говорят - не слышно, но чувствуется, что отец недоволен. Стоит, набычившись, и руку в кулак сжимает, как перед дракой. Выслушал, что эти ему втирали, и головой покачал - нет, мол, не убедили. Гости, однако, уходить не хотят. Тот, который в шляпе, что-то ещё сказал, и отец как-то сразу сник - помолчал и махнул рукой в сторону беседки. Вроде как пригласил продолжить.
  Мне всё это не понравилось совершенно, да и любопытство замучило. Поэтому я, не мешкая, выскочил через заднюю дверь и рванул к беседке в обход. Пробежал за сараями, потом через сад - к крыжовниковым кустам. Из-за них беседку неплохо видно, а главное - слышно. Давно проверено.
  Они все сели за столик, и я гостей рассмотрел подробно. В шляпе - почти старик, усы седые, а глаза водянистые. Не улыбается и слова произносит тихо, будто делает одолжение. Я его про себя обозвал - куркуль. Второй, наоборот, молодой, синеглазый, лыбится постоянно. Сокол ясный, по хребту ему кочергой.
  Мать подошла, налила им квасу. Куркуль на неё даже не посмотрел, только кивнул слегка. Зато молодой обрадовался, как дитятко леденцу, выхлебал сразу полкружки, крякнул и говорит:
  - Благодарю, сударыня. По этой погоде - ничего лучше и не придумать.
  Мать аж зарделась вся, будто в жизни такой похвалы не слышала. Вернулась обратно в дом, а усатый хрыч говорит отцу:
  - Итак, господин Горяев, давайте ещё раз обсудим нашу проблему. Мы, повторяю, стремимся разрешить ситуацию максимально цивилизованным способом, да и вы человек разумный. Поэтому я нисколько не сомневаюсь, что, взвесив все 'за' и 'против', вы примете единственно верное и, по сути, очевиднейшее решение, которое принесёт вам солидные дивиденды.
  - Простите, - отвечает отец, - но солидные дивиденды оно принесёт в первую очередь вам. А я, следуя вашей логике, должен удовольствоваться подачкой.
  - Что ж, давайте уточним размер компенсации, которую мы готовы вам предложить. Назовите, пожалуйста, сумму, отвечающую вашим представлениям о выгодной сделке.
  - Я ведь уже объяснил - дело не в деньгах. Точнее, не только в них. Мне важна независимость, чтобы ни перед кем не отчитываться. Я хочу и впредь заниматься любимым делом.
  - Вы продолжите им заниматься, в этом и суть. Мы очень ценим специалистов, подобных вам, и гарантируем вам работу. Изменятся записи в документах, но это, если рассуждать здраво, не более чем формальность.
  Тут отец усмехнулся:
  - Формальность, говорите? Вы станете фактическими хозяевами, а я - чем-то вроде наёмного управляющего. Вы будете мне приказывать, а я - исполнять. Простите за резкость, но справедливой сделкой тут и не пахнет.
  Куркуль вздохнул, пожевал губами и аккуратно глотнул из кружки (кадык у него неприятно дёрнулся).
  - Видите ли, господин Горяев, жизнь не стоит на месте. На острове назревают серьёзные перемены. К сожалению, любое прогрессивное новшество, как правило, встречает сопротивление - общество инертно, люди закоснели в своих привычках. Но прогресс всё равно проторит себе дорогу, и пережитки старого отступят под его натиском. Это закон природы, и спорить с ним бесполезно.
  - Вы мне угрожаете?
  - Я помогаю вам избежать осложнений. Через неделю мы снова вас навестим, чтобы официально оформить наше взаимовыгодное согласие, а пока позвольте откланяться. Провожать нас не надо, благодарю.
  Хрыч встал и пошёл через сад к воротам. А молодой, который всё это время квасок потягивал и в разговор вообще не встревал, вдруг повернулся в мою сторону и подмигнул эдак заговорщицки. Я знал, что меня за кустом не должно быть видно, но этот гад смотрел мне прямо в глаза. Его губы всё ещё улыбались, но взгляд был тяжёлый, страшный - я даже пошевелиться не мог, как будто оцепенел.
  Или, точнее, окаменел.
  В прямом смысле.
  Мне почудилось, что я весь состою из камня, как какая-нибудь скульптура. Когда-то очень давно меня вытесали, отшлифовали, подчистили и оставили здесь, в саду. А теперь почему-то вспомнили - оглядели, забраковали и решили пустить на слом. Взяли кувалду и начали лупить прямо в грудь. Бум, бум, бум - удар за ударом. Я чувствую, как в теле появляется трещина, и понимаю, что ещё полминуты - и рассыплюсь, развалюсь на куски...
  - Митяй! Ты чего придуриваешься?
  Отец меня за плечо встряхнул, и я опять стал нормальный, не из камня, а из костей и мяса. Трещина в груди куда-то исчезла. Теперь понятно - никто меня кувалдой не бьёт, это просто сердце колотится, как если бы я версту пробежал наперегонки с каким-нибудь зайцем. Скосил глаза на беседку - тех двоих уже след простыл.
  - Подслушивал? - спрашивает отец.
  Я только плечами пожал. А что тут сказать? Что я грибы под кустиком собирал?
  - Ладно, - говорит он, - пошли посидим, подумаем.
  Сели за стол, отец мне отдал свою кружку с квасом, и я всё выдул до донышка. Сердце кое-как успокоилось, соображать стало легче. Начинаю допытываться:
  - Что они от тебя хотели?
  - Да ты и сам, наверное, уже понял, Митяй. Пасеку решили прибрать к рукам, причём побыстрее.
  - Задёшево?
  - Ну, не то чтобы за бесценок, но и золотом не осыплют. Сначала в городе ко мне подошли, в трактир пригласили на разговор. Я в тот раз выслушал, да и послал подальше - правда, со всем почтением. Надеялся, что отстанут. А дома ничего не рассказывал - ни братьям твоим, ни матери.
  - А теперь расскажешь?
  - Теперь придётся.
  - Но пасеку не продашь?
  Он хмыкнул и по голове меня потрепал:
  - Чего ты, Митяй, о пасеке так волнуешься? Ты ж её вроде терпеть не можешь.
  Тут он в точку попал - не люблю я пчёл, нет у меня таланта. И пчёлы меня не любят. А они (особенно те, что делают пьяный мёд) - твари умные и капризные, кого попало близко не подпускают. Вот и получилось, что я в нашем семейном деле - сбоку припёка, пятое колесо. Но сейчас-то речь не об этом!
  - Мне, - говорю, - рожи этих твоих гостей не понравились. Гады они, особенно молодой.
  - Да? - отец удивился. - А по-моему, главный гад из этих двоих - усатый. Вот уж действительно змеиное племя, ядовитая сволочь. Молодой при нём - просто телохранитель, выполняет свою работу.
  Я про себя прикинул - может, рассказать, как этот самый телохранитель меня чуть в камень не превратил своими буркалами? Но решил - пока промолчу. Отец, скорей всего, не поверит - знает ведь, что я люблю присочинить иногда.
  Спросил про другое:
  - А чего они там про прогресс втирали?
  - Это, Митяй, такой изощрённый способ, чтобы мозги дурить. Положим, задумал ты захапать чужое, но не желаешь, чтобы все в тебя пальцем тыкали и прилюдно обзывали разбойником. Тогда ты изобретаешь красивую экономическую теорию и говоришь, что она осчастливит всех до единого. А кто ей противится - мракобес и темнота деревенская. Вот и эти твердят, что малые хозяйства - вчерашний день, а будущее - за крупными трестами, которые смогут жёстче диктовать континенту ценовую политику. Понимаешь, о чём я?
  - Да, - отвечаю скромненько, - не дурак.
  - Ладно, стрясут они с материка больше денег. Но ведь излишек этот в их кармане осядет, а не в моём! А мне придётся, по сути дела, на них батрачить. Нет, Митяй, это не по мне. Я бы всё оставил как есть.
  Как-то угрюмо он это выдал. Я осторожно предлагаю:
  - Ну и оставь. Припрутся ещё раз - пошлём их туда же, куда и раньше, а если будут наглеть, полицию позовём. Околоточный у нас мёдом угощается задарма, так пусть от него хоть какая-то будет польза.
  - Эх, Митька, - он только рукой махнул, - если бы всё так просто! Околоточный у них с потрохами куплен, да и начальники его тоже, насколько могу судить. Кое в чём наши гости всё же не врут: связываться с ними - себе дороже. Сожрут и косточки переварят.
  - А если не в полицию, а в Тайную Стражу?
  Он головой качает:
  - Это тоже палка о двух концах. Ресурсов у Стражи много, тут не поспоришь, но и методы, скажем так, специфические. А самое главное - у неё свои интересы на таком уровне, куда мне просто не заглянуть. Если даже они сочтут меня достойным внимания, то я, в лучшем случае, стану пешкой в игре с неясными целями, причём выйти из неё уже не смогу. Вот и соображай.
  - В полицию нельзя, в Стражу тоже. Что ж теперь делать?
  Тут он наконец улыбнулся:
  - Был бы я мистиком, ответил бы - нам поможет только сильное колдовство. Но я, как ты знаешь, человек рационального склада и привык надеяться на себя. Если в данный момент я не вижу подходящего выхода, то это ещё не значит, что он отсутствует в принципе. Надо только хорошенько подумать, задействовать голову, как положено. Чем я и собираюсь заняться.
  - Ладно, - киваю, - я тоже пораскину мозгами. Если чего надумаю - сообщу.
  - Весьма на это надеюсь! - он уже смеётся вовсю. - Хорошо, что сын у меня уже такой взрослый. Сколько тебе, напомни? Двенадцать?
  Это он так подначивает - я привык и не обижаюсь.
  - Четырнадцать, - говорю, - ты запиши себе где-нибудь на бумажке. Чтобы впросак не попасть в случае чего.
  На этом наше совещание и закончилось. Отец пошёл в дом, а я ещё побродил по саду, сорвал пару слив на пробу. Ранние сорта уже отошли, а поздние как раз дозревают, но пока ещё кисловатые.
  Мысли всё так же крутятся вокруг сволочных гостей. То и дело вспоминается взгляд, которым меня гадёныш пугал, и сердце поневоле сжимается, холодеет как камень. Стыдно, а ничего не могу поделать.
  Сам не заметил, как за ворота вышел и до поля добрёл. Оно вообще-то не наше, а деревенское, но отец договорился со старостой и ульи выставил на краю, в тени. Пчелиный сезон, правда, уже кончается. Подсолнухи отяжелели, склонили головы, подсыхают. Над ними носятся приручённые коршуны - отгоняют мелких птиц-ворюг, которые клюют семечки.
  Постоял я, посмотрел. Странно, пчеловод из меня - вообще никакой, а всё равно будет жалко, если пасеку отберут. И ещё очень хочется прищучить уродов, которые сегодня к нам приходили. Вопрос только - как? Отец хоть и хорохорится, но я очень сомневаюсь, что против усача и телохранителя сработают 'рациональные' способы.
  Одна мыслишка у меня есть, вот только отцу она не понравится.
  
  ГЛАВА 2
  
  Дом наш стоит слегка на отшибе, почти за городской чертой, но числится по Бобровой улице. Только не спрашивайте меня, при чём тут бобры, - я их поблизости вообще ни разу не видел. Подозреваю, что тот чиновник, который утверждает названия, просто открыл книжку про зверушек и списал оттуда, чтобы не мучиться. Или, может, охоту очень любил. Потому как у нас тут по соседству есть и Кунья, и Беличья, и Лосиная, и даже, представьте себе, Кабанья.
  Хотя я его, чиновника, понимаю - город большой, красивых названий не напасёшься. Имена всяких знаменитых правителей и героев вроде Лавра Объединителя или Ореста Хмурого - это для улиц, где живут богачи и аристократы, а мы тут, на окраине, перетопчемся, обойдёмся и кабанами.
  Короче, ушёл я с поля, обогнул наш дом и поплёлся по улице вдоль заборов. Утро уже не то чтобы раннее, народ шастает по своим делам. Тётка бидон с керосином тащит, малышня щенка дразнит, таратайка проехала с какой-то парочкой незнакомой - господинчик и барышня в соломенной шляпке. На пикник, похоже, намылились, чтобы пыль в городе не глотать.
  Ну а я добрался до хаты, где живёт мой одногодок Тимоха, приятель с самого детства. Калитку толкнул - открыто. Пёс из конуры выглянул, гавкнул для приличия и обратно заполз. Тут же во дворе Тимохина сестра крутится - пигалица конопатая, Устя. Увидела меня и говорит с важным видом:
  - Здравствуй, Митяй. Чего бродишь? Заняться нечем?
  - Тебя забыл спросить, - говорю. - Брательник где, мелюзга?
  Она хихикает:
  - Его мать припахала на огороде. Тяпает, злой как бобик.
  Отец у Тимохи с Устей - подёнщик-чернорабочий, пьянь. Что заработал, то и пропил. Мать - прачка, стирает с утра до вечера. Ну и с огорода кормятся кое-как, он у них здоровенный, позади дома. Хотя 'дом' - это громко сказано, если честно. Курятник саманный, окошки маленькие, штукатурка со стен осыпается потихоньку. Бедно люди живут, чего уж там, мы по сравнению с ними - баре.
  Конопатая спрашивает:
  - А зачем тебе Тимоха, Митяй? Куда это вы собрались?
  - Много будешь знать, - отвечаю, - мозги из ушей полезут.
  - Мозги? Они у меня хотя бы имеются, не то что у некоторых.
  И смотрит нахально, лыбится. Я только рукой махнул - не хватало ещё мне с ней препираться. Протопал на огород. Там приятель мой тяпкой машет и всякие слова нехорошие бормочет себе под нос. Я ему:
  - Здорово, труженик. Тебе ещё долго?
  - Только начал, ёшки-говёшки. Матери обещал, что все грядки с бураками пройду. А чего ты хотел?
  - Да так. Ледышку не потерял ещё?
  - Нет, конечно. Но проку с неё - как с мухи мёду, сам знаешь.
  - Знаю, но всё равно ещё раз попробую. Одолжишь?
  - Чего тебя так припёрло?
  Я уже рот открыл, чтобы рассказать про сегодняшних незваных гостей, но почему-то вдруг передумал. Будто в голову тюкнуло - помолчи, придержи язык. Чем меньше народу знает, тем лучше...
  Отбрехался:
  - Хочу кое-что проверить. Если получится, расскажу.
  - Ладно, погодь минуту.
  Бросил он тяпку и пошёл в хату, а вернулся с маленьким свёртком.
  - Держи, - говорит, - развлекайся. Как надоест - отдашь.
  Разворачиваю тряпицу, достаю прозрачный камень вроде слюды. Занятная штука - пластина с ладонь размером, чуть голубоватая, гладкая, только по краям сколы. Мы её с Тимохой с месяц назад нашли, когда с рыбалки возвращались мимо буковой рощи. Он первый заметил, поэтому хранит у себя.
  Такие камешки попадаются редко. Есть легенда, что они - кусочки реки, только застывшие, как будто замёрзшие. Поэтому и название такое - ледышки. И если, сидя на берегу, посмотреть сквозь эту пластину, то река может открыть свою подлинную, колдовскую натуру.
  Мы тогда, помню, полдня возле воды проторчали - таращились, пока не зарябило в глазах. Так и не увидели ничего. Решили - легенда врёт, и больше не заморачивались. А сегодня я вот подумал - может, попытаться ещё раз? Вдруг на этот раз повезёт?
  Тут, понимаете, дело вот в чём. Река, по преданию, открывает свои секреты только тому, кто в них позарез нуждается. Тому, для кого волшба - последнее средство, и надеяться больше не на что. А мы в тот раз просто от любопытства маялись, развлекались. То есть Тимоха мечтал, конечно, что ему денег привалит на новый дом и вообще на жизнь, чтобы мать больше не надрывалась. Но, видно, сам до конца не верил. Или, может, река решила, что не всё у него так плохо, сам как-нибудь разберётся. Про меня и говорить нечего - я тогда, по большому счёту, забот не знал.
  Сегодня - дело другое.
  Нет, я понимаю, конечно, что не настолько у меня всё хреново. Пусть даже отец перестанет быть хозяином пасеки, без хлеба мы не останемся, просто будем работать не на себя, а на чужого дядю. Что здесь такого страшного? Большинство всю жизнь так живёт и ни о чём больше не помышляет.
  Но очень уж скверно у меня на душе после сегодняшнего знакомства с гадом-телохранителем. Бьюсь об заклад, ему только повод дай, и он нас всех прирежет с улыбочкой, не поморщившись. Да и отец, похоже, всерьёз напуган - не зря же обмолвился, хоть и в шутку, что нам поможет только сильное колдовство.
  В общем, надо попробовать. Что я теряю, в конце концов? Не получится - буду дальше соображать.
  Вот с такими мыслями я вышел к Медвянке. Есть у меня любимое место на берегу - бугорок, поросший травой, и старая ива рядом, которая ветки почти окунает в воду. Чужих тут не встретишь - городские пижоны, которые на пикник приезжают, останавливаются дальше, напротив замка. А с моего бугорка замок толком не разглядишь, потому что ива мешает, загораживает обзор.
  Сел на траву, посидел минут пять, расслабился. Река катится мягко, степенно, а на воде золотые блики играют. Ветерок появился слабенький, еле-еле ветки колышет. В зарослях птицы цвиркают иногда, но негромко - имеют совесть. Да, хорошее место, тихое.
  Ладно, думаю, хватит сидеть как пень.
  И достаю ледышку.
  Припомнил ещё раз, что в легендах на этот счёт говорится. Надо, мол, все мысли к реке направить, вроде как раствориться в ней, а о прочих вещах забыть, отгородиться напрочь. Чтобы река почувствовала, что ты тут не просто так, а пришёл по делу.
  Ледышку к глазам поднёс - она мутноватая, но всё-таки видно сквозь неё и волны, и берег. Вытаращился, стараюсь не шевелиться, дышу через раз. Шепчу про себя: 'Откройся, река, откройся...'
  Хрен там.
  Никак не идёт из головы разговор, который я сегодня подслушал. Отвлекает, а в результате получается пшик.
  Отложил пластину, потёр глаза. Говорю себе - хватит дёргаться, успокойся. Как отец в таких случаях выражается: 'Сосредоточься на текущей задаче'. Он со мной давно уже не сюсюкает, общается как со взрослым.
  Ладно, сосредоточился. Льдинку - в руки.
  И тут, как назло, пароход припёрся, от порта вверх по течению. Шлёпает колёсами, воду пенит, небо коптит из обеих труб - они у него тонкие, длинные, стоят рядышком ближе к носу. На прогулочной палубе зеваки толпятся, какая-то дама с зонтиком даже мне помахала. Издеваются, одним словом.
  Угрёб наконец, вода опять успокоилась, дым немного рассеялся.
  Не успел я порадоваться - сзади ветка хрустнула. Идёт кто-то.
  Блин горелый! Да сколько ж можно?
  Оборачиваюсь - из-за кустов выходит девчонка. На вид - примерно моего возраста или, может, чуть-чуть постарше. Тонкая, светловолосая, косу не заплела. Платье короткое, белое, взгляд прямой - барынька, а то и аристократка.
  - Ой, - говорит, - моё место занято?
  Думаю про себя: 'С каких это пор оно твоим стало?', а вслух говорю:
  - Угу.
  - Очень жаль, - вздыхает, - а я надеялась тут посидеть немного. Или, может, ты мне позволишь составить тебе компанию?
  В общем, даёт понять, что хочет общаться запросто, без всяких там: 'Не соблаговолите ли сдрыснуть отсюда нахрен?' Я решил пока что не удивляться, а посмотреть, что дальше будет. Отвечаю:
  - Садись, чего уж. Место не куплено.
  - Благодарю.
  У неё на плече висел холщовый мешочек с лямкой - так вот она его сняла и достала оттуда тонкое покрывальце. Расстелила и поясняет:
  - Это чтобы платье не запачкать.
  - Я понял.
  - А ты тут часто бываешь? Я тебя ни разу не видела.
  - Прихожу иногда. Живу недалеко.
  - Правда? Ну и я тоже.
  Я на неё с сомнением посмотрел. Говорить ничего не стал, но она заметила.
  - Что тебя, - спрашивает, - смутило?
  - Я всех соседей, которые поблизости, знаю. Да и не похожа ты на здешнюю - у нас тут народ попроще. Разве что в деревню приехала, к помещику Загуляеву в гости.
  - Быстро соображаешь. Но я вообще-то с другого берега.
  - Да? А что ты здесь...
  - Хотел спросить, что я здесь забыла? Да так. Хочется иногда сменить обстановку.
  - И не лень было перевозчика нанимать, через реку плыть? Просто ради того, чтобы посидеть с другой стороны?
  Она плечиком дёрнула - долго, мол, объяснять. Я, само собой, допытываться не стал. Оно мне надо, в их проблемах копаться? Своих хватает. Вспомнил, кстати, что до сих пор сижу с ледышкой в ладони. Повернулся, чтобы её обратно в карман засунуть, а девчонка мне:
  - Ух ты, надо же! У тебя стынь-капля?
  - Вроде того.
  - Завидую! Всегда о такой мечтала. Жаль, купить нельзя.
  Это да. Ледышку, если верить легендам, за деньги покупать бесполезно - сразу теряет всю колдовскую силу. Действует, если только сам случайно найдёшь или кто-нибудь вдруг подарит в припадке щедрости, без всякого принуждения. Хотя, опять же, мы с Тимохой нашли по-честному, а толку всё равно нет.
  Барышня тем временем жадно на меня смотрит:
  - Тебе открылась истинная река?
  - Нет, - отвечаю с досадой, - не открылось мне ничего. Отвлекают всё время.
  - Прости, - говорит она, но, по-моему, не особо раскаивается. - Слушай, а можно мне посмотреть хоть одним глазком? А? Ну пожалуйста, пожалуйста! Буквально на полминутки!
  Смешная. Ей-то чего не хватает в жизни, интересно узнать? Серёжек каких-нибудь с бриллиантами или жениха-принца, который специально за ней приедет с материка? Что она хочет за 'полминутки' наколдовать?
  - Держи, - и ледышку ей протянул.
  Она на меня недоверчиво поглядела - думала, наверно, что я зажилю или буду кочевряжиться до обеда. Ледышку приняла осторожненько, а сама всё косится, подвоха ждёт. Потом поняла, что я ничего такого не замышляю, и выдала эдак с чувством:
  - Спасибо тебе огромное! Я этого не забуду!
  Тут я уже заржал в голос:
  - Пользуйся на здоровье! Но не забывай, что река капризы не исполняет. Только настоящие желания, от которых вся жизнь зависит.
  Она нахмурилась:
  - То есть ты полагаешь, что я - взбалмошная дурочка, у которой не может быть серьёзных желаний? Что я использую колдовскую стынь-каплю ради исполнения неких, как ты говоришь, капризов?
  Вижу - проняло красотулю, причём не в шутку. Сейчас ещё, чего доброго, развопится. А если рядом, к примеру, бродят её подружки, а то и слуги-охранники? Сбегутся - и кто окажется виноват, угадайте с одного раза? В общем, ничего я ей не стал отвечать, только пожал плечами. Мне, дескать, побоку, дура ты или умная, а с рекой сама разбирайся.
  К счастью, до крика у неё не дошло. Посопела обиженно, помолчала, а потом, вы не поверите, выдаёт:
  - Извини. Ты проявил доверие, дал мне каплю, а я на тебя набросилась. Понимаю - ты не хотел меня оскорбить. Ты совершенно меня не знаешь, поэтому и судишь предвзято, по первому впечатлению. Это вполне понятно и объяснимо.
  'Ого', - думаю, а она продолжает:
  - Предлагаю забыть этот эпизод, как будто его и не было. И давай уже, кстати, познакомимся толком. Тебя как зовут?
  - Митяй.
  - Очень приятно, я - Елизавета. Для тебя - Лиза.
  - Ага, - говорю. Поддерживаю, значит, беседу.
  - И поверь, пожалуйста, Митяй. Дело, ради которого я взяла у тебя стынь-каплю, - очень-очень серьёзное! Мне прекрасно известно, что пустое желание река не исполнит. И я точно знаю, о чём её попросить.
  - Да мне-то что? Просто заранее губу не... э-э-э... в смысле, не надейся на многое. У меня, как видишь, не получилось.
  - Помню, помню, я тебе помешала, - говорит Лиза и улыбается. - Можешь теперь меня поругать, если тебе от этого легче.
  - Тут дело не в тебе. Меня, пока на реку смотрю, мысли всякие отвлекают, не могу их из башки выбросить. Ну и вот.
  - На этот счёт не волнуйся. Я владею приёмами концентрации, меня обучали.
  Я про себя прикидываю - забавно, это что ж у неё за уроки были? Таких девиц, насколько я представляю, должны учить манерам и танцам. Ну, ещё, может, игре на пианино и рисованию, чтобы женихов очаровывать. А 'концентрация' - как-то вроде не с того бока...
  Лиза уже ледышку держит перед собой и смотрит через неё. И лицо при этом такое... Даже слов не подберу с ходу... Как будто она повзрослела разом на десять лет, и у неё за все эти годы никаких радостей в жизни не было. Даже морщины, кажется, легли вокруг глаз.
  Минута проходит, другая, третья. Она сидит, не шевелится.
  А потом я замечаю - ледышка уже не такая мутная. Как будто слегка очистилась, чтобы через неё можно было увидеть больше.
  
  ГЛАВА 3
  
  Я от азарта чуть не подпрыгнул, но удержался. Сижу тихо, как мышь под веником, и с ледышки глаз не свожу. Пробую угадать, как это будет выглядеть, когда река нам откроется. Расступятся волны? Или, может, со дна всплывёт какой-нибудь клад? Легенды говорят разное, и каждый рассказчик от себя привирает по мере сил. Но ничего, сейчас сам увижу...
  Тут Лиза дёрнулась, застонала и начала заваливаться набок, как кукла. Я еле успел поймать. Глаза у неё, смотрю, закатились, а кожа посерела - ни кровинки в лице. Ледышка выпала из руки на траву.
  Так, думаю, доигрались.
  - Лиза! Лизавета!
  Встряхнул её легонько. Хотел ещё и водой из реки плеснуть, но, к счастью, не понадобилось - барышня заворочалась, взгляд малость прояснился. Выпрямилась, ледышку подобрала и мне возвратила. Потом говорит расстроенным голосом:
  - Не сработало, Митя. На секунду, правда, почудилось, что я уловила какой-то отклик, хоть и слабый...
  - Ага, ледышка чуть-чуть очистилась.
  - Я сконцентрировалась сильнее, в глазах начало темнеть, но я не обратила внимания, поднажала ещё, ну и...
  - А тормозить тебя не учили? Чтоб не помереть от усердия?
  - Я не люблю сворачивать на полдороге.
  Сказала - и смотрит на меня с вызовом, будто ждёт, что я начну ей читать морали. Потом, правда, сообразила - я ей не папа и не домашний учитель, которому деньги платят, чтобы он нудил с утра и до вечера. Улыбнулась и признаётся:
  - Меня часто упрекают, что я слишком увлекающаяся натура.
  - Буду знать, - говорю.
  - А это значит, что мы не опустим руки и всё равно раскроем секрет стынь-капли. Ты ведь сюда ещё придёшь, правда?
  Смотрит хитро и ресничками хлопает. Думаю: 'Ишь, лиса'. Хотя девчонка явно не без способностей, эти её фокусы с 'концентрацией' могут и пригодиться. Ну и сама ничего так тоже...
  - По-моему, ты согласен, - заявляет она. - Давай тогда встретимся завтра в это же время. А сегодня я поищу подсказки насчёт ледышки, как ты её называешь. У меня дома большая библиотека, там что-нибудь должно быть на эту тему. Не только сами легенды, я имею в виду, но и комментарии, толкования.
  - Думаешь, поможет?
  - Уверена! Просто надо хорошо покопаться. Знаешь, было бы странно, если бы у нас всё получилось с первого раза. Запретное колдовство не может срабатывать по щелчку, даже если наши желания - очень важные, и река не прочь их исполнить.
  Глаза у неё снова горят, про обморок уже и думать забыла. Продолжает:
  - То есть, Митя, будем действовать по науке, и всё получится.
  Я не выдержал:
  - Откуда ты такая учёная? Не похожа на аристократку.
  - А ты много общался с аристократками?
  - Сам не общался, это ежу понятно, но в городе доводилось видеть.
  - И ты, конечно, составил полное впечатление? Ну, поделись, не бойся.
  Мне эта её снисходительность не понравилась.
  - А я и не боюсь, - отвечаю. - Впечатление? Да легко. Они на всех смотрят, как на клопов, а глаза пустые. И наука им всем до одного места.
  - Что ж их тогда волнует, по-твоему? Давай-давай, выкладывай, раз уж начал.
  - Балы их волнуют, приёмы всякие, свадьбы.
  Думал - окрысится, а она почему-то развеселилась:
  - Насчёт свадьбы - мне ещё рановато, и без балов вполне обхожусь. Так что да, похоже, ты прав - аристократка из меня никудышная. Надеюсь, ты не слишком разочарован?
  - Переживу как-нибудь.
  - Вот и прекрасно. Тогда до завтра?
  - Ага.
  Она поднялась, рукой помахала и ушла с берега, а я ещё минут пятнадцать сидел, раздумывал. Странная она всё-таки. Трепалась как ни в чём не бывало, хотя видела, что я по рождению ей не ровня. То хихикает как ребёнок, то иногда вдруг задвинет мысль не хуже профессора. Кто её умудрился так воспитать? Загадка.
  Хотя, если на то пошло, мой отец по части воспитания тоже не без причуд. Сами посудите - человек он небедный и уважаемый, пусть и не дворянин. Торговля пьяным мёдом - это ведь не пустяк, без неё про наш остров никто бы даже не вспомнил. Другие владельцы пасек от важности чуть не лопаются - строят себе хоромы в несколько этажей, едят на серебре, а детишкам выписывают гувернёров с материка. Отец же вместо этого поселился тут, на Бобровой улице (меньше суеты, говорит), дом построил без финтифлюшек, а меня отдал в обычную школу, которая для мещан. И с беднотой соседской не запрещал водиться. Ну, я и пользовался, гонял собак в своё удовольствие.
  Какие-нибудь крестьяне на меня, может, так же смотрят, как я на Лизу. Чудят, мол, барчуки, что с них взять...
  Перед тем как уходить с берега, я ещё разок глянул через пластину - так, для очистки совести. Ничего, понятное дело, не разглядел. Остаётся надеяться, что барышня Лизавета что-нибудь раскопает в своей чудесной библиотеке. У нас дома, кстати, тоже несколько шкафов с книгами, но там про волшбу ни слова. Вы же помните, отец у меня - человек рациональный, и всё такое.
  Иду обратно в город через поля. Сначала - через гречишное, оно почти отцвело. Выглядит так, будто огромный розовато-белый ковёр протёрся и обтрепался. Тут наши пчёлы летом тоже 'пасутся', но мёд получается на любителя, горьковатый.
  Кончилось поле с гречкой - начались подсолнухи, про которые я вам уже рассказывал. Дорога раздваивается. Если пойти направо, то дальше за перелеском - деревня Плюевка и усадьба помещика Загуляева. Но мне не туда, а налево, к нашему дому. У развилки стоит толстенный кряжистый дуб - мы с пацанами, когда были помладше, любили устраивать на нём посиделки. Рядом кусты растут с волчьей ягодой.
  Обогнул я дуб и тут же слышу:
  - Эй, парень!
  Из-за куста выходит верзила - патлатый, с рыжеватой бородкой, в мятой рубахе. И вот странно: ни повадками, ни одеждой он не похож на моего утреннего знакомца-гадёныша, то есть вообще никакого сходства, но я почему-то сразу же понимаю - из той же шайки.
  Оглядываюсь - вокруг больше никого, дорога пустая. До моего дома - всего-то саженей сто, но верзила мне путь перегородил. Можно, конечно, развернуться и рвануть со всех ног обратно к реке, но как-то стыдно получится. Вопить во всё горло и звать на помощь - тем более.
  Он мне:
  - Ты не боись, малой, бить не буду.
  - Чего надо? - спрашиваю.
  - Да так, присмотреться к тебе хочу, ну и передать кое-что.
  - Ну, так передавай, чего тянешь? Некогда мне.
  - Не тявкай. Подойди ближе.
  Я заикнулся было, что мне и так всё хорошо видно, но чувствую - ветер, который неизвестно откуда взялся, в спину подталкивает. То есть даже не просто ветер, а прямо ураган настоящий, только дует он почему-то для меня одного, а ветки на дубе даже не шелохнутся. Пробую упереться - куда там! Подтащило прямо к бородатому козлодою.
  - Ну-ка, - говорит он, - смотри в глаза и не отворачивайся.
  Ну, думаю, хана мне. Утром меня ещё пожалели, в камень превращать передумали, зато теперь наверстают.
  Но нет, ничего подобного. Тело не каменеет, никто не колотит кувалдой в грудь - просто стою, играю с козлодоем в гляделки. И взгляд у него вполне человеческий - неприятный, конечно, даже колючий, но не мертвящий. А ветер направление изменил, дует теперь мне прямо в лицо.
  Патлатый всматривался примерно с минуту, потом цыкнул разочарованно:
  - Похоже, ошибся Кречет на этот раз. Не знаю даже, что он там в тебе разглядел. По мне - так обычный щенок визгливый.
  - Какой уж есть, - говорю. - Наигрался? Можно, идти?
  - Шуруй. Только письмецо прихвати для батьки.
  - Какое письмецо? Где?
  - Да вот оно.
  За руку меня сцапал и что-то шлёпнул в ладонь - склизкое, тепловатое, мерзкое. Я аж передёрнулся весь, руку к глазам поднёс, но ничего не вижу. То есть, вернее, наоборот: вижу всё замечательно - и пальцы, и кожу, и жилки все, какие положено. А больше ничего на ладони нет, ровным счётом. Но я-то чувствую - лежит что-то, обтекает и даже вроде шевелится!
  Этот за мной наблюдает и ухмыляется:
  - Как донесёшь - положишь прямо ему на стол. И мой тебе совет - поспеши. Почтальону мешкать не след.
  Я на дюжину шагов отошёл, обернулся и проорал ему на прощание:
  - ...й бородатый!
  Он только заржал в ответ. А вот мне совсем не до смеха - эта дрянь невидимая продолжает липнуть к руке. Причём, что самое тошное, можно только гадать, что же я там такое несу. Воображение, как назло, разыгралось - такие картинки рисуются, что хоть стой, хоть падай.
  На полдороге стало совсем уж невмоготу - я к обочине кинулся и начал руку обтирать о бурьян. Чуть дыру не протёр - всё без толку.
  Бегу дальше, дышу как лошадь, пот глаза заливает. Вот уже калитка рядом - как раз кухарка наша выходит, Дуня. Вытаращилась на меня, рот раскрыла. Я - мимо неё. Несусь через двор, об кошку чуть не споткнулся - она в кусты с диким мявом. Взлетаю обгаженным соколом на крыльцо, потом через сени - к лестнице и на второй этаж. По коридору - к отцовскому кабинету. Скорей, скорей! Чувствую - ещё несколько секунд, и сблюю прямо на палас.
  Дверь распахиваю, врываюсь через порог. Картина маслом: отец и два моих старших брата сидят, нахмурившись, за столом, обсуждают, как дальше жить, и тут я с богатырским размахом - шмяк рукой по столешнице!
  Увидел наконец свою 'почту'.
  Даже боюсь описывать. Вот представьте - вы зачерпнули горсть конского навоза, а в нём к тому же ещё...
  Короче, ну его нахрен. Просто поверьте на слово - родичей я впечатлил по самое 'не могу'. Особенно после того как это дерьмище не просто по сукну растеклось, которым крышка стола обтянута, а ещё и в слова сложилось: 'Думай быстрее'.
  Они все вскочили, на эту надпись таращатся, а я в кресло упал и пытаюсь кое-как отдышаться. Ладонь вроде уже не липнет, но меня всё равно подташнивает, когда вспоминаю, как я всё это нёс.
  Трудная у почтальонов работа. Грязная.
  Отец налюбовался и говорит:
  - Митяй, мне хочется верить, что сам бы ты до этого не додумался. Но всё-таки уточняю - это от них?
  - От кого ж ещё, - говорю. - Встретил тут одного возле дуба...
  - Он тебе что-нибудь сделал? Бил, угрожал?
  - Пальцем не тронул. Вот только весточку попросил передать.
  - Твари, - Андрей, самый старший брат, аж зубами скрипнул. - Я их найду и головы откручу, руки-ноги поотрываю...
  Он даже к двери шагнул, но отец ему сказал:
  - Стой! Да, нам брошен открытый вызов, и мы на него ответим. Но горячку пороть нельзя ни в коем случае. Значит, так...
  Тут и брат Вячеслав вмешался:
  - Ты уж прости, но меня это в самом деле пугает. До Митяя, сам видишь, уже добрались. А если завтра мою Лёльку из колыбели...
  - Хватит! - гаркнул отец (я, кажется, впервые увидел, чтоб он так злился). - Неужели вам непонятно - именно этого они и хотят добиться? Чтобы мы запаниковали, рассорились, перестали здраво соображать! Чтобы подняли лапки и сдались!
  Вячеслав насупился:
  - А что нам, собственно, делать? Уговаривать их, упрашивать? Они слушать не будут, это же хищники. Им надо либо кусок мяса швырнуть, чтобы успокоить, либо перестрелять их всех до единого. Вот только я сомневаюсь, что насчёт 'перестрелять' у нас что-нибудь выйдет...
  Андрей кривится:
  - Ты, Славик, как был ссыкливым, так и остался. И коль уж речь зашла...
  Но отец его перебил:
  - А ну, прекратите оба! Можете что-нибудь сказать по существу? Нет? Значит, закройте рты и слушайте молча. План действий у нас такой. Я сегодня вечером встречусь с одним знакомым - он адвокат, имеет связи в очень разных кругах, а мне задолжал услугу. Расспрошу его подробнее о наших противниках. Информация - это главное, я вам это всегда твердил и буду твердить. Вы пока продолжайте работать, как и обычно. Детей за ворота не выпускаем. Митяй, извини, но тебя это касается тоже. Сидишь дома, на улицу - ни ногой. Понятно?
  - Понятно, - говорю с кислой миной, а сам думаю: 'Ага, щас'.
  - Рад это слышать.
  Отец достал платок из кармана, промокнул лоб. Снова поглядел на столешницу, куда уже мухи потихоньку слетаются, и ворчит:
  - А сукно придётся менять. Очень сомневаюсь, что его удастся отчистить от этого... э-э-э... содержательного послания.
  - Я бы на твоём месте, - замечает Андрей, - весь стол выкинул на помойку. Представь - сидишь ты, работаешь и при этом всё время помнишь, что тут лежало.
  - И проветривать придётся дня три, не меньше, - морщится Вячеслав.
  - Да, - говорит отец, - в творческом мышлении нашим недругам не откажешь. Это ж надо было додуматься...
  Андрей с ухмылкой:
  - И Митька тоже не подкачал - выбрал время, когда мы тут все втроём. Нет бы прийти, когда батя один сидит...
  - Скажи спасибо, - бурчу, - что вы не в столовой были. А то представь, вы такие расселись, ложки с вилками разобрали, слюнки пустили - и тут вдруг я с письмецом. Приятного аппетита!
  - Тьфу на тебя с твоими фантазиями.
  И тут, слышим, мать зовёт:
  - Мальчики, обед на столе!
  Видели бы вы их физиономии...
  
  ГЛАВА 4
  
  До вечера я промаялся дома. То и дело бегал к рукомойнику, тёр мылом ладонь - она от этого стала красная как бурак, но мне всё равно казалось, что грязь ещё не совсем отмылась. Да уж, свою 'посылку' я теперь забуду не скоро.
  Отец, как и обещал, отправился к адвокату, но не застал. Тот, как назло, куда-то свинтил по своим крючкотворным надобностям, а вернуться должен завтра к обеду, никак не раньше. Отец пробурчал, что, мол, ничего страшного, надо потерпеть и не дёргаться, и пошёл к себе в кабинет. Долго там, правда, не задержался - 'депешу' хоть и убрали вместе с сукном, но запашок стоит.
  Солнце наконец-таки село, темень по улицам расползлась. У мух с комарами - смена караула: первые отлетались, вторые, наоборот, проснулись и зудят что есть мочи. Луна-рыжуха на небо выкатилась, круглая, только чуть-чуть обкусанная. Вторую луну - серебрянку - пока не видно, она к рассвету появится.
  Слышу - в дверь стучат. Отец заглянул и спрашивает:
  - Митяй, ты ещё не лёг?
  - Нет ещё. Собираюсь.
  - Хотел тебе кое-что сказать по поводу сегодняшних происшествий.
  Присел на стул, потёр щёку. Я молчу, дожидаюсь.
  - Я, - говорит он, - крайне расстроен тем, что тебя втянули в эту историю. Ты оказался в неприятной, унизительной ситуации - и теперь, возможно, считаешь, что я делаю слишком мало, чтобы защитить тебя и всю нашу семью. Может, даже думаешь, что я струсил. Но это ложное впечатление - поверь мне, пожалуйста, на слово. Я тебя в обиду не дам, и мы обязательно найдём выход.
  - Ладно, как скажешь.
  Он вздыхает:
  - Не хочешь разговаривать? Я тебя понимаю - сам бы злился на твоём месте. Не буду тебе больше докучать, просто запомни мои слова, хорошо?
  Он ушёл, а я лежу, прислушиваюсь, что в доме происходит. Лёлька мелкая сначала раскричалась, расплакалась, но потом затихла. Половицы скрипнули в коридоре - шаги неторопливые, грузные. Это Вячеслав, кабанчик наш раскормленный, бродит, не спится ему чего-то. Кружка звякнула, потом за окном собаки наперебой загавкали, но где-то далеко, еле слышно.
  Время тянется медленно, луна по небу ползёт улиткой. Мысли перестали скакать, притухли, усталость навалилась - как будто гналась за мной целый день и вот теперь всё же догнала. Даже пальцем пошевелить неохота - да и зачем? Тяжесть в теле спокойная, неподвижная, каменная. И кровать подо мной - из камня, и стол в углу, и этажерка, и притолоки. Не нужно ничего делать, ни о чём думать...
  А потом вдруг комар над ухом как зазвенит!
  Я подскочил, озираюсь. Что за глупость мне только что померещилась? Ничего тут каменного нет, кроме стен, обычная комната, и сам я тоже никакая не статуя. Это мне, похоже, кошмар приснился - по следам той утренней свистопляски. Спасибо комару - разбудил...
  Выглянул в окно - луна уже высоко, и цвет чуть-чуть изменился. Теперь она как старая латунная пуговица. Звёзды помаргивают, духота отступила - дело далеко за полночь. В доме тихо.
  Пора.
  Я так рассудил - утром смыться из дома будет труднее. То есть, конечно, за ворота шмыгнуть несложно (я же не на цепи сижу), но кто-нибудь из родни случайно может заметить. Тогда они всполошатся и ещё, чего доброго, кинутся догонять, а мне это как-то не улыбается.
  А ещё я заново припомнил все рассказы и побасёнки про речную волшбу, какие мне доводилось слышать. Там чётко нигде не сказано, когда лучше смотреть на реку сквозь ледышку: кому-то днём повезло, а кому-то ночью. По-разному бывает. А коли так, то и мне надо не только днём попытаться, но и в потёмках. Верно ведь? Если не получится - подожду до прихода Лизы.
  Вырвал из тетради листок, положил на подоконник и, лампы не зажигая, накорябал - не волнуйтесь, мол, меня не украли. Отлучился сам по важному делу, вернусь к обеду.
  Взял куртку на случай, если к утру ещё посвежеет, запихнул её в котомку. Хотел уже из комнаты выйти, но что-то мне не даёт покоя - не пойму, что. Предчувствие какое-то неприятное. Постоял я, подумал и вытащил из тайничка за комодом свой серебряный рубль, подаренный Андреем на именины. Ну и медную мелочь тоже всю сгрёб, какая была. Печёнкой чувствую - пригодится.
  Дверь приоткрыл тихонько, выбрался в коридор. Половицу скрипучую обошёл вдоль стены, спустился по лестнице. Внизу опять замешкался на минуту - может, думаю, в погреб быстро метнуться, еды с собой прихватить? Колбасы копчёной пару колечек? Но решил в итоге - лучше не надо, а то уроню там что-нибудь, перебужу весь дом, и хитрый план пойдёт псу по хвост. Нет уж, потерплю сегодня без завтрака.
  Через двор прокрался без приключений, юркнул в калитку, иду по дороге к дубу. Мыслишка свербит - а вдруг тот патлатый хрен, что меня письмом осчастливил, до сих пор в засаде сидит, высматривает? Но, к счастью, обошлось, никого там не оказалось. Оно и понятно - в такое время даже сволочи отдыхают, только я никак не угомонюсь...
  Хотя гулять сейчас - одно удовольствие: ночи стоят тихие, тёплые. Солнце, опять же, в глаза не светит, а при луне всё вокруг какое-то необычное, незнакомое. Подсолнухи стали почти бесцветные, листьями шелестят, когда ветерок с реки долетает. А наверх посмотреть - вообще красота, звёзды рассыпаны как пшено для кур во дворе.
  Вышел на берег, сел на свой бугорок. Волны блестят под звёздами, филин где-то гукает по соседству. Получается вроде и жутковато, но зато как-то сразу верится - да, в такой час можно и с колдовством попробовать.
  Взял ледышку, припомнил Лизину 'концентрацию'.
  Вдох-выдох, сердце - раз-два, филин одобряет: 'Угу!'
  Никто на этот раз не мешает, пароходы воду не мутят. Волны пришёптывают тихонько, и время вместе с ними уплывает куда-то. То, что днём со мной было, кажется теперь далёким, ненастоящим. Будто я всё это не вспоминаю, а картинки в книжке смотрю, выцветшие и старые.
  Или нет, не картинки даже...
  Понимаю, странно звучит, но чувство сейчас такое, что память - это огромная глыба льда, в которую вмёрзли и мы с отцом, и все остальные родичи, и гости-разбойнички, и соседи...
  Да что там глыба - целая река застывшая, ледяная...
  Та река, на которую я смотрю, сидя на берегу...
  Та, которая хранит тайны...
  Поймал я себя на этой мысли и чуть не заорал от радости - получается! Колдовство началось, сейчас секреты откроются!
  Ну?!
  Баранки гну.
  Радость моя щенячья всё дело тут же испортила.
  Я вскинулся - и замёрзшая память-река исчезла, растаяла за секунду. А до меня дошло, что я сижу, как и прежде, на бугорке, пялясь на обычную воду.
  И просидел, оказывается, не каких-то пару минут, а не меньше часа. Уже луна-серебрянка вылезла, перемигивается с рыжухой, а небо на востоке светлеет. Спина у меня затекла, рука, в которой 'капля' зажата, чуть ли не отваливается, да и вообще все тело ломит, как будто на мне пахали весь день. Перед глазами пятна плывут, слабость одолевает. Теперь понимаю, почему Лиза грохнулась в обморок.
  Прилёг на траву, закрыл глаза, чтобы передохнуть...
  И забылся.
  На этот раз - ни снов, ни видений, просто ухнул в какой-то омут. Так и лежал бревном, пока кто-то меня по имени не позвал. Разлепил глаза - и сразу зажмурился. На небе солнце сверкает, а рядом со мной сидит Лизавета.
  - Просыпайся, - говорит, - нас ждут открытия и свершения.
  Я тоже сел, руками подвигал, головой повертел - вроде не болит ничего, и соображаю нормально, только есть хочется просто зверски. Сразу пожалел, что ночью в погреб не заглянул. Говорю Лизе:
  - Я тут без тебя попробовал ещё раз.
  - Правда? И как успехи?
  - Почти получилось, но потом отрубился. Примерно как ты тогда.
  - А ещё меня упрекал, что я тормозить не умею вовремя!
  - Да, с наскока тут не получится - можно и копыта отбросить. Как-то иначе надо. Вычитала что-нибудь в книжках?
  - Прямых инструкций там нет, но я не особенно и надеялась. Сплошные умствования, полунамёки, аллегории всякие. И всё-таки одна интересная мысль попалась - она нам, по-моему, пригодится.
  - И что за мысль?
  - Насчёт того, что нельзя просто сесть у реки на травку и ждать, пока тебя осыплет сокровищами. Благосклонность реки надо заслужить, пройдя некий путь. Скорее всего, имеется в виду путь в иносказательном смысле - самосовершенствование, саморазвитие. Но некоторые комментарии написаны так, словно всё надо понимать буквально!
  Выпалила и сидит довольная - восторгов, наверно, ждёт. Я в затылке почесал:
  - Поясни. А то у меня с утра голова не варит.
  - Путь - в буквальном смысле, Митя! То есть не сидеть надо, а идти!
  - Куда идти?
  - Вот и давай прикинем! Ты же не ждёшь, что я одна всё придумаю, а ты будешь только командовать? У нас с тобой совместное дело, каждый должен вносить свой вклад!
  - Вообще-то, - отвечаю, - я свой вклад уже внёс, если ты забыла. Разрешил тебе пользоваться ледышкой. Или это, по-твоему, не считается?
  Лиза на меня растерянно посмотрела, глазками хлопнула - и это настолько по-детски вышло, что мне её жалко стало. В первую-то встречу мне показалось, что она даже чуть постарше меня, но сейчас вижу - нет, ошибся. Просто девчонка, хоть и умная чересчур.
  Говорю ей:
  - Ладно, не обижайся - ты молодец, старалась. Я не на тебя злюсь, а потому что день вчера был поганый. То мне камни мерещатся, то лёд, да ещё и этот навоз...
  - Н-навоз?
  - Долгая история, не вникай. Лучше расскажи ещё раз, что там за путь, про который ты прочитала. Подумаем, как с ним быть.
  Она посмотрела на меня подозрительно, подулась ещё для приличия, но недолго - очень уж ей не терпится опять заняться волшбой. Объясняет:
  - Я думаю, надо идти вдоль берега. Может, наткнёмся на какое-нибудь особое место, где колдовство работает лучше. Или не наткнёмся, но река всё равно поймёт, что мы стараемся и не ленимся, а значит, можно нас наградить... Ох, мамочки, до чего же глупо звучит, если вот так, простым языком... Но суть-то ты уловил?
  - Уловил, - вздыхаю, - надо переться неизвестно куда. В какую сторону хоть?
  - Я же говорю - давай посоветуемся! Можно дойти до устья, за день управимся...
  Меня сомнения взяли:
  - До устья - это через город и через порт. Там суета, народу полно - как-то не слишком подходит для запретной волшбы, по-моему.
  - Правильно! Ритуал, как мне кажется, должен совершиться вдали от посторонних глаз. Выше по течению такие места найдутся. В идеале, наверное, лучше всего подойдёт исток - это ведь символ, начало чего-то нового...
  - Представляешь, сколько до истока пилить?
  - Представляю, конечно. Но мы же должны доказать серьёзность своих намерений! Хотя я, если честно, надеюсь, что река нам с тобой откроется раньше. Прямо сегодня - вряд ли, не будем губу раскатывать, как ты выражаешься. А вот через день-другой...
  - Хорошо. Вверх по течению, значит.
  Разулыбалась:
  - Да. Видишь, Митя, как быстро мы пришли к соглашению? Диалог - великая вещь, если не ругаться. Тогда давай сегодня подготовимся, соберёмся, а завтра с утра - в дорогу. Согласен?
  - Погоди, - говорю, - тебя что, вот так просто со мной отпустят? Не верю.
  - А я, по-твоему, собираюсь спрашивать разрешения?
  - Час от часу не легче. Ты слиняешь из дома, тебя все будут искать. Поймают в компании с наглым простолюдином, то есть со мной. Тебя отругают и пальчиком погрозят, а мне башку открутят и не поморщатся. Скажешь, нет?
  Она погрустнела и посерьёзнела, лицо опять стало почти взрослым - я только диву дался. Опустила глаза и сказала тихо:
  - Меня быстро хватятся, тут ты прав. Но искать не будут, поверь. Может, даже обрадуются... В общем, Митя, я даю слово, что в этом смысле тебе опасаться нечего.
  Подняла голову, смотрит прямо. Вроде не врёт, но эта история меня всё равно как-то мало радует. Втолковываю дальше:
  - Дело не только в этом. Завтра я уйти уже не смогу. Если отправляться - то сегодня, сейчас. Поэтому прости, Лизавета, получается не по-честному, но придётся мне одному идти, без тебя.
  Она, как ни странно, не растерялась и не обиделась. Спрашивает спокойно:
  - Но в принципе ты не против моей компании?
  - Не против, но я ж объясняю...
  - Я поняла. Если завтра нельзя, выходим сегодня. Дашь мне сорок минут на сборы?
  - Сорок минут? - удивляюсь. - Думаешь, успеешь за это время домой, на тот берег, а потом обратно? Скажи уж прямо - часика через три...
  Опять улыбается:
  - Я сказала как есть, не ёрничай. А чтобы ты мне по-настоящему доверял, покажу тебя кое-что. Пойдём?
  Вскочила и ждёт. Ну, раз такое дело, и я поднялся, шагнул за ней следом - и тут же чуть обратно не шлёпнулся, потому что голова закружилась. Лиза мне:
  - Ты чего? Тебе плохо, Митя?
  - Всё нормально, - отвечаю. - Это я, похоже, после вчерашнего не отошёл ещё.
  Она глядит внимательно:
  - Так, постой. Ты упоминал, что тебе вчера постоянно что-то мерещилось. Камни, лёд и даже вроде навоз? Про навоз я, правда, стесняюсь спрашивать...
  - Да забудь уже про него! Он тут не при делах.
  - Значит, камни и лёд? Интересное сочетание, не похоже на случайность. Расскажи, пожалуйста, подробнее.
  - Ладно, в дороге всё расскажу - времени будет много, успеем наговориться. Ты сначала домой смотайся, собери вещи. Лодка твоя далеко отсюда?
  Лиза подмигнула и говорит:
  - Привыкай мыслить шире, уважаемый компаньон.
  - Не понял. Это к чему?
  - Кто сказал, что мне вообще нужна лодка?
  
  ГЛАВА 5
  
  - А как же тогда? - удивляюсь. - Крылья себе, что ли, отрастишь?
  - Хотелось бы, но такими талантами, к сожалению, похвастаться не могу.
  Больше ничего объяснять не стала, загадочная. Вышли мы на дорогу, протопали с полверсты. Молчим - Лизавета о чём-то своём задумалась, а я прикидываю, как бы родню предупредить половчее, чтобы меня сегодня-завтра не ждали.
  Мысли эти меня с такой силой одолевают, что я даже не сразу спросил - а с чего это мы сейчас не налево двинулись, к городу, а направо? Вон уже и замок недалеко - торчит на том берегу почти прямо напротив нас.
  - Куда ты меня ведёшь? Тут домов нет поблизости, кроме замка.
  - А может, - отвечает она, - я в нём и живу? Такой вариант тебе не приходит в голову? Может, я самая настоящая дочь наместника, которая слоняется по окрестностям от безделья?
  - Не сочиняй. Никаких дочерей у наместника нет, только сыновья.
  - Какой ты, оказывается, информированный!
  - Про это, по-моему, весь город знает. Попроще что-нибудь выдумай.
  - Ты удивишься, но я не так уж сильно присочинила. Да, дочерей у него нет, ты прав, зато есть нелюбимая двоюродная племянница. Про которую он не очень любит распространяться.
  Смотрю - она уже не подначивает, а просто рассказывает. Ну, думаю, влип - так влип. Лизавета у нас не просто аристократка, а родственница главного человека на острове. Любимая, нелюбимая - это дело десятое, искать всё равно начнут...
  Лиза говорит грустно:
  - Я вижу, Митя, что ты колеблешься. И, поверь, я очень хорошо понимаю твои сомнения, поэтому и решила признаться сразу. Ещё раз заверяю - погони можно не опасаться, но если ты мне не веришь, то не буду навязываться. Да мне и нет смысла тогда идти - ведь стынь-капля, полученная без доверия, бесполезна.
  Я аж зубами заскрежетал. Ну вот что с ней делать? Прогнать? Получится, что я струсил, хвост поджал как зайчишка...
  - Ладно, - бурчу, - идём, раз договорились. Я от своих слов не отказываюсь.
  Она дух перевела облегчённо:
  - Ура! А теперь - обещанный фокус.
  Схватила меня за рукав и тянет к обочине - а там разросся дикий шиповник, выше нашего роста, и никакого просвета нет. Я уже рот открыл, чтобы возмутиться - куда мы прём? И тут смотрю - проход появился. Не то чтобы кусты расступились, просто тропинка как будто прятаться перестала. А ведь я секунду назад как раз на это место таращился и ничего не видел!
  - Да, - говорю уважительно, - фокус ничего так.
  Лиза отмахивается:
  - Это только затравка. Дальше смотри.
  По этой тропинке вышли на небольшую поляну - шиповниковые кусты её окружают, а над ними нависают деревья. Лиза к одному кусту подошла и руку протянула - я решил, что хочет ягод попробовать, которые уже покраснели. Но она вместо этого прикоснулась к шипу - уколола палец, так что выступила капелька крови. Лиза её слизнула и посмотрела куда-то мимо меня. Я оглянулся - батюшки!
  Середина поляны чавкнула и внутрь себя провалилась. Открылась яма, в поперечнике - сажени полторы. Я ближе подошёл, заглянул - ступеньки уходят вниз, каменные, аккуратно обтёсанные.
  - Подземный ход на тот берег, - объясняет мне Лизавета. - Устроили ещё в древности, чтобы сбежать из замка, если враги со всех сторон окружат. Открыть могут только хозяева резиденции. Специальные чары, работают через кровь. Ну, как тебе?
  - Вещь, - говорю. - Теперь меня точно прирежут, чтобы не разболтал.
  Она фыркает:
  - Не переживай, компаньон, я тебя не выдам. На ту сторону не приглашаю, сам понимаешь, так что располагайся и жди меня. Постараюсь не задерживаться.
  - Мне тоже надо отлучиться по делу. Кусты меня пропустят обратно?
  - Пропустят, там чары проще - если уж ты проход рассмотрел, то больше из виду не потеряешь. Значит, встречаемся через сорок минут?
  - Давай.
  Лиза по ступенькам спустилась, и яма закрылась снова, как будто рана в земле заросла за пару секунд. Я на корточки присел, пригляделся, даже рукой провёл по траве - никаких следов. На совесть сделано, да.
  Выбрался с лужайки и пошёл к подсолнуховому полю, только не напрямую, а вкруголя - через рощицу, которая по-над краем города. Вячеслав вчера говорил, что хочет проверить ульи, вот и выловлю его там.
  Рощу пересёк, выглянул из-за дерева - точно, братец маячит возле пчелиных домиков. Правда, вместо того чтобы трудиться в поте лица, стоит и калач жуёт - завтрака, видать, не хватило. Ну ещё бы, с таким-то брюхом.
  - Славик! - зову.
  Он оборачивается:
  - Митяй? Ты что ж такое творишь, паршивец? Мать испереживалась...
  - Я поэтому сейчас и пришёл. Меня ещё пару дней не будет - не беспокойтесь, у меня всё нормально, просто дела.
  - Дела?! Значит, так, сейчас - ноги в руки и быстро дуешь домой...
  - Славик, - говорю, - не ори. Посмотри сюда.
  От такой наглости он чуть калач не выронил, а я тем временем ледышку достал и ему показываю:
  - Видишь, что у меня есть? Она нам поможет, чтобы пасеку не отняли, только надо немного времени. И кстати, поблизости меня не ищите, я в другое место иду...
  - Домой, я сказал! Или тебя за шкирку тащить? Так я с удовольствием...
  - Ты меня догони сначала, если пузо не помешает.
  - Ах ты...
  Он ко мне ломанулся, но я, конечно, дожидаться не стал - рванул обратно в реке. Бегу и думаю - пожалуй, правильно я всё сделал. Пусть они ругаются, сколько влезет, на малолетнего нахалёнка и фантазёра - зато, по крайней мере, знают теперь, что я жив-здоров. А если ледышка сработает, ещё и спасибо скажут...
  Вернулся по поляну, подождал немного в теньке - не успел толком заскучать, как земля опять расступилась. Лиза наружу вышла и сразу мне:
  - Я не опоздала, заметь! Минута в минуту!
  - Часов у нас с тобой нет, так что верю на слово.
  - Часы не нужны, я умею точно чувствовать время.
  - Кто б сомневался.
  Она смутилась:
  - Ты, Митя, не подумай, я это не к тому, чтобы покрасоваться...
  - Да понял, понял. Взяла, что хотела?
  - Да!
  Похлопала по мешочку, который через плечо висит, - он и правда у неё округлился, хоть и не слишком сильно. Сообразила, значит, что сразу весь гардероб тащить с собой не с руки. Сама, кстати, переоделась - платье попроще, сапожки дорожные и шляпа соломенная с тесёмками.
  - Я, - говорит, - подумала, что мне, в случае чего, лучше назваться твоей сестрой. Правильно? Вроде как мы - зажиточные мещане, идём по своим делам.
  - Может, и прокатит, конечно...
  - А что тебя смущает?
  - По одежде ты за мещанку сойдёшь, не спорю, а вот по повадкам...
  - Ну?
  - Вроде и ничего такого, но больно уж уверенно смотришь.
  - Ладно, - смеётся, - буду ходить за тобой, смиренно потупив глазки, и слушаться твоих указаний. Договорились?
  - Даже прям интересно, что у тебя получится. Да, а дядя твой не заметил, как ты ушла?
  - Он в городе по делам, да и вообще про меня вспоминает только по большим праздникам. Учителя сейчас не приходят, потому что каникулы.
  - А родители?
  - Родители далеко, - отвечает мрачно.
  Я больше с расспросами лезть не стал, а она помолчала и сообщает:
  - Чуть не забыла - я тут бутербродов взяла. Ты же с утра не ел ничего.
  - О! Вот это дело.
  Взял я бутерброд с бужениной, жую и спрашиваю попутно:
  - Как пойдём-то? Прямо по берегу - неудобно получится, тут заросли, коряги всякие, камыши...
  - Я тоже об этом думала. Можно пока по дороге, она же вдоль реки идёт, верно? Будем иногда подходить к воде и экспериментировать со стынь-каплей.
  Вот так мы с ней и отправились.
  На небе, как назло, ни единого завалящего облачка, зной - хоть кусками режь. Кусты вдоль дороги пыльные, полинявшие. Вдалеке над полем марево подрагивает, колышется.
  Потом кусты кончились, и открылся отлогий берег - место для пикников. Какая-то городская компашка там уже угнездилась - пледы на траве расстелили, выкладывают еду из корзин. Господа пиджаки посбрасывали, дамы веерами обмахиваются, шушукаются и любуются башнями, которые на той стороне реки.
  Лиза вполголоса признаётся:
  - Мне эти зрители надоели уже хуже горькой редьки. Как ни выгляну в окно - кто-нибудь тут обязательно заседает, если дождя нет. Чувствую себя иногда как в цирке, честное слово.
  - Да, - говорю с серьёзной миной, - тяжёлая твоя доля.
  - Прекрати издеваться. Расскажи лучше о себе, а то нечестно выходит: ты про меня уже столько всего узнал, а я про тебя - почти ничего.
  Ну, рассказал ей про семью и про пчёл, а там, слово за слово, и про шайку, которая нас прижала, и про свои кошмары. Даже про письмецо навозное выложил - но без нытья, что, дескать, вот как меня обидели, а с шутками-прибаутками. Лиза похихикала вволю, а потом говорит:
  - Значит, стынь-капля тебе нужна, чтобы отвадить этих мошенников?
  - Да. Без неё не справимся.
  - Я могу попытаться с дядей поговорить, когда вернёмся, только, боюсь, он даже слушать не станет - тем более что разозлится из-за моей отлучки. Остаётся надеяться, что река нам в помощи не откажет.
  Я промолчал, потому что спорить тут не о чем. Лиза продолжает:
  - Давай теперь подытожим. Вчера тебе показалось, что река замёрзла, а вместе с ней - твоя память. Так?
  - Угу.
  - А до этого - что тебя превратили в камень?
  - Ну. И какая тут, по-твоему, связь?
  - Пока не знаю, но согласись - сходство есть. И лёд, и камень - это нечто застывшее, неподвижное. Или возьми, к примеру, ту же стынь-каплю - это ведь камешек, минерал, но в народе её прозвали ледышкой. Есть о чём поразмыслить.
  Тут нас обогнал богатый экипаж на рессорах - кучер нахлёстывает лошадей со всей дури, копыта по дороге колотят, пыль из-под них столбом. На сиденье развалился купчина, причём не из тех, что под аристократов подделываются, а из иной породы, посконной и разухабистой. Красная рубаха на нём, рожа ей под цвет и бородища до пуза. Мазнул по нам взглядом и отвернулся, индюк.
  Я от пыли отплевался и говорю:
  - В 'Обрыв', наверно, поехал - время к обеду.
  - Вот поэтому, - усмехается Лиза, - я и люблю гулять на вашем берегу. Колорит тут своеобразный, и не так скучно.
  Уже и сам 'Обрыв' показался - модная ресторация у реки, двухэтажная и с верандой. Туда и купцы охотно наведываются, и мануфактурщики, и дворяне их тех, которые при деньгах. Сейчас, правда, время раннее, посетителей мало, а вот вечером гульба будет - только держись. Иногда даже, как мне Андрей рассказывал, с той стороны реки на корабликах приплывают - тоже, видать, по 'колориту' соскучились.
  Лизавета всё веселится:
  - Если наши планы сработают, то на обратном пути можем тут отпраздновать.
  - Ага, моих капиталов как раз на пару ватрушек хватит по ихним ценам. Или у тебя в твоём мешочке - червонцы россыпью?
  - Ладно, ладно, уел. Наличных денег у меня почти нет - два рубля с копейками. Я на иждивении у дяди.
  - Без ресторации-то мы обойдёмся, а вот где бы поколдовать? Лишних глаз тут всё ещё многовато.
  - Надеюсь, дальше будет спокойнее.
  Шагаем, приглядываемся. Дорога вместе с рекой сворачивает к востоку, но не резко, а постепенно, плавно. Полуденное солнце теперь не прямо за спиной, а чуть сбоку. И жарища усилилась, хотя, казалось бы, куда больше?
  - Митя, может, передохнём? А то я, честно говоря, подустала.
  - Я тоже запарился.
  Ближе к берегу - заросли бузины. Мы сначала к воде подошли, умылись, а потом под этими кустами расселись, так что нас с дороги не видно. Лиза шляпу свою сняла, обмахивается и рассуждает:
  - Заодно и с твоей ледышкой можем попробовать. Поблизости никого.
  - Попробуем, конечно, куда ж мы денемся. Через пару минут.
  Сидим, отдыхаем. Плёс перед нами широкий, волны спокойные. Замок уже далеко, в нескольких верстах ниже по течению, выглядит как игрушечный. Над рекой парит птица, раскинув крылья. Лиза пригляделась и спрашивает:
  - Это орёл? Красавец!
  - Для орла слишком светлый. Кречет, по-моему.
  Пернатый будто почувствовал, что мы его обсуждаем. Спустился ниже, сделал пару кругов, а потом и вовсе на землю сел - саженях в пяти от нас. Здоровенный, крылья в размахе - аршина два. Голову чуть склонил и смотрит чернильным глазом.
  Лиза спрашивает с опаской:
  - Он на нас не набросится?
  'Хрен его знает', - думаю, а вслух говорю:
  - Не должен. Крупноваты мы для него.
  А ещё мне вдруг вспомнилось: Кречет - кликуха того молодого гада, что к нам вчера приходил. Его подельник потом мне говорил возле дуба: 'Похоже, ошибся Кречет на этот раз. Не знаю даже, что он там в тебе разглядел'.
  Вот и эта птичка тоже меня разглядывает, причём как-то очень уж пристально.
  Не люблю я такие совпадения, хоть убейте.
  Дальше мне будто подсказал кто-то, или озарение пришло. Сунул я руку в котомку, вытащил оттуда ледышку и сквозь неё посмотрел на наглого летуна.
  Тот аж дёрнулся, крыльями встрепыхнул. Перья встопорщил, клюв приоткрыл (мне почудилось - матюгнулся) и отступил на пару шагов назад. Мне тоже не по себе, в висках застучало, но взгляда не отвожу. Бормочу:
  - Стоять, тварюга пернатая...
  Он крылья расправил, взлететь попытался, но не сумел - вроде как сил ему не хватает. Движения стали корявые, неуклюжие, медленные. Я про себя злорадствую - нет, не смоешься...
  Пернатый тоже сообразил, что по воздуху не уйти, но, зараза, оказался не из пугливых. Раззявил клюв, завопил во всю глотку и заковылял прямо к нам - сейчас, мол, мозги вам выклюю. Лиза взвизгнула, юркнула мне за спину. Я сам чуть в штаны не наложил, но ледышку, к счастью, из рук не выпустил.
  И вот тогда-то случилось самое странное.
  Не знаю, откуда мне это на язык навернулось, но я выпалил:
  - Покажи свою суть!
  Он замер на полушаге - крылья в стороны растопырились, клюв так и не закрылся, взгляд остекленел. При этом в перьях что-то поблёскивает. Я присмотрелся и чувствую - у меня едет крыша.
  Потому что кречет весь изо льда.
  
  ГЛАВА 6
  
  Попытайтесь такое вообразить - солнце жжёт как остервенелое, даже мухам невмоготу, а перед вами стоит ледяная статуя и не тает. Трава вокруг неё побелела, покрылась инеем. Как бы вы себя повели? Вот и я сижу истуканом, мысли в голове раскрошились, а Лиза, в меня вцепившись, из-за плеча выглядывает. Но, надо отдать ей должное, опомнилась первая:
  - Митя, признавайся сейчас же - как ты это сделал?!
  - Спроси что попроще. Как-то оно само собой получилось.
  - Что значит - само собой?
  - То и значит. Не знаю я! Просто понял вдруг, что надо ему сказать...
  - Действовал по наитью? Так, погоди...
  Тут до меня дошло, что мы с ней почему-то говорим шёпотом, будто боимся, что кречет от наших голосов разморозится. Я сразу представил, как мы сейчас со стороны выглядим все втроём, не удержался и хрюкнул. Лиза мне:
  - Ты чего?
  - Да так, не обращай внимания.
  Она поднялась, подошла к летуну поближе, хотя трогать остереглась. Рассмотрела его так и эдак, потом спрашивает:
  - Есть у тебя догадки, почему он вообще напал?
  - Да вот прикидываю - не вчерашний ли это вражина в пернатого превратился? Кличка у него - Кречет.
  - Не говори глупостей, таких чар в природе не существует. А вот подчинить птицу, чтобы направить её полёт и посмотреть её глазами, вполне возможно, хотя и трудно... Ну да, если птица под контролем, то нападение вполне объяснимо - просто мне сразу в голову не пришло... Видимо, у твоего 'вражины' есть соответствующие таланты. Может, из-за них и получил своё прозвище.
  - Ладно, пусть даже сам он не превращался, а только контролировал - всё равно хорошего мало. Получается, они за нами следят.
  - Ты прав, новость неприятная. С другой стороны, она подтверждает, что мы на верном пути. Иначе зачем бы они тратили силы на эту слежку? Да, Митя, они боятся, что стынь-капля вот-вот сработает!
  - Откуда они вообще про неё узнали, про эту каплю?
  - Ты о ней дома упоминал?
  - Сегодня сказал Вячеславу, брату, чтоб он остальным родичам передал.
  - Ну вот, видишь. А наши противники, вероятно, подслушивают, о чём у вас говорится дома. Это несложно, раз уж они могут колдовать. 'Уши' установили и пользуются...
  Меня сомнения взяли:
  - Думаешь? С каким-то уж слишком большим размахом они за нас принялись.
  - Деньги-то на кону серьёзные. К тому же ты сам рассказывал, что этот Кречет сразу обратил на тебя внимание. Может, действительно почувствовал в тебе что-то, способности какие-нибудь...
  - Способности? К волшбе, что ли?
  Она как-то странно на меня посмотрела:
  - Тут, Митя, не просто волшба...
  - В смысле?
  Лиза пальцем ткнула в сторону кречета:
  - Ледяные чары. Их существование признаётся, но только теоретически. Считается, что людям они недоступны в принципе.
  - Почему это?
  - Я тебе объясню, но сначала давай отсюда уйдём. А то мне как-то не по себе рядом с этим замороженным чудищем.
  И опять мы с ней пошли по дороге, только уже не так беспечно, как раньше. То и дело оглядываемся - вдруг за нами конных пошлют, раз уж узнали, где мы? Да и вообще, становится ясно, что затея с нашим походом накрывается медным тазом. Останемся возле реки - поймают, уйдём подальше от берега - не сможем колдовать со стынь-каплей. И как тут быть?
  Говорю Лизе:
  - Может, домой пойдёшь? Тебя не тронут, ты ни при чём...
  - Снова решил от меня отделаться?
  - Ты же видишь - забавы кончились.
  - Теперь я тем более не уйду - и на этом закроем тему. А вот кое-какие меры, чтобы нас не нашли, придётся принять, причём как можно скорее. Только давай сначала найдём укромное место.
  Зашли с ней в ивняк и сели под старым толстенным деревом - кора на нём вся в морщинах. Лиза развязала свой наплечный мешочек и принялась в нём рыться, а попутно признаётся:
  - Мне стыдно, что этот кречет так меня напугал. Я много читала про зачарованных животных и птиц, которые выполняют волю хозяина, но это было как-то абстрактно. А когда такое вот чудо-юдо прямо к тебе бросается, впечатление совершенно другое - до сих пор мурашки по коже.
  - Да, - отвечаю, - такая тварь кого угодно доведёт до икоты.
  Лизавета достаёт складной ножик (маленький, девчачий какой-то - на заказ, наверно, для неё сделали), а потом ещё и спички. Я удивляюсь:
  - Чего это ты надумала?
  - Вот, смотри.
  Показывает мне браслет на запястье - но не золотой или там серебряный, а матерчатый с вышивкой, красно-жёлтые узоры на синем фоне. Стянула его с руки, погладила бережно и вздохнула:
  - Эту вещь мне подарили родители на прощание. В ней заключена сила, которую можно использовать для защиты, но только один-единственный раз. Меня специально предупредили, что делать это нужно лишь в крайнем случае, когда реально угрожает опасность. Сейчас, по-моему, пора.
  Я, конечно, мог бы спросить - и не жалко тратить такую ценность? Но знаю уже - её не отговоришь. Поэтому наблюдаю.
  Она поколебалась немного, потом набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и перерезала свой браслет. Ленту, которая получилась, взяла за кончик, а мне протянула спичечный коробок:
  - Поджигай аккуратно.
  Я спичкой чиркнул и поднёс огонёк. Лента загорелась не сразу, будто ждала, что мы передумаем, - секунд, пожалуй, десять прошло. Но всё-таки, вижу, пламя поползло потихоньку. Лиза, присев на корточки, ленту положила на землю и поднесла к ней сверху ладонь. Командует:
  - Сделай так же.
  Я послушался. Сидим с ней, как будто руки над костром греем. Странно, огонёк вроде крошечный, но жар от него такой, что по сравнению с ним даже зной вокруг кажется прохладой. Воздух под ладонями заструился, неприятно щекочет.
  - Сейчас будет больно, - говорит Лизавета.
  Обрадовала, ага.
  А через секунду воздух взбесился.
  Из догоревшей ленты родился вихрь, крутанулся вокруг нас и ошпарил - мне показалось, что всё тело проскребли тёркой, от пяток и до макушки. У меня от боли аж матюги позастревали в горле, только стон получился, а сердце пропустило удар.
  Спасибо хоть, всё это продолжалось недолго, буквально пару мгновений. Вихрь, обжёгший нас, сгинул, а мы с Лизой остались сидеть, выпучив глаза и разинув рты. Я отдышался и интересуюсь вежливо:
  - Что за хрень?
  - Мы теперь, - отвечает, - в защитном коконе. Свет вокруг особым образом преломляется, и нас никто не может увидеть, пока мы сами не пожелаем.
  - И надолго это?
  - По идее - на сутки. Но чары рассчитаны на одного человека, а мы их использовали вдвоём. Значит, и действовать будут меньше - примерно до завтрашнего рассвета, я думаю. Это если непрерывно использовать.
  - Это где ж такие штуковины делают, интересно?
  - На материке, - отвечает Лиза. - Это чары высшего класса - штучный товар, который стоит целое состояние, но мои родители раньше могли себе такое позволить. И денег никогда не жалели, если вещь действительно ценная. Ну что, пошли дальше?
  Сунула нож со спичками обратно и мешок, и мы вернулись с ней на дорогу, где пыль и солнце. Я говорю:
  - А вот мой отец колдовству не доверяет вообще. Считает, что оно никогда не действует так, как нужно, а платить за него приходится не только деньгами. Поэтому, дескать, надо надеяться на себя, на свой ум.
  - Он по-своему прав. Чары - очень коварная штука, Митя, особенно в неумелых руках. И чем они сложнее, тем опаснее с ними связываться.
  - Вот, кстати, объясни мне наконец разницу. Невидимый кокон для тебя в порядке вещей, а ледяная птица огорошила - дальше некуда. У меня уже мозги закипают от этих тонкостей.
  - Ладно, сейчас попробую.
  Пока мы умствовали, навстречу катила телега с сеном, а теперь мы с ней поравнялись. Мужик-хозяин - на нас вообще ноль внимания: одной рукой вожжи держит, а другой, задрав рубаху, пузо почёсывает. Голову даже не повернул. Мы с Лизой переглянулись - ага, работает кокон! Сразу повеселее стало.
  - Так вот, - говорит Лизавета, - насчёт того, какие бывают чары. Многое ты наверняка и сам знаешь - сталкивался или слышал чьи-то рассказы, просто не разложил по полочкам. Тут всё достаточно просто, на самом деле. Люди способны колдовать с воздухом, с живой материей и с огнём. Ну, воздушное колдовство мы с тобой сами только что наблюдали...
  - Да, - соглашаюсь, - а ещё вчера тот хмырь возле дуба меня ветром к себе пригнал, чтобы письмецо передать.
  - Вот-вот. Живая материя - это тоже понятно: всё, что бегает, летает, растёт. Вспомни, к примеру, подчинённую птицу. Или подземный ход, который я тебе показала...
  - Когда земля расступилась? Погоди, а разве она живая?
  - Плодородная почва пронизана корнями растений, наполнена перегноем. Поэтому она, при определённом умении, тоже годится.
  - Говорят, и людей можно подчинять?
  - Можно, но тут мы уже вступаем в очень тёмную область. Чтобы обрести контроль над другим разумным созданием, надо и самому пожертвовать чем-то важным, да ещё и совершить при этом какой-то жуткий обряд. Подробностей я не знаю, мне учитель не рассказал, а книги на эту тему - все под запретом.
  - Ясно. Про огонь не буду спрашивать - видел как-то на ярмарке, что с факелами творят. Впечатляет.
  - Да, эффектное зрелище. Итак, ещё раз - воздух, огонь, живая материя. Всё это более или менее на слуху. А теперь вспомни - ты хоть раз слышал что-нибудь о колдовстве с водой?
  Я репу почесал. А ведь правда - ничего такого не вспоминается, если не считать тех самых легенд про реку, которая исполняет желания. Даже на ярмарках, где народ развлекают, фокусов с водой не увидишь. Странно, если задуматься.
  Так я Лизавете и заявил. Она кивает:
  - Считается, что водные чары - это нечто настолько древнее и могучее, что их помнит только река. Теперь ты понимаешь моё, не побоюсь сказать, обалдение, когда кречет на наших глазах превратился в лёд по одному лишь твоему слову?
  - Да я ж тебе объясняю в десятый раз - не моё это было слово! Может, сама река мне его и нашептала зачем-то...
  Лиза аж подпрыгнула:
  - Точно! Митя, ты молодец! Это ведь самое очевидное объяснение - река начинает нам открываться, поэтому ты услышал её подсказку! Теперь я не сомневаюсь - осталось совсем немного!
  - Смотри не сглазь.
  - Да-да, ты прав, не будем забегать вперёд. Но новый эксперимент со стынь-каплей надо провести как можно скорее! Прямо сейчас! Согласен?
  - Уговорила.
  Остановились, чтобы место высмотреть поудобнее, и видим - кто-то за нами скачет, пылит. Лиц ещё не разглядеть, но почему-то сразу жутью повеяло, непонятной угрозой. Лиза мне шепчет:
  - Не делай резких движений.
  Правильно рассудила - сами-то мы сейчас невидимки, но если по траве побежим, та примнётся, могут заметить. Поэтому просто отошли тихонько к обочине и стоим, Лизавета мою руку сжимает.
  Всадники приближаются, и я теперь вижу - это не кто-нибудь, а двое моих знакомцев, Кречет и хмырь патлатый, только что-то с ними не так. У патлатого глаза стали как у волка - не потому что цвет поменяли или размер, а просто всё человеческое из них испарилось, осталась только хищная злость. А Кречет...
  На него вообще как взглянешь - так вздрогнешь.
  Лицо застывшее, тусклая белизна, а черты заострённые, грубые, как будто их вытесали стамеской из глыбы льда, причём второпях, на скорую руку, так что по бокам видны сколы, на которых играет солнце. Или, может, это даже не лёд, а блестящий заиндевелый камень, что-нибудь вроде мрамора...
  Оба всадника головы повернули, обшаривают взглядами берег. И даже гадать не надо, кого именно они там высматривают.
  Промчались мимо нас, не заметив, и поскакали дальше.
  Я вспомнил, что уже можно дышать, и говорю Лизавете:
  - Вот, познакомься - тот самый Кречет. Только рожа у него сегодня... Ты видела?
  - Да, - говорит она, - прямо как на картинках в книжках, только ещё страшнее.
  - В книжках?
  - В фольклорных справочниках, к примеру, где сказочные чудовища.
  Тут и я наконец допёр. Справочников таких, правда, у нас дома не имеется, но сказки я тоже слышал.
  - То есть, - говорю, - он, по-твоему...
  - По-моему, да. Человек-осколок.
  
  ГЛАВА 7
  
  - Только этого не хватало, - ворчу, - и вообще, мне как-то не верится. Сказки - на то и сказки, а у нас тут жизнь, и всё по-другому. Может, нам просто померещилось с перепуга...
  Лиза хмыкает:
  - Какая у тебя гибкая логика! В стынь-каплю, исполняющую желания, ты сразу готов поверить, потому что надеешься на что-то хорошее. А в монстра, увиденного собственными глазами, верить отказываешься, потому что он злой. Это как-то по-детски, ты не находишь?
  - Хватит умничать. Ладно, пусть он существует взаправду - тогда это тоже чары со льдом, ведь так?
  - В том-то и дело! Об этом я и твержу! Сегодня мы уже дважды видели то, что до сих пор считалось чистой теорией или фольклорным образом! Это переворачивает все научные представления! С каждым шагом мы убеждаемся, что лёд - это реальный ключ к чему-то огромному и таинственному...
  Вижу - опять она размечталась. Перебиваю:
  - Если это такая тайна, то почему гадёныш вдруг перестал свою рожу прятать? Скачет по дороге средь бела дня...
  - С этим-то как раз ясно. Ничего он не перестал, по-прежнему прячет свою ледяную суть. Это только мы её разглядели - благодаря кокону, который не только нас укрывает от чужих глаз, но и показывает источник опасности. Не будь кокона, мы бы сейчас увидели заурядные людские физиономии.
  Конский топот уже затих, и пыль понемногу начала оседать, а мы всё стоим, перевариваем то, что увидели. Мне к тому же ещё одна мысль пришла, которую не мешало бы прояснить.
  - Слушай, - говорю, - защита у нас мощная, но...
  - Что опять не так?
  - Да вот прикидываю - как нам теперь в этом коконе с рекой колдовать? Она нас вообще заметит? Поймёт, что мы снова к ней обращаемся?
  Теперь и Лизавета задумалась - с минуту морщила лоб, потом говорит:
  - Пожалуй, ты прав. Кокон придётся снять, чтобы чары воды и воздуха не помешали друг другу.
  Короче, спрятались мы в очередных кустах (не знаю, в каких по счёту) и принялись строить из себя чародеев. Лизавета развязала мешок и спрашивает:
  - Готов?
  - Давай уже, не тяни.
  Она зажгла спичку, уставилась на огонь и говорит:
  - Убрать кокон.
  Я догадывался, что будет, поэтому зубы стиснул заранее. Очень правильно сделал - вихрь, родившийся ниоткуда, стегнул нас ничуть не меньше, чем в первый раз. Проскрёб по коже и схлопнулся, будто весь вобрался в спичечный огонёк, который от этого дёрнулся и затух. Я ждал, что и жар будет как тогда, но ошибся - вместо него нас обдало холодом, прямо-таки морозом.
  - Обратная реакция, - объясняет наша всезнайка.
  - Угу. Ну, хоть освежились.
  - Теперь давай со стынь-каплей пробовать.
  Достал ледышку, поднёс к глазам. Лиза рядом затаила дыхание. Послеполуденная река сверкает, искрами брызжет, воздух застыл переваренным киселём. На том берегу - зелёный пойменный луг, коровы бродят, но до них далеко, и мычание не отвлекает.
  Минуты идут, в голове уже звенеть начинает от напряжения.
  Река молчит, видения не приходят.
  Сдаюсь:
  - Не знаю, в чём дело. Может, днём река разговаривать не желает? Ночью, помню, картинки сразу пошли...
  - Может, и так. Или действует ещё какой-нибудь фактор, который мы упустили. Мне разрешишь попробовать?
  Протягиваю ледышку. Лиза её приняла, нахмурилась, губы сжала - мол, хоть помру, а до истины докопаюсь. Ну, вы поняли - концентрация. Я терпеливо жду, не мешаю, даже муху героически отогнал, которая села ей на плечо. Только чувствую - всё это лишняя трата времени, ничего сейчас не получится. Что-то мы неправильно делаем.
  - Лиза, - говорю, - хватит.
  Похлопал её по руке легонько. Она отмерла, вернула ледышку. Чувствуется - расстроилась, но признаваться не хочет, сама себя пытается подбодрить:
  - Ничего страшного, отрицательный результат - тоже результат, как любит повторять мой наставник, магистр Деев. Нужно всё проанализировать заново, чтобы повторить опыт. Возможно, ты прав, и время суток всё же играет роль. Или просто здесь неподходящее место...
  Сожгли ещё одну спичку, вернули кокон на место и пошли дальше. Решили так - доберёмся до Русалочьей пристани, которая впереди по дороге, там купим еды и дождёмся ночи. После чего опять сядем на берегу и будем глядеть на реку, пока что-нибудь не высмотрим.
  Шли несколько часов, упарились совершенно. Рубаха пропотела, липнет к спине, пыль на морде - как маска. Солнце сползает к западу медленно, еле-еле, будто поиздеваться решило. Иногда проезжают телеги, двуколки, дрожки, попался даже коровий гурт, а вот Кречет с патлатым обратно так и не проскакали. Меня это, признаться, несколько напрягло своей непонятностью. Они ведь знают, что лошадей у нас нет, и далеко мы уйти не можем. То есть искать нас в нескольких верстах впереди - нет смысла. Разве что устроить засаду...
  Но вот наконец показалась пристань - и крохотный посёлок с ней рядом. Лодки у дощатого пирса, несколько бревенчатых изб, постоялый двор, скобяная лавка и базарчик с полудюжиной прилавков. Пахнет копчёной рыбой, смолой и хлебом.
  Снимать невидимость мы с Лизой не торопились, сначала обошли весь посёлок, заглянули в ближние и дальние закоулки, но наших знакомцев не обнаружили. И лошади у коновязи были другие, не те, на которых ехали гады (мы бы узнали - у Кречета жеребец был породистый, вороной).
  В общем, решили, что можно слегка расслабиться. Вернулись чуть назад по дороге, убрали кокон и вошли на пристань чин чинарём. Сначала хотели поужинать на постоялом дворе, но потом передумали. А то ведь, чего доброго, выйдет, что едва мы внутри рассядемся, как заявится Кречет и нас поймает.
  Направились к базарчику, там сейчас аж три торговца - две бабки и бородатый тщедушный дед. На троих им, пожалуй, лет двести с гаком, никак не меньше. Продают варёную кукурузу, белые скороспелые яблоки и вяленых лещей с краснопёрками. Дед, нас увидев, руками замахал, заулыбался беззубым ртом - подходите, мол, страннички, доставайте деньгу. Бабки тоже завозились, как клуши на насесте спросонья, смотрят на нас с надеждой.
  Мы их не разочаровали, набрали еды побольше. Отошли от пристани саженей на полста, сели на берегу и начали пировать. В початки, солью посыпанные, вгрызаемся, рыбины раздираем - вкуснятина! Потом и за яблоки принялись - Лиза себе ломтики отрезает ножом, а я, понятное дело, не заморачиваюсь, хрумкаю так одно за другим.
  - Всё-таки, - говорит Лизавета, - трапеза на природе имеет свои приятные стороны. Мух бы ещё поменьше - было бы вообще замечательно.
  Солнце садится - малиновое, набрякшее, переспелое. Я говорю лениво:
  - Завтра, похоже, ветер поднимется.
  - Лишь бы дождь не пошёл.
  Ноги гудят после долгого перехода, зато в животе - приятная сытость. Радует мысль, что сегодня уже не надо никуда торопиться. Всего и делов-то - сидеть и ждать, пока ночь наступит. Ну и надеяться, что враги не придут...
  - Митя! Заснул, что ли?
  - А? Извини, задумался.
  - Я спрашиваю, чем ты займёшься, когда всё закончится. Вот, предположим, разобрались мы со стынь-каплей, получили от реки помощь. Кречет и его подельники больше не донимают, пасека спасена. Что тогда?
  - Да я как-то и не задумывался. Буду жить как раньше, школу закончу...
  - А после школы?
  - Не решил ещё. Ну а ты?
  - А я стынь-каплю использую для того, чтобы вернуть из ссылки родителей, а потом они меня заберут обратно в столицу, на материк.
  - Наш остров тебе не нравится?
  - Ну почему сразу 'не нравится'? Он хорош на свой лад. Вашу зиму я, например, обожаю - мороз, сугробы, катки. В столице такого нет - там снег если выпал пару раз в год, то уже событие. Просто жизнь тут у вас размеренная, дремотная - трудно привыкнуть, особенно на первых порах.
  - Ты давно уже тут?
  - Три года. Сразу после того как...
  Замолчала и махнула рукой. Я, чтобы её отвлечь, спрашиваю в шутку:
  - А меня на материк пригласишь?
  - Конечно, - отвечает она серьёзно. - Если у нас всё получится, как задумано, то я буду тебе обязана. А я такие вещи не забываю, можешь поверить. Да и вообще, у меня не так уж много друзей, чтобы ими разбрасываться. Поэтому я очень надеюсь, что после нашего приключения мы в любом случае продолжим общаться.
  Солнце тем временем уже скрылось, сумерки наступают. Смотрим - на пирс выходит худой долговязый парень (конюх с постоялого двора, кажется), тащит с собой ведёрко. Дошёл до самого края - там стоит деревянная колода, а на ней чаша. Или тазик, если уж без прикрас.
  Ага, начинается бесплатное представление.
  Парень поднял ведро и высыпал что-то в тазик. Нам издалека не видно, что именно, но мы и так знаем - синий уголь. На удивление бесполезная штука - тепла почти не даёт, света тоже, поэтому и стоит гроши. Только и годится, что для таких вот фокусов.
  Конюх, руки отряхнув, чиркнул спичкой, и над посудиной поднялось бледное голубоватое пламя, почти прозрачное. Русалочий костёр, так его в народе прозвали. Будет гореть всю ночь - считается, что русалки из воды вылезают, чтобы полюбоваться. В глаза их, правда, никто ни разу не видел, но это мелочи - придумано, собственно, не для них, а для проезжающих путников, чтобы обратили внимание. Глядишь, кто-нибудь из любопытства и остановится, а там и заночевать решит, комнатёнку снимет. Голь на выдумки хитра, да.
  Мы с Лизаветой посмеялись и сидим дальше.
  Стемнело, голоса на пристани стихли. Луна-рыжуха на нас уставилась вопросительно - чего ждёте? Колдовать пора, лопухи! А мы всё тянем - не то чтобы испугались, просто какая-то неуверенность появилась. Вдруг опять не получится? Как тогда всю эту кашу расхлёбывать, которую заварили?
  - Ладно, - говорю, - я первый, а ты следи.
  Привычным уже хватом сцапал ледышку, припомнил прошлую ночь. Сейчас река не хуже блестит - и звёзды отражаются, и луна, да ещё и голубоватые отблески от костра. Странно вообще-то: костерок далеко от нас, в стороне, пламя на воздухе еле видно, а вот вода от него подсвечивается, причём не только вокруг причала. Мало того - ледышка, которую я держу, тоже начинает мерцать, хоть и едва-едва...
  Лиза тихонько ахнула и прижала ко рту ладонь. Я это краем глаза заметил, но всё равно не сбился, потому что настроил себя заранее - не дёргайся, Митяй, и не радуйся раньше времени. Огонёк в ледышке остался, я продолжал на него смотреть и через несколько секунд понял - он уже не исчезнет, самое трудное позади.
  Медленно повернулся к Лизе и поднёс огонёк к ней ближе - пусть полюбуется. Глазищи у неё - по серебряному рублю, даже вздохнуть не решается лишний раз. Я говорю вполголоса:
  - Всё нормально, не бойся.
  - Митя! Вот это да!
  - А ты думала.
  - Река с тобой уже говорит?
  - Нет ещё - это, наверно, только начало. Надо сообразить, что дальше делать.
  - Сосредоточься на этой искорке, - советует Лизавета, - попробуй мысленно позвать реку.
  Опять уставился на мерцание, зову, но ответа нет. Подождал с полминуты, пробую ещё раз - то же самое. Лиза утешает:
  - Не беда, спешить некуда - вся ночь впереди...
  И тут же мы услышали вой - вернее, не услышали даже, а просто поняли, что он был. Как будто зверь не голосом выл, а чистой, беззвучной ненавистью, которую мы ощутили кожей. Да и не мы одни - лошади на постоялом дворе от испуга заржали разом, и залаяли псы, хрипя и надсаживаясь.
  - По-моему, это за нами, - говорю деревянным голосом.
  А Лиза, придвинувшись ближе, шепчет:
  - Митя, попробуй ещё, скорее! Зови реку, пусть защитит!
  Стынь-капля мерцает, я на неё таращусь и мысленно уже буквально ору: 'Услышь! Помоги! Откройся!'
  Свет на воде застыл, как тонкая плёнка, и всё вокруг тоже замерло на мгновение. А потом эта плёнка вспучилась прямо напротив нас, лопнула в серебряных брызгах, и появился намокший призрак.
  Сейчас попробую объяснить.
  Стоит, предположим, голый человек под дождём, и вода стекает по коже. Потом - раз! Человек куда-то исчез, но вода продолжает обтекать пустоту, которая там осталась, точно по форме тела. Вот что-то такое мы и увидели.
  Добавлю ещё, что фигура женская, но меня это в тот момент, уж поверьте на слово, занимало меньше всего. Разве что мысль мелькнула - может, это и есть одна из русалок, для которых горит костёр?
  Мокрая пустота неторопливо вышла на берег, остановилась и повела несуществующей головой. Ну, дескать, что тут такого срочного? Струйки воды на ней тускло серебрились под звёздами.
  - Э-э-э... - сказал я.
  Другие слова почему-то не вспоминались. Глянул на Лизу - у неё вместо глаз уже не рубли, а блюдца. Сигналю ей - давай, учёная, твоя очередь! Завяжи умную беседу!
  - И-и-и... - промолвила Лизавета.
  Пустотелую гостью проняло-таки нашим красноречием - она опустила взгляд и, сделав ещё два шага, присела перед нами на корточки. Уставилась на стынь-каплю, которую я держал, и протянула руку. Я решил - требует отдать, но она лишь коснулась кончиками пальцев. Ледышка от этого замерцала сильнее.
  А потом, как мне показалось, плеск волн на реке сложился в слова:
  - Зачем ты пришёл?
  В горле у меня пересохло, язык - как чужой:
  - Мы хотим... Мы просим...
  Договорить не успел. Повторился недавний вой, и псы опять захлебнулись лаем. Послышался стук копыт, затрещали сучья - кто-то ломился к нам сквозь кусты. Русалка, повернув голову, прислушалась, поднялась, мы с Лизой переглянулись и тоже встали, а через мгновение двое всадников выскочили на берег.
  
  ГЛАВА 8
  
  Я ожидал, что сейчас, когда кокон снят, мы снова увидим Кречета в человеческом облике, но он явился в истинном виде. То ли решил, что притворяться больше нет смысла, то ли захотел припугнуть и нас, и русалку - ночью его морда смотрелась ещё хуже, чем днём. Лёд (или мрамор - я так и не разобрал) белел отвратно и мёртво, а лунный свет неуклюже спотыкался на сколах.
  Нет, всё-таки скорее мрамор, чем лёд - и всадник, и конь под ним наполнены дурной тяжестью, земля под копытами вздрагивает, и остаются вмятины. При этом на чёрной шерсти у жеребца - густой иней, этакая льдистая седина. Рядом маячит патлатый хмырь, таращится волчьим взглядом, но по сравнению со своим предводителем выглядит почти безобидно и по-домашнему.
  Главарь соскочил на землю, и трава под его ногами тоже обындевела. Потом он, вытянув руку, указал пальцем на меня - и опять мне почудилось, как вчера, что в грудь во всего размаху долбанули кувалдой, плеснули каменным холодом.
  Кречет заговорил - его голос зазвучал гулко, как из колодца:
  - Они принадлежат мне!
  Меня такая заявка, мягко говоря, не обрадовала, но спросить моего согласия Кречет как-то не удосужился. Обращался он напрямую к русалке. Та спокойно прожурчала в ответ:
  - Эти двое пришли к реке и сумели её позвать, теперь они под защитой. А тебе здесь не место.
  - Они ещё не дошли до Серого Омута.
  - Теперь это лишь вопрос времени. Ты опоздал, Каменноголовый.
  Это заковыристое словечко, похожее на издёвку, всерьёз разозлило гада. Угроза в его движениях стала явной и неприкрытой - он сделал шаг к русалке и снял с пояса длинный нож.
  То есть эта штука была ножом, пока он её не трогал, но, оказавшись в его руке, сразу превратилась во что-то совершенно кошмарное. Причём превращение произошло в один миг, я даже уследить не успел. Будто страницу в книжке перелистнули с неимоверной скоростью - на прошлой картинке Кречет тянулся к поясу, а на нынешней уже держит хреновину, похожую на секиру. Рукоятка - длиной в полсажени, а лезвие-полумесяц - не железное, а мраморно-ледяное, как физиономия у хозяина.
  Кречет замахнулся своим оружием, хотя до противницы оставалось не меньше пяти шагов. Я подумал - хочет метнуть. Но нет, всё оказалось хитрее - воздух перед секирой смёрзся и стал её продолжением, тонкой пластиной-плоскостью из прозрачного льда, которая падала на русалку сверху и справа, грозя разрубить наискосок, от плеча.
  Русалка, защищаясь, вскинула руки, выставила ладони, с которых сорвался бледный огонь, как от костра на пристани, и ледяная плоскость взорвалась, рассыпалась облаком водной пыли.
  Ещё один взмах руки - и ветер швырнул эту пыль на Кречета. Она его облепила, осела мелкими каплями, которые моментально задвигались, засуетились как муравьи. Капли выстраивались в цепочки, а те переплетались между собой - получилась серебристая сеть, опутавшая врага.
  В пересказе получается долго, но на деле всё это длилось считанные секунды. Мы с Лизой так и остались стоять столбом, а вот патлатый сориентировался быстрее - выхватил из-за пазухи длинную камышовую трубку, поднёс ко рту и дунул, резко и шумно. Их трубки вылетел тонкий дротик - и угодил русалке в плечо.
  Дротик этот был нашпигован чарами до предела - иначе как бы он смог воткнуться в создание, состоящее из пустоты и воды? А он воткнулся, причём на совесть. 'Кожу' вокруг укола покрыла ледяная короста, которая начала расползаться в стороны.
  Такая заморозка, похоже, причиняла дикую боль, потому что русалка натурально взбесилась - дёрнулась, зашипела как мокрая тряпка под утюгом и, размахнувшись уцелевшей рукой, швырнула в патлатого горсть мерцающих шариков. Это тоже были капли воды, только очень большие, каждая размером с виноградину или вишню.
  Но вода была явно не родниковая - капли прожгли рубаху, разъели кожу. Патлатый упал, зажимая рану на животе. Сквозь пальцы как будто проступили чернила - так выглядела кровь под луной.
  Его предводитель тем временем застыл неподвижно, весь опутанный сетью. Сейчас он особенно напоминал истукана, которого кто-то вытесал, а потом по дурости нарядил в человеческую одежду.
  Я подумал, что русалочьи чары лишили его всех сил и умений, но оказалось - нет. Кречет просто сосредотачивался, готовил себя к рывку, пока речная дева с патлатым мордовали друг друга.
  И вот истукан ожил, поднял голову. Серебристая сеть на нём потускнела и подёрнулась инеем. Он резко повёл плечами, и капли воды превратились в крупинки льда, осыпались на траву.
  Потом он взвесил в руке секиру.
  Русалка, обернувшись к нам, взвизгнула-прошипела:
  - Бегите!
  Лиза всё так же стояла в ступоре, поэтому я схватил её за руку и потащил к просвету, который виднелся в зарослях. Уже за кустами притормозил, обернулся - и сразу понял, что не забуду эту картину до конца жизни.
  Патлатый лежал, повалившись на бок. Трава там была куцая, невысокая, поэтому чернильную лужу, которая перед ним растеклась, я видел хорошо, даже слишком. Недалеко от мертвеца стоял Кречет и держал за горло русалку. Та уже едва шевелилась и почти вся покрылась ледяной коркой.
  Кречет отвёл для удара руку, в которой была секира. Он, как мне показалось, тоже немного растерял свою прыть - сеть его всё-таки ослабила. Но можно было не сомневаться, кто выиграл эту драку.
  Остриё лезвия-полумесяца ткнуло русалку в бок, она застонала. Мраморный человек уставился ей в лицо:
  - Ты - слизь, речная отрыжка. Всё ещё полагаешь - я опоздал?
  - Ты всегда опаздываешь, долдон. Река быстрее тебя.
  - Вонючий ручей когда-нибудь пересохнет. Камень останется.
  Русалка, уже совершенна оледеневшая, попыталась что-то ответить, но Кречет дёрнул лезвие вверх и вспорол её одним махом. Зазвенели осколки, рассыпались по земле - посланницы реки больше не было.
  Я побежал, таща Лизу на буксире. Мелькали кусты, деревья, хлестали ветки, сердце бешено колотилось, а в голове была одна мысль - скорее! Не останавливаться! Мне чудились каменные шаги за спиной, и страх подстёгивал, гнал вперёд.
  Но далеко мы не убежали - я споткнулся о толстый корень и шлёпнулся на траву. Лиза, задыхаясь, упала рядом, мешочек слетел у неё с плеча. Я подхватил его, случайно нащупал внутри, под тканью, спичечный коробок...
  И вспомнил про защитные чары.
  Трясущимися руками вытащил спички, чиркнул - одна сломалась, но вторая зажглась. Крошечный огонёк показался невыносимо ярким. Держа его между собой и Лизой, я просипел:
  - Вернуть кокон!
  Вихрь, как обычно, продрал по коже, но эта боль меня даже, можно сказать, обрадовала. Теперь нас не было видно. Для верности я всё же затащил Лизавету за ближайшее дерево, усадил на мягкий мох и прислушался.
  Было неожиданно тихо - ни лая, ни совиного крика, ни даже комариного звона. Все живые твари в округе будто сообразили - лучше заткнуться, чтобы лишний раз не злить колдунов и случайно не попасть под раздачу.
  Тишину эту только Кречет и нарушал.
  Теперь я расслышал точно - он и правда приближался, но, к счастью, шёл не прямо на нас, а мимо, и вёл за собой обоих коней. На несколько секунд приостановился - тоже, наверно, озирался и вслушивался. Произнёс спокойно и гулко:
  - Прячьтесь, щенята, поживите ещё немного. Скоро увидимся.
  Он двинулся дальше, шаги затихли, и я понял, что мы спаслись - по крайней мере, на эту ночь. Выдохнув, привалился к дереву.
  Там, на берегу, русалка подхлестнула меня своим диким воплем, взвела во мне невидимую пружину, которая погнала меня через заросли, но теперь этот завод кончился. В голове была пустота, а в ногах - противная слабость.
  Потом я вспомнил, как кровь вытекает из мертвеца, шарахнулся в сторону, и меня с минуту рвало варёной подсоленной кукурузой, вялеными лещами и белыми скороспелыми яблоками.
  Оклемавшись кое-как, сплюнул, достал из котомки фляжку с водой.
  Посмотрел на Лизу.
  Она тоже уже слегка отошла, только всхлипывала тихонько. Я не придумал ничего лучше, чем спросить у неё:
  - Ну как? Ты живая?
  - Да... - она помолчала. - Митя, если не трудно, подай мне куртку. Она там, в мешке, должна быть...
  Я порылся и выудил лёгкую короткую курточку, набросил Лизе на плечи. Улыбнулся (надеюсь, что получилось) и сказал:
  - Отдохни, и пойдём отсюда, поищем место получше.
  Она кивнула. Мы посидели ещё минут десять, потом побрели к дороге. Поднялась вторая луна. Тележная колея хорошо виднелась, белела пыль.
  - Гуляете, молодёжь?
  Мы вздрогнули, обернулись. Из-за куста, торчащего у обочины, вышел кто-то худой и щуплый. Лицо показалось мне смутно знакомым, да и голос я где-то слышал. Пока пытался сообразить, человечек сказал с ехидцей:
  - Что ж вы молчите, ребятишки? Языки проглотили? Оно, конечно, я вас не вижу, зато чую - уж будьте-нате. Рыбка-то моя как, понравилась?
  Тут я наконец вспомнил - это был тот самый дедок, который торговал на базарчике в компании с подружками-перестарками. Сейчас он стоял, опираясь на суковатую палку и как-то странно задрав плешивую голову, - может, и впрямь принюхивался.
  - Вы, ребятишки, меня не бойтесь. Волшбы у меня - всего ничего, с комариный чих. Куда уж до ваших чар-невидимок! А пешком и подавно не догоню - дряхлый уже как пень, и ноги болят...
  Дед всё трещал, а мы с Лизой подрастерялись. Скрытничать вроде глупо - он ведь действительно нас узнал, но и вступать в разговоры как-то не хочется. Вдруг этот хрыч заодно с той мраморной сволотой? Хотя, с другой стороны, наш кокон показал бы опасность, а дедуля выглядит безобидно...
  - Если насчёт колдуна волнуетесь, который у реки буйствовал, так он туда ускакал, - дед ткнул пальцем в ту сторону, куда мы шли весь день накануне. - Ускакал - да и пёс бы с ним, дышать легче...
  - Вы его лицо видели? - быстро спросила Лиза.
  - Лицо-то? Молодой вроде и не урод...
   Я подумал - ага, значит, Кречет опять личину напялил, прикинулся человеком. А Лиза продолжает выпытывать:
  - Как вы тогда узнали, что он колдун?
  - Дык говорю же - чую! Дурной волшбой от него воняет за три версты...
  - Что вы от нас хотите?
  - Помилуй, барынька, чего мне от вас хотеть? - удивился дед. - А вот вам, я так разумею, передохнуть бы не помешало. Изба у меня - не императорская хоромина, но пара свободных лавок найдётся. Заходите, коли надумаете. Ну а нет - так нет, упрашивать я не стану.
  Выдал нам всё это, повернулся и бодро похромал к пристани. На палку он, по-моему, опирался больше для виду - таким дрыном сподручнее будет огреть кого-нибудь по хребту, если возникнет надобность.
  Я посмотрел на Лизу, она пожала плечами. И то верно - в избе уж всяко не хуже, чем в чистом поле. Кокон-то всё равно к утру пропадёт, потому что чары иссякнут, и Кречет нас сможет выследить. Мне, правда, непонятно - зачем он опять вперёд ускакал? Да ещё и сказал при этом, что завтра мы непременно свидимся?
  Хотя стоп. Был там один момент, когда он переругивался с русалкой, в самом начале. Ну-ка...
  - Лиза, - говорю, - помнишь, Кречет что-то вякнул про омут?
  - Да. Серый Омут - так он сказал. Мы, по его словам, до него ещё не дошли.
  - Что это за хрень?
  - Понятия не имею. Я про такое раньше не слышала.
  - Может, это и есть то место, где река желания исполняет? Тогда всё сходится! Кречет нас там, наверно, подстерегал, но потом вдруг засёк нас тут, у причала, потому что мы сняли кокон. Тогда он примчался, убил русалку, но нас так и не поймал - и теперь опять поехал туда... Чего ты молчишь? Я правильно рассуждаю?
  - Конечно, Митя. Я тоже примерно так и подумала.
  Вроде отвечает по делу, но прежний задор угас, глаза не горят. Нет, не отпустило её ещё после бойни на берегу. Я-то, вон, проблевался - и полегчало, как будто весь самый поганый ужас вышел из меня вместе с желчью. А она этот ужас копит в себе и выхода ему не даёт...
  Да, лучше в избе поспать, раз уж Кречет от нас отстал до поры до времени. А завтра с утра подумаем, как быть дальше.
  В общем, догнали деда.
  - Спасибо за приглашение, - говорю.
  - Надеемся, мы вас не стесним, - добавляет Лиза.
  - Чего стеснять-то? Один живу. Жена померла, а дети разбежались давно. Старшая - в городе, за фонарщиком замужем, целый выводок ему нарожала. Младший - матросом на корабле, усвистел опять в своё плавание...
  Он поперхнулся на полуслове и замолчал, да и мы с Лизой тоже оторопели. Терновые заросли, вдоль которых мы шли, закончились, и показалась пристань - только вот света на ней прибавилось. Русалочий костёр на пирсе пылал густым синеватым пламенем, как будто его напитали силой. Отсветы ложились на дома и деревья, но на улочке было пусто - все попрятались от греха.
  - Поминки... - шепнула Лиза.
  - Какие поминки? - вцепился дед.
  - Неважно. Не обращайте внимания...
  Я вытащил из кармана ледышку - повезло, что не обронил, когда скакал по кустам. Костёр отражался в ней, даже если я её заслонял ладонью.
  Только когда старик впустил нас в избу (не такую уж убогую, кстати), мы сняли с себя невидимость. Вихрь на этот раз был слабее - чары почти растрачены. Но ещё на один разок, надеюсь, всё-таки хватит.
  Хозяин зажёг свечу и, оглядев нас, тихонько хмыкнул. Ну да, вид у нас был так себе - грязные, встрёпанные, растерянные.
  - Есть хотите? - спросил он.
  - Нет, - сказали мы хором.
  - Если можно, только попить, - попросила Лиза.
  Дед налил нам ядрёного домашнего квасу (слезу вышибало от одного запаха), потом протянул два корявых сморщенных корешка, каждый размером с Лизин мизинец. Она посмотрела с сомнением, и я объяснил:
  - Темь-трава. Чтобы заснуть без снов.
  Вкус у корня был кисловатый, вяжущий. Я долго жевал и смотрел в окошко, за которым горел русалочий погребальный костёр.
  
  ГЛАВА 9
  
  Проснулись мы поздно. Я первым делом опять выглянул наружу - солнце висит уже над деревьями, костёр благополучно потух, зато местные наконец-то решились высунуть нос из дома. Вон, к примеру, три кумушки в цветастых платках сошлись в тени под липой и обсуждают ночное зрелище - всплёскивают руками и косятся на пирс.
  Но всё это ерунда, главное - Лизе стало заметно лучше. Не то чтобы она повеселела, как раньше, но всё-таки ожила и уже не смотрелась совсем пришибленной. Это сонный корень подействовал - кошмары после него как будто выцвели, отдалились. Спасибо деду, помог.
  Сам дед, кстати, нашего пробуждения не дождался - смылся на свой базарчик. Из окна было видно, как он там сидит за прилавком и тоже треплется, развлекает бабулек.
  Но едва мы с Лизой умылись, хозяин тут же вернулся - то ли заметил нас во дворе, то ли опять унюхал, кто его знает. Или, может, бабки ему наскучили, а покупателей нет, вот и бродит туда-сюда от нечего делать.
  - Ну, - спрашивает, - как отдыхалось?
  - Мы очень вам благодарны, - говорит Лиза, - и за кров, и вообще за помощь. Уже уходим, не беспокойтесь...
  Он только отмахнулся и потащил нас завтракать. Я, честно говоря, опасался, что из меня опять всё наружу выйдет, но обошлось. И сала кусок умял с мясными прожилками, и краюху хлеба, и две варёных картофелины. Лиза тоже не отставала. Хитрый дедок тем временем начал потихоньку выспрашивать:
  - А что ж вы, ребятушки, с колдуном-то не поделили? И откуда он такой взялся?
  - Да мы вообще без понятия, - говорю. - Сидим на берегу, никого не трогаем. Тут этот хрен припёрся - дёрганый весь какой-то, злой как собака, того и гляди прирежет ни за что ни про что. Ну, мы и смылись на всякий случай.
  - Ага, ага, - покивал дедок, как будто каждому слову верит. - Колдуны - они все такие, лучше не попадаться. А выл кто?
  - Волки, наверно. Тоже колдуна испугались.
  И вот, значит, несу я вслух эту чушь, а про себя прикидываю - интересно, а труп патлатого куда делся? Если б его нашли, тут бы визг сейчас стоял до небес. А ведь то место на берегу и с пирса хорошо видно, и лодки наверняка мимо проплывали - не могли не заметить. Или, может, Кречет тело в кустах припрятал, и оно там так и лежит? Нет, за едой о таком лучше вообще не думать...
  Лизавета говорит:
  - Дедушка, у нас к вам вопрос как к местному старожилу. Вы ведь хорошо знаете здешние места вдоль реки?
  - Как же иначе, барынька? Чуть ли не всю жизнь тут.
  - А не подскажете, сколько ещё идти до Серого Омута?
  Дед как-то резко с лица сбледнул, огляделся и говорит вполголоса:
  - Вы, ребятишки, совсем того?
  - А что такое?
  - Да кто ж о таких вещах орёт на весь дом?
  - Простите, - говорит Лиза, - если мы нарушаем какие-то неписаные законы. Просто услышали случайно это название...
  - Это от кого же, позволь спросить?
  Вижу - она замялась, потому что врать не привыкла. Говорю деду:
  - Да так, от местных ребят. А почему про омут орать нельзя?
  Он усмехается:
  - Шустрый ты паренёк. Купеческий сын, небось? Только я тебе так скажу - шустрость, она не всегда до добра доводит. Иногда её и придержать не мешает - целее будешь. Бесплатный тебе совет.
  Вот не люблю я, когда мне начинают на мозги капать, да ещё с таким видом, будто делают одолжение. Хорошо, Лизавета опять вмешалась:
  - Пожалуйста, очень просим - объясните хотя бы в общих чертах. Если прямо нельзя сказать - намекните. Поверьте, это не прихоть, нам действительно нужно.
  Я ждал, что она ещё и ресничками похлопает умилительно, как раньше со мной проделывала, но ошибся на этот раз. Лиза смотрела на дедулю серьёзно, даже не улыбалась. И он проникся-таки:
  - Чего уж там, объясню. А то ведь, если смолчу сейчас, вы к каждому встречному-поперечному будете приставать, выпытывать.
  - Ну, - смутилась Лиза, - мы как бы...
  - Вот то-то и оно. Так что лучше меня послушайте - авось впрок пойдёт. Вы хоть и рядом с рекой живёте, но кормитесь не с неё. Угадал?
  - Да, - соглашается она удивлённо, - мой опекун... э-э-э... чиновник, а у Митиной родни - пасека...
  Забыла, похоже, что собиралась нас братом и сестрой представлять. Ну и ладно, без разницы - дедок-то ушлый, пронырливый, уже и сам догадался, что Лизавета не в обычной семье росла.
  - Были бы вы, - продолжает он, - из речного люда (из рыбаков, к примеру, из лодочников, из сплавщиков), то знали бы - река человека не только кормит и поит, но и наказать может так, что мало никому не покажется. Я сейчас не о том, что лодка перевернётся или там сеть порвётся, - это дело обычное и понятное. Нет, ребятишки, я о другом толкую...
  Он снова понизил голос, и мы невольно наклонились поближе.
  - Бывает, на берегу такой урод заведётся, что и реку чтить не желает, и чёрной волшбой не брезгует. Так обнаглеет, что нет от него житья, а прижать его остальным не под силу - только сама река и может помочь. И вот тогда открывается Серый Омут...
  Дед замолчал и зыркнул по сторонам, будто опасался, что омут откроется прямо здесь и сию минуту. После чего закончил:
  - Но лишний раз болтать про это не след, даже промеж своих - от праздных слов колдовство тускнеет, силу теряет. Река такого не любит.
  Лиза кивает:
  - Болтать не будем. Но где же этот омут искать?
  - Верстах в десяти выше по течению, возле утёса. Да только, барынька, простым взглядом его не видно. Открыться может, если свидетельство ему принести, что чёрную волшбу творят по соседству.
  - Свидетельство? Ладно, это уже наша забота... - Лиза встала из-за стола. - Спасибо. А можно ещё один вопрос напоследок?
  - Задавай, раз неймётся.
  - Что вы делали у дороги посреди ночи? Только, пожалуйста, не говорите, что на прогулку вышли.
  - А и не буду, - дед подмигнул. - Есть у меня один грешок - любопытство. Собаки вчера загавкали, потом волшбой потянуло - ну я и попёрся, не утерпел. И ведь оказалось, что не напрасно. А, ребятишки?
  Тут мы спорить не стали. Распрощались с хозяином и вышли опять на солнечный свет. Сегодня, как будто жары нам мало, ещё и ветер поднялся - в ветках шумит, швыряется пылью и высохшими травинками. Я уже собирался свернуть к дороге, но Лизавета меня придержала за руку:
  - Митя...
  - Чего?
  - Нам надо сначала в другую сторону. Туда, где русалку вчера...
  - Лиза, - говорю ласково, - ты с дуба рухнула, что ли? Я туда ни за какие коврижки больше не сунусь. Сама подумай - вдруг там мертвяк до сих пор лежит?
  Она носом шмыгнула, но смотрит упрямо:
  - Думаешь, мне туда хочется возвращаться? Сейчас как представила - и уже коленки дрожат! Но иначе нельзя, неужели не понимаешь? Ты же слышал - чтобы омут открылся, мы должны доказать, что Кречет применяет чары во зло! Надо найти и принести к омуту какую-нибудь улику, материальное подтверждение! А где её искать, если не на вчерашнем месте? Ну, скажи, что я неправа!
  - С этой, как ты говоришь, уликой вообще какая-то ерунда. Зачем её приносить? Кречет русалку прикончил прямо на берегу! Что тут ещё доказывать, подтверждать? Или река, по-твоему, ничего не заметила?
  Лиза вздыхает:
  - Не так всё просто. Колдовство - это сложная система условностей и всяких ограничений, установленных ещё в древности. Я вполне допускаю, что река просто не может вмешаться, пока мы не обратимся с формальной просьбой. Возможно, её чары работают только через людей или в их присутствии...
  Она рассуждала, а я не перебивал, потому что сейчас она стала опять похожа на себя прежнюю. Лиза даже возмутилась немного:
  - Ты меня вообще слушаешь? Я, между прочим, о серьёзных вещах рассказываю!
  - Понял, понял. Идём на вчерашний берег.
  И мы пошли.
  Шагали, как на заклание, заранее обливаясь холодным потом. Подозреваю, что если бы какая-нибудь паршивая собачонка тявкнула на нас из кустов, то мы бы подпрыгнули и кинулись наутёк.
  Но собаки нас пожалели, и мы всё-таки добрались. Огляделись с опаской. От русалки не осталось даже следов, а там, где раньше лежал патлатый, теперь было выжженное пятно, как от большого костра. Лиза сказала шёпотом:
  - Это Кречет его, наверное. Уничтожил чарами тело, чтобы полиция не приехала...
  Стыдно сказать, но мне от этого стало легче - теперь хотя бы понятно, что труп не валяется где-то рядом. Говорю:
  - И какую мы тут, по-твоему, улику найдём? Кречет - он же не дятел, все следы замёл, сама видишь...
  Только я эту умную фразу выдал, как в траве что-то заблестело. Мы присмотрелись - льдинка. Не стынь-капля, как у меня, а просто вода замёрзшая - будто там, в траве, есть крошечный закуток, где стоит мороз. Закуток этот до нашего прихода был спрятан, а теперь открылся, и льдинка сразу начала таять.
  Лужица растеклась - и на земле остался лежать тот маленький дротик, который вчера воткнулся в русалку.
  - Ну и ну, - говорю. - Это что ж, она его перед смертью успела спрятать? Чтобы Кречет не утащил?
  - Ага, похоже на то. Сохранила для нас улику.
  Лиза подняла дротик, завернула в платок и сунула в свой мешочек. Глянула на меня и говорит:
  - Вроде всё. Теперь, пожалуй, можно и к омуту. Как считаешь?
  Я задумался не на шутку. Главная беда в том, что у выбора у нас вообще нет. Мы видели настоящее лицо Кречета - теперь он нас в живых не оставит. В полицию обращаться нет смысла. Что мы им скажем? Что человек-осколок убил русалку? Ржать будут две недели.
  Рассказать всё Лизиному дяде, наместнику? Племяннице он, пожалуй, поверит (знает же, что она не из тех дурёх, которые будут шутить такими вещами), но пока дело сдвинется, Кречет или его оставшиеся подельники придут к моим родичам, а дальше даже представить страшно.
  Вот и получается, что единственный выход - топать к этому треклятому омуту, где убийца нас поджидает, и надеяться на помощь реки. Ну и, конечно, на то, что Кречет не заметит нас до последнего...
  - Лиза, - говорю, - давай насчёт кокона проясним. Он включится ещё раз?
  - По идее, да. Помнишь, я подсчитала, что его хватит до сегодняшнего рассвета, если использовать непрерывно? Но мы-то делали паузы, причём довольно большие. То есть запас ещё должен быть.
  - Тогда предлагаю так. Идём пока что без кокона, чтобы не тратить зря. Включаем его... ну, где-то за версту до утёса. Подбираемся к омуту. Кречет нас ждёт, но пока не видит. Снимаем чары и, пока он не прочухался, орём: 'Река, спаси, помоги!'... Придумка, конечно, так себе, я не спорю, но мне больше в голову ничего не лезет...
  - Да, Митя, - говорит Лизавета грустно. - План, мягко говоря, ненадёжный, но по-другому, боюсь, не выйдет. Ну, то есть я-то могу, к примеру, вернуться в замок и сидеть там до посинения, но ты же не думаешь, что я вот так тебя брошу? Так что пойдём с тобой до конца, хоть и очень страшно...
  Тут меня злость взяла - не на неё, конечно, а на себя. Девчонка, вон, от страха дрожит, но всё равно назад поворачивать не желает, а я никак не решусь. Куда это годится вообще? Говорю ей:
  - Пошли, всезнайка. Будешь мне про чары рассказывать по дороге.
  - В смысле? - удивляется Лиза. - Я ж рассказывала уже.
  - Ну да, только потом на нас навалили ещё кучу всего - башка пухнет. Этот омут хотя бы взять...
  - Что тебя так смущает? Всё это вписывается в картину. Теперь мы выяснили, как называется волшебное место, которое мы искали. Река с его помощью наказывает злодеев, а это ведь именно то, что нам нужно, разве не так? Более того! Река нас уже услышала - просто пока не смогла по-настоящему защитить, потому что мы не успели оформить просьбу...
  Всё-таки хорошо, что Лиза - 'увлекающаяся натура', как она сама себя называет. Эта её дорожная болтовня (то есть, простите, лекция) здорово отвлекает от мрачных мыслей - и меня, и саму девчонку. Подливаю масла в огонь:
  - А вот ещё объясни. Выходит, что водяными чарами владеют и русалки из реки, и их враг, человек-осколок. Правда, у него не просто вода, а лёд...
  - Да! Ещё одно подтверждение, что всё это - звенья одной цепи! Вода - текучая, лёд - застывший, это две противоположности, но природа у них одна!
  - Хотя лёд при этом какой-то странный. Помнишь морду у Кречета? Больше похоже на мрамор. Нет?
  - Мне тоже так показалось. Тем сильнее контраст! С одной стороны - вода, причём в буквальном смысле живая. С другой - лёд, настолько мёртвый, что превратился в камень. Они враждуют между собой (судя по всему, с давних пор), а люди об этом даже не знают...
  Я подумал - верно, не знают. А почему? Да потому что к тем, которые что-то вынюхали, сразу приходит Кречет и достаёт секиру - ну или не он лично, а кто-нибудь из той же породы. И всё, кранты любопытному. Нам с Лизой повезло, что у нас оказался защитный кокон. Хоть бы его хватило на последний рывок...
  - Митя! - тормошит меня Лизавета. - Опять ты меня не слушаешь! Сам же просил рассказать про чары!
  - Как же не слушаю? Весь внимание! Просто немного охренел от того, какая ты вообще умная.
  - Льстец из тебя - копеечный.
  - Нет, ну правда. Зачем тебя в замке всему этому учат? Ты ведь про волшбу рассуждаешь как профессорша малолетняя, хотя сама - не колдунья, чары не создаёшь, только чужими пользуешься.
  - А вдруг и сама ещё научусь? Вдруг у меня откроется дар? Я же из старинного рода, у нас предрасположенность выше, чем у простолюдинов... Ой, Митя, прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть!
  - Да ладно тебе, какие обиды? Я бы, наоборот, порадовался, если бы этот дар у тебя имелся. Пригодилось бы против Кречета.
  - Это да, - вздыхает она. - Нам, кстати, далеко ещё?
  Я по сторонам глянул - дорога идёт наизволок, берег выше стал. На другом берегу - деревенька крохотная, крыши между деревьев едва видны. Пароходик шлёпает вдалеке, дымный столб из трубы скособочился весь от ветра. А слева от пароходика...
  - Вон, видишь? - показываю пальцем. - Это утёс, про который дед говорил.
  Она присмотрелась, кивнула молча. И правда - что тут сказать? Рядом с утёсом должен быть омут.
  
  ГЛАВА 10
  
  С этим своим вопросом про способности к колдовству я, видать, затронул больную тему - Лиза, помолчав немного, призналась:
  - Я с детства мечтала, что дар всё-таки откроется. Перелопатила гору книжек - думала, может, найду подсказку, как его подстегнуть. Но везде пишут одно и то же - нет, искусственно подстегнуть не получится. И магистр Деев, наставник мой, подтвердил. Дар либо проявится до малого совершеннолетия, либо уже не проявится никогда. Я себя успокаивала - времени ещё много, четырнадцать лет мне ещё не скоро исполнится. А теперь вот иду и понимаю яснее ясного - до дня рождения осталась пара недель, а потом всё, сроки истекут, и никакая предрасположенность уже не поможет...
  - Да ладно тебе, - успокаиваю, - не парься. Мне вот, например, четырнадцать стукнуло ещё в начале зимы. Сразу, понятное дело, отправили к колдуну, который к околотку приписан. На проверку, ага. Колдун на меня посмотрел, скривился и ручкой машет - вали, мол, нету способностей ни на грош. Он, правда, тогда с бодунища был, дело-то с утра... Я поначалу тоже расстроился, а потом плюнул, да и забыл. У нас в школе - вообще ни одного одарённого...
  - Да, - соглашается Лиза со вздохом, - волшебной силы в мире остаётся всё меньше, чародеи рождаются очень редко, их квалификация понижается...
  - Переживём. Главное - река-то за нас! С ней никаких колдунов не надо!
  Чтобы подбодрить Лизавету, достал стынь-каплю. Та уже не светилась как ночью, но стала вроде бы тяжелее, увесистее. А ещё она была теперь не такая мутная, прозрачности в ней добавилось.
  - Вот, - говорю, - не с голыми руками идём. Скоро прижмём гадёныша.
  Утёс всё ближе. Я его раньше уже видел однажды, когда мы с семьёй катались на пароходе. Берег здесь глинистый и покатый, а скала из него торчит как толстый свечной огарок. Довольно странное зрелище, между прочим: такое чувство, что берег был сначала сам по себе, а потом кто-то притащил эту каменюку и втиснул, вдавил в откос - уж больно она чужеродно смотрится.
  Версты за полторы мы остановились. Переть дальше дуриком без защиты - опасно, Кречет ведь где-то там сидит. Лиза спички взяла, посмотрела на меня неуверенно. Я её понимаю - а вдруг окажется, что кокон сдох уже окончательно? Что тогда будем делать? Ладно, гадать нет смысла...
  - Давай, - говорю.
  - Вернуть кокон!
  Сначала ничего не произошло, и я уже подумал - кранты. Но потом вихрь всё-таки налетел, хоть и совсем уже вялый, хиленький. Лиза говорит озабоченно:
  - Максимум на полчаса хватит.
  - Должны успеть.
  С дороги сошли заранее, не доходя до скалы. Спускаемся по откосу - сухая глина крошится под ногами, осыпается вниз. Лиза споткнулась, чуть не загремела, но вовремя за меня ухватилась. Идём теперь вдоль самой воды, но омут пока не виден. Река течёт себе, никуда не спешит - можно подумать, ей вообще дела нет, что творится на берегу. Вот только нас таким спокойствием не обманешь...
  Утёс уже совсем рядом. Кречета нет.
  И как это понимать?
  Смотрю на Лизу - она руками разводит.
  Пора уже чары снимать, к реке обращаться, звать её и просить, но всё равно сомнения гложут. Никак не могу от мысли отделаться, что я упустил что-то очень важное. Вот поспешу сейчас, ошибусь - и начнётся всякая жуть и мерзость.
  Да и берег тут тоску навевает - ни кустов поблизости, ни деревьев. Трава кое-как растёт, но паршивенькая, белёсая, на неё и смотреть противно. И даже вода в реке кажется сероватой, будто не летнее небо в ней отражается, а осенние тучи.
  - То самое место... - шепчет мне Лиза. - Теперь понятно, почему омут называется серым. Где-то здесь он должен открыться...
  Стынь-капля в руке всё тяжелеет и тяжелеет - такое чувство, что я кирпич держу или здоровенный булыжник. В другую руку беру 'улику' - тот самый дротик, найденный возле пристани. Для верности ещё раз оглядываюсь, но рядом никого, кроме нас.
  - Снимай кокон, - говорю Лизе.
  Вихрь трепыхнулся кое-как и пропал. Защиты больше не будет.
  Я рот открыл, чтобы реку звать, но чувствую вдруг - ни слова произнести не могу, язык не ворочается. Ох, ёлки-палки, знакомое ощущение...
  - Ну что, пацан? - раздаётся голос. - Закончим дело?
  Я бы, наверно, взвыл, если б смог.
  Попались-таки...
  Но где ж он, паскуда, прятался?!
  Слышу команду:
  - Лицом ко мне.
  Чувствую - меня будто за верёвочки дёргают, разворачивают. Кречет, похоже, в спину бить не желает. Вот развернёт - и тогда уже отоварит своей секирой, разделит меня на две аккуратные половинки...
  Он, однако же, не спешил.
  Зато я наконец понял, почему мы его так долго не замечали.
  Самое интересное - он вроде бы и не прятался. Просто стоял у подножья утёса в десятке шагов от нас и даже морду имел не мраморно-ледяную, а вполне человеческую, которую я запомнил с нашей первой встречи в саду. Одежда тоже была обычная, штаны и рубаха.
  Но при этом он совершенно терялся на фоне камня.
  То есть глазами я его видел, но неведомым чутьём понимал, что утёс и Кречет внутри похожи, суть у них одинаковая. И вот именно из-за этого понимания они у меня в голове сливались, и отличить их было нельзя, пока гадёныш сам не позволил.
  Да, как-то примерно так. Вы уж не обессудьте, но лучше объяснить не могу.
  - Что, пацан, оценил? - Кречет подошёл ближе. - Я тоже умею прятаться. Нужны, правда, камни, но здесь они есть, как видишь.
  А я подумал - кокон, похоже, пытался нас с Лизой предупредить, но так и не смог, потому что уже ослаб. Тревогу-то я чувствовал, да что толку...
  - Так вот, молодые люди...
  Но в эту секунду Лиза, которую он почему-то не приморозил, выхватила свой игрушечный ножик. Кинулась к гаду и, по-девчоночьи замахнувшись, попыталась ударить его в плечо. Он перехватил её руку и сильно выкрутил. Лиза упала на колени, а Кречет укоризненно сказал:
  - Дура. Тебе-то чего не сиделось в замке? Возись теперь с тобой. Я б, конечно, придушил, да и всё, но время неподходящее. Злить твоего дядю пока не будем...
  Она зашипела:
  - Думаешь, никто тебя не остановит? Уверен?
  - Представь себе, именно так и думаю. А теперь заткнись и больше не вякай. В противном случае - пеняй на себя. Тебя-то не трону, а вот твоему дружку отрежу что-нибудь лишнее. Проверять будешь?
  Лиза всхлипнула, мотнула головой.
  - Молодец. Теперь насчёт тебя, пацан...
  Я к тому времени уже мысленно выгрызал ему горло, поэтому последнюю фразу как-то прослушал. Он прикрикнул:
  - Ау! В глаза мне смотри!
  Я уставился ему в зенки. Кречет сказал спокойно:
  - Ты - редкий экземпляр, я сразу почувствовал. Есть в тебе кое-что, и мне это пригодится. Поэтому поедешь со мной.
  Такого я, честно сказать, не ожидал вовсе. Спросил бы: 'Какого хрена?', но был сейчас безъязыкий. Лиза пришла на помощь:
  - У Мити нет способностей к чарам, колдун его проверял!
  - Сказано же - не вякай, особенно если умом не блещешь...
  Лизу при этих словах аж перекосило, но она кое-как сдержалась. Кречет же, глянув на неё сверху вниз, хмыкнул и продолжал:
  - Да и на что мне его вшивые чары, даже если бы они были? Своих хватает. А вот память у него - очень интересная штука. Сейчас, например, дружок твой стоит как вкопанный, даже чихнуть не может. Думаешь, я его заколдовал? Нет, девочка, ошибаешься. Это память его придавила, камнем легла...
  Он прервался на полуслове и к чему-то прислушался. Я тоже навострил уши и вроде бы уловил конский топот, только очень далёкий. Скосил глаза - да, над дорогой поднимается пыль, как будто скачет целый отряд.
  Кречет нахмурился и застыл - сквозь морду опять проступили сколы. Простоял так несколько секунд, потом присел на корточки рядом с Лизой, взял её за подбородок и заговорил, только уже совсем другим тоном - быстро и резко:
  - Планы меняются. Я уезжаю, пацана оставляю здесь. Теперь уясни три пункта. Слушай очень внимательно! Первое - ты, как я и обещал, будешь жить, но обо мне никому не скажешь. Иначе - семье пацана конец. Второе - стынь-капля тоже остаётся у вас. Я не властен над ней, не могу даже прикоснуться. Но должен себя обезопасить, поэтому...
  Он встал, шагнул ко мне и опять посмотрел в глаза. От этого взгляда мне стало совсем хреново, а гад меня ещё и толкнул. Я повалился на спину - тяжесть давила, будто хотела расплющить в блин. Даже дышать едва удавалось.
  Кречет тем временем забрал дротик, зажатый у меня в кулаке, и сунул себе в карман. Потом, отойдя на пару шагов, обернулся к Лизе:
  - Пункт третий. Пацан через минуту умрёт. Соображай теперь, если всё-таки не совсем без мозгов.
  Он пропал из виду - то ли просто ушёл, то ли растворился на фоне скалы, не знаю. Я уже не мог уследить, темнело в глазах.
  - Митя! Митя!
  Лиза тормошила меня и плакала, а я думал, что всё равно запомню её такой, как в ту первую встречу, позавчера. Потому что на самом деле ведь ничего не меняется, а мы заморожены как рыбёшки в прозрачном льду, который называется памятью.
  Тут я сообразил, что осталось ещё одно, последнее, дело. Показал глазами: посмотри вон туда. Лиза послушалась, уставилась на стынь-каплю в моей руке. Потом наши взгляды опять сошлись. Я надеялся, что она поймёт без слов: забирай.
  У Лизы ведь было своё собственное желание - вернуть из ссылки семью. Ради этого она со мной и пошла, вот пусть теперь и воспользуется. Я-то сам уже реку не попрошу ни о чём, потому что язык отнялся...
  - Ты мне её отдаёшь?
  Я моргнул (вроде как кивок) - молодец, всё правильно поняла.
  Лиза взяла стынь-каплю.
  Потом вытерла слёзы и поднялась.
  - Откройся!
  Голос у неё был будто чужой, незнакомо-взрослый.
  Я, лёжа навзничь, реку видеть не мог, но чувствовал - ничего там не изменилось. Как раньше текла, так и продолжала.
  Плохо...
  Нет, я-то помню, о чём говорил дедок: омут открывается людям, если ему принести улику, что рядом появился колдун-злодей. А мы этой улики лишились - Кречет её забрал. Значит, злодея наказать не получится, тут всё ясно.
  И всё-таки я надеялся, что омут не только наказывает, но и добрые желания исполняет, как в сказках.
  Зря надеялся, значит? Сказки - брехня?
  - Гадина! Подавись своей драгоценностью!
  Голос у Лизы сорвался на хриплый визг, она размахнулась - и швырнула стынь-каплю в реку.
  И тогда Медвянка взревела.
  Лиза в испуге отступила на шаг - не знаю уж, что она там увидела, но вряд ли что-то весёленькое. А я просто ощутил - вот теперь-то Серый Омут открылся. Тихая река преобразилась, превратилась в другую, запретную и манящую, которую мы так старались найти.
  Потом рядом с Лизой появилась русалка. Вода, обтекавшая пустоту, отражала солнечный свет, но блеск был не золотой, а стальной, холодный. И голос у русалки был странный, как будто звенел поток, состоящий из железных крупинок:
  - Твоя плата принята. Что ты хочешь?
  Лиза ткнула пальцем в меня и крикнула:
  - Вылечи его! Пусть живёт!
  Речная посланница повернулась ко мне, всмотрелась. Качнула головой:
  - Он не болен. Раздавлен памятью.
  - Я не понимаю, что это значит! Сделай же что-нибудь!
  - Я могу снять груз. То, что его давит, забудется.
  - Ему станет лучше?
  - Он будет совершенно нормален. Просто забудет всё, что было с того момента, когда началось губительное воздействие.
  - Понятно... С момента знакомства с этим уродом...
  - Когда это было?
  - Позавчера утром...
  - Вот и прекрасно. Три дня - это мизерная цена за целую жизнь.
  - Да, верно... Но тогда получается... Мы ведь с ним именно в эти дни...
  - Решение за тобой.
  Я всё это слышал, но мне уже было не интересно. Казалось, речь идёт о ком-то далёком и постороннем. Как будто я долистываю надоевшую книжку, герой которой по глупому совпадению носит ту же фамилию, что и я.
  Книжка была со старыми выцветшими картинками. На последней из них виднелась зарёванная девчонка - она смотрела на меня и что-то вроде бы говорила. Я не понимал, какой в этом смысл, но всё-таки услышал-прочёл:
  - Ты будешь жить, Митя! Главное - будешь жить!
  И книжка закрылась.
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛИВЕНЬ
  
  ГЛАВА 1
  
  Засушливый август на побережье, этот нонсенс, нелепый оксюморон, бессмысленно-утомительный выверт климата, впадающего, похоже, в тихое помешательство по примеру человеческого сообщества, наконец-то остался в прошлом. Осень явилась точно по расписанию, в первый календарный день сентября, и, пролившись дождём на прожаренный до основания город, привела меня в состояние относительного душевного равновесия. Я терпеть не могу необъяснимые аномалии в любых сферах, будь то погода, ценообразование или результаты заездов на ипподроме (который я, впрочем, не посещал последние лет пятнадцать); они, аномалии, вызывают у меня нечто вроде идиосинкразии, сбивают с привычного ритма существования, пугают и раздражают.
  Иногда меня терзает вопрос - как я с такой психологической установкой мог стать учёным, который по определению обязан тянуться ко всему непонятному? Хотя, вероятно, всё дело в возрасте, и нынешняя моя дисфункция любопытства - банальнейший признак старости, которая всегда представлялась мне чем-то невообразимо далёким и нереальным, пока я однажды не осознал, что она уже прочно укоренилась во мне, проросла сквозь ткани моего тела и пропитала гнилью мою натуру.
  Я стою перед зеркалом и вижу в нём брыластое, землистого оттенка лицо с толстым носом, глазами цвета спитого чая и морщинистым лбом, переходящим в лысину; над правым виском темнеет россыпь пигментных пятен. Губы недовольно поджаты - кажется, что их давным-давно свела судорога, да так и не отпустила; во взгляде читается брезгливая настороженность. Когда, в какой момент времени этот отвратительный незнакомец стал мной, и почему я с таким катастрофическим опозданием обнаружил эту метаморфозу? Будь у меня ответ на этот вопрос, я стал бы, наверное, величайшим философом, мудрецом, который сподобился разглядеть в механизме онтогенеза одну из самых тайных пружин, и меня ждала бы всепланетная слава с гранитными пьедесталами и прижизненным занесением в анналы, но я всего лишь провинциальный магистр.
  Поправляю узел на галстуке, но сюртук пока что не надеваю. Спускаюсь по лестнице на первый этаж, держась за перила, и прислушиваюсь к себе, чтобы определить, как мой потасканный организм отреагирует на перспективу долгой прогулки, предстоящей сегодня. К счастью, тревожных симптомов пока немного - лишь что-то покалывает в боку, да ещё ноет поясница; по сравнению с предыдущими днями я прямо-таки брызжу здоровьем.
  Да, август дался мне тяжело: удушливый полог зноя ежеутренне опускался, укутывал меня с садистской заботливостью, вызывая одышку и мешая нормально соображать. Время от времени я, не выдержав, остужал воздух в кабинете с помощью чар, подхлёстывал конвекционный поток, но эти, хоть и несложные, операции тоже требовали расхода внутренней силы - я переутомлялся и, когда действие чар заканчивалось, мучился от жары ещё больше. Всё повторялось изо дня в день; я мог бы, конечно, пригласить специалиста со стороны, чтобы тот обеспечил прохладу в доме, но тут возникло препятствие - моё старческое тщеславие. Ведь подобное приглашение доказало бы со всей очевидностью, что я сам уже не справляюсь с примитивнейшими задачами, раскис и потерял хватку; что я в своём деле уже не матёрый волк, а жалкий облезлый пёс. И пусть даже, говоря объективно, это полностью соответствует истине, смириться я не могу: моя лишённая блеска, но честно заслуженная в течение многих лет профессиональная репутация - последний надёжный якорь, который у меня остаётся в этом безумном мире.
  Супруга ожидает меня в столовой - сидит, надменно выпрямив спину, и постукивает холёными ноготками по накрахмаленной скатерти. Настроение у меня стремительно портится - сам факт того, что моя дражайшая половина встала сегодня в такую рань, да ещё и спустилась к завтраку, уже тянет на аномалию в локальном масштабе. Мы, по негласной договорённости, прокладываем наши маршруты в доме с таким расчётом, чтобы встречаться как можно реже; существуем, по сути, в параллельных пространствах. Что могло заставить её нарушить этот обычай?
  Она моложе меня на добрые четверть века, и сейчас ей всего лишь под пятьдесят. Тщательно следит за собой, - собственно, это, по-моему, и составляет главное содержание её жизни, - благодаря чему не утратила хищную красоту, которой наделена от природы. Даже сейчас, когда кроме меня и слуг никто не может её увидеть, она, подкрашенная и умело припудренная, выглядит как на элегантном журфиксе; сесть умудрилась так, чтобы свет из окна ненароком не подчеркнул те редкие возрастные морщинки, которые (я констатирую это с некоторым злорадством) уже не спрячешь косметикой.
  - Доброе утро, Александр, - произносит она бархатистым голосом, - как твоё самочувствие?
  - Благодарю, Полина, - я позволяю себе усмешку. - Моё самочувствие - примерно на том же уровне, что и полгода тому назад, когда ты в последний раз интересовалась этим вопросом.
  Она спокойно кивает, словно не заметила шпильку, и приступает к трапезе. На тарелке перед ней - стебли зелёной спаржи, сохранившие весеннюю свежесть с помощью кулинарных чар; мяса она не употребляет, будучи непоколебимо уверена, что от него портится цвет лица.
  Я женился на ней тридцать лет назад, когда подобрался к пику своей карьеры, а именно - получил солидную и хлебную должность при канцелярии императорского наместника; моё самомнение развернулось тогда как павлиний хвост, широко и ярко. Я полагал, что, достигнув таких успехов, имею право на всё самое лучшее, в том числе в матримониальном плане. Не скажу, что влюбился в Полину с первого взгляда (я ведь к тому моменту был уже, мягко сказать, не юн, да и вообще романтизмом не отличался), но внешне она, на мой вкус, затмевала всех конкуренток. К тому же её отец, несмотря на древность и знатность рода, был не так богат, как ей бы хотелось, и отдавал себе отчёт в том, что моё сватовство - вариант практически оптимальный, и на большее рассчитывать не приходится. Поэтому всё, как говорится, сладилось, и я стал счастливым мужем великосветской (если, конечно, это определение применимо к реалиям нашего заштатного края) стервы с идеальной фигурой.
  - Александр, - говорит она, отставляя тарелку, - я хотела бы обсудить с тобой один насущный вопрос.
  - Вот как?
  - Да, он тебя наверняка заинтересует. Ты получишь возможность сделать важное и полезное дело, которое к тому же развеет твою хандру.
  Это её излюбленная манера - преподносить всё так, будто она своими капризами делает мне великое одолжение, но я, давно изучивший эти уловки, не веду даже бровью.
  - И о чём же речь, позволь уточнить?
  - Видишь ли, я вчера общалась с Танечкой Полежаевой. Ты её должен помнить, я вас как-то знакомила. Ну и вот, её младший сын учится в университете, перешёл на третий семестр, и у него есть дар, но овладеть этим даром правильно почему-то не получается. Мальчик мучается, профессора разводят руками...
  - Полина, - я утомлённо морщусь, - только не рассказывай мне, что пожалела бедного мальчика. Давай хотя бы друг перед другом обойдёмся без лицемерия. Или говори прямо, или я ухожу - у меня дела.
  - Хорошо, скажу прямо, - её ноготки опять выстукивают нервную дробь. - Сложилась довольно глупая ситуация. Татьяна обратилась ко мне прилюдно, хотя обычно такие вещи обсуждают с глазу на глаз. Отказав ей, я выставила бы себя в невыгодном свете, поэтому пообещала помочь...
  - Это твои проблемы. Я не обещал ничего.
  - Александр, я знаю - ты меня ненавидишь...
  - Ты себя переоцениваешь.
  - Ладно, я тебе безразлична. Но я прошу тебя - посмотри на этого мальчика, подскажи ему что-нибудь. Буду тебе очень благодарна.
  Я не верю своим ушам. Жена просит? Не требует, не предъявляет ультиматум, не упрекает, а действительно обращается с просьбой? Надо взять красные чернила и обвести на календаре эту дату...
  - Хорошо, пригласи его. Я взгляну, но никаких позитивных сдвигов не гарантирую.
  - Спасибо.
  Она встаёт и проходит мимо меня к двери; юбка из тонкой ткани целомудренно прикрывает колени, но при этом так облегает бёдра, что любое невиннейшее движение воспринимается как эротический танец. Раньше при виде этой картины у меня перехватывало дыхание, и я готов был выпрыгнуть из штанов, но времена меняются; всё под лунами преходяще - даже похоть, казавшаяся фундаментальной константой.
  Допив чай, я тоже выбираюсь из-за стола - пора ехать.
  Киваю камердинеру Якову, и тот почтительно подаёт мне сюртук. Глаза у Якова помаргивают, слезятся, словно возможность прислуживать мне сегодня растрогала его до предела, но это, разумеется, чушь; он просто дряхл - дряхлее даже меня. Пожалуй, именно это последнее обстоятельство, а не мифическая сентиментальность, является причиной того, что я до сих пор не заменил его кем-то порасторопнее: меня греет мысль, что я - не самый старый пень в этом доме.
  Я заранее велел запрячь лошадей, и рессорная коляска с дутыми шинами ждёт меня у крыльца; редкие капли дождя срываются с неба, которое обрело приятную серость. Я усаживаюсь, и кучер плавно трогает с места - он прекрасно осведомлён, что хозяин не любит резких движений.
  Экипаж катится по улице. Брусчатку успели подмести на рассвете, но на газонах кое-где попадаются одинокие пожухлые листья, сбитые с веток первой сентябрьской непогодой. Влажно чернеют кованые решётки оград, за которыми всё ещё сонно дремлют дома в два-три этажа с пилястрами, портиками и лепниной на широких фронтонах; лепнина эта, по большей части, образует замысловатый орнамент, обрамляющий фамильные гербы с разнообразным зверьём. Здесь обитают богатые дворянские семьи.
  Выехав на набережную, коляска сворачивает направо - я предпочитаю этот маршрут, хотя путь по обычным улицам занял бы меньше времени. Спешить мне некуда, и дело тут, конечно, не в праздности - просто я всегда выезжаю вовремя, чтобы исключить малейший риск опоздания; моё реноме педанта и болезненно пунктуального человека слишком долго формировалось, чтобы теперь пустить его прахом.
  Мокро дышит река, и я лениво любуюсь ею; мы подъезжаем к неприметным воротам, за которыми начинается закрытая территория. Бумаги предъявлять не приходится - стражник знает меня в лицо; почтительно кивнув, он пропускает нас за ограду. Мало кто из живущих в городе удостаивается чести попасть сюда, а уж тем более - наведываться более или менее регулярно, но я-то как раз принадлежу к меньшинству. Впрочем, здешний ландшафт - ухоженный парк со старыми вязами и подстриженными кустами - выглядел бы вполне заурядно, если бы над деревьями не возвышались башни оттенка кофе со сливками, служащие резиденцией наместнику императора, графу Непряеву.
  Привратник на входе в башню тоже меня, естественно, узнаёт, но проверка здесь строже, чем на предыдущем посту: я прикасаюсь пальцем к заострённому шипу на подставке, чтобы выступила капелька крови. Меня, если честно, несколько забавляют эти архаичные методы (гораздо проще и эстетичнее, на мой взгляд, были бы воздушные чары), однако приходится подчиняться - резиденция строилась ещё в те достославные времена, когда кровь считалась универсальным средством.
  - Добро пожаловать, господин магистр, - привратник склоняет голову. - Его сиятельство просил вас сразу же подняться к нему.
  Я молча киваю - приглашение вполне ожидаемо; захожу в лифт, и слуга в бордовой ливрее нажимает кнопку пятого этажа. Увидев себя в громадном настенном зеркале, морщусь и отворачиваюсь - чуда не случилось, и я по-прежнему тот самый старик с обрюзгшей физиономией. Берусь за надраенный медный поручень, и лифт начинает свой путь наверх.
  Наместник явно не в духе - его моложавое, гладко выбритое лицо несёт отпечаток скрытого раздражения. Пригласив меня сесть, он складывает в папку разрозненные листы казённого вида, которые перед этим просматривал; в широком проёме окна за его спиной громоздятся тучи.
  - Как прошла летняя вакация, магистр? Довольны?
  - Благодарю вас, ваше сиятельство. Всё в порядке, насколько это вообще возможно, если учесть мой возраст.
  - Что ж, это радует. А вот у нас не обошлось без эксцессов.
  - Что-то серьёзное?
  - Как сказать. Моя племянница сбежала из дома.
  Я поднимаю бровь, и он невесело усмехается, после чего откидывается в кресле и, осторожно поведя головой, расстёгивает верхнюю пуговицу форменного болотно-зелёного сюртука:
  - Вы не ослышались, магистр, всё так и было. Правда, отсутствовала Елизавета недолго, но переполох устроила знатный. Вы, вероятно, прочли в газетах об инциденте на Русалочьей пристани?
  - Да. Писали, что ночью там кто-то выл, а костёр на синем угле разросся до небывалых размеров. Я принял это за очередную глупую выдумку, бульварную сенсацию.
  - И напрасно. Потом ещё этот всплеск на следующий день...
  - Простите? Всплеск?
  - А вы его разве не ощутили?
  - Я в те дни испытывал... гм... некоторые сложности со здоровьем, и восприятие могло притупиться.
  - Примите моё сочувствие. А история такова - моя племянница и один шустрый юноша из мещан нашли, представьте себе, стынь-каплю. Пытаясь её использовать, двинулись вдоль реки. Видели тот самый костёр и слышали вой. На следующий день возобновили эксперименты. Юноша упал без сознания и частично потерял память. Елизавета, испугавшись, выбросила артефакт в реку, из-за чего и случился мощный силовой всплеск. Вот так, если вкратце. Всё это - со слов племянницы.
  - И вы не сочли нужным уведомить об этом меня, её наставника?
  - Дело - на контроле у Тайной Стражи, - спокойно отвечает наместник. - Их штатный чародей обследовал Елизавету сразу, она не пострадала. Однако есть ещё один момент. Как вы наверняка помните, ей вчера исполнилось четырнадцать лет...
  - Разумеется, помню! Закончился срок, в течение которого у неё мог открыться дар. Нужна соответствующая проверка - именно этим я и намерен заняться в первую очередь.
  - Очень хорошо. О результатах мне сообщите. Кроме того...
  Он хмурится, словно до конца не уверен, стоит ли продолжать; я терпеливо жду.
  - Видите ли, магистр... Мы с моим двоюродным братом - отцом Елизаветы - терпеть не можем друг друга. Однако мы всё же родственники, поэтому, когда его отправили в ссылку, я обещал, что позабочусь о девочке, дам ей лучших учителей. Обещание я выполнил, но взаимопонимание с ней у меня опять-таки не сложилось. В лучшем случае - враждебный нейтралитет. Зато вам она, насколько я могу судить, доверяет. Поэтому...
  Он подаётся вперёд и смотрит на меня, не мигая:
  - Побеседуйте с ней, магистр. Аккуратно расспросите о том, что на самом деле случилось на берегу. Она вроде бы не врёт, но явно недоговаривает, а я не хочу на неё давить слишком явно.
  - Я постараюсь, ваше сиятельство.
  Он кивает и пододвигает к себе очередную папку, давая понять, что аудиенция завершилась; я встаю - меня ждёт моя ученица.
  
  ГЛАВА 2
  
  Три года назад, когда наместник попросил меня взяться за обучение его племянницы, я был, мягко говоря, не в восторге. Во-первых, я никогда прежде не занимался преподаванием и не испытывал желания начинать; мои педагогические таланты уверенно стремятся к нулю, о чём неоспоримо свидетельствует биография нашего с Полиной единственного сына-оболтуса, который, едва достигнув совершеннолетнего возраста, сбежал на материк и напоминает о себе лишь в тех случаях, когда хочет выклянчить денег. Во-вторых, к моменту, когда Елизавете потребовался учитель, я уже настолько устал от всей и всяческой службы, что даже оставил свою завидную должность при канцелярии; планы мои сводились к тому, чтобы сибаритствовать дома, лишь время от времени принимая разовые заказы. Но с сибаритством пришлось, к сожалению, повременить. Если фигура такого ранга, как полномочный представитель монарха, обращается к тебе с просьбой, то ответ возможен только один, пусть даже просьба эта выражена в исключительно уважительной форме.
  Я, помнится, тогда опасался, что ученица окажется пустоголовой куколкой, из которой со временем вылупится полноценная дура, но она меня удивила. Девочка искренне и даже, пожалуй, несколько фанатично тянулась к знаниям, задавала правильные вопросы и терпеливо сносила моё старческое брюзжание. Постепенно она, кажется, привязалась ко мне - во всяком случае, относилась заметно лучше, чем к дяде. Да я и сам ловил себя иногда на мысли, что мои учительские обязанности уже не вызывают прежнего отвращения.
  - Доброе утро, Елизавета.
  Вхожу в помещение, отведённое для занятий. Оно небольшое, но достаточно светлое; из учебных пособий - только антрацитово-серая настенная доска-уловитель (сажень в длину, полсажени в высоту) и широкоформатный атлас в коричневой обложке с тиснением, лежащий в углу на тумбочке. Другие книги тут не хранятся - мы их каждый раз приносим с собой, подбирая в зависимости от темы урока.
  - Доброе утро, магистр Деев. Я очень рада вас видеть.
  Она улыбается, но как-то иначе, чем в прошлые наши встречи: детский задор исчез, а на лицо набежала тень. Впрочем, возможно, Елизавета просто очень взволнована - или всё дело в заоконной осенней хмари, которая плохо сочетается с юностью.
  - Простите, что задержался. Я разговаривал с вашим дядей.
  - Я так и подумала. Он рассказал вам, что было летом?
  - В самых общих чертах. Надеюсь услышать от вас подробности.
  - Я и сама хочу с вами поделиться, расспросить вас кое о чём, но сначала...
  Она замолкает, и я заканчиваю фразу вместо неё:
  - Сначала вы хотите узнать, не открылся ли у вас дар. Позвольте, кстати, поздравить вас с малым совершеннолетием. Это важная веха, шаг на пути к взрослению.
  - Спасибо, магистр. Знаете, я эту ночь почти не спала - всё прислушивалась к себе, надеялась уловить какие-то признаки, но так и не уловила... Сидела, таращилась в темноту... Дождь по подоконнику стучал, а я себя убеждала - ещё ничего не ясно, дар мог открыться незаметно для меня, такое бывает, нужна оценка эксперта...
  - Именно так.
  - Надеялась - вы придёте и тут же, с порога, скажете, что дар действительно есть. Но вы пришли - и пока ничего такого не говорите...
  - Не спешите, Елизавета. Если бы я специализировался на работе с живой материей, то смог бы всё определить сразу. С порога, пользуясь вашей терминологией. Но вы же прекрасно знаете, что моя специальность - воздушные чары, поэтому для проверки мне нужен вспомогательный инвентарь.
  При этих словах киваю на доску, и ученица соглашается:
  - Да, магистр, я понимаю. Просто хочется, чтобы эта неопределённость закончилась поскорее.
  - Тогда приступим. Прошу.
  Делаю приглашающий жест, и она становится у доски, повернувшись к ней спиной, а ко мне лицом. Сам я отхожу к противоположной стене, ещё раз возблагодарив про себя природу, которая так вовремя сменила жару прохладой: теперь у меня достанет здоровья, чтобы провести процедуру на высшем уровне.
  Прикрываю глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и переключаю восприятие в рабочий режим. Воздух вокруг становится шершавым и вязким, распадается на потоки, которые, словно змеи, обвивают меня, прохладно прикасаются к коже, смещаются и ползут, опоясывают и захлёстывают мягкими петлями, разветвляются и переплетаются вновь; всё это сопровождается едва уловимым шёпотом, который гипнотизирует и баюкает, но я его игнорирую, пропускаю мимо сознания.
  Воздушные струи, уплотняясь, соскальзывают с меня, упорядочиваются, устремляются в одном направлении; сторонний наблюдатель, окажись он рядом, застал бы сюрреалистическую картину - в закрытой комнате поднимается ветер.
  Процесс запущен; я снова открываю глаза и, чуть поведя руками, корректирую движение воздуха. Теперь ветер дует прямо в лицо моей ученице, нещадно треплет её причёску; крепчает с каждой секундой, наполняется тугой силой, злится и подвывает, превращается в шквал. Елизавета, чуть пригибая голову и упрямо сжимая губы, противостоит этому напору; волосы, взметнувшись, раскрываются платиновым трепещущим ореолом, а доска позади неё приобретает глубину и объём, наполняется терпкой смолистой тьмой, которая жадно пьёт воздушный поток.
  Минута проходит, но я для верности выжидаю ещё пятнадцать секунд, и лишь после этого резко свожу ладони. Ветер стихает тотчас, в один момент; я устало опускаюсь на стул, а Елизавета судорожно вздыхает, откидывает с лица светлую прядь и замирает, пытаясь определить, изменилось ли что-нибудь в её ощущениях. После чего, собравшись с духом, резко оборачивается и смотрит на доску.
  Доска пуста. Смолистая тьма ушла, сменившись привычной серостью.
  Девочка садится за стол напротив меня; я ожидаю слёз, но она подавляет всхлип, и глаза её остаются сухими.
  - Мне очень жаль, Елизавета. Понимаю, вы надеялись, но...
  - Не нужно, магистр. Я в глубине души была к этому готова. Похоже, это общее свойство моих желаний - они не осуществляются.
  - Не будьте столь пессимистичны. Разочарования - это часть научного поиска, да и жизни как таковой. Они чередуются с успехами, и вы, поверьте моему слову, ещё не раз в этом убедитесь.
  - Чередуются? Я потеряла друга, упустила возможность помочь родителям, а теперь ещё и узнала, что не смогу заниматься любимым делом. И всё это - за неполный месяц! Где тут чередование? Объясните, магистр, я очень хочу услышать! Давайте же, не молчите!
  - Я не могу рассуждать о том, что мне неизвестно. Вы потеряли друга? При каких обстоятельствах?
  Несколько мгновений она жжёт меня взглядом, потом опускает голову и, ссутулившись, произносит:
  - Извините меня, пожалуйста. Просто всё это навалилось...
  У меня опять начинает побаливать голова; я легонько прикасаюсь к виску, где пульсирует жилка, и предлагаю:
  - Давайте вы всё изложите по порядку, от начала и до конца - при условии, разумеется, что вы мне полностью доверяете. Может быть, я замечу детали, которые от вас ускользнули. В любом случае, такой пересказ поможет вам чётче структурировать свои впечатления, а это всегда полезно.
  Она хмурится и что-то обдумывает:
  - Вам я доверяю, магистр, но всё равно не могу рассказать всего.
  - Расскажите, что можете.
  - Хорошо. Всё началось с того, что я встретила парня на берегу, моего ровесника...
  О знакомстве с шустрым Митяем и о первых опытах с артефактом Елизавета повествует подробно, в красках, но когда дело доходит до Русалочьей пристани, спотыкается и тщательно подбирает формулировки, чтобы не сказать лишнего. Стынь-капля, по её словам, засветилась, разгорелся костёр на пирсе - а затем рассказ как-то очень резко перескакивает к ночёвке у местного старика.
  - Он объяснил нам с Митей про Серый Омут. Вы слышали такую легенду?
  - Слышал. Местный фольклор.
  - Это не просто фольклор, учитель. Река у скалы действительно может открыться людям. Я видела там русалку.
  - Кого, простите?
  - Русалку. И говорила с ней.
  Елизавета смотрит на меня прямо, и я испытываю некоторую растерянность, не зная, как реагировать. Понятно, что моя подопечная сейчас не в том состоянии, чтобы устраивать розыгрыши, однако...
  - Вы уверены, что не ошиблись?
  - Она вышла из реки, остановилась в двух шагах от меня. Пустой силуэт, покрытой водой. Заявила, что мой друг умирает из-за того, что раздавлен памятью. И чтобы выжить, он должен забыть последние дни, а значит, и меня тоже. Я согласилась. Что мне ещё оставалось делать?
  - Позвольте, я не совсем понимаю...
  - А я - тем более! Но точно знаю одно - я больше не встречусь с Митей! Вообще никогда, вы слышите? Мне нельзя! Ведь я для него - живое напоминание...
  Она безнадёжно машет рукой; мы в молчании сидим за столом, а дождь вылизывает окно. Потом ученица, несколько успокоившись, добавляет:
  - Русалку никто не видел, кроме меня. Она вернулась в реку, а буквально через минуту появился отряд. Дядя, как оказалось, сразу поднял людей, когда понял, что я сбежала. Кто бы мог подумать...
  - Ну, а чего же вы ожидали, Елизавета? Его сиятельство пытался вас защитить, несмотря на вашу взаимную и малообъяснимую для меня антипатию.
  Она отводит взгляд:
  - Я думала, дядя только обрадуется, если я пропаду, скажет - ну и отлично, заботой меньше. Да, теперь понимаю - наивно, глупо! Я вела себя как ребёнок! Митю убеждала, что, мол, погони не будет... Даже вспоминать стыдно... Да ещё дознаватель из Тайной Стражи говорит мне с этакой отеческой укоризной, прямо как вы сейчас: 'Но ведь вы же умная барышня, могли предвидеть последствия...' Ну да, могла бы сообразить - дядя, конечно, мечтает сбагрить меня подальше, но ведь не таким способом... Инфантильная идиотка...
  Чтобы отвлечь её от самобичевания, я уточняю:
  - По поводу русалки. Любопытно - дознаватель, услышав о ней, поверил?
  - Кажется, да. Он, по-моему, умеет чувствовать, врут ему или нет. Бывает ведь такая способность, вы сами как-то рассказывали...
  - Да. Способность чрезвычайно редкая, но иногда встречается.
  - Ну вот, поэтому я старалась говорить только правду, хоть и не всю. Коротко, схематично. Он, конечно, так просто не отцепился бы, но дядя его отогнал - увидел, что я на грани истерики... Меня успокоительным накачали, уложили в постель и больше не лезли... Хотя знаете, учитель, я сейчас вот припоминаю... Могу ошибаться, конечно, но...
  - Смелее, Елизавета.
  - В общем, у меня впечатление, что дознаватель не особенно удивился, когда я упомянула русалку. Как будто и так был в курсе, что есть такие создания. А ведь даже вы сейчас не сразу поверили! Очень странно всё это...
  Я только вздыхаю. Странно? Нет, это не самое подходящее слово. Обидно, несправедливо, досадно - да. Но стоит ли удивляться, что могущественная спецслужба, играющая в подковёрные игры много веков подряд, осведомлена о происходящем несколько шире, чем отставной гражданский чиновник вроде меня, пусть даже ранг мой, по местным меркам, не столь уж низок и дополнен учёной степенью? Похоже, осознание того факта, что учитель-магистр далеко не всеведущ, станет для девочки очередным звеном в цепочке неприятных открытий, сделанных за последнее время...
  Вслух даю пояснение:
  - О русалках ходят разные слухи, но нет научно зафиксированных свидетельств - во всяком случае, в открытых источниках. Нельзя, впрочем, исключать, что наиболее ценную информацию по этой теме держат под спудом. Мотивировка может быть разной, к примеру - безопасность империи.
  - Значит, и с водными чарами то же самое? Может, Тайная Стража ими давно владеет, просто не признаётся?
  - Гм... Данную гипотезу я, пожалуй, отвергну. Всё же использование чар - это, в отличие от изучения фольклорных героев, моя непосредственная профессия, и тут я могу судить более компетентно. Поэтому повторю вам то, о чём не раз говорил на лекциях: водная стихия, по-видимому, принципиально нам неподвластна - в наш организм словно встроен некий ограничитель. Причём непонятно даже, где именно этот ограничитель находится. Может, оно и к лучшему - водные чары, если верить легендам, слишком опасны, и природа старается уберечь человека от подобных игрушек. Пусть они остаются русалкам, коль уж те действительно существуют, и прочим чудищам...
  Последнюю фразу я произношу в шутку, но девочка отчего-то вздрагивает.
  - Что с вами, Елизавета?
  - Вспомнила кое-что, не обращайте внимания.
  - На вас лица нет - вы, вероятно, устали после тестирования. Возможно, нам лучше на сегодня закончить, чтобы вы могли отдохнуть?
  - Да, магистр, пожалуй. Сегодня мне как-то не до занятий...
  Пока я выбираюсь из-за стола, она спрашивает уныло:
  - Вы сейчас снова пойдёте к дяде? Чтобы сообщить, как прошла проверка?
  - Это моя обязанность.
  - Я понимаю, просто... Не могли бы вы его расспросить, как дела у Мити? Ему ведь наверняка докладывают... Я, конечно, тогда их предупредила, что Митю нельзя допрашивать, ворошить его память... Потом через пару дней спросила у дяди, он ответил, что всё нормально, но подробности не захотел рассказывать. Он на меня рассержен, ну и я не горю желанием с ним общаться, а из замка меня больше не выпускают... Да если б даже и выпустили, к Мите я не могу пойти, я ведь вам объясняла...
  - Хорошо, я спрошу у его сиятельства.
  - Буду вам благодарна.
  Она неловко улыбается; я подыскиваю слова, которые уместно будет произнести на прощание, и тут наше внимание привлекает тихий, но отчётливый звук, идущий со стороны доски-уловителя. Мы одновременно поворачиваемся в ту сторону и замираем от удивления.
  Серый прямоугольник постепенно покрывается инеем, словно его прихватил мороз. Иней этот ползёт из центра к краям; слой не сплошной - скорее, плотное кружево, серебристо-холодная филигрань. Процесс сопровождается то ли хрустом, то ли шипением, похожим на скворчание масла на сковородке. Секунд через пять, однако, распространение явственно замедляется; углы доски остаются свободными от узора.
  Повисает короткая безмолвная пауза, а потом налёт начинает таять, сдаёт позиции. Серое пространство очищается на глазах, как земля под весенним солнцем; тонкие ручейки стекают на пол, образуя лужицы.
  Я стою и смотрю на доску, на этот непритязательный инструмент, который должен был подсказать, есть ли у моей ученицы дар, но вместо этого выдал нечто совершенно неадекватное, и во мне укрепляется подозрение, что осень вряд ли будет спокойной.
  
  ГЛАВА 3
  
  Стыдно признаться (впрочем, у меня ведь имеется универсальное оправдание - старость), но Елизавета приходит в себя раньше, чем я. Поворачивается ко мне, и растерянность в её взгляде причудливо сочетается с надеждой и упрямым желанием немедленно разобраться в вопросе:
  - Что это, магистр? Такое разве должно быть?
  - Нет, конечно. Если бы проверка дала положительный результат, то он проявился бы тотчас же, без задержки, и выглядел бы совершенно иначе... Доска всего лишь изменила бы цвет, чтобы показать характер вашего дара. Красный означал бы огонь, голубой - воздушную стихию, зелёный - живую ткань. Стандартная индикация... И, разумеется, не было бы никакого выплеска за пределы доски, вовне. Она на это не рассчитана в принципе...
  - Но намёк, по-моему, очень прозрачный. Нет?
  Ученица указывает на лужи, и я усмехаюсь её невольному каламбуру. Формулирую по возможности осторожно:
  - Если вы ждёте от меня ответа в том духе, что у вас открылись способности к водным чарам, то вынужден огорчить. Весь мой предыдущий опыт свидетельствует, что даже самые экзотические эффекты имеют, как правило, вполне банальное объяснение. Неисправность доски, к примеру...
  - Простите, учитель, но это звучит как-то несерьёзно. Вы же сами мне всегда повторяли, что надо доверять фактам! А этот иней очень похож...
  - На что? Договаривайте, Елизавета.
  - Я просто хочу сказать, что водные чары для меня - не фантастика, я их видела на реке своими глазами! А теперь вдруг эта доска! Неужели вы просто так отмахнётесь, спишете всё на случайное совпадение?
  - Я ни в коем случае не собираюсь отмахиваться, просто хочу предостеречь от поспешных выводов. Феномен же, безусловно, требует тщательного исследования...
  - Только дяде пока не говорите! Пожалуйста!
  Вообще-то я не склонен к тому, чтобы потакать её подростковым эмоциональным порывам, но в данном конкретном случае её просьба соответствует моим планам. За время своей многолетней службы я пришёл к убеждению, что начальству лучше не сообщать о промежуточных итогах работы, пока оно не потребует этого прямым текстом. Такая тактика позволяет избежать лишних (и зачастую, заметим в скобках, откровенно дилетантских) вопросов, отвлекающих от реальных задач. Гораздо разумнее - подождать, чтобы потом предъявить уже окончательный результат и получить скупую, строго дозированную порцию начальственной похвалы, которая при удачном раскладе когда-нибудь отольётся в иные, более вещественные формы гратификации. Вот и теперь я, пожалуй, повременю с докладом о протёкшей доске, пока сам не разберусь, что к чему.
  - Хорошо, Елизавета. Договорились.
  - Спасибо! И, знаете, раз уж тестирование получилось такое странное, и история продолжается... Да-да, я помню, что не надо спешить! Просто теперь мне хочется прояснить ещё одну непонятность...
  Её растерянность уже сменилась азартом, только не восторженно-ярким, как до каникул, а деловито-злым, непривычным.
  - Я ведь упоминала? На берегу мне объяснили так: Митя пострадал не от чар, а из-за того, что раздавлен памятью. Вот именно такими словами. Я попыталась уточнить, но больше ничего не услышала. У вас есть догадки, учитель? А то я за эти дни чуть голову не сломала...
  - К сожалению, и тут я пока бессилен. Если бы вы рассказали мне все подробности, без купюр, то, возможно, дело бы сдвинулось...
  - Простите, учитель, я действительно не могу. Просто прошу вас - поразмышляйте, что означает та фраза насчёт памяти, ладно? А сейчас вас, наверное, дядя уже заждался...
  - Я тоже хочу попросить вас кое о чём. В моё отсутствие не пытайтесь экспериментировать с вашими... гм... гипотетическими способностями, назовём их предварительно так. Сначала нужно навести справки - я этим займусь немедленно, а завтра расскажу вам о результатах, если таковые появятся. Ну и, конечно, отправлю записку мастеру, который устанавливал доску. Пусть придёт и проверит - вдруг у неё в самом деле сбилась настройка? Это было бы самое логичное объяснение... Вы же постарайтесь пока проявить терпение и ничего не предпринимайте. Обещаете?
  Наблюдая за ней, я внутренне усмехаюсь. Всё-таки она слишком юна и чересчур хорошо воспитана, чтобы врать мне прямо в глаза, а потому мучительно подбирает слова и в конце концов выдаёт:
  - Да, я буду осторожна.
  - Не могли бы вы выразиться конкретнее?
  - Ну, хорошо, хорошо! Не буду экспериментировать, потерплю! Сяду у себя в комнате и буду сидеть как кукла! Этого вы хотите?
  - Такой вариант меня более чем устроит. И не забывайте, пожалуйста, что малое совершеннолетие наступило, и вы уже не ребёнок. Взросление подразумевает ответственность.
  Блеснув напоследок своей неисчерпаемой мудростью, я прощаюсь и выхожу. Приятно, что, несмотря на конфуз с доской, я всё ещё сохраняю некий авторитет в глазах моей ученицы; разобраться с её проблемой - для меня отныне вопрос профессиональной гордости.
  Наместник снова принимает меня в своём кабинете:
  - Итак?
  - С уверенностью могу констатировать: ваша племянница не способна ни к огненным, ни к воздушным, ни к живым чарам. Это официальное заключение.
  Сам он дара лишён, но прекрасно знает, что именно эти три вида чар используются людьми, поэтому мой ответ звучит для него исчерпывающе. Впрочем, будь я на его месте, мне бы тоже не пришло в голову что-либо дополнительно уточнять; инерция мышления - поистине великая сила...
  - Я, признаться, испытываю некоторое облегчение, - говорит мой работодатель. - Будь у Лизы способности, это добавило бы хлопот, а мне достаточно и того, что случилось летом. Что она, кстати, вам сообщила?
  - В общем и целом - то же самое, что и вам. Подробно описала свои действия со стынь-каплей, использованные методы концентрации...
  - Увольте, магистр. Такие детали совершенно излишни. Но у вас ведь тоже есть ощущение, что она рассказывает не всё?
  - Да, безусловно. Я пытаюсь установить факты. Впрочем, помимо них надо учесть и её эмоции - она, похоже, просто стесняется говорить о своей дружбе с этим Митяем, боится, что вы рассердитесь ещё больше...
  - А как я, по-вашему, должен был реагировать? По головке её погладить?
  - Помилуйте, ваше сиятельство, я не вправе судить о ваших с ней взаимоотношениях. Да и об этом юноше знаю лишь по её рассказам. Что с ним дальше случилось, после того как они расстались?
  - Ничего особенного. Очнулся, живёт, хоть и забыл своё путешествие. Его не допрашивали - Елизавета, предупреждая нас о последствиях, не лгала, это подтвердил колдун-дознаватель. Потом он, дознаватель, поговорил с родителями юнца... Там выяснился любопытный момент - их настойчиво склоняли к продаже пасеки, этот новый трест, который сейчас проявляет повышенную активность... Вот тоже ещё головная боль! Торгаши совсем обнаглели, готовы себя возомнить настоящей властью... Я давно искал повод их осадить, а тут как раз этот эпизод - посмотрим, что в итоге получится... Впрочем, вам это вряд ли интересно, магистр. Продолжайте заниматься с Елизаветой. Докладывайте, если узнаете что-то важное.
  Я, откланявшись, повторяю свой утренний маршрут в обратном порядке - на лифте до первого этажа, в экипаже через парк до ворот, потом вдоль реки по набережной. Дождь уже прекратился, и солнце подглядывает в скважину между туч. Листва, с которой смыло августовскую пыль, наполнилась подзабытой зелёной свежестью; блестят витрины и мокрые тротуары.
  Кучер уже готов привычно свернуть на улицу, где расположился мой дом, но тут я вмешиваюсь и вношу коррективы. Коль скоро в моих планах значится помощь Елизавете, пора приступать к сбору нужных сведений. Рассуждая с позиций формальной логики, я как серьёзный специалист должен был бы зарыться в книги, во всевозможные фолианты и манускрипты, чтобы через несколько часов (или дней) вынырнуть с готовым решением. Но я имею достаточно полное представление о содержимом местных библиотек, и мне заранее ясно, что в любом мало-мальски авторитетном издании будет сказано ровно то же, что я говорил моей ученице: появление водного дара у человека противоречит всем теоретических выкладкам. Меня же сейчас интересует вопрос, не могло ли случиться так, что теория в последнее время несколько расходится с практикой, а посему, как ни обидно для моих учёных седин, придётся воспользоваться альтернативным источником информации.
  - Поезжай в Каштанчики.
  Кучер невозмутимо кивает, и экипаж катится дальше к устью. К счастью, порт с его причалами, складами и всеми сопутствующими прелестями находится на другой стороне реки; мы держим путь в один из жилых районов, который можно назвать самым бедным среди богатых.
  Вообще, престижность жилья в нашем славном городе - вещь довольно парадоксальная. Если вы желаете подчеркнуть свою принадлежность к высшему кругу, то вам нужно поселиться, во-первых, на том же берегу Медвянки, что и наместник, а во-вторых - как можно ближе к резиденции последнего. В результате, дом на унылой каменной улице, но зато неподалёку от замка будет стоить в разы дороже, чем точно такой же - прямо у моря, с великолепным видом. Каштанчики - это и есть район, где ютятся несчастные обладатели двухэтажных, а то и (подумать только!) одноэтажных вилл, построенных в сотне-другой шагов от полосы прибоя.
  Мы прибываем по нужному адресу - дом окружён обширным, хоть и несколько запущенным садом. Здесь, в полном соответствии с топонимикой, вольготно растут каштаны; есть дряхлые, но всё ещё плодоносящие груши, яблони, сливы. А прямо над оградой нависли ореховые деревья; плоды, одетые в светло-зелёную кожуру, уже созревают, наливаются тяжестью, и меня вдруг одолевает мальчишеское желание сбить с ветки несколько штук. Я, однако, мужественно сдерживаюсь. Перекинув руку через калитку, отодвигаю щеколду с внутренней стороны и вступаю в сад.
  Строго говоря, такой способ проникновения отдаёт если не криминалом, то хамством, но я не испытываю каких-либо душевных терзаний. Служба свела меня с нынешней владелицей дома очень давно, когда я ещё консультировал полицейское управление, а сама она обитала на том берегу реки и только начинала осваивать ремесло, принёсшее ей со временем материальный достаток. Я знаю всю её подноготную и не намерен тратить время на политес.
  Меня, конечно, заметили - навстречу выходит служанка. Распоряжаюсь:
  - Веди к хозяйке.
  Миновав прихожую, мы попадаем в комнату, которую здесь самонадеянно называют гостиной. Наличествуют кресла, пуфы, мягкий диван, но цветочный узор на обивке слишком пёстр и аляповат, чтобы создать хоть малейший проблеск уюта.
  - Здравствуйте, Лукерья.
  Хозяйка ненавидит своё простонародное имя, но я проявляю стариковский садизм.
  - Я не ждала вас.
  - Да уж надеюсь.
  Она - колдунья, работающая с живыми покровами организма. Её главная и наиболее прибыльная способность - омоложение, которое, правда, действует только внешне и очень кратковременно, не более трёх-четырёх часов. Какая-нибудь старая кляча может на вечер сбросить пару десятков лет, чтобы потом в течение полусуток страдать от мышечных спазмов (так проявляется неизбежная и неконтролируемая отдача). Использование подобных методик считается чем-то малоприличным, но клячи, воровато оглядываясь и закрывая лица вуалями, всё равно идут табунами. Хорошо хоть, они, как правило, появляются уже после обеда, и я не опасаюсь столкнуться с кем-то из них сейчас. Впрочем, для верности я, конечно, прогнал по дому поисковую волну; посторонних не обнаружил.
  Себя самоё колдунья не омолаживает - то ли не хочет мучиться от отдачи, то ли понимает, что всё равно не слишком приблизится к эталону: у неё широкое рябое лицо с приплюснутым носом, а в нарядах она проявляет не больше вкуса, чем в интерьерах.
  - Лукерья, вы помните, как однажды обслуживали купчиху, которая возжелала сбросить не двадцать лет, а все сорок? И чем всё в тот раз закончилось?
  - Я её предупреждала! Она сама виновата! Заставила меня! А я девчонка была сопливая, только-только училась...
  - Знаю. Поэтому и порекомендовал тогда спустить дело на тормозах. Вы не пошли на каторгу и даже продолжили свои специфические занятия.
  - Зачем вы напоминаете? Я вам потом всегда помогала, отвечала на все вопросы...
  - Во-первых, не 'всегда', а всего лишь несколько раз за все эти годы. А во-вторых, сейчас мне нужно кое-что посущественнее, чем сплетни о вашей очередной клиентке... Тьфу, да не смотрите на меня так! Ваше тело меня не интересует.
  - А что тогда?
  Она недоумённо моргает, и мне становится даже немного весело, но я сосредотачиваюсь на главном:
  - Слышали про костёр на пристани?
  - В августе? Да, конечно...
  - На следующий день уловили всплеск?
  - Да, река как будто вся всколыхнулась! Очень-очень сильно!
  - Теперь попытайтесь вспомнить - вы когда-нибудь чувствовали нечто вроде этого всплеска, только не от реки, а от кого-нибудь из людей?
  - Но это же водное колдовство, у людей его не бывает...
  - Не надо читать мне лекцию, отвечайте конкретно. Ваша стихия - живая плоть, вы отлично чувствуете людей, а значит, и их способности. Так вот, я хочу услышать - вам встречался кто-нибудь с водным даром?
  Хваля её восприимчивость, я не кривлю душой. Лукерья - поистине живой сенсор; по этому критерию она лучшая среди местных. Если уж обращаться к кому-то с моим странным вопросом, то логичнее всего - к ней, хотя, если честно, у меня почти нет сомнений, что ответ будет отрицательным; всё-таки версия о том, что в городе завелись колдуны, повелевающие водой, выглядит слишком сказочно.
  Поэтому я с трудом верю своим ушам, когда собеседница, испуганно вжавшись в кресло, лепечет:
  - Как вы догадались?
  Старательно изображаю невозмутимость:
  - Я вообще догадливый от природы. Теперь возвращаемся к тому человеку. Как вы с ним познакомились? При каких обстоятельствах?
  - Зачем вам это? Почему вы ко мне пришли?!
  Лукерья шмыгает носом и затравленно озирается. Эта её истерическая реакция тоже мне непонятна, но я не сбавляю натиск:
  - Сообщите то, что мне нужно, и я уйду, перестану вас донимать. Чего вы, собственно, испугались?
  Она поднимает взгляд, вытирает слёзы и произносит почти спокойно:
  - Вы просто не понимаете. Теперь он и вас найдёт.
  
  ГЛАВА 4
  
  Час от часу не легче - мало того что оживает сказка, так ещё довеском идёт мания преследования. Однако ничего не поделаешь - я сам склонил собеседницу к откровенности, и придётся вникать, выискивать рациональные зёрна в её словах; надеюсь, утешением мне послужит тот факт, что подобная работа и составляет львиную долю научной (а тем более - полицейской) рутины.
  - Он вам угрожал, Лукерья?
  - Сказал, что будет следить!
  - Я не чувствую чар слежения в доме.
  - Их тут нет, я десять раз проверяла, но это ещё ничего не значит! Всё равно он догадается, что вы приходили...
  Женская логика всегда была для меня загадкой, и чтобы не увязнуть в этом болоте, я задаю конкретный вопрос:
  - Как зовут того человека?
  - Я не знаю! Думаете, он мне там сразу представился?
  - Там - это где?
  - На рынке. Я пошла, собиралась глянуть кое-какие травы, они помогают, когда у клиенток, ну...
  - Когда это было?
  - Весной, в апреле или в начале мая. Иду через площадь, встречных чувствую, как всегда, не вслушиваюсь особо - оно мне надо? Люди как люди, обычные, только огневик один раз прошёл, неважно... А потом вдруг - холод, как лёд зимой... Я аж споткнулась, ну и увидела этого...
  - Как он выглядел?
  - Светлый такой, высокий, глаза васильковые... Красивый, только, говорю же, холодный... Ко мне подошёл, всмотрелся - меня чуть кондрашка не хватила от страха... Спрашивает, чего я на него пялюсь. Ну, я ответила кое-как, он выслушал, хмыкнул, а после этого спокойненько так, чуть ли не ласково, говорит - мол, если ещё кому-нибудь заикнёшься...
  Она зябко передёргивает плечами и косится на столик, где стоят два графина - один большой, пузато-округлый, с чистой водой, другой маленький, угловатый, с рубиново-красной жидкостью. Именно второй сосуд, судя по всему, привлекает хозяйку в данный момент; я беру его, снимаю пробку и, ощутив сладковатый вишнёво-спиртовой аромат, наполняю стаканчик. Лукерья, сделав пару глотков, хохлится в своём кресле.
  - Что ещё он вам говорил?
  - Заставил признаться, где я живу. Сказал, что мой дар ему пригодится. А через пару месяцев приехал прямо сюда, привёз какую-то дамочку... Велел, чтобы я её посмотрела, но она обычная оказалась, дара вообще никакого нет. Я так ему и сказала, он буркнул: 'Ладно', ну и увёз её. Только предупредил напоследок снова, чтоб я молчала...
  - Понятно.
  Кое-что мне действительно стало ясно. То есть, конечно, предполагаемый водный дар у того субъекта по-прежнему остаётся загадкой, но вот его заявление насчёт слежки - чистейшей блеф. Причём я совершенно не удивлён, что Лукерья ему поверила. Её повышенная чувствительность имеет и обратную сторону - колдунья до крайности впечатлительна и внушаема, да и умом не блещет; её нетрудно запугать до икоты. И даже если бы она, паче чаяния, побежала в полицию, он ничем бы не рисковал. Кто стал бы слушать её кудахтанье про безымянного 'холодного' человека?
  - Ещё буквально пара моментов. Ваши ощущения при встрече с ним вы описали как 'лёд'. Можете немного конкретизировать? Добавить какие-нибудь детали?
  - Я глубоко не лезла, сразу отвернулась - он страшный...
  - И тем не менее. Вы же знаете, как высоко я ценю ваши замечательные таланты...
  Лесть в данном случае - инструмент не менее действенный, чем угрозы. Лукерья, порозовев, слушает, а я продолжаю вещать:
  - Поверьте, важны даже ваши мимолётные впечатления. Они помогут мне разобраться, действительно ли мы имеем дело с водными чарами, или всё же возможна иная интерпретация.
  - Ну, я не знаю даже, как объяснить... У него, по-моему, когда-то были живые чары, нормальные, вроде как у меня, но потом они как будто закаменели... И этот камень - он холодный как лёд, вот его-то я и почувствовала... Даже сейчас, как вспомню, ужас берёт... Я не могу, простите!
  Она торопливо отпивает ещё несколько глотков из стакана и смотрит на меня как собака, ожидающая побоев. Я понимаю, что ничего толкового тут больше выяснить не удастся, поэтому говорю:
  - Спасибо за помощь. И не волнуйтесь - о нашей беседе он не узнает, я принял меры, так что можете спать спокойно. Вы ведь никому, кроме меня, о нём не рассказывали?
  - Нет, конечно, вы что! То есть я хотела пойти к Варваре, но потом побоялась...
  - К Варваре? Кто это?
  - А? Ну, подруга просто...
  Она запинается, и я укоризненно замечаю:
  - Лукерья, я ведь всегда относился к вам по-доброму, по-отечески даже, в каком-то смысле. Взамен же, по сути, не требовал ничего, лишь просил говорить мне правду. Так кто такая Варвара?
  - Она ведунья...
  - Гм. И зачем вы к ней хотели пойти?
  - Затем, что она очень старая и всё знает!
  - Вот даже как? Постойте-ка... Это не та, которая гадает на картах?
  Собеседница, к моему удивлению, хихикает:
  - Деньги платят - вот и гадает. Недёшево берёт, между прочим, к ней даже аристократки ездят, про суженых выспрашивают...
  - И вы, значит, полагаете, что она может дать какие-то пояснения насчёт вашего друга с рынка?
  - Он никакой не друг! А Варвара - да, она может! У неё ума - больше, чем у тех, которые всю жизнь по библиотекам!
  Наливка, похоже, возымела-таки эффект - Лукерья расхрабрилась настолько, что готова дерзить, но я прерываю:
  - Адрес вашей ведуньи.
  - Что?
  - Адрес мне её назовите!
  - Ландышевая, в самом начале, так, знаете, такой дом песочного цвета, многоквартирный, на весь квартал...
  - Номер квартиры?
  - Семь...
  - Счастливо оставаться, Лукерья. И пить больше не советую, иначе вечером не сможете нормально работать.
  Выходя, задумываюсь о том, что привычка изрекать на прощание какую-нибудь глубокомысленную банальность стала, похоже, неотъемлемым свойством моей натуры. Интересно, это тоже следствие возраста, этакая разновидность брюзжания? Или так на меня влияет моё учительство? А впрочем, какая разница...
  Сажусь в экипаж, пытаясь оценить своё самочувствие по десятибалльной шкале. В лучшем случае, пожалуй, шестёрка, но силы ещё остались; к тому же нет никакой гарантии, что завтра мне станет легче, а значит, визит к гадалке предпочтительнее нанести сразу, без отлагательства.
  - Правь на Ландышевую.
  Пока мы едем, стараюсь систематизировать информацию. Итак, существование чар, не соответствующих стандарту, косвенно подтвердилось - по крайней мере, в той степени, чтобы стать рабочей гипотезой. И характерный штрих: люди, которые этими чарами овладели, предпочитают хранить свои умения в тайне, и это пока вполне удаётся - засечь их сумела только Лукерья, чья восприимчивость уникальна. Означает ли подобная скрытность, что 'ледяные' колдуны замышляют нечто дурное? Утверждать, конечно, нельзя, но и исключать - тоже.
  Далее. Лукерья почувствовала их сравнительно недавно, весной. Почему не раньше? Тут возможны два объяснения - либо 'замороженных' чародеев так мало, что они ей просто не попадались, либо до недавнего времени они отсутствовали вообще, а теперь по какой-то причине вдруг появились. Первый вариант выглядит менее угрожающе, но боюсь, что верен второй...
  Да, готовиться надо к худшему, поэтому я буду исходить из того, что нестандартные колдуны начали, выражаясь метафорически, вылупляться именно в последние месяцы. И, что самое скверное, ближайшей кандидатурой на пополнение их рядов выглядит моя ученица.
  А как ещё объяснить тот факт, что Елизавета заморозила доску?
  В моих рассуждениях, разумеется, можно найти изъяны. Например, задать элементарный вопрос - а почему я, собственно, так уверен, что ледяные чары вредны? Может, они, напротив, откроют нам новые, удивительные возможности? Ох, хотелось бы верить... Но моя мизантропия, взлелеянная за три четверти века, предупреждает: новшества такого масштаба, даже если их продвигают с благими целями, неизбежно нарушают баланс. А я испытываю инстинктивную неприязнь к разбалансированным системам...
  Это, однако, ещё не значит, что сейчас я, засучив рукава, брошусь душить ледяные чары в зародыше; мой консерватизм пока не достиг терминальной стадии. У меня слишком мало фактов для каких-либо (пусть даже предварительных) выводов, поэтому сбор сведений продолжается.
  - Приехали, хозяин.
  Тот самый дом песочного оттенка уже придвинулся к нам своей четырёхэтажной громадой; фасад его, впрочем, выглядит довольно опрятно - лепные карнизы, кашпо с цветами под окнами. По тротуару прогуливается парочка - кавалер в щегольском костюме и дама в легкомысленном сиреневом платье; они с беспокойством поглядывают на небо, где снова сгустились тучи.
  Войдя в подъезд, обнаруживаю, что на каждом этаже здесь - по две квартиры, а значит, чтобы попасть в седьмую, придётся взбираться на самый верх. Одышливо продвигаюсь, цепляясь за полированные перила и останавливаясь на каждой площадке. На предпоследнем лестничном марше слышу, как наверху щёлкает замок; пару секунд спустя навстречу мне, старательно отворачиваясь, пробегает девица лет восемнадцати, пунцовая от смущения, но с мечтательно-счастливой улыбкой.
  Гадалка, видимо, сегодня в ударе.
  В комнате, где принимают клиентов, драматически зашторены окна, а на столике горит толстая стеариновая свеча. Воздух наполнен пылью, к которой примешивается едва уловимый запах не то гуаши, не то медицинского раствора для дезинфекции. Хозяйка - высохшая старуха в чепце - глядит на меня из недр огромного кресла:
  - Присаживайтесь, сударь, передохните. Высоковато я поселилась, но так уж вышло, не обессудьте.
  - Спасибо. Я к вам по делу.
  - Так все меня, сударь, только по делу и навещают. А просто так, поговорить по душам - такого давненько не было. Народ нынче занятой, время терять не любит. Кому про свадьбу разузнать надо, кому про наследство, кому про дела коммерческие...
  Она говорит это без улыбки, но у меня всё равно возникает чувство, что надо мной беззастенчиво издеваются. Сообщаю несколько раздражённо:
  - Предсказания меня не интересуют. Мой вопрос - совершенно иного рода, вам он покажется необычным, но отнеситесь к нему серьёзно.
  - Как же иначе? Не сомневайтесь.
  - Мне вас порекомендовали как обладательницу... гм... разнообразных знаний. Меня в данном случае интересуют вещи из области, скорее, мифологической. Вам что-нибудь проходилось слышать о людях, овладевших водными чарами? Точнее, ледяными?
  Я опасаюсь, что она либо захихикает, либо, по примеру Лукерьи, впадёт в истерику и запричитает насчёт злодея, который за ней придёт, но хозяйка лишь пожимает плечами:
  - Слышать-то? Приходилось, сударь, само собой. Люди в стародавние времена такое умели, что нам сегодня и не приснится.
  - Я, видимо, не совсем точно сформулировал. Имелась в виду не седая древность, о которой нет достоверных сведений, а наше время. Доходили ли до вас слухи, что колдовство со льдом имеет место сегодня? Ещё раз оговорюсь - вопрос может показаться странным, однако...
  - Неужто вам люди-осколки встретились?
  Я хмыкаю. Ну да, если уж подбирать фольклорные аналогии, то люди-осколки подойдут тут лучше других - чудовища с лицами, вытесанными как раз-таки изо льда. В фольклоре, правда, у них довольно простая роль - являться ночью к проштрафившимся гражданам (вплоть до непослушных детишек) и рубить их топором на куски. Чары для такой операции, по логике, не нужны, но как-то само собой подразумевается, что любые монстры - волшебные существа. На то и фольклор...
  - Да, давайте для простоты использовать этот термин - люди-осколки. Вы, насколько я понимаю, верите, что они попадаются и сегодня?
  - Давненько про них не было слуху. Только ведь, сударь, ничто бесследно не исчезает - вот и они могут возвратиться, коли настанет срок. Жизнь по кругу идёт.
  - Давайте попробуем без абстракций. Если они вернулись - как их найти?
  - Тут уж не меня надо спрашивать. Карты ответ дадут, если пожелают.
  Она достаёт колоду, и я испытываю острое разочарование; что ж, глупо было рассчитывать, что этот визит принесёт какую-то пользу. Вместо конкретной информации мне предлагают шарлатанское развлечение.
  С трудом удержавшись от того, чтобы встать и уйти немедленно, слежу за манипуляциями Варвары. Она веером раскладывает на столике гадальные карты, которые вместо привычных мастей украшены символами стихий - есть тут и огненно-красный факел, и зелёный дубовый лист, и серая туча, и синяя блестящая капля.
  - Готовы, сударь?
  - Готов, - подтверждаю коротко, надеясь, что всё закончится быстро.
  - Вы ищете ответ для себя?
  - Что, простите?
  - Требуется исходный мотив, чтобы начать гадание. Для кого предназначается то, что вы хотите узнать?
  Я замечаю изменения в её речи - интонация стала более напористой, жёсткой, а фразы строятся чётче. Это достаточно любопытно, поэтому я соглашаюсь ей подыграть:
  - Ответ ищу для некой юной особы.
  - Выберите карту, которая ей подходит.
  Гадалка кладёт передо мной портреты четырёх дам. Рыжую и брюнетку я мысленно отметаю без особых раздумий. Из двух оставшихся на Елизавету внешне похожа платиновая блондинка (масть воздуха), но мой взгляд отчего-то упорно соскальзывает с неё, возвращаясь к шатенке, чей знак - вода.
  - Выбирайте, - повторяет гадалка.
  - Только, пожалуйста, - говорю я с усмешкой, прикоснувшись к карте с 'водяной' дамой, - не надо мне сообщать, за кого она выйдет замуж и скольких детей родит. Я пришёл не за этим.
  - Будущее нам не откроется. Мы гадаем на прошлое.
  Я собираюсь переспросить, как это понимать, но с удивлением обнаруживаю, что язык мне не повинуется; секунду спустя ощущаю головокружение и зажмуриваюсь от яркого света.
  
  ГЛАВА 5
  
  Умом я осознаю, что нахожусь во власти иллюзии, но чувства твердят иное: нет больше гадальной карты, а есть окно в человеческий рост, и виден берег реки, поросший травой. У кромки воды стоит шатенка в длинном старинном платье; меня она не замечает - её внимание приковано к молодому мужчине, который приближается к ней широким и быстрым шагом. Девушка хмурится - она, очевидно, не рада гостю. Её я вижу анфас, его - почти со спины.
  Остановившись, он обращается к ней с вопросом, но слов мне не разобрать. Мужчина настойчив; его собеседница держится с надменным спокойствием - взгляд прям, подбородок упрямо вздёрнут. Её ответ легко читается по губам и состоит из одного короткого слова: 'Нет'.
  Гость кладёт руку на рукоять кинжала, висящего у него на поясе.
  Шатенка отступает на шаг, и река за её спиной вздыбливается, в мгновение ока исторгает волну высотой как минимум в сажень. Волна эта обрушивается на девушку сзади, но вместо того чтобы промочить с головы до пят и разлететься брызгами, обволакивает её тонким слоем, облекает в текучие переливчатые доспехи.
  Мужчина, так и не обнажив клинок, вглядывается в колдунью на протяжении нескольких томительно-опасных мгновений, затем выплёвывает какую-то фразу, разворачивается и уходит прочь от реки. Теперь я вижу его лицо - оно застыло как маска, но во взгляде плещется бешенство. Он проходит мимо меня, и окно, через которое я наблюдал их ссору, покрывается ледяной узорчатой сканью, теряет прозрачность, отгораживает солнечный берег от полутёмной комнаты, в которой горит свеча...
  - Вы увидели то, что требовалось?
  Голос гадалки звучит размеренно и спокойно; она смотрит на меня выжидающе. Я мысленно отдаю ей должное - видения были реалистичными и объёмными; если это и шарлатанство, то очень качественное, с использованием чар. Теперь, по законам жанра, должно последовать толкование.
  - Я не понял, что мне было показано. Чьё-то выяснение отношений, колдовство из легенд... В чём смысл?
  - Не спрашивайте меня. Картины открылись вам одному, мне они недоступны. Знаю только, что это был какой-то момент из прошлого.
  - Допустим. Но как это поможет в поисках тех, кого мы условились называть людьми-осколками? Поясните.
  - Прошлое прорастает в настоящее. Если вы что-то видели, значит, именно это вам сейчас нужно. Но вы сами должны понять, как это использовать. Карту, кстати, можете взять с собой, отпечаток на ней остался.
  Я снова ощущаю досаду: гипотетический шанс на то, что мне всё-таки скажут нечто конкретное, улетучился окончательно. Что ж, отрицательный результат - тоже результат. В любом случае, я правильно сделал, что не стал откладывать приезд сюда на потом; теперь можно поставить галочку и со спокойной совестью искать подсказки где-то ещё. Понять бы только, где именно...
  - Сколько с меня за сеанс, сударыня?
  - Лишнего не возьму, сударь, вы уж не беспокойтесь, - её речь опять ускоряется, наполняется шелухой. - Вы человек серьёзный, сразу понятно. По-хорошему бы - все семьдесят, но вам скидочку сделаю. Пятьдесят.
  - Сколько?!
  - Что ж вы хотели, сударь? Я, сами видите, даже постарше вас буду, мне сеансы тяжко даются. А у вас - не какой-нибудь пустячок, в прошлое пришлось заглянуть, да не на один год. Я, может, теперь до вечера никого больше принять не смогу. Колоду, опять же, новую покупать - эту-то уже не используешь...
  Старушонка смотрит на меня невинными глазками. Я, восхитившись её простодушной наглостью, достаю два четвертных из бумажника, кладу их на столик и собираюсь выйти, но она меня останавливает:
  - Карту-то прихватите, лишней не будет.
  Пожав плечами, беру картонный прямоугольник с нарисованной дамой и покидаю приют гадалки. Пребывание в душной комнате меня утомило; впрочем, я вообще сомневаюсь, что на свете остался хоть какой-то вид деятельности, способный придать мне бодрости и наполнить энтузиазмом. Единственное, чего я сейчас желаю, - поскорей вернуться домой.
  Взгромоздившись в коляску и отдав распоряжение кучеру, вновь пытаюсь логически рассуждать, но мысли едва ворочаются; мозг вот-вот заскрипит как ржавый несмазанный механизм. Поездка длится невыносимо долго, будто улицы растянулись в длину, желая меня помучить; когда мы наконец прибываем, поспешно ковыляю к крыльцу, поднимаюсь в спальню и, содрав с себя сюртук, валюсь на постель. Какое-то время просто лежу, уставившись в потолок, но шорох возобновившегося дождя меня убаюкивает, и я проваливаюсь в полусон-полудрёму.
  Блаженная серость без сновидений.
  Рано или поздно, однако, приходится возвращаться - моё забытьё прерывается стуком в дверь, и в комнату заглядывает Полина:
  - Александр? Надеюсь, ты уже отдохнул.
  Спальни у нас раздельные, и сейчас я, осоловевший, никак не могу понять, что ей понадобилось на моей территории; таращусь недоумённо. Супруга, так и не дождавшись ответа, продолжает:
  - Ты не забыл наш утренний разговор?
  - Чего ты от меня хочешь?
  - Ты обещал, что посмотришь мальчика, сына моей подруги. Он студент, но до сих пор не может правильно использовать дар...
  - Не надо всё рассказывать заново.
  - В общем, я договорилась с Татьяной, что он зайдёт сегодня в шесть вечера. Осталось полчаса...
  - Это шутка? Я имел в виду, что позже назначу срок, когда мне будет удобно. О сегодняшнем дне даже речи не было.
  - Татьяна очень просила, она сама не своя в последнее время... Александр, ну что тебе стоит, в конце концов? К чему это ребяческое упрямство? Или ты просто хочешь мне досадить?
  Чувствуя, что мы вот-вот соскользнём в визгливый омут скандала, я делаю над собой усилие:
  - Хорошо. Когда он придёт, пусть поднимется ко мне в кабинет. А теперь оставь меня, будь добра.
  Умывшись и надев домашний мягкий пиджак, устраиваюсь за столом в кабинете и прихлёбываю обжигающий чай, принесённый камердинером Яковом. Верчу в руках гадальную карту, раздумывая о том, могло ли иметь сегодняшнее видение с шатенкой на берегу хоть какую-то реальную подоплёку. На часах - пять минут седьмого. Ну, и где же этот студент?
  - К вам господин Полежаев.
  Отставляю пустую чашку, прячу карту в нагрудный карман и окидываю посетителя взглядом. Ничего необычного - рыхлый юноша с правильными чертами лица и аккуратным пробором; одет без всякого эпатажа, разве что галстук несколько пестроват.
  - Почтенный магистр, позвольте поблагодарить вас за то, что согласились меня принять. Прошу извинить, что отрываю вас от работы...
  - Садитесь, молодой человек.
  Мне хочется поскорее его спровадить, поэтому спрашиваю без предисловий:
  - Насколько я понимаю, у вас вопрос по поводу дара?
  - Да-да, совершенно верно! Признаюсь, я несколько удручён и был бы весьма признателен за совет. Пожалуйста, не поймите меня превратно - я испытываю глубочайшее уважение к нашим университетским профессорам и ни в коей мере не подвергаю сомнению их высокую квалификацию, но приходится учитывать обстоятельства...
  - Думаю, будет лучше, если вы всё расскажете по порядку. В чём конкретно заключена проблема?
  - Ещё раз простите - я от волнения становлюсь многословным. Видите ли, способность к воздушным чарам обнаружилась у меня в возрасте двенадцати лет. Потенциал определили как средний, пригласили учителя. Я без проблем освоил азы - свечу задуть с десяти шагов и тому подобные фокусы - но дальше дело не шло. Учителю дали расчёт, позвали другого - опять никакого толку! Даже университет не помог, а ведь два семестра уже прошло, однокашники начали надо мной посмеиваться... И тут перед новым учебным годом мне подсказали, что главный специалист по чарам воздуха - это вы, да ещё и выяснилось, что моя матушка знакома с вашей супругой, вот я и набрался смелости...
  - Что ж, давайте начнём.
  К счастью, процедура, которая предстоит, значительно проще, чем тест, проведённый утром с Елизаветой. Тогда я сам расходовал чары, а теперь мне надо всего лишь проконтролировать, как их умеет расходовать студиозус, благо у нас с ним одна и та же стихия - воздух.
  - Итак, - командую я, - направьте на меня воздушный поток, действуя на пределе возможностей. Не волну, а именно поток, узкий и концентрированный, чтобы он не распылялся по сторонам. Справитесь?
  - Да, только он будет не очень сильный...
  - Вот и посмотрим.
  Он покорно кивает, вцепляется в подлокотники кресла, стискивает зубы, зажмуривается, сосредоточенно морщит лоб. Спустя несколько секунд я ощущаю слабое дуновение и подстраиваю под него своё восприятие, чтобы начать анализ.
  Воздушное течение над широким столом, разделяющим меня и студента, постепенно усиливается, но всё-таки не дотягивает до настоящего ветра. Гость багровеет от напряжения, и я уже готов, сжалившись, дать отбой, но вдруг улавливаю в потоке нечто неправильное, колючее, стылое. Будто укол метели сквозь сентябрьское тепло.
  Человек напротив открывает глаза, заиндевелые и чужие.
  Дёргаюсь, пытаясь отгородиться, но тщетно.
  Жгучая стужа ввинчивается мне в лёгкие, сковывает дыхание, безжалостно леденит меня изнутри, и этот лёд - тяжёлый, плотный как камень. Голова превращается в промёрзший аквариум, в котором застыли прозрачно-неподвижные мысли; чужак, завладевший телом студента, разглядывает их на просвет.
  И всё же...
  Меня не смогли заморозить полностью - где-то под сердцем всё ещё тлеет очаг тепла, и я цепляюсь за него из последних сил, раздуваю, словно костёр посреди занесённого снегом поля. Секунды - ледяные крупинки - начинают постепенно оттаивать, и мысли снова обретают подвижность. Чужак замечает это и хочет усилить натиск, но я, опережая его, швыряю навстречу порыв горячего ветра. Враг отдёргивается, словно обжёгшись, и теряет контроль. Морозная поволока во взгляде юноши исчезает, глаза его опять закрываются, а тело обмякает безвольно.
  Я выиграл этот раунд.
  Надсадно, хрипло дышу, пытаясь прийти в себя. Тёплый очаг, не давший сердцу застыть во время атаки, гаснет - теперь организм справляется без него. И до меня наконец доходит, что именно стало моим спасением.
  Дрожащими пальцами достаю из нагрудного кармана ту самую гадальную карту. Портрет дамы вылинял и поблёк, а стилизованная капля в углу вообще утратила цвет, стёрлась почти бесследно, будто вся её сила выпита без остатка.
  Капля... Масть воды...
  Это что же выходит - я воспользовался водными чарами?
  Ну и ну...
  Впрочем, стоп, не надо поспешных выводов.
  Правильнее будет сформулировать так - карта каким-то способом передала мне силу, которую я использовал на свой лад. Я ведь не водой швырялся, а разогретым воздухом, то есть работал в своей привычной стихии.
  Гм, тогда получается...
  Да, получается, что сила воды и льда - это не чары в традиционном смысле, а нечто универсальное и гораздо более сложное. Она, при необходимости, действует... как бы это сказать... поверх остальных стихий, накладывается на них, переформатирует, что ли...
  Взять хотя бы студента - он ведь начал колдовать с воздухом, и только потом его колдовство кто-то оседлал, дополнил ледяной компонентой. Причём дополнил так лихо, что лежать бы мне сейчас в виде большой сосульки, если бы не карта в кармане...
  Ай да гадалка, ай да Варвара! Как там она сказала, отдавая мне картонку с рисунком? 'Именно это вам сейчас нужно'. Неужели предвидела покушение? Придётся её навестить ещё раз, расспросить подробнее, но это, конечно, позже - сейчас я выжат подобно лимонной дольке. Могу лишь мысленно поблагодарить и гадалку, и масть воды...
  - Магистр? Что со мной было?
  Гость, завозившись в кресле, смотрит на меня удивлённо, с простодушным испугом. Вряд ли он притворяется - это был бы слишком высокий уровень актёрского мастерства. У меня почти нет сомнений - кто-то использовал его втёмную, ни о чём не предупредив; я обязательно должен выяснить личность этого кукловода. Уточняю на всякий случай:
  - Что последнее вы запомнили перед тем, как потеряли сознание?
  - Я направлял поток, как вы говорили... И вдруг - провал...
  - Вы, очевидно, перенапряглись от усердия.
  - Да? Мне очень неловко...
  - Тут, скорее, виноват я - не предупредил вас, что нужно соблюдать осторожность. И, к сожалению, не успел закончить анализ, так что нам придётся попробовать ещё раз. Не сию минуту, а через пару дней, когда вы отдохнёте и восстановитесь - при условии, разумеется, что вы намерены продолжать.
  - Вне всякого сомнения! - восклицает студент. - В любое время, когда вам будет удобно! Для меня это огромная честь...
  - Ну-ну, молодой человек, не стоит преувеличивать. Кстати, вы, если не ошибаюсь, упомянули, что обратились ко мне по чьей-то рекомендации?
  - Да, я получил подсказку от барона Кистяева - он друг дома, старинный знакомый матушки, при этом имеет дар. Навестил нас недавно после долгого перерыва, расспрашивал, как у меня дела, а когда узнал о моей проблеме, сразу упомянул ваше имя...
  Я, продолжая слушать, копаюсь в памяти. Город наш не столь уж велик, и с большинством представителей местной знати мне, так или иначе, приходилось пересекаться - вспоминается и этот барон, хоть и довольно смутно. Мы с ним знакомы лишь шапочно, перебросились парой слов на каком-то светском мероприятии, но теперь, учитывая новые обстоятельства, не мешало бы пообщаться более плотно. Нужно понять - он и есть человек-осколок, владеющий ледяными чарами, или за ним стоит ещё кто-то?
  - Значит, Кистяев? - переспрашиваю задумчиво. - Давненько я с ним не виделся - как минимум пару лет.
  - Завтра вечером он снова заглянет к нам - матушка планирует суаре для узкого круга, без лишней официальности. Она, кстати, просила передать, что очень ждёт и вас с супругой. Да и барон, я уверен, тоже будет рад побеседовать. Обязательно приходите, прошу вас!
  - Не знаю, смогу ли выкроить время, но спасибо за приглашение.
  Окрылённый студент откланивается и удаляется восвояси, а я остаюсь в своём кабинете, размышляя о предстоящей встрече с врагом.
  
  ГЛАВА 6
  
  Зачем человек-осколок пытался меня убить? Ответ, на первый взгляд, очевиден - в ходе сегодняшних изысканий я вышел на верный след и стал опасным свидетелем, подлежащим скорейшему устранению. Мой новоявленный враг-колдун отреагировал моментально и подослал студента, превращённого в смертоносную куклу.
  Тут, однако, имеется нестыковка - студент набивался ко мне заранее; его мать заговорила с Полиной, когда я ещё не вёл никаких расследований, и устранять меня смысла не было. Налицо нарушение причинно-следственных связей.
  Ладно, скорректируем версию. Итак, сегодня я поехал к Лукерье - допустим, что человек-осколок всё же за ней следил. Почувствовав опасность, он срочно разузнал по своим каналам, кто я такой и как ко мне подобраться. Выяснил, в частности, что вечером у меня ожидается посетитель, разыскал его, перехватил, обработал...
  Да, провернуть подобную комбинацию за считанные часы - задача нетривиальная, но решаемая, тем более что ледяной колдун обладает способностями, которые, надо это признать, выходят за рамки моего понимания.
  Или всё проще?
  Если предположить, что мой главный враг - это и правда барон Кистяев, то он заведомо знал о планах студента зайти ко мне, поскольку сам и подкинул ему идею...
  Гм, любопытно. Мы вернулись к тому же самому к парадоксу.
  Получается, что колдун начал плести интригу против меня не сегодня, а как минимум несколько дней назад, когда я ещё понятия о нём не имел. Как это объяснить? Будущее он, что ли, предвидит? Если так, то мне проще сразу взять револьвер и пустить себе пулю в лоб, потому что сражаться с тем, кто заранее знает каждый твой шаг, невозможно в принципе...
  Но прежде чем впадать в пессимизм, следует вспомнить логику.
  И задаться простым вопросом.
  А почему я, собственно, так уверен, что нападение на меня связано с сегодняшними визитами к Лукерье и к старушке-гадалке? Может, поводом для интереса ко мне стало нечто совершенно другое?
  Что, например? Чем ещё я привлёк внимание?
  Долго искать ответ не придётся.
  Если вынести за скобки мои метания в роли самозваного сыщика, то единственное серьёзное дело, к которому я был причастен за последнее время, - это тестирование Елизаветы на наличие дара.
  И вот теперь картина более или менее проясняется.
  День рождения моей ученицы - это не какая-нибудь военная тайна, и несложно было предположить, что проверку я устрою безотлагательно, сразу после каникул. Мои оппоненты, вероятно, догадывались, что дар у девочки окажется нестандартным, и хотели узнать подробности. Подобраться непосредственно к ней сейчас невозможно - её не выпускают из замка, а значит, единственным источником информации можно считать меня. Поэтому ко мне подводят студента, которого заблаговременно обработали...
  Если следовать этой логике, сегодня они пытались не лишить меня жизни, а считать мою память - не зря ведь у меня было ощущение, что голова стала прозрачной, будто аквариум.
  Впрочем, после 'чтения', возможно, всё равно бы убили, чтобы я не поднял тревогу. Или, что ещё хуже, запрограммировали бы на какую-либо активность, как этого беднягу-студента.
  В любом случае, довести дело до конца они не смогли - помешала карта; я физически ощутил досаду и злость противника, когда прервался контакт. А это значит, что ледяной колдун, несмотря на все свои удивительные возможности, всего-навсего человек, с которым можно бороться. Чем я и займусь в ближайшее время, даже рискуя остаться без головы...
  Последняя мысль неожиданно вызывает во мне всплеск довольно странных переживаний, в которых я с ходу не могу разобраться. Удивлённо всматриваюсь в себя, поворачиваю перед мысленным взором этот эмоциональный комок, шелушу его, словно луковицу, чтобы добраться до сердцевины, до незамутнённой сути - и когда это наконец удаётся, только вздыхаю.
  Что ж, теперь можно откровенно признаться - меня радует столкновение с могущественным врагом. Радует, потому что я получаю шанс оставить в последних строках своей жизни по-настоящему яркий росчерк.
  Три года назад, уходя со службы при канцелярии, я не испытывал сожаления - знал, что если останусь, то меня ждёт лишь утомительная (хоть и высокооплачиваемая) рутина, как и в предыдущие годы. Был вроде бы вполне удовлетворён итогами своей долгой, солидно забронзовевшей карьеры и, проявляя трезвость в суждениях, не стремился к сверкающим заоблачным высям. Однако, как теперь выясняется, в глубине души всё равно рассчитывал на некий славный аккорд, который останется в общей памяти, ждал его подсознательно. Уроки с Елизаветой лишь разбавляли бесполезную маету, но не были полноценным лекарством; ничто из того, чему я посвящал своё время в старости, не занимало меня всерьёз.
  Это, на самом деле, довольно-таки поганенькое открытие - осознать, что главным содержанием твоей жизни является неудовлетворённое честолюбие. Или, точнее сказать, тщеславие, если без экивоков.
  Ладно, шанс появился. Теперь главное - им воспользоваться.
  Я с трудом поднимаюсь на ноги, плетусь через коридор и стучусь к Полине - сегодня она, ради исключения, пребывает вечером дома, а не в гостях у кого-то из родственников или знакомых. Интерьер её будуара выдержан в тёмно-красных тонах - сама она называет их 'амарантовыми'. Подушки всех мыслимых размеров - в каждом углу; они тут, по-моему, размножаются почкованием. Наволочки и покрывала с тончайшей вышивкой тоже подчинены единой цветовой гамме, словно мундиры в войске.
  Супруга сидит (какая неожиданность) перед зеркалом, изучая себя при свете ярчайшей лампы; оборачивается, когда я переступаю порог, и поднимает бровь:
  - Александр? Ты не ошибся дверью? Впрочем, хорошо, что зашёл - я как раз хотела узнать, как дела с Виктуаром...
  - С кем?
  - Ну, с Виктуаром же! С милым мальчиком, который только что приходил!
  - А, ясно. Я как-то не удосужился спросить, как его зовут, но с ним всё в порядке. Скажи мне вот что - мы ведь завтра приглашены на приём, который планирует его мать, твоя обожаемая подруга?
  - Естественно. Ещё бы она посмела не пригласить - после того как столько нервов мне вытрепала! Но тебе я ничего не сказала, ты же сто лет не выбирался из дома, сидишь как сыч...
  - Ты правильно поступила, я к тебе не в претензии. Просто довожу до твоего сведения - завтра мы идём вместе.
  - Ты меня пугаешь, Александр, - она, кажется, не шутит. - Что стряслось? С чего вдруг такой сюрприз?
  - А почему бы и нет? Мальчик... э-э-э... Виктуар очень просил прийти, а я, как ты знаешь, человек чрезвычайно отзывчивый...
  Она смотрит на меня округлившимися глазами, потом встаёт, подходит ко мне вплотную и напряжённо произносит:
  - Признайся, какую пакость ты замышляешь? Хочешь мне отомстить за то, что я тебя сегодня побеспокоила? Ну как можно быть настолько злопамятным, я просто не понимаю!
  Полина всхлипывает, причём непритворно; она настолько уверена в моём неистощимом коварстве, что мне даже немного лестно. Чтобы не обманывать её в лучших ожиданиях, делаю покерное лицо и загадочно удаляюсь; мне надо основательно отдохнуть - завтра предстоит много дел.
  Под утро мне снится ледяной город - прозрачные дома и деревья, столбы-сосульки, люди-скульптуры; я иду между ними, оскальзываясь на каждом шагу и глотая обжигающий холод, пока не вспоминаю про карту, спрятанную в кармане. Как только я её достаю, волна тепла расходится во все стороны; лёд начинает таять, звенит капель, и этот звон-перестук становится громче с каждой минутой...
  Я просыпаюсь под дробь дождя и ещё минут пять лежу, не шевелясь, на кровати, которая, подобно плоту, дрейфует в рассветных сумерках. Вставать не хочется, и я уговариваю себя, напоминая о запланированных свершениях; потом к этим уговорам подключается будильник на тумбочке, и его дребезжащие аргументы в конце концов меня убеждают.
  Сентябрь. День второй.
  Сегодня я завтракаю в царственном одиночестве - Полина вернулась к привычному распорядку, подразумевающему сон почти до обеда. Дождь не утихает ни на минуту; когда я выхожу на крыльцо, камердинер раскрывает надо мной зонт, чтобы проводить до коляски, у которой предусмотрительно поднят верх. Ветер ерошит мокрые кроны вязов.
  Набережная, парк, кофейно-сливочный замок; лифт, солидно поскрипывая, возносит меня наверх. До начала занятий ещё несколько минут, однако Елизавета уже ждёт в учебной аудитории - бледная и осунувшаяся. Я ожидаю нетерпеливых вопросов, но она лишь вяло меня приветствует и замолкает вновь; это совершенно на неё не похоже, и я с беспокойством осведомляюсь:
  - Как ваше самочувствие? Всё в порядке?
  - Да, магистр, спасибо. Просто мне не спалось.
  - Вы, надеюсь, сдержали обещание и не пытались ставить опыты над собой? Это было бы крайне недальновидно.
  - Нет, учитель, - она бледно улыбается. - Вы не поверите, но я в этот раз вела себя как пай-девочка. Толку, правда, от этого - никакого... Может, хоть вы что-нибудь узнали?
  - Представьте себя, узнал. Вчера я имел... гм... несколько интересных бесед, и теперь могу подтвердить - ледяные чары действительно существуют. А это с высокой долей вероятности означает, что результат вашего тестирования - не ошибка, и дар у вас действительно есть.
  - Вот видите, а вы сомневались...
  И снова я не чувствую в её голосе торжества - с девочкой явно творится что-то неладное; похоже, за эти сутки всё же случились новые неприятности, повлиявшие на её эмоциональное состояние.
  - Елизавета, вы точно не хотите ничем со мной поделиться?
  Она смотрит на меня долгим взглядом, затем берёт с соседнего стула свой холщовый мешочек, развязывает его и молча выкладывает на стол голубоватую, величиной с ладонь, пластину со сколами по краям.
  - Ого, - я сажусь напротив, с трудом подавив желание поскрести в затылке, - вы наткнулись ещё на одну стынь-каплю? Вашему везению можно лишь позавидовать...
  - Нет, магистр, в том-то и дело. Во-первых, не 'ещё на одну', а на ту же самую! Форма, размеры - всё совпадает в точности! А во-вторых, я на неё не наткнулась вовсе - мне её подложили!
  - Кто подложил?
  - Понятия не имею. Я вчера днём окно у себя открыла, чтобы проветрить. Дождик опять накрапывал, но не сильный, свежесть приятная. Я постояла, посмотрела на улицу, потом отвернулась - и вдруг ветер как дунет! Прямо в комнату, меня всю обрызгал, я даже вздрогнула от испуга. А потом смотрю - подоконник мокрый, а на нём стынь-капля лежит, та самая, я сразу её узнала. Я, конечно, сразу высунулась, посмотрела во двор, но там - никого. И вообще, у меня третий этаж, без лестницы не дотянешься...
  - Гм...
  - Я совсем запуталась! Что им от меня надо?
  - Кому - им?
  - Да не знаю я! Ну, то есть русалкам, скорей всего. Кто ещё, кроме них, мог её подбросить? Я же ледышку тогда зашвырнула в реку, а теперь вот - сами видите. Только не спрашивайте меня, как они всё это устроили! Или всё-таки не они? Ум за разум заходит, спать не могу...
  Она кладёт руки перед собой на стол и опускает на них голову, безрадостно и устало; я лихорадочно пытаюсь сообразить, чем можно её утешить, и спустя несколько секунд нахожу-таки подходящую тему:
  - Вы просили узнать подробнее, что случилось с вашим товарищем...
  - С Митей? - она слегка оживает и выпрямляется. - Как он?
  - Жив и здоров. Его, с учётом ваших предупреждений, не подвергали допросу, пообщались только с родителями. Кстати, ваш дядя заинтересовался той историей с пасекой. Он, насколько могу судить, не одобряет методов треста, который монополизирует рынок. Возможно даже, этот случай будет использован, чтобы повлиять на торговцев. Впрочем, тут можно только гадать - его сиятельство затронул эту тему лишь мельком, не вдаваясь в детали.
  - Вот даже как... - Елизавета задумывается. - Значит, желание Мити всё же исполнилось, его родителей оставят в покое... Хотя он вслух не сформулировал, не успел... Нет, наверное, всё-таки совпадение, но...
  Она переводит взгляд на стынь-каплю, изучает её с каким-то особенным, непонятным мне выражением, потом предлагает:
  - Магистр, а давайте устроим эксперимент? Выйдем на берег и попробуем снова её использовать. Только сначала вы ещё раз сходите к дяде, попросите, чтобы он меня отпустил за стену...
  - Нет, - говорю я твёрдо. - Простите, Елизавета, но вы останетесь в замке - тут я полностью солидарен с его сиятельством. В нынешней ситуации перестраховка более чем уместна.
  Девочка разочарованно хмурится, но спора не затевает, видя, что переубедить меня не удастся; вместо этого говорит:
  - Ладно, я понимаю. Тогда давайте сделаем по-другому. Вы ведь сегодня продолжите ваши поиски? Насчёт моего дара, ну и вообще?
  - Да, безусловно. Я вам пока не рассказываю подробностей, но лишь потому, что сам не во всём ещё разобрался.
  - Я вам верю, учитель. Поэтому вот, держите.
  Она протягивает мне артефакт, и я испытываю некоторую растерянность:
  - Елизавета, я не вполне...
  - Добровольно и без подвоха вручаю стынь-каплю вам. У меня-то она всё равно лежит просто так, без дела, раз мне нельзя к реке. Вот и распоряжайтесь, потом вернёте. Не знаю, исполнит она желания или нет, но русалок позовёт, если надо, причём даже не обязательно возле омута. Только вы сами должны поверить, искренне попросить.
  Отказываться в такой ситуации глупо - я, взяв пластину, прячу её в карман:
  - Благодарю за доверие. Полагаю, будет разумно продолжить поиски сразу, прямо сейчас, хоть и не хочется оставлять вас одну...
  - Да, конечно. Только, пожалуйста, найдите ответ скорее! Я помню, что обещала сидеть и ждать, но это просто изводит...
  - Сделаю всё, что от меня зависит.
  Поднимаюсь из-за стола и, кивнув на прощание, выхожу из аудитории.
  
  ГЛАВА 7
  
  Тот факт, что в моём распоряжении оказался продукт колдовской жизнедеятельности реки (именно такую физиологически-кондовую дефиницию я некогда обнаружил в одном учёном труде), вносит изменения в мои ближайшие планы. Как добросовестный, пусть даже преисполненный скептицизма, исследователь я просто обязан проверить утверждение ученицы о возможности связаться с русалками, поэтому распоряжаюсь остановить коляску на берегу.
  Здесь удобное место. Набережная, словно обрыв высотой в две сажени, возвышается над рекой; каменная узкая лестница, ведущая вниз, к воде, расположена параллельно течению, впритирку к каменной же стене. Я спускаюсь по осклизлым ступеням, и теперь меня не видно с дороги; до противоположного берега далеко, пароходов поблизости сейчас нет, а лодочники, пересекающие Медвянку, заняты своим делом и на меня не смотрят.
  Держа над головой зонт, по чёрной ткани которого размеренно барабанят капли дождя, свободной рукой извлекаю из кармана пластину. Сосредоточив на ней внимание, пытаюсь абстрагироваться от естественных и неизбежных сомнений в успехе эксперимента. Всё же водные чары, несмотря на события последних двух дней, ещё не вполне укоренились в моей персональной картине мира; я чувствую себя глупо, обращаясь с мысленным призывом к реке.
  Да и река, судя по всему, не воспринимает меня всерьёз - колдовских проявлений не наблюдается, русалки в пределах видимости отсутствуют; поверхность воды, покрытая морщинами волн и дождевой сыпью, не пропускает ко мне никаких секретов. Снова мелькает мысль о причинно-следственных парадоксах: опыт, похоже, не удаётся из-за того, что именно к неудаче я подсознательно и готовился.
  Минуты проходят, но всё остаётся по-прежнему.
  Что ж, придётся обойтись без русалок.
  Вернёмся к стандартным методам.
  Минут через двадцать мой экипаж подъезжает к дому гадалки - пора задать ей накопившиеся вопросы. Героическое восхождение на четвёртый этаж повторяется с тем же кряхтением, что и вчера, но дальше возникает заминка - квартирную дверь почему-то не открывают, несмотря на мои настойчивые звонки. Это выглядит подозрительно - пусть даже служанка ушла, к примеру, на базар за продуктами, сама Варвара слишком стара, чтобы покидать свой насест.
  Прикладываю ухо к двери, но из квартиры не доносится ни единого звука; дёргаю ручку - заперто.
  Отступив на шаг, окидываю дверь взглядом - она из тёмного дерева, двустворчатая, с затейливой резьбой на филёнках, но при этом выглядит крепкой и основательной. Пинком её, пожалуй, не вышибить, да и вряд ли мои физические кондиции позволят проверить это на практике.
  Будь я простым клиентом, давно развернулся бы и ушёл, но в нынешней ситуации такая роскошь непозволительна.
  Концентрируюсь, и воздух вокруг приходит в движение. Выбрав подходящий поток, обрабатываю его, истончаю до почти неощутимых размеров и запускаю в зазор под дверью. Зазор этот узок, едва заметен, поэтому дело движется медленно; к счастью, нетерпеливость не относится к моим недостаткам, и в итоге воздушный щуп проникает-таки в прихожую.
  Соблюдая величайшую осторожность, чтобы не разорвать поток, я начинаю обшаривать внутреннее пространство квартиры - и буквально через пару шагов натыкаюсь на живое препятствие.
  Точнее говоря, на препятствие, которое прежде было живым.
  Это ощущение трудно с чем-либо спутать.
  На полу недалеко от порога лежит мертвец.
  Отдёргиваю щуп, прерываю поиск и делаю несколько глубоких вздохов подряд, пережидая лёгкую тошноту; параллельно обдумываю свой следующий шаг.
  В мои планы, разумеется, не входило сражаться с людьми-осколками в одиночку, без подстраховки - я не романтический рыцарь и трезво оцениваю собственные возможности. Но и поднимать переполох на весь город я тоже не торопился - во-первых, хотел собрать конкретные доказательства, чтобы не выглядеть голословным, а во-вторых, моё тщеславие требовало стать в расследовании незаменимой фигурой, которую нельзя будет отодвинуть при раздаче почестей и наград. Слишком хорошо мне известно, как с этим обстоит дело в крупных учреждениях.
  Теперь, однако, пора поделиться сведениями; убийство - уже не из тех вещей, о которых можно умалчивать (а в том, что речь идёт именно об убийстве, сомнений нет). К тому же я всё равно не попаду в квартиру без посторонней помощи...
  Снова сев в экипаж, называю кучеру адрес и, пока он правит по мокрым улицам, сочиняю записку, благо блокнот с карандашом наготове - привычка носить их всегда с собой, заведённая ещё в молодости, в очередной раз доказала свою полезность.
  Сыскное отделение в нашем городе разделено на две неравные части и, соответственно, расположено по двум адресам. Большинство сыщиков, по понятным причинам, трудятся за рекой - там всегда хватает работы, особенно вблизи порта, но некоторые подвизались и на моём берегу. У нас тут своя специфика - уличная преступность почти отсутствует, а всякие нехорошие вещи совершаются в роскошных домах, владельцы которых смотрят на полицейских как на букашек; в общем, вопрос о том, в какой части города служба легче, не так уж прост, как может показаться на первый взгляд.
  'Посюсторонние' следователи ютятся в неприметном особняке с унылыми клумбами. Я велю кучеру остановиться не прямо напротив входа, а чуть поодаль - не хочу, чтобы мой визит привлекал внимание. Возница берёт записку и шагает к воротам; надеюсь, долго ждать не придётся - адресату известно, что я не склонен к дурацким шуткам.
  Через десять минут кучер возвращается, но уже не один, а в компании с невысоким седеющим господином в партикулярном платье, который, прикрывшись зонтом от дождя, разглядывает меня со сдержанным любопытством:
  - Здравствуйте, магистр. Рад встрече, но удивлён. Вы, насколько помню, в отставке.
  - Добрый день, Василий. Будем считать, что я ненадолго вернулся к службе. Раз вы откликнулись, то, полагаю, готовы ехать?
  - Да. Сообщите детали, будьте добры.
  Когда я с ним впервые столкнулся, он был рядовым филёром, но с тех пор успел дослужиться до чиновника по особым поручениям в сыскном отделении. Мне импонирует его въедливость, которая не уступает моей, а также лаконичная (если не сказать - лапидарная) манера излагать свои мысли, вносящая живительный диссонанс в хор бюрократических суесловий.
  Но главное - у него тоже есть честолюбие плюс чутьё, подсказывающее, где можно рискнуть и отойти на шаг от устава.
  - Садитесь, Василий. Как я указал в записке, появились свидетельства, что водное колдовство теперь используется людьми, причём в сугубо преступных целях. Один из таких колдунов, согласно моей гипотезе, организовал, а возможно - и сам совершил убийство. Тело лежит в квартире, куда мы едем. Я готов оказывать помощь следствию, но предложил бы действовать без лишнего шума, чтобы не спугнуть противника раньше времени. Решение, впрочем, остаётся за вами.
  Он задаёт вопросы - как я оказался в том доме и на чём основаны мои подозрения. Я выдаю подредактированную версию, не упоминая пока о роли Елизаветы; мысль о водных чарах мне якобы пришла в контексте августовского всплеска, исходившего от реки, после чего я навестил Лукерью, а затем - старуху-гадалку.
  К счастью, сыщик не успевает расспросить обо всём - поездка заканчивается. В очередной раз взобравшись по отвратительно-длинной лестнице, долго перевожу дыхание; Василий тем временем изучает дверной замок.
  - Магистр, я уточняю. Основание для вторжения - ваше сообщение об опасности. Случай экстренный. Вы, если потребуется, подтвердите это под присягой?
  - Да, подтвержу.
  Он достаёт зачарованную отмычку, похожую на рейсфедер, и вставляет её в замочную скважину. Отмычки такого рода - полезнейшие штуковины, используются официально, но людей, которым они доверены, можно пересчитать по пальцам (во всяком случае, в нашем городе). Мне доводилось читать инструкцию, украшенную каскадом канцеляризмов, где с неохотой перечислялось, в каких случаях всё-таки допустимо применение данного инструмента без предварительного согласования с начальством.
  Замок податливо щёлкает, и дверь открывается.
  К сожалению, я не ошибся насчёт убийства.
  В прихожей навзничь лежит служанка, и даже в полутьме хорошо заметен кровоподтёк у неё на лбу; глаза неподвижно уставились в потолок. Василий склоняется над ней, а я, отвернувшись, прохожу дальше.
  У входа в комнату, где по-прежнему зашторены окна, обнаруживается ещё один труп - незнакомый мужчина лет тридцати в дешёвой пиджачной паре; на правой руке у него - железный кастет. Тело застыло в отвратно-перекрученной позе.
  Стол опрокинут, массивное кресло тоже, а пол вокруг усыпан каменными обломками, словно тут расколотили горгулью. Обломки эти густо покрыты инеем, который почему-то до сих пор не растаял; они слишком мелкие, чтобы судить об исходной форме, однако догадка у меня есть...
  Сыщик тоже заходит в комнату:
  - Откуда эти камни, магистр?
  - Это всё, что осталось от хозяйки квартиры.
  Он смотрит на меня недоверчиво:
  - Почему вы так думаете?
  - Вчера, когда колдун попытался атаковать меня, у меня было ощущение, что я леденею и каменею. В моём случае этот процесс был прерван на полпути, но здесь его довели до конца. Так я, по крайней мере, предполагаю.
  - То есть это те самые ледяные чары, о которых вы говорили?
  - Да.
  - И всё же поверить трудно.
  - Мне тоже. Вторые сутки ломаю над этим голову.
  - Хорошо, давайте реконструируем, что здесь конкретно произошло. Ваша версия.
  Отвечаю без особых раздумий:
  - Колдун почувствовал, что гадалка что-то узнала, и, взяв подручного, пришёл к ней, чтобы разобраться...
  - 'Разобраться' - в смысле 'убить'?
  - Сначала - допросить. Потому и явился лично.
  - Понятно. Дальше?
  - Его подручный (скорее всего, простой уголовник, пешка) ударил служанку кастетом, насмерть, потом сунулся непосредственно в комнату. Однако гадалка дала отпор - у неё, так сказать, нашлись свои козыри, чары личной защиты. Уголовник расстался с жизнью, но расчистил путь главарю. Ну а тот в итоге убил хозяйку, превратив её в камень-лёд и расколотив на куски...
  - Вы ранее утверждали, что колдун скрывает свои умения. Почему применил их здесь?
  - Ему ничего другого не оставалось. Увидел, что кастетом - не выйдет, и принялся колдовать. При этом, заметьте, сохранил хладнокровие - когда покидал квартиру, взял ключ и запер снаружи дверь. Если бы я тут не появился, тела пролежали бы ещё как минимум пару дней...
  Сыщик хмуро кивает, и беседа на несколько минут прерывается; он ходит по квартире, продолжая осмотр, а я всё жду, пока будет задан главный вопрос. И вот наконец:
  - Допустим, всё было именно так. Но тогда мы должны признать - дело слишком серьёзное и относится к компетенции Тайной Стражи. Нужно известить их немедленно. Я неправ?
  - Вы, безусловно, правы, Василий. Если, конечно, мы исходим из постулата, что Стража с её интригами справится с делом лучше, чем профессиональные сыскари и чародей с многолетним опытом.
  Мы стоим, скрестив взгляды, над мёртвым телом; тикают ходики на стене, и дождь за окном подлаживается под их размеренный ритм. Сейчас мне станет понятно, верно ли я выбрал союзника.
  - Вы представляете, магистр, что будет, если мы не сумеем достичь успеха?
  - Я представляю, что будет, если сумеем. Я ведь, в конце концов, не предлагаю всё делать только вдвоём. Задействуйте людей, начните расследование - официально, я имею в виду. Представим на минуту, что убитых обнаружил не я, а кто-то другой. Вы прибыли на место - и что вы видите? Служанка мертва, хозяйка исчезла - явная уголовщина, то есть дело по вашей части. Откуда вам знать, что камни - это чьи-то останки? Разве в вашей практике было подобное колдовство?
  - Не было. Но иней меня смутил бы.
  Мы, не сговариваясь, переводим взгляды на пол, на россыпь обломков, и неожиданно обнаруживаем - иней всё-таки начал таять, будто наше присутствие нарушило равновесие, расконсервировало застывшую сцену.
  - Вот видите, - констатирую я, - одной странностью у вас меньше.
  - Вы это сделали специально?
  - Нет. Но, согласитесь, это нам на руку. Теперь вы можете, не кривя душой, составлять протокол осмотра, а ваши люди - начинать опрос свидетелей и так далее. Это, кстати, действительно будет сейчас полезно. Может, кто-то за соседей запомнил этого колдуна, сможет описать? Я-то не знаю его в лицо...
  - Вы говорили, что Лукерья Тютяева с ним общалась. Пошлём рисовальщика - пусть сделает портрет с её слов.
  - К сожалению, вряд ли получится. У неё своеобразное восприятие - она, прежде всего, запомнила холод, исходящий от колдуна. А из конкретных примет - лишь светлые волосы, голубые глаза и высокий рост. Но попробовать, разумеется, надо.
  Собеседник задумчиво разглядывает меня:
  - Что вы намерены делать дальше, магистр? Какой помощи ожидаете от меня, если не считать опроса свидетелей? Или вам просто требовалась отмычка, чтобы попасть в квартиру? Давайте начистоту. Я уважаю вас, но не позволю мною манипулировать.
  - Во-первых, кто-то должен быть в курсе, какой проблемой я занимался. Это на случай, если меня убьют. А во-вторых, сегодня мне пригодилось бы подкрепление - я собираюсь на встречу с тем, кто, возможно, причастен к этой истории. Не исключаю даже, что он и есть тот самый колдун.
  - Имя?
  - Барон Кистяев. Он, кстати, насколько помню, подходит под описание, сделанное Лукерьей, но это, конечно, ничего ещё не доказывает. В наших краях хватает голубоглазых блондинов.
  - Где назначена встреча? Какой у вас план?
  - А план у меня простой...
  
  ГЛАВА 8
  
  По дороге домой я вновь размышляю о колдовских и, выражаясь чиновничьим языком, организационных возможностях моего загадочного врага. Ведь последние события показали, что враг этот - не свихнувшийся одиночка, а человек, имеющий опасных подельников, которые выполняют его приказы (вариант, что он сам - на побегушках у криминала, представляется мне менее вероятным).
  Если бы он был просто маньяком, упивающимся своим колдовским могуществом, то явился бы в квартиру один, вместо того чтобы посылать впереди себя 'шестёрку' с кастетом.
  Кстати, раз уж подобные 'шестёрки' имеются, то можно было бы натравить их и на меня, но этого пока не случилось. Вывод - моё убийство в их планы пока не входит. Видимо, я всё ещё нужен человеку-осколку, чтобы через меня проследить за тем, как развивается дар у Елизаветы, а значит, следует быть готовым к очередной попытке вторгнуться в мои мысли. Перспектива малоприятная, но это всё-таки лучше, чем ежеминутно оглядываться, ожидая удара ножом под рёбра или кистенём по затылку...
  Кроме того, меня интересует вопрос, каким именно способом колдун узнал о роли гадалки. Из моей прочитанной памяти? Или сеанс, когда карта превратилась в окно, вызвал некое колебание эфира, всплеск, подобный тому, что случился летом, и доступный восприятию колдуна? Тут, к сожалению, можно только строить гипотезы - и констатировать, что я по-прежнему мало знаю о водных чарах и границах их применения.
  К примеру, я только что сказал сыщику, что опрос соседей в доме гадалки будет полезен для составления портрета убийцы, но где гарантия, что наш враг не воспользовался коконом-невидимкой? В обычном случае я не стал бы всерьёз рассматривать подобную версию, поскольку кокон стоит бешеных денег, да и нет у нас в городе мастеров, способных качественно его изготовить. Не удивлюсь, однако, если с ледяным колдовством задача значительно упрощается.
  Или совсем уж фантастический вариант - колдун способен изменять внешность (дилетантам может показаться, что это проще, чем полная невидимость, но в действительности всё обстоит ровно наоборот; иллюзорная живая личина - слишком сложный объект, требующий учёта запредельного количества переменных)...
  Впрочем, это, конечно, не означает, что опрос соседей заведомо бесполезен. Сплошь и рядом в жизни всё оказывается банальнее, чем в теоретических измышлениях; колдун мог прийти и без маскировки.
  Гадалку он одолел. Сумеет ли одолеть меня?
  После вчерашнего нападения я постоянно ношу с собой довольно экзотический амулет, который когда-то изготовил собственноручно, но так и не применил. Амулет этот долгие годы пылился в сейфе без дела, и вот теперь его час настал. Да и револьвер не мешало бы зарядить; против колдуна он, правда, вряд ли поможет, зато против его подручных - вполне, если те всё-таки нападут...
  С такими мыслями я возвращаюсь домой.
  Сегодняшний день вместил уже целый ворох событий и впечатлений, и трудно поверить, что на часах - всего лишь одиннадцать. Полина едва успела допить свой утренний кофе; увидев меня, осведомляется настороженно:
  - Александр, твоё решение в силе? Насчёт того, что к Татьяне мы идём вместе? Мне сейчас не до нелепых розыгрышей...
  - Я не клоун, чтобы тебя разыгрывать.
  - Тогда объясни уже наконец, чем вызваны странности в твоём поведении! Я устала гадать! Вчера, сегодня - ты сам не свой, рычишь на меня...
  - Рычу?
  - Не придирайся к словам! Ты знаешь, что я имею в виду!
  - Полина, я уже много лет даже не пытаюсь уловить в твоих словах логику - по причине явной бесперспективности.
  Разворачиваюсь и ухожу к себе. Будь я на пару десятилетий моложе, сел бы сейчас за стол, чтобы конкретизировать план, изложенный в общих чертах Василию; составил бы чёткий перечень действий, которые должны привести к победе под колдуном. Но вместо этого, к сожалению, моя подготовка к схватке сводится к обессиленной дрёме под одеялом - с каждым днём я выматываюсь сильнее.
  Вечер подползает неохотно и медленно, как мокрый облезлый пёс к хозяину-живодёру. Поймав себя на этой метафоре, брезгливо морщусь, поднимаюсь с кровати и зову камердинера, чтобы он помог мне одеться, после чего беру непрочитанные утренние газеты и устраиваюсь в гостиной. Я уже готов к выходу, и теперь осталось дождаться того незабываемого момента, когда и Полина завершит свои сборы.
  Итак, газеты.
  Верноподданнический 'Островной наблюдатель' обсасывает позавчерашние вести с материка. Его величество Антоний Четвёртый принял в летнем дворце делегацию Алмазного Ханства; министр путей сообщения провёл встречу с учредителями железнодорожной концессии, каковая встреча позволила 'достичь предварительных результатов по согласованию конкретных шагов, направленных на выработку плана строительства трансконтинентальной рельсовой магистрали'; состоялся благотворительный бал с участием великой княгини Юлии.
  Посконно-сермяжный 'Медвяный край' тем временем описывает подготовку к большой ежегодной ярмарке ('гостеприимство и хлебосольство издревле отличали наш славный город - и скоро он распахнёт объятия, встречая трудолюбивых селян, стремящихся поделиться с нами дарами осени'). Рядом помещена передовица на злобу дня - о ситуации с экспортом пьяного мёда на материк; она выдержана в туманно-многозначительных выражениях, которые при желании можно истолковать как почтительнейшее недоумение по поводу ценовой политики центральных властей.
  Заинтересовавшись, перечитываю заметку с начала - медленно и внимательно. Нет, мне не помстилось - автор с псевдонимом П. Рассудительный намекает, что островные производители мёда недополучают выгоду, закупщики с континента жиреют, а министерство торговых дел сознательно не принимает мер по исправлению ситуации. Более того, в последнем абзаце едва уловимой тенью мелькает мысль, что в прежние времена, когда остров управлялся удельным князем, жилось, возможно, ничуть не хуже, чем ныне, под руководством императорского наместника...
  Они там, в редакции, что - с ума посходили?
  Да, ни для кого не секрет, что 'Медвяный край' финансируется местными воротилами, которые спят и видят, как бы взвинтить отпускную цену. Но неужели им непонятно, что любая, даже призрачная, попытка придать этим аппетитам политическую окраску встретит немедленный и жёсткий отпор?
  Или это я чего-то не понимаю?
  Может, пока в природе летом царил удушливо-знойный штиль, в политике, напротив, подули новые ветры, которых я не заметил, будучи занят своими проблемами со здоровьем? И дельцы, которым принадлежит газетёнка, неслучайно позволяют себе афронт по отношению к правящему режиму?
  Но ведь я буквально вчера говорил с наместником и никаких либеральных веяний не почувствовал. Наоборот, его сиятельство недвусмысленно выражал недовольство тем, как действуют 'торгаши'...
  Странно всё это.
  Да и пёс с ними.
  Меня, если честно, совершенно не тянет разбираться в этих хитросплетеньях - они опостылели мне ещё в годы службы при канцелярии. Сейчас меня занимает только одно - противостояние с ледяным колдуном...
  - Александр, я готова.
  Супруга неотразима; вкуса в одежде у неё не отнять. Она умеет выглядеть дерзко, с намёком даже на некоторую фривольность, оставаясь при этом в рамках приличий. Вот и сейчас её платье ловко, но ненавязчиво подчёркивает изгибы фигуры; цвет наряда я бы определил как синевато-лиловый, но в её собственном лексиконе наверняка найдётся более конкретное слово - фиалковый, например, или что-нибудь в том же духе. Длина подола выверена с математической точностью, чтобы открыть точёные ножки, но при этом ни на четверть вершка не пересечь невидимую границу, за которой мог бы возникнуть повод для упрёков из серии 'молодящаяся старуха'. Впрочем, кем-кем, а старухой Полину точно не назовёшь; встреть я её сегодня впервые, дал бы максимум тридцать пять.
  - Выглядишь замечательно.
  - Спасибо, что обратил внимание. Видишь, это не так уж трудно - хотя бы раз в месяц сделать жене заслуженный комплимент.
  Кажется, последняя фраза - это маленькая отложенная месть за мою вчерашнюю колкость насчёт того, что супруга редко интересуется моим самочувствием; а я ещё удивлялся, почему она в тот раз не отреагировала. Да, если бы к её внешности прилагалось ещё умение молчать, то я бы, наверное, был самым везучим мужем на побережье.
  Мы покидаем дом и едем по сумеречному городу. Жёлтые фонари, вокруг которых дрожат ореолы дождевой влаги, подсвечивают мокрую истрёпанную листву и отражаются в лужах. К вечеру посвежело; Полина кутается в тонкую шаль. В некотором отдалении за нами движется ещё один экипаж - охрана, выделенная Василием; кроме того, во встроенном ящичке передо мной лежит заряженный револьвер, но пока это просто перестраховка. Мои выводы, полагаю, были верны, и в данный момент нападения опасаться не стоит.
  Дом, где нас ждут, блистает иллюминацией - светильники по обеим сторонам от крыльца, фонарики на карнизах, яркий свет из широких окон. В огромной гостиной - шумно и многолюдно; расплёскивается смех, позвякивают бокалы, затейливо вьётся сигарный дым. Мне сразу же становится душно, и начинает предостерегающе побаливать голова; не зря я столь старательно избегаю подобных сборищ.
  - Полиночка! Как я рада! Просто нет слов! Александр, я очень-очень надеялась, что и вы сегодня отбросите свои отшельнические привычки и почтите присутствием наше гнёздышко...
  Хозяйка дома - миниатюрная и востроглазая вдовушка; её муж (старый хрыч вроде меня) почил пару лет назад, оставив приличное состояние. Слова из неё сыплются как горох - даже Полина на этом фоне выглядит угрюмой молчуньей.
  - Александр, позвольте от всей души поблагодарить вас за Виктуара! Мальчик после беседы с вами воспрянул духом... А ты, Полиночка, просто чудо! Не представляю, что бы я делала без тебя! Выглядишь, кстати, как настоящая фея, фиалковый очень тебе идёт...
  Полина щебечет что-то в ответ, но я, щадя собственную психику, прекращаю слушать; оглядываю гостей и сам ловлю на себе любопытно-удивлённые взгляды - народ гадает о причинах моего появления.
  - Кстати, вы помните моего старинного друга, барона?
  Услышав эту фразу, я вздрагиваю и сосредоточиваю внимание на господине, который шагает к нам из глубины помещения. Момент истины, встреча с антагонистом лицом к лицу...
  Но я, похоже, поторопился.
  Это не ледяной колдун.
  Теперь, когда он приблизился, я могу рассмотреть - внешность барона лишь с изрядной долей условности соответствует рассказу Лукерьи. Рост - ближе к среднему, глаза - голубовато-серые, но никак не 'васильковые', а светлая шевелюра основательно поредела и присыпана сединой. Похоже, с того момента, когда нас впервые представляли друг другу, прошло несколько больше времени, чем я думал...
  К сожалению, тот факт, что колдун с бароном - разные люди, следует расценивать как довольно неприятную новость: стан моих врагов расширяется - есть человек-осколок (очевидно, главарь), есть уголовники, а теперь вот ещё и аристократ, который помог подвести ко мне одурманенного студента...
  Словно подслушав, о чём я думаю, барон говорит:
  - Спасибо, магистр, что приняли Виктуара. Я не ошибся, когда посоветовал ему обратиться к вам.
  Он улыбается, и в этой улыбке мне чудится насмешливая издёвка.
  - Ну что вы, барон. Мне лестно, что именно меня вы сочли наиболее достойным специалистом для консультации. У вас ведь тоже есть дар?
  - Да, но мои умения вряд ли сравнятся с вашими.
  Женщины не желают слушать наш разговор о скучных материях и отходят к другой группе гостей; мы остаёмся с недругом один на один.
  - Если не ошибаюсь, барон, вы долго были в отъезде? Юноша вскользь об этом упомянул.
  - Да, я больше двух лет провёл на материке.
  - И какая там ситуация?
  - Жизнь бьёт ключом, магистр. Не то что в нашей застоявшейся луже.
  - Для некоторых застой - синоним спокойствия.
  - Только не для меня. Стагнация отупляет - это моё твёрдое убеждение. К счастью, даже у нас тут постепенно назревают подвижки.
  - Вот как? В какой же области, позвольте полюбопытствовать?
  Он спокойно отвечает:
  - К примеру, в сфере торговли.
  - Ах, вы об этом. Знаете, буквально сегодня я прочёл передовицу в 'Медвяном крае', и теперь пребываю в лёгком недоумении...
  - Я тоже её читал.
  - Тогда, прошу вас, развейте мои сомнения. Неужели наши местные толстосумы верят, что их выпады (пусть и завуалированные) в адрес императорской власти останутся незамеченными?
  - Об этом лучше спросить у них, - барон опять улыбается. - Я же могу только констатировать, что переход от многолетнего застоя к развитию - это комплексный и не одномоментный процесс. Но результат того стоит - надеюсь, вы в этом ещё убедитесь.
  - А я надеюсь, что нет, - говорю с усмешкой. - Жизнь моя подходит к концу, и попрощаться с нею я предпочту в условиях столь нелюбимой вами стагнации. Как-то это привычнее.
  Он пристально смотрит на меня, потом произносит:
  - Что ж, возможно, ваше желание сбудется.
  Гости, смеясь и переговариваясь, продолжают двигаться вокруг нас, но у меня возникает странное ощущение, что движение это - не более чем иллюзия, в действительности же все застыли как статуи. Или, точнее, как насекомые в циклопическом бруске янтаря, подсвеченном лампами, чтобы тому, кто наблюдает со стороны, были лучше видны подробности; только янтарь этот совершенно неправильный - не солнечно-тёплый, а ледяной. Прочнейший морозный камень.
  
  ГЛАВА 9
  
  - С вами всё хорошо, магистр?
  Наваждение развеивается, и мир вокруг обретает привычный вид; на лице собеседника - выражение притворно-вежливого участия. Я пытаюсь понять, преднамеренно ли он создал янтарный морок, или его угроза насчёт 'сбывшегося желания' случайно растормошила в моём мозгу цепочку ассоциаций, которая трансформировалась в видения. Не зря же видения эти напоминают образ, сохранившийся в моей памяти со вчерашней дуэли, когда колдун вломился в мой разум. То же самое ощущение прозрачно-ледяной неподвижности...
  И мне отчего-то кажется, что всё это - не просто моё субъективное восприятие нестандартных ледяных чар, но нечто гораздо большее, имеющее глубинную и масштабную подоплёку, которая, к сожалению, пока что от меня скрыта...
  Вслух же произношу:
  - Я в полном порядке, барон, спасибо. Просто задумался над вашей многообещающей фразой.
  - Ну что вы, не стоит воспринимать всё слишком буквально. Я всего лишь хотел сказать, что будущее способно преподносить сюрпризы. Впрочем, ответы на некоторые вопросы, мучающие вас, можно получить уже в настоящем. Вот, к примеру, взгляните.
  Он кивает на двух мужчин, которые с серьёзным видом беседуют в дальнем углу гостиной.
  - Вы хотели узнать, магистр, чем руководствуются дельцы, когда критикуют власти? Можете спросить напрямую. Седоусый господин справа - сопредседатель того самого треста. Его собеседник - новый издатель 'Медвяного края'.
  - Новый? А что стало с прежним? Запамятовал фамилию...
  - Отошёл от дел по причине возраста и пошатнувшегося здоровья. Не пожелал, так сказать, препятствовать смене поколений. Достойное решение, я считаю.
  - Вы очень хорошо информированы, барон. Это тем более удивительно, если учесть, что вы лишь недавно вернулись из своих странствий.
  - Любознательность - моя доминирующая черта. Итак, пойдёмте, я вас представлю.
  Пожилой усатый сопредседатель при ближайшем рассмотрении вызывает у меня антипатию - глаза у него грязновато-блёклые, как засаленные купюры, а на лице застыла гримаса неудовольствия. Газетчик же производит вполне благоприятное впечатление - серьёзный, примерно сорока лет, с внимательным взглядом за стёклами аккуратных очков.
  С этими господами барон явно на короткой ноге - разговор заводит непринуждённо и, не размениваясь на дежурные фразы, сразу же переходит к сути:
  - Почтенный магистр заинтересовался передовицей в свежем номере 'Края'. У него возникло недоумение по поводу редакционной политики.
  - Вот как? - издатель спокойно ждёт продолжения.
  - Да, - подтверждаю я. - Не сочтите мой вопрос некорректным...
  - Ну что вы, магистр, ни в коем случае. Обратная связь с читателями чрезвычайно для нас важна. Прошу вас, изложите ваши замечания прямым текстом, без дипломатической мишуры.
  - Извольте. Вы не опасаетесь, что после сегодняшней эскапады вашу газету просто прикроют? Зная наместника, могу с уверенностью сказать, что он, по меньшей мере, рассержен.
  - Не сомневаюсь, - собеседник чуть усмехается. - Но вы, похоже, не в курсе актуальных веяний с континента. На высочайшем уровне решено, что пора немного раздвинуть рамки текущего публичного дискурса. Проще говоря, прессе теперь позволено больше. Неофициально цитируют даже фразу его величества: 'Пусть писаки не поджимают хвосты'. Данную позицию довели до всех крупных чиновников на местах. Согласитесь, на этом фоне закрытие критически настроенного издания будет выглядеть неуместно.
  - Что ж, спасибо за разъяснение. Мой опыт, правда, подсказывает, что пресловутые рамки дискурса можно не только раздвинуть, но и, при необходимости, сузить, причём в кратчайшие сроки. После чего припомнить имена тех, кто слишком вольно интерпретировал фразу насчёт хвостов. У нас, в конце концов, нет недостатка в службах, чьи сотрудники отличаются исключительно крепкой памятью...
  - Вы имеете в виду Тайную Стражу? - неожиданно вмешивается усач; его шелестящий голос раздражает меня не меньше, чем снулый взгляд. - Полагаете, нам следует опасаться?
  - Не берусь об этом судить, - отвечаю сухо, удивляясь столь провокационному выпаду. - Я всего лишь прочёл некий текст в газете, которую вы финансируете. Всё зависит от того, в какой степени статья соответствует вашей личной позиции.
  - А что насчёт вас, магистр? Вы считаете нынешнюю государственную политику абсолютно справедливой и взвешенной?
  - Я недостаточно компетентен для таких обобщений.
  - Весьма похвальная скромность. Но вы ведь можете оценить ситуацию хотя бы на местном уровне? Разделяете ли вы мнение, что автономия острова, закреплённая на бумаге, давно превратилась в фикцию?
  Этот допрос начинает меня всерьёз беспокоить. Чего они от меня добиваются? Почему ведут себя так свободно, словно уже сбросили меня со счетов?
  Или у меня паранойя? Может, коммерсант общается так со всеми, кроме вышестоящих? И его нахрапистая бестактность - не более чем стандартная черта нувориша? С чего я вообще решил, что он заодно с бароном, и воспринял его слова как грозный намёк? Нельзя увлекаться, надо мыслить чётко и без эмоций...
  В глазах у меня темнеет, но в этот раз виноваты не чьи-то чары - просто я переутомился от шума, духоты и необходимости постоянно быть начеку; природа напоминает, что игры в агентов сыска мало подходят для стариков.
  - Прошу простить, господа. Я ненадолго выйду на воздух.
  - Вас проводить, магистр?
  - Спасибо, барон, не нужно. Скоро вернусь.
  Покинув гостиную, выбираюсь в маленький ухоженный сад. Дождь, к счастью, как раз утих, а пронизывающая сырость, которая осталась после него, неплохо прочищает мозги; каменная дорожка блестит, и я бреду по ней, пока мне не попадается беседка с сухой скамейкой. Сажусь и, сгорбившись от усталости, пытаюсь прийти в себя.
  Моё уединение прерывается неожиданным и даже несколько комическим образом - по дорожке со стороны дома идёт Полина в сопровождении некоего субъекта с внешностью стареющего художника-неудачника. Он, поминутно встряхивая нечёсаными кудрями, что-то говорит об искусстве и о прекрасных музах, а она благосклонно слушает. В руках у неё миниатюрная хрустальная плошка и столь же миниатюрная ложечка - моя благоверная на ходу угощается пьяным мёдом, причём, судя по всему, это уже не первая порция.
  Жена не то чтобы выглядит совсем опьяневшей, но её кошачья грация стала несколько нарочитой, а улыбка - плотоядно-лукавой; кудрявый поклонник, словно в гипнозе, не отводит восхищённого взгляда. Я ему даже слегка сочувствую; бедняга просто не понимает, что для Полины он - минутное развлечение, а единственным художественным объектом, способным её заинтриговать, являются аккуратно выведенные цифры в чековой книжке.
  Дальше ситуация развивается строго по канонам водевильного жанра - парочка сворачивает к беседке и замечает меня; я учтиво киваю. Любитель искусства бормочет: 'Прошу прощения, я вас оставлю', после чего сконфуженно ретируется, Полина же вонзает в меня возмущённый взгляд:
  - Ты специально за мной следишь?
  - Разумеется. Видишь - сижу в засаде и дожидаюсь твоего появления.
  - Это не смешно, Александр!
  Она хочет всплеснуть руками, но вовремя вспоминает, что всё ещё держит плошку; аккуратно ставит её на лавку:
  - Я долго молчала, но теперь изволь меня выслушать.
  - Знаешь, Полина...
  Сбившись, я замолкаю на полуслове.
  Из-за деревьев появляется высокая фигура в плаще и широкополой шляпе; я не могу толком рассмотреть лицо незнакомца, но каким-то десятым чувством сразу определяю, кто он.
  Враг, встречи с которым я добивался. Человек-осколок.
  Полина, проследив мой взгляд, оборачивается, и колдун приподнимает шляпу:
  - Сударыня, вы просто очаровательны.
  - Благодарю, - растерянно произносит она, - а вы, простите...
  - Я, в некотором роде, коллега вашего мужа. Добрый вечер, магистр.
  Ответить ему у меня, однако, не получается - язык словно окостенел, а тело в одно мгновение наполнилось многопудовой каменной тяжестью; нет сил даже поднять руку, чтобы достать из бокового кармана приготовленный амулет.
  - Так, - говорит колдун, - а где же... Ага, идёт.
  К нам подходит барон, окидывает диспозицию взглядом и, обаятельно улыбаясь, обращается к моей супруге:
  - Хорошо, что я вас нашёл. Там Татьяна всех созывает - собирается сделать какое-то объявление. Советую поспешить, если не хотите прослушать.
  - А вы?
  - Мы тоже сейчас придём, только обсудим с магистром один вопрос - сугубо технический и чрезвычайно скучный. Вам будет неинтересно, поверьте, а в гостиной вас очень ждут. Позвольте я провожу...
  Он галантно предлагает ей руку, но голос его звучит слишком настойчиво, с нотками нетерпения. Это явный просчёт - Полина не переносит, когда ей что-то навязывают, даже в безобиднейших мелочах, а сейчас она к тому же слегка пьяна.
  - Простите, барон, но я сама решу, где мне интереснее находиться. И вообще, я собиралась побеседовать с мужем.
  Барон смотрит на неё с сожалением, затем обращается к колдуну:
  - Сможете счистить?
  - Верхний слой - да, но это займёт минут десять минимум. Сначала - главное.
  - Да, вы правы.
  - Поставьте полог.
  Сконцентрировавшись, барон делает плавный жест, словно сдвигает незримый занавес, и воздух вокруг беседки коротко вздрагивает; звуки, доносившиеся из дома, смолкают разом, в один момент. Колдун между тем склоняется надо мной; я всё так же полулежу на скамейке в унизительно-мерзком окаменении.
  - Что происходит? - восклицает Полина. - Александр?
  - Помолчите, сударыня, - бросает, не оборачиваясь, колдун. - Мне нужно покопаться в мозгах у вашего старичка. Потом займусь вами, и вы забудете последние полчаса. Скушаете для полного счастья ещё пару ложек мёда, он поспособствует...
  - Я сейчас закричу!
  - Вас не услышат, но отвлекать меня воплями не советую. Если не хотите, конечно, чтобы ваше красивое личико пострадало.
  Она испуганно замолкает; обхватив себя руками и съёжившись, таращится на меня. Барон стоит на входе в беседку, чтобы Полина не вздумала убежать.
  - Ну, магистр, приступим, - говорит человек-осколок. - Вчера вы резво взбрыкнули, я прямо не ожидал. Пришлось вот, как видите, прийти лично. Я дочитаю в вашей памяти то, что в прошлый раз не успел, а потом подумаем, как жить дальше.
  Он ловит мой взгляд, и я ощущаю, как в мозг вторгается обжигающе-холодный поток, предзимняя стремительная река, заполненная шугой сверху донизу. Шуга похрустывает и крошится, наталкиваясь на островки моих мыслей, и каждое из таких столкновений отзывается болью, но всё это - лишь вступление, безумная увертюра к звенящему ледоставу. Сознание застывает; я не способен ничего противопоставить, потому что сейчас колдун гораздо сильнее, чем вчера, когда он действовал опосредованно, через студента-куклу...
  Потом наступает оттепель.
  Я снова обретаю способность думать, хотя двигаться по-прежнему не могу.
  Оглядываю беседку. Колдун, выпрямившись, стоит надо мной и о чём-то сосредоточенно размышляет; лицо его пугающе изменилось, почти перестало быть человеческим - теперь оно, скорее, похоже на мраморную маску со сколами. Полина от ужаса едва стоит на ногах; барон, небрежно придерживая её за плечо, с жадным любопытством следит за своим напарником.
  - Так, - говорит колдун, - занятная получается штука, достопочтенный магистр. Значит, эта паршивка, ваша драгоценная ученица, всё же инициировалась. Я, честно говоря, не очень-то верил... Ладно, тем лучше. Теперь запоминайте инструкции - завтра, когда увидитесь с ней, нужно будет кое-что сделать...
  Он снова наклоняется, готовясь перехватить контроль над моим сознанием.
  - Сейчас, магистр, будет по-настоящему больно. Только, я вас прошу, не сдохните раньше времени...
  И тут жена меня удивляет.
  Она отталкивает барона и, завизжав, прыгает сзади на колдуна, как взбесившаяся рысь на медведя. Тот, пошатнувшись от неожиданности и споткнувшись о мою ногу, едва не валится на скамейку. Чудом удержав равновесие, он отшвыривает Полину. Барон опять хватает её; она вопит и лягается.
  А я, оставшийся без присмотра, обретаю подвижность.
  Счёт идёт на секунды.
  Выдёргиваю амулет из кармана.
  Человек-осколок поворачивает ко мне свою застывшую маску.
  Воздух вокруг меня взрывается горячей волной.
  Колдуна выносит из беседки, будто пушинку.
  Барон ударяется - хребтом и затылком сразу - о столб, держащий навес. Слышен отчётливо-жуткий хруст.
  Полина спиной впечатывается в барона. Оба валятся наземь.
  Полог тишины исчезает - из дома доносятся гитарные переборы.
  Я падаю на колени рядом с Полиной. Хвала небесам - она дышит, хоть и потеряла сознание. Барону повезло меньше...
  Вот и пригодился 'самум' - амулет, сконструированный когда-то по методикам шаманов-кочевников с материковых пустошей.
  Но праздновать ещё рано.
  Человек-осколок встаёт, пошатываясь и забыв подобрать с земли свою шляпу.
  Раздаётся перепуганный визг - какая-то девица, выглянув в сад, увидела мраморное лицо колдуна, который сейчас оказался прямо под фонарём. Барышня, вереща, скрывается в доме; гитарные аккорды смолкают. Конспиративным уловкам моих противников, похоже, пришёл конец.
  Колдун, подойдя, вцепляется мне в плечо и тащит куда-то к дальней ограде сада. Ноги у меня заплетаются, дыхания не хватает, я спотыкаюсь на каждом втором шагу, но всё-таки успеваю бросить последний взгляд на беседку, где осталась лежать моя красивая стервочка, которая сегодня сразилась с чудовищем из легенд.
  
  ГЛАВА 10
  
  Отвлёкшись, я упускаю момент, когда мой противник возвращает себе обычный человеческий облик; впрочем, и в таком виде он не становится дружелюбнее и не ослабляет хватку. Сопротивляться я не могу - у меня не осталось сил даже на самые примитивные чары.
  Через калитку мы выходим на улицу. Дождь, словно ждавший этой минуты, возобновляется, холодная капля падает мне за шиворот; мелькает неуместная мысль, что в довершение сегодняшних неприятностей мне обеспечена ещё и простуда.
  Человека-осколка тоже, кажется, раздражают погодные перемены. Быстро взглянув на небо, он вполголоса бормочет ругательство, а на его лице появляется брезгливое выражение. Такая реакция меня несколько удивляет - с чего вдруг мастер водного колдовства не жалует дождь, сиречь ту же воду?
  Колдуна ждёт двуколка с откидным верхом, запряжённая парой крупных гнедых кобыл. Он собирается запихнуть меня на сиденье, но тут раздаётся оглушительный свист, и к двуколке сзади подлетает карета с охранниками-филёрами. Один из них выпрыгивает на ходу, держа револьвер, и гаркает что есть мочи:
  - Ни с места! Руки поднять!
  Колдун отпихивает меня, выдёргивает из ножен кинжал, и тот непостижимым образом моментально вырастает в размерах, трансформируется в боевую секиру с белым блестящим лезвием.
  Это зрелище сбивает филёра с толку, заставляет замешкаться. Колдун, рванувшись ему навстречу, заносит своё оружие. Сыщик, опомнившись, спускает курок. Раздаётся грохот, но пуля не попадает в цель - за миг до выстрела человек-осколок ушёл с её траектории.
  Колдун, оказавшись чуть сбоку от противника, бьёт с размаху. Лезвие-полумесяц с хрустом входит в грудную клетку, перерубая рёбра. Филёр валится как куль; его убийца, выдернув секиру из тела, оборачивается к карете.
  Второй филёр соскакивает с подножки и поднимает ствол, но не успевает выстрелить - лезвие, описав дугу, отсекает кисть. Металл револьвера лязгает о брусчатку. У сыщика подкашиваются ноги, он падает на колени, сжимая культю. Его стон похож по сдавленный вой. Секира, взметнувшись над ним как топор палача над плахой, раскраивает череп напополам.
  Но бой ещё не окончен - кучер прыгает с козел; кнут его, резко щёлкнув, подсекает убийце ноги. Отбросив кнутовище, возница выхватывает нож и кидается к упавшему колдуну, но тот успевает перехватить его руку. Сцепившись, они катаются у подножки кареты в потоках ливня.
  Я выхожу из оцепенения.
  Первая мысль - подобрать с брусчатки оружие.
  Делаю шаг, но тут же осознаю - нет времени.
  Колдун, подмяв под себя возницу, бьёт его затылком о мостовую. Ещё секунда-другая - и враг, обернувшись, снова займётся мной. Я просто не успею доковылять до ближайшего револьвера.
  Выход один.
  Взобравшись на сиденье двуколки, хватаю вожжи.
  Скорее! Прочь!
  Лошади срываются с места.
  Лёгкая повозка о двух колёсах - превосходное средство, если не удалось поладить с разозлившимся монстром...
  Подковы звенят - остервенело и дробно.
  Куда мне править? В полицию?
  Слишком далеко, да и бесполезно.
  Мысль - будто вспышка: нужно к реке. В памяти оживает сцена, увиденная во время гадания: девушка в текучих доспехах стоит у кромки воды.
  Русалки, водные ведьмы - кто бы они там ни были, надежда только на них. Стынь-капля, полученная от Елизаветы, лежит в кармане, но главное - у меня теперь гораздо больше резонов, чтобы поверить в оживающие легенды.
  Перекрёсток.
  Сворачиваю на улицу, которая ведёт к набережной; взгляд через плечо - колдун уже на козлах кареты.
  Он не отстанет.
  Сердце грозит разорваться в любой момент, лёгкие - как в огне; перед глазами сгущается красная пелена, в которой мелькают пятна газовых фонарей.
  Улица летит мне навстречу - гнедые мчатся галопом.
  Встречную повозку, едва сумевшую со мной разминуться, заносит на тротуар; меня настигает поток отборнейшей брани. Я тут же забываю об этом; моя сиюминутная цель - не потерять сознание. Дождь помогает мне, рассерженно хлеща по лицу.
  Снова слышен свисток.
  Минуя очередной перекрёсток, я краем глаза замечаю двух всадников в полицейских мундирах. Они приближаются по поперечной улице, несутся во весь опор и вот-вот окажутся на пути моего преследователя. Будь моя воля, я приказал бы им развернуться - с колдуном они всё равно не справятся, а смертей на сегодня уже достаточно...
  Но они меня, конечно же, не послушают.
  Отвернувшись, я продолжаю гонку.
  Впереди - гранитная набережная, мой долгожданный финиш.
  Натягиваю вожжи, выбираюсь кое-как из двуколки, оглядываюсь - кареты пока не видно, но это наверняка лишь отсрочка.
  Пошатываясь, бреду к балюстраде; промокшая до нитки одежда отвратительно липнет к телу. Пелена дождя колышется над рекой, за ней почти не просматриваются огни противоположного берега, и вообще мне начинает казаться, что в мире ничего не осталось кроме воды, которая самозабвенно и жадно, не пропуская ни единого закутка, заполняет собой пространство...
  Пальцы слушаются с трудом, но я выцарапываю из кармана стынь-каплю.
  Ну же, речные девы.
  Выйдите, покажитесь, откликнитесь на зов человека...
  Секунды уходят. Река молчит.
  Мне хочется завыть от отчаяния.
  Что с вами не так, русалки?
  Неужели вам нравится издеваться над стариком? Так и будете, хихикая, прятаться, пока я тут не свалюсь в горячке? Я, по-моему, и так уже унижен достаточно - вся система моих научных воззрений рушится как карточный домик; если бы несколько дней назад кто-нибудь заявил, что мне придётся удирать на двуколке от фольклорного персонажа, то я бы долго и со вкусом смеялся...
  - Что вы тут забыли, магистр? Приехали утопиться?
  Я оборачиваюсь - колдун стоит за спиной, шагах в десяти. Его распахнутый плащ, пропитавшись дождём, обвис как на пугале; белая секира опущена, кровь с неё уже смыло. Кареты поблизости нет, но вместо неё я вижу пегого жеребца - кажется, одного из тех, на которых скакали конные полицейские.
  - Не подходите, - говорю я, - иначе вам будет хуже.
  - Серьёзно? И что вы сделаете?
  - Позову русалок...
  Даже мне самому слышны сомнения в моём голосе, колдун же пренебрежительно усмехается:
  - Русалки - тупая речная слизь. С чего вы взяли, что они вас услышат?
  Я поднимаю руку, в которой зажат подарок Елизаветы. Человек-осколок, вглядевшись, хмурится:
  - Откуда это у вас?
  - Неважно. Достал по случаю.
  - Магистр, прекращайте маяться дурью. Один кусок вашей памяти, заинтересовавший меня, я уже прочёл. Могу прочесть и другой - касательно этой штуки. Неохота тратить на это силы, но раз вы такой упрямый...
   Он делает шаг вперёд, и меня наполняет ужас. Неужели сейчас повторится та ледяная жуть, которую я пережил в саду? Смёрзнутся мысли, окаменеет тело? Лучше уж сразу сдохнуть...
  Страх этот столь силён, что обретает материальность, - дождевая пелена, как мне чудится, вздрагивает вместе со мной, а стынь-капля вдруг начинает слабо фосфоресцировать. Поразившись этому факту, я даже не сразу обращаю внимание, что человек-осколок смотрит куда-то мимо меня.
  Оборачиваюсь.
  По пологу ливня, висящему над рекой, проходит длинная судорога - она порождает три смерча-веретена, которые смещаются к набережной, проплывают над балюстрадой и, крутанувшись в последний раз, оборачиваются женскими силуэтами.
  Силуэты эти прозрачны, если не сказать - призрачны; их омывают струи дождя, подпитанные жёлтым фонарным светом. Но, странным образом, каждая из фигур имеет индивидуальность - и, что не менее удивительно, они способны к звуковой речи.
  - Отойди от него, Каменноголовый.
  Фраза адресована, очевидно, моему неприятелю. Он смотрит на них с нескрываемым отвращением, потом произносит:
  - Пришли втроём? Думаете, этого хватит?
  - Думаем, да. Сейчас для тебя - не лучшее время. Много воды.
  - Посмотрим.
  Человеческое лицо колдуна снова становится мраморно-острой маской. Он взмахивает секирой - и те дождевые капли, что соприкоснулись с лезвием, замерзают в доли секунды, осыпаясь льдистой крупой.
  Двигаясь с немыслимой скоростью, он бросается на русалку, стоящую чуть впереди других. Та вскидывает руки и выдирает прямо из ливня две серебряные нити-струи, которые, вмиг сплетаясь и разветвляясь, превращаются в сеть на пути врага.
  Сплетение это, попав под удар секиры, леденеет и крошится. Русалка плетёт замену; её товарки, взяв колдуна в кольцо, тоже вооружаются струями. Он вертится как юла, замораживая и разрубая тенёта, но дождь восстанавливает их снова и снова.
  Кольцо сжимается.
  Человек-осколок теряет мощь, движется уже не так резко, однако, на его счастье, и ливень заметно ослабевает. В какой-то момент русалки делают паузу. Колдун, раскрошив последний фрагмент сети, устало опускает секиру, обводит взглядом противниц, потом поворачивается ко мне; я не могу разобраться в его эмоциях, чувствую лишь давящую тяжесть, которая, впрочем, уже не идёт в сравнение с прежней ледяной неподвижностью.
  Но у него, как выясняется, есть ещё трюк в запасе.
  Отвернувшись от меня и опёршись на секиру, колдун опускается на одно колено, прикладывает ладонь к мостовой...
  И пропадает из поля зрения.
  Мне хочется протереть глаза.
  Исчезновение не сопровождалось эффектами - не было ни вихрей, ни вспышек, ни громыхания. Просто противника вдруг не стало.
  Почему-то именно этот факт меня добивает.
  Я сползаю на тротуар, прислонившись спиной к ограде.
  Русалки смотрят на меня и молчат. Я разлепляю губы:
  - Куда он делся?
  - Здесь под ногами - камень. Это его стихия.
  - То есть мы... Вы его не остановили?
  - Он истощён. Вернётся не сразу.
  - Когда?
  - Зимой. После того как вода застынет.
  - Надо рассказать всем... Предупредить...
  - Предупреждай. Они уже едут.
  Речная дева отворачивается, потеряв ко мне интерес, и силуэт её растворяется в редеющей дождевой пелене. Вторая русалка уходит следом за ней, третья же, задержавшись, указывает на стынь-каплю в моей руке:
  - Это лучше вернуть владелице.
  - Вы правы... - я засовываю пластину в карман. - Но Елизавета не сможет пользоваться... Её не пускают к омуту...
  - Омут ей уже ни к чему.
  Моя собеседница исчезает, а я запоздало соображаю, о чём ещё следовало спросить. Какую подсказку дать моей ученице, чтобы та овладела чарами? Что за сцену из прошлого я видел через гадальную карту? Откуда вообще берутся люди-осколки и чего они добиваются? При чём тут дельцы из треста? И целый ворох других вопросов, ответов на которые мне уже не узнать...
  Вокруг что-то происходит - слышен цокот подков, раздаются возгласы, возникают озабоченно-тревожные лица, но я перестаю реагировать, погружаясь в трясину мутного полубреда. Меня поднимают и перекладывают на что-то мягкое, накрывают; снова звучат слова, смысл которых крошится и дробится как лёд: 'Выброс... Доложить... Не жилец...'
  Холод... Жёлтые кляксы перед глазами...
  А ведь я достал-таки колдуна... Пусть не собственными руками и не смертельно, но всё же... За неполные двое суток...
  Плохо, что он вернётся...
  Зимой...
  Ненадолго сознание проясняется, и я понимаю, что лежу в служебной карете, укрытый невесть откуда взявшимся одеялом; за окном мелькают деревья.
  - Вы очнулись, магистр?
  Надо мной склоняется человек - кажется, кто-то из офицеров личной охраны его сиятельства. Это, в общем, логично - замок расположен неподалёку от того места, где происходила схватка, и если был зафиксирован аномальный силовой всплеск, то наместник наверняка отправил кого-то для выяснения.
  - Куда меня везут? В резиденцию? - слова даются с трудом.
  - Да, уже прибыли. Сейчас вам окажут помощь.
  А вот в этом я сомневаюсь. В башне, конечно, есть и обычный медик, и чародей-целитель, но толку от них не будет. Я чувствую - мои жизненные резервы уже практически на нуле, их хватит только на то, чтобы поговорить с наместником, сообщить ему все подробности...
  Экипаж останавливается.
  - Пропустите! Пропустите меня!
  Я, с удивлением узнав голос Елизаветы, сиплю:
  - Позвольте ей... Буквально на полминуты...
  Сопровождающий хмурится, но кивает и выходит наружу. Вместо него появляется моя ученица, бледная и растрёпанная:
  - Что с вами, учитель?! Почему вы весь мокрый?!
  - Не беспокойтесь...
  - Я почувствовала - не знаю, как объяснить... Выбежала навстречу, а вы...
  - Хорошо, что вы здесь, возьмите... - я протягиваю стынь-каплю. - Пригодилась, благодарю...
  Елизавета, приняв от меня артефакт, хочет что-то спросить, но я перебиваю:
  - Желание загадывайте с умом... Впрочем, вы разумная барышня... Да, и не обязательно возле омута... Так сказала русалка...
  - Что?!
  - И ещё, ваши способности к чарам... Теперь я уверен - они действительно есть... Но как ими управлять, я так и не выяснил... Очень жаль... Новый наставник подскажет вам, я надеюсь...
  - Что значит - новый?
  Я пытаюсь ей улыбнуться.
  - Нет! Так нечестно, учитель, слышите?! Неправильно и нечестно!
  Она вдруг, всхлипнув, приникает ко мне, и я растерянно бормочу:
  - Ну что ты, девочка, что ты? Это ведь жизнь... Мне даже повезло, поставил жирную точку... Да и сколько мне оставалось? Ну, год ещё, полтора...
  Она отстраняется и вытирает слёзы.
  Взгляд её решителен, почти зол.
  - Знаете что, магистр? Одного друга я потеряла. Второго потерять не могу.
  - Прости, девочка. Природу не обмануть.
  - Вы сами сказали - год-полтора вы могли бы ещё прожить.
  - Да, но...
  - А к омуту, значит, мне больше не надо? Ладно...
  Я не успеваю ответить. Стынь-капля у неё на ладони наполняется голубоватым огнём, а в глазах у Елизаветы пляшут такие же голубоватые отсветы.
  
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. МОРОЗ
  
  ГЛАВА 1
  
  Я сошёл на берег, когда день уже иссякал. Закат лежал обмороженным червяком на линии горизонта. Колючий ветер бродил над портом, скелеты мачт темнели на фоне неба. Волны, отблескивая сталью, пришёптывали угрюмо и неразборчиво.
  Здешняя гавань не замерзает даже зимой.
  В отличие от реки.
  Пакетбот 'Кайра', на котором я прибыл с материка, в девичестве был простодушно-невинным парусником, но потом его переделали - вспороли деревянное чрево и всунули паровую машину. Кесарево сечение наоборот. Вивисекция, благодаря которой кораблик пересекает пролив быстрее.
  Люди вообще изобретательные хитрые твари.
  Во время плавания я штудировал подробную карту города и теперь вполне представлял дорогу до припортового трактира 'Усатый сом'. Мог бы дойти пешком за десять минут, но лень было тащить объёмистый саквояж, поэтому я нанял извозчика. Тот почесал кустистую бороду и заикнулся было насчёт целкового, но, встретив мой взгляд, признал, что двугривенный - тоже деньги.
  Тощая кобыла, судя по виду, была готова издохнуть в любой момент. Она кое-как переставляла копыта, я равнодушно глядел вокруг. Слева виднелись приземистые закопчённые склады, справа на рейде маячили купеческие суда, от которых как раз отходили лодки - на берег возвращался народ, нанимавшийся на разгрузку. Сейчас толпа, добравшись до суши, рванёт за расчётом в свою контору. Там будут очереди, ругань и мордобой - вряд ли здешние нравы сильно отличаются от того, что я видел в других портах.
  Приметы технического прогресса тут, впрочем, тоже имелись. Гигантский подъёмный кран, торчавший в полуверсте от меня, навис над пришвартованным сухогрузом. Очертания размывались в подступающих сумерках, и кран казался согбенным великаном-гомункулусом.
  Ветер гнал снежную крупу по мёрзлой земле.
  Кобыла наконец доплелась.
  Трактир был относительно чист - с дощатого пола, по крайней мере, явно пытались соскоблить грязь, причём не так уж давно. Публика - без изысков, но и без откровенного сброда. Флотские унтер-офицеры, конторщики, приказчики из небогатых лавок, даже парочка заблудших студентов.
  Сев за стол у дальней стены, я вынул из кармана часы, взглянул на циферблат (без четверти пять) - скорее по привычке, чем по необходимости. Точное время встречи не оговаривалось. Вместо этого связник получил простые и недвусмысленные инструкции - явиться в трактир, как только 'Кайра' встанет на якорь, после чего дождаться меня.
  Но он почему-то до сих пор не пришёл.
  Я ещё раз внимательно огляделся.
  Прежде я не встречался с ним лично, но имел его словесный портрет, детализированный и полный. Это - для первичного опознания, которое затем надлежало подтвердить про помощи чар.
  Пока - никого похожего.
  Любопытно.
  Версию о том, что связной позабыл о встрече, я даже не стал рассматривать. Сотрудничество с нашей организацией - превосходное средство от рассеянности в любых проявлениях. Чтобы оправдать опоздание, не говоря уже о неявке, требовалась крайне уважительная причина.
  Я поманил к себе полового - крепыша с нагловатой физиономией. Тот подскочил с готовностью, сочтя меня, очевидно, перспективным клиентом. От местных вин я отказался без колебаний (слишком хорошо представляю, какой бурдой поят в заведениях такого ранга), холодное пиво было не по погоде, поэтому заказал лишь стопку анисовой, а из еды - жаркое.
  Небо за окнами окончательно потемнело. Керосиновые лампы, зажжённые трактирной прислугой, натужно выгрызали куски из мрака.
  Минуты сыпались как песок.
  Я доел мясо и поинтересовался, имеются ли свободные комнаты. В ответ услышал, что есть одна, но самая дорогая. Заплатил за трое суток вперёд, отнёс саквояж и вернулся в зал. Половой подал мне чаю с баранками.
  В полседьмого я поднялся из-за стола и вышел на улицу.
  Пора было прояснить ситуацию.
  Зайдя в закуток между двумя бревенчатыми лабазами, я достал из-за пазухи бумажный конвертик - миниатюрный, в половину ладони. Аккуратно надорвал край и вытащил клок волос.
  Волосы эти принадлежали связнику, который сегодня так и не появился. Долгие годы они хранились в архиве вместе с его досье. Чтобы служить у нас, нужно отдать частичку себя, как шутят по этому поводу острословы. Конверт мне вручили перед отбытием с континента - подстраховка на случай непредвиденных обстоятельств, которые, как теперь выясняется, не замедлили наступить.
  Я взял заговорённую спичку с ядовито-жёлтой головкой, чиркнул, и клок с готовностью вспыхнул, осыпался мелким пеплом. Я втянул в себя струйку дыма и пошатнулся, как от удара. Показалось, что в голове что-то щёлкнуло, обоняние нечеловечески обострилось. Носоглотку ожгло отвратительно-резкой смесью портовых запахов. Рыбья чешуя, гниющие водоросли, дёготь и керосин, цемент и каменный уголь, канифоль и сырые доски, сивуха и прогорклое масло, плесень и ржавчина, застарелый пот и дерьмо всех видов - собачье, птичье, крысиное, человеческое...
  К счастью, атака на восприятие продолжалась считанные секунды, после чего оттенки вони снова ослабли - все кроме одного, который и был мне нужен. Я глубоко вздохнул и зашагал, вертя головой и продолжая принюхиваться.
  Словно гончая, я взял след пропавшего человека.
  Петлять между уродливыми постройками пришлось долго, сорок минут без малого. Мороз покусывал щёки, на небе повисла луна-рыжуха в стылой шафранной дымке. Навстречу мне попадались подвыпившие (а чаще - пьяные в хлам) матросы и докеры, босяки в тошнотных лохмотьях, облезлые бродячие псы. Взгляд натыкался на искалеченные деревянные ящики, смёрзшиеся объедки, бутылочные осколки.
  Человек, которого я искал, пребывал в самом сердце здешней клоаки.
  И вот я его увидел.
  Прежде чем подойти вплотную, я ради предосторожности взял ещё одну спичку из коробка. Дым на этот раз глотать не пришлось - достаточно было наблюдать за огнём. Оранжевый язычок вытянулся вверх на полпяди, неестественно истончился, но, несмотря на ветер, не отклонился в сторону. Это эфемерное равновесие сохранялось, пока спичка не догорела.
  Значит, вокруг спокойно, и никто за мной не следит.
  Удостоверившись в этом, я приступил к осмотру.
  Худой мужичонка за пятьдесят лежал в торце кишкообразного закоулка. Глаза блестели тускло и мёртво. Лицо, измазанное ржавым светом луны, вполне подходило под описание, которым меня снабдили.
  Теперь понятно, почему он не пришёл на встречу.
  Причина смерти - удар ножом. Рана в районе сердца. Продырявленная ватная поддёвка расстёгнута, карманы пусты. Убийство с целью наживы - так я подумал бы, будь я полицейской ищейкой. Вызвал бы божедомов и долго матерился бы про себя, потому что подозреваемых - целый порт.
  Но я служу не в полиции.
  И не готов поверить, что мой связник подпустил к себе какого-то урку, бродягу или матроса, позволив вот так нанести удар. А если предположить, что они напали толпой, то рядом сейчас валялась бы ещё как минимум пара трупов.
  Нет, тут были противники посерьёзнее.
  Из тех, что способны обездвижить жертву на расстоянии.
  Они наверняка попытались подвергнуть его допросу или даже проникнуть в память, но результата это не принесло - у него стоял блок на ментальном уровне. Тогда связника зарезали и вытряхнули карманы, чтобы всё выглядело как банальное ограбление. Так мне представлялось произошедшее.
  Теперь мне придётся действовать в одиночку - помощников больше нет. Местное отделение нашей организации не знает о моей миссии.
  Я прибыл инкогнито.
  Как, впрочем, и связник в своё время. Согласно официальной отчётности, он вот уже больше года числится безвестно пропавшим где-то на Алмазном Плато, за тысячи вёрст отсюда. Людей, которые в курсе, чем он был занят на самом деле, можно пересчитать по пальцам одной руки.
  По сути, он был не просто связником, а полноценным шпионом, законспирированным сборщиком информации. С поправкой, правда, на то, что работал не в чужой стране, а в своей. Наша служба вообще изобилует парадоксами.
  Каким образом оппоненты его раскрыли? Пока я не имею ответа. Знаю лишь, что насчёт меня связник не мог проболтаться, даже если бы захотел, а значит, у меня остаётся некое подобие форы.
  Я отошёл на пару шагов, присел на корточки и расстелил прямо на земле карту города.
  Зажёг спичку - уже третью за этот вечер.
  Под моим взглядом огонёк вздрогнул и разгорелся ярче. Я продолжал смотреть на него, сосредотачивая внимание. Пульс участился, заломило в висках, в лицо мне дохнуло жаром.
  Я бросил спичку на труп.
  Одежда занялась сразу, будто была пропитана керосином. Сполохи плясали, жадно потрескивая, тянулись к тёмному небу. Кожа на лице мертвеца обуглилась, завоняло палёным мясом.
  Я отвернулся и, глядя теперь на карту, произнёс имя.
  Настоящее имя погибшего связника, которое было тайной для всех остальных на острове.
  Едва оно прозвучало, карта тоже начала тлеть, хотя лежала на безопасном расстоянии от огня. Тление это происходило неравномерно - оно зародилось сразу в нескольких точках, которые я немедленно зафиксировал взглядом.
  Очаги активности.
  Адреса, где связник задерживался в последние дни.
  Бумага съёживалась, чернела, жжёные дыры на ней стремительно расползались. Нарисованный город сгорал, превращаясь в кучки золы.
  Но адреса я успел запомнить. Их было пять.
  Один - на территории порта, ещё три - в окрестностях, среди городских кварталов, последний - на значительном удалении, в северной части города. Я не знал, пригодится ли мне эта информация, но такая вероятность имелась. Может быть, в одном из этих мест мой коллега наткнулся перед смертью на что-то важное.
  Труп между тем уже исчез вслед за картой - зачарованный огонь пожрал даже кости. Теперь никто не определил бы, что здесь только что лежал человек. Сполохи угасали.
  - Греешься, дядя?
  Моё уединение продлилось недолго. В закоулок заглянул щербатый детина в продранном замурзанном полушубке. За его спиной ухмылялись трое дружков - телосложением заметно пожиже, но с не менее отвратными рожами.
  Нет, это явно были не те, кто убил моего связного. Всего лишь местная шваль.
  - Да, - сказал я, вставая, - греюсь.
  - А чё костерок такой хиловатый?
  Главарь приблизился, за ним в закуток втянулись и остальные:
  - Ты, это, дядя, не стой столбом.
  - Хорошо, - согласился я. - Что вам от меня надо?
  - Пальтишко сымай, дундук! Совсем тупорогий? Из-за пролива, что ли, приехал?
  - Да, оттуда. Вас четверо? Других нет?
  - А тебе чё, мало?
  Трое заржали в голос. Лишь последний, что-то сообразив, попятился.
  Я не сразу определился, как с ними поступить. Возиться с новыми трупами не было никакого желания.
  Выход подсказал сам главарь. Он достал корявую папиросу с отвал-травой, затянулся с видимым наслаждением и лениво мотнул башкой в мою сторону. Двое подручных, стоявших по бокам от него, синхронно сделали шаг вперёд.
  На этом их успехи закончились.
  Папироса в руке у главаря полыхнула как факел, вся целиком. За миг до этого я зажмурился, но даже сквозь веки ощутил багровую вспышку.
  Потом я снова открыл глаза. Папироса исчезла - сгорела почти мгновенно, не успев даже толком опалить пальцы говорливому предводителю. А если и опалила, то боль пока не дошла до его сознания - грабители застыли в прострации. В течение ближайших минут они ничего не будут соображать, а когда очнутся, уже не вспомнят, что видели.
  Если бы они курили простой табак, фокус бы не удался. Я не умею контролировать чужой разум, моя стихия - огонь. Но эти придурки предпочитают отвал-траву, а значит, сами себя дурманят, желая выскочить из реальности. Я лишь подсунул им ориентир, яркий маяк-обманку.
  Любое колдовство, если вдуматься, - овеществлённая ложь, мошенническая перелицовка яви.
  Перед тем как выйти из закоулка, я ещё раз оглядел шайку. У парня, который держался сзади, за спинами у подельников, физиономия была чуть менее глупой. Не зря ведь именно он пытался смыться, пока не поздно. Такой шустрик, пожалуй, мог пригодиться.
  Я взял его за плечо и потащил за собой. Поначалу он шёл послушно, как сонный жеребёнок на привязи, и лишь изредка спотыкался. Через какое-то время я, однако, заметил, что он трясёт головой, пытаясь прийти в себя.
  Притормозив, я отвесил шустрику смачную оплеуху:
  - Посмотри на меня.
  - Пусти!
  Я ударил его под дых, толкнул к ближайшей стене:
  - Тебе сейчас снился красный огонь?
  - Да, откуда ты...
  - Я зажёг его. Посмотри на меня и вспомни, я разрешаю.
  Несколько секунд он вглядывался, потом вдруг вздрогнул всем телом и попытался рвануться в сторону. Я удержал его:
  - Вижу, припоминаешь. Ты с дружками пытался меня ограбить - теперь будешь отрабатывать.
  - Я не хотел, господин колдун! Я вообще не с ихней компании!
  - Мне начхать.
  Я вытащил нож. Мой пленник обмер и съёжился. Я поднёс к его лицу лезвие, блестевшее в лунном свете, сделал паузу - и резким движением отсёк прядь немытых волос. Шустрик ойкнул растерянно, к страху в его глазах примешалось недоумение. Волосы я спрятал в конверт и предупредил:
  - Буду их держать при себе. Если что - спалю, и ты тоже сдохнешь.
  Это, разумеется, чушь, народный фольклор, но горе-налётчик поверил сразу - всхлипнул, истово закивал. Я уточнил:
  - Ты никому обо мне не скажешь. Это понятно?
  - Да, господин колдун...
  - Мои команды выполняешь беспрекословно. На вопросы отвечаешь чётко и ясно. Порт знаешь хорошо?
  - Да! Мы тут с пацанами с детства...
  - Тогда слушай первый приказ.
  
  ГЛАВА 2
  
  Он ожидал, похоже, чего-то запредельно кошмарного, но я разочаровал:
  - Завтра в девять утра подойдёшь к погрузочному крану. К самому большому.
  - З-зачем?
  - Я разрешал задавать вопросы?
  - Простите...
  - Повторяю - в девять, ни минутой позже. Теперь гуляй.
  Он отошёл, ежесекундно оглядываясь, и шмыгнул за ближайший угол. Я же направился обратно в трактир, мысленно формулируя план на завтрашний день. Идею насчёт того, что ближайшие адреса со сгоревшей карты можно проверить прямо сейчас, я забраковал - ночью в чужом порту сориентироваться непросто, и существует риск упустить какую-нибудь деталь.
  Добравшись до 'Усатого сома', ещё раз плотно перекусил - требовалось восстановить силы после применения чар. Заведение работало допоздна, народ продолжал веселье. Пьяный гомон сплетался с табачной вонью.
  Я поднялся в комнату и убедился, что саквояж пребывает в целости и сохранности. Впрочем, в нём не было ничего по-настоящему ценного. Свой главный инструмент - заговорённые спички - я постоянно ношу в нагрудном кармане.
  Работа с огнём имеет свою специфику - в моём арсенале, к примеру, отсутствует револьвер, поскольку чары могут некстати воспламенить порох. Впрочем, на свете вряд ли существуют профессии без досадных ограничений.
  Улёгшись на кровать, я закрыл глаза. Подумал, что предстоящая ночь - редкая возможность расслабиться. Затишье перед бурей, краткая передышка.
  Я спал без снов.
  Утро выдалось пасмурным, солнца не было видно. Тухлые тучи, пригнанные ветром с востока, коптились над портовыми трубами. По небу метались чайки, и под их базарные крики я вновь покинул трактир.
  Никто из встречных не обращал на меня внимания. Без всякого колдовства я растворялся в этой толпе. На вид - не слишком удачливый коммерсант чуть за сорок. Средний рост, светло-русые короткие волосы, некрупный нос, серые глаза - типичный северянин во всей своей неказистости.
  Да и сам порт с утра поскучнел - разгульно-опасный мрак сменился хлопотливо-угрюмой серостью. Даже кран, к которому я приблизился, при свете дня уже не казался сказочным существом. Всего лишь мёртвая железяка, решётчатая четырёхгранная пирамида, установленная наклонно на поворотном круге. В её основании крепилась ёмкость с балластом, пыхтел паровой котёл.
  Размер пирамиды, впрочем, действительно поражал. Если бы люди решили построить дом такой высоты, то он имел бы этажей десять. С вершины крана свисали тросы, на которых болтались крючья и захваты для грузов. Конструкция не стояла без дела - на берег перегружали толстую связку длиннейших брёвен, рабочие суетились вокруг с деловитыми матюгами.
  Давешний шустрик топтался неподалёку. Я бросил ему:
  - За мной.
  Мой свежеиспечённый подручный не решился переспросить, лишь тяжело вздохнул. Он был ещё совсем молод, лет восемнадцать, а то и меньше. Одежонка его заметно поистрепалась, но на бродягу он всё же не походил.
  С его помощью я собирался выяснить, что находится по тем адресам, которые огонь вчера показал на карте.
  Первый из них я, правда, знал заранее - дом в бедном припортовом районе, где связник снимал комнату. Этой информацией меня снабдило начальство перед поездкой.
  Сейчас меня интересовала вторая точка - та, что располагалась прямо в порту. Идти было недалеко.
  Перед нами предстал солидный кирпичный склад. Ворота были распахнуты, крепкие мужики выносили оттуда аккуратные бочки и грузили их на подводы. За грузчиками приглядывали двое неулыбчивых господ в штатском, но с револьверами на боку и с военной выправкой - по всей вероятности, офицеры-отставники.
  - Знаешь это место? Что тут хранят? - спросил я у шустрика.
  - Так пьяный мёд же, господин колдун. Отправляют на материк - 'Вечерняя звезда' возит, и 'Роксана' ещё...
  - Понятно.
  Я в общих чертах представлял себе особенности этой торговли. Мёд вывозили с острова не только летом и осенью, но и позже. Существовал так называемый зимний сорт, который выдерживался несколько месяцев под воздействием чар, приобретая, по словам знатоков, совершенно особый вкус.
  Хотя вряд ли связник отирался здесь перед смертью ради того, чтобы провести дегустацию.
  Велев шустрику подождать, я подошёл к воротам. Внутри склада, как и снаружи, виднелись бочки и грузчики. Недалеко от входа приткнулся раскладной столик, за которым сидел старичок с козлиной бородкой, записывая что-то в гроссбух.
  - Сударь, сюда нельзя, - сказал один из отставников, шагнув ко мне и положив ладонь на рукоять револьвера.
  - Да-да, простите.
  Чтобы не мозолить глаза охранникам, мы с шустриком отошли. Я допускал, что ещё наведаюсь сюда позже, но чутьё подсказывало - ничего важного не найду. У меня имелась догадка насчёт того, чем тут занимался связник. Предметом его внимания был, видимо, не столько сам склад, сколько посетители - какие-нибудь важные шишки из медового треста.
  Осталось ещё три адреса.
  Я достал запасную карту и карандаш, пометил крестиком дом на одной из улиц, примыкавших непосредственно к порту:
  - Смотри сюда. Знаешь, что в этом здании?
  Шустрик с минуту таращился, морща лоб, но всё же сумел соотнести рисунок с реальностью. Просиял и с гордостью доложил:
  - Кабак, господин колдун! 'Лис и пёс'! Там ещё хозяин хромой, бывший зауряд-прапорщик, жадный как я не знаю кто...
  - Так, хорошо. А здесь?
  Я поставил ещё два крестика. Он забормотал:
  - Вот тут, в Смурном переулке, тоже вроде едальня... Пирожковая, что ли... А, нет, пельменная! Точно, вспомнил! Меня там однажды... Ну, в общем, да... А насчёт Лосиной улицы - без понятия, не взыщите, я на ней сроду не был...
  Его ответы навели меня на раздумья.
  Связник в качестве прикрытия работал точильщиком - бродил по улицам с передвижным станком, приводил в порядок ножи и ножницы, слушал местные сплетни. Но если возникала необходимость, станок оставался дома, а сам агент передвигался по городу налегке.
  Кабак и пельменная - это логично и объяснимо. Там можно не только поесть, но и кого-нибудь подпоить, побеседовать с персонажами разной степень мутности.
  Гораздо больше вопросов вызывал последний из адресов - на Лосиной улице. От места жительства связника он был далеко, от порта с кабаком - ещё дальше. Что наш агент там делал? Ответ я хотел получить немедленно.
  - Поймай извозчика, - скомандовал я подручному.
  Тот справился хорошо - повозка появилась через минуту. Мы выехали из порта и покатили по узким улочкам среди унылых домов, припорошённых угольной пылью. Встречные экипажи с трудом разминались с нами, едва не задевая ступицами.
  Постепенно, впрочем, кварталы становились опрятнее. Появились непритязательные аллейки и скверики, возле одного из которых я велел сделать остановку. Проинструктировал шустрика:
  - До заката жди тут. Вот тебе полтинник, купишь себе поесть. Именно поесть, а не выпить. Если я так и не появлюсь, можешь быть свободен. Всё ясно?
  - Да, господин ко...
  - Не болтай языком. Вперёд.
  Он соскочил с подножки, и повозка двинулась дальше. Улица Лосиная, если судить по карте, растянулась чуть ли не на полгорода, но прямизной похвастаться не могла, загибаясь всё дальше к западу.
  Искомый дом оказался одноэтажным, деревянным и обветшалым. Подъезжая, я чиркнул спичкой. Её огонёк задёргался, регистрируя соседские взгляды, но сильно не отклонился - злонамеренной слежки не было.
  Приказав кучеру подождать, я подошёл к калитке. Та была приоткрыта, щеколда отсутствовала, и я без помех шагнул в тесный дворик. Занавеска на окне колыхнулась, за ней мелькнуло испуганное женское личико.
  Будет забавно, если окажется, что связник катался сюда к любовнице.
  На стук в дверь никто поначалу не отозвался. Я укоризненно заметил:
  - Сударыня, я вас видел. Отворите, будьте добры.
  Засов нерешительно лязгнул, дверь приоткрылась. Голосок из полутёмных сеней сообщил с испугом:
  - Я вас не знаю!
  - Я вас тоже, к великому сожалению. Но у нас был общий знакомый, он к вам заезжал на днях.
  - Что значит 'был'? С ним что-то случилось?
  - Увы, сударыня. Вы позволите?
  Она колебалась ещё несколько секунд, но всё же посторонилась, и я прошёл через сени в комнату. Там царила чистенькая стыдливая бедность. Стол, покрытый клетчатой скатертью, две табуретки, древний комод, аккуратно застеленная кровать, линялый настенный коврик с вытканным оленёнком. На столе - раскрытая книга и дешёвая фитильная лампа.
  - Почему вы молчите? Что с дядей Прохором?
  - С дядей? - я, обернувшись, приподнял бровь.
  - Ну, я так его называла... В шутку...
  Хозяйка - барышня лет двадцати пяти - смутилась и замолчала. Её можно было бы назвать привлекательной, если бы не бледная худоба и целомудренно-тоскливое платье под бесформенной кофтой.
  - Видите ли, - произнёс я мягко, - Прохор стал жертвой коварного злодеяния. И мы крайне нуждаемся в вашей помощи, чтобы выйти на след преступников.
  Кто такие 'мы', я не уточнил, будучи уверен, что пугливая собеседница сама что-нибудь домыслит в меру своей фантазии. Она опустилась на табуретку, моргнула растерянно:
  - Какой ужас... Но как же так? Он мухи бы не обидел...
  Последнее утверждение я мог бы оспорить, но вместо этого, сев напротив неё, сказал:
  - Обстоятельства убийства туманны. Мы пытаемся прояснить картину, поэтому опрашиваем тех, с кем он общался незадолго до смерти. Вы ведь позволите задать вам пару вопросов? Поможете следствию?
  - Я? Да-да, конечно! Всё это так неожиданно...
  - Припомните, пожалуйста, как вы с ним познакомились? И когда это было?
  - Совсем недавно, дней пять назад... Я из лавки шла, корзинка тяжёлая, а тут ещё гололёд... Под ноги смотрю, чтобы не упасть, голову опустила... И, представляете, со всего размаху врезалась в старичка! Ну, то есть это мне показалось, что в старичка, а так он просто пожилой... Был...
  Хозяйка, сбившись, тяжко вздохнула. Я ободряюще кивнул:
  - Не волнуйтесь. Продолжайте, пожалуйста.
  - Я перед ним сразу извинилась, а он только улыбнулся... У него такая улыбка была хорошая... Сказал мне - что же вы, барынька, такую тяжесть таскаете? Я только рассмеялась. Какая барынька? Мещанка полунищая, сирота... Он корзинку мне помог донести - я сначала отказывалась, но он и слушать не стал. Донёс и сразу хотел уйти, но я его, конечно, не отпустила. Чаю выпили, поболтали... Он, правда, больше слушал - так, знаете, по-доброму, с пониманием... Бывают такие люди, с ними сразу легко... Признался мне, что я ему племянницу напоминаю, которая в деревне живёт... Поэтому, кстати, и 'дядя Прохор'...
  Она снова замолчала, и я спросил:
  - Значит, вы с ним виделись всего один раз?
  - Нет, он потом ещё заезжал, буквально позавчера. Керосину мне привёз по дешёвке - у него торговец знакомый, поэтому выходит со скидкой... Опять разговаривали...
  - О чём, если не секрет?
  - Да обо всём практически. Я про свою жизнь рассказала - хотя, если честно, было бы что рассказывать, сижу тут одна, как мышь... Он меня утешать пытался, неуклюже, но очень трогательно... Как же так, говорит, такая красавица - и без ухажёра?
  - Действительно, - согласился я, - как же так? Что вы ему ответили?
  - Ну, что я могла ответить? - она пожала плечами. - Был один, пока не сбежал - не ухажёр, а одно название. Врун бессовестный, только и мог, что мозги мне пудрить сказками про русалок... А я, наивная, верила...
  - Про русалок?
  - А? Ой, простите, я понимаю, это сейчас совсем не по теме, вас интересует другое...
  - Нет-нет, я как раз хотел уточнить. Почему ухажёр рассказывал именно эти сказки?
  - Но какое это имеет значение? Вы ведь...
  Я чуть наклонился к ней и произнёс с ноткой строгости, но вместе с тем доверительно:
  - Сударыня, вы даже не представляете, как причудливы порой бывают пути, ведущие к установлению истины. Важны любые подробности. Очень прошу, не отказывайте нам в помощи.
  - Я не отказываю, просто не понимаю...
  - Поясните, пожалуйста, насчёт русалок.
  - Ну, это довольно глупо, на самом деле... Я с детства обожала про них читать. Легенды, ну и так далее. Мечтала - вырасту и переселюсь к ним в реку. Представляете? Подружкам рассказывала, а они надо мной смеялись. Правильно, наверное, делали... Потом повзрослела, мечты как-то потускнели... А прошлой весной познакомилась с одним молодым мужчиной, Мстиславом... В общем, проговорилась ему однажды про то детское увлечение. Он, как ни странно, смеяться и не подумал. Наоборот, сказал, что верит в речные чары. И что я могла бы ими овладеть, если повезёт.
  - Почему вы ему поверили?
  - Он ведь сам имел дар - не русалочий, конечно, но всё-таки...
  - С какой стихией он работал?
  - С живой материей.
  Она отвечала старательно и послушно. Со стороны мы сейчас, вероятно, напоминали экзаменатора и отличницу-гимназистку.
  - Что было дальше?
  - Он сказал, что хочет показать меня ещё одной колдунье. Лукерья её зовут, живёт за рекой, к ней ходят всякие богатые дамы. Ну вот, она посмотрела и сказала, что ничего из меня не выйдет. Мстислав нахмурился, обратно всю дорогу молчал...
  - А потом?
  - Потом ничего. Пропал и больше не появлялся. Такие вот нынче у девушек ухажёры.
  Хозяйка вымученно улыбнулась и плотней закуталась в кофту. Я сочувственно кивнул и спросил:
  - Скажите, а у Мстислава не было прозвища?
  - Прозвища? - она несколько удивилась. - Я всегда называла его по имени... Хотя да, однажды его окликнул на улице какой-то знакомый...
  - И как он его назвал?
  - По-моему, Кречет.
  
  ГЛАВА 3
  
  Я на несколько мгновений задумался - ситуация оказалась даже сложнее, чем представлялось моему руководству. Впрочем, моя задача от этого не менялась.
  Барышня хотела что-то сказать, но я опередил:
  - Ещё буквально пара вопросов, с вашего позволения. Когда вы ездили к той колдунье?
  - Летом, в конце июня, ещё до того как сушь началась...
  - Мстислав, который Кречет, перед поездкой как-то на вас воздействовал? Использовал дар?
  - Да, он говорил, что подготовит меня, поможет настроиться. Садился напротив, подносил к моей голове ладони, но прикасался только чуть-чуть, кончиками пальцев к вискам...
  - Что вы при этом чувствовали?
  - Такое как бы ледяное покалывание. Довольно неприятное, если честно, но я терпела - думала, он правда мне помогает...
  Дурочке повезло, что она до сих пор жива. Кречет мог бы устранить её сразу, как только понял, что она бесполезна, но, очевидно, не захотел привлекать внимание полицейских ищеек. Или просто махнул рукой - девица всё равно не догадывалась, в чём истинный смысл его интереса к ней.
  - Благодарю, - сказал я, поднявшись, - вы очень нам помогли. Теперь дело пойдёт быстрее.
  - А когда будут результаты? Я обязательно должна их узнать!
  - Весьма похвальное желание. Мы, безусловно, его учтём.
  Пока она пыталась истолковать последнюю фразу, я дошёл до входной двери. Уже на пороге приостановился и обернулся:
  - Да, и вот ещё что. Вы сообщили, что 'дядя Прохор' навещал вас позавчера. Он не сказал на прощание ничего необычного? Не просил ничего запомнить?
  - Нет, ничего такого. Я не совсем понимаю, к чему вы клоните. Ваши вопросы, если честно, довольно странные, и я хотела бы...
  - До свидания, сударыня.
  Я обозначил лёгкий поклон и зашагал прочь.
  Связник пообщался с этой особой, а днём позже его убили. Возможно, эти два события связаны - к примеру, наши противники настолько хитры, что использовали барышню как приманку. Связник клюнул и поплатился жизнью. Или всё проще - он, побывав здесь, активизировался и на других направлениях, в результате чего раскрылся.
  Но разницы уже нет.
  Меня, по сути, мало интересуют обстоятельства его гибели - важны лишь сведения, которые он добыл в последние дни. Сведения эти, возможно, пригодятся мне там, куда я должен теперь направиться.
  - За город, - сказал я вознице, - потом к реке.
  Мы тронулись, свернули направо и покатили на северо-восток. Я сверился с картой. Улицы на окраине называл, похоже, какой-то маньяк-зоолог - тут присутствовала чуть ли не вся островная фауна, вплоть до ежей и зайцев.
  - К замку изволите? - спросил кучер. - Прямо насупротив него можем встать, там берег открытый, летом господа отдыхают...
  - Не надо к замку - просто выедешь на дорогу, которая вдоль реки. Потом я распоряжусь.
  Городские кварталы кончились, показались мёрзлые пашни. Дальше к северу щетинился перелесок, из-за которого поднимался дымок, - там, судя по карте, была деревня. Копыта мерно постукивали, иней таился в складках дороги, закаменевшей от декабрьских холодов. Мы миновали развилку с огромным дубом, потом поле с толстыми обрубленными стеблями. На обочине валялась подсолнечная корзинка, выпотрошенная и мёртвая.
  Река была уже близко. На противоположном берегу - не прямо напротив нас, а выше по течению, левее - виднелись беловато-кофейные башни замка. Фоном служили серые тучи с прожилками синевы.
  Когда мы свернули и двинулись вдоль Медвянки, я без труда подобрал удобное место. Повозка остановилась. Сказав кучеру, что скоро вернусь, я пробрался через кустарник и оказался у кромки льда, сковавшего реку. С дороги меня не было видно.
  Я подобрал с земли сухую тонкую ветку, разломил её на мелкие части. Выбрав подходящий выступ на берегу, сложил на нём некое подобие костерка и вытащил из кармана спичечный коробок.
  Заговорённое пламя вспыхнуло легко и бесшумно. Я раскрыл над ним ладонь и сосредоточился. Эффект проявился спустя несколько секунд - огонь постепенно изменил цвет, стал голубоватым и бледным. Со стороны могло, наверное, показаться, что я тяну из него природную яркость.
  Деревяшки теперь горели как русалочий уголь.
  Я ещё раз огляделся для верности. Свидетелей рядом не было, зимний ландшафт застыл в звенящей неприветливой тишине. Даже ветер перестал теребить обындевелые косы корявой ивы, стоявшей неподалёку.
  Посмотрев на реку, я произнёс:
  - Договор.
  По льду метнулась длинная трещина.
  Миг спустя она разветвилась, обросла изломанными лучами.
  Я наблюдал.
  Ледяная корка у берега утрачивала целостность, распадалась, крошилась с оглушительным хрустом. Река, пробудившись, взламывала зимнюю скорлупу, но это происходило лишь в радиусе двух десятков шагов от моего костра.
  Потом вдруг хруст прекратился.
  Из воды, раздвинув белое крошево, поднялась человеческая фигура.
  Нагая девушка с бледной кожей, длинными волосами и глазами цвета аквамарин шла к берегу не спеша, с отрешённой грацией, словно аристократка-купальщица на знойном июльском пляже. По гладким плечам, высокой груди и округлым бёдрам стекали капли.
  Зимой, когда вокруг лёд, русалки теряют свою прозрачную бестелесность.
  Речная дева остановилась в двух шагах от меня - я мог бы её коснуться, протянув руку. Она повернула голову и встретилась со мной взглядом. Шевельнула губами:
  - Что тебе нужно?
  - Ваш враг вернулся.
  Моё сообщение не вызвало у неё эмоций. Она обронила:
  - Каменноголовый упрям, он возвращается регулярно. Ждёт, что все его вспомнят, но всегда терпит неудачу.
  - Он стал хитрее и сильнее, чем раньше.
  - Ты заблуждаешься, потому что ты человек. Твой угол зрения ограничен, а мы видим всю картину.
  - Ты в этом уверена? Кречет, как он себя сейчас называет, действует нестандартно. Подбирает инструмент против вас.
  - Какой инструмент?
  - Похоже, он ищет девушек, мечтающих о реке, и пытается подчинить их. С одной из них я только что говорил. Представляешь, что было бы, если бы он прислал её к вам, превратив в ходячую бомбу?
  Выражение лица у русалки чуть изменилось - при желании это можно было истолковать как снисходительную улыбку:
  - Те, кто вступают в реку, никому не подчинены. А те, кто кому-то подчинены, не вступят в реку при всём желании. Это правило без исключений - можешь, если угодно, считать его законом природы.
  - Вы, речные, слишком самонадеянны и недооцениваете противника. Да, с этой барышней он не смог ничего добиться, но то было ещё в июне. А сейчас зима, его любимое время. И он снова в городе - об этом сообщил наш агент неделю назад...
  - Твои слова - пустое сотрясение воздуха. Мы знаем, в чём сила Каменноголового. И в чём его слабость - тоже.
  - В эту историю уже втянуто слишком много людей. Слишком много факторов риска, которые не поддаются оценке. Вас, к примеру, не смущает, что в замке сидит инициированная ведьма, способная к водным чарам? Она, насколько я понимаю, до сих пор не смогла освоить собственный дар - применяла его в единичных случаях, в минуты отчаяния. Но вы почему-то не помогаете ей, как будто вас это не касается.
  - Не тебе об этом судить.
  - А знаешь, чем это кончится? Юная ведьма в замке рано или поздно поймёт, что Кречет - единственный, кто может ей подсказать, пусть даже она его ненавидит. И я очень сомневаюсь, что его подсказки будут вам на руку.
  Русалка вновь усмехнулась - теперь уже с откровенным презрением:
  - Ты попросту глуп, человек огня, если надеешься нами манипулировать. Думаешь, я поверю, что тебя волнуют наши проблемы? Ты ищешь выгоды для себя и для своего гадючника. Нас уже много веков тошнит от вашей возни. Мы пытались объяснить вам очевидные вещи, но вы неспособны слушать. Раз за разом вы наступаете на те же самые грабли, поэтому мы больше не тратим силы на объяснения, если сталкиваемся с такими, как ты. Уходи и не зови нас больше.
  Развернувшись, она сделала шаг к воде. Я, глядя ей в спину, спросил:
  - По-твоему, ситуация на острове безобидна?
  - Нет, - бросила русалка через плечо, - ситуация очень сложная. Но то, что собираешься сделать ты, отвратительно и бессмысленно. Мы не будем в этом участвовать.
  - Просто скажи мне, где сейчас Каменноголовый. Точное место.
  - Повторяю - мы тебе не союзницы.
  Она погружалась в реку с той же неторопливой надменностью. Солнце, выглянув из-за туч, плеснуло медным холодным светом, и полынья с готовностью заискрилась. Вода, усеянная ледяными осколками, всколыхнулась в последний раз и сомкнулась над русалочьей головой.
  Я пошёл обратно к дороге.
  Прежде чем углубиться в заросли, бросил последний взгляд на место нашей беседы. Костёр уже догорел. Полынья затягивалась, лёд намерзал по её краям с неестественной быстротой.
  Ответ речных жительниц я услышал - он меня не порадовал, но был вполне предсказуем. Пора было переходить от разговоров к действиям.
  Низенький кучер, похожий в своём толстенном тулупе на неваляшку, топтался возле повозки и грыз сухарь. Никаких ёмкостей я при нём не заметил, и всё равно возникало стойкое ощущение, что за время моей отлучки он не только употребил, но и, пожалуй, усугубил. Я сказал ему:
  - Быстро возвращаемся в город. Короткой дорогой до перекрёстка, где я оставил попутчика. Помнишь?
  - Чего ж не помнить? Сейчас напрямки рванём. Сначала по Куньей, а там уже на Морской бульвар...
  - Давай-давай, шевелись.
  Лошадь тронулась резво, пошла размеренной рысью. Город встретил нас деревянными хатами и тоскливой голью садов, потом появились дома из обожжённого кирпича. Стыдливо выползли многоквартирные насупленные уродцы в два-три этажа с шеренгами узких окон. Впрочем, я и не ждал архитектурных излишеств - все они концентрировались на другой стороне реки.
  Расплатившись, я отпустил извозчика и огляделся в поисках шустрика. Тот выскочил из ближайшей чайной и постарался принять услужливый вид, но на его физиономии читалась досада. Я его понимал - солнце клонилось к западу, и паренёк надеялся, что я уже не приеду.
  - Идём. Вопросов не задавать.
  Мы прошли три квартала, повернули налево. В этом районе квартировал связник в последние месяцы перед смертью.
  Нужный адрес обнаружился без труда. К одноэтажному дому прилепился крохотный флигель, за которым виднелся сарай для дров. В палисаднике торчало одинокое деревце в окружении бурьяна, истерзанного морозом.
  В доме были закрыты ставни, в пристройке - просто задёрнуты занавески. Трубы не дымили ни там, ни там.
  - Нету никого, - блеснул логикой мой подручный.
  Я молчал, глядя поверх штакетника со следами зелёной краски. Почему пустует флигель, было понятно - связник, арендовавший его, лежал сейчас в порту горсткой пепла. Вопрос, куда исчезли обитатели дома, оставался пока открытым, но был далеко не первостепенным.
  - По делам, видать, уехали. Или в гости, - не унимался шустрик.
  Я посмотрел на него, и он наконец заткнулся.
  Спичка в моих руках вспыхнула с сухим треском. Она горела чисто и ровно, но что-то меня смущало. Я не сразу сообразил - пламя сжирало деревянный черенок чуть быстрее, чем это происходило обычно. Разница была несущественной - кто-то другой, окажись он на моём месте, просто не обратил бы внимания, но я слишком много лет занимаюсь тем, что смотрю на огонь в поисках подсказок.
  За оградой ждали сюрпризы.
  К счастью, я это предусмотрел.
  - Заходи, - скомандовал я подручному.
  Он, покосившись на меня с подозрением, толкнул калитку. Мы обогнули флигель - вход в жилые постройки был не с улицы, а с внутреннего двора. На бельевой верёвке болтались задубевшие шерстяные портки.
  - Постучись в дом.
  Шустрик поднялся на крыльцо, стукнул пару раз - никто не отозвался.
  - Подёргай дверь.
  - Заперто.
  - Хорошо. Теперь во флигель.
  Какое-то время он колебался. Видно было, что его так и подмывает задать вопрос, но страх передо мной победил. Костяшками пальцев шустрик побарабанил по дощатой двери.
  - Говорю же, нет никого.
  - Подёргай.
  Он вздохнул и взялся за ручку.
  Дверь тихо скрипнула и открылась.
  - Входи.
  - Может, сначала вы, господин колдун? А то мне чего-то стрёмно...
  - Стрёмно будет, если я возьму горящую спичку и засуну тебе в ноздрю. Или ещё в какое-нибудь отверстие.
  - Ладно, чего вы сразу? Я ж просто так сказал...
  - Не трать моё время.
  Шустрик сгорбился, втянул голову в плечи и шагнул за порог.
  
  ГЛАВА 4
  
  Воздух в дверном проёме вздрогнул и заструился - так бывает, если заглянуть в помещение, где жарко топится печь. Но сейчас я не ощутил тепла - наоборот, из флигеля дохнуло таким запредельным холодом, что даже улица показалась курортом.
  На миг у меня возникло чувство дезориентации. Мир опрокинулся, координатные оси поменялись местами - теперь я смотрел на шустрика не сзади, а сверху. Полутёмный коридорчик за дверью стал вертикальной шахтой, стылым колодцем, в который падал мой несчастный подручный.
  Потом во флигеле остановилось время.
  Падение прекратилось на полпути - шустрик повис, нелепо раскинув руки, как лягушонок в прозрачном льду. Хотя это был, конечно, не лёд, а нечто гораздо более сложное, реликт из давно забытых времён.
  Против такой ловушки даже я оказался бы совершенно бессилен. Вошёл бы первым - и моя миссия завершилась бы досрочно и без фанфар. Но у меня был шустрик - специально на такой случай.
  Он сослужил свою службу.
  В каком-то смысле ему даже повезло - тот, кто установил капкан, хотел не убить, а лишь обездвижить жертву, чтобы потом устроить допрос. А значит, скоро сюда кто-нибудь явится за добычей.
  Восприятие пришло в норму, коридор уже не казался бездонной шахтой. В остальном, правда, всё осталось без изменений - шустрик по-прежнему висел между полом и потолком, ожидая решения своей участи.
  - Ох, ё...
  Я обернулся на голос. С соседнего двора на меня смотрел бородач саженного роста и с плечами молотобойца. Несколько секунд мы стояли молча, разделённые щелястым забором, потом я ткнул пальцем в сторону флигеля и сказал:
  - Ты видишь, что там внутри. Знаешь, как это называется?
  Бородач не ответил. В его взгляде не было страха - скорее, плохо скрываемая враждебность. Я сказал:
  - Если ты не совсем дурак, то не надо играть в молчанку. Спрашиваю ещё раз - знаешь, как это называется?
  - Волшба, - угрюмо пробасил он.
  - Да, причём в самом пакостном её проявлении. Жить хочешь?
  - Ну...
  - Хорошо. Где твои соседи? Почему их дом заперт?
  - К родне уехали вроде.
  Я усмехнулся. Шустрик, только что предлагавший эту незамысловатую версию, попал в точку - лишнее подтверждение тезиса, что не надо умножать сущности. Хозяева же могут благодарить судьбу - Кречет, застав их дома, не стал бы церемониться и терзаться муками совести.
  - До меня сюда приходил ещё один чужак. Когда это было?
  - Сегодня среди ночи. Не знаю.
  - Так 'среди ночи' или 'не знаю'?
  - Калитка скрипнула, сквозь сон слышал. Думал, квартирант ихний.
  - Ты, я вижу, не из болтливых. Как тебя звать?
  Здоровяк набычился ещё больше, но всё-таки ответил:
  - Игнат.
  - А жену твою?
  - Алевтина.
  - Так вот, Игнат. Сейчас вы с Алевтиной запрётесь и до утра не высунете носа во двор, что бы вы ни услышали. Это понятно?
  - Да...
  - Тогда чего ждёшь?
  В последний раз сверкнув на меня глазами, он отошёл, и я остался без зрителей. Другие соседи не смогли бы подглядывать так легко - с их стороны забор был выше и основательней. С улицы двор тем более не просматривался.
  Мне нужен был очередной костёр.
  Я сел на крыльцо, сложил перед собой несколько поленьев, взятых из дровяника, и поджёг. Заговорённое пламя прихватило их сразу, облизало со всех сторон и принялось глодать, неторопливо и экономно.
  Солнце скрылось за горизонтом, сгустились сумерки.
  Заканчивались первые сутки моего пребывания в этом городе.
  Я смотрел на огонь и мысленно растворялся в нём. Он делился со мной своим уверенным жаром, а я с ним - рассудочной холодной тоской, и вместе мы составляли сейчас единое целое, закрытую самодостаточную систему. Отсветы ложились лишь на меня, а земля, заборы и стены тонули в вечернем мраке.
  Моё ментальное эхо стёрлось, размазалось по округе. Теперь противники не почуяли бы меня даже с помощью колдовства. У них осталась единственная возможность меня заметить - войти во дворик и посмотреть в упор.
  Этого я и ждал.
  Время шло - десять, пятнадцать, двадцать минут...
  Потом я услышал шум со стороны улицы. Конское фырканье, негромкое дребезжание - кажется, остановилась повозка. Шаги, приглушённые голоса:
  - Чё за дом-то, Пырей?
  - Не мельтеши. За мной держись, межеумок.
  Я разочарованно выдохнул - надежда на то, что Кречет явится лично, не оправдалась. Он предпочёл отправить шестёрок.
  Я встал с крыльца.
  Пламя нетерпеливо дёрнулось.
  Из-за угла показались трое - один чуть впереди, двое сзади.
  Я сделал короткий жест, словно смахнул в их сторону жар с костра.
  Три сполоха, сорвавшись с поленьев, метнулись по земле к визитёрам, словно оранжевые вёрткие ящерки. За ними оставались следы - тлеющие полоски. Люди шарахнулись, но увернуться не было шансов. Ящерки мгновенно вскарабкались по голенищам сапог, по штанинам, по складкам верхней одежды - выше и выше.
  Двое противников были нейтрализованы сразу. Испуганно матерясь, они попытались стряхнуть ожившее пламя - тщетно. Сполохи, извернувшись, ввинтились обоим в горло. Люди умерли, не успев даже закричать, - огонь мгновенно выгрыз их изнутри. Плоть обугливалась, чадя тошнотворным дымом.
  Третьего оппонента я хотел оставить в живых, сочтя его вожаком. Пламя должно было лишь напугать его, подпалив одежду, но этот план не сработал. Ящерка-сполох, едва вцепившись в тужурку, тут же погасла - схлопнулась, будто от внезапного ветра. У вожака, похоже, имелся действенный оберег.
  Я мог бы, зачерпнув ещё огня, подавить защитные чары, но боялся перестараться - тогда противник просто подох бы. Мне же требовалось его допросить.
  Видя мою заминку, он осклабился и выхватил нож.
  Вожак был худ, невысок, но быстр и резок в движениях - выпады следовали один за другим. Лезвие, блестя в багровом свете костра, мелькало передо мной, кромсало морозный воздух. Я уклонялся, отступая к стене.
  Пытаясь меня достать, он увлёкся - удар, нацеленный мне под рёбра, оказался слишком прямолинейным. Я перехватил его руку и резко вывернул. Противник выронил нож, упал на колени.
  Я ткнул его мордой в землю, выкрутил руку ещё сильнее, почти на слом. Он сдавленно взвыл, заёрзал, но я его удержал, упёршись коленом между лопаток.
  Повозка на улице снова задребезжала, застучали копыта - звук удалялся. Возница, судя по всему, заглянул узнать, что тут происходит, увидел трупы и сделал правильный вывод. В том смысле, что подельникам уже не помочь, а умирать за компанию неразумно.
  - Сучара... - пробормотал вожак, который тоже прислушивался.
  - Нет, он рационалист. Теперь к делу - мне нужен Кречет.
  Щека у пленника странно дёрнулась, словно он собирался сплюнуть. Словами эта гримаса не сопровождалась, и я поторопил:
  - Говори. Иначе будет больнее.
  - Не пугай, фитилёк, я пуганый...
  - Тогда должен понимать, что я не шучу. Где Кречет?
  - Сам тебя найдёт, если надо. Не разминётесь...
  Я мысленно потянулся к костру. Ещё одна ящерка выскочила из пламени и, шмыгнув через двор, подобралась к лицу вожака. На самом деле она была, естественно, неживая, но сполохами удобнее управлять, если придать им черты какой-нибудь фауны. Чисто психологический, но эффективный трюк.
  Сейчас я позволил пленнику подробнее рассмотреть эту псевдожизнь. Чёткой формы у неё не имелось - лишь пылающие зыбкие контуры, в которых едва угадывались лапы, продолговатый череп и хвост. Ящерка остановилась в двух пядях от лежащего человека. Она была крупнее и ярче, чем предыдущие.
  - От этой оберег не спасёт, - сказал я. - Даю тебе выбор - либо сгоришь, либо разговоришься.
  - Хрен тебе, а не разговоры... Не знаю ничего, понял? А и знал бы - всё равно сказать не могу...
  - Ментальный блок? Не верю. Чтобы его поставить, нужно возиться несколько дней. Сложнейшая кропотливая процедура. Кречет бы справился, но зачем? Ты - слишком мелкая сошка, чтобы тратить на тебя силы. Поэтому...
  Ящерка встрепенулась, подползла ближе - теперь она почти опаляла щетину на физиономии пленника. Тот снова дёрнулся, но я предупредил:
  - Одно лишнее движение - и она нападёт. Где Кречет?
  - Чё ты заладил?! Думаешь, он мне рапортует, куда он там усвистел?
  - Так, стоп. Значит, он уехал? Когда ты его видел в последний раз?
  Огонь лизнул лежащего в щёку, стимулируя к дальнейшей беседе.
  - Ночью! - поспешно выкрикнул пленник. - Он сказал, чтоб я с ним пошёл! Припёрлись сюда, короче...
  - Сюда, в этот двор?
  - А я тебе про что? Да! Он в пристройке что-то шаманил, а я на стрёме стоял как пень, чуть яйца не отморозил...
  - Без лишних подробностей. Дальше что было?
  - Сказал - уедет где-то на сутки, а мне приказал стеречь. Ну, в смысле, чтобы я сюда - мухой, если камень вдруг засигналит...
  - Камень?
  - За пазухой у меня. Покажу сейчас, отпусти...
  - Лежать! Сейчас по моей команде очень и очень медленно переворачиваешься на спину, достаёшь свой камень. Если что - пеняй на себя.
  Я отпустил его и отошёл на пару шагов. Он под присмотром ящерки повернулся ко мне лицом, расстегнул тужурку и достал из внутреннего кармана какой-то белый осколок.
  - Подними выше. Сам не вставай.
  Осколок по форме напоминал клык, а размером был с большой палец. Мне показалось, что он сделан из мрамора, но брать его в руки я остерёгся. Именно он, похоже, сыграл роль оберега для вожака, отразив мой первый удар. Налицо был конфликт стихий.
  - Камень, говоришь, 'засигналил'?
  - Обжёг меня, сука, до сих пор больно. Не огнём обжёг, а морозом, холодный стал, вообще ледяной... С полчаса назад, ну мы и ломанулись...
  - Что ты должен был делать, прибыв сюда?
  - Глянуть, чё тут и как... Если в пристройке какой-нибудь хмырь завис, достать его - и на хазу. Сгрузить, а дальше Кречет, сказал, приедет - сам разберётся...
  - Как ты собирался достать того, кто 'завис' в пристройке? С помощью этого камня?
  - Ну. Кречет мне втолковал, чтоб я не попутал.
  - Тогда поднимайся и делай всё по его инструкции. Я буду за спиной.
  Он быстро зыркнул вокруг в поисках оружия, но его нож я предусмотрительно отпихнул под забор. Досадливо засопев, пленник доковылял до флигеля - ящерка следовала за ним по пятам. Костёр причудливо освещал коридорчик с шустриком.
  - Давай, - скомандовал я.
  Вожак повёл перед собой ладонью, словно ощупывал воздух в дверном проёме. Нашарив что-то невидимое, он удовлетворённо хмыкнул и поднёс к этому месту свой 'клык', остриём вперёд.
  Раздался короткий не то щелчок, не то треск.
  Прислужник Кречета убрал руку, камень же остался висеть прямо в пустоте - белый осколок на чёрно-багровом фоне. Пустота эта, впрочем, на глазах обретала материальность. В проёме как будто появилось стекло, на котором проступали густые ледяные узоры.
  Или, скорее, это была торцевая грань громадной ледяной глыбы, втиснутой в коридор. Теперь стало ясно - в ней заранее был подготовлен паз, некая разновидность замочной скважины, куда теперь вставили камень-ключ.
  Лёд быстро терял прозрачность, сравниваясь по цвету с 'клыком'. Меня опять окатило стужей, от которой перехватывало дыхание.
  Ящерка, стерегущая вожака-уголовника, дёрнулась и погасла.
  Спустя секунду зачах костёр. Я машинально бросил на него взгляд, и мой противник этим воспользовался.
  Он рванулся, буквально прыгнул, едва не сбив меня с ног. Морозное дуновение из флигеля, казалось, придало ему сил - или, по крайней мере, начисто отключило инстинкт самосохранения.
  Вожак тянул руки к моему горлу. Черты его лица исказились, рот ощерился, а глаза покрылись белёсой наледью - этот миг отпечатался в моей памяти как дагерротипный снимок.
  Но даже в таком отвратно-безумном виде он был всего лишь бандитом.
  Я схватил его за запястья и что есть силы ударил лбом в переносицу.
  Он пошатнулся, хрюкнув от боли. Я с размаху двинул ему тяжелым сапогом в брюхо, а когда он согнулся, добавил коленом в морду. Вожак упал, но я продолжал наносить удары - ногой, не особо целясь. По печени, по рёбрам, в живот...
  Потом я вновь посмотрел на флигель.
  Дверной проём уже окончательно побелел, превратился в мрамор, но внутри глыбы происходило что-то ещё - я почувствовал исходящую оттуда вибрацию и торопливо посторонился.
  Гладкая поверхность покрылась сетью трещин - чем-то это напоминало картину, виденную сегодня у замёрзшей реки.
  Земля под ногами вздрогнула, и глыба распалась, перестала существовать. Из флигеля, хрустя, хлынула сыпучая масса - я бы принял её за щебень, если бы не холодная белизна.
  Да, это было почти как днём - крошащийся лёд. С той разницей, что там из него поднялась живая русалка, а тут среди осколков лежало мертвенно-бледное заледеневшее тело шустрика.
  
  ГЛАВА 5
  
  Я оттащил паренька к крыльцу. Похлопал его по щекам, посветил в лицо, но он не пришёл в себя. Тут требовались либо медицинские чары, либо специфические познания Кречета, которых у меня не имелось.
  Тем не менее, я снова разжёг костёр - в расчёте на то, что стабильный и долгий жар всё-таки поможет. А если нет, то пострадавшим займутся полицейские целители-чародеи, которые рано или поздно прибудут.
  Отвернувшись от шустрика, я взглянул на бандита - тот, кряхтя и пошатываясь, поднимался на ноги, а взгляд его прояснился, наледь исчезла. Я счёл, что общение можно продолжить:
  - Навестим вашу хазу. Много там народу?
  - Никого нет, - ответил он после секундной паузы.
  На этот раз я пробил снизу вверх, сжатым кулаком в подбородок. Клацнули зубы, уголовник опрокинулся навзничь и, кажется, на пару секунд потерял сознание. Едва он снова зашевелился, я предупредил:
  - За враньё буду наказывать сразу, за попытку к бегству - тем более. Только теперь уже буду не бить, а жечь. Усёк?
  Он пробормотал что-то не слишком членораздельное, но явно малоцензурное.
  - Так сколько людей на хазе?
  - Трое должны быть... Четверо, если с Фроськой считать...
  - Что за Фроська?
  - Шалава местная...
  - Ладно, Пырей, - сказал я, припомнив его кликуху, произнесённую одним из подельников, - сейчас проверим. Шагай!
  Мы покинули двор и двинулись прочь по улице - я периодически подгонял бандита тычками. Квартал был бедным, и фонари имелись только на перекрёстках, но в прореху между тучами светила луна. Можно было идти, не спотыкаясь на каждой кочке.
  Я рассчитывал, что Кречет, где бы он ни был, ощутил выплеск чар во флигеле. Теперь он знает, что добычу извлекли из капкана, и поторопится на пресловутую хазу, а я дождусь его там.
  Мы шли примерно двадцать минут - дом, где обретались шестёрки Кречета, стоял почти на границе с портом. Я, придержав Пырея, изучил обстановку. Защитные чары напрочь отсутствовали, чему я не особенно удивился. Ледяной колдун наведывался сюда, очевидно, лишь в редких случаях - и уж тем более не хранил тут на постоянной основе никаких серьёзных секретов. Здешние обитатели были пешками, предназначенными для черновой работы.
  Из-за плотных занавесок на окнах сочился керосиновый свет. Здоровенный лохматый пёс во дворе решительно звякнул цепью и хотел на меня залаять, но заткнулся, почуяв эхо заговорённого пламени.
  Мой провожатый постучал в дверь. Та приоткрылась спустя какое-то время - цепочку, правда, с неё не сняли. Мелькнул огонёк свечи, обозначилась небритая рожа, и сипловатый голос спросил:
  - Пырей? Это чё за хрен с тобой?
  - Свои. Открывай.
  - А остальные где?
  - Подтянутся, - пообещал Пырей.
  Фальшь в его голосе насторожила бы даже полного идиота. Человек за порогом, прикинув что-то в уме, сказал:
  - Ага... Ну, ты это, погодь, я щас.
  Небритая ряха пропала из поля зрения, за дверью зашушукались, а потом во дворе вдруг стало неестественно тихо - невидимый полог разом отсёк все звуки с улицы и из порта. У бандитов нашлись-таки колдовские козыри - судя по быстродействию и зоне покрытия, сработал качественный одноразовый амулет.
  Хозяева не желали, чтобы соседи слышали, что здесь случится дальше.
  Меня это совершенно устраивало.
  Прикрыв глаза, я мысленно потянулся к дому. Три очага огня ощущались чётко: в сенях - свеча, в комнате - печь с дровами и лампа. Пламя, почувствовав моё прикосновение, встрепенулось, но я его успокоил, чтобы не привлекать внимания.
  Четвёртый очаг ещё не проявился физически - он существовал как предчувствие, как мощный, хоть и чрезвычайно компактный сгусток-потенциал. Это был пороховой заряд, которому очень скоро предстояло воспламениться.
  Проще говоря, кто-то готовился выпалить из ружья.
  В кого именно, догадаться было нетрудно.
  Стрелок, похоже, занял позицию чуть в глубине сеней - ждал, когда небритый откроет дверь и уйдёт с линии огня.
  Я, стоя за спиной у Пырея, откинул полу пальто и вытащил из ножен короткий прямой тесак, которым сегодня ещё не пользовался.
  Небритый снял дверную цепочку.
  Стрелок позади него уже держал палец на спусковом крючке - я этого не видел, но ощутил.
  - Валите козла! - заорал Пырей и бросился в сторону.
  Но я поломал сценарий.
  Мысленный импульс - и порох воспламенился, хотя стрелок ещё не нажал на спуск.
  Ружьё громыхнуло, харкнуло пламенем.
  Небритый не успел отойти - дробь ударила ему в спину. Он заорал и рухнул на порог, толкнув дверь, которая наконец распахнулась. Вход был свободен.
  Я взлетел на крыльцо.
  Подстреленный был уже не опасен - я проскочил мимо, не отвлекаясь.
  Снайпер-мазила хлопал глазами, уставившись на оружие. На мой рывок он среагировал с опозданием - попытался отмахнуться прикладом, но я легко уклонился. Лезвие тесака вошло стрелку под нижнюю челюсть.
  Ещё один бандит, выпрыгнув из комнаты, хотел достать меня кистенём. Гирька просвистела в вершке от моего уха. Я ударил с размаху на встречном шаге - тесак пробил противнику рёбра.
  И тут опять вмешался Пырей.
  Я не забыл о нём - просто не ожидал, что он сразу кинется следом. Это было моей ошибкой. Пырей сориентировался на удивление быстро - ворвался в сени, схватил верёвку, висевшую на гвозде, и подскочил ко мне сзади.
  Верёвка захлестнула мне шею. Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело. Я дёрнулся, захрипел, вцепился в петлю, пытаясь её ослабить. Сознание мутилось, я почти перестал что-либо соображать - и инстинктивно потянулся к огню.
  Лампа на столе взорвалась, а пламя в печи взревело, выплеснулось наружу. Огромный сполох метнулся по полу, по стенам, по потолку - и накрыл моего противника сверху. Тот вспыхнул как факел и завопил, выпустив верёвку из рук.
  Несколько секунд я хватал ртом воздух, потом кое-как поднялся, держась за притолоку. Выругался сквозь зубы - пожар было уже не остановить, он охватил весь дом. Пылали занавески и покрывала, горела деревянная мебель, занялись потолочные перекрытия.
  Пырей, захлебнувшись воем, упал и смолк. Я подобрал с пола свой тесак и развернулся, чтобы уйти, но сквозь треск пламени уловил то ли скулёж, то ли плач. Опустил глаза - в комнате у стены сидела полураздетая баба и, прижимая к себе шубейку, таращилась на меня с выражением животного страха.
  Я молча ухватил её за предплечье, выволок через сени во двор. Свежий холодный воздух ворвался в лёгкие. Взгляд упёрся в подстреленного бандита - тот, истекая кровью, пытался отползти от крыльца.
  Я вышел через калитку на улицу и снова оглянулся на дом. Пожар усиливался с каждой минутой - огонь прорвался сквозь крышу, тянулся языками из окон, плясал на ветру, хохотал и жрал, подвывая от наслаждения.
  А вместе с домом сгорал мой план.
  Остаться здесь и дождаться Кречета теперь уже не получится.
  - Господин колдун, господин колдун! Вы меня, пожалуйста, не убивайте!
  Только теперь я сообразил, что до сих пор тащу за собой бабёнку. Платье у неё едва прикрывало задницу, физиономия была размалёвана как у матрёшки с ярмарки, волосы растрепались. Я, очевидно, удостоился встречи с той самой 'шалавой местной', о которой упоминал Пырей.
  - Оденься, - буркнул я.
  Она закивала, напяливая шубейку и лепеча:
  - Я никому не скажу! Меня тут, считайте, не было! По гроб жизни буду молчать, вы только в живых оставьте...
  - Ты Фроська? Обслуживала этих уродов?
  - А? Ну, я так, заходила к ним иногда...
  - Кречета знаешь?
  - Да, господин колдун! То есть видела пару раз, сам-то он ко мне не особо...
  - Ладно, заткнись пока.
  Вокруг становилось людно - на улицу выбегали соседи, подтягивались зеваки. Я, снова сцапав бабёнку за руку, быстро зашагал к перекрёстку. Вдалеке послышался звон пожарного колокола.
  Через полверсты мне попалась подходящая подворотня. Зайдя туда, я перевёл дыхание и прислушался к своим ощущениям. Переутомления, к счастью, не было - в ходе драки я, несмотря на непредвиденный расход сил, сохранил основной резерв.
  Теперь, правда, зверски хотелось есть, и болела пострадавшая шея. Я осторожно потёр её, потом полез за пазуху и проверил, не помялся ли спичечный коробок. Фроська дисциплинированно ждала, клацая зубами от холода.
  - Ну, - сказал я ей, - приступай.
  Она истолковала мою фразу по-своему - огляделась и нерешительно уточнила:
  - Чё, прям здесь?
  Мне захотелось постучать этой матрёшке по лбу, чтобы убедиться в наличии деревянного звука, потом стало даже немного смешно. Я спросил:
  - Тебя что-то не устраивает?
  - Нет-нет, господин колдун! - она принялась расстёгивать мне пальто. - Я вам - всё, что хотите, хоть флейту, хоть по-столичному... Просто подумала - может, в подъезд зайдём, а то холодрыга...
  Я взял её за шкирку и встряхнул:
  - Дура! Не к этому приступай, а к ответам! Помнишь, о чём я спрашивал?
  Несколько секунд Фроська лупала глазами, не понимая, но в конце концов до неё дошло. Она истерически захихикала:
  - А, вон вы к чему... А я-то, балда... Ой, мамочки...
  - Хватит! - перебил я. - Когда ты видела Кречета?
  - Я-то? С неделю вроде...
  - Рассказывай.
  - Ну, в общем, была у этих, и Манька ещё со мной, овца белобрысая... Потом ночью мне вдруг приспичило, а на дворе ещё, помню, темень кромешная, потому что всё небо в тучах... Ну, взяла свечку, вышла из дому, сделала все дела... Возвращаюсь, а Кречет возле крыльца стоит - видать, только что подъехал, с Пыреем шепчется... Зыркнул на меня так, что я чуть заикаться не начала...
  - Дальше что?
  - Ничего, глазёнки потупила и в дом прошмыгнула. А Кречет так и не зашёл, укатил опять на извозчике...
  - Что он обсуждал с Пыреем?
  - Разве ж я помню? Да и не слушала, оно мне сроду не надо. Меньше знаешь - целее будешь...
  Выдав эту квинтэссенцию мудрости, она замолчала с чувством выполненного долга. Я, поразмыслив, вытащил спички.
  - Значит так, Фрося. Я верю, что ты тогда не прислушивалась, но всё равно должна была что-нибудь уловить, пусть даже невольно. Сейчас я помогу тебе вспомнить. Не бойся, это не страшно. Значит, ты шла по двору со свечой?
  - Так, говорю же, темень была...
  - Я понял. Теперь смотри на спичку внимательно. Представь, что это горит та самая свечка...
  Продолжая своё внушение, я вновь пожалел, что не могу воздействовать напрямую на её разум. Приходится делать всё опосредованно, с помощью трюков. Хотя должно получиться - если объект сбит с толку, растерян, то помогает даже такой полушарлатанский гипноз, особенно в сочетании с зачарованным пламенем.
  - Ты во дворе, свеча у тебя в руке. Подходишь к крыльцу, видишь Пырея с Кречетом, слышишь их голоса...
  Лицо у неё застыло, рот приоткрылся, огонь отражался в тёмных глазах.
  - Сосредоточься. О чём они говорят?
  - Тихо очень, почти не слышно... Пырей вроде спрашивает чего-то, только не разберу... А Кречет ему - жди, мол, возле дупла... Пырей соглашается - ага, ясно... Потом замолчали, на меня смотрят... Чего встала, дескать? Иди, куда шла... И взгляд такой, прямо жуть берёт...
  - Стоп.
  Я задул спичку, и Фроська, вздрогнув всем телом, вернулась в обычное состояние. Не рассчитывая на внятный ответ, я всё-таки спросил для проформы:
  - Что за дупло они упоминали? Догадки имеются?
  - А чего гадать-то? Башня, она и есть.
  - Не понял. Какая башня? Резиденция наместника?
  - Нет, вы что! - она вновь хихикнула. - Вы, господин колдун, наверно, не местный, а то бы сразу сообразили. Старый замок, который княжеский. Он уже почти развалился, в стене дырища, поэтому и шутят - дупло...
  - Всё, разобрался. Не тараторь.
  Про старый замок, сохранившийся с тех времён, когда остров считался удельным княжеством, я, естественно, знал. Титул князя формально существовал по сей день, хоть и не подкреплялся реальной властью.
  Знал я и то, какую роль носитель этого титула играет в нынешней заварушке, - к нему я хотел наведаться позже, после того как разберусь с Кречетом. Но раз Кречет пока отсутствует, можно начать и с князя.
  Фроська не сообщила ничего нового, но подсказала следующий шаг.
  Вряд ли она ещё пригодится.
  Я посмотрел на неё, и она, испуганно сжавшись, залопотала:
  - Господин колдун, я старалась, честное слово! Всё вам рассказала, как на духу! А больше ничего такого не слышала!
  - Да, Фрося, - кивнул я задумчиво, - ты старалась. Теперь у меня к тебе последнее пожелание.
  - К-какое, господин колдун?
  Я развернул её, наклонился к уху и раздельно произнёс:
  - Пошла вон.
  Она недоверчиво оглянулась, сделала шаг, другой и, убедившись, что подвоха не будет, выскочила из подворотни. Я, не торопясь, вышел следом. Фроська улепётывала по улице, луна цеплялась за тучи, а над кварталом, где остался горящий дом, багровело зарево.
  
  ГЛАВА 6
  
  Княжеский замок располагался на том же берегу реки, что и порт. Округлая пузатая башня высотой в десять саженей, сложенная из красного кирпича, торчала недалеко от рыночной площади. Кирпич, правда, давно побурел и покрылся копотью, а в кладке зиял пролом. Сравнение с дуплом в трухлявом стволе представлялось вполне уместным.
  Замок состоял, впрочем, не только из этой башни. Позади неё имелись ещё постройки помельче, обнесённые невысокой стеной - или, точнее, кирпичным неказистым забором. Я обошёл территорию по периметру, обнаружил дверь из толстого дерева и, взявшись за металлическое кольцо, постучал. Звук получился неожиданно низким, отозвавшись лёгкой вибрацией во всём теле, - кольцо было зачаровано, чтобы его услышали лучше.
  - Сударь?
  Дверь приоткрылась, и на меня уставился ливрейный слуга с благообразным, но несколько испитым лицом. Он держал лампу. Фитиль, прикрученный почти до нуля, был похож на полудохлого светляка - старинный род, который некогда владел островом, теперь экономил даже на керосине.
  - Проводи меня к князю.
  - Простите, сударь, но сегодня только по приглашениям.
  Я поднял руку, словно собрался накрыть его лицо пятерней. Пламя в лампе вздрогнуло и погасло, а в воздухе перед моей ладонью заискрилась эмблема: филин с распростёртыми крыльями и горящими оранжевыми глазами.
  - Это понятно, или нужны ещё пояснения?
  - Н-нет, сударь. Прошу за мной.
  С тыльной стороны башня не имела пробоин, но всё равно смотрелась необитаемой. Слуга повёл меня не к ней, а к двухэтажному обшарпанному сооружению, в окнах которого колыхался неяркий свет.
  Мы вступили в гостиную с огромным, но растопленным вполсилы камином, массивными старинными креслами и бархатными портьерами, которые даже в полумраке казались пыльно-заплесневелыми. Полдюжины мужчин разного возраста и достатка сгрудились возле камина, о чём-то споря.
  При виде меня все присутствующие смолкли, как по команде. Слуга подошёл к одному из них и что-то прошептал на ухо. Тот, выслушав доклад, воодушевился и сделал шаг мне навстречу. Я логически рассудил, что именно этот молодой человек с чахоточно-бледной физиономией и является хозяином замка.
  - Господа, - провозгласил он, - прошу вас не удивляться! Нас навестил один из наших единомышленников...
  - Не надо подробностей, - сказал я.
  - Да-да, разумеется. Умный, как говорится, поймёт! Вы ведь помните, господа, я неоднократно говорил вам, что мы не одиноки в наших стремлениях! Приходит время бескомпромиссных и решительных действий, время жёстких, но необходимых шагов...
  - Простите, князь, - перебил я не слишком вежливо, - мы можем переговорить наедине? Это срочно.
  - Переговорить? Ах да, пройдёмте в мой кабинет.
  Мы поднялись по лестнице, прошли по тёмному коридору и оказались в тесной холодной комнате с немытым окном. Князь, похоже, давно сюда не наведывался - в кабинете не нашлось даже лампы. На столе стоял развесистый канделябр с единственным уцелевшим огарком. Когда фитиль разгорелся, хозяин дома смущённо произнёс:
  - Сударь, мне, право, очень неловко, но не могли бы вы подтвердить свои полномочия? Я доверяю слуге, и всё-таки... Ваши коллеги, в конце концов, сами призывали меня быть бдительным...
  - Очень правильный подход, князь, - кивнул я и снова продемонстрировал изображение филина. - Этого, надеюсь, достаточно?
  - О, более чем! Я знаю, что опознавательный знак Тайной Стражи невозможно подделать с помощью чар.
  - Гости внизу, надеюсь, не в курсе, что вы контактируете с нашей организацией?
  - Нет, вы же слышали - я сообщил им только, что прибыл некий единомышленник, влиятельный и сильный союзник. Излишняя конкретика, боюсь, может их нервировать...
  - Совершенно с вами согласен.
  Мы сели в пыльные кресла - он за столом, я напротив. Князь, обведя взглядом интерьер, заметил с горечью в голосе:
  - Вы даже представить себе не можете, как стыдно и унизительно принимать гостей в этой нищете! Хотя, по большому счёту, стыдиться должен не я, а нынешние правители, утратившие всякое представление о чести и благородстве. Эти подлецы ничем не гнушаются в своём стремлении втоптать в грязь давно поверженного противника! Они не позволяют мне даже отремонтировать башню...
  - А у вас нашлись деньги на ремонт?
  - Ах, если бы! Я обратился в банк, желая получить ссуду, но мне отказали без всякого снисхождения. А знающие люди шепнули - существует негласное, но недвусмысленное распоряжение этого мерзавца-наместника! Любая материальная помощь мне рассматривается как злой умысел против императорской власти! Согласитесь, это просто-напросто гнусно... Но теперь-то всё должно измениться! Ваш визит вселяет в меня уверенность, хоть и стал, признаюсь честно, сюрпризом... Ваши коллеги тогда сказали, что личных контактов больше не будет вплоть до 'момента икс', если вы простите мне этот напыщенный эвфемизм...
  - Можете считать, князь, что 'момент икс' уже настаёт.
  - В самом деле? Мне казалось, что мы ещё на стадии подготовки...
  - Подготовка завершена, осталось в последний раз уточнить позиции.
  Я лениво поиграл с пламенем свечи - то удлинял язычок, то почти гасил, двигая ладонью вверх-вниз. Несколько секунд хозяин следил за моими манипуляциями, потом спохватился:
  - Но позвольте, мы ведь всё уточнили ещё в тот раз, с вашими коллегами! Был предметный обстоятельный разговор! Мы сошлись на том, что империя жизненно нуждается в обновлении! И что наш остров, средоточие силы, послужит отправной точкой! В этих условиях, разумеется, есть только один легитимный носитель власти по эту сторону пролива - старинный род, к коему я счастлив принадлежать...
  - Полагаю, последний пункт вам особенно по душе.
  - Мне совершенно непонятна ваша ирония! И вообще, ваша компетентность начинает вызывать у меня сомнение - равно как и ваша лояльность нашему делу! Я завтра же свяжусь с вашим руководством...
  - Боюсь, у вас сложилось превратное представление о нашей внутренней иерархии и о цели моего посещения.
  - Потрудитесь выражаться яснее, милостивый государь!
  - Что ж, извольте. Те сотрудники Стражи, с кем вы до сих пор общались, представляют наше местное отделение. Они обещали вам покровительство? К великому сожалению, это их решение было опрометчивым и неверным. Я прибыл с материка, чтобы внести необходимые коррективы. Пора избавить вас от вредных иллюзий.
  Я встал со своего места, обошёл стол и, нависнув над собеседником, произнёс спокойно, почти сочувственно:
  - Инфантильный дурак.
  - Что вы себе...
  Он хотел вскочить, но я толкнул его обратно в кресло:
  - Сидеть! Ты в самом деле поверил, что будешь править на острове? Причём править реально и независимо? Тогда ты ещё глупее, чем я себе представлял. Твой род, похоже, окончательно деградировал во всех отношениях, в том числе - интеллектуально...
  Даже в зыбком свете свечи можно было видеть, как побагровело его лицо. Задохнувшись от ярости, он снова дёрнулся в мою сторону, но я схватил его правой рукой за шею и сжал. Левая рука оставалась пока свободной - я лишь удерживал оппонента, а не душил всерьёз.
  - Предатель... - прохрипел он. - Тебя твои же сгноят, растопчут...
  - С ними я как-нибудь объяснюсь. Сейчас вопрос, что делать с тобой.
  - Не запугаешь... Терять мне нечего, а умирать не страшно...
  Я покачал головой:
  - Нет, князь, умирать вам пока ещё не ко времени. Положение сейчас нестабильное, и будет весьма некстати, если вы прослывёте невинным мучеником.
  Отпустив его, я отошёл на пару шагов. Он потёр шею и усмехнулся:
  - Не решился убивать, трус? Способен только на оскорбления?
  - Это не оскорбления, это факты. Вернёмся к гостям?
  - Я вернусь, а ты уберёшься вон.
  - Договорились. Но сначала подправим ваш гардероб.
  Я смахнул со свечи сноп искр - мелких, злых, почти негасимых. Они прожгли хозяйский сюртук - князь замахал руками, но спустя несколько секунд тлели уже и брюки, и жилет, и сорочка.
  - Советую снять, - нейтрально подсказал я.
  Он, бормоча ругательства, начал сдирать с себя предметы одежды. Оставшись в исподнем, поднял на меня глаза и хотел что-то прошипеть, но я опередил:
  - Теперь нормально. Пошли.
  Сочтя, очевидно, что слов я после этого недостоин, он гордо вскинул голову и прошлёпал из кабинета. Мы спустились по лестнице. Оказавшись в гостиной, я машинально пересчитал тех, кто там находился. Один из гостей отсутствовал (всклокоченный маленький толстячок, припомнилось мне) - видимо, смылся, проявив политическое чутьё.
  - Князь? - потрясённо воскликнул кто-то. - Что с вами?
  Я ударил хозяина по ногам, заставив его упасть на колени, потом ухватил за волосы и приставил к горлу тесак:
  - Внимание всем! Человек, собравший вас здесь, объявляется вне закона. Немедленно покиньте помещение. Ваше дальнейшее пребывание в замке будет расцениваться как государственная измена.
  Огонь, восприняв мою мысленную команду, вырвался из камина, заструился вверх по портьерам, перемахнул на другую сторону комнаты - к тяжёлым оконным шторам. Пылающее кольцо сжималось вокруг людей, и те бестолково ринулись к выходу. Князь, надсаживаясь, пытался докричаться до них, но никто не слушал. Загорелась деревянная лестница, пламя вторглось по ней на второй этаж.
  Вытолкав князя наружу, я вышел следом и оглянулся. Родовой герб, отлитый из бронзы, был прикреплён над дверью - стилизованный шершень. Я поднял руку, будто прицеливался из револьвера. Со стороны этот жест, вероятно, выглядел ненужным позёрством, но он помог мне сосредоточиться, а главное - пленник понял, куда смотреть. Герб, на который я указывал двумя пальцами, раскалился докрасна и стал плавиться, быстро теряя форму. Капли металла падали на крыльцо.
  Волна жара, ощутимого не только физически, но и на более тонком уровне, прокатилась по двору, ушла за ограду. Этот всплеск наверняка почувствовали все жители города, имевший дар.
  - Ты... - выдавил князь, уставившись на остатки герба. - Подонок, мразь, плесень! Кем вообще надо быть, чтобы опуститься вот до такого?!
  - Ты сам виноват - ввязался в игру, не понимая правил. Кстати, а с Кречетом ты встречался?
  - Просто уйди, - сказал он почти спокойно. - Своим присутствием ты оскверняешь эти владения.
  - Ладно, не отвечай. Всё это - частности, которые уже не важны.
  Крыша с грохотом провалилась, искры взметнулись оранжевым горячим фонтаном. Я сделал короткое движение кистью, и пламя с готовностью перекинулось на хозяйственные постройки. Дым поднимался к небу.
  - Зачем? - спросил князь глухо. - Зачем всё это?
  - Затем, что за глупость надо платить. Теперь ты - пустое место, бесполезная голь, в буквальном смысле этого слова. А значит, больше не пригодишься моим противникам.
  - Платить за глупость... - повторил он. - Да, возможно, я глуп, доверчив и инфантилен. Но я потерял не всё, у меня кое-что осталось. А вот у тебя - не знаю.
  - И что же это за ценность?
  - Её называют совестью.
  К нам подскочил слуга, покинувший дом через чёрный ход. Он набросил хозяину на плечи пальто и что-то запричитал, косясь на меня со страхом и злобой.
  - Ты вовремя, - сказал я ему и отошёл в сторону.
  В недрах здания что-то ухнуло, и из дверного проёма вырвалась порция раскалённого воздуха - дом будто плюнул жаром. Плевок этот, пропитанный колдовством, накрыл хозяина и слугу, те повалились наземь.
  Обморок продлится не меньше часа, мне этого будет достаточно.
  Я вышел на улицу. За спинами у зевак виднелся извозчичий экипаж - я, протолкавшись к нему, назвал адрес. Кучер посмотрел на меня с опаской и, воздержавшись от вопросов, взялся за вожжи.
  Мы ехали по каменным улицам, фонари светили тускло и холодно. Я смежил веки, пользуясь передышкой.
  Выслеживать Кречета уже не придётся, он найдёт меня сам. Да, это не лучший вариант из возможных - я предпочёл бы ударить первым, причём внезапно. Но операция с самого начала отклонилась от плана - погиб связник, потом сорвалась засада. Фактор внезапности уже не сработает, поэтому тактика изменилась. Теперь моя цель - растревожить улей ещё сильнее, чтобы вынудить Кречета поспешить.
  - Прибыли, сударь.
  Местное отделение Тайной Стражи внешне выглядело не слишком таинственно. Скорее, оно напоминало усадьбу помещика-самодура - двухэтажное здание с аляповатым портиком, выкрашенное в салатовый цвет. По ту сторону от реки места ему, естественно, не нашлось - тамошняя знать упёрлась бы рогом, чтобы не допустить соседства с сатрапами и душителями прогресса.
  Внешние ворота я преодолел без проблем - людей там не было, а охранные чары распознали мой статус. Прошагав через дворик, я подошёл к крыльцу. Вывеска на фасаде отсутствовала - лишь блестела эмблема с филином на двери. В ответ на мой стук открылся дверной глазок. Привратник спросил без малейший доброжелательности:
  - По какому делу?
  Я показал опознавательный знак. Филин, заискрившийся в воздухе на фоне моей ладони, был почти близнецом того, что украшал дверь, но имел и отличия. В лапах он сжимал погон с одним просветом без звёздочек, а на крыльях виднелись тёмные вертикальные полосы, похожие на подпалины.
  Дверь отворилась. Привратник оказался усатым дылдой в мундире, на погонах - лычка ефрейтора. Я спросил:
  - Полковник Тузяев здесь?
  - Никак нет, ваше благородие. Все разъехались.
  Настенные часы показывали половину девятого - почти ночь по провинциальным меркам. Я приказал:
  - Срочно вызвать полковника и старшего колдуна. Задействовать экспресс-амулеты.
  Дылда на мгновение замешкался, но, припомнив мой знак, выбрал единственно верную линию поведения:
  - Слушаюсь!
  Он кинулся в свою будочку, там что-то сверкнуло, слегка запахло озоном. Я сел в неудобное кресло для посетителей.
  Скорее всего, полковник ещё не в курсе насчёт пожара, поскольку чарами не владеет и не мог почувствовать всплеск. А вот колдун уже, вероятно, метнулся на княжеское подворье, и теперь у него возникли вопросы.
  Постараюсь ответить.
  
  ГЛАВА 7
  
  Начальник отделения прибыл через десять минут - сухопарый старичок с бакенбардами. Его можно было бы принять за отставного профессора, если бы не шинель с полковничьими погонами. Едва переступив порог, он набросился на привратника:
  - Что стряслось?
  - Не могу знать, ваше высокоблагородие! Сигнальные амулеты задействовал по приказу господина ротмистра! Ожидал вашего прибытия для получения дальнейших распоряжений!
  Полковник посмотрел на меня. Я встал, коротко кивнул:
  - Ротмистр Зуев.
  Старик прекрасно владел собой - рассмотрев мой идентификатор, он не проявил ни малейших признаков суеты, лишь озабоченно покряхтел:
  - Значит, с материка...
  - Из столицы, господин полковник.
  - Да, разумеется... Высший допуск, чрезвычайные полномочия - страшный сон для провинциальных служак...
  Его старшинство по званию сейчас не являлось козырем, и полковник это осознавал. Роль, которую он выбрал для начала беседы, была понятна - встревоженный, но честный чиновник, принимающий столичного ревизора. В уме же старый волчара наверняка просчитывал варианты дальнейших действий.
  - Так что случилось? Я сейчас видел зарево в районе центральной площади...
  - Княжеский замок, - пояснил я.
  - Замок? - старик нахмурился. - Вы там были?
  - Так точно.
  Повисла долгая пауза, потом он проговорил:
  - Прошу в мой кабинет.
  Мы поднялись на второй этаж. Полковник отпер тяжёлую дубовую дверь и снял защитные чары, уколов палец о металлический шип, торчавший над дверной ручкой. Мы пересекли приёмную с пустующим секретарским столом. Дверь, ведущая непосредственно в кабинет, тоже не отличалась хлипкостью, хозяин снова повозился с ключами:
  - Входите, ротмистр, присаживайтесь. Чаю, простите, предложить не могу - секретарь ушёл, время позднее...
  - Ничего страшного, господин полковник. Это даёт нам повод сразу перейти к делу.
  - Что ж, давайте так и поступим, - согласился он, зажигая лампу. - Что вас к нам привело?
  - Думаю, вы догадываетесь.
  - Ах, оставьте, ротмистр. К чему эти хождения вокруг да около? Я слишком стар для игр, а день был долгий и хлопотный.
  - Да, у меня тоже.
  - Кстати, как давно вы на острове?
  - Сутки с лишним.
  - Почему не навестили нас сразу?
  - Возникла техническая заминка.
  Полковник пожевал губами, что-то соображая, потом заметил:
  - Ваши ответы, ротмистр, не добавляют ясности. Думаю, будет лучше, если вы сами, без наводящих вопросов, обрисуете ситуацию, как она видится руководству.
  - Ситуация, господин полковник, достаточно щекотливая.
  - А конкретнее?
  - Всё началось приблизительно год назад, когда один из ваших сотрудников написал своему приятелю, который дослужился в столице до весьма высоких чинов. Письмо было частным, но касалось проблемы, с которой автор столкнулся по долгу службы. Столичный приятель вник, согласился, что дело крайне серьёзное, и нашёл способ донести информацию до шефа всей нашей организации. Напрямую, минуя всех заместителей.
  Мой собеседник задумчиво погладил ладонью лакированную поверхность стола и очень спокойно осведомился:
  - И о чём же писал тот... гм... корреспондент? Мой, как вы говорите, сотрудник?
  - Он отвечал за контроль колдовского фона на острове. И однажды обнаружил некую аномалию, которую вы почему-то проигнорировали.
  - Аномалию?
  - Да. Отголосок ледяных чар.
  - Я что-то такое припоминаю. Наш старший колдун всё перепроверил, опасения не подтвердились.
  - А вот шеф в столице рассудил по-другому. Он, изучив письмо, решил собрать больше данных. С этой целью на остров был направлен агент, который стал действовать тут инкогнито и проработал в таком режиме несколько месяцев. Вы об этом не знали.
  Полковник нахмурил брови:
  - Прискорбно слышать. Такое недоверие к нам я считаю совершенно необоснованным - мы трудимся честно, с полной отдачей, помышляя лишь о благе империи. Всё остальное - инсинуации. Слышите, ротмистр? Это моя позиция, и я прошу зафиксировать её в вашем отчёте.
  - Я учту, господин полковник, но позвольте продолжить. Агент вступил в контакт с автором письма, а также установил на острове сенсоры, чтобы регистрировать нестандартные чары. Поначалу, правда, это не дало результата - всё в пределах допустимой погрешности...
  - Само собой разумеется.
  - ...но летом опять пошли отчётливые сигналы, а в начале осени был пиковый всплеск. Наместник, по иронии, поручил расследование именно вам - и опять вы всё спустили на тормозах. Наступило очередное затишье. Но несколько дней назад всплески ледяных чар возобновились, причём с утроенной силой. Наш агент сумел наконец выследить того, кто их генерирует. И тогда прислали меня.
  Полковник вдруг улыбнулся, развёл руками и произнёс с добродушно-снисходительной интонацией, как дедушка в разговоре с внуком:
  - Голубчик, вы меня запутали окончательно. Никак не могу взять в толк, к чему вы, собственно, клоните. Вы уж просветите старика, покорнейше вас прошу.
  Я достал спичечный коробок, словно собирался курить, и, глядя в глаза полковнику, размеренно сообщил:
  - В империи созрел заговор. В нём участвуют сановники, аристократы, дельцы и предатели из спецслужб. Вы - в их числе. Доступно?
  - Вполне, голубчик, вполне, - безмятежно покивал он и пошевелился в кресле. - Экий вы, однако, нахрапистый и серьёзный! Всех нас выведете на чистую воду с этой вашей инспекцией...
  - Вы заблуждаетесь.
  - В чём же, позвольте полюбопытствовать?
  - Это не инспекция, полковник. Это зачистка.
  Я чиркнул спичкой.
  Он отреагировал правильно.
  Его рука соскользнула с подлокотника кресла и нырнула в ящик стола.
  Тишина взорвалась громовым раскатом, и в кабинете родился шторм.
  В потолке как будто открылась невидимая дыра - на меня обрушился поток воздуха, тяжёлого как свинец. Воздушные струи завертелись многопудовым вихрем. Эта сила хотела меня раздавить, расплющить, лишить дыхания, содрать с меня кожу, перемолоть мои кости в пыль - агрессивные чары, средство от незваных гостей.
  Но я не желал быть дичью.
  Вокруг меня сформировался защитный кокон. Он был похож на мыльный пузырь - с той разницей, что выдули его не из мыла, а из огня. Полупрозрачная поверхность яростно рдела, отражая атаку.
  Смерч завывал, его хвосты хлестали по комнате. Лампа, снесённая со столешницы, разбилась о стену, чернильный прибор загремел по узорчатому паркету. Книги вымело с полок, страницы затрепыхались как мотыльки. Вздымаясь, хлопали тёмные паруса - оконные шторы. Кресло старика опрокинулось, а сам он, пригнувшись, скрылся за массивной тумбой стола.
  Так продолжалось секунд десять-пятнадцать, потом тиски смерча стали ослабевать - воздушные чары, активированные полковником, иссякали. Я поднялся со стула, стряхнул с себя остатки огня. Противник тоже вскочил, схватился за револьвер, но тут же выпустил его, зашипев от боли, - металл раскалился, безжалостно обжёг руку.
  Я потратил на схватку часть внутреннего резерва. Этого можно было бы избежать, если бы я, к примеру, просто придушил хрыча в коридоре, без всяких предварительных разговоров. В мою задачу, однако, входила не только физическая, но и колдовская зачистка.
  Колдовство, подпирающее власть в государстве, - это громоздкая многоступенчатая конструкция, застывшая в неустойчивом равновесии. Выдёргивать из неё отслужившие элементы надо с оглядкой, соблюдая условности. Лично мне это напоминает нелепые рыцарские баллады, герои которых, прежде чем снести голову супостату, обязательно произносят длинный обвинительный монолог.
  Ничего не поделаешь - правила сочиняем не мы.
  Я вынул тесак из ножен. От обилия чар вокруг он нагрелся, на лезвии играли багряно-жёлтые отсветы.
  - Вы разжалованы, полковник.
  Лезвие вошло в сердце. Я постоял над телом, спрятал тесак и двинулся к выходу. Огонь уже по-хозяйски осваивал кабинет. Он самодовольно потрескивал, а дорогу мне уступал с неохотой. Почерневшие крылья книг-мотыльков хрустели под сапогами.
  - Ваше высокоблагородие! Ваше...
  В коридоре загрохотали шаги - дылда-ефрейтор, почувствовав запах гари, спешил на помощь начальству. Я взял со стола в приёмной тяжёлое пресс-папье и, встретив здоровяка на пороге, без затей саданул по лбу.
  Перешагнув через упавшую тушу, я хотел выглянуть в коридор - и пошатнулся от накатившей слабости. Голова закружилась, дым вокруг стал едким и осязаемым - он забивался в лёгкие, словно вата. Стены сдвинулись, потолок опустился ниже. Удушливый мрак окутал меня, высасывая силы и волю.
  Я не упал только потому, что вцепился в дверной косяк. В сгустившейся тьме остался единственный ориентир - огонь в полковничьем кабинете. Сигнальный костёр, путеводный свет, маяк в ненастной ночи - я мысленно потянулся к нему, по капле впитывая жаркую силу, и мрак начал отступать. Взгляд прояснился, ко мне вернулась способность адекватно воспринимать окружающее.
  Повернув голову, я увидел нового персонажа. Коренастый мужик с обветренным грубоватым лицом стоял в коридоре, шагах в пяти от меня. Будь он одет попроще, вполне сошёл бы за портового грузчика, но внешность была обманчива.
  Прибыл старший колдун, приписанный к здешнему отделению.
  Досье не врало - он действительно оказался на редкость сильным, хорошо обученным менталистом. Ему почти удалось меня оглушить. На его несчастье, однако, в меня перед поездкой вкачали такой резерв, что я заведомо имел преимущество.
  Отлепившись от косяка, я двинулся к колдуну.
  Это стало для него неожиданностью - он был уже уверен в победе. Запаниковав, менталист сунулся в карман за оружием, но опоздал - я бросился на него, сшиб с ног и приложил затылком об пол.
  Забрав у него револьвер, я встал. Колдун с трудом сфокусировал на мне взгляд:
  - Ты кто такой? Как здесь оказался?
  - Ротмистр Зуев. Идёт зачистка.
  Он вздрогнул и инстинктивно попытался отползти к лестнице. Я предупредил:
  - Твой револьвер в моей руке - опасная штука. Может выстрелить сам собой - порох излишне восприимчив к огненным чарам. Поэтому не зли меня. Понял?
  - Что тебе надо?
  - Для начала - возьми ефрейтора и тащи его вниз, чтобы он тут не угорел.
  Крякнув и поднатужившись, колдун взвалил привратника на плечо. Пошатываясь, спустился по ступенькам, пересёк вестибюль и вышел по двор. Я, морщась от дыма, следовал по пятам. Он сгрузил дылду возле ограды, обернулся:
  - И что теперь?
  Я отшвырнул револьвер и снова достал тесак:
  - Теперь, собственно, приступим.
  - В чём меня обвиняют?
  Ему, разумеется, тоже были известны все сопутствующие условности, и он отчаянно тянул время, копя силы для рывка. Я понимающе усмехнулся:
  - Вот тебе краткое изложение. В столице - заговор. Цель - смена династии. Но власть правителя опирается не только на государственный аппарат, но и на колдовство. Нельзя просто так убить императора - нарушится иерархия чар, и начнётся хаос. Нужен правильный импульс. Так?
  - Это общие фразы. При чём тут я?
  - Ваш остров - место, где высока концентрация древней силы. Идеальная исходная точка для мятежа. Поэтому остров и попал в поле зрения заговорщиков из столицы. У них тут нашлись союзники - обиженный князь, богатые коммерсанты из треста, карьеристы из Стражи вроде тебя с полковником. Но вы - лишь вороньё, которое гадит, орёт и громко хлопает крыльями. Кроме вас мятежникам нужен был настоящий хищник.
  Колдун уже почти не прислушивался - стоял, полуприкрыв глаза и сосредоточиваясь. Но на мою последнюю фразу всё же отреагировал:
  - Хищник?
  - Да, с большими когтями. И они додумались до того, чтобы связаться с человеком-осколком, который тебе известен как Кречет. Эти идиоты надеются, что сумеют им управлять... Впрочем, тебя это уже не касается.
  - Да пошёл ты, ротмистр.
  Его зрачки пугающе сузились - почудилось, что в мой разум вонзились острия холодных стальных шипов. Я ощутил боль, но контроля над собой не утратил - огонь, вырывавшийся из окон особняка, подхлёстывал меня волнами жара, помогал регулировать восприятие.
  Колдун судорожно вздохнул и отпрянул, прижавшись спиной к чугунным прутьям ограды. Я вытер пот со лба и поднял тесак на уровень наших глаз.
  - Давай, ротмистр, не тяни.
  - Торопишься?
  - Надоело видеть твою гнусную рожу. Предпочитаю сдохнуть.
  - Ты не умрёшь. Приговор - экстракция.
  - Что?!
  Не давая ему опомниться, я прижал лезвие плашмя к его лбу - в блестящем металле отражались сполохи пламени. Послышалось шипение, как на сковороде. Менталист заорал, рухнул на колени - над его переносицей остался косой ожоговый шрам.
  Подняв на меня глаза, приговорённый хотел что-то выкрикнуть, но не смог - его стошнило, потом ещё раз. Спазмы не прекращались, желчь извергалась мучительными толчками, а земля под ней задымилась, как будто колдун блевал кислотой.
  Он расставался с колдовской силой.
  
  ГЛАВА 8
  
  Когда менталист сумел наконец перевести дыхание, я взял его за шиворот и оттащил от лужи. Он выглядел как после долгой болезни - лицо осунулось, вокруг глаз темнели круги. С трудом ворочая языком, он просипел:
  - Скотина... Лучше бы прирезал...
  - Нет, не лучше. Привыкай к роли обычного человека. Точнее, обычного каторжника.
  - Нельзя вот так, без суда...
  - Ты сам вывел себя за рамки закона, когда поддержал колдовской мятеж. А именно - сознательно утаил информацию о ледяных чарах на острове. Этот факт мне только что подтвердил полковник. Но у меня к тебе будет ещё несколько вопросов.
  - Засунь их...
  - Не советую обострять, если не хочешь, чтобы всё стало ещё хуже. Вставай, ты слишком тут засиделся. Твоя лошадь?
  Я указал на рыжего жеребца, наспех привязанного к ограде. Колдун (теперь уже бывший) молча кивнул. Другие средства передвижения в пределах видимости отсутствовали - полковник, видимо, домчал на извозчике.
  - Трактир поблизости есть? - спросил я, садясь в седло.
  - Да... Через два квартала...
  - Шагай рядом, держись за стремя. И достань уже платок, вытрись.
  Любопытствующие сограждане сбегались к воротам, но во двор зайти не решались. На меня и пленника глазели, разинув рты. В нарастающий гомон вклинился полицейский свисток - по улице, топая сапожищами и придерживая шашку, мчался городовой. Предвосхищая его вопросы, я засветил свой знак:
  - В здании живых нет. У ефрейтора - ушиб головы. Действуй, чего встал?
  - Слушаюсь, вашбродь! Народ, р-р-расступись!
  Я пустил лошадь шагом, но колдун всё равно едва поспевал - его пошатывало, ноги подкашивались от слабости.
  Трактир располагался на поперечной улице, пожара из окон не было видно. Оставив лошадь на попечение слуги, мы шагнули через порог. Заведение не могло похвастаться избытком клиентов, лишь в дальнем углу догуливала компания - по виду, мелкие торгаши.
  Я по привычке сел так, чтобы видеть входную дверь. Половой предупредил:
  - Господа, в течение часа мы закрываем...
  - Мне - жирного мяса, - перебил я. - Свинины или баранины, в любом виде, главное - побольше и побыстрее. Ему - никакой еды, только очень крепкого чаю с сахаром.
  - Водки, - бесцветно уточнил экс-колдун.
  - Не советую, - сказал я. - Спиртное тебе сейчас повредит.
  - Водки, - повторил он.
  Половой испарился. Я вдохнул запах, доносящийся с кухни, и проглотил слюну - есть хотелось уже давно. Мой визави сидел, уставившись в стол и приставив костяшки пальцев к вискам, словно хотел удержать разбредающиеся мысли. Я спросил:
  - Ты общался с Кречетом лично?
  - Оставь меня в покое...
  - Я ведь предупредил - отвечай по делу.
  - Да, говорил с ним несколько раз - и что?
  - Когда это случилось впервые?
  - С год назад, когда был начальный всплеск... Я поехал проверить... Этот Кречет был тогда ноль без палочки... Мальчик на побегушках у председателя треста... Сам ещё не понимал, что с ним происходит, какая сила сквозь него прорастает... Это потом уже забурел, перестал отчитываться... Решил, что кум королю...
  - Последний ваш разговор когда состоялся?
  - В августе... После того как те сопляки припёрлись к Серому Омуту - племянница наместника и сын пасечника... Кречет устроил на них охоту, нас не предупредив... Кретин... А их уже гвардейцы искали, из охраны наместника... С этими гвардейцами Кречет чуть не столкнулся, ушёл в последний момент... Там, возле Омута...
  - Но огласки вы всё-таки избежали.
  - Кречет девчонку застращал, чтобы лишнего не сболтнула... А расследование наместник нам же и поручил... Тайной Страже, в смысле... Мы с Кречетом тогда разругались вдрызг... Я его предупредил, чтобы никакой больше самодеятельности, а он мне, скотина, в лицо заржал...
  Половой принёс водочный графин. Колдун опрокинул большую стопку, не закусывая, и сразу же повторил. Передо мной поставили окорок, а горячее пообещали чуть позже. На несколько минут я забыл обо всём вокруг - вгрызался в мясо как изголодавшийся волк. Тарелка опустела внезапно, и я, с сожалением отставив её, сказал:
  - Мне в общих чертах известна история со стынь-каплей - в замке у нас имеется информатор. Но меня интересуют подробности о контактах Кречета с Елизаветой. После Омута они общались?
  - С какого бы хрена вдруг? Она в замке, хрен её выпустят...
  Однокоренных слов в его речи становилось всё больше. Собеседник, ослабленный недавней экстракцией, уже заметно поплыл от водки, но я терпеливо вслушивался:
  - Кречет сам охренел, когда у неё чары прорезались... Он сначала больше за пацаном следил, а за девчонкой - так, заодно... А тут река возле Омута вслип... вплис...
  - Всплеснула?
  - Угу... Лизу гвардейцы... Это самое...
  - Что 'это самое'?
  - Увезли... Кречет потом хотел понять - что за хрень? Почему река на девчонку так отзывается? К её учителю подкопался... В сентябре уже... Тот копыта чуть не отбросил...
  - К каким выводам пришёл Кречет?
  - Хрен знает - говорю же, он нам уже не докладывает... Ротмистр, отвали, душевно тебя прошу...
  Мне принесли горячее, и я опять уткнулся в тарелку, даже не разобравшись, что именно там навалено. Что-то жареное, с кольцами лука. Когда я управился и поднял глаза, экс-менталист лежал щекой на столешнице и тихо сопел во сне.
  Его пробуждение будет мерзким. В ближайшие трое-четверо суток он вряд ли сможет подняться на ноги - организм, утративший дар, должен перенастроиться. Потом, когда встанет, им займутся мои коллеги, которые приедут за остров следом за мной.
  При условии, конечно, что моя миссия завершится успехом.
  Я встал и бросил деньги на стол - почудилось, что бумажки падают слишком медленно, почти зависают в воздухе, как давеча шустрик в капкане, поставленном человеком-осколком. И физиономия полового застыла с полуоткрытым ртом, и гуляки в углу превратились в уродливых истуканов...
  Я встряхнулся, и морок сгинул.
  Кречет ищет меня, я чувствую - отсюда и аберрации восприятия. Но он пока далеко, и у меня остаётся время ещё на один визит.
  Ткнув пальцем в сторону спящего, я сказал половому:
  - Этого будить не пытайся, всё равно не получится. Вызывай полицию.
  - Но позвольте...
  Не слушая его, я вышел на улицу, сел на жеребца и снова поехал в сторону порта. Сейчас, когда мой внутренний резерв был вскрыт и задействован, я стал лучше чувствовать город. Во всяком случае, эхо двух последних пожаров - на площади и в здании Стражи - ощущалось очень отчётливо. Огонь на бандитской хазе уже, судя по всему, потушили.
  Свою новую цель я разглядел ещё издали - помпезное трёхэтажное здание современной постройки. Фасадную роскошь, правда, несколько портило крыльцо казённого вида, но общее впечатление от этого не менялось - медовый трест, чья штаб-квартира была тут размещена, от бедности не страдал.
  Я был не в курсе, почему коммерсанты выбрали для строительства этот, менее респектабельный, берег. Может, наступив на горло собственной песне, сочли, что важнее будет близость к поставщикам и портовым складам. Или, что более вероятно, имели трения с наместником - он, как и всякий высокородный аристократ, испытывал антипатию к нуворишам.
  Многие окна, несмотря на позднее время, ярко светились - в том числе те, где, по моим представлениям, находились кабинеты начальства. Члены правления, видимо, собрались на срочное совещание в связи с сегодняшними пожарами. А может, чуя, чем всё закончится, уже выгребали из сейфов всё мало-мальски ценное и секретное.
  У чугунных ворот дежурили двое вооружённых людей в цивильных пальто. Я спешился загодя и оставил жеребца у ограды. Охранники напряглись, один из них предостерегающе крикнул:
  - Сударь, сюда нельзя! Закрытая территория!
  Нельзя было исключать, что у них имелась колдовская привязка к зданию или к его хозяевам - незаконная, но хорошо оплачиваемая. 'Привязанные' бойцы не отступят, даже увидев мой идентификатор. Поэтому я, не тратя время на представления, повторил свой недавний трюк - раскалил металл, из которого были сделаны револьверы. Те с лязгом упали наземь, а охранник заорал теперь уже в полный голос:
  - Тревога!
  Спичка, зажжённая мной и подпитанная из внутреннего резерва, засияла так ярко, что люди на воротах инстинктивно отпрянули и заслонились руками. Я, просунув пальцы сквозь прутья, отодвинул засов.
  Мысленно я уже тянулся к фасаду, гнал на него волну колдовского жара. Загрохотали выстрелы - порох в оружии, которое было в здании, синхронно воспламенялся. Кто-то завопил диким голосом, разлетелись два оконных стекла. От крыльца визгливо отрикошетила пуля.
  Я двинулся через двор, но через несколько шагов ощутил, как что-то опасное вызревает впереди и внизу, под слоем брусчатки. Я отскочил назад, меня снова облёк защитный огненный кокон.
  Спустя мгновение двор взорвался - из-под земли словно вывернулось плечо катапульты, швырнув в мою сторону горсть камней. Кокон вспыхнул ярче, нейтрализуя удары. Я остался цел, но в голове загудело, а по телу прошла вибрация - меня, казалось, засунули внутрь набатного колокола.
  Убрав защиту, я оглянулся. Охранники у ворот лежали, не подавая признаков жизни, - их накрыло каменным залпом. Я перебрался через завал и, потратив очередную спичку, проверил входную дверь. Та оказалась встроена в хитрый защитный контур. Прикосновение к дверной ручке само по себе было не опасно, но активировало чары в глубине здания.
  Чары эти были разной природы. Мелькнула даже надежда, что меня попытаются атаковать огнём и, таким образом, пополнят мои резервы. Но эту мысль я отбросил - противники не были идиотами. Их новая атака наверняка пойдёт через воздух, примерно как у полковника в кабинете.
  Прежде чем переступить порог, я видоизменил кокон, раскрыв его полусферой перед собой. Шаг в вестибюль - и ураганный ветер ударил в мою защиту. Не будь её, меня бы вынесло во двор как пушинку. Поток ревел, обтекая щит, осколки сорванной люстры звенели наперебой.
  Наконец ураган издох. Я дезактивировал кокон и опять проверил резерв. Тот продолжал сокращаться, но эта убыль пока укладывалась в запланированные рамки.
  Я пересёк вестибюль и начал подниматься по лестнице, держа перед собой зажжённую спичку, словно миниатюрный факел. Из коридора на втором этаже выпрыгнули сразу трое с кинжалами, но воздух передо мной стал нестерпимо жарким - нападавшие отступили, отгородились дверью. Я прошёл мимо и взял новую спичку взамен сгоревшей.
  На третьем этаже какой-то молодой человек попытался достать меня воздушной плетью-двухвосткой. Огонь сожрал эту плеть в секунду, а молодому человеку я сломал нос прямым крестьянским ударом.
  Шагая по длинному коридору, я высасывал пламя с настенных ламп, и те гасли поочерёдно. Передо мной катился горячий вал, не давая охране выскочить мне наперерез из дверей.
  В торце коридора блестела позолоченная табличка с фамилией председателя треста. Дверные створки были закрыты наглухо и заперты на замок, но я чувствовал - в кабинете горят светильники, а значит, хозяева ещё здесь. Я постучал:
  - Откройте. Я всё равно войду.
  Последовала долгая пауза, потом чей-то голос прошелестел:
  - Хорошо, открываю. Прошу учесть - мы не сопротивлялись.
  Я прошёл в кабинет с лепным потолком и мебелью из чёрного дерева. На одной стене висел поясной портрет императора, на другой - пейзажное полотно, фрегат с раздутыми парусами. На столе громоздились папки с тиснением, в камине обугливалась бумага.
  Седоусого председателя с блёклым взглядом я без труда узнал по словесному описанию. Присутствовал также господин неопределённого возраста с пухлыми щёчками и потеющей лысиной, которого я сразу спросил:
  - Фамилия? Должность?
  - Моя?
  - Да, ваша. Свою я помню.
  - Кинь-Валяев, зампред правления, но...
  - Вас вызовут позже. Пока свободны.
  Пухлощёкий растерянно посмотрел на меня, потом на хозяина кабинета и почему-то на императора. Так и не получив подсказок, сгорбился и просеменил к выходу. Я запер за ним дверь, предъявил свой знак председателю и сказал:
  - Заговор ликвидирован, ваши сообщники на острове обезврежены.
  - Я понимаю, - последовал бесцветный ответ. - Цель вашего визита?
  - Зачистка.
  - Я не предлагаю вам взятку. Я отдаю вам своё состояние целиком, это семизначная сумма. В кратчайшие сроки вы получите всё в виде ассигнаций, золота и драгоценных камней. Взамен вы позволите мне исчезнуть.
  - Это щедрое предложение, - заметил я без иронии, - но я его отклоняю.
  - Что может заставить вас изменить решение?
  - Боюсь, таких вариантов нет. Теперь моя очередь спрашивать. Где сейчас ваш бывший помощник, известный под кличкой Кречет?
  Председатель посмотрел мне в глаза и медленно покачал головой:
  - Я не могу ответить - просто не знаю. Да, Мстислав работал на меня в своё время, но с тех пор многое изменилось. Теперь он не подчиняется никому и преследует свои цели, которые мне не очень понятны.
  - Тогда на этом закончим, - сказал я, чиркая спичкой.
  Но она отчего-то не загорелась.
  Воздух вокруг стал мёртвым и неподвижным. Он словно лишился какого-то компонента - простого, но вместе с тем неизмеримо важного. В этом воздухе больше не мог существовать ни огонь, ни ветер, и даже дыхание превратилось в бесполезную имитацию, в механический суррогат, не влияющий на мою жизнедеятельность. Чары ушли из мира, утратили содержание, как буквы забытого языка. Окружающие предметы и глаза моего противника покрылись белёсым инеем, тусклой наледью.
  Мои мысли тоже забуксовали. Я отрешённо следил за тем, как председатель берёт со стола, из-под груды папок, тонкий стилет и замахивается, целя мне в сердце. Разум регистрировал всё это, не видя смысла противодействовать.
  Но в моём теле ещё жили рефлексы.
  Я уклонился, и остриё стилета, вспоров пальто, слегка царапнуло рёбра. Мой правый кулак врезался в скулу председателя. Тот отшатнулся, но устоял на ногах - и сделал ещё один выпад своим оружием. Я отскочил к окну - дальше отступать было некуда.
  Эти рефлекторные действия дали разуму верный импульс. Восприятие ещё не вернулось в норму, но я чётко и уверенно осознал, что больше не хочу пребывать в одном объёме пространства с мороженным коммерсантом. И когда тот попытался ткнуть меня стилетом в лицо, я поднырнул и, сделав захват, перебросил врага через подоконник.
  Стекло разлетелось вдребезги.
  Я посмотрел наружу. Хватило одного взгляда, чтобы понять - должность председателя треста стала вакантной.
  
  ГЛАВА 9
  
  Хозяин кабинета лежал на земле под окнами, а ко мне возвращалась способность нормально мыслить. Было ясно, что против меня сейчас применили не обычные чары, а ледяные. Значит, не обошлось без Кречета - тот, вероятно, снабдил председателя артефактом с соответствующими функциями. К примеру, перстнем, который можно активировать незаметно.
  Уловки такого рода - перстни, медальоны, вживлённые мини-бляшки, татуировки - слишком разнообразны, чтобы застраховаться от них с гарантией. Риск есть всегда, особенно если имеешь дело с изобретательным и сильным противником.
  Собственно, вся моя операция со стороны может показаться безрассудством и авантюрой. Я действую в одиночку и напролом, лезу прямо во вражье логово. Но в этом всё-таки есть резон, пусть и достаточно извращённый.
  Чтобы не нарушить пресловутое равновесие чар в масштабах страны, первый удар по мятежникам должен быть точечным, персонифицированным, из разряда 'лицом к лицу'. Я наношу его, а массированный навал с облавами и кампанией в прессе начнётся позже, без моего участия.
  - Открывай!
  В дверь заколотили, нетерпеливо и злобно. Я решил, что пора объяснить охранникам ситуацию. Их колдовская привязка к тресту сейчас ослабла, поскольку тот обезглавлен. Значит, у меня появляется шанс уйти, не возобновляя драку.
  Подобрав с пола обронённый спичечный коробок, я уставился на дверь и сосредоточился. Послышалось лёгкое потрескивание, в коридоре кто-то выругался на флотский манер. Я хорошо представлял, что видно сейчас снаружи: деревянная поверхность дымится, а на ней проступает выжженный стилизованный филин.
  - Здание переходит под юрисдикцию Тайной Стражи! - громко сообщил я. - Не препятствуйте проведению мероприятий! Освободите коридоры и лестницы во избежание дальнейших эксцессов!
  Я давно обратил внимание - казённо-дубовые обороты, произнесённые верным тоном, действуют почти гипнотически. Пользы от них иногда не меньше, чем от колдовских знаков и грозных бумаг с печатями.
  - Минуту на исполнение! Отсчёт пошёл!
  В коридоре произошла короткая приглушённая перепалка - кажется, даже с рукоприкладством. Послышались удаляющиеся шаги, на этаже захлопали двери. Потом всё стихло.
  Я бросил на стол горящую спичку и вышел из кабинета. Путь был свободен, лишь у стены валялась чья-то фуражка. Я спустился по лестнице, пересёк вестибюль и развороченный двор. Оглянулся - за разбитым окном разрасталось пламя. Вместе с кабинетом сгорят интересные документы, в которых с удовольствием покопались бы следователи, но колдовская зачистка в данный момент важнее.
  Я вновь забрался в седло и на секунду прикрыл глаза, вспоминая сражение с председателем. Там был побочный эффект, размытый и мимолётный, который я осознал не сразу, а лишь теперь. Ледяные чары, задействованные против меня, на мгновение протянули некую нить к их автору, человеку-осколку.
  И я понял, где тот находится.
  Кречет плыл на каком-то судне - не через пролив, а с запада, вдоль береговой линии. Он уже приближался к порту и, кажется, тоже меня почувствовал. Да, я не застану его врасплох, но схлестнёмся мы в ближайшее время.
  Прямо у моря.
  Копыта цокали по булыжникам, и порт наползал на меня, принимая в своё просоленное грязное лоно. В качестве ориентира я без лишних раздумий выбрал тот самый кран, похожий на великана. Луна висела прямо над ним, утверждая моё решение.
  В сотне саженей до цели я спешился, прислушиваясь к себе. Мой резерв был заранее разделён на две неравные части. Меньшая из них уже практически исчерпалась - я использовал её в замке, в здании Стражи и в штаб-квартире треста. Основную же часть предстояло распечатать теперь.
  Разница была не только количественной, но и качественной. Если прибегать к аналогиям, малый резерв отличался от основного примерно так же, как сырая нефть от хорошего керосина. Моё начальство осознавало - чтобы одолеть Кречета, требуется более серьёзное 'топливо', чем против всех остальных. Силу в меня закачивали несколько дней подряд, и ощущения были далеки от приятных.
  Осталось выяснить, будет ли от этого толк.
  Шагая к крану, я расстегнул пальто - мне становилось жарко, несмотря на мороз.
  Площадка перед великанской машиной была пуста и безлюдна. Снежная крупа на каменных плитах смешивалась с угольной пылью. Сухогруз, с которого днём разгружали брёвна, всё ещё стоял у причала.
  Я ждал, вертя в руках спичечный коробок.
  Где причалила лодка с Кречетом, мне не удалось разглядеть. К подъёмному крану он, как и я, подошёл пешком. Высокий, светловолосый, с непокрытой головой - неспешно приблизился и остановился в десяти шагах от меня.
  Какое-то время мы разглядывали друг друга, потом он хмыкнул:
  - Ну наконец-то, а то я уже подумал, в столице окончательно обленились. Я тут резвлюсь, а они не чешутся - даже, знаешь, обидно стало. И вот он ты, весь из себя горячий. Я так понимаю, костерки в городе - огненная зачистка? И мне заодно сигнальчик - выходи, мол, дело есть?
  - Верно.
  - Польщён, польщён. Но на меня ты сразу не кинешься - надо ж сначала языком потрепать. Чтобы, значит, прищучить меня, поганца, по всем правилам, с приговором... Дурацкая у тебя работа, фитиль.
  - Не спорю.
  - Небось, и вопросы задавать будешь? Ты, главное, не стесняйся.
  - У тебя, я смотрю, хорошее настроение. Не переживаешь, что лишился главных сообщников?
  Он беспечно пожал плечами:
  - Ой, да ладно, не смеши. Какие сообщники? Дурачьё, расходный материал. Верили, что это они меня используют, а не наоборот. Что могли, они уже сделали - замутили воду, подняли бучу. 'Импульс' - слышал такое умное слово? Вон он благодаря им возник и направился, куда надо. Дальше я сам.
  - 'Куда надо' означает 'против короны'? Надеешься свалить императора, чтобы получить доступ к его колдовским резервам?
  - Ждёшь признательных показаний? Да на здоровье - можешь считать, что я их только что дал. Формальности соблюдены, приступай к зачистке.
  Он откровенно потешался, но я сохранял спокойствие. Мы всё так же стояли друг против друга, а вокруг бесновался ветер.
  - Хорошо, - сказал я, - допустим, силу императора ты забрал. Куда её направишь? Против русалок? Ты много веков пытался их извести, но так и не сумел. Интересно, откуда такая ненависть?
  - Слушай, ты правда ждёшь, что я вот прямо сейчас всё брошу и начну тебе былины читать? Про то, как оно там всё зачиналось?
  - Нет, меня больше интересуют дела сегодняшние. Пытаюсь кое в чём разобраться. Племянница наместника способна к водному колдовству, но русалки её почему-то не забирают. Ты тоже ищешь к ней подходы. Решил, что сможешь её использовать?
  Кречет чуть заметно поморщился:
  - Тут, фитиль, я тебе признаюсь - дал маху. Посмотрел на неё впервые - девка как девка, ничего необычного. А у неё такой дар открылся... И русалки чего-то телятся, правильно ты заметил... Займусь ей, короче, причём всерьёз. Тем более что и людишки вокруг неё интересные копошатся - взять хотя бы того пацана, Митяя, и старичка, который магистр...
  Я уже собирался сворачивать разговор, но последняя фраза Кречета меня насторожила. Чутьё подсказывало - сейчас он обмолвился о чём-то по-настоящему важном. Поэтому я спросил:
  - Что общего у Митяя с магистром?
  - У них, мой зажигательный друг, хорошая память. Они вспоминают то, о чём другие благополучно забыли.
  - Конкретизируй.
  - Словами тут не расскажешь. Хотя постой... - Кречет, сощурившись, всмотрелся в меня. - Ты, пожалуй, поймёшь и без слов. А ну-ка...
  Пространство вокруг изменилось в единый миг. Воздух затвердел и застыл - весь порт, казалось, превратился в ловушку, как в том сарае, где висел шустрик. Я оказался внутри громаднейшей глыбы льда или бесцветного янтаря. Тело окаменело и не желало двигаться, мысли примёрзли к черепу.
  Но в этот раз я был готов к чему-то подобному и сохранил контроль. Мне помогала жаркая сила из основного резерва, плескавшаяся в груди. Взламывая тиски, я пошевелил кистью и чиркнул спичкой - та зажглась, хоть и неохотно. Фантомный лёд, сдавивший меня, утратил плотность и через пару секунд исчез. Я встряхнулся, повёл плечами.
  - Силён, - усмехнулся Кречет. - И всё-таки главное ты увидел. Да, фитиль, твоя память мне тоже нравится, но тебя это не спасёт.
  Черты его лица заострились, стали гротескными, как у первобытного изваяния. Кожа превратилась в тускло блестящий мрамор. Кинжал, выхваченный из ножен, трансформировался в секиру.
  Я бросил ему навстречу оранжево-красный сполох, который тут же разбух и изменил форму. Жгуты огня сложились в подвижно-вытянутую фигуру - она отдалённо напоминала давешних ящерок, только была в десятки раз больше. Как будто сумасшедший художник нарисовал варана-гиганта - скупо и наспех, несколькими штрихами, - а тот ожил и кинулся на охоту.
  Секира в руках у Кречета двигалось с такой быстротой, что почти терялась из виду. Огонь, соприкоснувшись с лезвием, замерзал, разлетался на тускнеющие осколки. Варан терял лапы, куски хвоста, но восстанавливался в доли секунды, подпитанный из резерва. Я швырял силу всё новыми и новыми порциями, как озверевший кочегар у котла.
  И всё-таки Кречет меня теснил, стена ледяного воздуха надвигалась. Мне по лицу стегали плети мороза, которые, словно эхо, порождались каждым взмахом секиры, мешая сосредоточиться.
  Пространство вокруг звенело, наполняясь колдовской злостью. Иней оседал громадными струпьями на решётчатых рёбрах крана. Глаз луны сиял пронзительно и тревожно.
  Когда варан отскочил, готовясь к новому выпаду, Кречет сказал мне:
  - Ты обречён. Не помогут даже русалки.
  Сейчас, находясь в ледяном обличье, он говорил размеренно, без насмешки - просто доносил информацию, словно способность шутить отмёрзла вместе с человеческой оболочкой. Желая продлить передышку, я обронил:
  - На русалках ты и правда зациклился. Могу только посочувствовать.
  - Твоё зубоскальство выглядит жалко.
  Он сделал шаг вперёд, но я продолжал:
  - Ты мечешься, теряя контроль. Где ты, к примеру, пропадал последние сутки?
  Его удар был резок и молниеносен, практически без замаха. Варан находился в трёх-четырёх шагах, но колдун умудрился его достать. Я даже не понял, как это получилось, - то ли удлинилась рукоятка секиры, то ли рука. Или каким-то образом сократилось само пространство.
  Остриё лезвия-полумесяца двигалось снизу вверх. Оно не прошло сквозь огненное тело варана, а вонзилось в него, словно тело это обрело плотность. Пылающее создание, оторвавшись от земли, задёргалось и забилось, как червяк на рыболовном крючке. Мне показалось, что я слышу беззвучный крик.
  Пламя угасло, переродившись в лёд, и осыпалось мелким крошевом.
  - Отвечаю на твой вопрос, - сказал Кречет. - Последние сутки я провёл там, где когда-то всё начиналось. Но это мои дела, в которых ты - совершенно лишний.
  Я зажёг ещё одну спичку - резервов по-прежнему было много. Ледяной колдун чуть искривил губы:
  - Сделай новую зверушку, давай. С ними интересно играть.
  Всё-таки он сподобился пошутить даже в нынешнем чудовищном облике, но аплодисментов от меня не дождался. Я лихорадочно размышлял. Кречет не торопил меня, он знал подоплёку колдовской схватки - чем яснее противник осознает свою беспомощность, тем лучше для победителя.
  А в том, что победителем будет он, человек-осколок не сомневался.
  Я, впрочем, тоже оценил его силу - и понял, в чём состоит мой шанс.
  Один короткий удар, в который я вложусь без остатка.
  Только один.
  Второй попытки не будет.
  Медленно и внимательно я оглядел причал.
  - Да, - кивнул Кречет, - тут вокруг камень. Моя территория, не твоя.
  - Есть нюанс.
  Жар из резерва уже стекался к моим ладоням. Огонёк спички стал густо-багровым, воздух над ним явственно всколыхнулся. Ледяной колдун почувствовал это и напружинился, словно перед прыжком. Он был готов отразить атаку.
  Я сунул горящую спичку в коробок, к остальным, и те запылали разом.
  На моей ладони раскрылся ярчайший бутон огня - причал осветился как столичная дворцовая площадь.
  Кречет выставил руку перед собой - не правую, в которой была секира, а свободную, левую. Раскрыл ладонь, и воздух перед ним стал видимым, уплотнился - частички влаги смерзались в щит.
  Этот щит был непробиваемым - во всяком случае, для меня.
  И тогда я бросил спички на землю.
  На слой чёрной угольной пыли.
  Не уверен, что эта пыль, перемешанная со снегом и грязью, загорелась бы от обычных спичек. Но колдовской огонь её подчинил.
  Каменные плиты причала вспыхнули. Человека-осколка обвил пылающий смерч. Вой, переходящий границу слышимости, прокатился над зимним портом.
  Ледяной колдун рухнул на колени. Его ладонь опёрлась на плиту - и моментально вплавилась намертво. Мраморная фигура, охваченная огнём, срасталась с причалом, теряя человеческие черты.
  Жар становился невыносимым - даже для меня. Я попятился, потом побежал. Лишь удалившись шагов на сто, оглянулся.
  Пламя распространялось. Такого пожара я в жизни ещё не видел - сгорала уже не пыль, а колдовская сила, источником которой был человек-осколок. Сполохи плясали на плитах, взбирались по каркасу исполинского крана - выше и выше.
  Я стоял, постепенно осознавая произошедшее.
  Кречета больше не было.
  Мой резерв исчерпался весь, до последней капли.
  Факел высотой в десятиэтажное здание жарко пылал над портом.
  
  ГЛАВА 10
  
  Покачиваясь в седле, я вновь покидал портовую территорию. На прилегающих улочках было людно. Чтобы поглазеть на горящий кран, из домов, похоже, выбрались все, от стариков до малых детей.
  Навстречу мне пронеслись пожарные. Многопудовые повозки гремели, колокол надрывался, медные каски отражали свет луны и сполохи пламени. Следом скакал городской брандмайор собственной персоной (я мельком разглядел шинель офицерского образца), вид у него был растерянно-ошалелый.
  Сам я чувствовал слабость на грани обморока, да ещё вернулось сосущее чувство голода. Хотел остановиться возле трактира, но передумал, поскольку не был уверен, что сумею потом подняться из-за стола.
  Отдых, еда - всё это подождёт. Нужно завершить операцию.
  Остался последний пункт.
  Улицы, переулки, скукоженные аллеи сплетались в калейдоскоп, но я кое-как выдерживал направление - на север, параллельно реке. Глаза слипались, и я то и дело тряс головой, чтобы не сверзиться из седла.
  Наконец я выбрался на окраину. Улица со звериным названием проволочилась мимо, ей на смену пришла просёлочная дорога, по которой днём меня вёз извозчик. С трудом верилось, что та, дневная, поездка была менее полусуток назад.
  Теперь ориентиром служили башни с освещёнными окнами, выраставшие впереди и правее, на том берегу Медвянки. Оставалось уже недолго.
  Но возникло неожиданное препятствие.
  Заметив у обочины бледную фигуру, я вздрогнул и натянул поводья. В первый момент подумал, что брежу, но фигура была реальна - нагая и по-девичьи тонкая. Русалка стояла молча, взгляд её был наполнен зеленоватым блеском.
  Так и не дождавшись от неё слов, я заговорил первым:
  - Ты недавно твердила, чтобы я вас больше не звал, а теперь вдруг пришла сама. Зачем? Намерена помешать мне?
  - Нет, - ответила она после долгой паузы. - Просто хочу посмотреть в глаза.
  - А спасибо сказать не хочешь?
  - За что?
  - Я одолел вашего врага, Каменноголового.
  - Нет, ты одолел Кречета. Каменноголовый же прорастёт в ком-нибудь другом, и воспрепятствовать этому ты не сможешь. Тебе это, впрочем, известно и самому.
  Её нотации начинали надоедать, да и усталость давила на меня всё сильнее, поэтому я сказал раздражённо:
  - Я, по крайней мере, пытаюсь сделать хоть что-то. А что предприняла ты и тебе подобные? Сидите в реке и смотрите? Для этого много ума не надо. Не решаешься действовать - отойди, не стой на дороге.
  Русалку тоже наконец проняло - глаза засветились ярче, а в голосе прорезался гнев:
  - Мы не сидим, болван! Мы делаем то единственное, что имеет смысл в этой ситуации! Делаем терпеливо, последовательно и вдумчиво! А твои так называемые зачистки - кровожадная мерзость, ничего больше! Они никак - ты слышишь, никак! - не помогут остановить Каменноголового! На крови не построить будущего - неужели так сложно это понять? Впрочем, куда тебе - ты реликт, которому в будущем просто не будет места...
  - Тогда, - сказал я, - используй момент. Пристукни меня, вычеркни из истории. У тебя получится - ты же видишь, я обессилен. Только, если можно, быстрее - мне сейчас не до разговоров.
  Она покачала головой, разочарованно и брезгливо:
  - Ты так ничего и не понял, ротмистр. Я не убью тебя, как бы отвратителен ты мне ни был. И да, в одном ты всё-таки прав - зря я повторила ошибку, заговорив с тобой. Теперь поезжай, твой путь ещё не окончен.
  Развернувшись, русалка пошла к реке, к чернеющему пролому во льду. Волосы её, лежащие копной на спине, были странно сухи, а кожа оставалась белой и чистой даже в ржавом свете луны.
  Я погнал жеребца вперёд, вглядываясь в тёмные заросли вдоль дороги. Пора было принять меры, чтобы не проскочить мимо цели. Машинально я сунул руку в карман за спичками, но вспомнил, что все до единой уже истрачены.
  В качестве суррогата имелось несколько одноразовых артефактов в форме монеток - с примитивными стандартными функциями. Сейчас мне, к счастью, большего и не требовалось. Я положил на ладонь двугривенник с имперским гербом-медведем на реверсе, сжал кулак и полуприкрыл глаза.
  Минут через пять ладонь слегка обожгло - артефакт уловил наличие стационарных чар по соседству. Я спешился, присмотрелся к кустам и различил проход.
  Монетка в руке остыла - я выбросил её, а сам прошёл на поляну. Вокруг был колючий густой кустарник. Я прикоснулся пальцем к шипу, кровь выступила на коже. Послышался глухой скрежет, и в центре поляны открылся прямоугольный провал - вход в подземный тоннель, ведущий на другой берег.
  Сработал универсальный допуск, который мне дали перед поездкой. Пришло время навестить резиденцию императорского наместника.
  Ступеньки уходили вниз глубоко, на несколько саженей. Тоннель был каменным - строители в своё время потрудились на совесть. Я опасался, что окажусь в полной темноте, но камень едва заметно светился, словно гнилушки. Коридор показался мне запредельно длинным - я шёл и шёл, а он не желал кончаться. Морозная затхлость навязчиво лезла в ноздри, голова кружилась от слабости, терялось ощущение времени. Мне чудилось, что я уже миновал не только речное русло, но и пролив, отделяющий остров от континента.
  Из-под земли я выбрался, едва держась на ногах. Переведя дыхание и осмотревшись, понял, что нахожусь на задворках парка. Вокруг темнели деревья и подстриженные кусты, между ними виднелась светлая полоса - дорожка из гравия.
  - Стоять! Ни с места!
  Подпоручик-гвардеец в форменном полушубке, выйдя из-за ближайшего дерева, наставил на меня револьвер. Его коллега, вооружённый боевым амулетом, держался чуть в стороне, следя за моей реакцией. Всё правильно - в городе неспокойно, и подземный ход взяли под охрану.
  - Ротмистр Зуев, - назвался я. - Тайная Стража, центральное отделение.
  - Удостоверьте личность.
  Используя крохи чар, осевшие на ладони после манипуляций с монетой, я показал изображение филина - оно уже не искрилось, а тлело, но различить ещё было можно. Подпоручик поморщился - гвардейцы, охраняющие монарха и важнейших сановников, никогда не испытывали симпатий к нашему ведомству.
  - Цель прибытия?
  - Имею срочные сведения касательно происходящего в городе. Дело чрезвычайной важности. Должен доложить лично его сиятельству.
  - Следуйте за мной.
  Мы с подпоручиком двинулись по дорожке, гравий похрустывал под ногами.
  - Что за пожары? - спросил гвардеец. - Мы отправили людей на тот берег, но они ещё не вернулись.
  - Зачистка. Ситуация под контролем, непосредственной опасности нет.
  У гвардейца явно вертелась на языке какая-то непечатная реплика, но он сдержался и больше вопросов не задавал. Я сказал ему:
  - Пожары связаны с инцидентами, к которым была причастна Елизавета, племянница господина наместника. Перед докладом я должен уточнить у неё один ключевой момент. Где она проживает?
  - Я пошлю за ней. Мы сразу поднимемся к его сиятельству в кабинет...
  - Вы не поняли, подпоручик. Я сказал - сначала к Елизавете, потом к наместнику. Мой допуск вы видели и обязаны подчиняться. Итак, ещё раз - где её комната?
  - В северной башне, - процедил он сквозь зубы.
  - Поторопимся.
  Во дворе было тихо, только в углу шептались служанки. Нас они проводили испуганно-любопытными взглядами. На входе в башню сидел привратник, взявший у меня ещё одну каплю крови ради проверки. Потом мы наконец добрались до третьего этажа - недлинный коридор был освещён умеренно, почти скупо. Подпоручик постучал в дверь:
  - Елизавета, извините за беспокойство...
  - Да, Андрей? Что такое?
  Девушка смотрела через порог - стройная и довольно высокая, со светлыми волосами, в простом однотонном платье. Я знал, что ей четырнадцать лет, но выглядела она на шестнадцать или семнадцать. Хотя, возможно, всё дело было в обманчивом освещении.
  - Ещё раз простите, - бравый гвардеец, кажется, покраснел. - Я понимаю, время совершенно неподходящее...
  - Ну что вы, Андрей, - сказала она спокойно, - не так уж поздно. Я не ложилась. Так что стряслось?
  - К вам господин из Стражи...
  - Благодарю, подпоручик, - вмешался я. - Сударыня, вы позволите? Я отниму у вас буквально пару минут.
  - Из Стражи? - Елизавета удивлённо нахмурилась. - Проходите, конечно, но...
  - Я всё сейчас объясню. Подпоручик, а вас прошу подождать снаружи - строгая конфиденциальность, не обессудьте.
  Захлопнув дверь перед его возмущённой физиономией, я задвинул засов и бегло оглядел комнату. Интерьер в пастельных тонах, единственное яркое пятно - гобелен столичной работы с меандрами. Письменный стол, заваленный книгами. Настенный дагерротипный портрет супружеской пары и совсем ещё юной Елизаветы. Широкое окно, за которым - излучина замёрзшей реки.
  Пожары из окна не просматривались, они остались южнее.
  А на подоконнике лежала стынь-капля, мутная и бесцветная.
  Проследив мой взгляд, хозяйка нахмурилась:
  - Опять начнёте допытываться, что было летом и осенью? Сколько можно? Я всё уже рассказала, добавить нечего.
  - Нет, я сам кое-что хочу сообщить. Во-первых, представлюсь - ротмистр Зуев.
  Я подержал ладонь над настольной лампой, чтобы впитать хоть немного жара. Филин зажёгся только с третьей попытки, а у меня в глазах предательски потемнело. Я пошатнулся, едва успев схватиться за стол.
  - Вам плохо? - спросила Елизавета.
  - Я истощён, но это уже неважно.
  - Знак у вас не совсем такой, как у дознавателя, который меня расспрашивал. Что за подпалины на крыльях у филина?
  - Они обозначают спецдопуск. Здешнее отделение Стражи дискредитировано, сам я прибыл с материка. Ранее наш агент провёл независимое расследование. Один из лакеев снабжал его сведениями из замка.
  - Наших слуг проверяют с помощью чар, они не могут шпионить...
  - Лакей не шпионил, а действовал с санкции государства - охранные чары на это не реагировали. Он, в частности, установил 'уши' в аудитории, где вы занимались с вашим преподавателем.
  Девушка вздрогнула:
  - Вы подслушивали? Как же всё это гнусно...
  - Не буду спорить. К счастью, подслушивали именно мы, а не наши местные коллеги-предатели. Их допуска не хватило бы, чтобы преодолеть защитные контуры.
  - Зачем вы сейчас всё это рассказываете? Замучила совесть?
  - Я ещё не перешёл к главному. Вам следует знать - человек по прозвищу Кречет нейтрализован.
  - Нейтрализован? Что это значит?
  - Мёртв.
  Она опустилась на мягкий стул у окна. Помолчав какое-то время, проговорила тихо:
  - Он преследовал меня и моего учителя. Наверное, я должна вас благодарить...
  - Не спешите. Кречет не пытался связаться с вами на днях?
  - Связаться? Нет, с какой стати...
  - Видите ли, Елизавета... Мне крайне неприятно, но дело обстоит так. Существо, которое мы для простоты называем человеком-осколком, рано или поздно прорастёт в новом теле. В обычных условиях это произошло бы лет через двадцать-тридцать. Но сейчас есть вы. Его и ваши чары слишком похожи. Это косвенно подтверждается тем, что русалки не берут вас к себе...
  - Я не понимаю, к чему вы клоните, - сказала она с тревогой. - И вообще, какие у меня чары? Я их даже использовать не умею! Последний раз получилось в начале осени, да и то со стынь-каплей. С тех пор - никакого толку! А ледышка - вон на окне валяется, просто как сувенир на память...
  - И тем не менее. Простите меня, но другого выхода нет. Вы слишком опасны для равновесия. Для империи в целом.
  Я достал из ножен тесак.
  Глаза её распахнулись, она прошептала:
  - Вы... Вы с ума сошли...
  Я шагнул к ней - ноги казались ватными и чужими.
  - Андрей! - завизжала она, вскочив. - Андрей, помогите!
  - Елизавета?!
  Подпоручик саданул в дверь, но та была массивной и крепкой.
  Глядя на девочку, я твердил себе, что это лицо и перепуганные глаза - не более чем оболочка, маска, сквозь которую рано или поздно проступит ледяной и жуткий оскал.
  Я мысленно повторял, что у меня приказ. И что удар, который мне предстоит сейчас нанести, спасёт тысячи других жизней. И что сомнения придётся отбросить, потому что главное - долг.
  И что она уже не ребёнок, малое совершеннолетие было в августе...
  Я был уже рядом, на расстоянии вытянутой руки.
  Прижавшись к стенке возле окна, Елизавета затравленно озиралась. Взгляд её упёрся в стынь-каплю. Не слишком соображая, что делает, девчонка схватила артефакт с подоконника и выставила перед собой.
  Во мне загорелась дикая, яростная надежда - вот сейчас у ведьмы получится, сработают её чары, которые снесут меня, словно щепку, размажут, расплющат в блин. А мне самому уже не придётся бить...
  Но стынь-капля не действовала.
  В коридоре загрохотали выстрелы - подпоручик в отчаянии палил по двери, пытаясь вышибить железный засов.
  Стиснув зубы, я отвёл для удара руку.
  - Послушайте... - Елизавета всхлипнула. - Так нельзя, вы же человек...
  Я хрипло вздохнул.
  Было чувство, что мне плеснули в лицо ледяной водой.
  Я вдруг отчётливо осознал, что после схватки с Кречетом двигался исключительно по инерции, поскольку сил давно не осталось - ни колдовских, ни физических, ни моральных. Как механизм со сгоревшим топливом. Как сломанная машина.
  Или я двигался так не только сегодня, но и все последние дни?
  Недели? Месяцы? Годы?
  Картинки в памяти вспыхивали и гасли.
  Уголовники, торгаши, коллеги-предатели.
  Кровь, блеск стали, пожар.
  'Так нельзя, вы же человек...'
  Тесак выскользнул из пальцев.
  Пол ушёл из-под ног, впечатался мне в затылок.
  Что-то грохнуло рядом - дверь, похоже, всё-таки вынесли. Надо мной склонялись чужие лица, кричали что-то и требовали, а я повторял им снова и снова:
  - Ротмистр Зуев... Ротмистр... Человек...
  Последнее, что я видел, была голубоватая вспышка.
  
  ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ПЕРВОЦВЕТ
  
  ГЛАВА 1
  
  Когда небо очистилось от свалявшихся туч, как чердак во время уборки - от клочьев пыли и паутины; когда лазурь, по-детски наивная и прозрачная до бездонности, разлилась над островом, а воздух наполнился звенящим теплом; когда ледоход отгремел и отскрежетал, а сами льдины растворились бесследно в волнистом зазеркалье Медвянки; когда из-под влажно-чёрной земли похотливо брызнула зелень; когда птицы и кошки, ощутив взрывную пульсацию новой жизни, заорали наперебой; когда весна завладела городом безраздельно, я прикоснулся к тайне.
  К великой и страшной тайне нашего острова.
  Многие вещи, которые мне открылись, я предпочёл бы снова забыть, но это было бы малодушно и непростительно - да и попросту глупо. Шанс узнать такие подробности выпадает лишь единицам, а для человека, мнящего себя литератором, он и вовсе подобен кладу.
  Предвижу, что мой рассказ не будет сухим и кратким. Факты, аккумулированные в памяти, переплелись с эмоциями, попутными мыслями и фоновыми картинками - отделить одно от другого вряд ли уже возможно. Хотя, пожалуй, это и к лучшему - ткань повествования, помещённая под линзу моего восприятия, должна предстать перед вами во всей пестроте и неоднородности. Если, конечно, я не переоценил свой талант рассказчика. Это ведь, по сути, мой первый опыт в царстве неспешной прозы - прежде я генерировал лишь порывисто-беспокойные рифмы.
  Собственно, и тот разговор, с которого всё тогда началось, вертелся вокруг поэзии.
  Праздный пустой разговор в апреле.
  Дело было к полудню. Мы с Эдгаром зашли к Светлане и вместе с ней устроились на веранде. Абрикосовое дерево, ещё молодое и не слишком высокое, цвело в трёх шагах от нас; его тонкие пальцы-ветви застенчиво касались перил. Солнце подмаргивало сквозь крону, разглядывая на просвет розовато-белые, с тончайшими прожилками, лепестки.
  Веснушчатый молодой слуга в рубахе с красными ластовицами водрузил на стол самовар, сверкающий и огромный. Блестели фарфоровые чашки и блюдца, разномастно искрились плошки с вареньем - вишня, земляника, крыжовник, белая слива. Продолговатые сушки в вазе-корзинке походили на печатные буквы 'о', словно пекарь втайне мечтал о карьере наборщика в типографии и наконец дал волю своей фантазии.
  Хозяйка дома была прелестна. Ах, как ей шло шифоновое короткое платье! Наряд мог показаться слишком воздушным для не столь уж поздней весны, но полуденные лучи пригревали почти по-летнему. Сам я сидел за чаем без пиджака, ослабив ворот сорочки, Эдгар же, отличавшийся некоторой (временами избыточной) склонностью к эпатажу, и вовсе закатал рукава, как плотник в разгар работы. Таково было свойство этого дома - никто не чувствовал себя скованно.
  - Ах, Всеволод, - обратилась ко мне Светлана, - как же я вам завидую! Не только вам лично, но и любому, кто имеет художественный талант! В такие дни, как сегодня, вдохновение должно бурлить, выплёскивать через край, буквально рваться наружу! Краски должны проситься на холст, рифмы - на чистый лист, ноты - на нотный стан! Признайтесь, наверняка сейчас, вот прямо в эту минуту, у вас рождаются строфы?
  - Увы, - вздохнул я. - Скорее наоборот - в такие дни красота меня оглушает до полной неработоспособности. Я превращаюсь в пассивного созерцателя - могу лишь впитывать впечатления, благоговейно накапливать их в себе. Потом, если повезёт, они выкристаллизуются во что-нибудь ценное...
  - Но когда же это случится? Когда вы представите на наш суд очередное творение? Мы так соскучились по вашим сонетам...
  - Напрасно стараетесь, моя светлая, - встрял Эдгар, - толку от него не добиться. Он капризен до крайности и всегда найдёт подходящую отговорку. Иногда я подозреваю, что сочинять стихи он давно уже разучился и называет себя поэтом лишь для того, чтобы возбуждать интерес у прекрасных дам...
  - Я вообще не называю себя поэтом.
  - Ах да, ещё он любит кокетничать.
  - Нет, в самом деле, Всеволод, - продолжала Светлана, - я выношу вам строгое порицание, так и знайте! И предъявляю ультиматум! До вечера вы должны сочинить хотя бы миниатюру! Иначе я очень на вас обижусь!
  - Ну вот, теперь он точно сбежит.
  - А вы, Эдгар, перестаньте недооценивать друга! Он не сбежит, он смелый...
  - Слиняет, смоется, драпанёт...
  - Задам стрекача, - подытожил я, - и вам будет очень стыдно.
  - А вот и не будет! - засмеялась она. - Мы толстокожие и нечуткие!
  Светлана жила одна. Родители, потомственные дворяне, умерли несколько лет назад - почти в один день, как в народных сказках. Завидной невестой для здешних аристократов она не стала - слишком скромен был капитал, доставшийся ей в наследство. Впрочем, известность в городе она приобрела всё равно, хоть и в несколько ином качестве.
  Продолжая чаёвничать, мы услышали звонок у входной двери.
  - Кстати, - сообщила хозяйка, - к нам сейчас присоединится одна юная интереснейшая особа.
  - Ах, моя светлая, - провозгласил Эдгар, - вы же прекрасно знаете - никто для меня не сравнится с вами! Никакие новые гостьи! Пусть они приходит хоть по одной, хоть по двое, хоть целыми табунами...
  - Отарами, - вставил я.
  Светлана погрозила нам пальцем и поднялась, чтобы встретить барышню, которую слуга провёл на веранду:
  - Елизавета, я очень рада, что вы меня навестили! Проходите, прошу вас, и не стесняйтесь! И нас тут совершенно по-свойски, без церемоний...
  Мы с приятелем тоже встали. Хозяйка называла фамилии, а я разглядывал новоприбывшую - блондинку лет, пожалуй, семнадцати. Фигура её меня не особенно впечатлила, барышня была просто не в моём вкусе - слишком худенькая, угловатая как подросток. Разве что ножки, длинные и образцово-стройные, были на загляденье. Лицо - породистое, с высокими скулами, глаза - миндалевидные, серые...
  Да, глаза.
  В них таилось нечто особенное - то ли манящее, то ли, наоборот, пугающее и чуждое. Отблеск той самой тайны, которая должна была в скором времени перевернуть мою жизнь. Наши взгляды скрестились, и...
  - Всеволод, между прочим, у нас поэт, - наябедничала Светлана. - Молодой, но уже довольно известный...
  - В чрезвычайно узких кругах, - уточнил Эдгар.
  Я подтащил из угла веранды кресло-плетёнку с ротанговым изящным каркасом, Елизавета благодарно кивнула. Хозяйка не умолкала:
  - Мы как раз беседовали о творчестве. Допытывались у Всеволода, когда он порадует нас новыми волшебными рифмами...
  - Света, - сказал я, - ну что вы, право? Я чувствую себя глупо.
  - Я бы тоже послушала, - призналась новая гостья. - Волшебные рифмы, в смысле. Когда, вы говорите, их ждать?
  - Понятия не имею, это непредсказуемо. Иногда как будто что-то включается, толкает изнутри - пиши, срочно! Слова цепляются одно за другое, связываются в строфы - только успеваю записывать. Но это редко, а обычно - сижу как пень...
  - Вот! - Эдгар назидательно поднял палец.
  - Погодите, - удивилась Елизавета, - то есть стихи появляются как будто сами собой? Но откуда?
  - Помилосердствуйте! - я сделал шутливо-умоляющий жест. - Насчёт теоретической подоплёки - это тем более не ко мне. Светлана увлекается, она в курсе...
  Наша очаровательная хозяйка с готовностью закивала:
  - Понимаете, Лиза, есть много интересных теорий. Некоторые, по-моему, выглядят очень даже серьёзно, прямо-таки научно! Вот, к примеру, самая свежая. Представьте, что у нашей планеты имеется как бы некая оболочка - не материальная, нет, а информационная. И в ней хранится всё-всё - что было, что есть и даже, может, что будет. А стихотворец в момент поэтического экстаза...
  Я ухмыльнулся, Эдгар откровенно фыркнул.
  - ...черпает оттуда слова и образы. Красивая теория, правда?
  - Да... - после паузы сказала Елизавета. - Красивая, это верно...
  На её лицо набежала тень, глаза затуманились - девушка размышляла, будто забыв о нашем присутствии. А ещё мне на миг почудилось, что белые ветви у неё за спиной - это не цветы, а густейший иней...
  Я недоуменно моргнул, и всё стало как обычно. Елизавета вздохнула:
  - Понимаю, всё это сказки, пусть даже и научные... Но очень хотелось бы посмотреть на поэта в этот самый момент... Ну, когда он сидит и черпает...
  Все рассмеялись, а Эдгар предложил:
  - Вот и возьмите Всеволода, прогуляйтесь в саду. Последите за ним внимательно - может, вдохновение прямо сейчас и тюкнет, и он начнёт... А мы вам мешать не будем, нам и тут хорошо. Правильно, моя светлая?
  Хозяйка игриво отмахнулась ладошкой, которую мой приятель поймал и галантно поцеловал. Елизавета сказала:
  - А в самом деле, Всеволод, давайте пройдёмся. Вы ведь не против, Света? Сад у вас восхитительный.
  - Ну что вы, Лиза, я только за. Гуляйте, сколько угодно.
  - Тогда вперёд!
  Гостья сбежала по деревянным ступенькам - резво, почти вприпрыжку. Солнечный луч скользнул по её лицу, заставив на мгновенье зажмуриться, и я вдруг сообразил - она действительно всего лишь подросток, просто выглядит старше. Во время беседы смотрит как взрослая, и это сбивает с толку, однако затем иллюзия исчезает...
  Я спустился следом за ней, и мы пошли по дороже - птичий гам вокруг оглушал, цветочный запах был свеж и сладок. Ко мне с гудением подлетела пчела, я досадливо отмахнулся. Ещё с минуту молчал, потом не вытерпел и спросил напрямую:
  - Елизавета, признайтесь, сколько вам лет?
  - Четырнадцать, - сказала она спокойно. - А что?
  - Да нет, ничего, просто немного странно. Вы столь юны, а уже наносите самостоятельные визиты.
  - Мой дядя после отставки хандрит и почти беспробудно пьёт. Опекать меня теперь некому, а сидеть дома я больше не могу.
  - Тысяча извинений, я не подозревал... А ваш дядя служил по какому ведомству?
  Брови у неё удивлённо поползли вверх:
  - Я понимаю, Всеволод, что поэты - не от мира сего, но не до такой же степени! Вы правда не знаете, кто такой граф Непряев?
  Я споткнулся на ровном месте и хлопнул себя по лбу:
  - Елизавета Непряева, ну конечно! Ещё раз прошу простить - я просто прослушал вашу фамилию, когда Света нас представляла! Тьфу, до чего же глупо...
  - Ой, перестаньте! Мне даже приятно, честное слово - хоть у кого-то я не вызвала нездорового интереса...
  - Собственно, я не очень в курсе событий. То есть с отставкой дяди более или менее ясно, но вот что касается лично вас...
  - Всеволод, для меня всё это - довольно неприятная тема. Дядя прохлопал заговор, поэтому его погнали со службы, да ещё и негласно предупредили, чтобы не вздумал возвращаться на материк... Мы переехали в маленький особняк - хотя, если честно, это даже неплохо, замок мне никогда не нравился... Вот... А сама я в той истории с заговором была... ну, даже не знаю... то ли свидетель, то ли пострадавшая, то ли вообще непонятно кто... Меня чуть не прибили, потом допрашивали... Отстали в конце концов...
  - Позвольте, что значит 'чуть не прибили'?
  - Уже неважно, забудьте. Теперь я пытаюсь понять, что делать. Ищу компанию, но со сверстниками мне скучно, а взрослые толком не понимают, как себя держать при встрече со мной... Поэтому я очень обрадовалась, когда познакомилась со Светланой, она ведь любит подчёркивать, что далека от светских условностей...
  Сад обнимал нас, ластился, льнул. Сквозь кипенное цветение плескала небесная синева; пел жаворонок, самозабвенно и звонко. Воспоминания о зиме растворялись в апрельском воздухе.
  - В общем, - продолжала Елизавета, - будет интересно взглянуть, что за публика тут соберётся вечером. Я много слышала об этих салонах...
  - Гм... - пробормотал я. - А Светлана вас приглашала?
  - В смысле? Я ведь уже пришла и с хозяйкой вроде не ссорилась...
  - Как бы вам объяснить... Дневные и вечерние развлечения здесь - немного разные вещи. Днём, как видите, всё тихо и благостно, Светлана вас с удовольствием принимает. А вот ближе к ночи... Я, откровенно говоря, не уверен, что она будет счастлива видеть вас, достигшую совершеннолетия лишь условно. Не обижайтесь...
  - И в мыслях не было. Но спасибо, что предупредили заранее. Значит, чтобы хозяйка лишний раз не смущалась, не буду спрашивать у неё разрешения. Приду просто так - надеюсь, не выгонит.
  Собеседница подмигнула, а я почувствовал укол совести. Тот, впрочем, был не слишком болезненным - я этой девчонке не опекун и не обязан терзаться мыслями о её нравственном воспитании.
  - Только, прошу, не говорите Светлане, что это я подал вам идею.
  - Буду молчать как рыба! В любом случае, я довольна, что сюда забрела. У меня ещё не было знакомых поэтов...
  - Елизавета, я весьма посредственный стихотворец - говорю без всякого кокетства, поверьте. Просто не хочу, чтобы вы потом разочаровались.
  - Ладно, считайте, что скромность я оценила. Хотя, к примеру, та же Светлана от ваших стихов, по-моему, в восторге.
  - Она вообще экзальтированная барышня. Не стоит верить ей на слово.
  - Тогда прочитайте что-нибудь, вот прямо сию минуту. Я ведь должна составить личное впечатление!
  - В другой раз.
  - Ух, какой же вы! Но я терпеливая, дождусь обязательно! И узнаю, откуда вы всё-таки черпаете рифмы.
  На её губах играла улыбка, но всё равно было впечатление, что последняя фраза произносилась всерьёз - или, по крайней мере, с неким подтекстом, который я сразу не распознал. Мне стало любопытно:
  - А почему вас это интересует? Источник рифм?
  Она посмотрела на меня испытующе:
  - А вы смеяться не будете?
  - Нет, - великодушно пообещал я, - не буду.
  - Я надеюсь, что кроме рифм, там можно подсмотреть ещё кое-что.
Оценка: 6.62*38  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  М.Эльденберт "Скрытые чувства" (Любовное фэнтези) | | С.Елена "Жена в наследство" (Любовное фэнтези) | | А.Каменистый "Существование" (Боевая фантастика) | | Н.Шнейдер "У бешеных нет души" (Постапокалипсис) | | Н.Жарова "Выжить в Антарктиде" (Научная фантастика) | | В.Фарг "Излом 2.0" (ЛитРПГ) | | Д.Гримм "Ареал Х" (Антиутопия) | | Д.Владимиров "Парабеллум (вальтер-3)" (Постапокалипсис) | | В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа" (Боевик) | | LitaWolf "Королевский отбор" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"