Радов Константин М.: другие произведения.

Новая глава

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa

  
  DAMNATIO AD BESTIAS
  
  - Юрьев день? - Великая княгиня закатила очаровательные глазки, напрягая память. - Он в апреле или в ноябре?
  - Их два, Ваше Высочество, но речь об осеннем. В конце ноября. Поздняя осень - по сути, единственное время года, когда крестьянин может переселиться без ущерба для хозяйства. Урожай убран и обмолочен, времени для обустройства на новом месте достаточно... Это был весьма разумный обычай.
  - Почему же от него отказались?
  - Бог знает: я не настолько стар, чтоб иметь несчастье при том отказе присутствовать. Сие случилось за десятилетия до моего рождения. Ныне можно только гадать, да искать ответы в старинных грамотах. Занятное было время. Как будто волна безумия прокатилась по всей Европе: в Москве - Соляной бунт, в Париже - Фронда, в Лондоне отрубили голову несчастному королю Карлу... Одновременный прилив фанатизма в удаленных и непохожих странах. Представьте, британский парламент вотировал законы, направленные к запрету театра - дабы представления не отвлекали народ от хождения в церковь! Через полвека после Шекспира, и нате вам... Здесь, на Руси - то же самое!
  - Разве у русских был театр?!
  - Театра не было. Но склонность к пуританству и тут явилась, грубые развлечения простолюдинов точно так же запрещали во имя религии. Случилось мне как-то раз прочесть жизнеописание знаменитого раскольника, протопопа Аввакума, им самим написанное. Вообразите, принцесса: народный праздник, ярмарка. Музыканты играют, скоморохи народ веселят, поводыри медведей ученых плясать заставляют. Вдруг святой отец, в исступлении. 'Разойдись', кричит. 'Прекратить бесовские игрища!' Да врукопашную, один против тысячной толпы! Двух медведей, пишет, великих - одного в лес прогнал, другого так зашиб, что бедный зверь еле ожил... Голыми руками, потому как за оружие браться духовный сан не позволяет. И вот с этаким темпераментом, представьте, допущенный в царские палаты, судит он о церковной реформе! А главный оппонент его, патриарх Никон, такой же богатырь и столь же неистов сердцем. Взялись пастыри добрые учение Христово толковать, заспорили между собой - как только Москву по бревнышкам не раскатали?!
  - У нас в Германии... Была тогда большая война. Тоже из-за религиозных разногласий. Очень, очень много людей погибло или умерло от голода и болезней. Но к середине прошлого века уже все закончилось.
  - Вестфальский мир? Да, время примерно совпадает. Я не изучал немецкие законы целенаправленно, однако по тем фрагментам, кои попадались случайно, могу заключить, что крестьян и в Германии прижали. То ли в ходе Тридцатилетней войны, то ли по ее окончании. Это как бы еще одно поветрие, наряду с пуританством и бунтовским духом, поразившее множество государств. Примечательно, что Земский собор, окончательно закрепивший земледельцев, созван был в уступку московским бунтовщикам и во избежание новых беспорядков.
  - Как возможно такое? Неужели мятежники...
  - Нет, конечно. Хотя чернь, скорее всего, тайно возбуждал кто-то из знатных, тут логика событий более извилиста. В опасении новых мятежей, требовалось укрепить верность дворянства. Вот и пошли навстречу его давнему, ясно выраженному желанию. Что нарушится баланс между сословиями, мало кого заботило...
  - Если Россия благополучно прожила сто лет при сем нарушении баланса, к тому же изрядно возвысившись против иных держав, - так ли это плохо, как Вы считаете?
  - Хороший вопрос, Ваше Высочество. Давайте взглянем на прямое следствие сих суровых законов. Сравним казенные доходы России и европейских государств, в расчете на одного плательщика. В германских княжествах они выше здешних от трех до семи крат; во Франции - тоже примерно втрое, несмотря на уродливую откупную систему, вследствие которой больше половины налогов не доходит до королевской сокровищницы. Если же сопоставить с Британией и Нидерландами... Ей-Богу, даже стыдно становится - хоть я в этом, вроде, и не виноват.
  - Уж Вам-то, граф, точно стыдиться бедности здешней не следует: вряд ли кто сделал больше для умножения богатства сей империи.
  - Может, и так. Но вот оглядываюсь - и вижу, насколько мои успехи недостаточны. Мне раз приснился сон, будто я на гребной лодочке пытаюсь догнать корабль, под всеми парусами идущий по ветру. Таков истинный образ сих усилий. В одиночку или с малой горсткой сподвижников не сотворить того, что способна сделать лишь целая нация. Голландцев меньше вдесятеро, нежели нас. При этом в ремесленном производстве они нашу империю превосходят, в обороте заграничной торговли - превосходят многократно. Совокупное богатство их крохотной страны больше, чем у огромной России!
  - Все же не совсем понятно, причем тут межсословные отношения? Какая связь?
  - Самая простая и очевидная. Умелые мастера и ловкие негоцианты имеют доход в десятки, сотни, тысячи раз больше, нежели темные и нищие мужики! В наш просвещенный век, благосостояние государства определяется численностью и талантами городского торгово-ремесленного населения, крестьянство же обращается в источник рабочих рук для его промыслов. Извольте видеть: из двух миллионов нидерландских жителей, половина живет в городах! А в здешней империи? Селянину из своего сословия выйти - что зайцу на березу влезть! Горожан менее десяти процентов - и то изрядную часть составляют гарнизонные солдаты с семьями, чиновники, офицеры, да их прислуга. Не скажу, что дармоеды: люди нужные. Но все же не производящая, а потребляющая часть народа.
  - Ну, а почему бы помещикам российским не завести такие же точно промыслы, кои в Европе устраивает Tiers état? Вы же, дорогой граф, сумели?!
  - Именно поэтому мне лучше всех ведомо, сколь трудно соединить в одних руках дела служебные с делами коммерческими. Какие-то из них обязательно пострадают. Пусть будут дворянские промыслы, я не против. Однако долговременные опыты по сей части убедительно показали, что в делании, к примеру, сукна благородные и чиновные промышленники наши за бесчиновными англичанами угнаться не могут. Похоже, главная причина того - в способах получения работников. Наш мануфактурист сначала тратит немалые деньги на покупку деревень; потом верстает купленных крепостных в сукновалы, наугад и часто неволей. Английский его коллега лишних расходов не делает: к нему люди сами сбегаются, только свистни. Он переберет многих, из жаждущей наняться толпы, и возьмет лучших. А угроза потерять место подхлестывает лучше любого кнута. Надо крестьянам облегчить уход из деревень и найм в работы. Только беспрерывное поступление свежей крови, постоянный и обильный прилив рабочих рук в главнейшие коммерческие центры поддерживает государственную экономию живой и бодрой. А у нас... У нас сделано все, чтобы остановить сей живительный ток! Все главные артерии перетянуты жгутами стеснительных законов. Если у пациента никакие члены еще не отсохли, сие говорит лишь о необыкновенной его выносливости.
  - И все-таки, Вы умеете с выгодою вести дела при всем несовершенстве русских обычаев, прибегая к покупке деревень или найму тех мужиков, кои приходят на заработки. Значит, есть же способы преодолеть сии трудности?!
  - У меня - есть. Благодаря чину и богатству. Хотя сопряженные с лишними хлопотами и расходами. А вот громадному количеству мелких промышленников, кои могли бы со временем вырасти в крупных, путь перекрыт наглухо. Опытный кузнец, желающий расширить дело, умелый ткач, нуждающийся в подмастерьях... Купить работников подобные мастера не вправе, да и неудобно им было бы: сегодня есть заказы; завтра - пусто, и 'говорящие инструменты' обратятся в бесполезное бремя; послезавтра - вдруг опять понадобятся? Нужны более гибкие способы привлечения дополнительных рук. Какие? Напрягать ум не требуется совершенно: все придумано до нас. Удобнее вольного найма системы нет, сие вполне доказано британцами. В России, к тому же, отсутствуют замшелые цеховые правила, которые только мешают...
  - Зато присутствуют старинные законы, которые мешают еще больше.
  - Не такие уж старинные, Ваше Высочество. Сто лет для юридических установлений - не возраст. Только вот как от них избавиться? Понятно, что благородное шляхетство нельзя обижать: оно само кого угодно обидит. Денежная компенсация, выкуп... Что-то такое могло бы помочь. Но откуда деньги у государства, не имеющего доступа к главным источникам богатства в современном мире?! Все мои усилия в части заморской торговли - не более, чем попытка разорвать этот порочный круг. С какими шансами на успех? Если поживем, то увидим.
  - Однако, граф, в истории мы знаем великое множество примеров, когда бедность и простота нравов служили основою процветания, а безудержная жажда злата приводила народы к утрате всех изначально присущих добродетелей и в конечном счете - к погибели. Вы не боитесь увлечь Россию на сей опасный путь?
  - Нисколько. Громадного большинства народа тлетворное дыхание золотого тельца никоим образом коснуться не может: многие из крестьян и серебра-то сроду не видывали. Одни медяки. Их образ богатства - не золото, а каравай настоящего хлеба, без древесной коры и лебеды. Если же говорить о знати... Вы много встречали в сем кругу верности, чести, бескорыстия? Нравов, которые есть, куда портить?! Не отвечайте, сей вопрос - риторический. Касательно процветания... Полагаю, о нем возможно толковать лишь в том случае, если мерою оного почитать военную мощь государства. Да, это впрямь величайшее из достижений, и мы должны вечно за него славить блаженныя памяти государя Петра Алексеевича. Но смотрите, принцесса: из последних четырех войн полностью на собственный кошт мы вели одну только шведскую. Масштабы действий были весьма скромные: двадцатитысячная армия маршировала вдоль финского побережья, провиант и амуниция для нее доставлялись морем из недалекого Санкт-Петербурга. При большем удалении от собственных границ, когда приходится снабжать значительные силы за счет покупки всего необходимого на месте - казна империи неспособна с этим справиться. Русские войска дважды ходили на Рейн, в войнах за польское и цесарское наследства, но сие совершались благодаря субсидиям Вены и Лондона. Турок я одолел на заемные у голландцев деньги. Весьма сомневаюсь, что получил бы в Амстердаме хоть один медный фартинг, если б там заранее предвидели, как все обернется. Ничего предосудительного с точки зрения чести либо деловой репутации... Но второй раз такое не проделать. Кто умеет выскользнуть из долговой удавки, тот для банкиров persona non grata.
  - Значит, по Вашему мнению, самостоятельная политика в Европе России не по силам?
  - Не по кошельку, я бы сказал. Силы-то есть. Только их содержание в странах, где жизненные припасы гораздо дороже, чем у себя дома, выйдет разорительным. Результат не оправдает расходов. У возможных противников положение обратное: чем дальше с запада на восток, тем дешевле провиант и все, что производится сельскими обывателями. Правда, Карл Двенадцатый сим пренебрег... Даже выправив на жителях Саксонии контрибуцию в двадцать два миллиона талеров, он по-прежнему злоупотреблял реквизициями. В этом не самая важная, но все же одна из весомых причин его неудачи.
  - Извините, Александр Иванович. - Супруга наследника престола повернула изящное ушко к тихо подкравшейся фрейлине, чтобы выслушать некую тайную новость. - С величайшим сожалением, вынуждена прервать нашу чрезвычайно интересную беседу. Вы позволите пригласить Вас на обед в субботу?
  - Буду занят, к сожалению.
  - Тогда в воскресенье, после литургии?
  - Извольте. Приду, если почувствую себя в добром здравии.
  
  Насколько имели смысл беседы об истории, политике и государственной экономии с Великой княгиней Екатериной? Бог знает. При жизни ныне правящей императрицы ни скрупула государственной власти эта девочка точно не получит. Если доберется ло трона - то заведомо за пределами моего жизненного срока. Пережить Елизавету я не имею надежды. Но исподволь вложить кой-какие идеи в юный, восприимчивый ум - почему бы и нет? Кронринцесса имела хотя бы достаточно любопытства, чтобы охотно меня слушать. И довольно соображения, чтоб понимать.
  А вот с теми, кто действительно наделен властью, понимания становилось все меньше. Что бы ни вносил я в Сенат - все отвергалось сразу, с порога. Скажем, всех утомили бесконечные просьбы купечества о воспрещении вести торговлю лицам, не относящимся к сему сословию, в особенности владельческим крестьянам. Дескать, гильдейских сборов они не платят и от прочих тягостей, присущих состоянию, избавлены. Вроде бы, справедливо - но неисполнимо, потому как помещики холопей своих неизменно покрывали, имея с их доходов хозяйскую долю. Предложил соломоново решение: право торговли предоставить всем, на условии покупки надлежащего патента. Пусть рядом с купцами по единственному занятию появятся купцы-крестьяне или купцы-чиновники, с оставлением за оными прав и обязанностей их прежнего чина. Ежели кого-то сие смущает - готов первым подать пример! Выгода казны очевидна, богатство народное тоже прибавится... Нет! Сама возможность, что генерал может оказаться в одной гильдии с простым мужиком, представлялась чем-то непристойным, вызывая переглядывания и ухмылки за моей спиною: старик, мол, когда-то был орлом, ныне же безсомнительно выжил из ума.
  Сам состав высших сановников неумолимо менялся. Уходили в мир иной друзья и враги. На их места вставали новые фигуры, большей частью невзрачно-серые и бесконечно мне чуждые. В апреле, с двухнедельным промежутком, предстали перед Всевышним Левашов и Ласси. Румянцев-старший умер двумя годами раньше, когда я был еще на юге, - некому стало пороть сына-полковника. Фельдмаршал Иван Юрьевич Трубецкой тоже нас покинул прошлой зимою. Равным образом, за пределами России крымский хан Селямет и король шведский Фредрик разделили участь простых смертных. Ежели есть загробный мир, а в нем - ад, сему королю там уготовано теплое место. Это ведь он послал француза Сигье, коий застрелил Карла Двенадцатого. Проложил себе преступлением дорогу к трону, и что?! Сидел на нем тридцать лет, как ворона в гнезде, ничего важного не сделал. Ни плохого, ни хорошего: все, что совершалось, происходило помимо его воли, силою партий в риксдаге, не слушающих безвластного монарха.
  Люди, претендующие в этой вселенной на что-то большее, нежели ежедневное превращение пищи в дерьмо, с возрастом начинают задумываться, что они после себя оставят. Что сотворить, достойное благодарности потомков. Вот, Мориц Саксонский, совсем еще молодой в сравнении со мною, преставился от болезни почек в подаренном Людовиком Пятнадцатым замке Шамбор. Всего лишь два года протянул с окончания прославившей его войны, а переменчивость народной любви успел испытать полною мерой. 'Полководец, даже победоносный, подобен плащу: о нем вспоминают лишь во время дождя', - такие bon mots отпускал сей любимец Фортуны. Он строил несбыточные планы: то ратовал за переселение честных и трудолюбивых бедняков из Германии на остров Мадагаскар, то мечтал о создании царства израильского в Америке (вероятно, с надеждою стать на склоне лет царем у евреев - не имея в жилах ни капли еврейской крови).
  Хотя мои коммерческие и колониальные прожекты были гораздо практичнее морицевых и благополучно воплощались, имея несомненный успех, участь забытого на вешалке плаща виделась вполне реальной. Чем дальше отступала военная гроза, тем слабее становилось влияние графа Читтанова при дворе императрицы Елизаветы. Смена властителя и опасение бунта в Крыму, равно как боязнь восстановления самодержавства в Швеции, приостановили на время сей упадок - однако, как назло, и в Бахчисарае, и в Стокгольме все прошло гладко. Можно было, конечно, сыграть на стороне канцлера, ведущего дело к войне с Пруссией; только вредить существенным интересам государства ради своей приватной корысти отнюдь не казалось мне достойным делом.
  Подобно тому, как Бестужев монополизировал иностранные дела, братья Шуваловы забрали под себя дела внутренние. Любое постороннее вмешательство встречали с враждебностью и опаской. Петр Иванович принял, как должное, помощь с продвижением новых акцизов - но когда мне, в свою очередь, понадобилась его поддержка в Сенате, взаимностью отвечать не спешил. Александр Иванович и вовсе смотрел косо. Я совершенно не скрывал своих мнений касательно положения крестьян: кому иному столь вольные мысли могли бы выйти боком. Все же, испытанная верность и долголетняя служба значили в глазах императрицы довольно, чтобы предоставить мне полный иммунитет от каких-либо действий Тайной Канцелярии. Однако, ни малейшего практического шага к ограничению или ослаблению рабства сделать не выходило, и даже возможности такой не виделось.
  Что оставалось? Всякие пустяковые хлопоты, скучная рутина мелких государственных дел? Не имея охоты сим заниматься, нередко манкировал и без того не слишком обременительною службой, ссылаясь на стариковские хвори (что не всегда было пустою отговоркой: возраст, увы, берет свое, а дрянной санкт-петербургский климат способен и молодого к праотцам отправить). Против ожиданий, из всех Шуваловых наилучшие отношения сложились у нас с Иваном, втрое меня младшим, и с приятелями фаворита, вокруг него вращающимися. Среди младого поколения изредка попадались люди, не чуждые умственных интересов; почему бы не протянуть им руку через головы не внемлющих правдивому слову отцов и старших братьев?
  Из новых знакомцев один стоит особого упоминания. Впрочем, профессор химии Ломоносов вообще стоял особняком в санкт-петербургском высшем обществе. Происходя из крестьян, не пользуясь ничьим покровительством и начавши систематические занятия чуть не в двадцать лет, собственным трудом достиг высших пределов земной мудрости. Ни возрастом, ни сословием, ни даже внешностью не был он подобен молодым людям, коих привели в храм науки богатство и праздность. Рослый детина в камзоле, прожженном брызгами кислоты, с большими мужицкими ладонями, легко сжимающимися в столь же здоровенные кулаки, которые владелец, не задумываясь, пускал в ход... Откуда у такого ум и талант, да и зачем ему?! А вот поди ж ты - одарил Всевышний! В гордом сознании мощи своего разума, сей ученый муж ни перед кем не заискивал и не склонялся, отдавая лишь должное верховной власти.
  Это не помешало ему подняться над горизонтом обыкновенной академической карьеры, хотя в не весьма юном возрасте, годам к сорока. Известность и некоторое влияние при дворе стяжало профессору сказанное в общем собрании Академии 'Слово похвальное императрице Елизавете Петровне'. Сей панегирик, замечательный по слогу, привлек внимание людей понимающих еще и тонким, дипломатичным стремлением подправить политику империи, восхваляя преимущественно усилия государыни по сохранению всеобщего мира. Понятно, что академик не сам по себе такое выдумал, а почерпнул вдохновение в шуваловском кругу, - но в противлении канцлеру, готовому втянуть Россию в новые европейские войны, его стремления были полностью согласны с моими.
  Впрочем, правительственные интриги не служили главным предметом наших разговоров. Помимо денег и политики, существует чистый мир знания. Счастлив тот, кому образование и умственные силы открывают доступ в него. Занятость другими делами много лет не позволяла мне отдавать должное науке, так что чужие успехи на сем поприще вызывали смешанное чувство благожелания и легкой зависти. Несколькими годами прежде сего высокоученый собеселник издал переведенный им курс экспериментальной физики Христиана Вольфа, - прекрасно, кстати, переведенный: никто не подозревал, что русским языком возможно столь ясно излагать сложные и доселе чуждые ему материи. Но продажа шла очень плохо; штабеля книг так и пылились в кладовке при академической типографии, пока я об этом не узнал и не скупил почти целый тираж для заводских и навигаторских школ. Правда, не все описанные эксперименты выглядели безусловно достоверными. Вот, скажем, немец фон Чирнгаузен, поджигая разные вещи с помощью большого увеличительного стекла, определил, что под стеклянным колоколом, из которого выкачан воздух, огонь не загорается. Даже порох у него будто бы не воспламенялся, а только плавился. Мне же из долговременной практики довелось удостовериться в полной ненужности воздуха для горения и взрыва пороха. Повторением опыта, Чирнгаузен был в сем пункте посрамлен. Еще более крупную ошибку вольфианской школы Ломоносов обнаружил самостоятельно, усомнившись в природе теплоты, как особой материи и сочинивши целый ряд трактатов на сей предмет: 'Опыт теории упругости воздуха', 'Размышления о природе теплоты и холода' и еще какие-то, кои уже не вспомню. Объяснение сих явлений через коловратное движение мельчайших партикул выглядело гораздо убедительнее, нежели версия о проникающем сквозь любые преграды тончайшем флюиде. Сия гипотеза, выдвинутая в прошлом веке Робертом Бойлем, никак не была способна справиться с неограниченным количеством теплоты, образующемся в результате трения: например, при сверлении пушечных стволов, особенно если режущая кромка инструмента затупилась.
  Круг интересов нового знакомого был широк, чтобы не сказать - необъятен. Однако по должности он состоял профессором химии; сия дисциплина пользовалась наибольшим фавором. Прекрасная лаборатория, построенная и оснащенная по высочайшему повелению сразу, как окончилась череда войн и стало чуть полегче с деньгами, предоставлена была в распоряжение Михаила Васильевича. Хотя Берг-коллегия имела свое подобное заведение для пробы руд и минералов (близ Покровского собора в Москве), петербургским химикам тоже перепадало довольно трудов по сей части. Собственный же интерес академика (в том числе и коммерческий) касался преимущественно минеральных красок для получения цветных стекол и смальт. Под оживленный рассказ Ломоносова вспомнилось, как полвека тому назад мой учитель синьор Витторио трудился над приготовлением цветных фейерверков; стали искать совпадения и различия в действии одних и тех же минеральных субстанций, рассуждать о природе цвета... Самое очевидное расхождение прямо-таки бросалось в глаза: лиловая окраска пламени, присущая горящему пороху, селитре и внесенному в огонь поташу, не имела ни малейшего соответствия в стекольных образцах. При достаточно тщательной очистке компонентов, сваренное с поташом стекло выходит совершенно бесцветным. Для сравнения, медь в обоих случаях дает совершенно схожую гамму оттенков зеленого и голубого.
  Никакая наука не может существовать без точных измерений; но как измерить цвет? Сравнить с неким эталоном, это понятно. Например, красный соответствует крови. А какой именно крови? Пущенной из вены или артерии? Юноши или старца? Чахлого или полнокровного? Человека или скота? Возьмем за образец голубого небо, и сразу же на нас обрушится лавина вопросов о времени года и суток, погоде, удаленности от моря и еще Бог знает о чем. Зеленый... Путешественники рассказывают, что американские дикари, живущие в лесах, имеют более дюжины разных названий для оттенков этого цвета. Употребляемые художниками краски никакую шкалу составить не могут, ибо неодинаковы по яркости и чистоте, к тому же склонны выцветать со временем... Уже не помню, кому из нас пришла в голову мысль пойти по стопам Ньютона, разделившего солнечный свет стеклянной призмой в артифициальную радугу. Достаточно приложить к ней линейку, и каждому чистому тону можно будет сопоставить определенную цифру, подобно градусу на термометре. Сам я до испытания сей методы не дошел: отвлекли другие занятия; а профессор, кажется, вдохновился. Дайте срок, он еще порадует нас новыми тайнами натуры, открытыми пытливым умом.
  Во все времена ученые мужи заботились не об одном лишь разыскании новых истин, но и о передаче своих знаний молодым поколениям. В Санкт-Петербурге при Академии с самого ее основания учредили гимназиум и университет; однако студентов можно было перечесть по пальцам, да и тех, большей частью, завозили из Германии. При Анне Иоанновне сделали как-то раз благородную попытку оживить сие заведение переводом дюжины учеников из московской Славяно-греко-латинской академии. В числе их оказался и Ломоносов, только подлинной alma mater будущего химика стал скорее Марбург. На брегах Невы дело не шло: дворяне предпочитали отдавать сыновей в Сухопутный кадетский корпус или в Морскую академию, открывающие все пути к блистательной военной карьере, духовные имели свое заведение при Александро-Невском монастыре, а tiers état... В России оно наукой не интересуется. Почтенное купечество, обучающее своих чад латыни - можете себе такое представить? Вот и я не могу. Мужик Ломоносов, солдатский сын Крашенинников, попович Виноградов - умны и талантливы, спору нет; но это же чудаки, уникумы, по редчайшей случайности отпавшие от своих сословий. У нас нет столбовой дороги в науку, в отличие от наиболее просвещенных государств, а есть лишь труднопроходимые кривые тропы. К тому же Петербург, по удаленности от хлебородных мест и скверному климату, страдает от дороговизны съестных припасов. Через полвека после основания он все еще остается чуждым, диковинным древом, растущим в кадке под стеклом и не пустившим корней в русскую почву. Кому нет крайней нужды здесь находиться, тот предпочитает более приветливые места.
  Так что, все попытки наладить обучение натыкались на вечный недород студентов и ответно-прохладное отношение к сей обязанности академиков. Мол, некого учить - и слава Богу! Ломоносов с Иваном Шуваловым, огорченные провалом очередного своего приступа к сей фортеции (в сорок девятом году, когда новый проект университетского регламента был раскритикован Тепловым и Шумахером и отклонен, как несоответствующий состоянию учащих и учащихся), тогда уже начали задумываться, не перевести ли дело в Москву. Набрать некоторое число достаточно подготовленных, но не служащих пока еще молодых людей там вышло бы вернее, чем в Петербурге. Фаворит как-то раз меня спросил, не желаю ли я споспешествовать успехам просвещения в России, предоставив некоторую часть капитала.
  - А на то, что найдутся желающие получить образование на собственный счет, надежды нету? Доставшееся даром люди, как правило, не ценят. К тому же... Знаете ли, Иван Иванович, на мои деньги содержится множество школ. Цифирных - больше всего, через них все сыновья работников проходят, кроме заведомых дурней. Способные и старательные идут дальше. Самая высшая ступень, коя готовит будущих инженеров, навигаторов и торговых приказчиков, по изощренности преподаваемых наук славнейшим европейским университетам мало, чем уступит. Но это совсем иные заведения. У шотландских наемников есть поговорка: 'he who pays the piper calls the tune'. Кто платит волынщику, тот и заказывает песни.
  - Александр Иванович, какая разница, будет ли за обучение юноши платить его родитель, или казна, или некий приватный благотворитель...
  - О-о-о, дорогой мой... Разница огромная! На казенный кошт - выйдет еще один кадетский корпус, только для статских. Называться он может как угодно: университетом, коллегиумом, академией, - только дух его и сущность отнюдь не название определит. Касательно приватных благотворителей... Нигде в мире они не обеспечивают содержание сколько-нибудь значительного числа студентов. Для малого числа одаренных талантом бедняков это годится, но ведь я же захочу получить выгоду от своей щедрости! Пусть, скажем, выученные на мой счет отслужат в моих компаниях семь лет по контракту, как английские indentured servants...
  - Побойтесь Бога, Ваше Сиятельство!
  - Ладно, шесть лет пускай отслужат. В этом случае будет естественно, коли я стану профессорам указывать, чему и как сих стипендиатов учить. В настоящем университете, как Вы, несомненно, понимаете, подобному влиянию сторонних персон вовсе не должно быть места, равно как вмешательству со стороны властей государственных или церковных. Ну, ежели там не проповедуют бунт или ересь, что должно пресекаться по закону. Науки остаются вольными лишь до тех пор, пока платят за них сами учимые. Суть университетской системы окажется искажена и подорвана, если деньги пойдут извне: о подлинной автономии в таком случае не будет и речи. Тогда уж лучше учредить ряд специальных школ с высоким уровнем обучения, не претендующих на невозможные в наших условиях привилегии.
  - Можно надеяться, что со временем люди достаточные оценят преимущества образованности, особенно, если государыня согласится принимать в службу после университета сразу на два или три чина выше. Но в начале непривычного дела участников его надо льготить. Не Вы ли, Александр Иванович, постоянно твердите, что знать нуждается в непрерывном пополнении талантами, вышедшими из простого народа? Вот Вам и возможность: коли хотите поддержать, сделаете много пользы, - даже если по первому времени сей университет окажется далек от совершенства.
  Молодой камергер был во многом прав. Я обещал ему значительную субсидию, если замысел этот когда-нибудь придет к воплощению. Однако, прежде, чем дело сдвинулось с места, над моей головою сгустились тучи столь мрачные, что стало просто не до того. Пришлось озаботиться, как бы в Сибирь не укатить!
  
  А началось - с непокорства заводских крестьян. Не моих: демидовских. У покойного Акинфия был младший брат, Никита Никитич. Обойденный при разделе наследства, он упрямо стремился догнать первенца в фамильном ремесле, расширял дело с чрезвычайной быстротою и частенько возмещал недостаток денежных средств для строительства новых заводов, безбожно урезая плату работникам. Незадолго до того, купил он у князя Репнина большое имение в Обоянском уезде. Крестьяне, весьма наслышанные о деловых обычаях знаменитого промышленника, встретили явившихся утвердить их за новым владельцем служителей Вотчинной коллегии на границе владения, полуторатысячной толпою с дубьем и рогатинами. Мол, без кровопролития не покоримся: умрем, но под Демидова не пойдем! Испуганное начальство продажу имения отменило. Дало слабину - и тем открыло ящик Пандоры. Желающих освободиться от заводской неволи явилось множество. Под Малоярославцем, на парусной и бумажной фабрике коллежского асессора Гончарова, работники не только явили непокорство, но и составили настоящий воинский отряд, разбили посланную на их усмирение команду, отняли у нее пушки... Лишь бригадир Хомяков с тремя полками смог затушить разгоревшийся бунт. Прежде, чем разобрались с гончаровскими мастеровыми, восстала Ромодановская волость Калужской провинции, купленная все тем же Никитой-младшим и его сыном Евдокимом у графа Головкина. Беглый солдат, знающий правильную службу, обучил мужиков строю. Даже и не одних мужиков: бабы и девицы, в изрядном числе, нарядились в мужское платье и тоже взялись за оружие. Вообразите, по сей детали, степень ожесточения. Полковник Олиц, с целым батальоном в пятьсот человек, оказался этими фуриями разгромлен и взят в плен. Два офицера и три десятка нижних чинов убито и умерло от ран; потери противной стороны, значительно сие превзошедшие, ничуть не устрашили крестьян. Хомяков, победитель при Малоярославце, отправлен был на ромодановцев со своею бригадой - но в этот раз не преуспел. Сжег несколько деревень и захватил бунтовщиков человек двести, однако большая часть разбежалась и составила многочисленные вооруженные шайки, кои по всей округе ни прохода, ни проезда не давали. Дело пришло в Сенат. Будь я помоложе, точно предпочел бы смолчать или больным сказаться...
  Только у старости - свои права. Старикам терять нечего. Жизнь прожита, будущего нет все равно. Погибнуть в бою счастья не выпало. Одна осталась радость: говорить людям правду в глаза. Не всю, конечно, а то не поглядят и на седины, загонят на Соловки, как Толстого; и все же предел дозволенного с возрастом заметно отодвигается.
  - Господа сенаторы; я большею частью согласен с высказанными тут мнениями о непростительной слабости действий бригадира Хомякова и особенно - Вотчинной коллегии, подавшей крепостным людям ложную надежду улучшить свою участь путем непокорства и бунта. Возмущение в Калужской провинции, так или иначе, придется давить силой. Теперь уже никуда не деться, к сожалению. Государство погибнет, ежели начнет в подобных случаях уступать.
  Сделал паузу, оглядел высокое собрание. Не клюнули. Смотрят, как сычи. Ждут, когда перейду от правильных речей к неизбежной крамоле. Ну... Правильно, в общем-то ждут...
  - Тем не менее, подлинные военные действия, с употреблением артиллерии, выжиганием селений и убиением изрядного числа поселян в самой, что ни есть, коренной России - тоже не во благо империи. Я в турецкой-то земле не велел зря народ разорять. А тут свои.
  - Значит, мятежники Вам свои, Александр Иванович? - Князь Одоевский, бывший президент Вотчинной коллегии, бросился оборонять угрожаемые, по его разумению, позиции. - Свои они, доколе покорны. А бунтовщики - опасней турок! И чем ближе к средине государства, тем опасней. Нельзя давать пощады внутреннему врагу!
  - Да я, Иван Васильевич, о другом. О том, как не делать верноподданных врагами, и не доводить оных до бунта. Вы рапорт Хомякова изволили прочесть? Что ему супротивники перед боем кричали? Мол, мы Ея Императорскому Величеству не противимся, а от Демидова смерть себе видим и в руки к нему нейдем.
  - Ложь сие! Кто закону, от монаршей особы исходящему, враждебен - тот против Государыни Императрицы себя ставит!
  - Давайте не будем спешить с окончательным приговором. Я сам, как всем здесь известно, заводчик. Больше тридцати лет веду крупные промыслы, с тысячами работников, как наемных, так и крепостных, и за все это время не имел среди них случаев непокорства, с коими не могла бы справиться заводская стража. Часто и до стражи не доходит: объявится смутьян, мастеровые бока ему намнут - да никому и не скажут. Палить же по своим...
  Обер-прокурор Бахметев, в далекой юности мой однополчанин-семеновец, усмехнулся:
  - А на Перекопе в семьсот тринадцатом году? Картечью по взбунтовавшимся солдатам?
  - Ну, это, Иван Иванович, совсем непохожий случай. Там других способов не было. И времени: либо сей секунд войско в чувство привести, либо оно превратится в неуправляемую толпу и погибнет под татарскими саблями. Кстати, господа, сие может служить подтверждением, что при действительной необходимости у меня тоже за картечью дело не станет. Однако нынешняя оказия - иного рода. Наведите справки: у Никиты Никитича работникам сплошь и рядом не платят совсем ничего. Бывает, еще должны за прокорм остаются. А пашню-то пахать времени нету, стало быть, и хлеба своего нет! Семью как содержать?! Ладно, у кого есть помощники, умеющие без набольшего с хозяйством сладить. А если семеро по лавкам, да мал мала меньше? Подлинно, голодную смерть себе увидишь, а заодно - детям своим. Оттого и бабы взялись за оружие, что при таком порядке детям спасения нет. Можно кормиться подаянием, ходить 'в кусочки', но не тогда, когда бедствует, считайте, вся волость.
   Тайный советник Голицын, сын покойного князя Дмитрия Михайловича, возразил:
  - Мастеровые на Брынских и Дугненских заводах другое показывают и говорят, что всем довольны.
  - Так ведь, Алексей Дмитриевич, мастеровой мастеровому рознь! На любом железном заводе найдутся такие служители, которых обижать - себе дороже. Без них дело развалится, а коли недовольны будут - пойдет вкривь и вкось. Этим заводчик платит щедро, каким бы скупердяем он ни был. Есть и те, которые боятся против хозяина свидетельствовать. Стоило бы озаботиться вопросом о вине статского советника Демидова в доведении своих людей до бунта и подумать на будущее о законодательном определении крестьянских повинностей в отношении владельцев.
  Одоевский злобно ощерился:
  - Ежели наказывать помещиков за то, что их крепостные люди бунтуют, мужичье совсем страх потеряет. Сии канальи могут содержаться в повиновении лишь неуклонною строгостью и угрозой безотменной кары. Сами же, Ваше Высокопревосходительство, изволили заметить, что слабость - путь к погибели государства!
  - Дражайший Иван Васильевич, искусство править людьми не сводится к виртуозному владению кнутом. Вот, извольте послушать, что писал император Антонин Пий одному вельможе, пенявшему на рабское непокорство:
  'Не одним только проявлением власти должно обеспечивать послушание рабов, но и умеренным с ними обращением, давая им все что нужно, и не требуя от них ничего, превышающего их силы. В том, что касается их повинностей, надо поступать с ними по справедливости, соблюдая меру, если ты хочешь легко преодолеть их наклонность к непослушанию. Не надо быть слишком скупым на расходы для них, не надо прибегать к мерам жестоким, потому что в случае волнений среди рабов проконсулу придется вмешаться и, согласно данному ему полномочию, отнять у тебя рабов'.
  Я закрыл записную книжку и продолжил:
  - Ежели языческий государь шестнадцать веков тому назад рассуждал столь разумно и человеколюбиво, то кольми паче мы с вами, именующие себя христианами, должны милосерднее с братьями во Христе обходиться! И где проконсулы наши, готовые унять безрассудную алчность рабовладельцев?! Единственный способ предупредить новые восстания заключается в искренней заботе о правде и справедливости для простого народа.
  Неблагоприятное отношение вельмож к моим увещеваниям, разумеется, можно было предполагать, однако степень враждебности превзошла всякую меру. Ох, что началось! Среди сенаторов большая часть хоть, может, и не хватает звезд с небес, но все же люди разумные и опытные. А тут... Куда их разум делся, воистину одному Богу известно! Как бык на красную тряпку, так наши государственные мужи взъярились на высказанные мной идеи. И на меня, вместе с ними. Упреки в потворстве бунтовщикам - еще самое легкое, что довелось услышать. Дабы пригасить всеобщее возмущение, пояснил, что речь не о помещичьих крестьянах, а исключительно о заводских. Мол, российское благородное шляхетство, самим Всевышним призванное повелевать, обращается со своими рабами умеренно и человечно, а вот промышленники, только вчера поднявшиеся из мужиков, надлежащего опыта лишены и должны быть поставлены под благодетельный присмотр государства. Напрасные старания! Любая урезка прав господина воспринималось коллегами по Сенату, как покушение на богоданные основы мироздания. Все мои предложения отвергли напрочь. Бригадира Хомякова предали военному суду за слабость и нерешительность, вместо него послали генерал-майора Опочинина с большим корпусом и предписанием действовать без пощады. Посыпались доносы, в том числе на высочайшее имя: в спокойную пору мои доводы о необходимости уступок простому народу воспринимались как безобидное стариковское чудачество; теперь те же самые соображения вдруг обратились в опасные противогосударственные инсинуации. Попасть на личную аудиенцию к Ее Величеству не вышло: Лизавета Петровна изволила делить свое время между балами и молитвами, уклоняясь от неприятных положений. Ваня Шувалов, на словах выражавший дружбу и обещавший всемерное содействие, на деле не помог ничем, смущенно отводя взор при встречах. Наконец, в компанейский гостевой дом (собственного жилища в Санкт-Петербурге я так и не сподобился завести) явился старший дядюшка сего премилого красавца и со всею доступной ему вежливостью попросил не сеять раздор в народе. Лучше всего - отбыть в деревню.
  - Любезный друг. Это Ваше собственное пожелание, или Высочайшая воля?
  Глава Тайной Канцелярии достал из-за обшлага аккуратно сложенную записку на александрийской бумаге, запечатанную розовою облаткой. Так дамы высшего света заклеивают любовные письма. Развернул - да, Ее почерк. Собственноручное послание, знак самого наивысшего уважения! 'Дорогой Александр Иванович...' Так, вот оно, главное. 'Нездоровый столичный климат Вам явно вреден. Искренне надеюсь, что отдых в имении поможет восстановить силы, потраченные в беспрестанных трудах на благо отечества...'
  
   С императором еще можно бывает спорить. С императрицей... Кому доводилось спорить с женщинами, хотя бы с собственной женою, пусть скажет: много ли пользы из сего выходит?

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Прокачаться до сотки 3"(Боевая фантастика) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) Д.Игнис "Безудержный ураган 2"(Уся (Wuxia)) Н.Трейси "Селинда. Будущее за тобой"(Научная фантастика) А.Дашковская "Пропуск в Эдем. Пробуждение"(Постапокалипсис) Н.Трой "Нейросеть"(Киберпанк) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) М.Анастасия "Инициация ведьмы"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"