Пушкарева Юлия Евгеньевна: другие произведения.

Хроники Обетованного. Осиновая корона

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение цикла "Хроники Обетованного" (пятая часть, не завершённая). Всевластие Хаоса больше не грозит Обетованному, и тёмные времена закончились... Закончились ли? Великая война продолжается. Королевство Ти"арг, захваченное северными воинами, готово сражаться за свою свободу. Драконы, кентавры и боуги с таинственных западных земель не собираются подчиняться людям... А Уна Тоури, дочь Повелителя Хаоса, не собирается подчиняться судьбе. Но, чтобы выжить в настоящем, ей предстоит погрузиться в прошлое. Что же скрывают осиновые прутья замка Кинбралан?.. ПРИМЕЧАНИЕ: прямое продолжение трилогии об Альене Тоури. Текст в процессе написания. К прочтению готово 42 главы и часть 43-ей.


"А потом, через много тысяч лет, этому духу, претерпевшему бесчисленные превращения, вновь была доверена человеческая жизнь. Это и есть дух, который живёт во мне, вот в таком, какой я есть. Поэтому, пусть я родился в наше время, всё же я не способен ни к чему путному: и днём и ночью я живу в мечтах и только и жду, что придёт что-то удивительное. Совсем так, как Бисэй в сумерках под мостом ждал возлюбленную, которая никогда не придёт".

Рюноскэ Акутагава. Как верил Бисэй

(перевод Н. Фельдман)

  
  
  
   ПРОЛОГ
   Восточный материк Обетованного. Королевство Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   Уна Тоури помнила себя, начиная с одного зимнего дня. Тот день вроде бы мало чем отличался от десятков, сотен, тысяч других - впадающих в жизнь, как реки впадают в море. Но почему-то именно он врезался Уне в память, и с него она всякий раз начинала свой мысленный отсчёт.
   Тогда близилось к исходу четвёртое тысячелетие от Сотворения Обетованного богами - пенноволосой Льер, огненным Шейизом, легкокрылым Эаканом и суровой старухой Дарекрой, владычицей земли и смерти. Шёл пятый год Великой войны между Альсунгом и Дорелией, а на восточных островах Минши взбунтовавшиеся рабы не так давно свергли короля.
   Но Уне было четыре года, и она ничего не знала об этом.
   Она просто гуляла по осиновой аллее с тётей Алисией и нянькой - седой, как метель, угрюмой Виллой. Аллея росла совсем недалеко от замка: надо было только перейти по мосту через ров, миновать внешнюю стену и уйти с подъездной дороги чуть на север, в сторону скалы Синий Зуб. Там начинался тенистый, запущенный сад, который высадил когда-то один из лордов Тоури - предков Уны. Осин и корявых вязов в нём росло больше, чем чего-либо ещё; наверное, поэтому сад в ту пору казался Уне маленьким лесом, таинственным и манящим. И ещё потому, что дядя Горо впервые взял её с собой на охоту - в настоящий лес - лишь несколько лет спустя.
   Тонкие, светло-серые стволы осинок тянулись к блёклому небу, а их корни терялись в сугробах. Снегопады в Старых горах и предгорьях тянутся долго - иногда днями. Уне нравилось смотреть на них из окон замка, но гулять на следующий день бывало непросто: ноги вязли в хрустящей крупе, и при каждом неосторожном шаге она проваливалась по пояс... Так что тётя Алисия крепко держала её за руку, а няня брела поодаль, готовая в случае чего ловить родовитое дитя.
   Голые ветви осин дрожали от любого ветерка - даже самого лёгкого, - и белые шапки недолго лежали на них. Уна старательно пробиралась через снег на тропинке. Она устала и взмокла в своих сапожках из мягкой кожи, платьице и плаще на заячьем меху. Рукавички из синей шерсти связала для неё Вилла; а мама проследила, чтобы лицо Уны до самого носа закутали тёплым шарфом. Всё это было неудобным, тяжёлым, к тому же щёки всё равно пощипывал мороз. Но Уне нравилось гулять, вдыхая холодный воздух.
   Ей нравилось, что небо - такое высокое - висит над головой. Что вот сейчас оно светлое, а к вечеру потемнеет: станет сначала густо-фиолетовым, как любимое мамино платье, а потом чёрным, как кудри тёти Алисии. Что птицы разлетелись, и в саду стоит тишина - только снег, укрывший окрестности замка пуховым покрывалом, уютно скрипит. Что осинки дрожат на ветру, а на знамёнах замка вышиты их прутья в железном обруче...
   После прогулки Уна вернётся домой, и можно будет поспать или поиграть с деревянной лошадкой, которую подарил дядя Горо. У лошадки грива и хвост из золотистых ниток, а шкура - такая красивая, что хочется гладить и гладить. А вечером будет ужин. В большом зале растопят камин. Дедушка станет кашлять во главе стола - до тех пор, пока ему не принесут второй бокал подогретого вина. Мама положит Уне ложечку мёда в травяной чай - от простуды - и, может быть, даже сама выберет для неё пирожное... Мама делает так только в те дни, когда Уна ведёт себя хорошо. А сегодня она как раз была хорошей девочкой.
   Потом, на ночь, мама отведёт Уну в покои к отцу - туда, где он всегда лежит, до подбородка накрытый одеялом. Отец улыбнётся, и на щеках у него появятся смешные складки.
   "Доброй ночи, моя радость, - скажет он, но глаза останутся грустными. - Пришла к своему калеке? - (Уна не знала, кто такой калека, но отец постоянно говорил так. Может, это тот, кто не выходит из своей комнаты и пахнет лекарствами?..). - Ну, ступай... Не забудь помолиться богам".
   Сухие губы отца дотронутся до её лба, и Уна окажется в своей кроватке, в чистой и мягкой ночной рубашке. Вскоре придёт тётя Алисия, и зажжёт единственную свечку, и шёпотом будет рассказывать - настанет тот упоительный час, которого Уна ждёт целый день. Большая тень тёти Алисии будет дрожать на стене, в свете свечи, точно ветви осинок. Она расскажет о кладах русалок - о сундуках, полных жемчуга, спрятанных на морском дне; о гномах, что живут под Старыми горами; о войнах, что вели древние короли и маги Ти'арга; о выдыхающих пламя драконах... О рыцаре с серебряным мечом, который победил в бою громадного чёрного петуха. Об Отражениях с одинаковыми глазами, творящих магию с помощью зеркал. О людях из-за моря, которые умеют превращаться в зверей и обратно...
   Всё это - если позволит мама, конечно. Потому что мама часто хмурится и запирает Уну на ночь, а тётю Алисию просит "не забивать ребёнку голову всяким вздором".
   Дедушка важно кивает, когда она так говорит.
   Но всё это будет потом, позже - а Уна здесь и сейчас. По обе стороны от неё - хрупкие осинки, под ногами - сугробы, впереди - серая скала Синий Зуб со снеговой шапкой высоко-высоко. Внешняя стена замка Кинбралан упирается в эту скалу - чуть дальше, там, где кончается засыпанный снегом пустырь...
   Так холодно, тихо и хорошо. Так страшно.
   Уна не понимала, что изменилось и отчего ей вдруг стало так трудно дышать. Не понимала, откуда взялись восторг и ужас перед всем вокруг, и одна чёткая, оглушительно громкая, но непонятная мысль, от которой она оцепенела:
   Я - это я. Я Уна Тоури. Я живу. Я в мире. Есть я - и мир. Есть я и...
   Додумать у неё не получилось. Что-то большое, неизбежное, длинное, как этот серо-белый день, вошло в неё и наполнило, и ничего уже не было так, как было раньше.
   Уна вырвала ладошку из руки тёти Алисии (та коротко вскрикнула от неожиданности, сжимая пустую синюю рукавичку) и побежала вперёд - по снегу, неуклюже переваливаясь, сама не зная куда. Ни тогда, ни потом она не могла объяснить, что на неё нашло. Свистел ледяной воздух, мелькали стволы осин - они казались огромными, выше замковых башен... И небо будто смеялось над ней, подталкивая в спину ладонью.
   Уна бежала, пока тётя Алисия и няня не догнали её. Няня Вилла жалобно приговаривала что-то - должно быть, что благородные леди так никогда не делают и что её слабое сердце не привыкло к такому. Тётя Алисия, наоборот, смеялась. Она повалила Уну в снег, подняла её, отряхнула и, всё ещё давясь хохотом, сказала, что узник сбежал из-под стражи и что Уна - вся в своего "дядюшку-бродягу"...
   - В дядю Горо? - спросила Уна. Она уже знала, что два других дяди - Мелдон и Эйвир - погибли, сражаясь на Великой войне. А дядя Горо так часто уезжал - то тоже на службу, то на охоту, то на турниры в Меертон или Академию, - что, пожалуй, тётя могла бы дразнить его бродягой... Она ведь то и дело дразнит его.
   - Нет, бунтовщица, - тётя Алисия присела рядом, поправила Уне шарф и стряхнула с меха на плаще последние хлопья снега. Она по-прежнему улыбалась, хотя Уна виновато шмыгнула носом. - В дядю Альена.
   Старая Вилла цокнула языком, наклонилась к тёте и недовольно забормотала что-то ей на ухо.
   Уна не стала прислушиваться.
   Она стояла в снегу, и мир леденел вокруг неё - белая, безмолвная бездна под стволами осин.
   С того дня она себя помнила.
  
  
  
  
   ГЛАВА I
   Отрывки из дневника Уны Тоури, леди Кинбраланской
  
   Запись первая
   ...Сегодня я нашла эту тетрадь в библиотеке, на той полке, куда раньше не заглядывала. Она была втиснута между "Краткой историей Минши" и книгой по зоологии Амиральда Эблирского. Тонкая и потрёпанная, совсем пустая. Кожаная обложка, листы пожелтели, но только чуть-чуть... Такое чувство, что кто-то купил её для записей, а потом забросил туда и забыл. Может быть, тётя Алисия? Она вечно забывает повсюду вещи.
   Не думаю, что это плохо. Я бы тоже, наверное, забывала, будь у меня чуть больше обязанностей.
   Я так скучаю по тёте Алисии. То есть она счастлива, и это замечательно, но без неё здесь как-то пусто... Завтра закончится третий месяц с тех пор, как она вышла замуж и уехала. А я всё никак не могу привыкнуть.
   Всё это не имеет значения. Я не представляю, о чём писать. Но ведь люди иногда делают это, просто чтобы занять чем-то время. Кузина Ирма в прошлом году показала мне свой дневник, когда приезжала. Мне нравится эта идея - идея записывать, - хотя лучше, пожалуй, не трогать бумагу, чем писать такую чушь, как она.
   Тогда мне было смешно, а теперь я уже не знаю.
   По крайней мере, я точно не стану срисовывать гербы из Книги Лордов Ти'арга или вклеивать сюда засушенные цветы... Хотя бы потому, что не умею рисовать - профессор Белми говорит, что боги при рождении неправильно вылепили мне пальцы. А цветы мне больше нравятся живыми. Кузине Ирме позволительно рвать их: она живёт в низовьях Реки Забвения, где цветов полным-полно, самых разных. В родном замке мамы. А у нас... Любая ромашка - почти праздник. Никогда не рву цветы.
   Это глупо, да? Мама точно сказала бы, что глупо.
   Дождь льёт, не прекращаясь, уже третий день. "Не осень, а потоп", - твердит дедушка. Ему не нравится, что дороги развезло от грязи, но он рад, что крестьяне из Делга и Роуви в этом году не артачились и уже управились с севом ржи. Дедушка может говорить о таких вещах с утра до вечера. Кажется, из-за этого ему никогда не бывает скучно.
   Дождь бьёт и бьёт по стёклам и крышам. В восточной башне его слышно почему-то особенно хорошо. Есть что-то тоскливое в том, чтобы слушать дождь внутри замка, и в то же время... Не знаю. Разве тоска может быть приятной?
  
   Запись вторая
   К дневнику положено возвращаться каждый день, правильно? Наверное, это проще даётся людям, дни которых не похожи друг на друга. Магам, или придворным, или учёным из Академии... Не таким несносным, как профессор Белми, конечно.
   Или менестрелям. Особенно менестрелям - они же могут путешествовать по всему Обетованному, от Шайальдэ до Альсунга, петь и играть, встречая таких разных людей... Может, и не только людей. Тот флейтист, что гостил в Кинбралане этим летом, говорил, что его брат плавал на западный материк и видел настоящих драконов. Он говорил, что несколько лет назад спали какие-то древние чары, и теперь мореплаватели могут добираться дотуда, хоть это и нелегко.
   Дедушка тогда очень рассердился. Весь вечер повторял, что это идиотские выдумки и что он не потерпит такого пустомола, пусть даже с дудкой, под своей крышей... Мне показалось, что он ударит флейтиста - ударил бы, если бы его не удержал дядя Горо. Когда дядя напивается, он становится ещё сильнее обычного.
   Бедный флейтист. И всё-таки это здорово - быть менестрелем. Хотела бы я встретиться с его братом; вдруг и в Долине Отражений он тоже был, или в городе гномов - Гха'а?..
   Сегодня мама подозвала меня к себе после обеда. "Ты очень грустная, Уна, - сказала она. - И бледная, как простыня. Что-нибудь случилось?"
   Я ответила: нет. Не могу же я рассказать ей про свои кошмары? Она только зря встревожится.
   И про то, как Бри прогнал меня три дня назад, тоже не могу.
   "Вы не должны приходить сюда, миледи. И называть меня Бриан больше не должны". Мне стало так обидно, что я едва не расплакалась прямо там.
   "Почему? Ведь это твоё имя", - сказала я.
   "Потому что Вы - леди Тоури, а я - сын поварихи. Для Вас я Бри, миледи. Мы не можем быть друзьями".
   Тогда мне казалось, что это полная бессмыслица... В общем-то, мне и сейчас так кажется. Но сейчас я понимаю, что этого следовало ждать. Бри должен был сказать мне это когда-нибудь. Хорошо, что он сам, а не его мать.
   Я не рассказала маме ни о Бри, ни о кошмарах. Она и так выглядела обеспокоенной - а ещё почему-то немного раздражённой.
   "По-моему, Уна, тебе просто нечем заняться. Эти твои дни и вечера в библиотеке... Ты испортишь зрение".
   "Мне там нравится", - сказала я. На секунду стало страшно: вдруг мама не позволит мне вернуться сюда?.. Я не забрала в свою комнату сборник легенд Кезорре, а дочитать его - это ведь просто... О, я обязательно дочитаю!
   "Вижу, что нравится. Но тебе уже четырнадцать, Уна, и ты молодая леди... Пора подыскивать себе другие дела. Что-нибудь кроме копания в пыльных книгах".
   Я молчала. Мама вздохнула и опустила ресницы - она всегда делает так, когда задумывается. Ни у кого, по-моему, нет таких красивых глаз, как у мамы.
   Жаль, что у меня - не карие и не голубые, а какого-то нелепого цвета... Даже у тёти Алисии они светлее. "Как у ведьмы... Уна-колдунья - недурно звучит, а? Ну, или как нос милорда Горо навеселе. Синющие", - пошутил как-то Бри. Было забавно, но я не удержалась и ударила его кухонным полотенцем...
   А впрочем, какая разница? Не стану больше писать о Бри.
   "Ты не хочешь ещё раз попробовать вышивать? Или научиться играть на лире? Ты достаточно усидчива и, по-моему, справилась бы... Что скажешь?"
   Что я могла ответить? Что слушать лиру мне по душе больше, чем играть на ней, даже в мыслях. Но я не решилась.
   "Молчишь? Не хочешь, значит. Ах, Уна, ты растёшь дикаркой! - тут мама крепче сжала подлокотники кресла, а мне захотелось уйти. Мне всегда стыдно видеть, как она расстраивается из-за меня, но и уйти отчего-то всегда хочется. - Такого не должно быть - ты же такая красавица... И умница. Профессор Белми сказал мне, что ты делаешь успехи в математике, а всех королей Ти'арга знаешь наперечёт. Почему же ты у нас такая молчунья?"
   Ну, здесь уж мама что-то перепутала (я имею в виду красоту и математику). Насчёт королей Ти'арга - так и есть, вот только их имена я знала уже лет в восемь... Надеюсь, с тех пор я чуть дальше продвинулась в истории Обетованного. Но профессор Белми, конечно, предпочёл это не отмечать.
   Я помню, как прошлой зимой прочла жизнеописание Тоальва Немощного - последнего короля. После его смерти Ти'арг и стал наместничеством Альсунга... Армия королевы Хелт в тот день взяла Академию-столицу, а Тоальв покончил с собой. "Позвал слугу с кубком яда и осушил кубок до дна", - так сказано в жизнеописании. Это ужасно.
   Интересно, как здесь жилось раньше? Дедушка и дядя Горо редко упоминают короля Тоальва. Они вообще почти не обсуждают Великую войну - или, возможно, обсуждают не в моём присутствии...
   Но я отвлекаюсь.
   В конце концов я всё-таки осмелилась сказать маме, что была бы рада побольше заниматься с профессором Белми - если бы он не злился так часто и не прогонял меня, как только я закончу с парой простейших задач. Мама снова вздохнула и как-то обречённо посмотрела на меня. Мне вдвойне стыдно, когда она вот так смотрит.
   "Побольше заниматься? Уна, но ты уже получила образование, которое подобает леди, и даже гораздо больше! Профессор говорил мне, что вы закончили с правописанием и грамматикой, с математикой, географией, с обзорным курсом истории и... Прости, - мама чуть покраснела. - Я опять забыла это слово... Твой отец упоминал, что по атласам вы изучали науку о теле".
   "Анатомию", - подсказала я. Я ковыряла ковёр носком обуви и не знала, куда себя деть. Не говорить же маме, в самом деле, что профессор Белми явно смыслит в анатомии куда меньше, чем составители этих атласов?..
   "Да, верно. Её. Неужели тебе недостаточно всего этого? Уна, я была счастлива, когда ты хоть немного отвыкла от сказок тёти Алисии, ото всех этих глупых книжек с драконами и оборотнями... Всё это подобает ребёнку, а не юной леди. Но погружаться в науку - тоже не женское дело, дорогая. Тебя никогда не примут в Академию".
   Я сказала, что знаю это. На самом деле, я усвоила это очень хорошо... Хотя тётя Алисия и говорила множество раз: как несправедливо, что ни в нашей Академии, ни в Академии Вианты не обучают женщин.
   Но теперь она вышла замуж и уехала. Готова поклясться, что ни от кого в замке я больше не услышу таких слов.
   "А если знаешь, то к чему тратить время? Моя дорогая девочка, - мама притянула меня к себе и обняла. От неё пахло теми миншийскими духами, которые она так любит - розой и ванилью, и ещё чем-то сладким. Я стояла ссутулившись и не вырывалась, чтобы её не обидеть. - Моя Уна... Я собиралась отправить профессора обратно в Академию, но без ваших занятий ты, чего доброго, совсем зачахнешь. Да?"
   Я что-то промычала. Не думаю, что стала бы скучать по профессору Белми - но... Но я решила, что стоит попытаться.
   "Не молчи, Уна, - голос мамы опять стал строгим, и она отстранила меня. - Чем именно ты хотела бы заниматься? Не забудь, что я в твоём возрасте только научилась писать и считать деньги... В моей семье большего никто и не требовал. Воображаю, что было бы, начни я резать лягушек для этой твоей анатомии или за звёздами наблюдать... Для этого существуют учёные, Уна. Не мы. Это странно".
   Я зажмурилась и набралась храбрости... Сейчас, сидя здесь, я не понимаю, как мне её хватило.
   "Если можно, я бы хотела изучать философию. Профессор Белми будет не против, матушка?"
   Мама долго не отвечала, а после махнула рукой и отпустила меня. Я убежала сюда, в библиотеку, и только сейчас начинаю успокаиваться. Посмотрим, что будет завтра: или профессор уедет, или я начну изучать философию.
   Первое более вероятно. Хотя, мне кажется, отец не был бы против - если бы мама посоветовалась с ним. Но она так редко с ним советуется, особенно в последнее время.
  
   Запись третья
   Мы с профессором Белми приступили к занятиям философией. Кажется, он не слишком этим доволен - несмотря на то, что весь день то и дело, задумавшись, поглаживал кошель у себя на поясе...
   Пока он не сообщил мне ничего нового, но, по крайней мере, уже не так скучно. Хотя даже с Бри беседовать приятнее, чем с профессором Белми. То, как он самодовольно закатывает глаза, и эта его козлиная бородка... Знаю, так нельзя думать. Я должна уважать его.
   "Цель философского диспута - доказательство своей точки зрения, леди Уна, - сказал он мне после того, как я дочитала свиток. - А также - обретение истины об объекте или явлении, по поводу которого вёлся спор. Побеждает тот, чьё мнение оказывается ближе к истине. Учёные ти'аргской Академии поколениями оттачивали искусство диспута, доводя его до совершенства. То, что Вы только что изучили, - один из образцов..."
   "Истины об объекте или явлении?" - переспросила я. Профессор кивнул. Я спросила, возможно ли это вообще, раз уж в диспуте возникла необходимость?
   Этот вопрос давно не даёт мне покоя. Я хочу сказать... Если что-то настолько спорно, что противники пытаются доказать противоположные мнения, разве у кого-нибудь из них есть право считать своё безоговорочно истинным? К примеру, в ти'аргских книгах король Ниэтлин Дорелийский - это жестокий и несправедливый завоеватель; но в тех переводах с дорелийского, что есть в библиотеке Кинбралана, его называют Великим и напыщенно прославляют. Что из этого - правда?..
   Дедушка ненавидит Отражений и магов, слышать не хочет о западном материке. Он говорит, что чёрное колдовство королевы Хелт погубило Ти'арг - потому мы теперь и платим налоги Ледяному Чертогу. Что любая магия - зло. А тётя Алисия как-то призналась, что всё детство мечтала обладать Даром: читать чужие мысли и заставлять предметы перемещаться, а огонь зажигать щелчком пальцев... Что из этого - истина о магии? Разве не то и другое?
   Есть ли она, эта единая истина?
   Может, профессор просто неточно выразился? Наверное, мне не стоило перебивать...
   Какое-то время мы проспорили. Потом он разозлился, свернул свиток и прорычал, что занятие окончено. Именно прорычал: примерно такие звуки издают псы дяди Горо на охоте, когда затравят лису.
   Я должна спуститься к ужину. Только бы профессор не пожаловался маме! Иначе она поймёт, что ошиблась, когда обвиняла меня в молчаливости.
  
   Запись двадцать шестая
   Осень наконец-то выглядит так, как должна. Всё вокруг - жёлтое, рыжее и багровое; на Старые горы точно пролили краску, особенно ближе к подошвам. Осинки в саду тоже порыжели. Я соскучилась по ним и сегодня бродила там. Никогда не замечала, что Синий Зуб так одиноко и голо выглядит в это время года...
   Бриан больше не разговаривает и не шутит со мной - только кланяется при встрече. Пускай, если ему так лучше.
   Всё-таки жаль, что тётя Алисия не смогла приехать на праздник урожая. Я очень её ждала. Но мама, кажется, обрадовалась. Я долго боялась записать это - запишу теперь: мама не любит тётю Алисию и недолюбливает дядю Горо. Вряд ли я когда-нибудь отважусь спросить, почему.
   Возможно, есть какие-нибудь давние причины, и я просто не знаю о них?..
   Дядя опять много пьёт и пропадает на охоте. Дедушка сердится: называет его Гордигером вместо Горо и снова грозится женить. Позавчера дядя подстрелил лань, и мать Бри приготовила оленину под соусом. Было вполне вкусно, но дедушка всё равно жаловался - что куски чересчур жёсткие для него и няни Виллы, что добавлено слишком много миншийских специй... "Значит, остатки я скормлю собакам Горо, милорд, - со злой улыбкой сказала мама, когда начали убирать со стола. - Думаю, не стоит даже нести их Дарету, если для Вас мясо жестковато... Ему всё труднее справляться с твёрдой едой".
   Мне хотелось зажать уши и спрятаться. Неужели отцу действительно хуже?.. Я пыталась поймать взгляд мамы, но она не смотрела на меня.
   У дедушки покраснел кончик носа. Он разошёлся и принялся кричать, что всё это вздор, что его сын - настоящий Тоури, и здоровье у него рыцарское; что мама и лекари, которых она приглашает, плохо ухаживают за отцом, и лишь поэтому он слабеет... Дядя Горо вскочил, опрокинул свой стул и молча вышел из зала. Сапогами он громыхал так, что мне стало страшно.
   Мама мило улыбнулась дедушке, подошла к нему, и тогда... Да, всё-таки запишу: тогда он уткнулся ей в живот и расплакался. "Мора, девочка моя! Мора, зачем боги оставили нас?" - повторял он между всхлипами.
   Я убежала, не дожидаясь момента, когда мама велит мне идти наверх. Кошмары были и в ту ночь, и в следующую.
  
   Запись двадцать седьмая
   Хуже не отцу, а дедушке. Хотя, может быть, отцу тоже: я не знаю, мама уже несколько дней не провожает меня к нему утром и вечером, как обычно... Дедушка кашляет и жалуется на сердце. Сегодня он весь день оставался у себя.
   Снова льют дожди, и мне сильно не по себе. "Молись водной Льер, Уна, - сказала мне мама. - Молись Льер и Шейизу, чтобы с лордом Гордигером всё обошлось".
   Она выглядит спокойной и очаровательной, как всегда. Я не знаю, что думать.
   Интересно: если Льер услышит молитву, ливни станут ещё шумнее?.. На занятии меня так и подмывало спросить профессора Белми, что он на самом деле думает о богах, но я не решилась.
   Эльда, младшая дочка конюха, спросила сегодня, поедем ли мы на ежегодную ярмарку в Меертон... Ярмарка. Я совершенно забыла об этом и долго смотрела на неё в упор, не понимая, о чём она.
   Наверное, она посчитала меня дурой - меня, свою леди. Наверное, Бри считает точно так же.
   Надо же, какая чушь лезет в голову.
  
   Запись сорок вторая
   Вчера прошли похороны, и я не могла ничего писать. Верю и не верю.
   Мама пригласила из Академии по одному жрецу от храма каждого из четырёх богов. Дедушка, наверное, оскорбился бы, если бы явился кто-нибудь из храма Прародителя - для него это всегда было важно... Они приехали вчера: двое мужчин и две женщины, как полагается. Жрица Дарекры вовсе не такая старая и жуткая, как о них обычно говорят. Странно.
   Было пасмурно, но сухо; всё прошло быстро. Дедушку положили не в древнюю усыпальницу в подземелье, а в склеп за ельником, к западу от замка. Каменная плита с его именем теперь - рядом с плитами бабушки, дяди Эйвира и дяди Мелдона. Мама сказала, что он так хотел.
   На плите выдолблено: "Гордигер Тоури, лорд Кинбралана. Подданный короля Хавальда Альсунгского и наместника Велдакира. Да хранят боги память о нём".
   Почему-то мне кажется, что ему бы это не понравилось. Не понравилось бы зваться подданным Альсунга и после смерти - даже если это действительно так... Разве всю жизнь он не служил королям Ти'арга?
   Я пишу не о том, о чём нужно. Знаю.
   Нужно писать хоть что-нибудь. Это успокаивает.
   Четверо крестьян пронесли тело дедушки по кругу вокруг склепа. Няня Вилла и служанка мамы были плакальщицами: рыдали с подвываниями, и это звучало жутко. Затем жрецы прочитали молитвы. Его окропили водой в честь Льер, осыпали птичьим пухом в честь Эакана и землёй - в честь Дарекры. Жрец Шейиза чуть подпалил факелом его одежду и бороду. Его опустили в подготовленную могилу.
   "Да хранят тебя боги, лорд Гордигер Тоури. Да оплачет тебя дождями Льер, да согреет тебя дыханием Шейиз, да разобьёт твои оковы Эакан, да упокоит тебя Дарекра. Замок Кинбралан тебя помнит".
   Почему именно оковы?.. Наверное, в древности это что-нибудь значило. В обряде не бывает случайных слов, правда?
   На похоронах были только мы и семья Каннерти - наши ближайшие соседи с юга. Я слышала, что когда-то дедушка дружил со старым лордом Каннерти, до того, как прекратил выезжать из замка. Они привезли даже младшего в семье - Риарта, внука лорда. Он всего на два года старше меня, но ужасно задирает нос. Это сразу видно.
   Кузина Ирма с родителями не смогла приехать. Зато тётя Алисия здесь. Она долго обнимала меня и плакала - было совестно, что я отчего-то не могу плакать вместе с ней. Мама не проронила ни слезинки. Она проследила, чтобы на носилках принесли отца; я видела, как он кусал губы от боли. Но не жаловался.
   По-моему, он как-то уменьшился и ссохся с тех пор, как мы виделись в последний раз. "Уна", - шепнул он мне и поцеловал в лоб, когда я подошла. И всё - больше ни слова. А мне так хотелось, чтобы он поговорил со мной или хотя бы обнял...
   Отец похож на призрака. Призраки, должно быть, тоже всегда смотрят мимо тебя.
   Я сижу на чердаке западной башни, а снаружи воет ветер. Слышно, как скрипят балки под крышей - здесь они очень старые, рассохшиеся... Раньше тут была почтовая голубятня; до сих пор всюду следы помёта, а кое-где и перья. Но мне нравится. Сюда никто не заходит, так что можно побыть совсем одной. Сейчас мне тяжело видеть даже тётю Алисию с её мужем.
   Пол странно повреждён: крупные, неровные дыры в досках - как будто что-то острое пробило их снизу. Помню, что когда-то спрашивала у мамы, от чего эти следы, но она только пожала плечами...
   Это просто болтовня без цели и смысла - разве что на бумаге, да? Раньше я играла в прятки с Бри или тётей Алисией: кто-то отворачивается к стене и считает, а ты залезаешь, к примеру, в шкаф в одной из гостевых спален и сидишь там тихо-тихо. И сейчас - то же самое, но я прячусь в этой тетрадке.
   Мне пскорее не больно, а страшно от смерти дедушки, и я не понимаю, почему.
   Он так мало говорил со мной. Вообще - с кем угодно, кроме мамы. Её он любил, как родную.
   Нужно идти, а то меня будут искать. Во всём замке так холодно - холодно, как в моих кошмарах.
  
   Запись сорок восьмая
   Уже зима: первый снег выпал неделю назад. Я давно ничего не записывала.
   Дядя Горо на днях уехал в Академию, чтобы присягнуть королю в лице наместника Велдакира и записаться в Книге Лордов. Ведь это он теперь - законный лорд Кинбралана.
   По-моему, он уже давно должен был это сделать, но оттягивал до последнего. Со мной, конечно, никто не говорил об этом, но я догадываюсь.
   Я сама нашла и прочла труды двух философов из Минши - те, что есть у нас библиотеке. Поняла не всё, но это безумно интересно: они мыслят совсем не так, как мы. Будто бы мысль - это лес, и они каждый раз выбирают не ту тропинку, по которой пошла бы я. Или будто смотрят сквозь витражное стекло на те вещи, которые я вижу через прозрачное.
   Сегодня мне захотелось поделиться этим с профессором Белми: вдруг он чувствует так же? Он хмуро посмотрел на меня и сказал, что философия Минши - слишком тонкая и глубокая материя для четырнадцатилетней девочки. И опять стал бубнить о том, что восприятие зрением и слухом предшествует осмыслению и познанию. Будто это и так не понятно...
   Дядя Горо так и не занял место дедушки за столом. Мне кажется, он никогда не сделает этого.
   Мама старается, чтобы я не слышала, как она заводит с ним разговоры о женитьбе и как они ссорятся из-за этого. Но дядя Горо кричит так, что скрыть это трудно.
   Мама, видимо, права: Кинбралану ведь нужен наследник. Но и дядю Горо мне как-то жаль. Не представляю его женатым.
  
  
   Запись пятьдесят первая
   Дядя Горо вернулся из Академии и привёз мне подарок. Синий кулон - сапфир на серебряной цепочке. "Под глаза, Уна! - гордо сказал он и даже сам застегнул его мне на шее. Руки у него по-прежнему большие и шершавые. Вряд ли такими должны быть руки лорда. - Не поверишь, сколько я выбирал его... Ювелир сказал - гномья работа. Соврал, наверное, скотина, ну и боги ему судьи, правда же?"
   Мама разулыбалась и сказала, что мне очень идёт. Что мне давно пора больше думать об украшениях.
   Не знаю, права ли она. Я смотрела на себя в зеркало... Зря. Кулон замечательный, но на мне он выглядит странно - точно шёлковый бант на бродячей кошке. На полосатой, облезлой - вроде Мирми с нашей кухни... Помню, как котёнком мы нашли её с Бри. Была зима, мы отпаивали её тёплым молоком и грели у очага.
   Бри держится со мной всё так же отстранённо. Меня злят его церемонные поклоны и "миледи" после каждого слова. Иногда кажется: мне померещилось или приснилось, что у меня был друг.
   У входа дядя Горо подхватил меня на руки и покружил, как делал раньше. Я обрадовалась, что он рад меня видеть, - несмотря на то, что мама явно была недовольна, а служанки перехихикивались... Наверное, ему уже не положено вести себя так со мной. Кто изобретал эти глупые правила этикета? Точно не миншийские философы.
  
   Запись пятьдесят вторая
   Всю ночь выла вьюга: из моего окна не было видно луны и звёзд. Мама приказала слугам и привратнику расчистить подъездную дорогу. Ров засыпало полностью, и даже Синий Зуб стоит белый. Вокруг замка столько сугробов, что сегодня я, пожалуй, никуда не выйду.
   Утром дядя Горо принял гонца с письмом и весь день ходил мрачный: то дремал у очага, совсем как дедушка, то жевал ржаной хлеб с элем, но не хмелел. Мама ластилась к нему, как она это умеет - пыталась узнать, что было в письме. Только что, за ужином, дядя сдался и сообщил, что Абиальд - король Дорелии - умер, и теперь на трон взойдёт его сын.
   "Ах, снова политика? - мама зевнула - наверняка намеренно. - Я-то думала - что-нибудь важное, Горо. Какое нам дело до Дорелии?"
   Дядя обгладывал куриную ножку, поэтому ответил ей не сразу. Он ест неопрятно, и я всё чаще замечаю, как это не по душе маме. После смерти дедушки она реже сдерживается, и все слуги в замке, по-моему, уже поняли, что дяде Горо не стать их настоящим хозяином...
   "Как сказать, Мора... Может, и никакого - если не учитывать Великой войны".
   "Война закончилась".
   "Неужели? Ты забыла, что меньше года назад дорелийцы взяли Алграм и подвинули границу ещё ближе к Реке Забвения? Это было не так уж далеко от нас, сестрица Мора. И кое-кто из знакомых мне рыцарей не вернулся с той битвы".
   Я помню, как говорили о боях за крепость Алграм и как рвался туда дядя Горо. Дедушка не разрешил ему уехать - только пустил вербовщиков в наши деревни, чтобы они набрали для войска крестьян. Дядя умолял хотя бы бросить клич рыцарям, которые когда-то присягали нашему роду, но дедушка и это запретил.
   "Эта война, будь она трижды проклята, уже забрала у меня двух сыновей! - кричал он тогда. Они думали, что я у себя, но я стояла за гобеленом у входа в зал для приёмов и всё слышала... Знаю, что подслушивать нехорошо; я просто не смогла удержаться. - Тоури отдали ей всё, что могли. Ни альсунгский король, ни наместник ни кровинки больше от меня не получат - клянусь на своём мече! И ты будешь жив, Гордигер - пусть эти твари займут хоть дюжину крепостей!.."
   В общем, я могу понять, почему дядя Горо так встревожился из-за смерти дорелийского короля. Кто знает, что теперь будет?..
   "Инген, сын Абиальда, давно кричал, что намерен прибрать к рукам Феорн, - сказал дядя маме, хотя она уже занялась какими-то распоряжениями по хозяйству и слушала его вполуха. - И больше никто не помешает ему".
   "Так пусть Дорелия дерётся с Феорном, Горо... Всё лучше, чем с нами. Забудь об этом, - мама, проходя мимо, вырвала у дяди письмо. - Лучше бы ты присмотрел себе жену. И - прости - сменил наконец-то рубашку".
   У дяди Горо покраснели лицо и шея - верный признак того, что мама напрасно добавила последние слова. Но она словно ничего не заметила. Пробежалась глазами по письму, одёрнула платье и вышла из зала.
   "При Уне, - как-то придушенно пробормотал дядя Горо. - Зачем..."
   Наверное, он думал, что я тоже уже ушла.
   "Не переживайте, милорд! - с деланой бодростью сказал ему профессор Белми - до тех пор он весь вечер молчал. - Знаю, о чём Вы тревожитесь. Что Дорелия захватит Феорн и станет в полтора раза сильнее... Но нашему несчастному Ти'аргу не привыкать к сильным врагам, ведь так?"
   "Нашего несчастного Ти'арга больше нет, - сказал дядя. - Как нет и моего брата..."
   Профессор кашлянул. Дядя покосился на меня и почему-то умолк.
   Он выглядел таким уставшим - мне захотелось, как в детстве, забраться к нему на колени и дёрнуть за бороду, чтобы он улыбнулся... Сейчас профессор Белми отчитал бы меня за подобное.
   И мама отчитала бы - ещё строже.
   Интересно, кого из двух братьев имел в виду дядя Горо? Мелдона или Эйвира? И почему упомянул только о нём - с таким горем в голосе?
   Сейчас ночь, но эти вопросы не дают мне уснуть. Сама не знаю, почему.
   Кулон я положила в шкатулку. Он похож на большую синюю слезу.
  
  
   Запись пятьдесят третья
   Не представляю, как описать то, что случилось. Сердце колотится, рука дрожит, и буквы выходят кривыми - словно мне лет шесть.
   Хоть мама и говорит, что почерк у меня по-прежнему как у шестилетней...
   Я волнуюсь, поэтому пишу чушь. Надо успокоиться. Начну по порядку.
   Ночью вернулись кошмары - не такие, как раньше. Очень... подробные. Их было много, но я помню каждый. Они сменялись быстро, точно сценки в кукольных спектаклях... Когда я была маленькой, мама впускала в замок бродячих артистов, но потом прекратила.
   Только в снах этих не было совершенно ничего смешного.
   Я видела реку, залитую кровью, и молодого убитого короля со светлыми волосами. Перед смертью он прошептал чьё-то имя, но я его не расслышала.
   Видела сторожевые башни города, стены и порт (мне показалось, что это похоже на Хаэдран - я была там однажды, и дядя Горо обещал свозить меня ещё, чтобы показать море); по Северному морю к городу подплывали корабли с воинами, а из воды поднималось чудище со щупальцами. У него было так много глаз - наверное, сотни.
   Видела другой город, большой и богатый - его жители гибли от болезни, занесённой странными чёрными крысами с одним глазом.
   Видела третий город - очень красивый, с чистыми широкими улицами, белым круглым дворцом и винно-красной черепицей на крышах. Там шёл праздник в честь местной богини, имя которой мне не знакомо. Праздник прервался и закончился чем-то ужасным: погибло много людей в богатых одеждах, я видела кровь и большую чёрную змею, которая выползла из картины... Понятия не имею, что всё это значит.
   Я видела большую битву, где кот превращался в мужчину, а какая-то хищная птица - в женщину. Потом громадные корни, шипы и вьющиеся побеги взрыли землю изнутри, растерзали и задушили одну из армий.
   Я почти чувствовала, как больно было тем людям. Отвратительное ощущение. Мой лоб до сих пор в поту... и, кажется, шея тоже.
   Теперь сердце уже не так колотится, и я начинаю вспоминать. Я немного слышала о битве за Хаэдран и о монстре, который сокрушил город, - правда, только от заезжих менестрелей и дяди Горо, потому что книг об этом не пишут и явно стараются не говорить. Дядя рассказывал, что это было первое крупное сражение Великой войны - очень давно, ещё до моего рождения.
   Сон с корнями тоже, кажется, можно объяснить... Длинная баллада "О битве за Энтор". Я помню, как тот флейтист, которого выгнал дедушка, пел её за нашим столом. Он сказал, что не сочинил, а лишь перевёл слова, сложенные дорелийскими менестрелями. В Дорелии утверждают, что отстоять столицу им помогли сами духи, бессмертные хранители ветра, земли и деревьев.
   Я всегда думала, что это просто красивая легенда. Она ведь была бы удобна не только для дорелийцев, но и для нас: проиграть древнему колдовству, наверное, не так постыдно, как обычным людям с мечами и копьями...
   Теперь я уже в этом сомневаюсь. Всё было так ясно и чётко - эта кровь, и стрелы, и стебли с меня толщиной... Ох.
   По-моему, там сражались даже гномы. По крайней мере, так я их представляла по историям тёти Алисии, и так их рисуют в книгах. Приземистые и кривоногие, с топорами и молотами, у всех бороды, а на доспехах - драгоценные камни... Теперь я, наверное, нескоро решусь надеть кулон от дяди.
   Могло ли хватить одной давней песни, чтобы вызвать этот кошмар? Не знаю.
   В любом случае - остальные сны для меня по-прежнему загадочны. Я не слышала и не читала ни о чём подобном. И, уж тем более, не видела...
   Няня Вилла пришла - стучится, чтобы помочь мне одеться. Допишу вечером, если додумаюсь до чего-нибудь ещё.
  
   Запись пятьдесят четвёртая
   Пишу вечером того же дня. Я безумно устала: виски ноют, а веки слипаются, будто я совсем не спала... Но записать это нужно.
   За ужином я почти не могла есть и в итоге призналась, что плохо себя чувствую. "Ты скверно выглядишь, Уна, - сказала мама и велела принести мне чаю с мятой. Ненавижу мяту, но пришлось выпить, чтобы не расстраивать её. - У тебя нет жара?"
   Я сказала: конечно, нет. Я мечтала, чтобы мама скорее отпустила меня наверх. В трапезном зале было тепло и уютно из-за очага, но охотничьи трофеи на стенах и доспехи сегодня почему-то пугали меня. Никогда не замечала, как зловеще отблески огня дрожат на шлемах и нагрудниках лордов-предков... Даже в наших знамёнах с осиновыми прутьями, по-моему, есть что-то угрожающее.
   Может, я схожу с ума?..
   "Это профессор Белми так утомил тебя? - мама укоризненно посмотрела на профессора, и тот замотал головой. Испугался, должно быть. - Нет? Тогда ты всё-таки пересидела в библиотеке. Кажется, пора мне запереть её на ключ".
   "Ты смотри, как она запаниковала! - рассмеялся дядя Горо. - Глаза сразу в пол-лица... Ты не влюбилась ли часом, Уна? Не знаю, правда, в кого влюбляться в нашей глуши. Разве что в лорда Ровейна с портрета".
   Портрет лорда Ровейна висит в северной башне, недалеко от покоев отца. Ровейн был незаконным сыном Робера - первого в нашем роду, того, кто отвоевал Кинбралан у более древних владетелей. По легенде, матерью Ровейна была колдунья с Волчьей Пустоши. Он убил отца и всех сводных братьев, чтобы стать лордом Тоури. Ещё в хрониках Кинбралана сказано, что в подземелье замка Ровейн держал собственного дракона...
   И был очень красив, если судить по портрету.
   Мама поморщилась и с досадой воскликнула:
   "Что ты болтаешь, Горо! Уна уже не ребёнок. Ей ни к чему влюбляться в человека, который умер шестьсот лет назад".
   "Семьсот, миледи", - влез профессор Белми. И тут же притих, встретив суровый взгляд мамы.
   "Неважно. Я не знаток истории рода Тоури... - она посмотрела на меня и сладко улыбнулась. Не люблю, когда она так улыбается. - Пройдёт пара лет, и у ног Уны будут лучшие рыцари и лорды Ти'арга. Не так ли, дорогая моя?"
   Я кивнула, чтобы уйти наконец-то к себе. Потом до меня дошло, что кивок, вроде бы, должен подтвердить предположение дяди Горо - а мне этого совершенно не хотелось... Я заверила маму, что не влюбилась и не больна, а всего лишь хочу спать.
   "Тогда ступай к себе, дорогая. Можешь не заходить сегодня к отцу... Я поднимусь с тобой".
   Мама на самом деле поднялась в мою комнату и сама уложила меня. Она крайне редко так делает: этого не случалось, наверное, лет пять... И в любой другой вечер я была бы не против. Только не сегодня.
   Мама сидела со мной, воркуя о чём-то и расчёсывая мне волосы. У меня раскалывалась голова и сильно билось сердце - я пыталась сосредоточиться, но едва слышала, о чём речь. Кажется, что-то о лордах Каннерти и о том, что весной они позвали нас в гости.
   Она была в каком-то нежно-мечтательном настроении. С мамой такое случается. Сегодня это тоже было некстати; всё из-за глупой шутки дяди Горо... Она стала перебирать мои вещи и наткнулась на синий кулон. Я вспомнила гномов из сна, камни на их доспехах - и вздрогнула.
   "Почему ты не надела его сегодня, дорогая? Ты такая красавица в нём... Посмотри-ка".
   Я отшатнулась: казалось, что серебро цепочки будет жечь, если коснётся шеи... Но мама, улыбаясь, почти насильно застегнула на мне кулон. Сначала ничего особенного не произошло. А чуть позже я вдруг почувствовала, что синий камень жжёт грудь. И...
   Я не знаю, как описать это. Образы потоком хлынули в мою голову - не опасные, как в кошмарах, а просто... чужие. Непонятные. Летом и весной с Синего Зуба так же резво сбегают ручьи. Не прошло, наверное, и несколько секунд, когда всё закончилось.
   Я видела бородатого гнома за работой. У него были тёмные глаза и родинки на морщинистых щеках, а руки - умелые и мозолистые. Я видела, как он подбирает сапфир из тех, что собрал в шахте его сын, а отшлифовал внук. Как он стачивает его края для оправы. Как в тигле плавится серебро, как на наковальне одно за другим рождаются крошечные звенья...
   Думаю, я видела прошлое кулона. Не знаю, как такое возможно: я словно влезла в голову этого гнома-мастера, имени которого не знаю. Точнее, агха - слышала, что гномы предпочитают называть себя так... Или, может быть, влезла в память камня?
   Что за чушь - откуда у камней память?..
   В одном не сомневаюсь. Ювелир в Академии не солгал дяде Горо: кулон и правда гномьей работы.
   Наверное, я сказала это вслух, потому что мама удивилась.
   "С чего ты взяла, Уна? Гномы очень редко торгуют с нами. В последние годы - думаю, почти никогда. По крайней мере, открыто... Лучше уж им сидеть у себя, под Старыми горами, и не беспокоить людей. Ты слишком взрослая, чтобы верить в сказки".
   Я сделала вид, что соглашаюсь. Расскажи я о том, что видела, - и мама бы точно решила, что я больна.
   "Ну, доброй ночи, дорогая", - вскоре сказала мама. Я видела, как потух её взгляд: прилив нежности прошёл, и она торопилась уйти. А мне стало страшно, что сны о войне и магии придут снова. Мне и сейчас страшно.
   "Посиди со мной ещё, - попросила я. - Расскажи мне что-нибудь... Пожалуйста".
   Мама улыбнулась - как-то натянуто.
   "Что рассказать? Уже поздно, и я тоже устала".
   "Что угодно. О Великой войне, например. Как она началась? Почему даже профессор Белми не хочет говорить со мной об этом?"
   Она нахмурилась - как всегда. Я уже знала, что она ответит.
   "Я сама мало что знаю об этом, Уна. Это мужские дела и вопрос к дяде Горо... Но тебе вообще ни к чему знать о таких ужасных вещах. Спи спокойно".
   И мама ушла, как будто ей опять стало неприятно быть рядом со мной. Я давно замечаю, что временами ей это неприятно; в такие моменты она спешит уйти или отвернуться.
   Или, возможно, дело в вопросе о Великой войне? Хотелось бы. Не знаю.
   Свеча на моём столике догорает, скоро превратится в лужицу воска... Я должна лечь.
   Почему так странно покалывает кончики пальцев?..
  
   Запись семидесятая
   Торжественный вечер: только что я перерыла последнюю полку в библиотеке - одну из самых высоких. Ни книги, ни свитка о Великой войне. Придётся смириться с тем, что в Кинбралане я ничего не узнаю.
   Я уже давно веду записи не каждый день, но эта тетрадь заканчивается. Нужно будет завести новую.
   Сегодня утром я слышала первую капель. А под крышей над моей комнатой ласточки вьют гнездо. Хорошо, что наступают тёплые дни - хотя и зимы мне немного жаль...
   Я уже загадала, что решусь проведать могилу дедушки, когда снег сойдёт до конца. Мне хочется сходить в склеп одной.
   Вчера снова случилось кое-что необычное. Кажется, я начинаю к этому привыкать и почти не удивляюсь. Когда в последний раз я удивилась - или, тем более, испугалась? Пожалуй, в тот день, когда на Делле, жене конюха, загорелось платье... По-моему, здесь я ещё не писала об этом. Мне до сих пор стыдно.
   Наместник Велдакир тогда устроил турнир в Академии - в честь рождения у короля сына-первенца. Дядя Горо прямо расцвёл, получив эту новость: засиделся за зиму. Даже достал точильный камень и упражнялся с мечом во дворе (мне почему-то кажется, что не очень успешно)... В конюшне он подбирал лошадь для поездки. Я увязалась за ним - хотела повидать Свирепого и Ворону. Дядя Горо считает, что Ворона сильно сдала; а ведь когда-то на ней - жеребёнке - меня учили ездить верхом... Неважно.
   Я кормила Ворону ячменными сухарями (она по-прежнему к ним неравнодушна), когда в конюшню пришла Делла. Пришла не одна, а с Бри - точнее, она волокла его за собой, схватив за ухо... Скрутила двумя пальцами - как только она умеет - и за что-то отчитывала. Бри ей не сын и вообще не родственник, но Делла - гроза всех слуг в замке; я знаю, что и Бри, и Эльде от неё доставалось. Делла считает, наверное, что мать Бри слишком мягка с ним.
   Она долго не замечала нас с дядей Горо. Всё вопила на несчастного Бри и выкручивала ему ухо (уже и без того красное), хотя он уже почти взрослый и скоро может стать главным поваром, а так выкручивать уши допустимо только маленьким детям, разве нет?.. Насчёт повара - я, конечно, погорячилась. Ещё есть вероятность, что всё-таки мечта Бри сбудется и он уедет в Академию, чтобы наняться к кому-нибудь в подмастерья... Бри всегда хотелось жить в городе.
   Если вкратце, я разозлилась на Деллу - что бы там ни натворил Бри. Я разозлилась так, что на секунду представила... Ну да, я представила именно то, что случилось. Подол платья Деллы ярко вспыхнул и загорелся - просто так, сам собой. Она выпустила Бри и с проклятьями кинулась к бочке, где конюх держит воду для лошадиных поилок. Дядя Горо долго хохотал; он сказал, что Деллу покарал бог Шейиз, и поделом.
   А мне стало страшно. Я ведь просто подумала об этом - подумала и захотела, не вдаваясь в размышления... Что случилось бы, если бы рядом не оказалось бочки с водой? А если бы на месте Деллы был кто-то другой - профессор Белми, или дядя, или мама?
   Совпадение? Не думаю. По крайней мере, у меня опять ныли виски и немели кончики пальцев - всё как в те, другие разы.
   Ну вот, я записала это. Я ужасный человек.
   Теперь - о том, что произошло вчера на моём любимом чердаке, в бывшей голубятне...
   Увы, в следующий раз. Мама прислала за мной свою служанку - зовёт в покои отца, чтобы прочитать какое-то "важное письмо" от лорда Каннерти.
   Раньше при мне никогда не читали письма от взрослых. Только от тёти Алисии - но она пишет редко, потому что терпеть не может этого делать... Значит, случай в голубятне подождёт. Жаль. По-моему, осмыслить какое-нибудь событие гораздо проще, если изложить его на бумаге.
  
   Запись семьдесят первая
   Даже не знаю теперь, что важнее - случай в голубятне или то, что мне сообщили в отцовских покоях. Скорее второе, потому что очередное видение о прошлом (пускай такое прекрасное и жуткое) вряд ли способно изменить (причём не в лучшую сторону) всю мою жизнь... Я чувствую столько всего сразу, но главным образом злость. И ещё обиду.
   Почему мне ничего не сказали раньше?!
   Не могу поверить. То есть - нет, я, конечно, могу поверить. Это вполне правдоподобно и правильно, и, наверное, это всегда и делается примерно в моём возрасте, по крайней мере в Ти'арге, но...
   Но это же я. Уна. И мои родители, которые ни слова не сказали мне о своих планах. Просто мама всю зиму после похорон дедушки обменивалась письмами со старым лордом Каннерти из Каннерана, с его женой и сыном, со всей его семьёй. И они договорились. Ну разумеется: никто не умеет договариваться лучше, чем мама. Думаю, все они уже уверены, что породниться с Тоури - это самая великолепная участь в Обетованном.
   Обручение. Обручение с молодым Риартом Каннерти.
   С тем долговязым самодовольным парнем, который так откровенно скучал, расхаживая по нашему склепу. Он, по-моему, выше некоторых осинок в аллее... И на целую голову выше Бри.
   И всё время грызёт ногти. Это отвратительно.
   Ну хорошо, я придираюсь. Ничего в нём нет, на самом деле, такого уж отвратительного. За что-то ведь его обожают родственники - хотя и необязательно за что-то определённое...
   Но - жених?!
   "Каннерти наконец-то выслали предложение, и мы ответим согласием. Отказать невозможно: этот союз выгоден и разумен. Сейчас в Ти'арге не найти более уважаемой семьи, чем Каннерти... Уважаемой - и при этом не нищей, как мы, Уна. Ты уже не ребёнок и должна понимать, - монотонно мурлыкала мама, пока я стояла там, возле постели отца, и сжимала челюсти, чтобы не расплакаться... У меня даже щёки заболели от этого, честное слово. Я не расплакалась, но легче не стало. - У Каннерти чудесные поля, они торгуют льном и пшеницей. Земли Каннерана южнее и плодороднее наших, горы не подпирают их с севера. У них с десяток деревень, а не две, как у нас. Замок стоит на озере Кирло, куда впадает один из притоков Реки Забвения... Там вдоволь всего, дорогая моя. Ты ни в чём не будешь нуждаться. И всего за три дня езды можно добраться сюда, в гости... Я никогда не отдам тебя замуж в Альсунг, Уна, за кого-нибудь из северных варваров. Знаю, что многие лорды и леди Ти'арга поступают именно так - надо же подольститься к королю, - но я ведь не изверг..."
   "Мы не изверги, - мягко поправил отец. - Тебе там понравится, Уна. Каннерти - славные люди, а Риарт - неглупый и храбрый мальчик, насколько я могу судить... Говорят, он неплох в бое на мечах и в соколиной охоте, бегло говорит на дорелийском и альсунгском. Отец обучает его всем премудростям по управлению замком - всему, что твой дедушка (да хранят его душу боги) не передал нам с Горо так, как следовало бы... А главное - он единственный наследник Каннерана. Риарт станет для тебя защитой, а это важно для меня. Времена сейчас трудные".
   Отец лежал, как всегда, под толстым меховым одеялом. Именно он прочитал мне письмо старого Каннерти - с остановками, выразительно и серьёзно; у мамы бы не получилось так же. Он похудел ещё сильнее за последние дни. На макушке у него - заметная плешь. Он улыбался, но как-то грустно (или, может быть, мне так показалось)... На столике у кровати стояло блюдо - надкушенный ломоть хлеба с сыром и бокал вина. Значит, он действительно не может много есть, мама не преувеличивала... Отец сложил руки поверх одеяла, и меня поразило, как кожа на них обтянула каждую косточку - плёнкой, точно на лапках у птенцов, которых таскает на кухню Мирми. Которых она душит.
   То ли от его рук, то ли от духоты в покоях у меня закружилась голова. Я села и спросила: когда?
   Я обращалась к отцу, но ответила мама. Она сидела в кресле у окна - красивая, в тёмно-красном бархатном платье. Сегодня она впервые сняла траур по дедушке.
   "Торопиться некуда, Уна. Мы съездим к Каннерти в гости, ты познакомишься с Риартом. Думаю, вы подружитесь. Нет - я уверена, что подружитесь. Общение с юным лордом, безусловно, полезнее для тебя, чем с твоим поварёнком... Само обручение можно провести когда угодно, хоть в следующем году. Тебе уже исполнится пятнадцать. А брак... Что ж, в семнадцать ты станешь совершеннолетней, и..."
   "Это довольно рано, Мора, - сказал отец. Он свернул письмо, и я увидела, что руки у него дрожат. - Очень рано. Я не думаю, что Уна будет готова".
   "Война с Дорелией продолжается, Дарет, - прохладно сказала мама, не глядя на него. Ничего особенного не было в её тоне, но я ощутила напряжение в воздухе - будто перед грозой... До меня вдруг дошло, что я очень давно не видела их беседующими - хоть о чём-нибудь, кроме хозяйственных мелочей и погоды. Насколько всё разладилось между ними; и какая доля скрыта от меня? - Мы не сможем обеспечить Уне полную безопасность, если она останется в Кинбралане. К тому же, если боги будут милостивы, Горо всё-таки женится. Тогда замок и земли достанутся его детям... У Уны должен появиться собственный дом".
   "У неё есть дом. И всегда будет, пока я жив... - отец закашлялся; мама встала и подала ему бокал. Половину он расплескал себе на рубашку. Поморщился от досады. - Ей хорошо здесь. Правда, Уна? Кинбралан - немного мрачное место для девочки, но..."
   "Немного?" - переспросила мама. Я удивилась: никогда не слышала от неё такого едкого тона.
   "Да, немного, - тихо, но твёрдо сказал отец. Он постоянно смотрел на маму - а она постоянно отводила глаза. Мне это не нравилось. - Уна выросла в Кинбралане и была здесь счастлива. Я считаю, что со свадьбой ей незачем спешить. Это успеется. А что до дорелийцев - мы живём не вплотную к границе, чтобы их опасаться..."
   "А я считаю иначе. Я её мать".
   "Напомнить, кто я, Мора?.. Не спорю, я принимал мало участия в её воспитании, - лицо отца исказилось от горечи, когда он взглянул на свои ноги. Мне захотелось обнять его - или сбежать без оглядки... Чтобы не видеть странное выражение мамы. Это была (боюсь писать) брезгливость?.. - Мало - по понятным причинам. Но я волнуюсь о будущем Уны не меньше, чем ты. Как отец и один из владетелей Кинбралана, я даю согласие на этот брак. Однако - лишь после совершеннолетия Уны и после того дня, когда она сама сочтёт нужным".
   "О боги, Дарет..." - мама явно хотела сказать, что-то ещё, но вздохнула и замолчала. Я попросила позволения уйти, и вот теперь сижу на полу, записывая всё это.
   На полу - потому что на столе нет места из-за книг. А библиотеку мама заперла на ночь.
   Я обдумаю всё это позже - Риарта Каннерти, и обручение, и маму с отцом. Обязательно обдумаю.
   От меня, собственно говоря, не требовалось соглашаться... Не знаю, имею ли я право обижаться на них. Я ничего не знаю.
   Рука уже ноет. Вкратце напишу о другом. Наконец-то очередь дошла до чердака-голубятни... Трудно поверить, но даже об этом писать приятнее, чем о предстоящей поездке в Каннеран.
   Итак, вчера на чердаке я дочитывала "О причинах и следствиях" философа Лорцо Гуэррского. Труд нудный и древний: с кезоррианского его перевели четыреста лет назад. Профессор Белми изучал по нему философию (и это заметно...); он задал мне прочитать книгу полностью, поразмыслив об основных положениях. По-моему - только ради того, чтобы я не сидела без дела; но это неважно... Так вот, в библиотеке убиралась служанка, поэтому я отправилась на свой чердак. Там всегда безлюдно.
   Я устроилась на краешке одной из тех странных дыр в полу, положила книгу на колени... И тогда вернулась головная боль - вместе с покалыванием в кончиках пальцев. Ещё какое-то время я пыталась читать, но потом буквы стали расплываться перед глазами. Я уронила Лорцо Гуэррского (к сожалению, прямо на пятнышко птичьего помёта) и увидела...
   Это была истина о том месте, где я находилась. Это была его суть - главная служба, которую оно когда-то сослужило. Я точно знаю это, хотя понятия не имею, откуда.
   Я находилась там же, на чердаке западной башни - и тогда это уже был чердак, набитый всяким хламом, а не почтовая голубятня. Но доски пола сначала были целыми. Я видела, как начерченные мелом символы, круги и многоугольники покрывают весь пол. Они сплетались в лабиринт, перетекали друг в друга, как белые змеи, и светились под полной луной. Луну здесь всегда прекрасно видно - и в ту ночь серебристый свет затоплял чердак... Я видела потоки какой-то властной силы - сияющие, немыслимые; они пронизывали всё вокруг, дрожью проходили через меня. Вся башня - от фундамента до крыши - тоже дрожала из-за них.
   Больше я ничего не поняла. Огни и мерцание, и сотни тоскливых голосов - будто горюющих о чём-то, зовущих издалека... Голоса доносились из зарослей с чёрными шипами. Тёрн. Я видела, как шипастые побеги тянутся снизу, пробивая пол чердака, и слышала, что как раз от них и доносятся те голоса. Щепки разлетались по меловым рисункам, и один за другим потухали огоньки свечей, расставленных по кругу... Шипы разрастались гуще и гуще, от них нельзя было спастись - казалось, что они рождены не землёй, а самой ночью, тенями, мраком.
   Может быть - чьим-то личным, особым мраком.
   Пряный аромат почти сбивал меня с ног; наверное, так пахнет магия. Никаких других желаний не осталось - только подчиниться ритму этой дрожи, только смотреть и смотреть на призванные кем-то шипы...
   Там, под луной, в зарослях тёрна, стоял человек в чёрной одежде. Он был прекрасен - как безумный колдун, лорд Ровейн с портрета; а может, ещё прекраснее. Откуда-то я знала, что это его магия призвала сюда говорящие терновые шипы. Его магия и его боль - ох, сколько в нём было боли! Думаю, часть её просочилась в меня - потому что я закричала...
   Хорошо, что в ту башню никто не заходит.
   Но мне так хотелось помочь тому человеку!.. Кем он был, что за тёмное колдовство творил в нашем замке? Кто причинил ему такие страдания?
   Теперь я знаю, откуда взялись те дыры в полу. Но вопросов не стало меньше.
   Я очнулась рядом с фолиантом Лорцо Гуэррского. С меня ручьями тёк пот, и совершенно не было сил что-то записывать... И сейчас я вздрагиваю, как только вспоминаю об этом. На меня накатила такая слабость, что встать удалось не сразу.
   Ах, да. Ещё края страниц в книге чуть-чуть обгорели...
   Уже глубокая ночь, мне пора заканчивать. Но я уверена, что не усну, пока не запишу главное.
   "Что мы имеем в итоге рассуждений" - как пишут философы из Академии?.. Я вижу прошлое вещей и мест - либо, возможно, их истинную сущность. Я вижу кошмары о давней истории Обетованного, о людях (и не-людях), которых никогда не знала. Иногда, если я сильно злюсь или радуюсь, предметы поблизости могут двигаться, вспыхивать или покрываться корочкой льда сами по себе. Дважды мне казалось, что я слышу чужие мысли: сначала так было с дядей Горо, а потом с профессором Белми. Оба раза - этой зимой.
   В общем, кажется, мне сейчас совсем не до забот с обручением и не до Риарта Каннерти, будь он хоть лучшим соколиным охотником в Обетованном и знай хоть пять языков...
   Я боюсь писать это.
   Я должна написать это.
   У меня есть магический Дар?
  
   Конец первой из дневниковых тетрадей
  
   ГЛАВА II
   Пять лет спустя
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан - тракт
  
   В Кинбралане царила суматоха - если, конечно, так можно было назвать беготню немногочисленной кучки слуг по коридорам и залам. Леди Мора Тоури, очаровательная супруга лорда Дарета (очаровательная - по отзывам едва ли не всех, кто был знаком с ней), затеяла уборку одновременно со сборами в гости. Выцветшие, расползающиеся от старости гобелены снимали со стен, выбивали и чистили; ковры сворачивали и тоже избавляли от пыли; на кухне старательно сдирали налёт грязи как со столового серебра, так и с простой неблагородной жести. Леди Мора лично проследила, чтобы слуги привели наконец-то в порядок медные дверные ручки и скобы для факелов (и когда масляные лампы в этой глуши будут использоваться не только в библиотеке?.. - с тоской думала она, в который уже раз посчитав, что не готова так разбрасываться деньгами). Плотник, нанятый в Меертоне, сколотил для трапезного зала два новых стула вместо совсем развалившихся. Он же соорудил для самой леди новый платяной шкаф (в два раза больше прежнего - ибо леди Мора полагала, что красивая женщина обязана следить за собой). Из зала для приёмов по распоряжению леди вынесли старый "трон" - кресло, в котором лорд Гордигер, следуя примеру предков, всегда принимал гостей и просителей. Зачем оно нужно - такое мрачное и жёсткое, - если его хозяина давно нет? В самом деле, смешно воображать, будто когда-нибудь Гордигер-младший усядется в него и начнёт вести себя, как подобает владетелю Кинбралана... Только не этот вечно пьяный шут-громила, от эля и пива нарастивший приличный живот. Леди Мора поразмыслила и заменила "трон" на несколько глубоких мягких кресел для предполагаемых гостей. Их она приобрела в Академии-столице и даже о ткани обивки позаботилась особо: на тёмно-синих креслах, в точности как на знамёнах по всему замку, красовалась вышивка - пучок осиновых прутьев в железном обруче. Леди Мора расставила кресла кругом, а по углам зала водрузила напольные вазы с полевыми цветами.
   Впрочем, Кинбралан и после всего этого казался ей суровым и зловещим - каменным чудищем с ледяной кровью. Чёрным волком, прижавшимся спиной к скале под названием Синий Зуб. Местом, откуда далеко до столицы с изысканным двором наместника, до богатых маленьких городков и тёплых земель ти'аргского юга, питаемых притоками Реки Забвения... Ещё дальше - до Дорелии, Кезорре или Минши, далёких королевств, которые леди Море порой рисовались чуть ли не чертогами богов.
   Леди Море вечно было здесь темно и холодно - не только в унылых дождях и снегопадах, но и летом. Не спасали ни камины, протапливать которые она приказывала круглый год, ни регулярно отмываемые стёкла в узких окнах. Когда-то, в юности, леди Мора искренне верила, что полюбит Кинбралан или, по крайней мере, привыкнет к нему.
   Но чуда не произошло. Она по-прежнему была одинока и ненавидела это дикое место, полное сквозняков, кричащее о своей древней кровавой истории. Ненавидела всё в нём - от знамён на башнях, рва и чёрно-серых ворот до запущенного сада с осинами. Ненавидела маленький охотничий лес, который приходилось делить с лордами-соседями. Ненавидела ржаные и ячменные поля - скудные, распаханные на бедной земле предгорий. Терпеть не могла деревни Делг и Роуви с их крестьянами; простолюдины казались ей - все поголовно - тупыми и вороватыми, а в каждом их взгляде на "хозяев со скалы" леди Море мерещилась ненависть. Она всегда недоумевала: как леди Алисия (до своего счастливого брака) могла проводить целые дни среди крестьян, да ещё и веселиться с ними на празднике урожая?.. Она ненавидела подземелья замка с многовековыми темницами, и необъятную библиотеку, и чердаки, по которым зимой с воем и визгом гуляет ветер. Склеп за западной стеной и горные дороги, которые временами почти отрезают Кинбралан, выросший в кряжистых возвышенностях, от остального мира. Пыльные, тяжёлые занавеси, и балдахины, и громоздкие канделябры, подобных которым, наверное, уже пару столетий не сыщешь в Обетованном...
   Ненавидела она и своего калеку-мужа, вот уже который год медленно умирающего в душных, безвкусно обставленных покоях. Выходя за него, леди Мора мечтала о счастье. Перед свадьбой она с упоением примеряла свой новый титул: на ночь шептала в подушку "леди Тоури, супруга Дарета Тоури" - и засыпала с блаженной улыбкой. То и дело смотрелась в зеркало, начёсывала свои (и без того пышные, чем она всегда гордилась) каштановые волосы, радовалась волнам завитков. Натиралась дорогими миншийскими мазями, чтобы отбелить кожу. Бедная семья Моры не так уж много могла себе позволить, но она готовилась изо всех сил: ведь положено молодой жене угождать своему мужу... Однако случилось то, что случилось.
   Леди Мора получила не доблестного и обходительного мужа-рыцаря, одного из наследников древнего рода - а капризного, невзрачного мальчишку, который вырос в тени более успешных братьев и властных родителей. Вскоре после свадьбы - не прошло и десяти дней - Дарета поразила загадочная болезнь: мгновенный приступ с судорогами, удар, которому ни один лекарь не нашёл объяснений. Капризный мальчишка стал ещё и увечным - недочеловеком, недомужчиной; и жалость Моры быстро превратилась в отвращение. Может, участь Дарета вызвала чья-нибудь тёмная магия - или древнее проклятие злосчастного рода Тоури; или боги покарали их за гордыню?.. Леди Мора не знала, да и не так уж важно это было для неё. Её занимала и ранила лишь собственная судьба - судьба сиделки, обречённой на пожизненные страдания. Она ничем не заслужила такого. Она годами умело играла свою роль: вошла в доверие к старому лорду, пыталась наладить отношения с мужем и его роднёй. Но, если бы леди Море представилась возможность сбежать, не опозорив при этом себя и не потеряв всё, она бы использовала её не задумываясь.
   Такой возможности не представилось.
   Годы шли, королева Альсунга захватила Ти'арг - а леди Мора по-прежнему прозябала в глуши, мысленно проклиная каждый камень Кинбралана. Хотя возраст мало испортил её, красоту юности было уже не вернуть. Леди Мора сокрушалась о ней, как плакальщицы на похоронах сокрушаются об усопшем.
   Единственным живым существом, которого она здесь любила, была дочь. Уна. Странное создание - странное, как её родовой замок. Ранимое, своевольное, закрытое наглухо, совершенно не похожее на неё... Иногда Море казалось, что та ночь, под покровом которой Уна была зачата, привиделась ей во сне - настолько всё было тогда нереально и неправильно. Настолько сильным, до боли, было её желание. Ни до, ни после ей не довелось испытать ничего подобного. Леди Мора не раскаивалась в своём грехе, о нет; но Уна стала вечным напоминанием о той колдовской боли, о ране, которой не подобрать исцеления. Мора любила её отчаянно - так, что порой из-под любви пробивалась ненависть.
   Теперь подошло - слава Льер - время, когда леди Мора может выдать дочь за Риарта Каннерти. Уне скоро исполнится двадцать: она родилась на исходе лета, за месяц до праздника урожая, так что осталось совсем немного. Скоро она потеряет право оттягивать. Она и сама это понимает.
   Скоро, но не прямо сейчас - потому что леди Алисия родила второго сына и пригласила их в гости на семейное празднество. Леди Мора была рада поездке: она любила хлопоты и сборы, которые вносили хоть какое-то разнообразие в ежедневную тоску. И, кроме того, они уже два года не были в Рориглане - в замке мужа Алисии, где она наконец-то остепенилась. На юге, в низовьях Реки Забвения, уж точно гораздо лучше, чем здесь - вплотную к Старым горам, чуть на юго-запад от Волчьей Пустоши... Везде лучше, чем в Кинбралане. А каждый день вдали от мужа - это и вовсе бесценный подарок.
   Леди Мора собиралась сама и периодически понукала Уну (должно же это бледное недоразумение хоть когда-то отрываться от своих книжек!..) Вот уже третий день - с тех пор, как от Алисии прибыл слуга с письмом, - Мора была в хорошем настроении.
   Только одно его омрачало. Одна мелочь - казалось бы, ничего существенного, но...
   Своему первенцу Алисия дала имя Гордигер - родовое имя семьи Тоури, в честь отца и брата. Леди Мору её выбор вполне устроил; да и племянник рос весёлым, подвижным крепышом. Но второй сын... Леди Мора долго вчитывалась в имя младенца, которое Алисия вывела крупными размашистыми буквами. Вывела, наверняка ликуя: Мора подозревала, что так исполнилась её давняя мечта.
   Альен. Алисия назвала ребёнка Альеном.

***

   Уна подула на обожжённые пальцы и поспешно стёрла последний штрих в цепи символов. Хорошо, что она выбрала сегодня карандаш, а не чернила... Кольцо на столе не просто осталось видимым - даже не побледнело и не обратилось в прозрачный сгусток тумана, как было два дня назад. Снова у неё не получилось.
   Зато край стола и бумага под ладонями накалились и задрожали, будто готовясь взорваться. Уне казалось, что точно так же, изнутри, накалилась она - большой нелепый котёл, что скоро лопнет... Уна отложила лист с символами, книгу со схемой-образцом, многострадальное кольцо, переплела пальцы в замок - и задумалась.
   Заклятие невидимости было лишь одним из многих - из сотен и десятков, которые ей не удалось (и, может быть, не удастся) освоить самостоятельно. С каждым годом Уна всё отчётливее понимала, что предел близок: рано или поздно, в страшном "когда-нибудь потом", она уже не сможет молчать о своём Даре. Дар разрывал, переполнял её, присылая то кошмарные сны и томящие видения, то бессонницу - а то и беспричинную, звериную тоску, когда хочется лишь бродить ночами по замку и окрестностям в поисках неведомо чего. Были, конечно, и дни, когда Уна чувствовала себя звенящей от радости, полной сил - почти всемогущей, - но они возвращались всё реже, и всё меньше простых, каждодневных вещей приносили ей покой и счастье.
   Уже несколько лет Уна выторговывала себе по несколько часов в день - выторговывала у образа жизни, подобающего леди (возня со слугами, бесцельные прогулки, ленивая болтовня с соседями, шитьё и вышивание без конца...), чтобы закрыться в библиотеке или своей комнате. Ключ от библиотеки в день совершеннолетия - когда ей исполнилось семнадцать - перекочевал к Уне от матери, так сказать, официально; но вообще-то она задолго до этого бессовестно овладела копией, осчастливив заказом кузнеца из деревушки Делг. Все книги и свитки Кинбралана, которые хотя бы отдалённо, глухим эхом, касались магии, стали владениями Уны - её личной загадочной страной, спрятанной от посторонних. Она уходила в эту страну сначала с трепетом, а потом - по привычке, уже не мысля себя без неё. Уна несла свою тайну, не зная, на что она больше похожа: на золотое сокровище или на гнойные струпья прокажённого...
   Пожалуй, сравнение с проказой было всё же уместнее. Именно так Уна ощущала свой Дар, погружаясь в историю Обетованного, а заодно - в историю своего рода.
   Все записи хроник о лордах и леди Тоури, владевших магией, напоминали жуткие сказки в исполнении тёти Алисии, которыми Уна заслушивалась в детстве. Ничего хорошего, честного, справедливого; никаких оправданий. Отцеубийца лорд Ровейн был только началом - тем, кто протоптал длинную дорогу для злодейств и безумия. Уна листала страницы с выцветшими чернилами - страницы, в которые явно много лет никто не заглядывал, - и кожа её покрывалась мурашками, а мысли мрачнели. Клеймо всегда было однозначным, в духе старонравного северного Ти'арга: "колдун" или "ведьма", "убийца", "насильник", "блудница", "глумление над богами", "растление детей", "некромантия", "заговор против короля"... Почему её предки так упивались злом - если всё это правда? Что лишало их рассудка - суровые зимы предгорий, холодные стены Кинбралана, сама магия... Или просто одиночество?
   А если неправда - за что их так очернила молва? Не могли же люди этих краёв в течение стольких веков ненавидеть магию просто так, без всяких оснований...
   Или могли?
   Как бы там ни было, эта ненависть глубоко въелась в души людей. Крестьяне из Делга и Роуви, с которыми Уне доводилось разговаривать (таких было немного); торговцы и ремесленники из Академии и Меертона; жрецы четырёх богов и Прародителя; аристократы и рыцари Ти'арга наравне с двурами-землевладельцами Альсунга... Их объединяло неприятие магии - разной степени, от полуравнодушного недоверия до озлобленности (особенно если это было связано с чем-то личным). Повлияла, видимо, и Великая война. Уне иногда казалось, что она видит в воздухе линии этой простой схемы: "наш многолетний враг - Дорелия; Долина Отражений, где обучаются маги, - в границах Дорелии; Отражения живут и мыслят не так, как мы; волшебники владеют силой, недоступной большинству смертных; вывод: любая магия - зло". Чётко и линейно, как в трудах философов, которые предпочитал профессор Белми. Настолько чётко, что бесполезно опровергать.
   Повлиял, конечно, и Альсунг, под чьим владычеством Ти'арг жил вот уже двадцать лет. Уна знала, что там детей и подростков, в которых пробуждается Дар, без особых сожалений убивают - приносят в жертву собственным многочисленным богам. Любой альсунгец скорее умрёт, чем отправится сам или отправит дитя в такое "проклятое место", как Долина Отражений. Королева Хелт, правда, определённо училась магии; у Уны не укладывалось в голове, как её семья (ведь была же у неё семья?..) могла сделать такое исключение. Наверное, это были очень храбрые люди. Или они просто до самозабвения любили свою златовласую дочь - так сильно, что любовь победила законы королевства...
   Ничего хорошего, впрочем, из этого не вышло.
   Уна, в общем-то, решилась бы наплевать на общее мнение, если бы его не разделяли её близкие. Магии не доверяли все, кого она знала, кроме тёти Алисии... Но тётя Алисия в последние годы с головой ушла в заботу о муже и детях. Уна редко видела её - и ещё реже отваживалась о чём-нибудь с ней посоветоваться. При каждой встрече она замечала, как её вечно унылое лицо и странные темы для бесед расстраивают и угнетают тётю (хотя та - по своей доброте - и старается не показывать это)... Нет, откровенность с тётей Алисией ничего бы ей не дала.
   Отец боится магии до дрожи - и к тому же, увы, не хуже неё знаком с семейными преданиями. Кроме того... Зачем себе лгать - отец не принимает никаких решений, и никогда не принимал. Он угасает в своей северной башенке, среди гобеленов со сценами битв и поединков - тех, в которых никогда не сможет поучаствовать. Он лелеет свою боль и свои неподвижные ноги; он любит Уну, но вряд ли часто вспоминает о ней - как если бы она уже давно вышла замуж и жила отдельно, превратившись в тёплое воспоминание. Он ответил бы ей, как всегда: "Решай сама, дорогая... А лучше посоветуйся с мамой", - и улыбнулся бы беспомощно, вновь разорвав Уне сердце.
   Дядя Горо всё больше пьёт; он и охотится-то меньше, не говоря уже о прочих занятиях. Охота была его главной страстью, но даже она уже не так увлекает его. Он погружается в угрюмые хмельные раздумья, в вялые перепалки с матерью Уны, в воспоминания и тренировочную рубку на мечах с приятелями - со скользкими типами, которых постоянно подбирает в своих поездках... И можно понять: с кем ему ещё драться, если не осталось в замке ни рыцарей на службе у рода Тоури, ни братьев, которые способны сами передвигаться?.. Дядя Горо, похоже, слегка восхищается магией, но боится её куда больше. Он злословит против волшебников при дворе наместника Велдакира каждый раз, когда приезжает из Академии.
   Дядя Горо тоже не сказал бы ей ничего дельного.
   А мама... О ней в этом смысле нечего было и думать. Мама ни за что не отпустила бы её к Отражениям. Она и так уже давно не скрывает, как Уна разочаровала её; сумела бы она принять дочь-колдунью? Сумела бы поверить, что это не каприз и не "фантазии нелюдимого ребёнка", как она часто выражалась в их спорах?..
   Уне не хотелось проверять.
   Если верить записям, её предки после обучения в Долине возвращались в Ти'арг другими людьми. Либо вовсе не возвращались (особенно младшие сыновья, которым не суждено было унаследовать Кинбралан) - и тогда отголоски их мерзких дел доносились из Дорелии, Кезорре или с островов Минши. Именно овладев Даром, они сходили с ума, бросались в разврат, проводили тёмные ритуалы, о подробностях которых хроники боязливо умалчивали... То же подтверждалось и в книгах, написанных авторами из других королевств Обетованного - и даже в песнях ти'аргских менестрелей о древних магах. В этих песнях они оказывались коварными и жестокими интриганами гораздо чаще, чем верными помощниками королей.
   Однако главным препятствием на пути Уны была память о дедушке. Старый лорд Гордигер будто бы не покидал замок: в коридорах, и в залах, и на витых лестницах Уна порой почти слышала его голос, его смех или гневные крики. Мама могла сколько угодно счищать с Кинбралана (точно плесень со стен) мрачный налёт его присутствия - его долгой и несчастливой жизни, его ненависти к Альсунгу, бывшему Ти'аргу, Дорелии... Да и, вероятно, ко всему Обетованному вообще. И к магии.
   Такой по-волчьему лютой нелюбви к волшебству Уна не встречала больше ни в ком. Даже сказки и легенды, даже случайные упоминания о драконах, о гномьем городе Гха'а, о западном материке за океаном или Отражениях выводили дедушку из себя. И уж он-то точно знал прошлое рода Тоури ещё лучше, чем местные сроки сева ржи или свод законов Ти'арга... Уна и представить себе не могла, как бы старый лорд отреагировал, если бы разглядел в своей внучке колдунью. Точнее, могла - но слишком уж страшно было представлять.
   Иногда Уна радовалась тому, что Дар пробудился в ней лишь после его смерти. Ей было очень стыдно за такие мысли, но изгнать их до конца почему-то не получалось... Потому что иначе дедушка заклеймил бы её так же, как крестьяне Кинбралана в былые времена клеймили своих лордов. Никакая родственная любовь не спасла бы: для лорда Гордигера каждое слово в семейных хрониках, как и в книгах по истории Ти'арга, было бесспорной истиной.
   Больная. Порочная. Выродок.
   Вот кем она стала бы для дедушки - и не только для него. Очередным результатом древнего проклятия. Очередным напоминанием.
   Уна слышала, что со дня падения Ти'арга ни один ребёнок, рождённый в нём или в Альсунге, не уехал в Долину Отражений. А если учесть политику наместника, который всеми силами стремится ублажить Ледяной Чертог и не навлечь на наместничество гнев королей... Звучит весьма правдоподобно. Скорее всего, пару поколений спустя магия в Ти'арге вымрет, как в Альсунге. Останется страшной сказкой.
   Ведь Дорелия - враг. По вине королевства со львом на знамёнах погибло столько их воинов... А эти Отражения, помогающие всем и никому, с одинаковыми дымчатыми глазами и заколдованными зеркалами? А западный материк, почему-то заново открывшийся несколько лет назад - тот, о котором ходят жуткие слухи, на котором совсем не селятся люди? А драконья чешуя и искусно сделанные луки, которые привозят оттуда ушлые миншийские купцы - луки и стрелы, не знающие промаха, сделанные (как говорят) настоящими кентаврами?..
   Неудивительно, что год от года ненависть к магии в Ти'арге лишь крепнет. Судя по профессору Белми, даже учёные из знаменитой Академии начинают ею проникаться.
   А судя по самой Уне - есть и те, кто прячет свой Дар, те, кого он медленно убивает... Уна боялась раскрыть правду. Она никогда не считала себя трусихой, и собственный страх вызывал у неё отвращение. Но она уже свыклась с ним: с четырнадцати лет жила, прячась в тенях, увязая во лжи. Она была бы счастлива забыть о своём Даре, если бы только он дал ей покой; но он не давал. Магия терзала её, горела в крови, властно требуя выхода. И Уна поняла, что полностью игнорировать её не получится - пусть даже она не осмелится выйти на свет и стать изгоем в своём же доме.
   Она попыталась учиться Дару сама, по тем бессвязным обрывкам, что нашла в библиотеке Кинбралана; но вскоре осознала, что терпит поражение. Потрёпанные руководства по магии, схемы с пентаграммами, варианты заклятий, полустёртые изображения талисманов и свитки с рецептами простеньких зелий - вот и всё, что у неё было. Всё это осталось от тех же злосчастных предков (непонятно, почему дедушка не перерыл библиотеку и не сжёг "проклятую писанину"...); чтобы разобраться, требовались знания и навыки, которых у Уны не было. Гигантский объём знаний и навыков. У неё не получалось направить свою волю в нужное русло, "подогнать" её под ритм мира вокруг - ритм огня или льда, фаз луны, птичьих косточек и частей растений... Оказалось - необходима уйма усилий, просто чтобы зажечь силой мысли свечу или сделать крошечное колечко невидимым.
   Вместо зелий у неё выходила бесполезная, обычно пахнущая гнилью бурда, и Уна в отчаянии сливала её в помои. Вместо правильно "настроенных" магией талисманов - искорёженные или обгорелые камни и стебли...
   И список можно было продолжить. Неудачи причиняли боль, но ещё большую боль причиняло бездействие; Уна чувствовала, что не выдержит, если станет носить в себе Дар, не позволяя ему хоть иногда выходить наружу. Вот тогда она точно свихнётся - или умрёт от головной боли, тоски и ночных кошмаров... Ты не сможешь, не сможешь скрывать и дальше, - всё настойчивее шептало что-то в ней самой. - Дай себе волю. Признай наконец, кто ты есть. Иначе тебя не ждёт ничего, кроме смерти.
   Уна совсем не планировала умирать - по крайней мере, в ближайшие лет пятьдесят. И сходить с ума тоже не планировала... Конечно, она не хотела замуж за Риарта Каннерти: со дня обручения они виделись всего трижды, и он по-прежнему казался ей напыщенным и чужим. Но ещё меньше она хотела бы отравить его когда-нибудь за ужином, обезумев от своей безымянной, непонятной окружающим боли.
   О боги, как же она устала и запуталась...
   Уна вздохнула, возвращаясь в настоящее. Столешница уютно подпирала ей локти. В комнате стоял лёгкий запах дыма от обгорелой бумаги - нужно будет открыть окно и проветрить... Она спрятала в ящик стола книгу о чарах невидимости и сапфир (иногда доставала его из оправы кулона - любой драгоценный камень пригождался в занятиях), а невредимое кольцо бросила в шкатулку с украшениями. Встала и потянулась, разминая затёкшую спину.
   Близится полдень. Надо бы заглянуть к отцу, а потом помочь матери со сборами к тёте Алисии... Уна очень надеялась, что поездка в Рориглан не займёт много времени: ведь там она вряд ли сможет надолго оставаться одна.

***

   До отцовской северной башни можно было добраться только через первый этаж. Уна знала, что многих (в том числе маму) раздражает бестолковая архитектура Кинбралана: таких неудобных зданий никто не строит уже много веков... А сейчас лорды и вовсе часто переселяются из неуютных замков в нарядные дворцы в городах или предместьях. Небольшие, по дорелийской моде, и слегка похожие на игрушки - места для жилья, а не для обороны от возможных врагов.
   Но Уна любила Кинбралан. Сквозняки и длинные переходы, пустующие чердаки и крошащиеся по краям ступени, паутина, которая неизменно появляется на следующий же день после уборки, - всё это было его частью и нисколько ей не мешало. Она в очередной раз с удовольствием подумала об этом, спускаясь по витой лестнице из своей комнаты. Её башню слуги между собой называли Девичьей: здесь испокон веков жили сёстры и дочери лордов Тоури. Иногда Уна пыталась представить, сколько девочек и девушек спали, вышивали и пели, смеялись и плакали именно в её покоях - а потом выходили замуж и уезжали... Или не уезжали. Или умирали здесь же, в Кинбралане.
   Есть в этом что-то жуткое до бессмысленности (или бессмысленное до жути) - женщина либо выходит замуж, либо умирает, запертая в четырёх стенах, в душном облаке насмешек и пересудов. И чем более знатной она крови, тем больше пересудов. Мысли об этом всегда выбивали Уну из колеи. Хотя давно миновал тот возраст, когда она жалела, что не родилась мальчиком (мужчинам Обетованного приходится труднее во множестве других отношений - а особенно сейчас, когда то тут, то там вспыхивают очаги Великой войны), ей всё ещё порой казалось, что в расчёты богов или мудрецов древности вкралась какая-то ошибка...
   Пробегая по нижним ступеням лестницы (можно и через ступеньку, если никто не видит...), Уна столкнулась с Бри - к печали поительницы Льер, как любила приговаривать няня Вилла. Он поднимался наверх и нёс плошку, в которой жирно белела сметана. Уна вовремя остановилась - иначе большая часть сметаны осталась бы у неё на платье.
   - Миледи, - отступив, Бри густо покраснел.
   И к чему обязательно краснеть при встрече?.. Эту глупую привычку Бри завёл лишь в последние месяцы. Иногда Уну так и подмывало съязвить и поинтересоваться - что изменилось, уж не выросли ли у неё рога или драконьи крылья, если он так поражённо таращится?.. А иногда ей было искренне всё равно. Весной и в начале лета, как сейчас - почти всегда; в эти дни Дар бывал особенно настойчивым, а кошмары и видения о прошлом Кинбралана набрасывались на неё каждую ночь.
   - Бри, - прохладно произнесла Уна и кивнула на плошку. - Сметана для кошки?
   - Да... - Бри не поднимал глаз. - Мне показалось, что Маур забежал в эту башню. Это сын Мирми... То есть котёнок. Маур. Простите, миледи.
   Жалкое зрелище.
   Уна приподняла голову. Были времена, когда её умиляла неуклюжесть кухонного мальчика - однако с тех пор Бриан успел вымахать, раздаться в плечах до ширины маминого шкафа и посвататься к Эльде, дочери конюха. А ещё напрочь позабыть о той дружбе, что когда-то их связывала. Уна даже завидовала этой способности легко забывать; ею же обладала, например, кузина Ирма и её щебечущие подружки...
   Завидовала, потому что её этой способностью обделили боги. Или судьба. Уна пока не определилась до конца, верит ли она как в то, так и в другое.
   - Понятно. Удачи в поисках.
   - Спасибо, миледи... - Бри переминался с ноги на ногу, прижимая плошку к груди. Уна прошла мимо него и уже почти повернула за угол, но вдруг услышала: - Завтра вы уезжаете в Рориглан? Миледи Мора сегодня так сказала.
   Сегодня... Будто бы на кухне не судачат об их отъезде с того же дня, как пришло письмо. Уна не верила ему.
   - Да, завтра, - не оборачиваясь, сказала она. "Вы должны называть меня Бри, миледи"... К тому, кто сам запретил называть себя полным именем, оборачиваться необязательно. Слуга или нет - для неё это было неважно. И всё-таки... Жизнь есть жизнь, конечно, и Бри сделал свой выбор. Кто знает, к каким... сложностям и сплетням могла бы привести их дружба, продолжившись. - Завтра утром. А что?
   - Ничего, - Уна не видела Бри, но по голосу догадалась, что он улыбается. У него была хорошая, простая улыбка - не такая, как у кузины Ирмы, лорда Риарта или других её сверстников из ти'аргской знати. Бри любой мелочи мог улыбаться так, словно услышал новость, которой ждал всю жизнь. - Просто хотел поздравить Вас с маленьким кузеном. Не сочтите за дерзость, миледи.
   Всё звучало бы замечательно, если бы Бри не добавил последнюю фразу... Уну передёрнуло.
   - Не сочту.
   Бри вздохнул. В башнях звуки разносились очень хорошо, поэтому Уна расслышала, что вздох был особенным - вздох человека, который набирается смелости. Она терпеливо ждала.
   - Передайте, пожалуйста, мои поздравления и мой привет леди Алисии. Мне кажется, она должна меня помнить.
   Разумеется, должна: тётя Алисия даже всех крестьян Делга и Роуви до сих пор помнит по именам, со всеми родственными связями... Что уж говорить о слугах. Уне хотелось развернуться и накричать на Бри (ну, или заклятием впечатать эту сметану ему в рубаху - для пущей зрелищности), чтобы он прекратил унижаться.
   Вместо этого она спокойно пообещала, что передаст.
   Бри снова вздохнул - и снова страдальчески. Он явно почему-то не хотел уходить... Иногда (довольно редко) мысли других людей становились слишком громкими и просачивались Уне в голову - как если бы кто-то бормотал на ухо знакомым, но приглушённым и сбивчивым голосом. Наверное, это была ещё одна из форм проявления Дара. Самая ненавистная. Уна порадовалась, что не слышит мыслей Бри сейчас.
   - Благодарю, миледи. Знаете, мне бы тоже хотелось увидеть маленького Альена.
   На этот раз Уна не выдержала и посмотрела на него через плечо.
   - Маленького... Альена?
   - Ну да, - Бри растерялся. - Я слышал, что так назвали ребёнка леди Алисии... Разве нет?
   Слуги знают... И родители, конечно, знают. А вот она - нет.
   Что ж, уже привычная ситуация.
   Лорд Альен был для Уны главной загадкой Кинбралана - за исключением заковыристой загадки о том, что ей делать с собственной магией... Из странных недомолвок мамы, свирепых выкриков дедушки, из шёпота камней замка и дрожи осиновых веток проглядывала одна большая тайна. Эту тайну тщательно оберегали от посторонних - и от Уны. До какого-то возраста она была уверена, что у неё всего три дяди и что Горо и есть первенец, изначальный наследник дедушки. Лишь неверное воспоминание о зимнем дне из детства подсказывало правду. Ещё были редкие оговорки тёти Алисии - однако после каждой из них она ловко меняла тему и отказывалась отвечать на расспросы Уны... Всё стало иначе, когда Уна выросла и (тем более) когда в ней пробудился Дар.
   Она и до этого, впрочем, видела, как дедушка исходит гневом и болью, сыплет обличительными речами непонятно в чей адрес - точно перед ним призрак старого врага. Видела, что дядя Горо со злым азартом пускается в споры с ним, как только побольше выпьет. Слышала, что в разговорах старших (в тех, что - украдкой, шёпотом, за прикрытыми дверями) постоянно мелькает некий ОН: не то великий, исключительный человек, не то причина всех несчастий... На полях библиотечных книг и свитков (о магии и не только) Уне постоянно попадались записи и пометы, сделанные одним и тем же почерком - тонким и стремительным, красивым, но немного взахлёб. Видение с чердака-голубятни - о маге в терновых шипах, при свете луны - больше не возвращалось к ней; однако Уна чувствовала связь видения с реальным прошлым. С ещё одним порождением сумерек Кинбралана - с человеком, который почему-то покинул замок уже до её рождения, разорвав все кровные узы, поставив под запрет даже своё имя... Любое его упоминание ранило (хоть и по-разному) всех в семье; в замке не хранили ни его вещей (зато с одежды, детских игрушек и мечей Эйвира и Мелдона дедушка просто пылинки сдувал), ни портрета; в склепе и подземной усыпальнице не было плиты с его именем - значит, он всё ещё жив?..
   К шестнадцати-семнадцати годам Уна всё же докопалась до того, как звали истинного наследника, старшего из сыновей дедушки. Позже она выяснила, что лорд Альен в юности отказался от титула, уехал в странствия и где-то пропал. Всё. И эти крупицы ей удалось собрать с большим трудом: отец молча улыбался и качал головой, слуги пожимали плечами или отделывались туманными намёками, соседи делились дикими слухами об изгнании из Ти'арга, об убийствах, о какой-то похищенной рабыне-миншийке... Если бы Уну не закалило чтение местных хроник и философских трудов, она бы, поверив во всю эту чушь, убедилась, что лорд Альен был отъявленным злодеем и все попросту стыдятся о нём говорить. Но поведение дяди Горо и тёти Алисии (да и отца, в общем-то) свидетельствовало совсем о другом...
   О любви, которой зажали рот. Которую едва ли не задушили. "Не знаю я, где он, - нахмурившись, бросил однажды дядя Горо в ответ на очередные допытывания. - Брат Альен может быть где угодно, только не здесь... Или умер давно. Ох, Уна! - почти простонал он. - Тошно мне и говорить, и молчать об этом... Не спрашивай меня, ради всех богов. Хочешь, сходим проведать лошадей?.."
   Кем же был лорд Альен? Возможно, волшебником. Тогда он, скорее всего, уехал в Долину Отражений, но потом... Что потом? Его не пожелали видеть дома - или он сам решил не возвращаться? Мог ли дедушка порвать с ним из-за магии; точнее, только из-за неё?
   А если были и другие причины... Они могут быть очень страшными - или очень значительными, раз до сих пор в секрете. Бесчисленные вопросы дразнили Уну; дразнила её и странная, немного пугающая связь с памятью лорда Альена, которую она ощущала. Так много всего упиралось в память о нём - и вот теперь тётя Алисия дала его имя ребёнку... Уне резко захотелось в Рориглан.
   - Да... - рассеянно сказала она. - Верно. Мне пора к отцу, Бри. Увидимся.

***

   Несмотря на погожий летний день, камин в покоях отца был жарко натоплен - как всегда. Едва переступив через порог, Уна покрылась испариной. Когда Дар не получал выхода (как сегодня - из-за неудавшегося заклятия), она с утомляющей остротой чувствовала перепады жары и холода, обычные в Кинбралане.
   - Доброго дня, дорогая.
   Отец тускло улыбнулся. Он был уже не просто худым - походил на скелет, обтянутый кожей. Лекари в недоумении качали головами: все подтверждали, что лорд Дарет сохраняет здравый рассудок и не отказывается от пищи, но она почему-то не идёт ему впрок.
   Уна через силу улыбнулась в ответ и села на постель у него в ногах. Взгляд потерялся в серо-рыжих ворсинках меха на одеяле... Лисьи шкурки. Отец вечно мёрзнет, даже сейчас. Уне снова захотелось уйти отсюда: тоскливая, до отчаяния, жалость мешалась с непонятным отчуждением от бледного, почти облысевшего человека перед ней.
   Почему её Дар не способен дать силу для его исцеления?
   Неспособен - или она просто недостаточно упорно ищет?.. И кто знает - принял ли бы исцеление магией сам отец, который за всю жизнь ни разу не осмелился возразить дедушке?
   - Доброго дня, отец. Я пришла повидаться... - Уна помолчала. Отец ждал продолжения. В руке он сжимал недоеденное яблоко с ножиком - отрезал им крошечные ломтики и клал в рот. Яблоки и другие фрукты мама закупает на фермах в предместьях Меертона или ещё южнее: скудная земля Кинбралана не приносит таких краснобоких, налитых жизнью плодов...
   За закрытым окном серел бок Синего Зуба, пестрящий мхом и кустиками травы. Дальше, за ним, в дымке поднимались Старые горы. Те, что виднелись отсюда, были ещё довольно пологими, поросли сосняком и осиной; но Уна знала, что за ними скрываются бесплодные серые скалы, вершины которых разрезают облака. За этим хребтом лежит Альсунг. Одолеешь перевал - и откроется извилистая дорога по холмам и ущельям. По ней, говорят, нужно с дюжину дней скакать вдоль хребта на северо-запад, чтобы достичь Ледяного Чертога... Их нежеланной столицы.
   Нежеланной - или уже принятой? Той, с которой смирились?
   Уна прекрасно знала, что ни один из лордов Ти'арга - в том числе из тех, кто скреплял союз с северянами браками или отправлялся в Чертог для придворной службы Двуру Двуров, королю Хавальду, - ни за что не скажет и не подумает: "я из Альсунга". "Я из наместничества Ти'арг", - говорят все в этой стране, столько лет подавляя боль от унизительного слова наместничество...
   Лишь человеку, который лежит тут, под лисьим одеялом, это слово, похоже, не кажется унизительным. Вряд ли что-то в Обетованном расстраивает его, кроме собственной немощи - и это вполне справедливо.
   - Завтра мы уезжаем в Рориглан, - напомнила Уна, заглядывая отцу в глаза. - Тётя Алисия устраивает праздник в честь сына... Я хотела попрощаться - на случай, если не успею позже из-за вещей...
   Отец отложил ножик и протянул к Уне руки, похожие на серые осиновые веточки; она поспешно подалась навстречу. Сухой поцелуй в лоб обдал её кислым запахом яблока и лечебных снадобий.
   - Я знаю, Уна. Счастливого вам пути. Жаль, не увижу ни одного из своих племянников - но что поделать... - отец закашлялся; Уна завела руку ему за спину, чтобы помочь приподняться на подушках. Он кашлял долго и надсадно; что-то беспомощно булькало у него в груди. Потом выдохнул и покачал головой. - Ну вот, опять. Прости, дорогая. Проклятые лёгкие - мне трудно говорить.
   - Воды? - спросила Уна, и собственный голос показался ей донельзя жалким. Наверное, поэтому она так не любит приходить сюда - потому что чувствует себя бесполезной, свою магию - бессмысленной насмешкой... Любая деревенская знахарка в этой душной комнате была бы сильнее неё.
   - Не надо. Горо поедет с вами? Он говорил мне, что ещё не решил.
   - С нами. Он не хочет оставлять нас без защиты. С тобой останутся Вилла и слуги, отец... - показать ли, что она чувствует себя виноватой, или это обидит его? - Мы пробудем там не больше двух дней и вернёмся. Не волнуйся.
   - И по пять-шесть дней в пути, да-да, я помню... Останьтесь подольше, - чем более рьяно отец стремился показать, что рад их отъезду, тем отчётливее Уна видела его ложь. Горе и страх сквозили в каждой из ранних морщинок. - В Рориглане, наверное, хорошо, да и Алисия по тебе соскучилась... Расскажи мне потом, похож младенец на неё или на Колмара.
   - Да, конечно.
   - И скажи Алисии... Что я очень люблю её.
   - Да.
   И снова они оба молчали, не зная, как завершить разговор, - и пора ли уже завершать?.. Уна несмело погладила отца по выбритой щеке; он по-детски прижался к её ладони.
   - Не знаю, сообщила ли тебе мама, - начала Уна, притворившись, что это не так уж важно для неё. Семья Тоури - лордов-лицемеров. Её воспитали достойно. - Тётя назвала сына Альеном. В честь вашего брата... Того брата.
   Отец смотрел на неё вопросительно. Ждал.
   - Сообщила. И что же?
   О, пожалуйста, пусть у неё получится - хотя бы раз...
   - Они были в хороших отношениях? Тётя Алисия и Альен? Она любила его?
   Отец пожевал губами и на мгновение прикрыл глаза; Уна боялась пошевелиться. Он молчал так долго, что она подумала: не ответит. Но в конце концов тихо сказал:
   - Очень любила. Больше всех нас. Больше всех вообще. Альен ни с кем в замке не был близок, кроме сестры.
   - И с тобой тоже?
   Отец смотрел куда-то сквозь Уну - на гобелен со сценами поединков, скрывавший каменную кладку стены. Прямо за её спиной двое вышитых рыцарей бились на турнире в честь королевы Интерии Ти'аргской - прабабушки Тоальва... Уна предпочла бы оказаться между их копий, а не под этим невидящим взглядом.
   - Я не могу говорить об этом, Уна. Просто не могу. Прости, - что-то вроде судороги дёрнуло его губы - не улыбка. - Есть вещи, о которых не говорят. Я понимаю, что ты хочешь побольше узнать о нём, но...
   - Не побольше, - Уна встала, скрестив руки на груди. - Я хочу узнать всё. Узнать правду, отец. Это ведь наша семья, и я уже не ребёнок... Мне кажется, я имею на неё право. Мама, естественно, думает иначе, потому я и спрашиваю тебя.
   Отец затравленно дёрнул плечом. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, и это было невыносимо.
   - Мама хочет оградить тебя... Уберечь. К тому же она не знает всего, как и я. Мой брат покинул нас много лет назад. Он был... особенным человеком, Уна. Очень умным. Очень одиноким. Иногда безжалостным, - Уна стояла, задержав дыхание. Ей казалось, что внутри натягиваются и дрожат, готовясь разорваться, струны невидимой лиры... Почему ей так важно каждое слово об этом человеке - совсем чужом? Должно быть, потому, что она ни разу не слышала столько честных слов о нём - сразу. - Ему здесь не было места. Насколько мне известно, он побывал среди Отражений, и в Дорелии, и в Кезорре, и в Феорне... У гномов - то есть у агхов, извини... И, может быть, где-то ещё. Его след затерялся, как он и хотел. Я полагаю, он умер.
   Уна отступила на полшага. Это было как удар по затылку. Она не успела проконтролировать выражение лица, и глаза распахнулись с детским, наверняка смешным возмущением.
   - Ты полагаешь?! То есть ты не уверен? - во взгляде отца что-то надломилось, и она попыталась приглушить обвинительные нотки. Она не смеет судить его - и не станет. - Я хочу сказать... Он же твой брат, отец. Будь у меня братья или сёстры, я бы разыскивала их до последнего. Дядя Горо всё равно когда-то ездил по Обетованному... По крайней мере, по нашему материку точно. По Ти'аргу. В Дорелию. Если бы он не додумался сам, ты мог бы направить его... Посоветовать...
   - Твой дедушка выгнал бы из замка любого, кто осмелился бы искать Альена, - с поразительным спокойствием проговорил отец. - Выгнал бы - если не что-то похуже. Мне жаль разочаровывать тебя, Уна. Но это так. Отец ненавидел Альена... И, боюсь, это было взаимно, - он помолчал, давая Уне время осмыслить это. Но времени не хватило. - Это старая семейная грязь, и тебе не следует до неё дотрагиваться. Прошлое часто мерзко, а прошлое Кинбралана - и подавно... Давай прекратим этот разговор. Прошу тебя. Он разрывает мне сердце.
   Уна лишь теперь заметила, как часто отец дышит - костлявая грудь вздымалась и опадала под рубашкой, словно у раненого на охоте зайца. Стыд сдавил ей горло.
   - Да, конечно, отец. Прости меня.
   - Это ты прости, дорогая. Дай ещё раз обнять тебя... - когда Уна подошла и наклонилась, он прошептал ей на ухо - так, будто боялся, что кто-нибудь может услышать: - Если захочешь, поговори с Алисией. Я знаю, что она тайком писала знакомым Альена - после всего. Тайком от отца... И от твоей матери.

***

   До Рориглана, замка дяди Колмара, можно было добраться по удобному торговому тракту - проезжей дороге вдоль Реки Забвения. Как только заканчивались впадины и холмы предгорий, дорога ныряла в речную долину - травянистую, испещрённую деревушками, фермами и ровными покрывалами полей. Попадались и тенистые зелёные перелески; они были, правда, совсем крошечными и не могли сравниться ни с охотничьими угодьями Кинбралана, ни со знаменитым лесом лорда Тверси неподалёку от Академии. По берегам Реки Забвения и её притоков выросло больше дюжины городков. Обычно они тоже не отличались величиной, равно как и достопримечательностями (одна-две сторожевых башенки на стене, ратуша, мост да несколько дворцов знати в предместьях - вот и всё разнообразие). Однако города Ти'арга не просто так считаются самыми богатыми и чистыми во всём Обетованном. Власти в них внимательно следят за порядком, а торговля не стала менее бойкой даже в годы Великой войны: ремесленники, фермеры и купцы приспособились к новым условиям, так что шума рынков и лавочек не одолела ни одна битва.
   А в последние годы война и вовсе затихла, поскольку Инген Дорелийский был слишком занят с Феорном. Это, несомненно, хорошо отразилось на центральных и южных землях Ти'арга - они процветали, вопреки всем налогам в пользу Ледяного Чертога. Наместник, пожалуй, уделял им даже больше своего мудрого внимания, чем северному порту Хаэдрану; да и местные лорды отнюдь не бедствовали, не брезгуя торговлей с городами и распашкой новых земель... По крайней мере, со времён своей последней поездки к тёте Алисии Уна не помнила, чтобы фруктовые сады были такими пышными, а пасущиеся стада - большими. Ей показалось, что выросло и число дозорных на стенах Веентона - торгового городка в верховьях Реки, который когда-то принял на себя удар альсунгского короля Конгвара. Веентон славился своими гильдиями кожевников и сапожников; мать Уны, проезжая здесь, каждый раз не могла удержаться и прикупала новую обувь. Из-за этого дома, в замке, скопилась целая коллекция детских сапожек и ботиночек Уны... Торговцы свежей речной рыбой иногда располагались вместе с семьями прямо вдоль тракта или у городских ворот. В постоялых дворах вдоль дороги, где останавливались путники, слышалась альсунгская, кезоррианская речь и даже гортанно-напевное наречие Минши.
   Может быть, для Ти'арга не всё потеряно?.. Здесь, вдали от Кинбралана, настроение Уны посветлело. Мир был будто бы уже не таким мрачным - хотя Дар и думы о разговоре с отцом по-прежнему тяготили её. Дни стояли солнечные, как на подбор, а ночами в тёмных небесах ясно мерцали звёзды. Успели вырасти пошлины за проезд через мосты и за въезд в города, что периодически заставляло ворчать дядю Горо - правда, больше по привычке, чем искренне. На самом деле дядя явно был очень доволен поездкой: то и дело шутил с матерью (которая отвечала вяло или отмахивалась) и слугами (которые с готовностью хохотали в ответ), а с Уной скакал наперегонки. Уна погоняла Росинку, свою любимую чалую кобылу, с бездумным упоением чувствуя, как ветер свистит в ушах и треплет складки плаща... Ей никогда не нравилось ездить в дамском седле, но обогнать дядю Горо было делом чести.
   Всё будет хорошо. Всё вполне ещё может быть хорошо... Совсем скоро она подержит на руках маленького кузена - забавно-тяжёлого и пищащего, точно котёнок. Какое бы имя он ни получил - в этом нет ни вины, ни заслуги, ведь так? Он совершенно свободен и счастлив, как все младенцы, как эти облака над пшеничным полем между двух покатых холмов...
   Отец прав: Уне давно нужно было поговорить с тётей Алисией. Ей она может довериться. Они всегда понимали друг друга. Тёте можно рассказать о магии: она и сохранит тайну, если об этом попросить, и даст полезный совет... Ей, конечно, сейчас не до Уны из-за рождения сына - как и отцу не до Уны из-за болезни. И пусть.
   Потому что поездка в Рориглан - последний шанс решить вопрос с Даром. Когда Уна задумывалось об этом, её безмятежность таяла. Тревога делала яркие дни блёклыми, крала цвет у изумрудной травы и знамён на замках, запах - у сирени и шиповника в садах ферм. Она должна решить этот вопрос. Должна - иначе мать выдаст её за Риарта Каннерти уже этой осенью, и об обучении магии придётся забыть навсегда.
   Они ни разу не беседовали об этом в открытую, но Уна видела, что мама в последние месяцы сама не своя от нетерпения. Оттого она так часто раздражается без повода, оттого мечется по Кинбралану, подыскивая себе новые дела... Она считает, что тоска Уны вызвана одиночеством, обычным томлением юности. Что прогулки с молодым Каннерти у озера Кирло или его слюнявые поцелуи (о боги, и представить-то мерзко...) быстро всё исправят, сделав Уну румяной и разговорчивой.
   Жаль будет разочаровывать её.
   ...Дни дороги сплелись в неразделимый многоцветный клубок, и лишь одна из ночей врезалась Уне в память. Ночь, когда Дар вновь не давал ей уснуть.
   Они остановились в придорожной гостинице ("В гостинице, - горделиво подчёркивал хозяин при каждом удобном случае. - Не подумайте, милорд, миледи - у нас тут не какой-нибудь постоялый двор...") под названием "У дуба". Во внутреннем дворике, прямо под окном комнаты Уны, действительно рос дуб - настолько старый и раскидистый, что земля у самого каменного фундамента вздымалась буграми от его корней. Предприимчивые хозяева вырыли под тем же дубом колодец - обнаружив, должно быть, подземный поток, - а рядом поставили две скамейки, чтобы постояльцы могли наслаждаться отдыхом в тени узорчатой кроны. Кору дуба изъязвили морщины глубиной в два пальцы Уны; самые тонкие и высокие из его сучьев ласкали крышу гостиницы. Уже не узнать, наверное, кто, когда и зачем посадил этого великана здесь, едва ли не на обочине тракта; но он явно поступил разумно. Уне, матери и дяде Горо достались последние свободные комнаты: у хозяина не было отбоя от постояльцев, особенно в проезжую летнюю пору. Слугам пришлось довольствоваться чердаком.
   Комнаты оказались недурно обставленными, утка к ужину - жирной и вкусной. Но ночью Уна пострадала в постели пару часов и поняла, что всё-таки не уснёт. От боли ломило затылок и виски, знакомо покалывали кончики пальцев. Непонятное беспокойство заставляло сердце биться чаще, а мысли - путаться. Раньше в такие ночи Уна считала про себя, тихонько пела или вела дневник; однако в последний год полумеры уже не спасали. Жар Дара в крови требовал выхода в виде магии, и только. Для него не существовало ни воли Уны, ни её разумных доводов.
   Уна села на кровати, стараясь унять сердцебиение. Дуб во дворике почему-то запал ей в душу, и что-то тянуло к нему сейчас. Она чувствовала непреодолимое (хоть и ужасно глупое) желание - спуститься к дереву, пройтись под исполинской шапкой кроны, прижаться лбом к шершавой коре... Почему? Зачем? Уне казалось, будто когда-то давно - очень-очень давно - с похожим одиноким дубом было связано что-то важное... Даже не для неё самой - для кого-то другого, для кого-то, к кому её властно тянет с самого детства. Для её олицетворённого Дара? Для последнего ответа на все вопросы?
   Свет полной луны лился сквозь прикрытые ставни. Уна подошла к окну и распахнула их; ночная прохлада поднималась от узлов и извивов ветвей, которые заполняли собой почти весь дворик. Из соседней комнаты доносился храп сытого и отведавшего пива дяди Горо; в спальне матери стояла тишина. Уна кивнула себе и потянулась к крючку, где висел плащ...
   Во дворе гостиницы было тихо и пусто - только вдали, из рощицы по ту сторону тракта, слышалось совиное уханье. Тайна ночи будоражила Уну. Она приблизилась к дубу, вытянула вперёд руку и сосредоточилась, давая волю изголодавшемуся жару внутри себя... Жажде волшебства. Зеленоватый огонёк размером с пламя свечи - и такой же хрупкий, дрожащий - заплясал в воздухе над её ладонью. Уна выдохнула и улыбнулась: получилось!..
   - Миледи?!
   Из-под ветвей дуба раздался приглушённый вскрик. Настрой улыбаться мгновенно пропал; Уна сжала ладонь в кулак, умоляя огонёк погаснуть - и он послушался. Она развернулась в ужасе - как раз вовремя, чтобы заметить, как две тёмные фигуры на скамейке шарахнулись друг от друга.
   Служанка матери и Эвиарт, оруженосец дяди Горо... Эвиарт был сыном рыцаря, когда-то присягнувшего дедушке - собственно, старый лорд и посвятил в рыцари его, безродного крестьянина из деревушки Роуви. Как и многие другие рыцари, отец Эвиарта жил в Кинбралане, верно служа их семье; как и многие другие, он погиб в одном из первых сражений Великой войны - кажется, когда альсунгцы атаковали Веентон. Тогда дедушка Уны ещё не сдался им, ещё не уверился в том, что борьба тщетна.
   Эвиарт всегда путешествовал с ними - как слуга дяди, оруженосец и охранник одновременно. Уна не предполагала, что у него есть что-то со служанкой матери. Замковые сплетни об интрижках между слугами вообще никогда её не занимали.
   Тем не менее, вид этих двоих громко и красноречиво обо всём рассказывал. Они вышли из тени дуба, раскрасневшиеся и растрёпанные; в нескромном свете луны Уна заметила, что служанка торопливо застёгивает платье... Она отвернулась, не зная, куда смотреть.
   - Миледи, я... Мы... Нам очень жаль, - шёпотом проблеял Эвиарт, отходя от служанки к самому колодцу - так, словно стоял рядом с драконом. Выглядело это забавно, но Уне было не до шуток. Они оба видели. - Мы думали, Вы уже у себя... И спите... Мы...
   - Мы просто беседовали, - заверила служанка, умоляюще складывая у груди руки. - Клянусь Льер! Пожалуйста, не говорите миледи Море... Прошу Вас. Ваша матушка... Так строга.
   Эвиарт с досадой покосился на неё и хотел что-то добавить; Уна подняла руку, и он с клацаньем захлопнул рот.
   - Тайна за тайну, - с нажимом сказала Уна, попеременно глядя им в глаза. Голос звучал как надо, холодно и уверенно, хотя её всё ещё потряхивало от паники. - Я не скажу о вас матери и дяде, а вы будете молчать о... О том, что видели. Это приказ.
   Служанка благодарно закивала, а Эвиарт осклабился с пониманием.
   - А что мы видели? Я - ровно ничего, - пробасил он, невинно хлопая ресницами. - У миледи бессонница, миледи вышла подышать свежим воздухом... Вот и всё. Разве нет, Савия?
   - Именно, в точности так! - громким шёпотом подтвердила служанка. - Ничего плохого, ничего необычного... Пусть бездна меня заберёт, если я наклевещу на Вас, миледи!
   Уна кивнула и сглотнула слюну, прогоняя противную сухость во рту. Довериться этим двоим - малоприятная перспектива, но что ей остаётся? Как по-идиотски всё вышло: с успехом прятаться столько лет, и вот теперь... Голова снова полыхнула болью. Она приложила ладонь ко лбу.
   - Хорошо, что мы поняли друг друга. Мне нужно побыть одной.
   - О, разумеется, миледи! - прощебетала Савия, схватила оруженосца под руку и с неженской силой оттащила от колодца. - Считайте, что нас уже нет. Доброй ночи.
   - Доброй ночи, - прогудел Эвиарт. - И спасибо, миледи...
   Уна подождала, пока они уйдут, рухнула на скамью и закрыла лицо руками. Луна и звёзды еле проглядывали сквозь чёрные кружева веток и листвы; дуб укрыл её куполом, и она устало привалилась к нему спиной. Что теперь делать? Не надеяться на их молчание и всё рассказать самой? Неужели у неё не удастся даже поговорить с тётей Алисией перед тем, как каяться матери?..
   Мама будет очень зла - и на Дар, и на то, что Уна лгала столько лет. На второе - сильнее, чем на первое. Уна нисколько не сомневалась.
   Как и в том, что мать ни за что, никогда не отправит её в Долину Отражений - в сердце Дорелии, королевства-врага, ставшего к тому же в разы сильнее из-за захваченного Феорна. Обучаться тёмному искусству, которое отдало их страну королеве Хелт и, возможно, когда-то сбило с пути лорда Альена...
   Уна едва-едва, краешком сознания коснулась мысли о нём - и ледяная игла тут же вошла ей в сердце. В глазах потемнело. Она скатилась со скамьи и ударилась коленями о корень дуба, хватая ртом воздух.
   Дар опять говорил в ней. Уна видела.
   Воздух дрожал от магии, земля исходила гулом. Невидимый жар глодал Уну, пробираясь под ткань плаща и ночной рубашки. Туманные, размытые образы мелькали перед ней - и постепенно обретали чёткость. Магия Обетованного - древняя и свободная, подвластная лишь мастерам и лишь ненадолго, - билась в неё, как мотыльки бьются в стекло масляной лампы. Маленькие молнии, точно перепонки, потрескивали меж пальцев. Уна чувствовала себя полной сил, как никогда - и, как никогда, беспомощной перед миром вокруг...
   Она видела, как много столетий назад (безумно давно - наверное, ещё в первые века человеческих королевств), когда люди ещё не овладели этим материком полностью и вынуждены были делить его с другими, на этом самом месте раскинулась густая чаща. Ни гостиницы, ни тракта ещё не было и в помине - как не было и этого дуба, зато рос другой, его могучий предок... Уна откуда-то знала, что перед ней - как раз те времена; те, когда люди уже приплыли в Обетованное с запада, но ещё не вытеснили туда - прочь, за море - драконов и полуконей-кентавров, духов и разумных птиц, оборотней, русалок и драконов... Когда города агхов, кузнецов и добытчиков золота, процветали под всеми горами материка, а не в единственном городе Гха'а, и когда они не скрывались там от дневного света. Когда Отражения ещё не закрылись от людей в своей Долине, а их глаза и колдовские зеркала никого не приводили в ужас. Когда магия полноправно владела миром.
   Те времена, о которых твердят старики-крестьяне в Делге и Роуви, а хором с ними - древние сказки, легенды и записи мудрых книжников из Академий Ти'арга и Кезорре...
   Те времена, о которых Уна мечтала не меньше, чем о свободе для своего Дара.
   Но закончились ли те времена, если слухи о материке на западе - правда?..
   Лёжа на земле под старым дубом, Уна видела, как два товарища - рыжих, низкорослых, с острыми ушками и по-кошачьи золотистыми глазами - орудовали здесь то лопатами, то колдовством, чтобы вырыть яму для какого-то сундука. Как во все стороны разлетались комья земли, а от буйной, весёлой магии искрился воздух. Уна не видела, что перекатывается в сундуке - он был закрыт слишком плотно; но Дар подсказывал ей: там - нечто важное, нечто, за столько веков не давшееся в руки никому из людей. В один миг с этим знанием к ней пришло и другое - боуги. Слово истины зазвенело в мыслях, как гулкий удар колокола в храме Прародителя. Эти рыжие, лукавые существа, прячущие клады, встречались в сказках тёти Алисии.
   В сказках, которые не могли врать.
   Что, если и они тоже остались в живых, но поселились за морем, на западе? Что, если им просто не по душе (и Уна прекрасно понимала, почему) иметь дело с людьми?..
   Они удерживают границы, прячутся - но ото всех ли, всегда ли так было и будет? Что они скрыли здесь больше тысячи лет назад?
   ...Уна пришла в себя, прижимаясь щекой к пыльной, утоптанной земле дворика. Над ней по-прежнему сияла луна и шелестела дубовая крона. Кончики пальцев уже не кололо, и головная боль прошла. Уна встала, покачиваясь.
   Она уже давно, лет в четырнадцать-пятнадцать, догадалась, что у её Дара, каким бы он ни был, есть особый оттенок. Она не знала, все ли волшебники могут так же (поскольку ни с одним не была знакома), но подозревала, что этот оттенок - у каждого свой, чудесно-неповторимый, как узоры на пальцах. Уна видела суть вещей, правду о них. Главное из того, что они скрывают.
   Интрижка Эвиарта и Савии, видение о кладе двух боуги (хоть Уна и понятия не имела, какую пользу это способно принести сейчас - и нужно ли рассказывать хозяину о том, что лежит под его гостиницей?), навязчивые мысли о лорде Альене... Раз уж наступила ночь раскрытых тайн, почему бы ей не сделать то, чего больше всего хочется? Почему бы не постучаться в комнату матери, не коснуться её, полусонной, и не получить ответ на Вопрос Вопросов - на тот, что Уна даже про себя не осмеливается задать?..
   Уна усмехнулась самой себе и покачала головой. Ещё не время. Она пока недостаточно храбра для такого... И недостаточно жестока, чтобы причинять матери такую боль. Она ведь не Ровейн-Отцеубийца, в самом деле.
   Кроме того - Рориглан и признание тёте Алисии ждут её впереди. После этого она, может быть, и будет вправе рассчитывать на ответное признание.
   Уна встала, отряхнув рубашку. Скоро начнёт светать; нельзя, чтобы юную леди Тоури с восходом застали на улице - словно блудящую девку. Или пьяницу.
   Или колдунью.
  
   ГЛАВА III
   Минши. Остров Рюй
  
   Зал был насыщенного, густого янтарного цвета. Мелкая плитка мозаики на полу и стенах, арка входа, обрамление больших овальных окон, ступени, поднимавшиеся к помосту с креслами, и сами кресла, - всё горело рыжеватой желтизной. Солнечный свет танцевал на шёлковой обивке, на мраморных колоннах (они поддерживали балкон над помостом - в дни празднеств там рассаживались музыканты, так что звуки лир и флейт, гонгов и барабанчиков разносились по всему залу), на мозаичных узорах под ногами Шун-Ди... Узоры изображали солнце и луну в разных их фазах - от восхода до заката. Две сверкающих окружности-цикла пересекались в центре зала, причём ярко-золотая наползала на бледно-жёлтую, лунную, как бы подавляя её. Это символизировало победу солнца - Ми. Победу Прародителя, несущего свет истины, над силами тьмы и порока.
   Шун-Ди был здесь лишь второй раз в жизни, но помнил: если поднять голову, на высоком потолке он увидит ту же пляску золота. Там, кажется, расположились мозаичные всполохи огня. Снаружи Дом Солнца тоже выглядит сообразно своему имени: он выстроен из пёстрых булыжников, как дома многих из вельмож Минши, и все камни - в оттенках жёлтого. Издали Дом Солнца похож на янтарь - сокровище в глубине цветущего сада.
   Но сейчас тёплый свет казался Шун-Ди ядовитым и режущим. Он стоял посреди мозаичных узоров, опустив голову, точно подсудимый.
   Именно так он себя и чувствовал - как преступник, ожидающий приговора... Четверо мужчин на помосте тихо совещались, решая его судьбу. Четверо из Светлейшего Совета - те, кто направил Шун-Ди в путешествие на запад; те, кто оплатил большую часть расходов на это путешествие. Все они происходили из бывших рабовладельцев. Хотя двоих Шун-Ди ни разу не встречал до этого дня, такое видно сразу: одеяния из тончайшего, лучшего шёлка и со вкусом задрапированы; глаза подведены чёрной краской, в перстнях на пальцах переливаются драгоценные камни... И, конечно, рисунок татуировки. Их лица были чистыми, но татуировка на руках наносится в раннем детстве - а Шун-Ди, по воле судьбы, разбирался в татуировках. Советников покрывали знаки вельмож.
   А вельможи не пойдут навстречу человеку с такой грязной кровью, как у него... Молодому, временами везучему купчику, который ничего особенного из себя не представляет. Светлейший Совет сделал его инструментом, поручив задачу опасную, но важную - а он провалился. Шун-Ди оказался неподходящим, очень уж грубым резцом для изящных узоров-интриг. Они ошиблись в нём.
   И это ему не простится. Если бы в Совете Шун-Ди покровительствовал кто-нибудь из торговцев или бывших рабов, у него был бы шанс оправдаться. Но только не перед этими родовитыми, томно-медлительными людьми, разнеженными солнцем. Их разделяет бездна. Лучи их милости и доверия больше не осенят Шун-Ди... Что, может быть, даже к лучшему. Он привык жить без всяких милостей и доверия, привык всего добиваться сам.
   Конечно, после Восстания рабство официально отменили - в Минши наступило то, что теперь высокопарно зовут то Эпохой Свободы, то Эрой торжества Прародителя. Но Шун-Ди, как никто, знал, как высока доля пустых и красивых слов в этой сладкой отраве. Рабы получили права вольных шайхов и отныне могли избирать любой путь в жизни - так, как и было завещано людям в учении Прародителя; однако большая их часть осталась прислуживать господам, так как выкуп требовал непомерных взносов чистым золотом. У рабов, пусть даже бывших, просто не хватало (и никогда не могло хватить, в том числе с учётом сбережений) денег. На всё - можно было даже не уточнять, на что именно. На собственный дом и землю. На приличную одежду. На услуги хорошего лекаря. На то, чтобы нанять учителя своим детям.
   Формально рабы своим Восстанием добились и отмены королевской власти, и права на участии в управлении страной. По новому закону, каждый остров Минши отправлял сюда, в Светлейший Совет, по два представителя от каждого сословия. Они избирались. Страной теперь правили вроде бы все: землевладельцы, купцы, учёные, маги (то есть все вольные шайхи), мелкие торговцы и лавочники пониже рангом (даги и хюны), жрецы Прародителя... И те, кто раньше продавался и покупался, точно скот - люди с рабским клеймом. Те, в чьих именах закрепились родовые частички Дан, Ту и Ти, Ван, Иль и многие, многие ещё - чьи предки прислуживали господам в их домах, гнули спину на рисовых полях, ухаживали за садами, ловили рыбу, нянчили знатных младенцев... Но - снова было слишком много "но". Высокий имущественный ценз, возраст не меньше сорока вёсен, обязательный брак, умение читать и писать, одобрение хотя бы одного землевладельца и хотя бы одного жреца - неполный список требований, которые предъявлялись к Советникам. По понятным причинам, им отвечал мало кто из освобождённых рабов - а по совести говоря, почти никто. Фактически, в Светлейшем Совете оказывались те, кого хотели там видеть вельможи, жрецы Прародителя и бывшие члены королевской семьи. И волшебники.
   Проще говоря - в Минши мало что изменилось. По крайней мере, так это видел Шун-Ди. Когда разгорелось Восстание, он был ещё ребёнком; сначала его тоже очаровали и увлекли общий подъём и радость, толпы возбуждённых людей в набедренных повязках, пламенные речи ораторов на перекрёстках, знамёна со сломанным кнутом... Тем более, частичка Ди в его имени указывала на низкую кровь. Шун-Ди был сыном рабыни - а это, само по себе, уже означало, что отца ему никогда не узнать. Знатный хозяин матери, или другой раб, или любой из вельможных гостей и друзей хозяина... Или работорговец. Это никогда никого не интересовало. Мать Шун-Ди не была замужем. Она умерла на третий год Восстания, истекая кровью от женской болезни - наверное, многолетний тяжёлый труд надорвал что-то в её тощем теле. Перед смертью она только и успела отдать Шун-Ди мешочек, туго набитый золотом. Как она скопила его, где достала - так и осталось для него тайной.
   Но этих монет хватило, чтобы прокормиться до той поры, когда Шун-Ди мальчиком нанялся то ли в слуги, то ли в помощники к богатому шайху - купцу, торговавшему лекарствами и маслами, всякого рода мазями и притираниями. Он вёл семейное дело много лет и владел целой сетью лавок на острове Маншах, где Шун-Ди родился и вырос. Шун-Ди сбежал от хозяина матери и оставался у этого шайха, пока тот не покинул мир живых.
   Купец, у которого не было своих детей, по-отцовски полюбил его - а в Минши это редкая удача (если уж говорить именно об отцовской любви к миловидному мальчику)... Он научил Шун-Ди писать и считать, а после - и вести дела. Годам к семнадцати Шун-Ди стал не только его слугой, но и главным помощником. Тогда же с дозволения своего воспитателя он отправился в своё первое торговое плавание - отвозил товар в королевство Кезорре, в портовый город Гуэрру, а в обмен закупал там вино, фрукты, разные травы и цветы для лекарств и масел... К счастью, у Шун-Ди обнаружились недурные способности; да и не было необходимости в обширном образовании для того, чтобы прилично торговать. Удача осыпала Шун-Ди пылкими поцелуями. Под белыми и красными парусами он провёл ещё несколько торговых рейдов в Кезорре и Ти'арг; все были успешны. Золото рекой полилось к купцу-опекуну. Он расширил сеть лавок, продвинувшись почти во все уголки Минши, нанял толпу новых слуг и построил себе большой дом (а скорее - настоящий дворец с декоративными колоннами и фонтанчиками в саду) здесь, на острове Рюй.
   Старик не знал, как благодарить Шун-Ди, - но в итоге отблагодарил лучше, чем тот смел ожидать. После его смерти Шун-Ди получил всё: дом и лавки, товар и слуг... Неоплаченные долги и завистников, впрочем, тоже, как и кучу скучной работы со счетами и бумагами. Зато друзья старика каким-то чудом стали друзьями Шун-Ди, а ведь среди них были вельможи, и жрецы, и умелые корабельщики, без которых никакое золото не поможет организовать торговлю... И, конечно же, маги. И кое-кто из тех, кого избрали в Светлейший Совет.
   Так Шун-Ди, сын рабыни, мальчишка с грязными ногами, выпиравшими рёбрами и клеймом на лбу (на другой же день после рождения там выжгли павлинье перо - семейный знак хозяина), превратился в одного из самых влиятельных и богатых купцов на острове Рюй. На том самом острове, где после Восстания возвели Дом Солнца - янтарный, сияющий символ свободы, оплот Совета, новой миншийской власти. Почему именно здесь? Потому что Восстание началось на Рюе - с заурядного, мелкого бунта рабов в доме вельможи Люв-Эйха, здешнего Наместника. Здесь было "сердце, запустившее бег свободы по жилам Минши" - так выражались певцы и поэты... Богатое, многолюдное место. Превосходное место и для жизни, и для торговли - хоть и на самом юге страны. Остров, где круглый год стоит удушливая жара с редкими дождями. Где процветают ныряльщики жемчуга и растут самые крупные персики - нежные, с полупрозрачной розоватой шкуркой...
   Многие до сих пор не смогли смириться с тем, что Рюй в самом деле стал сердцем Минши, что власть исходит отсюда - и только отсюда. Испокон веков единого центра у страны не было. Король, Сын Солнца, чьё лицо скрывала золотая маска, по очереди жил на каждом из островов. Это было справедливо, ибо всем должно быть отмерено поровну благодати и света истины; так учит Прародитель. Один знакомый Шун-Ди, учёный, говорил, что в прошлые века календарь составляли исключительно по перемещениям короля - настолько они были выверенными. Островами правили Наместники, которых король назначал вместе со своими советниками и помощниками. Теперь же солнце не только замерло на месте, но и больше не имело воплощения в одном из смертных... Такова была цена свободы, завоёванной в Восстании. Авторитет Светлейшего Совета, конечно, был неоспорим, но не мог сравниться со священной, дарованной небом властью короля, чей род тянулся, не прерываясь, тысячелетиями. Сами же бывшие рабы иногда роптали на то, что Совет бесповоротно обосновался на острове Рюй.
   Шун-Ди так и не сумел полюбить этот остров. Его постоянно тянуло домой, на Маншах - так, как тянет ко сну или несбыточной мечте... Но вернуться не суждено. Он не может бросить дом и торговлю, ибо это - всё, что у него есть. Никого и ничего больше во всём Обетованном. Ни родных, ни друзей, ни пристанища.
   Шун-Ди всегда считал, что он не сам выбрал свой путь, а наоборот. Прародитель учит, что всё в человеческой жизни предрешено, и свободный выбор способен лишь ускорить или замедлить неминуемое. По большому счёту, у людей есть только одно, главное право - достойно прожить уже прописанную судьбу. Или недостойно. Прародитель даёт любому выбор между светом и тьмой, пороком и добродетелью - чтобы привести к общему для всех концу... Поворотов же пути, его изломов и бугорков никому не дано изведать заранее.
   Шун-Ди искренне верил в учение Прародителя. В отличие от многих.
   В отличие, вероятно, и от тех, кто отправил его в это бесчеловечное плавание, - или, скорее, в обречённое не провал посольство... Хотя, может быть, и не стоит оправдывать себя. Может быть, кто-то другой добился бы успеха там, где он провалился?
   Шун-Ди очень устал. Только вчера он ступил на твёрдую землю - и вот сегодня уже стоит перед надменными Советниками в шелках и перстнях. Ни один из них - красивых, умащённых благовонными маслами из его лавок - не провёл полтора года в бедах и лишениях. Они оставались здесь, на Рюе - правили, наслаждались жизнью... А Шун-Ди рисковал собой, даже не зная толком, во имя чего.
   Рисковал, как подобает воину. Рабу-воину - тому, кто не задаёт вопросов... Не командующему и не купцу.
   "Я сам согласился на это, - напомнил себе Шун-Ди, прикрывая глаза, утомлённые огнистой желтизной. - Сам подписал тот договор... Сам говорил, что это честь для меня. Сам снарядил корабль и отплыл. Теперь поздно жалеть".
   Действительно, поздно. Жрецы Прародителя сказали бы, что он уже совершил свой выбор - свернул на повороте дороги-жизни, поэтому теперь не вправе ничего изменить. А вельможи из Светлейшего Совета вправе отчитывать его, как мальчишку.
   - Правильно ли мы поняли, Шун-Ди-Го? - промурлыкал один из Советников - тот, с кем Шун-Ди беседовал полтора года назад, до начала злосчастного плавания... Го - к нему обратились, как к юноше, подчеркнув возраст и, соответственно, невысокий статус. Шун-Ди безучастно скользнул глазами по волнистым лучам солнца на мозаике. Возраста, начиная с которого это обращение к мужчине снимается - двадцати двух вёсен - он достиг уже три года назад. Очевидно, Советники не знали об этом. Или предпочли сделать вид, что не знают... - Кентавры и морской народ тоже отказались от союза с нами?
   - Не совсем, досточтимый Ар-Эйх, - вздохнул Шун-Ди. - Как я уже говорил, они не отказались от союза совершенно - просто примут его лишь на условиях, которые поставят сами. И лишь после того, как узнают всё о целях союза... О том, какая именно помощь от них понадобятся. И что они получат взамен.
   Другой Советник, справа от Ар-Эйха, постучал по подлокотнику кресла длинными смуглыми пальцами.
   - Ты подразумеваешь, что они настроены враждебно, о Шун-Ди-Го?
   - Нет, досточтимый. Я подразумеваю только то, что сказал.
   Шун-Ди надоело повторять одно и то же - чем он занимался с самого утра. Он уже понял, что ему никак не представить своё путешествие в выгодном свете. Ни добытые товары и диковинки, ни свитки с путевыми записями, ни подробная карта западного материка не убедили Советников - так разве способны убедить просто его слова?..
   - Отчего же тогда они не принимают нашу дружбу? Ни твои дары, ни речи магов, что были там с тобой, не заставили их изменить решение?
   - Нет, досточтимый. Я думаю, они просто... опасаются. И не желают вмешиваться в чужие распри, особенно если это вмешательство не принесёт им никакой выгоды. Такое нежелание можно понять.
   Шун-Ди решил говорить начистоту - и сразу почувствовал, как воздух в янтарном зале задрожал от напряжения. Казалось, даже ветерок, вольно гулявший между двумя рядами овальных окон, внезапно затих.
   - Кто же говорит о распрях, Шун-Ди-Го?! - Ар-Эйх сокрушённо покачал головой, а его сосед слева всплеснул руками - так, что звякнула связка браслетов с мелкими рубинами. - О подобном и речи не шло, уверяю тебя... Мы только предлагали жителям западного материка дружбу и сотрудничество, вот и всё. У Светлейшего Совета и в мыслях не было вмешивать их в войны Минши - даже если вдруг случится так, что наше мирное государство будет снова в них втянуто (да не допустит этого Прародитель)... Мы надеялись, что ты дашь им это понять.
   О да. Шун-Ди с удовольствием посмотрел бы, как раздушенные Советники "давали бы понять" это кентаврам с их не знающими промаха стрелами или русалкам, наречие которых ни один маг из их группы не освоил на приемлемом уровне... Или полуптицам-майтэ, которые прятались в листве, едва завидев людей, и на всё отвечали бессвязными трелями. Или оборотням...
   В особенности оборотням.
   Жар возник в животе Шун-Ди и горячей волной ринулся к щекам. Он поспешно отбросил все мысли о Двуликих - и все мысли, близко или отдалённо с ними связанные. Он не это пришёл обсуждать.
   - Я не дипломат, не посол и не учёный, о Советники. Я торговец. Я говорил с жителями запада, как торговец, и передал им только то, что мне поручили. Слово в слово, ничего не забыв и не прибавив. Сначала я пользовался услугами магов-переводчиков, которых вы любезно отправили вместе со мной, а потом овладел азами местных языков и сам... Я уже говорил, что жил среди них. Я был и среди кентавров, и среди боуги в их лесах... Я общался с морскими девами и майтэ. С оборотнями... То есть с одним племенем оборотней. С теми, кто не отказался иметь с нами дело, - Шун-Ди перевёл дыхание. - И с драконами, досточтимые. Они называют себя Эсалтарре. Я могу поклясться, что это - самые поразительные, мудрые и прекрасные существа во всём Обетованном... И я... - Шун-Ди ненадолго примолк. У него не хватало ни слов, ни сил, чтобы говорить сейчас о драконах. - Их касается самое важное из того, что нам удалось привезти...
   - Мы видели это "самое важное", - пожилой Советник, который до сих пор молчал, скорчил насмешливую гримасу. - И, признаться, ожидали большего, Шун-Ди-Го... Мы ожидали живых драконов - равно как и прочих. Воинов или, по крайней мере, послов. Ты разочаровал нас, Шун-Ди-Го. Ты разочаровал Прародителя.
   Шун-Ди вспыхнул. Ар-Эйх заволновался. Его брови, выщипанные в нитку и тоже подведённые чёрной краской, укоризненно приподнялись.
   - Не знаю, стоит ли проявлять такую суровость, о Лерха-Эйх, - мягко сказал он. - Шун-Ди-Го, бесспорно, с честью справился с задачей - вплоть до той глубины, что была доступна ему. Он достиг западных берегов, провёл переговоры с представителями почти всех их... гм... народов, а также изучил их склонности и нравы. Благодаря ему мы получили карту того материка - разумеется, не полную, но...
   - Не полную и не первую, - заметил Лерха-Эйх. В какой-то отчаянный миг Шун-Ди отважился поднять на него глаза - и тут же опустил их: Советник смотрел на него с неприкрытым презрением. - Вот уже почти двадцать лет - с тех пор, как наши мореплаватели стали наконец добираться до западных земель, - мы составляем их карты... Минши сейчас - единственная страна в Обетованном, которая располагает более-менее точными картами запада. И единственная страна, наладившая с ним устойчивый торговый обмен. Так что уважаемый Шун-Ди-Го не совершил ничего выдающегося и нового в этом смысле... Да простит он меня за старческую прямоту. Все мы стремимся лишь к свету справедливости.
   - Воистину, - нестройным хором отозвались трое Советников. Шун-Ди хотелось провалиться сквозь мозаичный пол. Он прокашлялся.
   - В таком случае, досточтимые Советники, я признаю свой провал, - сказал он - спокойно, насколько мог. - Я приложил недостаточно сил или просто недопонял волю Светлейшего Совета. Союз с существами запада - военный или какой-либо ещё - не был заключён. Но я нижайше прошу учесть...
   - Не кори себя понапрасну, Шун-Ди-Го, - величественно кивнул Ар-Эйх. Шун-Ди стиснул зубы от досады: и зачем этот якобы добрый человек в сине-золотом шёлке то и дело его перебивает? - Совет уверен, что и ты, и твои спутники сделали в этом плавании всё возможное...
   - О, без всяких сомнений, - едко протянул Лерха-Эйх. - Жаль только, что деньги Совета были потрачены зря.
   - ...Всё возможное, - сладким голосом повторил Ар-Эйх. Советник в браслетах под каждое слово кивал и ослепительно улыбался. - Совет благодарен тебе за твой громадный труд и за опасности, которым ты подвергал свою жизнь. Мы помним, что по-прежнему не все путешественники возвращаются после того, как переплывут океан... Помним, как смертоносно пламя драконов, как искусно сражаются кентавры и как обманчива весёлость плутов-боуги. Магия и секреты западного материка пока неподвластны нам и малознакомы; мы полагаем, что сейчас ты испытываешь чувства человека, который вернулся из другого мира, - Советник улыбнулся. Шун-Ди стоял неподвижно, стараясь не польститься на мёд его речей, но невольно заметил, что сравнение весьма точное. - Несмотря на всё это, ты храбро отплыл туда и провёл в странствиях почти две весны - честь и хвала тебе за это, Шун-Ди-Го. Но на этом Светлейший Совет прощается с тобой, ибо главной цели ты всё-таки не добился. Такое решение не кажется тебе несправедливым, ведь так?
   - Не кажется, - помедлив, признал Шун-Ди. - Но если бы вы согласились рассмотреть и...
   - Приём окончен, - ласково произнёс советник с браслетами. Ар-Эйх кивнул, виновато улыбаясь. Шун-Ди услышал, как стражники вступили в зал за его спиной, и понял, что его выставляют.

***

   Вечером Шун-Ди по приглашению пришёл к Ниль-Шайху - приятелю-купцу. Он не очень-то рвался в его дом, но понятия не имел, куда ещё пойти. Он полулежал на подушках и держал чашу, от которой поднимался хмельной аромат. Тщетно раздумывал над тем, как жить дальше.
   В чаше была хьяна - дорогой миншийский напиток, рецепт которого веками держался в секрете от других королевств Обетованного. За эти безумные полтора года Шун-Ди соскучился по хьяне. Она была немного крепче вина или эля, но сохраняла рассудок ясным и дарила при этом приятное расслабление. Как раз то, что ему сейчас нужно.
   Расслабление, однако, упрямилось и никак не наступало.
   Ниль-Шайх жил роскошно - даже слишком роскошно, на взгляд Шун-Ди; так разбрасывать деньги подобает вельможе, а не деловому человеку. На первом этаже своего жилища он обустроил искусственный пруд; вода подводилась туда из источника по сложному сплетению труб, заметные отростки которых были увиты плющом и выкрашены золотой краской. Зал с прудом был погружён в полумрак и освещался лишь несколькими зеленоватыми лампами. Бортик украшали отшлифованные камни - видимо, ради того, чтобы подкрепить у гостей иллюзию настоящего водоёма. Под прозрачной, будто хрусталь, водой скользили красно-оранжевые и серебристые карпы; Шун-Ди отрешённо задумался о том, сколько Ниль-Шайх платит слугам за их кормление и чистку пруда. Как же важно некоторым людям не быть, а казаться важными персонами...
   Будь он сам из таких, всё стало бы проще. Шун-Ди ведь оказан почёт. Светлейший Совет даже поблагодарил его. На что жаловаться? Да и вообще - он в целости и сохранности вернулся из путешествия на запад, через весь океан... Раньше он сам почитал героями тех, кто совершил такое. А теперь чувствовал себя просто бесконечно усталым, слегка отупевшим от разочарования - как вот эти карпы...
   - О чём задумался, друг? - Ниль-Шайх бросил в него одной из бесчисленных подушек. Шун-Ди лениво поймал её и положил рядом с собой. - Любуешься моими рыбками? По-моему, для тебя они должны быть не в диковинку. На западном материке ты, должно быть, всякого навидался.
   - Навидался, - эхом повторил Шун-Ди. Десятки, сотни образов, уже немного потускневших от времени, промелькнули перед его мыслями. Волшебный месяц, проведённый в лесной деревушке боуги, рыжих остроухих существ, о которых Шун-Ди прежде ничего не знал - их пляски под луной, зачарованные травы и цветы в каждом домике, вездесущий молочный запах свежего масла... Беседы с кентаврами, их наблюдения за звёздами, их не по-человечески и не по-лошадиному подвижные жеребята; серьёзный вороной кентавр по имени Гетей-Гонт, взявшийся терпеливо обучать Шун-Ди своему языку... Гортанный смех и холодные руки русалок, и нежно-лиловая ракушка, подаренная на память одной из них... Округлые зелёные холмы, леса, которым не найти края, красноватые сосны с верхушками, терявшимися в облаках, закаты и стаи птиц над маленькими озёрами, пение цикад и заросли кипарисов... И, конечно, драконы. О да, драконы.
   Ниль-Шайх, как и все знакомые на Рюе, требовал от Шун-Ди подробного рассказа - отчёта, точно перед Советом. Но он не знал, как уложить в слова всё, что пережил. Знал только, что вернулся другим человеком, что прежним не будет уже никогда. Пускай Советники не оценили его путешествие, пускай путевые записи пропали напрасно... Вернувшись с запада, Шун-Ди обрёл - и утратил - столько всего, чему не подобрать имени.
   А желтозубый человек напротив угощает его хьяной, крабами и приторными кокосовыми шариками, ожидая обычных баек, словно от моряка. Шун-Ди, бывало, снабжал его байками о поездках в Кезорре и Ти'арг - он сделал бы это и сейчас, не испытывая никаких затруднений. Но западный материк... Это западный материк. Особая, сокровенная часть Обетованного. Шун-Ди ничего не понимал в магии (и никогда к этому не стремился), но был несказанно рад тому, что неведомое волшебство уберегло эти земли от людей.
   Правда, с Ниль-Шайхом лучше не делиться такими соображениями. Он не поймёт.
   Это не делает его плохим человеком, - поспешно добавил Шун-Ди про себя, надламывая кокосовый шарик. Конечно, нет. Он вкушает еду Ниль-Шайха, проводя вечер в его доме; Ниль-Шайх сам позвал его, едва узнав о возвращении, и установил между ними эти священные для любого миншийца узы - гостя и хозяина. Наверное, он ждал его. Наверное, он считает его другом.
   Даже теперь, когда со времён жизни с матерью, в рабстве и унижениях у хозяина, прошло много лет, Шун-Ди всё ещё сложно было в это поверить.
   Воспоминание о хозяине заставило его по привычке коснуться клейма с павлиньим пером - позорной отметины на лбу, которую не смоет и десяток Восстаний... Его жест не укрылся от Ниль-Шайха.
   - Не переживай, Шун-Ди, - он вздохнул и ногой пододвинул к гостю бутылку хьяны; мальчик-слуга, замерший у входа в зал, кинулся её открывать. - Не язви своё сердце понапрасну: жизнь и без того коротка и полна невзгод... А ты так юн.
   - А ты всё так же речист, - Шун-Ди невольно улыбнулся и кивком поблагодарил мальчика. Тот поклонился, отведя глаза в сторону - как положено рабу; это неприятно взволновало Шун-Ди. - Спасибо, достаточно... Я вполне спокоен, Ниль. Спокоен и готов вернуться к работе. Представляю, в каком запустении сейчас мои дела и как напортачили помощники...
   - О, моя часть в полном порядке. Я тщательно следил за всем, что ты поручил мне, поэтому можешь даже не проверять... Но, Шун-Ди, я вижу иное, - Ниль-Шайх скорбно покачал кудрявой головой. - Я вижу, что ты тоскуешь. Ты думаешь, что Совет недооценил тебя.
   - Может, и так, - признал Шун-Ди, глядя в светло-золотистый омут хьяны. Он чувствовал, что ему уже хватит, и боролся с желанием сделать ещё глоток. - Как бы там ни было, я скоро избавлюсь от этих крамольных мыслей. Займусь настойками и мазями, как раньше... Это единственное, что у меня хорошо получается.
   - Неправда, - Ниль-Шайх с одобрением ухмыльнулся, когда Шун-Ди всё-таки приложился к чаше. - Светлейший Совет - да хранит его Прародитель - выбрал тебя неслучайно... Я убеждён в этом. Они разглядели в тебе...
   - Опытного торговца, - пожав плечами, перебил Шун-Ди. - И того, кто неплохо знаком с морем. Вот и всё.
   И того, кто после без упрёков снесёт хозяйский пинок. Они угадали.
   - Маловероятно, друг мой. Таких очень много.
   - Ну, возможно, они решили, что я иногда недурно нахожу общий язык с незнакомцами, - Шун-Ди натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть горечь в голосе. - Что, увы, оказалось заблуждением... И ещё, пожалуй, им нужен был кто-то здоровый и нестарый, чтобы выдержать длинное путешествие целиком. На этом - уж точно всё, Ниль.
   Ниль-Шайх с мягким упрёком покачал головой и потянулся к блюду с засахаренными фруктами.
   - Ты говоришь об этом так, будто тебе не оказали чести, Шун-Ди. А честь была, и огромная. Я не допускаю в себе зависти, но был бы счастлив разделить твою участь... Любой был бы счастлив.
   Шун-Ди помолчал, глядя, как бледный свет фонариков разбегается по воде пруда. Его тяготило направление, которое приняла беседа.
   - Знаешь, чем кончилась наша первая встреча с кентаврами? Один из магов в группе - Аль-Шайх-Йин, почтенный старец - получил рану от отравленной стрелы. Он, по неведению, грубовато обошёлся с ними... А однажды оборотень-журавль чуть не выклевал мне глаза: ему показалось, что я нескромно посмотрел на его сестру в человеческом облике... Ты всё ещё восхищён моей участью?
   Ниль-Шайх фыркнул от смеха, а потом не выдержал и расхохотался, запрокинув голову. Карпы в пруду испуганно заметались.
   - Знаю я этого старикашку - хотел бы посмотреть на его лицо в то мгновение... И что, прямо-таки чуть не выклевал? Шун-Ди, но ведь это великолепное приключение! Я бы правую руку отдал за то, чтобы познакомиться с оборотнем-журавлём!
   - О да, и оба глаза за то, чтобы взглянуть на его сестру... - Шун-Ди хмыкнул. История, на самом деле, и вправду забавная. Он был рад, что нашёл, чем отвлечь Ниль-Шайха от бесплодных утешений. - Но я всем доволен. Я не лукавлю.
   - И всё же Советники явно хотели от тебя чего-то ещё... - вполголоса процедил Ниль-Шайх, поглаживая подбородок. Шун-Ди спокойно встретил его взгляд. - Ты так и не расскажешь, какова была цель путешествия? В чём именно заключалось их задание? - Шун-Ди молча улыбнулся. - Ох, понимаю... Разумеется. Государственная тайна. Ты верен своему слову, друг мой, и это достойно высоких похвал.
   - Благодарю.
   Шун-Ди откинулся спиной на гору подушек, отставив подальше чашу с хьяной. Выйдет неловко, если он позволит Ниль-Шайху себя напоить и в итоге выложит все подробности.
   - Кстати, тебе идёт бородка, - с усмешкой сказал купец. - Не ожидал, что ты отпустишь её. Почувствовал себя мужчиной?
   Шун-Ди притворился, что не заметил обидного намёка, и пожал плечами.
   - Просто решил оставить. Нам часто приходилось идти днями напролёт и спать на голой земле... Вчера я впервые за полтора года помылся не в реке. А ещё на некоторых землях там половину года ежедневно идут дожди, а другая половина засушлива... Не очень удобно было бриться, знаешь ли.
   Ниль-Шайх с уважением закивал.
   - Понятно-понятно... А правда, что там растут лотосы, которые светятся в темноте? - с мальчишеской жадностью спросил он. - Знакомый с острова Гюлея рассказывал мне, но я не поверил.
   Шун-Ди улыбнулся.
   - Растут. И не только лотосы... Я привёз парочку образцов, могу показать чуть позже.
   - Эх... - на этот раз Ниль-Шайх не скрывал зависть. Его пухлые пальцы так и бегали по ободку чаши. - Вот бы продавать их в нашей части Обетованного... На этом можно сделать невероятную прибыль, видит Прародитель!
   - И сделаем: семена я тоже привёз. Ты же не допустил, что красота цветов лишила меня разума?
   Ниль-Шайх подполз поближе, разбрасывая подушки, и в новом приступе хохота похлопал его по плечу. Мальчики-слуги у входа по-прежнему стояли навытяжку, с невозмутимыми лицами, но Шун-Ди видел, что им непросто сдерживать смех. Нечасто, должно быть, их господин настолько хмелеет...
   Ниль-Шайх задумчиво пощупал редкую бородку Шун-Ди и прошептал, обдавая его пряным запахом хьяны:
   - И всё-таки... Ну... Как там с этим?
   Шун-Ди вздохнул. Его приятель, действительно, совершенно не изменился. Даже странно, если учесть, сколько изменений пережил он сам... Удивительно, как Ниль-Шайх сдержался и не позвал сегодня размалёванных девиц из весёлого дома - бывших рабынь, - чтобы потешить гостя. Наверное, он должен быть ему благодарен.
   - Там нет людей, Ниль. Вообще. И... Даже Отражений нет. Никого, подобного нам. Как ты думаешь, меня могла интересовать эта сторона?..
   - И что, даже... - Ниль-Шайх подмигнул. - Даже по твоей части?
   Шун-Ди осторожно отстранился от его руки. Пришлось напомнить себе, что купец пьян, а значит, оскорбляться нет смысла. Возможно.
   - Ох, прости меня, друг... Я забылся. Прародитель отпустит мою вину, - Ниль-Шайх смущённо коснулся жемчужных чёток на поясе. Шун-Ди помнил, что он любит перебирать их с сосредоточенным видом; но ни одной молитвы он, кажется, от Ниля не слышал. - И всё-таки мне любопытно... Почему там нет людей? Почему столько лет та часть Обетованного была нам недоступна?
   - По-моему, это тайна для всех, а не только для нас. Жители запада говорят, что наши предки жили там много веков назад, но потом уплыли на восток... Эти земли они и называли Обетованным, ибо почему-то сильно желали попасть сюда. Кто-то из других отправился за ними следом. Несколько веков - в первые века королевств - они жили здесь вместе с нами... Отсюда - наши легенды и древние песни. По крайней мере, так я понял.
   - А что потом?
   - Потом наши предки вытеснили других... - Шун-Ди проговорил это без сожаления, хотя чувствовал совсем иначе. - Они или вымерли, или вернулись на запад, к своим сородичам. Или остались.
   - Как Отражения и гномы, - кивнул Ниль-Шайх. Его взгляд прояснился. - Но что закрывало...
   - Магия. Это всё, что мне удалось узнать... Чья-то могущественная магия, граница, проведённая в древности, не давала нашим мореходам переплыть океан и достичь западного материка, - Шун-Ди вздохнул. - А потом чары исчезли - около двадцати лет назад, как говорят местные... Это всё, Ниль-Шайх. Клянусь солнцем, что больше мне ничего неизвестно.
   Ниль-Шайх помолчал, медленно перебирая чётки. Он всё ещё сидел чересчур близко к Шун-Ди, и тот раздумывал, как бы отодвинуться, не проявив грубость.
   - Знаешь, друг... У меня недавно остановился один менестрель. Пришёл дней за шесть до твоего приезда. О, я не слышал такого богатого голоса и не встречал столь беглых пальцев на лире с тех пор, как привёл в дом вторую жену (да пожрёт её бездна; веришь ли - всё подумываю о третьей)... Но дело не в этом. Менестрель этот утверждает, что тоже бывал на западном материке. Когда я упомянул о тебе, он сказал, что там ваши пути пересекались. Это правда?
   Шун-Ди, мягко говоря, удивился.
   - Вот уж менестрелей я там точно не встречал... Запомнил бы. Он из Кезорре?
   - Не знаю. Судя по виду и выговору - скорее из Феорна или Дорелии... А может, и из Ти'арга. Подозреваю, что он вообще всё Обетованное обшагал... Как многие менестрели, - Ниль-Шайх насмешливо сморщил нос. - Позвать его? Он так просил о встрече с тобой. И к тому же сейчас явно щебечет с моими жёнами, что отнюдь не приводит меня в восторг.
   - Зови, - равнодушно согласился Шун-Ди. Он любил музыку, хоть и не разбирался в ней - как в магии. Приход менестреля, возможно, скрасит этот сумбурный день. Шун-Ди всегда привлекали эти странные, бездомные люди, посвятившие себя творчеству и часто обречённые на нищету. После Восстания менестрели охотнее стали появляться в Минши: раньше их, таких свободных, наверняка отталкивало рабство. - А как его имя?
   Ниль-Шайх развёл руками и щелчком пальцев подозвал мальчика-слугу.
   - Не знаю. Он скрывает своё имя: как многие из них, называет только глупое прозвище... Лис.
   Внутри у Шун-Ди что-то оборвалось. Он не сразу сообразил, что надо бы дышать.
   Не может такого быть. Просто не может.
   - Лис?
   - Да... Пригласи господина менестреля, Рах-Ту. Увидишь, какой он чудак, - Ниль-Шайх опять расплылся в улыбке - казалось, щёки у него никогда не устают. - Тебе ведь такие нравятся. По крайней мере, нравились раньше.
   Шун-Ди взял одну из набитых пухом подушек и стал вертеть её в руках, не зная, что ответить. Он старался ровно дышать, но ничего не получалось.
   Невозможно, немыслимо, что Лис здесь. Что его друг-враг с запада тоже пересёк океан, и теперь очутился в Минши, и ждал его.
   Зачем он сделал это? Шун-Ди покинул племя Лиса несколько лун назад, и с тех пор они не встречались. Он думал, что этого не случится уже никогда, и как-то свыкся с этой мыслью. Значит, так было угодно судьбе и Прародителю...
   Несмотря на то, что Лис так долго был с ним рядом - или, честнее, он был рядом с Лисом. И на то, что именно Лис помог ему добыть у драконов-Эсалтарре ту самую Вещь. То, что должно было стать (но не стало) главным доводом в его пользу в глазах Совета. Вещь действительно была великой тайной и великим сокровищем, но Советники не поняли этого и не оценили её.
   Они вообще ничего не поняли.
   Сердце наконец-то прекратило колотиться, словно у мальчишки-раба, и билось ровно, но Шун-Ди всё равно чувствовал каждый его удар об рёбра. Ниль-Шайх болтал о чём-то новом - и, кажется, он даже отвечал что-то. Минуты тянулись подобно часам, и Шун-Ди мерещилось, что прошла целая вечность к тому моменту, когда Лис наконец спустился.
   Шун-Ди не выдержал и поднялся ему навстречу. Ниль-Шайх удивлённо приподнял брови: любой менестрель, каким бы талантливым он ни был, по статусу гораздо ниже купца... Шун-Ди не собирался ничего объяснять.
   - Лис.
   - Досточтимый Шун-Ди, - промурлыкал Лис, нагнувшись в издевательском поклоне. Он был тонким и гибким, как кошка, и по-прежнему бронзовым от загара. Видеть на нём драпировку заурядной миншийской одежды было крайне непривычно - как и копну рыжевато-золотистых волос, бережно собранную в хвост... Шун-Ди сглотнул слюну, пересилил себя и посмотрел в глаза - янтарно-жёлтые, звериные, с вертикальными щелями-зрачками.
   Ниль-Шайх, конечно, не отличается сообразительностью... Но неужели даже эти глаза не насторожили его?
   - Присаживайся, менестрель, - Ниль-Шайх небрежно швырнул Лису подушку - и не заметил презрительного взгляда, который получил в ответ. Шун-Ди этот взгляд всегда пробирал до костей. Он всё ещё не верил в то, что происходит. Может, хьяна и усталость швырнули его в яркий сон? - Так вы правда знакомы?
   - О да, нам доводилось встречаться, - Лис гортанно протянул это раньше, чем Шун-Ди успел отреагировать. Потом бесшумно сел, скрестив ноги, и водрузил на колено лёгкую лиру кезоррианского образца. Пробежался по струнам пальцами, и Шун-Ди замер от гармоничной вязи звуков, разнёсшейся над прудом... Он смотрел на Лиса, хотя понимал, что это уже до неприличия долго и нужно отвести глаза. Почему в западных землях он ни разу не упомянул, что умеет играть? Или это всего лишь одна из его многочисленных ролей?
   - Я... Не ожидал тебя здесь увидеть, - выдавил он. - Значит, ты бывал в наших краях раньше?
   Уголки губ Лиса задрожали от улыбки, и он показал глазами на Ниль-Шайха. Шун-Ди сообразил, что неверно задал вопрос. Ниль-Шайх (как и все здесь, видимо) считает Лиса менестрелем из северных королевств...
   Менестрелем. О Прародитель, какой же он, Шун-Ди, непоправимый глупец...
   - Разумеется, бывал, - Лис ответил ему на гладком миншийском, а затем повторил фразу на кезоррианском и ти'аргском. - Или досточтимый Шун-Ди думал, что я провёл на западе всю жизнь?
   Шун-Ди будто придавило этим знанием. Выходит, его догадки не были безосновательными. Когда он познакомился с Лисом в его племени, тот уже побывал здесь, на востоке, уже изведал иные уголки Обетованного... Это многое объясняло.
   А ещё неожиданно больно ранило. Сколько ещё всего скрывал от него Лис - вопреки тому, до каких пределов сам Шун-Ди ему открылся?
   Ниль-Шайх пытливо переводил взгляд с одного из них на другого, поэтому Лис невозмутимо занялся лирой, подбирая мелодию. Его длинные пальцы очень бережно касались струн - легко и быстро, как он всегда двигался. Нечеловечески легко и быстро.
   Шун-Ди вздохнул и решился.
   - Ты никогда не говорил мне, - тихо произнёс он на родном языке Лиса. Тот на секунду вскинул на него глаза - обожгло расплавленным золотом, но выражения не прочесть.
   - А ты никогда не спрашивал... Что мне сыграть, о Ниль-Шайх? - вновь перейдя на миншийское наречие, Лис с насмешливым уважением повернулся к хозяину. - Что-нибудь из песен о Великой войне, может быть? Или о Восстании? Мой голос робеет в присутствии столь славных мужей, как ты и твой друг.
   Глаза Ниль-Шайха заблестели от этой лести. Он всегда был на неё падок - даже не на столь тонкую.
   - Лучше что-нибудь лёгкое и весёлое: сегодня не время для мрака. Шун-Ди нужно поднять настроение.
   Лис склонил золотистую голову.
   - Как скажешь, господин мой.
   Он немного подумал и начал игривую мелодию, не знакомую Шун-Ди. Пока он не помогал себе голосом, но, наверное, готовился запеть. Его явно увлекли струнные переливы, резкие скачки из высокого в низкое - захватывающе, точно горная река; но Шун-Ди не мог справиться с собой и в том, что играл Лис, искал какое-то послание. Лис сидел так близко - почти как в бесконечном лесу за океаном... Только костра и его соплеменников не хватает. И простой дудочки из тутового дерева - вместо лиры. Невероятно.
   - Когда мы сможем встретиться? - спросил он, во второй раз переходя на язык Лиса. Ниль-Шайх недовольно нахмурился от чужих звуков. Шун-Ди знал, что обходиться там с хозяином дома - верх невоспитанности, и... Виновато позволил себе об этом забыть. - Я хочу поговорить. Наедине.
   Лис соорудил сложный аккорд и слегка улыбнулся. Блеснули хищные белые зубы - и на секунду Шун-Ди отчаянно пожелал, чтобы Ниль-Шайха здесь не было, а над ними в самом деле шумел лес...
   - Через две ночи, полнолуние. Твой сад, - обронил он. Шун-Ди кивнул с облегчением и тревогой одновременно: значит, Лису уже известно, где его дом? Конечно, Рюй - маленький остров, и это нетрудно узнать, но... Всё-таки Лис искал его? Он здесь не просто так, из своей вечной тяги к странствиям? Лис помолчал и вдруг добавил: - Нам надо обсудить Вещь.
   У Шун-Ди опять пересохло в горле. Лис ещё не знает, что он отдал с таким трудом добытую Вещь Светлейшему Совету... И будет очень зол, когда узнает.
   - Вещь? - переспросил Шун-Ди. Ему надо было убедиться, что они говорят об одном и том же.
   Жёлтые глаза Лиса блеснули, а зрачки хищно расширились. Он чуть подался вперёд - и на мгновение похолодевшему Шун-Ди показалось, что он сейчас прямо при Ниль-Шайхе и слугах примет другой облик... Тот, в котором ему обычно было удобнее.
   Тот, который так ему шёл.
   Но Лис разумно не стал этого делать.
   - Вещь, которую ты привёз от нас, - негромко сказал он. - Драконье яйцо.
  
   ГЛАВА IV
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Рориглан
  
   - Посмотри-ка... Разве он не чудо?
   Тётя Алисия говорила шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка. Вместе с ней Уна склонилась над колыбелью и улыбнулась, увидев мирно сопящего малыша. Он казался самым безмятежным существом в мире - со своими сжатыми кулачками и приоткрытым беззубым ртом.
   - Точно, - сказала Уна и осторожно сняла руку с резного конька на колыбели. Всю поверхность из отполированного ясеня украшала резьба: в браке тётя не утратила страсти ко всему красивому и чуть странному. - И такой крошечный. По-моему, Горди был больше.
   По какому-то негласному соглашению, все в семье звали старшего сына тёти Горди, а не Горо; особенно на этом настаивала мама. Она не озвучивала при этом своих мыслей, но на лице у неё было написано: "не приведите боги, чтобы невинное дитя постигла судьба пьяницы, хама и неудачника".
   Тётя вздохнула и опустила полупрозрачный полог. В последнее время она располнела, а по числу морщинок почти догнала отца - но глаза по-прежнему сверкали юной синевой, и чёрные кудри остались чёрными. Рядом с ней Уне было спокойно и безопасно, будто зимним вечером у очага - даже если стоит тёплое лето.
   Они приехали в Рориглан вчера вечером; дядя Колмар лично вышел на мост через ров, чтобы их встретить. Росинка под Уной совсем утомилась и к тому же прихрамывала: подъездная дорога к замку шла через густой ельник, была слишком узкой и ухабистой для избалованной лошади. Уна поглаживала её по гриве, утешая, пока дядя Горо обкладывал мужа сестры дружелюбными ругательствами: мол, когда уже займёшься своими дорогами, толстощёкий папаша-лорд?..
   Рориглан был раза в два меньше Кинбралана и во много раз уютнее. Уне отвели её постоянную гостевую спальню - с бархатной обивкой на стенах и окном, выходящим на поле и деревушку, жавшуюся к крепостной стене. Судя по тому, что несколько домов были сложены из побелённых камней, а прикрывали их черепичные крыши, крестьянам дяди Колмара жилось отнюдь не плохо. Или, может, дела пошли на лад с заботливой руки тёти Алисии? Она всегда знала, как обойтись с простым людом.
   В отличие от матери. И (тем более) от самой Уны...
   Уне нравилось, что вокруг так тепло и тихо, что слуги сияют от счастья не меньше дяди Колмара, а на знамёнах замка вышита толстая рыжая белка - герб лордов Рордери. Тётя Алисия не признавала кормилиц, поэтому ей приходилось целыми днями пропадать в детской (где Уна пропала заодно с нею), а ещё недосыпать по ночам. Она радовалась этому, как безумная. Ей ежеминутно казалось, что малыш снова голоден или что ему срочно надо сменить пелёнки - так что служанкам можно было посочувствовать... Мальчик, однако, выглядел спокойным, тянул молоко за троих и редко плакал.
   Надолго и громко расплакался он единственный раз - когда Уна взяла его на руки.
   Никто не догадался, почему это так заметно расстроило её. Тётя поспешила забрать свою драгоценность и свести всё в шутку, а мама... Мама посмотрела как-то странно. Уна предпочла не догадываться, о чём она подумала в тот момент. Что дочь станет плохой матерью - или что она всё чаще отпугивает детей и животных?..
   К подаркам, которыми детская уже и так была завалена, прибавились погремушка с медными колокольчиками (от дяди Горо) и оберег - статуэтка длинноволосой богини Льер (от матери). Погремушка, разумеется, имела больший успех.
   Сегодня Уна вернулась в детскую сразу после завтрака - пока мама отправилась проведать четырёхлетнего Горди, на время обделённого родительским вниманием. Как-то нечаянно (или не совсем?..) вышло, что Уна осталась с тётей наедине. И тихо мучилась, размышляя, подходящее ли сейчас время и место, чтобы начать тягостный разговор...
   - Альен Рордери, - с любовью выдохнула тётя, поудобнее устраиваясь в кресле возле колыбели. - По-моему, потрясающе звучит.
   Уна прикусила губу. Ей чудилось, что кто-то подталкивает в спину между лопаток, скребёт острыми коготками: ну, давай же, сейчас!..
   - Да... Красивое имя, - тётя смотрела на неё - молча и внимательно. Шаль из тонкой шерсти, наброшенная поверх светлого домашнего платья, делала её похожей на большую приветливую кошку. - Мама удивилась, когда узнала о нём. И отец тоже.
   - Не сомневаюсь, - тётя грустно улыбнулась. Уна сжалась, ожидая продолжения, но она ничего не добавила.
   Хочет, чтобы она сама?
   - Мама... Мне показалось, что это её разозлило.
   - О да. И снова ничего удивительного.
   - Он ей тоже не нравился, да? - Уна опустилась на пятки, утопая в мягком ковре. И смотрела на тётю снизу вверх, убеждая себя, что ей совершенно не страшно. - Как и дедушке?.. Каким он был? Я хочу знать.
   - Был? - тётя скрестила руки на груди. - Кто сказал тебе, что он мёртв? Лично я не хочу в это верить. Ни за что не поверю, пока не получу доказательств.
   - Не отвечай вопросом на вопрос! - взмолилась Уна. От того, что она говорила шёпотом, мольба звучала довольно смешно; ну и пусть. Лучше быть смешной, чем с серьёзным видом барахтаться во вранье. - Пожалуйста. Я хочу знать правду.
   Теперь в глазах тёти проступило сочувствие. И ещё - проницательность, которая всегда немного пугала Уну. Почти магическая проницательность. Тёте Алисии не нужен был Дар, чтобы догадаться о чём угодно.
   - Ты говорила о нём с Даретом, да? - Уна кивнула. - Недавно?
   - Перед отъездом.
   - Понятно, - тётя рассеянно потянула себя за локон, выбившийся из тугого пучка; тот змейкой скользнул ей на плечо. - И брат послал тебя ко мне. Не очень-то великодушно, - она хмыкнула, - но, наверное, правильно... Знаешь, Уна, мне столько лет приказывали молчать об этом, что сейчас непривычно открывать рот. Мне словно язык вырезали. Тебе знакомо это чувство, ведь так?..
   Уне сдавило горло. Она провела рукой по голубой ткани платья. В вышине над замком резво перекрикивались стрижи. Слишком нормальный и светлый день, чтобы ворошить столько темноты сразу.
   - Так расскажи мне. Нас никто не слышит... кроме Альена, - звучало двусмысленно; Уна тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение. Всякий раз, когда она произносила это имя, её охватывал нездешний холодок. - По-моему, я должна знать - а если он жив, и подавно. Всё-таки он мой дядя. Отец только сбил меня с толку своими недомолвками.
   - Нет, давай-ка сначала ты, - со смешком предложила тётя - так, будто Уна снова была ребёнком и они играли в замысловатую игру. Иногда Уне казалось, что ни одна из игр на самом деле не осталась в прошлом. - Прежде чем просить откровенности у других, изволь сама быть честной, Уна. Так тебе знакомо это чувство или нет?
   Уна опустила глаза. Ну вот и всё.
   - Савия. Она рассказала тебе?
   - Не она, а Эвиарт. Он пришёл ко мне из крыла для слуг вчера, после ужина, - младенец причмокнул губами во сне, и тётя с новой блаженной улыбкой наклонилась к колыбели. - И рассказал. Не знаю уж, почему мне, а не Море или Горо... Возможно, потому что меня он меньше боится, - улыбка из блаженной превратилась в лукавую. - Без оснований, надо сказать.
   Уна не нашла в себе ни злости, ни обиды - разве что разочарование. В том, что Савия рано или поздно выдаст её ночные похождения матери, она почти не сомневалась; вопрос был один - кто раньше успеет. Но Эвиарт... Оруженосец дяди Горо; он знал её с детства и, кажется, относился неплохо. Кажется. В ком ещё ей придётся обмануться?
   В ком ещё - когда она войдёт в новую семью и станет полноправной леди-хозяйкой (о боги, если они есть, отодвиньте этот день ещё на чуть-чуть)?.. В ком ещё - когда она объявит о своём Даре?
   В этом миншийские философы были правы - как и лорд Ровейн-Отцеубийца, несмотря на свою прогнившую душу... Куда лучше и надёжнее быть одному, никому не доверяясь полностью.
   - Я не сделала ничего плохого, - прошептала Уна и поморщилась: как же жалко это выглядит, точно она оправдывается в проступке. - Он видел только зелёный огонёк над моей рукой. Ты не подумала, что ему могло померещиться?
   Тётя одарила её непереводимым взглядом.
   - Ага, значит, я ещё не совсем отупела... Это утешает. А то знала бы ты, как лекарь из Академии донимал меня напоминаниями о том, что я слишком стара для родов и что всё просто не может обойтись хорошо... Я не выношу насилия, но, честное слово, весь последний месяц хотелось стащить у Колмара его кинжал.
   Уна недоумевающе моргнула. Она опять перестала что-либо понимать.
   - То есть...
   - То есть Эвиарт сказал мне... - тётя кашлянула и весьма правдоподобно изобразила его басок: - "Миледи, по-моему, у леди Уны беда со здоровьем. Она, бедняжка, так страдает бессонницей, что однажды всю ночь, до самого рассвета, просидела во дворе гостиницы. А родным ничего не говорит. Ну я и решил предупредить Вас, Вы ведь разбираетесь во всяких целебных травах"... Только и всего, Уна. Но я видела его лицо, а сейчас вижу твоё. И этого более чем достаточно.
   Уне не хватало ни сил, ни сообразительности, чтобы ей ответить. Она поёрзала на ковре, мечтая, чтобы эти проклятые стрижи за окнами вопили потише... И чтобы она сама не была такой дурой.
   Она выдала себя с поличным. Сдалась без боя, как крепости сдаются врагу... Недавно дядя Колмар сообщил, что в замок прилетел голубь с письмом из Академии - с тревожным оповещением для всех знатных родов Ти'арга. Войска короля Ингена взяли Циллен - столицу Феорна. Феорн считали захваченным уже несколько лет: Дорелии, можно сказать, оставались последние штрихи, ибо Циллен сопротивлялся с отчаянным упрямством. Город давно был осаждён и из последних сил оборонялся, пока армия красивого (по слухам) тирана-дорелийца поглощала слабенькое королевство, со смаком похрустывая костями пехотинцев и рыцарей. За этой осадой следило, наверное, всё Обетованное: от её исхода зависела судьба Дорелии - а значит, и её извечного врага, Альсунга. Теперь Дорелия, в войске которой было немало Отражений, волшебников-людей и даже (вновь - по слухам...) парочка оборотней, полностью захватила Феорн и раскинулась едва ли не на половину обжитого материка. Она могла с новой силой угрожать северянам (а заодно - злосчастным ти'аргцам) и победоносно поглядывать на всех прочих потенциальных соперников.
   Победоносно - в точности как тётя Алисия смотрела на поверженную Уну.
   А потом вдруг, потянувшись вперёд, ласково сжала ей плечо.
   - Неужели ты думала, что я не догадывалась? Я же не слепая, Уна. Я думала об этом много лет. Ждала, когда же тебе наконец надоест молчать - или когда ты просто уже не сможешь... Было слегка обидно, если честно. Уж со мной-то ты могла бы поделиться.
   - Как ты узнала? - голос звучал, как чужой.
   Тётя задумалась.
   - Ну, ты с детства была... Не такой, как другие дети. Нет-нет, совсем не в плохом смысле! - она всё-таки не выдержала, соскользнула с кресла и обняла Уну - кудри смешались с её собственными волосами, прямыми, как солома. Уна обледенело застыла в объятиях. - Ты была чудесной. Ты была... В чём-то - такой же, как он. Исключительной, - тётя отстранилась, услышав её нервный смешок. - Именно так, леди Уна, и не надо иронии... Во сколько лет?
   Вопрос был чересчур деловитым - словно они говорили о возрасте лошади или щенка гончей. Уна растерялась. Обсуждать Дар... Это казалось чем-то недозволенным, неприличным - гораздо более неприличным, чем если бы тётя поинтересовалась, к примеру, влюблена ли она в своего жениха.
   Хотя ей бы, пожалуй, и в голову бы не пришло спрашивать об этом. Тётя встречалась с Риартом Каннерти столько же раз, сколько Уна - и должна была заметить, что ему хватает влюблённости в самого себя.
   - В четырнадцать.
   - Довольно поздно... Магия Альена пробудилась лет в десять-одиннадцать - ещё до того, как он уехал учиться в Академию, - глаза тёти затуманились, а Уна поморщилась: магия пробудилась... Как не к месту сейчас эта вечная прямота - и как хорошо, что никого нет поблизости. - Я была тогда совсем крохой, но отлично всё помню. Он был сам не свой. Как и всегда, впрочем, - нежная и грустная улыбка - примерно так же, но пока без горечи, тётя улыбалась над Альеном-младшим. - Каким он был, ты спрашиваешь? Моя речь так бедна, чтобы описывать его, Уна. Я не знаю, с чего начать... Он мой брат, и я люблю его. Мне наплевать, что говорят другие. И тебе советую не обращать внимания на идиотские сплетни. Они всегда клубятся вокруг тех, кто хоть на шаг отступает от посредственности.
   Уна медленно кивнула. Пока всё услышанное вполне отвечало тем представлениям, что уже у неё сложились.
   - Он был могущественным волшебником?
   - О да. Я ничего в этом не смыслю, как ты знаешь. Но он писал, что... - тут ребёнок открыл синие глаза - яркие, как васильки - и скорее запищал, чем заплакал. Тётя, невнятно воркуя, спустила платье с груди и достала сына из колыбели. - Писал, что Отражения в своей Долине удивлялись его способностям. Точнее, прямо так он никогда не писал - ему, знаешь, не нужно было хвастаться, чтобы другие уверились в его превосходстве... Я догадалась сама. Отражения уговорили отца отпустить Альена с ними - довольно быстро, однако, поскольку отношения у них уже тогда были отвратительными... Всё разладилось. Думаю, всё разладилось с самого начала - до того, как я появилась на свет... Альен был не таким первенцем, которого хотел отец. И мама, должно быть, тоже.
   "Должно быть"... Тётя Алисия не знала бабушку. Как-то раз дядя Горо под большим секретом (и вслед за третьей кружкой эля) рассказал Уне, что та умерла вскоре после её рождения. Мать наверняка предпочла бы, чтобы Уна не знала даже этого - будто в этой беде, в горе дедушки и в безвинной вине тёти было что-то постыдное.
   - Он был умным?
   - До невозможности. Но только не в житейских вещах, - младенец умилительно чмокал, не подозревая, что речь идёт о его злополучном тёзке. Локтем тётя Алисия придерживала его голову - так умело и спокойно... Уна почувствовала, что невидимый узел в её горле начинает распутываться. Может быть, зря она с таким напряжением ждёт катастрофы? Может быть, мама в конце концов примет её такой, какая она есть? - По-моему, он знал всё на свете. А беседу вёл так, что... - тётя фыркнула. - В общем, девчонки из нашего круга визжали - то от восторга, то от обиды. Гельмина Каннерти - та, что потом вышла за альсунгского двура, - особенно усердствовала... Альен проходил мимо неё, как мимо мебели, и я уже боялась, что в отчаянии она покончит с собой.
   - Отец сказал, иногда он был безжалостным.
   - Он мог быть очень жесток, - кивнула тётя. - Мог в упор не видеть, что делает кому-нибудь больно. Или видеть, но продолжать - просто из азарта. Твой дедушка был таким же. Думаю, поэтому они и не ладили.
   Продолжать из азарта... Уне вспомнились хроники рода Тоури, мать, а потом - почему-то - Бри. Ей снова стало не по себе.
   - Не смотри так, Уна. Альен вовсе не злодей. Он был способен на сильные чувства, - тётя прекратила баюкать младенца и уложила его, вновь задремавшего, обратно. - Возможно, на слишком сильные по человеческим меркам... Отец порой называл его подменышем. Говорил, что у него не мог родиться такой сумасшедший сын. Что его принесли Отражения или болотные духи...
   - Или боуги, - отчего-то у Уны защемило сердце. - Как в твоих сказках.
   - Да. Хорошо, что ты их помнишь, - тётя улыбнулась. - Только это не мои, а древние сказки. Нам их рассказывала наша няня, Оври. Альен по-настоящему любил её. Правда, всегда думал, что его любовь приносит людям несчастья... - Уна стиснула зубы. Это не просто напоминало её собственные мысли о себе - тётя будто развернула их и огласила, подобно посланию в свитке. - И, наверное, в чём-то был прав... Но это не заставило меня от него отказаться. И никогда не заставит.
   Уна поднялась с ковра. Глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и одёрнула платье. Мама настояла, чтобы сегодня она оделась в небесно-голубое - цвет богини Льер, цвет новой жизни. Сегодня и завтра всё здесь - в честь маленького Альена... Дядя Колмар пригласил менестрелей, и вечером они будут играть в большом зале. А на завтра (специально для дяди Горо и - немного - для самой Уны) запланирована охота на лису в ельнике Рориглана. Дядя Горо считает, что в это время года и ранней осенью лису травить лучше всего; и дядя Колмар, волей-неволей, вынужден с ним соглашаться... Иначе можно и обидеть вспыльчивого родственника.
   Короче говоря, жизнь продолжается. Стрижи вьются и кричат над башнями - а Уна узнаёт наконец-то правду.
   Она думала об Альене Тоури. Чем больше она о нём думала, тем больше в ней творилось что-то непостижимо важное. Это казалось важнее предстоящего брака, важнее победы Дорелии над Феорном; и даже (увы) важнее рождения кузена... Поймёт ли тётя, если Уна скажет ей об этом? Поймёт ли хоть кто-нибудь?
   Вряд ли. Есть что-то безумное в том, чтобы ощущать такую связь с незнакомым человеком, с не самым близким родичем, запятнавшим свою репутацию кляксами тайн. Что-то дурное. Что-то от подменыша.
   А с особенностью её магии, которой почему-то нравится не вовремя открывать истину о вещах и людях... Что привиделось бы Уне, если бы она в минуту пробуждения Дара коснулась Альена Тоури? Даже предположить трудно.
   Впрочем, он наверняка сумел бы скрыть от неё всё что угодно. Ей нечего и мечтать о том, чтобы сравниться с волшебником такого мастерства - ни сейчас, ни когда-либо в будущем; ведь пока ей не даются и простенькие чары невидимости, да и призвать огонь получается лишь изредка - причём то крошечной искоркой после громадных усилий, то неуправляемым пожаром, как тогда, в конюшне... Нет, Уне нечего и мечтать о подобном. Если, конечно, тётя не преувеличивает, ослеплённая своей любовью и вечной верой в лучшее.
   Теперь осталось самое сложное.
   - Так ты думаешь, что он жив?
   - Я почти уверена! - шёпотом воскликнула тётя. - Ты не представляешь, Уна, какая бездна сил была в брате!.. Он выдержал бы любые испытания. Будь его воля, он перевернул бы мир. Иногда мне кажется, - она грустно усмехнулась, - что он это и сделал... Когда мы встречались в последний раз, он был... Странным. Ещё более странным, чем обычно, я имею в виду. На нём будто тень лежала, - она нахмурилась, глядя на комод, где таились пелёнки, распашонки и чепчики. - Альен не посвятил меня в свои дела, но у него явно была какая-то цель. Он зашёл в Кинбралан по пути, чуть ли не случайно. Он направлялся куда-то ещё.
   - Цель была связана с магией? - замирая, уточнила Уна. Но тётя лишь повела плечом.
   - Откуда же мне знать?.. Это было так давно - в первый год Великой войны. И больше мы не встречались. Брат ушёл со скандалом: отец возненавидел его окончательно. Изгнал во второй раз, засыпал оскорблениями... Не позволил довести до конца несколько действий по защите замка, которой Альен озаботился. Это было чудовищно, - тётя поёжилась. - Просто кошмар. Благодари богов, что с тобой дедушка был добр.
   Уна вспомнила дедушку - и усомнилась в такой однозначности... Но спросила о другом.
   - И ты искала его?
   - Естественно, искала. Чего только я не делала - всё, кроме того, что действительно было нужно, - тётя прерывисто вздохнула. - Я не осмелилась пойти против отцовской воли и уехать из Кинбралана, чтобы найти Альена. Не осмелилась, как и все мы. Никогда себе этого не прощу... Прошу тебя, Уна, всегда делай то, что считаешь необходимым. Всегда. Не давай себе поблажек.
   Довольно пугающий совет, если разобраться... Уна решила, что в этом разберётся в другой раз. Ещё так много нужно выяснить.
   - Отец сказал, ты писала его знакомым.
   Новая улыбка тёти Алисии была усталой и бледной - совсем не такой, как утром. Уну кольнула вина. Похоже, воспоминания о прошлом - об этом прошлом - пьют силы из тёти, терзают её не меньше отца, как бы она ни бодрилась.
   - Значит, Дарет и это заметил... Верно. Альен ведь тогда приходил к нам не один. С ним был агх по имени Бадвагур.
   - Агх? - Уна приподняла брови и машинально коснулась синего кулона на шее. Подарок дяди Горо она старалась не снимать - в основном потому, что именно на нём её Дар разгорелся в полную силу. - Он водился с гномами?
   - Ох, с кем он только не водился. Этот агх был резчиком по камню из-под Старых гор. Единственный агх, с которым я разговаривала! Он бы понравился тебе, - тётя заговорщицки покосилась на Уну. - Если, конечно, твоя матушка не заразила тебя окончательно трезвостью и здравомыслием. Я подмечаю симптомы, но... С ними же невероятно скучно жить.
   - Так ты писала ему, этому Бадвагуру? - поторопила Уну, чтобы отвлечь тётю от рассуждений об её характере. К сожалению, с годами та всё сильнее прикипает к этой теме.
   - Я писала в Гха'а, его родным... Знаешь, агхи ведь живут кланами. И я вспомнила, что Альен упоминал клан Эшинских копей. Я съездила в Академию и нашла там человека, знакомого с наречием агхов. Учёного, - тётя задумчиво покачала головой. - Я заплатила ему за перевод письма и за то, чтобы он поиграл в посла. Наняла горного проводника в Волчьей Пустоши и снарядила их обоих в поход в Старые горы... Пришлось выложить целое состояние. Я продала все свои украшения. И всё это - в тайне от твоих дедушки и матушки... Было нелегко, как ты понимаешь.
   - Очень храбрый поступок, - оценила Уна. И добавила про себя: храбрый и сумасбродный. Как раз во вкусе тёти Алисии. - Поход принёс плоды?
   - Как сказать... Я вышла на невесту Бадвагура, Кетху. После того, как Великая война ненадолго притихла - после падения королевы Хелт - она кинулась искать своего жениха. Их след уходил в окрестности Хаэдрана, оттуда - в Минши, а дальше - неведомо куда... - Уна заметила, что глаза тёти подозрительно блестят, и на всякий случай осмотрелась в поисках платка. - Кетха ответила мне, что Бадвагур мёртв.
   - А... А он? - что-то мешало Уне так часто трепать это имя.
   - А о нём она ничего не знала в точности. Но перенаправила меня к другому его приятелю, Ривэну из Дорелии. Насколько я поняла, он присоединился в странствиях к брату и Бадвагуру. По крайней мере, миншийцы их помнили вместе, - тётя моргнула и тихо засмеялась - солёная слеза попала ей на губу. Она шмыгнула носом. - Прости, Уна... Я точно старею: плачу на пустом месте... Больше мне ничего не удалось узнать. Мне так жаль.
   - Но почему?
   - Видишь ли, этот Ривэн оказался влиятельным человеком. Такой друг в случае с Альеном удивляет куда больше агха. Брат редко водился с аристократами, потому что считал их пустышками, а тут... Я знала, где найти Ривэна, но не знала, как добиться с ним встречи, - тётя помолчала, смаргивая очередную порцию слёз. - Или знала. Или мне просто не хватило мужества. Я боялась узнать правду, Уна. Боялась - совсем не так, как ты сейчас. Когда-нибудь ты поймёшь, что и такое бывает.
   У тёти Алисии - и не хватило мужества? Уна вконец растерялась.
   - Да кто же такой этот Ривэн? Принц крови? Бастард короля Абиальда? Ой, - Уна зажала себе рот рукой: иногда она забывала, что тётя по-прежнему считает её ребёнком... "Бастард" - грубовато для речи леди. - То есть - его незаконный сын?
   - Ну, почти так, - всхлипнув, с деланой весёлостью сказала тётя Алисия. - Это нынешний лорд Заэру. Один из самых могущественных людей Дорелии и один из ближайших советников короля Ингена. Всего-навсего.

***

   - Держи её! - загромыхал дядя Горо, когда псы с визгливым лаем взяли след лисы. Дядя Колмар гнал лошадь бок о бок с ним, время от времени смахивая пот со лба: за последние годы он явно отвык от таких развлечений. Многие слуги, кажется, разделяли его чувства; вообще, наверное, мало кто в Обетованном был таким же пылким охотником, как дядя Горо. Может быть (под настроение) - тётя Алисия; но она осталась в замке с детьми.
   Уна смотрела, как дядина свора вихрем серо-коричневых пятен перелетает через небольшую полянку. Полянка была окружена елями, которые в этой части угодий Рордери обладали тёмно-голубой, очень мягкой и красивой хвоей. Лай нарушил звенящую тишину этого места. Уна вздохнула и, потрепав по холке усталую Росинку, пустила её следом за мужчинами. Она любила езду и горячку погони, но не охоту как таковую.
   - О боги... Кажется, я уже просто старуха, - оказавшись рядом, выдохнула мама. И в следующее мгновение ахнула, пригибаясь, когда еловая лапа чуть не мазнула её по лицу. Вчера примерно то же самое говорила тётя Алисия, но в её тоне не было этого мурчащего кокетства. Уна напряглась. - Мы плутаем тут почти с рассвета. Вот здесь точно уже проезжали. Скажи своему дядюшке, а то меня он не послушает.
   Собаки лаяли оглушительно и в полном согласии, так что Уна надеялась, что на этот раз они не ошиблись. Не хотелось бы очерчивать четвёртый круг по ельнику за предприимчивой лисой.
   Чуть погодя ельник перешёл в смешанный лесок на границе земель Рордери. Росинка перескочила через корни узловатого, замшелого вяза; Уна подпрыгнула в седле и рассмеялась. А потом оглянулась через плечо на мать.
   Роскошные каштановые волосы матери растрепались, лёгкий плащ вился следом синими складками. Она приоткрыла губы в предвкушении; круглое лицо в полумраке чащи светилось изнутри, как у заигравшейся девочки. Уна давно не видела её такой.
   Она совсем не была "старухой". Она была прекрасна.
   Но почему эта внезапная, как гром в ясный день, красота всё чаще пугает Уну? Почему холодок отчуждения, который она порой замечала в глазах матери с детства, теперь стал её постоянным спутником?..
   И как сказать ей то, что она уже сказала тёте Алисии?
   Впереди раздался всплеск лая и утробный вой охотничьих рогов. Поймали! Уна погнала Росинку галопом, вздымая комья земли.
   Лису загнали у сухого поваленного дерева. Рыже-сероватая, с приоткрытой пастью, она жалась к растопыренным во все стороны, похожим на паутину корням. Она скалилась, затравленно вращая острой мордочкой; взгляд глаз со зрачками-щелями перелетал с лающей своры на лошадей, а потом - на дядю Горо, который уже, вполголоса ругаясь, натягивал тетиву... Тонкие, точёные лапки лисы вжимались в мох на земле, судорожно ища точку опоры.
   Впервые в жизни на охоте у Уны тоскливо сжалось сердце.
   С первым выстрелом дядя Горо промахнулся. Но собаки зажали лису в плотное кольцо, встав у ствола полукругом; два псаря еле удерживали поводки, чтобы гончие не бросились на зверя. Лиса металась в этом кольце, и её пушистый хвост казался донельзя жалким.
   Вторая стрела угодила ей в глаз, третья - в горло. Дядя Горо и лорд Колмар обнялись с победными восклицаниями.
   Уна отвернулась, чувствуя непонятную неловкость и дурноту. Да, точно - её мутило... Что это - новые шутки Дара? Или она просто переросла неженские занятия и скоро будет утешаться лишь в вышивании да соленьях?
   Интересно, как относился к охоте лорд Альен? Почему-то ей казалось, что безо всякого одобрения.
   Со стороны ельника послышался перестук новых копыт, и разговоры мужчин стихли. Мать прищурилась, выпрямившись в седле.
   - Это Эвиарт, - удивлённо сказала она. - Горо, ты же говорил, что оставил его в замке?..
   - Да, - дядя Горо оторвался от тела лисы: он уже успел спешиться, склониться над ней и громко повосторгаться мехом. - Он должен был наточить мой меч для обратной дороги, да и одежду в порядок привести... Эвиарт, ты что тут забыл?
   Оруженосец-слуга подъехал поближе и, соскользнув с коня, вытащил потрёпанный свиток из седельной сумки. Свиток - многие ти'аргские лорды до сих пор отправляют письма вот так, старомодно; Уна слышала, что в Дорелии и Кезорре их давно уже складывают вчетверо... Она не знала, почему задумалась об этом - наверное, чтобы отвлечься от бледного и непривычно взволнованного лица Эвиарта.
   Он шагал прямо к ней.
   - Думаю, это Вам, миледи, - с поклоном он протянул ей свиток. - Гонец из Каннерана прибыл сегодня утром. Искал Вас и леди Мору.
   - Печать Каннерти, - подтвердила мать, увидев на сургуче герб - очертания озера Кирло и звёзды над ним. Она спешилась, подошла к Уне и спокойно протянула за письмом руку в перчатке. - Дай мне, Уна. Я предупреждала Каннерти, что мы будем в отъезде - значит...
   - Значит, что-то срочное, - тихо закончила Уна, наблюдая за лицом мамы. Она читала, а лицо мрачнело всё больше, пока не потухло совсем. Псари дёргали поводки и шикали на собак, чтобы те прекратили лаять. Дядя Горо вразвалку подошёл и встал поодаль; он тоже озабоченно хмурился.
   - Ну, что там? Кто-нибудь болен?
   - Хуже, - мать взглянула на слуг и жестом приказала, чтобы дочь слезла с Росинки. - Дурные вести... Дурнее и не придумаешь. Мне очень жаль, Уна, - неожиданно она притянула Уну к себе и обняла. Уна только мельком увидела чернильные буквы в свитке, но магия резко отдалась уколом в висках, скрутила нутро - от каждой строки веяло болью и ужасом. - Риарт Каннерти, твой наречённый, умер.
   Она сказала это довольно тихо, но лес сразу наполнился возгласами. "Молодой наследник?! Старуху Дарекру мне в сны!.. Он же был здоров, как медведь!" - вскричал дядя Горо. Уна не знала, что говорить.
   - Как?
   Она хотела отстраниться и посмотреть матери в глаза, но та не отпустила. Сладкий запах её духов мешал думать. Псы зашлись в новом приступе лая.
   - Его родители пишут, что он был убит. Зарезан в собственной постели. Риарту перерезали горло, Уна, - мать вздрогнула, и её голос сбился на придушенный всхлип. - Кто, за что мог сотворить такое?.. Риарт ведь даже не жил при дворе... Это чудовищно. Чудовищно, Уна. Девочка моя, ты вдова без брака! Это проклятье Тоури.
  
   ГЛАВА V
   Минши, остров Рюй
  
   Шун-Ди шёл по дорожке, посыпанной песком, который казался серебряным в мертвенном лунном свете. Разросшиеся кусты давно не подстригали: полтора года назад Шун-Ди собирался на запад в спешке и не дал чётких указаний садовнику. Тот, похоже, нечасто сюда наведывался. Хотя махровые чёрно-жёлтые лилии цвели на прежнем месте, истекая душным ароматом. Теперь, после плавания на западный материк, Шун-Ди знал, с чем сравнить их - с окраской тигриной шкуры. Раньше, до тех громадных лесов, он ни разу не видел тигра.
   Шаги Шун-Ди неровно шуршали по песку, пока он прохаживался до живой изгороди, увитой плющом, и обратно - к двухэтажному дому из пёстрого камня, который до сих пор не привык до конца считать собственным. Всё-таки его опекун-воспитатель на своё золото и построил дом, и разбил небольшой сад. Даже форму дома старик подбирал сам - так что в итоге получилась не то зауженная трапеция, не то пирамида со сглаженной вершиной. Так строили на их родном острове Маншах. Здесь, на Рюе, большая часть богачей предпочитала удобные жилища с плоской крышей.
   Несуразно, в очередной раз подумал Шун-Ди, увидев в темноте громаду из булыжников. А уж при дневном свете, когда оттенок песчаника соседствует с розовой, голубой, бирюзовой краской... Он выбрал бы что-нибудь более неприметное. Подобные желания, наверное, отдают неблагодарностью к покойному, но... В этом доме не пристало жить такому заурядному человеку, как Шун-Ди, сын рабыни Кар-Ти-Йу, законопослушный торговец лекарствами. Скорее уж - какому-нибудь рискованному авантюристу, скрывающему ворохи тайн и страстей.
   Кому-нибудь, кто изжил свои страхи и совершил рискованное путешествие через всё Обетованное. Кто пересёк океан. Кто навеки очарован западными землями - и в то же время испит ими до дна, так, что на прежнюю жизнь не хватает сил...
   Кому-нибудь, кому нечего терять.
   Мысли разбегались; чтобы собрать их в кучу, Шун-Ди прикрыл глаза и прошёлся пальцами по бусинам чёток. Молитвы Прародителю успокаивали его. Было уже очень поздно; вопреки тревожащему полнолунию, он хотел спать. Настало время, которое на Маншахе называют Часом Моря - потому что в ночной тишине якобы не слышно ничего, кроме плеска волн на берегу. Он следует за Часом Цикады и Часом Вора, перед Часом Соловья... В данном случае, впрочем, это не совсем отвечало истине: Шун-Ди жил в глубине острова, довольно далеко от моря, и (увы) не мог его слышать. Из-за стены лохматых кустов до него доносился лишь шум фонтана. Жалкая замена океану... В редкие моменты расслабления Шун-Ди до сих пор ощущал, как земля под ногами обманывает его. Ощущал корабельную качку, которой не было.
   Он почувствовал, что уже не один в саду, и невольно вздрогнул. Обернулся - чтобы увидеть изящную тень, метнувшуюся по дорожке... Гибкие, тонкие лапы ступали по песку совершенно бесшумно; Шун-Ди беспомощно замер, и рука его не менее беспомощно замерла на чётках. Он смотрел, как тень отходит от кустов и попадает в полосу лунного света. Как плавно, во все стороны шевелятся, исследуя обстановку, острые уши. Как подрагивает кончик золотисто-рыжего пушистого хвоста.
   Лис наконец выступил из тени и вышел навстречу Шун-Ди. Тот уже успел позабыть, как быстро и тихо он может двигаться. После грубости людей это обескураживало... И восхищало.
   Глаза Лиса, однако, почти не менялись при смене обличья. Янтарная желтизна переливалась в них - странная, чужая желтизна.
   Шун-Ди так долго скучал по ней.
   - Лис, - сказал он. Его друг остановился посреди дорожки, всего в нескольких шагах, залитый светом луны. Шун-Ди сунул руку в мешочек на поясе и вытащил смятый комок - хлопковую простыню, в которую можно быстро завернуться. Время, проведённое в племени Двуликих на западе, заставляло заботиться о таких вещах. - Вот, я принёс. Хотя не был уверен, что ты придёшь в этом облике.
   Вместо ответа Лис подобрался, перенеся вес на задние лапы, и прыгнул вперёд... Шун-Ди зажмурился от сияющей вспышки, после которой воздух испуганно задрожал; всплеск магии сотряс ночь, словно молния в грозу. Он не видел, как Лис описал в воздухе свой любимый кувырок - несколько мгновений он вообще ничего не видел. Магия слепила, и Шун-Ди мог бы сказать, что отвык - если бы к ней можно было привыкнуть...
   Кувырок, в общем-то, не был необходим Двуликим для превращения. Но все они - и волки, и ласки, и птицы, и смертельно опасные тигры, и соплеменники Лиса - предпочитали делать его; Шун-Ди не знал, почему. Наверное, им просто нравилось впечатлять.
   А Лису это нравилось ещё больше других.
   Шун-Ди ненадолго отвернулся, стоя с протянутой рукой. Он сомневался, что Лис стыдится своей наготы - зато не сомневался в собственном смущении. Ещё до того, как шорох простыни стих, зазвучал насмешливый голос:
   - Ты не был уверен, Шун-Ди-Го? Снова? Я уже и не помню, когда слышал от тебя слова с обратным смыслом...
   Шун-Ди с обречённым вздохом взглянул на него. Лис уже завернулся в простыню - и довольно забавно в ней выглядел. Впрочем, это не помешало ему подбочениться, выставив длинную смуглую руку. Залихватски и шутливо подбочениться - как подобает менестрелю, а не оборотню.
   Не Двуликому, мысленно исправился Шун-Ди.
   - Я не был уверен, что ты превращаешься прямо на острове. Это чревато последствиями.
   - Знаю, - Лис скорчил гримасу и зажмурился - жёлтые глаза-щели почти исчезли. Покачнулся с носков на пятки, забросив край простыни за плечо. - Чревато тем, что твои боязливые сородичи схватят меня и сожгут на костре.
   Шун-Ди нервно усмехнулся. Шутка (если это была шутка, конечно) ему не понравилась.
   - Ну, костра вряд ли следует ждать... Мы ведь не в Альсунге. В Минши уважают магию.
   - Да уж, - Лис демонстративно зевнул, показав острые зубы. - Уважают - пока магия не угрожает вашим драгоценным птичникам... У Ниль-Шайха я уже стащил одного индюка, - Лис улыбнулся - с такой неповторимой хищностью, что было невозможно удержаться от улыбки в ответ. - Не сумел устоять, Шун-Ди. Твой приятель - редкостный тупица. А что до Альсунга, я побывал там однажды, лет пять назад. Малоприятный опыт.
   - Как ты там выжил? - нахмурившись, спросил Шун-Ди. - Лис, это очень опасно. Я безумно рад встретить тебя в нашей части Обетованного, но ты должен пообещать мне, что...
   Лис с игривой скорбью положил руку Шун-Ди на плечо. Его ладонь была узкой и лёгкой, как пёрышко. И горячей.
   - Ах, Шун-Ди, роль заботливого батюшки тебе совсем не даётся... Возложи его в себе на погребальный костёр, пока не стало слишком поздно, - Лис покачал растрёпанной головой. - Иначе, глядишь, Заботливый Батюшка вытеснит Шун-Ди Благородного и Шун-Ди Законопослушного, моих старых знакомых.
   Шун-Ди хмыкнул и постарался скрыть разочарование, когда Лис убрал руку. Вальяжно потягиваясь, он отошёл к кустам и с любопытством втянул их свежий запах.
   - И как я жил без твоих насмешек?
   - Я тоже не понимаю, - серьёзно кивнул Лис. - Надеялся, что ты объяснишь мне, в чём секрет твоей выносливости. Вы, люди, вообще-то нечасто ею отличаетесь.
   Шун-Ди оставил без внимания новый укол. Ему важно было услышать правду.
   - Лис, послушай. У нас не так много времени до рассвета. Ты скажешь, зачем ты здесь? И что делал в Альсунге? И почему...
   - О, а вот и Шун-Ди - Тысяча-Бессмысленных-Вопросов... Давно не виделись. Ты совсем не изменился.
   Сам Шун-Ди думал иначе, но не стал спорить.
   - Полагаю, это к лучшему.
   - О, не знаю, не знаю... - промурлыкал Лис, зачем-то подпинывая кусты голой ногой. - Даже жёны Ниль-Шайха не в восторге от твоего занудства. Но почему-то (вот уж не постигаю, почему) находят тебя симпатичным.
   Шун-Ди засмеялся - но тут же прикусил губу. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь из слуг проснулся и обнаружил хозяина в саду, беседующим с каким-то длинноволосым северянином в простыне. Слуги и без того косятся на него с подозрением - как косятся в Минши на всякого, кто плавал на западный материк и пробыл там достаточно долго.
   - Приму это как комплимент... Лис, тебе нужно соблюдать осторожность. Я не шучу. Если на Рюе кто-нибудь увидит, как ты превращаешься, ты обязан будешь предстать перед Светлейшим Советом.
   - Могу вообразить... - протянул Лис, улыбаясь краешком губ. -Несчастные миншийцы. У твоих сородичей все представления о мире сломаются, если они увидят живого оборотня. Окажется ведь, что предания - не просто развлечение для детей. Вы, люди, так смешны в своей наивности. Вы думаете, что всё Обетованное принадлежит вам, а сами не знаете его законов... И поэтому делаете глупость за глупостью.
   - Ты говоришь загадками.
   - Разве тебе не нравится? И, в конце концов, здесь я менестрель. Удивительно, как на западе это не пришло тебе в голову.
   - Теперь мне и самому удивительно, - признал Шун-Ди, глядя, как Лис по-хозяйски обходит рассаду с лилиями, склонив голову набок. Казалось, он едва сдерживается, силясь не чихнуть от цветочной пыльцы. - Ты всегда был похож на менестреля. У Аль-Шайх-Йина была с собой флейта, и несколько раз ты так внимательно слушал её... Я должен был догадаться.
   Лис фыркнул. Его волосы невесомыми змейками разбросались по простыне. В лунном свете он казался именно тем, кем был - существом с запада, созданием из колдовских краёв. Он ничем не напоминал тех менестрелей, с которыми Шун-Ди доводилось встречаться.
   - Я слушал внимательно, потому что старикашка фальшивил в каждом третьем такте. Ты мог догадаться и по другим вещам, о Шун-Ди - Изредка-Прозорливый... Но "капли прошлого уже утекли", как говорят здесь, у тебя на родине. Это неважно. Начнём с того, за что ты обижен на меня.
   - Я на тебя обижен? - изумился Шун-Ди. А потом с досадой подумал, что не надо было изумляться так искренне. К чему сообщать Лису, что он не способен по-настоящему на него обижаться?
   - Разумеется. Моё зрение гораздо острее человеческого, досточтимый аптекарь - и при свете дня тоже. От меня не укрылось, что у Ниль-Шайха ты сидел с таким лицом, будто тебя под стрелами кентавров заставляют жевать лимон... - Лис помолчал и вкрадчиво осведомился: - Или дело в присутствии Ниль-Шайха?
   - Может быть, - Шун-Ди не хотелось в это вдаваться. - Может быть, мне уже тогда нужно было поговорить с тобой начистоту. Но это не значит, что я обижен...
   Лис с торжеством хлопнул в ладоши и наставил на него длинный палец.
   - О, вот я и слышу снова этот сомневающийся тон! Давай же, Шун-Ди-Го: "не значит, хотя..." Или сегодня ты предпочитаешь "не значит, но..."?
   Шун-Ди медленно выдохнул и коснулся чёток. Он чувствовал, как от этих перебросов у него начинает идти кругом голова - очень знакомо идти кругом... Ещё чуть-чуть - и перед глазами замелькают звёзды, совсем не похожие на те, что в небесах.
   - Не играй со мной, Лис, - тихо попросил Шун-Ди. - Пожалуйста. Если я на что-то и обижен, то лишь на то, как много ты скрывал от меня... Мне неясно, почему. Но это в прошлом, как ты сам сказал. Я хочу узнать, зачем ты здесь. Я хочу понять.
   Лис надул щёки и дурашливо закатил глаза; их янтарное мерцание на миг поблёкло. А потом схватился за сердце, скомкав простыню с истинно менестрелевой выразительностью.
   - О да, ещё больше возвышенности, досточтимый аптекарь! Мой нюх подсказывает, что её маловато. Ладно-ладно, можешь не кипеть от гнева. Что именно ты хочешь понять?
   - В первую очередь... - где-то тонко вскрикнула ночная птица, и Шун-Ди вздрогнул. Его родной Маншах был жарким, малонаселённым и скалистым, с побережьями, изрезанными бесплодными утёсами. Он долго не мог свыкнуться со здешним обилием животных и с их переговорами в темноте... Пожалуй, Лис не так уж странно смотрится на острове Рюй. - В первую очередь - что привело тебя в Обетованное?
   - Для меня весь наш мир и есть Обетованное, - лукаво прищурившись, сказал Лис.
   - Поймал, - улыбнулся Шун-Ди. Двуликие вечно исправляли его в подобные моменты. Как и кентавры, вот только замечания полуконей непременно сопровождались подробными и скучными пояснениями. - Я имел в виду - в наши края. В Минши.
   - Ну, определённо не твои прекрасные глаза, о аптекарь, - заверил Лис и (о Прародитель) подмигнул Шун-Ди. - Я уже говорил, что бывал в Минши раньше. Мне нравится здесь. Всегда можно представиться менестрелем из Дорелии или Феорна - и вход в дома богачей тебе обеспечен. Все они готовы слушать, как я пою и играю, пока не закончатся хьяна, засахаренные фрукты и безделье... А безделье у вас, по-моему, никогда не кончается.
   - Да, но почему не со мной? - спросил Шун-Ди, и зверино-жёлтые глаза резнули его таким равнодушием, что сердце сжалось. - Почему не на корабле нашего посольства? И с кем ты отбыл?
   Лис высокомерно дёрнул плечом, и с него - ещё один острый костлявый угол - тут же сползла простыня.
   - Какая разница, с кем? С одним из ваших купцов, торговцев оружием. Он приплыл, кажется, за стрелами кентавров, хотя по ходу дела ножи и отравленные иглы боуги его тоже заинтересовали... Не думаю, что сделка была выгодной, - Лис плотоядно усмехнулся, - учитывая, сколько он выложил им золота, шелков и драгоценных камней. А кентаврам - ещё и бумаги с перьями. Они в восторге от этого: с вощёными табличками трудно сравнить.
   - Возможно, я знаю его, - растерянно пробормотал Шун-Ди, перебирая в уме подходящих под описание знакомых. Это вполне мог быть и один из близких друзей его опекуна с острова Маншах... Осознавать это почему-то было особенно неприятно.
   - Возможно, - легко согласился Лис - и босой ногой провёл по песку извилистую дорожку. Озвучивать имя он, конечно же, не планировал. - А почему я не отплыл с вашей группой... Во-первых, мне не хотелось впутываться в вашу политику. Не обессудь, Шун-Ди-Го, но ведь ты искал среди наших племён военных союзников для Минши. Не очень-то умно, но тебя нельзя винить. Это скудоумие по праву принадлежит Светлейшему Совету, а не тебе.
   - Скудоумие, - повторил Шун-Ди, качая головой. Ему снова захотелось воровато оглянуться - так, будто он делал что-то противозаконное. Вне зависимости от его отношений с Лисом (и отношений к Лису), такие слова в адрес Совета попахивали изменой. - А что же "во-вторых"?
   - А во-вторых... - Лис с обезьяньей ловкостью сорвал одну из лилий большим пальцем ноги, а потом перебросил её в руку. Редкие облака разбежались от ветра, и теперь свет луны заливал его полностью - густой, как клубы серебристого тумана... Или колдовского дурманящего порошка. - Во-вторых - мне просто так захотелось. Я отплыл уже после того, как ты ушёл из племени, о Шун-Ди Чрезмерно-Мнительный. И нет, я не рассказывал тому торговцу ничего о твоей миссии. Не подозревай меня в предательстве, пожалуйста - не то от горя у меня преждевременно начнётся линька. Ну или клыки сточатся.
   - Я и не подозревал! - возмутился Шун-Ди. Что-то плеснуло в фонтане - должно быть, с карликовой пальмы упал листок, - и он спохватился, что сказал это слишком громко. - Просто... Ты действительно мог поехать с нами, Лис, раз уж тебе нужно было на восток. Но что сделано, то сделано.
   - Мудрый вердикт, - кивнул Лис. Он вертел лилию в пальцах, поглядывая на неё, как на сочного, только что пойманного зайчонка. - Сказал бы, что он достоин вашего Совета - но не стану лишний раз издеваться... Будем считать, что твоё общество просто-напросто утомило меня на западе, - он заметил выражение лица Шун-Ди (его зрение и в человеческом облике оставалось лисьим, так что ночь ничего не скрывала), ухмыльнулся и добавил: - Но это не отменяет твоего предположения о том, что теперь я соскучился. Я ведь знаю, что ты предположил это, Шун-Ди-Го.
   Шун-Ди уже мечтал переменить тему.
   - Ниль-Шайх тогда сказал, что ты остановился в его доме шесть дней назад. Торговец оружием прибыл на Рюй раньше меня. Что ты делал всё это время?
   Лис растёр в пальцах пыльцу лилии и тихо чихнул от её аромата. Чихал он тоже так, что это было непросто отличить от звериного фырканья.
   - Ждал тебя, разумеется, о аптекарь, - тонким пальцем он почесал нос и с урчанием бросил лилию на песок. - Ненавижу цветы... Ты же это хотел услышать? Я ждал тебя.
   Шун-Ди устало вздохнул.
   - Я хотел услышать, как было на самом деле.
   - Так и было. Я ждал тебя. По крайней мере - чтобы обсудить судьбу твоей экспедиции... - Шун-Ди с горечью попытался ответить, что тут и обсуждать нечего - но словесное кружево Лиса было не остановить. - Ниль-Шайх спьяну уже обмолвился в женском крыле, что ты держал отчёт перед Советом и недоволен итогами. Да и твоё отчаявшееся, обросшее лицо говорило в тот вечер само за себя... Прости, досточтимый аптекарь, но эта бородка как-то чужеродно на тебе выглядит. Вот представь меня в волчьей шкуре - нелепо же, правда?
   Шун-Ди задумчиво ощупал лицо и шагнул чуть в сторону, чтобы оказаться в тени. И точно - может, в бездну её, эту бородку?.. Он торопливо избавился от посторонних мыслей.
   - Мой отчёт прошёл не очень удачно. Совсем неудачно, честно говоря. Светлейший Совет считает, что я провалил посольство.
   - А сам ты как считаешь?
   Шун-Ди и ждал этого вопроса, и боялся его. Он снова вознёс беззвучную молитву к Прародителю, потому что пока сам не знал, как вернее ответить. Наверное, Прародитель сегодня уже устал от его докучливых просьб - так же, как Лис на западном материке устал от его общества.
   О нет, только не это. Нет ни малейшего смысла обижаться на Лиса: что бы он ни сказал и ни сделал, он останется его другом. Лучшим другом. Даже, вероятно, единственным. Шун-Ди на секунду представил, как знакомые купцы или продавцы из его лавок отреагировали бы на это заявление - "Мой лучший друг - лис-оборотень с запада"... Он нервно усмехнулся.
   - Я считаю, что их можно понять. Я не заключил союз ни с кентаврами, ни с твоими сородичами... Ни, тем более, с Эсалтарре. Я привёз много ценных товаров и подарков, редкие травы для лекарств и масел, карты и записи - но для государства всё это едва ли имеет цену.
   Лис текучим движением оперся локтем о куст - и коротко зашипел: острые ветки укололи его из-под листвы. После смены облика он часто подолгу не мог смириться с тем, что кожа становится голой и беззащитной, лишившись золотисто-рыжего меха.
   - И ты всё ещё защищаешь своё государство от обвинений в скудоумии, Шун-Ди-Го? В таком случае мне тебя жаль. Может, весь ваш шум с Восстанием был поднят напрасно, и клеймо у тебя на лбу всё-таки что-то значит?
   Вот это было куда больнее. Темнота вокруг сгустилась, нацелившись на Шун-Ди тысячей клинков. Он задохнулся и не сразу смог ответить:
   - Неужели мой грех - в том, что я бывший раб, Лис?
   - О нет. Только в том, что ты мыслишь, как раб, - Лис надломил оскорбившую его ветку, и Шун-Ди спросил себя: не задался ли Двуликий целью разобраться с его садом, как он уже, по-видимому, разобрался с птичником Ниль-Шайха? - Хозяин хлещет тебя за якобы плохо выполненный приказ, а ты безропотно сносишь порку. Вот что ты делаешь, о Шун-Ди - Продавец-Чудодейственных-Мазей... И я пришёл, чтобы уточнить: ты и дальше намерен продолжать в том же духе?
   - Не понимаю, о чём ты, - выдохнул Шун-Ди. Ему хотелось уйти: ночь выдалась немилосердно долгой. - Лис, я сожалею, что всё так вышло. Я пытался отстоять свою правоту.
   Лис то ли опять чихнул, то ли язвительно фыркнул.
   - Сдаётся мне, при этом ты взял неверную ноту - как говорят менестрели... Где Вещь, Шун-Ди-Го? Ты и её отдал Совету? - Шун-Ди убито кивнул. Лис подобрался, как перед прыжком - точно так же он выгибал спину в другом облике, перед тем как броситься на добычу. Перед тем, как вонзить зубы в чьё-нибудь беззащитное горло - или, приземлившись на все лапы с прыжка, схватить мышь, что попискивает в траве. - Исправь меня, если я ошибаюсь. Ты отдал Совету яйцо драконицы - будущее дитя одной из крылатого народа Эсалтарре? Отдал величайшее из сокровищ, которые тебе удалось добыть за год с лишним? Да к чему преуменьшения - величайшее из сокровищ Обетованного?.. Не так ли, Шун-Ди - Ведомый-Чувством-Долга?
   - Так, - шёпотом сказал Шун-Ди, глядя в расплавленное золото глаз Лиса. Возразить ему было нечего.
   Лис угрожающе оскалился. Шун-Ди редко видел его с таким оскалом - и каждое из воспоминаний изрядно портило настроение.
   - Ты отдал его идиотам. Отдал людям, которые не знают - и никогда не узнают - ему цены, - прошелестел Лис. Шун-Ди стоял перед ним, и песок дорожки словно превратился в зыбучий песок пустыни. Он снова ждал приговора - во второй раз за несколько дней. - Ты знаешь, какая участь ждёт этого детёныша, когда он вылупится? Молчишь, купец? Зато я знаю. Я наведывался в ваши королевства (и в уже-не-королевства) не один раз после того, как исчезли магические преграды меж нашими материками. И вынужден признать: рабы, тщеславие вельмож и мерзкие рисовые лепёшки - не самое худшее из того, что мне встретилось у вас, в Минши... Самое худшее - себялюбие и жестокость тех, кто вами правит. Раньше были король (Сын Солнца, кажется - или как вы, болезные, его величали?) и хозяева, теперь - Светлейший Совет и хозяева; какая разница? Для них каждый из вас - мясо. Добыча. Волы для работы. Разве ты не видишь?.. И в Эсалтарре они никогда не увидят суть. Дракон для них останется не личностью, не мудрым и неповторимым созданием, которым является на самом деле, - а занятной зверушкой, громадной ящерицей... В лучшем случае. В худшем же - оружием, как те ножи и стрелы. Они используют его для Великой войны, Шун-Ди-Го. Используют, чтобы запугать противников. Они сделают дракона безмозглой, жестокой, вечно голодной игрушкой - таким же, как они сами.
   Шун-Ди казалось, что с каждым словом Лис запускает когти ему в грудь.
   - Минши сейчас не участвует в Великой войне, - севшим голосом сказал он. - Совет добился перемирия со всеми королевствами.
   - И удерживает это перемирие, и не плетёт тайных интриг? Ты действительно веришь в то, что эти павлины тебе сказали? - Лис цокнул языком и расслабился - наверное, справившись с собой. Либо уверившись в том, что "досточтимый аптекарь" - скорее дурак, чем подлец. - Зря, Шун-Ди-Го. Великая война тянется у вас почти двадцать лет - и вряд ли скоро закончится. Все хотят отгрызть кусок пожирнее, потому ваша часть мира и ходит по краю. Любой менестрель скажет тебе то же самое... Не верь павлинам.
   Павлинам. Костяшкой пальца Шун-Ди коснулся пера, выжженного на лбу. Неужели Лис прав?
   Ночь на исходе - близится Час Соловья... Он должен узнать.
   - Если тебе известно о планах Совета что-то, чего не знаю я, пожалуйста, Лис, расскажи мне. Прошу тебя. Я клянусь, что тебя не выдам. И клянусь: я ни мгновения не радовался тому, что пришлось оставить яйцо у них. Ты помнишь, как я был счастлив, когда драконы поделились с нами таким бесценным даром, когда Рантаиваль Серебряный Рёв решилась отдать одного из будущих детей нам на воспитание, в знак дружбы с людьми... - Шун-Ди перевёл дыхание. Воспоминания о том великом дне были болезненно-яркими; он был уверен, что у других членов группы - тоже. В ушах у него всё ещё гремели оглушающие, прекрасные голоса драконов. - Я плакал в тот день, Лис. Рыдал над этим яйцом, как ребёнок. Ты знаешь, что я не лгу.
   Лис золотистой тенью скользнул к Шун-Ди, оказавшись теперь совсем рядом. Шун-Ди почувствовал, как сердце зашлось в предательски частом перестуке.
   - Известно ли мне нечто особенное? Это было бы известно и тебе, о Шун-Ди Верно-Служащий-и-Не-Утруждающий-Себя-Мыслью - если бы ты приложил чуть больше усилий, а не бросился без всяких объяснений выполнять приказ господина, - палец Лиса упёрся в клеймо на лбу, и от укола острого ногтя Шун-Ди тихо зашипел сквозь стиснутые зубы. Но отодвинуться не посмел: это наказание. Заслуженное наказание от того, кто мудрее и могущественнее, от того, кто дорог ему... Из глубин памяти всплыла мутная, как в морском тумане, картинка - или, скорее, неясное ощущение: он сам - мальчишка лет шести, совершивший какую-то мелкую шалость (Шун-Ди не запомнил, какую именно) - разложен на циновке, рядом - мать, в слезах обнимающая ноги хозяина; и старый раб, надсмотрщик над прислугой, равномерно поднимающий и опускающий розги на его голую спину... Боль тогда жгла - как теперь жёг ноготь (коготь?) Лиса, впившийся в беззащитное клеймо. - У Светлейшего Совета были особенные планы на твоё путешествие. Я заподозрил это ещё на западе, а здесь удостоверился. Великая война продолжается, досточтимый аптекарь - и Минши размышляет о новой расстановке сил. Если не веришь мне, спроси у своего приятеля Ниль-Шайха... Почти два солнечных круга назад Совет откликнулся на просьбы кое-каких людей из Ти'арга. Переговоры проходили здесь, на острове Рюй. Все условия серьёзно обсуждались, и Совет долго колебался, но в итоге союз был заключён. Твои господа пообещали свои корабли, а также несколько тысяч воинов с копьями, мечами и саблями.
   - В обмен на что? - недоумённо спросил Шун-Ди. Он не разбирался в политике, но и представить не мог, чтобы Совет сделал нечто подобное бескорыстно, из одного товарищества. К тому же - из двух хищников, сцепившихся на материке в последние двадцать лет, Минши всегда охотнее склонялось к более надёжной Дорелии. - И ты сказал "Ти'арг"... Не Альсунг?
   Лис усмехнулся и убрал руку. В ветвях лимонного деревца раздалась тонкая, с присвистом, трель соловья - и Шун-Ди вдруг с изумлением обнаружил, что небо заметно просветлело, а луна уже готовится уступить место великому сияющему Ми.
   - Не Альсунг. Именно Ти'арг, Ти'аргское наместничество. Там, знаешь ли, давно зрело недовольство существующим порядком вещей... Я имею в виду - жизнью под короной Альсунга, конечно же. Ти'арг испокон веков презирал северян, считал их варварами - уж ты-то, Шун-Ди - Избирательно-Любознательный, должен знать это несравненно лучше меня.
   Шун-Ди потёр занывший висок. У него слегка кружилась голова - бессонная ночь сказывается, или услышанное от Лиса, или сам Лис?.. Он провёл рукой по лицу.
   - Альсунг подавил Ти'арг грубой силой. Это знают все в Обетованном. Я был ребёнком в пору, когда король Конгвар вторгся туда, а королева-колдунья захватила их земли. Ти'арг так и не смог отбиться от северного владычества, хотя были попытки восстаний. Кажется, я рассказывал тебе это на западе, Лис... - Шун-Ди вымученно улыбнулся. - И теперь чувствую себя глуповато. Похоже, ты знал это лучше меня.
   - О нет, мои знания о восточной части мира были весьма размытыми. Это ты просветил меня, Шун-Ди-Го, - с полуулыбкой протянул Лис - так, что непонятно было, благодарит он всерьёз или издевается. - Ты правильно сказал - были попытки восстаний. Все они провалились (и немудрено, учитывая мощь северян)... Но речь о восстаниях, а не о заговорах. Иногда удар ножом в темноте куда действеннее похода с трубами и знамёнами. Проще говоря, кое-кто из лордов Ти'арга давно вынашивал планы переворота, и Светлейший Совет согласился их поддержать. В тайне от Альсунга, разумеется... Как и от Дорелии. Тайна оберегалась так тщательно (что вообще-то редкость для вас, двуногих) - все по-прежнему уверены, что Минши хранит нейтралитет. Даже ты, досточтимый аптекарь.
   - Переворота против наместника? Против короля Хавальда? - Шун-Ди был совершенно сбит с толку. Ноги плохо держали его, и хотелось сесть. Кроме того, было более чем дико выслушивать от Лиса рассуждения о политике Обетованного и словечки типа "нейтралитет". Как если бы дракон или сереброглазое Отражение вдруг заинтересовались средней урожайностью риса на острове Гюлея. Странно и неправильно. - Но если и так... Какое отношение ко всему этому имеет наше плавание на твой материк?
   Лис издал разочарованный возглас - так громко, что Шун-Ди потянуло шикнуть на него, приложив палец к губам. Но он не решился: снова вспомнил, какую неприглядную роль играет теперь в глазах Лиса, в его воображаемом действе... Менестрели не сочиняют и не поют песен о бездумных прихлебателях власти. Никогда, ни за что - разве что хулительных.
   - Неужели ты правда до сих пор не сообразил, Шун-Ди - Гордящийся-Глупой-Бородкой? Печально, однако... Совет хотел подстраховаться, разумеется. Подстраховаться нами.
   Шун-Ди осознал, что его мутит.
   - То есть... Все вы - лучники-кентавры, Двуликие, драконы, боуги... Советники собирались использовать вас для переворота на материке? Вы нужны были им лишь как...
   - Как мясо, - жёстко закончил Лис. Соловей в лимонном дереве всё повторял свои трели, становившиеся более разнообразными; на их фоне эти безжалостные слова вдвойне обескуражили Шун-Ди. - И ещё - как средство запугать противника. И как способ сохранить своих людей - вас, двуногих миншийцев. Почему бы не использовать неразумных колдовских тварей, раз уж есть такая возможность, рассудили они? Снарядили корабль с группой магов, лекарем и одним целеустремлённым молодым торговцем - наследником большого состояния, подающим надежды... Дальше ты знаешь. Они хотели выяснить, чем и как можно купить нас. И это вполне разумно: будь я на их месте, меня отнюдь не восхищала бы идея бросить свои войска против альсунгцев. Ты, Шун-Ди-Го, наивно поверил в то, что их заботят твои карты, или дружба с нами, или сведения о нашей жизни, которые тебе удалось добыть... Но всё это - ложь, от начала до конца. Позже, если угодно, я смогу предоставить тебе доказательства. Например, если такой же прекрасной ночью ты поможешь мне пробраться в Дом Солнца.
   Шун-Ди поднял голову и увидел, что звёзды почти пропали. Сад затопила густо-лиловая предрассветная дымка. Соловей смолк, но в аккуратно подстриженной траве под кустами послышался стрёкот первых сверчков. Ветер усилился, и запах тигровых лилий смешался в прохладном воздухе с ароматом лотосов, которые начали пугливо раскрываться в фонтане.
   Шун-Ди оглянулся и посмотрел на свой дом. Посмотрел со смесью печали и радости: ведь скоро придётся вновь попрощаться с ним, вновь пуститься в путь, который неведомо куда приведёт.
   - Наверное, я догадался, что ты задумал. Выкрасть яйцо драконицы Рантаиваль - единственное оружие, которое в итоге получил от меня Совет? Это так, Лис?.. И вернуть его на запад?
   Лис покачал головой. Простыня съехала с него почти наполовину, но он даже не пытался закутаться поплотнее: Шун-Ди давно заметил, что Двуликим обычно теплее, чем людям, а их кожа горяча наощупь. Будто изнутри их согревает огонь звериной сущности - тот же янтарный огонь, что пляшет в глазах.
   - Не на запад, - тихо сказал его друг. - На ваш материк, в Ти'арг. К тем двуногим, кто найдёт ему более достойное применение. К тем, кому я и мои сородичи действительно хотели бы помочь.
   ...В путь, который неведомо куда приведёт. В опасный путь, но желанный - бок о бок с Лисом.
  
   ГЛАВА VI
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Рориглан - тракт - замок Кинбралан
  
   Остатки дня были потрачены на лихорадочные сборы - теперь уже в обратную дорогу. Вдруг поднявшаяся жара тоже была лихорадочной: в Ти'арге воздух редко бывал таким пыльным и душным, пусть даже в разгар лета. В жаре поселилась тревога - скорее именно тревога, нежели скорбь; Уне казалось, что она чувствует на коже её липкие, докучливые прикосновения.
   Уна едва знала Риарта Каннерти и придавала мало (наверное, до преступного мало) значения узам, которые их связали. Риарт был заносчивым, избалованным, а в совместном быту, пожалуй, обнаружилась бы ещё пара сотен недостатков, не заметных со стороны. Он производил впечатление заурядного человека; Уна уже и не помнила, когда это успело стать для неё худшим из приговоров. Тётя Алисия, дядя Горо, мать и даже... Даже сын кухарки, Бри - не были заурядными (несмотря на то, что предательство Бри она так и не сумела простить). А Риарт Каннерти - был. Просто один из юных ти'аргских лордиков, чья семья дрожит за свои добрые отношения с двурами из Ледяного Чертога. Один из тех, кто привык развлекаться, когда взбредёт в голову, и считать, что всё Обетованное принадлежит им.
   Один из тех, кому нет никакого дела ни до истории с философией, ни до магии и легенд о западных землях за океаном.
   По крайней мере, Уна привыкла думать так о нём.
   Лишь теперь, после жуткого письма из Каннерана, в сердце ей вполз промозглый холодок - будто червь, разбухший после осенних дождей, или болезненный приступ Дара. Этот человек, каким бы он ни был, был её наречённым. Они поклялись друг другу в верности перед четвёркой богов и перед собственными семьями - пускай будучи почти детьми. И, вдобавок ко всему, он был совсем молод, а смерть молодого всегда выбивает из колеи (если, конечно, наступает не в битве).
   Что-то подсказывало Уне, что Риарт, при всех своих неприятных чертах, мог бы стать хорошим лордом - подданным короля, хозяином слуг и крестьян, опорой семьи и замка. Мог бы стать и хорошим рыцарем, если бы Великая война с Дорелией потребовала от него взяться за меч (а рано или поздно такое наверняка бы случилось). Мог бы...
   Хорошим мужем? Уна не знала. Не так уж это и важно, в конце концов - учитывая то, что произошло.
   Злодейски убит под собственной крышей - совсем как Робер Тоури, первый в её роду. Уна не представляла, как и почему. Пьяная драка с кем-нибудь из заезжих приятелей? Но о Риарте говорили, что он крайне редко для молодого человека притрагивается к вину или элю. Бунт крестьян? Но Каннерти ни словом не обмолвились о каких-нибудь беспорядках на своих землях. Месть обиженного слуги или обесчещенной служанки? Это тоже мало похоже на Риарта - к тому же разве он не смог бы одолеть такого врага?..
   Самоубийство? Как-то нелепо даже думать о подобном в случае Риарта.
   Тёмные семейные тайны - такие же мглистые, как в башнях Кинбралана? Возможно, и так: Уна ведь никогда не жила среди Каннерти и в общем-то мало знала о них. Но очевидно, что они души не чаяли в Риарте, единственном наследнике рода. Старый лорд Каннерти, его дед, был заядлым охотником и нежно звал внука "своим соколёнком"; когда старик умер, львиная доля его любви к мальчику, видимо, перекочевала к родителям. Всякий раз, когда речь заходила о победе Риарта на турнире, о его успехах в альсунгском и дорелийском языках или удачной охоте, или о том, как однажды он в осенние холода быстрее крестьянских парней переплыл озеро Кирло - всякий раз лица лорда и леди Каннерти освещались довольством, напоминая морды сытых и пухлых зверей.
   Уна не допускала, чтобы кто-то из родных желал Риарту зла. В письме они скорбно и гневно клялись искать убийцу по всему Обетованному - и воздать ему по заслугам, если найдут. Написать, конечно, можно всё что угодно, и Уна-то точно знала, что чернила не гарантируют правды, но... Проще было поверить в месть - вот только от кого? За что?
   Альсунгцы? Дорелийские Когти, повсюду шпионящие для короля Ингена? Адепты кезоррианских Высоких Домов - судя по всем слухам и книгам, безжалостные и умелые убийцы?
   Или магия?..
   Нет. Риарт не имел отношения к волшебству. Уна была уверена, что смогла бы почувствовать это - хоть и ни разу близко не сталкивалась ни с человеком-магом, ни с Отражением. А если бы он учился в зеркальной Долине, Каннерти не стали бы это скрывать.
   Наверное.
   Как бы там ни было, её жениха больше не существовало в мире живых - и, утопая в сотне новых вопросов, Уна проворочалась в постели ещё одну ночь, кусая губы от ноющей боли в висках. Это значило, что краски праздника в Рориглане померкли, а тётя Алисия и дядя Колмар сразу поникли, словно стыдясь своего укутанного в пелёнки счастья.
   Однако это значило и ещё кое-что: теперь Уна свободна от своей клятвы. Она не обязана выходить замуж этой осенью. У неё наконец-то есть право рассказать матери и отцу о магии, что кипит в её крови, - рассказать хоть завтра. И найти учителей в Долине Отражений, как подобает волшебникам.
   Как когда-то сделал лорд Альен.
   Но он сделал ещё больше: отрёкся от титула и земель, порвал с семьёй и (как бы ни восхищалась им тётя) построил свою новую жизнь на чужом горе. Неужели Уне придётся совершить то же самое?
   Свернувшись под одеялом в спальне для гостей, она вздрогнула и притянула колени к груди. Неужели где-то в глубине она немножко рада гибели Риарта?..
   Уна крепко зажмурилась и стиснула в кулаке синий камень кулона. Звёзды сурово, как судьи, заглядывали в узкое окно; ей не хотелось их видеть.
   - Я рада не его смерти, а своей свободе, - прошептала она в темноту. - Если это грешно, пусть мне простится.
   Уна не заметила, как скатилась с кровати в сон - наверное, около часа спустя.
   ...Она очутилась в покоях отца. Только он, как всегда морщинистый и изжелта-бледный, не лежал под меховым одеялом, а стоял возле постели. Уна никогда не видела отца на ногах, но почему-то не удивилась.
   - Уна, - выдохнул он - и тут же начал рассыпаться на части, истаивать по песчинке. Губы его стали тонкими и сухими, точно полоски старого пергамента. - Что ты здесь делаешь?
   - Не знаю, - ответила она, спокойно глядя на то, как худое тело лорда Дарета, кусочек за кусочком, превращается в пустое место. - Кажется, я заблудилась, отец. Это снова Кинбралан?
   - Отец? - со странной улыбкой переспросил он. - Конечно, Кинбралан, дорогая моя. Мы, Тоури, всегда в Кинбралане... Неизбежно. Смотри.
   Рукой с набухшими синими жилами (через миг не стало кончиков пальцев, ещё через миг - всей ладони) отец обвёл комнату, и на этот раз Уна узнала покои матери. То самое кресло, каминная полка, резной туалетный столик, шкаф с платьями... На кровати, под пологом, свернулась золотисто-рыжая спящая лиса. Её треугольные уши очаровательно топорщились, грудку украшал белый "воротник". Уна протянула руку, чтобы погладить красавицу - и отшатнулась, почувствовав мёртвый холод.
   Из лисьей шеи торчала стрела дяди Горо. Под наконечником расплылось кровавое пятно.
   - Видишь, Уна? - грустно спросил отец, который всё ещё оставался здесь. Точнее, одна его голова полупрозрачным сгустком тумана висела в воздухе, а всё прочее пропало, поглощённое немощью. - Смерть не уходит отсюда. Никогда.
   Когда он кивнул на постель, лису покрыл ворох ярко-алых лепестков роз. Уна никогда не видела столько роз сразу - даже в пышных садах южного Ти'арга. Лепестки засыпали постель, как сгустки крови; мёртвая лиса исчезла под ними почти целиком.
   Уна попятилась и вжалась спиной в каменную стену - холодную и сырую от плесени. Тут не было расшитого цветами и плющом гобелена, который на самом деле висел в комнате матери.
   - Мне страшно, отец, - призналась Уна, обращаясь уже к бесплотному призраку. - О чьей смерти ты говоришь? Убит Риарт из Каннерана, мой жених, но наша семья ни при чём...
   - Смерть и измена, Уна, - прошелестел лорд Дарет. Лепестки на кровати матери съёжились и почернели. Чёрные розы тут же заполонили спальню - они прорастали сквозь стены и пол, свешивались с потолка. Чёрные розы и терновые шипы - совсем как в видении о чьём-то давнем колдовстве, которое настигло Уну на чердаке, в бывшей почтовой голубятне. - Смерть и измена... Все мы "при чём", ибо они совершаются постоянно, снова и снова, а возмездие приходит годы спустя. Ничто в Обетованном, ничто в целом Мироздании не делается безнаказанно. Прошлое ловит твою мать и топит её во тьме. Прошлое схватит и тебя, о моя дорогая, моя единственная... Ты никогда не спрячешься от осин Кинбралана, чьи ветви дрожат в тебе. Ты никогда не сбежишь от прошлого.
   Могильный холод окружал чёрные бархатистые бутоны - такой же, как в теле убитой лисы. Уна обхватила себя руками, тщетно пытаясь согреться.
   - Я не понимаю, отец! - не вытерпев, закричала она. - Что сделала моя мать? Как смерть Риарта связана с нашим прошлым?.. Пожалуйста, не уходи!
   - Я не отец тебе, Уна, - раздался еле слышный ответ.
   И Уна осталась одна среди чёрных роз и холода.
   ...Она проснулась незадолго до рассвета.
   Они уедут из Рориглана после завтрака. На похороны Риарта уже не успеть, но мать, наверное, объявит в Кинбралане траур - короткий, как по дальнему родственнику.
   Время ещё есть.

***

   По дороге домой разговаривали мало, зато лошадей гнали так, что уже на четвёртый день пути вдалеке показались Старые горы. Стояла всё та же удушливая жара; проезжие торговцы прятались в тени городских стен, а фермеры, свозившие в южно-ти'аргские городки сокровища своих садов и пастбищ, то и дело отдыхали в тенистых рощицах возле повозок с добром. Крестьяне на полях лениво отмахивались от жирных мух. Многие стражники у городских застав не по уставу избавились от доспехов, а владельцы постоялых дворов старательно распахивали все окна и охлаждали воду для посетителей.
   Всё было по-прежнему - спокойное жаркое лето. Так, будто Риарт Каннерти не был убит, а судьба Уны Тоури не должна была вот-вот решиться.
   Уна по примеру матери ехала без плаща, погружённая в свои мысли. Её мрачное настроение передалось дяде Горо - несмотря на то, что тот едва знал Риарта и, похоже, был не в восторге от предстоящего брака Уны (а точнее - от расставания с ней, которое неизбежно бы за этим последовало). Мать, напротив, старалась быть вдвойне любезной, улыбалась и мило беседовала со встречными любых сословий, как только предоставлялся случай. Уна вообще давно заметила, что аристократическая болтовня ни о чём помогает матери справиться со страхом и болью - у неё самой было скорее наоборот.
   Эвиарт был с нею почтителен и сдержан, как раньше, а вот Савия то и дело заговорщицки округляла глаза. Уна заметила, что служанка больше, чем раньше, сторонится её; боится колдовства? У неё не хватало сил, чтобы беспокоиться ещё и об этом. В конце концов, со дня на день Уна и сама расскажет всё матери.
   Обязана рассказать.
   Дядя Горо напивался, вернувшись к своему ежевечернему ритуалу. Однажды он тайком от слуг и золовки подозвал к себе Уну и, обдав её вонью дешёвого эля, спросил:
   - Алисия. О чём ты говорила с Алисией у ворот?
   Уна пожала плечами и осторожно отодвинулась. На щербатом столе, за которым они сидели, кто-то вырезал надпись на дорелийском - интересно, сколько же лет назад?..
   - Ни о чём. Прощалась, как и все.
   - Не-ет, плутовка, - дядя Горо пьяно осклабился, икнул и погрозил ей пальцем. - Я видел: вы долго шептались о чём-то, когда ты уже взобралась в седло. Что-нибудь о подбитом птенчике Каннерти?
   Дядя и не подумал говорить тише. Уна встревоженно оглядела зал, заполненный постояльцами и просто местными выпивохами. Кажется, никто не отреагировал. Вряд ли новость о смерти молодого лорда ещё не разнеслась - особенно если кто-нибудь из этих крестьян живёт на землях Каннерти, а кто-нибудь из этих рыцарей служит их семье. Значит, никакой опасности вроде бы нет.
   - Нет, ничего такого. Тётя просто высказала соболезнования.
   На самом деле - не совсем. "Не забудь о Долине Отражений и лорде Заэру, - скороговоркой шептала ей на ухо тётя Алисия, пока Эвиарт подтягивал упряжь, а дядья обменивались по-воински крепким рукопожатием. - Главное - о Долине. Ты не сможешь жить с магией, не научившись владеть ею, дорогая... Мне жаль".
   "Мне жаль" могло относиться к чему угодно - может быть, не только и не столько к гибели Риарта. Уна прекрасно знала, что тётя предпочла не озвучивать: иначе магия тебя уничтожит. Кошмары, покалывание в кончиках пальцев и сверлящая головная боль давно сообщили ей об этом.
   Уне ярко запомнилось, как тётя приподняла брови в немом вопросе: Должна ли я сама поговорить с Морой? - и как она в ответ еле заметно покачала головой. Они всегда отлично понимали друг друга. Неудивительно, что лорд Альен так любил сестру...
   Лорд Альен. Уна покосилась на дядю Горо, который приканчивал третью кружку. По его тарелке рассыпались кости и спелый горох.
   Тоскует ли он по исчезнувшему брату? Наверное, нет смысла об этом спрашивать.
   Как и спрашивать себя, о чём был тот сон. Уна очень надеялась, что это не одно из вызванных Даром видений - не истина, суть которой надо разгадывать. Охота на лису и новость из Каннерана расстроили её, вот и всё. А тут ещё и жара, и усталость, и её тайна, теперь разделённая уже с тремя людьми... Нет, Дар тут ни при чём. "Я не отец тебе, Уна", - ну что за ерунда? Просто морок, бред, о котором нужно скорее забыть.
   - Ты грустная, - провозгласил дядя Горо, обвинительно ткнув в неё костью. Его борода и красные пальцы блестели от жира. - Из-за птенчика Каннерти? Печально всё это, конечно, парень-то был хоть куда. Но...
   Уна устала лгать. Ей уже казалось, что она не может остановиться.
   Она натужно улыбнулась.
   - Всё в порядке, дядя. Я знаю, что жизнь не заканчивается, если ты это хочешь сказать.
   Дядя Горо расхохотался - так громко, что на этот раз публика всё-таки стала оборачиваться. Менестрель, тренькавший на лире в дальнем углу, на секунду прервал игру. Уна даже обрадовалась: то была одна из унылых любовных песен, в которых постоянно повторяется один и тот же мотив с банальнейшими словами. Вечно что-нибудь о заре, соловьях, ночном свидании в саду... Часто их исполняли на кезоррианском языке или старом ти'аргском наречии - видимо, чтобы ещё больше затуманить смысл. Уна терпеть не могла подобные завывания.
   К тому же сейчас это слишком уж напоминает нудную круговерть в её собственной голове. "Рассказать всё маме - Долина Отражений - лорд Заэру - Альен Тоури - кто убил Риарта - магия - рассказать всё маме"... Умнее любовных песенок? Сомнительно.
   - Да уж, тебе палец в рот не клади! - с явным одобрением пробасил дядя Горо. От смеха он снова икнул, из-за чего смущённо закашлялся. - Непонятно, в кого выросла такой острословкой. Ни в отца, ни в мать - я всегда говорил. Отражения, что ли, подбросили?
   Дядя, конечно, просто пытался шутить - но Уна невольно вздрогнула.
   - Или боуги, - тихо сказала она, думая о лорде Альене. По глазам дяди Горо и беспомощным складкам у него на лбу было ясно, что сказки детства им прочно забыты.
   - Боуги?.. Гм. Ну ладно. Я вот как раз хотел... Насчёт Отражений... Видишь вон ту дамочку в сером? С мальчишкой за столом? Они едут за нами почти от самого Рориглана. Третий день уже. Тракт, само собой, общий, и ездить не запретишь, но что-то мне это не нравится.
   Уна украдкой посмотрела туда, куда показывал дядя. Женщина в тёмно-сером балахоне сидела бок о бок с худым пареньком лет четырнадцати и вполголоса что-то ему объясняла. Наверное, мать и сын. Вокруг них, словно по чьим-то отпугивающим чарам, само собой образовалось пустое пространство - по столу с каждой стороны. Люди избегали не только разговоров с ними, но и случайных взглядов; казалось бы, почему? Ведь в женщине и мальчишке нет ничего особенного.
   Кроме одинаковых балахонов - тёмно-серых и бесформенных, носимых с поразительной небрежностью. И таких же одинаковых, ледяных серебристых глаз.
   И немыслимого малинового цвета, в который выкрашены пушистые волосы женщины.
   И - разумеется - маленьких зеркал у каждого на поясе. Странница сидела полубоком к Уне, так что она рассмотрела квадратную рамку с обращённым вовнутрь стеклом...
   Ей вдруг стало трудно дышать. Как много случайностей - чересчур много.
   - Разве Отражения не разъезжают время от времени по всем королевствам, набирая учеников? - спросила Уна, изобразив беспечный голос. Дядя Горо рукавом отёр пену с губ.
   - Раньше так и было. Но сейчас... Я уже и не припомню, сколько лет не видел их в Ти'арге, - он нахмурился. - То есть в Альсунге, конечно. В нашем наместничестве. С первых лет Великой войны, должно быть. Люди боятся отпускать детей в Дорелию. Да и без Дорелии - как не бояться этих тварей? Меня от них дрожь пробирает.
   - Это всего лишь женщина и подросток. Выглядят безобидно, - сказала Уна, опустив глаза. - Да и зачем им преследовать нас?
   - Преследовать? - дядя Горо с угрозой положил ладонь на рукоять меча - ножны он не снимал даже на постоялых дворах. - Пусть только попробуют сунуться!.. Я привезу тебя и Мору домой - целыми и невредимыми, как обещал брату. Какая бы дрянь там ни случилась у Каннерти. Ты в безопасности, девочка.

***

   Пятый день пути клонился к вечеру. Уна тряслась в седле; сегодня она устала сильнее Росинки, изрядно пободревшей из-за спада жары. Тонкие ноги Росинки, в тёмных "чулках" ближе к копытам, жизнерадостно рыхлили то траву, то дорожную пыль. Кроме ног и головы, шкура лошади везде лоснилась роскошным цветом топлёного молока - по крайней мере, именно с молоком его всегда сравнивала Уна. Она и сейчас помнила, как дядя Горо купил Росинку на ярмарке в Меертоне - взамен умершей Вороны, её старой любимицы.
   Взамен. Жаль, что такие простые замены невозможны среди людей... Как и среди гномов, наверное. И Отражений, и кентавров с боуги - если они правда всё ещё живут на заморском материке.
   Если Уна покинет Кинбралан и предпочтёт жизнь ведьмы жизни леди, никто не заменит её ни матери, ни дяде Горо... Ни отцу.
   Уна тряхнула головой и сосредоточилась на скачке. Они были уже в предгорьях, поэтому воздух заметно похолодал. Деревушки и фермы попадались всё реже, последний городок встретился тоже довольно давно. На западе, слева, тянулась гряда холмов, поросших осиной и тёмными елями; изредка они перемежались небольшими скалами, похожими на нагромождения валунов. Их словно в незапамятные времена набросали с неба драконы - или принёс наколдованный ураган... Вообще с самого въезда в предгорья холмы и скалы были повсюду; по изрытой ими почве тракт нырял то вверх, то вниз и описывал немыслимые петли. Ещё западнее, за возвышенностями, текла Река Забвения, в долине которой издревле лежали приграничные земли Ти'арга; вскоре за её водами начиналось другое королевство - Дорелия, ненавистная и желанная одновременно. Страшный враг для Уны как леди Тоури - и её единственная надежда как волшебницы.
   А на севере, в голубоватой дымке, как всегда, высились Старые горы. Дядя Горо время от времени вздыхал, глядя на них - непонятно, от досады или от восхищения. Мать ехала справа от Уны, болтая с Савией и ещё одной служанкой, совсем девочкой. Эвиарт с помощником конюха - ещё одним их сопровождающим - замыкали процессию.
   Дорога нырнула меж двух холмов - крутых и лесистых. Солнце начинало рыжеть, и Уна набросила плащ, прячась от вечерней прохлады. Она помнила это место. Совсем скоро покажется древний и мрачный Кинбралан, прижавшийся к Синему Зубу. Замок, где ей положено быть. Замок, от которого не избавиться.
   Несмотря на почти полное безветрие, листья осин слегка шелестели. Что-то в Уне жалко съёжилось от тоски - неожиданно острой; осины, чьи ветви принадлежали гербу Тоури, будто хотели о чём-то предупредить... О чём - в такой спокойный, безлюдный вечер? Наклонившись вперёд, к самой гриве Росинки, Уна изнывала от беспричинного волнения.
   Она слишком поздно поняла, что волнение не беспричинно. И ещё - что она обязана научиться слушать свой Дар.
   Что-то коротко засвистело впереди; дядя Горо резко отклонился в сторону и в ту же секунду выхватил меч. Уна не успела понять, что произошло, а Эвиарт уже подскакал сзади и сгрёб её в охапку, пытаясь оттащить вправо, к обочине.
   - Стрела! - гаркнул дядя; ещё один свист чиркнул по гриве его коня. Дядя с проклятьями поднял руку с мечом. - Бездна и болотные духи!.. Уна, Мора - прочь!
   - Уна! - придушенно вскрикнула мать, когда Росинка, повинуясь шлепкам Эвиарта, потащила Уну к обочине. Савия завизжала; её визг потонул в топоте копыт. Из густого осинника, вниз по склону холма, опасным галопом вылетели четверо всадников - с такой невероятной скоростью, что походили скорее на призрачные вихри, чем на людей. Их лица были скрыты капюшонами плащей. Каждый ехал с обнажённым коротким мечом, прикрываясь круглым щитом - без всяких гербов; а из зарослей за их спинами, с удобной возвышенности, кто-то продолжал посылать стрелы. Лошадь Эвиарта громко заржала, раненная в ногу.
   Всадники в полном молчании скрестили мечи с дядей Горо и Эвиартом; помощник конюха, вооружённый только ножом, стал громко читать бесполезную молитву богу ветра Эакану. Росинка под Уной металась и ржала, приведённая в ужас звоном стали и конским топотом. Уна спешилась, и мать последовала её примеру. Они обнялись. Савия продолжала визжать.
   Дядя Горо бился с двумя нападавшими сразу, отражая град ударов с изобретательными ругательствами; его конь в панике пятился назад. Люди в плащах атаковали спокойно и размеренно, целя сталью то в плечо, то в голову, то в живот; в какой-то момент Уна поняла, что у неё не получается дышать: они так умело обращаются с оружием и, что важно, со щитами... Кем бы они ни были, это опытные воины - в отличие от растерявшего все навыки дяди Горо.
   Или опытные убийцы.
   Эвиарт взял на себя третьего противника - а вот четвёртый скакал прямо на группу женщин... С безмолвным хладнокровием он поднял меч; бежать нельзя было ни вперёд, где шла схватка, ни назад - в осинах на холме прятался лучник. Визг Савии перешёл в рыдания; девочка-служанка закрыла лицо руками.
   Страх поднялся в Уне жарким клубком. Страх и злость - она не знала, что больше - заполнили её с ног до головы, излились головокружением и колотьём в пальцах. Она вырвалась из объятий матери, выпрямилась и вытянула руки, без какой-либо надежды посылая этот жар во врага - прямо ему в грудь, в простую медную застёжку плаща.
   Звуки стихли, и время замерло. Воздух задрожал и качнулся маревом; Уна зажмурилась от золотой вспышки. Огненный шар - большой, размером с ребёнка - соткался прямо из пустоты над её ладонями, из её страха, боли и ненависти, из сотен невысказанных вопросов. В следующий миг всадник с воплями выронил и щит, и меч: он горел заживо. Плащ и грива коня тут же превратились в бьющий пламенем факел.
   Уна обернулась. Мать смотрела на неё в упор; её карие глаза были немы, как пустые страницы дневников. Уна недолго выдерживала этот взгляд.
   Она никогда не чувствовала такого опустошения, такой всеохватной слабости - из неё будто выпили жизнь. Сердце билось с отчаянными усилиями, грудь распирала тошнота. Ноги больше не держали Уну - и она рухнула на колени, едва попытавшись шагнуть.
   Над дорогой раздался долгий вскрик муки, но кричал не подожжённый всадник; наверное, он уже мёртв. Кричал дядя Горо.
   Уна видела, как враг в плаще медленно - так медленно, даже красиво - вытягивает из тела дяди лезвие. Как заалевшая сталь покидает плоть с мерзким чавкающим звуком. Она показалась прямо из живота, эта сталь - точно сытая змея... Уна вспомнила, как читала в книгах по зоологии о чёрных феорнских гадюках. Их яд легко убивает взрослого мужчину.
   Взрослого мужчину. Дядя Горо зажал рану руками, клонясь вперёд; от крови перчатки стали бордовыми. Он не прекращал кричать - это было почему-то ужаснее всего.
   Второй удар поразил его в грудь, и крик оборвался.
   Но и сам убийца уже не держался в седле: маленькая молния с треском прожгла ему плащ, войдя точно между лопаток. Другой всадник жалко захрипел, расставаясь с оружием: ещё одна молния прошлась по его запястьям, вынудив выронить меч со щитом. Запахло горелой плотью. Тугой бледно-синий вихрь откинул назад капюшон мужчины и лентой обвился вокруг горла. Всадник побагровел, его глаза почти вылезли из орбит. Воспользовавшись шансом, Эвиарт пырнул врага мечом в грудь, пока тот сражался с призрачной удавкой.
   Потом Уна услышала нежно-гортанный крик на чужом языке и в нескольких шагах от себя увидела ту женщину-Отражение с постоялого двора. Она спешилась и стояла рядом с лошадью, воздевая руки. Её растрепавшиеся волосы теперь напоминали причудливое малиновое облако. Женщина кричала что-то мальчику, который серой тенью скрылся в осиннике - должно быть, бежал к лучнику на холме. Широкоскулое, по-кошачьи округлое лицо колдуньи исказилось в гримасе. В глазах цвета серебра сверкала ярость.
   Эти глаза были последним, что видела Уна. После её сердце всё-таки остановилось - странно, точно шестерёнки в сломанных часах... Всё чернилами залил мрак - пустой и потому невозмутимый.

***

   - Уна, очнись! Уна!
   Крики матери, кажется, уже обратились в жалобный шёпот - наверное, у неё тоже не осталось сил. Вслед за этими криками Уна расслышала (именно расслышала, а не почувствовала) гулкий стук собственного сердца. Она не сразу поняла, откуда идёт этот диковинный, чужой звук.
   Дымка перед глазами неспешно расходилась, обнажая небо с бледным наброском луны - хотя солнце ещё не ушло до конца - и сумеречный свет. В тело будто вшили пару скал из предгорий. Может, так чувствуют себя горы, пробуждаясь во время камнепадов?..
   Глупая мысль. Неуместная и детская. Уна вспомнила, что произошло - и ей захотелось, чтобы сердце снова замолкло.
   - Мама, - губы пересохли, и разлепить их удалось лишь с усилием. Волнистые каштановые пряди касались лба Уны; они сладко пахли розой и ванилью. Уна потянулась вперёд, чтобы обнять мать. Та помогла ей приподняться, но потом сразу отстранилась. Уна обнаружила, что её положили прямо на землю у дороги; по краю плаща уверенно полз муравей.
   - Жива, - выдохнула мать, подавляя новое рыдание. Она подняла глаза и посмотрела на женщину в сером балахоне - та стояла поодаль, протирая своё зеркало лоскутком. Над её плечом вился огонёк - совсем крошечный, он залил весь участок тракта мягким голубоватым свечением. Мальчика (её сына, брата, просто спутника?..) нигде не было видно. - Спасибо. О боги, спасибо Вам.
   - Мне кажется, не за что, - тихо и грустно сказала женщина. Уну во второй раз поразило, как гортанно-мурчащие нотки в её голосе сочетаются со звонкими. Не менее непривычно, чем малиновые волосы. Она очень чисто, с едва заметным акцентом говорила по-ти'аргски. - Девушке уже ничего не угрожало, а Вашего родича я не успела спасти. Мы так поздно подъехали. Мне жаль.
   Уна встала, стряхивая с платья пыль и мелкие камешки. Смысл сказанного не сразу дошёл до неё... Дядя Горо.
   Нужно оглянуться. О боги, можно ли не оглядываться?..
   - Смотри, - приказала мать, стиснув ей локоть. - Он погиб, как герой. Он не уронил чести Тоури.
   "Не уронил чести"... К чему здесь это? Почему-то Уне подумалось, что тётя Алисия на месте матери просто выла бы от горя, не умея выдавить из себя ни единого высокопарного слова.
   Она и будет так выть, когда узнает.
   Уна оглянулась. На другой стороне дороги, под стволами нижних осин, шипел и ругался от боли Эвиарт; Савия, опухшая от слёз, перевязывала ему раненое плечо. Заросший холм над ними уже потемнел и казался почти чёрным, полным угрозы. Свет голубого огонька не добирался до его вершины. Почему правда всегда открывается не вовремя?
   Рядом с Эвиартом комом валялась его рубаха и его кожаная куртка, обшитая железными пластинами... У дяди была точно такая же. В этот раз он решил поехать в Рориглан без доспехов - да и правда, зачем они ему, лорду, в родном наместничестве и в мирное время? Он не ждал никаких нападений. С обычными грабителями в лесу или на тракте он справился бы и так, а личных врагов в Ти'арге у него не было.
   Или были?.. Те всадники - точно не простые грабители. Уна вспомнила, как слаженно и чётко они двигались, дрались, погоняли лошадей, как дождались их в засаде. Запланированная работа. Размеренная. Спокойная.
   Так же безмятежно крестьяне Делга и Роуви косят траву и пропахивают поле. Так же Бри протирает тарелки на кухне или помогает матери-поварихе замесить тесто для пирога.
   В грудь Уны склизким червём вернулась тошнота. Она заставила себя посмотреть ещё дальше - в нескольких шагах от оруженосца и служанки лежало что-то тёмное, завёрнутое в гербовый плащ... Окровавленное.
   Она хотела подойти поближе, но её всё ещё пошатывало от слабости, а ноги и руки были словно чужими.
   Слабость от Дара. Какое удобное самооправдание - на все случаи жизни... Должно быть, лорд Альен тоже пользовался им, когда оставил семью.
   - Мы отвезём тело лорда Гордигера в замок, - сказала мать со скорбным смирением (как показалось Уне - чуть нарочитым). Скорее всего, она впервые назвала дядю Горо полным титулом; раньше ей такое и в голову бы не пришло. - И похороним его со всеми почестями. Он бился с этими подонками до последнего, кем бы они ни были. Это смерть воина.
   Женщина с малиновыми волосами в последний раз подышала на зеркальце и снова прикрепила его к поясу. Уну серебром оцарапал её взгляд - мгновенный, исподлобья, нечеловечески проницательный. Женщина жадно выискивала что-то в её лице.
   Отражения смотрят так на всех людей с магией в крови - или дело в ней самой? Уне стало ещё больше не по себе - хоть и казалось, что "ещё больше" просто некуда.
   Маленькая служанка громко высморкалась в лист подорожника. Она сидела у обочины, привалившись спиной к осинке, и с крупной дрожью раскачивалась из стороны в сторону. Она старательно не смотрела ни на рану Эвиарта, ни на тело милорда, ни на колдунью с зеркалом...
   Ни на свою молодую госпожу.
   Ничего уже не будет, как прежде. Отныне - действительно ничего. Это знание обрушилось на Уну, придавив ей плечи - как горсть градин, на которые так щедра осень в Кинбралане.
   Кто-то хотел убить их. Их всех - знатную, гордую, почти обнищавшую, замкнутую семью Тоури, возвращавшуюся из невинной поездки к родственникам. Возможно, кто-то нанял тех мужчин специально, чтобы убийство походило на обычный дорожный грабёж.
   Возможно, смерть Риарта Каннерти тоже искусно замаскировали, придав ей повседневные, бытовые черты. Говорят, король Хавальд Альсунгский всюду водит за собой приручённых волчат, а иногда ещё и зовёт их "щеночками" - вот, примерно то же самое
   Уна стиснула в кулаке сапфир на цепочке, и острые грани врезались ей в ладонь. Пусть ей станет ещё больнее, пусть боль затопит её целиком, с пяток до макушки - тогда, по крайней мере, она не обязана будет думать...
   Кого теперь больше боятся слуги - большой вопрос. Неведомых злоумышленников, Отражений или её саму, много лет прятавшую колдовство, точно чудище под кроватью?
   - Мы поможем вам перевезти тело, - мягко сказала женщина, тряхнув головой. Она щёлкнула пальцами - и возле маленькой служанки вспыхнул не голубой, а морковно-рыжий огонёк. Он дарил уже не столько свет, сколько тепло; девочка сначала шарахнулась прочь, но потом боязливо придвинулась ближе. Её дрожь немного утихла. - Так будет быстрее. Вам ведь нужно в замок Кинбралан? Мы с Гэрхо тоже направляемся на север.
   - С Гэрхо? - напряглась мать. Женщина кивнула на холм.
   - С моим сыном. Сейчас он, полагаю, разбирается с тем лучником, который причинил вам столько хлопот, - колдунья нерешительно улыбнулась, и на щеках у неё появились прелестные ямочки - таким позавидовала бы любая леди, даже из тех, что годами живут при дворе наместника в Академии. Уна поймала себя на том, что не может даже примерно определить её возраст. - Их тела, кстати, лучше всего будет сжечь... Если Вы, конечно, не возражаете.
   Мать скрестила руки на груди. Её черты заострились; всё милое и женственное, всегда так душно благоухавшее в ней, куда-то ушло, уступив мстительному и жестокому. Уна всего несколько раз в жизни видела её такой - но сейчас понимала, что это не в последнюю очередь вызвано огненным шаром.
   Её огненным шаром. Магическим - бесстыдно-магическим для королевства Альсунг.
   - Я не возражаю, - ледяным тоном ответила она. - Можете оставить их воронам и диким зверям. Так было бы справедливее...
   - ...Но вызвало бы лишние вопросы, - проворковала женщина. - Разумнее избавиться от следов и помалкивать об этом нападении, миледи. До тех пор, пока не выяснится, кто и почему желает вам зла.
   Тут Эвиарт простонал особенно громкое проклятье - видимо, у его врачевательницы оказались слишком длинные ногти. Колдунья покосилась в их сторону, проверяя, не нужна ли помощь. Уна просто стояла на темнеющей дороге, кутаясь в грязный плащ. Вот так таращиться на Отражение было, пожалуй, не очень-то учтиво - но она чувствовала неодолимое желание заговорить с нею... И ещё она чувствовала себя бесполезным, неловким, чересчур долговязым столбом. На женщине-Отражении был серый балахон, пузырящийся по бокам, а на Уне - тёмно-синее платье с серебряным шитьём; но статуса бесполезного столба это не отменяло.
   - С чего Вы взяли, что дело в нас? - мать приподняла идеально подчернённую бровь. - Все знают, что на главном тракте полным-полно лихих людей. Летом здесь много торговцев и путников вроде нас, вот они и разгулялись.
   Разгулялись. Уну потянуло нервно расхохотаться. Иногда мать говорила, как простушка - в те моменты, когда забывала о величественно-любезной маске леди Тоури. Раньше Уна часто спрашивала себя, какой мама была в её годы?.. Наверное - куда более открытой и доверчивой, чем сейчас.
   И куда менее несчастной.
   Колдунья покачала малиновой головой. Небо уже окончательно затянула тьма; Отражение освещали только два магических огонька да убывающая луна, от которой будто откусили ломоть.
   - Вам отлично известно, что грабители вели бы себя по-другому, миледи. Они окружили бы вас, потребовали денег и золота - и потом отпустили с миром. Зачем им рисковать, нападая на знатных лордов? За такое в Академии их ждала бы виселица. И к тому же, - женщина печально усмехнулась, - я не встречала ни одного ти'аргского разбойника, который бы так замечательно владел мечом, - (Эвиарт издал бессвязное басовитое восклицание - наверное, подтвердил). - Обычно в такие банды уходят крестьяне, мастеровые... Ну, может, фермерские сынки, возмечтавшие о привольной жизни. Нет, леди Тоури. Боюсь, это были наёмники, и пришли они именно за вашими жизнями, - серые глаза со странным выражением вернулись к Уне. Та потупилась: женщина разглядывала её, как какую-нибудь диковинку из Минши на ярмарке. Или как памятную вещь, которая давным-давно затерялась в старом хламе, а теперь вот нашлась. Надо же, до чего глупое и подходящее сравнение... Уна подняла голову и всё-таки встретила серебристый взгляд. Женщина как бы случайно коснулась зеркала и задумчиво кивнула своим мыслям - зеркальным мыслям, наверняка звеневшим от магии. - ...За жизнями каждого из вас.
   Мать поджала пухлые губы и достала платок, чтобы стереть с лица грязь, пот... Да - и копоть. Где обгорелые останки того человека? Уна вздрогнула, впервые чётко представив, что сотворила с ним. Своими руками подожгла заживо.
   Проклятье.
   - Не понимаю, с чего Вы это взяли, милочка, - леди Мора уже облачилась в свою привычную роль. У Уны вырвался вздох: милочка - так пренебрежительно мама позволяла себе обращаться лишь к слугам... Этого явно не заслуживает та, кто спасла им жизни. Даже если она из народа Долины - из "нелюдей", с рождения отмеченных клеймом магии. - Мы ни для кого не представляли угрозы. У лорда Гордигера была безупречная репутация, он не имел отношения к интригам в Академии или Ледяном Чертоге... Как и мы, - мать холодно улыбнулась. - Мы ведь всего-навсего женщины. И, кстати, откуда Вам известно наше имя?
   - О миледи, королева Хелт, развязавшая Великую войну, тоже была "всего-навсего женщиной"! - певуче воскликнула колдунья - то ли всерьёз, то ли с долей насмешки. - А что до имени - ваш герб хорошо запоминается... Позвольте, я помогу, - женщина танцующей походкой подошла к Эвиарту и Савии и потуже затянула узел на повязке. Оруженосец смотрел на неё с благоговейным ужасом; Савия с теми же чувствами пялилась на волосы незнакомки. - Лорды Тоури, владетели Кинбралана, небезызвестны в наших краях. Да и вообще - мне нравятся осины, - новый гортанный смешок. - Люблю ездить по северному Ти'аргу. Здесь так много деревьев - в нашей лысоватой Долине о таких чащах и мечтать не приходится.
   Уна провела рукой по щеке. На пальцах, вдобавок к копоти и поту, остались капельки крови - чьей?.. Должно быть, брызги от дяди или Эвиарта долетели до неё. Уна смотрела, как Отражение - невысокая, в своём балахоне похожая на ласку или кошку - бесшумно встаёт с плаща Эвиарта, тихо посоветовав Савии нарвать подорожника и почаще менять повязку.
   Уна была уверена, что дело вовсе не в их гербе и не в осинах. Чутьё Дара кричало ей нечто совершенно несуразное. Что-то о том, как подозрительно заинтересовало (или напугало?) Отражений её собственное лицо. Дяде Горо померещилось, что зеркальные мать с сыном следят за ними... Померещилось ли?
   Голова у неё шла кругом - и в прямом, и в переносном смысле. Уне хотелось, чтобы мать снова обняла её или хотя бы подошла ближе; однако она с враждебным прищуром наблюдала за колдуньей.
   - Как Вас зовут? - спросила вдруг мать, пока женщина вытаскивала пробку из фляжки, склонившись над уже согревшейся служанкой. Девочка жадно приникла к питью - хотя во фляжке едва ли была просто вода. - И как Вы очутились в этих местах? Тракт здесь довольно пустынен. Вы появились почти сразу после нападения, дорогуша - Вы и Ваш... отпрыск. И так уместно выручили нас. И знаете, что мы Тоури. Слишком много совпадений, по-моему.
   Уна бросила на мать укоризненный взгляд, но он улетел в пустоту.
   - Слишком много, - с готовностью признала женщина. Она выпрямилась, улыбаясь краешками губ. - Но вся жизнь и состоит из совпадений, миледи. Счастливых либо наоборот. Мне кажется, наша встреча всё же относится к первым. Вы не согласны со мной?
   - Вы не назвали имя, - Уна не без удивления услышала собственный голос - её решительная часть внезапно соизволила заявить о себе. - И не сказали, зачем приехали в Ти'арг. Отр... Жители Долины давно не появлялись в наместничестве. Мы благодарны Вам, но несколько... обескуражены встречей.
   - Вы обескуражены, похоже, не только встречей, молодая миледи, -заметила женщина. Она красноречиво взглянула на руки Уны; в тишине было слышно, как гневно выдохнула мать. - Непростительно скрывать столь богатый Дар, не позволяя ему развиваться. Вы ведь не топчете цветы в своём саду и не разбрасываете камни из шахт агхов?.. Можно спросить - сколько же лет Вам это удавалось?
   - Нет, нельзя! - отрубила мать. Уна вздрогнула. Эвиарт и Савия, как по команде, сосредоточенно любовались звёздами. - Мы обсудим это позже. Мы - это я и моя дочь. Это наши семейные дела, и они Вас... как Вас там? - совершенно не касаются.
   - Как Вам будет угодно, миледи, - неожиданно легко согласилась колдунья. - Меня зовут Индрис. Своего сына я вам уже представила. Я зеркальщица и мастер витражей из Долины - если Вам это о чём-нибудь говорит. Старший, наш вождь, попросил меня и Гэрхо...
   - Необязательно посвящать нас в порядки вашего... жилища, - процедила мать. Уна давно не слышала такого презрения в её голосе; ей вдруг стало холодно - наверняка не только от ночного ветра, шуршащего листьями осин и высокой травой. Почему мама даже сейчас, над телом дяди Горо, чудом (самым настоящим) спасшись от гибели, не может отказаться от своей ненависти к магии? И сможет ли отказаться когда-нибудь - ради неё? Давняя боль всколыхнулась в Уне, точно вода в озере Кирло. В день их обручения Риарт бросал туда плоские камешки - показывал, как плавно расходятся круги... Ты столько лет смотрела на меня - и не видела, кто я. Как ты могла не видеть? Ты, что носила и рожала меня? Уна отвернулась. В такой обиде нет смысла. В любой, должно быть, нет - а в такой и подавно. - И мне неинтересно, кто и о чём попросил вас. Моя дочь, леди Уна, задала Вам вопрос. Отвечайте коротко и по существу.
   Голубоватый огонёк чуть дрогнул - а потом и рыжий тревожно замерцал. Сдержанная Индрис всё-таки злится. Уна не знала, как бы намекнуть об этом матери и убедить её быть осмотрительнее.
   - С друзьями Вы всегда суровее, чем с врагами, леди Тоури?
   - Нет, Индрис. Но Вы пока не в числе моих друзей.
   - Мы ищем учеников, - Индрис заправила за ухо малиновую прядь - теперь, при новом освещении, она казалась просто чёрной. - Только и всего. Это не первый наш рейд по Ти'аргу за последние годы - хотя, вынуждена признать, в Великой войне они стали редкостью... Мы пересекли границу Дорелии на юге. Не жгите меня глазами, миледи - у народа Долины есть особое разрешение короля Ингена на это. Итак, мы с Гэрхо проехались по южному Ти'аргу. Побывали в Меертоне и ещё некоторых городках, в рыбацких деревушках на побережье, в селениях у леса Тверси... Даже заехали в пару замков. В Академию-столицу - и в саму Академию, разумеется. Там часто попадаются талантливые мальчики с Даром, - она многозначительно вздохнула. - Но, как видите - полная неудача. Среди тех немногих, кто согласился с нами общаться, мы не обнаружили ни одного Одарённого магией. Старший и Верховная жрица зеркал будет очень расстроены: без новых учеников Долина погибает. И это обоюдоострое лезвие, - сквозь полумрак Индрис одарила Уну очередным загадочным взглядом. - Король Хавальд и наместник Ти'арга никак не желают понять, что нынешние меры не способны вытравить магию из Обетованного, будто крыс с мельницы. Никакие запреты и казни не лишат наш мир его изначального содержания.
   - Что весьма прискорбно, - бросила мать, поплотнее закутавшись в плащ. Предупреждающий кашель Уны вновь пропал зря. - То есть вы, не добившись успеха на юге и западе, ехали в северные земли?
   - Именно. Хаэдран, предгорья, селения Волчьей Пустоши... Вот и всё, - смуглое широкоскулое личико казалось самым невинным на свете, едва ли не девичьим. Уна снова ощутила, насколько грязной, растрёпанной и нескладной выглядит она сама. Какая глупая мысль - глупая, а при их утрате ещё и жестокая. - К середине осени мы планировали вернуться в Дорелию. То, что мы оказались на тракте одновременно с вами - действительно случайность, леди Тоури. Как бы Вам ни хотелось считать меня кровожадной лгуньей.
   Леди Мора улыбнулась медовой улыбкой и промолчала. Но Уне на ум почему-то пришли слова тёти Алисии - о не верящем в неё лекаре, тайной ненависти и кинжале... Хорошо, что у матери сейчас тоже нет оружия.
   - Нам, наверное, придётся переночевать здесь, миледи, - робко подала голос Савия. Младшая служанка передала ей фляжку Индрис, и она с благодарностью сделала глоток; в голубом свете Уна увидела, что рука у неё до сих пор дрожит. - Эвиарт пока не может ехать дальше.
   Оруженосец лишь кивнул, морщась от боли. Индрис постучала согнутым пальцем по своему зеркалу, что-то прошептала (Уна заслушалась музыкальной фразой - точно трель певчей птицы) - и морщины на выпуклом лбу Эвиарта разгладились, а подбородок изумлённо отвис.
   - Хотя, может, и могу... Да, точно могу, миледи. Мне резко стало лучше, - он покосился на Индрис и тут же смущённо отвёл глаза. - Почему-то.
   Мать не то вздохнула, не то фыркнула.
   - Мы в любом случае не можем провести тут всю ночь. Прости, Эвиарт - это почти самоубийство. Кто сказал, что нам попался последний отряд из этих... из них.
   - Это ненадолго. К рассвету боль вернётся, - произнесла Индрис. В её тоне звучало вполне искреннее сочувствие, но она уже озабоченно всматривалась в заросли на холме - ждала сына. Уна тоже расслышала треск веток и негромкую речь, донёсшуюся оттуда. - Мне жаль, но пока я не могу сделать ничего большего... Наши лошади пасутся чуть южнее, вместе с вашими. Боюсь, нам придётся ехать.
   - Нам? - с той же сладкой улыбкой переспросила мать. Ей всегда ужасно нравилось быть доброй и понимающей - но только до тех пор, пока кто-нибудь не начинал забываться. И только с теми, кто либо шёл ей навстречу, либо был безоговорочно выше. Колдунья с шевелюрой ягодного цвета явно не относилась ни к тем, ни к другим. Больше того: часто и Уна, и лорд Дарет к таковым тоже не относились. - Кто сказал, что вы поедете с нами? В Кинбралане не ждут Отражений. Спасибо за помощь - и позвольте нам предаться скорби. Поводов к ней предостаточно.
   Треск веток стал громче, а Индрис и Уна вдруг заговорили хором:
   - А кто сказал, что без нас вы доберётесь до замка живыми?
   - Они должны поехать с нами, мама.
   Ну вот и всё. Она пошла против матери, поддержав колдунью. Уна постаралась не заметить, как Отражение прячет победную ухмылку, кашляя в кулачок... Этот маленький бунт почему-то её взволновал.
   - Нирли! - позвал с холма мальчишеский голос. Из-за осин вприпрыжку сбежал сероглазый паренёк с зеркалом в руке; за ним, охая, тащился помощник конюха. - Аар на'эсте...
   - О чём мы с тобой договаривались, Гэрхо? - недовольно перебила Индрис. Глаза её, однако, лучились любовью, а строгость в голосе была не очень убедительной.
   Паренёк остановился на дороге, осторожно обойдя Эвиарта с Савией. Лицо у него было чуть вытянутое, с хитринкой; в свободной от зеркала руке он держал кожаный кошель, расшитый бусинами. Нетрудно догадаться, чей... Неужели этот подросток в одиночку справился с лучником-наёмником? Уне стало нехорошо.
   - Я помню, ма, - смиренно отозвался он на ти'аргском. - Говорить при беззеркальных на их языке.
   - При людях, - со смесью суровости и лукавства поправила Индрис.
   - Да-да, при людях... Я всё устроил, - Гэрхо беспечно вручил матери кошель, подышал на зеркало и принялся протирать его - жестами, безукоризненно похожими на её. - Тип с луком и стрелами засел на самой верхушке. Колчан у него был ещё полон, но мы пришли вовремя. С вот этим парнем, - Гэрхо с размаху хлопнул по плечу помощника конюха. Тот ссутулился, побледнел и вообще выглядел так, будто его скоро стошнит. - Нам даже делать ничего не пришлось.
   - Что это значит? - брезгливо осведомилась леди Мора.
   - Он убил себя, - в ужасе пробормотал помощник конюха. В свечении двух огоньков капли пота у него на лице сверкали то голубым, то рыжим. - Как только увидел нас. То есть его, - он кивнул на Гэрхо. - Просто выхватил нож и... Простите, миледи.
   Служка зажал рот рукой, согнулся пополам и отбежал к обочине. Гэрхо вздохнул.
   - Да уж, - он провёл ребром жилистой ладони по горлу. - Так себе зрелище. Наверное, надумал отсидеться там, пока мы не уедем. А потом всё-таки не успел сбежать и не хотел, чтобы его захватили живым... Или магии испугался.
   Индрис кивнула. Она уже некоторое время с кошачьей аккуратностью рылась в кошельке - и теперь выудила оттуда что-то маленькое, белое. Приглядевшись, Уна узнала звёздочку из... Из птичьих костей? Она читала о таком, точно читала. Память услужливо подбросила рисунок из дряхлого библиотечного фолианта.
   Выходит, не прошли даром ни одинокие вечера за книгами, ни сотни неудавшихся заклятий. Обнадёживает мало, но всё-таки.
   - Амулет от тёмной магии, - тихо сказала она, игнорируя возмущённый прищур матери. - Один из самых распространённых.
   - И самых слабых, - добавила Индрис. При взгляде на Уну к её прежнему таинственному выражению прибавилось что-то вроде безмолвной похвалы. - Кости воробья... - она задумчиво помолчала, точно прислушиваясь к чему-то, - ...которым никак не меньше трёх лун. Он выдохся. Что ж, наш лучник плохо разбирался в магии, но действительно боялся её. Что тут у нас ещё? - Индрис пропустила содержимое кошеля сквозь пальцы. Над трактом разнёсся перезвон монет и мелких синих камней. - Большая сумма, причём сразу ти'аргским золотом и альсунгскими кристаллами... Ожидаемо. Возможно, часть платы за заказ. О, а вот это уже интересно, - в тонких пальцах колдуньи появилась печать.
   Уна подошла ближе, чтобы рассмотреть герб. Кажется, она впервые в жизни стоит так, рядом с Отражением.
   И, кажется, это ничем не отличается от близости с человеком.
   - Ну что там? - вытягивая шею, нетерпеливо спросил Гэрхо. - Я сделал, как ты сказала: ничего сам не трогал.
   - Дракон на стопке книг, - сказала Уна.
   - Тоже ничего необычного, - с облегчением заметила мать. - Просто герб Академии-столицы. Он ещё с первых лет войны так выглядит.
   Верно: знак единения Альсунга с древним, славным своими учёными Ти'аргом... Точнее, вряд ли единения - если учесть, что дракон, появившийся на северных знамёнах в эпоху королевы Хелт, властно выпустил когти и подобрал под себя книги, как собственность. Довольно недвусмысленно.
   Индрис со вздохом бросила печать обратно. Они с Гэрхо обменялись особыми взглядами - теми, что свойственны лишь Отражениям. Теми, что невозможно ни описать, ни вообразить.
   - Верно, миледи. Просто герб Академии. А ещё - личный герб господина наместника.

***

   Гэрхо с помощником конюха кое-как соорудили подобие гамака из плащей - чтобы довезти тело дяди Горо в сохранности. Индрис постаралась укрепить здоровье и мужество слуг своими заклятиями; леди Мора от её помощи отказалась.
   Утром мрак расступился. После полудня Уна уже вернулась домой...
   Но там, в тени громоздких башен, оказалось, что мрак не сдаётся легко.
   Когда их запуганная, разбитая горем кучка подъехала к стенам Кинбралана и мосту через ров, лорд Дарет уже угасал. Он умер на следующий день, на руках у матери. Он не пришёл в сознание; слуги сказали, что после их отъезда в Рориглан лорд стал кашлять кровью и биться в судорогах, которые не снимались никакими снадобьями. Послали за лекарями из Меертона и Веентона, и оба прибыли вовремя. Оба удручённо заявили, что дни лорда-калеки сочтены.
   Братьев Тоури похоронили рядом, под общей могильной плитой.
   У Уны не осталось сил расплакаться - а так хотелось. Глаза, голову и сердце раздирала тупая боль. Оцепенение охватило её, подобно кокону. В таком же оцепенении утонула мать, вдруг оставшаяся с двумя мёртвыми телами вместо родных мужчин. Беда затопила башни и коридоры Кинбралана, проникла в лёгкие слуг и в щели между камнями - будто вязкая, отвратительно холодная жижа.
   Промокая платком глаза, мать всё повторяла, что на род Тоури разгневались боги - и в особенности старуха Дарекра. Иначе этот ужас никак не объяснить, говорила она.
   Уна не спорила.
   Она не могла плакать, не могла выплеснуть свою боль. Боль была бесконечной и запутанной, как гигантская паутина. Даже если тот человек с пожелтевшей от болезни кожей, с костлявыми, немощными ногами, на самом деле не был её отцом.
  
   ГЛАВА VII
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия
  
   Наместнику Велдакиру редко удавалось понаблюдать за змеями. Его внимания постоянно требовали то одни, то другие неотложные вопросы - в том числе сейчас, когда Ти'арг на несколько лет вздохнул свободно в Великой войне.
   Признаться, у наместника вообще почти не было времени на что-либо, кроме решения сотен и тысяч проблем - с тех самых пор, как он проделал путь от деревянного стула и лекарской сумки, звякающей флакончиками и баночками при ходьбе, до синей мантии наместника и обитых шёлком стен личной резиденции в Академии-столице. Неурядицы разрастались, как опухоль в теле больного; то один, то другой вопрос начинал кровоточить - и накладывать повязку всякий раз нужно было немедленно.
   К примеру, это лето выдалось засушливым, а в южных землях, между тем, уже вовсю идёт сбор урожая. Значит, неизбежен зимний голод, и надо бы заранее подумать, как успокоить крестьян.
   Король Инген, молодой и взбалмошный, с явными (на опытный взгляд Велдакира) отклонениями в умственном развитии, всё-таки взял Циллен. Этого следовало ожидать. Значит, не позднее чем следующей весной (поскольку осенью Инген, скорее всего, вплотную займётся укреплением власти в бывшем Феорне и расправами над непокорной феорнской знатью) следует ждать новых атак дорелийцев. Войска и безопасность границ - вот что тревожило Велдакира днём и ночью. Ведь его величеству Хавальду, Двуру Двуров, никак не объяснить, что ти'аргские рыцари привыкли к другим доспехам, оружию, к другим правилам и способам вести бой, нежели дружинники-северяне...
   Профессора Академии написали ещё одно письмо протеста - длинный свиток с помпезными завитушками и дюжиной подписей; секретарь наместника, кажется, подустал, пока разворачивал и зачитывал его вслух. Профессоров не устраивает, что власть стала так сильно вмешиваться во внутренние порядки Академии. Талантливых студентов и молодых учёных всё чаще отзывают из уютной книжной обители в Ледяной Чертог - на службу королевскому двору. Профессорам-химикам настоятельно советуют заниматься разработкой новых ядов, а не невинными опытами. От физиков-механиков требуют чертежи осадных машин.
   "Знание в Обетованном всегда было и должно остаться независимым, - возмущались профессора. - Мы присягнули на верность Хавальду Альсунгскому, но наши умы и души принадлежат не ему"... Наместник разумно решил повременить как с ответом, так и с тем, чтобы везти свиток королю. Велдакир сам вышел из Академии и отлично понимал чувства профессоров; жаль только, что профессора не понимают, как безвозвратно изменились времена. Наместник считал, что жить в мире с властью куда вернее и безопаснее, чем плеваться в неё высокопарными протестами. И уж тем более - чем разжигать костёр бунта, в котором сам же потом сгоришь... Правильно использовать то, что имеешь, а не гнаться за несбыточным. Никто же не станет уверять человека с отрезанной ногой, что завтра он сможет бегать наперегонки и плясать в трактире? Наместник назначил личную аудиенцию Ректору Академии и этим пока ограничился.
   Утром наместник пришёл в свою личную лабораторию, где за стенками стеклянных ящиков ползали его тонкие любимицы. Их серые, бурые, золотистые, песочно-зелёные тела в мелких чешуйках гибко извивались при свете масляных ламп - словно ленточки, что ти'аргские девушки-крестьянки вплетают в причёски по праздникам. Время от времени какая-нибудь из змеек выпускала тёмный раздвоенный язычок, нащупывая в воздухе новые запахи. Любимица наместника - длинная, медлительная особа цвета бирюзы, родом с островов Минши - наелась и дремала, свернувшись кольцами. Наместник лично покормил её мясной кашицей.
   Змеи завораживают его, как и раньше. Так же, как завораживали в студенческие годы - и потом, когда он всё же стал врачом, а не зоологом. Любовь к загадочной красоте этих созданий не прошла и после, когда трудолюбие и меткий глаз привели Велдакира к месту придворного лекаря. Наоборот, он начал собирать змей с ещё большей увлечённостью, хоть и скрывая, по возможности, свою страсть... Хотя, по сути дела, чего тут стыдиться? Змеи - крайне полезные существа, если знать, как иметь с ними дело. Древние спутники врачевателей.
   Наместник Велдакир прижался лбом к холодному стеклу, прислушиваясь к тихому шуршанию "ленточек". Он впервые за долгое время остался в одиночестве - и наконец признался себе, что превращение совершилось.
   Наконец-то он был наместником в полном смысле. Бесполезные страхи и угрызения совести оставили его. Он знал, что нужно сделать, и был готов сделать это - спокойно, без шума и суеты.
   Наместник Велдакир, однако, покривил бы душой, если бы сказал, что не понял, как совершилось это превращение. Он понял - и, более того, спланировал его. Долгие годы он терпеливо ждал, всегда (будто благодаря заклятиям) оказываясь в нужно месте, в нужное время, рядом с нужными людьми. Сначала наместник лишь лечил раненых альсунгцев и помогал на полях сражений; до него северяне не знали такого целительства. Любой павший в бою был для них законной добычей богов - а точнее, зловещего бога войны без лица и имени. Помощь Велдакира в первые годы войны была неоценима. После в палатках его заменили молодые ученики, а сам наместник остался при командующем Дорвиге, сыне Кульда - том самом, что ослеп в битве на равнине Ра'илг. Старик очень хотел, чтобы Велдакир остался его личным лекарем. Он нуждался в его помощи, но ещё больше (на самом деле) - в дружбе образованного ти'аргца, в вечерних беседах с ним, в негромких, взвешенных советах. Сам Велдакир в итоге привязался к Дорвигу, и вот это уж точно произошло неожиданно...
   Но на Дорвиге он не мог остановиться. В помощи и негромких взвешенных советах нуждался не только суровый бородатый старик. Альсунг оказался отнюдь не просто краем северных варваров, каким Велдакир с детства (и особенно - с Академии) привык его считать. Там были люди гораздо тоньше и умнее Дорвига. Были люди с более серьёзными и необычными недугами, чем слепота. Были люди, которым могли пригодиться его знания - а среди таковых немало нашлось и тех, кто мог пригодиться ему в ответ. Велдакир не считал это чем-то безнравственным. Он оставался врачом и просто делал свою работу - так, как когда-то учил его профессор Орто, величайший, должно быть, знаток анатомии в Обетованном. Да, он лечил знатных двуров - в том числе тех, кому достались земли и замки в Ти'арге... Но Ти'арг был уже захвачен, и только чудо (а точнее - разгром королевы Хелт под Энтором, где магия хлестала буквально из-под земли, и последовавший за этим дерзкий переворот Дорвига) сделало его, в общем и целом, независимым наместничеством. И Велдакир был, пожалуй, одним из первых ти'аргцев, кто искренне принял это положение.
   Главное - чтобы люди были живы. Поэтому бунт против Альсунга для наместника (даже до этого удобного места) был чем-то вроде болотной лихорадки, оспы и легендарной Чёрной Немочи сразу. Это ведь так просто; и теперь наместник Велдакир от всей души недоумевал: почему столько лордов и двуров, воинов Альсунга и рыцарей, столько чиновников Академии-столицы считает его беспринципным интриганом?.. Он всё и всегда делал для блага людей. Он уже не раз спасал Ти'арг от гнева короля Хавальда (который вообще-то скор на расправу - и в Ледяном Чертоге об этом осведомлены...).
   Ти'аргцы могли бы проявлять больше благодарности. Могли бы охотнее подчиняться.
   Две зеленовато-бурых змейки ползли рядом - казалось, что они делают это наперегонки. Низкая трава, выращенная прямо в ящике, щекотала их чешуйчатые брюшки. Их глаза блестели, но ничего не выражали. Наместнику Велдакиру скорбно подумалось, что в глаза животному смотреть всегда проще, чем человеку.
   В другом ящике, по соседству, наместник держал настоящую редкость - золотистое чудо из пустыни за морем. Путешественники утверждают, что южные берега западного материка, знаменитого Лэфлиенна, кончаются скалами и утёсами, за которыми прячется безжизненная пустыня. Туда невозможно подплыть на корабле: берег слишком обрывист, и к тому же местные воды славятся штормами и рифами. Скалы, говорят, выглядят странно, ненормально... резкими - будто кто-то отрезал кусок земли огромным ножом, а потом невесть куда его спрятал. Причём недавно.
   Наместник Велдакир сам не знал, верить ли в это. Западный материк мало интересовал его: он так далеко, а его чудища и красоты так мало касаются насущных вопросов Ти'арга или Альсунга. Однако эту змейку у одного из торговцев Академии он всё-таки приобрёл. Не сдержался - так она была хороша. По словам торговца - из северной части пустыни, оттуда, где решимость любопытствующих из Обетованного ещё не заканчивалась.
   Змейка двигалась юрко, точно маленькая молния или косичка из золотых нитей. Причудливый рисунок её чешуи напоминал именно косичку. Она была тонкой, едва ли с мизинец, обманчиво хрупкой и чувствовала себя сносно только на подогретом песке, при минимуме воды. Наместнику Велдакиру нравилось смотреть, какими рваными и в то же время плавными рывками она перемещается: не извивается и не ползёт кольчато, по прямой, как многие змеи, а друг за другом делает два изгиба и в итоге почти катится по песку, еле касаясь его. Убийственно сложная жизнь, если задуматься: ползать по чему-то раскалённому, причиняющему непрерывную боль - и в то же время не уметь с ним расстаться...
   В этот раз наместник Велдакир долго простоял перед ящиком с песчано-золотистой красавицей. Торговец называл её незамысловато: Убийцей.
   Почему? Ну, хотя бы потому, что её яд действовал ещё вернее яда феорнской чёрной гадюки. Пары капель хватило бы, чтобы за час или меньше остановить сердце взрослого мужчины. Дозы Велдакир проверял на крысах и бродячих собаках, которых бедняки Академии по давнему соглашению доставляли ему для опытов.
   Впрочем, наместник считал, что такое грубое имя совершенно не подходит изящному созданию. Змейку хотелось сравнить с чистым золотом, с кусочком солнца - вовсе не с палачом.
   Истинные палачи есть лишь среди людей. Наместник знал это, как никто другой. Отвернувшись от ящика с песком, он поморщился от боли в правом боку. Там, в печени (он давно это вычислил) зреет опухоль, которая лет через пять-шесть (а если не повезёт - и раньше) заберёт его из мира живых...
   Но время ещё есть.
   Не без сожаления наместник Велдакир толкнул низкую дверцу, запер её на ключ и покинул лабораторию. Ему совсем не хотелось расставаться со змеями - но в приёмной ждала не менее важная встреча.

***

   Резиденция наместника Велдакира была небольшим и тёплым, уютным зданием из светло-серого камня - почти белого, каr многие важные строения Академии. Всего-то три этажа: наместник был поборником простоты; да и к чему роскошь в его едва ли не ремесленной работе?.. Ведь он не король, чья кровь освящена богами (или Прародителем, или просто веками традиции - это уж кому как угодно). Пышные приёмы и увеселения пусть остаются на долю людей вроде Ингена Дорелийского, или его величества Хавальда, или лордов, которые тоже имеют на них куда больше прав.
   Взойдя на непростой пост, наместник первым делом пригласил хорошего архитектора из Кезорре и нанял команду каменщиков, чтобы те соорудили нечто маленькое и уютное, пригодное для тихого житья и трудов. Он согласился вселиться в бывший дворец короля Тоальва, но лишь на время строительных работ. Теперь в великолепном дворце расположилось новое здание королевского суда, а ещё - казармы городской стражи. Наместнику же досталось три тесноватых этажа, просторный подвал для лабораторий и архивов, отсек для прислуги и два крыла - жилое и служебное. Ничего лишнего, и повсюду - аптекарская чистота.
   Стены, по распоряжению наместника, через каждые несколько шагов украсили бело-голубыми знамёнами. На высоких, расшитых серебром полотнищах зловещего вида дракон с кожистыми крыльями восседал на стопке книг; гербу королевства Велдакир никогда не симпатизировал (слишком уж помпезно и угрожающе, по его мнению). Но воля Хавальда есть воля Хавальда. Пусть властители забавляются взаимными устрашениями да громкими образами: дракон Альсунга, золотой лев Дорелии, солнце Минши... Велдакир - только наместник властителя, поэтому он тихо делает свою работу. Тихо и безропотно, будто бы снова с медицинскими инструментами.
   И иногда приходится быть не менее аккуратным, чем с ними.
   В приёмной всю стену напротив двери занимали две больших карты -всего Альсунга и наместничества Ти'арг отдельно. Тут же стоял шкаф наместника с шеренгами бутылок, флаконов и баночек: коллекция редких лекарств, зелий, мазей со всего Обетованного... И ядов, конечно же. Для них наместник отвёл нижнюю полку - самую неприметную. Пыль здесь дозволялось протирать единственной служанке, благостной, чуть-чуть заторможенной старушонке, которая раньше служила жрицей в местном храме Дарекры, но по нездоровью оставила его. Мазь, которая облегчала боль в её старых костях, Велдакир раз в месяц лично готовил из облепихи и сушёных листьев головастого куста. Старуха готова была молиться на наместника. И неудивительно: она была обязана ему всем...
   Наместник Велдакир считал правильным, если люди чувствовали себя обязанными ему - и как врачу, и как ставленнику короля в Ти'арге. Такие узы связывают крепче любых других. Узы благодарности, а не бездумного страха.
   В приёмной его дожидался ещё один благодарный. Когда наместник вошёл, с кресла неуклюже вскочил небритый, бледный человек неопределённого возраста. Скорее он был молод, чем стар - но безобразно худ и покрыт многодневной щетиной. Поднимаясь, посетитель чуть не смахнул со стола вазу с ветками сирени (летом наместник любил держать у себя свежие цветы и травы - они создавали здоровый воздух, отлично настраивавший на работу). Человек ойкнул и забормотал извинения, расправляя сирень. У него были длинные, по-паучьи костлявые пальцы; ошмётки грязи въелись в сапоги и холщовую ткань штанов. Наместник привык даже к зрелищу обнажённых внутренностей - но всё равно брезгливо вздрогнул. Он очень ценил чистоту.
   - Здравствуй, Моун. Хорошо, что ты приехал так быстро. Есть хорошие новости?
   Они оба знали, что на самом деле означает этот вопрос. Наместник задал его нарочито скучающим тоном - будто бы между дел; но он уже успел заметить, как бесцветные глазки Моуна удовлетворённо сузились. Этого, в общем-то, было уже достаточно: наместник мысленно вычеркнул один пункт из длинного списка бедствий Ти'арга. Всё получилось. Облегчение и радость охватили наместника приятным жаром - даже боль в печени притихла, будто намекая на утраченную молодость, на пружинистую походку и крепкий сон...
   Однако требовалось всё-таки провести разговор до конца. Он должен убедиться, что всё прошло как подобает. Операцию следует контролировать до конца - до тех пор, пока не будет отмыт от крови последний ножик.
   Моун поклонился; только опытный врач заметил бы некую неправильность в его движениях. Время от времени у грязного парня дёргалось левое плечо, а корпус могло чуть отводить в сторону, когда он отвлекался. Но это было не сравнимо с тем, что наместник Велдакир помнил из детства этого бедняги. Он помнил, каким мать привезла его в Ледяной Чертог, прослышав о знаменитом лекаре. Женщина - дородная, румяная судомойка из замка - выла и захлёбывалась в рыданиях, катаясь в ногах у Велдакира, которого почти мутило от жалости и неловкости. Её сын казался кучкой костей, кое-как пригнанных друг к другу и наспех обтянутых полупрозрачной кожей. У него непрерывно тряслись то голова, то тело. Мычание, заменявшее слова, понимали лишь мать и (наверное, скрепя сердце) отец, тоже слуга. Женщина очень редко убирала тряпицу, которой подтирала чаду подбородок от слюны и соплей... Ни до, ни после Велдакиру не доводилось сталкиваться с таким мерзко-душераздирающим зрелищем - и с таким сложным случаем врождённой болезни. Он взялся за мальчика, хотя рассчитывать на успех было почти бессмысленно, - просто потому, что не мог поступить иначе.
   Судомойка из Каннерана, твердыни лордов Каннерти на хрустально-чистом озере Кирло, не надеялась на то, что её сына кто-нибудь научит ходить и говорить. Ей, похоже, давно не приходило в голову, что такое вообще возможно. Она плакала и молила об одном - чтобы мальчик выжил. Чтобы Велдакир позволил ему дотянуть до зрелости. Молила так, будто тот был богом, или бессмертным духом (из тех, что защитили Энтор в злосчастной битве), или, по меньшей мере, волшебником.
   Велдакир не был ни тем, ни другим, ни третьим. Но Моун выжил. Больше того - за несколько лет занятий он поставил его на ноги и выправил речь.
   Для наместника то была великая победа - более великая, чем когда-либо сможет представить себе его величество Хавальд или альсунгские военачальники. Победа над природой, над судьбой и собой, над всеми существующими законами медицины. Ну а то, что видел в своём исцелении сам неграмотный Моун - не постичь, наверное, никому, кроме него самого...
   Главным же было то, что в лице Моуна наместник Велдакир получил замечательную, безотказную марионетку. Очередного благодарного, наверняка самого преданного из всех.
   - Господин наместник, - тихо, лишь чуть-чуть заикаясь, выговорил Моун. Он стоял, опираясь о столешницу (на дорогом чёрном дереве останутся жирные пятна), и нервно теребил карман куртки. - Я счастлив Вас видеть. Но новости дурные, - он вздохнул; до Велдакира донёсся запах дешёвой колбасы вперемешку с луком. - Я скакал так быстро, как только мог... Остановился в трактире. Должен был Вас увидеть.
   - Ну-ну, Моун, не томи же меня! - поторопил наместник. Его пациент покусывал губы, чтобы не улыбнуться; да и сам Велдакир ощущал глупейший порыв обнять его и пуститься в счастливый пляс. - Что случилось?
   - Мой юный лорд, наследник Каннерана, погиб, - Моун в показной скорби склонил голову. - Вы же знаете, господин наместник, я был его личным слугой в последние годы... Это так ужасно. Лорд Риарт был добрым хозяином. Да хранят боги память о нём.
   Велдакир выдержал паузу, надеясь правильно подобрать слова - но сердце колотилось, позабыв об осторожности.
   Нет-нет, о ней нельзя забывать. Как и о том, что стражник у дверей в приёмную по-прежнему несёт караул...
   - В самом деле, ужасно. И как же это произошло? Несчастный случай, надо полагать?
   Моун корявым рывком поднял голову. В его лице не было ничего крамольного - сплошная грустная безмятежность. Честное слово, такому бы при дворе жить, а не выносить ночные горшки.
   - О нет, господин наместник. Всё, как Вы и предсказывали. Милорд и миледи так сожалеют, что не послушали Ваших предупреждений... Наверное, у лорда Риарта и вправду были враги. Ему перерезали горло во сне.
   Велдакир вздрогнул. Из сада в приоткрытое окно влетел толстый шмель и, оглушительно гудя, устроился на ветках сирени. Наместник смотрел на его мохнатое тельце, тщетно стараясь не представлять себе подробности... Как варварски. Он ведь настаивал на удушении подушкой (практично и быстро) или на яде - это вообще был бы наилучший вариант. Впрочем, он сам виноват: зачем оставил Моуну свободу действий?
   А может, и хорошо, что оставил. Моун, в конце концов, живёт в Каннеране постоянно и сам должен был понять, что подойдёт лучше всего. К тому же он знает все привычки лорда Риарта - любую мелочь в его распорядке дня.
   То есть не знает, а знал, конечно же. Сердце наместника вновь зашлось в болезненной радости. Одной язвой меньше не исстрадавшейся плоти Ти'арга - что может быть чудеснее?..
   Никакой молодой бунтарь больше не будет грозить короне Хавальда Альсунгского. Никто не станет нашёптывать друзьям-лордам (о, эти безмозглые повесы, только и умеющие, что тянуть кезоррианские вина да гонять кабанов в отцовских лесах - как же наместник не выносил их...) грешные, недопустимые мечты о возрождении независимого королевства Ти'арг.
   И некому больше пророчить трон этого сказочного Ти'арга. Ти'арга, ещё больше недостижимого, выдуманного, нелепого, чем западный материк, куда теперь так рвутся торгаши и мечтатели. Наместник улыбнулся, вспомнив о своей золотой змейке. Вот чей яд был бы идеальным орудием - но Моун посчитал, что такой способ привлечёт слишком много внимания. И верно. Перерезанное горло - такую банальность ведь может сотворить кто угодно. Любой перепивший и подравшийся с Риартом приятель, любая горничная или крестьянка, понёсшая от него бастарда... Правду теперь никогда и никому не выяснить, сколько бы Каннерти ни пытались.
   Каннерти. Семья тех, кто, судя по Книге Лордов Ти'арга, сейчас является ближайшими родственниками покойного короля Тоальва Немощного. "Родственники" - крайне размытое, конечно, понятие. Тоальв, всего-навсего, был женат на двоюродной сестре деда Риарта, старого проныры Каннерти; но всех кровных родичей династии альсунгцы благополучно вырезали ещё в первые годы Великой войны. Их обнаружилось тогда не так уж много, этих родичей: король Тоальв был стар и бездетен. Все родственники через брак сумели быстро оценить ситуацию и, разумеется, присягнули новому правителю. Как и все лорды Ти'арга, они принесли клятву верности Ледяному Чертогу.
   Как и все лорды Ти'арга, Каннерти лгали. Как и за всеми, за ними нужно было тщательно следить - и наместник никогда не упускал из виду возможные семена предательства... К сожалению, Риарт вырос, начитался книжек о славном прошлом и показал зубы. Такое иногда случается. Наместник Велдакир был горд оттого, что не растерялся. А уж то, что слугой Риарта был не кто иной, как Моун, - и вовсе драгоценный подарок. Более драгоценный и сверкающий, чем все змеи из лаборатории Велдакира и все его серебряные медицинские инструменты.
   По крайней мере, тихого, забитого Моуна, что всюду тенью таскался за блестящим юношей, точно никто не заподозрит... Незаменимого Моуна. Самого благодарного, самого наблюдательного человека в Обетованном. Если бы не он, не его сведения, не перехваченные им письма - наместник никогда не узнал бы о заговоре, что назрел в Каннеране. О диком, идиотском заговоре против короля Хавальда - против власти Альсунга, которую не свергнуть вовеки веков, если хоть немного дорожишь жизнью. Против власти, которую сам наместник уже привык считать священной. Он уважал существующий порядок вещей; он был призван охранять его и служить ему. Он не позволит новым смутам разъедать Ти'арг изнутри, не позволит лишить его покоя и благоденствия, добытых с таким трудом.
   А Риарт Каннерти - пусть он был добр, молод и бескорыстен, и даже думал, что желает блага своей стране - мог принести Ти'аргу только смуты. Смуты и кровь, которые ни к чему бы не привели, кроме новых ручьёв крови и новых отрубленных голов. Воды озера Кирло затянулись бы алой плёнкой. А среди отрубленных оказалась бы и собственная голова Риарта, и головы его ветрогонов-сторонников, и (между прочим) немолодая уже голова наместника Велдакира. Которому этого совсем не хотелось.
   Он не думал, а именно знал, что так будет. Он знал, что Альсунг делает с бунтовщиками. Он жил на севере и проникся его нравами - жестокими и простыми, будто почти круглогодичная зима. Он, к тому же, в своё время насмотрелся на Великую войну - на то, как король Конгвар, а затем королева Хелт, брали Ти'арг. Наместник не спал по ночам от мыслей о том, какие расправы ждали бы Ти'арг от Хавальда, прояви эти несчастные земли ещё хоть малейшую непокорность.
   Наместник вырос в Ти'арге. Он оберегал и любил его - его горы, тёмные леса и крошечные городки, травянистые пустоши его севера, и шумную гавань Хаэдрана, и Академию, славнее которой нет в мире, и строгий чеканный язык. Может быть, по-своему Ти'арг любил и Риарт Каннерти - но не понимал его и не жалел. Он был жестоким, самовлюблённым мальчишкой, напрочь лишённым мудрости и чувства такта. Он мечтал о короне независимого Ти'арга, писал нескладные стишки о свободе (их наместнику тоже украдкой привозил Моун) - и совершенно не понимал, какой ценой всё это могло оплатиться.
   Ценой тысяч и тысяч жизней. Даже гномы под Старыми горами, наверное, содрогнулись бы от поступи войска, которое король Хавальд бросил бы на бунтовщиков... О нет, не бывать такому. Только не тогда, когда Ти'арг вверен попечению наместника Велдакира. Только не под его ответственностью.
   Наместник был обычным лекарем, а не убийцей. Заросший щетиной убийца стоял перед ним, рядом с букетом сирени, и преданно, с немым вопросом заглядывал в глаза. Моун снова слегка скособочился - значит, до сих пор волнуется. Наместник вздохнул.
   - Что ж, мне искренне жаль, Моун. Передай, пожалуйста, мои соболезнования милорду и миледи Каннерти. Не понимаю, как могла приключиться такая несправедливость в их чудном замке...
   Моун кивнул. Шмель вылетел в окно, и наместник задумчиво проводил его взглядом.
   - А что Вы теперь будете делать, господин наместник? Займётесь друзьями лорда Риарта? Я имею в виду... - Моун прочистил горло, и тонкий цветочный запах опять заглушила вонь колбасы с луком, - ...приставите к ним охрану? К молодым Нивгорту Элготи, Талмару Лейну...
   - О, само собой, Моун! - уверенно подтвердил наместник - достаточно громко, чтобы безучастный стражник за дверями расслышал. - Конечно. К ним - и, в первую очередь, к его невесте, леди Уне Тоури. Жаль будет, если злоумышленники подберутся к этой юной красавице. Надеюсь, водная Льер этого не допустит... Ты же говорил, что в последние годы твои господа особенно близко сошлись именно с Тоури, не так ли? Обручение, переписка, поездки в гости... Тоури из Кинбралана, боюсь, сейчас грозит наибольшая опасность. Бедняжка Уна: ужасная участь для девушки - овдоветь, ещё не сделавшись женой. Ты не находишь?
   Моун ухмыльнулся, облизал губы - и на миг наместнику померещилось, что кончик языка у слуги раздвоен.
  
   ГЛАВА VIII
   Восточное море. Корабль "Русалка"
  
   Шун-Ди проснулся от того, что ему вдруг стало тепло. Весь предыдущий день плавания он мёрз: в море было ветрено, и, едва корабль вышел из гавани Рюя, солнце скрыла пасмурная завеса. Вдобавок "Русалка" была одним из первых торговых суден опекуна Шун-Ди - очень ветхим, соответственно. Этот устарелый (по меркам мореходства Минши) вёсельный корабль давно не использовали для дальних перевозок, лишь для доставки не особенно важного груза между островами. В силу этой естественной заброшенности, Шун-Ди как-то не задумывался о том, что борта "Русалки" уже в отвратительном состоянии. Следовало бы просмолить доски, и зашить мелкие прорехи на парусах, а полы в помещениях под товар и вовсе, наверное, придётся постелить заново - что это за дырчатая несуразность?.. В общем, корабль продувался всеми ветрами, и, прежде чем рухнуть в тяжёлый сон, Шун-Ди продрог до костей. Даже виделось ему этой ночью что-то холодное - то ли лёд из Альсунга, который в Минши продаётся как диковинка для вельмож, то ли камни, на которых он так часто ночевал в странствиях по западу.
   Но вскоре после восхода, когда бледно-золотой свет забил в щели между досками, а ночная качка подутихла, Шун-Ди прямо почувствовал, как приятная истома окутывает его. Словно мать, мурлыча во сне, завернула его в покрывало из козьей шерсти - единственное на всех рабынь в доме...
   Мать? Но она ведь давно ушла к Прародителю.
   Шун-Ди вздрогнул, рывком сел и сразу поморщился от двойной боли: умудрился одновременно отлежать рёбра на тонкой циновке и с размаху стукнуться головой о перекладину. "Шун-Ди-Го - Невероятно-Везучий", вот именно... Спать здесь, в трюме, было просто пыткой. Товарные помещения, естественно, не приспособлены для сна - но что поделать, если на "Русалке" нет ни одной пассажирской каюты?
   Немного отдышавшись, Шун-Ди взглянул в сторону, откуда исходило тепло... И замер.
   На промятой циновке, с ним рядом - можно сказать, почти под боком - свернулся Лис. Спать он всегда предпочитал в своём зверином обличье. Лапы подогнуты под живот, изящное тело обёрнуто хвостом; безобидное, даже трогательное зрелище. Но Шун-Ди знал, что янтарные глаза Лиса на самом деле прикрыты неплотно, а ворсистые уши улавливают шорох каждой волны о днище - равно как и скрип проржавелых уключин под вёслами, и голодное бурчание в животах гребцов. На золотисто-рыжем меху Лиса (так и хочется запустить в него ладонь, чтобы потонули пальцы...) полосками танцевал свет. Шун-Ди вовсе не собирался таращиться на друга (он, пожалуй, излишне грешил этим и при бодрствующем его состоянии) - но всё равно не удержался и засмотрелся. У обычных лис, не Двуликих, не бывает такого богатого, переливчатого оттенка. Будто гребцы с капитаном захватили в плен маленькое солнце. Хотя и обычные лисы, должно быть, спят в своих норах вот так же напряжённо подобравшись.
   Зато они вряд ли имеют привычку приходить к человеку и дремать возле него, даря своё тепло.
   Лис, кстати, тоже не имел такой привычки. Более независимого (а часто и строптивого, и упрямого до невозможности) создания Шун-Ди не встречал. Если кто-то в Обетованном и мог сравниться в этом с оборотнями, то, наверное, только драконы. И Лис никогда не вытворял ничего подобного. Он много что делал либо в одиночестве, либо исключительно в племени-стае - спал и ел, например. Шун-Ди и представить не посмел бы, что когда-нибудь ночью Лис вот так придёт к нему - и доверчиво уляжется рядом.
   Не посмел бы ни представить, ни понадеяться на такое.
   В первое мгновение Шун-Ди подумал, что всё ещё спит. А потом - что Лис, может быть, болен или забрёл сюда по ошибке... Страшно было пошевелиться: Двуликие так чутко спят. Куда более чутко, чем люди или гномы, чей храп, как говорят альсунгцы и ти'аргцы, слышно за два полёта стрелы.
   Шун-Ди попробовал бесшумно (как мог) перекатиться набок и встать на четвереньки. Доски поскрипывали от мерной качки; сквозь щели и крошечное круглое окошко было видно, как совсем близко синеет и плещется вода. То тут, то там по ходу корабля на волнах появлялись кудрявые клочья пены.
   Циновка, раскатанная, точно тонкая рисовая лепёшка (Шун-Ди помнил, как на его родном Маншахе в такие заворачивают острые тушёные овощи), занимала большую часть отсека - его, по незамысловатому плану кораблестроителя, нужно было забить ящиками и тюками. Раньше так и делалось - всегда, до их странного путешествия... Шун-Ди ещё вчера понял, что травяной запах лекарств и масел ему всё-таки не мерещится: за долгие трудовые годы "Русалки" он успел впитаться здесь в каждую щепку.
   Шун-Ди натянул льняные штаны и рубаху - гораздо удобнее, чем тяжёлое драпированное одеяние шайха-купца. Ниль-Шайху такая одежда на нём наверняка показалась бы смехотворной... Шун-Ди улыбнулся: мысль о том, что ему снова не нужно заботиться о мнении ослов вроде Ниль-Шайха, всё озарила мягким довольным мерцанием.
   Он свободен. Он ещё свободнее, чем был на западном материке. Если можно вообразить самое дерзкое похищение вкупе с не менее дерзким побегом и (по сути) изменой Светлейшему Совету - то он уже совершил всё это. Так чего же теперь бояться?
   Назад дороги нет. "Русалка" уже несёт их на северо-запад. Впервые это не напугало и не расстроило Шун-Ди, а, наоборот, успокоило.
   - Доброго дня, Шун-Ди-Го, - сквозь вальяжный зевок донеслось с циновки. - Что, не спится из-за мук совести?
   Шун-Ди обернулся. Лис уже успел обратиться в человека и теперь лежал, потягиваясь и хрустя суставами. Простыня (всё та же - он забрал её из сада Шун-Ди, будто военный трофей) задралась на его ноге, и было видно, как исчезают, растворяются в воздухе последние золотисто-рыжие волоски. Шун-Ди через силу улыбнулся.
   - Доброго дня. Нет, просто уже светло.
   - Неужели? Всё так банально? А я уж думал, тебя всю ночь терзали кошмары, - Лис зевнул, коротко и ясно показав своё отношение к людскому понятию "муки совести", и повернулся набок. Его космы в растрёпанном состоянии казались ещё длиннее; Шун-Ди пришла в голову нелепая мысль, что миншийские охотники за наживой дорого заплатили бы за такие роскошные меха. - Про того стражника, например. Как он посинел, бедняга, и задыхается. Ты же этого боишься, Шун-Ди Благородный? Что воздушный порошок убьёт его?
   Шун-Ди пришлось со стыдом признаться себе, что за весь предыдущий день (безумный, надо сказать - чего стоили уговоры гребцов и капитана, который лишь за тридцать золотых солнц согласился принять их на борт), да и за ночь, он ни разу не вспомнил о несчастном стражнике... Он вздохнул и сел на циновку возле Лиса.
   - Я аптекарь, - напомнил он. - И уверен, что рассчитал дозу правильно. Там было достаточно для крепкого снотворного, не больше.
   - Ты аптекарь, но не врач, - Лис приподнял рыжую бровь. Он улёгся щекой на локоть, так что один глаз превратился в янтарную щёлку. - Откуда ты можешь знать, что именно у этого стражника нет какой-нибудь непереносимости? И что поутру его сменщик в карауле не нашёл мертвеца?
   Лис подкалывал и дразнил его, сбивал с толку - как на охоте сбивал с толку мышей-полёвок своими прыжками и лёгким топотком. Шун-Ди уже на западе заметил, как Лису нравится это делать. И, судя по всему, ему это нравится не только в своей стихии: здесь, в странах "двуногих", Лис определённо чувствует себя как дома... Шун-Ди ответил честно:
   - Ниоткуда. Но ничего уже не исправить, правда?
   - Правда. Мне до сих пор не верится, что ты согласился, Шун-Ди-Го.
   - Мне тоже не верится, - признался он. - Но я сделал это, потому что считаю тебя правым. Им не должно достаться яйцо Рантаиваль.
   Лис полежал немного в безмолвной задумчивости, а потом вдруг вскочил и вытянул руку - требовательным жестом ребёнка.
   - Достань его ещё раз. Я хочу взглянуть.
   - Лучше после завтрака, - Шун-Ди с улыбкой похлопал по своему ввалившемуся животу. Вчера он, кажется, не съел ничего, кроме горсти сушёных персиков рано утром; как-то некогда было об этом думать. Удивительно, что их сумасшедший план удался и даже погони Совета пока не видно... Рядом с Лисом вообще всё становится удивительным - не только и не столько из-за того, что он оборотень. - А то Сар-Ту придёт нас будить. По-моему, он опасается, что мы везём в Хаэдран что-нибудь черномагическое.
   - Этот твой капитан с рожей головореза?.. Скорее уж тогда - гору ворованного золота или шёлка, - Лис скривился и метнулся за ширму, где оставил одежду. Шун-Ди деликатно кашлянул; он уже понял, что Сар-Ту, с его браслетами из звериных клыков и кровожадными татуировками, Лису явно не по душе. - И где ты такого нашёл?
   - Не я, а мой опекун. Кажется, он выручил Сар-Ту из каких-то неприятностей в молодости.
   Шун-Ди решил не уточнять, что "рожа головореза" принадлежит Сар-Ту по полному праву: раньше он был пиратом и контрабандистом, причём неплохо нажился на своих тёмных делах. Он бы наверняка и сейчас предпочитал их законной торговле, если бы последний король Минши - последний, не по годам мудрый Сын Солнца - не начал суровую охоту на пиратов по всему Восточному морю. Он добился того, что их искоренили почти полностью, и для Минши в море осталось единственное крупное бедствие - альсунгцы.
   В своё время опекун Шун-Ди спас Сар-Ту от казни, поручившись за него перед королём. И Шун-Ди чувствовал (хотя очень смутно), что сам старик был связан с делами друга куда плотнее...
   Как бы там ни было, в их положении жаловаться не на что. Менее отчаянный тип, чем Сар-Ту, ни за что не взял бы их пассажирами без всяких бумаг, в спешке и тайне. Шун-Ди потому и выбрал "Русалку" для их противозаконной ноши.
   И, однако, Сар-Ту до сих пор не знает, что рискует головой... Надо же, сколько зла может повлечь за собой честный поступок. Прав был Прародитель: не дано смертным постичь все витки судьбы. Шун-Ди захотелось взять чётки и помолиться, но низменная плоть вновь напомнила о себе: забурчал желудок.
   - Ну что ж, твой опекун принёс нам немало пользы, в конечном счёте, - Лис выступил из-за ширмы - уже с волосами, стянутыми в хвост, и в опрятном одеянии менестреля. Шун-Ди хмыкнул. С точки зрения Сар-Ту, пожалуй, выглядеть таким чистым на борту "Русалки" просто недопустимо. - Хотя мне этот капитан напоминает Двуликих-волков... С которыми, сам понимаешь, у нас сложные отношения. Кстати, о завтраке: надеюсь, на этой развалюхе есть мясо?
   Глядя, как Лис высокомерным движением вельможи отпирает засов, Шун-Ди опять улыбнулся. Вопреки всем опасностям, утро выдалось на редкость счастливым - впору благодарить Прародителя.
   - Есть. Только, боюсь, оно тоже не угодит твоему вкусу.

***

   После завтрака, когда Сар-Ту наконец отошёл, чтобы поорать на гребцов (просто так, для острастки: в душе он явно не смог отказаться от славных традиций рабства), а Лис стоял на носу "Русалки", лениво ковыряя в зубах куриной косточкой, Шун-Ди отважился спросить:
   - А ты уверен? Я хочу сказать... Насчёт человека, которому мы везём Вещь.
   Лис свирепо зыркнул на него своими глазами-щелями - точно обжёг горячей смолой. Ему не хотелось обсуждать это при капитане, Шун-Ди знал; но заставить себя прямо сейчас вернуться в грязную духоту трюма было почти невозможно.
   - Уверен. Андаивиль поделилась со мной своей памятью, - Лис размахнулся и швырнул косточку за борт. - Хм... Как ты думаешь, Шун-Ди-Го - если её подберут голодные чайки, это будет своего рода злодейство? Поедание себе подобных и всё такое.
   Несколько секунд Шун-Ди смотрел на него в молчаливом недоумении. Вот такая мысль вот в такой момент могла всерьёз озаботить только Лиса.
   - Пожалуй, да. Но, скорее всего, это не помешает им подобрать... Чайки всегда голодны, - он изо всех сил старался сохранять солидный тон; ко всему прочему, приходилось ещё и выплёвывать пряди волос Лиса, которые ветер, развлекаясь, бросал Шун-Ди в лицо. Сар-Ту, конечно, заявил, что сегодня штиль и "Русалка" пойдёт полным ходом - но для него и слабая буря как штиль. - Лис, это важно. Ты действительно не сомневаешься в том, что этот человек... существует? Что у... - он прочистил горло и заговорил шёпотом; туча из волос Лиса удачно скрыла их от Сар-Ту и вспотевших гребцов. - Что у того, кого ты зовёшь Повелителем Хаоса, на самом деле родилось дитя?
   Лис с досадой фыркнул.
   - И когда ты уже научишься доверять мне, Шун-Ди Боящийся-Своей-Тени?.. И поменьше думать там, где нужно просто действовать, - изящным жестом он извлёк из кармана кожаный ремешок и стянул им на лбу свою шевелюру - так частенько делают менестрели из Кезорре и Дорелии. - Я же сказал, что со мной поделилась Андаивиль. Ненадолго она впустила меня в свой разум... Помнишь Андаивиль?
   Шун-Ди кивнул. Естественно, он помнил Тишайшую В Полёте - пламя, которым она дышала, и рубиново-алую, сверкающую чешую на бугристых боках... Андаивиль была больше, величественнее и сдержаннее, чем Рантаиваль Серебряный Рёв. И, наверное, старше. Её по-женски мудрый голос заполнял Шун-Ди до отказа, и он терял дар речи, слушая её - чувствовал себя запредельно слабым, крошечным, точно кролик под когтями коршуна.
   Андаивиль была прекрасна, но от её красоты охватывал трепет ужаса, близости неизбежной смерти. Такие же чувства, впрочем, вызывало многое на западном материке.
   В том числе Лис.
   Шун-Ди порой казалось, что он впал в зависимость от этих чувств - как многие богачи впадают в зависимость от воздушного порошка и дурман-травы.
   - Это великая честь, - тихо заметил он. - То, что она показала тебе свои воспоминания.
   - Сам я не был знаком с Повелителем Хаоса. Это был единственный способ узнать.
   - И, по-твоему, это из-за него... граница между нашими материками стала проницаемой? Из-за его магии? - у Шун-Ди не укладывалось в голове, чтобы один человек был способен на такое. Если, конечно, Повелитель Хаоса в тот момент всё ещё оставался человеком... На западе о нём упоминали редко и не вдаваясь в подробности. Боуги и кентавры предпочитали молчать без уступок, но и от Двуликих можно было добиться лишь редких намёков. Шун-Ди, помнится, довольно скоро решил, что лучше в это не лезть - и, к счастью, сумел убедить остальных в делегации. Даже старый чванливый маг в итоге к нему прислушался.
   Как выяснилось - может быть, и зря. Может быть, сейчас ему было бы проще с более чёткими представлениями о Повелителе. Он, в конце концов, жил не так уж давно - около двадцати лет назад. Он ещё не мог превратиться в легенду.
   Или всё-таки мог?..
   - Я уже говорил тебе, что да, - сказал Лис, и его голос преисполнился той особой бархатной хрипотцы, которая появлялась в нём, когда дело касалось чего-то действительно значимого. Лис смотрел на паруса, туго надувшиеся от ветра. - Я был ещё детёнышем, когда он приплыл в наши земли и сделал то, что должен был. Но мои сородичи рассказали мне кое-что... Повелитель Хаоса закрыл прореху, которая образовалась в материи Обетованного. Магическую прореху. И заодно изгнал главных врагов всех нас - тех, чьё имя даже драконы остерегаются произносить.
   Шун-Ди ощутил странную щекотку внутри. Не в духе Лиса было говорить о ком-либо с таким вот почтением, приправленным страхом. Он с одинаковым задором презирал и Светлейший Совет, и королей с материка - не было для него власти, кроме лесов, ветра да тока крови в жилах добычи. Ну, может быть, ещё музыки... Кем же были эти "главные враги"? И кем был Повелитель Хаоса?
   Волшебником из Ти'арга, как пояснил Лис. Шун-Ди знал мало волшебников - и те, кого он знал, были заносчивыми, неприятными типами, помешанными на зельях и амулетах. В его лавках они скупали благовонные масла и смягчающие мази для кожи с не меньшей страстью, чем пожилые супруги вельмож и шайхов. И обожали строить из себя мудрецов, которым ведомы все тайны мира. Едва ли Повелитель Хаоса был таким.
   Ведь Лис вбил себе в голову, что они обязаны передать драконье яйцо его ребёнку... Дитя Повелителя Хаоса. Звучит странно.
   Но разве не странно то, что они сейчас делают? Лис верит, что это поможет предотвратить продолжение Великой войны - или просто как-то помочь "достойным", союзнический долг перед которыми правители Минши предали. Значит, и он, Шун-Ди, тоже верит.
   - Андаивиль рассказала тебе, что у него была семья? - спросил Шун-Ди, глядя на идущую рябью воду. Вёсла упруго погружались, а затем поднимались, двигаясь плавно и загадочно, словно пролитые в воду чернила. Солнце начинало припекать. Каждое из слаженных движений увлекало "Русалку" вперёд - на север. - Жёны... То есть жена? И дети?
   - Нет! - с хриплым смешком отмахнулся Лис. - Судя по тому, что я слышал, вряд ли это было так... Но ребёнок есть. И мы найдём его в Ти'арге. "Сам Повелитель ушёл из нашего мира, но его кровь не исчезла". Так сказала Андаивиль, и я не сомневаюсь в её словах.
   - Ушёл из нашего мира? - переспросил Шун-Ди. Светлый день, густая синь моря и лазурь неба уже не казались ему такими безмятежными, как утром. Заметив, что Сар-Ту пытливо смотрит на них с кормы, он придвинулся ближе к Лису. - Это значит - умер?
   Лис опять ошпарил его желтизной глаз.
   - Это значит лишь то, что я сказал, Шун-Ди-Го. Пойдём-ка, взглянем на Вещь. Мы должны доставить её в сохранности, так что мне не по себе, когда она так далеко.
  
   ГЛАВА IX
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   Осины шептались друг с другом громко и страстно, почти отчаянно; ветер трепал и дёргал их листья, превращая аллею в одно большое дрожащее существо. Раньше Уна никогда не замечала, что в их шелесте столько разных выражений и тональностей. Казалось, что они спорят - или что заезжий менестрель играет на лире сложную мелодию.
   Уна пришла сюда утром, сразу после завтрака, чтобы побыть одной. Оставаться наедине с матерью было ещё тяжелее, чем видеть слуг. Она захватила из библиотеки книгу (почти наугад, в поисках чего-нибудь простого и успокаивающего, сняла с полки "Поверья о травах целебных и ядовитых" Эннера Дорелийского - в довольно корявом переводе), но вскоре поняла, что без конца перечитывает одну и ту же строку.
   Духота последних дней чуть отступила, но Уна всё равно ждала тени. Похороны прошли позавчера, а что было вчера - она и не помнила толком. Хотелось раствориться в ветре, в булыжниках стены вокруг замка, в пыльной тёмно-зелёной листве - раствориться и не думать.
   Или хотя бы думать поменьше.
   Потому что никакая задачка, никакой заковыристый вопрос или лабиринты философских трактатов не могли сравниться с тем, что встало перед нею сейчас. То, что случилось, не умещалось ни в голове, ни в сердце.
   Медленно, осознанно шагая по дорожке, Уна подбрела к одной из осинок. Кажется, что-то старческое появилось в её походке - раньше она так не шаркала... Уна привалилась затылком к серому стволу, закрыв глаза; книга всем своим мясистым весом стиснула палец, которым она заложила страницу. Ей нужно проговорить это про себя. Она должна повторить ещё раз. Нельзя (да и смысла нет) бежать от правды.
   Итак, они (какие они?..) убили Риарта. И дядю Горо. А отца добила давняя хворь.
   И, если верить навеянному магией сну, он не был ей отцом.
   Она совсем одна. Точнее, они с матерью одни - одни во всём Обетованном. Лицом к лицу с неизвестным врагом. Возможно, с самим наместником Велдакиром, который за что-то ополчился на семью Каннерти.
   Но так ли уж важно это, когда есть вещи пострашнее?.. Отец никогда больше не поцелует её в лоб на ночь своими сухими губами, и не окинет любовным взглядом гобелен со сценой поединка напротив своей тюрьмы-кровати, и не попросит слабым голосом подать ему воды со столика. Басовитый смех дяди Горо больше не будет сотрясать стены обеденного зала; дядя не подхватит Уну на руки, вернувшись из Академии или Меертона; не будет с солидным видом обсуждать с соседями достоинства и недостатки нового помёта гончей суки...
   Не будет - не станет - никогда больше. Осины своим упрямым шелестом повторяли над ней то же самое; как жестоки, оказывается, их тонкие ветви!
   Наверное, уже близился полдень, когда Уна вдруг ощутила, что ей трудно дышать от слёз, а горло точно сдавил железный обруч. Она ни разу не расплакалась при матери - не могла... Ну что ж, лучше осиновой аллеи места для этого и не придумать.
   Уна завела руку за спину и прошлась по мелким трещинкам ствола котяшками пальцев. Мать уже, должно быть, написала тёте Алисии; в какое же горе это повергнет её - потерять сразу двух братьев, потерять так нелепо... Солёная щипучая пелена застилала глаза; Уна прикусила губу и повторила движение. Ей по-детски хотелось боли; пусть будет ссадина, пусть она кровоточит. Человек в плаще вонзил меч в живот дяде Горо. Сможет ли она когда-нибудь искупить его жертву?
   Нет. Можно было даже не спрашивать.
   Такое не искупить - люди просто переживают это. Все. Как-то.
   Но как? Неужели для этого не нужны какие-нибудь особые, чудесные силы?
   - Это худшее лето в моей жизни, - прошептала Уна, обращаясь не то к себе, не то к пушистой осиновой кроне. - Клянусь, худшее.
   - Не надо клясться в этом, леди Уна, - мягко сказал кто-то слева. - По крайней мере - раньше, чем доживёте хотя бы до пятого десятка.
   - Госпожа Индрис...
   Уна поспешно оторвалась от осины. Индрис подошла к ней со стороны замка - так тихо, что невозможно было расслышать. Проказливый ветер играл складками её балахона и пышными малиновыми волосами (которые будто бы потускнели и потемнели - наверное, колдунья хотела показать, что разделяет траур Тоури).
   - Я видела, как Вы ушли сюда. Не хотела мешать, но нам нужно поговорить. Вы не возражаете?
   - Нет, - Уна отвернулась, чтобы смахнуть со щёк слёзы. От льдисто-серебряных глаз Отражения её всё ещё пробирал холодок. - Не возражаю, конечно.
   Индрис приблизилась. Своими по-кошачьи тягучими движениями она напоминала мать - и в то же время Уна не могла представить себе человека, меньше не неё похожего.
   То есть не человека, конечно.
   Хотя чем, по сути, Отражения так уж отличаются от них? Глазами, зеркалами, магией? Уна всегда чувствовала, что есть нечто ещё - нечто главное; ведь такой оттенок радужки наверняка можно встретить и у людей, и среди них есть зеркальщики и рождённые с Даром... Неудачники вроде неё. В самой сущности Отражений, в их жизни должно быть что-то не так. Может быть, здесь корень вечной загадки - этой чуть страшной лукавинки в их взглядах, во вкрадчивых интонациях?
   - Мы с Гэрхо уедем завтра, - сказала Индрис, зажав между пальцами круглый, налитый зеленью лист. Осинки укрывали всю её мягкую фигуру тенью, обращая в смуглое изваяние. - Нельзя больше злоупотреблять гостеприимством Вашей матери... И к тому же нам пора домой. В Волчью Пустошь и Хаэдран, за учениками, а после - в Долину.
   Уна молча ждала продолжения, переложив книгу в другую руку (ей почему-то не хотелось, чтобы Индрис видела название). Она не знала, что ответить. Просить остаться? Предложить вознаграждение за помощь? Извиниться за негостеприимство матери?..
   У неё нет права ни на что из этого. И Индрис, скорее всего, сама это понимает.
   На Уну вдруг навалилась тяжкая усталость - такая, что даже моргать и дышать стало утомительно. Ко всем прочим ударам - ещё один. Завтра она скажет "прощай" своей последней надежде; завтра магия навсегда покинет Кинбралан. И ничего нельзя изменить: всё - с беспросветностью смерти.
   Неужели вот это и есть жизнь?
   - Вы не хотите с нами, леди Уна? - просто спросила Индрис, глядя на неё сбоку. От жадности, с которой колдунья заучивала наизусть её черты, Уне снова стало неуютно.
   Она отвела глаза.
   - Хочу. Но я нужна здесь, в Кинбралане. Без меня матушка будет совсем одна.
   Это было правдой - поэтому приговор себе дался довольно легко. Нечего тешиться ложной верой, нечего отрицать очевидное... Ветви осинки задрожали от нового порыва ветра, который уже осушил слёзы Уны. Щёки раздражающе стянуло.
   - Я нужна здесь, - повторила она, стараясь себя убедить. - Я не смогу уехать с Вами и Гэрхо. Простите.
   - Всё дело в том, что леди Мора против?
   - Не только.
   - У Вас есть Дар, леди Уна. Сильный Дар. Вы можете стать замечательной волшебницей.
   - Я знаю, - спокойно солгала Уна. Солгала, потому что о такой перспективе она никогда и не мечтала - не говоря уже о вере. - Но этого не будет. Нападения... Нашей семье грозит опасность. Я не оставлю её сейчас.
   - Но Вы не выдержите, - тихо и ласково сказала Индрис. Она сдвинулась влево и чуть наклонилась, пытаясь поймать взгляд Уны. Осинки всё шушукались - теперь, казалось, на диковинном языке Отражений. - Мы обе знаем, о чём я. И потом, Ваша магия в случае чего была бы лучшей защитой, чем бездействие.
   - А что, если наместник Велдакир...
   - В бездну наместника Велдакира, Уна, - с внезапной жёсткостью отрезала колдунья. От удивления Уна чуть не выронила книгу - и машинально смерила взглядом аллею: убедиться, что они одни. - В бездну всё и всех! Это Ваша жизнь. Вы уже не ребёнок и свободны в выборе. Вам решать, ехать или не ехать.
   - Я уже решила, - пробормотала Уна, борясь с почти телесно ощутимым искушением. Её охватила слабость - и она испуганно потеребила свой сапфир на цепочке; обычно это помогало сконцентрироваться. Уж не пытается ли Индрис как-то влиять на её сознание? Поймёт ли она, если такое случится? - И Вы слышали моё решение. Я остаюсь. Я не пойду против матери.
   Индрис выдохнула сквозь стиснутые зубы - мелкие, как у белки или куницы.
   - Вы упрямы, Уна. Упрямы, как... - она вдруг умолкла и улыбнулась, показав прелестые ямочки. Если бы таких же не было у Эльды - дочки конюха, предполагаемой невесты Бри, - Уна, наверное, каждый раз бы им радовалась. - Как все беззеркальные девушки, хотела я сказать. Особенно знатные.
   Уна оскорблённо вскинула голову. Разве у Отражений принято бить лежачего? Разве Индрис не видит, что она делает такой выбор совсем не из страха и не ради своего удовольствия?
   - Между прочим, госпожа волшебница...
   - Между прочим, нечего звать меня "госпожой", - с милой бестактностью перебила Индрис. - Тут вроде бы нет Вашей матушки (и слава Порядку)... Между прочим, есть другой выход, Уна. Большая жертва, между прочим, - она вздохнула - как показалось Уне, с наигранным кокетством. - Но я готова пойти на неё ради Вас. Учиться магии можно не только в Долине, знаете ли. Это вызовет кучу трудностей и неудобств, но раз уж нам не сломить Вашу фамильную твердолобость... - и Индрис, задумчиво помолчав, протянула ей руку: - В общем, я попрошу у леди Моры позволения остаться здесь, хотя бы на пару месяцев, и поучить Вас самой. И сообщить в Долину - чтобы позже Вам подобрали более подходящего наставника... Нельзя оставлять всё вот так, клянусь витражами. Вы любите витражи, Уна? - новая быстрая улыбка. - Я их обожаю... Они украшают жизнь. Как и магия. Ну и что, долго мне ещё стоять с протянутой рукой, будто нищенке? Союз?
   После колебания (очень короткого) Уна пожала смуглую ладошку. Она была маленькой и шершавой, но тёплой - такой тёплой, что хотелось не отпускать.
   - Союз.

***

   Той ночью Уна уснула поздно, взбудораженная семейным скандалом, который за ужином подняла мать. Она давно не видела прелестную леди Мору такой разгневанной... Да что там разгневанной - мелко дрожащей от злости, не аристократично раскрасневшейся. Жуткое зрелище - особенно по контрасту с Индрис, которая оставалась спокойной, как скала; лишь серые глаза отдавали грозой. Колдунья благоразумно удалила от общего стола своего непоседливого сына (Уна боялась даже предположить, чем он занимается один, в тесной гостевой спаленке в южной башне; должно быть, рушит заклятиями и вновь собирает мебель семейства Тоури) и громила мать взвешенными, краткими доводами. Живая и гибкая, как кошка, тут Индрис напоминала скорее гладь своего зеркала. С той же безучастностью она немо, одними глазами, попросила Уну уйти, когда спор зашёл слишком далеко.
   Уна встала (в тишине трапезной залы оглушительно скрипнул стул), и мать обожгла её взглядом, описать который можно разве что на миншийском или кезоррианском... Родной язык всегда казался Уне слишком прямолинейным и скованным, тем более - в такие мгновения. Она искренне верила в правоту - и свою, и Индрис, - но ей почему-то остро захотелось исчезнуть, обратившись в облачко пара.
   Жаль, что к такому уровню магического мастерства ей ещё идти и идти... Если её вообще впустят на эту дорогу. Откуда в сердце эта глупая надежда, что всё обязательно будет хорошо?
   С такими мыслями Уна уснула. Снилось ей что-то тревожное, грустное и невыносимо красивое; об отце и дяде Горо вспоминать не тянуло, зато там вновь были терновые шипы, синие глаза и запах жасмина. И боль - большая, старая боль, которой нет имени... Или есть?
   Фиенни.
   Странное сочетание звуков - зов, стон без конца и начала. Уна не поняла его. Это слово (имя?) ни о чём ей не говорило.
   Фиенни.
   Это впиталось в камни Кинбралана - или в её собственную кровь?
   "Я не отец тебе", - сказал отец в её сне, стоя над мёртвой лисой. Сказал, грустно признавая очевидное. Он часто говорил таким тоном.
   А после этого умер. Действительно болезнь наконец-то прогрызла до конца свою добычу - или и тут не обошлось без наместника Велдакира? Благодаря туманным намёкам Индрис, Уна уже почти не сомневалась, что убийц на тракте подослал именно он. Вот только зачем? Какие-нибудь счёты с Каннерти - пусть, было бы логично (те к тому же никогда не скрывали скверных отношений с Ледяным Чертогом и альсунгцами вообще); но причём здесь Тоури? Неужели дело в обручении? Уне не верилось, что наместник Велдакир настолько глуп.
   Или, наоборот, настолько умён и осторожен. По-змеиному... Она проснулась от мерзкого чувства - будто кожи, везде под ночной рубашкой, касаются мелкие, ледяные наощупь чешуйки.
   Утро выдалось зелёным и пасмурным; за внешней стеной и рвом хмуро темнели поля. Солнце уже золотило зубцы и крышу замка за окном Уны. Скатываясь с постели - устало, точно после тяжкой работы, - она уже откуда-то знала, что мать уступила Индрис.
   Наверное, Дар подсказал.

***

   - Что Вы видите?
   Голос Индрис, обычно мягкий и тёплый, как большая подушка, теперь звучал суховато и требовательно. Уна даже слегка оробела. Она смотрела на маленькое рыжее пламя, которое затрещало в камине по безмолвному жесту Отражения, и понятия не имела, что ответить. Все страхи и суеверия, связанные с народом зеркальщиков, воскресли в Уне одновременно. И то, что сорванец Гэрхо, откровенно скучая, бродил из угла в угол за её спиной, совсем не разряжало обстановку.
   - Огонь, - Уна спрятала руки под столом, на коленях - как всегда делала прежде, занимаясь в этой же комнате с профессором Белми, - и сцепила пальцы в замок. Ей казалось, что она почти забыла его чванливые фразы вместе с козлиной бородкой (и слава богам). Но вот выясняется, что тело лучше ума помнит жесты сутулой девочки-подростка, которой хотелось слишком много знать... - Обычный огонь.
   - Обычный? - с пытливым прищуром Индрис по-свойски присела на столешницу (в комнате для занятий, довольно тесной, едва умещалось два письменных стола). Гэрхо фыркнул; краем глаза Уна видела, как он ногтем ковыряет карту Обетованного. На секунду ей захотелось дать сероглазому мальчишке подзатыльник: он хоть знает, сколько лет этой карте и сколько дедушка когда-то заплатил за неё картографу из Академии? - Что это значит?
   - Ну... - облизав губы, Уна снова обречённо вгляделась в пляску жёлто-багряных всполохов. Видеть растопленный камин летом было вообще как-то дико (особенно если учесть, что там нет дров...); оба окна в комнатке были раскрыты, и в них проникали лучи ясного прохладного дня, но духота начинала чувствоваться. - Просто огонь, я имею в виду. Не такой огонёк, какой Вы создали на тракте. И не такой, как... - (как тот, которым я сожгла человека). - ...как получился тогда у меня. Пламя, сотворённое магией, но до предела уподобленное настоящему.
   - А оно настоящее, - со смесью дружелюбия и насмешки сообщил Гэрхо. Его худое, не по годам резко очерченное лицо опять появилось в поле зрения Уны. - Никакое не "до предела уподобленное". Магия ничего не подделывает. И не лжёт.
   Уна повернулась к нему. Её тянуло спорить - то ли из-за новой подсказки чутья по поводу Дара, то ли просто из-за раздражения и усталости. И зачем только Индрис притащила сюда этого костлявого непоседу - боится оставлять его со слугами?.. Хотя в таком случае бояться, пожалуй, разумнее за слуг.
   - Магия играет. Изображает. Приманивает, чтобы причинить боль. Вся история Ти'арга, да и вообще Обетованного - сплошное тому доказательство... Разве нельзя назвать всё это ложью?
   Хмыкнув, Гэрхо вертляво подскочил к самому стулу Уны, наклонился к ней, сложил ладони трубочкой и с невероятно загадочным видом шепнул:
   - Нет. Представляете, миледи?
   - Прекрати, Гэрхо, - велела-попросила Индрис, кусая губы от смеха. - Ты не должен мешать леди Уне сосредоточиться.
   - И влезать в разговоры взрослых, - добавила Уна, сдерживая злость. Шёпот на ухо всегда казался ей чем-то крайне личным; в поведении мальчишки была неприятная дерзость. Разве что матери она могла позволить такое, да ещё дяде Горо с тётей Алисией.
   И - давно, в детстве - Бри.
   - Взрослых? - Гэрхо осклабился, но стальные глаза Отражения ничего не выражали. - Мне девятнадцать лет по Вашему счёту, миледи.
   Невероятно. Просто невозможно. Бывают, конечно, разные задержки в развитии, но это точно не относится к Гэрхо... Все эти дни Уна считала его ребёнком, вряд ли старше тринадцати-четырнадцати. Ей стало жутко.
   Сноп искр с треском упал на каменный бортик камина. Уна посмотрела на Индрис, чтобы убедиться, что её не разыгрывают; колдунья кивнула.
   - Это правда. Мы взрослеем с другой скоростью, леди Уна, только и всего... И живём иначе. И растём в материнской утробе. И умираем, - Индрис опустила лохматую голову и коснулась зеркала на поясе. - Есть много различий, о которых Вы не знаете... И уже не узнаете, наверное, - она тоненько вздохнула, - по воле Вашей матушки. Кое-что люди понимают лишь в нашей Долине - больше нигде. Даже не знаю, хорошо это или плохо.
   Уна потёрла висок, привыкая к новому положению дел. Если вообще можно привыкнуть к обществу двух Отражений сразу. Кончики пальцев призывно закололо, и она крепче сцепила их в замок.
   Что ж, в конце концов, всё не так уж страшно. По крайней мере, в Кинбралане ни им, ни ей ничего не угрожает.
   Наверное.
   Спрячет ли замок, в случае чего, от наместника Велдакира? А от его убийц? И способны ли помочь вот эти "занятия" - пока, по совести говоря, совершенно бесполезные?
   - Хорошо, что моя леди-мать вообще разрешила нам заниматься, - спокойно сказала Уна. Лист бумаги лежал перед ней чистым, перо - сухим. Она вспомнила, сколько листков и тетрадей испортила зря, когда долгими ночами пыталась освоить волшебство сама, по старым книгам, запираясь в библиотеке... Может, суть Дара действительно в чём-то ином? - И делать это наедине. То есть почти наедине, - уточнила она, покосившись на Гэрхо. Тот со снисходительной улыбочкой отошёл к книжному шкафу.
   - Никто и не спорит, леди Уна, - ямочки на щеках Индрис обозначились чётче - верный признак потеплевшего настроения. - Это было непросто. Леди Мора очень волевая женщина - а уж сейчас, в пору скорби вашей семьи...
   "В пору скорби" - вот как красиво это можно назвать. Дядя Горо. Отец.
   На этот раз Уна ощутила целых два узла - в животе и в горле - и поспешно уставилась в камин. Нет уж, при Отражениях она не разрешит себе быть слабой. Ни за что.
   - Вы задали вопрос, и я пока не ответила верно, - напомнила она. - Давайте вернёмся.
   - Давайте, - сразу согласилась Индрис. - Итак, что Вы видите?
   - Огонь.
   - И всё?
   - Огонь, сотворённый магией. Огонь в камине... Красивый огонь. Дающий тепло, - скорее уж жар, в такую-то погоду. Уна бормотала ответ за ответом, а её уверенность сползала вниз, точно отяжелевшая от дождя гусеница. Мимо. И снова мимо. Всё не то. Она помолчала, пытаясь собраться. Мысли разбегались - от отца и дяди к матери, наместнику... К лорду Альену и странным снам: о нём без него.
   Нужно сосредоточиться.
   - Сосредоточьтесь, леди Уна, - тихо велела Индрис, будто проникнув ей в голову. Уна вздрогнула. - Что Вы видите? Прямо сейчас.
   Уна смотрела в камин так долго, что заслезились глаза. Жасмин, тёрн, непонятное имя Фиенни... Чья-то магия, чья-то боль в стенах Кинбралана. Измена. Тайны. Ложь. Многие поколения лжи - бессмертной, бегущей по жилам Тоури вместо крови.
   Да соберись уже наконец!
   Решительно обругав себя лентяйкой и дурочкой, Уна стала думать только об огне. Правильно, надо было сразу отбросить всё лишнее. Вот он, перед ней - такой яркий, простой и чистый. Как солнце. Или вино с миншийскими пряностями. Или лисий мех...
   Её спрашивают, что она видит. Не о том, что он есть.
   Он может быть чем угодно. Видит ли она истину?
   Какая разница, если для неё всё равно существует лишь то, что она видит? Не надо быть философом, чтобы это понять.
   - Горение, - с заминкой сказала она. - Я вижу горение. Что-то текучее, а не результат.
   - Уже ближе, - кивнула Индрис. - А ещё?
   - Наши семейные ужины. Зимой, у очага... Когда мать добавляла мне мёд в чай с травами, - Уна прочистила горло. Ей на миг померещилось, что пламя разрослось, заполнив собой всё целиком - включая её исстрадавшееся зрение. В глазах потемнело, но она слышала, как замер у противоположной стены Гэрхо, как Индрис напряжённо выпрямилась... Они ждут правды. Её, личной правды. Каждый видит только то, что видит - ни больше, ни меньше. "Огонь" - просто слово, но есть и не просто слова. Своё, главное - вот чего добивалась от неё Индрис. - Красные маки на ярмарке в Меертоне. Бриан, сын кухарки, потратил тогда последние семь медяков и купил мне букетик... Подарил на конюшне. Никто не знал.
   - Ещё, - выдохнула Индрис. Огненные искры долетали почти до шапки её волос. - Ты на верном пути, но уйди ещё глубже. Что ты видишь, Уна?
   - Гобелен с поединком рыцарей в комнате отца. Язвы на его ногах. Я только дважды видела их - когда помогала мыть его... Обычно мать меня не пускала.
   Слова тяжело падали одно за другим. Почему-то Уне не было стыдно - наоборот, казалось, что в пламени исчезают и рассыпаются пеплом верёвки, которые долго стягивали грудь. Отражения хранят тайны лучше людей - а этим двоим и не нужны её тайны. Им нужно, чтобы она добралась до сути. Чтобы Дар горел внутри неё так же ярко.
   Индрис взволнованно постучала ногтями по столу.
   - Ещё, Уна. Ещё. Что ты видишь?
   - Драконы из сказок, - Уна не сразу заметила, что улыбается. - Из легенд и сказок тёти Алисии... Огромные, дышащие огнём. Тот менестрель сказал, что они до сих пор живы на западном материке. И мне так хотелось, чтобы это не было враньём.
   - Ещё.
   - Свеча на моём письменном столе. Мой дневник. Я бросила вести его год назад. В тот день, когда решила, что уже не овладею Даром. Свеча горела каждую ночь, пока я верила.
   - Ещё.
   - Тот огонь, которым я подожгла человека на тракте. Мне снятся его глаза. Он был негодяем, наёмником, но кричал от боли - так долго, прежде чем умереть. Он страдал дольше, чем дядя Горо. Я не знаю, простила ли себя.
   - Ещё.
   Индрис сказала это беззвучно, одними губами, но Уне уже и не надо было слышать. Пламя вошло к ней под кожу, затопив нездешним теплом. Боль от этого тепла прихотливо превращалась в наслаждение: ей давно, так безумно давно было холодно...
   Уна не видела уже ни комнаты, ни Отражений, ни скучно-аккуратную стопку книг по магии на столе - но её голос вдруг окреп и зазвучал насыщенно, как чужой.
   - Моя магия. Мой Дар. Правда, которую я ищу. И страсть, которой жду, - она полной грудью втянула дым с запахом гари и проговорила: - Мой настоящий отец и настоящий жених. Моё желание. Я хочу этого - хочу найти их обоих. И отомстить убийцам.
   - Значит, найдёшь и отомстишь, - твёрдо ответила Индрис. - В тебе Дар, Уна Тоури. В тебе пламя. Вот что ты видишь... Отражение себя. Ты наша - так же, как твой настоящий отец. Добро пожаловать, ученица.
   - Получилось, - громко прошептал Гэрхо, тыча пальцем в камин. - Смотрите! Самый редкий способ обрести его - и сработал!
   Уна вцепилась в край стола, отходя от огненного забытья. Её трясло. В комнате для занятий воняло гарью.
   Индрис смотрела на неё по-новому - с прежней лукавинкой, но как на равную. Уна ощутила гордость раньше, чем успела задаться вопросом о том, чем же тут гордиться...
   Потом она заглянула в камин - и поняла. Там не было уже ничего, кроме кучи пепла.
   А на пепле, поблёскивая лаком прямоугольной рамки, лежало маленькое зеркало.
  
   ГЛАВА X
   Северное море. Корабль "Русалка"
  
   Путешествие, на взгляд Шун-Ди и без того долгое, явно затягивалось. Сар-Ту вёл "Русалку" с осторожностью бывалого морехода - и не менее бывалого преступника: старался избегать встреч с кораблями альсунгцев и миншийскими торговыми судами, которыми в это время года кишели и Восточное, и Северное моря. В самом грузе ничего противозаконного не было, да и присутствие на борту Лиса и Шун-Ди при желании можно было бы объяснить невинно: подумаешь - двое друзей плывут по делам в Ти'арг, а на кораблях поудобнее и поновее просто не нашлось места. Но Сар-Ту предпочёл не рисковать, за что Шун-Ди был ему благодарен.
   Лис страдал. Он не любил море, как и вообще открытые пространства - ведь детям лесов жизненно необходима прелая духота и тёмно-зелёный купол, скрывающий небо. Ещё отчаяннее Лис не переносил скуку и однообразие; это Шун-Ди уяснил ещё на западе, в Лэфлиенне. Новые впечатления, встречи и занятия требовались его беспокойной рыжей натуре постоянно, точно хьяна или вино - пьянице. Шун-Ди предусмотрительно запасся верёвочными головоломками и шкатулкой с набором миншийских настольных игр (досталась в наследство от опекуна - разноцветные фишки, кости, стеклянные шарики, похожие на капли дождя; Шун-Ди до сих пор сам не знал, что делать с большей частью этих сокровищ), а ещё, порывшись в памяти, извлёк оттуда тот скудный запас купеческих баек, которым мог поделиться.
   Но Лису, конечно, было мало всего этого. От безделья он не находил себе места и пару раз (в своей манере - не то в шутку, не то всерьёз) признался, что еле сдерживается от того, чтобы вновь принять звериное обличье. Шун-Ди представил себе, что будет, если кто-то из команды встретит на "Русалке" лису цвета золота с янтарными, не по-животному умными глазами... Он бросился отговаривать Лиса, но тот лишь отмахнулся и сквозь хохот спросил, когда же Шун-Ди - Мнительный Зануда начнёт понимать иронию. И всё-таки, просыпаясь, Шун-Ди теперь каждое утро осматривал мешки и ящики в трюме - на предмет следов от когтей. Просто так, на всякий случай.
   Привычка Лиса не спать по ночам, бродя по палубе и наигрывая на лире, изрядно донимала гребцов (что до Сар-Ту - тот просто откровенно свирепел, но уважение к Шун-Ди пока мешало ему объясниться с "менестрелишкой" по-мужски). Во время сильной качки Лис принимался язвить и жаловаться, как капризная дочка вельможи, а в штиль бок о бок с гребцами распевал непристойные песенки - чтобы не пялиться бездумно в бескрайнюю синеву. Он не притрагивался к сухарям, рису и солёной рыбе, зато мяса ему вечно было мало (а что поделать: Шун-Ди попросту не успел снабдить "Русалку" достойным провиантом - так же, как разобраться с денежными сложностями, которых немало накопилось за полтора года). Шун-Ди оставлял Лису свои полоски вяленой говядины и куски курицы, острые от специй; тот не благодарил, воспринимая это как должное.
   По вечерам Лис развлекался тем, что подтрунивал над чётками Шун-Ди и его молитвами Прародителю (старая тема, но проезжаться по ней ему, кажется, никогда не надоедало) или заводил с Сар-Ту заумные разговоры о политике Обетованного, попеременно хуля то Альсунг с Ти'аргом, то Дорелию, а то и (полушёпотом) Светлейший Совет Минши ("Неужели им самим выгодны такие зверские законы против пиратов? Это же надо - смертная казнь..."). Однажды на закате Шун-Ди не удержался и сказал, что Лис противоречит сам себе; тот сузил жёлтые глаза и гортанно протянул на родном языке: "Это называется - двойные правила, Шун-Ди-Го. Двойные нормы, двойные оценки. Не забывай, что Двуликие не обязаны мыслить так же просто, как вы. Любую ситуацию можно развернуть и так, и эдак. Разве не это доказывают ваши легенды и песни?"
   Шун-Ди не знал, что ответить. Он никогда не умел препираться с Лисом, а на корабле это вдвойне выматывало. Острое, хмельное счастье первых дней прошло, уступив место какой-то сложной смеси. Впрочем, Шун-Ди по-прежнему каждый вечер задавал себе один и тот же вопрос - и ответ получал тот же самый. Он не жалел, что ввязался в эту авантюру, бросив всё.
   Не жалел, что везёт яйцо Рантаиваль в Ти'арг.
   С драгоценной "Вещью" в руках Лис преображался. Мурча что-то непонятное, он ласкал и гладил серебристую скорлупу, баюкал яйцо, как ребёнка, или просил Шун-Ди приложить ухо и слушать, как шевелится внутри крошечный дракон. Шун-Ди не слышал ничего, кроме тишины (неудивительно, если подумать об остроте слуха оборотней), но кивал и улыбался, чтобы не расстроить Лиса. Они везли яйцо в отдельном ящике, выложенном изнутри лебяжьим пухом: ему нужно было тепло. Опасаясь качки и шторма, Лис настоял, чтобы ящик примотали цепью к крюку в стенке трюма; Шун-Ди порой казалось - будь его воля, он и спал бы в обнимку с яйцом. Скорлупа была тёплой, покрытой тёмно-синими и серыми прожилками; в длину вытянутое яйцо почти достигало локтя. Шун-Ди тоже считал, что оно красиво. Правда, наблюдать за Лисом в такие моменты было всё же увлекательнее: он даже дышал иначе, часто и глубоко. Похожим образом действовали на него лишь охота и музыка.
   На девятый день плавания Сар-Ту сообщил, что "Русалка" вошла в воды Северного моря. Лис приободрился: гавань Хаэдрана была теперь уже не так недостижимо далека. От его бодрости и Шун-Ди (естественно) стало полегче; день промелькнул быстро.
   А вечером, когда закат раскрасил небо и море широкими мазками жёлтого и розового, словно ширмы в покоях богатой шайхи, они с Лисом снова уединились в трюме - проверить "Вещь". Шун-Ди откинул крышку, и Лис издал сдавленный вскрик.
   - Что та... - Шун-Ди осёкся.
   Яйцо, конечно, никуда не пропало со своего пухового ложа. Но на его остром конце появилась сеть мелких трещинок. Так, будто...
   - Он вылупляется, - с неизъяснимым выражением лица прошептал Лис. - Детёныш вылупляется, Шун-Ди-Го.
   - Детёныш... - какое-то время Шун-Ди просто смотрел на трещинки. Они были тонкими, изломанными, будто линии на человеческой ладони - если не считать цвет. Они были чем-то совершенно неуместным и поразительным здесь, на "Русалке", и вообще в жизни Шун-Ди с острова Маншах, сына рабыни, торговца маслами и мазями. Шун-Ди не знал, чего в нём сейчас больше: восхищённого благоговения или паники. - Ты хочешь сказать... Дракон?
   - Ну конечно, не пчела, - тонкие ноздри Лиса ликующе дрогнули. - И не лев. И даже не голубь, чтобы носить письма Шун-Ди Понятливому. Разумеется, дракон.
   - О Прародитель... - Шун-Ди захлопнул крышку, не позволив Лису заключить яйцо в объятия. Тот плеснул в него свирепой желтизной глаз, но и эта желтизна сейчас не имела власти. - Почему ты не предупредил, что уже пора?
   - А откуда мне было знать? - невозмутимо произнёс Лис. Он скрестил руки на груди и явно не собирался ничего добавлять.
   Шун-Ди тяжко вздохнул. Возразить, на самом деле, тоже вроде бы нечего... Он опёрся локтем на ящик и водрузил голову на кулак: так ему проще думалось.
   - И когда? Сколько у нас времени?
   Лис всплеснул руками.
   - Ты спрашиваешь так, будто у меня хвост и крылья!.. Ну, чешуйчатый хвост, я имею в виду, - он ухмыльнулся - не без кокетства: хвост был роскошный, и Шун-Ди помнил его даже наощупь. - Я не Рантаиваль, Шун-Ди-Го. И вообще не дракон. Понятия не имею. Эсалтарре не делятся с моим народом подробностями личной жизни. И я никогда не имел чести знать, каковы точные сроки созревания их зародышей.
   Этого ещё не хватало. Заныла переносица, а корабль, как по заказу, вдруг сильно накренился влево. Шун-Ди потёр лоб костяшкой пальца. Он давно не испытывал такой растерянности.
   - Я думал, что мы везём ребёнку Повелителя Хаоса яйцо дракона. Яйцо, а не живого... Во имя Прародителя, Лис! - шёпотом простонал Шун-Ди, не в силах смотреть на этот счастливый белозубый оскал. - Что он будет с ним делать? Ты говорил, что это должен быть ти'аргский лорд - точнее, незаконорождённый сын...
   - А кто говорил о сыне? Это вполне может быть и дочь. Андаивиль не уточняла, знаешь ли.
   Ещё лучше. Знатная девушка-северянка (а может, уже и не девушка - вдруг замужняя дама?), которой перепадёт внезапный и бесполезный подарок в виде дракона. Девушка, которая, может быть, представления не имеет о своём настоящем отце.
   Которая - почему бы такому не случиться?.. - и волшебницей-то может не быть. Что делать, если в её крови не больше магии, чем в дряхлой посудине, на которой они плывут, или в самом Шун-Ди? Разве тогда яйцо (или уже детёныш... нет, лучше по-прежнему размыто называть похищенное Вещью) не окажется в итоге в руках мужчин-политиков, лордов, ти'аргского наместника? И можно ли тогда будет сказать, что они спасли дар Рантаиваль от алчности Светлейшего Совета?
   Нет, конечно.
   Они подольют масла в огонь войны, но иначе. Просто бросят кусок мяса другому борцовому псу. Собачьи и петушиные бои были любимым развлечением знати в Минши; у Шун-Ди они всегда вызывали отвращение. Трудно представить, что на них чувствует Лис (правда, лишь когда не голоден, если уж речь о петухах...). Шун-Ди покачал головой: он снова отвлекается. Нужно сосредоточиться на проблеме - благо, она немала.
   Пока Шун-Ди раздумывал, есть ли смысл делиться своими соображениями с Лисом, тот смотрел на него с насмешкой и сочувствием; преобладала насмешка. Так и продолжалось несколько минут: Шун-Ди смотрел на Лиса, а Лис - на Шун-Ди. Потом Двуликий улыбнулся, и его смуглые пальцы отстучали по крышке ящика какой-то бодрый мотив.
   - Вижу, о чём ты думаешь, Шун-Ди-Го - Не-Верящий-в-Двуногих-Сородичей... Дитя Повелителя Хаоса не откажется от дракона просто так. Эсалтарре считают это дитя наследником Повелителя по крови и дару. А они не бросаются такими оценками, особенно Андаивиль.
   - Если будет нужно - откажется, Лис, - устало сказал Шун-Ди. Как объяснить этому золотистому чудаку, что он всё живёт идеалами запада, а в Обетованном их приходится отодвигать? - Если это женщина...
   - Не все женщины поступают так, как миншийки, - заметил Лис. - Не все считают себя рабынями, во всём обязанными мужчинам.
   - ...Или мужчина, преданный королю и наместнику. Мы должны быть готовы к этому. И потом - что он или она будет делать с драконом в Альсунге, где магия почти под запретом?
   - А это уже не касается никого, кроме него или неё, - серьёзно ответил Лис. - Драконы сообщили, кого хотят видеть владельцем яйца. Недвусмысленно сообщили: рёв Рантаиваль до сих пор у меня в ушах, - он тряхнул головой, и Шун-Ди на миг привиделось, что к лисьей голове прижимаются треугольные мягкие уши. - Мы выполняем их волю, только и всего. Дальше всё решит наследник Повелителя. И в его выбор я верю.
   Закатный луч, пробившись узкое окошко трюма, золотил волосы Лиса, собранные (ожидаемо) в хвост. Они сверкали ярче и гораздо естественнее, чем убранство Дома Солнца. Шун-Ди вздохнул.
   - Лис, это безумие. Я не понимал этого раньше, но теперь понимаю. Мы совершили безумный поступок. Мы собираемся доверить нечто крайне важное человеку, которого пока даже не знаем.
   - Скоро узнаем. И потом, Шун-Ди-Го... "Безумный поступок"? Но разве тебе не понравилось? - голос Лиса перешёл в зверино-гортанное мурлыканье, которое всегда сбивало Шун-Ди с толку. Ему вообще начинало казаться, что рядом с Лисом состояние сбитости с толку не поддаётся лечению. - Расслабься. Ты ведь сам говорил, что пути назад уже нет. И потом... - вертикальные зрачки сузились до чёрных ниточек-щелей; Лис напрягся и замер, склонившись над ящиком. - Слушай.
   Шун-Ди покорно прислушался. К плеску вёсел, скрипу уключин и приглушённой ругани Сар-Ту на палубе добавился новый звук: под крышкой, погружённая в лебяжий пух, тихо-тихо трещала, расходясь, скорлупа.

***

   За ночь трещинки углубились, а число их заметно возросло. На следующее утро Шун-Ди первым делом, ещё толком не проснувшись (снились ему драконы и почему-то гигантские белки - одинакового, золотисто-рыжего цвета), откинул крышку заветного ящика. Трещины испестрили уже всё яйцо, точно накинутая сверху паутина, и почти сомкнулись на другом его конце. Внутри совершалось бесшумное, но ощутимое шевеление.
   На циновке, свернувшись клубком, ровно сопел Лис в зверином облике; кончик его хвоста отчётливо белел в пасмурном утре... Да, жары и утомительно-яркого света можно больше не ждать: они ведь в водах Северного моря. Ночью "Русалка" останавливалась, потому что Сар-Ту вёл переговоры со знакомым капитаном - тот вёл торговый корабль на юг, возвращаясь из Хаэдрана. Лёжа в трюме, Шун-Ди пытался по голосу угадать, кто это, но не сумел. Он немного презирал себя за то, что побоялся подняться на палубу; но вдруг приятель Сар-Ту - человек Светлейшего Совета?..
   Хорошо, что Лис не проснулся. Наверное, слишком устал от вчерашней радости. Ну, а ещё от хьяны, пения с горластыми гребцами и очередной порции политических диспутов с Сар-Ту. Шун-Ди показалось, что Лис, перевозбуждённый судьбой Вещи, а потому вдвойне словоохотливый и запутанно мыслящий, довёл несчастного Сар-Ту до дёргающихся век. Бывший пират, должно быть, скоро начнёт прятаться от него - несмотря на свой суровый вид и широкие плечи.
   Лис и сейчас спал по-детски крепко. "Русалку" сильно качало на серовато-синих волнах.
   Шун-Ди вдруг отчаянно захотелось коснуться яйца. Он протянул руку, но сразу отдёрнул её: серебристую скорлупу окружало облако жара. Как если бы он поднёс ладонь к кузнечному горну... Трещинки ширились и перемещались на глазах Шун-Ди; в двух местах сразу между ними показалась густая белая жидкость. А потом яйцо задрожало - довольно мелко, но дрожь отдалась в пух и в ящик под руками Шун-Ди.
   Он облизал пересохшие губы. И перестал дышать.
   Жар усилился (по трюму разнёсся запах горелого пуха), а трещинки разошлись - одна, вторая, третья... Скорлупа истончалась, как плёнка, разламывалась на куски. Белая жидкость сочилась уже по всему яйцу, стекая вдоль тёмных прожилок.
   Что-то решительно и громко затрещало. Шун-Ди вздрогнул. Тянуло что-нибудь делать (что угодно), куда-то бежать - лишь бы не стоять тут столбом... Может, принести воды или второй ящик? Что нужно новорождённым драконам? Шун-Ди почувствовал, как увлажнился лоб. Он никогда не выступал в роли повитухи.
   И мать, разумеется, никогда не рассказывала о том, что полагается делать в подобных случаях.
   В подобных?! Что за чушь? Твоя мать хоть раз видела, как вылупляется дракон? О Прародитель, что я...
   Он не успел довести мысль до конца. Самый верхний кусок чешуи, с острого конца, отвалился и в шлепке белой жидкости (чуть мерзкой на вид - вроде слизи) упал на пух. Шун-Ди зашипел от боли: не заметил, как занозил руку ящиком, слишком сильно стиснув его края...
   Из образовавшейся дыры, прорвавшись сквозь белое и серебристое, показалась крошечная головка, покрытая чешуёй. Не больше пальца в длину, но блестящая, как расплавленное серебро. Шун-Ди разглядел крепко сжатую маленькую пасть и опущенные веки, пластинки панциря на челюстях и на лбу... Сердце бухало во всём теле сразу. Сейчас появится шея - пусть, пожалуйста, сейчас...
   - Он прекрасен, - прошептал Лис над ухом Шун-Ди. Как ему удалось встать и превратиться так незаметно? Дракончик, вытянув беспомощно-тонкую шею, уже расправлял крылья - кожистые, как у летучей мыши, помятые, все в белой слизи, но того же колдовского серебряного оттенка. Можно сосчитать сегменты на них, как на листьях пальмы... Шун-Ди усмехнулся; такое явное, не прикрытое волшебство кружило голову. Ему встречались драконы-скалы - а это дракон-ящерка, младенец, гибкая палочка из серебра... Немыслимо. Чудесно.
   Лис стоял, почти прижавшись плечом к плечу Шун-Ди, и дышали они в унисон. Сонное тепло кожи Лиса смешалось с жаром, который всё ещё шёл из ящика. Шун-Ди отчаянно желал, чтобы этот, вот именно этот миг никогда не заканчивался. Почему, о Прародитель, нельзя останавливать время?
   Глупое желание. Глупый вопрос.
   Видимо, ценность мига - как раз в том, что его не остановить.
   Шун-Ди повернулся и заглянул в жёлтые глаза Лиса.
   - Прекрасен. Ещё прекраснее, чем Рантаиваль.
   - О да, - ухмыльнувшись, выдохнул Лис. Дракончик, тем временем, извлёк из скорлупы хвост и четыре лапы - на них уже были едва наметившиеся коготки. Он попытался устоять в пуху, но опрокинулся набок и издал возмущённый писк. Совсем как котёнок... Шун-Ди поспешно напомнил себе, каким этот "котёнок" станет через несколько лет - и его умиление поутихло. - Только вот... В моём племени говорили, что драконы едят постоянно, пока растут. Похоже, до конца дороги нам придётся отказаться от мяса.
   Шун-Ди поразмыслил и согласно вздохнул.
   - Ну что ж, я не против. А вот одному кровожадному менестрелю труднее будет с этим смириться.
  
   ГЛАВА XI
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   Уна ещё раз перечитала рецепт зелья, от которого должны были возрасти сила и ловкость человека. Впрочем, и не только человека - любого живого существа (если бы, к примеру, Отражению, агху или оборотню с западных земель вздумалось сделать глоток). По словам Индрис, этот "простенький отвар" часто использовали в древности, чтобы укрепить воинов перед битвой. По секрету колдунья добавила (она вообще любила припечатывать свои фразы вензелем "по секрету", понижая голос до мурчащего шёпота; Уну в первые дни нередко раздражала такая манера), что даже альсунгские военачальники и двуры в подобных случаях не гнушались магией. Хотя, конечно, "громкая версия" - сведения, оставленные для менестрелей и летописей, - говорила совсем о другом. Зверская сила альсунгцев, их неудержимая жестокость в бою, успешные набеги на Ти'арг и Минши объяснялись лишь воинским даром и помощью богов.
   Уна вспоминала тех немногочисленных альсунгцев, с которыми ей доводилось мельком сталкиваться в Академии и Меертоне, и удивлялась такому лицемерию. А Великая война и королева Хелт - один знаменитый захват Хаэдрана с морским чудовищем чего стоил? И хватает же теперь совести у короля Хавальда клеймить всех магов "чернокнижниками" и "проклятьем Обетованного"...
   С другой стороны, разве поведение ти'аргских лордов - не большее лицемерие? Присяги каждого из них, и её семьи, Ледяному Чертогу - сквозь стиснутые зубы, через боль и позор?
   И то, что делает наместник Велдакир. Странно, но именно нескончаемый, на толстый свиток, рецепт якобы "простенького" отвара воинской силы заставил Уну впервые задуматься о том, что за человек наместник. Говорят, раньше он был обычным лекарем. До какой же степени нужно измениться, чтобы творить с людьми такие вещи? Такие, как с безвинным дядей Горо и Риартом Каннерти - пусть даже только по убеждённости Индрис...
   Наверное, до такой же, до какой изменилась она сама.
   Палец Уны замер на одной из строчек рецепта, и Индрис решила, что её озадачил ингридиент. Маленькая смуглая рука по-свойски обхватила край столешницы.
   - Что-то не так, Уна? - (уже с неделю назад из речи Отражения исчезло насмешливое "миледи"). - Это обычная ежевика. Её тут полным-полно.
   Уна перечла полувыцветшую строчку, а потом и следующие за ней. "Листья ежевики, собранные лично волшебником или травником в третью или седьмую ночь лунного цикла. Волшебник или травник должен высушить листья и измельчить их в порошок серебряным орудием. Вес листьев составляет половину от веса мяты и кленовой коры, взятых вместе. При большем весе мышцы и связки воина перенапрягутся, и он может пострадать".
   - Строгие пропорции, - пробормотала Уна, стараясь не вдаваться в то, как такое вообще возможно. Индрис кивнула, заправив за ухо пушистую прядь - её волосы из благопристойных тёмно-каштановых уже превратились в винно-красные.
   - Пропорции - главное при изготовлении зелий. Всякое их нарушение приводит к гибели целого. Я выбрала этот рецепт, именно чтобы приучить тебя к внимательности и аккуратности. Он несложен, но для этого идеален. Мы всегда предлагаем его способным ученикам.
   Явно только "беззеркальным", подумалось Уне. Трудно представить, чтобы мать учила Гэрхо "внимательности и аккуратности" - а если и учила, то безуспешно.
   Она, конечно, не стала произносить это вслух.
   - Ни разу не встречала ежевику в окрестностях замка.
   - Зато я встречала, - улыбнулась Индрис. - В осиннике за западной стеной, у усыпальницы вашего рода. Через две ночи как раз будет нужная...
   - И я пойду собирать ежевику? - спросила Уна, чувствуя в себе детский азарт и немного его стесняясь. Правда, смущает место: имеет ли она право так быстро тревожить отца и дядю Горо своими, как выражается мама, "заумными игрушками"? Имеет ли право предаваться чему угодно, помимо скорби?.. Её новое зеркало вздрогнуло, всей рамкой вжимаясь в пояс; Уна ещё не привыкла к нему и испуганно выдохнула. - Мне не хотелось бы идти одной. В первый раз, по крайней мере.
   - Я пойду с тобой, если хочешь, - просто сказала Индрис. - Но вообще посоветовала бы тебе пригласить леди Мору.
   Уна нервно усмехнулась и отодвинулась от колдуньи. Она просто не знает, о чём говорит.
   Или всё-таки знает?
   Порыв ветра из окна, принёсший запах зелени и влажного камня, пролистал страницы книги о травах и животных Ти'арга. Ежевика, значит... Уна вздохнула.
   - Она ни за что не согласится.
   - Да ну? - Индрис с сомнением цокнула языком. - А я почти уверена, что согласится. Вам давно пора поговорить начистоту.
   - О моей магии или об убийцах на тракте?
   - И о том, и о другом, - серебряные глаза Отражения изучающе прощупывали лицо Уны - опять. - Но вообще-то я имела в виду третье... Самое важное. Ты знаешь, о чём я, Уна. И сбор ежевики отлично подходит как повод.
   Уна опустила глаза, стараясь удержать сбившееся дыхание. Несколько дней назад на одном из занятий их с Индрис беседа вдруг стала особенно откровенной. Наверное, этому поспособствовало отсутствие Гэрхо: мальчик-юноша унёс свою юркую костлявость на кухню - якобы чтобы помочь слугам с ужином, но скорее уж (как подозревала Уна) чтобы стянуть побольше кусков сладкого пирога и продолжить опустошать запасы варенья. Если бы мать знала, как вольготно Отражение чувствует себя на кухне и в кладовых Кинбралана, ему бы не поздоровилось. Никакая магия не спасла бы.
   В том разговоре Уна призналась, что часто видит странные сны - то о прошлом Обетованного, то о родных и знакомых, то вообще непонятно о чём. "О, ночные кошмары - постоянные спутники Дара, когда он пробуждается. Тем более, если он так силён и крепок, как твой. Так что даже не пробуй беспокоиться об этом", - беспечно утешила её Индрис, выхватив пару кислых вишен из миски на столе. На вишнях они прорабатывали чары невидимости - те самые, в которых Уна позорно провалилась с кольцом. Оказалось, что дело просто в объекте: чем он жёстче и больше, чем сложнее будет протекать заклятие. Конечно, ни в одном из доступных Уне источников нельзя было встретить таких рекомендаций. Вообще, рядом с Отражениями многое в магии начинало казаться более ясным и каким-то... чуть ли не повседневным, домашним. Уна привыкла к почтительному трепету перед тайнами волшебства, но сейчас он исчезал, уступая место чему-то новому. Другому отношению, для которого ей пока трудно было подобрать имя.
   Тогда Уна впервые за долгое-долгое время (если не считать зарождения зеркала - ошеломительно яркого воспоминания и самой большой загадки в её уроках) расслабилась; ей захотелось окунуться в доверие к Индрис, как в тёплую ванну, и наконец-то рассказать ей то самое, тревожное, до сих пор нагонявшее жуть. Уна поделилась своим сном об отце, мёртвой лисе и розах. Она говорила спокойно, скупо и без лишних деталей роняя слова, но щёки горели, а сердце билось часто-часто, точно у влюблённой. Индрис, как всегда, пристально наблюдала за ней, а затем спросила: "А к чему склоняешься ты сама? Принять это за Дар или за собственные страхи?"
   Вопрос звучал так нелепо, что Уна рассмеялась - но смех её быстро угас, перейдя в какое-то старческое кряхтение. Она промолчала, хотя собиралась заверить наставницу, что подобных страхов у неё никогда не было. Что она никогда не сомневалась в том, кто её отец. Это был Дарет - безропотный и робкий лорд-калека, человек, которого она видела аккуратно дважды в сутки, от которого всё детство слышала одни и те же слова. Лорд Дарет, мечтающий о людях, здоровых ногах и свободном, как прежде, Ти'арге. Во всём, до своего же глухого раздражения (если не сказать - злобы) покорный леди Море, заботливой супруге. Вечно кашляющий ценитель фруктов, а ещё летних дождей и гроз; в этом их с Уной вкусы сходились.
   Ведь так? Ведь это был он?
   Это не мог быть никто, кроме него. Мать...
   Образ с пугающей яркостью соткался в голове Уны - соткался из тёмных нитей, наверняка не без помощи старухи Дарекры. Новый, запретный образ; прежде ей удавалось высекать из себя такие мысли. Мать - это свято, как всем известно, как есть; нельзя думать о ней - вот так.
   И всё же...
   Мора Тоури, уходящая в ночь, чтобы изменить мужу. Мора Тоури с распущенными каштановыми волосами, с побледневшим от страсти лицом. В своём любимом бархатном платье цвета сумерек. Мора Тоури - и некто, чужой их семье человек, воровато поворачивающий в замке ключ.
   И то, что могло произойти после.
   Уна вспомнила свидание Эвиарта и Савии, которому невольно помешала во дворе гостиницы. То, как они задыхались, шарахнувшись друг от друга, как служанка застёгивала крючки на платье... Неужели её мать могла быть такой же? Это гадкое слово из Свода Законов, составленного королём Хавальдом вместе с двурами и избранными лордами Ти'арга. Порочное слово, отдающее пряностями и грязью. Прелюбодейка.
   Однако именно так и сказал отец в её сне - перед тем, как растаять, сам похожий на мёртвую, растерзанную лису на постели: воплощение обречённости. "Смерть и измена", - сказал он.
   Уна ещё раз дотронулась до своего зеркала, будто ища у него поддержки. Порой она жалела, что этот кусочек стекла не способен разговаривать. А ещё чаще, при взгляде на Индрис и Гэрхо, ей казалось, что всё-таки способен - нужно лишь научиться понимать язык... Лишь стать настоящей волшебницей.
   Как королева Хелт. Как лорд Альен.
   Можно ли задать такой вопрос, не оскорбив мать? Можно ли (что сложнее) задать его так, чтобы она ответила правду?..
   Уна разгладила свиток с рецептом. После мяты, кленовой коры и листьев ежевики в списке значились шиповник и (о боги) три вороньих пера.
   - Я позову матушку. Но не обещаю, что решусь заговорить с ней об этом.
   - Решишься, - улыбнулась Индрис. - О Уна, ты из тех, кто рано или поздно обязательно решается.

***

   Тем же вечером, во время ужина, пришла почта. В обеденный зал прибежал мальчишка - сын кого-то из слуг, который частенько помогал старику-привратнику, дряхлому до почти полной неподвижности и редко покидавшему свою каморку. Мальчишка возбуждённо пискнул, что двое гонцов едва ли не одновременно подъехали со стороны леса, одолели мост и теперь просят поднять ворота.
   Уна удивилась: письма появлялись в Кинбралане, мягко говоря, не очень часто. А уж чтобы сразу два... Последние соболезнования от дальних родственников и просто от знати Ти'арга пришли дней десять назад. С тех пор, согласно этикету, никто не мешал трауру семьи Тоури. В Ти'арге скорбь по умершим всё ещё свято чтилась; дедушка порой гордо замечал, что их стране в этом отношении чужды дорелийское легкомыслие и альсунгская бестактность.
   Уна никогда не бывала ни в Альсунге, ни в Дорелии, поэтому не решалась судить.
   За одним столом с ними ужинали Индрис и Гэрхо; Эвиарт, отличившийся в качестве защитника, тоже был приглашён, но каждый раз скромно отказывался и продолжал есть со слугами. (Уна, однако, подозревала, что дело не только в скромности: ужины слуг наверняка проходят не в таком унылом, натянутом молчании). На присутствие Отражений мать соглашалась с улыбкой, но стиснув зубы. Уна была уверена, что у неё просто не хватало духа отказать - из-за случившегося на тракте и из-за статуса учительницы, который колдунья неожиданно обрела в их стенах.
   Время шло, учащались дожди; дни становились более прохладными, а зелень - более тусклой. Трижды в сутки все здесь чинно орудовали ножами и вилками, но отлично понимали, как неустойчив такой расклад. Леди Мора не вытерпит Отражений надолго, в том числе ради Дара дочери... Дух покойного лорда Гордигера витал где-то возле неё - то вокруг знамён с осиновыми прутьями, то в недрах платяного шкафа - и твердил, что Отражения в Кинбралане отвратительны и опасны не меньше, чем те убийцы. Или болотные духи из сказок. Или альсунгские сборщики налогов. Или знаменитая Чёрная Немочь.
   Выслушав писк мальчишки, все, кроме Гэрхо (от еды его не смогло бы отвлечь, наверное, даже нападение на замок), прервали трапезу и вопросительно повернулись к леди Море. Она сидела там же, где и всегда, оставив место во главе стола пустым. Возможно, это было немым приглашением для Уны - но одна мысль о том, чтобы занять его, чтобы заменить дедушку и дядю Горо, вызывала у Уны ужас и отвращение. Иногда (особенно в первые дни после похорон) леди Мора обращала к этому стулу тоскливо-благочестивые вздохи, которые почему-то ужасно злили Уну. В такие секунды ей казалось, что от матери ещё слаще, чем обычно, пахнет розами и ванилью.
   Уна тоже подняла взгляд от тарелки, на которой куриные крылышки сиротливо жались к гороху; есть ей не хотелось. Отложив вилку, мать промокнула губы салфеткой.
   - Представились ли гонцы?
   - Нет, миледи.
   - Они с гербами?
   - Э... - мальчишка приоткрыл рот, вспоминая. - На плаще одного что-то было... Красная птица. С длинным клювом... Простите, не помню, как она называется.
   - Красный журавль, герб семьи Элготи, - кивнула мать, ободряюще улыбаясь мальчику. Её глаза мягко засияли, лицо округлилось: она любила получать новости от соседей. - А другой?
   Двери за спиной мальчишки скрипнули, и вошёл Бри с десертом - тарелкой медовых пирожных. В последнее время (после отца и дяди) он чаще прислуживал за столом, чем помогал на кухне. На Уну он смотрел с состраданием - или не смотрел вовсе, краснея и простецки ероша чёлку пятернёй. Когда Бри почтительно подходил сбоку, чтобы подсолить ей суп, налить вина или забрать пустую посуду, Уна на пару мгновений задерживала дыхание, чувствуя, как внутри червячком копошится досада - неприятная, похожая на тошноту. Впрочем, скоро она привыкла и научилась не замечать Бри.
   Почти не замечать. Вежливо и сухо кивать ему, как всем другим слугам.
   Давно пора было сделать это. Теперь есть заботы поважнее. И её уже на самом деле не интересовало, что Бри думает (если что-нибудь думает) о её магии. Занятия с Индрис, естественно, проходят за закрытыми дверями, но глупо надеяться, что хоть кто-то из слуг не знает о них.
   Пирожные выглядели весьма аппетитно, но отреагировал на них только Гэрхо - весь вытянулся и подвинулся на краешек стула, поводя носом с горбинкой, точно голодный кот. Остальные ждали ответа мальчишки, который грыз ноготь, пытаясь вспомнить, был ли герб у второго гонца. Наморщенный лоб, которого явно давно не касалось мыло, выдавал напряжённую работу мысли.
   - Не помню, миледи... Странно это. Я даже не помню, как он выглядит. Ну, просто человек... В сером. Лошадь гнедая. На шее - какая-то цепь с деревяшкой.
   Последняя деталь матери не понравилась, но она повторила благосклонный кивок. Индрис, сидевшая напротив Уны, наклонила голову так, чтобы кипень волос прикрыла лицо, и чётко проговорила одними губами: "Чары отвода глаз". Недавно они целый день посвятили тому, чтобы научить Уну читать по губам - до того, как она не овладеет (если овладеет) техникой проникновения в мысли. Зрачки колдуньи расширились, почти заполнив серую радужку. Зеркало на поясе дрогнуло и вжалось Уне в пояс, будто живое.
   Похоже, гонцы привезли далеко не заурядные соболезнования.
   Двумя пальцами Уна взяла пирожное с подноса Бри - хотя сомневалась, что еда пролезет ей в горло. Дрожь зеркала передавалась ей, изливаясь онемением и колотьём в пальцах. Голос матери, отдающей распоряжения по поводу гонцов (разместить их в гостевых спальнях южной башни, накормить на кухне...) доносился как бы издалека.
   В замке была магия. Новый источник магии. Волшебник.
   Уна снова переглянулась с Индрис, но та еле заметно покачала головой. Нужно ждать.
   Чуть погодя внесли письма. Одно из них, с печатью рода Элготи, слуга сразу передал матери. А другое...
   - Миледи... То есть госпожа... Это для Вас.
   И письмо легло на скатерть рядом с Индрис. Люди Кинбралана всё ещё старались не дотрагиваться до неё и не подходить слишком близко - несмотря на то, что с Гэрхо без всяких внутренних препятствий пили разбавленный эль, играли в кости и "лисью нору".
   Шёлк платья натянулся на пышной груди леди Моры: она гневно вдохнула, глядя, как Индрис ломает печать на своём письме. Зал от пола до потолка залило напряжённое молчание - лишь Гэрхо, облизывая кончики пальцев, поглядывал на второе пирожное.
   Мать, всё больше бледнея, пробежала глазами своё письмо. Неужели не спросит?..
   Бри на цыпочках двинулся к двери, но окрик леди Моры остановил его. На её щеках - вместо недавних дружелюбных ямочек - выступили розовые пятна.
   - Бри, возьми это, отнеси на кухню и брось в печь, - унизанные кольцами пальцы безжалостно скомкали лист; Уна нервно сглотнула, глядя, как в белом кулаке исчезают мелкие завитушки чьего-то почерка. - Или просто в очаг - как сочтёшь нужным. Сожги так, чтобы ни клочка не осталось. Ты понял?
   - Да, миледи, - Бри подскочил и с поклоном забрал комок. Уна видела, что он слегка напуган.
   - Я запрещаю кому бы то ни было разворачивать и читать это, - нараспев продолжила мать. Уна давно не видела у неё таких тёмных свирепых глаз - даже на тракте страха в них было больше, чем ненависти. - Ты слышал меня? Кому угодно. Могу и порвать, но хочу, чтобы ты понял, как я доверяю тебе. Сожги это лично, своими руками, Бри. Это ясно?
   - Ясно, миледи, - пот выступил над верхней губой у Бри, вокруг пореза от бритвы (Уна раздражённо подумала, что он, похоже, никогда не научится бриться, как подобает мужчине); капельки отчётливо сверкали при свете канделябров и настенных факелов.
   Он снова поклонился и вышел - чуть более торопливо, чем всегда.
   Уна прикусила изнутри щёку, старательно не глядя на кипящую от злости мать.
   Нужно всё-таки попытаться.
   - Это было письмо на твоё имя?
   - На имя семьи Тоури, - мать откинулась на спинку стула и в несколько глотков осушила бокал с вином. Потом выдохнула, силясь успокоиться. Всё её мягко-округлое, располневшее тело было перекручено, точно в боли. - На твоё и моё.
   - От кого?
   - От лорда Элготи и его сына.
   - Что там было, матушка? Я имею право знать.
   Леди Мора улыбнулась, отломив от пирожного крошечный кусочек. Она всегда любила сладкое, а мёд был её отчаянной страстью.
   - Нет, Уна. Не имеешь. Ничего важного - просто оскорбительная глупость, - она тряхнула головой. - И мы не будем обсуждать это при посторонних... Доченька.
   Доченька. Уна опустила глаза; сейчас это слово почему-то звучало хуже ругательства.
   Интересно, есть ли заклятия, чтобы восстановить бумагу из пепла? И под силу ли ей будет такое?
   Или просто встать и выбежать следом за Бри?.. Он отдаст ей письмо, если она попросит.
   Нет, это тоже не выход. Уна вдруг вспомнила, что молодой Нивгорт Элготи был другом Риарта. Или, по крайней мере, приятелем. Они часто охотились вместе, рыбачили на озере Кирло... Что такого могло быть в том письме?
   - И к тому же, - прибавила мать, доедая пирожное, - мне кажется, что кое-кто ещё тоже не желает посвящать нас в свои дела, - она с улыбкой посмотрела на Индрис, которая уже спокойно свернула и отложила своё письмо. - Так почему бы и мне не сохранить свой секрет? Разве у каждой женщины нет своих тайн?
   - Может быть. Но мне нечего скрывать, леди Мора, - сказала Индрис, невозмутимо встретив карий взгляд. - Это письмо от моего друга из Долины, и доставил его один из его учеников. Я сообщила своему другу о Даре леди Уны, и он уже на пути сюда, чтобы помочь в её обучении... Он не задержится надолго, - пообещала она с не менее очаровательной улыбкой. - И не разгласит вашу семейную тайну. Он опытный и талантливый маг - такие, поверьте, умеют хранить секреты. Иногда лучше прочих. Контроль с его стороны пойдёт на пользу.
   - Как вы посмели? - прошипела мать, комкая скатерть, как только что - свиток. Она определённо имела в виду и Индрис, и Гэрхо - будто бы паренёк что-то смыслил в играх матери. - Без спроса? Без моего разрешения? Звать в мой дом - и в такое время?!
   - Его зовут Нитлот, - прощебетала Индрис, заботливо пододвигая к сыну третье пирожное. - Нитлот - боевой маг и один из лучших наших Мастеров. И нет, миледи, Ваша дочь ничего об этом не знала. Просто мне очень важно познакомить их... Не сердитесь, ему можно доверять. И кстати, миледи... - новая улыбка оказалась ещё шире - а зеркало Уны задрожало, почуяв очередную волну магии. Привлекающие и успокаивающие чары распространились над столом, как невидимое облако; оно благоухало не то мятой, не то лавандой. - Через два дня Вы будете сильно заняты? Леди Уна хотела пригласить Вас на вечернюю прогулку... В осинник у фамильной усыпальницы. За ежевикой.
  
   ГЛАВА XII
   Северное море, корабль "Русалка" - наместничество Ти'арг, гавань Хаэдрана
  
   - Как бы нам его назвать? - задумчиво спросил Лис. Он сидел на башенке из ящиков, в которых от качки позвякивали флаконы с лекарствами и маслами. Лис болтал ногами и казался беспечным, как никогда - хотя приближался берег Ти'арга, а с ним сотни новых вопросов.
   Шун-Ди сидел у подножья "башенки", скрестив ноги, а дракончик вился вокруг него, подобно игривому щенку. Или, скорее, котёнку - если учесть нежно-сладкую грацию его движений. Эта сладость, впрочем, не отменяла чувства опасности, которое всё ещё не покинуло Шун-Ди - и возвращалось каждый раз, когда он смотрел на серебристую чешую, крылья, как у нетопыря, и мелкие острые зубы.
   Надо сказать - не по возрасту острые... Шун-Ди мельком глянул на свои пальцы и вздохнул. Сар-Ту и гребцы, наверное, думают, что в трюме он тайком везёт любимого кота, с которым не смог расстаться. Или кусачего попугая - вроде того, что держал один из магов в их экспедиции на запад.
   Держал до одного печального случая. Лисица-Двуликая, приятельница Лиса с синим, как сумерки, мехом (если Шун-Ди не путал, её звали Аратха) не устояла перед искушением, и магу пришлось распрощаться с попугаем навсегда. По крайней мере, до света, покоя и забвения, которые обещаны всем в чертогах Прародителя...
   Маг, мягко говоря, разозлился. Он в самом прямом смысле метал громы и молнии.
   А Лису было смешно. Ему всегда было смешно - и после он хохотал даже над тем укусом в ладонь, которому Шун-Ди (по глупости) придал столь большое значение. Это случилось, когда Лис впервые принял звериный облик в его присутствии; во внезапном укусе опьянённый Шун-Ди увидел знак признания, доверия, посвящения в дружбу... Что угодно - только не простую шутку, которой этот укус оказался на самом деле.
   Ранки от зубов Лиса быстро затянулись, а через несколько лун и шрамы сошли. Шун-Ди редко признавался себе (но всё-таки признавался), что не хотел этого.
   А вот следы от укусов дракона, возможно, заживают быстрее, чем от шуток оборотня... О Прародитель, ну что за бред лезет в голову?
   Дракончик, устав резвиться, распахнул кожистые крылья и снова тяпнул Шун-Ди за палец - уже и так болевший. Он поморщился и взял из стоявшей рядом миски очередную полоску сушёного мяса. Аппетит у дракончика был просто тигриный: Шун-Ди с каждым днём всё больше недоумевал, как в такое крошечное, изящное тело помещается столько еды?
   - Назвать? - переспросил он, пока полоска мяса с чавканьем исчезала в розовом горле; чешуйки на длинной шее (толщиной в два пальца Шун-Ди) переливались оттенками серебра - то цвета тумана утром, то дорогой посуды, то бликов света на каплях росы... Видно было, как слишком большие куски пищи выгибают плоть изнутри. Дракончик жевал с радостью ребёнка, поглощающего сласти, широко раскрывая рот. - По-моему, пока достаточно просто "дракончика". Вряд ли у нас есть право давать ему имя без ведома матери.
   Лис презрительно фыркнул.
   - Звать дракона драконом? Ну уж нет. Идиотски и унизительно.
   Шун-Ди подул на укушенный палец. Поднял глаза - прямо напротив красовались узкие смуглые ступни, пятками бьющие по ящикам, и застиранные льняные штаны.
   - Ничего унизительного. Я ведь зову тебя Лисом.
   - Потому что мне это нравится, Шун-Ди-Го. А ему - нет.
   Дракончик покончил с мясом и принялся выковыривать его остатки из щелей между зубами, орудуя раздвоенным язычком. Его движения сделались сыто-замедленными, а светлое брюшко слегка округлилось.
   - Ты считаешь? - с сомнением спросил Шун-Ди. На его взгляд, дракончику было совершенно наплевать. - Ладно. Как хотела назвать его Рантаиваль?
   - Не знаю. Со мной она этим не поделилась... - Лис пощёлкал пальцами на мотив старой миншийской песни. Шун-Ди опасливо ждал, до чего же он додумается в итоге. - Как тебе Аркьядр? Грозно и звучно.
   - "Молния" на языке Двуликих?
   - Скорее уж "всполох". Или "вспышка". Что-то огненное и короткое.
   - Даже не знаю... Рантаиваль ведь из той породы, что дышит раскалённым паром, а не огнём. Он не сможет выдыхать пламя, когда вырастет.
   - Ну и что? - Лис уязвлённо приподнял рыже-золотую бровь. К своему менестрельему дару подбирать нужные слова он относился весьма щепетильно. - Как раз не так заурядно. Серебристый всполох. Ночной. Лунный.
   - Тогда уж Звездопад, - усмехнулся Шун-Ди. Дракончик, заведя крылья за спину, обнюхивал его сандалию - явно размышлял над тем, покусать ли эти пальцы тоже. - Или Ветер. Или Снег. Знаешь, как зимой в северных королевствах...
   - Не надо объяснять мне, что такое снег, Шун-Ди - Забывчивый, - Лис гибко потянулся, непонятно как усидев на шаткой конструкции из ящиков, и подтянул под себя ноги. - Я же говорил, что был в Альсунге. Там и смотреть особенно не на что, кроме снега - Ледяной Чертог и окрестности... Брр. А твои варианты, уж прости, звучат как клички для лошадей.
   Шун-Ди хотел было обидеться, но потом передумал. Обижаться на Лиса он по-прежнему не умел. Дракончик заинтересованно потрогал его ногу острым кончиком хвоста - и тут в голове словно что-то щёлкнуло.
   - Иней, - произнёс он. В миншийском это слово было заимствованием из ти'аргского. Шун-Ди видел такое всего однажды, когда позапрошлой зимой приплыл в Хаэдран с торговым рейдом. Одной флотилией с ним плыли другие купцы с Рюя, Маншаха и Гюлеи - везли шёлк, жемчуг, снадобья, мази и благовония (разумеется). Лидеры купеческих гильдий Хаэдрана назначили встречу в пригороде, и дорога до нужной гостиницы почему-то врезалась Шун-Ди в память необычайно чётко. Раннее утро - и деревья, словно облитые не то серебром, не то белым золотом... Тогда он впервые понял, что значит это холодное, чужеземное слово. - Иней, Лис. По-моему, ему подходит.
   - Иней... - повторил Лис - медленно, со вкусом играя голосом. Его глаза янтарно полыхнули, и Шун-Ди предположил, что мысленно оборотень уже складывает новую песню. - Мне нравится, Шун-Ди-Го. Скоро проверим, понравится ли его хозяину.

***

   Два дня спустя "Русалка" вошла в гавань Хаэдрана. Даже для такого маленького и подвижного судёнышка места там было маловато: разгар лета и начало осени заставляли все королевства Обетованного биться в торговой лихорадке. Поднявшись на палубу, Шун-Ди заметил сразу два знакомых корабля - "Владычицу" и "Созвездие Водоноса"; оба были собственностью Ниль-Шайха и направлялись к берегам Ти'арга по шесть-семь раз в год. Оба уже бросили якоря. По сходням с шумной болтовнёй стаскивали тюки и ящики - часто такие огромные, что из-за них не было видно людей. Шёлк, пряности, фрукты?
   Шун-Ди поймал себя на том, что по привычке пытается угадать, какой груз подвезли корабли, раздумывает о его качестве, бегло оценивает паруса и снасти. Он нервно улыбнулся: торговец, видимо, всегда остаётся торговцем.
   И когда становится преступником, предателем - тоже.
   Ещё Прародитель учил, что у каждого смертного собственное, навеки данное место в жизни, и от него никак не избавиться. А истинная мудрость - в том, чтобы принять свою судьбу.
   Принять, как клеймо на лбу.
   Лучше бы - как шрамы от лисьего укуса на ладони...
   К реальности Шун-Ди вернул Лис. Он тихо подошёл и постучал пальцем ему по спине - так дотрагиваются до вещи, которую считают собственностью. Шун-Ди вздрогнул и обернулся. Сар-Ту покрикивал на гребцов: те, по его мнению, слишком медлили с якорем, сходнями и снятием парусов. Лис стоял совсем рядом. Судя по всему, он успел умыться и (кто бы мог подумать) расчесать непослушную шерсть - то есть волосы, конечно. А вдобавок - сменить одежду на более подобающую ти'аргскому менестрелю, чем разнеженному музыканту из Минши.
   - Плащ?
   Лис протягивал ему свёрток из плотной тёмной ткани, красноречиво приподняв бровь. Предложение звучало весьма настойчиво; Шун-Ди посмотрел на капюшон и кивнул.
   - Предусмотрительно.
   Лис хмыкнул.
   - Откуда это удивление в голосе, Шун-Ди-Го?.. Спрячь лицо. Я совсем не жажду общаться с твоими друзьями, а их здесь наверняка полно.
   Шун-Ди набросил плащ и растерянно обнаружил, что до этого слегка дрожал. Пропитанный солью ветер, которым местные утёсы перебрасываются с ловкостью игроков в мяч, или просто тревога?
   Он поднял голову: в небе с криками метались чайки - для них тут всегда есть чем поживиться. Шумели, набегая на каменистый берег, тёмные волны с белыми кудряшками пены; но громче их шумел порт. Стены Хаэдрана сумрачно серели чуть дальше - за мешаниной из людей, лошадей, корабельных снастей, вёсел на починку, сломанных досок и всяческого груза. После Великой войны укрепления города отстроили заново, и Шун-Ди помнил, что в более солнечную погоду обтёсанные булыжники всё ещё глянцевито блестят. Над зубцами сторожевых башен гордо развевались бело-голубые знамёна наместничества Ти'арг: дракон, вальяжно усевшийся на стопку книг. Надо же, какой оскал... На мордочке Инея Шун-Ди ни разу не замечал такого злобного выражения.
   Шун-Ди улыбнулся Лису и получил едкую усмешку в ответ: глядя на берег, они явно подумали об одном и том же. Впервые, пожалуй, появилась возможность оценить это вышитое чудище глазами знатоков - причём едва ли не самых опытных из смертных в Обетованном. Ну кому ещё, в самом деле, довелось выхаживать крошечного дракончика в трюме, будто вечно голодного, писклявого, всё пачкающего младенца?
   - Проследи, чтобы всё обошлось, - тихо попросил Шун-Ди, глядя, как с кормы к ним, тяжело топая, приближается Сар-Ту. Даже пронизывающий ветер не сумел заставить бывшего пирата одеться: он был гол по пояс, и узоры татуировок - круги и треугольники, змеи, миншийские буквы по соседству с альсунгскими рунами - чернели на смуглой, изъеденной шрамами коже, как диковинная карта. - С выгрузкой... Ты понял, чего.
   - Хорошо, - процедил Лис, с опасным прищуром рассматривая руки Сар-Ту: под одутловатыми мускулами бренчали браслеты из мелких костей. Судя по тому, сколько шипения и язвительных намёков об этих браслетах Шун-Ди выслушал от него за время плавания (вроде того, что капитан носит на себе кости почивших жёнушек - по одной из каждого порта в Обетованном), браслеты на самом деле были из лисьих костей. А может, заячьих, куньих или просто петушиных - в таком случае Лиса грызли бы чувства уязвлённого соперника.
   Ведь вся добыча мира должна быть только его. Если она достаётся другому, то лишь по праву сильного. Несмотря на все тонкости философии Двуликих, на западе Шун-Ди понял, что это прямолинейное правило отлично работает.
   А Лис вряд ли считает, что Сар-Ту заслужил себе право сильного... Однако к тому моменту, как великан подошёл, он благоразумно испарился. Шун-Ди вздохнул с облегчением и попытался улыбнуться:
   - Ну вот и всё, Сар-Ту. Спасибо тебе и команде. Пусть судьба будет милостива к вам, по воле Прародителя.
   - Да восславится Прародитель, - сипло произнёс Сар-Ту и приложил сложенные ладони сначала ко лбу, а потом к груди. Лиса он, впрочем, всё-таки успел проводить плотоядным взглядом - настолько плотоядным, что Шун-Ди стало не по себе. - Хотел сказать тебе, Шун-Ди-Сан... Я рад и горд работать с тобой. Всегда это повторял.
   - Знаю, Сар-Ту, - серьёзно кивнул Шун-Ди, раздумывая, что бы это могло значить. Обычно Сар-Ту не разбрасывался такими признаниями. - Я знаю это и ценю. Если вопрос в доплате...
   - Нет, - Сар-Ту поморщился, и львиная морда, наколотая на его щеке, точно растянулась в ухмылке. - Плата была щедрой. Я сдержал своё слово, а ты своё - как надо, - он помолчал, неотрывно глядя на Шун-Ди; под этими чёрными выпуклыми глазами тот почувствовал себя маленьким и жалким. Более жалким, чем Иней - у того хотя бы есть когти и острые зубы... И (в перспективе) раскалённый пар. - Я не задавал вопросов.
   - Это я тоже ценю, - заверил Шун-Ди, беспокоясь всё сильнее. Он вдруг начал жалеть, что Лис ушёл.
   За спиной Сар-Ту гребцы, обступив мачту, спускали последний парус, который потемнел от влаги и сильно выцвел: в нём еле угадывался красный цвет Минши. Гребец, сидящий наверху, никак не мог справиться с узлами; он сплюнул на палубу (на "Русалке" - дерзкое нарушение дисциплины), а потом громко и цветисто выругался. Его товарищи заржали, прикрывая руками рты.
   Сар-Ту даже головы не повернул. Он (неслыханное дело) был полностью поглощён разговором с Шун-Ди.
   - Не задавал, - тяжело повторил Сар-Ту. - Но мог бы.
   - Мог бы, - Шун-Ди не стал отрицать очевидное.
   - Плаванье было странным. Море гневалось. Мне давно не было так погано на сердце во время рейда, Шун-Ди-Сан, ты уж прости. И то, что в этот раз мы не отчитались перед Светлейшим Советом... - Сар-Ту покачал большой головой, но вывода не озвучил. - Мне многое не по душе, короче говоря. И ребятам тоже. Они жаловались, что по ночам на палубе видели лису.
   Сар-Ту умолк, без всякого выражения глядя на Шун-Ди. Тот принял самый невозмутимый вид, на который был способен, и чуть нахмурился.
   - Лису? Действительно, странно. Может, кто-то прихватил с собой лишнюю фляжку хьяны или вина? Только для себя, то есть. Не сомневаюсь в твоих гребцах, Сар-Ту, но всякое ведь...
   - Лису, - продолжил Сар-Ту, - а ещё золотые искры. И все как один говорят: воздух гудел и дрожал, всё равно что перед бурей. А глаза у лисы светились, как у морской нечисти. Не как у нормальных лис, Шун-Ди-Сан.
   - Необычный случай, согласен. Однако...
   - На "Русалке" никогда не бывало нечисти, господин мой, - безжалостно перебил Сар-Ту. - Много кто был, да и сам я, чего там, грешил перед Прародителем: возил и мечи с копьями, и хьяну, и воздушный порошок, и темнящие травы. Раньше - рабов. Но нечисти не было. И магов не было.
   - Сар-Ту, послушай, я сам не знаю, о чём ты...
   - А вдобавок стало пропадать мясо. Запасы вышли на три дня раньше, чем расчёт был, - Сар-Ту опять покачал головой; его жёсткие патлы, вряд ли знакомые с мылом и гребнем, укоризненно заколыхались. - Для "Русалки" я лично расчёт веду, Шун-Ди-Сан, да и ты в этом деле не промах. Ни разу такого не было. И не могло быть, если б всё шло как положено.
   Шун-Ди затравленно вздохнул и плотнее запахнул плащ. Холодало. Хотя Сар-Ту не двигался с места, ему упорно казалось, что великан теснит его к перилам, к краю палубы, и мечтает отправить вниз - чтобы наниматель поглотал прибрежную гальку.
   - Что ж, наверное, я и правда виноват перед тобой, Сар-Ту. Я должен был объяснить...
   - Ты не должен был водиться с этим, - в одно слово бывший пират вложил столько отвращения - будто говорил о жизни на суше или чистенькой чиновничьей службе на каких-нибудь отдалённых островах. - С этим... Менестрелишкой. Или кто он там, уж не знаю и знать не хочу. Но теперь уже поздно, да и твоё это дело, Шун-Ди-Сан. За твоего отца я бы сам себя нарезал на ужин для акул, - взгляд Сар-Ту потемнел; он сжал кулаки, и косточки браслетов сухо брякнули друг об друга. Шун-Ди сразу понял: это вовсе не шутка и не преувеличение. - Нарезал бы и поджарил.
   - За моего опекуна, - машинально поправил Шун-Ди. Он ни разу не назвал старика-воспитателя отцом: им обоим такое не пришло бы в голову. - Не отца.
   - Неважно, - сказал Сар-Ту. - Так или эдак... Я помог тебе бежать, Шун-Ди-Сан. Тебе и... Этому, - капитан протянул Шун-Ди открытую ладонь - бугристую, покрытую словно тонким панцирем вместо кожи: так её обработали соль, верёвки и морской ветер. Шун-Ди растроганно пожал ему руку. - Я сам решил, что не выдам вас. И не выдал. Я давно дал слово и держу его, так что... - Сар-Ту разорвал рукопожатие и ткнул пальцем в ящик, который по сходням как раз стаскивали на берег двое гребцов. - Знаешь, что в том ящике?
   Шун-Ди прищурился, проверяя: нет, это определённо не тот самый ящик. Не ящик из-под Вещи, как они называли его между собой с Лисом. Да и Лиса не видно - тот должен был проследить, чтобы Иней до конца выгрузки вёл себя тихо.
   А при необходимости - убедить гребцов и матросов в порту, что так всё и было. Лис это может.
   - Не знаю, Сар-Ту. Партия какого-то из моих масел?
   - Нет, Шун-Ди-Сан. Там большая оловянная штуковина, выкрашенная под серебро, - густые брови Сар-Ту сошлись на переносице; Шун-Ди с досадой почувствовал, как подпрыгнуло, ударившись о рёбра, сердце. - Вельможа из Совета дал её мне. И заплатил - примерно столько же, сколько ты. Как раз перед нашим отбытием.
   У Шун-Ди пересохло во рту. Он перевёл взгляд на два изогнутых кинжала на поясе Сар-Ту - тот никогда не расставался с ними обоими. Рукоятки были обтянуты красной кожей. Шун-Ди знал, что возле циновки капитана всегда дремлет лёгкий боевой меч - не менее стремительный, чем эти кинжалы...
   Не было никакого смысла спрашивать, за что именно заплатили Сар-Ту. Как и выяснять, что он должен был подменить фальшивым посеребрянным яйцом - чтобы обмануть незадачливых похитителей.
   Советники догадывались, что он попытается совершить кражу и бежать. Они хотели зарезать, как свиней, и его, и его предполагаемых союзников. Они знали Сар-Ту как человека без чести и были уверены, что не потеряют яйцо.
   Только преданность Сар-Ту - бездумная преданность - спасла его, и Лиса, и... Инея. Лишь в одном советники просчитались.
   Шун-Ди схватился рукой за перила, чтобы не упасть. Чайки вопили по-прежнему надрывно, но ему всё меньше верилось, что он на самом деле в Хаэдране. Что это не посмертное видение, утешительно посланное Прародителем.
   - Кто это был, Сар-Ту? Кто заплатил тебе?
   Сар-Ту дёрнул голым плечом.
   - Не знаю его имени. Глаза подкрашены, бровей почти нет, а голос нежный, как у девки. Пахнет твоими маслами - ванильным, кажется, Шун-Ди-Сан... Я выслушал его и взял золото, а потом выкинул в море.
   Ар-Эйх. И ожидаемо, и обидно... В Доме Солнца он вёл себя, как главный заступник Шун-Ди.
   Хорошо, что он давно вырос и научился не доверять заступникам. Даже опекуну он так и не доверился до конца. Возможно, старику было больно - больнее, чем ему сейчас.
   Больнее, но не страшнее.
   - Ещё только один вопрос, Сар-Ту, - полушёпотом проговорил Шун-Ди. Он не знал, как выразить свою благодарность - разве что поклониться в ноги, как отцу, учителю или королю, но... Здесь, на палубе, на глазах у команды и половины порта? Сар-Ту точно не будет в восторге. Нет больше рабов и хозяев. Он сообщил ему то, что счёл нужным - и тогда, когда требовалось. Как надо - любимые слова бывшего (между прочим) пирата. Как подобает мужчине, давшему слово чести - какая разница, сколько лет назад? Древний кодекс Минши, позабытый его правителями. - Только один, и ты не увидишь больше ни меня, ни Лиса. Они говорили о чём-то ещё - досточтимый Ар-Эйх и другие? Называли какие-нибудь ти'аргские имена?
   Как раз в этот миг гребцы стащили со сходен последний ящик с лекарствами и радостно затрещали, хлопая друг друга по спинам. На твёрдой земле их немного пошатывало. Хаэдранские нищие, расхаживая по порту с высокомерием лордов или вельмож из Минши, поглядывали на них снисходительно.
   Сар-Ту гулко кашлянул в кулак - будто камень уронили в колодец - и кивнул.
   - Да, Шун-Ди-Сан. Одно имя было, и я запомнил его для тебя. Риарт Каннерти. Мёртвый Риарт Каннерти. Они сказали: я должен следить, чтобы ты держался подальше от его сторонников и друзей. Чтобы гребцы не смели упоминать его - и чтобы в порту, если всё ещё будешь жив, ты не добрался до его знакомых. Наместник Велдакир - друг Светлейшего Совета, сказали они. А этот Каннерти-Го - враг наместника Велдакира, предатель своей присяги. Враг порядка в Обетованном.
   Шун-Ди всё-таки сложил руки и поклонился в пояс - как другу. Плащ мешал, но он понадеялся, что капитан и так угадает, сколько в его жесте было почтения и признательности.
   - Как и я отныне, Сар-Ту... Но тебя я больше не втяну в это. Обещаю. Едва ли мы встретимся - если только не в Минши.
   Сар-Ту моргнул и коснулся чёток - они висели у него на поясе, рядом с кинжалами.
   - Прощай, Шун-Ди-Сан. Да хранит тебя милость Прародителя. Тебя и память о твоём отце.
  
   ГЛАВА XIII
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   Сдавленное бормотание нараспев доносилось из-за двери:
   - Аллунуэ. Са'аллунуэ, Индрис, тэ'арви?
   Индрис что-то ответила (Уна смутно слышала её мягкое, размеренное мурлыканье), но слов нельзя было разобрать. Плеск воды и ледяные капли, время от времени попадавшие Уне на лицо и забиравшиеся под капюшон плаща, тоже этому не способствовали.
   Со вчерашнего вечера, не прекращаясь, лил дождь - шумел, точно морские волны, свирепо вбивался в стены и крыши. Капли стучали по занозистым доскам конюшни, а из желобка хлестал непрерывный поток - желобок был слишком узким, чтобы противостоять такому напору. Долгих ливней никто не ждал, потому что лето выдалось сухим и жарким; но тут небо над Ти'аргом будто решилось вспомнить, что скоро осень, и напиталось чернотой, которая до сих пор не смогла излиться.
   Ночью, вдобавок к этому, была гроза. Молнии исчертили небо, как реки на картах в кабинете дедушки. Уне не спалось от грома - или, может, от Дара. Или от докучиливых воспоминаний о тракте: стоило остаться одной, без Индрис, слуг или Гэрхо - и перед ней опять вставало ревущее пламя и глаза наёмника на тракте, почти вылезшие из орбит от ужаса.
   У него были карие глаза.
   Не спалось ей ещё и оттого, что следующей ночью (теперь уже прямо этой - жуткий момент, когда "сейчас" наступает, когда больше нечего ждать) лунный цикл должен был войти в нужную фазу; а значит, придёт пора собирать ежевику для зелья. Собирать её в компании с матерью - и умелая сводница-Индрис, конечно, устроит всё так, что они обязательно останутся наедине. И поговорят.
   Об её отце. О лорде Дарете.
   Уна заранее (на всякий случай) приучала себя произносить это, хотя бы безмолвно, по отдельности. Было нелепо и страшно. А ещё - почему-то - немного смешно.
   Наверное, страх всегда связан со смехом. И то и другое - нарушение нормы. Поэтому, видимо, ей бывает так жутко от присутствия Гэрхо, от его не по годам взрослого взгляда и детских выходок.
   Глупые мысли. Запутанные и ни к чему не ведущие. Потирая ноющий лоб перед полурастаявшей свечой на столе (по стенам плясали тени - совсем как в детстве; будто молодая, стройная тётя Алисия сейчас войдёт и примется рассказывать сказки), Уна признавалась себе, что вряд ли когда-нибудь после сможет спокойно смотреть на ежевику. Особенно после тех писем: дерзкого бунта Индрис и другого послания, которое наверняка сжёг до тошноты честный Бри. Наверняка - поскольку она не спрашивала.
   Мать обижена на неё. Она вообще едва с ней разговаривает после Риарта, отца и дяди. После того, как начались занятия магией.
   Мать обижена и боится. Как и дедушка, как и дядя Горо (хотя её бы точно не порадовало такое сравнение), она боится всего, что связано с колдовством. Бояться собственного ребёнка... Должно быть, это больно и унизительно.
   И менее закономерно, чем бояться собственной матери. Менее нормально. То есть - страшно или смешно.
   А теперь, наутро, ещё и приехал друг Индрис. Непонятно, как он так быстро добрался до Кинбралана; а впрочем, понимать и не нужно - Отражение есть Отражение... Хвалёный мастер Нитлот оказался тщедушным и нездоровым на вид, лопоухим, а ещё с огромной плешью - почти лысым. Более неказистым, чем профессор Белми; вообще он чем-то сильно напомнил Уне профессора, разве что с более водянистыми и неопределёнными чертами лица. Встречая его внизу (лёгким, но благосклонным кивком-полупоклоном, как ти'аргской леди подобает встречать незнатного гостя), Уна с трудом скрыла разочарование. Индрис ведь говорила о нём как о превосходном волшебнике, о боевом маге - а тут... Ни её собственной смеси игривости и опасности, ни мрачного величия лорда Ровейна на портрете. Сутулый и уставший, побитый жизнью человек.
   То есть - не человек, разумеется.
   Мастер Нитлот спешился, неловко поклонился, взглянул на неё сквозь дождь. Его балахон насквозь промок; капли серебристо мерцали на рамке зеркала, видневшегося из-под плаща. Лошадь, точно по заказу, была мышастой и пожилой, слегка хромавшей. Её увёл Бри: он теперь всё чаще заменял старого конюха, имевшего не меньше бед со здоровьем, чем привратник.
   А возможно, всё дело в Эльде - невесте Бри и дочери конюха.
   Ну уж нет. С какой стати ей, Уне Тоури, думать об этом?
   Мать не вышла встречать "ещё одного колдуна", сославшись на непогоду и головную боль. Осознав всю важность своей роли, Уна выпрямилась и натянула на лицо вежливую улыбку. Она обязана показать себя и семью Тоури с лучшей стороны - пусть все участники сцены и стоят на заднем дворе, пасмурным утром, по щиколотку в грязи.
   - Мы рады приветствовать Вас в Кинбралане, господин Нитлот. Будьте почётным гостем в этом замке, и да хранят Вас боги.
   Она всего лишь сказала то, что полагается - отчего же он так смотрит на неё?.. Почему он замер, сморщив свой мелово-бледный нос, широко распахнул глаза и с места не двинулся, словно увидел что-то небывалое?
   Из-за долгого молчания Уне вскоре стало неловко. Она ещё раз поклонилась и отступила на полшага. Индрис, вполголоса убеждая в чём-то своего приятеля, схватила его за предплечье и чуть ли не силой увела в конюшню, следом за Бри. Мастер Нитлот даже на ходу не сразу сумел оторвать взгляд от Уны - за всё это время он, кажется, ни разу не моргнул.
   Уна никогда в жизни не подслушивала. Но всё ведь случается впервые, не правда ли? И заклятия, и подслушивание, и убийство. Эта мысль заставила её нервно усмехнуться, дрожа под мокрым плащом. Подумать только - стоит под дверями конюшни и слушает фразы на чужом языке, как любопытная служанка или крестьянка... Или как дочка конюха.
   Уходить ей не хотелось, да и силы воли, пожалуй, не хватило бы.
   Мастер Нитлот повторил свою мелодичную фразу - она ещё одним потоком вписалась в дождь. Что это, шаги?.. Уна оглянулась; нет, послышалось. Хорошо, что Гэрхо не вышел встречать земляка - по ночам он всегда гуляет или колобродит со слугами, а потом спит до полудня. Как никогда кстати.
   Индрис, отвечая, перешла на ти'аргский. Уна подобралась: подозревает ли колдунья, что она не ушла, что осталась во дворе и делает такую мелкую, постыдную пакость?
   Скорее всего, да. Её, Уну Тоури, с недавних пор и не в таком легко подозревать.
   - Поразительно? Что такого уж поразительного, Нитлот? Я же предупреждала тебя, - протянула Индрис с ленивым, дружеским упрёком. - Мог бы, между прочим, сдержаться и не пугать девочку. Она теперь подумает невесть что.
   - Но ты видела? О Хаос, Индрис, ты тоже это видела?! Мне не мерещится?
   Индрис раздражённо фыркнула.
   - Как мальчишка, в самом деле... Что с тобой стало? Тлетворное влияние Ингена Дорелийского? О да, я это видела. Больше того - я с этим уже третью неделю, к твоему сведению, занимаюсь магией.
   Уна почувствовала, как вспыхнули щёки. Стало по-детски обидно.
   - Я не хочу сказать... Не х-хотел сказать, - маг перевёл дыхание - наверное, чтобы не начать заикаться, - ничего дурного... Но её Дар очень силён. Я почувствовал его уже на мосту, а такое редко бывает.
   - Да, - сказала Индрис с долей странной гордости. - Так и есть. Понимаю, о чём ты. Потому мы с Гэрхо и сменили маршрут.
   Мастер Нитлот простуженно закашлялся - а потом засмеялся. Смех звучал так тепло - чрезмерно тепло - будто... Неужели?
   Последовало несколько секунд абсолютной тишины - лишь шумел (слава Льер, уже не так остервенело) дождь, а где-то в глубине конюшни Бри ласковым баском успокаивал мышастую. Уна смутилась. Сначала Эвиарт с Савией, теперь эти двое... Почему её преследует это глупое положение? Она никогда не испытывала желания лезть в чужие личные дела, подобно кузине Ирме. Даже смутного, спрятанного глубоко-глубоко - как некоторые другие желания. В подглядывании для неё всегда, с детства, было что-то мерзкое. Потому и обвинения матери в давней измене - пусть открыто не прозвучавшие - били прямо по живому. Или, вернее, жгли.
   Няня Вилла как-то раз прижигала Уне ранку: она порезала руку, играя на кухне с Бри, и царапина загноилась. Процедура была необходимой (а с точки зрения непреклонной Виллы - уж точно), но мгновенная боль от встречи тела с горячим металлом навек врезалась в Уну. Тогда она ещё не знала, что на свете есть боль куда более изощрённая.
   "Мой давний друг"... О да, разумеется. Уна была благодарна дождю за то, что не было слышно звука поцелуя под шуршание мокрой ткани.
   Наконец затянувшееся молчание прервалось, и Уна смогла выдохнуть. Отражения шёпотом обменялись какими-то фразами на своём наречии, а затем опять перешли на ти'аргский.
   - Я помню. Когда ты связалась со мной, то сказала, что для тебя аромат её Дара - как запах булочек для того парня, Вилтора. Это действительно так.
   - Ах, Зануда, - Индрис поцокала языком. - Столько лет прошло, а ты всё ревнуешь к бедняге Вилтору... Как там этот старый вояка? Не пробился ещё в высшее командование?
   - Нет. Инген не любит его.
   - Неудивительно.
   - А вообще-то - не знаю: когда ты сообщила мне, я уже вернулся в Долину. После захвата Феорна в Дорелии просто ртаннуэ, - Нитлот вздохнул. - Но сейчас нам не об этом следует говорить. Это... Это не заурядное сходство, Индрис.
   - Ну да, - насмешливо подтвердила колдунья. Уна ясно представила себе, как её малиновые локоны щекочут тощую шею волшебника; ей стало чуть-чуть противно. - Это поразительное сходство, так? Ты в последнее время заново пристрастился к этому слову.
   - Оно на самом деле поразительно. Одно лицо. И... не только лицо. Её Дар, и обретённое зеркало, и... Ты касалась её мыслей?
   Уна напряглась и ближе приникла к двери.
   - Пока не вплотную. И вряд ли стану делать это без разрешения. Думаю, она даст отпор, и для нас обеих это будет... болезненно. Но я не такой хороший телепат, как ты, - по тону Индрис, как обычно, нельзя было понять, хвалит она всерьёз или с издёвкой. - Так что можешь попробовать, если осмелишься. Но я бы не советовала. В крайнем случае - не при матушке.
   - Матушке... - с непонятным выражением повторил мастер Нитлот. - И всё же это поразительно. Я вообразить не могу...
   - И не надо, - посоветовала Индрис. Судя по возмущённому мычанию, она зажала волшебнику рот рукой. - Лучше не воображать то, что нас не касается. И здесь не совсем подходящее место для таких бесед - тебе не кажется, Зануда? Надеюсь, мы скоро всё выясним.
   - Если ей действительно грозит опасность, мы не должны игнорировать кровь, - волшебник понизил голос и заговорил так серьёзно, что Уне с новой силой захотелось убежать в свою тёплую спальню, не слышать... Но она не убежала. Можно просто представить, будто говорят не о ней. Как в детстве - если мама недовольна и за что-нибудь её отчитывает. Конечно же, любя. - Тем более, если это наместник Велдакир. Мы должны поторопить события. Мне жаль девушку, но выхода нет.
   Уна только сейчас заметила, что дождь определённо затихает. Небо расчистилось. Из птичника доносились недовольная возня и кудахтанье: страдали куры, лишённые возможности прогуляться.
   Жизнь продолжается - что бы там двое Отражений ни знали о её "крови".
   - Всё-таки любишь ты строить горести из пустоты, Зануда. Это у тебя от него, знаешь ли. Или от кезоррианских менестрелей... Пойдём в замок, там всё и обсудим. Я рада тебя видеть, но тут воняет навозом, мокро и до отвратности холодно. К тому же Гэрхо пора будить.

***

   Вечером Уна, не торопясь, перепроверила всё, что собрала накануне: два серебряных ножика (побольше - срезать ветки ежевики, поменьше - чтобы отделить от них листья и ягоды), замшевые перчатки (одна пара - про запас; если верить Индрис и здравому смыслу, в кустарниках того леска полно колючек), набор непромокаемых мешочков из кожи... Что ещё? Свиток с рецептом зелья и переписанное заклятие, само собой. Песочные часы. Дождь всё-таки кончился - значит, масляная лампа.
   Пестик и маленькую чашку для измельчения листьев можно пока не брать. Не забыть сказать Савии, чтобы та приготовила чёрный плащ: тот, что промок с утра, не успел высохнуть. Покрепче зашнуровать сапожки: в окрестностях замка сейчас месиво вместо земли - спасибо внезапному ливню.
   Методичные сборы успокаивали Уну, заставляя считать предстоящий поход (если, конечно, ночную прогулку к усыпальнице можно гордо именовать "походом" - а в этом она сомневалась) чем-то - странно сказать - нормальным. Легко представить, что это какое-нибудь хозяйственное поручение или домашнее задание от профессора Белми... Лучше последнее: в первом Уна всегда была не сильна. Лет до двенадцати мать ещё надеялась приобщить её к военному командованию кухней и кладовыми, к шитью и вышивке - ко всему, что ценится в ти'аргских леди, - но потом сдалась. Уну до сих пор бросало в жар стыда при воспоминании о том, как Бри учил её варить кашу - и о том, чем закончилось это рискованное предприятие. И в тот день, увы, её магия была ни в чём не виновата.
   Магия. Конечно же, самое важное... Уна коснулась зеркала на поясе, проверяя, плотно ли оно сидит. "Учись воспринимать зеркало как часть тела, - говорила Индрис. - Или как старого друга, который вечно рядом. Забывай о нём, как забываешь о мизинце на ноге. Оно должно быть всегда с тобой".
   Пока у неё не получается. Пока это просто волшебный кусок стекла - временами дрожащий, нагревающийся и похожий на лесного зверька. Что-то, с чем проще переживать "приступы" Дара - уж точно не собеседник и не палец на ноге... Уна прилежно кивала в ответ на эти уроки, но ни секунды не верила в то, что когда-нибудь сможет уподобиться Отражениям.
   Они творят магию, как дышат. Ведь это, пожалуй, больше всего и отличает их от людей.
   Или не это?.. Как мало - до сих пор, вопреки всему - она знает об Индрис и Гэрхо. Не говоря уже о мастере Нитлоте, похожем не то на больного костеломью писца, не то на обнищавшего фермера... Затягивая шнурки на сапожках, Уна в очередной раз пожалела о том, что лишена шансов поехать в Долину Отражений. Ей всё чаще казалось: именно там сейчас - её место; там, где зеркала и колдовство, где ей разъяснят наконец, что из сказок тёти Алисии о драконах и боуги было правдой.
   Вдали от Кинбралана, его лестниц и терновых шипов.
   Вдали от матери. От могил дедушки, отца и дяди Горо.
   - Стемнело, Уна. Нам пора выходить.
   Уна вздрогнула и очнулась, выбираясь из новой ямы раздумий. Наверное, так можно залезть совсем глубоко - и в итоге не вылезти...
   Она сидела в своей комнате, на постели, забросив ногу на ногу, а рядом стояла раскрытая сумка с вещами. Индрис угнездилась на подоконнике, по-девичьи обняв колени; свет масляной лампы со стола мягко золотил её смуглую кожу. Уна с удивлением отметила, что несколько прядей надо лбом Индрис пожелтели - стали совершенно канареечного цвета, как яичный желток. Просто эксперимент - или радость из-за кое-чьего приезда?
   - Ты останешься в платье? - Индрис выгнула бровь, критически оглядев Уну. - С подолом можно будет попрощаться. Я бы советовала штаны, - и колдунья с усмешкой похлопала по собственным брюкам; мужская рубаха и куртка, надо признать, тоже ей шли. Уне на миг представилось, как нелепо в этом наряде (а тем более - в балахоне Отражений) выглядела бы она сама.
   Тётя Алисия часто повторяла, что внешность и титул в Обетованном ничего не решают. Может, она была права - только вот теперь это вовсе не утешает.
   - У меня нет штанов, - терпеливо ответила Уна, пряча смущение.
   - Не положено для леди? - понимающе вздохнула Индрис.
   - Не положено.
   - Что ж, тогда придётся ограничиться этим, - Индрис спрыгнула с подоконника и закрыла окно; Уна с облегчением почувствовала, как прервался, точно перебитый на полуслове, поток холодного воздуха. Ледяная летняя ночь - обычное дело в предгорьях. Матери будет не по себе: она ненавидит мёрзнуть. - Мои, боюсь, будут тебе великоваты... Ну, а в вещи Гэрхо ты и сама побрезгуешь лезть - и я тебя прекрасно пойму. Леди Мора согласилась и ждёт нас внизу. Луна растущая, - колдунья, запрокинув голову, жадно заглянула в ночное небо - хотя Уна знала, что из-за выступов на крыше башни из её окна мало что можно там рассмотреть. - Как нам и нужно... В фазе третьего дня. Близится полночь. Слышишь, ученица, как кричат совы? А как летучие мыши резвятся в вашей усыпальнице?
   Уна поёжилась.
   - Не так уж смешно.
   - А я и не шучу.
   Индрис подхватила свой узелок и с полупоклоном открыла перед Уной дверь.
   - Прошу на выход, миледи.
   Едва Уна сделала несколько шагов по коридору и ступила на витую лестницу, как в глаза ей ударил свет факела. За ним маячило бледное остроносое лицо. Уна была так напряжена и раздосадована мыслями о матери, ежевике и нетопырях в усыпальнице, что нелюбезно вскрикнула - а уже потом сообразила, кто перед ней.
   - Господин Нитлот... Простите. Я не узнала Вас, - Уна прижала сумку к груди, как щит, а волшебник смущённо попятился и, кажется, чуть не полетел с полутёмных ступеней. - Не думала, что Вы зайдёте в мою башню. Просто мы уже уходим.
   - Знаю, миледи. Это Вы извините меня, - бесцветные губы мастера Нитлота растянулись в улыбке. Он опять пожирал глазами Уну - будто увидел привидение; Индрис с явным намёком кашлянула, и эхо гулко отпрыгнуло от каменных стен. - Не хотел напугать. Не позволите ли к Вам присоединиться? Я варил са'атхэ что-то около семидесяти раз и мог бы подсказать, какие ветви лучше подходят... Советую нижние, а ещё - те, на которые больше попадает лунный свет.
   - Са'атхэ?
   - Зелье, укрепляющее воинские силы. У нас его ещё зовут "Глоток храбрости", - волшебник улыбнулся ещё шире - с нотками заискивания. - Надеюсь своей помощью исправить утреннюю грубость. Всё-таки я приехал, чтобы понаблюдать за Вашим обучением, а не чтобы... ставить Вас в неловкое положение. Простите ещё раз.
   - Зануда, да ты говоришь как придворный. Ох уж мне этот Энтор, - пробормотала Индрис себе под нос. Мастер Нитлот не удостоил её ответом. Уна видела своё отражение у него в зрачках, под редкими ресницами.
   "Глоток храбрости". Это зелье уже сейчас не помешало бы ей - как его ни назови.
   - Разумеется, господин Нитлот. Пойдёмте с нами.
   - Благодарю, миледи.
   Маг прижался к стене, вежливо пропуская её вперёд.
   - Готовить зелье Вы тоже мне поможете?
   - Если Вы не будете возражать.
   - Если я не буду возражать, - невозмутимо поправила Индрис. - Я всё ещё наставница леди Уны... Но это так, к слову.
   Уна была уверена, что всё происходящее, включая "соперничество" за неё - только искусно подготовленный спектакль. Она шла, выпрямив спину, по знакомому пути: лестница, коридор, ещё одна лестница, переход в центральную башню... Факел мастера Нитлота чадил, тускло освещая гобелены, картины и гербы с пучком осиновых прутьев. Над проржавелыми доспехами её прапрадедушки - лорда Тилмуда, редкого среди Тоури силача - образовалась паутина, и жирный паук копошился в ней, нисколько не боясь шагов и света. Сколько мух за это лето окончили тут свои дни?
   - Для меня помогать Вам - это честь. И всё же я знал человека, который был бы лучшим наставником для Вас в искусстве изготовления зелий и снадобий, нежели я, леди Уна.
   Слишком неуклюже. Индрис могла бы помочь своему "другу" и придумать что-нибудь поизобретательнее.
   Уна не обернулась и не замедлила шаг, крепче прижимая к груди сумку.
   - Кого, мастер Нитлот?
   - Вашего дядю.
   Ну что ж - можно хотя бы не прикидываться дурочкой, делая вид, что она не понимает, о каком именно дяде речь.
   - Вы знали лорда Альена?
   - О да, довольно близко. И...
   - Я не знала его, - перебила Уна, почти бегом пролетая очередной коридор. Страх гнал её, как лань на охоте; добраться бы уже до матери и до этих проклятых зарослей ежевики, не хочу обсуждать это, не хочу знать, не надо... Дар, наоборот, тянул совсем в другую сторону. От присутствия бледного волшебника зеркало нагревалось, сыто впитывая силу. Пожалуйста, только не сейчас. - И не могу судить о его талантах.
   - Но, миледи, я хотел бы...
   - Чуть позже, господин Нитлот, лучше завтра, прошу Вас, - протараторила Уна, мысленно считая шаги до обеденного зала, где ждала мать. Ещё примерно двадцать... пятнадцать... десять... а вот и двери, чудесно. - Я устала, и мне нужно сосредоточиться. С удовольствием выслушаю всё, что Вы собирались мне рассказать о лорде Альене, но завтра, завтра.
   "С удовольствием"? Это вряд ли.
   Тётя Алисия говорила о Ривэне, лорде Заэру - его ближайшем друге. О том, кто знает его судьбу. Он тоже в Дорелии. Знакомы ли они с этим бледным, так метко прозванным Индрис Занудой? И если да - стоит ли...
   Мастер Нитлот издал невнятный звук за её спиной, однако было поздно. Уна перешагнула порог; мать поднялась со стула ей навстречу.
   Леди Мора устроилась у камина и грела ноги, поставив их на обитую бархатом скамеечку. Как только она встала, скамеечку услужливо отодвинула Савия. Мать с прищуром поглядела сначала на Уну, потом - на обоих волшебников, но ни с кем не поздоровалась.
   - Опаздывать - дурной тон, господа. Особенно ночью. Особенно в чужом доме, - она напоказ зевнула, прикрыв ладонью рот. - Ну что, мы идём наконец? За земляникой - или что там вам нужно?..

***

   Ночь была тихой и влажной: отяжелевший за день воздух отдыхал от дождя. Над башнями Кинбралана и чёрной громадой Синего Зуба мерцали мелкие, до обидного далёкие звёзды. Они разбрелись по небу, будто непослушные козы или овцы, а пастух - рожок месяца, - казалось, отчаялся их поймать.
   Пройдя по подъёмному мосту, Уна зачем-то оглянулась. Кинбралан коряво возвышался над зубцами стены, в темноте почти срастаясь со скалой позади себя. Уне впервые (не к месту) подумалось, что в его стремлении приникнуть к Синему Зубу есть что-то трогательное - как если бы чудовище, позабыв ненадолго о своей чудовищной сути, льнуло к хозяину. Дракон или, например, оборотень - к человеку.
   Уна вздохнула и снова посмотрела вперёд. Тропинки сетью сбегали вниз по каменистым холмам, сливаясь в подъездную дорогу; сейчас она еле проглядывала из мрака и была совершенно пуста. Дальше по ней, на юго-востоке, чернел небольшой лес Тоури. Охотничьи угодья дяди Горо, теперь - ничьи. Оттуда, как и предсказывала Индрис, донеслось надсадное уханье совы; почему-то это заставило Уну улыбнуться. Часто ли совы тревожат по ночам крестьян Делга и Роуви? Их деревушки - с другой стороны от леса, в низине ещё восточнее; наверное, крики лесных птиц дотуда не долетают. Как, впрочем, и возня нетопырей в усыпальнице и заброшенных башнях.
   Всё-таки есть свои - странные - преимущества в том, чтобы быть леди Кинбралана...
   Крестьяне рано ложатся. Сейчас они, должно быть, уже спят в своих хижинах, закончив работу на полях - спят и видят мирные сны. Им не нужно собирать серебряным ножом листья ежевики, чтобы потом высушить их и растолочь серебряным же пестиком. Не нужно учиться варить зелья (похлёбки на семью ведь вполне достаточно), с ужасом ждать людей наместника Велдакира и отворачиваться от правды в молочном тумане зеркал... Точнее - собственного зеркала. Зеркала на поясе, дарованного магией и огнём.
   Им нужно было в другую сторону - на запад. Уна свернула на нужную тропу и пошла первой, ни у кого не спрашивая разрешения. Индрис молча подала ей масляную лампу. Мастер Нитлот нёс факел; никто из них почему-то не стал прибегать к заклятию, чтобы сделать свет ярче. Наверное, из-за присутствия матери. Или просто - из-за ночного покоя и всеохватной тишины, которую боязно нарушить.
   Довольно долго никто ни с кем не разговаривал. Индрис и мастер Нитлот чуть отстали, так что уже на полпути к усыпальнице вдруг оказалось, что Уна и леди Мора идут рядом. Через плечо Уна бросила на Индрис злобный взгляд, но та так увлечённо шепталась о чём-то с волшебником, что не соизволила хотя бы прикинуться виноватой.
   - Мокрая трава, - процедила мать, приподнимая подол. - Платье испорчено.
   Уна не знала, что ответить, и сочувственно вздохнула.
   Они уже почти добрались: за очередным невысоким холмом показались светло-серые стены и сводчатая крыша усыпальницы Тоури. На дверях висел медный замок (ключ теперь хранится у матери), а у ступеней входа врастал в землю замшелый валун с высеченным фамильным гербом. Уне говорили, что когда-то валун был статуей богини Дарекры - очень древней, - но время так исказило её, что от черт старой ткачихи в итоге совершенно ничего не осталось. Бесформенный валун - и странный круг (из плоских, отшлифованных камней) на земле неподалёку от него. Уна думала, что раньше здесь располагался жертвенник Дарекры (по крайней мере, это было бы логично - в те века, когда в честь четвёрки богов ти'аргцы, подобно альсунгцам и кочевникам Шайальдэ, ещё не гнушались резать петухов и козлят), но вот тётя Алисия считала иначе. "Боуги собирались здесь в лунные ночи, чтобы плясать и пить дикий мёд!" - твердила она Уне в детстве, и её тёмно-голубые глаза восторженно сияли. Уна уже тогда сомневалась в существовании боуги - по крайней мере, в том, что они когда-то жили в этой части Обетованного, - но предпочитала не спорить.
   Все сказки о боуги, оборотнях и кентаврах (и о драконах, конечно - в первую очередь) хлынули ей в память сейчас, когда она увидела, как к выступающему фундаменту усыпальницы сползаются разросшиеся кусты, а у самой тропы дремлет резной папоротник. В рощице за холмом были всего-навсего вездесущие осины и несколько чахлых вязов - ничего интересного; Уна давным-давно не забредала туда, даже во время своих одиноких прогулок. Вот только этой ночью казалось, что вокруг заурядного места клубится магия... У Уны сдавило виски, и она нервно стиснула зеркало свободной от лампы и сумки рукой. Может, всё дело по-прежнему в присутствии мастера Нитлота?
   Нет. Хватит себя обманывать. Дело - в ней самой.
   Всегда в ней самой.
   Стараясь не смотреть на усыпальницу, Уна вступила в заросли осин и подняла повыше лампу. Круглые листья чуть колыхались, несмотря на безветрие - как всегда... Мать недовольно сопела, вслед за ней пробираясь по траве и перешагивая через корни.
   Уна мрачно подумала, что Индрис сильно пожалеет, если в рощице на самом деле не окажется ежевики.
   Свет месяца и звёзд сюда почти не проникал: так густо росли деревья. Уна побрела вдоль кустов, поднося лампу то к одному, то к другому в надежде высмотреть листья нужной формы и тёмно-фиолетовые пузырчатые ягоды. Цвета, как у любимого платья матери... Мастер Нитлот и Индрис совещались вполголоса где-то совсем далеко - наверное, только вошли в рощу. От напряжения между нею и матерью воздух почти трещал и искрился; Уна с тоской вздохнула и прикрыла зеркало плащом.
   - Ты действительно нуждаешься в этом, Уна?
   Она вздрогнула: не верилось, что мать заговорила первой. Очередной куст без единой ягоды; и где бахвальски обещанное Индрис "полным-полно"?
   - В листьях ежевики? Это для зелья. Индрис хочет научить меня...
   - Нет, в этом вообще. В уроках этих проходимцев. В магии.
   В мягком голосе матери не слышалось ни страха, ни отвращения - зато улавливался упрёк. Уна осторожно покосилась на неё.
   - Они не проходимцы. Они не требуют ни денег, ни чего-то ещё.
   - Вопрос не в деньгах, и ты это знаешь, дорогая, - мать подошла ближе и коснулась её локтя; Уну обдало приторностью роз и ванили. Дорогая?.. - Я лишь хочу защитить тебя. Хочу, чтобы ты жила нормальной жизнью. Теперь, без отца и дяди... Я понимаю, как тебе нелегко, но, возможно, ты зря отдаляешься от меня? Девочка моя, я мечтала о любви и счастье для тебя. Не о зельях, птичьих костях и заклинаниях.
   Что ж, видимо, придётся сейчас.
   Индрис права: надо было уже давно.
   - Но что, если всё это - часть меня? - Уна остановилась под осиной и опустила лампу - так, чтобы лицо осталось в тени. Сердце колотилось, совсем как в тот больной день, когда она получила зеркало. - Если я не могу без всего этого? Я родилась с этим, мама. Мне это нужно. Заклинания, и зелья, и птичьи кости... - Уна сглотнула - но горло было сухим, как гербарии, аккуратно составленные по заданию профессора Белми. - Прости, но это не изменить. Я ведьма.
   - Какое ужасное слово, - сдавленно прошептала мать. Осиновый лист ласкал её круглую щёку, точно детская ладонь; наверняка он был мокрым, но она не замечала его. - Не зови себя так, прошу.
   - Тогда ты не зови себя леди Тоури. А Индрис с мастером Нитлотом пусть не зовут себя Отражениями. А тётя Алисия - матерью двух детей, - Уна на миг прикрыла глаза. Она уже и не помнила, когда в последний раз позволяла себе говорить с матерью таким тоном. Вполне возможно - никогда: смелости хватало обычно лишь на мысленные жаркие речи или на безмолвный протест. Дядя Горо вёл себя иначе, и доставалось ему значительно больше. - Мы - те, кто мы есть, мама. Ни больше, ни меньше.
   Голоса Отражений отдалились ещё сильнее, в глубь рощи. За стволами осин рыжел дрожащий огонёк - факел мастера Нитлота.
   Мать закрыла руками лицо. У Уны упало сердце: о, пожалуйста, только не слёзы... Этого она не выдержит. Всё будет потеряно. Все серьёзные разговоры полетят в бездну.
   - Я боялась этого... О, я так этого боялась. Ещё до того, как ты родилась.
   - Боялась чего? Что мне передастся магия Тоури?
   Мать кивнула было, но потом затрясла головой - и тут же неуместно хрюкнула от смеха. В её красивом лице проступило что-то безумное. Уна прижалась боком к кустам.
   - Ах, всё же это было так глупо... С моей стороны... Ужасно глупо. Но уже поздно. Ты права: ничего не исправить. Дарет и Горо мертвы, Риарт Каннерти - тоже, а тебя должны учить эти твари... Выхода нет.
   - Моя магия как раз и сможет защитить нас. Если есть кто-то, кто желает нам зла, у него будут причины остерегаться, - Уна слышала, как жалко и неуверенно звучит её голос, особенно в безмолвной темноте, под шорох осин. Хорошо бы мать не слышала того же... Сова ухнула где-то рядом - перелетела из охотничьего леса за ними следом? Уна дёрнулась от неожиданности и подумала, что для полной картины не хватает только воя волков. - Ты ведь не веришь, что это были просто разбойники? Там, на тракте?
   - А есть разница? - мать дёрнула плечом и выпрямилась, постепенно успокаиваясь. Уна смотрела, как она проводит кончиком языка по пухлым губам - точно Мирми, отведавшая сливок, - и понимала, что момент безнадёжно упущен. - Разбойники или наёмные убийцы... Они в прошлом. А нам нужно жить дальше, Уна. Мы обязаны жить дальше.
   - Ты не обращаешься ни к наместнику Велдакиру, ни к королю. Я думала...
   - Зачем лезть в улей - чтобы пчёлы разлетелись и ужалили? Нет, Уна, - мать грустно улыбнулась. - Нам никто не поможет. Если и выяснится, кто подослал этих негодяев, это не вернёт твоих отца и дядюшку... Они гниют вон там, - она кивнула в сторону усыпальницы. - И так теперь будет вечно. У Горо было полно врагов в Ти'арге. Больше, чем ты думаешь. Да и юный Риарт мог связаться с дурными людьми... - она вздохнула. - Как бы там ни было, я не желаю и не стану впутывать в это тебя. Никакая грязь не должна тебя касаться.
   Уна хотела перехватить поудобнее тяжёлую лампу, но случайно прижала палец к раскалённому стеклу и зашипела от боли.
   - То есть ты смирилась? Ты согласна оставить всё, как есть, и не добиваться правды?
   - Правды иногда лучше не добиваться, - веско сказала мать.
   В груди у Уны что-то горело - с неприятным и жирным чадом, как факел мастера Нитлота. Она поняла, что не скоро сумеет озаботиться поисками ежевики.
   - Так чего же тогда ты хочешь от меня?
   - От тебя, дорогая? Ах, сущих пустяков. Выйди замуж за достойного лорда и будь счастлива - только и всего. Как только закончится траур, мы подыщем...
   - Как только закончится траур? - Уна бросила сумку на землю, стараясь унять дрожь в пальцах. Дар огненной рекой давил изнутри ей на вены, шептал ужасные слова на чужих языках - слова о ненависти и мести. Мать попятилась. - По-твоему, всё это так легко?.. Теперь, когда мы без отца и дяди Горо, когда убили Риарта? Когда я стала... белой вдовушкой? - Уна усмехнулась. - Так ведь это называют крестьяне - невесту, у которой умирает жених?
   Мать поморщилась.
   - Милая моя, я столько раз говорила: повторять все эти нелепицы за простолюдинами...
   - Я не пойду по этой дороге, мама. Ты не заставишь меня - разве что силой. Я выясню, кто убил дядю Горо и с кем, как ты сказала, связался Риарт... И что было в том письме, что ты приказала сжечь. Клянусь.
   - А я клянусь, что не позволю! - женщина с осиновым листом на щеке тихо шагнула к Уне; её рука взметнулась в повелевающем жесте. Глаза казались чёрными, а не карими - двумя кусочками чёрного стекла на бледном, белом при луне, лице. - Этого не будет, Уна, пока я твоя мать! - её окрик вспугнул стайку ночных мотыльков, и они покинули куст, печально трепеща крыльями. - У тебя другая судьба. Отражения не будут вертеть тобой, пока я жива!
   Всё. Терпеть Уна больше не могла. Она видела, как в неё - в переполненный кувшин - гулко и медленно, захватывающе медленно, падает большая последняя капля. Красная - не то вина, не то крови.
   Она поставила лампу на траву, тоже подняла руку, и между пальцев затрещали крошечные голубоватые молнии. Мысленно произнесённого, пропущенного через сито воли заклятия хватило, чтобы удерживать их, - но Уну так трясло, что она не была уверена, надолго ли его хватит.
   - Если мать - то скажи мне правду. О чём ты жалеешь? Что было "глупо с твоей стороны", мама? - одна из искрящихся молний дотянулась до куста, и несколько листков тут же осыпались пеплом. Под ними Уна увидела целую россыпь ягод ежевики - но это было уже неважно. - Я хочу знать. Я должна. Ты знаешь, о чём я.
   Не отводи взгляд не смей отводить взгляд смотри на меня - я требую.
   Сила переполняла Уну; она сжала зубы и направила её в зеркало - так, чтобы пучок молний разгорелся ярче. Мать смотрела на неё, не моргая и жалко скривив рот; по напудренным щекам текли слёзы.
   - Уна... О боги... Чего ты хочешь? Ты знаешь всё... То письмо...
   - Нет, не письмо. И не наместник Велдакир. И не Риарт. Правда, мама - Та Самая. Мой Дар. Наше прошлое, - спроси прямо - змеиным жаром в виски. - Кто мой отец? Дарет Тоури?
   У леди Моры подкосились колени. Она обняла осину, чтобы не упасть: роскошно струящаяся ткань плаща окутала серую, невзрачную кору.
   На куст ежевики уселась сова. Повернула голову; жёлтые глаза-блюдца с немым вопросом впились в человеческую женщину. Ох уж эти люди - любой пустяк причиняет им боль...
   Ответ Уна не услышала, а прочла по губам.
   - Его брат. Альен.
  
   ГЛАВА XIV
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Город Веентон
  
   - Посмотри-ка, Шун-Ди-Го, что я нашёл в лавке этого толстяка... Как там его? Похож на шмеля из племени Двуликих-насекомых.
   Шун-Ди вздохнул. По тону Лиса можно было сделать однозначный вывод: все на свете оборотни-насекомые заслуживают глубочайшего, чуть насмешливого презрения. Как, впрочем, и все толстые лавочники.
   Лис только что вынырнул из ближайшего переулка (он любил появляться вот так - будто из-под земли вырастая), небрежно помахал Шун-Ди и двинулся к нему вдоль торговых рядов. Это было, по меньшей мере, необычно: мало что могло заманить Лиса на рынок, да и вообще - заставить озаботиться чем-то хозяйственным. Разве что особенно аппетитное мясо или колбасы, которыми славится Ти'арг - с жирным сыром или летними пряными травами. Этой страсти Лиса Шун-Ди не разделял, страдая изжогой от грубой северной кухни; но он был, увы, в меньшинстве.
   Ибо Иней обожал мясо не меньше Лиса - иногда, как с благоговейным ужасом замечал Шун-Ди, даже больше. Комочки его мышц под серебристой чешуёй день ото дня росли и плотнели, крылья становились мощнее, на шее и макушке чётко обозначились изящные, острые гребни панциря. А ведь и единственной луны не прожил на свете... Маленькому юркому телу требовались еда и простор - слишком много еды и простора, больше, чем они могли себе позволить. Тесные, пыльные комнатки гостиниц и постоялых дворов запросам дракона явно не соответствовали.
   Да и Шун-Ди в качестве опекуна, пожалуй, был далёк от совершенства. Иногда он думал, что его старик-воспитатель подошёл бы лучше. Да что там - даже практичный Ниль-Шайх или Сар-Ту, который привык возиться с животными... В те (нечастые) минуты, когда восторг от хмельного, острого запаха приключений и опасности сменялся размышлениями, Шун-Ди спрашивал себя, на своём ли он всё-таки месте? Он перебирал чётки в молитве Прародителю, но удавалось повторять про себя лишь: я еду неведомо куда в обществе дракона и оборотня. Я, Шун-Ди-Го, аптекарь с кровью раба.
   Тогда на него накатывали тоска и растерянность. От них не спасали ни новые песни Лиса, ни скачка верхом по торговому тракту (с кожаным рюкзаком за спиной - его Шун-Ди купил в Хаэдране, проколол три крупных дыры и теперь всегда перевозил Инея в удобном укрытии; день ото дня дракончик тяжелел и всё больше оттягивал спину). Не спасала и греющая сердце, благодарная память о Сар-Ту - о головорезе, который мог выгодно продать их жизни, но не воспользовался этой возможностью. Такой поступок не просто дорогого стоил: в Минши его смело можно было счесть подвигом.
   Лис не понимал этого - просто не мог понять. В ответ на рассказ Шун-Ди о великодушии капитана (взахлёб, с вытаращенными глазами) он лишь дёрнул плечом и сказал: "Ну и хорошо". И больше они не возвращались к этой теме.
   "Ну и хорошо". Словно так сделал бы кто угодно. Лис либо чересчур верит в людскую честность (в чём Шун-Ди сомневался: наивным его и в племени-то нельзя было назвать), либо (более вероятно) считает, что все вокруг чем-то ему обязаны. Шун-Ди, собственно, знал ответ. Эта черта в Лисе притягивала его не меньше, чем отталкивала: сам он никогда не мог позволить себе быть таким...
   Свободным?
   ...Лис теперь стоял перед ним, потрясая белым павлиньим пером для письма и маленькой чернильницей в форме сливы. В чернильнице не было ничего особенного, а вот перо белого павлина - дорогая редкость и в Минши. Непонятно, как Лис раздобыл его в Веентоне, северноти'аргском захолустном городишке с пятью улицами.
   Шун-Ди отбросил неприятные сопоставления (захотелось по старой привычке потереть костяшкой пальца клеймо-перо на лбу - о, павлинов он ненавидел...) и кисло прикинул в уме, сколько золота у них осталось. Результат не радовал. Шун-Ди не был жадным, а в отношении Лиса - тем более, но извести в себе расчётливого торговца, окончательно подменив его сумасбродом, было не так-то легко.
   И всё же - всё же Лис улыбался так широко и белозубо, что невозможно было не улыбнуться в ответ.
   - Красивое перо, - сказал Шун-Ди, кивком поблагодарив мясника. Тот взвесил большой пучок пахучих колбас и засуетился, пытаясь втиснуть их в мешок Шун-Ди. Мясом теперь приходилось запасаться почти ежедневно - учитывая странную компанию, в которой он путешествовал. - Но у нас не так много денег.
   Лис беспечно пожал плечами и мазнул Шун-Ди пером по уху. Было щекотно и отчего-то стыдно; Шун-Ди отпрянул.
   - Не устоял, прости, - объяснил Лис - и кто разберёт, жест или покупку. - Всегда хотел писать пером павлина, да ещё и белого... В Минши меня оценили бы, как ты считаешь?
   - Наверняка, - без одобрения признал Шун-Ди, пытаясь одновременно завязать мешок и расплатиться с мясником. Лис стоял рядом, покачиваясь с носка на пятку, и помогать определённо не собирался. - Но Прародитель учил: "главное - что написано и сказано; как - уже цветы на дереве, но не его ствол и корни".
   Они говорили по-ти'аргски, а переводить изречения Прародителя у Шун-Ди никогда не получалось. Он вообще не думал, что такое под силу смертному. Поэтому и произнёс фразу так, как она звучала в подлиннике; услышав миншийскую речь, мясник насторожился. Стоял пасмурный день (тучи и дожди вообще преследовали их со дня прибытия в Хаэдран - местные говорили, что ветер пригнал непогоду со Старых гор), так что рынок Веентона, и обычно не людный, не кишел покупателями. У прилавка мясника, кроме Лиса и Шун-Ди, стояла только старушка с бородавкой на носу - она так подозрительно присматривалась к говяжьей печени, словно чуяла в ней яд или злые чары.
   Лис, конечно, не обратил внимания на нахмуренные брови мясника - кивнул и зачастил по-миншийски, со своим диким гортанным выговором:
   - Понимаешь, Шун-Ди-Го, сегодня ночью я написал новую песню. И решил, что без нового пера тут не обойтись... Покажу, когда вернёмся в гостиницу. Это совсем новый ритм, ты такого ещё не слышал - ни в словах, ни в музыке. Может быть, странно для этих краёв, но...
   - И о чём же песня? - Шун-Ди с нажимом спросил это по-ти'аргски. Потом обвёл взглядом небольшую площадь, стараясь припомнить, что ещё им понадобится, чтобы завтра продолжить путь к замку Кинбралан, дому лордов Тоури. Хлеб и сыр, орехи, запас мяса для Лиса и Инея, новая подкова для лошади Лиса... Действительно, пора ехать. Они и так слишком задержались в Веентоне.
   - О драконе и девушке-воительнице, - сказал Лис, залихватски тряхнув золотым хвостом. Его узкое лицо светилось довольством. - Об освобождённом королевстве.
   Разговор сворачивал в опасное русло: на рынке такие вещи точно не стоит обсуждать. Шун-Ди отлично помнил предупреждение Сар-Ту - о некоем Риарте Каннерти и его бунтарских планах против наместника. Здесь, в Ти'арге, Лис не мог не писать "об освобождённом королевстве"; ещё бы... Лис тянул вдохновение, как сок или кровь, из всего, что попадалось ему в жизни, - точно так же, как (при благоприятном раскладе) мог скупить все яркие и необычные вещицы, на которых только останавливались его жёлтые глаза. И не думать при этом ни о деньгах, ни об окружающих - они же двуногие, что с них взять?..
   В Лисе это было... правильно - и как в оборотне с тутовой дудочкой, и как в менестреле, который прячет под бархатной курткой запасной набор струн для лиры и носит щегольские сапожки из кожи вепря. Это влекло.
   Но тему срочно нужно было пресечь, а заодно отойти от злосчастного прилавка.
   - Послушаю с радостью. Но, Лис, я ведь оставил тебя с нашим подопечным - так с чего ты, во имя бездны, разгуливаешь по городу? И зачем для новой песни новое перо? Нам ведь надо растянуть эти деньги до самого Кинбралана...
   Мясник громко охнул, а старушка вздрогнула и посеменила прочь от прилавка, бормоча молитвы Шейизу и Льер. Проклиная себя, Шун-Ди осёкся - но было уже поздно.
   - Кинбралан? Так вы едете в Кинбралан, господа чужестранцы? - мясник поскрёб курчавую бороду и неодобрительно покачал головой. - Замок Тоури... Тут недалеко, конечно, да вот только место дурное. Разное я про него слышал. Лучше б вам туда не соваться.
   - Что же в нём дурного? - оживился Лис, игнорируя Шун-Ди, который незаметно потянул его за рукав. - Наверняка какие-нибудь сплетни, уважаемый. Обо всех древних родах такие ходят.
   Мясник со вздохом взял сухую веточку и принялся сосредоточенно отгонять мух от кровавых кусков свинины. Видно было, что отвечать он не хочет.
   - Обо всех-то обо всех, да о Тоури - особенно. Я родом с предгорий, из Волчьей Пустоши... У нас их зовут "лордами ночи", или уж просто - лордами-колдунами. Проклятый род. А с недавних пор там и вовсе скверно... - мясник понизил голос, а веточка запорхала в его жилистых руках с удвоенной скоростью - несмотря на то, что мухи давно разлетелись. - Говорят, над Кинбраланом и скалой Синий Зуб как сгустились тучи в середине лета, так с тех пор и не расходятся. Гром и молнии, говорят, так и хлещут, так и хлещут, и дожди льют прямо на замок. Эакан гневается, да и Льер тоже. Не к добру это. Я им раньше, Тоури то есть, мясо продавал, иногда даже сам возил, а теперь... Ну их в бездну.
   Лис опёрся локтями на прилавок, приподнял брови, всем своим видом показывая интерес. Мясник мельком усмехнулся в бороду: ему это явно польстило - да и соскучился, наверное, бедняга, наедине со своими тушами.
   - А что такого случилось в середине лета? Вы сказали - "с недавних пор"...
   - Ох, тёмная история, господин, - мясник вздохнул ещё горестнее. - Погибли у них разом двое, болотная нечисть знает как: лорд Гордигер, последний хозяин, и его брат. Он был немощный - ну, знаете, ноги отсохли. Не ходил с молодости. А чуть раньше было сами знаете что... Разве не знаете? - увидев лицо Лиса, мясник всплеснул руками; Шун-Ди отодвинулся, чтобы на него не попали капельки крови. - Да вы точно издалека, я гляжу! Убили славного лорда Риарта Каннерти. Видел я его раз - ох и красавец же был, принцу впору! Каннерти много для Веентона добра сделали, даже стены наши заложили... А лорда Риарта зарезали, вот так взяли и убили во сне, - выпуклые глаза ти'аргца чуть-чуть увлажнились - или, может, дело в игре света?.. Шун-Ди удивился: он никогда не думал, что мясники могут быть настолько впечатлительными. - Почти мальчика, представляете? В Веентон глашатай приезжал с новостью. Обещали награду за поимку убийц - а кто ж их поймает, скотов? Нанял, наверно, кто-нибудь из богачей этих - ну, из Кезорре - их завтра и след простыл, уплыли на юг... Я бы их по кускам псам скормил, а не голову рубил, как король Хавальд велит - да что от меня проку!..
   - Ужасно, - Лис скорбно (и очень естественно - нельзя отрицать) прикусил губу, прикрыв веки длинными пальцами. Мясник был уже совсем на слезе: "молодой красивый господин", к тому же златоволосый и не по-здешнему смуглый, должно быть, напомнил ему покойного лорда. - И правда, просто возмутительно... Но, любезный, как же с этим связаны беды семьи Тоури? Что-то я не понимаю.
   - А так, что их дочка, девчонка, была обручена с лордом Риартом. У жены сестра младшая в их замке прислугой - потому я столько и знаю, - горделиво приосанясь, сообщил мясник. - Свадьбу должны были не то в этом году справлять, не то в следующем. А теперь - пожалуйста: белая вдовушка. Такую и замуж никто не возьмёт: побоится несчастий.
   Значит, в замке Кинбралан есть молодая девушка? Девушка на выданье - то есть, в соответствии с обычаями Ти'арга, ей как раз около двадцати?
   Примерно столько лет назад и исчез, свершив своё великое дело, Повелитель Хаоса. Шун-Ди подумал об Инее, и сердце пропустило удар.
   - А как Вы сами считаете, кто мог это сделать? За что убили Риарта Каннерти? - прямо (на взгляд Шун-Ди - чересчур прямо) спросил Лис.
   Мясник кашлянул в кулак и сразу отступил отгонять невидимых мух.
   - Ну, это уж не моего ума дела.
   Лис улыбнулся со всей очаровательной хищностью, на которую был способен, и промурлыкал:
   - А между прочим, я ни разу не ел таких дивных колбас, как Ваши... То, что продают в Дорелии, больше похоже на перекрученную бумагу. А в Кезорре мясники всегда обманывают при расчёте - знали бы Вы, какие плуты!
   Мясник мило, по-детски покраснел.
   - Да что Вы, не стоит того моё ремесло, господин...
   - Конечно же, стоит! - торжественно провозгласил Лис. - И моему другу колбасы тоже пришлись по душе, а он весьма разборчив в еде.
   Догадавшись, что другом Лис назвал не его, а дракончика, Шун-Ди не удержался и фыркнул. Мясник тем временем бесповоротно растаял.
   - Ну спасибо, уважили... Так и быть, скажу. Много кто говорит, что молодой лорд Риарт якшался с коронниками, но вы в эту чушь не верьте. Он был честный парень - это сразу видно, - а коронники... Просто банда разбойников, да простят их боги. Возились тут в округе последние года полтора, подбивали народ на бунты да непокорность... Да ничего, наместник Велдакир отыщет на них управу. Если уже не отыскал, хе-хе.
   Лис и Шун-Ди переглянулись.
   - Коронники? А почему такое странное название? - невинно спросил Лис.
   Мясник брезгливо поморщился, достал из-под прилавка свиную голову и с громким стуком водрузил её на колодку для разделки.
   - Да тем, кто грамотный, они всё письма рассылали - на синей бумаге, а в углу герб с золотой короной. Говорю же: тронутые, да помилует их Дарекра в чертогах смерти.
   Синяя бумага и золотая корона. Шун-Ди знал, что прежние знамёна Ти'арга - времён до Великой войны - были синими, с золотой окантовкой.
   Эти цвета и корона означали свободу.
   Шун-Ди видел, как алчно дрогнули ноздри Лиса - вовсе не от смеси мясных запахов. И понял, что этой ночью Двуликий напишет ещё одну песню.

***

   Гостиница, где они остановились (в Веентоне, с его невеликим выбором, их было всего две - причём одинаковой степени убогости: Шун-Ди не сомневался, что его приятели-купцы побрезговали бы даже порог переступить), носила гордое имя "Ворота героев". Непомерно гордое для потемневшего от копоти, выкрашенного ядовито-зелёной краской здания на хлипком каменном фундаменте. Как пояснил Шун-Ди и Лису словоохотливый хозяин, его отец, прошлый владелец, переименовал гостиницу после взятия альсунгцами Академии. Его друг и названый брат, мечник, погиб в пехоте Ти'арга, защищая знаменитые Ворота Астрономов. И с тех пор на грубо сколоченной табличке над входом красовался не полунепристойный рисунок с лягушками, как раньше, а изображение ворот в окружении звёзд.
   Шун-Ди тянуло полюбопытствовать, кого отец хозяина считал "героями"? Вряд ли победивших воинов королевы Хелт. А если так, при внимании властей у него могли бы начаться большие неприятности...
   Но, видимо, наместнику и королю было мало дела до захудалой гостиницы в приграничном городишке на северо-западе. И Шун-Ди решил не задавать лишних вопросов: в Минши детей с младенчества учат уважать чужие тайны. Ведь Прародитель дал каждому и жизнь, и право ею распоряжаться; сталкиваясь по торговым делам с ти'аргцами, дорелийцами и (особенно) кезоррианцами, Шун-Ди с каждым разом понимал их всё меньше. Для них лезть в чужие дела было совершенно естественно - и их не смущало, что Шун-Ди теряется от вопросов по поводу годовых доходов, мнения о Великой войне или вере в Прародителя. Отвратительное чувство - будто посторонние копаются пальцами его миске с рисом.
   А ти'аргцев, тем не менее, всё ещё считают народом учёных и мудрецов... Даже сейчас, когда на них так ощутимо (для Шун-Ди) влияют прямолинейные нравы альсунгцев - от суеверий и отвращения к магии до страсти к морю и презрительного отношения к женщинам. Удивительно, как долго не отмирает привычка.
   К тому же - хватит уже и того, что им самим снова придётся прятать Инея. А с таким малобдительным стражем, как Лис, это вдвойне трудно.
   Впрочем, Лис как раз, наоборот, запросто сблизился с хозяином: уже в их первый вечер в Веентоне, когда выезд на тракт отложился из-за очередного дождя, он увлечённо болтал с ним о политике над бутылью вина с пряностями. Изысканную ругань в адрес "потрясающего безумца" (Лис обожал по-песенному броские формулировки, царапающие слух), короля Ингена Дорелийского, и сплетни-предположения о том, что теперь творится в Феорне и что предпримут кочевники Шайальдэ, он перемежал песнями под мелодии на лире. Мелодии были такими нежными, а голос Лиса - таким пронзительно-сладким, что Шун-Ди в тот вечер рано ушёл в комнату; а вот молодая, миловидная жена хозяина ещё долго оставалась внизу...
   Скоро Шун-Ди понял, что голубоглазая ти'аргианка - одна из причин, задерживающих их в Веентоне. Не то чтобы его не радовала бесплатная добавка к обедам или то, как быстро и напрочь "господин менестрель" очаровал расторопную женщину (хотя это, пожалуй, всё-таки чуть-чуть раздражало...) - но, о Хаос, им же нужно ехать. Да, главный торговый тракт Ти'арга привёл их сюда, но до Кинбралана ещё несколько дней пути, а обстановка там, как выяснилось, тревожная. Несколько дней - это много, безумно много; Иней так быстро растёт и меняется, и никто из них не может сказать, что он вытворит сегодня или завтра. Например, порвёт в клочки заветный рюкзак (как уже делал с вещами Шун-Ди и порывался - с длинными волосами Лиса) или начнёт наконец дышать раскалённым паром; и вот тогда его точно не спрячешь...
   Да, дорог каждый час, и пора в дорогу. Надо сказать об этом Лису. Судя по всему, предполагаемый хозяин Инея (ах да - кажется, всё-таки хозяйка) в опасности, как и они сами. В Ти'арге действует сила, враждебная и наместнику Велдакиру, и Светлейшему Совету - поэтому нельзя терять бдительность.
   Шун-Ди уже не помнил, когда с таким трепетом относился к каждому мигу в сутках, от Часа Соловья до Часа Совы. Пожалуй, только на западе, где мгновения хотелось жадно удержать, подольше носить в себе, кричать времени "стой!" - за их нервную, полусумасшедшую, изумрудно-зелёную красоту.
   Здесь, в Ти'арге, красота тоже была, но другая. Дождливая, серо-синяя, тёмно-бирюзовая у моря и блёкло-лиственная в перелесках и холмах. Сумрачная - в предгорьях и вечно туманных набросках Старых гор на горизонте. Теперь ещё серебристая - из-за Инея, и...
   И золотая. Из-за Лиса.
   По пути Шун-Ди собирался с духом, чтобы начать важную дискуссию, а Лис задумчиво вертел в пальцах павлинье перо, будто что-то про себя рассчитывая, и время от времени с подфыркиваньем шептал: "Коронники, надо же..." Едва переступив порог "Ворот героев", Шун-Ди решительно вдохнул... и выдохнул - потому что их встретил непривычно суровый взгляд хозяина из-за стойки.
   - Ну и как вы это объясните, господа? Что творится в комнате? У вас там болотные духи плясали, что ли - или может, пьяные гномы?
   Хозяин хохотнул, но как-то невесело. Лис летучим жестом погрузил перо в карман куртки.
   - Не имею чести знать никого из славного народа агхов, господин мой, - пропел он - сладко, как и положено менестрелю. Шун-Ди холодел и бледнел, стоя за его угловатым плечом. - Но, если мои ограниченные знания верны, дети гор очень сдержанны в питии хмельного... Более сдержанны, - (вздох сожаления), - чем мы, люди.
   В другое время Шун-Ди обязательно оценил бы тонкую, как свёрток полупрозрачного шёлка, издёвку в словах Лиса (трудно даже представить, чего Двуликому стоило сказать "мы, люди") - в другое время, но только не сейчас.
   "Иней", - стучало у него в голове, пока насупленный хозяин медленно-медленно убирал под стойку расчётную книгу. Если он видел Инея или просто догадался... Если донесёт градоправителю Веентона (наверняка альсунгцу - почти все градоправители в Ти'арге сейчас альсунгцы или, по меньшей мере, личные ставленники и друзья короля Хавальда)... Да не допустит такого Прародитель. Прислушиваясь к мёртвой тишине наверху (немногочисленные постояльцы, видимо, дремали или разошлись по делам), Шун-Ди попытался представить, что будет дальше. Градоправитель, наверное, сразу обратится в Академию, к наместнику Велдакиру - ибо это ведь дело чрезвычайной срочности. Дракон в королевстве! Настоящий дракон, с крыльями и клыками, совершенно как в легендах, песнях и сказках!..
   И неважно будет, что мать Инея, Рантаиваль Серебряный Рёв, дарила ему свои рокочущие песни на западном материке. Неважно, что крылья её пронзали воздух во славу сына - над холмами, лесами и реками, вода в которых чище алмаза. Неважно, что она согревала его паром своего водяного дыхания и мягкой, горячей чешуёй живота - чтобы он вырос большим и сильным, со своей особенной судьбой. В золоте глаз Рантаиваль - уже тогда, когда Иней, оставаясь зародышем под скорлупой, не имел ни имени, ни оформленного тела, ни сознания, лишь отчаянную драконью душу, - отпечаталась эта судьба. Драконица знала: сын должен будет служить тому, в ком продолжила течь бедовая кровь Повелителя Хаоса. Должен будет отправиться за океан - первый дракон-мореплаватель за долгие годы барьера...
   Всё это не имеет значения для наместника, короля и лоснящихся от ароматных масел, лукавых вельмож Минши. Для них Иней станет всего-навсего непобедимым оружием в Великой войне, бронированной угрозой Дорелии... В перспективе - главной мощью Хавальда, его сыновей и внуков. Если, конечно, Совет на самом деле всё же изменил своё решение и собирался поддержать наместника, а не бунтовщиков, - в чём Лис был совершенно уверен. При таком питомце кто посмеет оспаривать у короля статус властелина Обетованного?
   Никто, включая магов. Ни Отражения, ни правители Кезорре, ни сумасшедший красавец Инген Дорелийский не смогут противостоять ему.
   И Светлейший Совет тоже не сможет... Но сначала убедится в измене Шун-Ди и Лиса.
   Так ты боишься за дракона или за себя, Шун-Ди-Го?..
   Шун-Ди вздохнул, прогоняя наваждение. Уже не впервые ему казалось (если казалось), что Лис пролезает в его голову, а его голос гортанно шелестит где-то внутри, ласкает мехом, то подсказывая, то глумясь, и всегда - провоцируя.
   Хозяин пока не заявил, что видел Инея. Значит, ещё не всё потеряно.
   - Вот уж не знаю, как там у гномов с выпивкой, - кисло сказал он. - А за сломанный стул и царапины на комоде вы мне заплатите... Пойдёмте-пойдёмте.
   Лис кивнул и двинулся к лестнице - с достоинством шайха, чьи заслуги оценил какой-нибудь знатный эйх; не хватало только складок миншийского одеяния и нужных татуировок... Он шёл легко, едва касаясь носками ступеней, Шун-Ди поднимался следом, а замыкал шествие размеренно топающий, сопящий от злости хозяин. Закопчённый потолок нависал над головой низко, как своды пещеры. В одной из таких пещер у Алмазных водопадов на западе Шун-Ди однажды пришлось проводить переговоры с кентаврами... Сердце защемило: ещё ни разу "Врата героев" не казались Шун-Ди таким убогим и нежеланным местом.
   Шун-Ди почему-то только теперь заметил маленькую серьгу у Лиса в левом ухе: блестящую чёрную бусинку в золотой оправе. Лис всегда любил безделушки и мелочи - помнится, радовался как ребёнок разномастным золотым монетам боуги, их поделкам из дерева и шерсти... Неудивительно, что в людских королевствах он по-сорочьи (или по-менестрельски) наслаждается изобилием.
   И неудивительно, что так раздражает хозяина и Сар-Ту... Шун-Ди расстерянно прикусил губу: глупый порыв дёрнуть за серьгу Лиса был так силён, что на мгновение он позабыл о разгроме в комнате, Инее и загадочных "коронниках".
   - Вот, - произнёс хозяин, распахивая хлипкую щелистую дверь. - Полубуйтесь.
   Любоваться, действительно, было чем. Лис присвистнул и сокрушённо зацокал языком; с точки зрения Шун-Ди, от свиста лучше было бы воздержаться. Посреди комнаты валялась выпотрошенная сумка Шун-Ди, а её содержимое - сушёные лепёшки и полоски мяса, сыр, изюм, перочинные ножи и в клочья разодранные рубашки, лохматые останки чистой бумаги, свитков и карт, запасной кошель и чётки - гордо усеивало весь пол. Ценного рюкзака, наоборот, нигде не было видно. Комод, как и сказал хозяин, был исцарапан до щепок, а стулья (один - и без того трёхногий) лежали вповалку, будто поверженные в битве воины. Простыни и покрывала каким-то чудом остались на кроватях, но выглядели слегка пожёванными.
   Шун-Ди в ужасе метнулся к окну: ставни оказались плотно закрытыми, защёлка - нетронутой. Выходит, Иней где-то здесь... Молчит. Затаился.
   И никаких следов пара.
   Судя по состоянию мебели, у Инея слоятся когти. Надо приспособить какую-нибудь деревяшку, чтобы дракончик мог их точить. Кажется, так поступают с кошками и собаками? Ни сам Шун-Ди, ни его старик-опекун никогда не держали животных. А спрашивать об этом у Лиса... довольно неловко.
   Будь Иней котом или собакой, попугаем или ручной обезьянкой (каких особенно любят вельможи острова Рюй), за такое он заслуживал бы наказания. Шун-Ди представил умную желтоглазую мордочку с узкими ноздрями - они так забавно подрагивают, когда дракончик обнюхивает что-нибудь новое или просто чует еду... Нет, на него просто невозможно сердиться. Лис ушёл, и Инею, конечно, было скучно одному. Слава Прародителю, что угрюмый хозяин не застал момента, когда скука перешла в приступ плохого настроения.
   - Я за всё расплачусь... Точнее, мы расплатимся, - торопливо пообещал Шун-Ди. Торопливо - потому что Лис уже вёл по воздуху длиннопалой рукой: наверняка подбирал правдоподобную легенду-объяснение. - Извините за нанесённый урон.
   - Да уж, само собой, расплатитесь, - хмуро кивнул хозяин. - А то тюрьма в Веентоне маленькая, но порядки там те ещё... Как жена закончит с обедом, пришлю её прибраться. Ей и отдадите деньги. Напишу, сколько.
   Хозяин вышел, хлопнув дверью сильнее обычного. Шун-Ди провёл ладонью по вспотевшему лбу.
   - Он в шкафу, - сказал Лис. - Я слышу, как он дышит.
   Шун-Ди обессиленно махнул рукой.
   - Дело не в этом... Теперь у нас ещё больше проблем. И придётся голодать до самого Кинбралана.
   - Не придётся, Шун-Ди-Го, - Лис хмыкнул и уселся на свою кровать - прямо поверх кома-простыни - скрестив ноги. Янтарный прищур его глаз, как всегда, был самой недосказанностью. - Думаешь, я не смогу ярко и живо объяснить госпоже хозяйке наш маленький беспорядок?.. Запросто. Блесну именем какого-нибудь местного лордика - мол, старый приятель, давно не виделись, гостил у нас и подгулял, всякое ведь случается. Потом ещё пара любовных песен, и хозяюшка растает. С такими, как она, больших усилий не требуется, - Лис жёстко улыбнулся краем губ. Его серьга блеснула почти воинственно - как у планирующего штурм или осаду. - Может быть, нам вообще не придётся платить... А уж припасы в дорогу я тебе гарантирую. И ветчину, и окорока. И сколько угодно печени. Заметил, что Инею она по вкусу?
   Шун-Ди покачал головой.
   - Иногда ты ведёшь себя, как негодяй.
   Лис хмыкнул.
   - А я и есть негодяй. И к тому же оборотень - забыл? Не надо лишний раз строить иллюзии, Шун-Ди-Го, - он гибко потянулся, захрустел пальцами. - Лучше подай-ка мне лиру. Спою тебе ту новую вещицу о девушке - освободительнице Ти'арга. Если та Тоури, которую мы ищем, и есть невеста-вдова смутьяна Каннерти, всё это становится весьма интересным... Тебе так не кажется?
   Шун-Ди окинул взглядом свалку на полу, тщетно стараясь обнаружить в ней лиру Лиса.
   - Да, но как мы поймём, что именно её ищем? В Ти'арге её отцом считают другого лорда. И сама она так считает - я уверен. Если молодая леди Тоури - действительно дочь Повелителя Хаоса, то...
   - То мы и не узнаем её, - Лис, улыбаясь, показал на шкаф, откуда донеслась застенчивая возня. - Зато кое-кто другой узнает.
  
   ГЛАВА XV
   Две недели спустя. Дорелия, замок Заэру
  
   Зелень в этой стране была слишком яркой, а солнце полыхало так, будто до осени не осталось считаных дней, а над предгорьями Ти'арга не кричали пронзительно (Уна сказала бы - болезненно, точно их внутренности точила неведомая хворь) стаи перелетающих ворон и озёрных цапель. От трёх главных рек - Синей, Широкой и Зелёной - растекались сотни ручьёв, ручейков и речушек разной степени шумливости. Проезжие дороги извивались меж холмов, перелесков, деревушек и ферм, вокруг которых свежо благоухали яблоневые сады, а над входом в каждую вторую гостиницу красовалась кружка сидра с пенистым гребешком. Вообще, яблоки здесь были повсюду. По крайней мере, их попадалось не меньше, чем людей короля Ингена в гербовых плащах со львами, бойких странствующих торговцев (в том числе пресловутыми "редкостями с запада" - хотя все эти ткани и обереги, ботинки и ремни "работы боуги", как и "не знающие промаха стрелы кентавров" подозрительно напоминали изделия дорелийских ремесленников) и рыцарей в сверкающих, чересчур дорогих доспехах. Уна невольно засматривалась на их ножны: оружие всегда нравилось ей отвлечённо, как нечто опасно-красивое. Так отталкивают, одновременно привлекая, змеи или искусство составления ядов. Или старые книги по магии. Или семейные тайны, которые безопаснее обходить стороной. Короче говоря, ещё одна в списке странностей, которыми она никогда не поделилась бы с матерью или дядей Горо... С дядей Горо - уже без бы. Не поделилась.
   Ещё в Дорелии было много Отражений: они не скрывались, свободно разъезжая по трактам, захаживая в города и беседуя с людьми. Их сторонились, но с положением "бесцветноглазых тварей" в Ти'арге это было несопоставимо. Индрис предупреждала Уну, что будет так - даже в той части Дорелии, что не прилегает к Долине, - но привыкнуть всё равно оказалось непросто. После начала Великой войны в этих краях Отражений стали ощутимо больше уважать и меньше бояться. И неудивительно: всем известно, что без магии дорелийцы не выиграли бы битву за Энтор. Может, молодой король Инген и предпочёл бы, чтобы словоохотливые менестрели и историки из Академии не сообщали об этом всему Обетованному, но... Что сделано, то сделано. Редкий случай, когда власти пришлось смириться с распространившейся правдой.
   Такие мысли всегда приводили Уну к наместнику Велдакиру и знакам на одежде тех людей. Точнее, того, вполне определённого человека - с карими глазами, страх в которых был совершенно бездумным. Взгляд зверя, жаждущего жить.
   Такие мысли она отгоняла прочь. Лучше было (так же - бездумно) наблюдать за мирной сменой дня и ночи, за дорожными столбами, отмечавшими расстояния (в отличие от полуразвалившихся глыб в Ти'арге, здесь они были ухоженными, аккуратно обтёсанными - а в близких к столице краях к тому же украшались плющом и цветами), слушать странную чужую речь (то слишком невнятную, то мурчаще-гортанную - Уна уже на третий день скучала по звукам ти'аргского языка, недоумевая, что находил в дорелийском Риарт)... Очень многие, особенно купцы и лорды, говорили на ти'аргском - причём и со смуглыми выходцами из южных земель. Но их выговор так отличался от чеканного, медлительного произношения горцев, которое Уна слышала с детства, что казался всё же другим наречием.
   Уне понравились небольшие, но изящные храмы Льер и Шейиза (те, куда мать изъявила желание зайти - после похода за ежевикой у неё обострилась набожность). Понравились широкие каменные мосты, после которых (опять же, в отличие от родного "королевства учёных") лошадям не нужно было менять подковы. Понравились книжные лавки, где продавалось полным-полно сборников легенд, сказок и песен, а ещё неточные карты западного материка, безвкусно обрызганные серебряной краской; понравились людные площади Энтора, уют ароматных пекарен и кондитерских, забавные уличные театры (строгие нравы Ти'арга не одобряли подобного - по крайней мере, при наместнике Велдакире). Запало в душу здание Гильдии магов - довольно новая, построенная уже в годы Великой войны, башенка из глянцевитого чёрного камня. Возможна ли пора, когда маги смогут открыто объединиться в гильдию в Академии?.. Просто смешно.
   Не понравилась муравьиная суета: вся Дорелия лихорадочно готовилась к празднику урожая и к встрече нового года. В Ти'арге это никогда не считалось таким уж важным событием - и слава богам.
   Не понравилась лесть встречных лордов - к тому же весьма косноязычная (при их пыхтящих попытках изображать ти'аргский). Не понравилось, что в Дорелии, как и в Ти'арге, не было видно ни одного агха. Не понравилась развязная смешливость крестьян, равно как и не совсем приличные жесты, которыми они сопровождали свои песенки (а заодно их с матерью, Эвиартом и слугами неприметную кавалькаду). В Дорелии пели многие, в подпитии и трезвости, при каждом удобном и неудобном случае - только вот наверняка не так хорошо, как в Кезорре...
   Но одного вопроса Уна не могла решить до сих пор. Она сидела, утопая в мягком кресле в кабинете лорда Ривэна аи Заэру, смотрела на его по-мышиному подвижный нос и кривые брови, мелкими глотками пила дорелийское разбавленное вино - и не понимала, нравится ли ей этот человек.
   Он производил впечатление кого-то не глупого, но в то же время и совсем не опасного: скорее наоборот. Наслушавшись всякого о лорде Заэру - о ближайшем помощнике тирана Ингена, грозе Дорелии (будто грозность передавалась по наследству вместе с титулом - жуткая нелепость, если вдуматься), Уна боялась встретить властного, грубо давящего на собеседников аристократа. И вдобавок, возможно, самовлюблённого - в дорелийском разухабистом духе... Самовлюблённого, как Риарт Каннерти, хоть о мёртвых и не говорят плохо. Или его отец. Или дядя Горо - хоть он и был одним из лучших людей в Обетованном. Уна очень надеялась, что в этом ей никогда не придётся усомниться.
   Всё оказалось совсем не так. Лорд Заэру, прежде всего, был молод. Точнее, конечно, средних лет, но выглядел едва ли не её ровесником. Не красив, но довольно мил; Уна бы сравнила его бродяжье обаяние с обаянием Бри - если бы всё ещё считала обаятельным этого вернейшего слугу леди Моры... От неё не укрылось, что перед отъездом из Кинбралана мать поручила именно Бри "не спускать глаз с тварей с зеркалами и держать мост поднятым". Под "тварями с зеркалами" подразумевались всё те же несчастные Индрис и Гэрхо: мастер Нитлот уехал в Долину Отражений, где у него резко нашлись срочные дела. Судя по взглядам в сторону Уны (всё ещё слегка ошалевшим - пусть шипение Индрис и её полунежные тычки под рёбра иногда и помогали), она подозревала, что "срочные дела" связаны как раз с ней, с её Даром и внезапно открывшимся происхождением.
   Происхождение... Какое отчуждённо-прохладное слово, будто всегда не о тебе. Почти как "долг", "совесть" или "предательство". Или "страсть".
   Уна старалась думать о чём угодно, кроме этого треклятого происхождения. Примерно так же было в первые дни после нападения на тракте, похорон отца и дяди Горо; правда, тогда к этому желанию примешивался стыд, а теперь она нисколько его не стеснялась. Спрятаться, закрыться, не думать: если задуматься, страх затягивает зловонной трясиной, словами несуразных стихов и дневников, что никогда уже не будут написаны. (И всё равно - теперь уже навсегда: заросли ежевики, мох, трава и камни; сжатые в ниточку пухлые губы - "Его брат. Лорд Альен"; добитая, скрученная болью женщина - зато наконец-то живая). Поэтому всю дорогу до замка Заэру - тягучую и изматывающую, потонувшую в жаре, ливнях и мутной, точно при влюблённости, бессоннице - Уна старательно избегала своего нового жуткого знания, наблюдая за чужими землями, людьми и обычаями, вслушиваясь в странную речь, а ещё упражняясь в магии. Благо, дополнительными заданиями Индрис её не обделила, а мастер Нитлот добавил пару интересных заклятий от себя лично. Уна набрасывалась на них с азартом, как в детстве - на математические задачки профессора Белми.
   И наблюдать за лордом Заэру было особенно увлекательно. Мать, естественно, не оставила их наедине - а этот смуглый, явно недосыпающий мужчина был, видимо, слишком вежлив, чтобы открыто попросить её об этом. Они беседовали в личном кабинете лорда: попасть к нему на приём, вопреки устрашающим сплетням, оказалось совсем легко. Разговаривать с ним тоже было легко; весь он был лёгок, как грязноватое, серое пёрышко уличного голубя или вороны. И даже темы беседы: тёмная магия, материк на западе и лорд Альен (о, трижды лорд Альен - лорд Альен за каждым звуком и полунамёком) - казалось, не обескураживали его, не утяжеляли любезного тона, не опошляли солнечный день за узкими окнами. Весёлый беспорядок в вещах и книгах лорда тоже скорее понравился Уне, чем оттолкнул её.
   Он общался с ней и с её матерью одинаково просто, и простота лишь подчёркивала нарочитость попыток любезничать по-придворному: словесные изыски и гибкие поклоны смотрелись в исполнении лорда Ривэна весьма неуклюже. Раньше Уна не догадывалась, что так легко может определить, с детства ли человек их усвоил. Лорд Заэру, один из самых могущественных людей в Дорелии, то и дело нервно вскакивал, хлопал в ладоши, неизящно хрюкал от смеха или запускал пятерню в волосы, ероша их - и без того запутанные. С того момента, как вошла Уна, ему определённо не сиделось на месте, и только тщательно заученные правила этикета не давали, вскочив, забегать по просторному кабинету. Лорд Ривэн просто то тряс ногой, то шоркал каблуками летних сапог по красно-коричневому ворсу ковра - так громко, что мать морщилась и раздражённо чесала нос... Уну многое в нём смущало, многое настораживало - а ещё она совершенно не постигала, как он мог дружить с лордом Альену.
   Ещё точнее: как лорд Альен мог дружить с ним. Уна не знала лорда Альена, но откликов, жутких снов о розах и тёрне, шёпота кинбраланских осин, загадок и открытий хватало, чтобы целостный образ сложился из кусочков, подобно окну-витражу. И трудно было представить большую противоположность лорду Ривэну.
   Если только он не искусный лжец - не игрок наподобие наместника Велдакира. Такую возможность тоже нужно учитывать. Недаром разлапистая и приземистая громада замка Заэру - не похожая на устремлённый вверх Кинбралан, в неуклюжей жажде любви льнущий к Синему Зубу, - напомнила Уне черепаху. На ярмарках в Меертоне и Веентоне всегда говорили, что наместник Велдакир, бывший лекарь, обожает всё ползучее и холоднокровное. В Академии, кажется, есть даже особые лавки, где продают рептилий... Дядя Горо наверняка знал, а теперь спросить не у кого.
   - Вы слушаете, леди Уна? - мягко, но с подавленным волнением спросил лорд Ривэн. Он запустил руку в один из ящиков стола и теребил что-то внутри - не то рассеянно, не то сосредоточенно. - Кажется, я утомил Вас.
   - Нет, что Вы, - Уна осушила бокал (она ничего не ела с утра, и вино слегка ударило в голову), попыталась улыбнуться и покачала головой. - Ваш рассказ очень увлекателен, милорд. Хоть всё это и трудно... укладывается в сознании. Я имею в виду - Хаос, угроза всему Обетованному... И место моего дяди в этой истории.
   Уна слышала, как мать вздрогнула и подвинулась в кресле, но не повернулась в её сторону. Слово "дядя" применительно к этому человеку она теперь всегда произносила со стыдливо-подчёркивающей заминкой - и при этом никогда не смотрела на мать. Заминка, тем не менее, была вполне сознательной. Это доставляло злое, извращённое удовольствие - пряную сладость мести безо всяких цели и смысла.
   - Всё это просто... нелепо, - мать издала сдавленный смешок. - Простите, милорд, но... По Вашим словам, мой деверь стал чуть ли не властелином мира. На какое-то время, по крайней мере.
   Лорд Ривэн не стал отшучиваться - лишь серьёзно кивнул, и прядь тёмной чёлки закрыла ему полглаза.
   - Так и было, миледи, - тихо сказал он. - Именно так. Я говорю только о том, чему сам был свидетелем. Сейчас мне нечего скрывать.
   И он посмотрел на Уну - с выражением, чем-то напоминающим испуганный восторг мастера Нитлота, но ещё более неизъяснимым.
   Уна вздохнула. Нужно продолжать их импровизированную партию... В конце концов, это не так уж отличается от философии или магии. Или от игры в "лисью нору", которую в Дорелии любят не меньше, чем в Ти'арге. Надо полагать, неслучайно.
   - Насколько я понимаю, от некоего магического обряда, в котором лорд Альен должен был участвовать, зависело то, будем ли мы отделены от западного материка, как раньше? - уточнила она, тщательно подбирая слова и стараясь не вдумываться в их абсурдность. - И он был избран... Повелителем Хаоса?
   - И это, и многое другое зависело тогда от него, миледи, - сказал лорд Ривэн на своём слишком правильном ти'аргском. Лучи - уже наполовину осенние, хоть и обманчиво жаркие, - размывали тени на его асимметричном лице, прорываясь сквозь занавеси на окнах. В кабинете их было два, а в каждом углу застыли масляные лампы миншийской работы; наверное, лорду нравится, когда вокруг много света.
   Грустная фраза повисла в воздухе, и Уна долго (слишком долго по меркам беседы с незнакомым аристократом) не могла сообразить, как на неё ответить. Из-за вина тело окутал удушливый жар - чуть покалывающий, точно от приближения Дара. Плащ она сняла, но закрытое тёмное платье отчаянно хотелось сменить... Впервые в жизни, пожалуй, Уна завидовала смелому наряду матери.
   Она поставила бокал на широкий подлокотник кресла и переплела пальцы в замок... О водяная Льер, кажется, зря. Взгляд, которым лорд Ривэн одарил этот обыденный жест - исполненный чуть ли не вожделения на грани с голодом - заставил её вспыхнуть и уставиться в ковёр.
   Вряд ли этот взгляд относился к ней, к её личной манере переплетать пальцы. Уне было чересчур ясно, кого лорд Ривэн видит в ней с тех пор, как она переступила порог. Но эта ясность только усиливала волнение и хмельной стыд.
   Интересно, как бы лорд Заэру отреагировал на прямой вопрос - такой, какой Уна отважилась швырнуть в тётю Алисию и отца (лорда Дарета - нет, не смей): "Расскажите, каким он был"? Вздох, закрытое руками лицо, скупая влага в уголке карего глаза?.. Хотелось и плакать, и смеяться от этой мысли. Проклятое вино.
   Самое странное и жуткое: ни один из ответов не приблизил Уну к подлинному пониманию. Она всё ещё не видела, не ощущала, каким был лорд Альен - несмотря на беспредельную любовь к нему окружающих или на беспредельную же ненависть.
   А поскольку Уна Тоури привыкла добиваться решения задачек, это злило её. Он злил её.
   Он будто играл с ней - даже не зная, даже из тех неведомых краёв, где теперь находился. Из неведомых, укрытых под осинами и тёрном пластов памяти.
   - Но, если дело касалось Хаоса, это ведь наверняка было... - Уна кашлянула и ощутила отдающий вишней запах вина на ладони. Лорд Ривэн не сводил с неё глаз. - Были особые причины, чтобы остановить выбор именно на нём? Кто-то и почему-то наделил его такой силой. Он сделал что-то исключительное?
   Лорд развёл руками, а забавно подвижными бровями изобразил (на этот раз - всё-таки слишком старательно) растерянность.
   - Я мало понимаю в магии, миледи. Можно сказать, ничего не понимаю. Лорд Альен начал свой путь и свои... кхм... изыскания в этой области задолго до нашего знакомства.
   Что же он пытался совершить? Чего хотел? Чего-то странного. Ненормального. Недозволенного.
   Лорд Альен занимался изысканиями - и однажды перешёл черту, выпустив на свободу Хаос. Всё сходится, это отлично вписывается в его портрет. Но... Уна сейчас согласилась бы повторить "ночь в ежевике" или провести неделю за вышиванием под надзором матери, лишь бы узнать, что конкретно было за этой чертой и что подвело к ней. Мать?.. Нет, едва ли ей известно. Не такие у них, судя по всему, были отношения.
   А вот лорд, скорее всего, знает. Знает и молчит.
   Уна прикусила губу, и человек напротив тут же сделал то же самое - будто двойник в зеркале. Губы у лорда Ривэна были по-мальчишески пухлые, а линия его рта снова (к глубокому сожалению) напомнила Уне о Бри...
   Она тряхнула головой и поклялась себе никогда больше не прикасаться к вину перед важными разговорами. Можно было и догадаться, что тут её опыт несопоставим с опытом матери или лорда Заэру.
   - Я немного знаю о Цитаделях Порядка и Хаоса. Моя... - она вовремя осеклась, чтобы не сказать "наставница", - знакомая из Отражений рассказывала мне. Правда, я считала всё это красивой легендой.
   - Я тоже, миледи, - с улыбкой заверил лорд Ривэн. - Очень многое я считал лишь легендами до того, как встретился с Вашим дядей. И края запада в том числе. И кентавров, и русалок... - он вздохнул. - И драконов с оборотнями. Но они реальны не менее, чем Цитадели и другие миры, как выяснилось. Мне оставалось только смириться.
   Мать с принуждённой улыбкой потёрла висок; блики света из-за занавесок жемчужинками легли на её холёные ногти. Ей явно было неуютно среди такого количества книг, карт Обетованного, толстых свитков с письмами и просто странных вещиц, от которых кабинет лорда Ривэна распирало изнутри. А от упоминания русалок и драконов у неё наверняка и вовсе свело скулы... Терпкая горячка вина проползла глубже в живот, и Уна ощутила что-то вроде злобной радости. Ей хотелось, чтобы лорд Ривэн говорил о магии как можно больше. Хоть она и обещала матери молчать о своём Даре и не надевать в стенах Заэру зеркало (без него Уна уже чувствовала себя не то чтобы голой, но как бы с неким изъяном - в дырявом, к примеру, чулке) - пусть, пусть говорит подольше о Порядке и Хаосе, о загадочных жителях западного материка, о полулюдях-полуптицах, для которых слова заменяют трели, и о светящихся в темноте цветах... Даже песни менестрелей, редких в Кинбралане гостей, не пробуждали в ней такой жажды.
   Но лорд Ривэн упрямо не вдавался в подробности, а о похождениях своего примечательного друга упоминал лишь в крайне общих чертах. Это распаляло ещё сильнее. Уна не первый час слушала его, цедя вино и похрустывая горьким невкусным печеньем (а что вообще вкусно в Дорелии, кроме яблок и сидра?) - слушала, не получив и половины того, за чем пустилась в утомительную и нежеланную дорогу. Того, из-за чего некогда было сидеть дома, предаваясь скорби.
   Того, что не могла дать ей мать.
   Лорд Ривэн обожал его. Это очевидно. И в столе он мнёт, скорее всего, что-нибудь из его вещей. Такие непосредственные люди склонны хранить их; а забитый статуэтками, миншийскими ароматическими свечами, разномастными монетами и кошельками (кошельки? вот это уже необычно) кабинет, к тому же, намекает на натуру сороки-коллекционера... Лорд Ривэн взволнован и рад (действительно рад, как бы дико это ни звучало) видеть её, Уну. Она принесла с собой времена, памятью о которых он, может быть, жил все эти годы - отогревая дыханием в зимние морозы, лелея в сердце собственные терновые шипы. Теперь Уне было более чем знакомо такое состояние.
   Но он повторял: "Не знаю". Он не знал, жив ли лорд Альен - зато почему-то верил в это, как и тётя Алисия. На просьбу Уны рассказать об их последней встрече лорд Ривэн мягко улыбнулся и покачал головой. "В ней не было ничего особенного. Мы жили... В одном красивом месте. Один из народов на западном материке возвёл огромный Храм на границе с пустыней. Там лорд Альен готовился к обряду, а потом... Исчез. Ушёл. Барьер пал, прореха в Хаос затянулась, и я никогда больше не слышал о нём".
   В ней не было ничего особенного. Не было ли? Участившаяся речь и румянец (о, совсем не просчитанный румянец придворного!) утверждали обратное.
   ...Уна очнулась от раздумий, винного хмеля и успокаивающего, торопливого говора лорда Ривэна, когда блюдо с печеньем уже опустело, мать задремала в кресле, а лучи за окнами обрели золотистый вечерний отлив.
   Подтянутый и строгий слуга лорда Заэру (гораздо более подтянутый и строгий, чем его хозяин) постучал в кабинет и спросил что-то на дорелийском. Лорд с размаху шлёпнул себя по лбу.
   - Действительно, обед ведь давно прошёл... Я не предложил Вам поесть, миледи - ну не дурак ли? - лорд виновато улыбнулся; мать вздрогнула, и в дрёме ужаснувшись слову дурак - подумать только, в присутствии двух дам!.. - Пройдёмте в столовую? Вы, наверное, уже мечтаете отдохнуть от моей болтовни. Спасибо Герну, что напомнил, а то я мог бы трещать до следующего утра. А вот это, между прочим, письмо о королевской охоте - представляете? - мать издала восхищённый возглас, и лорд Ривэн скользнул по ней очередным тепло-заигрывающим взглядом (может быть, уже по привычке). Его мысли витали где-то далеко от каштановых кудрей и сладких духов гостьи. Где-то на западе, за океаном, если не дальше.
   - Я не хочу есть, милорд, спасибо, - слабо отозвалась Уна, с ужасом осознавая, что язык у неё тяжелеет, а веки слипаются. В следующий миг лорд Ривэн почему-то оказался на коленях у кресла, встревоженно заглядывая ей в лицо.
   - Леди Уна, что такое? Вам плохо?.. Герн, воды!
   - Не надо, - Уна отстранилась от шершавой руки под бархатным рукавом; кабинет кружился перед глазами, но она знала, твёрдо знала, что должна сказать ему - прямо сейчас. Шёпотом, чтобы мать не услышала. Если не сказать сейчас, она никогда не решится. - Я хочу найти его, милорд. Больше всего на свете я хочу найти Альена Тоури.
   Он ответил не сразу. Жар и дурнота не дали Уне увидеть, как некрасивое светлое лицо вдруг исказилось от боли.
   - Я тоже, леди Уна. Если бы Вы только знали...
   Лорд Ривэн не договорил.
   И Уна поняла, что наконец-то нашла - пусть в другом королевстве - лучшего из союзников для своей маленькой войны.
  
  
  
  
   ГЛАВА XVI
   Альсунг. Озеро Гон Хальм - Ледяной Чертог
  
   Когда наместник Велдакир прибыл на север с традиционным отчётом, как поступал трижды в год, король Хавальд Альсунгский как раз затеял рыбалку и не пожелал её прерывать. Это было в духе Хавальда - время от времени показывать наместнику, кто тут главный, да и просто не отвлекаться от своих дел ради кого бы то ни было. Тем более, ради ти'аргцев.
   Это было естественно для человека власти - для подлинного властелина, конечно, а не для лекаря-исполнителя, каким был сам наместник. Поэтому такой приём его не возмутил.
   Наместник был уже немолод, да и опухоль в печени настойчиво о себе напоминала. Но он без возражений одолел путь до озера Гон Хальм верхом на мохноногой лошади из королевской конюшни. Лошадь тяжело переступала по утоптанному, смёрзшемуся снегу дороги (в этой части Альсунга зима была вечной) и простуженно фыркала при ходьбе. Такая же старая и немощная, как он сам, - подумалось наместнику. К лошадям он всегда относился прохладно, хоть роль военного лекаря в Великой войне и приучила его к седлу. Иное дело - змеи или редкие насекомые...
   Король разбил палаточный лагерь на берегу озера и веселился там с тремя дюжинами дружинников-двуров, слуг и пленных рабынь. Раскаты смеха, запах дыма и жарящегося на костре мяса настигли наместника ещё до того, как дорога свернула к Гон Хальм: ветер дул в его сторону. Лошадь фыркнула громче обычного.
   Дорога повернула, обогнув густо заснеженный холм, и вонь жирного мяса защекотала ноздри ещё сильнее. Свинина. Должно быть, охотясь с дружинниками, Хавальд опять загнал дикого кабана... Наместник позволил себе поморщиться, но лишь мысленно: всё-таки он был не один, а при посторонних негоже выказывать королю хоть что-то подобное неодобрению. Ехал он в сопровождении безусого мальчика с пронзительно-голубыми, по-детски невинными глазами - младшего дружинника (младший сын двура, по законам Альсунга, мог легко потерять титул и клочок земли и должен был подтвердить и то, и другое многолетней воинской службой королю). Мальчик лихо гарцевал на другой стороне дороги - так, будто снежные заносы и ветер не мешали ему. Правда, недавно то же нежное голубоглазое создание, не стесняясь наместника, латной перчаткой порвало щёку рабу (судя по внешности, дорелийцу) у ворот Ледяного Чертога. Бесстрастно, как подобает врачу, наместник Велдакир оценил мастерство и чудовищную, совсем не юношескую силу удара - и здоровую силу лёгких: выпустив пар, мальчишка звонко расхохотался.
   Врачу не подобает размышлять о причинах, лежащих вне тела. Поэтому наместник прогнал прочь мысли о том, что раб просто попался альсунгцу под руку.
   Он на хозяйской территории. Он не должен вмешиваться. Он приезжает отчитываться и наблюдать.
   В его ведении только Ти'арг, где такие нарушения закона недопустимы. Именно этим он и занимается в последнее время, разве не так? Защищает закон.
   Наместник повторял это про себя, съезжая вниз по склону к гладкому, раскинувшемуся серо-синим овалом озеру; Гон Хальм питался горячими источниками Старых гор и не замерзал зимой. Хотя вода шла робкой рябью, издали она казалась плоской, как зеркало - обманчиво спокойное зеркало под хмурым небом, окружённое рамкой снегов. Лошадь дёрнулась было в сторону, но наместник натянул поводья, и она, вновь фыркнув, покорно двинулась к воде.
   Люди короля разложили три больших костра прямо на прибрежных камнях, а палатки со знамёнами Альсунга поставили широким полукругом. Перебрасываясь шутками, дружинники у ближайшего костра лениво покручивали вертел с насаженным на него кабанчиком; их кольчуги сверкали ярче, чем столовое серебро в резиденции наместника. Слуги тем временем тащили к королевскому шатру (самый высокий из всех, он к тому же был подоткан золотой тесьмой и красовался самым громадным драконом на вышивке) сеть с ещё трепыхавшейся серебристой рыбой. Несколько сетей с уловом уже были свалены в кучу там же, рядом с горсткой гарпунов, больше похожих на боевые дроты; дальше, у самой воды, грустно накренились вниз носами оставленные лодки. Значит, рыбалка уже подошла к концу, и после свинины пирушка продолжится уловом... А также, возможно, ухой: ещё пара слуг возилась с котелками и ложками. Велдакир не сдержал облегчённого вздоха.
   - А, хранитель Ти'арга!.. Мне передали, что ты здесь. Прости, что не встретил как подобает.
   Услышав альсунгское приветствие, произнесённое бодрым хрипловатым басом, наместник спешился со всей скоростью, на которую был способен, и сжался в поклоне. Мальчик-дружинник принял у него поводья. Только выждав положенные мгновения, наместник поднял глаза.
   Король Хавальд стоял у входа в шатёр, щурясь на него смешливо-проницательными светлыми глазами. Он был без шлема и кольчуги, в простом плаще - правда, на меху чернобурой лисицы. Наместник отметил, что с их последней встречи король посвежел и даже как будто раздался в плечах. Румянец стал розовее, а ветер словно ещё радостнее играет завитками бороды.
   Даже странно, учитывая, что Дорелия укрепила позиции в Феорне, а отношения со Светлейшим Советом Минши, кажется, стремятся в тупик. Как и Инген Дорелийский, король Хавальд был красив и всё ещё молод - но это, к счастью (как думал наместник), оставалось единственным, что их сближало. Король Хавальд всегда отличался осмотрительностью и не был беззаботен в тяжёлые времена - так что же...
   Ах вот что. Следом за королём шатёр покинула рабыня-миншийка - маленькая и изящная, как статуэтка, с жемчужно-белой кожей и чёрными омутами глаз. Зыркнув на важного на вид человека, девушка покраснела и сразу скрылась, однако наместник уже успел оценить и её редкую, какую-то вкрадчивую красоту (у него внутри - и то что-то дрогнуло), и массивное ожерелье с изумрудами. Ожерелье рабыне идёт, но стоит явно целое состояние. Король влюбился. Как банально и в то же время успокоительно.
   Лучше очередная влюблённость, чем какой-нибудь союз без ведома наместника. Он должен быть в курсе дел своего повелителя, так ведь?..
   Стараясь не кряхтеть, наместник поднялся с камней и блёкло ответил на королевскую улыбку.
   - Всё в порядке, Ваше величество. Я явился, как вы и просили, за два восьмидневья до нашего праздника урожая.
   - И верно, - окинув взглядом последнюю сеть с уловом, Хавальд хлопнул в ладоши и одобрительно кивнул головой; дружинники радостно закивали в ответ, потрясая кулаками - совсем как на поле битвы... Наместник удручённо вздохнул. Снова - в мыслях. - Не рассчитал я сроки с рыбалкой, но что уж поделать... Зато ты сможешь присоединиться к нам на пиру, Велдакир. Или по-прежнему гнушаешься мясом?
   Наместник потупился.
   - Ограничиваю себя, Ваше величество. Здоровье не позволяет.
   - Наши боги говорят: ничего не лечит лучше доброго эля, зажаристого мяса и друзей, - хмыкнул король. - Так что милости просим!
   Наместник сильно сомневался, что альсунгские боги могли хоть что-нибудь говорить. Во-первых, их было несметное множество, и вогнать этот хаос в закрытый список не удосужился пока ни один учёный из ти'аргской или кезоррианской Академии. А во-вторых, альсунгцы - наверное, одни в Обетованном - принципиально не переносили священные знания в тексты, даже в свои узелки... С другой стороны, это очень удобно - вот так непринуждённо связывать каждую мелочь с волей богов. Наместник иногда завидовал возможностям власти в Альсунге, её непререкаемому авторитету. В другом месте королева-колдунья Хелт, пожалуй, не добилась бы вообще ничего.
   Кстати, именно отсюда, от берегов озера Гон Хальм, король Конгвар когда-то начал свой поход на Ти'арг. Начал Великую войну.
   Почему он именно сейчас, так не вовремя, вспомнил об этом?.. Наверное, всё дело в необычном месте встречи. Да, точно. Чаще всего король принимал его в Чертоге, среди резьбы по дереву, длинных скамей и охотничьих трофеев. А ещё - щитов (да-да, Хавальд тоже был коллекционером, хотя и не таким увлечённым, как сам наместник). А тут - озеро, стынь и пронизывающий ветер, от которого ещё сильнее исходит болью правый бок и хочется завернуться, подобно улитке, в плащ-панцирь...
   Наместник опять поклонился.
   - Почту за честь, Ваше величество.
   - Я читал твоё послание, - бросил Хавальд через плечо некоторое время спустя: он уже отошёл и вполголоса отдавал слугам распоряжения об обеде. - Что, опять в Ти'арге крестьяне волнуются?
   Наместник Велдакир сглотнул сухость в горле. Началось.
   - Да, Ваше величество.
   - И убиты сборщики податей?
   - Ещё двое, Ваше величество... Оба - во владениях лордов Элготи. Но преступники обнаружены и схвачены. Их ждёт казнь.
   - Да, и перца добавь побольше... Элготи, - задумчиво протянул король, с явной неохотой отвлекаясь от рыбы. - Разве Элготи не якшались с этим твоим горе-бунтарём, Каннерти? Я слышал это имя.
   - Молодой Элготи был другом Риарта Каннерти, действительно... Покойного Риарта, Ваше величество, - наместник приблизился на два шага (не больше: переступи он невидимую черту - тут же окажется в кольце из мечей дружинников). - С ним покончено, и он больше не опасен. Мой человек, Моун, подтвердил это.
   - "Подтвердил", значит... - король Хавальд коротко улыбнулся - как померещилось наместнику, с налётом брезгливости - и жестом приказал разложить на камнях доски под скатертью. Велдакир предпочёл бы, конечно, есть не на пронизывающем ветру, но альсунгцам это доставляло извращённое удовольствие, и он не перечил. - А его родные, близкие? Ближайшие сторонники? Тот же Элготи - да и вообще все, кто был в курсе его дел? Как с ними?
   Неудавшееся (точнее, не до конца удавшееся) дело с Тоури... Наместник не предполагал, что до этого дойдёт так скоро. Ссутулясь в полупоклоне, он прикрыл ладонью лоб - в знак скорби.
   - Я приехал поговорить с Вами прежде всего об этом, Двур Двуров. Кое-что в Ти'арге, по моим предположениям, всё ещё угрожает Вашей справедливой власти... И с весьма неожиданной стороны.

***

   - Хочешь сказать, наречённая этого Каннерти - ведьма?
   В тоне короля, несмотря на грубоватое слово, не было ни злобы, ни отвращения. Скорее простая задумчивость. Одновременно Хавальд трепал по гриве гнедого коня, своего любимца, и игриво улыбался рабыне-миншийке, ехавшей по другую сторону от него. Король всегда умудрялся совершать несколько дел сразу, и методичного Велдакира такая разбросанность (только на первых порах, конечно) слегка раздражала. Он уже в студенчестве понял, что успеха можно добиться лишь чёткими и хладнокровными действиями, относясь к жизни, как к операции. И там, и там слишком многое бывает на кону.
   Потом он привык. В конце концов, в Хавальде обнаружилось больше достоинств, чем недостатков. По крайней мере, служить такому намного приятнее, нежели капризному садисту вроде Ингена Дорелийского... Или калеки Тоальва, чьей воли всегда не хватало, чтобы достойно править.
   А вот на достойную смерть хватило.
   Наместник Велдакир старался меньше думать о Тоальве - как и вообще о том, что было до Великой войны. Любая тварь - от жабы до человека, от змеи или пчелы до дракона - живёт настоящим, и этот закон нерушим. В воспоминания пристало зарываться разве что врождённым идиотам вроде Моуна, наушника и убийцы. Дураки любят облизывать каждую деталь своей памяти, хранят каждую ненужную мелочь - потому, например, резкие цвета и звуки производят на них такое сильное впечатление... Когда эта мысль промелькнула и пропала в сознании наместника, внезапно начался снегопад. Белые хлопья, похожие на пух из порванной подушки, засыпали дорогу и из-за сумерек казались голубоватыми.
   Слуги, что брели пешком перед кавалькадой, зажгли факелы. Миншийка ловила снежинки на ладошку и радостно хихикала, разглядывая их. До Ледяного Чертога оставалось совсем немного.
   Незаметно запустив руку под плащ, наместник прижал кулак к правому боку. Печень сочилась болью, в точности как кабан на давешнем пиру. Больно будет и завтра, - отстранённо подумал Велдакир. Пускай. От королевского угощения нельзя отказываться, да и Хавальд, разумеется, не знает о его хвори.
   - Боюсь, что так, Ваше величество. Уна Тоури жива и здорова - и, как вдруг выяснилось, является сильной волшебницей. Ума не приложу, как семье столько времени удавалось скрывать её магию...
   - Ты уверен?
   - Полностью. В Кинбралане, замке Тоури, у меня недавно появился свой источник. Весьма надёжный.
   Хавальд кивнул; за снегопадом наместник нечётко различал его чеканный профиль.
   - Что ж, подождём ещё. Каннерти умер совсем недавно: немудрено, что те, кто верил в него, пока не успокоились. Пройдёт время, и они бросят эти глупости. У них нет никакой существенной силы. Дюжину крестьян с вилами нельзя назвать бунтом, Велдакир. И убитых сборщиков - тоже.
   Наместник в этом сильно сомневался, но предпочёл не спорить.
   - То есть вводить войска Вы пока не станете, Ваше величество? Даже чтобы припугнуть смутьянов?..
   - Зовёшь моё войско в Ти'арг? - король коротко хохотнул, поправил серебряную застёжку на плече и осторожно кольнул коня шпорами; конь вздрогнул и понёсся вперёд, сквозь метель. - Миншийцы опять обставили меня, Велдакир - я тебе ещё не сказал? - зычно крикнул он оттуда, нисколько не опасаясь, что дружинники, слуги и рабы услышат каждое слово. - Я не получил того, что они обещали. Никакого сокровища!
   Велдакир знал, о чём говорит король. Он скомкал ткань куртки на правом боку и постарался подавить волнение.
   Чудо из чудес - яйцо дракона. Если бы Светлейший Совет Минши сдержал своё слово, Хавальд стал бы непобедим (а с ним заодно - и Ти'арг). Но, с другой стороны, - верить миншийцам?.. Смешно.
   - Они объяснили всё кражей! - продолжая смеяться, прокричал король - уже совсем издали. Снегопад участился, и следы его коня мгновенно исчезали под пластами "пуха". - Мол, сожалеют, но сокровище украли... Представляешь, какая нелепость? Желтокожие бестии, они ещё у меня напляшутся! Поспеши, старик, в Чертоге я хочу показать тебе кое-что! Давно хотел, но никак не решался! В подземелье!..
   Наместник почувствовал тревогу, но усмехнулся в темноту.
   - С удовольствием, Ваше величество!

***

   Спустившись в подземелье Чертога, король свернул в коридор, где, как знал наместник Велдакир, обычно содержались знатные узники. Сейчас заключённых не было: темницы пустовали, и в пахнущем смолистым деревом коридоре стояла затхлая тишина. Хавальд громко протопал к одной из клеток и с прежней улыбкой протолкнул в замок ключ. Скрежет, раздавшийся после, показался наместнику оглушительным - да ещё и повторился три раза.
   - Смотри сам, Велдакир. Не только Светлейший Совет может бахвалиться магией... - в открытой улыбке Хавальда наместник впервые заметил нечто, похожее на волчий оскал. Неужели чутьё на людей так сильно подвело его?.. - И мы понимаем, что она иногда нужна. Заходи, не бойся.
   Наместник шагнул за решётку, в непроницаемую темноту. Он дышал глубоко и ровно, чтобы не учащать пульс. Сделал несколько шагов, давая глазам привыкнуть к мраку. Интересно, сколько до другой стены?
   Ответ пришёл сам - низким рыком из чёрной тишины. Наместник замер.
   Мягкие, по-кошачьи бесшумные шаги когтистых лап. Ничего больше не слышно, даже дыхания. За спиной что-то зашипело; Хавальд зажёг факел, и в круге тусклого света наместник увидел...
   Его. В тот миг он был самым красивым и самым чудовищным существом в Обетованном - ни больше, ни меньше.
   Наместник был не просто поражён: раздавлен - глупо, как мальчишка. Язык прилип к гортани, а колени обняла постыдная слабость.
   Это был снежный барс. Наместник читал о таких, когда изучал зоологию в Академии, но вживую не встречал ни разу. Барс, больше напоминающий пантеру - таким узким, длинным и изящным было его тело. Белая шкура в чёрных округлых пятнах; роскошно белая, до жемчужной голубоватости. Цвет снега, страсти и смерти.
   Заострённая морда поражала осмысленностью и завершённостью каждой черты. На ней углями светились два чёрных глаза. Наместник отступил на шаг: он будто смотрел в лицо человеку, и никакие самоубеждения не прогоняли это жуткое чувство.
   За спиной зверя медленно, как во сне, шевелился хвост. Правое ухо расслабленно дёрнулось; барс склонил голову набок, и взгляд его стал изучающим. Король кашлянул у входа в клетку, и наместник вздрогнул; подумать только, он совсем забыл о его присутствии...
   Словно в целом мире - во всех мирах - не осталось никого, кроме него и барса. И это было так... правильно.
   - Здравствуй, Тэска, - тихо, уважительно произнёс король. Его голос странно и неуместно звучал здесь - во владениях чёрно-белого, бесшумно-скользящего Нечто. Тэска? Разве у этого может быть имя?.. - Покажи ему. Прошу тебя.
   Барс издал урчащий горловой звук (как предположил наместник - недовольства), мгновенным движением подобрался, развернулся и белой тенью исчез во мраке у стены. Миг спустя наместника ослепила вспышка света; прямо перед ним точно ударила молния - если бы молниям не всегда сопутствовал гром. Велдакир закрыл руками лицо.
   И перестал дышать. Что-то неуловимо изменилось: слабее стал мускусный запах, совсем не слышно когтей... Сердце наместника ухнуло и покатилось куда-то в пропасть.
   - Я же просил не беспокоить меня по пустякам, король Хавальд, - глубокий, бархатный голос - и в то же время сладкий, как у певца... Печальный и чуть насмешливый. Шаги были такими же бесшумными, как прежде, но в разы легче и увереннее. Наместник снова попятился. - Было трудно сдержать своё обещание?
   От человека, вышедшего ему навстречу, исходили волны властной силы. Наместник отлично чувствовал власть - и здесь она просто сбивала с ног, как волна в шторм. Даже если не брать в расчёт магию.
   Он выглядел молодо - как юноша или рано повзрослевший подросток. Стройный и гибкий, удивительно бледный, с остро-округлой, кошачьей линией подбородка. В растрёпанных волосах перемешались чёрные и белые пряди. Юноша раздражённо смахнул с бровей отросшую чёлку и снял невидимую пылинку с ворота: он невесть как успел облачиться в рубашку и кожаные штаны... Надо же, какие красивые длинные пальцы. На таких только кольца носить. Лучше - серебряные.
   И с чего наместник решил, что этот Тэска может одним умелым движением свернуть ему шею? Или сломать позвоночник в прыжке, или в одиночку справиться с отрядом мечников?
   Потом наместник посмотрел оборотню в глаза, увидел улыбку - и понял.
   В этих глазах плескалась не просто темнота - великая, изначальная Ночь, где не было и нет места свету. Манящая, как грех, и хмельная, как семена мака. За красивым разрезом миндалевидных щелей жило безумие, которое было старше наместника и короля, Ти'арга и Альсунга. Древнее всех королевств Обетованного.
   Человек-барс стоял перед ним, являя собой воплощённый Хаос.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XVII
   Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   Где-то на грани исхода лета и первых дней осени Уну встретили как всегда мрачные, погружённые в свою каменную хандру башни Кинбралана. Здесь, на севере, приближение поры урожая ощущалось куда полнее, чем в Дорелии, - и в этом была своя честность. Больше - никакой ядовито-яркой зелени, никаких пахучих цветов на подоконниках у городских кумушек и в лотках цветочниц... И вездесущего сидра тоже не надо. Блёклые краски, длинные тени, стаи птиц, стежками прошивающие бледные небеса. Белые шапки снега на пиках Старых гор.
   Скоро белым станет всё во владениях Тоури. Снег и камни. Камни и снег.
   По мнению Уны - ничего лишнего. Она с нетерпением ждала, когда надоедливая зелень наконец-то сползёт с осин и вязов - когда можно будет наслаждаться одинокими вечерами под шёпот дождей, потом - под вой вьюги... Уна любила осень, покрывающую склоны предгорий потёками рыжины и багрянца, её холодные, чистые вечера. Осенью хорошо читать, бродить в одиночестве и думать. По словам тёти Алисии, крестьяне говорят, что пускаться осенью в дальний путь - к счастью.
   А именно это Уна и планировала сделать.
   Она не разговаривала с матерью почти всю дорогу домой. Она отработала семь новых заклятий, потеряла перчатку и твёрдо решила, что поедет искать лорда Альена так скоро, как только сумеет.
   Даже если ради этого придётся переплыть океан.

***

   - С возвращением, Уна! С возвращением, миледи! - солнечная улыбка Индрис не исчезла, неизвестным образом устояв под гримасой отвращения, которой её поприветствовала леди Мора. - Мы с Гэрхо кое-что придумали для вас. Красиво, правда?
   - Недурно, - процедила мать, оглядывая главные ворота замка. Она уже спешилась, мельком кивнула конюху, его жене и шмыгнувшему мимо ворот Бри - и теперь разминала затёкшую шею. - Только кто это будет потом убирать?
   Вход в центральную башню Кинбралана оплетали золотые и серебряные нити, будто бы выросшие из самой земли. Проржавевшие скобы и дубовые доски, тёмные от старости, скрылись под кружевом из неведомого материала, лёгкого и нежно мерцающего - точно в насмешку над пасмурным днём... Лучшее украшение, изящное и бессмертное - гораздо лучше гирлянд из плодов и листьев, которыми всё обвешивают в праздник урожая, и выцветших гобеленов, добычи моли. У Уны, совсем не настроенной на созерцание красоты, на несколько секунд перехватило дыхание; но её нисколько не удивило, что маленькое чудо Индрис не тронуло мать.
   - Мы снимем чары с ворот, когда Вам надоест, миледи, - спокойно ответила Индрис. Сдвинула с брови пушистую прядь (на сей раз - иссиня-чёрную; неужели в честь вернувшейся ученицы?) и украдкой подмигнула Уне. Та вдруг поняла, что соскучилась по этой лукавой усмешке, ямочкам на щеках - и даже по пухлым женским ногам в кожаных штанах... Интересно, знаком ли лорд Ривэн с Индрис? И, если да, в каких они могут быть отношениях? (Мастер Нитлот почему-то не казался Уне непреодолимым препятствием - по крайней мере, для Индрис... Но всё это вздор).
   - Миледи! - к ним вприпрыжку, взметая юбкой пыль, спешила Савия. - Миледи, у нас...
   - Пока не нужно, любезная, - Индрис улыбнулась и невозмутимо приложила пальцы к губам подбежавшей служанки. Та возмущённо фыркнула и отстранилась; Уна не сомневалась, что возмущение было искренним: Савии не дали как следует поприветствовать госпожу, а вдобавок - выговориться. Такого она не прощала. - Пусть миледи отдохнут с дороги, их ведь так долго не было. А потом мы представим им гостей.
   - Гостей? - мать, которая уже успела пройти несколько шагов вперёд, остановилась; от её широкой спины веяло непреклонностью палача. - Что ещё за гости в отсутствие хозяев?..
   - Оборотень, миледи! - взвизгнула Савия, на этот раз ловко увернувшись от рук Индрис. Для этого ей пришлось совершить два неуклюжих прыжка - ещё чуть-чуть, и врезалась бы в курятник. Уна невольно хихикнула, но вскоре до неё дошёл смысл сказанного - и смех закончился где-то в горле. - Самый настоящий оборотень-лис, наверное, с колдовского материка за морем! А с ним какой-то ненормальный миншиец... И они ищут леди Уну.

***

   Поднявшись в Девичью башню, Уна сразу отослала Савию и плотно закрыла за собой дверь. Потом, для верности, сжала зеркало на поясе и ногтем начертила под ручкой запирающий знак. Этот символ, отдалённо напоминающий кузнечика, Индрис показала ей одним из первых. Как объяснила колдунья, им часто пользуются для охраны денег (те женщины-маги, кто считает себя особо отчаянными рукодельницами, даже вышивают охранный знак на кошельках мужей) или просто замков на тех дверях, за которыми будут не рады посторонним. Индрис тогда, помнится, привела в пример закрытые храмы Кезорре и запретную часть библиотеки в Академии - чем только сильнее раздразнила любопытство Уны...
   Как бы там ни было, "кузнечик" с готовностью полыхнул красным и погас. Знаки рисовать просто - куда легче пентаграмм или изысканных цепей символов, по которым течёт энергия для заклятий. Уна была не уверена, что когда-нибудь ей вообще удастся нечто подобное, сколько бы Индрис и мастер Нитлот ни нахваливали "мощь" её Дара. Их перешёптывания в конюшне ей, с одной стороны, польстили, а с другой - заставили далеко не впервые испытать неприятное чувство собственной переоценённости, каменным воротом давящее на шею.
   Уна подошла к аккуратно заправленной, холодной кровати, провела по покрывалу рукой. На столе и широком подоконнике, несмотря на чистоплотность служанок, образовался тонкий слой пыли - а может быть, теперь они просто предпочитают лишний раз не подниматься в её башню из-за книг по магии, вездесущих огарков свечей и засушенных трав?.. Всё самое шокирующее (вроде птичьих косточек и амулетов Индрис, а ещё - записок из библиотеки, посвящённых её предкам) Уна предусмотрительно прятала в самый нижний ящик, запирая его на ключ. Что ж, видимо, это не помогло; ну и пусть... Там же лежат заброшенные тетради с её дневниками. От них слугам и вправду лучше держаться подальше - может, ещё тщательнее, чем от чего-то магического.
   Раньше Уне нравилось возвращаться домой после отъезда: глаз будто заново привыкал к старым вещам, милые и родные мелочи радостно бросались навстречу и отпечатывались в зрении, как заждавшиеся хозяина лобастые щенки. Наверное, то время прошло. В Дорелии она не успела отвыкнуть от Кинбралана - будто бы и не покидала его. Уютная, словно ночная рубашка, погружённая в полумрак комната не то чтобы вгоняла в тоску - но растерянность и усталость точно усиливала.
   - Оборотень-лис и купец из Минши, - шёпотом сказала Уна самой себе. Что это за новая внезапность? Зачем они поджидали её? И неужели один из них - в самом деле оборотень с запада, а не умелый шарлатан?.. Савия была так напугана, а Индрис (как и всегда) ничего не объяснила толком. Этот чужеземец мог, конечно, и задурить служанке голову - но Савию не так-то просто обмануть. Каждый лавочник из Делга или Роуви, как и каждый крестьянин на землях Тоури, и почти каждый торговец в Веентоне и Меертоне подтвердили бы это.
   Ненавижу сюрпризы.
   Про себя Уна отметила, что возненавидела их именно этим летом. Более чем логично. После визита в Дорелию и разговора с лордом Заэру она ещё раз убедилась, что больше всего на свете хочет одного - чтобы новое утро не принесло каких-нибудь новых разочарований, неожиданностей и воплотившихся кошмарных снов.
   Зеркало всей рамкой жёстко впилось ей в бедро, и Уна со вздохом призналась себе: хорошо, не "больше всего на свете".
   Больше всего она хочет найти лорда Альена, Повелителя Хаоса. Своего отца.
   А потом, уже после - посмотреть в глаза человеку, по приказу которого убили дядю Горо. Какие глаза, интересно, у наместника Велдакира? Голубые, как у тёти Алисии? Синие, как у неё самой? Или карие - как у матери и наёмника, кричавшего в пламени от боли, словно животное, перед тем как обуглиться заживо?..
   Уна расстегнула дорожную сумку и достала заветный свиток с двойной печатью: льва Дорелии дружески подпирал кроной расщеплённый молнией дуб, герб рода Заэру. Свиток был совсем лёгким, из тонкой, голубоватой виантской бумаги, и еле заметно пах зелёными яблоками - или, может, Уне лишь показалось... Каждый вечер по дороге назад она перечитывала свою драгоценность, игнорируя протесты матери, смотревшей на свиток, будто на вошь или крысу.
   Рекомендательное письмо от лорда Ривэна аи Заэру, советника короля, хранителя правосудия. Бумага, по которой ей в любой гавани Дорелии предоставят место на корабле, идущем на запад, и не возьмут ни монеты взамен... Если ей повезёт - очень скоро.
   Письмо было бессрочным. Уна помнила, как подрагивали смуглые, по-воровски подвижные пальцы лорда, когда он подписывал его. Как он смеялся от неловкости, выводя казённую формулировку - "для поисков члена семьи".
   Впервые за много дней наслаждаясь одиночеством, Уна поднесла свиток к лицу и втянула свежий запах дороги и яблок. И чернил лорда Ривэна.
   Из-за двери донеслось - почему-то без стука - насмешливое покашливанье.
   - Разрешите войти, миледи? Тут, конечно, знак и так далее, но Вы же понимаете, что мне легко его снять... Вот и верхнюю петлю Вы, тем более, опять не довели до конца.
   Уна сразу узнала хитрющий, ещё не сломавшийся голосок Гэрхо. Вот по кому она точно не соскучилась. Торопливо бросив свиток в сумку, она ногой задвинула её под кровать и сухо сказала:
   - Войди.
   Замок щёлкнул, будто никакого знака на двери не было, и показался сначала длинный, с горбинкой, нос Гэрхо (Уне иногда казалось, что он подёргивается, принюхиваясь, как у любопытного кота), а уже потом - вытянутое лицо и долговязое, по-подростковому нескладное тело. Свой балахон Гэрхо окончательно променял на штаны и льняную рубаху кого-то из слуг (рубаха была ему не по размеру и болталась - несмотря на количества без стеснения уничтожаемой еды); прядки тёмных волос, как обычно, блестели от сальности чуть больше, чем надо, а к щеке, под следами старательно сведённых прыщей, прилипли хлебные крошки. Гэрхо окинул комнату Уны скучающим взглядом, прошёл, шаркая, вперёд и плюхнулся на стул - без каких-либо признаков почтения. Впрочем, их наличие скорее удивило бы Уну.
   - Ну, и как всё прошло? - спросил он, и Уна поморщилась - таким тоном ему пристало говорить с дочкой конюха, а не с ней. И дело вовсе не в том, что с Эльдой обручён Бри: просто так уж устроен мир, и она - дочка конюха... Вне оценок.
   - Что именно? Встреча с бьющейся в панике Савией?
   Уна не хотела язвить (в конце концов, нет вины Гэрхо в том, что в Кинбралан заявились незваные гости, - как и в том, что лорд Ривэн не смог сообщить ей ничего конкретного об участи Альена Тоури), но это получилось как-то само собой. Пожалуй, они с Гэрхо с самого дня встречи и не общались в обычном, дружелюбном тоне.
   С другой стороны - мальчишка не спорил. Да и к подросткам у Уны было сложное отношение: то ли она слишком привыкла к старшим и сверстникам, то ли слишком хорошо помнила себя в физическом возрасте Гэрхо...
   Не выказав недоумения, Отражение широко ухмыльнулся, выхватил грушу из вазы на столе и с аппетитом ею захрустел.
   - А, уже нажаловалась? Да, господин Шун-Ди ей сразу не понравился. Не любит ваша служанка иностранцев, это я уже понял. Ох и крику тут было - жаль, ты не видела...
   (Гэрхо обращался к Уне по настроению, мешая "ты" и "Вы" - наверное, до сих пор не мог определиться; в такие моменты Уна со злобным удовольствием думала: как всё-таки хорошо, что у неё нет младших сестёр и братьев).
   - Господин Шун-Ди - это миншиец?
   - Да, купец, - Гэрхо критически оглядел грушу, снял с неё соринку и надкусил с другого бока. - Торгует он вроде лекарствами, порошками всякими и настойками...
   - Тогда понятно, почему он не приглянулся Савии, - Уна вздохнула, поднялась и плотнее сдвинула шторы - чтобы полумрак в комнате почти превратился во мрак. Избыток света в Дорелии утомлял её. Да что там, он утомлял её всё лето; настало время с ним распрощаться. - Вот продавай он шёлк, жемчуг или хотя бы кожу...
   Или чернила, или особенный - тёмно-жёлтый, пахучий - миншийский воск для свечей. Это пригодилось бы ей для занятий. А так... Выходит, у миншийца всего-навсего торговые предложения? Скучно.
   И странно. Стоило ли ради этого плыть в Ти'арг, а потом ещё и устремляться в его северное захолустье? Неужели на родине купца так преследовали неудачи, что он решил: попытать счастья чем дальше, тем лучше?
   Миншийский купец... Воображение в несколько штрихов нарисовало Уне полного, с круглым брюхом-тараном, мужчину средних лет - гладко выбритого, ярко наряженного, с перстнями, впивающимися в пухлые пальцы. Именно так выглядело большинство купцов из Минши, приезжавших в Академию или на ярмарку в Меертоне. Ходили они важно и медленно, а говорили приглушёнными голосами - или не говорили совсем, кивками и жестами отдавая приказы подозрительно покорным слугам. Этих слуг Уну всегда тянуло назвать рабами, и мать одёргивала её, напоминая о великом Восстании, после которого рабство там было запрещено...
   Но маленькие декоративные плётки и тросточки с набалдашниками, которые купцы часто носили с собой, всё равно не казались ей действительно декоративными.
   Кем бы ни был этот миншиец, он явно опоздал со своими товарами... Месяца на полтора - точно, с горечью подумалось Уне. Может быть, отцу (лорду Дарету - нет, не смей, говорят тебе!..) и пригодились бы редкие миншийские снадобья - а теперь, когда болезнь догрызла его, а дядю Горо убили, в Кинбралане они ни к чему. Даже раны Эвиарта давно затянулись.
   Хотя - старый привратник с его поясницей, конюх, хворая кухарка - мать Бри... Уна размышляла, удастся ли ей уговорить мать оплатить лекарства для них (а если удастся, то сколько дней - именно дней, не часов - на это придётся потратить), а Гэрхо тем временем прикончил грушу и деловито раскачивался на стуле "миледи". Стул жалобно скрипел.
   - Ну, если говорить про товар, то этот Шун-Ди упоминал и духи с мазями, и разные масла из вытяжек... - Гэрхо зевнул - видимо, выказывая отвращение к женским ухищрениям такого рода. - Он отлично говорит по-ти'аргски. И очень... застенчив. Только Савию всё равно раздражает. Зато друг его... - он усмехнулся. - Возле него она вьётся, как муха над вареньем. Сколько бы ни визжала. Ей нравится бояться.
   - И он в самом деле... оттуда?
   Гэрхо, как бы между прочим, коснулся зеркала на поясе. Оно было больше, чем у Уны, и выглядело более... опасным? Уна не сумела бы объяснить, почему порой ощущает вокруг Гэрхо сгустки давящей Силы, от которой ноют виски, а в животе образуется холодный комок. Его Дар - за всеми шутками и присказками - не слаб, должно быть, и по меркам Отражений. А для такого возраста...
   Тут Уна вспомнила, чем мальчику перед ней уже девятнадцать, и ей - в который раз - стало не по себе.
   - Лис? Да. Он и вправду оборотень - думаю, первый на нашем материке за много-много лет. А ещё менестрель.
   - Менестрель? - Уна нервно хихикнула. Вот бы послушать песни того, кто при луне (или не при луне - кто расскажет теперь, по каким законам живут оборотни? Вдруг сказки тёти Алисии хоть в чём-то, да врали?) превращается в зверя... - Как же это вышло? Он что, давно живёт в Обетованном?
   - Не живёт, а наведывается. С тех пор, как упал магический барьер - с первых лет Великой войны, - стоя у окна, Уна вздрогнула - и тут же заметила, что Гэрхо, якобы разглядывающий шпильки и гребни на столике, искоса наблюдает за её реакцией. - Лис говорит, что барьер снял Повелитель Хаоса, которого звали Альен Тоури... И у нас, в Долине, то же самое рассказывают.
   Уна скрестила руки на груди и без всякого выражения переспросила:
   - Да?
   - Да, - Гэрхо опять скривил губы в полуухмылке. - Мамочка часто упоминает его, - "мамочка"?.. - Вздыхает, как девочка, и твердит, что "никто из беззеркальных на неё не производил такого впечатления - ни до, ни после", - Гэрхо довольно крякнул, точно кумушка-сплетница из Роуви или Делга. - Она даже делала для него витражи - а это не пустяк, знаешь ли. В Долине за такое в жёны берут... Ну, второй или третьей женой хотя бы.
   Уна отчего-то порозовела, потом почувствовала это - и покраснела уже по-настоящему: от досады. У неё не было никакого желания ни думать о чувствах Индрис к лорду Альену, ни разбираться в запутанной системе брака у Отражений. Ни, тем более, представлять себе те годы, которые он провёл в Долине, и тех, с кем он там был близок, а с кем ссорился, а кто, быть может, и завидовал ему...
   Уна знала, что именно этим и займётся сегодня перед сном. И заранее себя ненавидела.
   - Ещё мамочка обычно прибавляет, что лучшего ученика трудно было найти... Как, мол, повезло с ним мастеру Фаэнто. А мастер Нитлот глядит на неё, как на полоумную. Понимаю. Я бы тоже не хотел такого беззеркального в ученики - даже если стану Мастером. Ученик всё же должен быть попроще учителя, - Гэрхо фыркнул и выждал паузу, но ответа по-прежнему не добился. - Ладно, не хочешь - не говори... Тогда и я не стану распространяться про Лиса. Сама увидишь. Но, поверь, Савии есть от чего потерять голову - хоть она и редкостная курица, прости Хаос.
   С этим трудно было не согласиться, но Уна сделала голос до максимального правдоподобия ледяным. Слава Шейизу и Дарекре, скользкая тема прервана. На лбу у неё выступил пот.
   Мастер Фаэнто, его учитель и друг. Лорд Ривэн тоже упоминал его.
   И его смерть.
   - Эта "курица" иногда, между прочим, убирает твою комнату и чистит твои сапоги. Мог бы проявить уважение... И вообще, - она не удержалась от едкости, - с какой бы стати тебе разбираться в таких вещах? Этот Лис настолько очарователен, что околдовал и тебя?
   Гэрхо дёрнул плечом - увы, без обиды или смущения.
   - Он занятный. Не дурак, знает пару сотен песен... О западе рассказывает так, что заслушаешься. Вдобавок я давно хотел увидеть превращение оборотня, а его можно долго и не просить.
   Уна попыталась отогнать навязчивый позыв самой увидеть это - причём как можно скорее. Двое Отражений, она сама, а теперь ещё Лис-оборотень... Не многовато ли магии, Кинбралан, на твои дряхлые стены?
   - Так чего они оба хотят? Лис и этот... Шун-Ди?
   - А я, собственно, сейчас как раз от Лиса, - Гэрхо потянулся, хрустнув пальцами. - Сказал, что ты вернулась. Они оба приглашают тебя на встречу. Вечером, в осиновой аллее.
   Уна приподняла бровь.
   - Почему не в замке? Не в большом зале во время обеда?
   - Они обедают у себя. Всегда.
   - И ставят мне условия?
   Гэрхо не ответил, сосредоточенно рассматривая ободки грязи у себя под ногтями. Уна выдохнула сквозь стиснутые зубы. Что ж, если ставят - она уступит. В первый, но единственный раз.
   - У них к тебе важное дело, насколько я понял. И ещё... подарок.
   - Подарок? - Уна вдруг осознала, что уже несколько секунд теребит цепочку кулона с сапфиром - подарок дяди Горо она теперь не снимала. Что же это за... не сказать - люди, но... гости? И так ли уж неправа была Савия, говоря о толстом богаче Шун-Ди "ненормальный"?..
   Он, впрочем, может вовсе не быть толстым. Как и богачом. И с ним необязательно приехала толпа полуслуг-полурабов с мешками настоек и мазей.
   - С Шун-Ди больше никого не было, - сказал Гэрхо, будто (только ли будто?) прочитав её мысли. - Один Лис. Ну, и ещё твой подарок, - ухмылка Отражения стала хищной - как у вора-карманника, чьи глаза разбегаются от толстых кошелей на рыночной площади или в таверне. - Мамочка просто в восторге от него. Когда пойдёте на аллею, миледи, не забудьте прикрыть чем-нибудь руки и плечи. Нет, дело не в строгих нравах Минши... - взглянув ей в лицо, Гэрхо прыснул от смеха. - Просто подарок обожает царапаться.
   - Спасибо за предупреждение, - спокойно произнесла Уна - так спокойно, что любой из знающих её наверняка бы насторожился. - Но ты пойдёшь туда со мной. И Индрис тоже.

***

   Купец из Минши оказался совсем не тем, кого Уна успела себе представить, - не надменным круглобрюхим типом, на складчатом лбу которого отпечатались вычисления доходов, расходов и издержек. Шун-Ди (или Шун-Ди-Сан - как уважительно обращались к нему Отражения, смущая Уну, очень отдалённо знакомую с миншийскими обычаями) был молод - ему явно ещё не пошёл четвёртый десяток. А если снять с него тёмную куртку, скрупулёзно застёгнутую на все крючки до единого, и убрать из руки желтоватые чётки, которые купец непрерывно перебирал, он вполне мог бы сойти за ровесника Уны.
   Ей впервые представилась возможность полноценного разговора с миншийцем - к тому же отлично знающим ти'аргский и вообще, судя по всему, неплохо образованным. Лорд Заэру тоже был интересен, конечно, но дорелийцы есть дорелийцы... Куда им до бронзовокожих, пропахших корицей и морем островитян, за каждым движением которых открывается пучок смыслов? Уна с трудом сдерживала полудетское любопытство, стараясь не цепляться вниманием за странный выговор Шун-Ди, его чётки, чёрные глаза и аккуратно подстриженную бородку. Миншиец держался очень далеко от Уны - всё время брёл по другой стороне аллеи, будто боялся непочтительно наступить на тень, - и ей приходилось напрягаться, чтобы расслышать тихий, сдержанный рассказ. С другой стороны, Уна не имела ничего против такой уравновешенности, особенно после кривляний Гэрхо.
   Даже несмотря на клеймо в виде павлиньего пера, тускло краснеющее на лбу Шун-Ди. Рабское клеймо.
   Уна отводила взгляд - не могла ничего с собой поделать. Ей это казалось чем-то вроде телесного изъяна или уродливого родимого пятна. Чем-то, что лучше игнорировать. Так гости Кинбралана старались не упоминать немощь отца... Лорда Дарета.
   Индрис, наоборот, то и дело забегала вперёд и беспечно заглядывала в лицо Шун-Ди - сколько бы тот, краснея, ни отводил глаза. Пару раз Уна испытала неуместный порыв сделать наставнице замечание: она и то знала, какой дерзостью считается в Минши зрительное прикосновение к неблизкому человеку. Может быть, большей, чем прикосновение буквальное. Индрис это было, конечно, известно, но она продолжала с улыбкой забрасывать миншийца вопросами о его родном острове (он назывался Маншах - и Уна со стыдом поняла, что не помнит его по книгам и картам), о семье, об аптечных лавках, о садах и полях, на которых выращивают растения для масел...
   О целях его приезда. О магии в Минши.
   О путешествии на западный материк - подумать только - на полтора года!.. Уну скручивала зависть - и в то же время ей было как-то не по себе. Так вот он, этот момент: перед ней тот, кто "живьём" видел драконов, беседовал с кентаврами, слышал гортанные напевы русалок, под звучание которых, должно быть, мурашки пробирают от пяток и до корней волос... Тот, кто дышал воздухом заветной земли Обетованного, где магия свободна. Почти как герои сказок и легенд.
   Так почему же Уна не чувствует ничего особенного? Почему он живёт, как обычный человек - и мнётся, и откровенно опасается волшебного зеркала у неё на поясе, и робеет, как все, перед её знатной кровью?
   Шун-Ди смущённо кашлял, от волнения вдруг начинал картавить и искажать ти'аргские слова. Он избегал подробностей о своей удивительной экспедиции - настолько рьяно, что за время их прогулки начало темнеть. Песок и мелкие камешки шуршали под ногами Уны; Синий Зуб в конце аллеи впитывал сумеречную черноту, а мох на его выступах прятался, сливаясь с камнями. Круглые листья осин, как всегда, трепетали, после заката становясь особенно хрупкими - какими-то полупрозрачными. Примерно четверть их уже облетела, да и остальные распрощались с летней свежестью.
   Уна смотрела на тонкие стволы, устало слушала Шун-Ди, шикала на Гэрхо, который, не стесняясь, зевал до вывиха челюстей (чинная ходьба быстро надоела ему - ещё бы, ведь издеваться над Уной в её комнате куда увлекательнее) - и осознавала, что обязана задать главный вопрос. Сколько же ещё, во имя старухи Дарекры, её будет мучить миг этого главного вопроса? Почему всегда так не хочется, и горько, и страшно его задавать - но не обойти и не спрятаться, как не переплыть без корабля море?..
   С матерью и лордом Ривэном, конечно же, было гораздо хуже. Значит, нет смысла так долго тянуть перед перебирающим чётки миншийцем - что бы ни таилось на самом деле в его голове.
   - Если я правильно поняла, одна из женщин-драконов, - Уна нервно улыбнулась. - Точнее, из Эс...
   - Эсалтарре, - вежливо, почти шёпотом подсказал Шун-Ди.
   - Да, Эсалтарре... Спасибо... Так вот, она... Подарила Вам своё яйцо?
   Шун-Ди кивнул. Из-за полумрака Уна не могла угадать выражения его лица - к тому же между ними шла Индрис.
   - Подарила и завещала. Только не мне, а Вам. Её имя - Рантаиваль Серебряный Рёв, и она хотела, чтобы её сын достался именно Вам. Мой друг видел Ваш образ в её мыслях.
   - Всегда хотела знать, насколько сильны драконы в телепатии, - пробормотала Индрис.
   - Очень сильны, - серьёзно ответил Шун-Ди.
   - Ваш друг? - переспросила Уна, нащупав наконец главное. Ей казалось, что она снова решает задачки или постигает миншийскую философию под скучающей указкой профессора Белми - либо до рези в глазах, запоем, читает в библиотеке Кинбралана те книги, к которым он и близко её бы не подпустил. - Но где же он сам? Почему не пришёл вместе с Вами и не познакомился со мной?
   Шун-Ди внезапно остановился, вздохнул и неохотно спрятал чётки в карман. Щелчком пальцев Индрис зажгла голубоватый магический огонёк, и в слабом свете стало видно, что глаза миншийца погрустнели ещё сильнее.
   - Вы правы, миледи. Уже пора... Лис!
   Раздался негромкий шорох, мягкое скольжение - и высокая тонкая фигура выступила из-за осин. Уна не сразу поняла, откуда возникло столько режущего, янтарного света. Потом до неё дошло: так сияют глаза.
   Глаза оборотня.
   - Добрый вечер, - промурлыкал Лис. Голос был глубоким и сладким - как у менестреля, - но с дикими, совершенно чужими нотками, от которых у Уны неприятно сжалось что-то внутри. Кожа Лиса была смуглой, как и у Шун-Ди, по скуластому лицу с острым подбородком бродила странная усмешка. Кончики ушей тоже казались чуть более острыми, чем положено для людей, - но, возможно, всё дело в сумерках.
   - Добрый вечер.
   Лис шагнул вперёд и, оказавшись рядом с Шун-Ди, по-хозяйски положил длиннопалую руку ему на плечо. Он пришёл босым; заметив голые узкие ступни из-под плаща и штанов, Уна решила было, что ей мерещится. На левом плече Лиса возлежал хвост роскошных, похожих на золотые нити волос (и зачем такие мужчине?..) - в полумраке они тоже светились изнутри. Чувство опасности поднялось в Уне с новой силой, заставив зеркало вжаться в пояс.
   Друг Шун-Ди был кем угодно, только не человеком. Это ощущалось мгновенно - словно фальшивая нота в пении или особый запах.
   От Лиса пахло диким золотом, музыкой и кровью.
   Но дело всё-таки было не в глазах и не в хвосте, навязчиво напоминающем другой хвост... Уна перевела взгляд на правое плечо Лиса - и больно прикусила язык. Там кое-кто сидел.
   Серебряная чешуя по всему телу и узкой мордочке. Мирно сложенные кожистые крылья. Изящный выгиб шеи.
   И два непостижимых, невероятных драконьих глаза, уставившихся прямо на неё.
   Лис ликующе оскалился (назвать это улыбкой точно было нельзя):
   - Познакомьтесь, миледи - это Иней. Он рад встрече с Вами... Правда же, Иней?
   Маленький дракон запрокинул голову; в горле у него что-то зашипело, булькнуло - и Лиса с Шун-Ди полностью скрыло густое облако пара, расползшееся по аллее горячим серебром.
   Уна не помнила, как очутилась в этом облаке, как протянула руку, чтобы коснуться мелкой и нежной, ещё не отвердевшей до конца чешуи...
   Но, когда она всё-таки дотронулась до Инея, время исчезло. Память древнего, непонятного существа - матери-драконицы - вратами распахнулась перед ней. И за этими вратами лежало совершенно другое Обетованное.
  
   ГЛАВА XVIII
   Ти'арг, Академия
  
   Личная карета наместника Велдакира въехала в город через Ворота Астрономов утром пасмурного дня. Стражники в плащах с гербом Альсунга ударили кулаками в грудь, а со светлокаменных стен Академии протрубили герольды - правда, как-то приглушённо, будто стесняясь. И действительно: к чему превращать в событие традиционный приезд старика, подотчётного высшей власти?.. Точно так же наместник возвращался в Академию трижды в год: ранней весной, в пору таяния снегов, накануне праздника урожая - в последние дни лета, - и в разгар осени, когда деревушки и фермы, окружавшие Академию-столицу, вместе со шпилями башен "настоящей Академии" (некоторые ти'аргские лорды до сих пор выражались именно так), обрастали рыжей листвой, пожухлой травой и туманом.
   Даже сейчас, трясясь в карете, наместник ощущал гниловато-затхлое дыхание осени, распылённое в воздухе. Оно проникало внутрь через толстую занавеску (наместник предпочитал путешествовать с открытыми окнами - особенно с тех пор, как к болям в печени добавилась периодическая тошнота и приступы удушья). Чем это вызвано, к чему ведёт и сколько значит в такие моменты свежий воздух - в нём хранилось спокойное, отстранённое знание врача обо всём этом. Подъездная дорога ко рву и городским укреплениям была вымощена и старательно вычищена (наместник уделял ей большое внимание: сотни людей каждый день въезжали в Академию и покидали её, а у них должно было создаться соответствующее представление о мощи и благополучии Ти'арга - как части великого Альсунга, разумеется...) Каменотёсы когда-то хорошо поработали с булыжником и плиткой, придав им - насколько возможно - квадратный облик: в честь четырёх богов Обетованного. Хоть число столичных адептов Прародителя и растёт, для большинства ти'аргских лордов, торговцев и простого люда это не пустая деталь.
   Сам наместник не верил в богов - а иногда при мыслях об этом до сих пор с трудом удерживался от усмешки. Он получил слишком хорошее образование, знал слишком много о людском теле и людской природе вообще, чтобы верить. Но выказывать уважение к крылатому Эакану, старухе-Дарекре, водной деве Льер и Шейизу, владетелю огня, так важно, что это и не обсуждается. По крайней мере, в Ти'арге.
   Вторая, летняя поездка была самой приемлемой по состоянию дорог и мостов, а также (что довольно значимо) перевалов в Старых горах - зимой многие из них становились неодолимыми из-за холода и длинных снегопадов. К тому же наместнику нравилось наблюдать за жизнью ти'аргцев, проезжая через маленькие северные городки, скорее напоминающие крупные посёлки - те, где три-четыре сотни жителей уже считаются почти толпой. За последние двадцать лет таких городков в предгорьях и Волчьей Пустоши выросло, словно грибов после дождя - или змеёнышей после хорошей подкормки... В этот раз, одолевая Волчью Пустошь, наместник с надеждой думал о том, что когда-нибудь она потеряет право зваться Пустошью.
   Когда-нибудь - но, увы, не сейчас... Пыльная равнина с контурами Старых гор на горизонте по-прежнему навевала уныние, а хилых безымянных деревушек в дюжину домов пока всё же было значительно больше, нежели крошечных городков. Несколько замков местных лордов издали напоминали скорее руины, чем жилые здания, и не скрашивали картину. Вернуться в центральный Ти'арг, в процветающие пристоличные земли после такого было отрадой и облегчением.
   Праздник урожая - уже послезавтра... Приготовления обязаны были завершиться к этому дню. Отбывая, наместник перепоручил все дела надёжным людям, но всё равно слегка волновался. Знакомый вид утихомирил его сердце, сделав в общем переносимой даже тупую боль в правом боку. Светло-серые, строгие стены с узкими прорезями бойниц, знамёна и обновлённые после завоевания города Ворота Астрономов с литьём - золотыми и серебряными звёздами... Миновав охрану и три кольца стен (здесь карету, к счастью наместника, стало трясти гораздо меньше), кортеж двинулся дальше - по кварталу, заселённому в основном состоятельными купцами и младшими лордами, мимо дорогих лавок и таверн. В карету проникал непрерывный шум - говор прохожих, цокот копыт, смех и кашель. Неподалёку от сине-белого, устремлённого ввысь храма Льер притаилась книжная лавка, которую наместник обожал в юности: помнится, при первой возможности сбегал из Академии в город, чтобы поглазеть на новые книги и роскошно оформленные, ещё пахнущие киноварью анатомические атласы, оставлявшие на пальцах следы чернил...
   Надо же, новый приступ воспоминаний. Как невовремя. Наместник вздохнул.
   Он волновался из-за праздника урожая, однако не это было главным поводом для волнения. Наместник привык выделять для себя одну, основную проблему - ту стадию операции, с которой нужно начать, - и приниматься за неё в первую очередь.
   Так вот, сейчас это был точно не праздник урожая. И не нападения на альсунгских сборщиков налогов. И даже не авантюры покойного Риарта Каннерти, сторонники которого всё никак не могут обрести здравый смысл.
   Если не смогут сами - наместник поможет им. Дело не в этом.
   Дело в той помощи - в том оружии, - которое дал ему король Хавальд. Наместник пока не решил, считать это наградой или наказанием... Оружие следовало держать в тайне, и поэтому наместник пересел с седла в заранее подготовленную карету, как только кавалькада пересекла горный перевал и границу Ти'арга. В Академии никто не должен был увидеть щедрый королевский подарок.
   И никто не увидел.
   Юноша с чёрно-белыми волосами и скучающим красивым лицом сидел напротив, скрестив руки на груди. Всё сегодняшнее утро он чутко дремал (хотя жуткие чёрные глаза и оставались приоткрытыми) - но заметно оживился, стоило карете погрузиться в звуки и запахи города. Наместник Велдакир запретил ему (точнее, попросил: мог ли он, простой человек, запретить что бы то ни было этому странному созданию?..) убирать занавеску, и теперь юноша, мягко придвинувшись к окошку, пытался ушами и носом уловить то, что происходит на улице. Кончики слегка заострённых ушей изредка подрагивали; это тоже казалось наместнику странностью. Он видел оборотней-Двуликих в битве за Энтор, столь несчастливой для королевы Хелт (был там в качестве врача - Дорвиг отпустил его) и знал, на что они способны в бою, но вот форму их ушей рассмотреть не смог.
   Юноша был напряжён, как кошка - и, как кошка, сохранял при этом иллюзию полной расслабленности. Если бы наместник не приглядывался и не знал всё о том, как устроены мышцы, он бы решил, что тому всё равно.
   - Ты бывал в Академии раньше? - спросил наместник, когда карета проезжала через одну из рыночных площадей.
   Два. Во второй раз за сегодня он осмелился нарушить молчание.
   Рядом с новым спутником он вёл этот мысленный счёт каждый день. Это было не лишним - и, кроме того, Двуликий представлял собой исключительный объект для наблюдений.
   Возможно, даже более исключительный, чем змеи...
   Поведя плечом, Тэска отрешённо разжал губы.
   - Да.
   "Этот оборотень, по-моему, обошёл половину Обетованного перед тем, как наняться ко мне на службу, - горделиво сообщил наместнику король Хавальд, стоя в подземелье Чертога с поднятым факелом. Огонь резвился, отражаясь в его светлой бороде и лукавом блеске зрачков. Едва уловимый запах зверя - барса, его густого многослойного меха, пота и мускуса - смешивался с безликим запахом чистоты, исходящим от Тэски-человека, и перегарной вонью низкосортного эля изо рта короля... С запахом чистоты - вот именно; и всё. Потянув носом, наместник тогда удивлённо понял, что в людском облике полубарс не пахнет вообще ничем. Как пустое место или тень, лишённая плоти. - Болтает, по меньшей мере, на кезоррианском, дорелийском и ти'аргском. Сражается, как... - король скривил губы в многообещающей усмешке; наместнику в ней, однако, померещился и оттенок отвращения. - Как зверь. Повезёт - увидишь, как. Или не повезёт - это уж боги знают, - Хавальд повёл факелом, чтобы свет с заплесневелых стен вновь переместился на Тэску; тот раздражённо прикрыл глаза рукой. Наместник заметил, что рука всё-таки красивая - до прохладного ужаса. Белокожая, с тонкими длинными пальцами и выпирающей косточкой на запястье, она казалась выточенной из мрамора. Трудно поверить, что такая принадлежит узнику из темницы для приговорённых к смерти. А ещё труднее - тому, что пару минут назад на её месте была когтистая, бело-голубоватая лапа с чёрными пятнами. - Дарю его тебе. Попросишь - и от последышей твоего Риарта останутся мокрые пятна... А может, и не останутся".
   Наместнику до сих пор было сложно определить, в каком же качестве жил человек-барс при дворе Хавальда и как давно началась эта жизнь. Пленник? Наёмный воин? Потеха для двуров? Советник и собеседник короля?.. Судя по всему, последнее тоже имело место - как это ни дико. Наместник догадался, что король ждал случая избавиться от оборотня, и вполне мог понять, почему... За время бесед с Тэской (если его короткие хлёсткие ответы можно было назвать поддержкой беседы) наместник успел почувствовать, что при желании оборотень кого угодно сведёт с ума своим странным, далёким от человеческого мышлением.
   А ещё - что это мышление затягивает, подобно чёрному водовороту. И что Тэска гораздо старше возраста, на который выглядит.
   И что в прошлом его кроется много боли. Боли снежного барса, о которой не рассказать человеку, - да и не захочется рассказывать.
   "Оружие", вроде бы, признало его своим хозяином: в дороге Тэска ни разу не попытался сбежать, напасть на охрану или перегрызть Велдакиру глотку (а ведь сделать это ему, наверное, было проще, чем наместнику обработать царапину). Но признание было так густо прошито презрением, что даже оскорбляло. "Я с тобой, потому что хочу так. Всё изменится, как только изменится моя воля. Ты ничего не узнаешь о моих подлинных целях. Ты глупее и ниже меня - тешься тем, что я никогда не скажу этого в открытую, о врач, поражённый болезнью", - говорил весь вид аккуратного, тонкого Двуликого, который ни разу за эти дни не обратился в барса.
   Не то чтобы наместник возражал - но это тоже отдавало презрением. В отличие от Хавальда, он очень хорошо уловил его.
   - Давно? - спросил наместник, чтобы хоть что-то спросить. Карету тряхнуло на повороте, на что сидящий напротив никак не отреагировал.
   - Довольно давно.
   Его ти'аргский был идеален - лишь в немногие звуки просачивался лёгкий гортанный акцент. Наместник до сих пор не решился расспросить оборотня о западном материке, о землях колдовства, о его родной речи... И не был уверен, что решится когда-нибудь.
   Наместник предпочитал не рисковать. Он будет лелеять королевский подарок, окружит его удобством и покоем (уж точно обойдётся без клетки - не зверь же перед ним, в самом деле), но медицинские инструменты будет по-прежнему держать под рукой. Как и двух-трёх ядовитых змеек из коллекции. Просто так - на всякий случай.
   - По своим делам? - Тэска кивнул; жемчужно-белые, казавшиеся седыми пряди опять упали ему на глаза - в переплетении с чёрными. Взгляд мерцал насмешливым прищуром и вызовом - мол, ну и что ещё ты спросишь, отважишься ли на большее?.. Дорога под колёсами кареты снова стала более гладкой, и наместник понял, что они приближаются к резиденции. Всё верно - уже и по времени пора. - Могу я узнать, чем ты здесь занимался?
   - Не по себе от этой мысли, да? - тихо, почти без выражения осведомился оборотень. Он смотрел уже не в лицо наместнику, а куда-то в угол кареты над его плечом. - Что такой, как я, свободно бродил по твоему городу?
   - Не по себе, - признался наместник. Задумавшись об этом, он действительно ощутил тошноту; или дело в словах оборотня и это - результат его влияния?.. Затылок кольнуло болью; карета замедлила ход. - Впрочем, надеюсь, ты никого не убил в то время.
   Тэска улыбнулся уголками губ.
   - Я этого не говорил.
   - Тогда ты тоже был наёмником?
   - Наёмником. Посредником. Помощником магов... Много кем.
   Магов. Значит, скорее всего, это происходило ещё до Великой войны - когда в Ти'арге не воцарилась альсунгская ненависть к колдовству.
   Хотя наместник знал, что маги по-прежнему есть в Академии. Ему удалось разогнать их гильдию, но вытравить из такого огромного города всех до последнего - невозможно.
   Король Хавальд, конечно, считает иначе. Но его вовсе не обязательно посвящать во все подробности.
   - Ты сам покинул материк на западе? И преодолел все... барьеры, переплывая океан?
   - Ты и про барьеры слышал, - проговорил Тэска - без изумления, с отрешённой задумчивостью. - Да. Я был в числе тех Двуликих, кто выбрал жизнь на вашем материке. Но отдельно от них. Я прибыл один.
   Выходит, их было ещё и несколько. Потрясающе.
   Может, что-то вынудило его? Какая-нибудь война? Изгнание сородичами?
   Магия?..
   Наместник поостерёгся спрашивать об этом сейчас.
   - Король сказал, ты сам пришёл в Ледяной Чертог. С севера Альсунга, со снежной равнины Деалльдун, - Тэска кивнул, и наместник невольно вздрогнул: как он жил на этих бесплодных землях, где круглый год свирепствуют метели и редко встретишь клочки растительности? Что ел, где укрывался для сна - в каких-нибудь пещерах у отрогов Старых гор?.. - Зачем?
   Двуликий хмыкнул. Карета, дёрнувшись, остановилась, и он без лишних просьб накинул капюшон плаща, чтобы скрыть лицо. Наместник видел теперь только кончик острого подбородка - и улыбку, об которую можно порезаться.
   - Мне просто хотелось пожить среди людей из Альсунга. За ними было интересно наблюдать.
   - И ты мог уйти из Ледяного Чертога когда угодно. Перебить стражу. Или просто сбежать.
   - Правильно.
   - Ты согласился уехать со мной и помочь, в случае чего, подавить восстание. Почему?
   - Стало не так интересно.
   Испуганный смешок застрял где-то в горле наместника.
   Дверца кареты со щелчком открылась; слуга почтительно развернул складную лесенку. Значит, они уже перед кованой оградой и воротами в резиденцию. Наместник был настолько захвачен Тэской, что как-то забыл об этом.
   - Добро пожаловать домой, господин наместник! - скороговоркой выдал слуга. - Да хранят Вас боги!
   - А за нами интересно наблюдать? - наместник пропустил приветствие мимо ушей. Надо выходить, но ведь на людях он не вытянет из оборотня ни слова... - За ти'аргцами?
   Хмыканье Тэски повторилось - на этот раз более протяжное, с мурчащим переливом в конце. Явно забавляясь, он выскользнул из кареты первым. Слуга застыл с протянутой рукой и открытым ртом: мимо него только что пронеслось нечто чёрное, мягкое и бесшумное.
   - Интересно, но в меньшей степени. Ничего нового.
   - Г-господин наместник, для Вас срочное послание из замка Кинбралан, - слуга нервно сглотнул. - Просили передать, как только Вы приедете.
   - От моего осведомителя? - слуга кивнул. Наместник тяжело, отдуваясь, вылез наружу и попытался настроиться на рабочий лад. Тщетно: Тэска в длинном плаще стоял перед ним - и мёл бы пятнистым хвостом по обсыпанной гравием дорожке, если бы хвост был виден сейчас. - Письмо - на столе в кабинете? - новый кивок. - Спасибо, сейчас я пойду туда, - он посмотрел на оборотня. - А затем подберу тебе подходящую комнату.
   - Желательно с ванной, раз уж меня ждёт такая роскошь, - отметил Тэска. Это больше походило на приказ, чем на просьбу. - И, пожалуйста, поближе к библиотеке.
  
   ГЛАВА XIX
   Ти'арг, замок Кинбралан
  
   Проснувшись однажды, Уна обнаружила, что в Кинбралан пришла осень. Как-то слишком резко земля в саду, в осиновой аллее под Синим Зубом и у дороги за подъёмным мостом покрылась сморщенными листьями - они тоскливо хрустели под ногами, будто постанывая в агонии. Окрестные рощицы и перелески, оказывается, уже облились багрянцем и густо-янтарной желтизной; холодный, горький от свежести ветер гонял круглые, как монеты, ладошки осин и вытянутые пальцы вязов. Надо всей этой несуразицей висело небо - такое яркое, что в полдень бывало больно смотреть на синеву.
   Случилось это через несколько дней после знакомства с Шун-Ди, Лисом и дракончиком с диковинным именем - Иней. Уне всегда нравилась такая погода; раньше осенью она чувствовала себя спокойной и собранной, готовой часами бродить, читая, или просто думать о своём.
   Но на этот раз всё было иначе: рядом с ней появился Иней, и новая кровь, и новое, странное предназначение.
   Как-то утром, перед занятием с Индрис, Уна вслушивалась в себя, пытаясь во всём разобраться. Она встала рано, словно от чьего-то толчка - просто открыла глаза и села на кровати, без ленивого, полного слабости и истомы рассветного лежания, - и отправилась прогуляться. В обеденном зале слуги ещё даже не накрыли на завтрак, так что в запасе у неё была уйма времени.
   Иней уютно угнездился у неё на плече. Уна осторожно, как научил господин Шун-Ди, кормила его полосками сушёного мяса. Пару раз мелкие зубы дракончика атаковали её пальцы, но в целом он был осторожен - и после каждой полоски довольно урчал, посверкивая серебром чешуи. Вскоре Уна совсем расслабилась и, можно сказать, привыкла: в конце концов, это мало чем отличается от кормления Мирми, одной из гончих дяди Горо или охотничьего сокола...
   Воспоминания матери Инея - Шун-Ди и Лис называли её Рантаиваль - ворвались в сознание Уны, как серебристый поток с огненными прожилками, и затопили её целиком. Это чувство она могла сравнить разве что с дрожью гнева, охватившей её летом на тракте и вызвавшей шквал огня, который сделал её убийцей. Или, возможно, с необъяснимым и напряжённым, как струна, вдохновением - с верой в себя, отчего-то до обидного недостижимой в другое время, - снизошедшим на неё в тот день, когда обряд, тайком подготовленный Индрис и Гэрхо, подарил ей собственное зеркало.
   Но все сравнения казались лживыми и бледными, как только она вспоминала о той смеси восторга и боли. Её подняли в воздух - на высоту, где от встречного ветра готовы разорваться лёгкие, а от сияния и белизны облаков слезятся глаза, - а потом сразу же швырнули на землю, придавив чем-то тяжёлым позвоночник...
   Иней, будто подслушав мысли Уны (скорее всего, так и было), куснул её за палец. Она улыбнулась и, поколебавшись (не перекормлю ли?..), полезла в холщовую сумку за новой полоской мяса.
   - Твоя мать очень много помнит, Иней, - сказала она - не громко, но и не шёпотом: услышать её здесь могли лишь пожелтевшие осины да дятел, монотонно долбивший кору. Довольно ощутимый вес Инея сместился к ней на локоть; дракончик склонил голову набок и смотрел на Уну своими золотистыми глазами, не прекращая жевать. - Много, много веков и событий. Слишком много - и слишком одновременно... Наверное, меня не хватило, чтобы это вместить, - она помолчала, прикусив губу, и сделала ещё несколько шагов. Уне хотелось, чтобы Иней полетал и размялся - но тот, похоже, этим утром был не особенно настроен на движение. - Но я видела небо и гигантские зелёные равнины. Видела горы и водопады, и деревья с серебристыми стволами, и цветы, светящиеся по ночам... И храм, внутри похожий на лабиринт - знаешь ли ты, чей он, Иней?.. Твоя мать, наверное, была близка с русалками? Их там тоже было много, - Иней сыто икнул и ничего не ответил. - Да, в общем, это логично, если вы дышите паром... Вода. Но я видела и других драконов, дышащих огнём, и совсем странных - с оленьими рогами. А ещё кентавров - если это кентавры, конечно, - и птиц с человеческими лицами. О таких я даже не слышала никогда. И...
   Это Уна не стала произносить: почему-то и при Инее, который теперь (к ужасу леди Моры) проводил с ней чуть ли не круглые сутки, привязавшись немедля и прочно, как щенок - к хозяину, она пока не могла упоминать лорда Альена.
   Она чётко и подробно видела его там. Его лицо, его тело и голос. Память драконицы, отпечатавшаяся в сыне, сохранила мага-чужеземца так заботливо, словно он был кем-то из её семьи.
   Именно в то мгновение, полностью удалившись от реальности и себя, падая в прошлое, задыхаясь от наплыва чужих знаний, Уна впервые поняла, о каком сходстве с суеверным ужасом и восторгом говорили Индрис и мастер Нитлот.
   У лорда Альена было её лицо.
   Точнее, наоборот, разумеется. Но, что гораздо хуже, ей передался его взгляд. Взгляд того, кто устал разбираться в жизни - и отчаянно хочет в ней разобраться. Того, кто стремится к одиночеству, избегая людей, и боится его, потому что остаётся наедине со своими тенями и терниями.
   Того, кому пусто и жутко без чернил и колдовства, на ярком свету.
   В памяти Рантаиваль лорд Альен был прекрасен, но исходил темнотой - совсем как лорд Ровейн с фамильного портрета. Но воплощением зла он не казался. Скорее уж людской силы вперемешку со слабостью, сугубо людских противоречий.
   Спружинив на её предплечье, Иней приподнялся в воздух - невысоко, на пару ладоней. Пока слабые, но с каждым днём крепнущие крылья сделали широкий взмах; лицо Уны обдало ветром. Она снова не сдержала улыбку, хоть и думала при этом о печали лорда Ривэна - и пыталась представить их дружбу с тем, кто оказался её отцом... Получалось плохо.
   Должно быть, странная была дружба.
   Иней прервал короткий полёт, а зеркало тревожно вжалось Уне в пояс. В сознании (или, скорее, в чутье Дара) раздалось нечто вроде щелчка. Она поняла, что уже не одна на аллее.
   - Доброе утро, леди Уна, - сказал Лис, неслышно возникая из жёлтых зарослей. Уна вздрогнула; Иней недовольно пискнул и покрепче вцепился ей в плащ.
   - Здравствуйте.
   Очередная полоска мяса исчезла в сумке Уны. Лис смотрел на неё, наклонив золотистую голову, и улыбался; Уна впервые задумалась о том, какие белые и острые у него зубы. Её вдруг потянуло обратно в замок.
   - Мы можем общаться на "ты". Я всего лишь менестрель.
   - Я говорю менестрелям "Вы". Как и всем, кого мало знаю.
   - Ваша кровь и магия знают меня. Мы это уже обсуждали, - промурлыкал Лис. Уна заметила, что его смуглые ладони сплошь исцарапаны; интересно, не стоит ли проверить курятник?..
   Иней требовательно ткнулся ей в шею горячей мордочкой. Уна почесала его мягкие чешуйки; продолжать беседу и кормёжку при Лисе ей не хотелось.
   - Как и то, что для меня этого недостаточно. Я до сих пор не решила, поеду ли с вами на запад.
   Лис скорчил насмешливую гримасу.
   - Разве?.. А мне кажется, уже решили. Вы же сами хотите этого.
   - Не всегда нужно делать то, чего хочешь.
   Лис фыркнул, будто услышав редкостную нелепость, и ногой разметал плотную кучу листьев.
   - Всегда, миледи. Это и есть жизнь.
   "Логика оборотня", - брезгливо подумала Уна. Покончив с трапезой, Иней всё-таки оттолкнулся от неё, взлетел - и в несколько взмахов скрылся между осинами. Хвост скользил вслед за ним, как серебряная стрела с острым наконечником.
   - У меня есть обязательства перед матерью... И перед теми, кого Вы называете "коронниками". Помните наш вчерашний разговор? - вопрос был излишним; скривив тонкие губы, Лис не удостоил её ответом. Естественно, он помнил - хотя Уна до сих пор не понимала, как можно удержать в памяти весь объём бессодержательной болтовни, производимой им за сутки. - Раз уж они считают меня своей новой предводительницей... Если верить Вам, конечно... То мне, видимо, придётся разобраться с этим перед тем, как покинуть Ти'арг. Объяснить им, что я - не Риарт Каннерти и не имею никакого отношения к его делам, - Уне отчего-то стало жарко, но она, наоборот, плотнее запахнула плащ. Даже дятел умолк; тишина и пустота аллеи смущали её. Почему-то ей не нравилось оставаться наедине с Лисом... К тому же, кажется, случилось это вообще впервые. Досадно. - Что я не собираюсь освобождать Ти'арг из-под власти короля Хавальда.
   - А Вы не собираетесь? - певуче уточнил Лис, а потом наигранно вздохнул. - Ах, как это очаровательно - смирение, готовность принять судьбу... Да Вы само воплощение женственности, леди Уна. Я восхищён.
   Лис отвесил ей глумливый поклон; спутанные пряди волос дотянулись до земли. Уна стиснула зубы.
   - Не понимаю, что Вы имеете в виду.
   - Вы боитесь понять. Это разные вещи, - Лис выпрямился. Неуместное сравнение пришло Уне на ум: глаза оборотня - почти одного оттенка с глазами Инея, разве что чуть светлее. Ей снова стало не по себе. - Иногда нужно просто принять себя и то, чего хочешь. Знаете старую песенку: "Одно другому не мешает, Атти"?
   - Нет.
   - Само собой, не знаете, - Лис сверкнул белыми зубами. - Потому что она дорелийская... Одно другому не мешает, Атти - так выбирай по сердцу жениха, - голос Лиса игриво вильнул - и Уна со злобой почувствовала, что краснеет. Она краснеет чуть ли не всякий раз, когда он поёт, - даже если это не нечто пошловатое, как сейчас. С какой, собственно, стати?! - Вот и у Вас "одно другому не мешает". Можно и отправиться с нами на запад, и найти того, кого ищете... И интересы "коронников" без внимания не оставить. Единственный выбор, который перед Вами стоит, - между всем этим и упрямством досточтимой леди Моры. Думаете, я не прав?
   - Думаю, что опаздываю на завтрак и на занятие, господин менестрель, - сухо ответила Уна. И прошла мимо оборотня, постаравшись не споткнуться и избежать прикосновения. Вскоре Иней откликнулся на её мысленный призыв: опустился на плечо, хлопая кожистыми крыльями...
   Немного - совсем чуть-чуть - Уна надеялась, что Лис пойдёт в замок с ней вместе. Но он этого не сделал.

***

   - Леди Уна!
   Робкий, не до конца сломавшийся голос окликнул Уну, как только она прошла (почти пробежала: мать наверняка уже ждёт за столом, раздражённо постукивая о скатерть ложкой для каши) через вход в главную башню. Иней парил над её плечом, изредка задевая волосы то коготками, то шипастыми кончиками крыльев. Шипы были крючковатыми, что заставляло бы слегка переживать за причёску - заставляло бы, если бы Уну хоть сколько-нибудь это заботило.
   Она вздохнула и остановилась. До их с матерью возвращения из Дорелии Лис и Шун-Ди, похоже, скрывали Инея от посторонних глаз, а кормили его по уговору с Индрис и Гэрхо - и правильно. Если бы люди Кинбралана узнали, что в замке дракон - пусть размером с собаку и не опасный на вид, - они бы, может, и не разбежались из преданности, но подняли бы немой протест, а потом разнесли по землям Тоури и предгорьям леденящие душу слухи. Обычно слуги, видя Уну в обществе дракончика или Отражений, предпочитали молча кланяться или просто обходить стороной, а на их лицах читалась мечта слиться со стеной коридора. Из этого правила не было исключений...
   По всей видимости, кроме одного.
   Уна обернулась. Бри попытался было вымучить пару шагов по направлению к ней - между ними лежала половина площадки перед широкой лестницей, - но замер, уставившись на Инея. За спиной Бри виднелся внутренний двор: курятник, булыжники на земле и бок конюшни. Совершенно не живописно - как сказала бы мать, которую якобы восхищали картины кезоррианских художников. Её "восхищение", однако, никогда не пересекало границ разумного: ни в Меертоне, ни в Академии она ни разу не позволила себе купить хотя бы одну из них, довольствуясь многовековыми кинбраланскими гобеленами.
   Иней упруго сел Уне на плечо. Она смотрела на Бри, растянув губы в вежливой улыбке - и понимала, что не может избавиться от недавнего, непозволительно яркого, образа: золото осин, порыжевший мох на склоне Синего Зуба, ворох листопада под ногами - и Лис. Такой же золотой, как этот миг и всё Обетованное - от кожи и глаз до меха... То есть волос, конечно.
   Откуда такие ребяческие мысли?.. Уна горько усмехнулась про себя. Нельзя подобрать время и место, более неподходящие для них.
   Как и более неподходящий объект.
   - Доброе утро, Бри.
   - Доброе... утро, - Бри спрятал за спину грязные вилы с клочками сена: наверное, снова помогал конюху. Зачем этого стыдиться? Уна вдруг осознала, что его смущение раздражает её, а не кажется милым, как прежде. - Миледи. Вы... на завтрак идёте?
   Уна кивнула, нетерпеливо выдохнув сквозь стиснутые зубы. Ей совсем не хотелось тратить здесь время, слушая блеянье Бри. Говорить с ним вообще становилось всё более тягостным предприятием.
   - Естественно.
   - А... господин менестрель? Он вроде бы тоже в аллею шёл. Я думал, он Вас проводит.
   Бри не поднимал глаз, продолжая обращаться к ботинкам Уны. Иней потяжелел на её плече: напрягся, приподнял крылья и вытянул шею, враждебно сузив глаза. А ещё через миг зашипел, как кошка.
   - Тшш, что с тобой? - Уна осторожно провела пальцем по мелким чешуйкам Инея - там, где шея переходила в спину и начинались треугольные гребни, сбегавшие вдоль позвоночника. Она уже в первые дни поняла: дракончику нравится, когда гладят там или по светлому животу. Ни в коем случае не по морде и не по крыльям.
   Бри вздрогнул.
   - Господин менестрель так чудно пел вчера за ужином, - заметно побледневший, он зачем-то мужественно выдавливал из себя слово за словом. Ещё чуть-чуть - и сальные русые волосы встанут дыбом. - Леди Уна. Я хотел Вам сказать...
   Почему-то теперь Инея не успокоило ни нежное прикосновение, ни заманчивый запах мяса из сумки. Он опять зашипел, всем телом потянулся вперёд - и...
   - Нет, Иней! Стой! Нельзя!..
   До Уны слишком поздно дошло, что именно случилось. Она рванулась вслед за дракончиком, выронив сумку с мясом, и одновременно направила удерживающее заклятие в зеркало на поясе. Но куда там!.. Такие чары требовали месяцев тренировок и срабатывали у неё далеко не всегда.
   Ногти Уны царапнули пустоту вместо чешуи. Происходило что-то неотвратимое: Иней серебристой молнией летел прямо на Бри. До этого он не злился без причины и в принципе, кажется, не был склонен к приступам гнева. Лис и Шун-Ди нравились ему, конечно, куда больше слуг (а уж об Уне и говорить нечего: она сразу и необъяснимо уместилась в крошечную область "вне сравнения"), но он ни разу не порывался напасть на кого-нибудь из них.
   Ни разу - однако Бри много в чём был невезучим исключением.
   Бри не бежал. Он застыл в дверном проёме, опустив свои нелепо широкие плечи и даже не заслонившись рукой. Уна что-то кричала, но он будто окаменел: пялился на дракончика широко распахнутыми, отупевшими карими глазами... Как тот наёмник на тракте.
   Не долетев какую-нибудь половину ладони до лица Бри, Иней распахнул пасть и выдохнул густое облако пара. Уна бездумно ринулась туда же - споткнулась о сумку; проклятье; подняться; быстро; из горла рвётся крик...
   Разве этот дурень не знает, что раскалённый пар опаснее огня?!
   - Он ошпарит тебя! Беги!
   - По-моему, в этом нет необходимости.
   - Полностью согласна, Лис.
   Со двора в башню вошёл Лис, и в тот же миг по ступеням за спиной Уны спустилась Индрис. Гэрхо вальяжно пришаркал из коридора с другой стороны. Иней, надышавшись паром (Бри всё-таки вовремя пригнулся, так что горячая субстанция распылилась над ним), утих так же внезапно, как разъярился, и с отвращением отлетел от слуги - правда, ещё пошипев напоследок.
   Уну трясло. Она развернулась к Индрис: у Гэрхо и оборотня явно бесполезно требовать объяснений.
   - Что это значит? Вы следили за мной?
   - Не за тобой, Уна, - Индрис, вновь малиноволосая, грустно улыбнулась и указала куда-то вверх. - Посмотри на вход.
   Уна послушалась, но не увидела ничего необычного. За исключением, конечно, того, что Бри окончательно осел на пол - стоял на коленях, съёжившись, неудобно опираясь о камни одним локтем. Он тяжело и хрипло дышал через приоткрытый рот; он и в детстве всегда делал так, стоило забыться или испугаться чего-нибудь. В зыбком утреннем свете поблёскивали капли пота у него на лбу и над верхней губой.
   Лис остановился за спиной Бри. Он был безоружен и не проявлял агрессии - прохаживался туда-сюда, невинно подчищая свои острые ногти, - но его присутствия было достаточно, чтобы слуга дрожал.
   Гэрхо замер с боку от Бри: крепко упёрся пятками в камни, скрестил руки на груди и ухмылялся со смесью презрения и жалости. В громадном тёмно-сером балахоне он казался ещё более хлипким; зеркало болталось на одной петле - наготове. Уна сильно задумалась, заметив, что и Гэрхо, и Индрис сменили повседневную "беззеркальную" одежду на балахоны Долины... Они бы не сделали это просто так. Её мучило неприятное предчувствие.
   Иней кружил под потолком, то и дело издавая кошачье фырканье и от возмущения врезаясь боками в стены. Лис благодушно (до отвратности благодушно) улыбнулся дракончику, сказал ему что-то на чужом языке - и Иней, отвлекшись, чуть не ударился о пустую скобу для факела. У Уны закололо кончики пальцев: захотелось заклятием отодрать эту самую скобу от стены и запустить ею в чью-то белозубую челюсть.
   Это что, ревность? Как глупо. Лис и Шун-Ди были рядом с Инеем с рождения (ну, то есть с вылупления) - разумеется, он воспринимает их отчасти как...
   Мать в двух разных ипостасях. Очень разных: застенчивой - и наглой, немногословной - и сыплющей поочерёдно дурацкими шутками и вольными песенками, перемежая их нудными монологами о политике Обетованного... Перебирающей чётки - и шныряющей по лесу и полям Тоури в облике зверя, как только спустится ночь.
   Вопрос только в том, как сама Уна вписывается в этот уютный треугольник. Если вообще вписывается.
   - Что не так со входом? - спросила Уна, тщетно присматриваясь к дверному проёму за спиной Бри. - По-моему, всё как обычно.
   - Ну, просто наш подарок кое для кого оказался не подарком, - весело сообщил Гэрхо, и его ухмылка растянулась от уха до уха. А при взгляде на Бри в ней появилось что-то зловещее. - Так ведь, уважаемый сын кухарки?
   - Украшение, леди Уна, - лениво протянул Лис, приподняв длинный палец. - Можете выйти наружу, если оттуда не видно.
   Уна прищурилась - и наконец поняла. Кончики золотых и серебряных нитей из неведомого материала, прочного, но лёгкого как пух - искусная работа Отражений - огибали дверной проём и проникали внутрь башни, будто побеги плюща...
   Но теперь они не были ни золотыми, ни серебряными. Налились зловещим багровым цветом, как листья клёнов в охотничьем лесу Тоури. Или как чья-то тёмная, загустевшая от немощи кровь.
   Стараясь успокоиться, Уна прошла мимо Бри и покинула башню. Снаружи с дверью творилось то же самое: "побеги" покраснели и издавали низкое, жуткое гудение. От наплыва магии в зеркале Уны захрустело стекло; боль отяжелила затылок.
   Она ослабила застёжку плаща.
   - Бри. Отойди немного от двери.
   Бри подчинился, втягивая голову в плечи. Он двигался жалко и медленно, как сломанная кукла.
   - Поживее! - рявкнул Гэрхо, и даже Индрис (надо же) не сделала ему замечания.
   Едва Бри удалился от входа на несколько шагов, багряный отлив побледнел до розового - а потом и вовсе, заодно с низким гулом, оставил "побеги". Уна всем телом и разумом ощущала, как разрывается невидимая сетка из чар. Из потоков Силы, которыми Отражения оплели вход в главную башню её собственного Кинбралана - а она не обратила внимания.
   - Вы... поймали его в ловушку? - спросила Уна, осмотрительно подбирая слова. Иней тоже вылетел из башни, опустился ей на плечо и ткнулся мордочкой в шею - утешает или извиняется? Это слегка успокоило, но сейчас ей было не до дракончика. - Я чувствую, что дверь... как бы держит его, но не понимаю, что это за магия.
   Индрис шагнула к Бри со спины и мягко положила ладонь ему на плечо. Тот, вздрогнув, закрыл глаза - так обречённо, точно ему приставили кинжал к горлу.
   Уна чувствовала, как насмешливое отвращение Гэрхо с Лисом и печаль Индрис передаются ей запахом чего-то затхлого и противного. Болота.
   Интересно, лорд Альен когда-нибудь бывал на болоте?.. Почему-то ей казалось, что да.
   Самое подходящее место для занятий тёмной магией.
   Помимо кладбища, разумеется.
   - Это Анниэ-Таахш, Паутина-для-врагов, - объяснила Индрис, с очевидным удовольствием произнеся хоть что-то на родном языке. - Прости, что сплели её без твоего ведома и выдали за украшение... Твоя мать могла бы что-то заподозрить, если бы знала ты.
   А Лис знал?.. Знал, конечно - стоит только взглянуть на его лукавую физиономию. Уна загнала обиду поглубже внутрь. Не время для неё.
   - И как это работает?
   - Это старое и надёжное заклятие, Уна. Сеть действует медленно, но помогает определить, кто в доме таит злые умыслы или строит козни против волшебника, - Индрис удручённо вздохнула. - Либо против того, чья безопасность важна волшебнику... Против тебя. Ещё до того, как ты уехала в Дорелию, мы с Гэрхо заподозрили, что кто-то в замке... не чист. Наместник Велдакир знал заранее, когда вы поедете в Рориглан и будете возвращаться, потому и устроил засаду. А ещё, судя по всему, он знает о твоём Даре. Как и те, кто называет себя "коронниками".
   Бри ничего не отрицал - даже не шевелился. Индрис продолжала держать руку у него на плече; лишь тот, у кого совсем нет представлений о возможностях Отражений в магии, мог бы подумать, что это не препятствие. Или круглый дурак.
   Ни тем, ни другим Бри не был.
   Впервые в жизни Уна всем телом ощущала, как в ней ледяными щупальцами расползается разочарование в человеке. Бесповоротное. Отчаянное. Кое-кого она ненавидела - например, наместника (заочно). Или (что таить?) - иногда - мать. Или - во многом за это - себя.
   Кое-кого презирала, как кузину Ирму.
   Кое-кто просто её раздражал - как Гэрхо, Лис или профессор Белми.
   Кое-кому она мало доверяла. Как Шун-Ди. Просто потому, что не сумела пока понять, какой он на самом деле: миншиец был слишком наглухо закрыт.
   Но никогда, ни в ком она так не разочаровывалась.
   Что-то важное, многолетне хранимое гасло в ней - а виновник этого даже не осмеливался посмотреть ей в глаза.
   Лис вдруг хлопнул в ладоши, тихо засмеялся и совершил изящный полутанцевальный прыжок.
   - Одно другому не мешает, Атти - так выбирай по сердцу жениха, - промурлыкал он, при этом (хамство!..) подмигнув Уне. - Такое случается, миледи, что поделать. Не все Ваши люди надёжны, и так будет всегда... Думаю, наместнику уже и о драконе, и о Ваших планах всё известно - как и о Ваших занятиях с досточтимыми Отражениями. Особенно если учесть вот это.
   Жестом фокусника Лис достал из-за пазухи пачку писем и принялся обмахиваться ими, как веером. Уну оскорбляло его шутовство.
   - Что это?
   - Копии писем к наместнику. Подробные отчёты обо всём, что происходит в замке... Наиболее подробные - о Ваших делах. А также обо всём, что касается магии Тоури и окрестных "коронников". Самые старые, к примеру, о Ваших встречах с женихом, Риартом Каннерти... - Лис перебирал письма, бегло просматривая одно за другим. Его смуглые пальцы мелькали непринуждённо, будто по струнам лиры. - Есть тут и о письме от семьи Элготи - ближайших сторонников Риарта, - которое Ваша мать приказала сжечь... Есть о нападении на тракте. Об уходе лордов Гордигера-младшего и Дарета... Простите, леди Уна, говорю как есть. Всё-всё-всё, чуть ли не каждый Ваш день! - голос Лиса весело скользнул вверх; он швырнул письма в воздух, и они разлетелись вокруг него, как опавшие листья. - Такое рвение заслуживает восхищения, Вы не находите, миледи?.. Юноша старался. Мы с Шун-Ди-Го нашли это под матрасом у него на кровати, когда пробрались в комнаты для слуг. Всего-навсего.
   - А ещё - вот это, - хмуро прибавил Гэрхо, пока Лис продолжал, подобно умалишённому, плясать среди разбросанных писем. Он показал Уне флакончик с тёмно-фиолетовой искристой жидкостью, которую ей было бы трудно не узнать. "Глоток храбрости". Листья ежевики, мята, три вороньих пера... Лунная ночь. Мать и роща. - Са'атхэ - зелье силы, что ты варила. То ли сам он пил, то ли хотел отправить наместнику образец - не знаю, - Гэрхо брезгливо ткнул Бри локтем; тот только покачнулся и ниже опустил голову. - Даже рецепт переписал. И правда, старался.
   - Так или иначе, ему не помогло, - Лис хихикнул. - Если этот молодой двуногий и испил храбрости, она явно не усвоилась его пищеварительными частями... Что, неужели мы лжём? - Бри еле заметно мотнул головой. - Вот видите, леди Уна... Честность - это похвально. Бриан предан интересам Вашей семьи (как ему кажется). Главным образом, леди Моры. Ну, и ещё его величества Хавальда Альсунгского, надо полагать.
   - Сеть давно уже реагировала на Бри, Уна. Мы ждали подходящего момента, - Индрис слабо улыбнулась, но ямочки на её щеках сегодня твердили о скорби. - Мне жаль. Тебе решать, что с ним делать.
   Решать, что делать?
   Что обычно делают с предателями?..
   А с друзьями детства? С теми, с кем слушал страшные сказки у очага? С кем выхаживал кошку и таскал из кухни медовые пирожные? Чьи глаза светились при тебе, а мысли звенели, радостно отзываясь?
   - Есть одна несостыковка, - сказала Уна, прочистив горло. Соблазн ухватиться за последнее оправдание был чересчур велик. - Бри не умеет писать.
   - Я ходил к писарю... в Делг, - выдавил Бри. Звуки с трудом выталкивались у него из груди; казалось, он упадёт, если Индрис уберёт руку. - В деревню Делг. Иногда - ещё на Волчью Пустошь... Платил им матушкиной стряпнёй. Всё так.
   Горячие лапки Инея согревали Уну сквозь ткань плаща. Она выдохнула, собирая себя по кусочкам. Собирая - в который раз.
   Наверное, когда-нибудь швы не срастутся. Может, и у лорда Альена не срослись?..
   - Гэрхо, отведи Бри в мою комнату и оставь на двери запираюшие чары. Я пойду на завтрак, чтобы не тревожить зря мать, а после поговорю с ним.
   И, боюсь, это будет долгий разговор.
  
   ГЛАВА XX
   Ти'арг, замок Кинбралан
  
   Шун-Ди поднёс лучину к ароматической палочке и дождался, пока кончик её потемнеет, а вокруг распространится сладко-пряный запах. Такие палочки пользовались большим спросом в миншийских лавках, а его люди целыми партиями отвозили их в Кезорре и Ти'арг, откуда "экзотику" для богатых купцов и аристократов переправляли уже в Дорелию, Феорн - а иногда и в Альсунг. Пожалуй, только кочевники Шайальдэ крайне редко интересовались подобным ("Ибо эти дикари воскуряют в честь своих духов лишь конский новоз и степные травы", - язвил старый опекун Шун-Ди).
   В глубине души Шун-Ди не любил продавать ароматические палочки - так же, как чётки, особые свечи или амулеты из шлифованных камней. Если в Минши всё это были не просто вещи, но нечто значимое, обладающее собственной силой и заслуживающее уважения, то за пределами островов, на материке, превращалось в примету тугого кошелька, пустую заморскую роскошь... Камни и украшения теряли связь с природой и верой в Прародителя, который принёс в Обетованное гармонию и свет, дал людям разум, отделив их от животных и других, магических, существ. Свечи, палочки, посуда в тонких орнаментах переставали быть атрибутом семейной, дружеской или любовной беседы как ритуала, ежедневного священнодействия. Шун-Ди считал ти'аргцев самыми просвещёнными среди людей материка - но даже они относились к товарам из его страны неподобающе, в чём он лишний раз убедился в Кинбралане.
   Леди Мора, к примеру, совершенно бездумно тратила благовонные масла из его подарков - выливала по половине флакона за раз на кожу, платье и волосы. Любую женщину-миншийку такое привело бы в ужас.
   Служанка по имени Савия носила любовный амулет из розового кварца у всех на виду, строя глазки то конюху, то оруженосцу Эвиарту, то моложавому псарю... Но чаще всех - Лису. Шун-Ди злился: неужели и после его объяснений так сложно понять, что кварц положено скрывать под одеждой?
   Тем не менее, он по-прежнему торговал подобными вещами на материке, наряду с обычными настойками, мазями и порошками, которые исправно изготовлялись аптекарями. Торговля приносила устойчивый доход, и Шун-Ди не стал бы рисковать им во имя убеждений - пусть самых высоких.
   Но каждый вечер, оставаясь здесь в одиночестве, он возжигал палочки из своих запасов - для молитв Прародителю или просто так, чтобы успокоиться. Сегодня настал черёд композиции, которая шла нарасхват во всех королевствах: апельсин, ваниль и немного корицы. Шун-Ди воткнул палочки в маленькую переносную подставку (её он, как и чётки, всюду возил с собой) и теперь по очереди касался лучинкой каждой из них. Делать это следовало аккуратно, под определённым углом - чтобы дым занялся постепенно и палочка прогорала медленно, источая аромат во всей глубине.
   Шун-Ди нравилось заниматься этим. Здесь, в пустых и холодных предгорьях, в мрачных стенах чужого замка воскурения напоминали ему о Минши. Местная осень была промозглой и неприятной: как ни старался Шун-Ди, он не мог разделить счастье Лиса от палой листвы и охоты на куропаток в лесочке Тоури. Дожди угнетали его, а запутанные тёмные коридоры наводили на мысли о смерти.
   Общая обстановка, впрочем, наводила на те же мысли. Они нашли наследницу Повелителя Хаоса, отдали ей Инея (Шун-Ди сам не ожидал этого, но его мучила сосущая тоска по дракончику - так, будто навсегда разлучили с чем-то очень дорогим; и это при том, что без встречи с серебристым маленьким чудовищем не проходило ни дня); но - что дальше?.. Путь назад, в Минши, ему заказан: Светлейший Совет либо казнит его как государственного преступника, либо наймёт убийц - причём на этот раз вельможи не ошибутся в выборе. На милосердие Сар-Ту рассчитывать больше нельзя.
   Да и Лиса нельзя подвергать подобному риску.
   А что до его планов об Уне Тоури... Кто сказал, что она действительно жаждет поддержать борьбу за освобождение Ти'арга, пойти против Альсунга - самого мощного игрока в Великой войне? С какой стати - эта юная девушка, едва открывшая в себе магию? Девушка, не державшая в руках ни меча, ни кинжала, ни лука?
   Наследник Повелителя оказался совсем не воином и не опытным магом. Жаль, Лис всё никак не может это принять.
   Шун-Ди привык к тому, что Лису трудно отказываться от своих идей, какими бы безумными они ни были. Но делать ставку на Уну, отрывать её от семьи и безопасности во имя неведомо чего... Не слишком ли глупо - и не слишком ли большая ответственность? Даже при Инее на плече она остаётся той, кто есть: молчаливым созданием с бледным лицом и диковатой синевой глаз. Судя по намёкам и недомолвкам Отражений, она сама недавно узнала, кто её настоящий отец. И, по мнению Лиса, теперь должна кинуться искать его - а потом сражаться за то, за что он якобы хотел бы сражаться?..
   Шун-Ди сидел, скрестив ноги, в облаке сладко-пряного запаха, и мысленно пытался втолковать всё это Лису - мысленно, потому что попытки объясниться вслух уже много раз провалились.
   Лис не слышал его.
   - Хороший запах, Шун-Ди-Го, - одобрил он, громко потянув носом. - Правда, от апельсинов тянет чихать, но это мелочи... Вдохновляешь меня на новую песню?
   Лис с лирой на коленях примостился на подоконнике и медленно водил пальцами по струнам, изредка поглядывая на хилый дождь за окном. Зевал - опять не выспался из-за ночной охоты. У ноги Лиса стояло блюдо с объедками: местная кухарка, подчиняясь обаянию оборотня, то и дело потчевала его какими-нибудь особыми вкусностями. Сегодня это были рыбные шарики, обжаренные в тонком слое муки. Это походило бы на миншийское блюдо - лэйхань, - если бы мука была рисовой, а не ржаной, а рыба - не из северных пород.
   Но Лис, в отличие от Шун-Ди, ел миншийскую и не миншийскую пищу с одинаковым наслаждением. Он вообще хорошо умел наслаждаться - чем угодно, от погоды до музыки - и играючи заражал своим наслаждением других.
   Это восхищало.
   - Может, хватит на меня таращиться? - Лис резко дёрнул струну; Шун-Ди вздрогнул и очнулся от размышлений. Он смутился: Лис медовым глазом покосился на него, колко ухмыляясь. - По новой остолбенел от моей красоты, Шун-Ди Восприимчивый?
   Шун-Ди про себя досчитал до пяти и зажёг последнюю палочку.
   - Нет. И я не вдохновлял тебя на новую песню. Просто задумался о нашем положении.
   - А что не так с нашим положением? - Лис соорудил переливчатый аккорд - тот прозвучал вопросительно. - Меня вот всё устраивает. Часть пути уже пройдена. Это ты, досточтимый аптекарь, вечно чем-нибудь недоволен.
   Шун-Ди вздохнул.
   - Я недоволен неясностью. Если мы плывём на запад с этой девушкой, то чего ещё ждать? А если не плывём - зачем нам с тобой оставаться в Ти'арге?
   Лис бесшумно спрыгнул с подоконника, не выпуская лиру, и совершил замысловатую петлю по комнате. Как обычно, ему не сиделось на месте.
   Как обычно, Шун-Ди преследовало мерзкое чувство - что, сидя на месте, Лис делает ему одолжение.
   - Мы поплывём с дочерью Повелителя Хаоса, о Шун-Ди Торгующий-Бесполезными-Мелочами, - торжественно объявил оборотень, щёлкнув ногтем по блестящему боку подставки для палочек. Он говорил это не впервые, но звучало каждый раз именно как торжественное объявление. - Только с ней. Эсалтарре ждут её. И мои сородичи ждут, - Лис смотрел на палочки (Шун-Ди вдруг подумалось, что они очень напоминают пучок осиновых прутьев на странном гербе Тоури), и в глазах его медленно проявлялся тот янтарный, чисто звериный отлив, который пугал и завораживал одновременно. - В её крови отпечатался не просто Дар отца, но и сила, которой не обладает больше никто из живущих... Хотим мы этого или нет, - Лис постоял немного, качаясь с носка на пятку, а затем всё-таки вернулся на подоконник. - Рантаиваль и другие надеются, что она сможет возвратить его в Обетованное. А заодно - возвратить свободу и собственный трон Ти'аргу... До этого драконам, конечно, почти и дела нет, - он хмыкнул, - и мне тоже, наверное. Зато ей это важно. И, полагаю, её отцу тоже.
   Вот ещё новости... Шун-Ди поймал себя на том, что опять озабоченно теребит бородку. Надо будет сбрить её к злым духам.
   - Ты ни разу не говорил мне об этом. В смысле, о намерениях Эсалтарре и о том, что они хотят вернуть Повелителя.
   Лис постучал острым локтем по стеклу, и дождь ответил ему стуком снаружи.
   - Мне и самому не всё известно, Шун-Ди-Го. Я не представляю, к примеру, как можно вернуть Повелителя, если он и вправду в других мирах... Но победа Альсунга в Великой войне рано или поздно приведёт к вырождению магии, - жёлтые глаза посмотрели на Шун-Ди в упор, точно вскрывая ему череп. - Это и ты должен понимать.
   - Альсунг не добрался до западного материка...
   - Вопрос времени, - Шун-Ди давно не видел у Лиса такой горькой улыбки. - Всего-навсего, Шун-Ди-Го... У короля Хавальда длинные руки. Когда-нибудь - скорее рано, чем поздно - он снарядит корабли и высадится на наших берегах с альсунгскими клинками. Чтобы выстоять против него, нам нужны, по крайней мере, сильная Дорелия и свободный Ти'арг.
   Шун-Ди прикрыл глаза и потёр руками веки. Горько-сладкий дым проникал в лёгкие, оставляя першение в горле, но впервые не помогал сосредоточиться. Шун-Ди отодвинулся от Двуликого и тихо признался:
   - Ты втянул меня в большую игру, Лис. Она больше, чем я ожидал.
   Лира издала новый звук - дрожащий и чуть насмешливый.
   - А ты был не против.
   И не поспоришь. Лучше уж вернуться к разговору об Уне.
   - Что Уна решила насчёт этого мальчика, доносчика... Забыл его имя. Бри?
   Лис поморщился.
   - Велела посадить его под арест. Я настаивал на темнице, но она почему-то ограничилась одним из чердаков. Даже толстая кукушка не возражала.
   "Толстой кукушкой" Лис величал леди Мору - само собой, вне личного общения. Шун-Ди это коробило, но лишь до тех пор, пока он сам не познакомился с ней поближе.
   - Я думал, ты станешь убеждать её его убить.
   Лис приподнял верхнюю губу, обнажив клыки - слишком белые и острые для человека.
   - Это было бы разумно. И куда безопаснее... Но едва я заикнулся об этом, над рукой милейшей Уны появился огненный шар. Такой огромный, что маги из твоей экспедиции позавидовали бы, Шун-Ди-Го. И я предпочёл пока помедлить с этой темой. Пока. Кара предателям - смерть.
   Несмотря на последнюю грозную фразу, Шун-Ди разобрал смех: мысленно он в деталях нарисовал эту сценку. С трудом сдержавшись, отвернулся и кашлянул в кулак.
   - Всё ясно. А об отплытии ты с ней говорил? Сроки и спутники? Возьмёт ли она Отражений?.. Нам нужно торопиться: наместник опасен.
   Лис медленно покачал головой.
   - Говорил, но это должна решить сама Уна. Наследница Повелителя. Только она.
   Нотки корицы в ароматном дыму стали удушливыми. Шун-Ди подошёл к подставке и подвинул её ближе к входу.
   - То есть ты собрался просто ждать, когда она наконец надумает?
   - А когда идёт дождь, Шун-Ди-Го, - Лис плавным жестом показал на окно, - ты можешь сделать что-то ещё, кроме как ждать, пока он "наконец" закончится?.. Конечно. У неё дракон и власть над "коронниками". У неё - все фишки в игре.
   И он прозвенел на лире короткую бодрую мелодию. На тыльной стороне смуглых ладоней Шун-Ди ещё днём приметил алые, свежие царапины. Теперь это зрелище почему-то волновало, сбивая с толку; он перенёс блюдо с подоконника на стол, чтобы снова чем-нибудь занять руки. Ох, эти громоздкие материковые столы, стулья, кровати - насколько циновки чище и удобнее...
   - Она тебе нравится?
   Он сам не предполагал, что спросит об этом вот так, напрямую, и замер от собственной смелости. Не тот случай.
   Шун-Ди мог легко и естественно обсуждать с Лисом его связь с кем-нибудь из соплеменниц, лисиц-Двуликих, интрижку с наложницей Ниль-Шайха на острове Рюй или с той симпатичной трактирщицей в Веентоне. Почему-то это не вызывало ни тоски, ни колючего кома в горле. Разве что раздражение, а после - беспричинную усталость.
   Но с Уной Тоури всё складывалось иначе. Разве что слепой не увидел бы, как воздух между этими двумя с первых дней буквально трещит от напряжения. И дело тут явно не только в магии - и не только в том, что Лису полюбилось выводить леди Уну из себя.
   - Скорее нет, чем да, - безо всякого смущения ответил Лис. Потом подтащил под себя ноги, отложил лиру и потянулся, хрустнув суставами. Золотые пряди волос разметались по половине подоконника; глядя на это, Шун-Ди не смог не улыбнуться. - Она избалованная, незрелая, да и вообще не в моём вкусе. Мало сочности при гигантском самомнении, - он хмыкнул. - Не дура, допустим, но не мудрее большинства двуногих. Прости, Шун-Ди-Го. Хотя к чему извиняться: ты знаешь, что от людей я не в востороге... В общем, нет. Не думаю, что она мне нравится.
   - Понятно, - коротко сказал Шун-Ди.
   - Но вопрос, видишь ли, не в моих предпочтениях. Она - единственное кровное дитя Повелителя Хаоса. Это не пустяк для всех нас, и особенно для драконов.
   Звучит как оправдание... Отчего-то гадко.
   - Понятно, - повторил Шун-Ди.
   Он не поверил ни единому слову Лиса, а дурное предчувствие продолжало расти.

***

   "...Обличье зверя оборотни надевают почти всегда по ночам, ибо днём даже им совестно отрекаться от человеческого лица. Но их природа позволяет делать это, когда заблагорассудится. Оборотни живут стаями, однако есть среди них одиночки, в бою до крайности беспощадные. Обычно это те, кто принимает вид змеи, тигра, снежного барса, а равно любого иного дикого кота, совы, сокола или коршуна. Ежели оборотень болен или изгнан из стаи, он тоже покидает её..."
   - Просвещаетесь, господин Шун-Ди?
   Узкая ладошка женщины-Отражения легла на пожелтевшую страницу, скрыв от Шун-Ди конец строки. Он слегка смутился.
   - Да, госпожа Индрис... Вот, тренируюсь читать на ти'аргском. Свободное время позволяет.
   - Похвально, - Индрис улыбнулась, заслонившись тенью от ресниц. В свете масляной лампы её пышные волосы казались густо-розовыми, точно цветы шиповника. - А ещё более похвально, что Вас так занимают учёные книги. В Кинбралане недурная библиотека, не так ли?
   Индрис отстранилась и села напротив, мягко опираясь локотками о стол. Бесформенный балахон почему-то плохо скрывал скульптурные контуры её тела. Чуть раскосые глаза колдуньи были глазами кошки - нечитаемыми, но проницательными. Оттенка стали, как у всех Отражений.
   Шун-Ди всегда опасался Отражений. К магам-людям он привык: часто сталкивался с ними на острове Рюй и Гюлее, где у них была своя гильдия, а также во время торговых рейдов в Кезорре. С высокомерным старым волшебником по имени Аль-Шайх-Йин он полтора года провёл в путешествии на западный материк - малоприятный опыт, но всё же...
   Даже оборотни (спасибо Лису) настораживали его меньше, чем жители зачарованной Долины. От них исходил непроницаемый, чужой холод - совсем как от глади зеркала.
   Или как от леди Уны.
   - Очень хорошая, я бы сказал, - Шун-Ди улыбнулся, постаравшись сделать это не слишком вымученно. - Но мало книг на миншийском наречии. Иногда мне довольно трудно читать не вязью.
   - И всё же Вы бегло делаете это, - Индрис кивнула на книгу, которую Шун-Ди успел прикрыть широким рукавом. На округлом лице застыла непонятная, щеголявшая ямочками усмешка. - Труд Эртона Тверсийского об оборотнях? Один экземпляр есть в Долине. Я помню эти миниатюры, хотя, если честно, ни разу не дочитывала до конца, - Индрис вдруг подмигнула - так, будто они были старыми друзьями... Или будто заигрывала с ним. Шун-Ди потянуло уйти; уютный полумрак библиотеки теперь таил угрозу. - Старик Эртон писал так скучно! А ещё - много откровенной чепухи и домыслов. Вы со мной не согласны?
   "...ибо днём даже им совестно отрекаться от человеческого лица..." Что ж, большая часть из прочитанного Шун-Ди действительно представляла собой редкостную чушь.
   Но так легко соглашаться с Индрис ему не хотелось. Мирная беседа с Отражением в пустой библиотеке - с какой стати, о Прародитель?
   - Зачем Вам читать об оборотнях, Шун-Ди-Сан? - почти шёпотом выдохнула Индрис, наклонившись к нему. - Недостаточно общества друга? Или Вы так боитесь за него, что хотите узнать как можно больше?
   "Боитесь за него"?.. Отражение что, пролезла в его голову? Шун-Ди стало совсем не по себе.
   Он ведь на самом деле боится за Лиса. Из своей вечной тяги к приключениям и азарту тот влез в интриги Великой войны - в кучу грязи и лжи двадцатилетней давности, из которой пока никто не выбирался без жертв...
   Никто в Обетованном.
   - Я был на западном материке и знаю немало, - Шун-Ди искренне надеялся, что это не прозвучало как порыв огрызнуться. - Просто убиваю время. У меня же нет здесь работы, в отличие от Вас.
   - Понятно, - откликнулась Индрис - совсем как Шун-Ди накануне вечером ответил Лису. За этим, правда, последовала прелестная улыбка, а не тишина недоверия. - Ну, моя работа на сегодня тоже окончена, - (она и вправду с ним кокетничает?) - Уна только что начертила сложную пентаграмму для чар льда высшего уровня. Знаете, она делает успехи. И дракон...
   Индрис замолчала, потому что дверь в библиотеку скрипнула, а из-за стеллажей донеслись рассерженные голоса. Шун-Ди приподнялся, чтобы заявить о своём присутствии; колдунья, покачав головой, приложила пальчик к губам. Он в недоумении сел.
   Их, конечно, не видно от входа, но свет лампы может просочиться меж книжных полок... И зачем прятаться?
   Голоса, тем не менее, двинулись к тем полкам, что тянулись вдоль стены. Шун-Ди сразу узнал высокие интонации леди Уны. Вот только он ни разу не слышал в них столько злости.
   - Я уже говорила, что не стану этого делать. Какой смысл повторять в сотый раз? Взаперти Бри никому не причинит вреда.
   - Он лгал Вам больше года. Неужели Вас это совсем не трогает? - хрипло промурлыкали в ответ.
   Лис. Разумеется.
   Что-то замерло и свернулось у Шун-Ди внутри. Раз эти двое уединились в библиотеке - пусть для "делового" разговора, - имеет ли он право подслушивать?.. Естественно, нет.
   И, естественно, прищур женщины напротив приказал ему: "Сиди спокойно".
   - Трогает, и ещё как, господин менестрель, - едко заверила Уна. - Но он всё рассказал. У него не будет шансов сбежать или написать наместнику, когда мы уедем. Да он и не захочет сбегать.
   - И почему же Вы так в этом уверены, миледи? Видения о будущем?
   С Уной он мог бы поумерить свой сарказм... На миг Шун-Ди стало жаль её, но потом неловкость за ситуацию в целом пересилила. Глупая и нечистоплотная ситуация. Как он сможет потом смотреть в глаза Лису?
   Взгляд Индрис затуманенно бродил по корешкам книг и тугим краям свитков, но она явно тоже прислушивалась к каждому слову. Может, заранее знала, что Лис и Уна идут сюда?
   Но зачем тогда?..
   - Я знаю Бри несколько дольше Вас. Сейчас ему стыдно. К тому же я оставлю с ним Гэрхо.
   - Кто Вам сказал, что Гэрхо не захочет вернуться домой? Он не обязан исполнять Ваши поручения.
   Индрис улыбнулась по-сиропному сладко - словно была чем-то крайне довольна.
   Шун-Ди, наоборот, не видел ни единого повода для радости.
   Лис говорил мягко и подтрунивающе, как всегда, но оттенок раздражения тоже чувствовался. Искреннего, не напускного, не в шутку.
   Шун-Ди знал, что разозлить Лиса не так легко. И что это никогда не удалось бы кому-то, лишённому его уважения. Значит, Уна Тоури много значит для Лиса - сама по себе, а не только из-за своей крови...
   Почему-то это удручало.
   - Если Гэрхо откажется, я попрошу матушку проследить за ним.
   - Леди Мору? - Лис заливисто хохотнул. - Да она будет счастлива, если Ваш Бри восстановит связь с наместником! И ни за что не пойдёт против короны. Кстати, я бы на Вашем месте не гарантировал, что она не знала о его делишках...
   - Меня не интересует, что бы Вы делали или думали на моём месте, - ледяным, как от новоизученного заклятия, тоном перебила Уна. Шун-Ди показалось, что в библиотеке стало холоднее, чем на улице. Он вдруг понял, что не слышит ни хлопанья крыльев, ни знакомого урчания - Иней не с хозяйкой? - И у Вас нет права говорить о моей матери таким тоном.
   - А у Вас нет права рисковать делом, которое больше Вас, леди Уна. Больше и...
   - Важнее?
   Повисла тишина. Ощутив боль, Шун-Ди с удивлением посмотрел на собственную руку, лежавшую поверх потрёпанного фолианта: он так сильно сжал кулак, что ногти впились в ладонь.
   Индрис точно перестала дышать. И напряжённо выпрямилась - как если бы готовилась, в случае чего, разнимать дерущихся. При мысли об этом Шун-Ди едва не разобрал нервный смех...
   Ведь при таком раскладе никто не может обещать, что в случае чего Лис окажется победителем. Особенно если к двум ведьмам присоединится Гэрхо, наверняка ошивающийся неподалёку. А вдобавок - люди Тоури, включая этого вооружённого мужлана, Эвиарта.
   И, может быть, Иней.
   Как же глупо думать об этом... Шун-Ди провёл рукой по лицу. Что на него нашло?
   А главное - что нашло на Уну и Лиса?
   - Я никогда бы не позволил себе так оскорбить миледи, - наконец произнёс Лис - слава Прародителю, в прежнем, шутливо-галантном тоне. Шун-Ди представил, как при этом он прижал руку к худой груди под своим бело-жёлтым одеянием менестреля. - Ни в мыслях, ни на словах. Вы слишком суровы со мной, леди Уна, и слишком добры к юному Бриану, - Лис издал громкий вздох умиления. Наигранного умиления, несомненно. - Но правы: не такому, как я, судить Вашу доброту. Поступайте, как Вам будет угодно.
   - Спасибо, что разрешили, - сухо съязвила Уна.
   К сожалению, Лис не унимался.
   - Однако в том, что касается западного материка, я всё же советую прислушаться ко мне. У меня и Шун-Ди-Го есть знакомые в Хаэдране и его порту, мы бы подыскали Вам корабль. Это надёжнее и быстрее, чем отплывать из Дорелии по рекомендательному письму лорда Заэру.
   Знакомые в Хаэдране? Он что, спятил?!
   Шун-Ди мысленно перебрал всех знакомых купцов, которые могли сейчас находиться там с рейдами. Кому из них он может доверять? Кто возьмёт их на борт, не выдав ни королю Хавальду, ни Светлейшему Совету Минши?
   Пожалуй, никто.
   Ох, Лис... Когда ты утратил остатки здравого смысла? Околдовала ти'аргская осень?
   Хотя, если он имел в виду каких-то своих знакомых, не ведомых Шун-Ди... Лавочники? Трактирщики? Другие менестрели? Как они, во имя Прародителя, добудут им корабль?
   Лёгкие шаги Уны устремились к двери, и голос начал отдаляться вместе с ними. Похоже, она уже успокоилась, хотя следы злобного напряжения всё ещё тенями расползались по воздуху.
   - О, что бы я делала без Ваших советов, господин менестрель?.. Наверное, шагу бы ступить не могла. А документ лорда Вы советуете держать, как подарок на память?
   - Почему бы и нет? Вы дорожите им с подозрительной силой.
   Когда шаги и голоса затихли, Шун-Ди наконец-то откинулся на спинку стула.
   Облегчение. Невероятное облегчение накрыло его, как тёплая волна. Ребёнком, на острове Маншах, он часто купался в мутных прибрежных водах - когда захлёстывает во время прилива, это иногда так приятно, вопреки влаге в ушах и привкусу соли во рту...
   - Что ж, я тоже пойду, - помедлив, как ни в чём не бывало сказала Индрис. - Кажется, со дня на день Вас ждёт дальняя дорога, господин Шун-Ди. Собирайте вещи.
   - А Вы разве не поедете с нами? - растерялся он.
   Индрис улыбнулась - чуть-чуть печально.
   - Ах, нет. Мы уже обсудили это с Уной. Мне нужно будет вернуться в Долину вместе с сыном. Слишком уж неспокойно сейчас в Дорелии. Да и Ти'арг на грани восстания, хоть это и не так заметно... - она щёлкнула пальцами, и из кожаной сумки на полу (Шун-Ди лишь сейчас увидел её) выскочил крошечный стеклянный флакончик, заткнутый пробкой. Он описал петлю в воздухе и со стуком приземлился на стол. Внутри плескалась искристая фиолетовая жидкость; Шун-Ди невольно напрягся. - Так что моя мечта посетить западные берега, видимо, сбудется несколько позже... Не бойтесь, господин Шун-Ди. Это зелье называется "глоток храбрости", - флакончик скользнул к нему через стол и уткнулся в книгу. - Оно безвредно, но в пути придаст Вам стойкости и сил. И решимости - например, чтобы сказать что-то в открытую... Всем нам иногда этого не хватает, не так ли?
  
   ГЛАВА XXI
   Ти'арг, Академия
  
   Новости доставлялись наместнику Велдакиру быстро, со всех концов страны. У него были как общеизвестные, так и закрытые от посторонних источники - в деревушках и городах, приграничных крепостях и замках. За образец наместник взял идеи лорда Дагала аи Заэру (да хранят его память боги), грозного судьи (или палача?) Дорелии - его сеть Когтей, среди которых было поровну убийц и доносчиков. Наместник, правда, усовершенствовал эти идеи: не стал создавать подобие ордена со своим уставом и братскими убеждениями. Те, кто доставлял ему сведения, чаще всего не знали даже о существовании друг друга и, тем более, не были знакомы. Наместник неплохо разбирался в людях и понимал, что в противном случае личные привязанности могут перевесить причины, приведшие источников к нему.
   И, скорее всего, перевесят. Эти люди не были чудовищами или беспринципными негодяями. Они были просто людьми - а люди по природе своей слабы и несовершенны.
   Слабости и несовершенства - и есть то, что делает их собой. Изъяны тела и духа. Уродства - пугающие, приводящие в замешательство, а иногда восхитительные.
   Как, например, редкая наследственная болезнь бедняги Моуна, слуги Риарта Каннерти.
   Наместник Велдакир размышлял об этом, неспешно шагая по коридору своей резиденции. Задавался вопросом, на чью же слабость повлиять в этот раз - и не мог подобрать ответ. Такое бывало нечасто.
   Утром, ещё до рассвета, едва он вылез из своей широкой, но застеленной простым льном кровати (разве лекарю подобает больше?..), морщась от ослепляющей боли в боку - опухоль протянула свои клешни почти до рёбер, - ему сообщили, что прибыл срочный гонец из Меертона. Ночью там убили трёх альсунгских двуров, вдрызг пьяных и потому неспособных сопротивляться. Неспособных - несмотря на мечи и ножи, наверняка припрятанные за голенищами; наместник отлично знал традиционное вооружение альсунгцев - недаром прожил среди них столько лет. Северяне приехали в город по каким-то своим делам (благо, переезд через границу Ти'арга для альсунгцев не стоил ни единой монеты или кристалла - слава приказу короля Хавальда), остановились в гостинице, а вечером, как водится, устроили пирушку, весело смешав вино, эль и миншийскую хьяну. Наместник Велдакир не изменился в лице, когда услышал это, но врач в нём затрясся, ужасаясь от подобного безрассудства.
   Подробности скрыли, и пока он не выяснил, разразилась там драка или же двуров просто зарезали в постелях, как пьяных свиней... Зато источники из Меертона донесли о другом: на телах нашли три лоскутка синей ткани с золотой короной, вышитой в углу.
   Последователи Каннерти. "Борцы за свободу". Щёки наместника свело судорогой - вряд ли это можно было назвать улыбкой, пусть даже улыбкой презрения.
   Добрались и до Меертона, надо же. Полдня пути от Академии... Так близко. Слишком близко.
   Блестящие плиты из отполированного мрамора скрипели от чистоты под его ногами. Наместник прошёл мимо большой картины, изображавшей бурю на Северном море и тонущие хаэдранские корабли (подлинное событие - невиданной силы шторм, произошедший при отце Тоальва Калеки), и свернул к широкой лестнице. Здесь же, в нише, стояла напольная ваза из стекла, подкрашенного тонкими переливами сиреневого, синего и голубого - подарок кезоррианских стеклодувов. Наместник ценил качественную работу, поэтому, оказываясь в этой части резиденции, всякий раз любовался и картиной, и вазой.
   Правда, теперь он направлялся в место, далёкое от бесполезной красоты. Далёкое от красоты вообще - в отличие от своей лаборатории.
   Далёкое ли?
   ...Значит, снова "коронники". Проклятые глупые юнцы. Наместник просто не мог понять их: неужели они настолько ненавидят свою страну? Они хотят Ти'аргу гибели, раз напрашиваются на гнев Хавальда?
   Им ведь не выстоять. Наместник верил в здравый смысл - и потому ни днём, ни ночью не забывал, что армия Альсунга не в два и не в три раза больше внутренних войск наместничества. Что лучшие оружейники давно перешли на службу к Хавальду, как и отряды вольных наёмников, и рыцари, свободные от присяги лордам. Что катапульты альсунгцев за время Великой войны стали лучшими в Обетованном - а их быстроходные боевые корабли были такими и прежде.
   Что король Хавальд умён и, если только захочет, сумеет договориться с гномами Старых гор. Наместник видел их в битве за Энтор. Тогда гномы (то есть агхи, конечно же) сражались против Альсунга - и больше всего походили на большой корявый валун: скатываясь с холма, камень точно так же не думает о муравьях и жуках, которым не повезло очутиться под ним. Агхи не дрались - крошили и давили, будто сами были выкованы из своей стали. После они уже не вмешивались в Великую войну, но и это может измениться в любой момент.
   Скольких ещё мальчишек придётся угомонить, чтобы до "коронников" наконец дошла истина: у Ти'арга и Альсунга - один король?
   Наместник спустился на первый этаж, то и дело хватаясь за перила. Один из охранников за спиной спросил, не помочь ли ему; Велдакир качнул головой. Боль скоро пройдёт: он выпил лекарство утром.
   Пройдёт, хоть и возобновится потом, через несколько часов. Боль - это пустяки. К ней легко привыкнуть. Гораздо легче, чем к вороньим крыльям угрозы, о которой не подозревает почти никто из людей Ти'арга.
   Слабых, несовершенных людей, чьи жизни вверены его ответственности.
   - Вы собрались на ристалище, господин наместник? - боязливо прохрипел второй охранник, когда он приблизился к высокой, обитой железом двери. За ней был короткий подземный ход и внутренний двор, на котором обычно тренировались стражники резиденции, личные телохранители наместника, а также рыцари, лучники и мечники из гарнизона Академии. У гарнизона было несколько тренировочных площадок в городе, но одну из них наместник открыл дополнительно, поближе к себе. Он не был воином и, возможно, понимал не так уж много в военном ремесле, но предпочитал быть в курсе их успехов - по крайней мере, в общих чертах. - Там ведь сейчас... Ну...
   - Что-то не так? - не поворачивая головы, спокойно осведомился наместник. Его люди должны знать, что не следует лезть не в своё дело. - Разве я попросил совета?
   - Эм... Да нет, просто... Извините, господин наместник, но там сейчас дерётся... Ну, ОН.
   Наместник вздохнул и отцепил один из ключей от связки на поясе.
   - Ты имеешь в виду господина Тэску, Идан? Я знаю.
   - Хм... Эм... Да, господин наместник. ЕГО. Вот... это.
   - Идан хотел сказать, что переживает за Вас, господин наместник! - отрапортовал более сообразительный (и более юный) напарник. - Рядом с... с ним надо быть осторожнее!
   Улыбаясь, наместник повернул ключ.
   - Из осторожности я и иду туда не один.

***

   К ограждению, обегавшему круглую площадку, приникла кучка зевак - слуги из резиденции, охранники... Наместник узнал даже пожилого, почтенного садовника. Это не то чтобы удивило его, но заставило задуматься.
   При появлении наместника люди с поклонами расступились; две молодых служанки, вспыхнув, убежали через главный, открытый для всех, вход. Наместник проводил их глазами - и заметил ту больную дюжиной хворей старушку, что пользовалась исключительным правом на уборку в его личном кабинете с коллекцией зелий и ядов. Она застыла в проёме маленьких ворот зловещей горбатой тенью, будто Дарекра.
   Дарекра, пришедшая наконец за ним - поглумиться за то, что не верил в четвёрку богов?
   Новый укол боли в боку. Неужели дозу пора увеличивать? По расчётам наместника, это время должно было наступить недели через две, не раньше... Он подошёл к ограждению.
   На площадке действительно бился Тэска, и очень скоро наместник понял, почему тут собралось столько зрителей. Причина явно не только в просочившихся слухах о "живом оборотне" в Академии.
   Тэска дрался врукопашную, сразу против четверых (нет, шестерых - ещё двух, уже бездыханно лежащих на земле, наместник разглядел не сразу) воинов из городского гарнизона. Дрался так, что это больше напоминало танец: изящный, выписанный до мелочей, но в то же время - естественный, словно кружение падающих листьев. Танец, где каждый шаг исполнен смертельной опасности.
   Этой опасностью тянуло любоваться, бесконечно и сладко проваливаясь в её глубь.
   Один из воинов попытался атаковать со спины, но Тэска умело уклонился от удара, а потом... Потом стало трудно уследить за тем, что он делает. Удар локтем в шею, прямо в кадык - не глядя; поворот на одной ноге, коленом другой - в живот; и, когда человек согнётся от боли, завершающим штрихом - в ухо, чтобы до конца оглушить и шокировать.
   Наместник отстранённо смотрел на струйку крови, сбегавшую из уха воина по щеке. Не смертельно, конечно, но перепонка наверняка лопнула. Сотрясение мозга, впрочем, тоже возможно - при такой-то силе удара...
   Двое других ринулись на Тэску одновременно с двух сторон. Он до последнего стоял на месте - с невозмутимо-красивым лицом, - а потом, когда их бег достиг такой скорости, при которой из-за инерции уже сложно остановиться, просто шагнул назад. Мужчины неуклюже врезались друг в друга, гремя железными пластинами на куртках. Их замешательство длилось не дольше секунды (в войске Академии служили всё же не фермеры и не рыбаки), но этой секунды Тэске хватило с лихвой. Один получил удар в челюсть (раздался гадкий, слишком громкий хруст - сломана?..), всё тот же толчок в кадык ребром ладони (другой рукой) и подножку, от которой тут же рухнул на колени, сдавленно охая. Подножка была какая-то странная, чересчур затяжная - и наместник понял, что Тэска с поразительной точностью пнул ботинком в заднюю часть голени, именно туда, где проходит нерв. Очень, очень болезненный выбор...
   Он сведущ в анатомии. Это стоит запомнить.
   Оборотень, похоже, хотел "закончить работу", не оставив без внимания важный нерв в области крестца мужчины (куртка сильно задралась, когда он нагнулся, так что теперь это место не было защищено ничем, кроме нательной рубахи); но второй воин отвлёк его: оклемавшись, попытался атаковать снова. Тэска отпрыгнул - легко, как пёрышко - и не позволил противнику дотронуться до себя, а затем всем весом худого тела вдруг рванулся вперёд - и свалил здоровяка мощным толчком в живот. Падая на спину, тот успел поднять руки (хотел, наверное, сделать захват за плечи или за шею), но Тэска поймал его правое запястье и хладнокровно вывернул. Человек вскрикнул от боли; ладонь повисла под ненормальным углом.
   Перелом. Наместник нахмурился: он ведь просил оборотня тренироваться, но не калечить... Хотя, пожалуй, этим неумёхам будет полезен жёсткий урок. В рамках разумного, конечно.
   В конце концов, пока Тэска соблюдает второе условие - не обращается в снежного барса при людях. Это главное.
   Последний, самый низкорослый боец ждал поодаль - надеялся, наверное, что более нетерпеливые товарищи измотают Тэску до встречи с ним. Однако никаких признаков усталости у Двуликого не наблюдалось. Как только шестой осмелился подскочить, ему досталась горсть земляной пыли в лицо (нечестно, зато действенно - тот осыпал оборотня проклятьями, прочищая глаза) и удар с разворота: пружинисто оторвавшись от земли после предыдущей схватки, Тэска выбросил вперёд ногу. Пинок попал прямо по рёбрам, и на железной пластине осталась крупная вмятина. Воин подался вперёд, чтобы всё-таки атаковать в ответ, но Тэска согнул другую руку в локте - и метким тычком заставил человека кричать от боли в шее. Потока лёгких - по меркам оборотня - ударов по груди и животу было достаточно, чтобы коротышка упал.
   Воцарилось безмолвие. Тэска стоял, дыша глубоко и ровно, а шесть воинов в разных позах распластались на площадке, у его ног. Некоторые потеряли сознание, другие тихонько постанывали. На лицах зрителей можно было прочесть богатую смесь чувств: от страха и отвращения до восторга. Кто-то нерешительно хлопнул в ладоши, но его не поддержали, и хлопки стыдливо затихли - точно кашель во время похорон.
   - Вот это силища! - шёпотом выдохнул охранник по имени Идан; наместник вздрогнул, возвращаясь к жизни. Наблюдая за боем, он как-то выпал из реальности - лишь теперь навалились и ощущение времени, и ненавистная боль. - Шестерых уложить, голыми руками и без доспехов... Да-а...
   - И главное - так быстро, - поддержал его молодой напарник. - Видал, как он уворачивается? Гнётся, будто без костей. Таких людей не бывает.
   - Ну почему не бывает? Я слыхал об убийцах из кезоррианских Высоких Домов, так они...
   Шёпот зевак вокруг было не разобрать, но наместник догадывался, что он примерно о том же.
   Небо серой плёнкой висело над головой, стены резиденции окружали внутренний дворик - а через площадку на наместника Велдакира давили два огромных и чёрных, как одинаковые пропасти, глаза. Тонкие губы под ними скривила улыбка, от которой в сердце гнездилась жуть. Улыбка издёвки и вызова, предназначенная лично ему, наместнику.
   Пятна земли и крови на белой рубашке Тэски отнюдь не делали его менее аристократичным.
   Или менее хрупким на вид. Хрупким и завораживающим, как змеи.
   Кого же - или нет, что - Велдакир привёз в свою Академию, в свой Ти'арг?..
   - Оставьте нас, - негромко приказал наместник. - Уведите всех. Я хочу побеседовать с господином Тэской наедине.
  
   ГЛАВА XXII
   Ти'арг. Северный торговый тракт, Волчья Пустошь
  
   Мягкая дорожная грязь хлюпала и чавкала под копытами Росинки. Уна отчаянно хотела ехать быстрее, но местный тракт, проходивший через земли лордов Тоури и Арденти, а потом - через южную часть Волчьей Пустоши, не давал позволить себе такое лихачество. До Хаэдрана, между тем, было ещё как минимум пять-шесть дней пути. Ливни, грозы и постоянно попадающиеся заторы из телег торговцев и фермеров этой осенью будто сговорились: мол, нечего глупцам-людишкам скакать галопом или крупной рысью... Пусть ведут себя, как положено: неспешно, со здравым смыслом покачиваются в седле, размышляя о вечном и погружаясь взглядом в унылые виды вокруг.
   Проблема была в том, что в жизни Уны и без того накопилось слишком много размышлений о вечном.
   В ушах у неё всё ещё стояли крики матери, срывающиеся на визг. "Ты не поедешь! Я не позволю тебе!.." Три дня - с утра до вечера, с редкими перерывами подлинного мастера в искусстве скандалов - мать кричала, молила и плакала, вылавливая Уну даже в самых отдалённых закоулках Кинбралана. Каким-то образом она отыскала её на чердаке с пробитым магией полом, в погребе, в каморке, где хранились мётлы и тряпки... Что уж говорить о комнате Уны, библиотеке или обеденном зале: они вообще стали неприкосновенной территорией. Уна и Индрис уже не надеялись спокойно позаниматься. Гэрхо просто веселился, как и всегда. Лис благоразумно пропадал где-то - бегал, должно быть, по полям и охотничьему лесу, с радостью и пользой проводя время; Шун-Ди же, наоборот, то и дело оказывался где-то поблизости, явно чувствуя неловкость и дурноту от избытка женского недовольства.
   Уне казалось, что она или в осаде, или в поединке, где обе стороны обречены на провал. А ещё - что её травят, загоняя в угол, как ту лису в Рориглане, и стрелы с собаками совсем близко.
   Только Иней мог утешить её. В янтарных глазах дракона Уна иногда замечала вполне разумное сочувствие. Ей нравилось кормить его, протирать чешую мягким лоскутком, стричь когти и видеть, как он растёт. Она проводила измерения ранним утром - чтобы подгадать время, когда мать ещё спала и не приступала к своим песнопениям. Длина позвоночника и хвоста, размер головы и вес - дракончик с каждым днём увеличивался, будто сосулька зимой. Это чуть-чуть пугало, но почему-то и радовало.
   Всё остальное было безрадостным, словно погода за окнами. Погожие дни остались позади.
   Её мать не слышала разумных аргументов и больше не принимала молчание.
   Её леди-мать с упорством безграмотной жены крестьянина ненавидела всё магическое, что собралось под их крышей: Отражений, Инея, Лиса и Дар самой Уны. А Шун-Ди окатывала презрением - за то, что он не вставал на её сторону в спорах... И, наверное, за то, что смотрел на Лиса с почти неприличным обожанием.
   "И это - купец из Минши, - шипела леди Мора, свирепо вонзая вилку в кусок курицы за обедом. - Уважаемый человек!"
   Её мать не трогали ни новости, пришедшие из Меертона - об альсунгских двурах, убитых "коронниками", - ни то, что в замок когда угодно могли нагрянуть люди наместника, обвиняя их семью в связи с ними. Леди Мора в присутствии Уны сожгла ещё несколько писем от родов Элготи, Дангори и Лейн; они обе знали, что наследники и молодые рыцари из этих семей водились с несчастным Риартом.
   "Только через мой труп ты станешь общаться с этими скотами, с предателями своего короля! Поняла?! Через мой посиневший труп!"
   Услышав это, Гэрхо хрюкнул от смеха и шепнул Уне, что леди Мора уже и сейчас предостаточно посинела от злости. Но ей было ничуть не смешно.
   "Хватит и того, что у нас в доме дракон, полузверь и два колдуна!.. Я не дам тебе испортить свою жизнь окончательно! Ты умрёшь на этом западе, будь он трижды проклят... - мать тайком подносила вплотную к глазам кусочек луковицы, чтобы вызвать новую порцию слёз. - В каком-нибудь глухом лесу! Для того ли я растила тебя, Уна?! Для того не спала ночей над твоей колыбелью?!"
   Уна отмалчивалась. Она могла бы возразить: если кто и "не спал ночей" над её колыбелью - то тётя Алисия и няня Вилла. Мать делала это нечасто, а с годами - всё более ощутимо раздражаясь.
   Что же до "полузверя", леди Мора сама с удовольствием слушала его песни и игру на лире, а временами, под настроение, даже просила что-нибудь исполнить. Обычно - свой любимый "Венок дочери мельника" или одну из длинных кезоррианских баллад. Лис умел находить с ней общий язык (как и со всеми: это хитрое существо почему-то в два счёта понимало, что и как нужно сказать собеседнику, а о чём и как умолчать), и вечерами они не раз, будто давние приятели, болтали о пустяках - о музыке и еде, о Минши и Ти'арге. Но, стоило матери вспомнить, что перед ней оборотень, - тень озабоченности ложилась на её припудренный лоб.
   И Уна предпочитала не возражать.
   Тему лорда Альена она тоже, конечно, не поднимала очень уж настойчиво. Однако по обрывкам их разговоров с Индрис и Шун-Ди (а ещё -пререканий с Лисом, отдающих духом соревнования в едкости) мать быстро уловила суть.
   И вот тут её гнев не остановили бы никакие чары. Дряхлые стены Кинбралана вздрогнули, а слуги попрятались в пределах подвалов и первого этажа.
   - Этот человек умер, Уна! Слышишь ты или нет?! УМЕР! Ушёл в бездну к старухе Дарекре, где ему самое место! Ты едешь за пустой ложью!
   Был, впрочем, и другой вариант:
   - И что ты будешь делать, если найдёшь его? Что скажешь незнакомому мужчине? "Здравствуйте, милорд, Вы мой отец. Не соблаговолите ли вернуться в Ти'арг"?! Девочка моя, пока не поздно, прекрати этот бред! Ведь ты не идиотка!
   Могла ли Уна рассказать ей о видении с терновыми шипами, старым колдовством и именем "Фиенни"? О своих снах и о том, что узнала от Лиса о силе Повелителя Хаоса?
   О воспоминаниях драконицы, матери Инея?..
   Глупо было и думать об этом. Однажды, полная по горло омерзением и ужасом - прежде всего к самой себе, - она просто, глядя матери в глаза, положила руку на своё зеркало. Иней у неё на плече, угадав намерения, напрягся и расправил искрящиеся крылья.
   - Я должна уехать, мама. Прости. Я должна найти его. И тех, кто убил дядю Горо.
   Мать попятилась. Она выглядела так же жалко, как в той роще, у зарослей ежевики. Щёки Уны горели - и она не знала, от чего больше: от возбуждения или стыда.
   Невыносимо.
   - Ты... угрожаешь... мне?
   Уне оставалось только кивнуть.
   И с того момента леди Мора Тоури прекратила с ней разговаривать.
   Индрис, прощаясь с ученицей, стиснула её в объятиях - с неожиданной силой, так, что заныли рёбра. Уна уткнулась лицом в пушистые (ныне - бледно-розовые) волосы, изо всех сил стараясь не расплакаться. О нет, она не проронит ни слезинки. Ещё не хватало - так опозориться перед Гэрхо, Шун-Ди и Лисом... Особенно Лисом.
   И слугами, столпившимися вокруг, чтобы её проводить. Не было - по понятным причинам - только матери Бри, его самого и Эльды, дочери конюха, на которой тот собирался жениться.
   - Ничего не бойся, Уна, - выдохнула Индрис ей на ухо; от шершавого балахона колдуньи пахло травами и - почему-то - мёдом; серые, чуть раскосые глаза совсем рядом по-кошачьи мерцали, а от зеркала по телу разбегались покалывающие волны магии. - Ничего и никого. Вот, держи, - Уне в ладонь легло что-то маленькое и холодное... Флакон с са'атхэ, "глотком храбрости". Она молча кивнула. - Из того, что ты сварила. Такой же я дала Шун-Ди, но он вряд ли оценит по достоинству, - Индрис отстранилась, взяла Уну за плечи и осмотрела её снизу вверх - как своё готовое творение. - Я верю, что ты найдёшь Альена. Драконы наверняка знают, как вернуть его в Обетованное... Может быть, кентавры и боуги - тоже. Один боуги помог нам в первый год войны, - Индрис улыбнулась. - Его прозвали Зелёной Шляпой. Мастер Нитлот рассказывал мне.
   - Мастер Нитлот знаком с боуги? - удивилась Уна. Конюх мрачно подтягивал упряжь Росинки, а Савия всхлипывала над её вещами - будто отправляла на смерть.
   Индрис кивнула.
   - Лет шесть назад он сплавал на западный материк. Только - тшш! Это, в общем, секрет. По крайней мере, ему так хочется... Действительно, он завёл там много полезных знакомств. И, как ты видела, вернулся живым и здоровым. Ну, относительно.
   - Относительно? - задумчиво переспросила Уна.
   Индрис рассмеялась - своим тихим смехом, похожим на серебряный колокольчик.
   - Да, относительно. Ибо не надо лишний раз злить кентавров... Зануда иногда бывает слишком Занудой.
   Уна прерывисто вздохнула и спрятала зелье во внутренний кармашек плаща. Иней кружил над ней, попискивая от нетерпения. Дракон ещё не знал, что ему предстоит вернуться в рюкзак с прорезями - новый, найденный в кладовке Кинбралана и усовершенствованный по рассказам Шун-Ди о его полезной покупке.
   - Кентавры, драконы, русалки, боуги... Мне до сих пор не верится, что я их увижу. И я не представляю, как...
   Говорить с ними? Подступиться к ним? Конечно, с ней Лис и Шун-Ди, которым известны западные языки, но... Но.
   - Так же, как со всеми, кого уважаешь, - сказала Индрис. - Будь собой, вот и всё.
   Рядом с ней всё представлялось ясным и решаемым. Но теперь, когда до самого горизонта тянулся грязный северный тракт, вдоль которого попадались лишь перелески, опустевшие поля и нищие селения Волчьей Пустоши, - Уне стало казаться, что она одна в целом мире.
   Ни общество ехидного Лиса и вечно грустного, ушедшего в себя Шун-Ди, ни покорная Росинка, чьи чалые, серо-коричневые бока потемнели от непрерывных дождей, не скрашивали её одиночество.
   Рюкзачок с Инеем оттягивал Уне плечи, придавливая капюшон толстого плаща. Это было не очень удобно, но никому другому (даже миншийцу) она бы не доверила везти дракона. Судя по тому, что рюкзак висел неподвижно и не ёрзал по всей спине, Иней наконец-то уснул.
   И правильно - нечего ему смотреть на эту тоскливейшую в Обетованном плоскую равнину, на севере и северо-западе вдающуюся в Старые горы, как нос корабля... Над полем, мимо которого они проезжали, с карканьем кружили вороны; от них не спасало нелепое, обтянутое мешковиной пугало, чьи рукава повисли помпезными складками. Воронам было здесь почти нечем поживиться: вдали Уна разглядела всего две или три полосы неубранной ржи.
   В мгновения, подобные этому, Уну нисколько не удивляло, что лорд Альен покинул Ти'арг и отправился странствовать. Если поразмыслить, его вряд ли можно в этом винить.
   Вот только зачем возвращался?..
   Но, если бы не возвращался, неудачницы по имени Уна Тоури никогда бы не существовало. Так странно это осознавать.
   - Какие угрюмые тучи клубятся над нами! - будто прочитав её мысли, певуче вздохнул Лис. - Погода мрачнеет день ото дня и гонит воинов в битву - совсем как в боевых песнях... Ты скучаешь по солнцу, Шун-Ди-Го?
   Уна скрипнула зубами. Лис завёл глупую привычку кричать что-нибудь Шун-Ди через неё - так, словно её тут нет.
   И едва ли это получалось непреднамеренно.
   Шун-Ди ехал справа от неё, а Лис - слева. Всю дорогу они следовали этому негласному правилу, точно надеясь, что вдвоём смогут защитить её от отряда людей наместника. Хотя...
   Уна вдруг поняла, что не знает, насколько Лис силён в поединке. О жестокости и ловкости оборотней, конечно, ходят легенды (чего стоят пугливые рассказы и песни менестрелей о битве за Энтор, где дорелийцам помогли юноша-кот и женщина-коршун), но в них трудно поверить, глядя на его худую спину и костистые руки. И из оружия при нём нет, кажется, ничего, кроме верёвки да маленького ножа, каким пристало орудовать скорее на кухне, над головкой сыра.
   И лиры - если мыслить широко и считать её своего рода оружием.
   Её магия? Уна машинально опустила руку на пояс, коснувшись зеркала. Что ж, возможно. Вот только она куда меньше Индрис была уверена в своих способностях. Ей только-только начали покоряться самые простые чары, а для боевых заклятий нужны годы работы над собой... Кому-то, по словам Отражений, и годы не помогают. Талант боевого волшебника - или мага-целителя, или чтеца мыслей - это нечто почти врождённое, неповторимое, как линии на ладонях.
   А талант некроманта? И Индрис, и мастер Нитлот обмолвились, что лорд Альен увлекался экспериментами с мертвецами...
   От таких мыслей у Уны каждый раз - каждый раз заново, будто у девочки-несмышлёныша - мерзко сжималось что-то внутри. Нет уж, лучше смотреть на тучи и поле.
   - Когда мы достигнем запада, там будет много солнца, - спокойно сказал Шун-Ди. - Больше, чем в Минши.
   Уна мельком отметила, что его светло-коричневая куртка недурно смотрится, особенно на фоне гнедой конской шкуры... Ему бы менее поношенные сапоги, сбрить эту дурацкую бородку - и не так бы терялся рядом с Лисом.
   Шун-Ди проехал чуть-чуть вперёд, принуждая коня одолевать кочки грязи, повернулся к Лису - и беззвучный комплимент Уны растаял в воздухе. В этом неизъяснимом взгляде бурлило столько всего и сразу, что она заново убедилась: терялся бы. Всегда. При любом раскладе.
   Порой ей казалось, что подколы оборотня насчёт "любви Шун-Ди-Го" и "очарованного аптекаря" имеют вполне реальные основания. А неуместное смущение миншийца только подтверждало такие предположения.
   И они обескураживали, пожалуй, ещё сильнее, чем думы о лорде Альене.
   - Вот это я называю верой в свои силы! - весело воскликнул Лис, ударив пятками лошадь. Теперь он ходил босым лишь во время привалов и остановок на ночлег - на постоялых дворах, в трактирах или гостиницах. На тракте же, словно делая кому-нибудь одолжение, с ворчанием надевал миншийские сандалии. Лис ненавидел обувь примерно так же, как тушёные овощи и людей-охотников... Шун-Ди как-то упомянул, что температура тела у оборотней выше, чем у "двуногих"; наверное, Лису часто бывает жарко, вот он и презирает "колодки на ногах". Уне почему-то стало стыдно, когда это пришло ей в голову. Собственно, с какой стати она думает о том, жарко или нет этому странному типу? - Ты слышала, Уна? Шун-Ди-Го сказал когда, а не если! Учись, о мнительная дочь предгорий!
   Ты?!
   До Уны не сразу дошло, что она произнесла это вслух.
   - А как же? - Лис прищурился - глаза превратились в два узких, бьющих светом медовых штриха. - Мы все вне закона. Нас с Шун-Ди-Го преследует Светлейший Совет, тебя - наместник Велдакир. Раз уж мы теперь в одной связке и в общей беде, неужели мне и дальше звать тебя "миледи"?
   И он издевательски склонил голову набок.
   - Зови как угодно, - процедила Уна, как только к ней вернулось самообладание, а кончики пальцев перестало колоть от желания запустить кое в кого огненным шаром. - Мне всё равно.
   - Не думаю, - протянул Лис, почёсывая за ухом споткнувшуюся лошадь. Ему досталась (Уна мстительно ликовала) более неудобная обочина тракта - видимо, у телеги, проезжавшей здесь незадолго до них, пострадало левое колесо. - Тебе это важно. Ах, эти милые, чопорные леди Ти'арга... - он мечтательно вздохнул. - Сколько слухов о вас и ваших учёных краях разошлось по Обетованному...
   - Лис, - укоризненно произнёс Шун-Ди.
   - Что, скажешь - нет? Наша маленькая миледи не чопорна? - оборотень довольно усмехнулся. - Ни к чему отрицать очевидное. Уна очень похожа на свою мать.
   Уна вспыхнула, но вовремя опомнилась. Поводья резали ей руки даже сквозь перчатки... Новые перчатки: одну из прежней пары она потеряла в Дорелии.
   Лорд Ривэн. Простит ли он, что она вот так пренебрегла его помощью? И почему она доверилась не ему, а этому проходимцу? Только из-за того, что Лис привёз Инея?
   - Похожа, и что? В этом нет ничего оскорбительного.
   - Да ну? Тогда почему ты оскорбилась?
   Шун-Ди с сожалением прижал костяшки пальцев ко лбу - будто отрекаясь от всякой ответственности за друга-грубияна.
   Смотреть на дорогу. Только вперёд, на дорогу.
   На секунду Уна прикрыла глаза. Проклюнувшись через гнев и обиду, на неё почему-то хлынуло внезапное осознание - бесцельная, пугающая жажда, которой она до сих пор не разрешала расцвести.
   Хочу увидеть, как он превращается в зверя. Увидеть его лисом.
   "Я и правда похожа на свою мать".
   Наклонившись к уху Росинки, Уна сосредоточилась и мысленно начертила знак бога Эакана - знак ветра, бега и скорости. И пустила свою магию вдоль каждой его черты.
   - Быстрее! - шепнула она на древнем наречии - на том, что когда-то, говорят, было общим для Отражений и её предков, приплывших с запада. Ти'аргский язык - самый близкий к нему из всех языков людей... Индрис научила её этому заклятию почти месяц назад.
   Тепло объяло её вместе с лошадью - и Росинка рванулась вперёд, точно под ней была не грязь, а булыжники городских улочек. Ветер засвистел у Уны в ушах. Гром, зарычавший вдали, потопил протестующие крики Лиса.
   Будет гроза. Снова.
  
   ГЛАВА XXIII
   Западный материк (Лэфлиенн). Восточное побережье, Паакьярне
  
   Тим очень любил рассвет.
   Другие, конечно, сотни раз говорили ему, что для боуги это странно. Ведь боуги, мол, положено веселиться и пировать по ночам, а потом отсыпаться до вечера. И только сами боуги знали, как глупы такие устойчивые убеждения...
   Потому что их жизнь отрицала веру в любые "устойчивые убеждения" и замызганные многочисленными прикосновениями истины.
   Жизнь - игра. Превращение. Выдумка, которой нет конца, - как морю, небу и лесу.
   Другим это нельзя было объяснить. Никому, кроме своих - таких же рыжих или красноволосых (мать вот никогда не сомневалась, что волосы воплощают "внутреннее солнышко", жизненную силу и несущуюся по жилам кровь, - так с чего же им, спрашивается, быть другого цвета?), любителей такой же зелёной одежды, обладателей такого же идеального роста... Да, Тим искренне считал кентавров и Двуликих великанами, а крылатых майтэ - хрупкими, не приспособленными к трудностям коротышками. Что до драконов, то их со своего Паакьярне он видел лишь изредка, сверкающими пятнами в небе. И правильно: драконам нет дела до тех, кто селится под холмами, пляшет между громадных корней и творит золото щелчком пальцев. Для них боуги слишком привязаны к земле, к своим любимым деревьям.
   А русалки... Ну, русалки просто красивы такими, какие есть. Тим не был одержим ими, как кое-кто из его друзей из-под Паакьярне, и не краснел при каждом взгляде на побережье. Честно говоря, он пока вообще не особенно интересовался девушками - боуги они, русалки или кто угодно ещё. Есть ведь столько других, более увлекательных занятий! Можно карабкаться по соснам на поверхности Паакьярне, или, приложив ухо к земле, слушать, как растёт трава, или болтать с пчёлами - Тиму нравилось, скрывшись в чаще, разбирать их жужжащие сплетни.
   Иногда он бегал наперегонки с оборотнем-ежом по имени Кринкри. Тим как-то раз обучил его парочке фокусов с жемчугом и монетками, и после этого они подружились. Кринкри в ответ показал ему полянки с самой сочной ягодой на Паакьярне и ключи, вода в которых ещё прозрачнее той, что можно набрать в прибрежном роднике.
   Иногда - довольно часто - приходилось вместе с другими боуги помладше рассаживаться вокруг дряхлого Рундиля Вороний Голос или Шэги. Одна половина селения под Паакьярне называла Шэги Мудрейшей, вторая - сошедшей с ума ("К чему слушать чокнутую, которая переселилась в историю? - удивлялся Агапи, сосед семьи Тима, зачем-то на старости лет отрастивший себе оленьи рога. - Надо жить в настоящем, а она ж ничего перед собой не видит, кроме битв, договоров и свадеб за тысячи лун до нас"). Тим ещё не решил до конца, к какой из враждующих партий приникнуть, но рассказы Шэги ему нравились. Больше того: они бывали поинтересней занятий с Рундилем - Тим ведь давно освоил и руны, и цифры, и обычные знаки для письма, умел читать лёгкие карты, знал наперечёт созвездия, худо-бедно мог объясниться с кентаврами и некоторыми из оборотней... Вот наречие русалок давалось ему похуже: их шипения, хрипы и плески крайне трудно воспроизвести, если не живёшь под водой и не дышишь жабрами.
   А иногда, если делать было совсем нечего, Тим просто играл с мальчишками из селения. Самой любимой игрой у всех, кому хоть чуть-чуть перевалило за сто, в последнее время стала игра в тауриллиан и смертных людей из-за океана - в их войны, древние и последнюю, после которой тауриллиан окончательно ушли из Обетованного. Тим не был силён ни в драках, ни в стратегии, но и уступать не хотел. "Идём играть в конец мира, Тим!" - то и дело кричали ему приятели. Мать хмурилась (ей казалось, что это предвещает беду), но отец только смеялся.
   Он всегда смеялся над её страхами. Напрасно или нет - Тим не знал.
   ...Так вот, Тим очень любил рассвет и этим утром решил встать пораньше. Несколько рассветов он пропустил: не так давно прошла ночь Сходки. Три раза в солнечный цикл все боуги восточного побережья ради Сходки покидали свои холмы - и тогда воздух пылал от плясок, песен и магии. Последняя Сходка состоялась не на Паакьярне и растянулась, как обычно, далеко за пределы одной ночи. Всего лишь седьмая Сходка, на которую Тим имел право пойти; раньше он был слишком мал, а детей туда не пускают. Так что это ещё не успело наскучить ему, но и в безумный восторг, как первые две, уже не приводило. После Сходок он сильно уставал и поэтому отсыпался по нескольку суток - какие уж тут встречи рассвета...
   Но теперь период отсыпаний прошёл, а голова прекратила гудеть от нектарного хмеля. К встречам рассвета Тим относился серьёзно, считая их чем-то вроде обязанности. Друзья смеются над ним из-за этого - ну и пускай смеются.
   Перед сном он заговорил большую монетку - из тех, которыми боуги торгуют с кентаврами, - и в положенный предрассветный час она нагрелась у него на груди. Почувствовав приятное тепло, Тим открыл глаза, зевнул и потянулся. Вставать лучше сразу: полежишь подольше - и на коже появится ожог. Самый надёжный способ проснуться.
   Пахло, как обычно, смолой и хвоей: родители Тима ютились в большой сосне ещё с десятком семей за стенами. Пришлось смириться: места под Паакьярне не так уж много, не развернёшься. Тим, впрочем, не возражал. У него была своя комнатка, отгороженная от спальни родителей ширмой из пахучих иголок. Одеяло из мха он сам перекрасил в жёлтый. Любил этот цвет - как у солнца, пчёл и дикого мёда. И золота.
   Наверное, это тоже странно для боуги - любить жёлтый больше зелёного... Ну да ладно.
   Потянувшись, Тим повернулся на другой бок и положил горячую монетку на тумбочку. Тумбочкой служила гигантская божья коровка: прибилась к отцу ещё в юности, вот с тех пор он и держит её при себе. Еды, конечно, уходит прорва, зато ласковая.
   - Доброе утро, Льёни, - прошептал Тим и погладил коровку по красно-чёрному боку. Та благодарно прижалась к его ладони. - Пора вставать.
   Было, в самом деле, пора. Ночная темнота уже бледнела - медленно, будто в неё тонкой струйкой впускали молоко.
   Молоко. Тим сглотнул слюну. Не попросить ли у матери к завтраку то, вкусное масло из праздничных запасов? В честь прошедшей сходки. Да и просто так - в честь чудесного дня, который явно намечается... Хотя она, наверное, не согласится: и так обещала малиновый пирог. С хрустящей корочкой, как Тим любит. Скажет - "это уже, между прочим, расточительство". Только отец и мог бы её уговорить.
   Тим натянул штаны, рубашку и зелёную курточку; всё это, стоило пожелать, подлетело к нему из сундука в углу. Ополоснул лицо и руки в тазу из большой кувшинки и на цыпочках прокрался за ширму. Его ещё раз обдало смолисто-хвойным запахом - жаль, наслаждаться им уже некогда: скоро взойдёт солнце.
   Мать ещё спала, подложив руку под щёку и свернувшись калачиком; её острое, чуть поросшее рыжим пушком ухо вздрагивало во сне. Отец лежал на спине, распахнув глаза, и беззвучно шевелил губами. Мелкие шишки кружились в воздухе над его лицом, время от времени складываясь в причудливые узоры - спираль, кружок, треугольник... Отец Тима никогда не спал. Просто однажды решил, что ему это не нужно: к чему тратить своё время, когда можно полежать и подумать, побродить по Паакьярне - а порой и повеселиться с друзьями?
   Как истинный боуги, он мог позволить себе отказаться от сна.
   Отец никак не отреагировал на то, что Тим прошёл мимо и шепнул нужные слова круглой двери в стволе. Дубовый лист на ней замерцал зелёным, и дверь тихо отъехала в сторону. Тим покинул сосну, выдохнул и пустился бегом.
   Мох мягко пружинил у него под ногами; красновато-коричневые стволы сосен - и обжитых, и пустующих - в полумраке утра казались тёмными, как затухающие свечи. Окошки в них не горели. Общий стол-пень на поляне в центре подхолмья тоже наверняка пустует: селение ещё спит. Но Тим слышал уйму звуков - голосов пробуждающегося Паакьярне. Трава у сосновых корней гнулась под тяжестью капель росы. Древесные жуки, не зная покоя, прогрызали ходы в коре. Муравьи в чаще уже приступили к ежедневным трудам - совершенно так же, как муравьи на поверхности. Где-то невдалеке захлопали крылья, а у поворота к Соснам-Воротам Тим мог бы поклясться, что расслышал возню крота под землёй.
   Жаль, что это обычный крот... Старый Рундиль рассказывал, как ему дважды посчастливилось встретить духов стихий - атури.
   Врал, наверное.
   Ветки начинали расти высоко над землёй: сосны были старыми, даже древними, как и весь Паакьярне, и давно оторвались от почвы. Их зелёные игольчатые шапки прикрывали небо, ещё не успевшее просветлеть.
   Небо, которое было искусной иллюзией, частью мира наизнанку. Частью подхолмья боуги.
   Тим перепрыгнул через большой корень, который особенно рьяно вздымал землю бугром. Это был один из условных ориентиров - за ним лежала граница. Тим вытянул ноги в прыжке и пятками приземлился на каменную плиту, сплошь покрытую полустёршимися рунами.
   Руны окружали рисунок с головой дракона.
   Короткая темнота и головокружение. Он падал - падал в жуткую, засасывающую пустоту, хоть и совсем недолго; Тим вроде бы привык, но от этого чувства до сих пор поджимались внутренности. После первого перехода на поверхность Паакьярне его стошнило. Позорно - на глазах у отца и трёх его товарищей. Был среди них и язва-Агапи с оленьими рогами; иначе говоря, худшего и пожелать невозможно.
   Стыдно вспоминать.
   Тим пришёл в себя, стоя на той же плите - и, казалось бы, в точно таком же месте. Только воздух тут был другим: менее родным, менее явно пронизанным магией. Более свежим.
   И света тоже было больше. А сосны - самые обыкновенные, молчаливые, слегка поскрипывающие от ветра - так же прямо выстроились вокруг. Не было в них ни дверок, ни окон, ни ступеней.
   А ещё (важное уточнение) Тим слышал, как рокочуще шумит, набегая на гальку, море.
   Поверхность Паакьярне тоже принадлежала боуги. Но оставалась поверхностью.
   Ещё пара сотен шагов - и Тим уже нёсся вниз с крутого, поросшего соснами холма, который плавно переходил в каменистое побережье. Ветер бил ему в лицо, заставляя сердце колотиться о рёбра, точно от страха.
   Море наползало на берег волна за волной, а потом откатывалось назад. Так же, как во времена, где живёт разум Шэги; так же, как всегда. Сегодня оно было спокойно-ленивым: завихрения пены напоминали скорее тонкую шерстяную нить, чем облака или барашков. Вдоль горизонта уже легла жирная полоса жёлто-белого света.
   Здесь пахло солью и хвоей сразу - но больше солью. Тим замер у самой кромки воды, упираясь кулаками в колени и тяжело дыша.
   Из-за моря медленно, величественно поднималось солнце. Его лучи, миг от мига, всё упрямее пронзали синюю, шедшую рябью гладь. Они дотягивались до ног Тима, до мокрой гальки на берегу, до сосен Паакьярне... Они подчиняли Обетованное, провозглашая новый день.
   Бледная рука взметнулась над водой и приветливо помахала Тиму. Он помахал в ответ. Русалка вынырнула, показав только голову - зелёные пряди волос, лицо со странной улыбкой, глаза цвета бирюзовой воды на глубине... Две - нет, даже три - её подруги вынырнули рядом; с такого расстояния Тим едва мог различить их черты. Он помахал каждой и дождался, пока дорожка солнечного света доползёт до них и спугнёт. Русалки вполне терпимо переносят солнце, однако недолюбливают его.
   Вскоре единственным следом их присутствия был далёкий проблеск чешуи - бок чьего-то хвоста. Тим всё стоял, встречая рассвет, и вдыхал напряжение в воздухе.
   Напряжение скорых перемен. Он вдруг понял, что ждёт чего-то - и сам не знает, чего.
   Может, чего-то с востока?
   - Тим! - резкий окрик матери убил тишину; Тим виновато обернулся, втянув голову в плечи. Значит, она проснулась и ушла следом за ним... Как он не заметил? - Опять сбежал на поверхность один? Быстро домой, во имя духов и Цитадели Порядка! Тимтаньегьёдалин! Кому я сказала?!
   Тим очень любил рассвет. И терпеть не мог своё полное имя.
  
   ГЛАВА XXIV
   Ти'арг. Предместья Хаэдрана, гостиница "Зелёная шляпа"
  
   Шун-Ди замёрз до такой степени, что не чувствовал пальцев ног, а перестук зубов уже давно перестал управляться разумом. Пальцы рук он пока ощущал (хотя убрать ладони с поводьев, передавая лошадь грязному конюху с выбитым передним зубом, оказалось не так уж легко), но в области ногтей они обрели страшноватый синюшный оттенок. Штаны, плащ и куртка промокли насквозь - а дождь всё лил и лил густой стеной, будто сам Прародитель разгневался на Ти'арг и решил поменять нить его судьбы.
   Гостиница, куда свернул с дороги Лис, оказалась большим, добротным деревянным домом на каменном фундаменте. Шун-Ди заметил, что такие здания - не редкость в северном Ти'арге, тем более в приморской его части, где почва рыхла и мало приспособлена к строительству. Во дворике у входа росло несколько чахлых вязов, однако листва вокруг ступенек крыльца была заботливо расчищена. Это приятно удивило Шун-Ди, который обречённо привык к материковой нечистоплотности. Чуть дальше, кажется, был даже разбит маленький огород.
   В общем, зажиточная гостиница - и, тем не менее, вполне заурядная на вид. Почему Лис так настаивал, чтобы они заехали именно сюда?.. Заурядная для Ти'арга, конечно. В Минши любой из местных постоялых дворов осудили бы за отсутствие вкуса и невнимание к такому священному понятию, как жильё. За вонь жирной еды, прокопчённые стены и шум по ночам. И особенно - за громоздкую мебель.
   Но если вспомнить - мельком, заталкивая поглубже в себя, не касаясь клейма на лбу - пристройку для рабынь, где жила его мать, где вырос он сам... Где не было в буквальном смысле ничего, кроме прогнивших циновок и тонких одеял, сваленных грудой в углу. Эта память - однообразные зарисовки из детства, уже бледные, как орнаменты на шёлковых накидках наложниц - осталась где-то глубоко внутри, в прошлом. Её вытеснили торговые хлопоты - непрерывный круговорот расчётов, договоров, перевозок, возни с деньгами, продавцами и бумагами; а путешествие на запад и вовсе задавило всё, что было до, своей ослепительной яркостью.
   Мысли об этом вызывали у Шун-Ди горькую усмешку, а ещё - стыд. Не всем детям тех рабынь была дана возможность жить после так, как он жил у опекуна, - в чистоте и богатстве. Не все смогли научиться писать и считать, обрести собственный дом с садом и слугами, управлять сетью лавок, плавающих в ароматах густых мазей, снадобий и порошков.
   Не все смогли просто выжить после Восстания.
   Должно быть, он слишком редко в этом раскаивался, слишком не рьяно благодарил Прародителя - вот судьба теперь и наказывает его: порет плетьми неясности в уме и сердце. Шун-Ди не знал, чего хочет, и не знал, что будет дальше. День ото дня он видел всё меньше смысла в поездке с Уной и Лисом - и всё больше ощущал себя лишним. Это унижало, а унижение усиливало смятение и растерянность: кто я? Почему и зачем здесь? К чему ввязался в беды чужого королевства, когда в моём и без того неспокойно?..
   В этот вечер, впрочем, Шун-Ди не волновало почти ничего, кроме возможности добраться наконец до тепла и лечь - вытянуть ноги, сведённые усталостью, онемевшие от ледяной воды.
   Так много дождей. Много молний и грома. Здесь, за столом у очага, где Шун-Ди медленно просыхал, наслаждаясь вновь ощущаемыми конечностями, и смотрел, как растёт лужа под его плащом на гвозде, было вполне хорошо. Хозяин гостиницы - улыбчивый здоровяк вёсен сорока - вёл себя вежливо и даже попросил почти приемлемой платы. Ни у кого из троих не осталось сил торговаться, и Уна молча отсчитала девять золотых. Кровать, просушка вещей и горячий ужин - что ещё нужно для счастья?.. Хозяин "Зелёной шляпы" - к слову, никаких следов зелёных шляп или шапок Шун-Ди ни на нём, ни вообще в помещении не заметил - пообещал им цыплёнка под грибным соусом, свежего хлеба и эля; и теперь Лис, продолжая о чём-то болтать, время от времени голодно облизывался.
   Так что на пару минут Шун-Ди, очутившемуся в тепле, показалось, что жизнь налаживается.
   Но он всё равно слышал, как шумит и хлещет вода, стекая по желобкам во внутренний двор, как она бьёт по ставням и крышкам закрытых бочек. Много дождей. Вот и хозяин жалуется, радуясь разговорчивости Лиса: мест не напасёшься, и всё больше каких-то подозрительных типов проезжает то в Хаэдран, то из Хаэдрана, и ещё эти ливни - треклятая осень, помилуй нас водная Льер... Хаэдранцы же винят в этом своего бога морей - несчастные, до сих пор живут в смеси альсунгских и ти'аргских верований; господин менестрель, наверное, знает об этом?.. Снаружи хозяину вторили раскаты грома, убегавшие вдаль - на юг, прочь от приморских краёв. Уна, сидящая напротив, зевала в ладонь и сонно тёрла глаза.
   Много дождей.
   Шун-Ди скучал по тишине и удобству своего дома, по ежедневным делам... По звукам миншийского языка, по персикам острова Рюй и знаменитым базарам Гюлеи. Он и не подумал бы, что скучает, пока рядом с ним были только Лис и Иней. Но Уна Тоури... Эта странная, по-прежнему чужая для него девушка с тихим голосом и нездешне синими глазами.
   Шун-Ди было тяжело проводить столько времени бок о бок с той, кого он едва знал. В Минши, конечно, тоже приходилось делать нечто подобное - куда денешь толпу купцов и торговцев, аптекарей, перевозчиков и капитанов, счетоводов и писцов, вельмож-покупателей, крестьян, выращивающих специи и травы для товара?.. Но с ними всё ограничивалось короткими, чисто ритуальными связями по делу. На другой день после закупки, к примеру, трёх тюков корицы для ароматических палочек, синего перца для согревающей мази, или после отправки корабля с грузом в какой-нибудь кезоррианский порт, - уже на другой день Шун-Ди мог забыть имена и лица тех, с кем беседовал накануне.
   А ради Уны Тоури он всерьёз собирается пересечь океан. Собирается помочь ей найти отца, и покончить с враждой с наместником, и приручить маленького дракона... Точнее, всё это собирается сделать Лис. Он-то этого действительно, со всей страстью хочет, - и его желание почему-то действительно, со всей страстью обижает Шун-Ди.
   Почему, о Прародитель?
   Потому что ради него Лис никогда не ввязался бы во столько авантюр сразу?..
   - Ужин, Шун-Ди-Го! - заметив служанку с подносом, Лис пихнул его в бок и с упоением потянул носом. - Чуешь ли ты этот дивный запах? Ни одно из твоих благовонных масел, клянусь, не сравнится с ним!
   Шун-Ди мог бы с этим поспорить: на его взгляд, ти'аргская жирная стряпня пахла не так уж аппетитно. Но, глядя на торжество Лиса, было трудно не улыбнуться.
   - Пожалуй. Но необязательно с таким пренебрежением говорить о моих маслах.
   - Боишься, что отобью покупателей? - хмыкнул Лис. - Не думаю, что тут останавливается много тех, кто интересуется ароматическими палочками или каплями для ушей.
   Он уже схватил вилку - как и Уна; они почти одновременно и с одинаковым голодом, не глядя друг на друга, набросились на еду. Шун-Ди в который раз стало не по себе. Сам он был голоден не меньше этих двоих - но нашёл в себе силы аккуратно пододвинуть тарелку, достать чётки и прошептать короткую застольную молитву Прародителю.
   В ответ на реплику Лиса Уна с энтузиазмом кивнула. Она ела большими кусками - как ни странно, совсем не аристократично. Не как в Кинбралане. Капли жира попадали на её блузу и женские штаны, наспех сшитые кем-то из служанок. Дорога, видимо, вымотала девушку, хоть она и изо всех сил старается казаться сильной... Или просто наконец-то решила, что рядом с Лисом можно не церемонничать.
   Признаться, Шун-Ди больше устроил бы первый вариант.
   - Вон та компания в углу странно выглядит, - тихо сказала Уна, притворившись, что занята отламыванием корочки от хлеба. - Похожи на разбойников.
   - Или наёмников, - Лис пожал плечами. - Или людей какого-нибудь лорда... Какая нам разница?
   - Это не люди лорда. У них нет герба.
   - В "Зелёной шляпе" останавливаются все. И воры, и убийцы, и контрабандисты... И альсунгские двуры, и приличные купцы вроде Шун-Ди-Го. И наглые менестрели вроде меня, - Лис обсосал косточку цыплёнка и назидательно поднял палец. - Тебе надо расслабиться, Уна. Нельзя ко всему относиться так серьёзно. И всюду видеть людей наместника тоже нежелательно.
   Уна поморщилась.
   - Тише. Ты видел их ножи? Настоящие кинжалы для боя. А у одного - лук и колчан со стрелами.
   Лис всю дорогу подтрунивал над "запуганной миледи", но сейчас в голосе Уны звучала серьёзная, взвешенная озабоченность. На случай опасности у них, разумеется, есть Иней. Но бравада Лиса явно не к месту.
   И зачем было выбирать заведение с такой неоднозначной славой - пусть даже на одну ночь?
   Шун-Ди не осмелился спросить об этом вслух. Лису хватит круглосуточных разбирательств с Уной... Вместо этого он осторожно обернулся.
   Компания мужчин в углу действительно наводила на размышления. На первый взгляд они всего лишь отдыхали вчетвером: потягивали эль, лениво закусывая его хлебом с морской капустой (хаэдранский деликатес, явно пользующийся спросом в "Зелёной шляпе"), играли в кости и изредка переговаривались на плохом ти'аргском. Но на боку у каждого, кого мог разглядеть Шун-Ди, и правда висело по кинжалу - в дорогих, усыпанных мелкими кристаллами ножнах. Кинжалы были узкими, довольно длинными, а концы их лезвий, судя по форме ножен, слегка изгибались. Шун-Ди видел такие на острове Дирхам, где ему пришлось однажды свести неприятное знакомство с торговцами оружием. В железе для боя он решительно ничего не понимал (чем немного гордился - Прародитель не зря учил, что убийство лишь плодит злобу и насилие), но знал: подобные ножи часто используют в незаконных боях на том же Дирхаме. Чтобы вскрыть доспехи врага или нанести рваные раны, которые плохо поддаются лечению.
   Один из постояльцев вдобавок повесил на стул ножны с коротким мечом - небрежно, будто мешок хлама. Из-под воротов у всех четверых виднелись звенья кольчуг, а пальцы и тыльные стороны ладоней прикрывали тонкие, серебристо сверкающие пластинки - нашивки на перчатках. Странный блеск - неужели какой-нибудь гномий металл?.. Шун-Ди захотелось протереть глаза: настолько это было неправдоподобно.
   Двое парней, сидевших поодаль (на вид - безобидные мелкие торговцы или фермеры), косились на компанию с опаской. Шун-Ди поймал взгляд Уны и указал глазами вниз: под столом в своём рюкзачке мирно дремал Иней. Дракончик поел незадолго до ливня, и теперь его сморило теплом.
   Уна еле заметно кивнула. Значит, готова разбудить Инея, если понадобится.
   - Ну уж нет, ребята, - проговорил Лис, от которого трудно было скрыть какие угодно переглядки. - Не надо крайних мер. Это ведь даже не альсунгцы, а вы уже дрожите от ужаса... Ты позеленел, как шляпа на вывеске, Шун-Ди-Го. Пытаешься соответствовать обстановке? Глотни-ка лучше, тут отличный эль.
   - Господин менестрель не потешит нас своей музыкой? - к Лису опять бесшумно подскользнул улыбающийся хозяин. - Постояльцев сегодня много, они будут рады песне. И щедро заплатят.
   Хозяин подмигнул, ухмыляясь в тёмно-русую бороду. Лис вычистил до дна свою тарелку и ухмыльнулся в ответ.
   - Быть может, чуть позже. Без пищи для тела и пища для духа теряет смысл, сами понимаете... А кто же мне щедро заплатит? Что-то я не вижу ни одного богача.
   Ти'аргец наклонился к ним, опираясь локтями о стол - чтобы голос не разносился по залу. Шун-Ди оценил, как непринуждённо он это сделал: должно быть, имеет опыт в выдаче чужих тайн.
   - Есть один, только он почти не выходит из комнаты. Вчера приехал. Вон там его люди играют в кости.
   - Знатный человек?
   - О... - хозяин выразительно поднял глаза к потолку. - Ещё как знатный!.. На моей памяти "Зелёной шляпе" не доводилось встречать таких важных гостей.
   Уна напряжённо переплела пальцы. Она редко заговаривала с кем-либо первой (и правильно: в Ти'арге женщина, путешествующая в мужской одежде, вызывает бездну вопросов - особенно если её сопровождают миншиец, менестрель-иностранец и периодически дёргающийся рюкзак), но сейчас изменила своим принципам.
   - Кто-то из лордов?
   По выражению лица Уны Шун-Ди не догадался, о ком она подумала - о "коронниках" или о преданных наместнику людях?.. Синие глаза оставались непроницаемыми - словно небо в те ночи, когда луна и звёзды прячутся за облаками.
   - Конечно, прекрасная странница, - хозяин кивнул, не заметив, как Уну покоробило его обращение. - Из лордов древней и славной крови... Если не солгал о своём имени. Понятия не имею, что ему лично вдруг потребовалось в наших краях.
   "Сам наместник?! Уехал из Академии?" - пронеслось в голове у Шун-Ди. Он в панике посмотрел на Лиса - но тот спокойно сидел, с диковатой гибкостью обвившись рукой вокруг спинки стула.
   - Хм. Вряд ли я имею право спрашивать это имя... - Лис потёр переносицу, изобразив задумчивость. Хозяин молча улыбался. - Но теперь меня разбирает любопытство. В обмен на песню Вы сообщите нам его? Или хотя бы скажете - связан ли приезд этой особы с нашумевшим случаем в Меертоне? Я имею в виду несчастных, зверски убитых двуров... Или, возможно, с расправами над сборщиками налогов, что некоторые недоумки-крестьяне учинили летом?
   Зря он вот так, в лоб, интересуется этим. Шун-Ди настойчиво кашлянул, но Лис и ухом не повёл (ни в каком из смыслов) в его сторону. Если в гостинице есть хоть кто-то, напрямую служащий наместнику, им нужно скорее уносить ноги, спешить в Хаэдран - пусть дожди хоть затопят всё королевство.
   - Возможно, да... Возможно, нет. Всё возможно в Обетованном. Песня песней, а тайна - за тайну, господин менестрель, - проурчал хозяин. В его глазах Шун-Ди почудился новый, опасный отблеск; Уна выпрямилась и наклонила голову, будто прислушиваясь к дрожи в воздухе - или к изменившейся мелодии дождя за окнами.
   Маг?..
   - Ну какие же могут быть тайны у таких, как мы? - тряхнув хвостом, парировал Лис. - Всего лишь едем в Хаэдран, каждый по своим делам. Мой друг торгует лекарствами и благовонными маслами, этой госпоже нужно повидать родственника, - (Шун-Ди подавил смешок: Лис, надо отдать ему должное, пока ни разу не соврал). - Ну, а я... Просто на заработки. Сами знаете наш труд: сегодня тут, завтра там... Как ветер над морем, да направит его милостивый Эакан.
   - Понятно, понятно... - с серьёзным видом закивал хозяин. - А зачем, позвольте спросить, вы возите в рюкзаке собаку?
   - Собаку?!
   - Да. Или, может, ручного хорька - я слышал, завелась такая мода у аристократов на юге. Несколько минут назад под вашим столом меня кто-то цапнул за ногу, - невинная улыбка повторилась. - Я не в обиде, но довольно ощутимо, знаете ли. Сапог мне ваша зверюшка наверняка подпортила.
   Глаза Лиса сверкнули огнистой желтизной, а смуглые пальцы - вроде бы по-дружески - сомкнулись на рукаве хозяина. Уна резко выдохнула и сжала край столешницы. Шун-Ди не знал, что делать и куда деться.
   Прошло несколько секунд враждебного молчания. А потом... Потом Лис тихо рассмеялся.
   - Айи тун гурал, - произнёс он. Шун-Ди легко понял фразу - "Я говорю на нём"; до него не сразу дошло, почему Уна изумлённо нахмурилась, а хозяин вздрогнул всем своим плотным телом... Когда он понял, то вздрогнул и сам.
   Лис сказал это на своём языке. На одном из наречий Двуликих с запада.
   - Эрдо, - выдавил побледневший хозяин. - Ясно... Не представляю, что это значит, но Зелёная Шляпа взял с меня клятву помочь любому, кто скажет такие или похожие слова. Перед тем, как передал мне гостиницу и отплыл на западный материк.
   - Зелёная Шляпа? - пробормотала Уна, точно это прозвище напомнило ей о чём-то. Шун-Ди решил, что это - один из тех таинственных знакомых в Хаэдране и его окрестностях, о которых упоминал Лис.
   Не имеет же он в виду, что оборотень когда-то держал здесь гостиницу?!
   У Шун-Ди тоскливо заныл затылок. Сколько ещё он не знал - о Лисе, о связях востока и запада Обетованного?.. Так и с ума недолго сойти.
   Лис склонил набок золотистую голову и ослабил хватку. Теперь он опять улыбался - довольной улыбкой хищника.
   - Ты был его помощником?
   - Его другом, - хозяин вздохнул. - Он доверял мне... Я просил Шляпу остаться, но он всё равно ушёл на третий год Великой войны. Вместе с пареньком по имени Миртис. Ох, давно это было. Ты разбередил мне душу, менестрель.
   - Неужели? А где твоё зеркало, господин волшебник?
   - Я хотела задать тот же вопрос, - добавила Уна.
   Они с хозяином уставились друг на друга - долго и тяжело, будто соперники в бою. Шун-Ди считал удары собственного сердца; капли всё стучали по крыше и ставням - уже реже; игральные кости отскакивали от стола в углу, а Лис смотрел на огонь в очаге, не моргая, и пламя плясало в его зрачках.
   И бородатый мужчина отвёл взгляд - будто хрупкая девушка сломила его, не шевельнув даже пальцем.
   - В личных вещах. Мы под властью Альсунга. Все скрывают зеркала... Разве Вы, госпожа, говорите вслух о своём Даре?
   - Это одно из неудобств, с которыми мы хотим покончить, - полушёпотом сообщил Лис, запуская руку в мешок за спиной. Он достал чехол с лирой, и Шун-Ди снова засмотрелся на то, как уютно и правильно тот лежит в его тонких руках. - И мне нужно то, что оставил тебе Шляпа. Помоги нам, садур.
   - Что именно? Он много всего оставил.
   - То, что относится к морю и кораблям, - Лис расстегнул чехол, и показался светло-коричневый, по-лебединому изящный бок лиры. - А ещё - к вызову русалок. Золото боуги, я полагаю.
   Боуги? Боуги - в Ти'арге?!
   Боль в затылке усилилась, прокладывая путь в макушку и шею.
   - Да уж, полезная штука... По собственному опыту знаю, - не то печально, не то гордо отметил кто-то за спиной Шун-Ди. Тот вскочил, едва не доломав скрипучий стул. Уна тоже медленно поднялась; разговоры за столами стихли.
   Перед ними стоял невысокий человек - пониже Шун-Ди; моложавый, но с морщинками в углах тёмных глаз и с грустными складками у рта. Что-то несообразное, кривоватое было в его чертах; на скулах бледнели следы от пятен, смутно напоминающих веснушки. Зато плащ и бархатную куртку украшала роскошная вышивка золотой нитью, а на шее покачивалась толстая - тоже золотая - цепь с медальоном.
   Он так бесстрашен, что в дороге напоказ носит золото?
   Раздался скрип стульев, и четверо воинов, бросив игру и выпивку, вальяжно обступили незнакомца. Они замерли, ожидая приказаний; один, со шрамом на лбу, поигрывал изогнутым кинжалом. Шун-Ди нервно сглотнул слюну. Его люди - что ж, это объясняет любое бесстрашие...
   - Что-нибудь не так, милорд? - елейно пропел хозяин, сразу очутившись между их столом и человеком в плаще. - Вас не устроило обслуживание? Одно Ваше слово - и любой из слуг будет наказан за нерасторопность...
   - Всё в порядке, спасибо, - человек любезно улыбнулся. - Я увидел знакомую, которую искал, вот и всё. Добрый вечер, леди Уна.
   И он поклонился даме - глубоко, с прижатой к груди рукой, как...
   Как принято при дворе в Дорелии.
   - Добрый вечер, лорд Ривэн, - хрипло сказала Уна. Шун-Ди, пожалуй, ни разу не видел её такой - радостной и виноватой одновременно.
  
   ГЛАВА XXV
   Ти'арг. Академия
  
   - Ты зачастил ко мне, господин наместник.
   Наместник Велдакир отдёрнул руку от двери, будто обжегшись. Он до сих пор не привык к тому, что Тэска любого определяет по звуку шагов. Интересно, слышит ли оборотень, как он скрипит пером в своём кабинете, перебирает флаконы в приёмной или шепчется со змеями в лаборатории?
   Или как ворочается ночами, стискивая зубы от боли в боку?..
   Впрочем, помимо уровня шума, Двуликому не на что жаловаться. Не всех послов и не всех знатных гостей (которых с годами наместник принимал всё реже) размещали в резиденции с такими удобством и роскошью.
   Стены в этом крыле резиденции покрывали деревянные панели с тонкой резьбой - подарок короля Хавальда. Ничего удивительного: альсунгские мастера славятся резьбой по дереву, и Ледяной Чертог - жемчужина их трудов. Оказываясь там, наместник всякий раз поражался лестницам и залам, аркам и перекрытиям из кедра, ясеня или смолистой, пахучей сосны. Весьма полезно для здоровья (может, поэтому альсунгцы в среднем куда крепче южан?), но Велдакиру это не слишком нравилось: он уютнее чувствовал себя среди городских камней.
   В нескольких шагах от наместника, на стене напротив, висела картина кезоррианского художника - схватка круторогих оленей. Сбоку от рамы, конечно, складками свисало бело-голубое знамя Альсунга с серебристым драконом - в резиденции такие были повсюду; куда же без вечного соседства искусства и политики... Судя по густоте чащи, вдохновлялся художник лесами Ти'арга, Дорелии или, в крайнем случае, холмистого Феорна. В молодости наместнику довелось повидать кипарисовые и оливковые рощи Кезорре; правда, он не был на севере этой страны, в верховьях Красной реки, но сомневался, что и там можно найти столь густые, тенистые заросли. Олени стояли на фоне моря зелёных мазков, упираясь в мох копытами на точёных ногах и угрожающе склонив головы. Их рога плотно переплелись. Художнику удалось передать и давление изящных черепов друг на друга, и напряжённые в борьбе мышцы животных: казалось, от рогов скоро посыплются искры.
   Есть нечто кровожадное в том, что рядом с такой картиной поселился оборотень. Снежный барс. Всего раз Тэска принимал при наместнике звериный облик - но этого хватит надолго, очень надолго. Велдакир сникал и слабел, вспоминая густой мех в чёрных пятнах, и клыки, и тяжёлую мягкую поступь.
   И глаза.
   Приказать перевесить картину?..
   Наместник потёр костяшкой пальца занывший лоб. Почему он так долго стоит здесь, в коридоре, и боится войти - кстати, не впервые? Почему тянет время?
   Наверное, потому, что в комнате за дверью - сгусток темноты, холодного дикого колдовства. Не пациент и не тот, кого следует с умом использовать.
   Совсем наоборот. Тот, от чьего присутствия каждая жилка вытягивается струной, а древнее человечье чутьё подсказывает: бежать. Нестись прочь, подворачивая ноги, перескакивая через препятствия, до надсадного колотья в сердце. Бежать, чего бы это ни стоило, так быстро, как только сумеешь. Ибо угроза - страшнее и больше, чем враги-люди, король Хавальд или старая хворь внутри.
   Страшнее и больше смерти. Смерть естественна; наместник насмотрелся на неё в разных видах. Закончив Академию, он лечил больных, которые метались в жару; кожу которых покрывали язвы и гноящиеся болячки; сердца которых временами слабели, отказываясь стучать. Готовил травяные настойки, зелья и мази для старух с рассыпающимися костями, и для слепнущих стариков, и для девушек с нарушенным лунным циклом, и для кашляющих кровью портовых грузчиков из Хаэдрана. Потом он работал с королём Тоальвом, перечень болезней которого (без учёта обездвиженных ног) не умещался на одном листе бумаги. Потом, в сражениях Великой войны, зашил и обработал сотни ран - и сам не знал, сколько раз накладывал шины на сломанные руки и ноги, вправлял вывихи, исцелял ожоги от кипящего масла, подожжённых стрел и заклятий магов...
   Наместник видел смерть и не боялся её. Он знал, что ему самому - при удачном стечении обстоятельств - осталось едва ли больше нескольких лет, и не бился из-за этого в панике.
   Но Тэска не просто его пугал. Он словно сам был его страхом - явившимся под старость, впервые воплотившимся. Нечеловечески красивый юноша, который дерётся как зверь и любит наблюдать за людьми.
   Которого невозможно понять. Тело и ум которого устроены не так, как у всех, с кем имел дело наместник.
   Это по-прежнему не укладывалось - не могло уложиться - у него в голове.
   Наместник Велдакир вздохнул и нажал на дверную ручку. Нужно напомнить себе, зачем он сюда пришёл.
   По делу. Разумеется, только по делу. Обсудить гибель Нивгорта Элготи, больше ничего.
   Дверь подалась легко: недавно наместник велел слугам смазать здесь петли, чтобы Тэску не раздражал скрип. Оборотень сидел с книгой в глубоком кресле у окна - таком глубоком, что его тонкая фигура тонула в полумраке. Вытянутые босые ноги покоились на столе, где уже выросла немаленькая стопа книг и свитков. Впрочем, всё это было аккуратно сложено; да и в целом в комнате царила идеальная, медицинская чистота.
   Как любил наместник. Будто по заказу.
   И ни единого клочка меха на ковре, - отметил он мысленно, с грустной усмешкой.
   Потушенный камин. Скромный сундучок со сменой одежды (только одежды - броню Тэска не признавал). На крючьях над узкой кроватью - ножны с длинным мечом, две изогнутых миншийских сабли и богатая коллекция кинжалов и ножей. За каждой своей железкой оборотень тщательно ухаживал - точил и начищал лично; это наместник понял уже в первые дни. Жильё воина.
   Книг, однако, тут было значительно больше, чем оружия.
   Тэска и сидел с очередной книгой. Чёрно-белые пряди чёлки упали ему на лицо. Когда наместник вошёл, он не оторвался от чтения.
   - Мне нужно поговорить с тобой.
   - Слушаю.
   Бесстрастный шорох переворачиваемой страницы. Стульев или кресел, кроме единственного занятого, в комнате не было, поэтому наместник присел на край кровати - на серое покрывало из мягкой овечьей шерсти. Таким же серым было небо за окном, выходившим прямо на подъездную дорожку к резиденции. Сразу за небольшим садом и оградой начинались улицы состоятельного квартала. А оттуда уже рукой подать до центра Академии с бывшим королевским дворцом, кучкой храмов, зданием суда и ратушей.
   Наместник почему-то думал, что Тэске нравится близость к городу - не меньше, чем близость к его библиотеке. Впрочем, тут ничего нельзя утверждать наверняка...
   Наместник прищурился, чтобы рассмотреть название книги. "Войны короля Эгервара". Слегка неожиданно.
   - Любишь историю?
   Тэска скривил краешек губ.
   - Больше, чем политику.
   На пальце у Двуликого наместник заметил кольцо, которого раньше не видел. Серебряное.
   Купил себе в Меертоне - как награду, на честно уплаченные наместником деньги? Или что-то памятное?
   Честно уплаченные деньги за честно выполненный заказ... Наместник сложил руки на коленях.
   - Молодой лорд Нивгорт Элготи ездил в Меертон. Улаживал дела с ростовщиком. Вчера найден мёртвым у городских ворот.
   Оборотень покосился на Велдакира (до чего же чёрные всё-таки глаза - и почти не видно радужки; жутко) и прищёлкнул языком.
   - Это прискорбно. Знакомый господина наместника?..
   - Не надо ёрничать, - сдержанно попросил Велдакир. - Лорд Элготи убит.
   Тэска неохотно вложил в книгу закладку - полоску тесьмы, - закрыл её и одним гибким рывком пересел на подлокотник кресла.
   - Как ты и хотел.
   Лоб заныл с новой силой, причём боль хитроумно отдалась в боку. Наместник сомневался, что такое вообще возможно. Или это просто их "перекличка"?..
   - Да.
   - Тогда в чём дело?
   - В виде тела.
   - О, какая щепетильность. И что же не так с его видом?
   Проклятье. Наместник старался смотреть в сторону, на блестящее лезвие сабли. Комната отражалась в нём, как в зеркале.
   - Горло разорвано, и грудь - тоже, - сдавленно выговорил он. - Зубами и когтями животного. В клочья. Живот вспороли, и внутренности лежали рядом, на земле... Так мне донесли.
   Тэска склонил голову набок.
   - Ты озвучил заказ. Всё готово. Нивгорт Элготи был среди тех, кто виновен в убийстве тех альсунгцев. Так?
   - Да.
   - Один из лидеров этих пресловутых... коронников, или как вы их называете, - он демонстративно зевнул. - В общем, это детали. Которые исполнителя, как ты должен знать, не касаются. Так?
   - Так.
   - Лучший друг того паренька, с которым тебе, господин наместник, в прошлом пришлось похлопотать. Риарта Каннерти, верно?
   - Да.
   Тэска не двигался с места, но наместнику чудилось, что с каждым словом барс запускает в него когти. Всё глубже и глубже. Глубже и глубже. И бежать некуда.
   - Он мёртв. Всё исполнено. И ты даже заплатил мне, в отличие от невежды Хавальда, - Тэска помолчал. - Всё ещё не постигаю, что именно тебя не устраивает.
   - "Не постигаю"... - наместник улыбнулся. - Твой ти'аргский иногда старомоден.
   - Я всего лишь несколько старше, чем выгляжу. Итак, в чём, собственно, твой вопрос?
   Наместник развёл руками.
   - Не верю, что ты не понял меня. Зачем?
   Тэска погладил тусклый ободок кольца. Ничего не выражающее лицо было будто выточено из белого, еле-еле тронутого цветом жизни мрамора. Странная мысль коснулась наместника: ведь он действительно ничем не пахнет в этом обличье. Ничем. Как пустота.
   Могут ли Двуликие владеть магией - или неким её подобием? Наместник нечасто жалел, что так мало знает о чарах.
   - Зачем, - повторил Тэска, будто распробывая послевкусие слова. - Вопрос чересчур широк. Я бы спросил в ответ, зачем тебе была нужна его смерть, но обычно это заводит разговоры в тупик, господин наместник.
   - Зачем именно так? Ты обратился в барса, - наместник перевёл дыхание, подавляя гримасу боли, - и... растерзал его, словно лично за что-нибудь ненавидишь.
   - Ошибочно, - ровно произнёс Тэска. - Вы, люди, любите строить нелепые драмы там, где их нет, - он кивнул на книгу об Эгерваре. - И прошлое вас ничему не учит. Я выполнял заказ. В условиях заказа не уточнялись методы.
   Наместник отклонился назад, чтобы приостановить поток пульсирующей боли на её пути к голове. Обычно он не испытывал отторжения, обсуждая такие темы. Слишком привык.
   Обычно - но не сегодня. Не с существом напротив, чьё лицо дышит юностью, а глаза - два древних, невообразимо древних колодца, поросших мхом и мокрицей.
   - Но ведь было бы... Проще. Быстрее. Есть множество способов сделать это в одно мгновение. Тем более - для тебя.
   - Я знаком со всеми способами, которые существуют, - проговорил Тэска. В тоне не было ни стыда, ни бравады: он просто сообщал факт. - И примерно... хм... семь восьмых их частей испробовал на практике. В условиях заказа не уточнялось, что я обязан остановиться на тех, которые "быстрее" и "проще".
   Наместнику приходилось сотрудничать с убийцами - как ти'аргскими, так и чужеземными. Особым искусством отличались, конечно, кезоррианцы из некоторых Высоких Домов, но нанять их иногда бывало не по карману. В таких случаях наместник пользовался услугами земляков либо (как ни странно) татуированных типов с островов Минши, которым было нечего терять. Порой он жалел, что ему не добраться до дорелийских Когтей: слава об их принципиальности и верности лорду Заэру гремела так громко, что он ни разу не осмелился перекупить кого-то из них. Да и необходимости не возникало.
   Однако, если существовала такая возможность, наместник стремился избегать кровопролития. Это было варварством, которое, к тому же, почти никогда не исчерпывало решение проблемы.
   Он придерживался цивилизованных методов и чистой медицины. Просто при кое-каких операциях без грязи не обойтись...
   Но важно было другое. При том, что все убийцы казались (да и являлись) законченными циниками, а временами откровенно наслаждались жестокостью (хоть наместник и не любил иметь дело с садистами), - Тэска не походил ни на кого из них. Наместник чуял в его поведении иные мотивы, иное второе - и третье, и четвёртое - дно.
   Он не упивался насилием. Хруст костей, запах крови, разрываемая плоть, сама власть над другим, уничтожаемым существом - всё это не доставляло ему удовольствия.
   Тогда - что?
   Выгода? Вызов? Глумление? Месть всем людям сразу - или лично ему, наместнику?
   Азарт? Одиночество? Какая-то старая боль?
   Или поиск ответов?..
   А может, проверка других - и себя - на прочность?
   Наместник устало потёр виски.
   - Ты играешь в машину, которой всё равно, которую интересуют только условия заказа. Это неубедительно. Это неправда.
   - Не думал, что ты столь щепетилен, господин наместник, - с едва уловимой насмешкой отметил Тэска. Он по-кошачьи подобрал под себя ноги и вновь замер. Выжидал. - Если не устраивают методы исполнителя, не используй его. Не мне учить тебя править.
   Точно ли?
   Наместник впервые задался вопросом о том, какое место занимал Тэска в прошлом - там, на зачарованном западе. Кем он был в своём племени, или стае, или клане - как там живут оборотни? Наверное, как раз правителем. Или палачом.
   Или просто всегда был одиночкой. Это логичнее.
   - Устраивают они меня или нет - не самое значимое, - попытался объяснить наместник. - Они... неправильные. Они искажают саму суть того, что я делаю. Я не могу принять это.
   - И как ты поступишь теперь? Объявишь меня безумцем, помешанным на крови? - со сдержанным любопытством осведомился Тэска. - Бросишь в темницу, как Хавальд?
   Наместник прикрыл глаза, а потом вернулся к созерцанию оружия на стене. Холодный блеск завораживал, как змеиная чешуя.
   Темница... Вряд ли в этом есть смысл, раз Тэска сам вернулся из Меертона.
   Зачем вернулся? Наместник даже не послал с ним охрану. Что это -продолжение игры, большого, неведомого людям эксперимента?
   Или Двуликому больше некуда деться?
   - Нет. Но ты убиваешь...
   - Не по-человечески?
   На этот раз ирония в голосе оборотня уже не скрывалась за вежливостью. Наместник для него смешон. Почему же тогда его всё равно преследует чувство, что это - лишь верхний слой, черепица на крыше, корочка мясного пирога?.. Симптом болезни, а не её очаг?
   - Да. Я... растерян. И не понимаю тебя.
   - Понимания не существует.
   - Но...
   - Ты привык утешаться его иллюзией.
   - Да. И... Это нормально. Для людей.
   - А сейчас не стало и иллюзии, поэтому тебе страшно.
   Наместник вздрогнул. Оборотень запросто, в несколько ходов, разложил по кусочкам его состояние - точно подобрал ингредиенты для элементарного зелья.
   - Ты прав. Я боюсь за Ти'арг.
   - О нет, наместник, - Двуликий качнул головой. Узкие, красиво очерченные губы улыбались - но не глаза. Они по-прежнему напоминали не то два чёрных колодца, не то две могилы, куда затхло надышала смерть. - Ты боишься за себя, - короткий взгляд метнулся к его правому боку - и тут же снова сбежал. - Не то чтобы за свою жизнь. За себя. Внутри тебя есть то, что тебя убьёт.
   Их беседа всё больше переходила границы разумного. Наместник был восхищён и подавлен одновременно; нечто подобное происходило с ним много лет назад, в юности, когда в одном из переулков Академии раскосая старуха из Шайальдэ гадала, сжигая в чашке с огнём клок его волос...
   Почему он вдруг вспомнил об этом?
   - Знаю, - тихо сказал наместник. - Болезнь. Она переходит на финальную стадию. Становится больно, лишь когда щупальца уже далеко.
   Тэска приоткрыл рот - и оттуда, из его глубины, наместнику послышалось утробное рычание.
   - Я не о болезни. Не о твоей плоти, наместник. Не она сильнее всего пугает тебя.
   Наместник поднялся, стараясь сохранить самообладание.
   - Только мёртвые ничего не боятся. Мои страхи держат меня. Как и долг перед Ти'аргом и королём. А тебе, похоже, не за что держаться.
   - ..."Презренный убийца". Ну же, закончи свою речь. Звучит грозно.
   Наместник стоял на месте. Между ним и креслом Тэски словно высилась невидимая стена - и не хватало сил одолеть её.
   - Я хотел закончить иначе. Только спросить: кто ты, барс? Что тебе нужно среди людей, на моей земле? Для чего ты вмешался в мою войну?
   Но Двуликий ему не ответил.
  
   ГЛАВА XXVI
   Ти'арг. Порт Хаэдрана
  
   Чайки дрались за остатки рисовой лепёшки. Они хлопали крыльями, громко топотались по пустому ящику и издавали пронзительные крики. Уна давно не видела ни моря, ни чаек. В последний раз это случилось, кажется, лет в пятнадцать - когда дядя Горо взял её с собой в Хаэдран: иногда он наведывался туда, чтобы купить новую упряжь, охотничьи стрелы или моток крепкой верёвки для хозяйственных нужд - а заодно выпить в местных тавернах, где собирались торговцы и моряки со всего Обетованного.
   Лепёшку обронил, наверное, кто-то из миншийских гребцов: всё утро шла разгрузка двух больших галер, гружённых вином, шёлком и пряностями. Теперь галеры с красными парусами бросили якорь и мирно покачивались на волнах неподалёку от берега. Смуглые купцы-островитяне, их люди и слуги ушли в город - отдохнуть, договориться с местными перекупщиками и дождаться следующего отлива. На боку одного из прибывших - поверх лилового одеяния, под складками причудливой ярко-жёлтой накидки - Уна заметила маленький прямоугольный чехол, который ей трудно было с чем-то спутать.
   Зеркало Отражений.
   Значит, в Хаэдран, вопреки всем запретам наместника и короля Хавальда, всё-таки приезжают маги. А кое-кто из них даже держит в пригороде гостиницу...
   Зачем? Почему? Это и обнадёживало, и тревожило Уну. (Расхаживая по пирсу, она даже исподволь начала откусывать заусенцы - старая привычка, не достойная леди; та, за которую на неё раньше покрикивала мать). Ей казалось, что магия затягивает её в ловушку, в заманчивый водоворот, полный безумных красок - жёлтого и лилового, бирюзового, как морская вода у берега, и серебристо-белого, как Иней в полёте. Ей всё чаще приходится полагаться на магию.
   Приходится? Или она сама каждый раз делает этот выбор?..
   Будто кто-то бросает игральные кости - или вертит монетку, поставив её ребром. Шун-Ди, верящий в Прародителя, сказал бы, что это судьба; мать или тётя Алисия - что четвёрка богов. Индрис стала бы вновь рассказывать ей о Цитаделях Порядка и Хаоса, об их вечной войне за первенство в неисчислимых реальностях Мироздания. Лис... Лис, пожалуй, ухмыльнулся бы и отшутился; с ним невозможно вести серьёзные дискуссии, если он сам не настроен на них.
   А сама Уна пока не знала, во что ей верить.
   Или, наоборот, уже не знала.
   Она вздохнула, убрала прядь волос с лица (ветер дул с моря, обдавая её солью и вонью рыбы: многие рыбаки из деревушек возле Хаэдрана оставляли свои лодки и сети тут же, в бухточке у скал, окаймлявших гавань) и продолжила следить за конфликтом чаек. Их жадность и скверный характер ничем не отличались от вороньих черт, а белые перья вблизи оказались грязными. Уна разочаровалась. Издали чайки красивы - только издали, желательно в небе или над стенами Хаэдрана, над утёсами вокруг... Она плотнее запахнула плащ. В детстве, во время первой поездки в Хаэдран, её восхитило обилие чаек - вместо ворон, сорок и неопрятных городских голубей Академии или Веентона. Весело было кормить их хлебом и сухарями; дядя Горо, помнится, специально для этого заходил в пекарню в южном квартале.
   Дядя Горо был добрым. Удивительно добрым. Может быть, даже добрее тёти Алисии, хоть это и сложно вообразить.
   Теперь Уна понимала, что никогда не заслуживала такой доброты.
   После галер из Минши, днём, в порт то и дело входили альсунгские суда (Уна насчитала шесть кораблей). Торговцы, двуры в кольчугах и шлемах, простые воины... Кучка людей (неясно - слуг или рабов) отволокла в город завёрнутую в ткань, перетянутую верёвками статую. Уна стояла близко, в толпе, и различила грубые контуры; наверное, статую высекли с помощью небольших топориков, а не заботливо сотворили резцом.
   - Опять их треклятые северные боги, - просипела какая-то старуха за спиной Уны. - Не доведут они нас до добра. Ох, не доведут... С тех пор, как король прислал в город изваяние Дхасса, штормы стали вдвое чаще. До Великой войны нами правил Торговец и четверо древних богов - вот славное было житьё!..
   Ей кто-то ответил, но Уна уже не прислушивалась. Она отыскала себе тихое место - за ящиками и сетями, на восточной окраине пирса - и расстелила на дощатом настиле походный тюфяк Шун-Ди. Тот всюду возил его с собой, свернув валиком. С рассветом Шун-Ди покинул их гостиницу, увязавшись за Лисом: тот таинственно (разумеется) удалился в город - уладить какие-то "последние дела".
   Их отплытие должно было состояться ровно в полночь - когда луна займёт нужное место на небосклоне. Так объяснил хозяин "Зелёной шляпы", вручая Лису кошель цвета весенней травы. Лорд Ривэн добавил, что "всё сделать" желательно не в самом порту, людном и после заката, а поблизости - например, в Бухте Лезвия; но хозяин, улыбаясь, покопался в своём сундуке и достал крошечный, перевязанный чёрной ниткой мешочек. Его вязью обегала надпись на миншийском. "Воздушный порошок..." - неодобрительно пробормотал Шун-Ди. Лис гаденько хмыкнул: "Что, знакомое средство, Шун-Ди-Го Благочестивый? Вспомнил бедного стражника из Дома Солнца?" Шун-Ди отвернулся. Уна, как всегда, ничего не поняла в их стычке - и, как всегда, ощутила усталое раздражение. "Щепотку в лицо - и никаких лишних свидетелей, - заверил хозяин. - К нему добавлен тёртый корень акации, то есть обеспечена вдобавок потеря или искажение памяти о нескольких часах. Незачем вам бродить по предместьям: там полно северян и солдат наместника. Всё из-за убийств альсунгцев... В Бухте Лезвия, боюсь, сейчас тоже небезопасно".
   Уне не хотелось дожидаться полуночи ни в пыльной гостиничной комнате, ни в общем зале - под двусмысленными взглядами людей лорда Ривэна. Поэтому утром она ушла в порт одна: посмотреть на море, на приезжих и хаэдранцев. Может, выпал бы шанс немного отвлечься, заглядевшись на какой-нибудь редкий товар из Минши или Кезорре (например, книги), - но не повезло. Только ругань, толкотня, вонь пота и рыбы - и вездесущие чайки.
   На секунду Уна закрыла глаза. Тень утёса нависала над ней; море равномерно шумело под серым небом в робких проблесках голубизны. Она обняла колени под плащом и улыбнулась: хорошо было, когда дядя Горо привозил ей отсюда странные ракушки... Ей нравилось водить по их изгибам, сочиняя не менее странные истории - в том числе до того, как появились первые сны и видения Дара.
   Тёплая волна прошлась по телу, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Здесь её никто не видит - соблазн снова слишком велик. Уна прошептала заклятие, начертила в воздухе нужное сочетание знаков и мысленно устремилась к своему зеркалу.
   Чернота, чернота - полночь, вороны над полем в Волчьей Пустоши, фамильный цвет волос Тоури, чернила и подвалы Кинбралана... Терновые шипы.
   Когда Уна открыла глаза, три пера у ближайшей чайки были совершенно чёрными. Чёрными, будто кто-то из хаэдранских мальчишек-хулиганов вымазал птицу сажей.
   - Рискованно, леди Уна, - мягко пожурил лорд Ривэн, остановившись в паре шагов от её тюфяка. - Вы всё ещё на земле, где магия под запретом.
   Уна взмахом руки прогнала чайку, подняла голову и подвинулась, освобождая место. Определённо нет смысла вставать и кланяться - равно как и изображать дорелийские реверансы. Не в тех они сейчас обстоятельствах; да и припозднившийся грузчик с флягой эля, ошивающийся неподалёку, сильно бы удивился.
   - Простите за неосторожность, - просто сказала она.
   Неосторожность можно не отрицать. И, тем не менее, у лорда Ривэна есть важное достоинство: рядом с ним она не чувствует себя наивной дурочкой, как рядом с большинством лордов-ти'аргцев старше себя.
   Или как рядом с матерью. Или с Лисом.
   Лорд, крякнув, опустился на тюфяк возле Уны и вытянул ноги. Его, казалось, совсем не заботило, что илистая галька теперь в опасном соседстве с его бриджами из дорогой ткани и сапогами, начищенными до блеска.
   - Вы говорите это лорду Заэру, который лично приехал в Альсунг, - он хмыкнул. - Передо мной, вроде как, кощунственно извиняться за неосторожность.
   Вроде как... Ещё одно словечко простолюдина в речи лорда Ривэна. Уна не впервые задумалась о его прошлом. Мать, бережно хранившая сплетни о знатных особах - все, до которых могла дотянуться, и из всех королевств, - по пути в Дорелию рассказывала ей, что лорд Дагал официально признал незаконнорождённого Ривэна своим племянником и наследником, когда тот был уже взрослым. А раньше? В какой семье он рос, что делал, чему учился?
   Ветер шевелил и без того растрёпанные волосы лорда. Он почесал нос и усмехнулся.
   - Вообще-то я понимаю. Вы, возможно, последний день на этом материке - на какое-то время, по крайней мере... Имеете право на шалости.
   Уна высмотрела над морем "свою" чайку. Та кружила среди товарок, не стесняясь чёрного пятна на боку.
   - На шалости. Точно, - она откашлялась. - Мне просто нечем заняться.
   - Ну, до заката ещё пара часов, - лорд повернулся к ней. Его кривоватые черты, как всегда, излучали беззаботность и уверенность - только при взгляде в глаза можно было засомневаться. - А там и до полуночи недалеко. Дождётесь.
   - Иней в гостинице?
   - Да, я оставил его с Готором. Он надёжный парень, - лорд откинулся назад и расстегнул верхний крючок на куртке. Непринуждённость явно доставляла ему удовольствие; когда ещё лорд Ривэн аи Заэру позволяет себе посидеть почти на голой земле, бездумно уставившись в даль? - Докупил Инею мяса... У Вас чудесный дракон, леди Уна.
   - Вряд ли он "у меня", - призналась Уна. - Если мы доберёмся до западных берегов, он наверняка сразу улетит к матери... И другим сородичам. Драконы ведь живут семьями?
   - И семьями, и поодиночке. Как им захочется. Они очень свободные существа, - лорд отвёл взгляд. - А вообще я не знаток. И не так уж много видел взрослых драконов. В отличие от него.
   Уна молчала, ожидая продолжения.
   - Вы на него безумно похожи, леди Уна. Вам это, наверное, сто раз повторяли.
   - Нет. В Кинбралане не принято говорить о нём.
   - Правда? - лорд выпрямился и нахмурился, но потом расслабился снова. Уне померещилось, что бледные, редкие точки веснушек у него на скулах проступили чётче. - Хотя - да, чему тут удивляться... Бадвагур знал, что у него было сложно с семьёй.
   - Бадвагур?
   - Его друг. И мой, - лорд вздохнул. - Из агхов. Он вырезал потрясающие вещи из камня - я просто обязан Вам потом показать.
   Гном-резчик. Уна вспомнила мучительный разговор с тётей Алисией в Рориглане... Тётя нашла женщину-агху в Гха'а, Подгорном городе, - ту, что хранит память о нём.
   - И они были... на самом деле близки с этим агхом? Мой... - Уна сглотнула беспричинный ком в горле. - Лорд Альен им дорожил?
   - Конечно. Бадвагур погиб, спасая его. Нас обоих, - карие глаза лорда Ривэна искоса бродили по её чертам - опять он смотрел и не мог насмотреться, и опять Уна напоминала себе, что это не из-за неё. - Он долго оплакивал его. Мы вместе похоронили Бадвагура... В Минши, на острове Гюлея, - он тряхнул головой, будто опомнившись. - Простите за мрачную тему, леди Уна. Понесло меня - старею, наверное.
   - Нет, я хочу знать. Как погиб Бадвагур? С вами кто-то сражался?
   - Не совсем, - лорд поднял камушек, размахнулся и швырнул в воду; пенный гребешок волны проглотил его. - Это была магия. Древние тёмные чары. Вмешались силы, о которых я не хочу и думать... И Бадвагур пожертвовал собой. Он был готов собой жертвовать.
   - Магия, - Уна попыталась скрыть горечь в голосе. Чайка с чёрными перьями залетела за крупную, тяжелобрюхую тучу - неужели опять будет дождь? - С кем бы я ни говорила об Альене Тоури, всё упирается в магию.
   - Магия всегда окружала его, - подтвердил лорд Ривэн. - Всегда и везде. Это было... - он пошевелил пальцами, подбирая слова. - Что-то неуловимое. Но не только, естественно. Если бы не Ваш отец, Обетованное выглядело бы сейчас по-другому. И я не уверен, что мы оба были бы живы в таком мире.
   Ваш отец. Уна вздрогнула. Холод и шёпот терновых шипов вновь захватили её; зеркало вжалось в тело. Нужно смотреть на море. На море - и всё.
   - Лис рассказал Вам.
   - Не Лис, а купец. Шун-Ди, верно? Но я понял это, едва увидел Вас. И понял, что Вы искренне рвётесь на запад, - лорд грустно улыбнулся. - Иначе меня бы тут не было. Я в нелёгкое время бросил все свои дела и дела его величества... Точнее, перепоручил их тем, кому, надеюсь, можно доверять. Отпросился на месяц или два. Это почти побег, миледи. Чистое сумасшествие: в Феорне всё ещё неспокойно, да и внутри страны полно проблем. Но, оставшись в Заэру или Энторе, я свихнулся бы значительно быстрее. Зная, что Вы, быть может, найдёте его... О нет, - он тихо и жутковато рассмеялся. - Я не сумел бы остаться. Пусть Эрне и Лидру пока сами повозятся с королём. У меня есть задача поважнее.
   - Эрне и Лидру - это придворные?
   - Второй советник и главный казначей его величества Ингена, - лорд Ривэн поморщился. - Само собой, лорды - Ритинор аи Эрне и Тибальд аи Лидру. Обойдутся без меня, видят боги... Ох, кажется, я только что чуть не выдал чужеземке одну-другую государственную тайну! - он поднял руки в шутливом ужасе. - Не погубите меня, миледи!
   - Государственные тайны сейчас меньше всего мне интересны, - Уна улыбнулась, стараясь не думать о "коронниках" и сумасбродных планах Лиса. - А Готор, Ваш слуга Герн и другие поплывут с нами?
   - Естественно, нет. Только я сам, они вернутся в Дорелию. На обратном пути могут завернуть в Кинбралан и завести туда Ваших лошадей, если пожелаете.
   - Вы даже в порту умудряетесь оставаться галантным, милорд, - Уна села поудобнее. То, что беседа о лорде Альене пока исчерпала себя, и печалило её, и вызывало облегчение - как зеркало Отражений на поясе незнакомого миншийца. - Я была бы очень благодарна... И Росинка тоже.
   - Росинка?
   - Моя лошадь.
   - Ах да, - лорд Ривэн поскрёб затылок. - Иней, Росинка... По-моему, это правильно и... кхм, мило. Но кое-кто не находил бы себе места от сарказма, услышав такое.
   Уне не нужно было спрашивать, кто этот "кое-кто".
   Взял ли лорд Ривэн с собой что-то из вещей лорда Альена - то, что держит в ящике стола? Уна, развлечения ради, попыталась представить, как бы он отреагировал на такой вопрос.
   Они помолчали. Ветер усилился, так что шум моря было всё труднее перекрикивать. Волны выросли и, бросаясь на берег, едва не докатывались до тюфяка. Взамен Уна спросила о другом:
   - Милорд... А чем Вы занимались до того, как получили титул владетеля Заэру и стали советником?
   По-мальчишески хихикнув, лорд Ривэн вытянул руку, которую до этого, как бы случайно, завёл за спину. На его ладони лежал кулон Уны - та самая серебряная цепочка с сапфиром, подарок дяди Горо, который она носила не снимая.
   Уна не сдержалась и, ахнув, схватилась за шею. Она могла бы поклясться, что до прихода лорда цепочка была на ней.
   Как он расстегнул её, обхитрив даже защитные чары?!
   - Но... Я...
   - Правда - невзрачная штука, леди Уна, - лорд Ривэн протянул ей кулон, всё ещё улыбаясь; но в уголках его глаз собрались совсем не мальчишеские морщинки. - Вот таким ремеслом я и занимался. И это было веселее, чем устраивать королевскую охоту и обхаживать послов. Если честно.
   - Верю, - прохрипела Уна.

***

   За полчаса до полуночи город за спиной Уны окончательно стих. Последние грузчики, рыцари и солдаты, торговцы с лотками и тележками, нагруженными рыбой, крабами, лепёшками с морской капустой и дешёвыми закусками из водорослей, покинули порт. Разошлись и старухи, пытавшиеся продать приезжим ракушки и платки из тонкой крашеной шерсти. На последнем альсунгском корабле опустили бело-голубые паруса и убрали сходни, а потом бросили якорь; в окошках кают и трюмов погасли огни, а на стенах Хаэдрана, меж зубцов, наоборот, ровным рядом зажглись факелы. Особенно ярко освещались сторожевые башни, жавшиеся к прибрежным скалам; Уна знала, что они были заново отстроены после битвы за Хаэдран в первый год Великой войны. Тогда королева Хелт вызвала с морского дна гигантское чудовище, которое оставило от укреплений города лишь груду камней.
   Рыбаки, решившие на ночь вернуться в посёлки, ещё до заката отчалили прочь на своих лодочках, свернув сети. Кутаясь в плащ, Уна представляла, как пустеют рыночные площади (в Хаэдране за последние годы их выросло уже пять - по одной на каждый квартал и одна большая, центральная), как разбредаются крестьяне и фермеры из предместий и с земель лордов. Лавочники закрывают двери и ставни; кое-кто вдобавок вешает на них тяжёлые замки. Теперь до утра на улицах не будет пахнуть свежим хлебом из пекарен, свечным воском и выделанной кожей. Городские ворота тоже захлопываются (а главные, южные - опускаются) с неимоверным скрежетом. Стражники заступают на посты в ночную смену; среди них - примерно по половине альсунгцев и ти'аргцев, и многие за годы совместной службы так и не разучились смотреть друг на друга косо... Стихает скрип перьев и разговоры в городской ратуше.
   Засыпает Хаэдран. Только богатые купцы, может быть, долго ещё будут отмечать свою прибыль - или ворочаться без сна, подсчитывая убытки. Их, конечно, поддержат завсегдатаи таверн. А ещё обитатели того красивого кусочка города, где высятся дома знати: Уна была наслышана, что городские аристократы предпочитают ночной образ жизни.
   Должно быть, им сейчас весело. Или (что более вероятно) они, как тысячи смертных в Обетованном, старательно убеждают себя в этом - чтобы не замереть от растерянности наедине с ночью.
   Уна смотрела на огни факелов, на крючок месяца и редкие звёзды. Всё это отражалось в почерневшей воде, дробилось в бликах, искажаемых волнами. Раньше она никогда не видела море ночью - и оно оказалось прекрасным и страшным, как всё предстоящее путешествие.
   Сейчас ей легко было поверить и в русалок, и в некромантию, и в чудовище королевы Хелт...
   Уна стиснула рамку зеркала под плащом. Есть ещё группа важных представителей города, которым до сих пор не до сна. Воры. Домушники и карманники, и уличные грабители, и те, кто выходит на охоту по лавкам. Значит, вот кем был лорд Ривэн аи Заэру.
   Сколько ещё ей предстоит узнать о людях - о тех, с кем она сблизилась, кто казался простым и очевидным?
   О людях - и не-людях. Уна прикусила губу, подумав о Лисе.
   И всё-таки новость о прошлом лорда не причинила даже сотой части той боли, которой прошили её измена и обида матери, а потом - предательство Бри.
   Бри... Он остался в Кинбралане под охранными чарами Индрис. Но чары не помешают выпустить его снаружи - как только захочет мать. И тогда Бри наверняка приведёт людей наместника к "коронникам" (ко всем, кого знает), а затем - к ней самой. Если, конечно, она вернётся из этого плавания.
   Уне долго удавалось отгонять мысли о Бри, будто о чём-то второстепенном. Но теперь, оставшись без Инея, утонув взглядом в бликах на волнах, она почему-то впервые задалась вопросом: возможно ли, что Лис прав?
   Что Бри следовало убить?
   От одного допущения мерзко сворачивалось что-то внутри. Эта часть себя - умная и бездушная - была отвратительна Уне, но жила и пускала в ней корни, с каждым годом всё более жадные.
   Лорд Ривэн подошёл и бережно поддержал её под локоть. От его присутствия становилось как-то теплее и спокойнее.
   - Красиво, да? - спросил он, кивнув на отражения факелов. - До войны приличная часть Хаэдрана освещалась огнями магов. Голубыми и зелёными шарами - мне нравилось глазеть на них, когда я впервые сюда попал... Вы, наверное, умеете создавать такие? Нет-нет, не надо сейчас! - он засмеялся, увидев, что Уна потянулась к зеркалу. - Это я к тому, что во всём чуется рука Хавальда. В Энторе в три раза светлее. А ещё маги наладили нам сносный водопровод - может, не такой безупречный, как в Вианте, но всё же... Ох, простите, - лорд улыбнулся. - Вечно забываю, что это давно уже Город-у-Красной-реки, а никакая не Вианта. Глядишь, и Энтор, и Хаэдран когда-нибудь обзаведутся новыми именами...
   "А он довольно болтлив", - отстранённо заметила Уна. Впрочем, в лорде это не злило её - не то что в Лисе.
   - Магов в Дорелии не считают уродами, - вздохнула она. - И обучение в Долине Отражений - не клеймо для вас. Мне сложно поверить, что когда-то и в Ти'арге было так же.
   Лорд вдруг стал очень серьёзен и отпустил её локоть.
   - Возможно, будет опять. Иногда смена власти многое решает, леди Уна.
   - Смена власти... В нашем случае это её свержение. Нами правит король-чужеземец, - Уна и сама не ждала, что в её словах будет столько горечи. - А наш наместник дрожит от страха перед этим королём. Больше он боится, наверное, только магии. И...
   Лорд прервал её, приложив палец к губам. За ними раздался хруст шагов по гальке, приглушённый морем. Уна обернулась.
   От городских стен к ним шли Лис и Шун-Ди, навьюченные сумками с вещами, точно два носильщика или ослика. На плече у Лиса восседал Иней - и заинтересованно грыз его золотистую прядь; оборотень не возмущался. Сначала Уна обрадовалась и замахала им, но через секунду поняла, что вокруг миншийца и Двуликого - значительно больше людей, чем Герн и четверо охранников лорда.
   По гальке, а после - по доскам пирса, шагала кучка незнакомцев. Темнота скрывала их лица, но Уна легко разглядела ножны - у кого-то за спиной, у кого-то на поясе - и рукояти мечей. Солдаты или рыцари.
   - Милорд...
   - Я ничего не знаю, леди Уна, - прошептал лорд Ривэн. - Надеюсь, Ваши друзья не попались.
   В его голосе ей послышалось неодобрение и лёгкий укор: мол, твердил же тебе - воспользуйся моим рекомендательным письмом, а теперь у нас, похоже, неприятности... Лис подскакал вприпрыжку и расшаркался своими длинными ногами.
   - Лорд Ривэн, леди Уна, добрый вечер и доброй ночи! - Иней, издав писклявый рык, выплюнул его волосы и перелетел на плечо к Уне. Она провела ладонью по серебристой чешуе - и почувствовала, как соскучилась за день по его тяжести и слабой боли от когтей. - Позвольте скромному менестрелю представить вам нашего нового друга. Лорд Иггит Р'тали!
   Из группы чужаков выступил приземистый широкоплечий человек - молодой мужчина с тёмной бородой и узкими, как у кота, глазами. На нём был полный рыцарский доспех: кольчуга и нагрудник, поножи, латные перчатки - и плащ с капюшоном. Без всякого герба. Пояс тяжелил короткий меч.
   Лорды Р'тали жили уединённо, но входили в число древнейших ти'аргских родов. Их земли были ближе к Старым горам, чем угодья любых других лордов: клочок скудной почвы и пара скал на северо-востоке Волчьей Пустоши. Возможно, поэтому об их семье ходило множество слухов - например, о родстве с агхами, которого они якобы не чуждались века назад. Уна всегда считала, что это нелепые домыслы (кто сказал, что от союза человека и гнома вообще может появиться потомство; да и кто из подгорного народа осмелится так уронить свою клановую честь?..) - но теперь, при взгляде на коренастую фигуру лорда Иггита, невольно засомневалась.
   - Леди Тоури, - прогудел Р'тали, приподнимая голову, чтобы посмотреть ей в лицо: он был на полголовы ниже. Крестьяне из Делга или Роуви дразнили бы такого Коротышкой... Уна подавила смешок от этой мысли и поклонилась ему. - Всегда мечтал познакомиться с Вами.
   Пустая этикетная фраза. Уна не помнила, чтобы кто-то из Р'тали хоть раз явился в Кинбралан, чтобы засвидетельствовать почтение или просто погостить. Ничего странного, конечно: ни дедушка, ни дядя Горо не отличались общительностью. Даже связи с соседями вроде семей Каннерти или Элготи давались им с трудом.
   А мать... Знакомство с Р'тали не могло показаться ей заманчивым - хотя бы потому, что те не обладали влиянием при дворе и жили такими же "горными дикарями", как Тоури.
   Тем не менее, Уна вежливо улыбнулась Иггиту.
   - Мне тоже очень приятно, милорд. Однако Вы выбрали странные обстоятельства, чтобы представиться мне, - поверх плеча Р'тали она поймала встревоженный взгляд Шун-Ди. Лис, напротив, лучился счастьем - и явно не собирался ничего объяснять. - И привели с собой... друзей? Вы тоже по делам в Хаэдране?
   - Можно и так сказать, - кивнул лорд Иггит. При свете факела, который держал один из его сопровождающих с длинным двуручным мечом за спиной, лицо коренастого человечка казалось лишённым какого-либо выражения. Но он пожирал глазами Инея - его тонкие кожистые крылья, выгиб шеи, день ото дня утолщающийся панцирь на гребнях и макушке... Уну потянуло снять дракона с плеча и ревниво прикрыть собой. - Но нашим главным делом и была встреча с Вами. Этот менестрель, - он небрежно мотнул головой в сторону Лиса, - связался с нами через агентов из Веентона. Сообщил, что едет к Вам и везёт... вот это поразительное существо.
   - Через агентов? - переспросила Уна. Она всё ещё ничего не понимала. Лорд Ривэн на всякий случай встал к ней поближе.
   Шун-Ди тихо застонал:
   - Жена трактирщика, так? Та, голубоглазая? - Лис кивнул, самодовольно снимая соринку с вышитого рукава. - И почему я не догадался...
   - Думаю, сейчас не самое подходящее время для беседы, милорд, - с поклоном вмешался лорд Заэру. - Не имею чести быть Вам представленным...
   - И не надо, пожалуй. У Вас дорелийский акцент, - заявил лорд Иггит.
   Бывший вор, к счастью, не обратил внимания на грубость.
   - Все мы в этом городе - ночью и инкогнито. Думаю, Вы правы и церемонии излишни. Так или иначе, эта леди планирует отправиться в путешествие, поэтому все мы несколько торопимся. Простите, но Ваше дело, срочность которого я не отрицаю...
   - ...должно и может быть решено немедленно, - промурлыкал Лис. Он снял сандалию с одной ноги и теперь щупал пальцами набегавшие на гальку волны - будто на прогулке. Уна выдохнула сквозь стиснутые зубы: как же бесит его спокойствие. - Продолжайте, лорд Иггит. Если мы и торопимся - то только скрыться от наместника, как и вы. Ночь длинная, всё успеется.
   - Может, я сама могу определиться? - не вытерпев, прошипела Уна. - Хватит уже и того, Лис, что ты привёл сюда многоуважемого лорда Иггита, когда...
   - Когда Вы готовитесь к магическому обряду? - горный лорд произнёс это, снова и бровью не поведя. Голос выталкивался из его глотки, как из глубокой бочки - глухо и внушительно. - Это очевидно, миледи. Все корабли на якоре, ни одно судно не ждёт Вас. И капитана с гребцами или матросами, готовыми принять Вас на борт, я тоже не вижу. Ну, а зеркало Отражений у Вас на поясе, - он усмехнулся, - и дракон на плече - доказательства явнее явного, видит Шейиз... Я понимаю, куда Вы собираетесь отплыть. И уважаю Ваш выбор.
   Лорд Ривэн незаметно подал знак своим людям. Те одновременно, как по команде, взялись за рукояти изогнутых ножей, а грузный Готор потянул из ножен короткий меч.
   - Тогда, возможно, Вы воздержитесь от того, чтобы отвлекать леди Уну? Её ждут серьёзные вопросы.
   - Пусть говорит, - сказала Уна. Она заметила, что никто из людей лорда Иггита не шелохнулся, а сам он по-прежнему восхищённо буравил глазами Инея - не проявляя агрессивных намерений. - Нам не нужны стычки.
   - Это точно, миледи, - лорд Иггит вдруг поклонился ещё раз и прижал кулак к груди. Так рыцари приветствуют своего лорда, а солдаты - военачальника. - Мы с братьями приехали просить союза. И Вашей помощи.
   - С... братьями?
   - Я имею в виду братьев по ордену, - ручищей размером с небольшой поднос лорд Иггит обвёл своих молчаливых спутников. - Все мы нуждаемся в Вас. И любой из ордена, кто осмелился бы причинить Вам вред, - его борода дрогнула от кровожадной усмешки, - получил бы от меня пару сломанных рёбер как минимум.
   Погрустнев ещё больше, Шун-Ди схватился за чётки: его угнетало насилие. Лис наклонился к нему и насмешливо зашептал что-то, прищурив жёлтые, тускло светящиеся в темноте глаза.
   - Из ордена, - повторила Уна. До неё наконец дошло - но от осознания не стало легче. Лорд Ривэн в недоумении смотрел то на неё, то на Иггита Р'тали. Наверное, разрывается между ликами владетеля Заэру, в руки которого попало столько ценных сведений о ситуации в Ти'арге, государстве-враге, и друга Альена Тоури, которому - по воле неведомо каких глумливых богов - встретилась его дочь. И, наверное, не в последний раз ему так разрываться... - Сколько вас всего, лорд Иггит?
   - Во всём Ти'арге - около двух тысяч человек, миледи, - гордо пробасил он. - И число постоянно растёт.
   - Так это вас называют...
   - "Коронники", да, - впервые подал голос один из товарищей Р'тали - угрюмый рыцарь с лицом, испещрённым шрамами. - Глупое имя, но оно прижилось. Мы уже не боремся с ним, хоть суть ордена и не в этом. То бишь - не только в том, чтобы посадить на старый трон в Академии короля с ти'аргской кровью.
   - А в чём ещё? - негромко, но с вызовом спросил Шун-Ди. - В чём, кроме восстания и новой войны - в пору, когда Кезорре грызётся с кочевниками Шайальдэ, Феорн не так давно захватили, да и боям Дорелии с Альсунгом не видно конца?.. Простите, милорд.
   Ахнув, он подавленно посмотрел на лорда Ривэна. Тот махнул рукой.
   - Ничего страшного. Я согласен с каждым Вашим словом, господин купец.
   Лорд Иггит надул щёки и вновь ударил кулаком по латам. Удар был такой силы, что Уна тревожно покосилась на стену вдали - вдоль неё расхаживают часовые, которым видна (а теперь и слышна) приличная часть порта и побережья. Их скрывает тень от утёсов и ночной мрак, но чем не шутит старуха Дарекра...
   - Мы хотим не новой войны, но нового мира, - прогудел он. - Мира, где Ти'арг обретёт свободу - ту, что имел на протяжении веков. Ту, что отобрал Альсунг. Мы унижались двадцать лет, леди Уна, так не пора ли поднять головы?
   - Это не Ваши слова, верно? - Лис издал мелодичный смешок - словно колокольчик звякнул, - отошёл от Шун-Ди и опять невинно забавлялся с водой. Лорд Иггит уязвлённо нахмурился: брови-щётки сошлись над переносицей.
   - Это наши общие слова, устав ордена. Но его в самом деле писал не я, а Риарт, - он вздохнул - кажется, с искренней скорбью. - Да хранят боги память о нём. Он был мне и вождём, и другом... - лорд Ривэн странно улыбнулся, услышав такую формулировку. - Никто не сумеет его заменить. Его убили по приказу наместника, - человек, державший факел, побагровел от гнева, - а потом пытались убить и Вас, миледи. Этого мы не простим. Риарт был молод, храбр и добр сердцем. Он мечтал спасти своё королевство. Он никому не желал зла.
   - Кроме альсунгцев и злокозненного лекаришки Велдакира, - пропел Лис, исполняя на гальке причудливый танец. Ветер трепал его волосы, как знамёна на сторожевых башнях.
   Все проигнорировали его замечание.
   - Я плохо знала лорда Риарта, - выдавила Уна. - Но скорблю о нём вместе с Вами. Однако он никогда не посвящал меня в то, чем занимается ваш орден. И никогда не просил... о содействии. До Кинбралана дошли слухи о вас уже после того, как на меня напали этим летом.
   Уну саму изумило, как бесстрастно звучит её голос. И это было не самое приятное изумление.
   Лорд Иггит смущённо запустил пятерню в бороду.
   - Он не хотел втягивать Вас в это до свадьбы. Не хотел делать участницей нашего дела против Вашей воли... Ну, и наместника остерегался. Он Вас берёг.
   - Как будущую жену или будущую королеву? - осведомился Лис. И, когда один из "коронников" свирепо повернулся к нему, со смехом поднял узкие ладони: - Извините, если позволил себе преждевременное упоминание, господа. У менестрелей длинный язык, Вы же знаете.
   - А ещё менестрели часто юлят и влезают не в своё дело, - с досадой пробормотал лорд Иггит.
   Королеву. Потрясающе. Этого ещё недоставало.
   Уна погладила скучающего Инея - пальцы скользили по шершавой чешуе. Собраться с мыслями никак не получалось.
   - То есть, согласно вашим планам, лорд Риарт должен был сам занять трон? - у неё не укладывалось в голове, что они вот так, запросто и прямо, стоя под открытым небом, обсуждают такие вещи. Уместнее было бы, будь она придворной дамой, изощрённой в интригах. Весь разговор происходил бы тогда при свете масляных ламп, где-нибудь в замке или в засекреченной, наглухо закрытой комнате городского особняка - со стражей у дверей, желательно при парочке магов. На ней было бы платье из кезоррианского или миншийского шёлка, а не льняная блуза и штаны. Дракона на плече заменил бы полупрозрачный платок или веер - такой, какими щеголяют аристократки в Академии, Энторе и (как говорят) знатные чары и эры бывшей Вианты. Вокруг вместо моря и грязного порта сгрудилась бы мебель из красного или чёрного дерева, книги, десятки дорогих безделушек...
   Уна поняла, что мысленно рисует кабинет лорда Ривэна, и ей захотелось истерически расхохотаться.
   - Отец и дед Риарта много лет потратили на то, чтобы изучить родословные древа - до самых мелких подробностей, - сказал лорд Иггит. - Было нетрудно установить, что семья Каннерти - ближайшие родичи его величества Тоальва Ти'аргского... Его покойного величества. Из тех, кого оставила в живых северная тварь.
   Это он о королеве Хелт? Смело. В тоне Р'тали Уне послышалось ненавидящее рычание дедушки Гордигера. Разница - в том, что старый лорд никогда не давал волю своей ненависти.
   И предпочёл сдать войскам "северной твари" свой замок, лишь бы не доверять его защиту сыну-колдуну.
   Безумие - или своя, безумная правота?..
   - Да, я слышала, что вторую жену короля Тоальва, королеву Дастию, в девичестве звали Дастией Каннерти. Но, кажется, она была всего лишь...
   - Кузиной деда Риарта, - кивнул Р'тали. - И всё же, судя по Книге Лордов, это неоспоримо. Никого не осталось из кровных родственников. Риарт имел право заявить права на престол.
   Лис зевнул, демонстрируя презрение к генеалогическим разбирательствам знати. Шун-Ди побледнел и, казалось, уже с трудом держался на ногах; Уне стало жаль его.
   - Так что, если бы он женился на Вас, леди Уна, Вы могли бы стать королевой возрождённого, свободного Ти'арга, - с чем-то, подозрительно похожим на благоговение, заключил рыцарь со шрамами.
   У Уны пересохло во рту.
   - Возможно, но я никогда не пыталась добиться подобного. И не претендовала на такую ответственность, - Иней кончиком хвоста хлестнул её по спине - больновато, даже через плащ. Уна вздохнула, подыскивая слова. - Брак не состоялся, но вы всё равно рассчитываете на мою помощь, лорд Иггит?
   - Да, ибо перед Вами - наш новый вождь, миледи! - воскликнул самый юный из группы мечников - почти мальчик. Крестьянин или фермерский сын, судя по лицу и выговору. Рыцарь в шрамах строго шикнул на него; лорд Иггит покраснел.
   - Вождь - слишком громко сказано. Я действительно помогал Риарту, и после его гибели братья по ордену сочли меня достойным руководить. Теперь я помогаю отстаивать права тех, кого притесняют альсунгские двуры, солдаты или сборщики податей. Все восстания и бунты против них в деревнях - дело наших рук, леди Уна. Как и тайная переправа оружия по Реке Забвения - для всех, кто захочет встать на нашу сторону. И подброшенные письма. И первые схватки на границе, на перевалах в Старых горах - мы устроили их весной, чтобы припугнуть Хавальда, но наместник скрыл всё от огласки...
   - И убийства приезжих двуров, и скандал с сорванными знамёнами на башнях Академии и в казармах стражи? - Уна натянуто улыбнулась, припоминая слухи и наделавшие шума события последних двух лет. - Вы опаснее, чем я думала, лорд Иггит.
   - Мы убиваем только тех, кто этого заслуживает, миледи. Только несущих в наши земли жестокость и беспредел.
   А наместник, наверное, точно таким же вершителем справедливости считает себя... Уна не стала говорить это вслух.
   - Всё это, полагаю, не обошлось без жертв. Помимо лорда Риарта, конечно.
   Лорд Иггит набычился - склонил громоздкую голову так угрожающе, что Уна отпрянула.
   - О да, миледи. Война есть война, а то, что происходит, наш орден считает как раз войной, пусть и без крупных битв. В стычках на перевалах погибло три десятка наших воинов из горожан и крестьян, в том числе, - он махнул рукой на юного мальчика, - двое братьев Ренни... Моя семья и семья Каннерти потеряли нескольких рыцарей, которые когда-то присягнули нам на верность. Они жили в наших замках, ели за нашими столами - и пали от рук прислужников наместника.
   - Ты забыл про Элготи, - мрачно добавил ещё один "коронник" - с жидкой бородкой, в рубахе, покрытой тёмно-красными пятнами от вина. Он походил на ремесленника и торговца, но сжимал рукоять короткого меча с отчаянной самоуверенностью.
   Уна задумалась: а тренируют ли хотя бы простолюдинов эти борцы за свободу - перед тем, как отправлять их в драку с альсунгцами, которые учат мальчиков обращаться с оружием, едва те сделают первые шаги? Да ведь любое из их предприятий - перехват писем, тайное убийство двура, переправа оружия - требует опыта и подготовки. Должной защиты, по крайней мере. Их горстка противостоит морю рыцарей и простых воинов, которые верно служат Альсунгу; как ни крути, в Ти'арге они останутся большинством. Несмотря на ворохи подброшенных писем с воззваниями и короной... Король Хавальд приучил чужеземных подданных к уважению и страху - ничуть не хуже своей предшественницы.
   По всё ещё бледному, осунувшемуся лицу Шун-Ди Уна видела, что его одолевают те же мысли. Миншиец перебирал чётки и поглядывал на бунтовщиков с таким видом, будто его слегка мутит.
   Всё-таки непонятно, как он решился пойти против Светлейшего Совета и законов Минши. Неужели причина исключительно в Лисе?
   - Элготи, - повторила Уна. - Лорды Элготи нам писали, но письма... - она осеклась: Иггиту Р'тали незачем знать об их разногласиях - а тем более о разрыве - с матерью. Разрыве. Разозлившись на себя, Уна тряхнула головой, и Иней возмущённо пискнул. - ...До меня не дошли. Что случилось?
   - Пару дней назад Нивгорт Элготи, из первых сподвижников Риарта, был убит в Меертоне. Мы не знаем, кто это сделал, но приказ однозначно исходил от наместника. Убийца был жесток, как безумец, - басовито выдохнул лорд Иггит. Лис отчего-то напрягся, прекратив пинать волны.
   - Почему? - вкрадчиво спросил он. - Если Вы желаете избавить девицу от ужасающих подробностей, милорд, мы поймём, но...
   За лорда Иггита ответил рыцарь в шлямах.
   - Нивгорта почти на куски разорвали, - мужчина поморщился и с гадливостью плюнул в гальку. - Выпустили кишки и всё прочее. А хватило бы кинжала в живот или в горло - ну или совсем просто: камнем по затылку. Он и кольчугу-то не носил никогда... Мы не творили такого с теми подонками-двурами. Неравноценная месть.
   Лорд Ривэн вздохнул и сжал Уне локоть. Она медленно покачала головой: всё в порядке. Лис выслушал рыцаря очень внимательно - а потом потянулся с бескостной гибкостью, вывернув длинные пальцы.
   - И что говорят те, кто видел тело?
   - Что поработал какой-то зверь, а не человек, - сказал лорд Иггит. - Лично я думаю, что наместник просто нашёл себе подходящего наёмника - кого-то без совести и границ. Может, обратился к кезоррианцам... Если его не покарают боги, покараем мы, - он скрипнул зубами: Уна удивилась, но отчётливо слышала звук. - Нивгорт не заслужил такого.
   Лис ничего не ответил: задумался, глядя на горизонт. Волны - местами высотой в локоть - словно повторяли узор жёлтой нитью на его менестрельской рубашке с пышными рукавами. Хоть что-то роднит его с лордом Ривэном: сорочье пристрастие ко всему яркому.
   Иней взлетел и завис где-то над головой Уны - решил размяться. Она плотнее запахнула плащ, скрестив руки на груди.
   - Всё, что вы делаете, заслуживает восхищения и уважения, лорд Иггит. Но чего вы просите у меня? Я помогла бы, будь это в моих силах. Но, во-первых, Кинбраланом сейчас управляю не я, а моя леди-мать. Во-вторых - у Тоури не осталось ни солдат, ни воинов, способных сражаться за ваше дело, - (она предпочла не упоминать единственного Эвиарта, оруженосца без господина - было бы как-то смешно и грустно). - На наших землях всего две деревни и несколько ферм. Жертвовать крестьянами, фермерами или слугами я не готова...
   - Такого мы и не требуем, - заверил лорд Иггит. Взгляд его плутовато-настойчивых глаз снова метнулся к Инею - к его серебристо-белому, пока не обросшему панцирем брюшку. - Но...
   - Моему дракону понадобится ещё много лет, чтобы вырасти и войти в силу, - сухо сказала Уна. Ей опять захотелось спрятать Инея от этих людей - и вдруг стало с новой силой ясно, почему Шун-Ди так оберегал яйцо от вельмож и магов Минши. - Не рассчитывайте на него как на оружие.
   - А он выдыхает огонь, миледи? - пролепетал юный Ренни - и ойкнул от подзатыльника, который отвесил ему мечник справа.
   - Он из другой породы, дышит раскалённым паром, - Уна прищурилась, глядя в лицо лорду Иггиту. - Но обваренный труп, господа, мало чем отличается от обожжённого.
   Лис развернулся на пятках и беззвучно зааплодировал. Лорд Ривэн зевнул, скрывая смешок одобрения. Даже Шун-Ди улыбнулся - правда, по-прежнему скупо и нервно.
   - Мы просим - нет, умоляем - о помощи и союзе, леди Уна, - лорд Иггит грузно опустился на одно колено. Галька и песок хрустнули под его весом, и Уна порадовалась, что они ушли с досок пирса. - Там, куда вы плывёте, есть силы, которые могут нас поддержать. По крайней мере, так говорят слухи и легенды... Всем известно, на что способна магия. Западный материк - земля магии, веками укрытая от людей. Те, кто плавал туда, рассказывают о кентаврах с конским телом, об оборотнях, о духах - вроде тех, что когда-то выручили столицу Дорелии, - он враждебно покосился на лорда Ривэна и со вздохом прибавил: - О драконах.
   - Я был на западе и прожил там более года, - вмешался Шун-Ди; его голос звенел от напряжения, а рабская татуировка на лбу в лунном свете почему-то проступала чётче. - Могу Вам поклясться, лорд Иггит, что все жители того материка разумны и развиты - может быть, кое в чём больше нас...
   - Великолепно, Шун-Ди-Го, - улыбаясь, громко выдохнул Лис. Шун-Ди смутился, но продолжил:
   - Они ни за кем не пойдут бездумно, как животные. Они не станут рисковать своими жизнями ради неизвестно чего. Использовать их в своих целях, обманывать их доверие - верх людской подлости, коварства и...
   Лорд Иггит усмехнулся и перебил:
   - Вы не на торговых переговорах, господин миншиец. Поумерьте своё красноречие.
   - Ну, я бы не отрицал так яро торговые переговоры... - едко протянул Лис. Его медовые глаза вновь сузились, остановившись на приземистой, коленопреклонённой фигуре Р'тали. - Ах, простите, господа. Менестрель вас больше не отвлекает.
   - Я сделаю то, что покажется мне целесообразным и... допустимым, лорд Иггит, - выговорила Уна, подобрав наконец максимально осторожные и размытые слова. Мать, пожалуй, гордилась бы её дипломатичностью. - Но не могу ничего обещать. Если кто-то из жителей запада согласится быть вашим сторонником, я приведу их. Однако не возлагайте на это слишком много надежд: нам ведь нечего... Нечего предложить им взамен.
   Горло сдавило - и смотреть хотелось почему-то не на Инея, а на Лиса. Уна заставила себя не отводить глаз от коренастого человека перед ней.
   - Также у меня есть ответные условия, раз уж мы заключаем союз, - Уна улыбнулась. Лорд Ривэн смотрел на неё с умилённым восхищением - так смотрят на умненького ребёнка, который вдруг начинает рассуждать, подражая взрослым. Или бывшего вора опять окружили тени прошлого? - Я не хочу подбивать народы запада на напрасные битвы. Новый король, кто бы им ни стал, должен быть порядочным человеком, готовым защищать Ти'арг. Лорды должны доверять ему. Возможно, даже выбрать его сообща. Учитывая, что род Тоальва прерван, это было бы справедливо.
   - Да будет на то воля богов, миледи, - серьёзно сказал лорд Иггит. - Мы все этого и добиваемся.
   - Кроме того, нужно сначала исчерпать все мирные пути и убедиться, что они не подействуют, - Уна приостановилась, заметив презрительную ухмылку рыцаря в шрамах, но всё же закончила: - Я имею в виду переговоры с наместником Велдакиром. И, возможно, с самим королём.
   - Глупые надежды... - произнёс кто-то из "коронников". Не добавили - надежды не видавшей жизни девчонки, - и на том спасибо.
   Тем не менее, лорд Иггит кивнул.
   - Мы попросим о переговорах, миледи. И, если они состоятся, то Вы будете присутствовать там. Даю слово Р'тали.
   Уна набрала в грудь побольше солёного воздуха.
   - И, наконец, новый король должен будет прекратить преследование магов в Ти'арге. Восстановить в правах их гильдии, их труд в городах и замках. Оставить в покое целителей. Вернуть доступ в Долину Отражений - и вновь позволить Отражениям пересекать наши границы, - Уна выпрямилась, когда Иней опять опустился к ней на плечо. Краем глаза она видела, как дракончик запрокинул голову; гребни на его спине воинственно встопорщились. Несчастный лорд Иггит будто бы ещё сильнее вжался в землю. - Я прошу о письменном договоре, милорд. Когда я вернусь с запада (при условии успеха), то сразу сообщу Вам. Мы встретимся и оформим всё это, как подобает... И, пожалуйста, встаньте.
   - Как прикажете, леди Уна.
   Лорд Р'тали поднялся - обросший бородой, низкорослый, похожий на одну из глыб Синего Зуба. Но глаза у него блестели при свете луны - немного иначе, чем раньше.
   - Я был глупцом, когда не завидовал Риарту... - прогудел он, будто сам себе, а потом прибавил: - Могу я просить ещё об одном одолжении?
   - Ах, неужто предложение брака перед богами и людьми?! - Лис всплеснул руками и бросился к своему узлу, где носил чехол с лирой. Уна в очередной раз задумалась, каким заклятием быстрее всего убить оборотня; зря она не спросила у Индрис. - О водяная Льер! Подождите, милорд, я обязан запечатлеть это в песне!..
   - Я имел в виду другое одолжение, менестрель! - прорычал лорд Иггит, схватившись за рукоять меча. Затем смиренно повернулся к Уне: - Вы позволите нам проводить Вас - увидеть Ваше отплытие?

***

   Колокол на главной башне Хаэдрана гулко ударил единственный раз, возвещая полночь. Его сосредоточенный удар повторили другие колокола: в храмах Шейиза, Эакана, Дарекры и Льер. Храм Аргье-Торговца, лукавого дельца с головой акулы, был разрушен ещё в первый год Великой войны, и Уна его никогда не видела. Дядя Горо рассказывал, что в той же многодневной битве с альсунгцами разнесли в щепки и статую корабля, которую прежде считали сердцем города.
   Она вслушивалась в скупой железный гул, раскатившийся совсем близко. Волны хлестали о берег уже с остервенелой силой; лорд Ривэн отвёл Уну от скалы, чтобы её меньше обдавало брызгами. Светлые клочья пены, врезаясь в камень, с рёвом бросались назад - точно злились из-за того, что их отвергают.
   Месяц, вместе с самыми яркими из созвездий, затянули тучи: от скал, моря и нависших над ним утёсов теперь разило угрозой. Иней летал над Уной, вычерчивая замысловатые спирали и круги, азартно сражаясь с ветром. Порывы то и дело отбрасывали дракончика назад и в сторону, к тёмному и блестящему, будто выдолбленному из базальта боку скалы. Уна, волнуясь, несколько раз мысленно позвала его Даром; сознание дракончика откликнулось сгустком дикого, наполненного отрывочного образами тепла - но на плечо к ней он не вернулся. Неудивительно: летать всегда интереснее.
   - Пора? - спросила Уна у Шун-Ди, неотрывно следящего за Лисом. Тот кивнул.
   Последними наступление полуночи возвестили колокола на сторожевых башнях и маяке - дальше к западу. Лорд Иггит отошёл к своим людям: те ждали его на пирсе, возле ящиков из-под товара, мотков верёвки и скопившегося за день мусора. Уну так измотала внезапная миссия не то посла, не то несостоявшейся королевы (ну не смешно ли?..), что было уже всё равно: останется Р'тали или уйдёт. Пожалуй, не мешать лишний раз чужой магии - тактично с его стороны.
   И хорошо, что он перестал наконец так алчно глазеть на Инея и так преданно - на неё... Уверения в преданности от едва знакомых людей Уну настораживали.
   А всё ведь Лис. Снова влез, перекроив её планы - и снова она поступает так, как удобно оборотню. Незаметно, исподволь, будто бы так и нужно. Шун-Ди, может, и привык к подобному отношению - но это совсем не значит, что она, Уна Тоури, тоже обязана привыкать. Это обидно, это обескураживает... Это неправильно. Даже если Лис действительно не желает ей зла.
   Даже если не он устроил ту игру, в которой Уна сейчас чувствует себя пешкой. Не он, и не Риарт Каннерти, и не наместник Велдакир. Кто же тогда? В самом деле - судьба или боги?
   Лис подошёл к кромке воды и развязал тесьму на кошеле; его явно не тревожили ни волны, ни ветер. Кожаный мешочек цвета травы казался чёрным, а посыпавшиеся из него крупные монеты с неизвестной Уне чеканкой - серебряными. Хотя Лис говорил о золоте боуги...
   "Ночь меняет краски, - сказала Индрис, когда уговаривала её вытрясти правду из матери - перед тем безумным сбором ежевики. - Меняет краски, и звуки, и нас. Стекло зеркала проясняется, а магия выходит на свободу".
   Как только монеты с плеском упали в воду, Уна ощутила именно это - освободившуюся магию. Что-то невидимое, упорное и тугое толкнуло её в грудь и живот, заставив согнуться пополам; лорд Ривэн обеспокоенно рванулся к ней, но она покачала головой. Тело охватил жар - вопреки ветру, беспокойной громаде воды и влажным камням под подошвами. Знакомая боль в висках с каждым ударом отдавалась колотьём в пальцах; воздух дрожал и звенел от напряжения - так, как если бы звон полуночного колокола ещё не погас в нём.
   Тоненько рыкнув, Иней выдохнул - и струя густого, непрозрачного пара вырвалась из его пасти. Несколько секунд ничего не происходило, лишь Сила продолжала растекаться по берегу. Магия захватывала их всех - каждого обнимала с жаром возлюбленной, - и Уна слышала, как древнее золото поёт, опускаясь на дно. Низко и еле слышно - поёт монотонную, скорбную песню о землях за океаном, о зарослях сосен и кипарисов, о пещерах, озёрах и ледниках. О пустыне, которой нет больше места в Обетованном, и о навсегда ушедшем бессмертии. О плясках на лесных полянах - в кругу, до самозабвения - и о драконьих поединках, что закончились пять, или восемь, или двенадцать тысяч лет назад - закончились ничьей победой, ничьим поражением.
   О сердце смертного на весах Хаоса и Порядка.
   Об узоре ветвей и нитей. О свистящем ветре в стрелах кентавров. О жертвенниках в честь духов, чья плоть прорастает корнями, тёрном и мхом. О стуке бубна, о побеге оборотня в ночь - за добычей; о горько-солёной, горячей крови во рту...
   О последнем крике - о песни песней - перед тем, как уйти. О любви и боли без исхода, без завершения. Об утраченно-найденных крыльях.
   Уна подняла голову и посмотрела на море. По щекам текли слёзы - в точности как тогда, в день обретения зеркала из огня. Сейчас зеркало полыхало, испуская холодное синее сияние. Свет бил из-под плаща Уны, словно она была прикрытой колпаком свечой.
   Там, где стоял Лис, вода теперь бурлила, как кипяток, и закручивалась шумными воронками. Пусть, пожалуйста, часовые на стенах примут это за очередную бурную ночь на море - не более... Пожалуйста. Уна не знала, к кому обращаться с такими глупыми мольбами.
   Вода бурлила и пенилась, отпуская своё содержание. Свою серебристо-белую, порождённую чарами суть.
   Корабль. Белый корабль - будто во сне.
   - Он, - хрипло выговорил лорд Ривэн у Уны за спиной. - Тот же самый.
   - Тот же самый?..
   - Он увозил на запад нас с Бадвагуром и Вашим отцом. И разрушился в шторме, - по голосу было слышно, что дорелиец улыбается. - Понятия не имею, как такое возможно.
   - Возможно всё, милорд, - странным тоном отозвался Лис, отступая. Корабль приближался - плыл прямо к берегу, невозмутимо разрезая волны острым носом и гладкими, по-лебединому выгнутыми боками. Нос украшала резная фигура дракона, раскинувшего крылья; Уна вздрогнула, когда на мачтах с коротким хлопком появились белые паруса. - Смотрите.
   - Там нет ни гребцов, ни штурвала, - сказала Уна - сама не представляя, к кому обращается. Синее свечение усилилось, затопив её в рост. - Как же?..
   Она осеклась. Корабль обогнуло несколько бледных фигур: над волнами мелькали то руки - тонкие и изящные, но неживые, как мрамор, - то серебристая чешуя. Нечто незримое будто толкнуло Уну в спину, и она пошла к воде, им навстречу, запахивая плащ.
   Корабль встал, качаясь на волнах: он сел бы на мель, если бы подплыл ближе. Одна из фигур в три стремительных рывка одолела расстояние между ними. Пальцы, перехваченные полупрозрачными перепонками, царапнули мокрую гальку; на Уну вопросительно взглянули бирюзовые глаза - без всякого выражения, сами в себе, как старое стекло. Пряди волос - зелёные и бурые, точно водоросли - протянулись далеко, почти касаясь раздвоенного конца хвоста. Хвост бил и плескал по воде, вверх-вниз, удерживая лёгкое тело. Уна видела, как звёзды мерцают в глазах русалки - и как синими огоньками в них дробится магия её зеркала.
   Нужна плата. Плата кровью.
   Уна облизала губы, на которых осела соль. Она не знала, кому принадлежит хриплый, приглушённо-гортанный голос у неё в голове. Не знала, на каком шипящем наречии он выразил своё требование.
   Но чувствовала, что требование справедливо.
   - Они просят заплатить, Лис. Это древние чары. Всё должно быть оплачено.
   В кулаке у Лиса уже блестел маленький нож - что уж говорить о клыках, те всегда наготове. Янтарные глаза Двуликого обратились к русалке. Он тихо усмехнулся.
   - Знаю. Я бы отдал свою, но им нужна иная кровь, Уна... Ты понимаешь, чья? Кровь с Даром. Та, на которой Хаос оставил свой след.
   Платил ли ты так же, отец?
   Уна кивнула. Потом протянула руку - и не издала ни звука, когда запястье пронзила кусачая боль.
  
   ГЛАВА XXVII
   Западный материк (Лэфлиенн). Степь к востоку от Великого Леса. Стоянка садалака кентавров под предводительством Арунтая-Монта
  
   Следы вели к лесу - к зелёной стене буков, тисов и деревьев Гаар с треугольной листвой, чей дурманящий сок способен и отравить. Лес темнел на западе, и вот уже третью луну садалак Арунтая-Монта, сына пегого Метея-Монта и мудрой вороной Хас-Тинты, день ото дня видел, как за него опускается солнце. Их прежнюю стоянку - намного севернее, за илистой равнинной рекой Мильдирмар - стали всё чаще беспокоить набеги оборотней-волков, да и травяные запасы были съедены почти подчистую. Впрочем, Двуликие не были главной напастью: стрелы и быстрые метательные ножи легко их отпугивали. Руду для оружия садалаку Арунтая поставляло дружественное селение боуги с гор на северо-востоке от Леса; их договору минула не первая сотня солнечных кругов. Ни для кого не секрет, что кентавры владеют кузнечным искусством лучше всех на материке - как и то, что ни один уважающий себя кентавр не выдаст этих тайн чужакам... Однако были и те, чьей алчности оружие не мешало. Садалаку досаждали грифы - мерзкие твари с облезлыми шеями, вечно гонимые голодом и злобой. Они разворовывали запасы корней, фруктов, грибов и ягод, клевали травяные навесы, оскверняли тела умерших, ещё не преданные огню. А главное - ранили и похищали самых маленьких жеребят, тех, кого ещё нетвёрдо держали ноги. После Великого Исхода - после дня, когда Пустыня Смерти сгинула из Обетованного вместе с бессмертными тауриллиан, - выжившие грифы утратили дом, и теперь их зловонные колонии расплодились по всему континенту.
   Третье похищение подорвало терпение главаря. Арунтай-Монт созвал старейшин, учёных Интов и звездочётов Тунтов в Большой Круг, и все сошлись на том, что нужно скакать дальше на юг. Место для стоянки выбрали неплохое, но слишком открытое: продвигаться ещё дальше, к холмистой Равнине Чар, сосновому лесу и Паакьярне, не хотели уставшие от долгого перехода женщины, больные и старики. Их в садалаке было большинство, поэтому Арунтай-Монт не имел права воспротивиться. Стоянка вновь расположилась на плоской, открытой всем ветрам земле под сочной травой, вереском и медуницей. Арунтай надеялся оторваться от тех двух или трёх стай Двуликих, что заключили союз против его садалака. Это ему, казалось бы, удалось - волки, слава Порядку, не устремились вслед за ними, оставшись севернее. А вот атаки грифов не прекратились.
   Фарис-Энт вздохнул и провёл ладонью по лбу, стирая испарину. Сезон суши, судя по всем календарям и привычкам, должен был уже лететь к концу - но на этот раз почему-то затянулся, и солнце будто бы становилось только свирепее. Фарис всегда плохо переносил жару и в душные дни вроде этого предпочитал укрываться под навесом. Тень, помимо всего прочего, способствует работе ума и спокойному размышлению - а что ещё нужно для Энта, чтеца-толмача?
   Но сегодня, выйдя поразмяться на рассвете, Фарис-Энт заметил свежие следы. Он не был ни воином, ни следопытом, как Арунтай-Монт и его товарищи; однако тревога за садалак, половина которого пока пребывала в царстве снов, погнала его вперёд. Трава была ещё примята, а сухая земля с ночи сохранила чёткие отпечатки лап. Их цепочка от стоянки тянулась к лесу и пропадала в чаще. Фарис нерешительно замер, когда на него повеяло тенью и замшелой, древесной затхлостью.
   - Тебе бы здесь понравилось, любовь моя, - прошептал кентавр, не надеясь на ответ.
   Следы были лисьими.
   Маленькие, аккуратные, с точёным рисунком лап. Молодая лисица с тонкой костью - и предприимчивым умом, судя по тому, что забралась так далеко от Леса... Стаи-племена волков-оборотней, пожалуй, превосходят всех Двуликих и числом, и объёмом доставляемых неприятностей. Так что Фарис-Энт видел достаточно волчьих следов в своей жизни, чтобы не спутать их с любыми другими.
   Фарис переступил с копыта на копыто, борясь с искушением войти в Лес. Лисы. Это странно: Двуликие-лисы крайне осторожны и редко позволяют себе приблизиться к садалаку. По крайней мере, на своём веку (пока недолгом - всего-то восемьдесят три солнечных цикла) кентавр-переводчик не припоминал ни одной открытой схватки с ними. Как и ни одного торгового или иного договора. Все разногласия обычно улаживались мирно; лисы предпочитали либо укрываться в глубине Леса, не претендуя на земли вплотную к степи, либо (в случае угрозы) оставлять битвы Двуликим посильнее - тиграм, хищным птицам или тем же волкам. А однажды, ещё в садалаке Кару-Монта (Фарис жил там, пока был жеребёнком: потом его отец из-за ссоры с вожаком сменил садалак), толмач видел Двуликую с обликом рыси. Она двигалась, точно вихрь или молния, и сразила пятерых или шестерых сильнейших в садалаке воинов - причём это, казалось, не составило для неё особого труда.
   Но чтобы лисы сами вели себя так дерзко... И, однако, ничего не утащили. Ночной гость мог, конечно, украсть овцу или ягнёнка из стада, что пасётся неподалёку, - но следы крови или клочья шерсти не попались толмачу. Их садалак, подобно многим другим, перегонял по степи несколько овечьих отар. В сезон дождей и в холодные луны на севере с них вычёсывали шерсть для накидок, толстых навесов и одеял; в другое время - доили, чтобы жеребята могли полакомиться молоком и творогом, а боуги - получить вожделенное масло в обмен на воск, мёд, древесину или амулеты от тёмной магии.
   И, кем бы ни была наглая лисица, она не тронула ни запасы кентавров, ни их овец... И никого из самих кентавров. Приходила одна - и ушла обратно, будто побывав на прогулке.
   Или в разведке.
   Фарис-Энт вздохнул снова, уже куда горестнее. Лес темнел перед глазами, манил его сплетением ветвей и кряжистыми, шершавыми телами стволов. Он знал, что там, в прелой чаще, ему нет места - звёзды дали кентаврам иную судьбу, иной, распахнутый под небом простор для жизни, - но рвался туда всем своим существом.
   Ведь Возлюбленная сродни Лесу. Возлюбленная проводит там все свои дни - и белки, кролики, куропатки, даже олени дрожат, завидев из-за деревьев её изумрудное сияние... Возлюбленной нравится зелёный. Она сама говорила Фарис-Энту.
   Посмеет ли он утверждать, что достоин её, если опять не попытается?.. Кентавр поёжился от презрения к себе. Трус.
   Фарис-Энт занёс ногу, чтобы переступить невидимую черту - и в следующий миг нечто красное и поразительно быстрое прыгнуло прямо ему на грудь.
   Кентавр вскрикнул от боли, пробравшей от макушки до копыт. Он отвернулся, защищая лицо, и попробовал отодрать от себя кусачее, бешено царапающееся создание. Пальцы погрузились в мягкую шерсть - но оно непрерывно крутилось, извивалось и когтями оставляло кровавые борозды у Фариса на рёбрах, явно силясь дотянуться до глаз. Красный хвост бил его по торсу и передним ногам; где-то там же дёргались задние лапы лисицы, и когти на них оказались не менее острыми.
   У него нет оружия, вот в чём беда. Нет ножа и даже бесполезного сейчас лука, чтобы воткнуть лисице стрелу в глаз... Только вощёные таблички, прикреплённые к поясу. Парочка любимых текстов и незавершённые переводы древних мудрецов - кентавров и боуги, агхов, людей и тауриллиан. Фарис не расставался с табличкой до тех пор, пока работа не начинала походить на законченную.
   И сейчас это сыграло с ним злую шутку: вес табличек, вкупе с обезумевшей лисицей, тянул к земле. Повсюду мелькали когти, зубы и алая шерсть. Фарис-Энт стоял, бестолково отмахиваясь; рук не хватало, чтобы схватить вертлявое создание за шею или бока. По его собственным бокам уже вовсю текла кровь. Наконец кентавр выпростал одну руку, выпрямил локоть, напрягся - и почти сжал лисицу; но она сомкнула клыки на его предплечье.
   Боль теперь стала невыносимой, перед глазами засверкали огненные круги. Фарис рухнул на колени, а после - набок, придавив таблички. Он не расслышал, когда над ним просвистела стрела.
   Лисицу отбросило назад, она разъярённо зашипела, и когти с зубами оставили его. Раздался громкий хлопок; что-то вспыхнуло. Дикая боль не дала Фарису-Энту до конца понять, что случилось, но над собой он увидел крепкую смуглую женщину в тунике из красной шкуры. На полусогнутых ногах, с перекошенным от злости лицом, женщина на миг замерла у кромки леса. Она прижимала ладонь к ране под ребром - оттуда торчала стрела. Женщина лающе прокричала несколько фраз кому-то за пределами зрения толмача; привычка не позволила ему не разобрать смысла.
   Потом Двуликая развернулась и скрылась в Лесу, между старыми тисами. Лишь красная шкура мелькнула.
   Фарис-Энт тяжело дышал. В ноздри ему бил запах травы и крови. Царапины и укусы сочились, весь он был горячим, мокрым - унизительно поверженным.
   Хорошо, что Возлюбленная не видит его сейчас. Слава Порядку.
   Фарис попытался встать. Не получилось - зато боль вынудила его заскрипеть зубами, беспомощно поджав задние ноги. А затем перед глазами, в которых уже темнело, вдруг возникли чужие ноги. Поверх копыт начиналась шкура в пятнах и разводах белого и чёрного.
   Фарис-Энт помнил этот окрас - и ещё узнал оперение на стреле. Он приподнял голову.
   - Спасибо, Арунтай-Монт... Прости, я...
   - Что сказала Двуликая, толмач? - жёстко спросил вожак. Что ж, он имеет право на жёсткость: нечего переводчику лезть туда, куда...
   Охх.
   - Сказала, чтобы мы убирались прочь от Леса... - выдохнул Фарис-Энт. - И что это... земля Хаоса... Как больно, Арунтай... Не рассказывай Йарлионн, если... встретишь...
   И тьма застила собой и траву, и кровь, и Арунтая-Монта.

***

   Фарис-Энт очнулся, лёжа точно так же - на боку, с вытянутыми ногами. Он не привык к такому положению и, кряхтя, напряг мышцы, чтобы подняться; но боль остановила его, а повязки из тонкой шерсти - они обнаружились на груди, животе, передних ногах, даже на крупе - сразу напитались кровью. Фарис-Энт, как и положено честному кентавру, преисполнился благодарности к целителям, но поморщился: и царапины, и укус на предплечье покрыли жгучей кашицей из трав. Теперь повсюду кололо и щипало, будто Фариса присыпали горькими приправами, которыми так любят травиться Двуликие с южных равнин, принимая человеческий облик.
   "Если твой брат из садалака не стоит на ногах - отдай его тело духам", - говорят кентавры гуникар - приверженцы древней мудрости, остерегающиеся всего нового. И вправду: пока кентавр жив, его дело - стоять или степенно идти по Гирдиш, по дороге своей жизни, предугаданной звёздами. Или бежать, если поблизости враг. Когда ноги не держат - это очень, очень дурной знак.
   Покосившись наверх, Фарис увидел навес из ивовых прутьев. Рядом с кучей сена, на которую его положили, стояли глиняные и деревянные чашки; в одних была подогретая вода, в других - травяные мази или порошки. К верхушкам шестов, под самым навесом, были примотаны пучки подорожника, тысячелистника, клевера и ещё многих сушёных растений, имена которых вылетели из памяти Фарис-Энта. По обилию и разнообразию трав он и догадался, под чьим навесом находится.
   - Доброго пути тебе, Нгуин-Кель, - сказал он, приветствуя целительницу традиционной формулой. - И мягкой травы под копытами.
   Голос звучал хрипло, слегка дрожал - впрочем, как и положено слабаку, который потерпел поражение от одной-единственной лисицы. Фарис-Энт вздохнул, ощущая боль в помятых рёбрах. "Злая гордыня" - ишдир - порицается среди кентавров, но разве в его случае это не иное, не гордость за поруганную честь?..
   Какая там гордость, - мысленно сникнув, признал Фарис-Энт. Ничего нового, собственно, не произошло. Он остался тем, кем уже прослыл в садалаке: слабаком и трусом, не способным себя защитить.
   - И тебе мягкой травы, редких дождей и доброго солнца, Фарис-Энт, - отозвалась Нгуин-Кель. - Тебе лучше не шевелиться.
   Она стояла у входа, помешивая что-то в небольшом котелке; в рыжем хвосте и на холке застряли травинки. Волосы - тоже рыжие, как костёр - целительница заплела в три косы: показала, что сегодня ей предстоит напряжённая работа. Женщины степных садалаков распускают волосы лишь в дни отдыха или битвы; в других частях материка, однако, у кентавров есть и иные обычаи. Фарис почти всю жизнь провёл, кочуя по восточным степям, и не мог об этом судить.
   - Спасибо тебе, - печально сказал Фарис-Энт. Нгуин-Кель обернулась к нему с улыбкой:
   - Семь.
   - Семь?..
   - Ты вздохнул седьмой раз с тех пор, как Арунтай-Монт приволок тебя сюда, переводчик. Что-то тебя гнетёт, - Нгуин-Кель опустила на котелок крышку, прижав её камнем: наверное, зелью нужно настояться. - Мне дозволено знать - или у всякого свой Гирдиш?
   Скромность и сдержанность, присущие женщинам-кентаврам, не позволили ей вдаваться в расспросы. Фарис-Энт отвёл глаза. Может быть, в беспамятстве он опять бредил о Возлюбленной, да к тому же на разных языках? Фарис-Энт свободно говорил и читал на восьми наречиях, и ещё на четырёх мог объясниться при необходимости. Но если он трепал всуе имя Возлюбленной... Какой стыд! Однажды уже довелось вот так опозориться, и он не хотел повторений.
   - У всякого свой Гирдиш, - ответил Фарис, надеясь, что не обидит Нгуин-Кель. Та просто кивнула; потом подошла к нему и наклонилась, осторожно прощупывая повязки. - Я здесь долго?
   - Не очень. Солнце сейчас в зените.
   - Это хорошо. А мои...
   - Таблички вон там. Я сложила их стопкой. Постаралась не повредить, Фарис-Энт.
   Состояние одной из повязок не устроило целительницу. Она завела руку за спину Фариса и ослабила узел; в другой руке тут же очутилась чистая полоса из шерстяных нитей. Нгуин-Кель быстро обработала полосу бурой мазью, заново прикрыла борозды от когтей листьями подорожника и сменила повязку так ловко, что боль не успела прийти к толмачу. Надо бы подарить ей перевод какой-нибудь из песен северных майтэ, - растроганно подумал Фарис. Он был не особенно искусен в переводе песен и стихов, но женщинам такие дары всегда приятны.
   Речь, конечно, не о песнях Эсалтарре. Фарис-Энт давно поклялся, что все его переводы драконьих текстов (записанных, конечно, с устных вариантов - и в основном писцами древности) принадлежат Возлюбленной - ей одной. И держал свою клятву.
   Вот бы это могло принести хоть какую-то пользу Возлюбленной или доставить ей радость... Неужели он в самом деле столь никчёмен?
   Фарис-Энт не заметил, как вздохнул в восьмой раз.
   - Арунтай-Монт был озабочен и раздражён, но не разъяснил, что случилось, - сказала Нгуин-Кель, прополаскивая полосу шерсти в глубокой миске. С мозолистых, не по-женски сильных пальцев тихо стекала вода. - Снова оборотни, ведь так?
   - Так, - Фарис-Энт прочистил горло. - Арунтай занят? Ты не могла бы привести его?
   - Он сам об этом просил - привести, как только ты очнёшься, - Нгуин-Кель двинулась к выходу; её копыта ступали совершенно бесшумно. Как лапы той лисицы. - Ушёл под свой навес, созвал нескольких воинов и звездочёта. Мне кажется, он сам не свой, - она помедлила, печально помахивая хвостом, - и мысли его затуманены.
   Фарис-Энт не ответил. Он уже понял, что вождь садалака нацелился на войну с грифами и Двуликими, и переубедить его будет не так-то просто. Арунтай слишком зол на оборотней, слишком много в нём старых обид... И нет таких веских причин беречь свою жизнь, как у Фариса.
   Нет Возлюбленной.
   Вскоре Нгуин-Кель вернулась. За ней вошло трое гостей: под навесом стало тесновато. Фарис-Энт вынужден был лежать, глядя на них снизу вверх и проклиная собственную слабость.
   - Привет тебе ещё раз, переводчик, - сказал Арунтай-Монт. Взгляд, брошенный им на подстилку и чашки, сулил смесь жалости и раздражения. - Нашу первую встречу утром не благословили духи.
   - Ну, тут можно поспорить... - хмыкнул Фарис; однако, вчитавшись в лицо Арунтая - обветренное, сурово потемневшее за солнечный сезон - понял, что шутки неуместны. Вождь садалака равен всем своим братьям и сёстрам, но несёт ответственность за них. Он - лицо той семьи духа, которой является каждый садалак, какие бы раздоры и неурядицы ни возникали внутри. И сегодня простой толмач провинился перед вождём. Он ощущал - да и все в обители Нгуин-Кель, пожалуй, ощущали - как железная воля Арунтая-Монта пригибает к земле, вычерчивая в чужих мыслях руну долга. - Знаю, я поступил глупо, а ты спас меня. Прости, Арунтай-Монт. Пусть духи подарят тебе мягкий путь в знак моей благодарности.
   - И зачем? - вяло спросил Гесис-Монт.
   Светло-серый молодой кентавр встал по левую руку от Арунтая, скрестив руки на широченной груди, и то и дело зевал. Воин, как и Арунтай-Монт (на это указывала вторая часть имени), в садалаке он слыл засоней и лентяем - просыпался, когда солнце уже близилось к зениту, а ел за троих; тем удивительнее было, что он же считался лучшим из лучников. На стрелах Гесиса, казалось, лежали чары: едва ли он когда-нибудь промахивался. Фарис видел, как он с немыслимых расстояний попадает в монетки боуги - даже против ветра или в дожди. А тот сокол-Двуликий в полёте, служивший бессмертным тэверли... До сих пор жутко вспоминать.
   - Что зачем? - уточнил Фарис-Энт.
   - Зачем пошёл?
   Нгуин-Кель, всё ещё возившаяся с котелком, украдкой улыбнулась. Гесис Лучник редко ронял больше двух слов сразу - закрадывалась мысль, что для него чересчур такое напряжение.
   - Я... Я думал, что...
   Фарис-Энт обречённо осёкся - и, разумеется, вздохнул. Кто знает, зачем он пошёл за лисицей, да ещё без оружия. Кентавры почитают разум, а он тут явно бессилен.
   - Что это просто лисица, не оборотень? Что она вышла в степь поймать пару мышей? - Арунтай махнул рукой - мол, что с тебя взять, уж копался бы дальше в своих табличках и не лез туда, где место настоящим мужчинам. - Мог бы уже и научиться различать по следам, Фарис-Энт. Двуликие крупнее обычных зверей. И потом, алая шерсть - она не навела тебя на мысль, что нужно защищаться?
   - Навела, - убито пробормотал Фарис-Энт. Он с отвращением чувствовал себя жеребёнком, которого отец вновь отчитывает за неуклюжий бег, нечистоплотность или непочтение к старшим... С точки зрения отца, эти три порока были главными у любого - до Дня Зрелости, когда бесполые перед лицом духов жеребята становятся мужчинами и женщинами. Отец был образцовым кентавром. И теперь, когда его Гирдиш в Обетованном окончен, Арунтай-Монт - единственный, кто может говорить вот так с Фарисом-Энтом.
   Но не единственный, кому он это позволяет. У Возлюбленной есть право говорить с ним, как ей будет угодно, отдавать любые приказания... Если они ещё когда-нибудь встретятся.
   Вера в это поддерживала Фариса-Энта. Лишь она заставляла встречать рассвет, бродить по степи и переводить без отчаяния.
   Но показывать это окружающим ни в коем случае нельзя. Фарис-Энт давно смирился с тем, что для садалака его любовь - постыдный изъян. Кентавры уважают чужой Гирдиш: вмешаться в чужую судьбу - верх бестактности... А вот молчаливое неодобрение - другое дело. Никто из собратьев открыто не указывал Фарису-Энту, как ему жить, но никто и не отказывал себе в удовольствии продемонстрировать это своим тоном, поведением (старики, кентавры гуникар, гордо именуют это "личным примером") или насмешливыми намёками.
   - Ладно, что сделано - того не исправить, - Арунтай-Монт приложил ладонь ребром ко лбу, без слов заявляя, что тема закрыта. - Нас сейчас должно волновать иное. Верно, Паретий-Тунт?
   Старец Паретий, пришедший третьим, был Тунтом - знатоком созвездий, хотя вполне мог бы зваться и учёным-Интом. Один из тех, кто когда-то обучал Фариса-Энта языкам, философии и астрономии; причём, как назло, самый строгий и сухой из наставников. Трудно представить, сколько поколений жеребят прошло через его выговоры и наказания, чтобы спустя много солнечных циклов признать, что кое-какие из них действительно были полезны.
   - Верно, вождь, - кивнул Паретий. Его подслеповатые глаза сверкали чёрным - ещё более непроглядной чернотой, чем вороная шкура. В крючковатом носе Фарису-Энту мерещилось что-то хищное. - Звёзды предвещают нам беды.
   Паретий-Тунт считал Фариса талантливым, но нерадивым переводчиком. Вдобавок Фарис-Энт подозревал, что слухи донесли до старика историю с Возлюбленной - а значит, тот, как всякий гуникар, видит в нём кентавра, безвозвратно испортившего свой Гирдиш, обманувшего надежды садалака и родителей. И никакие пророчества, расшифрованные по звёздам, не сподвигнут его передумать.
   - Это понятно, - поморщился Арунтай-Монт. - Беды обеспечены, раз и дальний переход не заставил этих кровожадных тварей отступить... Если волки, лисы и грифы заключат союз, мы будем драться.
   - Дело, - сонно сказал Гесис-Монт. Фарис промолчал.
   - Беды другого рода, - Паретий-Тунт, прищурившись, огладил седую бороду. Фарис-Энт припомнил в этих узловатых пальцах палку, чертившую ломаные созвездия на земле, - и стало почему-то совсем тоскливо. - Я говорю об угрозе Двуликой, которую слышал толмач. Ты сказал, она упомянула Хаос. Это согласуется с тем, о чём мне уже четвёртую луну кричат звёзды, - старик посмотрел на Фариса, как бы (или на самом деле) не видя его. - О магии Цитадели Хаоса. О тёмной магии.
   Нгуин-Кель замерла, прекратив помешивать лекарство. Фарис-Энт задумался; в грудь змеёй вползала тревога. Усиление Хаоса. Это угрожает Возлюбленной. Но ведь Паретий-Тунт может и ошибаться - о духи, вот бы он ошибался...
   - Плохо, - заключил Гесис-Монт, поправляя перевязь колчана.
   - Думаешь, оборотни и грифы опять связались с Хаосом? - быстро спросил Арунтай. - Как тогда, с тэверли?
   Паретий-Тунт пожал плечами.
   - Об этом звёзды не говорили. Я вижу лишь общие очертания - точно знать события будущего никому не под силу. Жизнь изменчива и текуча, как ветер в степи, Арунтай-Монт, но нам следует готовиться к худшему.
   Ещё бы. Как это в духе его философской школы. Фарис-Энт решился подать голос.
   - А если... Если всё-таки отступить? Я понимаю, их набеги и налёты оскорбительны, их не стерпеть просто так. Но в битвах мы можем не выстоять - особенно если оборотни заманят нас в Лес... И если несколько их стай правда объединились.
   - Садалак, - внушительно сказал Гесис-Монт. - Сила.
   - Мы не глупцы, Фарис-Энт. К чему давать оборотням загонять нас в ловушку? - Арунтай опасно усмехнулся. - Наоборот, это мы выманим их в степь, на открытую местность - как делали уже не раз. Ты забыл последнюю схватку?
   - Не забыл. Но в тот раз волки были одни: им не помогали ни лисы, ни грифы с воздуха.
   - Лук.
   - Лук луком, Гесис-Монт, но их очень много... Возможно, больше, чем нам кажется. А оборотни весьма серьёзно настроены, - воображение Фариса опять нарисовало лицо женщины-оборотня - грязное, озлобленное, в брызгах крови. Мощь ненависти, с которой она крикнула "Убирайтесь!", испугала его. Дело вряд ли в простой делёжке земли, и это всё осложняет. - Садалак понесёт большие жертвы - и, может быть, зря. Дети будут под угрозой, безоружные женщины - тоже, - он поймал признательный взгляд Нгуин-Кель. - Так что я предлагаю переговоры или отступление.
   - Нет толка разговаривать с теми, кто продался Хаосу, - отрубил Паретий-Тунт, подчёркнуто не обращаясь к Фарису. - Двуликие по-прежнему поклоняются ему, и это никогда не изменится. А грифы - идеальная мишень для того, кто пожелает захватить чужой разум. Мы убедились в этом с тауриллиан, и другие доказательства не нужны.
   - Война, - подтвердил Гесис, завершив очередной зевок.
   - Это огромный риск. К тому же мы не владеем магией. А если эти лисы - из племени той знаменитой Пурпурной Лисы-колдуньи, главной силы тэверли? Помните, что она творила в степях и в Лесу двадцать солнечных кругов назад?
   Несчастливая мысль пришла Фарису в голову только что - и лучше бы не приходила. Раны засаднили с новой силой.
   - Пусть даже и так, отступать нам некуда, толмач, - сказал Арунтай-Монт. - На западе - Лес. На востоке, за степью - хребет Райль и побережье. Южнее степь заканчивается, Лес вдаётся в неё всё глубже, пока не захватывает. Попроси Паретия-Тунта принести тебе карту, если память не удержала её.
   - Я имел в виду север, - тихо выговорил Фарис-Энт. Удачнее случая не представится: сейчас Арунтай хотя бы чуть-чуть готов его выслушать - несмотря на присутствие Гесиса и Паретия...
   Любимая, есть ли у нас надежда?
   - Север? - Арунтай-Монт приподнял брови. - Вернуться к реке Мильдирмар, прямо в лапы к волкам?.. Смешно, переводчик. А если ты о северо-западе - в тех холмах гнездятся майтэ и живут боуги. Для нас там не окажется ни места, ни пищи.
   Нгуин-Кель ушла из-под навеса - наверное, чтобы не видеть, как его унизят ещё сильнее. Фарис-Энт вздохнул.
   - Ты не упомянул северо-восток. Я говорил об ущелье Тан Эсаллар. Ведь возле него есть равнина, и удобные пастбища, и...
   - И лес Эсаллар, где живут древесные драконы, - устало перебил Арунтай-Монт. - Всем ясно, толмач, почему ты так рвёшься туда. Но это не выход. Эсалтарре всегда отвергали союз с нами - отвергнут и впредь. Степь - дом нашего садалака, и мы обязаны отстоять его. Если не покажем себя, оборотни и грифы будут считать себя здесь хозяевами.
   - Обойдутся, - высказался Гесис. Паретий-Тунт уже некоторое время язвительно улыбался - и наконец не выдержал:
   - Моё дело - толковать звёзды и размышлять, чем я и буду заниматься. Всегда готов помочь тебе, вождь, но не мне решать вопросы о битвах и переходах... И всё же, полагаю, Круг скорее одобрит войну с Двуликими и грифами, чем идею кентавра, одержимого любовью к драконице.
   Повисло молчание. Фарис-Энт закрыл глаза. В моменты, подобные этому, ему хотелось исчезнуть прочь из Обетованного. А ещё лучше - обладать хотя бы половиной силы Гесиса, ума Паретия или властности Арунтая.
   Самый идеальный, недостижимо-прекрасный вариант - очутиться в лесу Эсаллар, рядом с Возлюбленной. Но этого ему не смогут дать никакие чары. А если бы могли... Иногда Фарису казалось, что за такой шанс он пошёл бы и на сделку с Хаосом.
   - Мы остаёмся, - мрачно заключил Арунтай. - В крайнем случае - двинемся на юг, попробуем пробиться к Паакьярне и побережью... Гесис-Монт, возьми троих братьев и отправляйся с ними в разведку к Лесу. Паретий-Тунт, мне надо обсудить с тобой пророчества о Хаосе. Теперь по ночам вокруг стоянки будут выставлены дозорные с оружием. Фарис-Энт... - Арунтай помедлил, словно вдруг смягчившись. - Пусть твои раны затянутся как можно скорее. И, ради Порядка, не делай глупостей.
  
  
   ГЛАВА XXVIII
   Корабль. Граница Северного и Восточного морей
  
   Шун-Ди снова плохо спал ночью, поэтому чувствовал себя вялым и утомлённым. В первые дни на борту сон всегда приходит неохотно; к этому он привык. И телу, и разуму трудно, покинув сушу, сполна осознать, что под конструкцией из досок и гвоздей нет ничего, кроме громад тёмной, ледяной, напитанной солью воды. Потом, постепенно, возвращается спокойствие: что-то внутри разжимается, одаривая приятным теплом - будто бы он хорошо, впустив в душу каждое слово, помолился Прародителю.
   Дело было не в качке, не в ветре и не в скудной, сухой пище. В торговых рейдах - особенно после смерти опекуна - Шун-Ди угнетала именно эта ни на что не похожая, морская заброшенность. Ощущение, что ты один в Обетованном, маленький и жалкий, и никто, нигде не ждёт тебя, а вокруг - лишь синяя пустота.
   Так было до путешествия на запад. Оказавшись вновь в Минши, Шун-Ди пока совершил только одно, особое плавание - с Лисом и Инеем, на "Русалке". Там, по понятным причинам, ему было не до анализа своих ощущений и страхов: даже не зная о том, что советники поручили Сар-Ту, и о храбром, великодушном выборе капитана, Шун-Ди исходил тревогой. Но с ним рядом был Лис, они вместе спасли от вельмож крылатого сына Рантаиваль - и в снах лучились светлые, умиротворённые краски.
   Теперь всё иначе. С грустной улыбкой Шун-Ди вдруг понял, что часто повторяет этот надоевший мотив. По крайней мере, с тех пор, как они добрались до Кинбралана...
   Он сидел в каюте Уны, которая, раздражённо кусая губы, в третий или четвёртый раз выводила на руке ряд символов. Шун-Ди не знал, что они означают - да и не хотел знать. Это удел магов и Отражений.
   Знаки испускали слабое зеленоватое свечение, и зеркало на поясе Уны откликалось точно таким же. Однако ничего не менялось: порез от ножа Лиса не затянулся.
   - Проклятье, - шепнула раскрасневшаяся Уна. Шун-Ди удивился (кто бы мог подумать, что она бывает такой несдержанной?), но не подал виду. - Это очень простое заклятие... У меня получалось лечить царапины. А однажды - ожог.
   Выглядит так, словно она оправдывается. Шун-Ди растерялся. Он ведь не Лис и не лорд Ривэн, чтобы Уну всерьёз заботило его мнение.
   - Я верю, - ободрил он, протянув девушке чистую повязку и баночку заживляющей мази из своих запасов. - Возможно, мешает что-то другое.
   - Другое - то есть не моя бесталанность? - Уна взяла мазь, но на бледных щеках по-прежнему розовели пятна досады. Утро за утром она пыталась исцелить свой порез при помощи магии - и Шун-Ди видел череду её провалов. - Например?
   - Что ж... - Шун-Ди потёр переносицу и взглянул на Инея - тот увлечённо играл с лентой Уны. В каюте дракончику было тесно, от скуки и возмущения он принимался биться о стены, пискляво рычать или выпускать клубы пара, так что хозяйке приходилось целыми днями гулять с ним по палубе. Шун-Ди не любил рассуждать о магии - как и вообще обо всём, в чём не разбирался, - но это подозрение у него назрело уже давно. - Это необычный порез. Часть магического обряда, плата за чары... Может быть, русалкам зачем-то нужно, чтобы он не затягивался. Русалкам или тем силам, что... подтолкнули их.
   Смазывая запястье, Уна подняла глаза; Шун-Ди всё ещё беспокоила их тёмная синева.
   И то, как Лис подвержен (сколько бы ни отрицал) её притяжению.
   - Я не думала об этом. Спасибо. Возможно, ты прав, - Уна усмехнулась уголком рта. Пальцы левой руки не послушались её, и узел на повязке разошёлся. - А возможно, я просто неумёха.
   - Помочь?
   Шун-Ди пересел со складного стула на койку Уны. Он затянул узел крепко, но бережно, стараясь не касаться кожи. Рука Уны была очень тонкой, и всё-таки - лишь слегка тоньше, чем у Лиса... Тоже хрупкая, но не безвольная.
   Глупые уподобления.
   Шун-Ди ещё раз представил миг, когда Лис оставил этот порез - залитый звёздным светом, решительный - и поспешно прогнал его образ. Идиот. Уна зачем-то опять поблагодарила его и отняла руку.
   Белый корабль нёс их легко и стремительно - точно ничего не весил, сотканный из пены и взвихренного воздуха. Каюты были чистыми и просторными, трюм - вместительным; палуба сверкала серебристой белизной, как присыпанная снегом равнина. (В Минши Шун-Ди ни разу не видел снега (хотя, говорят, иногда он и выпадает - в горах и на северных островах), но благодаря поездкам в Хаэдран узнал пейзаж зимнего Ти'арга). Из той же странной, чуть светящейся изнутри древесины состояло здесь всё, от кормы до носа - мачты, перила, лесенки... В трюме Лис отыскал запасы: воду, сухари, пресные пшеничные лепёшки, вяленую ягнятину и (спасибо вам, духи-атури моря) несколько пыльных кувшинов вина. Диковинное на вкус вино, по оценке Шун-Ди, не уступало и лучшим миншийским сортам.
   Шун-Ди не знал, каким маршрутом они плывут, но догадывался, что их молчаливые покровительницы с рыбьими хвостами подбирают самые удобные течения и обходят рифы. Золото боуги и кровь Уны, видимо, пошли впрок. Лис, как и он, не говорил на языке русалок, но уверял, что те обеспечат короткий и безопасный путь через океан. Шун-Ди только рассеянно кивал в ответ. Магия завораживала и манила его, но корабль без гребцов и штурвала, без единой соринки, неровной щепки, разошедшейся или подгнившей доски... Такой корабль не внушал ему, купцу-мореходу, доверия.
   Что до русалок, они ещё в экспедиции показались Шун-Ди самыми загадочными из жителей запада - отчуждёнными и бесстрастными, будто сама вода. Их не печалило и не радовало ничего за пределами моря; а кто знает, как живут они у себя на глубине? Есть ли на дне коралловые города и замки, как в песнях менестрелей и детских сказках? Какие там законы, запреты и обычаи? Лис - и тот бы не смог рассказать. Разве что выдумал бы: уж в этом он мастер.
   - Лорд Ривэн сказал, русалки привели такой же корабль к нему и... - Уна запнулась, как всегда запиналась на этом имени. - Лорду Альену. Но они не достигли запада.
   - Почему?
   - Попали в шторм где-то в Восточном море. Их выбросило на берег Минши.
   - На какой остров? - оживился Шун-Ди. Мысль, что родной отец Уны, тёмный маг и Повелитель Хаоса, мог случайно встретить его мать или даже его самого - мальчишку, - была пугающей, но занятной. - Не Маншах?
   - На Рюй.
   Что ж, не легче. И почему все пути всегда ведут к дому - тем более, изначально не своему? К месту, с которым он связан лишь золотом и ненавистными узами долга?
   - Там их держал в плену какой-то рабовладелец... Ох, прости, - Уна мельком взглянула на его клеймёный лоб и тут же отвела глаза. - Не хотела напомнить тебе... о временах до вашего Восстания.
   Шун-Ди через силу улыбнулся.
   - А я и не хочу забывать. Моё детство, моё прошлое - ничуть не хуже, чем любая другая судьба.
   Он солгал. И Уна, скорее всего, поняла это.
   - Конечно, - она помолчала, задумчиво укачивая перевязанную руку в здоровой. Прядь волос, по длине и гладкости не уступавшая русалочьей, выбилась из пучка на затылке и чернела на простыне. - До Лэфлиенна лорд Ривэн доплыл на корабле, который создала иная магия. О её природе он не распространялся, но догадаться несложно.
   - Тёмное колдовство?
   - Да. Тёмное колдовство бессмертных, с кем боролся лорд Альен.
   Иней выплюнул изрядно пострадавшую ленту, уркнул и вспорхнул к Уне на колени. Он уже едва умещался на них - но всё равно блаженно вытянул шею, когда Уна, просветлев лицом, почесала мягкие чешуйки за его ушным выступом. Серебристое крыло задело ногу Шун-Ди, и он почти обрадовался этому.
   - Боролся и победил, - напомнил он, чтобы поддержать Уну. При посторонних она всё ещё пыталась казаться сильной, но, как только разговор заходил об отце, становилась маленькой девочкой - запутавшейся и одинокой. Мало что связывало эту девочку с леди Тоури, наследницей древнего ти'аргского рода, и ещё меньше - с той жёсткой, умной, уверенной женщиной-политиком, образ которой неожиданно проступил в порту Хаэдрана. Шун-Ди до сих пор не мог забыть, как оторопел, увидев Уну такой...
   И как Лис ни капли не удивился.
   - Да, так говорят.
   - Так говорят все на западном материке, - подхватил Шун-Ди, чуть приукрашивая: кентавры и боуги не любили упоминать Порядок, Хаос и Повелителя при чужаках, а Двуликие и вовсе отмалчивались. - Альен Тоури изгнал тех бессмертных, запертых магами прошлого. Изгнал и спас Обетованное.
   Уна переплела пальцы в замок над головой Инея; в предвкушении новой игры дракон раздул узкие ноздри.
   - Трудно представить, что это удалось одному человеку, да?.. - её губы перекосились - скорее судорогой, чем усмешкой. - Лис твердит: драконы знают, как вернуть его в наш мир. И лорд Ривэн согласен. Потому, думает он, мать Инея и послала мне яйцо.
   - А сама ты как думаешь?
   Раньше Шун-Ди не замечал у Уны этого порока, гораздо больше присущего ему самому: прятаться за мнением других, неловко отшучиваться, скрывая своё замешательство или страх.
   - Иней никогда не говорил со мной, - не сразу ответила Уна, проведя пальцами по самому крупному гребню на спине подопечного. - Иногда я вижу образы из его сознания - цвета, звуки... Могу судить о том, что он чувствует, в каком он настроении. Но не слышу речи.
   - Ещё рано. Он подрастёт, - утешил Шун-Ди. - Взрослые драконы сумеют помочь тебе.
   Или никто в Обетованном не сумеет.
   - А что потом? - тихо спросила Уна. Иней попробовал было погрызть зеркало у неё на поясе, но быстро прервал атаку. - Моя мать во многом права. Зачем я ищу его? Что скажу, когда мы встретимся? Понятия не имею, - она повернулась к Шун-Ди. - Разве это не смешно?
   - Не смешно, - отозвался он - сначала (почему-то) на миншийском. Потом исправился и с извинениями повторил на ти'аргском.
   Смешного мало, на самом деле. Он ведь тоже не знает, зачем бросил всё и сбежал вслед за Лисом...
   И что будет делать, когда - не если - Лис покинет его. Когда заберёт с собой золото солнца, и шёпот океана, и лиру со злобными шутками. А заодно - отчаянную, захлёстывающую с головой любовь к жизни.
   Наверное, всем людям (да что там, всем смертным) свойственно совершать бессмысленные поступки. Зачем? Даже Прародитель вряд ли объяснит.
   - И мне не хочется убеждать драконов помочь лорду Иггиту, - уже спокойнее прибавила Уна. Видимо, приступ откровенности подходил к концу. - Так мы развяжем новую войну, и она будет страшной... Король Хавальд слишком силён. Ти'арг потонет в крови, - она покачала головой. - Никогда у меня не было желания влезть во всё это.
   А у меня и подавно.
   Неужели Уне всё-таки не чуждо высокомерие и она не видит очевидного - что Шун-Ди помогает ей только из-за Лиса и ради него?
   - Ты всё равно не можешь управлять "коронниками", ибо их воля прочна, а убеждения просты, как... - Шун-Ди замялся, подбирая достойное окончание для оборота. Временами он забывал, что вне Минши таким образом лучше не говорить. - ...Как преданность собаки хозяину. Они хотят отвоевать свободу Ти'арга и будут идти к этому - до победы.
   - Или до смерти, - мрачно уточнила Уна.
   Шун-Ди кивнул.
   - Именно. Поэтому, каким бы ни был итог наших переговоров на западе, лорд Иггит рано или поздно поведёт своих людей против наместника. В этом я не сомневаюсь. Так что не тяготись чересчур сильно.
   Иней взлетел с колен Уны и вмиг очутился под потолком каюты - лишь сверкнула чешуя лап.
   - Не стану тяготиться. Пусть я не могу управлять "коронниками"... - голос Уны вильнул, а в её чертах Шун-Ди вдруг почудилось что-то от Лиса. - Они тоже не могут управлять мной.

***

   Время тянулось однообразно и бессодержательно. К полудню, ближе к концу Часа Обезьяны, Шун-Ди поднялся на палубу вместе с Уной: они смотрели, как Иней парит над волнами, точно диковинная чешуйчатая чайка, и путается крыльями в канатах, когда его угораздит попасть в паруса. Паруса были ослепительно-белыми, без единого пятнышка - совершенными, как и всё судно. От ветра они равномерно надувались, подобно щекам великана, - и, являясь чем-то иным, нечеловеческим, навевали жуть.
   Русалок, влекущих корабль, не было видно. Лорд Ривэн бродил вдоль палубы, то вслух считая шаги, то нервно почёсываясь; он был бледен и нередко прикладывался к кубку с вином - приметы морской болезни, которые Шун-Ди разглядел уже в первую ночь плавания. Странно, когда богатый и опытный политик не переносит моря: ведь ему не раз, наверное, доводилось совершать подобные путешествия - пусть даже по рекам Дорелии, между городами... А впрочем, не ему об этом рассуждать, спохватился Шун-Ди. Не ему - безродному человеку с пером павлина, выжженном на лице, - гордиться чем-либо перед лордом, который к тому же занимает столь высокое положение в своём королевстве и которого окружает гремящая гонгом слава. Перед тем, кто осмелился бросить всю свою жизнь - все хочу и должен - ради того, чтобы помочь дочери старого друга.
   Куда более благородные и осмысленные мотивы, чем у него самого... Шун-Ди вздохнул и тактично отвёл взгляд от лорда, терзаемого тошнотой.
   Лис стоял на корме в обнимку с лирой и лениво перебирал струны, напевая что-то себе под нос. Судя по недовольству слушавшей его Уны, песню он опять подобрал или слишком смешную, или слишком честную. Ветер доносил до Шун-Ди не всю мелодию - лишь отдельные ноты, дремотные и скользящие стоны струн, - но этого было достаточно, чтобы узнать ту обманчиво-ласковую насмешку, с которой умело вёл себя только Лис. Сегодня он нацепил поверх ти'аргской рубашки безрукавку из красного бархата. Это делало его похожим не на менестреля, а на младшего сынка лорда, проигравшегося в кости, миншийское тианго или (о глумливая реальность...) в "лисью нору".
   Уже в песнях Лиса, которые Шун-Ди слушал на западе - под флейту одного из участников посольства или под простую дудочку, вырезанную из тростника, - была какая-то таинственная сила. Возможно, они сливались с мелодией Лиса в целом - с ритмом его дыхания, речи, человечьей походки и поступи точёных золотистых лап... А возможно, Шун-Ди так только казалось. Как бы там ни было, Лис всегда жил в музыке, сам был музыкой - включая дни, когда выслеживал мышь в подлеске, и ночи, когда зубами переламывал шею куропатке или вороньим птенцам. Это отдавало чем-то прекрасным и невыносимо печальным.
   Лис прервал песню, вытянул длинную шею и прищурился, внимая словам Уны. Та говорила быстро и тихо - Шун-Ди не разбирал. Покивав, Лис дёрнул струну с самым низким тоном; звук угрюмо растворился в плеске волн.
   - О, догадываюсь, кто это может быть... Интригующе. Интригующе и волнующе.
   - Почему? - Уна потёрла худое плечо под рукавом блузы. Ветер швырял её волосы в лицо Лису, но тот и не думал подвинуться.
   Почему-то от этой подробности Шун-Ди стало неприятно - точно от едва ощутимого изъяна, закравшегося в узор на шёлке или в гайю. Ответ Лиса слушать не хотелось. Он снова развернулся к перилам. В воде мелькнула бледная, изящно прогнувшаяся спина под кипой зелёных прядей... Вот и они.
   - Шун-Ди-Го! Отчего ты сегодня один, как сумасшедший отшельник?
   Шун-Ди проигнорировал окрик Лиса. Вмешиваться в чужие разговоры - дурное дело, причём не только согласно учению Прародителя. Притвориться, что не расслышал из-за ветра. Да, точно.
   - Шун-Ди Благовоспитанный и Благонамеренный! - не унимался Лис; его голос, звонкий и вместе с тем мягкий, разнёсся над палубой. - Чем ты так занят? Считаешь овечек из пены?
   Как жаль.
   С улыбкой досады Шун-Ди обернулся: Лис махал ему, ухмыляясь во весь ряд ослепительно-белых зубов. Устоять против оборотня - дело нелёгкое; и он сдался.
   - Овцы часто возникают у тебя в речи, - отметил он, приблизившись. Белые доски ни разу не скрипнули под ногами. - Тоскуешь по ти'аргской ягнятине?
   - Скорее уж - по ти'аргским трактирщицам, - Лис подмигнул. Уна осталась невозмутимой и смотрела строго на Инея. - Ягнятина в Дорелии куда сочнее, как и трава на пастбищах... Не так ли, милорд? - он окликнул лорда Ривэна, сложив руки у рта, и Шун-Ди понял: этот сбор - неспроста. Лису надо сообщить что-то им всем, иначе он охотно продолжал бы любезничать с Уной - хоть до самого Часа Соловья, до глубокой ночи.
   - Беседуете о Дорелии?
   Лорд Ривэн тоже подошёл и затравленно улыбнулся, борясь с тошнотой. Вблизи было видно, что на щеках у него появились ямы, а глаза обвели тёмные круги.
   - О, если честно, не совсем. По-прежнему ти'аргские дела, - Лис осклабился. - Лорд Иггит, оказывается, поведал этой юной даме кое-что интересное о дражайшем наместнике и его подручных. И в... хм... стиле одного из них я, кажется, узнал стиль своего знакомого. Заочного знакомого.
   Шун-Ди обеспокоенно огладил бородку (пока он так и не осмелился сбрить её - сколько бы Лис ни потешался). Знакомый оборотня, да ещё заочный, в Ти'арге и прислуживает наместнику... Вряд ли это хорошая новость, видит Прародитель. Очередной зловещий узелок на нитях судеб и событий - именно от таких, как верят в Минши, зависит больше всего.
   - И кто он такой?
   - Убийца, - Уна ответила раньше, чем Лис начал острить. Она была серьёзнее и грустнее, чем утром - и вообще за время их знакомства, казалось, стала старше года на два. - По приказу наместника он расправился с Нивгортом Элготи, другом моего... - она вытянула руку, чтобы поймать на локоть Инея; точно ручную обезьянку или попугая, мельком подумалось Шун-Ди. - ...моего несостоявшегося мужа. Думаю, он мог претендовать на роль лидера "коронников" с теми же основаниями, что и Р'тали.
   - А значит, и на трон, - тихо сказал лорд Ривэн. Похоже, политические дрязги отвлекали его от тошноты.
   Уна кивнула и добавила:
   - Он перегрыз Элготи горло и разорвал живот. "Коронники" поклялись отомстить.
   Наслаждение от убийства, от бесполезной жестокости... Гадость. Извращение закона - каким бы он ни был, священным или людским. Рука Шун-Ди потянулась к чёткам, но мысленно он спросил себя: почему же тогда Лис, не стесняющийся азарта на охоте, ни разу не вызвал у него отвращения? Чего стоят такие неустойчивые нормы?
   - Я слышал это от лорда Иггита, - выдавил он, - но подумал, что наёмник просто прихватил с собой большую собаку и представил всё как несчастный случай... Лис, ты уверен?
   Лис бесцеремонно сунул лиру Шун-Ди - покрытый лаком инструмент нагрелся от его пальцев, - выгнулся, подтянулся и уселся на перила верхом. Море внизу явно не было для него помехой. Близился Час Краба, и солнце, уже перешедшее зенит, огнём золотило его лёгкие космы.
   - Ну, ни в чём нельзя быть уверенным, Шун-Ди-Го... Помимо случаев, когда ты голоден или хочешь вздремнуть, конечно. Но это точно его почерк - да простят меня каллиграфы Ти'арга и Минши. Он весьма... - Лис цокнул языком, подыскивая слово. - Изобретателен в работе. И любит производить впечатление.
   Как и ты, - пришло в голову Шун-Ди - наверняка одновременно с Уной. Он вздохнул.
   - Наёмник?
   - Ах, вот бы только!.. Если слухи о нём не врут, он берётся вообще за что угодно. От мелких краж и похищений богатеньких девушек, - (Уна враждебно покосилась на Лиса), - до доставки писем и гончарного дела... И за убийства, само собой: в них он непревзойдённый мастер. За всё, что развлекает его. На западе - по крайней мере, в моём племени - у него репутация наррэн дирле. Ты должен помнить, Шун-Ди-Го, кто это такие.
   Уна и лорд Ривэн воззрились на Шун-Ди в ожидании пояснений. Он вовсе не считал себя знатоком языка Двуликих (так - нахватался кое-чего) и, смутившись, сообразил не сразу.
   - Кажется, так называют тех, кто ввязывается в сомнительные истории, чтобы не скучать?
   Лис прыснул в кулак, а потом расхохотался. Лорд Ривэн неуверенно улыбнулся, Уна же взглянула на оборотня с изрядной долей презрения.
   - Отличная формулировка. Ты, как всегда, точен, Шун-Ди Вежливейший. Да, можно сказать так. Или те, кто ищет приключений на свою голову, - спрыгнув с перил, Лис деловито забрал лиру. Шун-Ди знал: непоседливость друга усиливается, когда тот пытается скрыть волнение. - Именно чтобы не скучать. Это важно. Тхэласса тем и прославился: ему часто бывает скучно. Ум исследователя и злоба насильника, - Лис мрачно усмехнулся. - Многообещающее сочетание.
   - Тхэласса - оборотень? Ох, прошу прощения, - лорд Ривэн чуть поклонился. - Двуликий?
   - Да, из племени снежных барсов. Он намного старше меня. Был среди тех, кто покинул Лэфлиенн ещё до того, как пали магические заслоны между материками. Мало кому это удавалось.
   Лорд Ривэн улыбнулся, будто вспомнив давнего друга, и довольно сморщил кривоватый нос.
   - К примеру, Зелёной Шляпе.
   - Верно. И Тхэлассе Си Аддульману, - Лис дёрнул струну. - Таково его имя на нашем наречии. На западе он - знаменитость, хоть и своеобразная. Одиночка, добровольно ушедший из своей стаи, - он ущипнул другую струну, соседнюю, так что они зазвучали в унисон. - Это редкость. Понятия не имею, какие у него цели, если они есть: он служил то одному, то другому хозяину и всякий раз доставлял неприятности.
   - Уже в Великой войне? - спросила Уна.
   - И раньше тоже. В последний раз, я слышал, Тхэлассу видели в бою на границе Кезорре, в каком-то набеге шайальдцев... Не знаю даже, на чьей он был стороне, - к двум струнам присоединилась третья, и созвучие их было сладким и жутким, как отравленный мёд. - Как бы там ни было, если сейчас Тхэласса работает на Альсунг и наместника, "коронникам" придётся невесело.
   - Нам придётся невесело, - веско исправила Уна. Иней дружески куснул её за повязку на руке. - Я дала слово помочь им.
   - Если кое-какие упрямые типы из Лэфлиенна будут не против, - ухмылка Лиса стала подначивающей. - А этого и я не могу гарантировать. С Тхэлассой лучше не связываться.
   Обстановка на палубе сделалась напряжённой - вопреки безмятежному, солнечному дню. Лорд Ривэн прижал ко рту платок и на секунду отвернулся, но затем (очень по-придворному) сделал вид, что ничего не произошло.
   - Но ведь этот Тхэласса в любом случае не выстоит против целой армии, - сказал он - будто бы искренне переживал за Ти'арг... Дорелиец. Шун-Ди трудно было в это поверить. - Если Иггит Р'тали соберёт всех своих сторонников, а мы к зиме подоспеем с подмогой...
   - То всё может провалиться, милорд, - развязно сообщил Лис. - Я бы не утверждал, что Тхэласса Си Аддульман "не выстоит против армии", особенно при поддержке альсунгских вояк и рыцарей наместника... Смотрите-ка, с русалками что-то не то.
   Шун-Ди бросил взгляд за борт - на трёх или четырёх русалок, плывущих вслед за кораблём, под кормой, - но из головы у него не выходили слова Лиса. Первое племя Двуликих, с которым он установил хоть какой-то контакт во время путешествия, было волчьим. Титул вожака носил белый волк с красными глазами - альбинос. Белый, как кости или как солнце в жару над скалистыми берегами острова Маншах...
   Как смерть.
   Волки-оборотни тогда напали на них из засады: вылетели из зарослей папоротника и низкорослой туи так тихо и быстро, что никто не оказал должного отпора. Если бы не огненные шары и молнии Аль-Шайх-Йина, старого мага - пожалуй, единственного в группе, кто относился к Шун-Ди с симпатией, - в лэфлиеннском Лесу, что раскинулся почти на весь материк, осталось бы лишь несколько растерзанных трупов. При условии, конечно, что оборотни побрезговали бы падалью.
   Переговоры с ними заняли несколько дней. Шун-Ди, на первых порах объяснявшийся в основном жестами, возвращался в свою палатку измотанным - словно, превратившись в слугу или крестьянина, в кого-нибудь с именем на Дун, Ту или Иль, таскал на погрузку мешки риса и ящики с апельсинами. Двуликие держали себя в руках, и жизни послов больше ничего не угрожало, но Шун-Ди до сих пор не любил вспоминать то время. Во всяком случае, в племени Лиса всё прошло гораздо доброжелательнее - пусть и с теми же итогами.
   В общем, Шун-Ди видел, как дерутся Двуликие. Он желал бы, но не смог забыть оборотня-журавля (да простит провидение это суетное существо), который чуть не выклевал ему глаза, заподозрив в ухаживаниях за своей сестрицей. А Лис, преследующий жертву на охоте, по-прежнему иногда снился Шун-Ди.
   Страшно представить, что сможет - и захочет - натворить оборотень на службе у наместника. Даже не беря в расчёт любовь Лиса к преувеличениям и байкам на грани грубого вранья и изящной выдумки. А если это и вправду тот, кто так тревожит Лиса и (очевидно) интересует его... Шун-Ди перестал бороться с собой и взялся за чётки.
   - Вон та, впереди, что-то держит! - воскликнул лорд Ривэн, с любопытством прильнувший к перилам. Шун-Ди заметил, что к русалкам его толкает примерно та же нездоровая сила, что к Уне. Это было нечто нервно-жаждущее, ничуть не похожее на страсть мужчины к женщине.
   Страсть. А разве мне, Шун-Ди Благонамеренному, дано понять, что это значит?
   - Что-то блестящее... Не могу разглядеть...
   - Украшение. Я смутно его припоминаю, - сказал Лис, самый зоркий из них. Жёлтые глаза пытливо скользнули по Уне. - Недостойный менестрелишка имел честь его видеть, не так ли?
   Уна молча отпустила Инея покружить над водой. Он никогда не улетал слишком далеко; к тому же вчера им попалась стая "летающих" рыб - тех, что в Минши зовут морскими птицами, - и дракончик со счастливым рыком ловил их зубами. Шун-Ди долго любовался бешеной пляской пара и серебра.
   - Это мой кулон, - согласилась Уна, взглянув на серебряную цепочку. Русалка приподняла над волнами ладонь с перепончатыми пальцами и трясла ею, шипя что-то на своём немыслимом наречии; с синего камня капала вода. - Я отдала его им... В ту же ночь, когда мы отчалили.
   - Зачем? - удивился лорд Ривэн. - А если это опасно?
   - Они просили, - Уна постучала по перебинтованному запястью. - Как и об этом. Думаю, я не имела права отказать.
   - Имела... И как ты поняла их?
   Уна пожала плечами. Дорелиец заглянул ей в лицо и встретил там что-то, заставившее его почтительно сникнуть. Шун-Ди ни за что не предположил бы, что этот усталый, ссутулившийся человек в простой одежде - всесильный лорд Заэру.
   - Дар и кровь, - шепнул он. - Ну да. Правильно.
   - Лови свой подарок, - Лис с шутливой снисходительностью похлопал Уну по спине; она отшатнулась, как раздражённая кошка. - Русалки редко делятся своими чарами. Ты явно им полюбилась.
   Несколько мгновений Уна и русалка смотрели друг другу в глаза; Шун-Ди вспомнился их переглядковый поединок с хозяином "Зелёной шляпы". Так же давяще, требовательно и не моргая.
   Потом русалка подплыла ближе и растянула в улыбке тонкогубый рот. Зубы у неё были мелкими и острыми, точно у щуки. Наверное, это выражало дружбу - но получилось жутко; однако Уна улыбнулась в ответ. Шун-Ди вдруг подумал: мало кто из знакомых ему мужчин может похвастаться её храбростью...
   Уна кивнула, будто отвечая на беззвучную реплику. Шун-Ди почувствовал в воздухе гудящее, предгрозовое напряжение - как в порту Хаэдрана или на западе. Магия.
   Русалка размахнулась, раскрутила цепочку, и Уна, подавшись вперёд, поймала мокрый кулон. А затем прижала руку к сердцу: благодарность, понятная всем смертным.
   - На вид он не изменился, - сказал лорд Ривэн, боязливо рассматривая сапфир. - Уважаемый Лис, почему "делятся чарами"?..
   - Спрашивайте хозяйку, милорд, - Лис кокетливо приосанился и одёрнул красную безрукавку. - Хоть мне и невыразимо приятно слышать от Вас "уважаемый".
   - Потому что на нём теперь заклятие, - глухо, как бы самой себе, проговорила Уна. - Не знаю, какое именно... Только чувствую - что-то связанное... С водой.
   Она часто задышала и закашлялась, зажав в ладони кулон; потом пошатнулась, и лорд Ривэн едва успел подхватить её.
   Шун-Ди осторожно коснулся лба под рябью чёрных прядей.
   - У тебя жар, Уна. Лучше полежать. Я поищу укрепляющее снадобье...
   - Я донесу тебя, - протараторил лорд, отбирая у неё кулон. - И вот это отдам попозже.
   Уна высвободилась из его объятий.
   - Дойду сама, спасибо. Благодарю, Шун-Ди, но у меня пока есть са'атхэ - зелье силы... А кулон верните, милорд. Это подарок дяди, и я не стану больше снимать его.
   За её спиной Иней взмыл над палубой, раскинув кожистые крылья. В пасти у него исчезла обречённая рыбёшка.
  
   ГЛАВА XXIX
   Ти'арг. Академия
  
   Ветер выл снаружи, словно предвещая беду - так отчаянно, что дрожали тонкие стёкла окон. Из ближайшего окна, за складками светло-серых портьер, наместник Велдакир видел облетевшие кусты, грязь вперемешку с листьями и маленький фонтан, который слуги уже выключили на осень. Над чашей фонтана восседала каменная сова - символ знаний, Академии и Ти'арга вообще. Наместник помнил, как при строительстве резиденции не устоял перед соблазном и заказал для сада сразу три таких безделушки. В фонтанах, конечно, нет проку, но это всё же не бестолковая роскошь, когда-то любимая Тоальвом Немощным. С натяжкой можно сказать, что созерцание красоты полезно для здоровья...
   Здоровье, впрочем, разочаровывало всё больше, обманывая даже трезвые прогнозы наместника. Первый месяц осени выдался ненастным; из-за непрерывных дождей и ветров к боли в правом боку добавлялась ломота в позвоночнике - кара всех, кто пережил пятый десяток. По ночам наместник лишь на пару часов забывался некрепким сном, наглотавшись обезболивающих снадобий. Порой лекарства не помогали. Тогда он лежал до утра, уставившись в темноту, мысленно перебирая пакости "коронников", или пытался предугадать следующие шаги Хавальда и Ингена Дорелийского в Великой войне.
   Сегодня был День Просителей, что совершенно не радовало наместника. Раз в два месяца он прилежно принимал купцов и торговцев, крестьян и лордов, писцов и профессоров Академии, жрецов Льер, Эакана или Шейиза (мрачные жрицы Дарекры покидали свои храмы только в исключительных случаях), рыцарей и ремесленников-горожан... Выслушивал просьбы тех, кто не нашёл справедливости в суде либо просто был чем-то недоволен. Многие века так поступали все градоправители Академии, а затем и в других городах Ти'арга с них стали брать пример. Но наместник так часто осторожничал и так редко мог оказать хоть какую-то действенную помощь, что уже в первый год власти перестал видеть смысл в этом обычае. Большинство жалоб, естественно, касалось альсунгцев и альсунгских порядков в Ти'арге; чуть меньше - налоговых сборов, произвола некоторых лордов и закона о запрете на магию. (Число последних, однако, уменьшалось с каждым годом - операция, проведённая на теле Ти'арга, приносила свои плоды). Так или иначе, ради просителей наместник не имел права распалять конфликт с Хавальдом, его двурами или богатейшей аристократией, которая всячески поддерживала Альсунг. Настраивать против власти купцов или глав ремесленных гильдий ему тоже не хотелось - поэтому бедняки обычно уходили из резиденции ни с чем. Наместник не давал обещаний, если знал, что не сможет сдержать их; в то же время и уклончивости ему было не занимать. Многие из его знатных - да и не очень - пациентов когда-то не были готовы узнать правдивый диагноз. Уклончивость вырастил опыт.
   На бело-голубой, цветов Альсунга, ковровой дорожке стоял очередной проситель. Пожилой фермер с проседью в бороде и глубоко посаженными, покрасневшими (злоупотребляет элем?..) глазами. Судя по плавной речи - с южных земель; вертит в руках тканевую шапку так яростно, что за неё страшновато.
   Наместник Велдакир заглянул в записи секретаря. Уже тридцать девятый... А сколько их там ещё, перед дверями большого зала?
   - Звать меня Сардер, господин наместник, - бубнил фермер. - От отца получил клок земли, что тот арендовал у лорда Алди. Держу огород, свиней с курами. Возим с детьми яйца и мясо, овощи на продажу. Раньше корова была, так дела лучше шли - тут и молоко, сами понимаете, и сыр, и масло... А потом сдохла, вот незадача. Старуха Дарекра, видно, на нас разобиделась.
   - Говорите по делу, - сухо прервал секретарь, подавляя зевок.
   Внимание наместника рассеивалось; взгляд бродил по стенам с деревянными панелями и синей обшивкой, по канделябрам с потушенными свечами - он просил не переносить их из дворца Тоальва, но придворные настояли... Кое-где серебро почернело от времени, и пятнышки походили не то на язвы, не то на гарь.
   Фермер прижал шапку к груди и широко расставил ноги в грязных сапогах - приготовился к бою.
   - Есть у меня дочь, господин наместник. Единственная. Красавица - не налюбоваться, - он вздохнул. - Мия. Шестнадцать лет я её берёг, слова грубого не сказал. Пылинки сдувал. Сами понимаете: сыновья - одно дело, а тут...
   Фермер умолк; голос его теперь звучал прерывисто и хрипло. Неужели действительно не лицемерит в надежде на возмещение золотом?.. Наместник откинулся в кресле.
   - Продолжайте.
   - Лорд Алди свёл дружбу с альсунгским двуром, - фермер зыркнул на полотнище за креслом наместника - там со стопки книг скалился гербовый дракон Хавальда. Велдакир уловил знакомый отблеск ненависти в его красных глазках. Ничего нового. Веселье северян... - Уже пару лет как. Ходят слухи, дрались они где-то вместе - когда дорелийцы ещё границы покусывали...
   - Говорите по делу, - без выражения повторил секретарь. Он по-прежнему зевал и сгорбился так сильно, что наместник видел его блестящую плешь и мелкие укусы на ней. Вши - возможно, выведенные. Что-то внутри наместника вздрогнуло от омерзения, и он мимоходом удивился: ему ли, лекарю, брезговать простой правдой жизни?
   Всё-таки власть изнеживает. Наверное, даже хищной силы Хавальда рано или поздно не хватит, чтобы её побороть.
   - Я и так по делу, - огрызнулся фермер. - В общем, стал этот двур наезжать к милорду в замок. По осени - на охоту, зимой на пирушки... Ну, и девушек в деревнях они вместе обхаживали, - он скомкал шапку и втиснул её в карман. - Известно, как всё это делается. Милорду решать, конечно, я б и слова не сказал против... Друзьями дорожить нужно: с ними теплее - Шейиз видит. Да только недавно двур Браго опять нагрянул - с рабами, слугами да оруженосцами, всё как положено - и объехал земли милорда, ровно собственные.
   Фермер примолк; под истерику ветра за окнами пауза показалась наместнику зловещей. Двур Браго, владетель равнины Урду по ту сторону Старых гор... Король наделил его землёй за доблесть в битвах с Феорном и Дорелией. Убийца Львов - так прозвали его при дворе Хавальда (ибо больше всех в Обетованном - пожалуй, больше магов и Отражений - Браго ненавидел дорелийцев); но наместник, невольно познакомившись с ним в Ледяном Чертоге, был склонен считать иначе. Хавальд держал при себе Браго, как и многих других дружинников, исключительно ради их боевой мощи и влиятельности в войсках. Больше в этом кровожадном наглеце и задире не было никакого проку. А до чего неумеренные пьянство и похоть!.. Типичный кандидат на смерть от разрыва сердца.
   Наместник, разумеется, держал своё мнение при себе, но лишний раз с двуром Браго предпочитал не сталкиваться. Кстати вспомнилось, какими жаждущими глазами он смотрел на рабыню-миншийку, новое увлечение Хавальда, во время последней поездки Велдакира в Чертог.
   Видимо, пресытился усладами севера.
   - Что дальше? - спокойно спросил наместник. - Насколько я понимаю, он приехал к Вам на ферму?
   - Вот именно, - раскрасневшийся фермер кивнул. - Сам, с оравой своих людей. И ведь не откажешь. Побушевали они хорошо: закололи мечами двух моих свиней, забавы ради, бутылку вина забрали, для праздников припрятанную... И всё вопили по-своему: мол, во славу короля Хавальда, - он снова помолчал, отводя глаза. - Это бы ещё ничего. Мы у милорда всякого навидались. Но этот Браго, он...
   Оттенок лица фермера из красного превратился в багровый. Сардер по-рыбьи открывал и закрывал рот, словно ему не хватало воздуха.
   Секретарь зевнул.
   - Если плохо, подождите в коридоре. К господину наместнику очередь.
   - Знаю, - еле слышно выдохнул фермер. - Так вот, двур Браго её... Мою девочку... Мию...
   Не закончив, он закрыл руками лицо. По толстым мозолистым пальцами сочились слёзы, и наместник почувствовал, как резко и подло усиливается боль в боку.
   - Я догадываюсь, - сказал он. - Мне жаль. Богиня Льер очистит и защитит Вашу дочь.
   Наместник не верил в это, но должен был произнести. Фермер всхлипнул - с каким-то щенячьим, жалким прискуливанием; его плечи дрожали.
   - Мия... Ходила, тихая, вечно к стене жалась... Пела, как птичка... - всхлипнув во второй раз, Сардер трубно высморкался в шапку. Секретарь удручённо вздохнул. - Его слуги связали и держали меня. Я сам видел, как этот альсунгец её... втащил в сарай и...
   - Да, - перебил Велдакир, опасаясь ненужных осложнений. - Понимаю. Мне в самом деле очень жаль.
   - Ложь.
   Вкрадчивый голос прошелестел прямо у него над ухом. Наместник вздрогнул, ощутив на шее лёгкое, пахнущее холодом дыхание.
   - Уйди, - велел он одними губами. Тэска усмехнулся и отступил от кресла. Вошёл, вероятно, с улицы, с чёрного входа для слуг: эта невзрачная дверца находилась как раз за спиной наместника. Велдакир ни за что не позвал бы оборотня на День Просителей - но тот явился и без приглашения.
   Чего и следовало ждать.
   Наместник заставил себя не оборачиваться. В конце концов, это не сложнее, чем терпеть проклятую боль.
   - Вы упоминали сыновей, - мягко сказал он. Выслушивание жалобы - что-то вроде осмотра больного: требует предельной внимательности. - Они были там же? Пытались заступиться за сестру?
   - Да, но куда ж им против воинов? - всё ещё плачущий фермер развёл руками. - Хилые они у меня, только для торговли с хозяйством и годятся... Младшему и вовсе четырнадцать. Чиркнули по щеке ножом - чуть глаз, господин наместник, не выткнули.
   - Снова ложь, - шёпот Тэски был сладок, как материнское убаюкивание; на плеши секретаря проступили капельки пота. - Они испугались и спрятались, чтобы спасти свои шкуры. Лишь отец сопротивлялся.
   Наместник вцепился в подлокотники кресла. Ни в коем случае не оборачиваться. Проситель должен видеть, что наместник озабочен.
   - Ты-то откуда знаешь? - едва сдерживаясь, прошипел он.
   - Наблюдаю.
   - Я тоже.
   Тэска мурчаще хмыкнул.
   - Ты наблюдаешь за плотью, наместник. А нужно - за тем, что глубже. За тем, что творится в его голове.
   Да что ты, полузверь, понимаешь в людях?.. В глазах на миг потемнело от нового щелчка боли, и наместник вдруг осознал, что чуть не спросил это вслух.
   А ещё спустя секунду - что и сам знает ответ. Оборотень старше его и, подобно бедняге фермеру, "всякого навидался". Судя по их беседам, он побывал во всех королевствах Обетованного; о легендарном западе нечего и говорить. Тэска никогда не распространялся о своём прошлом, но его словесные игры вели к таким выводам.
   Его лицо и тело совершенны, будто у стихийного духа из прошлого - или у кезоррианских мраморных статуй. Сильный, изящный, как юноша, при мудрости и опыте старика. Снежного барса, порвавшего много глоток.
   Он понимал в людях больше, гораздо больше наместника. И это унижало. Существование Тэски стало камешком, который попал в отлаженный часовой механизм жизни наместника - и испортил его. Велдакир больше не был бесстрастным лекарем. Не был готов к смерти.
   Всё это вихрем пронеслось у него в голове; ветер прилепил к оконному стеклу грязный кленовый лист. Только нервный кашель секретаря напомнил, что День Просителя ещё не закончился.
   - Так что, господин наместник? Двур Браго понесёт наказание? - в осипшем от слёз голосе фермера появилась мольба. - Закон его величества (да продлят боги его дни) не разрешает такого...
   Но и не запрещает, - уныло подумал наместник. Но фермеру ни к чему выслушивать лекцию о законодательстве Альсунга, о том, чего фактически нет. Право сильного, клятва либо присяга и родовая месть - вот всё, что по-настоящему работает по ту сторону Старых гор.
   Люди Ти'арга для них - такие же рабы, как захваченные в плен дорелийцы, феорнцы или островитяне из Минши. Девушка-простолюдинка, возившаяся с курами и свиньями, не могла рассчитывать на снисхождение Браго.
   - Вы обращались к лорду Алди?
   - Первым делом, - хмуро закивал фермер.
   - И?..
   - Он послал меня в бездну Хаоса. И ещё сказал, что за такие выдумки мне впору расцеловаться со старой Дарекрой.
   Наместник вздохнул.
   - Двур Браго, конечно, свою вину отрицает.
   Пунцовое лицо фермера покраснело ещё больше (хоть это и казалось невозможным).
   - А чего же её не отрицать, если никто ничего не видел?! Мы с сыновьями теперь клеветниками прослыли, а дочка... - глазки Сардера опять увлажнились, и настрадавшаяся шапка вновь очутилась у него в руках. - Молчит и из дому почти не выходит. Похудела так, что кости торчат. Встанет утром, побродит немного, а потом опять в кровать, отвернётся к стене и лежит, как мёртвая... Найдите управу, господин наместник! На колени встану, ежели надо!
   - Не надо, - быстро сказал Велдакир. - Верховный судья Академии поможет Вашему горю. После приёма я напишу...
   Оглушительно высморкавшись, фермер вытащил из-за пазухи распечатанный свиток и гордо поднял его над головой.
   - А вот, я только что от него. Отклонил он моё прошение. Видно, оттого что виноватый - двур Браго.
   Что ж, старикашка судья пока не растерял разум... Велдакир потёр переносицу: большую часть ночи он читал, и она всё ещё чесалась от пенсне. Боль в боку, как ни странно, отступила - будто приход Тэски прогнал её.
   Нелепая мысль.
   Оттуда, где стоял оборотень, по-прежнему веяло холодом. Наместник строго повторил себе, что причина в непогоде.
   - Какого наказания Вы просите? Названный Вами двур состоит в личной дружине его величества и занимает высокое положение при дворе. Я могу подать королю просьбу о пене - полагаю, он согласится, - но Вы должны понимать, что ждать большего...
   Наместник осёкся, потому что лицо фермера скривилось в улыбке. В жуткой, напрочь зверской улыбке; слёзы высохли, и на этом лице не осталось ничего человеческого. Из-за спины наместнику снова послышался язвительный смешок.
   - Ну, вот уж нет. Не нужны ни мне, ни Мии его деньги. Я прошу его казни.
   - Это невозможно, - сказал наместник, не позволив себе колебаться. Тэска, наверное, извращённо упивается происходящим.
   - Как так - невозможно? - фермер опустил руку со свитком, но улыбаться не прекратил. - Я сделаю что угодно, господин наместник. Заплачу, поеду в Ледяной Чертог... Я...
   - Я не буду требовать казни двура Браго, - с расстановкой произнёс наместник. Секретарь воровато оглянулся, посмотрел на Тэску - и почему-то побледнел. - Его величество никогда не примет это. По законам Альсунга, вина двура не соответствует такому наказанию: девушка жива и, по вашим словам, относительно здорова. Живы и не тронуты все прочие Ваши родственники. Поэтому примите возмещение золотом от короля или от меня лично... Больше я ничем не могу Вам помочь.
   Несколько секунд фермер молча таращился то на наместника, то на полотнище с гербом, то пониже - может быть, на Тэску. Невыносимая улыбка не сдвинулась даже на волос, точно приклеившись к лицу. Несуразно огромные сапоги, борода и пресловутая шапка уже не казались забавными.
   - Вы свободны, - сказал наместник. - Стража проводит Вас.
   Двое стражников, поджидавших его знака у дверей, двинулись к фермеру. Но тот, швырнув на ковровую дорожку свой свиток, сделал нечто невероятное: плюнул в сторону Велдакира.
   - Айя! - полушёпотом воскликнул Тэска. Наместник и ненавидел, и разделял восхищение в его голосе.
   Плевок, к счастью, не достиг цели, но Велдакир опомнился не сразу. Пожалуй, если бы мужичишка выхватил нож, это бы меньше поразило его.
   - Я найду на вас управу. На всех вас. Пойду к лорду Иггиту Р'тали - уж он-то разберётся, кто прав!
   Стражники уже подбежали, схватили его за предплечья и поволокли к выходу. Фермер не сопротивлялся. Секретарь промокнул платком лоб.
   - С Вами всё в порядке, господин наместник? Приказать арестовать?..
   - Нет, всё хорошо, - с усилием поднявшись, наместник подозвал слугу. - Объяви там перерыв. Мне нужно кое-что обсудить.
   И он повернулся к Тэске.
   Оборотень не улыбался ехидно, как можно было предположить. Он вообще редко улыбался, предпочитая прохладную отстранённость; наместник всё чаще завидовал этой нечеловеческой способности сохранять покой. И сейчас Тэска стоял, прислонившись к полотнищу, почти полностью закрывающему стену. На синем фоне - неподвижная фигура, вся из чёрного и белого, колющая чернотой глаз.
   И не только глаз. На поясе Тэски красовалась рапира из чернёной стали. Тонкая и лёгкая, точно лекарская игла... Наместник хорошо помнил, как зашиваются раны, - но не был уверен, что и теперь сумел бы сделать всё как следует.
   Рапира. Ему, увы, до невозможности подходит - но где он её взял? В Ти'арге это даже более экзотично, чем миншийские сабли. Хотя Велдакир не разбирался в оружии, ему было ясно: любой коллекционер в Академии или альсунгский вояка немало отдал бы за такую железку.
   Может, и двур Браго бы не погнушался.
   - Я... отойду ненадолго, господин наместник? - пискнул секретарь, выбираясь из кресла. Как и все в резиденции, он знал о Тэске не больше, чем могут предоставить туманные жуткие слухи - о рычании, якобы доносящемся из его спальни по ночам, о сверхъестественной силе, о мясе с кровью, которое оказалось излюбленным блюдом гостя... Наместник и сам не хотел выяснять, где в них правда, и другим бы не посоветовал.
   - Пожалуйста, - разрешил он. Тэска склонил голову набок, будто показывая, что догадался о его намерениях.
   - Блестяще, - сказал Двуликий, когда плешивый секретарь, чуть быстрее необходимого перебирая ногами, исчез в дверях. - Нет, правда. Ты говоришь и действуешь, как подобает хорошему политику, господин наместник. Это заслуживает уважения.
   Серьёзно - или барс опять издевается?..
   Склоняясь ко второму, наместник не стал уточнять и кивнул на рапиру.
   - Ценная вещь.
   - Красивая, правда? - Тэска рывком отцепил рапиру и широким, почему-то ленивым движением рассёк воздух. Пронзительный звук перекрыл ветер за окнами. - Кезоррианской работы. Ей скоро век, а блестит как новая.
   - Я не видел её в коллекции, - Двуликий недоумевающе поднял бровь. - В твоей комнате. Ножи, сабля на стене...
   - Ах. Будучи врачом, свой набор инструментов ты тоже величал коллекцией? - смешная старомодность всё ещё проскальзывала в ти'аргской речи Тэски; вот только наместнику больше не было смешно. - Там лишь то, что удобно держать под рукой. Не всё нужно вывешивать на стены.
   И он провёл долгим, многозначительным взглядом по полотнищу с драконом. Наместник покачал головой.
   - Ты никогда не отвечаешь так, как положено.
   - Я отвечаю на все вопросы, что мне задают. Не больше, не меньше.
   - И в твою похвалу трудно верить. Мне казалось, ты презираешь политику.
   - Презираю? - Тэска пожал плечами, и кончик рапиры вдруг упёрся в кресло наместника - стоя в паре шагов, Велдакир не заметил движения. - К чему? Она меня просто не интересует.
   Наместник отвернулся. В нише между окнами белела пустая напольная ваза - одна из тех, в которые каждую весну и лето по его приказу ставили свежие цветы. В голову пришла бредовая мысль: уж не увидит ли он в ней вскоре букет из мёртвых змеек или собственных костей?
   - Тот фермер. Думаешь, я поступил с ним подло?
   - Это ты так думаешь, раз спросил.
   - У меня не было выбора.
   - Он всегда есть, - Тэска говорил ровно, но на миг в огромных глазах наместнику померещилась боль. - Совсем всегда, господин наместник. Даже когда умираешь, ты можешь выбрать ту, - новый выпад рапирой - на этот раз в угол, - или иную сторону. Отсутствие выбора есть самообман.
   - И самооправдание.
   - Временами.
   Наместник устало двинулся к креслу: в последние месяцы обязанность выстаивать речи и церемонии стала проблемой... Хавальд прав - пора размышлять о преемнике.
   - Если бы по моей вине казнили или убили Браго, то фермера, а заодно и лорда Алди, выставили бы из Обетованного, - сказал он, упираясь ладонями в подлокотники. Они с Тэской теперь стояли лицом к лицу. - В гневе Хавальд страшен: не думает, что творит. Он считает Браго другом, поэтому в отместку мог бы извести и семью Алди, и эту бедную девушку... И сровнять с землёй замок Алдиглан. Ты знаешь, что с него станется.
   А ещё Хавальд очень непредсказуем - и мог бы, наоборот, лично снести Браго голову.
   Угольные глаза-пропасти пытливо прищурились.
   - Кого ты убеждаешь, наместник? Меня или себя?
   - Я доказываю, что ты не имеешь права судить. О людях. Обо мне, - наместник медленно выдохнул, глядя в юное, наглое, абсолютно бесстрастное лицо. - О моих решениях. Ты чужой. Ты исполняешь мои приказы, а я плачу за это и даю тебе приют - таким был уговор.
   - Хочешь подчинить меня, Велдакир? - Тэска впервые назвал его по имени. Почему-то это подействовало на наместника, как удар по затылку. Он отпрянул: в грудь ему, сквозь бархат торжественной мантии и тунику из шерстяной нити, вонзилось что-то острое... Кончик чёрной рапиры. - Или хочешь этого?
   Он только проколол ткань, но сердце наместника пустилось вразгон.
   - Это непозволительно, - выговорил он, рассматривая сверкающее, стремительно-узкое лезкие. - Так нельзя.
   Тэска наконец-то улыбнулся - как ни странно, вроде бы искренне.
   - Неужели? Потому что я "не имею права"? - он отвёл рапиру, скрыв её за спинкой кресла. Наместник до сих пор не понял, почему не позвал стражу. - Ты ведь сам согласен, наместник, что у тебя нет права сидеть на этом кресле, принимать просителей... - Двуликий усмехнулся, смахивая с глаз чёрно-белую чёлку, - ...под этим гербом. А у "коронников" нет права согнать тебя с него. А у фермера - отомстить за изнасилованную дочку, - он тихо отступил, уже не глядя на Велдакира. - Это не имеет значения. Разве суть жизни - не в том, чтобы делать нечто непозволительное?
   Наместник сглотнул горькую слюну.
   - Я хотел попросить тебя...
   - ...узнать всё об Иггите Р'тали, а после убить его? - скучающим тоном закончил Тэска. Его пальцы всё ещё обхватывали рукоять рапиры - нежно, немного женственно. - Я поразмышляю над твоей просьбой, наместник.
   Велдакир громко хлопнул в ладоши, и стражники распахнули двери. Из коридора доносилась болтовня слуг с просителями, ожидающими своей очереди.
   - Пока - только над первой частью. Пока не надо его убивать.
  
   ГЛАВА XXX
   Корабль, океан к юго-востоку от Лэфлиенна - Лэфлиенн, побережье и холм Паакьярне
  
   ...Вьющиеся побеги шевелились: мелко дрожали от голода, тянулись к Уне, стремясь обхватить её за талию, шею или лодыжки. Она пятилась, спотыкаясь о корни в зелёных и чёрных пятнах. Она в панике хваталась то за зеркало, то за кулон, зачарованный русалками, направляющий заклятия воды и льда, - но побеги упрямо ползли.
   Уна кашляла. Грудь разрывало от жара, глаза слезились; воздух был желтоватым из-за испарений, поднимавшихся над землёй. Наверное, каждый вдох здесь убивает её, но как перестать дышать?.. Побегам эти удушливые облака никакого вреда не причиняли. Уна пятилась дальше и дальше, в глубь незнакомых зарослей.
   Почему никого нет рядом? Лорда Ривэна, Инея, Шун-Ди...
   Лиса?
   Зеркало висело на поясе бесполезным куском стекла. Уна больше не чувствовала в себе Дара. Итак, надежды нет. Она умрёт скоро, так скоро - и через пару минут даже от тела ничего не останется: этот лес слишком голоден.
   Как страшно, как не хочется умирать! Уна была готова расплакаться. Никогда бы она не подумала, что расставаться с жизнью так...
   Обидно?
   Она налетела спиной на что-то твёрдое. Дерево. Стволы здешних деревьев - блестящие, чёрные, как сажа - искривлялись и переплетались вопреки всем законам природы и геометрии. Вот и всё. Уна прижалась спиной к коре, приподнялась на носки - жалко, жалко, чтобы вымолить отсрочку...
   И увидела его.
   Человек с синими глазами, так похожими на её собственные (ох, нет, зачем себе врать - точно с такими же: жутко), стоял возле дерева, растущего в нескольких шагах левее. Он держал нож, которым сделал надрез на коре; теперь оттуда пенисто, с шипением вытекал зелёный сок. Приложив к дереву склянку, человек собирал туда странную жидкость - до тех пор, пока не заметил Уну.
   Он взмахнул ножом, и побеги покорно остановились. Почему-то это не удивило Уну. Она даже не ощутила магию - таким мгновенным и искусным было заклятие.
   Она замерла, вдыхая ядовитый пар. Хотелось столько всего сказать, спросить, прокричать и выплакать; она не знала, с чего начать. Она надеялась, что он начнёт первым. Почему он просто молчит?!
   - Лорд Альен... - она сделала крошечный шаг. - Отец.
   - Не подходи ближе, - тихо сказал он. Голос был прекрасен - иначе и не определить; Уна никогда не слышала ничего более глубокого, ей хотелось бесконечно слушать его. - Это опасно.
   - Почему?
   Он опять поднёс к струе сока склянку, чтобы она наполнилась до конца. Уна разглядела следы чернил и земли на длинных пальцах.
   Он чересчур красив; так не бывает. Оживший фамильный портрет Тоури. И чересчур молод - мог бы быть её старшим братом. Будто бы это...
   О да. Чёрная магия.
   Поджидая ответ, Уна так волновалась, что у неё свело живот и вспотели ладони. Это жестоко - так долго молчать. Жестоко было уйти до её рождения, не объяснив леди Море ничего о Даре, не покаявшись перед братом...
   Красивая, отчаянная жестокость.
   - Этот мир пропитан ядом, - лорд Альен приподнял склянку, рассматривая её на тусклом свету. - Тёмные боги правят им. Видишь? Тебе здесь не место, Уна.
   Внутри что-то оборвалось.
   - Ты знаешь моё имя.
   - Конечно.
   - Ты знал, что я есть. И никогда не пришёл за мной, - Уна стиснула кулаки; было уже не до красноречия. - Почему ты не пришёл за мной?
   Он отвёл свои цепкие глаза и покачал головой.
   - Так было правильно. Позже ты поймёшь.
   - Неправда! - у неё вырвался хриплый вскрик. - Я и сейчас понимаю!
   - Ещё нет, - он перекинул через локоть плащ и шагнул в сторону. - Я очень далеко, Уна. Не тяни меня назад. Мне нельзя возвращаться в Обетованное.
   - Значит, я поищу вход в этот мир и выведу тебя.
   Он быстро взглянул на неё, будто отмечая что-то в мысленном списке. А затем щёлкнул пальцами, и в облаке испарений закружилась плотная тёмная воронка.
   - Как вижу, ты настроена серьёзно. Мне жаль, но ничего не получится: нам будет лучше врозь.
   - Ложь. Ты не можешь так думать. Отец, подожди! Отец!..
   Надсадно кашляя, Уна бросилась к лорду Альену, но он уже шагнул в воронку - и исчез. А побеги ползли к ней, жадно и отовсюду...
   Уна проснулась с колотящимся сердцем, с липкими от пота ладонями. Над ней нависала темнота каюты. Белый корабль мягко покачивался на волнах. Поверх её ног, свернувшись в клубок, спал Иней; его прохладная тяжесть успокаивала.
   Но Уне потребовалось несколько минут, чтобы вернуться в настоящее.
   Со времён кошмара о розах в спальне матери ей не снилось ничего столь правдоподобного.
   Или всё же на этот раз пришёл не сон?
   Зеркало нагрелось, но не слишком. Кулон был у неё на шее - и, дотронувшись до сапфира, Уна в очередной раз задумалась, что принесёт ей внезапно возросшая сила... Возросшая благодаря русалкам.
   Она ещё не опробовала свои новые возможности: дней шесть или семь пролежала пластом, трясясь в лихорадке. Лис предполагал, что это нормальная реакция на усиление магии. Правда, шутки и глупые присказки, которыми он снабжал подобные замечания, совсем не облегчали Уне жизнь.
   Недавно лорд Ривэн рассказал ей, как Альен Тоури укротил бурю. Власть над морем, над волнами, дождём, льдом и снегом... Вот что нашёптывал ей сапфир.
   Бред.
   Уна осторожно села на кровати. Она действительно видела мир, где он сейчас? Или это игра воображения, принятие желаемого за истину?
   Вчера Шун-Ди, зайдя к ней вечером, сообщил, что до западных берегов остались считаные дни. Он и сам, однако, не знал, в какую гавань увлекут их русалки. Уна верила подсчётам Шун-Ди - зато Лису, который утверждал то же самое, совершенно не верила. На днях он позволил себе промурлыкать песенку о пьянстве после того, как Уна упомянула дядю Горо. Песенка вылилась в отвратительную ссору, после которой они не разговаривали.
   Не хотелось даже думать о том, кто и как встретит их в конце плавания.
   Не хотелось вообще ни о чём думать - только вспоминать этот голос, эти мудрые измученные глаза... Уна провела пальцами по чешуйкам Инея; дракон в ответ дрогнул хвостом.
   - Как же мне страшно, Иней.
   И вдруг - то ли рык, то ли слово и образ у неё в голове, оглушительно яркие, как серебряный колокол: НЕ БОЙСЯ.

***

   К вечеру следующего дня, когда небо окрасилось рыжим, красным и золотым - будто ворох разноцветных перьев или одно из несуразных одеяний Лиса, - Уна и лорд Ривэн, стоя на палубе, одновременно увидели землю. Дорелиец расцвёл.
   - Берег! О боги, берег! Ну наконец-то! - он хлопнул в ладоши и, кажется, даже чуть-чуть подпрыгнул. Уна смерила его изумлённым взглядом: некрупный, конечно, мужчина - но всё же мужчина, сам владетель Заэру... Такого, при всей подвижности лорда, она точно не ожидала.
   - Ратха ан айин тирга! - пропел Лис, растягивая согласные. Он подбежал к ним, облокотился о перила и жадно уставился на тёмный, горбатый кусок суши, который быстро увеличивался в размерах. Длинная смуглая шея Лиса вытянулась, ноздри подрагивали - казалось, он принюхивается.
   Уна поняла, что искоса разглядывает Лиса, и торопливо отвернулась. Лорд Ривэн притопывал ногами, как озорной мальчишка; его лицо, испитое морской болезнью, наливалось румянцем.
   И верно, у этой земли, должно быть, особый запах... По мере того как корабль рвался вперёд, перед Уной открывалось песчаное побережье с грудами светло-серых камней и бирюзовая, неправдоподобно прозрачная вода в бухте. Побережье постепенно возвышалось, переходя в холм или невысокую гору, густо поросшую соснами. От них, наверное, и исходит смолистый аромат, которым никак не надышится Лис. Вскоре Уна могла различить их разлапистые тёмно-зелёные одежды - немного иной формы, чем в Ти'арге; южная порода - или вообще другие деревья, как в её сне?.. Но нет, эти сосны не ядовиты. И стволы их - прямые, стойкие, точно корабельные мачты - не чёрного, а тёплого красноватого цвета.
   Солнце садилось за берег, погружая его в темноту. На душе у Уны было до странности спокойно. Теребя цепочку кулона, она задумалась: по такому поводу можно и помириться с Лисом.
   - Что это значит? - спросила она.
   - О, неужели беспощадная миледи снизошла до меня? День чудес, не иначе! - Лис отнял руки от перил и поклонился с колючей улыбкой. В уголке тонких губ алело полустёртое пятнышко; Уне не хотелось знать, вино это или... нет. - Сейчас, только позову Шун-Ди-Го, чтобы было с кем праздновать!
   - Господин менестрель, ведите себя прилично! - шутливо осадил его лорд Ривэн. Он так сиял, что прозвучало это совсем не строго. - Дама поинтересовалась переводом, так извольте ответить... Хм, незнакомый берег. Мы с милордом Тоури причалили не здесь. Хотя я уже не уверен: сосны там тоже были, но холм... Нет, не помню холма. Вы только взгляните, какой закат! И как тихо! Сравнимо ли с нашими портами?
   Лис вежливо подождал, пока лорд закончит тараторить, делясь своим счастьем. Точнее, попал в паузу, когда тот переводил дыхание:
   - Это значит "земля моего сердца", - Лис вздохнул, и его внимание вновь поглотила бухта. Золотистый профиль Двуликого был чёток, будто отчеканенный на монете. - Лэфлиенн.
   Корабль слегка повернул, и Уна почувствовала что-то новое в воздухе. Дрожь магии, давление Силы на виски и на зеркало... Очень решительная дрожь - совсем не то еле заметное трепетание, что изредка ощущается на востоке Обетованного.
   - Нужно сказать Шун-Ди, - произнесла Уна, чуя, как потоки чистой магии обтекают её тело и разум. Стало легче и радостнее дышать. - Похоже, мы скоро высаживаемся.

***

   Недалеко от берега Шун-Ди и Лис сбросили с корабля лодку (тоже, разумеется, белую), и русалки безмолвно окружили её, с неожиданной заботой поддерживая на плаву. Спуститься по верёвочной лестнице Уне помог лорд Ривэн. Как хорошо, что не Лис, - подумала она и сразу растерялась от этой мысли.
   Узкий и вытянутый пляж походил на песчаную косу; края суши обрывались на вполне обозримом расстоянии, поэтому Уна предположила, что эта часть материка выступом вдаётся в море: то ли полуостров, то ли мыс (учитывая крутой холм)... За её спиной шумели волны, а в остальном здесь царила тишина - бесконечная, всеохватная, отдающая чем-то священным. Не такая, как в библиотеке Кинбралана, храме Льер, где Уна несколько раз побывала в детстве, или в фамильной усыпальнице Тоури. Другая. Трудно было уловить её суть, но она дарила покой, во всё вокруг добавляя мягкое свечение осмысленности.
   Тёмно-золотые, как мёд, лучи пронзали стволы сосен. Уна не успела осмыслить, что всё-таки пересекла океан, когда песок сменился упругим ковром из хвои, красноватой землёй и пятнами мха. Подъём давался непросто: холм оказался менее покатым, чем виделся издали, и отвыкшая от ходьбы Уна вскоре запыхалась. Помимо этого, её всё ещё пошатывало после магического недуга - а от чистого, напитанного чарами воздуха в голову будто ударял хмель. Иней, парящий на высоте в десяток локтей, разделял её состояние: возбуждённо вскрикивал, выдыхал пар, а однажды едва не врезался в сосну. С игольчатой лапы вспорхнула птица с хохолком; Уна улыбнулась. Её тянуло сделать что-нибудь безумное - отдавить ногу Лису, например, или стащить чётки у печального Шун-Ди... Даже сон об отце теперь казался добрым знаком, свидетельством их связи и того, что в итоге ей удастся его найти.
   Уна встряхнула головой, прогоняя наваждение. Неужели так действует захватывающая красота этого места?
   Лорд Ривэн, галантно ведущий Уну под руку (он не слушал её протестов и был уверен, что она всё ещё не оправилась после "болезни"), громко чихнул. Смолисто-хвойный запах щекотал ноздри и Уне, но она сдерживалась, опасаясь спугнуть тишину.
   - Как здесь красиво, - вырвалось у неё - чуть более восторженно, чем хотелось бы. Уна избегала моментов, в которые возникал риск поделиться душевными переживаниями с Лисом; но промолчать сейчас было выше её сил. - И... спокойно.
   - Да, - мечтательно вздохнул лорд Ривэн.
   Лис ответил короткой трелью на флейте - он достал её, как только сошёл с корабля. Последний звук повис меж сосен дрожащим восклицанием.
   - Прекрасен угол, где свободу духа мы обретаем, бури перейдя, - процитировал он. Строка одного из самых известных древних текстов Ти'арга - Уна легко узнала его, многократно перечитанный лет в двенадцать-тринадцать.
   - "Поэма об основании Академии"?
   Лис закатил глаза.
   - Шун-Ди-Го, оцени-ка Уну Тоури, Леди-Всезнайку. Меня и раньше мучили подозрения, что вы родственные души, а теперь я точно убедился.
   - Мне не сравниться с Уной ни в уме, ни в образованности, - тихо ответил Шун-Ди. - Достойно я умею лишь вести счета.
   - Ну да, и волосы у тебя не такие длинные, и платья явно будут не к лицу, - изобразив сочувствие, Лис похлопал его по спине.
   ЖЕСТОКО. ЗРЯ ОН ТАК ПОСТУПАЕТ.
   Уна вздрогнула, снова услышав в голове утробно рокочущий, но ничуть не страшный голос Инея. Она не знала, почему понимает его речь - слова звучали не как ти'аргские, да и вообще, пожалуй, это были не совсем слова. Потоки образов и обострённых, переполненных звуками и запахами ощущений дракона следовали за смыслом, изменяя его.
   Пока она никому не сказала, что Иней начал беседовать с ней. Даже Шун-Ди, который искренне интересовался этим. Вдруг она ошибается: говорит мысленно сама с собой, как обычно, а остальное достраивает не в меру живое воображение?..
   Или их особая связь с Инеем - не выдумка? Уна остерегалась поверить в это. Слишком большая, незаслуженная честь.
   "Ты о Лисе? - стараясь сосредоточиться, подумала она. - Конечно, зря. Шун-Ди и без того себя недооценивает".
   Иней промолчал: летел над ней, невозмутимо шурша серебристыми крыльями. Уна пожала плечами.
   - А что, собственно, мы ищем, господин менестрель? - со смешком спросил лорд Ривэн, желая, наверное, разрядить обстановку. - Раз имеется холм, то, я полагаю, поблизости селение боуги?
   Лис усмехнулся и спрятал флейту в карман цветастой рубашки. Уне стало досадно: она была бы не прочь послушать ещё. Уже в Кинбралане ей казалось, что Лис вбирает сырьё для музыки из всего вокруг - из старых каменных стен, пустующих залов, гербов с осиновыми прутьями, сумрачных силуэтов Старых гор... Из гордыни матери, кокетства Савии, застенчивости Шун-Ди. Втягивает в себя - жадно, как кровь или мозг добычи, - чтобы после излить в безупречный узор из звуков.
   Такие мысли не приносили ей радости.
   - Не поблизости, а под холмом, милорд, - наставительно исправил Лис. - Как они любят. Мало кто из боуги предпочитает жить на поверхности, а после падения барьеров таких стало ещё меньше.
   Уна не представляла, как это выглядит на деле. Под холмами - без воды, света, воздуха?.. Она знала кое-что о подгорных городах агхов (по большей части - от тёти Алисии, поскольку матери и старому лорду Гордигеру приятнее было верить, что на самом деле агхов давно нет в Обетованном, а дядя Горо и отец просто не испытывали к ним ни малейшего интереса), но ведь те достигли совершенства в строительстве, механике, кузнечном ремесле, научились сами себя прокармливать... Возможно ли, что и боуги соорудили под землёй целое государство?
   - Боуги не похожи на агхов, - вдруг тихо сказал Шун-Ди. Уну это удивило не меньше бессловесных реплик Инея. - Наверняка ты так думаешь, Уна, но это не так. Перед посольством я тоже предполагал, что мы встретим кого-то наподобие тех агхов, у которых Светлейший Совет изредка закупает железо. Путешествие переубедило меня.
   Шун-Ди с горечью посмотрел на Лиса, беззаботно перепрыгнувшего через муравейник, и Уне подумалось: пресловутое путешествие переубедило его и во многом другом...
   - Посольство, - без выражения повторил лорд Ривэн.
   Уна понимала придворно-политический смысл этого повтора: "Ты никогда не называл свою экспедицию посольством, купец. Так значит, это не было личной инициативой? Значит, власти Минши тайком якшаются с западом? Может, и яйцо дракона тебе приказали добыть для их союзников-альсунгцев?.. Поверь, король Инген сумеет это использовать".
   Судя по досадливому румянцу Шун-Ди, он тоже это понимал. Чёрные миндалевидные глаза - против карих, быстрых и проницательных.
   - Посольство, - сухо подтвердил он. - Дипломатическое и исследовательское посольство в Лэфлиенн. Вы нуждаетесь в подробностях, милорд?
   Уна запрокинула голову, глядя в темнеющее небо. Как плохо их столкновение сочетается с тишиной и нетронутыми соснами. Иней, наверное, сейчас высмеивает людскую глупость.
   К счастью, лорд всего-навсего фыркнул, возвращаясь к прежнему образу - простого, открытого человека, которому опротивели войны и аристократические дрязги.
   - Нет уж, избавь меня от них... Я пересекался с боуги на землях тэверли - бессмертных тэверли, - и они, не в пример Зелёной Шляпе, были мерзостными плутами.
   - Как и сами тэверли, - хмыкнул Лис. - Кому ещё придёт в голову затея подчинить Обетованное?
   Лис редко говорил что-нибудь без двойного смысла. Уне захотелось уколоть его вопросом: на кого он намекает - на миншийских вельмож или короля Дорелии? - но это вернуло бы их к Великой войне. А ненависть и мелочные разбирательства людей здесь казались неуместно-забавными.
   - Не все боуги такие, слава Порядку, - продолжал Лис. - Не все они мерзостные, я имею в виду, а вот насчёт плутов... Что есть, то есть.
   - И какие они, в таком случае? - спросила Уна, окончательно запутавшись. Иней сел к ней на плечо: утомился от полёта в тени.
   - Как бы выразиться... - Лис пошевелил пальцами в воздухе. Его жёлтые глаза слабо светились в полумраке; шагал он бесшумно, будто не касаясь ногами земли, с напряжённой спиной. Двуликий настороже и в своей стихии. - Всего понемногу. Любовь к золоту и рачительность в хозяйстве сближает их с агхами, вечные песни и пляски (да ещё под настойки или медовуху, стоит заметить) - с майтэ, а скрытность и мстительность... Но тут я стыдливо умолкаю, ибо порочить свой народ - не по мне, и даже менестрелям такое не предписывается! - Лис хихикнул. - В общем, будь осторожна, Уна, и готовься к худшему! - он очень точно передразнил серьёзный и торжественный тон Шун-Ди.
   - Благодарю за пояснения, - холодно сказала Уна, от усталости всё больше опираясь на лорда Ривэна. - Лучше бы я не спрашивала.
   - Хорошо, если хочешь: боуги - это нечто среднее между юным Гэрхо и твоей леди-матушкой. Так лучше?
   - Весьма размытое определение, - пробормотала Уна. Лорд Ривэн осторожно сжал ей локоть - так, словно упоминание леди Моры обязывало к сочувствию.
   - Не обращай внимания. Главное - показать боуги, что ты не глупее их, что не дашь обмануть или обокрасть себя, - прошептал дорелиец на ухо Уне. - Внешне они очень милые, но часто делают это просто из удовольствия.
   - Прямо как люди, - сказала Уна, незаметно отодвигаясь от дыхания лорда, пахнущего мятным полосканием из заветной сумки Шун-Ди. Обокрасть... Почему-то вспомнилось, как лорд Ривэн продемонстрировал ей своё воровское искусство. Хороший человек, да, но - обладающий ли правом на свой титул?.. Поневоле задумаешься о справедливости в Обетованном.
   Её просто нет. Может, поэтому лорд Альен не хочет возвращаться?
   Лис верно подметил когда-то: они - самая настоящая шайка преступников. Мошенник-оборотень, изменник-купец, аристократ с прошлым вора и колдунья из страны, где магия запрещена. Колдунья, бросившая свою мать, чтобы отыскать отца, которого ни разу не видела. Ни разу, кроме снов.
   Иней, точно серебристый чайник, обдал паром сучковатый ствол сосны. Уна решила, что он с ней не согласен.
   - А кто такой Гэрхо? - уже вслух полюбопытствовал лорд Заэру. - Вы не упоминали его раньше.
   Не дав Лису выдумать шквал колкостей, Уна ответила сама:
   - Сын моей наставницы из Долины Отражений, госпожи Индрис. Летом и осенью он тоже жил в Кинбралане.
   - Отражения...
   Пустой тон лорда Ривэна не понравился Уне.
   - Что-то не так?
   - Нет-нет, - он снова натянул безмятежную улыбку. - Просто показалось, что имя Индрис я слышал от... Ну, ты поняла, от кого. Но я могу ошибаться. Прошло столько лет.
   Уна не поверила ему. Чутьё Дара подсказывало, что лорд думал совсем о другом Отражении.
   Терновые шипы, пробивающие пол на чердаке. Тени и Хаос. Аромат жасмина и лунный свет.
   Фиенни, - услышала она тогда. А Гэрхо и лорд Заэру говорили о "мастере Фаэнто". Пока неясно, почему давно умерший учитель столько значит во всей этой истории... Спросить отца на следующем "свидании во сне" (если оно состоится)? Повертев эту мысль так и эдак, Уна отвергла её. Лорд Альен, кажется, не склонен к откровенности, что вполне логично.
   - А вот и она! - воскликнул Лис, ни с того ни с сего падая на четвереньки. - Плита-портал, прошу любить и жаловать.
   - Портал? - переспросила Уна. Она помнила это слово из уроков Индрис, но была не уверена, что правильно понимает суть. Иней с энтузиазмом закружился над плитой, а потом даже сел, вонзившись в неё когтями. Неудивительно: в центре круга из странных знаков на замшелом, потрескавшемся камне была вырезана голова дракона. От Инея он отличался формой черепа и наличием витых рогов; но дракон всё равно, склонив голову и урча, уставился на плиту - ни дать ни взять кот, приветствующий своё отражение в зеркале. - Место, откуда можно мгновенно перенестись куда угодно?
   Лис, якобы раздражённый её тупостью, скривил тонкие губы.
   - Не куда угодно, Миледи - Верящая-в-чудеса, а в строго определённую точку. Потому порталов мало, а пользуются ими нечасто. Но боуги - известные любители диковинок...
   - Да уж, - протянул лорд Ривэн. Он явно был расположен к боуги меньше Лиса и Шун-Ди. - Не волнуйся, Уна, ты привыкнешь. Я тоже сначала не мог поверить, что такие штуки действительно существуют.
   "Такие штуки". Интересно, лорд сам замечает, когда начинает говорить, как чуть захмелевший простолюдин?
   Хотя здесь в делении на простолюдинов и господ пропадает всякий смысл. Жаль, Шун-Ди в своём путешествии так и не проникся этим: до сих пор сторонится лорда, робеет при Уне, то и дело потирает клеймо на лбу... Или, может, причина - в миншийском почтении к традициям? Когда Уна вспоминала смелые, играющие мыслью труды философов-островитян, это приводило её в замешательство.
   - Как действует эта магия? - спросила Уна, ни к кому конкретно не обращаясь: не хотелось, чтобы Лис принимал все её расспросы на свой счёт. Он и так без меры зазнаётся. - Нужно просто встать на плиту? Я чувствую чары, но... не то чтобы очень сильные, - добавила она, касаясь мелко дрожащего зеркала.
   - Встать и сосредоточиться на месте назначения, - сказал Лис, ногой отодвигая разросшиеся кудри папоротника. - Я помогу, но тебе придётся протащить и нас тоже... Как единственному магу в группе.
   Протащить. Он, конечно, снова издевается. Уна недавно освоила простейшие заклятия, а тут...
   Ночь уже вовсю шептала о себе: сосняк погрузился в полное безмолвие (стих даже стрекот насекомых), со стороны моря надвигалась темнота. Уна понимала, что нельзя медлить, но страх - или здравый смысл - не давал ей шагнуть вперёд.
   - Всё получится, Уна, - лорд Ривэн мягко приобнял её за плечи. - Иди.
   Идея портала всколыхнула в ней другую - едва ли воплотимую, почти бредовую. Тётя Алисия или Индрис наверняка одобрили бы её, а вот мать...
   И пусть. Она зашла уже слишком далеко, чтобы отступать.
   - А есть порталы между мирами? Или... были ли в прошлом?
   - Кто доподлинно знает, что было в прошлом? - вкрадчиво проговорил Лис, блестя золотыми глазами-щелями. - Ну же, время не ждёт. Шун-Ди-Го надышал на тебя нерешительностью?
   - По-твоему, я каждый день это делаю? - не выдержав, огрызнулась Уна.
   - Где же была твоя робость в переговорах с лордом Иггитом?
   Иней предупреждающе зашипел на Лиса, который вообще-то ходил у него в любимцах.
   - Кажется, мы не одни, - негромко сказал Шун-Ди.
   Уна обернулась, и радуясь и досадуя оттого, что им помешали обменяться колкостями.
   И замерла.
   Из-за потемневших сосен к зарослям папоротника приближались боуги. Благодаря сказкам тёти Алисии, миниатюрам в древних рукописях и собственному видению под дубом, в невзрачной гостинице, Уна примерно так их и представляла. Существа ростом по пояс ей или чуть выше, тонкокостные, большеглазые, с острыми, слегка пушистыми ушами. Цвет волос было уже не разглядеть, но Уна знала, что при свете увидит рыжину - немыслимо яркую, огненную, как и все краски на этом материке. Боуги носили, очевидно, самодельную одежду - штаны или бриджи с чулками, курточки, накидки, - но в темноте на ней горели золотые пряжки и пуговицы, вышивка, а на рукавах белели манжеты... На память Уне пришли все слухи о "дикарях с запада", распространяемые в Ти'арге лордами, которые открыто поддерживали короля Хавальда; ей стало стыдно, будто за себя.
   Боуги бесшумно подошли и остановились в нескольких шагах. Один, два, три... Четверо. Над плечом одного из них завис крупный светлячок, и отражённые блики мерцали в зелёных или жёлтых, мерцающих - как у Лиса - глазах. Последнего из пришедших сопровождала большая округлая тень, вроде бы в каких-то пятнах... Присмотревшись, Уна от неожиданности вцепилась в локоть лорда Ривэна. Божья коровка. Красно-чёрная божья коровка, вполне безобидная - только размером с охотничьего пса.
   Шун-Ди, выступив вперёд, произнёс что-то на незнакомом языке. Один из боуги бодро и приветливо ответил ему. У Уны вспотели ладони.
   - Что он сказал?
   Шун-Ди помедлил. В темноте ещё сильнее чувствовалось, как он растерян.
   - Что впервые встречает волшебницу с востока, которая решилась похитить драконье дитя.
   Уна глубоко вдохнула. Что ж, оттягивать поздно.
   Я смогу. Смогу. Ведь правда, отец?
  
   ГЛАВА XXXI
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Волчья Пустошь
  
   Мера всех вещей, - думал он, глядя на засиженный мухами труп лошади. Сгустки крови в её ранах почернели; в воздухе, влажном после дождя, висела вонь гнилого мяса. Рваные и колотые раны нанесли, скорее всего, мечом-двуручником, причём с нескольких сторон сразу. Убили, разумеется, и лошадь, и всадника.
   Мера всех вещей. Эти, в общем-то, избитые слова встретились ему недавно в сочинении одного ти'аргца и почему-то зацепили. Ему нравилось, как это звучит на ти'аргском - чужом для него, но таком привычном.
   Боль есть мера всех вещей, если быть точным. Так выразился философ - но удачная мысль повисла в воздухе, не получив продолжения. Люди во всём таковы: часто не доводят до конца то, за что берутся. Помогают вполсилы, грешат исподтишка, лгут с боязливой оглядкой... Ему это не казалось пороком, даже наоборот. Просто сам он не умел бросать что-либо на полпути. Иногда хотел, но ничего не получалось: игра затягивала его, страсть и жажда требовали воли, ходы сами собой просчитывались в уме.
   Жизнь - это охота. Он никогда не останавливался.
   Он спешился и присел рядом с разбухшей тушей, изучая следы на земле. Чёткие и крупные, они вели на север, к Старым горам. Под животом того, что прежде было лошадью, виднелся втоптанный в грязь край плаща, подбитого соболем.
   Ему не нужно было сдвигать тушу, чтобы узнать: плащ альсунгский. А тело они увезли с собой, в предгорья - судя по запаху.
   Зачем? Вариантов масса, на самом деле. Люди неподражаемы.
   Мера всех вещей. Знание правды мешало ему полностью согласиться с философом. Боль... Суть уловлена верно, но с грубой прямолинейностью. В ти'аргском есть похоже звучащее слово - страдание. Тут уже чувствуется, так сказать, процесс переживания, его лихорадочный пульс; однако из глубины прорастает ошибка.
   Любовь.
   Вот что может зваться мерой всех вещей. Только она.
   Он любил людей и агхов, драконов и кентавров, и тех, кто родился с таким же лукавым, двойственным духом, как у него. Он любил всех живых тварей в Обетованном, а заочно - и в Мироздании за его пределами. Любил и хотел узнать лучше, как можно лучше, обесценив покровы тайн. Эти тайны, разнообразнейшие способы лгать о себе и других, восхищали его.
   Он обрёл свою дорогу, нащупал её в темноте, когда понял и принял эту жестокую любовь. Когда стал первым оборотнем-барсом, который устремился к людям лишь потому, что сам возжелал их.
   Оказавшись на востоке Обетованного, на чужой и странной земле, он сначала не хотел помнить: если уж начинать что-нибудь, то лучше - пустым. Будто ничего до этого не было. Будто он ни разу не бежал по снегу в горах на севере Лэфлиенна, задыхаясь от льдистого воздуха, не преследовал на охоте хромую ламу, не складывал песен, не любил, не дрался до первой крови с Двуликими из волков... Не лежал ночами без сна, вновь и вновь задавая себе одни и те же, измотавшие нутро вопросы. Кто я, зачем здесь? Сколько ещё ликов - правдивых и ложных, прекрасных и жутких - можно во мне найти, вырастить, а потом уничтожить, втоптав их в прах? Отчего мне-человеку не стыдно за растерзанную просто так, без голода, жертву, а мне-зверю - за ложь, похоть, гордыню, не знающую границ?
   Помнилось всё. У Двуликих до злорадности цепкая память.
   Он с одинаковой силой любил эту мёртвую лошадь и мёртвого человека, который вгонял ей шпоры в бока; но всё же сбежавших убийц-"коронников" - чуть сильнее. Потому что они были победителями. Потому что крепче держались за чудо жизни.
   Это не значит, конечно, что они способны довести игру до конца, наделить её красотой, вознести до произведения искусства. На это мало кто способен; встречая таких счастливцев, он был счастлив и сам.
   Он поднялся, всматриваясь в даль - в склоны Старых гор на горизонте, в неровное, тёмное пятно деревни у оврага. Осень выпила краски из небес и травы; он вдруг понял, что давно не жил столь печальной осенью.
   Может, всё дело в том, что он слишком зажился, даже для своей расы?..
   Лошадь за спиной нетерпеливо фыркнула, напоминая, что пора в путь. Окрасом она походила на ту, что лежала у обочины под роем мух. Неплохой сюжет для рисунка. Снова, что ли, взяться за кисть или тушь?
   Возможно, но не сейчас. Он ещё не завершил эту партию.
   Он запрыгнул на лошадь, не потрудившись затолкать ногу в стремя: всё равно ведь никто не видит. Лошадь всхрапнула, но покорно дожидалась команды. Животные всегда любили его.
   - Устала? - тихо и ласково сказал он ей, проводя ладонью по гриве. - Ничего. Скоро сделаем привал.
   Он чуть-чуть наклонился вперёд, сжав коленями бока животного - слегка, чтобы не причинить боли. И лошадь пошла. Разбухший труп соплеменницы не пробудил в ней никаких чувств; истинно философское равнодушие.
   Эйджх внутри шевелился, ворчал, намекая: пора пробуждаться. Времени не хватало, и он не оборачивался уже третий день. Пора бы сегодня ночью плюнуть (временно) на свою забавную псевдослужбу, разрешив себе обратиться и поохотиться. Хотя бы вон в том крошечном ельнике...
   Он проследил за лордом Иггитом, новым предводителем "коронников", от Хаэдрана до родового замка Р'тали. Люди лорда разъехались оттуда на другой день, причём по разным дорогам. Его догадки подтверились: эти люди, считающие себя бунтовщиками (о, они не видели настоящих бунтов - вот он был в Минши в пору Восстания...), обрели влияние в разных частях королевства, а их число за последние месяцы выросло в разы. Так растёт семя, вскормленное дождями и потом пахаря. Так растут перемены.
   Наместник недооценивает их - не берёт в расчёт семя до тех пор, пока не увидит росток. Но тогда будет уже поздно.
   Восхитительно. Люди восхитительны, как и узоры, что ими плетутся... Узоры красоты, предательства, смерти. Он упивался всем этим, удаляясь в блёклый мир Волчьей Пустоши. Упивался своей любовью, какой бы безумной она ни была. Разве это - не единственный подлинный смысл Обетованного, не мера всего и вся?
   Ни наместник, ни, тем более, лорд Иггит не интересовали его сами по себе. Однако они уже стали элементами узора, проявили себя в игре, и дороги назад для них не было.
   Лениво размышляя, он снова ехал на север - в замок одного из приятелей Р'тали. Туда вели следы шайки "коронников", оставившей на тракте убитых альсунгцев; лишь тело последнего зачем-то скрыли, на два других он наткнулся вчера. Очень ожидаемые расправы, итог накопившейся злобы. Большинство людей поступает ожидаемо.
   Ожидаемо поступает и наместник с напыщенным именем. Умирающий, носящий обречённый на гибель титул. Жаждущий любви и успокоения.
   Он понимал - да и наместник скоро поймёт, - как важны они в судьбах друг друга. Чувство этой важности никогда не обманывало его. Особое напряжение, особый голод.
   Лошадь, наслаждаясь свободой и ровным участком тракта, поскакала быстрее. Он приник к седлу и радостно засмеялся, представив, как наместник наконец-то попросит его о последней любви, о последнем милосердии в своей жизни. Об исцелении от её болей и тягот.
   Он смеялся, смеялся, и слёзы текли по лицу - от хлещущего навстречу ветра.
  
   ГЛАВА XXXII
   Лэфлиенн. Селение боуги под холмом Паакьярне
  
   Пространства под холмами, где ютятся боуги, Уна всегда представляла себе неким изнаночным, неправильным миром. Ей казалось, что всё там должно быть далёким от живого, "поверхностного" Обетованного, как сны далеки от реальности. Но там росли те же сосны, та же трава, а воздух так же (разве что чуть настойчивее) гудел от магии. И всё это - камни, деревья, их вздымающие землю корни - тонуло в непроглядной темноте.
   Мрак, однако, рассеялся уже через полсотни шагов, когда стайка их изящных низкорослых провожатых замедлила свой полубег. Окошки в соснах горели тёплым янтарным светом; над просторной поляной, весь центр которой занимал плоский, как стол, пень, парили светлячки и бледно сияющие сгустки чар (Индрис звала такие нехитрые заклятия "свечками"). Сердце Уны всё ещё сильно билось - особенно после того, как пришлось передать Инея одному из боуги: отдаляться от него даже на такое расстояние было неудобно до мучительности. Лорд Ривэн крепко держал её под руку, но Уна надеялась, что и сама не позволит себе споткнуться.
   Горящие и тёмные, точно провалы глазниц, окна виднелись и вне поляны, в глубине сосняка. Место отдавало пустотой, но не заброшенностью; Уну не оставляло ощущение, что за ней наблюдают.
   Мерзкое ощущение - почти как перед нападением на тракте. Или перед тем, как раскрылись доносы Бри.
   Или после признания матери.
   Она так задумалась об этом, что не сразу осмыслила увиденное. А когда осмыслила, поддержка лорда Ривэна действительно понадобилась...
   Окна в соснах. Окна.
   В ночи проступали ещё и двери - круглые и квадратные, заросшие мхом и увитые дикими цветами, - и маленькие ступеньки, ставни, какие-то столбики... Они что, живут внутри деревьев? Почему-то это обескуражило Уну сильнее, чем гигантская божья коровка, сонно ползущая впереди.
   - Не нервничай так заметно, - шепнул Лис, подкравшись из темноты. Уна сердито отодвинулась от его голоса. - Боуги хорошо улавливают чужие чувства.
   Может быть, он и прав - если делать выводы на основании того, что их до сих пор не убили отравленными иглами из трубочек. Пообщавшись со странными пришельцами, боуги всего-навсего вежливо пригласили их встать на плиту-портал и следовать за ними. Что случилось потом, Уна помнила смутно: стоя между Лисом и лордом Ривэном, невольно прижимаясь к костлявому плечу одного и бархатной куртке другого, она будто ненадолго провалилась в мутное, туманное нечто, где время не то чтобы не двигалось - в принципе не существовало. Она не чувствовала себя - лишь чистую магию, с жадностью голодного грызуна порвавшую плоть и мысли. Складывать себя по кусочкам, очутившись на новой, точно такой же, плите, мешал скрутивший её приступ тошноты. Зеркало и кулон полыхали; кое-кто из боуги взглянул на Уну с почти человеческим сочувствием. Один из них - вертлявый, зеленоглазый, усыпанный мелкими, как брызги, веснушками - приподнял круглую шляпу, достал из-под неё монетку и, улыбаясь, протянул ей.
   Сейчас, на пути к соснам-жилищам, Уна проверила карман. Монетка, конечно, исчезла.
   - Всё хорошо, Уна, - прошептал лорд Ривэн: решил, наверное, что она ёжится от страха. - Они хотят поговорить с тобой, вот и всё.
   - Знаю.
   - Тебе вернут Инея, как только убедятся, что он не опасен.
   - Да, - скованно сказала Уна, усомнившись в последнем утверждении. Сосны уже расступились; боуги остановились у одной из них - огромной, в пять-шесть обхватов - и тихо совещались о чём-то, почти соприкасаясь зелёными шляпами и рыжими прядками волос. Из горящего окна наверху донеслось чьё-то хихиканье; ему вторили крики совы вдалеке. - Но почему их... так мало? Если здесь целое селение. Разве боуги спят по ночам?
   - А ты думала, навстречу леди Тоури вышлют герольдов с трубами? - протянул Лис, бесшумно огибая сосну правее. Он когда-то успел нацепить свою глупую серьгу с чёрной бусинкой; Уне вдруг захотелось выдрать её - так, чтобы Двуликий скривился от боли. - Или расстелят под Паакьярне ковровую дорожку?.. Боуги не жалуют людей с востока.
   - А оборотней жалуют?
   Лис раздумчиво присвистнул. Он встал поодаль от шепчущихся боуги, боком вальяжно привалившись к "нежилой" - без окон - сосне.
   - Ну, больше, чем тех, кто приплывает сюда, дабы разобраться с личными проблемами.
   С личными проблемами?! Он о поисках отца?
   Уна задохнулась от внезапной обиды: она и не предполагала, что Лис способен так сильно её задеть - словно швырнув в лицо комок грязи. Плохо, что она так реагирует. Очень плохо.
   - Напомню: я не отклонила союз с Иггитом Р'тали, - процедила она, бездумно пытаясь вырваться из хватки лорда Ривэна. - И, если это намёк на равнодушие к судьбе Ти'арга...
   Лис хохотнул и ловко перебросил флейту из одной руки в другую. В золотистом свете из окошек его глаза и волосы сияли ещё упрямее, чем днём.
   - И с каких же пор тебя волнует судьба Ти'арга? Смешно. Ты здесь с одной-единственной целью, и сама знаешь это. Зачем лгать, особенно если лжёшь не слишком изысканно?
   Уна сжала кулак свободной руки; ногти вонзились в ладонь, и боль, как всегда, её успокоила. Огненная воронка вкручивалась в сознание, силясь добраться до зеркала - до хрупкого, податливого стекла, готового впитать мощь Дара. На этот раз её удалось удержать; но долго ли это продлится?..
   Терпеть тебя не могу! - чуть поостыв, мысленно призналась Уна Лису. Призналась от всей души. Иная, менее разумная её часть попыталась было опровергнуть это утверждение - однако сегодня её лишили права голоса.
   Лорд Ривэн кашлянул и произнёс спокойно, но многозначительно:
   - Уважаемый менестрель, в моём родном городе, Дьерне, люди говорят: дурак не может удержать язык, вор - руку, а палач - топор. Мудро, не правда ли?
   Боуги, за которым ползала апатичная божья коровка, распрощался с приятелями (один из них, ухмыляясь, стукнулся с ним лбами - видимо, так выражалась теплота дружбы), вновь подошёл к ним и заговорил. Шун-Ди, встрепенувшись, начал переводить; наблюдая за перепалкой Уны и Лиса, он явно разволновался не меньше их обоих.
   - Он представился и назвал по именам своих соседей, - сказал Шун-Ди, когда боуги умолк, с лукавым прищуром глядя на него снизу вверх. Светло-зелёные, цвета весенней травы, глаза будто просвечивали миншийца насквозь. - Нас нашли Толстый Трамти, Гёрнель Поедатель Жуков, Вирнио Фокусник...
   - Необязательно всех, - осторожно перебила Уна; ей стало не по себе от монотонного перечисления, а после второго из прозвищ испарились последние остатки храбрости. - Как зовут его самого?
   - Маури. Маури... - Шун-Ди замялся: не мог подобрать перевод. - Не Спящий? В-Ночах-Без-Сна?
   - Бессонник, - весело подсказал Лис. Он любил выдумывать слова, бессовестно извращая ти'аргский.
   Шун-Ди с благодарностью улыбнулся.
   - Да. Пожалуй. Маури зовёт нас к себе в дом - как гостей. Точнее, зовёт подругу дракона... - Шун-Ди выслушал концовку речи. - И меня, для перевода. Ему любопытно, зачем ты здесь, Уна. Он клянётся, что не причинит тебе вреда.
   Уна сглотнула горькую слюну. С недавних пор она не доверяла существам, которые общаются загадками и сверкают глазами в темноте.
   - Спроси у него, как быть с Инеем?
   - Иней пока останется у Трамти. Если же мы хотим забрать его, то должны будем немедленно уйти с Паакьярне... В доме Трамти, как и вообще среди их народа, ни одно дитя Эсалтарре не пожалуется на дурное обращение и негостеприимство. Это действительно так, - добавил Шун-Ди уже от себя; но Уна видела, что он тоже не в восторге от этих условий.
   Уна вздохнула, провожая глазами крепенького, как пончик, боуги в полосатых бриджах; Иней сидел у него на плече и любознательно обнюхивал бант на шляпе - сделанный, кажется, из крошечных шишек.
   ...Так же, как со всеми, кого уважаешь. Будь собой, вот и всё. Так Индрис подбодрила её перед тем, как они расстались; на её щеках танцевали ямочки. Правильно: следует уважать боуги, а не бояться их. Так же, как людей.
   А людям наподобие этого Маури Уна ни за что не стала бы в открытую возражать. Это же не лорд Иггит. Она приняла бы их правила, а потом, постепенно, обрезала и подворачивала бы их так, как ей удобно.
   Она кивнула Шун-Ди.
   - Скажи ему, что я согласна. Но пусть безопасность пообещают и остальным, не только мне и Инею.
   - Разумеется, - перевёл Шун-Ди короткий ответ.
   - А нам что делать? - лорд Ривэн нахмурился, неохотно выпуская локоть Уны.
   - Вас, милорд, и Лиса просят подождать здесь. Либо пройти в дом Гёрнеля, где вы также найдёте достойный приём... Простите, - пробормотал Шун-Ди, точно сам был в чём-нибудь виноват.
   - Гёрнеля Поедателя Жуков? - рассеянно переспросил Лис. Он знал наречие боуги, но почему-то тоже предпочитал дожидаться слов Шун-Ди. - Нет уж, спасибо. Я лучше прогуляюсь по Паакьярне.
   Маури Бессонник кивнул своим мыслям и бодро посеменил к той самой гигантской сосне. На ходу он продолжал говорить, так что Шун-Ди пришлось тараторить:
   - Он предупреждает, что живёт с женой Руми и Льёни - питомцем, божьей коровкой. Льёни абсолютно безобидна. Ещё, возможно, к ним вскоре наведается его двоюродная тётка, старая Шэги. Иногда она странно себя ведёт; он просит тебя не пугаться, Уна. У них с Руми есть сын - Тимтам... Тимтан... Тимге... - Шун-Ди смешался и умолк. - Ох. Пожалуйста, извини. Я не смогу повторить.
   - Неважно, - отмахнулась Уна.
   Они добрели до сосны следом за Маури. Уна пообещала себе не оборачиваться, но лорд Ривэн крикнул ей вдогонку:
   - Удачи, Уна! Пусть Льер сохранит тебя, а Шейиз придаст сил!
   - Ни ваши боги, ни Прародитель не властны здесь, - тихо и грустно возразил Шун-Ди. Он уже стоял перед низкой круглой дверью в сосну; дверь отъехала в сторону, повинуясь щелчку пальцев Маури. Уна заметила, что между ними - как у русалок - натянуты перепонки. - Идём. Нас ждут.

***

   Внутри пахло смолой и хвоей (а чего ещё, собственно, ожидать от сосны?..), но на внутренней стороне двери висел светящийся, окружённый незнакомыми Уне знаками - или рунами? - дубовый листок.
   Под ногами лежал ковёр из хвои, травы и мелких веточек; по нему были разбросаны синие цветы. Божья коровка звучно протопала к дальней стене и безучастно замерла возле неё, как красно-чёрный комод.
   Потолок был низким: Уне пришлось слегка наклониться, а Шун-Ди - согнуться в полупоклоне. Если не считать хвойного же покрывала на постели, Льёни, обёрнутых птичьим пухом подушек и зеленоватых огней, треплющих угольки в камине, комната могла бы сойти за человеческую. Хотя...
   Хозяин сел в крошечное кресло-качалку и теперь смотрел на них, задумчиво подперев рукой впалую щёку. Уна решилась оглядеться - и поняла, какому сильному заблуждению поддалась. Зеркало дождём осколков билось в её мысли, крича о магии, магии повсюду, в каждой жилке этой сосны. Особой, древней и чистой магии, волшебства-игры, которое люди обречены не понять. Чтобы играть, им (нам, исправилась Уна) не хватает мудрости или отваги.
   Может, Лис прав? Может, она даже сейчас себе лжёт?..
   Щёку Уны задело что-то пушистое; она подняла голову и увидела жёлтые перья, сыпавшиеся с потолка, как медлительный снегопад. Они появлялись из пустоты над лампой - роем светлячков - кружились и плавно опускались на ковёр, а после таяли.
   - Канарейка, - выдавила она, когда ещё несколько перьев упали ей на ладонь. Шун-Ди серьёзно кивнул:
   - Много канареек. Боуги часто умеют говорить со зверями и птицами. Те могут отдать или посмертно завещать им свой мех, кости или перья - если захотят.
   Посмертно завещать... Уна зябко скрестила руки на груди: звучало не слишком приятно. Но, возможно, в чём-то честнее, чем бойни, устраиваемые людьми.
   Шун-Ди столько всего знает о западе. Странно, что ей - с её педантизмом одинокого подростка, захотевшего изучать философию, - до сих пор не пришло в голову брать у него уроки. Со злобным удовольствием она представила, как скривился бы Лис.
   Из тёмного угла за берёзовым (и откуда тут берёзы?) чурбачком послышался вопрос. Голос был звонким и чистым, как у девочки лет десяти.
   - Хозяйка спрашивает, не желаем ли мы земляничного варенья, - улыбнувшись, перевёл Шун-Ди. - Думаю, лучше согласиться.
   Уна нервно заверила его, что согласна целиком и полностью. Из-за чурбачка выступила низенькая женщина-боуги - с рыжими кудряшками и внимательным, цепким взглядом раскосых глаз. В острых ушах, покрытых пушком, покачивались серьги-ящерицы; Уне показалось, что одна из них шевелит хвостом, и она понадеялась на игру света. Зелёное платье женщины едва прикрывало бледные коленки; она подошла к креслу Маури и вдруг, не смущаясь посторонних, поцеловала мужа в губы. Отведя взгляд, Уна заметила на чурбачке глиняную чашу, наполненную светло-красной, источающей сладость массой. Ложка, помешивая её, двигалась сама по себе. В часах-ходиках на шкафу - сплетённом из веточек, будто корзина, - возилась явно живая кукушка.
   Маури со смехом отстранил жену и заговорил.
   - Хозяйку зовут Руми Ягодка, - потирая смуглый лоб, сообщил Шун-Ди. - А нам, из уважения, нужно звать её просто Руми... Нам предлагают присесть.
   Уна ещё раз растерянно осмотрелась. От волнения её начало потряхивать; переполненное магией, чужим воздухом и усталостью тело требовало отдыха. Но в доме Маури не было видно ничего, пригодного для сидения, - кроме постели и пола, естественно.
   Они должны сесть на колени или скрестив ноги, как делают в Минши? Стыдясь своей беспомощности, Уна потянула Шун-Ди за рукав.
   - Он сказал: куда хотите, - вздохнул купец.
   - И что это значит?
   - Не знаю. Боуги любят пошутить.
   Уна оценивающе взглянула на рыжую чету, уместившуюся в одном кресле - они тихо ворковали, точно юные влюблённые. Невидимая раньше дверца растворилась на берёзовом чурбачке; четыре блюдца друг за другом вылетели оттуда, и ложка бодро принялась раскладывать по ним варенье. Интерес к гостям, казалось, иссяк. Уна почувствовала, что начинает злиться.
   - Я хочу сесть на стул, - громко сказала она, как бы невзначай прикоснувшись к зеркалу. - Обычный деревянный стул. Сейчас же.
   Прямо за её спиной по ковру зашуршали ножки; Уна села, не оборачиваясь и не изменившись в лице. Боуги благосклонно прервали воркотню. Глаза Шун-Ди округлились от восхищения.
   Уна знала: это не её магия, а дома-сосны, зачарованного холма боуги. Но не грех показать остроухим созданиям, что и они - отнюдь не жалкие, ни на что не годные великаны.
   И не совсем те, кто переплывает океан, дабы разобраться с личными проблемами.
   - Моему другу - такой же, пожалуйста, - спокойно сказала Уна. Эта просьба тоже исполнилась; ещё через секунду она обнаружила перед собой и Шун-Ди маленький, но удобный столик - перья несчастных канареек, казалось, скоро заменят на нём скатерть. Ни одно перо, впрочем, не попало в посуду, аккуратно выстроившуюся тут же: в блюдца с вареньем, корзинку со свежим хлебом (серебряный ножик кромсал его, кровожадно посвистывая в воздухе) и горшок золотистого, мягчайшего на вид масла - как слышала Уна, главной гордости боуги.
   Руми соскочила с колен супруга, одёрнула платье и, подавая пример, подошла к столу. Её пухлые, детские на вид руки замелькали над хлебом; Уна, забывая моргать, смотрела, как чары боуги наполняют всё новые и новые миски какими-то кореньями, ягодами и тушёными грибами в облаке дивного запаха. Уна поняла, что нестерпимо проголодалась, а о корабельной еде ей даже вспомнить противно (странно, почему раньше об этом не задумывалась?). Шун-Ди, как обычно, достал свои чётки и шёпотом прочёл короткую молитву Прародителю - лишь потом, почтительно кивнув Руми, взялся за хлеб. Уна, остерегаясь снова проявить дерзость, повторила за ним.
   Сладковатое, нежное масло таяло на языке. Через комнату перелетел пузатый медный чайник (интересно, откуда они берут медь?); Руми удостоила его короткого взгляда, и из носика полился травяной отвар. Уна узнала запах мяты и ромашки - совсем как в детстве, в Кинбралане... А потом запретила себе расслабляться и отставила чашку.
   Маури, оставшийся в кресле, по-прежнему раскачивался в нём с однообразием маятника. Откуда-то к нему подлетела горстка сосновых шишек, и теперь боуги забавлялся с ними: приняв крайне серьёзный, озабоченный вид, силой мысли складывал в спирали, круги, треугольники... Иногда шишки задевали его нос, длинный и острый, точно клюв цапли, но никакой реакции за этим не следовало.
   Люди, пожалуй, сочли бы его сумасшедшим.
   А ошиблись ли бы?..
   - Спроси, могу ли я изложить свои вопросы и просьбы, - попросила она Шун-Ди. Для убедительности официального тона пришлось представить на месте рыжих коротышек лорда Иггита (тоже, да простят её боги, не особенно высокого).
   - Он готов слушать, - перевёл Шун-Ди, когда Маури лениво промямлил ответ. Он был так поглощён своими шишками, будто принимал людей с востока каждый вечер.
   Руми, наколов на вилку пару грибов, непринуждённо плюхнулась на постель. Она не прекратила жевать. И вряд ли можно надеяться, что прекратит ради истории чумазой чужеземки с драконом-недорослем.
   Уна выпрямилась, вздохнула и начала рассказывать. Она настроилась на долгое повествование, нудное и подробное - на нежеланную исповедь о своей крови и семье, о "коронниках", о Даре, о том, как к ней попал Иней... Однако вскоре Маури небрежным жестом прервал её. Одна из шишек упала на пол, откатилась и немедленно скрылась под жёлтыми перьями.
   Шун-Ди в замешательстве обратился к боуги. Маури и Руми переглянулись и захихикали, как заговорщики; в Уну вкрался непрошеный страх.
   - Маури говорит, что не верит тебе, - напряжённо сказал Шун-Ди. Две пары глаз напротив - зелёных и бледно-жёлтых - впивались в его татуировки: то в павлинье перо на лбу, то в полувыцветшие волнистые линии, видневшиеся из-под рукавов. Миншиец, владеющий их языком, явно увлёк боуги сильнее, чем невзрачная, похудевшая за время болезни Уна. Она не стала спрашивать себя, что чувствует по этому поводу; едва ли зависть, как в ситуации с Шун-Ди и...
   В какой ещё ситуации?
   Уна с досадой прикусила изнутри щёку.
   - Чему не верит? - уточнила она, вместе с хозяином созерцая плавающие в воздухе шишки. Есть в этом нечто завораживающее, трудно отрицать. - Что я не крала Инея? Что ищу отца?
   Боуги ответил донельзя весело, точно оценив шутку. Шун-Ди растерянно прочистил горло и переспросил.
   - Просто не верит. Он говорит, что ты и сама не веришь в свои слова. Что... - он посмотрел на Уну и умолк. Тёмные глаза блестели красивым, но сдержанным блеском - ничуть не похоже на лучи, беззаконно бьющие из-под век Лиса.
   Наверное, ничуть.
   - Переводи, господин Шун-Ди, - Уна выдавила улыбку и положила ладонь на его предплечье. Шун-Ди удивлённо вздрогнул: коснуться миншийца вот так - значит решительно заявить о своей к нему близости. Они ни разу не назвали себя друзьями; возможно, пора. - Переводи всё.
   - Твои слова идут не от сердца, говорит Маури, - пробормотал Шун-Ди. Боуги довольно закивал, постукивая себя по груди; Уна очень надеялась, что он в самом деле не знает ти'аргского. - Он думает, что ты повторяешь заученный урок. Он хочет услышать полную правду, чтобы ты могла предстать перед селением на сходке...
   - На сходке?
   - Да, этой ночью под Паакьярне сходка. Местная, небольшая. Это просто пир с танцами, Уна: ничего опасного. Разве что немного магии.
   Пир с танцами? В наигранной беспечности Шун-Ди сквозила тревога; сомнительно, что она вызвана только его нелюбовью к шумным увеселениям.
   - И чего же он хочет? Чтобы мои слова шли от сердца? - Уна честно попыталась сказать это без язвительности. Руми, доедая третью порцию грибов, показала два пальца.
   - Она имеет в виду, что у боуги два сердца, - нервно пояснил Шун-Ди. Судя по лёгкому отчаянию на лице, раньше его в это не посвящали. - И такой же полной должна быть твоя искренность.
   Непроницаемая полуулыбка Маури беспокоила Уну всё сильнее. Так улыбается игрок, жульничающий в "лисьей норе" - или фокусник, знающий секрет чьих-то серёжек, которые пропали во время его представления.
   - Какие у него предложения?
   - Он предлагает... Ох, ну конечно! - горестно вырвалось у Шун-Ди; он, однако, быстро опомнился и собрался. - Предлагает сыграть в "верю - не верю". Боуги обожают игры, в том числе с вопросами и ответами.
   Познания в играх Уна почерпнула только от тёти Алисии, Бри и немного - от дяди Горо. Другими словами, небогатый запас.
   - Скажи, что я не против, но прошу объяснить правила.
   Руми издала восклицание, чуть подпрыгнула на кровати (Уне вообще казалось, что женщине-боуги некуда деть прорву потаённых сил, вечно приводящих в движение её маленькое тело - этим она неуловимо напоминала Лиса) и трижды хлопнула в перепончатые ладошки. Посуда тут же отправилась прочь со стола - в другой угол, где стояла лохань для мытья... Ох, нет: большая, почему-то сиреневая кувшинка. Льёни посторонилась, чтобы чайник не врезался в неё в полёте; чёрные усики длиной с ладонь Уны шевелились всё так же безучастно.
   Пояснения, естественно, поступили от Руми раньше, чем Маури успел раскрыть рот. Вместо того, чтобы разозлиться, он звонко чмокнул жёнушку в щёку; Шун-Ди и Уна обменялись грустными взглядами.
   - Вы по очереди излагаете какие-то сведения о себе, заведомо правдивые или ложные, - Шун-Ди переводил чётко и размеренно; если бы Уну до сих пор не потряхивало от волнения, она восхитилась бы его по-миншийски изящным слогом. - Противник должен догадаться, истинно ли то, чем ты делишься. Если он угадывает верно, ты получаешь право задать ему любой вопрос и получить ответ - полный и честный. Если нет, это право, соответственно, переходит к нему.
   Уна прикусила щёку ещё раз, больнее. Подобные развлечения пришли в Ти'арг не так давно, в основном из Кезорре и Минши, где менестрели, поэты и аристократы во всех смыслах любят играть в слова. Кузина Ирма со своими подружками, бывало, охотно убивали так время: узнавали что-нибудь по описанию (их фантазия, впрочем, обычно не забредала дальше розы, радуги или пышного бала, что наместник Велдакир ежегодно устраивает в Академии-столице в честь знати), загадывали загадки или, краснея, вытягивали друг у друга скучные секреты. По своей воле Уна никогда в этом не участвовала - и не ожидала, что придётся начать сейчас.
   - Я попробую, - сказала она. И, снова втолкнув в себя напутствие Индрис, учтиво добавила: - Отдаю честь первого хода хозяину.
   Маури улыбнулся, а кончик его длинного носа польщённо порозовел. Затем он откинулся на спинку кресла-качалки и сложил пальцы домиком, вперившись в Уну изучающим взглядом.
   Фраза была короткой и немного пугающей, хоть Уна и не понимала ни слова. Шун-Ди взволнованно повернулся к ней.
   - "Я был лично знаком с Повелителем Хаоса". Так он сказал. Если хочешь, Уна, я мог бы сам...
   Он - сыграть за неё? Уна почти расхохоталась, но вовремя отчитала себя. Мало достойного том, чтобы смеяться над чужим неумением лгать.
   Она положила руки на стол, прислушиваясь к Дару. Чутьё молчало - лишь потоки древней магии, чар сосны и золота, незримо витали вокруг. Зеркало отвечало на них, но вело себя в целом спокойно: значит, у боуги нет коварных намерений.
   По крайней мере, пока.
   Руми сняла серёжку-ящерицу и, будто потеряв к Уне всякий интерес, шептала ей что-то, ласково поглаживая. Каждые две-три секунды ящерка, вспыхнув, плавно меняла цвет. Похоже, у них с мужем нечто вроде смены караула... Тщательная работа: говорят, вот так - в паре - частенько действуют мошенники.
   На остром личике Маури, как и раньше, невозможно было что-либо прочесть; шишки теперь исполняли свой беспорядочный танец у него над головой.
   Беспорядочный.
   Хаос... Был ли Маури с ним связан? Он мог видеть Альена Тоури в том Храме бессмертных, о котором твердил ей лорд Ривэн. Он мог быть там, только если разделял их жажду власти двадцать лет назад. Дорелиец не посещал Паакьярне, но ведь боуги и другие жители запада, по его словам, сходились туда со всего материка... Сходились, чтобы служить великолепным, полубожественным господам.
   Хотел ли Маури Бессонник такой жизни?
   Если и хотел, по нему не скажешь. Однако и это может быть блефом, маской: все боуги выглядят весёлыми и свободными, но кто знает, что кроется за забавными выходками? В конце концов, у самых независимых, гордых людей есть свои слабости и ошибки - у того же лорда Заэру, например... Или у Моры Тоури. Что помешало бы Маури оступиться - ему, смертному, как люди?
   Думает ли он, что в запальчивости она не поверит ему и проиграет?
   Думает ли, что она обманется надеждой, потому что хочет найти лорда Альена?
   Ты слишком всё усложняешь, Уна, - у неё внутри снова раздались слова Индрис - давние, с одного из уроков. - Иногда стоит поменьше размышлять и просто делать то, что считаешь нужным. Доверять себе. Доверять жизни. Ты - зеркало; не тащи в себя ничего лишнего - только то, что вокруг. Только истину.
   Только истину. Я - зеркало.
   - Не верю, - решилась Уна, глядя в узкие глаза Маури. - Передай, Шун-Ди. Лично он не знал Повелителя Хаоса.
   Шун-Ди перевёл, сомневаясь: один раз он запнулся, а над верхней губой, обрамлённой чёрным пушком, не к месту выступил пот.
   - Это правильный ответ, - вскоре выдохнул он и просиял. От того, что Шун-Ди так искренне радуется её успеху, Уне стало приятно - до сентиментального тепла в груди. Лис на его месте язвил бы и рисовался.
   А она ведь всё это время считала, что Шун-Ди относится к ней не лучшим образом... Отчасти - как к сопернице. Верю - не верю.
   Уна со стыдом прогнала эту мысль.
   Наматывая на палец кудрявую прядь, заговорила Руми, и к Шун-Ди вернулся озабоченный вид.
   - Хозяйка уточняет: Маури действительно не знал Повелителя, зато она знала. Когда у нас началась Великая война, она жила в Храме тэверли.
   Уна ненадолго забыла, как дышать, и не сразу изобрела ответ.
   - Я... Она... Ты мог бы... - миски, блюдца и чашки с перестуком занимали прежние места; из соседней комнаты, куда вела тёмная, укромная ширма из мягких иголок, раздался протяжный зевок. Старая Шэги или сын этих двоих? По басовитому, вымотанному полурёву не определить. - Спроси у неё, как они познакомились. И... как, по её мнению, найти его сейчас.
   Сердце колотилось, как у потерявшейся девочки - потерявшейся где-нибудь в снегах Старых гор, ночью.
   - Это и есть твой вопрос? - во взгляде Шун-Ди металось раздражающее сочувствие. Несложно было угадать то, чего он не произнёс: ты на самом деле так его любишь? Уна стиснула зубы; канареичьи перья стали с удвоенным упорством сыпаться ей на колени. - Нужен только один, не забудь.
   Колкий намёк Лиса на то, что ей безразличен Ти'арг... С ним трудно спорить: ей даже не пришло в голову спросить о помощи "коронникам". Едва услышала заветное имя - и рванулась, будто лошадь, почуявшая овёс.
   Удручающе.
   - Да, это мой вопрос. Другого пока не будет.
   - Она видела его дважды, издали, - Шун-Ди, волнуясь и потея, принялся за новый перевод. Руми трещала беспечно, но своим недознакомством явно гордилась. - Сначала - рядом с одной из тэверли. Боуги зовут их тауриллиан. Он просто шёл куда-то. Спускался по лестнице Храма. Она не знает, куда.
   Спускался по лестнице Храма с женщиной-тэверли. Этих скудных слов хватило, чтобы в воображении Уны сложилась картинка и с десяток вариантов её продолжения.
   - Человек в чёрном, очень красивый. Говорила бессмертная, а он молчал. Хотя Руми находилась на расстоянии, от давления его Дара ей захотелось убежать ещё дальше: аура его была прекрасной и жуткой, как ночное небо, если смотреть в него лёжа, - Шун-Ди порозовел и добавил, оправдываясь: - Она сама так выразилась.
   - Понятно, - Уна со вздохом потёрла виски. Почему проклятое сердцебиение никак не уймётся?! - А во второй раз?
   - Он снова был не один, но уже в садах у Храма. Прогуливался с девушкой, которая... - Шун-Ди замялся и, видимо, попросил Руми повторить. Боуги поджала губы и шутя запустила в него шишкой с покрывала, но промахнулась. - Кхм. Она выглядела как человек, но Руми видела, как кровоточат её бескрылые лопатки. Я не понимаю, Уна, - он пожал плечами. - Может быть, это оборот речи?
   - Может быть, - даже если и так, не хотелось раздумывать о том, что он означает... Маури, не прислушиваясь к словам жены, складывал крест из шишек. - А что с ним случилось потом? Как его найти? Я спрашивала и об этом.
   Шун-Ди покачал головой.
   - Только один вопрос, Уна. Мне жаль. Мы оскорбим их, если нарушим правила.
   Значит, теперь её очередь. Обмануть боуги - задачка не из элементарных. Профессор Белми решил бы, что для такого она слишком глупа.
   Интересно, был бы он лучшего мнения о задатках Риарта Каннерти?..
   Маури спрыгнул с кресла (крест из шишек многозначительно завис в воздухе), подошёл к очагу и деловито поворошил угольки кочергой. Кочерга почему-то была увита виноградными лозами. Уна ждала, не собираясь обращаться к его спине.
   Нужно что-нибудь широкое, чтобы ему было сложнее догадаться. Что-нибудь... Более-менее случайное и в то же время значимое для неё. Сомнительно, правда, что сейчас она может ввести в заблуждение кого бы то ни было - не то что Маури Бессонника.
   Под столом Шун-Ди толкнул её ногой. Надо отдать должное, он попытался сделать это незаметно, но увесистая пряжка на его сандалии заставила Уну поморщиться.
   - Бри, - произнёс он одними губами.
   Честно рассказать, как друг детства предал её наместнику? Солгать в деталях - назвать его, например, лордом-соседом, а не слугой?
   Не то. Она чувствовала, что боуги хотят услышать что-то более важное - что-то равноценное истории Руми: ведь та, по сути, призналась, что бессмертные овладели её разумом. Что была на их стороне.
   Как выглядело бы Обетованное, если бы тэверли победили? Кем был бы теперь лорд Альен?..
   За этой мыслью раскрывалась бездна, куда Уну не тянуло заглядывать. Этот мир опасен. Им правят тёмные боги, - сказал он ей.
   По дому-сосне пробежал холодок; зелёное пламя под кочергой Маури съёжилось и опало. Будто сжалившись над гостьей-пленницей, опять заговорила Руми.
   - Она раскаивается в том, что делилась с бессмертными своей силой, - перевёл Шун-Ди. - В том, что чествовала их, как господ, и мечтала, чтобы им подчинился весь мир. Тогда это казалось ей единственно верным выбором. Немногие из селения под Паакьярне сумели воспротивиться их воле.
   Маури, не оборачиваясь, проворчал что-то с доброй сварливостью. Шун-Ди улыбнулся.
   - Он сказал: "Это всё потому, что ты спишь по ночам. Сон мутит мысли, топит душу в тумане".
   Да уж, с этим не поспоришь. И не найти подтверждения лучше, чем её сны о лорде Альене.
   - Это в прошлом. Скажи, что я не придаю этому значения, - солгала Уна, хоть Руми и не выглядела виноватой. Пока Шун-Ди выговаривал протяжные, прерываемые резкими долгими гласными цепочки звуков, она продумала свой ход. - Я ненавижу своего отца. Утверждение для Маури.
   Шун-Ди молча воззрился на неё, оглаживая бородку. Пауза так затянулась, что хозяин, вернувшись к столу, намекающе забарабанил по нему крючковатыми ногтями. Как оказалось, это был сигнал для Льёни: божья коровка на секунду исчезла в соседней комнате, а потом приползла назад с чем-то блестящим на спине. Уна, уже ничему не удивляясь, узнала пенсне в золотой оправе. Наверное, нет смысла спрашивать, откуда эта вещь, редкая даже в Ти'арге (профессор Белми упоминал, что пенсне позволяют себе только самые именитые и состоятельные профессора Академии да кое-кто из придворных), появилась в сосновой глуши.
   Маури натянул пенсне на спицеобразный нос и уставился на Уну. Едва ли у боуги бывают человеческие проблемы со зрением; для солидности?.. Серьёзно поизучав её некоторое время, он потряс головой.
   - Не верю, - озвучил Шун-Ди то, что и так было ясно.
   Уна подалась вперёд.
   - Почему?
   Маури ответил, буравя её зелёными пятнами глаз; Руми вторила жёлтыми. Должно быть, если перемешать их, получится цвет луны, немощно бледнеющей сейчас над холмом Паакьярне.
   Всё же зря она не наглоталась са'атхэ-храбрости перед тем, как сойти с корабля...
   - Он уточняет, за что.
   К чему? Уна почувствовала, как злой жар прихлынул к щекам.
   - За то, что он оставил мою мать ещё до моего рождения. За то, что отрёкся от меня, - она с нарочитой скорбью опустила ресницы, стараясь саму себя убедить.
   - Не верю, - повторил боуги.
   - Почему?!
   - Потому что ты не из тех, кто будет ненавидеть по этой причине, - растерянно перевёл Шун-Ди. - К тому же ход был нечестным. Нельзя выносить в игру то, о чём сама не знаешь, правда ли это.
   Что ж, похоже, её размазали - как говорил дядя Горо о проигравших в кости на крупную сумму... Ни поправить, ни возразить.
   - И любовь их сильна отчаянием, ибо чем свирепее ненавидят, тем безмернее любят ненавистного, - хрипло сказал Шун-Ди. Он обращался к одной Уне, но в тишине - слышно было только тиканье часов с кукушкой и побряцывание серег Руми, когда та вертела головой, - фраза всё равно разнеслась по всей комнате.
   Уна вскочила со стула и мысленно прижалась к зеркалу, распласталась по глади его стекла. Это вышло почти инстинктивно. Между её пальцами и столом треснула и умолкла короткая молния.
   - Уна? - Шун-Ди тоже поднялся, выставив руки ладонями вперёд. Румянец, покрывавший его щёки, обратился меловой бледностью. - Что с тобой? Ты испугалась? Прости, я...
   - Откуда это? Чьи слова? - выпалила Уна, еле-еле не срываясь на крик. В виски застучала боль; её собственная магия схлестнулась с природной, сосновой, царившей здесь, и закружилась с ней в жестоком танце.
   - Это из учения Прародителя, из второй книги, - попятившись, пробормотал Шун-Ди. - Перевод на ти'аргский. Я просто процитировал. Уна. Посмотри на меня. Всё хорошо.
   Напор Дара схлынул так же резко, как и возник. Уна повалилась на стул, от стыда не смея взглянуть на боуги. Руки тряслись мелкой дрожью.
   Что со мной? Что со мной, отец - ты ведь должен знать? Эти слова звучат как твои, от них пахнет твоими мыслями, твоим треклятым тёрном, твоим жасмином; скажи, они переплелись в вечности, как ты хотел?
   - Извини меня, Шун-Ди. Пожалуйста, извини. Я... - она подняла глаза; край столешницы обуглился, тонкие струйки дыма вились над ним. Под ногами валялась горсть обгорелых жёлтых перьев. - Извини.
   Маури прищурился с уже не скрываемым интересом. Руми, странно улыбаясь, послала Шун-Ди воздушный поцелуй; миншиец опять покраснел, а обгорелый кусок стола посветлел, как исцелённая рана.
   - Хозяйка сказала: никакая игра не обходится без испорченной мебели, - натянуто усмехнувшись, перевёл Шун-Ди. - Всё в порядке.
   - Благодарю, - у Уны не было никакого желания углубляться в эту тему. - Маури угадал правильно. Я готова выслушать вопрос. Или... - она поколебалась. - Могу выдержать даже два - в качестве наказания.
   - Хорошее решение, - кивнул Шун-Ди. Вопрос Маури снова оказался неожиданным, но наверняка продуманным заранее. - Ох. Он спрашивает... - миншиец покосился на неё с обидной опаской. - Спрашивает, уверена ли ты в отцовстве Повелителя Хаоса. Ты представилась его дочерью, но точно ли ты это знаешь?
   Внутри у Уны ещё раз что-то оборвалось, но ответила она ровно.
   - Абсолютно уверена. За честность своей матери я ручаюсь.
   Руми, что-то радостно воскликнув, вдруг бесцеремонно перелезла с постели на стол. Её крепенькое, обтянутое платьем бедро теперь было прямо перед лицом несчастного Шун-Ди.
   - Эмм. Хозяйка говорит, это похвально и необычно - искать своего отца, с которым ни разу не виделась, - вежливо отстраняясь, произнёс он. - Среди боуги родители обычно ищут непослушных детей, а не наоборот.
   Почти забавно. Уна пожала плечами.
   - У людей вообще, похоже, всё не так, как у боуги. Каков следующий вопрос?
   Маури спросил что-то очень серьёзно; его взгляд из-за стёкол пенсне, казалось, проникал внутрь её черепа. Божья коровка устроилась у подлокотника кресла, и боуги то поглаживал её, то трепал, как любимого пса на охоте.
   - Ты говорила, что женщина из народа Эсалтарре, Рантаиваль Серебряный Рёв, добровольно передала тебе яйцо из своей кладки. А ещё - что у людей, мечтавших заполучить его, были другие планы. Какая участь ждала бы драконье дитя, достанься оно им, а не тебе? - Шун-Ди помрачнел. - На это, Уна, я и сам могу ответить...
   - Не стоит.
   Она изложила всё вкратце, надеясь, что не перебарщивает с подробностями. Великая война на их материке - долгая, растянувшаяся уже на двадцать лет. Альсунг и Дорелия, делящие Обетованное. Медленно гибнущее Кезорре. Захваченный Ти'арг - с одной стороны и Феорн - с другой. Минши, наблюдающее за схваткой издали, из влажного жара своих островов. Отражения, которые изредка и вяло помогают Дорелии, и агхи Старых гор, которые давно и упрямо никому не помогают.
   - Светлейший Совет Минши собирался использовать Инея в Великой войне, - говорила Уна, втайне ликуя из-за того, что ими отброшена тема каких бы то ни было семейных отношений. - Похоже, они сговорились и с людьми, желающими вернуть Ти'аргу независимость (Шун-Ди, не переводи слово "коронники")... - ты и так настрадался, добавила она про себя, - ...и с королём Хавальдом Альсунгским. Так или иначе, Иней стал бы просто оружием, военной марионеткой. Его жизнь не была бы им дорога.
   Маури задал ей требовательный, по-профессорски строгий вопрос.
   - А сама ты готова предложить Инею что-то иное, подруга дракона? Не втянешь ли ты его в ту же свару, если оставишь на востоке Обетованного?
   - Я... - Уна замялась. Маури ударил по больному месту: это и её саму давно мучило. - Думаю, что...
   - Иней? Иней?!
   Хвойная ширма взметнулась, и из соседней комнаты вылетел взъерошенный, потирающий глаза боуги - меньше своих родителей, меньше человеческого ребёнка. Уне не верилось, что такое крошечное существо ничем не больно и может передвигаться. Его рыжая шевелюра вилась ещё неистовее, чем у матери, а глаза отливали зеленью, как у отца. На плече у мальчика сидел ёж.
   Руми затараторила с обвинительными интонациями, но мальчик тоже не умолкал; оба отличались голосистостью, так что Уну вскоре потянуло заткнуть уши. В речи ребёнка повторялось чужеземное слово - Иней.
   - Это, видимо, Тим. Он говорит, что Кринкри, его друг-Двуликий, разбудил его, чтобы сообщить о людях и маленьком драконе, - взглянув на ежа, Шун-Ди тепло улыбнулся. Ещё бы дружба с оборотнем не умиляла его. - Спрашивает, верно ли расслышал имя. И как нас с тобой, Уна, зовут. И будем ли мы на сходке. И дышит ли Иней огнём... - улыбка Шун-Ди стала беспомощной. - Слишком много спрашивает. Полагаю, продолжить придётся не здесь.

***

   Ночь выдалась нечеловечески долгая. Уна подозревала, что под холмом боуги могут замедлять время по своей прихоти. Что ж, для их сходок удобно - при свете дня эти буйные скачки, хороводы и заигрывания меж мужской и женской частями посёлка (без учёта супружеских связей - если они тут вообще имеют весомое значение) любого ти'аргца ужаснули бы неприличием.
   И всё-таки хорошо было сидеть у костра, положив ноги на сосновые корни, и вдыхать горький дым. Звёзды перемигивались в небе - созвездия располагались иначе, чем привыкла Уна. Боуги веселились, болтали или грустили кому как вздумается - свободы им было не занимать; по кругу ходили бутыли и чаши с золотистым, искрящимся напитком, который сначала обжёг Уне горло, но потом разбежался по телу теплом и прояснил мысли. Шун-Ди использовал его название на языке боуги - такое длинное и малопроизносимое, что она не отважилась повторять.
   - Похоже на хьяну, но крепче, - заметил миншиец, сделав большой глоток. Несколько капель попало ему на бородку; Уна ощутила глупое, немного злое желание - смахнуть их на глазах у Лиса... Жаль, что его тут нет.
   Пожалуй, если встать, её будет пошатывать.
   - Я ни разу не пробовала хьяну, - задумчиво призналась Уна. Иногда, разжившись лишним золотом, миншийскую роскошь покупал дядя Горо - но племянницу, естественно, и близко не подпускал.
   - И не нужно, - проворковал лорд Ривэн, осторожно забирая у неё полупустую чашу. - Нет в ней ничего особенного. Слухи преувеличивают.
   Он что, считает её пьяницей после того обморока в замке Заэру?.. Эта мысль рассмешила Уну. Нет уж, скорее - не умеющей пить хмельное.
   Она подтянула к себе ноги, обняв колени, и стала смотреть на парочку, кружившуюся в танце по другую сторону костра. Языки огня - вновь зеленоватого, сотворённого магией - то скрывали их, то опадали. Башмачки пухленькой девушки-боуги, казалось, не касались земли; у её кавалера пол-лица было чем-то перемазано (возможно, вареньем, сиропом или ореховой пастой - плоский стол-пень посреди поляны ломился от сладостей), но он, как истинный аристократ духа, не обращал внимания на этот изъян.
   - Маури беседует с другом, - заметил лорд Ривэн, склонившись к ней. В тени сосен, около знакомой Уне сухопарой фигурки, виднелась тень рогов. - С тем, который... Хм...
   - С оленьими рогами, - Шун-Ди выручил растерявшегося лорда. - Его зовут Агапи, они соседи. Маури нас представил.
   - Вот как, - без выражения сказал лорд. Ему, видимо, было всё ещё сложно ничему не удивляться - по привычке, приобретённой в Дорелии за годы благополучной жизни. Уне стало жаль его.
   - А вон тот, с животом как бочка, - это ведь Толстый Трамти?
   Шун-Ди кивнул. Его смуглое лицо блестело от испарины после изнурительных переводов: кожа отражала извивы костра. Имя напомнило Уне о чём-то важном, и она вздохнула.
   - Иней сейчас у него, верно? Когда я... мы сможем его увидеть?
   - Когда боуги решат, как им поступить с нами, - смиренно ответил Шун-Ди. - Когда определятся, не будем ли мы угрожать Лэфлиенну, если они нас отпустят.
   Кривые брови лорда сошлись на переносице.
   - С какой стати они решают это? Мы что, их слуги или пленники?
   - Нет, мы - гости, которые явились под холм незваными, - миншиец грустно улыбнулся. - Для них это подчас хуже, чем пленники или рабы.
   Уна волновалась по иному поводу:
   - Но они же не могут забрать Инея?
   Шун-Ди помолчал, прислушиваясь к простеньким, но жизнеутверждающим звукам дудочки: боуги в куртке с яркими рубиновыми пуговицами играл и приплясывал вокруг стола-пня. Пытается уловить Лисовы напевы?.. Уну смутила собственная досада от этой мысли.
   - Не знаю. Правда, не знаю. С их точки зрения, у тебя мало прав на него, - мягко, но прямо сказал он. - А у народов запада - достаточно. Иней принадлежит этой земле.
   - С чего бы, раз он вылупился в море? - запальчиво икнув, воскликнул лорд Ривэн. Он тоже успел захмелеть - то ли от искристого питья, то ли от воспоминаний. - В море у нашего материка!
   - Иней вообще никому не принадлежит, - сказала Уна, тщетно стараясь привести в порядок голос. Ей не хотелось показаться развязной, а тем более - уязвимой для трюков боуги. - Он свободен, как всякое разумное существо в Обетованном.
   Здесь правят тёмные боги, - снова прошелестело у неё в голове.
   Верно: не только в Обетованном. Есть другие миры с другими судьбами. Пройдёт, наверное, немало времени, прежде чем она сможет это осознать.
   И она договорила то, что до этой ночи боялась признать вслух:
   - Пусть выбирает сам. Если захочет остаться на западе, я не стану препятствовать. Но и боуги не должны мешать, если Иней захочет остаться со мной, - она уронила голову на чьё-то плечо (вроде бы Шун-Ди); от огненного тепла, напитка и длинных, вразнобой, песен горластых жителей Паакьярне её начала морить дрёма. - Единственный выход - поговорить с ним... Шун-Ди, передай мне, пожалуйста, сливу.
   Шун-Ди опешил, но сливу передал.
   - Ты разговариваешь с Инеем? Давно?
   - Нет, с корабля, - Уна, не глядя на него, надкусила тонкую кожицу. Почему мысли путаются, именно когда нужно столько всего обдумать? - А потом мы пойдём к драконам... Так, Шун-Ди? Маури сказал - они должны знать, где мой отец. Помнишь? На седьмом вопросе, если я не путаю...
   - Правильно, - чтобы ей было удобнее, Шун-Ди ссутулился и терпеливо смахнул с ворота сливовый сок. - На седьмом. Но от Паакьярне не так просто добраться до жилищ Эсалтарре, и к тому же они разбросаны по всему материку. Нам понадобится проводник.
   - Замечательно! Хоть какое-то разумное дело! - лорд Ривэн с громким хлопком потёр руки; поющие боуги-подростки, посчитав, что он выражает восторг, безудержно захихикали. - Вот и займёмся этим завтра. Выясним, кто здесь знает, где ближайшее поселение драконов, - и в путь.
   - Едва ли нам подойдут любые драконы. Я слышал... - Шун-Ди осёкся, дёрнул плечом, и Уна недовольно зашипела. - Вон та почтенная госпожа, по-моему, идёт к нам.
   "Почтенная госпожа" оказалась маленькой морщинистой старушкой - древней даже по меркам долгожителей-боуги. Половина её волос вылезла, но всё ещё оставалась рыжей, точно горнило кузницы. К подолу зелёного платья - длинного, не в пример боуги помоложе - прилипла трава, сухая хвоя и несколько шишек. Ожерелье из орехов клацало на старушке при каждом шаге, а острые уши степенно подрагивали.
   Уна улыбнулась со всей приветливостью, на которую пока была способна, но улыбки в ответ не последовало. Старуха остановилась, ткнула себя кулачком в грудь и проскрипела:
   - Шэги.
   Родственница Бессонника. Нужно быть начеку - вот и всё, что Уна смогла заключить.
   Глаза старушки - травянисто-зелёные, с россыпью золотых крапинок - были на одном уровне с её, хотя та стояла. Лорд Ривэн подвинулся, чтобы дать ей место, но та молча и внимательно смотрела на Уну. За её спиной начался новый танец - с забавными кувырками и приседаниями; кто-то принёс блюдо с яблочными пирожками; Тим мешал взрослым, шныряя по поляне вместе с ежом-оборотнем. Половину Уны всё настойчивее скребло дурное предчувствие (навязчиво казалось, что веселье затеяно боуги, исключительно чтобы скрыть их истинные намерения), в то время как другой половине было уже просто безмятежно и хорошо.
   Лорд Ривэн любезно кивнул Шэги и пробормотал:
   - Не знал, что они вообще стареют... Представь-ка меня, Шун-Ди, а то неудобно.
   Шун-Ди назвал сначала имя Уны, затем дорелийца и под конец - своё. Нервно оглянулся (наверное, в поисках Лиса) и, неосознанно сжав в кармане чётки, приготовился к новой пытке переводами.
   Старуха так и не села, но её хмурое лицо стало чуть добрее. Пробурчав что-то невнятное, она взмахнула широким рукавом, и на подставленную сухую ладонь упала серебряная монетка. А потом - приземлилась у ног Уны.
   Среди рыцарей (по крайней мере, в Ти'арге) бросить что-то другому под ноги - значит вызвать его на поединок. Вдруг у магов так же?.. Уна привалилась к Шун-Ди, растерянно глядя на кругляш серебра. Ни зеркало, ни кулон не уловили в нём колдовства.
   С противоположного конца поляны на неё внимательно смотрел Маури. Его рогатый сосед махал руками, отчаянно что-то доказывая.
   - У боуги это обычно знак благосклонности, - сказал Шун-Ди, которому явно было неловко поддерживать теряющую равновесие Уну. Она прислушалась к себе и грустно поняла, что угрызений совести не испытывает. - Так они показывают, что готовы сделать для тебя что-нибудь. Как-то помочь. Зависит от того, что отчеканено на серебре.
   Уна наклонилась к монетке, но лорд Ривэн оказался проворнее.
   - Весы... И что это значит? Суд? - он хмыкнул. - Похоже, многие тут видят в нас похитителей Инея.
   Дурное предчувствие Уны окрепло и подбоченилось.
   - Не думаю, - вздохнула она. - Весы часто символизируют...
   - Судьбу, - закончил Шун-Ди. Естественно, он знает: значения большинства символов Уна обнаружила в трудах миншийских философов. А судьба, личная или общая - то, на чём строится всё учение Прародителя. - Она предлагает погадать тебе, Уна. Женщины-боуги в этом непревзойдённы.
   - Ну уж нет! - отрезал лорд Ривэн, с собранным видом ценителя пробуя монетку на зуб. - Категорически не советую, Уна. Во-первых, любые гадания - чепуха; а во-вторых, после одного отталкивающего знакомства я таинственным старушонкам не доверяю... В той, правда, жил разум тэверли, но это не меняет сути.
   Шэги, не внимая его многословию, вдруг наклонилась и взяла Уну за руку. Ладошка была маленькой, сухой и тёплой. Ни Руми, ни Маури не дотрагивались до неё, а их сынишка вёл себя так, словно кроме Инея и татуировок Шун-Ди его вообще ничего не интересует. По намёкам боуги Уна смутно догадывалась, что люди (наверное, купцы из Минши или Кезорре - а может, просто искатели приключений) уже бывали под Паакьярне. Так что для этого мальчика с бесконечным именем они не в диковинку.
   Как и для его матери. "Многие из нас не отказались бы помочь вам, я думаю, - сказала Руми, когда разговор добрался до щепетильного (на взгляд Уны) вопроса о коронниках. - Под холмами, знаете ли, часто бывает скучно, а баснословные слухи о востоке Обетованного никуда не исчезли и после деяний Повелителя Хаоса. Но я, - (она посмотрела на Тима, который застенчиво прикармливал маслом исполинскую божью коровку), - не прощаю личных обид. Вы, люди, слишком часто допускаете недопустимое".
   Допускаете недопустимое. Только сейчас, в тени нависающей над ней Шэги, Уна поняла, что могло подразумеваться действительно личное, вполне конкретное оскорбление. Нечто жёсткое, жутковато-звериное мелькнуло тогда в женственных чертах Руми. Люди сделали что-то её сыну? Или пытались сделать?
   А учитывая нравы, царившие, судя по сплетням, в Минши, - и то, каким миловидным Тим должен был показаться гурманам-островитянам...
   Уна аккуратно освободилась от хватки. Что-то вроде чутья, нашёптывающего ей истину - то, что она заметила в своём Даре раньше всего другого, - твердило о крови, пролившейся здесь в недалёком прошлом. О том, что рыжие низкорослики резвятся и играют словами на чьих-то костях.
   Человеческих.
   - Я принимаю то, что ты предлагаешь, - медленно сказала она, глядя в зрачки между золотыми крапинками. - Веди меня, куда нужно, Шэги.
   Шун-Ди начал было переводить, но старуха кивнула и махнула рукой в сторону чащи. Услуги толмача ей явно не требовались.
   Уна молча встала и пошла за ней. Лорд Ривэн и Шун-Ди заговорили одновременно, но ей не хотелось принимать их слова как обращённые к ней. Лес плыл в огнисто-зелёном тумане; дым от костра жёг ей ноздри. Следовать за мелкими шагами Шэги казалось чем-то совершенно нормальным - несмотря на то, что даже боуги, завидев их вместе, принимались шушукаться.
   - Уна! - Шун-Ди сгрёб ткань у неё на плече - необыкновенно грубо для него, - когда поляна осталась далеко позади и их обступили сосны с тёмными, тоскующими без жильцов окнами. Две сосны росли рядом - похожие, как близнецы, зеркально вжившиеся друг в друга. Шэги остановилась и обернулась, как будто миншиец позвал её; губы гадалки беззвучно шевелились, но ничего жуткого в этом не было. Шёпот леса под холмом Паакьярне, шёпот магии, оплетающей Лэфлиенн. - Что ты делаешь?
   - Пусти.
   - Мне жаль говорить такое, но эта женщина сумасшедшая, - сдавленно зашептал Шун-Ди. Его дыхание пахло хмелем и ягодными сладостями боуги; одной из частей Уны (иногда ей мерещилось, что с каждым днём их становится больше - особенно здесь) отчаянно хотелось, чтобы на его месте был Лис. Другие части порицали её за это. - Она бормочет что-то о прошлом... О давнем прошлом. Постоянно. Имена вождей, королей, воинов из кентавров. Имена тауриллиан. Он умер на снегу в горах, и снег пропитался кровью, и его женщины рыдали над ним; лишь одна, самая красивая, заливалась смехом, - Шун-Ди перевёл дыхание. - Пойдём отсюда, Уна.
   - Я не боюсь. Историки тоже говорят о прошлом. Ты говоришь о прошлом. И я, - она снова вырвалась. - Я вообще живу прошлым, всегда. Я пересекла полмира ради прошлого - как мой отец.
   - Твой отец? Но ты же почти ничего не знаешь о его прошлом, - Шун-Ди так растерялся, что отпустил её без возражений. Шэги терпеливо ждала. - В Кинбралане и на корабле ты постоянно твердила об этом.
   Фиенни.
   - Я знаю, что он искал чего-то, - (Здесь правят тёмные боги). - Что желание совершить невозможное привело его к Хаосу. Желание повернуть время вспять. Изменить мир, - она заглянула в глаза Шун-Ди - тёмно-карие, но сейчас мерцающие глянцевой чернотой. - То есть любовь. Почему бы не услышать о своей судьбе, если появляется шанс?
   - Потому что смертным не позволено это слышать.
   Уна отвернулась к Шэги.
   - А я хочу.
   Прильнув к сосне, старая боуги поманила Уну поближе. Она наклонилась, и тонкий шершавый пальчик заскользил по лбу, вычерчивая руны; зеркало жаром отозвалось на магию.
   Уна не возмутилась, когда боль ужалила её, - а может, сознание, захмелевшее от красоты, свободы и нарочитой чудесности этого места, просто не придало этой боли веса. В кулаке Шэги осталась довольно толстая прядь её волос. Старуха снова пробормотала что-то неясное и швырнула волосы себе под ноги, в топчан слежавшейся хвои; Уна смотрела, как чёрное нечто (уже не часть её тела - как странно) исчезает в другой, ночной черноте. Ей вспомнились перья заколдованной в Хаэдране чайки; где же лорд Ривэн, почему за ней пошёл один Шун-Ди? Неужели он самом деле вовсе не волнуется за неё так, как стремится показать?
   О Лисе и спрашивать нечего. Тот совершенно не волнуется - но и не притворяется никогда.
   Зелёное, в золотых прожилках пламя охватило участок хвои и волосы Уны. Как только опал последний огонёк, Шэги собрала то, что осталось - пыль? пепел? - и жадно, словно миншийский дурманящий порошок, втянула в ноздри. Зрачки боуги сузились, почти пропали; острые уши напряглись и встопорщились, усилив сходство с одряхлевшим зверьком (как подумалось Уне, с выдрой или енотом), и Шэги заговорила.
   - Тебе доступна истина обо всех, обо всём, кроме тебя самой. И истина о том, кого ты полюбишь больше жизни, больше поисков её смысла, тоже останется от тебя сокрытой. Я вижу тебя летящей. Вижу небо, что скользит навстречу, и молочные облака. Вижу, что ты выше их, и свет солнца задевает тебе спину, а внизу - только воздух, до земли далеко. Полосы гор коричневеют на зелени, внизу мельтешит жизнь: ветшают дома и замки, пасутся стада, круглятся купола храмов, отцы дают оплеухи детям... Крыло, под которым живёт всё это, словно выплавлено из серебра. Оно не принадлежит тебе и твоим никогда не станет. Твой полёт завершится падением, падение - новым полётом. Странная судьба. Странные совпадения и чередования. Счастье твоё не будет долгим, время не исчерпает боль, но многое ты поймёшь и испытаешь. Падение - цена полёта. Боль - цена красоты. Ты найдёшь и то, и другое, если заплатишь.
   Шун-Ди всё переводил и переводил - испуганно, точно захлёбываясь, - хотя Уна понимала почти всё наперёд. Дождавшись конца, она задала вопрос, на который не получила ответа от Маури Бессонника.
   На этот раз ответ поступил, причём разумный и ёмкий. Уна не дерзнула бы заявлять, что его дала сумасшедшая.
   - Мне настоящее безразлично, но могу сказать, гостья с запада, что под нашими холмами ты едва ли найдёшь помощников. Если тебе нужны драконы и проводник к ним, ты должна знать: не все Эсалтарре сопряжены с Хаосом. Не все смогут сказать тебе, куда направился Повелитель и как вернуть его теперь. Тебе нужны древесные драконы - те, что испокон веков живут возле ущелья Эсаллар. Их природа сродни Хаосу так же, как природа грифов или Двуликих.
   - Двуликих?
   Уна почувствовала, что недалеко появился Лис, за мгновение до его первого слова. Она обернулась. По какому-то особому ореолу (запаху?), плывшему вокруг него, догадалась, что недавно - а возможно, и только что - он превращался.
   - Двуликие сродни Хаосу - какое глупое представление, - промурлыкал он, подкрадываясь. Шун-Ди опустил голову. - Давно не виделись, Уна. Между прочим, ты выглядишь пьяной: эти боуги кого угодно собьют с пути...
   Лис подошёл и - прямо при Шэги и миншийце - пренебрежительно поцеловал её в лоб.
  
   ГЛАВА XXXIII
   Ти'арг. Замок Кинбралан
  
   - Какая рухлядь, - пробормотала леди Мора Тоури, брезгливо счищая паутину с пальцев. - Почему, ради всех богов, старик не избавился от неё?
   То, о чём она говорила, полустояло-полулежало, прислонённое боком к стене. Леди Мора затеяла уборку на чердаке южной, гостевой башни. Отражения, странный менестрель и купец из Минши наконец-то покинули её, что не могло не радовать, - но вскоре леди Мора поняла, что обязана избавиться ото всех следов их пребывания здесь. Промыть стены и лестницы, выбить пыль из штор, разобрать хлам, грудами копившийся в Кинбралане под строгим взглядом веков. Разобрать немедленно, пусть даже хлам этот не имеет никакого отношения к Индрис и её сыночку.
   И к тому, что Уна уехала.
   Статуя - очевидно, кезоррианская - была тяжёлой. Леди Мора не поднимала её (с какой стати ей надрываться ради древнего мусора?), но тяжесть ощущалась и так, от одного взгляда. Белый мрамор чуть пожелтел, однако черты статуи не стёрлись - сколько бы времени ни прошло с тех пор, как какому-нибудь чудаку вздумалось её высечь.
   А времени, как предполагала леди Мора, прошло немало. Трудно представить, что старый лорд Гордигер мог купить вот это - бесполезно-забавную рухлядь с точки зрения любого ти'аргца, да к тому же скорее пугающую, чем красивую. Кезоррианский мрамор он бы не стал и на чердаке держать: перепродал бы или пустил на какие-нибудь хозяйственные нужды. То же, собственно, наверняка касалось его отца, и деда, и прадеда. Все Тоури одинаковые.
   Точнее, почти все.
   Леди Мора вздохнула, вытерла руки платком (придётся отдавать прачке) и, обмотав им ладонь, попыталась сдвинуть статую с места. Бесполезно. Одной не поднять, но выбросить эту гадость важно и нужно. Просто необходимо. Чем-то вне здравого смысла статуя напоминала Море безумных гостей, устроивших в замке безумную, под стать себе, осень. Тех, кто притащил сюда свои зеркала, звуки чужих языков, тёмное колдовство и (пик сумасшествия!) детёныша-дракона. А взамен забрал её дочь.
   Она бегло, с опытным хозяйским прицелом осмотрела чердак. Мешки мусора - щепок, сломанных стульев, свитков с выцветшими чернилами, старомодных изношенных платьев, женских туфель и мужских бриджей - скучковались в углу, у двери; не осталось ничего лишнего, кроме пыли на полу и злополучной статуи. Пыль выметет Савия, а вот вынести статую должен кто-нибудь из мужчин... Да. Во-первых, у служанки не хватит сил, а во-вторых, Мора давно подозревала, что эта вертушка всё-таки понесла ребёнка от Эвиарта. А может, от старшего сына конюха. Или псаря. Или от менестреля по прозвищу Лис, который поглядывал на неё (от Моры никогда не скрывались такие вещи), будто на кусок мяса.
   Нет, в общем-то, никакой разницы. Раньше Мора выгнала бы из замка любую опозоренную девушку или упросила бы старого лорда сделать это, но сейчас не приходится придираться. По всему Ти'аргу бесчинствуют бунтари: говорят, на их счету уже несколько боёв с рыцарями наместника, да и жертвы из числа приезжих альсунгцев прибавляются и прибавляются. Только вчера леди Мора сожгла второе письмо от лорда Иггита Р'тали - сожгла не прочитав, в отличие от первого. Она уже знала, что представляет собой этот тип и его сторонники, на что они подбивают честных людей.
   Чепуха. Абслютная чепуха. Мору, откровенно говоря, нисколько не занимало, кто будет править королевством - альсунгец или ти'аргец. А уж рисковать для этого своей жизнью, своим благополучием - рисковать искренне и бездумно, не потому, что так принято, не из приличия изображая скорбь... Это было выше её понимания. Точнее, ниже: эти мальчишки просто не ведают, что творят. Во всей их с Уной истории - запутанной и обидной, как затяжная болезнь, - Мора винила себя лишь в том, что не проверила всё досконально, прежде чем устроить помолвку с Риартом Каннерти. Если бы она знала, что за крамольные мысли он вынашивал - хотя бы половину из них, - всё сложилось бы иначе. Почему-то она не сомневалась, что нашла бы Уне мужа получше, та бы остепенилась и начала, наконец, вести нормальную жизнь. Да и дубине Горо не пришлось бы умирать, чтобы защитить их.
   А главное - Уна не встретилась бы с Отражениями.
   Но в пережёвывании всяческих бы нет никакого проку. Мора давно, ещё в первые годы брака, усвоила это и предпочитала страдать о настоящем, а не о прошлом.
   Статуя же была воплощённым прошлым.
   В чётких, немного громоздких чертах женщины застыл какой-то немой вопрос - живая мысль, обращённая в вечность. Казалось, сейчас она приоткроет белый рот и задаст его. Белым языком, глядя в никуда белыми глазами под тяжёлыми веками. Зашевелятся кудри, уложенные в пучок (и как можно столь тонко вырезать каждый локон?), приподнимется грудь под тонким задрапированным одеянием... Что верно, то верно: кезоррианцы не знают себе равных в воссоздании складок на одежде, ногтей, мелких изъянов кожи.
   О бездна, эта женщина словно живее её самой. Вглядевшись в мрамор, леди Мора невольно попятилась. Какое мерзкое чувство.
   Мерзкое?..
   Кто это - знатная чара, мудрая богиня (Мора забыла её имя - кажется, Велго), какая-нибудь поэтесса? Серьёзной разницы не было, но безымянность усиливала страх. К тому же статуя была выше Моры почти на голову, и это подавляло. Придавливало к земле.
   Наверное, Уне понравился бы этот заброшенный кусок камня. Уне и её родному отцу. Тот вообще, наверное, плакал бы от восторга внутри, сохраняя снаружи полное равнодушие.
   Мора одёрнула платье - своё любимое, цвета фиалки. Откуда такие мысли? Она давно не думала об Альене Тоури, а в последние недели приучила себя - отчасти - поменьше думать об Уне. Уна приняла решение. Она предала свою мать, её любовь и заботу; кто теперь ей указ, кто сторож? Пусть поступает, как хочет.
   Чепуха, трижды чепуха. Вздор.
   Надо позвать Бри. В Кинбралане, пожалуй, нет другого человека, достаточно сильного и плечистого, чтобы выбросить непостижимую статую и расколоть её на куски.
   Леди Мора ещё раз взглянула в белое, мертвенно осмысленное лицо. Ей вдруг почудилось, что статуя похожа на Уну.
   Какая чушь. Трижды чушь. Всё дело - в блёклом свете из чердачного окошка. В дождях осени. В материнской тревоге и женской хандре.
   Спускаясь по витой лестнице, Мора поднесла к носу запястье и вдохнула запах собственной кожи - всё ещё (или пока ещё?) гладкой, с нежным розоватым отливом. Шиповник с мятой и терпкими нотками мёда. Успокаивает. Одно из масел, подаренных Шун-Ди.
   Леди Море хотелось бы иметь в запасе побольше его благовоний (всё-таки жаль, что Кинбралан стоит в забытой богами глуши), но при этом никогда не видеть самого Шун-Ди. Нет совершенства в Обетованном, действительно.
   Мать Бри она нашла на кухне: та запекала тыкву к ужину, смахивая пот с пухлого лица. Прикормленный котёнок, изрядно подросший за лето, лизал сливки у её ног; леди Мора, брезгливо вздрогнув, замахнулась на него, и тварь сгинула. Не хватало ещё жевать тыкву с клочками шерсти.
   - Миледи, - кухарка присела в реверансе. Вышел он неуклюже: возраст не тот, да и восемь родов (все дети, кроме Бри, умерли во младенчестве) дают о себе знать. - Что Вам угодно?
   - Бриан, - леди Мора сказала это со всей возможной небрежностью. Слуги не должны почувствовать, что хозяева действительно нуждаются в них; она никогда не забывала об этом. - Три дня назад я выпустила твоего сына из-под ареста. Где он сейчас?
   Кухарка часто заморгала.
   - Так он уехал, миледи. Ещё вчера.
   - Уехал без позволения? - бровь леди Моры поползла вверх - и страх, с которым кухарка следила за этой бровью, потешил её тщеславие. - Куда же?
   - В Делг, миледи. Капусты и моркови купить, ничего такого, - кухарка осклабилась; у неё не было двух передних зубов. Сломанная, как всё в Кинбралане. - Не сегодня, так завтра вернётся, ежели боги не разгневаются.
   Опять и опять объяснять очевидное... Мора сцепила зубы. Усталая и раздражённая, она едва сдерживалась, чтобы не накричать на кухарку.
   - Он должен быть здесь, когда нужен мне. Всегда.
   - Да, миледи.
   - Слуги не покидают замок без моего разрешения.
   - Конечно, миледи. Может, позвать Гроальва? Или Эрка?
   Младший сын псаря, семилетний мальчишка, и привратник, которому ревматизм всю осень не даёт встать с постели. Сомнительные помощники.
   - Мне нужен именно твой сын, Ильда. Пошли его ко мне, когда...
   Мора внезапно умолкла, глядя в разводы дождя на запотевшем окне кухни. За шкафом с посудой испуганно скрёбся котёнок. Где-то над горами рыкнул и сразу же застенчиво умолк гром.
   Бри уехал вовсе не за овощами в Делг. Он сбежал.
   Сбежал либо к наместнику Велдакиру, либо к тем, кого лорд Иггит Р'тали зовёт братьями, крестьяне - коронниками, а сама она - чудаками, обделёнными разумом. Первый вариант ещё можно пережить, но второй...
   Поражение. Новое поражение. Ничего страшного, впрочем: леди Мора привыкла к ним. Ей всего-то суждено подыхать в одиночестве, вместе с этим проклятым замком. Иногда ей казалось - он развалится в тот миг, когда она испустит последний вздох.
   Даже если Уна погибнет, это будет не на её совести.
   И - на её. Всегда, всегда, всегда. Неизбежно, как смерть и продолжение Великой войны. Как ржавь, разъедающая железо.
   - Ничего, Ильда. Забудь. Пойду поищу Эвиарта.
   Он, конечно же, снова примется ныть, что ещё не оправился от раны и не может поднимать тяжести, - но надо же, разнообразия ради, поступать так, как следует.
   Мора подумала, что этой ночью Эвиарт любой ценой постучится уже не в спальню Савии... И эта мысль, вопреки всему, заставила её улыбнуться.
  
   ГЛАВА XXXIV
   Западный материк (Лэфлиенн). Сосновый лес к северу от Паакьярне - равнина Чар - степь, садалак Арунтая-Монта
  
   Что-то жёсткое ударило Шун-Ди в спину, пока он возился с кресалом, разжигая костёр. Никогда толком не умел это делать, и даже полтора года экспедиции не изменили плачевное положение. Шун-Ди в принципе не был уверен в своём уме (судьба и Прародитель отмеряют каждому долю мудрости - и что поделать, если торговцу мазями досталось немногое?..), а в бытовых вещах, с которыми нужно обходиться напрямую, руками, и вовсе чувствовал себя отсталым. Он до сих пор не мог забыть, как старик-опекун - то терпеливо, то со злостью - бился, объясняя костлявому мальчишке, чем чистый доход отличается от доходов с издержками. Много лет спустя, когда Ниль-Шайх (да, кажется, это был он) не меньше десятка раз открыл и закрыл перед ним дверь со сложным замком - терпеливо, как перед дурачком, - Шун-Ди вспомнил те наставления.
   Мир един, неделим и неизменен. Мир есть капля воды, набухающая в дожде; человек есть ворот колодца, разбивающий каплю. Преображая облик, он оставляет суть прежней.
   Так сказано в последней книге Прародителя - Книге Пути. Много раз Шун-Ди убедился, что в жизни никогда ничего не меняется. Этот вывод, однако, скорее пугал его, нежели успокаивал.
   Короче говоря, от разведения костра Шун-Ди лучше было не отвлекать. Особенно если остальные участники похода сочли возможным во время каждого привала поручать эту обязанность именно ему.
   - Научился у боуги? - не оборачиваясь, спросил он. Лис фыркнул.
   - Чему? Не желать без конца доброго вечера, как принято у вас в Минши?
   - Нет. Подкрадываться сзади и бросаться шишками.
   Лис обошёл его и сел по другую сторону от кучи хвороста, скрестив ноги. Сегодня он был в красной блузе с зелёными вставками, а вдобавок нацепил чёрно-белый шейный платок. Мало кто из менестрелей Обетованного посмотрел бы на него без (как минимум) сильного изумления.
   Хорошо, что они уже не на востоке. Шун-Ди был влюблён в воздух Лэфлиенна; странная красота этого места поддерживала его, как снадобья поддерживают больного.
   - Бросаться шишками... Да, Уна рассказала мне об этой Руми. У женщин из боуги есть чувство юмора, не находишь?
   - Не нахожу, - искру наконец-то удалось высечь, и огонь занялся. - Что ещё она рассказала?
   Лис придирчиво оглядел свои ногти.
   - Не так уж много. Нам, как бы сказать, было слегка не до этого.
   Боль. Много, невыносимо много боли. Шун-Ди смотрел, как прожилки пламени бегут по сухим веткам; сосны лесов Паакьярне стояли вокруг него и, разумеется, хранили молчание. Это право всегда было за ними - не то что у обвиняемых перед судом Светлейшего Совета.
   - Та старуха, Шэги, не только отправила нас к древесным драконам. Она гадала Уне, - он прочистил горло. - Гадала по пряди волос.
   Лис дёрнул плечом.
   - Древний способ. И один из самых простых, - он подсел поближе к костру: пламя едва не лизнуло узкие голые ступни. Ему всегда, сколько помнил Шун-Ди, нравилось сидеть так - хоть и было явно жарче, чем людям. - Не переводи тему, Шун-Ди-Го. Тебя не устраивает то, что случилось?
   Где бродит лорд Ривэн? Сколько можно, в самом деле, вещать Уне о своих приключениях с Повелителем Хаоса? Ей, конечно, ничего и не нужно, кроме этих вещаний, но могла бы подумать не только о себе...
   Шун-Ди стало стыдно от этой мысли. У него нет права винить Уну - вообще винить кого бы то ни было, за исключением себя. Этому учил Прародитель. Это подсказывает совесть.
   Жаль, что иногда трудно справиться с беспорядком, с нарушением всеобщей гармонии, прорастающим изнутри. Так в сладкие ноты вина с острова Алийям врывается неуместная горечь. Так он сам проводит вечера под чистейшим небом, овеянный хвойным воздухом, когда над маленьким озером где-то неподалёку трепещут прозрачные крылья стрекоз, - проводит без сна, мучаясь своей порочностью и её бесправием.
   Или всё-таки нет. Мучаясь большим, много большим, чем эта порочность.
   - Я не знаю, что случилось, - сказал он. Желтизна глаз Лиса сегодня была особенно режущей - наверное, в тон подросшей луне.
   Его друг недоверчиво улыбнулся.
   - А хотел бы знать?
   Шун-Ди вздохнул и поворошил хворост.
   - Если хочешь рассказать мне что-нибудь, Лис, рассказывай. Что угодно, и я тебя выслушаю. А если не хочешь... - он умолк.
   Где Уна, Иней и лорд Ривэн?
   Где, в конце концов, их маленький, но не по годам вдумчивый проводник? Мальчишка-боуги с разящим наповал именем увязался за ними сразу, как только Уна сообщила Маури Бессоннику, что уходит к драконам. Шун-Ди знал, что семейные связи для боуги не так важны, как для большинства других созданий запада, - но всё равно удивился спокойствию, с которым Маури и Руми отпустили сына на поиски проводника.
   В первый же день Тим (Лис немедленно стал перекручивать его имя на свой манер: Тим Как-то-там-дальше, Тим Майтэ-не-пропоют, Тим Овса-кентавров-мне-на-язык... Его настроение вообще заметно улучшилось после праздника боуги) скрупулёзно осмотрел татуировки на руках и лодыжках Шун-Ди, его чётки, амулеты и клеймо на лбу. Досталось, разумеется, также чёрной серьге Лиса, его лире и флейте. Гораздо больший интерес их остроухий спутник испытывал, естественно, к Инею; но Уна при каждой попытке погладить дракона или угостить его чем-то неподобающим (вроде грибов и орехов) примеряла свою любимую ледяную маску.
   - А если я скажу, что тот поцелуй был последним? - с непонятным выражением спросил Лис. - Что потом мы просто беседовали?
   - После того, как она ударила тебя, или до? - не сдержался Шун-Ди. Лис расплылся в торжествующей улыбке - с видом игрока в кости, который дождался куша.
   - Так и знал, что ты начнёшь язвить. Она рассказала?
   - При первой из пощёчин я ещё присутствовал, - Шун-Ди поправил под собой одеяло-подстилку, чтобы Лис не видел его лица. - А то, что было после, касается лишь тебя и её.
   - Благородство и доблесть героев ведут - но туда, где не место героям, - то ли вздохнул, то ли пропел Лис, склонив голову набок. - Ты прав, Шун-Ди-Го. Всё это суета сует. Ничто в Обетованном не сможет противостоять женщине, тем более когда женщина в подпитии и смятении... Так что Шэги поведала нашей маленькой леди? Что её ждёт, конечно же, великая судьба?
   Не договорив, Лис напряжённо подался вперёд; спустя пару секунд Шун-Ди тоже услышал голоса и хруст веток. Лорд Ривэн и Уна. Наконец-то - можно дождаться Тима и устраиваться на ночлег. Шун-Ди ничуть не надеялся, что уснёт, но это, по крайней мере, избавит его от необходимости откровенничать с Лисом.
   - Я не знаю, стоит ли... - осознав, что Шун-Ди у костра не один, Уна осеклась на полуслове. Лис смотрел на неё, как и всегда - спокойно, с дружески скрытым подначиванием. Она на него не смотрела вообще: прошла и села бок о бок с лордом Ривэном, перекинув через плечо чёрную косу.
   Но её щёки атаковал румянец, а руки сжались в кулаки. Новое, страшноватое допущение встревожило Шун-Ди: что, если Лис превращался при ней?.. Он не знал больше ни одного "двуногого", при котором Лис пошёл на такое. Никого, кроме себя.
   Это задело его сильнее лжи, и равнодушия, и иронии. Сильнее тысячи пренебрежительных поцелуев. Лис в полном праве целоваться с кем угодно - хоть с этими соснами, хоть с вон той фиолетовой ящерицей, мелькнувшей между корней, - но не принимать же, в самом деле, при этой ти'аргской девочке свой истинный облик?!
   А почему не принимать? - растерялся Шун-Ди. И не сумел сплести ответ, достойный миншийца.
   - Мы обсуждали древесных драконов, - сухо сказала Уна, обращаясь к нему. - Лорд Ривэн не встречал ни одного из них.
   - Я тоже, - признался Шун-Ди. - Они сторонятся чужаков. Насколько мне известно, лес у ущелья Тан Эсаллар - их единственная обитель. Говорят, даже тауриллиан дотуда не добрались.
   - Древесные драконы очень живые, - задумчиво протянул Лис. - Они так тесно срастаются с деревьями и землёй, что в зрелости напоминают духов-атури. Хоть кое-кто из моих соплеменников и пересекался с ними, в целом они закрыты, как ваш восток... Впрочем, и на востоке, - он по-кошачьи потянулся, хрустнул пальцами и встал, покосившись на Уну, - как показывает опыт, не так уж много таинственного.
   - Значит, у кентавров с ними больше общего, чем у вас, - бесстрастно, на первый взгляд даже не язвительно, сказала Уна. - Шэги отправила нас в ближайший... ближайший...
   - Садалак, - помог ей лорд Ривэн. - Нечто наподобие племени у кентавров.
   Племени... Садалак - это братство ума и духа. Шире, намного шире племени. В целом Шун-Ди нравился лорд Ривэн, но иногда он, увы, слишком узко мыслит. Очень самонадеянно думать, что понимаешь западный материк, если прожил здесь не больше пары лун.
   Хотя и сам он едва ли его понимает. Можно ли вообще понять кого-то, кто привык совсем к иной жизни - пище, погоде, сравнениям, надеждам и страхам? Потому Шун-Ди и удивляла тяга Лиса и Уны друг к другу. Они были разными, как море и скованная им суша, как молния, чьё прикосновение убивает, и медленно назревающий град. С другой стороны, возможно, это несходство всё и объясняет.
   От вглядывания в разгоравшийся костёр у Шун-Ди начала ныть голова. Лис как раз мурчаще рассуждал о том, чем садалак отличается от племени у Двуликих и семьи у людей. Шун-Ди в таком случае прибегнул бы к возвышенным фразам - духовное братство, особая общность - и, конечно, получил бы от Лиса несколько словесных оплеух.
   Если бы Лису не было наплевать.
   - Где Тимтанье... Тимтиан... - он прокашлялся. - В общем, Тим? Нам с ним нельзя разминуться. Он знает, где сейчас стоянка кентавров. Они постоянно перемещаются, и уследить трудно.
   - Он с Инеем, - Уна открыла сумку и вытащила походную лепёшку - пышную, нежно-золотистую, выпеченную лесной магией боуги. После Паакьярне их запасы утроились - а Руми, её подруги и родственницы до последнего рвались добавить ещё. Наверное, так их ненавязчиво торопили с уходом. - Они хорошо поладили.
   - Дружба, об которую можно обжечься, - ревниво пошутил Лис. - Или порезаться.
   - Как любая дружба, - обращаясь к лепёшке, отметила Уна. Шун-Ди жестом попросил передать ему тоже; лорд Ривэн присоединился к их трапезе, разнообразив её маслом и каким-то травяным соусом. Довольно долго все ели в молчании. Судя по плотному покрывалу тьмы, час Соловья уже миновал. Было свежо и тихо.
   - Наша миледи придумала, что именно скажет древесным драконам? - поинтересовался Лис, пережёвывая ломтик оленины. Боуги не жаловали мясо, но ради гостя-оборотня делали исключения. - И попросит ли их помочь лорду Иггиту?
   - У миледи есть имя, - прохладно улыбнулся лорд Ривэн. - И откуда же ей знать это, любезный менестрель?
   Лис хмыкнул.
   - От уважаемого к любезному... Наши отношения стремительно развиваются, милорд. Итак?
   Уна стряхнула крошки с верхней губы. Шун-Ди почему-то отметил про себя, что она выглядит намного лучше, чем на корабле: уже не такая усталая и осунувшаяся. Может, дрожащий от магии воздух и запах сосен оживляют её так же, как и его?
   А может быть, дело в Лисе. Или в очаровательных проказах Тима - очаровательных ровно до тех пор, пока Шун-Ди не приходится переводить его объяснения после фокусов... "Я положил шишку за ухо, вот и достал её оттуда. А как же иначе?" - удивлённо и медленно, точно слабоумным, пояснял боуги. Зелёные глаза с детской непосредственностью, снизу вверх, смотрели то на Шун-Ди, то на Уну. Тиму было невдомёк, что они просто не успевают заметить его движения. И что не для всех использовать магию так же естественно, как дышать.
   - Отказ боуги был весьма однозначным, - вздохнула Уна. - Даже не знаю, стоит ли пытаться ещё раз.
   - Это разумно! - закивал лорд Ривэн. - Я бы тоже не стал, знаете ли, лишний раз навязываться в друзья кентаврам или драконам. Они не пойдут за людьми.
   Дорелиец ел изящно и аккуратно - хотя, слава Прародителю, без отставленного мизинца, как многие из вельмож Минши. Шун-Ди вспомнил раздушенного, напомаженного Ар-Эйха - и то, как стоял напротив него, пристыженно опуская голову. Ненависть к другому - грех, порицаемый Прародителем - подошла совсем близко и приобняла его скользкой рукой. Раньше Шун-Ди не чувствовал, что ненавидит Светлейший Совет. Даже к хозяину, к размытой фигуре с плетью из детских воспоминаний, он не испытывал ненависти...
   Прозрачный воздух Лэфлиенна, помимо всего прочего, заставляет быть честным. Старая Шэги была права, когда взялась гадать Уне.
   И Лис был прав, когда поцеловал её.
   Все они были честны перед самими собой. Только Шун-Ди лгал.
   Что мне даёт эта ложь? Я познал подлинную боль, как учит Прародитель, или лишь тщеславно кичусь этой болью?
   Ухмыляясь, Лис ликующе поднял длинный палец.
   - Ага, значит, красивая клятва у моря больше ничего не значит? Бедняжка лорд коронников останется без поддержки?
   Уна молча проглотила остатки лепёшки, глотнула воды из фляги, встала и направилась к палатке. Расшитую цветными бусинами палатку им подарил Толстый Трамти; по ночам бусины звенели, наигрывая нежные успокаивающие мелодии, а колышки из чьей-то кости светились мягким серебром. От самого Паакьярне палатка по какому-то бессловесному соглашению доставалась Уне - как единственной даме в их отряде.
   Шун-Ди понял, что больше не хочет и не может сдерживаться.
   - Лис, перестань, - попросил он на языке Двуликих. Лорд Ривэн уязвлённо нахмурился. - Не надо так. Нам всем нелегко.
   Лис фыркнул, смешно наморщив нос.
   - Это тебе нелегко, Шун-Ди-Го. Лично я просто наслаждаюсь моментом. Иногда это важно, знаешь ли.
   Он бесшумно перепрыгнул через бревно и скрылся в чаще. Лорд Ривэн с сочувствием покачал головой. В свете костра Шун-Ди показалось, что веснушки у него на скулах проступили чуть ярче, а морщин поубавилось. Почти мальчик, если подумать. Больший мальчик, чем он сам.
   - Ну что, доброй ночи? - неуверенно спросил дорелиец. - Раз уж все разошлись...
   Шун-Ди улыбнулся, но улыбка получилась вымученной.
   - Я дождусь Тима с Инеем, милорд. И послежу за огнём.

***

   К вечеру следующего дня исполинский сосновый лес начал наконец редеть. Почва стала рыхлее и холмистее; попадались кедры с раскинутыми, будто в объятьях, ветвями и похожие не огоньки лучин кипарисы. На запах ароматических палочек, которые Шун-Ди методично возжигал в честь Прародителя, сползались ящерицы, а крошки от лепёшек мгновенно расхватывали сойки или мелкие птицы с тускло-красным оперением - Тим называл их гьётуми. Однажды, когда Шун-Ди набирал в роднике воду для мытья, ему показалось, что среди струй заблестели, моргая, три живых глаза, расположенных треугольником. Он отпрянул и решился уже позвать Лиса, но не успел: диковинное видение растаяло.
   Возможно, то был один из духов атури. Но если и так, это мало тронуло Шун-Ди. Западный материк погружал его в блаженный, солнечный покой - в забвение, родственное простому наслаждению от безделья, но всё же ему неравное. Выше, несравненно выше. Он был рад, что вернулся сюда, и хотел пропитаться настоящим, как можно глубже вдохнуть его.
   И совсем не хотел замечать, как Уна и Лис старательно избегают друг друга.
   Они оба, заодно с лордом Ривэном, торопили время: неосознанно ускоряли шаг, выходя на открытое место, пытали Тима (а соответственно, и Шун-Ди - с его горьким долгом переводчика), долго ли ещё идти и в какую сторону, часто (каждый на свой лад) вспоминали о коронниках, наместнике Ти'арга, лорде Альене Тоури... Последний был особой темой. Шун-Ди пытался, но не мог понять одержимость, с которой Уна и дорелиец мечтали найти его. Да, отец, да, друг - однако было в этом что-то нездоровое. Игривое любопытство Лиса (мол, что выйдет, если лорд Иггит всё же добьётся своего и Ти'арг вновь обретёт свободу?) он считал более естественным.
   Хотя не ему рассуждать о "нездоровом" и "естественном". Безусловно, не ему.
   Как-то раз Тим, сидя на траве, раскладывал перед Инеем золотые монетки из своих припасов. Для дракона монетки явно пахли магией: он заинтересованно внюхивался в каждую из них и возбуждённо дёргал хвостом, когда они исчезали по щелчку пальцев боуги. Со стороны это напоминало обучение собаки - несмотря на то, что Шун-Ди как никто другой знал, насколько Иней умён. Дракон сильно вырос и набрал в весе. Он уже едва помещался на плече Уны, а серебряная чешуя обрела новый, слепящий блеск. Крылья, пожалуй, почти сравнялись длиной с руками Шун-Ди; он вспоминал яйцо, горячую скорлупу под своими пальцами - так недавно, - и ему становилось не по себе. Все ли драконы так быстро растут?
   - Раз - за треснувшее зеркало, - бормотал Тим, подёргивая острым ухом. Пухлые детские губы едва шевелились, так что Шун-Ди с трудом разбирал слова. - Два - за нож и за платок. Три - за сон при свете солнца. Четыре...
   - Что это? - перебил Шун-Ди. Уны и лорда Заэру поблизости не было, что позволяло говорить с боуги без утомительных переводческих повторений. - Заклятие?
   Тим поднял на него зелёные блюдца глаз.
   - Почему? Я не творю магию. Это считалка, - он улыбнулся - плутовато, как любой боуги. - Очень старая считалка. Шэги научила меня.
   - И ты понимаешь, о чём она?
   - Нет, какая-то бессмыслица, - Тим хихикнул. - Но Шэги всегда читала её под истории об Исходе.
   - Об Исходе?..
   - О том, как мы ушли из Обетованного на востоке. Как последние из нас вернулись сюда, - Иней, озадаченный паузой в игре, выпустил пар через ноздри, но Тим не выказал волнения. - Как нам пришлось оставить тот материк вам. Кажется, да.
   Не "наши" и "ваши предки", но вы и мы... Шун-Ди задумчиво застегнул вещевую сумку.
   - Но причём тут зеркала, платки и прочее? И...
   - И Дуб, - со значением закончил Тим. - В основном речь там - о Дубе. О сокровищах, несокрушимом оружии, которое спрятано там. Где-то на востоке мы оставили клад. Он был скован чарами, которые не давали пересечь море. Там оружие, выкованное агхами, но покрытое нашей магией. Тот, кто овладеет им, выиграет любую битву.
   Мальчишеское восхищение в личике Тима смешалось со вполне взрослым знанием вещей. Впечатление несколько смазалось, когда он отбросил рыжую чёлку с бровей и добавил:
   - Жаль, что это только легенда. Шэги часто несёт всякую чушь, вот ей никто и не верит.
   Шун-Ди, однако, заметил сожаление за безразличием - или, возможно, хотел заметить. Клад с несокрушимым оружием... Где-то на материке. Первый порыв - немедленно рассказать Уне - быстро сменился тревогой: а что случится, если он скажет? Что будет в Ти'арге, если коронники откопают заколдованные доспехи и мечи?
   Видимо, то, чего хочет Лис.
   Тим всё ещё выжидающе смотрел на него, а Иней - на Тима. Шун-Ди кашлянул.
   - Знаешь, на днях я видел глаза в роднике... Тут есть духи стихий?
   - Есть, наверное, - Тим легкомысленно пожал плечами; на зелёной курточке цветком желтела заплатка. - Мы ведь уже в Долине Чар. Через день-другой выйдем к степям кентавров, - он грустно переглянулся с драконом. - Но я не хочу расставаться с вами и Инеем. Вы не возьмёте меня и дальше с собой? Матушка и батюшка будут не против. Пожалуйста, господин торговец!
   Шун-Ди не знал, что ответить.

***

   Скоро сосняк Паакьярне действительно расступился - это случилось как-то резко, будто в сомнении переплетённые пальцы сосен растворились в открытом пространстве и свете. Инею здесь было привольнее: с распростёртыми крыльями, выдыхая пар, он проводил время в полётах. На лице Уны порой проступало странное выражение - лёгкая, задумчивая улыбка, как при воспоминании о старом друге, - и Шун-Ди догадывался, что в эти секунды она мысленно общается с драконом.
   Какая древняя, красивая магия. Это восхищало его, но заставляло ещё острее ощущать своё одиночество. Днём оно отступало, зато неизменно возвращалось под вечер, а ночью, не терпя возражений, обнимало его сухими горячими ручками Шэги-гадалки, прижимало к впалой груди. Шун-Ди опять видел сны о матери, о тонком одеяле в пристройке для рабынь, пропахшей потом и испражнениями, о хозяйских объедках вместо обеда... Это не нравилось ему: они уже давно не приходили. Пожалуй, в экспедиции исчезли в первый же месяц.
   И, что закономерно, появились снова теперь - когда из прекрасного сна пришлось упасть в жутко-подлинную действительность.
   Хотя Шун-Ди всё же рассказал Уне о кладе, она, казалось, не придала этому значения. Пожала плечами, спокойно поблагодарила и ответила:
   - Я подумаю об этом. Может быть, даже знаю, о чём речь... А может быть, Тим просто унаследовал от матушки богатое воображение.
   Тим, вприпрыжку сбегавший с холма впереди, многозначительно почесал затылок, но ничего не сказал. Услышал своё имя.
   - Это вполне вероятно, - сквозь зевок отметил лорд Ривэн. Его щёгольски подстриженные волосы теперь напоминали воронье гнездо, а кожа сапог заметно потускнела. Шун-Ди отстранённо подумал, что и сам, наверное, выглядит не лучшим образом. Не всех запад красит так, как Уну и Лиса... О Прародитель, и вечно это их объединение в одно! Некстати вспомнилось, что на языке оборотней признание в любви звучит как Роми нунн тарга. Если дословно - мы одна вещь. Шун-Ди стало смешно и грустно. - Боуги ведь обожают клады. Жаль, нельзя отправить голубя лорду Иггиту.
   - И зачем так кричаще показывать, что Вы на стороне коронников, милорд? - промурлыкал Лис, появляясь, как всегда, из ниоткуда. - Мы и так помним, что падение Альсунга снится Вашему королю по ночам.
   К уголку его губ прилипли чьи-то перья, а в ухе снова качалась серьга. С охоты. Шун-Ди отвёл взгляд, чтобы погрузиться в травянисто-коричневый вид впереди, в волны холмов, колонны кипарисов и кедров. Красивее домов знати на острове Рюй, красивее дворцов Кезорре... Пожалуй, в жизни он не видел ничего красивее западного материка.
   Почти ничего.
   - Никогда не интересовался, что снится его величеству, - весело отозвался лорд Ривэн и, поразмыслив, добавил: - Честно говоря, и не хочу интересоваться. Король Инген - весьма своеобразный человек.
   - И мы здесь не для того, чтобы говорить о политике, - холодно напомнила Уна, тоже не глядя на Лиса. Тот осклабился и подчёркнуто медленно, словно менестрель (словно?) на выступлении, смахнул с лица перо. Уна, похоже, не дала ему озвучить только что изобретённую колкость.
   В этот момент Иней вдруг изменил направление полёта и, развернувшись серебристым всполохом, ринулся к замершей Уне. А Тим в десятке шагов впереди повалился ничком на траву - без единого звука, только рыжая макушка мелькнула.
   И лишь после сдавленного вскрика Уны Шун-Ди понял, в чём дело: над этой макушкой просвистела стрела.
   Топот копыт в невысокой траве казался неправдоподобно тихим. Шун-Ди обречённо прикрыл глаза - перед тем, как увидеть, что лорд Ривэн, блестя голенищами сапог, испуганно бросился к Уне, а между пальцев его подзащитной затрещали угрожающие синеватые искры. Едва ли она так беспомощна, как думают окружающие...
   Тим тоже не казался особенно встревоженным - смотрел на группу кентавров с пытливым прищуром, лишь чуть-чуть оторвав голову от земли. Все они вышли из-за кипарисов, впивавшихся корнями в покатый холм; глянцевая листва надёжно скрывала лошадиные ноги, хвосты - и, разумеется, луки. Туго натянутые, не предвещавшие ничего хорошего. Один, два, трое... Четверо. Лис враждебно оскалился; Шун-Ди поймал его взгляд и слегка качнул головой, а потом поднял руки.
   - Встань, - коротко бросил один из кентавров. Он был светлой масти, с одутловатым и сонным лицом; Шун-Ди успел заметить, что взгляд Уны - наверное, неосознанно - впился в то место, где конская шкура переходила в человеческое тело, крепкое и жилистое. - Кто?
   - Кто мы? - облизав губы, переспросил Шун-Ди. Кентавры редко отличались немногословностью, поэтому он удивился. - Просто странники. Мы безоружны.
   - Лихгииз, - пренебрежительно сказал другой кентавр - гнедой, подошедший сбоку. Одна из прядей в его кудрявой шевелюре серебрилась сединой, и Шун-Ди растерялся ещё сильнее. Дряхлая Шэги, седеющие кентавры... Почему два года назад, в экспедиции, ему казалось, что на западном материке во всех жадно бьётся молодость?
   В ответ Лис оскорблённо вздёрнул подбородок. Наречие кентавров он знал не безупречно, но это слово, конечно, понимал. Чужаки. В том садалаке кентавров, где их группа из Минши прожила почти целую луну (безуспешно: вожак садалака наотрез отказался иметь какие-либо дела с королевствами людей, хоть и был вполне любезен лично с Шун-Ди - отмечал даже, что беседы с ним действуют на него так же расслабляюще, как прогулки по степи перед сном), Шун-Ди быстро выучил это слово. Быстрее многих других.
   Почему, интересно? Должно быть, потому, что в нём слышится отзвук лихейн. Шун-Ди коснулся коралловых чёток в кармане.
   - Что он сказал? - хрипло спросила Уна, отодвигаясь от лорда Ривэна. В тени кипариса она была ещё бледнее обычного. Иней сел у её ног и зашипел на кентавра с поднятым луком, сердито приподняв крылья - точно мартышка, у которой вероломные товарищи отобрали банан. Тим встал, отряхнул зелёную курточку и в два прыжка оказался рядом с ними. Шун-Ди даже позавидовал его выдержке.
   - Что нам здесь не место, - ответил Лис. Он неотрывно смотрел в глаза третьему кентавру - самому молодому, со свежим шрамом на груди. След от когтя?
   Двуликие. Шун-Ди много слышал о вражде кентавров с племенами лесных оборотней - особенно здесь, в восточных степях - и крепче сжал чётки. Да будет на всё воля твоя, Прародитель; а точнее - воля нитей судьбы, узор которых никому не ведом...
   - Мы просто странники, - повторил он. - Нам нужна помощь.
   - Наш язык. Откуда? - протянул сонный кентавр. Шун-Ди опять понадобилось время, чтобы достроить фразу про себя. Его, как миншийца, коробило такое косноязычие.
   - Я был среди вас, скачущие по дороге Гирдиш, - сказал он со всей возможной вежливостью, на всякий случай поднимая руки. Лис тихо хохотнул. Лорд Ривэн, приблизившись, деликатно постучал по лопатке Шун-Ди.
   - Ты не хочешь переводить, господин торговец? Когда я не понимаю, о чём говорят стражи границы со стрелами за спиной, меня мучает, хм, неудобство...
   - Откуда? - вторично осведомился светло-серый кентавр, на этот раз ткнув пальцем в Инея. Тот приподнял серебристую губу, демонстрируя клыки. - И боуги. Не промахиваюсь. Невозможно. Чары везения?
   Тим только улыбнулся в ответ - вероятно, подразумевая, что для везения боуги не требуются никакие чары. Хвост Инея плёткой обвился вокруг колен Уны; он ещё сильнее оскалился. Лис в зверином облике делал это почти так же. В последнее время их сходство с драконом почему-то раздражало Шун-Ди.
   Хотя, если подумать, Лис давно не превращался при нём. Наверное, теперь только Уна удостаивается такой чести... Северянка, заменившая всех старых друзей, вместе взятых. Да и что могут значить для оборотня старые друзья?
   Шун-Ди осознавал несправедливую озлобленность этих мыслей, но не мог их остановить - как нельзя остановить струйку песка в песочных часах или воды в клепсидре. Разве что разбив, в бездну, стекло. Он вздохнул и снова перешёл на ти'аргский.
   - Подождите немного, милорд. Я должен объяснить, что был принят в садалаке Метея-Монта: может быть, это их задобрит.
   - Метей-Монт? - повторил гнедой кентавр, медленно опуская лук. Он переглянулся с товарищем со шрамом. Тот выразительно мотнул головой в ту сторону, где обрывалась гряда холмов в кипарисах - на север. Туда, где простиралась равнина Чар, а за нею - степь. - Отец Арунтая.
   Лис вдруг вцепился в предплечье Шун-Ди - внезапно и слегка больно. Жестокая радость проступила на его лице.
   - Ах, Арунтай-Монт, ненавистник Двуликих... Похоже, мы нашли нужное место без всяких проводников. Соскучился по лошадкам, Шун-Ди-Го?

***

   - Оборотень! Оборотень в садалаке! - разъярённо вскричал вороной кентавр - юный, почти подросток, - едва они приблизились к неплотным рядам навесов-шатров. Для Шун-Ди навсегда осталось загадкой, как он узнал оборотня в Лисе, который, за исключением глаз, неестественно плавных движений и цветастой одежды менестреля, мало чем отличался от людей в их безумной компании. Может, кентавры их чуют по запаху, как гнилую траву?
   И он снова не смог предотвратить то, что случилось дальше: просто замер на месте под жарким солнцем, обливаясь потом, проклиная своё бессилие. Кентавр-подросток поскакал к Лису, издавая нечто вроде воинственного ржания, и косноязычный серый лучник отступил, давая ему дорогу (подлец! - мысленно вырвалось у Шун-Ди - быстрее, чем он успел задуматься)... Вместо того, чтобы бежать или уклоняться, Лис подобрался и по-звериному прыгнул навстречу - впрочем, не превращаясь.
   О бездна. Что ты делаешь?
   У Шун-Ди вырвался стон. Но иначе - не существует иначе; иначе Лис не был бы Лисом.
   Уна властно удержала Инея, чтобы он не вмешивался в схватку; лорд Ривэн прижал пальцы к губам. Время остановилось, качаясь в мареве. С нарастающей жутью Шун-Ди увидел, как чёрные копыта чуть не обрушились на грудь Лиса - и как тот, извернувшись, откатился по земле в сторону...
   ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!
   Трава зеленела пронзительно, как киви на столе Хозяина - и как ткань, складками натянувшаяся на коленях матери. Кентавр ржал, осыпая ударами и пинками худое тело; по виску Лиса струйкой сбегала кровь.
   Больше Шун-Ди не думал. Отпустил себя и кинулся кентавру наперерез.
   Он ждал боли, тяжёлых пинков, но тёмная шкура лишь на миг затопила зрение - а потом опала, как холщовое покрывало в кезоррианском уличном театре. Кукольные представления. Шун-Ди видел их каждый раз, приплывая с торговыми рейдами в буйную южную Гуэрру, и нередко грубые шутки и перепалки весьма предсказуемых персонажей - Толстого Жреца, Студента, Уличной Девки, Ростовщика - заставляли его улыбаться. Как ни странно. Вопреки себе и внутреннему достоинству. Уж что-что, а повышать настроение кезоррианцы умеют. В отличие от кентавров.
   Вороной подросток, опустившись наконец на все четыре копыта, смотрел на Шун-Ди сверху вниз и тяжело дышал. Колчан сполз ему на спину, и несколько стрел рассыпалось. Шун-Ди сознательно не оглядывался на Лиса и смотрел только кентавру в лицо. Загорелое, с жидкой бородкой. Почти его собственное лицо - и выражение, наверное, у него сейчас столь же идиотски растерянное.
   - Что ты творишь, Лурий-Гонт?! - вскричал кто-то, и со стороны моря травяных навесов, трепещущих над степью на ветру, появился седой грузный кентавр. Он свирепо жестикулировал (под стать кезоррианцам, которых Шун-Ди так некстати вспомнил) и тыкал пальцем в стушевавшегося подростка. - О глупец с кривым путём Гирдиш! Этот лис не поднимал на тебя оружие!
   Как он, кстати, понял, что Лис - именно лис?.. Шун-Ди провёл рукой по лицу, и ладонь сразу стала влажной и липкой. От пота, а не от крови.
   За собой он услышал шорох шагов по траве и догадался, что кто-то - Уна или лорд Ривэн - склонился над поверженным Лисом.
   Не оборачиваться. Он не выдержит, если обернётся.
   Сердце уже не колотилось - наоборот, сжималось и падало куда-то, еле-еле вынуждая себя сокращаться.
   - Мы с восточного материка. Из Обетованного, - выговорил Шун-Ди, не сразу вспомнив нужные слова. За спиной старого кентавра, среди навесов, назревало движение: новые и новые копыта ступали по весенне светлой зелени. Лица, хвосты, загорелые шеи и локти... Ни женщин, ни детей (за исключением слишком вспыльчивого подростка) Шун-Ди не заметил. Навесы разбросались по равнине, насколько хватало глаз - от покатого холма в кипарисах, с которого они спустились, до леса на горизонте. Кое-где между ними виднелись кучи травы или сена, слабо обозначенные тропки и тёмные пятна кострищ. Стоянка выглядела новой. Неудивительно: здесь был только краешек степей Лэфлиенна - не их сердце. А значит, без иссушающего солнца, бесчисленных мелких цветов (хотя обилие нежно-лилового вереска уже ощущалось) и вездесущих мышей. Степь, конечно, но пока очень близкая к лесам и многоводной реке Мильдирмар, что течёт севернее. Совсем не то, что помнилось Шун-Ди по садалаку гордеца Метея-Монта. - Мы прибыли не как враги, но как послы и просители помощи.
   Седые брови кентавра поползли вверх.
   - И где же ты, пришелец с востока, выучил наше наречие?
   - Метей-Монт, - обрубил немногословный светло-серый кентавр. У Шун-Ди заныли скулы; он нечасто жалел о том, что не силён телом, но сейчас такой момент наступил. Слишком уж отчётливо запомнилось, как этот здоровяк отступил, освобождая вороному дорогу к Лису... И отчего у него нет ни клинка, ни магии - только слова и деньги, которые в этой части мира полезны меньше ржавых железок? - Был уже. Королевства.
   Старик прочистил горло. В его тёмных глазах, до этого удивлённых и укоризненных, возникло что-то вроде презрения. Ещё одна неприятно изумляющая деталь: раньше Шун-Ди казалось, что кентавры не способны на такие чувства к братьям по садалаку.
   Он слышал, как за спиной Уна бормочет что-то над Лисом и как тревожно попискивает Иней. Не оборачиваться. Он не сможет перевести переговоры, если обернётся; и без того колени подкашиваются.
   Только дыши, Лис. Пожалуйста. Умоляю. Просто дыши, как учит нас всех Прародитель. Иначе смысла не будет ни в чём, никогда.
   - Кхм, Гесис-Гонт, не сочти за грубость, но тебе бы не помешал второй цикл обучения ораторскому мастерству. Я ничего не понял.
   Воин поскрёб в бугристом затылке.
   - Ну, то есть...
   - Думаю, не время сейчас это обсуждать, - стряхнув вместе последние крохи терпения, сказал Шун-Ди. - Моему другу требуется помощь.
   - Я виноват, досточтимый Паретий-Тунт, - краснея, пробормотал юный Лурий. Извинялся он - без всяких потаённых замыслов - не перед раненым чужеземцем, а перед старцем, не одобрившим его поведение. Одно слово: кентавры. - Не сдержался. Просто они ведь, они...
   Позади кто-то зашевелился.
   - Скажи, что Лису нужен целитель, - замороженным голосом произнесла Уна. - Скажи это. Сейчас же. Он ранен в голову.
   Нет, всё. Это уже слишком.
   Шун-Ди покорно сказал всё старику по имени Паретий, а потом обернулся и бросился на колени, чтобы помочь Уне придержать голову Лиса. Она приложила к его виску платок, который уже пропитался кровью; голова Двуликого запрокидывалась, а глаза были плотно закрыты. На шее, над смуглой ключицей, наливался багровый синяк. Лис дышал, но часто и очень слабо.
   - Лис, очнись, - на языке оборотней пробормотал Шун-Ди, чувствуя себя полным дураком. - Лис. Лис, слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста.
   Его уже не волновало, что подумают Уна, притихший Тим, дорелиец и, тем более, кентавры. Паретий-Тунт отдавал кому-то распоряжения своим гулким голосом; слышался топот копыт. Солнце мягко светило среди облаков, а трава шелестела от ветра, как покрывало, полное зелёных колосков, тысячелистника и вереска. На вереск рядом с Лисом попали алые брызги. Ничего не существовало для Шун-Ди, кроме этого обескровленного, с обмякшими чертами лица; серьга в ухе Лиса теперь тоже стала красной и липкой, и его волосы, и...
   - Хватит трещать, Шун-Ди-Го. От твоей болтовни голова болит больше, чем от копыт этого парня.
   Лис усмехнулся разбитыми губами; под веками жидкой смолой загорелись глаза. Шун-Ди убрал руку из-под его шеи, сдавленно засмеялся, но смех перешёл во всхлип. Уна поспешно поднялась с колен; лорд Ривэн сделал вид, что поглощён видом стоянки и обступавших их (на безопасном, впрочем, расстоянии) кентавров. Его чувство такта оценили бы даже в Минши.
   - Всегда считал, что с гостеприимством у лошадок проблемы, - Лис приподнялся на локтях. - Донимают нудятиной о своих степях и отвратной едой из травы. Хуже, чем кезоррианцы, когда примутся обсуждать, какая прекрасная у них кухня, вино и погода... Те хотя бы не лягаются.
   - Так ты в порядке? - спросила Уна, разом охладев.
   - Как видишь, миледи. Но, если бы ты продолжила плести своё исцеляющее заклятие, - Лис осклабился, - этого нельзя было бы гарантировать. Делаешь это впервые, так ведь? В следующий раз ставь опыты на ком-нибудь другом.
   Уна оскорблённо побледнела и скрестила руки на груди. Иней фыркнул, потеряв к раненому всякий интерес, и вновь подлетел к хозяйке.
   - Я думала, что ты умираешь!
   - А, то есть это единственное основание? В случаях менее серьёзных Тоури до подобного не снисходят?
   - Придержи язык, когда говоришь о Тоури, менестрель, - сухо сказал лорд Ривэн. Шун-Ди встал; он впервые слышал, что дорелиец обращается к Лису в таком тоне.
   Опять затопали копыта; молчаливый лучник и вороной Лурий-Гонт (наконец-то - с искренне виноватым лицом) подскакали, держа сплетённые из веток носилки. Кучка пожилых кентавров - не моложе Паретия-Тунта, но не столь статных - обеспокоенно шепталась у ближайшего большого навеса. Шун-Ди попытался разобрать слова, но ничего не понял. Неудивительно: если местные жители говорят друг с другом, а не с чужаками, они старательно оберегают свою речь. Хотя ему встречались кентавры-педанты, любители старины, считающие разнообразие говоров чем-то вульгарным (возможно, Паретий тоже к ним относится), они охотно прибегали к ним, когда важно было провести незримую границу "мы - они".
   - Вы сможете поднять своего друга? - спросил Паретий-Тунт, задумчиво пропуская между пальцами серебряную паутину бороды. - Мы отнесём его к целительнице. И не бойся так, толмач с востока: Двуликие - на редкость живучие твари.

***

   И Шун-Ди, и лорд Ривэн готовы были тащить Лиса самостоятельно, но кентавры молча выхватили у них носилки и мелкой рысью поскакали в глубь стоянки. Толпа расступалась перед ними. Лис почёсывался и что-то ворчал, покачиваясь на своём ненадёжном ложе: наверное, возмущался тем, что ему не позволили встать. В этом Шун-Ди с кентаврами был полностью согласен - мало ли какие кости этот скудоумный Лурий мог сломать своими копытищами...
   - Они носят всё это с собой, когда перекочёвывают с места на место? - тихо спросила Уна, косясь на навесы разных оттенков зелёного и коричневого. Большие, семейные, и поменьше, для одиноко живущих кентавров, они раскинулись по равнине, как приличных размеров военный лагерь. Наверное, её пугает эта широта и открытость - особенно после лесной деревушки боуги под холмом, с её соснами и светлячками. Там всё, вплоть до гадалки Шэги и исполинской божьей коровки, напоминало сказочный сон; здесь приходилось возвращаться к реальности - к её оружию, недоверию, противоречиям... И крови. Ужас до сих пор не выпустил Шун-Ди из своих скользких зловонных объятий; он всё ещё был там, над Лисом, который казался мёртвым.
   - Да. Ни разу не видел перехода, но, думаю, всё это легко складывается и сворачивается, как только иссякают запасы травы, - так же тихо ответил он. Иней, летевший над Уной (на плечо к ней он пока умещался, но, видимо, стал слишком тяжёлым), по-приятельски тяпнул его за рубашку. - Кентавры живут так тысячелетиями.
   Уна кивнула. Она явно старалась не смотреть на кентавров подолгу, но не могла себе в этом отказать. Шун-Ди не винил её: помнил собственные чувства в тот день, когда сам впервые увидел людей с лошадиными ногами и крупом. Их не знали даже миншийские легенды - в отличие от ти'аргских и дорелийских, - поэтому тогда он всерьёз испугался, что сходит с ума.
   Кентавры, впрочем, тоже еле подавляли любопытство, глядя на их странную компанию. Больше всего их смущали юный боуги и не менее юный дракон, сопровождавшие грязных и жалких, пропахших лесом восточных путников.
   - Это не очень удобно - жить без своего дома, - заметила Уна чуть погодя. Носильщики уже свернули к скромному навесу из мягких прутьев - наверное, ивовых, - присыпанному травой. - Хотя, говорят, в Шайальдэ осталось нечто подобное.
   Лорд Ривэн вздохнул.
   - Точно, леди Уна. Моя мать - наполовину шайальдианка, и она рассказывала, что и там люди несколько раз в год кочуют по жаркой степи. Ужасно.
   Уна задумчиво прищурилась, но ничего не сказала. Вероятно, пытается осмыслить сложную историю рождения лорда.
   Похоже, не проще её собственной.
   Но ему ли судить - не знающему отца и бесславно потерявшему мать? Шун-Ди впервые подумал, как все они безродны в этом запутанном путешествии. Каждый по-своему. Эта простая мысль чуть не заставила его споткнуться на ровном месте.
   - На этом основана их жизнь, - объяснил он, будто оправдывая кентавров - или себя. - Всё в мире для кентавров есть скачка. Путь. Они говорят "гирдиш".
   - Да, но в чём смысл пути, если он никуда не ведёт? - Уна горько улыбнулась краешком губ; лорд Ривэн, как всегда, незаметно задержал дыхание, глядя на эту улыбку. - Дорога меняет, иногда до неузнаваемости. Но ведь понять это можно, только когда возвращаешься домой.
   Домой. Значит, вот чем для неё обернулись поиски отца?.. Шун-Ди не стал спрашивать - просто согласно склонил голову.
   Под ивовым навесом стояли двое кентавров: рыжая женщина (рыжая полностью, точно пламя: от волос, заплетённых в две толстых косы, до бархатистой шкуры) и молодой гнедой мужчина. Он поставил ногу на перевёрнутый чурбак, и женщина бинтовала её, преклонив колени. Лиса положили чуть дальше, у травяной "стены"-занавеси (Шун-Ди вдруг с новой остротой почувствовал, как соскучился по ширмам и циновкам своего уютного дома); тот лежал на спине, вытянув худые ноги, и недовольно ждал своей очереди.
   По крайней мере, можно было предположить, что недовольно.
   - Простите за вторжение, - Шун-Ди поклонился, когда целительница и больной уставились на них с одинаковым удивлением.
   - Ах, ещё один переводчик? Чудно, - неизвестно чему улыбнулась женщина. Она была очень смуглой, как миншийки с южных островов - но, естественно, в разы более мускулистой и ширококостной. - Подождите немного, пока я закончу с Фарисом-Энтом. С вашим другом нет ничего опасного: я уже осмотрела его. Звёзды светят ему, и трава гладка под его шагами.
   - Осмотрела так быстро? - вырвалось у Шун-Ди, но он тут же виновато осёкся. Целительница туго затянула узел на повязке, поднялась и отошла к кадке с водой, чтобы отмыть руки от жирной мази.
   - Долго лекарь смотрит на тех, кто действительно нуждается в помощи. Например, на тебя.
   - На меня?
   - Да, человек с востока. Я вижу, что твой Гирдиш неровен, что ты сбился с пути, - женщина оглянулась на него через плечо. Шун-Ди стало не по себе от такой проницательности; и ещё - впервые - оттого, что грудь женщины не прикрыта ничем, кроме кос. Лис наверняка заметил это гораздо раньше. - И твоей красивой спутнице тоже не помешало бы исцеление. Настоящее исцеление, я имею в виду.
   "Красивая спутница" каким-то чутьём немедленно поняла, что речь о ней, и коснулась локтя Шун-Ди.
   - Что она сказала?
   - Что с Лисом всё будет хорошо, - Шун-Ди предпочёл передать усечённую версию.
   - А вожак? - Уна скептически приподняла бровь. Не зная её, можно было решить, что участь Лиса её совершенно не интересует. - Я могу поговорить с их вожаком?
   - Эмм. Не думаю, что прямо сейчас...
   - Добро пожаловать в наш садалак, - вмешался кентавр с перевязанной ногой. На его бледном скуластом лице по-юношески играл румянец; бинты и примочки покрывали ещё предплечье и часть груди. Раны, вдруг дошло до Шун-Ди. Боевые раны. О Прародитель, что тут случилось? Неужели они так не вовремя? - Всегда хотел увидеть кого-нибудь с востока Обетованного. И не слушайте Нгуин-Кель, - кентавр робко улыбнулся. - Она славная женщина, но иногда говорит Хаос знает что.
   - Спасибо, - кисло сказал Шун-Ди. Кентавр осилил два хромающих шага вперёд и протянул ему руку.
   - Меня зовут Фарис-Энт, сын Дитуса-Энта и Триан-Тиль.
   Шун-Ди представился, пожав шершавую, но слабую ладонь. Потом представил - по очереди - всех, кто ввалился под тесный навес за ним следом. Уна и лорд Ривэн удостоились почтительного кивка, Тим - удивлённой гримасы, Иней - робкого возгласа восхищения.
   - С вами Эсалтарре, подумать только! Но как...
   - У Фариса слабость к драконам, - Нгуин-Кель, наконец-то направившись к Лису с какой-то глиняной чашечкой, по-девичьи хихикнула. - Извини, Фарис-Энт, я не хотела тебя обидеть.
   - Как всё мило. Вам только переобниматься осталось, - проворчал Лис со своей лежанки. И тут же ослепительно улыбнулся целительнице.
   - Почему бы и не проявить вежливость, если кто-то из моих братьев по садалаку уже сделал наоборот? - прохладно произнёс Фарис-Энт.
   Произнёс на идеальном языке Двуликих.
   "Ещё один переводчик". Вот оно что. Шун-Ди стало жутко от такого количества совпадений.
   Улыбка Лиса растаяла. Он пружинисто подался навстречу чашке с мазью, но тут же зашипел от боли и откинулся назад.
   - Поверить не могу! Копытные владеют нашим наречием - куда катится этот мир?.. То есть дети степей, конечно. Не копытные.
   Израненный кентавр, к прискорбию Лиса, не оскорбился. Даже не посмотрел в его сторону, продолжая оглаживать взглядом крылья, шею и искрящуюся чешую Инея. Нежность в его лице походила на нежность влюблённого.
   - Я из касты Энтов, толмачей, - застенчиво напомнил он. Каста. От этого слова Шун-Ди внутренне дёрнулся, будто на спину ему, мальчику, опять опустилась хозяйская плеть. - Поэтому обучался языкам с детства. Но постичь наш язык для выходца с востока - куда более поразительно. Сколько лет тебе понадобилось, Шун-Ди из островного королевства?
   О нет. Только не комплименты кентавров. Иногда во многословии они не уступали соотечественникам Шун-Ди, и его это угнетало.
   - Мм. На самом деле, несколько лун. Но я знаю лишь азы.
   Нгуин-Кель осторожно ощупывала рёбра Лиса в поисках повреждений, а тот уже мурчал ей что-то ласковое. Уна сцепила руки в замок, но не изменилась в лице; они с лордом Ривэном молча ждали, когда слова конелюдей будут переведены. Тим, юркий, как зелёно-рыжий зверёк, уже успел обойти всё нехитрое жилище целительницы, потрогать плошки, травы и котелок. Его личико казалось разочарованным: обидно, должно быть, когда покидаешь родную страну чудес, чтобы натолкнуться на обыденность.
   Светло-карие глаза кентавра расширились - искренне и сильно, как у ребёнка; ещё чуть-чуть, и займут пол-лица. Шун-Ди никогда не мог устоять перед таким взглядом. Кем бы ни был этот Фарис-Энт, от него веяло добротой - так тепло, что трудно было поверить. Напряжение не отпускало Шун-Ди: он всё ещё был натянут, как струна, и готов в любой момент защищать от новых атак Лиса или Уну; но здесь, под ивовыми прутьями, среди запаха трав и цветов (скромный букетик клевера лежал рядом с плошками Нгуин-Кель), это напряжение переносилось легче, чем снаружи.
   - Несколько лун?! Невероятно! У тебя большой дар, человек с востока. Ты не должен запускать его. Прости, - спохватился Фарис, отступая на полшага; его улыбка стала растерянной. - Я допустил бестактность. Конечно, у всякого свой Гирдиш, и решать тебе. Но я не встречал никого, кому наш язык дался бы столь быстро. И, похоже, - он указал глазами на Тима; тот как раз сосредоточенно нюхал то клевер целительницы, то увядшую кувшинку, которую достал из кармана (в карманах у него всегда обнаруживалось всё что угодно - сокровища, составом пестрее легендарных кладов). Делал он это серьёзно, будто учёный шайх, проводящий сопоставительный анализ, - этим твой запас не ограничивается?
   Лис зашипел во второй раз, уже громче; травяная кашица, которую Нгуин-Кель накладывала на его синяк, наверное, была жгучей. На секунду Шун-Ди показалось, что он и сам ощущает боль.
   - Ах, разумеется, нет! - прощебетал Лис. Что ж, болтовня - не худший способ отвлечься. - Наш путешественник с переменным успехом понимает русалок, а ещё свободно говорит с частью моего народа и народа вот этого очаровательного столетнего сорванца.
   - Мне сто четыре, - с достоинством заметил Тим.
   - Сточетырёхлетнего, - послушно исправился Лис. - Как бы там ни было, мы все за взаимодействие культур. Мирное взаимодействие. А я так вдвойне за, - он улыбнулся Нгуин-Кель ещё шире - а может, просто щёки свело оскалом от боли. - Это ведь прекрасно - когда все вокруг такие разные. И тебе, Шун-Ди-Го, неплохо удаётся роль посредника, что бы ты там ни думал.
   Посредника, не участника. Конечно. Всё как всегда. Он способен перевести слова Лиса, но не спасти ему жизнь. Присутствовать при переговорах Уны, но не определять судьбу Великой войны.
   Почему-то у Шун-Ди создалось впечатление, что Фарис-Энт угадывает ход его мыслей. По крайней мере, на лице кентавра проступило сочувствие.
   Уна раздражённо вздохнула и скрестила руки на груди.
   - Для смертельно раненного он слишком разговорчив. О чём шла речь?
   - О языках Лэфлиенна. И о... - Шун-Ди поперхнулся, увидев, как Лис в новой (настоящей ли?) болезненной судороге якобы случайно задел пушистую косу Нгуин-Кель. Та спокойно отстранилась. Всё-таки невозмутимость женщин-кентавров удивительна. - О взаимодействии культур.
   - Вот как? - Уна хмыкнула. - Значит, Лис точно здоров. Мы теряем время.
   Она боится, что за несколько часов, нужных Лису для восстановления, положение дел в Ти'арге или с её отцом сильно изменится?.. Шун-Ди готов был взорваться и едва сдерживался. Странно: подобной злости к Уне он никогда не испытывал... Это всё усталость и проклятые копыта Лурия-Гонта, да помилует его Прародитель.
   Словно защищая Уну, лорд Ривэн встал между ними.
   - Отчасти это верно, Шун-Ди. Пока уважаемая целительница занимается Лисом, мы могли бы пообщаться с тем, кто тут главный, и сказать, что прибыли без угроз... Ну, и о проводнике к драконам, в котором нуждаемся, конечно.
   Фарис-Энт как раз в этот момент взглядом попросил у Уны разрешения коснуться Инея. Та, помешкав, кивнула; кентавр наклонился и трепетно, кончиками пальцев притронулся к шишковатому серебристому лбу. Шун-Ди помнил наощупь, что чешуйки там - маленькие и тонкие, а кое-где пропадают совсем, оголяя дымчато-серую кожу. Иней недовольно заурчал, но не стал ни кусаться, ни дышать паром: высшая степень благосклонности.
   - Знаете, милорд, мне кажется, что проводника мы уже нашли... Но хорошо бы ещё выяснить, почему в этом садалаке так ненавидят Двуликих.
   - Разве это не свойственно всем кентаврам? - едко спросила Уна. Кулон, зачарованный русалками, сурово синел у неё на груди, как предгрозовое небо. - Даже для меня это очевидно.
   - Свойственно, но они никогда не позволили бы себе напасть на гостя. Кем бы он ни был, - Шун-Ди помолчал. - Статус гостя садалака свят. Для них это так же немыслимо, как для тебя - остаться здесь подольше ради Лиса.
   Уна побледнела и отвернулась. Лис, скрытый под заботливой вознёй Нгуин-Кель, драматично цокнул языком.
   - Не суди о том, чего не понимаешь, Шун-Ди-Го. Никогда не суди.
  
   ГЛАВА XXXV
   Альсунг, наместничество Ти'арг. Академия
  
   Осень тянулась ненастная, с грозами и дождями - тоскливая, как погребальный плач. Наместнику довелось побывать, естественно, на многих похоронах, где ушедшего чествовали по традициям веры в четырёх богов: с водой Льер, огнём Шейиза, птичьим пухом Эакана и землёй старухи Дарекры - и он никогда не понимал, зачем и без того мрачный обряд дополнять обязательными плакальщицами. Их вой казался ему ещё более отталкивающим, чем зарезанные утки и козы, которых подносят своим богам альсунгцы.
   Редкое исключение.
   Нудные дожди, кроме всего прочего, ухудшали самочувствие. Велдакир изменил своим правилам и почти в полтора раза увеличил дозу лекарства, но это лишь ненадолго смягчало боль. Он старался меньше ходить; всех гостей, послов и просителей принимал сидя, надевая дежурную извиняющуюся улыбку. А гостей и просителей становилось, увы, с каждой неделей больше: "коронники" распоясались.
   По просьбе наместника (он уже и в мыслях не отважился бы сказать: по приказу) Тэска наведался в замки Элготи, Лейнов и ещё нескольких фантазёров, позабывших о том, что такое присяга и здравый смысл. Наведался успешно. После происшествия с молодым Нивгортом наместник предпочитал не вдаваться в подробности; ему достаточно было коротких новостей. Барс сделал то, что должен был сделать, оставив корону вне подозрений. Это главное.
   Правда, подобраться к Иггиту Р'тали - судя по всему, "преемнику" Каннерти (преемнику - неужели им самим не смешно?..) - оборотень не рискнул. Велдакир не просил его убивать, но даже собрать побольше сведений не получилось: коротышка засел в своём горном замке и редко покидал его, окружив себя немыслимым количеством охраны. Досадно. Впрочем, лучше оставить в живых его, чем рисковать Тэской. Один мало что меняет.
   Мало что меняют глазные капли, когда поражён зрительный нерв - как когда-то у бедняги Дорвига. Или соблюдение чистоты, когда человек уже заражён чумой.
   Или лекарства - в его собственном случае. Когда опухоль разъедает уже всю правую сторону утробы (наместник был почти уверен, что при желании может вычислить место, где заканчиваются её владения), а число отмеренных себе лет приходится отстранённо уменьшать с каждым днём. Уменьшать до месяцев.
   Помимо прочих дурных новостей, Тэска сообщил, что крестьяне лорда Алди - того самого, чей фермер приходил к наместнику с жалобой об опозоренной дочери - примкнули к "коронникам", раздобыли где-то мечи и убили лорда вместе с охраной. Слуги не защитили его. Редкий, похоже, был подонок и пьяница; но всё равно обеспечен большой скандал. Наместник знал, что ему не избежать столкновения с двуром Браго, если эти двое действительно были приятелями. А следовательно, и с самим Хавальдом.
   Жаль, что он не верит в богов и не может молиться.
   Чтобы немного разбавить всё это, наместник принял давнее предложение из Кезорре: на пару недель приютил у себя менестреля. Велдакиру редко удавалось наслаждаться музыкой, в особенности хорошей, и он оправдал это как неуклюжую попытку себя побаловать. В конце концов, он уже стар, а старики имеют право почудить - хоть в быту, если не в политике.
   Менестрель оказался типичным кезоррианцем: высоким, смуглым, но не до бронзовости, с профилем портрета и ухоженной бородкой. Ненавязчиво подыгрывая себе на лире, он пел о любви простого рыцаря к Интерии, королеве Ти'аргской; о кезоррианском волшебнике и о зачарованном хрустальном замке, который тот возвёл в память о своей погибшей невесте; о злосчастной судьбе и смерти короля Конгвара, развязавшего Великую войну. Негромкий шёлковый голос вселялся то в миншийского эйха, слушающего соловья в розовом саду, то в дракона, что в полёте сжигает торговый корабль. Иногда певцу аккомпанировал мальчик-флейтист, приехавший с ним вместе; песни-разговоры - чирчулли - они пели дуэтом, и два голоса, повыше и пониже, сплетались в изящный узор.
   После вечернего часа музыки наместник полюбил беседовать с кезоррианцем. Тот был далеко не глуп, но простодушно открыт и влюблён в жизнь, как подросток. Академия восхищала его не меньше Вианты (ныне - Города-у-Красной-реки), северный эль - не меньше ароматных вин урожаев Ариссимы, грубоватая ти'аргская кухня - не меньше фигурных фруктовых десертов и неповторимых южных закусок из сыра, тончайших хлебных лепёшек и овощей.
   - Ах, я был бы счастлив остаться здесь навсегда! - восклицал менестрель, всплёскивая маленькими руками.
   Он был готов говорить, не уставая, о чём угодно - не из лести, а просто так, чтобы выразить свою сердечность и порадоваться чужой. Он с участием справлялся у наместника о его здоровье, но через две минуты забывал ответ, переходя на новую тему. Вскакивал и ходил (почти бегал) по комнате, когда пересказывал по ролям поединки рыцарей или увиденные уличные бои; ещё - когда разговор, жаля его, заходил о кезоррианской политике. Менестрель не был сторонником новой власти, установившейся после Виантского бунта, и проклинал "Народных правителей", не стесняясь в выражениях.
   Он так много и бурно жестикулировал, что заставил наместника (исключительно как врача, конечно) впервые задуматься об этой разновидности языка. Например, "подрезание" воздуха ладонью снизу вверх означало нечто вроде "не хочу их или его видеть", сверху вниз - "это заслуживает наказания", а с отставленным большим пальцем - уже грубое ругательство. Угол, под которым целовались кончики пальцев, выражал разную степень женской красоты; а если при этом закрывались глаза, то речь шла, по меньшей мере, о легендарной супруге Ниэтлина Завоевателя - той, что, по преданию, вела свой род от духов стихий и в древности была прекраснейшей из женщин Обетованного. Ну, или об одной из известных красавиц Вианты. Порой наместнику думалось, что видеть собеседника менестрелю важнее, чем слышать; а ещё - что люди этой страны, пожалуй, могут общаться друг с другом и без помощи слов.
   Не очень удобно: трудно солгать.
   Рядом с солнечным менестрелем Велдакира чуть-чуть отпускала боль. Отпускала, но не покидала, конечно. Тэска порой подшучивал над присутствием менестреля в резиденции и наедине с наместником без обиняков называл того "обезболивающим". Велдакир молча принимал эти насмешки, потому что оборотень был прав.
   И потому что менестрель был так не похож на него.
   Впрочем, один случай подправил это впечатление. Тот вечер выдался особенно дождливым: ливень начался вскоре после полудня и не успокоился до темноты. Ледяные потоки поливали Академию и её предместья; сточные канавы быстро переполнились и вышли из берегов, как реки в паводке. Наместник не видел, но представлял, как над широкими прямыми улицами квартала аристократов вода ручьями несётся по булыжникам и плиткам, как над ней расцветают выпуклые прозрачные сферы брызг; как с четырёх рынков и из узких улочек бедноты та же самая вода несёт кожуру, гнилые овощи и фрукты, обглоданные куриные кости и рыбьи головы, а ещё - птичий помёт и конский навоз (тут наместник внутренне ёжился от отвращения). Как жрицы Льер поют в своём храме из голубоватого камня, а жрецы Шейиза в храме из песчаника, наоборот, закрывают двери: бог огня гневается в дожде. Как профессора Академии хмурятся, если студенты слишком часто отвлекаются на сердитые раскаты грома снаружи. Разве что биологам, должно быть, несладко: ни занятие в теплице не проведёшь, ни в лес Тверси не выведешь надежду науки Обетованного...
   Наместник тоже собирался изучать биологию - до того, как понял, что ему ближе медицина. Может быть, поэтому мысли о теплицах Академии и лесе Тверси навевали глупо-сентиментальную грусть.
   Впрочем, сейчас уже не сезон для "полевых" занятий: листва буков, дубов и вязов почти облетела, и последние цветы завершают свой жизненный круг. Скоро ударят предзимние заморозки, а потом со Старых гор спустится белая, всё затмевающая пелена. Золотая пора Альсунга.
   - Ваши мысли сегодня далеко, господин наместник, - мягко сказал менестрель. Велдакир вздрогнул и улыбнулся:
   - Вы правы, простите. Увы, этот стук по стёклам и крыше заглушает Ваш голос.
   Они сидели у камина в "запасном" кабинете наместника - там, где он не хранил яды, самые ценные документы и письма; в кабинете для посторонних. Трещал огонь; свечи медленно оплывали в серебряном канделябре на столе. Менестрель играл и пел стоя (ему вообще сложно было подолгу сидеть на месте), а сам наместник утопал в мягком кресле, раз в несколько минут стабильно сжимая зубы от боли в боку.
   Менестрель улыбнулся в ответ.
   - И правда. Видимо, стоит подобрать нечто более... осеннее? - и он вопросительно пробежался пальцами по струнам, взяв печальный аккорд.
   Менестреля звали Нальдо, но, как и многие странствующие музыканты, он предпочитал представляться прозвищем. Прозвище с кезоррианского наместник перевести не смог, и менестрель с готовностью просветил: в говоре его родного селения так называют синюю кобру - редкую змею, что водится только в западном Кезорре, в Малых горах. Особенно много таких, по его словам, было на берегах дивного озера Вигония, огромного, как маленькое море. Наместника кольнула алчность коллекционера: он мельком слышал о синей кобре, но пока не сумел её заполучить. Прискорбно, конечно, хоть сейчас и не до этого.
   И ещё наместник не мог взять в толк, как этому светлому мальчику могло прийти в голову взять столь кровожадное имя. Странно. Компенсация за то, что осталось невоплощённым?..
   - Видимо, - сказал он. - Хотя в Вашей стране, похоже, в любое время года поют о любви.
   Менестрель хихикнул и пренебрежительно встряхнул кистью.
   - Да уж, иногда мы невыносимы, верно? - он посмотрел на лиру; вскоре тёмные глаза потускнели, а улыбка померкла. Вспышка молнии снаружи отдалась укусом в правом боку; наместник незаметно пересел так, чтобы надёжнее опираться на подушку. Молния так близко - как бы не ударила в сад резиденции или вообще в сам его кабинет. Смертельно больной, убитый молнией... По-своему забавно. - Однако у меня есть и более трагические песни. О судьбе нашей Вианты, например.
   - Города-у-Красной-реки, - машинально поправил наместник. Нальдо гневно тряхнул головой (возможно, трепетное отношение к лире повелело ему оставить в покое руки).
   - Это мерзкое, лживое имя, господин наместник! Простите, но, как только я слышу его, меня переполняет ярость. Оно отбирает у нас историю.
   - Нельзя отобрать историю, господин мой. Прошлое всегда с нами.
   Наместник задумался; он не хотел примерять это к "коронникам", но иначе не получалось. Нельзя отобрать историю, и кое-кто чересчур к ней привязан. Кое-кто, не доверяющий реальности - тому, что можно увидеть, услышать и потрогать. Объективным фактам. Неизбежности. Простому закону жизни и смерти.
   Историю не отобрать - и не всегда это к лучшему. Не когда во имя раздутых идеалов могут погибнуть тысячи.
   - С нами, но Вы не видели, во что они превратили наш город, - Нальдо снова потряс головой, как щенок, и, если бы не лира, определённо зажал бы уши. - Наш, да простит меня Академия, прекраснейший город в Обетованном!
   Наместник хмыкнул.
   - Академия простит. В молодости мне довелось побывать в Вианте, и могу это засвидетельствовать, - он потянулся к столу и сделал глоток из бокала - подогретое вино напополам с водой и каплей лимонного сока. То, что нужно в холодный вечер тому, кто не должен злоупотреблять хмельным. - Ваши сады и храмы поразительны. Ещё мне помнится живописный пруд...
   - Пруд Симиссо, - закивал менестрель. - Там, где плавали чёрные лебеди, и лимоны были высажены вокруг? Рядом с библиотекой кезоррианской Академии?
   - Да, именно он.
   - Сейчас это просто большая лужа, господин наместник, - усмешка менестреля была непривычно горькой. Он упал в кресло напротив, прижав лиру к груди, и опустил голову в знак печали. - Большая и зловонная, заросшая ряской. За ним много лет никто не ухаживает. И лебеди давно мертвы.
   Новая молния с "подпевкой" раската грома подтвердила его слова. Хорошо, что сегодня с ними нет мальчика-флейтиста: такие темы не для детских ушей.
   - Но, в любом случае, ваши стены и разноцветная плитка улиц на месте, - попытался сгладить положение наместник. - И те дворцы с колоннами, что словно парят над землёй... Непросто забыть их.
   - Дворцы? - подвижные руки менестреля изобразили нечто вроде отжимания мокрой тряпки. - Вот что сделали и с ними, и с их владельцами. Не со всеми, конечно, но с большинством. Некоторые стоят в развалинах и заброшены, в других тюрьмы, лечебницы или лавки купцов побогаче, - он закрыл глаза. - Ничего не осталось от нас. На всём - пятна разложения, господин наместник, как чёрные пятна на белом Дворце Правителей. Тот самый, круглый и парящий, дворец тысячи колонн... Все его барельефы и портики - в копоти от заклятий, от огненных шаров и, - он криво усмехнулся в сторону окна, - молний. Дня не проходит в столице без стычки последние двадцать лет. Сторонники старых Правителей тщетно враждуют с новыми, почитатели прежних богов - с верящими в Прародителя, одни кланы чаров и эров с другими... И Высокие Дома, разумеется. Разрушили всё, что не разграбили и не перепродали, господин наместник. Мы гибнем. Остаётся лишь ждать, когда до Вианты дойдут кочевники из Шайальдэ, - менестрель помолчал. - Дойдут и положат этому конец.
   Наместник долго не отвечал, подыскивая нужные слова и пытаясь понять, чего тут больше: утрированного, пафосного юношеского пыла или искреннего горя. Допил бокал; горло согрело изнутри сочетание лимона с нотками корицы и вишни. Непозволительное расточительство, если подумать - как и пение Нальдо. Тэска прав: пора собраться и плотнее заняться "коронниками".
   Хотя, если подумать, Тэска никогда не говорил ему так. Он вообще никогда не давал открытых советов, каждой фразой оставляя наместнику обширное поле для толкований.
   - Я наслышан о делах в Кезорре, и мне на самом деле жаль. Но...
   - На самом деле? - подавшись вперёд, переспросил Нальдо. Его широко расставленные глаза пытливо блеснули.
   Всё ясно.
   Наместник откинулся назад, будто защищаясь. Честно говоря, он ожидал большего. Даже грустно в каком-то смысле.
   - Должен ли я рассматривать Ваше пребывание здесь как посольство? - бесстрастно спросил он.
   Менестрель издал смешок на грани с кошачьим шипением, встал и бережно положил лиру на стол - между стопкой документов из казначейства и городским планом Академии. Струны издали низкий надрывный стон. Нальдо теперь стоял на фоне окна, и его поджарая фигура в бордовой куртке и красно-коричневых бриджах (что поделать, менестрели обожают броские вещи - а кезоррианцы и вовсе уделяют одежде слишком, на взгляд наместника, большое внимание) казалась в полумраке кабинета вторым, отражающим камин, всполохом пламени.
   - Скорее как крик отчаяния, господин наместник. Народные Правители никогда не назначили бы меня официальным послом.
   - Да, но кто-то другой мог назначить Вас неофициальным, - Велдакир говорил с той же прохладной вежливостью, глазами оценивая расстояние до двери и до ящика стола, где лежал кинжал. Ближайший пост охраны - этажом ниже, у архива. Прискорбно. - Что Вам нужно, Нальдо? Давайте начистоту. "Без позолоты", как у вас говорят.
   Менестрель блёкло улыбнулся.
   - Только в южных землях. Там много нищих селений у истощённых виноградников, и золото для них - главный эталон красоты... Поскольку несбыточно. Как всегда, - он помолчал. - Я приехал попросить помощи, вот и всё. Помощи Ти'арга. И я не убийца.
   - Звучит обнадёживающе, - пробормотал наместник, утомлённо проводя рукой по лицу - стирая испарину, выступившую от боли. Или от страха. За спиной Нальдо по-прежнему рыдал дождь: казалось, что створки полукруглого окна тоже обращаются в жидкость, растворяются. - И всё-таки что мне помешает арестовать Вас? Вы обращаетесь к королевству Альсунг с просьбой, которая может исходить только от властей Вашей страны. В противном случае Вы...
   - Изменник, - по-кезорриански сказал - точно выплюнул - Нальдо. И запустил пальцы в густые чёрные волосы. Вновь чересчур картинно: будто актёр уличного театра, декламирующий стихи. Наместник терпеть не мог уличные спектакли, считая их жуткой вульгарностью и бессмыслицей. Хотя бы в этом его вкусы совпадали со вкусами Хавальда и двуров его двора. - Знаю. Но я никому не угрожаю. И обращаюсь именно к Ти'аргу, не к Альсунгу.
   Ах вот оно что. Наместник вздохнул. Что за вечная обязанность усмирять мальчишек? Неужели это оттого, что природа не подарила ему собственного сына?..
   - Сдаётся мне, Вы оговорились. Вы обращаетесь к Альсунгу, Нальдо, и ехать Вам следовало не сюда, а в Ледяной Чертог. У меня нет права решать такие вопросы в обход короля Хавальда.
   - Да-да, - Нальдо прошёлся по кабинету и озабоченно сложил кисти у подбородка. Лицо у него исказилось, как у обиженного подростка - и правда, полная противоположность каменной сдержанности Тэски. - Понимаю. Но беда в том, что я не могу обратиться к королю Хавальду.
   - Почему?
   Наместник спросил, уже почти зная ответ. Менестрель взглянул на канделябр, на секунду опустил веки, и три свечи разом потухли. Темнота уплотнилась, наползла изо всех углов и щелей - непроницаемая, как глаза Тэски в облике барса; только робкий огонёк в очаге теперь пытался её разогнать. Выждав несколько мгновений, Нальдо сделал неуловимое движение рукой, мало похожее на его обычные размашистые жесты. Свечи загорелись снова, но бледно-зеленоватым светом.
   Не природное, неправильное пламя.
   - Из какого Вы Дома? - помолчав, спросил наместник.
   Нальдо шагнул к его креслу и подул на ладонь. На смуглой коже проступила татуировка - флейта в окружении волн с гребешками пены.
   - Дом Марторис. Маги-музыканты.
   Что ж, не самый могущественный из Высоких Домов, но и не самый слабый. Наместник кивнул, скрывая досаду: что мешало ему догадаться раньше? Самообман?
   - И Вы учились у Отражений?
   - Естественно, - менестрель приподнял куртку, показав маленькое зеркало на поясе. - Я провёл четыре года в их Долине и ничуть не жалею об этом.
   - О, не сомневаюсь, - Велдакир со вздохом, уже не скрываясь, вжался правым боком в подушку. Нужно лечь, но сейчас это было бы неуместно. Не просить же, в самом деле, менестреля-волшебника проводить его в спальню?.. Добрый дедушка-наместник. Защитник магов перед лицом тирана-короля. Вот, значит, как иногда о нём думают. - Поэтому "синяя кобра"?
   - Да, - Нальдо улыбнулся и рукой провёл в воздухе извилистую черту. - Её шипение красиво и порой даже мелодично. У нас говорят - "поёт как синяя кобра".
   - Но яд, конечно, смертелен.
   - Конечно.
   Где-то в резиденции хлопнуло распахнутое ветром окно. Наместник слышал, как ветер с дождём рвут ветви вязов и осин, швыряя их в мокрые кучи палых листьев. Интересно, что сказал бы Нальдо, если бы увидел его коллекцию змей?.. Глупая мысль. Он и Тэску пока не допустил туда.
   - Итак, чего именно Вы хотите?
   - Поддержки войском, разумеется. У нас есть магия, но наши противники, преданные Народным Правителям, тоже ею владеют, - улыбка Нальдо стала немного жалкой. - Есть магия, но нет стольких мечей и стрел. Переворот помог бы навести порядок в Вианте и в стране. Настоящий переворот, а не та бестолковая грызня, что идёт сейчас... Переворот и сильный удар по Шайальдэ: кочевники уже покорили часть наших полей и виноградников. Их набеги разоряют юго-запад вот уже двадцать лет. Их нельзя допускать дальше.
   Звучит внушительно. Наверное, Риарт Каннерти толкал такие же речи перед друзьями, нахватавшись из хроник и песен красивых слов.
   - Но кого Вы представляете? Есть ли серьёзные силы, противостоящие Народным Правителям?
   Нальдо выпрямился и сложил руки на груди. Сейчас он выглядел едва ли не величественно - если забыть об общей смехотворности ситуации.
   - Наш Высокий Дом и ещё несколько, находящихся с нами в союзе. Жрецы Велго, Тиэрдис и других наших старых богов. Много знатных семей - чаров, иров и эров. Крестьяне и мастеровые, наконец.
   - Крестьяне и мастеровые тоже против Народных Правителей? - усомнился Велдакир, не скрывая скепсиса. - Но они сами привели их к власти. Бунт в первый год Великой войны подняла виантская беднота - при небольшой поддержке заговорщиков из Правителей и магов. Разве не так?
   - Да, но с тех пор многое изменилось! Народ сам не понимает, как Правители обманывают его! - Нальдо сложил пальцы в возмущённо-объясняющий "щепок" и тряс ими перед лицом наместника, явно слегка забывшись. - Они тянут из нас соки куда более жестоко, чем прежний Совет! Фанатики Прародителя притесняют магов не хуже его величества Хавальда, их армия не способна защитить людей от шайальдцев, а...
   - И Вы мечтаете вернуть справедливость - без войска, без плана, без чётких идей? - устало перебил наместник. - Нальдо, послушайте меня. Бросьте всё это, пока не поздно. Играйте на лире, пойте, творите магию - благо она Вам не запрещена, - но оставьте дела государства. Не нужно лить напрасную кровь.
   Ненадолго наместнику померещилось, что перед ним не кезоррианец, а светловолосый, голубоглазый Риарт Каннерти. Или его юный друг - тот, от миловидности и веры которого остались (по милости Тэски) только клочки. Клочки мяса.
   Менестрель отшатнулся. От нового рыка грома задрожало стекло, и струны лиры тоже откликнулись тонкой дрожью.
   - Светлейший Совет Минши уже отказался помочь нам. Хотя к ним мы обращались лишь по поводу кочевников... То есть Вы тоже отказываетесь?
   Наместник развёл руками, стараясь не очень высоко поднять правую. От боли мысли путались, мутнело сознание; ему хотелось не то поскорее лечь, не то - почему-то - срочно увидеть Тэску.
   - Я уже сказал, что не мне решать. Можете попросить аудиенции у его величества, против воли которого я, разумеется, не пойду; но я бы не советовал. Всем известно, что магов он не жалует. Как и бунтовщиков. Нальдо, - прибавил наместник, увидев очередной жест отчаяния, - если бы Вы знали, как неспокойно сейчас здесь, в Ти'арге, и сколько напастей преследует нас самих, Вы не стали бы просить об этом. Больного не просят вспахать поле, а беременную женщину - перенести мешок. Возвращайтесь в Кезорре и уймите своё недовольство.
   Менестрель схватил лиру - таким судорожным движением, что Велдакиру опять стало не по себе, - и сыграл короткое, резкое созвучие.
   - Вы не слышали балладу о Чаячьем Замке, господин наместник?.. Огромный серый замок - огромный, как город - стоит у самого моря, и вокруг всегда вьются чайки. Кричат, кричат, точно им больно. С отвесных стен видно, как волны бьются о камни берега, и от высоты захватывают дух. Небо над замком лазурное, а море синее до черноты, - Нальдо прикусил губу. - Ну, а потом замок разрушают и захватывают враги. Заурядный сюжет, но мелодия необычная... Я слышал, что этот замок действительно существует, но где-то на западном материке. Построенный не людьми.
   Наместник смотрел на ссутулившегося Нальдо, на его подвижное смуглое лицо. Жаль делать то, что он должен сделать, но выбора, как всегда, нет.
   - Что ж, возможно. Почему бы и нет.
   Он уже знал, о чём попросит Тэску сегодня ночью.

***

   Служанка - белокурое создание из Альсунга с тяжёлой челюстью и грустным взглядом - заканчивала расправлять постель, когда наместник вошёл. Испуганно, будто ошпарившись, отшатнулась от серой бахромы на покрывале и поклонилась.
   Наместник вздохнул: все слуги, особенно девушки, прибывают из-за Старых гор слишком затравленными. Им трудно привыкнуть к каменным домам и мощёным улицам, к крепостным стенам и пёстрым краскам города - к каретам и гербам лордов, изобилию рынков и садиков, цветастой женской одежде вместо простой шерсти и мехов. К тому, что снег лежит не круглый год, что в помещениях всегда тепло, так как не нужно отчаянно беречь дрова, а на столе бывает что-то помимо рыбы, жёсткой козлятины и лепёшек из скудной ржи напополам с древесной трухой. Вдобавок ко всему, их крайне сложно отучить бросаться в ноги. Обычно наместник предпочитал держать в прислуге ти'аргцев, но Хавальд настаивал - да и сами северяне охотно заполоняли Ти'арг в поисках лучшей доли.
   Он кивком поблагодарил девушку и, морщась, упал в кресло. Главное - не вскрикнуть. Нельзя кричать.
   Но, бездна, как больно.
   - Моё лекарство, Хольда, прошу тебя. Скорее.
   - Конечно, господин наместник. То, вечернее? - пробормотала служанка, испугавшись ещё сильнее из-за его застывшего голоса.
   Сил хватало только на ещё один кивок. Хольда подскочила с подносиком, и наместник опрокинул в себя весь флакон, не удосужившись пересчитать капли. Вчера было три четверти - так какая уже, к злым духам, разница? Беспричинное раздражение глодало его. Хорошо, что Хольда закрыла обтянутые синим бархатом внутренние ставни окна, приглушив непогоду.
   - Позови ко мне господина Тэску, - наместник выдавил улыбку; выдавил - поскольку лекарство ещё не успело подействовать. - И на сегодня ты свободна. Спасибо.
   - Г-господина Тэску, хозяин? - растерянно переспросила девушка, вновь сбившись на рабское обращение. - Сейчас?
   Судя по массивным часам на столе (работы знаменитых дорелийских часовщиков; наместник купил их ещё в юности, когда был простым лекарем при дворе Тоальва), уже миновала полночь. Поэтому ничего странного нет в её удивлении; но почему же так кипит и булькает в груди злость?..
   Хольда поклонилась и исчезла в дверях. Однако добраться до места назначения ей явно не пришлось: уже через несколько мгновений ручка повернулась, и в спальню скользнула чёрно-белая тень.
   - Добрый вечер, наместник, - Тэска бесшумно уселся на кровать, положив ногу на ногу. По его мраморному лицу, как всегда, невозможно было что-либо прочитать, но Велдакиру почему-то казалось, что от оборотня веет довольством - будто он только что съел нечто живое, нечто несуразное и не настолько совершенное, как он. - Извини моё вторжение. Подумал, что сегодня ты испытываешь нужду в моём обществе.
   Снова этот старомодный язык - этим невыносимым мурчащим тоном... Нальдо гораздо чаще делал ошибки в ти'аргском, но они не наполняли наместника таким тяжёлым, тревожным ужасом. Иногда, наоборот, умиляли. Смешные ошибки, нормальные. Человеческие.
   Когда он слышал Тэску, казалось, что с ним монотонно беседует мертвец.
   Что за глупая впечатлительность?.. Нужно будет выпить мятного чаю за завтраком. И добавить листья боярышника. Именно.
   - И откуда выводы о моей нужде?
   - Ну, - Тэска надломил в усмешке тонкие губы. - Я видел, как твоя певчая птичка бежит к выходу в плаще и в слезах. Едва ли он тоскует из-за несчастной любви. Да и влюблённый, пожалуй, воздержится от прогулок под звёздами в такой ливень.
   - Ты о Нальдо?
   - Это не его имя, - Тэска безучастно смотрел на свои ногти. Холёные, как и у кезоррианца, но слишком острые и длинные. - Его зовут Анисальдо Чирро, если тебе интересно. Отпрыск бывшего главы Дома Марторис. Я знавал его отца, когда жил в Кезорре зим тридцать назад, - оборотень покачал головой. - Мироздание тесно.
   Проклятье. Наместник не мог и предположить, что они знакомы - пусть даже так, косвенно. Проклятая осень. Проклятая опухоль в боку. Проклятый барс, отродье Хаоса. Он везде, и нет от него спасения.
   В последнее время наместник боялся совпадений. Совпадения неподвластны разуму и заполняют жизнь, как сорняки - сад, а желтизна старости - древний кезоррианский мрамор. Раньше он в них не верил, но теперь, увы, пришлось признать их существование и тёмную, неразумную, внеморальную силу. Теперь - то есть после Тэски.
   Неужели миром (или мирами, по словам оборотня) правят и в самом деле не законы разума, а бесчисленные, совершенно идиотские на вид случайности, которые нельзя ни предотвратить, ни повернуть в свою пользу?..
   Отвратительно.
   - В любом случае, его слёзы - не твоё дело, - хрипло сказал наместник.
   - Конечно, - с издевательской серьёзностью кивнул Тэска. - Исключительно твоё. Он ведь хнычет после вашего вечернего свидания. Крах прекрасных надежд, не так ли? Отлично известный тебе диагноз?
   Наместник аккуратно перенёс вес на левую ногу и приподнялся. Впрочем, аккуратность не помогла: от боли перед глазами ударила белая вспышка. Точно одна из молний снаружи, вопреки ставням, всё-таки проникла в резиденцию.
   Проникла - и сейчас сидит на его кровати.
   Сцепив зубы, наместник выбрался из кресла и отнёс пустой флакон на прикроватный столик. Тэска, конечно, понимает все детали его состояния - и пусть. Не хотелось демонстрировать ему свою немощь.
   На днях, на приёме знати (многих лордов и леди, живущих в Академии, ситуация с коронниками лишала спокойного сна, и в этот раз они попросили о приёме сами), наместник слышал, как одна злобная курица - наверное, леди Бекести, известная вздорным нравом - отчитывала свою служанку. "Вы никогда ничего не можете, милочка, - ледяным тоном твердила она. - Никогда. Не можете не так сильно шуметь столовыми приборами, не можете донести корзину с бельём, не можете отличить одни мои туфли от других... Разве трудно понять, что с тёмно-розовым бантом - не значит с красным? Трудно, ответьте?!" - "Нет, миледи", - полуплачущим тоном лепетала служанка. - "Тогда почему у Вас это вызывает столь бесплодное напряжение мысли?! Я ведь ясно сказала, что сегодня предпочитаю тёмно-розовый!" - "Да, миледи, но Энош запер тот ящик, и я не смогла открыть..." - "Вот я и говорю: ничего Вы не можете, ни-че-го! - сварливый голос срывался на визг. - Не надо, милочка, подчёркивать свою бытовую немощь и думать, что все вокруг должны Вам потакать. Никого это не красит, а девушку - в особенности".
   Подчёркивать бытовую немощь. Изображать жертву. Наместник втайне считал леди Бекести просто старой дурой, но точность выражения понравилась ему.
   Может быть, теперь кое-что сближает его с незадачливой безымянной служанкой.
   - Можно и так сказать. Он просил привести в Кезорре несколько военных отрядов, чтобы припугнуть Шайальдэ и атаковать Правителей.
   - Всего-навсего.
   - Да.
   - И ты отказал.
   Наместник медленно, как пьяный, обошёл кровать и уселся рядом с Двуликим. Со стороны могло показаться, что они старые друзья - не хватает только вина с закусками и улыбок. Очаровательно.
   - Конечно же, отказал. Тебе ли не знать, что гарнизоны всех крепостей приведены в боевую готовность, - наместник провёл рукой по лицу. - И что тринадцать рыцарей, каждый с группой мечников и лучников, отлавливают коронников по всей стране.
   - Да, - Тэска кивнул. Он был бледен, как призрак, и нечеловечески белая рубашка усиливала это впечатление. Под пряжками простых ботинок были следы земли: всё-таки он выходил в дождь. На охоту, куда-нибудь в лески предместий? Почему тогда не промок?.. Наместник задумался - и не сразу вспомнил, что нет смысла задаваться подобными вопросами, если имеешь дело с оборотнем. - Охота на коронников, наместник, не позволяет делиться войском. Это разумно. И, однако, твой менестрель теперь вернётся в Кезорре и расскажет своим сообщникам (со вскриками и ужимками - эмоциональное существо, что поделать), что ты целиком и полностью поддерживаешь их новую власть... Народных Правителей, или как они себя называют. Не помню, честно говоря.
   Наместник молчал, признавая его правоту. Тэска снял с плеча невидимую соринку.
   - И что ты покорная марионетка Чертога. Это ты, допустим, и не скрывал, но немалые силы в Кезорре теперь будут настроены против тебя... Они либо Хавальд. Дурное положение, действительно. Просто двойной тупик.
   - Двойной тупик, - наместник улыбнулся. - Не знал, что ты умеешь играть в "лисью нору".
   - Чем ещё было заняться в вонючей клетке Хавальда? - Тэска улыбнулся, но пропасти глаз не изменили выражения. Выглядело жутко. - Научился у стражников. К тому же я не поклонник лис. Итак?
   Наместник облизал губы: из-за лекарства пересыхало во рту. Он чувствовал горький и затхлый медицинский запах - запах старости, - исходящий от собственного тела. И полное, стерильное отсутствие запаха в Тэске. Как и всегда.
   - Итак. Если ты сам знаешь, о чём я прошу, то зачем спрашивать?
   - Уточнение, - обронил Тэска. - Когда?
   - В ближайшие дни, - наместник отвёл глаза, почему-то не в силах выносить это. Ему вообще было проще говорить с Двуликим, обращаясь к углу или ковру на полу. - Думаю, он уедет завтра-послезавтра. Как только прервутся дожди. Можешь проследовать за ним по тракту. Можешь здесь. Как угодно.
   - Он едет сушей или морем?
   - Морем, из Хаэдрана.
   - Ах, бедная птичка не долетит до волн, - в глумлении Тэски не было задора - только безмерная усталость и равнодушие. Наместник вдруг осознал, что начал надоедать ему. Что ж, время пришло. - Как жаль. Знаешь, наместник, - он тягучим движением поднялся и подошёл к ставням. В щели между ними не виднелось ничего, кроме мокрой от дождя темноты. - Я не понимаю лишь одного.
   Раскаты грома куда-то уплыли - должно быть, чтобы пошуметь вдоволь над Меертоном, лесом Тверси и студентами Академии. Интересно, сколько из них (хотя бы в мыслях) поддерживают коронников? Наверняка многие. Молодым нравится бунтовать.
   - Чего же? - тихо спросил наместник.
   - Почему ты удержал в живых Иггита Р'тали? Почему попросил только выследить его?
   Вот он, этот вопрос. Наконец-то. Наместник закрыл глаза, почти благодарный оборотню за то, что тот сам подвёл к этому разговору.
   - Потому что его убийство спровоцировало бы их. Разозлило. Лучше расправиться с ними по одиночке.
   - Ложь, - пропасти сузились под чёрно-белой чёлкой.
   - Ну, ещё у меня была мысль купить его. Предложить золото, замок в землях побогаче. Может быть, выгодный брак или титул при дворе Хавальда. Я сомневался, насколько это возможно.
   - Ложь, - Тэска мгновенно и без единого звука - как тень - опять оказался рядом с постелью. - И ты сам знаешь, что это ложь.
   - Да, - наместнику хотелось, чтобы Тэска обратился в барса - хотелось ещё раз, единственный раз, увидеть эту ненависть и непозволительную свободу. - Ложь.
   - Тогда скажи это, - мягко приказал Двуликий. Руками он упирался в перину и шептал прямо в ухо Велдакиру. - Скажи сейчас, наместник. К чему тянуть?
   Наместник безропотно, почти нежно, посмотрел в точёное бледное лицо.
   - Ты прав. Есть ещё одна просьба. Просьба насчёт меня.
   ГЛАВА XXXVI
   Западный материк (Лэфлиенн). Восточные степи, стоянка садалака Арунтая-Монта
  
   Ветер стих, и трава снисходительно прервала своё колыхание. Уна сидела в ней, окружённая зелёными стеблями и колосками, как часовыми, и наслаждалась короткой передышкой. Кажется, она никогда не видела такой высокой травы.
   Разве что во снах.
   Солнце уже не палило, как днём, и степь заливали мягкие сумерки - но небо всё равно осталось неправдоподобно синим, будто его жирно, в несколько слоёв, прокрасили лазурью. Так красиво и спокойно. Уне давно не было просто спокойно, и она с удивлением прислушивалась к себе, не доверяя новому ощущению.
   Мимо, не глядя на неё, прошла троица кентавров: двое вороных и чалый, с песочным отливом, как у её Росинки. Хотя здесь сравнение с лошадью наверняка оскорбительно. Забавно.
   Кентавры тихо беседовали на своём непроизносимом наречии; Уне казалось жутко нелогичным, что такие свободные существа, всю жизнь скачущие по открытым просторам, вкладывают мысли в резкие, шероховатые звуки и фразы, которые до утомительности долго тянутся. Может, это способ ненадолго остановиться - хотя бы так?..
   С другой стороны, кентавры понравились ей. Понравились их медлительная поступь, основательность и серьёзность, ненавязчивое гостеприимство, так не похожее на бесконечные игры боуги. Им хотелось доверять, как мудрецам; с такой же гордой осанкой вышагивали иногда профессора в Академии-столице - их синие мантии маленькая Уна замечала издалека. Позже профессор Белми разочаровал её: мечта об Академии, навсегда недоступной для неё из-за самой глупой и самой упрямо-неизменной причины в мире - пола, - растаяла, оказавшись яркой пустышкой. Выяснилось, что профессора тоже бывают заносчивыми, ограниченными и даже не особенно умными людьми. Что они - возмутительно - могут вытягивать из чужих кошельков деньги, почти не готовясь к занятиям и вовсе не обожая науку. Это долго не укладывалось у Уны в голове - лет, по крайней мере, до четырнадцати.
   С кентаврами было иначе. Мудрость здесь почиталась; астрономы, историки и переводчики уважались (по-своему, конечно) сильнее воинов. Мудрос