Разумкова Татьяна Петровна: другие произведения.

Майя Бахрамова. Жизнь прожить - не поле перейти

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:






МОЕ НЕСЧАСТЛИВОЕ СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

   Вместо предисловия
  
   Родилась и испугалась: не в том месте, не в то время. Сделала первый вдох, оглянулась, удивилась: с тех пор глаза квадратные. Подросла, вскарабкалась на Доску Почета разглядеть поближе Маркса-Энгельса-Ленина. Хилая конструкция рухнула и придавила. Лежа под тяжким бременем чужой славы, поняла: любопытство - не порок, а источник знаний. Позже пришло понимание: даже семь пядей во лбу - не всегда залог успеха. Однако желание орудовать локтями во мне так и не прорезалось.
   Не скулю. Скорблю неслышно. Радуюсь громко. С тем и живу.

Часть первая

ВРЕДНЫЙ РЕБЕНОК

  
   Этот нездоровый интерес к классикам марксизма-ленинизма проявился у меня в 5 лет. Тот день запомнился до мелочей. Меня оставили на попечение пожилой особы, жившей с нами в одном дворе. Родители отлучились, но в назначенный час не вернулись. Пришлось нашей тихой и доброй соседке брать меня с собой на работу. Идти не хотелось, и я решила: буду мстить.
   В свою контору, где она по вечерам мыла полы, женщина тащила меня волоком. Всю дорогу я, как могла, сопротивлялась и дерзила. Она шла молча, не обращая внимания. "Ах, так!" - подумала я и сменила тактику. Теперь я принялась "позорить" её и стала лить слёзы, громко жалуясь на судьбу и покинувших меня родителей. Прохожие оглядывались. Кажется, они сочувствовали. Мне или ей - было непонятно.
   Наконец, мы добрели до цели. Моя "мучительница" выбилась из сил и уговорила меня остаться в фойе. Я обрадовалась, она тут же удалилась орудовать шваброй.
   Смирно мне сиделось ровно полминуты. Потом на глаза попалась эта злополучная Доска Почета. Сооружение было нелепое и громоздкое: внизу, у самого подножья, деревянные ступени, сплошь заставленные цветочными горшками. В центре стенда - фотографии. А наверху, справа, в самом углу - три отливающие золотом профиля. Такие большие, красивые, гладкие! Они манили к себе, и я решилась.
   Благополучно миновав ступени с горшками, я, по-обезьяньи ловко, вскарабкалась наверх по боковому орнаменту. Но в тот момент, когда рука потянулась, чтобы прикоснуться к классикам марксизма-ленинизма, Доска Почета скрипнула, качнулась и опрокинулась. Меня накрыло и могло бы расплющить, но спасли цветочные ступеньки: сорвавшись сверху, я оказалась в пространстве между ними и рухнувшей конструкцией. Эта ниша сберегла мою жизнь.
   Дома нас заждались родители. Бледная, как мел, соседка с порога доложила, что по моей милости она наверняка останется без работы. Когда она стала излагать подробности наших злоключений, я полезла прятаться под кровать. Меня достали и отходили ремнём. Я снова горько плакала. Только теперь это были настоящие слёзы, и жаловалась я не на судьбу и родителей, а на "противную соседку, которая испортила всю мою жизнь".
   Странно. Прошло столько лет, а я четко помню, что, причитая, произносила именно эту, совсем не детскую, фразу: "Противная соседка, которая испортила всю мою жизнь". Несчастная Хадиша-апа (так звали мою "мучительницу). Простила ли она меня?
  

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОЙ ОВЕЧКИ

  
   Били меня часто. Я бы даже сказала "часто и густо". Но дело не в садистских наклонностях родителей: просто с таким неуправляемым ребенком иначе было невозможно сладить. В самом деле, в детстве я была существом несносным и порой совершала поступки, начисто исключавшие деликатное обращение со мной.
   Вспоминается первый самостоятельный поход в магазин. Я была предупреждена об этом с вечера и долго не могла уснуть: распирала гордость. Наконец, настало утро. Меня нарядили, строго предупредили, прочли нотацию и выпроводили. Я обещала быть паинькой, но за калиткой курс молодого бойца выветрился вмиг. В магазин меня понесло, словно ураганом: всю дорогу я скакала вприпрыжку, кружилась и весело напевала. Хотелось, чтобы все видели, какая я стала взрослая!
   Магазин был закрыт. Я пристроилась на скамейку к сидевшему у дверей сторожу и принялась пересчитывать деньги. В кошельке было два рубля пятьдесят копеек - ровно на один килограмм сливочного масла. Не было никакой необходимости пересчитывать, но меня все еще распирало, и я не могла сидеть без дела.
   Когда открыли магазин, я влетела туда первой. Отыскав витрину с нужным мне маслом, я увидела точно такой же желтый кусок, который стоил вдвое дешевле. И тут во мне проснулся бес. "А что, если...", - подумала я и попросила взвесить килограмм маргарина. О том, что меня уличат, я не подумала. Точнее, просто была уверена, что родители ни о чем не догадаются.
   На территорию нашего двора я проникла без шума и пыли - как лазутчик. Занесла покупку соседке - той самой, что "испортила всю мою жизнь", попросила передать родителям и... отправилась транжирить денежки. Помню, ела мороженое, халву, сахарных петушков и сладкую вату. Потом деньги кончились, я испугалась и решила: пойду домой, когда стемнеет. Где слонялась допоздна - не помню.
   Уже подходя к дому, поняла: несдобровать. Во дворе ярко горел фонарь, было много народу. Мама плакала, ее успокаивали, и тут явилась я. Помню, как все вдруг разом замолчали и стали расходиться, а мама заплакала еще громче, подбежала ко мне и стала крепко обнимать. "Все дети, как дети, а ты..." - горько всхлипывала она и пыталась рассказать о том, как они с папой весь день искали меня в городе.
   Отец своих чувств не выказал. Молча втащил за руку в дом, выпорол и строго наказал никуда не отлучаться. Потом лег, не раздеваясь, в кровать, отвернулся, словно отгородился от всех глухим забором, и больше не произнес ни слова. Возвращение блудной овечки состоялось - это было главное. Остальное, после пережитых в тот день потрясений, значения не имело.
   Странное дело: всякий раз после очередной шалости, родительского гнева и неотвратимой порки я становилась еще непокорней. Внутренний голос не давал покоя: "Тебя никто не любит". Я жалела себя, злилась на родителей и... очень хотела, чтобы кто-то из них подошел и обнял. Но меня обходили стороной, и в отместку я снова устраивала праздники непослушания.
   "Все дети, как дети, а ты..." - эту фразу я слышала много раз и не только от мамы. У меня было две сестры и два брата, но никто из них в детстве не доставлял столько огорчений родителям. Только став взрослой, я поняла: больше всего извинений в моей копилке невысказанных "прости" адресовано маме. Кому их теперь выскажешь?! Некому.

ЗВЕРСКАЯ ЛЮБОВЬ

  
   Судьба распорядилась таким образом, что на долю мамы было отпущено мало радости и много-много печалей. Грустно признавать, однако это так: выйди она замуж за другого, все было бы иначе. Но случилось то, что случилось: приехавшая в Узбекистан из российской глубинки русская девушка стала женой чистокровного узбека. Обстоятельства их знакомства вполне укладываются в рамки детективного жанра.
   Это был невеселый служебный роман. Мама, после окончания семилетки и бухгалтерских курсов, работала в сберкассе. В конце сороковых, во время обмена денег, она допустила оплошность, подпадавшую под статью уголовного кодекса. Папа в то время был начинающим юристом. Их встреча не сулила ей ничего хорошего, но случилась Любовь, и этим сказано все.
   Он привел ее к родителям. Свекровь, не удостоив молодую взглядом, сказала, что иноверке нет места в ее доме. Монолог свой она завершила бесцеремонным заявлением, из которого следовало, что ее невесткой будет только узбечка. Жить молодым пришлось отдельно. Отцу выделили служебную квартиру. Он мечтал о сыне и надеялся, что появление наследника растопит сердца упрямых родителей. Но чуда не произошло: в положенный срок родилась девочка. Следом, одна за другой - еще три малышки. Последняя девочка сильно болела и прожила всего четыре месяца. Отец запил, хотя и прежде не стеснялся являться в дом навеселе. Особенно буйным становился после рождения очередной девочки. Неосуществленное желание иметь наследника и перманентный адюльтер постепенно превращали его в деспота по отношению к маме. Он никогда не скрывал, что у него были другие женщины. Истерзанная нравственно, мама стала часто болеть. Она поняла, что одной не справиться, и написала письмо родителям. В нем она раскрыла всю правду о своем бедственном положении на чужбине.
   А положение её действительно было хуже некуда. Старшую дочь, Лилю, свекровь забрала к себе: решение бабушки, видимо, было продиктовано тем, что в мусульманских семьях старики, по традиции, забирают первенца-внука на воспитание в свой дом .
   Мы с Аллой были отданы в ясли в возрасте двух месяцев и часто болели. А когда нездоровье укладывало в постель маму, нас оставляли в яслях на круглые сутки. Жили небогато: без помощи родителей на две маленькие зарплаты с тремя ребятишками сильно не разгуляешься. Особенно, если хозяин дома сам не прочь выпить и погулять. Единственной отдушиной для мамы были редкие поездки в гости к своей старшей сестре. Тетя Зина с семьей жила в Фергане, буквально в часе езды от нас, но отец не любил отпускать маму туда. Полагаю, он стыдился нашей неустроенности и того, что, будучи главой семейства, так и не сумел создать достойных условий для нашего существования.
   Из гостей мама приезжала оттаявшая и повеселевшая. Наша тетя Зина тоже вышла замуж за нерусского и тоже без родительского благословения. Армянин дядя Арам был намного старше маминой сестры и уже до брака с ней имел двух взрослых сыновей и дочь. Потом у них родилась еще одна девочка. Семья маминой сестры была очень обеспеченная и дружная. Дядя Арам занимал высокую должность в управлении торговли, тетя Зина работала бухгалтером в этой же сфере. Они знали, как нелегко живется маме, жалели нас и готовы были помогать хоть изредка. Однако глупая отцовская спесь полностью исключала какие бы то ни было гуманитарные поползновения со стороны богатых маминых родственников.
  

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

  
   Однажды весной мама отпросилась к тете Зине. Это было на Пасху. Она провела там целый день и вернулась, когда уже начинало смеркаться. С собой привезла полную сумку гостинцев, но куличи, яйца и присланные для нас наряды тут же были отправлены в огонь. Эта инквизиторская выходка не утолила отцовской злости, и он, не обращая внимания на наши крики, дал волю своим кулакам. Стыдно признаваться, но причиной моих слез тогда была все-таки не мама, а сгоревшие в огне конфеты, пироги и красиво раскрашенные яйца. Нас так редко баловали сладостями...
   Этот позорный инцидент и стал последней каплей, вынудившей маму написать откровенное письмо своим родителям. Вместо ответа к нам из Казахстана пожаловала русская бабушка. Звали ее Евдокия Васильевна. Баба Дуня посмотрела на нашу невеселую жизнь, горестно покачала головой и отправилась в дом к сватье. Она хотела попросить - нет, не помощи, а всего лишь уважения к матери своих внуков. Но сватья слушать не стала и сообщила, что будет счастлива, если обе русские женщины навсегда покинут ее дом. При этом она добавила, что внучку оставляет себе.
   Это известие подкосило маму, но о том, чтобы выкрасть ребенка, не могло быть и речи. Лилю стерегли и не спускали с нее глаз. Решили ехать вчетвером: мама с бабушкой собрали кое-какие детские вещи, взяли нас с Аллой и, когда отец ушел из дома, поспешили на поезд. Мама всю дорогу плакала, бабушка успокаивала ее обещанием: пройдет время, они обязательно вернутся и заберут Лилю.
  

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АД

  
   В отчем доме маме было сытно и тепло, но не было покоя ее душе. Сердцу не прикажешь: оно рвалось к ребенку, оставленному за тридевять земель. В конце концов, бесконечные слезы и вся эта неопределенность доконали всех: бабушка предложила нам вернуться к отцу, который к тому времени забросал маму письмами с уверениями в бесконечной преданности.
   Мы вернулись, но жить маме теперь пришлось со свекровью: служебную квартиру уволенному с работы отцу приказали сдать. Первое время бабушка как будто мирилась с нелюбимой невесткой. По крайней мере, при маме она не выказывала своего неудовольствия. Нас, после возвращения, видимо, в целях экономии, отдавать в садик не стали: воспитание целиком легло на плечи бабушки.
   Шло время. Мама снова устроилась на работу и... снова ждала ребенка. Это был сын! Такой долгожданный в мусульманской семье наследник! Радовались все - родня, друзья, соседи, но больше других - отец. Он ликовал и был постоянно навеселе. Потом Бог послал нашей семье еще одного сына. И снова в доме поселилась радость! В моей памяти этот отрезок времени запомнился как самый необыкновенный! Именно в эту счастливую пору я познакомилась с... творчеством великого Шекспира.
  В один из летних вечеров наш непредсказуемый отец сообщил, что мы идем в театр. Мама онемела от неожиданности, потом тихо засветилась. Мы с сестрой суетились, выбирая наряды. В положенный час семья чинно отбыла на мероприятие в летний театр.
  Спектакль шел на узбекском языке. В силу своего возраста я была далека от понимания происходящего, но роскошные костюмы и декорации, гармоничная, нараспев, речь актеров и какая-то совершенно неземная печаль этих небожителей меня заворожили! Я слушала не ушами, а сердцем, отчаянно плясавшим в моей детской груди. Я испытала нечто такое, чего никогда прежде не ощущала. В какой-то момент, помню, сильно испугалась: откуда-то, из чрева сцены, наверх выбрасывались безобразные людские черепа. Их было много - целая гора...
  Да, это был бессмертный 'Гамлет', но об этом я узнала гораздо позже.
  Кажется, даже я остепенилась и перестала строить всем козни.
   Кстати, в нашей семье все дети были зарегистрированы под узбекскими именами: Гульрано, Гульчехра, Гульсанам, Махмут и Бохадир. Так решили наши бабушка с дедушкой. Мама возражать не смела, но называла нас всегда только по-русски: Лиля, Майя, Алла, Коля и Витя. К слову, впоследствии никто из нас не воспользовался правом и не изменил в документах свое имя на русское. Такая мысль возникла у меня, но в последний момент, когда были подготовлены нужные документы, я отказалась от своей затеи. Уже на пороге ЗАГСа, где должна была быть поставлена последняя точка, мне вдруг показалось, что я совершаю предательство. Это было глубоко внутреннее чувство - самоощущение вины.
  

ВО МНОГИЯ ПОЗНАНИЯ

  
   Не хочу кривить душой и рассказывать, будто с рождением мальчиков в нашей большой семье долгожданный мир воцарился навечно. Увы, это не так. И хоть теперь времени на выяснение отношений у взрослых не оставалось, белых флагов вывешивать никто не собирался. Мама по-прежнему работала. Отец, уволенный из органов за какую-то провинность, искал новое место. Жизнь дедушки проходила на базаре. Он всегда сидел на одном и том же месте, под навесом, и торговал: зимой - пряностями, летом - фруктами и овощами. Ну, а бабушкин день был расписан по минутам и с раннего утра до позднего вечера пролетал в беспрестанных хлопотах о нас.
   Не знаю, как она справлялась, но мы всегда находились в поле ее зрения: старшие аккуратно делали уроки, младшие - кто гулял во дворе, кто резвился в люльке. Все были сыты, ухожены и вовремя уложены в постель. При этом бабушка успевала заниматься еще и своими, взрослыми, делами: едва освободившись, она пододвигала низкую скамейку к топчану, удобно усаживалась и что-то быстро писала на грубой серо-желтой бумаге. Исписанные страницы аккуратно складывала стопкой и прятала в свой сундук. Когда их скапливалось много, она укладывала страницы под домашний ручной пресс, из-под которого через несколько дней выходили, как мне казалось тогда, уже готовые тоненькие брошюрки. Куда потом исчезали бабушкины рукописи, к сожалению, не знаю.
   Писала бабушка красивой арабской вязью справа налево. Вместо ручки у нее был калам - самодельная тростниковая палочка, которую она изредка затачивала острым ножом; в качестве чернил использовалась густая черная жижа: скорее всего, это была разведенная водой сажа.
   Человеком бабушка была необыкновенным и чрезвычайно занятым. Лекарь-самоучка, она занималась нетрадиционной медициной, но была глубоко верующим человеком и потому отвергала все, что имело отношение к магии. Тем не менее, люди называли её знахаркой и относились, без преувеличения, с глубоким почтением. Она лечила всех - родственников, знакомых и совершенно не знакомых ей людей, которые приезжали порой издалека. Это паломничество прекратилось, как только наши семьи воссоединились: постоянный цейтнот не позволял ей заниматься любимым делом. Не отказывала она в помощи только детям и старикам.
   Когда к ней привозили больного, бабушка удалялась с ним на свою половину. Всякий раз она строго наказывала не ходить за ней. Однажды я ослушалась, подсмотрела и была крайне разочарована. Ничего необычного в комнате не происходило: мужчина, раздетый по пояс, лежал на животе; бабушка сидела рядом, что-то неслышно шептала, слегка постёгивая больного пучком длинных, сухих, отполированных временем веток. Процедура завершилась тем, что старушка тихим голосом дала необходимые рекомендации и отпустила своего пациента с миром.
   Когда заболевал кто-то из нас (а это случалось крайне редко), наш домашний лекарь использовала мануальную терапию. Удивительное дело: никаких шаманских плясок и иных магических действий, но мы тотчас же чудодейственным образом выздоравливали! К слову, сама бабушка ставила себе только пиявки. Делала она это регулярно, примерно раз в месяц. Присутствовать при этом нам не запрещалось, и я не раз с ужасом наблюдала за этой экзекуционной процедурой. После лечения бабушка засыпала все свои ранки золой и ходила "чумазой" несколько дней...
   К сожалению, необыкновенные способности не помогли бабушке уберечь своих детей. Их было у нее тринадцать, осталось трое. Бабушка рассказывала, что жили они недолго и почти все умерли во младенчестве. Когда родился отец, его назвали Тохтасин, что в переводе с узбекского означает "остановись". И папа остался жив, как и родившиеся вслед за ним сестры. Портрет одной из них - сильно увеличенный и ретушированный - висел в комнате на самом видном месте. Я много раз спрашивала о ней, но взрослые недовольно отмахивались, опускали глаза и ничего не говорили. Секрет открыла приехавшая из кишлака двоюродная сестра. Она говорила очень тихо, чтобы нас никто не слышал. Я узнала не много, но такое, чего забыть до сих пор не могу.
   Юную красавицу с бровями вразлет и восточным разрезом глаз звали Инобат. Ее жизнь трагически оборвалась, когда ей было немногим более шестнадцати лет. В этом возрасте ее выдали замуж - в чужой кишлак за шестидесятилетнего старика. О почтенном возрасте жениха Инобат не догадывалась, потому что видеть своего суженого до свадьбы невеста не имела права. Как там у них сложилось - неизвестно, но сразу после свадьбы Инобат сбежала. Она догадывалась, что ее будут искать, поэтому была осторожней чуткого зверя. Целый день брела под солнцем по бесконечному хлопковому полю. К вечеру поняла, что заблудилась и в отчаянии повалилась на землю.
   Утром ее разбудили сборщицы хлопка. Они-то и показали дорогу. Полуживая от страха, девушка постучала в знакомые ворота, но дома ее никто не ждал. Отец был вне себя от гнева и обвинил дочь в том, что она опозорила его седую голову. Несчастную тут же отправили назад, к нелюбимому мужу. Но жить со стариком она не смогла и наложила на себя руки...
   Не совсем удачно сложилась семейная жизнь и младшей папиной сестрёнки - Хабибы. Её выдали замуж за вдовца, у которого было двое взрослых сыновей. Когда она носила под сердцем первенца, то нечаянно наступила на змею, сильно испугалась, потеряла ребенка и навсегда осталась бездетной. Тётя была тихая и грустная, и я очень жалела её. Хабиба-апа часто приходила к нам, иногда забирала меня на выходные в свой большой, красивый дом. В такие дни она будто сама становилась девчонкой: играла со мной в куклы, дарила симпатичные безделушки, нежила и наряжала, закармливала сладостями - словом, всячески баловала. На короткое время мне перепадала её нерастраченная материнская любовь. Надо ли говорить, что в такие редкие дни я была по-настоящему счастливым ребенком?! Позже мама рассказывала, что Хабиба-апа собиралась удочерить меня. Им с бабушкой почти удалось уговорить отца отдать меня на воспитание, но мама, естественно, не согласилась...

***

  
   Мне нередко приходится сожалеть об одной непростительной ошибке, исправить которую, увы, невозможно. Я говорю о небрежном отношении к своему прошлому. Сколько интересного и полезного могла бы поведать мне моя мудрая бабушка! Она ведь о чем-то писала в тех своих записках! Даже если это был обычный дневник - все равно: знания никогда не бывают лишними. Но в детстве, к сожалению, об этом не задумываешься...
   Будь я немного старше и любопытнее, я могла бы спросить у нашей ачи (так по-узбекски мы называли бабушку): за что она невзлюбила свою невестку? Быть может, причину следовало искать в традиции многожёнства? Или это была всего лишь материнская ревность?
   Подозреваю все-таки, что источником неприязни стала мамина "славянская кровь". Если так, то это многое объясняет: мама оказалась первой, кто "разбавил" их чистую мусульманскую кровь, а бабушка наша была чистокровной, истинной узбечкой. Стало быть, именно эта, "смешанная" во мне кровь, причина того, что сердцу моему одинаково дороги те, кто почитает Священный Коран, и те, кто Книгой Книг от рождения считает Библию!

БАБУШКА

  
   В бабушкином доме все, в том числе и мама, говорили на узбекском языке. Однако с нами мама общалась исключительно на русском и старалась делать это так, чтобы не слышали бабушка с дедушкой. Наши старики были крайне щепетильны в вопросах соблюдения традиций. Они строго следили за тем, чтобы внуки не нарушали принятых обычаев. В первую очередь, это касалось языка, одежды и поведения в быту.
   Собственно, мы ничем не отличались от сверстников-чистокровок. Мы так же покрывали головы тюбетейками, одевались в просторные платья, носили длинные шальвары с широкими веревками вместо резинок. Голову нам мыли кислым молоком и туго заплетали множество мелких косичек. Иногда прядки волос украшали монетами и бусами, а чтобы косички не расплетались, их зашивали на концах обычными нитками. В праздничные дни девочкам, как и женщинам, красили брови. Для этого использовали специальную траву (усьму), которая росла почти в каждом дворе. Когда бабушка делала "макияж" мне, я непременно просила соединять дужки на переносице. С такими "сросшимися" бровями я больше походила на настоящую узбечку. Но это был чистейшей воды подхалимаж: угождая таким образом бабушке, я рассчитывала на ее любовь - такую же, в какой купалась моя старшая сестра. На правах первой внучки, Лиля пользовалась особым расположением, и я, признаться, сильно ей завидовала.
   Странная штука память: я забыла лицо и имя нашей старушки, но хорошо усвоила ее уроки бережливости. За столом, например, она строго следила, чтобы мы не роняли крошки. "Это большой грех", говорила бабушка, собирала их в ладонь и отправляла в рот. Она очень расстраивалась, если где-нибудь на дороге ей попадался брошенный кусок. Подняв его, она тихо просила прощения у Бога, трижды целовала, трижды прикасалась хлебом ко лбу, после чего относила его собаке или клала в сторонку, под дерево. От нас она требовала того же.
   Покупать в магазине хлеб у нас было не принято. Раз в неделю бабушка сама пекла лепёшки. В этот день она ничем другим больше не занималась, была тихая и торжественная. Утром купалась, гладко зачесывала волосы, туго повязывала косынку и надевала чистый фартук. От нас тоже требовались некоторые ограничения: разговаривать тихо, не суетиться, пекаря не огорчать. Вкусный и полезный хлеб, по словам бабушки, получался только у хлебопёка в добром расположении духа. Мы верили и вели себя подобающим образом...
   Весь дом держался на ней. Бабушка была, как теперь принято говорить, трудоголиком и на дух не переносила лежебок. Не помню, чтобы кто-то из нас слонялся без дела - даже на каникулах. По утрам, пока было прохладно, мы рвали на огороде траву или мели двор - каждая свой участок. Потом усаживались в кружок и вышивали: бабушка показывала затейливые узоры и приговаривала, что настоящие узбечки должны уметь делать тюбетейки.
   Кажется, во втором или третьем классе она научила нас с Лилей шить на настоящей ручной швейной машинке. С тех пор бумажные кульки и пакеты для дедушкиных покупателей шили только мы. Нам обеим это занятие пришлось по душе, и мы постоянно ссорились, оспаривая на него право. Конец нашим спорам, как всегда, положила мудрая бабушка: Лиле она поручила трудиться на дедушкиных клиентов, а мне досталось шить пакеты, которые затем надевались на созревающие виноградные кисти. Только так наливающиеся соком гроздья удавалось спасти от прожорливых птиц.
  

ДЕД

  
   Чем занимались в этом доме мужчины - сказать затрудняюсь. Дед всегда вставал рано, долго кашлял (у него была астма), отдавал вполголоса распоряжения бабушке и удалялся на весь день. Он был среднего роста, худощавый, с огромной белой бородой и ходил, опираясь на трость. Чтобы унять расшалившихся внуков, ему достаточно было одного взгляда. С нами, а тем более с мамой, он не общался. Иногда, если кто-то из детей оказывался на его пути, он останавливался, показывал тростью направление, в котором нам следовало удалиться, и молча продолжал свой путь.
   Авторитет у него был непререкаемый. Бабушка мужу перечить не смела. Полновластная хозяйка в его отсутствие, она становилась тихой и покорной, едва дед ступал на порог. Возвращался он с базара обычно после захода солнца, но всегда в разное время. Тем не менее, бабушка точно знала, когда это произойдет, и уже держала наготове кувшин с теплой водой, тазик и полотенце, чтобы помыть мужу ноги и руки. Но вначале она помогала ему раздеться: снимала верхнюю одежду, калоши и мягкие сапожки-ичиги, потом разматывала портянки. Завершив процедуру омовения, дед садился на топчан и молча перебирал чётки. Бабушка спешно удалялась к очагу, где уже почти был готов ужин.
   Топчан этот был огромных размеров, занимал почти половину открытой веранды и был многофункциональным. То есть, это был одновременно диван, стол, стул и кровать. Для гостей его покрывали коврами, а в будние дни застилали домоткаными одеялами. Спали летом тут же, все вместе - взрослые и дети. Но ночью мне почему-то все равно было страшно, и я ныряла с головой под одеяло от любого шороха. Меня приводили в ужас лай собак, чьи-то шаги за высоким глиняным дувалом, непонятные звуки, нарушавшие ночное безмолвие. Частенько я просыпалась от грохота и гула самолетов, летавших низко над нашим домом: где-то неподалеку, очевидно, был аэродром...
  

ОТЕЦ

  
   Отец тоже исчезал из дома на весь день. Я покривила душой, сказав вначале, что не знаю, за какую провинность он был уволен из органов. Знаю: за пристрастие к сладострастию. Иными словами, он любил вино и женщин, но я узнала об этом от мамы, будучи уже взрослой.
   Уходя по утрам, отец всякий раз говорил, что отправляется искать работу. Судя по тому, что вечером он возвращался навеселе, очередной день был потрачен впустую. Под предлогом трудоустройства отец без зазрения совести сибаритствовал. Как ни странно, с возрастом он становился красивее и продолжал пользоваться успехом у женщин. Безупречной формы овал смуглого лица в обрамлении густой шевелюры, широкие плечи и высокий рост - для "охотниц за плотскими утехами" это была слишком заметная мишень. Отец и сам был охоч до них и даже не пытался скрывать, однако это не мешало ему периодически закатывать маме сцены ревности. На утро она обычно отправлялась на работу с опухшими глазами и опущенной головой. Однажды, когда мы еще жили отдельно от стариков, я нечаянно стала свидетелем одной из таких безобразных сцен.
   У отца была дурная привычка: возвращаясь поздно в подпитии, он отпирал ворота своим ключом и еще во дворе начинал громко звать маму: "Клоп, я пришел!". Клоп - в устах пьяного мужчины означало имя Клава. Так звали мою маму, которая обычно дожидалась своего загулявшего мужа и только после этого ложилась спать. В этот вечер уставшая после работы мама, видимо, окончательно выбилась из сил и заснула. Это стало поводом к шумной ночной разборке. Пьяный отец пытался уличить ее в неверности: дескать, "прятала кавалера", потому долго не отзывалась.
   Разбуженная пьяными выкриками, я долго не могла уснуть и вдруг услышала, как в соседней комнате жалобно плачет мама. Тихо поднявшись с постели, я приоткрыла дверь и увидела страшную картину. Полусонная, в ночной сорочке, мама стояла на коленях, плакала и искренне пыталась убедить отца в своей невиновности. Тот сидел на стуле, закинув ногу за ногу и скрестив на груди руки. Ни дать ни взять - сущий гестаповец! Я не знала, как быть: мое неокрепшее детское сердце разрывалось от сочувствия и бессилия. Вдруг я увидела, как отец замахнулся и ударил маму кулаком в лицо. Закричав, я выскочила из-за двери и вцепилась зубами в ненавистную руку. Если бы мама, знакомая с дикими повадками отца, не закрыла меня собой, я была бы размазана по полу.
   Забегая вперед, скажу, что подобные дикие сцены ревности повторялись и позже. Одна из них едва не завершилась убийством: отец стрелял в маму из неизвестно откуда взявшегося у него дамского пистолета. К счастью, не попал. Зная его трусливую натуру, полагаю все же, что это был не промах, а очередной кураж. До сих пор помню пробитую пулей картину, которая висела высоко на стене, почти под самым потолком: по красивому желто-зеленому полю разбросаны крупные алые маки, а в нижнем правом углу - черная дырочка...
   С тех самых пор я невзлюбила его. Мне всегда казалось, что поговорку "Молодец против овец..." - придумали про моего отца. Он куражился над беззащитной мамой, но был сущим телёнком там, где уважающий себя мужчина демонстрирует клыки. Он всегда знал, что бабушка за маминой спиной ведет "сепаратные" переговоры с целью найти ему в жены другую женщину. Знал, но молчал и кривил душой перед мамой. Не от хорошей жизни она то и дело лежала в больнице, но он считал ниже своего достоинства проведывать больную жену. Иногда он поручал это нам с Лилей, поскольку женское отделение находилось рядом со школой, за высоким глиняным дувалом. На переменках мы по очереди бегали в палату, и мама, вдруг похудевшая и сильно бледная, угощала нас вкусными, как мне тогда казалось, казенными харчами. Ее такие же худые и прозрачные соседки смотрели на нас ласково и угощали тем, что приносили им из дома близкие.
   Когда мама выписывалась из больницы, отец ходил, словно побитый, и даже пытался угодить ей. В такие дни он обычно оставался дома или увозил нас на весь день в городской парк. Мы ели мороженое, пили лимонад и охотно верили, что все плохое осталось позади...
  

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА: АКТ ПОСЛЕДНИЙ

  
   Едва отношения между родителями начинали налаживаться, у бабушки обострялась "хроническая болезнь": она снова принималась искать себе подходящую невестку. Происходило это обычно так. Мама отправлялась на работу, и в доме тот час же начинались заочные смотрины. Появлялся кто-нибудь из бабушкиных доброхотов и приводил с собой близкую родственницу кандидатки на мамино место. Гостья, как правило, приходила не с пустыми руками: будущей свекрови от имени невестки преподносились красиво уложенные на подносе фрукты и сладости, самса или только что приготовленный плов. Иногда хозяйке дома дарили красивую шаль, отрез на платье или тюбетейку для жениха. Достоинства будущей невестки, и в особенности некоторые пикантные подробности личной жизни, а также ее приданое обсуждали горячо и скрупулёзно. После этого гостья уходила домой, бабушка о чем-то живо спорила со своей пособницей и выносила окончательный вердикт. Если кандидатура отвергалась, назначались новые смотрины - только теперь уже с участием других действующих лиц.
   Коварный умысел бабушки давно перестал быть секретом для мамы. Она понимала, что рано или поздно свекровь добьется своего, и тогда ее дети, как и сама она, превратятся в изгоев. Мириться с этим мама не желала. Знала она и об обряде обрезания, который предстоял ее сыновьям. Знала, но при первой же возможности окрестила всех нас. До сих пор не могу взять в толк, как ей это удалось? Как она отважилась на этот шаг, живя бок о бок с моей строгой бабушкой-мусульманкой?!
   Крестили нас в начале зимы в Фергане. В то время у тети Зины гостила бабушка Дуня. Она-то и помогала маме. Поздно вечером, когда мы вернулись домой, кто-то из детей выболтал отцу про "дяденьку с крестиком". И тут началось светопреставление, едва не завершившееся кровопролитием. Не знаю подробностей, потому что нас забрали к себе соседи. Помню только мамино лицо, превратившееся в сплошную опухоль темно-фиолетового цвета...
  

НАКАНУНЕ

  
   После побоев мама слегла. Никто из взрослых не обращал на нее внимания. К столу тоже не звали. Иногда, пока бабушка накрывала на стол, нам с Лилей удавалось стащить что-нибудь для мамы, но она к этой еде не притрагивалась. Так продолжалось несколько дней, потом мама вышла на работу. Вскоре она подстерегла меня утром недалеко от дома, и мы пошли вместе до самой школы. Помню, было очень холодно, дул ледяной ветер и моросил дождь. Одетая не по сезону легко, мама дрожала почти всю дорогу. Возле школы она купила вкусный горячий беляш, подождала, пока я его съела, и сказала по секрету, что скоро все вместе мы уедем жить к бабушке Дуне.
   Позже мы вспоминали с ней то ужасное время, и мама рассказала, почему она пряталась, поджидая меня на улице, а потом провожала до школы. Просто ей некуда было спешить: она уже не работала и ждала, когда выплатят расчетные деньги и выдадут трудовую книжку. В целях конспирации она и уходила по утрам "на работу". Весь день затем мама проводила в доме своей тети, которую звали баба Маня. Эта добрейшая женщина, младшая сестра нашей бабушки Дуни, жила по соседству со школой.
   Вечером мама, как обычно, возвращалась домой, но подходить и тем более разговаривать с ней, нам строго запрещалось. Обстановка в доме накалялась. Когда стала невыносимой, отец заявил, что уезжает погостить к своей сестре в кишлак. В ту же ночь к нашему дому подъехало такси. Мама была уже наготове, чемоданы и узлы собраны. Действовала она удивительно легко и бесшумно. Осторожно, чтобы не разбудить стариков, которые ночевали на своей половине, она отнесла пожитки в багажник и вернулась за нами. Полусонные, мы тихо выскользнули по одному со двора, сели в машину, где нас дожидалась бабушка Дуня, и уехали прочь.
   Хотелось бы написать, что уехали навсегда, но это не так. Через восемь лет я вернулась в этот дом, чтобы посмотреть, как живется человеку, который вычеркнул из своей жизни собственных детей.
  

ЭТО БЫЛ НАШ ДЕНЬ!

  
   Мы ехали в духоте и тесноте - восемь человек в кабине легкового автомобиля. До железнодорожной станции Горчаково добирались долго, но когда подъехали к вокзалу, мама вдруг испугалась и попросила водителя не останавливаться. Было решено ехать до следующей станции - в город Коканд: если кто-нибудь из родни все-таки отправится в погоню, то вряд ли догадается искать нас так далеко от дома.
   В полдень мы были на месте. Бабушка с мамой отыскали укромный уголок и спрятали нас за чемоданами и узлами. Взрослые сильно нервничали: наш поезд отходил поздно вечером, а лишний час, проведенный на многолюдном вокзале, сильно сокращал шансы на успешный побег. Но, видимо, это был наш день: поезд прибыл без опоздания, мы спешно погрузились в общий вагон, отогрелись и сладко уснули на жестких деревянных полках. Проснулись на конечной станции, в городе Ташкенте. Здесь нам предстояло пересесть в другой поезд.
   Началась обычная для высадки толкотня: пестрый люд с тюками и фанерными чемоданами дружно двинулся по проходу. С разрешения проводницы, которой бабушка успела рассказать о наших злоключениях, мы оставались в вагоне и сидели на своих местах. Все это время мама, спрятавшись за занавеску, выглядывала из окна на перрон. Даже здесь, за сотни километров от реальной опасности и опостылевших ей людей, она не могла справиться с парализовавшим ее страхом. Потерять своих детей - что может быть для матери страшней?!
   Наконец, перрон обезлюдел, и мы пошли на вокзал. Внутри было грязно, шумно и сыро. Найти свободный пятачок оказалось не так-то просто, но нас снова сумели спрятать от посторонних глаз. Бабушка долго стояла в очереди за билетами, потом отправилась искать кипяток. С грустью вспоминаю этот зимний сумеречный день: на завтрак, обед и ужин у нас были только черный хлеб, кусковой сахар и кипяченая вода. В полночь на перрон подали поезд Ташкент-Акмолинск, а спустя двое суток мы были уже у бабушки с дедушкой в Агадыре.
  

Часть вторая

ЖИВЫЕ АНГЕЛЫ ДОБРА

.

   Два слова о предках-славянах
  
   Поселок, с непривычным названием Агадырь, в то время был достаточно крупным узлом на Карагандинской железной дороге. Как попали сюда мамины родители - уроженцы Пензенской губернии, я выяснила у моей тети, Валентины Юсовой. Она - младшая мамина сестра и единственная из детей Юсовых, кто родился в ссылке, в Узбекистане. А о том, как наши пензяки оказались переселенцами, Валя знала со слов своей старшей сестры Зинаиды.
   О родителях маминого отца (нашего деда Васи) известно совсем не много. Жили Юсовы безбедно и занимались сапожным ремеслом: шитьем и починкой обуви в те годы зарабатывала на пропитание вся их семья. Прадед мой был строг, скуп и неуступчив в денежных делах. Детей своих тоже приучил к бережливости. Когда настал черёд женить моего деда Васю, Юсовы заслали сватов к односельчанам Васиным. У тех на выданье было три дочери, но Василию давненько приглянулась неброская Евдокия - моя будущая бабушка. Посовещавшись, сваты решили, что дед мой переедет жить в дом к Дуняшиным родителям. На этом особо настаивал бабушкин отец: лишняя пара рук в его хозяйстве пришлась бы как нельзя кстати. А хозяйство у новых родственников и впрямь оказалось солидным: семья бабушки Дуни имела собственную пекарню. Так мой дед стал примаком.
   Свадьбу гуляли с размахом: сельская буржуазия - народ не бедный. Работящий зять сразу же пришелся ко двору, где всегда кипела напряженная работа. С годами ее становилось больше. Когда перестали справляться, решили нанять работника со стороны. Из-за него-то дальнейшая жизнь наших предков и пошла наперекосяк. За использование наемного труда семью пекарей признали кулаками. Семижильные мужики и бабы, ставшие в одночасье врагами народа, подлежали немедленному переселению. Мой дед, женатый на дочке "кулака" и живший в его доме, также должен был покинуть родное село. К тому времени у них с бабушкой было уже трое детей: дочери Зинаида, Клавдия и сын Алексей.
  

ССЫЛКА

  
   К новому месту жительства их везли очень долго. Сначала подводами, затем весь обоз ссыльных погрузили в двухосные деревянные теплушки. Эшелон с переселенцами подолгу стоял на полустанках, пропуская встречные поезда. А однажды ночью, уже в Узбекистане, поезд остановился не на запасном, а главном пути - у самой платформы. Человек в военной форме отдал приказ выгружаться. Среди тех, кто остался в ту ночь на перроне, не оказалось отца моей бабушки: старшего Васина, главу "кулацкого" семейства, навсегда разлучили с родными и увезли в неизвестном направлении. Как сложилась его дальнейшая судьба и сколько еще мытарств выпало на долю моего несчастного прадеда, никто никогда так и не узнал...
  
   ***
  
  
   Новым местом жительства ссыльных Юсовых стал поселок Ташлак - пригород города Маргилана. Здесь была шелкоткацкая фабрика, ставшая кормилицей большинства переселенцев. Нашлось здесь дело и для семьи Юсовых. Мама, после неудачной "карьеры финансиста", тоже устроилась на фабрику - счетоводом. Исключением стала младшая сестра бабы Дуни - Маня: с первого дня и до самой пенсии она работала в родильном доме. Начинала санитаркой, а позже стала акушеркой.
   В 1948 году дед Вася с бабой Дуней вернулись из Узбекистана к себе на родину, в Пензенскую область. В Ташлаке остались только мама с тетей Зиной, которые к тому времени были уже замужем, да еще баба Маня с сыном Борисом. Этот робкий и трогательно-добрый юноша страдал от частых приступов эпилепсии. Мама по секрету рассказывала мне: когда родился Борис, в роддоме бабу Маню дружно уговаривали отказаться от малыша. Она никого не послушала и, оставшись рано без мужа, сама вырастила своего Бореньку. У него была невнятная речь и очень слабый слух. Бабушка Маня неустанно молила Бога, чтобы сын не пережил ее и не остался один - совершенно беспомощный и никому не нужный. Господь внял ее мольбам: баба Маня умерла сразу же вслед за сыном, который однажды, будучи уже взрослым, пошел за хлебом в магазин и попал под машину...
   У бабы Мани было еще двое детей, которые жили где-то очень от нее далеко: сын, о котором говорили, что он "при большой должности", и младшая дочь Татьяна. Рано умерший муж бабы Мани был человеком неординарным. Он замечательно пел, подыгрывая себе на баяне. За свою короткую жизнь успел собрать весьма солидную коллекцию гармоней. Хранились они в большом деревянном сундуке, а кому досталось это сокровище - никто из Юсовых не знает.
  

***

   К сожалению, я не располагаю сведениями о том, когда и при каких обстоятельствах дед Вася с бабушкой Дуней переехали из Пензенской области в Казахстан. Краем уха слышала от мамы, что деда судили по наговору "за колоски", но он якобы отсидел половину срока и был освобожден досрочно. Узнать подробности этих его злоключений теперь уже вряд ли удастся - спрашивать не у кого...
  

СВОЙ ДОМ

  
   В декабре 1961 года, когда бабушка Дуня привезла нас из Узбекистана к себе в Агадырь, их семья жила безбедно. У них был добротный дом с приусадебным участком и большое хозяйство. Дом старики делили на двоих - с семьей своего сына Алексея. Жили мирно: баба Дуня со своей трудолюбивой и немногословной невесткой Любашей ладили между собой. Наша тётя Люба окончила Ленинградский пединститут и приехала по направлению в Агадырь. Здесь вышла замуж за маминого брата и до самой пенсии преподавала в школе русский язык и литературу. Она постоянно выписывала толстые литературные журналы, которые успевала прочитывать за месяц - от корки до корки!
   Дядя Лёня, обладатель прекрасного баритона, работал в то время портным. Дома, в свободное от работы время, тоже садился за швейную машинку и шил на заказ мужские фуражки. Все вчетвером души не чаяли в своем единственном, как часто говаривал дед Василий, наследнике - маленьком Вове Юсове. Это был красивый мальчик - послушный, ухоженный и всегда опрятно одетый.
   Нас, в этом доме не обижали. В основном, жалели, но в чувстве этом не было и намека на сердечную привязанность. Для нас, шестерых, места в дедовском доме, естественно, не нашлось...
  
   ***
   В ту декабрьскую ночь, когда поезд Ташкент-Акмолинск прибыл на станцию Агадырь, стоял трескучий, почти тридцатиградусный мороз. Одеты мы были не по сезону легко, но бабушка заранее сообщила о приезде телеграммой. На вокзале нас встречала почти вся родня. Взрослые принесли с собой одеяла и теплую одежду, в которые нас закутывали прямо в тамбуре. Никогда не забуду, как мы, спустившись с подножки, тут же, в кромешной тьме, ныряли под вагоны (наши старики жили за железнодорожными путями, а переходного моста в те годы еще не было). Как назло, поезда стояли подряд на всех путях. Взрослые очень спешили: любой из них мог внезапно тронуться, пока мы на четвереньках выползали из-под вагонов.
   Бабушкин дом встретил теплом и вкусными запахами - постаралась невестка Любаша. Замерзший с вокзала дед был не в духе: что-то мимоходом буркнул маме и, даже не взглянув в сторону внуков, отправился спать. Уставшая бабушка посадила среди ночи всех за стол и сытно накормила. Потом постелила нам на полу и, уложив всех спать, отправилась, наконец, отдыхать сама. А утром они вместе с мамой пошли топить печь в мазанке, которую дед заранее прикупил для семьи своей "непутевой дочери". Он все еще не мог простить ей того, что она вышла замуж без родительского благословения, а теперь еще и взвалила на него заботы о своих детях...
   Как только нашу хибарку протопили, мы сразу же перебрались в нее. У нас наконец-то появился свой собственный дом! В нем было две комнатенки. Точнее, одну средних размеров комнату, загодя "переполовинили" листом фанеры. Так "образовалась" кухонька, к которой примыкали небольшие сени, где хранились дрова с углем. Поначалу нас снабжали ими старики. Позже, когда мама устроилась на работу, дед открытым текстом сообщил, что "халяве" пришел конец. Маме пришлось взвалить на себя еще и обязанности снабженца. Она не спорила: по воскресеньям Лиля, я и она брали ведра и шли на железную дорогу собирать щепки и уголь. Позже кто-то из путейцев сжалился и показал нам в полувагонах отсеки, куда при погрузке просыпался уголь. Это было очень опасное занятие, потому что выбирать уголёк их этих "карманов" приходилось стоя вплотную к колесной паре. Но иного выхода у нас не было. Благо, вскоре маме выдали топливную карточку, и мы с радостью отказались от этого жутко опасного промысла.
  
  
  

МИЛОСЕРДИЕ БЕЗ ГРАНИЦ

  
   После нашего переезда в Агадырь, мама устроилась в школу бухгалтером. Мы пошли кто учиться, кто в детский сад. Старшей сестре Лиле было неполных 12 лет, самому младшему, Вите, шел третий годик. На все про все - две мамины руки и беспросветная нищета. Баба Дуня, иногда тайком от деда, приносила то хлеб с молоком, то сало с яйцами - видимо, опасалась его недовольства. Голодная смерть нам не грозила: помогали всем миром - свои и чужие. Кто-то давал одежду и обувь, кто-то поддерживал добрым словом. Когда же в наш дом пришла беда, эти бескорыстные люди сделали все, чтобы не случилось самого страшного.
   Однажды, в разгар зимы, мы остались дома одни: мама предупредила, что задержится на работе допоздна - у бухгалтеров была отчетная пора. Старшие дети делали уроки, малыши - играли. Отчетливо помню, как они затихли на полу, а обе сестрёнки заснули прямо за столом. У меня сильно кружилась голова. В глазах рябило, подкатывала тошнота, больно колотилось в висках. Чудилось, будто мама вернулась с работы и стучит в дверь. На слабеющих ногах я раз за разом выходила в морозные сени, но за дверями никого не было. Потом возвращалась в комнату и ждала ее прихода, прислонившись лицом к заиндевевшему оконцу. Дышать было трудно: я хватала ртом холодный воздух, который, видимо, и помог мне продержаться дольше всех... 
   Дверь маме я все же успела открыть и тут же потеряла сознание. О том, что было дальше, она вспоминать не любила. С ее слов, не вдаваясь в подробности, скажу главное: если бы не помощь и участие людей, наша мама носила бы траур до конца дней. Разумеется, если бы, потеряв в одночасье своих пятерых детей, выжила сама...
   А тогда, поздним морозным вечером, на мамин крик собрались соседи; тут же прибежали разбуженные кем-то Юсовы и жившая неподалеку тетя Оля со своими взрослыми детьми. Нас, беспамятных, тепло укутали, вынесли на мороз и уложили прямо в снег. А во дворе над нами старательно колдовали собравшиеся люди: они пытались влить в нас, полуживых, разбавленную с медом теплую воду и растирали этим дефицитнейшим продуктом наши виски, лица, руки и головы. Спасибо им! Они спасли нас, не пожалев для этого ни сил, ни времени, ни... мёда. Этот нюанс особенно трогателен: в наших казахстанских степях мёд в те годы ценился на вес золота. Его привозили обычно издалека - оттуда, куда ездили летом в отпуск. Потом этот мед бережно хранили и расходовали очень экономно - как драгоценное целебное средство.

***

     В школу нас троих принимали без документов - под честное слово. Их потом прислали на имя директора, избавив, таким образом, от лишней беготни по инстанциям нашу маму. Вообще, должна заметить: при всем драматизме ситуации, в которой оказалась наша семья, маме не дали впасть в отчаяние "живые ангелы добра". Она не опустила рук только благодаря отзывчивости и великодушию людей - порой совершенно не знакомых, но искренне ей сочувствующих. Подумать только, когда она со своим выводком в пять ртов вернулась к родителям, ей было всего 33 года!
   Мама часто болела и еще чаще отпрашивалась с работы по семейным обстоятельствам: кто бы и сколько нам ни помогал, все равно оставались проблемы, решение которых зависело только от нее. Однако никому и в голову не приходило упрекать её или высказывать вслух свое неудовольствие. Напротив. Частенько те, от кого зависел размер маминой месячной зарплаты, ставили ей в табеле вместо пропусков "восьмёрки". Строгое начальство относилось к многодетной женщине с пониманием и смотрело на эти явные нарушения сквозь пальцы...
  

***

   В агадырской школе мне довелось учиться всего четыре четверти: две в четвертом классе и две - в пятом. Ученицей я была слабой: трудно давались арифметика с грамматикой. Сказались многочисленные пропуски в связи с дальним переездом. К тому же программа обучения в новой школе сильно отличалась от той, по которой нас учили в другой республике. Из-за слабой успеваемости моя самооценка была чрезвычайно низкой. Помню, мне очень хотелось выступать в кукольном театре, которым заведовала наша классная руководительница Надежда Ивановна Высоцкая. Несколько дней я ходила возле нее кругами, никак не решаясь подойти. Потом осмелилась и намекнула на свои притязания. Меня вежливо "отшили", порекомендовав уделять больше внимания учебе. После такого "облома" мой комплекс неполноценности зашкалил окончательно и бесповоротно. Виной тому была еще и крайняя нужда. Одевали меня бедно и почти всегда с чужого плеча. Сгорая от стыда, я с завистью смотрела на иных своих одноклассниц - не то чтобы нарядных, но всегда опрятных и аккуратно причесанных. Помню девочку, которая во время перемены, не торопясь, доставала из портфеля вкусно пахнущий колбасой бутерброд. Иногда она аппетитно хрустела яблоком или жевала конфеты. Её мама работала в магазине, и завидовала ей, помнится, не только я...
  

***

   В конце второй четверти, перед самым Новым годом, к нам в школу приехали учителя из интерната, только что выстроенного в Караганде-Сортировочной. Они ходили по классам и рассказывали, какая замечательная жизнь ждет его будущих воспитанников. Едва дождавшись перемены, я побежала к маме, чтобы уговорить ее отправить меня туда. Выяснилось, что она уже слышала новость, но пока не знает, как поступить. Сидевшие в бухгалтерии сотрудницы пытались убедить ее, что этого шанса упускать нельзя. Маму пугала предстоящая разлука, но вечером она сообщила нам о принятом решении: первой в интернат должна поехать я. Следом, если все сложится нормально, она отправит туда Аллу. Так и сталось. А позже, в разные годы, там учились еще два моих брата - Коля и Витя.
  

КРУТОЙ ПОВОРОТ

  
   Интернат, в котором мне посчастливилось жить четыре года, действительно круто изменил мою жизнь. Это учебное заведение специально выстроили для детей из малообеспеченных семей, которые проживали на перегонах, разъездах и станциях Казахской железной дороги. Собрали там лучший преподавательский состав и самых опытных воспитателей с высшим педагогическим образованием.
   И вот нас гостеприимно встретил наш новый общий дом. Вопреки опасениям мамы, я быстро освоилась в коллективе и крепко сдружилась со своими одноклассниками. Мы были все "из одной колоды", и я, наконец-то, перестала чувствовать себя замухрышкой. Многое из того, что происходило в интернате, случилось в моей жизни в первый раз. Меня кормили четыре раза в день - сытно, вкусно и вдоволь. Я с удовольствием спешила на занятия в уютные классные кабинеты и занималась спортом в прекрасно оборудованном зале. Никогда прежде я не была записана в школьную библиотеку, а теперь едва успевала менять прочитанные книги. Я пела в хоре и занималась в кружках, участвовала в конкурсах и олимпиадах. Наконец, впервые меня похвалили за отлично написанное сочинение, которое читали перед всем классом. Я слушала и понимала, что похвала - это всего лишь аванс, но мне впервые вдруг страстно захотелось учиться. Было это уже в седьмом классе, и жить в интернате оставалось всего лишь год.
  
   Я могу бесконечно описывать состояние охватившего меня восторга: всё было и всё - по-настоящему! Вспоминаю те годы и не перестаю удивляться: нищему, по существу, контингенту было уделено столько внимания! Но изменили нашу жизнь не только материальные блага и сытая кормёжка. Общение с замечательно интересными людьми - вот что коренным образом повлияло на наше мировоззрение.
   Без преувеличения могу сказать, что нашему классу повезло больше других. Впрочем, то же самое о своих наставниках могли бы сказать и другие выпускники. Наш воспитатель, Вячеслав Михайлович Денисенко, преподавал по совместительству математику. Ему не было еще тридцати. Педагог от Бога, щедрый и талантливый, он отдавал нам себя без остатка. Вячеслав Михайлович страшно не любил, когда мы бездельничали, и постоянно придумывал что-нибудь новенькое. Это он привил нам вкус к учебе, любовь к чтению, увлёк фотоделом, рисованием, выжиганием и выпиливанием, водил в походы, учил разводить костры, готовить еду, ставить палатки, ориентироваться на местности. Это он привил нам любовь к астрономии, устраивал шахматные и шашечные турниры, всевозможные конкурсы и увлекательные вечера отдыха. Но самым ценным человеческим качеством, которое сумел привить нам наш воспитатель, я всё же считаю активную жизненную позицию и веру в собственные силы.
  
   В воскресенье, когда многие дети разъезжались по домам, он собирал тех, кто оставался в интернате, и организовывал наш досуг. Летом мы ходили в березовую рощу, а зимой катались на лыжах. Частенько все вместе мы отправлялись в кино, а когда в интернате не работал душ, он водил нас еще и в баню. Девочек обычно поручал опекать банщице, а мальчишкам спины драил сам. Замечу, что все эти удовольствия оплачивались из кошелька нашего воспитателя. А когда с деньгами у него было туго, он приглашал нас к себе домой. Его старенькая мама, Мария Ивановна, жалела нас и всегда кормила картошкой с квашеной капустой и солеными огурцами. При этом она вежливо извинялась и говорила, что больше у них ничего, к сожалению, нет...
  

***

   В седьмом классе меня выбрали председателем совета дружины. Продвижение по "карьерной лестнице" было неожиданно стремительным. А началось все так. Я училась в шестом классе. Однажды зимой, в выходной день, внезапно ударил сильный мороз. В коридорах, на всех подоконниках, стояли горшки с цветами, которые могли замерзнуть. Чтобы этого не произошло, я, по собственной инициативе, собрала их и перенесла в теплую игровую комнату на третьем этаже. В понедельник, на линейке, мне объявили благодарность, а вскоре выбрали главным юннатом школы.
   Над этим можно сколько угодно потешаться, но должна заметить, что в те далёкие годы не было пустой говорильни об охране окружающей среды. Детей всерьез обучали почтительному отношению к природе. Нам объясняли, почему мы должны быть с ней на "Вы", а ключом к успеху в этом важном деле был общественно-полезный труд. Под руководством замечательного педагога Степана Георгиевича Петухова ученики работали по графику в двух школьных теплицах. То, что потом появлялось в цветочных горшках, высаживалось на приусадебном участке или на клумбах, выращивалось, как правило, детскими руками.

***

   Будет нечестно, если, рассказывая об успехах, я умолчу о тех поступках, за которые потом мне пришлось долго краснеть. Однажды, ради хохмы, мы решили "ограбить" школьную столовую. После ужина ее обычно закрывали на ключ. Кто-то из ребят вытащил его у нашей старенькой нянечки Марии Даниловны. Этим ключом и была открыта дверь столовой. Мы, человек двадцать, забрались в "хлеборезку" (так называлось помещение, где хранился хлеб), съели там булок пять и, довольные, двинулись на цыпочках в обратный путь. У выхода из столовой нас засёк дежурный воспитатель. Он выстроил воришек по стойке "смирно", высказал все, что о нас думает, и пообещал наутро большие неприятности.
   Но! Я ведь не зря сказала, что с педагогами нам крупно повезло. Судите сами. Весь следующий день мы провели в ожидании публичной порки. Но взрослые вели себя так, словно накануне ничего не произошло. А вечером, после ужина, возле столовой неожиданно для всех появилась тумбочка. На ней, в больших подносах, под накрахмаленными салфетками, лежали аккуратно нарезанные буханки хлеба. И так продолжалось каждый вечер - до тех пор, пока содержимое подносов оставалось востребованным детьми.
   Наши воспитатели преподнесли нам достойный урок. Но в моей жизни был еще один инцидент, связанный с кражей хлеба, о котором я расскажу чуть позже.

КАК НАС ЖАЛЕЛИ

   Иногда мне вспоминаются происшествия из разряда курьезных. Одно из них случилось во время поездки на областной пионерский слёт. После торжественного мероприятия мы с одноклассницей решили "прокутить" выделенные нам на поездку казённые деньги. С тем и зашли в домовую кухню. У нас с ней по тем временам было целое состояние - по рублю на пионерку. За эти деньги каждая могла купить себе первое, второе, третье и еще - билет на электричку. Но я увидела на витрине голубцы. Стоили они безумно дорого - 25 копеек пара. Я приняла твердое решение: не отступлю. Когда подошла очередь, я попросила у продавца два голубца. Она улыбнулась и поинтересовалась, во что их завернуть. Я ответила, что съем их здесь, в домовой кухне. Она снова улыбнулась, но уже не так весело, и сказала, что это - полуфабрикат. Я не знала значения этого слова, тем не менее, бойко подтвердила свое намерение: "Ничего страшного, я съем!". Тогда продавец наклонилась ко мне и тихо сказала, что голубцы - сырые...
   Мне было очень стыдно, но никто тогда надо мной не смеялся. Напротив, стоявшие в очереди чужие тети и дяди смотрели доброжелательно и улыбались так, словно я была их самым любимым чадом. Видимо, они поняли всё правильно.
   Не хочется никого обижать, но порой кажется, что взрослые из нашего детства были щедрее и великодушней. Мне нередко вспоминаются наши поездки из интерната домой. Путь был неблизкий: в Агадырь мы ехали на поезде шесть с лишним часов. Денег на билеты ни у кого, естественно, не было, но мы сильно скучали по дому и, когда наступали каникулы, стремились уехать любыми путями.
   В день отъезда происходило следующее. После уроков все, кто жил на участке Караганда-Сортировочная - Моинты, шли к пассажирскому поезду. Еще до его прибытия мы стайками рассредоточивались по перрону. Когда поезд останавливался, бежали к проводникам, торопливо объясняли, кто мы, откуда и чего от них хотим. Этого, как правило, было достаточно: услышав о том, что дети из интерната, сердобольные проводницы разрешали нам ехать бесплатно. Не было случая, чтобы после отправления пассажирского поезда кто-то из ребят остался на перроне. В купейные и плацкартные вагоны "зайцев", конечно, не брали. Однако, отказывая нам, проводницы непременно называли номер общего вагона, в котором для каждого отыскивалось заветное местечко. Порой приходилось ехать по 6-8 человек на нижней боковой полке. Мы были рады и этому, потому что впереди у нас была долгожданная встреча с милыми сердцу людьми.

ТРУД - НЕ ПОЗОР

  
   Дома, на каникулах, меня обычно устраивали на работу. Зимой мы со старшей сестрой помогали маме топить печи в вечерней школе. Она иногда подрабатывала там, а когда болела, ее подменяла сестра. Лиля работала молча и быстро, а я стеснялась знакомых и вечно ныла. Мама обычно терпела, а когда выходила из себя, то в очередной раз произносила ненавистную мне фразу: "Труд - не позор!". Я понимала, что ей нужна помощь, стискивала зубы и послушно "шуровала" кочергой несгоревшие угли, выгребала золу и носила уголь.
   Труд - не позор. Впервые я услышала это от мамы после пятого класса. Тогда, на летних каникулах, меня "по блату" пристроили на овощную базу. Я психовала, пытаясь доказать, что все они глубоко ошибаются, если считают, что гнилые помидоры - это мое призвание.
   "Труд - не позор!" - говорила мне мама следующим летом, когда я работала на ремонте школы и периодически взбрыкивала по поводу того, что "все нормальные дети на каникулах едут в пионерский лагерь...".
   Я злилась и спорила с ней не потому, что была эгоисткой или лентяйкой. Просто потом, после летнего трудового десанта, я тихо маялась за партой и не знала, о чем писать в сочинении на тему "Как я провела свои каникулы".
   Кстати, летние "трудовые семестры" в школе не прошли для меня даром. Техничками в те годы там, в основном, работали пожилые немки. Это были милые скромные женщины, привыкшие к тяжелому физическому труду. Летом они занимались ремонтом школы. Среди них не было профессиональных строителей, но все малярно-штукатурные работы они выполняли качественно, умудряясь при этом экономить расходные материалы. Пусть это прозвучит сентенциозно, но я хочу подчеркнуть, что женщины эти принадлежали к той особой когорте людей, для которых самым главным контролером была их совесть. Я уважала их еще и за то, что они, живя так долго на чужбине, бережно хранили свою культуру, традиции и родной язык. Между собой они общались только на немецком языке. Я внимательно прислушивалась, иногда пыталась вставить в разговор несколько слов (в интернате у нас был необыкновенный преподаватель немецкого языка - Бирке Елизавета Карловна, чей предмет я всегда сдавала на "отлично"). Интерес к немецкому языку женщины одобряли и охотно обеспечивали мне "языковую среду".

МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ

  
   Учеба в интернате близилась к концу. На уроках домоводства, сразу после зимних каникул, мои одноклассницы стали шить себе выпускные наряды. Я сидела без дела, потому что денег на покупку материала мне не присылали. По телефону мама просила не расстраиваться и обещала что-нибудь обязательно придумать. Время поджимало, и меня отправили к кастелянше, чтобы она подобрала мне платье из казённых запасов. Ничего подходящего не оказалось, и тогда я написала письмо моей тете, Валентине Васильевне Юсовой, с которой у нас незадолго до этого завязалась переписка. Она жила на Украине - в этом самом городе, где теперь обосновалась наша с мужем семья.
   Вскоре на мое имя поступил долгожданный телеграфный перевод: я получила от тети Вали 15 рублей, и это было целое состояние! Денег хватило на три метра ткани и недорогие туфли из свиной кожи. Учительница домоводства помогла выкроить платье, и к выпускному балу я была при полном параде.
  

***

   Получив свидетельство о восьмилетнем образовании, я поехала сдавать документы в музыкальное училище. Потом были вступительные экзамены, и меня зачислили на первый курс дирижёрско-хорового отделения. Хорошо помню, что счастливая весть о моем поступлении дома никого не обрадовала. Мама понимала, какая жизнь ждет меня вдали от дома, и сразу же предупредила, что жить придется на одну стипендию.
   Зимой, в трескучие морозы я ходила на занятия без шарфа и варежек, в старом пальто, которое мама перелицевала и сшила сама. Я получала стипендию - 20 рублей в месяц: 75 копеек платила за общежитие, остальное уходило на питание. Суточный рацион складывался из расчета немногим более шестидесяти копеек. Мой будущий муж, который учился тогда в политехническом институте, периодически подкармливал меня привезённой из дома картошкой.
   Частенько я была вынуждена ездить на выходные "в гости" к нашему воспитателю. Вячеслав Михайлович догадывался об истинной цели моих визитов. Если был дома, то тут же усаживал меня за стол, а мама его, как в прежние времена, принималась потчевать "чем Бог послал". Если в день моего приезда Вячеслав Михайлович находился на работе, я шла к нему в интернат. Недолго мешкая, мой (все без слов понимающий) воспитатель отводил меня в столовую и просил поваров накормить "бедную студентку". Частенько при расставании этот добрый, милый человек незаметно подсовывал мне в карман несколько рублей. "Это на дорогу" - говорил он, мягко пресекая мои смущённые возражения.
   Совесть моя будет нечистой, если я не скажу свое запоздалое 'спасибо' семье Нины Гумен - моей одноклассницы по интернату. Сама она, ее старший брат Александр и их мама, Анастасия Мефодьевна, - необычайно скромные и красивые люди. Красивые не только внешне: начитанные и идеально воспитанные брат и сестра; интеллигентная, всегда ровная и спокойная их мама. Она работала в нашем интернате воспитателем младших классов. Ни в школе, ни дома Анастасия Мефодьевна не повышала голоса. Внешне строгая, она была необычайно приветливым человеком, и многие наши девочки хотели быть похожими на нее.
   Черноокая красавица Нина была отличницей, училась в нашем классе всего один год и стала моей задушевной подружкой. Она, как и я, росла без отца, и это обстоятельство сблизило наши ранимые детские души.
   Я приезжала в их дом всегда незваной гостьей - в самые трудные моменты моей студенческой жизни. Немногословная Анастасия Мефодьевна встречала приветливо и тут же приглашала к столу. Расспросив о студенческой жизни, тактично удалялась в соседнюю комнату. Мы с Ниной оставались вдвоем, и я, понимая, в какое положение ставлю ее перед домашними, чувствовала себя крайне неловко. Укладываясь спать, я молила Бога о том, чтобы скорее настало время, когда я смогу отблагодарить этих великодушных и щедрых людей. Должна признаться, что мне до сих пор стыдно за свое молчаливое 'попрошайничество', но голод - не тётка...
  

***

  Когда в моей студенческой жизни настали совсем трудные времена, я отправилась подрабатывать в бюро добрых услуг. Правда "подрабатывать" сказано слишком громко: после первой же попытки стало ясно, что дополнительные нагрузки на голодный желудок мне не под силу.
   Выяснилось, что оказание услуг на дому - дело слишком хлопотное и ответственное. В первый же день мне поручили побелить потолок в доме богатой еврейской семьи. Прежде чем впустить в квартиру, меня в два голоса долго расспрашивали за закрытой дверью. Когда я зашла, хозяева поинтересовались, часто ли мне доводилось белить потолки мелом. Я коротко ответила, что опыт у меня есть, и, не вдаваясь в подробности, тут же приступила к работе.
   Потолок слишком большой по размеру комнаты был сильно закопчён свечами. Выбелить его ровно с первого раза не удалось. Густо разведенный мел ложился полосами, и мне пришлось перебеливать его на следующий день. Хозяйка сидела в сторонке и не спускала с потолка глаз. Было видно, что она недовольна, но я трудилась с усердием, и Добрый Ангел сжалился надо мной. В конце концов, состоятельная квартиросъемщица осталась довольна и расщедрилась на целую десятку!
   Эти деньги как-то слишком быстро испарились, и мне опять пришлось перебиваться одной стипендией. Вдобавок ко всему, из дома стали приходить письма, в которых была отчаянная мамина мольба о помощи. Она предлагала - уже не в первый раз - оставить учебу, вернуться домой и устроиться на работу. Одной ей было уже не под силу кормить семью.
   Честно признаться, мне тоже было уже не до учебы. Начались голодные обмороки, и после второго семестра я неожиданно попала в больницу. В графе "Диагноз" значилось: нервно-физическое истощение. Впрочем, госпитализация была не такой уж неожиданной. Что бы я ни делала, мысль о еде не покидала. Девочки, с которыми я жила в одной комнате, жалели меня. Они часто собирались вскладчину и приглашали к себе за стол. Я вежливо отказывалась и уходила на улицу.
  
  

ОШИБКИ МОЛОДОСТИ

  
  
   Однажды весной, после первомайского парада, я долго бродила в надежде отыскать на холодном асфальте 10 копеек - ровно столько не хватало на буханку хлеба. В этот день мне не повезло, но ноги сами привели в булочную. Помню, как долго стояла у лотков со сдобой и даже потрогала рукой поджаристый, густо обсыпанный маком батон. Желание украсть настигло внезапно: стыд и страх были парализованы, и черный кирпичик хлеба оказался на дне моей сумки.
   Контролер на выходе не обратила на нее внимание. Сознание включилось за порогом булочной. Все вокруг потускнело и приобрело расплывчатые очертания. В каждом прохожем мне чудился милиционер. Я стыдилась идти в общежитие и до позднего вечера кружила по улицам. Вернулась, когда все уже спали. В комнате было тихо и темно. Потянулась к выключателю и застыла: на темном квадрате стола белел лист бумаги. "Повестка в милицию", ужаснулась, я и вяло, без сил, опустилась на табурет...
   Это был действительно казенный бланк, но не повестка, а извещение о денежном переводе. Мама, моя бедная мама, прислала 5 рублей и поздравление: в этот день мне исполнилось шестнадцать лет. Какой же нелепый подарок я преподнесла себе в первый день моей взрослой жизни...
  

***

  
   Именно этот позорный инцидент вынудил меня просить помощи у отца, который давно уже не значился в списках близких людей. Я написала ему письмо о том, как трудно живется студенту, когда ему не от кого ждать помощи. Примерно через полмесяца, совершенно для меня неожиданно, пришло письмо от некоей Марии Ивановны. Я страшно разозлилась и готова была уничтожить чужой "привет" издалека. Однако подстёгиваемое голодом любопытство взяло верх.
   В конверте было всего несколько строчек: коротко, телеграфным стилем, мне сообщили, что отправленное письмо отцом уже получено и вскоре следует ждать от него ответа. Я решила не оставаться в долгу и тут же настрочила любезной незнакомке свой гневный ответ. В изысканных выражениях я изложила все, что думала о таких непутёвых, как она, женщинах, из-за которых, собственно, и распалась когда-то наша семья...
   Бедная, бедная Мария Ивановна! Если бы она знала, как я потом сожалела и стыдилась своей необузданной горячечной поспешности!
  
   В ответ на мои хамские выпады от Марии Ивановны пришла посылка. В ней было много гостинцев, шерстяной отрез нежно-голубой расцветки и 10 рублей деньгами. Из вложенного в посылку письма я узнала, что она - медсестра, которая ходит на дом к отцу делать уколы...
   Как потом выяснилось, у отца были трудности с деньгами, и Мария Ивановна собирала и отправляла мне посылку на свои кровные. Сделать это сразу она не смогла - пришлось ждать зарплату, а чтобы я не волновалась понапрасну, она написала мне то самое, так разозлившее меня, письмо.
  
   ***
   На летних каникулах, после холодного и голодного первого курса, я снова работала на ремонте школы. Мама не скрывала, что училище мне все равно не вытянуть. "Скорее протянешь ноги!" - в сердцах говорила она и предлагала устроиться на почту. Заместителем начальника там работала ее двоюродная сестра Вера Мосинцева. Я колебалась, каникулы заканчивались, надо было принимать решение.
  
   Часть третья

ПОСЛЕДНЕЕ "ПРОСТИ"

   А если где не примут вас,
   то, выходя из того города,
   оттрясите и прах от ног ваших...
   (Евангелие от Луки 9.5)
  
   В начале сентября я поехала в училище - не учиться, а оформлять академический отпуск. Забрать документы сразу не хватило духу: невыносимо больно растаптывать мечту, убивая даже веру в возможность ее осуществления. Забегая вперед, скажу, что эта, первая в моей самостоятельной жизни неудача, оставила слишком глубокий след: я надолго утратила веру в себя.
   Весь год я не теряла надежду на то, что жизнь наша переменится к лучшему, что я вернусь, доучусь и стану профессиональным музыкантом. В отличие от меня, мама трезво оценивала наши перспективы и всякий раз без особых усилий возвращала меня с небес на землю.
  
   Нужно было устраиваться на работу, но тут в отпуск приехала старшая сестра Лиля. Она работала в Узбекистане - в том самом городе Маргилане, где мы родились. Уехала туда после 8 класса, выучилась на ткачиху и работала на комбинате, где когда-то трудилась семья раскулаченных Юсовых.
   Узнав о том, что я больше не учусь, Лиля предложила поехать и поработать вместе с ней. Я согласилась, и вскоре поезд мчал нас в те края, откуда не так давно мы удирали, не чуя ног.
   Ехать предстояло через Ташкент, и это обстоятельство меня очень обрадовало. Наконец-то у меня появилась возможность осуществить давнюю мечту: побывать на концерте органной музыки или хотя бы просто услышать вживую, как звучит этот божественный инструмент.
   В Ташкенте мы закомпостировали билеты и тут же отправились искать консерваторию. Найти ее не составило труда, однако использовать выпавший на долю счастливый шанс не удалось: один из преподавателей, узнав о цели нашего визита, сказал, что зал, в котором установлен орган, сильно пострадал во время землетрясения. Расстроенные, мы провели остаток дня на вокзале.
  
   В Маргилан прибыли ранним утром. В общежитии нас встретили Лилины подруги, приехавшие, как и она, из Казахстана. В честь нашей встречи они устроили праздничный завтрак, но садиться за стол я не стала и призналась сестре, что тороплюсь навестить отца. Это тоже входило в мои планы: еще дома, в Агадыре, я решила, что непременно побываю там, где когда-то кипели страсти.
   Услышав о моих намерениях, Лиля сильно расстроилась, однако отговаривать не стала - отвернулась и вышла из комнаты. Я растерялась, и тогда девочки рассказали такую историю. Когда сестра только приехала в Маргилан, отец узнал об этом и попытался поговорить с ней. Он пригласил ее в гости, но прождал напрасно: Лиля не пришла. Потом не раз подстерегал у входа в общежитие, ходил по пятам... Лиля не желала ни видеть, ни слышать его. И тогда папины друзья устроили им встречу на "нейтральной территории". Лиля пришла туда, выложила отцу все, что о нем думает, и попросила забыть о ней навсегда.
   Я внимательно выслушала, но планов своих менять не стала и тут же отправилась по намеченному маршруту. Бабушки с дедушкой уже не было в живых: после нашего бегства они тихо отошли в мир иной. В доме хозяйничала незнакомая женщина - худая, высокая и чересчур унылая на вид. Я представилась, она неожиданно улыбнулась, и только тут я заметила, что "мачеха" моя - совсем еще молода! Она ласково обняла меня, взяла за руку, отвела к отцу и тихо удалилась прочь. Он лежал в кровати после сильнейшего приступа астмы и все еще задыхался. Рядом хлопотала участковая медсестра - давний друг семьи. Та самая Мария Ивановна, которую я так неосторожно когда-то обидела.
   Пересилив себя, я нагнулась к отцу, мы обнялись, и он вдруг всхлипнул - беспомощно, словно несправедливо обиженный ребенок. Мне стало жаль его и, чтобы не показывать своих слез, я выскочила во двор. Там, сидя на топчане и обхватив голову руками, тихо плакала его жена. Я подошла и обняла её. Не собиралась жалеть - всё случилось само собой. Ну, в чем она виновата передо мной? В том, что ее, не старуху и не увечную, выдали замуж за нелюбимого мужчину, который был моим биологическим отцом?
   Женщина сразу же успокоилась, и я сказала, что хотела бы пожить у них несколько дней. Она не стала возражать, и мы тут же отправились в детскую, где спали ребятишки. Я смотрела на них, изо всех сил стараясь казаться равнодушной. Удавалось с трудом: мое уже не детское, но еще не взрослое сердце было переполнено чувствами, в которых тесно сплелись жалость, печаль и знакомая с детства тоска. Кого я тогда жалела больше: нас с нашей несчастной мамой или этих сопящих крох?
  
   ***
   Вернувшись в общежитие, я сказала Лиле, что поживу немного у отца, и стала укладывать свои вещи в сумку. Ничего предосудительного в моих намерениях не было, но я знала, что утрачиваю ее доверие навсегда. В отличие от меня, беззаботно пребывавшей в интернате, сестра все время жила дома, с мамой. Отношения меж ними были особенные: они дружили, и Лиля, старательно оберегавшая больную маму от всяческих неприятностей, пресекала малейшие попытки посторонних вторгнуться в этот тихий семейный альянс. "Посторонней" в их тесном трогательном единстве, как ни странно, сестра считала меня. Особенно остро я ощущала это, будучи дома на каникулах. Она не скрывала своей неприязни и частенько откровенно заявляла, что не дождется, когда я "отчалю в свой интернат".
   ***
  
   С горечью осознаю, что в ту пору нас с сестрой не связывали теплые дружеские отношения. Мы были совершенно разные. Так сложилось, к сожалению. Я была неугомонной, шумной, вечно куда-то неслась и всем вокруг доставляла кучу хлопот. Лиля было тихой и скромной, очень много читала, не любила пустой болтовни и с ранних лет была чрезвычайно серьезным человеком. Всегда спокойная, немногословная, она умела держать язык за зубами и быть верным другом. Ответить на вопрос, почему Лиля не воспринимала меня всерьез, я вряд ли сумею. Могу лишь предположить: она была старшей сестрой, а я, в силу своего неуёмного темперамента, не желала мириться с ее положением лидера. Будучи гораздо умнее меня, Лиля пользовалась всеобщей симпатией. Я же в детстве слыла забиякой: то и дело затевала споры со старшими, вечно ссорилась с девчонками и дралась с мальчишками...
  
   ***
   Мое стремление пожить под одной крышей с отцом Лиля однозначно расценила как предательство по отношению к маме. Она даже не позволила объяснить, зачем мне было это необходимо. Гипертрофированную, почти болезненную Лилину привязанность к маме я смогла понять гораздо позже. Причина простая. Это ведь не я, а моя сестра, бывшая всего лишь на один год старше меня, то и дело вызывала по ночам "скорую". Это она, а не я, умирала от страха - одна в пустой квартире, когда маму в очередной раз забирала неотложка. Это она, а не я, вместо того чтобы идти в школу, металась в поисках средств на покупку лекарств. Это она, сама почти еще ребенок, стирала, готовила для мамы еду и бегала по нескольку раз на день в больницу. Это она, пока я нежилась под теплыми и чистыми казенными одеялами, рубила дрова, носила воду и топила печи, чтобы не окоченеть в своей ледяной постели. Это Лиля, а не я, сутками напролет сидела в палате у маминого изголовья, когда ее наповал сразил инфаркт. Это она, а не я, кормила с ложечки, меняла белье и вытирала слезы полуживой, безумно уставшей и совершенно обессилевшей от беспросветной жизни маме...
  
   Разве имела я право обижаться на сестру, посчитавшую мое мимолетное свидание с отцом - предательством по отношению к маме?! Мне ли было судить маму за то, что я выросла без ее ласки? Свою трагедию маленького человечка, которому вечно недоставало родительского тепла, я особенно старательно скрывала от самых близких мне людей. Откуда маме было знать, что, возвратившись с каникул в "свой интернат", я скучала и плакала, тоскуя по дому и по ней - такой далёкой и такой любимой! У нее, уставшей и вечно озабоченной, физически не хватало времени на сантименты, а я все еще оставалась бунтующим ребенком, не желавшим мириться с ролью третьего лишнего.
  
   ***
  
   Мы с Лилей сошлись близко незадолго до ее кончины. Часто перезванивались, говорили подолгу, весело смеялись, вспоминая наше "драчливое" детство. Она нежно любила своего единственного сына Костю и бесконечно радовалась рождению внучки Настеньки! Увы. Это счастливое событие лишь ненадолго продлило её дни. Лиля была неизлечимо больна. Как мужественный человек, она до последнего вздоха держалась стойко, стараясь, как всегда, никому не докучать. Смерть разлучила нас 19 сентября 2009 года. Старшая сестра умерла в один день с младшей, Аллой, спустя 32 года.
   Мама пережила Лилю всего на три месяца. Ее не стало в день католического Рождества - 25 декабря.
  
  

ЖИЗНЬ, ДУРНЕЕ АНЕКДОТА

  
   За те дни, что были проведены в отцовском доме, я окончательно поняла: мама с бабушкой были правы, когда отважились навсегда увезти нас от отца. Дело в том, что в Агадыре мне не раз доводилось слышать, как они обсуждали эту тему, и всякий раз баба Дуня виноватила себя в том, что внуки ее растут без отца.
  
   А отец... Этот человек мало изменился за время нашей разлуки. Он по-прежнему был капризен и придирчив, понукал жену и старался унизить ее при первом удобном случае. Если шалили ребятишки, он раздражался и повелевал ей успокоить своих детей. Она называла его на "вы" и разговаривала вполголоса, виновато опустив голову. Добавлю еще, что семья жила крайне бедно: оба не работали, и за то короткое время, пока я гостила в их доме, отец дважды вынуждал жену идти в родительский дом с протянутой рукой. Мне от души было жаль эту безропотную и такую еще молодую женщину.
  
   Однажды мои нервы сдали, и я устроила скандал. Произошло это после того, как отец приказал жене выстирать мое белье, которое я только что принесла из бани. Я, естественно, не позволила. Отец рассвирепел. Покорная его жена, приученная к беспрекословному подчинению, была в ужасе от моей неучтивости. Она умоляла уступить отцовской прихоти, а я в ответ просила ее вспомнить о чувстве собственного достоинства.
   Отец был вне себя от ярости. Мой гнев был также неукротим. Пытаясь перекричать, я призывала его к благоразумию. Мне хотелось, чтобы он понял: женщина, даже с таким ангельским терпением, в конце концов, может взбунтоваться, и тогда ему снова придётся вить семейное гнездо с нуля...
   Сразу же после этого отец указал мне на дверь. Я не удивилась и не обиделась: самолюбие его было чрезвычайно уязвлено. Неделикатное общение на повышенных тонах происходило публично, в присутствии женщины, которую, судя по всему, он даже не считал за человека.
   Я вернулась в общежитие. Лиля со мной не разговаривала, девочки тоже сторонились. Пришлось паковать чемодан и отправляться домой. Провожать меня на вокзал никто не пришел...
  

С ПОЧТОВОЙ СУМКОЙ НА РЕМНЕ

  
   Мама встретила холодно: она уже получила письмо от Лили и знала о моем поступке. Я по-прежнему была уверена, что ничего дурного не совершила: безотцовщина - слишком унизительный статус, и я должна была потребовать за него сатисфакцию. Выяснять отношения с помощью оружия в мои планы не входило. Мне было достаточно видеть раскаяние человека, "искошмарившего" мамину молодость и наше детство. Увы, не повезло...
  
   Объясняться с мамой мы не стали, и я с головой окунулась в работу. Меня, как и обещали, пристроили почтальоном. Не могу сказать, что было легко, но все неприятности, связанные с весом неподъёмной сумки, компенсировались искренней доброжелательностью моих клиентов. Они ждали меня, и я охотно шла к ним каждый день. Теперь, когда в иных домах нет даже почтовых ящиков, трудно поверить, что многие семьи получали за раз целые кипы газет и журналов. Кроме того, им приходили еще письма и открытки. Их было очень много, особенно в праздники: на Новый год, Первомай, 8 Марта, 7 Ноября корреспонденция адресатам доставлялась целыми пачками.
  
   До сих пор помню, что самыми трудными для нас, почтальонов, были дни, когда в доставку поступали чисто женские "Работница" и "Крестьянка". Сказочная дешевизна этих журналов (цена одного экземпляра от 10 до 13 копеек!) делала их доступными буквально для всех слоёв населения. А вот мужская читательская аудитория запомнилась, как ни странно, своей привередливостью. Сильный пол отдавал предпочтение, в основном, техническим изданиям. Особой популярностью, помню, пользовался журнал "За рулём". Это издание всегда было лимитированным: подписка, в основном, разыгрывалась среди водителей автобазы, и счастливые обладатели квитанций требовали от почтальонов вручать им журнал лично в руки...
   Каждое утро, сортируя кипы газет, я выучилась читать их "по диагонали". Однажды этот навык скорочтения сыграл со мной злую шутку. Я имею в виду свой визит в местный комитет госбезопасности. Меня вызвали туда через нашего начальника почты. Лидия Александровна Соболева долго ходила вокруг, потом осторожно поинтересовалась, не натворила ли я чего? Весело рассмеявшись, я отрапортовала: "не нарушала, не употребляла и приводов не имею". Мое игривое настроение начальница не оценила и сухо проинформировала о том, что меня ждут в КГБ. Страха не было, но внутри противно зашевелилось что-то ноющее и холодное...
  
   Наши местные чекисты занимали скромное помещение в отделении милиции. Я робко стукнула в дверь и получила разрешение войти. В кабинете сидели двое: по тому, как они беседовали со мной в течение почти полутора часов, я смело могу утверждать, что у этих людей не было ни нервов, ни сердца. Вероятно, в учреждениях госбезопасности должны служить именно такие люди, но мне никогда не нравились живые роботы. Они спрашивали, я отвечала и никак не могла взять в толк, за что меня "повязали".
   Промурыжив положенный срок, строгие дяди, еще более посуровев лицами, спросили, нет ли у меня за границей родственников. Я покачала головой. Мне предложили еще раз хорошо подумать. Я старательно думала, но усилия были напрасными. Тогда меня упрекнули в неискренности и достали из стола распечатанный конверт. Одного взгляда было достаточно, чтобы все стало на свои места. Я улыбнулась и вздохнула с облегчением. Офицеры госбезопасности продолжали смотреть на меня пристально, давая понять, что улыбка в этом кабинете неуместна...
  
   На самом деле произошло следующее. Однажды, сортируя газеты, я прочла в "Неделе" небольшую заметку о трагической судьбе знаменитого в те годы марафонца Абебе Бикилы. Скажу о нем лишь два слова. Этот эфиопец первым в истории спорта сумел стать двукратным олимпийским чемпионом в марафонском беге (кстати, свою первую олимпийскую дистанцию спортсмен пробежал босиком из-за того, что ему не смогли подобрать подходящий размер кроссовок!). Добавлю еще, что Абебе Бикила был первым в истории чернокожим олимпийским чемпионом, представлявшим свою, африканскую, страну (до него чернокожие спортсмены выступали в составе сборных команд чужих стран).
   Так вот. В результате автомобильной катастрофы знаменитый спортсмен получил тяжелую травму и стал инвалидом-колясочником. Автор публикации - довольно известный журналист и спортсмен - писал, что его герой очень нуждается в моральной поддержке. Он просил читателей не оставаться равнодушными. В конце заметки был дан адрес, которым я тут же воспользовалась. Ничего крамольного в моем письме не было. Однако именно эти несколько ободряющих строк, написанных в благородном порыве, стали предметом тщательного разбирательства и явно лишили чекистов душевного равновесия.
   Не прошел даром визит в КГБ и для меня, воспитанной, как бы это высокопарно не звучало, на идеалах добра и справедливости. Не стану преувеличивать и травить байку на тему "из кабинета я вышла другим человеком". Но то, что нелепый и до абсурда смешной допрос стал точкой отсчета моей взрослой жизни - это бесспорно. "Погононосные" начальники, сами того не желая, сделали мне весьма полезную прививку, выработавшую устойчивый иммунитет к фальши и лицемерию.
   ***
  
   Со временем мне стала понятна истинная причина "переполоха". Как выяснилось, я была слишком наивной, ибо не могла предположить, что даже такая невинная переписка с заграницей находилась "под колпаком". Дело ведь было вовсе не в содержании письма, а в самом факте, свершившемся без высочайшего на то позволения: очень у нас не любили тех, кто высовывается.
   Перлюстрировалась вся без исключения почтовая корреспонденция, поступающая из-за кордона. С особым пристрастием "шмонались" посылки. В те годы их содержимое и количество строго регламентировались: если мне не изменяет память, "оттуда" можно было получать лишь две посылки в год - не более. В Агадырь они поступали регулярно, поскольку здесь жила целая колония переселённых немцев. Многие из них обосновались в транспортном поселке, куда я носила почту. Они-то меня и посвятили в тайны "посылочных" перлюстраций, результатом которых, как правило, была существенная "усушка-утруска". Где и на каком уровне чинился беспредел, не ведаю. Зато помню, как искренне радовались те, кому приходили письма из Германии, Канады и реже - из Америки. Обычный бумажный четырехугольник, густо облепленный пёстрыми марками, творил с людьми чудеса! Иные от радости начинали тихо плакать. Истомившиеся от долгого ожидания вестей, эти люди не суетились и не выхватывали долгожданный конверт. Они бережно принимали его из моих рук и долго всматривались, будто старались разглядеть там лица тех, кто был для них здесь почти недосягаем...
  
   С началом перестройки все мои знакомые немцы перебрались на постоянное место жительства в Германию. Со многими из них я состою в переписке и знаю, как бережно хранят они воспоминания о своей прежней жизни. Теперь они, их дети и внуки стали состоятельными и, главное, свободными людьми. Многие до сих пор приезжают погостить в Казахстан. Никто из них не считает этот благословенный край чужбиной, поэтому обидно слышать, как наших земляков иногда называют "сытыми бюргерами". Надо раз и навсегда согласиться с тем, что Родина их предков, которой они остались верны, - это их историческая Родина. Они любили ее сквозь годы и расстояния, она ответила им взаимностью, и этот хеппи-энд - честно заслуженная нашими земляками награда.
  
   ***
   Почтовую сумку я носила почти год, затем меня перевели на телеграф - доставщиком телеграмм. Эту работу нельзя назвать лёгкой. Она не требовала физических усилий, но слишком большая эмоциональная составляющая давила на психику. Говоря об этом, я, конечно же, имею в виду телеграммы о смерти. Приносить в чей-то дом дурную весть - чрезвычайно тяжкая миссия. На первых порах, вручив такую телеграмму, я старалась как можно быстрее удалиться прочь. Потом поняла: покидать человека, внезапно оглушенного бедой, - слишком бесчеловечно...
   Кажется, "утешительница" из меня вышла неплохая, но уже через год меня снова повысили, и я стала телеграфисткой. Смешно сказать, но оборудование, с помощью которого у нас в те годы осуществлялась телефонно-телеграфная связь, теперь можно увидеть только в музее.
   В Агадыре на телеграфе в ту пору стоял аппарат Морзе - точно такой, какой показывают в фильмах об Октябрьской революции. Коллеги помогли мне освоить азбуку, и я сравнительно быстро выучилась работать "на ключе". Проще говоря, телеграммы в "нашей конторе" принимались и отправлялись с помощью точек и тире. Потом эти заковыристые значки расшифровывались, "переводились" на нормальные буквы и от руки вносились в телеграфные бланки. Это была такая морока, но мне она нравилась. За каждой принятой или отправленной телеграммой были живые люди, которые нередко оказывались в форс-мажорных обстоятельствах. Своевременная помощь им - нередко зависела и от нас.
   Помимо прочего, в нашей работе то и дело возникали ситуации, когда надо было принимать нестандартные решения. И если в поединке с отжившей свой век техникой удавалось выйти победителем, - за спиной у тебя неизменно вырастали крылья!
  
   Телеграф в Агадыре служил одновременно междугородным переговорным пунктом. На рабочем столе у нас рядом с морзянкой стоял небольшой старый коммутатор на десять номеров. Сбоку у этого раритета торчала ручка, которую надо было крутить, если в сети падало напряжение. И мы крутили, и люди разговаривали, и телеграммы приходили и уходили в положенный срок! Не передать словами, как мне нравилась эта повседневная суета! Чтобы два человека в разных точках на карте могли друг другу сказать по телефону "Привет!", связистам нужно было приложить столько стараний! Малейший сбой в работе - плохая слышимость, повреждение связи, несвоевременное вручение телеграммы с приглашением на переговоры - могли свести на нет усилия целой армии связистов. И тогда наши абоненты уходили от нас ни с чем. Их потраченные впустую время и нервы (переговоры нужно было заказывать за несколько суток, а в назначенное время - ожидать соединения в течения часа) я всегда расценивала как личное поражение.
   К неприятным особенностям моей профессии я отнесла бы еще вынужденную бесцеремонность. Речь идет о необходимости прерывать разговор абонентов. Представьте: два человека, перебивая друг друга, стараются уложиться в отведенное время. Этих минут всегда катастрофически не хватает, но ты бесстрастно вторгаешься в чужой диалог, предупреждаешь о том, что время истекло и разъединяешь...
   И все же, я очень любила свою работу. Настолько, что почти каждый год выпрашивала у начальника разрешение выйти из отпуска раньше срока. Возможно, мне не хватало живого общения с людьми. А может, в суете и круговороте событий мне было легче глушить тоску по несбывшейся мечте стать музыкантом? Мне не раз казалось, что вину за это мама целиком возложила на себя. Это чувствовалось, хоть мы старательно избегали говорить на слишком болезненную для нас обеих тему. Однажды мама нечаянно проговорилась, и я поняла, как горько она сожалеет о той упущенной возможности - поддержать меня хотя бы морально, давая тем самым шанс выучиться и воплотить мечту в жизнь.
   У меня же и в мыслях не было винить или упрекать за это маму: как бы ни складывались жизненные обстоятельства, она никогда не становилась на нашем пути. Мама целиком была на стороне младшей сестры, когда после окончания школы Алла решила поехать в Ленинград, чтобы поступить там в институт. Она не перечила Лиле, принявшей вдруг неожиданное решение переселиться к черту на кулички - в совершенно не знакомый ей город Усть-Каменогорск. Наконец, мама, не раздумывая, дала "добро" нам с мужем, когда мы решили навсегда покинуть Агадырь и переехать жить на Украину.
   С самого начала на новом месте всё у нас шло, как по маслу, и лишь тоска, не давая покоя, изводила день за днем. Я чувствовала себя глубоко виноватой перед мамой, которую была вынуждена оставить одну, с младшим братом. Спасали письма: поначалу они приходили целыми пачками, но самыми короткими почему-то всегда были мамины весточки. Иногда всего несколько скупых фраз на неровном клочке бумаги, но я физически ощущала, как из каждой буковки капают её слёзы.
  Однажды я получила письмо от своей приятельницы, с которой мы когда-то работали на телеграфе. Никогда прежде мы не писали друг другу, и я с волнением распечатала конверт. Прочитав письмо, поняла: одиночество превратило мамину жизнь в ад. Брат Николай, чьё возвращение со службы было для нее спасением, погостил в Агадыре недолго: после бурной армейской жизни провинциальная действительность показалась "кипучему организму" невыносимо скучной. Чтобы Коля окончательно не впал в уныние, мама предложила ему съездить к нам в гости, на Украину. Уговаривать долго не пришлось: купили билет на поезд, и - вот она, совсем другая жизнь! Знать бы матери, что для ее сына это была дорога в один конец...
  В наш небольшой зелёный городишко он влюбился сходу, но надо было возвращаться в Агадырь и устраиваться на работу. Когда настало время прощаться, он признался, что хотел бы остаться. Я посоветовала обратиться за разрешением к маме. Он написал ей письмо, она ответила незамедлительно: пожелав сыну удачи, коротко сообщила, что посылку с вещами отправит в самое ближайшее время...
  Из письма моей приятельницы я узнала, КАК мама отправляла ту злополучную посылку. Дома она сложила Колины вещи, тщательно заколотила ящик и понесла его на почту. Там выяснилось, что его вес превышает установленную норму. Работницы почты тут же помогли открыть ящик. Мама стала доставать Колины вещи и вдруг горько расплакалась.
  А ведь она, помнится, была крепким орешком: после нашего бегства от отца, я лишь однажды видела, как она плачет. Это случилось, когда мы с ней вдвоем провожали в армию брата Николая. Мы стояли на остановке. Он шутил, я невпопад смеялась, и только мама не проронила ни слова. Она стояла, словно неживая, с застывшим лицом и чужими глазами, в которых плескалось знакомое с детства отчаяние. Наконец, мы все трое обнялись, и автобус с новобранцами тронулся в путь. На прощание мама вяло махнула рукой, отвернулась и побрела прочь. Ей надо было побыть одной. Когда я вернулась домой, она, одетая в пальто, горько плакала, повалившись ничком на кровать...
  
  
  

НАШЕ ВРЕМЯ ИСТЕКЛО

   Эпилог
  
   Чем старше становлюсь, тем острее боль от воспоминаний. До развала Союза в отпуск мы летали только в Агадырь. Догадываюсь, что было у мамы на душе, когда наступал час разлуки. Но встречала и провожала нас она без слез.
   Никогда не забыть мне того, что произошло однажды, после нашего возвращения из Агадыря. Это была последняя поездка в родные края. Утром мы прилетели самолетом, а уже в обед раздался телефонный звонок. Я подняла трубку и совершенно неожиданно услышала далёкий мамин голос. Сильно испугавшись, я закричала, пытаясь выяснить, что случилось.
   -Ничего, просто я соскучилась - тихо ответила она и заплакала. Больше мы не смогли сказать друг другу ни слова. Просто молчали и плакали, пока чужой бесстрастный голос не напомнил о том, что наше время истекло...
  
  
  
  
  
  
  

НЕЧУЖАЯ РОДНЯ

(Запоздалое послесловие)

  
  Перечитав свою невеселую повесть, я заметила, что совершенно несправедливо изобразила маминого отца каким-то злодеем. Да, он не питал к нам особой любви и не скрывал этого. Но называть его человеком без сердца я не имею права. К сожалению, поняла я это гораздо позже, когда сама стала мамой.
  
  Будучи замужем, я как-то упрекнула деда за его суровое отношение к маме и подчеркнутое безразличие к нам, своим внукам. Припомнила ему и давний случай, когда он буквально выгнал меня из своего дома. Было это в Акджале, что находился примерно в ста километрах от Агадыря. Дед работал там на руднике перед выходом на пенсию. Туда-то мама и отправила нас с сестрёнкой на летние каникулы.
   Первый же вечер в гостях стал для меня последним. А произошло следующее. Вечером местные ребятишки собрались во дворе на посиделки. Мальчишки и девчонки рассказывали интересные истории, потом дружно пели пионерские песни. Мне показалось это скучным, и я, малолетка-школьница, неожиданно для себя затянула... "Шумел камыш". В тот самый момент, когда одно "отшумело", а другое собиралось "гнуться", на крыльце нарисовался наш дед. Он поманил пальцем, а когда я приблизилась, холодно оповестил, что завтра меня ждет дальняя дорога.
  Напрасно я старалась убедить его, что в песне этой, кроме первых двух строк, я не знала ни одного слова. Дед был неумолим. Даже бабушкины слезы не тронули его сурового сердца. Утром меня с позором выдворили "из гостей". Я ехала попуткой с чужим дядькой и всю дорогу мучительно вспоминала, откуда в "моём репертуаре" взялась эта злополучная песня.
  Уже подъезжая к дому, наконец, вспомнила! Каждый день, после вечерней дойки, я ходила за молоком на соседнюю улицу. Идти предстояло через пустующий школьный двор. Обычно я обходила его стороной, но в тот вечер оттуда доносилась музыка. Любопытство взяло верх, и я случайно стала свидетелем уморительной сцены: бережно поддерживая друг друга, громко пели и кружились в танце два подвыпивших мужичка. Третий - тоже подшофе - старательно выводил на гармошке тот самый 'Шумел камыш'. Бессмертный шлягер маэстро исполнял в темпе вальса...
  

***

  
  Мама слушала наш эмоциональный разговор с дедом, но не вмешивалась. Позже, когда мы остались вдвоём, сказала, что я несправедливо упрекаю ее отца:
   - Будь твой дед бессердечным, у нас не было бы своего дома, а я бы утонула в слезах рядом с твоим отцом...
  Сказала таким тоном, что у меня навсегда отпала охота пенять деду на его скупердяйство и мнимую жестокость. Позже я услышала историю о том, как наши старики выручили из беды свою родственницу.
  Обосновавшись в Агадыре сами, они помогли переехать сюда бабушкиной младшей сестре - Ольге. После повторного замужества та жила в глухой пензенской деревеньке. Нищета была беспросветная: овдовев, совсем еще молодая, Ольга осталась с тремя малолетними ребятишками. Их отца в начале войны отправили курсантом в город Энгельс. Затем он попал на фронт. Был разведчиком, погиб в 43-м на Курской дуге. Ольга Васильевна потратила многие годы на поиски места его захоронения. Отовсюду, куда она писала, приходил один и тот же ответ, который лишал ее надежды отыскать суженого и поплакать на его могиле.
   К сожалению, через несколько лет после переселения в Агадырь, безутешной вдове пришлось оплакивать еще и своего среднего сына, которому едва исполнилось 17 лет. Шурик работал электромонтером связи. Однажды его отправили устранять повреждение в совхоз, который находился посреди голой степи. Началась гроза. Едва Шурик вскарабкался на столб, ударила молния, и его не стало... Кинулись искать парня, когда уже стемнело...
  

***

  
  Тетя Оля и мама - две бедолажки: обе разминулись в жизни с женским счастьем.
   В ранней юности, еще до замужества, тетя Оля горячо любила молодого человека - единственного сына живших неподалёку богатеев-односельчан. То была ее первая девичья любовь. Чувства молодых были взаимными, но, как водится, у зажиточных свои взгляды на неравный брак. Непокорный юноша восстал, и был тут же отправлен на службу. Горевать Ольге долго не пришлось: родители выдали ее замуж за ровню...
   В Агадыре, куда тетю Олю перевезли наши старики, ей жилось крайне тяжело. Всю жизнь она работала уборщицей в депо, отчего обе ее руки были безжалостно изъедены экземой. Одна с тремя детьми, она мучительно долго барахталась в нищете. Потом у нее появилась своя мазанка - иначе эту приземистую избёнку не назовешь. Из-за крайне низких потолков приходилось передвигаться, согнувшись в три погибели. Из-за этого тетя Оля и ее высоченного роста сын Павел были сильно сутулыми.
   Характер у этой женщины был непростой. В первую же нашу встречу она, еще даже не поздоровавшись, строго предупредила:
   - Никакая я вам не бабушка! Называйте меня просто - тётя Оля! Она ни перед кем не юлила и не имела привычки обсуждать кого-то за глаза. Житейские неурядицы и одиночество не сломили этого светлого человечка! Женщина с неимоверно трудной судьбой обладала редким чувством юмора. Иногда, под настроение, она становилась по-девчоночьи задорной и "шухарила" с особым удовольствием! Бабу Дуню, которая вообще никогда не смеялась, я видела улыбающейся лишь рядом с ее сестрой - незабвенной нашей тетей Олей!
   Но смешливая Ольга Васильевна могла быть, если нужно, и суровой, и неподкупной, и даже жестокой. Я слышала историю о том, что дед мой, когда-то в молодости, подбивал к ней клинья. Бог его знает, что было у него на уме, но, получив очередной обидный "отлуп", неугомонный свояк снова наведывался в дом к одинокой женщине.
   Потеряв надежду на то, что непутевый родственник наконец-то образумится, тетя Оля не выдержала и рассказала своей сестре о бессовестных притязаниях ее мужа. После бурной разборки с бабой Дуней дед запретил ей общаться с сестрой. Многие годы после этого обе женщины имели возможность встречаться тайком у нашей мамы.
   Обычно они заходили к нам после бани: распаренные и ленивые, они подолгу гоняли чаи. Потом неспешно укладывались по разным кроватям и вели меж собой задушевные беседы. Точнее, говорила, в основном, словоохотливая, после парной, тетя Оля. Баба Дуня лишь изредка прерывала ее, частенько повторяя одно и то же: "Да будет тебе врать-то! ".
  
   Это была коронная фраза бабы Дуни, которую она произносила, едва тетя Оля окуналась в воспоминания о "похождениях её непутёвого Васьки". Из этих ее воспоминаний я и узнала, что привыкший к вниманию женщин, мой дед был всерьез огорчён неучтивостью своей одинокой свояченицы. Мужчина он был видный и по роду своей деятельности имел "трудовые сношения", в основном, со слабым полом. Дед работал водовозом и клиенток своих знал не только в лицо. С некоторыми из них был особенно приветлив: одну ущипнёт, другую по щеке потреплет, с третьей нескромно пошутит, а то и обнимет у всех на виду...
   Недотрога тетя Оля, естественно, злила его: так и не сумев сладить с бабой, он нередко "шпынял" её ничего не подозревающих ребят. Тетя Оля тоже не оставалась в долгу, отчего дед Вася частенько поскрипывал зубами...
  

***

  
  Ссора двух близких людей не на шутку огорчала всю нашу родню, но обсуждать эту тему было не принято. Однажды, уже будучи замужем, я предприняла неловкую попытку помирить неугомонных стариков и пригласила их обоих на день рождения нашей дочери, которой тогда исполнился годик.
  Дед обрадовался приглашению. Он долго выяснял, что преподнести в подарок единственной правнучке, которую ласково называл "капелькой". Потом внезапно изменился в лице и сурово спросил:
   - А Ольга придет?
  Я взяла грех на душу и торопливо замотала головой. Затем отправилась с приглашением к тете Оле. Та не стала ходить вокруг да около и тут же заявила:
   - Если Васька будет, меня не ждите!
  Не моргнув глазом, я соврала и с тревогой ждала именин, на которые была приглашена вся наша агадырская родня.
  Дед пришел с бабой Дуней в числе первых. Нарядный, слегка надушенный, он торжественно уселся за стол, зажатый с обеих сторон гостями. И тут явилась Она - непривычно тихая и светлая! Ничего не подозревая, тетя Оля перешагнула порог и мгновенно застыла. Упершись взглядом в ненавистного ей деда, она громко отчеканила:
  - Так и знала!
   Мы с мужем подхватили ее под руки и быстренько усадили на место. Началось торжество. Отвыкший от спиртного, дед тут же захмелел. Он много говорил, пытался острить, даже выдал смешной анекдот. Народ за столом поддакивал и старательно смеялся "в нужных местах".
   И вдруг, после очередного лихого дедовского выверта, нервы притихшей было тёти Оли не выдержали: она резко встала, хлопнула кулаком по столу и, глядя в упор на деда, по-мужски грубо припечатала:
   - Замолчи, бляцкий субъект!
   В этом горьком бабьем вопле особый акцент старушка почему-то сделала на слове "субъект", словно именно оно было уничтожающе матерным...
   Мы подозревали, что затея наша добром не кончится, но услышать такое от божьего одуванчика...
  

***

  
  ...Когда дед умер, тетя Оля на похороны не пришла. На пороге дома своего обидчика она появилась лишь после того, как его снесли на погост...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

40

  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"