Прудков Владимир: другие произведения.

Изумруднaя муха

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Ссылки:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Ссылки
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Скомпилирован не без помощи А. Чехова, Г. Уэльса, М. Булгакова и при их непосредственном участии в изображаемых, исторически достоверных событиях.


  В сентябре 2001 года в деревне Липки появился новый человек. Он приехал на автобусе дневным рейсом. И хотя день выдался по-летнему жарким, был запакован с головы до пят. Широкие поля шляпы затеняли лицо, глаза закрывали квадратные, непрозрачные очки, на щеках будто нанесён слой телесного крема, руки обтягивали перчатки.
  Незнакомец остановился у Доски объявлений перед входом в сельмаг. Сельские парнишки, Севка и Дёма, подъехавшие сюда на велосипедах, издали наблюдали за ним.
  - Не иначе американский шпион, - заметил Севка, поражённый необычным видом незнакомца.
  - Да уж, - согласился Дёма, паренёк с репутацией фантазёра и книгочея. - Только, скорее, не шпион, а человек-невидимка. Не хочет выдавать себя, поэтому весь закутался. А бородка и усы у него наклеенные.
  - Ну, ты скажешь!
  - И скажу! Это - учёный, химик или физик, - продолжил фантазировать Дёма. - Я читал, японцы тоже над тем, как стать невидимыми, работают. А наши опередили их. Во! Смотри, как он на нас зыркнул...
  - Бежим?
  - Зачем? Наоборот! Давай проверим. Подкатим и что-нибудь спросим. Когда он будет отвечать, смотри ему прямо в рот. Если внутри пустота, значит, точно - невидимка.
  Они подъехали к Доске объявлений.
  - Дяденька, вам что-то надо? - спросили разом, уставившись на рот незнакомца. - Мы, здешние, подскажем.
  - Хочу снять квартиру, - ответил приезжий, но при этом прикрыл рот перчаткой.
  Так ребята и не выяснили, что хотели. Тем не менее, посоветовали приезжему обратиться к бабушке Насте, которая жила одна, и подсказали, где она живёт. Незнакомец кивком поблагодарил и направился по адресу. Баба Настя сидела в просторной комнате, смотрела телевизор "Садко" и хлопала себя по коленям.
  - Хосподи, что деется-то, что деется! Америку бомбят!
  Незнакомец засмотрелся на экран. Боинги, врезающиеся в высотные здания. Клубы пыли, сирены полицейских и скорых машин. Вопли обезумевшей толпы.
  - А вы кто будете? - отвлеклась бабушка от просмотра. - И с чем пожаловали?
  Гость поведал о намерениях.
  - Я человек болезненный, - заключил он, как бы оправдываясь. - И вышедши на пенсию, решил поселиться в экологически чистой местности. Тут у вас осмотрюсь и, возможно, дом куплю.
  Хозяйка посмотрела на него внимательней, и на всякий случай потребовала паспорт. Документ был на имя Кулдарова Дмитрия Ивановича. Посмотрела на фото в паспорте и чего-то засомневалась.
  - Ты это... глаза разуй, а?
  Он послушно снял очки. Она ещё раз, вприщурку, глянула на него, смилостивилась и поднялась показать жильё. Кулдаров выбрал комнату с отдельным входом и попросил ведро с водой и швабру.
  - Я полы вчерась мыла, - бабка, считавшая себя чистюлей, слегка обиделась.
  Но новый жилец был настойчив, и она выполнила его просьбу. Дождавшись, когда удалится, вытащил из сумки пакет с хлоркой, сыпанул вонючего порошка в ведро и тщательно вымыл пол, салфеткой протёр стол, полки. Затем извлёк из сумки переносной телевизор, расправил усы антенны. По всем каналам, в который раз, показывали теракт в Нью-Йорке. Жилец просмотрел со вниманием, извлёк из сумки старинную жестяную коробку из-под монпансье. Внутри лежали газеты и толстая тетрадь. Он принялся записывать, что произошло днём. Закончив, достал кипятильник и попил чай с сухим печеньем. Остаток вечера провёл за просмотром тетради и газет.
  На самом дне коробки лежали пожелтевшие "Биржевыя Вѣдомости". И название одной заметки обведено красным.

  29-го декабря, въ одиннадцать часовъ вечера, коллежский регистраторъ Дмитрій Кулдаровъ, выходя изъ портерной и находясь въ нетрезвомъ состояніи поскользнулся и упалъ подъ лошадь извозчика. Испуганная лошадь, перешагнувъ черезъ Кулдарова и протащивъ черезъ него сани съ находившимся въ нихъ второй гильдіи московскимъ купцомъ С. Луковымъ, помчалась по улицѣ и была задержана дворниками. Кулдаровъ, вначалѣ находясь въ бесчувствѣнномъ состояніи, былъ погруженъ и отвезенъ въ полицейскій участокъ, гдѣ освидѣтельствованъ врачомъ. Ударъ, который онъ получилъ по затылку, отнесенъ къ легкимъ. О случившемся составлен протоколъ. Потерпевшему подана медицинская помощь.

  Перечитывая текст, жилец болезненно морщился, будто только что получил удар, и даже трогал затылок. Хотя шрама и не нащупал, давно это случилось. В портерной он сидел с другом, Гришей Репьевым, тоже коллежским регистратором. Они были молоды, беспечны и собирались, взбодрившись, в гости к госпоже Буслаевой, которая выпестовала четырёх дочерей. Младшая, Мими, была просто очаровательна. Кулдаров притих, припоминая подробности того давнего происшествия.
  Заметка в "Ведомостях" - ещё не всё. Позже в журнале "Осколки" напечатали о том же - за подписью некоего Чехонте. Ну да, того самого, который впоследствии стал знаменитым писателем Чеховым. Антон Павлович, конечно, и по сей день в авторитетах, но нельзя же так живого человека всем на потеху выставлять! Нет, надо же так придумать, будто пострадавший испытал необыкновенную радость от того, что о нём напечатали, носился с газетой, как дурень со ступой, хвастал родным и близким... Не было ничего этого! Нафантазировал Чехов, прочитав заметку в рубрике происшествий.
  На самом деле никакой радости Дмитрий не испытывал. Да и не имел он братьев и сестёр, перед которыми якобы бахвалился, а проживал с маманей, вдовой титулярного советника. И не бахвалился вовсе, даже о том происшествии слова никому не сказал! А вот дружок, Гришка Репьев, язык за зубами не держал. Ещё и прибавил к напечатанному, что Мите лошадь яйца отдавила. Вскоре всё чиновники в департаменте смаковали подробности. Сам столоначальник вызвал Кулдарова и спросил: "Ну и как? Оно того... или этого?"
  Плоды популярности можно было снести, удручало другое. Хроникёр и медик ошиблись. Травма оказалась серьёзной. Стала болеть голова, появился тремор рук. Раньше Кулдаров имел чудесный почерк, барышни Буслаевы млели, когда Дмитрий оставлял записи в их альбомах. Про барышень пришлось забыть, с должности уйти. Намеченные планы рухнули. Прежняя вполне весёлая жизнь закончилась. И началась иная - беспросветная, бессмысленная, исполненная уныния и страхов. Из беспечного молодого человека Кулдаров превратился в мрачного ипохондрика, всё чаще представляющего, как над ним захлопывается гробовая крышка.

  В тех же "Биржевых ведомостях" писали об успехах медицины, о замечательных зарубежных клиниках во Франции, Швейцарии, Австрии. Упоминались известные на весь мир фамилии Жана Шарко, Амбруаза Льебо, Зигмунда Фрейда... Эх, отправиться бы железкой в Сальпетриер, встать под лечебный душ Шарко... Впрочем, можно и пешком сходить. Под боком, на Пречистенке, в доходном доме Калабухова снимал квартиру талантливый врач Преображенский. Говорили, что он эскулап от Бога. И повалили к нему богатые клиенты, уже своё отжившие, но всё ещё охочие до молодых барышней.
  Вот только и туда дорога заказана, не по карману. Жили Кулдаровы в захудалой квартирке со старыми мебелями, с тараканами, безуспешно разыскивающими крошки хлеба. На маменькин пенсион не шибко-то разговеешься.
  Кормилица умерла в ноябре девятьсот пятого года, когда на Пресне возводили баррикады и стреляли из пушек. Перед тем, как удалиться в мир иной, маменька подозвала Дмитрия и, задыхаясь, сообщила:
  - Мне стыдно, сынок, признаться... но перед смертью скажу. Ты не сын Кулдарова... Твой отец - антрепренёр Калабухов... Он меня соблазнил, когда я была в прислуге, в доме на Пречистенке.
  - Вот, негодяй!
  - Да нет, добрый был человек, но подверженный страстям. Он подарил мне произведение искусства.
  - Какое произведение искусства? - спросил Дмитрий. - Где оно?
  - В чулане, - прохрипела мать. - В тряпку завёрнуто.
  Дмитрий похоронил матушку, потом вспомнил, что она сообщила перед смертью, и полез в чулан. В тряпке хранился бронзовый канделябр, жёлто-чёрного цвета. На пьедестале стояли две женские фигуры в костюмах Евы. Фигуры кокетливо улыбались, а вид имели такой, что если б не обязанность поддерживать подсвечник, то спрыгнули бы с пьедестала и устроили бы такую кавардель!.. Понятно, почему маменька стеснялась выставлять. Попробовал на вес: тяжёлая штука. Находясь, в крайне стеснённом положении, отправился к ростовщику Жидкову, у которого уже бывал. По загоревшимся глазкам Михаила Евсеича понял, что вещь действительно ценная.
  - Пятьдесят червонцев, - оценил ростовщик, - больше дать не могу и не просите!
  Кулдаров не стал торговаться. Радостный, окрылённый, вышел из ломбарда. Глянул в узорчатое окошко и заметил не менее радостного Михаила Евсеича, который взвешивал канделябр на весах.
  "А ведь, пожалуй, моё произведение не из бронзы, а из чистого золота!" - мелькнула запоздалая догадка. Да что теперь, червонцы в кармане, а надежда в душе.
  Ноги сами привели к дому Калабухова, где поселился доктор Преображенский. Швейцар - важный, в мундире с галунами. Глянул вприщурку, свысока. Но Кулдаров уже приобрёл уверенность.
  - Доложите доктору, - сказал он этой дубине. - Коллежский регистратор Кулдаров с визитом.
  Швейцар оторопело заморгал, поднялся по лестнице и вскоре вернулся.
  - Филипп Филиппыч просют.
  Дмитрий вошёл в переднюю. Богатая обстановка, под ногами добротный ковёр, на стене чучело совы. Профессор Преображенский - теперь уже солидный мужчина с пышными усами, как у императора всея Руси, - встретил самолично. В расстёгнутом белом халате, из-под которого выглядывал тёмный костюм из дорогого сукна. Провёл в кабинет, напомнил о расценках и, услышав о готовности клиента заплатить за операцию, что-то замурлыкал, кажется, на итальянском.
  - Сделаем, голубчик, - не преминул бодро заверить. - Будете вечно молодым!
  Принял задаток и велел ждать вызова. Буквально через день, на Рождество Христово, за Дмитрием послали. Кулдарову повезло: профессор получил свежий материал. Семенники от обезьяны из Ямайки и гипофиз - от молодого сотрудника Публичной библиотеки, скончавшегося в одночасье.
  - А что с ним? - осторожно поинтересовался Кулдаров.
  - Сердце облилось кровью, когда изучал труд Карамзина "История Государства Российского", - пояснил профессор.
  Он только что встал из-за обеденного стола. Стол ломился от яств. Серебряная супница, из которой ещё шёл пар, жёлтые куски копчённой севрюги, икра на отдельной тарелке, запотевший графин... Кулдаров, худой и голодный, проглотил слюну.
  - Ну-с, ещё по единой и в бой! - Преображенский, уже стоя, плеснул из графина в хрустальный стаканчик и выпил, затем отдал распоряжение помощнику, молодому безусому врачу, похоже, немцу. - Арнольд Иоганнович, немедленно проводите клиента в операционную и подготовьте к операции.
  - Слушаюсь, - ответствовал ассистент.
  Он провёл Кулдарова в другую комнату, ловко побрил голову и интимную область. Затем приложил к лицу пациента маску из марли. Внешний мир закружился воронкой, уменьшаясь до точки. "На стол!" - услышал Кулдаров весёлый приказ профессора. Услышал и - отключился.

  ...Возвращение в жизнь состоялось опять-таки с бодрым голосом профессора:
  - Арнольд Иоганнович, сдаётся мне, я чего-то не то сделал, когда вошёл в турецкое седло.
  - Филипп Филиппыч, тем не менее... - ассистент приспустил электрическую лампу. - Жив, наш кролик. Реагирует!
  Сознание вернулось к Кулдарову, но чувствовал он себя скверно и ощущал побитым дворовым псом.
  - Что вы хотели? - пожимал плечами профессор в ответ на жалобу о плохом самочувствии. - Послеоперационный период, а как же.
  Ему был недосуг уделять пациенту каждодневное внимание. На очереди стояли другие клиенты с червонцами, и Филипп Филипович устроил Кулдарова в 1-ю московскую клинику.
  - Поправляйтесь, голубчик. Буду навещать.
  С Кулдаровым в палате лежали двое. Один пациент - большеголовый, безбровый старик - рассуждал, обращаясь ко второму, помоложе, длинношеему и длинноносому:
  - Сударь, не спорьте! Первоначально смерть нужна была для биологического развития вида, а сейчас, когда человек вполне вылупился из яйца эволюции и оброс перьями, она представляет собой рудиментарный инструмент. Да-с! Осмелюсь предположить, что нашим старением и смертью управляет какой-нибудь микроскопический органчик, на нынешнем этапе совершенно не нужный. Так же, как аппендикс, который вам, сударь, успешно вырезали.
  Длинноносый поглаживал шрам на пузе и вовсе не спорил, а вторил:
  - Охотно с вами соглашусь. У эволюции были свои цели, а каждый отдельно взятый индивидуум, ей же порождённый и осознавший себя конечным её продуктом, протестует всеми фибрами души от такого трагического для себя исхода. Нонсенс, требующий разрешения!
  - Ну, вы-то, сударь, ещё можете вашу голову к тому приложить, - с печалью говорил старик. - А вот мои дни сочтены.
  Кулдаров, естественно, молчал и только слушал умных людей. Один раз, правда, влез, припомнив, о чём рассказывала богомольная мать:
  - А вот по библии первые люди жили по девятьсот лет. Что ж, у них этого самого органчика не было?
  - Прибавьте к сему Агасфера, вечного жида, - усмехнувшись, дополнил ожидающий смерти. - Сказки! Мечтания-с. Хотя, да, надежды юношей питают.
  Его взгляд затуманился, он примолк. Несколько неожиданно назвал "юношей" - ну, да старый человек, путается в возрастах.
  Изредка появлялся профессор Преображенский, консультировал местный персонал. За ним ходили толпой. Он непременно останавливался подле Кулдарова, проверял рефлексы и оптимистически утверждал:
  - Вполне положительный генезис.
  А ведь и в самом деле, Кулдаров почувствовал себя лучше. И даже обратил внимание на медсестру Машу. Молодая, симпатичная, она напомнила Мими, дочь госпожи Буслаевой. Однако когда Маша, делая перевязку, коснулась чреслами, он не почувствовал привычного в таких случаях прилива крови. И, забеспокоившись, спросил у Филиппа Филипповича: как же так, обещали. Но профессор успокоил:
  - Не надо волноваться, голубчик. Обезьянка, семенники которой мы для вас использовали, была совсем молодой - дитя, в сущности. Соблаговолите дождаться их созревания.
  По истечении месяца Филипп Филиппыч дал рекомендацию на выписку.
  Затем началось удивительное. Начавшие редеть и выпадать волосы опять окрепли и закудрявились, как у гимназиста. Даже выросли на теле, на груди. Но это, конечно, слишком. У Дмитрия появилось озабоченность: не превращается ли он в обезьяну по ускоренной программе обратной эволюции. Раньше-то он и слова такого не знал. Но в клинике, слушая учёных мужей, поднаторел. Впрочем, новые знания в нём как-то странно уживались с версией о божественном происхождении человека.
  А ещё отрадно, что перестали дрожать руки и восстановился прежний каллиграфический почерк. "Можно опять наняться на службу, - с надеждой планировал он. - И барышням в альбомы стишки записывать". Но где те барышни? Мадмуазель Мими, наверно, давно замужем. Пока же он, удовлетворяя писчую потребность, заносил в тетрадь свежие новости из газет - из всё тех же "Биржевых новостей" недельной давности, которыми снабжали более состоятельные соседи. Но самую свежеиспечённую новость, преподнесла кухарка из соседней квартиры - то ли мадьярка, то ли чешка.
  - Убили Фердинанда-то нашего, - с прискорбием сообщила она.
  А он вообще не знал такого. Теперь узнал и, делая запись о покушении на эрцгерцога Австро-Венгерской Империи, попутно - вполне жизнерадостно - подумал: "Фердинанда кокнули, а я всё ещё живу".
  С этого события, с убийства эрцгерцога, началась первая Мировая. Пять лет прошли так, что появлялась мысль: "Лучше б я совсем не родился". Жил впроголодь, перебиваясь кое-как, в основном благодаря опеке соседки, иногда делившей с ним ложе - скрипучую деревянную кровать. Война сменилась революцией, последовали белый террор, красный террор, разруха и голод.
  Весной 1919 Кулдаров вышел на прогулку, но не успел пройти и ста шагов, как его, не спрашивая, посадили в кузов грузовик и куда-то повезли. Люди, сидевшие рядом, были настроены боевито, один так и вообще перепоясан пулемётными лентами, и Кулдаров благоразумно помалкивал. Привезли к Казанскому вокзалу, на пустырь, где началось строительство, и заставили таскать бревна. Подъехал легковой автомобиль, из него вылез шустрый человек небольшого росточка.
  - Товарищи! - чуть картавя, обратился он ко всем. - Я с вами! Мы наш, мы новый мир построим!
  Кулдаров сквозь пот, щипавший глаза, видел спину и кепку подоспевшего участника, тоже подхватившего объёмистое бревно. Это был Владимир Ильич Ленин, председатель нового правительства. Так-то "Ильич" обычно сидел в Кремле и напряжённо думал, как вывести страну из разрухи. И надумал ввести НЭП. Об этом Кулдаров тоже сделал запись, даже привёл слова песни, доносившейся теперь из всех торговых точек:

Горячи бублики для нашей публики,
Гони-ка рублики, народ, скорей!

  Тогда же случилось событие, подтвердившее самые смелые мечты. На Тверской-Ямской он встретил пожилого инвалида в шинели, вместо правой ноги - култышка. Сей воин уставился на него и спросил:
  - Вы не родственник Димитрию Кулдарову?
  Кулдаров присмотрелся и признал в нём приятеля Гришку Репьева, с которым посетил в злополучный день портерную.
  - Нет, я его сын, - нашёлся он.
  - А, - протянул старик. - Очень приятно. Я с вашим отцом по молодости, хе-хе, гусарил. Он живой?
  - Увы, скончался, - солгав раз, пришлось и дальше врать, тем самым похоронив себя.
  - А я вот жив остался, - Репьев, осмотревшись по сторонам, распахнул шинель и показал грудь в крестах.
  Кулдарову похвастаться было нечем, но зато какой восторг обуял душу! Профессор Преображенский, честь ему и хвала, выполнил обещанное. Дмитрию Кулдарову, обыкновенному человеку, так низко стоявшему в табели о рангах, уготовлена вечная молодость... нет-нет, Дмитрий выглядел зрелым мужчиной. Ну, да какая разница! Пусть будет вечная зрелость! Это - подарок судьбы за то, что он перенёс.
  Однако проблемы оставались, жил впроголодь. Меж тем дом Калабухова, мимо которого никак не пройти, процветал. С крайнего подъезда доносились разудалые песни под гитару - там, видимо, веселились нэпманы. А с верхних этажей раздавались революционные гимны.
  Кулдаров, проходя мимо, слушал эту какофонию и вздыхал. Эх, папаша! Мог бы в наследство одну квартиру, из пятидесяти с лишком, незаконнорождённому сыну оставить.
  К подъезду, где жил и творил чудеса профессор Преображенский теперь подъезжали не извозчики на коняшках, а роллс-ройсы, подвозившие на операции недорезанных буржуев и комиссаров в кожаных регланах. Двери им открывал растолстевший Фёдор. Однажды из парадного выскочило странное существо, похожее на собаку, и чуть не сшибло Кулдарова с ног.
  - Осторожнее нельзя? - укорил Дмитрий.
  Существо схватило короткими пальцами, поросшими рыжей шерстью, за пуговицу, зловонно дыхнуло и пролаяло:
  - Абырвалг!
  "Что б это могло значить?" - озадачился Кулдаров. И так, и сяк крутил слово, потом догадался прочесть задом наперёд и вышло: "Главрыба". Какая такая "Главрыба"? Не та ли акционерная компания, которая недавно открылась?
  По подсказке собакообразного существа он зашёл в "Главрыбу" - узнать есть ли там вакансии. Нашлось одно место, и его приняли на работу. В качестве экзамена, проверяя грамотность, попросили написать фразу: "Настоящим заверяю о своей дееспособности и благоразумности". Ух, как он старался, выводя буковки! Столоначальнику (теперь он назывался по-другому) понравилось.
  Укрепление организма продолжалось. Поправившись на теперь уже сносных харчах, Кулдаров стал поглядывать на женщин. Видимо, обезьяна из Ямайки в нём вполне созрела. С первой же зарплаты он купил себе зеркало, взамен старого, тусклого, и, смотрясь в него, отмечал, что он мужчина хоть куда. Правда, на лице и в других местах вылезло много волос. Пришлось приобрести разрекламированное средство для дам, делающее ихние ножки гладкими. Черт дери, не помогло, подсунули дурно пахнущую халтуру.
  В "Главрыбе" в основном работали замужние барышни. Одна, вполне симпатичная и молодая, была не замужем, но она, кажется, встречалась с тем странным существом, которое выскочило из дома Калабухова. Кулдаров с нетерпением ждал лета и поднакапливал деньги. В июле он поехал в отпуск на юга, в Крым. "Уж тут оторвусь", - мечтал под стук колёс. Снял комнату с видом на море. Хозяин драл неимоверно, за каждую мелочь, и Кулдаров старался этому жмоту не попадаться на глаза. А вот его дочь... юная златокудрая красавица. К счастью, она оказалась весьма доступной и придерживалась революционных взглядов в отношениях полов.
  - Вервия, - представилась, назвавшись красивым, но странным именем, протянула для поцелуя руку и защебетала: - Надеюсь, вы сторонник свободной любви? К нам гости заезжают, Саша Коллонтай, Кара Цеткин, такие душки, такие прогрессивные взгляды, теория стакана воды, ах, обожаю! Вы не хотите немедленно утолить жажду?
  И Кулдаров, испытывающий упомянутую жажду, приударил за Вервией. В рестораны водил, вино пили, мороженое ели, но с тревогой отмечал, что в кошельке всё меньше монет. Тогда он предложил девушке сходить в музей-дачу Чехова, там вход бесплатный. Надолго застыл возле одного из экспонатов.
  - Ну, что застрял, Димитр? - капризно поторопила Вервия.
  - Пальто, - одними губами произнёс Кулдаров. Он был ошеломлён. Он-то полагал, что этот самый Чехонте, который осмеял его в "Осколках" - мелкий, вздорный старикан, любящий подглядывать в замочную скважину, а тут - в пальто писателя могли б поместиться два Кулдарова, а с портрета смотрело лицо молодого красивого человека, отмеченного печатью благородства.
  Экономно потягивая винцо, заказанное на последние деньги, он обескуражено размышлял над этим фактом. А однажды, когда с Вервией лежал в постели и мучительно размышлял, что день безденежный готовит, на пороге возник смуглый мужчина с артистическими кудрями до плеч.
  - Вервия, я вернулся, - известил он.
  - Ты уже отсидел, Алкид? - радостно спросила девушка, голяком поднимаясь с кровати. - Познакомьтесь, Димитр. Это мой законный муж Алкид. На него, беднягу, накатили донос, и он вынужденно отсутствовал.
  Законный муж фамильярно улыбался. А Кулдаров подумал, что уж очень как-то вовремя он освободился. "Именно в тот день, когда я оказался выпотрошенным".
  Вернувшись в Москву, понял, что любвеобильная Вервия наградила его нехорошей болезнью. На нижней губе появилась безобразная язва. Напугавшись, выписал аванс и побежал на консультацию к профессору Преображенскому.
  Как раз к дому на Пречистенке подрулил чёрный автомобиль, и в подъезд вошли три чекиста в кожаных регланах. Спустя минуту они вывели под ручки трепыхающегося профессора и поникшего ассистента. Позже Кулдаров в газетах прочитал, что профессор подозревается в зверском убийстве заведующего подотделом МКХ т. Шарфикова. А по слухам узнал, что труп не нашли, так как убийца растворил его в синильной кислоте.
  - Недорезанные буржуи! Так им и надо! - отзывался знающий народ.
  Но находились и сочувствующие. А уж Кулдаров относился к обескураженным. Он записал в тетради: "27 августа 25 года арестовали профессора Преображенского". Ну, да обошёлся и без врачебной помощи. Шанкр на губе засох, исчез. А новые, слава богу, не появлялись. В сознание кое-что переменилось. Надо быть осторожным, любовные страсти ограничить. Жизнь - дороже. Да-да, следует жить тихо, скромно, не высовываться и ни во что не вмешиваться.
  О Преображенском впоследствии - ни духу, ни слуху. Наверное, действительно натворил дел профессор. Доэкспериментировался! Сейчас, наверно, отбывает срок где-то во глубине сибирских руд, если и не хуже. Но, может, что ни делается - всё к лучшему? Преображенскому удалась уникальная операция всего один раз, на Рождество Христово, когда он был весел, лёгок и во хмелю... И больше, надо полагать, ещё долго ни у кого не получится. "Значит, я уникальный?" - спрашивал, с замирающим сердцем, поглядывая на себя, нестареющего, в зеркало.
  Теперь никто не будет знать о чудесной метаморфозе произошедшей с ним, Кулдаровым. А ему публичность ни к чему. "А то все эти учёные - Павловы, Сеченовы, Меченовы - прознают и начнут резать по живому, - с мистическим страхом подумал он. - Каждый ведь хочет облагодетельствовать человечество. Ради бога! Но - не за мой счёт".

  Тихая ночь тёмным саваном накрыла деревню. Только где-то изредка лениво побрёхивали дворовые собаки. Они не мешали Кулдарову, он и без того не мог уснуть. Чёрно-белым калейдоскопом проносилась прежняя жизнь.
  Коллективизация. Старательного, неплохо зарекомендовавшего себя служаку хотели включить в "отряд двадцатипятитысячников" и отправить в колхоз, подымать сельское хозяйство. Но он, сославшись на здоровье, отказался. В 1933 году выдавали первые паспорта, серпастые и молоткастые. Паспорт получал в Моссовете. Волокита оказалась долгой, так как из прежних документов он мог предъявить разве что "Биржевыя Вѣдомости" с заметкой о себе. Но это невыгодно, решил омолодить себя лет на пятнадцать. Однажды, дожидаясь в филиале Моссовета своей очереди, увидел интеллигентную пару. Он с моноклем, зрелый мужчина; она - молодая красавица в дорогой одежде. Они дожидались приёма в соседний кабинет, где оформляли заграничные паспорта. Оба оживлённы и веселы. Но вышли из кабинета с лицами сумрачными. Следом выглянул чиновник: "Так всё же, зайдите завтра, Михаил Афанасьевич". Кулдаров сидел на стуле и дожидался очереди. Всезнающий дежурный, дождавшись, когда супруги вышли, с живейшим участием сообщил, что это был опальный писатель с женой.
  - Хе-хе, удрать за границу хотят.
  - А почему он опальный? - спросил близко сидящий Дмитрий.
  - Да всякую чушь пишет. О дворовой собаке, будто бы занимавшей ответственный пост в нашем учреждении.
  Чёрный динамик глухим тенором воспроизводил речь товарища Сталина на съезде победителей, её фрагменты Кулдаров тоже занёс в тетрадь. И обильным потоком в Москву хлынули зарубежные гости - знаменитые журналисты, писатели, артисты, желающие лично убедиться, какую замечательную жизнь построили на одной шестой части суши. С одним из гостей Кулдаров столкнулся утром на Большом Каменном мосту, когда спешил на работу в "Главрыбу". Высокий, важный и пузатый гость остановился и, показывая на другой берег тростью, на скверном русском спросил:
  - Это и есть ваш Кремль?
  Кулдаров ответил утвердительно.
  - И там сидит ваш усатый диктатор?
  На этот вопрос Кулдаров не дал ответа и поспешил пройти мимо. Впоследствии, по снимку и статье в газете "Правда", он определил, что его удостоил вниманием англичанин Герберт Уэллс, самостоятельно отправившийся из гостиницы в Кремль на встречу со Сталиным.
  Декабрь, убийство Кирова. Массовая истерия, начало большого террора. Кулдаров молчал в тряпочку, только впитывал происходящее, всё чаще прибегая к своему дневнику. Зимой - очередное выступление Сталина, на всесоюзном совещании стахановцев. "Жить стало лучше, жизнь стало веселей", - записал высказывание вождя и на этот раз, к сему добавил реплику вечно пьяного сапожника Бесо из будки: "Шея стала тоньше, но зато длинней". Потом одумался и уточнение заштриховал. Мало ли, вдруг ночью нагрянут с обыском люди в синих галифе и фуражках...

  Отечественная война запомнилась тем, что 22 июня, после речи Молотова, зашёл сосед по коммунальной квартире, на днях отметивший своё сорокалетие и начал агитировать: "Ну, что, Иваныч, запишемся добровольцами?" Кулдаров отказался, сославшись, что перенёс серьёзную операцию, а в доказательство приподнял со лба волосы и показал кольцевой шрам. Но когда немцы подошли к Москве, окопы рыл. "Почему нас не эвакуируют?" - с тревогой спрашивал себя. Однако упрямый грузин (не сапожник Бесо, а другой, который сидел в Кремле) никуда не выезжал, следовательно, и другим стало неповадно.
  Холодно, голодно. Ослабевшая память фиксировала мало чего. Безутешный вой соседки, получившей похоронку на мужа, прожившего сорок лет и три месяца. Трубный глас Левитана, перечислявшего оставленные врагу города и посёлки, а потом - в обратном порядке - их же, освобождённые. А вот парад Победы хорошо запомнился. Цветущий май, маршал Жуков на белом коне. Изнеможённые люди, надежда на лицах, разговоры с ожиданием лучшего: "Фашиста сломили, сейчас славно заживём".
  Но ожидания скорой счастливой жизни не оправдались. Далеко не сразу отменили продовольственные карточки. Кулдаров корректировал поведение на будущее. "Две мировых войны прожил - и цел остался. Так и надо, втихомолку, жить. Не высовываться". Однако в марте 1953 года проявил неосторожность. Его чуть не раздавили на Трубной площади при похоронах Сталина. С трудом выбравшись из толпы, восстановив дыхание, он крепко поругал себя за неиспользованный опыт. Ведь почти то же самое произошло в 1896 году, когда он, ещё молодым, соблазнился слухами о подарках и отправился на Ходынское поле, где намечалось тезоименитство Николая II. И за обещанные полфунта колбасы, мешочек со сладостями чуть не лишился жизни.
  Куда безопаснее сидеть у окна и слушать, как мальчишки во дворе прыгают и распевают: "Берия, Берия вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков!" - и слышать от соседей в коммунальной кухне, что этот самый Берия, вчера ещё всесильный, хотел устроить вооружённый переворот. Разумеется, позже, если б это действо успешно завершилось, назвали бы революцией.
  Но, слава богу, эти метаморфозы и смена власти основной массы людей не очень коснулись. Жить стало, если и не веселей, то, во всяком случае, спокойнее. Очередная мировая война в ближайшем будущем не планировалась. Новый вождь, Никита Хрущёв, пообещал бороться за мир с такой кипучей энергией, что камня на камне не оставит. Он даже с дружеским визитом, первым из наших лидеров, отправился в гости в Америку, побывал в гостях у фермера Гарста, восхитился кукурузными джунглями и отдал распоряжение высаживать "царицу полей" везде, даже в тундре, и кормить кукурузой всех людей и зверей, включая северных оленей.
  Конечно, запомнился Гагарин, шествующий к трибуне Мавзолея с развязанным шнурком на армейском ботинке. А Карибский кризис осенью 1962 года совпал с его, Кулдарова, столетием. Обуяли тревожные мысли: "Вот так, на сто первом году, и закончится моя жизнь: вместе со всем человечеством". Но, слава богу, кризис проскочили, и человечество с Кулдаровым стало жить дальше.
  В 1974 году он получил второй паспорт, более объёмный. И опять убавил возраст. Первый паспорт утопил в общественном туалете, а в заявлении написал, что потерял. Из "Главрыбы", которую реорганизовали, переводом попал на другую работу. К тому времени их старый дореволюционный дом, этот клоповник, состоявший из множества коммунальных каморок, снесли, и выдали приличную однокомнатную квартиру, правда, уже дальше от центра. Зато здесь всегда тихо, одиноко, уютно, никто из древних коммунальных старух, живших с ним ранее, не допекал - ни общением на кухне, ни очередью в туалет.

  Годы застоя завершились грохотом гроба с генсеком, нечаянно уроненным в бездну подземного мира. Затем, волею судьбы, у власти оказался ставропольский комбайнёр, и записывать стало всё можно - без опаски. Сняли запреты и с прежде запрещённых иностранных фильмов. Чтобы не отстать от веяний времени, Кулдаров посмотрел в кинотеатре "Россия" на Пушкинской площади один такой, о вольных любовных отношениях. И едва вышел из кинозала, как к нему приклеилась развесёлая напомаженная девица, обещая: "Я тоже так могу, как в кине". Но он припомнил Вервию из Крыма и не решился войти с ней в связь.
  В другой раз, опять же с познавательной целью, рискнул сходить на голливудский триллер о нашествии инопланетян. Человечеству грозила неминуемая гибель, а сидевший рядом с ним парень, как ни в чём ни бывало, пил баварское баночное пиво, смеялся и громко высказывался: "Провались земля и небо, я на кочке проживу!" Вернувшись домой, записал его реплику, так ясно характеризующую легкомысленное отношение молодого поколения к мировым проблемам.
  Не в меру разговорчивого президента сместили, когда он отправился отдыхать в Крым. Похоже, это уже становилось традицией. Точно также упразднили Никиту Хрущёва, когда он купался в Чёрном море. В общественной атмосфере запахло палённым. На улицы и проспекты высыпала уйма народу, а по телику беспрестанно показывали танец маленьких лебедей. Кулдаров, из-за нехватки информации, вышел из дому и направился к Арбату. Толпа подхватила его и вынесла на площадь к Белому дому, а там прибила к махине танка. На его плечо, взбираясь на броню, опёрся высокорослый, беспалый блондин. Он выступил с исторической речью, которую сопровождали громкими аплодисментами, криками и свистом.
  В следующий раз, когда Кулдаров выбрался "в люди", рядом упал подстреленный снайпером парень. Во лбу появилась маленькая, аккуратная дырка, а камни под затылком окрасились тёмно-красной, почти чёрной кровью. Дмитрий в ужасе побежал прочь, и долго из квартиры не выходил. Этот убитый парень, так или иначе, как и все прочие, принадлежал обычным смертным, но он-то почему должен страдать?
  Вспомнился дружок юности, незабвенный Гришка Репьев. Вот боевой был товарищ! Воевал за царя, за отечество, потом, дослужившись до офицера, скорее всего, за белых. А может, и на сторону красных перешёл. Суета сует, суетой опылённая! Как слепые котята, люди по жизни мечутся.
  В 1997 году Дмитрий Иванович Кулдаров в очередной раз - уже третий по счету - сменил паспорт. Теперь он стал гражданином новообразовавшейся страны - Российской Федерации, и по этому поводу сделал краткую запись в тетрадь: "Империи рождаются и умирают, а я остаюсь". Датой рождения, его стараниями, стал теперь предвоенный, сорок первый год. Каждый раз приходилось выкручиваться, убавляя возраст, чтобы, не дай бог, не стать объектом внимания наглой, охочей до сенсаций прессы.

  Москва росла и расширялась. Улица, на которую выходили окна, превратилась в гудящий, гремящий проспект, по которому днём и ночью сновали автомобили. Синий чад, пробки, матерки. Однажды, выйдя на балкон, Кулдаров увидел ужасную картину. Чей-то чёрный мерседес, управляемый (как позже оказалось) пьяным водителем, заехал на тротуар и раздавил стоявших на остановке пешеходов. Опять кровь, трупы, истошный вой скорой, хрюкающая сирена милиции. Кулдаров испытал шок. Круг опасностей оказался гораздо шире, чем он предполагал. Да, вероятность того, что в ДТП попадёт именно он, - мала. Но эта малая вероятность за время длительной жизни вполне может стать достоверностью. И тогда уже он подумал, что в деревню надо ехать, где тишь, гладь и божья благодать.
  Но ещё несколько лет трудился, дорабатывал до пенсионного "возраста". И уже пожалел, что так нерасчётливо себя омолодил.
  На пенсию вышел тихо и незаметно, ничего не отмечая, опять же, сославшись на здоровье. Впрочем, близких друзей среди сослуживцев он не заимел, и никто, собственно, о торжественных проводах не заикался.

* * *

  Утром разбудила хозяйка.
  - Хватит дрыхнуть, - сказала она. - Вставай завтракать, я блинцов испекла.
  Жизнь продолжилась вполне сносно и после атаки террористов на Америку. Кулдаров, желая оставаться в курсе всех событий, заказал спутниковую тарелку и приобрёл телевизор с большим экраном. Однажды посмотрел научно-популярный фильм про "чёрную дыру", которая, по подсчётам учёных, через пять миллиардов лет поглотит всю Вселенную. "Вот самое большее, на что я могу рассчитывать... Но, может, они ошиблись?"
  Теперь он жил безвыездно, в гости никого не приглашал и сам ни к кому не ходил, разве что изредка, в магазин. Однажды, в порядке ознакомления с сельской жизнью, зашёл в сарай и увидел, как бабка Настя доит корову сухими, но жилистыми, как у мужика, руками. После чего записал в дневнике: "Корову до сих пор доят примитивным способом, дёргая за соски. И это в наш век атома и реактивных скоростей". Зимой, кромешной ночью, бабка Настя, не спросясь, забежала к нему в комнату, разбудила и позвала тащить телёнка.
  - Куда тащить? - спросонья, неохотно откликнулся он.
  - Не куда, а откуда, - торопливо поправила хозяйка. - Вестимо: оттудова! Зорька не может разродиться.
  Корова бессильно мычала, бабка покрикивала, командуя. После получасовых попыток вытащили "оттудова" склизкого телёнка.
  На руке у Кулдарова, с тыльной стороны ладони, появилось коричневое пятнышко и стало разрастаться. Напугавшись, он отправился в ФАП.
  - Ничего страшного, - успокоил пожилой фельдшер, обладающий поистине олимпийским спокойствием. - Стригущий лишай.
  - Откуда он мог взяться?
  - От любой животины можно заразиться.
  Андрей Андреевич дал тюбик с мазью, велел регулярно пользоваться. Лишай прошёл. Но надо быть осторожней. Оказывается, и в деревне хватает напастей. Меж тем неугомонная хозяйка решила покрепче привязать жильца к текущему времени. Она привела в гости женщину лет пятидесяти, застенчивую и молчаливую. Поначалу Кулдаров отнёсся к этой акции настороженно. Но вдруг поймал себя на мысли, что гостья ему нравится. "Нет-нет, не для меня, в моём-то положении", - сознательно отговаривал себя от дальнейшего сближения. Так и расстались ни с чем, попив чая с шанежками. Кулдаров улизнул в комнату и некоторое время не мог успокоиться. Ходил от окна к дверям, от дверей к окну, в глазах остаточной аберрацией маячило смущённое, миловидное лицо гостьи, однако ж он находил в себе упорство, повторяя своё кредо: "Нельзя допустить! Моя задача совсем иная. Историки врут, архивы подделываются в угоду режиму, и через много-много лет, я окажусь единственным живым свидетелем ныне происходящих событий".
  Бабка Настя без спроса заглянула и напустилась:
  - И что ты за человек такой!
  - Я больной, - отговорился он. - Меня женщины не интересуют.
  - Хосподи, да ей здорового-то и не надо! Так, прислониться к кому бы.
  "Чёрт! Когда она от меня отстанет? - подосадовал он. - Надо будет крючок на дверь повесить".

  Весной 2002 года донесли, что по деревне бегает бешеная собака. "Ну вот, - обескуражено подумал Кулдаров. - Ещё одна напасть". И долго на улицу не выходил. Благо бесстрашная хозяйка, любящая поболтать с любым встречным-поперечным, сама ходила в магазин, и он ей заказывал чего купить.
  А летом, с первым июньским теплом, в комнату, неизвестно откуда, проникла большая муха с крылышками изумрудного цвета - из тех, что падкие на падаль. Кулдаров сразу почувствовал, что она несёт опасность. Он открыл окно, надеясь, что муха сама улетит. Кажется, исчезла. Однако вечером изумрудная муха появилась вновь. Она предпочитала летать под самым потолком, и её трудно достать. А когда не летала, успешно пряталась неизвестно где.
  Пообедав, Кулдаров хотел что-нибудь записать, но навалилась апатия. Он прилёг отдохнуть. А когда проснулся, почувствовал на лице что-то постороннее. Скосил глаза: на щеке - изумрудная муха. В ужасе махнул рукой и согнал. Но, может, она успела укусить? Так и есть, щека зачесалась. Изучал в зеркало: следов не заметил, но щека припухла. Наверно, успела пустить яд. Нарастала слабость, охватил озноб. Бессонная ночь длилась бесконечно долго. Утром зашла хозяйка. Без вопросов поняла, что ему плохо, и засеменила в медпункт. Пришёл фельдшер, как всегда невозмутимый.
  - Это всё муха, муха! - пытался объяснить Кулдаров, бледный и немощный.
  - Вам сколько лет, любезный? - спросил Андрей Андреич.
  - По паспорту? - уточнил больной.
  - Нет, на самом деле.
  - Мне сто пятьдесят, - впервые признался Кулдаров.
  - Так что же вы хотите? При вашем-то возрасте, - эскулап ни на грамм не удивился, выписал таблетки и велел надеть шерстяные носки, а на грудь положить грелку.
  Кулдаров слышал, что когда он вышел, бабка Настя спросила:
  - Что он там всё про муху, да про муху?
  - Заговаривается, - ответил Андрей Андреевич. - Пожил человек изрядно, пора и честь знать. А муха ни при чём.
  "Всё кончено, - панически осознал Кулдаров. - Фельдшер не усомнился, когда я назвал истинный возраст. Неужели за эту бесконечную ночь я выбрал весь?" Он потрогал лицо рукой и нащупал глубокие морщины. Дотянулся до лежавшей на тумбочке тетради и дрожавшей рукой, неразборчиво, подвёл итог: "Моя жизнь, обещавшая быть вечной, продолжалась, пока меня не укусила муха".
  - Зеркало... подайте мне зеркало, - попросил вошедшую бабку.
  Он захотел увидеть свой окончательный портрет. Разглядывая себя, поднёс зеркало совсем близко. Тут руки перестали дрожать, а на гладкой поверхности не появилось следов дыхания.

  Дёма по-прежнему подозревал, что у них в деревне поселился учёный, сделавший себя невидимым. А Севка сомневался. На похоронах они близко к покойнику не подходили. Тем не менее, востроглазый Севка издали разглядел, что у Кулдарова, который лежал в гробу без очков, шарфа и перчаток, была вполне видимая кожа землистого оттенка и такие же землистые руки, сложенные на груди.
  - А ты говорил, невидимка, - укорил друга.
  - Ты чо! - не сдавался Дёма. - Он только мёртвый видимым сделался. Пойдём со мной, - заговорщически поманил. - Я тебе книгу прочитаю. Тут весь процесс перехода от и до описан..
  Он заманил приятеля к себе домой, открыл книгу в мягком переплёте с отвалившейся обложкой и начал читать окончание истории, которую сочинил сто лет назад англичанин, встретившийся Кулдарову на Большом Каменном мосту.
  - Доктор водил рукой, словно ощупывал пустоту, - читал Дёма, водя пальцем по строчкам. - Не дышит... И сердце не бьется... Какая-то старуха, выглядывавшая из-под локтя рослого землекопа, вдруг громко вскрикнула: "Глядите!" И все увидели контур руки, бессильно лежавшей на земле; рука была словно стеклянная, можно было разглядеть все вены и артерии, все кости и нервы... А вот и ноги показываются, - продолжал Дёма, напряженным, задрожавшим голосом, полностью перенесясь в книгу. - Когда наконец толпа расступилась и доктору удалось встать на ноги, то взорам всех присутствующих предстало распростёртое на земле голое, жалкое, избитое и изувеченное тело... Волосы и борода у него были белые, не седые, как у стариков, а белые, как у альбиносов, глаза красные, как гранаты. Пальцы судорожно скрючились, глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение гнева и отчаяния.
  - Закройте ему лицо! - воскликнул пацан, будто сам оказался свидетелем этого ужасного процесса. - Ради всего святого, закройте лицо!..
  - Закрой варежку! Не хочу слышать! - выкрикнул впечатлительный Севка и выбежал на крыльцо. Забеспокоился дворовый Шарик, стал взлаивать и жалобно повизгивать.

  Иногда ребята заходили к бабке Насте; делали мелкую работу по дому, вывозили мусор на велосипедах, а она их баловала шанежками, творожниками. Бабка твердила в досаде: "Ведь хотел у меня дом купить, да сам раньше окочурился. И кому теперь мой дом достанется?" Она была совершенно одинокая. Мужа убили ещё в войну. Единственный сын, которого успела родить, погиб на учениях в армии.
  - Может, сродственники объявятся, - надеялась она.
  Никто не объявлялся.
  Комната, где жил квартирант, оставалась всегда прикрыта. Хотя Дёме очень хотелось взглянуть на химическое оборудование умершего учёного. Однажды бабка надолго застряла в огороде, и пацаны вошли в комнату. Никакой особенной химии, никаких необыкновенных препаратов не обнаружили, только пузырьки с пустырником, настойкой валерьянки и прочие, лечебные. На тумбочке возле кровати лежала большая жестяная коробка из-под монпансье. Но внутри находились не леденцы, а свёрнутые газеты и толстая тетрадь. Газеты ребят не заинтересовали, а вот тетрадь... Дёма открыл с нетерпением. Он всё-таки надеялся найти там химические формулы и инструкции, как стать невидимым. Однако, это был просто дневник, читать который почти невозможно. Вензеля, неизвестные буквы...
  Ребята решили отдать учительнице по литературе и русскому. Уж Маргоша-то разберётся. Не за горами новый учебный год, и пацаны хотели её умаслить, чтоб не придиралась. Учительница была женщина статная, красивая, но стро-огая... и почти всегда раздражённая. Из-за того, что её покинул жених, мастер стройцеха, когда цех закрыли.
  Поднялись к ней на второй этаж - в дом для малосемейных. Она стирала бельё.
  - Вот, Маргарита Николавна, посмотрите. От Кулдарова, баб Настиного жильца, осталось.
  Она вытерла мокрые руки, раскрыла тетрадь.
  - Трудно читать, - поморщилась, вглядываясь. - Столько ненужных завитушек.
  Полистала, вчитываясь там и сям, иногда удивлённо подымая брови.
  - Очередное фентези о вечной жизни. - Ещё полистала и вынесла окончательный вердикт: - Графоман ваш Кулдаров. Типичный эскапист!
  - А это чо такое? - не поняли ребята.
  - Ушёл от жизни, ещё не уходя из неё, - пояснила она. - С головой и ручками окунулся в свои фантазии.
  - А мы думали, он человек-невидимка, - разочарованно признался Дёма. - Всегда упрятанный ходил, запакованный.
  - Тогда уж, скорее, человек в футляре, - усмехнулась Маргоша. - Ладно, оставьте. Потом почитаю.
  Покончив со стиркой, взяла ведро с теплой водой и пошла в сарай. В школе платили мало, и, чтобы сносно питаться и прилично одеваться самой, а также содержать взрослую дочь, учившуюся в городе, приходилось держать корову.
  Первого сентября, в День знаний, она, посеяв очередной кузовок разумного, доброго, вечного, возвратилась в свою обитель. К вечеру похолодало, а батареи, запитанные от котельной, оставались холодными. Маргоша приготовилась затопить печку-буржуйку и принесла дров. Бумаги под рукой не оказалось. Растребушила тетрадь, сунула в топку, сверху накидала щепок, подожгла. И сидела рядом на табуретке, задумчиво смотрела, как языки пламени жадно слизывают рукописные листы, уничтожая дневник Агасфера нового времени, впрочем, немного не дотянувшего до того состояния, когда жизнь смертельно надоедает.


Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"