# Дриада

Юлия Евгеньевна Пушкарева

ДРИАДА


Дуб смотрел на город. Город смотрел на дуб.

Дуб стоял, присыпанный золотом, как песком или пеплом старости. Наступил октябрь - двухсотый, юбилейный для дуба. Октябри ему нравились. Впрочем, новый год уже давно не значил для него ничего, кроме нового кольца на древесине. Новой порции дождей и вороньего грая. Нового снега - после.

Вот и теперь - то же самое. Новое кольцо.

Или не совсем?..

Дуб сомневался. Что-то неясно томило его, подливало жара в подкорные соки. Он пока не понял, что именно, но времени на раздумья было предостаточно.

Он рос в людном городском парке, поэтому привык к голосам, к шуму детских игр, к шуршанию упаковок из-под печенья и бутербродов. Когда на траве тугими прозрачными шариками выступала роса, и когда малиновый, с жёлтыми прожилками закат обливал его, и когда первый снег холодил ветви дуба - вокруг всегда были люди. Дуб никогда не оставался один.

И был один всегда.

Основатели города решили разбить парк с центром под дубом - под узловатым и раскидистым гигантом (в перспективе, конечно), как полагается. От него петляющими лучами разбегались дорожки, вдоль которых мельтешили скамейки и фонтаны, клумбы и чахлая щетина кустов. Возле дуба старики останавливались отдохнуть после прогулки; дети прижимались к нему маленькими лбами, играя в прятки; влюблённые парочки назначали свидания под его кроной - довольно было сказать "у дуба", чтобы стало понятно, где.

Дуб был центром. А центр должен оставаться единственным, иначе развалится мир. Разве не так?.. Но дело, собственно, было не в центре. Дуб не видел в этом никакой беды. Он не знал ни о Древе Познания, ни о ясене по имени Иггдрасиль. Он просто жил, тяжело продавливая землю, питаясь её медленными соками. День сменялся днём, а год - годом. Дуб дышал.

Но этот октябрь почему-то мешал дышать. Это началось ещё в сентябре - или даже, скорее, на излёте августа. Дуб не то чтобы беспокоился, однако что-то определённо пошло не так. Не так голубело небо, топали ботинки, шуршали упаковки. Не так заплетались языки у пьяниц по вечерам. Вечно голодные воробьи и голуби, между кланами которых в парке разыгрывались однообразные драмы - даже они стали другими.

Дуб не знал, что думать.

Может быть, он увядает, сохнет?.. Но нет: дуб чуял, что ещё крепок и полон сил. Не один октябрь ещё должен будет порыжеть и скатиться в слякоть, прежде чем вечность заберёт его.

Может быть, что-то не так с людьми?

Новая война? Новая болезнь? За двести лет дуб увидел и то, и другое. Но сытые улыбки людей подсказывали, что это тоже промах; а кровь не пропитывала землю, как это было в войну.

Поэтому дуб терялся в догадках.

Ответ пришёл как-то сам собой, светлым октябрьским утром. Туман расселся, воздух стал чуть теплее. Дуб с удовольствием шелестел кроной под ветерком, и беличьи когти немилосердно впивались в морщины его коры.

Ответ был простым и глупым. Дуб впервые в жизни удивился, когда понял его.

...Всё иначе, ведь правда? - прошептала дриада, и глаза её были зелёными, как самый дремучий лес, а руки - стократ прохладнее и нежнее ветра. Всё иначе, ведь ты не один.

Дуб никогда не говорил ни с кем, кроме себя. Он был слишком полон собой, чтобы заниматься такой бессмыслицей. На секунду он замер - а потом отважился подумать в ответ:

Не один? Кто говорит со мной? Где ты?

В тебе, - сказала дриада, и от её голоса все сучья дуба пронзила нелепая, мальчишечья слабость. Я внутри тебя.

Дуб помолчал, проникаясь тишиной. Что-то странное рушилось и строилось одновременно; ему было больно и хорошо. Примерно так же (но нет, не так) было в юности, когда хмель апрелей кружил дубу лохматую голову, а соки бились под корой в ритме капели.

Но теперь он уже не такой. Так значит?..

Дуб присмотрелся к дриаде (почему-то это получилось, хоть у него и не было глаз) и почуял ту же зелёную, жутковатую истому. Его корни сидели в земле уже не так плотно, а в небе вдруг появилось что-то донельзя заманчивое. Жизнь пропиталась новым смыслом, будто земля в войну - кровью. Земля тогда была такой же переполненной и задыхающейся, каким стал сейчас дуб.

Дриада жила внутри него, и её изумрудное сердце стучало мелко, по-птичьи трепетно. Дуб заслушался быстрой и рваной мелодией её дыхания. Он даже пропустил первых посетителей парка - сонных хозяев-собачников; а такого с ним точно никогда не случалось.

Я теперь - часть тебя, - хрипло сказала дриада; в её речи шумели заросли первых, древних лесов за гранью людского - эпох Иггдрасиля и Древа Познания. Мы никогда не разлучимся.

Никогда? - переспросил дуб, ощущая, как все его кольца и жилки стягиваются в один тугой узел, а безумная надежда ураганом, напрочь срывает листья. Он пьянел. Ты ни на кого не похожа. Ты так красива... Скажи, что со мной?

Дриада рассмеялась - звонко, но тихо. Любуясь по-шамански развязной пляской света на смуглой коже, дуб подумал, что не встречал ничего более прекрасного. Прекрасного и живого - до боли, живее истеричного чирканья синиц.

Не бойся. Ты привыкнешь. Просто ты никогда ничего не желал.

Не желал, - повторил дуб, тщетно пытаясь понять, что же это такое. Теперь он знал лишь одно: дриада внутри него, и жизнь никогда уже не станет прежней. Никогда - сколько бы веков и войн ни прошло, сколько бы детских голосов ни шептало (гнусаво, в сопливый нос): "десять, одиннадцать, двенадцать..."

Он желает дриаду, которая и так не просто рядом, но - внутри?.. На самом деле желает её - весёлые скачки её мыслей, и зелёную темень глаз, и шероховатость голоса? Глупо. Дуб задыхался в восторге от этой глупости.

В каждом дереве однажды рождается душа, - нараспев продолжала дриада, уютно усевшись под сердцем дуба. - Как у каждого озера и источника есть своя наяда, а у каждого моря - нереида... Ты привыкнешь. Ты поймёшь.

Однажды? А когда именно? - жадно спросил дуб. Больше всего на свете он хотел знать, сколько ещё ему отпущено счастья. Дуб не сомневался, что оно проходит быстро - быстрее, чем хрупкое золото октября. А нужно столько успеть!.. - Когда появляется душа дерева?

На этот раз дриада долго молчала. Дуб только теперь заметил, что в парке подозрительно тихо - слишком тихо для погожего дня. Собачники разошлись; ни одной старушки с газетой или тощим пакетом, ни одного вчерашнего выпивохи. С чего бы?

...А потом совсем рядом раздался особый звук. Дуб ни с чем не мог спутать его.

Визг пилы.

- Зачем хоть? - сквозь зевок крикнул один рабочий другому.

- Не знаю, вроде под памятник. Место чистят.

- А кому памятник?

- Не помню, Диман. Писателю, что ли... Да разница-то?

Пила завизжала громче. Дуб смотрел на дриаду.

В день смерти, - сказала она, растекаясь по нему, заполняя его целиком.

И пришла великая боль.