Пушкарева Юлия Евгеньевна: другие произведения.

Хроники Обетованного. Пути и маски

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


Оценка: 8.04*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение цикла "Хроники Обетованного", вторая часть трилогии о Повелителе Хаоса - Альене Тоури.


LORD POLONIUS

[Aside] Though this be madness, yet there is method

in 't. Will you walk out of the air, my lord?

HAMLET

Into my grave.

LORD POLONIUS

Indeed, that is out o' the air.

[Aside]

How pregnant sometimes his replies are!

William Shakespeare. Hamlet

ПОЛОНИЙ (в сторону)

Если это и безумие, то в своём роде последовательное. - Не уйти ли

нам подальше с открытого воздуха, милорд?

ГАМЛЕТ

Куда, в могилу?

ПОЛОНИЙ

В самом деле, дальше нельзя. (В сторону)

Как проницательны подчас его ответы!

Уильям Шекспир.

Гамлет, принц датский (пер. Б. Пастернака)

  
  
   ПРОЛОГ
   Ти'арг, Академия. 3916 год от Сотворения, первый месяц зимы
  
   Нет ничего приятного в том, чтобы просыпаться под крики.
   Профессору Орто это было известно всю жизнь - даже до того, как он стал главным знатоком анатомии в Академии Ти'арга. Но раньше это знание исходило из простой житейской логики и медицинских соображений (что хорошего в головной боли и вспышке парализующего страха, который покрывает кожу липкой испариной?). С недавних же пор всё изменилось.
   С тех пор, как альсунгцы вторглись в Ти'арг. С тех пор профессору Орто уже не раз довелось проснуться под крики, нарушавшие пыльно-книжный покой его комнатки-кельи.
   И всегда они были криками ужаса.
   Голоса гулко доносились из-за двери: люди бежали по винтовой лестнице преподавательской башни, бежали вниз; профессор Орто не слышал, но мог представить панический перестук их сердец и шорох наспех наброшенных мантий. Морщась и преодолевая слабость старого тела, он перевалился на бок и встал.
   Значит, снова. Снова.
   Профессор Орто вздохнул и покачал головой. Опять ему не дали досмотреть сны - чарующие сны, где он был силён и молод, где вновь помогал рыбаку-отцу вытягивать тяжёлые от улова сети, и молился богу Шейизу в грозу, а Эакану - в шторм, и перешучивался с девушками. Сны о том, что случилось - или могло случиться - до того, как он посвятил себя Академии.
   В последнее время профессор Орто предпочитал сны яви. Будь его воля, он бы спал и на занятиях - только и занятий нет уже не первый месяц из-за этой проклятой войны...
   Когда забарабанили в дверь, он был уже готов. Оделся потеплее, сложил ящичек с инструментами, проверил на свет у окна несколько флаконов... Совсем мало спирта, и настойки подорожника тоже мало. Профессор Орто поморщился: снова придётся донимать просьбами несчастных ботаников и химиков, которые сейчас и без того не спят ночей. Кто же знал, что лучшие профессора королевства будут вынуждены делать работу простых лекарей...
   - Войдите.
   - Профессор, там они... Снова... - задыхаясь, выпалил тощий прыщавый студент. Он ввалился в комнату, нервно теребя трёхдневную щетину, и был так напуган, что едва не снёс клетку с подопытными мышами. Мыши запищали протестующе.
   - Что "снова", Теннар? - терпеливо спросил профессор Орто, сворачивая бинты. Его пальцы работали быстрее, чем мозг успевал осмыслить сделанное: сейчас главное - успеть. - Новая атака?
   - Да, профессор, - студент поправил клетку и перевёл наконец дыхание. - Штурм. Они даже рассвета не дождались. Говорят, первое кольцо стен уже прорвано. И ещё...
   - Идёмте, - прервал профессор Орто и осторожно вытолкнул студента за дверь, пока тот не опрокинул столик, где пылились учебные муляжи костей и конечностей. - Расскажете по дороге.

***

   Теннар, конечно, не ошибался, как не ошибались и паникующие профессора. От самой Академии до столицы (или, как звали её местные, Академии-Города) было с полчаса быстрой езды - и, ещё не увидев городских стен, профессор Орто уловил в воздухе шум битвы. Звон стали, какие-то глухие удары - и крики, крики... Повсюду крики: от них можно сойти с ума.
   Профессор выдохнул сквозь стиснутые зубы, готовясь к знакомому зрелищу. В седле было нелегко: каждая кочка на дороге отзывалась болью в костях, а спина непрерывно ныла; хотелось лечь и замереть, вытянувшись. За ночь дорогу опять занесло снегом, и хилая лошадёнка из конюшни Академии шла, утопая в сугробах. Профессор Орто то и дело погонял её, но это было бесполезно. Хорошо хоть теперь метель стихла; зато в воздухе висел тот же застарелый мороз. Суровая настала зима.
   Во всех смыслах суровая.
   Шла третья неделя осады Академии. На глазах профессора Орто альсунгцы продвигались всё ближе и ближе к ней; день ото дня прибывали новые вести о захваченных городках и землях - и новые раненые. Ти'аргская армия - рыцари и пехота, отряды наёмников, даже иноземцев - остервенело дралась за каждый домишко и каждое дерево, но таяла, будто лёд на солнце. Альсунгцы сминали их без особых усилий, точно охваченные кровавым безумием. Их силы всё росли: с севера Ти'арга, из Хаэдрана, из-за Старых гор приходили отряды подкрепления и обозы с продовольствием, снова и снова. Варвары словно лишились обычного человеческого страха - не боялись за свою жизнь и не щадили чужой. Даже вдали от родного моря, в сети городов и замков они теперь почему-то чувствовали себя вполне спокойно. Как ни старался профессор Орто, он не мог понять, что с ними случилось. То ли правда тёмная магия, то ли просто другие времена.
   Конечно, в итоге альсунгцы осадили город, но пока их удары оставались безуспешными - если не считать огромных людских потерь. Оборона столицы была организована грамотно - хоть об этом король Тоальв позаботился...
   Вспомнив о короле, профессор Орто грустно улыбнулся. Старик - совсем как он. Только к тому же немощный калека. На что он надеется, когда всё королевство уже во власти этих зверей? Каково, интересно, ему сейчас - знающему, что позволил пасть на свою страну небывалому, страшному позору?
   Профессор Орто натянул капюшон, укрываясь от порывов ледяного ветра. Нет, он не имеет права судить короля, которому сейчас, пожалуй, больше всех не позавидуешь. Лучше уж занимать своё личное, пусть скромное, место, как теперь, и делать свою работу.
   В чём бы эта работа ни заключалась.
   Когда с вершины пологого холма профессору Орто наконец открылся вид на Академию, к какофонии стали и криков примешался ещё один звук. Дикий, голодный птичий грай. Профессор поднял голову и понял: над городом вилась огромная, просто исполинская стая ворон - густое каркающее облако в бледно-сером небе. Он был отнюдь не суеверным человеком, но невольно вздрогнул. Потом опомнился и погнал лошадь вперёд - спускаться с холма ей было проще, даже по снегу.
   Уже отсюда было понятно, что имел в виду Теннар в своей сбивчивой болтовне, пока они добирались до конюшни: в паре сотен шагов от внешних стен замерла махина из дерева и железа, а возле неё, вокруг кучи камней, суетились люди в альсунгских доспехах. В куче, как на подбор, были громадные валуны, и профессор Орто глухо застонал, увидев бреши в стенах...
   Катапульта. Подумать только - варвары-альсунгцы соорудили собственную катапульту. И теперь, кажется, готовились перекатить её поближе, чтобы обстреливать внутренние стены. Профессор Орто впервые видел такое. В военном деле он не разбирался, но знал, что это не сулит ничего хорошего.
   От большинства бойниц не осталось ничего, кроме уродливых огрызков в каменной крошке, а на месте главных ворот зияла огромная дыра. И снег у внешней стены...
   Профессор Орто кашлянул от надсадной боли в груди. Он был красным, этот снег. Абсолютно красным - точно алая кайма на белой ткани, между сугробами и белизной камней Академии. Красным и усеянным трупами.
   Значит, альсунгцы всё-таки прорвали оборону. Бой и в самом деле идёт внутри. Профессор Орто озвучил про себя эту мысль, и почему-то она успокоила его. Самые безумные вещи можно облечь в слова, и тогда успокоишься - одна из истин, которым научила его Академия...
   Лошадь, почуяв запах смерти, испуганно заржала и шарахнулась назад; профессор потрепал её по гриве.
   - Тихо, тихо... - он не узнал своего голоса. Слишком хриплый - должно быть, от холода.
   Он продолжал, пригибаясь, ехать против ветра, теперь - прямо по кровавому снегу. Тела лежали так плотно, что их поневоле иногда приходилось топтать. Люди и лошади, но в основном люди - причём люди в синих плащах, с синими нашивками на рукавах. Воины Ти'арга.
   Профессор Орто изучал анатомию и частенько, тоже поневоле, служил врачом. Он привык к ранам, и крови, и даже к виду обнажившихся внутренностей. Но такой густой урожай смерти и его заставлял отводить глаза - если бы их было куда отвести... Может быть, потому, что его, его личная, смерть подошла до наглого близко и то и дело дышала в затылок. Уже несколько лет профессор ощущал её гнилостный запах - когда не спал.
   - Помо... Помогите, - донёсся снизу не то хрип, не то бульканье. Ти'аргский мечник в сбитом шлеме, морщась, приподнял руку: в последнем усилии пытался коснуться лошадиной ноги. Его туловище выше бёдер напоминало кровавую кашу.
   Профессор Орто молча покачал головой и проехал мимо. Живот распорот крест-накрест альсунгским двуручником, позвоночник, скорее всего, сломан - он ничего не сможет сделать для этого несчастного. Разве что добить. Он нужен там, впереди, где ещё идёт битва.
   Пальцы в перчатках немели от холода.
   У второй стены - чуть ниже первой, но тоже толстой и белокаменной - просто кишели люди; профессор Орто чуть не ослеп от блеска альсунгских кольчуг. Высокие железные ворота ещё держались; возле них кучка рыцарей рубилась с большим отрядом северных всадников, и профессор Орто почёл за лучшее к ним не приближаться. Он поехал вдоль полуразрушенной стены, высматривая место, где сложили ти'аргских раненых - тех, у кого пока была надежда. В паре шагов от него с пронзительным воплем в снег рухнул окровавленный ти'аргский лучник; пару раз дёрнулся и затих. Профессор посмотрел вверх и увидел в окошке бойницы здоровенного альсунгца, который сбросил его оттуда. По приставной лестнице к альсунгцу карабкалось ещё с десяток товарищей.
   Видимо, ворота им и не потребуются.
   Всё больше попадалось тел, почти расплющенных ядрами катапульты; часто они были так изуродованы, что профессор не мог отличить своих от чужих. Звон стали доносился теперь не только из-за спины, но и сверху: уже сражаются на второй стене. Всё реже свистели стрелы: дул невыгодный для ти'аргцев ветер, да и альсунгские мечи крушили лучников, как безропотных пташек. Ещё немного, и варвары проникнут в город.
   И тогда Академия обречена.
   - Профессор, сюда! Сюда! - тонкий голосок едва перекрывал ветер. Профессор Орто объехал втоптанное в снег ти'аргское знамя (наверное, альсунгцы сорвали с одной из башенок) и, толкнув пятками лошадь, поспешил на голос.
   Студент-младшекурсник - совсем мальчик, лет тринадцати от силы - суетился рядом с тележкой лекарств и широким полотнищем, на которое кое-как стаскали раненых. И снег, и полотнище пропитались кровью; в воздухе повисли стоны, стоял удушливый смрад. Профессор Орто спешился и поморщился: да они что там, совсем обезумели - детей сюда отправлять?!
   - Где старшие? - коротко бросил он мальчишке, опускаясь на колени возле первого попавшегося парня. Тот кричал от боли, зажимая руками бедро; кровь хлестала непрерывным фонтаном. - Жгут, быстро! - крикнул профессор, не дожидаясь ответа, и взялся за свой сундучок.
   - Пошли в другую сторону, к Воротам Астрономов, - лепетал мальчишка, пока профессор останавливал кровотечение. - Там тоже много наших, альсунгцы с двух сторон подошли...
   - Там тоже катапульта? - спросил профессор, переползая к следующему раненому: рану на бедре придётся сшить позже, этому разворотили бок... Прямо над ухом профессора просвистела шальная стрела; он, не глядя, пихнул мальчишку, чтобы тот пригнулся. - Тебе лучше пойти в укрытие.
   - Нет, я помогу Вам, профессор... - мальчик, надо отдать ему должное, даже не бледнел и не трясся. Надо будет взять его к себе на кафедру, когда вся эта страшная нелепость закончится. - Там нет катапульты, она всего одна... Кажется, - неуверенно добавил он. - Но там у них больше конных... Намного больше.
   - Сколько рыцарей выставил город, ты не слышал? - поинтересовался профессор, наспех обрабатывая травяной настойкой очередной глубокий порез. Как же их много, и как мало времени... Где, в бездну их, городские лекари? - Тысячу? Две?
   - Ну... Профессор Альдфрит сказал - три сотни, - чуть смущённо сообщил мальчишка, поднося чистый моток бинтов. Профессор Орто покачал головой. Три сотни...
   Для короля мудрее было бы сдаться, честное слово. Хотя куда там, конечно... Ведь достойнее пожертвовать столькими жизнями ради собственной славы в летописях.
   Профессор Орто, нахмурившись, отогнал крамольные мысли. Он просто делает свою работу.
   Надо же, какая сложная рана... Видимо, от этого странного альсунгского меча с волнистым лезвием. Удивительно, что ти'аргец вообще выжил.
   С мальчишкиной помощью профессор стянул с раненого нагрудник, расстриг одежду по краям раны. Ти'аргец замычал и дёрнулся.
   - Тихо, тихо, - профессор достал из сундучка деревянную палочку и дал ему закусить. Вытащил иглу с нитью. - Придётся потерпеть...
   Поблизости раздался перестук копыт, и снова - звон стали и крики. Профессор с досадой выдохнул сквозь стиснутые зубы. Довольно укромное место, закуток у самой стены - но и сюда надо пробраться...
   - Профессор, осторожнее! - мальчик дёрнул его за мантию, увлекая за собой. Он поднялся, охнув от боли в ослабевших ногах. Проклятая старость...
   Обернувшись, профессор понял, что именно напугало младшекурсника. Прямо за их спинами бравый ти'аргский рыцарь на чёрном коне бился с конным же альсунгцем. "Наверное, отбились от своих отрядов", - в смятении подумал профессор Орто: и до главного входа, и до Ворот Астрономов с западной стороны отсюда далековато... Но тут он заметил неподвижные тела на снегу чуть дальше - рыцари распростёрлись лицами вниз, и синие перья на их шлемах утонули в алом. Три или четыре лошади с диким ржанием скакали прочь, сёдла на них пустовали.
   Значит, разбит очередной ти'аргский отряд, а это его остатки. Совсем не обнадёживающе.
   Не обнадёживало и то, что он видел прямо перед собой. Забрало ти'аргского рыцаря было поднято; профессор Орто стоял так близко, что мог разглядеть грязное бледное лицо и широко раскрытые глаза. Рыцарь был красив и молод, держался в седле прямо, будто на придворном турнире, так что сердце сжималось от понимания: он обречён. Клинок так и сверкал у него в руке, отражая самые сложные вражеские удары, но под их потоком не успевал наносить собственные. На небольшом исцарапанном щите красовался герб - пучок осиновых прутьев в короне-обруче. Профессор Орто не помнил, где уже видел такой: никогда не интересовался знатными родами королевства и их геральдикой.
   Альсунгец был уже немолод - даже, можно сказать, старик, хоть и крепкий. Длинные седые усы, суровый нос крючком - как у хищной птицы, лёгкая кольчуга и простой деревянный щит... Всё это могло бы говорить о слабости, но от воина исходила необъяснимая волна мощи. В отличие от ти'аргского юноши, старик был спокоен, уверен в своей силе и каждым ударом будто выносил приговор. Точность, почти полная неподвижность корпуса, ни одного лишнего рывка - он теснил рыцаря к стене, медленно и естественно, как море в бурю швыряет лодочку. Даже мохноногий серый конь альсунгца выступал медленно и тяжело, пока вороной врага бесился, пытаясь грызться.
   Профессор прижал к себе мальчишку, отступая к стене. Не хватало ещё, чтобы затоптали раненых: в горячке поединка эти двое явно не замечали ничего вокруг.
   Звон стали становился всё оглушительнее; молодой рыцарь рычал, выписывая клинком немыслимые восьмёрки - вслед за альсунгским лезвием в разводах крови. Но конь его пятился, и он терял силы; вот обманное движение альсунгца, и - удар падает совсем не с той стороны, куда рыцарь поднёс щит... Стон сорвался с губ профессора Орто. Мощная рана в плечо, шок от боли, а потом - дело жестокой техники, явно знакомой альсунгцу в совершенстве. В несколько коротких движений старик просто отмахнул рыцарю кисть с мечом, ткнул в живот, и наконец - с почти нечеловеческой силой рассёк нагрудник.
   Мальчишка всхлипнул. Профессор Орто машинально обнял его.
   Шатаясь, рыцарь до последнего пытался удержаться в седле, но вскоре повалился в сторону окровавленной грудой. Левой рукой он всё ещё сжимал бесполезный щит.
   - Эйвир Тоури, лорд Кинбраланский, - прохрипел он, сплёвывая кровавый сгусток. Профессор Орто, подбегая, увидел, что глаза у рыцаря пронзительно синие. И ещё - что его не спасти.
   - Дорвиг из Ледяного Чертога, сын Кульда, - надменно осклабился в ответ старик. И добавил слова на альсунгском, которые понял уже только профессор Орто: - Будь счастлив среди предков, лорд Тоури. И запомни, кто убил тебя.
   - За Хелт! - раздались ликующие крики у него за спиной. - За Белую Королеву!..
  
   ГЛАВА I
   Той же зимой. Королевство Кезорре, Вианта - Ариссима
  
   Ринцо, эр Алья, вышел из Дворца Правителей и с наслаждением вдохнул вечерний воздух. Воздух был, как всегда, прогрет солнцем (в этом году слишком жарким даже по меркам Кезорре), а ещё - пах свежестью из-за большого фонтана на дворцовой площади и отдавал чем-то неповторимо виантским: горьковато-пряный привкус на языке, как от лимона с корицей. Ринцо любил этот воздух.
   Он прошёл вперёд, покидая длинную тень от ажурного белого здания за спиной. Дворец Правителей - построенный правильным кругом, окаймляющим вечно цветущий сад, - был гордостью Вианты. Поэты и менестрели сравнивали его то с облаком, то с морской пеной, чем заставляли скептиков посмеиваться. Сам Ринцо хоть и привык к красоте Дворца, проводя в нём каждый день жизни, не разучился воздавать ему должное.
   Не торопясь, эр Алья брёл по красно-белым плиткам площади, а небо над ним начинало желтеть, готовясь к закату. Ему нравились эти краткие промежутки между днём и сумерками - время, когда освобождаешься от дневных забот. Тем более, день сегодня выдался тяжёлый... Ринцо досадливо поморщился, вспомнив бесконечные споры в Совете Правителей. Уже невесть какое по счёту заседание проходит под знаком "альсунгской войны". На днях Ти'арг окончательно пал, а союза с Кезорре давно и безуспешно добиваются как король Абиальд, так и королева Хелтингра. Кому из них выразить предпочтение и вообще ввязываться ли в эту войну - над этими вопросами Правители бьются не первый месяц.
   Ринцо вздохнул, вспомнив бесконечные препирательства и переливания из пустого в порожнее, которых терпеть не мог. Сегодня даже Верховным не удалось удержать на лицах холодно-отстранённые маски: стареющий, надменный чар Энчио - и тот от злости сломал несколько перьев.
   Ринцо занимал в Совете весьма скромное место: представлял Ариссиму, маленькое предместье Вианты, откуда был родом. Уже много веков назад, во времена совсем незапамятные, Правители даровали Ариссиме права одной из провинций королевства - несмотря на то, что на деле это был крошечный, уютный клочок земли в излучине Красной Реки, славившийся разве что превосходным виноградом да певчими птицами. Ринцо никогда не стремился к власти и, когда семь лет назад люди Ариссимы избрали его в Совет, был искренне удивлён. Всё, чего он хотел, - покоя и свободы, но и отказаться от подобной чести не мог. Так что с того дня жизнь скромного, одинокого эра-книгочея бесповоротно изменилась.
   Ринцо знал, что своей независимой тихостью всё ещё раздражает многих из Правителей и вообще из влиятельных кругов столицы. Он сознательно избегал интриг, сторонился любых группировок, не водил дел с Великими Домами. Подкупы и неразумная роскошь претили ему, как и неоправданно жестокие законы. На заседаниях он коротко и осторожно высказывал своё мнение, а всё остальное время молчал, пытаясь разобраться в сути дела. Ринцо вообще больше нравилось слушать, чем говорить.
   Однако менять он ничего не собирался. Вот и сегодня эру Алье удалось избежать участия в скандале - и он испытывал по этому поводу скорее гордость, чем стыд. Пусть, если угодно, считают его бесхребетным - может, это и вправду так. Но, как бы они ни кричали и ни ломали головы, факт остаётся фактом: единственный разумный выход для Кезорре - баланс между нейтралитетом и поддержкой Дорелии издали. Что толку без конца говорить об этом, когда давно пора заняться делом...
   "Ничего, - привычно утешил себя Ринцо. - Ещё всего лишь два года".
   Два года срока на почётном месте - и он вернётся в домашний покой, к книгам, винограднику и своей Лауре. От этой мысли у эра Альи теплело на сердце.
   Проходя мимо фонтана, Ринцо невольно улыбнулся: всё как всегда - резвящиеся у воды дети, важные прыщавые гимназисты, влюблённые парочки... Старушка в канареечно-жёлтом платье задумчиво созерцала переплетения струй и крошила в фонтан булку, подкармливая рыбок. Вглядевшись в неё, Ринцо узнал мать одного из молодых Правителей - и улыбка его стала шире.
   Площадь выглядела на редкость безмятежно в этот час - и, пока Ринцо шёл к стоянке "лепестков" возле здания суда, мрачные мысли постепенно покидали его. И вправду - ужасы войны пока далеко от прекрасной Вианты, на севере; если есть на свете справедливость, они и не коснутся её. По крайней мере, эр Алья сделает для этого всё возможное.
   - Не подадите ли на ужин, добрый господин? - весело окликнул его молодой музыкант, приютившийся на ступенях храма богини Велго. Видимо, он тоже наслаждался вечером, жмурясь от солнца и подтянув под себя босые ноги. - Могу спеть Вам о миншийской принцессе, чёрные глаза которой укротили дикого вепря! Совсем новая песня, Вам понравится.
   Музыкант подмигнул и пробежался по струнам лиры длинными пальцами. Ринцо засмеялся и полез за кошельком.
   - Спасибо, великий, - сказал он, бросив ему горсть серебра, - но обойдусь без миншийских принцесс.
   - Почему? - хмыкнул музыкант, деловито пробуя монетку на зуб. - Добрый господин так благочестив? Могу тогда о Мудрой Богине Велго или о подвигах Туриаля, Серебряного Меча...
   - Не в этом дело, - в тон ему отозвался Ринцо, взглянув на большие часы над входом в храм. - Просто я спешу к красавице, что лучше любой принцессы.

***

   Вскоре "лепесток" уже нёс Ринцо прочь от города по широкой мощёной дороге. Возница попался разговорчивый; он сидел на облучке и, не смущаясь присутствием знатного господина, беспрестанно трещал. Приметы непогоды, армия Альсунга, дурацкие сплетни о любовных связях королевы Хелт причудливо смешивались в его речах, и в конце концов Ринцо перестал к ним прислушиваться. Он трясся на узкой скамеечке и, откинувшись спиной на обитую тонкой тканью изнанку "лепестка", смотрел по сторонам.
   Окрестности Ариссимы, как никогда безмятежные, вогнали его в подобие миролюбивой дремоты. Возница свернул с мощёной дороги на просёлочную, нырявшую в ложбину меж двух зелёных холмов. Потом потянулась равнина - маленькие фермы, серые стволы узловатых олив и виноградники, виноградники, виноградники без конца... До самых Новых гор, синеющих вдали на горизонте, тянулись шпалеры, оплетённые цепкими побегами. Ринцо приятно было думать о том, как в этой зелени кисти ягод наливаются своей густой и тёмной жизнью.
   Как же всё-таки хорошо, что в Кезорре вечное лето. Иногда, в сердцах, Ринцо проклинал жару, но потом вспоминал об альсунгском климате - и передумывал. Интересно, как они там не сходят с ума в своих льдах?..
   А может, и сходят. Как показывают последние события...
   Ринцо нахмурился. Не годится думать о делах в такой чудный вечер. И отчего так медлит этот возница - Лаура уже, наверное, заждалась...
   Как раз в этот момент "лепесток" чуть не сбил мальчика-пастушка, который перегонял через дорогу стадо овец. Ринцо швырнуло вперёд, и он едва не полетел со скамеечки. Собрался было отчитать возницу, но потом махнул рукой. Так и быть: слишком славное сегодня настроение... Даже петь хочется, точно в юности. Когда-то у Ринцо даже был неплохой голос - по крайней мере, так утверждает Лаура. А у его красавицы-жены просто нюх на такие вещи.
   Вот и двухэтажный дом из желтоватого песчаника, и маленький палисадник с кустами роз... Заплатив вознице, Ринцо распахнул калитку и взглядом рачительного хозяина пробежался по своему гнезду. Что ж, всё как надо, но дорожку надо бы подмести - не забыть сказать Челле... Да и вон ту клумбу не мешает уже полить. Должно быть, Лаура опять увлеклась работой и забыла. Лёгкий укор в мыслях Ринцо сразу сменился приступом нежности: бесхозяйственность жены год от года казалась ему всё более трогательной. Лаура не была бы собой, если бы сутками думала о клумбах и оладьях вместо своих картин.
   Окно кухни на первом этаже было распахнуто; оттуда доносились аппетитные запахи и воркование старой Челлы - их единственной служанки и кухарки по совместительству. Старушка помнила Ринцо ещё ползающим, крикливым карапузом, и он по-прежнему считал, что тихая болтовня с собой да пение - её единственные недостатки. В общем-то Ринцо мог позволить себе держать много слуг (особенно после того, как стал Правителем), но не видел в этом смысла. К чему обременять и себя, и других лишними заботами?
   Ринцо легко взбежал по ступеням крыльца и уже готовился толкнуть дверь с обычным приветствием ("Я здесь, сердце моё!" - Лаура, кажется, всегда считала, что без этих его слов вечер не задался), когда на глаза ему попалось кое-что, не вписывающееся в гармонию мгновения. У двери, прямо на прогревшихся досках, лежало соколиное перо.
   Ринцо наклонился и поднял его. Повертел в пальцах. Пару раз ему пришлось участвовать в соколиной охоте (хотя в целом его не тянуло к подобным развлечениям), так что такое перо он мог отличить с первого взгляда. Наверное, от прекрасной птицы - оттенок тёмного золота, полосатая пестрота с другой стороны... Случайность или?..
   Через пару секунд Ринцо обнаружил, что всё ещё стоит на месте и неистово чешет старый шрам под губой - была у него такая привычка в минуты волнения. Вздохнул, собирая в кучу сумбурные мысли. Этого ещё не хватало...
   Переступая порог, он взглянул на перо ещё раз, внимательнее - и почувствовал, как неприятно потяжелело в груди. Тёмно-золотые полоски на пере, ещё миг назад совершенно обычные, в его пальцах сложились в правильные кезоррианские буквы: "Лаура Эсте".
   Магия.
   Эсте - это была фамилия Лауры до замужества.
   Плохой знак. Очень, очень плохой.
   - Ты что-то сказал, дорогой? - раздался звонкий голос сверху. Ринцо опомнился: кажется, он задумался настолько, что последние слова произнёс вслух - а у Лауры те ещё уши. Он понадеялся, что жена просто услышала хлопок двери из своей мастерской.
   - Я здесь, сердце моё! - бодро крикнул он в ответ, пряча перо в карман. Успеется. Они обязательно обсудят это, но - позже.
   Ринцо поднялся наверх и вошёл в первый проём направо - в форме арки, во вкусе Лауры. Вообще всё убранство дома как-то незаметно сложилось именно в её вкусе, и Ринцо абсолютно не возражал.
   Здесь вечно пахло красками, иногда - мелом или влажной глиной, а ещё было очень светло. Хорошее освещение требовалось Лауре для работы, но жара вкупе с этими ароматами порождала во всех смыслах сногсшибательный эффект. Ринцо часто недоумевал, как его прекрасная художница проводит тут целые дни, не теряя сознание.
   - Ну, добрый вечер, - спокойно сказала Лаура, откладывая палитру на столик и хрустя уставшими пальцами. Она стояла возле мольберта - такая маленькая и хрупкая, в льняной домашней блузе и юбке под перепачканным краской фартуком. Копна иссиня-чёрных волос была стянута в простой узел на затылке - такая роскошь на голове мешает работать - и открывала шею, от совершенных линий которой Ринцо до сих пор приходил в мальчишеский восторг. Брови на гладком смуглом лбу удивлённо приподнялись. - Что-то случилось? Ты выглядишь... растерянным.
   Ринцо улыбнулся: ничем ведь её не обманешь... Он обнял Лауру и, наклонившись, поцеловал её в ямочку на подбородке.
   - Я всегда теряюсь, когда вижу тебя. Ты разве не знала?
   Фыркнув от смеха, Лаура высвободилась. С наигранной ненавистью ткнула пальцем в мольберт:
   - Ты только взгляни. Ещё один день впустую.
   - Почему же впустую? - возразил Ринцо, мельком посмотрев на холст. - По-моему, ты почти закончила. Это ведь эр Даола?
   - Точно. Приходил сегодня позировать, - Лаура скорчила гримаску и принялась отмывать кисти в деревянной плошке. Ринцо невольно залюбовался выверенными, ласковыми движениями её пальцев. - Его жена заказала, для подарка. Заплати она поменьше - и я не взялась бы, думаю. Он просто старый осёл.
   Ринцо сдержал смех, в очередной раз подивившись тому, какой смелой в суждениях становится Лаура, когда они остаются наедине. На людях она была воплощённым тактом - лучших манер, пожалуй, в королевстве не найти... Впрочем, положение женщины-художницы - редкое в Кезорре и немыслимое где-то ещё - к этому обязывало. Так что Ринцо очень ценил её искренность.
   Если только она вправду полная, эта искренность... Ринцо показалось, что перо обожгло ему ногу сквозь ткань штанов. Он поскорее прогнал глупые подозрения.
   - В самом деле, похож, - с улыбкой сказал он, вдруг осознав, что титул осла Лаура избрала не случайно: на портрете она чутко подметила и вытянутое лицо, и оттенок светло-серого одеяния, и туповатую печаль в глазах эра... В целом портрет был парадным, вполне серьёзным - как и полагается придворной живописи, - но стоило всмотреться в блики, тени, линии - и вскрывалась бунтарская ирония. Эту игру смыслов Ринцо считал отдельным талантом Лауры - она отличала все её работы, вплоть до мелких набросков на случай.
   - А как там дела в государственных верхах? - поинтересовалась Лаура. Закончив с кистями, она с томной усталостью взялась за тесёмки фартука; Ринцо, усмехнувшись, поспешил ей помочь.
   - Ровным счётом ничего нового. Невыносимая скука, как всегда.
   - Так уж и скука? - с сомнением хмыкнула Лаура, откидывая голову ему на плечо. Ринцо не удержался и поцеловал её ещё раз - теперь в макушку. - Эр Даола сказал, что альсунгцы взяли Академию. Это правда?
   Помедлив, Ринцо отпустил её.
   - Правда.
   - И что теперь? - Лаура подвинула мольберт поближе к окну, оставив краску сушиться. Ринцо наблюдал за ней с обострённым вниманием, любуясь точёными руками, профилем, золотистым отливом кожи... Ясным умом, светящимся в глазах.
   Нет, они не тронут её. Просто не посмеют. Это же Лаура. Его Лаура.
   Ринцо стиснул проклятое перо в кармане. Это вполне может быть ошибкой... Нелепой шуткой. Чем угодно.
   Может ли?..
   - Ринцо? - Лаура щёлкнула пальцами, возвращая его к действительности. - Ты снова "сошёл с тропинки"?..
   - Да, - принуждённо засмеялся он, проводя рукой по лицу. - В какой-то тёмный лес... Устал, наверное. Прости.
   - Бедный мой, - она озабоченно коснулась его щеки. - Ничего, сейчас передохнёшь... Но всё-таки - что там с Альсунгом?
   Ринцо вздохнул. И почему его жена так интересуется политикой? Должно быть - потому что исключительна во всех отношениях. Другие Правители должны завидовать ему.
   - Я позже расскажу, хорошо? - пообещал он - и вдруг, решившись, поймал её взгляд. Мгновенно утонул в тёмно-карей, почти чёрной, глубине. И, прочитав там немой вопрос, полез в карман.
   - Так, может быть, пойдём ужи... - Лаура взглянула на перо и, прикусив губу, с заминкой закончила: -...нать. Что это такое?
   - Я нашёл его под нашей дверью, - с мягким нажимом сказал Ринцо. Он смотрел на жену очень пристально, так что от него не укрылась мгновенная бледность у неё на лице. Лаура не стала, разумеется, кричать, пятиться или падать в обморок - как поступили бы другие женщины. В таких случаях она просто сильно бледнела.
   - Моё имя, - прошептала Лаура, разобрав полоски на пере. Ринцо по-прежнему протягивал его ей, но она не коснулась находки.
   - Да. Ты знаешь, чей это символ?
   Лаура кивнула.
   - Одного из Высоких Домов. Дома Агерлан. Ринцо, если ты думаешь, что я имею отношение...
   - Конечно, не думаю, - убеждённо перебил Ринцо и спрятал перо, не в силах больше смотреть на эту мертвенную бледность. - Что ты, сердце моё... Но ты должна быть честна со мной. Это ведь знак угрозы. Серьёзной угрозы.
   "Знак смерти", - шепнуло знание внутри Ринцо. Он вздрогнул, как от холода. Неправда, всего лишь предупреждение. Дом Агерлан, Дом с эмблемой-соколом, рассылает именные перья, когда хочет предупредить.
   Рассылает тем, кто мешает им. Врагам - или друзьям-предателям. Обычная система Высоких Домов: отступники не остаются в живых. Только на своей жёсткости Дома - извечные противники Правителей - и держатся в Кезорре столько веков.
   - Я знаю, - сказала Лаура - очень ровным и тусклым голосом. - Они волшебники. Сильные волшебники. И...
   - И не только волшебники, - закончил за неё Ринцо. Маги-убийцы. Мастера своего дела - наверное, лучшие в Обетованном.
   Как это ни печально, Кезорре живёт не одними вином и музыкой - хотя именно так и считают многие на севере. Такова правда, известная им обоим.
   - Они написали "Лаура Эсте", а не "Лаура Алья". Но перо - на моей родовой земле. То есть они не могут не знать, что ты давно замужем. Понимаешь, что это значит?
   - Ты намекаешь... - вот теперь Лаура испугалась по-настоящему, а Ринцо мысленно обругал себя последним негодяем. Он вовсе не хотел затрагивать эту тему - знал, насколько она болезненна, как много значит для Лауры её странный брат-близнец... "Много значит" - это ещё слабо сказано. Их мощная, почти физически ощутимая связь раньше, в начале знакомства с Лаурой, нагоняла на Ринцо почти суеверный ужас. И наводило его отнюдь не поразительное внешнее сходство.
   Но вот уже третий год, как менестрель уехал на службу к дорелийскому королю и редко подаёт о себе вести. Честно говоря, Ринцо не любил брата Лауры (хоть и не смог бы объяснить, почему), однако в этот момент куда больше не любил себя: в глазах жены росла неконтролируемая паника.
   - Я ни на что не намекаю, милая. Ну что ты... - он снова притянул Лауру к себе и обнял так крепко, что та тихо ойкнула. - Но... По-моему, это и в самом деле может быть связано только с Линтьелем. Ты не согласна?
   Лаура безвольно обмякла в его руках. Ринцо не на шутку встревожился: он кожей чувствовал волны отчаяния, исходившие от неё. Уже давно, очень давно такого не случалось под этой крышей...
   - Согласна, - слабо отозвалась она. - Но Линтьель не убийца, Ринцо. И никогда им не был.
   - Конечно. Но...
   - Он не состоял в Агерлане. Это совершенно точно. И к тому же... Я даже не знаю, где он сейчас.
   Она не продолжила, но Ринцо понял её и без слов. "Что бы он ни сделал, с какой стати им угрожать мне?"
   Бедная, милая Лаура... То мудрая, то саркастичная, а иногда - наивная, как ребёнок. Она, на свою беду, самый близкий человек для менестреля; нужно быть слепым и глухим, чтобы этого не знать. Поэтому, если Линтьель хоть чем-то насолил Дому Агерлан...
   - Я найму для тебя охрану, - после короткого молчания пообещал Ринцо. - Лучшую в Вианте, если потребуется. И никогда не оставлю дома одну. А пока напиши брату - я лично отправлю письмо.
   "И помолюсь всем богам, что есть в Обетованном", - добавил он про себя.
  
   ГЛАВА II
   Альсунг (земли бывшего Ти'арга). Гостиница "Зелёная шляпа"
  
   - Не желаете приобрести?
   Голос звучал дружелюбно и даже как-то многообещающе. Хозяин постоялого двора прямо-таки сиял улыбкой, играя рыжими бровями и неистово гримасничая.
   Альен равнодушно взглянул на шёлковый мешочек, который тот опустил на стол перед ним.
   - Что это?
   - Миншийский воздушный порошок, - бережно потянув за шнурок, хозяин отогнул кончик малиновой ткани. Альен с первого взгляда узнал рассыпчатое вещество, похожее на муку.
   - Белый корень? - он поморщился. - С чего Вы взяли, что меня это интересует?
   - Белый корень и лепестки нежнейших чайных роз, - хозяин картинно поиграл перед носом костлявыми пальцами, изображая блаженство от аромата, а брови его уползли почти под зелёную охотничью шапку. Альен отстранённо отметил, что ни разу не видел его без неё. Ну и что же - у всех свои причуды. - Недавно у меня останавливался один торговец оттуда... Но Вам я уступлю за полцены. В Минши знают в этом толк, уж поверьте.
   - Я верю, - вежливо кивнул Альен, испытывая непреодолимое желание наслать на это назойливое рыже-зелёное существо какой-нибудь сглаз вроде кожной сыпи. - Но не увлекаюсь подобными вещами. Спасибо.
   - О, конечно, господин... - юркая рука мгновенно убрала мешочек, но сам хозяин, увы, не спешил исчезнуть. - Значит, Вы предпочитаете снадобья?
   На лице Альена - это он знал твёрдо - не дрогнул ни один мускул. Повезло этому расторопному идиоту, что им с Бадвагуром придётся провести здесь ещё пару дней. Иначе он бы с удовольствием поучил его не лезть в чужие дела.
   - Не понимаю, о чём Вы, - замораживающим тоном ответил он. - Если о флаконах в моей комнате - то это лекарства, а не дурманящая дрянь. И, боюсь, Вас это в любом случае не касается.
   - Ох, извините, пожалуйста, - по подвижному лицу хозяина будто волна пробежала - теперь оно было подобострастно-виноватым. Только вот Альену на миг показалось, что хитрые глаза полыхнули жёлтым... - Просто, когда я предложил порошок юноше из четвёртого номера, он с радостью согласился... И ещё расспрашивал о Вас. Я подумал, что вы общаетесь, вот и всё...
   - Юноша из четвёртого номера? - переспросил Альен, прижимая пальцы к лихорадочно забившейся жилке на виске. В последние дни он заторможенно соображал и понял не сразу: тот самый воришка... - Дорелиец? И что Вы ему сказали?
   - Ничего, разумеется, - рыжий снова улыбнулся, выпятив щуплую грудь. - Я никогда не разглашаю сведения о постояльцах без их ведома.
   "Кажется, не лжёт, - без особого интереса подумал Альен. - Значит, воришка не предложил ему денег. Или предложил мало".
   Потому что основной источник будущего заработка он отдал бесплатно... Запуганный сопляк. Альен встречал немало таких: их не хватает ни на что серьёзное. Одни мелкие пакости - а потом они отступают при первом же щелчке по носу, доставшемся от жизни.
   Хотя - так ли уж однозначно стоит считать "мелкой пакостью" кражу диадемы у Хелт? И как она могла произойти, эта почти немыслимая кража? Эти вопросы оставались открытыми.
   Мысль о мальчишке была неприятна, как и тысячи других мыслей, вертевшихся в голове. Альен вернул ложку в посудину с едва тронутым супом.
   - Можете унести. Благодарю за обед.
   - Вам спасибо, господин, - хозяин поклонился и наконец-то ушёл. Альен, задумавшись, откинулся на спинку стула. Даже при том, что он въехал в "Зелёную шляпу" под чужим именем, нынешняя ситуация его совершенно не устраивала.
   Итак, о нём расспрашивает вор-дорелиец - видимо, весьма умелый, - который непонятно зачем очутился в Ти'арге в разгар войны и почему-то получил доступ в хаэдранскую резиденцию Хелт. Может ли это быть случайностью? И почему он до сих пор не уехал?
   Сам Альен второй день ждал Бадвагура из Хаэдрана - тот поехал покупать им места на какой-нибудь корабль до Минши. Альен опасался появляться там лично: пару раз, ещё до Долины, он ездил туда с отцом и Горо. И останавливались они, кстати сказать, в этой же гостинице с вертлявым владельцем. Маловероятно, но в уродливом, пропахшем рыбой городе могли оказаться люди, помнящие его. А ещё там была королева Хелт - та, кому тоже лучше не попадаться на глаза... Всё, что искал, Альен уже нашёл - и больше не хотел встречи с этой женщиной. Даже если она не знает, что он играет против её "господ за морем", лучше так не рисковать. В руках у неё армия дуболомов и превосходная охрана, а он - один со своей магией...
   Это не так уж важно пока. Когда-нибудь - вернувшись с запада - он отомстит, и белокурая красавица пожалеет, что мать выкормила её. В этом Альен нисколько не сомневался. Он готов был ждать.
   На неё он не пожалеет воображения. Это будет что-нибудь изысканно-сложное - примерно как то, что сама Хелт провернула с Фиенни. А заодно - с самим Альеном, его душой и жизнью...
   Альен пока не представлял, как из Минши доберётся до материка на западе, но это был единственный возможный путь - через океан. А единственная крупная гавань поблизости отныне во власти Альсунга.
   Хотя о чём это он - весь Ти'арг теперь во власти Альсунга. Абсолютно весь, включая Кинбралан и Академию - единственные места, которыми Альен здесь хоть как-то дорожил. Оставаться тут дальше нет никакого смысла - так велика ли разница, куда плыть?..
   Альен закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. "Волшебник должен быть выше любых присяг и границ", - учили Отражения - не словами, но всем образом жизни. Проклятые дни в Кинбралане: разбудили в нём голос крови, неразумный и неуместный. А ещё, как выяснилось, довольно разрушительный. Полное затмение - будто чёрный диск, заслоняющий солнце... Альен слишком расслабился и отвлёкся в последние годы, думая, что в нём давно умер лорд Тоури - если вообще когда-нибудь жил. Как бы не так...
   Он не привязан к Ти'аргу. Действительно не привязан. И уже ничем не способен помочь ему.
   Ничем - кроме того, чем может и должен помочь всему Обетованному. Закрыв разрыв и изгнав Хаос. Это положит конец войне, а ещё - очевидно, расстроит планы Хелт и "господ за морем", от которых отступился Фиенни.
   Ты свободен, - шепнул печальный голос где-то на задворках сознания. Глаза цвета стали, устремлённые в невидимую пропасть... - Ты свободен в своём выборе, ученик.
   Конечно, свободен. "Я и делаю его, этот выбор, - с последним наплывом горечи Альен вспомнил Алисию, Дарета, отца - и представил, как легко выдирает их из своего сердца. Когда-нибудь так придётся поступить с каждым, кто рядом, с каждым, кто небезразличен ему. Любовь Повелителя Хаоса несёт худшее зло, чем ненависть. - Делаю каждый день".
   Но всё-таки - в чём конец правды, учитель? Где пределы её, почему одна разгаданная загадка рождает дюжину новых?..
   Фиенни погиб от руки Хелт в облике Альена - об этом говорит его последняя память, заключённая в кусочке стекла. Но кто научил северянку такой магии? Сам Альен не владел ею, и даже Отражения обращались к ней только в исключительных случаях. Сложнейший комплекс заклятий, почти неподвластный смертным существам.
   Это - раз. Первый шаг в тумане, первый аккорд в вихре масок.
   Само стекло - часть "черновика" последней работы Фиенни, того зеркала, что они отливали вместе. Часть уменьшенной копии того, что должно было получиться в итоге. Хелт забрала из Долины осколок и камень, пробуждающий чары, но кто сделал для неё такую диадему? Авторское клеймо мастера Фаэнто - искусная подделка - стоит прямо на серебре, а не только на спрятанном зеркальце. Но изготовить украшение могли, разумеется, только после смерти Фиенни.
   Выходит, Хелт доверяла кому-то настолько, чтобы признаться в своём прошлом и в магическом даровании. И рассказать о Фиенни. И даже (вот это даже представить сложно) дать доступ к предельно личным его воспоминаниям.
   Это - два. Нужно найти этого человека - если он, конечно, человек...
   "Невозможно, - с обречённой злостью признал Альен. Рыжий хозяин, пробегая мимо с какой-то тряпкой, жизнерадостно улыбнулся ему - но он даже не повернул головы. - Это может быть кто угодно. Отражение-предатель из Долины. Маг-человек. Какой-нибудь продажный ювелир из агхов..."
   Ювелир из агхов?.. Это уже интересно. Возможно, есть смысл в том, чтобы диадему получше рассмотрел Бадвагур... Хотя даже видеть её в чужих руках теперь казалось Альену святотатством.
   И его измотанные мысли, описав круг, вернулись к мальчишке-дорелийцу. Маловероятно, но ведь и он может знать что-нибудь о прошлом украшения - особенно если и впрямь был вхож к королеве... Такие вещи не воруют лишь потому, что они приглянулись.
   Ты думаешь не о том, ученик. Ты думаешь о своей, не об общей проблеме.
   Научи же, как нащупать между ними грань... Если она вообще есть.
   Раскалывалась голова. Альен опустил её на руки, прижав костяшки ко лбу. Лёгкая боль успокаивала. Он не спал две последних ночи - держался только на тех снадобьях, что так взволновали рыжего хозяина. Может, Бадвагур всё-таки прав и немного вздремнуть не так уж бессмысленно?.. С их отъезда из замка агх, позабыв о собственной скорби, окружил его назойливой заботой - такой, что его незабвенная матушка позавидовала бы. Считал каждую ложку, отправленную в рот Альеном, и занудно твердил, что тот мало спит.
   "Ты погубишь себя раньше, чем доберёшься до земель колдовства, волшебник, - ворчал Бадвагур сквозь дым от своей трубки, когда вечерами они сидели у очага. - Никому тогда не будет пользы от твоих метаний".
   "От них и так, скорее всего, не будет никому пользы", - тускло подумал Альен, поднимаясь к себе в комнату. Там он разделся, завернулся в тонкое одеяло и почти сразу уснул.

***

   Равнина, выжженная солнцем - золотистый песок до самого горизонта и жар, от которого хочется пить. Альен брёл по этому песку, и он жёг босые подошвы, а позади тянулась цепочка следов: он шёл давно. Шёл к белым вратам, за которыми ревело пламя...
   "Мы ждём тебя, Повелитель Хаоса".
   Дивные голоса, звенящие лучше любой музыки - и лучезарно-прекрасные, высокие создания со звёздами вместо глаз... Ослеплённый белизной их одежд, Альен едва не заплакал. Вот она, опора и спасение, вот надежда для всех. Как он может быть повелителем хоть чего-нибудь, когда извечные Хозяева - Они?..
   "Мы ждём тебя, Повелитель Хаоса. Ты откроешь Врата до конца, и тогда мы будем свободны. И тогда Обетованное вновь станет нашим".
   Конечно - конечно, всё что угодно... Альен глубоко вдохнул - раскалённый воздух резанул лёгкие - и побежал, еле касаясь ногами земли. Он успеет, он должен успеть...
   И вдруг - тишина. Шорох крыльев, повсюду светлые перья - и рыдания, полуптичьи-полулюдские, томительно долгие, хватающие за душу... Ту, что рыдала, Альен не видел - лишь слышал голос:
   "Прошу тебя, нет. Ты должен закрыть Врата - закрыть навсегда! Всё погибнет, если откроешь! Всё живое, всё любящее и ненавидящее. Будет лишь магия и холодная власть без сердца, и холодная красота посреди пустот".
   - Так кого же мне слушать? Кого? - в отчаянии повторял Альен, крича в небеса - но они молчали. И в них, точно в синей раме, водоворотом крутились маски - одна за другой: отец с матерью, Нитлот и Ниамор, Дарет и Мора - и Фиенни, Фиенни, Фиенни...
   - Милорд, проснитесь! Пожалуйста, милорд!..
   Альен открыл глаза и откашлялся, хватая ртом воздух. Очертания потолка расплывались. Он чувствовал себя так, будто долго пролежал с тяжеленной плитой на груди, а потом сбросил её.
   - Это был сон, милорд, просто сон, - бормотал по-дорелийски жалобный голос где-то справа. - Вы так кричали, вот я и... Может, Вам воды принести?
   Альен рывком сел и увидел лохматого смуглого парнишку - того самого вора. Он стоял на коленях у его кровати и мелко дрожал, сжимаясь в комок. Дверь была приоткрыта. Альен поднял руку, и она со щелчком захлопнулась; воришка вздрогнул.
   - Как Вы вошли? - спросил Альен, стараясь изгнать из голоса любые признаки волнения. Пора проучить глыбой льда этого наглеца - причём необязательно в переносном смысле...
   Он выбрался из кровати, набросил рубашку и первым делом коснулся невидимой крошечной пентаграммы на ящике стола, где хранил диадему. Та светилась ровным зелёным светом - значит, украшение на месте.
   - Дверь была открыта, - голос мальчишки дрожал, как и он сам: зрелище было жалкое. - Простите, милорд... Не хотел беспокоить.
   На обращение "милорд" Альен недовольно дёрнул плечом - до кого-то долго доходит... Потом, успокоившись, щелчком мизинца зажёг свечу: пока он спал, на улице стемнело. Эти ти'аргские зимы... В Минши их, наверное, будет даже ему не хватать.
   Дорелиец наблюдал за ним широко распахнутыми мышиными глазками - совсем как тогда, пару дней назад... Альен поморщился, но кивнул на стул.
   - Садитесь, раз уж пришли. Вообще-то у меня нет привычки оставлять дверь открытой.
   - Но я не лгу, - заверил парень, бочком перебираясь на стул и исподтишка оглядывая комнату. - Вы ужасно кричали, я думал, Вам плохо...
   - Спасибо за заботу, - прервал Альен, - но, думаю, не стоило. Хозяин сказал, что Вы пытались узнать моё имя.
   Мальчишка, к его удивлению, покрылся багровыми пятнами.
   - Зелёная Шляпа? Да не слушайте его, он вечно сочиняет... Мне просто к слову пришлось, а он раздул...
   - Он странный, - задумчиво заметил Альен, представив юркие костлявые пальцы и рыжие патлы, видневшиеся из-под старой шапки. Некстати вспомнилось, что много лет назад, когда они останавливались здесь с отцом, хозяин выглядел точно так же. Абсолютно.
   - Это точно, - парень с явным облегчением поддержал тему. Он сидел на самом кончике стула так, словно сиденье сделано из гвоздей. - Я слышал, местные считают его колдуном... Ох, простите, милорд - волшебником. Никто не понимает, почему альсунгцы не тронули его двор, хотя разорили все окрестности.
   - Откупился, - пожал плечами Альен, внимательно глядя на мальчишку сквозь пламя свечи. Что-то подсказывало ему, что их встреча неслучайна, и он аккуратно нащупывал почву для разговора. - Или у них просто не дошли руки... Вы давно с ним знакомы?
   - Только те дни, что я здесь, - ответил дорелиец, и Альен отчётливо увидел: не лжёт. - Но я много слышал о нём... И он отлично рассказывает истории. Всё на свете знает, ну или почти.
   "Он говорит то как придворный, то как простолюдин... И этот не энторский выговор... Необычно".
   - Так Вы недавно приехали? - как бы мимоходом уточнил Альен, наливая себе и гостю вина из кувшина. Достать такое отличное кезоррианское в Ти'арге сейчас было крайне трудно, так что он сильно сомневался, что Зелёная Шляпа собрал свой погреб законным путём.
   - Да не то чтобы... - парень взял кружку, неуверенно улыбаясь. - Но какое-то время жил в Хаэдране.
   И очень даже понятно, что именно оборвало это "какое-то время"... Альен хмыкнул.
   - Вы первый дорелиец, которого я встречаю в Ти'арге с начала войны. Захотелось приключений?
   "Или бежишь от дорелийского суда?.. Законы там строгие, а к ворам особенно..."
   Парень попытался рассмеяться, но вышел смешной сдавленный звук.
   - Ну, можно и так сказать... - и вдруг выпалил: - Меня зовут Ривэн. Ривэн из Дьерна. Последние полгода я служил лорду Заэру в Энторе.
   - Ривэн... И как дальше?
   - Никак, - он усмехнулся. - Ривэн аи Сирота. У меня нет семьи.
   Альен приподнял бровь и отпил вина, чтобы обдумать услышанное. Очень рискованное признание: мальчишка ведь не может не понимать, что в его власти поехать в Хаэдран и сдать его королеве Хелт на верную казнь... Причём с уликой. Значит, доверяет. Интересно, с какой стати?
   - Звучит впечатляюще, - сказал он наконец. - Я слышал о лорде Заэру. Вы не похожи на рыцаря, значит...
   - Я был его личным помощником... Секретарём, слугой. Кем угодно, - Ривэн снова нервно улыбнулся и нахмурился: кривые брови почти сошлись на переносице. - Он спас мне жизнь и вытащил с улицы. Я всем ему обязан.
   Не лесть, а искренняя боль звучала в его словах. Альен не переставал изумляться.
   Скорее всего, Когти. Наивный король Абиальд, помнится, думал, что о них не знают в Долине...
   - Понимаю, - мягко сказал он. - Наверное, лорд направил Вас сюда для какого-нибудь особого... Задания. Мы оба знаем, о какой организации говорим, так?
   Ривэн грустно кивнул.
   - Так. Я провалил это... задание. Позорно провалил. И теперь не знаю, что делать дальше.
   - Полагаю, Вам лучше вернуться, - Альен сам не заметил, как голос стал звучать теплее, и мысленно над собой поиздевался. Роль заботливого советчика- это довольно забавно в данном случае. - Вероятно, и пары месяцев не пройдёт, как Альсунг ударит по Дорелии.
   Глаза паренька испуганно расширились.
   - Вы думаете?.. Но ведь... Академия взята. Они захватили Ти'арг, всё кончено...
   "А вот тут ты привираешь. Не можешь думать так, если слышал речи Хелт или её подручных".
   - Ничего не кончено. Вы разве ещё не поняли, что это не простой набег? Альсунг пойдёт дальше и дальше. Это не остановить, и Вам здесь не безопасно - если, конечно, не хотите присоединиться к северянам...
   - Не хочу, - быстро заверил Ривэн. - Но вернуться правда не могу. Лорд не примет меня, а больше идти мне некуда.
   - Но чем же я тогда могу помочь? Зачем Вы мне всё это говорите? - Альен решился действовать напрямик - и увидел, как дорелиец поник на стуле, не сводя с него взгляда затравленного зверька. А потом тяжело вздохнул и отставил вино.
   - Потому что я же вижу, что Вы хотите знать... - он запнулся. - Хотите спросить, как я достал её, - кивнул на ящик стола - почти с ненавистью. - Что это важно для Вас. Я хотел рассказать Вам. А зачем... - покачал головой, по-детски прикусив губу. - Сам не знаю. Мне действительно некуда идти сейчас, милорд. У Вас бывает такое чувство? Что идти некуда?
   "Да он уже пьян, - внезапно понял Альен. - Как я раньше не заметил?"
   Впрочем, ему это скорее на руку. Главное - не спугнуть мальчишку, пока у того развязался язык. А по поводу чувства - что ж, этот Ривэн и представить не может, в какую рану случайно ткнул... И ему необязательно знать.
   - Расскажите, - попросил он вместо ответа. - Даю слово, что не выдам Вас.
   Парень набрал полную грудь воздуха (от него и вправду несло элем, так что вино Альена лишь закрепило конструкцию) - и рассказал.
   Альен слушал молча, настукивая пальцами сочинение какого-то старомодного музыканта из подопечных короля Тоальва. Обычно это помогало ему скрыть торжество. В рассказе Ривэна всё было, в общем-то, предсказуемо - кроме его бесстрашия на грани наглости... Ну, или наоборот - это как посмотреть.
   Он всё-таки не такой заурядный, каким кажется сначала... Дослушав, Альен подлил парню ещё вина, и он осушил кружку в несколько глотков.
   - Вы сказали, что один Ваш друг предал лорда, прилюдно присягнув на верность Хелт. Кто он?
   - Менестрель. Он вообще-то из Кезорре... - Ривэн с брезгливым видом почесал щёку, размазав по ней грязь. - Линтьель Эсте. О нём не спрашивайте - редкостный подонок... Но я ничего толком не знаю. Были они знакомы, или что... И знать не хочу.
   Линтьель Эсте, Кезорре... Запомнить. Учился в Долине в одно время с Хелт - что ж, почему бы и нет?.. Возможно, служит тем же господам за морем, властителям магии...
   Альен вспомнил свой сон - и по новой взялся за вино.
   - И ничего не остановило Вас, когда Вы коснулись диадемы? Не стало больно или жарко? Вы не забыли, зачем пришли?
   "Либо Хелт совсем не поставила магической защиты - что вряд ли, - либо она не сработала, потому что рядом был тот воин из охраны... Она могла бы ограничить действие заклятий на некоторых избранных. Это разумно".
   Разумно... Одно из любимых слов Фиенни. Даже думать о том, что эта тварь тоже училась у него, было отвратительно.
   Ривэн покачал головой и икнул. Смутившись, прикрыл рукой рот.
   - Простите, милорд... Нет, ничего такого. Только этот волк на стене - он такой жуткий, как живой, - он поёжился. - Смотрит будто насквозь... Больше ничего мне не мешало. Я и сам удивился, как легко всё получилось. Но теперь-то меня наверняка разыскивают... Так что я хотел...
   - Попросить моей защиты? - подсказал Альен. - Боюсь, мне нечем Вам помочь, Ривэн. Я скоро отплываю из Ти'арга, и сам у Хелт не на хорошем счету. Но диадему я заберу с собой, и больше Вы её не увидите, не переживайте... Ещё раз предлагаю Вам плату...
   - Нет, милорд, - Ривэн яростно замотал головой. - Мне не нужны деньги... - он помолчал, дико таращась в пространство: видимо, не поверил собственным словам. - Больше не нужны. Я хочу поступить к Вам на службу.
   - Ко мне? - Альен чуть не расхохотался, но несимметричное лицо полуподростка напротив было совершенно серьёзно. Рыжеватое пламя свечи выхватывало его из темноты, точно набросок неумелого художника. - Но я не ищу слугу... И к тому же - ты даже имени моего не знаешь.
   - Так скажите мне его, милорд, - парень встал, покачнувшись и, глядя на Альена с неизъяснимым выражением лица, бухнулся на колени. Скрип старых досок показался Альену таким оглушительным, что он стал опасаться ненужного интереса соседей. - Скажите, и я пойду ва зами... то есть, за Вами... Куда угодно. Сделаю всё, что скажете, хоть сапоги чистить буду... Я просто знаю, что так надо. Вы покидаете своё кор... королевство, когда тут альсунгцы... Это неспроста. И ваше зеркало... На поясе, я заметил. И тот гном с Вами... Вы делаете что-то важное.
   Изрекши этот ряд умозаключений, Ривэн пьяно уставился на Альена - очевидно, ждал, что его сейчас ударят по плечам мечом плашмя, как приносящего клятву рыцаря. Странность ситуации грозила перейти все разумные рамки.
   А ещё Альену порядком надоел вид коленопреклонённых людей - особенно после Кинбралана.
   - Меня зовут Альен Тоури, - сказал он, протягивая дорелийцу руку, - и я никакой не лорд. По-моему, тебе надо поспать, Ривэн. А после мы поговорим.

***

   Бадвагур вернулся на следующее утро - понурый, с дурными вестями. Он попал в метель (снег в этом году занёс Ти'арг - и здесь, в приморских землях - без всякого милосердия), устал и продрог, а ещё слез с лошади только с помощью Зелёной Шляпы. Как истинный агх, он по-прежнему не ладил с лошадьми, и Альен подозревал, что даже долгие путешествия этого не исправят.
   - Совсем ничего, - со вздохом сообщил он, просушивая бороду у очага в общем зале. Рядом сохли и подбитые мехом сапоги, а сам агх сидел в старом кресле, не дотягиваясь пятками до пола. - Я поднял на ноги всю гавань. Сейчас из Хаэдрана уплывает столько твоих земляков, волшебник, что места на кораблях больше не продают. И торговцы артачатся - говорят, уже некуда товар складывать из-за переселенцев... Как бы эта Хелт не осталась править полупустым городом.
   И Бадвагур, усмехнувшись, достал трубку. Альен не рассказывал ему ничего связного о прошлом Хелт, но от резчика явно не укрылось его к ней отношение.
   - Она всех свободно выпускает? - недоверчиво спросил Альен. Он только что отнёс Зелёной Шляпе плату за ещё один день и теперь тоже грелся, протянув ноги к огню. - Даже мужчин, способных к бою?
   - Вот чего не знаю, того не знаю, - пожал плечами агх. - Может, всех, кто им нужен, альсунгцы уже отобрали... Но попасть сейчас можно только на северные корабли. А как я понял, в Альсунге нам делать нечего.
   - Нечего, - подтвердил Альен, глядя в огонь. Хоть в этом можно быть уверенным...
   Они помолчали, думая, наверное, об одном и том же. В гостинице, как всегда, было не слишком шумно (Альена это радовало: не прерывался ход мыслей) - только Зелёная Шляпа носился от стойки в кухню и обратно да перешучивался с немногочисленными постояльцами. За окнами завывал ветер, и вывеска над входом неистово скрипела.
   В очаге метались рыжие, ядовито-жёлтые, багровые всполохи - точно тысячи лиц или рук в диком танце. Альену подумалось, что огонь должны любить силы Хаоса: столько же в нём изменчивости и мощи, одновременно манящей и разрушительной. Интересно, как относятся к огню подвластные ему тени?..
   Тени, которых ведь можно и попросить о помощи - ещё раз, всего однажды...
   - Не стоит, - тихо сказал Бадвагур. Альен вздрогнул и посмотрел на него: в карих глазах агха смешались тревога и печаль. Он без особого энтузиазма раскуривал свою трубку.
   - Что не стоит?
   - Обращаться к твоим Саагхеш, - Бадвагур понизил голос и с лёгким укором ткнул в Альена исцарапанным черенком. - Я вижу, о чём ты думаешь. Мы не должны этого делать.
   Мы... Глупый, смешной Бадвагур. И почему он всегда перетягивает на себя его грехи?
   - С чего ты взял...
   - Я догадался, как ты в итоге нашёл разрыв, - спокойно сказал Бадвагур. - Там, в твоём замке... Но так нельзя, волшебник. Ты пользуешься силами, от которых должен отказаться. Путь которым обязан закрыть. Ты укрепляешь их здесь, в нашем мире.
   "Сейчас не те времена, чтобы читать лекции о нравственности", - хотел возразить Альен, но, представив лицо Бадвагура после такого, выразился иначе:
   - Не хочу никого обидеть, но агхи не разбираются в магии.
   - Верно. Я разбираюсь только в камнях, - Бадвагур глубоко затянулся, а потом выпустил аккуратное дымное колечко. Альен смотрел, как оно медленно тает, устремляясь к потолку. - И я видел, как камни трескались от дыхания той твари, что разорвала Кадмута, сына Далавара. Камни Старых гор - не чета здешним.
   Альен наскрёб в себе последние крохи терпения. С Бадвагуром просто нельзя ссориться - только не с ним.
   - Эти силы можно использовать во благо. Один я и могу их контролировать.
   - Ты так уверен, что можешь?.. Можешь поклясться, что в конце концов они не подчинят тебя?
   - Могу, - сказал Альен, вспоминая свой сон. Бадвагура, конечно, незачем посвящать в подробности, иначе он, чего доброго, действительно уйдёт насовсем. - Я могу. Я чувствую в себе эту власть, Бадвагур. Я никогда не говорил, что в восторге от того, что она мне досталась, но...
   - Но это так и есть, - без тени насмешки произнёс Бадвагур. Альен с невозмутимым лицом переплёл пальцы, вонзая ногти в кожу.
   - Ну что ж, я жду. Назови меня беспринципным негодяем, скажи, что не хочешь иметь со мной ничего общего... Как милорд Тоури, например.
   Теперь было почти невозможно заставить язык повернуться для слова "отец". Альен в общем-то был готов к тому, что именно так и случится, что резчик вспылит, - но голос Бадвагура зазвучал примирительно.
   - Я такого не говорил... И никогда не думал. Тебе ли не знать, волшебник. Тем более... - он, смущённо кряхтя, слез с кресла и поворошил дрова в камине. - Тем более я догадался, зачем ещё ты вызывал Саагхеш... То Отражение, да?
   Зелёная Шляпа за спиной расписывал кому-то достоинства рыбных палочек. Альен заставил себя слушать только его болтовню.
   "Лучшие в Обетованном, уверяю Вас! А что за соус - впору лорду на пир... А можно и двуру".
   Взрыв хохота.
   Не слушать крики чудовищ внутри. Не думать о Фиенни и Хелт.
   - Я не хочу об этом говорить.
   - Хорошо, - смиренно кивнул Бадвагур, карабкаясь обратно в кресло. - Я молчу. Но неужели нет другого пути в Минши?
   - Конечно, есть, - пропел тот же слишком радостный голос над самым ухом Альена. А потом заговорщицким шёпотом добавил: - И даже дальше, чем в Минши...
   Нет, ну это уже чересчур. Альен встал с кресла и, повернувшись к рыжему хозяину, раздельно проговорил:
   - Если ты ещё раз посмеешь вмешиваться в чужие разговоры, мы немедленно найдём себе другое пристанище.
   Тонкие потрескавшиеся губы растянулись в очередной ухмылке; на этот раз в ней было что-то угрожающее. Зелёная Шляпа поклонился.
   - О, простите, милорд Альен, мою дерзость... Но не думаю, что оно вам понадобится.
   - Не надо, - предостерегающе пробормотал Бадвагур, однако было поздно. Гнев, приправленной щепоткой страха, перелился через края чего-то внутри Альена; он шагнул к Зелёной Шляпе, схватил его за ворот рубахи и притянул к себе. Глаза - снова жёлтые, как у кошки, - полыхнули ужасом. Затрещала под пальцами старая ткань... И так же затрещал огонь, по немой воле Альена собравшийся в крупный шар и зависший над полом у него за спиной.
   Послышалось несколько слабых вскриков, ругательства, и через секунду они остались в зале одни: торговцы-старьевщики за столом, увидев волшебника, сообразили, что у них есть срочные дела.
   - Откуда ты знаешь моё имя? - Альен твёрдо знал, что Бадвагур ни разу не произнёс его в присутствии Шляпы. Разве что он подслушал их разговор с Ривэном... - Кому ты служишь - Хелт? Долине? Когтям? - он встряхнул Зелёную Шляпу - легко, будто кучу тряпья; ответом был только беспомощный писк. Вообще хозяин, раньше казавшийся довольно рослым мужчиной, теперь как-то съёжился, наполовину растаял, став ростом чуть выше Бадвагура. Альен не мог понять, как раньше не заметил, что он почти карлик. - Я жду!
   Он переместил шар поближе - так, чтобы жар от него доходил до длинного острого носа. Костлявое существо у него в руках в панике задёргалось, умоляюще складывая нечеловечески тонкие пальцы:
   - Пощадите, господин! Я всё объясню!..
   От одного из рывков с хозяина слетела зелёная шапка - и Альен ослабил хватку от удивления. Вечно спрятанную рыжую шевелюру пронзали острые уши - длинные, рысьей формы. Сморщенное желтоглазое существо юрко высвободилось и упало к его ногам, тяжело дыша.
   - Кто ты?
   - Я читал о таких! - вдруг объявил Бадвагур, с жадным интересом созерцая открытие. - В тех же древних книгах с драконами... У нас их называют боуги.
   - Боуги?.. - Альену тоже припоминалось что-то, но очень смутно - из тех областей знаний, которые всегда мало интересовали его (хоть таких и было немного)... Кажется, Ниамор рассказывала. Она знала всё - или почти всё - о низших волшебных существах, которые когда-то покинули Обетованное вместе с более могущественными.
   Покинули, чтобы поселиться за океаном. А Обетованное оставили для людей.
   Зелёная Шляпа поднялся на тонкие ножки и, понемногу оправившись от страха, отряхнулся. Даже в новом его облике лукавое выражение лица никуда не делось.
   - Точно, господин агх. Обычно нас так называют. Милорд Альен, - новый поклон - не лишённый изящества, - может, Вы уберёте вот это, чтобы мы побеседовали по-дружески?..
   Тонкий пальчик указал на огненный шар. Альен усмехнулся.
   - Я не беседую по-дружески с теми, кого не знаю.
   - Вы знаете меня, - возразило существо; острые уши приветливо дрогнули, а невзрачная одежда неизвестно когда сменилась на зелёный костюмчик, расшитый золотом. - Я - Зелёная Шляпа. Я держу гостиницу в Вашем королевстве. Это чистая правда.
   Альен тщетно рылся в памяти, выискивая там хоть что-то полезное о боуги. Вот когда бы пригодился зануда Нитлот: он-то таскал в голове горы ненужных сведений... Вспоминались почему-то только глупые сказки о пустяковых проделках: фальшивом золоте, что тает в карманах, испорченном масле и младенцах-подменышах... Все те легкомысленные истории, которые остались от людей древности - тех веков, когда магии ещё не боялись.
   - А мне нужна вся правда. Ты оттуда, с запада? Тебе поручили следить за мной?
   - Столько вопросов сразу - я теряюсь, милорд, - существо язвительно улыбнулось. - Я с материка на западе, это правда, и его подлинное имя Лэфлиенн. "Земля света", по-вашему. А если мне и поручали, как Вы выразились, "следить" за Вами - в этом уже не было необходимости. За Вами и так давно, пристально наблюдают. Вы известны среди тех, чьи глаза прозревают за океан - особенно, знаете ли, в последнее время...
   - Кто наблюдает? Много в Обетованном таких, как ты?
   - Ну что Вы, я единственный в своём роде, - новая самодовольная улыбка - щёки шире ушей. Альен вздохнул.
   - Я имею в виду боуги. Твой народ.
   - Я тоже. Я один, милорд Альен. Я приплыл сюда много лет назад - не без посторонней помощи, конечно...
   - Зачем?
   - Чтобы жить в Обетованном, - с видимым удовольствием протянул Зелёная Шляпа. Опасливо косясь на огненный шар, он поднял свою шапку и отряхнул её. - И наблюдать за ситуацией изнутри.
   - Объясни, - коротко потребовал Альен. Краем глаза он видел, что Бадвагур таращится на боуги, затаив дыхание.
   - А что объяснять... - шапка уменьшилась до нужного размера и тоже украсилась золотым шитьём - так быстро, что Альена кольнула зависть. Такой уровень магии доступен лишь тем, у кого она в крови. - Вы и так меня поняли. Наблюдать понадобилось, когда кое-кто в Обетованном задумался о возвращении тауриллиан.
   - Тауриллиан?.. - повторил Альен - и, вспомнив зеркало Фиенни, прикусил губу. "Господа за морем", "исконные повелители"... Тэверли - вот то самое слово. Вождь Далавар говорил о них же.
   И это они звали его во сне - создания, сотканные из света и истины, такие прекрасные, что больно смотреть. Они жаждали освободиться.
   - Властители магии, - сказал боуги, теребя щегольские кружевные манжеты. - При всём уважении - полубоги и господа для Ваших предков. Те, кого они (то есть, конечно, те из них, что владели магией) победили и заточили в итоге в Лэфлиенне - не без помощи Цитадели Порядка. Ибо силы тауриллиан превзошли все известные пределы. Жаждой власти они извратили свою изначальную красоту. Кстати, кроме всего прочего, они бессмертны - и до сих пор мечтают отомстить...
   - Кто задумался об этом? - глухо спросил Альен, и так зная ответ. - Кто готовил их возвращение?
   Глазки цвета янтаря злобно сузились.
   - Ваш учитель, само собой. Мастер Фаэнто... Как говорят, единственный смертный, что побывал у них за последние тысячелетия. Я и прибыл в Обетованное, когда он начал свои изыскания. Потом он остановился, но было уже поздно...
   - Я знаю, - прервал Альен. Слушать дальнейшее было слишком больно. Взмахом руки он велел шару вернуться в очаг. - Знаю: потом с ними связалась Хелт. А позже - моя магия, создавшая разрыв для Хаоса...
   - Разрыв, который они надеются расширить, чтобы воцариться вновь, - будничным тоном подытожил Зелёная Шляпа. Из кармашка он вытащил крупную золотую монету - Альен никогда не видел таких - и, ловко подбросив, заставил её рассыпаться горсткой ярких искр. - А я и немногие другие пытаемся им помешать. И предлагаем Вам помощь в этом деле - в закрытии прорехи, если можно так выразиться. Сделать это теперь можете только Вы, и в Ваших интересах нас не отталкивать, милорд. Хотя тауриллиан наверняка будут пытаться перетянуть Вас на свою сторону - Вы и им необходимы. Само собой, только Вы и можете раскрыть врата Хаосу до конца... Они столько Вас ждали.
   Так вот оно что... Случайность, нелепая случайность, ставшая очередным ходом в нескончаемой борьбе Цитаделей Порядка и Хаоса - ровесниц Мироздания. И случайность, и ключ - в нём самом.
   - Почему? - спросил Альен, думая о дивных голосах созданий из сна, их мудрости и власти. О том, как даже ему - впервые в жизни - мнилось, что таким сладко было бы подчиниться. - Почему вы боретесь против?
   - Потому, - гордо сказал боуги, - что мы не рабы.
   Ответить на это было, пожалуй, нечего. У Альена остались ещё десятки вопросов к остроухому карлику - всё происходящее вообще с трудом укладывалось в голове, - но Бадвагур, подковыляв, многозначительно пихнул его локтём в бедро.
   - А что именно Вы предлагаете? - кашлянув, вежливо спросил резчик.
   Жёлтые глаза полыхнули весельем; вместо сапог на ногах у боуги появились зелёные башмаки.
   - Ну, господин агх... Чтобы пересечь океан, нужен корабль. Особый корабль.
  
   ГЛАВА III
   Дорелия, Энтор
  
   - Как Вам кажется, милорд, он может поправиться?
   Лорд Заэру редко не знал, что сказать, но сейчас был именно такой момент. Он взглянул на госпожу Мейго, застывшую в дверном проёме с заломленными руками. Она так сильно похудела, что теперь эти руки казались почти девичьими - вот только красоты не прибавляли. Казалось, будто вся плоть сошла со светловолосой женщины, принесённая в жертву четверым богам. Голубые глаза покраснели от слёз.
   - Я надеюсь, - сказал лорд, стараясь, чтобы голос не звучал виновато. Он знал, что не причастен к болезни Вилтора - но ощущал свою ответственность в большем масштабе, и это лишало даже старческого короткого сна. Неведомая болезнь проникла в его город, расползается по его стране, теперь вот выкашивает его людей - а он не сообразил вовремя и не знает, как этому помешать... - Правда, очень надеюсь.
   Госпожа Мейго кивнула и шмыгнула носом, снова готовая разразиться рыданиями. Лорд мысленно взмолился Льер и Дарекре, чтобы этого не случилось: он легко выносил многое, но не женские слёзы... "Ты - наследник своих земель, Дагал, - когда-то учил его отец, - и должен быть большим рыцарем, чем сами рыцари. Не допускай возле себя свободного разбойника, обиженного нищего, плачущей женщины".
   Лорд Заэру вздохнул. Отец умер, когда ему и двадцати не исполнилось. С тех далёких пор он в общем-то разобрался с нищими и разбойниками, а вот женщины по-прежнему составляли проблему.
   - Я отправил целителей в рейды по заражённым кварталам. К вам тоже скоро зайдут с проверкой... Энтор закрыт на карантин. Зерно теперь будут выдавать из дворцовых запасов, - лорд говорил, ненавидя лицемерную бодрость в своём голосе. Он прекрасно знал, что Немочь уже проникла в предместья и некоторые замки, что одноглазых чёрных тварей видели и в Заэру...
   Но госпожа Мейго робко, с надеждой улыбнулась - ради этой улыбки стоило расписать свои достижения. Лорду Заэру всегда нравилась эта семья, и горько было не чувствовать в их доме тёплого хлебного запаха, не видеть вечных кружек с молоком...
   А ещё - смотреть на Вилтора, который застыл на кровати бледным, тяжело дышащим изваянием. Он не приходил в сознание несколько дней. На пухлых прежде, а теперь ввалившихся щеках играл воспалённый румянец; прядки волос слиплись от пота на низком лбу. Госпожа Мейго на цыпочках приблизилась и заботливым жестом раздвинула их- осторожно, словно касаясь хрупкой вазы. Отжала тряпочку в стоявшем у кровати тазу, протёрла Вилтору лицо...
   Лорд Дагал вспомнил, как она в минуты гнева бросалась в сына мукой, как огненно - на всю улицу - они ссорились... Как ещё мальчишкой ревущий от обиды Вилтор прибегал жаловаться к знатному другу семьи.
   Нет, находиться здесь дальше решительно невозможно.
   Лорд встал, чуть не задев макушкой низкий потолок. Развязал кошелёк на поясе и отсчитал несколько золотых. Услышав звон монет, госпожа Мейго испуганно оторвалась от сына.
   - Нет, милорд, бросьте, прошу Вас!.. Мы ничего не...
   - Берите, - прервал лорд и наклонился, вкладывая деньги ей в ладонь. - Вам понадобятся... Считайте, что на лекарства.
   - Но ведь нет лекарств, - госпожа Мейго улыбнулась; губы у неё дрожали. - Я знаю, что никто ещё не выздоравливал... Лекари говорят: чем больше чёрных точек, тем ближе конец.
   И она откинула одеяло. Обе руки Вилтора с внутренней стороны были усыпаны крупными чёрными болячками.
   Лорд Заэру сглотнул сухость в горле: за последние дни он видел слишком много таких же рук...
   - Сообщайте мне, если что-то изменится. Я ещё загляну, - пообещал он и быстро вышел.

***

   Улицы Энтора были непривычно пустынны - даже ярые поклонники праздных прогулок (многих из них лорд Заэру знал в лицо) предпочитали отсиживаться по домам или лавкам, прячась от морозов и Немочи. Лорд ехал верхом, чувствуя, как холод пробирается под тёплый плащ; охрана - трое вооружённых рыцарей - следовала за ним на почтительном расстоянии. Тишина висела в воздухе, сдавливая виски, а лорд Заэру всё гнал и гнал лошадь по знакомым извивам меж домов. Пустые бельевые верёвки, протянутые над головой, жалобно подрагивали. На большей части лавок красовалась надпись "Закрыто". Горбатая старушка с горшком масла боязливо прошмыгнула мимо, кутаясь в шаль - раньше, чем лорд успел остановиться, чтобы пропустить её.
   Даже главный рынок был теперь почти пуст; от зрелища заброшенных прилавков становилось ещё холоднее на сердце. Стая ворон жадно дралась за хлебную корку; издали лорду Заэру померещились в них одноглазые чёрные недокрысы, и он невольно вздрогнул.
   На улице Ниэтлина Великого с одного из верхних этажей доносились горестные крики - неконтролируемый, почти звериный женский вой. "Сын или муж", - решил лорд Заэру, пришпоривая испугавшуюся лошадь. И тут же, машинально, отметил, что снега здесь намело слишком много: пора бы надавить на городских уборщиков...
   Если будет на кого надавливать.
   Небо над Энтором было низким и белым - готовым разродиться новыми снегопадами. Белым, как кожа его бедной девочки.
   "С ней всё будет в порядке", - в тысячный раз повторил про себя лорд, усмиряя боль в сердце. Иначе быть просто не может. Он научил Синну жить, научил думать - она совсем не похожа на безмозглых вертушек при дворе. Она единственная наследница, для которой ответственность - не просто вычурное слово.
   Она знала, что строгий отец никуда не отпустит её в такое время - потому и сбежала. Если она с Линтьелем, он глаз с неё не спустит.
   Линтьель - такой сдержанный и честный, с юношескими амбициями... Он нравился лорду. Один из немногих мальчишек с головой, которым можно верить. Он сделает то, что ему приказано, и сбережёт Синну.
   О других исходах лорд запрещал себе думать. Те дни, когда он замкнулся в своём горе, уже прошли - и слава богам. Сейчас он не мог позволить себе такую роскошь: их величествам и без того наплевать на происходящее.
   "Может, и к лучшему, что она сейчас далеко отсюда", - подумал лорд, проезжая мимо скромного маленького святилища, которое выстроили для себя последователи Прародителя. Возле входа суетилась кучка людей в сером - кажется, делили баночки с мазями и порошок от крыс...
   И правда - далеко от неведомой Немочи. Альсунгцы не так опасны, как Немочь - особенно для леди, за которую в случае чего выгоднее стребовать выкуп, чем...
   Лорд Заэру рассерженно мотнул головой. Что же это за утро - никак не избавиться от стариковских страхов... Синна бы посмеялась над его мнительностью.
   Как и Арити. От давнего воспоминания лорд Заэру улыбнулся. Лисичка-Старшая - так он её называл когда-то. "Дагал, это ведь глупо!"
   Лисичка-Старшая и Лисичка-Младшая. Леди Арити и крошка Синна.
   - Милорд, там какая-то женщина. Сказала, ждёт Вас, - подъехав сбоку, сказал один из рыцарей, аи Торнтри. Лорд Заэру вдруг понял, что они уже въехали в дворцовый сад. За спиной с тоскливым скрипом закрылись железные ворота - чёрные металлические узоры над белым снегом.
   Досадная старческая рассеянность - забыться так, чтобы промечтать несколько кварталов... Лорд только в последнюю пару лет начал подмечать в себе нечто подобное. Он поморщился, слезая с лошади, пока мальчик-конюх придерживал стремя.
   - Что за женщина? Передайте, что приму её вечером. Весь день расписан...
   - Говорит, срочно. Она ждёт вон там, - аи Торнтри тоже спешился, громыхнув доспехами, и указал пальцем в глубь сада - на голые, запорошенные снегом кусты. Там застыла невысокая фигурка в тёмной накидке; лорд сощурился, тщетно пытаясь узнать её... Проклятое зрение. И куда делись соколиные глаза, которыми он славился в юности?
   Перешли по наследству, наверное - к таким, как Линтьель.
   - Пока Вы свободны, - кивнул он аи Торнтри, а заодно и остальным. - Я скоро поднимусь.
   Жрица Льер? Или кто-нибудь из Гильдии Целителей? Непохожа на леди - слишком бедно одета, к тому же одна...
   - Здравствуйте, милорд. Вам писал дворецкий, не дождался ответа - вот я и приехала сама.
   - Тайнет! - воскликнул лорд, легко обнимая домоправительницу. Он был искренне рад ей - верной слуге и старой подруге, - но такой неожиданный приезд вызывал тревогу. - Ты уже оправилась? Всё прошло благополучно?
   - Да, - женщина мягко, счастливо улыбнулась. - Мальчик, завтра ему две недели. Мы с Элвиком так рады. Вот только... - её улыбка погасла. - В дурную пору он родился. Сами знаете, война, да и Немочь... Ни секунды не знаешь, нет ли заразы в твоём собственном молоке.
   Лорда Дагала тронуло это доверие - но смысл у слов был страшный. Вряд ли Тайнет сама поняла, как безнадёжно они звучали.
   - Зачем ты здесь? Что-нибудь в замке? Новости о Синне?
   Тайнет качнула черноволосой головой. Чуть раскосые глаза - наследие матери из Шайальдэ - заволоклись грустью.
   - Нет, ничего о миледи. Я, наоборот, хотела спросить у Вас... И просто повидаться. Вы не заезжали с осени, - она кашлянула от холода. - Оставила мальчика на Элвика и матушку... Псарь умер. И Энни, кухарка, слегла на днях - наверное, тоже не выкарабкается.
   - Бедняга, - вздохнул лорд, услышав о псаре. "Весёлый и добрый малый... Был. Кажется, двое детей". Он сделал приглашающий жест, и они с Тайнет пошли по заснеженной дорожке между кустов. - Ты позвала лекаря к Энни? Кладовые обработали, как я просил?
   - Да, но время от времени эти твари всё равно попадаются, - Тайнет сморщила нос и простодушно выдохнула: - До чего же они мерзкие, милорд! Как нам справиться с этой Немочью, если ни одна отрава их не берёт?
   - Ты даже не представляешь, насколько это насущный вопрос, - сказал лорд. "Над ним бьёшься не только ты, но и лучшие умы королевства". - Твоя мать ничего не рассказывала об этом?
   Лорд знал, что в степях Шайальдэ, среди кочевников, подобная болезнь свирепствует не первый год, выкашивая людей без разбору... Мать Тайнет, конечно, так давно не была дома, что уже позабыла, должно быть, родной язык - но попытаться стоит.
   - Она только твердит, что Богиня-Мать так карает Дорелию за грехи, - хмыкнула Тайнет, задумчиво глядя на тёмный пруд, покрывшийся пузырчатой ледяной коркой. - Вы же знаете, милорд, от неё слова путного не добьёшься...
   Шайальдэ, Шайальдэ... Беспокойные мысли лорда метнулись от Немочи к альсунгцам. Союз с Шайальдэ - с полудикими конниками, что живут в шатрах и пьют молоко пополам с кровью... Возможно, не такая уж и бредовая идея, как кажется его величеству. Возможно, скоро придётся довольствоваться ими - не считая, конечно, Феорна, который слишком обязан Дорелии, чтобы не прислать в случае необходимости войско. Договор с Минши подписан, но составлен по-восточному лукаво: король разорится, если примет их помощь. Это - на крайний случай... А Правители Кезорре всё молчат или разводят дипломатическое словоблудие в письмах.
   Учитывая взятую пару дней назад Академию - положение почти безнадёжное.
   - Милорд? Вы меня слышите?..
   - А? - лорд вздрогнул и, увидев испуганное лицо Тайнет, со смехом взял её под руку. - Прости, дорогая. Я что-то стал забываться... Старость. О чём шла речь?
   - О миледи Синне. Я спрашивала, нет ли вестей.
   Снегирь вспорхнул с ветки, потревоженный скрипом снега под их шагами. Лорд проследил взглядом за его красной грудкой, подавив очередной приступ скорби.
   - Пока нет, - коротко ответил он.
   - От господина Линтьеля тоже? - ещё более робко поинтересовалась Тайнет. Лорд покачал головой, надеясь показать, что не желает говорить о дочери. Однако Тайнет осталась такой же упрямой, как в ранние годы: набрав полную грудь воздуха, она решительно спросила: - А от... господина Ривэна?
   От лорда не укрылось, как дрогнул её голос на этом имени. Искоса взглянув на Тайнет, он повторил:
   - Нет.
   - Мне просто подумалось... Простите, милорд, за то, что скажу это, - Тайнет прикусила пухлую губу. - Я помню, что Вы просили меня не заводить снова тот разговор... Но...
   Женщина замолчала, собираясь с мыслями. Тайнет часто так делала - умолкала посреди фразы, видимо, восстанавливая своё спокойное величие. Лорду нравилось ощущение силы - простой, природной, - исходившее от неё; рядом с Тайнет всегда казалось, что все трудности рано или поздно разрешатся, что всё обязательно будет хорошо.
   Но лорд знал и её главную боль - давнюю, глухую рану. Рану, к которой и он - наполовину невольно - приложил руку.
   Конечно, новый брак и сын должны были разбередить эту рану. Странно, что он раньше не понял.
   - Я слушаю тебя, Тайнет. И догадываюсь, о чём ты.
   - По-моему, Ривэну всё-таки надо сказать, - выпалила Тайнет; смуглые щёки - гладкие и спелые, как у девушки, - залил румянец. - Когда-нибудь, если только мы снова увидимся... Позвольте мне сделать это.
   - Его нет в городе - и вообще в королевстве, ты же знаешь, - сказал лорд, отводя глаза. - Он ищет Синну. И, Тайнет...
   - Я помню, помню: уже слишком поздно, и время сейчас неподходящее, - затараторила домоправительница, почему-то сбиваясь на шёпот, хотя услышать их здесь могли разве что деревья и онемевший фонтан. - Но, милорд... Он уже совсем взрослый. Он имеет право знать. Только сейчас, после Дагала, - (лорд хмыкнул: всё-таки назвала, баловница, сына в его честь...), - до меня дошло, как мы были неправы с ним... Все эти годы. Он ведь всё-таки... - Тайнет опять закашлялась; поймала шерстяной перчаткой снежинку и разглядывала её, будто припоминая, что это такое. - Всё-таки Ваш племянник.
   - Это я был неправ, Тайнет, - вздохнул лорд, сворачивая на одну из дорожек ко дворцу. Снегопад усиливался; держать гостью на холоде - верх неприличия. - Я и мой брат. Я любил Ринальда, но он поступил бесчестно с тобой и мальчиком, когда отвёз его в этот дьернский приют...
   Что-то заныло в груди, когда лорд вспомнил те далёкие дни. Бедный братишка, он был сам не свой... Они все втроём, впрочем, были сами не свои, по рукам и ногам связанные страшной тайной.
   Тайной, которая выросла сущим бедствием, падким на всё, что плохо лежит. И которую лорд Заэру едва разыскал в энторских трущобах этим летом.
   Его родная кровь - от незаконного союза, немыслимого в глазах богов и людей... "Я не знаю, Дагал, - твердил Ринальд, с отчаянием разрубая мечом воздух - в старом зале замка, где они обычно упражнялись. - Сам не знаю, что нашло на меня... Как думаешь, это колдовство? Какие-нибудь шайальдские зелья?"
   Ринальд отлично владел мечом. Всегда - куда лучше его самого.
   И погиб в битве, как мечтал. У озера Гон Хальм, в Альсунге: король Дорелии отправил тогда немало рыцарей в поддержку Ти'аргу, на одно из этих бесчисленных побоищ...
   Если верить песням менестрелей, пал Ринальд от руки самого Хордаго Альсунгского. Для него это, наверное, даже имело какое-то значение - для него, но не для Дагала...
   - Я расскажу Ривэну, Тайнет, - пообещал лорд, пока они бок о бок поднимались по мраморным ступеням дворца. - Как только он вернётся, я всё расскажу ему.
   Тайнет ничего не ответила: вокруг было уже многовато чужих ушей. Но лорд почувствовал, как его руку благодарно пожала крошечная ладонь.
  
   ГЛАВА IV
   Западный материк (Лэфлиенн). Лес к югу от Великой Реки
  
   Зелёное безмолвие, дышавшее влагой от недавнего ливня, на поверку оказывалось полным звуков. Мягко стукали капли, соскальзывая с верхних листьев на нижние, а оттуда - в траву; бугристая кора шуршала под шкурой лениво ползущей куда-то змеи; надрывались стрекотаньем цикады, а чуть западнее, в дупле самого высокого и разлапистого дерева, тихо гудел осиный рой. Неподалёку было одно из местных маленьких озёр, и птички, что гнездились по его берегам, слишком шумно взлетали. Утробно квакали, глотая тяжёлый воздух, довольные жизнью лягушки - и Тааль услышала, как вдруг умолкла одна из них: донёсся короткий всплеск, сердитый вскрик - и всё.
   Наверное, Гаудрун снова взъярилась. И как в неё входит столько еды - непонятно... Видимо, всё от беспокойства за Биира.
   "Раньше я не слышала так хорошо", - озабоченно подумала Тааль, приканчивая скудный завтрак из пары гусениц.
   Интересно, это тоже связано со снами об огненных вратах? Или ей теперь просто во всём мерещится магия?..
   Дожевав гусеницу, Тааль решила пока не думать о своих снах. Уж очень ей нравилось в этом лесу: чем дальше они продвигались на юг, тем ей (почему-то) становилось спокойнее. Древний как мир водяной младенец указал ей путь, и теперь всё стало более осмысленным. Смысл приобрело даже кваканье лягушек, которые безумно раздражали Гаудрун.
   "Всё живое имеет язык. Надо лишь научиться слушать", - учил Ведающий. Тааль только сейчас, пожалуй, начала понимать его.
   Она и летала с каким-то особенным упоением - так, будто недавно научилась. Разглядывала незнакомые породы деревьев - с серебристой корой, или круглыми, как шары, кронами, или усыпанные красными, удушливо ароматными цветами. Забавлялась, точно птенец, наблюдая за хамелеонами с длинными липкими языками. Совершала немыслимые кульбиты в воздухе, глядя с высоты на Великую Реку.
   "Тебя что, тэверли околдовали?" - бурчала Гаудрун, удивляясь её беспечности. Совесть мучила Тааль, однако не грызла день и ночь: может, её веселье и кощунственно рядом с чужим горем, но ведь она вместе с Гаудрун летит выручать её брата и сородичей...
   "Скорее в неё вселились атури воздуха - раз с водой она уже подружилась", - улыбался Турий-Тунт. Гаудрун в ответ на это неприязненно фыркала: она заведомо была не согласна с любыми мыслями "предателя-коняги".
   "Тэверли околдовали"... Не очень удачная шутка, если подумать. Интересно, окажись Тааль у тэверли (или тауриллиан, как всё чаще называл их Турий, старательно выговаривая чужие для себя звуки), она смогла бы услышать их, как слышит теперь всё вокруг?.. Одна мысль об этом возрождала мучительную неуверенность в себе. Конечно, нет... В представлении Тааль тэверли были настолько выше всех прочих существ, что даже допускать такое было кощунственно.
   "На что же ты тогда надеешься? - грустно спросила себя Тааль, перелетая на другую ветку. Бархатистый покров мха на стволе коснулся перьев, и это ощущение тоже показалось необычно острым. - На то, что сможешь их убедить? Устроить переговоры?"
   Просто смешно. "Какая же ты у меня ещё глупая, - вздохнул бы Мьевит. - Вот жили когда-то среди майтэ те, кто называл себя скептиками. Они учили, что нужно подвергать всё сомнению и анализу, а не полагаться на слепую веру... Кем в их глазах ты будешь? Какой из тебя миротворец?"
   "Но их магия забрала силу у Алмазных водопадов, отец! - воскликнула Тааль, мысленно отстаивая свою правоту. - Если их не остановить, мы не спасём маму..."
   - А ещё меня ведут духи, и один из кентавров верит мне, - прибавила она вполголоса. - Как же безумно звучит...
   - Что, сама с собой беседуешь? - ехидно донеслось сверху. - Новая стадия самосовершенствования, или как там учат на вашей Лестнице?
   Тааль подняла голову. Расправившаяся с лягушкой Гаудрун разминалась, пролетая между ветвей. Заросли здесь были густые - намного гуще тех, к которым Тааль привыкла, - и попадание в просвет требовало нешуточной сноровки.
   - Хотелось бы, - сказала она, следя за мелькающим то здесь, то там чёрным пятном. - Но не думаю... А где Турий?
   - На той же поляне, наверное, - скривилась Гаудрун. - Оттуда, говорит, замечательно видны звёзды... Всю ночь там простоял, как истукан.
   Значит, опять не спал... Тааль ощутила царапанье тревоги - и удивилась сама себе. С какой бы стати ей волноваться за кентавра?
   Звёзды были страстью кентавров вообще и Турия в особенности. Как он объяснил Тааль, прозвище "Тунт" означает "знаток созвездий". Своё прозвище есть у каждого из кентавров - оно подчёркивает его склонности, таланты и место в садалаке. И даётся на какой-то сложной церемонии, где жеребёнок становится взрослым.
   Интересно, думала Тааль, похоже ли это на первый полёт у майтэ? Какие-нибудь скачки всей толпой. Гаудрун бы долго и презрительно хохотала.
   - Я просто долго его не видела, - объяснила Тааль, стараясь, чтобы это не звучало как оправдание. - Боюсь, как бы мы не сбились с дороги...
   - Перьями клянусь, мы уже с неё сбились, - фыркнула Гаудрун и легко опустилась рядом с Тааль. Её шевелюра растрепалась, а в зелёных глазах горели весёлые огоньки - впервые после разорённого гнездовья. Тааль возликовала, но не собиралась этого показывать: Гаудрун тогда разъярится сильнее обычного. - Хоть он и говорит, что лично бывал у тэверли... Я не очень-то этому верю. И не верю, что нас запросто пропустят на их территорию - из-за одних его копыт.
   Тааль подумалось, что у Гаудрун нездоровая ненависть к копытам Турия. И снова благоразумно промолчала.
   - Турий знает дорогу, - спокойно возразила она. - Ради нас он оставил своих друзей, так что я ему верю. А что до пропуска - у нас есть Эоле.
   Впервые Тааль заметила, как текуче звучит это имя - текуче и естественно, будто движение воды в реке или крови в жилах. Может, у всех атури такие имена?
   "Эоле", - почти беззвучно повторила влага во мху на дереве, и капли на листьях, и даже слюна толстого енота, что вгрызался в рыбью плоть где-то у ручья. Тааль вздрогнула.
   - Что с тобой? - спросила Гаудрун, с подозрением прищурившись. - Ты... какая-то странная.
   Тааль смутилась. Как такое можно объяснить?..
   - Ничего. Просто поняла, что помощь атури и вправду много значит. Больше, чем я думала раньше.
   Гаудрун ещё с минуту смотрела на неё, склонив голову набок, а потом щёлкнула клювом, словно прогоняя наваждение.
   - То есть вся болтовня коняги насчёт "Шийи" и пророческих снов - не от его больного воображения?
   Это окончательно вогнало Тааль в краску - даже захотелось, как в детстве, спрятать голову под крыло.
   - Я не...
   Её прервал диковатый звук издалека - крик, чуть похожий на конское ржание. Особый сигнал, которым кентавры созывают садалак для обсуждения чего-то важного или совместной работы. От Турия она слышала его второй раз - и теперь он пришёлся очень кстати.
   - Летим, - сказала Тааль, расправляя крылья. - Турий что-то нашёл.
   - Надеюсь, не сроки следующего затмения, - проворчала Гаудрун.

***

   Кентавр стоял уже не на поляне - небольшом голом островке посреди зарослей, - где они оставили его, а немного восточнее. Тааль в полёте разглядела его серую спину - точно пятно возле сплетения крупных корней, приподнявших изнутри землю.
   - Доброго дня вам, Тааль-Шийи и Гаудрун-Олгли, - негромко сказал Турий, заметив их. - У меня добрые вести.
   Тааль улыбнулась, привычно устраиваясь у кентавра на плече. Гаудрун закатила глаза:
   - А ты по-прежнему говоришь древними фразами, хуже старой Куари... И какая ещё Олгли?
   - "Воительница", - невозмутимо ответил Турий и красноречиво дотронулся до колчана за спиной. - Думаешь, я не вижу, как жадно ты поглядываешь на мои стрелы?
   Гаудрун слегка покраснела и не ответила. Тааль посмотрела на Турия осуждающе: тэверли уже причинили Гаудрун столько зла, что не стоило упрекать её в этом. "Только бы руки вместо крыльев, руки как у коняг!" - бормотала она иногда во сне, а по утрам Тааль делала вид, что не слышит.
   Но прозвище, надо признать, ей шло.
   - Так какие же это вести? - поторопила Тааль. Ей не терпелось двигаться дальше.
   Турий кивнул на землю.
   - Видишь тропу? - тропинка у него под копытами была совершенно обычной - они встретили немало таких в этом лесу: протоптаны зверями и кентаврами, а может, ещё кем-нибудь, кто прячется от любопытных глаз. Узкая и извилистая, она терялась то во мху, то в траве и скоро пряталась в зарослях. - Вот дорога, которую я искал. Она начинается здесь.
   - Дорога Драконов? - в один голос спросили Гаудрун и Тааль: первая - недоверчиво, вторая - восхищённо. О Дороге Драконов - легендарной, в незапамятные времена проложенной тэверли - Турий мог говорить не умолкая. Она соединяла север материка с югом и Пустыней Смерти. "И именно сейчас по ней, возможно, везут пленных майтэ", - грустно подумала Тааль, отодвигая другую мысль: по ней идут, наверное, и войска тех, кого тэверли завлекли себе в союзники. Идут, чтобы увидеть их триумф, когда Врата Хаоса раскроются.
   И чего же они ждут, чтобы раскрыться?..
   - Точно, - кентавр кивнул - явно польщённый тем, что его слушали. - По ней мы и шли в прошлый раз, когда услышали зов тауриллиан.
   - Совсем не похоже, - сказала Гаудрун, сверля взглядом невзрачную тропку. - Ты расписывал её как что-то грандиозное...
   - Так и будет, - кивнул Турий, - но южнее, когда лес закончится. Нам ещё долго идти.
   - Кому идти, а кому лететь, - усмехнулась Гаудрун. Она считала, что Турий замедляет их, и не упускала случая ему об этом напомнить.
   Кентавр с тоской в глазах склонил светловолосую голову.
   - Без проводника мы давно сбились бы с пути или погибли, - твёрдо сказала Тааль. С рассеянной благодарностью Турий погладил ей перья.
   - Ты права, Шийи. Придётся вам потерпеть бескрылого... А ещё вы бы не выжили без защиты - я ведь выбираю для вас безопасные места. В этих краях столько сторонников тауриллиан, что и представить трудно, - он указал на гладкие тёмные камушки, видневшиеся под папоротником у корней и, шагнув вперёд, брезгливо тронул копытом один из них. Дрогнув, камушек немедленно оброс членистыми лапками и выбросил жало. Тааль испуганно обхватила когтями плечо Турия, чтобы он скорее отошёл.
   - Каменные скорпионы, - пробормотала она. - Так далеко в лесах... Совсем рядом с Великой Рекой.
   - А южнее их ещё больше - целые колонии, - сказал Турий, покосившись на присмиревшую Гаудрун. - Это знак, что мы на верном пути.
   "Хнакка", - вдруг явственно расслышала Тааль откуда-то снизу. Горячим шёпотом, полным злобы и раскалённого песка. "Хнакка, Хнакка, Хнакка".
   Скорпион, клацнув жвалами, вновь съёжился и обратился в камень. Но Тааль успела понять, что слышала его голос - как бы нелепо это ни звучало. "Что же со мной происходит?.."
   И что такое "Хнакка" - имя какого-нибудь пустынного атури? Ругательство на скорпионьем языке? У Тааль голова шла кругом.
   Турий двинулся вперёд по обнаруженной тропе, а Гаудрун, бесшумно вспорхнув, полетела поодаль. Тааль всё сидела на плече у кентавра, размышляя. Лучше, конечно, поделиться с ним своими опасениями, но позже, не при Гаудрун. Та или испугается, или поднимет её на смех - а неизвестно, что из этого хуже.
   - Ты обещал рассказать об Обетованном, кентавр, - после нескольких минут молчания вдруг произнесла Гаудрун. Они уже углубились в новые заросли; в тени ветвей мелькнули и снова скрылись блестящие глаза какого-то зверька. Турий вздохнул.
   - Что ты хочешь знать, Олгли?
   - Не зови меня этим жутким именем... Как фальшивая трель. Ты уже говорил, что тэверли когда-то открыли землю за океаном для других бескрылых и указали им путь туда. И про название...
   - "И была она так прекрасна и плодородна, и так манила к себе, и так жаждал её тот народ, что нарёк Обетованным", - процитировала Тааль. Она уже знала: эти красивые слова - не выдумка Турия, а то, что он помнил из каменных табличек своего садалака, испещрённых странными знаками. Всё-таки полезная вещь иногда эти знаки.
   Турий улыбнулся и, одобряя, снова потрепал её перья. Тааль меланхолично отметила про себя, что даже не возмущается больше.
   - Всё верно. Но я сам знаю мало, я никогда не бывал там... Как и все из моего садалака. Говорят, что в тех землях всё иначе. Что двуногие, или бескрылые, по-вашему, захватили там власть силой огня и железа. Что магия для них - чудо, а не естественное свойство всего вокруг, и они боятся и убивают её. Потому там и нет подобных нам, а их вода, и земля, и воздух совсем лишены своих атури... - он помолчал, подбирая слово. - Бездушны.
   - "Подобных нам"... - холодно повторила Гаудрун. Ей определённо не нравилось, что Турий смешал майтэ с "конягами". Тааль же волновало другое.
   - Но что тогда хорошего в этом Обетованном? - спросила она, не заботясь о том, насколько наивно это может звучать. - Почему тэверли так рвутся туда, почему хотят править бескрылыми?
   Она вспомнила существо из своего сна - мудрое, опасное, безобразно-красивое. Если все бескрылые подобны ему - что за удовольствие править ими? И вообще, возможно ли это?.. Пальцы острые, как совиные когти, и синие глаза с отблесками Хаоса в зрачках...
   Даже на месте тэверли она летела бы от него сломя голову. Или?..
   - Тааль-Шийи, ты так поранишь меня, - шепнул Турий, мягко надавив ей на лапу. Тааль поняла, что, задумавшись, вцепилась в него почти до крови.
   - Прости, пожалуйста. Я...
   Договорить она не успела: Турий покачнулся и охнул от боли - уже другой.
   Дальнейшее случилось слишком быстро. Гаудрун чёрной тенью бросилась вниз; Турий остановился, поджав окровавленную переднюю ногу, и копытом задней ударил по чему-то на земле; нечто небольшое и пушистое, похожее на жёлтую молнию, откатилось с тропы, не то тонко рыча, не то тявкая. Тааль сама не заметила, как взлетела и тревожно замерла в воздухе, глядя на поверженное существо.
   - Просто лиса, - с облегчением засмеялась Гаудрун. - Тебя укусила лиса, кентавр.
   И правда - отброшенный бесформенным комом, на папоротнике свернулся и жалобно скулил, зализывая место удара, маленький жёлтый лис. Ничего не отличало его от обычных лис, которые водились севернее, в местах у Высокой Лестницы, кроме примечательного цвета и необычайно острых зубов. Та же острая мордочка, уши торчком и изящные лапки - ничего особенного... Но всё-таки он был жёлтым - совершенно жёлтым, точно лимоны, которые притаскивал из полётов на юг дядюшка Тааль, заядлый путешественник.
   - Нужен листок исцели-дерева, - заторопилась Тааль, взглянув на окровавленную ногу Турия. - Я сейчас поищу...
   - Не стоит, - покачал головой кентавр, неотрывно и тревожно глядя на лиса. - Здесь не растут исцели-деревья...
   Лис поднял голову и свирепо прошипел:
   - Точно, предатель. И "просто лисы" тоже не водятся.
   Тааль вздрогнула. Судя по застывшим лицам Турия и Гаудрун, это слышала не одна она... Миг спустя лис встал на лапы, подобрался, напрягая каждую мышцу, и совершил грациозный кувырок через голову - маленький, юркий шар цвета солнца. Яркая вспышка, непонятная дрожь в воздухе - и...
   Перед ними стояло, оскалившись, загорелое, тощее двуногое существо. На нём не было ни перьев, ни меха, но наброшенная лисья шкура прикрывала убогую наготу. У Тааль замерло сердце - это было точь-в-точь создание из её сна... Однако, присмотревшись, она увидела и различия. Нет, совсем другое, и в то же время - столько общего. Она никогда не встречала хоть кого-то похожего.
   - Он... превратился, - поражённо выдохнула Гаудрун; она так поразилась, что даже, изменив своим принципам, села на другое плечо к Турию. - Как?!
   Существо в жёлтой шкуре улыбнулось, сверкнув белыми клыками. А потом, по-звериному склонив голову набок, одним гибким, неправдоподобно быстрым прыжком взобралось Турию на спину. Кентавр осел от внезапной тяжести, со стоном поджимая раненую ногу, и тщетно пытался сбросить седока. Гаудрун уже вилась вокруг, пытаясь дотянуться до него клювом.
   - Чего ты хочешь? - крикнула Тааль через весь этот хаос, не надеясь, что лис-двуногий поймёт хоть слово. - Зачем он тебе?
   Существо прекратило терзать Турия и посмотрело на Тааль с лисьим прищуром. Один глаз у него чуть косил.
   - Мои господа велели мне выследить кентавра-предателя, серого смутьяна из садалака Метей-Монта. Они ничего не говорили о птичках-майтэ, - новая голодная улыбка. - Но вы пойдёте со мной к моему племени - все трое. Или от второго укуса кентавр умрёт.
   Тааль расправила крылья, удерживая разгневанную Гаудрун.
   - Мы сделаем, как ты просишь, только оставь его в покое!
   - Вот и славно, - спрыгнув со спины Турия, существо опять моментально обросло солнечно-жёлтым мехом и юркнуло вперёд, обнюхивая тропу - так быстро, что лапки едва касались земли.
   - Мы должны следовать за ним, - севшим голосом сказала Тааль, снижаясь и зажимая крылом рану Турия. Она была неглубокой, но из борозд, оставленных зубами, продолжала сочиться кровь. Кентавр обессиленно кивнул.
   - Я не понял ни звука из его лая, но верю тебе, Тааль-Шийи.
  
   ГЛАВА V
   Кезорре, Вианта
  
   - Но они требуют места в Совете! Это неслыханно! Позор для страны!..
   Эр Даола, возвысив голос, закашлялся и приложился к стакану с лимонной водой; это значительно снизило патетичность, на которую он рассчитывал. Ринцо устало вздохнул; ир Пинто, сидевший с ним рядом, не скрываясь, фыркнул от смеха.
   - Старый дурак, - произнёс он одними губами, прикрывая рот - как бы для зевка. Ринцо покачал головой: ему никогда не нравилось стремление ира Пинто позлословить, но он не мог не признать, что всякое заседание в присутствии эра Даолы превращается в балаган.
   - Нам давно следует признать, что адепты Прародителя - сила, с которой нужно считаться, - сказал чар Энчио - старый, суровый и сумрачный, как замшелая скала. Он скорее восседал, чем сидел, на своём обычном месте за круглым ореховым столом - через несколько кресел от Ринцо. И ронял слова холодно, точно процеживая сквозь зубы. Глава одного из древнейших родов Кезорре, он не первое десятилетие был некоронованным королём. Ринцо его не любил, но, как и все, с уважением ловил каждое слово.
   - Вы совершенно правы, - подобострастно пискнул коротышка чар Леро. Ринцо знал, что долги семье Энчио в последние годы окутали его, словно пурпурные шелка одеяния. Неудивительно, что он всегда согласен со стариком. - Большая часть мастеровых Вианты уже поклоняется Прародителю, а не Мудрейшей Велго. И простонародье их просто обожает. Не вижу катастрофы в том, чтобы выделить им пару мест...
   - А Вы можете предсказать, к чему это приведёт? - зашипел эр Даола, нервно накручивая на палец полуседую бородку. - Вот я - нет! Так уж сложилось, что последователи этого мерзкого культа у нас в стране - отъявленные смутьяны и бунтовщики. Вы хоть раз слышали, какие разговоры ведутся меж ними?
   - Не думаю, что Вы сами их слышали, - не выдержал ир Пинто, изучая свои холёные острые ногти. - Вы ведь предпочитаете занятия почище, чем бродить по ремесленным кварталам, не так ли, досточтимый? Позировать для портретов, например.
   Кое-кто нерешительно засмеялся. Эр Даола покраснел и два-три раза открывал рот, чтобы ответить на дерзость, но так и не придумал ничего достаточно жестокого. Ринцо поморщился: он терпеть не мог, когда трепали имя Лауры, пусть даже в рамках относительно доброй шутки.
   - Боюсь, это совершенно не относится к делу, - сухо сказал он. Ир Пинто покосился на него с лукавым прищуром: мол, надо же, изваяние заговорило... Лицо у него было не красивое, но живое и очень подвижное, ежеминутно с новым выражением. Впрочем, если отмести лишнюю язвительность и глупую манеру говорить с кем угодно, будто поучая детей, ир Пинто был довольно умным и приятным человеком. Ринцо всегда так считал.
   Заседали они в главном зале Дворца Правителей - огромном, с круглым столом прямо в центре. Круг был призван символизировать равенство Правителей перед населением Кезорре и законом (пусть существует хотя бы в таком виде, а не только в воображении...). Пол из белого мрамора украшала искусная мозаика - огромные весы и растительные орнаменты. Стены слева от Ринцо не было - только ряд стройных колонн и длинный балкон за ними, выходящий прямо в сад. Для каждого зала материал колонн когда-то подбирался отдельно, и здесь они были нефритовыми, с тонкими зелёными прожилками - будто стебли громадных цветов. Создавая причудливый контраст, кусты рододендрона за ними цвели ядовито-розовым.
   Девушки-служанки, почти бесшумно ступая в своих мягких сандалиях, появлялись время от времени, чтобы подлить Правителям воды с лимоном, а потом тихо исчезали. Где-то в глубине сада сладко пел соловей, воздух стоял маревом, и от жары тяжело было думать.
   "Ещё пара часов", - напомнил себе Ринцо, бросив взгляд на большую старомодную клепсидру у входа. Пара часов - и можно будет вернуться домой, к Лауре. Как она там одна, без него, испуганная этой угрозой?..
   Но пока он должен сидеть здесь, в неудобном кресле, как того требует Долг. И ещё около тридцати людей в этом зале мучаются, кряхтят, промокают лбы шёлковыми платками - во имя всё того же Долга. И каждый мечтает, наверное, о глотке доброго вина или кушетке, где можно распрямить спину.
   Каждый - кроме, пожалуй, чара Энчио. Ринцо вообще иногда сомневался, что он человек, а не хитроумный механизм или глыба мрамора.
   - Я понимаю, о чём говорит эр Даола, - равнодушно бросил чар Энчио, не поднимая глаз. - Разве что с определением "мерзкий" можно поспорить. В основе культа Прародителя - смирение и чистота, всеобщее равенство, отказ от излишеств... Ничего недостойного, на мой взгляд. Скажем, наш эр Алья вполне мог бы послужить примером такой жизни, - Ринцо ощутил, что готов провалиться сквозь землю; послышались новые, на этот раз куда более смелые, смешки. - Я всегда был не против жрецов Прародителя - даже тогда, когда первые из них, весьма наглые, начали приплывать к нам из Минши. Пусть строят свои аскетичные храмы и помогают бедным, с чего нам мешать им?.. Однако, согласен, ситуация стала меняться несколько лет назад. Появились все эти крикуны на улицах, призывающие положить конец власти Правителей и отдать её в руки цехов и гильдий...
   - И Великих Домов, прошу заметить, - вставил донельзя довольный эр Даола - он сейчас напоминал собаку, которую похвалил хозяин. Ринцо, привыкший наблюдать, быстро заметил, что кое-кто за столом побледнел или резко заинтересовался мозаикой.
   - ...что, конечно, повлечёт необратимые последствия, которых они просто не могут понять, - будто не расслышав, продолжал чар Энчио. - К тому же нынешняя война на севере ещё сильнее их распалила. Часть из них явно склонна поддержать Альсунг - просто как новую силу, что кажется им более свободной и способной защитить народ, - чар Энчио позволил себе улыбку - выглядело это так, будто ему свело скулы. - Но мы-то знаем, как выглядит "защита" альсунгцев и насколько королеву Хелт волнуют крестьяне с плотниками...
   - А другая часть вообще против вмешательства Кезорре в войну, - заметил посерьёзневший ир Пинто. - Глава виантской Гильдии Стекольщиков на днях заходил ко мне... "Нам столько же дела до Ти'арга с Альсунгом, сколько стеклодуву до глины!.. Пусть хоть перегрызут друг друга, а мы пока построим идеальную страну у себя!" - ир Пинто вздохнул и сделал скорбное лицо. - Так вопил, что пришлось предложить ему ещё закуски.
   - "Идеальна" для них страна под необразованными плебеями, - пискнул чар Леро, с опаской поглядывая на чара Энчио: угодил ли?
   - Плебеями, которые поклоняются Прародителю, - подчеркнул чар Энчио. - Это важно. Мы не даём им места в Совете, запрещаем публичные проповеди, осмеиваем их празднества... Разумеется, они уверены, что их ущемляют в правах. Если так пойдёт дальше, они разозлятся, и очень. А это совсем нам не нужно...
   - И что же теперь - пускать их в Совет? - эр Даола всё не унимался, но бравады в нём поубавилось. Вытянутое лицо то краснело, то бледнело, напоминая Ринцо детские фонарики, что так любят в Ариссиме. - Слишком радикальный способ задобрить...
   - Речь не идёт о задабривании, - ледяным тоном возразил чар Энчио и посмотрел через стол на эра Даолу - абсолютно спокойно, но тот виновато съёжился в кресле. - Если несколько их жрецов окажется в Совете, нам будет проще их контролировать. Это во-первых. Такая уступка поможет избежать скандала, когда мы объявим о своём решении поддержать Дорелию. Это во-вторых.
   Ринцо вздохнул и потёр переносицу. Начинала болеть голова.
   "Разумно, - оценил он. - Это очень..."
   - Умно, - закончил за него ир Пинто. - Но подобная благосклонность может и, наоборот, слишком их расповадить. Я считаю, что нужен противовес.
   - И что Вы предлагаете? - прохладно спросил чар Энчио. Эр Нисте - сейчас самый молодой из Правителей - вытаращил глаза от изумления. Ринцо тоже подумалось, что что-то пошло не так...
   Чар Энчио задал кому-то вопрос. Ему понадобилось чьё-то мнение... Видимо, грядёт новая эпоха.
   Соловей в саду выдал особенно резкую трель.
   - Праздник в честь богини Велго, - улыбаясь, вкрадчиво промурлыкал ир Пинто. Послышались возмущённые возгласы:
   - Праздник богини? Сейчас?
   - Во время войны?
   - Когда через пару недель нам, возможно, отправлять войска на помощь Дорелии?
   - Да Вы представляете, как это их разозлит!..
   - Настоящий, большой праздник, как раньше, - продолжал ир Пинто. Ринцо видел, как часто бьётся жилка на его бледном лбу. - Какого не было уже много лет. Чтобы вся столица гуляла, прославляя Мудрейшую... А заодно - Совет Правителей, конечно. Там же можно объявить и о союзе с Дорелией, - он застенчиво потупился. - Ну, знаете, пара громких речей о долге перед родиной, о том, как необходимо поддержать короля Абиальда перед угрозой северных варваров... Я могу и сам заняться этим, если досточтимые не против.
   - Вы полагаете, что это покажет адептам Прародителя их место? - задумчиво спросил чар Энчио.
   - Именно так. Иначе, боюсь, они слишком уж войдут в силу... Как в Ти'арге и Дорелии, где их покорно терпят - вопреки их абсурдным речам о том, что любая власть несёт зло, как и магия...
   Потянулось неловкое молчание. После десятков голосов, звенящих под сводами зала, оно казалось Ринцо блаженством. Формально любые решения в Совете, конечно, принимались голосованием, но сейчас все ждали вердикта чара Энчио. А чар Энчио сидел неподвижно, склонив горбоносую голову, созерцая стол непроницаемыми вороньими глазами...
   Ринцо слышал, что ир Пинто задержал дыхание.
   - Довольно дерзкая идея, - сказал наконец чар Энчио. - Но, думаю, удачная.
   Эр Даола, побеждённый, швырнул в ира Пинто очередной свирепый взгляд. Если бы глаза могли резать, тот не досчитался бы ушей или носа.
   Представив это, Ринцо чуть не улыбнулся, но потом вздрогнул, вспомнив о соколином пере... Сегодня он оставил его дома, но оно всё вставало перед глазами с пугающей отчётливостью.
   Маги Дома Агерлан. Вот кто, наверное, может резать силой мысли.
   Интересно, на чьей стороне Дом Агерлан - богини Велго или Прародителя (если их, конечно, вообще интересует религия)? И связан ли с ним кто-нибудь из находящихся здесь, за этим самым столом?
   Несмотря на удушливую жару, Ринцо наполнил холод - точно во время лихорадки. Как это раньше не пришло ему в голову?.. Угроза ведь может исходить от любого из тех, с кем он постоянно работает... Даже от тех, кого он называет друзьями.
   Как всегда в Кезорре. Как всегда среди людей...
   - Очнись-ка, Ринцо, - ир Пинто ласково тронул его за плечо. - Объявили перерыв. Прогуляемся?

***

   Слуги распахнули высокие двери зала, и Правители разбрелись по коридору, чтобы размяться на пару минут - в основном группками по двое-трое. Только чар Гритто, умудрившийся подхватить простуду в такую жару, чихал в одиночестве, да чар Энчио, как всегда, гордо сторонился остальных. Ир Пинто, сдержанно сияя, подхватил Ринцо под локоть.
   - Он согласился. Поверить не могу, что это случилось, - он сморщил нос в улыбке, и верхняя губа приподнялась, обнажая острые, как у хорька, зубы. Ринцо вдруг понял, что больше всего на свете хочет остаться один. Или увидеть Лауру. - А ты как думаешь, о Ринцо-который-сегодня-не-в-духе? Есть смысл порадовать простонародье праздником?
   В конце коридора, у лестницы, обозначилось новое движение. Высокая девушка - рыжеволосая, в изношенной и грязной одежде - бурно жестикулировала, пытаясь объяснить что-то рослому керу.
   - Может быть, - после паузы сказал Ринцо. - Но, знаешь, я сомневаюсь. Как сомневаюсь и в том, что нужно отправлять войска на помощь Дорелии... И тем более - объявлять об этом, точно хвастаясь. Это вызовет... протесты.
   Да что там - это вызовет настоящую бурю... Ринцо вздохнул. Он понимал, что даже голосовать против нет смысла. Все всё равно поддержат вердикт чара Энчио, а его неразумный голос запомнят, и на некоторое время их с Лаурой жизнь окажется сильно подпорченной.
   По крайней мере, на хорошо оплачиваемые заказы ей можно будет больше не надеяться.
   - А ты, конечно, боишься протестов, пугливый крошка Ринцо?.. - захихикал ир Пинто, думая уже явно о другом: он пожирал голодным взглядом рыжую девушку. - Мы раздавим их, не беспокойся... К тому же на Дорелию всё-таки ещё не напали. Альсунг не успел утвердиться на новых землях.
   - Но это очень скоро случится, - вздохнул Ринцо. Ему порядком надоело озвучивать очевидное. Многие в Совете - даже ир Пинто, да и он сам, наверное, - лишены способности видеть картину в целом. Как видит Лаура - во всей совокупности теней, полутонов и мазков...
   Он вспомнил, как любит Лаура пейзажи Ариссимы, вспомнил наброски её виноградников и холмов - то в утренней дымке, то в закатных лучах... Такая работа для неё была отдыхом, желанной паузой между чем-то серьёзным. Хрупкая красота линий - совсем как в ней самой.
   - Кто это? - резко спросил ир Пинто. Рыжая девушка - очень бледная, непохожая на кезоррианку и, видимо, совсем измотанная - решительно направлялась прямо к ним. Кер шёл за ней следом, зачем-то взявшись за рукоять меча. - Посторонних во время заседаний сюда не пускают. Тем более нищенок.
   - Мне она не кажется нищенкой, - возразил Ринцо. Девушка шагала, чуть откинув назад немытую голову, и осанка у неё была поистине королевской. Серое, наглухо закрытое платье из плотной ткани, истерзанное грязью и ветром, - такие носят на севере; но руки - тонкие и белые - вовсе не руки крестьянки или рыбачки... Может, певица? Или попавший в передрягу менестрель?
   Правители провожали незнакомку удивлённо-насмешливыми взглядами. Вскоре стало понятно, что она направляется к растерявшемуся Ринцо. Кер виновато смотрел в пол.
   - Добрый день, - сказала девушка по-кезорриански, но с акцентом, без всяких попыток поклониться. Глаза у неё были чёрные, как угли - и смело заглядывали прямо Ринцо в лицо. - Я хочу поговорить с эром Альей.
   - У-у, шалунишка Ринцо, - смеясь, протянул ир Пинто. Он бесцеремонно продолжал оглядывать девушку с ног до головы и явно начинал нервничать. - А мы-то все считали тебя примерным семьянином... Эта барышня не слишком юна для тебя?
   - Маэль, что ты несёшь? - вспыхнув, прошептал Ринцо. Он довольно редко обращался к кому-то из знакомых по имени, видя в этом знак особой близости - или особого раздражения. - Я впервые вижу её... Это я - эр Алья. Что Вам угодно?
   - Я ищу госпожу Лауру Эсте. Мне сказали, что она замужем за Вами, и направили во Дворец Правителей. Я могу с ней встретиться?
   Рубленые сухие фразы, острые скулы и упрямый подбородок... От девушки пахло, как после долгой морской дороги - проще говоря, воняло рыбой, потом и солью. Услышав прежнее имя Лауры, Ринцо схватил её за руку. Все страхи очнулись в нём одновременно.
   - Оставьте нас, - попросил он кера и ира Пинто. Маэль хмыкнул, изобразив понимание:
   - Перерыв скоро кончится, Ринцо... Поторопись, а то женская ревность - штука задерживающая.
   Когда от них отошли на приличное расстояние, девушка тихо зашипела от боли. Ринцо понял, что сжал её запястье до синяка.
   - Пустите, мне больно.
   - Кто Вы такая? - не заботясь больше об этикете, Ринцо оттеснил девушку к стене. Она не сопротивлялась, но чёрные глаза теперь полыхали злостью. - Из Дома Агерлан, не так ли? Это Вы подбросили нам перо? Не смейте мне врать!
   - Какой Дом, какое перо?.. Я впервые об этом слышу! - девушка скользнула по его кулаку ногтями другой руки, и Ринцо, тихо выругавшись, отпустил её. - А мне ещё говорили, что мужчины Кезорре - образцы галантности. Вы всегда так встречаете дам?
   Уголки её губ дрогнули от улыбки. "Совсем не боится", - отметил Ринцо.
   - Мужчины Кезорре?..
   - Я первый день в Вианте. Только позавчера высадилась в гавани в Гуэрре, - устало объяснила девушка. - И ничего не знаю о здешних Домах. Просветите меня, эр Алья, но лучше чуть позже - думаю, я скоро упаду. Я устала и голодна.
   Немного гортанный голос звучал на грани надменности и кокетства. Так говорят те, кто привык приказывать.
   Ринцо в смятении отступил на полшага. Двери зала раскрылись вновь, и Правители, переговариваясь, двинулись внутрь. У него оставалась пара минут.
   - Откуда Вы приплыли в Гуэрру?
   - Из Ти'арга.
   - Ти'арга больше нет.
   - Я знаю, - голос девушки скорбно дрогнул. - Лучше, чем кто-либо. Мне довелось пожить в захваченном Хаэдране...
   - Но в Кезорре Вы впервые? - Ринцо был совершенно сбит с толку. Плыть в другое королевство, тоже враждебное Альсунгу, не имея там родных и друзей?.. И откуда у неё взялись деньги на дорогу?
   Девушка гордо вскинула голову; Ринцо от этого жеста почему-то взяла оторопь.
   - Да. Всегда мечтала побывать здесь, но не в такие времена, - новая лукавая улыбка. - Я Синна, леди эи Заэру. Подтвердить это, увы, нечем, но я ручаюсь словом моего отца. Ему верят по всему Обетованному, эр Алья.
   - Леди Заэру, из Дорелии? Здесь? И приплыли из Ти'арга?.. - всё это звучало безумно - чересчур безумно для Ринцо. Даже обнаружив перо с именем Лауры, он не был так поражён и, к стыду своему, напуган.
   - Кажется, Вам надо идти, эр Алья, - уже не так величественно сказала девушка, покосившись на закрытые двери. - Я подожду у главного входа.
   - Но... Но зачем Вам Лаура? Прошу Вас - мне важно знать...
   Девушка покачала головой. Теперь в глазах у неё была печаль - безмерная, как их чернота. "У Лауры были точно такие, когда она закончила "Мёртвого флейтиста", - не к месту вспомнилось Ринцо. Пожалуй, ир Пинто прав: девушка (леди Заэру или нет) довольно красива, хотя до классического совершенства Лауры ей далеко.
   - Если Вы и впрямь так заботитесь о жене, беру назад свои слова насчёт кезоррианских мужчин. Я должна сообщить ей важные новости о... - она вздохнула. - О её брате, Линтьеле. И, если честно, помешать кое-каким его замыслам.
  
   ГЛАВА VI
   Альсунг (бывший Ти'арг). Постоялый двор "Зелёная шляпа" - бухта Лезвия, Северное море
  
   Во сне Ривэн охнул и, помянув старую Дарекру с царством мёртвых, тяжело скатился с кровати. Разодрал отяжелевшие веки и некоторое время созерцал жёлтые пятна перед глазами, усмиряя зашедшееся сердце. Голова раскалывалась от боли. Так отвратительно он давно себя не чувствовал.
   Ривэн заставил себя встать на четвереньки; потом поднялся, опираясь локтями о кровать. Кровать была прежняя - узкая, с посеревшим бельём. Как и маленькая чистая комната. Он не помнил, как вернулся сюда вчера.
   Зато помнил, откуда вернулся...
   - О боги...
   Ривэн взъерошил волосы, постаравшись сделать себе больнее. По печальному опыту он знал, что в таком состоянии лучше не делать лишних движений - и потому предпринял смелую попытку нашарить на столе рубашку и кружку с водой, при этом не оборачиваясь. Раздался жестяной звон и стук капель; Ривэн зашипел и помянул богов в ещё более изысканном выражении. Надзирательницы из приюта, наверное, умилялись бы его набожности в это утро.
   - Идиот... Какой же идиот!
   Отчаяние вползало в грудь вместе с тошнотой - по мере того, как вспоминались подробности вчерашнего разговора. Ривэн всегда трепетно относился к собственному благополучию (да что там, оно всегда стояло для него на первом месте), но теперь ему хотелось хорошенько себя отпинать или, на худой конец, оттаскать за волосы. Он выставил себя круглым дураком, влип в неприятности, унизился (причём всё это - не единожды) и - ничего не добился. Как таких вообще земля носит?
   Без денег, без дома, без доверия милорда, без вожделенной диадемы... Конечно, без леди Синны. А ещё, чего уж там, без чести и цели в жизни. Его искреннюю преданность отвергли, над чистейшим (да, именно чистейшим! - старательно выговорил Ривэн про себя) порывом посмеялись - и сделал это человек, который каждым своим словом и движением вызывал восхищение и творил загадки. Треклятый волшебник, от глаз которого берёт оторопь. В бездну его злобные шутки.
   Альен - так он представился. Ти'аргское имя. Редкое и старое, наверное - Ривэн почему-то в этом не сомневался.
   И - да, кажется, ещё какая-то знатная фамилия... Бездна бы побрала всех этих аристократов. В ти'аргской знати он не разбирался.
   Головокружение потихоньку начинало отпускать. Неуверенно подобравшись к окну, Ривэн распахнул ставни; жадно вдохнул белую муть и режущий холодом воздух. На заднем дворе было пусто и тихо - только куры, обречённые на кухонное заклание Зелёной Шляпой, копошились в курятнике. В конуре дремал, выставив морду на снег снаружи, сторожевой пёс - такой же больной и усталый, как сам Ривэн. Возле конуры круглились бока нескольких бочек с запасом пресной воды (в приморских краях вокруг Хаэдрана это было немаловажно). Ривэн вздохнул и, захлопнув окно, стал искать сапоги. Придётся идти во двор, ибо таз для умывания, естественно, пуст: он ведь никого не попросил вчера нагреть для себя воды. "Потому что по-свински напился". Учитывая его образ жизни в Энторе и Хаэдране, это не было новостью само по себе - новостью были мотивы. Ну, и ещё компания...
   "Не стану я даже думать о нём", - сердито зарёкся Ривэн, тщетно пытаясь затолкать правую ногу в левый сапог. И тут же одёрнул себя: слишком уж это походило на мысль обиженного ребёнка... Забавно ведь получается: судьба столкнула его, замухрышку-карманника, уже с двумя лордами - королевским советником и волшебником. Одного он подвёл, а другой просто не счёл его достойным.
   Ну и скатертью дорога.
   Может забрать эту несчастную диадему - всё равно, обретённая, она утратила для Ривэна всякий интерес (теперь ему очень хотелось убедить себя в этом). И плыть за море со своим гномом для каких-нибудь тёмных колдовских делишек. В конце концов, все эти чернокнижники - песенки на один мотив... Начиная с Линтьеля.
   Ривэн осторожно спустился и выскочил во двор, лишь хмуро кивнув в ответ на приветствие Зелёной Шляпы из-за стойки. Хозяин сегодня приоделся во что-то с золотым шитьём, а ещё как-то необычно выглядел; Ривэну показалось на секунду, что он стал меньше и отрастил нос. Оказавшись за дверью, он молча сплюнул: какая ерунда не померещится после этих южных вин...
   Было столь раннее утро, что никто из постояльцев ещё не встал. Мимоходом Ривэн порадовался этому и обошёл здание, для устойчивости прижимаясь боком к каменной стене (из дерева был построен только верхний этаж постоялого двора).
   Внутри до сих пор царили тошнота и неразбериха - а ещё боль. Болели, помимо головы, душа и совесть. Ривэн приподнялся на цыпочки и кулаком расколол корочку льда, которой покрылась вода в высокой бочке. Пёс проснулся и, увидев его, тихо тявкнул от удивления.
   - Не мешай, - шёпотом огрызнулся Ривэн и откинул голову, готовясь погрузить её в ледяную воду: знал, что лишь это сейчас спасёт его... Крайне неуместно раздался елейный голос:
   - Господин, что же Вы делаете? Сегодня такой мороз, Вы простудитесь!
   Ривэн заскрипел зубами и от души пожелал Зелёной Шляпе всех благ за его доброту. Хозяин высунулся из окна на первом этаже и встревоженно улыбался, придерживая знаменитую шапку. Выглядел он как обычно - даже золотое шитьё на куртке пропало.
   - Скорее возвращайтесь, я принесу Вам сколько угодно холодной воды! Та ещё погодка для закаливания... Да и для путешествий, надо сказать, - Шляпа вздохнул, и в его голосе что-то лукаво вильнуло. - А вот господа из второго и третьего номеров уже собрались в дорогу. Да и я, старый дурак, вызвался их проводить, так что сегодня оставлю Вас на...
   - Из каких номеров? - крикнул Ривэн в ответ; это отрезвило покрепче бочки. - Милорд Альен с гномом? Уже уезжают?!
   - Ну, в гостевую книгу он записал другое имя, - без особого изумления пропел хозяин. - Но Вам, само собой, виднее...
   Ривэн уже не слушал - увязая в снегу, он мчался назад.

***

   - Ну что, выходим наконец? - поторопил Альен. Ещё ночью он запасся терпением, но сейчас чувствовал, что оно истекает - медленно, как тёмный тягучий мёд в кезоррианских тавернах. Бадвагур продолжал возиться с мешком.
   - Это мой самый мелкий резец, волшебник, - спокойно пояснил он, оглаживая бороду. - И без него я не поплыву ни в какой Лэфен.
   - Лэфлиенн, Бадвагур, - ровно в шестой раз поправил Альен и сполз по стене, устало потирая переносицу. Сладить с агхом не было никакой возможности - так что оставалось лишь ждать, как бы абсурдно это ни выглядело.
   Сам он уже собрался - как всегда, налегке - и теперь прохаживался от двери Бадвагура к лестнице и обратно. Тщетно надеялся, что тупая ходьба отвлечёт от волнения и тягостных мыслей; надежды, разумеется, не оправдались. Монотонные действия вообще редко успокаивали Альена; иногда он относил это к длинному списку своих "уродств" (по меткому выражению матушки, леди Тоури). Бадвагур вырезает, учёные в Академии перебирают книги, Отражения взглядом перемещают мелочи, люди в Минши перекатывают в ладонях жемчужины во время молитв... Подобие медитаций - забытых практик, о которых писали древние мудрецы. И которые, кстати, прекрасно удавались Фиенни. Но не Альену. Он не умел успокаиваться - горел всегда, и пламя пожирало изнутри.
   - Скажи, когда найдёшь, - попросил он агха. И добавил: - Я мог бы...
   - Нет, - Бадвагур качнул головой и, крякнув, полез смотреть под кроватью. - Не надо колдовства. Не хватало, чтобы Хелт засекла тебя.
   - Спасибо за заботу, - отозвался Альен, созерцая голые пятки гнома, - но так было бы быстрее. Зелёная Шляпа нас уже ждёт...
   - Он ждал столько лун с тех пор, как открылся разрыв, - пропыхтел Бадвагур; звуки из-под кровати доносились глухо, как эхо в погребах Кинбралана, - что подождёт ещё... Нам некуда спешить.
   Альен промолчал. Согласен он не был, но даже речь требовала усилий и давалась ему с трудом. Он привалился к дверному косяку, заторможенно думая о том, что не спал этой ночью, - и, скорее всего, не проспит ещё несколько...
   Снизу послышались голоса: боуги что-то кричал - судя по сладкому голоску, кому-то из постояльцев. Странно: в такой час люди очень неохотно выходят из забытья. Да и не только люди - наблюдая безмятежный сон Бадвагура, Альен иногда завидовал ему. Хотя после случая в тоннеле этот сон уже вряд ли был безмятежным...
   "Случай в тоннеле". Одна из смешных и подловатых уловок памяти - прятать чьи-то грехи под прилизанными, корректными именами. "Случай в тоннеле" вместо убийства ювелира. От других аналогий у Альена свело скулы: "случай в Кезорре" - тот несчастный стражник и незаконное проникновение в храм; "случай в Овражке" - поднятый мертвец; "случай в Кинбралане" - отец и Мора...
   Гадость.
   А ведь рыжий боуги, похоже, всерьёз считает его надеждой Обетованного - а возможно, и всего Мироздания. Альен вспомнил жёлтые глаза, подвижные острые ушки и ощутил слабый укол тоски по неведомому. Магия, сильнейшая магия в каждом шаге этого существа, в его крови и дыхании - и магия эта так тщательно замаскирована, что сокрылась даже от него. Где-то там, за океаном, лежит земля, где чудо - норма. Та, куда стремился Фиенни.
   Совсем скоро он попадёт туда. И там, наверное, умрёт. В потоках волшебства - купаясь в его мерцании, под чужим небом с чужими звёздами. И его тело истлеет где-нибудь на границе пустыни и моря - синего, с шипением лижущего песок. Альен думал об этом почему-то без всякого страха, без рисовки или нарочитой жертвенности. Он закроет разрыв, чего бы это ни стоило, но тауриллиан будут сопротивляться. Альен не знал о них почти ничего - и достаточно, чтобы не переоценивать свои силы.
   Я скоро умру.
   "Ну и что? Я ничего не чувствую".
   Каков ответ на эту задачку, Фиенни?..
   - Нашёл!.. - объявил Бадвагур, выбираясь из-под кровати. Голоса тем временем приблизились - судя по интонациям, Зелёная Шляпа кого-то увещевал. "Кто-нибудь из тех торговцев вчера напился и буянит, наверное", - брезгливо подумал Альен.
   - Наконец-то. Отправляемся?
   Бадвагур с радостно-умиротворённым видом сдул пыль с резца - тонкого, из прочнейшей гномьей стали - и убрал его в карман.
   - На днях я начал новую работу, - объяснил он в ответ на молчаливый вопрос. - Вот он скоро и понадобится. Потом покажу, если хочешь.
   Ясно теперь, откуда это хорошее настроение... Даже знакомство с единственным в Обетованном боуги, казалось, не нарушило душевного равновесия агха. Альен только головой покачал.
   - Не раньше, чем будем на корабле... Проклятье, да что там за шум?
   По лестнице с топотом взлетел мальчишка-дорелиец, Ривэн; пояснений, собственно, больше не требовалось. Растрёпанный, в чём-то мятом, дрожащий и красный от холода, он перевёл дыхание и неловко поклонился. От заснеженных сапог растекалась лужа.
   Следом за ним поднялся и Зелёная Шляпа. Он принял подлинный облик - юркого, вертлявого остроухого человечка в кафтанчике с золотым шитьём. А может, просто снял морок специально для Альена. Боуги виновато пожал плечами - мол, простите, не смог удержать, - но в раскосых жёлтых глазах резвилась бесноватая хитрость.
   - Милорд, - выдохнул Ривэн, утирая рукавом сопливый нос. - То есть, господин... Волшебник. Господин Альен. Вы уезжаете? Уже сегодня? Вы обещали, что поговорите со мной...
   Расстояние между ними было приличным, но и отсюда Альен чувствовал, как от него разит перегаром. Он, конечно, напоил мальчишку сам, однако это не отменяло отвращение перед пьянством.
   - Боюсь, у нас нет времени. Да, мы уезжаем сегодня.
   Лицо Ривэна из пунцового стало белым, как мел, а потом сероватым. Он схватился за стену. Боуги выжидательно замер за его плечом; Бадвагур с любопытством выглянул из комнаты.
   - Нет, милорд... - пробормотал Ривэн. - Умоляю. Вы не можете бросить меня... Вот так. Куда Вы? В Минши, как и говорили?
   Бадвагур не знал дорелийского, но, услышав слово "Минши", многозначительно кашлянул в кулак. Переводилось это, видимо, примерно так: "С какой стати ты, волшебник, распространяешься о наших планах перед бродячими оборванцами?" Альен, кстати сказать, был полностью с ним согласен.
   - Не совсем. Прости, но тебя это не касается... - чтобы предупредить очередные порывы коленопреклонения, нужно было говорить непрерывно, что Альен скрепя сердце и сделал: - Вернись к лорду Заэру, Ривэн. Или плыви в Минши. Или сдайся властям в Хаэдране. Что угодно. Это твой выбор, и я не могу сделать его за тебя. Спасибо за диадему, но у каждого из нас своя дорога...
   Альен выталкивал из себя ненавистные высокопарные фразы, поскольку их штампованный язык, судя по всему, для мальчишки был самым понятным. Бадвагур решился прервать их беседу:
   - Волшебник, я правильно понимаю - этот безбородый вор собрался с нами? Ты ничего не хочешь мне объяснить?
   - Не такой уж и безбородый, - обиженно бросил Ривэн по-ти'аргски и поскрёб робкую щетину. При этом он, впрочем, не отрывал от Альена молящих глаз: - И куда ведёт Ваша дорога? На запад?
   Прежде чем Альен успел ответить, вперёд выскочил боуги - как был, не надевая морок - и, церемонно поклонившись присутствующим, мазнул по полу зелёной шапкой.
   - Через восток - на дальний запад, чтобы остановить войну, ибо корни её лежат в магии. Простите, что вмешиваюсь, господа. Полагаю, способности господина Ривэна, его отвага и преданность... Окажутся полезны в путешествии.
   Невозможно было понять, издевается боуги или говорит серьёзно; дорелиец таращился на него мутным взглядом и из всего перечисленного явно мог похвастаться только преданностью. Альен будто попал в разгар сомнительного уличного балагана - причём не впервые. Чего добивается боуги, показываясь постороннему смертному? Он бы ещё продемонстрировал свой фокус с исчезающей монеткой - чтобы у мальчишки случился сердечный приступ...
   - Кто это? - прохрипел наконец Ривэн, смущённо глядя куда-то в плечо Альена. - Как это возможно... Милорд?
   Бадвагур тоже не сводил с него испытующего взгляда. Альен вздохнул: кажется, долгожданное продолжение пути придётся отложить ещё раз.
   - Ладно, - сдался он. - Похоже, нам нужно многое обсудить.

***

   День прошёл в седле. Альен давно не позволял себе такой бешеной скачки, тем более в мороз; к закату он устал так, что не чувствовал собственного тела. В этом, впрочем, было и своё удовольствие - если бы он мог сполна ощущать его.
   Они не попали в буран, да и небо было довольно ясным, но ледяной ветер с каждым вдохом взрезал лёгкие, а мохноногая вороная кобыла несла так, что плащ Альена прилипал к её гладкому телу. Зелёная Шляпа выбирал укромные дорожки меж заснеженных холмов, через забытые богами деревушки - подальше от тракта и предместий Хаэдрана. Им почти никто не встретился, кроме трёх альсунгских отрядов: статные всадники, сверкая доспехами, патрулировали окрестности. Двое из них с радостным гиканьем состязались в скачке, специально затаскивая тяжело дышащих коней в снежные заносы. В их раскрасневшихся сытых лицах со светлыми бородами Альен видел сотника Рольда - и пролетал мимо, поглубже надвигая капюшон на глаза.
   Много ли золота откопают альсунгцы в Синем Зубе за Кинбраланом? Доверчивые дуралеи: им никогда не соорудить нужных для этого машин...
   Маскирующие чары Зелёной Шляпы работали отлично: скорее всего, на их месте альсунгцам чудились мутные тени в снежных вихрях.
   Привал сделали всего раз - в маленьком ельнике на склоне густого холма. Бадвагур тихо ругался на языке агхов: ногами он не дотягивался до стремян, да и лошадью толком управлять не умел, поэтому ехал в одном седле с Ривэном. Резчик не спорил, но его, видимо, совсем не устраивал такой расклад. Ривэн тоже не выглядел счастливым - скорее продрогшим, голодным и растерянным; увидев, как он набросился на селёдку из мешочка Зелёной Шляпы, Альен испытал волну мстительного злорадства. Пусть мальчишка получает, что хочет, раз уж так рвался ехать с ними. Он сильно заблуждается, если планирует убивать чудовищ под ахи прекрасных дам.
   Хотя кто знает, подумалось Альену. Он бы нисколько не удивился, окажись часть о чудовищах правдой. Они ведь играют с Хаосом, а Хаосу позволено всё...
   "Повелитель Хаоса", - шепнули манящие голоса из сна. Им отозвалось смутное, жаркое томление под кожей. Альен вздрогнул и отряхнул колени от крошек.
   - Пора отправляться. Скоро закат.
   - Ночью будем на месте, волшебник, - промурлыкал боуги, легко поднимаясь на тонкие ножки; он единственный сохранял хорошее настроение. - Я же обещал.
   - Ты от-п-правишься с-с нами? - выдавил Ривэн, растирая перчаткой посиневшие губы. Боуги с сожалением затряс головой и на миг прикрыл кошачьи глаза.
   - Я провожу вас до бухты и посажу на корабль. Должен же остаться в Обетованном кто-то, владеющий магией, - встретив взгляд Альена, он улыбнулся - это вышло бы даже мило без настолько острых зубов. - Нашей магией, я хочу сказать. Настоящей. Не беру в расчёт таланты присутствующих.
   Альен хмыкнул и подтянул упряжь на лошади.
   - Я уже не твой постоялец, так что можешь оставить любезности. Поехали.
   - Значит, к-корабль нас уже ждёт? - осведомился Ривэн, тяжело взбираясь в седло. Он наклонился вниз, протянув руки, и Бадвагур с достоинством принял человечью помощь. - С-с к-капитаном и... всем таким?
   Улыбка боуги стала хитрой. Юркая фигурка взобралась в седло так быстро, что Альен не отследил ни одного движения - лишь зелёно-золотой вихрь.
   - Увидишь.

***

   К ночи чуть потеплело, кое-где попадалась не тронутая снегом земля. Они приближались к Северному морю - только с не привычной Альену стороны. В небе, однако, по-прежнему не было чаек, одни чёрные штрихи ворон. Потом белесую муть затянуло мглой, и даже они исчезли.
   "Что ж, - отстранённо подумал Альен, погоняя лошадь в холодной темноте. - Воронам теперь есть чем поживиться над Ти'аргом".
   Болела голова.
   - Здесь! - крикнул Зелёная Шляпа, объезжая груду камней - видимо, развалины маленькой крепости или сторожевой башни. Развалины были свежими; Альен прикусил изнутри щёку. Интересно, тут прошлась катапульта или тоже поработал морской монстр Хелт, о котором все судачат?..
   "Как же ты сделала это, женщина? Тауриллиан поделились с тобой чарами или у самой хватило ума?"
   Уже слышалось, как шумят волны. За развалинами лесок кончался, открывая каменистый берег. На востоке, как и на западе, в стороне Хаэдрана, чернели, вдаваясь в воду, скалы; море с журчащими воплями разбивалось о них, чтобы расколоться в пену. А здесь была низина, и оттого волны набегали на гальку с негромким, лишённым угрозы шипением. Ветер разогнал тучи, и в призрачном свете месяца галька мерцала не хуже камней в сокровищницах Гха'а. Тихо вздохнув, Бадвагур стал нащупывать трубку - у него это было знаком высшего восторга. Альен вспомнил, что агх никогда не видел моря; что ж, пусть налюбуется всласть перед войной, на которую они отправляются...
   - Какая удобная бухта, - заметил Альен, оценив плавный, округлый изгиб берега. Если тут ещё и достаточно мелко - просто клад, а не место. Почему король Тоальв и его непрактичные предки его не использовали? - Странно, что здесь так пусто. Даже ни одной рыбацкой деревни поблизости.
   - Не так уж странно, милорд, - с насмешливым придыханием ответил боуги - он явно передразнивал манеру Ривэна обращаться к Альену. Мальчишка, однако, не расслышал: он как раз был занят тем, чтобы понезаметнее отодвинуться от замершего Бадвагура. - Негоже забывать историю родного королевства.
   Вот этот упрёк уже попал в цель: Альен ненавидел себя за глупое самолюбие, но чужое сомнение в его знаниях часто уязвляло. Это, помнится, изрядно смешило Фиенни и Ниамор: оба то и дело пытались подловить его на пробелах в истории, поэзии, даже математике... И дразнили, разумеется, ходячей энциклопедией. Разница заключалась в том, что эксперименты Фиенни были беззлобны и учили Альена смеяться над собой.
   "Зато после этого я смогу наконец сварить зелье памяти", - сквозь смех пообещал он когда-то - после того, как перепутал миншийское трёхстишие с фрагментом из древней ритмической притчи Отражений.
   И ведь сварил.
   - Ну конечно, - протянул он, подставляя лицо солёному ветру. - Ниэтлин Великий.
   - Первый король Дорелии? - встрепенулся Ривэн.
   - Точно, - кивнул боуги, спрыгивая с седла и с прищуром всматриваясь в горизонт. Жёлтые глаза в темноте светились, точно у трёх кошек сразу, отчего Ривэну явно было неуютно. - Ниэтлин Великий, Ниэтлин Завоеватель... Когда он захватил большую часть Ти'арга, то остановился именно здесь - воткнул свой знаменитый меч в землю у Северного моря, чтобы показать, что теперь это владения Дорелии.
   - Но после смерти Ниэтлина ти'аргцы отбились, - вздохнув, закончил Альен. Это немного напоминало экзамены в Академии - те, что в основном казались ему скучным и бессмысленным перевариванием чужих знаний. - Не в первый и не в последний раз.
   - Не в последний, - многозначительно хихикнул боуги, дрогнув ушами, и засеменил к берегу. - Будем надеяться... Так вот, после истории с мечом это место назвали бухтой Лезвия. Местные до сих пор считают её проклятой, и даже торговые корабли сюда не заходят.
   Бухта Лезвия... Что ж, довольно метко. Берег изгибался плавно, словно странные клинки миншийской ковки. Альен спешился и подошёл к Бадвагуру, который сквозь дым от трубки смотрел на лунную дорожку и пляшущие блики на воде. Ветер забавно колыхал его бороду. Тёмное тело моря, вопреки обыкновению, не казалось опасным - оно лежало, как громадный шёлковый свёрток, спокойное и безучастное.
   Наверное, таким рисуют время - или, что уж там, вечность. Последнюю, страшную правду.
   Я скоро умру. "Я ничего не чувствую".
   Ничего?..
   - Он так хорошо знает вашу историю, - с уважением заметил Бадвагур. Он сказал это совсем тихо, но боуги сразу обернулся и поклонился, мазнув зелёной шляпой по гальке. В темноте его точные, нечеловечески быстрые движения казались звериными.
   - Я приплыл в Обетованное, когда твой прадед ещё не родился, о агх, - весело крикнул он. Потом трижды хлопнул в ладоши, и воздух над его головой будто дал трещину; оттуда со звоном посыпались золотые монеты - будто вывернули туго набитый кошель. Альен услышал, как пресеклось дыхание Ривэна у него за плечом.
   - К чему здесь эти фокусы? - спросил он, подходя. - Я хочу увидеть корабль.
   - Всему своё время, волшебник, - подмигнул боуги и протянул одну из монет ему. А потом указал на небо. - Видишь вон ту красную звезду?
   - Звезда Дракона? - хмыкнул Альен. - Крестьяне верят, что она загорается к несчастью.
   - Ну, иногда в крестьянах больше здравого смысла, чем в признанных мудрецах, - загадочно сказал боуги. - Я ориентируюсь по ней. Сейчас луна войдёт в нужное положение, и мы сможем оплатить твоё плавание...
   - Оплатить? - повторил Альен, вертя в пальцах монетку. Она была крупной, холодной и совершенно гладкой - никаких нарушений, свойственных иллюзиям.
   - Конечно, - боуги прищурил левый глаз, размахнулся - и швырнул в море целую горсть золота. Со стороны Ривэна донёсся новый тоскливый вздох. - За всё положено платить, ты разве не знал?.. Милорд.
   - Прекрати, - велел Альен - неожиданно жёстко, даже для себя; боуги, как ни странно, подчинился. Он дождался, пока золото с плеском скроется под водой, и кивнул Альену. Тот тоже бросил свою плату - и сразу почувствовал, как что-то изменилось.
   Это не походило на привычную ему магию - но и на ритуалы Хаоса, к счастью, тоже. Внутри не было ни страха, ни тяги к разрушениям, ни нездорового возбуждения - только ровное, дрожащее напряжение. Такое же напряжение разлилось и вовне - по воде, гальке, воздуху словно пробежала невидимая волна, но лёгкая и приятная. Заботливое касание незримых сил, древних и могущественных. И, однако, полных приятия жизни вместо ненависти. Альен закрыл глаза: его словно уносила куда-то далёкая надрывная мелодия...
   - Альен, - Бадвагур хрипло позвал его по имени. - Что это?..
   Лошади всхрапывали и с испуганным ржанием возвращались к холму. Ривэн, судя по тихим проклятиям, пытался их удержать.
   - Они знают дорогу к гостинице, отпусти их! - махнув тонкой ручкой, Зелёная Шляпа снова повернулся к Альену: - Ну, смотри.
   И он смотрел.
   Вода неподалёку от берега вспенилась и забурлила. Сначала показалось что-то длинное и острое - небольшой штырь, который всё рос, протягиваясь к небесам... Мачта. Медленно, очень плавно, из тёмной воды выросли абсолютно сухие, надутые полотнища парусов, палуба, длинный узкий нос с резной фигурой русалки... Вода искристо стекала с бортов и кормы корабля, который шёл к берегу, бесшумно разрезая волны. Он был серебристо-белым, этот корабль - из какой-то невиданной древесины - и сиял в лунном свете, словно далёкий маяк. Линии его лёгкого тела были без преувеличения совершенны: крутобокие суда Минши, альсунгские ладьи, даже изящные кезоррианские корабли казались уродливыми, неуклюжими птенцами по сравнению с этим лебедем.
   Палуба была пуста; Альен не заметил ни штурвала, ни гребцов с вёслами. Корабль подплыл совсем близко, почти толкнувшись днищем о сушу, и замер. Безмолвная музыка, разлитая в воздухе, не исчезла, но стала глуше.
   Боуги упёр ручки в бока и, казалось, ждал чего-то ещё. Альен не знал, что сказать.
   - Смотрите, смотрите! - громко зашептал Ривэн, подбегая наконец к берегу - что-то привлекло мальчишку настолько, что он позабыл о страхе. - Там, милорд... В воде.
   Боуги молча сверкал глазами, явно не собираясь подсказывать - но Альен уже догадался сам. Он шагнул вперёд (волны почти лизали носки сапог) и негромко позвал:
   - Я хочу отправиться в Лэфлиенн. Кто повезёт меня? Покажитесь.
   И они начали выбираться из воды, одна за другой - серебристо-зелёными, полупрозрачными всполохами в лунном свете. Их было много, больше дюжины, и они скользили вокруг корабля, цепляясь за него длинными белыми руками с перепонками между пальцев. По волнам змеились длинные зеленоватые волосы, в которых запутались водоросли, а не моргавшие глаза были широко раскрыты - и совсем ничего не выражали. Помнится, такое же впечатление на Альена сначала производили глаза Отражений.
   Тонкие и острые черты лиц, стройные девичьи тела выше пояса, но ниже - чешуйчатые серебристые хвосты; под водой едва виднелись их гибкие мощные движения. Альен, конечно, читал и слышал уйму всего о морских чаровницах-русалках, но никогда не встречал их. Он был уверен, что они покинули Обетованное очень давно - вместе с драконами, кентаврами... Вместе с первозданной, подлинной магией.
   Вместе с тауриллиан.
   Русалки смотрели на него - пристально, изучающе. И пели, не раскрывая ртов, на одной, очень низкой ноте. Та самая колдовская мелодия. Колдовством от них пахло не меньше, чем морем. Ноздри Альена подрагивали, когда он вдыхал этот запах; сердце билось где-то в ушах. Он осторожно присел на корточки и протянул руку. Несколько русалок по-кошачьи зашипело, показывая острые белые зубы; краем глаза Альен увидел, как испуганно отшатнулся и сглотнул Ривэн, до этого таращившийся на русалок со смесью ужаса и вожделения.
   Бадвагур буркнул что-то по-своему; Альен вроде бы разобрал слово "нечисть". Но руку не убрал.
   Они "нечисть" не больше, чем он сам. Уж в этом он был уверен.
   Шипение вскоре смолкло, и одна из русалок - возможно, посмелее подруг - подплыла ближе. Так близко, что Альен видел шрам под тонкой бледной губой и напряжённое, мраморно-белое горло. Жилка на шее не билась. Пару мгновений русалка молча смотрела ему в глаза, а потом протянула руку навстречу - тонкое, нереально тонкое запястье с браслетом из ракушек. Перепонки между пальцами пропускали свет.
   - Не надо, волшебник, - попятившись, сдавленно попросил Бадвагур.
   Альен коснулся её.
   Кожа была влажной и ледяной, но совсем не неприятной на ощупь. Альену вдруг вспомнилось, что у Зелёной Шляпы ладони тоже всегда влажные. Интересно, есть этому какое-то объяснение - или он вступает на территорию, где с разумными объяснениями можно попрощаться?..
   Русалка приоткрыла рот (между устрашающими зубами мелькнул раздвоенный язык) и произнесла что-то - бесконечные вариации шипящих звуков перемежались с утробными, дрожащими гласными. Так говорит само море. Альен грустно улыбнулся: может быть, он всё ещё слишком земной, чтобы понимать.
   - Она приветствует тебя, человек, - серьёзно сказал боуги, присаживаясь рядом. - И обещает направлять корабль вместе с сёстрами. Они доставят тебя к тауриллиан в безопасности. Но плавание будет долгим.
   - Я знаю, - кивнул Альен. Он всё не разрывал касания, зачарованно чувствуя, как в тонкие белые пальцы перетекает его живое тепло. - Скажи ей, что я благодарен. Но прошу, чтобы безопасность гарантировали также и моим спутникам. И чтобы высадили нас как можно ближе к пустыне... Там, где владения тауриллиан - за городом мёртвых.
   По крайней мере, так сказали ему порождения Хаоса, приняв вид терновых шипов. Если он доверяет боуги и русалкам, почему бы не довериться и им?
   - Мир сошёл с ума, - заикаясь, но уже не от холода, выдохнул Ривэн. Бадвагур промолчал, определённо с ним соглашаясь; он даже трубку убрал. - Сошёл с ума, о боги...
   Скучная фраза. И - на все случаи жизни.
   - Мир всегда был безумен, к твоему сведению. Как и все миры в Мироздании, - через плечо сообщил Альен и с нажимом покосился на боуги. - Ну же, переводи.
   Зелёная Шляпа покорно обратился к русалке с тем же мягким шипением. Её сёстры тем временем разделились - одни кружили поблизости, с опаской поглядывая на человека, другие отплыли к кораблю.
   Русалка передвинула руку, теперь стиснув запястье Альена; острые ногти впились в кожу. Он даже не вздрогнул, понимая, что это очередной этап проверки. Она ответила, и на этот раз в шипении нарастало недовольство.
   - Она говорит, что твои друзья ей не по нраву, - со смешком перевёл боуги. - Что один из них твердолобый и воняет камнем, а другой - слабый и глупый, как карась на нересте. И что оба они лишены Дара, а это отвратительно. Она называет их калеками, - прижав острые уши, он повернулся к Ривэну и Бадвагуру, застывшим от возмущения. - Я лишь перевожу, господа, не несу никакой ответственности...
   Вины, однако, в его тоне не наблюдалось. Альен с трудом подавил улыбку - хорошо, что сейчас темно.
   - Скажи, что они не калеки, - попросил он, не к месту думая об обездвиженном, несправедливо оскорблённом Дарете. - Просто они... Другие. И я не поплыву без них.
   "Без Бадвагура", - честно исправился он про себя. Сравнение Ривэна с карасём показалось ему удачным; он бы с радостью оставил мальчишку, как отдирают надоевший репей.
   Но диадема Хелт тяжелила сумку, неволя совесть.
   - Говорит, что согласна, - произнёс боуги после очередной порции шипения. Ногти русалки впивались всё глубже; Альен уже знал, что на руке останутся кровавые борозды. - Но и ты в обмен должен пообещать, что не тронешь никого из её сестёр своим Даром. Она чует в тебе силу, которая пугает её. Она хочет, чтобы ты убил эту силу, ибо она не доступна смертным.
   - Я убью её, - сказал Альен, купаясь в неподвижной зелени глаз. - И не позволю освободиться тем, кто хочет завладеть ею.
   Русалка склонила голову набок, повела рукой - и белые пальцы окрасились красным. Ривэн охнул; Бадвагур схватил Альена за плечо, оттягивая назад.
   - Прекрати это, слышишь? Немедленно!
   - Нельзя, - бросил Альен, мысленным усилием сталкивая его ладонь. - Так надо.
   Кожа русалки впитывала его кровь, будто губка - от неё и следа не осталось, кроме нескольких капель, упавших в море. Их, впрочем, сразу жадно собрали другие русалки; они подоспели мгновенно, как голодные рыбы. Альену доводилось призывать вампиров во время экспериментов по чёрной магии, так что это не особенно удивляло его; а вот Ривэн, кажется, был близок к обмороку.
   Юный дуралей. В жизни есть куда более жуткие вещи.
   Сны или память, например. Голоса в голове. Любовь. Зеркала.
   Альен поднялся, отряхивая руку. И затянул царапины собственной магией. Опустил обратно рукав.
   - Она сказала, что ты ей понравился... Ваш договор теперь скреплён кровью, волшебник, - объявил Зелёная Шляпа, провожая русалок задумчивым взглядом. Жёлтые глаза блестели от довольства вперемешку с печалью. - Отправляйся на запад и закончи эту войну. Если понадобится моя помощь, просто съешь кусочек вот этого, - он протянул Альену крошечный, меньше ладони, золотой горшочек. Альен с благодарностью раскрыл, вгляделся внутрь.
   - Что там, ядовитые грибы? - сурово поинтересовался Бадвагур.
   - Масло, - сказал Альен, вновь смутно вспоминая легенды о боуги. И ещё раз заглянул в раскосые янтарные глаза. - Я понял. Спасибо тебе, Зелёная Шляпа.
   - Не благодарят за то, что не в нашей воле... - остроухий привстал на цыпочки, и Альен пожал влажную ладошку. А повернувшись к морю, увидел серебристый плот, который тянули к берегу три русалки.
   Он сошёл с берега и ступил на него.

***

   Море, как никогда изумительное с берега, на поверку оказалось куда непригляднее. Ривэн ненадолго забылся дремотой, но вскоре проснулся: его тошнило от качки. Как только они вышли из бухты Лезвия, волны точно взбесились, и теперь корабль (по меркам Ривэна) со страшной силой швыряло вверх-вниз. На самом деле, вероятно, всё было не так уж страшно, но в какой-то момент Ривэн понял, что у него нет ни гномьей выдержки, ни колдовства лорда Альена, чтобы ещё хоть минуту провести в отсеке для сна.
   Он едва успел взбежать на палубу и перегнуться через борт. Из воды раздалось разъярённое шипение, замелькала серебристая чешуя: русалки, подталкивавшие корабль в нужном направлении, с брезгливыми гримасами расплывались кто куда. Ривэн смущённо дёрнул плечом, вытирая рот, и уже собрался ляпнуть что-нибудь вроде "Простите, леди!", когда заметил Альена.
   Тот стоял, опираясь локтями о борт, ближе к корме, за надувшимся белым парусом. Ривэн мельком задался вопросом, что будет, если сменится ветер, но быстро забыл об этом: магия, будь она неладна... Магией, кажется, можно объяснить всё.
   Ривэн хотел подойти, но почему-то не решился. Лорд Альен так и не расстался со своим плащом и почти сливался с окружающей чернотой, а его бледность в лунном свете казалась совсем мертвенной. Несколько русалок льнули к кораблю прямо под ним, он не отрывал от них взгляда, и чуть погодя ошалевшему Ривэну показалось, что они ведут беседу без слов. Зрелище было странное и завораживающее одновременно.
   Вспомнив объяснения Зелёной Шляпы, Ривэн тихо вздохнул. В голове у него всё смешалось: Порядок и Хаос, разрыв в ткани мира, борьба каких-то там Цитаделей... Ривэн никогда не задумывался о том, существуют ли миры за пределами Обетованного. Одна мысль об этом казалась нелепостью: "пределы Обетованного" - бессмыслица, как "пределы бесконечности".
   Но, оказывается, всё куда сложнее. Оказывается, исход целой войны может зависеть от единственного человека.
   "Альсунг не разбить простой силой, - сказал остроухий уродец, вдруг возникший на месте хозяина гостиницы. - Дорелия может победить северную армию, может отбить Ти'арг или даже убить саму Хелт, но это не остановит хода вещей. Хаос будет просачиваться в наш мир, пока разрыв не закроется. Если Хелт не исполнит волю тауриллиан, они найдут другое орудие на вашем материке".
   Королева Хелт - орудие?.. Ривэн вспомнил волчье чучело в её комнате и недоверчиво поёжился. Просто голова кругом.
   Ещё он вспомнил, что Вилтор и лорд Дагал рассказывали о жалобах Линтьеля (сто лихорадок ему в печень) на магическое поле в последние месяцы, вспомнил загадочные смерти в столице, слухи о кровожадных тенях и призраках, и даже одноглазых чёрных недокрыс, появившихся в Энторе...
   Энтор. Лорд Заэру, семья Мейго... И леди Синна. Он уплывает на другой край света, а они остаются здесь - может, накануне гибели...
   Ну уж нет, твёрдо сказал себе Ривэн, глядя, как ветер треплет складки Альенова плаща и играет тёмными волосами. "Я не бросил их. Я плыву туда, чтобы их спасти. Он спасёт всех".
   От этой веры внутри становилось теплее - несмотря на холод и мрак.
   - Не спится? - донёсся басок из-за спины - после, конечно же, деликатного покашливания. Ривэн чуть не подпрыгнул от неожиданности: обычно гном топал так, что не услышать его было трудно.
   "Агх, - исправил себя Ривэн. - Запомни уже наконец".
   - Да, немного, - кисло признал он, подумав, что зеленоватостью лица теперь наверняка превзошёл лорда Альена и даже русалок. - Вам... Тебе тоже?
   Бадвагур кивнул и подтянул пояс: он остался в одной рубахе, но от холода, видимо, не страдал.
   - Нам лучше спуститься, чтобы ему не мешать, - сказал он, указывая глазами на Альена. Ривэн закивал, изобразив понимание.
   - Не мешать... общаться с полурыбинами?
   - Просто не мешать, - улыбнулся в бороду гном и мягко потянул его за собой. - Не порти ему настроение.
   Ривэн хмыкнул и в ужасе спросил прежде, чем успел подумать:
   - То есть его можно ещё сильнее испортить?
   Бадвагур беззвучно засмеялся и с шутливой угрозой ткнул его кулаком в ногу - совсем не больно, слава богам. А потом поднял голову и посмотрел на Ривэна с внезапной серьёзностью.
   - Это ведь он. Делай то, что он скажет. И береги его жизнь, - агх помолчал. - Он должен добраться живым. Умри за него, если потребуется. Сможешь?
   Ривэн ощутил, как тугой узел сплетается в животе - не только из-за качки. Обернувшись, он ещё раз взглянул на неподвижную узкую спину, на видневшийся острый профиль... Альен казался странно беззащитным сейчас, но до Ривэна дошло, что он слышал каждое их слово.
   - Смогу.
  
   ГЛАВА VII
   Альсунг (бывший Ти'арг), Академия
  
   Дорвиг, оправившись и крякнув, распахнул высокие двери и без доклада прошёл в комнату, которую двура Хелт выбрала приёмной. Двери оказались такими лёгкими, что разлетелись от едва приметного толчка, и Дорвиг поморщился. Не умеют эти южане ничего сделать по-надёжному. Ещё и этот лак, и глупая багряная краска...
   Не так уж и долго длился этот поход, а Дорвиг уже был по горло сыт Ти'аргом. Даже взятие Академии почему-то не доставило ему особой радости - хоть он и пировал победу на её улицах вместе со своими людьми, как полагалось. Вином и смертью они чествовали богов. Всё-таки ни на что не похожее наслаждение было во мгновениях, когда на его глазах рушились эти гордые стены, и ворота городской цитадели разлетались от тарана, и огонь бушевал в норах пузатых книжников... Дорвиг лично выбрал себе рабыню помоложе - белокожую, черноволосую дочку одного из местных писцов (а развелось их тут не меньше, чем бродячих собак и студентов). Девчонка, правда, скоро ему наскучила: только таращилась в одну точку, дрожала да плакала, портя свою красоту. Хилая была, как и все южанки... А Дорвиг лишь в очередной раз понял, каким стал старым.
   Но ребята Дорвига быстро выбили из южанок их спесь. Двура Хелт приказывала щадить знатных - и они добросовестно щадили тех леди, чьи мужья и отцы успели укрыться в своих замках и благоразумно сдаться.
   С остальными же поступали так, как требовала справедливость.
   Однако Академия Дорвигу не нравилась - несмотря на их триумф и на то, что после Хаэдрана Хелт назначила его ульдвуром, главнокомандующим. Конечно, не провонявшая рыбой помойка вроде Хаэдрана, но не намного лучше. Все эти широкие улицы, точно расчерченные по линейке, белые стены, уродливо высокие, до семи этажей, дома... Муравейник, да и только - и как южане живут в этих каменных грудах?.. А главное - книги и свитки. Всюду одни книги и свитки - от лавок и школ до храмов и пригородных усадеб. А особенно, конечно, в самой Академии... Дорвиг надеялся раздобыть там побольше золота, тканей для убранства или, на худой конец, жемчуга, как в Хаэдране, - но обнаружил только груды книг, измерительных приборов и прочего хлама. Ну и, разумеется, толпы перепуганных профессоров и студентов - таких мальчишек, что их и убивать было совестно.
   Что-то, впрочем, и нравилось Дорвигу - например, хитроумная система водостоков и канализации. Он не разобрался, конечно, как именно всё это работает, но кто-нибудь помозговитее, наверное, сможет взять это на вооружение в Альсунге. Дорвиг где-то слышал, что Академия по величине уступает лишь кезоррианской Вианте. Наверное, старый Хордаго сейчас ликует в чертогах богов, рядом с предками: им удалось, удалось взять этот распроклятый город...
   - Рада нашей встрече, Дорвиг, - донеслось из-за тяжёлых шёлковых занавесок. - Проходи.
   Он прошагал через маленький кабинет, неприязненно покосившись на письменный стол с пером и чернильницей. Со дня штурма миновала всего неделя - восьмидневье великого морского бога, - а он насмотрелся на эти чернильницы до боли в глазах... Дорвигу и от хаэдранских торговых контор с ратушей воротило душу, а здесь своё правление было в каждом районе города. Ти'аргцы изводят бумагу вместо того, чтобы жить.
   Раздвинув шторы, Дорвиг шагнул на балкон - ещё одна особенность Академии, где эти самые балконы понатыканы даже в дома людей победнее. Двура Хелт смотрела на город, заснеженный и залитый рассветными лучами. Как всегда, куталась в свои меха, перекинула через плечо золотую косу. Совсем ведь девчонка, если разобраться... Девчонка, подобно всем бездетным женщинам. Как всегда, при встрече с ней Дорвиг чувствовал смесь отцовской нежности и недоверия.
   Перед Двуром Двуров положено вставать на колени, но Дорвиг лишь поклонился, насколько позволяла ломота в спине. Перед ним всё-таки женщина - пусть и королева.
   Хелт подняла на него глаза и ясно улыбнулась.
   - Вот мы и встретились, Дорвиг.
   - Да, моя госпожа.
   - Я приехала этой ночью.
   - Я знаю, - не спрашивая разрешения, Дорвиг встал с ней рядом - кряжистый дуб бок о бок с берёзкой... Не надо забывать, что у этой берёзки в ручках теперь полмира - и что она явно не собирается на этом останавливаться.
   У берёзки-ведьмы... Дорвиг вздохнул. Вспоминая о проклятом порошке и той морской твари, он каждый раз ощущал позорную дурноту. Вот что Хордаго бы никогда не одобрил. Нечестная была битва, и нечестная это война. Вот она, Академия, лежит перед ним, сверкая белым и серым камнем да серебряными шпилями десятка библиотек - покорная, точно девушка после свадьбы, наполовину опустошённая... И сам он стоит на балконе во дворце короля Тоальва, а на сердце неспокойно. Что-то идёт не так, и не отмолить им у богов своих ошибок. Но останавливаться поздно.
   - Отчего ты печален, мой верный Дорвиг? - певуче спросила Хелт. И положила узкую ладошку ему на прикрытое соболем плечо. - Говорят, ты дрался как вепрь. Я и не знаю, как благодарить тебя за твою отвагу.
   Дорвиг хмыкнул в усы. Лесть давно не действовала на него - даже лесть правителя или красивой женщины.
   - Не лучше и не хуже, чем всегда, двура. Не привык я драться верхом, но всё получилось, хвала богам.
   И снова у Дорвига вырвался вздох: об одном из отрывков той битвы (славной битвы, надо признать) он почему-то не мог думать спокойно. Тот парень, рыцарь у второй стены - давно он не видел, чтобы кто-то так храбро дрался. Не хорошо или умело (этого как раз недоставало), а именно храбро - до молодецкого безрассудства, нисколько не боясь смерти. Жаль, что он ти'аргец: безымянный бог войны был бы доволен им.
   Эйвир Тоури - кажется, так он назвался, тот мальчишка. Другого Тоури, такого же синеглазого и молодого, заколол один из десятников Дорвига в этом самом дворце. Мелдона, кажется - на него указали как на приближённого короля, а с ними разговоры были короткими. Этот трус захлёбывался слезами и умолял его пощадить... Уже после того, как старый калека Тоальв принял яд от придворного лекаря. Да, кажется, уже после. Вот ведь червяк - и не поверишь, что брат того Эйвира...
   Ох уж эти южане. Даже умирать не умеют, как следует.
   - Тогда разгони свою тоску и празднуй со всеми, - сказала Хелт. - Передышка будет недолгой.
   - Это хорошо, двура, - отозвался Дорвиг. - Я не устаю от войны.
   - Только от мира, я знаю, - Хелтингра опять улыбнулась. До чего же всё-таки холодные у неё глаза - будто две льдинки. Бедный двур Форгвин, светлая ему память: нелегко, должно быть, с такой женой... - Всё сделано согласно моим приказам?
   "Моим приказам"... Ох, Хордаго - до чего, старина, тебя не хватает. Или хотя бы молодого Конгвара.
   - Да, моя госпожа. Всё как в Хаэдране. Суды, лечебницы, торговля и так далее оставлены им, - Дорвиг скривился: по его мнению, это было совсем не разумно, - а нам передано всё, что связано с землёй, войском и кораблями... И налоги, само собой. Но я в этом ничего не понимаю, двура. Говори со своими советниками.
   - Конечно, - кивнула Хелт. - Я лишь хочу, чтобы город восстановили, как должно... Чтобы профессоров Академии оставили в неприкосновенности. И чтобы прекратились ненужные убийства, - голос её звучал теперь ровно, но скользил холодом, словно лезвие по коже. - Ты сможешь это устроить?
   Дорвиг долго не отвечал. "Ненужные убийства" - хорошо говорить об этом бабе, которая не держала в руках меча. Она всерьёз надеется взять город без "ненужных убийств"? Да разве ребята простят ему, если он не позволит им поразвлечься?..
   Мысленно Дорвиг сплюнул. Что ж, прибыла законная повелительница - значит, с весельем придётся покончить. Тем более добрая половина войска готова трижды умереть за эту голубоглазую вдовушку. Наивные дурни. Сам Дорвиг знал, что если и умрёт, то только за Альсунг и себя самого.
   - Я прикажу сотникам унять своих, двура, - сказал он. - И в самой Академии мы больше не покажемся, если пожелаешь.
   "...И если так уж любишь своих пузатых профессоров в синих тряпках".
   - Пожелаю, - ответила Хелт. - Чуть позже я составлю перечень наказаний за нарушения дисциплины. И выдам тебе, чтобы ты объявил его всем.
   - Наказаний, моя госпожа? - хрипло переспросил Дорвиг.
   - Наказаний. Ну, к примеру, штраф в пять кристаллов за кражу у ти'аргца, - спокойно продолжала Хелт. - Лишение лошади или шлема за проход на чужую землю без дозволения хозяина либо моего приказа. Пять ударов плетью за убийство лорда, жреца, учёного или рыцаря вне поля боя.
   - Это... Но это же... - с Дорвигом редко такое случалось, но сейчас он слова не мог вымолвить - язык плохо слушался. - Твои воины... не привыкли к такому, двура, - наконец сказал он, сдержав дрожь гнева. - Им это покажется унизительным.
   - Чьё имя двур Конгвар назвал перед смертью, Дорвиг? - вкрадчиво осведомилась Хелт. Она уже не смотрела на Дорвига - только на перекрестья улиц, где мельтешили фигурки людей. Дворец Тоальва стоял в тихом квартале, вдали от центра Академии; Дорвиг слышал, что у дорелийцев заведено иначе. Он вздохнул, сжимая в кулак руку возле ремня - ох, хорошо, что оружие положено оставлять на входе...
   - Твоё, моя госпожа.
   - Так вот, мои воины - это мои воины. Я во многом иду им навстречу, и не им решать, что унизительно из моих приказов, а что нет. Всё, что я делаю - для блага нашего войска и славы наших кораблей. Кстати, пополнение из Альсунга уже в пути?
   - Да, треть всех взрослых мужчин, как ты и велела, - отозвался Дорвиг; это распоряжение его тоже не устраивало (можно ли в такую пору оставлять почти без защиты Ледяной Чертог?), но не возмущало так, как эта новая причуда. - Гонцы передали твои слова, и корабли уже на пути сюда... Но, двура, плети... Это наказание для раба, а не для свободного.
   Хелт притронулась пальчиком к виску; Дорвигу в этом почудилась томная, южная усталость. И верно, она не настоящая северянка. Почему же Хордаго и Форгвин так ценили её, неужели столько лет заблуждались?
   - Это наказание для преступника, - нежный голос резал сталью. - Раба или свободного - не имеет значения. А ты сам сказал, что не советник, Дорвиг.
   Дорвиг молча поклонился, но затаил обиду. Вдовушка напрасно считает, что может безнаказанно оскорблять своих лучших людей... Как того же молодого Уддина. Дорвигу вспомнились слухи, долетавшие из Хаэдрана - что-то о какой-то краже, после которой в опалу попал Уддин, рубака, каких поискать. Стащили у Хелт то ли ожерелье, то ли другую бабскую побрякушку - а люди перед штурмом Академии стрекотали об этом. Смех, да и только. Смех и стыд.
   - Теперь о лордах, - продолжала Хелт. - Через два восьмидневья я хочу назначить встречу для присяги и обсуждения всех вопросов о земле и прочем. Лорды съедутся сюда, ко мне - по крайней мере, по одному от каждого рода. Я хочу, чтобы твои воины обеспечили им охрану и неприкосновенность в Академии. Пусть те отряды, что остались в их замках, сопровождают их.
   Дорвиг снова поклонился, на миг представив, как Хелт поджигает своим мерзким колдовством дом, где разместит на ночлег бедных лордов. С неё станется... Хотя - нет, слишком уж она осторожная. Но подлости бы хватило.
   - Доклады честны, Дорвиг? Нам действительно сдались все замки?
   - Все, моя госпожа... Только вот с одним были накладки, но всё уже кончено.
   На днях Дорвиг получил послание от Рольда - ничего вразумительного. Узелки говорили о каком-то договоре, горе и золоте под ней. Дорвиг не вникал в это, потому что знал Рольда столько, сколько тот жил на свете, и доверял ему. Хелт, конечно же, этого не понять.
   - С каким?
   Дорвиг напрягся, припоминая название. Треклятый ти'аргский язык - можно челюсть вывернуть... А знать, учёные да торговцы только и трещат на нём - везде, даже в Минши.
   - Кажется, с Кинбраланом.
   И точно - вроде бы оттуда был этот Тоури... Славно он бился.
   В лице Хелт ничего не изменилось, но она вся напряглась под своими мехами, точно натянутая тетива. Мудрёное слово для неё явно не было пустым звуком. Ну и пусть - Дорвиг мысленно покрыл ругательствами все её ведьминские тайны.
   - Кто остался там?
   - Сотник Рольд с двумя десятками конных, моя госпожа.
   - Хорошо. Ты случайно не помнишь: он вёл переговоры с... - Хелт осеклась, будто вспомнив вдруг, где находится. - Впрочем, это неважно. Хозяева Кинбралана присягнут мне, как и другие.
   "Старый замок в горах, на отшибе всех дорог, - вспомнил Дорвиг, что добавлял вестник Рольда к его узелкам. - Нет, неспроста именно он ей так интересен..."
   Шторы у них за спинами зашуршали, раздвигаясь; оттуда выбралась худенькая рабыня и упала Хелт в ноги.
   - Что там, Варга? - спросила Хелт, даже не повернувшись к ней. Девушка, не получив разрешения встать, всё ещё простиралась на холодных плитах балкона. Дорвигу это не понравилось: он помнил, как ласкова с рабами и слугами была королева Превгида, да хранят её боги. Вот женщина была - не то что эта раскрасавица...
   А самое главное - никогда не лезла не в своё дело.
   - К тебе сказитель, моя госпожа, - пробормотала рабыня. Сказителем альсунгцы прозвали кезоррианца-музыканта; Дорвиг и сам пока не выговаривал диковинное слово "менестрель", а заодно не понимал его смысла. Мужчина, который зарабатывает на жизнь верещанием песенок о любви, рассветах и рощах да бренчаньем на лире? Только южане могли выдумать такую нелепость.
   И сам кезоррианец не вызывал у него ничего, кроме презрения. Причём даже не потому, что о нём шептались как о колдуне - просто предатель всегда остаётся предателем. На месте Хелт Дорвиг не стал бы доверять этому скользкому чернявому мальчишке.
   Хвала богам, что ему не оказаться на месте Хелт.
   - Линтьель? Он сказал, зачем?
   - Просил передать, что это срочно, моя госпожа, - девушка робко оторвала от пола лохматую голову. - И касается Шайальдэ.
   Дорвиг хмыкнул. Шайальдэ, значит. Ну-ну. Если Хелт решилась обратиться к степнякам-лошадникам, их дела не так уж и хороши. Льдистые глаза сузились, превратившись в две щели: вдовушка явно недовольна тем, что Дорвиг услышал об её планах.
   Интересно, Варге теперь тоже не миновать порки?..
   - Пригласи его, - Хелт щёлкнула пальцами, и девушка скрылась за занавесками. - Приём окончен, Дорвиг. Надеюсь, скоро увидимся.
   Так гонят пса, когда хозяину надоест трепать его за уши... Дорвиг опять поклонился (ему это уже изрядно наскучило) и подумал, что надеется совсем на противоположное.

***

   Ао лежал в сумке хозяйки, притороченной к её седлу. Ткань сумки с одной стороны усыпали мелкие прорези, чтобы он мог видеть всё, что происходит снаружи. Ао нравилось, что сквозь них проникает свежий холодный воздух. Пахло снегом и кровью, и это было приятно. Ао знал, что двуногие резали тут друг друга уже давно, но запах крови всё ещё не выветрился. Ещё пахло лошадью, потом двуногих и железом от их доспехов. Эти запахи Ао терпеть не мог, хоть и привык к ним.
   Хозяйка ехала не спеша - заботилась о том, чтобы Ао не швыряло по сумке. Хозяйка любила Ао. Она даже не разозлилась после того, как Ао провинился в их прошлом доме.
   Наверное, потому, что Ао провинился впервые после того, как хозяйка убила Прежнего-Хозяина-со-Стеклом.
   И даже впервые с тех пор, как Великие из-за моря убили его самого.
   Ао не помнил, как это случилось. Помнил только, как проснулся новым - обязанным служить Хозяину-со-Стеклом, лишённым обоих тел. Он больше не мог оборачиваться в двуногого. Он больше вообще ничего не мог - только подчиняться и передавать Хозяину-со-Стеклом слова Великих. Говорить с ним их голосами.
   Сначала было очень больно. Ао выл от боли каждую ночь; за вечный вой Хозяин-со-Стеклом и дал ему имя. Ему снился лес, и мать с братьями, и горячая заячья кровь на зубах. Иногда Ао чувствовал лапы, хребет, хвост - так отчётливо, будто их никто не отнимал. Он забывал, что они уже сгнили там, во владениях Великих за морем. И ещё чаще Ао ощущал боль в позвонках шеи, которую перерубили по приказу Великих давным-давно.
   Но Хозяин-со-Стеклом был добр к Ао. У него были ласковые пальцы - тонкие и сильные, лучше, чем у хозяйки. И он не так часто, как она, обездвиживал Ао своими заклятиями. А в полнолуния даже выносил Ао на улицу и позволял смотреть на луну.
   А потом Хозяин-со-Стеклом остался в прошлом. Великие сказали, что он отступился от их Дела, а значит, должен понести кару. Они велели Ао служить хозяйке - а если они велели, то это справедливо.
   От хозяйки пахло совсем по-другому. Этот запах быстро стал родным - ещё быстрее, чем запах Хозяина-со-Стеклом, который почти никак не пах. Все его сородичи, двуногие-со-стеклом, почему-то пахли слабо.
   Хозяйка ехала молча, и до Ао доносился тяжёлый, тёмный запах её мыслей. Он не видел, но знал, что золотая коса бьёт хозяйку по спине. Это красиво. Многие двуногие считают её красивой.
   Наверное, в племени Ао хозяйку тоже звали бы красавицей - если бы она, конечно, умела оборачиваться. Не умея оборачиваться, она осталась бы уродиной среди сородичей Ао, несмотря на белую кожу и золотые волосы.
   "Я приказала тебе не бросаться на охрану, но тот человек не был из охраны, - терпеливо втолковывала Ао хозяйка, когда они остались одни. - То был чужак. Разве ты не видел, что на нём нет нашей формы и нашивки с птицей?"
   Ао грустно скулил. Конечно, он видел - не слепой же. Но хозяйка приказывала хранить тайну, не высовываться без надобности, вот он и не высовывался. Бедной хозяйке долго приходилось скрывать, что она владеет волшебством, потому Ао и предпочёл не показываться. И ещё потому, что чужака привёл двуногий из охраны - откуда же Ао мог знать, что хозяйке это не известно?
   Чужак украл любимую вещь хозяйки. Ао убьёт чужака, если встретит. Порвёт ему глотку или откусит вороватую руку. Ао пока не решил.
   Ао тряхнуло сильнее, и он понял, что лошадь встала. В прорезь он увидел большую ногу в сапоге, вдетую в стремя - один из двуногих, которые сопровождали хозяйку, подъехал ближе. За ним росли пушистые сосны; хвоей пахло под и над снегом. Ао любил запах хвои: он был немного похож на хозяйкин. И не любил этого двуногого за то, что он закрыл ему сосны.
   Запах двуногого Ао тоже уже знал. Он появился не так давно, в их прошлом доме, и сразу стал проводить много времени с хозяйкой. Куда больше, чем Ао (непонятно, с какой стати). Сначала Ао скалился и рычал на него, и продолжил бы это делать, если бы не трёпка от хозяйки. У двуногого был тихий красивый голос; он пах какими-то пряными травами, и дурманящим зельем, которое хозяйка называет вином, и - немного - больной, жидкой кровью. Ао уже разъяснили, что двуногий владеет волшебством и пришёл помогать хозяйке. Великие, пробуждаясь в голове Ао, повторяли, что благоволят ему. Значит, Ао должен его полюбить.
   Но пока у него не получалось. Даже у чужака-вора запах был приятнее.
   - Он здесь, Ваше величество, - сказал хозяйке двуногий с красивым голосом. - За теми деревьями. Скорее всего, не хочет выходить, пока нас так много.
   - Хорошо, - ответила хозяйка и поправила сумку на седле. Проверяла, как там Ао. Через ткань он благодарно ткнулся носом ей в ладонь. - Оставьте нас втроём и подождите на опушке бора. Двур Линтьель переведёт для меня слова нашего гостя.
   - Но, моя госпожа... - нерешительно начал кто-то из двуногих в железе. От него разило страхом: боится того, с приятным голосом. - Ты уверена? Он может быть опасен.
   - Выполнять, - холодным, как лёд, голосом сказала хозяйка. Послышался топот лошадей, хруст снега, и запах железа стал удаляться. Ао вздохнул с облегчением.
   - Вон там. Я вижу его, - приблизившись, зашептал двуногий. Ао оскалился: никто, по его мнению, не имел права быть так близко к хозяйке. Он мог спустить это лишь её глупому мужу и его глупому брату-воину. И ещё, естественно, Хозяину-со-Стеклом - раньше.
   Сам Ао не успел найти себе жену в племени - его убили раньше, скорее волчонком, чем мужчиной; но он знал, что даже для двуногих узы между супругами святы. А брат-воин был всего-навсего ещё одним мужем хозяйки. У сородичей Ао это немыслимо, а у двуногих - сплошь и рядом, что же поделать...
   - Он верхом? - спросила хозяйка.
   - Конечно, - по голосу двуногого было слышно, что он улыбается. - Он же из Шайальдэ... Вы привезли волка?
   - Ао здесь, - сказала хозяйка. Ао нравилось слышать, как она произносит его имя. И ещё его радовало, что запах хозяйки не менялся рядом со сладкоголосым двуногим так, как менялся время от времени. Тот запах, который исходил от неё, когда она думала о Хозяине-со-Стеклом, или говорила о нём, или сидела с той серебряной вещью, что похитил чужак, - тот запах Ао ни с чем бы не спутал.
   - Это правильно, - одобрил двуногий - с таким достоинством, будто не был слугой хозяйки, как и все здесь. - Помните, мы договаривались...
   - Да, в случае несогласия он будет убит, Линтьель, - раздражённо сказала хозяйка. - Не нужно повторять мне одно и то же. Я не девочка.
   Ао возликовал: наконец-то она погладила его против шерсти!.. Нога в стремени нервно дрогнула.
   - Конечно, моя госпожа. Я прошу прощения... Кажется, он едет сюда.
   Действительно, запах изменился. Хруст снега был совсем тихим, но лошадьми завоняло так, точно в бор пригнали целый табун, и Ао злобно оскалился. Хозяйка наклонилась и подвинула сумку так, чтобы ему было видно сквозь прорези.
   Славная хозяйка. Её приказы всегда просты, не то что у Хозяина-со-Стеклом. Вот и этот был прост: убить чужака по её команде. Если команды не будет - сидеть тихо. Ао был горд, что она доверяет ему больше, чем двуногому со сладким голосом. Наверное, хочет в случае чего представить дело так, словно чужака загрызли обычные волки. Хозяйка умна.
   Чужой двуногий выехал из-за сосен. В седле он сидел так, что казался сросшимся с лошадью; это напомнило Ао кентавров - туманное, далёкое-предалёкое воспоминание, похожее на сон. Несколько раз они зачем-то приходили в его племя. Гордые и странные.
   Чужой двуногий пах необычно, но не противно - ветром, и разнотравьем, и кислым молоком; запах лошадей, однако, перебивал всё. Он был маленького роста, поджарый и жилистый, смуглый. Немного похожий на родичей Ао, когда они меняли облик. Ао стало так тоскливо, что он чуть не завыл, но потом вспомнил приказ хозяйки. Он должен молчать.
   На ногах чужака вместо штанов были намотаны какие-то тёмные тряпки; голое тело прикрывала только овчинная безрукавка, а гладко выбритую голову - совсем ничего. Ао впервые видел двуногого, который так нелепо одет. Даже балахоны двуногих-со-стеклом не выглядели настолько смешно. И неужели он не мёрзнет, когда даже хозяйка кутается в плащ на меху и прячет ладони в муфте? У двуногих ведь нет шерсти, чтобы сносить холода.
   Чужак был один. Подъехав на расстояние в пару прыжков, он остановил лошадь - без единого движения или звука. Не кланялся и смотрел на хозяйку в упор. Ао это не понравилось: так смотрят на того, с кем не прочь вступить в схватку.
   - Поприветствуйте его, Линтьель, - вполголоса попросила хозяйка; от неё пахло настороженностью. - И спросите его имя.
   Сладкоголосый двуногий повиновался и, не сходя с седла, выкрикнул несколько слов. Ао никогда не слышал более уродливого языка, даже среди двуногих. Какое-то булькающее рычание, громоздкое и длинное. Чужак откликнулся ещё более долгой фразой.
   - Его зовут Ургр Левша, сын Одхи, - сказал двуногий. Он немного проехал вперёд, и теперь Ао видел его бледное встревоженное лицо под чёрными волосами. - Первый Всадник, Владыка Стойбищ, избрал его послом Шайальдэ. И он говорит, что... - двуногий замялся.
   - Да?.. - поторопила хозяйка.
   - Что не здоровается с ведьмами, - закончил он.
   Потянулось молчание. Лошадь чужака замерла на заснеженной поляне - такая же неподвижная, как её хозяин. Они оба точно ждали чего-то, но расслабленно; страхом от них не пахло, и, кажется, хозяйка тоже это чувствовала. И её это явно не устраивало.
   - Одха - это ведь женское имя? - вдруг спросила хозяйка.
   - Да, моя госпожа, - слегка удивившись, ответил двуногий. - В Шайальдэ передают родовое имя по женской линии... Они очень почитают матерей и бабушек. По крайней мере, я именно так помню это со своих... поездок туда.
   - Поездок для лорда Заэру, я знаю, - раздражённо сказала хозяйка. - Можете не делать паузу всякий раз, как вспоминаете об этом. Все ошибаются.
   Двуногий молча поклонился. Диковинный, горьковатый запах теперь исходил от него - смесь желания и ненависти. Ао не знал, которого из этих запахов хозяйке надо опасаться сильнее.
   То, что было сказано о женских именах, не изумляло Ао. В племени тоже почитали Эйу - Праматерь всего живого с тысячью лиц, хвостов и когтей. Старики говорили, что когда-то она пришла из другого мира, чтобы выносить и родить здесь их предков.
   - Спросите, откуда в нём такое презрение к женщинам, владеющим магией, - спокойно продолжала хозяйка. - И нет ли в степях Шайальдэ почитаемых ведуний, что общаются с духами и их главной богиней.
   - Госпожа, я не знаю, стоит ли...
   - Выполняйте.
   Двуногий выговорил новую рычаще-горловую фразу. Чужак сразу ответил, немного повысив голос.
   - Он говорит, что это другое, Ваше величество, - (забывшись, двуногий иногда обращался к хозяйке с чужеземным титулом). - Что у них женщины рожают и кормят детей, готовят еду и радуют глаз мужчин, а не ведут войны. А их ведуньи исцеляют болезни, а не насылают их, - карие глаза двуного полыхнули злостью. - Госпожа, за эту дерзость...
   - Переводите и не отвлекайтесь, Линтьель. Спросите, почему же он тогда приехал на мой зов.
   - Потому что хочет получить обещанное, - выслушав ответ, сказал двуногий. Его гибкие, затянутые в перчатку пальцы скрылись под плащом; Ао знал, что он теребит рукоятку кинжала. - Он говорит, что его народ потерял надежду. Что Чёрная Немочь никого не щадит и выкашивает лучших всадников. Что она забрала его отца и мать, и двух жён, и сына-первенца... И сестру, которая плясала в рассветы, приветствуя солнце... Кажется, так, Ваше величество, но я не знаю, что это значит.
   - Что-то важное, надо полагать, - задумчиво протянула хозяйка. Ао чувствовал, что она смотрит прямо в скуластое, застывшее от отчаяния лицо чужака.
   - Да, должно быть. Он сказал, что это навлекло несчастье на его семью... И, Ваше величество...
   - Да? Передавайте всё, что поняли.
   - Всё Шайальдэ ненавидит северную ведьму, говорит он, - с усилием процедил двуногий и крепче стиснул кинжал. - Они думают, что Немочь наслали на Обетованное Вы своим колдовством и... те, кому Вы служите.
   - Как он назвал меня, Линтьель? - совершенно ровным тоном уточнила хозяйка, глядя только на чужака. - Не ведьмой, верно? Это было другое слово.
   Двуногий опустил голову, и отросшие чёрные прядки закрыли ему лицо. Щёки покраснели, как ткань дорогого плаща.
   - Блудливой девкой, моя госпожа.
   - Что ж, - помедлив, сказала хозяйка. От неё запахло злым смехом и немного - грустью. Почти как рядом с братом мужа и старым большим королём. - Скажите, что настают иногда и такие времена, когда приходится принимать помощь от блудливых девок. И поинтересуйтесь, почему его прозвали Левшой.
   Выслушав перевод, чужак вместо ответа поднял и показал правую руку. От него разило стыдом и застарелой болью. Ао лишь сейчас увидел, что кисть руки высохла, будто ветка мёртвого дерева - одни кости, обтянутые сморщенной жёлтой кожей. А выше, на сгибе локтя - следы сошедших чёрных пятен.
   - Он пережил Чёрную Немочь, один из немногих, - сглотнув слюну, сказал двуногий. - Духи и Богиня-Мать спасли его, но в обмен забрали правую руку ... Он говорит, что Шайальдэ неоткуда больше ждать помощи. Что вечное проклятие ждёт Вас и Ваших людей, если Вы подведёте их.
   - Это честная сделка, - мелодично произнесла хозяйка и шевельнулась. Ао почувствовал, как её рука скользнула к шее - к флакончику на тонкой цепочке, который она очень давно прятала. Послышался тихий звяк; раскосые глаза чужака расширились, и от него запахло алчностью. - Одно в обмен на другое. Вот оно, лекарство от Немочи. Единственное противоядие, рецепт которого мне сообщили господа из-за моря, лучшие волшебники в нашем мире. Всё, как я и обещала. Я расскажу, как изготовить его, если и Шайальдэ выполнит свою часть договора. Первый Всадник согласен на мои условия?
   На этот раз чужак долго молчал. Запахи вокруг него клубились удушливым облаком - Ао давно не встречал такую смесь страха, злобы, надежды, отчаяния и громадного, многодневного горя... Он испуганно прижал уши.
   Скрипнув зубами от бессильной ярости, чужак внезапно ударил пятками лошадь; та громко заржала и вскинулась на дыбы, перебирая копытами. Сладкоголосый двуногий, видимо, подумал о том же, о чём Ао, и ринулся чужаку наперерез, прикрывая хозяйку собой. Но в этом не было необходимости: тяжело дыша, двуногий с обритой головой всего лишь проехал пару шагов в сторону и вцепился здоровой рукой в красноватый сосновый ствол. Ао чувствовал, что перед глазами чужака стоит пелена от стыда и жажды крови.
   - Да, - как бы не веря своим ушам, вскоре выдохнул двуногий-переводчик. - Да!.. Всё как Вы просили... Степное войско ударит по Кезорре, если кезоррианские Правители поддержат короля Абиальда. Ударит по Вашему приказу. Первый Всадник согласен, моя госпожа!..
  
   ГЛАВА VIII
   Долина Отражений
  
   Сотни золотистых огоньков - маленьких и круглых, издали похожих на светлячков - парили в воздухе, и их отражения множились в зеркалах. "Свечки" - так зовут их некоторые в Долине. "Свечки" часто зажигают, когда творят целительную магию.
   Беззеркальные простолюдины иногда встречают их - в лесах, на болотах. И верят, что они отгоняют злых духов.
   Нитлот, разумеется, не верил в злых духов. Зато знал кое-что о духах Порядка и демонах Хаоса. И предпочёл бы, честно говоря, остаться на другом уровне осведомлённости.
   Интересно, Соуш тоже верит в "свечки"?.. Хорошо ему, если да.
   Нитлот шёл по зеркальным коридорам Меи-Зеешни, и только врождённое чутьё Отражения подсказывало ему, куда шагнуть в следующий момент. Зеркала злорадно ловили его облик - бледный, сутулый, с синяками под глазами и бесцветными редкими прядями. Но даже собственное уродство сейчас мало трогало Нитлота - пожалуй, ещё меньше, чем всегда. Очень уж тяжёлые пришли времена, и их тяжесть давила ему на плечи.
   Из глубины Меи-Зеешни доносились вибрации волшебства и еле уловимый травяной запах. Нитлот шёл в особое место - небольшую комнату, построенную над древним очагом Силы. Любая магия работала в ней намного мощнее и чётче; это помогало, но и требовало большой ответственности, так что пускали туда не всех. Беззеркальных учеников - никогда.
   Комната вообще использовалась крайне редко. Обычно - когда требовалась помощь Старшим. И ещё когда Старшие готовились к переходу в Мир-за-стеклом.
   Честно говоря, Нитлот до сих пор не понял, к какой из этих категорий относится их случай.
   Он скорчил гримасу, пытаясь прогнать крамольную мысль. Невозможно, чтобы Старший сам решил уйти и бросить Долину в такое время. Зная, что Хаос теперь на пороге Обетованного. Нитлот никогда не был особенно близок со Старшим (ладно, ладно, тот просто не подпускал его ближе...), но всегда верил в него. Воля Старшего была твёрже алмазов для резки стекла. Он не поступил бы так с ними.
   "А если он всё-таки испугался?" - тоненько, со смешком шепнуло что-то в воздухе, когда Нитлот подходил к очередному повороту. Магия Меи-Зеешни, в числе прочего, имела свойство обнажать потаённые мысли и страхи...
   "Он не испугался, - без слов ответил Нитлот, усиливая блок на своём сознании. - Он действительно болен. Он стар, и силы покидают его. Вот я бы испугался, но нечего мерить других по себе".
   Чуть раньше Нитлот ни за что бы не задумался о собственном страхе. Однако он и сейчас не придал этому особого значения. Он изменился, вот и всё.
   Да, всё меняется - это, наверное, главная мысль, которой обучают в Долине. Мысль, которую Нитлот совсем недавно принял полностью. После недель в Домике-на-Дубе и увиденного в Зеркале Теней он стал как-то тише и задумчивее. Злобное стремление вечно критиковать окружающих поблёкло, да и копаться в старых обидах теперь просто не было времени. Всё меняется - а ему всегда не хватало этой изменчивости. Готовности принимать немыслимое и заглядывать туда, куда никто не пытался. Того, что делает смертных похожими на моря.
   Того, что было в Фиенни, Ниамор... И в Альене. Особенно в Альене.
   И всё же то, что Нитлот узнал о смерти Фаэнто и прочем, нисколько не облегчило жизнь - скорее наоборот. Вопросы множились с каждым днём, а ответов не прибавлялось. Нитлот привык знать, что хорошо, а что плохо, и весь этот туман по-прежнему пугал его.
   Возможно, Альен разобрался бы лучше - хотя кто его знает, Альена... Нитлот вздохнул. Таких всё-таки нельзя пускать к власти, а Долине сейчас нужен сильный вожак. Без Старшего Долина - точно отара упрямых овец без пастуха. Все блеют о своём, тянут в свою сторону, и никто не способен договориться.
   "Всё оттого, что мы эгоисты, - грустно признал Нитлот, нащупывая наконец ручку в круглой стеклянной двери. - Старые, испорченные эгоисты, несмотря на всю нашу магию. Нам всем ещё учиться и учиться у таких, как Соуш".
   И тут же ему стало смешно. Немой, полуграмотный крестьянин - пример для зеркального народа... Один вывод безумнее другого.
   А теперь, когда Альсунг захватил Ти'арг, им как никогда необходим разум. Это, конечно, не касалось бы Долины, если бы...
   - ...Если бы Альсунгом не правила ученица Фиенни, которой помыкают тауриллиан, - произнёс музыкальный женский голос, как только Нитлот вошёл в комнату. Он с досадой вздохнул: в Долине не так уж много тех, кто способен без спроса пролезть к нему в голову. Но Верховная жрица, конечно, среди них.
   - Здравствуй, Наилил, - сказал он, делая пару шагов. "Свечки" здесь кружили повсюду, но пол был так матово чёрен, что даже не отражал их блеска. - Я пришёл проведать Старшего.
   Наилил стояла на коленях возле Старшего, подновляя светящиеся охранные знаки вокруг него. Старший лежал прямо на полу, и его с ног до головы окутывали золотистые нити целительной магии - гудящие, пропитывающие кожу и кости. Сквозь свечение Нитлот едва разглядел знакомый морщинистый профиль с орлиным носом и плотно закрытые глаза. Старший был высоким, очень крепким мужчиной - вопреки впечатляющему возрасту, - поэтому раскинулся почти во всю длину маленькой комнатки. Нитлот с болью смотрел на длиннопалые руки, сложенные поверх линий пентаграммы.
   Казалось, он просто спит и скоро проснётся - спокойный и уверенный, как обычно. Парой чеканных фраз развеет все сомнения Нитлота, прихлёбывая свой любимый ромашковый чай.
   Нитлот с детства ненавидел ромашковый чай. И когда-то очень боялся Старшего.
   - Ему не лучше и не хуже, - сказала Наилил, стряхивая с пальцев золотистые искры. Выглядела она как женщина средних лет, хотя была не намного моложе Старшего. Нитлот знал её молчаливой и степенной - как и подобает жрице, служительнице зеркал. Тёмные с проседью волосы сползали до самых пяток, прикрытых простым балахоном; в них, как положено, покачивались древесные ветви. Мельком Нитлот удивился: и почему они не мешают ей работать?.. - Он покидает нас.
   Нитлот не стал спорить. Наилил искусная целительница - ей виднее, и нечего растить в других напрасную надежду... Но всё-таки, всё-таки ему хотелось бы, чтобы сейчас она солгала или ошиблась.
   - Он не очнётся до конца зимы? - спросил Нитлот, делая ещё пару шагов к неподвижному старому телу. Наилил покачала головой, спокойно наблюдая за ним. Она, казалось, совсем не удивилась его приходу. - Хотя бы до тех пор, пока королева Хелт не нападёт на Дорелию?
   - Никто не знает, - отозвалась Наилил, пальцем босой ноги подправляя штрих в одном из символов. - Но, я думаю, вряд ли. Он хотел этого. Хотел уснуть и уйти.
   У Нитлота упало сердце. Звучало это довольно неоднозначно, но... Наилил не была женой старика (он вообще всегда был один - или предпочитал создавать такую иллюзию), однако отношения между Старшим и Верховной Жрицей - неизбежно особые. Если она так уверенно говорит об этом, то, скорее всего, так и есть.
   - И... когда? - выдавил Нитлот, облизав пересохшие губы. Наилил пожала плечами.
   - Пока в нём держится жизнь, ничего нельзя сказать наверняка. Болезнь подстерегла его из-за его же выбора. Мы можем лишь ждать.
   Ждать, вечно ждать... Проклятая медлительность Долины. О каком ожидании речь, когда весь мир под угрозой?!
   - Я знаю, ты рвёшься в бой с Альсунгом, - сказала Наилил, снова тихонько прочтя его мысли. - Поверь, не ты один. Но мы не можем поступать необдуманно. Всему своё время.
   Нитлот вздохнул. Ему бы хоть чуть-чуть этого счастливого фатализма...
   - Тебе ведь известно, что случилось с мастером Фаэнто?
   Наилил склонила голову и в скорбном жесте прижала руки к груди.
   - Это всем известно. Я верю, что он обрёл покой в Мире-за-стеклом.
   - Я просматривал его записи после того, как их нашёл Мервит, - это признание далось нелегко: Нитлот пока ни с кем не говорил об этом так прямо... Кроме Соуша, конечно - но Соуш не в счёт. - И другие его зеркала.
   - Да, Мервит попросил тебя. Я слышала об этом.
   - Ничего не скрыть от тебя, мудрейшая, - усмехнулся уязвлённый Нитлот. Можно подумать, без просьб Мервита он не поступил бы так же. - Я обращался и к тому, что есть в наших хранилищах. И не нашёл почти ни одного точного слова о тех, кому Фаэнто когда-то служил и кого Хелт хочет привести в Обетованное. Ничего, кроме легенд и намёков.
   - Прошло не одно тысячелетие с тех пор, как заточили тауриллиан, - ровным тоном отозвалась Наилил - и вновь склонилась над Старшим. - Естественно, что у нас ничего не осталось.
   Нитлот ощутил глухое раздражение. Она так безмятежно рассуждает о тауриллиан и магической древности, будто это знает каждый ребёнок. Зачем тогда Мервит велел ему проделать всю эту огромную работу - чтобы книжный червь не мешался под ногами? Они что, издеваются над ним?!
   - Значит, это не новость для тебя.
   - Тауриллиан? Конечно, нет, - Наилил слабо улыбнулась. - Мы читали одни и те же книги, мастер Нитлот, но ты не читал между строк. Все наши знания корнями уходят в эти легенды. Вся наша магия берёт в них начало - а магия беззеркальных и подавно.
   - И ты знаешь, что именно они делали? - настаивал Нитлот, подавляя нарастающий страх. Ему хотелось, чтобы Старший слышал их сейчас и вставил своё слово. - Им не требовалось даже усилий для того, во что мы вкладываем годы! Абсолютный контроль над материей, совершенный разум и бессмертная плоть - вот чем они были! Это же... Это...
   - Свобода? - с тонкой усмешкой спросила Наилил.
   - Беззаконие! - прошипел Нитлот, уже не заботясь о вежливости. - Анархия сродни той, что допустил Альен, только в сотни раз хуже... Это прямой контракт с Цитаделью Хаоса, грабёж всех источников Силы! "Долина призвана хранить баланс, она избегает как чистого Порядка, так и чистого Хаоса" - разве не так учили всех нас? Тауриллиан продались Хаосу, голимому Хаосу, мудрейшая, это ведь гибель...
   Наилил взмахнула широким рукавом, усиливая защитное поле над головой Старшего, и кротко сказала:
   - Ты так бушуешь, мастер Нитлот, точно я спорю с тобой... Ты совершенно прав. Это был чистый Хаос, и он грозит Обетованному, если тауриллиан вернутся. Но я не вижу в этом большой беды.
   Вот это было уже чересчур: из груди у Нитлота будто вышибли воздух. Он попятился.
   - Не видишь беды?.. Боюсь, я не... Мудрейшая, я не понимаю. Каждому из них хватило бы щелчка пальцев, чтобы в щепки разнести полмира, одного усилия воли...
   - Но почему-то они не сделали этого, верно? - жрица приподняла тонкие брови. - Возможно, потому, что были умнее нас?.. Ты боишься за беззеркальных, мастер Нитлот, я это вижу...
   - Ерунда, я боюсь за всё живое, - резко возразил Нитлот. - Мы не имеем права оставаться в стороне...
   - ...ты боишься за беззеркальных, - невозмутимо продолжила Наилил. - И я понимаю тебя. Им и правда, скорее всего, не выжить в случае победы Хелт и тауриллиан. Такая лавина магии их сметёт. Быть рабами, мясом для войн и игрушками бессмертных - вот лучшее, на что они могут рассчитывать. Но это коснётся их одних, мастер Нитлот. Не нас и не тех магических созданий, что остались на западе, за океаном, вместе с тауриллиан. И даже не агхов, ибо их когда-то тоже породила магия, разве что особого рода.
   Нитлот сделал ещё один шаг назад. Он не верил в то, что слышал, не хотел верить; но ровный, низкий голос обволакивал, проникал в мозг вместе с золотистым светом, хрупко трепещущим на зеркалах... Он смотрел в мудрые серые глаза - и кощунство слов терялось, казалось пустыми домыслами книжника и педанта. Ничего кощунственного нет во власти и чистой силе - так говорил этот взгляд, и невозможно было противоречить ему.
   - Наилил, я...
   - Тауриллиан - наши учителя, мастер Нитлот, - почти прошептала женщина, закрывшись тёмными волосами. - Наши утраченные боги. Он тоже знал это, - она благоговейно кивнула на Старшего. - Он говорил мне. Тебе, наверное, это кажется безумием, но я не вижу ничего преступного в том, что мастер Фаэнто установил с ними связь. Он просто решился на то, о чём многие только думали.
   - И ты... вы... - Нитлот не знал, какие слова подобрать. Наилил дала понять, что у неё есть единомышленники; это угнетало, пожалуй, сильнее всего. - Вы готовы пожертвовать толпами беззеркальных? Просто отдать их в пищу своим... богам? В том числе и... - на языке у него вертелось имя Альена; потом Нитлот вспомнил, что ему как раз вряд ли что-то грозит, как открывшему разрыв. Тогда перед глазами встал Соуш - его круглая голова, огромные неуклюжие ступни, восторженное мычание при взгляде на кокетку Индрис... Нет, такие, как Соуш, не станут аргументом для Наилил. Для неё их просто не существует. - В том числе и наших учеников? Или их вы пощадите?
   Наилил долго молчала; золотые всполохи магии плясали вокруг неё. Потом наклонилась и коснулась лба Старшего невесомым поцелуем; одна из веток едва его не царапнула.
   - Это всё ради магии, мастер Нитлот. Ради той Силы, которой мы наполнены и которой служим. Не следует забывать о ней в угоду... личным привязанностям.
   Личным привязанностям?..
   Нитлот не ответил. Он понятия не имел, что ответить на это. Развернулся и двинулся к дверце.
   - На имя Старшего сегодня утром пришло два послания, - воскликнула Наилил ему вдогонку. - Одно из Энтора, другое из Гха'а. Думаю, оба будут тебе интересны.
   Нитлот остановился, стиснув зубы. И почему бы не сказать об этом сразу? О, женщины!..
   Из Гха'а - должно быть, об Альене; страшно даже предполагать, что там. А из Энтора... Неужели король Абиальд всё-таки перешагнул через гордость, чтобы попросить их помощи?
   - Спасибо, мудрейшая. Обязательно попрошу их у Мервита, - сухо пообещал он.

***

   Тем же вечером Нитлот сидел в трапезной, вяло ковыряясь в своей тарелке. Сегодня дежурство по кухне выпало кому-то из старших учеников, довольно нерадивых, поэтому на ужин были лишь плохо проваренные бобы и хлеб с вареньем. Варенье, правда, оказалось вишнёвое (не так давно Нитлот с удивлением обнаружил, что оно ему нравится: раньше он вообще редко задумывался о еде), но и оно не скрашивало мрачного впечатления от бобов - и от того, что сообщил ему Мервит.
   Мало кто ужинал так рано: в Долине многие предпочитали ночной образ жизни. Однако из-за холодов народу набралось достаточно, и большой зал с низким потолком наполняли приглушённые разговоры. За отдельным столом сидели зажатые младшие ученики - беззеркальные подростки не старше лет четырнадцати-пятнадцати. Сегодня они особенно притихли, как будто чувствовали, что грядёт ещё много дурных вестей. Время от времени кто-нибудь заходил с улицы и, стряхивая снег с балахона, с дрожью плёлся за своей порцией.
   Зима пришла немилосердная; возможно, хоть это остановит альсунгцев. Хотя с какой стати, если льды для них - родная стихия...
   Нитлот вздохнул и отложил вилку. Вокруг сидели в основном парами или маленькими группками, но он был, как всегда, один: после возвращения все быстро потеряли к нему интерес, и даже Соуш, пожалуй, пользовался большей популярностью... Ещё бы, какая экзотика: настоящий ти'аргский крестьянин, да ещё и без Дара.
   На месте у окошка, через два стола от Нитлота, сидел Тейор в компании двух юных учениц и что-то вещал, сверкая белозубой улыбкой. Вязь миншийских татуировок у него на руках то показывалась, то вновь пряталась под одеждой. Девушки ловили каждое слово, приоткрыв рты. Нитлота это и смешило, и почему-то раздражало.
   Некстати он вспомнил, что обычно за тем столом сидел Альен. Вместе с Фиенни, разумеется. И Ниамор всегда предпочитала обедать в другое время...
   Поморщившись, Нитлот вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, чтобы ещё раз перечитать длинное письмо на дорелийском. Мервит, конечно, аккуратностью никогда не отличался, но то, что он успел за пару часов хранения так измять письмо государственной важности, покоробило Нитлота. Когда он пришёл к нему в дом, седогривый изобретатель корпел над очередной хитроумной лупой - как он объяснил, для тех целителей, что составляют лекарства Старшему. Нитлот, впрочем, не доверял такой мотивации: в глазах Мервита горел азарт, вызванный скорее самой работой, чем желанием помочь.
   В ответ на просьбу Нитлота Мервит только махнул рукой куда-то в угол, на гору цветных булыжников, заменявших стол, - забирай, мол. Даже не поинтересовался, зачем ему письма.
   Под письмом от агхов стояли подписи вождей всех трёх кланов Гха'а, и принесла его маленькая почтовая птица. Нитлот давно не прикасался к гномьим рунам, так что пришлось покорпеть над словарём. Результаты его не обрадовали: агхи, конечно же, не поладили с Альеном, и разрыва он в их горах, разумеется, не нашёл. Послание было коротким, полным оскорблённой злости: каждый угловатый значок на толстом пергаменте точно выносил приговор. "Шарлатан", "колдун" и даже "убийца" - как агхи только не окрестили Альена, ухитрившись при этом ни разу не прибегнуть к имени. Никакой помощи, как следовало из письма, Альен им не оказал, а только подло похитил какие-то "древние знания" и сбежал, попутно убив "лучшего ювелира из клана Белой горы". С ним вместе ушёл "отступник и предатель, навеки отлучённый от нашего народа" - Бадвагур, сын Котра; его имя Нитлот запомнил ещё из прощальной записки Альена, которую нечаянно выучил наизусть.
   Вспомнив то письмо, Нитлот снова вздохнул и с горя намазал вареньем второй ломоть. Он сильно подозревал, что всё несколько сложнее, чем описали вожди. Альен, конечно, тот ещё негодяй и абсолютный безумец, но далеко не идиот. Вряд ли он убил кого-то не ради самозащиты - и вряд ли вообще вёл себя неподобающе. Он хорошо умел вписываться в чужую среду, когда это требовалось.
   Намного больше Нитлота интересовало, куда делся Альен после Старых гор. Вернулся в Ти'арг? Ушёл в Альсунг, по ложному следу магии Хелт? Или всё-таки нашёл разрыв где-то ещё и сейчас на пути туда?
   "А если он узнал о тауриллиан?" - тоскливо спросил себя Нитлот, невидящим взглядом сверля изящные дорелийские буквы. Неизвестно как, но ведь мог узнать?.. Есть ли надежда, что тогда он сдержит своё слово?
   Старые глаза Наилил - точно небо в грозовых тучах. Её взвешенные и жестокие слова... Нет, Альен не похож на неё. Он устоит перед искушением. Он ведь и сам беззеркальный, в конце концов.
   По крайней мере, Нитлот очень хотел в это верить.
   Но агхи уже не успели передать Альену правду о смерти Фаэнто - и теперь едва ли захотят это сделать. Значит, он по-прежнему терзает себя и других.
   К тому же Ти'арг взят, и его родовой замок тоже... Прикрыв глаза, Нитлот лишь на минуту представил, что творится сейчас в этой странной голове - и вздрогнул.
   Нечего думать ещё и об этом. Что бы ни случилось с Альеном, зеркала свидетели, ему поделом.
   Решительно надкусив хлеб с вареньем, Нитлот разложил на коленях второе письмо.
   Послание из Дорелии привёз гонец - и сразу уехал, будто смертельно напуганный. Нитлот не знал, вызван страх содержанием письма, подбирающейся войной или самой Долиной.
   Не так уж и важно это, наверное... Взгляд Нитлота рассеянно цеплялся за слова, выведенные уверенной и властной рукой. "С выражениями признательности...", "тяжёлые времена...", "неизвестная болезнь...", "вымирают целые деревни...", "иначе останемся беспомощны..." И крупная подпись: лорд Дагал Заэру, от имени его величества короля Абиальда.
   Нитлот устало потёр глаза. Почему-то он был уверен, что король Абиальд понятия не имеет об этом письме. Он никогда не видел короля лично, но, судя по слухам и рассказам бывавших в Энторе Отражений, гордыня, страх перед магией и банальная глупость не дали бы ему поступить так. А лорд Заэру всегда был слишком независим.
   На плечо Нитлоту с размаху опустилась тяжёлая ладонь; он вздрогнул от неожиданности.
   - Ну, добрый вечер, Зануда. Даже в трапезной читаешь?
   Нитлот поднял глаза; белозубо скалясь, над ним стоял Тейор. Он обогнул пару столов и приблизился бесшумно, как большая хищная кошка. От дрожащего света из очага под скулами скопились пятна теней.
   - Приходится, - сказал Нитлот и неохотно подвинулся. Когда Тейор сел, он с досадой понял, что не успеет свернуть письмо.
   - Деловая переписка или не совсем? - не церемонясь, Тейор отломил кусок хлеба от каравая Нитлота и обмакнул в его же варенье. А потом подмигнул.
   - Скорее уж деловая.
   - Да уж, чего ещё от тебя ожидать... - мгновенно уписав кусок, Тейор причмокнул и потянулся ещё за одним. Нитлот безрадостно заметил, что руки у него не первой чистоты. - Наш Зануда, как всегда, аскет, да? Мы тут думали, что ты хоть девушку найдёшь в своих разъездах... - он фыркнул от смеха. - А ты привёз только этого немого увальня.
   К печали Нитлота, как раз в тот момент мимо проходила Индрис. Она уже поужинала и вдоволь насплетничалась с кем-то из зеркальщиков, но теперь не могла не вмешаться.
   - Он совсем не увалень! - гортанно возмутилась она, грациозно присаживаясь с другой стороны. На Нитлота пахнуло медовым ароматическим маслом и ещё чем-то свежим - лимоном, кажется... Вот для кого точно не существует войны, хмуро подумал он и убрал письмо.
   - Не совсем подходящее время, чтобы обсуждать Соуша, - заметил он. - Я собирался идти.
   - Куда? Опять к своим книжкам, читать про тауриллиан? - Индрис положила Нитлоту на предплечье маленькую ладонь. Сквозь ткань балахона он почувствовал, какие острые у неё ногти - и с тысячей проклятий покраснел.
   - Да уж, в последнее время он даже ест не так чтобы часто, - кивнул Тейор, энергично уплетая очередной ломоть. - Корпеет и корпеет над текстами да зеркалами. Смотри, Зануда: не будешь есть и спать - станешь кем-нибудь вроде Альена. Тоже призовёшь к нам красивую тёмную магию, от которой гнилью разит за полмира.
   Нитлота передёрнуло. Индрис картинно вздохнула - как всегда, когда слышала имя Альена, - и убрала руку.
   - Сделай одолжение, не сравнивай меня с этим... - Нитлот осёкся. - И это совершенно не смешно, к твоему сведению.
   - Знаю, - Тейор слегка помрачнел, но не прекратил лакомиться. - Думаешь, я не догадался, что за письмо ты читал? Мервит сказал мне, что Абиальд всё-таки к нам обратился. Этого следовало ожидать.
   - Абиальд Дорелийский? - мелодичным шёпотом уточнила Индрис, придвинувшись ещё ближе. С проклятий на родном языке Нитлот мысленно перешёл к ти'аргским ругательствам. - У меня сейчас учится сынишка одного дорелийского лорда, вон тот очаровательный малыш, - она ткнула пальцем в стол учеников; "очаровательному малышу" на вид было не меньше семнадцати. - Его отец близок к придворным кругам. И он говорит, что Абиальд - просто безвольный дурак. Ценитель книг и искусства, который не знает собственное королевство. Если бы не лорд Заэру...
   - Вот именно, лорд Заэру, - вздохнул Нитлот. - Письмо написал он. Я думаю, без ведома короля. Мервит упоминал, что Дорелия заключила союз с Минши. Абиальд никогда бы не сделал ставку на нашу магию.
   - И всё же без магии Альсунг размажет их, точно вот это варенье по хлебу, - хищно усмехнулся Тейор, демонстрируя, как именно это произойдёт. - Как же они там дрожат, если соизволили признаться в своей слабости... Лорда за такое по головке не погладят.
   - И что ты решил? - спросила вдруг Индрис, рассеянно поправляя волосы. Нитлот не сразу сообразил, к нему ли она обращается.
   - Я?..
   - Ты, Зануда, - она ласково, но немного покровительственно улыбнулась ему. - Ты проводил Альена в путь, победил его умертвие, сражался с тенями из Хаоса... Теперь вот начитался о тауриллиан. Это уже твоя война, разве нет?
   Его война... У Нитлота почему-то пересохло в горле. Он не боевой маг и, тем более, не воин. Войны всегда вызывали у него отвращение, в особенности войны беззеркальных. Мерзкая, бессмысленная кровавая возня.
   Вот Ниамор всегда была зачарована рыцарством, даже училась худо-бедно владеть мечом... Может, не зря в Долине со смехом шептались, что природа ошиблась, сделав её женщиной, а его - мужчиной?
   - Я не Старший, - сказал Нитлот. Эта фраза, как и прежде, причиняла если не боль, то большие неудобства. - Его заменяет Мервит - ему и решать. Или, по крайней мере, Наилил.
   - Но Мервит всё-таки тоже не Старший, - задумчиво протянула Индрис, лениво потягиваясь. Нитлот заметил, что волосы у неё сегодня снова изменили оттенок и теперь отливают тёмно-зелёным. - А старый Регидрог, следующий по возрасту, заранее отказался от этой чести.
   - Откуда ты знаешь? - удивился Тейор. Для этого ему пришлось перегнуться через Нитлота; тот обречённо вздохнул.
   - От него самого, - смешок Индрис прозвучал легко, как серебряный колокольчик - но куда более порочно. - Он мой дядя, забыл?
   Нитлот сжал кулаки под столом - и понял, что не выдержит.
   - О бездна! Вы в открытую делите место Старшего так, будто он уже умер. Это отвратительно!
   - Э, какой чистоплюй... - хмыкнул Тейор. - Всем ясно, почему тебе это особенно не даёт покоя.
   - Я думаю не о власти, а вот об этом, - огрызнулся Нитлот, хлопнув себя по карману. На них уже с любопытством посматривали из-за соседних столов, так что он сбавил тон. - Пока Альен ищет разрыв, мы могли бы помочь Дорелии. Я считаю, что мы обязаны сделать это. И буду на этом настаивать - перед Мервитом или любым другим, кто станет Старшим.
   Тейор присвистнул, и они с Индрис выразительно переглянулись. Всего на секунду, но в голове Нитлота уже зароились подозрения. Когда живёшь в Долине, нужно быть начеку...
   Он осторожно прощупал их мысли. У обоих - пусто и глухо, конечно: чего ещё ожидать от мастеров? Прекрасные, гладкие стены защиты на сознании. Нитлот мог бы вломиться, но такая грубость вызвала бы большой скандал.
   - Размяк, размяк... Не обижайся, дружище, но странно слышать от тебя такие слова, - проговорил Тейор, промакивая салфеткой дрожащие в улыбке губы. - Ты же презираешь беззеркальных. Чуть ли не животными их считаешь. А поход в Дорелию - большой риск. Если Альен не закроет разрыв и проиграет тауриллиан, она обречена...
   - Но Альен не проиграет, - промурлыкала Индрис, победоносно сверкая глазами. - А сдерживая натиск Альсунга здесь, в Обетованном, мы выиграем для него время... Да и бросить бедняжек беззеркальных было бы подло. Я согласна с Занудой.
   До Нитлота запоздало дошло, что эта беседа - часть плана этих двоих, нечто вроде маленького заговора... Неожиданно, надо признать.
   Однако не всё удастся так, как они хотят... Явно не всё. Нитлоту не стать Старшим. Он мечтал об этом так долго, что время выпило из него всю надежду - дочиста слизало языком, испещрённым числами.
   Вопрос тут был даже не во власти: каждый из зеркального народа, по сути дела, волен поступать, как ему вздумается, если это не принесёт вреда Долине в целом. Личная воля свободна и свята. Но Старший - это вождь, кормчий, символ. Ядро, куда стягиваются потоки магии в Долине. Возможно, лишь функция - часто бесполезная, но воодушевляющая.
   Нитлот всегда хотел занять это место. Хотел вести за собой других. Он считал себя достойным и не сомневался, что принесёт Долине пользу. Хотя, что уж скрывать, соображения пользы для других обычно меньше всего руководили им... Он вспомнил Старшего, погружённого в сон в Меи-Зеешни, - и впервые почувствовал из-за прошлых мыслей стыд.
   - Я не утверждаю, что мне не важно, кто станет Старшим, - медленно выговорил он, не глядя ни на Тейора, ни на Индрис. Они оба внимательно прислушивались к нему - крайне непривычное ощущение. - Не утверждаю, что не хотел бы этого сам. Или что не буду завидовать. Но на первом месте сейчас действительно другое... - Нитлот помолчал, перебирая в уме главное. - Лорд Заэру пишет не только об угрозе Альсунга, а ещё и о болезни, что напала на них. Они зовут её Чёрной Немочью, и она явно магического происхождения... Наверное, ещё одно проявление Хаоса, который выпустил Альен. Беззеркальным не выстоять в одиночку.
   - Но они никогда не согласятся, Зануда, - тихо и серьёзно сказала Индрис. - Жрица Наилил, и зеркальщик Гиллер, и старая Кетлабат... И многие, многие ещё. Они хотят переждать войну, как мы делали всегда.
   - Вот только с этой войной так не получится, - вздохнул Тейор, катая по столу хлебный шарик. - Помню я Хелт - та ещё стерва, честно говоря... Если она связалась с тауриллиан, нам не отсидеться в тиши. Но их большинство, Зануда - тех, кто за Наилил. А Мервит, став Старшим, поступит, как велит большинство.
   Нитлот помолчал. Перед глазами у него встало укоризненное лицо Ниамор. А потом пояс, на котором она повесилась.
   Сестра любила Альена. Так уж вышло, и хватит это отрицать. А Альен никогда не делал то, чего хотело большинство - во вред ли, во благо...
   - Если понадобится, я пойду против Мервита и Наилил. Если понадобится - поеду в Дорелию один.
  
   ГЛАВА IX
   Кезорре, Ариссима
  
   Муза Ринцо была строптива и, несмотря на мягкость характера, подвержена вспышкам гнева. Эр Алья за годы брака с нею привык к этому и сносил бури, стойко отмалчиваясь или (в тяжёлых случаях) скрываясь в своём кабинете. Лауру (обычно - воплощение женственности и очарования) мог вывести из себя любой пустяк, особенно если накопились какие-то неполадки с картинами.
   Но такой суровой Ринцо не видел её уже давно.
   Он наклонился, грустно послушав свист пролетевшей над головой тарелки и потом - звон за спиной. Челла, по его предусмотрительной просьбе, не оставляла на видных местах бьющиеся предметы: и виантское стекло, и тончайший хрусталь из Маритты хранились на кухне, докуда Лауре бывало просто лень доходить. Так что тарелка была из жести.
   За ней последовали бронзовая статуэтка тигра, привезённая отцом Ринцо из Минши, коробочка игральных костей и надкушенное яблоко. Чтобы не наклоняться каждый раз, Ринцо терпеливо стоял в полусогнутом положении.
   В пояснице скопилась боль. Да, немолод он уже для таких развлечений...
   - Успокойся, радость очей моих! - взмолился эр Алья, глядя на покрасневшие от злости щёки Лауры. - В сотый раз прошу - дай мне всё объяснить...
   - Нечего здесь объяснять, я чудесно тебя поняла! - прошипела Лаура, с угрозой схватившись за погашенный светильник. - Ты приводишь к нам в дом дорелийскую девку и заявляешь, что она будет жить здесь - здесь, со мной под одной крышей!.. Если собрался обманывать меня, Ринцо, то для начала научись это делать, не позоря!
   Лаура занесла руку; тяжесть светильника явно была для неё чрезмерной. Ринцо вздохнул.
   - Ты сама выбирала его, помнишь, родная?
   - Кого? - ещё сильнее озлобилась Лаура.
   - Светильник, - решив воспользоваться секундой замешательства, Ринцо шагнул к жене и мягко отобрал изящную вещь в форме паруса. Поставил светильник на низкий столик и, взяв Лауру за оба запястья, осторожно усадил на софу. - Мы тогда ездили в столицу в мой выходной и обошли все лавочки на главной улице. Помнишь, как тебе понравилось?
   - Брось заговаривать мне зубы, Ринцо! - воскликнула Лаура, но уже не так уверенно. Она всё ещё тяжело дышала: грудь нервно вздымалась под натянутым жёлтым шёлком. - Я ни за что не соглашусь на это, никогда. Не понимаю, как тебе могло прийти в голову, что я соглашусь!..
   - Эта девушка - мне не любовница, - вновь отчеканил Ринцо - так спокойно, как только мог. За стеной раздалось приглушённое пение Челлы: кухарка убедилась, что ураган миновал. - Клянусь, что вчера вечером я впервые в жизни увидел её. Но ей больше некуда идти...
   Лаура всплеснула руками, и один из широких рукавов полоснул Ринцо по лицу.
   - Леди эи Заэру некуда идти?! Очень смешно, Ринцо. Видишь - я умираю от хохота!.. Если она - в самом деле та, за кого себя выдаёт, то у неё есть семья и толпы слуг в Дорелии!
   Ринцо вздохнул. Он и сам до конца не понимал, почему поверил рыжей чужестранке. Возможно, ир Пинто прав, и его рыцарство неуместно. Возможно - она обычная воровка или мошенница...
   Но чар Энчио, который много раз ездил в Энтор по дипломатическим делам, легко опознал Синну эи Заэру. Это и стало для Ринцо главным аргументом.
   Это - а ещё, пожалуй, её неприязнь к Линтьелю. Но при Лауре лучше даже не думать о подобном, не то что произносить.
   - Ей стыдно возвращаться к отцу. Она считает, что подвела его и... опозорена.
   - Опозорена? Моим братом? - на этот раз Лаура действительно рассмеялась - истерически заливистым смехом - и откинулась на подушки. - Самая забавная небылица, клянусь Мудрейшей!.. Да он прикоснуться бы побрезговал к девушке, сбежавшей из дома, будь она хоть прекраснее луны!
   Ринцо на всякий случай отодвинул лишние подушки на другой край софы. Пение Челлы стало увереннее.
   - Не знаю, радость моя. Ты, конечно, лучше знаешь Линтьеля, но сбежать-то она сбежала. Она леди и, вернувшись, очернит имя отца.
   - Какая принципиальность, - язвительно выдохнула Лаура. - А явиться в дом к незнакомому женатому эру показалось ей менее постыдным?
   - Она явилась к тебе, а не ко мне, - повторил Ринцо. - Как к единственному человеку, которого знает здесь, хотя бы понаслышке. К тебе - и ещё к Совету Правителей. Она хочет помочь в войне против Альсунга... Если Кезорре вступит в неё.
   "Лицемер, - с отвращением сказал он себе. - "Если"... Будто не знаешь, что всё уже решено".
   - Женщина - и помочь в войне? У них там в обычае лезть не в своё дело? - кипела Лаура. Ринцо не отпускал её руку, и постепенно тонкие смуглые пальцы прекратили вырываться. Он тактично не стал напоминать, что саму Лауру с её художествами большинство соседей в Ариссиме и бонз в столице считают именно "лезущей не в своё дело".
   За окнами догорал ещё один жаркий день. Золотистые солнечные лучи заливали беспорядок в гостиной. На полу трепетали занесённые ветром белые лепестки... Ринцо казалось, что он может чувствовать издали запах винограда, и раздольных полей, и поджидающей за углом лунной ночи. Ему вдруг остро захотелось подхватить Лауру на руки и унести её куда-нибудь далеко, прижав к груди - туда, где их не найдут ни суетные, завистливые Правители, ни война, ни угрозы Дома Агерлан.
   Где не будет зловещих слухов о предательстве Линтьеля - тех, которые вполне могут эти самые угрозы объяснить.
   - Просто выслушай её, хотя бы раз. Это всё, о чём я прошу.
   "Я у мельницы девушку встретил - на свою, бесталанный, беду-у..." - затянула Челла за стеной, энергично нарезая овощи. Лаура помолчала.
   - Хорошо, пусть приходит на ужин. Но это будет единственный раз: жить она здесь не может. Оплати ей, в конце концов, гостиницу в Вианте. Или... - она поморщилась. - Кто-нибудь из Совета согласится её приютить. Эр Даола, думаю, точно не будет против.

***

   Дорелийка пришла тем же вечером, когда алый шар солнца уже скрылся за горизонтом. Дневная духота отступила, и земля под ногами понемногу отпускала свой жар, прекрашая быть раскалённой. Меж кипарисами скопилась густая темень, а усики винограда на шпалерах казались теперь чёрными.
   Ринцо велел Челле зажечь перед домом два фонаря и достать самую старую бутылку вина, покрывшуюся ароматной пылью. Путём нехитрых подсчётов эр Алья вывел, что в указанный на этикетке год дед был его ровесником.
   Лаура сидела в гостиной, скрестив руки на груди, с лицом красивой мраморной статуи. Идти в столовую она решительно отказывалась - даже тогда, когда на дорожке у дверей раздались тихие шаги.
   Пальцы Лауры сегодня не были в следах от плохо отмытой краски, как обычно: весь день она не прикасалась к кистям. И не от дел или развлечений в Вианте, как это бывало раньше, а просто так. Ринцо это тревожило. Тревожила и её обида, и напряжённо-прямая спина, и эта странная вспышка ревности... Он мерил шагами лестницу и вдыхал ночной воздух, не в силах успокоиться.
   Раздался стук дверного молоточка. Побелевшие ноздри Лауры затрепетали, пальцы нервно сжались на жёлтом шёлке.
   - Эр Алья? - позвал голос с певучим дорелийским акцентом. Челла, громоздко переваливаясь, кинулась к дверям.
   Гостья вошла спокойно и уважительно, но всё с тем же достоинством. Ринцо, как человек, несколько лет проведший у власти, мог с одного взгляда оценить это. Горделивая осанка, никаких украшений, спокойно опущенные руки - и, конечно, факел рыжины на голове. Ринцо только сейчас заметил, что уголки глаз леди Заэру как-то по-лисьи, остро приподняты; похожее впечатление иногда возникало от глаз Лауры - если та была в хорошем настроении...
   - Я счастлива познакомиться с Вами, эра Алья, - по-кезорриански выговорила девушка, приседая перед Лаурой в реверансе; Ринцо знал, что многим дамам Вианты годами так ловко не даётся это простое движение. Лаура, снизу вверх глядя на высокую дорелийку, угрожающе улыбнулась.
   - Я тоже счастлива, чара Заэру, - сказала она, демонстративно опустив чужеземный титул. И, к досаде Ринцо, с ног до головы окинула девушку тем взглядом, который он в ней не любил, - взглядом женщины на другую женщину. Совершенно любую, за исключением матери и пары подруг. - Красивое платье. Вам очень к лицу зелёный.
   Гостья поблагодарила кивком. До Ринцо лишь сейчас дошло, что она уже в одежде, задрапированной на виантский манер, и в полупрозрачной вуали, прикрывающей плечи, шею и большую часть лица. Уж не ир ли Пинто постарался?..
   - Это не сравнится с изяществом Ваших картин, - заметила девушка, и Ринцо мысленно ей поаплодировал. Лаура, впрочем, явно не смягчилась. - Я видела два портрета и пейзаж в галерее при Дворце Правителей. Свет и тень просто великолепны.
   Лаура смотрела на девушку с враждебным прищуром, и в полумраке гостиной по её лицу скользили те самые тени. Ринцо, стоявшему между дам, казалось, что воздух скоро затрещит от напряжения; он поспешил пригласить их в столовую. Челла уже маячила там цветастым шаром: раскладывала закуски и хлеб с пряностями.
   Как хозяин дома, он предложил руку леди Синне; Лаура лишь сверкнула глазами. Пожатие девушки было менее напористым и более вкрадчивым, чем её. Ринцо почему-то стало неприятно; он спросил себя, с какой стати вообще заметил это.
   Разговор долго не завязывался, ели в молчании. Леди Синна хвалила то одно, то другое блюдо и пила много воды: не привыкла к острому. Лаура прохладным тоном задавала ничего не значащие вопросы о плавании, об энторском дворе, о боях в Хаэдране... Ринцо иногда вмешивался, пытаясь потактичнее направить беседу в нужное русло, но определённо не вписывался в их поединок.
   - И что же, альсунгцы действительно так страшны, как о них говорят? - спросила Лаура, ковыряя ложечкой желе. Ринцо отлично видел, что думает она совсем о другом, и мучился догадками.
   - Дорогая, по-моему, для леди Синны это не самые приятные воспоминания, - мягко сказал он. Однако дорелийка, одарив его своей лисьей улыбкой, лишь постучала ноготками по бокалу с вином.
   - Не нужно считать меня неженкой только потому, что я выросла в замке, эр Алья... Боюсь, они много хуже. Хотя... Что с них взять. Просто головорезы. Вот королева, что ведёт их... - она высокомерно вздёрнула бровь - в точности как Лаура - и Ринцо стало ещё больше не по себе.
   Он взглянул на тонкий профиль жены и вдруг ощутил знакомый жар, бьющий в голову: желание иногда находило на него приступами, будто болезнь. Но сейчас?.. Ринцо провёл рукой по лбу и с трудом восстановил дыхание.
   "Бред какой-то... Это всё вино".
   Мысленно он пожал Лауре руку - как пожимают старому другу. Почему-то в такие моменты он чувствовал вину перед ней.
   - И что же эта королева? - холодно спросила Лаура. - Я о ней наслышана, конечно... Та самая, которую, по-Вашему, собирался убить мой брат?
   Повисло неловкое молчание; выражение лица Синны, однако, не изменилось. Слышно было, как оглушительно верещат цикады в саду и топочется по дому Челла. Ринцо ощутил жалящий укол боли в груди - проклятое сердце, та самая болезнь, что сгубила отца... Главное - не показать Лауре: она сойдёт с ума от беспокойства.
   - Не собирался, - спокойно поправила дорелийка. - Мой отец приказал ему. Это был его долг.
   - Чушь! - оборвала Лаура, и жилка забилась на её золотистом виске. - Линтьель не убийца и не слуга Вашего отца. И он никогда не поднял бы руку на женщину. К тому же, - она опасно усмехнулась, - я и не знала, глупая, что таковы теперь методы Дорелии вести войну.
   - Лаура!.. - выдавил Ринцо молящим полушёпотом, но Синна опередила его:
   - Не мне рассуждать о методах его величества Абиальда - да продлят боги его дни! - но методы моего отца мне известны, - она выдержала паузу, и взгляды - тёмно-карий с угольно-чёрным - скрестились через стол, как мечи в поединке. - Ваш брат служил ему по доброй воле - как менестрель и волшебник... И Коготь. Коготь должен быть готов убивать ради тех, кому служит.
   Ринцо дико было слышать такие циничные слова из девичьих уст - и Лауре, видимо, тоже.
   - Это мерзость, - прошипела она. - Мерзко, что Линтьеля вовлекли в это. Он никогда не был жестоким. Музыка и магия - вот единственные его страсти.
   - Возможно, - невозмутимо согласилась Синна. - Но главная из них - честолюбие. Смерть Хелт была бы подвигом, необходимой жертвой. Она остановила бы тот хаос, что сейчас творится в Ти'арге и подходит к моему королевству. Но Линтьель, как Вы верно сказали, не поднял бы руку на женщину... Он упал перед нею на одно колено и поклялся в верности от имени магов Кезорре.
   Лаура вцепилась в край столешницы, точно собираясь подняться. Сердце Ринцо скрутило новой болью - на этот раз от того, сколько безумной любви было в этом рывке... Никакими усилиями ему не заслужить того, что всегда заслуживал Линтьель - на правах общего лица и крови.
   Не выдержав, Ринцо положил ладонь Лауре на предплечье, и вторая вспышка золотистого жара сразила его от её тепла. Лаура - прекрасная, нежная, любимая... Как терпкость вина, что остаётся на языке горьковатым послевкусием. Как инжирная мякоть, тающая в гортани...
   Как соколиный пух с буквами родного имени на нём - пух и перья, залитые кровью.
   Ринцо вздрогнул и качнул отяжелевшей головой. Иногда ему думалось, что любовь тоже сродни тёмному колдовству.
   Медленно, очень медленно для него прояснялся смысл сказанного. "От имени магов Кезорре" - уж не связаны ли с этим угрозы Дома Агерлан?.. Если они, конечно, не в сговоре с Хелт на самом деле...
   Это надо бы сообщить надёжному человеку в Совете. Ир Пинто подойдёт.
   - Пожалуйста, уходите! - выдохнула Лаура, в бессилии уронив голову на руки. Редко, очень редко она показывала при посторонних свою слабость: лишь плохие вести о брате и могли заставить её беззащитно сжаться и так быстро дышать. - Я не желаю видеть под своей крышей ту, что обвиняет Линтьеля в преступных планах или предательстве. Вы не знаете его по-настоящему. Я не верю Вам.
   Леди Синна дёрнула острым плечиком.
   - Как угодно... Но я всё равно буду просить защиты и помощи у Совета, - красноречивый взгляд в сторону Ринцо. - Я приложу все силы к войне против Альсунга, если только Хелт посмеет переступить границу Дорелии. Пусть исход войны решает судьбу Вашего брата, - презрительная полуулыбка. - Лично я не держу на него зла.
   - Вон, - почти беззвучно произнесла Лаура, комкая скатерть. Ринцо знал, что сейчас она мысленно пишет портрет леди Синны - чёрной чернью, тенями без света. - Прочь, гадюка!
   - Дорогая, не нужно... Простите, миледи...
   Однако дорелийка не собиралась закатывать истерику или падать в обморок. Несгибаемостью характера она тоже походила на Лауру - но лишь так, как ледниковое озеро походит на горную реку, ворочающую камни.
   - Ничего, эр Алья... Я искала Вас, Лаура, всего лишь чтобы познакомиться и рассказать о его поступке. Он много говорил о Вас, - её голос дрогнул - и вдруг потеплел, смягчился, растеряв кокетливую гортанность. - Он Вас любил.
   Цикады запели ещё громче - если это было вообще возможно.
   - Ваш кезоррианский пока плох, леди Синна, - тихо и грустно сказала Лаура. - "Любит", а не "любил".
  
   ГЛАВА X
   Граница Северного и Восточного морей - Минши, остров Рюй
  
   У профессоров Академии между собой, как и у лучших студентов (скучных энциклопедистов без единой собственной мысли, вроде Нитлота), существовал особый безмолвный язык. Так всегда казалось Альену. В их манере говорить друг с другом, жестах, лукавых усмешках будто таилась принадлежность к высшему кругу посвящённых, избранных, которые приобщились к высокой жизни духа. Когда Альен учился (даже подростком), он, конечно, знал, что никакого круга нет и что ему, например, нечего делать среди этих людей. Но впечатление не исчезло.
   Недомолвки и многозначительные взгляды Бадвагура и Ривэна на второе утро плавания неожиданно напомнили ему об этом. Стало и смешно, и противно. Если бы Альен мог себе это позволить, он спросил бы напрямик: что, вдоволь насплетничались обо мне ночью? Но такая степень откровенности уничтожила бы всякую дистанцию между ним и мальчишкой-дорелийцем. А он этого очень не хотел.
   Довольно долго Альен просто стоял и смотрел на горизонт. За ночь корабль ушёл далеко в открытое море, и суши не было видно - только серо-синяя даль, кончавшаяся туманом. Море в этом тумане плавно переходило в небо - ну, или наоборот. Бескрайняя текучая пустота захватывала дух; холодное небо было чище красок в палитре. Альену не доводилось раньше плавать на настоящем судне под парусом - лишь на рыбацкой лодке, в детстве и во время странствий. И теперь он с удивлением прислушивался к своим ощущениям посреди этой пустоты.
   Ему нравилось. Нравился тяжёлый от влаги, прохладный воздух, нравились переливы оттенков воды: пока прояснялся день, она из серой превращалась в синюю, а иногда поражала сапфировой голубизной или - возле островков и морских скал - становилась прозрачно-бирюзовой, напитанной золотыми прожилками. Должно быть, ближе к полудню там даже дно видится ярким и отчётливым - странная, непостижимо-простая игра природы... Русалки на исходе ночи скрылись где-то под днищем, так что, наклонившись, Альен мог разглядеть рыбьи стайки. Тогда в нём пробуждалось что-то полузабытое, мальчишески-хулиганское: хотелось, вытянувшись, без плеска войти в воду и вдосталь погоняться за ними.
   Поймав себя на таком желании, он с недоумением улыбнулся и покачал головой: не время, ох, не время этого делать. Всему в Мироздании свой черёд, и он упустил те годы, когда имел право нырять в озеро за ракушками и полосатыми камнями для Алисии. Как бы бесхитростные живые твари не расплылись испуганно, почуяв в нём Хаос...
   А может - просто почуяв его, подумалось Альену. Его - с рефлексиями и идиотским самолюбованием. Всё естественное, живое и нормальное бежит от таких, и нечего списывать это на магию.
   Он стиснул перила, рассеянно отметив, что так можно и занозиться. Здесь было спокойно - на деревяшке под куском ткани, затерянной в утробе текучего великана. Альену казалось, что он может стоять вот так вечно, чувствуя, как под плеск волн подлаживается собственный пульс...
   "Вот почему мне так хорошо здесь, - понял он, прохаживаясь по скрипучей палубе, чтобы размять ноги. - Это время. Вот оно - совсем похожее на море, и наоборот. Только здесь можно почувствовать, как оно идёт - во мне и во всём".
   От таких мыслей было и хорошо, и жутко, точно от мокрого прикосновения русалки - до лихорадочной щекотки где-то внутри. Учитель Альена (а заодно - друг и вечная мука) любил порассуждать о времени, о старости, о том, почему время выше и сложнее пространства... Иногда, дурачась, Фиенни вслух рисовал картинки из будущего Альена - представлял его осанистым, суровым стариком в окружении дюжины внуков и детей, трепетно внимающих каждому слову за длинным столом. Тогда они оба смеялись, зная, что этому никогда не сбыться. Ничего более нелепого, чем себя в качестве отца семейства, Альен до сих пор не мог вообразить. Хотя Бадвагур, то и дело вздыхающий о своей робкой Кетхе, наверняка бы поддержал такую идею...
   Даже плыть на другой конец света невесть куда, как теперь, - менее нелепо.
   Фиенни...
   "Прекрати".
   - Фиенни, - вдруг произнёс кто-то совсем рядом. Альен вздрогнул. Голос мальчишки по-прежнему его раздражал, к тому же совершенно не гармонировал с этим именем. Всё равно что коверкать музыку мастеров из Кезорре на пастушьей дудке.
   - Что?
   Он обернулся. Ривэн стоял рядом, всё ещё бледно-зелёный от тошноты, и дожёвывал полоску вяленого мяса.
   - Вы сказали это имя, милорд. Опять. Простите, что отвлёк от Ваших размышлений, - затараторил он, поклонившись. Альен поморщился.
   - Что значит "опять"? - ("Сон в гостинице", - тут же понял он и поспешно продолжил): - Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.
   - Я потому и хочу знать, милорд...
   - Альен!
   - ...милорд Альен.
   Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За бортом сверкнул серебром хвост русалки (по оттенку чешуи Альен узнал ту, чьи немые песни слушал этой ночью), и Ривэн с ужасом отшатнулся.
   - Нам ещё долго путешествовать вместе, насколько я понял, - примирительно сказал Ривэн. - Иногда полезнее разговаривать с людьми, чем с этими тварями... Простите, если забываю своё место...
   - Ты забываешь своё место, - спокойно согласился Альен. Ривэн покраснел и со свистом втянул остаток мясной полоски - зрелище было гадкое: будто крысиный хвост. Впрочем, Альен сразу сообразил, что сам давно ничего не ел. Их содержательный разговор прервали запах дыма и покашливание Бадвагура, который поднимался на палубу.
   - Старики в Гха'а говорят: непорядок, если драка сводится к крикам, от которых зря катятся камни, - пробурчал агх, приваливаясь спиной к низкому борту. Судя по бледности и всклокоченной бороде, он тоже плоховато переносил плавание.
   - Поверить не могу, что ваши старики говорят такими длинными фразами, - зло парировал Альен, но потом извинился. В присутствии агха Ривэна было как-то легче переносить.
   - Нет никакой драки. Я всего лишь... эмм... допустил бестактность, - проблеял Ривэн и тоскливо вздохнул, глядя на горизонт. Ветер ерошил его грязные волосы.
   - Так не допускай их больше, - посоветовал Бадвагур, и они снова глянули друг на друга чересчур красноречиво.
   - Вообще-то я ещё здесь, - вежливо напомнил Альен.
   - Уж о тебе-то трудно забыть, волшебник, - усмехнулся Бадвагур, укусив черенок трубки. - Так, может, бросим споры и обсудим, что нас ждёт? Из объяснений того остроухого плута я понял едва ли половину.
   С точки зрения Альена, боуги говорил весьма доходчиво. Но (что поделать) агхи есть агхи.
   - Плавание займёт дней двенадцать или четырнадцать, в зависимости от ветра, - сказал он, раздумывая, что бы ещё добавить. - Корабль пойдёт как можно дальше от суши, чтобы нас не заметили с берега. Через пару дней мы, вероятно, двинемся вдоль границ Минши.
   - Минши, - вздохнул Ривэн. - Всегда мечтал попасть туда.
   Альен вспомнил дурманящий порошок Зелёной Шляпы и рассказы о миншийских богатствах - шёлке, благовониях, серебряных цепях толщиной в волос... Что ещё могло привлекать там воришку? Уж точно не местные обычаи и легенды.
   - А откуда ты всё это знаешь? - подозрительно спросил Бадвагур. Альен кивнул на толщу воды, скрывавшую русалок.
   - От них.
   - Те ещё твари, - поёжился Ривэн. - У меня от них мороз по коже. Простите, милорд.
   - Ничего, - Альен ядовито улыбнулся. - Твой восхищённый взгляд и отвисшая челюсть вчера просто кричали о страхе.
   Вопреки его ожиданиям, Ривэн не покраснел - только несмело хохотнул.
   - Что Вы, милорд. Они красивые, конечно, но всё одно - бледные полурыбины... У меня не такой необычный вкус. Мне показалось, что они даже... ну, в общем... Не дышат.
   "Вот уж действительно, ужасно", - отстранённо подумал Альен. Бадвагур кашлянул в кулак, но, к счастью, удержался от намёка на его некромантию.
   - Дышат, - авторитетным тоном возразил агх и смахнул с бороды хлебные крошки. - Только жабрами. Я заметил.
   Тот ещё эксперт по нечисти... Альен почувствовал, что солнце начинает не по-зимнему печь, и отступил в тень от мачты. Слишком яркий свет всегда заставлял его теряться.
   - Мы можем доверять им. Не бойтесь, - сказал он, не очень-то уютно ощущая себя в роли успокоителя. - Они - порождения моря, его магии, его ритмов. Знают все рифы и течения...
   То, как ориентировались русалки (насколько он успел понять), напоминало его собственную ориентацию в магии. Точно так же Альен чувствовал потоки Силы, пронизывающие мир, и шёл на их зов. Точно так же пытался уловить издали гибельный жар, исходящий от разрыва в Хаос.
   Будто отвечая на его слова, корабль сильно накренился влево, оказавшись на волне покруче других; парус туго надулся от ветра. Ривэн, едва устояв на ногах, снова позеленел и схватился за доски.
   - Рифы?.. Они что, так и сказали?
   - Зелёная Шляпа для того и дал нам их в провожатые, чтобы мы не наткнулись на рифы, - терпеливо пояснил Альен. - Или в шторм не попали на ужин к акулам.
   - Акулы? - голос Ривэна сорвался на подростковый писк. Бадвагур хмыкнул.
   - Громадные серые рыбины? В наших книгах написано, что они размером с человечий дом.
   - Ваши книги писали те, кто никогда не видел моря, - заметил Альен. - Возможно, они имели в виду китов... Качка правда стала сильнее.
   Крен влево теперь перешёл вправо, а потом судно дрогнуло, как от сильного удара. Альен нахмурился и замер. Всё было тихо, и он чуял русалок, всё так же снующих под днищем - сгустки древней водяной магии, безмолвного колдовства. Но что-то изменилось, и не в лучшую сторону. Еле уловимое нарушение в общей мелодии, неверный штрих в картине - угроза.
   - Думаю, нам нужно уйти с палубы, - после паузы признал Альен, пряча разочарование: провести хотя бы один день здесь, наблюдая за морем, уже стало его навязчивой мечтой. Но мечты, похоже, на то и мечты, чтобы не сбываться. - И вести себя тихо.
   - А что случилось? - кривые брови Ривэна совершили забавный танец. - Вы что-то почувствовали? Тот разрыв, о котором говорил Шляпа?
   - Нет. Его я почувствую не раньше, чем мы прибудем в Лэфлиенн, - ответил Альен как можно суше, чтобы вовремя прекратить расспросы, и двинулся в сторону спуска к каютам. Его слегка шатало от усталости, но тело наполнила приятная лёгкость - сродни прибрежной бирюзе.
   - Но Фиенни... - воскликнул ему вдогонку Ривэн, и Альен остановился. Медленно развернулся на каблуках, про себя подбирая для мальчишки пытку поизощрённее.
   - Да?..
   - Тот, чьё имя Вы называете... - храбрясь, Ривэн облизал солёные губы. - Он ведь был на западе, так? Был в этом Лэфлиенне? Видел таких же, как Зелёная Шляпа, и русалок, и... всё такое?
   Бадвагур с угрозой выпрямился; его карие, похожие на жуков глаза блеснули укоризной. Но Ривэн смотрел только на Альена - ждал.
   - И русалок, - эхом повторил Альен, глядя поверх его головы, в шумящую водную гладь. Он сунул руку в карман, и пальцы сами собой сжались на крошечном горшочке с маслом. - И боуги. И драконов, надо полагать... Да, он был там, единственный из живущих в Обетованном. Был и вернулся.
   Ривэн, видимо, озадачился.
   - Тогда почему же...
   - Почему бы тебе не спуститься и не заняться чем-нибудь полезным, человек? - прогудел Бадвагур, решительно выдыхая клуб дыма дорелийцу под рёбра - до лица не дотягивался. - Я мог бы, к примеру, показать тебе, как подготовить для резьбы гальку. Всё нужнее, чем сотни глупых вопросов.
   И Альен от души согласился с ним. Со стыдом и досадой он признался себе, что боится дослушивать мальчишку - боится в тысячный раз столкнуться с собственным: почему же он не взял тебя с собой?..

***

   В одну из ночей этого безумного плаванья Ривэна в который раз разбудила качка. Он вскочил так резко, что налетел лбом на низкий потолок. К качке он успел кое-как привыкнуть (настолько, насколько вообще можно было смириться с этим тошнотворным кошмаром), но сейчас корабль что-то уж чересчур швыряло. Да и за стенкой царил глухой шум: ветер и волны явно разбушевались всерьёз.
   Ривэн, однако, был даже рад пробуждению: его мучили кошмары, в которых сновали киты и акулы, погоняемые рыжими боуги, а не менее рыжая леди Синна, заливисто хохоча, оборачивалась русалкой.
   То и дело налетая на стены, Ривэн выбрался на палубу - и обомлел. Вокруг корабля бесновались волны - небывало высокие, особенно жуткие из-за темноты. Мрак был непроглядный: звёзды затянуло тучами, и их толстые брюха то и дело прочерчивали молнии. Собиралась гроза.
   Ривэн заметался по скользкой от воды палубе, не зная, куда себя деть. Потом решил, что парус (спасите нас, боги) может порвать ветром, и кинулся к мачте, но в следующий момент сообразил, что не представляет, как снять его. Руки отвратительно дрожали. Небо чернело прямо-таки на глазах, а серебристый корабль плясал на волнах, точно невесомая щепка. Ривэн избаловался мыслью, что им управляет колдовство, и как-то забыл о естественных вещах вроде морской бури.
   К концу третьего бессмысленного круга по палубе Ривэн заметил Альена, который храбро стоял почти на самом носу, прикрываясь плащом от ветра. Кинулся к нему с криками, но по пути до него дошло, что тот занят. Тусклое рыжеватое сияние окружало силуэт милорда, озаряемый вспышками молний, а на досках палубы ближе к борту мерцали непонятные знаки. В одном из них Ривэн узнал символ Эакана - бога ветра, - но даже удивиться толком не успел.
   - Милорд...
   - Вниз! - рявкнул Альен - злой и с ног до головы мокрый. Русалки, боровшиеся с волнами, что-то встревоженно шипели снизу, но он не обращал на них внимания. - Захвати оттуда вёдра!
   - Вёдра? - в недоумении переспросил Ривэн, стараясь перекричать ветер. Зеркало на поясе Альена раскалилось и горело, будто маленький фонарь, а режущая синева глаз была заметна даже в темноте; Ривэн ощутил, как покрывается мурашками.
   - Воду вычерпывать! - раздражённый его тупостью, крикнул Альен в ответ. - Вёдра, тазы, что угодно! И приведи Бадвагура - нужно убрать парус.
   - Да, конечно... Тазы, Бадвагур... Сейчас!
   Шлёпая по воде, Ривэн бросился к лестнице. Небо, рыча, наконец-то разродилось дождём.
   Дальше всё потонуло в мутной неразберихе ледяного ветра, дождя и озверевших волн. Их чёрные, пенные по краям гребни накатывали снова и снова; Ривэн не заметил, как вымок до нитки. Пока Альен колдовал, они вдвоём с Бадвагуром сражались с водой и снастями. Ривэн и представить раньше не мог, что это так сложно; к тому же гном, со своими ручищами резчика, управлялся со всем неожиданно ловко, и это его раздражало.
   В какой-то момент судно резко накренилось, и Ривэн полетел на пол, подняв тучу брызг. С проклятьями коснувшись палубы плечом, он почувствовал дрожь и глухое жжение - будто прижался к печной заслонке.
   Магия, ну ещё бы... Ривэн с опаской покосился в сторону Альена - отсюда его было почти не различить из-за пелены дождя. Тот уже не стоял, а двигался вдоль своих знаков, которые разгорались всё ярче, а иногда останавливался и, запрокинув голову, кричал что-то прямо в обезумевшее небо. Кокон свечения вокруг него всё уплотнялся, и безмолвный зов страшной силы исходил из этого кокона.
   Сердце Ривэна пропустило удар от страха и восхищения - ещё более тёмного и таинственного, чем в "Зелёной Шляпе". Ему даже показалось, что Альен стал выше ростом и раздался в плечах. Король Абиальд в парадном облачении, да и лорд Заэру, пожалуй, в подмётки ему не годились.
   Ривэн по-прежнему не знал, чем объяснить свой необъяснимый, отдающий бредом восторг, да и не хотел этого знать. Он хотел лишь броситься на колени - прямо здесь, на мокрой палубе посреди моря, позабыв о том, что обречён. Хотел принести всё золото мира к этим ногам, а поверх золота положить собственную душу - если она ещё кому-нибудь нужна, эта жалкая, гнилая душонка...
   Гном кричал что-то ему, но он не слышал. Альен приподнял руку, словно окружённую пламенем, и у Ривэна на затылке зашевелились волосы, а во рту пересохло: очередная голодная волна с размаху набежала на невидимый барьер, не достигнув корабля, и, грохоча, разлетелась на брызги. Ривэн видел улыбку Альена, полную торжества - очень красивую и очень злую улыбку. Примерно так улыбался принц Инген - единственный сын короля Абиальда, ненормальный мальчишка, - когда расплющивал пальцами очередное беззащитное насекомое.
   После такого сравнения, даже допущенного в мыслях, Ривэн втянул голову в плечи. Ему казалось, что Альен слышит и это, что ничего в мире - или в мирах, интересно, сколько же их?.. - не скроется от него. Волна за волной накатывали на корабль, чтобы разбиться о его волю. Он был похож на кукловода или на распорядителя огромного, жуткого пиршества в темноте.
   В голове у Ривэна всё мешалось, и пласты магии прижимали его к доскам палубы. Холодно больше не было, наоборот, изнутри его заполнило томление - тёплое и вязкое, как кисель, и необыкновенно приятное.
   Он смотрел на Альена - больше ничего. На его плавные, хищные движения. Он смотрел, как рушатся все мыслимые законы, как швы мира расходятся, - и безмятежно улыбался.
   Он продолжал улыбаться и тогда, когда сопротивление было сломлено. Когда из новой громадной волны показалось серо-зелёное, склизкое щупальце, усыпанное чёрными глазами. Когда оно обрушилось на палубу, проломив её, и когда Альен упал на колени, неестественно изогнувшись - смертная плоть не выдерживала той силы, что овладела им.
   Бадвагур с рёвом кинулся на щупальце, предупреждая следующий удар (он приволок откуда-то свою секиру, которую едва поднимал), - но этого Ривэн уже не видел. Он улыбался, соскальзывая в темноту, где одни чудища обращались в других, а потом сами себя пожирали, где царил вечный Хаос - и Альен был его Повелителем.

***

   "Дии-Ше, так это был Дии-Ше... Какой же я идиот", - с такой мыслью Альен очнулся под собственный стон - и инстинктивно перевернулся на живот, чтобы выплюнуть воду.
   Его долго выворачивало солёной влагой прямо на светло-золотистый песок, прореженный галькой. Он чувствовал стук своего сердца - и почему-то не особенно удивился или обрадовался тому, что выжил. Это будто бы стало очередной шуткой кого-то выше, кого-то безымянного - злорадной и несмешной.
   Кого-то, кто хотел ещё посмотреть, как он корчится в поисках выхода из этой длинной западни.
   Альен вытер рот тыльной стороной ладони и легко поднялся, мельком обозревая мокрую и изорванную одежду. Одного простенького заклинания хватило бы, чтобы привести её в порядок. Однако он был так опустошён ночным штормом и короткой схваткой с чудовищем, что знал: сил пока не достаточно даже для этого.
   Ощутив за ухом что-то скользкое, Альен осторожно снял это и увидел комок водорослей. Превосходно, что и говорить. Вот он - Повелитель Хаоса, всемогущий победитель стихии... Ну не бред ли?
   Счастливый случай спас его, больше ничего. Почему-то - пока он не представлял, почему, - тени Хаоса отступили перед чудищем из глубин, перед Дии-Ше, чьё древнее имя он вспомнил только сейчас. Раньше они беспрекословно подчинялись ему - но Хаос есть Хаос: он поступает, как хочет, и разуму смертного не разгадать, чем он обернётся в следующий момент. Глупо, очень глупо было рассчитывать на что-то другое. Бадвагур, в конечном счёте, оказался прав.
   Бадвагур... Альен стиснул зубы и проверил зеркало на поясе, а потом горшочек боуги в кармане - почему-то он не сомневался, что они на месте. Он сделал это, просто чтобы выкинуть из головы вечно спутанную бороду агха, и его восторги перед каждым валуном, и неуклюжие попытки шутить.
   Ради тебя он оставил дом и убил, а ты не сумел защитить его.
   Ещё один из тех, кого он не сумел защитить. Ещё один - после всего человечества. "Всего-навсего".
   Точнее - двое, а не один. Альен как-то совсем забыл про мальчишку.
   "Про Ривэна. У него было имя - Ривэн. Аи Сирота - "сын сироты", так он представился..."
   Нелепо, до чего же нелепо - как и всё, что происходит... Колдовской огонь оставил тело Альена, Хаос больше не вёл его - и он упал на колени, потому что не мог стоять на ногах. Стиснул руками виски, стараясь не слушать голоса в голове: они звучали в унисон с мерным шелестом моря, которое лизало берег спокойно, будто насытившееся животное.
   За узкой полосой песка начинались пальмовые заросли: большие кожистые листья подрагивали от лёгкого ветра. Небо было чистым и пронзительно, до свирепости голубым - не верилось, что несколько дней назад вокруг Альена лежал снег. Воздух даже здесь, у моря, был тёплым и тяжёлым от влаги; Альена охватила дурнота при мысли о том, что же творится там, под деревьями.
   Далеко ли от него выбросило Бадвагура и Ривэна, и выбросило ли вообще? Может, волны до сих пор играют их покалеченными телами? Или Дии-Ше насытил ими свой древний голод в дюжину пастей?..
   "Ты ответишь за это, королева Хелт. За них ты ответишь тоже. Не так уж и важно, твоя или нет магия разбудила эту тварь. Ты ответишь".
   Совсем рядом по песку прошуршали тихие шаги. Альен увидел узкие смуглые ступни и голые ноги, покрытые татуировками.
   - Господин прийти себя? Господин понимать по Ти'арг?..
   Он поднял голову. Стройный юноша - чуть ли не мальчик, загорелый почти до черноты и прикрытый лишь набедренной повязкой. Смоляная шапка волос и глаза с девически длинными ресницами, опущенные долу. Альен вспомнил, что в Минши не полагается смотреть собеседнику прямо в глаза - особенно если ты раб.
   "Почему бы такое правило не ввести, например, среди Отражений? Было бы куда полезнее".
   Или среди тауриллиан - если, конечно, у них вообще есть тела и лица. Низшая и, чего уж там, довольно неудобная форма существования. Альен давно подумывал о том, что избавился бы от неё, появись такая возможность...
   Что ж, тут есть люди - значит, теоретически он может выбраться и продолжить путь на запад. Наверное, только это и имеет подлинное значение... Спасти ещё легионы таких, как этот молодой косноязычный раб. Спасти, отдав гигантскому моллюску двоих, готовых умереть за него. А впридачу - волшебный корабль Зелёной Шляпы.
   Нечестный обмен, уважаемый боуги. Даже если Вы здесь ни при чём.
   Альен с трудом разлепил запёкшиеся губы.
   - Я говорю по-миншийски.
   Раб не улыбнулся и не нахмурился - лишь поклонился, церемонно прижав руки к коленям. Стоял он по-прежнему в нескольких шагах от Альена.
   - Недостойный просит прощения. Недостойный принял господина за чужеземца.
   - Я и есть чужеземец. Просто говорю по-миншийски, такое случается, - Альен вздохнул; его нежно кольнула ностальгия. Миншийский он начал учить лет в шестнадцать - время, когда особенно тянет на сложности и экзотику. Ему всегда хорошо давались языки (в отличие от братьев), но не так уж часто появлялся шанс их опробовать.
   Фиенни сравнивал чужие языки с освоением музыки: та же завораживающая, математическая точность в сочетании с природным слухом и интуицией. Фиенни вообще любил странные сравнения.
   - Недостойный может коснуться господина?
   - Что?.. - растерялся Альен.
   - Помочь господину подняться.
   - Да... Пожалуйста, - (о, эти миншийские обычаи... Не зря Ривэн рвался сюда - он бы, наверное, в два счёта разомлел от такого подобострастия). - Я буду очень благодарен.
   Альен ухватился за тонкую, но сильную руку юноши. Тот оказался выше его и ненавязчивой приятностью черт напоминал скорее менестреля или бедного художника по стеклу из Кезорре. Портило только клеймо на лбу - красная отметина в форме жука-скарабея.
   Убедившись, что Альен не особенно сильно шатается, юноша мгновенно отдёрнул руку и ещё раз поклонился, в жесте раскаяния потирая пальцами веки. Прикосновениями рабов здесь, очевидно, принято брезговать.
   - Где мы находимся?
   - На Священной земле, господин. На земле Прародителя.
   - В Минши, да. Это я уже понял.
   - На острове Рюй, господин.
   Остров Рюй... Альен представил карту и с некоторым усилием нашёл нужную точку. Крошечный кусочек земли на южных рубежах Минши. Вдали от столицы и крупнейших торговых путей - местное захолустье. Впрочем, кажется, именно здесь родился один древний поэт, чьи меланхолические творения Альен почитывал в юности... Вот, пожалуй, и всё.
   Что ж, это не так уж плохо. Альен любил захолустья не меньше, чем покинутые уголки и руины. В них было мало очевидности - их хотелось разгадывать, как древнюю рукопись или близкого человека.
   Он бы даже погулял, наверное, по острову Рюй, если бы попал сюда в другое время - не таская в себе, где-то меж рёбер, непосильную для человека ношу.
   - Мой корабль... Мы попали в бурю.
   - Да, господин, недостойный понял, - в бесстрастном голосе миншийца появился отзвук сочувствия. Он указал рукой за спину Альена, и, обернувшись, тот увидел два куска серебристо-белых досок - обломки, лежавшие у самой каймы прилива. Перья, растерянные величавым, словно лебедь, кораблём. - Мы видели, как господина швыряло по волнам на рассвете. Господин был без сознания и цеплялся за это.
   "Мы?.."
   - И не помогли, - утвердительно произнёс Альен. Он не испытывал ни обиды, ни гнева: люди есть люди, в конце концов. Среди них мало героев, готовых на бессмысленную отвагу. "...Чванливых дураков вроде тебя, которые не ценят собственную жизнь", - пробубнил у него в голове голос Нитлота.
   - Недостойные принадлежат господину Люв-Эйху, - позволив себе лёгкую улыбку, юноша приложил палец к клейму на лбу. - Вечное проклятие ждёт того, кто нарушит волю хозяина.
   - А господин Люв-Эйх не приказывал спасать меня, так? - уточнил Альен. "Вечное проклятие - он искренне в это верит или дурачит меня, как местную знать?" В тёмно-карих глазах раба невозможно было что-то прочесть; он кивнул и, немо попросив разрешения, бережно отряхнул Альена от песка. - Вы... его слуги... видели меня одного?
   - Нет, господин, - отозвался ползавший на коленях раб. Проникнувшись состоянием штанов и рубашки Альена, он озабоченно прищёлкнул языком. - Я должен принести печаль в сердце господина. Господин не разозлится на недостойного?
   Принести печаль?.. Альен отступил на полшага, с небывалой отчётливостью чувствуя, как ноги утопают в мокром и мягком песке. Солнечный жар, становясь всё более агрессивным, проникал под одежду - а под кожу так же настойчиво просачивался страх.
   - Не разозлится. Говори скорее.
   - Весь корабль господина утонул, и море забрало его товары и имущество, - скорбно вздохнув, раб поднялся и склонил голову. "Принимает меня за купца", - с удовлетворением отметил Альен. - А из команды спаслось лишь двое - должно быть, самых никчёмных... Мне очень жаль, господин. Но Прародитель всем воздаст по справедливости.
   - Двое самых никчёмных? - переспросил Альен, впервые вдыхая полной грудью. Он давно не испытывал такого облегчения - захотелось даже обнять этого мальчишку-переростка или глупо расхохотаться. Он не сделал, однако, ни того, ни другого: в конце концов, Ривэна и Бадвагура нет в поле зрения...
   - О да, господин. Один из них - урод, карлик с длинной бородой. А другой, - тут раб презрительно сморщился, - слабый, грязный и, кажется, тронулся умом... Да простит господин недостойного за его откровенность.
   - Всё в порядке. Где они? - нетерпеливо спросил Альен.
   - Они оба не говорят на священном наречии. И на Ти'арг твердят несуразицу - не прогневайся, господин... Недостойный разобрал лишь что-то об осьминоге или кальмаре и решил, что они голодны.
   Да уж, меню Минши - это даже не лавки Хаэдрана, забитые дарами моря. Бедняга Ривэн, с усмешкой подумал Альен, он же наверняка смотреть теперь не может на здешнюю еду...
   Похоже, люди этого Люв-Эйха не видели Дии-Ше. Монстр покончил с кораблём, но почему-то не забрал их жизни. Странно... Если Хелт своей магией наслала его, то тут что-то не сходится. К тому же она служит тауриллиан - а ведь он им нужен живым и в Лэфлиенне...
   "Мы ждём тебя, Повелитель Хаоса. Ты откроешь Врата до конца, и тогда мы будем свободны".
   Проще говоря - "дай себе волю"... Сродни рокоту моря были голоса из его снов - и приходили снова и снова. Сродни гулу из бездны, в которую падаешь, раз наклонившись.
   - Кто-нибудь из них ранен?
   - Нет, господин. Оба были здоровы, но напуганы. Недостойные уже отвели их в дом к господину Люв-Эйху. Все чужеземцы обязаны предстать перед ним.
   - Так твой хозяин - Наместник острова? - понял Альен. Раб опять кивнул, и что-то по-кошачьи вкрадчивое, довольное разлилось по его лицу.
   - Наместник короля, пока это будет угодно Прародителю. Но чужеземцев отводят к нему по другим причинам, о мой господин.
   - По каким же? - с подозрением спросил Альен. Только сейчас он начал смутно припоминать, что слышал имя Люв-Эйха раньше. Вот только где и при каких обстоятельствах?.. В Дорелии, Ти'арге и Кезорре были толпы торговцев из Минши, в Долине всегда обучалось с десяток-другой молодых местных магов; не то, всё не то...
   - Господин Люв-Эйх - первый на Священной земле собиратель редкостей, - простодушнейшим тоном сказал раб - так, будто это всё объясняло. - И потомственный Мастер Масок. Господин с запада мог видеть его маски по всему Обетованному.
   Редкости, маски... Приступ пьянящей радости оставил Альена, как только он вспомнил, что Бадвагура раб окрестил карликом, а Ривэна - безумцем. Было во всём этом что-то нехорошее - более нехорошее, чем в обществе русалок или Зелёной Шляпы.
   Надо было спросить у боуги, не поддерживают ли случаем в Минши Хелт. Подобные слухи не прошли бы мимо его гостиницы... Но эта мера предосторожности, как и многие другие, пришла Альену на ум слишком поздно.
   - Что ж, я почту за честь полюбоваться на его коллекцию, - сказал он, тщательно подбирая слова. - И забрать своих спутников, если на то будет его воля.
   - О, разумеется! - мелодично затараторил раб, изгибаясь в новом поклоне. - Господину с запада необходимо подкрепить свои силы и скрыться от солнца: близится полдень, а он опасен для такой светлой кожи... Не мерзко ли будет господину опираться на руку недостойного?.. Господин с запада продолжит путь, когда ему будет угодно... Если на то будет воля хозяина.

***

   Кожистые листья покачивались над Альеном, как диковинные знамёна, пока раб почтительно вёл его сквозь душное марево. Чем больше они удалялись от моря, тем становилось жарче - и тем больше истончалась невидимая ниточка, связавшая сердце Альена с молчаливой синей пустыней. Ему было жаль уходить, действительно жаль. Давно не приходилось испытывать ничего подобного (Кинбралан, Гха'а и даже Домик-на-Дубе он покидал скорее с облегчением), и потому в печали было даже нечто приятное.
   Вопреки всем теням, земля была горячей и жгла Альену ноги. Он поздравил себя с тем, что сапоги утонули...
   И тут же ощутил внутри то самое, противно-тянущее, как бывает, когда вдруг падаешь. Утонули ведь не только сапоги.
   Утонула диадема Хелт.
   Он уже так привык считать её своей - почти как часть тела, - что не подумал об этом сразу.
   Горячая сухая земля как-то исподтишка перетекла в посыпанную песком, исхоженную дорожку; пальмы выстроились в аллею, будто войско глупо-чванливых рыцарей с плюмажами на шлемах.
   Раб, кажется, всё говорил ему что-то, но Альен не мог слушать.
   Диадема Хелт утонула. Я больше не увижу, как убивал тебя, учитель.
   За пальмами потянулись газоны под щегольски-изумрудной травой, шмели гудели вокруг цветущих кустов шиповника... Тонко пахло жасмином - этот запах нравился Альену. Единственное ароматическое масло, которое он скрепя сердце не считал пошлостью. Может, впрочем, ещё оттого, что им когда-то пользовалась мать... Странные фокусы вытворяет иногда сознание.
   Я вообще больше тебя не увижу.
   "Ты знаешь, что делать, чтобы случилось иначе..." - призывно шепнула та его часть, что всё ещё была охвачена пламенем Хаоса. Альен криво усмехнулся. До чего предсказуемо, честное слово. Если тауриллиан предложат ему такую цену - хватит ли духу отказаться?..
   Не думать, не думать, не думать... В бездну. Думать о Люв-Эйхе, о загадке Дии-Ше, о том, не подставил ли их боуги своим волшебным кораблём, - о чём угодно, кроме. А ещё лучше - о синеве неба, которое уже режет глаза (точно не было ночной непогоды), о совершенно бесшумных шагах юноши-раба по песку, вон о той стрекозе - почему-то красной с рыжими разводами...
   Не самое худшее место, надо признать. По-своему красивое, хоть и не в его вкусе.
   Я найду выход. Должен найти.
   Дом господина Люв-Эйха трудно было не заметить - но лишь потому, что стоял он на вершине холма, склон которого образовали, наподобие ступеней, широкие зелёные террасы. В самом строении не было ничего помпезного или безвкусного - как в тех замках, дворцах или храмах, что иногда казались Альену порождением чьих-то пьяных галлюцинаций. Двухэтажное, лёгкое и изящное, из пёстрого камня - в Минши любят такой. И вправду: почему бы в такую жару не посмотреть, как оттенки голубого переходят в салатовый и прохладный сиреневый. Почти как глоток из фонтана.
   Настоящий фонтан весело журчал перед главным входом - высокой дверью в форме миндаля. Таких же вытянутых очертаний были окна и плитки с мозаикой из мелких ракушек, украшавшие второй этаж и фундамент. Целых три балкона поддерживали тонкие, изящные колонны вроде кезоррианских. Что ж, у господина Люв-Эйха явно есть вкус - или просто талантливый архитектор на службе.
   "А может, и в рабстве", - подумал Альен, заметив, что ещё один смуглый юноша с клеймом-скарабеем прохаживается по дорожке на верхней террасе, ненавязчиво поигрывая кривым ножом. Другой сметал пыль с белоснежных ступеней, но лицо у него было такое суровое, будто это не пыль, а человеческие кости. Третий обогнал их, ловко придерживая на макушке огромный поднос, заставленный креманками, тарелочками и вазочками. Следом за подносом проплыл такой запах, что даже Альен, в этот период жизни равнодушный к еде, приподнял бровь.
   - Сладости для моего господина, - шепнул ему раб-провожатый. - Господин любит, чтобы десерт подавали как следует.
   - О да, я вижу... - задумчиво произнёс Альен, наблюдая, как полуголый раб пытается извернуться в дверях, чтобы пролезть внутрь вместе с подносом. Да уж, если голодный Ривэн будет вынужден на это смотреть - более жестокой пытки для него и выдумывать не нужно.
   - Но он, конечно, пригласит господина разделить с ним трапезу, - раб снова белозубо улыбнулся. - Хозяин всегда рад гостям.
   Альен искренне на это надеялся. Под беспощадным солнцем тёмная одежда впервые подводила его: он истекал потом, как студент Академии перед первым экзаменом.
   У входа девушка-рабыня, с ног до головы закутанная в шелка, полила им на ноги воду из серебряного кувшина. На миг вскинув на Альена чёрные, с поволокой, глаза, она вспыхнула и чуть улыбнулась.
   Они прошагали по узкому проходу (ноги утопали в богатом золотистом ковре) и попали в просторную залу с низким потолком, откуда доносились смеси причудливо-пряных ароматов. Пол устилали лепестки роз - белых и красных, похожих на кровавые пятна. Зала была круглой (внутренних стен не было, и от остального этажа её отделяли только лёгкие полупрозрачные занавеси), в её центре возвышалась большая курильница, откуда поднимался дым, благоухающий лимоном и пряностями. За завитками дыма просматривалась гора подушек разных форм и размеров - и с кисточками, и с вышивкой, и совершенно невообразимых цветов. Справа уместилась роскошная позолоченная клепсидра, и набухающие капли падали в нижнюю чашу, равнодушно отсчитывая секунды. В другое время Альена заинтересовало бы, как устроены водяные часы, но сейчас изучать их определённо было некогда: на подушках, скрестив ноги, сидел хозяин.
   То, что это именно хозяин, сомнений не вызывало. Во-первых, провожатый Альена, едва появившись в зале, пал ниц и в лицемерном благоговении прижался лбом к полу. Во-вторых, поднос тоже принесли для этого человека, как и несколько других подносов до этого: прямо на полу перед ним лежала тонкая скатерть, которую было почти не рассмотреть из-за невероятного количества еды. Блюда с обглоданными птичьими и мясными косточками, с овощами свежими и тушёными, с незнакомыми фруктами, нарезанными в виде слонов и лягушек, с кусочками сыра и масла... А главное - с десятками видов сладостей, о большинстве из которых Альен не имел представления. И - самое странное - все эти крендельки, сиропы, орешки и кокосовые шарики с нечеловеческой скоростью исчезали во рту толстяка в малиновом халате.
   Он поглощал всё с жадностью, горстями, едва успевая пережёвывать куски (вилок и ложек здесь, видимо, не держали). Он был так толст, что занимал собою, наверное, четверть залы - Альен не мог перебороть себя и смотрел на него изучающе, будто на экзотического зверя. Несколько жирных подбородков Люв-Эйха (точно больше трёх) тряслись, пока он жевал и облизывал пальцы от липкого сока. Жидкие чёрные волосы были заплетены в косицу, и она казалась до смешного тоненькой по сравнению со складками жира под необъятным халатом.
   - Дозволь говорить недостойному, о хозяин, - льстиво пропел раб, отводя глаза от еды; Альен, впрочем, успел заметить вспыхнувший в них голодный огонёк. Люв-Эйх ответил ему, но не раньше, чем расправился с очередным персиком - толстобоким и румяным, как поросёнок, с нежным пушком на кожице.
   - Говори, - икнув, пискляво приказал хозяин. Маленькие глазки впились в Альена, словно надеясь пробуравить его насквозь. "Он умнее, чем кажется". Альен отлично знал этот взгляд. Дать, допустим, Кэру из Овражка толпу рабов и "тонкое" воспитание (какое же свинство скрывается иногда за этим "тонким" воспитанием!) - и получится тот же самый Люв-Эйх, разве что чуть глупее. - Кто это такой? Ещё один утопленник?
   - Я не утопленник, господин наместник, - вежливо сообщил Альен. - Хотя бы потому, что жив.
   - Я не разрешал ему говорить. Скажи ему, - уже не глядя на Альена, пискнул толстяк. И, в раздумьях пошевелив круглыми пальцами, потянулся за чем-то вроде печенья в сахаре. Раб поднялся с пола и виновато кашлянул.
   - В доме не позволяется говорить без разрешения господина, - сдавленно прошептал он - так, как если бы вдруг подхватил простуду. Альен лишь возвёл глаза к потолку: в другое время он, может, и согласился бы поиграть по здешним правилам, но теперь явно некогда заниматься ерундой.
   - Так пусть господин разрешит мне, - стараясь держать себя в руках, попросил он. - Ибо я тороплюсь, и дела мои неотложны. Я хочу увидеть своих друзей: беда настигла нас этой ночью, - помолчав, он решил всё-таки щегольнуть своим знакомством с забавным миншийским красноречием: - Надеюсь, господин Люв-Эйх отворит своё сердце для милосердия и подтвердит славу своего светлого имени.
   От неожиданности толстяк на миг (всего на миг, увы) перестал жевать.
   - А он сносно владеет священным наречием. Передай ему.
   "Сносно"... Рассеянно скользнув взглядом по неприятным на вид комкам теста в молоке, Альен понял, что даже не уязвлён. Нет пределов человеческой надменности.
   Уязвлён он был скорее тем, кто наслал на корабль Дии-Ше - такую тварь нужно вызвать, иначе она будет спать на дне века и тысячелетия. И собирался по возможности выяснить, кто это сделал...
   И на эту тушу в малиновом шёлке у него совершенно не было времени.
   - Оставь нас наедине, пожалуйста, - попросил он раба. Юноша захлопал ресницами, подумав, что ослышался: к слову "пожалуйста" он определённо не привык.
   Люв-Эйх поднял в нитку выщипанные брови. Альен уже не впервые задался вопросом о том, сколько же ему лет. По гладкому, как блин, лицу определить это никак не получалось.
   - Ты смеешь приказывать моему рабу? Знаешь ли ты, что чужеземцы на острове Рюй даже ниже шайхов?
   - Знаю. Но, боюсь, мой случай несколько отличается от привычных...
   Без дальнейших разъяснений Альен наклонился к ковру и приложил к длинному ворсу костяшки пальцев, мысленно всеми силами пытаясь дотянуться до земли под фундаментом. До её тайных соков, до изъеденного сушью лона, до мощных и грубых корней растений, изъеденных жарой... Тугая волна Силы прошлась по его телу, и здание ощутимо дрогнуло. Курильница покачнулась и едва устояла на месте; Люв-Эйх выронил горсть имбирных палочек, которые покатились по полу; раб, взвизгнув, вторично повалился ниц.
   Альен выпрямился, ожидая, что толстяк позовёт на помощь - но тот лишь молча, выжидающе смотрел на него. Кажется, совсем не испугался.
   - Я благодарен за спасение Вашим людям, но не буду Вашим слугой или пленником. Хочу, чтобы Вы сразу уяснили это.
   - Я уяснил, - кивнул Люв-Эйх с уважением в крошечных глазках. И брезгливо кивнул рабу на палочки: - Подбери! - потом помолчал, потирая третий из подбородков: - Мне давно не встречались такие сильные волшебники, о неизвестный. Прими чашу моего восхищения.
   И, подтверждая красивый оборот, ногой пододвинул к Альену пиалу с простой водой - будто сразу сообразил, чего именно ему надо. Альен, не церемонясь, в несколько глотков осушил её.
   - Ты плыл не на купеческом судне, ведь так? Волшебникам не нужно зарабатывать торговлей, - не дождавшись ответа, Люв-Эйх вздохнул и взялся за следующий персик: так, словно не его хоромам только что угрожало землетрясение. - Значит, на военном корабле? Но твой говор не похож на альсунгский.
   - Это был торговый корабль, - спокойно сказал Альен, подумав, что Зелёную Шляпу с натяжкой можно счесть и торговцем. - Но не мой, а моего друга из бывшего Ти'арга. Он нанял меня последить за сохранностью груза.
   - Ложь! - пискнул Люв-Эйх и щёлкнул пальцами в дутых перстнях. Раб, разобравшись с палочками, немедленно испарился. - Я чую ложь издалека, волшебник, тем более такую неумелую. Но не буду настаивать, раз уж ты так горяч... Слишком горд, чтобы сесть без приглашения? Ты же еле держишься на ногах.
   Посчитав это предложением, Альен опустился напротив и скрестил ноги. А потом не без удовольствия представил, как водой и грязью испортит Люв-Эйху богатый ковёр.
   - Как, по крайней мере, твоё имя?
   - Дарет.
   Имя брата сорвалось с губ раньше, чем Альен успел задуматься. Внутри шевельнулось что-то неприятное: почему именно он?..
   Но он очень хорошо знал, почему - и от этого становилось ещё гаже. Безвестный калека, о котором Люв-Эйху точно ничего не известно. Безвестный калека, чья жена решила однажды вымолить у мужнего брата прощение...
   - Ложь.
   - Точно, - устало подтвердил он, избегая глазок-буравчиков. - Но я не назову другого.
   "Если Хелт и здесь завела свои связи, как в Дорелии, ему могли говорить обо мне. Он как-никак Наместник целого острова".
   - Ты из бывшего Ти'арга, с захваченных земель, так? Ищешь в Минши убежища? - и, явно намеренно раззадоривая голод Альена, Люв-Эйх взялся за спелый апельсин. Альен с мысленным смешком вспомнил кезоррианское присловье о предателях: "Если одна долька в апельсине сгнила, он испорчен весь" - что-то вроде того... Почему-то донельзя подходит к обстановке.
   - Не совсем. Наоборот, мне нужно как можно скорее отплыть отсюда. Мне и моим друзьям - где они, кстати?
   - Здесь, - толстяк медленно, со вкусом счищал с апельсина кожуру. - В моём доме, в пристройке для рабов. Но ты не сможешь забрать их у меня просто так, лже-Дарет. Они станут достойной частью моей коллекции.
   - Коллекции? - переспросил Альен. Переспросил спокойно, но слово очень ему не понравилось. - Вы ведь собираете редкости.
   - Вот именно, - толстяк осклабился, и улыбка затерялась в складках его загорелых щёк. - А гномы и белокожие рабы - та ещё редкость, лже-Дарет. По крайней мере, на острове Рюй. Необычные лица нужны мне, они вдохновляют меня на новые маски. Я сам рисую эскизы, а мастера трудятся над их воплощением денно и нощно. Готов поспорить, в своих холодных краях ты не встречался с таким искусством.
   Глазки Люв-Эйха масляно поблёскивали при этих словах. Альен смотрел на малиновые складки его халата, пытаясь сообразить, как ему быть. Можно, конечно, привести угрозу в исполнение - но, учитывая, кто перед ним, это будет крайне глупо. Все сотни рабов могут кинуться на него, а ещё члены семьи наместника (если они есть, в чём он сильно сомневался), его соседи и прочие, и прочие. Настраивать против себя весь остров - не лучшая идея, особенно когда Бадвагур и Ривэн в руках этой вельможной туши. К тому же сила Хаоса уже подвела Альена на корабле, и теперь даже при мысли о ней он ощущал противную неуверенность - как человек, который чувствует первые признаки саднящей горло простуды.
   "Нет, это чушь. Оно не могло просто так оставить меня".
   Ах, значит, ты уже этого не хочешь?..
   Резкая боль пронзила виски, и Альен поморщился. Он надеялся, что это просто от усталости - что тауриллиан не пытаются пролезть к нему в голову.
   - Я почту за честь взглянуть на Вашу коллекцию, - сказал он, с показным смирением опустив глаза.
   Люв-Эйх расцвёл, как огромный куст, и трижды хлопнул в ладоши. Две девушки-рабыни появились мгновенно, будто из-под земли.
   - Тогда угощайся и будь моим гостем, лже-Дарет. Я прикажу погреть тебе воды для омовения и дать чистую одежду, какую носят на нашей земле.
   - Сколько я смогу... испытывать счастье находиться под этим кровом? - намного аккуратнее, чем прежде, спросил Альен, но Люв-Эйх всё равно рассмеялся - визгливо и мерзко, точно дворовая собачонка:
   - Ты всё-таки смышлёный, волшебник. Ты мне нравишься... Под этим кровом ты пробудешь столько, сколько я пожелаю. Или твоим друзьям несдобровать.

***

   "Редкости" Люв-Эйха, как выяснилось, занимали большую часть дома и глубины садов на террасах, а также несколько отдельных домиков на побережье. Альен думал, что после Гха'а и встречи с боуги ничего уже не удивит его, однако ошибся.
   Если бы не навязчивые мысли о Бадвагуре и Ривэне, крутившиеся в голове, словно мелодия старой кезоррианской шарманки, у него бы, должно быть, задёргался глаз от непрерывных перескоков из восхищения в отвращение. Наместник острова Рюй, казалось, собрал у себя всё странное, нелепое и уродливое в Обетованном. Не знай Альен, что это невозможно, он бы заподозрил Люв-Эйха в визитах в иные миры - возможно, в юности, когда тот был меньше в обхвате и подвижнее.
   В одном укромном уголке были собраны гербарии - тысячи засушенных растений, многие из которых Альену никогда не встречались. Кое с чем он, конечно, работал в Академии или Долине, но всё остальное выглядело, как подделка под живую природу: пятнистые цветы и цветы размером с кошачью голову, раздутые пузырями корни, похожие на змей стебли в чём-то вроде чешуи... В банках плавали заспиртованные плоды - неправдоподобно маленькие или, наоборот, огромные. Нечто чёрное и склизкое, растущее в горшке, зашипело и хищно клацнуло лепестками, когда Альен приблизился.
   Под стеклом расположились коллекции наколотых на булавки насекомых - странно-уродливых и странно-красивых. Рогатый жук, почему-то разросшийся величиной с ладонь. Ярко-синяя гусеница с золотистыми лапками. Люв-Эйх с гордостью тыкал пухлыми пальцами то в бабочек, то в южных ядовитых пауков, а Альен размышлял, кто же собирал для него всё это?..
   Где-то ещё он видел аквариум с пираньями, громадную застывшую черепаху, визгливого, как хозяин, трёхглазого щенка в коричневых пятнах... Шайальдские музыкальные инструменты. Уменьшенные копии ледяных статуй из Альсунга. Корабли в бутылках, какие-то маятники, образцы изящных извилистых письмен - сколько веков назад стали прахом последние, кто использовал их?.. Пыльные статуэтки древних богов со стёршимися чертами, в которых даже Дарекра или Шейиз не всегда узнавались. Кезоррианские стеклянные шарики толщиной в волос.
   Ощупывая одно и глядя на другое, Альен чувствовал, как боль из висков медленно переползает в затылок. Он хотел увидеть Бадвагура и Ривэна, убедиться, что с ними всё в порядке, а потом остаться в одиночестве и наконец отдохнуть. Необыкновенно остро он ощущал жару, и любопытные взгляды вездесущих рабов, и пыхтящее дыхание Люв-Эйха на затылке. Тот раб, который проводил его к дому наместника (толстяк звал его Ван-Дир-Го), сам вызвался обмахивать Альена павлиньим пером ("чтобы господина не сморило жарой") и теперь тоже таскался следом.
   В садах надрывался гул насекомых, и на коже оседала горячая влажность; ежеминутно хотелось умыться. Миншийское свободное одеяние, в которое Альен кое-как задрапировался, вскоре насквозь пропиталось потом.
   "Он хочет сделать нас троих диковинками в своей коллекции, - думал Альен, встречая алчные, полубезумные взгляды глазок-буравчиков. - Или, ещё лучше, кому-нибудь продать. Как же выведать, где эти двое?.."
   - Это впечатляет, - сказал он наконец, благопристойно отводя глаза. - Даже очень. Но где же Ваши знаменитые маски?
   Вопрос снова попал в точку; Люв-Эйх сладко улыбнулся и, охнув от усталости, плюхнулся на складной стул, пододвинутый рабами. Тот жалобно скрипнул.
   - Не всё сразу, о волшебник. Маски - моё отдельное сокровище. Я покажу тебе лучшие образцы, а потом и отпущу с миром - но лишь если ты согласишься погостить у меня и порадовать своим искусством. По-моему, это честный обмен. Не забудь к тому же, что я спас тебе жизнь...
   - А если я откажусь? - помедлив, спросил Альен. Юный Ван-Дир-Го, услышав такую дерзость, нервно прикусил губу.
   - Твои друзья умрут, - спокойно сообщил Люв-Эйх. - Сейчас война, и в Минши не принимают чужеземцев. Вдруг вы подосланы Альсунгом, откуда мне знать?.. Моя защита - в твоих интересах, лже-Дарет. Если согласишься - увидишь обоих, мальчишку и гнома, сегодня же вечером. Откажешься - мои рабы убьют их, а тебя я продам королю, развлекать его фокусами... Сын Солнца любит магию - особенно когда она у него на службе.
   Голоса в голове шептали, манили, чаровали, не унимаясь -
   Да знает ли этот безумец, с кем говорит? Приструни его, покажи его место!..
   Огонь в жилах Альена требовал расплаты, но он, стиснув зубы, заставил его замолчать. Не время сейчас.
   Невдалеке шумело море; Альен мог видеть его сочно-синюю гладь над листьями пальм - широкая, обманчиво-безмятежная кайма. Красивая и бессмысленная, как всё здесь.
   - Какой срок ты назначишь? - спросил он Люв-Эйха. - Сколько я должен служить тебе?
   - Не служить, а быть гостем, о волшебник... Пусть будет год, - раздался тоненький, вполне дружелюбный ответ. - Год по календарю Священной земли.

***

   Несколько дней прошло, точно в тумане. Ленивая жара размаривала так, что невозможно было заметить, как удушающий полдень переваливается в удушающую ночь. Ривэн спал и ел, ел и спал. Слава богам, поесть в доме у Люв-Эйха можно было вдосталь, хоть Ривэн и ошалел от незнакомых острых блюд и бесконечных сластей. Бадвагур, получив от хозяина новые инструменты, с таинственным видом вырезал из большого синеватого камня неуклюжий замок - судя по непонятным взглядам Альена, его родной Кинбралан.
   Рабы не беспокоили гостей, а самого Люв-Эйха, кажется, интересовал только Альен: толстяк то и дело звал его на свою половину, упрашивая сотворить очередное чудо. Проводить время с уродцами из коллекции Люв-Эйха было не особенно приятно, так что в оставшееся от сна и еды время Ривэн в основном бродил по дому и садам. К морю не спускался - в кошмарах ему до сих пор являлись трупного цвета щупальца с тысячью глаз.
   Однажды Люв-Эйх решил устроить праздник - нечто вроде домашних посиделок с парой ближайших соседей. Ещё до разнообразных приготовлений Ривэн догадался об этом по шёпоту и вкрадчивым смешкам среди рабов; опыт жизни при дворе в Энторе позволял ему не нуждаться в словах.
   К вечеру в пёстрый дом на ступенчатом холме заявился другой рабоваледелец с острова Рюй - его притащили на золочёных носилках, прикрытых голубым шёлком от жары. Продемонстрировав гостю несколько новых масок, Люв-Эйх хлопнул в жирные ладони - и всё в доме сорвалось с места, готовясь ему угодить.
   ...У Ривэна мутилось в голове (в последнее время это случалось что-то слишком часто). Однако на этот раз хмель был не при чём. Морская болезнь, золото и леди Синна - тоже. Что-то новенькое, как же приятно...
   Он смотрел, как танцуют рабыни жирного Люв-Эйха - все смуглые, с призывно звенящими браслетами на тонких запястьях. Их тела по-змеиному извивались под полупрозрачными тканями, натёртая маслами кожа блестела при свечах. В свои длинные чёрные волосы - гладкие и блестящие, так и хочется провести рукой - они вплетали столько цветов, камешков, золотых побрякушек и даже засушенных бабочек, что голову приходилось держать всегда откинутой.
   Он слушал местную диковинную музыку - завораживающие, низкие переливы струн перетекали друг в друга, точно морские волны, и так же вгоняли в какую-то томительную прострацию. Темнота спустилась рано - тут вообще рано темнело, - так что зала погрузилась в душный полумрак; подкрашенный воск на свечах оплывал, плавясь вместе с сердцем несчастного Ривэна.
   Совсем недалеко, скрестив ноги, сидел сам Люв-Эйх в оранжевом шёлке и похлопывал в ладоши, плотоядно следя за пляской. Все его подбородки тряслись в такт кивкам, а толстые губы, как обычно, покрывал персиковый сок. В общем, то ещё зрелище.
   В складках скатерти терялись бесчисленные блюда с закусками, местным сыром и вездесущими приторными сладостями. В предыдущие дни Ривэн радостно объедался, лишь иногда сравнивая себя с барашком накануне убоя. Но сегодня кусок в горло не лез.
   Он смотрел на Альена - тот развлекался напротив, потягивая местное густое питьё цвета тёмного золота. Оно не бросалось в голову, а постепенно обволакивало пряным теплом и клонило даже не ко сну, а к сладкой дрёме.
   Да-да, именно развлекался, как ни дико это звучало применительно к нему. И чем веселее ему становилось, тем больше Ривэн мрачнел - причём сам понятия не имел, почему.
   Мотив менялся, свечи оплывали, и пляска рабынь становилась всё разнузданнее. Альен непринуждённо болтал то с рабами, то с хозяином, то с его гостем - важным, надутым рабовладельцем, который непрерывно обмахивался пером белого павлина да поглядывал на клепсидру. Ривэн смотрел, как Альен вертит в пальцах засахаренные фрукты, как руками отламывает куски - ни дать ни взять коренной миншиец; как играет с Люв-Эйхом в какую-то глупую игру (костяные фишки с местными буквами, цветные верёвочки - Ривэн ничего в этом не понимал)... Подобная приветливость была внезапной и отдавала чем-то болезненным. Судя по кошачьему блеску глаз, Альен опять наглотался каких-нибудь своих снадобий - а может, и местного воздушного порошка.
   Одна из рабынь, кружась в танце, подплыла к Альену и игриво провела ноготками по его щеке. Ривэн мысленно выругался.
   В следующую секунду ему, впрочем, пришлось выругаться ещё раз - уже покрепче и тихим шёпотом. Потому что Альен не послал в бездну распутную девку, а очаровательно - слишком очаровательно, надо сказать, - улыбнулся ей в ответ. А потом ещё и приложил к губам кончики пальцев, показав миншийский знак восхищения.
   Рабыня, тихо тая, изобразила перед ним нечто несусветное - Ривэн даже смутился, хотя был зол уже не меньше того гигантского кальмара. Что себе позволяет эта девчонка?.. Товарки, освежаясь лимонадом неподалёку, бросали на неё свирепые взгляды.
   С другой стороны к плечу Альена по-свойски привалился Ван-Дир-Го - тот самый молодой раб, что нашёл его на берегу. Вдрызг пьяный, он осоловело хлопал глазами и явно старался почаще (хоть и робея) дотрагиваться до красивого соседа. Более того, Альен этим попыткам не препятствовал.
   Вот это было уже чересчур. Совсем зря. "Хватит мне впечатлений на этот вечер", - решил Ривэн, чувствуя, как внутри всё заволакивается огненным туманом. Ему хотелось разбить Ван-Дир-Го губу, поставить синяк на смазливой мордашке. В приюте он обычно проигрывал в драках (да и, чего уж там, никогда не бывал их инициатором) - однако с этим женоподобным растением уж наверняка бы справился.
   Он встал и боком выбрался из залы, стараясь никому не мешать. Сосед Люв-Эйха, наконец-то бросив своё перо, развеселился и пожирал наперегонки с хозяином кокосовые шарики. Ещё шестеро рабов вносили новые маски; наместник Рюя определённо любит ими похвастаться...
   Ривэн вышел на воздух и обессиленно привалился к стене. Было не то чтобы свежо, но, по крайней мере, лёгкие не спирало от сотен душных запахов. В саду стрекотали ночные насекомые, и где-то тихо-тихо шумело море.
   Небо казалось почти чёрным, но всё же отдавало синевой - безумной синевой, сошедшей во мрак. Вроде глаз Альена - сейчас, за стеной из пёстрых камней.
   Ривэн зажмурился: звёзды здесь слишком яркие и слепят. Не привыкнуть.
   ...Даже этим жалким людишкам он доверяет больше. Все и здесь уже без ума от него, конечно - от Люв-Эйха до рабынь и (как выясняется) рабов. А он и рад, он ведь привык к такому. "Самовлюблённый придурок".
   Ривэн сжался от собственной дерзости: раньше бы он не осмелился назвать так Альена, даже в мыслях. Что, собственно, его так разозлило?.. Пусть делает что хочет. Он ему не младший братишка, за которым надо приглядывать. Он ему и не друг, если разобраться.
   Глухо ухнула на нижних террасах сова - странно, откуда тут совы... Хотя - может быть, это из коллекции Люв-Эйха. Птиц он, кажется, тоже собирает.
   ...А лучше не разбираться. Потому что, если разобраться, Альен ему вообще непонятно кто. Хочется ему развлекаться здесь вместо того, чтобы плыть дальше к своим драконам, - что ж, удачи, ковровую дорожку милорду. Может, именно этого одурения ему и не хватало в скитаниях. "Повелитель Хаоса, судьба Обетованного, тяжкая ноша"... Красивые фразы, и больше ничего. Можно было и сразу понять.
   Боги, как же болит голова... Охнув, Ривэн сжал ладонями виски.
   Он сошёл с тропинки на лестницу и спустился на террасу ниже. Здесь белел в темноте жасмин. Из дома донёсся взрыв смеха. Альен, кажется, любит жасмин...
   В бездну Альена.
   Хорошо нести "тяжкую ношу" в окружении красивых и тупых, как пробки, рабынь. Никто бы не отказался.
   - Он притворяется, - успокоительно донеслось из темноты. Ривэн вздохнул, лишь сейчас почуяв дым. Странно, но этот запах начинал ему нравиться.
   - Бадвагур? Ты-то чего здесь?..
   - Не понимаю таких развлечений. А здесь хорошо, спокойно, - гном крякнул, и Ривэн почувствовал, как что-то ткнулось ему в ногу - черенок трубки. Очень странно говорить с кем-то, кто настолько ниже тебя и к тому же не виден в темноте. - Будешь?
   А почему бы и нет?.. Ривэн обречённо наклонился и нащупал трубку. Для гнома это, видимо, знак высочайшего уважения. Попробуем...
   Он затянулся и сразу закашлялся, осознав, как внезапно кончился воздух. Кашлял долго, очень надеясь, что Альен не... Что в доме не услышат. Потом сплюнул противную горечь и вернул трубку.
   - Нет уж. Спасибо, но не нужно.
   - Как хочешь, - гном забрал трубку и сел на низкую каменную скамью - таких тут было много, Люв-Эйх частенько любовался видами. Не реже, чем пожирал сладости и избивал рабов.
   Ривэн, поразмыслив, опустился рядом, и довольно долго они оба молчали. Музыка становилась приглушённее, потом и вовсе затихла - зато потянулась гортанная, протяжно-горькая песня. Ривэн почему-то подумал, что поёт та самая девушка, которая заигрывала с Альеном. Неизвестно, с какой стати - просто представилось.
   - С чего ты взял? - неохотно выдавил потом Ривэн, прочистив горло. - Что он притворяется?
   - С чего, с чего... - проворчал Бадвагур. - Это же ясно.
   - Мне не ясно, - сухо сказал Ривэн.
   - Да я вижу, - ответил гном, и в его баске что-то лукаво вильнуло - с раздражающим, хотя и добродушным намёком. Ривэна бесила эта его манера говорить, как бы уверяя: "я знаю о тебе больше, чем ты сам". Примерно такие трели выводил Зелёная Шляпа.
   - В каком смысле?
   - Ты слишком заметно ревнуешь. Это смешно.
   На пару мгновений Ривэн потерял дар речи. Только на пару, действительно.
   - Ревную?.. Думаешь, мне приглянулась рабыня Люв-Эйха? Мерзость какая!.. - (на самом деле он так не считал, но подпустил в голос побольше праведного возмущения). Бадвагур хмыкнул.
   - Нет. Не думаю.
   - Тогда...
   - Он притворяется, - с нажимом повторил Бадвагур. - Он хочет выведать слабые места Люв-Эйха, чтобы выбраться отсюда.
   - Вот таким способом? - уточнил Ривэн, кивнув на дом, откуда доносились восхищённые выкрики - видимо, по просьбе толстяка Альен устроил новое представление с какими-нибудь огненными шарами или иллюзиями. - Долго же придётся выведывать!.. По-моему, ему это просто нравится.
   - Иногда нужно подождать, - сказал Бадвагур, шевелясь в темноте - кажется, оценивающе ощупывал резьбу на ножках скамьи. Ривэн обречённо скривился. И откуда у этого гнома столько терпения?..
   "Хотя кто знает, что случилось бы со мной, если б я подольше побродил с ним по миру ... Тут либо свихнёшься, либо станешь терпеливым, как черепаха".
   - И сколько ждать? Толстяк попросил год службы. Год развлекать его фокусами - да за это время Хелт завоюет Дорелию и закусит Кезорре!..
   - Если волшебник поступает именно так, он знает, что это не зря, - спокойно разъяснил Бадвагур. Трое рабов пробежали мимо них с горящими факелами - видимо, готовились местные пляски с огнём. Но возвращаться не хотелось: на них Ривэн насмотрелся уже до тошноты.
   Как и на кое-что другое.
   - Ты так доверяешь ему... - со вздохом пробормотал он. - Что бы он ни творил, тебя всё устраивает.
   - А ты разве не доверяешь? - резонно спросил Бадвагур. - И разве у нас есть выбор?
   "Конечно, есть, - подумал Ривэн, с тоской глядя на всполохи огня за миндалевидными окнами. Музыка из нежной и томной превратилась в зловещую. Листья пальм увесисто подрагивали, местами дотягиваясь почти до белых цветов жасмина. - Всегда есть выбор. Прыгнуть в море, к примеру. Или сесть на торговый корабль до материка".
   Но он знал, что не сделает ни того, ни другого. Просто потому, что есть кое-кто, властный одним словом заставить его вернуться. Самый умный, самый невыносимый человек в мире.
   Учитель.
   - Если Альен ослушается сейчас, нас убьют, - вдруг сказал Бадвагур. Ривэн резко повернулся к нему.
   - Откуда ты знаешь?
   - Догадался. Ничто другое не остановило бы его. Он в любой момент может обратиться к... Понятно, к чему. Уж не знаю, почему в море эти силы не справились с монстром. Это исключение, а не правило. Правило - ни камешка не оставить хоть от всего острова, - Бадвагур просто излагал факты, но в голосе его проскальзывали ужас и отвращение. Он не склонен был восхищаться всемогуществом Альена - в отличие, собственно, от Ривэна, которого при одной мысли об этом пробирала странная дрожь.
   - Ты считаешь, дело именно в этом? - усомнился он. - И он теряет тут время только ради нас?
   - Я уверен, что это так. И, Ривэн... Он не плохой человек. Мне кажется, тебе важно знать это.
   "Не плохой человек. О, проклятье! Безумие заразно... Ты же сам мне рассказал, что вы познакомились, когда он поднял труп с сельского кладбища, бородатый ты ребёнок!.." - мысленно взвыл Ривэн. Логика происходящего корчилась в агонии - если не умерла уже давненько, примерно в гостинице Зелёной Шляпы.
   - Он великий человек, - еле слышно признал он - почему-то стыдно было говорить это вслух. - И я знаю, что от него зависит эта война и... Всё такое. Но также я знаю, что ему наплевать на меня. Из-за меня он не стал бы задерживаться. Не надеется же он отыскать у этого жирного слизня...
   - Тихо, тихо... Тут везде рабы.
   - ...отыскать у Люв-Эйха разгадку морского чудища?
   - Может, и так. Не нам судить. Просто жди и помогай ему, если потребуешься.
   - Я не могу так, агх, - с горящими щеками выдохнул Ривэн; из него точно вырвали пробку, и молчать дальше не было мочи. - Боги видят, и Прародитель миншийцев тоже - не могу!.. Хоть бы одно слово, один взгляд не как на пустое место... Почему он говорит с тобой, почему смеётся шуткам Ван-Дир-Го? И почему от этого так больно?.. О, проклятое место!.. - и, уронив голову на руки, Ривэн запустил в волосы пальцы. Его трясло.
   Он не впервые в жизни сгоряча признавался в вещах, в которых не хотел признаваться, - но никогда его так не колотило.
   Бадвагур долго молчал, тактично выжидая. Потом посоветовал:
   - Поговори с ним. Подойди и поговори завтра. Он тебя выслушает и всё объяснит.
   - Нет, - куда-то в землю промычал Ривэн. Он мечтал съёжиться до размеров пятнистого трёхглазого щенка из коллекции Люв-Эйха и уползти, скуля, под скамью. - Не выслушает. Он же - он, а я... Скажи, вот что ты сделал? После чего он начал тебя уважать? Это же невозможно, нереально просто, будь он проклят!..
   - Ты выпил лишнего, Ривэн, - успокоительно произнёс Бадвагур. - И ещё эти горы пряностей, да и за своих боишься... Иди-ка лучше выспись хорошенько.
   - Нет, сначала ответь мне! Что ты сделал?
   Бадвагур снова какое-то время не отвечал. Ривэну эти несколько секунд показались вечностью; ему вдруг стало холодно, несмотря на духоту.
   - Я убил для него.
  
   ГЛАВА XI
   Западный материк (Лэфлиенн). Лес к югу от Великой Реки, племя Двуликих
  
   Их было много. Навстречу вышли не только лисы.
   Конечно, лисы тоже были - и лимонно-жёлтые, и серебристо-чёрные, и просто рыжие, к каким Тааль привыкла. По округе, видимо, разбросалось полно их нор, и теперь они, бесшумно ступая тонкими лапками, сходились на большую, заросшую папоротником поляну. Острые мордочки поднимались вверх, носы алчно втягивали воздух - чуяли кровь, которой пропитался листок исцели-дерева на ране Турия: Тааль всё-таки нашла его и сорвала по пути.
   Тааль слышала, как они дышат. И даже то, как горят их золотистые глаза - скорее слышала, чем видела, будто горение обладало собственным, низко-урчащим звуком. Слышала она и каменных скорпионов - они расползлись тут же, по корням и кочкам, и совсем не боялись странных лисиц.
   Она слышала, как сдвинулась тишина, когда незнакомая толстая птица на ветке (сидела, нахохлившись сизым шаром с малиновой грудкой), наклонила набок головку. Или когда где-то чуть дальше, глубоко в зарослях, поднял рогатую голову олень.
   Всё это были не просто звери. Они приближались, смотрели и ждали. Кровь приманила, конечно, одних лис, но взгляды у всех были вполне осмысленными. Тааль замутило от страха.
   Она вспомнила, что Ведающий говорил о придвигающейся Пустыне, о Хаосе, о нарушенной гармонии. Вот она, эта несчастная нарушенная гармония - бессловесные твари, которые смотрят, будто...
   Будто то существо из сна. Уродливое ущество с синими до черноты глазами, с длинными паучьими пальцами.
   Тааль до сих пор не призналась себе, что в других снах уже слышала его голос. Повторяла мысленно, что ей показалось. Почему-то стыдно было обсуждать это с Гаудрун, а с Турием и подавно... Разве что Эоле может помочь, пусть и после тысячи глупых шуток. Может, хоть он объяснит, зачем по ночам к ней в голову приходит неведомый, страшный враг?
   Тааль съёжилась на плече у Турия; Гаудрун напряжённо застыла с ней рядом. Слышно было, как колотится под ворохом перьев её маленькое храброе сердце.
   Лис, который привёл их, жёлтой молнией метнулся к своим - и, смешавшись со стаей, явно испытал облегчение. Несколько других сразу обнюхали его и, фыркнув, выразили неудовольствие.
   - Их так много, - шепнула Гаудрун, еле шевеля клювом, но Тааль слышала так, словно она распевает в полный голос, чествуя какой-нибудь бой. - Они и конягу повалят, если вздумают.
   - Без сомнения, Гаудрун-Олгли, - спокойно отозвался кентавр. Он смотрел на стаю без отрыва и без малейшего страха. - И я всё слышу.
   - Лучше скажи, чего они хотят, - огрызнулась Гаудрун, - раз ты такой умный.
   - Тихо, - выдохнула Тааль, заметив, что одна из лисиц - матёрая и большая, ночного цвета тёмных фиалок - двинулась к ним. После пары грациозных шагов она тягуче присела, выставив передние лапы, мелькнула белым кончиком хвоста - и вот на её месте уже грязная, смуглая женщина, чья нагота прикрыта только фиолетовыми волосами. В волосах запутались листья и веточки, на немолодом лице застыл хищный оскал.
   "Они похожи на него, - отметила Тааль про себя, пытаясь успокоиться. - Правда похожи, все. Но намного более... дикие. И в них совсем не чувствуется той Силы".
   Зато чувствуется другая. Простая и древняя, как Мироздание, жажда крови.
   - Па-ахнет, - прошипела женщина, скользя к ним на полусогнутых ногах. Вертикальные зрачки-щели расширились, когда она взглянула на рану кентавра. - Свежее мясо. Оставьте предателя нам, птички, мы славно поужинаем...
   - Что она говорит, Тааль-Шийи? - спросил Турий. Вид у него был по-прежнему такой, точно он рассматривает созвездия или рассказывает очередную скучную историю (во время таких Тааль всегда привторялась, что внимательно слушает, чтобы его не обидеть - несмотря на то, что имена каких-нибудь древних великаньих вождей или открытых кентаврами равнин ничего для неё не значили). - Я всё-таки не разбираю этот лай.
   Тааль перевела; у неё даже не дрожал голос. Наверное, последние события и впрямь сделали её смелее. И ещё, признаться, ей немного льстило, что она понимает речь существ, с которыми даже всезнающий Турий не способен беседовать.
   - Пожалуйста, спроси, кого я предал. Мне по-прежнему трудно понять. Если они о тэверли, то передай: я считаю, что это те, кто поддался страху и пошёл к ним в рабство, заслуживают зваться предателями - своей земли, и её магии, и всего, во что верят.
   - Прикусил бы ты язык, оратор! - вздрогнув, посоветовала Гаудрун. Ей уже наверняка виделось, как острые белые зубы смыкаются на её беззащитном горле - и кто тогда выручит маленького Биира?.. - Тааль, выразись уж как-нибудь повежливее. А то коняга привык толкать речи, как в своём садалаке.
   Тааль перевела, постаравшись смягчить громкие слова. Женщина с фиолетовыми волосами подобралась ещё ближе, почти оттеснив Турия к дереву. Даже если бы кентавр мог бежать, спасаться было негде: лишь сейчас Тааль заметила, какой правильный круг образовали лисы. К ним подтягивалось подкрепление из птиц, змеек и огромных ежей. Невольно Тааль задумалась о том, есть ли в Лесу такие же волки - и сразу отбросила эту мысль.
   - Двуликие служат господам, которых поклялись защищать. Мы помогаем господам вернуть своё по праву. Скажи коняге, что он поступил бесчестно. Он должен умереть.
   Тааль вздохнула. Их с Гаудрун точно не хватит на то, чтобы защитить Турия - хоть им самим вроде бы никто не угрожает... Нет, даже думать о таком стыдно. Отец учил Тааль, что друзей не бросают в беде. Мать... Чаще она уклончиво говорила, что жизнь слишком сложна для свода правил, и предлагала Тааль расчесать ей волосы под новую песню.
   - Кажется, они собираются тебя съесть, - сообщила она Турию, обозревая ряды янтарных глаз. - Они... очень с тобой не согласны.
   - Что ж, думаю, мы можем договориться, - сказал Турий, поморщившись от боли в ноге, и задумчиво погладил светлую бородку. - Объясни им, что никакой выгоды им не будет, если они выполнят этот приказ.
   - Они не послушают, - грустно констатировала Тааль, слух которой обострялся с каждым мгновением. Ей уже казалось, что весь Лес вокруг вопит в ярости, что каждый клочок земли надрывается, крича о своей жизни.
   Звери ждали приказа женщины-лисицы. Тааль была уверена в этом. Значит, убедить её, только убедить... Ей всегда нравилась разумная мягкость Турия, но здесь она точно не к месту. Нужно придумать что-то ещё.
   - Мы не собирались причинять вам вред, - сказала она женщине-лисице, чтобы потянуть время. - Если мы случайно вступили в ваши владения, то сейчас же уйдём.
   - Это не их владения, - обронил Турий, явно не замечая дипломатических потуг Тааль. - Никогда оборотни не жили в этой части Леса. Тэверли позволили вам занять эти земли, ведь так?
   Гаудрун обречённо вздохнула и напрягла когти, готовясь к атаке на чьи-нибудь жёлтые глаза. Каждый второй в лисьей стае рассерженно зашипел или тявкнул; светло-жёлтый лис - другой, на вид совсем дряхлый- оскалился так, что Тааль почти услышала исходившую от него ненависть.
   - Кентавр прав, - сказала женщина-лисица и, немыслимо выгнув ногу, почесала фиолетовые космы. - И мы нисколько не стыдимся этого. Господа приказали убить тебя и доставить к ним этих птичек, - она кивнула на Тааль с Гаудрун; поляну наполнило согласное тявканье. Старый лис, с усилием перекувыркнувшись, сбросил звериный облик и оказался крупным седым мужчиной. Двое гигантских ежей из-под колючего куста последовали его примеру - и вот перед Тааль уже двое откровенно веселящихся мальчишек.
   Переводя её слова, Тааль невольно замялась. Последняя часть была ей совершенно не понятна. Не могут же Неназываемые знать о ней, простой майтэ, которая оказалась здесь по чистой случайности?.. Лисица наверняка что-то путает.
   - Так-так, вот об этом поподробнее! - потребовала Гаудрун, чьи глаза стали ещё зеленее от гнева. - Откуда эти бесчестные колдуны прознали о нас? Они что, пытали моего бедного Биира?
   - Господа никого не пытают, - презрительно фыркнул лис-старик. - Им это не нужно.
   - Конечно, не нужно, - сказал Турий. - Они просто овладевают чужим разумом, готовя для себя армию рабов.
   Лицо кентавра всё больше бледнело от боли: нога до сих пор кровоточила. Издали до Тааль вдруг донеслось что-то новое - резкие, странные звуки. Может, птичьи крики - но тогда это были незнакомые птицы. Крики приближались с юга и, как ядовитые иглы, падали на вершины деревьев. Каменные скорпионы немедленно начали проявлять активность - завозились, выпустили лапки и завели свои дикие гимны в честь "Хнакки".
   Тааль тревожно шевельнулась на плече у Турия. Кажется, ни он, ни стая этого не слышали.
   - Пусть ответят! - не унималась Гаудрун. - Ясное дело, что им доложили о Турии, - (на памяти Тааль она впервые назвала "конягу" по имени), - но мы-то причём? Откуда они взяли, что он путешествует с двумя майтэ?
   - Не вашего ума дело, - клацнула зубами женщина. - Господам известно всё, что творится в мире... А может, и в других мирах, если они есть. Лучше слетите с кентавра, а то придётся и вас пустить на закуску!
   Судя по реакции стаи и радостным кувыркам мальчишек-ежей, Двуликих эта идея устраивала. А далёкие крики уже не были далёкими...
   - Вы хотите доставить нас туда? На юг, к Пустыне Смерти? - сдавленно спросила Тааль и дождалась кивка женщины. Во взгляде той появилось что-то похожее на уважение. - Но мы ведь и сами туда направляемся. Отпустите нас с миром, какая вам разница?
   - Только без кентавра и под нашим конвоем, - ощерилась женщина. Она стояла - точнее, почти сидела на корточках - уже так близко, что до Тааль доходила мясная вонь у неё изо рта. - С подрезанными крыльями. Как миленькие там окажетесь. А его подлые кости, как положено, поглотит земля!
   - Мы нужны тэверли, Тааль, - прошептала Гаудрун, не слушая последних слов. - Они сами ищут нас, понимаешь?.. Что вообще происходит?
   Тааль не знала, что на это ответить. Она уже открыла клюв, чтобы высказать свою версию об ошибке, но её перебил Турий:
   - Всё так. Это ты нужна им, Тааль-Шийи. Я понял, что ты не простая майтэ, с того мига, как встретил тебя.
   Гордость в его голосе сливалась в тонкий узор с печалью. Даже говоря с Эоле под зловещей красной звездой, Тааль не испытывала такого смятения. Всё это напоминало древние сказания, которые так любил отец: там всегда был герой, кем-нибудь избранный для каких-нибудь великих подвигов. Но это редко относилось к майтэ, самым невоинственным существам со всего Лэфлиенна.
   И Тааль точно не похожа на героя. Слыша немой голодный вой от стаи оборотней, она лишь сильнее убеждалась в этом.
   А потом грозное затишье сменилось чем-то другим. Тааль подняла голову - увы, слишком поздно - и издала трель страха. Страх всегда давался ей легко, был почти естественным состоянием в мире, где правят хищники.
   Со светло-синего, будто побледневшего от ужаса неба на стаю оборотней снижалась другая стая. Не майтэ, но и не те птицы, к которым привыкла Тааль... Чёрные перья, облезлые голые шеи и отвратительные физиономии. Построившись клином, неприятные существа уверенно, почти отвесно, шли вниз, наставив на поляну крючковатые клювы. Тааль не смогла не восхититься мастерством их слаженного полёта, но в следующий момент Турий уже прикрыл её локтём, мешая обзору:
   - Берегись! Грифы!
   Грифы, птицы Пустыни? Так глубоко в Лесу?..
   Хнакка, Хнакка, Хнакка! - заливались, потрескивая, каменные скорпионы. Рядом с ними остались одни разноцветные лисы - они свирепели, тявкали и скалились, поглядывая на стервятников с земли. Женщина с фиолетовыми волосами, зашипев, снова обернулась лисицей. Остальные Двуликие - ежи, и белки со змеями, и молчаливые птички - мгновенно покинули поляну, растворившись в зелёном мареве леса. Тааль слышала, как тяжело все они дышат от страха, слышала биение маленьких сердец под чужими деревьями.
   Турий, подволакивая больную ногу, всё-таки набрал скорость и попытался проломить кольцо из лисиц, но они лишь столпились теснее и угрожающе оскалились. Грифы тем временем снизились - оказались так близко, что Тааль видела их голые красноватые шеи, обожжённые пустынным жаром, - и теперь кружили прямо над поляной, безмолвные, чёрные. До этого Тааль и подумать не могла, что они так огромны, да и когти у них были впечатляющие.
   Более впечатляющие, чем у Гаудрун. Даже до самой Гаудрун это, видимо, быстро дошло, и она вжалась в шею Турия, не пытаясь бросаться на незваных гостей.
   - Они тоже служат тэверли? - прошептала Тааль, без отрыва следя за чёрными крыльями. Чернота у них была не такой, как у Гаудрун или Ведающего, - другая, враждебная, точно провалы в глазницах черепов тех, кто погиб в Пустыне. В снах Тааль вокруг огненных врат неизменно белели кости.
   - Должны, - с сомнением прищурившись, сказал Турий. - Но наши лисы их явно недолюбливают.
   - Хотелось бы знать, кого они любят, - буркнула Гаудрун. И тут же, вскрикнув, пригнулась.
   Один из грифов без всякого предупреждения отвесно пошёл вниз и почти упал на неё всей тушей. Они сцепились раньше, чем Тааль успела моргнуть, а Турий отшатнуться; полетели чёрные перья. Кентавр двинул по стервятнику локтём, метя в шею (Тааль в сотый раз пожалела, что Гаудрун, не доверяя Турию, упросила его уйти с ними без ножей, с одним луком); но птица, конечно, ловко увернулась и продолжала методично налетать на Гаудрун то когтями, то клювом. Впрочем, стервятник явно не стремился убить: для этого хватило бы одного мощного тычка в голову...
   Тааль вздрогнула, осознав, насколько холодной и взвешенной была последняя мысль. Так, наверное, думает то страшное существо из её сна. Так никогда не думают майтэ.
   - Он хочет схватить тебя! - крикнула Тааль, бросаясь наперерез. - Просто улетай!
   Её отвлёк пронзительный лай за спиной. На другом конце поляны вопила, прыгала, каталась по земле фиолетовая лисица, а над ней парил гриф с пухлым лисёнком в когтях. Мех лисёнка был точно такого же цвета, как у матери. Детёныш, наверное, ещё не умел менять облик самостоятельно и лишь издавал жалобные звуки, пытаясь вырваться. Лисица в отчаянии, как от дикой боли, заскребла когтями по раскидистому дереву, безрассудно пытаясь взобраться по стволу. Никто из соплеменников не рвался помочь ей: все прижимали уши, дрожа под тенями громадных грифов.
   Отхромав в сторону, Турий сломал ветку ближайшего куста и замахнулся ею на грифа.
   - Вырви лисёнка! - крикнул он Тааль. - Я помогу Олгли!
   Тааль не пришлось просить дважды. Ей больше нравилось летать по открытым пространствам; влажный, спёртый воздух Леса тяжелил перья - но, выбрав нужный наклон тела, она легко взмыла вверх и собралась, описав крутую дугу, снизиться прямо на грифа с лисёнком. Два стервятника рванулись к ней сразу с двух сторон, но Тааль всё-таки была значительно легче - и с колотящимся сердцем пролетела между, едва не заставив их столкнуться лбами. Подлетев ещё ближе, она встретилась глазами с грифом.
   Глаза у него были золотисто-жёлтые, старые и без блеска. Они не мигали и совсем ничего не выражали. Жуткие глаза.
   Тааль на мгновение потонула в зрачках, уловив в них собственное встревоженное отражение.
   Шийи.
   Гриф сказал это, не разжимая клюва, - и Тааль поняла его.
   Шийи. Господа ждут тебя. Лети скорее.
   - Я...
   Пусть вторая майтэ летит с тобой. Пусть кентавр умрёт.
   Голос звучал глухо и мощно, будто рокот далёкой грозы. Тааль, зависнув в воздухе, чувствовала, как голову медленно пережёвывает боль. Неподвижный гибельный жар, и полёт в этом жаре - всё вперёд и вперёд, и ещё на тысячу полётов вокруг - ничего, кроме песка...
   - Я не понимаю. Чего вы от меня хотите?
   Лисёнок пищал теперь ещё жалобнее; когти больно впивались в дрожащее тельце; его мать зашлась воем ненависти.
   Это было невозможно, немыслимо - но гриф улыбнулся у Тааль в голове.
   Где смерть, там и возрождение. Где Лес, там и Пустыня. Чистота создана, чтобы проиграть страсти. Порядок существует, чтобы открыть дорогу Хаосу. Таков закон.
   Голос эхом отдавался внутри - все остальные звуки исчезли. На секунду Тааль даже позабыла о Турии и Гаудрун за спиной.
   "Таков закон". В это хотелось верить. Этому хотелось следовать. Но - она знала - нельзя.
   Тааль перевела дыхание. Она не представляла, что ответить на это, поэтому выпалила первое, что пришло на ум:
   - Я полечу туда, но только на двух условиях. Турий и Гаудрун отправятся со мной, живые и нетронутые. И ещё, - она опустила взгляд, - ты отпустишь его.
   Гриф разжал когти; повизгивая, лисёнок фиолетовым шаром упал на лапы. Остальная стая затявкала в приступе благодарности; мать кинулась зализывать сыну царапины на спинке.
   Да будет так.
   И грифы, снова построившись клином, взмыли в чистое, слегка потемневшее небо. Спустя несколько секунд ничего уже не напоминало об их появлении.
   Ничего, кроме женщины с фиолетовыми волосами, теперь бледной от ужаса, с потерянным и грустным лицом. И более осмысленным (может быть, из-за грусти)... Она всё нежила своего малыша, не в силах расстаться с ним. И Тааль с болью вспомнила заразу на скорлупе - той, что могла выпустить в жизнь её брата или сестрёнку. Она была бы тогда не одна в мире. Если такое вообще возможно.
   "Если вообще возможно" - что значит эта насмешливая оговорка?.. Ещё одна чужая мысль - совсем, совсем не её... Что же происходит? Обессиленная, Тааль опустилась на землю.
   - Вы можете идти, куда хотите, - тихо сказала женщина-вожак. - Мне нечем больше отплатить за сына. Двуликих осталось так мало, что жизнь любого из племени свята для нас.
   Она говорила что-то ещё - но почему-то беззвучно, бессмысленно разевая рот. Тааль в недоумении наблюдала за ней, раздумывая, не сходит ли с ума от усталости. Но чуть погодя к ней подошёл беспокойный Турий, потом подлетела невредимая Гаудрун - они тоже что-то говорили ей, и она тоже ничего не слышала... И копыта Турия ступали по земле тихо-тихо - легче беличьих лапок.
   Лес, до этого певший, рычавший, стонущий тысячью голосов, словно внезапно вымер. Без малейшего звука двигались соки в деревьях и кровь в жилах оборотней. Замолкли даже ручьи и ветер.
   Тишина окутала Тааль, как уютное и тёплое покрывало, как мягкие крылья матери. Но страшным было её тепло.
  
   ГЛАВА XII
   Долина Отражений
  
   Старший ушёл ночью - тихо, без стонов и зубовного скрежета, даже глаза не раскрыв. Нитлот не был при этом, но так ему рассказали.
   Старшего до этого так и не вынесли из комнатки с круглой дверью, полной золотых огоньков. Тейор, который помогал в ту ночь Наилил, сказал, что старик улыбался.
   Нитлот верил ему: Старший всегда был улыбчив и смешлив до невыносимости. Его раздражали те, кто не понимал шуток, - а Нитлот, увы, именно к таким и относился... Или не то чтобы даже раздражали, но приводили в недоумение.
   Всё это, впрочем, было теперь совсем, совсем не важно.
   Узнав эту новость (а трупно похолодевшее зеркало на поясе всё объяснило раньше любых слухов), Нитлот понял, что ему просто необходимо остаться наедине с собой. И пошёл в Дом Учеников, к Соушу. Сидеть с ним рядом в спокойной тишине - это и значило "быть наедине с собой". Ещё лучше, чем полное одиночество.
   - Старший ушёл, Соуш, - сообщил Нитлот, садясь на узкую продавленную кровать (стул в комнатке был только один, и его занимал сам круглоголовый хозяин). - Ты уже знаешь?
   Парень кивнул, пристально глядя на него прозрачными глазами навыкате. Судя по всему, Нитлот оторвал его от дела: на столе лежала растерзанная пачка бумаги и стоял полупустой бутылёк чернил. Нитлот лишь сейчас заметил, что Соуш в последние дни как-то похудел и осунулся, а подбородок его покрылся светло-русой щетиной. Корпеет ночами над прописями, не иначе: у него ведь была давняя мечта научиться писать. Что ж, у всех своя головная боль в эти трудные времена...
   - Сегодня ночью мы проводим его, - продолжил Нитлот, уже ни к кому не обращаясь. - Отправим в Мир-за-стеклом, как положено. А потом что?..
   Соуш, разумеется, молчал.
   - Мервит так и не ответил на письмо лорда Заэру. А все говорят, что Альсунг скоро ударит по Дорелии. Я ничего в этом не понимаю, Соуш, - с досадой Нитлот почувствовал, как сорвался голос. - Ну, то есть... в войне. Вот ты согласен с Индрис и Тейором? Ты считаешь, я тоже должен?..
   Соуш молчал. Сквозь щель меж приоткрытыми ставнями было видно, как медленно падает снег - точно кто-то сверху опускает на Долину исполинскую кружевную скатерть. Старший и тут не прогадал: красивый день себе выбрал, старый лис.
   - Да что это я, тебе-то откуда знать? - вдруг разозлившись, вопрошал Нитлот. - Ты же простой крестьянин. Всю жизнь только и делал, что пахал землю да пас коз. К тому же (прости) - дурачок, не обязанный сражаться... Вот ты бы поехал со мной в Дорелию?
   Соуш снова кивнул. Нитлот настолько удивился, что уставился на него молча и, наверное, так же бессмысленно.
   - Действительно? Ты уверен, что не захочешь остаться здесь, где безопасно?
   Соуш замотал головой. Нитлот сглотнул комок в горле; на миг ему почему-то стало трудно дышать.
   - Но зачем, Соуш? Тебе-то к чему так рисковать? Я же спросил просто так, почти что...
   "Почти что в шутку" - сказал бы он, если бы это само по себе не звучало как злорадная насмешка. Соуш вместо ответа ткнул пальцем-сосиской в самый верхний лист, испещрённый корявыми закорючками. Настойчиво ткнул, а потом ещё постучал. Нитлот встал и шагнул к столу.
   - Хочешь показать мне что-то? Написать?..
   Он осёкся, увидев заглавие, написанное по-ти'аргски - неуверенной рукой новичка, но всё же крупно и разборчиво. Буквы даже окружало простенькое подобие орнамента: Соуш, должно быть, успел насмотреться на старые книги у мастеров Долины.
   На пару секунд Нитлот забыл, как дышать. Потом вспомнил и поморщился - наверное, он стареет, раз стал таким нервным... Прав Тейор: их Зануда вконец размяк и разнежился. А нежиться сейчас не время.
   - Жизнеописание Альена Тоури, лорда Кинбраланского, - прочитал он вслух. - История Великой войны.
   Соуш согласно замычал - видимо, донельзя довольный своим шедевром. И горделиво указал на себя.
   - Ты думаешь, что это и твоя война тоже? - тихо спросил Нитлот. - Ради него, да?.. Ну, а мне что же делать? Что делать мне, Соуш, как расхлёбывать всю его кашу?
   Зажав в кулачище крошечное перо, Соуш пододвинул к себе чистый лист и нацарапал два слова: Прости его.

***

   Спустилась ночь, и Долина покрылась огоньками - робкими и дрожащими, как "свечки". Снегопада не было; воздух просто потрескивал от мороза, стал прозрачным и ломким, точно лёд. Зеркальщики рано оставили свои дома и устремились к окраине Долины - к месту, где в неё спускался с холмов дорелийский тракт. Совсем не далеко отсюда находился и невидимый защитный купол; для тех одарённых, кто напрягал зрение, он слабо мерцал в темноте.
   По тропинкам - мимо голых рощиц, мимо оград и разномастных строений: помпезных и роскошных, чёрных и простых, и самых странных - как дом изобретателя Мервита, как полупещера старой Кетлабат. По тропинкам, мимо снежных завалов, под раздумчивый скрип. К полуночи зеркальщики уже подготовили всё, что нужно, и теперь на заснеженном пустыре поблёскивало сложное сооружение из зеркал. Они ловили магию Долины и переправляли её друг другу. Сила играла разноцветными потоками, вспышками красного, синего, фиолетового: ни дать ни взять северное сияние - будни для альсунгских мореходов.
   Нитлот, как и все, шёл на эти всполохи, и снег жёг холодом его защищённые согревающей магией, но босые ноги - провожать в Мир-за-стеклом полагалось без обуви. Балахон грел плохо, ночной холод оседал на ресницах и забирался в глаза, заставляя их слезиться, - глупо и стыдно, будто он плакал.
   Но Нитлот, конечно, не плакал. Он сам не мог понять, что чувствует. Даже когда присоединился к молчаливому шествию с собственным дрожащим огоньком в руке. И когда мастера - по обычаю, четверо самых сильных - принесли тело Старшего на невидимых носилках. Оно плыло между ними в серебристой дымке, и седая борода благостно блестела в темноте. Следом шла Наилил в белом одеянии - высокая и бледная, со спокойным строгим лицом. Она казалась непривычно молодой, и ветви у неё в волосах почему-то зеленели листьями вопреки зиме: маленькое хулиганство, над которым Старший бы от души посмеялся...
   Нитлот стоял неподвижно, отогревая ладони дыханием, тупо сосредоточившись на вдохах и выдохах, пока тело Старшего торжественно опускали на зеркальную конструкцию. Пока женщины протяжно пели древнюю, как сама Долина, песню - не горестную, но полную мыслей о том, чему нет конца. Пока девушки разбрасывали по снегу лепестки чёрных роз, и они тут же таяли, поглощённые ночью. Пока лохматый и грустный Мервит посохом Старшего - тем самым, что уже завтра наверняка перейдёт к нему, - чертил на мёрзлой, расчищенной от снега земле "лабиринт" из трёх пентаграмм. Пока звёзды перемигивались на небе, и неумолимо приближался рассвет, и всё прозрачнее, бестелеснее становился профиль с орлиным носом.
   Ученики стояли тут же, чуть в стороне, сбившись в робкую кучку. Девочка-дорелийка - лет двенадцати, не больше - тихо всхлипывала, уткнувшись в ствол старого вяза, но её плач остался одиноким и не поддержанным. Зеркальный народ не плачет, когда кто-то возвращается домой.
   Соуш не пришёл - может быть, собирал вещи, а может, писал, спешно вспомнив что-нибудь важное об Альене... При мысли об этом Нитлот до боли стиснул зубы. Недурно подгадав момент, его зеркальце накалилось от избытка Силы так, что чуть не прожгло пояс.
   Пора.
   С первым рассветным лучом, как было положено, Нитлот вместе со всеми поднял своё зеркало - и поймал этот луч, чтобы послать Старшему вдогонку. Когда солнце поднялось над Старыми горами на севере, помост из зеркал был пуст.
   - И что теперь, Зануда? - поинтересовалась Индрис, догнав его по дороге обратно. Нитлоту совершенно не хотелось разговаривать, и он только сердито буркнул:
   - Спать, я полагаю.
   - "Ты полагаешь"... - фыркнув, передразнила она. - Ну, а после? Выдвигать свою кандидатуру?
   Нитлот замёрз так, что не чуял ушей и носа, и валился от усталости, будто колдовал не ночь, а пару недель. Но показывать своё состояние Индрис он не собирался, равно как и говорить с ней о Старшем.
   Поэтому он выпятил грудь и, нервно усмехнувшись, сотворил из воздуха полупрозрачный меч, с которым никогда не умел обращаться.
   - О нет, я поеду в Дорелию. Пусть королева Хелт узнает, что из себя представляет настоящая боевая магия.

***

   Спустя несколько дней по пустынному заснеженному тракту ехала группка всадников - трое мужчин и женщина. Трое были в тёмных балахонах, с одинаковыми серо-стальными глазами и зеркалами на поясах; один - с громадной соломенноволосой головой и нескладным широким телом. Они двигались на юго-восток, почти в полном молчании и быстро, то и дело погоняя лошадей. Маг повыше ростом - с татуированными руками и по-кошачьи ловкими движениями - при этом весело гикал и оглашал окрестности молодецким хохотом. Тогда маленькая женщина улыбалась, а второй волшебник, лопоухий и тощий, каждый раз одёргивал его. Время от времени он, морщась, по-старчески хватался за рёбра и прикладывался к фляге с обезболивающими снадобьями - так, будто болели старые раны. Взгляд бессловесного увальня становился при этом озабоченным; иногда он тревожно мычал.
   Однажды это мычание раздалось особенно громко, так что Тейор с досадой хмыкнул:
   - Ну, что там ещё? У Зануды вскочил тридцатый прыщ на физиономии?
   - У меня нет прыщей, - сухо отчеканил Нитлот, отнюдь в этом не уверенный. Он был благодарен Тейору за то, что тот пожелал отправиться с ними, но этот позёр слишком много себе позволял. Нитлот почти решился наконец это высказать, когда Индрис вдруг осадила лошадь и подняла руку в перчатке.
   - Тихо... Слышите?
   Нитлот напряг слух - ничего, кроме тишины и ветра. Но Соуш продолжал беспокоиться, тыча пальцем на юг, за холмы. Там виднелась кучка домишек, старая мельница и - очень далеко, в снежной мути - очертания замковых башен. Неприхотливые владения какого-нибудь мелкого лорда из Дорелии, только и всего.
   - Ничего такого. Хотя...
   - Магия, Зануда, - бросила Индрис. - Не глупи.
   Слегка уязвлённый, Нитлот применил заклятие, в уши ворвалась тысяча новых звуков, включая далёкий стук крестьянских ложек по мискам и возню сонных кур в курятниках. А ещё...
   Шаги по снегу. Ладные, звучащие почти одновременно - шаги целой толпы людей и лошадей, ржание, скрип тележных колёс... Совсем близко.
   - Беру свои слова назад, Соуш, - миролюбиво признал Тейор через пару минут. - Ты мычал по делу.
   - Это неплохо, - удовлетворённо отметила Индрис. - Их никак не меньше шести-семи тысяч - вам так не кажется, мальчики?..
   Скоро от сотен движущихся фигурок снег на горизонте почернел. "Вторым", магическим, зрением Нитлот видел их будто вблизи - и чувствовал, что на простую магию тратится ненормально много сил. Впереди гордым шагом выступали кони рыцарей; отполированные щиты блестели на солнце. Копья торчали, будто небольшой лес, а к земле клонились тяжёлые мечи в ножнах - у рыцарей весьма богатых, украшенных камнями и вышивкой по коже. За конницей (надо сказать, немногочисленной) угрюмо брела пехота - разномастно вооружённая и в общем неказистая; но рядам её не было видно конца. Круглые стальные щиты гремели прозаично, совсем как тазы для стирки... Нитлот ухмыльнулся в рукав балахона, злясь на себя за нелепое сравнение.
   Новые и новые колонны выбирались из-за холмов, проходя мимо далёкого замка. Ещё не показался обоз с припасами, а Нитлот уже узнал жёлтые знамёна с вышитой лаской.
   Феорн всё-таки шёл поддержать Дорелию.
  
   ГЛАВА XIII
   Дорелия, Энтор
  
   Вилтор приходил в себя долго. Он никогда раньше не болел и поэтому не мог себе представить, что выздоровление - такой нудный и неприятный процесс.
   Как сквозь толстое одеяло, до него сначала доносились глухие, странно искажённые голоса родных, потом - свет, сменявшийся тенью. Тень он любил больше: свет был раздражающе-жёлтым и резал глаза. В какие-то мгновения Вилтор понимал, что с ним разговаривают, протирают ему лоб, держат за руку, но скоро реальность отступала, сметённая волнами причудливого бреда.
   От запаха хлеба, среди которого Вилтор вырос, ему почему-то мерещились бескрайние, золотистые пшеничные поля. И орда альсунгских всадников, явившихся словно из ниоткуда, эти поля непременно поджигала, а Вилтор никак не мог им помешать. Осознание этого мучило его, и тогда он кричал.
   В другие минуты ему казалось, что опасность угрожает матери или малышке Доре. Морское чудище королевы Хелт, разговоры о котором до сих пор не смолкли, ползло склизким брюхом прямо по их переулку - всё ближе и ближе, уже почти у крыльца... Что-то внутри Вилтора раскалывалось от ужаса, и он метался, уверенный, что никто не спасёт их. Отец почему-то уменьшился и стал похожим на набивные игрушки Доры - маленький, пухлый и беспомощный; сам Вилтор совсем не хотел таким быть. А лорд Заэру был где-то далеко, в лучезарной выси, на троне куда пышнее, чем у короля. И Ривэн - дружище Ривэн, вернувшийся наконец из своих странствий, - со ступенек этого трона бросал Вилтору сдобные плюшки - чтобы он соорудил из них лестницу и поднялся.
   Это казалось нормальным, вполне естественным. Вилтор долго не чувствовал грани между явью и сном, будто непрерывно пьяный, но не сильно, а чуть-чуть. В редкие вспышки просветления он клялся себе, что не притронется больше к кружке.
   Однажды на Вилтора повеяло лавандой, и он вспомнил, что так пахло от леди Синны - в ту пору ещё полудевушки-полуподростка, - когда они впервые встретились в замке лорда. Именно после той встречи Вилтор начал стесняться своей полноты (раньше он как-то не думал о ней), а ещё - выискивать рыжих среди трактирных девчонок Энтора... Но тут не было больше ничего - только лёгкий запах да долгое, почему-то грустное молчание. Лаванда быстро сменялась полчищами одноглазых чёрных "недокрыс" - нелюбимых гостей Вилтора. Они кишели в его постели, топотали по коже когтистыми лапками, возились сальной шерстью под мышками и на животе... И Вилтор с трудом улавливал момент, когда недокрысы превращались всё в тех же альсунгских воинов.
   Однако более безрадостного выздоровления, наверное, ни у кого не бывало. Ещё не вернувшись из забытья, Вилтор откуда-то знал, что случилось в доме, - и тоска крысиными зубами грызла его большое сердце.
   Вместо хлеба вот уже несколько дней пахло холодом и мелкими, белыми погребальными цветами; Вилтор забыл, как они называются. А ещё он слышал, как стукнуло в родительской спальне что-то большое и тяжёлое, со скорбным почтением водворяемое на полку.
   Урна.
   - Дора?.. - прошептал он, едва сумев разлепить губы. И, когда госпожа эи Мейго кивнула, рыдая вперемешку от счастья и горя, попросил: - Отведи меня к лорду Заэру. Я хочу записаться в войско.

***

   - Вы что-то особенно грустны сегодня, Дагал.
   От непривычного обращения по имени лорд Заэру нахмурился. Этикетная банальность фразы отлично сочеталась с голосом, которым её произнесли, - визгливым, неприятным голосом королевы Элинор. Придворные льстецы не первый год твердили, что её величество прекрасно поёт, хотя на самом деле эти трели напоминали тявканье злой собачонки.
   - Не без причин, Ваше величество.
   Обычно она не позволяла себе звать его "Дагалом". Уловив холод в голосе лорда, королева недовольно поджала тонкие, в ниточку, губы.
   - Нельзя же вечно ходить, будто в трауре. Мрачные времена кончаются, разве нет?
   "Кончаются?.. Они только начались".
   Но лорд как никто знал, что с этой маленькой вздорной женщиной лучше не спорить. Поэтому молча поклонился.
   Он замер, точно костлявый длинный часовой, у кресла королевы в её личной гостиной. Сухие пальцы лорда с полчаса сжимали хрустальную ножку бокала, но он не мог заставить себя сделать глоток - даром что вино было, как он любил, подогрето и приправлено гвоздикой. Вино не лезло ему в горло по крайней мере с тех пор, как в Энтор пришла Чёрная Немочь. А может, и с тех пор, как его леди-дочь оказалась законченной авантюристкой...
   Поморщившись, лорд Заэру поставил бокал на круглый столик. Королева Элинор со щелчком сложила веер (несмотря на пылающий камин, в гостиной зуб на зуб не попадал от холода - но мода на вееры, прочно обосновавшаяся среди энторских дам, была сильнее здравого смысла). Её верхняя губка приподнялась, обнажив по-крысиному острые зубы.
   - Признайтесь, Вам так претит общество глупых женщин? - с усмешкой спросила она, и близко посаженные серые глаза шмыгнули со столика на напольную вазу, а оттуда - на ти'аргскую музыкальную шкатулку, нудно твердившую лёгкий мотив. - Или снова что-то стряслось?..
   "Проверяет", - понял лорд Заэру.
   - Ваше величество, как Вы могли подумать...
   - Лорд - государственный человек, моя королева, - прогудела леди Чиаль эи Довис - старшая фрейлина, в одиночку занимавшая половину софы. Башня из волос у неё на голове была выкрашена в рыжий - вульгарно-морковный, такой далёкий от благородной меди Синны или ушедшей Арити... Но всё равно каждый раз при виде этого цвета лорд Заэру чувствовал, как тоскливо сжимается сердце. - Конечно, ему недосуг сидеть с нами.
   - Или он просто не умеет отдыхать, - предположила другая фрейлина, леди Гельда, на секунду оторвавшись от вышивания. Из-под её иглы готовился выйти, наверное, сто пятый золотой лев: дамам при дворе нравилось подчёркивать любовь к родине.
   - Сейчас такие времена, что отдыхать не приходится, миледи, - кашлянув, вежливо ответил лорд Заэру. В мысленных подсчётах он почти дошёл до того момента, когда побег из гостиной уже не будет неприличием. Это дарило надежду.
   Беседы с королевой были частью негласного, но обязательного церемониала, и как минимум пару раз в месяц лорд являлся к ней, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Зимой беседы проходили в этой тесной, обитой шёлком гостиной, а летом - в дворцовом саду или, если его величество Абиальд выезжал из города, в какой-нибудь помпезной беседке у пруда. Королева Элинор называла эту скучную болтовню "маленькими посиделками" или "вечерами для своих". Лорд не знал точно, откуда она скопировала такой обычай - из Ти'арга или Кезорре, - зато знал, что для этого ей не хватает ни манер, ни ума. Раньше его утешало то, что в гостиную иногда допускался Линтьель: среди менестрелей при дворе он считался безусловно лучшим, а значит, шансов скрыться от внимания королевы у него не было...
   Хотя Линтьель теперь однозначно перестал быть утешением - теперь, когда лорд получил новости из Хаэдрана и узнал, что натворил менестрель. Лорда Заэру предавали не раз и даже не дюжину, поэтому он не думал, что от чьей-нибудь подлости ему может быть больно...
   Оказалось, может, и ещё как.
   В разговорах с королевой, впрочем, были и преимущества - в основном тактического характера. Именно тут лорд обычно вызнавал её планы и проекты новых интриг, а также следил за её небезопасным для короля окружением. Однако всё это было важно в мирное время - не сейчас. Сейчас лорд Заэру был нужен совсем не здесь и оттого томился - как всегда, когда не мог выполнить свой долг.
   - Но ведь Чёрная Немочь отступает, не так ли? Мне докладывали о случаях выздоровления, - подавляя зевок, сказала королева Элинор. - А что до Альсунга...
   - О, эта невыносимая выскочка Хелт!.. - сморщила нос самая молодая из фрейлин - так, будто речь шла о служанке или цветочнице. Лорд не помнил, как её зовут. Кажется, дочь угрюмого лорда аи Илтиса - и даже похожа на папашу. - Говорят, она уже весь Ти'арг перестроила на свой варварский манер. Скоро мир позабудет об Академиях, а вместо них будут оружейни и провонявшие рыбой лодки...
   "Точно в оружейнях и лодках есть что-то позорное", - устало подумал лорд Заэру.
   - Всё не совсем так, миледи. Мои осведомители заметили, что Хелт очень бережно отнеслась к Академиям и угодьям лордов. Сейчас она отстраивает столицу и Хаэдран.
   "И собирает войска на южных границах, чтобы выступить на нас".
   - Значит, она умнее, чем мы думали, - с нарочито скучающим видом произнесла королева; лорд знал, что это для неё не новость. - Но его величество заручился поддержкой Минши и Феорна. Боги помогут нашим воинам - в Обетованном нет лучше дорелийской армии.
   Королева говорила заученными фразами, а её тусклые глаза с прищуром наблюдали за лордом. Ей всегда было известно куда больше, чем судя по первому впечатлению, а простодушный и мечтательный король не мог, да и не хотел ничего скрывать.
   Несколько последних дней лорда больше всего интересовал вопрос, доложили ли Элинор о его письме к Отражениям. И это до сих пор не удалось выяснить.
   - Разумеется, Ваше величество. Будем надеяться на то, что атаки не последуют в разгар холодов.
   "Хотя надежды нет никакой".
   - Боги уже спасли нас от Немочи, - вздохнула леди Чиаль и благочестиво дотронулась до каплеобразного амулета Льер на необъятной груди. - Чёрных тварей в городе всё меньше, и колокола звонят по умершим не круглыми сутками. Если это была тёмная магия, она теряет силу.
   "Я чувствую: с магией что-то не то, - снова прозвучал у лорда в голове бархатный, лживо-озабоченный голос Линтьеля. - Не знаю, как объяснить, милорд... Связи рушатся, последовательности перемешиваются. Это может повлечь большие беды".
   "Хаос" - так говорил менестрель. Нарушение. Болезнь.
   Лорд должен был предвидеть, догадаться, понять. И чёрных тварей, и всё остальное - уже давно.
   Король до сих пор не подозревал, что он малодушно попросил помощи у Отражений. Лорд не собирался рассказывать ему раньше, чем получит внятный ответ - если, конечно, вообще его получит... Волшебники, в конце концов, не обязаны вмешиваться.
   Феорнское войско, надо думать, уже на подходе. Но этого мало, до проклятия мало против Альсунга. Феорн слаб, а миншийцам доверять трудно. Лорд отлично помнил лукавство дипломатов, запелёнутых в коконы шелков...
   Лорд не мог спать по ночам больше пары часов. И бессонница усилилась после похорон маленькой Доры эи Мейго, дочери пекаря. Он видел, как огонь пожрал худенькое белое тельце, окоченевшее от болезни, видел судорожные слёзы господина Мейго, которых тот никогда не стеснялся. Даже Вилтора, брата Доры, её медведя-защитника, не было там - а он видел.
   Похорон в последнее время было столько, что в памяти лорда они сбились в один мрачный узор. Воспоминания о проводах близких людей - Ринальда или Арити, - и те померкли перед таким напором.
   - Ну что ж, Дагал, не буду больше Вас мучить, - сложив губы в фальшивую улыбку, сказала вдруг королева. Фрейлины - от своих вееров, пяльцев и вязаных кошелей - тоже понимающе осклабились. Лорду Заэру стало неуютно: он не привык находиться среди людей, которые знают больше, чем им положено.
   - Ваше величество?.. Я не совсем понимаю...
   - У меня есть важное для вас известие, - промурлыкала королева и раздражённым кивком велела леди Чиаль выключить шкатулку. Та, громоздко двинувшись всем телом, повернула ключ; вертящийся деревянный дракончик замер. - Один из учителей Ингена сегодня утром получил её... Вечно забываю, как его зовут. Тот, что родом из Кезорре.
   "Из Кезорре?.. И мне не доложили?" - лорд почувствовал внезапную, позорную старческую слабость. Должно быть, пришёл ответ от Совета Правителей, и люди королевы перехватили его раньше...
   Костлявые колени лорда ослабли, а затылок заныл с удвоенной силой. Если Правители Вианты решили поддержать Хелт, то Дорелия обречена на падение. И пары месяцев не пройдёт, прежде чем на улицах Энтора будут гарцевать альсунгцы... Ведь у Кезорре, пожалуй, главные силы в этой войне - теперь, когда повержен Ти'арг.
   А может, на родине объявился Линтьель?.. Но нет, предателя видели только в Хаэдране, а потом в Академии. Так, значит...
   - Знаю этот Ваш взгляд, Дагал. Составляете список возможностей? - продолжала издеваться Элинор. Лорду давно было ясно, от кого принц Инген унаследовал страсть к отрыванию мушиных крылышек и удушению котят... Со стороны могло показаться, что лорд суховато относится к королю - лишь как к функции, которой обязан служить. Однако на самом деле медлительный златовласый Абиальд вызывал у него куда больше теплоты, чем лицемерно-чувствительная королева. - Пообещайте сначала, что не будете пророчить гибель Дорелии и конец Обетованного. И что перестанете приходить ко мне с таким сумрачным лицом.
   - Смотря что Вы сообщите, моя королева, - осторожно ответил он. Элинор, хмыкнув, щёлкнула пальцами, и кто-то из фрейлин услужливо подал ей свиток в щегольском багровом футляре. Лорд сразу узнал его: именно так Правители обычно оформляли свои письма - ох уж это кезоррианское пристрастие к яркой красоте... Теперь, после Линтьеля, оно вызывало у него отторжение.
   Сохраняя снаружи ледяное спокойствие, лорд развернул свиток. По старой привычке, первый взгляд бросил на печать и подпись в конце. Гербовая печать Вианты, а вторая, поменьше - небогатого рода Алья. Красивой и чёткой кезоррианской скорописью - "Ринцо, эр Алья". Ринцо... Лорд нахмурился: это имя ему ничего не говорило. Зато под ним...
   Этот день стал днём злобного торжества для королевы Элинор: она в первый и последний раз увидела, как у лорда задрожали руки.
   - Синна, - выдохнул он, ссутулившись, точно на острые плечи лёг сразу весь груз его старости. - Синна нашлась.
  
   ГЛАВА XIV
   Минши, остров Рюй
  
   Кто-то звал Альена по имени - приглушённо, как бы издалека. Он проснулся на жаркой, пропитанной потом простыни. Открыл глаза и рывком сел.
   Голос был женский и смутно знакомый. Где он слышал его?.. Слишком молодой для матери, тихий для Алисии, простоватый для Ниамор... Точно птичья трель в садах Люв-Эйха, в час, когда море начинает волноваться сильнее, - печальная и незамысловатая.
   - Перья, - выдохнул Альен, вдруг осознав. - Перья из моих снов.
   О несуществующие боги - он уже сам с собой разговаривает. И, главное, не сразу это замечает. Плохой знак.
   Но сегодня перья были почему-то волосами - светло-русыми, почти пепельными, и лёгкими как пух. Птичьи когти в его сне мешались с прохладными девичьими пальцами, облик незнакомки дробился, туманился, он мучительно пытался и никак не мог его уловить.
   Альен вообще-то привык не доверять снам, но Хаос переучил его. Подарил привычку каждую мелочь считать предупреждением - крайне глупую и вредную привычку, как сам он считал.
   Он встал с низкой кушетки и прошёлся по комнате, уже привычно утопая ногами в ковре. За миндалевидным окном в полстены вовсю сверкал пышущий жаром день: вчера Альен поздно лёг и безумно устал, наколдовывая для Люв-Эйха иллюзорных морских коньков, а потом заставляя невидимых львов издавать сиплое рычание.
   Если сначала затеи толстяка вызывали у него глухое раздражение вплоть до злости, то сейчас он обращал на них внимания не больше, чем на ночную мошкару. Ривэн и Бадвагур недоумевали, как он может так унижаться (хоть они и редко виделись: Люв-Эйх сделал его кем-то вроде комнатной зверушки - самой причудливой в коллекции - и почти не отпускал от себя); если бы Альен не был уверен, что всё это не зря, он бы и сам недоумевал. Он стойко сносил их укоризненные взгляды, когда они случайно пересекались на прогулках Люв-Эйха (который, впрочем, редко передвигался пешком) или на общих трапезах. Позволял себе только показывать знаками, что пока не до того.
   Альен подошёл к тазу с водой, ополоснул лицо и шею - стало полегче. Вечная жара угнетала его, но ещё больше угнетало томное однообразие дней. Он бы с радостью побродил по острову Рюй и посмотрел бы на Минши в целом, однако был заперт здесь, точно в темнице. Глупейшая ситуация.
   В комнате не было ничего лишнего; дом вообще отличался простыми интерьерами, что Альену скорее нравилось. Кушетка, две ширмы, плетёная циновка поверх ковра - для медитаций-молитв Прародителю. Пустая курильница для благовоний. Прелый запах растений из сада и казённой чистоты - рабы бросались убираться здесь, как только он выходил. Они вообще как-то подозрительно к нему привязались.
   Альен провёл пальцами по зеркальцу на поясе - так и не сумев расстаться, он спрятал его в складках здешнего одеяния. Холодное и спокойное, будто ему ничего не грозит. Будто он не ходит каждый день по лезвию кривого миншийского кинжала...
   Войти к Люв-Эйху в доверие и выяснить, где можно достать корабль. А ещё - очень желательно - узнать, кого Наместник поддерживает в войне. Здесь совршенно ничего не говорило ни о каких битвах: тучное, тихое, густо-зелёное место, полное цветов и сластей. Люв-Эйх ни словом не обмолвился с ним об этом. Но он, как Наместник Рюя, один из виднейших вельмож королевства, наверняка не сможет остаться в стороне. Приказы короля в Минши святы.
   Или - "святы" так же, как и везде?..
   - Альсунг или Дорелия? - пробормотал Альен и уселся на циновку, скрестив ноги. Он смирился с привычкой думать вслух - в конце концов, иногда это даже удобно. - Академия наверняка пала. Должна была пасть.
   Что Хелт, интересно, сделала с Академией? Прошлась по ней каким-нибудь чудищем, как по Хаэдрану? Ведь что может быть страшнее обиженной женщины...
   Что она чувствовала, пока убивала его?
   С тяжёлым, уютным гудением в комнату залетела мохнатая пчела. Альен вздрогнул. Ничего нет приятного или полезного в том, чтобы выращивать в себе такие мысли. Может, потому и кричала девушка-птица из сна?..
   Если Минши поддержит Дорелию, у него - у них троих - есть шанс выжить. Если нет...
   Альен впервые задумался о том, что будет, когда он умрёт. Отпустит Хаос его просто так? Отдаст и тело, и душу? С трудом верится.
   Видимо, хоть за что-то ему однозначно воздастся - за глумление над трупами. Считать бы это ещё в действительности самым серьёзным своим грехом.
   Он сидел перед окном, залитый солнечным жаром, выпрямив спину и чувствуя, что осталось ещё несколько минут тишины до нового безумного дня. Только жемчужных чёток не хватает, - хмыкнул он мысленно. А так - миншиец миншийцем... Скоро проснётся и потребует еды Люв-Эйх - обжорство для него было ежедневным ритуалом, а не просто средством набить брюхо. К еде он относился трепетно, как Отражения к зеркалам. Он вообще был неглуп и иногда (правда, удручающе редко) вызывал у Альена проблески уважения.
   Но время ещё есть. Этот день должен принадлежать ему.
   Ночь, прошитая бредовыми снами, как ни странно, позволила Альену успокоиться и составить наконец план действий. Не сидеть же ему, в самом деле, здесь год, подобно разъевшейся улитке... К тому же одни несуществующие боги знают, к чему за год приведёт эта война. Хелт не успокоится, пока не притащит из-за океана своих господ - даже если для этого придётся разнести Обетованное по кусочкам.
   Не оборачиваясь, Альен щёлкнул пальцами, и в руку к нему от противоположной стены приземлилась маска - красно-золотая, с длинным клювом и узкими прорезями для глаз. Подарок Люв-Эйха за особенно удачный фокус. Не торопясь, он натянул её на себя, вздохнул и легко поднялся.
   Выяснилось (ожидаемо, впрочем), что шут из него так себе. Посмотрим, каким будет актёр.

***

   В пристройке для рабынь было ещё душнее, чем в самом доме. Окружённая цветущими кустами и облицованная весёлой жёлтой плиткой, она казалась довольно приветливой - но Альен почему-то не удивился, когда внутри его встретило нечто вроде мрачного сарая. Ряды циновок тянулись вдоль длинных стен, а между ними некуда было ступить из-за ворохов засаленных подушек. Резко пахло потом вперемешку с ароматическими маслами. Маленькая, вертлявая мартышка в костюмчике - одна из любимиц Люв-Эйха - сосредоточенно догрызала банан, устроившись на балке под потолком. Увидев Альена, она лишь склонила голову набок и на секунду прервала завтрак.
   Обезьяна, однако, заметила его единственной: как и ожидал Альен, в пристройке было почти пусто. Рабыням всегда хватало работы на кухне, в доме и саду, причём они были вполне довольны своим положением: жить при Наместнике считалось здесь немалой удачей.
   И просто огромной - попасть в сам дом на женскую половину, впечатлив хозяина чернотой глаз или нежным голосом. Такой чести, кажется, удостаивались немногие: маски, сладости и диковинные звери, насколько Альен мог судить, интересовали Люв-Эйха сильнее женщин.
   Несколько из них всё-таки остались в пристройке - зевали, торопливо перебирали чётки с заученными словами, чистили ногти, расчёсывались... Но человек в птичьей маске вошёл крадучись, и никто не посмотрел в его сторону.
   Никто не разговаривал. Альен заметил, что рабы в Минши вообще молчаливы, даже между собой... Немудрено: такая жизнь не располагает к разговорам. У Горо среди камней Кинбралана есть хотя бы охота и винный погреб, а тут сойти с ума ещё проще, - подумалось Альену, пока он медленно отходил в угол, стараясь ступать как можно бесшумнее.
   Он видел голые смуглые ноги, чьи-то пухлые лодыжки и костлявые локти, чьи-то губы, подкрашенные гранатовым соком, - и всё это не вызывало в нём ничего, кроме жалости с примесью омерзения. Всё равно что заглянуть в какой-нибудь энторский бордель.
   О да, они ведь не родились леди... У них не болели глаза от тысячи книг, прочтённых ночами, и они не толкли кости для зелий, и с Хаосом не якшались. Магия не мучила их, и сны о драконах тоже, и они не обкусывали ногти, думая о бессмысленности каждого своего вдоха.
   Просто женщины, которые работают всю жизнь и радуются ей, пока их красота ещё не отцвела. Ничего ужасного и порочного не было в них - по крайней мере, куда меньше, чем в Хелт или придворных интриганках из Ти'арга. Да что уж там - пожалуй, меньше, чем в Море.
   Но Альен, осматриваясь, почему-то не мог забыть о девушке-птице из своих снов. О девушке с холодными пальцами, чьё лицо он не рассмотрел.
   Вскоре он нащупал взглядом (прорези маски сильно сужали обзор) ту, что искал. Он заметил её в первый же день - единственную старую женщину в доме. Альен знал, что рабы в Минши не живут долго, а ни на что не годные старики обычно угасают в одиночку, желательно - где-нибудь подальше от господских домов. А эта сухонькая, сутулая старушонка почему-то жила при Люв-Эйхе. Иногда помогала на кухне да смахивала пыль со статуэток в коллекции, но чаще просто сидела в углу, обхватив тощие колени.
   Нечто особенное было в её глазах - застывшая, цепкая внимательность. Мысль. В глазах других рабынь Альен мысли не видел.
   Он и предположить не мог, сколько ей лет. Судя по сетке морщин на маленьком личике - очень много, но волосы густые, как у девицы, и не до конца поседевшие. Иногда старушонка громко шмыгала острым носом - видимо, так она посмеивалась. Альену и раньше временами мерещилось что-то жуткое в пожилых женщинах: они будто стояли одной ногой за порогом, из-за которого не возвращаются. Взять хоть полусумасшедшую Кетлабат из Долины... Они знали, пожалуй, больше, чем бессмертные тауриллиан - только не умели сказать.
   Люв-Эйх мало кого из рабов знал по именам, но молодой Ван-Дир-Го с добродушным уважением звал старушку Сен-Ти. Появление трёх чужеземцев в доме, казалось, изумило её меньше всех. И всё же Альену становилось не по себе, когда он чувствовал на себе её взгляд.
   Циновка старухи была крайней. Она съёжилась на ней в бесформенный комок, придвинувшись поближе к узкой щели-окну, в которую алчно лезли цветущие ветви из сада. И с присвистом, слышным даже от входа, вдыхала медвяный запах.
   Альен - прямо как был, в маске - вдруг понял, что ему не хватает воздуха, причём дело не в погоде и тесноте. Кожу стало покалывать, а голову смутно повело; он не понял, как устоял на ногах. Мартышка доела банан и, взвизгнув, швырнула в него кожурой - неизвестно, что возбудило её недовольство, - а потом спрыгнула с балки на пол и понеслась к старухе, скребя лапками по подушкам. Теперь Альена, разумеется, заметили даже в тени. Послышались ахи и охи; рабыни кутались в покрывала, падали ниц, закрывали ладонями глаза - точно злого духа увидели.
   Сен-Ти без улыбки потрепала по загривку мартышку, нырнула морщинистой ручкой в какую-то корзинку и достала оттуда виноградную кисть. Настроение обезьяны немедленно улучшилось: как и Люв-Эйх, еде она всегда была рада. Альен двинулся к старушке, уже не прячась и осторожно обходя циновки.
   Девушки сбились в кучу и возбуждённо перешёптывались: если его и узнали в этой дурацкой маске, то далеко не все. Значит, затея хоть наполовину удалась; Альен мог применить маскирующие чары, но теперь был рад, что решил этого не делать.
   Ибо слишком хорошо понимал, что почувствовал, когда чуть не упал в обморок. Что свернулось таким же уютным, безобидным калачиком на дне старых глаз рабыни.
   Магия. Очень сильная, хорошо подкованная - и надёжно спрятанная магия. Надёжно, но не для Повелителя Хаоса.
   - Я напугал тебя, прости. Мы можем поговорить?
   Сен-Ти безотрывно смотрела на него, будто красно-золотая поверхность маски не была для неё преградой. Она совсем не боялась, и взгляд тёмных глаз был не по-старушечьи ясен. А вот запах был ожидаемым - ещё за несколько шагов от циновки Альен поморщился, ощутив тёплую затхлость. Точно вошёл в старый, давно заброшенный отдел библиотеки, где годами копилась плесень.
   - Сен-Ти? Так ведь тебя зовут?
   - Сен-Ти-Йи, - надтреснуто прошептала старушка и опять погладила обезьяну. Альен отметил, что она не пытается вскочить и тем более кланяться: может, приняла его игру, а может - действительно не узнала. Старики забывчивы, даже если они волшебники.
   - Йи - значит "почтенная"? - спросил Альен и, пододвинув к себе подушку, осторожно присел напротив. Пристройка пустела: девушки и женщины постарше спешили собраться и упорхнуть, бурно сплетничая вполголоса. Альен расслышал обрывки их фраз и сделал спокойный вывод о неизменности женской природы. Что на материке, что на островах Минши они лепечут об одном и том же.
   Возможно, так обстоит дело и в западных землях за морем. Если есть тауриллиан-женщины, то какие они, интересно?..
   - Йи - значит "мать", - исправила старушка и убрала за ухо посеребренную прядь. Вблизи она казалась ещё меньше - точно сморщенная тряпичная кукла. Довольно уродливая, пожалуй. Может, среди своих рабов Люв-Эйх хочет видеть такое же разнообразие, как среди вещей?.. С него станется - благо золото и досуг часто развивают у людей нездоровое воображение. - Только слово другое. "Мать".
   - Так называют всех матерей? - Альен твёрдо решил не выдавать своих намерений. Усилием воли он прикрыл мысли плотной пеленой - так, чтобы до рабыни не донеслось ничего лишнего. Смешно, конечно, рассчитывать встретить в этом полухлеву телепата уровня Нитлота, но когда в Обетованном хозяйничает Хаос... - Я прибыл издалека, но изучал священное наречие. И ни разу не слышал такого обращения.
   - Так зовут тех, чьи дети ушли к Прародителю, - спокойно сказала старушка. Обезьяна не больно куснула её за коричневый палец, и морщины на щеках разбежались от улыбки. - У недостойной был сын, и он умер.
   - Мне очень жаль.
   - А мне нет. Так должно было случиться.
   Логичнее было бы ждать слёз и ударов себя в грудь, чем такого странного равнодушия. Альен будто ненадолго попал домой, пред очи покойной матери...
   - Ты не рассказала, что случилось дальше, мама!
   - Спи, завтра у нас много дел.
   - Но рыцарь победил тролля?
   - Конечно. Рыцари всегда побеждают.
   А в глазах - скука, вечная, смертельная скука, холодная, как утренний туман... Она не здесь, эта женщина, и руки у неё ледяные, и во взгляде читается: оставь меня в покое, жалкий комок плоти. Оставьте меня все в покое, освободите наконец от всей этой мерзости, с какой стати я должна любить вас, с какой стати должна каждый раз умирать от боли, чтобы снова и снова кормить и рассказывать сказки?..
   Тогда она, кажется, носила Дарета и в своём бархатном платье казалась большой, красивой и строгой, как синяя гора.
   - А я буду рыцарем?
   - Ты будешь лордом, как отец. А рыцарем станет Горо.
   - А если он не захочет?
   - Что значит "не захочет"?.. Спи, не выдумывай.
   Альен вздрогнул и вернулся в действительность. Проклятая память. Когда-то он гордился способностью запоминать всякие мелочи - когда она ещё не иссушила его изнутри.
   - Почему должно? Он был болен?
   Старушка изучающе прищурилась и впервые ответила не сразу.
   - Нет. Он заслужил наказание.
   - За что?
   - Он помогал злым людям. Очень злым.
   - Каким? Из Минши или с материка?
   Сен-Ти-Йи склонила набок крошечную головку - жест был совершенно птичий - и, неопределённо улыбаясь, в унисон с мартышкой отщипнула от кисти виноградину.
   - Недостойная не знает, кто почтил её разговором. Почему недостойная должна рассказывать о том, что давно прошло?
   - Тебе так важно, кто я?
   - Господину тоже важно, раз он не снимает маску.
   А ведь умна, не на шутку умна эта старушонка... Альен с трудом сдержал улыбку: угадал.
   - Я не сниму её. А имя моё тебе ничего не скажет.
   - Господин прав, что не снимает, - старушка мотнула головой в сторону последней молодой рабыни - та возилась, вплетая камешки в волосы, - и неодобрительно пожевала губами. - Здесь у стен есть уши, а у окон - глаза. Если кто-нибудь в маске, никто не посмеет сказать: "Он был там-то и делал то-то, хотя ему нельзя там бывать". Ибо видна только маска.
   - Верно, - кивнул Альен. - Значит, я не ошибся, когда подошёл к тебе?
   - Недостойная не понимает господина. Клюв маски искажает его слова.
   Вот ведь лукавое создание... Альен теперь уже не сомневался, что она знает больше, чем говорит. Жаль, что золото боуги и альсунгские кристаллы утонули - подкупить нечем...
   - Где ты училась? - быстрым шёпотом спросил он. - Не в Долине Отражений, ведь так? Что происходит с рабами, у которых есть Дар?
   Сен-Ти-Йи снова зыркнула на него и промолчала. Потом с кряхтеньем оправила складки одеяния на острых коленках.
   - Недостойная не понимает. Она не училась ничему, кроме своей работы. Господину чем-то помочь? Может, погадать на чаинках?
   Альен тихо засмеялся.
   - Так Люв-Эйх из-за этого держит тебя при себе? Ты гадаешь ему?
   - Недостойная служила роду Наместника - да продлит Прародитель его дни - задолго до того, как он стал Наместником!.. - то ли с обидой, то ли с лукавством протянула старушка. - Отец Наместника купил её на рынке в Аришто, когда она была молода и красива - ещё моложе господина в маске. Гадания тут ни при чём.
   - Ты не самоучка, - невозмутимо продолжал Альен, уже начиная наслаждаться процессом. Ему давно не приходилось вести такую тонкую словесную игру. - Я видел волшебников-самоучек, и ни у кого из них не было такого яркого Дара. И такого... отшлифованного. Как ты пряталась столько лет?
   - Хозяин скоро захочет видеть господина.
   - Выпроваживаешь меня?
   - О, недостойная не смеет... Она всегда счастлива побеседовать, но люди в масках пугают её. Хозяин подтвердит: недостойная всю жизнь сторонилась его масок.
   Альен вздохнул. Он теперь уверился, что рассудил правильно: рабы - их единственная надежда. Но как быть с этим упрямством - умаслить её искренностью?.. Женщина есть женщина, а у этой к тому же когда-то был сын...
   - Сен-Ти-Йи, ты мудра и спокойна, как свет луны на озёрной глади. Одари меня милостью, Сен-Ти-Йи. Я и двое моих друзей - в чужой земле, и твой хозяин желает нам смерти. На материке бушует ужасная война, Сен-Ти-Йи, которая придёт и в это благословенное место, если ты не поможешь нам.
   Тени веток на бронзовом лице старухи переплелись с морщинами - такой густой покров прятал лучше любых масок. Обезьянка, уничтожив виноград, бросилась вон; из сада донеслись смешки рабынь.
   - Что может недостойная?
   - Подскажи мне - всего один совет. Как выбраться отсюда? На чём можно уплыть за океан?
   Старуха опять пожевала губами.
   - Господину нужен корабль с гребцами?
   - Просто корабль тоже подойдёт, - сказал Альен, подумав о магии. Уж для этого он обратится к Хаосу, как бы ни протестовал Бадвагур. Надо будет на крайний случай расписать ему возможную судьбу маленькой Кетхи - то, что неизбежно ожидает её, если альсунгцы войдут в Гха'а...
   У них нет денег, вот в чём беда. И времени, чтобы раздобыть их, тоже нет. А угрожать кому-то колдовством - почти бессмысленно: магов в этом сонном королевстве, кажется, не отличить от неодарённых...
   И Ривэн с Бадвагуром всё ещё в руках Люв-Эйха - несуразные и беззащитные.
   - Все корабли принадлежат потомку Прародителя, Сыну Солнца, - сказала Сен-Ти-Йи, благостно возводя глаза к потолку. Альен, машинально взглянув туда же, увидел лишь брошенное гнездо диких попугайчиков на подгнивших балках. В редкие дожди вода, должно быть, льёт через щели прямо на циновки рабынь. - Да живёт в веках его слава!..
   - Королю? - уточнил Альен. Старушка кивнула. Что ж, этого следовало ожидать...
   Полное безумие, конечно, но что ещё остаётся? В последнее время Альен вообще всё чаще, сцепив зубы, закрывал глаза на вопли "полное безумие", гремящие в голове.
   Значит, рыцари всегда побеждают, мама? Я совсем не рыцарь - вот и посмотрим, так ли это.
   - И где сейчас его величество? Он ведь переезжает с острова на остров, так?
   Сен-Ти-Йи прикрыла на миг пергаментно-тонкие веки, точно подсчитывая что-то в уме.
   - Сейчас месяц Тай-Ше. Значит, его величество на Гюлее. Ещё два шестидневья пробудет он там.
   - Гюлея далеко от Рюя?.. А впрочем, какая разница... - Альен со вздохом потёр подбородок под дурацким клювом. Снова разболелась голова, а от близости магии внутри него что-то сладко ныло. Он и не думал, что так стосковался по ней. - Люв-Эйх не отпустит меня от себя. Я могу сбежать, но тогда поставлю их под удар... - он бормотал, почти позабыв, что рабыня внимательно слушает. Слишком уж ярко нарисовались перед глазами "забавы", которые толстяк придумает для Бадвагура и Ривэна в таком случае... Фантазия у него явно не даст слабину. - А втроём сбежать почти невозможно, нам не дают видеться. Как же быть?..
   - Зато сам хозяин может уехать, - отстранённым тоном сказала старушка и, шамкнув беззубым ртом, начала подниматься. Альен встал, чтобы поддержать её, но она испуганно отклонилась. - Нет-нет, господин не должен прикасаться к недостойной... Сам хозяин может уехать. Он часто советуется с его величеством, если есть важный вопрос.
   Всего на пару секунд Альен озадачился, а потом улыбнулся - жаль, что она не увидит улыбку.
   Такой вопрос как раз у него в кармане - причём всё это время... Мог бы додуматься много раньше. А он ещё хотел связаться с боуги через горшочек с маслом - с боуги, доверять которому куда сложнее, чем безграмотной старухе... Вот ведь слабый дурак.
   - Важный вопрос... Ну конечно! И он мог бы взять меня с собой...
   Старушка, едва реагируя на его слова, мелкими шажками обошла циновку и засеменила к выходу. Она так сильно горбилась, что казалась едва ли выше Бадвагура.
   - Хозяин очень полюбил господина, - значительно сказала она. - Он нелегко отпускает тех, кто вошёл к нему в душу. Господин, подобно горному ветру, овеял духоту его дней.
   Ох уж эти изысканные миншийские обороты - оказывается, не только среди знати... Альен пошёл рядом с рабыней, покорно не дотрагиваясь до неё.
   - Спасибо, Сен-Ти-Йи. Я никогда не забуду этого. Хочешь, я выкуплю тебя на свободу?..
   "Если когда-нибудь вернусь".
   Он предполагал, что рабыня откажется и, пожалуй, возмутится - но она в очередной раз удивила его.
   - Если господин желает отблагодарить недостойную старуху, пусть заглянет в особую коллекцию хозяина, - с сухим смешком пропела она, обращаясь к пустоте перед собой. - Пусть так и спросит у молодого Ван-Дир-Го: где особая коллекция?.. И пусть не снимает маску.

***

   Альен вышел из дома рабынь, окрылённый новой надеждой. Он чувствовал себя так, будто долго брёл по гололёду, а потом нащупал наконец менее скользкую поверхность. Сен-Ти-Йи была простой женщиной, и к тому же колдуньей - и то, и другое в его глазах располагало к доверию. С волшебниками всегда было как-то проще договариваться: они знали тот же тянущий голод по магии, то же упоение игрока во время заклятий. А женщины... Женщины склонны жить скорее чувствами, чем умом.
   Если они не Отражения, конечно. И не тауриллиан. И не Хелт.
   Альен снял маску, выбрал одну из самых укромных тропинок сада и углубился в его прелую духоту. Белые, жёлтые, ядовито-розовые цветы пышной безвкусицей напомнили ему тех самых рабынь. Разогревшийся песок при ходьбе засыпался в сандалии. Безумно хотелось пить, и каждая тень казалась благословением.
   С нервным смешком Альен вспомнил, что Зелёная Шляпа упоминал Пустыню. Предки нынешних людей Обетованного заперли тауриллиан за Пустыней Смерти - кажется, так. Смогут ли они с Бадвагуром и Ривэном вообще там выжить, если тело и мозг медленно плавятся уже в Минши?..
   Пустыня должна быть местом Хаоса; Альен откуда-то знал это - и, покопавшись в памяти, так и не понял, откуда. Значит, Хаос будет по-хозяйски ощущать себя там - среди горячих бурь, тишины и суши. Логично, что и его Повелителю ничего не грозит. А вот с Бадвагуром и воришкой всё сложнее...
   Но Фиенни ведь побывал там, побывал и вернулся. Может, за Пустыней есть что-то ещё?..
   "Я всё ещё здесь, - одёрнул себя Альен. - Мы всё ещё не уплыли".
   Незнакомая яркая птичка щебетала, приветствуя новый день; над кустами от дома плыл приторный сиропный запах. Небо лежало опрокинутым синим ковшом - тяжёлым и давящим. "Здесь" и "сейчас" во владениях Люв-Эйха были чересчур, до грубости явными - будто та клепсидра перед глазами. Жизнь просто колотила по лбу, мешая думать. Такой расклад Альена не устраивал.
   Он взбежал по ступенькам на террасу выше, размышляя, как начнёт разговор с Люв-Эйхом. "Мои родные места охвачены безумием, и беда грозит Священной земле"? "От имени всех волшебников материка я должен говорить с королём"?.. Не годится, - с досадой отмёл он. Слишком в лоб. А если...
   - Отчего господин волшебник не на трапезе с хозяином?.. Он так ждёт дорогого гостя.
   Ван-Дир-Го появился из зарослей внезапно, как смуглая тень, и сразу залился смущённым румянцем. В руках он тащил пыльный кувшин с вином - видимо, Люв-Эйх, капризничая, отверг нелюбимый сорт.
   - Кезоррианское? - вместо ответа поинтересовался Альен. Тёмные глаза раба увеличились раза в полтора.
   - Как господин догадался?.. Верно говорят, что маги всемогущи...
   К сожалению, Альен как никто знал, где границы этого мнимого "всемогущества"... Он постарался сохранить невозмутимое лицо.
   - Всего лишь предположил, Ван-Дир-Го. Если ты не расскажешь хозяину, что встретил меня, я не расскажу вот об этом.
   Он указал на белую тунику, где багровело небольшое винное пятнышко. Ван-Дир-Го по второму кругу залился краской - дорелийские крестьянки позавидовали бы такому румянцу.
   - Ох, господин... - глаза раба лукаво забегали, отыскивая выход. - Недостойный только нёс этот кувшин, вот и...
   - И капли на шее просочились тоже случайно? - с беспощадностью палача спросил Альен. Ван-Дир-Го приподнял брови и согнулся почти напополам - в этот момент он выглядел ещё младше, чуть ли не подростком.
   - О, ни одна провинность не скроется от господина... Господин вправе покарать недостойного, - прошелестел он. Трели остервенелой птички террасой ниже - и те звучали громче.
   - Я ведь сказал, что прошу обмена, - уже мягче сказал Альен и подставил руку лодочкой. Наверное, нет смысла тянуть. - Есть, правда, ещё кое-что. Ты проводишь меня в особую коллекцию Наместника?..
   Он думал, что Ван-Дир-Го удивится или, по крайней мере, разыграет удивление. Возможно, попытается выведать, кто из рабов выдал такие сведения чужаку. Но он только с обожанием кивнул и, скользнув ещё ниже, коснулся кончиков пальцев Альена клеймом на лбу - прямо брюшком жука-скарабея.
   - Недостойный сделает всё, что будет угодно господину. Господин желает?..
   - Разделить с тобой грех, - рассмеялся Альен, не впервые оценив изящную двусмысленность миншийского языка. - Точно.
   И Ван-Дир-Го, крепкими зубами вытащив пробку из кувшина, наклонил его над Альеновой ладонью.

***

   Весь день Люв-Эйх провёл в делах - трудолюбие находило на толстяка такими же внезапными волнами, как желание поесть. Альен мог идти куда вздумается, но предпочёл остаться и понаблюдать. Наместник то диктовал послания на тонкой рисовой бумаге старику-писцу, то разбирал жалобы, то беседовал о налогах с казначеем острова - тщедушным горбоносым человечком. Посетители появлялись в голубом доме на холме снова и снова, пешком или на носилках, в одиночку или с рабами - в зависимости от статуса.
   Альен прислушивался к разговорам, стараясь не пропустить ни одного миншийского слова, но делал холодно-отстранённый вид - благо в этом он был натренирован. Как только глазки-бусинки Люв-Эйха становились ещё меньше от подозрительности, Альен принимался рассеянно чертить палочкой невидимые пентаграммы, или сосредоточенно теребить зеркало на поясе, или, давясь, жевать очередной персик. И Наместник, успокоившись (хоть и, скорее всего, не поверив) возвращался к своим витийствованиям.
   Его решения чаще всего оказывались взвешенными и неглупыми. К вечеру Альен заключил, что Люв-Эйх знает толк во внутренних делах, деньгах и хозяйстве - масками и диковинками его жизнь явно не ограничивалась. Но о внешних вопросах, о войне и верности королю судить было невозможно. Будь Люв-Эйх дураком, он вольно или невольно показал бы и это - однако дураком он не был.
   - Устал подслушивать, о волшебник? - добродушно подтрунивая, осведомился толстяк, как только они остались наедине; щёки его дрогнули от улыбки. Рабы уже стаскивали в залу еду для ужина, который плавно вытек из неоконченного обеда. - Цикада не так внимательна к музыке ночи, как ты сегодня к моим речам.
   "Много было бы тебе чести", - подумал Альен, но сразу подавил раздражение. Он не должен показывать своей неприязни к этому шару в шелках. Он к тому же и сам пока не понял, где её границы.
   - Такой уж я человек, о Наместник, - сказал он, взяв с блюда щепотку перчёного риса. - Никогда не мог пройти мимо чужой мудрости.
   Внесли второй ковёр, свёрнутый в валик - искусно расшитый звёздами, он был похож на кусок неба; среди узоров Альен заметил красную звезду. Звезду Дракона. Зелёная Шляпа почему-то верит в приметы о ней - видимо, не зря... Трудно было не вздыхать при мысли о боуги. Серебристый корабль и та диадема - всё под толщей воды из-за чьей-то тёмной, неодолимой воли.
   Воли сродни Хаосу внутри у него.
   Разве только Хаосу? Сродни уму, жизни, творчеству. Дару. Магии.
   Специи в рисе обожгли нёбо, и Альен отмахнулся от соблазнительного шёпота. Он уже начинает привыкать к его вторжениям в сознание - плохой знак.
   Вторжениям ли?.. Или это его собственные мысли?
   На звёздный ковёр уселся один из рабов, ровесник Ван-Дир-Го с угрюмым и неприятным лицом. В руках у него был струнный инструмент - что-то вроде лиры на местный лад. Люв-Эйх ценил хорошую музыку, особенно в сопровождении еды.
   Загорелые пальцы с обкусанными ногтями побежали по струнам, и раздались низковатые, горькие переливы - так тоскливо и в то же время настойчиво, что Альен вздрогнул. Простенький мотив напоминал прокажённого, который с рёвом обнажает язвы и кричит миру о своей боли. Такой напор трудно было выдержать.
   - Каш-Ту-Го недурно играет, правда? - хмыкнул Люв-Эйх. - Готов поспорить, что и в своих странствиях ты такого не слышал.
   И вправду, он не слышал. Ни бесхитростные народные песни, ни сладкая музыка менестрелей, ни бравурно-острые флейты - ничего не подходило для сравнений. Альен не то чтобы обожал музыку, но часто понимал её. Обработка мышления, которую "беззеркальные", люди, получали в Долине, к этому приучала.
   А Фиенни любил музыку больше всех Отражений.
   И всё-таки - разве что...
   - Разве что сказители Альсунга, - сказал Альен, и раб прекратил игру. Повисла тишина. - Мне довелось слышать их пару раз. Совсем другое, конечно, но и сходства немало.
   Та же величавая сила и суровая, давящая грусть - как от постоянного холода, от домашней беды или битвы. В этой мелодии не было и следа южной неги, зато было нечто иное, по-ночному, по-ледяному северное.
   Однако не это сейчас волновало Альена. Его волновала реакция Люв-Эйха. Наместник ничем не выдал злости или страха.
   - Альсунга, - повторил толстяк, чуть-чуть шепелявя из-за набитого рта. - Не ждал от тебя таких слов. Уж и не знаю, похвала это или хула - учитывая, что северяне сделали с твоим королевством, волшебник... И что собираются сделать со всем материком, если карающая длань Прародителя их не остановит.
   - Воистину, - в унисон произнесли все рабы в комнате, возведя глаза к потолку. Каш-Ту-Го больше не касался струн, ожидая хозяйского приказа.
   - Значит ли это то, что я слышу?.. - вполголоса спросил Альен, глядя Люв-Эйху прямо в глаза. Их зрачки столкнулись на срок в несколько тяжёлых капель клепсидры - а потом Наместник отвёл взгляд.
   - Наш повелитель, Сын Солнца, великий король, выступит против белокурой колдуньи, если война продолжится. Ты это хотел услышать?
   - Нет.
   "Он предал короля, - отчётливо понял Альен. Сомнений у него больше не было. - Даже если король подписал договор с Дорелией, воины острова Рюй выступят за Альсунг".
   Медленно - очень медленно - Люв-Эйх вытер жирные пальцы о шёлковый халат. Мальчик-раб подскочил к нему с чашей для омовения, но толстяк расслабленным жестом его отослал. Долго молчал, а затем произнёс вдогонку:
   - Принеси чёрный свёрток из Особой коллекции.
   Из Особой коллекции... Где, интересно, старая Сен-Ти-Йи? Уж не донесла ли она?..
   Нет, сразу решил Альен, вспомнив ореол её Дара. Нет, не могла донести. Страшно представить, сколько эта несчастная, одинокая старуха была лишена возможности говорить с подобными себе, с волшебниками, а уж тем более - использовать свою силу.
   Странно, сколько предательств в мире можно оправдать простым одиночеством.
   Альен увидел, как от слов Люв-Эйха напрягся Ван-Дир-Го, который как раз грациозно вносил блюдо с креветками: мышцы под смуглой кожей натянулись, точно у вспугнутого зверя. Раб овладел собой, но слишком поздно: один шаг был рассчитан неточно, нога поехала по розовым лепесткам, и блюдо с грохотом покатилось по полу. Музыкант Каш-Ту-Го, проводив вздохом дождь из креветок, сокрушённо цокнул языком, но в его взгляде исподлобья Альен уловил торжество - эти двое явно друг друга недолюбливали. Ван-Дир-Го выглядел так, словно под ним земля разверзлась. Альен почуял недоброе.
   - Это недоразумение, господин, - сказал он, позволяя себе забыть об осторожности. Люв-Эйх сонно покосился на юношу, который уже распростёрся у его ног. И неспешно, с присвистом, обсосал рыбную косточку.
   - Посмотри-ка, Ван-Дир-Го, господин волшебник заступается за тебя. Прав ли он?
   - Нет, хозяин, - прошептал Ван-Дир-Го, не поднимая головы; Альену едва верилось, что с этим же человеком он говорил сегодня в саду. - Недостойный провинился и должен понести наказание.
   - Нет, Ван-Дир-Го, - сладко пропел Люв-Эйх. - Это не всё, что я хочу услышать.
   - Я молю о прощении, господин мой.
   - И это всё?.. - Люв-Эйх слегка подался вперёд, его ноздри жадно затрепетали. Что-то внутри Альена сжалось от гадливости: он ни разу не видел на лице толстяка такого подлинного наслаждения, даже когда тот хвалился своими масками или редкими игрушками коллекций.
   Многие лорды, или чары, или короли, которых знал Альен - а также (и даже чаще) просто местные писцы, казначеи и надсмотрищики, главы ремесленных цехов и купцы позволяли себе такие игры. Им было важно не просто увидеть, как кто-то другой унижается. Им было важно, чтобы он сделал это по собственной воле, чтобы он исходил мольбами об унижении, как исходит соком перезревший, томящийся мякотью плод. И чем меньше власти было дано человеку, тем чаще он развлекался подобным образом.
   Может, потому Фиенни и пустился искать драконов. Потому, что люди отвратительны.
   Альен вспомнил Мору, комнату в Кинбралане с метелью за окнами - и уверился в этом ещё прочнее.
   - Недостойный пачкает землю, по которой ходит. Воздух осквернён дыханием недостойного, - всё тише и тише шептал Ван-Дир-Го, и голос его сбивался на всхлип. - Недостойный хуже падальщика. Своим рождением он опозорил мать... Господин, прошу!..
   - Я не разрешал тебе просить, - спокойно отозвался Люв-Эйх, по привычке разглядывая ногти. Он, казалось, стал ещё круглее и больше, питаясь крысиной дрожью Ван-Дир-Го. - Продолжай.
   - Тело недостойного уродливо, как душа. Гнев Прародителя будет милостью для Недостойного, - вновь забубнил раб. Насколько мог судить Альен, эти слова для него были не просто скучной, затверженной обрядовой формулой - от самых резких фраз он содрогался, как от ударов плетью. На голой, блестящей от пота спине чётко обозначились бугорки позвоночника - готовое поле для плети.
   - Наместник, - тихо сказал Альен, ощущая дурноту. Люв-Эйх сейчас до отвратности напоминал ему лорда-отца. - Я прошу за этого человека.
   - А я и подумать не мог, волшебник, что у тебя доброе сердце, - усмехнулся Люв-Эйх, бросая короткий взгляд на рабыню, съёжившуюся от страха под вытянутым окном. Потом он покосился на рассыпанную еду, и девушка кинулась подбирать со скоростью гончей на охоте. - Твои мысли - точно тонкие ножи убийц, поражающие так легко, что жертва не успевает почувствовать. Ты больше похож на карателя, чем на заступника. Вот и меня вздумал напугать, выпытывая об Альсунге. Я не прав?
   - А ты боишься? - отпарировал Альен. Зеркало, спрятанное под одеждой, раскалённой головнёй вжалось в кожу. Собственная магия смешалась с Хаосом где-то под рёбрами - или в глубине мозга. Она билась внутри и жаждала выхода. - Ты испугался, Наместник?..
   Ван-Дир-Го, кажется, даже дышать перестал. Очень вовремя - или не вовремя, это как посмотреть - прибежал мальчишка с чёрным свёртком. Свёрток был (разумеется - как обычно в Минши) шёлковый и совсем не большой. От нового приступа тревоги у Альена пересохло во рту.
   Он уже задался вопросом о том, где старушка Сен-Ти-Йи, но где Бадвагур и Ривэн?.. В последние несколько вечеров Люв-Эйх приглашал их на ужины, больше не принуждая есть с рабами...
   Нет, они живы. Он бы понял, будь это не так. Он ведь понял, когда отец сдал Кинбралан или когда Нитлот заявился в Домик-на-Дубе. Какое-то безошибочное чутьё подсказало. Альен теперь уже не знал, влияние это Хаоса или его изначальное свойство - так сильно запутался.
   Пока он восстанавливал дыхание, пытаясь удержать в себе колдовство, уже коловшее кончики пальцев, Люв-Эйх разматывал свёрток. Увидев его содержимое, Альен вскочил - раньше, чем успел подумать.
   Две пряди волос: короткий клок тёмно-русых, с неровно обстриженными концами, и холёная, курчавая каштаново-рыжая прядь из гномьей бороды. Альен вспомнил, какой дерзостью в Гха'а считают даже прикосновение к чужой бороде... Хорошо, если Бадвагур когда-нибудь простит его.
   Демонстрация силы - вот что это было. Пикантный десерт, который Люв-Эйх припас напоследок.
   - Твои друзья целы, но полностью в моих руках, волшебник, - сказал Наместник, баюкая волосы в жирной подушке-ладони. - Как вот это. Лучше не забывай.
   Застывший Ван-Дир-Го всё это время ждал своей участи. Будто только что вспомнив о нём, Люв-Эйх посмотрел на Каш-Ту-Го.
   - К морю и высечь. Пять десятков, пожалуй. Кожу рассекать, но не калечить.
   И, крякнув, потянулся к засахаренным кусочкам ананаса. Поклонившись, Каш-Ту-Го с готовностью отложил свою полу-лиру.
   Альен сел. Он знал, что разыщет Особую коллекцию в ближайшие дни - даже если для этого придётся обегать весь остров Рюй. А ещё - что, возможно, Наместнику не придётся после этого лакомиться ананасами.
  
   ГЛАВА XV
   Северо-восточная граница Дорелии, крепость Зантиэ
  
   Ночь стояла тихая и морозная. Замёрз даже Уддин - хоть и, как истинный альсунгец, постыдился бы признаться в этом. Потемневший воздух от холода стал невыносимо прозрачным, и иногда было больно дышать, особенно при гребле, от натуги. В своих относительно тёплых верховьях Река Забвения обычно не замерзала, но этой ночью на том берегу всё-таки пришлось раскалывать лёд. "Бог зимы лизнул, да не съел" - так говорила старая мать Уддина, когда реки покрывались вот такой "неполноценной" коркой. Она вообще всюду вставляла присловья, требовались они или нет.
   Уддин не знал, почему вдруг вспомнил о матери и её заковыристой речи. Он грёб так долго, что онемели руки, и не чувствовал щёк от холода. В лодке их было трое: сам Уддин, зелёный юнец по имени Ларго (он всю переправу дробно стучал зубами - не то от мороза, не то от страха, - чем жутко раздражал Уддина) и уродливый тип по прозвищу Рябой - с ним Уддин познакомился только здесь, в отряде, и запомнил пока лишь его вечные байки о единственном глазе. Глаз он якобы потерял в бою на миншийских островах, но рожа у него была такая разбойничья, что Уддин не очень-то верил. Скорее уж торговцы выкололи в какой-нибудь драке, когда позарился на чужое добро...
   Ночь уже вся изошла тяжёлой тишиной, когда Уддин увидел чернеющий берег и посеребренные луной верхушки сосен. Небо было усыпано крошками звёзд - будто великан из старых сказаний разломал белую краюху. Отсветы от звёзд падали на бор, на вытянувшиеся вверх стволы и заснеженные игольчатые ветви, так что они казались какими-то густо-сизыми. Берег был крутой и довольно каменистый. "Ещё и карабкаться придётся", - с обречённым вздохом подумал Уддин. "Беды, точно волки, всегда стаей бегают", - ещё одно матушкино присловье...
   А ведь мог бы Уддин сидеть сейчас в торговом Хаэдране и носить на груди почётную чайку королевы Хелт. Или, того лучше, отправиться с ней в Академию - всю жизнь мечтал посмотреть, как там и что, а если повезёт - познакомиться поближе с ти'аргскими дамами. Говорят, от них даже пахнет цветами да сластями, а руки у всех белые и тонкие, как вот эта громадная луна. А женщины к Уддину всегда были более чем благосклонны...
   Глупые мечты. А всё из-за того, что он оказался безголовым, доверчивым простофилей. Уддин с детства дружил с Конгваром - и, обретя нового приятеля, как-то естественно предполагал, что тот окажется таким же надёжным, простым человеком. Тем, с кем можно отправиться и в битву, и в трактир, будучи при этом уверенным, что спину в случае чего прикроет не только собственная кольчуга.
   Однако вместо второго Конгвара ему попался пронырливый, лживый дорелиец, для которого священным местом не была даже королевская спальня. Удивительно, как он не стянул чего-нибудь ещё, в довесок к той злосчастной диадеме. Торговец мехами, ну да... И как Уддин мог поверить в эту чушь?!
   На самом-то деле он знал, как. Ему просто-напросто было одиноко без друга, в огромном разорённом городе, выпитом ими до дна, среди непонятной речи. Уддин всегда нуждался в людях, в их понимании и доброте - и всегда этого стеснялся. Мальчишкой он с предвкушением ждал материнских объятий и поцелуя на ночь, то есть всего, от чего рано отучил суровый отец. И правильно: смешно для мужчины желать чего-то, кроме хорошего коня, жаркой битвы и славы. Так положено, так велят боги. Однако, может быть, Уддина с наследником Двура Двуров роднило именно это постыдное желание. Они, конечно, никогда не говорили об этом, но...
   - Причаливаем, - просипел Рябой, сплюнув в воду. - Спереди сигнал дали.
   И правда: в одной из идущих впереди лодок - в темноте Уддин плохо их различал - подняли факел, огонёк которого как-то затравленно трепыхался над рекой.
   Значит, скоро.
   Уддин сглотнул слюну - пересохло в промёрзшем горле. Он бы, наверное, ощутил всю торжественность момента (как-никак, переправившись на западный берег Реки Забвения, они подошли к границе Дорелии), но не здесь и не сегодня. По милости воришки-дорелийца он попал в опалу у Хелт и очутился в захолустном пешем отряде - одном из сотен и сотен, не представлявшем особой ценности в войске Альсунга. У Уддина даже коня отобрали: на Счастливом Конгвара разъезжал теперь отличившийся при осаде Академии Дорвиг - и наверняка самодовольно поглаживал при этом седые усы. Уддин мог бы возмутиться и заявить, что молодой король много раз при свидетелях говорил, что если бы и уступил кому-нибудь Счастливого, то только ему, своему лучшему другу. И не заявлял, поскольку чувствовал, что не имеет на это права. Он подвёл Двуру Двур - пусть не на поле битвы, но подвёл сильно. Как гвардеец, он должен был в первую очередь охранять её, а не щеголять своей удалью. Вот и получил по заслугам...
   "Уж если окунаешься в прорубь - не жди, что будет жарко", - как сказала бы мать, не прекращая прясть или чистить рыбу.
   Ровные, бесшумно скользящие ряды лодок один за другим достигали берега. Люди, упираясь вёслами в скользкие камни, доставали верёвки и крючья, чтобы карабкаться. Многие, впрочем, решились обойтись без них - наверное, рассчитывали, что грозный горный бог не удостоит вниманием такую покатую кручу. Факелов на всех лодках зажгли не больше пяти-шести (сотники строго запретили им злоупотреблять огнём и повышать голос громче шёпота: всё должно было пройти тихо и быстро, под покровом темноты), так что лезть пришлось почти вслепую.
   Выбравшись из лодки, Уддин пару раз заехал пяткой в лицо Ларго, который карабкался следом, - и не без удовольствия услышал, как мальчишка шёпотом бранится. Как раз в эту секунду - очень не к месту - он почему-то вдруг понял, что Ларго немного похож на того дорелийца, Ривэна, да нашлют на него боги Чёрную Немочь, хромоту и заикание... Значит, поэтому он так не нравился ему.
   Никто не подарил Уддину роскошной возможности ещё поразмышлять о своей неприязни к Ларго, о повязке на глазу Рябого или просто о том, как безбожно красивы могучие серебристые сосны. По цепочкам людей бежал тихий, передаваемый шёпотом приказ, и они строились, повинуясь ему. Часть осталась на часах, часть - в лодках, чтобы их не унесло течением. Всё шло, как задумано. Уддин был среди тех, кто двинулся вперёд, к бору.
   Он уже слышал о Зантиэ - в Альсунге её иногда звали Лесной крепостью или просто Шишечкой. Вот уже зим двести (а может, больше: и об истории, и о математике Уддин имел понятия крайне приблизительные) Шишечка была, пожалуй, главным оплотом Дорелии в этих местах. Она была первым препятствием, которое встретили бы любые захватчики, переправившись через обманчиво удобную для этого здесь Реку Забвения. Да и встречали, собственно: во время древних войн с Ти'аргом Дорелии хватало угрозы с этой стороны.
   Внезапный штурм Зантиэ был лишь кусочком сложного плана королевы Хелт, подробностей которого Уддин не знал, да и знать не рвался. Он и Конгвара-то никогда не слушал, если тот касался в беседе государственных дел: скулы сразу так сводило от зевоты, будто Уддин только что отстоял пару ночных караулов.
   Слышал он только, что удар по Дорелии, намеченный на зиму и весну, должен был развернуться в нескольких местах сразу - вдоль всей границы с Ти'аргом, а к тому же и с севера, со стороны Старых гор. И что это не будет ожидаемым от Альсунга напором "в лоб" - двумя-тремя толпами, как сделал бы Хордаго (а была бы возможность - ещё и с моря). Вкусы Хелт сильно отличались от того, к чему привыкло как северное королевство, так и его враги. Короткие и раздражающие уколы, изматывающие исподволь - будто слепни, жалящие быка. Или, точнее, льва, чья грива золотистыми нитями вышита на дорелийских знамёнах. С недавних пор у Уддина появились личные причины желать, чтобы это золото залилось кровью.
   Вообще-то он не был мстительным или злопамятным. Но откуда-то знал, что лже-торговца Ривэна не простит до последнего вздоха. По сути, от такой же мелкой подлости - от брошенной со страху рыболовной пики - погиб Конгвар.
   Переступая с камней на завалы скрипучего снега, Уддин признал, что и сам в какой-то степени к этой подлости приобщается, нападая вот так, исподтишка, в темноте. Но тут его обогнал Рябой, короткий меч которого заранее покинул ножны и на миг сверкнул в лунном свете, точно мокрое рыбье тело. От этого простого движения в Уддине что-то сместилось; он облизал губы, с головой погружаясь в возбуждённое предвкушение боя. Команды вооружаться не было, но и сам он тихо достал меч.
   Они рассыпались по бору, скрываясь меж сосен, словно меж колонн, которыми ти'аргцы любили украшать важные здания. Сосны были старые и отлично подошли бы для кораблей - Уддин даже в темноте почуял это при взгляде на могучие стволы, почти не сучковатые до самых вершин. Днём они, наверное, коричнево-красноватые - как руки матери, загрубевшие от работы.
   И почему, правда, в голову всю ночь лезет мать?.. Уддин давным-давно не вспоминал о своей старушке, а навестить её просто не мог из-за бесконечных походов.
   Что-то внутри шепнуло ему (голосом старшего товарища - кого-нибудь вроде Конгвара): это плохой знак. Но Уддин отмахнулся от шёпота: бегущие впереди остановились, и он тоже замер, плечом приникнув к ближайшей сосне.
   Чуть впереди - прямо посреди бора - возвышался вал под утоптанным снегом. А за валом виднелись две аккуратные, приземистые башенки Зантиэ - с зубцами на крышах, как строят в Дорелии. Сердце Уддина заколотилось, точно у мальчишки, когда он заметил в лунном свете трёх часовых. Они спокойно прохаживались туда-сюда, ни о чём не подозревая. Зевают, наверное, да мечтают о куске горячего мяса. Даже отсюда Уддин разглядел их: плечистые здоровяки, как и положено воинам с двуручниками. Совсем не похоже, чтобы они были истомлены Чёрной Немочью...
   Значит, слухи о повальной болезни по всей Дорелии - всего лишь слухи?..
   - Там что-то шевелится, - прищурив здоровый глаз, прошептал Рябой, и Уддина обдало его гниловатым дыханием.
   - "Шевелится"... - Уддин хмыкнул; от мороза губы разлеплялись с трудом. - Ещё бы нет. В крепостях не спят по ночам, знаешь ли.
   - Хватит болтать! - шикнули на них откуда-то справа. - Будет сигнал - тогда и заорёте.
   Уддин, кипящий от нерастраченного удальства, хотел в ответ съязвить и заметить, на каких же длинных верёвках должны быть уши у часовых, чтобы со стены услышать шёпот из бора. Но вскоре и сам понял, что Рябой говорил не о часовых.
   Там действительно что-то "шевелилось". Огни.
   - В укрытие! - раздался чей-то панический крик, а потом - не то свист, не то рёв, и нечто похожее на пение рога, но более тонкое и металлическое.
   Трубы.
   Уддин вжался спиной в ствол и лишь тогда осознал, что не дышит. А свист всё не прекращался - и каждый раз сопровождался вспышкой жара, так что на пару секунд Уддин с идиотским смешком порадовался долгожданному теплу.
   Это были огненные стрелы. Банальные подожжённые стрелы - дикарское оружие, которое просвещённые дорелийцы вроде бы должны презирать, подобно ти'аргцам. Но их треклятая хитрость сказалась и здесь.
   Они летели отовсюду - и непонятно откуда, будто падающие звёзды. Люди вокруг метались и кричали, пытаясь распознать источник, но не могли; ряды их быстро сбились. Озираясь, Уддин встречал вспышки пламени с трёх сторон - со всех, кроме реки. Всё новые и новые; сколько же лучников они выставили - несколько сотен? Нет, невозможно...
   Уддин рванулся налево, потом направо - и выругался, увидев скорченное от боли лицо Ларго: тот вопил, катаясь по снегу, у него загорелись волосы. А стрелы летели новыми залпами, точно огненный дождь или иглы гигантского красного ежа. Почти полное безветрие ночи было на руку дорелийцам, и они благоразумно не приближались, не рискуя напороться на мечи.
   Западня, понял Уддин. Их поймали в ловушку - на живца, приманив обманчиво спящей крепостью. Об их прибытии знали, бор заранее был окружён, а лучшие лучники Дорелии (по крайней мере, так казалось ему в те страшные биения сердца) затаились в тени вала и тёмных бойницах, чтобы по первому зову начать действовать.
   Уддин побежал назад, в глубину бора, к реке.
   - К лодкам, - зачем-то пробормотал он вслух. - К лодкам, сейчас. Бог войны, смилуйся надо мной...
   Но бог войны не услышал его. В бору царил хаос - и Уддин, наталкиваясь на загоревшиеся стволы и кольчужные тела соотрядников, не знал, куда бежать. Стрелы летели уже по другой дуге, куда ближе: значит, лучники приближались. Их зажимали в кольцо. А стволы сосен - те самые, не прикрытые хвоей и сухие, в последние дни не знавшие снегопадов - вспыхивали легко и радостно, как лучинки.
   Но это же несправедливо, в конце концов. Нечестно. Неправильно.
   Слишком легко будет добить их потом - обессиленных, измученных огнём. Так расправляются с крысами в амбарах, с волками, что таскают овец. В Альсунге овец не разводили, но Уддин слышал об этом.
   Кажется, от того же Ривэна - да не знать ему покоя в жизни и не попасть в чертоги богов...
   Уддин закашлялся от дыма; горькая копоть оседала в глотке, и он вслепую махал мечом, попадая только по серым или багровым призракам, которых принимал за людей. Только одна мысль сейчас по-настоящему мучила его: откуда, от кого, как они узнали?.. Что это - другая, ответная чёрная магия, наказание за козни Хелтингры? Он знал, что к Дорелии плотнее, чем ко всем остальным королевствам Обетованного, примыкает Долина Отражений - проклятое место, где обосновались силы тьмы...
   Но при чём здесь он, честный воин Хелтингры Альсунгской? Той, чьё имя слетело с посеревших губ Конгвара за секунду - за сто веков! - до того, как Уддин впервые в сознательной жизни заплакал?..
   Ответ вскоре донёсся сквозь рыжую горячую стену - когда ночь окончательно посветлела от пламени и отряд оказался как бы внутри громадного, рождённого сосновой смолой янтаря.
   - Лорд Заэру! Дагал аи Заэру!.. - скандировали люди, и это имя повторялось в рёве многих голосов снова и снова. - За лорда Заэру! За Дорелию!
   Но Уддин не мог с тем же бездумным, отчаянным жаром призывать свою Белую Королеву. Чтобы не лгать, он молчал.
  
  
   ГЛАВА XVI
   Кезорре. Ариссима - Вианта
  
   Синна ждала ответа от отца, как девушка-простолюдинка ждёт деревенского праздника, чтобы покрасоваться новыми лентами или платьем. Она и боялась, и стыдилась, ожидая его порицаний - пусть даже немых, между строк; лорд, разумеется, имел право укорять её, и ещё как. Ту же девушку-простолюдинку на её месте вполне могли бы оттаскать за волосы и с позором выставить за дверь. Хоть в Дорелии, хоть в Ти'арге, хоть даже здесь, в привольном солнечном Кезорре.
   К счастью, Синна родилась не девушкой-простолюдинкой.
   С другой стороны, к страху примешивались любопытство и предвкушение. Синна не скрывала от себя, что ей попросту интересно, как отреагирует отец. Бояться его всерьёз, до бездумности, она никогда не умела - а вот вить из лорда верёвки научилась отлично. К тому же вместе с покоем и бытовым довольством (уютный дом эра Альи, конечно, мало походил на хаэдранскую гостиницу или грязный, плохо просмолённый торговый кораблик) к Синне вернулась привычка любоваться собой. Так же, как ей нравились собственные волосы, и наконец-то отмытые руки, и здравый смысл, - нравилась и способность совершать поступки. То, что Синна делала сейчас, было именно поступком, и она нисколько в этом не сомневалась. Иногда она позволяла себе насмешливо фыркать, воображая знакомых дорелийских леди - как они дрожат по своим замкам, возятся с детьми и вздыхают от зимней скуки, ожидая нашествия. Когда они узнают, где сейчас Синна и что готовится сделать, то наверняка будут завидовать, неубедительно, будто пудрой, прикрываясь возмущением.
   Только вот Ринцо Алья, увы, почему-то ни разу не пригласил её на заседание Совета Правителей. Неужели они опасались предательства или просто, как все мужчины, считали, что женщине там нечего делать?.. Синна томилась от новой волны бездействия (и это когда там, на севере, королева Хелт готовит армию для новых завоеваний!), но просить его в открытую пока не решалась. Достаточно уже и того, что эр Алья дал ей приют под своей крышей, стойко перетерпев все истерики супруги.
   Супруга же... Но о ней Синне даже в мыслях не нравилось говорить. Только вспомнив о Лауре, она торопилась взяться за какое-нибудь дело - снова изучала дорелийские карты (чтобы при необходимости быть готовой к любым вопросам надменных чаров и иров), или шла помочь служанке Челле с обрезкой розовых кустов, или читала (у Ринцо была небольшая, но со вкусом подобранная библиотека). Сгодились бы даже протирание зеркала или вдумчивый анализ запаха духов, любезно подаренных Ринцо ("Как почётной гостье в нашей стране", - слегка смущённо сказал он). Что угодно, лишь бы не думать об этой дикой кошке, которая в любой момент готова вспыхнуть от ненависти и, кажется, понятия не имеет о хороших манерах.
   И которая невыносимо, до боли меж рёбер похожа на Линтьеля.
   Когда Синна пыталась спланировать предстоящую встречу с Лаурой, её мучили дурные предчувствия. Вообще-то Синна превосходно умела владеть собой, но тогда рассматривала всерьёз и внезапную бледность, и нелепое оханье, и (о, высший предел стыда!) обморок, как на площади перед ратушей Хаэдрана. Теперь Синне было ещё стыднее вспоминать о своих страхах: невозможно, чтобы проклятый менестрель приобрёл над ней, наследницей замка Заэру, такую власть...
   Всё обошлось терпимо, пожалуй - как нельзя лучше. И лицо Лауры, женской копии Линтьеля, не особенно потрясло Синну. Она просто увидела то, что ожидала увидеть.
   Синна ко всему быстро привыкала, привыкла и к ежедневной близости этих чётких, будто высеченных из золота черт. Возможно, это далось ещё легче потому, что в остальном Лаура была полной противоположностью брату: взрывная, иногда до грубости, легкомысленная и непрактичная. Пару раз при Синне в Ариссиму приезжали сановники из столицы, чтобы позировать Лауре для портретов или обсудить какие-нибудь дела с Ринцо (впрочем, иногда - не "или", а "и"; в Кезорре вообще, кажется, никто не заботился отграничивать работу от отдыха - и то, и другое протекало с одинаковым ленивым изяществом). И Синну, как благовоспитанную дорелийскую леди, ужасало её поведение. Даже положение художницы, дающее известную свободу, в её глазах не оправдывало прямоту Лауры. Её шутки временами отдавали рыночной площадью, а настроение скакало, как необъезженный конь. Тем не менее, все окружающие (а больше всех сам хронически ослеплённый Ринцо) были от неё без ума. Похоже, сводить с ума - их с Линтьелем семейный талант...
   Синна не завидовала. Ну, разве что чуть-чуть. Она знала, что причитающаяся ей доля преклонения никуда не денется, - особенно вспоминая Заэру и двор короля Абиальда. Лауре явно бы там не понравилось; да и её там посчитали бы посредственностью. Рыцари не бились бы ради неё на турнирах, а король не оторвался бы от чтения, созерцания статуй и кормёжки лебедей. Вдали от кезоррианского солнца, и мертвенно-белого мрамора храмов, и виноградно-зелёного изобилия Ариссимы Лаура завяла бы, как красивое и странное южное растение.
   Может, только картины придали бы ей оттенок чего-то притягательно-необычного. Но это вскоре наскучило бы. Картины - не музыка; они дарят мгновенное впечатление, а не ввинчиваются в душу медленно и напрочь, как песни Линтьеля...
   Но Синна запрещала себе думать о Линтьеле. Ей хватило той пропасти, в которой прошли дни плавания - дни, когда в голове клубился туман. Секунд, которые Синна пережила, когда менестрель присягнул на верность северной королеве, она не пожелала бы никому, даже самой Хелт. И того, что наступило после, - тоже.
   Раньше Синна считала слова вроде "отчаяние" или "разбитое сердце" только поэтическими формулами, потерявшими смысл в многовековых повторах. А потом она почувствовала в себе это самое разбитое сердце - очень простое, телесно ощутимое. Исколотый, жалко кровоточащий кусок плоти, под которым возникла большая, не желающая затягиваться чёрная дыра. Однажды, на корабле, Синне приснилась эта дыра - не то в груди, не то в животе. Она проснулась заплаканной, точно после кошмаров в детстве, и не сразу поняла, что голова лежит на грязном тюке, а под ноги пододвинут ящик.
   После этого Синна торжественно поклялась, что никогда больше не подчинится вот так глупо своим чувствам. Поклялась богине Льер, глядя на упругие спинки морских волн - и почему-то на секунду поверила, что богиня услышит.
   Линтьеля больше не было. Было настоящее, в котором предстояло помочь Совету и выяснить, по поручению каких таких "магов Кезорре" менестрель предал её отца.
   Что же до Лауры, то Синна в упор не видела в ней ничего очаровательного. Однако эр Алья - пухловатый, не в меру задумчивый и иногда смешной - восхищался ею так, будто женился вчера и до сих пор не верит своему счастью. Чувства, типичные для мужчины, причудливо срослись в нём с чем-то отцовским (кстати, Синна не раз задавалась вопросом, почему же чета Алья бездетна; ей казалось, что за этим кроется что-то важое). Ринцо берёг Лауру, как хрустальную статуэтку. Это могло облекаться в формы, которые Синну на первых порах приводили в искреннее недоумение - неловкое, точно она подглядывала в замочную скважину или читала чужой дневник.
   Например, за ужином Ринцо тайком просил Челлу откладывать Лауре куски посочнее и вообще следил, чтобы она не забыла поесть за работой; с явным удовольствием сам срезал для неё розы; приносил из дома накидку, когда их прогулки в саду выпадали на влажный или ветреный вечер. При Синне он, конечно, был образцом сдержанности, но это наверняка тяготило его. И она из чувства такта при первой возможности оставляла их наедине, с какой-то светлой печалью запираясь в комнатке для гостей.
   Родовой дом эра Альи, казалось, пропах вином и дорогой деревянной мебелью; мягкие переливы тканей и тысячи уютных безделушек радовали глаз. Синне, выросшей в закоулках Заэру, изнутри похожих на лабиринт или каменную грибницу, сначала было здесь вдвойне дико: всё слишком яркое, и тёплое, и близкое.
   Но уже через несколько дней ей наскучило это отсутствие тайны, это спокойное зажиточное довольство - одно и то же изо дня в день. Отца, по крайней мере, могли срочно вызвать в Энтор; а ещё бывала охота, или маленький турнир, или пир для соседей в честь какого-нибудь праздника. Здесь же время текло неспешно, в отстранённой красоте розовато-лиловых закатов над виноградниками.
   И всё же оставалось в Ариссиме одно место, куда Синне вход был по негласному правилу воспрещён. Мастерская Лауры.
   Синна вспомнила об этом, уже занеся ногу над последней ступенькой лестницы. В то утро она не нашла Челлу, чтобы задать ей дежурный вопрос - "Не было ли для меня почты?" Толстая кухарка, прежде чем ответить "Нет, чара... То есть миледи", обязательно морщила по-утиному широкий нос, а потом с прохладцей стреляла в Синну глазками. Она недолюбливала рыжую чужачку, почему-то считая, что та ущемляет права госпожи. А слова "другое королевство" звучали для необъятной смуглой женщины, по-видимому, так же дико, как "другой мир".
   Синна вздохнула. Что ж, может быть, настало время перешагнуть и этот барьер. Неизвестно, в конце концов, сколько ей ещё жить здесь - рано или поздно Лауре придётся поступиться своей святая святых...
   Она решительно миновала небольшую площадку. День стоял пасмурный - странность для Кезорре, - и золотистое солнце в доме поглотили тусклые тени. Свет, наполнявший мастерскую (здесь было целых три окна), казался из-за этого жемчужно-серым.
   Синна прошла через сводчатую арку, заменявшую дверь, и кашлянула, чтобы обозначить своё присутствие. Ответа не последовало. Наверное, Лаура так увлечена работой, что не очень реагирует на звуки вокруг. Синна не припоминала, чтобы Линтьель впадал в такие состояния, зато частенько наблюдала отца, окаменевшего над записями и расчётами.
   Она двинулась дальше, мимо завешенных мольбертов с картинами - полотнища были все в пятнах, - мимо полочек с глиняными статуэтками (законченными или незаконченными, похожими на фигурно примятые комки), мимо вездесущих запахов дерева и краски. Царил жуткий беспорядок: то там, то здесь валялись старые палитры, грифели, перья, обрывки холста и бумаги. Всё это перемежалось банальным мусором (что-то содрогнулось внутри аккуратной Синны): огрызками съеденных второпях яблок, сухими цветами, семечками непонятного происхождения, брошенными шпильками для волос... В таком месте раздолье крысам, а не творчеству, - подумалось Синне, и она снова удивилась, вспомнив о помешанности Линтьеля на чистоте.
   ...Неправда. Нет больше Линтьеля.
   - Эра Алья, - тихо позвала Синна, наконец увидев владычицу мастерской. Лаура стояла к ней спиной и, казалось, не дышала, накладывая мазки. Кисть почти не шевелилась - такими мелкими и точными были движения; Синна невольно залюбовалась. На её глазах рождалось нечто особенное.
   Это был портрет - как и большая часть картин Лауры, которые попадались Синне. Черноглазый стройный юноша (наверное, сын или внук кого-то из Правителей) в дорогой одежде стоял с книгой, препоясанный лёгким мечом - явно не для настоящего боя. Через свободную руку был перекинут красный плащ, складки которого и прорабатывала сейчас Лаура. Глаза юноши - настолько живые и блестящие, что становилось жутко, - странно выглядели на этом придворном портрете: слишком настоящие для искусственных, парадных картин. Они будто рассказывали старую печальную историю - причём не самого юноши, а кого-то давно ушедшего: вычитанную или услышанную в легенде. Синна вздрогнула, разглядев в этой боли отражение собственной. Обычно работы Лауры бывали другими.
   - Кто это?.. - внезапно севшим голосом спросила Синна. Лаура развернулась так резко, что подол её рабочего платья подмёл пыльный пол. А потом узнала гостью, и ужас на её лице сменился хмурой неприязнью. Синна слегка поклонилась, наблюдая, как она поспешно набрасывает на картину полотнище. - Это не повредит?.. Краска ведь ещё не высохла...
   - Вы пришли рассказать мне, что вредно или полезно для краски? - осведомилась Лаура. За этим грубоватым вызовом Синна сразу нащупала растерянность: поднявшись сюда, она увидела что-то, что не должна была видеть.
   - Нет. Я не нашла Челлу и пришла спросить о письмах для меня.
   - Письма приходят на имя мужа, - Лаура отложила палитру и отошла, чтобы ополоснуть пальцы в чаше с водой. От поднявшегося слабого ветра мусор на полу шуршал и перекатывался. - А мне некому писать. Его и спрашивайте... И, кстати, - её голос ядовито вильнул. - На кезоррианском правильнее говорить "письма мне", а не "для меня".
   - Спасибо, я учту, - серьёзно и доброжелательно сказала Синна, не поддаваясь на ребяческие подначивания. Её грызло желание приподнять полотно и ещё раз взглянуть на странного юношу. - Но Вы не ответили мне, кто на портрете. Это тайна?
   - Почему же? - Лаура небрежно дёрнула плечом - слишком небрежно, как показалось Синне. - Никакой тайны. Это сын чара Энчио, одного из самых видных сановников Вианты. Род наследственных, Верховных Правителей, Вы наверняка слышали о них.
   "Вам ведь тоже всё дала высокая кровь - совсем не так, как нам с братом" - вот что имелось в виду. Синна смерила Лауру наглухо закрытым взглядом.
   - Слышала, конечно. А как его имя?
   - Ремье. Он студент, изучает философию в Академии Вианты. Портрет заказал отец. Ничего примечательного, - скучающим тоном заключила Лаура и, скрестив на груди руки, присела на один из грязных столов. "Давай-ка покончим с любезностями и ты уберёшься отсюда", - прочла Синна невидимую надпись у неё на лбу. Но она не привыкла сдаваться.
   - Почему тогда на поясе у него меч, а в руке книга о соколиной охоте? - невиннейшим тоном поинтересовалась она. Её внимание сразу зацепила крупная миниатюра с соколом, незаконченный набросок которой золотился на приоткрытой странице. Лаура (о боги, неужели?) слегка смутилась.
   - Это просто традиция... Заказ отца, я ведь сказала. Он просил изобразить сына именно как будущего Правителя. Это требует затронуть охоту и воинскую доблесть.
   - Наподобие похвальных песен, где прославляется слушатель? - уточнила Синна, запоздало сообразив, что тема песен опасна из-за Линтьеля. Лаура, явно подумав о том же, опустила глаза и забавно фыркнула.
   - Да, только у нас в Кезорре уже пару десятилетий нет похвальных песен... Седая древность, любой менестрель Вам скажет, - задумавшись о брате, она даже похорошела - черты смягчились и просветлели, будто краски на безмятежных видах Ариссимы. - К тому же портрет не закончен. Сроки заказа истекают не так скоро - на празднике в честь Велго, который затевает Совет. Я могу в любой момент переиграть замысел.
   Праздник в честь мудрой богини, так почитаемой в Кезорре?.. Синна ничего не знала об этом - Ринцо молчал. Теперь она так напряжённо вслушивалась, что кончики ушей заболели.
   - Праздник? Как интересно. Скоро ли он?
   - Не очень. В конце этого месяца, - Лаура вздохнула, нетерпеливо чертя узоры в пыли домашней туфлей. - В Вианте будет шествие, пир во Дворце Правителей, маскарад... Попросите Ринцо, он Вас сводит.
   - Ох, - Синна с досадой поняла, что краснеет. Но её рассудочную часть насторожило слово "маскарад". - Боюсь, это было бы... не слишком уместно. Уверена, что эр Алья предпочтёт сопровождать Вас.
   - Мне-то что там делать? - искренне удивилась Лаура. - Такое много раз устраивалось на моей памяти... По крайней мере, в моём детстве. Пока верующие в Прародителя не начали возмущаться, якобы праздники в честь наших богов ущемляют их права... А вот Ринцо обязан присутствовать, как один из Совета. Ему будет не в тягость помочь Вам.
   Никакой ревности, - с зудом самолюбивого разочарования поняла Синна. Лаура говорит так, просто чтобы выпроводить её.
   А потом - так ясно, словно от колдовства - Синне вспомнилась фраза, вырвавшаяся у эра Альи в день их встречи. Когда он принял её за кого-то ещё, кого определённо не жаловал. "Это Вы подбросили нам перо?"
   - Я пойду, если к тому времени получу обнадёживающую весточку из дома... И какую маску Вы мне посоветуете? - спросила она, улыбаясь. - Что сейчас в моде? Что-нибудь необычное, вроде... сокола?
   Лаура побледнела - бледность на неё накатывала так же внезапно, как на Линтьеля, и так же выделяла тёмные дуги бровей.
   - Извините, леди Синна. Сегодня мне нужно в город, я должна собираться.
   Лишь с изрядным трудом Синна заставила улыбку погаснуть: маленькая победа дрожала в её руках.

***

   Небо затянулось даже не тучами, а туманным пухом - облаками в плохом настроении. Лауре не нравился такой цвет: серая муть, из которой ничего не родится, кроме тягостного недоумения. Она же любила ясные, чистые краски.
   Может быть, поэтому ей всегда было в радость приезжать в Вианту. Столица взрывалась изнутри чистотой цветов и чёткостью линий; как и в Ариссиме, здесь как-то особенно падал свет. Красные крыши над то белыми, то желтоватыми стенами домов, храмы и лавочки, жилища богачей и витые ножки уличных скамеек вокруг фонтанов - всё складывалось в цельный и лёгкий образ, который венчался Дворцом Правителей, как праздничный пирог - лакомой горсткой ягод. Когда Лаура только-только вышла за Ринцо, ей доставляло подлинное наслаждение приходить на виантские рынки вместе с Челлой и перебирать пёстрые овощи, торгуясь с крикливыми продавцами, или листать подержанные книги, которые выкладывали в лотки у монументальной белой Академии. Она редко понимала в них что-нибудь, но сам процесс привлекал необычностью.
   Ещё ей нравилось наблюдать за людьми в толпе - за выражениями лиц, гримасами, непроизвольными жестами. От важных чаров и закрытых вуалями чар до нищих и купцов из Минши - в Вианте были все, все они жили, дышали, разговаривали; после возвращения в тихую Ариссиму Лауру пошатывало от избытка впечатлений, она чувствовала себя мехом с вином, готовым лопнуть. Потом она по несколько дней в счастливой лихорадке не выходила из мастерской, и один Ринцо знал, чего ей это стоит.
   Но теперь всё было не так. Сойдя с "лепестка", Лаура чуть ли не бегом бросилась в сеть улочек, чтобы она скорее поглотила её. Она выбрала самую густую вуаль и, воспользовавшись плохой погодой, прикрыла голову, но всё равно не была уверена, что останется неузнанной.
   А узнать её ни в коем случае не должны.
   Лаура торопилась. Она неплохо знала город, но сейчас всё мешалось у неё в голове. На всех углах продавали миншийские маски и статуэтки Велго к празднику. Вкрадчивая зелень плюща на стенах и мха (от влаги под водостоками), жёлтое хрусткое яблоко на зубах у подмастерья, голубые чулки на бельевой верёвке - краски жилого квартала агрессивно бросались со всех сторон, раскалывая сознание. Лаура брела к тому месту, которое ей назвали, и иногда спотыкалась: всё меньше оставалось дыхания в лёгких, всё меньше времени... Она старалась не думать о том, на встречу с кем бежит, закутавшись, точно преступница. У неё вообще плохо получалось думать в последние дни, исчерченные страхом, как листки в альбоме для набросков.
   И она в первый раз отправилась в Вианту без ведома Ринцо. Можно было, конечно, придумать любой повод, даже самый глупый - он поверил бы, не усомнившись. Но мысль о лжи Ринцо была противна, и теперь Лаура молилась, чтобы он не вернулся домой пораньше.
   - Эра Лаура! - позвал её негромкий, глуховатый голос из-за стены - ещё тише, чем голос дорелийки с утра. Лаура остановилась и перевела дыхание. Мощёный переулок перед ней круто уходил вниз, обрываясь тупиком.
   А слева тянулась самая заурядная стена бедняцкого дома. Только вот ближе к углу, под заколоченным окном на втором этаже, углём был намалёван дракон. Неумело и криво - пузатая ящерица с крыльями, вот и всё. В другое время Лаура не удержалась бы от того, чтобы насмешливо фыркнуть. Но сейчас лишь вздрогнула: дракон и был нужным знаком.
   - Я здесь, - сказала она и взялась за концы вуали; скользкая ткань не держалась в руках - или у Лауры попросту вспотели ладони. Если бы она так же волновалась перед разговором с Синной, эта ехидная лиса ликовала бы.
   Из-за угла выступил человек в чём-то сером. Просто человек, каких тысячи в городской толпе - Лаура наверняка не заметила бы его на площади или в лавке. Смуглый, как все кезоррианцы, но не до черноты, как неотёсанные иры и эры из южных провинций. Не низкорослый и не особенно высокий, не толстый и не худой. Тёмно-карие глаза спокойны под слегка нависшими бровями, ноздри длинного носа подрагивают, будто втягивая резкий запах. Он ступал осторожно и мягко - Ринцо так перемещался по дому, когда думал, что Лаура работает или спит.
   Но у Ринцо это получалось трогательно, а у безликого незнакомца страшно.
   - Вы пришли чуть раньше назначенного. Похвальная пунктуальность.
   В голосе - тоже ничего примечательного, словно с картины старательно согнали все мелкие, цепляющие глаз чёрточки, которыми она и ценна. Человек сделал ещё пару шагов и остановился.
   В переулке они были одни. Стояла злорадная тишь - Лаура только теперь вспомнила, что теперь время послеобеденного отдыха. Все, кто не занят в торговле или на службе, предаются блаженной дремоте.
   Казалось, что все в мире, кроме них двоих. На шее человека висела тонкая золотая цепь с подвеской-соколом. Коготки птицы точно готовились впиться ему в грудь, а на месте глаз мерцали маленькие рубины.
   - Я не люблю опаздывать.
   Человек тихо засмеялся.
   - Ну, у меня другие сведения. Согласно им, к опозданиям Вы склонны не меньше всех творцов... Впрочем, им это вроде бы и позволительно, не так ли?
   Говорил он вполне дружелюбно, но Лауре в каждом слове слышалась издёвка, заслуживающая пощёчины. Она измученно прикрыла глаза.
   - Вы написали мне, и я пришла. Муж не знает, как Вы и просили. Что дальше?
   Человек нисколько не растерялся от её прямолинейности. Даже в его мимике была спокойная сдержанность - но не добрая, а сродни той, что прячет в листве ядовитое насекомое.
   - Дальше?.. Дружеская беседа, я надеюсь. Не хотите пройти сюда?
   Он галантно согнул руку в локте, предлагая Лауре опереться на неё, но она собрала остатки самообладания и прошла мимо. Всё внутри скручивалось от страха, но совсем не такого, как она ожидала. Не от страха за собственную жизнь.
   Человек не отреагировал на её холодность. Вместе они вошли во внутренний дворик за домом - маленький и удивительно чистый по меркам Вианты. Здесь шумел круглый, покрытый трещинами фонтан, служивший колодцем для жён ремесленников, и валялась брошенная детьми деревянная игрушка. Лаура с трудом догадалась, что это дракончик - ещё более неправдоподобный, чем нарисованный на стене. Хотя... кто скажет теперь, как выглядели настоящие драконы? Дрожа, Лаура отметила, что погналась бы за любой возможностью написать хоть одного из них... Глупость какая-то. В голову лезло всё, кроме главного.
   - О чём Вы думаете?
   Голос безликого человека стал ещё вкрадчивее. Теперь он стоял у неё за спиной; это нервировало. Лаура развернулась.
   - О том, что так и не знаю Вашего имени.
   - А оно нужно? - человек сделал неуловимо быстрое движение левой рукой - по-паучьи гибкое сплетение пальцев, - и в глазах его Лауре померещилась красноватая вспышка. В следующий же миг наваждение исчезло. - Достаточно и того, что я отлично знаю Ваше. Угощайтесь, эра Алья. Уж простите за убогую обстановку: не удалось подобрать другого уединённого места для встречи.
   Лаура взглянула туда, куда он указывал, и ахнула, не сдержавшись. Рядом с фонтаном стоял низкий столик красного дерева, которого только что (она могла поклясться) во дворике не было. На скатерти разлеглось блюдо с нарезанными фруктами, а возле бутыли вина поблёскивали хрустальные бокалы и вазочка с печеньем. Всё это было вполне реальным - пахло, покрывалось пылью, исходило соком и цветом. А человек в сером стоял перед ней и улыбался.
   - Прошу Вас.
   - Я не стану есть.
   - Смешно. Если бы мой Дом хотел Вашей смерти, никому бы в голову не пришло приглашать Вас в город и кормить отравленными сластями.
   - А разве не это означают перья? - вспыхнув от его небрежной снисходительности, спросила Лаура. - Все знают, зачем вы подбрасываете их.
   - Довольно грубая трактовка, должен сказать, - человек и бровью не повёл - лишь любовно притронулся к золотому соколу на цепочке. - Слухи всегда искажают истину. Мы не разбрасываемся своими символами просто так.
   - То есть делаете и без предупреждения, если нужно? - напрямик уточнила Лаура и с ужасом услышала, каким девичьи-тонким стал голос. А человек всего лишь буднично кивнул.
   - Совершенно верно. "Делать" следует без предупреждения, быстро и с толком. Рад, что с Вами можно быть откровенным... Вот такого уровня мастером был Ваш брат.
   Лауре неистово захотелось содрать со столика матово белоснежную скатерть, чтобы человека оглушил грохот. А потом запустить чем-нибудь в его нарочито заурядное лицо.
   - Линтьель не имеет отношения к Дому Агерлан. Вы ошиблись.
   - Как скучно, - разочарованно вздохнул человек и, шагнув к столику, разломил надвое печенье. - А я-то уже начал считать Вас умной женщиной... До каких пор Вы будете отрицать очевидное? Самое интересное, что доказать правду мне нечем, но, согласитесь, от лжи нам нет никакой выгоды. Дом Сокола всегда получает то, в чём нуждается. Вы этого не видите, Вы ничего не знаете о нас, но в Кезорре это так.
   Он говорил без угрозы, точно излагал прописные истины. Откусил печенье и блаженно зажмурился; Лаура вцепилась взглядом в крошки, попавшие на воротник его одеяния. Крошки, несомненно, тоже были настоящими.
   - Вы завербовали его, верно? - почти прошептала она, чувствуя, как разрастается чернота внутри. Чернота вот уже долгие годы поглощала ту драгоценную, сияющую ниточку, которая связывала её с этим человеком - с кем она в детстве видела общие сны, с кем ела из одной плошки. Посторонние не видели эту ниточку, не смели её касаться - все, кроме незнакомца с соколом. - Вынудили его служить Вам. Угрожали ему.
   Человек доел печенье и потянулся за бокалом; в его взгляде появилось что-то вроде сочувствия. Так сытая хищная птица от скуки сочувствует мыши - знает, что недолго осталось ей наслаждаться дыханием в сером, маленьком, смертном тельце.
   - О нет, эра Алья. Мы так не работаем. Все адепты приходят в Дом Агерлан только сами. И Линтьель пришёл сам - ему тогда, если я не ошибаюсь, едва исполнилось четырнадцать. Многие сомневались, стоит ли принимать такое юное создание в наш опасный цех, пусть даже на правах подмастерья... Но он оказался на редкость способным.
   - Никогда, - выдавила Лаура, и это слово оцарапало ей горло; она уже сама себе не верила. "Где ты, брат мой, отчего ты больше не слышишь меня?.." - Никогда бы он не сделал этого.
   - Он хотел прокормить Вас и вашу старую мать. Одной музыки бы не хватило, эра Алья, увы. Он нашёл то, что принесло бы самые гарантированные и скорые плоды. Магию. Особого, тонкого рода магию... Ваш брат - необычный человек, и уже тогда он поступал мудрее многих взрослых.
   Человек говорил плавно и размеренно, но его черты всё больше заострялись от алчности, будто он разглядел в Лауре лакомую добычу. Она и не заметила, как привычно, по-художнически, увлеклась танцем теней на чужом лице. Тряхнула головой, чтобы развеять забытье.
   - Пусть так... Но ответственна ли я за своего брата? У меня нет Дара, - она через силу усмехнулась, - и даже музыкального слуха. Линтьель очень далеко, он выбрал дорогу заметных дел. А я вышла замуж.
   - Это верно, - как-то слишком уж радостно кивнул собеседник. - Вы вышли замуж, и за чудесного человека... Ведь так? Жаль, что боги пока не послали детей такому славному союзу.
   Лаура долго молчала. Сокол снизился, всё-таки надумав поохотиться, и теперь терзал свою жертву, со смаком впиваясь клювом в беззащитную плоть. Ей казалось - она слышит писк и видит алые брызги.
   - Я бездетна, - сказала она. - И Ринцо знает. Вы это хотели услышать? Это правда. Так и есть.
   - Но это поправимо, эра Алья, - серьёзно ответил человек в сером. - Что тоже чистая правда. Просто людям, далёким от магии, свойственно её недооценивать.
   Настала её очередь рассмеяться - коротко и сухо. Полёвка чуяла, что ещё жива.
   - Так, значит, предлагаете мне подарок?.. В обмен на что, интересно? Чем вам так насолил мой брат? Или, наоборот, угодил?
   Чтобы унять противную дрожь в руках, Лаура взяла со столика апельсин - и он с негромким хлопком испарился, став горсткой пепла. Весь столик тоже пропал раньше, чем она перевела дыхание.
   - К сожалению, всё-таки не угодил, - человек покачал головой, не очень убедительно изобразив сокрушение. - Несколько лет он преданно служил нам - не было в Дорелии человека ценнее. Да и в Кезорре, пока он не уехал... Слышали, наверное, историю ира Илло? Был большой скандал...
   - Того, который умер неизвестно от чего в закрытой изнутри спальне? - Лаура теперь смотрела на брошенного деревянного дракончика - просто чтобы отвернуться от человека в сером. - Конечно, слышала.
   - Вот именно. Замечательная работа... Шедевр, если по-Вашему говорить. Если бы не мастерство Линтьеля, в Совет Правителей от той провинции вошёл бы дурак Илло, а не верный нам человек... Но суть не в этом. Не так давно Ваш брат, увы, сошёл со своей надёжной дороги. И, боюсь, его уже не вернуть.
   - Линтьель жив, - процедила Лаура, поддевая дракончика носком обуви. Тучи всё больше сгущались - Челла дома, должно быть, уже разохалась, ожидая дождя. - Вы не запугаете меня этим. Я бы узнала.
   - Конечно, жив и здоров... Пока. И в Вашей власти, дорогая эра Алья, сохранить его живым и здоровым. А ещё и заслужить тот особый подарок, о котором я уже упоминал... Магия не только убивает, знаете ли, - в ровном голосе появились мечтательные нотки. - Она и исцеляет, и дарит, и творит. Совсем как Ваши краски. Иногда это очень красиво... Даже смерть от неё красива. В ней нет топорной банальности, не то что в любой другой смерти.
   Грубая, по-животному прямая угроза... Сокол, закончив с трапезой, издал с размаху ввинтившийся в уши, пронзительный крик. И пропал в небе золотисто-серой точкой, отважно глядя прямо на солнце. Эта черта всегда влекла Лауру к хищным птицам, но она же и отталкивала - что-то нездешнее, опасное есть в способности выносить такое сияние...
   Ни с того ни с сего ей подумалось, что Синна эи Заэру должна любить соколиную охоту. Не меньше, чем сам Линтьель.
   Она молчала, а безликий человек всё ждал ответа. Казалось, что он никуда не торопится, что Вианта стряхнёт сонное оцепенение по щелчку его пальцев. Что даже дождь пойдёт по этому щелчку.
   Ерунда, как можно твёрже сказала себе Лаура. Он маг, но не бог. Ему нет дороги к невидимой ниточке - той, что тянулась от её сердца в северные снега, на разорённые земли Ти'арга.
   - Я узнала, что Линтьель присягнул на верность королеве Хелт, но не поверила. Это правда?
   - Совершенно точно, - человек вздохнул. - Причём от имени магов Кезорре... Непростительная неосторожность. Это не было поручением Дома. Наши планы на эту войну не так просты.
   - Значит, вы поддержите Дорелию? - быстро спросила Лаура; ей померещилось, что растерзанная мышь шевельнулась. Если так, то Дом Агерлан на стороне Правителей...
   На стороне Ринцо. В таком случае ей не придётся его предавать.
   "А если нет?" - спросила она себя и ужаснулась ответу. Это было хуже, чем заглянуть в бездну - в наброски чудищ из ночных кошмаров, из страшных сказок, которые ей шёпотом рассказывал Линтьель. Лаура помнила, как уютно было прижиматься к нему, глазея на огонь. Помнила, как они дышали хором, как она отражалась в его - своих - глазах. Помнила, как безошибочно угадывала, когда он заболевал или был чем-то расстроен. Как он, краснея, признался ей, что...
   Но - нет, тишина. Что, если эта серая гадина может читать её мысли?..
   - Я бы так не сказал, эра Алья, - одной фразой волшебник разрушил все её надежды. Словно скрепляя их крах, в доме хлопнуло окно наверху, а где-то над центром Вианты заурчал гром. - Всё несколько сложнее. Надеюсь, Вы понимаете, что я не могу посвящать Вас в планы Дома... Так или иначе, поступок Линтьеля был неосторожным и преждевременным. За подобные промахи нужно платить. Если платы не будет, - он снова коснулся сокола, - Дом возьмёт её силой. Всё очень просто.
   ...Очень просто, действительно. Проще не бывает.
   Вот жизнь и привела Лауру к тому выбору, которого она больше всего боялась. Между братом и мужем. К единственному выбору, за которым в обоих случаях не было ничего, кроме пустоты, чёрного провала. Один из модных виантских художников успешно распродавал миниатюры с черепами - в их глазницах была такая же равнодушная чернота.
   - Что я должна сделать, чтобы вы пощадили Линтьеля? - спросила Лаура, опять опуская вуаль. Шёл к концу час полуденного сна, и предгрозовая духота повисла над двориком. - Вам нужен Ринцо, ведь так?
   "Не Линтьеля - меня. Тело моей души и душу тела. Зачем, глупый, зачем ты пошёл на это?.."
   - Ну что Вы. Нам нужно лишь то, что у Вас получается лучше всего, - человек очаровательно улыбнулся - улыбка шла ему, делала блёклое лицо почти красивым. - Нам нужно, чтобы к празднику Велго Вы написали одну картину.
  
  
  
  
  
   ГЛАВА XVII
   Лэфлиенн
  
   Вслед за слухом Тааль покинуло осязание, а потом - способность различать запахи и вкусы.
   Всё происходило в одной и той же последовательности, как многократная болезнь. На несколько дней чувство до невыносимости обострялось, и тогда перед Тааль раскрывалось богатство Леса, которого раньше она не смела коснуться. Тогда вода в разных источниках пахла по-разному, и каждый цветок обретал свои неповторимые нотки, а едкие запахи живых существ складывались в немую какофонию. Турий пах прелым теплом, травой и совсем чуть-чуть - лошадиным потом; Гаудрун пахла дикими травами с земель севернее и ещё чем-то своим, не подвластным описанию. К их запахам Тааль быстро привыкла, но с остальными смирялась долго: пёстрая духота спирала клюв.
   С другими чувствами было ещё сложнее. Ветер в полёте впивался в Тааль, как тысячи стрел кентавров; во время редких дождей (их сезон кончался - или, может, в здешних суховатых местах они всегда были ценным подарком) каждая капля была тяжёлой, будто железо; даже сидеть на плече у Турия было почти нестерпимо - лапами она ощущала, как под кожей бежит его кровь. Резко оставшись без всего этого, Тааль на какое-то время потеряла сознание - впала в тяжкую, туманную полудрёму, где ни на одной из воздушных дорог не найти себя.
   Ей было очень плохо.
   Границы дней и ночей стали теперь чем-то совсем не важным. Утратило смысл всё, что когда-то радовало её или вызывало надежду. Тааль смутно понимала, что рядом есть Турий и Гаудрун, что они волнуются за неё и пытаются спасти. Они превратились в невнятный поток ощущений, который менялся слишком часто, чтобы иметь самостоятельную ценность.
   Тааль никогда не думала, что собственное тело имеет над ней такую власть. Это удручало.
   Её перья покрылись грязью и пылью, а клюв затупился. Иногда, посреди бредовых видений, Тааль обнаруживала себя на руках у Турия - он бережно, немного прихрамывая, нёс её через Лес. Раньше её успокаивал бы равномерный топот его копыт, но теперь вместо него было лишь упругое колыхание воздуха, или проседающая земля, или мох, или жидкие травы. Тааль прятала голову под крыло, чтобы скрыться от грубой, всевластной, пожирающей жизни, что копошилась вокруг, и пыталась уловить дробный стук обственного сердца. Тогда царили тьма и тишина.
   Каменные скорпионы были здесь повсюду - они вступили наконец в их законную вотчину. Питаясь сушью земли и болью живых существ, они наползали и замирали вдоль пути троицы. Иногда наглели настолько, что появлялись на самой Дороге Драконов: ничего не могло остановить их упрямые жвалы.
   А вот грифов не было в небе. Тааль даже не пыталась думать о том, что случится в её следующую встречу с грифами.
   Солнце палило теперь сильнее обычного: они двигались всё дальше на юг, и всё чаще попадались незнакомые Тааль породы деревьев - тонкие, с узкими кронами и мощными корнями, чтобы дотягиваться до воды под землёй. Подлесок совсем пропал: ни папоротников, ни шипастых кустов. В зарослях и под корнями возились незнакомые существа: вместо белок, ежей и жуков, и прожорливых кротов - ящерицы, пятнистые змеи, мелкие зверьки вроде ласок, поджидавшие гусениц у трухлявых пней или лягушек в бурых камышах. Вода, к слову, встречалась всё реже, и в основном это были мелкие, полуживые ручьи - ни речек, ни звонких родников, ни озёр под косами плакучих ив, как на родине Тааль.
   Турий сбил палкой какой-то огромный орех, проделал в нём дырочку и выскоблил мякоть - в нём они хранили воду, которую отныне следовало беречь. Вода, сладковатая и мутная от песка и ила, почти всегда доставалась Тааль, которая обычно не успевала благодарить: слишком поздно это до неё доходило.
   Дорога Драконов из заросшей тропы стала широкой и вымощенной - белыми, жёлтыми, розоватыми плитами. Когда-то они, видимо, были аккуратно пригнаны друг к другу и отшлифованы, но теперь выцвели, края их откалывались, а щели зарастали мхом. Вдоль Дороги иногда встречались остатки каменных столбов - Турий жестами объяснил Тааль, что так тэверли отмечали расстояния. На столбах, увитых сухими остовами растений, Тааль различала стёршиеся фигуры - лица, орнаменты, крылья. Наверное, раньше, когда Дорогу не захватил Лес, она была весьма величественна. Однако и это уже не трогало Тааль так, как прежде: её разум бился в клетке плоти, с которой играло неведомо что, и жалко цеплялся за жизнь.
   Временами Дорога раздваивалась или делала неожиданные повороты. В другие дни - или, чаще, в ночи, когда скрывались его любимые орентиры-созвездия, - Турий сам вдруг останавливался и потерянно озирался, забыв нужное направление. Кентавр запускал руку в жёсткие светлые волосы на затылке, а Гаудрун вилась рядом и ворчала (Тааль ни трели не слышала, но легко могла догадаться, что она именно ворчит).
   В конце концов Турий либо сам вспоминал, в какой стороне лежит Пустыня, либо из Леса (резко и бесшумно, будто из-под земли) прибегал кто-нибудь из племени разноцветных лис. Двуликие больше не показывались им в двуного-бесшёрстном обличье - щеголяли, точно хвастаясь, мягкой поступью, чуткими острыми ушами и роскошным хвостом немыслимого оттенка. Несколько раз Тааль видела ту самую фиолетовую лисицу, сына которой спасла от грифов: стремясь выразить благодарность, она указывала им дорогу, но никогда не приближалась и не пыталась заговорить.
   Тааль догадывалась, что старая лисица увела своё племя с того опасного места, и теперь Двуликие-лисы тоже движутся дальше на юг, только своими путями. Ей хотелось поделиться этим с Турием, но не хватало сил и слов. Хотя кентавр, проявляя неожиданное упрямство, зачем-то с ней разговаривал - будто не желал признавать, что Тааль оглохла. И, несмотря на всё прочее, гладил её по перьям, отбирал съедобные зёрнышки, мельчил в кашицу кусочки коры - в гнездовье Тааль так кормили больных птенцов. Это смущало и трогало.
   Не слыша, она слушала его истории о прежних эпохах, о неведомых созданиях, живших здесь, на юге, о кентаврах, стихийных духах-атури и тэверли. Смотрела, ни слова не понимая, как шевелятся его губы. Иногда Турий рисовал что-нибудь палочкой на земле или царапал на камнях - непонятно ради чего портил лезвие единственного ножа, который сам же смастерил из чьего-то подобранного клыка. Вырезания складывались в десятки причудливых контуров. Тааль смотрела на фигурки забавных маленьких созданий с острыми ушами и девушек, чьи тела кончались рыбьим хвостом (по крайней мере, сверху они выглядели, как женщины-кентавры, только с длинными волнами вместо волос). Она никогда не встречала ни тех, ни других - но, видимо, Турий пытался донести до неё, что все они живут здесь, на материке. Может быть, за пределами Леса.
   Тааль никогда не задумывалась о том, сколько же всего за пределами Леса. А сейчас мысли об этом вызывали страх перед новой болью: какое чувство обострится и пропадёт следующим, кто затеял с ней эту странную игру? Неужели тауриллиан?..
   В какой-то момент Тааль пришло в голову, что она умирает. Эта мысль, такая простая и естественная (ей с детства внушали, что все майтэ уходят, освобождая дорогу новым поколениям - в те края, где ветер вольнее и нет ночных хищников), почему-то не укладывалась в сознании. Всё, что она знает, умеет, любит, все воспоминания, все жадные поиски - всё уйдёт, а останутся каменные скорпионы и грифы, и Гаудрун, ищущая Биира? А Турий будет всё так же смотреть на звёзды и вздрагивать по ночам, думая о разбежавшемся садалаке, с которым привык жить в единстве, точно пчела в рою?..
   Вместо того, чтобы принять это, как положено - принять и, может, начать обдумывать Последнюю Песнь, - Тааль с тревогой наблюдала обиду, растущую где-то внутри. Обида клубилась, как тучи, спирала грудь, и не с кем было поделиться ею, и невысказанные упрёки терялись за очередным глотком кашицы, безвкусной, будто вода.
   Так продолжалось, пока Тааль не потеряла и последнее, что осталось, - зрение. Она проснулась на ветке - если то мутное полузабытье, в которое она по привычке погружалась с закатом, можно называть сном. Но ветки под лапами не было - даже как зрительного образа, лишённого шероховатости с древесным запахом и оттого далёкого. Не было вообще
   Вокруг висела тьма - плотная и густая. Безмолвная. Равнодушная. Не было в ней ни жарко, ни холодно, ни тихо, ни громко - просто никак. Ни Пустыней она не была, ни, тем более, Лесом. Тааль точно попала в глубину грифовых зрачков - туда, где нет ничего, кроме смерти и одиночества.
   И тогда, впервые не выдержав, она закричала.

***

   Крик тянулся, пока хватало воздуха в лёгких, далёкий от песен майтэ и даже от бессмысленных птичьих звуков, по-звериному отчаянный. Тааль не слышала его, но ей почему-то казалось, что именно таким он должен быть: настолько она испугалась. Так же было, когда в тёплом, уютном гнезде, в окружении материнского пуха ей мерещились блестящие желтизной глаза и далёкий вой.
   Устав кричать, Тааль поняла, что звать некого, но зато и темнота вокруг не абсолютна. Зрение медленно пропускало какие-то новые, странные формы: тени валунов, замшелых стен, свисающих с потолка каменных сосулек. Тааль вспомнила, как отец рассказывал ей о них - "слезах скал", что растут в пещерах. Вблизи они, впрочем, напоминали совсем не слёзы, а застывшие потёки малоприятной жижы.
   - Где я? - вслух спросила Тааль и вздрогнула - таким оглушающим показался собственный голос после многодневной тишины. - Здесь есть кто-нибудь?..
   Никто не отозвался. И Турий, и Гаудрун куда-то пропали, чему Тааль даже малодушно порадовалась: может, они всё-таки решили оставить её, покалеченную неизвестным колдовством, и отправились дальше?.. Ей не хотелось, чтобы они оказались в этом тёмном, холодном месте в толще каких-нибудь скал - пусть идут по земле: Турию нужен простор, чтобы бегать, а Гаудрун - чтобы летать...
   Но тут другая мысль остановила её. В холодном месте? Значит, она снова чувствует холод?..
   Открытие наполнило Тааль облегчением и щекочущей радостью. Ей холодно! Она чувствует собственное тело - маленькое и неказистое, но живое!..
   Она расправила затёкшие крылья, напрягла лапы и осторожно оттолкнулась от каменного выступа, на котором сидела. Не веря своему счастью, сделала по пещере пару кругов; она снова может летать!.. Выхода отсюда не было видно, но откуда-то сверху падал слабый синеватый свет. Со всех сторон громоздились серые камни, пол засыпала каменная крошка - бесприютное место, где много дней и ночей не было живого дыхания. Тааль расслышала негромкое журчание воды и полетела на звук, по-прежнему опьянённая холодом; наверное, никто из теплолюбивых майтэ ещё не радовался ему.
   В другом, более затенённом краю пещеры она обнаружила бьющий из стены родник и, подлетев, приникла к нему. Надежда была такой сильной, что на миг Тааль стало ещё страшнее: кто сказал, что она должна сбыться, что это не видение или очередной непонятный сон?.. А очнётся она снова слепой и глухой, грубо вырванной из своего же тела...
   Но вода оказалась, как ей и положено, обжигающе-холодной, чистой и свежей. Тааль почувствовала её - и впервые за многие дни напилась с наслаждением. Может быть, пещера - это не так уж плохо? По крайней мере, здесь нет грифов и кровожадных лисиц, которые превращаются невесть в кого...
   - Вот и свиделись, Тааль-Шийи.
   Голосок доносился прямо из ключа и был подозрительно знакомым. Тааль отпрянула, начиная догадываться... Синий свет, будто по чьей-то просьбе, усилился, и вода забурлила, набухла, обернувшись сначала большой круглой головой, а потом - пухлым тельцем, прозрачными ручками и ножками.
   Эоле помахал ей - безмятежно, точно отдыхал дома - и, зачерпнув полную горсть воды, что-то из неё вылепил. К удивлению Тааль, жидкость не потеряла форму, а затянулась такой же плёнкой, как "кожа" Эоле, и стала чем-то вроде неправильного шара или шишки-переростка.
   - Хочешь попробовать? Очень вкусно, - и атури, скрестив в воздухе ножки, преспокойно впился в воду прозрачными зубками. Тааль видела, как ломтик сгустившейся воды упал духу в живот и слился с ним.
   - Я думала, что атури не едят...
   Эоле, казалось, обиделся.
   - Да когда уже ты перестанешь считать стихийных духов какими-то ущербными?.. И говорить я с тобой не должен, и есть, а можно и вообще не существовать... Так, что ли?
   - Нет, - смутилась Тааль, хотя стоило признаться себе: не существуй Эоле, сейчас у неё было бы куда меньше проблем. Когда она временами вспоминала свой ночной разговор со старым Фаураном у ручья в рощице, то не могла поручиться, что это не было (как и всё последующее) делом рук водяного младенца. - Не так. Извини меня, пожалуйста.
   - Ну вот, теперь извиняться начнёшь... Я-то думал, ты поумнела за время странствий, ан нет - всё та же глупая птица! Держи-ка.
   Тааль с опаской приоткрыла клюв и откусила кусочек воды. На вкус это, однако, была не совсем вода - нечто мягкое, сладкое и упоительно согревающее. Похоже на соты с диким мёдом, которым птенцам в гнездовье позволяли лакомиться на праздниках, но не такое до першения резкое.
   - Что это такое?..
   - Двуногие на востоке - те, что когда-то уплыли за океан - выпекают это из зёрен, - надув от важности щёки, пояснил Эоле. - Называют хлебом, или лепёшками, или пирогом. Не всем же червями питаться, как майтэ.
   "Хлеб, лепёшки, пирог"... Красивые, чужие слова звучали как заклинание. Замечтавшись, Тааль решила не вступать снова в бесполезный спор о червях, которых майтэ не очень-то жалуют в качестве пищи...
   - Значит, они всегда едят это?.. Счастливые... Эоле, где мы?
   - Ну, тебе лучше знать, - водяной ребёнок расправился с лакомством и, вытянув ножки, поболтал ими в ручье. - Это я появился там, где ты, а не наоборот. Ты ведь позвала меня.
   - Я не... - она осеклась, поняв, что возражать не стоит. Атури услышал её крик о помощи - значит, лучше неё знал, к кому он обращён. Говоря с Эоле, Тааль постоянно забывала, что ему многие тысячи лет. - Да, конечно. Спасибо, что пришёл... Но я правда не знаю, что это за место. Мы были в Лесу, и...
   - В Лесу? - глаза, напоминающие две льдинки, хитро сощурились. - А ты уверена, что всё ещё там? Что вообще ты помнишь из последних дней, Тааль-Шийи?
   - Кажется, в Лесу, - растерялась Тааль. - Мы шли по Дороге Драконов... Шли на юг, к Пустыне, как ты и сказал нам. Разве...
   - А если я скажу тебе, что Лес кончился? - явно подзадоривая, пробулькал Эоле и совершил свой коронный кувырок. - Что вы давно в Пустыне? Или в сухих степях на подходе к ней? Или, собственно, вот здесь, в пещерах?.. Тааль-Шийи, сможешь ли ты уверенно сказать, что я не прав?
   Тааль прислушалась к себе. Слова Эоле пугали и расстраивали, но подумать над ними стоило. Действительно, расставаясь с телесными чувствами, она могла и сойти с ума - как тётя Гвилла, которая обгорела в лесном пожаре и с тех пор то изображала жужжание, считая себя пчелой, то уверяла всех, что она бобриха и теперь самое время погрызть дерево...
   - Наверное, не смогу. В последние дни мой разум помутился, и я правда не знаю, где я.
   - Ты в себе, Тааль-Шийи, - неожиданно просто и серьёзно сказал атури. Так просто и серьёзно, что сердце Тааль стиснуло тревогой. - В собственной голове.
   - Да?.. - Тааль обвела взглядом пещеру, размышляя над тем, стоит ли понимать это буквально. - Я никогда не была в скалах или под землёй. Отец и Ведающий в гнездовье рассказывали, что там живут целые селения кующих железо существ... или жили когда-то, уже не помню. Но я не бывала в них. Откуда же взяться в моей голове вот этому?..
   И к тому же (хотя это она не добавила, чтобы лишний раз не показаться глупой) - неужели в голове у неё так мрачно и холодно, без полян, деревьев, и солнечного света, и тугого, беспредельного воздуха, который разрезают в полёте крылья?.. Необычно для майтэ. Да что там - просто ненормально.
   Эоле фыркнул от смеха.
   - Ну, опять же - вопрос не ко мне, тебе так не кажется?.. У каждого смертного своя пещера внутри - ну или свой лес, или поле. Но чаще всё же пещера.
   - Даже у Турия? - почему-то её волновал этот вопрос.
   - У твоего кентавра?.. Ну нет... У кентавров в головах степи, и длинные реки, и исписанные таблички с давно прошедшими датами. Ну ещё, может, звёзды. Ничего особенного, - Эоле сказал это с долей пренебрежения, которое покоробило Тааль.
   - Почему ты так не любишь Турия? Если бы не он, я бы не выжила...
   - А ты и так ещё не выжила, - легкомысленным тоном сообщил ей Эоле, продолжая плескаться в ручье. Свет то мерк, то снова наливался синевой, заставляя его мерцать, подобно большим светлячкам из Леса. - Ты просто в себе, сколько раз ещё повторять?.. Чтобы выжить, надо ещё и вернуться в тело, Тааль-Шийи. Непростая задача, и с ней тебе никакой Турий не поможет... Пока ты скорее провалила испытание, чем прошла - не удержалась всё-таки в мире живых. Хотя, - тут Эоле оборвал себя и задумался, умильно подперев кулачком щёку, - кто знает, кто знает... Это смотря с какой стороны взглянуть, как говорят хитрюги-боуги.
   Тааль не знала - или просто не помнила, - кто такие боуги. Но из услышанного это обескураживало меньше всего.
   - Так, значит... Я умерла? - тоненьким голосом уточнила она. Страшно почему-то уже не было, но и интересно тоже - будто предстоит узнать о мерзкой язве или болячке, из которой надо рутинно вычистить гной.
   Эоле вздохнул и закатил глаза (один из них притёк обратно с запозданием).
   - Ты меня совсем не слушаешь. Ты не умерла, а в своей пещере. Чего тут непонятного?.. Твоё тело сейчас крепко спит, а кентавр с бешеной птичкой дружно плачут над ним от горя... Да шучу я, шучу, - быстро прожурчал он. - Не плачет никто пока - ишь, запаниковала... Просто ждут, не очнёшься ли ты, ибо что им ещё остаётся?
   - Я хочу вернуться, - помедлив, сказала Тааль. Во рту у неё ещё не растаяла сладость чужеземного "пирога", но при мысли о беспокойстве друзей к ней прибавилась горечь. Им обоим хватает своей боли, куда же вместить ещё и её?.. - И понять, что со мной случилось.
   - Возвращайся, если сумеешь, - Эоле передёрнул текучими плечиками. - Я же тебя не держу. А насчёт того, что случилось... Сама-то как думаешь, Тааль-Шийи? Тебе, судя по всему, полагается уже знать. Вот твой кентавр считает тебя воплощением мудрости, а племя лис-оборотней (хотя и не полным составом, не буду лукавить) - доброты, - атури определённо смеялся над ней, но не обидно, а так, как и должен бы. И правда, с лёгкостью согласилась Тааль, какая уж там у неё доброта, а тем более мудрость?..
   - Это совсем не так... Я знаю только то, что лежит на поверхности. Что гриф заговорил со мной без слов, - Тааль поёжилась, вспомнив мертвящую пустоту его зрачков и облезлую шею. А этот изогнутый, сточенный клюв без всяких колебаний вонзился бы в лисёнка... Что-то в ней полыхало от ужаса и возмущения при одной мысли об этом - будто лисёнок, став взрослым, не будет точно так же охотиться. - Что после этого исчез мой слух, а потом... - она прерывисто вздохнула. - Потом началось то, что началось. И в итоге я здесь. Не умерла, но почти умерла... Что это? Через грифов меня выследили они, да? Тэверли? Если такое возможно...
   - Ты сама говоришь, что повторяешь поверхность, - капли с ладошки Эоле размеренно падали в родник, как маленькие звёзды. - А ты заберись вглубь, Тааль-Шийи. Под воду, и камни, и мох. В самую темноту... - и, увидев замешательство Тааль, прибавил: - Уплывшие на восток горняки-агхи - о них тебе и рассказывали, хотя они уже много веков как покинули этот материк, - живут на такой глубине поколениями, и им там вполне хорошо. Я уж не говорю об атури камней...
   - А кто такой Хнакка? - спросила Тааль - некстати ей вспомнились злобные мысли, случайно подслушанные у каменных скорпионов. - Может, атури из такой вот пещеры?..
   - Ох, нет! - почему-то это развеселило Эоле. - Хнакка и правда атури, один из старейших. Но совсем не каменный. Наверняка вы с ним скоро встретитесь - если, конечно, твои хилые крылышки донесут тебя до Пустыни... Не уходи от важной темы. Ты должна думать, Тааль-Шийи.
   Легко сказать - "должна думать"... Встречаясь с Эоле, Тааль каждый раз прямо-таки ощущала, как хрупкий порядок в её сознании становится неопрятной кучей.
   - Я не понимаю. Прости, но правда не понимаю. Ты хотел, чтобы я добралась до тэверли. Ты указал мне на красную звезду. Так как же... - она умолкла. Эхо, дробно отскакивая от стен пещеры, несколько раз повторило "как же", и оно повисло в воздухе звеняще-тоскливой нотой.
   - Как же я мог допустить твою смерть, хочешь ты спросить? - подбодрил Эоле. Тааль вздохнула.
   - Да. Да, наверное... Хоть я и знаю, что не имею права спрашивать. Ты не обещал мне свою защиту. Никто не обещал.
   - Но ведь я заговорил с тобой. Я нашёл тебя. Разве ты не имела права считать, что в моём лице все духи тебя защищают? - Эоле на секунду нырнул в ручей и, поплескавшись там, будто бы увеличился в размерах. Синий свет стал вдруг резким, достигнув насыщенности неба в ясный, но предгрозовой день - или...
   Что-то внутри Тааль сжалось томительно и жутко, как на пике крутой петли в полёте. А потом распустилось, заставив сердце неистово колотиться, а тело - исходить дрожью.
   Глупое, трижды глупое сравнение - и почему оно лезет ей в голову при виде любой синевы?.. Глаза чужака из её снов. Мучительно-живые, хватающие внутренней силой глаза.
   - Ты знал об этом, - медленно произнесла Тааль. - Ты знал, что происходит со мной. Это было частью твоих планов. А может, и планов других атури. Так?
   - Почти, - радостно откликнулся Эоле. Теперь он опрокинулся на спину и по-лягушачьи шевелил ножками, скользя вдоль родника. Синева затопила пещеру - это было красиво, но странно, как в любом сне. - Планы это не лично мои и не мне подобных, но я знал о них и не противился. Молодец, что догадалась, Тааль-Шийи, это уже куда лучше...
   - Значит, всё-таки тэверли? Точнее сказать, тауриллиан? - Тааль спрашивала, чтобы вытеснить голосом пещерную тишину и прекратить наконец думать о том странном создании из снов. Это у него ключ от огненных врат в Хаос. У него - власть открыть их.
   Настала очередь Эоле вздыхать - причём и это прозвучало как издевательство.
   - Я мог бы солгать тебе, Тааль-Шийи, и сказать, что это проделки Хаоса. Того самого, что вызвал болезнь Леса, что помог околдовать кентавров, оборотней и тысячи других. Того, что ты видела за Вратами и что просачивается в наш мир не без помощи тэверли... Но атури не могут лгать. Если Хаос и участвовал в этом, то не как решающее звено. Не в его направлении всё течёт, не ему ловить последнюю волну.
   - Не запутывай меня, - взмолилась Тааль, перелетая на уступ повыше - там было теплее, а лапы ей уже сковало от холода. - Если не Хаос и не духи, то тэверли... Но ты говоришь, что был согласен. Почему? Какой в этом смысл? И с какой стати те грифы не тронули меня?
   - Тебе осталось сделать последний вывод, Тааль-Шийи, - загадочно пробулькал Эоле из ручья. - Пока последний.
   - Выходит, что тэверли не препятствуют мне, - прошептала Тааль, съёжившись от ледяных капель, попадавших на перья. Её дрожь не проходила, погружая всё существо в подобие лихорадки. - Они хотели убить Турия, но не меня. Они ждут меня. Так?
   Эоле долго молчал. Потом вытащил из родника гладкий камешек и опустил его в собственное плечо. По прозрачной плоти пошли круги - точно по поверхности озера.
   - Можно и так сказать. Всё в Мироздании связано со всем, Тааль-Шийи. Мелкое решение вызывает иногда сотню крупных, а невыносимая боль смыкается в круг со счастьем... Да, тэверли ждут тебя. Ты нужна им, как и нам. Чтобы добраться до Обетованного на востоке и вернуть себе власть, им нужно много разных кругов - в том числе и вода из Алмазных водопадов, и порабощённые кентавры с оборотнями, и многое, многое ещё. А ты, - он показал на погружающийся камешек, - ты - половинка вот этой гальки. Того, что вызывает круги.
   Тааль поняла, что в глазах у неё мутится, но вовсе не от страха, а от непонятного ожидания. Будто что-то долгожданное должно наконец случиться.
   - А где другая половинка? - тихо спросила она.
   Эоле игриво улыбнулся и запрокинул голову. Из-под сводов пещеры, из невидимого источника синевы, глухо донеслось:
   Где смерть, там и возрождение. Где Лес, там и Пустыня. Чистота создана, чтобы проиграть страсти. Порядок существует, чтобы открыть дорогу Хаосу. Таков закон.
   Слова грифа.
   Если в тот раз с нею говорил гриф, а не кто-то другой его устами.
   - "Чистота", Тааль-Шийи. Чистота первозданной магии, и полётов, и древних песен... Ты нужна тэверли как часть их мозаики. Но ты нужна и мне, а во мне - всем, кто борется с тэверли за свою свободу. Всем в лесах, горах и озёрах Лэфлиенна, всем за океаном на востоке. Всё будет зависеть от твоего выбора. Да, тауриллиан знают, что ты летишь к ним. Они хотят, чтобы ты приобщилась к их мудрости, - глаза-льдинки остановились на Тааль, и ей почудилось, что она заглянула в пропасть. - А я хочу, чтобы ты приобщилась к моей.
   Тааль хотелось нервно рассмеяться и свести это в шутку - Эоле любит пошутить. Или просто забыть, улететь, повернуть время вспять, очнуться в родном гнезде... Но она знала: это так же бессмысленно, как пытаться остановить реку.
   Выходит, Турий в чём-то был прав. И Ведающий. И отец с легендами о героях, которых вечно избирает кто-то ещё, не особенно спрашивая... Только вот герои в них рождались сильными и мудрыми, а Тааль чувствовала себя не менее слабой и глупой, чем в день встречи с Гаудрун.
   - И мне полагалось пройти эти испытания, - сказала она, сама не понимая, вопрос ли это. Эоле кивнул с забавной торжественностью. - Хорошо. Я сделаю свой выбор, когда... Если доберусь до них. Я сделаю, раз он нужен... Но для этого мне надо вернуться в тело. Я должна быть рядом с Турием и Гаудрун, без меня они совсем одни.
   Эоле брызнул на неё водой, и перья отяжелели от влаги. Обычно это значило окончание разговора - и пещера качнулась, каменные сосульки побледнели, растворяясь в синеве...
   - Возвращайся, но сначала спустись в глубину, Тааль-Шийи. В самую глубину, говорил я... Спроси о том, что ты прячешь. Спроси о главном.
   Тааль прогнулась и расправила крылья, готовясь лететь: ей казалось, что и океан она теперь перелетит запросто. Значит, спросить о главном?..
   - Кто он такой? Кого я вижу в своих снах? Покажи мне его.
   - Посмотри на себя, - подсказал Эоле.
   Тааль опустила голову - и почему-то не слишком удивилась, не увидев перьев и привычных линий тела. У неё была голая, уязвимо-бледная кожа, и короткие пальцы без когтей, и нелепейшие пропорции - длинные руки и ноги, неправильно устроенная спина... На лопатках мягкой тяжестью лежали волосы - а крыльев не было, и их заменила сосущая пустота, которую нечем заполнить.
   Она съёжилась, устыдившись своей наготы: дико было сидеть без перьев, будто ощипанной... И осмелилась наконец поднять глаза на синий свет.
   Он стоял здесь же, прямо над ней - чужак, чьё волшебство прорвало ткань мира. Двуногий, как говорили лисы-оборотни. Человек.
   Просто стоял и смотрел на неё, чуть нахмурившись. Тааль видела морщинку, рассекшую его лоб. Он изумлён и озабочен. Он не ожидал встретить её в своём сне.
   Тааль откуда-то знала, что ей нельзя пока говорить с ним, что он всё равно не услышит. Но тоскливая, неутолимая жажда - коснуться, заговорить, выслушать - сразила её, как шквальный ветер, в котором невозможно лететь. Как ураган, что выкручивает воющий от боли воздух.
   - Возвращайся теперь, Тааль-Шийи, - прозвенел далёкой капелью голосок Эоле. - Возвращайся, пока не поздно.
   ...Тааль открыла глаза на лежанке из сухой травы, которую устроил для неё Турий. Горячий, сухой ветер ерошил перья.
   Она вытащила голову из-под крыла и увидела жёлтый песок. Один песок до самого горизонта.
  
   ГЛАВА XVIII
   Минши, остров Рюй
  
   Ривэн медленно умирал от скуки. Дни тащились, чинно надувая щёки - ни дать ни взять купцы, которых он когда-то обкрадывал. Жара дурила голову, а после обильных трапез и вина хотелось спать.
   Рабы-охранники, сменяясь дважды в сутки, следили за каждым шагом. Объясняясь знаками и парой заученных фраз на миншийском, Ривэн завёл с ними приятельские отношения, но это не особо спасало: все они - рослые, черноглазые, с негромким шуршащим говорком - были фанатично преданны Люв-Эйху и боялись наказания. Так что о прогулках без разрешения или просто о паре часов наедине с Бадвагуром нечего было и мечтать. Иногда поступал приказ от Люв-Эйха (всегда через третьи руки - после того памятного праздничного ужина Ривэн больше не удостаивался чести лицезреть необъятную особу Наместника), и их с агхом отпускали погулять к морю. Ривэн, впрочем, так и не научился плавать, а от вида воды его всё ещё мутило, поэтому к морю он не очень-то рвался.
   От скуки Ривэн начал было отвечать на заигрывания хихикающих рабынь, но в большинстве своём они так нечасто мылись и так мало походили на леди Синну, что и это заглохло как-то само собой.
   Ривэн ждал. Он много дней не видел Альена и ничего не знал о его планах. Периодически он думал о том, что сейчас поделывает королева Хелт и не атаковала ли она Дорелию, пока он здесь жиреет на персиках, любуясь золотистыми закатами. Поэтому ждать становилось всё тяжелее, а время будто застыло. Зато Бадвагур был раздражающе спокоен и лишь твердил, как волнистые попугайчики Люв-Эйха: "Волшебник знает, что делать". А ещё непрерывно что-нибудь вырезал - Ривэн всё больше завидовал его терпению.
   - Он-то, может, и знает, а вот я нет, - шипел он и тыкал пальцем в висок, где осталась заметная проплешина. - Зачем бы нас приказали обкорнать, если бы нам ничего не грозило?
   (Это, правда, сделала хорошенькая рабыня - совсем девчонка, наверное, на пару лет старше маленькой Доры эи Мейго, - и к тому же серебряными ножничками. На тот момент Ривэн не возражал, но потом, вспомнив побледневшее и суровое лицо Бадвагура, тоже решил изобразить негодование).
   Именно после странной принудительной "стрижки" их перевели в другое помещение - маленькое круглое здание в глубине Наместниковых садов, нечто среднее между домиком и открытой беседкой. Как и все дома здесь, она была сложена из цветного камня; стены и столбики у входа оплетали пахучие красные цветы, пол укрывали опрятные циновки. К услугам "гостей" в любое время были опахала из пальмовых листьев, чистая вода и одежда - только это не спасало от положения пленников.
   Ривэн освоил местные настольные игры - с фишками, кубиками, ленточками, деревянными и каменными фигурками воинов и коней. Они оказались более замысловатыми, чем игра в кости или родимая дорелийская "лисья нора", но тоже вскоре приелись.
   Бадвагур, тихий и сосредоточенный, с жадностью приник к новым инструментам, как только их принесли. Придирчиво осмотрел резцы и лопаточки, зачем-то подул на них, потёр краем рубахи (местное просторное одеяние агх категорически не принял) - и с тех пор почти не выпускал из рук. Он начал две работы одновременно и даже ходил как-то бережно, точно боялся расплескать воображаемые контуры камня.
   На все вопросы Ривэна, касающиеся резьбы, агх отмалчивался, но с охотой говорил обо всём другом. Ривэн узнал много интересного о Гха'а, гномьих кланах и городах; в голове у него долго не укладывалось, например, как целый народ выживает без пшеницы и солнечного света или как можно вырубить дома и улицы в толще скалы. Раньше он не задумывался о женщинах и детях у агхов - или оставался на уровне уличных дьернских шуток про бороды и приросшую к животу наковальню...
   Женщины, кстати, вообще составляли особую тему. Бадвагур говорил о них с таким уважением, которого Ривэн не встречал ни среди рыцарей при дворе, ни, тем более, среди слуг или юнцов в сиротском приюте Дьерна. Однажды Ривэну повезло, и он всё-таки вытащил агха на откровенность:
   - Да, есть у меня... зазноба, - краснея, выдавил Бадвагур неуклюжее слово; Ривэн, чей ти'аргский был всё ещё далёк от совершенства, не сразу сообразил, о чём речь. - Очень достойная девушка.
   И вновь погрузился в молчание - раскладывал по отделениям особого ящичка свои инструменты, хрустел натруженными пальцами. Не дождавшись продолжения, Ривэн вопросительно кашлянул:
   - Очень достойная - и всё?
   В его представлениях "зазноба" должна была обладать совсем другим набором качеств. Хотя... Ривэн воссоздал в памяти леди Синну - во всех мучительных подробностях внешности, ужимок и речей, со всеми капризами и самовлюблённостью - и вздрогнул. Может, в оценках агха и вправду больше разумного...
   - А что ещё нужно? - искренне удивился Бадвагур; кустистые рыжеватые брови смешно поползли вверх. - Скромная, почтительная к старшим. Верная. И сама доброта... - он горько вздохнул. - Узнай она, что я сделал в той шахте... Я был бы противен ей.
   - Но ты ведь защищался, - горячо возразил Ривэн; он вообще не понимал, почему Бадвагур делает из этого события такую драму. Леди Синна на месте гномьей женщины обожала бы его: турниры и даже песни о поединках и битвах распаляли её, губили приличную сдержанность. А тут, надо же, "был бы противен"... - Ты же говорил, что на вас напали, что это был подосланный убийца...
   - Он был моим сородичем, - в сотый, наверное, раз пробурчал Бадвагур - и отвернулся. - Это ужасное дело. Его нельзя оправдать.
   Ривэн задумчиво пошевелил пальцами босых ног. Его иногда угнетала манера Бадвагура выражать категоричные мысли короткими рублеными фразами.
   В саду темнело: подступала ранняя южная ночь. Тени сгущались, вычерняя лохматые силуэты пальм и изящные кипарисы. Душные запахи цветов наполняли домик-беседку; Ривэн уже знал, что, если здесь вдохнуть слишком глубоко, может закружиться голова. В кустах что-то зашуршало - наверное, снова полосатая, перекормленная сердобольными рабами местная кошка...
   - Так эта девушка... ждёт тебя? - спросил Ривэн, решив не продолжать тонкую тему убийства. Переубедить агха, как он успел усвоить, было даже посложнее, чем лорда Заэру: тот хотя бы всегда прислушивался к разумным доводам "против" (не от Ривэна, конечно же - тот и в бреду не надумал бы спорить со стариком).
   Глазами он указал на одну из неоконченных статуэток Бадвагура, и агх, похожий сейчас на бородатого подростка, ещё сильнее залился румянцем. Статуэтка изображала невысокую, крепкую девушку, стоявшую со сложенными руками; самыми крошечными резцами Бадвагур лишь начал намечать её черты - чуть вздёрнутый нос, маленький подбородок, грустную складку рта... Ривэну до сих пор не посчастливилось дознаться, кто же это.
   - Да, - выдавил Бадвагур - преодолев, видимо, целый перевал внутреннего сопротивления. - Думаю, да. Хоть и не обязана. Я же кхилиру, отверженный. Позор клана.
   - Она знает, куда ты ушёл?
   - Только в общем... - Бадвагур вздохнул ещё тоскливее; взглядом он беспокойно бродил по беседке, разыскивая трубку. Трубка, похоже, спасала его от всех душевных невзгод. - Не знал, как ей объяснить... Но она согласилась ждать меня. Перед тем, как уйти... - тут агх осёкся и, набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, почти шёпотом сказал: - Перед тем, как уйти, я обручился с ней. Кетха моя невеста.
   В его голосе хрипотца смущения боролась с плохо спрятанной гордостью. Ривэн поздравил агха (между прочим, от всей души), но тот лишь махнул широкой рукой.
   - Не с чем. По моей вине погиб её первый, законный жених - Кадмут, кузнец и воин, сын моего вождя. А я связал её клятвой, которую, может быть, ей не сдержать... Я не знаю, вернусь ли, - он замолчал, потому что охранники, скучавшие снаружи, подошли чересчур близко к беседке. Когда их шаги и голоса стихли, добавил: - Никто из нас не знает. Даже он.
   Ривэн постоянно уворачивался от этой мысли, но она настигала его - надоедливая и мерзкая, точно вошь. Вот и теперь пришлось задаваться вопросом, точно ли он хочет, чтобы разнеженное бездействие на острове Рюй закончилось...
   - Ну, если он так ни до чего и не додумается, - протянул Ривэн, стараясь не показывать скопившуюся обиду на Альена, - кровожадные твари так и будут лезть из ваших пещер, а корабли продолжат топить гигантские спруты... А, и что я там ещё забыл, ходячих мертвецов?..
   В голову Ривэну пришла и болезнь, невесть откуда рухнувшая на Дорелию: и в Хаэдран, и в гостиницу Зелёной Шляпы долетали слухи о ней. Но её он не стал упоминать - очень уж боялся думать об Энторе, гнал от себя навязчивые тревоги за друзей и лорда.
   - Это не повод для шуток, - негромко упрекнул Бадвагур. Ривэн ощутил свербящий в горле стыд и поёжился: с детства терпеть не мог это чувство. Он снова перевёл тему:
   - А другая твоя работа? Раз уж ты больше не скрываешься так рьяно...
   Вторая, довольно крупная статуэка, находилась прямо напротив - за спиной Бадвагура, аккуратно замерев на сундуке с одеждой. Каменная глыба, ещё не до конца отшлифованная и обточенная, день ото дня обретала форму замка - причём куда более вытянутую и нескладную, чем у величавых башен Заэру. Стены, острые крыши, бойницы в миниатюре лепились, словно прирастая, к намеченной пока парой линий скале.
   Однако Бадвагур, вопреки надеждам Ривэна, смутился ещё сильнее - так, будто и здесь находил какой-нибудь повод себя винить:
   - А, это... Я думал, ты догадался. Это его замок, Кинбралан. То есть - как я его запомнил.
   - О, - только и произнёс Ривэн. И отныне смотрел на неказистую громадину другими глазами. Выходит, даже не видя Альена, Бадвагур вырезал для него что-то особенное - вырезал дом. Ривэн мог лишь смутно догадываться, какое значение придал бы этому сам Альен, если бы видел.
   "Правильно, - сонно думал Ривэн, разметавшись по циновке той ночью. - Пусть у него будет хоть такой дом, маленький... Нельзя же всю жизнь провести в море".
   Хоть Альен, возможно, и не был бы против.
   Ривэну кстати подумалось, что теперь замок Альена наверняка в руках альсунгцев. Непрошеные мысли переметнулись на его семью, прошлое... Неужели всё это так и останется для Ривэна тайной, лицом под раскрашенной маской?
   - Бадвагур, - пробормотал Ривэн, высвобождаясь из цепких объятий сна. Ему срочно необходимо было отвлечься от мыслей об Альене - потому что за ними вполне мог последовать медвяный аромат волос леди Синны. Две этих бури в последнее время всё чаще прокатывались по его бедному сознанию. - Ты спишь?
   С другой циновки донеслось басистое мычание.
   - Ты упомянул первого жениха своей Кетхи... Она сама предпочла его тебе?
   Задавая нахальный вопрос, Ривэн, естественно, думал о Линтьеле. Он давно жаждал убедиться, что не одному ему так невыразимо "повезло". Вот у Альена наверняка никогда с этим проблем не бывало...
   Так, опять Альен. Танцующая перед ним рабыня, волоокий Ван-Дир-Го... "Ну уж нет, с меня хватит".
   - Кадмута? - сквозь зевок проскрипел Бадвагур. - Их сосватали семьи, конечно. Наши женщины не делают выбор сами.
   - То есть их и не спрашивают? Даже для вида? - уточнил Ривэн. В Дорелии (особенно среди крестьян и бедных горожан) это делалось именно "для вида", но делалось. Брак по принуждению не мог одобряться четырьмя богами.
   - Нет... - резчик помолчал, пытаясь поймать ускользающую в темноте мысль. - Но женщина может, если хочет, разорвать брак.
   - Если, например, муж её бьёт?
   - Бьёт?! - с ужасом переспросил Бадвагур и завозился на циновке. - Что ты, от начала времён у нас не бывало такого!.. Разве что в северных кланах, но не в Подгорном Городе... Был бы большой позор. Вожди кланов отлучили бы такого варвара ото всех дел в Гха'а. А может, и изгнали бы.
   "Какое всё-таки странное устройство..." - подумал Ривэн, глядя на бледный огрызок луны. Значит, то, что в Дорелии если не одобряется, то, по крайней мере, допускается и тактично замалчивается, - последняя дикость у агхов. Интересно, а как там, куда они направляются, в волшебной земле на западе?..
   И ещё один вопрос впервые надсадно кольнул Ривэна: что, если Альен не так уж неправ в своём презрении к людям?..
   - С чего тебя это так волнует? - осведомился Бадвагур. На дорожке в саду послышались лёгкие шаги - кто-то из рабов, должно быть... Приглушённая миншийская речь. Ривэну показалось, что он узнал голос Ван-Дир-Го; второй, отвечавший ему, был тусклым и слабым - немощный старик или старуха, сложно различить.
   - Сам не знаю, - Ривэн дёрнул плечом, точно от холода. - Иногда мне хочется знать, кем была моя мать. И почему подбросила в приют.
   Из деликатности Бадвагур не ответил, а через несколько минут захрапел.

***

   Судьба, однако, так и не позволила Ривэну выспаться той ночью. Точнее, не совсем судьба.
   Он проснулся от лёгкого прикосновения к локтю; даже спросонок и в темноте узнал эти длинные, чуткие пальцы с бившейся в них магией. И подскочил, как окунь, поджариваемый на сковороде и обречённый брюху Люв-Эйха.
   - Альен?!
   - Тише, - сказал сухой вкрадчивый голос. Раздался щелчок, после которого сразу зажглась единственная в домике-беседке масляная лампа. Альен к ней, разумеется, даже не подходил.
   Ривэн машинально сгрёб к себе одежду (то есть бесформенное, длинное нечто в складках, называвшееся одеждой в Минши), которая комом валялась тут же, на циновке, и ошалело протёр глаза. Над ним действительно стоял Альен - в этом не было никаких сомнений. То же белое одеяние, предназначенное для почётного гостя, ремешки сандалий, зеркальце на поясе - и как оно не утонуло в бурю?.. Но, несмотря на всё это, Ривэн до сих пор не был уверен, что не спит.
   Бадвагур уже встал и теперь ковылял к Альену с улыбкой счастливого младенца. И, к величайшему изумлению Ривэна, обнял его, уткнувшись спутавшейся за ночь бородой куда-то в живот. Ривэн поёрзал на циновке, не зная, куда деться от смущения: он не думал, что вечно невозмутимый агх способен так расчувствоваться... Для него самого мысль по-дружески обнять Альена была чем-то несусветным, вроде распивания сидра с королём Абиальдом.
   - И я рад, но у нас мало времени, - ровной скороговоркой произнёс Альен, осторожно высвобождаясь. - Собирайте вещи, мы отплываем с острова.
   - Ты нашёл корабль? - спросил Ривэн, подавляя противную дрожь в голосе. Альен мельком резнул его синью глаз и вернулся к осмотру беседки.
   - Это не так просто. Все корабли Минши - собственность короля.
   - Тогда - деньги? Или... - Ривэн запнулся, - магия?
   - И как ты прошёл через охрану? - пророкотал Бадвагур, пытаясь встать так, чтобы заслонить маленький Кинбралан. Альен, скорее всего, заметил это, но не подал виду.
   - Спит ваша охрана, - он скучающе отмахнулся. - Всего пара травок к ужину - даже колдовать не пришлось.
   - Травок к ужину? Ты вхож на кухню? - ревниво уточнил Ривэн. Ему казалось, что общаться с рабами дозволительно кому угодно (у него вот, например, неплохо выходит), только не Альену. Тот негромко засмеялся - смех получился глухим и надтреснутым, но Ривэн понял, что глупо соскучился по нему.
   - А как же. Везде нужны связи... - Альен вдруг ощутимо напрягся, как хищник перед прыжком; лампа желтовато высветила резкую линию скул, и Ривэн некстати заметил, что его привычная бледность за эти недели покрылась золотистым загаром. - А это ещё что у нас?..
   Альен стремительно шагнул к расписанной птицами ширме, за которой прятались умывальные принадлежности, и зачем-то пощупал её угол.
   - Три жука-скарабея, - пробормотал он. - Всё хуже, чем казалось...
   - То есть? - растерялся Ривэн. Жуки-скарабеи здесь были повсюду - над дверями, на посуде, на фонтанах в саду. Эмблема Люв-Эйха и всего Рюя - что же тут странного?
   - Их именно три. Так Люв-Эйх помечает свою Особую коллекцию, - с гримасой брезгливости Альен отряхнул пальцы. - Тайники, где прячет самые ценные... экспонаты. Близкие ему рабы рассказали мне.
   - И что это значит? - нахмурился Бадвагур. - Нас он тоже считает экспо... Кхм... Диковинками наподобие своих обезьян и механических соловьёв?
   Альен озабоченно прикусил губу. Ривэн прямо чувствовал, с какой болезненной скоростью несутся сейчас его мысли.
   - Если бы только так, было бы неплохо... Нам надо уходить, срочно, - он отошёл от ширмы. Откинул крышку сундука, бросил Ривэну его отстиранные от соли штаны и рубаху. - Люв-Эйх наверняка попытается убить нас, когда натешится моей магией, - (последовала очередь вещей Бадвагура). - И у меня есть причины думать, что он продался Хелт. Он не пошлёт людей в Дорелию, несмотря на то, что король Минши подписал договор с его величеством Абиальдом, - (мгновенный пытливый взгляд на Ривэна). - О Дорелии я скажу позже... Есть новости.
   - Ладно, - кивнул Ривэн, не попадая ногой в штанину. Он безропотно не стал вдаваться в расспросы, хотя в горле встал саднящий ком. - Но куда мы всё-таки сейчас?..
   - И, главное, на чём? - подхватил Бадвагур. Надев свою позвякивающую, отчищенную кольчугу, он крякнул от удовольствия. - Не верю, что Люв-Эйх сам отпустил тебя к королю, волшебник...
   - Правильно не веришь, - Альен встал между каменными столбиками входа и призывно махнул кому-то рукой. Он стоял теперь к Ривэну боком, и тот видел, как уголок его рта подрагивает с озорной дерзостью. - Нам ещё предстоит убедить его...
   - Нет, - изменившись в лице, глухо сказал Бадвагур. - Ты не сделаешь этого.
   - Никакого Хаоса, благородный резчик, - хмыкнув, заверил Альен. - Никаких Саагхеш... Сплошная примитивность.
   - Но тогда...
   Движение в прибелённом луной саду прервало вопрос агха. По дорожке шёл раб - босой, в набедренной повязке и с факелом. На нём дико смотрелась позолоченная, усыпанная мелкой бирюзой маска с павлиньим пером - типичное изделие мастеров Люв-Эйха для знатных господ со всего Обетованного... На глазах замершего Ривэна сад, точно по беззвучному сигналу, наполнился огоньками факелов. Зажигаясь то здесь, то там, одни тянулись к домику-беседке с верхних и нижних террас, другие ползли к дому Наместника. Вскоре у входа образовалась небольшая толпа - двадцать-тридцать рабов, мужчин и женщин. Все они были в масках разной степени роскоши - позолоченных и посеребренных, в бархате или шёлке, с драгоценными камнями, клювами, даже крылышками... Судя по всему, закрома Люв-Эйха настиг настоящий набег.
   Рабы стояли молча, будто войско в ожидании приказа. Ривэн по привычке ждал, когда они начнут падать ниц - но почему-то этого не случилось. Сад не покидала непробиваемая, жаркая тишина: если бы Ривэн до сих пор спал, все эти перемещения наверняка не разбудили бы его.
   Альен выждал ещё пару минут, потом кивнул. Раб, пришедший первым, плавно шагнул вперёд и сказал что-то по-миншийски. Из-под маски голос звучал изменённо, гулко, но Ривэн с раздражением его узнал...
   - Ван-Дир-Го говорит, что всё готово, - перевёл Альен после того, как ответил рабу. - Можем приступать. Нам нужно взглянуть ещё на одно место, пока господина Наместника подготовят к нашему приходу...
   - Заговор, - восхищённо прошептал Ривэн. Он не подозревал, что найдёт здесь куда более изящную, чётко сплетённую интригу, чем творились при дворе в Энторе. - Ты подбил рабов на заговор?.. А маски - чтобы избежать наказания?
   - Можно и так сказать, - промурлыкал Альен, громко вдыхая прелый запах людского пота и закрывшихся на ночь цветов. - Виноватых он не найдёт, а уничтожать без разбора своё же имущество явно не станет...
   "Имущество" в этот момент быстрым шёпотом совещалось: гибкий, как тростник, блестящий от масла для притираний Ван-Дир-Го раздавал распоряжения, жестикулируя свободной от факела рукой. Кто-то из рабов уходил, выслушав его, другие оставались на месте. Рослый человек в маске с изумрудами потянулся к чехлу на поясе, и при луне блеснуло кривое лезвие ножа...
   - Откуда у них оружие? - хмуро спросил Бадвагур. Ему эта затея явно не нравилась.
   - Из тех же коллекций, конечно, - легко ответил Альен. - Я позволил взять всего несколько ножей и коротких мечей - на самый крайний случай... Никого не убьют, Бадвагур. Хотя кое-кто, - он с непонятным прищуром смотрел на Ван-Дир-Го, - не разделял моих мирных намерений...
   И это о Ван-Дир-Го - образце послушания, одном из любимых рабов Люв-Эйха? Ривэн издал протестующее восклицание, но тут миншиец впервые повернулся к нему спиной...
   Тихо охнув, Ривэн долго не мог прийти в себя. Это слишком походило на картины альсунгского нашествия в Ти'арге, которые он лишь немного застал; его замутило.
   Он не знал, с каким изуверством надо кого-то высечь, чтобы добиться такой кровавой, плохо поджившей паутины шрамов вместо тела.

***

   - Вот здесь, господин волшебник.
   Ван-Дир-Го поднял факел, и жар коснулся лица Альена упругой волной. Они стояли на одной из нижних террас, но не в стороне моря: в этой части сады Люв-Эйха вдавались в глубь острова, и "гостям"-пленникам запрещалось забредать так далеко. Альен с жадностью оглядывался, впервые жалея, что вокруг темнота: он стосковался по новым местам. Хаос бился внутри и требовал продолжения партии.
   Другой раб, в красно-чёрной маске, ногами раскидал широкие, кожистые листья пальм; потом, тихо ухнув, приподнял каменную плиту, показавшуюся под ними. На плите, само собой, красовалась троица жуков-скарабеев, а под ней обнаружились ступени. Хмыкнув, Альен заглянул в чёрный провал.
   - Довольно широкий, - (вероятно, чтобы господин Наместник сумел протиснуть туда свою холёную тушу). - Люв-Эйх часто сюда спускается?
   - В последнее время - не очень, господин мой, - сказал Ван-Дир-Го. Альен заметил, что после памятной порки он почти не называет Люв-Эйха "господином" или "хозяином". Но этой ночью раб определённо нервничал: то и дело без причины подрагивал факел в смуглых пальцах. - Зато раньше - часто. По меньшей мере раз в луну, и обязательно - на каждый Лу-Шиари.
   Альен не сразу вспомнил, что Лу-Шиари - миншийский праздник в честь Прародителя, когда здесь провожают старый год. Что ж, значит, спуск сюда был для Наместника своего рода обрядом... И чему мог придавать такое значение человек, для которого не осталось ничего святого?
   "Можно подумать, для тебя осталось..." - шепнул кто-то чересчур правдивый. Альен опять не знал, от его разума исходит этот голос или от той новой сущности, что властно пустила в нём корни в последние месяцы (или годы?), - точнее, не корни, а раздиравшие душу терновые шипы.
   Альен не стал примерять эту ситуацию на себя. Может, у них с Люв-Эйхом и есть нечто общее (хотя верить в это крайне не хочется), но они всё же очень по-разному мыслят. Кто кого перемыслит этой ночью - вот в чём вопрос.
   - Я спущусь, - сказал он, поудобнее перехватывая край одеяния. Повернулся к Бадвагуру и Ривэну: - Вы со мной?
   Агх серьёзно кивнул. Ривэн, пряча глаза, рванулся к ступенькам первым.
   - Нет, - поморщившись, Альен упёрся рукой ему в грудь. Ох уж эти порывы самопожертвования - если ему чего-то и не хватало в лице своих спутников, то точно не их... - Лучше будет, если сначала пойду я. Мало ли что.
   - Так вот именно - мало ли что... - уязвлённо пробормотал Ривэн, но отступил.
   Спускаться оказалось непросто: ступени шли почти отвесно, подошвы сандалий скользили от сырости и мелких трещин. В полном мраке висел влажный и спёртый воздух - только корни торчали из земляных стенок. Альен наскоро начертил в воздухе знак Шейиза; вспыхнувший огонёк показался ему слишком уж ярким. Странное чувство - как если бы поднял мешок в два раза легче, чем рассчитывал. Магия в нём застоялась и теперь долго будет прорываться бесконтрольно.
   Ступени закончились; на последней Ривэн (вполне ожидаемо) умудрился споткнуться и громко выругался по-дорелийски. Альен недовольно шикнул, но гулкая тишина никак не отреагировала на их присутствие. Запах тут стоял какой-то гнилостный - и, видимо, не только из-за земли и корней...
   Прорытый под островом тоннель оказался не таким уж длинным; Альен шёл, нащупывая ногами размякшую, глинистую почву. Старался шагать беззвучно, как научился в лесу - наступая на всю стопу сразу. Зато Бадвагур за спиной топал, пыхтел и звенел кольчугой так, что и мёртвые бы услышали... Хотя ему позволительно: как соскучился, наверное, по своей кольчуге.
   Запах становился всё сильнее; что-то в Альене набухало дурным предчувствием, в немых криках подсказывало ответ. Он где-то видел, ощущал нечто подобное, его уже окружало что-то, похожее на...
   - Усыпальница, - шёпотом выдохнул Ривэн, прикрывая ладонью нос. - Тут воняет могилой.
   Альен, не останавливаясь, оглянулся на Ван-Дир-Го. Тот склонил голову и ссутулился, будто старик: ему явно было не по себе в этом месте... А мальчишка ведь прав, вероятно.
   Запах смерти - правда, слабый и давнишний, но всё же. И как он сразу не узнал его?.. Альену вспомнился Нод с сельского кладбища. Интересно, нашёлся ли умник, вернувший его на законное ложе - или он по-прежнему бродит ночами по лесам вокруг Овражка, постепенно застывая от холода?
   От тебя одни неприятности, Альен, - усталый, отстранённо-красивый голос матери. Идеально ровный пробор в волосах - можно линейку прикладывать. Вечно одни неприятности, не как с другими. И почему всё так сложно? Почему ты всё делаешь наперекор?
   Он не знал тогда, что ответить. Да леди Тоури и не ждала ответа - допустив его до обычного поцелуя руки, со вздохом отправила спать.
   Чем дальше он шёл, тем больше испытывал то самое спокойное, в чём-то даже просветлённое ожидание. Скоро он увидит самое простое и честное в этой лживой, запутанной жизни. Увидит в очередной раз.
   ...Всё-таки хорошо, что Отражения не оставляют тела гнить под помпезными надписями, как делают люди в Ти'арге, и не хранят их пепел в громоздких урнах, подобно феорнцам и дорелийцам.
   Фиенни, как все Отражения, ушёл в Мир-за-стеклом с первым лучом рассвета.
   Альен помнил, как дождался этого луча, как на другое утро покинул Долину. Помнил даже, каким болезненно золотым был тогда клён возле дома изобретателя Мервита (хотя другие деревья уже облетели); помнил вкус поминального вина в трапезной и отколотый краешек у своей кружки; помнил все слова и жесты вокруг, каждый оттенок, каждую мелочь. Обычно говорят, что горе проживается в беспамятстве, в отупении - но восприятие и память Альена тогда, наоборот, бились в каких-то нечеловеческих плясках.
   Ривэн за его плечом издал невнятное бульканье, а зеркало тут же вжалось в пояс. Альен понял, что они пришли.
   Просторная зала с выложенным плиткой полом. Каменные столбики, выстроившиеся в ровные, как пробор леди Тоури, два ряда по обеим сторонам.
   И - черепа на этих столбиках.
   - Что за... - и Бадвагур добавил какое-то крепкое словцо на языке агхов. Все столбики были как раз с него высотой, так что, войдя, он почти врезался в желтоватый костяной оскал. - Ты знал?
   - Нет, - Альен качнул головой, без особого потрясения вдыхая спокойную затхлость. В пронзительном свете его огонька было видно, что зала тянется в даль по меньшей мере на сотню шагов - а раз столбы на равном друг от друга расстоянии, их далеко не мало... "Наместник во всём любит порядок, не правда ли?.." - Ты можешь подняться и подождать снаружи. Ты тоже, Ривэн.
   - Ну вот ещё, - возразил бледно-зелёный Ривэн. - Я не девчонка... А там что, кожа?..
   Альен взглянул туда, куда он нетвёрдо указывал. На одном из черепов, правда, виднелись ошмётки кожи и остатки волос - как и ещё на нескольких. Относительно свежие, кто бы мог подумать... Кое на каких Альен заметил шлемы (один - рогатый, какие делают в Альсунге, другие - простые или с выцветшими, облезлыми плюмажами из перьев).
   Ну что ж, достаточно банально. От Люв-Эйха можно было и большего ожидать... Альен в общем-то уже догадался, в чём тут дело, но хотел услышать всё от очевидца. Покосился на Ван-Дир-Го, приподняв бровь, и одним движением стащил с него маску. Так было удобнее разговаривать.
   - Познакомь же меня с этими несчастными, Ван-Дир-Го, - попросил он, сдерживая грустную насмешку. - Кому досталось столько чести от Люв-Эйха?
   Ещё его занимал вопрос о том, куда Наместник девал тела - а точнее, как от них избавлялись по его приказу. Альен достаточно узнал Люв-Эйха, чтобы понимать, что убивал он не своими руками.
   - Его врагам, - сказал Ван-Дир-Го, как-то потерянно сжимая маску. - Люди из разных королевств, со всего Обетованного, которые хоть когда-то нанесли ему вред. Он приказал вырыть это, как только стал Наместником. Недостойному так рассказывали старики...
   - И он собирает их головы, как охотник - оленьи рога? - уточнил Ривэн, вздрагивая. Альен отлично видел, что его мутит. - Мерзость какая...
   - Это мы и шли смотреть? "Особую коллекцию"? - хмуро оглядываясь, спросил Бадвагур. - Ничего особого не вижу.
   - Где то, за чем меня посылала старая Сен-Ти-Йи? - Альен двинулся по проходу меж столбиков; другие остались на месте. - Голова её сына тоже здесь, не так ли?
   - Вон там, в самом конце, - слабо откликнулся Ван-Дир-Го. - Его убили накануне позапрошлого Лу-Шиари. Море тогда гневалось на нас чуть ли не каждую ночь... Наместник велел отрезать голову, а тело скормить рыбам, чтобы Прародитель не принял предателя в лучшем мире.
   Альен пошёл вперёд, стараясь подавить в себе все соображения, кроме философских и медицинских. Белые и жёлтые кости разной степени старости глянцевито блестели; некоторые казались подозрительно свежими. Уж не их ли с Бадвагуром и Ривэном появление отвлекло Люв-Эйха от визитов сюда?.. Он шёл и чувствовал потоки тёмной магии, пронизавшие воздух; они вкручивались в тело, тяжелили плечи, мешали двигаться. Может быть, остальные вообще не могут зайти так далеко?..
   Сила, которая здесь властвовала, была перебором даже для Альена. Хаос у него внутри исступлённо рычал, впитывая её; жестокость, когда-то творившаяся вокруг, была для него изысканным лакомством. Десятки отобранных жизней - заговорщиков, нападавших на Рюй воинов, рабов-смутьянов, вельмож-соперников, да мало ли кого ещё?.. Десятки безголовых тел, проглоченных морем.
   Что думают русалки, наталкиваясь на них, - если вообще думают? Злятся ли они от отвращения к людям? Или им просто всё равно, как самому морю?
   Столбик под последним черепом - крупным, миншийского типа - оказался полым. Альен наклонился, уже предполагая содержимое.
   Тусклое мерцание давно не чищенных драгоценностей. Сваленные в кучу ожерелья, кулоны, браслеты и кольца на любой вкус - горка блеска и роскоши в духе Люв-Эйха. После сокровищницы Гха'а это не особенно впечатлило Альена, но он не мог не заметить руку мастера.
   А ещё - то, что именно украшения источали тёмное колдовство.
   Альен сел на корточки. Стараясь не прикасаться к черепу, запустил внутрь руку и нащупал то, что искал - матово-серебристое, круглое и тяжёлое. Вытащил, слушая собственное сердце и дыхание - ровно, так ровно, точно совсем ничего не произошло.
   Он держал в руках утонувшую диадему Хелт. То есть, конечно, её точную копию.
   Отсюда он слышал, как встревоженно шепчутся Ривэн и Бадвагур. При желании мог бы и разобрать слова, но не стал.
   Задержав дыхание (теперь гниль почему-то казалась вдвойне невыносимой), Альен нажал потайную кнопочку в оправе, и прозрачный, точно слеза, камень так же легко отошёл. Но за ним не было зеркала - лишь гладкая серебряная ямка.
   - Нам пора, господин мой! - умоляющим голосом позвал Ван-Дир-Го - ему явно не терпелось уйти.
   Альен поднялся и на прощание коснулся чуть шершавого, как яичная скорлупа, места у глазницы. Вот и всё, что осталось от гениального, похоже, ювелира - и умелого тёмного мага. Который успел, однако, чем-то не угодить Люв-Эйху. Скорее всего, тем, что начал якшаться с Хелт и тауриллиан вопреки его интересам. Наместник тогда, вполне возможно, ещё был предан королю, а держать неверных и недовольных среди рабов не привык.
   Все годы, прожитые сыном Сен-Ти-Йи, пёстрой вереницей пробежали в сознании Альена - как горная речка в окрестностях Кинбралана бежала весной, разламывая лёд. На редкость способного мальчика, перепродав, отдали в обучение мастеру на каком-нибудь из северных или западных островов Минши; ювелирное дело там процветает. Потом - долгий кропотливый труд, ноющие глаза и пальцы, муки просыпающейся магии...
   Где они пересеклись с Хелт - в Долине Отражений? Или, может, маг-ювелир много путешествовал и бывал в Альсунге?
   Мог ли и Фиенни знать его?..
   А впрочем, какая уже разница. Бессловесные кости... А тот искусный механизм, который пустили в дело, давно в иле и морском песке.
   Уходя, Альен всё-таки забрал диадему - сам не зная, зачем.

***

   Странная тяжесть скрутила его по дороге к дому Люв-Эйха. Поразмыслив, Альен понял, что слишком многого ждал от Особой коллекции. Неизвестно отчего ему вздумалось, что там найдутся важные ответы и восстановятся утраченные связи. Однако вопросов лишь стало больше - совсем как после Овражка, Гха'а, Кинбралана, встречи с боуги и весёлой ночи в компании Дии-Ше...
   Альен шёл, подушечками пальцев растирая пыль от черепа (ведь просто пыль, как любая другая), и чувствовал, как неуклонно тает в нём даже радость от встречи с Бадвагуром и Ривэном, от того, что с ними всё в порядке.
   Кажется, что теперь и на нём такой же пыльный осадок... Так много законченных историй, а начала с концами наводят одинаковую тоску.
   В доме Наместника горели все окна и стоял ропот толпы рабов - негромкий, он едва заглушал далёкое шуршание моря. Окинув хозяйским взглядом все эти маски, Альен всё же ощутил нечто вроде гордости: выглядело впечатляюще и куда грознее настоящего маскарада.
   Интересно, от отца или от Отражений досталось ему это глупое пристрастие к внешним эффектам?..
   - А вот и зачинщик, - проговорил Люв-Эйх. К его чести, совершенно спокойно. В коконе из шёлковых простыней - пурпурных и молочно-белых - толстяк напоминал сахарную голову. Кое-кто из рабов-подростков, по-видимому, подумал о том же и нервно захихикал в углу.
   Наместник Рюя лежал на широкой низкой кровати (Альен слышал, что в Минши только шайхи, и то не все, имеют право на такую роскошь вместо циновки), связанный; не меньше десятка рабов (и зачем было набиваться такой толпой?..) рассыпались по покоям и смотрели на Альена в ожидании. Охотничья свора Горо, должно быть, именно с такой преданностью блестит на него глазами в золотистый осенний день.
   - Доброй ночи, господин Наместник, - созерцая всю картину, почти искренне пожелал Альен. - Да озарит эти покои милость Прародителя... Если ты, конечно, веришь в него.
   Связали Люв-Эйха на удивление искусно (не зря Альен собирал рабов накануне ночью, чтобы показать им пару надёжных узлов), так что шевелить он мог только глазами. Беспомощный, словно разложенный на столе барашек перед закланием, Люв-Эйх, тем не менее, сохранял своё вельможное достоинство. Оробевший Ривэн, подтрусив откуда-то сбоку, пробормотал нечленораздельное проклятие.
   - Лучше бы этой бочке и рот заткнули. Ему пошло бы на пользу.
   Бадвагур кашлянул с лёгким укором, но возражать не стал. Он сразу захватил дорожный узел и теперь с характерным каменным грохотом водрузил его на пол. Подбитые беличьим мехом агховы сапоги бесцеремонно топтали лепестки роз, рассыпанные по полу спальни. Вообще-то Альен ничего не имел против роз, но в этом зрелище было нечто умиротворяющее.
   - Наверное, я должен благодарить судьбу, что не понимаю по-дорелийски, - брезгливо скривившись, заметил Люв-Эйх. - Как глупо и грубо, волшебник... Честное слово, я ожидал большего. А тебя всего-то и хватило на то, чтобы поднять на мятеж моих же людей, - он обвёл глазками-бусинками напуганных рабов. - Тех, кто здесь никогда и ни в чём не нуждался, - подчеркнул он, возвысив слащавый голос - ни дать ни взять кезоррианский оратор на диспуте. - Тех, с кем всегда поступали по справедливости. И кто может быть уверен, что так будет и впредь... Им некуда идти, волшебник. Ты до смешного наивен, если предполагал, что из-за масок я не вычислю виноватых. Ведь правда, Альх-Го? - Люв-Эйх покосился на грузного мужчину (Альен доверил ему миншийскую кривую саблю - им досталось не так уж много оружия, поэтому он подбирал самых сильных). - Никогда не думал, что тебя, такого честного слугу, увижу простым головорезом... Разве не я купил тебя на рынке Менхайи, когда у тебя ещё не сломался голос? Не я держал на коленях твоих детей? Не я защитил тебя от суда и публичной порки?.. Так чем же заслужил я это унижение, Альх-Го? Отчего ты предал меня по одному слову этого чужеземца, этого бродячего фокусника без рода и дома?..
   Бедный Альх-Го стоял, колотясь в крупной дрожи, и явно готов был выпустить из рук саблю - а заодно сорвать маску и со слезами покаяться. Альен вздохнул.
   - Красивая речь, Наместник, но она тебе не поможет... Мне нужно от тебя только одно - письмо для короля. Ты должен отрекомендовать меня как мага из Ти'арга, поручиться за меня своим именем, домом и родовой честью. И за моих друзей, конечно, - поспешно добавил он, увидев, как озадаченно вытянулось лицо Ривэна. Люв-Эйх хмыкнул:
   - Всего-навсего? Может, что-нибудь ещё?
   - Да, - не меняя тона, сказал Альен. - Ещё ты подпишешь мою просьбу о корабле - для срочного и необходимого плавания на запад. И подтвердишь, что это в интересах союза Минши и Дорелии против Альсунга.
   - Да с чего ты вообще взял, что есть такой союз? Это государственная тайна! - прошипел Люв-Эйх, впервые не сдержав злобу; ниточка слюны повисла на шлейфе его подбородков. - Слишком большая осведомлённость, волшебник. Ты что, ублюдок Абиальда Дорелийского или калеки Тоальва?!
   Ривэн судорожно сжал и разжал кулак - будто всерьёз подумывал ударить Наместника. Альен вежливо улыбнулся.
   - О нет, родился я в законном браке и от очень достойных родителей... Список требований почти окончен, имей терпение. Ты отпустишь нас троих и больше не будешь преследовать. И не станешь устраивать показательных пыток для этих людей, - он посмотрел на каждую из масок - красные, зелёные и синие, птичьи и звериные, они складывались в причудливое полотно. От такой пестроты Альену, с его обострённым восприятием, было не по себе; к тому же в носу всё ещё стоял запах смерти, смешавшийся с густым ароматом масел Люв-Эйха. - Ты не станешь разбираться, кто из них участвовал в этом. Таких меньшинство, Наместник, а наверняка тебе не дознаться... Я найду способ проследить, не сомневайся.
   Альен переигрывал. Он, Бадвагур и Ривэн прекрасно понимали это, Люв-Эйх и рабы - к счастью, нет. Хотя при желании и запасе времени он на самом деле мог бы изобрести заклятие для того, чтобы "проследить"...
   Долго стояло молчание. Сабля в руке Альх-Го наконец перестала трястись. Альен отметил про себя, что Ван-Дир-Го проявил поразительную смекалку, когда не полез за ними следом: его располосованную спину трудно не рассмотреть.
   - Это всё? - спросил Люв-Эйх - мрачно, но уже без издёвки.
   - Почти, - Альен достал диадему, и глазки Люв-Эйха вбуравились в прозрачный камень. Бадвагур слабо покачал головой: он явно хотел поскорее уйти отсюда, не вороша старые истории. - Ты отпустишь с нами на Гюлею самую старую из рабынь, Сен-Ти-Йи. А напоследок (прощальным подарком, если угодно) расскажешь мне вот об этой вещице. Так ведь принято в Священной земле - дарить гостям подарок ради удачной дороги?..
   - Ты и туда проник, волшебник... В сердце Особой коллекции. Что ж, я не расстроен. Значит, ты видел, что ждёт моих врагов, - Люв-Эйх ронял слова с тихой прохладной ненавистью. Бадвагур, не понимавший ни слова, тяжко вздохнул, и Альен рискнул предположить, что он жалеет об отсутствии секиры. - Всех врагов, запомни. После этой войны я найду тебя.
   Как бы самому найти себя после этой войны...
   - Разве Прародитель не учит, что всему в жизни - своё время? - мягко, как у разбуянившегося ребёнка, спросил Альен. - Тебе сейчас не время угрожать. Диадема, Люв-Эйх. Я жду, - мертвенный холод серебра змейками пробирался под кожу. Сейчас на диадеме остались только следы давней магии, но когда-то её, несомненно, обрабатывал сильный волшебник.
   - Одна из проклятых игрушек Сен-Иля, - выплюнул Наместник, тщетно пытаясь устроиться поудобнее среди верёвок. - Сына этой старой ведьмы, что осмелилась помогать тебе... Давно пора было её перепродать. Пугала бы ворон на полях - и то было бы больше пользы.
   - Сен-Иль был ювелиром? - уточнил Альен. Как-то узнав слово "ювелир" на миншийском, Бадвагур вздрогнул и опустил голову - значит, всё ещё мучается из-за той смерти в шахтах... Нет, некогда сейчас задерживаться на этом. - Ювелиром и магом, так? "Иль" - так, по-моему, обращаются к мастерам из рабов?
   - Я бы вырезал языки у тех, кто учил тебя, волшебник, - прошипел Люв-Эйх. - У каждого, кто говорил с тобой о Минши... Медленно и с наслаждением. Высушил бы их и собрал в гирлянду для Особой коллекции.
   У Альена не было учителей, кроме Фиенни. И он всегда это знал. Может, поэтому нестерпимо захотелось ударить Люв-Эйха по жирной физиономии - так, чтобы вмятина осталась на мешке щеки...
   - Отвечай, - приказал он, подавляя неуместное бешенство.
   - Зачем мои ответы, если ты обо всём догадался?.. Да, Сен-Иль делал вещи, подобных которым не было в Обетованном. Украшения, механизмы, механизмы под видом украшений... Связанные с магией, конечно же. Во всех королевствах они пользовались спросом. Я лично оплатил обучение этой гниды на острове Менхайя... Раковина моей заботы оберегала жемчуг его таланта, - очередная словесная завитушка по соседству с бранью больно резанула Альену ухо. - А потом я узнал, что он меня предал... Прямо как вот эти неблагодарные. Связался с альсунгской гулящей девкой - той, что теперь королева на посмешище миру. Альсунг был тогда главным врагом Минши, а моё положение при короле ещё не достигло нынешней прочности. Как только правда выяснилась бы, я потерял бы всё, - глаза-буравчики на мгновение закрылись. - И я сделал то, чего он заслуживал.
   "А ведь он действительно дорожил этим Сен-Илем", - отстранённо подумал Альен. Уж не после ли расправы над ним у Люв-Эйха близнецами родились философия бездумных наслаждений и склонность к чревоугодию?..
   Впрочем, копаться в душе Люв-Эйха (или в том, во что она превратилась) Альен не испытывал ни малейшего желания. Теперь он знал, кто ещё в Обетованном помогал Хелт и "господам из-за моря".
   Может, и Сен-Иль мечтал о всевластии магии, о возвращении в Обетованное драконов?.. Жаль, его череп нельзя спросить.
   - Ну как? - шепнул Ривэн, отчаянно дожидавшийся конца переговоров. - Он согласен на наши условия?
   - А это не очевидно? - Альен поморщился; иногда мальчишка по-прежнему раздражал его тугодумием. - Поищи мне перо и бумагу.
   Свиток тонкой, как вуаль, рисовой бумаги скоро лёг ему в ладонь. По кивку Альена рабы развязали Люв-Эйху правую руку, вложили в неё перо... С неприятным ощущением повтора Альен вспомнил Дарета и то, как диктовал ему договор о выкупе Кинбралана. Простыни, духота, беспомощный человек в постели...
   Ну что ж, своего рода "третья схватка", как говорят на турнирах. Решающая.
   - Чуть не забыл предупредить, Наместник: Ван-Дир-Го тоже пойдёт с нами... В лодке, которую ты нам любезно одолжишь, понадобится гребец.
   Люв-Эйх только зубами заскрипел. Вертикальные ряды изящных миншийских знаков скучающе выползали из-под его руки.

***

   - Думаю, я должен извиниться перед тобой, - под мерный плеск вёсел выпалил Ривэн. Видно было, что он целую ночь готовился это сказать и никак не решался.
   Альен приподнял бровь.
   - За что?
   Рассвет застал их уже в море: остров Рюй оставался позади, таял в туманной дымке. Южное солнце карабкалось из-за горизонта, отяжелев ото сна, и на глазах Альена синяя гладь покрывалась золотыми линиями и бликами. Он соскучился по морю - по солёному воздуху, наполненной ровным гулом тишине, даже по качке. Хотя лодка, которую им выделил Люв-Эйх, большая и довольно удобная, всё же не могла сравниться с серебристым кораблём боуги...
   Втайне Альен надеялся, что русалки окружат их, как только они отойдут от берега; однако они не вернулись. Жаль - и не только потому, что потерялась последняя связь с материком на западе. Русалки просто нравились Альену. Рядом с их безмолвием и вечной печалью в глазах ему было как-то удивительно спокойно. Примерно как с Бадвагуром, если подумать, - только без мук совести, а это немаловажный момент.
   - Я... В общем, ну... - Ривэн сидел на скамье напротив, поджав под себя ноги, и напоминал смущённого взъерошенного воробья. - Знаю, что был неправ, но... Я сомневался в тебе. То есть...
   - Усомнился, - подсказал Бадвагур ти'аргское слово. Он любовался видом, разбирая колтуны в бороде, да изредка поглядывал в спину Ван-Дир-Го. Тот грёб так старательно, что набухавшие при каждом рывке мышцы заставляли края шрамов то краснеть, то белеть. Альен пожалел, что под рукой нет трав для заживляющей мази: рецепты Отражений быстро избавили бы всех от этого грустного зрелища.
   - Да, точно, - закивал Ривэн, из розового становясь пунцовым. - Усомнился... На какое-то время мне показалось, что ты готов отказаться... идти дальше. Что хочешь остаться в Минши... залечь на дно, так сказать. Не искать опасностей на западе, в двух шагах от этого разрыва...
   Альен долго обдумывал эту сбивчивую тираду. Он не чувствовал себя задетым или шокированным - сам на месте Ривэна думал бы так же, если не хуже, в эти бесконечные недели... Но что-то было в признании дорелийца - и в самом факте, и в том, как оно было произнесено. Его искренняя до боли, против желания прорвавшаяся привязанность впервые вызвала у Альена тревогу.
   Всё-таки удобно, что Ван-Дир-Го не понимает по-ти'аргски: пришлось бы ему объяснять, о каком разрыве речь... Он, наверное, и не понял бы.
   Другое дело - Сен-Ти-Йи. Старушка тоже плыла с ними, но сейчас спала, устроив себе постель на носу лодки и по-детски подложив под щёку кулачок. Ветер шевелил ей седые космы, тихо вздымались впалые бока. Альен отдал Сен-Ти-Йи их единственное покрывало, и она свернула его вчетверо - этого хватило для крошечного сухого тела.
   - Она не очень-то удивилась, - жарко и взбудораженно прошептал Ривэн, когда они вышли из пристройки для рабынь. - Ты предупреждал, что заберёшь её? И вообще, зачем она нам?..
   - Не предупреждал, но, думаю, она знала, - ответил тогда Альен, издали глядя на семенившую заспанную старушку. - А зачем... Чтобы увезти от Люв-Эйха. Мы оставим её на Гюлее под защитой короля.
   На самом деле, его мотивы не ограничивались таким безоблачным благородством. Но Ривэна он решил до поры до времени в них не посвящать.
   - И ты извиняешься за это? - спросил он, принуждённо улыбаясь. - Ты и не обязан был верить мне. Я правда слишком затянул с этой задачкой...
   - Нет, что ты!.. - испугался Ривэн - даже ноги из-под себя выпростал. В лодке сразу стало меньше места. - Ты вытащил нас оттуда, да и в ту бурю без твоей магии была бы нам крышка... Ох, конец, я хочу сказать... Короче говоря, я благодарен, - Ривэн тараторил и усиленно не смотрел на Альена - верные признаки того, что его надо срочно остановить. - Я ошибался. Я ни секунды не должен был сомневаться в тебе. И...
   - Я тебя понял, - как можно мягче перебил Альен, потому что Бадвагур уже начинал насмешливо ухмыляться. - Всё в порядке. Надеюсь, теперь нам не помешают никакие чудовища.
   Откуда-то он знал, что так и будет. Хаос, ненадолго задремавший внутри, как будто твердил: уже пора, уже совсем скоро... Несколько раз Альен, не удержавшись, стискивал в кармане горшочек с маслом. Ему хотелось связаться с Зелёной Шляпой, как только представится подходящий случай - другими словами, когда рядом не будет никого из миншийцев. А в идеале - вообще никого. Он ещё не разобрался до конца с тем, как работает магия боуги, но без её помощи до Лэфлиенна им наверняка не доплыть.
   - Так ты выяснил, что это было? - как бы между прочим осведомился Бадвагур. - Та тварь со щупальцами...
   - Одно из древних порождений моря, - вздохнул Альен. - Когда-то, во времена свободной магии, от них, наверное, многие натерпелись. Обычно их называют Дии-Ше.
   - То есть это не связано с твоими Саагхеш? С тенями Хаоса? - не без робости уточнил Бадвагур. Значит, тоже думал, что Альен упустил контроль над собственной магией... Это резануло куда больнее слов мальчишки.
   - Конечно, нет. Иначе Дии-Ше помогал бы нам, а не пытался сожрать... Видимо, это Хелт разбудила его перед захватом Хаэдрана, - он помолчал - слушал равномерный скрип уключин, доносившийся от Ван-Дир-Го. К вечеру, если не случится новых неожиданностей, они будут уже на Гюлее. Там он сможет найти короля.
   - Сама разбудила?
   - Не думаю, что это ей по силам. Скорее всего, помогли тауриллиан... то есть тэверли.
   От Хелт разговор неизбежно должен был повернуть к войне и Дорелии. Альен ждал этого со спокойной обречённостью.
   - Кстати, ты собирался сообщить мне какую-то новость... - нерешительно сказал Ривэн. Он достал из мешочка на поясе финик (и когда только успел напоследок натаскать еды у Наместника?..) и теперь перекатывал его за щекой, чтобы сбить морскую тошноту. - Что-то о делах в Дорелии...
   Что ж, лучше сказать сразу, чем тянуть. По собственному опыту Альен слишком хорошо это знал.
   - Пару дней назад я услышал, как Люв-Эйх говорил со своим соседом о войне. Он не рассчитывал, что я узнаю, - Альен хмыкнул. - Но стены очень уж тонкие... Насколько я понял, Альсунг атаковал Дорелию. Хелт растянула войска вдоль границы с Ти'аргом - бывшим Ти'аргом, - он попытался произнести это ровно - в один тон с волнами и скрипом уключин. - И в одну ночь ударила по семи крепостям на северо-восточной границе. Но пока ей нигде не удалось прорваться. Вероятно, у твоего бывшего патрона есть свои люди в Академии - кто-то его предупредил...
   - Уфф, - шумно выдохнул Ривэн, мешком оседая на скамье. Он улыбнулся, но на редком пушке над верхней губой заблестели крапинки пота. - Конечно, есть. У лорда Заэру везде свои люди, - с наивной гордостью заверил он. - Это же отличная новость, разве нет?.. Так им и надо, альсунгцам. Если они думали, что с нами так легко...
   - Это неплохо, но не надо строить ложных надежд... Тот удар явно не был последним, Ривэн, - Альен смотрел, как румянец мальчишки медленно сменяется сероватой бледностью. Что же у него за вечная роль - во всех смыслах приносить дурные вести?.. Лучше бы справился только Нитлот - ему тоже не привыкать. - Хелт не остановится. Подкопит ещё сил и продолжит сражаться, пока не пробьёт границу. А всем ясно, что падение Дорелии будет означать падение Обетованного... Всё-таки самое крупное королевство; раз Ти'арг уже пал, с южными землями Хелт расправиться куда проще. Поэтому нам и нужно спешить.
   Ривэн убито кивнул. Мыслями он явно был уже не здесь - вместо моря видел присыпанные пудрой снега улочки Энтора, пляску мечей и стрел под каменными стенами... Альен вспомнил, как в Гха'а ему не давали спать навязчивые мысли о Кинбралане. У него, наверное, был такой же отсутствующе-растерянный взгляд; это объяснило бы молитвы матери Бадвагура и маниакальную заботу самого резчика.
   - Мы сделаем то, что нужно, - сказал Альен, чтобы заполнить затянувшееся молчание. - Я готов это сделать.
   Бадвагур взглянул на него с угрюмой задумчивостью. И вдруг - то ли свет от поднимавшегося солнца так упал на лицо агха, то ли магия опять сыграла шутку с восприятием, - на месте широкоскулого бородатого резчика Альен увидел череп. Оскаленный, покрытый плёнкой серого праха, бесстыдно-мёртвый. Неподвижный, невозвращаемый - как и всё, что ушло туда...
   Так что, Зелёная Шляпа, говоришь, тауриллиан владеют тайной бессмертия?..
   Через мгновение морок исчез.
   Вёсла всё так же мерно погружались в тугой покров моря, а потом с плеском выскальзывали обратно. Альену казалось - по воде вьётся запутанная исчерна-синяя дорога, и конец её неведомо где.
  
   ГЛАВА XIX
   Кезорре, Вианта - Ариссима
  
   Карандаш чара Энчио провёл жирную черту по карте города. Черта переползла ремесленный квартал, прочернила живописную улочку Лирре (Ринцо часто гулял там с Лаурой, когда они только познакомились) и влилась в плотную сетку других линий на подходе к главной площади. Маршруты праздничного шествия с разных концов Вианты должны были соединиться на центральной улице и яркой толпой, с деревянной статуей богини Велго во главе, упереться во Дворец Правителей.
   Горожане не делали этого уже десять лет, и, на взгляд Ринцо, сейчас было не лучшее время возрождать традицию - особенно после удара по семи пограничным крепостям Дорелии, дерзко предпринятым в одну ночь... Адепты Прародителя, прослышав о празднестве, уже начали гулко роптать, как и противники участия Кезорре в войне, и тайные сторонники королевы Хелт. Но решение Совета есть решение Совета - Ринцо никогда не будет по-настоящему властен над ним. И слава богам: не нужна ему такая ответственность...
   Чар Энчио постучал по карте сухим желтоватым пальцем. Ринцо тупо смотрел на вены, вздувшиеся на его старческой руке, и не мог заставить себя думать о делах.
   Его мысли, конечно, властно рвались к Лауре - как аромат вина властно и обволакивающе рвётся из только что откупоренной бутылки. Но теперь вино это было горьким. Наверное, из сортов северо-западных провинций, которые всегда наводили на Ринцо тоску.
   Лаура бледнела, худела, а по ночам вскрикивала от кошмаров или ворочалась, вздыхая в бессоннице. Все последние дни она почти не покидала мастерскую - как догадывался Ринцо, начала новую работу, - но при его появлении обязательно завешивала холст. Такая скрытность была чем-то новым и тревожащим. В остальное время Лаура бродила по дому грустной тенью, рассеянно вертела в руках их многочисленные уютные безделушки. Или же, наоборот, вдруг срывалась в истеричное веселье: хохотала по полчаса над каким-нибудь пустяком, язвила над неуклюжестью Челлы, разрисовывала мебель звериными мордочками. В таких вспышках было что-то лихорадочное - раньше её тёмные глаза горели так лишь во время болезней.
   Ринцо, вторя смеху Лауры, каждый раз напрягался, ожидая слёз. Он уже даже хотел этих слёз - чтобы Лаура, обмякнув у него на груди, рассказала наконец, что гнетёт её, чтобы они вместе подумали над этим или хотя бы разделили беду, как бывало прежде. Он готов был говорить с ней и о Линтьеле, и о леди Синне, и о её вечной боли - ребёнке, который никогда не родится. Готов был пойти на любые уступки, снести любые упрёки, лишь бы не видеть, как она угасает, как тростинкой сгибается точёная золотистая шея.
   Но Лаура молчала.
   Откуда-то Ринцо знал, что причина всего - не ревность и не тревога за брата. Случилось что-то ещё - что-то, куда ему нет доступа. Он впервые ощутил не только собственную уязвимость из-за силы чувства к Лауре, но и собственное бессилие помочь. Это оказалось в разы хуже.
   А присутствие леди Синны в их доме (надо признать, довольно двусмысленное в глазах виантских сановников) ещё сильнее распаляло этот пожар. Лаура и Челла заняли, хотя каждая по-своему, позицию молчаливого гордого протеста. Они вроде бы и смирились с тем, что под их крышей скрывается рыжая чужачка со слегка чопорными манерами и ошибками в кезоррианской грамматике, но даже не пытались делать вид, что это их не задевает. В итоге Ринцо уже несколько недель жил будто над раскалённой жаровней; вся привычная, спокойная, упорядоченная система его мира летела в бездну. Как если бы ураган прокатился по холмам и виноградникам Ариссимы, а толпы дикарей - по колоннам и фонтанам Вианты.
   В общем, заботы и поручения Совета были сейчас совершенно не к месту, а относившиеся к празднику Велго - вдвойне. На сегодняшнем заседании Ринцо ещё меньше, чем всегда, следил за ходом беседы.
   - Это последнее направление, - негромко, но веско проговорил чар Энчио. - Остальные улицы и переулки должны быть перекрыты, нам не нужна такая давка, как в последний раз... Эр Даола, это по Вашей части.
   Эр Даола занимал должность Правителя-Стража - почётную, одну из наследственных. Под его началом официально находились стражники и вообще все войска Вианты - немало людей, учитывая величину города. Впрочем, было это именно официально: Ринцо, как и остальные, знал, что большую часть солдат-керов давно прибрали к рукам Высокие Дома, наниматели-чары или молодые пронырливые хлыщи из Совета наподобие ира Пинто. Сам же эр Даола до сих пор пребывал в счастливом заблуждении по поводу своей власти.
   - Всё будет сделано по высшему разряду, - прогнусавил он, оттягивая длинный подбородок. - Лишней давки не будет.
   - Отлично. Ир Делио, как идёт дело с пиршеством?
   - Почти все фермеры и землевладельцы провинции оформили расписки, - льстиво заверил ир Делио, ответственный за хозяйство. - Образец расписки я представлял господам Советникам на прошлой неделе. Там указано точное количество продуктов для праздничных столов и денег, которые будут за них уплачены. Отказавшиеся будут привлечены к суду. Овощи, скот на убой, зерно, молоко и сыр...
   - Спасибо, мы поняли, - торопливо перебил чар Энчио, не очень тщательно скрывая раздражение. Удивился, наверное, что кто-то может быть ещё большим занудой, чем он сам. - Ну, с вином, я полагаю, сложностей нет... Даже моих виноградников, уж простите за нескромность, было бы достаточно для всего пира.
   - Я тоже подписал расписку, - услышал Ринцо свой голос - досадно тихий и тусклый. - Виноградники Ариссимы готовы участвовать.
   - О, неужели эр Алья проснулся? - съязвил ир Пинто, складывая домиком холёные белые ладони. - Я уж думал, Вы настолько погрузились в высокие материи, что наши заботы о здешних благах совсем перестали занимать Вас...
   Ринцо кисло посмотрел на него. Ир Пинто частенько шутил так, чтобы расшевелить его. И иногда он даже это ценил, но только не сегодня.
   - Эр Алья и так очень помог нам, - равнодушно заметил чар Энчио, не глядя на Ринцо. - Он написал прекрасную, дельную речь.
   Ринцо кашлянул, почувствовав, что похвала не заслуженна. В этом году ему действительно поручили сочинить речь Правителей для праздника. Кандидатуру, разумеется, предложил ир Пинто: ему вечно казалось, что Ринцо слишком мало делает для блага страны и слишком много времени проводит дома. Речь получилась вполне посредственной - а каким ещё мог получиться этот набор банальностей для простонародья?.. - но Совет единодушно возвёл Ринцо чуть ли не в поэты, а сентиментальный ир Эрдо и вовсе пустил слезу.
   Ринцо кивком поблагодарил и стал ждать, когда продолжится нудный, как тянучая карамель, разговор. В круглом зале было душно и темновато: дни стояли пасмурные. Слабый ветер не разгонял духоту - только нагнетал густой запах рододендронов из сада да гонял по столу сморщенные жёлтые лепестки. Кто-то из слуг приносил сюда букет нарциссов, останки которых теперь и шуршали по блестящей поверхности.
   Где-то там, за городскими стенами и дорогой между зелёных холмов, его ждёт Лаура. А может, и не ждёт - просто глядит в пустоту, думая неизвестно о чём. И тем временем умная (возможно, более умная, чем Лаура - а скорее, оправдывался перед собой Ринцо, более рассудочная) леди Синна, закрывшись в гостевой спальне, лелеет честолюбивые планы о политике и войне, в которых ничего не смыслит. По крайней мере, не больше самого Ринцо...
   Они мало беседовали в последнее время, но каждый раз Синна пыталась заигрывать с ним. Ринцо, трезво оценивавший и себя, и свой возраст, не обольщался на этот счёт: он не самая привлекательная мишень, так что девушка наверняка допускает это просто от безделья. Ну, или вообще неосознанно - как Лаура неосознанно играет смыслами в своих картинах.
   И всё-таки он не мог не признать, что присутствие леди Синны волнует его, сбивает с толку. Иногда Ринцо посещали бестактные, постыдные мысли о её связи с Линтьелем - мужской копией Лауры; если подумать, их с леди Синной в какой-то степени настигла общая участь... Ринцо гнал от себя такие выводы, равно как и неуместное молодечество, желание блеснуть остротой или ходить по дому, выпятив грудь. Синне было (что уж скрывать) куда приятнее рассказывать о делах в Совете, потому что её, в отличие от Лауры, они искренне занимали.
   "Это ничего не меняет", - сердито сказал себе Ринцо. Даже еле заметные колебания пьедестала Лауры он оценивал как предательство и кощунство. Она просто вне сравнения. Она, о боги, его жена!..
   Тут высокие двери приоткрылись с лёгким скрипом.
   - Здесь гонец из Лоберо, господа Советники, - баском доложил долговязый кер. - Говорит, срочное сообщение.
   - Часы приёма на сегодня закончились, - поморщился чар Энчио, отпивая лимонной воды. - Пусть подождёт до завтра. Прерывать заседание...
   - Но, чар Энчио, он говорит... - стражник запнулся. Его лёгкий, начищенный до блеска нагрудник приподнялся от вздоха. - Говорит, дело не может ждать. Сегодня утром Лоберо атаковала конница Шайальдэ. Вторглась в южные земли, сравняла с землёй несколько селений и доскакала до города... Простите, господа Советники, - непонятно за что извинился он.
   Ринцо отвернулся от него, пытаясь осмыслить сказанное. Несколько секунд длилось потрясённое молчание.
   - Просить сюда, - бросил чар Энчио. Он был спокоен, но крючковатый нос побелел. - Быстро!
   Смертельно перепуганный стражник поклонился и вышел. Через пару секунд в зал протиснулся человек в пыльной, местами обгорелой одежде - свободной блузе и льняных штанах вроде тех, что носят крестьяне. В его лице, однако, было что-то совсем не крестьянское.
   Человек тяжело дышал, а блуза намокла от пота и темнела пятнами, прилипнув к телу. Ему было, должно быть, не больше тридцати - худощавый мужчина с волевым подбородком и глубоко посаженными глазами тёплого орехового цвета. Ринцо не заметил в нём ровным счётом ничего необычного.
   Кроме маленького зеркальца на поясе... Волшебник.
   Жители Лоберо прислали гонцом мага. Значит, всё и вправду серьёзно.
   Как и все, Ринцо приготовился слушать. Он был не склонен доверять магам - особенно после поступка Линтьеля, - но сама мысль о нападении на Лоберо вызывала у него ужас и отвращение. Это был небольшой, тихий городок на южной окраине Кезорре, славившийся парочкой знаменитых менестрелей и отменными абрикосами. Даже не центр провинции, и почти без укреплений - только степные варвары и могли атаковать его, разумному человеку в голову не придёт придавать такому захолустью стратегическое значение...
   Из Лоберо родом была мать Ринцо.
   - Досточтимые Советники, у меня срочная новость... - не кланяясь, произнёс гонец. Он всё не мог отдышаться; не выдержав, щёлкнул пальцами, и чей-то бесхозный бокал с лимонной водой, оторвавшись от стола, скользнул по воздуху ему в руку. Многие из Советников отвели глаза, будто увидели что-то неприличное. - Сегодня утром... ещё до рассвета... орда степняков из Шайальдэ пересекла южную границу. Дозорных они убили, три сторожевых башни подожгли. Потом... ох, я прошу прощения... - маг в полтора жадных глотка осушил бокал; кто-то расторопно пододвинул ему кресло. - Они разделились надвое, поскакали на север и северо-восток вдоль Красной Реки. Поджигали все селения на пути, посевы, виноградники... Почти наверняка убиты крестьяне - сейчас я понятия не имею, сколько. Нигде до Лоберо они не встретили сопротивления и...
   - Город взят? - чар Энчио сжал подлокотники кресла и приподнялся. Ринцо видел в его глазах застарелую холодную ярость - примерно так он смотрел иногда на своего сына Ремье, студента-философа. - Скажите сразу.
   - Нет. Они подошли вплотную к стенам, а потом вдруг отступили... Не знаю, что остановило их... - маг прокашлялся. - Власти города только и успели, что выставить на стены лучников, те выпустили два или три залпа... В нашей Гильдии Магов всего двенадцать человек, все они вышли на стены. Я лично сотворил молнию и убил двух всадников... - лицо посланца потемнело. Ринцо только теперь заметил, какие хищно-острые у него зубы - почти как у Линтьеля. - У них превосходные лошади, вы бы видели... Ожидаемо для степняков, не так ли?.. В основном палевые и гнедые, молодые, как на подбор, быстрые как ветер... - что-то нервно дрогнуло и сломалось в лице человека, в орехового-карих глазах. Он визгливо засмеялся, и смеялся ещё долго, повалившись в кресло, а потом закрыл руками лицо.
   Ир Пинто, кусая тонкие губы, поднёс магу ещё воды. Ринцо показалось, что он напуган сильнее остальных.
   - Всё в порядке. Вы сделали всё, что могли, - мягко заверил он. - Совет гордится Вами и всей Гильдией Лоберо... Есть ли жертвы в городе?
   Маг тряхнул головой, стараясь взять себя в руки. Но приступы смеха периодически одолевали его ещё несколько минут.
   - Нет. Говорю же - они не вошли в город, хотя могли бы. Их было много, так много... Я в жизни не видел такой большой армии без единого пехотинца.
   - Армии?.. - ир Пинто пытливо прищурился. Ринцо некстати вспомнилось, как за день до этого он по-лисьи вкрадчиво расспрашивал о леди Синне. - Вы хотели сказать - "отряда".
   - Я хотел сказать именно это. Это была целая армия, огромное войско... - волшебник на миг зажмурился, припоминая картину; Ринцо мог только посочувствовать ему. - Две половины, как донесли наши люди, соединились на подступах к городу, в предместьях. Там, где государственные земли граничат с владениями чара Роналы... И у стен выстроилось никак не меньше пяти-шести тысяч.
   - Скольки?! - забывшись, восклинул эр Даола. - Ну, господин, знаете ли... Мы понимаем Ваши чувства, но настолько преувеличивать... Как Ваше имя, кстати?
   - Авьель. Обычно меня зовут Заклинатель Авьель, - маг улыбнулся с нотками надменности - его явно покоробил этот тон. - И я редко преувеличиваю, господин Советник. Не считал, разумеется, но их столько и было. Всё случилось так скоро, что никто не назовёт Вам число точнее... Ещё до полудня они повернули обратно в степь, а я сразу выехал в Вианту. Пока добирался, загнал двух лошадей, опоённых зельем скорости... - он с горечью провёл рукой по лицу. Ринцо не совсем понял, подчёркивает маг свои заслуги или искренне пытается донести до них тяжесть положения. - Будь в наших силах сделать что-то ещё, мы бы сделали. Никто не ждал этой взбесившейся толпы. Они гикали, визжали, трясли саблями... В этот раз, кстати, были и мечи, и сабли, и, кажется, пики. И факелы - много огня. Что-то невероятное. Словно... - он нахмурился, подбирая выражения. - Словно мы смертельно оскорбили их чем-то, и они пришли мстить. Да, точно, именно так это выглядело.
   - Мы ценим Вашу доблесть, господин Авьель, - вновь заворковал ир Пинто; на его лоснящихся белых щеках заиграли ямочки. - Но и Вы нас поймите... Воины Шайальдэ никогда не собирались в такие большие и организованные группы - по крайней мере, на памяти присутствующих... Верно ведь, господа?
   - О чём говорить. Для них и сотня - уже масштабный набег, - презрительно хмыкнул эр Даола. - А пять-шесть тысяч... Мой дед безумно любил байки о степняках, но и он бы вряд ли поверил.
   Кто-то нерешительно фыркнул от смеха, но в одиночестве. Шутка, как обычно бывало у эра Даолы, вышла неудачной.
   - Как они выглядели? - спросил чар Энчио, барабаня пальцами по столу. Ринцо узнал ритм старой боевой песни. - Было что-нибудь необычное?
   - Не сказал бы. Как всегда - бритые головы, эти нелепые штаны, почти все всадники без доспехов... Разве что... - тут Авьель снова замялся. Встал с кресла и пружинистым шагом отошёл от ира Пинто - на его месте Ринцо сделал бы то же самое. - Не знаю, насколько это заинтересует господ Советников... Есть чисто магический нюанс.
   - Моя дочь сейчас учится в Долине Отражений, - грустно пискнул щуплый чар Леро. Его ссоры с дочерью давно приобрели славу, сравнимую только с перипетиями чара Энчио и бедолаги Ремье. - Да и вообще - родные многих из нас связаны с магией... Так что скрывать тут нечего, говорите смело.
   - Их сопровождало колдовство, - мрачно сообщил Авьель. - Плотное магическое поле - надёжная защита. Как бы объяснить... - он пошевелил пальцами. - Вроде сети или облака, наброшенного поверх. Скорее всего, поэтому половина стрел не причинила им вреда. Не знаю, какой результат был бы от схватки врукопашную. Наверное, не лучше... И ещё с ними были иллюзии... - тут Авьель снова разволновался. Ринцо предположил, что это он и хотел сообщить с самого начала - это и считал самым важным, а вовсе не количество всадников или породистость их коней. - Очень искусно сделанные. У городских стен они, по-моему, были бы бесполезны - даже в таком маленьком месте, как Лоберо. А вот многих поселян, думаю, напугали до остановки сердца... Хорошо, если не в прямом смысле.
   - Что изображали иллюзии? - спросил чар Энчио. - Ещё людей? Осадные машины?
   Авьель вздохнул.
   - Волков и лис, господин Советник.
   - О боги, это уже похоже на бред!.. - взорвался эр Даола. Он уже с минуту сосредоточенно накручивал на палец свою козлиную бородку. - Волки и лисы?! Чего же здесь бояться?.. И потом, откуда у Шайальдэ магия? Кто-нибудь вообще слышал о волшебниках из Шайальдэ - кроме знахарок, что гадают на молочных пенках?!
   - Этих волков и лис сотворили явно не знахарки! - слегка покраснев, возвысил голос Авьель. - Такое мог сделать только умелый маг. И вы не дали мне закончить... И волки, и лисы на моих глазах несколько раз принимали человеческий облик. Потом превращались обратно и исчезали, таяли... Иллюзии вообще не держатся долго, так что в этом как раз ничего удивительного. Но сам объект, так сказать... Это были оборотни, уважаемый Совет. В хрониках их ещё называют Двуликими. Существа, которые покинули Обетованное много веков назад - примерно в одно время с драконами...
   Эр Даола утробно застонал. Ир Пинто ловил каждое слово мага - казалось, скоро кончики ушей зашевелятся. Чар Энчио ненадолго прервал свои воинственные постукивания.
   Ринцо сидел, чувствуя подкатывающую к горлу дурноту и усталость. Морское чудище в бою при Хаэдране, слухи о черномагической эпидемии в Дорелии, а теперь ещё и это... Подонки из Дома Агерлан прекрасно выбрали время, чтобы подбросить Лауре соколиное перо.
   - Это может означать только одно, - ир Пинто с преувеличенной скорбью развёл руками. Обращался он будто бы ко всем, но смотрел, по старой схеме, на чара Энчио. - Шайальдэ в союзе с северной колдуньей Хелт... Это её рука, её помощь. Может быть, её маги. Не повод ли это пересмотреть ещё раз вопрос о союзе с Дорелией?..
   - Никакого вопроса уже нет, ир Пинто, - сухо перебил чар Энчио. - И пересматривать нечего. Он давно решён: Дорелия получит нашу помощь, как только попросит о ней... Рано делать такие выводы. Мы не можем приписывать королеве Хелт всё тёмное колдовство в Обетованном.
   - Но, если этот союз будет угрожать нашей безопасности...
   - Пусть пока это останется в строгой тайне, - чар Энчио поднялся. Рыжеватые закатные лучи сияли ему в спину, и Ринцо видел только тёмный сутулый силуэт. - Я призываю всех молчать о набеге на Лоберо, даже в домашнем кругу. Никаких упоминаний, никаких намёков... В ближайшие две ночи мы вышлем солдат на юг - керов, рыцарей и лучников. Я лично подберу людей из столицы, которые будут следить за событиями... Вы, Авьель, сможете попросить с собой кого угодно из магов Вианты, включая мастеров Высоких Домов, - волшебник впервые поклонился с неподдельной признательностью. - Можете, впрочем, и отдохнуть несколько дней в столице... Несмотря на трагедию в Лоберо, праздник Мудрейшей состоится, как и было запланировано. И мы, как собирались, объявим на нём о дальнейшем пути Кезорре в войне. До тех пор - ни слова, ни звука. Совет всё принял к сведенью?..
   Совет к сведенью принял.
   Ринцо в тот вечер покинул Дворец, сам не свой от страха и - почему-то - стыда. Видения окровавленных соколиных перьев мешались у него в голове с мерцающими, тающими в жарком воздухе оборотнями.

***

   Получив аккуратный зелёный конверт с золотой окантовкой, Синна впервые после Хаэдрана по-настоящему разволновалась. Это было похоже на пробуждение от долгого кошмара, холодного и жестокого: радостная дрожь пробрала тело, горло сжало спазмом, и Синна, натянуто улыбнувшись удивлённой Челле, убежала куда глаза глядят. На бегу она гладила аккуратные угловатые буквы отцовского почерка - и наконец-то чувствовала, что жива. Чёрная дыра в груди или животе, оставленная Линтьелем, если не зажила совсем, то начала зарастать.
   Синна сначала шла, а потом бежала по широкой сельской дороге - давно она не позволяла себе такого ребячества. Вуаль, наброшенная на голову по кезоррианским обычаям, надувалась от бега и билась следом за ней, будто парус. Ей хотелось именно бежать, и как можно дальше, чтобы не читать письмо лорда Заэру в одном доме с Лаурой. Пусть по-прежнему сидит в своей мастерской и свирепеет на Синну, как на главного врага, если ей так угодно.
   Если здесь кто-нибудь и может разделить её радость, то только Ринцо - то есть эр Алья, конечно же... Но он ещё не приехал с заседания Совета, и даже его "лепесток" не пылит вдали.
   Вечерело, и неспешно отступала дневная жара. Синна замедлила бег, вдыхая травяной запах от холмов, тянувшихся вдоль дороги. Совсем рядом, за ними, кудрявились виноградники рода Алья; за одним из серых крутобоких валунов, отмечавших земельные границы, Синна рассмотрела и верхушки шпалер из красного дерева, увитых зелёными усиками. Потом там же мелькнула соломенная шляпа крестьянина, послышался говор и смех. Кезоррианский черни так отличался от речи Лауры, Линтьеля и Ринцо, что походил на другой язык, в котором Синна ни слова не понимала. Она отдышалась и перестала бежать, чтобы не стать объектом этого смеха.
   Раньше она не замечала, как здесь красиво.
   Синна сломала печать с дорелийским львом только в оливковой роще; она ни разу не заходила в одиночку так далеко. Узловатые серебристые стволы стояли внушительным кругом - наверное, когда-то созерцательные предки Ринцо именно под ними коротали вечера, погружаясь в размышления или перебирая струны лиры. А ещё раньше, за много веков до того, здесь, быть может, приносили жертвы богам или духам, имена которых давно позабылись...
   Синна вчитывалась в строки родного языка, привалившись спиной к одной из олив. Поэтичное настроение её саму изумляло, и смысл слов прояснялся лишь постепенно. Ответ был настоящим, тяжесть листков лежала в её руках, исходя запахом отцовских чернил - этого впервые хватало для счастья. С новой силой её потянуло домой.
   Лорд Заэру остался верен своей сдержанности. Все его письма из Энтора и поездок по делам, даже маленькие домашние записки на каких-нибудь клочках обычно бывали суховатыми и официальными. Синна плохо помнила мать, и в детстве её иногда посещало глупое желание - чтобы отец лишний раз погладил её по голове или поцеловал на ночь. Однако от него куда проще было дождаться кружевных платьев, дорогих игрушек и наставлений...
   "Я очень ждал известий о тебе и был рад, когда получил их. Однако я не скрываю, что рассержен и разочарован, - писал лорд Заэру. - Ты заставила меня волноваться и потратить много сил на поиски. Я не думал, что моя дочь способна на такое безрассудное и, главное, бессмысленное дело в то время, когда меня особенно тревожит её безопасность. Ты просишь о прощении, Синна, но простить тебя я пока не могу. Думаю, ты и сама понимаешь это..."
   - Я понимаю, - прошептала Синна, наклоняя лист так, чтобы тень от оливковых веток не прятала буквы. - Иначе и не поверила бы, что ты писал это сам, отец.
   Дальше шло уже известное, но оттого не менее зловещее, изложенное в бесстрастно перечисляемых фактах: новая болезнь, принесённая в Энтор чёрными колдовскими тварями и унёсшая почти четверть населения столицы; павший Ти'арг под властью Хелт; союзы Дорелии с Феорном и Минши, вошедшие в королевство с подмогой феорнские войска... Синна покачала головой: для неё за скупыми фразами открывались и нервное подёргивание отцовских век, и его бессонные ночи, и вспышки раздражения наедине с собой... И, конечно, бесчисленные налаженные связи, уловки, дипломатические намёки и умолчания - лорд Заэру не любил этим заниматься, но именно этим, будто по чьей-то злой шутке, занимался всю жизнь. Отец всё это время готовился к катастрофе - в общем-то в одиночестве, как всегда. Тащил груз, неподъёмный для одного человека.
   Синна запрокинула голову, чтобы глаза перестало позорно щипать. О этот старый, брюзгливый зануда в своём вороньи-чёрном плаще - в том, что делает его ещё худее... Этот великий человек, которым она так гордится.
   Бегло лорд Заэру упомянул Отражений - по мнению Синны, как раз самое важное... Значит, ещё не уверен в их ответе и боится говорить заранее; в этом смысле отец, обычно здравомыслящий, всегда был немножко суеверным.
   Ближе к концу письма (чернила там имели другой оттенок; "Писал несколько дней", - удовлетворённо отметила Синна) лорд рассказал о первом ударе Хелт по Дорелии и о том, как он был отбит. Жестокая, почти телесно ощутимая радость снизошла на Синну, и эти строки она перечитала несколько раз. Ей было жаль, что не описаны все битвы, в каждой из семи приграничных крепостей, - как в тех песнях, где менестрели не избегают кровавых подробностей.
   Ей хотелось прочесть о боли и смерти каждого из воинов Альсунга. И о том, что испытывала Хелт, когда узнала об этом.
   Был ли Линтьель с ней рядом в этот момент?..
   Нет, не станет она думать о Линтьеле. Над письмом от отца это даже как-то кощунственно.
   Синна повернулась набок, прижавшись щекой к шершавой коре. Корни приподнимали землю вокруг неё, образуя что-то вроде постели. Солнце опускалось за холмы, олива тихо шелестела - прохладный покой укутывал, будто одеяло.
   "Особенно нам повезло у Зантиэ, - писал лорд. - Спаслось, как мне докладывали, не больше дюжины альсунгцев. Эдмон аи Рилс (ты, наверное, помнишь его - славный рыцарь) возглавил оборону. Он решил заманить альсунгцев в бор и поджечь его, а оставшихся добить. Говорят, отлично сражались лучники - в Зантиэ луки старой работы, наподобие того, что хранится в нашей оружейной в Заэру.
   И всё-таки, моя леди-дочь, это лишь отсрочка. Я не знаю, сколько у нас получится оберегать границы. Нужно трезво смотреть на вещи: силы Хелт всё прибывают, и к весне она, вероятнее всего, прорвётся куда захочет. К тому же у меня нет никакой уверенности в том, что Минши сдержит свои обещания.
   Поэтому я прошу тебя оставаться пока в Кезорре. Мне нелегко принимать такое решение, но возвращаться сюда для знатной девушки было бы безумным риском. Никогда я не перепоручал тебя кому-то ещё, но сейчас вынужден: и на суше, и в море сейчас небезопасно. Я знаю многих в Совете Правителей как достойных людей, а также надеюсь на честь и благородство эра Альи. Если что-то пойдёт не так, Синна, ступай к чару Энчио: на него можно положиться всегда, даже когда рушится мир..."
   Синна улыбнулась. Слишком возвышенно сказано для отца... Не иначе как решил блеснуть придворным красноречием, над которым вообще-то чаще язвил. Это хорошо - значит, он не совсем в отчаянии.
   Она и не сомневалась, что отец не попросит её вернуться. Что ж, и к лучшему: рядом с Советом она принесёт больше пользы. Совсем скоро, наверное, Кезорре выдвинется на помощь Дорелии, и вот тогда...
   Синна верила в это всем сердцем. Для неё Совет воплощался в Ринцо, а человека надёжнее Ринцо трудно себе представить... Хоть в этом полноватом, медлительном сибарите-землевладельце и нет ничего от рыцаря, менестреля или волшебника.
   Она вздохнула и улеглась поудобнее, подтянув колени к груди. Последние два пункта (менестрели и волшебники), как показывает опыт, иногда обнажают неприглядную изнанку...
   Так, нет-нет. Никаких "изнанок".
   Синна продолжила чтение - уже темнело, и оставалось совсем чуть-чуть. На последних строках томящая дремота сошла с неё. Синна даже приподнялась на локте и поднесла бумагу к лицу - убедиться, что не ошиблась...
   "Также мне нужно знать, встретилась ли ты с Ривэном. Это мой новый человек, как ты помнишь, - один из тех, кто искал тебя в Ти'арге. Его судьба важна для меня, леди-дочь. Такую правду не раскрывают в письмах, но написать мне всё же проще, чем рассказывать. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять и не осуждать понапрасну человека, который когда-то совершил ошибку. В первую очередь - потому что уже совершила собственную..."
   Дальше в нескольких строках следовали сжатые пояснения.
   - Дядя Ринальд?! - громко прошептала Синна. - Незаконный сын дяди Ринальда?..
   И задумалась, прижав к губам костяшки пальцев.
   Она помнила дядю Ринальда - он погиб в битве, сражаясь за Ти'арг в армии короля Тоальва, когда ей было двенадцать. Высокий, ещё выше отца, щеголеватый и шумный, вечно немного пьяный от яблочного сидра. В Заэру он заезжал нечасто, почти всегда был в походах или бился на турнирах при дворе. О его рыцарской славе ходили восторженные легенды. Издали в коридорах замка был слышен его раскатистый смех и железный грохот доспехов. Дядя Ринальд виртуозно владел мечом, и Синна по-детски восхищалась им, не очень представляя тогда, чем это чревато в настоящих боях.
   Они с отцом временами в шутку спорили: дядя Ринальд заочно ругал леди Арити за то, что она не подарила Дагалу сына. А отец отвечал, что его рыжая дочка стоит десяти сыновей...
   Дядя Ринальд никогда не был женат. Его вообще невозможно было представить женатым - обросшим хозяйством, детьми, чинно беседующим с супругой за ужином... Всё равно что загнать волка в собачью будку.
   И - незаконный сын?.. Сын от "женщины, имя которой я по разным соображениям пока тебе не открою"?
   Почему отец допустил, чтобы его племянник вырос сиротой? А к тому же (если верить Линтьелю) неотёсанным вором?
   Ривэн... Синна помнила, какими глазами смотрел на неё этот мальчишка. Такими же, как многие другие. Ей мимоходом льстило это, но не более того. Тогда она была слишком занята Линтьелем, чтобы замечать его лохматые вихры, кривые брови и нелепые корявости в речи.
   О боги, да у него же подростковые прыщи ещё не сошли!.. Синна скорчила презрительную гримаску.
   И всё же - её двоюродный брат? С той же древней кровью в жилах?..
   Почему-то это взволновало её сильнее новостей о войне.
   Сонливость ушла, точно и не пыталась просочиться в неё. Синна встала и отряхнула платье.
   Когда она вернулась, сумерки уже отяжелели, чтобы сорваться в ночь. Всю дорогу Синну жалили новые, странные мысли о Ривэне.
   Но с ними надолго пришлось распрощаться, потому что в гостиной её ждал бледный, испуганный Ринцо. Ждал, чтобы рассказать о нападении Шайальдэ на Кезорре - нападении по приказу Хелт.
  
   ГЛАВА XX
   Дорелия, Энтор
  
   Вилтор тяжело выдохнул и схватился за бок - в нём снова возникло надоедливое колотьё. Он ещё не до конца оправился от Чёрной Немочи и каждый раз стыдился, когда слабость напоминала о себе, лишая уверенности его большое, крепкое тело. А сейчас боль была особенно не к месту: согнувшись, Вилтор не заметил быстрого рывка противника, и затуплённое лезвие тренировочного меча плашмя ударило его по предплечью.
   - Вот ты и лишился руки, - весело сообщил Гоннат аи Кетис и откинул забрало рыцарского шлема. Он улыбался - зубы синевато белели на смуглом обветренном лице. - Внимательнее надо.
   - Да куда уж внимательнее, - буркнул Вилтор, потирая ушибленное место. Наверняка очередной синяк... - Давай-ка, я ещё раз попробую.
   Гоннат хмыкнул с сомнением, но тут же встал в позицию - расставил и согнул ноги, покрепче перехватил двуручник. Вилтор заметил, что снег на площадке для тренировок вокруг них уже утоптан до состояния плотного ковра, хотя крупные хлопья продолжали кружиться и медленно пополнять сугробы. А может, не "плотного ковра", а крутого теста на пирог с курицей или сметанного крема для глазури...
   Вилтор сглотнул слюну. И когда он уже отучится от дурацкой привычки всё сравнивать со стряпнёй? Ведь явно нескоро заработает отцовская пекарня, а мать сама подойдёт к муке... Ему порой казалось, что маленький призрак Доры не позволяет им сделать это ещё больше, чем подготовка к войне.
   Гоннат атаковал первым - простым рубящим ударом справа, который Вилтор отбил. Потом последовала серия знакомых приёмов: удар слева, потом опять справа, попытка уколоть в выпаде, ловко прокрученная двойная петля, обманный рывок вправо и удар слева... Гоннат повторялся: всё это Вилтор уже изучил. Удары следовали с невероятной скоростью (или, по крайней мере, так это ощущал запыхавшийся Вилтор), лезвие серебристо мелькало и посвистывало в морозном воздухе. С ликованием Вилтор понял, что рыцарь уже не жалеет его, не делает скидок на его ученичество...
   Ещё бы, он и похудеть умудрился за эти недели - так старался, мучаясь то с копьём, то с коротким мечом, то с двуручником... С верховой ездой, правда, совсем не задалось: один раз увидев, как Вилтор держится в седле, лорд Заэру долго смеялся, а потом решил оставить его в пехоте.
   Однако, как только Вилтора посетила радостная мысль, Гоннат вдруг резко отбежал в сторону (трудно было ждать от него такой прыти - в полных-то доспехах) и очутился за плечом подопечного. Тот и развернуться не успел: лезвие прижалось к шее алчной змеёй; даже сквозь ворот рубахи Вилтор почувствовал его обжигающий холод. Он разъярённо зарычал и, отодвинувшись, прижал меч Гонната сверху, клоня его к земле. Но рыцарь был отнюдь не слабее - он легко перевернул клинок, и после громкого стального звона воцарилась тишина. Они стояли, скрестив мечи, вдавливая металл в металл, будто надеясь сломать его. С полминуты Вилтор напряжённо стискивал челюсти и упирался ногами в снег, но не выдержал, фыркнул и сдался.
   Теперь заныли ладони - даже сквозь перчатки, наверное, натёр новые мозоли. Его приводила в отчаяние эта большая, неудобная рукоять с гранёным шишаком - и ведь нет надежды поменять, потому что все учебные мечи во дворце одинаковые...
   Нелегко всё же это - быть воином.
   - Это нечестно! - сказал Вилтор, отдышавшись. Но рыцарь снова смеялся, поглядывая на него с высоты солидного роста.
   - Нечестно? А ты думал, в рукопашном бою враг будет тихо стоять, как овца на пастбище?
   - Там у него может и не быть столько места в округе, чтобы бегать во время схватки, - огрызнулся Вилтор, вкладывая меч в ножны за спиной. Он был раздражён и смущён собственной неповоротливостью - как, впрочем, и всегда под конец тренировок.
   Его пытки проходили во внутреннем дворе одной из городских башен - точнее, сразу двух, смыкавшихся сверху зубчатым переходом. Внутри башенок (Гоннат называл их почему-то именно так, с родственной ласковостью) разместились склады оружия, а под крышами - бойницы. Всё свободное пространство между стенами Энтора и сразу за ними лорд Заэру отдал под ристалища для новичков. Довольны этим были далеко не все: потесниться пришлось, например, мелким торговцам, которые за годы мирной жизни приноровились сбывать здесь свой товар, а ещё нищим, чьи самодельные каморки и укрытия давно облепили укрепления, - так предприимчивые пчёлы обживают улей. Вилтор никогда раньше не думал, что в Энторе столько бездомных: из них при желании можно было составить вторую армию...
   Лорд Заэру вообще все силы бросил на укрепления, сбор и подготовку войска - так спешно, будто враг был уже у ворот. Вилтор втайне думал, что это не совсем справедливо: город не успел оправиться от Чёрной Немочи, а с тех пор, как из кладовых и лавок стали исчезать "недокрысы", прошло не больше пары недель. Кое-где в Энторе и предместьях болезнь выкосила целые улицы; по слухам, Немочь перекинулась на соседние деревни и фермы. По-прежнему то тут, то там сумрачно полыхали погребальные костры, но их треск уже заглушался ржанием лошадей, звоном мечей и доспехов.
   В эти дни в Энтор съезжались все - рыцари и лорды со своими воинами, рекруты из крестьян, отряды наёмников и добровольцев, ищущих славы (на словах) и денег (на деле). Пришло и подкрепление из Феорна; увидев жёлтые знамёна с лаской и услышав забавную чужую речь, лишь отдалённо напоминавшую дорелийскую, Вилтор впервые после ухода Доры по-настоящему обрадовался. Город в тот день вообще веселился, как мог: специально ради долгожданных союзников открылись на пару дней некоторые таверны и лавки; знатные дамы разбрасывали на пути феорнских всадников ленточки и засушенные (всё же зима) цветы. Феорн привёл довольно большое войско, а потом добрели и ещё шесть-семь сотен - их задержали снежные завалы.
   Армия была громоздкой и медлительной, совсем как Вилтор; её сопровождал, разумеется, и обоз с провиантом, но лорд Заэру не обольщался на этот счёт - надолго его не хватит. Всю эту толпу следовало разместить и прокормить до тех пор, пока в ней не возникнет необходимость, - так что у лорда и других королевских советников вместе с чувством триумфа появились и новые поводы для головной боли.
   Но и жители Дорелии требовали не меньших затрат. Королевские казначеи и дворецкие, главы ремесленных цехов и гильдий, лавочники сбивались с ног, пытаясь достойно содержать наводнивших Энтор солдат. Кузнецы не отрывались от наковален и только лбы отирали, с тоской вспоминая легенды о гномах: вот уж не помешали бы сейчас, видит огненный Шейиз, их чудесные молоты... (Старики, впрочем, поговаривают, что бородатые кузнецы до сих пор живут себе под Старыми горами, только вот с людьми не водятся). Непритязательное простонародье из пехоты, лучники, оруженосцы - это ещё полбеды, но вот рыцари (что местные, что феорнские) - сущее наказание. Одному подковать лошадь, другому исправить повреждённый нагрудник, третьему срочно понадобился запасной меч, да непременно с львиной головой на рукояти... И зачем, казалось бы, в бою эта голова?.. Как и дубовые листья или странные орнаменты на щитах и шлемах - многим рыцарям было уже мало родовых гербов. Такие жалобы Вилтор постоянно слышал от кузнецов, когда, измученный до тюфячного состояния, брёл домой с тренировок.
   Обучал его рыцарь, под руководство которому досталось три десятка безусых новобранцев. Среди них Вилтор был одним из самых взрослых и благополучных. Преобладали крестьяне, но затесалась парочка знакомых горожан (сыновья торговцев) и даже один бродяга - огненно-рыжий, как леди Синна, и болтливый, как Ривэн. Гоннат и сам, впрочем, был из простых: рыцарский титул достался ему не по рождению, а за многолетнюю достойную службу оруженосцем. Так что особых трудностей не возникало: он гонял подопечных с утра до ночи, как умел и как когда-то гоняли его самого. Однако ему можно было только посочувствовать. Вилтора иногда удивляло терпение и добродушие Гонната - как только проходило головокружение от собственной воображаемой доблести... На его месте он бы, должно быть, сто раз уже отправил себя в вонючую пасть земляной Дарекры.
   То была, конечно, не королевская гвардия и даже не какой-нибудь элитный отряд из придворной молодёжи (куда, к слову, пролезла большая часть Когтей). Но Вилтор с этим смирился; больше того - со временем ему стало даже нравиться. На зимнем морозе он бегал и отжимался, до онемения рук махал мечом и рубил чучела, набитые соломой. О сидре и эле думать не приходилось: во-первых, их продавали всё реже, а во-вторых - сил после такого хватало только на сон.
   Мать плакала по ночам, наблюдая, как уменьшаются щёки Вилтора. Господин аи Мейго сиял от гордости: его сын стал настоящим мужчиной и исполнял воинский долг. Сам Вилтор и представлять не пытался, что будет, когда он столкнётся с настоящими альсунгцами вместо Гонната или чучел. После Чёрной Немочи, в лихорадке которой он полетал под кучей чужих небес (точно попал внутрь песен Линтьеля), Вилтор решил не задумываться о далёком будущем. Он жив, он готов мстить Альсунгу за Дору и тёмное колдовство. А всё остальное не так уж важно.
   Новость о подвиге защитников Шишечки-Зантиэ и ещё шести северо-восточных крепостей Вилтор воспринял достаточно спокойно: а разве могло быть иначе, если лорд Дагал лично приглядывал за этим?.. Истерическое торжество, охватившее двор после этой отбитой атаки (говорят, король поймал старика лорда в коридоре и прилюдно расцеловал его в обе щеки), было Вилтору непонятно. Мать в тот вечер, помнится, своими руками затопила печь и подала к столу витой крендель - тот, что всегда нравился Доре... У отца опять увлажнились глаза. Вилтор тогда не выдержал и ушёл к себе в комнату.
   ...Они с Гоннатом сделали ещё пару кругов по площадке - рыцарь теперь учил его двигаться поживее. Вилтор не раз похвалил себя за то, что не надел сегодня шлем: госпожа эи Мейго в таком случае получила бы к ужину задохнувшийся полутруп вместо сына. Поспевать за увёртками Гонната с увесистым двуручником было не так-то просто. Вилтор вообще предпочёл бы короткий меч и щит в другой руке, но рыцарь не искал лёгких путей. "Тебе нужно развивать мышцы, - говорил он, хлопая себя по предплечьям. - А то столько силы зря пропадает..." Под железными латами Гонната пряталась куртка из толстой кожи, так что звук получался гулкий и внушительный.
   - Как ты вообще... это делаешь... с такой грудой на себе? - выдавил Вилтор, пропустив очередной рубящий удар. Окажись он в настоящем бою без доспехов или даже в простой кольчуге, такой вполне мог бы развалить его напополам, как торт из двух коржей... Нет, о таких вещах лучше не задумываться.
   - Выносливость, Вилтор, выносливость, - с явным удовольствием крякнул Гоннат, не прекращая равномерные взмахи мечом. Он откинул забрало, и теперь Вилтор видел прядки тёмных волос - сальных и намокших от пота. - Иногда она важнее силы... Но не важнее скорости.
   - Так твой бывший лорд говорил? - спросил Вилтор, надеясь его отвлечь. Ничего не получилось: Гоннат непринуждённо отразил его попытку укола снизу. И коротко хохотнул.
   - Так все говорят... Ладно, - он неожиданно остановился, вздохнул и опустил меч. - Думаю, достаточно на сегодня.
   Вилтор растерянно посмотрел на солнце, которое виднелось за башней западнее. Оно, конечно, уже клонилось к закату, а сугробы сверкали всё меньше, но всё же для Гонната такое милосердие было необычно.
   - Так рано? Ещё даже темнеть не начало...
   - По-моему, толку от тебя уже не будет, - Гоннат вложил меч в ножны (ножны у него были собственные - из чёрной кожи, с позолоченными бляшками-листочками; Вилтор поглядывал на них с тайной завистью) и, в два длинных шага преодолев расстояние между ними, похлопал подопечного по плечу. - Ступай отдыхать.
   Вилтор, ещё не веря своему счастью, решил не спорить. Оголодавший желудок уже и так выражал протест, а мысли отказывались сосредоточиться.
   Вместе они вошли в одну из башенок и по витой лестнице поднялись в оружейный склад, чтобы Вилтор оставил тренировочный меч и доспехи. Разговаривать ему в кои-то веки не хотелось - он устал и задумался. Зато Гоннат рад был трещать без умолку.
   - Уже не так морозно, заметил? Скоро весна, - сказал он, жмуря хитрые светлые глаза. - Попроще нам будет...
   Вилтор неопределённо пожал плечами. Он вспоминал Дору, Чёрную Немочь, Ривэна, который будто канул в родную Синь, знаменитый источник в своём Дьерне, - и как-то в это не верил.
   - Лорд Заэру думает, что весной Хелт как раз и прорвёт границу.
   - Ну вот ещё, - рыцарь отмахнулся, стягивая латную перчатку. - После того раза она надолго примолкла. Говорят, три четверти всех посланных людей потеряла... И поделом - за колдовство и Ти'арг. Молнию Шейиза ей в голову, этой наглой...
   И Гоннат припечатал Хелт таким крепким ругательством, что даже у Вилтора ёкнуло под ложечкой. Оно, конечно, правильно, но королева есть королева...
   - А ты был в Ти'арге? - спросил он, чтобы перевести тему. Гоннат, перешагивая через три ступеньки, уже приналёг плечом на ободранную деревянную дверь.
   - Был однажды... В Меертоне, это рядом с Академией. Мой лорд ездил туда на турнир. Опозорился, надо сказать, ужасно... А что?
   - Ничего... - Вилтор вошёл за ним следом. - Один мой друг уехал туда в начале вторжения. И...
   - И благодари всех богов, если он не погиб, - помрачнев, отозвался Гоннат. - Меня там не было, но могу себе представить, что творили альсунгцы... Ти'арг был прекрасным местом - само собой, не как Дорелия, - протараторил он - будто Вилтор мог за это обвинить его в государственной измене. - Но всё-таки. Все эти леса, просто кучи лесов, и горы на севере, озёра в горах, и городишки... Прохладно, правда, а ещё в каждой таверне и постоялом дворе полно этих... Ну, учёных, жрецов и... Вот надо же, - по-мальчишески смущённо улыбаясь, Гоннат смотрел, как Вилтор с пыхтением стаскивает облегчённый доспех. - Слово забыл...
   - Полагаю, Вы имеете в виду философов или магов, - подчёркнуто вежливо, но с насмешкой протянул из угла гнусавый голос. Вилтор вздрогнул, а Гоннат схватился за меч. - Осторожно, господин рыцарь. Врагов здесь нет, рубить некого.
   За держателем для мечей, возле груды одинаковых, безгербовых круглых щитов, сидел незнакомый человек. Тень плащом укрывала его, и от входа он был почти незаметен. Сначала он показался Вилтору стариком, но, приглядевшись, он понял, что человек довольно молод - вот только изжелта-бледное лицо и бесцветные жидкие волосы, еле прикрывавшие голый череп, его не красили. Острым подбородком и профилем он неуловимо напомнил Вилтору крысу - самую обычную, не чёрную магическую тварь. Это только усилило отторжение. Вилтор вообще считал, что до конца жизни теперь не сможет смотреть на крыс.
   - А Вы что тут делаете? - поинтересовался Гоннат - слишком сухо, так он никогда ни с кем не разговаривал. - Кажется, магов не приглашали в башни. Это место для простых смертных.
   - Магов?.. - пробормотал Вилтор. И только сейчас увидел особый, нездешний оттенок серо-стальных глаз бледного человека. Отражение.
   Разве сейчас, в войну, в Энторе остались Отражения?..
   - Мы крайне редко приходим без приглашения, господин рыцарь, - равнодушно прошелестел человек, поднимаясь с опрокинутого ящика. На нём был широкий поношенный балахон - как и положено... Чтобы не так явно пялиться, Вилтор притворился, что не может справиться с ремнями наручей. - Я здесь по личной просьбе его величества Абиальда.
   - Я тоже, если вдруг это важно, - из тени за длинными полками, на которых лежали шлемы, выступила женщина. Её голос был совсем другим - вкрадчивым и воркующим, точно у почтовой голубки. - Меня господин рыцарь тоже хотел бы выгнать?..
   Гоннат не нашёлся с ответом. Вилтор оторвался от ремешка - хоть одним глазком взглянуть на неё - и понял, почему не нашёлся...
   Даже воздушное виноградное пирожное по кезоррианскому рецепту, которое отец Вилтора раз в жизни поднёс к королевскому столу, не было столь прекрасно.
   Да что там - сама леди Синна по сравнению с этой женщиной казалась незрелым подростком, миловидным, но не более того.
   Ослеплённый, Вилтор некоторое время стоял молча. Он всегда считал Отражений не особенно красивыми. Они частенько появлялись в столице - сутулые, бледные, вроде вот этого заморыша, - чтобы набрать себе учеников или подкупить каких-нибудь редких трав, а потом поскорее скрыться. Попадались среди них и женщины, но все они казались чужими и холодными, пугали одинаковыми серебристыми глазами... А у этой даже в глазах Вилтору померещились весёлые искорки. По-кошачьи округлое лицо чем-то напомнило ему о матери - хотя её, конечно, смешно было сравнивать с незнакомкой... Заметив его ступор, женщина мелодично засмеялась и заправила за ухо пушистую прядь немыслимого пурпурного цвета.
   - Так неужели нам нельзя остаться?.. Мы уйдём, как только закончим работу.
   - Оставайтесь, конечно, - хрипло пролепетал Вилтор - раньше, чем понял, что вопрос относился не к нему. Гоннат стащил ножны, снял шлем и нагрудник, а затем вернул лицу подобающее суровое выражение.
   - Какую ещё работу? Здесь хранится оружие дорелийской армии...
   - Да неужели? - съязвил тощий волшебник. - А я-то думал, что мы в аптеке... Работа есть, господин рыцарь. И я очень попросил бы Вас не мешать.
   - Ну-ну, Нитлот, - женщина мягко дотронулась до его локтя. Улыбка её была слаще медового пряника; Вилтор впервые усомнился в том, что магия - это всегда плохо. - Не злись. В конце концов, они имеют право знать...
   - Вот один из Когтей лорда Заэру, - подбоченясь, Гоннат с гордостью ткнул пальцем в Вилтора. Тот почувствовал, как загорелись щёки, и тщетно попытался втянуть живот: он как никогда понимал, что мало похож на Когтя. - Лорд дружен с семьёй этого парня, и у него нет секретов от них...
   - Ну, не то чтобы... - увидев гримасу белесого колдуна, начал Вилтор, но рыцаря было не остановить.
   - ...и он ни разу не говорил ему о своих планах касательно магии. Она приведёт нас только к гибели, особенно в схватке с такой сильной тёмной ведьмой, как Хелт. Верно я говорю, Вилтор?
   - Нет, - отрезал маг, которого называли Нитлотом. Потом, осторожно отстранив женщину, подошёл к подставке с короткими мечами и с тихим скрежетом вытащил один. Оружие странно выглядело в его слабой костистой руке. - Во-первых, Хелт не такая уж "сильная ведьма" - мы оба можем это подтвердить, потому что лично знали её...
   - О, в ту пору она и в других отношениях была довольно заурядна, - доверительным тоном вставила женщина. - Красивые ножны, господин рыцарь. Можно взглянуть?
   Вилтор отдал бы сейчас половину отцовской пекарни, чтобы быть постройнее, повыше и иметь такие же ножны. "Сегодня же схожу к дворцовому оружейнику", - решил он, с досадой наблюдая, как тонкие пальчики пурпурноволосой обводят позолоченные бляшки.
   - ...А во-вторых, - продолжал волшебник, положив клинок плашмя на вытянутые руки, - с магией может достойно сражаться лишь магия... Сам лорд Заэру позвал нас сюда, и мы сделаем всё, чтобы защитить Дорелию.
   Он говорил сухими закруглёнными фразами - совсем как советники короля на всяких официальных приёмах. Вилтор привык не доверять всем этим возвышенным речам с одинаковыми словами ("победа", да "слава", да "честь и достоинство"...) и вообще редко к ним прислушивался. Но что-то в речи колдуна подкупало - хотелось верить, что он не лжёт.
   Гоннат всё ещё продолжал петушиться и явно хотел возразить, но осёкся. Меч пропал с рук волшебника. Как-то неприметно растаял, пока тот говорил. Ни вспышки, ни грома, ни мерцания вместо лезвия - совершенно не так, как ожидал бы Вилтор... Вообще ничего, кроме рукавов балахона.
   - А... А назад? - взволнованно спросил Гоннат. Он даже не заметил, что его ножны уже развязаны и перекочевали в ручки колдуньи.
   Волшебник на мгновение прикрыл глаза. В полумраке было видно, как напряглась и туго забилась синяя жилка у него на виске. Вилтор был в смятении: несколько раз он видел, как колдует Линтьель, и это всегда сопровождалось заклятиями, зельями, непонятными знаками на земле или стенах... Разве может всё быть так просто, одной силой воли?
   Меч вырос из пустоты прямо у Вилтора на глазах - будто соткался из тысячи железных волокон. И даже сильнее засиял, хвастливо заострился; тусклое, старое казённое оружие, с которым годами обращались без всякого почтения, словно обрело настоящего хозяина. Такими блестящими и идеально заточенными бывают только личные мечи - те, которым иногда и имена дают, как людям...
   - Можете сделать так же с моим? - услышал Вилтор свой голос. - Пожалуйста.
   - Конечно, - сказала женщина, улыбаясь ещё слаще, совсем по-сахарному. От неё на Вилтора веяло не звёздно-зеркальным холодом, как было положено, а наоборот - корично-миндальным, обволакивающим теплом. - Но сначала - подарок для господина рыцаря. Чтобы он больше нас не боялся.
   Она щёлкнула ноготком по чёрной коже; на ножнах вспыхнула и тут же погасла изящная белая завитушка - круг и несколько пересекающихся штрихов. У Вилтора возникло ощущение, что это нечто вроде личной подписи.
   - Ровно один солнечный год любое оружие, которое Вы вложите в эти ножны, не будет знать поражений, - тихо пообещала она, возвращая ножны. Гоннат принял их с поклоном; Вилтор видел, что он смущён. - Но это не значит, что Вам можно меньше беречься. Вас самого я не сумею наделить такой надёжной защитой.
   - И не надо, миледи... Я справлюсь сам.
   - "Миледи", - фыркнул маг, берясь за следующий меч. Попутно он отхлебнул чего-то из фляжки на поясе и поморщился, как от боли; до Вилтора вдруг дошло, что он совсем обессилен. - Вот Тейор бы, наверное, не возражал против "милорда"...
   - Я не леди, - ямочки на яблочно-розоватых щеках женщины обозначились с новой силой. - Можете звать меня просто Индрис. Уверена, что мы ещё встретимся с вами обоими... Скоро пригодится всё зачарованное оружие, как и другие сюрпризы для Хелт.
   Нитлот недовольно цокнул языком. Он определённо не был настроен на такую откровенность с лишёнными Дара рубаками, но промолчал.
   "Индрис", - повторил про себя Вилтор, засыпая в тот вечер. Не имя, а ломоть ароматного золотистого хлеба, только что отрезанный для праздничного стола, среди семейной болтовни, рядом с живой, смеющейся Дорой... Интересно, Отражения остановились во дворце? Если да, они и вправду могут встретиться...
   Как мудро всё-таки поступил лорд Заэру, когда уговорил короля написать в Долину.

***

   ...- Ну и зачем ты обнадёжила этих мужланов? - кисло спросил Нитлот, как только они остались одни. Индрис пристально посмотрела на него.
   - Беззеркальным нужна вера. Иначе страх их парализует. Им обоим сейчас тяжело, особенно пухлому мальчику... У него взгляд, как у всех перенёсших ту болезнь.
   Про взгляд - очень верно. Нитлот, как любой маг на его месте, увидел в толстяке печать Хаоса, похожую на обугленную свежую рану. Такие остались на всех, кто пережил Чёрную Немочь.
   - Нужна вера, даже если для неё нет оснований? - с трудом удерживаясь от нотаций, Нитлот заострил заклятием очередной двуручник. Тот вскроет теперь, точно мягкое масло, любую броню - не говоря уже о примитивных кольчугах альсунгцев... Но этого, Хаос видит, недостаточно. - Нас троих не хватит, чтобы принести хоть какую-то ощутимую пользу. Даже чары невидимости - отличный фокус для демонстрации перед беззеркальными, но на тысячи мечей сразу их не наложить... Разве ты не чувствуешь, что тащит за собой Хелт?..
   - Чувствую. И знаю, что нас троих мало, - спокойно отозвалась Индрис. - Но им об этом знать необязательно... Вера нужна, действительно, даже если нет оснований. Особенно, если их нет. Всё-таки ты совсем не понимаешь беззеркальных.
   "Довольно разумно, - без охоты признал Нитлот. Он смертельно устал и хотел в Долину - или в комнату: смотреть, как всё более бегло и вдохновенно строчит об Альене Соуш... - Так можно объяснить, допустим, эту нелепую веру в богов".
   - А ты где так хорошо научилась их понимать, знаток беззеркальных?
   Индрис улыбнулась и не ответила. Она принципиально заканчивала молчанием любые споры, из которых не выходила победительницей.
  
   ГЛАВА XXI
   Минши, остров Гюлея
  
   Торговец специями, глядя на Альена, улыбался лукаво и загадочно. Его глаза - чёрные и большие, как две сушёные сливы, - масляно поблёскивали из-за чёлки. На лице торговца не было клейма, зато щёку украшала витиеватая татуировка, знак свободного шайха Гюлеи. Тем не менее, он, как и рабы, упорно избегал смотреть в лицо собеседнику - внимательно изучал то плечо Альена, то красноватую уличную пыль у него под ногами.
   - Не в силах Ар-Лараха ответить господам путешественникам. Ар-Ларах уже сказал, что был бы счастлив помочь. Каждый раз, когда удаётся направить таких благородных господ, зацветает дерево души Ар-Лараха, и мёд услаждает его уста...
   - Да-да, это мы уже слышали, - Альен вздохнул. В бесплодных уговорах прошло уже столько времени, что он начинал подумывать о более решительной атаке. Мысленная копилка, куда Альен складывал миншийские образные выражения, значительно пополнилась за последние сутки, но его делу это никак не помогло.
   Бадвагур, переминавшийся с ноги на ногу здесь же, у прилавка, по-прежнему ничего не понимал. Неистощимый словесный поток Ар-Лараха, журчавший непрерывно и вкрадчиво, явно довёл его до лёгкого головокружения. Крикливые торговцы и их не менее крикливые клиенты, считавшие своим долгом проторговаться до вечера над цветастым платком или кульком орехов, оборачивались на агха удивлённо и испуганно. На кишевшей народом Гюлее кого только не было, но гномов здесь, кажется, не видели очень давно.
   Ривэн бродил вдоль разноцветных мешков со специями, точно кот возле сливок; похоже, его так и подмывало сунуть палец в тёртый имбирь или пронзительно-рыжую куркуму. Вот только этого сейчас не хватало... Иногда Альен забывал, что их разница в возрасте не так уж огромна, и мечтал отвесить дорелийцу хороший подзатыльник.
   - Я всего лишь прошу уточнить: ты на самом деле не знаешь, где остановился король, Ар-Ларах? - (торговец, само собой, соврёт, но не мешает и посмотреть на его реакцию...) - Или просто не доверяешь посторонним такую важную тайну?
   Ван-Дир-Го ещё в лодке рассказал Альену, что король, прибывая на какой-нибудь из островов, по законам Минши может остановиться где угодно - в доме любого вельможи, или богатого торговца, да хоть нищего или куртизанки (последний пункт особенно позабавил: интересно, часто ли бывали такие случаи?..). Он может объявить о своём местонахождении и провести положенные дни с блеском и пышностью, причитающимися Сыну Солнца, а может скромно умолчать. При таком раскладе все на острове, конечно, будут знать, кого осчастливил его величество (механизм слухов в Минши вообще работает очень слаженно), но сохранят тактичное безмолвие. А потом король уедет - чтобы сберечь справедливость, завещанную Прародителем, и не обделить вниманием ни один кусочек своей земли. За год он должен описать "золотой круг" по всем островам - как солнце рисует по небу.
   Что-то в этом обычае нравилось Альену - какая-то своя, печальная красота. По крайней мере, в этом точно больше смысла, чем в сидении королей Ти'арга в стенах Академии, за щетиной рыцарских мечей и копий... Однако мечтательного владыку Дорелии или короля Ти'арга хотя бы всегда можно найти.
   То есть было можно... Периодически Альен забывал, что старый калека Тоальв наверняка погиб.
   А вот разыскать короля Минши оказалось нелёгкой задачей.
   ...Вокруг них шумел знаменитый базар Гюлеи. Альену казалось, что он занимает большую часть острова - во всём остальном порту царила невыносимая давка. Чтобы добраться до нищенского постоялого двора, который нашёл для них Ван-Дир-Го, приходилось проталкиваться локтями, идти через крики и вонь многотысячной толпы. Если бы не способность отгораживаться от происходящего, развитая Альеном почти в совершенстве, ему пришлось бы несладко. После тишины владений Люв-Эйха, наполненной дымком благовоний и пальмовым шелестом, Гюлея оглушала.
   С моря она выглядела куда привлекательнее - хотя, возможно, дело тут было в море... Нагромождение бледно-жёлтых и белых камней, кое-где поросшее зеленью - каменистый, безлюдный берег. Альен тогда подумал, что здесь уместно бы смотрелись какие-нибудь древние развалины - остатки храмовых стен, выщербленные ступени, колодцы, давно растерявшие тепло человеческих рук... Ветер и море долгие века обгладывали бы их, пока не стёрли совсем.
   Альен и сам не знал, что наводило на такие странные мысли. Может быть, череп Сен-Иля, почему-то накрепко впечатавшийся в память. А может - ленивая меланхолия, которой в Минши ужасно хотелось поддаваться.
   Как объяснил Ван-Дир-Го, они просто подплыли не со стороны гавани... Так что Альен быстро разочаровался.
   Прилив сил, настигший его накануне побега от Люв-Эйха, уже прошёл. Прошивали новые, изнуряющие волны памяти - Хелт, и отец, и снова Фиенни... Альен устал. Только слово, данное Зелёной Шляпе и самому себе, и держало его где-то на поверхности. Сны о крыльях и незнакомой девушке с прохладными пальцами больше не возвращались, причём это почему-то тревожило: слабый голос во снах был единственным, кто открыто предостерегал его от связи с тауриллиан. А теперь и он смолк - так стоит ли вообще сопротивляться, продолжать борьбу? Может, Хелт всё-таки права, и учитель его был прав, а потом уже стал заблуждаться?..
   Некому взять его за руку и повести, указав правильный путь. Да и правильного пути, скорее всего, тоже нет.
   Больше того - Альен, скорее всего, сам не принял бы такую руку.
   Об этом он думал, пытаясь заснуть в тесной побелённой комнатушке, среди храпа обовшивевших постояльцев. Пару вшей или клопов, бесшумно топотавшихся по циновкам, от скуки сам испепелил беззвучными заклятиями.
   Бадвагур уснул, не снимая сапог и кольчуги. Под боком Альена тихо свернулась старая Сен-Ти-Йи - она, кажется, могла задремать в любое время дня и ночи. Может быть, сны просто привлекают её больше, чем пустая, монотонная жизнь в дряхлом теле...
   А наутро Альен отправился прочёсывать остров. Сначала он хотел разделиться с Бадвагуром и Ривэном, но те смотрели на него такими беспомощными глазами и с таким великим самопреодолением выговаривали простейшие миншийские фразы, что план отменился. На базар они пришли все втроём - и более причудливую компанию трудно было себе представить.
   Побеседовав с держателем ночлежки и ещё тремя миншийцами, Альен каждый раз слышал имя Ар-Лараха, торговца специями. Он считался здесь, судя по всему, одним из первых богачей и очень влиятельным человеком. Хотя его помощники могли и просто позлорадствовать, отсылая странного чужеземца к кому-то ещё. Мол: пусть проблемы, в случае чего, настигнут не их, а выскочку Ар-Лараха, да покарает его Прародитель за перекупку всего чёрного перца в округе...
   Один из миншийцев - со слащавым голосом и подчернёнными бровями - говорил с Альеном весьма необычно, обдавая его облаком намёков и малопонятных комплиментов. Альен, уже проникшийся нравами Минши, вежливо отклонился от драгоценного камня, который вдруг мелькнул в смуглой руке. Густо-фиолетовый, изящно огранённый аметист - Бадвагур, к счастью, смотрел в другую сторону, а то обязательно помянул бы качество самоцветов Гха'а... А вот Ривэн заметил всё и до самого прилавка со специями почему-то молчал, краснея и дуясь.
   В который раз Альен пообещал себе обдумать всё это позже. Он давно видел, что происходит с Ривэном, и обречённо ждал очередных надрывов. Хоть бы написала ему, что ли, дочка лорда Заэру - или кто там его прекрасная леди... А то всё труднее выдерживать это глупое напряжение.
   Каким же он стал циничным... Алисия, чистая девочка, ужаснулась бы. Хорошо, что они не успели пообщаться с сестрой долго и откровенно, пока он был в Кинбралане. Пусть лучше помнит его подростком, пишущим угрюмые стихи.
   ...- Если бы Ар-Ларах знал об этом благословенном Прародителем месте... - зачастил торговец, возводя глаза к яркому небу. - Об этом месте, освещённом лучшим из его детей, в чьих жилах течёт кровь рода в три тысячи солнечных кругов...
   - То Ар-Ларах сказал бы нам? - поторопил Альен, выслеживая юлящие нотки лжи. В нём всё больше скапливалась решимость: Бадвагуру придётся смириться... - Верно?
   - О, Ар-Ларах бы сам отвёл вас туда! - преувеличенно искренним тоном заверил торговец, одновременно умудряясь отгонять уличную обезьянку от мешка с сушёными бананами. - И упал бы Сыну Солнца в ноги, и сказал бы: посмотри, каких достойных мужей привёл к тебе этот день, и яви свою милость, и выслушай их... Но Ар-Ларах не знает, и темно на сердце Ар-Лараха, как в штормовом море...
   "Ну хоть не как в глотке Дии-Ше", - раздражённо подумал Альен. На "достойных мужах" торговец явно погорячился: нелепо было называть так даже кого-то одного из их троицы, не то что всех сразу. Ривэн, злой от голода и переодевшийся в свои прежние, потрёпанные бурей вещи, выглядел не лучше самого Альена. Ну, а Бадвагур был просто-напросто агхом.
   Облизав пересохшие губы, Альен притронулся к зеркалу на поясе. Не так уж сложно будет это сделать - особенно если вмешается Хаос...
   - Ривэн, - негромко позвал он, поймав бегающий взгляд Ар-Лараха. - Последи, пожалуйста, чтобы нас с этим господином никто не беспокоил... Всего на пару минут.
   Ривэн понимающе улыбнулся.
   - Будет сделано.
   И отошёл подальше - походкой вразвалочку, расправив плечи. Он мгновенно вживался в любые роли и сейчас, видимо, готовился стать охранником.
   - Что ты задумал? - обеспокоенно спросил Бадвагур. И потряс тяжёлый бархатный кошель, не то добровольно, не то принудительно полученный от Люв-Эйха. - У нас ещё есть золото и несколько альсунгских кристаллов. Предложи ему - может, скажет.
   - Ну, нет, - хмыкнул Альен. - Разве берут плату за помощь, от которой "зацветает дерево души"?..
   А потом, быстро шагнув за прилавок, он схватил побледневшего торговца за ворот одеяния и вошёл в его разум.
   Это оказалось даже проще, чем он думал, - и было совсем не подозрительно со стороны. Прохожие решат, что он шепчется со старым знакомым или торгуется над покупкой, о которой посторонним лучше не знать... Да мало ли у кого и какие сделки заключаются на огромном базаре Гюлеи.
   Короткая формула заклятия про себя, необходимый знак - всё это было скорее лишней подстраховкой, Альен уже не нуждался в них по-настоящему. Магия, переполнявшая его, пролилась в другое существо тёмной горячей волной. Он ощутил привычное покалывание в кончиках пальцев - и свободу, от которой захватывает дух.
   Довелось ли Фиенни полетать на драконе? Если да, то он точно чувствовал то же самое...
   Но, пожалуй, всё-таки с другим оттенком. Здесь была власть -беспрекословная власть над жалким, хрупким человеком, над его телом и незамысловатой душой. Все законы и линии его мышления, все привычки, страсти и страхи лежали теперь перед Альеном, как на ладони.
   Торговые расчёты и комбинации. Слухи про войну на материке - нужно успеть переправиться на южные острова, если вдруг что... Проклятые дорелийцы наверняка заразны, не принимать больше этого белокожего щёголя. Славный петушок будет к ужину - проследить, чтобы рабыня зарезала правильно, а то вечно приходится объяснять... Запах апельсинового варенья - мать, грузно усевшаяся на тюк корицы - острые ключицы той девушки из Кезорре - маски с Рюя, говорят, скоро подорожают...
   Этот парень маг - точно маг - страшно.
   Оказаться в чужой голове - всё равно что примерить чужое грязное бельё. Альен терпеть не мог делать это, но тянуть больше было нельзя. Он торопливо поставил блок - усилием воли возвёл стену, отгораживаясь от сознания торговца, не давая себе узнать слишком много. У Нитлота это всегда получалось скорее и аккуратнее.
   - Что ты, во имя Катхагана, делаешь? - прошипел Бадвагур, тоже пробираясь за прилавок. Обессмыслившийся взгляд и нахмуренный лоб Ар-Лараха напугали его: торговец стоял, покачиваясь, и словно пытался вспомнить нечто забытое. - Прекрати!
   Альен и сам уже чувствовал, как дрожит и накаляется воздух, видел, как мелкие огненные искры посверкивают над прилавком - точно виднеется из-под скорлупы яичный желток. Ткань мира прорывалась, впуская Хаос. Это могло произойти и с помощью обычной магии, но сейчас - он знал это - те самые силы вернулись снова...
   Приказывай, Повелитель. Что сделать с этим смертным?
   То же безликое, гулкое множество голосов, которое доносилось из горла крылатой девушки, занёсшей когда-то нож над Бадвагуром. То же, что слышалось из терновых зарослей на чердаке Кинбралана.
   Альен сглотнул ставшую горькой слюну.
   "Пусть он ответит на мой вопрос. Честно ответит, и всё".
   - Где остановился король? Как нам найти его?
   - В доме Ар-Дага, моего племянника. У него усадьба в предместьях порта... Возможно, перед отплытием с Гюлеи король заедет и ко мне, - белыми губами прошептал торговец. Альен кивнул и, прикрыв глаза, разорвал огненную связь. Постоял несколько секунд - абсолютно опустошённый. Потом повернулся к Бадвагуру.
   Агх глядел на него снизу вверх, и от чего-то трудно постижимого его карие глаза потемнели, а щёки налились багровым румянцем. Укор? Обида? Разочарование?..
   - Пора возвращаться, - сказал Альен, стараясь не смотреть на Ривэна - от него прямо били лучи незаслуженного восторга. - Ван-Дир-Го со старушкой, наверное, нас уже заждались.

***

   Сен-Ти-Йи сидела в полном одиночестве, обняв колени - в точности как в день их первого разговора. Съёжившись у стены, она напоминала маленькую, неопрятную чайку своей сединой и грязно-жёлтым одеянием. Непроницаемо-чёрные глаза вперились в Альена, как только он вошёл. Бадвагура и Ривэна старушка вообще почему-то упорно не замечала.
   - Ты одна, Сен-Ти-Йи? - спросил Альен, чуть не сшибив ногой низкий столик с пузатым чайником и глиняными пиалками. - Где Ван-Дир-Го и постояльцы?
   - Люди с Гюлеи стали уходить, когда взошло солнце, - сухо пробормотала Сен-Ти-Йи. Альен заметил у неё в руке разломанную лепёшку. Отрывая крошечные кусочки, она клала их в рот, смачивая слюной, чтобы разжевать беззубыми дёснами. - А слуга моего господина ушёл совсем.
   - Совсем?..
   Альен ощутил нечто вроде досады, но быстро оправился. Он успел привыкнуть к Ван-Дир-Го и рассчитывал, что тот побудет с ними подольше. Хоть один коренной миншиец не помешал бы им в этом муравейнике.
   И к тому же - признаться себе в этом было сложнее - Ван-Дир-Го, казалось, всё-таки привязался к нему. Довольно глупый вывод, если поразмыслить: миншийский раб и остаётся миншийским рабом - наверное, уже нашёл себе нору повыгоднее...
   - А этот, с рассечённой спиной, сбежал? - громко поинтересовался Ривэн, с деланой бравадой опрокидывая в себя недопитый чай. Его тут, должно быть, оставили постояльцы, - устало подумалось Альену. - Ну и скатертью дорога. Он меня раздражал.
   - Он мог показать нам нужные места, - баском возразил Бадвагур, заходя следом. - И перевести, если вдруг что...
   - Зачем нам переводчик, раз есть Альен? - искренне удивился Ривэн и поморщился, отставив вторую красноватую чашечку. - Странный привкус у этого чая... Они только для бедных заваривают такое пойло?
   - Объясни мальчику, что это не чай, - невозмутимо попросила Сен-Ти-Йи. - Это отвар с лягушачьей кровью. Некоторые из самых рьяных слуг Прародителя говорят, будто он приносит удачу.
   Альен, сдерживая смешок, серьёзно передал всё Ривэну. И с тайным удовольствием понаблюдал, как тот отшвыривает пиалу, ругается, с отвращением теребит кончик языка.
   - О боги, страна ненормальных... Какая гадость!..
   - Что будем делать? - вздохнул Бадвагур, задвигая под столик мешок со своими статуэтками. Альен до сих пор не говорил о них с ним, хотя с первого взгляда узнал громоздкие башни Кинбралана. - Мы узнали, что хотели. Когда ты намерен отправиться к этому Ар-Дагу?
   Альен дёрнул плечом и сел на циновку - так, чтобы видеть лицо Сен-Ти-Йи. Он до сих пор не мог определиться, считать ли старушку посторонней и о чём при ней умалчивать: помех от неё обычно было не больше, чем от неживого предмета.
   - Сегодня же, думаю. У нас ведь есть письмо Люв-Эйха, какой смысл тянуть?
   - А волшебник не хочет спросить совета у старших? - проскрипела рабыня, тщательно разжёвывая последнюю крошку. До Альена не сразу дошло, что вопрос был задан на чистом ти'аргском. Настолько чистом, что ему стало не по себе.
   - Что ж ты скрывала, что говоришь на нём?.. - поражённо пробормотал Ривэн. Они с Бадвагуром переглянулись; резчик быстро притронулся к уху. "А Бадвагур стал менее доверчивым", - отметил Альен с чувством довольного наставника.
   - Волшебник проявит мудрость, если посоветуется, - настойчиво повторила Сен-Ти-Йи. Альен осторожно попытался прочесть её мысли, но их по-прежнему скрывал плотный барьер. Лицо тоже оставалось нечитаемым, как почерк некоторых профессоров из Академии. - Ему доверена слишком важная ноша. Ему нельзя поступать необдуманно.
   Альен помолчал. Из-за тонкой стены слишком отчётливо доносился разговор хозяина с одной из жён, а с улицы долетал гул рынка. "Зачем ты обижаешь честного человека? Честному человеку не подкладывают гнилые дыни!" - с укором вещал кто-то... Альен потёр занывшую переносицу.
   - Мне совсем это не нравится, - сказал Ривэн, задумчиво сжимая и разжимая кулак. Взгляд его стал вопросительным, и Альен еле заметно качнул головой. До расправы над Сен-Ти-Йи он не опустится - даже если учесть, что она вовсе не такое кроткое и безобидное создание, каким казалась...
   Пора, в самом деле, уже понять, что ему по определению не могут встретиться кроткие и безобидные создания. Чьей-то неведомой воле для этого слишком нравится вести с ним сложные игры.
   - О чём ты говоришь? - спокойно спросил он, решив по её же тактике изображать недоумение. - Никакой ноши у меня сейчас нет, кроме той, что ты видела.
   - А как же та, что не видел никто из живых? - парировала старая колдунья. - То чёрное пламя, что гложет тебя ночами. Сила, которой удалось поднять мёртвого в пустоши у холодных гор. Которая позволяет тебе влезать в чужую душу, как вору в чужой кошель.
   Ривэн, услышав последнее сравнение, порозовел и хмыкнул в кулак.
   - Все волшебники читают чужие мысли, я сто раз слышал об этом! Я родом из Дьерна, а там вечно шастает кто-нибудь из Отражений... Ничего в этом нет запрещённого!
   - Помолчи, - посоветовал Бадвагур, мрачно распутывая колтуны в бороде. Он явно волновался за Альена, но всё ещё по-детски надувал губы. - Она тоже волшебница. А мы в этом не смыслим.
   - Читать чужие мысли - не то, что ты сделал с торговцем на базаре. Ты и сам это знаешь, - без выражения сказала Сен-Ти-Йи.
   Альен почувствовал неожиданно сильную злость. Его выбивало из колеи скорее уже не то, что рабыне известно столько запретного, а то, что она непонятно по какому праву судит его.
   - А ты знаешь, о чём ведёшь речь? - спросил Альен с преувеличенным равнодушием. Он перешёл на ти'аргский, обрадовавшись, что можно наконец расслабиться. - От кого ты нахваталась таких сведений?
   - Я провела рядом с тобой достаточно времени. Можно и не "нахватываться", - Сен-Ти-Йи прикрыла пергаментно-тонкие веки. - От тебя так и пышет этим пламенем, Альен Тоури. Неужели ты думаешь, никто не видит, как ты рвёшься к бумаге каждый раз, когда остаёшься один?
   Альен отвёл глаза, уставившись в складки одеяния. Раздражающе-белые, почти бесцветные - а он уже так привык к чёрной одежде... Несмотря на обилие шуток Отражений и немагических знакомых по этому поводу. Надо будет снова достать её...
   То, чем уколола его Сен-Ти-Йи, он даже сам пока от себя скрывал - точнее, не осмысливал целенаправленно. Периодически в жизни у Альена возникали порывы писать, почти страшные в непреодолимости, похожие на болезнь. В доме Люв-Эйха началось именно такое время. Крайне неуместно, но в чём-то ожидаемо.
   И строчки лились, туго бились в ритм с морем, шумящим неподалёку. В такие мгновения Альену казалось, что он снова в нём - в сине-чёрной глубине, под давящей на грудь тяжестью. Он опускался на дно, и раковины царапали ему ступни, а хвосты русалок вихристо серебрились. Дно поглощало слова - они погружались в извечную водную тишину, как и всё остальное.
   Он понятия не имел, зачем это делает.
   Знал, что никогда никому не покажет - сам не захочет, да и не нужно. Но после строчек тёмный огонь в груди ненадолго притухал, и Альен чувствовал, как почти порванные цепи наращивают звенья, туго, словно почки весной, наливаются смыслом.
   Его никогда не тянуло сравнивать письмо с магией, но потребности были, пожалуй, одинаково сильны. Хотя Альен не строил иллюзий, считая себя поэтом или просто кем-то одарённым в этом смысле. Пусть менестрели и дальше мучают лиры, а северные сказители закатывают глаза под заунывный речитатив - ему не пополнить их рати.
   Но откуда, во имя Порядка и Хаоса, всё это знает Сен-Ти-Йи?..
   - Не понимаю, как это связано, - солгал он. Старушка, издав трескучий смешок, опустила голову.
   - Не ходи к Ар-Дагу. Или хотя бы не бери с собой этих двоих, - добавила она по-миншийски. - Пусть схватят тебя одного, если не желаешь слушать.
   - Ты не сказала ничего конкретного, чтобы я выслушал, - прошипел Альен.
   - Я сказала всё, и очень ясно, - Сен-Ти-Йи встала, мелкими шажками прошествовала к столику и принялась складывать стопочкой пиалы. - Ты поймёшь меня, если только захочешь понять. Не ходи к Ар-Дагу.
   - Может, подскажешь мне тогда другой путь на запад, о всеведущая? - съязвил Альен. - И кто же, если не секрет, должен схватить нас?
   Тут подал голос Бадвагур:
   - Кто угодно, если торговец расскажет о твоём заклятии, - он опустился на корточки, чтобы помочь колдунье. - А он наверняка расскажет... Людям короля, к примеру.
   - Тогда всё и вправду плохо, - пролепетал Ривэн. До него, видимо, только сейчас достучалась серьёзность ситуации. - Может, есть смысл пока подождать?..
   - Да чего ждать?! - вспылил Альен. - Конца войны, может быть?.. Или пока разрыв окончательно разойдётся? Я жду дельных предложений, а не...
   - Ну, развоевался, - снисходительно произнесла Сен-Ти-Йи - раньше она не позволяла себе такого тона. - У тебя уже есть другой путь, волшебник. А ещё считаешь себя умнее других... Зачем бы боуги давал тебе горшочек с маслом?

***

   Как и ожидал Альен, после обеда Сен-Ти-Йи опять сморил старческий сон. Трапеза прошла напряжённо: рассевшись кружком, скрестив ноги и подозрительно косясь друг на друга, они вчетвером наскоро съели остывшие тушёные овощи, принесённые женой хозяина. Сен-Ти-Йи поклевала свою жалкую порцию, как всё та же дряхлая чайка, и неподвижно скукожилась лицом к стене. Глаза её снова потухли, и грозных намёков как не бывало - будто закончился пророческий припадок, какие иногда случаются у сельских дурачков в ти'аргских деревнях.
   Но Альен больше не верил ей. От этого недоверия сжимались мышцы, словно готовясь к бегу; в знакомой последовательности обострились зрение и слух, а зловоние слежавшихся циновок стало почти нестерпимым. Он чувствовал подвох, ловушку, но не мог объяснить её - и потому метался, не находя выхода.
   Кто же она такая? Кого он так неосторожно взял в спутницы?.. Теперь Сен-Ти-Йи казалась ему даже опаснее Хелт: та не смогла бы столько лет прятать Дар такой силы. Её ненависть ко всему миру была более горячей, очевидной и неумной. А в старой колдунье ощущался давний и точный расчёт, холодная выдержка охотника в засаде.
   Вот только на кого ведётся охота - на Альена или его врагов?
   - Последи пока за ней, - одними губами попросил он Ривэна, указав на Сен-Ти-Йи. Дорелиец кивнул и потянулся, хрустнув суставами, прикрыл ладонью зевок - обед после долгого голода и его вогнал в дремоту. - Спать нельзя, Ривэн. Будь внимателен, она не должна уйти... или ещё что-нибудь натворить.
   (Альен, правда, не представлял, как Ривэн сможет противостоять магии, но приходилось рисковать).
   - Конечно-конечно, не переживай, - захлопал глазами дорелиец. - Иди и делай, что должен... Никуда не денется эта старая ворона.
   - Мне тоже остаться? - прошептал Бадвагур. В вопросе Альен уловил робкую надежду.
   - Нет, пойдём со мной... Мне нужно побыть в одиночестве, но под твоим присмотром.
   - Опять магия? - агх, крякнув, распутал узел крепких ног и поднялся. - Я не буду участвовать вот в таком ещё раз, волшебник. Дело твоё, конечно. Но я по-сложному думать не обучен... Сдаётся мне, с такими заклятиями ты становишься ничем не лучше этих тэверли. Или даже... - резчик избегал смотреть Альену в глаза; тот с болью почувствовал исходящие от него волны страха. - Даже самих Саагхеш. Ты бы видел себя там, на рынке. Это ведь не настоящий ты... Зачем впускать в себя такую тьму?
   Тьма под масками и белой одеждой - действительно, зачем?..
   "От тебя так и пышет этим пламенем, Альен Тоури. Неужели ты думаешь, никто не видит, как ты рвёшься к бумаге каждый раз, когда остаёшься один?"
   Альен не ответил. Нечего здесь было отвечать - Бадвагур и так всё знал.
   - Идём, - и Альен добавил ещё тише - так, чтобы не покачнулась даже паутинка на ветхой ширме, возле которой он стоял: - Не Ар-Даг, а Зелёная Шляпа.
   - Боуги?.. - протянул Бадвагур, как только они прокрались на задний дворик и отошли на несколько шагов. - А тебя не беспокоит, что это был именно её совет?
   - Меня беспокоит, что она права насчёт торговца, - с неохотой признался Альен. - Я не стёр ему воспоминания, хотя должен был... Ар-Ларах мог уже всему базару растрещать, как на него напал колдун с материка в компании гнома...
   Дворик был залит помоями и завален сором - овощными корками, мокрым тряпьём, истёртыми до дыр ковриками для молитв... К стенам ночлежки, сложенным, как все здешние дома, из весёлого пёстрого камня, жался любой хлам, которому хозяин не нашёл места внутри. О пресловутой опрятности миншийцев на Гюлее явно не слышали.
   - Я и сам думал, что нам не уйти оттуда, - вздохнул Бадвагур. - Каждый второй глядит с ненавистью.
   - Они просто...
   - Знаю. Считают, что мой народ служит Хелт, - резчик с горечью смотрел себе под ноги, впечатывая в камни дворика короткие шаги. - И ведь не сказать, что неправы... Подгорный народ теперь - предатели для всего Обетованного. А прежде всего для твоих соотечественников, волшебник.
   - Нет у меня соотечественников, - выдохнул Альен, ныряя в тесный проулок за птичником. Из-за деревянной решётки было видно, как среди кур и уток расхаживает павлин: роскошный переливчатый хвост волочился по помёту и грязи. Почему-то это угнетало ещё сильнее - насколько вообще было возможно. - Я один... Ну, приступим?
   Он достал крошечный горшочек с маслом (который, к слову, никогда не показывал при Сен-Ти-Йи: неужели рабыня владеет заклятием "истинного зрения", раз узнала о нём?..) и аккуратно, двумя пальцами, открутил крышку. Со стороны - обыкновенный позолоченный напёрсток, ничего магического.
   Альен вспомнил то, что когда-то - ещё в детстве - читал о боуги. Маленькие остроухие существа, хитрые, пронырливые, себе на уме. Те, что подкладывали дрова в колыбели вместо украденных младенцев (дрова эти на утро превращались в сморщенных, жутких подменышей с зелёными кошачьими глазами); те, что сбивали масло для рачительных хозяев, а у нерадивых - спутывали гривы лошадям... С боуги связывались и легенды о наколдованном золоте - как, впрочем, и с теми же агхами (вот удивился бы Бадвагур, послушав людские байки...). Всё это осталось от прежних эпох, когда магия была повсюду и ещё не спряталась за океаном от людей Обетованного. Альен читал старые книги в библиотеке Кинбралана или в своей комнате - обычно по ночам, зажигая (для обстановки) свечу, а не масляную лампу, с упоением вдыхая сладковато-сырой запах страниц...
   Даже сейчас мысль об этом вызывала улыбку.
   Мог ли он представить тогда, что столкнётся с кем-то вроде Зелёной Шляпы? И захотел бы этого на самом деле - если вся прелесть мечты в том, чтобы остаться неисполненной?..
   - Чему ты улыбаешься, волшебник? - проворчал Бадвагур, заходя за угол вместе с ним и часто оборачиваясь. - По-моему, нечему радоваться... И у нас мало времени, старики спят чутко.
   - Попробую связаться с ним сейчас, - ответил Альен. Воздух вокруг сгустился и подрагивал от тревоги; с каждой секундой ему всё больше казалось, что Сен-Ти-Йи права. Интересно, тени Хаоса согласились бы перенести их через море безо всяких кораблей?.. - Я не знаю, как именно подействует эта магия. Так что подстрахуй меня на всякий случай... Ничего сложного, - быстро добавил он, увидев на лице агха зарождающуюся панику. - Просто стой рядом и, если заметишь что-то опасное, вложи мне в руку моё зеркальце... Если я потеряю сознание или ещё что-нибудь в этом роде - несколько капель вот этого влей мне в рот, - Альен сунул один из своих дорожных флакончиков с зельями в жёсткую горячую ладонь. - Бодрящая настойка, обычные травы и лёгкий заговор. Бояться совершенно нечего.
   Бадвагур деловито покивал и взял флакончик, но вечное спокойствие изменило ему, и обычно румяные щёки стали лишь слегка розоватыми.
   - Нечего? При том, что ты можешь грохнуться в обморок?!
   - Ну, такая вероятность всегда есть... - Альен попробовал улыбнуться, но вышло далеко не так искренне, как при воспоминании о древних легендах. - Магия - дело тонкое. Пожелай мне удачи.
   Удачи?.. Он никогда не просил ни о чём подобном сам. Никогда, никого.
   - Да пребудут с тобой Катхаган и духи гор, - серьёзно отозвался Бадвагур и перехватил флакончик, как меч перед боем. - Давай.
   Альен погрузил мизинец в золотистое масло и облизал его. Масло было превосходное - пахнувшее молоком и тихим сельским утром.
   Довольно долго ничего не менялось, и через минуту ожидания Альен почувствовал себя глупо. Неужели Зелёная Шляпа посмеялся над ними?..
   Но как только он подумал о боуги, от щиколоток до шеи прокатилась лёгкая, приятно покалывающая волна. Альену померещился запах хвои - совсем так же было, когда он играл в прятки с Алисией в ельнике неподалёку от скалы Синий Зуб... Покалывание и запах огромной, пушистой ели, в которую зарываешься с головой. То было одно из редких мест, где его не томила печаль и десятки нерешаемых вопросов.
   Когда Альен открыл глаза, он увидел не птичник и не загаженный двор ночлежки; а уютное тепло было не полуденной миншийской жарой.
   Он стоял рядом с кухонным очагом. На добротном дубовом столе блестела идеальной чистоты посуда, полки с горшками и плошками тоже сверкали какой-то женской аккуратностью. В стороне расположились мешки с овощами, яйца, ветчина и хлеб для обеда - далеко не скудные запасы, будто нет никакой войны, а захватчики-альсунгцы не продолжают бесчинствовать. Над огнём, наколотые на вертел, безмятежно истекали жиром свиные ножки.
   Кухня "Зелёной шляпы", конечно же. Где ещё в бывшем Ти'арге увидишь сейчас такую благостную картину?..
   Альен огляделся, пошевелил пальцами, сделал шаг. Под ногой скрипнула половица. Всё вполне по-настоящему - не иллюзия и не видение. Постепенно его захватывал восторг: что же это за магия, если без единого ритуала и заклинания способна сотворить такое?..
   - Я пришёл, Зелёная Шляпа, - тихо позвал он. Откуда-то справа послышался сдавленный возглас, и, повернувшись, Альен встретился глазами с хозяином. Они остались такими же янтарно-жёлтыми и хитрыми.
   Боуги предстал перед ним в подлинном виде: острые уши, маленькое тело и зелёно-золотой щегольской костюмчик. Охотничья шапка, само собой, гордо красовалась на рыжей макушке. Альен поймал себя на том, что соскучился.
   - Ну, знаешь, Альен Тоури... - выдохнул боуги, картинно схватившись за сердце - только почему-то с правой стороны. - Мог и предупредить, между прочим... Я уже и не думал, что ты вспомнишь о старом друге.
   - Пришлось вспомнить, - усмехнулся Альен, подходя ближе. Азарт подстёгивал его: хотелось выявить хоть какой-то изъян в картинке, в этой изящной игре с горшочком - но пока он упорно не выявлялся. - Как это работает? Это ведь не простое перемещение? В Долине рассказывают о технике порталов...
   Боуги вкрадчиво захихикал и отбежал, чтобы прикрыть дверь в кухню.
   - Нет, порталы здесь ни при чём. Твоё тело по-прежнему там, но беспомощно и в оцепенении... Так что советую поторопиться, если ты один. Никто, кроме меня, не поможет вернуться назад - даже зелья и пентаграммы не помогут.
   Вот это уже нехорошо: Альен терпеть не мог так от кого-нибудь зависеть, особенно когда дело касалось магии... Неужели зеркало Отражений тоже будет бессильно?.. Он нахмурился и присел на краешек стола, будто бы в рассеянности потрогав разделочный нож.
   - Я не один, а с друзьями, - по его бравурному тону вряд ли можно было догадаться, что все "друзья" - это один чрезмерно добрый агх-резчик. - Можешь не беспокоиться... Но твой корабль разрушен. Мы попали в шторм, а потом едва спаслись от Дии-Ше в Восточном море.
   - Я знаю, - мрачно кивнул боуги, и его острые уши по-рысьи дрогнули. - Девы из морского народа мне рассказали.
   "И каким же образом?.." - с завистью задумался Альен, однако расспрашивать было некогда.
   - О том, что мы выжили, тебе тоже рассказали?
   - Что выжил ты, - боуги наклонился, якобы заметив пятно на полу, а на деле - пряча усмешку под остреньким носом. - Твои... кхм... спутники русалок занимают мало.
   - Так почему они не помогли нам? - проигнорировав последнее замечание, возмутился Альен. - Мы столько недель пробыли в паре шагов от моря... В доме Люв-Эйха, Наместника острова Рюй.
   В золотистых глазах боуги мелькнуло странное выражение - и тут же погасло. Он вздохнул и лёгкими шагами просеменил к очагу, чтобы перевернуть вертел с ножками.
   - Я всегда говорил, что Обетованное - крайне тесное место... Лэфлиенн куда просторнее, а всё Мироздание и подавно, - он помолчал, и несколько секунд слышалось лишь шкворчание жира. Потом снял травянистую шапку и отёр пот со лба. - Раз ты познакомился с Люв-Эйхом, то и о ювелире Сен-Иле, наверное, слышал.
   Как хорошо всё-таки все вокруг осведомлены... Кроме него самого. Альену подумалось, что он не очень удивится, если Сен-Ти-Йи тоже окажется замаскированной боуги или ещё каким-нибудь созданием с запада. Он, признаться, уже устал от этих совпадений: Хаос сплёл слишком сложную историю - вроде громадных дорелийских гобеленов, в которых так часто теряется взгляд.
   - Даже видел в каком-то смысле... - он хмыкнул, не желая кощунствовать. - Ты знал его?
   - Доводилось встречаться... - не отрываясь от свиных ножек, боуги щёлкнул пальчиками, и стопка грязной посуды в другом углу, дрогнув, пододвинулась к кадке с мыльной водой. Ещё щелчок - и одна из плошек нырнула внутрь, заплескалась, будто довольный утёнок... Полотенце, сорвавшись с крючка, облаком подлетело к ней, насухо вытерло и водрузило на стол. Альен с трудом отвлёкся от точнейшей магии, чтобы дослушать. - Сен-Иль был одним из моих давних врагов и вернейшим слугой тауриллиан. Он узнал о них у Отражений. Не думаю, что ему удалось хоть раз с кем-то из них связаться, но наверняка он умер с этой мечтой...
   - Он умер в застенках своего господина, - изобразив равнодушие (а при воспоминании о том черепе это всё труднее давалось), сказал Альен. - Так, как и заслуживают предатели.
   Боуги грустно улыбнулся.
   - Не унижай себя такими словами, Альен Тоури - ты ведь умнее. Сам понимаешь, что не существует собственной смерти для предателей или героев... Смерть одна, и она всех уравнивает, - боуги отступил от очага, краем глаза следя за плясками ложек над кадкой. Судя по всему, он не страдает от недостатка постояльцев - значит, альсунгцы всё прибывают на бывшие ти'аргские земли... Альен усилием воли задушил в себе мысли о Кинбралане и Академии. Бессмысленно сейчас расковыривать старые рубцы. - Всех, кроме тех, кого она не коснётся.
   - Тауриллиан.
   - Не только. Духов Порядка, демонов Хаоса... Духов стихий, или атури. Немало в Обетованном бессмертных сущностей - больше, чем ты привык думать, - в голос Зелёной Шляпы просочились лукавые нотки.
   Бессмертных - тех, кого не ждёт участь Фиенни... У Альена больно свело скулы.
   - Не трави меня лучше, боуги, - глухо попросил он. - Я не за тем пришёл, чтобы философствовать о смерти.
   - Ты же некромант... Да и философ, если смотреть широко. Всегда должен быть рад таким разговорам, - промурлыкал Шляпа и примирительно поднял ручки. Альен впервые заметил, какие у него по-звериному длинные, чуть загнутые ногти. - Ладно, не гневайся. Я знаю, зачем ты пришёл. Мне жаль, что я не уберёг тебя от Дии-Ше... Я наблюдал за кораблём, сколько мог, а потом - точно пелена скрыла, - он нахмурился. - Корабль вошёл в область чьих-то чар, очень сильных. И пока я не могу понять, чьих.
   - То есть буря была не случайной? - Альена с новой силой кольнуло дурное предчувствие. Сильные чары... Разве не Хелт?
   - Конечно, нет, - и боуги, угадав его мысли, прибавил: - Королева Хелт приложила к этому руку - но только раньше, когда разбудила Дии-Ше. Подозреваю, что тауриллиан подсказали ей один древний рецепт... Такой древний, что земля Обетованного тогда была юной, словно твоя младшая сестра, - новая улыбка Зелёной Шляпы вышла поистине сияющей, но у Альена его сравнение восторга совсем не вызвало... У него что, на лбу начертано: "не так давно я думал об Алисии"?.. На всякий случай он напрягся и усилил стену вокруг разума - хоть и не был уверен, что это защитит от наглости боуги.
   - А как именно подсказали?
   - То есть как Хелт с ними общается? Ну, над этим вопросом я бьюсь не первый год... - сокрушённо покачав головой, Зелёная Шляпа приказал ножу нарезать ветчину. Видимо, он не считал себя обязанным отвлекаться от хозяйственных забот в присутствии Альена - пусть и в неполноценном виде. -Открою для тебя дюжину кладов, если выяснишь.
   Будто Альен и сам при необходимости не добудет дюжину кладов... И будто его когда-нибудь влекло золото. На самом деле, обычно это даже радовало: Альен всегда считал, что страсть к золоту осложняет жизнь. А теперь и живое доказательство этой мысли ежедневно маячит перед глазами...
   Живое доказательство?.. Ривэн же был в личной комнате Хелт... Если она хранит где-то средство связи с западным материком, то только там. Не забыть разузнать подробности...
   Смутное воспоминание встревожило Альена: из "необычного" Ривэн упоминал только голову волка. Просто чучело или?.. Надо будет поразмыслить над этим.
   - Хочешь сказать, Хелт разбудила Дии-Ше, но не насылала его на нас?
   - Нет, - убеждённо ответил боуги. - Ей ничего не известно о том, где ты сейчас и куда направляешься... По мере сил я слежу за этим. А на русалок не держи зла: Дии-Ше напугал их, вот они и вернулись в западные воды. Морской народ своенравен и робеет перед такими чудищами.
   Альен назвал бы русалок какими угодно, но точно не "робеющими"... Язва-Ниамор или миншийские рабыни-танцовщицы в таком случае тоже образцы скромности.
   - Хаос не помог мне, - неохотно сказал он о главном. - Я обратился к его порождениям, и впервые они не послушались... То есть послушались, но не до конца. Все мы выжили, зато от корабля остались лишь щепки. Почему это могло случиться?
   - Ты меня спрашиваешь? - боуги повёл плечиком. Он рассеянно чертил что-то ногтём по столешнице, и из щелей меж досок с тихими щелчками пробивались зелёные ростки. - Я не знаток Хаоса. По крайней мере, куда меньший, чем ты, лорд Альен... Но подозреваю, что дело всё в той же неизвестной мне тёмной магии. Кто-то наслал на вас бурю вместе с Дии-Ше, и к тому же сумел ограничить твою власть над этими... эмм... особого рода силами. Понятия не имею, как у него это получилось.
   Почему именно "у него"?..
   Задавшись этим вопросом, Альен прямо-таки ощутил, как рвётся плёнка его непонимания. Он любил такие моменты - даже если открытие было опасным. Он взволнованно вскочил со стола.
   - Кто-то хотел прервать мой путь и затащить меня в Минши. Я прав?
   - Возможно, - боуги с недоумением наблюдал за тем, как Альен нервно меряет шагами кухню. - Но для чего? И где вы сейчас, в конце концов?..
   - Там, где не должны быть, - бросил Альен, касаясь запульсировавшего болью лба. Он поморщился и заметил, что рука дрожит... Нужно срочно успокоиться. - На острове Гюлея, с рекомендательным письмом для короля... Я пытаюсь законно раздобыть корабль.
   - Ох, почему же ты не обратился ко мне раньше?.. - боуги всплеснул руками, его брови двумя рыжими огоньками метнулись вверх. Метла, деловито подметавшая кухню, на мгновение замерла. - Я могу бросить клич морскому народу - и они через несколько дней будут в бухте Гюлеи... Люди - не помощники на твоём пути, Альен Тоури. А в Минши и подавно никому нельзя верить.
   Альен не знал, как ответить. Сказать правду - "дело в том, что тебе я верил ещё меньше"?.. Ерунда. Он прерывисто вздохнул, обошёл кухонные шкафчики, чуть не налетев плечом на солонку. Распереживался, как впечатлительная девочка... Или как Ривэн. Смешно.
   - Кажется, у нас большие проблемы. Ты слышал что-нибудь о Сен-Ти-Йи?
   Боуги подумал, наморщив лоб.
   - Нет, не припомню. Судя по имени - миншийка почтенных лет?
   - Да уж... Похоже, весьма почтенных, - пробормотал Альен, тщетно пытаясь отбиться от страшных подозрений. Если всё это - дело рук Сен-Ти-Йи, то её власть над Хаосом не слабее, чем его. А в таком случае она может быть только... - Тогда пойдём с другой стороны: что ты знаешь о матери Сен-Иля?
   На этот раз боуги ответил сразу.
   - Она тоже была рабыней Люв-Эйха. Дожила до старости и умерла раньше сына... Быть может, лет десять назад по вашему счёту, я не уверен. А зачем тебе это?
   У Альена вырвался стон. Он запустил пальцы в волосы, спрашивая все миры, как можно быть таким тупицей?..
   Похоже, Хаос всё-таки прогадал, когда его выбрал.
   - Зелёная Шляпа, пожалуйста, помоги нам. Вытащи нас - чем скорее, тем лучше. Я...
   Он не сумел договорить: очертания кухни стали меркнуть, расплываться - так сон срывается в утро. Так берег остаётся позади.
   - Альен Тоури, твой образ тает... - боуги выпрямился, вскинул руки, напряжённо колдуя; вокруг него заклубился зеленоватый, пахнущий древесной влагой вихрь. Альен впервые видел Зелёную Шляпу по-настоящему испуганным. - Не понимаю, что происходит: я не прерывал связь... Альен! Альен!..
   Но сплошная чернота уже давила со всех сторон. Альен с немым криком погрузился в лавину масок, костей, осыпавшихся перьев... И провалился в эту черноту, уже не впервые в жизни.
   Хаос привычно, с жадной охотой принял его в объятья - совсем как море, чернила и нелюбимая женщина.
  
   ГЛАВА XXII
   Лэфлиенн. Пустыня Смерти
  
   Вдыхая сухой горячий воздух, Тааль с трудом шевелила отяжелевшими крыльями. Солнце невыносимо пекло голову и шею. Раньше Тааль всегда любила солнце и с рассветом, как все майтэ, приветствовала его песнями; но здесь оно было жестоким - совсем как неведомые замыслы атури и тэверли, в которые её никто не посвятил. Обычно Тааль старалась держаться в тени Турия, к тому же Гаудрун втихомолку (думая, что она не замечает) то и дело летела над незадачливой подругой, чтобы закрыть её от жары. Но в этот час дня солнце стояло так высоко, что скрыться было почти невозможно.
   "Надо просто пережить это, - монотонно, как и всякий раз, повторила про себя Тааль. - Просто пережить, и к вечеру станет легче".
   Она знала, что вечер - на переходе от ослепительно-золотого света к мягкой темноте - подарит им короткую передышку, когда можно будет двигаться быстрее и не чувствовать каждые несколько взмахов, что загнанное сердце готово остановиться, а перед глазами пестрят круги.
   После вечера, конечно, придёт ночь, и в ней будет холодно. Так холодно, что к утру ни один из них не будет себя чувствовать; так холодно, как никогда не бывает в краях Высокой Лестницы, да и вообще в Лесу. А потом всё начнётся заново.
   Но о ночи лучше не думать сейчас. Она будет думать о вечере - иначе какой смысл мучиться, даже сглатывая впустую, потому что во рту не скапливается слюна?..
   Турий брёл молча, равномерно погружая копыта в песок; цепочка следов тянулась за ним, будто ещё одна Дорога Драконов. От солнца кожа кентавра, и без того смуглая, стала почти коричневой; богатый серебристый хвост потускнел, покрывшись песком и пылью. Турий нёс одну из своих тонких, до блеска отшлифованных каменных табличек и без конца водил пальцем по одним и тем же нацарапанным знакам. Когда Тааль вчера (а может, позавчера? она путалась в днях) спросила, что это такое, кентавр тихо объяснил:
   - Сочинение одного из мудрецов моего садалака - "О стойкости". Я перечитывал его, оказавшись в Пустыне в первый раз. Думаю, это оно помогло мне не потерять разум и не отдать его тэверли.
   - Ну вот ещё - обычный кусочек камня? - усомнилась Гаудрун. Турий не ответил, устало прикрыв глаза, и она тоже примолкла. Они вообще всё чаще молчали: так было проще сберечь силы.
   Гаудрун и сейчас летела безмолвно - немного впереди, чёрным пятнышком на фоне беспощадно-раскрытого неба. Воздух вокруг неё дрожал маревом, и крылья словно продирались через густое прозрачное вещество. Тааль посмотрела на неё, полную решимости и жизни посреди окружающей немоты. И откуда у неё только берутся силы? Наверное, от того, что впереди ждёт юный Биир.
   "Он привык рассчитывать на меня, - призналась Гаудрун в тот день, когда Тааль очнулась после встречи с Эоле. Вечером они разделили последний комок кашицы из семян, которую делал для больной Турий, и почему-то Гаудрун настиг приступ откровенности. - Ему всё время казалось: ничего страшного не случится, пока я рядом... Сильная, умная старшая сестра. Прилечу и всё решу. А пока можно, значит, и повредничать, и спеть фальшиво мне назло... - она не то вздохнула, не то всхлипнула. - Он совсем птенец, Тааль. Ты представить не можешь, какой он маленький и глупый... Тэверли в два счёта одурманят его".
   "Не одурманят, если он такой же сильный, как ты", - сказала тогда Тааль - всё ещё хриплым, отвыкшим от речи голосом. В тот момент она и сама почти в это верила. Но не позже.
   Гаудрун с благодарной ласковостью клюнула её в лапу и устроила голову под крылом, собираясь спать.
   ...Светло-жёлтый песок по-прежнему тянулся на все четыре стороны света, образуя плавные горы и волны, точно застывшая водяная гладь. Тааль не застала их входа в Пустыню и конца Дороги Драконов, так что теперь ей казалось: они целую вечность среди этого песка, и конца ему не будет. Гаудрун рассказала ей, что Дорога закончилась красивой аркой - на удивление хорошо сохранившейся и, конечно, украшенной гигантским изваянием дракона. Турий добавлял, что в прошлые века дракон был покрыт позолотой: тэверли, наверное, хотели подчеркнуть величие и жутковатую красоту Пустыни, границы которой он охранял.
   По-своему Пустыня и вправду была красива. Оттенки песка менялись по ходу дня; в зависимости от освещения и от того, появлялись ли хоть изредка облака, он становился красноватым, огненно-рыжим, а на закате - нежно-розовым, как тельца беспёрых птенцов. Ночью, при свете звёзд, песок серебрился, посверкивал искрами, волнуясь нездешней белизной; Тааль могла до утра любоваться на него, если от холода у неё не получалось уснуть.
   И всё-таки после Леса привыкать к такому было диковато. Тааль тосковала без тени и запаха влажной земли, без мха и бугристых корней, свежей зелени в сезон дождей и диковинных цветов возле Алмазных водопадов. После испытаний Эоле или тэверли - кто разберёт, кого именно?.. - Тааль сводила с ума тишина, в которой собственный голос слышался как-то неуместно. В Лесу, наоборот, можно было потерять рассудок от непрерывного шума - слыша каждую белку и ласку, лису в норе, муравьёв и занудных жуков-древоточцев, крота глубоко под землёй... Так же дело обстояло с запахами и ощущениями. А в Пустыне - совершенная, беспредельная пустота; Тааль никогда не предполагала, что она способна так пугать, а ещё больше - вгонять в тоску. Каждый день они понемногу (Тааль ещё не освоилась со своим состоянием и не могла летать, как раньше), но продвигались на юг; однако при взгляде на песок впереди лететь не хотелось совсем никуда. Тааль ужасно устала и отчаялась разобраться в происходящем. Гаудрун не могла ей в этом помочь - у неё была ясная цель и никаких вопросов за её пределами.
   А Турий замкнулся в себе, как будто после колдовской болезни Тааль заново стала чужой ему.
   От Гаудрун она узнала, что Двуликие помогали им и во время этой болезни. Разноцветные лисы, а потом совы, змеи и даже одна быстроногая лань с блестящими глуповатыми глазами - все они направляли их, приносили еду для Тааль, а иногда даже, осмелев, спрашивали, как она и не пришла ли в себя. Спрашивали, разумеется, в изменённом обличье.
   - Всё-таки они очень смешные с этими огромными руками и голыми спинами... - не удержавшись, хихикала Гаудрун. - В жизни не видела никого нелепее - в конягах и то больше здравого смысла.
   Турий никак не отвечал на её подколы - разве что рассеянно подставлял плечо. Он просто шёл вперёд и точно пытался, нахмурясь, решить про себя какую-то сложную задачу. Иногда Тааль мерещилось, что кентавр знает о пещере и об их разговоре с Эоле, но потом она спохватывалась: откуда? Если только она бормотала что-нибудь в бреду...
   - Тааль! - окликнула её Гаудрун, возвращая в настоящее. - Смотри.
   Она кивнула вверх. Тааль вскинула глаза на солнце - не щурясь, как могут все майтэ; но оно сейчас било так ярко, что даже её резануло. Сначала ей не удалось различить чего-то особенного, а потом обрисовались крошечные штрихи, рисующие круг за кругом на большой высоте. Тааль могла представить, как неудобно летать там в такую погоду.
   Она насчитала шесть, потом восемь пятнышек. В Пустыне не водились птицы - единственными живыми существами, которые встретились им здесь, были тощие ящерки песчаного цвета и, естественно, каменные скорпионы: тут они чувствовали себя более чем привольно. Майтэ здесь тоже не могло оказаться по определению. А значит...
   - Грифы, - сказала Гаудрун, не то спрашивая, не то утверждая. Зелёные глаза полыхнули ненавистью: грифы для неё оставались прежде всего подручными тэверли. - Ведь так?
   - Не знаю, - нерешительно отозвалась Тааль. - Может быть... Пусть себе кружат. Они же не пытаются напасть.
   - Вечно ты стараешься избежать схватки, - с укором протянула Гаудрун и надулась, глядя в сторону. Тааль улыбнулась грустно и примиряюще.
   - Нам ли сейчас мечтать о схватке? Я едва лечу, а Турий, - она понизила голос, - всё ещё хромает и совсем без сил... Ему нужно больше еды, чем нам, и не хватит запасов от оборотней.
   Она рассчитывала, что против этого довода подобрать будет нечего. Турий действительно отказывался от всего ради них и полушутя-полусерьёзно разглагольствовал о кентаврах, которые способны месяцами путешествовать без воды и пищи. Мясо он не ел, как и все сородичи, его любимой травы вокруг не было - и кентавр подолгу жевал семена и размятые колючки из их общих запасов. Видя, что иногда он почти валится с копыт и бледнеет, как мёртвый, Тааль несколько раз порывалась уговорить его убить хоть одну пустынных ящериц. Турий, со своей силой, наверняка мог бы раздавить её головку двумя пальцами... Сырое мясо и кровь поддержали бы его.
   Однако Тааль могла живо вообразить, какое отвращение и разочарование вызовет этим у кентавра. Он гордился, что его народ не убивает других ради своего выживания, а луки со стрелами стал делать лишь для самозащиты. "Мир стал бы куда совершеннее, если бы не строился на пожирании одних другими, - сказал он однажды, наблюдая за любимыми звёздами. - Может быть, где-то там и есть такие миры... По крайней мере, мне очень хочется верить в это, Тааль-Шийи".
   Гаудрун разочарованно вздохнула.
   - Что верно, то верно... Но, может, хотя бы вызвать их на разговор?
   - О чём? Они явно и так знают, куда мы направляемся... Вариантов не так уж много.
   - Ну не знаю... - Гаудрун помялась, допуская неравномерные взмахи крыльями - у неё это было признаком сильного волнения. - По-моему, с тобой бы они пообщались.
   - О чём это ты? - с опаской спросила Тааль. Что-то в тоне Гаудрун её насторожило.
   - Ты так и не рассказала, о чём с тобой говорил тот гриф в Лесу, - сказала Гаудрун, а потом, оглянувшись на задумчивого Турия, тяжко вздохнула: - Ведь столько времени уже прошло, если подумать... Но именно с тех пор всё пошло не так. Это правда такая тайна? Не знаю, следует ли расспрашивать, но...
   Довольно долго Тааль молчала. Как можно рассказать об этом? Да и нужно ли?..
   Она вспомнила слова Эоле, не прекращавшие мучить её. О том, что она нужна и тэверли, и их противникам, что должна сделать выбор, от которого будет зависеть исход войны. Для Гаудрун это прозвучит очень двусмысленно, если не хуже того.
   Ну вот, печально признала Тааль: она уже готова лгать. Если не лгать, то скрываться, будто совершила что-то позорное. Разве Гаудрун ей не друг, разве вместе они не прошли уже через столько опасностей?.. Что-то надломилось в ней после пещеры во сне - как веточка тутового дерева хрустко ломается от слишком сильного ветра. Надломилось и не подлежало восстановлению.
   - Я не знаю, Гаудрун, - честно повторила Тааль. - Просто не знаю, что говорить. Я не хочу, чтобы ты считала меня врагом.
   Щёки Гаудрун порозовели.
   - Я никогда... - горячо начала она, но потом умолкла. Видимо, опыт ухода за Тааль, пробывшей много дней на грани этого мира с чем-то чужим и далёким, и её кое-чему научил.
   Никто из троих не проронил больше ни слова до самых сумерек. Грифы продолжали лететь над ними, но с темнотой скрылись за горизонтом. Они улетали на юг.

***

   Ночью Гаудрун уснула, от холода превратившись в неподвижный, пушистый клубок перьев. Турий, как всегда, заступил на стражу; изредка переступая с копыта на копыто, он смотрел на звёзды и иногда, наклонившись, водил длинным прутиком по песку. Тааль присмотрелась и узнала схему звёздного неба, только в линиях и странных изломанных углах.
   - Здесь немного не такое небо, как на Высокой Лестнице, - нетвёрдо сказала она, просто чтобы начать разговор. Молчание и измотанность кентавра тяготили Тааль; ей теперь постоянно казалась, что она провинилась перед ним в чём-то важном. - И не такое, как на юге Леса.
   Прутик на мгновение замер, а потом продолжил путь. Мертвенно-белый свет луны - большой и плоской - заливал контуры двух треугольников, крупного и поменьше. Тааль напрягла память, но так и не вспомнила, что это за созвездие... До чего же она всё-таки глупа. Вот отец бы ответил в два счёта: он знает всё на свете - конечно, насколько это доступно майтэ.
   - Потому что мы ушли очень далеко, - откликнулся кентавр - низким полушёпотом, чтобы не разбудить Гаудрун. - Чтобы составлять небесные карты, мои предки путешествовали по всему материку. Вокруг много чудесных, потайных мест, которые мы никогда не видели, Тааль-Шийи. И облик неба будет зависеть от того, откуда ты смотришь.
   - Никогда не видели... - грустно повторила Тааль. Ей хотелось добавить "И, скорее всего, не увидим", но она сдержалась. Если Эоле и Ведающий хотели, чтобы она улетела к тэверли, вряд ли они ждут её смерти - по крайней мере, скорой... Её саму удивило спокойствие, с которым она думала об этом. - А Звезда Дракона всё ещё горит.
   - Да, - палец Турия - длинный и сильный, как полагается пальцам стрелка, - упёрся в красную точку на небе и закрыл её от Тааль. - Это правый глаз Дракона. А вот голова, крылья и хвост - видишь?
   - Вижу, - созвездие Дракона Тааль и раньше отличала без труда. Ей с детства казалось, что драконов, в пору их жизни, многое роднило с майтэ - ибо двух крылатых существ заведомо роднит очень многое, даже если это нетопырь и чайка... Старые сородичи Тааль говорили о драконах как о кровожадных чудовищах, но одно почему-то вполне уживалось для неё с другим. - А ты видел драконов, когда был у тауриллиан?
   - Лишь однажды и издали... Но другие из моего садалака видели. Метей-Монт, например. Потом он два дня молчал, - (это как раз не удивляло Тааль: кентавры вообще частенько могли надолго умолкнуть, погрузившись в свои размышления). - Мы так и не добились от него подробностей... А вот это что за созвездие, знаешь?
   - Это Кентавр, - Тааль улыбнулась. - Слишком легко.
   - Тогда посложнее, - Турий хмыкнул, принимая вызов, и чуть отклонился назад; свет сиял так ярко, что Тааль видела, как бугрятся под кожей его мышцы. Почему-то ей снова вспомнился человек из снов: он был совсем другим - сильным, но тонким, как молодой ясень...
   Глупое сравнение, впрочем. Ей стало стыдно от собственной вольности.
   - Вот это, круглое. Узнаешь?
   - Морской Ёж, - с ходу ответила Тааль. Она в жизни не видела ни морских ежей, ни собственно моря, но отец, Мьевит-философ, накрепко вбил в неё колючие очертания.
   - Да ты и вправду мудра, Тааль-Шийи, - кентавр тихо рассмеялся и опустил прутик на песок, изобразив поражение. - Даже мне, астроному, нечему научить тебя.
   Тааль вздохнула с облегчением. Наверное, можно считать, что они помирились.
   - Я не рассказывала тебе, что было со мной все те дни... - несмело начала она, глядя в сторону. Там покатыми горбами тянулись песчаные горы, чернеющие на фоне небес. - Пока ты так за меня волновался. Я потеряла все чувства, а потом снова говорила с Эоле и...
   - Не надо, - перебил Турий и, протянув руку, осторожно коснулся клюва Тааль. Ладонь у него была жёсткая и шершавая. - Не рассказывай, если не должна. Лучше молчать о встречах с атури. Если духи почтили своим присутствием, это великая тайна... - он помолчал. - Жаль только, что здесь твой Эоле не поможет нам. Что-что, а воду мы точно долго не встретим.
   Тааль отстранилась и перевела взгляд на лук и колчан со стрелами. Они лежали здесь же, на песке - изящные и бесполезные. Нет ни зверей, чтобы охотиться на них (может, в Лесу у неё ещё был бы шанс уговорить на это голодного Турия?..), ни врагов, чтобы от них защищаться... За исключением грифов.
   Интересно, если они наблюдают за ними, это означает, что обитель тауриллиан близко?..
   - Ты сердишься на меня?
   - Сержусь? - изумлённо переспросил кентавр. - О нет, Тааль-Шийи... Я только боюсь за тебя. Иногда мне кажется, что кто-то взвалил слишком тяжкую ношу на твои маленькие крылья... Ты вот уже и называешь их тауриллиан - совсем как они сами, на древнем языке...
   Осознав, что это и вправду так, Тааль вконец растерялась.
   - Это случайно вышло... Я, пожалуй, немного посплю, если ты не против.
   - Спи, - торжественно кивнул Турий. - Тебе нужно восстанавливать силы. Утром проще справляться со сложными мыслями.

***

   Во сне Тааль снова видела человека с синими глазами. На этот раз они шли рядом и беседовали. Голова Тааль была примерно на одном уровне с его плечом; мелкие камни вперемешку с песком резали ей подошвы ног, а на месте крыльев за спиной снова появилась томительная пустота. Она вернулась в большое, чужое тело - и говорила с этим человеком, и понимала его.
   От такой радости было почти больно.
   - Я всё иду и иду куда-то, - рассказывал он ей, отводя глаза и будто зажимая старое горе - но в то же время так, словно они знакомы очень давно. - Иду и иду, а дорога не кончается. Мне повторяют, что я должен сделать выбор, и я вроде бы делаю, но он каждый раз - не последний и не подсказывает, что будет в конце. Да что там в конце - за следующим поворотом. Я...
   "Откуда он знает?" - недоумевала Тааль - про себя, чтобы не перебивать его. Откуда он знает самые сокровенные её мысли, почему думает точно так же?
   Быть может, они идут в одно место, только с разных сторон?..
   - Просыпайся, - Гаудрун, не особо сдерживаясь, клюнула Тааль в бок. Она встрепенулась и, раскрыв глаза, поняла, что рассвет давно прошёл.
   - Ох, прости... Пора лететь?
   - Ну, почти... - глаза Гаудрун полыхнули злобной травяной зеленью. - Посмотри вон туда.
   Тааль развернулась, уже расслышав за собой подозрительную тишину.
   Турия не было видно, на песке по-прежнему лежали его лук и стрелы. А вокруг них квадратом - как почётная стража Ведающего - расселись четверо грифов. Как и раньше, глянцевито-чёрных и неопрятных, с облезлыми шеями.
   Этого ещё не хватало...
   Тааль некоторое время молча смотрела на грифов, а грифы смотрели на неё. Они не двигались, и даже их перья не шевелились от ветра - потому что не было ветра, а Пустыня лежала вокруг неподвижным, горячим золотом.
   "Где Турий?" - мысленно спросила Тааль, зная, что незваные гости не поймут её речи. В голову закралась странная мысль: будь у неё вместо крыльев такие руки, как во сне, она могла бы натянуть тетиву лука и припугнуть их...
   Вот только сработало бы это? Может, чары тауриллиан защищают их?
   "Там, где должен быть, Тааль-Шийи. Мы попросили его, и он ушёл вперёд, чтобы ждать тебя в Молчаливом Городе".
   В Молчаливом Городе? Тааль слышала о нём как о Городе Мёртвых... Ей вдруг стало нехорошо: значит ли это, что Турий...
   "Нет, Тааль-Шийи. Кентавр жив. Но его попросили уйти, и он ушёл по доброй воле".
   "Ложь! - Тааль не удержалась от резкости. - Он не бросил бы нас сам. Ваши хозяева околдовали его?"
   "К чему повторять то, что уже было сказано? - голос в голове Тааль звучал так же тускло и ровно, как в прошлый раз, а чернота зрачков грифов была такой же непроницаемо-давящей. Ей вновь захотелось оказаться как можно дальше отсюда. - Мы спустились, чтобы предложить тебе продолжить путь, Тааль-Шийи. Ибо вы, все трое, сбились с него".
   Сбились? Что за бессмыслица... Разве они не идут на юг, ориентируясь по солнцу?
   - Что им надо, Тааль? - спросила Гаудрун со смесью страха и отвращения: так целители на Высокой Лестнице иногда прикасались к заразным, сочащимся гноем язвам. Майтэ с такими язвами на теле вскоре покидали этот мир, и гнездовье провожало их песнями. - Вздумалось перекусить, а тут мы подвернулись?
   Она говорила ещё ниже от непрерывной жажды; Тааль впервые бросилось в глаза, как отчётливо обозначились скулы Гаудрун - будто ещё два клюва. Измучена, но всё равно смеётся над своими врагами. Сама она не смогла бы так...
   Сама она млеет от счастья, когда явный враг откровенничает с нею во сне.
   Тааль поспешно прогнала эту мысль, чтобы грифы не коснулись её.
   - Они сказали, что Турий ушёл вперёд без нас по их просьбе. И ещё - что мы сбились с дороги.
   - Враньё, - бросила Гаудрун. - Скорее уж ночью они клюнули его в темечко, а тело закидали песком...
   Тааль вздрогнула. Нет, у них не хватило бы сил на такое. Пожалуйста, пусть не хватило бы.
   "Мы идём по верному пути, на юг. Я соблюдаю условия договора. Вы обещали не трогать моих друзей".
   "Они не тронуты, - один из грифов сделал мелкий шажок навстречу, и Тааль отшатнулась, не успев подумать. - Турий-Тунт здоров и в безопасности, всего лишь обезоружен. Но он уже несколько дней водил вас кругами, Тааль-Шийи. Нас удивляет, что ты не заметила".
   Интересно, как это можно заметить, если Пустыня везде одинакова? Песок - и всё. Пустота, безмолвие и обнажённое, страшно-монотонное течение времени. Точно так же было, когда Тааль сидела возле больной матери, тщетно дожидаясь, что та заговорит с ней или с отцом. А Делира не хотела возвращаться из своей новой вселенной - той, где выкармливала и кутала в пух живого птенца... Тогда время текло так же вязко, и так же колотила в виски каждая секунда.
   "Отведите нас к нему, - попросила она. Грифам, конечно, можно не верить, но больше здесь верить попросту некому... - Укажите правильный путь, раз уж я должна попасть к тауриллиан".
   "Отведём, - пообещал равнодушный голос, и три головы на облезлых шеях, как одна, повернулись в сторону Гаудрун. - Но другая майтэ должна улететь с нами. Тебе необходимо остаться одной для последнего испытания, Тааль-Шийи. Если выдержишь его - будешь допущена в Молчаливый Город и дальше, к господам".
   - Что такое, Тааль? - с удвоенной тревогой завозилась Гаудрун. - Они пялятся на меня дольше, чем ваш хамовитый Руоль с Лестницы...
   - Они просят тебя лететь с ними, - сказала Тааль, стараясь не смотреть на неё. - Говорят, что так нужно.
   Гаудрун издала гневный возглас и расправила иссиня-чёрные крылья, готовясь к схватке.
   - Да ну? А больше им ничего не нужно?.. Чтобы я оставила тебя с ними? Да ни за что, пусть даже мне предложат сто дней южного ветра для полётов!
   "Скажи маленькой глупой майтэ, что её отведут к брату, Тааль-Шийи, - пронудил голос в голове Тааль. Грифы по-прежнему сидели и ждали; один из них почесался клювом, и на Тааль пахнуло вонью мертвечины. - Если она полетит с нами, то намного скорее встретися с ним. Если откажется - вы будете блуждать по Пустыне, пока не умрёте, и ты никогда не увидишь господ. Выбор за вами".
   Тааль вздохнула. Выбор действительно был, но его в то же время и не было... Она уже знала, что скажет Гаудрун, когда это выслушает.
   "Каким будет испытание? Я не уверена, что выдержу второе такое же..."
   "Мы ничего не знаем заранее. Мы лишь слуги господ, и испытание определят они, Тааль-Шийи".
   - Позови водного духа, Тааль, - предложила Гаудрун, уже сама не своя от беспокойства. - Пусть прогонит их и подскажет нам, где кентавр.
   - Эоле приходит, когда посчитает нужным, - устало объяснила Тааль. - Я не всемогуща, чтобы звать его... Ступай с ними, Гаудрун. Они обещают проводить тебя к брату.
   - К Бииру? - лицо Гаудрун осветилось изнутри, но потом она заново поникла. - Я не думаю, что им можно верить... Ты что, прогоняешь меня?
   - Так надо.
   - Я не улечу. Ты бы видела себя - ты же едва жива. Не могу я бросить тебя...
   - Так надо, Гаудрун, - повторила Тааль. Ей совершенно не хотелось расставаться с подругой, и совсем недавно она бросилась бы к ней, умоляя не поддаваться искушению... Но с недавних пор Тааль научилась притворяться. - Если тебе так проще - да, я прогоняю тебя, - она подбавила в голос холода, скопившегося за ночь, допустила трель, с которой обычно не обращаются к друзьям. - Я прошу тебя улететь. Ты должна оставить меня одну.
   Гаудрун грустно вскрикнула и опустила крылья. Пожалуй, даже среди разноцветных лис-оборотней Тааль не видела её такой обескураженной.
   - Ты сама не знаешь, что говоришь. Твой разум всё ещё мутится... Нельзя оставаться одной в таком месте. Нельзя делать в одиночку что-то, чего от тебя добиваются эти твари...
   Тааль не стала уточнять, говорит она о грифах или о тауриллиан.
   - Наоборот, - с деланой твёрдостью возразила она, - только в одиночку это и можно делать... Улетай, Гаудрун. Пожалуйста.
   - Скажи ещё раз, - побледнев, попросила Гаудрун. - В последний раз скажи, что я не нужна тебе сейчас.
   "Неужели это так важно для тебя?" - в смятении подумала Тааль. Её сжигал стыд, но она ответила ещё более ледяным аккордом - ветер над пустошью, вода в лесном источнике, лепестки синих орхидей в крапинках росы...
   - Ты не нужна мне сейчас. Улетай.
   Молча Гаудрун сделала пару шажков, присела и чёрным ураганчиком взмыла в небо. Грифы мгновенно окружили её, и на Тааль ещё раз пахнуло их гнилостным запахом - так отвратительно, будто рядом лежала дюжина мёртвых тел.

***

   Ждать Тааль пришлось довольно долго. Солнце перешло зенит и уже клонилось к вечеру; жара сегодня казалась особенно удручающей, пот заливал Тааль глаза и перья. Около брошенного лука и стрел она обнаружила мешочек с маленькими кожистыми листьями - их последними съестными запасами. Когда становилось совсем невмоготу, Тааль расклёвывала лист и глотала горький сок из его прожилок - медленно, чтобы растянуть его и заглушить жажду.
   Она бродила кругами, увязая лапами в песке, или взлетала, чтобы невысоко подняться в воздух. Но сил не хватало надолго, и Тааль спускалась, взахлёб дыша и разглядывая искры перед глазами. Она стала хилее старого Фаурана, надо же...
   Пытаясь отвлечься, Тааль тихонько напевала или вспоминала что-нибудь хорошее. Как отец сплёл для неё красивый венок из цветов шиповника, а она постеснялась надеть его на глазах у всего гнездовья. Как приятно было после полёта отдохнуть в древесной тени. Как дядя, прилетая, рассказывал ей о дальних краях, где есть огромные прозрачные озёра и поля подсолнухов, а среди холмов попадаются маленькие смешливые создания - тоже с крыльями, но не похожие на майтэ... Как худой и остроухий бескрылый с рыжей шевелюрой однажды заглянул на Высокую Лестницу, чтобы поторговать какими-то безделушками. Отец звал его боуги - кажется, так... Бескрылый тогда весь вечер показывал майтэ магические фокусы. Было так тепло и уютно сидеть со всеми в толпе, прижимаясь к чьему-то (даже не важно, к чьему: они ведь одна семья) тёплому перистому боку...
   Это всё случилось до того, как Тааль полюбила летать в одиночестве и вообще стала болезненно застенчивой. До того, как радость от простых, ежедневных вещей стала сходить на нет.
   Как и почему она упустила этот момент? И есть ли шанс всё исправить?..
   Может, в том, что произошло с матерью, есть и её вина? Может, её больше, чем вины тауриллиан?
   Время тянулось всё так же медленно, давно не бывало таких длинных дней. Вскоре Тааль поняла, что разговаривает сама с собой. Причём продумывает ответы за Турия или Гаудрун; пару раз ей даже послышался топот копыт, от которого хотелось радостно встрепенуться.
   Видимо, это и есть испытание - остаться в одиночестве в Пустыне?..
   Последний вопрос Тааль задала вслух, точно надеясь, что кто-нибудь ей ответит. Если не ответит, она умрёт или сойдёт с ума, наверняка...
   И не увидит больше ни одного вещего сна. И Турий-Тунт не назовёт её "Шийи", Сновидицей, и Эоле не осыплет насмешками, брызгаясь холодной водой...
   Нет, Тааль-Шийи. Это ещё не испытание.
   Голос был еле слышным, будто шорох песка под мягкими шагами хищника. И таким же шуршаще-сыпучим.
   Тааль, ничему уже не удивляясь, молча смотрела, как песок приходит в движение. Одна, две, три - с десяток золотистых песчаных змеек сползлись и свернулись в тугую спираль, хотя ветер и не думал подниматься. Все каменные скорпионы, сновавшие в округе (Тааль уже к ним привыкла), принялись сбегаться, словно войско на сигнал сбора...
   Войско? Сигнал сбора?.. Откуда ей вообще это известно? Разве что из рассказов отца о древних войнах...
   Но Тааль сильно подозревала, что дело не в этом. Скорее уж её сны напрочь перемешались со снами синеглазого человека.
   Здравствуй, Тааль-Шийи. Моё имя Хнакка.
   Хнакка, Хнакка, Хнакка, - восторженно заклацали скорпионы, приветствуя своего героя... Тааль вспомнила, что уже слышала от них это имя - или боевой клич.
   Песок неспешно поднимался, опадал и надувался, рос и шёл складками, подобно жёлтой ткани, из которой была сшита одежда того давнего боуги. На глазах Тааль песчаная масса выросла до уровня небольшого дерева и, пузырясь, обрела новую форму. Согбенное сыпучее тело, длинные космы и крючковатый нос, раскосые сумрачные глаза - точно скульптура из песка, вылепленная каким-нибудь умельцем. Только вот морщинистые руки фигуры двигались, плавными пассами управляя песком.
   - Я - атури Пустыни Смерти, - прошуршал песчаный старик, приближаясь к Тааль. Он выглядел не пугающим, но в меру грозным, и, в отличие от Эоле, не вызывал никакого доверия. - Много дней я наблюдал, как ты идёшь по моим пескам и летишь по моему ветру. Я звал тебя, но ты не слышала зова. Ты стала слепой и глухой после того, как вернулась из пещеры этого мальчишки Эоле. В лучшие времена он, помнится, любил забавляться так со смертными...
   Хнакка умолк, чтобы отечески погладить скорпионов сыпучей рукой. Они покорной серой массой сгрудились у его ног - точнее, у того бесформенного места, где тело переходило в песок. Картина была почти милой - так медвежата льнут к медведице, тычась головами в её мягкий живот... Чёрная медведица жила неподалёку от Высокой Лестницы, и однажды Тааль довелось увидеть её досуг. К счастью, издали - иначе это могло стать последним из впечатлений...
   - Прости меня, - сказала Тааль, решив, что от неё ждут извинений. - Я не думала, что должна встретиться и с другими атури, прежде чем доберусь... Не ждала такой чести.
   Хнакка ничем не показал, что доволен её словами. Наверное, не все духи стихий так же падки на лесть, как Эоле...
   Либо этот дух просто-напросто служит тауриллиан - раз уж они послали его для испытаний... Надо держаться осторожнее.
   - Пришлось послать грифов, чтобы они потолковали с тобой и увели остальных, как полагается. Знакомые из Леса говорили мне, что ты более понятлива.
   Интересно, кто именно - Двуликие, кентавры? Или другие духи, не показавшиеся ей?..
   - Я не хотела никого разочаровать... Что требуется от меня, почтенный Хнакка? Мне очень нужно попасть к тауриллиан... К бессмертным.
   Старик издал нечто вроде сухого смешка, и с его бороды осыпалась горстка песчинок. Скорпионы тут же засуетились, подбирая их, как лучшее в мире лакомство.
   - А на что ты готова, чтобы дойти до них, Тааль-Шийи? Какова твоя цена?
   Тааль чуть не сказала: "На что угодно", но вовремя остановила себя. От такого ответа веяло чем-то мёртвым, бесповоротным - как во взгляде человека из снов или в самой Пустыне.
   - Я готова пройти через то, что они... или вы сочтёте нужным, - она снова осторожно обошла вопрос о том, кому же служит Хнакка. - Я должна попасть к ним, чтобы исцелить свою мать.
   - Да? - скулы Хнакки сместились - он растянул в улыбке безгубый жёлто-коричневый рот. - Неужели только ради этого?.. И тебе не хочется добраться до правды о себе и своих снах, Тааль-Шийи? Откопать её, как грунтовые воды под слоями почвы?
   Из-за ближайшего песчаного холма вилась, поклацывая, живая тёмно-серая речушка: всё новые и новые каменные скорпионы стремились к духу. Тааль задумалась, не со всей ли Пустыни они сползаются; ей стало нехорошо. Впрочем, возможно - просто из-за жажды и усталости.
   - И это тоже, конечно... Но это не главное, - отыскав в себе уверенность, сказала она. - Я ушла в этот путь ради Делиры, моей матери, певицы из гнездовья с Высокой Лестницы. Она снесла повреждённое яйцо... Ещё я хочу помочь своей подруге, Гаудрун, найти её брата. Кентавры увели его к тауриллиан, как и всех её родичей. А Турий-Тунт...
   - ...а Турий-Тунт хочет отомстить за то, что сотворили с каждым из садалаков от Пустыни до северных снегов, - прошелестел за неё Хнакка. - За попранную гордость кентавров, возомнивших себя мудрецами... Красивый итог получается, Тааль-Шийи: ты всё делаешь ради других. Но вся ли это правда?
   Облик вопроса смутил Тааль. Не "правда ли", а "вся ли правда"... Даже Эоле не так коварно играл словами.
   - Может быть, и не вся, - признала она, поразмыслив. - Но мне хотелось бы именно такой правды... - внезапный смелый порыв вскружил Тааль голову. Раз сыпучий старик хочет от неё честности - что ж, она будет честна. - Если уж мне суждено потерять зрение, оглохнуть, понимать деревья и жуков, иногда выслушивать загадки атури и умереть от голода в Пустыне - предпочитаю, чтобы это случилось ради других. Чтобы в этом был хоть какой-то смысл.
   Она и сама не знала, откуда в ней взялось столько злой запальчивости. Хнакка, однако, выслушал эту тираду вполне спокойно - только кучка скорпионов отхлынула от Тааль, как от открытого огня.
   - Выслушивать загадки атури... Значит, Эоле произвёл на тебя не лучшее впечатление о нас. Ну ничего, - он шуршаще усмехнулся. - Надеюсь, ты встретишься с другими - не с такими пустоголовыми, как он, и не с такими брюзгами, как я... Мы очень разные, Тааль-Шийи. Потому и с тауриллиан мы в разных отношениях. Моя Пустыня уже не первое тысячелетие не даёт тауриллиан прохода на материк, но она же и оберегает их. Нам пришлось заключить своего рода договор (вижу, это тебя интересует)... Я не мешаю их магии и их драконам, мои песчаные бури обходят их стороной. А они взамен сделали меня Привратником у Молчаливого Города. Каждый должен пройти через меня, чтобы костяные ворота открылись перед ним... Каждый, кого тауриллиан ждут, конечно.
   Врата в её снах чаще всего были белыми. Так что упоминание "костяных ворот" Тааль совсем не понравилось. Ещё меньше ей понравились пышные фразы о договоре.
   Скорпионов становилось всё больше: ей уже начинало казаться, что под ними не видно песка... А вдруг испытание - в том, чтобы спастись от их голода? Она так слаба, что на долгий полёт её не хватит...
   - Может быть, тогда объяснишь, что я должна сделать?
   - О, ничего серьёзного, - в стариковском шёпоте послышалось сожаление. - Почему-то тауриллиан особенно снисходительны к тебе, они редко таким ограничиваются... Любят странные шутки. Всего-навсего три загадки, Тааль-Шийи. На этот раз - настоящие загадки, а не то, что ты ими посчитала... Ты отвечаешь на три моих загадки, а потом проводишь ночь бдения здесь же, на этом месте. Таковы условия тауриллиан. Им нужны твоя мудрость, сила и чистота.
   "Чистота" - опять это слово... От него Тааль почему-то становилось неловко, как если бы кто-то, например, поймал её на неуклюжем повороте в высоте.
   - Я готова.
   Когда-то она неплохо разгадывала загадки. По крайней мере, отцу нравилось, и пару раз он даже звал Тааль "смышлёной" - правда, скорее от большой любви, чем из-за подлинных заслуг. Особенно же загадки любил Ведающий: не одну сотню хитроумных вопросов он загнал в музыкальную форму. Общаясь с молодняком и птенцами, он обычно ставил их в тупик своими песнями-ребусами - и добродушно посмеивался, когда они в задумчивости разлетались по гнёздам...
   Но Хнакка не похож на Ведающего.
   - Слушай первую. Твой вечный спутник, которого ты не замечаешь, а в последний миг возвращаешь ветру. И блаженство, и мука - разделить его с кем-то другим.
   Тааль ненадолго задумалась - и, осознав, смутилась ещё сильнее... Звучало очень расплывчато (Эоле бы под стать), но подсказка с ветром разрушала всю трудность.
   - Дыхание?..
   - Верно... - песок зашуршал, опадая; правая рука Хнакки рассыпалась в мелкую пыль и погребла под собой часть скорпионов. Сначала они испуганно дёргались и шевелили лапками, а потом замирали, по старой привычке прикидываясь камнями. - Ты и вправду не так уж глупа, странно для майтэ... Сейчас будет сложнее, в Пустыне я берегу её для особых гостей. Что растёт корнями кверху, но не под землёй, и твёрдое, и текучее?
   Это было не сложнее, а наоборот - проще. Тааль так скучала по Лесу и втайне так мечтала, что убежище тауриллиан будет отличаться от Пустыни... Хоть на какое-то вознаграждение она имеет права за все эти муки?
   Хотя вся их суть, наверное, в том, что вознаграждения не будет...
   - Дерево, отражённое в воде.
   Хнакка издал непонятный звук - шуршание вперемешку с досадливым скрежетом - и потерял ещё кусок песчаного тела: теперь плечо и часть туловища. Скорпионы заволновались, безмолвно вереща от ужаса. Тааль уже поняла, что в этой игре они явно не на её стороне.
   - Даже скучно как-то, Тааль-Шийи... Кто воспитал такую правильную майтэ, которая с первого раза отвечает на любую загадку?.. И предсказывать не берусь, как отнесутся к тебе тауриллиан: чрезмерная правильность их смешит...
   Ну вот, вдобавок к "чистой" она ещё и "правильная". Тааль понятия не имела, как это оценивать: похвала от лица грифов и песчаного старика оборачивалась своей противоположностью.
   - Ты так хорошо знаешь своих... друзей, о Хнакка? - Тааль намеренно сделала паузу, чтобы можно было вставить вариант "хозяев". Её не покидали мысли о почти беспомощной Гаудрун и Турии, которому зачем-то ещё и приказали оставить оружие. Язвительные замечания духа были неуместны и вызывали только гнев. - Если да, передай им: они получат, что хотели - не больше, не меньше. Я точно такая же, как все майтэ, разве что пою хуже многих, зато в полётах стыдиться мне нечего... А сейчас мне душно и стыдно перед друзьями, поэтому я не очень хочу здесь задерживаться. Может, ты и старше на пару тысячелетий, но это не даёт тебе права насмехаться надо мной...
   Возникла пауза, а потом Хнакка зашуршал трухлявым старческим смехом. Тени от солнца собрались на его золотистых скулах; он как бы вырос, почти касаясь неба сгорбленной осыпающейся спиной.
   - О, а птичка может и клюнуть, надо же... Уже лучше. Что ж, вот тебе третья загадка, Тааль-Шийи, раз ты так просишь. Кто, единственный из всех, может предать тебя?
   От этих слов в пустынной жаре повеяло холодом. Тааль замолчала надолго. Первым порывом было ответить "Враг", или "Тауриллиан", или даже "Ты сам", но она спохватилась, уловив подвох: ведь предать как раз может только друг... Но "друг" - слишком широкое слово, а попытка у неё одна.
   Может ли Хнакка иметь в виду кого-то определённого? Может ли наперёд знать будущее?..
   Нет. Как бы там ни было, она не назовёт имя Турия - не позволит себе даже задумываться об этом.
   - Тот, кто мне дорог... - медленно проговорила Тааль, глядя в собственную тень на песке.
   - Точнее! - потребовал атури. Будто почувствовав свой успех, он распрямился и уже не выглядел таким немощным. Чётче обозначились ноги, и вокруг нагих колен закружилась золотистая крошка. - Я не приму такого ответа.
   - Тот, кого я люблю.
   Сразу после её слов поднялся ветер; небо потемнело, и вихрь песка, отделившись от той самой песчаной горы, закрутился широкой спиралью. Странная пелена прикрыла солнце, и Тааль оказалась в полусумраке наедине с пустотой: Хнакки уже не было перед нею, и даже скорпионы пропали.
   Песок из золотистого превратился в белый - не искрящийся и таинственный, как по ночам, а костяного, мёртвого цвета. Всё неуловимо изменилось. Пустыня словно впервые показала подлинное лицо - как лисица, сбросившая шерсть ради большого гладкого тела.
   Бдение Тааль началось.

***

   Хнакка не объяснил, разумеется, что именно ей предстоит, но об обрядах-бдениях она знала. У майтэ ночь без сна и пищи предваряла, например, посвящение в мужчины - день, когда птенец выпускался в первый полёт. Отец почему-то не любил рассказывать о своём бдении (возможно, потому что в таком случае пришлось бы поведать и о первом полёте, а философствовал Мьевит лучше, чем летал...), зато охотно вещал о подобных обычаях у кентавров и морского народа.
   Гвинд - один из молодых стражей гнездовья, который сражался с застенчивостью, слишком рьяно строя из себя задиру, - наоборот, однажды поделился с Тааль впечатлениями. "Довольно скучно, - вздохнул он. - Ни поговорить ни с кем, ни поесть... А главное условие - всю ночь оставаться на одном месте. Это должно помочь сосредоточиться или что-то вроде того..." Судя по тону, бдение не вывело самопознание Гвинда из зачаточной стадии. Но правило "оставаться на одном месте" крепко врезалось в память Тааль.
   Опыт с пещерой Эоле подсказывал ей, что именно должно случиться. И Тааль боялась, что такого испытания уже наверняка не выдержит...
   Первым пришедшим к ней призраком была мать. Хотя Тааль ожидала этого, удар оказался весомым: один взгляд ясных материнских глаз пригнул её к земле, подобно ране от стрелы.
   - Доченька! - пела Делира, и голос её сладко-тоскливо разливался в песчаной тишине. - Тааль, зачем ты покинула родное гнездо? Как мне избыть своё горе, как мне летать без тебя? Тааль, доченька!..
   - Мама! - задыхаясь, вскрикнула Тааль и рванулась навстречу, но невидимая стена отбросила её назад. Совсем близко были золотые волосы и мягкие перья матери - и как никогда далеко. Вина и горечь, точно осиный рой, жалили Тааль: боль от них почти ощущалась телесно. - Матушка!..
   Она хотела сказать "Прости!", но что-то мешало, застряв не то в горле, не то в груди. А мать всё протягивала к Тааль крылья из-за прозрачной завесы, и радость встречи превращалась в пытку.
   - Вернись же ко мне, Тааль. Дай мне обнять тебя. Я была так неправа: забыла о живых из-за не жившего... Вернись!
   - Не могу, - еле выдавила Тааль, захлёбываясь сухими рыданиями. Ей казалось, что песок становится вязким, как болото жуткого костяного цвета, и лапы невозможно от него оторвать.
   Впрочем, на самом деле она не сомневалась, что смогла бы. Куда надёжнее на месте удерживало тяжёлое усилие воли.
   Нельзя возвращаться в гнездо. Она должна продолжать путь. Теперь она - Тааль-Шийи, с которой говорят духи стихий, а не просто маленькая глупая майтэ. Если есть хоть какая-то возможность остановить тэверли, она обязана ею воспользоваться.
   - Ты помогла бы мне больше, если бы была рядом, - настаивала Делира. Сердце Тааль глухо ныло: она знала, что так и есть.
   - Я не могу, не могу, - снова и снова повторяла она, борясь с желанием улететь прочь. Мать умоляюще заглядывала ей в глаза, упрашивала, со слов сбивалась на песни; Тааль вдруг поняла, что её бьёт крупная дрожь. - Не могу.
   Она не знала, сколько это тянулось: время замерло, и ночь не желала кончаться. А Пустыня молча ждала - как жадный до падали гриф подстерегает смерть.
   - Ты никогда не слушала меня, Тааль! - нотки тоски в голосе матери сменились чем-то истерическим, а песня сорвалась на визг. - Всегда делала всё по-своему. Только отец и был важен для тебя - отец и Ведающий...
   - Нет, - Тааль затрясла головой, ничего не видя от слёз, только теперь набежавших. - Нет, нет.
   - Да! - выкрикнула Делира, и её красивое лицо исказила судорога. - Именно так, я всегда это знала! Вздорная, самонадеянная девчонка - неужели ты думала, что можешь достичь хоть чего-то, оторвавшись от меня?.. Ты ничего не знаешь, не можешь связать двух нот! Это твоё вечное упрямство, оно всегда поражало меня - у такой серости, такой посредственности... Откуда только оно взялось?!
   Тааль как-то отстранённо подумала, что бояться больше нечего. Самое страшное уже случилось - мать произнесла слова, которые она всегда боялась от неё услышать.
   - Нет, мама... Нет.
   - Я всегда знала это, но молчала, чтобы не обижать тебя, - и вот как ты платишь мне за снисходительность!.. Думаешь, легко было мне, лучшей певице, первой майтэ в гнездовье, растить такого глуповатого заморыша?! И всё вечно наперекор, всегда - почему нельзя было просто делать так, как я велю? Я, а не Мьевит! Узы между матерью и дочерью святее других!
   - Нет, - почти беззвучно выдохнула Тааль. Боль стала такой сильной, что уже не ощущалась - переступила черту. - Нет. Я не вернусь в гнездо, мама. Прости. Это ночь, когда сны не имеют надо мной власти.
   И образ Делиры растаял - исчез в звёздно-песчаной дымке, не переставая кричать на нескольких тонах сразу. Тааль со стоном завалилась набок.
   - Рассвет, пожалуйста, - прошептала она - или только подумала?.. - Солнце, почему же ты не восходишь?
   Однако ночь не заканчивалась.
   И, когда Тааль снова подняла голову, в лунном луче стоял тот, кого она больше всего ждала и боялась увидеть. Стоял и молча улыбался - чуть насмешливо, одним краешком губ. Глаза в такой темноте казались чёрными, а не синими.
   Тааль боялась шелохнуться, чтобы не спугнуть мираж.
   Вихрь лихорадочных, странных видений ошеломил Тааль: ничего подобного ей и в голову никогда не приходило... Она вспыхнула - будто снова, как в той пещере, стояла перед ним нагая.
   Золотистые от загара плечи. Длинные пальцы в бурной жестикуляции. Обрывки слов - то гневных, то смеющихся, то мурлычаще-томных, как у развалившегося на солнце сонного леопарда. Медленное, тягуче-небрежное запрокидывание головы. И шаги, шаги - так рядом, и круг сужается, и некуда деться из западни... Вот только западню никто не захлопывает.
   - А ты, кажется, начинаешь взрослеть, - лёгкая ладонь ложится ей на макушку заботливо, как-то по-отечески. - Скоро будешь мыслить соотвественно возрасту.
   Поймать его руку. Поднести к лицу, вглядываясь в синее переплетение жилок, чувствуя тугой пульс. Сказать, что он говорит не о том в своих играх, всегда не о том, что лучше быть честным - или совсем молчать. Сказать, чтобы он больше не терзал себя, а потом приникнуть губами, как жаждущий - к роднику. Никакой больше суши, никакого изнуряющего желания - только горячая, терпкая бархатность кожи, только недоумение в насмешливых глазах...
   "Господин мой. Мой любимый. Пусть хранят тебя духи каждой из дорог, по которым ты ступаешь. Пусть от крови врагов обагрятся твои руки - как ты хочешь этого. Пусть тысяча медвяных поцелуев уснёт на твоих губах, пока я берегу твою душу".
   Она никогда не сделает этого. Никогда так не скажет.
   - Пойдём, - просто позвал он, делая приглашающий жест. Вместо белых одежд его сегодня облекала чёрная мантия с серебряным шитьём - наверное, знак высокого рода там, в Обетованном на востоке. - Пойдём со мной, Тааль.
   Прямо сейчас. Броситься в это, и забыть обо всём, и стать наконец свободной. Так, чтобы ветер ревел внутри, а полёт не кончался - чтобы вся жизнь завертелась в безумной музыке с ломаным ритмом, из которой и рождаются миры...
   Всем своим существом Тааль тянулась к нему. Голова у неё кружилась, а ноги подкашивались - уже именно ноги; и крыльев опять не было, и ночной холод щипал большую голую спину... Лишь шаг навстречу - и они равны.
   - Нет, - глухо сказала Тааль, сгибаясь пополам от отчаяния. - Нет, я не пойду с тобой. Не сейчас.
   И в тот же миг горизонт обагрился солнечной каймой.
   Восход был так ярок, что на несколько секунд Тааль ослепла. Она заслонила глаза своей новой рукой, отгоняя цветные пятна вперемешку с мраком. Гость из снов исчез вместе с белизной песка, как только на небо вернулся свет.
   Она стояла в Пустыне - такой же жёлтой и безветренной. А перед ней высились светло-серые мрачные стены с белыми воротами. Зубцы стен искрошились, чёрные провалы зияли на месте окон - обычные руины Неназываемых. Тауриллиан.
   Вскоре до Тааль донёсся звук, похожий на шорох огромных крыльев. Медленно, взмах за взмахом, из-за стен появилось Оно - полупрозрачное, ртутно-подвижное, грациозное в каждом движении. Текучестью очертаний Оно напоминало Эоле, но было в десятки раз больше, а несли его красивые кожистые крылья. Оно плавно изогнуло шею в мелкой чешуе и склонило змеиную голову, чтобы лучше разглядеть крошечную, сжавшуюся на песке Тааль. Она робела заглядывать в его глаза, зная, что увидит там далеко не змеиную мудрость... Что там плещется древнее, как эти стены, пламя прекрасной и жестокой жизни.
   Призрачного дракона оседлал всадник - на вид вполне живой. Небольшого роста, тонкий, с дымчато-серыми глазами и бледной кожей, по которой невозможно определить возраст. Тёмные волосы собраны в хвост за спиной. Один из господ-тауриллиан?.. Нет, вряд ли. Скорее уж он напоминал человека из снов Тааль, но был меньше и как-то тише, завершённее в каждом движении. Он уместно выглядел бы в каком-нибудь потёртом кресле, уютно подвернувшим под себя ноги, с кружкой травяного отвара у губ... Уместнее, чем на спине полупрозрачного дракона.
   - Здравствуй, Тааль, - сказал человек, спрыгивая с чудовища и ласково поглаживая его по чешуйчатой морде. Узкие ноздри раздулись, втягивая горячий воздух; а потом, к изумлению Тааль, дракон зажмурился и заурчал от удовольствия, будто гигантская кошка. - Рад видеть тебя. Хорошо, что ты добралась... Прикройся, не хочу тебя смущать.
   Он отвёл глаза и бросил ей кусок ткани, который вытащил из-за пазухи. Тааль вспыхнула, лишь теперь вспомнив о своей наготе, и завернулась в белое полотно. Песок жёг ей босые ступни, а биение большого сердца казалось оглушающим. Трудно было и стоять вытянувшись - её спина привыкла совсем к другому положению... Незнакомый человек шёл к ней и приветливо улыбался. Призрачный дракон безропотно ждал, поджав лапы.
   - Я давно ждал случая познакомиться... Меня зовут Фаэнто, мастер над зеркалами. Добро пожаловать в Молчаливый Город.
  
   ГЛАВА XXIII
   Дорелия, равнина Ра'илг - Альсунг (бывший Ти'арг), Академия
  
   Беззеркальные из окрестных городов и деревушек как только не называли равнину Ра'илг. Насколько Нитлот понял из обрывков разговоров в войске, дорелийцы её любили: плодородные земли в междуречье были распаханы их дальними пращурами, а благодаря их отцам и дедам равнина покрылась сетью торговых путей. Среди имён попадалось и что-то вроде Золотой Земли - действительно, просто роскошь: равнина Ра'илг давала доступ и к перевалам через Старые горы (на севере), и к Заповедному, или Великому, лесу (на юге), а на северо-востоке упиралась в излучину Зелёной реки и торговую гавань столицы. В тех же краях расположились десятки замков знатнейших родов Дорелии. На полях равнины королевские крестьяне растили злаки и пасли жирных кротких овец, а фермеры промышляли яблоками для знаменитого сидра...
   В общем, Нитлот лишь теперь осознал, почему Дорелия столько веков грызлась за равнину с Ти'аргом. И оттяпала-таки лакомый кусок (львиный напор - или львиная наглость...). Однако на картах равнина по-прежнему жила под древним ти'аргским названием.
   И Нитлот предпочитал его - отчасти принципиально. Дело было абсолютно не в том, что ему нравилась ти'аргская речь или (во имя Мира-за-стеклом!) её носители... Несмотря даже на то, что именно на ти'аргском уже довольно давно проходит и торговля, и переговоры между королевствами беззеркальных. Просто дорелийцы нравились Нитлоту ещё меньше. Пронырливые, расчётливые костоломы (ох, эти рыцари с рёвом "За короля!" и без намёка на мышление) - или сухие интриганы вроде лорда Заэру.
   Лорд, разумеется, умный человек: судя по тому, сколько месяцев Дорелия умудрялась сдерживать натиск Альсунга, его ум действительно впечатляет... И всё-таки это не мешает ему оставаться сухим интриганом. Нитлот не так уж много общался с лордом лично - его распоряжения и просьбы приходили через третьи руки, что само по себе было унизительно, - но успел увидеть в долговязом старике зависимость от власти. Сродни зависимости Альена от снадобий. Беззеркальные вообще склонны впадать в зависимости.
   Впрочем, пора прекращать критиковать беззеркальных. Всё-таки он теперь - такой же воин дорелийской армии, как любой ковыряющий в носу мечник, в снах которому является голенастая мельничиха и поджаренные свиные рёбрышки...
   Ужасно, на самом-то деле. Каждый день Нитлот начинал с сожалений и вздохов о том, зачем он вообще пустился в эту авантюру...
   Как бы там ни было, настала пора действовать решительно. Шесть дней назад в Энтор прибыли вести о том, что альсунгцы с потерями взяли две крепости на равнине Ра'илг, преодолев удобный перевал через Старые горы - как подозревал Нитлот, не без помощи агхов... Другими словами, большое войско всё-таки прорвало границу королевства. Старика Заэру охватил ужас - как бы он ни старался скрывать его, раздумчиво переплетая свои сухие, в верёвках-жилах пальцы. Нитлот догадался, что он ждал удара совсем с другой стороны - восточнее, на границе с бывшим Ти'аргом.
   По настоятельному совету лорда Заэру (хотел бы Нитлот посмотреть на то, как кто-нибудь при дворе воспротивится его настоятельным советам - кроме королевы Элинор да дурачка-принца), большая часть сосредоточенных в Энторе сил - дорелийских и феорнских - была спешно переправлена на равнину. В помощь им стянулись отряды наёмников и ополчение, созванное со всех поселений Ра'илг и Заповедного леса. Сборы заняли несколько дней, и всё это время альсунгское войско вальяжно располагалось в северо-западной части равнины. Альсунгцы разбили лагерь (что обычно им было несвойственно), разорили несколько деревень и ферм и остановились - точно ждали чего-то.
   Нитлота это, мягко говоря, настораживало. Это напоминало ловушку, в которую мастера-маги старых времён ловили солнечные лучи для своих витражей. Игра, в которой главное - затаиться.
   Но он был согласен с решением лордов Заэру и Толмэ, командующего дорелийской армией. У них не было другого выбора, кроме как выступать: иначе альсунгцам ничего не помешает напасть на Энтор.
   И теперь Нитлот был здесь, на равнине Ра'илг - вместе с тысячами других несчастных. Ждал.
   Реки Широкая и Зелёная обнимали равнину, как заботливая мать обнимает ребёнка. На них уже тронулся лёд: зима пока не уходила, но чувствовала шаткость своего положения и день ото дня всё сильнее тревожилась. После переправы через Зелёную - поилицу Энтора - у Нитлота в ушах ещё долго стоял треск льда и скрежет желтовато-белых пластов друг об друга. Им с Тейором и Индрис местами пришлось подогревать лёд, чтобы облегчить дорогу лодкам и плотам с пешими воинами.
   Особенно, конечно, старался Тейор: он всегда был хорош в огненной магии и даже вспотел от усердия. Нитлот еле удерживался от язвительных комментариев, наблюдая, как он пытается впечатлить Индрис. Лучше бы позаботился о том, чтобы она поменьше выкладывалась: пусть эта женщина сколько угодно бросается шутками и меняет цвет волос с зелёного на малиновый, непрерывное колдовство всё-таки пьёт её силы. А это опасно для будущего ребёнка. Им всем важно помнить об этом.
   Но их слишком мало, чтобы помнить об этом... Вот в чём загвоздка, как сказал бы Старший, вооружившись кружкой с ромашковым чаем.
   После переправы трое Отражений отсыпались почти сутки. Зеркало Нитлота раскалилось так, что до сих пор не остыло, а раны и шрамы заныли радостно, будто только и дожидались такой возможности.
   Нитлот сразу почувствовал, что когда-то здесь были именно ти'аргские владения: кусок внешне пустой и плоской земли, забросанной снегом. Старые горы остались далеко на севере, но даже отсюда виднелись расплывчатой синей чертой - такой ровной оказалась местность. Напрягая зрение (конечно, при помощи парочки снадобий - собственные глаза, изнурённые чтением, давно подводили Нитлота), получалось рассмотреть даже главную башню крепости Дарем, главного форпоста Дорелии у ближайшего горного перевала. Отсюда она напоминала чёрный мизинец...
   Совсем как у разложившегося трупа, который занесло снегом.
   Сравнение пришло на ум внезапно для самого Нитлота, и он поморщился. Нечто мрачно-игривое - во вкусе Альена. Совершенно не в тон происходящему...
   Нитлот стоял на земляном валу, набросанном за пару дней пехотинцами из простонародья. Вал окружал северный край Заповедного леса - тенистого древнего полухрама, который беззеркальные так и не научились ценить... Жители Зельдора, большого дорелийского города дальше к югу (в обыденности - Города-под-Соснами), часть лесных земель распахали, а другую часть короли за века распродали и раздарили окрестным лордам под охотничьи угодья. Да ещё и настроили лесопилок вокруг - не пройти и получаса по торговому тракту, не наткнувшись на труху и связки брёвен для продажи. Нитлот всегда считал это безумным расточительством: никому теперь не узнать, сколько магии до поры до времени таилось под этими кронами, сколько волшебных существ, не успевших покинуть Обетованное, там обосновалось... Скорее всего, сейчас это лес как лес - крепкий источник людских доходов.
   Таким станет и всё Обетованное, если Альен не впустит сюда тауриллиан. Рано или поздно последние следы магии покинут эти места, и наступит эпоха беззеркальных.
   Нитлоту показалось, что от этой мысли ветер стал ещё более ледяным, а небо - угрюмо-серым. Он плотнее запахнул балахон.
   "Это то, за что я сражаюсь", - напомнил себе Нитлот. Сомнение губительно. Дорелии предстоит битва, которая решит очень многое. И всё же - не так много, как решает каждый шаг одного волшебника со скверным характером и синими глазищами...
   Того, что вечно принимает начало пути за его конец.
   - Далеко они? - спросил Тейор, подкрадываясь сбоку; сапоги его при ходьбе по снегу залихватски поскрипывали. Он только что закончил небольшой обход - украшал охранными знаками каждое дерево на кромке леса. Чтобы помогать строящейся армии, им прежде всего надо защитить самих себя.
   Нитлот мотнул головой.
   - Не думаю, - голос звучал простуженно и жалко. Он откашлялся. - Я не вижу их из-за этого варева, - он ткнул пальцем вниз, где строились пехотные сотни. Стоял гвалт и хаос. Люди ёжились от холода, ругались, звенели оружием. Крики десятников грубо взрезали снежную тишину. Справа и слева, "крыльями", на построение собирались рыцари. Феорнцы при этом заметно робели: их нагрудники и знамёна с лаской смотрелись далеко не так браво, как в тот день, когда Нитлот лицезрел их впервые, недалеко от Долины.
   Ещё ближе, прямо под валом, протянулся обоз: цепочка телег с едой, оружием и лекарствами. Беззеркальные возились и там, точно суетливые насекомые; Нитлот видел их шлемы или просто немытые макушки. Со всех сторон тянуло лошадьми, потом и рыбной похлёбкой - именно её приготовили на завтрак, почему-то сочтя наилучшей пищей перед боем. Нитлот, превозмогая себя, проглотил пару ложек - зато Тейор жизнерадостно опустошил всю миску, да ещё закусил булкой, которую тащил куда-то пухлый оруженосец-феорнец. Оруженосец ушёл, чуть не плача, но не посмел возражать: трепет перед Отражениями ему внушали с детства. Нитлот вспомнил всё это и неодобрительно вздохнул.
   - Мы так тянем, - сказал он. - А альсунгцы так терпеливы...
   - Что это наводит на мысли? - закончил Тейор, понимающе дёрнув смуглой щекой. Он щурился на спины войска, точно довольный кот: предвкушает, наверное, забавное зрелище... Нитлот иногда жалел, что не способен так же легко относиться к жизни. - Меня тоже. Ну что же - посмотрим, до каких сюрпризов додумалась детка Хелт. Давно мне хотелось столкнуться с этим воочию.
   - Не могу сказать того же о себе, - признался Нитлот и, сложив ладони чашей, поднёс их к лицу. Усилием воли сотворил маленький огненный шар, и всё тело сразу закололо от тепла - жаль, что недолговечного. - Сделанное ими, то есть эта крепость, Дарем, и всё прочее - открытый вызов. Они приглашают на битву. Это ненормально.
   - Почему? - Тейор выгнул густую бровь. - Ведь раньше это именно так и делалось... Слали вызов, и так далее. Никаких вылазок по ночам. Альсунгцы - люди старых правил.
   - Не на войне, - заметил Нитлот, удивляясь его наивности. Неужели он действительно считает, что Хелт способна на такое - бросить открытый и простой вызов, будто воители древности? Интересно, где бродит Индрис - надо поскорее спустить Тейора с небес на землю... - Вспомни, как они действовали: Хаэдран, Зантиэ и другие крепости... Да даже Ти'арг в целом. Не было предупреждений, не было ожидания. Резкий наскок - и всё.
   - И тёмная магия, - добавил Тейор. В его тоне послышалось что-то плотоядное. Кольнув шар Нитлота мизинцем, он развеял его в клубок пара. - С ней нам и предстоит иметь дело, я думаю... Поэтому не трать силы, Зануда. Скоро все согреемся.
   Нитлот ощутил, как вспыхнули щёки. Чтобы сносить насмешки Тейора, он был слишком взвинчен. Разве он мальчик для таких поучений?.. К тому же сейчас это было очень не к месту: зеркала у них обоих пылали, реагируя на что-то большое и тёмное.
   - А я думаю, что это тебя не касается, - сухо сказал он и вернул шар на место. - Границы своих сил я знаю.
   Тейор смерил его задумчивым взглядом.
   - Да ты, никак, боишься, Зануда? Настолько сильно?.. Что-то новенькое. В Энторе и на переправе ты держался молодцом.
   Нитлот сердито отвернулся и продолжил наблюдать за построением. "Держался молодцом" - надо же! Этот оценивающий тон окончательно его взбесил. Выглядело так, будто Тейор все эти дни экзаменовал его. Пожалуй, ещё и сплетничал с Индрис вечерами. А может, и не только вечерами... Мол, наш Зануда делает успехи - столько-то мечей зачаровал сегодня, а вчера объяснял местным целителям, как варить заживляющее зелье...
   Отвратительно.
   Густые ряды воинов утаптывали снег сразу за валом и дальше: посмотрев влево, он не увидел конца войска. Лишь чёрное море сосен с редкими вкраплениями осины и бука, а перед ним - мешанину из щитов и мечей, и рыцарские копья... Феорнские рыцари были подготовлены хуже: Нитлот заметил это, когда работал с их оружием. Неудивительно, впрочем - Дорелия всегда была хороша в кузнечном ремесле, а кое-какие знатные семьи умудрились сохранить древние мечи, выкованные агхами. С тех времён, конечно, когда агхи ещё торговали с людьми...
   Жаль, что теперь всё так изменилось. И перевал, от которого даже сюда доползают змеистые потоки чёрной силы, - очевидное тому доказательство... Нитлот впервые всерьёз задумался над тем, знают ли гномы о тауриллиан? Знают ли, чем им самим грозит такой союз? Вряд ли Хелт удалось запугать их банальной силой. Хотя, если учесть, сколько её теперь...
   - На кого ты так засмотрелся, Зануда? Уж не на того ли жирного пехотинца? - примирительно рассмеявшись, Тейор толкнул его плечом; Нитлот покачнулся и едва не рухнул в снег. - Я, кстати, помню его - сынок богатого пекаря, часто вертелся возле нашего лорда. Похож на твоего Соуша, по-моему... И явно в штаны наложил от страха. А где Соуш, кстати?
   Тейор снова наступил на больную мозоль - хоть и уже без злостных намерений. Нитлот скучал по Соушу. Несусветная глупость, если вдуматься... Ему становилось всё труднее убедить себя в том, что они не могут быть учителем и учеником, а тем более друзьями. Соуш ведь убежит прислуживать Альену, как только он появится на горизонте...
   Если он, конечно, вообще появится.
   - Я уговорил его остаться в городе и помогать защитникам в случае чего... Он неплохой лекарь, и там от него больше проку.
   - Помогать защитникам? - Тейор помрачнел. - Значит, ты думаешь, всё-таки...
   Его прервал далёкий, утробный вой боевых рогов. Сначала запел один, потом второй - и вот уже целый хор подхватил гулкий звук, разнося его над равниной. Нитлот покрылся мурашками: да сколько же их там, во имя Хаоса?..
   - Иди на свой участок, - онемевшими от холода губами сказал он. - Скоро.
   - Ты не ответил, Нитлот, - Тейор сгрёб ткань балахона у него на предплечье. Нитлот вздрогнул: он уже не помнил, сколько лет эта рысь в татуировках не удостаивала его обращением по имени. - Ты не веришь, что мы победим? Думаешь, они дойдут до Энтора?
   - Я не знаю, Тейор, - неохотно пробормотал он. Это было правдой. - Но разве ты сам не видишь?.. Ни Минши, ни Кезорре не рвутся на помощь... Хотя лорд намекал, что в Кезорре сейчас свои непорядки: конники Шайальдэ резвятся на их южных землях. А феорнцам лорд Заэру не доверяет, да и я тоже, - он примолк, чтобы выслушать ещё один угрожающий перелив. Разговоры в армии почти стихли, и тысячи людей вглядывались в даль. Напряжения такой силы Нитлот ещё никогда не испытывал - возможно, потому, что никогда не бывал в настоящем бою.
   Нитлот видел, как побледнели лучники: их большой отряд, разделённый на две части, окаймлял пехоту и готовился к первой атаке. Лучниками руководил лично лорд Толмэ, попадавший в дорелийский золотой с двух сотен шагов. Сейчас он спешился, и слабый ветер играл складками его щегольского малинового плаща, ерошил тёмные с проседью волосы.
   Нитлот в очередной раз пожалел, что войско не повёл лорд Заэру. Это воодушевило бы людей куда больше... Говорят, в тех семи крепостях дорелийцы гибли, выкрикивая его имя. Странный всё же народ беззеркальные: молиться готовы кое на кого из своих господ, хотя те нежатся в роскоши, нисколько этого не заслуживая. "Власть даруют боги", - говорят они. Глупое упрямство - или что-то другое, чего не понять зеркальному народу?..
   Эти размышления отвлекали от главного. Нитлот на миг зажмурился, заставил огненный шар исчезнуть и воздел руки, готовясь ткать защитный покров для обоза с припасами. Им предстояло сделать это всего-навсего втроём. Вряд ли кто-то из магов на такое когда-либо решался. Великая храбрость, отличный материал для менестрелей и дурачков с перьями вроде Соуша...
   А может, просто великая самонадеянность.
   Нитлот нервно усмехнулся, услышав третью волну рогового пения - совсем близко. Да где же они, где, от этого можно с ума сойти, и в животе что-то больно скручивается... По всем известным законам альсунгцы должны быть уже видны.
   Чары невидимости?.. Он сглотнул, но это не спасло от противной сухости во рту. Чары невидимости над целой армией - нет, на такое бы Хелт не хватило. Всё-таки она беззеркальная. Разве что Альен смог бы.
   Альен смог бы почти всё - и почти всегда без особого напряжения. А потом ходил бы и думал, думал и язвил по-прежнему, будто ничего особенного не совершил.
   Тёплая волна силы полилась с пальцев. Закрыв глаза, Нитлот нащупал мыслями Тейора (справа, за обозными телегами и зубчатым выступом леса) и Индрис (слева, позади феорнских отрядов - значит, она уже обосновалась на своём участке). Тейор спешил на пост, где уже начертил нужную пентаграмму: перед мысленным зрением Нитлота она пылала, как рой золотых мотыльков. Пентаграмма Индрис же была точно плющ, прохладный и впившийся в старые камни - изящно, женственно и опасно. Примерно такими же представлялись и её мысли, и исходившая от неё энергия.
   Что-то дрогнуло в Нитлоте, и почему-то он отчаянно захотел, чтобы Индрис была рядом. Захотел чувствовать её тепло, слышать смех, видеть мелкие беличьи зубы в улыбке... Сила желания потрясла ещё больше, чем его неуместность. Раньше так недоставать ему могло только сестры, Ниамор - но совсем иначе. И ещё одна мысль сразила резко и больно, будто альсунгский меч уже был у его горла: сколько времени потеряно зря.
   "Береги себя, Индрис, - безмолвно попросил он, пока с рук соскальзывала белая пелена - такая воздушная, что хотелось попробовать на вкус, приняв за сладость. Она окутывала вал и обоз, захватывая задние ряды воинов, и расползалась, как лужа разлитого молока, чтобы достигнуть покровов Индрис и Тейора. - Пожалуйста, береги себя и ребёнка".
   "Сам береги себя, Зануда, - донёсся до него смешливый гортанный ответ. - Мой сын будет настоящим воином, как и двое других".
   Нитлот улыбнулся: иногда он забывал, что у Индрис двое взрослых сыновей, и один из них - в самом деле боевой маг... Который благоразумно предпочёл отсидеться в Долине.
   Ещё несколько секунд томительной тишины. Удар сердца. Два. Три. Их пелена коснулась земли - через снег прошла легко и рыхло, будто уже подступала весна... Но подступало нечто совсем другое.
   В тот же миг армия Альсунга возникла прямо посреди равнины, и тишина взорвалась кровожадным рёвом. Нитлота пробрала дрожь. Он всегда следил за языком, но теперь выругался - длинно и грязно, радуясь, что никто не слышит.
   Их было не просто много. Их были легионы.
   Если быть точным - пришла объединённая армия Альсунга и Ти'арга, потому что ряды пехоты и рыцарей пестрели от гербовых щитов. Нитлот не стал высматривать, есть ли среди них осиновые прутья в железной короне-обруче, герб рода Тоури.
   Главные, большие знамёна, были, само собой, альсунгскими - бело-синими. Только вот герба с раскинувшим крылья драконом Нитлот на них не помнил...
   Дракон. Что ж, Хелт уже даже не скрывается... Вряд ли альсунгские двуры одобряют это.
   Выходит, они заставили и этих несчастных, покорённых, присоединиться к себе. Остаётся надеяться, что биться они будут без энтузиазма... Хотя, судя по рёву десятков тысяч глоток, надежда слаба. Гигантское стальное тело всё ещё перемещалось: новые и новые шеренги подходили от предгорий, в торжественном грохоте, среди воя рогов. Армию вело трое всадников, средний (Нитлот ясно видел) - на красивом чёрном коне с белой отметиной. Альсунгцы верят, что такие животные приносят удачу - их будто бы отметил бог снега... Откуда он знает это? Должно быть, от Ниамор: вечно она бродила среди беззеркальных...
   Так, не раздумывать о Ниамор. Только не сегодня.
   "Она, наверное, слила несколько армий! - Нитлот с помехами расслышал паническое восклицание Тейора. - Из глуби Альсунга - может, с разных направлений - и ещё из Ти'арга... Демоны Хаоса бы побрали эту..."
   Дальше последовала тирада покрепче той, что позволил себе Нитлот.
   "Как она сделала это? - озабоченно, но спокойно вмешалась Индрис. - Я не понимаю... Я бы почуяла магию такой силы. Мы все почуяли бы".
   "Ей помогают, - стиснув зубы, процедил Нитлот. Он отчётливо видел, как замешкался лорд Толмэ перед тем, как дать сигнал трубачам и десятникам лучников. Ох, напрасно... Эта секунда замешательства до конца напугает уже напуганных. - Ей помогают тауриллиан. Понятия не имею, как, но помогают. Они сильнее нас, в этом всё дело. И Хаос заодно с ними".
   "Мервит говорил, что тени Хаоса сейчас подчиняются Альену", - заспорил Тейор. Передние колонны альсунгцев тем временем остановились, подойдя до дерзости близко. Протяжный крик "На изготовку!.." эхом повторился в разных концах дорелийского войска. Нитлот мельком покосился в сторону феорнцев: их ряды смешались, а лорды-предводители совещались о чём-то, сбившись в кучку возле шатра под валом. Лучше даже не думать о том, как трясутся простолюдины, которым приказали защищать чужую землю...
   "А Дии-Ше на Хаэдран и чёрных одноглазых крыс на Энтор тоже Альен натравил?" - поморщившись, осведомился Нитлот. Он нервничал всё больше. Чёрная магия. Плотная сеть чёрной магии - надо всей равниной, будто рассыпанная куча вороньих перьев... Наверное, вскоре тут действительно будет раздолье воронью. Их защитный покров и чары на оружии смотрелись на таком фоне, как ученические упражнения.
   По крайней мере, никаких чудищ и призраков пока не видно. Наверное, этому стоит порадоваться...
   Со стороны Индрис доносилась пульсация силы - слабая, но упорная. По воздуху плыли невидимые для беззеркальных символы: Нитлот уловил связь с ветром и снегом...
   "Что ты делаешь?"
   "Лошади, - выдохнула Индрис, превозмогая напряжение. - Накладываю заклятие скорости на лошадей... Должны же мы сделать хоть что-нибудь".
   Нитлот почувствовал, как оживился Тейор: его поток энергии потеплел и из золотого стал охряно-рыжим, будто осиновая листва осенью.
   Осиновая?.. Нет, вспоминать об Альене - сейчас ещё более бесполезно, чем о Ниамор. Только душу растравливать тщетной надеждой.
   "Отличная идея. Давай я помогу? А Зануда пока займётся альсунгцами".
   Нитлот вздохнул. Легко сказать - "займётся"... Он уже перерыл свою память на предмет атакующих заклинаний и не обнаружил ничего, применимого для такой необъятной толпы.
   И вздох его оборвался на середине: молодой альсунгский воин с сытым и безмятежным лицом поднёс к губам рог. Он сидел в седле бок о бок с человеком на чёрном коне с "отметиной снежного бога" - то был Дорвиг верхом на Счастливом, но Нитлот этого не знал. Лучники натянули тетиву...
   И после прерывистого сигнала к атаке всё потонуло в хаосе. Сеть чёрной магии изготовилась к игре.

***

   Отбивая удары, Вилтор едва успевал дышать. Толстый альсунгец в красивой кольчуге (о таких говорят - "как гномы сработали") попытался достать его сбоку, но Вилтор выставил щит, а другой рукой опустил меч, метя в шею. Цели он не достиг, но слегка оглушённый альсунгец заскулил: ремешок его шлема был взрезан, а ухо кровоточило. Зажав ухо, он отступил - почти такой же щекастый, как сам Вилтор пару месяцев назад, до Немочи...
   Он что, ухо ему отрезал?.. Вилтора чуть замутило. Но времени поразмышлять не было: удары пехотинцев посыпались снова, и щита не хватало, чтобы прикрыть его. Где-то неподалёку дрался Гоннат аи Кетис, но Вилтор не смотрел даже на парней из своего десятка - так их теснили.
   Он не знал, сколько прошло времени. Солнце ещё горело, но Вилтору казалось, что он уже пару дней топчет снег на равнине Ра'илг да машет, как заведённый, мечом. Он никогда не думал, что вот эта бестолковая возня, когда не различишь, где свои, где чужие, и зовётся рукопашным боем.
   Магия Отражений действовала: меч Вилтора на самом деле казался необычайно лёгким и острым (он, кстати, не уставал мысленно благодарить Гонната за то, что тот позволил ему не брать тяжёлый двуручник)... Однако, судя по всему, это мало помогало: ордам альсунгцев не было конца, а бились они, как голодные звери за мясо. У большинства мечников, с которыми рубился Вилтор, было что-то безумное и отталкивающее в глазах.
   - За Дору, - шептал он, всё более уверенно орудуя сталью, и запах белых похоронных цветов вспоминался ему, и круглое личико сестры, возившейся с куклами. Как важно она, бывало, рассаживала их, чтобы устроить "семейный ужин", - а под подушкой уже прятала дешёвый портрет короля Абиальда, в парадной мантии и с золотыми кудрями...
   Нет, нельзя такое простить. Просто нельзя. Пусть невиновен именно этот - виновны все они, каждый.
   И снова и снова лезвие меча краснело от крови, и чавкающий звук чужой плоти через пару часов перестал ужасать. В конце концов - не намного сложнее, чем разрезать чёрствый хлеб.
   А потом вернулись они. Недокрысы.
   Увидев их прямо перед собой - шерстистых, непроницаемо-чёрных, с единственным пылающим глазом, - Вилтор сначала растерялся, а после закричал. Он кричал не переставая, пока они карабкались по его сапогам, скребли коготками по нагруднику и тянулись к шее, обдавая зловонным дыханием...
   Это было самое, самое страшное из возможного - куда страшнее, чем альсунгец с отрезанным ухом или коренастый феорнец, которого только что разрубили почти пополам. Феорнец повалился, заливая снег кровью, Вилтору под ноги. Они переправлялись через Зелёную на соседних плотах, да и потом, на построении, этот парень тоже почему-то всегда оказывался поблизости, задумчиво почёсывая в затылке... Но сейчас Вилтор даже не посмотрел на него: он видел только недокрыс и отбивался от них, тщетно пытаясь заслониться щитом. Точно такие же панические крики стали раздаваться то тут, то там среди дорелийцев - и альсунгцы, радостно взревев, с новой силой ломанулись вперёд.
   Вилтору было плевать. Всё что угодно, лишь бы защититься от этого кошмара, лишь бы ещё раз не пережить... Он бежал, задыхаясь и не разбирая дороги. Лес маячил уже почему-то впереди, а не за спиной.
   Верхом на гнедой лошади мимо промчался разъярённый сотник.
   - Сплотить ряды! Это иллюзия, тёмное колдовство!.. - на обветренном виске сотника вздулась жила (снизу Вилтор отлично это видел), а с губ срывались капельки слюны. - Сплотить ряды, будьте вы прокляты, трусливые жабы! Вы разве не видите, что они тают от прикосновения?!
   Но для Вилтора недокрысы не таяли. Они окружали его чёрной лоснящейся волной - вполне живые и очень голодные. Линтьель бы сказал, что от них "разит Хаосом": сталкиваясь с чем-нибудь магическим и непонятным, он иногда бормотал это, морща красивый нос... Приостановившись на миг перед лошадью сотника, Вилтор ощутил укол совести - но потом, проталкиваясь локтями, снова побежал к лесу. Многие мечники, лучники и даже кое-кто из рыцарей устремились туда же. Лошади ржали, точно от боли, всхрапывали и вскидывались на дыбы: они видели зловредных тварей, как и люди.
   Лишь зимнему небу было не страшно: оно нависало над равниной Ра'илг по-прежнему, светлое и недвижимое.

***

   Свечи медленно оплывали, и воск лился с них крупными желтоватыми каплями. Под тройным подсвечником - очередной неудобный ти'аргский изыск - уже образовалось три лужицы с потёками. Одна из них очертаниями напоминала карту Обетованного.
   Женщине не нравилось это имя для земли - Обетованное. Настолько древнее, что смысла уже не осталось. Кто, когда и зачем обещал людям эти места?.. Теперь никогда не понять. Для неё настоящее Обетованное лежит за морем, на западе. Место бредовых желаний, свободы, отчаянных снов по ночам... Место магии.
   Кап-кап-кап. В покоях было тихо, воск продолжал наплывать. Лужица уже скорее походила на клубок птичьих внутренностей, по которым она недавно гадала на исход войны.
   Пресветлые тауриллиан не одобряют таких вещей - как, собственно, и Отражения. Им это кажется мерзким и слишком... плотским. Но это то, что известно чуть ли не каждой женщине из альсунгских посёлков - каждой жене рыбака или дровосека. И уж подавно - каждой знахарке, заклинающей дождь в короткое лето на юге королевства. Утончённые магические ритуалы могут и подвести, а вот птичьи внутренности - вряд ли.
   Потому она и не собиралась отказываться от старых знаний.
   Воск таял, и вместе с ним таяли её силы. Бросало то в жар, то в холод, а удары сердца отдавались в ушах. Кап-кап. Впрочем, не привыкать. Она готова платить и ещё большую цену.
   Женщина, бледная и покрытая липким потом, сидела на стуле, перекинув золотистую косу через его спинку. Пальцы женщины с короткими ногтями (длинные - помеха при колдовстве) когтисто впивались в серую шерсть.
   Голова волка лежала перед ней - голова волка на изящном туалетном столике. Вензель лучшего краснодеревщика Академии украшал его, но сейчас был незаметен под пятнами воска и светящимися магическими знаками. Краснодеревщику наверняка и не снилось, для чего леди будет использовать его детище.
   Ао было вполне удобно на столике. Ему везде было удобно. Точно так же можно перевозить валун или кочан капусты; никто ничего не заподозрит, а пользы хоть отбавляй. Она уже много лет считала его лучшим инструментом для своих дел. Более надёжен, чем люди. Совсем как птичьи внутренности...
   Вздрогнув, женщина сдвинулась на краешек стула. Новая судорога боли скрутила её: возникла где-то в темени и вмиг охватила тело. Нельзя отвлекаться. Боль сильнее обычного - жгучая и резкая. Удар хлыстом, наказание. Нельзя отвлекаться, общаясь с бессмертными...
   Она вздохнула прерывисто и горько; от дыхания заметались огоньки свечей, тщетно тянувшиеся к лепному потолку покоев. Сама сделалась рабыней, так что нечего теперь жаловаться. Рабыня должна знать своё место. Рабыня должна терпеть хлыст.
   ...Форгвин, сын Двура Двуров, однажды ведь всё-таки не выдержал и избил её до синяков - решив, видимо, последовать примеру папаши. А потом плюнул и пьяно разрыдался, не дождавшись никакого отклика - ни слёз, ни мольбы о пощаде. Так уж он был устроен: не мог вынести чужое равнодушие. А равнодушие законной жены - в особенности.
   Женщина глубже запустила пальцы в волчью шерсть и привычно прижалась лбом ко лбу Ао. Сияющий поток энергии снова окутал её. Это было давно, и ни Форгвин, ни Хордаго, ни Конгвар ей больше не угрожают. Ни один выродок из этой проклятой семьи больше не прикоснётся к ней. Она оказалась сильнее их всех, и сейчас она в безопасности.
   Я всё сделала, как Вы сказали.
   Ао тоненько заскулил, обнажив клыки. Порождение некромантии, он был вполне жив в те моменты, когда превращался в проводника для чужого сознания.
   Низшие существа уже достаточно напугали их, - прозвенел далёкий ответ - невыразимо приятный и ясный голос, говоривший на ти'аргском. Невозможно было определить, мужской он или женский, да и не так уж важно, по сути... Можно просто слушать и слушать, как треск костра в очаге, что сливается с воем вьюги за стенами. Женщину никогда в жизни не трогала музыка - потому и сопоставления приходили на ум лишь такие. - Они бегут, но всё ещё сопротивляются.
   Женщина зажмурилась, мысленно обрисовала новый ряд символов и облекла его в звуки - древняя, древняя формула, простая и тёмная, будто ночное небо... Покои во дворце, ранее принадлежавшем королю Тоальву, качнулись и растаяли - она видела битву на равнине Ра'илг. Равнина лежала как бы под ней - белая и плоская, точно скатерть; горстками тёмных бусин кто-то очень жестокий и неаккуратный разбросал по ней людей. Войска растянулись между жилками двух рек и всё больше жались к Заповедному лесу: у его кромки намечалась захватывающая резня. Женщина слышала звон стали и крики умирающих, видела, как сине-белые знамёна теснят зелёно-золотые и жёлтые... Жёлтых, кстати, почти совсем не осталось: новые и новые кучки феорнцев отступали (а честнее сказать - в панике улепётывали) в сторону леса или реки Широкой. Ни о каком строе и порядке речи уже не шло: незадачливые помощники Дорелии явно думали только о том, как спастись.
   Не скрывая удовольствия, женщина на глаз оценила их количество... Такой долгий контакт требовал уймы сил, и сердце у неё бухало, словно на грани обморока. Однако оно того стоило. Едва ли четверть феорнцев остались в живых - другим суждено лежать на равнине Ра'илг и разлагаться, пока поэты и менестрели Обетованного будут вычурно их прославлять... Есть ли в мире что-то более бессмысленное?
   Что ж, эти идиоты заслужили такую участь. Никто не просил их вставать у неё на пути. Пусть Дорелия склонится перед нею, как Ти'арг, как вскоре Кезорре - или будет развеяна по ветру. Очередное жалкое королевство людей не стоит того, чтобы бессмертные и мудрые прозябали за океаном, запертые в пустыне... Скоро вернутся истинные господа. Скоро вместо крови и воплей, вместо дурацкой череды смертей и рождений Обетованное заполнится колдовскими песнопениями, и древесным шелестом, и плеском русалочьих голосов под струями водопадов. Скоро лесные духи, боуги и феи украсят пни для пирушек, а пламя драконов пожрёт человечью грязь.
   "Ты ведь этого хотел, правда? Этого хотел, слушая стихи своего синеглазого шального ученика?.."
   Позвольте показать им ещё Двуликих, прошу Вас. Как тем, на юге... И дракона. Хотя бы одного, пожалуйста.
   Ответа долго не было. Женщина ждала, вытянувшись в струну, мелко трясясь от напряжения. Горячие волны магии захлёстывали её, мешая дышать; волчья голова возилась по столу, угрожая подсвечнику.
   Хорошо. Но трое волшебников из зеркального народа, которые помогают им, выставили крепкую защиту. В лесу твои люди не смогут их преследовать.
   Неважно, - нетерпеливо отозвалась женщина. Трое волшебников... Её всё ещё мучил вопрос, кто же из Долины осмелился на такое?.. - Если я овладею Ра'илг, то войду в Дорелию и осажу столицу. Это главное. Самое большое королевство Обетованного будет готово к вашему возвращению... О мудрейшие.
   Собеседник с мелодичным голосом не заметил её насмешки - или притворился, что не заметил. Он приоткрыл ей ещё краешек своего разума - драгоценный и светлый, как старый алмаз из сокровищ агхов. Перед женщиной уже во второй раз замелькали образы оборотней - тех, что собеседник знал лично. Разноцветные лисы, величавые волки вроде Ао, олени с ветвистыми шершавыми рогами, ежи, птицы и даже обезьяны то принимали человеческий облик, то (явно с большей охотой) возвращались к своим деревьям, норам и озерцам. Женщине всегда было интересно, как они видят мир и думают?.. Должно быть, проще и правильнее, чем люди. И каково это - постоянно менять свою личину, добровольно перебрасываясь из одной жизни в другую?
   Ещё сложнее, видимо, чем примерять облик другого человека.
   Это воспоминание - пусть спустя столько лет - наполняло женщину восторгом и гордостью. В ту ночь она подарила свободу тому, кого любила - да ещё и руками того, кого любил он... Не всякому боги посылают такое счастье.
   "Сладким ли было вино в той чаше, учитель? Хорошо ли ложились чернила на бумагу в ту ночь?.."
   Королева Хелт закусила губу и опять приникла к голове волка. Голос бессмертного из-за океана уже напевал, диктуя ей руны, и нужно было сосредоточиться.

***

   Бой не был самым тяжёлым в жизни Дорвига. Однозначно. И на этой войне, в Ти'арге, много раз приходилось туже - не говоря уже о битвах молодости, которые до сих пор иногда возвращались во снах, в ярких и вкусных подробностях. А может, дело в том, что молодым всё в мире кажется более выпуклым и манящим - точно тёплое женское тело. Наверняка это знал старый, угрюмый бог времени, истукану которого Дорвиг всё чаще приносил жертвы в Ледяном Чертоге (как он там, не разгневался ли без обязательных подношений?..)
   Однако бой всё-таки был непростым. Он тянулся долго и муторно, будто приступ болотной лихорадки или морозная ночь в дозоре, когда тело немеет, а мысли и язык не желают ворочаться.
   Дорвиг сшибся с очередным рыцарем (не различил даже, феорнским или дорелийским) и, почти скучая, в несколько точных ударов свалил его с седла. Сегодня Дорвиг взял в бой любимый клинок Хордаго - тяжёлый, испытанный Фортугаст с волнообразным лезвием из чернёной стали. Все эти месяцы возил его с собой завёрнутым в тряпки, не решаясь пустить в дело. А услышав о планах Хелт на перевал и равнину Ра'илг, отчётливо понял: придётся. Залежался Фортугаст, изнывает от сухости его дол. Работая с ним, Дорвиг то и дело с грустью вспоминал о Хордаго: ох и сладко было ему биться таким послушным оружием...
   Меч не подвёл и перерубил копьё рыцаря, как прутик. Дорвиг уже сообразил, что оружие врагов заговорено: клинки и древки стрел наносили его людям слишком уж серьёзные раны. Но его это совершенно не напугало. Всего-то и надо - не давать им дотянуться до себя, а с такими горе-вояками это несложно... Жаль только, что не всё войско Хелт (а особенно ти'аргские отряды) думает так же. Лицемерные лорды вместо воинов прислали завшивевший сброд. Говорил ведь он королеве, что не стоит на них полагаться... Но разве сладишь с этой упрямой козой? Всё-таки мало, ох, мало лупил её Форгвин...
   Оставшись без копья и с покорёженным ударом шлемом, рыцарь зачем-то полез на Дорвига врукопашную. Их кони устроили безрадостную грызню - и тощая пятнистая кобылка рыцаря сильно уступала Счастливому. Парень попался крепкий и жилистый, однако лезть с голыми руками на вооружённого врага - глуповатый подвиг... Может, конечно, у него был кинжал, но не было времени им воспользоваться. Через минуту рыцарь лишился наплечников: Дорвиг просто взрезал нужные ремешки. А потом напрягся до сведённых скул и развалил врага от плеча до пояса. Брызнула, дымясь на холоде, тёмная кровь.
   Дорвиг ощутил знакомое удовлетворение, однако с каждым поверженным оно становилось всё слабее. Чересчур надолго они застряли здесь.
   Он придержал Счастливого и, отряхивая от крови Фортугаст, посмотрел вперёд, на лес. В сотне шагов, у самого вала, два отряда (одному из них Дорвиг передал главное знамя) рубились с дорелийцами. Дорвиг скривил рот. Если так пойдёт дальше, им вскоре придётся отбивать обоз - а это будет означать, что дело кончено. Полупрозрачные, рябящие призраки чёрных крыс пугали дорелийцев до визгов; и смешно, и мерзко было глядеть на это. На самого Дорвига они не произвели никакого впечатления. Хелт ещё в Академии обещала как-то помочь им, но такого детского трюка он точно не ждал.
   Видимо, Чёрная Немочь потрепала Дорелию всерьёз. Колдовская болезнь, колдовские способы борьбы... Дорвиг сплюнул в снег. Его злил дракон, серебряной нитью вышитый на их новом знамени. Кто бы мог подумать, что он, дожив до седины, пойдёт в бой под огнедышащей змеюкой?..
   И тут мимо пёстрым вихрем пронеслось что-то непонятное. Дорвиг сначала подумал, что от усталости у него рябит в глазах - и на всякий случай глотнул облепиховой настойки из фляги на поясе. Настойка щекотно и вяжуще обожгла нёбо, но за первым сгустком разноцветного тумана последовал второй. А потом ещё несколько.
   Что за ерунда?.. Небольшая лисья стая (Дорвиг никогда не встречал столько лисиц сразу, они ведь одиночки по природе) вломилась в гущу боя на подмогу крысам. Злобно ощетинившись, лисы тявкали на ошалевших дорелийцев, топтались по снегу точёными лапками - вот только следов не оставляли, да и теней не отбрасывали... Всё бы ничего, но и шерсть у них была не рыжая или серебристая, какой её сотворили боги, а синяя, жёлтая, травянисто-зелёная или лиловая, как аметисты в короне калеки Тоальва. Дорелийцы с изумлённым испугом отшатывались: для них лисы явно казались более чем настоящими.
   Дорвигу стало совсем тошно. Захотелось сплюнуть во второй раз.
   И в третий - когда солнечно-жёлтая пушистая лисица, проделав вдруг кувырок через голову, обернулась низкорослым человеком. Юноша был юрким, смуглым и совершенно голым. Дорвиг едва успел подумать, что он, чего доброго, умрёт при такой погодке, пусть даже почти весенней, - а юноша уже взмахнул костяным ножом, подрезая сухожилия у одной из лошадей. Ему удалось спешить дорелийского рыцаря, как любому воину из плоти и крови, но после этого он стал бледнеть, сделался плоским и наконец растаял, будто разведённая в воде соль. Та же участь, насколько мог судить Дорвиг, ожидала других полулис: они исчезали, соприкоснувшись с кем-то, но наносили при этом немалый урон.
   Дорвиг оглянулся; походя встретил Фортугастом чью-то атаку, пытаясь высмотреть источник магии. Призрачные оборотни точно вылезали из-под земли, снова и снова устремляясь к валу и лесу. Кроме лис, он заметил двух или трёх здоровенных волков, одного оленя, гибкую бесстрашную рысь... Чуть позже на равнину - западнее, где сражались остатки феорнцев, - спустилась шумная стая ворон. По всей Ра'илг, от реки до реки, животные превращались в воинов - мужчин и женщин - и делали свою работу, пока дорелийцы пытались понять, что происходит.
   Дорвиг нехотя признал, что магия впервые не только пугает, но и восхищает его. Опытный охотник, он был заворожён этим зрелищем. Рысь, тряхнув кисточками на ушах, продолжила бег темноволосой женщиной - босяком по снегу, вся - один золотистый порыв убивать. Дорвиг стиснул рукоять Фортугаста; кровь закипела у него в жилах, как в юности... Выходит, правду говорили о нападении Шайальдэ на Кезорре. Чары Хелт и там явили призраков-оборотней.
   Он пришпорил Счастливого: вперёд, на вал, прямо сейчас, со всеми!.. Печалит лишь, что оборотни не достигают леса - Дорвигу почему-то казалось, что там, в тени осин и елей, они будут сильнее, нальются силой и жизнью. И тогда он сможет, подскакав, поднять женщину-рысь в седло, стиснуть её в объятиях, укусить смуглое плечо, чтобы остались следы зубов...
   Трясущейся рукой Дорвиг отёр лоб: из-под шлема катился пот. Прямо перед ним воздух с треском разорвала зелёная молния - будто побег ядовитой лозы. Ужалив женщину-рысь в грудь, молния прошила её насквозь. Коротко и зло вскрикнув, женщина покрылась пятнистой шкурой, а затем пропала. Дорвиг поднял глаза: на валу стоял некто в тёмном балахоне. Бледный заморыш с желтовато-восковыми руками - даже отсюда Дорвиг ощутил глухую, давящую ненависть к нему.
   Ядовито-зелёные молнии срывались с пальцев колдуна не так уж часто и наверняка стоили усилий. Некоторые не попадали в цель и бесполезно плавили снег, обнажая чёрную землю; зато другие изгоняли полузверей и крыс, как раскалённое железо лекаря изгоняет заразу раны, а кровавые лучи рассвета - ночную темноту. Угодив в человека, молния прожигала кольчугу. Тогда соратники Дорвига со стоном хватались за плечо, живот или грудь. Повреждения вряд ли были смертельными, но Дорвиг видел выступавшую кровь. Самые настоящие раны. Раны, нанесённые магией. Это окончательно привело его в ярость.
   Дорвиг взревел и, взмахнув Фортугастом, снёс голову какому-то пешему дорелийцу. Счастливый со ржанием тряхнул тонковолосой гривой, дурея от запаха крови. Голова покатилась по снегу. Откуда-то Дорвиг знал, что бледный волшебник на валу так же, как и он, провожает её взглядом.
   Теперь на равнине Ра'илг у него появился личный враг.

***

   Подбираясь к лесу, альсунгцы вопили что-то на своём варварском языке. Нитлот, борясь с головокружением, различал имя Хелт и коренное название Ледяного Чертога. Ти'аргцы молчали - их, впрочем, не так уж много дотянуло до вала. Наверное, слегка стыдно кричать в подобных обстоятельствах.
   "Они кричат: равнина наша, трусы", - безучастно перевела Индрис, знавшая альсунгский. Её голос еле-еле дотягивался до Нитлота сквозь чёрную магию, её чудный Дар увязал и барахтался в этой гадости. Сердце Нитлота разрывалось от боли, но он ничем не мог помочь. Удерживать защитный покров становилось всё сложнее, и, хотя Тейор и Индрис надрывались каждый на своём конце вала, для молний почти не осталось сил. Если бы феорнцы не сдались так рано...
   Нитлота шатало от слабости, но он прицелился и отправил молнию в лохматого великана, который как раз порывался голыми руками задушить лучника. Лучник пока успешно уворачивался, вопреки тому, что пузо великана существенно сужало ему обзор. Получив удар в плечо, Двуликий обратился в жирного ворона и с карканьем исчез. Лучник застыл на месте, растерянно моргая.
   Нитлот и сам неплохо творил иллюзии - разумеется, если не приходилось концентрироваться на стольких целях сразу. И он знал, что такое правдоподобие возможно в единственном случае.
   Всех этих Двуликих - каждого - маг должен был видеть лично. Лишь подлинное воспоминание можно вот так воссоздать, и Хелт получает от кого-то эти подлинные воспоминания.
   Итак, у Хелт есть прямая связь с тауриллиан, с бессмертными господами из-за моря, с "утраченными богами" жрицы Наилил. Интересно, что-нибудь может быть хуже?..
   "Мы не удержим их! - заявил Тейор, словно это не было очевидно. - Надо отступать".
   "Путь к реке перекрыт. Они заняли весь восток Ра'илг".
   "Тогда на юг. В лес и к Зельдору. Я найду Петуха?"
   Петухом Тейор звал лорда Толмэ - за пышность одежд и задиристость. Нитлот обречённо вздохнул.
   "Ищи. Только вот..."
   Но закончить мысль у него не получилось. Нитлот вдруг понял, что давно не слышит Индрис: её ясное, многоцветное сознание затуманилось, как бы скрывшись под снежной трухой. Дар Индрис перед его внутренним зрением сжался до крошечной точки. Она затаилась и ждала чего-то, спрятав свои планы от них обоих.
   И сейчас слой трухи - или, возможно пепла - изнутри пробил сноп лучей, золотых и опасно-горячих, будто кипящее масло, льющееся со стен осаждённого города. Нитлота толкнуло в грудь ударной волной; не удержавшись, он тихо вскрикнул от боли в шрамах. Замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но всё равно чуть не полетел с вала. Тейор тем временем неистово проклинал всех женщин вообще и излишне самостоятельных - в частности.
   Шквал пламени с рёвом накрыл наступавших альсунгцев, не коснувшись ни одного воина из Феорна или Дорелии. Вспышка возникла на посту Индрис, вытянулась в огненную змею и прошлась вдоль всего вала.
   За несколько безумных секунд снег вокруг обоза и палаток оказался растоплен, а иллюзии - изгнаны. Ни следа не осталось от чёрных одноглазых крыс и оборотней; рёв, вой, визг, стрекот, человеческие крики слились в одну жуткую массу. Люди бросали оружие и в панике бежали к ближайшим сугробам, чтобы утихомирить огонь; раскалённые доспехи стали для многих орудием пытки. Позабыв доблесть, альсунгцы отшвыривали щиты и мечи, сдирали шлемы с обугленных голов; Нитлот прижал руку ко рту в приступе тошноты, почувствовав запах палёного. Он видел, как весело, точно сухие дрова, вспыхнуло знамя с серебристым драконом, и как старый альсунгский полководец катался по снегу, с утробным стоном прижимая ладони к глазам... Этот же старик только что крушил дорелийцев, пеших и конных, с небрежной лёгкостью.
   "Огненное колесо". Очень древнее и мощное заклятие. Как он мог не заметить, что Индрис готовит его?..
   Потом Нитлот вспомнил, сколько сил требует подобная магия, и тошнота согнула его по новой. Как, проклятье, как они с Тейором - два слепца! - могли допустить это?! Счастье, если Индрис вообще жива.
   "Индрис!"
   Молчание.
   "Индрис, ответь!.."
   На месте живого, проникнутого Даром сознания - тишина, глухая и безропотная. Тишина жертвы.
   "Тейор, где она? Ты её чувствуешь?"
   Смуглокожий нахал ответил не сразу - и в ответе не было обычной весёлости.
   "Она жива, но, кажется, без сознания. Я вижу трещину... У неё треснуло зеркало".
   Треснуло зеркало... Ни одному чужаку не понять, что это значит. А для зеркального народа не нужны другие пояснения: через трещину в твоём зеркале вытекает отпущенное время. Индрис умирает.
   Нитлот с трудом подавил порыв ринуться к ней. Его помощь может ещё понадобиться здесь...
   "Ступай к ней. Прямо сейчас, Тейор. Последи за ней".
   "Но..."
   "Это приказ".
   Нитлот сам не знал, откуда взялся этот властный тон. В их тройке не было явного лидера - а если и был, то точно не он. Однако Тейор подчинился без единого подкола.
   Магическое пламя угасло лишь теперь, докатившись до восточного конца вала. Чёрный землистый рубец украсил часть белого тела равнины. Нитлот никогда не видел, чтобы "Огненное колесо" выполняли так грамотно - будто по нотам: их защитный купол не тронут, ни один союзник не пострадал... Индрис есть чем гордиться: как выяснилось, она превосходная боевая колдунья.
   "...И живая. Будь, пожалуйста, живой".
   Нитлот бережно прикрыл эту мольбу от ушей Тейора.
   Сжав зубы, уставился вниз, где взбодрившиеся остатки их армии скучковались для последнего наступления. Неподалёку появился лорд Толмэ с горсткой лучников: их стрелы преследовали обожжённых альсунгцев, отгоняя от леса. Рыцари-дорелийцы, воспрянув духом, тоже кинулись в погоню. Навстречу им, правда, неслись новые силы: их всё-таки слишком, слишком много...
   В воздухе скопилось напряжение, точно перед грозой. Нитлот закашлялся: сеть чёрной магии сгустилась, почти воплотившись в угрюмую тучу. Эта туча теперь надвигалась на Ра'илг, загораживая молочно-белое зимнее солнце. Мощь древней Силы, сотворившей её, едва не прижала Нитлота к земле. За спиной у него жалобно скрипели деревья; каждая ель, казалось, напугана чем-то большим, жутким и противоестественным. Даже люди на равнине замедлили бег - или Нитлоту просто казалось так в настигшей их полумгле.
   Искажение. Насилие. Хаос.
   Творилось нечто, недоступное разуму смертных. Нечто древнее и непреклонное, как судьба. В последний раз Нитлот испытывал это, когда порождения Хаоса напали на него в лесу, возле убежища Альена.
   Очертания гор, деревьев, лошадей и людей расплывались, срываясь в бредовую свистопляску. Красные мушки замельтешили перед глазами, а в воздухе повис утробный гул. Нитлот упал на колени, зажимая руками уши и задыхаясь; вернувшаяся боль сдавила его в объятьях. Болела каждая сломанная тогда кость, каждая зажившая рана: Хаос будто насмехался над его смешными попытками исцелиться и отвратить неизбежное. Над попытками их всех сопротивляться...
   Это магия тауриллиан, проведённая через Хелт. Выходит, и тауриллиан всё-таки в родстве с Хаосом - как бы ни лукавила Наилил со своими сторонниками... Чтобы вернуться, им нужно до конца расшатать возникший разрыв. Им нужно получить власть над ним - тогда они придут в Обетованное. И станут повелевать всем живым, как было много веков назад. Возможно, в ту эпоху, когда предки Нитлота и Альена ничем друг от друга не отличались...
   Альен.
   Нитлот сжал пальцами горсть снега и почти обрадовался обжигающему холоду: всё же это было нечто нормальное, правильное... Конечно, Альен нужен тауриллиан. Они не опасаются встречи с ним, а сами ищут её. Как он не додумался раньше?..
   Можно сказать, они и Хелт используют, лишь чтобы добраться до Альена. И вся эта война, которую Соуш и менестрели уже именуют Великой, - только подготовительная площадка. Чёрный труд каменщика. Альен - вот кто истинный архитектор.
   Пока Нитлот с ужасом начинал осознавать, перед каким выбором скоро окажется Альен и чем это чревато для всех, над равниной Ра'илг зазвучали новые крики. А сверху, из тяжёлой волокнистой тучи, донёсся густой, бархатный рёв - пугающий, но странно приятный.
   И шорох громадных кожистых крыльев.
   Нитлот поднял глаза и увидел дракона. Дракона-иллюзию, дракона-призрака - и всё же дракона. Тауриллиан решили пригрозить главным своим сокровищем. Посмотрите, мол, что будет, если не подчинитесь нашим марионеткам...
   Нитлот сотни раз видел изображения драконов в книгах и свитках, на картинах и в виде статуй. Читал их описания в хрониках, научных трактатах и просто легендах. Однажды, в Академии, ему посчастливилось взглянуть на настоящий драконий череп.
   Но дыхание Нитлота пресеклось, а все мысли бестолково развеялись. Даже страх оставил его - будто весь мир уже летел в бездну, а не пугливо туда заглядывал.
   Гигантское чешуйчатое тело, словно выточенное искусным резцом, было гибким, но сильным и величественным. От серебристого блеска, оттенки которого менялись и искрились со скоростью ртути, Нитлот на пару мгновений утратил зрение. Дракон снижался медленно, кругами, плавно поводя змеино-кошачьей головой, помогая себе хвостом на поворотах. Взмахи крыльев его были редкими, но от каждого из них замирало сердце, а половина неба перекрывалась. Глаза дракона (уже с земли) походили на пятна расплавленного янтаря - или дикий мёд, или золото.
   - Это иллюзия, - замёрзшими губами прошептал Нитлот - сам для себя. Нельзя забывать об этом. - Просто иллюзия, хотя и очень хорошая. Он растает от любой стрелы, от любого удара мечом по лапе...
   На секунду дракон замер в воздухе, с равнодушием скалы осмотрел равнину Ра'илг... И пошёл на серебряно-вихристое снижение. Нельзя было представить более прекрасного пути - и более бесславной для людей битвы.
  
   ГЛАВА XXIV
   Кезорре, Вианта
  
   Раздался глухой стук, и Ринцо ещё раз озабоченно покосился на телегу. Картину Лауры тщательно завернули в мягкую ткань и не очень плотно перетянули верёвками - за этим он лично проследил. Огромная рама в полулежачем положении покоилась на слое войлока, а возница-крестьянин был весьма осторожен. И всё же за каждый слишком резкий разворот или окрик в адрес лошадёнки Ринцо хотелось его отчитать. А то и вовсе - снять с него соломенную шляпу и скормить этой самой лошадёнке...
   - Всё в порядке, эр Алья, - ласково проговорила леди Синна. Она шла с ним бок о бок, вплотную к телеге; ветер задорно трепал её бледно-зелёную вуаль и рыжие волосы. Их кончики временами дразняще касались шеи Ринцо, и он вздрагивал. - С картиной ничего не случится. Вы следите за ней так пристально, будто везёте хрустальную люстру для Дворца Правителей.
   - Я везу нечто более важное, миледи, - Ринцо вздохнул и согнул руку в локте. Они вступали в оживлённый квартал Вианты, где к тому же многие знали его; неприлично, в конце концов, идти на расстоянии двух ладоней от дамы - будто они незнакомы... Хотя, надо признать, так ему было удобнее. С утра Ринцо мучила слабость и уколы боли в затылке; в последние дни он был до предела издёрган. Он почти не спал в тревоге за Лауру - и в то же время почти не мог бывать дома, допоздна оставаясь в Совете, где они всем составом сходили с ума.
   - Давио очень аккуратен. Я уверена, что Вам нечего бояться, - промурлыкала Синна. И очаровательно улыбнулась вознице - даром что парень, смущаясь, не смотрел на неё.
   Давио?.. Ринцо сам не помнил, как зовут крестьянина. При том, что это крестьянин с его виноградника.
   Он вежливо покивал, скрывая досаду. Спокойная насмешливость леди Синны, её румянец и цветущая красота всё чаще его раздражали. Он убеждал себя, что она не обязана разделять горе Лауры - всё-таки она им чужой человек, - но возмущение не проходило.
   Какое право птицы имеют петь, а солнце светить, когда Лаура угасает, когда Ринцо, эр Алья, больше не заслуживает её любви?..
   Леди Синна, видимо, была в чудесном настроении - как и положено на празднике. Ничего удивительного: она-то не знает о наглых атаках на южных границах... Кочевники Шайальдэ точно с цепи сорвались в эти дни; на памяти Ринцо такого ещё не бывало. Гонцы с мрачными новостями едва успевали курсировать в Вианту и назад. Совет стянул на юг войска, удвоил количество дозорных постов, и на такую дерзость, как при Лоберо, дикари пока больше не решались. Оборотней, сотворённых колдовством, тоже вроде бы не видели. Но кто знает, долго ли продлятся эти "пока" и "вроде бы"...
   Ринцо был полон дурных предчувствий. Он оказался среди немногих Советников, которые ходатайствовали об отмене задуманного праздника в честь Велго. Успеха не добился, зато чар Энчио и эр Даола, раньше сдержанно симпатизировавшие, теперь открыто невзлюбили его.
   - Смотрите! - воскликнула леди Синна, указывая на что-то впереди. Ринцо нехотя вернулся к красочной и шумной реальности. - Это ведь миншийские орхидеи?
   Стайка разряженных девушек-горожанок раздавала цветы. А может, и распродавала: празднество Велго - это всегда отличный источник доходов. Девушки громко перешучивались, прижимаясь спинами к побелённой стене дома, и периодически оглашали улицу хохотом. На двух или трёх из них были маски - ещё один давний обычай...
   Чуть дальше по той же улице расположились музыканты - два дудочника и чумазая девочка с барабаном. Незамысловатый мотив долетал и до девушек-цветочниц, так что смехом они заливались на каждой фальшивой ноте.
   Вообще, с двух сторон телегу Ринцо обтекала пёстрая толпа. Люди болтали или напевали себе под нос (Челлу бы сюда, эту горе-певицу; хотя хорошо, что Лаура осталась не в одиночестве...), или просто жевали что-нибудь - сладкие лепёшки, орешки, медовые пряники. Женщины нацепили на себя всё содержимое сундуков и кладовок - от масок с крашеными перьями до бус из ракушек; в головах некоторых покачивались целые букеты. С одной стороны, нечего больше и ждать от ремесленного квартала, с другой - Ринцо знал, что и на приёме во Дворце, среди знатных прелестниц, не найдёт ничего другого... Подвыпивший фермер тащил куда-то тощую козу. От компании удалых керов, которым бог удачи сегодня подарил выходной, за десяток шагов несло винным перегаром.
   Когда-то Ринцо сумел бы вписаться в суматоху, радостно и бездумно ощутить себя частью огромного, пульсирующего жизнью многоногого тела. По крайней мере, в юности ему это удавалось - даже несмотря на то, что он всегда предпочитал покой и одиночество. После праздников было даже приятнее возвращаться в тишину, в домашний уют и хозяйство.
   Но сейчас он не мог сделать этого, как ни старался. Он мог лишь снова и снова возвращаться мыслями к Лауре, которая отказалась поехать с ними и расковыривает свои раны в Ариссиме. Ринцо столько раз нарывался на грубость, что отказался от попыток узнать её тайну, но легче не стало ни ей, ни ему.
   "Почему ты мне больше не веришь, свет мой, несчастье моё? Почему больше не говоришь со мной?.."
   Бессмысленные вопросы. Бессмысленная, детская обида.
   Ринцо обнаружил, что уже пару минут изучает белые и лиловые орхидеи с пахучими лепестками. Давио остановил лошадь в стороне и терпеливо ждал, а леди Синна громко восхищалась размером цветов.
   - Они невероятно большие! Из Минши, не так ли? А Ваша маска наверняка тоже оттуда, любезная? Могу я взглянуть?..
   Бедная девушка, недоверчиво кусая губу, с поклоном протянула Синне маску цапли. Ринцо мельком подумал, что Лаура никогда не сумела бы вот так беседовать с простонародьем - так непринуждённо и неискренне.
   - Я возьму две... Нет, три, - исправился он, вспомнив о Челле. Пусть тоже порадуется: Лаура и Синна наверняка извели её перепадами настроений... Челла любит цветы - особенно большие и яркие, как она сама. - Заверните, пожалуйста.
   - Не оставляйте их по утрам на холоде, господин, - защебетала другая цветочница. - Они тепло очень любят... И не живут подолгу.
   Что-то зловещее померещилось Ринцо в её словах и кривозубой улыбке. "Помешанный безумец", - упрекнул он себя и поскорее расплатился.
   - Спасибо, эр Алья, - пропела леди Синна, поднося к лицу тонкие лепестки. - Но я хотела бы, чтобы Вы и для себя взяли... Здесь так чудесно, а Вы печалитесь.
   - Я просто озабочен доставкой полотна, - пробормотал Ринцо. Звучало правдоподобно: толпа становилась всё гуще, и их телега уже вызвала чьё-то ворчание. - Вы, кстати, тоже ещё не видели картину? - как бы между прочим спросил он. Вдруг леди Синна, с её лисьей вкрадчивостью, сумела что-нибудь выведать?.. Но она изящно качнула головой.
   - О нет, ведь эра Алья никому не разрешила посмотреть... Даже Вам, - она помолчала. Ринцо чувствовал, как тонкие длинные пальцы давят ему на рукав. - Думаю, там изображена богиня Велго. Или, возможно, Совет Правителей, осенённый её покровительством... Наверное, таков был заказ?
   - Лаура не берётся за подобное, - сказал Ринцо, тщетно пытаясь отвлечься от близости леди Синны и облака её духов. Ему вдруг остро захотелось, чтобы она бросила взбалмошные планы и уехала в Дорелию. Но в Дорелии сейчас война, и случится это нескоро... Жаль. Может быть, есть здравый смысл в протестах Лауры и пошлых намёках ира Пинто? Может быть, не стоит им больше жить под одной крышей... - Она считает глупой и помпезной такую живопись. Говорит, что ни ум, ни глаза не нужны для неё.
   Синна коротко хмыкнула. Ринцо понял, что она уязвлена.
   - А по-моему, обычный придворный сюжет для такого случая... У эры Альи чересчур возвышенные представления об этих вещах. Простите, конечно, если я говорю лишнее, но...
   - Для Лауры это дело жизни, - перебил Ринцо. - Она бы не взялась за заказ, если бы не видела в нём ничего интересного... И не прятала бы работу, если бы не считала важной.
   "По крайней мере, раньше", - горько добавил он про себя.
   Они свернули на более широкую улицу. Здесь уже начиналось праздничное шествие. Камни мостовой подрагивали от гвалта, музыка играла сразу отовсюду, с верхних этажей горстями швыряли зерно и муку - ради богатства и изобилия... Напротив закрытой лавки появились лотки с миндалём и засахаренными лимонами. Всё чаще Ринцо замечал на прохожих подвески с крошечными весами - символом Велго Мудрейшей.
   - А я-то думала, повсюду будут книги, - усмехнулась леди Синна, заметив группу студентов из виантской Академии. - Здесь праздник богини мудрости похож на наши чествования четырёх богов... Но куда масштабнее.
   - О да, - рассеянно отозвался Ринцо. - Вы правы.
   Какой-то костлявый мальчишка кинул в сотоварища лимонной кожурой, но попал на телегу с картиной. Испуганно ойкнул и юркнул в ближайший дворик.
   - Убрать, - велел Ринцо, промокая платком влажный лоб. Не хватало ещё привезти во Дворец праздничное полотно, присыпанное мусором...
   Давио, шёпотом ругаясь, слез с козел и пошёл исправлять неприятность.
   - Это к счастью, - тихо сказала Синна. "Вы-то откуда знаете?" - с тоской подумал Ринцо, а потом - внезапно даже для себя - почти грубо схватил и поцеловал её руку. Вся улица могла наблюдать за ними, но ему стало совершенно всё равно. На коже Синны, гладкой и тёплой, остался зелёный терпкий след от стебля орхидеи. Ринцо перевернул её ладошку и поцеловал запястье, со смаком самоистязания вспоминая, как делал то же с рукой Лауры.
   - Я люблю свою жену, миледи, - прошептал он, как только бесконечно-долгое мгновенье истекло. Синна, бледная и спокойная, отступила на полшага.
   - Я знаю, эр Алья.
   Дальше они пошли молча.

***

   Крикливое шествие прибыло на площадь перед Дворцом Правителей после полудня. Синна вслушивалась в рваные ритмы народной музыки, которая так мало походила на изысканные песни менестрелей, и смотрела на громадную, в три человеческих роста, статую богини Велго. Горожане несли деревянную статую гордо, как знамя на битву, но по пути забрасывали её мукой, зерном и орешками.
   Синна запрокинула голову, чтобы лучше видеть. Её запястье всё ещё горело от поцелуя Ринцо, но она заставила себя тщательно сосчитать цвета на платье плоскогрудой женщины с весами в руке. Красный, синий, зелёный; жёлтый, белый, лиловый; чёрный, серебристый и золотой. Вышло девять, как и полагается: девятка - священное число Мудрейшей. Статуя была вырезана просто, но с большим искусством; покрывавший её лак радостно блестел на солнце, а чаши деревянных весов поднимались и опускались совсем без скрипа.
   - Славься, мудрая! Да здравствует Кезорре в веках!.. - кричали жители Вианты под дуденье рожков и безудержный барабанный грохот. В толпе на площади к простым горожанам примешалась знать, так что Синна то тут, то там видела роскошные маски с самоцветами и шёлковые одежды аристократов. Ринцо уже поднялся на помост, готовясь к праздничной встрече Правителей и народа. Без него, в одиночестве, Синне стало неуютно и - почему-то - страшновато; некстати она вспомнила Хаэдран и торжества в честь прибытия королевы Хелт. То был, конечно, "праздник наоборот" - праздник в городе, потерявшем свободу и тысячи невинных людей... Но толпы и шума, пожалуй, там было не меньше.
   Синна отошла от кучки надменных чар - обсуждая наряды и маски соперниц, они в неимоверных количествах поглощали маленькие фруктовые пирожные с серебряного подноса. Несчастная служанка старалась уберечь поднос от соседства с плясунами и жонглёрами. Синна крепче прижала к груди свою орхидею; она будет стоять в одиночестве, это вполне нормально. Сейчас она не обязана говорить ни с кем, и никакой отметины нет на её запястье...
   Всё сложнее ей было справиться с подступавшими к горлу слезами. Эр Алья унизил её - лучше бы он молчал, чем сверкал своей честностью... Синна попыталась представить, что какой-нибудь из почитателей в Дорелии повёл себя так с нею, и её щёки вспыхнули от гнева. Она поправила вуаль, восстанавливая дыхание. Нет, никому другому она не позволила бы ничего подобного. Это уже наглость, а не проявление супружеской верности и порядочности... Подавляя обиду и оскорблённое самолюбие, Синна взращивала в себе злость. Так было проще.
   Ещё проще, впрочем, было сосредоточиться на празднестве и забыть обо всём лишнем. Она должна взять себя в руки. Отца бы разозлила её расхлябанность...
   Небо дивно синело над головой, а солнечные лучи прогревали красные и белые каменные плиты под ногами. Кое-где площадь была выложена мозаикой, изображавшей вьющиеся растения, башни, зверей и птиц... Знаменитая кезоррианская любовь к красоте. Синна вспомнила Лауру и вздохнула.
   Поразмыслив ещё немного, Синна поняла, что дыра, оставленная в ней Линтьелем, уже затянулась. А Ринцо не удалось - и не удастся - прорезать новую.
   Белое здание Дворца, похожее на клубы морской пены, возвышалось над веселящейся площадью. Синна не была здесь с того дня, как в поисках Лауры нашла эра Алью, её супруга. Несчастливый день, если разобраться... Она останется в Кезорре, раз уж её лорд-отец так этого хочет, но сразу после праздника начнёт подыскивать другое место для жилья. Стоит написать новое письмо в Дорелию - и у неё будет для этого столько золота, сколько потребуется.
   Наконец на деревянный помост перед входом вышли Правители, большая группа в праздничных багряных одеждах. Синна с любопытством смотрела на них - юношей, мужчин и стариков, часть которых была избрана народом Кезорре. Ей такая система до сих пор казалась неудобной нелепостью, а лорд Заэру (Синна отлично помнила) и вовсе каждый раз с презрением стискивал зубы, упоминая о ней. "Чернь нужно держать в руках, иначе она распустится, - говорил он, воинственно размахивая бокалом подогретого вина. - А для этого нужен король на троне, чья кровь освящена богами... Нет других вариантов - просто нет!" И Синна не спорила - сначала потому, что не очень-то вдавалась в суть речей, а потом - потому что действительно соглашалась. Она знала отца как самого доброго и рачительного хозяина для слуг и крестьян, как справедливого арендатора для фермеров; жестокость его слов редко подкреплялась делом. Хотя непослушания он не выносил, и бунтовавшие летом крестьяне Заэру ощутили это сполна...
   Синна прикусила губу - как будто, думая о подобных вещах в Кезорре, оказывалась в чём-то виноватой... Лучше уж наблюдать за церемонией.
   Белая окантовка на одеянии отличала Верховных - двенадцать Правителей из знатнейших родов страны, чья власть переходила по наследству. Один из них - сутулый старик со впалыми щеками - выступил вперёд и подал знак кому-то за помостом. Синна вспомнила его имя: чар Энчио. Самый могущественный из Правителей, отец того юноши-философа с портрета Лауры... Непросто ему, должно быть, с таким отцом.
   "Если что-то пойдёт не так, ступай к чару Энчио: на него можно положиться всегда, даже когда рушится мир", - написал ей лорд Заэру. Но Синна смотрела на суровый профиль с орлиным носом, на длинные скрюченные пальцы - и почему-то не испытывала доверия... Даже на таком расстоянии от этого человека веяло могильным холодом, розгами и табличными сводами правил.
   Печальный Ринцо стоял на несколько шагов левее и рассеянно кивал под разглагольствования эра Даолы. Наверное, лелеет чувство вины перед своей бесценной Лаурой - или жалеет о сделанном выборе?.. Синна отвернулась, чтобы не встречаться с ним глазами. Возможно, у них ещё будет время поговорить.
   На помост внесли картину Лауры, по-прежнему прикрытую тканью. Точнее, вкатили - под картину приспособили подставку на длинной доске с колёсиками; Ринцо для этого приглашал в мастерскую жены рабочих, чтобы они измерили раму. Вкрадчивый и мерзкий ир Пинто на цыпочках подобрался к картине, готовясь в нужный момент сорвать с неё ткань. Синне стало вдвойне не по себе от его паучьих движений.
   Что-то не так. Теперь она чувствовала это, как и Ринцо. Есть какое-то подспудное напряжение в этой музыке, и в статуе, и в пирожных на серебряном подносе... Зло, фальшивая нота, изъян.
   Чар Энчио выступил вперёд, и человечек крошечного роста - кажется, чар Леро - почтительно поднёс ему свиток с речью. Синна вспомнила, как переживал Ринцо за качество этой речи, когда ему поручили написать её... Но скрывал волнение, чтобы не портить настроение Лауре. Милый, смешной Ринцо. И на что она только надеялась?..
   - Жители Вианты! - откашлявшись, крикнул чар Энчио; голос у него был внушительным, но резким и неприятным. Музыка смолкла, однако болтовня, выкрутасы жонглёров и поедание сладостей не прекратились. - Мы рады приветствовать вас на празднестве, которое уже много лет не возвращалось в стены Вианты. Все краски, все плоды и ароматы нашей земли собрались здесь сегодня, чтобы восславить нашу Мудрейшую покровительницу - богиню Велго, что дарует справедливый суд и честные законы своим детям...
   Речь была в меру цветистой, но простой и понятной даже для неграмотных; Синна, слышавшая немало речей в Дорелии, легко могла это оценить. Ринцо выдержал баланс словесных украшений и душевности, торжественного тона и ясной формы. Он написал её аккуратно, с заботой - так же, как подстригал розовые кусты в саду или возился в виноградниках. Пока чар Энчио говорил, Ринцо стоял напряжённо, вслушиваясь в каждое слово, и то румянец, то бледность покрывали его пухлые щёки.
   Синна гордилась Ринцо, как гордилась бы близким другом. Под размеренные, ритмично очерченные фразы речи она простила его. Простила, слушая о богине Велго, о непростых временах и войне, о долге Правителей перед своим народом, о неумолимом ходе времени и любви к жизни, которую не истребить... К концу речи площадь растрогалась. Многие крестьянки, жёны торговцев и ремесленников, сняв маски, вцепились в носовые платки. Плотники, стекольщики, кожевники и кузнецы кивали с одобрением; глаза менестрелей сверкали алчностью - на какой они наткнулись сюжет для песен!.. Даже овеянная духами чара позволила себе томный вздох.
   Это была победа Правителей - или победа Ринцо, хоть его авторство никто и не обозначил. И никому, казалось, не бросился в глаза единственный тревожный момент: "...Пусть не помешает нам и то, что Кезорре выполнит долг союзника по отношению к Дорелии, Феорну и погибшему Ти'аргу. Этого требует наша честь. Лишь вместе мы сможем противостоять злу, идущему с севера, защитить свой очаг и свою свободу".
   Синна вздрогнула. Только ей здесь, кажется, было ясно, сколько личного вложил Ринцо в слова о чести, об очаге и свободе... И немногие понимали, как непросто было ему принять и осознать чужую войну в качестве долга. За простым призывом скрывалась тягучая, болезненная борьба с собой. Ни капли лицемерия не было в этой речи: чар Энчио зачитывал голую правду. Наверное, поэтому, когда он величаво скатал свиток, раздались хлопки и крики восторга.
   - Правильно! Так их!..
   - Точно!
   - Слышишь, Лур? Я давно говорил, что проклятым альсунгцам ещё достанется от нас!
   - Слава Велго!
   - Слава нашим Правителям!
   Тем временем место чара Энчио занял ир Пинто. Картину подкатили за ним следом. Он приторно улыбнулся толпе, раскланялся, будто приветствия предназначались ему одному, и поднял золотые ножницы. Синна заметила, что с другой стороны к картине подошёл незнакомый ей человек с тусклым, неприметным лицом. Трудно было даже подобрать какие-то особые слова, чтобы описать его внешность, но среди Правителей он выделялся в своей будничной серой одежде, как галька среди рубинов. На шее человека висела цепочка с фигуркой - сокол с глазами из красных камушков... В Синне вновь шевельнулась тревога. Откуда взялся на помосте этот чужак, кто пропустил его?..
   - Позвольте показать вам, уважаемые жители Вианты, праздничный дар столице! - пропел ир Пинто. - Эра Алья, кисти которой коснулась Мудрейшая, - любезный кивок в сторону Ринцо, - соблаговолила написать для нас памятное полотно, чтобы оно на несколько дней украсило эту площадь. Почётную обязанность снять с картины покров выполнит добрый друг Совета - один из лучших кезоррианских волшебников, глава Дома Агерлан. Славим Велго!..
   - Славим Велго! - эхом отозвались горожане, но на этот раз их было значительно меньше. Большинство потрясённо молчало: глава Дома Агерлан - друг Правителей? Лидер одного из преступных Домов, маг-убийца?..
   Синна слышала о Доме Агерлан и знала об их угрозах в адрес Лауры. К тому же она подозревала, что именно этот Высокий Дом сделал Линтьеля умелым убийцей. Как и вся площадь, она не поверила своим ушам.
   Чар Энчио смотрел на мужчину в сером с хмурым прищуром, но ничего не предпринимал. Ринцо, содрогнувшись и что-то крича, бросился к иру Пинто, но поздно - тот уже бросил человеку с соколом ножницы, и они переглянулись, как старые знакомые.
   Или как заговорщики.
   Двумя ловкими движениями человек в сером разрезал верёвки на полотне и сбросил белую ткань. А потом, зажмурившись, коснулся ладонью рамы...
   Синну толкнуло в грудь невидимой тугой волной. Она упала, не удержав равновесия, и боль удара камней о спину заставила её вскрикнуть. Непонятный грохот, крики и шипение накрыли площадь. Поморщившись, Синна перекатилась на четвереньки и поднялась.
   На помосте теперь творилось нечто страшное.
   Человек в сером исчез, но вместе с ним исчезла и картина. Синна впервые увидела, что было на ней изображено - громадная чёрная змея, никак не меньше статуи Велго. Синну колотила дрожь, но в памяти почему-то всплыл рисунок из дорогой детской книги о животных Обетованного - чёрная феорнская гадюка... Длинное тело свернулось кольцами и матово поблёскивало на солнце; кое-где под его весом проломился помост. Каким-то непостижимым образом от прикосновения мага-убийцы тварь ожила и разрослась; теперь над площадью разносилось её шипение, а меж зубов длиной с руку Синны скользил раздвоенный язык.
   Выходит, картина была заколдована. Знала ли об этом Лаура?..
   На пару мгновений Синна забыла, как дышать. Потом кто-то пихнул её плечом, закричал, и прямо перед лицом возникли чёрные глаза, распахнутые в бессмысленном страхе. Та самая служанка, отшвырнув поднос с пирожными, проталкивалась через толпу; её рот был распахнут в беззвучном вопле. Вслед за ней устремились визжащие чары.
   Толпа хлынула с площади и заметалась, как паникующее море. Несколько раз Синну сбили с ног; кто-то порвал ей вуаль и отдавил подол платья. Согнувшись и закрывая лицо, она почти отползла к стене большого здания - кажется, виантского суда - и прижалась к ней, чтобы осмотреться.
   Змея на помосте время от времени наклонялась, щёлкала узкими челюстями и распрямлялась вновь; под ней мельтешили, не находя выхода из чёрных колец, фигурки в красном. До Синны почему-то не сразу дошло, что это Правители; каждая секунда, как в кошмаре, наплывала на предыдущую. Когда она присмотрелась и поняла, что именно происходит, судорога стиснула ей желудок.
   Подхватив маленького чара Леро, который истошно кричал, змея сначала откусила ему голову, а потом, ловко перевернув в воздухе, проглотила. Фонтан крови, хлынувший из шеи чара Леро, окатил её клыки и морду.
   Дрожа, Синна отвернулась к стене, и её вырвало.
   Кажется, ира Пинто не было на помосте - хотя она уже ни в чём не была уверена. Она не видела, что случилось с Ринцо, но знала, что ему не выбраться, как и всему Совету: тело гадюки плотно обхватило помост и всё продолжало скручиваться, будто ей не было конца. Мозаика на площади вибрировала от шума; среди хаоса бегущих во все стороны и вопящих людей невозможно было хоть что-то понять. Разноцветная статуя с весами рухнула, и от неё полетели мелкие щепки - совсем как статуя корабля в Хаэдране, разрушенная альсунгцами... Синну согнуло пополам и вывернуло вторично: слыша хрустящие и чавкающие звуки с помоста, она не могла бороться с тошнотой.
   Неужели в городе нет магов, способных помочь, или хотя бы лучников? Где керы-стражники?.. Синна двинулась вдоль стены, ничего не видя от пелены слёз; ноги едва держали её.
   В каком-то тумане она прошла пару смежных улиц - точнее, толпа её вынесла. Всю Вианту словно охватило безумие: в каждом переулке распахивались двери и окна, в дома врывались вооружённые люди - в масках и без них. Иногда Синна замечала эмблему Дома Агерлан, золотого сокола, а иногда - серые и белые простые одежды почитателей Прародителя. Несколько раз обросшие, грязные оборванцы подходили совсем близко и тянули руки к её волосам, плечам, платью... До Синны доносилась вонь их дыхания, так близко сверкали лезвия кинжалов и мечей.
   - Смотрите, какая красотка! - хохоча, выкрикивали они, и смысл кезоррианских слов не всегда доходил до неё. - Наверняка чужеземка - у нас тут не так много рыженьких!..
   - А шёлку-то, шёлку нацепила... Интересно, чулки тоже шёлковые?
   Смуглая старуха с бородавками швырнула в Синну что-то дурно пахнущее и скользкое - кажется, гнилой апельсин.
   - Правильно! - озлобленно провозгласила она, потрясая клюкой. - Хватит богачам мучить нас, навязывать нам свою веру и свои войны! Долой!..
   Вслед гнилому апельсину полетел не менее гнилой гранат, а нищие опять мерзко заржали. Развернувшись, Синна бросилась бежать.
   Ничего в её жизни, пожалуй, не бывало сложнее, чем следующая сотня шагов. Синна не знала, куда бежит, мечтая лишь найти безопасное место. Она попыталась пробраться к воротам, через которые они с Ринцо попали в город утром, но все пути к ним перекрыли банды вооружённых бедняков. Маги Дома Агерлан, как бы бредово это ни выглядело, явно им помогали: на взломанных дверях в дома чаров, эров и богатых купцов Синна видела пентаграммы и светящиеся символы, а однажды ей пришлось увернуться от настоящего огненного шара. Он пролетел так близко, что почти опалил ей брови; пустили его откуда-то сверху - возможно, с балкона. Шар сиял, будто маленькое злобное солнце - это была не просто горящая головня.
   Опомнившись от вспышки, Синна кинулась было дальше, но кто-то схватил её за руку чуть выше локтя. Она вскрикнула, выругалась по-дорелийски и стала дёргать руку, пытаясь вырваться. Однако высокий мужчина, спокойно обхватив её талию, оттащил Синну в сторону и прижал к себе. От него пахло гарью и магией, а глаза были тёплого орехового цвета.
   - Тихо, миледи. В столице бунт. Ир Пинто и ещё кое-кто из Правителей замешаны в заговоре с Домом Агерлан. Вам нужно уйти отсюда. Слышите?
   Он говорил с ней на дорелийском, хотя и с лёгким акцентом. Синна запрокинула голову, всматриваясь в нервное худое лицо.
   - Я Вас не знаю.
   - Успеем познакомиться. Не будете вырываться? - Синна качнула головой, и он осторожно отпустил её руки. - Меня зовут Авьель, заклинатель Авьель из Лоберо. Может, Вы слышали о моём тёзке - судье Авьеле... Тут неподалёку громят его дом. Боюсь, он уже убит, как и многие именитые горожане.
   - Что происходит? - Синна всхлипнула, с трудом выговаривая слова сквозь неизящный перестук зубов. - Чего хочет Дом Агерлан?
   Авьель вздохнул.
   - К сожалению - того же, чего и большая часть магов Кезорре. Вступить в Великую войну на стороне королевы Хелтингры и сражаться за власть магии в Обетованном. А после, возможно, убрать Хелт с дороги - когда она уже не будет нужна... Они ждали подходящего момента, притворялись нейтральной силой. Решив заключить союз с Дорелией, Правители подписали себе смертный приговор.
   - То есть та... то... - Синна даже не могла заставить себя произнести слово "змея", но кезоррианец понял её.
   - Тёмное заклятие громадной силы. Змея - ещё один символ Велго, знак мудрости, наряду с весами... Так что в картине самой по себе не было ничего подозрительного. Вообще, кажется, всё это было подстроено, чтобы расправиться с Советом. Они своего добились, как видите...
   - Эр Алья... Я должна...
   - Эр Алья мёртв, - тяжело обронил Авьель. Его тонкие ноздри дрогнули - не то от гнева, не то от досады. - Не вздумайте возвращаться на площадь, Вы ничем не поможете ему... Держитесь за меня.
   Синна послушно вцепилась в рукав его простого одеяния, и вместе они нырнули в относительно безлюдную боковую улочку.
   - Прикройте лицо, - шепнул Авьель, подавая ей платок взамен порванной вуали. Он не бежал, но Синне было нелегко поспеть за размашистыми шагами. - И особенно волосы. Вас не должны узнать, миледи.
   - А Вы откуда меня знаете?
   - Я успел познакомиться с эром Альей... Да и вообще о Вас давно говорят в Вианте.
   Синну не устроил такой уклончивый ответ, но выяснять подробности не было времени.
   - Там, на улицах, не только волшебники...
   Желчно усмехнувшись, он снова не дал ей договорить:
   - В качестве грубой силы Дом Агерлан использует бедняков, которые поклоняются Прародителю. Для них всё это - повод отомстить за многолетние унижения и выплеснуть наконец борьбу за свою веру... Сейчас они грабят и убивают богачей, не особенно разбираясь, поддерживали ли те политику Совета.
   - Но культ Прародителя - это культ всеобщего братства и мира... - пробормотала Синна, прижимая к губам краешек платка. Откуда-то неслись приглушённые женские крики, и её снова скрутила дурнота.
   - Да, - с недоброй улыбкой согласился Авьель. - А ещё - всеобщего духовного равенства. В мире, где есть сытые и голодные, они никогда не будут довольны... Нам сюда.
   - Отвезите меня в Ариссиму. Там Лаура Алья и...
   - Я отведу Вас в безопасное место.
   - А почему я должна доверять Вам? - Синна остановилась напротив пустой таверны. Один из столиков на террасе был опрокинут, остатки вина и растерзанного обеда разметались по булыжникам. Люди покинули это место в страхе и совсем недавно. Синна стояла, тщетно пытаясь отдышаться и вернуть голосу твёрдость. - Я впервые Вас вижу, господин Авьель. Почему я обязана верить, что Вы сами не из Дома Агерлан? Что Вы не молитесь Прародителю, что не служите Хелт?..
   На последних словах она судорожно вздохнула: слишком отчётливо вспомнился Линтьель... Значит, в Хаэдране он провинился лишь тем, что поспешил. Видимо, убийцы Дома Сокола не торопились заверять Хелт в преданности - а может, преследовали в войне какие-то свои, пока ей неясные, цели.
   Волшебник с ореховыми глазами смотрел на Синну без всякого выражения. Синна только сейчас заметила, как он молод - вряд ли старше тридцати. От мелкой родинки на правом виске разбегались усталые морщинки, под одежду соскальзывал шнурок - наверное, с амулетом. Маленькое зеркало на поясе носило следы старых трещин.
   - Потому что я - единственный, кто предлагает Вам помощь.
   Исключительно ради приличия Синна немного помедлила, а потом протянула ему руку. В конце концов, ей правда нельзя быть одной в эти жуткие времена.
  
   ГЛАВА XXV
   Минши, остров Гюлея
  
   Сознание медленно, без всякого желания прояснялось. Открыв глаза, Альен сначала не увидел ничего, кроме темноты. А потом понял, что головой уткнулся во что-то большое и плотное... Набитый чем-то мешок. И вышибающий дух пряный запах. Гвоздика?
   Он осторожно пошевелился, одним привычным движением ощупал себя. Зеркало на месте, и кинжал тоже. И даже амулеты, позаимствованные у Люв-Эйха. Он явно уже не на заднем дворике ночлежки, но кто-то обошёлся с ним весьма снисходительно.
   Сен-Ти-Йи. Крошечные морщинистые руки, робкий голосок, складки у рта... Почти богиня Дарекра. Владычица кладбищенской земли. Ткачиха Смерти.
   Смешно. Все они просто смешно попались... Но, если жив он сам, то и Ривэна с Бадвагуром наверняка не тронули.
   Да ладно, только не притворяйся, что для тебя это главное. Надо же, сколько благородства и заботы о близких.
   "Закрой рот".
   Альен сел, на всякий случай стараясь не производить лишнего шума. Пришлось задержать дыхание, чтобы не застонать от боли: всё тело ныло так, будто его долго перемалывали. Тоже мне священная жертва. Гусь к чьему-то праздничному столу.
   Магия, позволившая ему поговорить с Зелёной Шляпой, оказалась неожиданно мощной. Ни тело, ни разум не подготовились к такому наскоку. Но другого выхода всё равно не было.
   Или ты сам себя убедил, что не было.
   Зрение быстро приучалось к темноте, и Альен осмотрел тесное помещение. Повсюду мешки и тюки, навесные полки, перевёрнутые широкие кадки. Стены из камня - крупные булыжники, снаружи наверняка разноцветные. О эти эстеты-миншийцы... Похоже на склад, причём склад специй, судя по густой и едкой смеси ароматов. Альен вспомнил трапезы у Люв-Эйха, и его слегка замутило. Видимо, не изгладятся уже из памяти эти несколько недель в доме Наместника: ещё одна зарубка на и без того изрезанном чурбачке.
   - Волшебник, ты вернулся?
   Басок Бадвагура из мрака прозвучал слаще трели жаворонка. Альен даже улыбнулся, смеясь над собой: ни дать ни взять светлое, тихое утро в Домике-на-Дубе. А он и не понимал, как был счастлив там. Травился, идиот, дурманящими снадобьями...
   Разумеется, он не считал так всерьёз.
   - Где мы?
   Нечто маленькое и тёмное завозилось у противоположной стены. Альен уже мог различить скруглённый квадрат агхского лица и бороду.
   - Кажется, на складе пряностей.
   - Это я вижу. В лавке того торговца, Ар-Лараха?
   - Кажется, в загородном его доме, то есть под ним. В подвале или вроде того. Здесь нет окон.
   Бадвагур говорил как всегда - размеренно и негромко, но что-то насторожило Альена. Речь агха обычно отличалась чёткостью, без всяких раздражающих нарушений - будь то ти'аргский или родное наречие. А сейчас слышался ощутимый шепелявый призвук, будто...
   Тошнота вдруг усилилась, как если бы вдобавок к застольям Люв-Эйха Альен восстановил в памяти собственное шутовство перед его гостями. ...Будто без нескольких зубов.
   - Что случилось, Бадвагур? - помедлив, спросил он и сотворил огонёк - холодный, чтобы не подпалить ненароком мешки. Льдисто-голубой светящийся шарик повис между ними и выплыл на середину комнаты.
   Резчик сжался в комок - без доспехов и сапог, в одних штанах и рубахе. Тут же бесформенной кучей валялся его плащ. Рубаха была заляпана кровью, лицо опухло, один глаз заплыл. Неведомый умелец рассёк кустистую бровь, изукрасил багровыми подтёками небритую щёку. Правой рукой Бадвагур закрылся от света, и Альен увидел, что левая как-то подозрительно безвольно лежит у него на коленях, словно вывихнутая.
   Несколько секунд он молчал, слушая тягучую пряную темноту. Совсем как в той шахте - что тут можно сказать? Можно ли вообще говорить?..
   - Сколько их было?
   - Трое, - Бадвагур кашлянул. - Их привели старуха и раб - тот, у кого спина... - он поморщился. - Ты был где-то не здесь, а они пытались тебя увести. Я сделал, как ты просил, волшебник: вложил тебе в руку зеркало, напоил тем зельем... Но ничего не вернуло тебя. Ты бы пошёл с ними, потому что ничего не соображал... Наши жрецы говорят так с духами гор. У тебя даже глаза закатились.
   - И ты не отдавал меня?
   Как спокойно и холодно звучит голос. До оскорбления холодно. Лорд-отец гордился бы им, честное слово.
   А вот страдалец Ван-Дир-Го всё же пошёл по простой дорожке. Интересно, кто из двоих, старуха или юноша, раньше продал их людям миншийского короля?.. Если, конечно, Сен-Ти-Йи - на самом деле старуха.
   - Тебя и масло Зелёной Шляпы. Я пытался, но... - Бадвагур беспомощно и ласково улыбнулся - жуткое зрелище, если учесть состояние лица. Потом растерянно повёл плечом. - Не смог, как видишь. Я не воин, волшебник. Не лучшая охрана для обрядов...
   Последнюю фразу в устах любого другого Альен принял бы за упрёк - но только не от Бадвагура. Он сухо сглотнул.
   - Прости меня. Прости, если сможешь.
   - Ну, бороду они мне не обрезали, - рассудительно заметил агх. - Значит, жить можно.
   - Да, - Альен привалился боком к мешку с корицей. По крайней мере, судя по запаху, это корица: отдаёт жарким теплом и домом, простыми радостями, которых у него нет... Так, возле мешка, вряд ли заметно, что он дрожит. - Точно, жить можно... Позволь мне исцелить тебя.
   - Не думаю, что тебе стоит сейчас применять магию, - Бадвагур сразу стал серьёзен. Альен ждал такого ответа. - Они следят за тобой. Они только и ждали, когда ты очнёшься... Что сказал тебе боуги?
   "Она тоже была рабыней Люв-Эйха. Дожила до старости и умерла раньше сына". Единственная значимая истина, до которой он обязан был додуматься сам.
   - Ничего важного, кроме того, что теперь и так понятно.
   - Но помощь-то предложил? Хотя бы этих своих... - агх снова скривился, и одна из его ссадин закровоточила. Шагнув к нему, Альен опустился рядом на корточки. - Полурыбин?
   Мягко ощупывая раны Бадвагура, Альен позволил себе улыбнуться с деланой бодростью.
   - Боюсь, русалки не выручат нас отсюда... Для этого надо как минимум попасть на побережье. Кстати, а где Ривэн?
   - Не знаю... Ну-ну, хватит, - агх пытался отворачиваться, хотя было видно, что прикосновения Альена приятны ему. Он знал это по личному опыту. Целительная магия, трепетавшая на кончиках его пальцев, должна напоминать прохладный травяной бальзам или поглаживания матери... По крайней мере, проще было верить, что дело в магии. - Я не видел его после обеда. Точно много лун уже прошло... Он...
   За ширмой на входе раздались тяжёлые шаги, а потом её отодвинули. Увидев вошедшего, Бадвагур закусил губу и умолк. Альен встал.
   - Господин, недостойному поручено передать вам... - заблеял Ван-Дир-Го, отводя виноватые глаза. На нём была уже не рабская набедренная повязка, а простая, затасканная одежда бедного шайха или слуги. Видел ли он, как люди короля били Бадвагура?.. Видел ли, как безвольное тело Альена волокли сюда?
   Альен давно не испытывал такой сосредоточенной, однотонной ненависти - пожалуй, со времён Моры и отца. Что до других, то Люв-Эйх просто не стоил её, а Хелт была вне всяких сравнений.
   Ван-Дир-Го перевёл дыхание и продолжил:
   - Тебя ждут наверху, господин мой.
   - Не надо, волшебник, - одними губами попросил Бадвагур. Альен сделал вид, что не заметил. Ван-Дир-Го обязательно получит по заслугам, разве что позже.
   - Кто меня ждёт? Хотелось бы поблагодарить этих господ за столь любезное гостеприимство... И за себя, и за моих друзей.
   Он специально выразился так, чтобы заставить Ван-Дир-Го выдать что-то о Ривэне. Но тот лишь сильнее покраснел и мелко затрясся, как студень из того самого гуся, что вспомнился некстати. Из гуся - священной жертвы.
   "А в Минши и подавно нельзя никому верить". Хорошо рассуждать тебе, Зелёная Шляпа. Ты пришёл из края бессмертных, ты платишь морю волшебным золотом. Для тебя всё это - лишь ряд изящных игровых комбинаций.
   - Его величество король. Сын Солнца.

***

   Вслед за Ван-Дир-Го, своим вечным проводником, Альен вышел из подвала и поднялся по узкой каменной лестнице. Запахи пряностей здесь были приглушены и потому более приятны. Лестницу и коридор нижнего этажа прогревало солнце из круглого окна - значит, всё ещё день... Или следующий день.
   Альен смотрел то на искалеченную спину Ван-Дир-Го, наконец-то прикрытую одеждой, то на растительные орнаменты под потолком, то на ковёр песочного цвета, в ворсе которого тонули ноги. Всё указывало на то, что они в богатом доме. Может быть, их всё-таки привезли к Ар-Дагу, племяннику злосчастного торговца? Хотя, если подумать, и Ар-Ларах не стал бы в жалкой каморке принимать короля...
   Как забавно иногда всё складывается. Ведь он искал встречи с его величеством - вот и нашёл... Только совсем не в том качестве, на которое рассчитывал.
   И рекомендательное письмо от Люв-Эйха, предназначенное для короля, осталось в ночлежке... Ещё одна глупость.
   Альен с запоздалым удивлением понял, что сам факт предстоящего разговора не так уж его волнует. Все короли, с которыми ему доводилось общаться, как и Правители в Кезорре, ни в чём не были незаурядными личностями. Ни в чём, кроме титулов, древней крови и пышных одежд - а на всё это он налюбовался уже в Кинбралане. Если Сын Солнца намерен бросить Дорелию в союзе против Хелт, он попытается переубедить его. Если он согласится снабдить их кораблём и припасами для плавания - ну что ж, обеспечит себе несколько мирных ночей без мук совести. Если же нет...
   Страх... Альен попытался ради интереса нащупать его в себе, хотя бы жалкие крохи. Страх перед казнью, например, или перед королевским гневом. Нет. Всё, что способно по-настоящему мучить, - угроза для невинных Бадвагура и Ривэна, а ещё - Сен-Ти-Йи. Точнее, та, что присвоила себе имя Сен-Ти-Йи вместе с её телом. У этой сущности хватило мощи ограничить его власть над Хаосом и овладеть разбуженным Дии-Ше, так где же границы её возможностей?.. Кулаки Альена сами собою сжались, и давно не стриженные ногти вонзились в ладони. У них ещё будет время потягаться силами.
   Но сейчас силы он терял с каждым шагом, и даже злость на Ван-Дир-Го отступила перед нечеловеческой усталостью. Хотелось лечь и уснуть, с головой закрывшись - на несколько суток, чтобы сон напоминал обморок. В годы странствий Альен познакомился с одним рыцарем из Феорна; тот говорил, что солдаты именно так спят, вернувшись с войны.
   Но его война не из тех, с которых возвращаются.
   Ван-Дир-Го, не произнося ни слова, отодвинул бело-золотую полупрозрачную ширму и шагнул в сторону. На пару секунд Альен замер с ним рядом; до него долетало сбившееся дыхание раба, а его щёки по-прежнему пылали от стыда.
   - Проходи, господин мой, - еле слышно выдавил Ван-Дир-Го. - Господину ничего не грозит. Недостойный никогда не простит себе.
   Знает ли он, что "простить себе" нельзя в принципе?.. Альен покачал головой и не стал отвечать.
   Большая овальная зала напоминала приёмную Люв-Эйха: ковры, курильницы с благовониями, вышитые подушки... Никого из присутствующих отсюда не было видно. В стенной нише Альен заметил искусно сделанную статую кошки. Кажется, из полосатого оникса: Бадвагуру бы понравилось... Даже сейчас понравилось бы, несмотря изуродованное лицо и вывих. У Альена вновь свело скулы от ненависти, и он с усилием отвернулся от кошки.
   По обеим сторонам от входа - у статуи и напротив - застыло двое дюжих рабов-охранников. Вероятно, они и сделали это с агхом, не тронув пальцем самого Альена. Поразительно точное исполнение приказов, северным наёмникам стоит поучиться...
   Слишком много насмешек над тем, от чего тебе больно. Хватит.
   На этот раз голос в голове походил на голосок Алисии. Ей не объяснить, что так проще... Всегда было не объяснить.
   Когда Альен шагнул вперёд, ручища одного из охранников упёрлась ему в грудь. Он вздрогнул: разве рабам не запрещено касаться господ?.. Ах да, он же теперь пленник.
   - Сначала - поклониться, - неожиданно тонким и гнусавым голосом отрезал охранник. На лбу у него красовалась татуировка-солнце - знак короля. - Прародитель почтил этот дом своей благодатью. Поклонись трижды.
   Трижды?.. Отвращение Альена к подобным церемониям зашевелилось в груди вязкой массой. Он бы никогда не сделал этого, если бы в полной их власти, здесь же, не находился Бадвагур.
   Он три раза поклонился в пояс, держа спину напряжённой и ровной, как положено при дворах. Ти'аргским леди в своё время это нравилось, однако вкусы миншийских охранников, видимо, изысканностью не отличались.
   - Не так, - гаркнул другой раб - с лицом, исполосованным шрамами, и взглядом опытного убийцы. - В пол. Положено трижды коснуться лбом пола, по которому ступала благодать Прародителя, а затем поцеловать его.
   Альен пролистал мысленный перечень самых тёмных заклятий - тех, о которых обычно не знают маги-люди и которые не одобряют Отражения.
   - Не нужно, - донёсся мягкий низкий голос из полумрака в глубине залы. Дар Альена подсказал ему, что здесь ещё двое, причём один из них - волшебник... Или волшебница, надо полагать. - Этого достаточно. Пусть подойдёт.
   Рабы пропустили его. Альен прошёл к низкому столику, сервированному для лёгкого ужина: рис с пряностями, кусочки копчёной рыбы, вино в кувшине, бананы и кокосовые шарики на десерт... Люв-Эйх бы долго смеялся над таким "изобилием", но он ощутил, что в глазах начинает темнеть от голода. Альен зажмурился и начертил в сознании комбинацию рун, подкрепляющую силы; этого хоть и ненадолго, но хватит.
   В полутьме шевельнулись чьи-то маленькие ноги. Сен-Ти-Йи по-кошачьи спрыгнула с толстого красного мешка, на котором сидела. Кажется, мешки тут по всему дому - как напоминание о хозяйском торговом деле...
   - Отбрось пока свою глупую гордость, волшебник, - посоветовала старушка, приблизившись и заглядывая ему в глаза. Альен, как и прежде, ничего не мог прочитать в них - ничего, кроме мертвящей пустоты. - Сядь и поешь. Его величество хочет на равных побеседовать с тобой.
   - Зачем же было для беседы на равных швырять меня в подвал, будто мусор, и избивать моего спутника? - спросил Альен, обращаясь не к ней, а к силуэту человека в глубине комнаты. Его жёсткий профиль на фоне красных занавесок слишком уж чётко вырисовывался - и вскоре Альен понял, что лицо скрыто маской. - Извините меня за дерзость, Ваше величество. Могу ли я получить честность в обмен на честность?
   Король выступил из тени, сделал несколько бесшумных шагов и уселся перед столиком, скрестив ноги. Складки алого одеяния расстелились вокруг него по ковру, как лепестки диковинного цветка, но движения были сдержанны и спокойны. Он не упивался своим величием, как Люв-Эйх и его соседи. Высокий мужчина - кажется, довольно молодой, почти юноша. Впрочем, определить возраст мешала золотая маска, оставлявшая лишь узкие щели для глаз. Ничего странного: только избранным смертным позволено лицезреть облик Сына Солнца... Альен старался ни на миг не забыть, что перед ним просто человек - возможно, неглупый. Возможно, с ним можно договориться.
   - Ты говоришь очень смело, Альен Тоури, - сказал король, с усердием воспроизведя чужеземное имя. Конечно, Сен-Ти-Йи уже столько раз могла сообщить его... - Знаешь ли ты, что вообще-то должен бы сейчас поцеловать мои ноги и не смотреть на меня без особого разрешения?
   Он спрашивал без истерики или презрения - просто с интересом. Это обнадёживает, только не влезала бы Сен-Ти-Йи... Альен вздохнул и тоже сел.
   - Знаю, Ваше величество. Я изучал традиции Минши, - он помолчал, подбирая слова. - Но знаю я и то, что не присягал Вам на верность и не молюсь Прародителю. Я подданный другой страны.
   - Которую ты покинул в тяжёлые времена.
   - На то были причины, Ваше величество.
   - Ты расскажешь мне о них? Эта мудрая женщина просила тебя выслушать, - король плавным жестом указал на Сен-Ти-Йи. - А я несколько лет прислушивался к её советам, наезжая в Рюй. Я не пренебрегаю помощью магов, в отличие от королей Ти'арга и Дорелии. Поэтому ты можешь быть со мной откровенен.
   - Несколько лет, Ваше величество? - небрежно уточнил Альен. Он налил вина в свою чашу и демонстративно разбавил его водой. Пусть видят, что он готов пойти на уступки, но не размякнуть и одурманиться. - Десять или около того?
   По подсчётам боуги, настоящая Сен-Ти-Йи умерла примерно столько лет назад... Почему бы не проверить?
   - Я говорила Вам, что он будет спрашивать о мелочах, о великий, - прошелестела Сен-Ти-Йи, катая липкий кокосовый шарик в коричневых пальцах. По зеркальцу Альена прошлась дрожь: давление чужой Силы становилось заметным. - Разве в этом есть смысл?
   - Я лишь хотел указать Вашему величеству на то, что не всем магам следует доверять, - Альен отпил вина, в упор глядя на нос золотой маски. - Внешность бывает обманчивой.
   Он хотел намекнуть Сен-Ти-Йи, что приблизился к её тайне, - и, кажется, получилось. Старушка, склонив головку к плечу, изучала его, как учёный - насекомое.
   Так ли уж она стремилась скрыть эту тайну, если сама соблазнила его обратиться к Зелёной Шляпе?.. Альен чувствовал, что начинает плутать. Он всегда и терпеть не мог, и по-своему любил это чувство.
   - Зачем ты приехал, Альен Тоури? - с мягким нажимом поинтересовался король. Не даёт себя запутать. Что ж, это вызывает уважение. - Мои дела с Сен-Ти-Йи касаются только меня и двух-трёх старших советников. Моя воля сейчас - говорить о тебе. Ты можешь выполнить её или умереть.
   А вот это уже интригует. Он всерьёз верит, что способен убить его... Либо король ничего не смыслит в магии, либо старушка не поведала ему ничего, кроме необходимого. На чьей же она стороне, во имя Цитаделей Порядка и Хаоса?..
   - Надеюсь, Вам незачем меня убивать, иначе это уже произошло бы, Ваше величество, - Альен закусил вино щепоткой риса. - Я оказался в Минши случайно, направляясь совсем в другое место. Пошлите рабов туда, где мы остановились, и пусть в моих вещах разыщут письмо для Вас со всеми объяснениями и просьбами... Наместник Рюя написал его.
   - Письмо подложное, Ваше величество, - хрипло выдохнула Сен-Ти-Йи, и в черноте её глаз Альену не впервые померещилась жестокая насмешка. - Оно было вырвано у господина Наместника силой. Я свидетельствую об этом.
   Держать себя в руках, только держать - обязательно.
   - И всё же мои цели не были пагубными, и я в самом деле не направлялся в Ваше королевство. Неужели почтенная Сен-Ти-Йи не рассказала Вам, пока я без сознания оставался в Вашей тюрьме?..
   - То была не тюрьма, а склад старого друга, - с важностью исправил король. Невозможно было понять, подшучивает ли он. Если начистоту, Альен впервые встретил такого умного правителя. - Ты плохо поступил с достойным шайхом Ар-Ларахом: напал на него с помощью тёмной магии. Ар-Ларах донёс на тебя через своего племянника, у которого я остановился. Потом я узнал, что ты путешествуешь с Сен-Ти-Йи. Бывший раб рюйского Наместника указал нам ваше укрытие. Вот и всё... Арестованным именем закона не положено сопротивляться, потому такая участь и постигла твоего гнома. Он сам виноват.
   - Так всё-таки я арестован? - уточнил Альен.
   - Разумеется, - изумился король. - Ты применил тёмную магию без согласия другого человека. Может, это допускается в Ти'арге или Дорелии, но нашими законами запрещено.
   "Без согласия"... Альен с трудом удержался от нервного смеха, представив, как просит у Ар-Лараха согласия на это.
   - Я применил её, чтобы найти Вас, Ваше величество. Мне нужно было срочно поговорить с Вами.
   - Это можно было сделать законными способами.
   - Мне не хватило времени... - Альен помолчал, сделав покаянный вид. Плохой всё-таки из него придворный. - Или терпения, если угодно. Я очень спешу и уже достаточно задержался.
   - Спешишь куда? Разъяснишь ты мне наконец или нет?
   Альен глубоко вдохнул и сделал медленный выдох - как при медитации. Он столько лет не занимался медитацией, что Отражения поразились бы такой безалаберности.
   - Я расскажу Вам.
   И Альен рассказал - что-то перевирая, упрощая, опуская подробности. Рассказал, не упоминая тауриллиан, боуги и вообще весь Лэфлиенн как материк волшебства. Он знал, как непросто будет объяснить неодарённому, чем опасен разрыв в Хаос и его порождения, но ему никто не мешал, так что рассказ лился на удивление логично. В конце концов, рассказывал и писал он всегда более успешно, чем что-то делал... Альену удалось, кажется, даже связать свои действия с войной в Обетованном - но вдаваться в это было чревато историей Фиенни и Хелт. А вовлекать в неё посторонних у него не было никакого желания.
   Король ни разу не перебил его. А дослушав, долго молчал, поднеся ладони к груди. В Минши это - жес