Райдо Витич: другие произведения.

Имя - Война 2-2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Каждый четвертый поляк - погиб. Каждый четвертый белорус - погиб. Каждый третий еврей - мертв. Каждый второй ребенок - сирота, каждая третья жена - вдова. Каждая семья лишилась хоть одного родственника. Каждый второй потерял дом и близких . Каждый второй населенный пункт исчез с лица земли, превратившись в руины. Две трети деревень и сел разрушены до основания или сожжены в пепел. Миллионы людей сгорели в топках концлагерей, миллионы усеяли своими телами землю от Москвы до океана. Разрушены инфраструктуры, в руинах экономика и аграрная система, разрушены ценнейшие памятники архитектуры, церкви. Мир ухнул в пропасть средневековья, в голод, холод и нищету. И сколько не пройдет лет, никогда ни она, ни дети погибших и выживших в этой страшной войне не смогут этого ни понять, ни забыть. Потому что слишком дорого обошлась человечеству звериная идея нацизма, слишком дорого встал человеческой цивилизации оскал фашизма. И будь он проклят именем всех погибших, замученных, истерзанных. И будь прокляты те, кто вздумает отрыть гнилое знамя звериной идеи.


  
  
   Глава 26
  
   -- Ура!!! -- пронеслось громогласное. За спинами пехоты дали залп артиллеристы и, понеслось. На подступах к городу немцев просто смели, а на улицах забуксовали.
   Засевшие на верхних этажах автоматчики и минометчики, простреливали все пространство улиц и прижали батальон. Николай выглянул из укрытий, пытаясь сообразить, как гадов выкурить, и тут же отпрянул - посекло. Стер кровь над бровью, на Синицина посмотрел:
   -- Дельные мысли есть, лейтенант?
   -- Подъем!! Ура!! За Родину!! -- пронеслось на улице.
   -- Никак майора несет! -- крикнул из-за развалившейся стены здания солдат. Санин ползком к нему. Выглянул - Харченко под пули полезть решил. "Несло" того, в точку рядовой заметил - пригибаясь бежал, размахивая пистолетом и пытаясь поднять бойцов, а немец лупил с крыш и разбитых окон чудом не задевая майора.
   -- Куда?!... -- выругался Санин. -- Ложись!! -- заорал.
   Поздно - сняли. Харченко растянулся на камнях, но убит или ранен, не понять. По развалинам, в которых Николай с бойцами залег, шквальным огнем прошлись, только осколки кирпича в разные стороны полетели.
   Санин зверея, камешки да пыль с каски стряхнул ладонью, приглядываясь к верхним этажам в доме напротив и бросил:
   -- Трое бойцов - слева! Ты, ты, ты, -- ткнул в первых же попавшихся, развернувшись к спрятавшимся, вытянулся во весь рост за укрытием стены.
   -- А я прямо, -- заявил лейтенант. Капитан выглянул, оценил - рискованно, но вход в подъезд прямо по курсу, метров тридцать. Если прикрыть удальца, может получиться.
   -- Ладно, идет, -- скинул шинель, чтобы не мешалась. Сейчас без нее жарко будет.
   -- Еще трое - к майору! Приготовились! Пошли!!
   Трое бойцов ринулись в одну сторону, трое в другую, лейтенант прямо, а остальные прикрыли шквальным огнем по окнам. Минут десять и дом был очищен от фрицев, в соседнем взвод Грызова остатки фашистских гнезд добивал.
   -- Вперед!! -- заорал Санин, поднимая бойцов и выскочив на улицу, рванул по ней вверх. -- Давай, родимые, давай!!
   К ночи все вповалку лежали от усталости у руин на окраине. По городу раздавались единичные выстрелы - соседний батальон зачищал дома.
   Коля курил, поглядывая на свой замызганный вид: грязный, пыльный, еще и шинель посеял. Потери батальона составляли двадцать шесть убитыми и семь человек ранеными, а это очень хорошо, учитывая, что город взяли.
   Ну, и хрен с ней, с шинелью!
   -- Товарищ капитан, седьмой на проводе, -- подбежал Мишка. Коля юркнул за ним в развалины, где связисты уже наладили связь, взял трубку:
   -- Докладывает капитан Санин - город взят...
   -- Что взят, знаю. Молодцы. Потери?
   -- Тридцать процентов личного состава батальона.
   -- Что с Харченко?
   -- Тяжело ранен, товарищ седьмой. Вынужден был взять командование на себя.
   -- Вот и бери, приказ выпишу. Утром ко мне.
   И обрубил связь. Суров полковник Дягилев. Коля трубку отдал, рожу о пыли и грязи оттер. Глянул на ординарца, вытаскивая из планшета бумагу и карандаш:
   -- Давай к взводным и сюда их, бегом.
   -- Списки, да?
   -- Списки, Миш, да, убитых, раненых и к наградам. Все как всегда.
   Парень улыбнулся:
   -- А шинельку-то где посеяли, товарищ капитан? Эк вы, как ребенок, не углядишь, обязательно что-нибудь случится.
   -- Беги, "Арина Родионовна"! -- хмыкнул Санин и уткнулся в лист, писать начал наградной список. Темно, развалины, ни черта не видно. Огляделся - ну и штаб, мать их!
   -- Костерок хоть запалите, что ли, славяне! -- проворчал сидящим солдатам.
   -- Сейчас, товарищ капитан, будет, -- заверил молодой связист.
   -- И про кухню узнайте. Бойцы с утра голодные.
   -- Вечно они телятся, полевые-то. Это дело такое, -- с пониманием закивал пожилой сержант.
   -- Желудку на их помехи все равно. Сходи узнай, отец, где их черти носят.
   -- Да, чего не сходить? Сделаю, товарищ капитан. Вы вот зажигалочку возьмите, трофейная, -- подал, огоньком осветив записи.
   -- Спасибо, -- на камни рядом пристроил - все свет, а то пишешь наугад. Утром такую дешифровку полковник в ответ устроит, мало не покажется.
   -- Да, а, -- махнул сержант рукой и трусцой по улице побежал в темноту.
   А Коля вывел:
   "Особо отличившиеся в боях за взятие Славянска". И из головы вылетело:
   -- Число сегодня какое, кто помнит? -- крикнул в темноту.
   -- Так девятнадцатое!
   "19 февраля 1943 года", -- вывел капитан.
  
   Они стояли на КПП и ждали своей очереди на проверку документов, переглядываясь исподтишка.
   Все прошло более чем удачно. Первый патруль вызвал серьезное напряжение, хотелось не разговаривать, а ударить по фрицам из стволов. Дальше дело пошло уже более спокойно, но напряжение все эти дни все равно не отпускало. Шутка ли - по тылам фашистов открыто двигаться. Только и ждали засады своих и подозрения от врагов, и каждую минуту готовы были вступить в бой. Правда на блок-постах, завидев женщину, офицеры Лене больше строили глазки и пытались навязать сопровождение, чем проверяли документы, а она вымучивала в ответ кокетливые улыбки, внутренне сгорая от желания расстрелять этих "галантных кавалеров".
   Она же все боялась вызвать подозрение. Ведь это, очевидно, приди кому в голову подумать: а что здесь делает машина с юристом из рейхканцелярии? Не проще ли было отправить специалиста самолетом? И все - начались бы досмотры, проверки, их задержали бы.
   -- Почти добрались, -- постукивая пальцами по рулевому колесу, протянул Тагир, глянул в зеркало обзора: за "Опелем" уже пристроились грузовики с пехотой, и впереди скопилась техника. На подъездах к линии фронта дороги были забиты и чем ближе к гулу канонады, тем сильнее пристальнее и придирчивее проверяют документы, тем больше контрольно -пропускных пунктов, тем сильнее охрана.
   На этом КПП, зажатые со всех сторон войсковыми частями, бойцы чувствовали себя неуютно и сильно нервничали. До фронта, судя по грохоту, рукой подать, но каждый понимал - заподозрят что - не прорваться, это будет их конечным пунктом.
   -- Обидно бы было, -- протянул Костя, поглядывая в окно: слева, справа, позади, впереди - немцы. Случись что - ни единого шанса уйти.
   Машина стояла, тревога росла.
   Лена то и дело оглаживала полы шинели на коленях.
   -- Не нервничай, -- бросил Тагир, заметив сумятицу девушки. -- Не первая проверка.
   -- Фронт близко - слышишь, ухает что-то.
   -- Не близко. До него еще идти и идти.
   -- Пешком придется.
   -- Ежику ясно.
   -- Если что, можно уйти влево, -- заметил Звирулько. Слева действительно можно было уехать, обогнув грузовик и уйти на пустое пространство, в сторону леса. Конечно, на дороге они будут, как на ладони, с одного выстрела подбить можно будет - вон "пантер" с десяток двигается вниз. Разверни дуло и жахни - от "Опеля" только воспоминания останутся. Но шанс есть шанс, случись что, любую лазейку использовать придется.
   -- Если получится.
   -- Хреновый вариант, но другого нет.
   Справа они вовсе были прижаты бортом грузовики с пехотой, позади крытые машины с автоматчиками. Куда не глянь - везде амба.
   -- Вот жахнули бы сейчас по ним зенитками, из всех стволов. Представляете, сколько бы здесь этих гадов легло? -- размечтался Костя.
   -- Не сыпь соль на рану, -- буркнул Тагир.
   -- Смолкли, -- приказала Пчела, поправляя пилотку и готовя дежурную улыбку - к машине двигался хищного вида дежурный офицер и двое автоматчиков.
   Девушка приоткрыло окошко.
   -- Ваши документы, -- наклонился к ней мужчина. Судя по замороженному лицу, ему было ровно на женщину и ее улыбки. Взял протянутые книжечки, цепким взглядом обвел сидящих в салоне и начал придирчиво изучать каждый документ.
   -- Выйдите, пожалуйста, -- приказал.
   -- Зачем? Что-то не так господин обер-фельдфебель? -- открыв дверцу, развернулась к нему девушка. Закинула ногу на ногу, выказывая обтянутые чулочками ножки во всей красе. На офицера впечатления не произвели, бросил сухо:
   -- Прошу вас выйти.
   -- Хорошо. В чем дело? -- вытянулась у машины, и зубы стиснула. За те дни, что они добирались сюда, раны видимо воспалились и нестерпимо жгли, да и покушать не было ни времени, ни возможности и голод давал о себе знать выматывающей, неконтролируемой слабостью.
   -- Вы двигаетесь в штаб армии "Центр"?
   -- Да.
   -- Повод?
   -- Эта информация не подлежит разглашению, -- сухо отчеканили Лена.
   Мужчина внимательно посмотрел на нее:
   -- У вас интересный акцент.
   -- Я из Баварии. В этом причина нашей задержки, офицер?
   -- Я прошу всех выйти из машины и проследовать за мной, нужно кое-что выяснить.
   Ситуация становилась опасной. Тагир приготовился нажать на газ, Костя схватить автомат.
   -- В чем дело?! -- потребовала Лена ответа. -- Нас и так задерживали на каждом пункте! Вы понимаете, что срываете наше прибытие в штаб в срок?! Генерал будет очень недоволен. Боюсь, вам придется расстаться со званием и этим теплым местом, -- прищурилась холодно и презрительно, гордо вскинув подбородок. -- В котором вы развели бардак! Я обязательно доложу генералу о беспорядках на этом КПП! Там идут бои, -- указала в сторону леса и отблесков по кромке неба впереди, откуда доносился грохот. -- А вы держите войска на месте, создавая скопление. Тем задерживаете подход подкрепления нашим героям, которые умирают от пуль большевистских скотов! Подвергаете войска опасности авианалета и делаете услугу авиации противника!
   -- Здесь нет штаба армии, -- протянул.
   -- Тогда объясните куда ехать, а не отнимайте время!
   Мужчина поджал губы, нехотя отдал молодой стерве документы и обернулся:
   -- Вам нужно вернуться, за деревней свернуть направо.
   -- Как вы представляете себе "вернуться" - там все запружено техникой! Это черт знает что, офицер! Я однозначно буду жаловаться генералу!
   -- Вы можете проехать в обход. Влево, через лес, в обратном направлении.
   -- Благодарю, -- бросила сухо. -- Мы можем следовать дальше?
   -- Да.
   Лена демонстративно хлопнула дверцей. "Опель" тронулся.
   Костя дух перевел и убрал руку от пистолета, что спрятал за полу шинели на сиденье.
   -- Мать моя женщина. Я чуть не посидел.
   Лену саму колотило до тошноты, сердце выпрыгивало и голову обносило.
   -- За лесом машину придется бросить, -- глухо сказал Тагир, непривычно бледный лицом.
   Отъехать не успели - на горизонте появились самолеты с красными звездами.
   -- Наши! -- обрадовался Костя. Лена рванула ворот кителя и глянула на Тагира:
   -- Гони!
   Тот и без нее понял, что сейчас будет, дал по газам. Машина юзом ушла вправо, ее подкинуло от первого взрыва, встряхнуло так, что всех кто в ней был взболтало о салон.
   -- Гони!! -- проорал уже и Костя, зажав пораненный глаз.
   Везде вздымалась земля, ложилась на стекла. Те треснули, полетели осколками врезаясь в сидящих. Тагиру изранило лицо и он ничего не видел сквозь заливающую кровью глаза пелену, но жал на газ, надеясь уйти. А КПП утюжили, как немец "зачищал" мессерами советские позиции в сорок первом, работала советская авиация. Лене показалось, что она вернулась туда, откуда все началось - в тот вагон, в тот поезд, следующий до Бреста. И все кричала, помогая мужчине рулить, не чувствуя как кровь стекает по щеке из раны над бровью. И поняла, что у них на хвосте висит "ястребок".
   -- Гони, гони!! -- кричал Костя.
   -- На хвосте, Тагир! -- проорала Лена.
   -- Не отвяжется, хана! Из машины!! -- заорал он в ответ.
   Какой-то миг, вспышка и в тот миг, когда Костя выпрыгивал в одну сторону, Лена в другую, машину подкинуло, разорвало огнем с грохотом и скрежетом. Девушку ударило чем-то по голове и отнесло волной в сугроб у леса. Звирулько в шею впился осколок и мужчина прожил не больше пары минуты, тщетно пытаясь зажать фонтанирующую из раны кровь, а Тагир сгорел вместе с машиной.
  
   -- Молодцы, ребята, -- прошептал лейтенант, наблюдая как "Ястребы" разровняли скопление техники и солдат у пропускного пункта, как метко попали в машину с высокими чанами.
   Утка, рядовой Уточкин, показал ему большой палец: на все сто ребята сработали!
   Каретников жестом приказал троим своим бойцам сходить и проверить убитых, документы, если есть забрать. Самое время, в суматохе, что кругом творится, никто посторонних не заметит.
   Разведчики скользнули на дорогу. Пара минут и Сержант Воробей со Шкипером втянули в углубление в снегу в лесу, где притаились бойцы, немку.
   -- Эсэсовка, -- сплюнул бывший моряк, Костя Елабуга по прозвищу Шкипер. Пилотку женщине нахлобучил и планшет лейтенанту подал.
   -- Жива, -- бросил рядовой Серегин с таким видом, словно очень хотел исправить это.
   -- Остальные в хлам. Из водителя шашлык. Лейтенанту горло осколком перерезало.
   -- Ну, вот и "язык", -- мельком глянув в документы, довольно бросил лейтенант, подмигнув своим.
   -- Баба, -- с презрением бросил Уточкин.
   -- Какая хрен разница, Леня, -- толкнул его на снег Воробей. -- Потом разбираться будем.
   -- Взяли. Уходим, -- распорядился Каретников, перебрасывая лямку планшета через плечо.
   -- Подфортило, -- согласился Костя.
   Бойцы подхватили "трофей" и, пригибаясь, ринулись в глубь леса. Лена только начала приходить в себя, как потеряла сознание от резкой боли в спине и в груди. Ей показалось, что все раны разом вскрылись, кожа треснула. Девушка сникла.
  
   Она очнулась от мокроты и холода. Бойцы кинули ее лицом в снег и засели, обозревая пространство вокруг - вроде тихо.
   Лена застонала, попыталась подняться, слабо соображая, что произошло, происходит.
   -- Смотри, зашевелилась, -- бросил кто-то.
   -- Свяжи от греха.
   Лене завернули руки за спину и она взвыла от дикой боли.
   -- Тихо, -- зажала ей рот чья-то рука, пахнущая черти чем.
   Девушка задохнулась, с ужасом глядя в покрытое щетиной, незнакомое лицо, обтянутое белым. Масхалаты она видела первый раз и подумала, что опять попала к немцам или вовсе в руки к привидениям.
   Грубым.
   Веревки впились в незалеченные раны вместе с лайком кожи перчаток, вскрывая хлипкую преграду струпа. Спину жгло, сорванные корочки с ран впились в них, тревожа и вскрывая, что-то потекло и, было настолько больно, что Лена обезумела. Извивалась, пытаясь вырваться не столько от жесткой хватки чужих рук, сколько от оглушающей, одуряющей боли.
   -- Молкни, сука! -- пнул ее Серегин. Сапог пришелся по ране на животе. Она треснула и расползлась, кровь полилась. Лена согнулась, задохнувшись от боли, только чувствовала, как становится мокро под шинелью и, понимала, что второй раунд пыток ей не пройти.
   -- Не трогай, -- отпихнул от нее Серегина лейтенант. Кивнул бойцам: посадите.
   Ее перевернули и усадили лицом к группе. Лену заколотило. Смотрела на обветренные лица и все пыталась справиться с болью и дрожью, что пронизывала тело. И не могла взять в толк, что же так холодно.
   Мужчина напротив изучал документы из планшета. Это стало последней каплей для Пчелы. Она рванула к нему, желая то ли отобрать, то ли убить.
   И получила локтем под дых от другого мужчины. Смолкла и уткнулась в снег. Поплыла.
   -- Не трогай, -- лениво бросил Каретников, не отрываясь от попавших им в руки бумаг.
   -- Мож погладить? А чего мужики, симпатичная, чулочки вон. Ножки-то не мерзнут, сука? -- рывком усадил ее, втиснув в ствол сосны.
   Лена лишь глухо застонала. Тело горело, сотрясалось от противной дрожи, какими-то приступами конвульсий, и все тянуло к земле. А больнее, чем было уже и быть не могло.
   -- Полегче, говорю! -- разозлился лейтенант. -- Она живая нужна!
   "А вот это вряд ли", -- подумала девушка. И порадовалась, отчетливо понимая - еще пара ударов и ей конец.
   -- Пацаны засмеют - бабу притащили, -- хмыкнул "Утка".
   -- Документы! -- выставил палец лейтенант. Свернул карты и сунул обратно в планшет. -- Цены им нет, -- похлопал ладонью по нему, через плечо перекинул. -- Если к ним еще и эту притащим, готовьте дырочки под звезды.
   -- Фьють, -- присвистнул Утка.
   -- Что-то много ныне за немецких подстилок дают, -- полусонным взглядом оглядев пленную, бросил Шкипер. -- Только все едино, лейтенант, порвут ее наши.
   -- Точно, -- заверил Серегин. -- За одну ногу к одной березе привяжут, за другую к другой и порвут на хрен! И правильно! Тварь эсэсовская!
   Сержант внимательно посмотрел на женщину, встретился с ее туманным взглядом темных глаз и щетину на подбородке поскреб:
   -- Спору нет, мужики, бля... мы еще к начальству не притаскивали. А и не факт, что притащим. Глянь, лейтенант, сморило ее от ласки Серого совсем.
   -- Оклемается, -- сплюнул в сторону тот. -- Пусть спасибо скажет, что не прирезал.
   Андрей Каретников оглядел своих бойцов, достал фляжку, глотнул, уставился на пленную. И поморщился: надо же падали такой уродится симпатичной?
   -- Чего, лейтенант, -- недобро уставился на него Серегин, приняв мину мужчины на свой счет. -- Она ж, сука, трепыхалась, вот и утихомирил. Кляп еще надо.
   -- Не надо, молчит пока. Передохнем, пойдем, тогда.
   Лена в упор смотрела, как пьет что-то мужчина и, сглатывала вязкую, соленую слюну. Жарко было, в горле давно пересохло и плавило тело от духоты, боли. Ее словно бензином облили и подожгли и не выхода, ни спасения от огня не было. Полыхало и внутри и снаружи. Дышать и то от духоты тяжело было.
   -- Вы вот скажите, братья, -- приняв фляжку от командира, спросил самый молодой в группе, Уточкин. -- Почему как не симпатичная баба, так стерва и сука конченная?
   -- Я о том же подумал, -- признался Андрей, хмуро глянув на девушку. Документы ее достал, прочел:
   -- Магда.
   -- Тьфу, -- скривился Воробей. -- Ох, и имечко, прости господи.
   -- Группенфюрер, между прочим.
   -- В смысле ее группой, -- хохотнул Шкипер, растянулся у ног пленной на снегу, давая передышку телу. Глянул на нее с прищуром, по колену ладонью провел.
   Лена дернулась, оскалившись, и вынырнула из дурмана, что разум укрывал. Почти четко увидела всех, кто рядом.
   -- Дергается, вишь? -- хохотнул.
   -- Не забывай кто ты, -- раздраженно бросил лейтенант.
   -- Понял, понял, -- развел тот руки. -- Честь бойца Советской армии не замараю. Да ты не сердись, командир, она мне и в стельку не уперлась, мразь эта. Просто злость берет, -- лег, в небо уставился. -- Наших девчонок и каких! Крошат... А эта? Чем она лучше? Вот такие как она выродков фашистских и нарожали.
   Каретников прекрасно понимал ненависть ребят, самого с души воротило. У большинства ни жен, ни детей. У Шкипера всю семью расстреляли в Одессе. У Воробья жена при бомбежке погибла, а где сын тот не знал. Потерялся пацан меж убитыми и живыми. Утка на невесту похоронку получил. У Сергеева вся семья была на оккупированной территории, и недавно весть получил - никого не осталось, да не просто расстреляли или от голода те умерли. В сарай согнали всю деревню фашисты и подожгли. Теперь только память от родителей, жены да двух детишек малых и осталась.
   И кого не возьми - почти у всех так. Ни одной семьи целой. От рассвета до заката по всей стране: вдовы и вдовцы, сироты.
   И не понять того, ни принять, ни простить. И когда знаешь и видишь в форме тварей, нелюдей женщину, от этого вовсе с ума спрыгнуть можно.
   Мужик одно, но женщина на службе упырям, сама упыриха - это было выше любого понимания и рождало лютую злобу. И отторжение на уровне души: зачем тащить через линию фронта, не проще здесь прикончить?
   -- Мне она не больше, чем вам нравится. Но мы должны ее довести. Приказ ясен?
   -- Да, ясен, ясен, -- махнул рукой, отворачиваясь Серегин. Судя по его лицу, не сдержи его командир, порвал бы немку прямо здесь на лоскутья. Сидел, только желваки на лице ходуном ходили, и взгляд жуткий, стеклянный в своей ненависти.
   До Лены сквозь пелену доходили слова мужчин, но сознание плавало и она никак не могла понять, по-русски или по-немецки они говорят. Вроде бы по-русски, но утверждать она бы не взялась, потому что сами мужчины воспринимались призраками, галлюцинацией, а как понять на каком языке, откуда и зачем взялась галлюцинация?
   -- Тогда вперед. Нам еще километров десять топать.
   Лену подняли, но что хотели, не поняла.
   -- Ногами двигай! -- рявкнул мужчина с темным от гнева лицом.
   Она бы и хотела идти, да не могла - шатало и мотало от слабости и жары, плавило и вниз тянуло.
   Бойцам надоело ее по сути тащить на себе. Шкипер встряхнул ее и в лицо бросил:
   -- Не пойдешь, пристрелю. Лейтенант переведи! А то правда не удержусь, убью суку.
   Каретников перевел, но поняла ли немка, не понял. Не нравился ему ее взгляд, вид. Квелая, какая-то, то ли полусонная, то ли помороженная, а может и контуженная.
   -- Похоже, неслабо ее наши пригрели.
   -- Царапина! -- отрезал Серегин, тряхнув ее, чтобы шла. И Лена шла, только куда зачем и как - не соображала. Ноги как чужие, по вате буксовали, в вате вязли, а до разума не доходило, что это снег и грязь.
   -- Нежная больно. Оно и понятно, товарищ лейтенант, "арийка" мать ит-ти! -- поддакнул Воробей.
   Лена поняла лишь "лейтенант". Глянула:
   -- Русский? -- прошептала.
   Воробей "русс" лишь услышал, платок ей в рот сунул и толкнул:
   -- Русс, русс, двигай давай ножками!
   Впереди Утка крякнул, предупреждая о немцах. Бойцы на снег легли, поползли, Лену подтягивая. Та чувствовала как одежда водой и кровью наполняется. Сначала холод гасил жар в теле, но потом начал обжигать, раны еще сильнее раздражать.
   Потом ее подняли, куда-то бежали, а она то ли бежала, то ли вязла в дурноте.
   К вечеру группа остановилась на прогалине:
   -- Привал. До ночи здесь ждем, -- объявил лейтенант.
   Лена осела в снег. Ее к сосне прислонили, кляп вытащили, и полукругом рядом расселись.
   Воробей хлеб вытащил, раздал товарищам. Лена смотрела, как они едят и уже не чувствовала голода, ничего вообще не чувствовала. Тело словно умирало, сдаваясь холоду и он пробирался через раны внутрь, покрывал инеем равнодушия каждую клетку. Одно не давало окончательно сдаться ему и умереть, обрести наконец свободу от боли и уйти туда, где уже ничего бы не беспокоило - документы, долг перед командиром, долг перед погибшыми, долг перед живыми.
   Она не имела права подвести отряд, подвести командира, людей погибших за эти бумаги. Не могла позволить, чтобы смерть Тагира и Кости была напрасной. Вот выполнить бы последнее задание...выполнить...
   -- Глянь, как смотрит, волчица прямо, Бога, душу.
   Лейтенант перестал жевать, заметив взгляд темных глаз пленной, голодный, больной. Было в нем, отчего не по себе делалось.
   Что-то не нравилось ему, а что понять не мог. Может молодая да симпатичная, потому несмотря ни на что росток жалости к ней у него пробивался? А может, действительно взгляд смущал?
   Воробей тоже есть перестал, покосился на девушку, на ребят и достал фляжку.
   -- Пить, наверное, хочет, -- заметил смущено.
   -- Давай! -- тут же озлился Серегин. -- Накормим, напоим, она нас спать уложит. Вечным сном! Ты чего Воробей, совсем с катушек съехал?! Эти гниды - звери, и отношение к ним только как к зверям и может быть!
   Лейтенант переглянулся с растерянным больше своим поступком, чем отповедью товарища сержантом, и решительно достал свою фляжку, протянул Матвею:
   -- Напои, -- а Серому бросил. -- Они конечно звери, но мы - нет.
   Мужчина ощерился в ответ, одним ударом вогнал нож в банку тушенки, с таким видом - в тело врага.
   -- Не бычься, -- примирительно заметил Елабуга. -- Фрицы - сволоты, а на хрена нам как они быть? И так, сатанеем.
   Воробей поднес горлышко фляжки к губам Лены, та хлебнула и...встало в горле, как свинец влили, а не воду. Разлилось по нутру огнем и скосило разум. Поплыла. Тяжко стало даже дышать.
   Сержант словил ее, не дав упасть и растерянно, с долей испуга на товарищей уставился. Вроде ничего плохого не сделал, а она вон чего - труп просто:
   -- Чего-то не того с ней, товарищ лейтенант, -- протянул.
   -- Ну, мать вашу! -- разозлился уже Андрей, увидев, как обвисла пленная на руках сержанта. Пошел, по щеке ей легонько тронул:
   -- На счет трупа мы не договаривались. Ты у меня до штаба дотопаешь, что хочешь твори.
   -- Претворяется, сука, -- бросил Сергеев.
   -- Не, не, звездануло ее у машины-то, а по жизни не привычная, вот и млеет, -- выдвинул свою версию Утка, продолжая рот пищей набивать.
   -- Плевать! -- встряхнул женщину Андрей, за ворот приподняв. К сосне прислонил, а она все равно сползает. Смотрит на него и сползает. -- Ну, хватит! -- прикрикнул, испугавшись, что правда сейчас умрет, и останутся они без "языка" у самой линии фронта. Здесь осталось-то всего ничего! Пару часов до темноты и пару по минному полю заветной тропкой проползти. А там свои, примут.
   Лена смотрела на лейтенанта, а видела сотни точно таких же лиц, молодых, но войной искалеченных, превращенных в лица стариков. И дошло - русский. По-русски говорит, и поняла что говорит, да вот сил уже совсем не было ни ответить, ни порадоваться. Горько вдруг стало от четкого осознания - пришла, конец.
   Ничего уже не чувствовала: ни голода, ни холода, ни боли. Все глуше они, все дальше и все ближе беспросветная темнота, за кромкой которой улыбается ей Наденька, смеется Надя, раскачиваясь на качелях во дворе родного дома. Тагир прикуривает самокрутку и усмехается: "будем живы, сестренка". Костя подмигивает ей и обнимает друга.
   Откуда они там? -- подумалось и понимание само пришло. Вспышкой озарения всплыло воспоминание - горящая машина.
   "Я сейчас, сейчас", -- прошептала им. Последнее осталось перед тем как уйти следом за ушедшими, теми, кто уже никогда не будет ни смеяться, ни усмехаться, ни обнимать наяву. Как и она.
   -- Мать вашу, нашатырь дайте! -- потребовал лейтенант, не на шутку испугавшись, что умрет сейчас немка, им все планы обломает, а главное унесет с собой важную информацию.
   Елабуга рядом присел, с брезгливостью рассматривая квелую, словно и, правда собравшуюся умереть, немку.
   -- Аптечку говорю! -- рыкнул на него Андрей.
   Тот нехотя подал и сплюнул с досады: да пусть сдохнет. Одной твари на земле меньше будет.
   Лена смотрела на плавающее в серой пелене лицо лейтенанта и понимала, что выхода нет, кроме как рискнуть - не дойти ей самой, не передать документы Банге, потому что дошла. Объявил организм предел, а Бог видно ровно до этого леса ей жизни и отмерил.
   -- Ноль шестому, -- прохрипела, давясь словами. В ответ Серегин подавился, глаза от ярости и возмущения огромными стали. Ткнул в ее сторону рукой, а от кашля внятно выразиться не может.
   Лейтенант же замер: послышалось?
   Елабуга к пленной поддался:
   -- Да она по-русски лопочет!
   -- Точно! Ах, ты сука! -- выговорил наконец Серегин, ринулся к женщине, убить хотел, но лейтенант очнулся, откинул бойцов - Елабугу в одну сторону, Сергеева в другую:
   -- Тихо!
   -- Ты это, лейтенант, -- тараща в растерянности глаза на него, закивал Воробей. -- Послухай чего она, может по делу что?
   -- Ноль... Ноль шестому! -- выдохнула Лена опять.
   Андрей ее рывком приподнял, перехватил, чтобы ближе быть, понять что-то, услышать. А та хрипит как заведенная:
   -- Ноль шестому от Пчелы... Ноль шестому...
   -- Нашатырь, мать вашу! -- заорал, почувствовав, что дело нечисто, как бы не на свою напоролись... и чуть не убили!
   Остальные видно тоже это сообразили, притихли. Елабуга нашатырь достал, провел открытым флакончиком перед носом девушки. Та дернулась, глаза огромными сделались и в упор на лейтенанта смотрят:
   -- Документы для ноль шестого. Передай, лейтенант! Документы ноль шестому от Пчелы. Он знает. Еще, еще, лейтенант, ремень, -- залепетала торопясь, пока в себе, пока еще соображает. -- В нем документы.
   Каретников хмурился, веко в тике дергалось - понять пытался, бредит она или он свихнулся - какой "ноль шестой" к ляду? Какой ремень?
   -- Ты кто? -- рыкнул. "Только не говори, что своя, что разведка. Не поверю!" А сам уже уяснил, осознал - разведка, своя. И выходило что "ястребы" своих же угрохали в том леске. И они разведчицу мотыжили, поносили, словно тварь последнюю, не зная, что своя она. А чего молчала-то, чего?!!
   -- Не ... не важно... Передай. Обещай... Ноль шестому от Пчелы... Ремень. Лейтенант... Внутренний... Под шинелью... В нем ... его тоже... Обещай...
   Мужчину скривило от отвратительности ситуации, от глупости такой пошлой и такой жуткой.
   -- Руки развяжи, -- бросил Воробью. Тот, торопясь и больше затягивая веревку, все же распутал, но Лену от его дерганий опять повело, перед глазами потемнело. Уже не говорила - одними губами шептала: ноль шестому... ремень... документы... ноль шестому...обещай...
   Каретников ее на землю аккуратно опустил, ремень снял, шинель распахнул. Второй ремень расстегнул, не сообразив еще, что же мокро, а к себе повернул, кровь увидел и на коже с внутренней стороны и на своих руках. Уставился тяжело на Серегина, словно он в том виноват. Мужчина головой качнул, замкнулся лицом:
   -- Я чего? Сказала бы. Она же молчала.
   -- А что она сказать должна была? -- зыркнул на товарища Елабуга, зубами пакет с салфетками порвал.
   -- Сказала бы кто она.
   -- Кому?! -- рыкнул лейтенант. -- Тебе? А ты кто? У тебя на лбу корочки рядового советской армии?! Или может у меня?!
   -- Лопух ты, Федя, -- бросил ему Шкипер. Китель женщине расстегнул. -- Ничего, красивая, прорвемся. Перевяжем, а в госпитале тебя залатают.
   И смолк.
   Утка над ухом матерился протяжно от увиденного - бельишко тонкое к ранам прилипло, в крови все, а раны - звезды на грудине да на животе.
   -- Мать честная, -- потянул Воробей. -- Это ж что с девкой творили, гады.
   Андрей слышал о зверствах немцев, видел немало, но такого не доводилось. И тошно стало, себя стыдно. Отобрал у Шкипера салфетки, на раны наложил. А тот у края перчатки кровь заметил, стянул ее, рукав отодвинул и на товарищей тяжело уставился, выказывая пробитую ладонь, глубокие кровавые борозды вокруг запястья.
   В душе только маты от увиденного стояли.
   Утка молча порвал свой пакет, подал с насупленным видом Каретникову.
   Лена ничего не чувствовала. Где-то глухо и далеко, кто-то что-то делал с ней, а что, кто?...
  
   Очнулась от боли и увидела знакомое лицо лейтенанта.
   -- Ноль шестому, -- просипела опять. Мужчина палец к губам приложил: тихо. И Лена сообразила, что темно, что слишком близко мужчина к ней - значит что-то не так. Вспыхнуло где-то близко, в небе, словно лампочку включили.
   -- Немного осталось, терпи, -- попросил тихо, ласково. И пополз, ее с Елабугой подтаскивая по тонкой тропке меж минами.
   Уже почти на своей территории кто-то "умный" очередь дал над их головами.
   -- Свои! -- рыкнул Воробей приглушенно.
   Со стороны немцев выстрелы в ответ раздались. Разведчики в землю вжались. Минут пять - тихо стало.
   -- Разведка, вы, что ли там? -- приглушенным шепотом спросили из окопа.
   -- Нет, Гитлер к тебе с пряниками пожаловал! -- выругался Серегин.
   Лена слушала эту перепалку и смотрела в темное небо. Звездочки подмигивали ей и было так спокойно, словно она возвратилась в безмятежное детство, в те дни, когда еще только собиралась ехать в Брест...
   Серегин скатился по насыпи в окоп, принял девушку.
   -- О, бабу притащили! -- хохотнул солдат, увидев трофей разведчиков. И не понял, чего на него все дружно рыкнули:
   -- Молкни!
   Каретников поднял девушку на руки. Немного и она уже лежала в блиндаже капитана, а тот все щурил глаз, пытаясь что-то уяснить из доклада Каретников.
   -- И где я тебе ноль шестого возьму?
   -- Не знаю. Но документы нужно отдать ему.
   Капитан ремень в руке взвесил:
   -- Эти?
   -- И эти!
   -- А бабу?
   -- В госпиталь ее надо.
   -- Немку?
   -- Да своя она, говорю же!
   -- Эсэсовка, -- кивнул Попов, тяжело глядя на лейтенанта: в своем ты уме? И на политрука покосился: Вась, ты что понял?
   -- Не немка! -- разозлился уже Елабуга. Перестал у порога топтаться - в пару шагов возле девушки оказался, шинель распахнул, следом китель и выказал раны.
   Аргумент был неожиданным и веским. Перепалка смолкла. Политрук фуражку на затылок сдвинул, лицом вытянулся. Капитал головой качнул и кулаком по столу грохнул, заорал:
   -- Что стоите?! Сестру зовите! Марина - связь! Ноль шестого вызывай, кто бы он там не был!!
   Мужчины помогли прибежавшей медсестре раздеть раненую и добавили себе впечатлений. То, что они увидели, выходило за все рамки и представления. Сестра же, молоденькая, из только прибывших, необстрелянных, суетилась и тряслась, не зная, как перевязывать, и все грозила в обморок упасть. В итоге ее в угол, как табурет задвинули и нашатырь под нос сунули, а сами обработкой ран занялись. Молча. Говорить ни о чем не хотелось. Слов не было даже из неприличных.
   Андрей все смотрел на девушку, на лицо с неестественно белой, прозрачной какой-то кожей, на раны на руках, на груди и на саму грудь. И понимал одно - а ведь она совсем молодая, наверное, возраста Марины, монотонно бубнящей в трубку "ноль шестой"...
   Только к полуночи выяснилось, что ноль шестой имеет отношение к штабу партизанского движения. Буквально через час пришла машина из штаба армии за документами и раненой.
   Девушку повезли в госпиталь, а лейтенант со своими бойцами еще долго топтались у штаба и молча курили.
   Этот, в общем-то, рядовой эпизод для войны потряс всех, хотя казалось бы чего только уже не видели, не узнали. Даже в глазах Сергеева разъедающая душу ненависть сменила задумчивость и тоска. Он искоса посматривал на товарищей и явно не понимал, что же это было, как такое вообще может быть.
   -- Вот ведь как, -- протянул Воробей. -- Это ж какие она муки приняла...
   -- Заткнись! -- в унисон оборвали его Утка, Елабуга и Каретников. И мужчина смолк, понимая, что ребята желают одного - забыть все что случилось.
   Но знал и другое - не получится у них.
   -- Эх, братцы, это что же немец творит, -- протянул Серегин.
   Лейтенант молча поправил лямку автомата на плече и решительно зашагал к своему блиндажу. За ним потянулись бойцы.
  
   Андрей честно пытался забыть, не думать - до того ли. Но израненная, прошедшая пытки девушка все стояла перед глазами. И ела совесть, что по-гадски они так с ней обошлись. И он не выдержал, решил в госпиталь к ней наведаться. Бойцы, узнав о том, тут же потянулись к лейтенанту, кидая ему в вещмешок, кто яблоко, кто пайковый сахарок. И молчали.
   Каретников затянул гостинцы в вещмешке, оглядев своих солдат и, понял, что ни один как он не смог забыть ту, что называла себя Пчелой.
   -- К вечеру буду, -- бросил и вышел, услышав гудок - знакомый водитель, что как раз в сторону госпиталя шел, знак подал - жду.
   К вечеру он действительно вернулся. Кинул мешок на стол и бросил:
   -- Разбирайте.
   -- Не понял, -- прищурившись от попавшего в глаз табачного дыма, спросил Шкипер.
   -- Нет ее. Перевели. Отправили поездом в другой госпиталь, -- отрезал лейтенант. -- Закрыли тему.
   -- Закрыли, -- вздохнул Утка.
   -- Жаль только не имени, ни фамилии...
   -- Закрыли тему! -- повторил громче разозлившийся Каретников. А что злился?
   Потом только понял - на себя, за то, что не узнал ни имени, ни фамилии, ни возраста, ни откуда она. И потому не сможет узнать - выжила ли.
  
   Глава 27
  
   Жарко, отчего же так жарко, что все стучит и стучит, -- пыталась понять Лена, выныривая из тумана. И видела людей, но воспринимала их фантомами, и все вглядывалась с лица, пытаясь узнать. И не узнавала.
  
   Пожилая майор военврач, устало потерла глаза: немного и они прибудут на станцию.
   -- Готовьте раненных к выгрузке, Анастасия Семеновна, -- сказала старшей медсестре.
   И села за истории болезней. Нужно успеть рассортировать умерших и живых, проверить, дописать, расписаться. Валя помогла, молодая сестра, разложила уже на стопки.
   -- Это умершие, Валентина Ивановна. Это тяжелые, -- на вторую стопку указала. Женщина села и пробежала взглядом по записи в первом листе. В графе "ФИО" значилось "Пчела".
   -- Это что?
   -- Это с седьмой. Женщина после пыток.
   Майор вздохнула и потерла лоб:
   -- Не женщина она, Валя, девочка совсем.
   И подписала сбоку на истории крупными буквами: Cito! Sypsis!
   -- Ее в первую очередь, Валюша, -- отдала исписанные листы. -- Может, успеют.
  
   -- Ян Артурович, раненых привезли, -- семенила за стремительно двигающимся по коридору высоким седовласым мужчиной в белом халате Ерохина Сима, санитарочка. -- Тяжелые, страсть.
   -- Операционную готовьте.
   -- Так готовы, бригады в сборе, первых уже приняли. А тяжелые вас ждут, чего вы скажете.
   -- Сима, я иду, -- напомнил, мешающейся под ногами пигалице. Толкнул дверь в приемник. Туда уже сносили раненых. Майор Павчук распределял кого в перевязочную, кого сразу на стол. Завидев Яна Артуровича бросил, махнув ему рукой:
   -- Там трое. Сложные.
   Мужчина подошел и увидел на трех каталках в ряд двух мужчин и девочку, молоденькую, молоденькую. Она горела. Повязка на голове была в цвет лица, а щеки не просто красные - алые.
   Доктор взял лист и прочел: Быстро! Сепсис!
   Передал историю Галине, молодому врачу, и отодвинул простынь с тела девочки, оглядел повязки, слушая женщину:
   -- Имя, фамилия, отчество неизвестно. Часть неизвестна, написано - разведка. Возраст восемнадцать - двадцать лет. Поверхностное осколочное ранение левой височной области, ожог третьей степени в области груди, живота, некроз, множественные резанные раны спины, некроз, .резанные, колотые раны спины, груди, рук...Ян Артурович? -- вытянулось лицо женщины. Это как вообще?
   -- В перевязочную. Срочно. Займитесь, Галина Сергеевна, я сейчас буду.
   И повернулся к мужчине, что метался на каталке, отогнул простынь, увидел распухшую ногу и понял, что придется ампутировать, вариантов нет.
   -- В операционную, -- бросил.
  
   Через десять минут он уже входил в операционную, где за перегородкой расположилась перевязочная. Девушку уже раздели, сняли бинты, а салфетки оставили. Сима руки к груди прижимала, таращась на кровавый эскиз звезд на груди и животе, проступающий сквозь марлю. Галя исподлобья смотрела на Яна.
   -- Не иначе, гестапо, -- бросила глухо. Банга был согласен, потому промолчал. Завязал маску и начал пинцетом снимать салфетки, а с ними кожа сошла, оголяя изъязвленные раны, глубокие, с оплавленными краями кожи.
   Худо.
   Девушка заметалась, захрипела, и доктор глянул на санитарку: придержи ее.
   -- Края иссечь. Перекись, стрептоцид не жалея, повязки не плотные, -- продиктовал Галине. -- Закончите, позовете.
   И перешел за стол с мужчиной, для ампутации. За тремя другими столами оперировали коллеги. Булыгин, ассистент хорошо справлялся, и Ян вернулся к больной. Осмотрел раны на руках - тоже скверно. Если удастся справиться с сепсисом, нужна будет операция для восстановления сухожилий. Рана на голове ерунда, по сравнению с другими, но не так уж поверхностна.
   -- Нужен рентген, -- бросил, заподозрив наличие осколка. -- С повязками - та же схема.
   И опять к столу, Булыгину помогать.
   Вернулся, девушку уже на живот положили.
   Ян глянул на изрытую грубыми, глубокими ранами спину и уставился на Галю: жива? В обморок не собирается упасть? Нет, но взгляд растерянный, жалеющий.
   Мужчина взял пинцет и скальпель: тут много работы и молодой, неопытной ее не доверишь.
   -- Дима, сам справишься? -- спросил у Булыгина.
   -- Да, Ян Артурович, заканчиваю.
   Ян приступил к иссечению, давая распоряжения Галине:
   -- Капельницы с литической смесью три раза в сутки. Глюкоза, витамины, три раза в сутки. У старшей сестры есть пенициллин.
   -- Но он плохо апробирован.
   -- У нас нет выхода, нужно рискнуть. Посмотри, -- кожа сходила сама, оголяя покрытые вкрапленьями гноя мышцы. -- Иди за пенициллином. Сейчас же заряжай капельницу. Прокапать за сегодня не меньше десяти флаконов.
   И все спокойно, обыденно.
   Галя не могла этого понять. Она не считала Бангу черствым или жестоким, наоборот, восхищалась его мягким, очень ласковым отношением к больным, восхищалась как специалистом очень высокого класса, но вот в такие минуты совсем его не понимала. Он словно не видел, что сотворили с девушкой фашисты - даже не моргнул, словно не понимал, что она и так в тяжелейшем состоянии - назначал плохо проверенный на деле препарат.
   Она попыталась вразумить полковника:
   -- Ян Артурович...
   Но тот тяжело посмотрел на нее, обрезая все возражения:
   -- Это приказ, лейтенант медицинской службы Радченко. Выполнять.
   Галя пошла к старшей сестре, и услышала за спиной наставления доктора санитарке.
   -- Сима, отвезешь пациентку в четырнадцатую палату.
   И подумалось: не такой он черствый.
   В четырнадцатой стояло всего три койки и лежали две женщины.
  
   Лена металась в бреду, чтобы она не вырвала иглы из вен, ей привязали руки бинтами к койке, но все равно приходилось дежурить.
   Ее жаркий шепот сводил с ума соседок.
   -- Дети... что вы делаете... остановитесь... уходите, уходите!... Не жгите.... Там же дети.... Дети там.... Дети.... Стреляй, стреляй, ну!... Уходи, Саша!...Коля... Дети... уводите детей.... Уводите... убьют...сожгут...Передать... лейтенант!.... Ноль шестому.... Ноль шестому!... Сожгут... бегите... быстрее, быстрее!
   Светлана села, уставилась на соседку, Машу Ромашину:
   -- Не могу больше. Такое чувство, что детей жгут.
   -- Бредит.
   В палату заглянул полковник, проверил капельницу, пульс:
   -- Лейтенант Ромашина, на перевязку, -- бросил и вышел. Следом Сима просеменила, села у горячечной на табурет.
   Маша, тяжело опираясь на костыль, двинулась в перевязочную, Света к Серафиме повернулась:
   -- Зовут хоть ее как? -- кивнула на новенькую.
   Девочка плечиками пожала.
   -- А лет?
   Тот же ответ. Женщина озадачилась:
   -- Это как, Сима?
   -- Так откуда ж я знаю, тетечка Света, -- шмыгнула носом малявка. -- В истории ни звания, ни названия. Знаю только что она разведчица и фрицы ее пытали, -- с предыханием, округлив глазенки, сообщила девочка.
   Света бы посмеялась над глупой, да новенькая плоха была и такое в бреду говорила, что невольно верилось словам санитарки.
  
   Лену колотило, выгибало. Она рвалась из пут и кричала, не осознавая, что хрипит и только. Она рвалась в бой, жала на гашетку автомата и видела, как падают фрицы. Она бежала по полю к Николаю и видела, как расцветает воронка, забирая его себе. И кричала от возмущения, кричала от отчаянья, видя, как горит амбар с людьми: стариками, детьми, женщинами. Стонала и пыталась остановить выстрел Игоря и все звала Надю.
   Ей было страшно одной и она плакала.
   Ей было горько бродить по сожженному полю и звать, звать хоть кого-то живого, и видеть воронки, обгоревшие лица, что пеплом вздымались в серое от дыма небо, а вместо облаков летели черные самолеты со свастикой на крыльях.
  
   -- Третьи сутки. Улучшения нет, -- сухо сообщила Галина Яну на осмотре.
   И не могло пока быть. Организм истощен, очаг инфекции огромен.
   Банга смотрел на заостренное лицо, впалые синяки глазниц под глазами девушки и делал вид, что слушает пульс.
   Потрескавшиеся от жара губы шептали слишком страшное для него и, врач все силился понять, кто она, этот ребенок, попавший под маховик войны. Как это случилось? Как всегда? Как попадают дети - полка? Но для этого она взрослая. Сколько ей вообще лет? Виски с сединой и на вид лет двадцать пять, а то и больше, но отчего-то он уверен - много меньше.
   К детям у Яна было особое отношение. Он не просто жалел их - душой болел.
   Пацанята со взрослыми взглядами вызывали у него отчаянную тоску и желание хоть что-то сделать, чтобы вернуть детям пору детства. Пусть на миг, на секунду увидеть естественную для мальчишки задорную, хитрющую улыбку, узнать о шалости, увидеть радость от кусочка сахара или оловянного солдатика и смотреть, как они играют, а не сидят как взрослые на лавке, курят и говорят с солдатами, повидавшими и до войны, наравне.
   Больно, когда калечат тело ребенка, вдвойне больнее что калечат и психику.
   И уж совсем невыносимо, когда калечат девочек. Ведь именно им суждено когда-то стать матерями, подарить свету ребенка. И именно у них психика еще более ранимая и восприимчивая.
   Впрочем, только ли в этом было дело?
   Ян встал:
   -- Продолжайте капать, -- бросил Галине и вышел. Женщина лишь головой качнула, уверенная, что положительного эффекта не будет, а вот ухудшение уже на лицо - от девушки тень осталась.
  
   Банга вышел на улицу, сел на скамейку зябко передернув плечами и молча подал мальчику, сыну полка, попавшему к ним в госпиталь, оловянного солдатика.
   -- Спасибо, -- заулыбался тот с восторгом.
   -- Рука как? -- кивнул на правую руку в гипсе.
   -- Да чего, товарищ полковник, ничтяк.
   -- Хорошо, -- потрепал его по вихрам. -- Беги в отделение, холодно здесь.
   -- Да я... -- замялся игрушку рассматривая.
   -- Покурить? Не выйдет. Как врач предупреждаю - будешь курить, так и останешься маленьким.
   Паренек поставил солдатика на скамейку и глянул на врача серьезно, по -взрослому:
   -- Это неважно, важно чтобы мы фашиста погнали.
   Яну ответить было нечего.
   Мальчик слез с лавки и забрав подарок мужчины, вразвалочку пошел в здание.
   Ян проводил его задумчивым взглядом и закурил.
   У него было трое сыновей. Старший, Юрий, был врачом и работал в одном из Уральских госпиталей, средний сын, Владислав, погиб еще в марте сорок второго, младший работал в Штабе при брате Банги - Артуре. Они были взрослыми, но их игрушки пригодились маленьким. Ян раздаривал их мальчикам и все надеялся, что это превратит детей в настоящих детей.
   Он сам не знал, отчего его грызет тоска по детям. Может, оттого что растил он сыновей один? Может, вина за гибель жены ела? И он пытался, уделяя максимум внимания сыновьям, как-то ее загладить?
   Он вообще очень любил детей и ненавидел политику, но был вовлечен в нее, добывал сведения в Прибалтике, а семья была как прикрытие. Но в один момент он понял, что рискует неоправданно, рискует ничего не ведающей Мартой, сыновьями. Понял, когда родилась дочь.
   Но было поздно - он ушел и вытащил детей, а Марта и девочка сгинули. Они заплатили за игры отца и мужа в политику. И цена была неоправданной. После он решительно отодвинулся от всех этих дел, наотрез отказавшись от деятельности шпиона. Он стал очень хорошим врачом, стал спасать жизни, хоть для своей совести компенсируя отобранные.
   Но Ян не был всесильным, и это огорчало больше всего.
   Девушка из четырнадцатой палаты тревожила. Улучшения не было, как бы он не хотел ее вытащить, она по-прежнему горела и таяла. Он понимал, что, скорее всего летальный исход неизбежен, и это его уже раздражало.
   Люди не должны умирать, а уж дети подавно. Неправильно когда гибнут невинные, ничего, по сути, не увидавшее, не узнавшие в жизни. С этим нужно что-то делать, с этим необходимо бороться.
   Но как?
   За свою практику Ян понял одно: мало твоего желания, мало опыта и знаний. Есть кто-то неведомый, кто отвечает за вопрос жизни и смерти, и его не переиграть.
  
   Прошли еще сутки и жар начал спадать.
   Мужчина слушал сердце девушки и почувствовал ее взгляд.
   Лена открыла тяжелые веки и смотрела на мужчину до странности знакомого и все же незнакомого. Довольно крупный, с сединой у висков, внимательный, цепкий взгляд. И в белом халате.
   В белом? Врач?
   -- Вы меня слышите?
   Мягкий баритон подкупал, будил желание понять, кому принадлежит. Что-то знакомое в интонации голоса, но что?
   Лена щурила глаза на мужчину. Вопросы доходили с опозданием.
   -- Если вы меня слышите, закройте глаза.
   -- Слышу, -- прошептала.
   -- Хорошо, -- улыбнулся тепло.
   Чего улыбается? -- поморщилась Лена.
   -- Как вас зовут?
   Меня? -- закрыла глаза.
   -- Лена...
   -- Как ваша фамилия?
   Что он пристал? Зачем? Кто он?
   А кто она?
   Фамилия? Какая у нее фамилия? Как у Коли...
   -- Санина... Вы кто? -- приоткрыла опять глаза. Голос тихий еле слышный, но Ян услышал.
   -- Полковник медицинской службы, Ян Артурович, ваш врач. Вы серьезно ранены. Вы помните что-нибудь?
   Девушка лежала и смотрела на него хмуро и недоверчиво.
   -- Ян... другой...-- прошептала, засыпая.
   Банга посмотрел на женщину, стоящую за его спиной.
   -- Продолжайте капать, Галина Сергеевна. Дозировка прежняя.
   -- Ян Артурович, что будем делать с осколками?
   -- Ничего. Извлекать их сейчас убийственно. Капайте, Галина Сергеевна. Дальше посмотрим.
  
   На следующий день Яну на стол легли документы на раненную: Санина Елена Владимировна, двадцать пятый год рождения, первого марта присвоено звание лейтенанта и Героя Советского Союза. А место службы - прочерк.
   -- Вы уверены? -- уставился на особиста, привезшего документы.
   -- Пчела?
   -- В графе было написано "Пчела", -- согласился.
   -- Значит она, -- отдал честь и вышел.
   Банга проводил его растерянным взглядом и задумчиво уставился на документы: Герой Советского Союза? Эта девочка?
   Галина Сергеевна в дверь заглянула:
   -- Извините, Ян Артурович, можно?
   -- Да, заходите. Что у вас?
   -- Ян Артурович, я о Саниной поговорить - что будем делать с осколками?
   -- Ничего.
   Женщина непонимающе уставилась на него:
   -- Их нужно удалять.
   Ян долго рассматривал женщину не понимая, как она не понимает элементарного. Неопытная? Допустим.
   -- Галина Сергеевна, у Саниной сепсис, тяжелейшее состояние, раневая поверхность составляет более тридцати процентов. Вы хотите ее убить на операционном столе?
   -- Наоборот, хочу, чтобы она выжила. Осколки - дополнительный очаг инфекции, плюс они находятся в опасной близости с жизненно важными органами.
   -- Согласен. Но сейчас извлекать их безумие. Я категорически против операции.
   -- Возможно наоборот.
   -- Галина Сергеевна, позвольте мне самому решать, что и когда возможно. Изучите рентген снимок внимательней. Осколки - последствие старого ранения. Они закрыты капсулой соединительной ткани и на данный момент представляют самую минимальную опасность для организма.
   Женщина помолчала и сухо спросила:
   -- Я свободна?
   -- Да, конечно.
   Женщина вышла, а Ян опять уставился на документы.
   Это какой подвиг какими силами совершила девушка, если ей самое высокую награду дали?
   Надо бы как-то торжественно вручить, -- подумал и убрал пока в стол наградной лист и звезду. А офицерские корочки в стопку других. Вряд ли они пригодятся. Девушка даже если выживет - инвалид. Будет комиссована однозначно.
  
   Глава 28
  
   Санин писал письмо. Писал уже неделю и никак не мог подобрать нужные слова.
   Валюша осталась одна, умерла мама - что на это сказать, какие слова подобрать?
   Холодно от смертей на душе у майора было, а что из него вытащишь? Боль потери? Так ее в слова не облечь. Сожаление, скорбь? Так они в глазах каждого, но выразить письмом их невозможно. Вот и вымучивал слова поддержки, а они скупыми выходили, не таким, как в уме, предложения рубленными, как приказы.
   Грызов, уже капитан, сидел напротив друга, подперев кулаком щеку и, посматривал на него, пытаясь понять, что это Коля мучается, чего такое царапает на листе бумаги и морщится? Докладную, что ли, в штаб сочиняет? А Санин смял третий лист, выкинул. Расстегнул ворот гимнастерки, закурил.
   -- Чего ты? -- спросил Федор.
   -- Не получается.
   -- Докладная?
   -- Письмо.
   -- Матери?
   -- Сестренке. Умерла, мама-то...
   Мужчины помолчали.
   -- Дааа, -- протянул Грызов: а что еще скажешь?
   Любые слова труха, потому что не выдумали еще слов, чтобы все что в душе точь- в -точь отображали.
   -- Пусто, Федор, вот здесь пусто, -- на грудь свою показал. -- Внутри, словно поле выжженное.
   Дверь в штаб хлопнула, Савельич на пороге появился:
   -- Ну и чего сидим? -- улыбнулся, усы пригладив. -- Я вам таких командиров надыбал, ух, братцы! Гвардейцы! Орденоносцы!
   -- И где? -- застегнул ворот Санин, вставая.
   -- Давайте двигайтесь, -- открыл дверь, приглашая контингент. Вошли трое, вытянулись.
   -- Товарищ майор!...
   Коля рукой махнул, поморщившись и на Семеновского глянул: гвардейцы, да? Двое явно только с курсов, молодые, хоть молоко с губ утирай, а третий...
   Коля уставился на него, глазам не веря, а тот вдруг щедро улыбнулся:
   -- "Товарищ лейтенант", -- протянул, хитро поглядывая.
   -- Вася?! Голушко!
   -- Ну, -- заулыбался еще шире. Миг и обнялись:
   -- Вот бродяга! Жив значит!
   -- Ну, а то!
   -- Знакомы, что ли? -- спросил Владимир Савельевич.
   -- Друг! -- заверил Коля и к столу Васю подтолкнул. -- С тобой особый разговор будет, за стол давай. Так, а тут у нас? -- оглядел молодых.
   -- Лейтенант Гаргадзе.
   -- Лейтенант Иванов.
   -- С курсов?
   -- Да.
   -- "Да", -- передразнил, губы поджав, затылок огладил: вот что с ними делать? -- Миша?! -- крикнул ординарца. И приказал, как только тот высунулся из дверей. -- Проводи лейтенантов на место дислокации их взводов.
   -- Понял, -- кивнул.
   Офицеры вышли, а Санин к столу двинулся. Вася смущенно улыбаясь, на незнакомых офицеров посматривал и осторожно из вещь мешка на стол провиант выкладывал. Тушенка впечатления не произвела, но появившийся шмат сала в тряпице, фляжка со спиртом, пирожки в газету завернутые - да.
   У Федора глаза большие сделались, с непониманием на друга уставился:
   -- Он зампотылу что ли?
   -- Это Вася, -- засмеялся Николай, обняв Голушко за плечи. -- В сорок первом по хозяйственности своей с голодухи нам всем помереть не дал.
   -- Ай, скажите тоже, товарищ майор, -- отмахнулся лейтенант, но было видно, что доволен, тем что помнят его, заслуги какие-то приписывают.
   -- Где ж ты был, чертяка?! -- легонько ткнул ему в плечо кулаком мужчина. Рад был, как брату родному. А впрочем, так наверное и было - породнил их тот июнь.
   -- Да, -- снял фуражку, лоб оттер. -- Где только не был.
   -- Ну, рассказывай.
   -- А чего?
   Федор кружки достал, Савельич посмотрел на пирожки и тяпнул один. Жевать принялся, на друзей поглядывать, а те в обнимку сидели, кружки со спиртом получив, в них глядели. Прошлое они вспоминали, молча погибших величая, дань памяти светлой им отдавая.
   -- За ребят? -- тихо спросил Василий.
   -- За ребят, -- серьезно посмотрел на него Николай.
   Выпили, помолчали, и Санин усмехнулся, тепло на мужчину поглядывая:
   -- Знал бы ты Василий, как я тебя рад видеть.
   -- А уж я-то? Мне вон товарищ майор предложил, говорит командир у нас героический, бригада отличная, сплошь герои. Будешь в медалях и орденах. А мне ж не награды нужны, -- к груди руки прижал, заверяя. -- Не пошел бы, я ж на Брянском, ребята там мои. А про вас-то услышал, думаю, а не тот ли это майор Санин, что лейтенантом в сорок первом был? Не тот ли это Николай Иванович, с которым мы в котле жару фрицам давали? Вот не ошибся.
   Коля улыбнулся, умиляясь. Федор сало нарезал, хлеб - подвинул на газете:
   -- Значит, вместе из окружения выходили? -- спросил Семеновский.
   -- Ага, -- начал жеваться Голушко.
   Санин на стол руки сложил, оглядел боевых друзей и хорошо вдруг так стало, что хоть песни пой. Важно это, когда их прошлого не только мертвые, но и живее приходят. Значит не все позади гарью смерти покрыто, не все в пепел и руины превращено.
   -- Может, еще кого видел? -- спросил у Васи.
   -- Кого? -- пожал плечами, задумчиво дожевывая хлеб с салом.
   -- "Тетю Клаву". Мы же с ним вышли. Может, тоже жив, воюет.
   -- Может, -- повел плечами Голушко.
   -- Что за "тетя Клава"? -- разлил по второй дозе Грызов. Политрук молча сидел, внимательно смотрел и слушал. Но не смущал и ладно.
   -- Фенечкин, рядовой. Худой, одни кости, -- улыбнулся Санин и стих, нахмурился. -- А имя не помню, представляешь?
   -- Ну, как же? Леня, Леонид, -- напомнил Василий.
   -- Точно! -- опять заулыбался мужчина.
   -- А чего "тетя Клава"? -- полюбопытствовал Семеновский.
   -- Так это вот, товарища майора подруга...
   -- Жена, -- тихо бросил Санин, не спуская взгляда с Савельича. Голушко смолк озадаченно: какая жена? Когда успели, если ее убило тогда? Но подумал, пожевал и, перечить не стал - непонятно, но не его ума дело.
   -- Жена, -- кивнул, зыркнув смущенно на мужчин. Второй кусок сала взял.
   К столу Миша подошел, прижимая сверток к животу. Высыпал на стол сахар вперемешку с сухарями:
   -- Вот, -- заулыбался. -- И чаек сейчас поспеет.
   -- Шустрый у тебя ординарец, майор, -- хитро улыбнулся Семеновский. -- Понятливый. Молодца.
   -- Садись, Миша с нами, -- пригласил его Коля.
   -- Да ну, -- замялся парень. Всего неделю как звание лейтенанта получил и все не понимал, что уже в каком-никаком, но чине. Мальчишка, что с него возьмешь. Но воюет по-взрослому, без соплей.
   -- Садись, -- за рукав потянул его Федор, заставляя рядом сесть. Спирта в кружку плеснул, подвинул.
   -- За солдат, за погибших друзей, -- сказал Санин. -- Мы вон с Василием, вместе в сорок первом из окружения выбирались. Ребята с нами из разных частей. Не все вышли.
   Голушко кивнул. Миша понял, с серьезным видом выпил предложенное и, ладонью занюхал. Улыбнулся смущенно.
   -- Ешь, -- улыбнулся и Санин. Хорошо ему было, растаяла наледь внутри. Все бы друзья боевые здесь с ним сидели - как бы здорово -то было. Вообще бы на седьмом небе от счастья был.
   -- Закончится война, пойдешь ты, Михаил, учиться.
   -- Пойду, -- закивал, пирожок свистнув.
   -- Учителем будешь.
   -- Чего это? -- чуть не подавился парень. -- Я строителем буду.
   -- А я на трактор сяду.
   -- А я на завод вернусь.
   -- А ты, Николай Иванович? -- спросил Семеновский. Мужчина подумал, и выходило, что иной профессии у него нет и быть не может:
   -- Военный я. Для меня Родину защищать не только долг или дело чести, дело жизни получается. Не уволят, в армии останусь.
   -- Правильно, -- закивал политрук. -- Военный опыт нужно будет передавать, чтобы гидра эта фашистская еще где щупальца не выпустила.
   -- Чтобы сорок первого больше не было, -- согласился Голушко.
  
   Лена смотрела на доктора и не могла понять: призрак перед ней или настоящий человек?
   Сердце учащенно билось от шалой мысли, и тревожило Яна. Тахикардия дурной признак.
   -- Как самочувствие?
   Девушка молчала, только смотрела во все глаза и буквально задыхалась от чувств.
   Папа? Отец!...
   -- Что-то беспокоит?
   -- Ты, -- выдохнула. А больше не могла, слезы и радость душили. Отец! Она не могла ошибиться, он, точно он!
   Банга бровь выгнул: странное заявление. Впрочем, девушка контужена, о чем тут думать?
   -- Отец, -- смогла, наконец, справиться с собой Лена, выдохнула главное, заулыбалась. "Как же долго я к тебе шла".
   Ян не понимал, хмурился, чувствуя растерянность. "Отец", "батя", его иногда называли раненные, но не с такой интонацией, кивая на возраст и опыт, выказывая уважение. А девушка "тыкала" да еще явно заявляла право на родство.
   -- Ты ведь Банга Ян Артурович?
   -- Да, -- согласился неуверенно.
   -- Отец, -- почти засмеялась девушка. А как смотрела? Во все глаза, словно обнимала, и они светились от искренней радости.
   Но чему радовалась? Какой отец?
   Он глянул в температурный лист: тридцать восемь и две - не такая высокая, чтобы раненная бредила. По общему состоянию идет явный прогресс в сторону улучшения. Но теперь другая проблема появилась - последствие контузии.
   Лена наглядеться на него не могла и все улыбалась, улыбалась.
   Странная ситуация, -- смотрел на нее Банга, и понимал лучше уйти. Девушка придет в себя, блажь или галлюцинация закончатся... Только не похоже на галлюцинацию, не в том она состоянии. Или бредит все еще?
   -- Как ваша фамилия? -- решил проверить.
   -- Санина. Елена Владимировна, двадцать пятый...Я ведь в сорок первом к тебе в Брест ехала...
   Если б он знал, что там было.
   Нет, не нужно ему ничего знать, да и неважно это. Главное, они встретились. Это так здорово, так замечательно! Она не одна, у нее отец есть! Он жив!
   -- Папа.
   -- Я не работал в Бресте в сорок первом. Я работал там в сороковом, -- сказал спокойно.
   Лена потеряла улыбку. Что-то было не так и она с трудом соображала, что же?
   Его лицо, глаза! Он был спокоен и отстранен, ни грамма удивления, радости даже проблеском. Отец? Ну, и отец, и что?
   Девушка дрогнула, не зная, что сказать, взгляд затравленным стал, а думать, не то что спросить, страшно.
   Ян встал, двинулся на выход и, Лена озвучила мысль, которой боялась:
   -- Я тебе не нужна?
   Мужчина глянул на нее через плечо недоуменно и бросил:
   -- Отдыхайте.
   Вышел, а ей как пощечину дали. Лежала и смотрела на закрывшуюся дверь в палату, не понимая, как такое может быть? Она же к нему ехала, она же... Не нужна? "Не работал"? А к кому тогда ее Игорь послал? Кому она верила? Да ее просто тупо кинули на встречу с Артуром Банга, а не с отцом. И не нужна она не кому ни отцу, ни дяде, и брату выходило - не нужна была.
   Отец?...
   Лена закрутилась на постели, рванула путы из бинтов, не в силах лежать. Ей хотелось уйти, сбежать, скрыться. Глупая девчонка! Кому она верила, кого любила? Игоря... а он расстреливал людей. Да, добыл документы, но руки у него в крови и нет ему оправдания, не может она его найти! И потому Скрябиной никогда больше не будет, никогда!
   Банга?
   Может отец чего-то не понимает? Может, не верит ей?
   "А если ты ему не нужна"? - как наяву услышала голос Нади. Ведь не поверила тогда, а сейчас вдруг четко поняла - обманули ее, пошло, жестоко, и даже не понимают того. Если б она не ехала тогда в Брест и Надя Вильман не поехала бы, и возможно была бы жива! И Николай и все...
   Она хрипела в крике и все рвалась. Соседки, перепугавшись, закричали врача и сестру.
   Но Лена не заметила, как вернулся Ян, прижал ее за плечи к постели, бросив девушке в белом халате:
   -- Морфин!
   Она рвалась туда, в сорок первый, в девятнадцатое, чтобы плюнуть в лицо Игоря и сказать Наде, что она права. Но как же горько, больно и обидно осознавать, что ты пешка в чужой игре! Как же можно играть людьми?! Как она могла гордиться Игорем?! Разведка?! На благо Родины? А ничего, что он убил тех, кому и служил?!
   Грязь!! Какая же грязь!!
   -- Тише. Санина, успокойтесь.
   Голос, как шелест.
   Лена уставилась в лицо Яна, и от этого взгляда его как током дернуло - пустой он, жуткий в своей пустоте.
   -- Отец...
   Он ее отец. А что она знает о нем, что он знает о ней? Кто он, что?
   Плевать ему на родную дочь, подумаешь, явилась не запылилась!
   -- Ты видел как горят составы? -- процедила ему в лицо, красная от жара и пота, дрожащая от ненависти и непонимания того, что творится с людьми. Люди семьи теряют! Семьи!! А они нашлись... А ему плевать!
   И рванула к нему, приподнялась:
   -- Три-четыре утра! Все спят, самый сон! А на вагоны со спящими людьми летят снаряды. Вагоны вздымаются, горят. Дети, женщины в панике! Они не понимают, что происходит. Они слышат грохот, видят как влетают стекла из окон от взрывов. Они бегут, они пытаются выбраться из горящего состава... А сверху мессеры. Очередь и нет у бабушки внучки! Нет у матери ребенка! Нет у ребенка ни отца, ни матери!!
   Ян стоял и смотрел не в силах пошевелиться, прервать ее. Он видел искаженное от ярости и боли лицо и понимал, что девушка пережила такое, что и взрослый бы с ума сошел. И не она сейчас кричала, выплевывая слова ему в лицо, словно обвиняла - боль ее кричала, горе, потери, ужасы, что довелось ей видеть.
   В палате тихо было, все застыли, слушая контуженную.
   -- Никого нет!! -- рухнула на подушку, задыхаясь. -- А деревни ты видел? Представь тридцать дворов. Обычные избы, обычные колхозники в них. В одном доме мать ребенка больного молоком поит, в другом в люльке качает. В третьем муж и жена обнимаются. В четвертом бабушка с внучком букварь учат... А тут приходят фашисты и начинают выгонять всех из домов. Прикладами бить, загоняя в амбар. Вот в чем были в том и гонят на улицу, в холод! В амбар!... Всех... И бабушку с внучком, и пару, и больного ребенка с матерью, и мать с младенцем. Всееех!!... Потом спокойно, деловито обкладывают амбар с кричащими от ужаса, ничего не понимающими людьми соломой... И поджигают...И люди горят!! ... Пепел, как снег летит...
   Смолкла, побелев. Вдруг подумалось: зачем она это ему говорит?
   Что он может понять?
   И не вернуть, хоть закричись, ни себя, ту наивную дурочку, ни сожженных заживо, убитых, умерших от пыток, голода. Как не вернуть погибших матерей детям, детям матерей, женам мужей, мужьям жен. Ничего не изменить в прошлом, никого не спасти и не вытащить.
   Только он тут причем?
   Тихо стало. Ян сказать не знал что.
   Марина, закрыв ладонями лицо, ткнулась в подушку. Светлана во все глаза с ужасом смотрела на соседку и все шею терла - душило ее от услышанного. У Марины, медсестры вовсе шприц на пол упал, разбился. Звон и заставил Яна очнуться.
   -- Зачем... вы это рассказали? -- спросил дрогнувшим голосом.
   Спокойным. Абсолютно спокойным!
   -- Не знаю, -- уставилась на него с тоской. Горько было до одури, хоть в петлю лезь. -- Думала вы поймете, как это - терять...
   Банга моргнул, постоял и, развернувшись, вышел.
   А Лена долго смотрела в закрытую дверь, как прилипла взглядом. И все понять не могла, смириться с тем, что родной человек от родного отказывается, что в эту злую годину, в это жестокое до невозможности время, люди так и не могут понять, что главное, что второстепенное - не может человек жить только ненавистью и в ненависти - в ней он может только сгореть или превратиться в зверя. А чтобы остаться человеком, нужно научиться любить и верить.
  
   Ян сидел в своем кабинете, не зажигая свет. Он смотрел в темноту и думал: а если бы его дочь была жива, если бы ей довелось пережить то, что пережила эта девушка?
   Но даже мысль об этом приводила с ужас, заставляла застывать в ступоре и ежится.
   И подумалось, что даже хорошо, что его дочь умерла маленькой и тем спаслась от кошмара действительности.
  
   Лена была еще слишком слаба, чтобы много думать о произошедшем. Даже мысли утомляли ее и клонили в сон.
   Но только обход или перевязка, она просыпалась и все ждала улыбки от отца, самой обычной, самой мимолетной, взгляда пусть вскользь, но теплого, родного. А его не было. Спокойная невозмутимость царила в глазах, жила на лице. Ровный голос, размеренная интонация. И отчужденность.
   -- На поправку пошла, это же здорово! -- щебетала Сима, отвозя ее в перевязочную. Лена не слушала ее, она искала взглядом отца. Но он появлялся лишь, когда Галина снимала бинты. Мазнет взглядом по лицу девушки и начинает обрабатывать, а та молчит и смотрит на доктора.
   -- Больно? -- спросил он.
   -- Больно, -- и хоть бы моргнула, застонала. Яну не по себе стало, почувствовал, что спросил об одном, а ответ, словно на другой вопрос получил, намек непрозрачный.
   Галя внимательно поглядывала за девушкой, готовая, если что нашатырь поднести. Представляла насколько той больно, и поражалась, что та даже не морщится.
   Та морщилась и вопила, но мысленно, и боль физическая ничто была по сравнению с моральной.
   Женщина заметила немигающий взгляд девушки на Бангу.
   -- Что-то не так? -- склонилась.
   -- Это мой отец.
   Лейтенант непонимающе уставилась на полковника. Тот хмуро глянул на нее, на пациентку и бросил:
   -- У меня нет дочери.
   Так просто и... будто под дых ударил.
   У Лены челюсти свело и глаза защипало. На что же она надеялась, дура?!
   -- Нравится тебе или нет, но дочь у тебя есть.
   -- Вы хотите, чтобы я вас удочерил, лейтенант? -- занимаясь обработкой ран, спросил мужчина.
   Вопрос прозвучал насмешливо и отталкивающе. Хлестко, как пощечина.
   И можно поставить крест на иллюзиях, но так еще хочется верить в лучшее, ведь худшего выше головы, его так много, только выгляни из перевязочной - душу криком рвет.
   -- Ты мне не веришь или я тебе не нужна?
   Галина силилась что-то понять, сравнивала Бангу и девушку, переводила растерянный взгляд с одного на другую. У девушки в глазах тоска и мольба, напополам с отчаяньем, у него холод равнодушия, пелена, скрывающая что угодно, но четко - не подступись.
   Он закончил обработку, кинул инструменты в таз, и только тогда посмотрел на Лену, ответил:
   -- Во-первых, у меня нет дочери. Это факт, к которому эмоции из серии "верю - не верю" не имеют никакого отношения. Во-вторых, я слишком стар и занят работой, чтобы кого-то усыновлять или удочерять. В-третьих, вы, по-моему, достаточно взрослая и в руководстве старших не нуждаетесь. А вот в наставлениях - точно. Это в -четвертых. В -пятых: я выше вас по званию и старше по годам, надеюсь на этой меркантильной почве я заслужил элементарное уважение хотя бы в обращении. Мы с вами, лейтенант Санина, на брудершафт не пили, детей не крестили, поэтому я бы хотел, чтобы вы перестали мне "тыкать".
   Сказал, как таблицу Брадиса зачитал, и вышел.
   Лена не сдержалась и вдруг дико закричала, выгнулась.
   Галя испуганно зашептала ей слова успокоения, прижала к каталке, но ту било от отчаянья. Мечты, надежды - все в прах, последнее что было - уходило, заявив, что она никто и звать ее никак. Вынести это было невозможно.
   Ян услышав крик, вернулся:
   -- В чем дело?
   -- Ей плохо!
   -- Санина? В чем дело? -- наклонился над ней и шлепнул по щеке, прекращая истерику. Лена смолкла и во все глаза уставилась на него. Покрасневшее от крика лицо стало бледнеть на глазах.
   -- Вы умеете держать себя в руках, лейтенант? А вести себя не как дикарка? Будьте так любезны, уважать окружающих, -- отчеканил и вышел.
   Лена закрыла глаза рукой: невыносимо!...
   -- Выпейте, -- поднесла ей успокоительное женщина, заставила выпить. -- У вас контузия, -- заверила.
   И эта туда же? -- глянула на нее Лена.
   -- У меня галлюцинации?
   -- Не похоже.
   -- Я ненормальна?
   -- Мы все немного ненормальны и значительно контужены. Время такое, -- мягко сказала Галина.
   -- Значит, я спутала родного отца с чужим дядей и веду себя отвратительно.
   -- Я бы сказала - странно.
   Лена закрыла глаза от слабости не в силах даже думать о произошедшем.
   -- Он мой отец, я точно это знаю, -- прошептала уверенно.
   Сима и Галя отвезли ее в палату и, вроде забудь, но из головы женщины не выходила навязчивая идея девушки. Она решилась поговорить с военврачем. Постучала в кабинет и, получив разрешение, прошла, села напротив Яна.
   -- Вы что-то хотели, Галина Сергеевна?
   -- Да... Я...понимаю, что это не мое дело, но меня беспокоит...
   -- Пациентка из четырнадцатой и ее психическое состояние, -- закончил за нее мужчина и женщину настолько покоробил его тон и слова, что невольно передернуло.
   -- Знаете, Ян Артурович, если говорить об адекватности пациентки, то ее состояние как раз понятно, а вот ваше, абсолютно нет! -- отчеканила и покраснела от собственной смелости.
   -- Поясните?
   -- Ваша жестокость...
   -- Может быть разумность?
   -- Нет, черствость!
   -- То есть, вы хотите, что бы я шел наповоду всех фантазий всех контуженных? В седьмой палате у нас, если вы помните, Галина Сергеевна, лежит обожженный танкист, майор Панов. Вот уже неделю он просит зарядить снаряд. Может быть так и сделать?
   Женщина смутилась, подумала и осторожно заметила:
   -- У Саниной явно и естественным образом повреждена психика.
   -- Простите, Галина Сергеевна, но войну естественной причиной зашкаливающему количеству калек я признать не могу, -- сказал доктор. -- Так же как пойти в бой, со всеми кто в него рвется в нашем госпитале, и усыновить, удочерить каждого, кто видит во мне отца, тоже. Скорей всего девушка потеряла отца, это стало для нее потрясением, что естественно. Потеря близкого всегда губительно отзывается на нервной системе и на психике. Скорей всего она не признает факт гибели отца и усилено твердит, что он жив, выбрав на эту роль меня. Отчего меня? А вот тут мы можем продолжить гадание, могу предложить с сотню достойных версий. Но что они меняют? А если бы у нее погибла мать и вы подошли по возрасту или внешним данным с погибшей, и девушка заявила, что вы ее мама, вы бы приняли это как данность и припомнили бы вдруг, что да, есть у вас дочь. И это она!...
   -- Чушь!
   -- Именно, -- бросил сухо. -- Идите, Галина Сергеевна.
   -- Но ведь можно как-то мягче?
   -- Я и так с пациенткой более чем мягок, учитывая ее поведение.
   Женщина помялась и вышла.
   Ян же вернулся к рутине - заполнять формуляры на поступивших больных, готовить к выписке.
  
   Глава 29
  
   Март уходил, сдаваясь апрелю.
   Лена шла на поправку, но стала замкнутой. Взгляд жесткий, непримиримый отталкивал досужих болтунов. И доктора. С ним у нее как коса на камень с того дня нашла.
   Обида девушку глодала, и никак Лена с ней справиться не могла. Как видела Бангу, так колотить начинало. А тот мерил ее чуть не презрительным взглядом и хоть бы раз улыбнулся, пусть не как дочери - как человеку.
   Она уже не ждала от него признания, поняла - не будет его. Но справиться с собой не могла, ведь он единственный близкий, все, что у нее осталось. И все следила за ним взглядом и понимала, загрызут они друг друга от безысходности, в угаре обид и непонимания. Уходить надо на фронт, пусть и не выздоровела еще. Там все ясно и понятно - здесь свои, там враги, бери оружие и бей. А в госпитале она терялась. И плавили ее сантименты, чувства, то не выплаканное и не высказанное, что не каждому и откроешь. А отцу не нужно. Вообще она ему не нужна. Нет ее, хоть и есть.
   Он почти перестал к ней заходить, зато через Симу передал коробочку со звездой и наградной документ, как посылку отправил. Это было что пощечина - такую награду, как записку передать!
   Видимо даже уважения она не заслужила.
   Лена заставляла себя вставать, ходить, есть, послушно принимала процедуры, перевязки. Она настроилась на одно, что понятно и важно - на войну с фашистами, на отъезд на фронт. Войска громили немцев и все бурно радовались вокруг, уверенные, что очень скоро, ни сегодня-завтра наступит конец войне.
   В апреле раны почти затянулись и, чувствовала Лена себя не то что отлично, но для фронта очень даже хорошо. Во всяком случае, достаточно окрепшей, чтобы держать в руках оружие и бить гадов, гнать их с родной земли. И быстрей бы - и она у дела и доктору печали нет. Все на свои места встанет. Ну, был отец, есть, но далеко и вроде бы неправда, вроде и не встречались.
   Так и ей и ему лучше будет.
   В середине апреля, она зашла к нему в кабинет без стука. Села за стол напротив и хмуро уставилась.
   Ян вздохнул: ему было тяжело с Саниной. Что-то ело и ело его изнутри только от мысли, что она есть. И все время ждал, что она еще выкинет, чем душу разбередит.
   -- Я вас слушаю, -- сказал сухо, решив не отвечать грубостью на ее наглость.
   -- Я здорова. Пора на фронт, -- не менее сухо заявила она.
   Ян оторвал взгляд от бумаг нас столе и удивленно уставился на девушку: она явно не в себе.
   -- Об этом не может быть речи, -- отрезал.
   -- Вы не имеете права держать здорового человека на госпитальной койке.
   Мужчина хмуро уставился на нее: что еще скажешь?
   Лена опустила голову - неуютно ей было под его не то что винящим, но давящим взглядом. Он словно изучал ее и все понять не мог, к какому виду эта бактерия относится.
   А она дочь ему! Не бактерия...
   -- Мне пора на фронт, -- сказала твердо, но в глаза не смотрела, край стола изучала.
   Больно было - вот он, отец, рядом. Родной!... А все равно чужой. Чужие они и это не понять, ни принять, как не старайся. И все ждала, что что-то изменится, он хоть скажет, просто, спокойно "дочь". Пусть, как чужой, но скажет!
   Наивная надежда. От нее тоже нужно убежать. На фронте не до глупостей будет, переживать некогда.
   -- Вам пора на процедуры.
   Лена зубы сжала от его звука голоса - всегда ровный и спокойный. Бангу вообще что-нибудь когда-нибудь волнует, тревожит, третирует? Он бывает в ярости? Умеет кричать, переживать?
   -- Ты всегда такой замороженный? -- посмотрела ему в глаза.
   -- Вы слышали о субординации, лейтенант?
   -- А ты о родстве?
   И как с ней разговаривать?
   Ян откинулся на спинку стула, внимательно изучая девушку.
   Почему он не может послать ее к чертям, как других, которые вот так же заваливают бывает в его кабинет и что-то требуют, тыкают? Почему когда он смотрит на нее, у него с сердцем черти что творится и на душе словно ураган: боль, страх - сумятица.
   И почему сейчас, когда она пришла в себя, поправиляется, округлилась, стала слишком сильно напоминать ему Марту?
   Невыносимо!
   Ян хлопнул по столу ладонью: ладно, хватит.
   -- Расставим точки: что тебе нужно?
   -- Чтобы отправил меня на фронт.
   -- Это невозможно. Во-первых, раны еще плохо затянулись, во-вторых, ты заработала инвалидность и тебе светит только тыл. Война для тебя закончилась.
   У Лены мурашки по спине пробежались, лицо каменным стало, а взгляд на мужчину и в нем такая ненависть, что Яну душно стало, неуютно.
   Дернул ворот кителя, прочистил горло:
   -- Ты инвалид.
   Вот даже как? -- у девушки зубы чуть от злости не раскрошились, так их стиснула.
   -- Это ты инвалид, -- процедила.
   Ну, все, проявил лояльность - получи.
   Ян начал злиться.
   -- Вы знаете, что бывает за оскорбление вышестоящих офицеров?
   -- Штрафбат, -- выплюнула. И Банга понял ее замысел - хоть так, но на фронт.
   И что ответишь?
   -- А ты, полковник, знаешь, что бывает с теми, кто превышает свои полномочия в корыстных целях?
   -- Это ты к чему?
   -- К тому, что ты решил обеспечить своей дочери путевку в тыл.
   -- Ты мне не дочь, -- отрезал, белея от ярости. Соплячка! Шантажировать решила!
   Лена прищурилась неприязненно, даже чуть презрительно, в упор глядя на доктора:
   -- Это ты так думаешь. А если я докажу, что ты мой отец. Другим докажу, тебе-то это не нужно. Подумаешь, мало ли девчонок бегает?
   -- Не сметь! -- не сдержался мужчина.
   Лена во все глаза уставилась на него: ого, а отец, оказывается, может выходить из себя, злиться, как любой нормальный человек.
   -- Слушай, ты, маленькая дрянь... -- прошипел и смолк, наткнувшись на взгляд темно-синих глаз. Увидел шрамы над бровью, на скуле, от виска к брови, опустил взгляд, наткнулся на похожий на светло-лиловую кляксу шрам на руке и дернул ворот кителя.
   С кем он ругается? Кого в чем винит? Покалеченную войной девчонку? Прошедшую грязь, кровь, смерть, пытки? Ту, что вернулась с того света, но уже никогда не вернет отобранное у нее детство и юность, не вернется в нормальную жизнь? Ругает за то, что она рвется на смерть, потому что не может жить?
   -- Ты поедешь в тыл, -- отчеканил тихо.
   -- Я поеду на фронт, и ты мне в этом поможешь, -- тем же тоном заявила Лена, продолжая давить на него взглядом. Впрочем, она его просто запоминала, пытаясь понять, похожи они внешностью или нет, есть ли общее? Может правда, не отец он ей?
   А Яну казалось, что она давит его как жука ботинком на асфальте.
   -- Я сказал, лейтенант. Вы свободны.
   -- Ты подпишешь все документы.
   -- Нет.
   -- Да. У тебя нет выхода... отец, -- встала и пошла прочь. Ян не остановил. Ее последние слова произнесенные тихо и тем въедливо, обыденно, но как-то по -особому уверенно, еще долго звучали у него в голове.
  
   Лена выпросила форму, договорилась с водителем и двинулась на станцию. Через час она была в Москве и шла по знакомым, но будто вовсе не знакомым улицам. Сердце колотилось где-то у горла от волнения, но она шагала и шагала. С трепетом поднялась на знакомый этаж и застыла у дверей своей квартиры.
   Ей показалось, что сейчас она откроется и запахнет пирожками с яблоками и морковкой, Надя с улыбкой впустит Лену прибежавшую с уроков внутрь. Та пробежит на кухню, и, хватая горячую выпечку, будет тараторить, рассказывая новости...
   Санина сжалась от острой боли, зажмурилась, сцепив зубы: прочь! Все прочь!
   Но как же страшно вернуться туда, где все так хорошо было, но уже нет и не будет!
   Лена толкнула дверь, нервно поведя плечами от озноба. Она была как всегда открыта. У Нади не было привычки запирать дверь, как у любого на площадки. Вон слева - квартира Скворцовых. У них вредный, вредный мальчишка был, вечно за Леной гонялся, зимой как-то снегом накормил, за шиворот напихал, а она потом две недели с ангиной провалялась...
   А справа Сидоровы. Бабушка у них, баба Глаша, дородная смешливая женщина, вечно во все нос сующая. Или соседи сверху... Снизу... Все как одна семья жили - какой запираться? Соня с третьего этажа коленку разобьет, тут же все знают, она соседка йод принесет, другая хоть покудахчет, но рядом постоят, советы будет давать...
   А снизу тетя Клава, встретит и заговорит, так что не знаешь, как отвязаться...
   Леню Фенечкина она как раз ее именем назвала...
   К чему она это вспоминает? Тихо сейчас, словно весь дом, не то что подъезд, вымер.
   Прошла в квартиру, не узнавая свой дом - фактически ничего не осталось из вещей: стены, шкаф в прихожей и спальне и диван. И пыль, пыль...
   Лена осела у голой стены, напротив портрета стоящего почему-то на полу: Надя, Игорь и она, обнимаются и смеются в объектив. Когда это было? Ей, кажется, двенадцать лет исполнилось. Да, точно, пять лет, всего пять лет назад...
   Плохо стало. Лена ворот рванула и доползла до окна, распахнула его, вдыхая свежий, прохладный воздух весны.
   Нет ничего уже, не вернуть. Только одно ей осталось - на фронт, мстить за всех, гнать фашистов с родной земли. И может быть тогда прошлое, то безмятежное и прекрасное, наполненное казалось бы серьезными тревогами и волнениями, вновь вернется. Не к ней - к детям. И пусть не к ее, это не важно. Важно, что дети будут в принципе, важно, что они не будут гибнуть от пуль, взрывов, огня, изуверства фашизма. Важно, что у них будут родители. И у родителей будут дети. Важно, что будет жизнь, что никогда малыши не узнают ужаса войны, и будут слышать вместо "милый мой Августин" и взрывов, "хальт", очередей, визга пуль и летящей с неба бомбы, криков ужаса и отчаянья - ласковые слова матери, песни родной страны и смех, веселый беззаботный смех...
   Лена подошла к шкафу и начала искать сумку, про которую еще в сорок первом говорил ее дядя.
   Нашла ее на антресолях в пыли, меж крыльями от своего старого велосипеда и альбомом с фотографиями. Кто его сюда засунул?...
   Лена стерла пыль с бархата обложки, но открыть не решилась. Ей было душно в доме, тошно вспоминать, то, что так быстро и безвозвратно кануло. И понимать, что больше никогда не вернется, потому что не вернуть тех, кто был рядом, не поставить рядом убитых. Им только память, только она...
   Она ринулась из квартиры, шатаясь и еле сдерживая рыдания. Они рвались из груди, но глаза забыли, как это - плакать. И она как вор бежала от родных, до боли знакомых мест, прочь. И понимала что трусит, что не может перебороть свою слабость - остаться, зайти к Вильман, в школу, к любимым учителям, к соседям, той же тете Глаше. Она бояится! Боится узнать, что кто-то из них погиб, умер! Это было бы слишком. А если нет, их разговоры, их расспросы и воспоминания, воспоминания, которые и так колом в душе, болью, по сравнению с которой пытки гестапо ерунда, превратят ее в кисель.
   Она бежала от страха и боли, от прошлого, которое раздавили, как раздавили целове поколение, вырезав два года из их жизни, на деле состарили оставшихся в живых не меньше чем на двадцать лет. И нет у них юности и, не было. Сгорела в огне войны, вместе с надеждами, вместе с той легкостью, что дана молодым.
   Она влетела в электричку метро и прижалась лбом к холодному стеклу дверей, беззвучно плача, и все сжимала сумку, прижимала к груди альбом. Все что ей осталось в память о дорогих людях и бесценных минутах с ними.
   Почему раньше она не понимала, как хрупок мир, в котором они живут?
   Почему не задумывалась над ценностью каждой прожитой минуты, ценностью каждого взгляда, улыбки, слова родных, любимых и знакомых?
   Вина напополам с бедой рвали ей сердце и, Лену мотало из стороны в сторону вместе с поездом.
   Вернуться бы на нем в прошлое, на миг вернуться, чтобы сказать Наде лишний раз: "люблю". Чтобы поцеловать ее, чтобы улыбнуться проказам Вильман, чтобы увидеть их живыми еще раз!...
  
   Вернувшись в госпиталь, она двое суток не могла ни с кем разговаривать, никого видеть. И есть не могла, и спать. Даже думать - не могла. Лежала, свернувшись на постели и, смотрела в одну точку, ничего не чувствуя, кроме оглушающего, одуряющего опустошения. Душа плакала и плакала, глухо, тихо, как выкинутый в ночь и дождь из теплого дома котенок...
  
   Николай дописывал письмо. Дотянул до последнего, месяц, вымучивая из себя строчки, откладывая. Впрочем, не до того было - фашистов гнали, ликовали, пьяные от реальных побед. Но через шесть часов наступление и он должен успеть, оправить Валюше послание.
   "Скоро буду дома. Береги себя", -- подписал и уставился исподлобья на появившегося политрука. Цвел тот, как розовый куст по весне:
   -- Что?
   -- ЧП у нас, -- хохотнул, на лавку приземлившись. Закурил, а улыбка с лица не сходит.
   -- Не понял, -- подобрался Санин. -- Что стряслось, Владимир Савельевич?
   -- Так... подрались наши павлины, понимаешь, за призовой взмах ресниц одной нашей местной королевны, -- хмыкнул. -- Пацанята. Та их развела, как цыплят, а они сцепились.
   -- Это кто с кем? Кто там у нас с ресницами?
   -- Да Осипова Синицина с новеньким столкнула, Гаргадзе. Горячий парень, ревности не сдержал и вломил нашему Кириллу по самое не хочу.
   Санин нахмурился, изучая сияющее лицо политрука:
   -- А чему вы радуетесь, Владимир Савельевич? -- спросил с прищуром.
   -- Жизнь, -- развел тот руками. -- Налаживается! Война к концу подходит! Страсти кипят не военные - что ни наесть, самые обычные, человеческие!
   -- Хреновая дисциплина!
   -- Да ладно, -- отмахнулся и головой качнул, ухмыляясь. -- Это тебе майор шпилька.
   -- Миша!! -- гаркнул ординарца Санин. Того с лавки скинуло, шинель в одну сторону, ноги в другую. Заметался спросонья, очнулся, вытянулся перед Николаем:
   -- Лейтенантов Синицина и Гаргадзе ко мне. Быстро!
   -- Сщаз!
   -- Какой "щаз"?! Так точно!
   -- Точно, точно, товарищ майор, -- и вылетел, чуть лбом косяк блиндажа не снеся.
   -- Распоясались, мать твою! -- проворчал в сердцах Санин. Так и знал, устроит Осипова что-нибудь, чуял, по взглядам да откровенным заигрываниям судил. Ему на нервы давила, так и не сообразив, что плевать ему, с кем она закрутит.
   Немного, в блиндаж лейтенанты ввалились, друг друга отпихивая как бойцовские петухи. Вытянулись перед майором. Следом капитан протиснулся, плащ-палатку, что вместо двери навешана была отогнул, поглядывая на командира за спинами своих "орлов".
   Ну, понятно, своих Грызов всегда прикрыть готов.
   Николай смотрел на расписные морды мужчин и желваками на лице играл: петухи, точно. Идиоты, малолетние! У одного "фонарь" под левым глазом навешан, у второго под правым. Красота!
   -- Боевые командиры? Я вас спрашиваю, какого хрена вы мне в батальоне устраиваете?!! Под трибунал захотели?!!
   -- Никак нет! -- дружно гаркнули дуэтом, вплотную друг к другу притиснувшись.
   Это немного Николая утихомирило.
   Пацаны, действительно, что с них возьмешь. Натравила дура, а те без ума и разума.
   -- Доложите об инциденте!
   -- Никакого инцидента, товарищ майор, -- вытянувшись заверил Синицин. А вроде опытнее, не первый месяц на фронте.
   -- Что вы не поделили с лейтенантом Гаргадзе? Ну?!
   -- Да... Столкнулись у сортира, -- уставился в потолок мужчина.
   За спиной Санина приглушенный смешок послышался - Семеновского разбирало. Замполит, мать его, тоже!
   -- После наступления, обоих на "губу"! -- процедил.
   -- Так точно, -- заверили опять дружно.
   -- Можно идти, товарищ майор? -- спросил Отар.
   -- Через пять часов наступление!
   -- Мы готовы, -- заверил Синицин.
   Дети малые, неужели неясно, что через каких-то пять часов им не до Милочки - стервы-девочки будет?! Что и тот и другой могут погибнуть, и плакать она по ним не будет. Играет стерва сердцами, как жонглер в цирке шарами, а эти и повелись. Полудурки.
   -- Свободны! На свои позиции и не шагу от своих взводов! -- рявкнул, сатанея за пацанов. -- До наступления себя целыми сохранить не могут, боевые офицеры!
   Те развернулись и вышли вместе с Грызовым. Тот нарываться не стал, все правда после наступления само уляжется, а нет, так поговорит с Саниным. Мальчишки, чего уж. Но без претензий друг к другу же. Тихо, по-мужски, встретились, вопрос обсудили. Да, кулаками, ну, что ж теперь. И такое бывает.
   -- Лейтенанта Осипову, ко мне! -- рыкнул Николай уже Михаилу.
   Он нос почесал, поглядывая на майора - смешно было наблюдать, когда Николай Иванович сердился. Ну, прямо гроооозеен, ага! Фырр! Ха! Салаг только и пугает, а Миша пуганный, знает, что Санин человек не злой, отходчивый. Вломить конечно может, мама не горюй, но то по делу и строго не вынося сор из избы, то есть из родного батальона. Ну, вот сейчас, чего завелся? "Трибунал", как же. Ага. Станет он лейтенантам карьеру ломать из-за дуры связистки? Не-а! Поорет, погрозит, а ни "губы" лейтенантам не будет, ни с Осиповой ничего не сделает.
   И ошибся на счет последней.
   -- Лейтенант Осипова, после наступления я буду ходатайствовать о переводе вас в другую часть, -- сказал ей сходу, как отрезал.
   Она растерялась, замерла у порога, не зная, что сказать, за что немилость такая. На Санина и Семеновского таращилась. На Михаила покосилась. Тот плечами пожал: сам не ожидал, и бочком в свой закуток, чайник согреть.
   Семеновский крякнул. Поерзал, на суровую физиономию Николая поглядывая и, вышел: пусть-ка сами разбираются. Пристрастие у Осиповой к Санину давнее - не ему в их разборки лезть.
   Николай ухом не повел, письмо дописывал, и даже забыл, что Осипова здесь.
   Глянул, взгляд ее почувствовав, лист отодвинул, закурил:
   -- Вам что-то не понятно, лейтенант?
   -- За что? -- чуть не плакала та.
   -- За разболтанность, за подрыв дисциплины в части, за адюльтеры! -- процедил. -- Ты когда мужиков стравливала, что хотела? Чтоб я за это тебя по голове погладил?
   -- Манакова вон тоже, крутит! -- всхлипнула, нервно выкрикнув.
   -- Тихорецкий морды за нее не бьет!
   -- Я причем?
   -- Ничего объяснять не собираюсь. Сама в курсе. Все. Вещи готовь, после наступления съезжаешь.
   -- Это ты от ревности, да?
   Николай дымом подавился. Откашлялся, уставился на дурочку:
   -- Все?
   -- Но ты же знаешь, ты мне нужен, а не они!!
   Санина перекосило: он же и виноват? Здорово!
   Пригладил волосы на затылке, бросил:
   -- Я все сказал. Свободны, лейтенант.
   Осипова губы пождала, надулась, видимо решая, что сказать, и вылетела вон, плащ-палатку сорвав.
   Миша поправил, головой качнув:
   -- Ох, бабы. Ну, до чего народ нервный. А чего вы, товарищ майор, правда? Дура, конечно, но симпатичная. Вы бы с ней ласково, она бы с вами, срослось бы, глядишь. На войне оно не лишнее...
   И осекся, встретив взгляд Николая, крякнул и чайник выставил:
   -- Вскипел, -- заверил.
  
   Он жил на войне, он жил войной и был ее частью, как солдаты слева и справа, как те, кто засел на той стороне, кого предстоит гнать с родной земли. И все равно, каждый раз перед наступлением Николай нервничал. Миг, в котором умещались все страхи и опасения, тревоги и переживания, заканчивался с первым криком "ура". Дальше не было ничего, кроме цели - взять рубеж, убить врага; кроме ярости, которая питала тело и несла к цели.
   Первый залп, первое "Ура!!!" и бег к вражеским окопам, как на ту сторону реки, на тот берег, который станет твоим только, когда ты на него вступишь. И не мыслей, ни сомнений - вперед по своей земле и дать сволочам, как под Сталинградом, чтоб в пух и прах их!
   Батальон шел в атаку, но был встречен ожесточенным огнем и залег почти у цели, в каких-то ста метрах от немцев. Зенитки ухали, вскрывая траншеи фашистов, но с той стороны вели ответный огонь батареи противника, работали доты. А отойти нельзя, никак нельзя.
   -- Ну, вперед же, родные! -- шептал Санин, глядя на бойцов в бинокль. И вот поднялся Синицин:
   -- За Родину!! За Ста...
   И лег.
   Николай выматерился, скинул фуражку в руки Миши и, прихватив автомат, перебежками ринулся к цепи залегших бойцов. Пули свистели, но он видел только одно - высотку, которую нужно взять - все остальное не имело значения.
   -- Вперед!! -- заорал, достигнув первого солдата. Выпрямился и бегом к окопам противника. -- За Родину!!
   Бойцы поднялись, грянув "ура", рванули за ним.
   По плечу майора чиркнуло, ожгло пулей, но и это он не заметил - он уже видел первого фрица, засевшего в окопе. Прыгнул на верзилу в каске, выбивая зубы с разворота прикладом автомата. Выстрелы, грохот разрывов. Батальон как стая чертей прыгала на врага и рвала его. Крики, мат, тарахтенье очередей, выстрелы.
   Санин уже ничего не соображал, как всегда бывает, входя в раж. Он бил не щадя, выкладывался, отдавая с каждой пулей, с каждым ударом дань погибшим и давая фору живым.
   Что-то ударило по голове, останавливая его. Он рухнул лицом в землю, на минуту потеряв ориентиры. Сел и замотал головой, чувствуя звон в ушах.
   -- Товарищ капитан! Ранило вас! -- орал ему в лицо Мишка.
   -- Ты здесь как?! -- рявкнул, рванув парня за ремень на себя. Во время - буквально в двух метрах от того места, где он стоял, разорвался снаряд. Грохнуло так, что показалось, голова взорвалась.
   Санин стряхнул землю с волос, отпихнув ординарца: жив и славно, остальное потом. И вперед, на доты.
   Минут тридцать и все было кончено. Они взяли высотку и погнали немцев за деревню.
   Закончился еще один рядовой бой, миг войны, унесший лейтенанта Синицина и еще около сорока душ.
   -- Огромные потери, огромные, -- докладывал в штаб, отпихиваясь от Светланы, что пыталась его перевязать. -- В личном и офицерском составе. Да!
   -- Будет пополнение. Закрепляйтесь на новых рубежах, майор.
   -- Есть!
   Санин отдал трубку Осиповой и качнулся. Поплыло на минуту перед глазами.
   -- Коленька, Коля, -- завыла Мила, оттащила вместе со Светой мужчину к бревенчатой стене. -- В госпиталь надо!
   -- Сейчас отправим, -- перетянула ему руку сестра.
   -- Нет! -- отрезал поднимаясь. Тряхнул волосами. -- Пройдет.
   В санбат он больше не попадет. Точка. До конца войны каких-то пара месяцев осталась, а он их на койке проведет? Ничего подобного!
   Прибежал Грызов:
   -- Ну, чего?!
   -- Закрепляемся! Передай ротным - окапываемся, укрепляемся.
   -- У меня от ротных хрен с маслом остался! Голушко - в госпиталь! Синицин убит!...
   -- Сейчас рожу!! -- рыкнул Коля.
   -- Ай, -- отмахнулся, отпрянув капитан и бегом.
   Санин рожу оттер, встал, сплевывая землю, кровь, что из разбитого в пылу драки носа в рот попала. Дошел до бочки, стряхивая увивающуюся Милу, голову в воду сунул и лицо вытер. Прояснилось. Теперь можно дальше воевать.
  
   Часть Николая шла в атаку, а Лена таранила полковника Бангу:
   -- Сегодня комиссия.
   -- Выйдите, лейтенант...
   -- На фронт!
   -- Я сказал, вон! -- рявкнул, не сдержавшись.
   -- Хорошо, -- разозлилась. -- Тогда я приду на комиссию и объявлю всем, почему вы меня держите в госпитале, хотите комиссовать!
   -- Это блеф!
   -- Посмотрим?
   Ян махнул рукой: уйди от греха. Достала!
   -- Хорошо. Я пойду сейчас к Булыгину, пойду к подполковнику Кравцову! А не отпустите - сбегу! Пешком пойду, понятно?!!
   Ян смотрел на нее и понимал одно - сил с ее упрямством справиться у него не хватит.
   -- Погибнуть хочешь, да? -- кивнул. И задумался: а имеет ли он право решать за нее как ей жить и умирать? Что он знает? Как он сам смог бы жить, пройдя, что прошла она?
   Возможно, он тоже выбрал бы смерть, а с ней покой, которого при жизни у нее уже не будет. Она калека не только физически, но и психически, а это уже не исправить.
   Врач выдвинул ящик, достал документы, расписался и кинул Лене.
   Та глянула на них, подняла с пола - не гордая, и молча вышла.
   Вот и все. Теперь собраться и на пересылку. А там куда пошлют, без разницы.
   -- Лена, машина пришла, -- заглянула в палату Сима.
   Вот и все. Все, -- забилось сердце как у кролика попавшего в силки. Взгляд упал на альбом и сумку. Кто его сохранит? Нельзя чтобы память о людях живших канула, чтобы жизнь ими как бы прожита не была, была забыта.
   Взяла и пошла к Банге. Пусть он не признает ее дочерью, но кому она еще может отдать частицу четырех жизней: ее, Надину, Игоря... и мамину, той женщины, которой она никогда не увидела и не узнала.
   Зашла без стука, Галину Сергеевна на нее уставилась, Ян недовольно поморщился:
   -- Что опять, лейтенант Санина?
   Лена смутилась, впервые за все дни и недели, она робела от своего поступка, от взгляда отца. Прошла и поставила на стол сумку, положила альбом.
   -- Что это? -- доктор нахмурился бледнея.
   -- Не знаю, -- призналась, давясь словами. -- Я не заглядывала... Страшно. Это все что осталось от трех жизней... Возможно четырех. Сохраните. Хоть это-то вам не трудно? -- усмехнулась горько, разглядывая мужчину: прощай отец.
   Развернулась и вышла. Прихватила вещ мешок, что у кабинета на подоконнике оставила, прошла медленно по коридорам и бегом по лестнице вниз, как в воду с кручи - в настоящее, перечеркивая прошлое.
  
   Ян долго рассматривал чем-то знакомую сумку, альбом с пыльной обложкой и уставился на Галину.
   Женщина подвинула к себе альбом, открыла.
   Фото хранили моменты радости и печали одной семьи, одной из множества множеств по всему Союзу. И было жутко смотреть на счастливые лица тех, кого уже нет, на девочку со смешными бантиками, которой скорей всего тоже не будет.
   Галя закрыла альбом и тихо спросила:
   -- А если б она действительно была вашей дочерью?
   Ян сглотнул вязкую слюну. В голе першило - то ли слезы царапали, то ли сожаление.
   -- Значит... у нее была бы такая же жизнь, как у всех. У нас у всех, одна судьба и одно горе, Галина Сергеевна. Мы все, так или иначе, дети войны. Три поколения. Три! Минимум.
   Женщина молча положила перед мужчиной альбом:
   -- Посмотрите. Знаете, я сомневалась, думала она контуженная... Но она похожа на вас. Я не понимаю вас, Ян Артурович, неужели вам было трудно сказать этой искалеченной девочке то, что она ждала? Признать ее дочерью. Пусть не родная! Пусть... От вас бы не убыло, а она бы хоть немного отогрелась. Вы же знаете, через что она прошла... Иногда мне кажется, у вас нет сердца.
   -- У меня есть долг. Я не дарю иллюзий, Галина Сергеевна. Потому что когда они разбиваются, бывает больнее, чем когда их просто лишают.
   -- Не буду с вами спорить, -- встала. Пошла к выходу и вдруг остановилась. -- Но точно знаю, тепло человеческое не иллюзия и оно порой нужно сильнее чем, медицинская помощь.
   И вышла. А Ян так и остался сидеть, раздумывая над ее словами и глядя на альбом и сумку. Скорбные дары, корсиканские. Уверен был, с подтекстом.
   Открыл альбом, полистал и замер над одним снимком - смеющаяся девочка шлепала ножками по гальке у кромки воды. "Сочи. 30 год", -- было подписано.
   Банга оттер лицо, мгновенно покрывшись холодным, липким потом - девочка была слишком сильно похожа на его жену Марту. Схватил сумку, высыпал содержимое и осел, в прострации глядя на до боли знакомые вещи погибшей жены. И не спутать их - сам дарил...
   -- Неееет!! -- рванул ворот кителя и в тумане нахлынувшем, накрывшим с головой доковылял до окна, открыл створку и застонал, подставляя лицо ветру.
   Он отказался от собственной дочери!
   Он послал девочку на смерть!
   Что за судьба отмерилась ей, считаться мертвой и при этом жить? Что за рок?!
   А он, он -то как мог? Ведь чувствовал неладное!...
  
   Глава 30
  
   На "пересылке" с ней разговаривали недолго. Оглядели, спросили, где служила. Она и доложила: партизанила, большой развед и боевой опыт.
   Майор хмыкнул, переглянулся с товарищем, что-то написал в документе, хлопнул печать и подал:
   -- Западный фронт. Свободны, лейтенант.
   До штаба Западного фронта добиралась на попутках, те вязли в грязи. И приходилось выпрыгивать, помогать подталкивать бойцам. Но они с улыбками оттирали ее в сторону:
   -- Сами, товарищ лейтенант.
   Один солдатик, чуть задержался у прогалины, а когда залез в кузов, подал Лене одуванчик.
   Она смотрела на него, как на чудо и улыбнулась в ответ на светлую, даже светящуюся улыбку мужчины.
   -- Сержант Ерофеев, Сергей. В свой взвод возвращаюсь. А вы, простите, за вопрос?
   -- В штаб армии, -- покрутила одуванчик.
   Машину тряхнуло, и Лена чуть не улетела за борт, не придержи ее сержант.
   -- Зовут вас, как простите?
   Выходило у него легко, по-доброму и девушка представилась:
   -- Лена.
   -- Здорово. Вы б к нам попросились.
   -- Куда?
   -- Батальон Санина. Отличный мужик, майор, и батальон отличный. Полгода уже с ребятами, да вот зацепило, сестричкам привет передавал, -- заулыбался смущено. -- А вы?
   -- И я передавала.
   Отвернулась.
   "Санина" - ожгло, мигом хорошее настроение выветрило.
   Машина остановилась на повороте, Лена вылезла и пошла искать штаб, а сержант поехал дальше.
  
   В штабе было накурено, жужжал связист, бубня что-то в трубку. За столом чаевничал лощеный с виду лейтенант, а за дверью кто-то разговаривал, периодически покрикивая.
   -- Чего? -- оглядел ее мужчина, отодвинув кружку. Лена взяла под козырек и доложила:
   -- Лейтенант Санина. Направлена в распоряжение штаба Западного фронта.
   -- Санина? -- хмыкнул. -- Документики-то давай.
   Она подала, немного смущенная странными взглядами мужчины, не менее странным приемом. Тот придирчиво ознакомился с предписным и опять уставился:
   -- Разведка? -- не верил.
   -- Разведка, -- поджала губы.
   -- И опыт имеется?
   -- Два года в тылу врага, -- чуть преувеличила, специально чтобы хоть так по носу пацана щелкнуть. А то сидит тут, чай пьет и ее словно кобылу на ярмарке оглядывает, а сам зелень - зеленью, может на год ее и старше.
   -- Обалдеть! -- хохотнул, восхитившись. -- Ну-у, жди.
   Шинель на табурет скинул, в двери бочком зашел. Через минуту вышел с другим мужчиной, в возрасте и в усах.
   -- Майор Семеновский, -- представился, оглядев девушку цепким, но придирчивым взглядом и видно ничего зазорного не нашел. Сел на край стола, документы бегло пролистал, опять на девушку уставился. А та стояла вытянувшись, спокойно ждала:
   -- И чего? Прям-таки разведка?
   -- Прям! -- буркнула передразнив. Не по уставу, но мужчина вместо того, чтобы попенять, заулыбался.
   -- Так ты не только востроглазая, еще и острая на язычок?
   -- Санина у нее фамилия, -- подмигнул с чего-то мужчине лейтенант.
   -- Ох, ты! -- книжку открыл, внимательно прочел. -- Елена Владимировна? -- удивился чему-то еще больше. Взгляд мужчины неуловимо изменился, улыбка больше не топорщила усы.
   Лена заподозрила, что с Саниными да еще Еленами Владимировнами что-то особое связано, а вот хорошее или плохое понять не могла.
   -- Так точно. Елена Владимировна.
   -- Санина?
   -- Санина.
   -- Ааа... вопрос можно?
   -- Да.
   -- Замужем?
   -- Была.
   -- А муж?
   -- Погиб.
   -- А в графе прочерк.
   -- Вопрос можно?
   -- Ну?
   -- Какое отношение к моим боевым возможностям имеет мое семейное положение?
   -- А как хотела? Девушка, гляжу, вы справная, внешностью выдающаяся. Проблемы быть могут.
   -- Не могут, -- отрезала, понимая, о чем он. Мужчина губы пожевал, щуря на нее пытливый глаз:
   -- Ладно, уговорила красивая. Последний вопрос, для души моей, не для дела: имя, отчество погибшего мужа?
   Лена вздохнула, терпение по сусекам собирая:
   -- Николай Иванович, -- процедила. У майора бровь к фуражке уползла:
   -- Вот ты мать честная, -- протянул, разглядывая ее как привидение. Помолчал и решительно приказал лейтенанту. -- Оформляй, Паша, этот подарок судьбы к нам. В разведроту, вместо Синицина.
   -- Понял, -- кивнул тот деловито.
   -- Не прощаюсь, -- серьезно посмотрел на девушку Семеновский. -- Меня Владимиром Савельевичем кличут.
   -- Елена Владимировна, -- немного успокоилась Лена.
   -- Да уж, запомнил, -- ухмыльнулся чему-то и головой качнул. Пошел обратно к дверям, пробубнив что-то, вроде: держись теперь, пойдет веселье.
   Что к чему Лена не поняла, да и плевать ей было, что там политрук ворчит. Впереди у нее было знакомство со своим отделением, а это тревожило. Опыта командования у нее совсем не было, и как оно там с бойцами у нее сложится, понятия не имела. Боялась не справится.
   Лейтенант отдал ей документы и направил за лес:
   -- Километров десять по-прямой.
   -- Поняла.
   -- Удачи! -- улыбнулся, и она не удержалась - не так он насмешлив и ехиден оказался.
   И потопала по дороге в указанном направлении.
   И невольно улыбнулась, вспомнив слова политрука "подарок судьбы". К чему непонятно, но тепло, по -семейному прямо. Значит неплохой батальон, люди в нем нормальные.
  
   Деревня довольно большой была, но разваленной. И где штаб искать, Лена понятия не имела. Покрутилась, вскользь глянув на солдат, что курили у крайней избы, и серьезный вид изобразила - взгляды не понравились. Робела она от них, а вроде бы не положено по чину.
   Двух девушек увидела, к ним подошла:
   -- Здравствуйте, мне бы штаб батальона.
   Светленькая, красивая улыбчивая девушка показала рукой куда-то вверх, в сторону избы меж березками, а вторая девушка, построже и постарше, словно кол проглотила - лицом вытянулась, пятнами пошла, во все глаза, глядя на Лену.
   Та волосы поправила, думая, что во внешности не так что-то. И одернула себя - к черту! Она воевать прибыла, а не вальсы танцевать!
   -- Спасибо, -- сказала улыбчивой, и пошла к указанному дому.
  
   Мила открыв рот провожала ее взглядом.
   -- Ты чего? -- пихнула ту Света. -- Она не связистка, точно говорю. Не тебе замена. Да и забыл майор твой об угрозе. Температура у него, мает, как черта от ладана. Говорила ему, в госпиталь надо!
   Осипова не слышала - она на фигурку удаляющейся женщины смотрела и готова была ринуться за ней, путь преградить, лечь поперек, а к Коле не пустить.
   Но может поблазнилось?
   Лицо оттерла от испарины, выступившей от волнения.
   -- Да что ты, Мила? Заболела? -- забеспокоилась подруга.
   -- Нет, -- прохрипела та, разворачиваясь: ощущение было - погибель ее встретилась. Дальше зашагала, а нет, нет, обернется. -- Похожа она на одну, которой здесь делать нечего.
   -- Это на кого? -- обернулась и Света.
   -- На мертвую!
   -- Ну, уж. Не красавица, что говорить. Шрамы у нее видела? На лице - ужас. И на руке, прямо по середине, как клякса, -- сморщила носик. -- Кому нужна такая?
   -- Будем думать, что никому, -- опять обернулась Осипова.
   -- Перестань, -- отмахнулась Мятникова. -- Коля твой точно на нее не глянет, не тот фасон у мадам. Да хватит тебе, -- одернула оборачивающуюся. -- Смотришь, как на смерть свою!
   "Может так и есть", -- подумалось.
  
   На крыльце указанной избы сидел лопоухий, чубатый лейтенант, Лениного возраста, и курил. Они молча уставились друг на друга.
   -- Ну? -- бросил лениво.
   "Гну!" -- чуть не ответила девушка.
   -- Майор нужен.
   -- Зачем?
   "За спросом!"
   -- Я к вам вместо Синицина направлена.
   -- Вместо Кирилла? Тю! -- прищурил наглый глаз.
   -- Факт, -- губы поджала.
   -- Документы покажь.
   -- Майору!
   -- От ты блин! -- то ли восхитился, то ли рассердился. -- Не до тебя майору, понятно?
   -- Нет.
   -- Ранен он!
   -- Мне ждать, пока вылечится?
   Парень насупился, выпрямился медленно, видимо решив произвести неизгладимое впечатление своим ростом на новоприбывшую. Но та смотрела на него исподлобья, как на клоуна, и с трудом улыбку сдерживала. Встречала она таких, в отряде полно было. Мальчишки! Надуются как мыльные пузыри, а ткни и сдулся - нормальным стал.
   -- Короче так, лейтенант, -- сунул руки в карманы парень, растопырившись так, что стало ясно - в избу только через его труп можно будет попасть. -- Ножки в ручки и топаем на опушку к разведчикам. Там и дислоцируемся, и зубатим, и права качаем, и глазки строим.
   -- Поняла, -- в той же интонации ответила Лена и пошла. Миша проводил его обалделым взглядом:
   -- Ну, дает, разведка. О, сейчас братва рада будет, держите меня семеро. Бабу в командиры! Тьфу! Голову бы оторвать, кто услужил.
  
   Она чувствовала себя не просто неуютно - жутко неудобно, и мечтала лишь об одном, не краснеть под взглядами солдат. Их было слишком много и каждый ее взглядом провожал, оглядывал, как голодный.
   -- Товарищ лейтенант! -- подбежал щупленький с наглым взглядом. -- А вы к кому?
   -- Развед отделение.
   -- Ну?! А че не к нам, красивая?! -- ощерился.
   -- Отставить! -- процедила, остановившись на минуту. Разозлилась мигом. -- Кругом, шагом марш!
   Мужчина вытянулся, глянув на нее с презрительным прищуром, развернулся и к своим бойцам пошел, а Лена дальше двинулась, понятия не имя когда куда-нибудь придет. В спину гогот раздался.
   У нее было ощущение, что она попала в какой-то бардак, цирк, причем то ли она клоун, то ли все вокруг - неясно было.
   -- Лейтенант? -- услышала, обернулась. К ней молодой мужчина подошел, отдал под козырек:
   -- Лейтенант Гаргадзе, Отар.
   -- Лейтенант Санина. В чем дело?
   -- Ни в чем, -- улыбнулся. -- Имя можно, или секрет?
   -- Лена.
   -- Приятно, -- склонил голову, прижав ладони к груди. -- Кого-то ищите?
   -- Развед отделение.
   -- Вместо Синицина? -- сообразил мужчина. -- Пойдемте, покажу.
   Перепрыгнул колею и руку подал, помогая девушке перебраться. Повел к краю рощи:
   -- Вы разведчица, да?
   -- Да.
   -- Страшно, наверное? Тяжело женщине на войне.
   -- Вам легко?
   -- Мне? Нет.
   -- Тогда о чем речь?
   -- Ух, как строго, -- заулыбался. -- Вы всегда такая?
   -- Какая?
   -- Сердитая.
   -- Нормальная.
   -- К нам откуда? Или тайна?
   -- Из госпиталя.
   Мужчина серьезно посмотрел на нее:
   -- Очень плохо.
   -- Почему?
   -- Женщин не должны ранить, женщин не должны убивать, женщин должны любить, на руках носить, цветы дарить.
   -- Как -нибудь после войны.
   -- Ээ! Война-войной, а сердце не время - человека выбирает. Ваше сердце, смотрю, не занято.
   -- Ошиблись. Занято. Давно и монументально.
   Отар смолк. Молча довел ее до блиндажа и отвесил галантный поклон, только каблуками на манер гусара не щелкнул:
   -- Если заскучаете, всегда буду рад развлечь...
   -- Думаю, нас без вас развлекут. Немцы, -- отрезала и в блиндаж зашла.
   Отар вздохнул:
   -- Неприступная, -- констатировал. -- Но красивая. Дааа.
  
   Лена оглядела прокуренное помещение: не прибрано, неуютно, сумрачно, на пороге сапоги валяются, слева за столом сопит солдат, уткнувшись в локоть, вдоль стены тоже спят вповалку, с головой шинелями укрывшись. Храп стоит.
   И хоть бы кто пошевелился!
   Ввались так фриц - пара секунд, пара очередей и нет отделения.
   Лена постояла, поздравляя себя с прибытием в "доблестную" часть и с первым знакомством с подчиненными. И не сдержалась, бухнула ногой по пустому ведру справа у дверей. То загрохотало по полу.
   -- Чего? Ну? -- подкинуло солдата за столом. Пара мужчин из под шинелей носы высунули, на девушку уставившись.
   -- Ну, чего тебе? -- пробасил один.
   -- Слушай, уйди, а?!
   -- Не "ну" и не "а"! Подъем! Всем привести себя в порядок и построится! Две минуты! Время пошло! -- выпалила и вышла.
   Злость брала: регулярные войска, а разгильдяйство какого в отряде партизан не было. А там, между прочим, гражданских половина. Что и говорить, Георгий Иванович был отличным командиром, примером для Лены. И на посту партизаны не спали! И без постов тоже!
   Не хорошо конечно с криков начинать, но Лена уже кое-что поняла - не будет строгой, на шею ей все кому не лень сядут, и будет разгильдяйство продолжаться, цвести и плодоносить. Не добьется дисциплины, не сохранит вверенный ей состав, и будет на ее душе грех за чужие жизни, а ей этого греха уже хватает на век вперед.
   Из блиндажа выползали заспанные солдаты, лениво, нехотя. Один вовсе потянулся и, встретившись с тяжелым взглядом синих глаз, подавился, откашлялся и руки в брюки сунул:
   -- Ну?
   Видимо офицерская форма на женщине снимала правила субординации и все могли "нукать", "тыкать", относиться не как к командиру, а как прибежавшей на танцульки барышне.
   -- Построились! Понукать в конюшне будете!
   -- О! О-о-о! -- покрутил головой кудрявый, вспрыгнул за остальными на насыпь окопа и чуть не степ выдал ногами.
   Лена оглядела отделение и вздохнула: вид, как у банды батьки Махно.
   -- Привести себя в порядок, застегнуться! -- скомандовала, приготовившись к первому бескровному бою на линии фронта.
   -- Деточка, а ты не попуталась? -- качнулся к ней здоровяк с обветренным лицом и черными глазами.
   -- Отставить! -- осекла его взглядом. -- Я ваш новый командир. Лейтенант Санина. Прошу отставить разговоры и выполнять!
   Мужчины переглянулись.
   -- Еееп...
   -- Охренели, что ли?! -- возмутился кудрявый.
   -- Замолчали и привели себя в порядок! -- закипела Лена.
   -- Крындец, братва, -- бросил кто-то.
   Мужчины нехотя поправили гимнастерки, застегнули воротнички, выпрямились, и смотрят с ленцой и неприязнью: чего еще скажешь?
   -- Повторяю, я ваш новый командир, лейтенант Санина. Прошу представится вас.
   -- Сержант Замятин, -- кивнул пожилой, самый спокойный.
   -- Рядовой Васнецов, Григорий Александрович, -- с нажимом пробасил здоровяк. Оттопырил в презрении губу.
   За спинами Лены солдаты начали собираться, хохоточки послышались.
   Лене неприятно было, да и бойцам тоже.
   -- Чаров. Рядовой, -- искоса поглядывая на веселившихся, представился голубоглазый, с ярким как у ребенка румянцем на щеках, мужчина. И втихую кулак веселившимся показал. Лена сделала вид, что не заметила.
   -- Рядовой Хворостин, Пал Палыч. Люблю когда с уважением, -- бросил кудрявый.
   -- Рядовой Суслов, -- представился невысокий, щуплый парень.
   -- Рядовой Палий.
   -- Рядовой Ишкамбреков. Можно Абрек, -- улыбнулся смущенно, глаза веселые, смеются.
   -- Кузнецов, -- буркнул последний, молодой, комплекцией не меньше Васнецова.
   -- Замечательно. Теперь слушай приказ: в блиндаже прибрать, выставить дежурного, смена каждые три часа.
   Мужчины переглянулись опять, Чарова и Васнецова перекосило.
   -- Вопрос можно? -- качнулся к ней Суслов, чем-то похожий на суслика.
   -- Вопросы, -- уточнил Кузнецов.
   -- Задавайте.
   -- Как вас зовут?
   -- Елена Владимировна.
   -- Вы к нам надолго?
   -- До победы.
   -- Ну, мать моя женщина, роди меня обратно! -- высказался Васнецов и в небо уставился. Чаров исподтишка солдатам за спиной Лены кулак опять показал и мину устрашающую состряпал.
   -- Еще вопросы?
   -- Замужем? -- игриво повел плечами Абрек.
   -- Еще вопросы?
   -- Так задали.
   -- Не из моей биографии.
   -- Кто вас к нам послал?
   -- Война, -- отрезала. -- Мой приказ ясен? Выполнять.
   Мужчины разошлись, начали сновать туда-сюда с ведрами, недовольно поглядывая на Лену. А та сидела у блиндажа и терпеливо ждала, делая вид, что не видит, как гогочут солдаты у берез, подтрунивая над Чаровым и Сусловым, не слышит ворчания своих подчиненных, недовольного даже злого и пренебрежительного.
   -- Товарищ лейтенант, мы вам там отгородили плащ палатками, вы проходите, устраивайтесь, -- услужливо сообщил ей сержант.
   -- Спасибо, -- кивнула Лена.
   Она действительно сильно устала и буквально с ног валилась, раны, будь они неладны, ныли. И очень хотелось спать и есть, даже не знала, чего больше.
   -- Товарищ сержант, как вас зовут?
   -- А? Андрей Васильевич.
   -- Андрей Васильевич, как бы еще умыться да чайку попить?
   -- А? Сделаем, товарищ лейтенант.
   -- Спасибо еще раз, -- прошла в блиндаж.
   Слева, правда, повесили плащ-палатки, организовав занавеску. За ней ничего не было, закуток пустой.
   Лена кинула вещ мешок на пол и села у стены, вытянув ноги, закрыла глаза.
   Пять минут покоя, всего пять, -- заверила себя.
  
   Глава 31
  
  
   Ян осунулся за эти несколько дней. Мысль, что он отказался от собственной дочери, не давала ему покоя и ела, ела, как ржавчина металл. Он пытался найти Лену, однако понимал, что с его стороны все движения бессмысленны. Но был один человек, который наверняка мог ему помочь.
   Но ни дозвониться, ни застать брата дома Банга не мог.
  
   Колю лихорадило. Паршивое состояние основательно расплющило его, вынуждая лежать под шинелью, обливаясь потом. Миша то отварчики какие-то в него вливал, то таблетки впихивал, что Света принесла, то пищу усиленно скармливал.
   -- Есть надо, быстрее поправитесь, товарищ майор. И вообще, в госпиталь вам надо.
   -- Отвали! -- скрипел зубами мужчина.
   -- Тогда ешьте и спите!
   -- Отвали! -- Николая заколотило мелкой противной дрожью. Он укутался шинелью и то ли заснул, то ли в дурман провалился.
  
   -- Товарищ лейтенант, чаек поспел! -- сообщили за занавеской.
   Лена дернулась, очнувшись, лицо потерла, сон гоня.
   -- Спасибо, -- поблагодарила сержанта и за стол села, куда он кружку поставил. Тоже примечательно - за столом никого и ничего. Все демонстративно на полу сидели и грызли сушки, доставая из холщевого мешка. Рядом с Чаровым горкой сахар на тряпице лежал.
   А на столе сиротливая кружка с кипятком.
   Обидно, противно, но ладно. И это переживет.
   Но вот сахар...
   Лена, как не хотела строгой и неприступной быть, уставилась на него с не меньшим удивлением, чем на тот одуванчик, который ей сержант подарил. Сахар она два года не видела и казался он ей, чем-то нереальным, и заманчивым, как туфельки на каблучке или губная помада.
   Мужчины брали и ели его, взглядами девушке давая понять - не для тебя. У Лены в желудке заурчало. Уткнулась в пустой кипяток в кружке, обняла ее руками: ерунда, выдержит.
   Васнецов даже усмехнулся, братве подмигнул: получила девчонка! Не будет впредь командиршу изображать!
   Ага. Выживем, пусть в другое отделение двигает! -- поддержал его Чаров.
   Во-во, -- подмигнул Хворостин.
   -- А разрешите спросить, товарищ лейтенант, вы опыт-то боевой имеете? -- с поддевкой поинтересовался Суслов.
   -- Два года.
   -- Это ж с какого года вы служите? -- ехидно прищурился Кузнецов.
   -- С сорок первого, -- покосилась на него и опять в кружку уставилась.
   Сил не было что сушки, что сахар видеть. И вспомнилось, как они сухарями последними в отряде делились. Голодно, а чтобы сам съел, другой голодный остался - не было такого. Голод вообще дело жуткое, боялась она его, потому что дурела: желудок подводило, голова не на месте была. И в ней одни мысли: съесть бы что-нибудь. В первую зиму вон лебеду с мукой мешали и хлеб пекли, горечь, а вкусно казалось, спасу нет как. Или сосульку пососешь - ой, вкусно.
   Гриша сушку достал: неохота, а все равно впихивать в себя буду - уставился на Лену демонстративно. Взгляд по лицу скользнул в сторону рук и, аппетит вовсе пропал. Смотрел на "кляксу" на тыльной стороне ладони и челюстью двигал, а сушку в руке держа. Странная рана, это как можно ее заработать было? Рученка-то махонькая у лейтенанта и такая вмятина посередине... Стоп, это как Санина два года уже служит? Ей сколько лет-то?
   В голове защелкало, складывая возраст, внешность, шрам, и нехорошо как-то стало, неуютно. Вздохнул, сушки сгреб и хлопнул их на стол перед ней, сам напротив сел, на вторую руку уставился - а там точь в точь такой же шрам. Свежий. И мурашки по спине побежали от подозрения, откуда они могут быть, эти "близнецы".
   -- Угощайтесь, -- бросил глухо, кивнув на сушки, взгляд пытливый и чуть виноватый стал.
   Лена подумала ослышалась, уставилась недоверчиво.
   Хворостин у виска покрутил, намекая, что Гришка все планы ломает, но тот лишь отмахнулся и рожицу ему скорчил, пока лейтенант за сушкой тянулась.
   -- Спасибо.
   -- А? Не за что. Вам лет сколько?
   -- Восемнадцать, -- улыбнулась, млея: вкусная сушка.
   -- Ееее!... -- растянулся у стены Славка Палий.
   Выходило мало им бабу командиром поставили, еще и соплячку! Здорово! -- скривился: это ж как их, разведчиков, командование уважает?!
   Чарова и Хворостина перекосило, оба тихо в унисон выругались.
   Васнецов же спиной в стену уперся, искоса на девушку поглядывая: складывал. Выходило, что только так, как он думал, она шрамы на руках получить и могла, и спросил, чтобы подтвердить свою догадку или опровергнуть:
   -- Как же вы два года служите, если вам только восемнадцать?
   -- А фриц не спрашивал, сколько мне лет. Да и всем нам за эти два года далеко не восемнадцать и не двадцать стало - век, минимум.
   И опять за сушкой. Мела она их с завидной скоростью. Тоже примечательно.
   Лена взгляд его заметила, опомнилась. Руку от мешка отдернула - хватит уже. Совесть надо иметь. Мужчинам сильнее женщин всегда есть хочется, они больше и организм больше требует.
   В блиндаж мужчина заглянул:
   -- Братва!!
   И тон сбавил, лейтенанта увидев:
   -- Здравствуйте еще раз, товарищ лейтенант! -- заверил бодро. Лена глянула - тот сержант, что ей одуванчик подарил:
   -- Здравствуйте, Сергей.
   -- Ерофеев! Бродяга! Вернулся! -- поднимались бойцы, к нему двинулись и вынесли всем составом.
   -- Ну, я тоже... покурить, -- кивнул Замятин и бочком из блиндажа. Васнецов и Санина только остались.
   Гриша папиросы достал трофейные, мял одну, взгляда изучающего с девушки не спуская.
   -- Что-то не так? -- уставилась на него.
   -- Да нет, все так, -- протянул. Дунул в папиросу, взгляд на сахар упал. Подошел, взял, перед Леной положил. -- Угощайтесь.
   -- Это не мое, -- она даже отпрянула от такой щедрости.
   -- А здесь все наше - общее. Закурю?
   Девушка неуверенно кивнула - сахар смущал. Подумала и решила:
   -- Один кусочек возьму.
   Васнецов усмехнулся, отворачиваясь: дитя просто, и взгляд дитячий, и сама цыпленок. Разведка, блин!
   Закурил и услышал, как братва не таясь Сереге Ерофееву жалится:
   -- Не, ну представляешь?! Бабу к нам начальством!...
   -- Да нормальная она, хорошая девчонка. Мы с ней вместе из госпиталя возвращались...
   -- Не, ты сюда слушай - мы разведка, да? А нам ясельную группу, как нянькам. А мы няньки? У Васильича вона пять "языков" на счету, у меня восемь, у Гришки двенадцать! А нам, как зелени, как первогодкам каким-то! Умыли! А за что?!
   Васнецов на девушку покосился - та усиленно чай пила, делая вид, что не слышит громкий разговор возмущенных разведчиков. Лицо замкнутое, только пятнами шло.
   Выдержка есть - хорошо.
  
   Ночью Лена долго заснуть не могла - неудобно на голом, неровном полу и холодно жуть, шинель не больно спасает, если на ней лежишь, ею и укрываешься. Да и шепот за "занавеской" мешал. Гудели мужики, решали, как Лену выжить.
   -- Чего вы, не пойму? -- влез Абрек. -- Красивая девушка, гордится надо, командир такой, цветы носить.
   -- Я б носил, если она не моим командиром была, -- признался Суслов.
   -- Чем гордиться-то Абрек, ты головой думай, да, верхней! За "языком" пойдем, на боевое - ты как с ней будешь? Много баба понимает?
   -- Да чего говорить? Весь батальон гогочет - пофартило, говорят, вам славяне, девка теперь командует. Стыдоба!
   -- Гриш, ты чего молчишь?
   -- Горячку не порите, вот мое слово.
   -- Ты чего? Втюрился, что ли?
   -- Дурак ты, Суслик. Спи давай, малолетка озабоченная.
   -- Поспишь тут. Я вот выйти из блиндажа боюсь - ржут ведь "кони" всем составом.
   -- Поржут и перестанут.
   -- Нет, ну какой идиот девчонку командиром разведки поставил?!
   -- Саня, спи!
   -- Да не могу я! Переворачивает всего! Почему я эту пигалицу слушать должен?! Нет, Гриш, объясни!
   -- На боевое сходим, там посмотрим.
   -- Да не пойду я с ней на боевое! Меня мама домой ждет! Я с таким командиром хрен домой вернусь!
   -- Тьфу на тебя, полудурок! Чего городишь?
   -- Спите вы! Дня мало разбираться?!
   Стихло потихоньку и, Лена задремала, решив даже не думать о происходящем. Перетолчется, ничего, -- уверила себя. А в животе все равно от страха холодно было.
  
   -- Нет!! -- пролетело по блиндажу в темноте.
   Чаров с Палий сели, спросонья таращась друг на друга:
   -- Чего это? Чего?!
   Гришка лицо потер, пытаясь сообразить: послышалось что ли?
   И опять:
   -- Нет!... Уходите!...
   И дошло, за плащ -палаткой выкрикивают.
   -- Это она что ли? -- перекосило Саню. Славка взвыл:
   -- Ой, ее, она еще и орет по ночам! Не, ну на хрена козе баян? Как хотите братва, а так не играю - наф-наф девушку, -- взбил вещ мешок, под голову сунул, лег, шинель на голову натянул.
   Вроде тихо стало, а за занавеской все едино то стоны то шепот, то жалкий, то зовущий - засни так.
   Васнецов не выдержал, слушал, слушал и встал. Взял огонек в гильзе, палатку отогнул, покашлял, предупреждая - тихо. Заглянул, а девушка на полу на шинели лежит, в обмундировании даже сапоги не сняла. Разметалась - русалочка просто.
   Только видны у "русалочки" в расстегнутый ворот гимнастерки и исподнего лиловые свежие рубцы на грудине ближе к шее.
   Перекосило Гришу от них, и ни злости на девушку, ни обиды, а вот на себя образовалось - много.
   Вернулся, свою шинель взял, сходил, укрыл осторожно девушку. Лег.
   -- Ты чего? Ополоумел? -- зашипел на него Саня Чаров.
   -- Молкни. Спать!
   -- Ну, Гриша! -- возмутился тот, но замолк.
  
   Утром пока девушка умывалась, в порядок себя приводила, сержант с дежурным Палий завтрак на стол метали, на кухню сбегав, Гриша заявил:
   -- В общем так братва: обидно, досадно, но ладно. Ни выживать, ни обижать лейтенанта сам не стану и вам не дам.
   -- Ни хрена себе! -- вытянулось лицо Суслика.
   Чаров корочку хлеба пожевал, разглядывая друга и, спросил:
   -- Думаешь обломится она тебе?
   -- Не о том речь. Шрамы у нее на руке видел?
   -- Ну?
   -- Гну! На обоих руках - один в один. Скажи, откуда они могут быть?
   -- Я что, гадалка?
   -- Разведка.
   -- Я знаю, -- притих Славка, обвел ребят серьезным взглядом. Гриша кивнул: молодец парень, допер.
   -- А теперь сюда слушайте: на груди у нее тоже рубцы имеются, свежие. И если я не Карабас Барабас, то происхождение у них с теми, что на руках одно. А я не сука измываться над девчонкой, которая такое перенесла. У вас совести хватит - вперед. А я пас. И предупреждаю - обидите, бить буду жутко, чтобы непонятливым доступно было, как оно вот так получается, как у нее.
   Все притихли.
   -- Ты на что намекаешь? -- спросил задумчиво Пал Палыч.
   -- Пытали ее, братва, -- выдал Гриша свое подозрение. Мужчины вовсе затихли, даже шороха, вздоха не слышно. Лица закаменели, взгляды растерянные и колючие одновременно.
   -- Сдурел? -- тихо спросил Суслик.
   Андрей Васильевич за хлеб взялся, нарезал и кивнул:
   -- Прав ты, Гриша. На счет того не знаю... Но не дело мужики бабу гнобить по-любому. В чем она виновата? Она же тоже подневольная - назначили вот и командует. И потом, в деле мы ее не видели, а чего тогда судим? Девчонка - соплячка? Так вон в двенадцатом полку у Палыча постреленок служит, Иван, уж куда сопляк - восемь лет мальчишке, а две медали уже, между прочим, за отвагу да за боевые заслуги. С тобой я Гриш, -- подвел итог.
   Солдаты усиленно молчали, слов не было. Неожиданное заявление Васнецова все обиды и претензии вымело.
   В блиндаж Лена вошла, увидела пищу на столе и мужчин вокруг, не на полу, и застыла, глазища с блюдца.
   -- Садитесь кушать, товарищ лейтенант, -- засуетился Замятин.
   -- Можно? -- спросила. Вышло робко и жалко. Чаров громко, тяжко вздохнул, взгляд в стол.
   -- Конечно, конечно, -- табурет ей подвинул сержант.
   -- Спасибо, -- села и на бойцов смотрит, те на нее. А чего - не поймет, только муторно от их взглядов, так и хочется смыться, а не уйти - дух от каши манит, привораживает просто.
   Гриша ей котелок подвинул, ложку сунул в кашу:
   -- Приятного аппетита.
   -- И вам, приятного аппетита. Хлеб можно?
   У Васнецова челюсти о ложку клацнули: она так и будет "можно", "спасибо"?
   -- Все можно!
   Ели молча. Тишина стояла давящая, непонятная. И взгляды мужчин Лену сильно тревожили, к тому же отсутствие "шипилек" да "колючек" волновало. Помнила, что они ее выжить вчера вечером решили. Но сегодня, судя по взглядам, чего-то стыдились и ли в чем-то винились, ерунда какая-то получалась. И каша от взглядов в горле вставала, хотя вкусная была - язык проглотить.
   Девушка котелок отодвинула:
   -- Спасибо.
   -- Не "спасибо", -- отрезал Васнецов, обратно придвинув. -- Доедай. Доходная вон, как та-я смерть с косой.
   Лена смутилась... и возмутилась, встрепенулась: чего это она?
   -- Какое это имеет значение?
   -- Никакого, ешь. На задание пошлют, силы нужны будут, а их в костях пшик.
   И как реагировать? -- Лена не знала. Вроде ворчит, недовольство высказывает, но с теплом и заботой. Опять же вчера ни того, ни другого в помине не наблюдалось. Что за метаморфозы?
   Гриша вообще ее беспокоил - ясно было, что он в отделении солирует, а не сержант. А это худо, потому как здоров, что бык, и характер, судя по взгляду, высказываниям - подстать. Такому слово поперек - он десять, ему десять - он зашибет. А ей, ой, как зашибленной им быть не хотелось. Покомандовать им не больно покомандуешь, и настраивает группу точно он. Сказал - кушаем - едят. Сказал Палий - моешь посуду - тот пошел, моет.
   Лена скрылась от греха, чувствуя себя черти как. Командир из нее выходил аховый, и стыдно того было. А разобраться - она же не просилась. Да хоть сейчас рядовой! Так даже лучше бы было.
   Ушла в рощу, чтобы руки, пальцы размять. Пристроила пустую банку из-под тушенки на бревно, стрелять начала и еще больше огорчилась - из шести выстрелов только четыре в цель легли, к тому еще и рука онемела, пальцы почти ничего не чувствуют. Худо, куда уж хуже. Правы бойцы - какой она командир? В бою с такими показателями подвести может.
   -- Хорошо стреляешь? -- заметил за спиной Васнецов. Санина покосилась: издеваешься? Нет, серьезен. Обойму перезарядила:
   -- Я вас приглашала?
   -- Мешаю?
   "Мешаешь", -- прицелилась. Отстрелялась - лучше, теперь пять из шести.
   -- Руки разрабатываешь?
   -- Какая разница?
   Мужчина плечами пожал, сел, закурил и на Лену с прищуром смотрит, изучает.
   -- Вообще-то у нас не принято. Набегут сейчас узнать, кто почто палит.
   Вот и потренировалась, -- вздохнула, рука сама опустилась.
   -- Что сразу не сказал?
   -- Так у тебя же два года боевого опыта, -- изучая уголек самокрутки, сказал небрежно.
   Лена рядом села, пистолет убрала - собачиться не хотелось, лгать тоже. Противно. Да и скрывать ей нечего, не дома сидела, пироги ела.
   -- Партизанила я.
   -- Ааа, ну так и подумал, -- докурил, откинул окурок. -- А потом гестапо и на Большую Землю отправили.
   И тихо так спокойно, как ни в чем не бывало. А у Лены дрожь по телу только при упоминании "гестапо", перевернуло всю, заколотило. Григорий во все глаза на нее уставился и понял - в точку. Перевернуло самого. Встал, спиной к ней отвернулся, руки в карманы сунул, чтобы кулаков не видела и, бросил:
   -- В общем так, если какая тварь слово тебе скажет, мне свистни. Я ее лично урою. А пацанов не бойся, против тебя не пойдут. Будем жить, -- кивнул сам себе.
   Лена во все глаза смотрела перед собой и молчала. Пусто внутри до звона, а почему, не понять, и в руки себя никак не взять. И виделся ей обер-ефрейтор с замученными рукавами, и руки его, кулаки пудовые...
   -- Чего обмерла-то? -- забеспокоился Гриша. Присел напротив на корточки, в глаза заглядывая. Руку протянул, чтобы по щеке легонько хлопнуть, в себя привести. Только задел как сам схлопотал - отнесло на спину.
   -- Понял, -- заверил примирительно, на всякий случай с травы не поднимаясь. На локти только уперся и смотрит. А Лену колотит, белая вся. Немного, лицо потерла ладонью, очнулась, стыдно стало. Чего он понял, для нее было загадкой, так же как и что с ней стряслось. Затмение просто какое-то.
   -- Еще раз руки протянешь...
   -- Да, понял, понял, -- заверил спокойно и на другую тему перевел. -- Там девчатам баню топят. Если хочешь, сходи.
   Лена на руки свои смотрела и головой покачала: какая баня? Разденется и увидят насколько она расписанная, начнут как этот заботу проявлять. Ясно ведь, шрамы на руках увидел - сложил все. Стыдно, жуть. Неприятно.
   -- Вот что, запомни - я такой же боец, как и ты.
   -- Не спорю, -- усмехнулся и со значением щеку потер. -- Не напрягайся ты, -- вскочил легко, на удивление для его комплекции. -- Я понял все. Главное, чтобы и ты поняла. И вот еще, далеко от нас не отходи. Идиотов озабоченных полон батальон. Обидеть - вряд ли, но достанут точно. Моя-то физиономия - хрен с ней, а другие могут не стерпеть.
   -- Ты мне не в няньки ли нанялся? -- посмотрела на него исподлобья. Гриша в траве что-то попинал, ответил:
   -- В смысле, оскорбила? А мне не жмет. У меня две сестренки - пигалицы, при моем присмотре росли, и ничего, выросли. Живы.
   -- Взрослые?
   -- Одной, как тебе, второй пятнадцать. С Рязани мы, слышала?
   -- Конечно.
   -- Ох, ты, -- хохотнул и улыбочку потерял, взгляд острым стал, за спину Лены. А потом вовсе Григорий отошел в сторону. Девушка обернулась, увидела вчерашнего знакомца и встала.
   -- Доброе утро, -- протянул ей с улыбкой цветы Гаргадзе. -- Вам.
   -- Спасибо, только день уже.
   -- Нуу, это я так.
   И одуванчики сует. Лена взяла, а деть куда не знает, сроду букеты не любила.
   Лейтенант помялся и спросил:
   -- Как приняли?
   -- Хорошо.
   -- Не обижают?
   -- Кто? Ребята в отделении отличные.
   -- Это же хорошо.
   -- Замечательно.
   -- Я вот... вечером может, посидим? С командирским составом познакомитесь. День рождения сегодня у одной очаровательной девушки, связистки Клавы.
   Хороший повод.
   -- Почему нет?
   Отар обрадовался настолько явно, что взгляд темных глаз опалил.
   -- Тогда я за вами зайду.
   -- Да я сама, -- растерялась: чему мужчина радуется?
   -- Вы же не знаете, где у нас связистки живут, а я зайду, покажу. А хотите, прямо сейчас экскурсию по расположению устрою?
   -- Не против, -- кивнула, подумав. А то действительно, ничего здесь не знает, случись что, плутать будет.
   -- Тогда прошу, -- заулыбался, рукой вперед указывая.
   Гриша березу плечом подпер им вслед глядя: ну, посмотрим, посмотрим, как Лена на серенады лейтенанта отзовется. Ишь, ты, углядел уже кот масло, бродить начал.
  
   Лене все больше нравился лейтенант, приятный, улыбчивый, обходительный. Под глазом правда, сине, но это наверное в рукопашной, он как раз рассказал, как они с фрицами буквально за несколько дней до прибытия девушки схватились.
   Герой.
   У бани Семеновский, знакомый ей майор, солдат отчитывал. Отар вытянулся, честь браво отдал, и Лена за ним. Владимира Савельевича даже развернуло при виде девушки - оглядел и ее и спутника:
   -- Обживаетесь?
   -- Так точно.
   -- Ну, ну, -- как-то странно посмотрел.
   -- Можем идти? -- спросил Отар.
   -- Ну, ну, -- опять протянул замполит, проводил их нехорошим взглядом.
   Не понравилось ему, что они вместе. Получается, прибыть новенькая не успела, как уже с лейтенантом крутит. Ничего себе моральный облик. Нет, понятно, дело молодое, Отар мужчина справный, видный... но он только вот с покойным Синициным разборки из-за Милы устроил. А тут глянь!
   Это что же твориться?
   А если вдруг эта Санина - Николая жена, та самая, погибшая? Понятно, парень-то сдуру ее записал, вернее Семеновский с его подачи, а последнее время и не вспоминает он ней. Перегорел? А она горела ли? Может и он ей не нужен, и она ему, своя жизнь у каждого.
   Да и не она может это вовсе.
   А если она? А если не перегорел Николай? А она вот так ему под дых прямо на глазах, с Гаргадзе крутит без зазрений совести! Ой, будет металлолом!
   И опять он виноват останется, сам ее в батальон притащил.
   Нет, не оставит он это, ему, как политруку ясность нужна.
   И пошел к майору.
   Тот хрипел, как старый саксофон, к ранению еще простуда прицепилась. В поту весь был, исподнее хоть выжимай, вид - в гроб краше кладут. Пил, майор, организм лечил.
   Политрук за стол сел, побродив по комнате, выпил предложенное и закурил, щурясь от дыма на боевого товарища.
   -- Дела как? -- глупый вопрос, но с чего-то начинать надо.
   -- Стряслось что? -- сразу все понял Санин.
   -- Нет, -- улыбнулся в усы Семеновский: эка хватка у парня! -- В госпиталь тебе нужно.
   -- Нет! -- отрезал, еще водки себе налил. -- Вылечусь. Сутки дай.
   -- Пятые идут.
   -- Ладно, Савельич, не гуди, а? Не могу я в госпитале, душно мне там.
   -- Ой, смотри, Николай, как бы хуже не было.
   -- Не будет. Самому, веришь, противно, расклеился, мать его.
   -- Злой ты, ругаешься все время. Женщину бы тебе, мягче б стал.
   Санин с прищуром на политрука уставился: к чему это он?
   -- Я со своими обязанностями справляюсь?
   -- Ну, вот, говорю же, злой стал. Слово скажи - на таран идешь. Не к обязанностям речь, справляешься ты очень даже хорошо, отлично, чего уж.
   -- Тогда о чем речь? Не крути, а? Голова гудит, не соображает, не до головоломок мне твоих.
   -- Да про жену - не жену твою. Может пора уж из графы вычеркнуть? Ковылем-то поросло? Блажь прошла.
   Николай замер. Лицо оттер и кулак сжал: приехали. Мало было печали, Савельичу еще накачать захотелось.
   -- Не поросло, -- отрезал.
   Мужчина покивал и голову вскинул, глянув:
   -- Уверен, что погибла?
   -- Слушай, Владимир Савельич, ты что хочешь? Душу потрепать? Давай, в самом я том, состоянии. Хочешь знать, как погибла?! Давай! Твое право, тебе все знать по должности обязывается! Я виноват, понял?! Так и пиши в своих записульках, не уберег! И вини, давай! ...
   Понесло его, а что городил, сам не понимал. На силу Семеновский его с Михаилом уложили да утихомирили. Заснул тревожно, вскрикивая, постанывая.
   -- Уф! -- вышел на крыльцо политрук, руки в карманы сунул, обозревая расположение части. И задумался - выходило, что ни черта Николай бабу свою не забыл, бередит душу она ему, как прежде. А вот нужен ли он этой новенькой будет, вопрос, потому как выходило, что ничего не выйдет. Погибла жинка, а он дурак старый, думал, что война при всем паскудстве еще и чудеса творит - живую да прямо в руки майора привела. А он не ватлак какой, нос воротить, чужому счастью мешать. Ан, нет, ошибся дурак старый. Однофамилица. Случай. Хрен с маслом, а не чудеса.
   Постоял и двинулся: плевать, пусть хоть с Отаром крутит, хоть со всей отарой. Там поглядим.
  
   Вечером Семеновского тоже на день рождения Клавдии пригласили. Сидел за столом, на молодых поглядывал. Гаргадзе за новенькую круто взялся, не на шаг не отходил. А та девчонка - девчонкой, только вот взгляд ее травленный и шрамы на руках ему сильно не нравились. И Мила, что постоянно на нее смотрела, как волчица. А как узнала, что Леной зовут, так перевернуло всю. Понятно, за ухажера своего, к новенькой перебежавшего, злится, но чуял политрук, что не только в нем дело. Что-то еще Осипову грызло, более серьезное.
   Поэтому не лез майор, не отсвечивал - наблюдал.
   Мила кружку крутила, на Отара с Леной поглядывая и спросила:
   -- А ты в курсе, что лейтенант еще вчера за мной ухаживал?
   Ох, язва, -- хмыкнул Семеновский.
   Лена улыбнулась, как ни в чем не бывало:
   -- Рада за вас.
   -- Да? А чему? Тому, что сегодня он около тебя ошивается?
   -- Ну, что ты мелешь, Мила? -- возмутился Отар.
   -- Неправду? А кто мне про любовь в уши пел?
   Мужчина позеленел от злости, сигареты трофейные достал.
   Нападки девушки Саниной были не понятны. Она внимательность Гаргадзе за ухаживания не посчитала. Помог ей, расположение части показал - и что?
   -- Во-первых, я его к себе не привязывала, во-вторых, не претендую.
   -- А на кого претендуешь?
   Лена поняла, что девушка пьяна.
   -- Ты бы закусывала...
   -- А ты не учи. Ты вон за всех метешь, но не пьешь. Я полтора года на войне, а ты сколько, малолетка?
   Лена застыла, тяжело глядя на нее. Многое бы сказала, но смысл перед пьяной душу выворачивать?
   Отодвинула решительно тарелку и поднялась:
   -- Спасибо, пойду.
   -- Лена, подождите! -- рванул за ней мужчина, послав взглядом Осиповой много "приятных" слов.
   Нагнал уже на улице, за плечи к себе развернул:
   -- Не обижайтесь...
   -- Руки убери.
   Отар отступил, рядом пошел:
   -- Вы не думайте плохого, Лена. Мила девушка странная, войной искалеченная.
   -- Где-то я это уже слышала.
   -- Не было у нас с ней ничего.
   -- Извините, Отар, но все равно мне у кого с кем чего было или не было.
   Мужчина опять ее за плечи взял:
   -- Не нравлюсь?
   -- Руки убери.
   Отар внимания не обратил.
   -- А ты мне очень понравилась. Как увидел глаза твои - в плен взяла...
   Лена дернулась, руки его скидывая.
   -- Ну, что ж ты недотрога такая? -- за руку ее поймал, к себе потянул. Саниной надоело - оттолкнула.
   -- Чего ты дерганая такая? Я же по-доброму, -- вцепился ее останавливая.
   Терпение девушки кончилось - пощечину влепила.
   -- Не понял? -- протянул мужчина. Снова к ней шагнул. Лена поняла, что это он ненормальный, приготовилась ударить внушительнее и так, чтобы сразу ясно стало - в ее сторону лучше не то что не ходить, но и не смотреть. Но из темноты неожиданные защитники вынырнули.
   Слева за спиной Лены Васнецов встал, справа Палий.
   -- Да все тут ясно, лейтенант, -- лениво протянул Гриша.
   Девушка чуть не присела от его ленивого голоса, в котором только глухой угрозы не услышал бы.
   -- Не понял? Рядовые!...
   -- Спокойно ночи, лейтенант, -- отчеканила Лена, развернулась и пошла. Мужчины за ней, оглядев с презрением неудавшегося ухажера.
   -- Солдаты, значит, нравятся, -- прошептал зло Отар. Санина остановилась, кулачки сжав.
   -- Ты что-то сказал? -- посмотрела на него недобро через плечо, и кавалергард ее очень неоднозначно на лейтенанта уставился.
   Тот невольно отступил.
   Не было бы Васнецова, он бы устроил и им и ей, а с этим верзилой связываться неохота было. Отметелит в два счета, и потом никому не докажешь, под трибунал не отправишь - свидетелей нет. Понятно, что не Палий, ни Санина свидетельствовать против своего дружка не будут.
   А быстро же она с солдатней. А еще недотрогу изображает!
   Ладно, потом и с ней и с ними поквитается.
  
   -- Хорошо, значит, посидели, -- ухмыльнулся Гриша.
   -- Нормально, -- отрезала Лена. -- Вопрос, что вы здесь делаете?
   -- Гуляем, -- заверил Слава. -- Воздух чудный, сплошной кислород.
   -- Ага, -- закивал Гриша.
   Лена только головой качнула: так и поверила. Дети, прямо. А еще ее ребенком назвал!
   В блиндаж прошла, к себе на половину и растерялась - на полу матрац лежал, самый настоящий, а еще одеяло.
   Она за занавеску выглянула и встретилась с равнодушным взглядом Григория.
   -- Спасибо, -- пролепетала.
   -- Спокойно ночи.
  
   Растянуться на матраце без гимнастерки, сапог и юбки - счастье! Лена улыбалась, даже засмеялась тихо: какие все-таки ребята в ее отделении славные!
  
   Гриша переглянулся со Славкой, услышав ее тихий смех. Парень улыбнулся в ответ и плечами пожал: хорошо все, брат.
  
   Жизнь налаживалась.
  
   Артур смотрел на брата, как на привидение, потом на часы глянул: три ночи.
   -- Ян?
   -- Как видишь. Пустишь или будем на пороге стоять?
   -- Да.. Да, -- опомнился - спросонья плохо соображалось. Распахнул шире дверь, впуская мужчину и, пошел крепкого чая заварить, понимая, что брат ночью завалился не на него посмотреть. Значит, нужно быстро разбудить мозг и заставить его соображать - чефир самое подходящее средство.
   -- Чай будешь? -- крикнул с кухонки.
   -- Не откажусь, -- скинул плащ доктор, прошел в комнату. Почти ничего не изменилось - тот же разгром и военный аскетизм. Была бы женщина в доме, выглядел бы он иначе, но Артур уже был женат - на своей работе. Как и Ян.
   -- Садись.
   Кивнул ему на стул у стола мужчина, кружки на пыльную скатерть поставил. Сел сам. Папиросы нашел, закурил, поглядывая на брата: вид не лучший.
   -- Устал?
   -- А ты?
   -- Кому сейчас легко.
   Ян кивнул соглашаясь. Глотнул чефира и поморщился.
   -- Нет, Артур, сей прелестный напиток не для меня.
   -- Разбавить?
   -- Нет, -- поморщился: с другим он пришел, но как начать разговор? -- Застать тебя не могу, дозвониться.
   -- Но застал же? А телефон... С сентября сорок первого я в Штабе Партизанского движения, там днюю, ночую, телефоны - только спец связь. Ты же знаешь, как все строго и зашифровано. Особенно сейчас. Но ты ведь не с этим пришел?
   -- Нет, -- стряхнул пыль с края скатерти и пальцы черными стали. Вытер их о висящее на спинке стула полотенце.
   -- Рассказывай.
   -- Мне нужна твоя помощь.
   -- Ого, -- улыбнулся генерал: новое что-то. С братом их отношения стали сложными давным -давно, еще с тех пор, как Ян ушел в медицину, отказавшись от оперативной работы, а Артуру пришлось его прикрывать. Правда, об этом он его не просил. Ян вообще никогда ни о чем не просил Артура. -- Ну, ну, весь в внимании.
   -- Мне нужно найти одного человека. Девушку. В двадцатых числах она выписалась из госпиталя, направлена на линию фронта. Это все что я знаю.
   -- Ты никак жениться собрался? -- широко заулыбался мужчина, а взгляд был въедливым, пытливым и диссонировал с улыбкой на губах. Нормально для Артура.
   Ян тяжело посмотрел на него, припоминая Марту, которую он лично должен был вывести, и отрезал:
   -- Нет. Она моя дочь.
   Артур замер: неожиданно. Закурил, забродил по комнате:
   -- Значит, с Леной вы встретились.
   Ничего себе судьба коленца выкидывает.
   -- С Леной?... Значит ты в курсе?! -- перевернуло мужчину.
   И это его брат?!
   -- Ты!!...
   -- Не кричи, -- поморщился и вздохнул. -- Конечно в курсе, естественно. Елена Санина, оперативная кличка Пчела, работала на оккупированной территории, налаживала связь с подпольем, участвовала в боевых операциях партизанского отряда. За мужество, героизм, отвагу и доблесть представлена к высшей награде нашей Родины - к званию Героя Советского Союза. Кстати, Санина - экспромт. Вьюношь один резвый голову вскружил. На самом деле ее фамилия Скрябина. Воспитывал ее Скрябин Игорь Владимирович с женой. Мой друг, между прочим, погиб в январе, на задании.
   Ян грохнул по столу кулаком - вообще нечто. Артур даже перестал шагами комнату мерить.
   -- Я тебя убью. Тебе мало Марты?!... Почему ты мне ничего не сказал? Почему?!
   -- Потому что война! -- отрезал и взглядом придавил: попсихуй еще. -- Претензии к Гитлеру!
   Банга помолчал, смиряя гнев и сказал:
   -- Лена попала ко мне в госпиталь.
   -- В курсе, -- кивнул Артур и удостоился настолько раздраженного взгляда брата, что притих и в сторону смотреть начал, пытаясь понять, какая це-це Яна укусила.
   -- Знаешь? -- прошипел тот. -- Все знаешь? А в каком виде она ко мне попала, знаешь? Знаешь, что сразу узнала, начала отцом меня звать, а я понятия не имел, что не от контузии!!... Рассказывай, рассказывай все, иначе клянусь Богом и памятью наших родителей, я буду считать тебя умершим.
   -- Ультиматум?
   -- Факт!
   -- Не кричи!... Просто барышня на выданье, вся утонченная и ранимая. А дочь у тебя со стержнем, ого-го!
   -- Сволочь ты, Артур, -- протянул Ян, глядя на брата, словно первый раз видел. -- "Ого-го"? А ты видел, что с ней сделали? Ты!... Она же ребенок! Ей восемнадцать только будет, а она вся на ремни порезана. Два осколка в теле, психика не к черту. Я прости тебе Марту, а ты в ответ забрал мою дочь. Как ты мог? Кто дал тебе на это право?
   -- Жизнь, Ян.
   -- К черту такую жизнь!
   Артур вздохнул. Оправдываться смысла не было. А вина понятие относительное. Лена хорошо укладывалась в ту комбинацию, как ничего не подозревающий связник была идеальна. Но кто знал, что начнется война?! Предполагали - да, лично Артур был в том уверен, как только узнал, что из порта Лиепаи в один день ушли все немецкие суда. И поэтому спешил! Но дату он не знал!
   Мужчина отвернулся к окну, подкурил от окурка другую папиросу.
   -- Послушай, что ты хочешь? Хочешь, чтобы я извинился?
   -- Плевать мне на твои извинения! Я хочу, чтобы ты вернул ее с фронта!
   -- Как ты себе это представляешь? -- пожал плечами: ну, бред!
   -- Я точно знаю, что ты это можешь!
   Артур губы пожевал - ох, и ситуация. И брат в роли разгневанного родителя - посмеяться, что ли?
   -- А кто ее на фронт отправил? -- качнулся к нему, в глаза заглянул, и Ян отвел взгляд:
   -- Да, это я не комиссовал ее, хотя должен был.
   Артур развел руками: а что ты теперь хочешь от меня, старик?
   -- Я не мог... Я понял, что она все равно пойдет на фронт, пешком, без документов. Она смерти ищет, и я ее понимал. С теми ранами, что в душе, что на теле не живут, а мучаются. Эвтаназия, вот как моя подпись называлась. Но я подписывал сироте, у которой никого, ничего, и будущее - умирать в одиночестве, ненужной, пить каждый день от боли. И умереть, в конце концов, мучительно, страшно. Я спасал ее от этого будущего, но я не знал, что у нее есть я, что она моя дочь! Значит будущее другое.
   Артур помолчал и спросил:
   -- Как узнал?
   -- Сумка Марты. Она не могла оказаться у посторонней. А еще альбом семьи Скрябиных. Леночка маленькая... У меня отличная память, как ты знаешь, и спутать свою дочь с любым другим карапузом я не могу.
   Генерал побродил по комнате в раздумьях и сел на диван:
   -- Она отличная, урожденная разведчица, Ян...
   -- Она моя дочь!
   -- Она дочь своей страны, прежде всего!
   Мужчины смолкли и тяжело уставились друг на друга. Первым Ян заговорил:
   -- Будь ты человеком, Артур. Страна? Не много ли ей отдала наша семья? Отца расстреляли белогвардейцы, мать умерла от голода. Моя жена, мой сын погибли. Ты ... тебя нет, ты это твоя работа: агентура, информация - дезинформация, явки, пароли шифровки. Все на благо страны. Всех под ее поезд. Может, оставишь одну девочку, одного уже искалеченного ребенка, собственную племянницу в покое? Не для страны, для собственной семьи!
   Артур начал мять следующую папиросу, делая вид, что думает. Но думать было нечего - Лена сама выбрала свой путь - путь верный и правильный. Ян всегда был сентиментален, и объяснять ему, что такое долг и обязанности бесполезно, когда задевают его семью. После гибели жены и дочери он замкнулся на сыновьях, опекая их, как курица. Они и стали для него единственной целью, смыслом. Но так нельзя. Есть Родина, а в ней от горизонта до горизонта миллиарды других семей. Им тоже нужна защита и помощь, и никто из них тоже не хотят получать похоронки, лить слезы над убитыми, видеть своих детей мертвыми или искалеченными.
   Но Яну не пятнадцать лет, его долг Родине, патриотизм перегорел с гибелью любимых настолько, что и пепла не осталось.
   Артур не понимал его и не хотел понимать, но он был его братом, поэтому мужчина сделал все, чтобы вывести его из игры максимально безболезненно. Это совпадало с желанием Яна, это была его жизнь, его решение, но то, что он даже не просил, а требовал от Артура сейчас, было уже делом совсем другого человека, другой жизнью. И эта жизнь решала сама за себя, не давая решать другим. Этим Банга мог только гордиться. Воспитай Лену Ян, кто знает, стала бы она такой, какой стала.
   -- Сейчас от края и до края каждый день час гибнет миллионы таких девочек, как Лена. И сын погиб не только у тебя...
   -- Я знаю! Ты хочешь прочитать мне лекцию по демографии, статистику военных, санитарных потерь? Я не дитя, я работаю в госпитале и лично списываю трупы, а их горы, и тонны бумаги на похоронки! Но моя дочь - не все! Я отдал долг стране - смертью жены, разлукой с дочерью, которую воспитывали чужие люди, а родной отец был уверен - умерла. Я отдал долг тремя сыновьями! Оставь мне дочь. Она не все.
   Артур кивнул: хороший аргумент. Только он готов поспорить, что девять из десяти отцов заявили бы тоже самое, и десять матерей из десяти. А он бы всех слушал, жалел... и Гитлер бы уже гулял в районе Урала, а эвакуация шла в сторону Монголии. Лет через пять от населения бывших республик СССР и стран Европы, осталось бы процентов десять населения, и то, только те, кто согласился жить рабами.
   На одной чаше весов жизнь племянницы и миллионы ей подобных жизней, на другой светлое будущее выживших в этой жуткой мясорубке. Дилемма без вариантов. И вопрос - стоят ли эти жизни, чтобы уничтожить фашизм - риторический, потому что ответ на него ясен без всяких раздумий и он однозначен - да, стоят. И никакого рейха от океана до океана по всей Евразии. Да, ценой жутких, немыслимых потерь и даже ценой жизни детей, которые уже не станут взрослыми. Зато вырастут другие дети и никогда не узнают те ужасы, что узнало это поколение.
   А еще, он был абсолютно, на сто, двести и все тысяча процентов уверен - точно так думает сейчас девяносто процентов людей, и сто - сидящих в окопах, уходящих на фронт добровольцами, бьющих врага за линией фронта, стоящих сутками у станков за Уралом.
   -- Я ее найду, это все, что я могу пока тебе пообещать, -- сказал спокойно.
   Найти Лену действительно нужно. Она может пригодится с ее-то опытом. А комиссации - не комиссации, кто калека, а кто контуженный, у кого какое будущее и кто прав, кто виноват - после войны разберутся.
  
   Глава 32
  
   Майор чай пил, чувствуя себя значительно лучше. Миша на радостях где-то оладьи самые настоящие раздобыл, кормил как бабка внучку.
   -- Сам кушай! -- отодвинул ему тарелку.
   Чай себе еще налил.
   -- Может покрепче чего? -- спросил Михаил, сунув в рот оладушек.
   Водку Николай видеть не мог, за время болезни она ему поперек горла встала - долечился.
   -- Новости рассказывай.
   -- Так все ладно. Укомплектовались, окопались, обжились, саперы минную полосу соорудили. Ждем танкистов, артиллеристов. На подходе. Встанут километрах в пяти от нас. А из совсем нового - утром из штаба приказ пришел - "язык" нужен.
   -- Чего молчал?
   -- Так час назад только.
   -- Сразу доложить не мог?
   -- Так я капитану Грызову сказал. Тот заверил - яволь.
   -- Это что? Услышу еще - в зубы дам.
   -- Да так я, -- отмахнулся. -- Баньку затопить? Самое то после болезни остатки хвори выгнать. Все равно помывка сегодня.
   -- Давай, -- кивнул.
  
   Грызов оглядел лейтенанта и, даже нехорошо стало - присылают же детей на передовую. Это что - совести или понимания нет?
   И шумно вздохнул - приказ есть приказ, но позже надо бы с Колей поговорить. Не дело разведчикам под командованием девочки ходить, и девочке здесь не место. Может, переведет ее, что ли?
   -- "Язык" нужен, лейтенант. Желательно сегодня. Думай.
   -- Что думать? Нужен, пойдем.
   -- Ты хоть раз в плен фрица брала? Наяву-то его видела? -- скривился.
   Лена промолчала. Сил нет больше язык об одно и тоже мозолить. И вопросы стандартные уже в гландах сидят.
   -- Ладно, свободна, -- рукой махнул.
  
   -- Нужен немец, -- объявила бойцам. -- Идем вчетвером: Васнецов, Палий, Чаров.
   Последний скорчил презрительную морду, но промолчал.
   -- Когда идем? Ночью самое то.
   -- Согласна. Сейчас отсыпаться. Потом собираемся и вперед. Я к пехоте, предупредить, чтобы в нас же, когда возвращаться будем, не пальнули.
   Саня уставился на нее: откуда знает, что такое бывает? Взгляд изменился, презрение больше не выдавал. Чарову подумалось, что зря он, правда, катит на лейтенанта. Может прав Гриша, а раз так, не свин он в позу вставать да нервы трепать. Шут с ней, пусть командует.
  
   Было страшно, но вида Лена не показывала. Не фрицев боялась - задание провалить, ребятам слабость и некчемность свою показать. Понимала, тест это для нее, и она, чтобы не было, должна на отлично его сдать.
   На позиции в темноте выдвинулись. Через поле - нейтральную полосу ползком. Тихо было, словно нет никого на той стороне, а ближе ползешь и колючка. Васнецов плоскогубцами перекусил, приподнял, давая возможность другим пролезть, закрепил - здесь обратно пойдут.
   Лене странно было видеть разгуливающих немецких солдат так близко, что руку протяни и здравствуй, и при этом очередью не полоснуть.
   Нет, нет в небо ракета взмывала, освящая подступы к позициям, и в ее свете были видны бронебойные орудия, замаскированные за редутами. Стволы торчали, как их в лесу не прятали. Вот тут действительно страшно стало - если залп дадут - от расположения части и самого батальона одни воронки останутся.
   Проверить бы, настоящие или нет, но далеко ползти, да и задание другое.
   Заняли позицию у блиндажа немцев. Ждали лежали, переглядываясь. Земля холодная, тепло из тела вытягивала до судорог, еще и комары, откуда бы взяться, а пищат, в лицо лезут. Чаров скалился на них беззвучно, Лена лицом в руки уткнется, немного, отстанут. Васнецов же, хоть бы пошевелился.
   Со света в ночь офицер наконец вышел.
   "Наш", -- кивнула, заметив нашивки капитан-лейтенанта.
   Палий как тень вниз скользнул, в прыжке рот мужчине зажал. У того сигарета в сторону улетела. Замычал, а поздно - вытянули его вверх, спеленали, в рот кляп сунули и тягать в свои окопы.
   Все прошло на удивление даже ребят, без сучка и задоринки. Два часа, и они уже "языка" на руке пехоте скинули, слезли в окоп. И тихо, ни одного выстрела.
   -- Чего, все что ли? -- спросил пожилой солдатик, что винтовку обнимал, сидя на земле.
   -- А то? -- хмыкнул Саня и на фрица кивнул. -- Видишь, фрукта какого захомутали.
   Прошелся по карманам пленного, сигареты забрал. Протянул ребятам, те взяли:
   -- А ты? -- спросил Лену.
   -- Не курю.
   -- А! Ну, ладно, -- расплылся в улыбке и подмигнул ей, -- а ты фартовая.
   -- Новичкам везет, -- подтвердил Слава.
   Переглянулись и Лена, вдруг, рассмеялась - тепло было на душе и забавно смотреть - сидят четыре чудика в маскировке, бабаи настоящие, у ног немец лежит, от ужаса таращится на них и мычит что-то.
   -- С почином, -- заулыбался на ее смех Гриша.
   Докурили, пленного под белы ручки и к капитану.
   Тот не понял спросонья, вытаращился:
   -- Все что ли?
   -- Ага!
   -- Ох, ты, -- оглядел доставленного. -- А, красавец! К майору давайте его.
   -- Есть, -- заверила Лена.
   Гриша со Славой офицера под руки и к избе тягать, Лена ногой в дверь бухнула, поднимая ординарца.
   -- Ну, че, че, че, шумим?! -- вылез взъерошенный, грудью готовый встать, но Санина не потревожить. Только тот оклемываться стал.
   Глаза-то распахнул, фрица узрел и крякнул:
   -- Понял!
   Суматоху поднял: связистов в штаб докладывать, водителя машину заводить, солдат - охранять доставшееся "счастье".
   Разведчики на крыльце сидели, курили, а Лена отошла.
   Как раз и комбат вылетел, фуражку на ходу нахлобучивая:
   -- Молодцы, ребята! -- бодро поздравил их и в машину. На заднее сиденье фрица с конвоем - попилили в ночь.
   Лена вернулась - тишина уже.
   -- Свободны, -- хмыкнул Мишка, оглядев девушку совсем иначе чем, когда первый раз увидел.
   -- Увезли уже?
   -- Так ты до ветру больше бегай.
   -- А ты балаболь меньше! -- закинула автомат на плечо.
   -- Ох, ох, ох, какие мы, -- передернулся и вздохнул, глядя в спины уходящим. -- Цаца!
   -- Сам придурок! -- послышалось.
   -- Ну, ты повозникай, да?
   -- Спи, малыш!
   Ох, язва! -- сплюнул в сторону Мишка. Семеновский на крыльцо вывалился:
   -- Чего орешь?
   -- Да вон, огрызается малолетка, -- кивнул в сторону почти невидных силуэтов разведчиков.
   -- Это ты про себя? -- закурил. Мишка насупился: и этот туда же! -- Спать иди.
   -- Не, майора дождусь.
   -- Ну, он пока туда, пока обратно - утро будет.
   -- Ничего, мы привычные. Ох, нажалуюсь я ему на эту выступалку, Владимир Савельевич. Деловая больно. Взяла "языка" так прямо и слова уже не скажи - гордые мы до не могу. И вообще, у кого ума хватило бабу командиром разведчиков поставить? Весь батальон над ними ржет.
   -- Я, -- спокойно ответил политрук и лейтенант притих.
   -- Понял. Ушел.
   -- Во-во, иди, балаболка.
  
   Спать еще долго не ложились.
   Сидели у блиндажа, мужчины курили, шутили, Лена смущенно улыбалась, радостная, что так удачно все прошло.
   Гриша сахар вытащил из кармана, подал:
   -- Чего? -- еще больше смутилась девушка. -- Не маленькая.
   -- А я маленький? -- пробасил. -- А все равно сладкое люблю.
   -- Ну и ешь.
   -- Ну и не ругайтесь, все равно не подеретесь, -- хохотнул Чаров, сахар забрал и в рот сунул.
   Все рассмеялись, увидев, как вытянулось от возмущения лицо Васнецова.
  
   Глава 33
  
   Николай утром приехал, спрыгнул из машины на землю и к бочке с водой. Умылся, подмигнул довольно Михаилу, что тут же с полотенцем оказался:
   -- Начальство довольно. Молодцы наши разведчики.
   -- Да уж, -- скривился тот.
   -- Чего рожи корчишь? -- не понял мужчина, вытерся. В хату пошел.
   -- Так ведь издевательство, товарищ майор, форменное издевательство, -- двинулся за ним Михаил.
   -- Чего ты бубнишь? -- Семеновскому, что за столом сидел, курил, только китель на плечи накинув, руку для приветствия протянул. Фуражку на лавку кинул, за стол сел.
   -- Вот так, Владимир Савельевич, сработали наши на отлично, там, -- ткнул в сторону потолка пальцем. -- Очень довольны. Миша, чай есть? Пожевать что?
   -- Есть, -- бухнул тот чайник на стол, кружки расставил.
   -- К награде будем представлять разведчиков, -- заулыбался Санин.
   -- Тю! -- возмутился Михаил. -- Это эту малолетку и уже к награде?! Да она без году неделя! А уже нос воротит! Это вон.. вон Васнецову да Палий с Чаровым - да, я понимаю!
   Санин нахмурился - что парень несет? На политрука уставился - тот бровью не вел, курил с удовольствием, сахар в кружке с кипятком ложкой размешивал.
   -- Так, сядь! -- рыкнул на ординарца - достал с утра пораньше. Тут плюхнулся:
   -- А чего? -- плечами пожал. -- Ну, товарищ майор, несправедливо это.
   -- Чего несправедливо? Внятно доложить можешь?
   -- А то, Николай Иванович, что командир разведчиков у нас теперь женщина, -- спокойно, с каким-то непонятным довольством протянул Семеновский. -- И это очень вашему протеже, сиречь Белозерцеву Михаилу Валерьевичу, не по душе.
   -- Так ржут же все!...
   -- Тихо! -- хлопнул по столу ладонью Николай, пресекая высказывания парня. Уставился пытливо на невозмутимого замполита.
   -- Владимир Савельевич, опять вашими молитвами пополнение надуло?
   -- Так, атеист я, Николай Иваныч.
   -- И я, знаете ли, не религиозный деятель. Понять хочется - серьезно? Женщина командир разведчиков?
   -- Ну, уж, -- хлебнул чая. -- Не женщина - девушка.
   Еще не лучше! Санина перекосило. Затылок огладил, пытаясь сдержаться, в руки себя взять:
   -- Владимир Савельевич, вы простите, понимаете, что такое разведка? Да у меня каждые три месяца - похоронка домой к лейтенанту отделения разведчиков летит! Вы как представляете похоронку на женщину отправлять!! И это в конце войны! Вы в своем уме, Владимир Савельевич?!
   -- Все? Проорался? -- уставился на него мужчина. Санин сник. Головой качнул, соображая.
   -- Как вам в ум могло прийти?! Почему меня в известность не поставили? -- зашипел.
   -- Значит так, войне может и конец, но пока о том не объявляли, а укомплектовывать батальон надо. Девушка неплохая досталась, справилась. Опыт у нее богатый.
   -- Ага, Гаргадзе вон по ушам ездить, -- фыркнул Мишка.
   -- Так, молкни! И... И вообще, чайник согрей! -- бухнул перед ним посудину с прямым посылом за дверь политрук. И его парень ремарками замучил.
   Лейтенант насупился, но ушел.
   Николай глаз с Семеновского не спускал:
   -- Зачем? Убьют ведь, -- сказал тихо. -- Совсем зачерствели?
   -- А ты меня не кори. Война, она знаешь, всех в одно корыто гребет. И нет здесь ни женщин, ни мужчин, ни детей, ни взрослых - все взрослые, все солдаты.
   -- В смысле, война все спишет. Слышал. Не пойдет! -- отрезал. -- Война вот-вот закончится. Мне лишний грех на душу не нужен. Мы без женщин справимся.
   -- За первую отмыться не можешь? -- глянул на него мужчина.
   У Николая желваки ходуном заходили.
   Всем замполит хорош, но как нападет на него упрямство, хоть об стенку горох - ничего ни слышать, ни понимать не хочет.
   -- Не место женщинам в боевых операциях, -- поцедил. -- Плевать мне, кто, что и у кого. В моем батальоне женщины в бою гибнуть не будут.
   Семеновский руками развел - дерзай.
   Уже легче, -- чуть успокоился Санин.
   -- Миша! -- крикнул. Тот рядом встал, котелки с кашей на стол бухнул и в потолок смотрит, обиду выказывает.
   -- Давай за командиршей этой.
   -- Так они только спать легли.
   -- Плевать! Зато Костя не лег! Отвезет ее в штаб... да куда угодно! -- по столу хлопнул. Поболел, так их раз так! И ведь не отлучался, а уже вон новости такие, что ни в какие ворота не лезут.
   Мишка понял, засиял даже.
   -- Так точно! Сейчас будет!
   И ринулся из хаты, с крыльца скатившись с миг.
   -- Осипову тоже отправишь? -- спросил Семеновский, наблюдая за Николаем. Тот чая попил, головой мотнул: не лезет, и ладно. Проблем из-за не хватать, желания нет, бумажки всякие, формуляры, докладные - сдались они. Сейчас с этой новенькой суеты бумажной хватит. Еще не факт что его желание исполнится.
   Политрук естественно это понимал, потому спокоен был, ухмылялся в усы.
   А что смешного? Зачем девчонку -то подставлять?
   -- Ты где ее нашел, Савельич? На хрена к нам притащил?
   -- Так фамилия у нее, подходящая, -- улыбнулся. -- Санина.
   Коля хмыкнул:
   -- Повод?
   -- Довод.
   -- Ну и оставил бы, где была.
   -- А нигде не была. Из госпиталя к нам распределили.
   Санин вздохнул: приплыли. Теперь точно ее из батальона не сдвинешь.
   -- Ладно, придумаю, что-нибудь.
   -- Думай, думай. А лучше не думай. Пусть служит.
   -- Убьют ведь.
   -- Ай, Коля, всех нас когда-нибудь земля примет.
   -- Женщина она, ей детей рожать. Ты посмотри, что творится - потери людские колоссальные. Как восполнять будем, если еще женщин подставлять станем?
   -- Так себе в штат возьми, переводчицей вон. Пустует место-то. Немецкий она поди знает.
   Тьфу, еще не лучше. Издевается? Каким это Макаром он ее из разведки в переводчики переведет?
   -- Мишки хватает.
   -- Или Милы?
   Николай в сердцах сахар в кипяток бухнул. Хлебнул и обжегся, выругался.
   Семеновский хитро в усы улыбнулся: вот сейчас и глянем - кто, чего, почему.
  
   -- Подъем, лейтенант!! -- орал Мишка.
   -- Ну, чего ты блажишь, скаженный?! -- запустил в него сапог Пал Палыч.
   -- Лейтенанта к майору, быстро!
   Лена выползла из-за занавески, на ходу ворот гимнастерки застегивая:
   -- Не кричи, дай людям поспать, -- почти вытолкала придурка. Огладила волосы, пилотку надела.
   -- Ой, ну королевна! -- фыркнул парень, во все глаза ее рассматривая: губы очень понравились, припухшие ото сна.
   -- Что ты ехидный такой? -- поморщилась Лена. -- Нормальный ведь парень с виду, а рот откроешь - ну, мать честная, откуда что берется.
   -- А чего? -- притих тот, рядом вышагивая. -- Нормальный я.
   -- Вот я думаю.
   Тот помолчал и бросил.
   -- Думаешь. А с Гаргадзе крутишь.
   -- С кем? -- перекосило девушку.
   -- Отар! Лейтенант.
   -- А! Тьфу, -- отмахнулась: еще один полудурок.
   -- Болтает, да? -- сообразил парень.
   -- У него спроси, гляжу ему виднее. Язык без костей, вот и мелят. Да тебе-то что?
   -- Ну, как? -- плечами пожал - лицо постное: чего он, правда? -- Он со всеми крутит.
   -- Ну и счастья.
   -- А тебе значит, не нравится?
   -- Да тебе-то что? -- обернулась.
   -- Как это? Моральный облик!
   -- В норме! Замужем я!
   У Мишки лицо вытянулось:
   -- Это ты когда успела-то?
   -- Нет, ты чего ко мне привязался? -- возмутилась.
   -- Так тебе лет сколько?!
   -- Слушай, отвяжись, а?! -- разозлилась. -- Ты приказ передал? Передал. Я его исполняю? Исполняю! Ну, и иди, без тебя дорогу к штабу найду!
   Мишка подумал и обиделся.
   -- Цаца! -- бросил, обгоняя девушку. Та не сдержалась, язык ему показала и улыбнулась обоим умиляясь - что он, что она - старшая группа детского сада. А еще лейтенанты!
  
   -- Сейчас будет, -- объявил майорам Белозерцев, на лавку у дверей сел.
   Николай покосился на него, папиросу мять начал.
   В дверь постучали.
   -- Войдите, -- бросил подкуривая.
   Лена вошла и приморозилась к дверям, мурашки по коже пошли, под пилотку залезли. В первый момент подумала - с ума сошла. Перед ней сидел Николай и она никак не могла его ни с кем спутать. Да, другой, возмужавший, совсем взрослый, а не тот мальчишка лейтенант. И волосы у висков с сединой, шрам через щеку... Но это был он!!
   Лену качнуло, ворот гимнастерки рванула, чувствуя, что воздуха ей не хватает, а слезы сами навернулись:
   -- Коля... -- прошептала.
   Тот спичку загасил, на нее уставился.
   -- В общем так, лейте... те... -- осекся на полуслове, увидев девушку. И мороз по коже прошел, горло перехватило.
   Она вниз по дверям ползет, во все свои глазищи на него глядя, а он шевельнуться не может, глазам не верит, сообразить ничего не может и, вот ринулся, подхватил. Оглядел жадно, волосы с лица убрал:
   -- Лена? -- голос хрипит, губы сводит, голова не соображает.
   -- Коля...
   И слов нет, смотрят друг на друга, не замечая, что на полу фактически стоят, что еще две, кроме них в комнате.
   У Мишки челюсть сама вниз уехала. Семеновский вздохнул: ну, вот и ясно, бывают, значит, чудеса-то. Бывают.
   -- Лена? -- коснулся щеки пальцами Николай, а она теплая. Живая! -- Лена! -- обнял, сжал, еще не веря, что она это, что не погибла. Лицом в волосы зарылся. -- Леночка... Лена...
   Господи!
   Никому теперь не отдаст, никогда!
   В лицо опять заглянул, огладил: живая, здоровая?!
   Шрам над бровью, на скуле - больно стало, поморщился. Тоска в глазах:
   -- Прости, -- коснулся пальцем дрогнувшим, кожи.
   -- Ты живой... -- выдохнула, пальцами по щеке ему прошлась и вдруг обняла за шею, зажмурилась. -- Коля!
   "Девочка моя!" -- задохнулся от счастья. Подхватил ее, крепко обнимая, закружил.
   Семеновский встал и бочком, бочком, ординарца за шиворот и за двери - не стоит паре мешать.
  
   Николай усадил ее на лавку и рассматривал, рассматривал. А в душе сердце - весна.
   -- Не верю, -- коснулся лица. -- Мне все кажется - сон. Ты мне постоянно снилась.
   -- И ты мне. Так странно, мы знали друг друга дней десять...
   -- А снимся почти два года.
   Лена улыбнулась, тепло, светло, погладила шрам на его лице:
   -- Ранили?
   -- Ерунда, -- он тоже улыбался, но не чувствовал того. Нежность его топила. Он видел не ту девочку из поезда, а взрослую девушку, и такой она казалась ему еще более прекрасной. Как бутон розы привлекая, грозит распуститься, и ослепить своей красотой - Лена ослепляла его. Внутри все трепетало от желания расцеловать ее, коснуться губами ее губ, ее кожи, почувствовать ее тепло и нежность, но он боялся спугнуть, оттолкнуть. Боялся, что она исчезнет, и ему опять останется лишь боль и сожаление.
   И очнулся, вспомнил:
   -- Тебя привел Семеновский.
   -- Да, -- она улыбалась как наивное дитя, но понимала ли, как опасно ее положение?
   -- Леночка, тебе нужно написать рапорт и уйти...
   -- Нет! -- нахмурилась. -- О чем ты, Коля? Как ты можешь такое говорить?
   Мужчина вздохнул: если бы перед ним была любая другая женщина, она бы просто приказал, но ей, как раз той, кому обязан был - не мог.
   -- Леночка, -- взял ее за руки, надеясь мягко донести необходимость перевестись куда-нибудь в штаб, подальше от линии фронта, но увидел ее руки, шрамы. Сердце ухнуло о грудную клетку и перевернулось. Лицо каменным стало, а взгляд...
   Лена смутилась и испугалась:
   -- Ты что, Коля?
   А у него слов не было. Со всем отчаянной неотвратимостью он понял, что эти годы любимая не сидела дома, под присмотром сестры и брата - она воевала, она прошла не меньше, чем он, и видела столько же.
   Ему стало душно.
   Мужчина это одно, но когда девочка, наивное, эфемерное создание попадает под этот жуткий, бесчеловечный маховик, это страшно до седых волос.
   Мужчина расстегнул ворот и полез за сигаретами, боясь даже смотреть на Лену. Ему казалось сейчас, что он виноват в случившемся от начала до конца. Если бы тогда он ... А чтобы он сделал? Что он мог сделать?!
   Николай потер затылок, ругая себя, Гитлера, войну. Закурил. Рука подрагивала:
   -- Леночка, тебе нужно уехать. Домой, -- начал осторожно, подбирая удобные для нее слова.
   -- У меня нет дома, -- заметила она тихо. Встала, к окну отошла, но не смогла смотреть куда-то, когда Николай рядом, она столько его не видела!
   -- Я знала, что ты жив, я говорила! -- обернулась к нему, а он рядом стоит, смотрит.
   -- Сашка не верил, а я говорила, ты жив, -- улыбнулась, не скрывая влюбленного взгляда.
   -- Сашка? -- он не мог отвести от нее глаз, боялся на миг из поля зрения впустить. Она только на пару шагов отошла, а его страх обуял и сердце замерло.
   -- Дрозд. Александр! Друг твой! -- засмеялась: ну, какой же он забавный!
   До Николая дошло:
   -- Саня?! Так он тоже жив?!
   -- Ну, конечно! Жив! Мы с ним вместе, в отряде партизанили!
   -- Вы?! -- улыбка с губ сползла. -- Подожди, ты партизанила?
   -- Конечно! Коля, ты так говоришь, будто для тебя это новость.
   -- Представь, -- затянулся, чувствуя горечь во рту.
   Значит, два года по лесам? Шутка ли сказать.
   -- Да что с тобой? -- озадачилась. -- Все же замечательно! Ты живой, Санька - живой, я живая! Под Сталинградом немцам дали - дали! Гоним их - гоним!
   Она светилась, она лучилась от счастья, глупая девочка. А у Санина душу переворачивало от мысли, что этот миг может быть последним, что Бог или Дьявол вынес ее, прикрыл, вывел к нему, а его к ней, но дальше ему решать, ему защищать.
   Сможет ли?
   -- Ты должна уехать. Семеновский сказал, тебя направили из госпиталя. Значит, была ранена? Почему не комиссовали?
   Он не шутил, он был серьезным, даже жестким и, Лена растерялась:
   -- Ты шутишь?...Что вас так комиссовать-то меня всех тянет? -- возмутилась.
   -- Всех? -- он подтянул ее к себе за руку, оглядел пристально. -- Ты была серьезно ранена?
   -- А ты? -- помолчав, нашла что ответить.
   -- Я другое!
   -- Мы будем ругаться?! Мы только встретились!
   -- Ладно, -- выставил руки и вдруг обнял, прижал к себе. Сердца выскакивали и у того и у другого, словно навстречу друг другу спешили.
   -- Тебе придется рассказать все: каждый день, каждый прожитый час. Я хочу знать. Кстати, где Саня?
   Лена отодвинулась, к столу прошла села:
   -- Там остался.
   И не смотрит, боится укор в глазах Николая увидеть - ведь она здесь, а его друг там.
   -- Не понял, -- в глаза заглянул, присев перед ней.
   -- Я ушла. Так надо было, а он остался. Их в кольцо брали, и я не знаю, что с ним... Но он будет жить, -- заверила. -- Он обещал. Мы договорились с ним встретиться у ВДНХ после войны, в шесть. Каждую субботу ждать будет. Обещал.
   -- Узнаю Саню, -- усмехнулся: даже на войне его друг успевает назначить свидания.
   И кольнуло в сердце ревностью, но тут же погнал ее прочь. Никаких прав у него на Лену нет, а Санька хороший человек, и если у них... наверное он должен быть рад?... :
   -- Чай будешь? -- спросил, чтобы сменить тему.
   -- Если можно, товарищ майор, -- улыбнулась. Все-таки Николай несильно изменился - все так же смущается, что-то себе на уме держит.
   Мужчина толкнул дверь и попросил ординарца подогреть чай, что-нибудь поесть сообразить.
  
   Счастлива она была, до неверия самой себе - абсолютно счастлива.
   Она из кусочков сахара домик складывала, как ребенок из кубиков и улыбалась, Коля наискосок сидел, глаз с нее не сводил. Миша кипяток разлил, поглядывая на них настороженно: нет, не пара они друг другу. Майор мужчина видный, орденов и медалей грудь полна, боевой, не из робких, а эта так себе, что-то с чем-то. Осипова и то интересней.
   -- Представляешь, я за два года совсем забыла, что есть сахар, как он выглядит. У ребят из отделения увидела, даже не поняла сначала что это? -- сказала Лена, озорно глянув на него. Она подтрунивала над собой, а ему было не до смеха.
   -- Тяжело было?
   -- Да нет, как всем сейчас, тогда, -- плечами пожала. И призналась, подумав, шепотом, только для Николая. -- Страшно. Каждый раз, когда на задание шла.
   Миша чайник грохнул на стол и, Лена вздрогнула. Майор глянул на парня недовольно: чего пугаешь людей?
   -- Свободен.
   Белозерцев вышел, покосившись на девушку: вот вертихвостка! Еще и трусиха! Не пара она майору, точно.
   А они опять друг на друга уставились. Коля взял ее руку в свою, робко поцеловал. Она не отняла, не вырвала, и мужчина порадовался - нравится ей, не противен. Как бы еще объяснить, что и она ему, да еще настолько, что в графу ее женой записал.
   -- Как ты к нам-то попала? Семеновский?
   -- Судьба, -- подумав, сказала.
   -- Судьба, -- вздохнул. -- Время для нее откровенно нехорошее.
   -- Время не выбирает судьбы, скорее судьба выбирает время.
   Странно Николаю от нее это взрослое суждение слышать было. Впрочем, два года на войне, что десятки лет в мире - любой порой за день повзрослеть может.
   -- Ты изменилась.
   -- Мы все. Ты бы Сашу видел. Он совсем другой стал.
   -- Какой?
   -- Не ветреный, -- ответила подумав. Глаза лучились теплом и нежностью, а взгляд был задумчив. -- Он ведь выживет, Коля, и мы все, правда? К концу война идет.
   -- Да. До Сталинграда было тяжело, непонятно, а все равно знали точно - захлебнуться фашисты, полягут все здесь, как французы. А сейчас тем более, -- взял ее руку в свои ладони, осторожно поглаживая. -- Леночка, уехать тебе надо. Пойми, войне конец, но она еще заберет немало жизней. А тебе природой дано рождать жизнь. Погибает мужчина - горе, но если женщина - горе вдвойне. Не сердись, подумай. Уверен, твой брат поможет...
   Лена отдернула руку, отпрянула к стене. Взгляд стал непримиримым, лицо замкнутым.
   -- Что-то случилось? Твой брат погиб? -- нахмурился мужчина.
   -- Разведка очень грязное дело, да? -- спросила минут через пять молчания.
   Николай насторожился, что сказать не знал.
   Да, что внешняя, что внутренняя, что разведка, что политика, не могут быть "чистыми". Но понятие это относительное и зависит от цели и средств достижения. То что Лену тогда, в сорок первом ее же родные использовали вслепую было грязно, но оправдано или нет, вряд ли он или она узнают об этом.
   -- Игорь убил людей, -- сказала тихо. Пальцем стол начала карябать, только чтобы в глаза Николая не смотреть и свои чувства не показывать, но они в голосе проступали и говорили больше, чем слова. -- Я сама видела. Где-то далеко, на краю сознания я понимаю, что он не был эсэсовцем, что он выполнял задание, но его поступок перечеркнул все святое. Перечеркнул даже память о нем.
   "Бедная девочка", -- закурил Николай, волнуясь. Он понимал, что она, та наивная идеалистка пережила, если видела, как ее брат, кто был для нее кумиром, стреляет в гражданских.
   -- Я не могу его оправдать, потому что не могу понять. И не могу понять цель этой разведки. Его задания. Любой разведчик действует на благо своей Родины. Это четко, это ясно. Но кто он, если убивает народ своей Родины, действуя во благо Родины убитых? Какое здесь благо? В чем логика? Как можно это принять и понять? Как это стыкуется?
   -- Леночка, задания бывают разные.
   -- Даже такие, что приходится убивать своих же?
   -- Даже.
   -- Не знаю, -- покачала головой. -- Мне этого не понять.
   -- Почему ты не кушаешь? -- решил отвлечь ее от плохих мыслей. Невыносима ему была ее печаль.
   Подвинул ей картошку.
   -- Хозяйка? -- кивнула на нее.
   -- Да, хорошая бабулька. Правда не всегда нам так везет. Как правило, приходишь - а в доме никого. Или вовсе: ни дома, ни человека. Немцы угоняют людей, дома жгут. Идешь по деревне, а там...печи и головешки.
   Лену повело, душно стало. Как наяву услышала крики тех, кого сжигали в амбаре и, до судорог сердце сжало.
   -- Лена? Лена! -- встряхнул ее, видя, как девушка резко побелела и начала падать с открытыми глазами. -- Да ты что? Леночка! -- прижал к себе, заставил чая глотнуть.
   Санина головой замотала, стряхивая оцепенение и дурман.
   -- Лена? Тебя контузило?
   Сколько тревоги было в его голосе!
   Девушка нашла в себе силы улыбнуться мужчине, успокаивая, правда улыбка горькой вышла:
   -- Как сказал один умный доктор, мы все контуженные.
  
   Бойцы на траве лежали, на солнышке весеннем млели.
   Васнецов в небо смотрел и травинку жевал. Рядом на локти опираясь, Палий. Осматривал местность, думу гадал и спросил:
   -- Гриш, вот интересно, чего она так долго? Наступление, наверное, будет?
   -- Наступление по-любому будет, но не сейчас.
   -- Это почему?
   -- Потому. В тыл фрицев не ходили, разведку боем не проводили. А "язык" так, разведка ситуации на сегодня, в плане планов противника.
   -- Да? А чего тогда майор лейтенанта четвертый час держит.
   -- Может он ее в объятьях держит, -- хохотнул Суслов.
   -- Мимо, -- равнодушно парировал Васнецов.
   -- Это ты с чего решил? Может, они там по-другому подумали.
   -- Майор не знаю, она точно мимо. Проверено. Гаргадзе уже огреб. При нас, да Слава?
   -- Было, -- согласился Палий.
   -- Ну и что? Может он не в ее вкусе. Может в ее вкусе только высший комсостав.
   -- А в зубы, -- покосился на него Гриша.
   -- Чего в зубы-то сразу? -- возмутился парень.
   -- Не трекай чего не знаешь.
   -- А ты все знаешь, да Гриша? Баб завались было и о каждой ты со знанием, -- хмыкнул Хворостин, сел. -- Бабы, Гриша, как кошки, только к тому, кто гладит не пойдут, они еще молочка хотят, рыбки. Можешь, их накормить, сытую жизнь устроить - твоя, нет - гуляй Вася.
   -- Это ты своим опытом делишься? -- приподнялся на локте мужчина, глянул на Пал Палыча.
   -- Он побольше твоего будет, всяко. И вот хоть злись, хоть грози, слово мое помни - ляжет твой лейтенант в постельку с кем-нибудь. Ни сегодня - завтра, ни завтра - через месяц, а все равно кого-то согреет. Натура у них такая - кого пожалеть, а от кого и поиметь. Ты не зыркай на меня, я тебе такую историю расскажу. Брательник мой, мне не чета, видный мужик был. Погиб, царствие ему небесное. Но до войны окрутила его одна бабенка, прямо вилася, спасу не было. Брат-то мой все сторонился, а потом прикипел, жениться задумал, а она ему чемоданы выставила за порог. Он ей, мол, сдурела баба? А та ему: мне от тебя, Боря, ребеночек только и нужен был. Ты красивый, здоровый, значит и ребенок такой будет, а больше и нет у тебя ничего - на черта ты мне. Для остального у меня другой есть. Вот тебе.
   -- Ну и к чему ты это? -- прищурил глаз мужчина, травинку выплюнул.
   -- Закрутила тебя лейтенант, на жалость взяла, а ты дурачок и повелся. Удобно - против тебя ни один не пойдет, за тобой, как за каменной стеной. Тишь да покой. Осмотрится и хвостом вильнет. И суть не в том, что плохая она или еще чего - баба просто, вот и все.
   Васнецов закурил, подумал и решил: "посмотрим".
   Полежал еще и встал, к штабу пошел, сказав ребятам, что кухню посмотрит, готов обед-то или нет.
  
   -- Мне в отделение пора, Коля, ребята, наверное, потеряли.
   -- Я провожу, -- не стал перечить и выдавать свое желание никуда ее не пускать. Не время - спугнет, обидит еще ненароком.
   Лена поднялась, и вспомнила:
   -- Да, мы когда за языком ходили, пушки в лесу видели.
   -- Это ничего не значит, они могут быть деревянными, -- взял фуражку мужчина, дверь пред девушкой открыл, пропуская вперед.
   -- Как деревянные?
   -- Просто, Леночка, -- огляделся на крыльце, придержал ее за локоток, помогая спуститься. -- Встречалось уже такое. У немцев силы уже не те, брешей в обороне много, вот они их и затыкают бутафорией. Картон, фанера, доски, краска. А бывает, отвлекают, гады. Стоит такая фальшивая батарея, а за ней настоящая. Встречали и такое.
   -- Спасибо, что сказал. У меня опыта в военной разведке совсем нет, -- улыбнулась смущенно. -- В тылу у немцев бутафории нет, там все по-настоящему, поэтому просто: считай танки, считай солдат, машины. Не ошибешься.
   -- Здесь немного другие премудрости, -- развернулся к ней, останавливаясь. За руку взял. -- Леночка, нам нужно будет серьезно поговорить.
   -- Хорошо. Сейчас?
   -- Можно через пару часов. Ты отдохнешь, ребят своих проконтролируешь, и я подойду. Прогуляемся, поговорим.
   -- Хорошо, -- улыбнулась и Николай в ответ.
   Одного боялся, поранить ее невзначай, но и цель свою четко знал - она. Потому спешить не хотел, но и медлить не собирался. Дальше пошли, но руки ее из своей ладони он не выпустил - спокойней так. И надежда есть - не вырывает ведь.
   Так и пошли по улице к лесу мимо солдат, кухни, рука в руке.
   -- Так как там, Саня, Леночка?
   -- Нормально. Герой, -- сообщила с гордостью. Не нравилась она ему. Выходило, если Лена к Дрозду прикипела и это взаимно, ему только роль "брата" достанется. И готов был обратно по той дороге что прошел, только бы вернуться в тридцатое июня и вместо Сани с ней остаться. Он бы присмотрел. Он бы защитил - муха бы мимо не пролетела.
   -- Воюет, значит? -- спросил, желая, как можно больше не только о друге выведать, но и о его с Леной отношениях.
   -- Да. Лейтенант. Сейчас, наверное, капитан уже, если выбрались. А выбрались, иначе быть не может. Нам ведь тоже звания присваивали. Я рядовой начинала, потом сержантом стала, теперь лейтенант. Но командовать мне не нравится, не годна я для этого.
   -- Согласен, Леночка, -- закивал. -- Парни у нас хорошие, но каждый со своим характером. А ты добрая, мягкая...
   Лена рассмеялась, с насмешкой глянув на него:
   -- Знал бы ты, какая я мягкая. Им бы сказал, они бы удивились.
   Теперь Николай заулыбался - невозможно было на ее звонкий смех не улыбнуться, на задор и свет в глазах, что сердце до донышка от хмари потерь и грязи войны очищали.
   -- Как пришла, загавкала на них, самой неуютно было.
   -- Ты?
   -- Да. Построила, прибраться заставила.
   -- Жаль, не видел. Мне вообще жаль, что не знал, что ты в батальоне.
   -- Ранили? -- посерьезнела. Но зачем ей тревожится попусту? Хватит ей уже печалей и забот.
   -- Нет, простуда. Подцепилась некстати. Прошло, говорить не о чем.
  
   Солдаты ели прямо у кухни на полянке, кто-то своим набирал, относил, а Васнецов в сторонке сидел, курил - за майором и лейтенантом наблюдал. Видно их, с занятой им позиции, было как на ладони, и то, что он видел, ему сильно не нравилось. Черно на душе становилось, особенно глядя на то, что они при всех за руку идут и словно так и надо. И от смеха ее мурашки по коже и злость - чего смеется дура?
   Выходило, прав Хворостин.
  
   Света к Осиповой в комнату влетела, глаза круглые:
   -- Мила, что твориться! Твой-то и новенькая во всю крутят!
   У девушки книжка из рук выпала.
   -- Серьезно! Вот мужики, а?! Только в себя пришел и в кавалеры записался! И к кому? К этой! Нет, я их никогда не понимала и не пойму!
   -- Кого? -- просипела лейтенант.
   -- Да мужиков! Ну, ты чего раскисла?! Наводи марафет и вперед! Не сдадимся без боя!
   Мила совсем сникла. Душа за майором бежала, а разум подсказывал - все едино не добежит, потому что он добежал. Но не до нее.
   -- Ты чего? Сдашься? Без боя отдашь?
   -- Не был он моим, -- легла, ноги подогнула, подушку обняла.
   -- Нуу, подруга, -- не поняла ее Мятникова, но осудила. -- Я бы не сдалась.
   -- На этой войне победитель будет проигравшим, Света. Мне очень, очень больно, поэтому не трави душу.
   -- Буду! Больно, но лежим, это как?
   -- Так, Света. Помнишь, как эта Елена появилась?
   -- Ну?
   -- Я тогда еще поняла - конец. Потом на вечеринке все на нее смотрела... Она это, роковая женщина майора. Я могу биться, могу на рельсы ложиться, меня все равно не заметят.
   -- Ничего не поняла, -- осела на постель Светлана.
   -- Жена она его! -- выдохнула Осипова и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. -- Жива!
   У Мятниковой лицо вытянулась: ничего себе!
   -- Так она же погибла?
   -- Жива! Он фото ее мне показывал, а потом она явилась! Живая она! Чтоб ей сдохнуть!!
  
   Санин у блиндажа стоял и руку Лене грел, поглядывал на девушку так, что у той волнительно на душе было. А потом решился, губами пальчиков ее слегка коснулся, она дрогнула, но не отошла, не вырвала руку. Николай осмелел, каждый пальчик поцеловал, млея от блаженства: ее ладошка, ее пальчики, теплые, живые, тонкие.
   У него даже мысли не мелькало - видит кто их с Леной или нет, что скажут, что подумают - ее только видел, ее слышал, о ней думал. И казалось только сегодня, когда не то что живой увидел - живой в объятьях своих почувствовал - только жить снова и начал. Смысл появился. Мало солдату смысла тупо врага гнать, на ненависти. Звереешь от этого, себя теряешь. А война рано или поздно заканчивается - кто же придет с нее и в чем победа, если что земля, что душа выжжены?
   Дома новые построить можно, детей нарожать, а душу новую не смастеришь, не построишь и не родишь. И хуже нет, когда пусто в ней, как в развалинах. По себе знал. Два года с этой одуряющей пустотой прожил и ни за что, никому той участи не желал.
   -- Я не смогу без тебя, -- признался глухо, несмело. Глянул - она, словно поняла и приняла. Коля к себе Лену потянул, легонько, так, что если против , он настаивать не станет. Но она подошла. Прижалась, пригрелась в его объятьях. Голову на плечо положила и зажмурилась от счастья:
   -- Я тоже без тебя не смогу, -- призналась честно. -- Я словно и не жила... без тебя.
   Мужчина дрогнул: все, что он хотел, услышал все, что мог желать - получил. Внутри него крик стоял, впервые за два года он кричал от радости. И тесно в груди от счастья было, глаза не от горя - от бе6скрайнего счастья щипало.
   -- Леночка...
   Весь мир, вся жизнь его в этом имени, в девочке этой, что доверчиво к нему прижимается. Да ради этой минуты он год готов сапогами грязь месить, ранения хоть каждый день получать. Только чтобы она их не получала. И чтобы жила, была где-то на свете, счастливая, здоровая.
   -- Леночка...
   Куда он от нее уйдет? Как? Все равно, что от себя. Отпустить, все равно, что сердце вырвать.
   -- Пожалей меня, Леночка, домой уезжай, прошу тебя, родная, -- зашептал горячо, с трепетом обнимая ее, по голове гладя, волосы ее перебирая. Задыхался от нежности.
   Свет на ней клином сошелся и голова кругом - она, только она...
   -- Нет у меня дома, -- отстранилась.
   Дурак, не мог обходительнее?
   -- Как нет?
   -- Надя еще осенью сорок первого погибла. Игорь... Тоже. Позже. Была я дома. Госпиталь под Москвой стоит. Ездила. Ничего нет. Пустая квартира. Полностью пустая. Не могу я туда. Тошно.
   -- Хорошо, -- лицо ладонями обхватил. -- Ко мне уезжай, к сестре, Вале. Она знает о тебе, я писал. Будете меня с ней ждать...
   -- Ты не понял, Коля, -- отодвинулась совсем. -- Не уеду я. Пока хоть один фашист на моей земле ходит, пока хоть один фриц еще жив - не уйду и не уеду, -- заявила твердо, неожиданно жестко и безапелляционно. -- Счет у меня к ним, огромный счет, Коля.
   -- Как у всех. Я за тебя его оплачу.
   -- Нет. Это мой личный счет, -- развернулась, в блиндаж пошла.
   Мужчина понял, что эту тему сегодня лучше не трогать.
   -- Я приду через пару часов, Лена!
   Девушка кивнула и скрылась в блиндаже.
   Николай мысленно выругался на себя, дурака, что слишком напористо себя вел. Закурил и только тут бойцов заметил, разведчиков. Те вытянулись, как положено, с травы поднявшись, но взгляды их майору не понравились.
   -- Обидите ее, лично головы оторву, -- процедил, удостоив каждого тяжелым взглядом, и пошел в сторону землянки Грызова.
   Солдаты проводили его взглядом и, Хворостин хмыкнул:
   -- А я что говорил?
  
   Глава 34
  
   Комната, которую занял ординарец, была небольшой, но уютной, с выходом прямо в комнату Николая. Постель, на которой он сам провел пять дней болезни, была мягкой. С настоящими подушками, одеялом. Лене было бы удобно, но как ее заманить?
   -- Николай Иванович? -- застыл у порога парень.
   Майор побродил по комнатке, соображая, как бы корректно пацану намекнуть, что можно ему и у связистов устроится. Неудобная ситуация. Обидится парень, понятно, но выбор не богат.
   -- Миша...
   Начал и закончил, слова отчего-то не подбирались.
   Постоял, на Белозерцева глядя и решил не миндальничать:
   -- Эту комнату нужно освободить.
   -- Понятно, -- поджал губы парень.
   -- У связистов расположишься.
   -- Не-а, в сенках.
   -- Зачем ютится, если можно хорошо устроиться?
   -- Вы за меня не беспокойтесь, товарищ майор.
   -- Я за тебя и не беспокоюсь, -- посмотрел в упор: неясно, что ли о чем речь? Все тебе, сопляку, озвучивать надо?
   Мишка помялся, соображая и проворчал:
   -- С хозяйкой поговорю, она может к кому уйдет, а я в ее комнате буду. Прикрою вас, а то приедут из штаба армии, а у вас тут... Будет по шеям.
   Николай усмехнулся: все это казалось далеким и несущественным. Пусть по шеям, пусть даже трибунал и штрафбат, но успеть отправить Лену с фронта в тыл. С женщинами это просто - сейчас упирается, а как маленький будет, о нем думать станет, уедет. Николаю спокойнее. Будет знать, что Леночка жива и здорова, с Валей, а там и сам вернется. Наладится.
   А у самого от мысли о Лене жар и трепет, каждая клеточка колотится и разум уже не в цене.
   -- Прикрой, но не отсвечивай, -- согласился. -- Лена здесь жить будет.
   "Ну, ясен перец!" -- рожицу скорчил.
   -- Она девушка стеснительная...
   "Да охренеть просто, до чего стеснительная!" -- в потолок уставился.
   -- Я бы не хотел, чтобы ты мешал моим планам, откровенно скажу. Отношения у нас с ней сейчас еще непонятные, два года не виделись, и я хочу все наладить.
   -- Понятно, Николай Иванович, что непонятного, -- протянул. -- Хорошо, что только начальство накатить может, а не жена, -- усмехнулся. -- Так я прикрою.
   -- Лена и есть моя жена.
   Парень рот открыл и закрыл.
   -- Ты думал, я тут решил с любовницей покувыркаться, чтобы до наступления сладко пожить?
   "Да!"
   -- Нет, но... -- плечами пожал. А если и так - ему что? Был майор не как многие, единичен в своей устойчивости против женского пола, а теперь значит, сдался. Обидно, досадно, но ладно. Только вот Санина эта...Лучше б тогда Осипова, симпатичнее, выше, грудь опять же пышнее...
   И дошло - Санина! "Два года не виделись"! "Жена"! Эта та, что Николай погибшей считал и все сох по ней?!
   Мишка полбу себе стукнул, засиял как тульский самовар:
   -- Еееелки! Живая, значит! Нашлась!
   Коля хмыкнул, подошел к парню:
   -- С прозрением вас, Михаил Валерьевич. Комнатку приготовь и присмотри, чтобы нас по пустякам не беспокоили.
   -- Все понял, -- заверил уже совсем другим тоном.
   Зубатая у майора жена, не пара однозначно и по внешнему виду и по бравости, но жена, а это другой коленкор и против не попрешь.
   -- Надо бы вам, Николай Иванович, жену-то как-то в орденоносцы, что ли? -- начал советы давать, свое из комнаты выгребая. Вещей немного, но достать "умом" своим Николая парень успел. -- Не годно это. Вы вон герой, а она отстает, тянуть, значит, вас вниз в глазах подчиненных будет.
   -- Не поверишь, Миша, плевать мне на глаза подчиненных. Вали давай из комнаты!
   Парня выдуло, а майор на постель присел - мягко, все лучше Лене здесь будет, чем с мужиками в блиндаже.
   И ладони о колени оттер - вспотели от мысли, что Лена спать здесь будет. Согласилась бы только. А там он потихоньку, полегоньку. Терепеливо... Какой там! Сердце чуть из груди не выскочило от желания. Вот ведь организм! За два года желания море было, да только глухое какое-то, а тут до головокружения острое. Сдержаться бы, не напугать девушку. А с другой стороны - она Санина, он - Санин - все, поженились...
   Интересно, почему она - Санина?
  
   Мужчины обедали, как -то по особенному поглядывая на нее, и хоть бы кто спросил - вы-то будите, товарищ лейтенант? Хоть бы кто предложил.
   Впрочем, Лене на то все равно было - Колю ждала, даже сердце расшалилось, унять не могла. Для себя самой все решено было, сначала по-детски, наверное, но сейчас обдумано, взвешенно. Сколько б не отмеряно им с Колей было, вместе будут. Не встанет она ему поперек, слушаться будет...
   -- Как с майором поговорили? -- лениво ковыряя ложкой кулеш, спросил Васнецов, видя, как та в мечтах летает.
   -- Нормально, -- и неожиданно для себя заулыбалась так, что и того смутила. -- О пушках говорили. Оказывается, фальшивыми бывают.
   -- О, новость! -- хохотнул Кузнецов.
   В блиндаж Санин заглянул. Бойцы подниматься стали, но он рукой махнул не глядя:
   -- Отдыхайте. Приятного аппетита. Товарищ лейтенант, можно вас?
   Лена хотела чинно выйти, но тут же забыла о том, вылетела.
   Васнецов котелок на пол грохнул и чуть не пнул. Чаров щеку почесал, кривясь:
   -- Быстро она теплое место себе нашла.
   Суслов ложку облизал:
   -- Бабы все шалавы.
   И получил от Гриши затрещенну:
   -- Молкни, щеня.
   Сержант Замятин закурил, вздохнув:
   -- Дураки вы. Мальчишки, -- заметил тихо, задумчиво.
   -- Чего вдруг? -- озадачился Абрек. -- Ясно же - с майором закрутила. Пара дней в расположении, а уже пристроилась.
   -- Вот и говорю, мальчишки вы. Поверху судите. А вы обратили внимание, как наш майор на нашего лейтенанта смотрит?
   -- Как мужик, который хочет. И знает, что получит, -- проворчал Кузнецов.
   -- Неет, паря, тут не только мужское естество играет, тут выше бери, больше. Глубокое, до печени, до пяток. Даа, -- вздохнул опять, взгляд пространный, почти мечтательный. -- Любаша так моя на меня смотрела, жинка моя, женщина необыкновенная. И уж чего только от меня дурака не стерпела. А я не понимал... Два года вот без нее мыкаюсь и только дошло до старого полудурка. Оно завсегда так - есть и вроде, чего еще надо? Обстиран, обглажен, накормлен да пригрет. А вот нет ее рядом и словно ничего нет. А вот ее бы... Эх, рядом бы просто посидеть.
   Тихо стало.
   Кузнецов помолчав сказал словно себе только:
   -- А я свою сразу понял. И про себя и про нее. Заморыш была, страшненькая, ой! А прикипел вмиг. И серо без нее, что ли?... Она у меня шебутная, все спокойно не живется. Как на вулкане жили, так ведь и чувствовал - живу...Эй, мужики, махра есть у кого? Дайте, -- поднялся. -- Растравил ты мне душу, Васильевич.
   -- Домой бы быстрее, -- потер лицо Хворостин. -- Н-дааа.
  
   Николай за руки ее взял:
   -- Леночка, вещи свои собери.
   -- Зачем?
   -- Не место тебе с мужиками в сырой землянке.
   -- А им место?
   Мужчина голову опустил, ладошку ей поглаживая. Дрожит все внутри, мысли путает. Вздохнул:
   -- Не место, Леночка, всем нам здесь не место, а уж фрицам подавно. Я же о другом. У меня поживешь, комната свободная. Там удобнее тебе будет.
   -- Как это, Коля? Отделение мое здесь, я там? Да и что люди скажут?
   -- Это важно? -- посмотрел на нее и было что-то в его глазах жаркое, такое от чего сердце обмирало и тепло внутри становилось, волнительно.
   -- Нееет, -- протянула неуверенно. Ей точно нет. Но он командир батальона, может, ему суждения чужие важны.
   Но выходило и ему все равно, а значило это одно - нужна и чувствует он к ней тоже, что и она к нему. И хорошо стало на душе, светло, радостно.
   -- Леночка, забери вещи, я тут подожду. Нет в том плохого. Приходить к ребятам будешь...
   -- Нет, Коля, что за командир, который только приходит к подчиненным.
   -- Но они же солдаты, взрослые люди, да и ты не нянечка им. Затишье пока, можно, -- дрогнувшей рукой волосы ей огладил. Сжал бы сейчас в объятьях, смял, в губы впился... нельзя, вспугнет.
   У Лены в голове мутилось, не думалось ни о чем, только тревога сладкая, непонятная в груди росла и, так от нее уходить не хотелось, что девушка попросила:
   -- Потом на эту тему поговорим, хорошо?
   -- Ну, хорошо, -- согласился. Завтра, послезавтра - не суть. Что надо, он ей сам обеспечит. -- Ты не обедала?
   -- Нет.
   Какой обед?
   -- Пойдем, -- повел ее к штабу.
  
   На крыльце Семеновский курил. На пару глянул, как ни в чем не бывало, руку Санину подал.
   -- А вы кушать идите, Елена Владимировна. Михаил там чего-то наметал уже, -- заметив неуверенность девушки, молвил. Та еще больше смутилась: что тон его ласковый, что величания - к чему, почему?
   -- Иди, Леночка, -- улыбнулся ей Николай. -- Мы тут перекурим, подойдем.
   Она ушла, Санин на Семеновского глянул, закурил:
   -- В штабе что слышно, Николай Иванович?
   -- Передышка наметилась, Владимир Савельевич.
   -- Хорошо. Подустали бойцы. Я тебя тут сильно тревожить не буду, вижу, есть с кем пообщаться, -- усмехнулся. -- Ты не сердись, Николай Иванович, но на Елену Владимировну документики я затребовал. Чудеса, видишь ли, не моя компетенция, да и любопытно, как оно так в жизни бывает: вроде погибла, а нет - жива.
   -- Партизанила она, -- отрезал Николай, а внутренне напрягся. Только неприятностей с особым отделом им с Леной и не хватало. Вот уж где прикрыть ее не сможет, так это здесь. Семеновский-то ладно, если что, договорится с ним - неплохой он мужик, если с правильным подходом к нему, то и он с пониманием. Но лишь бы чего не накопали вышестоящие. Понятно, что и накапывать на Лену нечего, но тут не в фактах, а в желании суть. Захотят так и корову вон засудят, в чем угодно обвинят.
   -- В курсе. Вот в ЦШПД и послал запрос. Обязан, Николай Иванович. Ты приказ-то на ваше новое положение оформлять думаешь? Чтобы официально, значит, все узаконено было?
   -- Сейчас? -- нахмурился.
   -- Да нет, -- улыбнулся. -- Сейчас вам ясно не до того. Но так и я могу, мне не трудно.
   -- Был бы благодарен.
   -- Ладно, Коля, приятного аппетита, -- откинул папироску. С крыльца спустился и потопал по улице.
   Санин настороженно вслед ему смотрел: оформить не проблема, только он заикнись, а ну Лена рассердится, отошьет? Вроде бы со всем расположением к нему, но кто там, что в сердце женском знает? А ерунда будет полная и неприятная, если Лена откажется его женой быть, а он настаивает, что муж ей. Вот тогда точно с особистами разборок не избежать.
   Семеновский мужчина скорый, сегодня сказал - завтра сделал. Придется Николаю сегодня с Леной на эту тему говорить, подготовить.
  
   Не о чем говорили, а вроде бы о многом. Он руку ей на плечо положил осторожно - не стряхнула. И волнами от этого мурашки по коже бегают. Вывод-то прост - не противен он ей.
   Склонился к губам - она взгляд вниз, но лицо не отворачивает. Николай осторожно губ ее коснулся, и не сдержался, впился поцелуем. А она податливая - то ли обомлела, то ли заробела. Сжал в объятьях - голова закружилась, понесло - ничего, никого нет, и сладко до одури. Но только на коленку руку положил, ладонью ножку огладил - дернулась, отстранилась.
   -- Коля...
   -- Извини, -- а говорить не может - хрипит от желания.
   Как он жил?
   А случиться что с ней? Нееет! Даже думать тошно.
   Ладошку нежно поцеловал:
   -- Леночка... Я женой тебя назвал, -- в глаза ей посмотрел: не ругай, люба ты мне сильно.
   Девушка растерялась:
   -- Каким образом?
   -- Обычным. Ты и в графу вписана, как жена.
   И вроде виниться, а вроде что-то еще за словами, взглядом прячет.
   -- Странно так, -- улыбнулась робко.
   -- Что же странного, Леночка? -- ладонь ее целовал, дурея от счастья. -- Дурак был. Тогда надо было все, тогда... Простить себе не могу.
   -- Ни в чем ты не виноват. Если виниться то и мне, -- несмело волосы его взъерошила и хорошо так, что слов нет. -- Я... ты не сердись...
   Николай взгляд вскинул: да что ты, родная? Как я на тебя сердиться могу? Ни за что, чтобы не натворила. Только живи, Леночка, живи! Со мной побудь хоть миг - о большем не прошу. Погонишь - уйду - только живи, только б знать что есть ты...
   -- Леночка, -- к себе прижал, нежно щек и глаз губами касаясь.
   -- Я ведь тоже Санина, -- отодвинулась.
   -- Санина, ну и что? -- он не понимал - он ее видел, под руками тело ее ощущал.
   -- Я сознательно твою фамилию взяла, специально.
   Она виниться?
   -- Подожди: и что?
   -- Ты не сердишься?
   -- За что? Леночка, я не понимаю.
   Она плечами пожала, отворачиваясь и, вдруг рассмеялась, головой покачав.
   -- Ты что, Леночка? -- опять к себе прижал. Она за шею его обвила. Щекой к щеке прижалась:
   -- Странно так все, Коля. Понимаешь, когда ты погиб... Это было очень больно, Коля, настолько, что я не представляла, что такое бывает. Я не верила, не хотела верить. Ты стал для меня эталоном самых лучших качеств, эталоном офицера и... человека...
   Мужчина чувствовал себя пацаном, получившим самый огромный приз в мире - он понял, что Лена к нему не равнодушна - это был предел его мечтаний, не считая мечту об окончании войны. И он задохнулся от счастья, зажмурился, вдыхая аромат ее волос, чувствуя тепло и близость ее.
   -- В общем...-- помолчала и решилась. -- Я люблю тебя, -- прошептала.
   -- Леночка...
   Он совсем голос потерял.
   Счастье ума лишило. В губы девушке впился, жарко, нежно и страстно. Не целовал - в любви признавался. У Лены даже дух захватило, поплыла, а как отпустил, лбом ему в плечо уткнулась, рдея от счастья.
   Первые в ее жизни поцелуи, потрясли ее. Она вдруг вспомнила, как в камере думала, что умрет не целованной, и стало так смешно, что она не сдержалась. Конечно, рядом с Колей, живым, прошлое превращалось в мираж, далекий, больной, серый. Он был, но сегодня, сейчас не бередил так сердце и душу, и в этом тоже было счастье.
   Она тихо смеялась, а Николай подумал, что насмешил ее поцелуем и чувствовал себя идиотом. Девушка посмотрела и заметила его растерянный взгляд, погладила мужчину по щеке:
   -- Я не над тобой. Вспомнилось просто, как я думала, что умру, а мы с тобой так и не поцеловались. И как-то до жути было обидно умереть нецелованной. Сейчас вспомнила, смешно стало - о чем думала?
   А Николаю смешно не было - сердце сжало до боли от страха, от мысли, что смерть к Леночке слишком близко подходила, а его рядом не было и не мог помочь, не мог предотвратить.
   Кого теперь благодарить, что жива?
   -- Прости, -- прошептал с болью.
   -- За что? -- улыбнулась светло, ладошками своими его щеки накрыв и робко губ его коснулась. Приятные они у него, такие славные, прохладные, нежные и горячие одновременно.
   Так и сидели до темноты целовались, обнимались. Потихоньку Лена сдавалась и уже не противилась его ладони на своей ноге. Но все больше отдавалась странному дурману, в котором слишком хорошо, в котором ничего кроме нее и Николая. Впрочем, и от нее в нем только он. И стыдно того и сладко. И хоть разорвись. Руки у Николая горячие, сильные и ласковые, гладил ее так, что она задыхалась. И вроде уйди, что творишь? А не его, мысль свою отгоняешь.
   Только поцелуи все горячее, руки все настойчивее и глубже под юбку лезут, обостряя и стыд, и волнение. Отпрянула себя испугавшись:
   -- Не надо.
   А голос хрипит, дыхание рвется и тесно в груди.
   Николай затылок огладил, за папиросы, как за спасательный круг схватился, отодвинувшись. Понял - немного и натворил бы. И так понесло, напугал вон девочку.
   -- Извини, -- занервничал, фитиль запалил, мрак светом неярким разбавляя.
   Лена смущенно гимнастерку поправляла, удивляясь, как она расстегнутой оказалась: И темно - ночь наверное. И этого не заметила.
   -- Пора мне.
   -- Здесь останься.
   -- Нет, Коля, неудобно. День прошел - а я и не видела. Ребята там одни. И так бесятся, что женщину командиром назначили, а тут еще и нет никакого командира получается. Не наладить мне потом с ними отношений, если так все пойдет. А потом в бою, как смогу от них чего-то требовать? Да и сейчас. Если сама дисциплину нарушаю, как с них за нарушения спрашивать?
   -- Ты о них, как о детях. Они солдаты, Леночка, они все видели, их не удивить, не испугать. Пуганные, стрелянные.
   -- Я о дисциплине.
   -- А я о нас. Останься.
   -- Ну, не могу я!
   -- Можешь. Что плохого, если поспишь в тепле и уюте? -- затушил папироску, к девушке подсел, ладони опять в свои руки взял. И жарко от них до крика, и дыханье, и сердце не унять.
   -- Не надо, -- убрала ладони.
   Николай понял, чего боится:
   -- Не трону, не бойся. Сама не захочешь... даже не думай, -- по волосам провел рукой, в глаза ей заглядывая. -- Не смогу я заснуть, если ты далеко. Приду ведь и буду сидеть всю ночь у блиндажа. Хочешь, чтобы у бойцов повод посмеяться над командиром был? -- прибег к хитрости.
   -- Нет.
   -- Тогда останься. Останься, Леночка, -- пальчики начал целовать, голова к ее груди прижалась и Лена тяжело вздохнула, чувствуя, как дрожит все внутри.
   -- Что они подумают? -- прибегла к последнему аргументу.
   -- Какая разница? Ты жена мне, и ты меня мужем признала. Любим друг друга - мало? Война, Леночка, сколько нам тогда отмерила? Ничего, все забрала, а сейчас подарила, но сколько? Ты знаешь? И я нет. Не дети, не в поезде, ясно все меж нами - к чему бегать?
   -- Не могу я вот так, понимаешь?
   -- Как, Леночка? Просто лечь спать? И спать, не вздрагивая от выстрелов, не просыпаясь от вскриков, храпа, духоты? Я ведь знаю, как с мужиками в землянке спать - храп стоит такой, что накат дрожит. Ну? Леночка? -- волосы с ее лица убрал, щеку ладонью грея. -- Я ведь хочу чтобы ты полноценно отдохнула и только. Сама говоришь - если завтра в наступление. А какой из тебя боец, тем более командир, если ты вымотанная?
   А вот тут он прав был. То ли не окрепла она до конца, рано из госпиталя выписалась, то ли волнения и суматоха последних дней как и сегодняшнего сказывались - слабость чувствовала такую, что легла бы и не встала.
   Николай видя, что она притихла, задумавшись над его словами, молча на руки Лену поднял, в другую комнату отнес. А там настоящая постель, с настоящими железными шариками на спинке, с подушками в наволочках вышитых и простыня, одеяло. И так заманчиво раздеться полностью, выспаться на мягком без одежды, как в прошлом, как дома, как давным-давно, до войны, что сил противиться нет.
   Николай сапожки с девушки снял. Не удержался, по ногам ладонями вверх скользнул.
   -- Коля, -- головой качнула, стесняясь.
   -- Ушел, -- улыбнулся. -- Спи, я за занавеской. Ничего не бойся.
   -- Потеряют меня.
   -- Не потеряют. Говорю, ни о чем не беспокойся.
   -- Такое бывает - спать ни о чем не беспокоясь? -- заулыбалась от мысли, что одну ночь проведет как в далеком-далике, два года назад. Подумать - всего два года, а вдуматься - двадцать лет будто.
   -- Бывает, Леночка. Я рядом, -- заверил и пошел за занавеску, прикрыл ее и замер, зубы сжав: первый раунд. Пока все удачно. Еще бы силы иметь, сдерживать себя и выжить эту ночь, не сгореть от желания, ум сохранить.
   Постелил себе на лавке, а не спится, мается и все тут. Зайти бы к ней, но понимает, сунется и не уйдет. Не сдержится. А как ей? Целоваться-то и то не умеет. Глупая, славная, милая, нежная... Не было значит, ничего у нее с Санькой... А с ним будет! Жена она ему!
   Встал, закурил. Забродил по комнате, стараясь не скрипеть половицами. А взгляд в сторону занавесок - там Леночка. Удобно ей? Спросить? Голос перехватывает, папироса в руках и то ходуном ходит.
   Это же надо так желать, до одури, до звона в голове, как контузия!
  
   Лена разделась и залезла под одеяло, закрыла глаза, невольно улыбаясь от блаженства.
   Какая мелочь - мягкая постель, подушка, одеяло. А счастье до небес, до радостного крика. И беспокойства нет - Коля рядом.
   Правда одно ее беспокоило - желание, чтобы он рядом и сейчас был, чтобы слышать, как он дышит, чтобы тепло его живого тела ощущать. Стыдные мысли. А с другой стороны, не дети уже, муж он ей, сам сказал.
   Муж! Любит! -- улыбка до ушей губы растягивала. И хорошо так, что хочется мир обнять. И словно нет войны, ничего плохого нет и не было.
  
   Николай спать не мог - мотало, изнутри сжигало.
   Под утро сдался, не мог больше - скользнул за занавеску и замер, сердце биться перестало от прекрасного видения - Леночки, спящей безмятежно. Улыбалась во сне и так сладко спала, в одеяло до подбородка укутавшись, что он тревожить ее не посмел.
   Сел прямо на пол у постели, подбородком в кулак уперся и смотрит на нее, взгляд оторвать не может. Первый лучики из-за занавески лицо ее освещают, в волосах путаются, а ему не завидно, потому что знает, живая Леночка, дышит, рядом.
  
   Глава 35
  
   Николай снился, совсем близко, только руку протяни. Глаза открыла, а он правда - руку протяни.
   -- Доброе утро? -- улыбнулся. -- Как спалось?
   -- Замечательно, -- заулыбалась, во все глаза на него глядя. Счастье - вот оно, простое, но огромное, как небо над головой - засыпать, когда Николай рядом, спать и знать - здесь он, проснуться и видеть - Коля.
   Она руку из-под одеяла протянула, по щеке его погладила. Мужчина улыбнулся и вдруг замер, улыбка сползла, взгляд жутким стал. Руку Ленину перехватил, как клещами и смотрит на нее.
   А видит страшные рубцы, искалечившие ее нежную ручку. И ярость такая в душе, что в аду наверное по сравнению с эти жаром - Арктика.
   -- Коля? -- приподнялась Лена, забыв, что в сорочке. Лямочка спала с плеча и лиловые шрамы образующие звезду открылись его взору.
   Он взвыл.
   Отвернулся и голову накрыл, стараясь не заорать во все горло. Одна мысль, что Леночку пытали, что эта девочка перенесла нечеловеческую боль, что кто-то смел, что у кого-то рука поднялась - с ума свели.
   Лене страшно стало, подумалось, что оттолкнули его ее шрамы. И больно от того до слез, но ничего не изменить. Прав, что хорошего, когда женщина так изукрашена, кому она нужна такая?
   А больно от того до одури. Выходит, только день счастья ей и был отмерян?
   Если бы он повернулся, слов ей сказал, а не сидел лицо и голову руками накрыв, не мотал головой, словно напуганный, она бы осталась. Но не хотелось ей его глаза видеть, а в них брезгливость, отторжение, и оставаться не могла - его не хотела третировать. А что еще могла увидеть?
   Ясно все. Ясно!...
   Одежду схватила. Натянула в секунды, сапоги в руки и бегом, только дверь входная схлопала.
   Николай подняться даже не смог: ярость, ненависть к фашистам до слез давили. Только закричал вдруг дико. Руку до боли закусил, закрутило его до судорог...
  
   Лена сапоги на ходу натянула и бегом, а бежать не может, слезы душат. Горько, больно. Душу мутит до спазма в желудке.
   "Прости, Коленька, прости"...
   А в чем она виновата?...
  
   Мишку от хлопка дверей подкинуло - сон чуткий был, привычка. Выглянул - никого вроде и, вдруг майор закричал, да жутко так, что парень присел даже. И к нему рванул, думал фрицы прорвались или убила его жена новоявленная. Бабы все дуры.
   Влетел в комнату, а майора крутит и вой стоит, словно в живот его ранило.
   -- Николай Иваныч! Николай Иванович!!
   Николай смолк, дошло, доползло сквозь ненависть черным душу заполнившую - посторонний тут. Сел, пальцы в кулаки сжаты, так что побелели, по лицу судорога и белое оно, как в мел сунули, а в глазах безумие.
   -- Чего случилось -то? Вы ранены?! Товарищ майор?!
   -- Уйди, -- процедил. Зубы свело до боли, не разжать. Только что его боль, по сравнению с той, что она пережила?
   Как же так, Леночка? Как же так, девочка моя? Почему не ему, ей такие муки пройти пришлось? Где справедливость?!
   Сашка?
   Куда он смотрел?! Как это могло произойти?!
   -- Товарищ майор, -- протянул расстроенный, озадаченный до плаксивости Мишка.
   Санин говорить не мог - нутро жгутом сворачивало от одной мысли, что Леночку пытали. А что пытали ясно - руки изрезаны, звезды на груди...
   Встал, а стоять не может, шатает. И куда идти, что делать, как с собой справиться? Увидит она его в таком состоянии - перепугает девочку.
   Дошел до стола, за папиросы схватился, а руки ходуном ходят, и тянутся к автомату и бегом бы к окопам фрицев, и всех до одного... Нет, ножом, тварей, звезды на их поганых рожах вырезая!!
   -- Ненавижу!! -- грохнул кулаком по столу от ненависти, что выход найти не могла.
   Мишка понял, что ничего не поймет, но что плохо майору точно. И лейтенант его смылась, только ее и видели - пусть-ка лучше старшие разбираются.
   Ринулся за Семеновским. Тот с Грызовым до утра сидел, у того политрука и нашел.
   -- Там это, майор не в себе. Вроде не ранен, а орет, -- протараторил, растолкав Владимира Савельевича. Мужчина сонно таращился на парня, не соображая, чего он кричит. Грызов шею потер, просыпаясь:
   -- Эх, паря, кричат -то не только от ранений, -- вздохнул, зависти не скрывая. Он бы тоже покричал. Досталось бы хоть одну ночь женщину погреть, наплевал бы на все. Как Николай. А потом хоть губа, хоть трибунал, хоть смерть.
   -- Шел бы ты к связистам ночевать, -- заметил Семеновский Белозерцеву.
   -- Вы не поняли!
   -- Это ты не понял, молодой потому что.
   -- Да нет же, говорю! Эта убежала, а Николай Иванович, как с ума сошел!
   Мужчины нахмурились, переглянулись. Грызов ворот застегнул:
   -- А не проведать ли нам молодых, Владимир Савельевич.
   -- Похоже лишним не будет, -- поднялся тот. Пачку папирос ос стола сгреб, в карман сунул и пошел за Мишкой.
  
   Васнецов всю ночь не спал, ждал - придет лейтенант, не вертихвостка, чтобы не говорили. Верить хотелось - не такая как все. А она утром только явилась, растрепанная - ясно измял ее майор, как цвет. Вот тебе и недотрога, вот и правильная, "не такая".
   И горько стало - лопух, ты Гриша!
   Зло взяло. Так и хотелось подойти, гадостей наговорить.
   "Боевая"! Как же! Шалава!
  
   Лену мутило от переживаний до тошноты. Не смогла усидеть за занавеской, ушла наружу, осела у березы, закачалась, лицо закрыв. Выть хотелось до одури. Больно! Отцу не нужна в принципе, Николаю, потому что страшная. И что ей, и как?! Война только эта поганая и осталась, и боль, и страхи, и беды. А с ними сил нет жить, не может она ради них дышать.
   Немца гнать? Погонит, и будет воевать, а дальше что?!
   Тошно, места не найти. Слезы, сколько их не было? А тут сами наружу рыданиями рвались. Лена рот зажимала, чтобы никто ненароком не услышал, а всхлипы сами лезут. И себя противно, и остановиться не может.
  
   Васнецов на свежий воздух вышел. Прислушался - нет, не показалось - плакал кто-то жалобно, отчаянно. Пошел на звуки и Лену увидел - мотало ту, слезами захлебывалась и пальцы все кусала. Развернуться бы и уйти, а не может - несут ноги к ней. Сел с другой стороны березы:
   -- Что, погнал? Дала плохо? -- выплюнул, не выбирая выражений.
   Лена старалась всхлипы, слезы сдержать, дыхание задержать. Стыдно, противно было, что такой увидели, еще противнее, за кого приняли.
   А за что? За что?!!
   Душно стало до одури, поплыло перед глазами и звон в ушах - больно!!
   -- Майоры они такие, сегодня одну погрел, завтра другую, а вы дуры все на погоны покупаетесь.
   -- Не сметь! -- выдохнула, слезы оттерев. -- Не сметь...
   Не Коля это - она виновата.
   Нет, не она - война проклятая.
   Нет, и не война - Гитлер, что ее устроил, фашисты. Всех об колено, все в руины.
   -- Лучше мужиков выбирать надо, -- буркнул мужчина.
   -- Дурак ты, Гриша, -- Лена затылком в ствол дерева уперлась, горько улыбнулась. -- Дурак...
   И глаза закрыла, чувствуя, что еще немного и с ума сойдет. Нужно в себя прийти. Не думать ни о чем, не пытаться даже.
   Николай прав. Сто раз прав - такой страх, как у нее на теле, любого отвернет. Зачем ему мается с ней? Все верно. Он жить должен счастливо, с красивой, себе под стать. И чтобы ничего о войне не напоминало, ни единой метки не было. Только так есть шанс действительно жить, а не тонуть, не умирать, снова и снова возвращаясь в воспоминания о жуткой войне, о фашизме со звериным оскалом...
   Впрочем, нет, не забыть того, как не старайся, и нельзя. Как бы больно не было, а помнить должны, иначе те тысячи и миллионы что сожжены в деревнях, что погибли на полях сражений, в котлах, в плену, концлагерях, что были отданы в руки палачам или на потеху солдатне, окажутся погибшими еще раз - убитыми в памяти. Потому что пока она жива - они живы, и выходит не зря жили, не зря погибли.
   Ради этого ей стоит жить. И пусть больно, она будет терпеть эту боль и жить, только для того чтобы жили: Надя Вильман, Антон Перемыст, Пантелей, Тагир, Костя Звирулько...
   Сколько их?
   Но все должны жить, пусть только в ее памяти, но жить!
   Глаза открыла и уставилась на Гришу, а взгляд жесткий, больной и травленный.
   -- Подъем. Распорядок на сегодня: приводим себя в порядок, чистим, стираем обмундирование, чистим оружие, проводим политзанятие.
   -- Все? -- не понял.
   -- Все! -- отрезала.
   Что с нее взять? Ясно - контуженная, свернутая наглухо - то плачет так, что душу выворачивает, то улыбается так, что в дрожь кидает.
   -- Майор обидел? -- спросил осторожно.
   -- Нет, рядовой Васнецов, никто меня не обижал.
   -- А чего ревела белугой?
   -- Могу за два года один раз? Ностальгия по слезам замучила, вот и поплакала. Вспомнила хоть как это.
   -- Не чеши. Влюбилась в майора, а он тебя послал. Не первую. Глухо за ним бегать, поняла? Жену он любит, все знают, а она погибла, так он память о ней бережет, мертвую любить продолжает. Поняла? Вот это любовь. Способны на такое бабы? Нет, -- вздохнул и поднялся.
   А Лена смотрела в одну точку и думала: как ей с Николаем поговорить, чтобы зла не держал. Как жить, если дышать без него трудно?
  
   Николай успокоился немного, но говорить все равно не мог - слова в горле застревали. Сидел, курил и понимал одно - шагу Лена от него больше не ступит. При штабе его переводчицей будет - пусть хоть кричит, хоть сердится, хоть что делает.
   В комнату Семеновский с Грызовым ввалились, Миша заглянул и у всех троих один взгляд: жив?
   -- Привет, новобрачный, -- подал ему руку Семеновский. Но Николай видеть никого, ничего не мог - переносицу пальцами сжал, чтобы ординарца своего по маме не обругать - сообразил уже, каким ветром политрука и капитана надуло.
   Мужчина неладное заподозрил, сунул руки в карманы напротив Никола стоя. Изучал:
   -- Стряслось что? -- подсел Федор. -- Поругались? Так дело молодое.
   Санин к окну отошел: не выказать это, слов таких нет.
   -- Белозерцев?! Ну-ка, спиртику нам сообрази, что закусить. Давай, хозяйственный наш, -- крикнул Михаилу Владимир.
   Вскоре все, что нужно появилось, Грызов Санину кружку подал:
   -- Выпей, полегчает.
   Видел, ест что-то майора, да так, что смотреть на него страшно.
   Тот в кружку глянул, хотел выпить, а не идет и все. Грохнул кружку на стол, вспомнил, что в галифе да в исподней рубахе - гимнастерку надел. Застегнулся, ремень застегнул - и все в прострации. В голове тишина как перед боем.
   Семеновский смотрел, смотрел и дернул мужчину на лавку сесть заставив, спирт сунул в руку:
   -- Пей!
   Выпил, закурил и застонал.
   -- Коля, чего случилось? Не держи в себе, хуже нет того, -- сказал Федор, плечо ему сжал. -- Не один ты. Если беда - мы поможем. Слышишь? Николай?
   -- Чем? -- губы разлепил.
   Первое слово вытянули, уже хорошо, -- глянул на Грызова Семеновский.
   -- А чем можем.
   Санин минут десять сидел, молчал. Потом достал лист бумаги, карандаш, написал приказ: назначить на должность переводчика лейтенанта Санину Елену Владимировну. Развернул лист к Семеновскому:
   -- Подписывай.
   Мужчина прочитал и за папиросами потянулся:
   -- Таак... А кого к разведчикам прикажешь?
   -- А мне плевать! Сам пойду!! -- закричал. У Федора лицо вытянулось, взгляд задумчивым и настороженным стал: нечисто дело, ясно, но в чем закавыка -то?
   -- Ты объяснить можешь, чего стряслось?
   -- Ничего, -- буркнул, осев, затылок ладонью огладил.
   Политрук лист с приказом отодвинул, закурил:
   -- Вот что, Николай Иванович, не нравится мне все это, очень не нравится. Тревожит, знаешь. А тревожится я не люблю. Передышка у нас наметилась. Казалось бы отдыхай, радуйся весне вон, хоть день, два, а у нас тут почище, чем в наступлении - бой за боем. Мне оно надо? Нет. Значит задача простая - причину баталии за пределы батальона отправить. Пишем другой приказ - перевести лейтенанта Санину...
   -- Нет! -- хлопнул по столу. -- Если ты это сделаешь, я не знаю, что я сделаю!
   И взгляд - гаубица в работе.
   -- Хорошо, компромисс, -- согласился тут же мужчина. -- Я голову не ломаю - ты мне все сам, как на духу рассказываешь. Решаем, как проблемку устранить, не устраняя эпицентр катаклизмов.
   Санин понял:
   -- Ее только в тыл можно перевести. Нужно, Савельич.
   -- Ну, это уже за тобой дело. Я свое сделал, приказ на вас готов. Дальше ты старайся, -- хмыкнул. -- Или научить как?
   Смешно ему? Николай до стола голову склонил, затылок ладонью накрыл - как он к ней подойдет? Как тронуть посмеет?
   -- Пытали ее, -- в стол прошептал.
   Федор нахмурился, лицом потемнел, Семеновский замер, уставился на Николая, подумав, что ослышался:
   -- Чего?
   -- А того, -- бросил, тяжело посмотрев на майора. -- Не знаю, какой гад ее не комиссовал, но одно точно знаю - не пущу ни в бой, ни в разведку. Ищи другого лейтенанта, майор.
   -- Легко сказать, -- протянул. -- Командиры в разведку годные на ветках, как яблоки не висят.
   Можно было конечно о долге Санину напомнить. О приказе, присяге, о том, что он не в институте благородных девиц, а на фронте, и война идет непримиримая, жестокая идет война, никого она не щадит, и им щадить никого нельзя. Только и на ней есть люди, а есть нелюди, и как человек человека Семеновский Санина ох как понял.
   -- Ладно, придумаем что-нибудь, потерпи.
   -- Потерплю. Но будет приказ за линию идти, за Лену сам пойду, -- поднялся.
   -- Только в позу не вставай.
   -- Не встаю, -- и качнулся к майору. -- Не дай тебе Бог, Владимир Савельевич на теле своих близких такие метки увидеть.
   И вышел, наплевав на все и на всех.
   Грызов на политрука глянул и лицо ладонью оттер:
   -- Пыф, -- нарывается Коля, снесло командиру "башню". -- Ты не сердись, Владимир Савельевич...
   -- Ты поучи, ага? -- глянул так, что Федор немым стал. Взял приказ, перечитал, подписал: по совместительству. Отодвинул и вышел, бросив. -- Я в штаб.
   Мишка еле успел в закуток от дверей отскочить, и дух перевел, когда двери за политруком схлопали.
  
   Лена подворотничок пришивала, Суслов запинаясь читал газетную статью о мобилизации всего советского народа на последний, решительный натиск на противника. Бойцы кружком сидели, кто слушал, кто мух гонял, кто травинки жевал.
   Идиллия.
   Николай стоял у березы, в паре метров от них, смотрел на Лену, такую милую, домашнюю, нежную девушку и... видел метки гестапо на ее руках, и чувствовал, как сатанеет от ярости.
   Лена взгляд заметила, Колю увидела и голову чуть не на колени опустила. Иголка в руках дрогнула, на палец наткнулась.
   Васнецов и майора видел, и что с лейтенантом сделалось, как его приметила:
   Забрал у нее иголку, разозлившись на Николая. Чего приперся? Вроде все с Ленкой выяснил.
   Кто его тоже заметил, бойцы подниматься начали, последним Васнецов - демонстративно нехотя.
   Санин шагнул к ним, встал перед Леной. Она в траву смотрит, а он сказать ничего не может - клокочет все внутри, черти хороводят. Минута, другая:
   -- Передислоцировались, -- бросил бойцам, раздражаясь на Васнецова, что за спиной девушки стоял, мужчину взглядом давил.
   Солдаты отошли, Коля на траву сел, Лену легонько потянул. Села - спиной к нему - больно видеть было, стыдно, страшно. Скажет сейчас, что-нибудь, как отец "нет у меня дочери" и как это пережить? Лучше бы молчал, лучше бы, словно все нормально - есть он, есть она, нормальные отношения, он майор, она лейтенант и все. Все! Так можно жить, так можно пережить. Видимость отношений есть, и он есть, остальное ерунда, справится. Наверное.
   Коля сказать, что не знал. Нашел гениальное:
   -- Завтракала?
   Лена отвернулась, вовсе потерявшись - не знает она ответа. Приносил что-то Григорий, только в горло не лезло.
   Да и какое это имеет значение?!
   Он ведь по другому поводу пришел, точки поставить. И видно жаль ему ее, потому кругами заходит. Самой придется, не зачем ему мучится. Не нужна ей жалость, у нее своей хватает:
   -- Ты видимо сказать, как не знаешь. Не надо. Все хорошо, все правильно. Ты командир, я подчиненная и только. Друзьями останемся - буду только рада. Решишь иначе - так тому и быть, -- сказала глухо. Трудно далось.
   -- Что? -- она о чем?
   Развернуть к себе хотел - дотронуться не посмел.
   -- Не надо, Коля, я все поняла... Простите, товарищ майор.
   На Санина, как ушат холодной воды вылили: отставка? Не нужен?
   Ворот рванул - ничего себе дела. Встал, ничего не соображая, до березы дошел, вернулся:
   -- Собирайте вещи лейтенант, переезжаете в штаб. Будите переводчиком. Это приказ.
   Девушка поднялась, уставилась на него, как на предателя:
   -- Не буду! -- выпалила упрямо.
   -- Нарушение приказа! -- Николая колотило, только вот отчего?
   -- Я немецкий не знаю, -- солгала легко. Уставились друг на друга, помолчали и Лена тихо попросила:
   -- Не надо, Коля, не мучай ни себя не меня.
   -- Как же "товарищ майор"?
   -- Так лучше.
   -- Кому? -- взял ее за плечи, в глаза заглядывая. -- Кому, Леночка? Тебе, мне? Чем я тебя обидел?
   -- Нет, но...
   -- Тогда никаких "но" - ты моя жена, я твой муж. Ты носишь мою фамилию и будешь жить со мной, в штабе.
   -- Но останусь командиром разведчиков.
   Николай моргнул, запутываясь все больше:
   -- Только в этом дело?
   -- Нет.
   -- Тогда в чем?!
   -- Ты сам знаешь.
   -- Если бы я еще и понимал.
   -- Но ты дал понять утром...
   -- Что?!... Что? Что я дикой ярости оттого, что не могу достать ту тварь, которая тронула тебя? -- то ли прошипел, то ли прошептал. Лена растерянно посмотрела на него: а дело только в этом?
   Санин в небо уставился, ища терпение: Боже мой, кокой она еще ребенок!
   -- Что ты себе надумала, Леночка?
   -- Что... ну, что противно тебе...
   Николай чуть не выругался. Обнял ее: глупая, глупая девочка:
   -- Тебе на мою рубцованную физиономию противно смотреть?
   -- Нет... Больно, -- призналась.
   -- Вот и мне, Леночка, до безумия больно. До жути, до... -- и смолк - ком в горле встал.
   Она вздохнула. Постепенно начала понимать, что к чему и зажмурилась, заулыбавшись:
   -- Я дура. Извини.
   -- Извинения принимаются только переездом ко мне в штаб.
   -- Хорошо. Если ты оставишь меня командиром отделения разведчиков.
   -- Шантаж?
   -- Шантаж, -- улыбнулась хитро - на душе снова был покой и умиротворение.
   Николай подумал, заметил пристальный взгляд бойцов -разведчиков и согласился:
   -- Договорились.
   "Главное, пусть сначала переедет, а там и остальное решим".
  
   Глава 36
  
   Осипова внимательно посмотрела на соперницу, но особенно больно было видеть не ее, а отношение Николая к ней. На связистку он даже не глянул, зато перед женой двери открыл, и глаз с нее не спускал.
   Зависть, ревность владели Милой.
   -- Почему же ты не сдохла? -- прошептала в прострации, в закрывшиеся двери. Белозерцев услышал и обалдел, уставился на женщину, словно впервые увидел:
   -- А ты, редкая сволочь, оказывается, Осипова.
   Мила окинула его презрительным взглядом: что ты можешь понимать, мальчишка? Молоко с губ сначала оботри.
   -- Рапорт напишу за оскорбление.
   -- Пиши, -- кивнул. -- А я просто предупрежу и полетишь сизым голубем вдоль по штабам. Майор уже грозился тебя выкинуть из батальона - выкинет.
   Осипова исподлобья уставилась на юнца: а ведь может молокосос.
   -- А ничего что майор бордель в штабе устроил?
   -- С женой-то? Имеет право, -- скривился парень: обломись, деточка, аморалку не пришьешь.
   -- А я лично не в курсе жена она или шалава, -- заявила высокомерно.
   -- Поэтому лично для тебя, -- "дуры", -- сообщаю - жена. И между прочим, героическая, не то, что ты!
   "Курица!"
   Снял чайник с печки и понес в комнату, деликатно постучав в дверь.
   Милу перекосило. Мысль шалая в голове мелькнула: а если отравить эту, "героическую". Попросить у Светы снотворного и...
   О чем же она думает?! -- застонала, ладонями лицо закрыв.
  
   Лена удивленно на накрытый стол взирала - картошка вареная, соленые огурцы, хлеб, сало, на ординарца что разливая чай, смотрел на нее почти с восторгом. Разительные перемены беспокоили своей непонятностью.
   -- Сменил гнев на милость?
   -- А чего? -- улыбнулся.
   -- А в чем дело? -- спросил Николай. Фуражку на лавку положил, сел и Михаилу кивнул: присоединяйся.
   Тот смущенно присел, боясь, что сейчас жена Николая Ивановича выдаст подробности его зубоскальства и будут неприятности. Но Лена лишь загадочно улыбнулась:
   -- Ничего, просто обычно Михаил у тебя строгий, но болтливый, а сегодня молчаливый, но веселый. Вот и удивляюсь.
   -- Аа, бывает, -- улыбнулся.
   Белозерцев с благодарностью посмотрел на девушку: "да-а, не Осипова".
   Жеваться начал спокойно.
   -- Что нового? -- спросил у него Николай. Очистил картофелину, подал Лене, сахар ей в чай кинул.
   -- Нормально все, тихо. Семеновский в штабе. Происшествий нет, -- доложил ординарец. -- Похоже надолго затишье, товарищ майор.
   -- Не знаю. Посмотрим. Хорошего в том мало. Бойцы дуреть от скуки начнут, а фриц сильнее окопается и укрепится.
   -- Все равно выбьем и погоним, -- между прочим заметила Лена.
   -- Не спорю. Это однозначно.
   -- Скорей бы только. Было бы замечательно, если бы уже летом была освобождена Белоруссия.
   -- А Украина? -- посмотрел на нее Миша.
   -- И Украина, вся наша Родина.
   -- Так и будет, -- кивнул.
   Николай молчал. Он хотел верить, что так и будет, но помнил, как в сорок первом все ждал, что войска красной армии пойдут в наступление, откинут фашистов с территории СССР, и война вот- вот закончится. И после Сталинграда верил, что пойдет с батальоном до самого Берлина без остановок...Только два года уже война идет и никак не заканчивается, и полстраны еще в лапах зверей с лицами людей.
   -- Хорошо бы - уже было, -- сказала Лена и перед собой уставилась.-- Фашисты людей в рабство угоняют. Ловят, запихивают в вагоны, как скот, и гонят на Запад. Деревни жгут. В амбар всех, от мала до велика и бензином сверху... Вешают, женщин ловят, кто посимпатичнее в бордель для солдат. Детей в госпиталь, тоже для солдат. Кровь берут. Голод... подчистую все забирают. Для евреев гетто понастроили, колючкой опутали и морят голодом, потом расстреливают...
   Картошину на тарелку положила - там людей вырезают, а она здесь в тишине и покое картошку ест.
   У Мишки пища в горле застряла, насилу проглотил, а больше есть не захотел - аппетит начисто пропал.
   Николай зубами скрипнув, затылок огладил ладонью и руку девушки накрыл:
   -- Отольется. За каждого спросим, -- процедил.
   -- Спросим, -- вздохнула. -- Только как ты родителям погибших детей вернешь, детям родителей, мужьям жен, а женам мужей? Как детство целому поколению вернешь? А другому юность. Третьему счастливую, спокойную старость в семье, ради которой он жил и которой уже нет. Четвертому, отцов, без которых они вырастут.
   Николай руку ей сжал:
   -- Мы им подарим самое главное - мир без фашизма.
   Лена накрыла его руку: ты прав. Эта цель стоит потерянных жизней. Стоит наших жизней.
  
   Они сидели в полумраке спустившегося вечера, переплетая пальцы рук и, слушали, как тикают ходике на стене. Он обнимал ее, она голову ему на плечо положила. Хорошо, тихо было так, что казалось войны нет и не было, а может быть закончилась, да они не заметили.
   Николай о предстоящей ночи думал. У него была одна цель - Леночка должна забеременеть и отправиться в тыл. Сколько вариантов не перебирал, этот был самым оптимальным.
   -- Я хочу тебя, -- брякнул и застыл, сообразив, что сказал.
   Лена тоже замерла:
   -- Это как? -- прошептала. Николай еле смех сдержал: глупышка! Он уж подумал, сейчас по лицу получит и увидит гордо расправленные плечи девушки, услышит хлопок входных дверей. А она - "как".
   Стоп, она не знает?
   Ооо!
   Вот ведь задача, любые боевые по сравнению с этой - ерунда.
   Выходит Леночка - девочка, и он у нее первый. От этой мысли у мужчины даже ладони загорели.
   Ничего у нее с Санькой не было, а он банальная сволочь, что о друге и девушке подумал. Но это частности. Вопрос в другом - как Леночку подвинуть в нужную сторону и при этом не травмировать? Что и говорить, опыта в этом деле у него мало, не ходок как Дрозд. Да и проще с женщиной. Леночка же ко всему еще и хрупкую психику имеет. Еще и шрамы страшно задеть - а если ей до сих пор больно?
   -- Коля? -- прошептала, повернувшись к нему лицом, в глаза вопросительно уставилась.
   . Николая парализовало от желания, челюсть свело. Он только в край лавки со своей стороны пальцами вцепился, чтобы в себя прийти.
   -- Это...-- прохрипел и закашлялся. -- В общем... Мы будем спать вместе.
   Нашел обтекаемую формулировку и покосился - испугалась, против, пошлет его?
   -- Одетыми? -- прошептала, а глаза огромные.
   -- Нет, -- еле сдержал улыбку.
   Лене нагой Янек вспомнился и, как-то не по себе стало. Представить голым Николая она не могла, а уж себя в таком же виде и чтобы он видел - тем более. Стыдоба. Да она умрет от срама.
   -- Нееет.. знаешь... -- отодвинулась осторожно. -- Мне пора, пожалуй, -- просипела, готовая в двери ринуться.
   Мужчина понял это и заявил, спасая положение:
   -- Хорошо. Спим как вечера.
   "Другое дело", -- уф!
   Николай подхватил ее на руки, чтобы точно не сбежала, на постель отнес, сапожки снял, но не ушел. Рядом сел и обнял, целовать начал. Это Лену не испугало - целовалась уже вчера и, очень понравилось. Немного, рука Николая на ремень легла, расстегнула. Лена остановить хотела, но подумалось - Бог с ним, с ремнем - он глухо сбрякал на пол.
  
   Осипова проклинала это дежурство. Выть ей хотелось от тишины за стеной, понимала, что там может происходить и от этого крутило ее, как юлу. Так бы всю обойму в потолок расстреляла, срывая милования молодых, да Мишка, молокосос на топчане спал, сопел сладко шинелью укрывшись, улыбался даже во сне чему-то.
   Все счастливы, выходило, одна она, как проклятая. Хоть бы из штаба Санина вызвали! Хоть бы политрука черти принесли! Хоть бы обстреляли батальон! Бойцы подрались! Штаб загорелся!
   Но пока горели трое - за стеной двое от страсти, она здесь, одна, от злости и ревности.
  
   Лена заметила, как он ей гимнастерку и юбку расстегнул, но было так жарко и хорошо, что она не смогла его остановить. Его нежность топила ее разум, мысли отдельными незапоминающимися фрагментами мелькали в глубинах сознания, но не доходили до поверхности. Здесь был только Николай.
   Его ладонь словно ненароком коснулась ее груди и Лена вздрогнула от странного ощущения, приятного до дурмана в голове. И задохнулась, когда рука накрыла ее грудь, поникла теплом под гимнастерку и белье. Девушка не знала, чего хочет больше - отстраниться или прижаться. Николай упивался ее прерывистым дыханием, понимая, что девушке хорошо, не спешил.
   -- Доверься мне, -- прошептал и стянул с нее гимнастерку, пока Лена соображала. Губы поцелуем накрыл и опять гладит, нежит, на постель клоня. Уложил на подушки
   Сапоги свои скинул, ремень - к черту! Секунда и гимнастерка с исподним - туда же.
   Целовать начал лицо, шею:
   -- Леночка...
   Ладонь по ножкам скользнула, чулочки скатывая вниз.
   -- Коля...
   -- Тс. Не бойся, Леночка, доверься мне.
   А самого дрожь пробирает от желания, голова кругом идет. Никогда ему еще так хорошо не было.
   Чулки на пол улетели, за ними юбка. Девушка придержать ее пыталась, но Николай нежно, но упрямо убрал ее руки, стянул ненужную преграду.
   Лена занервничала, ускользнуть попыталась, но он прижал ее осторожно, ладонями лицо обхватил:
   -- Тише, Леночка, тише моя хорошая, -- в губы поцеловал, в щеки, лоб, веки.
   Лена не понимала, что с ней творится. С одной стороны была возмущена до глубины души, потрясена. С другой стороны мучил стыд, страх, и одновременно волновали ласки, близость обнаженной груди Николая, даже дыхание его впивалось в нее сладкими иголочками. Отодвинуться бы, остановить, но сил нет. И так безумно хорошо чувствовать его рядом, от запаха до горячей кожи его ощущать.
   Ладонь мужчины по талии вниз скользнула, вверх поднялась, живот теплом окутала. Лена замерла, боясь даже дышать. И страшно, что дальше, и стыдно, и любопытно и приятно. И хочется довериться ему без остатка, ведь с ним плохого быть не может.
   -- Коленькая...
   -- Леночка...
   Николай осторожно ей плечи целовал, все ниже спускаясь. А потом вдруг отстранился - миг какой-то и все с себя стянул, к себе жену прижал. Лену парализовало, только внутри, словно птица забилась, а может, сердце опустилось?
   Она на Николая смотрела, он на нее, и осторожно проникал под майку, желая стянуть ее.
   Лена не сказать ничего не могла, ни отстраниться - забылась, потерялась от близости его нагого тела. Мужчина майку стянул с нее и прижал грудью к своей груди, нежно придерживая ее за спину. Лену выгнуло, ожгло. Вскрикнула, не заметив и, задрожала, а пошевелиться боится, только смотрит на Николая огромными от испуга глазами.
   -- Не бойся, Леночка, -- прошептал - голос от страсти хрипел.
   Взгляда от девушки оторвать не мог, рук отнять -- так хороша казалась, что спасения нет - утонул, погиб, и не жаль. Бедра широкие, талия тоненькая, а кожа шелковая, и грудь что в его грудь упирается - чудо. Пистолет бы к затылку приставили - все равно бы не оторвался, рук бы не разжал. Сказали бы - возьмешь ее и умрешь, взял бы и умер потом, не раздумывая.
   Губы поцелуем нежить начал, а ладонь к лону скользнула. Лена сжалась, закрутилась.
   -- Не надо, -- зашептала. А в голосе страсть, спрятанная глубоко под стыд, страх перед неизвестностью. Он настолько остро и четко чувствовал ее, что казалось, слышит не только биение испуганного сердечка - каждый шорох мыслей. Это было необъяснимо и настолько прекрасно, что Николай понял, что до Лены он не был с женщиной - у него было только с женским телом.
   -- Я люблю тебя, Леночка, -- прошептал в порыве, но вышло из глубины, как душой ее души коснулся и растворился в ней, сплелся намертво. -- Я не смогу без тебя, Леночка, -- прижал к ее щеке ладонь, умирая от наслаждения только оттого, что чувствует кожей тепло ее кожи.
   Лена отстранялась, но не противилась, она смущалась, но сдавалась. Она пошла ему навстречу, обняла и самое страшное для него, причинить ей боль, превратилось в чудо для двоих.
  
   Впервые за два года Лена и Николай спали довоенным в своей безмятежности сном. Спали, не разняв объятий, словно под защитой друг друга.
  
   Санин поднялся по привычке рано утром. Осторожно высвободился от объятий Лены. Хотел укрыть и замер, вглядываясь в жуткие рубцы на спине - душу от их вида переворачивало. Николай сжал зубы и, подобрав одежду, на цыпочках выскользнул в другую комнату, оделся и вышел на крыльцо, хмурый, как грозовая туча. Закричать бы в небо: за что, сукины дети, ее-то за что?!
   Закурил, по лицу желваки ходили.
   Осипова выскользнула, встала напротив:
   -- Как ночку провели, Николай Иванович? Смотрю, невеселы. Плохо пригрела?
   Миле бы молчать - понимала, но не могла с собой справится.
   -- Это не ваше дело, лейтенант Осипова, -- одарил ее неприятным взглядом.
   -- За вас беспокоюсь. Не похоже, что ночь провели хорошо - как в воду опущенный вон. Не ту женщину выбрали, товарищ майор, -- и шагнула к нему, руку сжала. -- Со мной бы ты смеялся, а не хмурился, Коля.
   Мужчина руку ее убрал, уставился тяжело:
   -- Границы не переходи.
   -- Какие границы, Коля, целовались ведь, -- к нему потянулась и была отодвинула. -- Плохо тебе с ней, майор, я же вижу! Вот и бесишься! -- прошипела. -- Шалаву пригре...
   Санин втиснул женщину без всяких скидок в двери и процедил:
   -- Она жена мне, и ты знаешь об этом! Еще раз оскорбление в ее сторону услышу, выкину из батальона!
   И отпустил, повернулся к ней спиной.
   -- Все при тебе Осипова: ни лицом, ни фигурой не обижена, не дура, но одним, самым главным обделена. Любить ты не умеешь.
   -- Я?! -- возмутилась. Это она-то, которая сохнет поэтому бездушному, бессердечному почти два года?!
   -- Ты. Не умеешь. Ты не человека любишь, а себя в нем. Примериваешь и, если образ нравится, свой, его и любишь. Себя. Эгоистка ты. Ущербная. Жаль мне тебя, -- и пошел вниз. Надо проверить, как дела в батальоне.
   Осипова горло сжала от обиды. Постояла и в дом прошла: ладно Коленька, посмотрим кто из нас эгоист. "Устрою я тебе".
   Сначала эту выгнать и попозорить, так чтобы близко подойти к майору побоялась. Жена - не жена - частности. Не стенка, в конце концов, пододвинется.
   Занавеску отдернула и пнула стоящий у входа сапог, так что тот к другой стене улетел, бухнул, Лену разбудил. Она приподнялась, пытаясь со сна сообразить, что происходит, непонимающе на Осипову уставилась.
   -- Выспалась шалава?!... -- взвилась та и смолкла. Вся гневная обличительная тирада куда-то испарилась от вида страшного тавро войны на груди Лены. Мила рот от ужаса зажала, к стене отступив.
   Санина сообразила, что с лейтенантом не порядок. Одеваться начала - негоже без одежи беседы вести. Спиной к Миле повернулась - та вовсе по стеночке сползла от вида рубцов. Сидела и смотрела на Лену с ужасом, сожалением, виной и черти чем еще. Девушке не нравилось:
   -- Пойдем, поговорим, если хочешь.
   Мила головой замотала, поднялась с пола в прострации и за занавеску.
   -- Постой, ты же поговорить хотела?
   -- Нет... Нет, извините, -- покосилась смущенно и ушла.
   Лена плечами пожала: странная. Чего хотела?
   Но голову морочить не стала, тогда еще на вечеринке поняла, не в себе девушка. Жалко ее, но что с этим сделаешь? Не обижаться на нее точно.
   Волосы пригладила, умылась из рукомойника. Эх, в баньку бы. Надо будет с девушками поговорить на эту тему, хоть с той же, лейтенантом Осиповой.
   И улыбнулась: удивительное ощущение внутри, то ли гордости, то ли счастья более глубокого, о котором наведала. Ощущение прикосновения к чуду, тайне, которую только ей и Николаю доверили. Это и есть семейная жизнь? Это и есть быть замужней женщиной?
   Воспоминания о прошедшей ночи, о Николае вызывали и смущение, и желание вновь оказаться в его объятиях.
   Но потом, все потом - война.
   А в ум она все равно не идет.
   Взгляд упал на сало, лежащие на столе. Девушка по привычке с отряда, завернула его в тряпицу и прихватила с собой - ребятам.
   Вышла на улицу и подставила лицо ветерку, млея от счастья: теперь она точно знает, что такое быть счастливой.
  
   -- Доброе утро, -- улыбнулась Пал Палычу, дежурившему у входа. На стол сало положила. -- К завтраку.
   Она была уверена - бойцы порадуются. Всегда так было. Если тот же Пантелей приглашал ее к столу, то она обязательно получала с собой гостинцы. Сперва спрашивала - можно ли взять, потом знала - нужно. И приносила в отряд, отдавала ребятам. Те всегда были рады, спасибо говорили, улыбались ей. Голодно было в лесу, а здесь видимо не так голодно, потому что радости на лицах не было, наоборот - смотрели на Лену, будто она преступление совершила - с презрением, брезгливостью даже.
   -- Я не украла, -- заверила.
   -- Ясен перец, -- подошел Гриша, взвесил шмат в руке. -- Эк хорошо нынче бл... снабжают. Заработала, значит, корррмилица ты наша!
   Лена даже побледнела от такого оскорбления, лицо вытянулось, а ответить что, не знает. Бьет кровь в висках, мутит разум.
   Развернулась и вышла.
   -- Ох, мужики, ну чего вы взъелись на нее? -- покачал головой сержант.
   -- А ты против сержант? -- развернуло к нему Чарова. -- Нравится что баба, командир, между прочим твой, с которым ты в бой пойдешь, передком работает, тебе, старому, пропитание зарабатывает...
   -- Да хватит вам! -- отрезал Кузнецов. -- Молодая она, девчонка совсем. Ей жить надо. Нам просто судить, а вы понять попытайтесь, -- завернул проклятущее сало в тряпицу. -- Понятно и мне в горло не пойдет. Но она ж принесла, позаботилась! Да, паршиво. Да и назвать как не знаю, но под подушку себе не заховала!
   -- Ты, Валера, белены, что ли объелся?
   -- Да ничего я не объелся! Просто девчонка она еще, говорю, понимание иметь надо.
   -- Мне б с ней ночку провести, -- вздохнул Суслов.
   -- У тебя сала нет! -- отрезал Васнецов и запустил проклятым шматом в двери.
   Лена в прострации стояла у березы и все прекрасно слышала, но не могла понять, в толк взять, как у ее бойцов язык говорить такое поворачивается, как вообще такая грязь им в голову пришла. И за что поносят, за что оскорбляют? За то, что естественно в отряде было и мыслей подобных отчего-то не возникало. Дима Шурыгин тогда целую корзину яблок принес, и это зимой, в самый голод - он что, тоже "шалава"? Или Саня с Тагиром галеты принесли...
   А ведь одни все люди, за одно воюют, в одно верят, в одной стране воспитывались, живут.
   Как же можно так бездумно и просто, как сапогом в душу, бить ни за что, клеить отвратительные ярлыки?
   И с этими людьми она на боевое задание идти должна?
   Вылетевший кусок сала ее вовсе уничтожил. Злость поднялась такая, что девушку заколотило.
   Подняла, зашла в блиндаж и оглядела ненавидящим, давящим взглядом каждого. Положила сало на стол:
   -- Я думала, вы солдаты Красной армии, а вы... свиньи вы. Окопались здесь: тепло, хорошо, кухня под боком. А там, там!! -- рукой в сторону немецких окопов показала. -- За спинами фашистов ваши же родители, жены и дети выжить пытаются! Там нет полевой кухни! Там им в котелок ничего не падает само -собой! Там дети с голода умирают, потому что фрицы последнее забирают! Знаете, что там у детей на завтрак?!!... Вода. Обычная вода! А у солдат, что пытаются семьи ваши сохранить ценой собственной жизни, с питанием не лучше! Они один сухарь на всех делят! У них мысли не возникает, принесшего с задания забранные у убитого фашиста галеты, шалавой обозвать!! Там делиться привыкли, не судить, как вы!!... Понимать и помогать. Потому что смерть без этого! Смерть!! Даже если живы - вы уже не люди, а как они, там в окопах, звери с человеческими лицами! Фашисты!!...
   Гриша пятнами пошел. Остальные тоже вину чувствовали, притихли, взгляды попрятали.
   А Лене все равно уже - противно до тошноты.
   Как же она с ними в бой пойдет?
   -- Сволочи вы, а не красноармейцы, -- процедила и вышла - сил нет видеть их.
   -- Дааа, -- протянул Замятин.
   Васнецов с Чаровым постояли, переглядываясь и за лейтенантом.
   -- Если ты такая правильная, чего ж только появилась, а уже пристроилась. Постельку майору стелешь? -- спросил у нее Григорий.
   Лена остановилась, посмотрела на мужчин через плечо так, что те дружно шаг назад сделали, и пошла дальше. Куда угодно - только бы не видеть и не слышать их.
   Саня подбородок потер:
   -- Ты что-нибудь понимаешь? -- спросил у друга.
   Васнецов помолчал и руки в карманы сунул, нахохлился:
   -- Ни хрена. Но сволочью, почему-то, себя чувствую.
  
   Николай с Семеновским в штабе сидели, наградные листы, что Владимир Савельич привез вчера, сверяли.
   -- Щедро нынче на награды.
   -- Не сорок первый, -- степенно кивнул майор. -- Тебе, кстати, орден Ленина.
   -- Ого.
   -- Угу. И мне. А еще Мятниковой.
   Санин головой качнул:
   -- Это за какие - такие заслуги у нас товарищ медсестра орден Ленина заслужила? Нет, девушка, конечно, боевая, раненых из-под огня вытаскивает. Но орден Ленина? Владимир Семенович?
   -- Она теперь еще и лейтенант, кстати, -- усмехнулся в усы. -- Пояснить или сам допрешь?
   -- Полковник Дягилев?
   -- Угу.
   Сухарь в рот закинул, захрустел.
   Николай лишь вздохнул. Вот так - кто-то кровь проливает, кто-то постели кому надо стелет. А ведь женат полковник-то...
   Ладно, не Санина это дело. Дальше документы просмотрел, сверил, Михаила позвал.
   -- Всех командиров ко мне.
   -- Есть.
   Коля документы отложил, закурил. На майора уставился:
   -- Что еще у нас нового? Как оно в штабе?
   -- Тихо. В ближайшее время наступления не жди. Все силы к Курску стягиваются. Там, чувствую, заварушка будет. Дягилев про тебя спрашивал, почему сам не явился. Ну, я ему приказ о вашем с Еленой Владимировной браке, и он рукой махнул. Отдыхай, короче. Но лейтенантом разведки она остается, тут смирись, Николай. Нет сейчас лишних командиров, всех к Курску тянут. Так что сидим и молчим, по-человечьи тебя предупреждаю.
   -- Владимир Савельевич, это не обсуждается.
   -- Обсуждается Коля, -- уставился на мужчину со значением. -- Голубой твоей высший чин заинтересовался, а вот к добру или худу - вопрос. Так что мое дело посоветовать, твое внять или нет. Пока она на передовой, боевым командиром, не тронут, а если в штаб переведешь, всех собак навешают. Это я тебе со знанием дела говорю.
   Николай затылок потер - ничего себе новости!
   -- Почему интересуются? Чем?
   -- Мне не докладывают, -- отрезал.
   Николай бычок в банке сломал от злости - выходит, придется совет политрука принимать. Единственный выход. Но как только забеременеет - сразу в тыл. Вале сегодня же письмо о Леночке отпишет.
   -- И еще, через пару дней корреспондент к нам заявится. Приказано принять по высшему разряду.
   -- Почему к нам, не спрашиваю
   -- Не спрашивай, -- согласился. А куда еще столичного журналиста посылать, если не в относительно тихое расположение?
   -- Значит генеральная уборка по войскам.
   -- Ага. Наведение лоска и блеска, чтобы значит, предстали во всей красе.
   -- То-то думаю, что так щедро с наградами.
   -- Ну, награды по заслугам.
   -- Но к приезду корреспондента, -- хмыкнул.
   -- Правильно. Дело это политически важное. Дух бойцов поднимется, засверкают медалями да орденами! Нестыдно перед объективом будет.
   -- Им по-любому нестыдно будет. А политически, как и стратегически, сейчас важно, чтобы разброд в батальоне не пошел.
   В комнату Грызов ввалился, за ним лейтенанты. Николай Лену ждал. Ее с галантной улыбкой Гаргадзе вперед пропустил:
   -- Товарищ комбат, по вашему приказанию прибыли!
   -- Садитесь, -- рукой махнул и не сдержался, улыбнулся жене, но она голову опустила. Что-то случилось?
   -- Дело такое, товарищи командиры. Первое: у нас образовалась передышка, поэтому прошу максимально загрузить распорядок дня, чтобы не пошел разброд по батальону. Второе: через несколько дней нас посетят столичные журналисты, будут фотографировать, расспрашивать. Приказываю каждому командиру провести подготовительные занятия с бойцами, чтобы лишнего не болтали и навести порядок в расположении. Чтобы ничего лишнего в землянках, в окопах. Охранение на день приезда усиленное. Обмундирование привести в порядок, чтобы все блестело! Аркадий Иванович, -- обратился к зам по тылу. -- Обеспечьте необходимым, если что-то понадобится.
   -- Конечно, товарищ комбат, расстараюсь, будьте спокойны.
   -- Третье: завтра и послезавтра объявляю банными днями. Обеспечить расписание помывки. Капитан Грызов, займитесь. Назначить дежурных на растопку, заготовку дров. И четвертое, самое приятное. За проявленное в боях мужество, за героизм и отвагу награждены очень многие наши солдаты и командиры. Прошу вручить высокие награды каждому в своих отделениях с максимальной торжественностью.
   Командиры загудели на радостях. Подходили по одному, получали стопку листов наградных и коробочки с медалями с орденами.
   Лене последней отдал, накрыв своими ладонями ее руки, улыбнулся еле заметно, и отпустил.
   -- Все все поняли? Вопросы есть?
   -- У меня, товарищ майор, -- поднял руку комсорг батальона, лейтенант Алексей Крашников.
   -- Слушаю.
   -- Дело большое, -- поднялся. -- Да еще корреспонденты. Может нам самодеятельность какую организовать? Концерт устроить! Собственными силами!
   Санин переглянулся с Семеновским: вот и дело.
   -- Хорошая мысль, -- кивнул. -- Даю добро. Еще вопросы.
   -- Нет, вопросов, товарищ комбат.
   -- Тогда свободны. Лейтенант Санина, задержитесь, -- бросил Лене.
   Семеновский глянул на Грызова и оба пошли за остальными командирами.
   Все вышли и Николай обнял девушку, притянув к себе:
   -- Почему печальная?
   -- Нормальная, -- а взгляд в сторону.
   -- Хорошо себя чувствуешь?
   Лена покраснела, вспомнив прошедшую ночь, взгляд вовсе заметался.
   -- Леночка? -- пропел, в глаза ей заглядывая. А ей и стыдно и приятно, и куда бы скрыться от этого.
   -- Хорошо, -- закивала. Коля губ ее нежно коснулся, поцеловал и чуть не рассмеялся - как же она стесняется!
   -- Малышка ты еще, -- обнял, пальцами в волосах ее зарылся, прижав к себе крепко. Сладко с ней, так сладко что мгновенно все иное из головы вон.
   Лена вздохнула - слова Васнецова в ушах стояли. И подумала - сейчас она им медали и ордена вручать будет - а кому - мужественным солдатам или досужим сплетникам?
   Мужчина почувствовал неладное, вздох услышал:
   -- Что-то случилось?
   -- Ничего.
   -- Леночка, ты не умеешь обманывать. Что случилось, родная?
   Девушка подумала и призналась:
   -- С отделением общий язык найти не могу, -- призналась.
   -- А конкретнее?
   -- Понять их не могу. Вроде нормальные ребята, но иногда такое выкидывают, что я теряюсь.
   -- Например? -- нахмурился, ее по голове поглаживая, чтобы успокоилась, расслабилась.
   -- Да взять хоть сегодня. Я сало им отнесла. У тебя осталось, ну и прихватила. Привычка, понимаешь?
   -- Нет.
   Лена глянула на него, за стол села:
   -- У ребят все каша и каша.
   -- А ты их прикормить решила? -- сел наискосок от нее всерьез силясь что-то понять. Пока не выходило.
   -- Привычка, говорю же. У нас заведено было в отряде. Если угощают чем, с собой ребятам принести. Поделится. Голодно там было, понимаешь? В общем, взяла, отнесла. А они... выкинули они его. Взяли и выкинули.
   Николай выпрямился: таак!...
   -- Только выкинули? -- спросил спокойно, а внутри все закипать начало. Сообразил уже что к чему.
   -- Да гадостей наговорили. Но сам факт! Кто же пищей кидается? -- уставилась на Николая - он-то хоть понимает? Мужчина внимательно смотрел на нее: мысль что Леночка голодала расстроила его до невозможности. Конечно, удивляться нечему, конечно голод был не только на оккупированных территориях, про Ленинград он вообще не думал - больно. И у них на фронте, особенно в первые полтора года войны порой неделями никакого обеспечения не было, с голодухи так животы подводило, что готовы были кору грызть. Но они солдаты, мужчины, а она... ей за как?
   -- Что ты так смотришь на меня?
   Николай головой качнул, взгляд отвел. Папиросы к себе подвинул, закурил:
   -- Я спросил: только выкинули? -- голос жесткий стал, с ноткой металла.
   Лена помолчала и сказала тихо:
   -- Только.
   Николай глянул на нее и понял: ложь.
   Остальное само собой сообразилось. Разведка - элита, и бабу командиром. Снести такое не могут - достают, выживают. А Лена еще у комбата ночует - значит, шалава.
   -- В общем, картина ясна, -- протянул зловеще: устроит он им и шалаву, и полет сала.
   Внутри все от ярости дрожало.
   -- Коля, я с тобой как с самым близким поделилась. Не вздумай сказать, кому -нибудь. А то получится, что я на ребят настучала, -- нахмурилась.
   Николай покивал, но на нее не смотрел и, это девушке не нравилось.
   -- Я прошу тебя!
   -- Я понял, -- растянул губы в улыбке, успокаивая ее, руку ладонью накрыл.
   -- Не в них дело, Коленька, во мне. Я что-то не понимаю.
   -- Ты женщина. Жалко тебе всех. А командиру по статусу жалеть не пристало. Мягким будет - бойцы на шею сядут. Пойми одну вещь, малышка, это не партизанский отряд, это регулярные войска, боевые части. Никаких сантиментов, никакого панибратства с нижестоящими быть не может - нельзя.
   -- Но ты ведь комбат, а с капитаном Грызовым как с другом, и с ординарцем.
   -- С ординарцем не как с другом, а как с пацаном, потому что он и есть пацан. Но не дурак и место свое знает. Чуть границы начинает переходить, приходится резко и доходчиво напоминать. Не потому что я злой или жестокий, потому что есть такие слова как дисциплина и субординация. Не будем о них помнить - превратимся в банду, а не войсковое соединение. А Федор действительно мой друг, мы с ним очень давно вместе, одним лаптем грязь хлебали. И что-что, а и про субординацию, и про дисциплину в курсе. В узком кругу своих - мы запросто общаемся, а на людях - официально.
   -- Сложно, -- вздохнула: освоит ли она когда-нибудь подобные тонкости?
   -- Просто. Нужно всего лишь убрать сантименты.
   -- Стать жесткой.
   -- Да, Леночка.
   И улыбнулся, видя, как она задумалась - глупыш, какой из тебя командир?
   Милая, ласковая девочка, домашняя, нежная, несовместимая с войной в принципе. Если б не она, качалась бы сейчас Леночка в гамаке где-нибудь на даче, читала томик стихов и ела бутерброды с вареньем. И была бы абсолютно гармонична в этой обстановке и чувствовала себя адекватно. Но случилось, что случилось с миллионами таких милых, нежных Леночек - война влезла в душу, сердце, тело, и калечит их.
   Но одну он постарается спасти.
   Потянул девушку к себе, на колени усадил.
   -- Коля!
   Возмутилась и как тогда, в поезде, когда он слишком пристально на нее смотрел, засмущалась, покраснела.
   -- Коля, -- закивал, не пряча улыбки и смеха теплого, совершенно не обидного в глазах. Он любовался девушкой.
   -- Пора мне! -- слезла, уйти хотела. Не дал. Обхватил, спиной к себе прижав, шею целовать начал. Лена зажмурилась - приятно, и вздохнула:
   -- Идти надо, Коля. Награды вручать.
   -- Угу.
   -- Коля! -- отстранилась. Мужчина выпустил нехотя, руки развел:
   -- Все, иди. Только сначала, пожалуйста, найди Свету.
   -- Какую?
   -- Сержант Мятникова, медсестра наша. Найди ее - ей тоже награда пришла и звание повысили. Хорошо?
   -- Но почему я? Миша твой...
   -- Не мой, и он занят. Сделай одолжение, Леночка, пожалуйста, -- с улыбкой сложил ладони лодочкой перед грудью на манер молящегося монаха. Санина прыснула от смеха и рукой махнула: ну, тебя. Сам еще ребенок, а мне "малыш" говоришь!
   -- Схожу!
   Как дверь схлопала, Николай тут же посерьезнел, лицо жестким стало:
   -- Миша!! -- рявкнул.
   Белозерцев тут же на пороге проявился:
   -- Чего?
   -- Все отделение разведчиков ко мне. Срочно! Чтобы одна нога здесь, другая там!
   -- Есть!
   И вылетел.
   Николай затылок потер: пока Леночка Свету, укатившую к своему любовнику в штаб, ищет, он успеет ее бойцам мозги вправить.
  
   Отделение как раз радовалось прибывшим после госпиталя друзьям, Роману Красносельцеву и Остапу Ильину. Но толком сказать друг другу ничего не успели - лейтенант ввалился:
   -- Бегом к комбату! Все!
   Мужчины притихли, переглянулись и как-то сразу угрозу Санина вспомнили.
   -- Так, лейтенанта нет, -- протянул Суслов.
   -- Без лейтенанта! -- отрезал Михаил.
   Солдаты на выход потянулись, приводя себя в порядок:
   -- Мы что-то пропустили? -- полюбопытничал Роман.
   -- Много, -- заверил Хворостин.
   -- Можно вкратце?
   -- У нас теперь другой командир. Баба, -- начал Абрек.
   У мужчин брови на лоб уехали.
   -- Ночи с комбатом проводит, -- добавил Васнецов.
   -- Утром сало принесла, от души, а эти охламоны взяли да выкинули его, да еще по матушке ее пропесочили, -- вставил сержант.
   -- Похоже, нажаловалась полюбовнику, -- завершил краткий экскурс Кузнецов.
   -- Да, сука, что с нее взять, -- сплюнул в сторону Чаров. -- Это все Гриша.
   -- А чего я?
   -- Так тебе пригрезилось чего-то там про "пожалеть надо" и "голову оторву", если пикните в ее сторону.
   -- Сейчас вам комбат головы и пооткручивает, -- спокойно заметил сержант. -- А я говорил, не лезьте.
   -- Мы рапорт на нее накатаем! -- нашелся Суслов.
   -- Молкни, придурок, -- ожег его взглядом Григорий. -- Кому накатаешь? Майору?
   -- Полковнику, -- нашелся.
   -- Между прочим, дело, -- сказал Остап. -- Докладная на аморальное поведение...
   -- Вкладывать, да?
   -- Нуу... Семеновский есть, ему накапать.
   -- А то у нас политрук слепой и глухой, -- скривился Валера.
   -- Все понял, одно не усек - вам какая разница с кем бабы спят? -- спросил Роман.
   -- Да она командир наш! По ней нас судят! Мужики вон ржут, гогот по окопам стоит, листья с берез летят!
   Смолкли, и так молча бочком в хату зашли.
   Комбат у окна стоял к ним спиной, курил.
   Вытянулись.
   -- Товарищ майор, разведотделение по вашему приказанию явилось! -- браво доложил Замятин.
   Николай спокойно докурил, специально оттягивая время, чтобы бойцы занервничали. И вот, развернулся, прошел к столу, встал к ним лицом. Оглядел каждого:
   -- Как служба?
   -- Отлично, -- ответил сержант.
   -- Всем довольны? Претензии, вопросы?
   Гриша челюстью подвигал и бросил:
   -- Есть.
   -- Слушаю.
   -- Контакта с лейтенантом нет. Можно ли сменить командира?
   -- Сменить, говоришь? -- протянул. Подошел вплотную, в глаза Васнецова уставился тяжело. -- Может и меня сменить? Может, и я чем не устраиваю?
   -- Устраиваете, -- буркнул уже сообразив, что тупое предложение сделал. Взгляд в потолок упер, дурака изображая - таким сто процентов скидка.
   -- А жена моя не устраивает?
   Бойцы дружно уставились на него.
   -- Хрена себе, -- протянул Суслов и тут же получил тычок от Кузнецова.
   -- Что, новость? -- изобразил удивление. -- Тогда вы не разведчики, а мальчики- зайчики из детского сада.
   Отошел, прислонился к столу, закурил, чтобы нервы успокоить и не наорать банально, а суметь втолковать идиотам.
   -- Васнецов, для вас новость?
   Гриша исподлобья на него смотрел и материл себя, идиота, который элементарное не сложил - комбат - Санин и лейтенант их - Санина!
   -- Нет, -- разжал зубы.
   -- Тогда в чем дело?!...
   И отошел от греха к окну - больно, до духоты, и злость одолевает. И не сдержался, закричал все-таки:
   -- Да, девочка совсем! Да - женщина! А видела больше вас, уродов! Вы совсем совесть потеряли?! -- подошел резко. Чаров даже отпрянул, подумав, что сейчас по физиономии схлопочет. -- Вы, здоровые бугаи издеваетесь над девчонкой! Как фашисты издевались!!... Вы фашисты?
   Большего оскорбления придумать нельзя было. Но отделение и так уже сообразило, что серьезно провинилось.
   -- Нет, товарищ майор.
   -- Извините.
   -- Мы не подумали...
   -- Извините...
   -- А мне на хрен ваше извинение не нужно!!... -- грохнул по столу кулаком, и стих, затылок огладил в себя приходя. -- Пришли ваши награды. Награды за волю и мужество, за проявленную в боях отвагу. Награды солдатам Красной армии! А кого я должен награждать? Моральных уродов? В Красной армии нет таких! В моем батальоне таких нет и не будет!!...
   И смолк, потому что дальше была только ругань, причем отборная и многоэтажная.
   -- Извините, -- посмотрел на него Васнецов. -- Вы правы, товарищ майор, мы виноваты. Но больше не повторится.
   Николай молчал пару минут, разглядывая их и сказал:
   -- Она не кадровый офицер, согласен, опыта командирского никакого. Многое ей непонятно, просто потому что она партизанила, а там другие законы, правила. Я надеюсь, что вы поможете своему командиру, поможете как мужчины, как воины Красной армии, как советские люди. Она не от блинов тещиных к вам завалилась, она два года по ту сторону окопов не на печи сидела. И вы, взрослые дядьки, должны немного соображать. Странная? Контуженная она. Покалеченная войной девочка. И таких сейчас миллионы! Соображать надо, людьми оставаться... И вот еще: разговор этот между нами. Лейтенант на вас не жаловалась, она в себе копаться начала, понять пытаясь, что же она не так делает. А дело не в ней - в вас!...
   Помолчал и взял первый наградной лист:
   -- Рядовой Васнецов, вам присваивается звание сержанта и вручается правительственная награда за проявленный героизм в боях. Орден Отечественной войны первой степени...
  
   Солдаты вышли понурые. Вроде радуйся - наградили, а на душе кошки скребли от отповеди комбата. Ощущение было, что в грязи искупались.
   Шли молча. Говорить вообще не хотелось. Солдаты из других отделений курили у полевой кухни. Один заметив сумрачный вид мужчин, крикнул вслед:
   -- Чего нос повесили, разведка? Лейтенант что ли, не дала?
   Разведчики дружно остановились, переглянулись и, развернувшись, строем пошли на полудурка. Солдат перестал щериться, испуганно отпрянул. Запнулся и повалился на жующих кашу солдат, выбивая котелки из рук. Перемазался весь в овсянке к веселью мужчин. Теперь смеялись уже над ним.
  
   -- Коля? Нет нигде Мятниковой! -- запыхавшись, сообщила Лена, прислонившись плечом к косяку. -- Говорят, в госпиталь уехала за медикаментами.
   Николай встал рядом, смотрел и светился от счастья: милая моя, наивная девочка, родная моя Леночка. Никто тебя не обидит. Никогда. Пока я жив.
   -- А награды где? -- заметила пустой стол девушка.
   -- Я уже наградил. Самым торжественным образом, -- сообщил мягким, бархатным от любви голосом.
   -- Ну, здорово, -- немного расстроилась девушка.
   -- Когда комбат вручает, оно значимей, правда? -- улыбнулся.
   И Лена кивнула: ты опять прав, Коленька.
   -- Глупая я да? -- уткнулась ему в гимнастерку. Мужчина обнял ее нежно, прошептал в русую макушку: Нет - любимая...
   Как же сладко с тобой, как же тепло, родная моя...
  
   Глава 37
  
   Лена зашла в блиндаж, готовая к очередному противостоянию, но каково же было ее удивление, когда вместо презрительных взглядов она встретила немного виноватые, вместо словесных "колючек", предложение сесть за стол, отобедать и выпить, как положено - обмыть ордена и медали.
   -- Дааа, не пью я...
   В блиндаж двое незнакомых солдат ввалились. Увидели ее - вытянулись, как положено, доложили по форме, втихаря фляжки Замятину передав:
   -- Рядовой Ильин.
   -- Рядовой Красносельцев. Направлены из госпиталя в свое отделение, -- и заулыбался. -- Рады познакомиться.
   -- Взаимно, -- кивнула Лена, понимая, что ведет себя не по уставу.
   Васнецов табурет ей к столу поставил:
   -- Садитесь, товарищ лейтенант. Мы тут... похамили немного. Вы нас простите. Мы вообще-то ребята хорошие, но бывает.
   -- Да?
   -- Товарищ лейтенант? -- просительно прижал руку к груди Чаров. -- Награды обмыть надо, положено. Вы уж не откажите.
   -- По глоточку, товарищ лейтенант, -- сказал Суслов.
   Лена чуть затылок не огладила, как Николай.
   -- Ну, хорошо, -- села.
   -- Можно? -- придвинулись к столу новенькие.
   -- Да.
   Девушка терялась от обходительности мужчин. О таком даре в них она не подозревала. А вот перемены в их поведении вызывали определенные подозрения: не Николай ли вмешался? Она тоже хороша, зачем ему рассказала о трениях?
   Гриша ей котелок со спиртом подал, а в нем награды лежат.
   -- Вам первой, как нашему командиру.
   Лена взяла, робея. Подумала, что надо что-то сказать и выдала:
   -- Я очень рада за вас, рада, что вы достойные сыны своей Родины. Что бьете фашистов, как положено. В общем... Оратор из меня никакой, поэтому скажу главное, -- помолчала, обвела всех взглядом и сказала. -- Живите, обязательно живите, ребята. На зло врагу. А если придется умереть, то умрите достойно, как и жили.
   Мужчинам вовсе неудобно стало: они ее по матушке, а она такие слова им.
   Лена собралась с духом и сделала глоток. Горло ожгло, дыхание перехватило. Она понятия не имела, что спирт настолько крепкий.
   -- Вы, закусывайте, закусывайте, товарищ лейтенант, -- засуетился Хворостин, услужливо ей банку тушенки пододвинул. Девушка чуть в себя пришла, кусок хлеба съела. Тепло стало, хорошо, голова правда немного закружилась.
   Мужчины тосты толкали, а она смотрела на них и улыбалась: все -таки у нее отличное отделение, бойцы как на подбор. А трения? Ну, с кем не бывает? Она погорячилась, они попыхтели - проехали.
   -- Товарищ лейтенант, еще глоточек, за выздоровление, -- протянул ей уже кружку Остап.
   -- Ой! -- головой качнула.
   -- Да вы не беспокойтесь. Все чин -чином, -- заверил Замятин. -- Суслов у нас дежурит, потом Кузнецов сменит.
   -- А мы не пьем, -- дружно подтвердили солдаты.
   Лена вздохнула и выпила еще глоток.
   Потом был тост за новые звания и, время как-то само побежало, а она плыла в нем, счастливая, что все вокруг такие хорошие, такие героические и мужественные. Сидела и с блаженной улыбкой смотрела на них.
   -- Большей ей не наливай, -- качнулся к Чарову Васнецов. -- Поплыла. Комбат убьет нас.
   -- С пары глотков?
   -- Много ей надо?
   Саня согласно кивнул:
   -- Отъедаться ей надо.
   -- Остап, гитару давай, -- махнул другу Роман. -- Споем сейчас.
   -- У вас гитара? -- вовсе обрадовалась девушка и спохватилась. -- Я же вам не сказала! К нам корреспонденты едут из Москвы. Так что завтра товарищ сержант к капитану на счет бани. С утра уборка.
   -- Конечно, Елена Владимировна.
   Это величание сбило ее с толку. Взгляд на гитару упал - вспомнила.
   -- Комсомольцы решили организовать концерт силами батальона. Может, выступите?
   -- Отчего нет? -- легко согласился Роман.
   Лена волосами тряхнула: мерещится или правда сегодня все решили быть сговорчивыми, милыми?
   Встала и качнулась: ого!
   -- Товарищ лейтенант?
   -- Проветрюсь. Сидите.
   На улицу вышла, головой замотала: ууу, как земля кружится!
   Из рощицы Гаргадзе вырулил, поклон ей отвесил:
   -- Вечер добрый, Леночка.
   И тоже улыбается, галантен - как не в чем не бывало. Чудеса! -- рассмеялась девушка, а Отар порадовался. Руку выставил:
   -- Торжественно приглашаю вас прекрасная Елена на вечер, посвященный полученным нами, среднему комсоставу, заслуженным наградам!
   Витиевато. Лена на пол фразе запуталась. Забавным показалось - засмеялась и взяла его под руку. И пошла с ним в темноту, слабо соображая куда.
   Гриша выглянул, затянулся самокруткой, вслед паре поглядывая с прищуром:
   -- Саня? -- позвал.
   -- Ну? -- подошел тот.
   -- Пойдем-ка прогуляемся? -- указал подбородком в сторону силуэтов Саниной и Гаргадзе.
   -- Понял, -- бросил тот и пошел следом, сунув руки в брюки.
  
   В штабе тоже отмечали. Миша на стол метал, Семеновский и Грызов терпеливо ждали, а майор за женой пошел - темнеет уже, а ее нет.
   В блиндаже тоже нет. Разведчики гудели, увидев комбата, дружно поднялись, вытянулись, пытаясь быстро запрятать спиртное.
   -- Лейтенант ваш где? -- бросил Санин.
   -- Так... проветриваться ушли, -- протянул Замятин.
   -- Давно?
   -- Даа... минут десять... наверное.
   Мужчина обвел их недовольным взглядом и вышел. Огляделся, начиная всерьез беспокоиться за Леночку.
  
   -- Вы Елена Премудрая и Елена Прекрасная в одном лице, -- заливался соловьем Гаргадзе, решив, что время для мести наступило. Девушка явно была пьяна и если с умом и напором действовать, то прославит он ее на весь батальон. Майора не боялся - не знал, что Лена его жена, решил, что у того тоже губа не дура, только повезло больше, из-за погон.
   Лена засмеялась на его сомнительный комплимент. Он взял ее за руки, попытался обнять и тут же с Лены слетел хмель, веселость исчезла - отпихнула разозлившись. Отар опять к ней:
   -- Ну, чего ты ломаешься? -- схватил и отлетел на траву - Лена не думая кулаком в лицо ударила. Губа вдребезги и позор - девчонка расквасила!
   Отар вскочил, разозлившись, к ней кинулся и тут же был схвачен за плечо Васнецовым.
   -- Неприятности ищешь, лейтенант? -- дыхнул дымом табачным, в лицо поглядывая, как ни в чем не бывало.
   -- Отставить рядовой. Кругом марш!
   -- Зря ты это, -- вздохнул Чаров.
   -- Под трибунал захотели?!
   -- Мы? -- дружно удивились мужчины.
   -- Нее, -- заверил Саня. -- Мы тебя как раз от него спасаем.
   -- Пошли вон! Завтра же на вас будет написан рапорт!
   -- И на тебя, -- заверил Васнецов. -- Аморальное поведение. Приставал к жене комбата.
   -- Не первый раз! -- выставил палец Саня.
   -- Точно, -- кивнул Гриша. Отар оторопел:
   -- Какой?...
   -- А Елена Владимировна, -- указал на девушку Григорий. -- Санина. Если дебилам не понятно - жена майора Санина, -- сказал спокойно и вдруг рыкнул. -- Усек?!
   Гаргадзе отступил и вдруг развернулся, стремительно зашага прочь.
   -- Все. Отшили навеки, -- хлопнули в ладони друзья, повернулись к девушке и застыли.
   Лене резко стало плохо. Как только Гаргадзе коснулся, ее как накрыло - ярость, ненависть, брезгливость. И казалось - фриц это. Ударила и сползла по стволу березы от внезапной боли внутри. Сидела, зажимая грудину, ртом воздух хватала и таращилась в темноту, а видела заскаленную докрасна железку, которая приближается и приближается. И девушка точно знала - сейчас будет больно, невыносимо больно.
   А потом взрыв - Лена вздрогнула, вжав голову в плечи.
   -- Мать твою, -- протянул Чаров, глядя на нее.
   -- Крындец нам, -- согласился Васнецов, видя, что Лена не в себе. Вздрагивает, шарахается, то грудину зажимает, то уши.
   -- Чего делать будем?
   -- ХЗ.
  
   Санин услышал голоса и приметил пролетевшего Гаргадзе. Пошел по его стопам в обратном направлении и наткнулся на разведчиков.
   Те его шаги услышали, вытянулись, спешно воротнички поправляя:
   -- Товарищ майор!...
   -- Где ваш лейтенант?
   Мужчины сникли и расступились, Санин ворот рванул, увидев Лену. Она сидела, обняв колени и качалась, что-то шептала, глядя перед собой стеклянными глазами. Напоили, понял сразу. Завтра лично их прибьет!
   -- Она же контуженая, идиоты! -- процедил и к ней подошел. Присел, в глаза заглядывая, а в них ничего - пустота. Щеки дотронулся и как пружину сорвал - по руке получил и в лицо кулак полетел, насилу увернулся. Девушка не видела, кого и куда бьет - просто била, с остервенением, что-то выкрикивая сквозь зубы.
   Николай перехватил ее руки, поднял рывком и зажал своими. К себе жену крепко прижав, зашептал:
   -- Тихо, Леночка, тихо. Все хорошо, все хорошо.
   Немного и она затихла, но дышала тяжело, прерывисто и вздрагивала.
   -- Сваливаем, -- бросил Васнецов другу и оба бесшумно скрылись в темноте.
   Санин гладил ее по голове, успокаивая, но она не слышала, она воевала:
   -- Гранаты... Костя упал... Гранаты надо...
   Взрывы, слева справа меж сосен - отделение партизан окружают.
   -- Саня уходи!... Немцы... Лезут и лезут, лезут и лезут...
   -- Нет немцев, Леночка...
   Чей это шепот? Кто с ума сошел?
   -- Вот же!... Костю ранили! ...
   -- Нет, Леночка, нет...
   -- Саня, обойму!...Больно... больно...
   -- Где больно Леночка?
   -- Руки... пить... если до стены доползти... она влажная...
   Николай чуть не взвыл - сил не было слушать. Встряхнул девушку:
   -- Очнись! Лена! Посмотри на меня! -- сжал лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Девушка моргнула и как пелена с глаз упала:
   -- Коля? -- растерялась. Отстранилась, огляделась, ничего не понимая: ни немцев, ни взрывов, ни воронок, ни Дрозда, ни ребят, ни камеры.
   -- Что это было? -- пролепетала.
   -- Пить тебе нельзя.
   -- Я же пару глотков...
   -- Совсем нельзя.
   Она видела, что он сильно расстроен и сжалась от стыда:
   -- Прости.
   Николай головой качнул:
   -- Я просто прибью кого-нибудь из твоего отделения.
   Обнял ее и повел в штаб.
   Если в ближайшее время он не отправит Леночку домой, то, наверное, поседеет и с ума сойдет от переживаний за нее.
   У дома умыл ее водой из бочки:
   -- Ты как?
   -- Нормально, -- а смотреть в глаза стыдно.
   -- Мише скажу, чая крепкого заварит, выпьешь - легче станет.
   -- Да, -- покосилась на него. -- Прости? Я не знаю, что нашло, не знаю...
   -- Испугалась?
   -- Да... А если снова повторится? Я с ума схожу? -- она даже побелела от этой мысли.
   -- Нет, просто совсем нельзя пить.
   -- Да... Да.
   -- Пойдем?
   -- Куда?
   -- Домой.
   -- До дома пешком километры и километры, Коля.
   -- Я про этот дом. Политрук пришел, капитан, девочки связистки. Миша патефон нашел.
   -- Танцы? -- усмехнулась. -- А ничего, что там, за линией!...
   -- Леночка, не начинай, -- прищурил глаз, сел рядом и уткнулся подбородком ей в макушку. -- Я знаю, что ты чувствуешь. Но мы в армии. Будет приказ - в бой, пойдем в бой, а пока приказа нет, нужно наслаждаться затишьем. Оно слишком редкое, родная. Бывало неделями из боя не выходили. Отдых и солдату нужен, иначе ни черта он не навоюет.
   -- Дурею я с этой тишины, Коля. Тем более знаю, там за линией немецких траншей - ребята, там Саня, там люди, которых в этот момент...
   -- Лена, -- сжал ее. -- Не надо, пожалуйста. Я не ребенок и все понимаю, но пойми и ты - мы в армии, а не в отряде партизан.
   -- Ты имеешь что-то против партизан? -- уставилась на него недобро. Мужчина понял, что спирт еще поиграет с ней злую шутку. Уже играет. И как ее выводить?
   -- Посиди минуту, хорошо?
   Лена кивнула, забыв, о чем говорила, уставилась в траву под ногами.
   Николай в дом зашел и на ординарца сразу наткнулся:
   -- Николай Иванович! Где ходите?!...
   -- Чай завари. Крепкий. Мы на улице, вынесешь, -- покосился на двери в комнату - за ними слышались гудение голосов, Утесов хрипел, выдавая: "Ах, Андрюша, нам ли жить в печали?".
   -- А чего?...
   -- Ничего! -- отрезал, вернулся к девушке, сел рядом на крыльцо. Обнял:
   -- Не замерзла?
   -- Нет, -- улыбнулась, странно посмотрев, и вдруг засмеялась. Коля невольно улыбнулся - пусть лучше смеется, неважно над чем.
   -- Я такой смешной?
   -- Ты? -- качнулась, пропев. -- Нееет. Просто голос у тебя... Ой.
   -- Это как?
   -- Ой, ой!
   -- Со знаком минус или со знаком плюс?
   -- Ой, -- вздохнула опять, и прижалась к мужчине. -- Заманчивый. Греет и зовет.
   -- Зовет, -- согласился, засмеявшись. Понял о чем она и порадовался - в этой теме неприятностей не будет, а вот приятностей - да хоть сейчас!
   Пальчики ей поцеловал, щурясь от удовольствия и предвкушения, на губах что у него, что у нее - загадочная улыбка.
   -- Ты хитрый...
   -- А ты милая, наивная девочка...
   -- Неее-а, женщина.
   -- Да что ты?
   Николая умиляло ее состояние, эта неловкая попытка флирта, полунамеки совершенно прозрачные, но кажущиеся ей хорошо завуалированными.
   -- Маленькая, маленькая, еще совсем глупенькая девочка, -- поцеловал ее в носик.
   -- Нее-а, -- расплылась в улыбке - хорошо было лежать на его плече и видеть всего. Особенно нравилось шею и подбородок рассматривать. И не удержалась, была бы трезвой, не посмела бы, а тут - впилась губами в кожу. Николай дрогнул, зажмурился от неумелой, но такой неповторимо чистой ласки, маленького признания ранимого сердца - люблю, хочу.
   -- У тебя кожа такая...
   -- Какая? -- щурился, поглядывая на нее искоса, и никак улыбки сдержать не мог.
   Лена слов не нашла, вновь губами к шее припала и обняла Николая, гладить начала по спине и груди. У него горло пересохло от желания. Какого черта он гулянку в штабе разрешил?... И руку ей ладонью накрыл - еще минута, и выкинет всех в шею, нехорошо получится.
   Лена отодвинулась, уперлась локтями в ступеньку выше и на него из-под полуопущенных ресниц смотрит, так что сердце от волнения выскакивает. Не знал он, что она такой бывает, смотрел, глаз не отрывая.
   -- Пойдем, потанцуем? Вальс, слышишь?
   -- Провоцируешь.
   -- На что? -- засмеялась. Николай навис над ней, одной ладонью за спину придерживая, чтобы спьяну не ударилась, другой по ножке под юбку скользнул:
   -- Рассказать? -- рассмеялся. И ее губы своими накрыл.
   Мишка с кружкой вышел, глянул на пару, что прямо на ступенях миловалась и, внимательно за звезды уставился, покашлял для приличия.
   Лена чуть с крыльца не скатилась, не удержи Николай, точно бы покалечилась.
   И засмеялись оба, узрев столб с кружкой.
   Белозерцев ей молча кружку сунул, сообразив уже кому крепкий чай причитался. Лена чуть не выронила посудину - горячая. Николай спас, перехватил, а девушке смешно стало. На Михаила уставилась - серьезный -то какой!
   -- Пойдем, потанцуем?
   У Коли улыбка на губах застыла.
   Парень на девушку, потом на комбата покосился:
   -- Не умею.
   -- Ааа! Ну, бди! -- кружку у Николая забрала и ординарцу обратно сунула. В дом пошла, о порог запнулась и повисла на руке Николая - смешно до коликов.
   Миша затылок почесал, с растерянностью косясь на девушку: и где успела? Ничего себе жена командира!
   -- Николай Иванович, может разгонять пора? -- намекнул.
   -- Кого? -- тут же к нему Лена развернулась, обняла мужа, фактически повиснув на шее. А тому и смешно и грешно.
   Ответить не успел - Семеновский проявился:
   -- Оо! А я думаю, кто у нас так заразительно смеется? Чего в сенях-то, молодые?
   -- А вы?
   -- А я покурить, -- выказал папироску.
   -- А мы танцевать, да? -- подхватил жену на руки мужчина - еще одна полоса препятствий через шаг - порожек.
   Занес прямо в комнату к восторгу собравшихся. Грызов руками развел:
   -- Нуу! Это дело!
   Зам по тылу заулыбался. А вот Осипову значительно перекосило, клацнула зубами о кружку - опять ее пытка начинается!
   -- Николай Иванович, познакомьте с вашей очаровательной подругой, -- подошел к ним майор Минаев, командир артиллеристов.
   -- Знакомьтесь, Иван Сергеевич, моя жена, Елена Владимировна, -- поставил девушку на ноги. Лена с улыбкой руку подала, чтобы пожать, но майор галантно поцеловал ее:
   -- Очень рад, очень, очень рад.
   Ротный саперов, капитан Рогожкин, кивнул, пристально оглядев девушку:
   -- Павел.
   -- Лена.
   Николай ее за стол усадил и сам рядом сел, обнял. Миша кружку с чаем ей поставил и Осипова уставилась на девушку:
   -- А почему чай? Не пойдет. Правительственные награды заведено обмывать.
   -- Уже, -- заверила, а Николай туманно посмотрел на Милу: ты, когда молчишь, такая приятная женщина...
   А той все равно: понесло от боли, что выпитое обострило:
   -- Комбат орденом Ленина награжден, это тебе не абы что. Могла бы как жена, порадоваться. Глянь на себя - никаких наград, "летеха", -- и на себя показала, а на груди две медали.
   -- В смысле наградами нужно помериться? -- рассмеялась девушка.
   -- Да куда тебе?
   -- Никуда, -- согласилась. -- Наград у меня действительно мало. Звезда только, так что в этом ты права - не пара я Коле. Не мне с ним тягаться. Да и с тобой. Но главное в не в наградах, а в том, чтобы фашиста выгнать...
   -- Какая звезда? -- прищурил глаз Грызов, Санин насторожился.
   -- Героя, -- плечами пожала. У Осиповой лицо вытянулось, остальные молча смотрели на Лену и той стало неуютно: чего разболталась, дура? На Николая посмотрела - а тот во все глаза на нее, взгляд потерянный и растерянный. Обидела?
   Уткнулась в кружку, пить чай начала, даваясь от крепости. Ерунда - главное хмель быстро выветрить. А то уже язык развязал, сейчас еще что-нибудь наболтает или того хуже, натворит. Ой, стыдоба!
   -- Ты, языком-то зря не чеши, -- протянула Мила, придя в себя: героиня, тоже нашлась!
   -- А она не чешет, -- спокойно заметил Семеновский, сел на свое место за стол, в тарелку сала положил, капусты квашенной. -- Лейтенант Санина, Елена Владимировна, награждена золотой звездой и званием Героя Советского Союза в марте этого года за отличное выполнение особого задания, за заслуги перед Отечеством, за мужество и проявленную отвагу, за стойкость духа и верность Родине и партии. Так что, жена нашего замечательного боевого комбата совершенно достойная его пара.
   И все так спокойно сказал, что у Николая мурашки по коже пошли. Затылок огладил, разглядывая Лену, а та побледнела почему-то, глаза испуганные.
   Мила же деться куда не знала - и тут пролет и просчет!
   Зато Михаил, подпирающий плечом косяк у дверей, совсем иначе на Лену посмотрел: жена - Герой Советского Союза, это ого-го!
   -- Потанцуем? -- нашлась Лена, просительно на Николая уставилась. Тот неуверенно кивнул.
   -- Точно, точно, танцы! Милочка? -- пригласил Осипову Минаев.
   Пары вышли и закачались в медленном танце.
   Рогожкин на Семеновского уставился, капусты пожевал и выдал:
   -- Охренеть.
   -- Грубо. Но в точку, -- согласился тот. Лицо совершенно невозмутимое.
   -- Коля, ты расстроился? Обиделся? -- спросила Лена.
   -- Нет, -- обнял ее крепко: я всего лишь подумал - чего тебе стоило выполнить задание и, насколько это было опасно. Знаю я эти, правительственные задания. -- Не понял, почему скрывала.
   -- Не скрывала.
   -- Тогда почему не носишь?
   -- Не хочу.
   -- Это как?
   -- Потому что не моя эта звезда, не мне. Со мной были еще двое: Тагир и Костя. Вот они герои, но они погибли. Это их звезда. Всех ребят. Санькина, командира... Антона Перемыста, помнишь? Его в плен тогда взяли, он вынужден был в полицаи записаться. Я случайно на него выскочила. Но это неважно. Важно, что он целую деревню спас. Гитлеровцы жечь ее шли, а он предупредить успел. Погиб он, когда поезд с молодежью брали. Десять вагонов битком набитые почти детьми...Он погиб, а перед смертью притчу мне рассказал, -- они уже не танцевали - стояли. Николай внимательно слушал, каменея лицом, она ему за плечо смотрела скорбным взглядом. И видела тех, кому уже не дано видеть. -- Из его притчи я многое поняла. Если хочешь - смысл своего существования. Цель...Удивительный человек был, светлый... а ведь "урка". И полицаи - однозначно сволочи, предатели. Сколько их гадов людей перебили, перевешали, сдавали, расстреливали, морадерничали, насиловали. Я бы их всех стреляла, всех!.... Но Антон ведь тоже был полицаем... Но он ушел к партизанам. Те кто хотел, уходили, своих не стреляли, людей не убивали по приказу рейха..
   Николай помолчал и спросил, отвлекая:
   -- Васю Голушко помнишь?
   -- Васю?
   -- Хозяйственный такой, с вещмешком. Провиант нам раздавал.
   -- Аа, да, домовитый мужчина.
   -- Жив. В последнем бою правда ранило в ногу, но легко, скоро, наверное, появится.
   -- Здорово. А Летунов, Фенечкин?
   -- "Тетя Клава"? Вместе вышли. Но где он, не знаю. Раскидало. Но уверен, жив, крепкий парень. Будем жить, Леночка, все будем жить. И Саньку еще встретим. Сыграем свадьбу после войны, а его свидетелем пригласим. Представь, вернемся с победой, приедем ко мне домой. Приведем себя в порядок и в шесть вечера явимся на ВДНХ все чистенькие и аккуратненькие, нарядные, при параде.
   -- Конфет купим, -- улыбнулась Лена. -- Саша сладкое любит.
   -- Купим, -- заверил Николай: литров пять водки. И закуски не предлагать. И напьемся до свинячьего визга, чтобы хоть на минуту, на час забыть лица погибших, боль, кровь, визг пуль и разрывы снарядов, ползущие по жаре, по золотистому ржаному полю вражеские танки и винтовку в своей руке, как насмешку, как знак смертника...
   -- У него лицо вытянется, нас увидит.
   -- Это точно, -- гладил ее волосы и смотрел перед собой: лишь бы было, чему вытягиваться, лишь бы выжил Дроздов. Как бы он обнял чертяку! Как бы он был рад его обнять! И как было бы здорово втроем пройти по набережной, по Арбату, постоять на Красной площади и послушать бой курантов, посмотреть, как идет смена караула у мавзолея. И знать, точно знать, что войны больше нет и не будет, и все кто жив - будут жить. И будет как было - мирное, прозрачно голубое небо над головой и ровная, не изрытая воронками и траншеями земля под ногами.
   Как бы ему хотелось, чтобы это уже было.
  
   В ту ночь Лена спала тревожно, все звала кого-то, просила то обойму, то гранату. Николай прижимал ее к себе и все успокаивал, и чувствовал, как болит и рвется от ее снов сердце. Ей ли, восемнадцатилетней девочке тревожиться во сне о боезапасе, звать мужчин в бой, а не на танцы...
   А ведь восемнадцать ей только в августе исполнится, еще только исполнится, если доживет. И это было особенно больно и страшно, осознавать, что жизнь любимой не в его руках и он ничего не может, даже сказать точно - будет она жива завтра или послезавтра. Как не может сказать будет ли жив сам. И все что у него есть, это сейчас, сегодня, всего лишь миг жизни...
   Он зажмурился, уткнувшись губами в ее макушку, и готов был молиться неведомому ему Богу, готов был стать рьяным верующим, потерь погоны, жизнь - только бы жила она.
   Только бы жила...
  
   Глава 38
  
   Утром на крыльцо вышел - Грызов сидит, курит.
   -- Ты чего? -- неладное по лицу заподозрил.
   Капитан молча ему письмо протянул:
   -- Почта пришла. Тебе от сестры.
   Николай взял, сел рядом с другом:
   -- Ты-то получил?
   -- И я... получил, -- вздохнул и зубами скрипнул. Взгляд в прострации, глаза стеклянные. Окурок выкинул, другую папиросу подкурил. Санин молчал, потому что чувствовал беду, а в толк взять не мог. Тут слово не то скажи и еще хуже сделать можно.
   -- Ты как со своей познакомился, комбат?
   -- Ехали вместе, -- ответил помолчав. Посмотрел на Федора, тот словно ждет - дальше что? И вздохнул, решив более пространно ответить - может так друга отвлечет от печальных мыслей. -- Лопух был зеленый. Стоял на перроне с другом и она... -- и невольно тепло улыбнулся, вспомнив, уплыл в тот день. -- Коса с кулак до ягодиц, как сноп ржаных колосьев и глаза ... глазища, синие-синие, наивные-наивные. Девчонка. Робкая как подснежник. Я тогда и не понял ничего, только вот, -- грудь погладил. -- Тепло стало и тянет, тянет к ней. Она молчит - мне хорошо, улыбается - мне весело, сердится, глупости говорит - мне смешно и трогательно так...
   Помолчал, хмурясь:
   -- С подругой она ехала: Надя, Наденька, Надюша. Две девочки - комсомолочки, наивные, как котята. И я с другом, Санькой - разгильдяй, ухарь. Отпуск. Гуляй душа. Планов море. Друг женится, назначение новое, перспективы... А ночью поезд разбомбили. И не стало подружки Леночкиной, и планов, а карьера... хрен бы на нее. Лицо осколком снесло подружке. Лена ничего не понимала, а мы и того меньше. Ясно, что немцы, видели - мессеры. Но чтобы война - не сразу дошло. Я все за Леночку боялся. Все мечутся, кричат и она бегает...Не думал я тогда ни о чем - вывести хотел. Ее быстрее куда угодно в безопасное место, а самим с Санькой в любую часть, военкомат, милицию... А кругом немцы уже, -- затылок ладонью огладил, вздохнул. -- Потом понял. Потерял ее и словно воздуха не стало, дышать не мог.
   -- Это счастье, когда вроде погибли, а они живые, -- протянул задумчиво Федор.
   -- И твои найдутся, Федя.
   Тот помолчал, только лицом изменился, руки с папиросой мелко задрожали:
   -- Не найдутся, -- бросил глухо. -- Снасильничали и повесили жену мою, голубу мою сгубили. И детишек. Очередью. Одной - двоих...Катюху мою, донюшку и племянника... Васю... Хреново мне Коля, ох хреново, -- простонал, голову до колен склонил, накрыл ладонью, слезы скрывая. -- Так бы и завыл, как волк на луну...
   У Санина мурашки по коже прошли, тошно стало, жалко Федора, семью его. И страшно за Леночку. Не дай Бог. Не дай Бог!! Сам застонать готов был.
   -- Может не правда. Перепутали? -- спросил глухо.
   -- Петро написал. Брательник любушки моей. Васька-то его сын...При нем. В сорок первом еще. При нем! Вырвался из плена, один через линию. На Брянском он. Два года меня искал. Вот так, комбат.
   "Лучше бы не нашел", -- подумалось.
   По ступеням сапожки застучали. Лена спустилась, на мужчин обернулась:
   -- Доброе утро. Что-то случилось? -- заметив понурость обоих, насторожилась, глаза потемнели, словно горе почуяла.
   -- Ничего Леночка, -- скрыл Николай. Хватит ей бед, и так по ночам по убитым плачет. -- Ты куда?
   -- В отделение, -- куда еще?
   Николай странно посмотрел на нее и вдруг рванул, обнял так, будто прощается.
   -- Коленька? Что случилось? -- в глаза мужчины заглянула, испугавшись за него.
   -- Ничего, -- пошептал, жадно глядя на нее. И подумалось: сколько бы им судьба не отмерила - на всю катушку проживут, и каждый день, час - памятно, счастливо, открыто. И чтобы смеялась Леночка, только смеялась. -- Люблю я тебя, -- губы накрыл. Еще раз их вкус почувствовать, запомнить.
  
   Только проводил, к Федору Михаила приставил, чтобы присмотрел, как приказ из штаба - провести глубокую разведку, а самому срочно явится пред светлые очи Дягилева.
   И перевернуло всего, кулаками в стол грохнул, уперся и застонал. Как он Леночку отправит? Как жить будет, пока она там? И осел без сил.
   Семеновский докурил и бросил:
   -- Езжай в штаб. Я сам здесь как- нибудь.
   -- Шутишь? -- просипел.
   -- Езжай!
   Поднялся, фуражку нахлобучил и пошел на выход
   У Николая даже губы побелели, ворот рванул - душно.
   -- Без меня не отправляй!
   -- Не отправлю. Поворачивайся быстрее.
   Санин рванул во двор, гаркнул водителя. Тот, охломон, семечки грыз, девушка сказки рассказывал. Как услышал комбата, мигом лихачество свое растерял:
   -- Здесь я!
   -- Заводи!
  
   Семеновский взглядом проводил машину с комбатом и прямиком к Саниной пошагал. Часа не прошло - разведка вышла на задание.
  
   Николай как вернулся, узнал - позеленел весь. Убил бы Семеновского, но сил не было. Осел на крыльцо и голову руками накрыл: вернись Леночка, только вернись!
  
   Задание, как задание, Лене привычно. По тылам шастать не в новинку. Другое что днем и все ползком. Это да, к вечеру локти отваливались и шрамы тянуло, словно заново их вырезали. Но это ерунда - переживет.
   В бинокль гаубицы внимательно рассмотрела - прав Николай - бутафория, доски видно слева как крепили. Дальше поползла, Васнецов за ногу схватил:
   -- Про нас не забыла? -- одними губами спросил.
   -- Нет. За лес надо, вправо, потом влево. Круг дадим - сюда вернемся, -- тоже одними губами ответила.
   Немцев много слишком было, сновали по роще, как заведенные. То и дело пережидать приходилось, уткнувшись носом в траву, замирать. Ночью легче стало, уже перебежками двинулись.
   За лесом тишина - поле и деревушка, но словно вымершая. Двинулись к ней. У первого дома замерли, прислушиваясь - нет, тихо, даже собака не лает. Ветер только слышно, как по чердакам гуляет. Лена Чарова и Васнецова жестом по одной улице послала, сама с Красносельцевым и Хворостининым по другой пошла. Встретиться решили у последнего дома у рощи за деревней.
   -- Тихо как, аж-но мороз по коже, -- прошептал Павел Павлович. Лене самой не по себе было, встречала она уже такую тишину в некогда жилых местах, и точно знала, что прячется за ней горе, да такое, что лучше б и не знать никому.
   В один дом заглянули - никого. Миска на столе с недоеденной корочкой хлеба плесенью покрытой. На полу табурет валяется, кочерга.
   -- Угнали, -- поняла девушка.
   -- Всех? Это куда?
   Лейтенант только вздохнула: хорошо бы не до ближайшего оврага под очереди и пулеметы.
   -- Приграничные районы зачищают суки, -- прошипел Роман.
   -- Чтоб в тыл им не ударили, -- кивнула. Только кто бы ударял? Старики и дети малые? А больше некому, все кто оружие держать может кто на одну сторону баррикад, кто на другую.
   -- Двинулись, -- кивком приказывая выйти.
   Следующий дом, еще один. Никого.
   У последнего в кустах засели остальных ждать.
   -- Закурить бы, -- прошептал Хворостин, злой как черт.
   -- Потерпишь.
   -- Эка ты!... -- и смолк, майора вспомнив.
   Минут пять молчали, вслушиваясь, всматриваясь - силуэты, наконец, показались - ребята вернулись, но не одни. Малец с ними, лет восемь.
   -- Митрий, -- прошептал, деловито руку грязную протягивая отчего-то Роману.
   -- Один во всей деревне, -- зашептал Чаров. -- В сундуке сидел. Говорит всех еще две недели тому, как угнали. Мамка его сховала, вот и промышляет как может. Днем отсиживается, ночью днюет и по хавке охотится.
   -- Ну, -- кивнул малыш.
   -- На станции был. Чего молчишь, Митрий? Говори.
   -- А чего? -- зашептал. -- Немцев тьма и все танки гонят. Их на станции не пересчесть. А дале вона за рощей, пушки стоят.
   -- Ну, это мы уже и видели и слышали. Что еще скажешь, -- выгребла из карманов все сухари Лена, мальчику в ладони ссыпала. Тот жадно захрустел и давай набитым ртом бухтеть. -- Тудыть вона, -- влево показал. -- Никого почитай. Поле стоит, уж второй годок насеянное.
   -- И никого?
   -- Не-а.
   -- Чудеса, -- фыркнула. -- В общем, ясно. До станции далеко?
   -- Наискосок - ну, не так чтобы. Только туда сейчас немчуры нагнали, копошатся чего-то с утра до вечера, копаются.
   -- Обойти можно?
   -- Ну, -- помялся. -- Меня берите - обойдем.
   -- Эка ты, шустрый! -- восхитился Хворостин.
   -- Берем, -- отрезала Лена. Все равно здесь мальчика оставлять нельзя, погибнет. И с проводником они быстрее и лучше задание выполнят. -- До утра успеем, чтобы на станцию сгонять и к тому полю?
   -- Нуу, -- покривился, соображая. -- Ежели не передыхивать.
   -- Тогда держи темп, Дмитрий, и тихо, понял?
   -- Понял, -- закивал мальчуган и скользнул в ночь бесшумно. Разведчики за ним.
   Если б не малыш, напоролись бы они и легли - без вариантов - кишело немцами. Но странное дело, в пролеске за полем и дальше - никого. Преодолели полосу бегом и часа не прошло - у станции залегли. Лена проводника с Хворостининым оставила, с остальными к составам, через рельсы, перекатом. Мазута везде накапано столько, что вскоре все по уши в нем были. Но к лучшему - патрули бродили с собаками, а тем нюх мазут отбивал.
   Пять составов стояло. Два явно с бронетехникой - брезентом накрыта была. Чаров проверил - настоящие танки. Что в остальных вагонах узнать не удалось - опечатаны, замками обвешаны. Сбивать - внимание привлекать. И все же, все же...
   На Васнецова глянула:
   -- Надо бы понять, что там.
   -- Понял.
   Двинулись тенями вдоль, в поисках открытого вагона. В конце состава одного в тупике оказался. Слазили. Вернулись, Гриша лейтенанту гранату сунул в руку - в смазке, новенькая.
   "Прелесть! Навести на эту станцию авиацию, и жахнуть - все к чертям взлетит!" Теперь бы донести сведения до штаба.
   -- Уходим.
   Со станции как пришли так и ушли, незамеченные, тихо, а на поле вляпались по самое не хочу. И кто бы думал, что не в дислокации фашистов попадут, а на открытом безлюдном поле.
   Взвод в рощице, максимум, заграждение плевое, а дальше поле травой колосится, ровное как полотно в бесконечность.
   Мальчик впереди бежал - некого сторожиться, да и маленький - трава ему по плечи - кто разглядит в темноте. И вдруг грохнуло. Подкинуло ребенка и, нет его. Бойцы на землю упасть успели - осыпало, влажным обдало их и тихо - никто ничего не понял. Минута пока соображали - за спинами немцы лупить начали, только трассирующие линии в темноте побежали и ракеты в небе повисли.
   "Зажали" -- поняла Лена, зубы, сжимая, чтобы не раскричаться. На ее совести теперь ребенок, она командир, она первой идти должна была!
   Замолчи! -- впилась пальцами в землю: "на тебе еще четверо. Ты их довести должна"!
   -- А весело, -- прошипел Васнецов. -- Мы на минном поле братва.
   -- Попали, -- вздохнул Красносельцев.
   -- Эх знала бы моя учительница, в какой крындец Гришка попадет, хрен бы неуды ставила.
   -- Тихо! Замерли! -- отрезала лейтенант. Надо было что-то решать. Возвращаться - немцы поднялись, теперь до утра не угомонятся, а днем шанс пройти мизерный. И так, как проскочили, кому скажи, не поверят. Взвод, конечно, они обойти смогут, через пустую деревню пройти, а там ... утро.
   Но и по полю через мины - самоубийство. Не дойти. Что так, что этак - смерть.
   Тихо стало, только ракеты все в небе как фонари висели.
   -- Значит так, -- прошептала. -- Отползаем назад. Очень, очень осторожно, траву щупаем. Дальше в деревню. Задача добраться в нее до утра. Днем переждем. Ночью на свои позиции пробираемся.
   Там, конечно, тоже мины, но тропку разведка знает, пройдет. Лишь бы до той заветной тропки добраться.
   -- Согласен, -- кивнул Роман.
   -- Дело, лейтенант, -- осторожно попятился Чаров.
   Мало по минам обратно, так еще и ракеты не гасли. Только одна темноту подарит, другая взлетает. Но к рассвету фашисты угомонились и ребята как раз у ограждения оказались.
   Дальше опять ползком, немного перебежками. Благо туман утренний прикрыл немного.
   До деревни добрались, не веря, что живы. На сеновал под крышу залезли и дух перевели.
   Хворостин выматерился зло:
   -- Пацаненка жалко. Ховался зря.
   Лена голову опустила - ее вина. На ней смерть ребенка! Не должна она была его брать!
   Как там Коля сказал? "Без сантиментов"? Машиной значит бесчувственной? Комок в горле сглотнула:
   -- Закрыли тему. Без него бы мы на станцию не пробрались и ничего бы не узнали.
   Мужчины тяжело уставились на нее, и она в ответ непримиримо, зло.
   -- Моя вина! Но кабы знать, соломку бы стелили!
   И лицо руками закрыла - вовек ей не отмыться. Зареветь от бессилия хотелось, завыть от ненависти к несправедливости устройства мира, к фашистам, Гитлеру, Богу, ко всем!
   -- Ты права, -- бросил Чаров. -- Но не виновата.
   -- Судьба у всех своя. Видно суждено было пацаненку, -- тяжело вздохнул Роман, лицо оттер ладонью - так себе утешение. -- Мать их всех за ногу. Хуже нет, когда дети гибнут.
   И смолк. Так и молчали все утро, друг на друга виновато поглядывая.
   Лена вздохнула:
   -- Спать. Я дежурю два часа, потом Васнецов, Чаров, Красносельцев, Хворостин. И выходим.
  
   Николая колотило. Курил одну папиросу за другой и шагами двор мерил. Обратно хотел, в окопы, чтобы сразу узнать - вернулись. Семеновский утащил - из штаба опять звонить должны были. К тревоге готовят.
   Ночь как в лихорадке провел. Утром пусто стало, тихо и тоскливо на душе. Курить уже не мог. Сидел в прострации на крыльце и в выщербленные доски ступеней смотрел. Плохое из головы гнал, хорошее с трудом возникало.
   Семеновский не выдержал - смотреть на комбата страшно было: лицо серо-зеленое, глаза стеклянные
   -- Хватит тебе, Николай Иванович! -- отрубил, рукой махнув. -- Вернутся.
   Коля кивнул: конечно.
   -- Уже. Должны были. Часа два как. А на левом фланге под утро стреляли. А потом тихо. Опять. ишь? --есь как- нибудь.очи Дягилевахнул, уперся и застонал. Как он Леночку отправит? Как жить будет, пока она там? И осел б
   И понял - все, ни одного задания больше Лене, как придет. Не переживет он еще одно, с ума сойдет. Хватит. Голушко вернется, встанет на ее место... И вспомнил, что Дягилев спрашивал, подтверждая слова Семеновского - интересуются Леной. "А почему, комбат?"
   Знать бы...
   Волосы пригладил, вне себя от ярости и в небо уставился, оскалившись: мать вашу!!
  
   Вечером вышли, к ночи на позициях были и ужами почти под ногами фрицев к нейтралке. Какой-то черт глазастый их уже на ней заметил, дали в спину, так что разведчиков в землю вжало, головы не поднять. Хворостин рядом с Леной лежал - зацепило - охнул.
   Лена за аптечкой полезла, Васнецов рыкнул:
   -- Голову пригни, лейтенант!
   -- Пал Палыч ранен!
   На спину перевернулась, тягать раненого начала, дальше Гриша помог. Прижал обоих к земле. Девушка оттолкнула, сорвала упаковку с бинта зубами, голову мужчине перевязала. А рядом пули вжикают, чуть не по ним прыгают. Как комаров их после дождя на болоте.
  
   -- Где бьют?! -- спрыгнул в окоп Санин.
   -- На нейтралке. Похоже наши засели - проходу им не дают, -- сообщил Грызов.
   Николай в бинокль оглядел полосу меж окопами: били действительно прицельно и по одному месту, кучно.
   -- Ответный огонь!! Пли!! -- приказал.
  
   Лену по уху чиркнуло - прилетела пуля со своей стороны.
   -- Мать вашу! -- только выругался Красносельцев, лицом в землю впечатался.
   -- Двигаемся!!
   -- Сдурела, лейтенант?!!
   -- Положат! Уходим!! -- и ползком вперед, наплевав на трассы пуль, помогая Васнецову раненого тащить.
   -- Давай братва!! -- закричали с той стороны.
   -- Этого б крикуна сюда!
   -- Демаскировщик... -- выругался Чаров.
   -- Базар!
   -- Двигаемся!! -- орала девушка, плохо соображая, что вообще говорит.
   -- Мать! -- чиркнуло по скуле Романа.
   -- Не останавливаться! Красносельцев! Резвее мать твою!! -- закричала.
   Мат стоял, грохот. Гранаты полетели со стороны немцев.
   -- Ну... -- беззвучно матерился Красносельцев, Васнецов громче вторил и тащил Пал Палыча, тот в себя пришел, помогал.
   -- Резвее!!
   Наконец окопы. Кто-то из своих вылез, раненого перехватил. Одни руки, вторые - стянули всех в укрытие.
   Разведчики на землю осели, тяжело дыша. Лена лицо пилоткой вытерла и выдала длинно и некультурно. Чаров хрюкнул, за ним Васнецов - пошел гогот по окопу, перемешиваясь со свистом пуль.
   -- Ну, сестренка, -- качнул головой Красносельцев, скулу потрогал, сплюнул. -- Ерунда.
   По траншее уже комбат бежал:
   -- Живые?!!
   -- А чего нам? -- нервно хохотнул Хворостин, и поморщился, прижав ладонь к ране. -- Шандарахнули, сучьи дети.
   Николай Лену схватил за грудки, встряхнул, в глаза заглядывая:
   -- Живая?
   Ощупывать начал, она лягнулась и мужчина напротив осел, лицо вытер, взглядом только любимой рассказывая куда бы он ее сейчас дел и чтобы сделал. Высек бы!!
   -- Сестру!! -- заорал, глянув на Хворостина.
   -- Доползу, комбат, -- просипел тот, морщась.
   -- Помогли, бегом! -- прикрикнул на солдат.
   Минут через десять вся группа уже за третьей оборонительной полосой была.
   -- Всем отдыхать! Рядового в медчасть!
   И Лену за шиворот как котенка схватил, потащил.
   -- Озверел! -- возмутилась, отцепиться хотела и оказалась в его объятьях. Крепко сжал, у нее дух захватило. Долго стояли - дыхание переводили.
   Потом он ее на руки и в штаб.
   -- Коля я сама могу идти!
   -- Ты можешь. Я не могу! -- рявкнул. Лена вздохнула, сообразив, что это он от переживаний, и обняла за шею, зарылась пальцами в его волосах, сдаваясь. Коленька...
   Пусть несет раз нравится, если спокойнее ему так, она очень не против. Наползалась и набегалась выше головы - мышцы даже свело.
  
   Семеновский в штаб пришел, Мишка суетился. Лена умылась, Николай рожу зверскую скорчил, увидев ранку на ухе и, карту расстелил:
   -- Давай.
   -- Здесь минное поле, -- ткнула. -- За ним взвод от силы. А вот дальше - ох. Прямо перед нами, ты был прав, бутафория, но пехоты батальон, наверное. За ними пустая деревня. Никого. Между деревней и минным полем, выше, вот! Станция - пять составов. Два с танками, один с гранатами, новенькие, в масле. К одному вообще не подойти - патрули с собаками
   Николай на Семеновского посмотрел. Политрук подбородок потер: а ничего картинка.
   -- Авиацию бы, -- сказала Лена. -- Грех такой шанс упускать.
   -- Ну, это не от нас зависит, -- задумался Николай и вышел к дежурной связистке. -- Штаб давай. Дягилева.
   Доложил, выслушал, и карту свернул.
   -- Все, отдыхать. Я в штаб, -- поцеловал Лену и бегом, водителя поднимать.
   Миша в комнату заглянул:
   -- Кушать будем?
   -- Нет, если только Владимир Савельевич. А мне бумагу бы, Миша и карандаш.
   -- Понял.
   -- Что так? -- внимательно посмотрел на нее замполит.
   -- Написать кое-что надо.
   -- Угу.
   Достал из планшета лист, карандаш, положил перед ней. Закурил, поглядывая, что она там царапать вздумала.
   "Рапорт" -- прочел. Оп-па! Это на кого же?
   И бровь выгнул, прочтя следующее вышедшее из-под карандаша: "Я, лейтенант Санина Е.В, довожу до вашего сведения о своем проступке, порочащем честь командира Красной армии. Находясь на задании, мною был использован в качестве проводника местный мальчик лет восьми из опустевшей деревни. Ребенок очень помог в выполнении задания, благодаря ему был сохранен состав группы, но из-за моей халатности мальчик погиб. Я полностью осознаю свою вину. Готова нести ответственность по всем законам военного времени"....
   Таак, вот не было комбату печали, -- уставился на девушку пытливо: дура, наивная или претворяется?
   Потянул лист к себе:
   -- Это мне деточка.
   -- Вам?... Ах, да. Давайте подпишу.
   -- Даа? Ну, ну.
   Она подписала, чем вовсе озадачила. Но Семеновский промолчал. Свернул лист:
   -- Разберемся.
   -- Я готова понести любое наказание...
   -- Я понял.
   -- Мне больше не место...
   -- И это понял.
   Лена уставилась на него: может, она чего-то не поняла?
   -- Идите отдыхать, Елена Владимировна. Разберемся, -- улыбнулся ей, как тяжелобольной. -- А может в санбат? Не контузило? -- позаботился.
   -- Нет, -- ухо пощупала. -- Не болит почти.
   -- Все равно - отдыхать, -- сунул свернутый лист в планшет и встал. -- Спокойной ночи.
   Семеновский ушел, а она долго еще сидела, раздумывая над его странным поведением. И спать легла - глаза от усталости слипались.
  
   Николай на рассвете вернулся. Только на крыльцо взбежал - политрук окликнул:
   -- Николай Иванович?
   -- Да? -- обернулся.
   -- Как там, в штабе?
   -- Замечательно, -- заверил.
   Политрук все равно стоит, не уходит, ждет словно чего-то.
   Николай понял, что разговор не исчерпан и нехотя к Семеновскому спустился.
   -- Отделению благодарность, нам, понятно тоже, ну, а фашистам, что заслужили. Думаю, составы с техникой уже благополучно догорают.
   -- Прекрасно, -- покивал и камешек у крыльца попинал.
   -- Что-нибудь еще?
   -- А ты к жене спешишь?
   Николай понял, что переход на "ты" чреват какой-нибудь отвратительной новостью. Сел на ступени:
   -- Что у нас?
   -- У нас нормально, -- заверил, рядом присаживаясь. -- У тебя, Николай, откровенно хреново.
   -- Пояснения будут? -- насторожился.
   Семеновский молча достал рапорт Саниной и подал майору.
   Мужчина прочел и затылок огладил: мамочка моя! Что ж ты делаешь, Леночка?
   Губы пожевал, вопросительно на политрука глядя. Тот папиросы достал и демонстративно отвернулся. Николай понял - зажигалкой щелкнул и огонек к бумаге поднес. Вспыхнула - пара секунд - только пепел по двору полетел. Поднес Семеновскому к папироске, сам закурил.
   -- Ребенок она.
   Политрук кивнул.
   -- Потому и показал тебе. Только вот что, Коля, для ее же блага ей нужно повзрослеть. Иначе загремит твоя жена под трибунал, потом штрафбат. А там не только разжалованные, там уголовники, Коля. Порвут ее прямо в окопе. Если в предвариловке не порвут.
   У Николая лицо судорогой свело.
   -- Я понял.
   Семеновский кивнул опять, вздохнул:
   -- Наивная она у тебя, чистая. А мир, Коля, жесток, не для таких как она делан. Задавит он ее, затопчет, а не поймет.
   -- Мы все продукты этого мира.
   -- Да, только смотрим на него реально, иллюзий не питая. Так проще с ним ужиться.
   -- Я все понял, Владимир Савельевич. И.. спасибо.
   Мужчина похлопал его по плечу и пошел к себе.
   Николай разделся, лег к Лене и попытался ее к себе развернуть, она тут же проснулась и попыталась до подбородка укрыться - так и стеснялась его. Посмеялся бы, но не сейчас.
   -- Лена-а? Ты знаешь, кем был твой брат, кто твой дядя?
   Девушка совершенно проснулась от такого вопроса. Подперла щеку кулачком, чтобы лучше Николая видеть, нахмурилась озадаченно.
   -- Это ты к чему?
   -- К рапорту, -- не стал тянуть.
   -- Таак, -- сообразила. -- И что? Я совершила преступление, халатность...
   -- Какую? -- спросил сухо. -- Есть "допустимые боевые потери" - так называемые "безвозвратные санитарные". То, что произошло, относится к ним.
   -- Ты знаешь, что произошло? Он шел по минному полю впереди нас! А должна была идти я! Командир!
   "И подорваться", -- во все глаза смотрел на нее.
   -- Какой я командир после этого?!
   -- Какой?! -- схватил и перевернул на спину, навис. -- Хороший, -- процедил. -- Вы ушли впятером и впятером пришли. Использовала местного жителя - молодец. Он погиб? Ты причем?!
   Лена уставилась на него: серьезно не понимает? Шутит?
   -- Пойми, ты ни в чем не виновата. Погиб ребенок, очень жалко, но ты в этом не виновата. Твой долг выполнить задание любой ценой, сохранить бойцов по максимуму. Это ты сделала. Остальное... Сантименты, Лена. Твой рапорт - дорога в трибунал, а потом штрафбат. В лучшем случае - пятьдесят процентов - отбросы общества, зеки. Ты знаешь, что может случиться с женщиной в обществе уркаганов?
   Девушка побледнела, накрыла рукой глаза:
   -- Значит, я должна молчать?
   -- Да. Да! Ты выполнила поставленную задачу. Начальство интересует только это, остальное - твое желание нажить неприятности. Не больше.
   -- Но я виновата, из-за меня погиб ребенок.
   Николай вздохнул, лег и уставился в потолок:
   -- Это называется "кладбище командиров". У каждого из нас свое личное кладбище, -- прозвучало это глухо и скорбно. Теперь Лена нависла над ним:
   -- Ты о тех, кого не вывел тогда?
   -- Не только, -- погладил ее по щеке. -- Нам ставят задачу, мы ее выполняем, но это приводит к неизбежным потерям. Если они минимальны - радуйся. У меня больше батальона за спиной, и каждого в лицо помню, никого не забуду. Виноват? Нет, потому что мы здесь, а не под Москвой, потому что фашисты выдыхаются, потому что не оставлены, а освобождены города и села. Значит я прав, значит, мои бойцы погибли не зря. Больно, когда погибает ребенок, но поверь мне, он тоже погиб не зря. Вспомни, сколько техники было на станции? Вы принесли эти сведения и составы сейчас уже уничтожены. А это значит, что лишние десять, двадцать танков не выстрелят, значит, не погибнет десять, двадцать солдат, значит, будет пусть на двадцать, но меньше похоронок. Одна жизнь, да ребенка и итог - жизнь многих бойцов, плюс ослабление немцев на этом участке фронта. Это армия, Леночка, это война. Оттого что ты берешь на себя несуществующую вину, легче никому не будет, а вот тяжелее - да. Вместо того чтобы действительно помогать, действительно воевать, ты бы тупо погибла. И я за тобой. Я бы просто набил морду полковнику и пошел под трибунал следом. И никто бы никогда не понял, почему я это сделал.
   -- Значит, я уничтожила троих, -- прошептала, цепенея от безвыходности ситуации.
   -- Или четверых, -- положил руку на ее живот.
   Лена побледнела, вскочила и оказалась снова на постели в объятьях мужчины:
   -- Куда?
   -- За рапортом.
   -- Его уже нет, -- заверил. -- На будущее - максимально избегай докладных, рапортов и всего, что так или иначе может навредить тебе и окружающим. Научись просчитывать ситуации, говорить не говоря. Я все понимаю, Леночка, ты женщина, тебя в принципе не должно быть на войне, как ее в принципе не должно быть. Но мы имеем, что имеем. И надо с этим как-то жить.
  
   Дни летели, отщелкивались, как шелуха с семечек.
   Приехал корреспондент и журналист, расспрашивал, посматривал, фотографировал. Ему с удовольствием позировали, с не меньшей искренностью отвечали на вопросы и все старались задать свои.
   Николай попросил снять его с женой и обязательно выслать фото, что ему клятвенно пообещали.
   Потом был концерт. Комбата вызвали общим "просим", зная, что он умело обращается с гитарой и неплохо поет. И он спел вроде бы для всех, но смотрел только на Лену, и она видела и слышала только его.
   После неделю батальон гудел в воспоминаниях. Санину вынесли благодарность "за отличное понимание политического момента" - попросту за правильный прием столичных гостей и выдачи им правильной информации. Вышла отличная статья про один из батальонов передовой, с фотографиями бравых солдат. Газету передавали из рук в руки, зачитали до дыр, но даже тогда не пустили на самокрутки.
   Двадцать шестого объявили общую тревогу и, батальон сутки ждал наступления немцев, но ничего не произошло. К вечеру объявили отбой и снова, словно ничего не было - тихо и так спокойно, что солдаты, привычные по неделям не спать, не выходить из боя, жить, подтягивая пояса от голода, дурели от сытости, спокойствия и размеренности.
   Один раз, когда Лена устроила чтение статей, чтобы занять ребят, шарахнуло прямо у блиндажа - так все только головы повернули, посмотрели, как осыпалась земля. Девушка с пилотки и волос пыль стряхнула, Суслов с плеч, Чаров с газеты и дальше читать начал.
   Так прошел май, пришел июнь.
   Разведчиков начали чаще посылать на задание. Поползли слухи о наступлении.
   Двенадцатого взяли языка. Лена переводила, внимательно слушая, что он говорит. После его отвезли в штаб дивизии, а Санин, Саулин, комбат танкистов, что стояли за спинами батальона, Минаев и Семеновский остались и хмуро разглядывали карту.
   Выходило, что немцы все подтягивают и подтягивают силы.
   -- От бисовы дети! -- усмехнулся Аркадий Саулин. -- Нам вон, много надо? Неделя - вот тебе три линии обороны, еще неделя - полная комплектация людьми и боеприпасами. Баки под завязку, снарядов по макушку. Короче, две недели и все готовы к бою: и отдохнули и выспались. Дольше отдыхать - разлагаться - бухать и бухать, да Маньку санбатовскую пялить, а больше нечего делать. А этим - везут, везут, копаются, копаются. Тьфу! Все едино, ампер им в дышло, потикают. Прошли те времена, когда они своими моторизованными частями в котлы нас загоняли. Прошли! Теперь мы их, гадюк, до самого победного давить и давить будем!
   -- Немцы в шахматном порядке выстраиваются, -- заметил Санин.
   -- Хрен на их шахматы с пробором!
   -- Это понятно, не понятно пока куда попадем, если в наступление пойдем. Здесь-то вот - пустышка, а вот с левого - напротив батальона Авдеева и с правого фланга, как раз напротив Силина, уже серьезные силы сгруппировались. Но у нас по прямой за пустышкой - опять - пехота, гаубицы. Выходит, по уму нам в наступление идти, самое тонкое место рвать.
   -- Авиация поможет, сравняет! Не сорок первый!
   -- Ладно, -- бросил гадать Николай. -- Решать все равно не нам. Завтра наверняка у полковника все соберемся, там расклад и будет ясен.
   -- Слышь, комбат, а эта разведчик - переводчик у тебя ой, хороша девка. Познакомь, а? -- подмигнул Саулин.
   Семеновский спрятал улыбку в усы, услышав.
   Николай сурово глянул на Аркадия и кивнул:
   -- Легко. Лейтенант моя жена - Санина Елена Владимировна.
   -- Упс, -- осел майор. -- Понял. Ушел, -- изобразил покаянно постную физиономию.
  
   Лена не слышала этого разговора - спала прямо в одежде. Зато как пришел в комнату Николай, услышала, встрепенулась:
   -- Ну, что?
   -- Ничего, -- улыбнулся, погладил по плечу. -- Устала?
   -- Есть немного. Ночь не спали.
   -- Леночка, на следующее задание отделение без тебя сходит.
   -- Опять?
   -- Не опять. Этот раз ходила? Хватит, -- снял ремень, на спинку стула повесил. Лену раздевать начал.
   Живот огладил, поцеловал:
   -- Ты меня не порадуешь?
   -- Чем?
   -- Ну...Ребенком.
   -- Коля, ты меня уже десятый день все об одном спрашиваешь. Мечтаешь в тыл отправить?
   "Мечтаю", -- посмотрел на нее: "наступление скоро, как пить дать, и ты к этому времени должна быть подальше от передовой".
   -- О ребенке мечтаю.
   Лена вздохнула, смягчившись:
   -- Не время, наверное.
   -- А жаль, -- протянул Санин. Значит нужно срочно искать какой-то другой выход из положения.
   Обнял Лену, к себе прижал: ты жить будешь, жить!
   Девушка грудь его гладила, ускакивало ее тепло его кожи, запах, что от нее исходил.
   Только все равно тревожно - наступления страшно. Только бы жил Коля, только бы жил, -- целовать его начала. Никогда не смела, смущалась и робела, а сейчас она сдерживать себя не будет. Пусть ночь, две, но он будет счастлив, и может быть в память о них, выживет.
   -- Нежная моя, ласковая, -- прошептал одурманенный ее неумелыми, но такими трепетными ласками.
   И понял в ту ночь одно - Родина не только леса и поля, обозначенные на карте или в душе, это не только мать и сестра, соседи, подъезд, родная улица, дом, это и любимая женщина. И ради нее, только ради нее без всяких патриотических лозунгов, без всяких "лесов полей и рек" он пойдет в бой, зубами глотки врагов рвать будет, голыми руками убивать, а придется, сложит голову, не задумываясь. Ради нее, ради того, чтобы она была, пусть и после него. И не просто была - а была счастлива и в безопасности.
  
   Глава 39
  
   Июнь прошел без изменений, уже июль плавил траву, а на их участке фронта стояла тишина. Слева уже громили фашистов под Курском, а Западный и Брянский фронт ждали приказ о начале операции "Кутузов".
   Она началась утром двенадцатого мощным залпом артиллерии.
   Николай закинул Ленину гимнастерку за сундук и потащил девушку в пристройку у избы, в одних штанах и исподнем. Молча.
   Санина не понимала, что он творит, брыкалась и пыталась вразумить, но оказалась в сарае. Мужчина запер ее и рванул на передовую. Лена кричали, чтобы ей открыли - бесполезно. Канонада стояла почти три часа и все это время девушка безуспешно пыталась вырваться из "каземата". Ее переворачивало от злости. Попадись ей сейчас Николай, она бы рассказала ему столько прекрасного на простом и доходчивом русском, что он долго бы потом переводил. Такой ярости по отношению к нему Лена не то, что не испытывала, предположить не могла, что испытает.
   Минометчики уже просеяли минные поля и батальон шел в бой на немецкие доты, которые, увы, устояли после артобстрела, а Лена все выбивала двери. Она билась и билась, зверея от мысли, что там погибают люди, там сейчас ее отделение без командира, а она здесь, в одном тельнике, пугает мышей в сарае.
   Мила услышала в эфире чей-то надсадный голос: "комбат погиб... комбат погиб...доты!" И отпрянула. Вышла на улицу, царапая горло и пытаясь понять: как же так? Как?!!
   В это время Лена, наконец, выбила дверь, выпала наружу, злая как дивизия чертей и в дом рванула. Наткнулась на Осипову и не стала мешкать:
   -- Раздевайся!
   -- Что? -- Мила вообще ничего не понимала: откуда здесь Санина, если Николай убит? Какой раздевайся?
   Лена рванула с нее ремень, потащила гимнастерку вверх.
   -- Да ты что?!!
   -- Николай гимнастерку спрятал! А ты все равно здесь сидишь! Мне к отделению надо! Не в исподнем же фрицев и своих пугать!!
   До Милы дошло. Затряслась, стягивая гимнастерку:
   -- Лена... Леночка...
   -- Контузило?! -- ожгла взглядом, стягивая форму с рук.
   -- Коля... Это я... Я виновата...
   Лена натянула снятую с девушки гимнастерку и встряхнула связистку:
   -- Что Коля, что виновата?!
   -- Он погиб... погиб! Только что!...
   Лену перевернуло, на минуту словно оглохла: не верю, нет!
   -- Я виновата! Я! -- сжалась Осипова то ли белье свое прикрывая, что все прелести выказывало, то ли от горя.
   -- Нет, он жив!
   -- Левый фланг! Погиб!
   Лена отступила. Стояла, смотрела на нее тяжело дыша и, понимала - не верит, ни за что не поверит. Развернулась и рванула к левому флангу.
   Взрывы, грохот, Мила в дом попятилась. Запнулась о ступеньки и рухнула, и как озарение пришло: какой левый фланг? Она с ума сошла? Там же Авдеев! В дом рванула, пронеслась по комнатам, нашла Ленину гимнастерку, натянула и бегом по прямой, к флангу Санина. "Я только проверю, только проверю!" -- билось в голове: "Он не погиб. Это не я. Я сгоряча его смерти просила. Это неправда. Он жив. Это Авдеев погиб!"
  
   Солдат прижимали, не смотря на прошедший массированный огонь артиллерии. Фрицы авиацию в ход пустили и лупили, лупили, только земля вздыбливалась от взрывов и очередей.
   -- Наши-то где?! -- взревел Чаров, кривясь и прижимаясь к пахоте.
   Васнецов слева какого-то полудурка заметил, рвался тот от воронки к воронке вперед.
   -- Куда?!! Заляг, мать твою!! -- голову приподнял и, шарахнуло. Как раз тот из воронки выполз и снаряд прилетел. Отделение пылью, комьями и чем-то мокрым обсыпало. В лицо Грише вовсе одна сырость ударила и шлепнулось что-то рядом. Глаз приоткрыл, стер влагу с лица и понял - амба. Кровь, частички мяса - прямым попаданием убило придурка.
   -- Мать вашу! -- взвыл от вида кусков человеческого мяса на своей каске, гимнастерке Суслов.
   -- Отползался, -- протянул Чаров.
   -- Сказал же ему - лежи! -- поцедил Гриша. Взгляд упал на кусок обуглившейся гимнастерки в ошметках розового, красного, в крови. В аккурат карман и явно с документами. Расстегнул пуговку, морщась: узнать хоть кто такую страшную смерть принял. Корочки в крови все: комсомольский билет, офицерская книжка.
   -- Офицер? -- приподнял голову Чаров.
   -- Лежи!
   Прямо перед носом очередь прошлась, пули землю вспахала, брызгами лица обдали.
   Солдаты в землю уткнулись. Пара секунд, Васнецов голову опять приподнял, корочки открыл и замер: лейтенант Санина Елена Владимировна. В первую минуту не доходило - пялился на залитое кровью фото, видел знакомое лицо, а не понимал. Только вот по коже мороз прошелся и, жутко стало, а ни что говорить, ни что делать...
   В прострации документы в карман убрал, тряпицу свернул, стряхнув части кожи и мышц - все, что от жены комбата осталось, в другой карман сунул и смотрит перед собой. Саня толкнул его:
   -- Оглох?! Кто говорю?!
   Гриша уставился на друга, а что тот спрашивает, не понимает.
   -- Да ты чего?!! Контузило?!
   Мужчина автомат подтянул к себе и понял, что сделает:
   -- Лейтенант это. Наш. Замятин бы был за старшего, но он ранен. Значит за старшего теперь я. Если убьют, документы комбату отдашь.
   У Сани лицо все больше от каждого слова вытягивалось.
   -- Да сдурел...
   Васнецов поднялся:
   -- Вперед!!! Ура!!!
  
   Лена до позиций добежала, автомат у убитого солдата забрала и опять вперед. Грохотало, взрывы не прекращались - от ровного поля - месиво, все в воронках. Пыль в воздухе стоит, не понять день или вечер.
   Мало авиация утюжила - танки еще впереди видны были.
   Запнулась о наст, грохнулась и тут же под него была затянула.
   -- Сдурела, лейтенант?! Смерти ищешь! Вишь тигры идут?!
   -- Видела, -- лицо от пыли оттерла. -- Комбат где?
   -- А нет. Спекся. Прямое попадание, -- бросил кто-то.
   -- Братва, приготовились!! -- пробежало по окопу, накрытому крепким настилом.
   По нему, тяжело давя, проехал танк. Лена голову в плечи вжала невольно, подумав, что сейчас эта махина прямо на нее упадет. Но ничего, осыпало землей и пылью и только. Еще танк, второй, пятый.
   Сердце в пятках билось и одно в голове: "спекся комбат. Прямое попадание", и не понимала, не верила.
   -- Ждем, славяне!
   -- Так танки в тыл уходят! -- бросила Лена.
   -- Ты, дочка, не шуми, -- попросил пожилой солдат, гранату противотанковую зажимая в руке.
   Минута какая-то и насты дружно вскрыли. В одну сторону полетели гранаты, в "спину" танкам, в другую очереди, минометные, автоматные - по пехоте. Ее отсекли от танков и планомерно давили. Тигры уперлись далеко и не могли помочь. Разворачивались, скрипели траками обратно, но не стреляли, потому что по своим как раз и прошлись бы.
   В небе советская авиация сцепилась с немецкой. Вой стоял, уши закладывало.
   Лена строчила из автомата, ничего не соображая. В голове только билось: "за Колю, за ребят! За детей, за Колю!"
   -- Вперед!!! Ура!!! За Родину!!! -- пронеслось и, солдаты высыпали из окопов, рванули вперед, на ходу строча по немцам.
   Пробежка будь здоров. Вокруг жужжало, ухало, грохало, выло. Кто-то вскрикивал, падал, но пехота все равно неслась вперед.
  
   У окопов в зубы первому фрицу прикладом. Братва в рукопашной схватилась следом. Вроде час, а вроде миг фашистов в траншее укладывали.
   -- Связь!! -- заорал Николай.
   -- Нет связи!!
   -- Тогда вперед!! И связь мне, связь!!
   Вывалились из траншеи и вперед бегом - никого вокруг. В диком темпе проскочили лес, вклинились на следующий рубеж немцев с маху. Огонь из дотов остановил. Залегли.
  
   Лупили из дотов так что голову не поднять и к ним не подползти. Десяток солдат уже на подходе сняли. А минометы сыпали и сыпали, кроша залегших.
   Обойти? Если слева?
   -- Гранаты, дед, -- бросила старику.
   -- Ты чего? Не дури!
   -- Дай!
   Тот со старшим по званию спорить не стал, выдал и бросил:
   -- Самоубийца.
   -- Точно, -- и ползком влево. Коли нет и ей жить не за чем. Только вот поквитается за его смерть, пару фрицев еще уложит, тогда и встретится с Николаем.
   -- Встретимся, Коленька. Я сейчас, сейчас родной. Чуть-чуть подожди.
   Юркнула к насыпи, на спину перевернулась. Теперь гранату докинуть. Чеку рванула и размахнулась. Пули в нее, граната точно в прорезь. И обратно по насыпи распласталась, пуля только по щеке чиркнула, красную полоску оставляя - ерунда. Грохнуло.
   Лена ползком вдоль затихшего дота ко второму. Лупит там гад. "Фоккеры" в небе завыли. Жахнуло. Лена к стене прижалась, с головы пыль стряхивая. На землю упала и опять ползком. Очередью буквально в сантиметре прошило. Чушь все!
   Солдаты двинулись, обтекая доты. Косило их.
   Лена чеку сорвала - последняя граната. Кинула, приподнявшись, в смотровую щель целясь, но граната об угол ударилась и отлетела в сторону. Бухнуло, землей незадачливую "метательницу" обдав. Мимо чьи-то сапоги пробежали. Голову подняла - прорвались трое бойцов. Молодой, незнакомый пыльный весь лейтенант подмигнул Лене, вжавшись в стену. Чеку зубами выдрал - выглянул и сбоку в щель ее кинул. Сверху солдат гранату метнул, свесившись. Второй дот заглох.
   -- Вперед!!! -- пронеслось.
   Лена поднялась, ринулась и...ударило что-то в голову, мгновенно сил лишив. Смотрела как отцветает взрыв меж ней и тем незнакомым лейтенантом и не соображая почему она вперед идти хочет, а ее назад клонит и темно отчего-то стало. Мысль некстати мелькнула: в своем батальоне она всех лейтенантов знает, этот, откуда взялся?
   Как упала, не поняла, только дышать почему-то трудно и небо не голубое - серое.
   -- Зацепило? Ах, ты! -- склонилось над ней знакомое лицо старого солдата. -- Лейтенант ранена! Сестру давайте!!
   Кто-то куда-то ее оттащил. А она все вздохнуть не могла, смотрела, а видела кадрами и сложить их не могла ни в пространстве не во времени. Только одно в голове:
   -- Напутала что-то Мила... Жив Коля, жив...
  
   К исходу дня одиннадцатая армия западного фронта прорвала оборону противника и углубилась местами до двадцати двух километров. На стыке с Брянским фронтом форсировала речку Фомина, преодолела главную полосу сопротивления противника. Армия два дня не выходила из боев. А впереди было еще форсирование речки Вытебеть и встреча с танковыми соединениями фашистов.
   В образовавшемся на несколько часов затишье, солдаты отдыхали, ожидая кухню. Комбат метался, требуя связи, ждал подкрепление бойцами и боезапасом. С патронами было ахово, развед данных никаких. Что там, куда, чего - ничего не понятно.
   -- Разведчиков давай, быстро! -- бросил Михаилу. Тот яблоко ему в руку сунул:
   -- Перекусите, -- и помчался по пролеску в поисках развед отделения.
   Николай рожу обтер сел у березы, глядя на Грызова:
   -- Списки пока составь.
   -- Боезапас нужен, комбат. Некоторые под чистую отстрелялись. Опять с прикладами и голыми руками?
   -- Не ной, Федя! Весь батальон без патронов.
   Семеновский прибежал:
   -- Пришли машины, кухня подошла, -- сообщил задыхаясь.
   Санин вскочил:
   -- Давай капитан, поднимай бойцов. Укомплектовывай под завязку, кормить и вперед! Час на все!
   -- Есть! -- рванул к своим.
   Семеновский руками в колени уперся, дух переводя:
   -- Связь наладили.
   -- Где?!
   -- Там, в балке.
   Санин туда, а по связи одно: приказ наступать.
   -- Вперед, майор!
   -- Комплектуемся...
   -- Подкрепление подойдет.
   А толку? Танкисты отстали, артиллеристов не видно и в помине.
   -- Приказ понял.
   -- Час на передышку и выступаете!
   -- Есть!
   Выругался и осел, глянув на незнакомого связиста, молоденького, лопоухого паренька. Папиросы достал, закурил:
   -- Ты кто? Откуда? Почему не знаю?
   -- Рядовой Петренко, -- вытянулся. -- Так послали, товарищ майор. А мое дело приказ выполнять.
   -- Лейтенант Осипова где?
   -- Так пропала, -- развел руками.
   Семеновский в балку сполз, уставился на Санина вопросительно:
   -- Через час выходим, -- сообщил тот. -- Слышал, Осипова пропала.
   -- Слышал. Клава теперь за нее. Здесь где-то бегает. Укомплектовали вон желторотиками, -- кивнул на парня.
   -- Да нам бы хоть таких. Что по потерям?
   -- Еще что-нибудь спроси.
   -- "Здорово"! Мишка где?! Разведка?!
   -- Да тут, тут! -- раздалось из темноты - Белозерцев у березы вверху встал. Напротив майора разведчики потрепанные, как все в бригаде.
   -- Замятин где? -- оглядел их сумрачные лица.
   -- Ранен. Кузнецов убит, -- ответил за всех Григорий.
   -- Ладно, -- поджал губы мужчина: о потерях потом. Кивнул Васнецову. -- Примешь командование.
   -- Уже.
   -- Хорошо. Нужны данные, хоть какие и быстро. Через час опять выступаем, а я ни хрена не знаю, что там у холмов и за ними. Задачу понял?
   -- По времени можем не успеть.
   -- А ты постарайся Гриша, очень тебя прошу!
   Тот помолчал, как-то странно поглядывая на комбата и, кивнул:
   -- Сделаем товарищ майор.
   -- Под свои пули не попадите, если не успеваете.
   -- Понял, -- и к карману потянулся. Вытащил документы и часть гимнастерки, погрел в ладонях, не решаясь передать, и все же протянул: неправильно при себе оставлять. Они могут не вернуться, а значит с ними и документы Лены пропадут. Неправильно это. Вообще все неправильно. Жалко девушку и майора жалко.
   -- Эх, -- вздохнул Чаров. Бойцы развернулись и пошли в темноту.
   -- Тошно, -- заметил Роман.
   -- Ему хуже, -- буркнул Григорий, кивнув в сторону Санина.
  
   -- Что это? -- скривился политрук, разглядывая тряпку в засохших вкраплениях человеческой плоти, бурую от крови, обугленную у кармана.
   Николай ему ее отдал, поморщившись: накрыло видно кого-то конкретно, так что только клочки полетели.
   Книжку открыл, разлепляя ссохшиеся кровью листы. Уставился на фото и ... оглох, ослеп. Выронил документы, зашатался, оглядываясь: куда-то надо, но куда? Душно, -- рванул ворот гимнастерки. Губы побелели, лицо серым сделалось. Закружил с совершенно безумным взглядом: Лену искал, а ее нет...
   Мишка спрыгнул вниз, заметив, что с майором не хорошо, но был отодвинут Семеновским. Майор подобрал книжечки, открыл, глянул и снизу вверх уставился на Санина: звиздец...
   -- Водки найди, -- бросил Мишке и за комбатом.
   А тот идет куда-то и оглядывается, шатается, запинается, чувство, что ноги не несут.
   И вдруг осел и дико закричал, впившись пальцами в траву.
   Все в округе притихли - жутко сделалось, показалось не человек - зверь раненный кричит.
   Грызов явился, глянул на Санина и уставился на Семеновского: что за?...
   А тому без него муторно, и что делать - иди пойми.
   Белозерцев фляжку ему в руку сунул и на комбата кивнул: ему, как просил. Мужчина перед ним присел, фляжку в руку вложил:
   -- Выпей Коля. Выпей!
   Николай уставился на Владимира, а кто перед ним не соображает.
   -- Выпей! -- процедил, к губам поднес. Майор автоматически хлебнул и свернуло, скрутило, лицо судорогой исказило: больно от горя, и так, словно его разорвало. Лучше бы его...
   Фляжку выронил, губы оттер и сидит стеклянными глазами в землю смотрит: пусто, тихо и больно до одури, до пелены перед глазами. И не понял, что слеза покатились...
   Грызов хмурился, вопросительно на Мишку глядя. Тот плечами пожал и на политрука кивнул: я не в курсе, а он да.
   Семеновский фляжку подобрал, выпрямился, сам из нее хлебнул. Рукав к носу прижал, отдышался и капитану отдал:
   -- Помяни, -- прошептал.
   "Кого?" -- застыл в глазах Федора вопрос.
   -- Жену, -- бросил, кивнув на комбата и, отошел, сел на траву, закурил. Санина лучше сейчас не трогать, а вот в бой пойдут присматривать. Не иначе смерти будет искать.
   Мишка и Федор рядом сели, смотрят на майора, а тот как замерз.
   -- Как же? -- спросил Белозерцев.
   -- Прямое попадание.
   Грызов из фляжки водки хлебнул и ощерился:
   -- Сука война... Сука!
  
   Николай будто сам умер, ничего не чувствовал и отупел - понять ничего не мог. Леночка? Да нет же... Леночка?... Ведь он все сделал, чтобы она не попала в бой.
   И словно наяву слышал ее смех, словно вот она - видел ее и в толк взять не мог - почему она? Как это? Почему он жив, а ее нет? Не может быть, не бывает...
   Лопнуло что-то внутри, как ее залитую кровью фотографию увидел, и словно воздух кончился, сам мир накрылся. А зачем он, если Леночки нет?...
   Сколько сидел в прострации не знал, только почувствовал, как по плечу кто-то похлопал. Взгляд вскинул - Семеновский:
   -- Пора Коля.
   Голос глухой, взгляд с сожалением и сочувствием, а ему что это сочувствие? А Леночке?
   Поднялся, руку протянул: документы ее отдай.
   Политрук без слов понял, протянул. Николай в одну точку глядя в карман свой положил и поплелся на позицию - выступать надо, выступать...Надо?...
  
   Кто-то орал на нее. Она видела искаженную гримасу, но не слышала слов.
   -- Ладно, перевяжите ее. Утром особисты приедут, заберут, -- бросил лейтенант и корочками по ладони шлепнул. -- Ну, идиоты, а? Послать бабу с фальшивыми документами! Хоть бы рожи похожие подобрали, что ли!
  
   Утром машина Банги подошла вместе с грузовиком с нарядом особистов.
   Генерал вылез, хмуро глянув на них: опять кого-то возьмут. Главное, чтобы не его человека.
   -- Иван, вызови военврача сюда, -- бросил ординарцу. Ничего, ножки молодые, резвые. А он пока у крыльца постоит, покурит, чтобы людей чином своим не пугать.
   -- Есть, -- бросил ординарец и двинулся в госпиталь, огибая носилки с раненными. Похоже горячо на фронте.
  
   К главному лейтенанты вместе подошли, переглянулись. Особист первым заговорил:
   -- Прибыли за шпионкой.
   -- Генерал Банга ждет вас внизу, -- отрапортовал второй.
   -- Эээ... Хорошо. Дина?! -- крикнул санитарочку. -- Проводи товарища лейтенанта к шпионке. А документики у дежурного, он у палаты. Седьмая, товарищ лейтенант.
   -- Найдем, -- заверил тот сухо. Патруль двинулся за санитаркой, а военврач вниз за ординарцем генерала, на ходу застегивая халат.
   Банга оглядел лысоватого майора медслужбы, застывшего перед ним на крыльце и прислонился к перилам, отходя в сторону, чтобы не мешать снующим санитарам и раненым:
   -- Генерал Банга, -- представился вяло. -- Ночью к вам поступил мой человек. Одет в гражданское, по документам: Пастышевский Вадим Михайлович. Лет около тридцати пяти. Ранение предположительно в грудь.
   Мужчина с минуту соображал, выискивая воспоминания больше в лицах мужчин во дворе, чем в своей голове и очнулся, закивал:
   -- Да, да. Поступил около двенадцати ночи. Именно проникающее в грудь, осколочное. Но он умер, не приходя в сознание.
   Банга чертыхнулся про себя: накрылась связь с партизанским отрядом. А он как раз на линии прорыва войск и очень мог бы помочь.
   -- Вы уверены?
   -- Ааа? Да, да! Посту... Постышевский, гражданский. Он только один и поступил.
  
   Лену рывком подняли с кровати, вырвав из забытья. Толкнули к дверям, а она не то что идти, стоять не может. Голова чугунная, плывет все перед глазами и звездочки мелькают. Ее под руки подхватили, потащили вниз, ноги о ступени забрякали. Девушка все пыталась голову поднять, спросить, что происходит, но сил не было.
  
   Лейтенант отдал под козырек, увидев генерала на крыльце и, получил ответное приветствие. Артур оглядел девушку, висящую на руках конвойных: голова перевязана, лицо слева мелкими царапинами иссечено, из-под повязки от бурого пятна на виске вмятина с синевой, а в разрез исподней рубахи грудь видно. Девка. Глянула на него - взгляд пустой, безжизненный, и голову свесила. Интересно, за какие "заслуги" взяли? Впрочем, не интересно.
   Махнул лейтенанту - свободны, опять к врачу обратился:
   -- Документы Постышевского где?
   -- Ааа?... Здесь, у меня в кабинете.
   -- Принесите.
   -- Ааа... Сейчас!
   И суетливо ринулся в помещение.
   Генерал вытащил папиросу, поглядывая на погрузку раненной в грузовик. Эффектно. Закинули как тюк, только сбрякала головой, борт давай закрывать.
   Иван ему спичку с огоньком поднес, генерал закурил и замер: что-то не так. Эта женщина кого-то ему напоминала.
   Постоял и к лейтенанту подошел:
   -- За что арестовали?
   -- Шпионка, товарищ генерал! -- вытянулся тот.
   -- Так и сказала?
   -- Нет. Привезли ночью, перевязывать начали и обнаружили что документы на одно лицо, а лицо совсем другое.
   -- Покажите, -- руку протянул. Лейтенант помялся - не положено. Но попробуй генералу перечить - вынул из кармана, подал.
   "Лейтенант Осипова" -- прочел и задумчиво на офицера уставился: ничего фамилия не говорила, а вот лицо, нет, ни той, что на фото в документе, а той, что в кузов сгрузили, что-то все-таки будило внутри. Память не отвечала - кто, но выдавала одно - знакома.
   -- Откройте кузов, вытащите ее, -- приказал, сам не понимая, зачем ввязывается.
   -- Товарищ генерал, -- заканючил лейтенант.
   -- Вам приказ неясен?!
   Тот понял, кивнул ребятам. Рядовые нехотя борт опять открыли, за ноги девушку к краю подтянули, встать на ноги перед генералом заставили, зажав с двух сторон. Только все равно не стояла - висела.
   Лена щурилась, пытаясь сфокусироваться и понять хоть что-то, различить хоть одно лицо, но все пятнами было - пятно темноты, пятно света - не разглядеть за ними ничего.
   Банга в лицо ей заглянул и чуть не присвистнул: вот так встреча!
   -- Это моя, -- бросил безапелляционно лейтенанту. -- Грузите ко мне в машину. И аккуратно! -- прикрикнул, вспомнив, как девушку кинули в кузов.
   -- Товарищ генерал, не имею права!
   Артур молча достал свои документы и подал офицеру. Он прочел и засомневался:
   -- Но...-- отдал обратно.
   -- Это мой человек, лейтенант, а не шпион. Что неясного? Я за ней и приехал, по всем госпиталям ищу.
   -- Нуу... Понял, -- промямлил. -- Мы свободны?
   -- Да. Начальству так и передай - генерал Банга забрал.
   -- Доложу, -- глянул с сомнением, но делать нечего. В машину сели все, поехали, а генерал к своей подошел, склонился над раненной, которую на заднее сиденье положили. Смотрела она вверх, но видела ли что, Артур не взялся бы утверждать. Но улыбнулся ей:
   -- Здравствуй, племянница, -- прошептал.
   Вот так судьба-то крутит: искал одного, нашел другую, мертвый ушел, живая пришла.
   Интересно, откуда у девушки чужие документы?
   Ладно, потом раздернуться - сел в машину, положив голову Лены себе на колени. Трясти будет, ее хоть не сильно укачает.
   Лена смотрела на него - глаза странные: один зрачок больше другого.
   -- Что племяшка, досталось? Ничего. Сейчас в другой госпиталь отвезем, там за тобой присмотрят, на ноги поставят. А я ведь искал тебя, и как раз в этих местах на твой след вышел. Отец твой меня чуть не съел за тебя, -- хмыкнул.
   Девушка молчала - она не понимала ни кто перед ней, ни что говорит.
  
   Глава 40
  
   Самое тяжелое - начинать жить после смерти. Ты словно заново учишься смотреть на мир, слышать, дышать. Так надо, говоришь себе, но понять - зачем - невозможно. Смерть перечеркивает все: желания, стремления, цели, какими бы большими, чистыми и светлыми они не были, перечеркивает тебя самого, и ты кажешься себе ничтожным, маленьким, как песчинка под ногами. Неуместным в этом мире, холодном как льды Арктики, жестоким, как сама смерть.
   Николай сидел на берегу и смотрел на розовую полосу рассвета на горизонте, а ничего не чувствовал. Только одно понимал: если есть ад - то он здесь, сейчас, в его душе и вокруг.
   Две недели боев фактически без передышки вымотали всех, выжали до донышка людские силы, боеприпасы, силы с обоих сторон. Батальон потрепало так, что от него осталась от силы треть. Впрочем, и сама одиннадцатая армия потеряла большой процент состава, потому что растянулась по слишком большой линии, торопясь погнать противника и видно взять наскоком Белоруссию. Только выдохлись, прорывы образовались, а батальон Санина вовсе на танковую дивизию напоролся. "Тигры" догорали за спиной, бойцы собирали раненых, связисты пытались наладить связь, Семеновский орал что-то кому-то, кто-то умывался у речки, косясь на командира. А тот сидел и думал: почему его даже не зацепило? Почему Леночке судьба уготовила такую страшную смерть, за что этой девочке так-то? Почему полбатальона, тем кому бы еще жить и жить - в ноль, а ему хоть бы хны.
   Его душило от горя и каждый вздох, как свинцом легкие накачивал, а глаза щипало и щипало, и хотелось выть. Сидеть и тупо выть на небо, речку, песок, на все что еще есть, а вот той, кто нужна больше всех и всего, уже нет...
   Семеновский рядом на песок хлопнулся, глянул на Николая. Черпанул воды, лицо оттер и бросил мужчине, пеняя за беспечность в бою:
   -- Ненормальный ты.
   -- Мертвый я, -- прошептал в ответ. Встал и пошел в воду прямо в форме.
   Нырнуть бы и не вынырнуть.
   К политруку Грызов подлетел:
   -- Комбат где?
   Тот спокойно хлебнул из фляжки и в сторону речки кивнул:
   -- Купается.
   Федора развернуло - никого и, тут Санин вынырнул, пошел на берег, как ни в чем не бывало.
   -- Ну, ты силен.
   Хоть бы посмотрел в ответ. Плюхнулся на песок и сапоги стянул, воду из них вылил.
   -- Коля, связь наладили. Приказ пришел - вперед, на Болхов, -- тихо, понимая, что человек не в себе от горя, сказал капитан.
   Мужчина не спеша натянул сапоги и кивнул: самое то приказ. Может, на том берегу еще дивизия танковая у фрицев завалялась. А тут и они, еле стоят на ногах, зато с решимостью на рожах и с автоматами в руках: здрассте! А не подскажите, какого хрена вы тут делаете, господа фашисты? И автоматами прямо по мордам - иначе-то никак - патронов нет.
   Короче, аминь батальону. Зато слава КПСС.
   Сплюнул в сторону и встал:
   -- Поднимай людей.
  
   Лена смотрела на Артура и не верила, что видит его, что он реален. За две недели она чего только не перевидела, непереслушала, только что было явью, что бредом так и не поняла.
   Голову так разламывало, что хотелось уже поскорее либо туда, на тот свет, либо сюда, на этот, но без головных болей. Смотреть от них и то больно было, каждый вздох в голове перекатывался и ухал, как снаряд в землю. Дуфф, и не знаешь, жив или мертв.
   Лена закрыла глаза.
   Артур повернулся к доктору:
   -- Что-то не радует меня ее вид, Сергей Юрьевич.
   -- Тяжелая контузия, товарищ генерал.
   -- Понимаю. Какие прогнозы?
   Оба вышли из палаты и остановились у окна в коридоре:
   -- Какие именно прогнозы вас интересуют, товарищ генерал? Сказать что-то определенное сейчас сложно. Само ранение легкое, но до странности тяжелая контузия.
   "Чего уж тут странного?" -- уставился в окно Артур: "Помощь во время не оказали, потом еще и головой об пол приложили".
   -- Сознание плавает, дезориентация. Но организм выносливый, что и говорить. Молодая.
   -- Да уж. Вы мне ее на ноги поставьте, Сергей Юрьевич.
   -- Поставить-то поставим, но инвалидность девушка заработала. Комиссована будет однозначно.
   -- То есть?
   -- Что есть, -- развел руками.
   -- Не будем спешить с выводами. Через неделю еще наведаюсь. Вы уж постарайтесь, доктор, большие виды у меня на эту красавицу.
   -- Все понимаю, товарищ генерал, только я не Бог, а она всего лишь человек.
   -- Вы сами сказали: ранение легкое, организм молодой, выносливый. Будем надеяться, -- кивнул доктору и двинулся на выход.
  
   Двадцать девятого июля был взят Болхов, а тридцатого одиннадцатую армию прикомандировали к Брянскому фронту. В образовавшуюся передышку батальон Санина доукомплектовывали. Пришли новые солдаты, новые командиры. Николай смотрел на них и думал: какие по счету и сколько раз еще придется знакомиться с новыми командирами, а потом только помнить их?
   Вместо Авдеева на левом флаге теперь стоял Мурашко, пожилой ворчливый майор.
   Вместо Минаева улыбчивый, может возраста Николая майор Утицын.
   В самом батальоне из старых только он, Семеновский и Грызов остались.
   -- Завтра должен новый командир разведчиков прийти. Молодой говорят, но опытный, -- тихо заметил Владимир Савельевич.
   Коля молча выпил кружку водки и снова перед собой уставился.
   Поминали погибших. И он поминал. Только Леночку не мог. Потому что помнил ее. Жила она в душе, сердце, памяти, а раз так - живая.
   -- Ты не молчи, Николай. Хуже нет в себе-то. Сам знаю, -- качнулся к нему Федор.
   Мужчина только посмотрел на него: что говорить? Нечего.
   -- Дааа, -- вздохнул капитан. -- Разведка тоже поминает. Из отделения четверо их и осталось: Чаров, Васнецов, Суслов да Красносельцев.
   Положили ребят, -- закурил Санин, на майора посмотрел:
   -- Приказ на Васнецова пиши. Он лейтенантом будет. Не нужен нам молодой.
   И еще кружку спирта замахнул, а хоть бы в одном глазу. Не пьянел и все тут, будто воду пил. Только вот Леночка очень близко казалась, словно нет тех восемнадцати дней, что счастье от несчастья отделяли. И вернуть бы все, не в сарай ее запереть - в танке, в бункере!...
   И застонал, ткнулся лбом в руки.
   -- Ты б поел да поспал, Коля, -- исподлобья поглядывая на него, сказал Семеновский.
   Он бы поспал, да не спится. Только ляжет, глаза закроет и, кажется - вот она, коснись... глаза откроет - никого. И жутко от этого, выть хочется.
   Он бы поел, да не может, не лезет ничего. Ни вкуса не чувствует, ни запаха, и усталости тоже не чувствует, только пусто и внутри и вокруг. До тошноты пусто.
   -- Тяжело, знаю, -- закурил Грызов. -- Ничего, пройдет. Ты молодой.
   Николай тяжело уставился на него:
   -- Что пройдет, Федя? Молодость? Война? Боль что как тиски - вот! -- сжал горло. -- Душу мне вытащили, Федя, а без нее ровно на все. Ненависть только осталась. И одно желание - рвать, как собака зубами!... Рвать сук, чтобы до печени доставало, до всего их ливера.
   Многое бы еще сказал, да слов не было и нужны они, чтобы искать их? Еще спирта налил.
   -- Напьешься.
   -- Мечтаю.
   -- Погон лишишься Коля.
   Тот выпил залпом и кивнул: желательно вместе с головой, чтобы душу память не рвала.
   Помолчали и Семеновский заговорил:
   -- Я вот что думаю: кого ни возьми - у кого сын, у кого жена, у кого брат, у кого вся семья сгинули. А впереди еще Украина, Белоруссия. Придут хлопцы на родную землю - что увидят?
   -- Другое скажи, -- тяжело уставился на него Николай. -- До Берлина пойдем, я же их лично, как свиней резать буду, всех!
   -- Всех! -- уставился на политрука и Грызов. Взгляд один в один Николая - вытравленный, холодный. -- И фройлян их! Как они наших дивчин!
   -- И не мы одни, политрук, -- качнулся к мужчине Санин, с прищуром хищным глядя в глаза. -- Не мы одни - батальоны! Дивизии, армии. В крови их утопим!
   -- Очнитесь, вы! -- грохнул по столу майор. -- Чего городите? Озверели? Эх вы, офицеры! Трудно? Всем трудно! А людьми советскими оставаться должно!
   -- А ты меня не жалоби! У тебя, как с семьей, майор? Сколько мы с тобой? Всю ты нашу подноготную знаешь, а вот мы о тебе нет. На Урале они у тебя, да? Или в Сибири? Вернешься - встретят.
   Семеновский ворот гимнастерки поправил, помолчал и сказал тихо, глядя в стол:
   -- Нет у меня семьи, Коля. В Ленинграде от голода еще в феврале сорок второго померли. Все. Девочки -близнецы, жена, сестра, мать...Вот так, комбат.
   Мужчины осели. Николай в стол уткнулся, застонав, голову ладонями накрыл.
   Как же закричать хочется. Залповым огнем "катюш" по всему периметру, до самого Берлина! И чтобы даже духу от тварей не осталось, даже памяти о поганых!
   Слишком дорого они обходятся человечеству. Слишком дорого!
  
   Что-то сломалось в ней. Она все видела, слышала, помнила, но воспринимала вывернуто, и, понимая это, все больше молчала.
   Что-то сгорело в ней с гибелью Николая. Она напоминала себе остановившиеся часы, которые идут только для себя, и никто этого не видит. Она "шла", но внутри, и каждый день жила в тех трех месяцах передышки, с Колей. И понимала, что вязнет в боли, сходит с ума.
   -- Когда вы меня выпишите? -- спросила врача на обходе, зная только одно - ей нужно на фронт и закончить, наконец, эту беспрецедентное издевательство над людьми. Третий год войны! Третий! Сколько жизней унес фашизм, сколько судеб поломал? Нужно остановить, задавить, в конце концов, прекратить этот ад на земле.
   Ничего у нее кроме ненависти и желания мстить, мстить, мстить не осталось. Ее самой-то уже не было. Разве думала она еще два года назад, что когда-нибудь у нее будет одно желание - убивать. У нее, мечтающей не только о славе Чкалова, но и простом, чисто девичьем? Не было больше тех "мечт" - раздавлены и растоптаны, в руинах как города и поселки, как вся ее Родина утоплены в крови.
   Доктор внимательно посмотрел на нее:
   -- Елена Владимировна, вам вставать-то еще нельзя. Какой фронт, деточка?
   У него был удивительно мягкий, вкрадчивый голос, он наверняка всех успокаивал, но Лену вздергивал.
   -- Я не деточка, я лейтенант Красной армии, -- отрезала с каменным лицом.
   -- Сейчас вы не лейтенант, а пациент, у которого тяжелая контузия. И ваш долг на данный момент выполнять мои предписания. Если вы, конечно, хотите в принципе встать на ноги, не то что в строй, -- сообщил медленно, специально растягивая слова чтобы девушка поняла. И она поняла, что к ней относятся то ли как к полоумной, то ли как к ребенку, а в целом, как к недоразумению, с которым приходится нянчиться.
   А оно надо?
   Так ведь и ей не нужно.
   -- Выпишите меня.
   Сергей Юрьевич с минуту изучал ее и кивнул:
   -- Обязательно.
   -- Сейчас.
   -- Я совершенно не против, но есть один момент, Елена Владимировна - генерал вами интересуется. На этой неделе обещался быть. Или Бог с ним? Выписываемся? Ну, не застанет, не поговорит с вами - не страшно. Конечно, он расстроится, большого, знаете ли мнения о вашем опыте, и хотел бы, насколько я понял, такого специалиста в свое ведомство, на очень ответственные задания взять. Но вам-то это не интересно, так?
   Лена молча рассматривала его: шутит, издевается, правду говорит?
   -- Что за генерал?
   -- Елена Владимировна, я человек военный, как и вы, сообщить больше чем сообщил не могу. Этого-то слишком. Так что решим? Выписывать? Или подождете приезда гостя?
   Лена думала минут пять и нехотя согласилась подождать.
   -- Славно, -- заверил и ушел. А у Лены появилась цель - ждать.
  
   Банга появился почти через две недели. Прошел в палату и сел рядом с постелью на табурет как ни в чем не бывало.
   -- Привет? -- подмигнул опешившей племяннице. Лена глазам своим не верила. Села на постели:
   -- Вы?!
   -- Не похож? -- улыбнулся.
   -- Нет, но...
   Артур яблоко из кармана вытащил, чтобы замешательство девушки снять:
   -- На-ка, гостинец тебе.
   Лена взяла автоматически, сжала, соображая и опять на Бангу уставилась - глазища в пол лица.
   -- Значит вы?...
   -- Жив, как видишь. Аль не рада? -- хохотнул.
   -- Нет... Вернее - да.
   -- А точнее? -- не скрывая, смеялся мужчина. -- Ладно, оставим эту туманную тему. Сама-то как?
   -- Я?...
   -- Ну, со мной вроде выяснили.
   Лена яблоко на постель положила, ноги на пол спустила и лицо потерла:
   -- А я думаю, что за генерал мной интересуется.
   -- Думать всегда полезно. И что интересуюсь - да. Не только, как родной, но и как лейтенантом Саниной, оной же связной партизанского отряда имени Ленина под кодовым прозвищем Пчела.
   Девушка внимательно посмотрела на него:
   -- Есть дело?
   -- Оо! А как здоровье?
   -- Жива.
   -- Нет, радость моя, это не ответ, это отмазка.
   -- Здоровье отлично.
   -- Ага? -- прищурил глаз. Не верил - сине у Лены под глазами было, нос заострился и рука нет-нет дрожала. Неладно еще со здоровьем. -- Ходишь?
   -- Да.
   -- Хорошо. Сегодня проверять не стану, но к двадцатому приеду и... -- пытливо посмотрел на нее. -- Если все действительно нормально - к себе возьму. Ребят я набираю крепких, для особых заданий. И группа особая.
   -- Какие задачи?
   -- Ого! Нет, так не пойдет, -- головой качнул, усмехнувшись. -- Мне здоровые нужны, а ты пока нездорова.
   -- К двадцатому буду.
   -- И я - буду. Тогда и поговорим.
   И вздохнул, склонился к ней:
   -- Как ты хоть? -- спросил уже ласково, без официальности. Лена задумалась, в одну точку уставилась.
   -- Никак, -- призналась. -- Душа наизнанку. Выжжена как деревни, со всем светлым и добрым. Одним живу - на фронт, убивать врага.
   -- На фронт не получится. Моя группа для работы вне фронта.
   -- В тылу?
   -- Да. Не мучайся вопросами сейчас. Всему свое время, -- похлопал ее по ладони. -- Кстати, отца поставить в известность...
   -- Нет! Нет у меня отца! -- отрезала поспешно и даже глаза вспыхнули отчуждением. Артур понял, что девушку серьезно ранило отношение Яна. Что ж, наладить их отношения можно и после войны, сейчас это неглавное. Более того, входит в его планы размолвка - сантиментов меньше, дел больше.
   -- Хорошо. Пойду я, а ты старайся привести себя в форму.
   Лена проводила мужчину взглядом. Вздохнула и взяла табуретку, начала поднимать, опускать, заставляя руки слушаться и не дрожать.
   Она будет в форме. Есть еще зачем жить, пока немец по земле гуляет. Вот как сдохнет последний фашист, тогда можно и спокойно умереть.
  
   Артур завернул в кабинет военврача. Прошел и сел за стол напротив:
   -- Что скажите, Сергей Юрьевич?
   Мужчина уставился на него и спокойно сказал:
   -- Здравствуйте.
   -- Угу, -- усмехнулся генерал. -- Так о чем я спросил?
   Доктор подвигал челюстью, изучая мужчину и, вздохнул: тяжелого разговора явно не избежать.
   -- Ваша протеже будет комиссована.
   -- Что так? -- глянул и начал карандаши в стакане на столе крутить, будто сильно они его внимание привлекли.
   -- Сплошная патология, вот так.
   -- Конкретней? Руки, ноги целы? Голова соображает? Зрение, слух в норме?
   -- Вы думаете это все? Сегодня да - целы. И соображает, хотя относительно. И руки работают, и видит, слышит. Но это сегодня. Сейчас. А вот завтра не гарантирую. Ей сейчас знаете, что нужно? -- сложил руки на столе замком. -- Грязевые ванны, минеральные воды, чистый воздух, усиленное питание, покой - идиллия.
   -- Эх, Сергей Юрьевич, а вам это не нужно? -- глянул на него с хитрой улыбкой Банга. -- Друг мой ситный, кому этого сейчас не хочется. Только ведь война, Сергей Юрьевич.
   -- Да, -- согласился тот. -- Только ведь она закончится. И о мирном времени самое то сейчас позаботится. Иначе госпиталя еще лет тридцать работать будут.
   -- Оптимист вы, -- серьезно заметил Банга.
   Мужчина взгляд отвел: прав генерал. Пока хоть один из видевших и выживших в этой войне жив будет, будут госпиталя по стране стоять. Но помогут ли? Иных уже ни время, ни самые современные методы лечения уже не поднимут, в норму не приведут.
   -- Под Москвой госпиталь открыли. Специальный, -- начал издалека.
   -- Вы о тех, кто с поврежденной психикой? -- глянул на него Банга: ничего "заходцы".
   -- Да, товарищ генерал. Именно о них. Лично вчера одного отправил. Офицер. Полгода уже в бой идет и никак выйти из него не может. А руки, ноги целы, знаете. И слышит, и видит. Вопрос - что.
   -- Это вы к чему?
   -- К вашей протеже. Даже если она не попадет в зону боевых действий больше никогда, я не могу с уверенностью сказать, что она не попадет в тот госпиталь.
   -- А если попадет в зону?
   -- Госпиталь ей гарантирован, пожизненно, -- кивнул. -- Я все понимаю, Артур Артурович. И вы понимаете, что я понимаю, иначе не сидел бы на этом стуле и не руководил весьма узконаправленным медицинским учреждением. Но кроме гражданского долга, есть еще человеческий, а есть еще такие понятия, как врачебный долг. Поэтому я обязан прежде всего думать о своих пациентах. Как врач и человек - обязан. Девушка серьезно и необратимо травмирована. Вы знаете, что она подвергалась пыткам?
   Банга уронил карандаш в стакан, глянув на доктора: сам как думаешь?
   -- Знаете, -- кивнул. -- Конечно. Значит должны понимать, что она пережила и как это отражается на психике и общем состоянии. Добавьте сюда два осколка, которые сейчас я не могу извлечь. Опасно. Девушка истощена физически и психически. Молодой организм - да. И это ставка на то, что процесс необратимости можно остановить. Ее еще можно если не вернуть в полноценное состояние, то, во всяком случае, не дать развиться серьезнейшей патологии. Для этого всего лишь нужно поставить точку на любых эксцессах для нее. Ничего нервирующего и третирующего, никаких шокирующих картин и тревожных ситуаций.
   -- Сергей Юрьевич, вы сами понимаете, что говорите? Предлагаете ее в Африку отправить? Так и там немцы.
   -- Я предлагаю комиссовать ее и отправить в тыл.
   -- А там легче? -- сложил руки замком на столе, перестав изучать карандаши. За доктора принялся. -- Вы когда отсюда последний раз нос высовывали?
   -- Вы же знаете, что мое место здесь до конца войны.
   -- Но вы же читаете газеты. Да, знаю, понимаю - не все в них так здорово, как пишут, будем откровенны. Вы это понимаете, я понимаю, и оба точно знаем, что если в сводках прошло пять раненых - значит их двадцать! Если мальчик из Танкограда перевыполнил план и дал фронту на двадцать снарядов больше, это значит, что ребенок не выходил из цеха больше недели и пахал, пахал, пахал! А это значит, что он недоедает, недосыпает и работает на грани мыслимых пределов человеческих! И в один из дней попадет под токарный станок и останется в лучшем случае инвалидом! А может вам рассказать, как воруют карточки у людей и они неделями ходят голодные?! -- качнулся к нему. -- Вы наивны или притворяетесь? Какой к чертям покой?! Где вы его найдете?! В каком населенном пункте необъятной нашей Родины?! Где сейчас вообще живется спокойно?! В Америке?! Это вы что предлагаете, Сергей Юрьевич? Отправить лейтенанта Санину в теплые для психики места, а восемнадцатилетние мальчишки пусть гибнут? А они гибнут в большинстве своем, потому что не обстреляны, неопытны! И сорок первый был из-за отсутствия боевого опыта. И вы мне предлагаете обстрелянного, опытного офицера пожалеть, сохранить? А сам офицер согласен? Вы вообще, чем думаете и о чем? Вся страна тянет из последних сил! Сам товарищ Сталин потерял сына! А вы?... Вы думаете о будущем. Замечательно. Только благодаря вашим зело ценным думам его может не быть вовсе! И, между прочим, офицер, которого вы так усиленно отправляете с рубежей, как раз это понимает!
   Банга давил и взглядом и словами и Сергей Юрьевич сидел не шевелясь, усиленно изучал стол, искренне жалея, что вообще решился на этот разговор.
   -- Короче, двадцатого я приеду за ней. К этому времени она должна быть в отличной форме, и мне плевать, как вы этого добьетесь.
  
   В честь освобождения Белгорода и Орла пятого августа в Москве впервые прогремел салют. Но бойцам на фронте было не до него, у них был свой "салют". Два месяца по всей линии фронта шли ожесточенные бои, немцы с большим трудом сдавали свои позиции. Линия фронта к концу августа продвинулась на сто пятьдесят километров, войска вышли к Днепру, начали развивать наступление на Белоруссию и Украину, но цена тому была почти миллион душ убитыми и ранеными. Эти сто пятьдесят километров родной земли были политы кровью девятисот тысяч солдат и командиров...
  
   Двадцать второго августа Артур забрал племянницу из госпиталя и привез на базу особой группы.
   Банга говорил, а Лена внимательно слушала. Они шли по лесу и было так тихо, что девушке казалось, они гуляют по парку в мирное время, в выходной день.
   -- Наши войска наступают, фашисты отступают, а вместе с ними уходят на Запад те, кто вдоволь поизмывался над мирным населением, кто враг советской власти. К сожалению, таких немало появилось при немцах. Предатели, обычные сволочи. Если они уйдут от возмездия, значит, им сойдут с рук злодеяния.
   -- Это несправедливо.
   -- Я знал, что ты меня поймешь, -- кивнул. -- У них сейчас две дороги: с гитлеровцами на Запад или маскироваться под беженцев, оставаться на месте, меняя документы, надеясь, что их не опознают. Войскам некогда разбираться с ними, у них другая задача - освободить нашу землю от фашистских захватчиков. И тут уже наша задача начинается - ловить этих упырей и давить. Если они просочатся в наш тыл, это будет удар в спину, мы недолжны его допустить. Сейчас немало из таких отбросов двигается на Урал, в Сибирь. Двоих взяли в Свердловске, троих в Омске. Если война закончится, и они продолжат жить, это будет несправедливо.
   -- Значит, задача нашей группы ловить и уничтожать предателей?
   -- Не только. Вы будете прикомандированы к СМЕРШу, но вы не СМЕРШ, у вас другие задачи, разные, но особые. Работа в прифронтовых полосах. Работа тяжелая. Фашисты не отходят без боев, они сражаются не менее ожесточенно, чем наши солдаты. Одни ведут бои, другие зачищают прифронтовые полосы и после отхода немцев на них пустыня. Когда взяли Орел, стало ясно, что всю систему железнодорожных линий нужно строить заново. Фронт идет, ему нужны боеприпасы, подкрепление людьми, нужно питание, санбатам медикаменты. Нужно отправлять раненых в тыл, а из тыла отправлять на фронт необходимое. В Орловском направлении, например, сейчас это невозможно. Немцы проводят массовые диверсии. Под одной деревней, например, они согнали всех жителей и заставили рыть окопы, а после расстреляли. От смерти до жизни их отделяли какие-то сутки, двадцать четыре часа. Наши пришли, а в деревне никого, зато за ней, в одной из траншей почти пятьдесят трупов. Детей, женщин, если повезло, мужчин, хватают в прифронтовых зонах и отправляют в Германию. Рейх выдыхается, ему нужна рабочая сила, плюс боятся получить от местного населения удар в спину. Естественно, после того, что они творили. "Выжженная земля" Лена, вот какой тактики они придерживаются. Малыми силами невозможно противостоять этому, сохранить людей, стратегические объекты, но хоть малую часть, хоть попытаться - нужно. Солдаты приходят на свою землю и видят вместо своей деревни, родного дома - головешки, видят убитую семью. Это ненависть. Все что им остается. Ненависть сметает гитлеровцев, заставляя откатываться на Запад. Но уже сейчас ясно и точно, что мы не остановимся у границы и будем гнать фашистов до самого океана. Представь, пройдя по своей вымершей, выжженной земле они вступят в Европу. Глупо надеется только на приказы, на то, что победит разум и он удержит их от мести. Какой приказ сдержит человека, который все потерял? Ему осталась только ненависть, праведная ярость, чувство мести. Можно понять и понятно, но допустить гибель мирного населения в той же Германии нельзя. Конечно, некоторых фрау нужно не просто убивать, в землю вон как при царях русских закапывать голышом. Но с этим мы будем потом разбираться.
   -- Я поняла. Задача максимально сохранить население, по возможности объекты, параллельно вычленяя предателей и нацистских палачей, уничтожать их на месте.
   -- В точку, -- кивнул Банга. -- Ты пройдешь курсы обучения здесь. Подрывное дело, как и ведение боя для тебя не новость, но нужно уметь вести и рукопашный бой, обращаться с холодным оружием. Нож бесшумен и в некоторых ситуациях более действенен. Азбука Морзе, уверен, тоже тебе известна, но как на счет рации? Нужно научиться владеть и ею. Так же знать саперное дело, уметь как минировать так и разминировать.
   -- Поняла. Сколько будет длиться обучение?
   -- Минимум Лена, но за этот минимум вы должны взять максимум. Потянешь?
   -- Да, -- даже не сомневалась. Есть понятные ей цели: сохранить население, убить предателей, и к этой цели она пойдет любым путем. -- Артур Артурович, можно вопрос не по делу.
   -- Да.
   -- Когда мы с Тамигром и Костей уходили из отряда, положение складывалось очень серьезное. Вы знаете, вышли они из кольца?
   -- Вышли Лена. Слились с другим отрядом, проводят рейды, держат партизанскую зону. Сейчас в Белоруссии более пятисот отрядов, ее недаром называют партизанской республикой. Кстати, много полицаев стали переходить на сторону партизан. Грехи замаливают.
   "Вышли" и "слились" - просто и обыденно. И думается - все хорошо. И ни Лена, ни Артур не знали, какой ценой отряду удалось уйти.
   Отряд был разделен - часть отвлекала гитлеровцев, часть уводила в глубь болот людей, женщин, детей. Немцы сжали кольцо и, почти трое суток этой части отряда в большинстве состоящего из детей и женщин, пришлось простоять в воде по грудь. Тихо стоять, чтобы их не нашли. Те из детей, кто постарше, молчали, терпели, как могли голод, холод, сырость, неудобство. Но как объяснить грудным детям, почему у матери нет молока? Почему они должны молчать? Они плакали, потому что хотели есть. Плач разносился далеко и мог выдать всех. Поэтому двум женщинам пришлось утопить своих детей...
   Не пишут об этом в сводках, не передают в центр, но кто был там, никогда не смогут забыть молодую мать, которая смотрит перед собой и, седея на глазах, топит своего ребенка, чтобы жили другие дети...
  
   Глава 41
  
   Обучение проходило по жесткому графику, с утра до вечера. Лене было откровенно тяжело, но вида она не показывала. Все что ей осталось, это ненависть, она двигала ей. Девушка не задумывалась о том, что будет после войны, потому что сама война въелась в душу и тело, превратилась в смысл жизни. Но самое страшное было в том, что она была не одна такая - все двенадцать человек из ее группы были один в один - с пепелищем за спиной и одним будущим на всех - умереть ради победы.
   Они не щадили себя и не собирались щадить врага.
   В сентябре советские войска рвались к Гомелю, Донбассу. Восьмого сентября был взят Мариуполь, пятнадцатого Нежин. Освобождение Украины и Белоруссии казалось делом ближайшего времени. А там Запад и Берлин. Еще чуть-чуть, еще совсем немного и нужно успеть.
  
   -- Каждый, кто первым ступит на тот берег Десны, получит орден Суворова, -- объявил приказ Ставки командирам Санин.
   Мужчины переглянулись - ставки растут, поощрения сыплются, как из рога изобилия. Еще летом объявили, что за каждый подбитый танк солдат получит пятьсот рублей, а теперь еще и ордена сулят. Здорово.
   Коля же поморщился: стимул хорош, но главный стимул, что движет живой силой армий на тот берег и вперед, вперед из последних сил - земля родная. Может специально, может нет, но его батальон укомплектовали в большинстве своем теми, у кого родной дом, семьи были на той стороне реки. И главной наградой для них было дойти до родного крыльца, обнять мать или жену, знать, что дом стоит и дети живы.
   Поэтому дважды повторять задачу, поставленную перед батальоном, не пришлось.
   Они не выходили из боев три месяца, но никто не жаловался и, солдат не нужно было поднимать в атаку, несмотря на жестокий заслон фашистов. Здесь, на берегах Днепра и Десны схлестнулись две силы - доведенный до апогея отчаянья и ненависти человек и зверь, который рыча и огрызаясь не хотел уходить из обжитых нор. Он еще кусался авиацией и танками, но вся его мощь только раздражала, но уже не страшила.
   "Катюши" пригладив тот берег, дали ход пехоте. Солдаты гибли на переправе, усыпали телами берег. Укрепления немцев были сильными и подбираться к ним было сложно, взятие стоило жизней и жизней.
   Батальон встретили массированным обстрелом. Пыль, грязь, песок смешивались с останками тел, разорванных снарядами, кровью, водой и потом.
   Санина зацепило на берегу, чиркнуло осколком по голове, вжало в песок и майор долго не мог понять, где находится. Очухался - прибрежную полосу густо поливали минометные очереди. Грозя попасть под пулю, метались сестры, только куда оттаскивать раненых?
   Николай толкнул Светлану под кручу у берега, накрыл собой, спасая от пуль. И заорал:
   -- Здесь лежи, дура!
   -- Ты ранен!...
   Он отмахнулся, рванул вверх. Очередь прошила у ног, чудом не задев его. Упал. Слева, справа прижатые к земле бойцы, переглядываются, соображают, что делать.
   -- Главное зацепиться!! Доты уничтожить!! -- приказал.
   -- Дык их возьми, товарищу майор, -- просипел пожилой солдат справа. -- Вона злыдни поливают як.
   -- Струхнул?! А ну, вперед!!!
   "Главное закрепится, главное - закрепится!" -- бежал и кричал, но про себя или вслух, не понимал.
   Доты закидывали гранатами. Бойцы вставали и падали. Николай рвался к траншее. Те кому удалось прорваться уже с рыком и матом давили фрицев прямо в окопах, кого прикладами, кого очередями, кого голыми руками душили. Санин очередью снял здорового немца, что почти подмял под себя связиста. Рывком поднял парня за шиворот и заорал:
   -- Связь!! Здесь без тебя обойдемся!! Давай!!
   А как его зовут - вспомнить не мог. Слева очередь, только пригнуться успел и солдата на дно окопа толкнуть.
   -- Ах, ты, падла!! -- дал кто-то ответный залп.
   Стихло. То там, то тут еще добивали немцев, но рубеж был взят.
   Бойцы в себя приходили, отдыхивались, утирая лица. Кто-то еще пинал уже мертвые тела фашистов, кто-то просто сидел на дне окопа и смотрел в небо.
   -- Связь!! Грызов где?!! -- кричал Николай, чувствуя, как звенит в ухе. Контузило все-таки мать их всех!
   Федор подбежал, грязный как черт. Впрочем, все больше на чертей походили.
   -- Всех кто остался по копам рассредоточить и в полной готовности! -- схватил его за пагоны Николай. -- Немцы, уверен, попытаются нас выбить. Держаться капитан! Держаться!!
   А сам на ногах еле стоял, шатало и мотало.
   -- Сестру!! -- закричал Грызов и подхватил майора, усадил на землю. Николай еще пытался что-то сказать, но сознание плавало. Его усилие встать и отдать приказ, доконало его. Санин потерял сознание.
  
   Он плохо помнил, как его тащили, и не понимал куда, и как оказался в чистой палате вместо грязи окопной - тоже. Вместо визга пуль и взрывов кто-то почти нежно счищал кожуру с яблока.
   Коля не мигая смотрел как ползет летной зеленоватая кожица, оголяя зерненную мякоть и вздохнул, чувствуя, что сейчас слюной захлебнется. Уставился на "чистильщика".
   -- Вася? Голушко!
   Вот уж кого не ожидал увидеть.
   -- Так я, -- заулыбался ему мужчина. -- Точно. Узнали. А сестричка мне баяла - вряд ли, контузия мол, не шуточная.
   Николай голову потрогал - не чувствовал ни боли, ни головокружения, наоборот легкость какая-то, даже бодрость. Какая контузия?
   -- А ребята где? -- вспомнил - зрачки расширились и глаза черными стали. -- Батальон?!
   Он же боя ждал! А их там на пересчет, кто оружие держал! Доты взяли, а закрепится? Закрепиться?! Какая сволочь отправила его в санбат?!!
   Выгнуло мужчину, закричал. Голушко насилу удержал:
   -- Тише, Коля, тише. Подкрепление вашим пришло, вот те крест.
   Санин тяжело дыша, смотрел на него и ничего в толк взять не мог:
   -- Откуда знаешь? -- прохрипел.
   -- Так я санитаром здесь, -- усмехнулся невесело. -- Солдатиков грузил. Слышал.
   -- Какой санитар, лейтенант? Охренел, Вася?
   Мужчина яблоко ему в руку вложил:
   -- Ты кушай, Коля, молодой, поправляться надо, -- и вздохнул, руки на коленях сложив, уставился перед собой.
   -- Вась? -- щурил глаз Санин. -- Почему санитар? Ты чего, Голушко?
   Мужчина молча выказал культю ноги на деревяшке, откинув полу выцветшего больничного халата.
   -- Постой, -- потянул бледнея Николай, глаз с лица Василия не спуская: доходило медленно и тяжело. Не принималось. -- Ты же... Легкое ранение.
   -- Легкое, -- кивнул. -- Грязь попала, гангрена. Ампутировали. Вот, прыгаю. Домой-то никак, я ж Житомирский, а там немец еще сидит. А и чего я в тылу не видал. Тут остался. Какая-никакая, а помощь от меня. Тебя вот встретил.
   Николая к стене отвернул голову, яблоко из ладони выпустил, оно бы на пол упала - Вася подхватил.
   -- Ну, чего ты, а? Сестричку кликнуть?
   -- Ничего, Вася.
   -- Тошно?
   Он его успокаивает! Он, калека, инвалид без ноги, его, здорового, с руками, ногами!
   Вася, Василий...Господи!
   И глаза рукой накрыл: дошел до точки, Бога поминать начал!
   -- Ты скушай яблочко-то, комбат, скушай, -- вложил ему опять в ладонь заботливо очищенный плод и, завыть Николаю от этого беспокойства за него хотелось.
   Что же это твориться? Сколько можно? Предел-то когда?
   -- Ты кушай, витамины оно полезно. Ты не серчай на меня, Коля, если что, как брат ты мне стал. Вот выпишешься, немца опять гнать пойдешь, так заходи к жинке моей, а может, и после войны приезжай. Голушко с Конной все знают, спроси только - дом покажут. Я рад буду.
   Коля с тоской смотрел на него, видел, ест Васю невысказанное.
   -- Боишься?
   -- Я? Чего? -- поерзал, а взгляд в сторону. Помолчал, кивнул. -- Верно, приметил - боязно. Одно - как жинка моя меня встретит, нужен я ей, калека-то? Другое... жива ли, горлица?
   Николай что ответить не знал. Вопросы Вася задал, на которые никто ответа дать не мог.
   Яблоко жевать начал, кислое до слез. А может, из-за Леночки в глазах защипало?
   Не баба он, за жену Голушко ничего сказать не мог, но за себя точно знал - жива бы Леночка была, остальное - плевать ему.
   Огрызок на тумбочку положил, подтянулся, чтобы сесть - голову тут же обнесло до звона в ушах. Схватился за виски, до колен согнувшись, не сдержал стона.
   -- Лежать тебе, комбат надо.
   -- Курить хочу, -- прошептал.
   -- Эко ты! О куреве забудь пока, поведет.
   -- Уже, -- заверил.
   Вася крякнул, подушку ему к спинке кровати подвинул, полусидящее положение принять помог.
   -- Чего хоть там у нас?
   -- Воюем. Закурить есть?
   -- Сейчас офицеры придут, погонят. В палате у тебя все ходячие уже, бродят вон по парку, кто сестричек охаживает, кто вовсе в город ушел. Один даже жениться собрался, представляешь? Ну, оно дело молодое, чего уж? -- достал все же кисет из кармана, клочок газетный, самокрутку смастерил. Коля затянулся, поплыл то ли от удовольствия, то ли от крепости табачка. Пару затяжек и отдал, сполз, глаза закрыв - сил не осталось.
   -- Ну, спи, комбат, позже зайду, -- услышал, как сквозь вату, и странный звук: топ, скрип, топ, скрип. Глаза приоткрыл - Вася неуклюже протезом шлепает.
   Жалко мужика.
  
   Десять дней и Николай на фронт просится, стал, а его ни в какую не отпускают, еще десять дней продержали. И вот наконец-то - завтра!
   Собрался, пошел к Васе прощаться.
   -- Быстро ты, -- головой качнул огорченно.
   -- Аллергия на госпиталя у меня Вася, -- усмехнулся.
   -- Посидим?
   -- Давай. Где только? В парке - холодно, да и льет, какой день дождь, -- потер плечо, ныла старая рана.
   -- В подсобку иди, налево в подвале.
   -- Где форму получать?
   -- Рядом.
   -- Форму получу, заодно.
   -- Угу.
   -- Час дай, на стол соображу.
   -- Да, ай, -- отмахнулся Голушко, расстроенный тем, что Санин уходит. Ведь и не поговорили толком, не пообщались.
   -- Не, ай, Вася. Ты на свои пайковые и вторую ногу протянешь.
   -- А тебе твои жмут?
   -- Нет, сестре отсылаю, Валюшке. Но раз-то и покутить можно.
   И пошел. В форму переоделся, по карманам пошарил и даже в холод кинуло - документы Леночкины, единственная фотография - та вырезка из газеты - чисто, будто не было.
   К завхозу, а его нет уже. Коля в Васе:
   -- Слушай, документы у меня были в кармане, важные. Сейчас нет. Где найти?
   Голушко хмуро посмотрел на него и достал сверток газетный из кармана, протянул молча. Николай понял по лицу - знает, знал. Взял и осел на табурет у стены, перед собой уставился.
   -- Сразу забрал?
   -- Сразу. Выкинуть хотели. А я глянул, понял - у сердца носил, знать сердцу дань.
   Рядом сел, вздохнул:
   -- Как погибла?
   -- Страшно.
   Вася помолчал, дверь в подсобку толкнул. Проковылял, из тумбочки бутылку водки, кружки достал. Хлеб, сало.
   -- Помянем. Не ходи никуда, есть все. А карточки офицерские сестренке вышли. А пойдешь, обижусь. От меня это девочке той синеглазой, что проклятым летом сорок первого с нами топала и дерьмо вровень хлебала. И сгинула, а мы вот живы с тобой, -- разлил горькую. -- И чтоб жили, пока хоть одна гнида фашистская на нашей земле жива!
   Выпил залпом, а Коля не мог. Встало что-то в горле и все тут. Из кармана галифе папиросы достал, закурил, в одну точку глядя.
   -- Коля? -- позвал его друг. Мужчина затылок огладил - худо-то как, хоть вены себе грызи.
   -- Я все мечтал - забеременеет, в тыл к Валюшке отправлю. Хрен, -- протянул, затягиваясь нервно. Покосился на Голушко. -- А у политрука вся семья в Ленинграде от голода сгинула. У Феди Грызова жену повесили, детишек расстреляли. Вот такая...
   А слов нет.
   Выпил водки, и глубоко затянулся.
   -- Веришь нет, только вспомню, реветь как пацану хочется. Бегать и звать: Леночка, Лена?...
   Вася налил следующую и молча выпил: этому горю комбата не помочь.
   -- Молодой. Авось еще наладится.
   Коля с тоской посмотрел на него и решил тему сменить, не мог на эту, заорать хотелось и разнести все к чертовой матери:
   -- Санька-то, друг мой, жив. Помнишь, лейтенант Дроздов?
   -- Ааа! Да ты что?
   -- Лена рассказывала. Партизанили вместе.
   Глаза опять остекленели:
   -- Приезжай ко мне после войны. С Санькой встретимся, посидим все. Набережная двенадцать, двенадцать. Запомнить несложно.
  
   Утром Банга за ней на машине приехал, забрал из расположения учебки.
   -- Куда мы? -- спросила, когда машина уже из леса выехала.
   -- Знакомиться со своей группой будешь. Они недалеко здесь.
   -- Задание?
   -- Есть и задание, Лена. В прифронтовой зоне оказался приют. Двадцать один ребенок. Это дети из сожженных деревень. Их нужно вывести. С ними женщина, которая за ними и смотрела. В ближайшую неделю планируется наступление на том участке и деревню могут сравнять при артподготовке, если немцы раньше всех в тыл не угонят. Найдут детей - в госпиталь отправят, кровь раненым сдавать. Партизаны не могут рисковать брать детей с собой. Они готовят прорыв левее деревни, в балке. А к деревне стрелковый батальон подходит.
   -- Когда выходить?
   Артур внимательно посмотрел на нее: серьезна, сосредоточена. Кто б не знал что ей восемнадцать лет, не дал бы. Вот юность досталась.
   -- Завтра, Лена. К вечеру должны быть на передовой. Выход с наступлением темноты, утром должны быть обратно.
   -- Ясно.
   И никаких эмоций.
   -- Хорошо, -- кивнул.
  
   Группа ей понравилась - взгляды суровые, холодные. Девушка лет двадцати, худенькая, как тростинка, рыженькая, женщина лет на десять старше, с темными волосами уложенными косой на затылке. Остальные мужчины от двадцати до тридцати пяти - десять человек.
   Оглядела выстроившихся и отчеканила:
   -- Я ваш командир: старший лейтенант Санина. Договариваемся на берегу: я не баба, не женщина, не Санина, не Лена. Для вас я солдат и товарищ старший лейтенант. Ясно?
   -- Так точно, -- и хоть бы одна мышца на лицах дрогнула, хоть бы тень насмешки в глазах мелькнула. Они смотрели, как смотрела она - заморожено, пряча под наледью боль потерь и ненависть. Они были с ней едины в той боли, что вытрепала и высушила ее душу. И в том равны. И поняли это сразу.
   -- Хорошо, значит сработаемся. Завтра утром выступаем. Время - четыре ноль, ноль. Сбор здесь. Задача на сегодня: проверить экипировку, рацию, оружие, боезапас по максимуму.
   И вдруг качнулась. Резко, неизвестно почему и как темно перед глазами на секунду стало, побелела, на лбу бисеринки пота выступили. Перевела дух, унимая сердце, что не с того, ни с чего бешено забилось, и глухо закончила речь:
   -- Задача на завтра: проста как теорема Архимеда - доставить детей из прифронтовой полосы в наш тыл. Вопросы?
   -- Сколько человек? -- деловито спросила женщина.
   -- Врач?
   -- Да.
   -- Двадцать один ребенок, одна женщина.
   -- Состояние?
   -- Без понятия. Могу только сказать, что мы можем привести больше детей, но не меньше.
   -- Ясно.
   -- Еще вопросы?
   -- У вас контузия? -- взгляд совершенно спокоен, но к чему тогда спрашивает?
   -- Это имеет значение?
   -- Да. Я должна знать, какие медикаменты брать.
   -- На меня - никакие.
   -- Ясно.
   -- Хорошо. Еще вопросы.
   -- Сержант Шато, -- выступил мужчина с загорелым, обветренным лицом и орлиным носом. -- Идет вся группа?
   -- Да. К деревне, где мы должны забрать детей, двигается стрелковый батальон. Еще вопросы?
   Все молчали.
   -- Тогда готовиться и отдыхать. Сбор здесь в четыре утра. Свободны.
   Банга все это время внимательно следил за племянницей, курил невдалеке, и видел, как она пошатнулась. Это ему не понравилось.
   -- Как себя чувствуешь? -- спросил, когда она подошла.
   -- Отлично, -- заявила сухо. Артур промолчал и пошел в свой кабинет, кивнув ей, чтобы следовала за ним.
   Вытащил из сейфа дела, положил папки перед девушкой:
   -- Ты должна знать, с кем идешь.
   -- Уже поняла - с надежными людьми.
   -- Да. И каждый смертник, Лена.
   -- Поняла.
   -- Откуда?
   -- Взгляды.
   И открыла первое дело: Люсинец Мария Романовна, женщина - врач. Жена капитана погранвойск. Семья убита на глазах, муж пропал на заставе.
   Лена закрыла дело и отложила папку в сторону.
   Шаулина Дина Васильевна. Двадцать один год. Ленинградка.
   Еще одно дело ушло в сторону.
   Сержант Шато Ревазавич Наижмараидзе. Мать чеченка, отец грузин. На фронте пропал отец, погибли два брата.
   Понятно. Папка легла в другую стопку.
   -- Быстро знакомишься.
   -- Ясно с первых строк.
   -- И что ожидать?
   -- И что ожидать.
   -- Ну, ну.
   Часа не прошло, Лена уже знала, каждого в группе, как себя.
   Банга ей хороший офицерский кортик в ножнах выдал:
   -- С днем рождения.
   -- Прошел.
   -- С прошедшим.
   Девушка сталью любовалась - звенит. Доброе оружие.
   -- Спасибо.
   -- Отдыхай.
  
   В четыре ровно группа погрузилась в машину.
   К вечеру была на позиции, к ночи выступила в тыл.
  
   Нужный дом стоял на отшибе. Лейтенант приказала группе рассредоточится, Маликова и Рекунова взяла с собой. Осторожно скользнула в сенки и наткнулась на женщину, худую, как жердь. Палец к губам приложила, видя, что та полошить всех собралась от непонимания - защитные костюмы с толку сбили. Пара секунд и та закивала, сообразив, кто перед ней.
   -- Дети?
   -- В хате.
   -- Собирай.
   -- Так... А, -- руками всплеснула, зашептала горячо, будто каялась. -- Витечка с Ванечкой малы совсем, не ходят, а Ниночка заболела.
   -- Одевай детей и накажи, чтобы звука не было. Остальное наша забота.
   Женщина закивала, засуетилась. Девушка на детей уставилась - худые, лица, будто морили их - в чем жизнь теплится? Но не сейчас жалеть - после.
   Старшие, повзрослее малышей во что придется одевали и кутали, помогая женщине.
   Вскоре Лена уже подхватила первого, в шаль замотанного, лет трех ребенка на руки Валеры Маликова передала. Тот Коробкову. Рекунов завернул девочку лет десяти, что болела и идти не могла, в одеяло, на руки взял.
   -- Тихо и бегом, -- предупредила женщину.
   Как выводить будет, понятия не имела, но что выведет, не сомневалась. Хорошо, что почти все дети ходят и смышленые. Ни слова не пискнули, хоть и явно перепугались.
   Бегом, цепью, отстающих подхватывая - к лесу. Дальше темп не снижая, зажатые сопровождением. Шато ухнул филином - немцы. Вжались в сырую землю, пожухлую траву, детей накрывая.
   Мужчина тенью скользнул, рядом с Леной распластался:
   -- Прямо пройти можно, но слева могут засечь.
   -- Бери двоих, зайди в тыл, отвлечете.
   -- Есть, -- ужом пополз, прихватывая Маликова и Пашутина. Лена Семенову махнула - вперед давай и ползком, детей подтаскивая. Минут тридцать, слева в тыл стоящему взводу очередь ударила, бой завязался.
   Детей подхватили и перебежками вперед, пока отвлекают. Дальше, проще - к своим окопам по проторенной тропе. Детей солдатам передали, потом сами слезли. А бой так и шел глубоко за леском слева, только своих автоматов слышно не было. Легли парни?
   -- Ну, и куда мне этот детский сад? -- проявился капитан.
   -- В землянку и накормить.
   А их уже кормили. Солдаты кто, что протягивали то одному, то другому ребенку. Люсинец больную девочку осматривала. И все в окопе - не дело.
   -- Может еще барыню им станцевать, лейтенант? Не сдурела, мать? -- возмутился мужчина. Лену вздернуло:
   -- Надо будет и станцуешь! -- процедила, зло глазами сверкнув.
   -- Ты мне еще поогрызайся, разведка, мать вашу, -- сплюнул в сторону. -- Как взяла, так и разбирайся, твоя головная боль! Навязали на голову.
   Девушка не сдержалась, заклинило что-то в голове - подсечку умнику сделала и придавив к насыпи окопа к горлу клинок приставила:
   -- Ты меня не понял, урод. Ты сейчас же свою землянку освободишь, прикажешь кухне горячее детям принести. Чтобы тридцать минут и дети были в тепле и сыты, -- процедила, вдавливая клинок в горло.
   Капитан только ресницами захлопал, соглашаясь - говорить не мог, головой качнуть тоже - лезвие, казалось, уже кожу вскрыло. А Лена все кивка ждала, не соображая ничего.
   -- Тихо, товарищ старший лейтенант, тихо, -- почти пропел Шато. Ладонь на ее плечо положил осторожно. Девушка очнулась. Неуловимое движение - нож в ножны ушел. На ребят уставилась:
   -- Живы?
   -- Мы - да, -- бросил Маликов. Пашутина не было. Значит минус один в группе.
   -- Контуженная, -- прошипел капитан на дно окопа оседая, горло все трогал и не верил, что даже царапины нет. -- Под трибунал отдам! -- сказал и смолк, встретившись с взглядом Лены. Понял, лучше не связываться.
   -- Сержант, -- позвал глухо. -- Отведите этих... ко мне. И накормить.
   Утром пришла машина. Детей отправляли в тыл, группа сопровождала их до развилки, а там пешком на базу.
  
   Глава 42
  
   Ян замучил Артура вопросами, и тот не сдержал себя, сказал, что Лена погибла, чтобы брат больше не тревожил его и сам зря не тревожился. А после войны само все выясниться.
   Главное до победы дожить.
  
   Новый год встречали в уютном блиндаже. Николай стал подполковником, получил орден Суворова.
   Были освобождены Киев, Донбасс, вот, вот ждали прорыва блокады Ленинграда.
   Вроде радуйся, а Николай замкнулся. Сидел и смотрел на свое "богатство": звезда героя, газетная вырезка с фото, потертая уже и документы в крови - все, что от Лены осталось.
   -- Чего сидим? -- спросил Семеновский, проходя в блиндаж. Санин сгреб сокровища, убрал в карманы.
   -- С Новым, сорок четвертым годом, между прочим, -- ввалился следом Грызов, звеня орденами и медалями. На стол бутыль самогона поставил. -- Подарок, -- и заорал. -- Миша?! Ну, чего, отмечать будем, нет?!
   -- Сейчас! -- заулыбался тот, давай на стол метать. -- Я уж думал мы в тишине сидеть будем.
   -- Не будем!
   Семеновский что-то достал из планшета, положил перед Николаем:
   -- А это от меня подарок, -- улыбнулся хитро. Санин сидел и смотрел - фото, прекрасный снимок: он и Леночка в обнимку. Не обманул, значит, корреспондент? Сгреб, чтобы не озвереть от боли, что мигом душу вывернула. В лист бумаги снимок завернул, и кивнул политруку: спасибо.
   -- Разговорчивый ты, а? Слов нет.
   -- Ничего, выпьет сейчас, разговорится, -- кружку с бражкой поднял. -- Чтобы к весне ни одного фашиста на нашей земле не было!
   -- А мы все живы, -- согласился Семеновский.
   -- Будем. Войне вот, вот конец.
   Слышал это уже Николай, в сорок первом, в сорок втором, в сорок третьем. А война все идет. Третий год! Все забрала, все уничтожила.
   Как жить после будут?
  
   Лена Новый год с группой в тылу врага встречала, на снегу лежала и охранение лагеря в бинокль рассматривала, но видела и продрогших, изможденных людей, загнанных за колючку как собак. Большинство старики, дети совсем. По данным разведки, жители пяти близлежайших к фронту сел.
   -- Звереют фашисты совсем, -- протянул Шато.
   -- С этим потом, -- отрезала. -- На тебе вышка слева.
   -- Ой, да вышка, не смешите меня. Видно же, что впопыхах лагерь организовали. В два ножа постовых убрать и взвод охраны положить - люди свободны.
   -- Маликов, Коробков - на вас колючка.
   -- Есть, -- поползли по снегу, осторожно к заграждению приближаясь.
   -- Давай Шато, -- бросила Сержанту. -- Рекунов, твоя вышка справа. Сверились.
   -- Четыре ноль одна.
   -- Начали в четыре ноль десять.
   -- Понял.
   Лена двинулась ползком с остальными ближе к единственному дому, стоящему за колючкой, окружили его. Там немцы грелись, дым вылил из трубы. Человек пять, укутанных в шали фашистов, в валенках, притоптывали у избы, переговаривались.
   Мороз, холодно солдатам. А каково детям, которые уже несколько дней здесь и не пищи ни тепла не видят?
   Ровно в четыре десять с "вышек" упали постовые, а Лена кинула гранату в избу. Полыхнуло замечательно. Будет людям костерок, чтобы погреться.
  
   Обычный бой, обычная операция.
   В четыре двадцать пошла пехота и уже ближе к пяти была за лагерем. Население эвакуировали, машины подошли, подводы. Лена смотрела на обмороженных, полуживых людей и впервые хотела закурить. А еще выпить, литр спирта.
   Многих так и не подняли со снега - ледышки. И среди них - малыши. Лежали скрюченные на морозе тельца и душу выворачивали. Какой-то солдат плакал не стесняясь. Остальные скорбно смотрели на усеянное трупами поле.
   Жутко, когда после боя трупы солдат валяются, но когда дети, старики, порой парами смерзшиеся, в попытке хоть, как-то согреть ребенка - это вовсе невыносимо.
   Санина отвернулась и вдруг не сдержалась, дала очередь в небо, истошно закричав. И рухнула на колени. Голову обнесло, ноги сами подогнулись - темно перед глазами.
   Нашатырь в чувство привел - Мария позаботилась.
   -- Держись, -- прошептала хрипло. Лена лицо снегом умыла, дурман из головы выгоняя и кивнула: до победы хоть как продержусь. Пока хоть один фашист жив, жить будет всем назло. Есть зачем.
   Уверена была, а в январе уже точно не знала.
   На задание пришли, людей выводить, а они все в овраге, один на другом лежат застреленные. Старик седой, молодка, пацаненок рукой в подол ей вцепился. Волосы ветер треплет, а сам ребенок застыл уже. Грудничок, бабка, мальчишка лет двенадцати, девочка его же возраста - кому они мешали?
   -- Сколько же это будет? -- ворот гимнастерки рванула. Душно стало и, сил нет.
   Валера подхватил.
  
   Злая зима выдалась, жестокая. Тех ужасов, каких за нее навидалась, за все два с половиной года войны не видела. А дальше хуже только было.
   И вроде радуйся - Ленинград освобожден. Снята блокада. Украину очищают. Белоруссию, а душу как выжгли - столько бед вокруг, что не до радости.
   Куда не посмотри - опустевшие села, овраги с убитыми, разрушенные города.
   Нищета и разруха
  
   Весна садами цвела. Теперь Санин со своими бойцами относился ко второму Белорусскому фронту. С января по май из боев не выходили и шли, шли вперед. Взяли Могилев, окружив значительную группировку фрицев, дальше шли на Барановичи.
   Знакомые места, по ним Николай в сорок первом с Леночкой и Санькой бежал, только нет ребят, и места не узнать.
   Солдаты освобождали населенные пункты, они значились на карте, но на деле их не было. Николай шел с батальоном и смотрел на обугленные печи - все, что осталось от деревни. А в конце - женщина, как привидение стоит.
   -- Пришли? -- прошептала. -- Поздно.
   И упала, умерла.
   У солдат лица мрачные, понять мужчины ничего не могут. За деревней сад видно был - головешки по ветру летят.
   -- Яблони-то за что жечь? -- просипел пожилой солдат.
   Молчали все. Скорбное место, тяжело здесь.
   Деревню прошли и застыли все - у пригорка человек тридцать - молодые и старые. Совсем молодые и совсем старые. Застрелены.
   Бойцы лицами почернели - детей-то за что?
  
   И куда не придешь - как вымело всех.
   Кто мог предположить, что таким возвращение домой будет? Что вместо дома - головешки ждут, а семья или от голода умерла, или угнана, или расстреляна или повешена.
   Пили с горя по-черному, да не глушило горе.
   Колючка концлагерей, люди - скелеты, виселицы - все это изо дня в день. Один из солдат в родную деревню пришел, увидел только печку, узнал, что нет семьи, еще в сорок втором сожгли вместе с деревней и, с ума сошел.
   Николай все ждал, Сашку встретит. Крепко здесь партизаны работали, целые районы свободными от фашистов держали и при наступлении было много меньше боев, а значит потерь. С одним отрядом соединились и Санин все выспрашивал, слышали может - Дрозд, лейтенант Дроздов! Нет, не слышали, не видели.
   К лету у Пинска встали, затишье наступило.
   Санин смотрел на до боли знакомые места и своим глазам не верил, что вернулся. Через три года вернулся!
   -- Что все высматриваешь, Коль? -- спросил Грызов, видя как подполковник внимательно всматривается вдаль, в густые леса, виднеющиеся за линией окопов. Стоит не чураясь, не боясь на пулю снайпера напороться. Маяком просто стоят.
   -- В сорок первом мы здесь выходили. Сколько нас было? "Тетя Клава", Санька, Леночка, я. Голушко, Летунов, Перемыст... Там, справа накрыло. Заимка и дед странный, лесник. Матвей.
   Закурил и решился.
   -- Схожу.
   -- Сдурел?
   -- Миша?!
   Белозерцев высунулся из блиндажа.
   -- Прикроешь. Через час буду.
   И двинулся, автомат на плече поправив.
   -- Маш, иди-ка с ним. Видишь, страха не мает, -- посоветовал Грызов.
   -- Понял, -- семечку в рот закинул, автомат взял и за командиром.
   Час не меньше плутали, вышли на деревню. Николай в дом зашел, водицы испил, помня, как в сорок первом гнали его со двора за просьбу воды дать. Только не та деревня, и не мужчина - хозяйка встретила.
   Оттер губы, спросил:
   -- Тут заимка у вас недалеко есть. Лесник угрюмый еще такой. Дед Матвей. Как пройти, не подскажите?
   Женщина улыбку потеряла, кончик платка к губам поднесла:
   -- Так нет его. Прошлым годом фашист попалил. Партизан окружили, а его как пособника на ели и вздернули.
   "Проведал, значит", -- склонил голову Николай. А как "здравствуй отец!" сказать хотелось. Ни деда, ни Дрозда, ни Леночки, ни ребят. Голушко без ноги и он да Фенечкин может, где еще живой. Все. Выжег сорок первый, остальные три года, кто выжил, смерти отдали.
   Развернулся и, кивнув за угощение водой, пошел понуро обратно.
  
   А Лена с другой стороны деревни с Маликовым и Шато шла, дом Гани Звинько искала. Шла и глазам не верила - была она тут! Осень сорок первого была! А вот и дом!
   Ах, ты!...
   Оперлась руками на жерди ограды - вот так, так.
   -- Чего, лейтенант? -- зыркнул на нее Шато.
   -- Дом знакомый.
   -- Ну и?
   -- Кажется, знаю я эту Ганю Звинько, что полицаев привечала.
   Вот ведь! Что делать? Приказ ясен, а не выполнишь. Как она должна женщину от детей забирать? Трахалась с фашистами? Сука. Но детям ее плевать, чем мать занималась и каким хлебом кормила.
   -- Не могу, -- призналась Шато. -- Спасла она меня в сорок первом.
   Мужчина бровь выгнул, с Валерой переглянулся. Постояли, руки с автоматов свесив:
   -- Может, и нет ее? С фрицами улепетнула? -- кинул свежую мысль Маликов. В калитку прошел, а Лена в сторону поля повернулась - там ее немцы гоняли... три года назад...
   И обнесло голову, чуть не упала, благо за жердь зацепилась. Волосами тряхнула - вот и свиделись места знакомые. А как шатало тогда, так и сейчас шатает.
   Странное дело и ощущения странные - то ли во времени назад вернулась, то ли в пространстве, и словно себя той коснулась. И рассыпалась как труха. Нет той Лены, где-то в это время, где-то здесь и погибла, а та что вернулась - фантом.
   Постояла, в себя приходя и, решительно к дому направилась, толкнула знакомую дверь.
   Ганя у стола стояла, дети к ней жались и все четверо со страхом на сидящего за столом Маликова смотрели.
   -- Здравствуй, -- сухо бросила ей Лена.
   Женщина уставилась, но видно - не узнает.
   -- Девушка к тебе с автоматом в сорок первом завалилась, Олеся Яцик.
   У Гани лицо вытянулось:
   -- Откуда пани знаемо?
   -- А ты по-русски отлично говоришь, без придури. Детей отпусти, пусть уйдут. Поговорим. Садись, -- кивнула на лавку и рядом с Маликовым села.
   Женщина детей за занавеску затолкала, дичась, пугливо на край лавки присела, взгляд в стол.
   -- Ну, святая невинность, -- скривился Валера, недобро оглядев ее. -- Фрицев привечала? Постельку им стелила?
   -- Чего? А детей кормить кто б стал?! Вы что ли? Сбегли! -- дернулась и опять в сторону смотрит. -- Ну и расстреливайте!... Да!... Жила. И с полицаем жила. А он деревню не спалил за то.
   -- Эк прикрылась.
   Лена глаза потерла: как в этом разбираться?
   -- Партизан сдавала?
   -- Никого я не сдавала!... Голодно было, а и сейчас не сыто. А дети кушать хотят.
   -- Не жалоби, дура!
   -- А ты и не ори, вон чин повыше тебя, сержанта, сидит и не кричит.
   -- Ганя, где сейчас твой любовник и его дружки? -- тихо спросила Лена. Женщина притихла, передник теребить начала.
   -- Откуда знать-то мне?
   -- Не приходит?
   -- Ну... заглядывал, скрывать не стану.
   -- Хлеб ему печешь?
   -- Да где б муки взять! -- руками всплеснула и опять стихла.
   -- Когда еще придет?
   -- Не говорил.
   -- А ты знаешь, скольких он расстрелял и повесил?
   -- А мне... детей кормить надо было.
   -- Не стыдно детьми прикрываться?
   -- А у тебя свои-то есть?!...
   -- Короче. У тебя ребята мои останутся. И моли Бога, чтобы упырь твой появился и мы его взяли, -- поднялась Лена - брезгливость обуяла. -- Останетесь с Шато. Не светитесь. Через час буду.
   И вышла из комнаты. У подсобки остановилась, вспомнилось, как сидела в ней, полоумная. И то ли почуяла, что-то, то ли посмотреть захотелось, изменилось ли что внутри, толкнула осторожно дверь.
   Миг как вспышка и в нем лицо мужское, форма полицая - отпрянула. Выстрелы грянули.
   Лена к стене прижалась, к губам палец приложила для вылетевших бойцов: тихо. А вторая рука нож вытащила. По направлению выстрелом нетрудно определить, где примерно встал стрелок. Приметилась и кинула клинок в проем, как себе за спину. Хрип и грохот - рухнул, сметая ведра, горшки, чугунки. Вот теперь оружие нужно - мог полицай не один оказаться.
   "Шато, проверь дом, Валера - вокруг дома", -- показала жестом. Мужчины разошлись, девушка осторожно в подсобку заглянула - один. Лежал, раскинув руки, нож во лбу торчал.
   Вытащила, о потрепанную форму вытерла. Только на порог ступила - еще один полицай, крепкий, взгляд острый. Девочку к себе прижимает и нож у горла держит. По стенке гад, чтобы в спину не шмальнули, идет. У ребенка глаза с блюдца, из проема комнаты Ганя выглядывает, рот зажимая и тихо воет.
   -- Стой, порежу, -- предупредил Лену. -- Автомат опусти.
   Девушка оценила - вскроет горло ребенку - не вопрос, и громко, чтобы Валера на улице услышал, сказала:
   -- Ладно! Я убираю оружие, ты отпускаешь ребенка! Иди, тебя не задержат, -- медленно, осторожно автомат в сторону убирать начала. Поставила на пол возле себя и процедила, прямо в глаза ему глядя. -- Поранишь ребенка, я тебя лично на куски порежу, понял?
   Мужчина бочком, бочком, глаз с лейтенанта не спуская к порогу прошел, лицом повернулся, чтобы видеть хорошо:
   -- Главное, не дергайся, -- сказал почти спокойно.
   Лена кивнула.
   И тут Валера ему в затылок нож метнул.
   Глаза мужчины огромными сделались, клинок из руки выпал и рухнул полицай на крыльцо. Лена девочку отдернула с порога в комнату, сама ринулась - а там Шато и рана снизу вверх, в грудь. Секунду может и жил. Лена осела над ним на колени, молчала и смотрела на товарища, словно надеялась еще - встанет он.
   -- Глупо как, -- поморщился Валера, увидев, что сержант мертв.
   Девушка посмотрела на него и очнулась. Встала, автомат свой у него забрала и Гане махнула - выходи. Та головой замотала. Валера не думая на гашетку нажал. Три пули в грудь и сползла женщина на пол.
   Санина глянула на него и слова не сказала - вышла на крыльцо. Тошно сделалось. Хотелось рвануть сломя голову по тому полю, что в конце улице и бежать, бежать... только от себя или к себе?
   Валера рядом встал, убрал автомат за плечо и закурил. Лицо каменное, взглядом убивать можно.
   -- Я с Шато два года... Суки! -- сплюнул в сторону.
   Лена помолчала, сказала:
   -- Документы забери, похорони. Детей пристрой. Я ушла, -- и пошла медленно по улице. Не о чем жалеть - сделано.
   Подлая штука война.
   Когда же она кончится?!
   Когда?!!! -- закричала уже в лесу и сползла у липы, смолкла: хоть кричи, хоть не кричи - бесполезно. Ничего не изменишь.
  
   Глава 43
  
   Вечером Шато поминали. Лена крепким чаем, ребята водкой. Дым в избе стоял, хоть топор вешай.
   -- Совесть имейте, -- возмутилась Дина. -- На улицу выметайтесь!
   -- Не ворчи сестренка, -- широко улыбнулся ей Семенцов. -- Ушли.
   Мария еще водки себе и ей налила, на Валеру уставилась, потом на лейтенанта:
   -- Двадцать третье июня сегодня. Деток моих помяните, -- сказала глухо.
   Маликов глянул на нее, зеленым сделался и вылетел из комнаты.
   У Лены глаза остекленели. Сидела, кружку горячую от кипятка сжимала и не чувствовала, что жжет.
   -- А мой муж, двенадцатого. Прошлого года. Погиб. Сестра - осенью сорок первого. Брат - в феврале сорок второго. Друг - не знаю где. Отцу - не нужна. И себе - не нужна. И детей не будет. Погибли они вместе с Колей. А в августе мне девятнадцать будет, -- кому говорила? Монотонно, тихо.
   Марина вздохнула, залпом водку выпила. За папироской потянулась - Дина промолчала.
   -- А у меня будут дети, -- сказала ожесточенно. -- Война закончится, окручу мужичка покрепче, нарожаю детей, ради них жить буду и дерьмо это забуду.
   -- Получится? -- посмотрела на нее девушка.
   -- Заставлю. Не буду помнить, ничего не буду помнить, -- заявила, как резолюцию поставила.
   -- Не сможешь, -- тихо сказала Дина.
   -- Смогу! -- по столу шарахнула и сникла, глаза ладонью закрыла. Плечи дернулись. Минута - вылетела из избы.
   -- Тоска, -- протянула девушка. Санина шею потерла: кто поспорит?
   -- Ты молодая...
   -- А ты? -- сверкнула глазами. -- Младше меня. Уже замужем была. А у меня только жених был, Сева Вайсман, пианист. В консерватории учился. Пожениться планировали... Ты долго своего мужа знала? -- спросила тише, спокойнее.
   Лена кивнула, рассматривая чефир в кружке:
   -- Десять дней.
   -- Серьезно? Как так? -- не поверила.
   -- С девятнадцатого по двадцать девятое июня. Сорок первого. А потом три месяца в сорок третьем. Все.
   Дина голову опустила:
   -- А мы два года встречались. Поцеловались два раза. Тоже - все.
   Валера зашел, сел напротив девушек:
   -- С Марией что?
   -- Своих вспомнила. Тошно, -- ответила Лена.
   -- Не о том думать надо - о будущем. Конец скоро войне, считай на границе уже. Дальше Польша и Германия.
   -- Потому и тошно, что ясно - войне конец. Она дожила, мы, а близкие?
   -- Ничего, сейчас союзники долбят у океана немцев, потом мы подойдем. Не будет и у немцев близких -- око за око.
   -- Пойдем в Германию? -- поинтересовалась Дина.
   -- Однозначно. До самого Берлина. И кол осиновый прямо в глотку гребанного рейха! Лично выточу.
   Лена кивнула, не глядя на него:
   -- Донеси.
   -- Ну, что ты кислая, товарищ старший лейтенант? -- поморщился.
   -- Барыню сплясать?
   -- Нет, о будущем думать. Как вернешься, встретит тебя голубоглазый красавец, майор минимум...
   И осекся, с взглядом Лены встретившись.
   -- Ну, кто-нибудь встретит.
   -- Трое с носилками один с колуном, -- протянула Дина. Ее точно некому встречать. Вся семья из пяти человек на Пискаревское кладбище уехала. В блокаду.
   -- Ладно, не встретят, сами встретите, -- вздохнул. -- Может судьба ваша под боком - на левом фланге полк стоит. Почему бы на танцы не сходить. Офицеры вроде веселые.
   -- Танцы у них?
   -- А как же - наградные пришли. Гулять будет пехота.
   Лена кивнула:
   -- Удачи. Разошлись - я отдыхать. Подъем в три, в четыре выходим.
   -- Куда нас?
   -- За линию, как обычно. Наступление завтра.
   -- Значит опять на горячее дело?
   -- Значит.
   И ушла за занавеску. Валера только зубами скрипнул, глядя, как они качнулись. Взгляд хмурый стал. Дина проследила и улыбку спрятала:
   -- Ты никак неровно дышишь в сторону нашего командира, Валерочка?
   -- Чтоб ты понимала, пигалица, -- покосился на нее и вышел.
  
   -- Еще один орден, -- протянул Николай, разглядывая орден Великой Отечественной первой степени. -- Обвешаюсь скоро ими, как елка в Новый год бусами, звенеть буду.
   -- Наград много не бывает, -- глубокомысленно заметил Федор и гордо грудь выпятил - медаль "за Отвагу" дополняла "иконостас". Только вот гордость горчинкой отдавала и бравадой - взгляд у Грызова пустой был, мертвый - ни грамма радости в нем.
   -- Николай Иванович, может, девушек пригласим? -- качнулся к подполковнику ординарец. Взгляд просительный - тоска ему только с мужчинами. Молодой - зажечь хочется, и на войну ровно.
   -- Света у своего генерала, Клава на связи. Кого еще приглашать собрался?
   -- Так смершевцы рядом стоят, я видел одну их - девочка- веснушка, рыженькая и тоненькая как березка.
   -- Ого! -- хохотнул Грызов. -- Ну, ты Миш, нашел на кого глаз положить. Парни из СМЕРШа тебе голову на раз за баловство отвинтят.
   -- И правы будут, -- покивал Семеновский. -- Чужих девок не замай. Понял?
   -- Да понял, -- расстроился. -- Так завтра уедут уже.
   -- Хорошо. Нам печали меньше.
   Связист заглянул:
   -- Товарищ подполковник, в штаб армии вас.
   Коля поднялся:
   -- Вот и посидели. Зови девушек Миша. А я поехал.
  
   Двадцать третьего июня началась операция "Багратион". Двадцать четвертого в операцию вступил 1-й Белорусский фронт и нанес удары в районе Бобруйска. Большая группировка фашистов была взята в плен. К исходу шестого дня от начала боев, войска вышли к Березине. Солдаты пришли на те рубежи, с которых отступали в июне сорок первого...
  
   Бойцы вкапывали пограничный столб, а Николай стоял на пригорке и смотрел на ту сторону границы и на извилистую дорогу, по которой пылили пленные. Теперь уже - немцы.
   Странное ощущение возвращения на круги своя, только вот он другой, люди уже другие, и тех, кто был дорог нет рядом, чтобы разделись его чувства, чтобы понять, каково это вернуться в точку отсчета.
   Он точно знал, что левее, за лесом и выше, так и стоит разбитое еще в сорок первом железнодорожное полотно, личный рубеж Санина, личная точка отсчета. Уходил отсюда младшим лейтенантом, полным надежд, мечтаний мальчишкой, а вернулся подполковником, травленным как волк, без всяких иллюзий и с одним единственным желанием - дойти до конца, до самого Берлина и лично написать на рейхстаге: навеки сдохните, суки!!
   Он уже не мальчишка, изувечен лицом и душой шрамами войны, виски седые и взгляд старика. Не у него одного. У всех, кто отсюда до Москвы шел и обратно. Да единицы таких.
   Его не радовала головокружительная карьера - слишком большой ценой ему погоны достались. И тогда, в сорок первом, он думал, что ему это нужно. А сейчас точно знал - наелся войной до одури. Не хочет, не может дальше. Но ничего больше не умеет, только воевать. Отлично воевать.
   Тогда, в сорок первом, он не мыслил себя иначе, чем офицером, иначе, чем служить Родине себя не представлял, а сейчас готов был сложить погоны, снова пройти все круги ада, только бы рядом была Леночка.
   Жуткое это ощущение - уходить втроем, возвращаться одному и точно знать - один из троих уже никогда не вернется, не засмеется, не улыбнется на плоскую шутку Сашки, не насупит брови, пытаясь выглядеть серьезной и взрослой. Леночка так останется навсегда на войне - не взрослым, ни ребенком, не дожившей, не долюбившей, не сбереженной...
   А сколько таких Леночек больше никогда не подбегут к любимым, не встретят жениха, брата, отца у крыльца, подъезда или ворот родного дома?
   Сколько женихов не придет к невестам, сколько вдовцов и вдов так и будут жить прошлым и оплакивать тех, кого уже не вернуть?
   Интересно, Пелагея все же уберегла своего Жихара? Жив ли он, она?
   О ком не подумай - либо погибли, либо неизвестно, что с ними.
   Санин закурил, морщась от воспоминаний и мыслей.
   Мишка яблоко ему протянул - жевался как обычно, и пожал плечами в ответ на суровый взгляд командира.
   -- Товарищ подполковник, как? -- спросил его лейтенант из новеньких. Опять новенькие!
   Санин оценил вкопанный столб и кивнул:
   -- Молодцы.
   Развернулся и пошагал вверх по холму, ступал осторожно, зная, что идет фактически по крови и костям братьев -славян, простых солдат, что устлали его страну от этой границы до Москвы.
   Здесь кровь Лапалыса, застреленного вместе с фельдшерицей в деревне, кровь сошедшего с ума и утонувшего Вербицкого, кровь деда Матвея и рядового Буслаева, Лениной подружки, Нади Вильман и сотни детей, женщин и стариков, что попали ранним утром двадцать второго июня под налет фашистских асов. Кровь Густолапова и Стрельникова. Он помнил их, помнил лицо каждого и очень боялся, что когда-нибудь забудет и тем предаст товарищей. Он жив и должен жить за них.
   И помнить тоже за них и для них.
   Вы не погибли, нет!
  
   Ребята спали, кто опираясь щекой на ствол автомата, кто прислонившись спиной к борту. Лене и Марине уступили места и женщины вытянулись в кузове, Санина пилоткой лицо накрыла, чтобы не пекло. Пять дней без сна по тылам фашистов вымотали всю группу. Только Дине все было не почем.
   Она сидела, свесившись немного с борта и придерживая пилотку, щурилась на солнышко, кокетливо поглядывала на солдат. Было удивительно хорошо - Родина свободна! Она жива! Впереди вся жизнь!
   Ее лучащееся задорной улыбкой лицо, в обрамлении рыжих волос, казалось пятном света и привлекло внимание Николая. Он остановился, пропуская полуторку, идущую в тыл и невольно улыбнулся на смех девушки. Она помахала ему рукой и он отдал под козырек: живи, девочка. Ты сама весна, само счастье!
   Дина засмеялась так заливисто, что невольно разбудила лейтенанта.
   -- Что там? -- приподняла пилотку Лена, глянула на сержанта.
   -- Ничего, -- повела та кокетливо плечами.
   -- А чего светишься?
   -- Просто.
   И вдруг широко развела руками и закричала в небо:
   -- Счастье!!
   Марина невольно фыркнула, Валера чуть из кузова не вывалился, подпрыгнув от неожиданности. Дух перевел:
   -- Фу, ты, думал "рама".
   -- Граница!! -- обняла его за шею Дина. -- Наша Родина свободна!! Впереди вся жизнь!! Ааа!!!
   Лена невольно улыбнулась и накрыла лицо пилоткой. Счастье будет более полным, если выспаться.
   -- Поспать дай, оглашенная, -- проворчала Марина.
   -- Вам все спать! Мы на границе, понимаешь ты, соня?! Мы на нашей границе!! Только что столб пограничный вкопали!
   -- Счастье, -- кивнула женщина, переворачиваясь на бок и лучше устраиваясь. -- Теперь дай поспать и оно будет полным!
   Лена сдвинула пилотку на лоб и уставилась в небо. Оно было чистым и прозрачным. И пахло в воздухе не гарью и порохом, пахло травами, лесом, ягодой.
   Спать совсем расхотелось.
   Ей показалось, что машина прямиком привезет ее домой, на ту дачу, где ее ждет Наденька с купанья в речке и они вместе пойдут собирать ягоды. Сегодня пойдут. А что было вчера, год назад, два - сон. И неправда, что Надю убили - войны не было. Не правда, что Игорь стрелял в мирное население - он вообще не отлучался, сидел на веранде за круглым столом, застеленным вышитой белой скатертью, пил чай из пузатой белой кружки и читал "Правду".
   И Николай жив, просто они с Леной еще не встретились.
   Ведь она не попала в Брест, потому что никуда не поехала. И на войне никогда не была, потому что ее не было. И жив Дрозд, жив Антон Перемыст, живы Костя Звирулько и Тагир.
   Вон они, вон у дороги! А с ними Летунов, Васечкин, Вильман. Надя все в том же платье с маками и все так же смеется, кокетничает с лейтенантом...
   Лена не поняла, что встала в полный рост и смотрит на пустую обочину, улыбаясь светло и радостно. Не видела, как Маликов, Семенцов и вскочившая Марина выставили руки, готовые поймать ее, если машину сильно качнет и она упадет. Не видела, как посерело лицо Дины, потеряв улыбку, и как смотрела она на лейтенанта, готовая расплакаться от жалости.
   Лена видела лишь убитых, которые казались ей живыми. Ей очень хотелось в это верить.
   -- Вы живы, ребята, живы, -- шептала, глядя на траву, ели, осинки у дороги.
   Машину качнуло на повороте и Лена оказалась в объятьях Маликова. Очнулась тут же, потеряв улыбку, и пересела на место.
   -- Нормально все? -- побеспокоилась Марина, пытливо заглядывая в глаза.
   -- Да, -- сцепила зубы девушка, чтобы не расплакаться от разочарования.
   Война не сон. Война так и останется в ней и каждый день, час будет напоминать о себе.
   Лена надвинула пилотку на глаза, скрывая невольно выступившие слезы. Ей было очень обидно, что в этот замечательный день, когда ее Родина наконец свободна от фашистских псов, те, кто шел к победе вместе с ней, не дожили до этого момента и никогда не узнают, вернулись ли войска Красной армии на свои рубежи, освободили ли страну от немецкой нечести.
   Дина села рядом с женщинами, как ни в чем не бывало - привыкла уже к странностям лейтенанта, впрочем, этих "странностей" у каждого в группе хватало. Другое ее заботило.
   -- А подполковник молодой такой. Щека вся в шрамах, виски седые, а глаза молодые и нежные, нежные... -- и вздохнула. -- И улыбка красивая. Сам статный, крепкий. Дети от такого пригожие будут. Ох, девочкииии!
   -- Жениха себе нашла? -- приобняла ее Марина, прическу поправила. -- Эх, девочки, мальчики, сейчас бы платье из шелка, туфли на каблучке, самые настоящие, черные, лаковые и я бы вам такой вальс станцевала!
   -- Станцуешь еще, -- покосилась на нее Лена.
   -- А платья и туфли мы вам достанем, девочки, -- заверили бойцы, улыбаясь во всю зубную наличность, до трогательности ласково.
   -- Эх, дорогие наши сестренки, все будет: и шелк, и бархат, и лаковые туфельки и нелаковые, -- мечтательно протянул Маликов, отчего-то поглядывая на Лену. -- И женихи будут. Вот закончим с Гитлером и выдадим вас замуж прямо в Берлине.
   Марина и Лена переглянулись, обе брови выгнули: это к чему сержант сейчас?
   И засмеялись. А Дина вздохнула:
   -- Хорошо бы. Ребенка хочу. Чтобы глазки, как у моей мамы, а нос, как у моего папы.
   -- Глазки - носики, не знаю, но что в маму ребятенок боевым будет, это точно, -- подмигнул ей Маликов, и опять на Лену покосился. -- А вы, товарищ лейтенант?
   -- Старший, -- выставила палец.
   -- О, конечно! -- хохотнул, ладонь к груди прижав. -- Так что товарищ старший лейтенант хочет, о чем мечтает?
   Лена с задумчивой улыбкой смотрела на него, а видела Николая, что улыбался ей столь же нежно и немного, самую малость, насмешливо.
   -- Чтобы Николай жив был и очень, очень счастлив. Пусть не со мной, пусть никогда не встретимся, но чтобы обязательно жив и обязательно счастлив.
   Маликов улыбаться перестал. Марина помахала перед лицом Лены ладонью и та уставилась непонимающе на женщину:
   -- Что?
   -- Ничего, -- плечами пожала. -- А для себя что хочешь?
   -- Так для себя и хочу.
   -- Нет, лично для себя.
   -- Лично для себя.
   -- А что после войны делать планируешь?
   Санина плечами пожала:
   -- Как-то не думала, -- обняла колени руками, голову на них положила и задумалась:
   -- Учиться пойду. Я ведь даже школу не закончила.
   -- На кого учиться пойдешь?
   Девушка улыбнулась лукаво:
   -- На врача.
   -- По моим стопам значит? -- рассмеялась Марина.
   -- Если получится.
   -- Легко. У тебя. Дина, а ты?
   -- Закончу, авиационный институт, буду работать, выйду замуж и рожу кучу детей.
   -- Жму руку - мой план минимум. Валер, а ты?
   Мужчина подумал и уверенно заявил:
   -- Строителем буду. Очень нам сейчас эта профессия нужна.
   -- А я учителем, -- бросил Рекунов, поглядывая на лесной массив, в прохладу елей.
   -- А я на трактор вернусь, буду пахать и сеять, вас кормить, -- улыбнулся Коробков.
   -- Идиллия, -- протянула Лена, любуясь лицами товарищей. -- Только останьтесь все живы, пожалуйста.
   Все притихли, улыбки сами погасли.
   -- Размечтались тут о кренделях небесных, -- проворчал Семенцов, утерся пилоткой - жарко. -- Права лейтенант, сначала до Победы дожить надо, потом мечтать.
   -- Мечтать всегда надо, -- вытянулась Марина, накрыла лицо пилоткой. -- Без мечты человек - труха.
   -- Тем более война вот, вот кончится, -- заметил Рекунов.
   -- Ой, -- отмахнулся Семенцов. -- Слышал уже. Четвертый год - жу, жу, жу, а в итоге кролик с балалайкой. Мираж, блин!
   -- Вот посмотришь, месяца два и конец Гитлеру. Хана!
   -- Ты эти два месяца проживи, "Емеля"!
   -- А это не имеет значения, главное Победа будет и пусть не мне, но дети наши этих поганых свастик не увидят иначе, чем на картинке. И будут только в учебниках в школе изучать - да, была война, Великая, жуткая, и гибли люди, как косой косило, но все же выстояли и победили. И гордиться будут, что в такой стране живут, что мы, мы чуму эту коричневую да под дых! Вот как будет! И не забудут никогда, что было. Но будут сытно жить, спокойно спать, и небо над головами будет вот такое, как сейчас - голубое, голубое! И солнце яркое-яркое, и мама рядом, и папа обязательно. А еще бабушки, дедушки, чтобы как положено. А слезы только если царапина или игрушку отобрали. И счастливы до безумия просто потому что мир!
   Маликов улыбался, слушая друга и, смотрел в небо:
   -- Пусть так и будет, а?...
  
   Глава 44
  
   Конец войне - уверены были все. Сейчас по-настоящему - финиш.
   Восторг, счастье, огромное как небо над головой, переполняло всех. Оно пьянило, кружило, оно осязалось даже в воздухе. Оно срывало разум "молодых", заставляя их быть еще более бесшабашными, и отрезвляло "старых" битых уже четвертый год. Умирать не хотелось, но если молодые не понимали, как это можно погибнуть фактически после победы, да малой - возвращение прежних границ родной стране, изгнание фашистов с просторов Родины, но все же победы, то "старики" прекрасно осознавали, что смерти все равно на любые достижения. У нее они свои, и планы тоже свои. Бойцам очень не хотелось, чтобы исполнились планы смерти, а не их - на жизнь.
   Кто-то решал "оторваться" за все годы, что прошли в окопах, кто стал максимально осторожен, даже трусоват, кто-то вовсе остервенел, понимая, что за спиной только разруха и пустота, а будущее после войны туманное, как раннее утро в Будапеште.
   И все же всем хотелось жить и жили так, словно только сейчас проснулись и поняли, что потеряли фактически полжизни.
   Лена пила чай с Мариной и поглядывала в окно на удивительный пейзаж осени в Польской деревушке.
   -- Кто бы мне сказал, что я буду когда-нибудь в Польше.
   -- И в Германии будешь, -- заверила Лена. -- Кстати, где Дина? Четвертые сутки на постое, четыре ночи ее нет на месте.
   Люсинец загадочно улыбнулась:
   -- С ординарцем из соседей крутит.
   -- Бог с ней, лишь бы на задание не кинули до того, как явится.
   И как накаркала - в хату вошел лейтенант и взяв под козырек кивнул Лене на выход:
   -- Вас ждут, товарищ старший лейтенант.
   -- Иду, -- заверила. Встала, гимнастерку поправила. -- Марина, Шаулина явиться, передай от меня... -- кулак показала и вышла.
   Во дворе Банга расхаживался, курил. Заулыбался, увидев племянницу и, рукой махнул на ее официальное приветствие:
   -- Пойдем, прогуляемся.
   Они двинулись по улочке к дороге, машина генерала за ними медленно ехала:
   -- Два дела у меня к тебе. Первое, -- раскрыл руку и на пальце повисли ключи. Он вложил их Лене в ладонь. -- Набережная сорок, двадцать пять, комната три. Москва.
   -- Нас направляют в Москву? -- удивилась и насторожилась девушка.
   -- Нет, Лена, это ключи от твоей комнаты, в которой ты будешь жить после войны. По случаю досталось, сам только из столицы. Решил не тянуть, сразу отдать. До конца войны совсем чуть-чуть осталось, пора мне не только как твоему начальнику, но и как родственнику о тебе подумать.
   -- У меня есть квартира.
   Артур отвернулся, сложил руки замком за спиной:
   -- Нет, Лена.
   -- Есть!
   -- Нет, -- уставился. -- Неприятная тема. Но хорошо: официально вся семья Скрябиных погибла.
   -- Но я жива.
   -- Ты? А кто ты? Ты Санина. А Скрябина уехала в Брест еще до войны и все. Короче, в вашей квартире уже живут люди. Один чин, комиссованный по ранению. Живет вместе с семьей. Выселять? Будешь долго и нудно доказывать, что ты это ты.
   -- Но я это я. Как можно отбирать мое? Кто может жить в нашей квартире? Каким образом? -- девушка категорически не понимала, как могло такое случиться. Значит, она на фронте, а в тылу ее место жительства кто-то забрал? Это как? А если б дядя ее был токарем, а не генералом, пришла бы она с войны и поцеловала ручку от двери? И ночевала бы на вокзале? Жила в подворотне?
   -- Очень простым образом, -- отчеканил Банга. -- Ты опытный боец, но похоже в премудростях обыденной гражданской жизни - ноль. Объяснить? Вы погибли, квартира пустует, ее отдали. Все. В общем, ключи я тебе отдал. Пока подвернулась возможность получить только комнату. Потом решим с квартирой. Этот вопрос я буду иметь ввиду.
   -- Я ничего не понимаю, -- призналась. Губы поджала и ключи в карман убрала. -- Это черт знает что!
   -- Это норма гражданской жизни. "Без бумажки ты букашка" - слышала такую поговорку? Запомни ее. Есть бумага, есть человек, нет бумаги - нет человека. Можешь возмущаться, ничего не изменишь, но неприятностей огрести можешь. Поэтому закрыли тему. Пока комната, там будет видно. Теперь второе. Через час выходите. Цель - концентрационный лагерь. Выходите все, плюс взвод лейтенанта Нахимова. Он на подходе. Задача: прибыть на точку в восемнадцать ноль - ноль, не позже, оценить обстановку и воспрепятствовать взрыву лагеря и уничтожению людей. Попросту вам нужно будет отвлечь гитлеровцев, завязать бой. В девятнадцать пойдет пехота. Около двадцати ноль, ноль они по нашим подсчетам будут у вас.
   -- Два часа? -- реально ли держать немцев два часа?
   -- Понимаю, сложно. Будем надеяться, что пехота пойдет раньше.
   "Главное - не позже".
   -- Поняла, -- кивнула.
   -- Давай и... постарайся выжить. Ключи от комнаты уже есть, -- улыбнулся. -- Выполните задачу, получишь погоны капитана.
   -- Да мне, в общем-то, на звания ровно.
   -- Не скажи, -- и деловито вскинул руку, сверяя часы. -- Машина будет через час, -- махнул водителю, подзывая, и когда его "эмка" подошла, вытащил карту. -- Это твоя. Вот лагерь, -- ткнул в одну из точек. А их было очень много.
   -- Это все лагеря?
   Мужчина внимательно посмотрел на нее:
   -- Да, Лена. Причем, это неполные данные.
   Санина была в шоке. От границы СССР с Польшей до самого океана все было усеяно красными точками лагерей: Треблинка, Освенцим, Маутхаузен, Дахау, Арисдорф, Саксенхаузен, Нордхаузен, Берген-Бельзен, Бухенвальд...
   Лене даже душно стало. Какие еще преступления нацистов ей неизвестны?
   -- Собирайся. Поднимай группу, -- тихо сказал Артур. -- В лагере начнется уничтожение, часть уже... сжигают.
   Девушка стала серой лицом, замкнулась. Память еще живо вырисовывала картины сожженных деревень, но это, оказывается, были "цветочки".
   -- Уничтожение людей фашисты поставили на поток, сказал тихо, видя что Лена лицом поменялась. Понятно - ему, немало повидавшему, военному, мужчине тяжело, что говорить о хрупком существе, девушке?ицом поменялась.
   -- Кто же произвел на свет этих выродков? -- спросила глухо.
   -- Обычные матери. Будешь в Германии, обрати внимания - чистенькие, аккуратненькие фрау благообразного вида.
   -- Ненавижу, -- процедила.
   -- А с этим осторожно. Иди, лейтенант. Время.
   -- Есть! -- отдала честь и двинулась к хате обратно. Банга сел в машину и двинулся дальше.
  
   Дина прилетела в расположение буквально за пять минут до подхода машин. Лена рассовала запасные обоймы по карманам, глядя, как девушка быстро натягивает защитный костюм:
   -- Еще раз отлучишься без разрешения, взгрею, -- процедила.
   -- Товарищ лейтенант, я же до ветру!
   -- Тогда в госпиталь отправлю.
   -- Чего это? -- испугалась.
   -- Четверо суток с "до ветру" не вылезаешь, -- закинула автомат на плечо и, смягчилась, видя как лицо Дины вытянулось - девчонка совсем. -- Хорош хоть жених?
   Девушка глянула на лейтенанта, поняла, что та сердиться лишь для проформы и заулыбалась, глазки заблестели:
   -- Ой! Такой замечательный! Обходительный, веселый! Миша зовут! Ординарец у подполковника. Помните, летом я про него говорила?
   -- Подполковника?
   -- Ну! Мы ехали, а он шел!
   -- Не помню.
   -- Так Миша у него ординарцем!
   -- Ура, -- кивнула Лена и вышла на улицу. Грузовик переваливаясь бортами уже тормозил на улице. Из кузова выпрыгнул младший лейтенант, взял под козырек, доложил. Пять минут на сверку карт, часов и группа загрузилась в машину. Заурчал двигатель, бойцов качнуло - тронулись в путь.
   Дина опять за свое принялась:
   -- Он мне замуж предложил. Сегодня!
   -- И кем ты у нас будешь? -- с улыбкой спросила Марина.
   -- Белозерцевой! -- расцвела глупышка. Маликов фыркнул, сдерживая смех - как она фамилию-то выдала, минимум "Суворов"! С гордостью!
   Лена улыбку спрятала: дай-то Бог девочке. И нахмурилась, сообразив:
   -- Белозерцев? Миша? Лейтенант?
   -- Да.
   -- Одиннадцатая армия?
   -- Да, первый Белорусский фронт.
   Санина во все глаза смотрела на нее: неужели тот Мишка? Надо же, какое совпадение.
   -- А вы его знаете? -- видно по взгляду поняла девушка.
   -- Рыжий оболтус. Высокий и болтливый баламут.
   -- Да нет, -- отмахнулась, -- ничего он не болтливый и не баламут. Вернее разговорчивый только. Так ему по должности необходимо. Начальник его мужчина немногословный, угрюмый даже...
   Лена побелела, сложив сказанное сейчас с предыдущим: седые виски, шрам на щеке... Коля?...
   -- Фамилия как? -- прохрипела, поддавшись к Шаулиной.
   -- Белозерцев, -- наоборот, отпрянула та.
   -- Подполковника!
   -- Так... вроде как у вас... я не особо интересовалась...
   Лена рухнула на колени - ей и намека на надежду хватило - слабость одолела, сердце из груди выскакивало - обозналась тогда Мила, жив Николай!
   Она знала, она говорила!
   Марина и Валера придержали ее, а она смотрела в проем брезента на дорогу и готова была выпрыгнуть, рвануть к любимому, просто в глаза посмотреть, щеки дотронуться...
   Коля? Коленька!!!
   В чувство шлепок по щеке привел и запах нашатыря, въедливый, как дуст. Волосами тряхнула.
   -- Легче? -- спросила хмурящаяся Марина. Лена улыбнулась ей неожиданно: Коля жив! Коленька жив!!!
   Ничего, вот вернуться с задания и она прибежит, прилетит в часть, просто посмотреть на него, просто увидеть! Главное жив!
   Это такое счастье, что больше и выше, наверное, только Победа! Взятие Берлина и полный разгром гитлеровцев!
   Так и ехала с блаженной улыбкой, никого и ничего не видя. Люсинец с Маликовым только переглянулись, взглядами договорившись приглядывать за командиром. Валера ребят взглядом обвел: те поняли - кто еле заметно кивнул, кто веки прикрыл, давая понять - поняли, приняли.
   Отношение к Саниной было трепетным, но не показным. И дело не в том, что отрезала сразу, заявив еще при знакомстве - я боец, а не женщина! В уважении, понятиях. После первого же задания стало ясно, что командир у них нормальный, хоть и баба, а потом девушки еще и в баню сходили.
   Марина, как страшные шрамы на теле лейтенанта увидела - без досье все поняла. После долго курила и хмурилась, а Дина испуганно зыркала и все жалась к подруге. Шато и Валера пристали, пытаясь понять, что ж они там такое в бане увидели, и путем "подходцев" узнали. После Лену иначе чем "наш лейтенант" не называли. С пониманием относились к ее странностям.
   Лена же не обращала внимания, она смотрела перед собой и чувствовала, как буквально поет душа, летит к Коленьке. Живой! Ее любимый живой!
   Что еще нужно для счастья?
  
   На точку прибыли ровно в шесть, почти три часа ползком пробираясь меж немецкими кордонами. И вот он, лагерь, а что дальше? Полтора взвода против минимум батальона. Охрана серьезная, колючка в три ряда, бетон, голое поле с бараками гектаров в двести, не меньше.
   Лейтенант покосился на нее - ничего себе задачка, да?
   -- Вот что, -- оглядев в бинокль казармы, вышки и периметр, решила девушка. -- Зайдем с двух сторон, двумя группами. Ударим в один момент двумя, по десять человек, еще две группы встанут на наше место... если что.
   -- Предлагаешь ввести в бой только половину бойцов? Не согласен.
   -- Больше шансов дотянуть до прихода наших.
   Мужчина усмехнулся:
   -- Тебе годков сколько, лейтенант?
   -- Сто.
   -- Понял, -- и руку подал. -- Юрий Нахимов. Двадцать два года. Тольятти.
   -- Это ты к чему?
   -- К тому, что если погибну, знать хоть будешь, с кем тут заварушку устроила. Не факт, что наши подойдут, лейтенант, пойми это и будь готова, что задача не будет выполнена. Сил не хватит.
   -- Там люди, лейтенант.
   -- И у меня. Тридцать душ, и пожить еще хотят.
   Лена помолчала, разглядывая его и, глухо бросила:
   -- Санина Елена, Москва, девятнадцать лет. Что решим?
   -- Предлагаю устроить бой с двух сторон, с этим с тобой согласен. Но десять бойцов - пять от тебя, пять моих, отправить рвать колючку. Плоскогубцы есть.
   -- Там может быть ток.
   -- Вот с электростанции и начнем, -- кивнул.
   -- Идет. Твоя задача.
   -- Не проблема. Отрубим.
   Поставила старшим в пятерке Рекунова, Дину прикомандировала к пятерке, и, разделившись, двинулась с остальными в обход. Ровно в шесть двадцать завязали бой, подобравшись максимально близко к вышке и казарме. Только вот укрыться негде было.
   -- На голом поле, как ослы! -- дал очередь Маликов, не отрываясь от девушки.
   -- Патроны береги, только в цель!
   -- Не ребенок, -- огрызнулся и рванул к бочкам у казармы.
   Жарко было. Немцев немало и бежать они не собирались, овчарок еще пустили, на них пули тратить пришлось. Одного бойца загрызла собака - не успели ее снять. Выпрыгнула как черт из табакерки сбоку и сразу в горло вцепилась. Сняли тварь выстрелом, но парень уже все - мертв.
   С той стороны периметра была слышна пальба - Нахимов прикурить фрицам давал.
   Шесть сорок - трое уже убиты. Еще час двадцать держаться.
   -- Мать! -- Семенцова пулей в шею срезало. Кровь фонтанчиком хлынула - рухнул.
   -- Ааааааа!!! -- завыл, давая мелкими очередями из-за угла казармы солдат из взвода Нахимова.
   За проволокой буза назревала - люди в полосатых как матрасы пижамах метались, крик стоял, лай, выстрелы.
   -- Они их там давят!
   -- К воротам!! -- крикнула Лена.
   -- Ахтунг, ахтунг! -- выплюнуло радио, подвешенное на бетонном столбе и, заглохло.
   Треск очередей, чей-то вой, то ли собака, то ли человек взвыл.
   Бегом к воротам, отстреливая на ходу фрицев, а с той стороны уже люди ломились, падали от пуль охраны, но все равно рвались. Всей толпой, вдавливая передних в колючку, налегали на ворота.
   Девятнадцать десять - ворота сломались, треснули под напором. Кто-то из лагерных уже разоружал охрану, брал в руки автоматы, помогал бойцам изнутри крошить гадов. А по вымощенной дорожке стукая деревянными сабо по булыжникам, уже бежали доходяги кто, куда и ложились под пулями. Паника.
   -- Перебьют всех! -- крикнул солдатик.
   А что они сделают? Как остановят обезумевших людей? Взывать к милосердию фашистов? Стоит посмотреть, на кого похожи заключенные и эта мысль отпадает сама - кости в полосатых хламидах, истрепанных, как они сами, бежали тяжело, надсадно. Даже сквозь стрекот автоматных очередей, взрывы гранат, крики и лай было слышно надсадное хрипение их легких.
   -- Внимание!! Немецкие солдаты!! Предлагаем вам прекратить бессмысленное сопротивление!! Вы окружены!!! -- закричала во все горло. Толк один был, очередь над головой прошла, откинуло пулей пилотку.
   -- Мать вашу!!! -- дала ответную по выскочившим фашистам. И рванула вперед, к воротам. -- За мной!!
   Девятнадцать двадцать пять - бой шел уже у бараков. Справа она и семь оставшихся в живых, слева Нахимов со своими бойцами. Где-то в конце аллеи работали автоматы явно отделения Рекунова.
   -- Держаться!!
   У бараков больше шансов выстоять.
   Рядом на земле растянулась испуганная женщина, худая, хоть анатомию по ней изучай.
   Маликов ее за угол закинул:
   -- Прижмись!!
   -- Дети там, дети! -- запричитала заключенная и голову в плечи вжала - поверху пули стену барака прошили.
   -- Где дети?! Где?! -- закричала Лена.
   -- Медкорпус, -- махнула рукой в тут сторону, откуда как раз стреляли. Худо. Одно радует - вовремя узнали. Маликов как раз гранату бросить хотел.
   -- Хорошая охрана в бараке!
   -- Надо его брать, пока детей не перебили!
   -- С двух сторон!! -- крикнул солдатам и, они разделились, ушли вокруг барака и вылетели на соседний с разных углов.
   Девятнадцать тридцать пять.
   Прижаты к медкорпусу. Внутри фашисты засели. Еще один солдат упал, зато заключенные присоединились - четверо мужчин, но возраст у скелета не определить. Как вообще и в чем еще душа держится?
   -- Братове дыти!
   -- Знаем!
   -- Не подставляйтесь!
   Лена глянула на Валеру, что с другой стороны у входа к стене прижался и кивнула - на раз-два - вместе.
   И ринулись. Лену зацепило, по плечу чиркнуло. Она в сторону и фриц за угол.
   Маликов сплюнул: щас я тебя сука!
   Ребята следом вошли, за угол слева и справа очереди дали, выглянули. Один пошатнулся, сползать начал, девушка его подхватила и во лбу дырку увидела - бесполезно спасать, мертв. Облокотила у стены, выглянула и сняла все-таки подонка, что в коридоре засел.
   Дальше разделились - Лена с двумя влево, Маликов - вправо.
   Девятнадцать сорок пять.
   Девушка шла по коридору, распахивая каждую дверь и готовая выстрелить по первому звуку.
   В одной из комнат - операционные столы в ряд и люди на них, женщины. У последнего мужчина в белом халате со шприцом. Увидел лейтенанта, отпрянул, шприц грохнулся на пол и разбился.
   Бойцы и лейтенант на лежащих посмотрели - трупы, и видно только их кончили. У одной пена на губах еще пузырилась.
   Шатров одиночным в "доктора" дал.
   -- Тварь!
   Санина к последнему столу подошла и застыла - смотрела на нее огромными голубыми глазами красивая молодая нагая девушка... а вместо рук и ног у нее культи были, свежие.
   У Лены ком в горле встал.
   -- Застрели, -- даже не услышала, а поняла, что губы искалеченной прошептали.
   И вроде скажи в ответ: жива, жить будешь!... А как жить такой?
   Лейтенанту зубы сцепила. Пистолет достала и пустила пулю в голову девушке.
   Ребята на убитую посмотрели, на командира и осторожно закрыли несчастную простынею с головой.
   -- Твари! -- выругался Шатров.
   Медленно дальше двинулись.
   Лена думала с ума сходит - комнаты, комнаты и в каждой то трупы девушек с истерзанными животами, грудью исполосованной словно мясниками, то дети- тени, глаза стариков и сидят смиренно на операционных столах, глядя на склянки с кровью у стены.
  
   В двадцать десять все было кончено - пехота пошла.
   Из сорока человек, что пошли на задание, осталось двенадцать в живых, двое тяжело раненых - Дина и лейтенант Нахимов.
   Лена с бойцами сидели у барака, прислонившись к стене и кто курил, кто просто глаза закрыл, не от усталости - от увиденного. Молчали все.
   Вымотало их это простое задание и физически и морально.
   Лена смотрела перед собой, а видела девушку, у которой по локти ампутировали руки и по колени ноги. Видела мальчика ростом с пятилетнего ребенка, обтянутого кожей серой, с яркими алыми пятнами на щеках, ввалившимися глазами. Его взгляд пустой и бессмысленный и трубка вниз из иглы вставленной в вену на локтевом сгибе. Из нее кап, кап кровь в бутылку...
   Кап, кап, остатки жизни ребенка...
   Видела мужчину с изрезанными ногами и зашитыми кое-как ранами, с червями на черном от гноя мясе...
   Видела жуткий рубец на животе совсем ребенка, девочки лет двенадцати, что шел от грудины до лобка "косичкой".
   Видела детей, совсем крох, сидящих на грязных, завшивленых тряпках, которые только увидев ворвавшихся в бокс тут же оголили свои веточки-ручки и выставили на обозрение выжженные номера. Впаянные как тавро в кожу! ...
   -- Лейтенант, уходим, -- глухо сказал подошедший Маликов. -- Дальше без нас уже разберутся.
   Лена молчала и смотрела на него, не понимая, что он хочет.
   Мужчина, зато понял, что она не в себе, поднял и бойцам кивнул - двинулись. Повел девушку к выходу. Она шла и смотрела на ровные ряды бараков, вымощенную могильными плитами опять же ровненькую, аккуратную дорогу, колючку метра в три высотой, с четким разделением столбов, лежащие трупы в полосатых одеждах и, силилась хоть что-то сообразить.
   Те, кто жив остался - ликовал. Целоваться лезли, тараторили что-то солдатам, каждый на своем языке. Послушаешь - все народности здесь: французы, немцы, поляки, итальянцы, чехи, украинцы, евреи, русские.
   Толпы за воротами сидели - кости одни - куда им прыгать от радости, еле живы.
   Лена смотрела на них и понимала четко лишь одно - фашисты не люди - звери. Не новость, но как -то особенно остро встало это здесь. Они развязали не просто войну за территорию - они воевали против человечества, против самой жизни, без сантиментов, жестоко и методично вырубая "расовые единицы". Она знала об этом, но разве могла поверить, пока не увидела, как работают "машины истребления"? Разве могла представить, что такое возможно? Разве может человек проявлять полную беспринципную, присущую только матерому хищнику жестокость, отметя всякие моральные границы?
   Нет, это не люди. Хоть и рядятся в людские тела.
   Фашистов в клетке держать нужно - загнать в этот лагерь, с немецкой педантичностью и аккуратизмом обнесенный тройными рядами колючей проволоки, через которую проходит ток.
   Загнать и сжечь. Отдельно каждого, чтобы хоть на миг перед смертью, они поняли, что такое боль, поняли, как это, когда намеренно издеваются.
   И сникла совсем, понимая, что при всей ненависти не сможет так сделать.
   Застрелить - да, а мучить нет.
   -- Лейтенант! Очнись! -- затряс ее Валера, испуганный видом девушки. Они уже прилично от лагеря ушли, а она все как не живая.
   -- Не тряси, -- огрызнулась вяло и качнулась, как только он ее отпустил. Постояла и пошла через ровную аллейку с саженцами, заботливо обработанную. Смотреть на это было дико - сад, трогательно ухоженный, а буквально в трехстах метрах от него - концлагерь, где издеваются над людьми, проводят опыты на детях, как на животных.
   Деревья значит нужны, а люди - подыхайте?
   Лена дико закричала и, не соображая, дала очередь по яблоням, но автомат заглох - патроны кончились...
  
   Их перебросили на второй Белорусский и она не могла даже списаться с Колей. Потерялась после задания. По ночам кричала, днем, словно муха сонная ползала. Гибель больше половины ее группы, тяжелое ранение Дины, этой девочки полной планов, увиденное в концлагере - все это никак не могло уйти из разума и давило. Писать в таком состоянии было не возможно, ничего оптимистического не выходило, а кошмаров мужчине без нее хватает.
   "После войны, Коленька, встретимся", -- пообещала ему и смяла письмо, выкинула.
   Главное Коля жив, остальное частности.
   Да и подумалось: нужна ли она ему, может ли опутывать собой, ведь инвалид, как от этого не бегай. Никогда ей прежней не стать. В зеркало на себя смотреть стращно - седая.
   А ведь ей только девятнадцать лет...
  
   Вечером ее вызвали, а утром пополненная группа опять вышла на задание.
   Сорок четвертый год подходил к концу.
   На Новый год Лена получила звание капитан и погоны.
  
   Сорок пятый Николай встретил в бою.
   Двадцать девятого января войска первого Белорусского фронта вступили на территорию Германии. Польша, где их встречали с цветами, называли "братове", плакали и лезли обниматься, осталась позади. Подобной встречи советских войск в Германии, солдаты не ждали. Но это было неважно - главная цель была - Берлин.
  
   Глава 45
  
   Самое тяжелое положение сложилось в Восточной Пруссии - на третьем Белорусском фронте. Войска, в состав которых ввели первый Прибалтийский фронт, столкнулись с сопротивлением группировки армии "Север".
   Но и другим фронтам доставалось.
   Бои в Германии напоминали Санину по своему ожесточению Сталинград.
   Но здесь доходило до абсурда - все чаще убитые солдаты рейха оказывались сопливыми пацанами, женщинами, а некоторые, например минометчики были прикованы цепью к арматуре и не могли покинуть своей точки. Мирное население было либо насмерть перепугано, либо настроено с ярой ненавистью, что предпочитало отравиться всей семьей, чем пережить вступление большевистских орд в родную страну, населенный пункт, дом.
   Гитлер агонировал, фашизм издыхал. Однако раненый зверь бывает вдвойне опасней здорового и для себя и для окружающих. И советские войска не выходили из боев до апреля. Небольшая передышка и опять - теперь уже на Берлин.
   Войска текли мощной волной на столицу рейха, желая задавить ядро своих несчастий. Николаю, как и всем командиром, приходилось постоянно проводить беседы с солдатами, чтобы не было эксцессов с мирным населением. Но все равно доходили слухи, что то здесь, то там происходили стычки. Оно можно было понять - прийти из разрушенной дотла родной страны, проходить четыре года под страхом смерти за себя и свою семью, а вернувшись застать холодную золу, а после идти мимо чистенькой, ухоженной бюргерской риги, встречать полные презрения взгляды фрау и ... узнавать, что те жирели за счет рабов - угнанных насильно с оккупированных территорий.
   Раз и Николай чуть не сорвался, не набил морду одному бюргеру, и то, что без ноги он был, не спасло бы, потому что в хлеву двух украинок нашли - полуживых, избитых как собак, у одной вовсе лицо и руки обварены. Не понравился хозяину ее взгляд и плеснул кипяток...
   Как за такое не то, что морды не бить, не стрелять подонков?
   Какой приказ сдержит бойца, если на месте тех Василины и Дуни окажется чья-то дочь или жена?
   Убили ребята ночью бюргера. Семеновский орать, но Николай взглядом осек и тихо сказал:
   -- Утоп скотина в сортире. Мои солдаты тут причем?
   -- Покрываешь?!
   -- Савельич, очень хочется кого-нибудь под трибунал отдать - бери меня, а ребят не тронь. Удавили? Не сделали бы - я сделал.
   -- Да ты сдурел!
   -- Да!... Да!! -- закричал, не сдержавшись и у горла ребром ладони рубанул. -- Вот мне где эти гниды фашистские! И не мне одному - всем по всему фронту!! Захлебнулись уже все дерьмом их! В ушах булькает! Я их тварей давил, давлю и буду давить! Ребята вместе с тобой были, когда Освенцим освобождали?! И что ты хочешь от них после?! Белоруссию вспомни! Выжженные деревни! Пустыню! Об одном все жалел - сволочь ту, что была там в тот момент не вижу, дотянутся не могу. Думаешь, один об этом мечтал - поквитаться? А потом приходим сюда, в чистеньки уютненькие гнездышки, и что видим? Что мало над нашими издевались - продолжают, курвы! Работорговцы хреновы! Ты девчонок видел этих?! Он их голодом сука морил! Измывался как мог! Насиловал! Что прикажешь, почетную грамоту ему за это выдать?! Я ему только пулю выдать могу!! И то жалко! Правильно его в сортире утопили. Достойная смерть!!
   Семеновский нервно закурил:
   -- Нельзя настраивать население против себя!
   -- Да плевать мне на это население!!.... Кто его настраивает? -- качнулся к нему Николай. -- Ты листовки по указу Гитлера видел? "Звери к вам идут! Бойтесь большевистской чумы! Русские, русские идут!" Это мы звери! А они ангелы!... Правильно суки бояться. Ты Польшу с нами прошел: слезы! Вспомни, как нас встречали, как плакали и цветами закидывали. А тут смотрят на тебя, как на червя. Да хрен с ними, пусть смотрят как хотят, только ведут себя, как люди. Ребята детей вон их кормят без всяких указов и приказов, это как, не учитывается? А упырю голову свернули - сам понимаешь, за дело! Встретится такой, вовсе спалю, лично в его же хате!!
   И стихли оба на минуту.
   -- Все! -- отрезал Семеновский разозлившись. -- Кончен разговор. Но учти, еще один инцидент - под трибунал точно пойдешь!
   -- Давай!... Только можно сначала Берлин возьмем?!
   Семеновский сплюнул и попер подальше от командира.
   -- Правильно, правильно, -- закивал Белозерцев. -- А то устроили тут, куркули -недобитки! Пусть спасибо скажут, что как свиней их не режут. Дай ребятам волю, они б умыли здесь всех за все, что сами да семьи натерпелись! Политкорректность мать ее! А ничего, что у этих гнид ее сроду не было?
   -- Смолкни! -- рявкнул и на него Санин, двери в дом пнул со злости. -- Командиров ко мне! Всех!
   Мишка скривился: сейчас проформу будет устраивать, орать и грозиться. А потом отпустит и забудет. Вот человек, а? На кой ляд себе нервы трепать? Ведь знает - послушают его опять, покивают, заверят, и ... попадется еще один такой упырь на дороге - придавят без всяких страхов, скидок, сантиментов, благополучно забыв все разговоры. А он опять за ребят горой встанет, прикроет.
   Сплюнул шелуху от семечек, пошел приказ выполнять. Его дело телячье.
  
   Только отчитал командиров, приказ пришел - выдвигаться на Берлин.
   -- Вот там наш с тобой спор, Савельич, и решится, -- надвинул фуражку на глаза Санин и вышел.
   Последние бои, самые жестокие, самые жуткие, потому что победа вот она и так хочется дотянуться до нее, хоть одним глазком за край этой четырехлетней бездны заглянуть. И увидеть, убедиться - там все будет лучше прежнего: сады опять зацветут, земля вздохнет и залечит воронки - будут пашни и нивы заколосятся. Отстроятся города и по улицам опять будет оживленно двигаться народ, гонять на велосипедах мальчишки, смеяться девочки. Гордые старшеклассницы будут нести портфели мимо юношей, принципиально делая вид, что их нет. Не менее гордые мальчики будут шалить и стрелять из рогаток в гордячек, и получать за то подзатыльники от взрослых.
   Все будет, будет... Вот только бы дожить.
   Николай прекрасно понимал настроение бойцов и ему особенно тяжело давались последние шаги к крепости фашизма, последние приказы, отданные им. Но не прятался за спины и тем платил долг тем, кто не увидит Победы, потому что погибнет в этих последних боях.
  
   Где-то далеко бухало, шли бои, а у группы образовалось затишье.
   Они разместились в особняке с настоящей прислугой. Правда она оказалась из других стран: гречанка, полька, литовка и русская девочка из-под Орла.
   Лена пробежалась по клавишам пианино в зале, чтобы только не слышать, что рассказывает Октябрина. Вся ее история была однотипной и радости не прибавляла. Радость была как и беда - одна на всех - там, за окнами, в десятке километров от этого здания - бойцы Красной армии брали последние рубежи. Пригород Берлина горел, и в этом дыму пожаре горели надежды смерти и возрождалась жизнь.
   Так странно и страшно от этого было на душе, что брал озноб. Страшно было впервые не войны - мира, и нужен был, одновременно, как воздух. Сколько не говорили, сколько не верили - вот, вот конец войне, только сейчас приходило четкое осознание - действительно конец. И хотелось плакать и кричать, и не знаешь, чего больше.
   Лена села на стул и пробежалась по клавишам, вспоминая ноты. Пальцы были непослушными, отвыкли от музицирования, забыли как мягко нужно касаться их. На курок, на гашетку нажимать плавно могли, а здесь крючило.
   Октябрина ушла, пообещав настоящую ванну приготовить, и Лена перестала мучить пианино, пересела к Марии, поежилась:
   -- Озябла?
   -- Нет.
   -- А чего тогда?
   Лена скатерть на столе ладонью огладила: красивая, таких и не видела никогда.
   Девушка молчала, а женщина не стала, призналась:
   -- Не по себе. Конец войне, радуйся, а я думаю - дальше что и как. Я ведь даже туфли на каблуке носить разучилась, хожу, как солдат по плацу. И не баба уже - мужик в юбке. Объявят завтра демобилизацию и куда я вот такая? Все на войне осталось и я на ней. Пройдет? Не думаю.
   Лена кивнула: у нее те же мысли были.
   -- Слушай, капитан, я все спросить у тебя хотела: а что это нас на задание сам генерал отправляет. Не высока ли честь? И лично заявляется. Вы с ним?...
   -- Дядя он мне, -- глянула на нее: чего углядела?
   -- Примерно это и думала. Ты с ним о "после войны" не говорила?
   -- Нет. О Дине спрашивала - демобилизовали. Женщин потихоньку убирают из армии, -- вздохнула и сказала к чему-то. -- А у меня квартиру отобрали.
   -- Не поняла?
   -- Я тоже. Но факт в том, что ждет меня комната в коммуналке, а я сроду в коммуналке не жила и где этот дом, понятия не имею. Как домой возвращаться? Да и не домой получается.
   -- Дааа...Поехали со мной, -- предложила вдруг. -- Мы ж как сестры за это время стали. Все равно душой тянуться будем. Что у тебя, что у меня - ни кола, ни двора, ни родных, полная неустроенность впереди, а за спиной четыре года дерьма. Не вытравить сразу. Поехали? В Архангельск. Тетка у меня там старенькая. Вдвоем оно легче будет.
   -- Спасибо, -- улыбнулась. -- Но давай сначала доживем до демобилизации.
   -- Пессимистка ты.
   -- Реалистка.
   -- Нет, реалистка я. Не вытянуть одной, поверь. Я баба, пожила до войны, людей посмотрела. А ты девчонка. Думаешь, что на гражданке ждет, а точно не знаешь. Я хоть представляю.
   -- Это ты к чему? -- уставилась непонимающе.
   -- А к тому, что здесь для мужиков мы сестренки, почти святое, а там уже другим станем. Напоминанием о всем этом дерьме. Они же, как мы от этого избавиться захотят, чистеньких, войной не искалеченных искать будут, а нас сторонится.
   -- Ерунду говоришь.
   -- Если бы. Уверена. Мужиков сколько поубивало? По деревням бабы одни. Сейчас другая война начнется - за мужика. И мы в ней проигрываем.
   -- Точно - ерунда.
   -- Девочка ты, -- глянула на нее печально. -- Посмотришь. За каждого цепляться будут. Самый непривлекательный красавцем себя чувствовать станет. А сколько с хваткой, своих полевых мужей к женам гражданским не пустит? Сколько жен это всем бабам, которые воевали, поминать станут? Сколько военно-полевых супругов разбегутся? Здесь мужикам любая баба - цветочек, а как мир настанет - не нужна будет. Потому что сами "цветочками" станут. И зачем им порохом пропахшие, огрубевшие? Там цветник ждет. Пока воевали - там молодые, нетроганные подрастали, нежные фиалочки. И конкуренции почти нет, повымело метлой фашистской мужиков. Потому что все кто отсюда домой поедет, одного желать будут - забыть, что было, не кричать по ночам, не вздрагивать от каждого звука, принимая его за налет или обстрел. Раны в душе не бередить, а залечивать. И потом военные-то девчонки тоже все искалеченные не телом так душой, а мужик не нянька, он себе няньку искать станет. Психология. Предсказуемо. Так что война-то цветочки, ягодки нас дома ждут.
   -- Послушаешь тебя, уши заворачиваются, -- поморщилась девушка: бередили душу слова. Не верилось, а все едино - думалось.
   -- Может и заворачиваются. Только я как вернусь - форму, награды уберу. Тогда можно и в бой за мужика вступать, на равных с теми, кто пороха не нюхал.
   -- Слушать тебя не могу - из-за мужчины воевать. Марина, ты хоть понимаешь, что городишь?
   -- Понимаю, это ты девочка, не понимаешь. Я детей хочу. Быстро и много, чтобы раны хоть немного зализать. Все война забрала, но я наверстаю. Одна у меня идея сейчас, один план на пятилетку, и его без мужика не выполнить, -- вышло у нее зло, ожесточенно.
   Лена только головой качнула, в другую комнату пошла - дурной разговор. От безделья это. Быстрей бы уже на задание отправили.
   Легла на диван, а не лежится - крутит - подумалось невольно: а если права Марина? Старше она, до войны пожить успела, детей нарожать, а что успела Лена, что видела, спинами Нади и Игоря прикрытая? Но если верить Люсинец - получается, что к Николаю Лене хода нет. Нужна была здесь, а там не мила станет.
   Ерунда! Не такой он!
   Тогда почему даже не написал?
   Впрочем, куда? А может и писал?...
   А сама, тоже ведь так и не проявилась. Страшно. Подумать - ерунды какой-то страшно, когда в тыл к немцу и на заведомо тяжелые операции - нестрашно, а тут?... Тянула. Сюрприз сделать хотела - а будет он, сюрприз-то?
   Может, найдет молодую, необстрелянную? А как осудишь его? Радости-то ему от Лены мало - на шрамы смотреть, слушать, как по ночам кричит? Своих и криков и ран хватает. Зачем бередить?
   А если нужна, если ждет, если ищет? Нет, не права Марина. Найдет она Колю после боев и Саньку найдет, а там все ясно станет. Нет - отойдет, а если нужна, так жена она ему, женой и останется.
   Нет, ну о чем думает?! Сказал бы кто, что, слушая канонаду, что по всей округе разносится, она о ерунде думать станет - послала бы! Сейчас победить главное, а немец вгрызается в Берлин, не прорваться. Народу еще поляжет сколько? Только б Коля жил, остальное после войны разберут.
  
   У ключевых, на подступах к столице фашистов, Зееловских высот, гибли солдаты под шквальным огнем. Гитлеровцы насмерть стояли, вкопались, устроили валы и такую линию обороны, что ни артиллерия ни авианалеты не помогали.
   Контратаку советские войска отбили, впервые применив прожекторы для ослепления вражеской пехоты, но сами ни на пядь не продвинулись. Только семнадцатого апреля, после массированного авиаобстрела, редуты, наконец, были сломлены на линии полка Санина. Образовался прорыв, а девятнадцатого и весь одерский оборонительный рубеж немцев был сметен. Осталось взять Берлин и продвинуться к союзникам, которые били гитлеровцев уже на Эльбе.
   Но одно мечтать, другое реальность. А она была паршивой. Полоса от высот до самой столицы представляла собой сплошную линию обороны, и до самого города продвигаться приходилось ценой неимоверных усилий и колоссальных потерь. Бойцы не выходили из боев, упорно двигаясь вперед, но их прижимали, давили огнем минометов, фаустников, танков, артиллерии.
   Многие из солдат мечтали Гитлера в бункере взять и подвесить на радость всем советским войскам, всем народам, которые он уничтожал. Только для начала нужно было взять Берлин, а его обороняли еще сильнее Зееловских высот. Гибли ребята. По сантиметру - метру продвигались. От полка половина осталась.
   Двадцать первого вступили на улицы города.
   Сам Берлин - опять - сплошная линия обороны - каждая улица, каждый дом, каждый мост и канал - все было превращено в точки и полосы обороны. Солдатам бы хоть пару часов передышки - вымотаны на нет уже, но приказ четкий - взять Берлин, и он шли, отвоевывая пространство с большими потерями.
   Генерал орал на Санина - медленно, Санин огрызался - большие потери, задержка с доставкой боеприпасов, нет поддержки артиллерией и танками. Получил заверение: "все получишь: четвертая танковая на подходе, польские батальоны к тебе подойдут в подкрепление, только не топчись на месте, подполковник! Вперед!!" и тот орал уже на комбатов: Грызова, Смелякова и Антонова: "кой ляд на месте стоите?!"
   -- Так они гражданских на оборону нагнали!! Как я в гражданских стрелять буду?!! -- кричал Федор в трубку.
   -- Обойди!!
   -- Хрен! Пацанята и бабы! А лупят, как снайпера!
   -- Ну и дави к чертям собачьим! А сектор чтобы взял! -- рыкнул и трубку грохнул. Легко ему приказы отдавать, а каково ребятам их выполнять, если в заслоне вон, пацанята восьми, десяти лет, как Мишка притащил.
   Эх, туда бы сейчас!
   Грохнуло рядом. С потолка разбитой комнаты штукатурка прямо на голову посыпалась. Санин с фуражки ее стряхнул, выматерился: кой черт ему в штабе делать?
   А Гитлер "хорош" - младенцев бы еще в ружье поставил, сука. Это же надо сволочью конченой быть - свой же народ на вымирание обречь!
   Сплюнул, глянув на мальчишку, что в угол зажался.
   -- Накорми его, -- Мишке бросил.
   -- Понял. Пошли, -- кивнул пацаненку, автомат беря. У ребенка глаза больше страха стали, видно думал, расстреляют.
   -- Nicht, nicht!! -- скривился, заплакав.
   -- Ишь ты, упластался. А стрелял - ничего?! -- гаркнул на него Белозерцев. -- Не реви! -- и за шиворот потащил в соседние развалины, где кухонные оккупировались, хлеба взять у ребят. Мальчишка закричал упираясь. Потом ничего - стих ор. Видно получил краюху, понял, что убивать его не собираются.
   Вернулся ординарец, сел на камни.
   -- Ну, чего?
   -- А ничего, жует только за ушами пищит. Так там, Николай Иванович еще пацанвы человек десять, и девчонка, совсем малышка. Повара наши кормят, вздыхают. А те не уходят, забились к стене и ни гу-гу. Глазища с блюдца. А девочка улыбается, Иваныч с ней вошкается. Белокурая, курносая, ну прямо и не немка, наша. Чумазая, правда, как бесенок, -- улыбнулся.
   -- Ты их в зону за линию переправь. Горячо здесь, постреляют детишек.
   -- Займутся. На то другие есть.
   -- Тогда сиди здесь, а я пошел, -- автомат взял.
   -- Товарищ подполковник! -- возмутился Белозерцев, но Николай уже вынырнул на улицу.
  
   Вот и задание - детей из руин выводить.
   Улицы даже занятые советскими войсками то там, то тут простреливали. Группа то и дело пригибалась, к стенам прижималась. Первые развалины и трое малышей - в щели меж кирпичами забились. Маликов тягать их, а девочка за руку укусила.
   -- Тьфу ж, ты, ешкин свет! -- выругался вытаскивая оборванку. Марина на руки подхватила испуганного ребенка и улыбнулась ласково. Притихла малышка, немного и вовсе обняла за шею, засопела. Люсинец еле слезы сдержала - мало чужих детей убивали, так еще и своих губят. Ну, не сволочи? Детям-то за что ужасы эти? Они -то в чем виновны?
   -- Хлеба им дайте. Здесь с Тарасовым и Парамоновым остаешься, сержант Люсинец, -- приказала Лена. -- Сюда сводить будем детей, отсюда и выводить.
   -- Есть, -- отрапортовали солдаты, а сами уже по карманам шарили, сухари доставали и малыши притихли - голодные взгляды стали, а не испуганные.
   Дети они и есть дети - хоть немецкие, хоть африканские - не им канонады слышать, пулями играть да смерти видеть.
   Лена поморщилась - жалко несмышленышей, и кивнула бойцам: двигаемся.
  
   Горячо. Таких жарких боев давно не было. Пули как комариные тучи над болотом летали, просеивали людей - кому жить, кому умирать.
   Солдаты медленно по улицам продвигались, принимая бой на каждом углу, у каждого дома. За ними Ленина группа - детей выводила, и тоже бои вела с засевшими в развалинах немцами. И ладно взрослыми, а то ведь дети! Гитлерюгенд, мать его! Десять - четырнадцать лет мальчишки.
   На одно такое гнездо напоролись, думали снайпера сидят - двоих из группы уложили, одного ранили. Лена и Валера с двух сторон в развалины гранаты кинули - только тогда автоматы и миномет стихли. Рванули и расстреляли оставшихся, злые как черти. Смотрят, а там мальчишки совсем и нехорошо стало.
   Лена скривилась, дух переводя и мысленно ругаясь на чем свет стоит.
   -- Кто б знал, что сопляки за оружие схватились, -- перекосило Синявина.
   -- Абсурд, -- оттер лицо от крови Маликов - задело осколком камня по брови. -- Мы, значит, детей немчуры выводим, спасаем, а эти же дети по нам палят! Твари! Капец, -- рухнул на колени перед убитым товарищем. -- В Берлине за детей выродков погибнуть... Это как?! -- заорал на капитана.
   -- У тебя приказ, правильный приказ. Потом рассуждать будем Валера, после войны.
   -- До хрена уже на после войны отложено, -- процедил тот и поднялся с колен.
   Лена слова не сказала, знала, что мужчина в отчаянье, от горя глупостей наговорил. На деле ничего подобного не думает. Не может думать. Дети для любого народа святое, и не в чем их безгрешных винить. А гибнуть... На то солдаты есть. Смерть вообще дело неприглядное, но уж если выбирать меж смертью солдата и ребенка - кто выберет второго, если не фашист?
   Валера волосами тряхнул, плечо ей сжал:
   -- Извини.
   -- Ничего. Нам своих выводить сколько довелось? Совсем малость их осталось, так пусть хоть эти живут. Ни при чем они.
   Дальше пошли, раненного с одним из своих к Люсинец отправив.
   К вечеру двенадцать детишек из зоны боев только и вывели. И обратно, с танками 4-ой армии.
   Двадцать четвертое апреля. Шел третий день боев за Берлин, огромную, но последнюю опору фашизма.
   Двадцать седьмого был взят, наконец, Потсдам, войска постепенно приближались к центру. А Лена с группой продолжала выводить детей из руин в северных районах, работая на другом от Николая конце города.
   Полк Санина пополнили двумя польскими батальонами. Бои переместились к имперскому театру. На Кенигс-плаце у министерства внутренних дел стояли серьезно укрепленные опорные пункты, сломить сопротивление которых было очень сложно.
   Тридцатого апреля начался штурм рейхстага, а закончился только второго. Полк же Санина продолжал очищать улицы. В шесть утра второго сдался в плен генерал Вейдлинг, к трем часам дня бои, наконец, начали затихать - немцы начали сдаваться гарнизонами. Прошел слух, что Гитлер покончил собой, а в Ставку советских войск к Жукову пожаловал генерал Кребс с предложением о временном перемирии, и стало ясно, отчего фашисты прекращают сопротивление. Но только к утру третьего бойцам полка Санина удалось передохнуть, поесть и немного поспать.
   На Севере продолжали сопротивление три крупные группировки - чуть южнее Потсдама, в Мекленбурге и Бранденбурге.
  
   Четвертого группа Саниной вытаскивала детишек из Бранденбурга, но то тут то там нарывались на автоматчиков, отряды фрицев, что продолжали сопротивление.
   Бойцы залегли в развалинах - носа не высунуть.
   -- Вот лупят, мать твою, -- проворчал Тарасов. Марина что-то на другой стороне заметила.
   -- Ребята! -- махнула.
   Выглянули осторожно - а там по камням, прихрамывая, бродила девочка лет пяти в одном ботиночке, и ревела до икоты. Волосы грязные, пальтишко в пыли, зато в руках крепко к груди прижат медвежонок. Главное сокровище...
   Лена оценила взглядом положение - ребенок как раз в зоне перекрестного огня. С той стороны автоматчики и фаустники засели. Но не пальнут же они по своему ребенку?
   Жахнуло в стену почти над головами солдат, крошка кирпичная полетела. А следом Марина - кто ее толкнул - бегом к девочке, перехватила, на руки подняв и обратно.
   -- Черт! Срежут! -- испугался Парамонов. Лена дыхание затаила и только очередями прикрывала с Маликовым и Рекуновым - больше ничего не осталось.
   Люсинец до ребят добежала - сразу три пары рук ребенка перехватили, а тут выстрел. Выгнуло назад женщину. Втянули за стену, а она только рот открывает и смотрит, словно сказать что хочет.
   -- Твари!! -- заорал Валера, автоматы заработали, слева миномет вдруг застрочил, видно кто-то из своих на подходе, звук уличного боя услышали. Секунды какие-то, а за них жизнь утекала, как за годы.
   Лена сжала руку подруги, мурашки по коже пошли и, закричать хотелось, "катюшу" подогнать и разровнять к черту Брандербург, Берлин, Германию!
   -- Не суждено значит... планам-то, -- прошептала Марина. -- Ничего... Зато к детям... к Павлику... Срскучилась...Хорошо... Ты за меня уж тут...
   Улыбнулась и стихла, глаза смотрят в точку. Умерла.
   Лена зубы сжала, пару минут в прострации, оглушенная гибелью женщины сидела и вот встала, пошла к ребятам и начала бить фашистов, почти не прячась. Накрыла ее смерть подруги, оглушила и контузила.
   Не правда, что пуля дура - пуля само коварство, дочь смерти. Вжик - и нет человека, нет планов, нет его мечтаний, мыслей, дел. Все забирает. А память ей не забрать, слишком у многих крепко происходящее в нее засело. И пока хоть один этот ад прошедший жив, не забудется, не забудутся павшие.
   Жутко терять товарищей в последние дни. Жутко знать, что нет человека, а в голове все бьется как Марина мечтала, туфельки на каблучках одеть, как детей хотела, целую тактику, чтобы мечту исполнить выработала... И ушла к своим детям, тем кто погиб в начале войны. Ушла в конце.
   Какой черт или Дьявол крутит это колесо жизней?! Какая тварь решает, кому жить, кому умирать и когда?!
   Взвод саперный помог группе Саниной, кончили еще одну стрелковую точку фашистов. Но дальше ребята не пошли, вернулись с девочкой и телом убитой Люсинец.
   Муторно было на душе. Похоронили женщину и хоть вой - крутит. Сидели у развалин и кто курил, кто в небо смотрел. А вдалеке выстрелы все слышатся, грохот.
   -- Когда же закончится, а? -- прошептал Тарасов. -- Сил ведь нет! Гитлер сдох! Какого ж рожна?!
   -- Тихо, Сань, -- положил ему на плечо руку Гена Шатров. Маликов фляжку достал, свинтил крышку и хлебнул горькой, передал Рекунову, а не Лене:
   -- Помянем, сестренку.
   Девушка отобрала у парня, хлебнула, обратно отдала и в одну точку смотрит.
   -- Каких девчушек теряем, -- тяжело вздохнул Тарасов и выпил спирта. -- Жила б да жила, детишек нарожала.
   У Лены ком в горле встал, рванула ворот - душно.
   -- Ты, капитан, не шагу от нас больше, -- твердо заявил Маликов.
   Не могли больше терять, с каждым убитым другом, частичка души в пепел превращалась. А от нее и так - степь выжженная осталась.
   Конец войне, радуйся, а не можешь - душа в головешку превратилась. Нет Гитлера, а что натворил в памяти занозой сидит, неразорвавшимся снарядом в сердце. Как с ним жить?
   А бои идут и идут, ребята гибнут и гибнут, восьмое, девятое - конца и края нет и вдруг...
   -- Победа! Победа!!! Фашисты подписали капитуляцию!!! Восьмого еще, братцы!!! -- и выстрелы в небо, грохот пуль не в стену или грудь - в облака. Крики "Ура" но не призыв в атаку.
   И как воздух выпустили. Лена на камни осела и автомат обняла. Слезы на глаза наворачиваются, а плакать не может, только рвется с губ:
   -- Как же?...
   Четыре дня всего Марина не дожила, четыре!!
   И скрутило, сжало, как пружину.
   Мужчины прыгают, орут, обнимаются, залпы салютные в небо дают, а она на камнях лежит и ревет, ни остановиться, не разогнуться не может. Горе разум мутит, сжимает сердце и душу рвет от боли - как же так, как же?
   -- Ты чего, капитан? -- подхватил ее Валера, обнял, закачался, словно тур вальса решил на камнях исполнить. -- Победа! Победа!!
   Все с ума сходили, лица изможденные, серые, небритые, а светились счастьем так, что смотреть больно было. И щемило сердце, перехватывало горло - радость с горем пополам слезами из глаз катились.
   Какой-то пожилой солдат выл на разбитых кирпичах, в небо глядя. Его успокаивали, хлопали по спине, кто-то фляжку поднес:
   -- Хлебни, браток! Наша взяла! Забили гадам кол в сердце! Победа!!
   Какой ценой?
   Четыре года по крови, грязи, по макушку в кошмаре непреходящем, на кого не оглянись - разбит, на что не посмотри - развалины.
   Что хотел Гитлер? Зачем все это? Власть, мировое господство, высшая раса, избранность?
   Как же страшно, когда одному приходит в голову идея о превосходстве, а другие ее подхватывают. И вот он итог этого себялюбивого желания выделится. Одно заявление, один призыв - и орды под грязный стяг идеи зверей встали. И пол Европы легло.
   Каждый четвертый поляк - погиб.
   Каждый четвертый белорус - погиб.
   Каждый третий еврей - мертв.
   Каждый второй ребенок - сирота, каждая третья жена - вдова.
   Каждая семья лишилась хоть одного родственника.
   Каждый второй потерял дом и близких.
   Каждый второй населенный пункт исчез с лица земли, превратившись в руины.
   Две трети деревень и сел разрушены до основания или сожжены в пепел.
   Миллионы людей сгорели в топках концлагерей, миллионы усеяли своими телами землю от Москвы до океана.
   Разрушены инфраструктуры, в руинах экономика и аграрная система, разрушены ценнейшие памятники архитектуры, церкви. Мир ухнул в пропасть средневековья, в голод, холод и нищету.
   Почему?
   Потому что одному маньяку показалось, что он самый-самый?
   А в чем разница меж немцем и русским, меж татарином и грузином, поляком и румыном? Кто-то из них не чувствует боли или по-особому болит его душа, когда гибнет на его глазах ребенок, горит родной дом, умирают друзья, рушится мир и земля уходит из-под ног?
   Может кто-то рождается не так как другой и не так умирает?
   Лена все оглядывалась и пыталась понять: зачем было все это устроено? Кому были нужны миллионы жизней? Кому мешали живущие? Что за великая идея потребовала настолько колоссальных жертв? В чем ее величие?
   Только в одном - в глубине низости, в неприглядности морали, в черноте душ и темноте сознания, в отсутствии элементарных понятий, качеств человеческих.
   И сколько не пройдет лет, никогда ни она, ни дети погибших и выживших в этой страшной войне не смогут этого ни понять, ни забыть. Потому что слишком дорого обошлась человечеству звериная идея нацизма, слишком дорого встал человеческой цивилизации оскал фашизма.
   И будь он проклят именем всех погибших, замученных, истерзанных.
   И будь прокляты те, кто вздумает отрыть гнилое знамя звериной идеи.
   Только не найдется таких среди людей, а если найдется среди нелюдей, то вобьют и им в глотку осиновый кол, только ждать не будут, пока разгуляются - в зачатке задавят.
   И быть по сему, -- тяжело уставилась на бойцов.
   И дала залп из автомата в небо, как клятву - пока ты есть, фашизма не будет.
   -- Слышите, ребята?!!!
   Все погибшие, все недожившие: слышите?!! Клянемся!!
   И осела, не понимая, что дальше, как? Двадцать лет ей будет, только двадцать, а спроси кто, искренне ответила бы - сто...
  
   Николай затылок тер и пил. Курил и топтался. Кричал про себя, от горя и от радости, от безысходности и усталости. От боли в душе, что плакала о погибших товарищах и о Леночке, которой не дано было дожить до этого дня.
   А он не гадал, не думал - дожил, и ад царил в душе от этого.
   Конец войне. Победа!!
   А как справиться с эмоциями, чувствами, которыми захлебываешься, которые настолько противоречивые, что ты плачешь и смеешься одновременно, сходишь с ума и трезво мыслишь?
   И как жить дальше? Где взять силы, чтобы восстановить разрушенное? Одно - здание, завод, город, другое - душу, высохшую от подлости этой войны.
   Иссохла она настолько, что даже радости по настоящему, живо, остро не чувствует. И на сердце камнем - четыре труднейших года, проведенных на пределе всех мыслимых и немыслимых человеческих возможностей.
   Он смотрел, как радуются ребята и, искренне завидовал им. У него не было радости - чуть облегчения, как после выполненной задачи, достигнутой цели. Его наполняло опустошение, и от края до края стояла в душе темнота и тишина. Пусто, так пусто, что вроде бы и жить больше незачем. Главное сделано - фашизм победили, уничтожили, а остальное уже неважно и ему лично не нужно. Все что вело Николая, двигало им, заставляя дышать, шагать, стрелять, жить всем смертям назло - добить фашистского зверя, удавить его в его же логове, отомстить за всех кого он знал и кого не знал.
   И вот Победа.
   А для него, что финиш.
   А за ним ничего. Тупик. Жизнь после смерти. Только ради чего, кого?
   Семеновский обнял и расцеловал Николая:
   -- Победа, брат! Победа, Коля!!
   Глаза блестели от слез счастья и, весь замполит светился, казался помолодевшим.
   -- Выстояли, браток! Сделали эту мразь!
   Из -за угла останков дома Мишка с серой физиономией вылетел, перепрыгивая по камням, врезался в Санина и вцепился ему в гимнастерку:
   -- Майор!... Грызов...
   -- Что?! -- тут же перехватил его за грудки Николай, встряхнул, чтобы мямлить перестал. Тот чуть дух перевел и выпалил:
   -- Застрелился. Вот, -- сунул подполковнику лист бумаги. Коля развернул, читать начал, темнея лицом: "Я сделал все, чтобы сломить врага. Я дошел до Победы и знаю ее цену. Я выполнил свой долг перед Родиной и ухожу к семье с чистой совестью. Живите счасливо братья, фашизм вам больше не страшен. Майор Грызов".
   За плечом Семеновский пристроился, прочел и застонал:
   -- Еее...
   Санин осел на камни: Федя, Федя. Это какую же боль ты носил в себе, до какой точки отчаянья дошел, что застрелился в день Победы?
   -- Что же ты натворил, брат? Зачем?
   -- Да вот хрен его знает! -- взвыл Мишка. -- Такой мужик был! И главное не от пули - сам! На хрена?!!!
   И утер пилоткой выступившие на глазах слезы.
   Николай уставился перед собой: он понимал и зачем и почему. Потому что дальше смысла в своем существовании не видел.
   Как же это страшно, если единственная цель, ради которой живет человек - задушить врага, а когда нет врага, нет и смысла в жизни.
   -- Покалечила нас война, -- прошептал. -- Без пули убила. Вот он фашизм, -- качнул посмертной запиской друга, уставившись на товарищей. -- Вот его истинное лицо. Не касаясь убивать все живое, лишать цели, смысла дышать. Лишать святого. Опустошать до донышка. Выжигать нутро, как поля и города. Вот оно. Вот оно!!!...
   -- Что же вы творите, братцы? -- прошептал Семеновский. -- Ты-то хоть, Коля...
   -- Не бойся замполит - не застрелюсь, -- бросил зло:"Жить буду назло им! И бороться против до последнего вздоха! Не всех гадов еще удавили. Поквитаемся еще. И за Федю тоже".
   -- Вот как, оказывается, Николай - мало до Победы-то дойти, ее еще пережить силы нужны, -- вздохнул тяжело.
   Владимир осел на камни рядом и голову склонил:
   -- Никого у Федора не осталось, всех Гитлер прикончил... Оно понять его можно, но стреляться?! Федька, Федька! Ведь герой!... А так глупо кончить.
   -- Его выбор, -- закрыл ладонью глаза Санин: тяжело, больно. -- За другими присмотри, не один у нас Федор в полку. Сдуру да от горя пополам с радостью, кому -нибудь еще не ровен час, за пистолет схватиться захочется. Ведь одно вело - фашистов кончить, кончили. А за спинами-то ничего не осталось.
   -- Вот вам и Победа, -- потянул расстроенный до нельзя Белозерцев, осел на корточки. -- Так ждали ее, так ждали... а что делать с ней, не знаем. Меня коснись - куда я? Ни матери, ни отца, ни братишки, всех положили зверюги, дом спалили. Образования нет, все на войне осталось...Куда мне? -- задумался и застыл, слезы потекли. Мать как наяву увидел, падающую от выстрела эсэсовца, выстрела между прочим...
   Горько, -- закурил Николай и смотрел вокруг. Сколько лет не пройдет, не забыть ему вкуса победы - в нем все: слезы, пот, горечь потерь, пустота и радость.
   А вокруг ликовали, подкидывали друг друга солдаты, палили в небо и кричали, смеялись, пьяные без вина.
   Победа!
   Победа...
  
  
   14 сентября - 1 ноября 2008ссохла она настолько, что даже радости по настоящему, живо. нное? плачешь и смеешься одновременно, сходишь с ума и трезво мысли
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   К затишью весны сорок третьего Красная армия "накопила жирок". Мало теперь у Советской армии был опыт ведения боя - снабжение впервые за два года было полным, как боеприпасами, так питанием. Произошла реорганизация восковых частей, появились погоны, за частями теперь стояли артиллерия и танковые войска, автоматы были не только у командиров, но и у солдат. Солдаты больше не голодали, не сражались голыми руками, санитарные потери значительно снизились. В то время как на стороне немецких войск дело обстояло значительно хуже. Если тыл СССР теперь на полную мощность снабжал своих бойцов, то рейх терял и терял в своем тылу за счет саботажей, партизанской войны. Силы гитлеровцев истощались, напряжение внутри Doichland росло.
   В апреле 43 наступило беспрецедентное затишье на всей линии фронта, продлившееся до начала июля. Только на Кубани еще шли бои, на остальных участках наступило трехмесячное затишье.
   Только за период с июня 41 по март 43 безвозвратные потери среди бойцов и командиров Красной армии составили минимум 7, 1 миллиона. По подсчетам ОКХ - 11 миллионов. По современным данным к марту 43 потери составляли 6, 7 - убитыми и 6, 9 - ранеными, контуженными, обмороженными. Потери в госпиталях составили 387 тысяч раненых командиров и красноармейцев. Это не считая мирного населения.
   Современные допускают 5% личного состава. Иначе груз 200.
   Только за период с 12 июля по 17 августа потери советских войск составили 430 тысяч ранеными и убитыми, 1014 самолетов, 2586 танков.
   Летом 43 Гимлер издал указ: "ни одного человека, ни одной головы скота, ни одного зернышка, ни одной железнодорожной линии, ни одного дома не оставлять большевикам". Тактика "выжженная земля" набирала обороты. Взрывались архитектурные памятники, сносились школы, театры, высшие учебные заведения, промышленные зоны.
   В прифронтовых полосах фашисты организовали лагеря, куда насильственно "эвакуировали" население. Большинство было оборудовано наскоро и люди содержались под открытым небом и люди умирали от холода и голода.
   Во время войны в Москву приехало более трех миллионов человек. Учитывая, что жилищное строительство не велось, заняты были все возможные помещения, включая не пригодные для жилья подвалы. Столица была перенаселена до предела.
   Здесь и далее по послевоенной жизни: С. Экшут, ведущий научный сотрудник института всеобщей истории РАН. "1000 дней после Победы".
   Гитлер: "Мы обязаны истреблять население. Нам придется развить технику истребления населения. Если меня спросят, что я подразумеваю под истреблением населении, я отвечу, что я имею ввиду уничтожение целых расовых единиц. Природа жестока, следовательно, мы тоже имеем право быть жестокими. Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, без малейшей жалости проливая драгоценную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви."
  
   Потери только среди населения СССР составили 27 000 000 000 человек.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   355
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"