# Прохиндей (две главы)

Владимир Прудков

1. С приездом!

В дом на краю деревни подъехала на велосипеде женщина-почтальон и вручила хозяину, дедку с лысиной на темени, стандартный бланк.

- Гаврилыч, тебе телеграмма.

Он принял и сразу прочитал. Там всего было два слова: "СКОРО БУДУ". Что это, от кого? Ни обратного адреса, ни имени. Озадачился. Никого в гости Андрей Гаврилович не ждал.

А через два дня у дорожного указателя "Липовцы" высадился из проходящей маршрутки молодой мужчина в клетчатом пиджаке, шляпе и в тёмных непроницаемых очках. Он отвесил поклон окрестностям и, пройдя с полкилометра, вступил на единственную, всю в ухабах, улицу. Во дворе первого дома копалась худая, сутулая старуха.

- Здоровеньки булы, бабушка Стукачиха! - поприветствовал её клетчатый.

- Ась? - Старуха попыталась безуспешно выпрямиться и посмотрела на приезжего молодца с любопытством. Глазки у неё были, как буравчики.

- Ты по-прежнему глухая? - засмеялся клетчатый. - Слуховой аппарат почему не приобретёшь?

Не дожидаясь ответа, последовал дальше. Затем на его пути оказался румяный, губастый парень, тюкавший колуном по берёзовым чуркам. Так, с приподнятым колуном, он и застыл, увидев приезжего.

- Что рот разинул, Филя? - весело спросил приезжий и приподнял очки на лоб. - Своих не признаёшь?

- Толян? Караваев? - восхитился губастик. - Откудова?

- С золотых приисков.

Филя засмеялся, помотал головой: мол, меня не проведёшь.

Толян, доказывая, что он с приисков, положил на чурбан чемодан с яркими наклейками, на которых полуголые красотки примеривали чулки.

- Опля! - щёлкнул замками и откинул крышку.

В чемодане, одна к одной, лежали пачки денег. Филя издал звук, означавший изумление, и, как маленький ребёнок к необычной игрушке, потянулся к пачкам.

- Не чапай! - Толян ударил его по руке и аккуратно прикрыл чемодан. - Как тут мои тятя с мамой прозябают? Не в курсе?

Поболтав с Филей, приезжий направился дальше и свернул к дому, который смотрелся наряднее других - с резными наличниками-полотенцами, с крашеными ставнями и петушком на крыше. К нему бросилась маленькая, косматая собачонка и грозно тявкнула пару раз, но потом, сменив гнев на милость, по-щенячьи взвизгнула и закрутила хвостом. Толян потрепал собачонку, ласково к ней обращаясь:

- Дружок, узнал, да?

Из дома на крыльцо вышел Гаврилыч - тот самый дедок, который был в недоумении от телеграммы. Следом выглянула старуха с рыхлым лицом и крупным носом.

- Папаня, маманя! - вскричал Толян. - Я приехал! Принимайте!

Старик застыл в тревоге, а старуха бросилась навстречу. Мать и сын обнялись. А отец всё ещё стоял, как истукан. Наконец, заговорил и он.

- Чего вдруг явился? Сбежал?

- Досрочно откинулся, - весело доложил Толян. - За добросовестный труд и примерное поведение. Тебе справку об освобождении, что ль, показать?

Он полез во внутренний карман пиджака, но мать уже устыдила мужа.

- Ты чего, Андрюша? Родное дитя явилось, а ты нос воротишь.

Гаврилыч, правда, уже и без справки поверил в законное освобождение сына, расслабился и обнял его.

- Ну, с приездом!

Прошли в дом. Мать кинулась к печи, но Толян остановил.

- Не гоношись, мам. Я отобедал в райцентре, посетил тамошний ресторан.

- И по чём нынче в ресторанах обеды? - усмешливо спросил отец.

- Как всегда: по деньгам, - ответил сын.

Повесил шляпу на гвоздь, предварительно помахав ей перед лицом, как веером. Волос у него был коротко стриженный, светлый, густой, с небольшой рыжиной.

- Ну, хоть кваску попей с дороги, - предложила мать. - К сестрице-то заходил?

- Не сподобился. Сюда летел на крыльях, отца-мать проведать, родителей своих единоутробных. - Толян взглянул отца. - А тут такая обструкция. А что с Людмилкой-то?

- Да ведь развелась со своим-то.

- Ну и правильно сделала. Зятёк был не подарок.

Он попил кваса, похвалил и присел, отвечая на вопросы родителей. Им сообщил не о золотых приисках, а про лесоповал, что было ближе к истине. Показал отцу шрам на лице: "Во, видишь, сучком зацепило". И чемодан тоже открыл, показывая своё добро. Однако эффект произвёл отрицательный. Мать испуганно ахнула, увидев пачки, а Гаврилыч вновь взбеленился.

- Вон отсюда! - вскипел он. - Вор! Бандит! На лесоповале столько не заработаешь!

Толян опешил, потом криво усмехнулся.

- Батя, ты в своём репертуаре. - Взял одну из пачек и листнул её. Сверху была сотка, снизу сотка, а внутри - обыкновенная бумага.

Мать ошеломлённо покачала головой. Отец сплюнул и выматерился.

- Ну, прохиндей! И для чего тебе этот фокус понадобился?

- Да так, - небрежно ответил Толян, - хотел одного лоха кидануть. И домой с шиком, на его мерине, подъехать.

- Какого Лёху? - проворчал отец. - Честного человека хотел облапошить? На его лошадь позарился?

- На табун лошадей под капотом... Ну, ты нашёл честного! Попал пальцем в дупло. Да он ворюга, каких свет не видывал.

- Ну и нечего с такими связываться.

- Ладно, проехали, - отмахнулся Толян. - Не выгорело у меня, не застал Лёху. Он опять на киче. Но, правда, кредитом доверия всё же попользовался. Когда в поезде ехал, проводники индийским чаем бесплатно угощали. А одна, блондиночка, кое чем наградила.

- Триппером, что ли? - опять нахмурился Гаврилыч.

- Нет, лучезарной улыбкой.

Мать беспокоилась о своём. Болезненно переживая за сына, расспрашивала о детях, брошенных им в далёком Красноярском крае. Как они там? Уже большие, поди? Тамара, бывшая жена, замуж не вышла ли?

Толян неспешно отвечал, что связи с бывшей семьёй в последние годы по независящим от него обстоятельствам не имел, но дети уже большие, что с ними сделается, а Тамара вряд ли замуж вышла. Кто соблазнится? Это он, по молодости да по глупости, рядовой срочной службы, прилепился к ней, матери-одиночке. А теперь у неё уже трое и все - от разных отцов. Кому она нужна со своим детсадом?

Мать осуждающе мотала головой. Прекрасно помня, что сын попал в тюрьму по пьяному делу, осторожно задала свой, может, главный вопрос: выпивает ли он сейчас.

- Что ты! - Толян разъяснил, что совершенно отвык и к этому зелью относится равнодушно. Ну, одну-две рюмки может пропустить, ежели в хорошей компании да под приличную закусь. Мать взбодрилась, даже помолодела и взглянула на мужа: "Слышишь? Преодолел наш сын эту напасть".

Время до вечера прошло в хлопотах. Старуха готовила ужин, соскребая по сусекам, что имелось. Отец и сын налаживали баню. Толян трижды с двумя вёдрами сходил за водой.

Пришли соседи: бабка Стукачиха с опозданием разобравшая, кто есть гость, ещё одна пенсионерка и дед, который облобызал Толяна со словами: "Ну, с возвращеньицем, крестник". Сели за стол, и мать, с молчаливого разрешения мужа, извлекла на свет божий бутылку водки, припрятанную на крайний случай. Толян действительно не проявил ни радости, ни воодушевления, когда её, злодейку с наклейкой, водрузили на стол. И две рюмки, как и говорил, преспокойно выпил. Насчёт третьей было неясно, так как водка кончилась. Он встал и прошёлся по комнате.

- Ну, рассказывайте, какая у вас тут, в "Липовцах" демографическая обстановка.

- Ась? - не поняла Стукачиха.

- Сколько вас тут, живых, осталось, спрашиваю, - пояснил Толян.

Костистый дед удручённо покачал головой и довёл до сведения, что мало их осталось, зато всё больше крестов на кладбище.

- Верно говоришь, кум, - с печалью подтвердила Мария Тихоновна.

- Ладно, загасим эту тему и перейдём на международное положение, - сказал Толян. - Вы слышали, что Шварценеггер в своём штате высказался за легализацию марихуаны?

- Ну, и болтать ты надрочился, - заметил Гаврилыч. - Прям талант.

- Было в кого, - с намёком сказал Толян.

- Ах, ты щенок! Я сроду не болтал. У меня слово - закон.

- Кто бы сомневался, батя. Я про другое. Я не отрицаю, что владею словом, как Пушкин пером, но тебя я привёл в пример, потому что ты в другом деле мастак. Орудуешь топором, как армянин шпагой.

- Какой ещё армянин?

- Ну, д-Артаньян из "Трёх мушкетёров", - пояснил Толян.

- Ага, когда-то дома строил, - отец успокоился. - И не только себе. Даже одно время бригадиром строительной бригады был. - Как же, помним, - встрял кум. - Спасибо тебе за это, Андрей Гаврилыч. - Да ладно, дело прошлое. - Гаврилыч опять повернулся к сыну. - Жаль, что ты оказался бестолочью и не пошёл по моим стопам.

- Ты уж не ругайся, батя, в этот упоительный вечер, - миролюбиво сказал Толян и вновь надел снятый ранее клетчатый пиджак, тёмные очки нацепил.

- Куда, сынок? - забеспокоилась мать.

- Пойду, прошвырнусь по родной деревне.

Он ушёл. Гости посидели ещё недолго, попили чайку, заваренного смородиновыми листьями, посудачили о приверженности парня к клетчатому и разошлись. Погасла печка в бане, стало смеркаться, а гостя всё нет. Повозился и замер Дружок, затихли куры на насесте, угомонилась коза Манька в сарае.

С улицы повеяло прохладой. В окно светила полная луна. В глубокой тишине, со стороны посёлка, стали слышны чьи-то голоса, потом песни, потом крики и перебранка. Старикам показалось, что они различают голос сына. На лицах у них установилось поверженное, побитое выражение: "Закуролесил наш сынок".

Часа в три ночи бабахнул выстрел. Старики переполошились. Кто стрелял? По какому случаю? Либо владелец ружья начал обороняться от очумевших гуляк, либо сам подключился к их компании и салютовал в честь прибытия Анатолия Караваева в родное логово. В любом случае плохо, как бы беда не приключилась. Не стерпел Гаврилыч и поковылял туда, откуда послышался выстрел.

Через час, уже светало, вернулся. И не один. Он шагал рядом с тачкой, которую катил крепкий мужчина, приехавший в гости к своим родичам. А в тачке, согнувшись пополам, повесив голову на грудь, сидел Толян.

Сгрузили у собачьей будки.

- Ну, спасибо тебе, Миша, - поблагодарил Гаврилыч. - Сам бы я не сдюжил.

Бодрствующий Дружок обнюхал Толяна и обиженно тявкнул, не перенося новых запахов, но вскоре успокоился и прилег рядом. Караваев старший опустился на скамейку и еще долго сидел с серым, опавшим лицом и никак не мог отдышаться. Толян вдруг пошевелился и закричал страшным хриплым голосом: "3а-мо-чу! " Выбежала мать, в мольбе сложила руки.

- Ты его не трожь, Маша. Пусть с собакой тут валяется, - сурово определил отец и вошел в дом.

Однако Мария Тихоновна притащила самотканую дорожку, постелила рядом с Толяном и перевалила сына на дерюгу. А следом принесла подушку.


Старики легли спать совершенно измученные, а когда встали, солнце уже поднялось значительно, и Толяна во дворе не было. Повсюду в комнате валялись листики нарезанной бумаги из его денежных пачек. Отец в сенях снял с гвоздя кнут, сохранившийся с незапамятных времен, и хотел идти искать сына, но обессилено опустился на скамейку. Мать жалостливо сморщилась, очевидно, уже представив себе, как кнут ходит по спине сына.

- Это ж я, дура старая, бутылку выставила, - повинилась она. - Да ведь и ты против слова не сказал.

Но Гаврилыч решительно снял с себя этот груз:

- Свинья грязи найдет!

Толян вернулся домой к ночи. Вид у него был истерзанный, темные очки где-то потерял, лицо опухло, глаза набрякли. Узрев отца, не вильнул в сторону, не сделал даже попытки бежать, а рухнул перед ним на колени и стал раздирать на себе замызганную клетчатую рубаху:

- Бей меня, батя! Паскуда я! У меня дети - сиротами растут, а я тут кувыркаюсь. Бей, нет мне пощады!

Не дождавшись от оторопевшего родителя удара, он вдруг вскочил, подбежал к углу дома и стал биться головой о стену. На лбу появилась кровь. Потом упал навзничь, затрясся в конвульсиях. Старики ошалели: "Так наш сын ещё и припадочный". Подняли, затащили в дом и уложили на кушетку.

Толян стонал и метался. Потом притих, успокоился. Мать приладила к его лбу полотенце, смоченное водой. Долго ещё сидела рядом и шептала: "Спаси, Господи, и помилуй раба твоего Анатолия, избавь от согрешений его, вольных и невольных, и да вселится в него благодать твоя, опаляющая и очищающая...

Толик вдруг проснулся, сел и ясно сказал:

- Ты это брось, мать. Не по адресу. Я не раб.

И опять завалился спать.

2. Запрягли по-чёрному

Проследить за Толяном было не так-то просто. Он опять исчез. Поднявшаяся первой мать обнаружила на кухне полный разор: валялись пустые пузырьки из-под лекарств, которыми старики лечили простуды, радикулит и другие недуги. И даже пузырек из-под йода был пустой - всю аптеку опорожнил басурман.

А еще заметила, что исчезла икона божьей матери. Раньше висела в углу на стене, и старуха частенько на нее молилась. Сейчас же, бросив взгляд на стену, - оторопела. Пусто! И страшно. Лишились заступничества, жди теперь бед и несчастий.

- Лучше б он вообще не родился! - выслушав её причитания, сурово заключил Гаврилыч.

- Что ты, что ты, уж молчи, - возразила Мария Тихоновна. - Совсем без сынов хочешь остаться?

Двое старших безмолвно смотрели на них с настенных фотографий. Коленька, умер еще малолетним от неизлечимой болезни, а Федю забрала армия и вернула в цинковом гробу, который даже не разрешили вскрыть при прощании. О, если бы старшие сыновья остались живы, то, конечно, образумили бы своего непутевого братца, да заодно и сестрице внушение бы сделали.

- Всё Толичек-Толичек, вот и дотетешкались, - попробовал объяснить ситуацию Гаврилыч.

- Но он же сам себя казнит, - попыталась заступиться за сына Мария Тихоновна, припомнив, как он бился головой о стену.

Старик озлобился.

- Не верю ему! Опять фокус выкинул, увидев меня с кнутом. Может, он и бился-то в полсилы. Пусть только придёт, скажу ему: катись-ка ты на все четыре стороны!

- Так ведь опять в тюрьму попадет.

- Пусть там постоянно прописывается, - пробурчал Гаврилыч с поубавившейся уверенностью.

Ближе к обеду Мария Тихоновна доложила, что кончился хлеб.

- Спеки сама, - все ещё не в духе бросил он.

- И муки нет. Ты сходил бы в Шабровку.

Гаврилыч послушался и отправился на центральную усадьбу, в единственный магазин. Далеко идти, через лес и поле, но что делать. За плечи - рюкзак, в руки - палку, и потопал, припадая на занывшую от давнего ранения ногу.

Вернулся к вечеру и присел, отдыхая. Мария Тихоновна, испытывая облегчение, сообщила, что сын появился, отдыхает в сарае. Сказал, что там прохладней.

Старик пошел к сараю. Отогнав от себя ринувшуюся к нему козу, заглянул вовнутрь и, убедившись, что гуляка здесь, сопит в две дырки, закрыл сарай, подперев дверь дрыном.

Вскоре Толян очухался, начал тарабанить и требовать, чтобы выпустили.

- Ничо, посиди, охолонись.

- Я пить хочу!

- Это можно. Мать, принеси арестанту водички, - распорядился Гаврилыч.

- Квасу пусть принесёт! - раздался голос из сарая.

- Нет уж, в нем тоже градусы есть.

- Сынок, может, тебе молочка? - сжалилась подошедшая к сараю мать.

- Будет с него и простой воды! - настоял отец.

И Мария Тихоновна, не прекословя мужу, принесла и подала сыну через окошко ковшик воды. Она подождала, когда напьется, и попросила:

- Толик, икону-то верни.

- Она художественной ценности не имеет, - ответил голос из сарая. - За неё гость из города всего на бутылку дал.

- Как это не имеет? Мне она от родителей досталась, они говорили, что ей триста лет.

- Ага, сам Рублёв намалевал. Теперь я впаду в печаль. Это ж надо как городской жулик меня надул!

- Дурак! - подключился отец.

Еще через полчаса беспокойный пленник попросил поесть.

- Ничо, потерпишь.

- Да ты чо, батя? - повысил голос Толян. - Даже в тюрьме пайку чёрного регулярно давали.

- До следствия ни крошки не получишь, - категорично ответил Гаврилыч.

- Какое ещё следствие? - недовольно спросил Толян.

Отец не ответил. Правда, поздним вечером мать всё-таки покормила сына.


Загадочное обещание "следствия" прояснилось на следующий день. К одиннадцати к дому Караваевых из Шабровки подъехал запыленный Жигуль. Из него вылез участковый, лейтенант Махотин. Он неторопливо вытер платком распаренный лоб и присел на скамейку во дворе.

- Ну, показывай своего придурка.

Гаврилыч выпустил арестанта из сарая. Махотин первым делом потребовал у Толяна справку об освобождении. Долго изучал ее. Толян сначала стоял, потом присел рядом. Вид у "арестанта" - краше в могилу кладут, - но самого участкового он не напугался. И даже набрался наглости спросить, на каком основании его потревожили.

- Ты совсем оборзел, - взъярился участковый. - Не успел на волю выйти, как всю деревню на уши поставил. По зоне соскучился?

- Ну, расслабился чуток, - ответил Толян. - К родителям приехал, не к чужим людям.

- Надолго? - сумрачно спросил Махотин.

- Вообще-то мне тут глянется, - Толян заговорил неторопливо, мечтательно. - Каждый пёс меня знает, включая тебя, и каждый бугорок знакомый. Я тута и без вина, как опьяненный. Может, насовсем останусь.

- И чем думаешь заниматься? - недовольно проворчал Махотин.

- Бизнесом, чем же ещё! Фермером заделаюсь. Быкам хвосты буду крутить. Или, может, фитнес-клуб организую. Бабушкам и дедушкам, пенсионерам и инвалидам тоже оздоровление нужно.

Отец стоял рядом, слушал и хмурился. Совсем не напугался сын участкового. А этот бугай хоть и стращает, но как-то лениво, вроде понарошку. Да уже и совсем отвернулся от басурмана. Зайдём, говорит, в избу. Зашли. И там Махотин признался, что голова трещит, накануне отмечал юбилей у соседа.

- У тебя есть чего? - Получив отрицательный ответ, досадливо поморщился и попросил кваса. Напился вдоволь, вытер рот ладошкой. - Ну, бывай! А если твой недоделок что-нибудь выкинет, сообщи.

С тем и уехал. Никакого проку. Придется самому сына стреножить. Гаврилыч взял палку-посох и вышел во двор.

Толян умывался из бочки прелой водой, плескал на себя воду, фыркал от удовольствия. Не поднимая головы, сказал:

- Ну, батяня, не ожидал я от тебя такого. Родного сына ментам сдать.

- Молчать! - Старик замахнулся. - Вижу, на тебя, кроме палки, управы не найти.

Сердобольная мать уже несла сыну свежее полотенце. Обедали вместе. Старики похлебали щей и насытились. А Толян все никак не мог отвалиться от стола.

- У меня всегда так: на похмелье жор начинается, - пояснил он. - Мать, на второе-третье-четвёртое есть что-нибудь?

- А накось - выкуси, - отец преподнёс ему фигу. - Вставай, пошли работать.

- Да я, может, разучился работать-то.

- А жрать не разучился?!

Толян смирился: - Ладно, встаю, проклятьем заклейменный. - И начались для него трудовые будни.


По-прежнему донимала жара, в огороде всё изрядно завяло, и отец насел на сына, чтобы тот занялся поливкой. Толян взялся носить воду вёдрами из колонки. Но это ему быстро надоело.

- Батя, я шланг в сарае видел, - предложил он. - Давай им воспользуемся.

- Нельзя, - ответил отец. - Воду шлангом из колонки не разрешают. Её и так не хватает. Заметят - оштрафуют. А тебя так и посадят: за воровство.

"Ночью не заметят", - решил Толян и, едва стемнело, занялся запрещённым делом. Подсоединил шланг к колонке, стал набирать в бочку. Вода потекла тощей струйкой, а потом и вовсе перестала. "Видно, не один я такой ушлый", - с досадой подумал. А на другой день даже капать перестала. Ругался по этому поводу вместе с отцом, и это их немного сплотило. Гаврилыч подался к колодцу, Толян за ним. Проверили наличие воды. Шест погрузился в няшу.

- Углыбить бы, хотя б на полметра, - отец посмотрел на сына.

- Ну, размечтался. Ладно, допустим, я туда спущусь. А кто меня оттуда вытащит?

- Там скобы есть. Давай, полезай.

Заставил-таки, старый чёрт, хотя подошедшая мать с опаской отнеслась к этой затее. Вдруг сруб обвалится и засыплет сыночка?

Толян, надев резиновые сапоги, спустился на дно колодца, стал черпать жижу вёдрами, а отец цепью поднимал.

На чистку и углубление колодца ушло три дня.

- Ну, вот, теперь мы с водой, - удовлетворённо сказал Караваев-старший.

- Обмыть бы это дело, - тотчас предложил Толян.

- Я тебе обмою! - грозно насупил брови старик. - Давай таскай. Про запас.

Таскал-таскал Толян, наполнял бочки и шину от К-700 - надоело. Подступил к отцу с предложением автоматизировать процесс. А как? Да очень просто. Надо электрический насос приобрести.

Гаврилыч лишь усмехнулся. Мать внесла ясность:

- А откуда у нас электричество, Толик? Пропало, когда в мае гроза была.

- Я посмотрю. - Толян вспомнил, что когда-то, покинув "Липовцы", учился в производственно-техническом училище; правда, не доучился, загремел в колонию для несовершеннолетних за взлом продовольственного киоска. "Кушать хотелось", - так объяснил следователю". - "А ящик вина зачем прихватил?" - "Так в сухомятку пряники не лезли".

Он посмотрел на вводе в дом: провода целы, изоляторы на месте. И пошёл дальше. Отец хромал следом, сопровождая сына, как конвоир. К ним присоединился Филя и ещё один абориген, Игнатий - зрелый мужик, у которого от травмы сохла левая рука. Филя на Толяна посмотрел со щенячьим восторгом.

- Так ты разбираешься в электричестве, Толян?

- А то! Закон Ома со школьной скамьи помню. Сила тока пропорциональна приложенному напряжению к замкнутой цепи.

Столбы стояли вдоль улицы, покосившись, как пьяные мужики. На отводе от главной линии Толян обнаружил отгоревшую перемычку между фарфоровыми изоляторами.

- Вот оно: здесь цепь и разомкнулась, - уверенно объявил он.

- Так полезай, восстанавливай, - понужнул отец.

- Ага, чтобы меня шибануло?.. Нет уж, надо электрикам заяву кинуть.

С тем и разошлись. Отец ещё долго не мог успокоиться.

- Трепло собачье! - шпынял он сына. - А то я и без тебя не знал, что электриков надо звать. Их дозовешься, как же. Вот восстановил бы сам, коли соображаешь. Но я вижу, ты только водку лакать горазд. И в кого такой уродился?

- Дык весь в тебя, - парировал Толян. - Я же помню. Когда ты был помоложе и поздоровее, так тоже глушил её, родимую, дай боже.

Гаврилыч будто на стену наткнулся. Но помолчав и придя в себя, нашёл, что возразить:

- Но совесть-то я свою не пропивал!.. И потом у нас условия труда тяжёлые были. Я с устатку.

- Ну, причину всегда можно найти, - философски заметил Толян. - Одни с устатку, другие с радости, третьи - с горя. Я не осуждаю. Но что вы, старики, за народ такой? Выходит, сами молодость пропили, а нам, следующему поколению, запрещаете?

- Тьфу! - расплевался старик. - И где ты так трепать языком научился?

- На зоне хорошие учителя были. С олигархом Ходорковским общался, с доктором богословия Чичвариным, осуждённым за педофилию, дискутировал, с кандидатом фразеологических наук Зайкиндом перетирал, у начальника оперчасти непечатных слов нахватался, - бойко перечислил Толян.

- Вот я и говорю: трепло.

Так и остались без электричества. Заявку, правда, в Шабровку дали. Там ответили: ждите, пришлём. Но пока не присылали. Говорили, что электрик с центральной усадьбы тоже запил, отмечая день взятия Бастилии.

Обычно Караваев-старший просыпался ни свет ни заря и обходил свои владения, намечая, что сделать на текущий день. Много надо чего! Дом, красивый, видный снаружи, требовал капитального ремонта. И одна из главных проблем - прохудившаяся крыша. Весной после таяния снегов и первых майских гроз с потолка капало, так что Марья Тихоновна подставляла тазики. Эх, кабы прежнее здоровье, сам всё устранил бы. Теперь же подобная работа стала неподъёмной. Следует прохиндея привлечь.

- Слышь, оратор, - сказал он за обедом. - Пока сухо будем крышу чинить.

- Понял, батя, - кивнул Толян. - Только вряд ли смогу помочь. Болезнь у меня.

- Какая ещё болезнь?

- Боязнь высоты. Залезу на верхотуру - коленки начинают дрожать. - Толян подмигнул. - Оно, конечно, ежели анестезирующее средство принять, то другой коленкор.

- Что за средство?

- Грамм триста засадить. Тогда море становится по колено, а горы по пояс.

- Обойдёшься. Дохлебал щи? Подымайся.

Подтащили ближе к дому листы шифера, прежде лежал, прикрытый ветками, в огороде. Гаврилыч побеспокоился заранее: прикупил шифер у одного ушлого мужика, тот втихаря снял его с заброшенной начальной школы. Да, когда-то и в Дубках обучали грамоте ребятишек. Теперь, что ж, оконные рамы повытащили, полы разобрали, вот и шифер пойдёт в дело.

Только беда: когда стопка шифера подросла, Гаврилыч прислонился к дому буквой гэ. Спину прихватило. Он не очень-то поверил Толяну про высотную болезнь, ну да всё равно с ремонтом крыши не получится, работа неподъёмная. Как ни крути, сыну напарник нужен, а сам в напарники уже не годился. Да и басурман все лекарства, облегчающие боли в спине, выглотал.

Придётся кого-то нанимать.

- Чо, батя? Худо? - заприметил Толян.

- Молчи!

Гаврилыч подумал и нашёл для лентяя другую работу. Нечего ему рассиживать, пусть накосит травы для козы, а то нечем будет зимой кормить.

Разогнувшись, поковылял в пристройку и принёс косу.

- Так я не умею энтим орудием труда пользоваться, - тотчас воспротивился Толян.

- Ничо, в двенадцать лет косил, вспомнишь, - настоял отец.

- Лады, - согласился прощелыга. - Только это будет моя дембельская работа.

- Чего?

- Не хочу у вас задерживаться. У меня наполеоновские планы. Как только пачпорт получу, так сразу отчалю в большой мир.

- И что ты, лоботряс, в большом мире будешь делать?

- Займусь торговлей. Возьму кредит, раскручусь на полную катушку. Виллу на берегу Средиземного моря приобрету, женюсь на Клавке Шиффер. Может, потом и вас к себе выпишу. Батя, ты хотел бы на старости лет, лёжа в джакузи, черепахового супа отведать?

- Ну, понесло! - сердито сказал отец. - Иди - коси.

И пошёл Толян косить траву. Рядом с усадьбой отец не разрешил: тут коза сама справится, - наладился в лес, выискивать полянки. Несколько дней, пока отец отлёживался, ходил на покос.

Вились комары, жалили слепни. Впрочем, Толян едва отмахивался, шкура у него была приспособленная, дублённая. Но, сам того не ведая, отец его сильно наказал. Толян не выносил одиночества. С людьми он чувствовал себя легко, бесшабашно. И если на людях обычно бывал весел, то сейчас в голову лезли мысли скучные. Сдали родители, невооружённым глазом видно. Ясно, что не вечно им жить, но в прошлый его залёт они выглядели пошустрее. А тут, в "Липовцах", в этом медвежьем углу, кондратий хватит - помощи не дозовешься. Про себя-то родители знают, что не выбраться им отсюда. Куда податься нищим пенсионерам? Ну, а лично ему, Толяну, здесь ловить нечего. Он окончательно решил слинять. Страна большая. Только всё-таки лучше смотаться в тот момент, когда батя на ногах будет. Родители и сами-то не очень настаивают, чтобы он остался. Делать здесь, при его изобретательности, нечего, только бухать. Одна проблемка: где бы взять?

Конечно, трезво рассудить: алкоголь вред. Все сознают, что вред, но когда это останавливало людей? Жлобов только останавливает. У них всё чётко, они знают, что под танки со связкой гранат и на пулемёты грудью тоже вредно бросаться.

Толян раздавил очередного назойливого слепня и припомнил, как в Кудинове, в общежитии, с бухариком жил. Выпьет тот стаканчик и говорит: "Ещё миллиончик клеток угробил". И удивляется, показывая себе на лоб: "Сколько ж у меня этих миллионов? Какое чудо человек, какие возможности!"

Ещё припоминался случай, когда стоял в очереди за бутылкой, а впереди мужик - с талончиком на кардиограмму: "Пока время есть, надо выпить, а то упрячут в больницу и ша - стерильная трезвость". Толян составил ему компанию, выпили тут же, за магазином. Весна была, листики только проклюнулись. Свежо и хорошо. Мужик допил остатки, посинел и упал на землю. Пока скорую вызвали - конец ему пришёл. Так что незападло: бывают моменты, когда за миг своеволия можно поставить на кон всю жизнь.

- Эх, раззудись плечо, размахнись рука!

- Ты чо орёшь?

Отец незаметно подошёл, контролёр, яти его.