Льдянка: другие произведения.

Снежная стая

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 6.97*34  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Велик и стар Седой Лес. Он - как древний дед, что много знает, да мало рассказывает. Крут старый норовом и крепок телом. Полон чудесами.
    Здесь в самую долгую ночь в году, коль выпадет она на полнолуние да ясное безветрие, зацветает дивный снежноцвет. Здесь белки-огневки линяют на зиму из рыжего в синий. Здесь метельными тропами бежит волчьей рысью по волчьим своим делам Снежная Стая.
    А люди? Какие люди? Ах, пяток селищ, что у окраины Леса приткнулись?
    Ну... пусть будут!
    ...чай, как-никак, свои...
    Автор - не профессионал, и даже не любитель. Автор - начинашка. Медлительный, но старательный!
    За вкусную обложку спасибо Даше Снежной
    Обновлено 29.03.2016
    Чуть больше текста найти можно здесь: http://prodaman.ru/Ldyanka/books/Sedoj-Les?nav=ok

  Глава 1.
  Дядька Ждан говорит спокойно, неторопливо и размеренно, когда не злится. Он вообще мужик на диво основательный и надежный, вывести его из себя - надо еще потрудиться. Мне удается. Мне не трудно.
  - Дались тебе эти столы! Чего ты к ним привязалась? Дело ли это - всякий божий день скрести? Ладно б еще - сама дурью маялась, так ведь ты ж еще и девок нагибаешь! - трактирщик рычит и рокочет, но негромко, громко он в принципе никогда на подавальщиц не ругается.
  - Я не виновата! Он сам на меня напал! - глаза мои честны, и лик светел... Язык, правда, без костей, но дядька Ждан к тому привычен.
  - Стол? - спрашивает, а сам уж и набычился, и взгляд нехороший какой...
  - Да! Иду я, значит, никого не трогаю! А он на дыбы встал, и ну теснить! И говорит мне нечеловеческим голосом: "Помой меня!" - я мелю без остановки, и пячусь, пячусь потихоньку, потому как дядька Ждан теснит меня, что тот стол... Хорошо хоть, он подавальщиц не бьет! Хотя... Вот лично меня мокрым полотенцем лупить пытался. Не попал, правда, ни разу - так ведь нынче у него и настрой другой, и полотенца в руках нету... А дядька Ждан надвигается - тяжеловесный такой, неотвратимый. И передник с себя снимает, главное...
  Я не выдерживаю, и, метнувшись между стеной и человеком, давясь смехом, пытаюсь прошмыгнуть на кухню прежде, чем трактирщик увидит, что у нашей с ним беседы были слушатели. Скомканный передник летит мне в спину, я скрываюсь во владениях Млавы, и уже оттуда слышу, как хозяин приветствует постояльцев, что как раз спустились с лестницы, и наслаждались устроенным мной балаганом...
  Команда охотников-магов приехала пару-тройку дней назад. Пять душ, четверо - явно привычные и притертые друг к другу, пятый - не очень. Не сказать, чтоб неопытный, просто... Недавно он в их компании, по всему видно. Четверо - люди. От старшего, человеческого мужчины хорошо за тридцать, массивного, внешне тяжелого, но легкого в движениях, ощутимо тянуло силой. И не в магии дело - маги они все пятеро. От старшего веяло хищной силой матерого зверя, умного, битого и травленого, побуждающей льстиво пригнуть голову и опасливо уступить дорогу сильнейшему. Колдун. Младший - русый парень, лет двадцати пяти, худощавый и подвижный. Мальчишка. Третья - девка, рослая, статная. Коса - совершенно роскошная, в мужскую руку толщиной, ниже пояса. А ее хозяйка - внимательная, умная, быстрая. Магичка. Четвертый, хоть и вернее бы назвать его второй, постарше девки, но помладше колдуна. Невзрачный, молчаливый и опасный. Серый. Пятый - эльф, тот самый новичок в команде.
  Сняли комнаты у дядьки Ждана, и целыми днями пропадали в холодном и слякотном осеннем лесу. Возвращались голодные, уставшие и злые, ужинали в общем зале, трепались с местными. Расспрашивали про местную нечисть-нежить, особенно - про снежную стаю. Потом расходились по комнатам, а еще до рассвета снова отправлялись в лес
   Вот эти-то самые охотники и стояли у лестницы, внимая бесплатному представлению. Чего это они не по распорядку нынче?
  Дядька Ждан досадливо скривился - ну, чисто детство, не хватало, чтобы постояльцы видели, как он с дурой-подавальщицей препирается! Крикнул в сторону кухни:
  - Нежана! Обслужи господ магов!
  Я подхватила со стола у тетки Млавы увесистый заполненный разнос и выскользнула в общий зал. Приезжая команда облюбовала стол в углу меж лестницей и очагом. Тот самый, что я скребла, пока не бежала от грозного хозяина. Там они и ждали свой завтрак. Плотный завтрак. Весьма плотный завтрак!
  Приезжие гости сидели спокойные, расслабленные, и по всему видно было, что никуда нынче они не торопятся. Расставляя на столе миски с исходящей ароматным паром кашей и плошки с соленьями, я не утерпела:
  - А вы, господа маги, нынче в лес собираетесь? - споро выложила чистые ложки, выставила широкую миску с порезанным крупными ломтями хлебом, утвердила по центру стола горячий травяной настой в толстостенном глиняном кувшине, окинула картину придирчивым взглядом - все ли в порядке? - и лишь после того поглядела на охотников за нежитью.
  - Как можно? Нынче нам и тут работы хватит! Здесь, говорят, страшные чудища пошаливают! - мальчишка дурашливо толкнул стол ногой, да не тут-то было - мебель у дядьки Ждана не абы какая, под стать ему самому, не вдруг и сдвинешь. Массивный стол ожидаемо даже не дрогнул, зато колдун одарил весельчака мимолетным взглядом - и тот утих.
  - А что? - голос у него оказался под стать внешности. Низкий, тяжелый, неспешный. Чуть хрипловатый.
  - Да я-то думала, в комнатах ваших прибрать, но, коли вы никуда не идете, наверное, будет неудобно? - солонка заняла свое место на столе, пяток пустых кружек тоже, и я выпрямилась. Посмотрела в глаза старшему в группе. Вновь мимолетно удивилась - ух, и страшен! - и осталась спокойна. Мне-то все равно. Пусть его иной кто боится. А мне до приезжих охотников дела мало.
  - Идем. Позавтракаем - и идем, - и, усмехнувшись, неожиданно пояснил, - Нечего там больше делать спозаранку. Так что, теперь позже будем выходить.
  Колдун локти в стол упирает, и пальцы переплетает, и плечи вперед чуть качнулись... Чего это он? Холодок по спине, и как и всегда, мимолетный испуг быстро переходит в злость, и я улыбаюсь ему так медово - кабы не поздняя осень на дворе, уже бы пчелы на мою улыбку послетались!
  - Так, вы бы, гости дорогие, подсказали бы, что у вас в комнатах трогать можно, а что нельзя! А то ж вы маги - ухватишь чего, без рук и останешься! - чем большую чушь я несу, тем светлее у меня улыбка, чем отчетливее я чую внимание колдуна, тем круче подымается изнутри волна куража, и тем бесстрашнее я становлюсь... И я не отвожу взгляд, только улыбаюсь ему в глаза, тепло и чуть насмешливо. И он отступает - вновь усмехается, и расслабляет спину, не тянет от него больше ни силой, ни жутью. И я успокаиваюсь.
  - Сумку мою не трогать, на стол не лезть. Остальное - без разницы.
  На мой вопросительный взгляд остальные вразнобой выдают почти то же самое, и я, уточнив, не желают ли постояльцы еще чего, удираю на кухню. Отчетливо слыша негромкие слова мальчишки за спиной:
  - Ух, какая!
  И ответ серого молчуна:
  - Упаси тебя Боги, с такой связаться! Ты поднос у нее в руках видал? Вес себе представляешь? А она его несла, как пушинку, - и добавляет, то ли дразнясь, то ли на что намекая, - Если такая начнет посудой швыряться, то пожалуй, разбитым лбом ты, мой друг, не отделаешься!
  Ешьте уже быстрей, да и убирайтесь в свой лес, что ли...
  Вечером в трактир явилась Яринка. Прошла по залу королевишной, ненадолго задержалась у стойки, перекинулась парой слов с трактирщиком, и устроилась за самым неудобным, всеми нелюбимым столом - у входа на кухню. Травницу в Лесовиках знали, уважали, побаивались даже - несмотря на ровный нрав и общую незлобливость, могла лесовиковская лекарка выкинуть такое, что после уж и не ведали местные, стоять или падать. Наставница ее, бабка Маланья, отличалась нелюдимостью, неуживчивостью, сварливостью и неукротимой лекарской одержимостью. Уж такая целительница была - покойников у смерти отымала. Первой и последней особенностями она и выученицу сполна наделила. А неискоренимая упертость и тщательно скрываемая склонность к сомнительным выходкам у Яринки была своя, врожденная.
  Едальня под вечер была забита, а потому я, пробегая мимо приятельницы с полным разносом, только кивнула ей - вижу, мол. Что за дело привело сюда травницу, я и так знала, спешки оно не требовало, а значит, и отложить его на минутку посвободнее можно было, не переживая.
  И помимо Яринки хлопот хватало.
  За самым большим столом расположилась преизрядная компания мужиков-лесорубов из Боровищ. Видать, приезжали с нашим старостой за зимнюю вырубку сговариваться, да у нас теперь и заночуют. Эти, как являлись - еще ни разу не уезжали благополучно. Вечно с кем-то сведутся по пьяному делу. И я вот нюхом чуяла, что нынче им приезжие охотники не глянулись... Да и то сказать, с местными-то они уже со всеми перецеплялись, а тут народ новый, необтрепанный! Как же мимо пройти-то? Я мысленно досадливо сплюнула.
  Дядька Ждан вышибалы не держит, с буянами своими силами управляется, но если кто из магов вдруг озлится... Эх, как бы не пришлось нам в общем зале обстановку менять!
  А вечер катился своим чередом - шумный, людный вечер, когда на улице давно темно, осенние холод и сырость уже не дают собраться вечерком где-нибудь на улочке, вот и тянется люд в трактир, пропустить по кружечке чего горячительного после слякотного дня, перетереть дневные новости в разговорах с сельчанами и случившимися приезжими...
  Когда я, наконец, выкроила время, чтобы перекинуться словечком с Яриной, она успела покончить со своим ужином, и теперь сидела над кружкой горячего вина. Которую я и умыкнула у травницы из-под носа, воспользовавшись ее рассеянностью. Ягодное вино скользнуло по горлу, оставляя за собой послевкусие трав и пряностей, которыми щедро сдобрила напиток тетка Млава, а Яринка, с придушенным негодующим воплем, возвратила посудину обратно.
  - Ну что? Не передумала? - тревожно уточнила лекарка... на всякий случай загораживая от меня кружку ладонью.
  -Уймись. Сто раз об этом говорено, - негромко, но жестко обрезала я, попутно примеряясь, как ловчее и незаметней утянуть добычу повторно. - Чего тебя вообще в лес несет? И без тебя прекрасно управлюсь! Сидела б дома...
  - Грела б старые кости! - с чувством поддакнула лекарка, и для надежности взяла желанную цель в руки, удерживая на весу и грея о гладкие глиняные бока ладони... Наивная! Дождавшись, пока подружка отвлечется на приветствие кого-то из охотников, я аккуратно вынула кружечку из захвата, и успела сделать глоток. Иван-чай, девясил. Корица - для аромата, мед для сладости... Вкусно! Травница возмущенно ахнула и выдрала трофей обратно.
  Мы с Яринкой не то, чтоб сильно схожи. Да и то, Яринка всегда на виду, на нее, лекарку, вечно смотрят - я же предпочитаю держаться в тени. Она точно знает, можешь кому-то помочь - нужно помочь. Для меня есть свои - и все остальные. Для своих можно и из шкуры вывернуться. Чужие... Что мне за дело до чужих?
  Ума не приложу, как мы с ней сошлись. Но вот - сошлись. Спелись, сшипелись, сжились. Видать, на почве спасенных друг другу жизней. Сначала я помогла ей выйти из заснеженного леса, потом... Потом она помогла мне сохранить светлый разум, не обронить рассудок.
  Яринка считала, что мы с ней квиты. Я ведала иное.
  Потому как, сама травница даже не представляла, что она для меня сделала. От какой пропасти вернула. И что для меня это значит. Если бы для нее мне понадобилось кого-то убить - я бы медлила ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать, куда деть труп.
  
  Ярина, как редкостная скопидомка и запасливый бурундук, лекарского припаса имела столько, что хватило бы пару лет армию небольшую врачевать. Но на достигнутом останавливаться не собиралась, и потому завтра мы отправлялись промышлять травы. По крайней мере, Яринка упорствовала, что оно - именно трава. Я же пребывала в твердом убеждении, что все, растущее в воде суть есть водоросль, и переубеждению подкованной в своем деле лекаркой не поддавалась. Но и ее в свою веру перекрестить пока не могла. Да и не очень уж старалась. По мне, как бы врачевательница не именовала спутанные комки плавучих стеблей, лишь бы сама за ними в студеную осеннюю воду не лезла. Я, промежду прочим, холода не боюсь, и простуды меня не берут - и то без нужды туда бы не сунулась. А дорогая подруженька - запросто. Только помани какой-нить целебной былкой!
  Весной и летом травница из леса, почитай, и не вылезала - собирала лекарственные травы, коренья, прочее целебное сено. Ягоды всякие еще, мхи, кору древесную. Я частенько составляла ей компанию - вдвоем-то чай, и дело быстрее спорится! Да и мне лишняя монета лишней не бывала. Лекарскую науку я знала мало, а вот травы более-менее ведала, спасибо батюшке-покойнику, научил тому, что сам знал. Вот и ходили на пару, смешливая травница все пошучивала - мол, выставит меня дядька Ждан, так я смело смогу в сборщицы трав податься. Шутки шутками, а истина в этом была. Седой Лес - он с характером, принимает не всякого. А водится тут такое, что больше ни в одном ином месте не сыщешь, даже и в лесах эльфийских. Так что, кто с нашим лесом поладит - с голоду не пропадет...
  ...А кто не поладит - тот, запросто, что и пропадет...
   К исходу осени походы становились реже, но веселее. И прекращались только к зиме. Да и то - могла голуба ясноокая и в зимнюю пору за лекарской надобностью в лес сорваться, не боясь сгинуть ни мало.
  Мы с ней, собственно, так и познакомились - она за снежноцветом, редкой зимней травкой отправилась, да заплутала, чуть не угодила в метельную непогоду, а я ее к жилью вывела. С тех самых пор девка себя моей должницей числила.
  Еще лесовиковская травница ходила по травы за эльфийскую Границу. Трижды. Эльфы, скопидомы пуще самой Яринки, подобного дюже не одобряли. Нарушителей хоть на месте и не убивали, но по шее можно было получить преизрядно. А потому ходила она тайно, со всеми и всяческими предосторожностями и ухищрениями. Два раза из трех - со мной вместе. Про "не ходить" можно было даже не заикаться! Природное призвание тянуло целительницу, жгло, что уголья, и удержу в своем ремесле она не ведала. Вот и приходилось мне присматривать за одержимой... К таким, к слову, даже остроухие относились со снисхождением - коли попадался нарушитель, что не наживы ради Границу попрал, ему и тумаков-то жалели, так выставляли. Добытое, правда, все едино отбирали...
  Да только, вот такое попустительство проявляли они лишь тем, кого перехватить справились. А вот тем, кто ловчее оказался, кто Границу пересек и не пойманным ушел... Здесь жалости не жди - на такой случай имелся между нашим и эльфийским правителем договор, по которому положены были нарушителю кары разновсяческие. Вот Яринке, кабы кто узнал, что она болящих зельями на эльфийских травах пользует, грозил бы изрядный штраф и запрет на целительство. А потому, как только объявился в нашем трактире Перворожденный, я и не мешкала. Первым делом постаралась ведунью неугомонную упредить.
  Сейчас, когда о завтрашнем походе условились, об эльфе со товарищи подружка и вспомнила.
  - Ну, и который из них - Колдун? - уточнила травница, меленькими глоточками прихлебывая питье, и не забывая из-под ресниц поглядывать на чужаков.
  - Тот, что о леворуч от девки, - я окинула едальню быстрым взглядом. Все ли в порядке, не требуется ли к кому подойти? Да нет, все гладко, только Стешка опять с кем-то из посетителей поцапалась. Ну, да, это не к спеху...
  - И чего ты наговариваешь-то? Ничего он и не страшный! Плечи так - вон какие! - сообщила Яринка в четверть голоса, шкодливо улыбаясь, - Привередничаешь ты, подруженька!
  Я закатила глаза:
  - Да ему в глаза взглянешь - ноги к полу примерзают. Даром, что осень... К нему даже ни одна из дядьки-ждановых девок подкатывать не смеет, а ты - не страшен! А плечи - да, ничего так...
  Травница хихикает, глумится, весело ей, козе бодливой:
  - А ты в глаза не заглядывай! Жмурься! - и, одним глотком допив остатки смородиновки, показала пустую кружку подавальщице, подзывая, - А знаешь, чего девки ваши такого видного мужика благосклонностью обделяют?
  Я только плечом повожу - мол, мало ли! Мое-то мнение ты уж знаешь...
  - А потому, что бабы шепчутся, будто ты его себе выбрала! - торжествующе выдает Яринка, а я некоторое время только и могу, что глазищами хлопать, немо таращась на говорливую...
  - Да ты, девка, никак, ополоумела? - жалостливо взглянула я на подруженьку, думая, как бы мне лоб ее пощупать - не горячка ли с ней приключилась? А та не унимается, свое гнет:
  - Клянусь! Я к Берею-лесорубу ходила, спину его лечить, да и видала, как соседка их, бабка Елея, Милавку свою за косу таскала, да приговаривала - "Вот как узнает Нежана, как ухватится за топор, что тогда, дурища, делать станешь?!"
  Я не нашлась, что на эдакую дурь и ответить-то, только и выдала:
  - А об прошлом разе она вилы поминала...
  Стешка подошла к Яринкиному столу не быстро, и я мысленно подкинула этот камешек на ту чашу весов, где было написано "трепка". Не занята ведь была - языком чесала, да парням глазки строила.
  - Чего надо-то? - а уж личико какое недовольное!
  - Вина горячего две кружки принеси, да повежливей будь! - Яринка пока не злится, лишь недовольна, но Стешка того будто не видит.
  - Так, рядом с тобой подавальщица сидит - она б и принесла, не переломилась бы! - заносчиво отзывается девчонка, и чаша с надписью "не лезь ты к дурехе" стремительно улетает вверх...
  Яринка чуть приподняла брови, голову к плечу склонила, рассматривая. Под этим ее взглядом и матерые мужики, бывало, нашкодившими сопляками себя чувствовали...
  - Ты, девица, али вежество совсем позабыла? Иль не знаешь, как с гостями говорить надобно? Иль забыла, что старших уважать следует? Так я матушке твоей подскажу - она поучит... Уж она так поучит!
  В этот момент травница удивительно напоминала знаменитого рыцарского тяжеловоза из тех, что разводят для латной конницы. Такой медленно набирает ход, но уж как разгонится - остановить его можно только из арбалета. Стешка ощутимо погрустнела - видать, оттого, что арбалета у нее при себе не случилось... А может, и оттого, что маменька стешкина, мельничиха тетка Аглая, баба бедовая и боевая, да на руку скорая, Яринку весьма уважала, при встречах кланялась, да и батюшка, Нечай-мельник, кровиночку за такое по голове не погладит - как бы за хворостину не ухватился!
  Вино Стешка принесла в один миг...
  - Вот, не понять мне эту девку! - я осторожно принюхалась к горячему парку над кружкой, - В любом деле мы с ней локтями толкаемся, по любому поводу она со мной сцепится норовит...
  Я еще раз вдохнула аромат, с удовольствием пригубила питье - как будто лета глоток сделала, ей-ей! Дождалась, пока глотнет и Яринка, и тогда уж продолжила:
  - А в кружку таки не плюнула! - и, с удовольствием понаблюдав за кашляющей травницей, под ее же сдавленные смех и ругань, поставила тяжелую глиняную посудину назад на стол. Кое-кто из посетителей как раз завершил ужин, пора было идти работать.
  
  Дядька Ждан музыки не любил. Не то, чтоб совсем - любил, летом там, или зимой. Весной еще. А вот как сейчас, поздней осенью - не-а. Даже бродячим менестрелям, неведомо какими ветрами занесенными в селище на окраине Седого Леса, у себя в трактире играть не дозволял. И петь. Сказку там рассказать, или байку какую - можно. И край. Потому, когда пришлые охотники закончили ужинать, и эльф достал из сумки свирель, зарубил сие благое начинание на корню. И, хоть народ в зале недовольно заворчал, не дрогнул! Так и сказал:
  - Вы уж извините, господин эльф, не люблю я этого!
  Недоуменные физиономии магов стали утешением всем, алкавшим музыки! Видно, не доводилось гостям заезжим еще слышать, чтобы трактирщики от дармовых выступлений отказывались, да не абы каких - эльфийских. Но дядька Ждан был тверд! И в утешение недовольным гостям, особенно перворожденной их части, предложил:
  - А хотите, я вам сам чего расскажу? Вы ведь Снежную Стаю ищите? Вот, про нее и расскажу! Вы не сомневайтесь, господа маги, не пожалеете, того, что я поведаю - наши обормоты вам не откроют!
  Эльф дернул плечом - все равно, мол, колдун одобрительно кивнул, и дядька Ждан, приняв от подавальщиц новый разнос с мытыми кружками, принялся протирать их полотенцем, тихонько посмеиваясь в бороду. Я присела на лавку у стены, Даренка и Стеша перестали суетится меж массивных столов и, спихнув грязную посуду на кухню, пристроились рядышком. Даже матушка Твердислава выглянула на голос, прислонилась к лудке двери, вытирая руки фартуком, да там и осталась. Говор в зале притих, мужики жевать стали тише, а кое-кто и вовсе отложил ложку. Что ни говори, сказитель дядька Ждан знатный!
  - Значит, Снежная Стая... Что бы вам рассказать? - рассказчик трет свои кружки, таит ухмылку - но та все равно слышна в голосе. Движения его привычны, и не требуют внимания, и все равно - рассказчик смотрит только на свою работу, будто и не замечает замерший люд, будто и не важно ему напряженное внимание слушателей. - Местные-то все знают, а вам, гости дорогие, верно, интересно будет....
  Голос у хозяина низкий, глубокий. Он растекается по залу, пробирает до костей. Напевно звучит речь - льется сказка...
  - Снежные волки водились у нас, почитай, что и всегда. Да и то - места здесь непростые, и лес наш не за так Седым зовется. Так что, бродит Стая здесь не один десяток лет, и ничего странного я в том не вижу. К тому же, напасть это хоть и премерзкая зело, но срок ее только от метели до метели, а меж непогодою ей воли нет! Все местные знают, как падут снега - надо ждать первую зимнюю бурю. С нею придут Снежные Волки. И останутся в наших краях на всю зиму, и пропадут, как пришли, - с метелью. С последней зимней вьюгой. И эта вьюга будет не такая, как прочие, особая! Иные из здешних, у кого слух потоньше, поострей, нездешнее слышать способный, эти бури по голосу узнают... И вот как отпоет она свои снежные песни, открутит круговерть да поземку - все, можно уверенно знать, кончилась Стая. А до того - даже малышне известно, не след встречать в лесу непогоду. Налетят Снежные Волки, погонят по зимнему лесу, через чащу, через буераки, через укрытые сугробами овраги. Затравят, как зверя. И кричи, не кричи о помощи - никто не придет тебе на подмогу. И моли, не моли - Снежные Волки пощады не ведают. И смерть тут не самое страшное. Пострашнее иное. Старики говаривали - бывало, загонит стая неосторожного человечишку, в кольцо возьмет, несчастный уж и к смерти приготовится, и с родными-близкими в мыслях простится... А Волки вдруг, не с того, не с сего, возьмут, да и осыплются белым снегом. Только в глаза перед тем посмотрят... И - все, свободен, иди, куда хошь! Сам я того не видел, но кто видел - сказывали, тот кто Снежному Волку в глаза посмотрел, покоя лишается. Мечется в таком человеке душа, рвется, тоскует - и оседлая жизнь ему с тех пор не мила! Манит таких дорога, и, сказывают, не бывало еще, чтобы Снежной Стаей проклятый с собой совладать смог да на месте своем усидеть!
  Уж что-что, а рассказывать добрый хозяин умеет - голос его то понижается, то глухо рокочет, то стелется шепотом, нагоняет жути... И ведь, все, кто в едальне сидят (ну, кроме, разве что, приезжих магов!), эту историю знают, и небось, не по разу ее слышали - а все равно, напряжение витает, тянет от притихших охотников, бывалых лесовиков, беспокойством... Дядьке Ждану бы сказителем быть - деньгу бы метлой сгребал!
  - Ну, да я в то не верю, бабьи сказки - они бабьи сказки и есть. Но наши все равно стерегутся, в глаза Зимним стараются не смотреть - драпают из Лесу со всех ног, при первых приметах. Да и то сказать, от бури удирая, никому в глаза особо не посмотришь - не сподручно оно, задом-то! - он сочувственно качает головой, как и не слышит прокатившихся негромких смешков, зато "вдруг" замечает, что кружки-то кончились! Под грозным хозяйским взглядом Стешка срывается с лавки за новым разносом с мытыми посудинами, а из кухни Даренка уж тащит объемистый кувшин с горячим сбитнем, медовым, отдающим ягодной кислинкой так, что даже с моего места чуется. Дядька Ждан ухмыляется мне мимолетно, смотрит на суетящихся девок одобрительным взором.
  Я бы и остаться сидеть могла, мне-то наглости хватило б, но невместно то подавальщице - неуважение хозяину выказывать, да тем паче - при гостях. Я иду, легким, текучим шагом в лад с хозяйской речью, ткущей сказочное полотно из слов и голоса, скольжу меж тяжелыми, массивными - не враз поднимешь - столами, собираю грязные миски-ложки, примечаю, где пустые кружки. Даренке шепну - пивом обнести, вином ли, а мож - и тем самым духмяным сбитнем... Под сказку-то питье хорошо пойдет. Меня не замечают, не до того нынче посетителям. Длится история - плетется волшебное кружево.
   - И так было от века. И вот, года два-три как, завелся в стае Волк - то ли по молодости, то ли по дурости, повадился он шляться промеж метелями, как порядочному Снежному Волку вовсе и невместно... А мож, и не сам повадился, мож, и выперли его сородичи - видно, и их он извел своими дурьими шуточками, да нравом хоть и не злобным, но паскудным весьма, и возжелала Стая, значит, хоть мало отдохнуть от хвостатой бестолочи.
  Дядька Ждан говорит складно и негромко, и в словах его правда ловко мешается с вымыслом. Да так хитро, что даже Перворожденный, способный на слух определить, когда ему лгут, не слышит подвоха. И я, уже успевшая встревожиться, успокаиваюсь - действительно ведь, два-три года. И - иные из местных эти бури узнают... всё правда, всё как есть! А повествование уже течет дальше, плавно и неторопливо...
  - Словом, повадилась эта собака в неурочное время в тварном мире гулять. То капканы разорит... И ладно бы, добычу вынул - так ведь, пакость эдакая, соберет все зубья, что в округе расставлены, вместе с цепями повыдирает, и куда-нить в одно место стащит. В глухой бурелом, или вот, еще случай был - в ежевичник запёр... Ох, и матерились мужики, свое имущество из самой из середки колючих зарослей вырубая... Хе-хе, а потом еще и где - чье разбирая! - трактирщик иронически поглядывает на кучкующихся за ближним к стойке столом селян, и те посмеиваются, узнав знакомые события...
  Я же тайком поглядываю на тот стол, где сидят охотники на нежить. И пытаюсь понять, что думают они о всем об этом? Как отзываются им слова трактирщика, мужика тертого, бывалого и немало повидавшего? Слушают, вроде, с интересом, а больше - ничего и не разобрать... Подойти бы поближе - дак ведь повода нет!
  - А в другой раз, годика эдак три назад, надумали наши устроить на эту скотину облаву. Все честь по чести - с собаками, серебром... Стенька-бондарь всех сгоношил, сам и в лес всех повел. А как ушли облавнички, так зверюга самолично в деревню заявилась - кто видел, божились, здоровенная тварюка, с годовалого бычка. Деревенские со страху обмерли! А Снежный, не стесняясь, по середке улицы протрусил, да и прямиком Бондареву двору! Стенькины домочадцы уж и двери скарбом домашним подпереть успели... Да только тот в сторону избы и не глянул - ограду овчарни проломил, да и погнал стенькину отару по селу. С воем, с хохотом! Овцы мечутся, блеют, волчатина за ноги задних хватает, улюлюкает... А как выгнал за околицу, так и вовсе, в середку запрыгнул, за бока одну-двух рванул, да и разогнал всех по окрестным оврагам. А как разбежались овечки, Снежный назад, к подворью вернулся. Супружница Стенькина, Маланья, баба не робкая - а и та уж решила, смертушка к ним пришла! Деток малых в подпол попрятала... А зверь избу вкруг обошел, под окошком духовым повыл, на хлев вспрыгнул, крышу разметал, телушку полугодовалую зарезал да и в лес уволок... - дядька Ждан тяжко вздыхает, продолжая натирать кружки, и выдает: - С тех пор, с облавами на Снежную Стаю у наших как-то не заладилось!
  Под хохоток местных, я краем глаза замечаю движение за столом у магов и успеваю обернуться вовремя, чтобы увидеть призывно поднятую кружку колдуна. Он же, увидев мой взгляд, указывает на кувшин со сбитнем подле дядьки Ждана, а после - на себя и соратников, слушающих байки трактирщика с немалым интересом. Я понятливо киваю, и, привычным резким движением головы смахнув просыпавшуюся на глаза челку, подхватываю на разнос недособраные миски со стола Гната с приятелями, и спешу проскользнуть на кухню.
  Ну, вот удобный случай сам и представился!
  А выйдя из кухни со сбитнем, увидала вдруг, что сбылось давешнее предчувствие - таки не разминулись буйные лесорубы с магами. Да то и не странно - нюх меня еще ни разу не обманывал.
  Дебелый дядька стоял прямо перед столом магов, загораживая мне обзор на них, и явно уж собрался наговорить всяческого, разного-приятного. Один из тех самых боровищенских мужиков, что с самого начала нехорошо на городских гостей поглядывали. И, напряги я слух, могла бы и услышать, что он там вещает, дурень, да только что мне в том за дело?
  Я молча скользнула вперед. Спина чуть присгорбилась сама собой, шаг стал бесшумен, легок и плавен... Замерла у здоровенного мужика за спиной. Все отдалилось, оставив только важное в этот миг - чужой рокочущий бас, острый запах, могутное тело. Я ему макушкой до затылка в лучшем случае достану, мелькнула мысль - и сгинула в лютом спокойствии. Я ждала. Тихо, беззвучно.
  Ему понадобилось больше мига, чтобы ощутить меня.
  Обернулся - медленно, так медленно! - увидел. Глаза в глаза, лицо в лицо. Я много ниже, но смотрю на него прямо, расслаблено и челка снова ссыпалась на глаза, но не мешает более, и тело наполняется звенящей легкостью. Ноздри вздрагивают, и слух обострился так, что я слышу и дыхание, и стук сердца человека напротив... И как бьется, отзывается на бой сердца кровяная жила на шее - та самая, куда довольно несильного тычка, чтобы самого буйного буяна угомонить.
  Разнос приятно оттянул руки увесистой своей тяжестью, а спина прочуяла сажень свободного места позади меня, само собой вспомнилось, что задира тушей своей меня от магов загораживает, и прям по за ним - стулья Эльфа да Серого.
  ...не опрокинуть бы на них...
  Плечи пошли вниз, тело собралось, а пальцы помимо моего внимания удобней перехватили разнос. Горячий сбитень, глиняные кружки. Да и сам разнос - тяжелый, дубовый...
  ...молча, глаза - в глаза.
  - Нежана? А я вот... поздороваться подошел! - и шагнув от меня в сторону, обошел - да и потопал деревянной походкой туда, где сидел со товарищи, и запах его отчетливо отдавал кисловатым испугом...
  Я привычно мотнула головой, откидывая с глаз мешающую челку, плавно, мягко шагнула к столу, возвращая на лицо всегдашнюю любезную улыбку, и одним ловким движением стряхнула кружки на стол, придерживая кувшин.
  Вышибалы дядька Ждан не держит. Да и не нужен он здесь.
  
  Пряный, духмяный настой льется в кружки. Я слежу, чтоб не пролился напиток мимо, не плеснул на стол. Поглядываю на гостей приветливо, благожелательно. И следа нету во мне от той лютой тетки, что только что примеривалась гостя неспокойного трепать... Глядишь, и вовсе не заметили, что была она. Негоже то - бабе нравом страшнее мужа матерого быть.
  Вроде, не обратили внимания. Об ином беседуют. Дядьку Ждана слушают.
  Случайно встречаюсь взглядом с колдуном - и тут же глаза отвожу, на кувшин, на сбитень. И слова Яринкины всплывают - "А ты зажмуримшись!", ну так не ко времени, что ухмылку дурацкую навряд удается за челкой скрыть. Да погоди ж ты! У Колдуна у самого улыбка в углах губ притаилась... Так они что, наш разговор слышали никак?! Ну, погодите магики богомерзкие, колдунишки преотвратные!!!
  - А той зимой объявился как-то недалече вурдалак. К нам, в Лесовики, не захаживал, а вот в соседней Еремеевке задрал кого-то. Охотники тамошние на след встали, лежку найти попытались - да не вышло, уж больно хитер оказался. И в лес не уходил, все вокруг жилья кружил. Вурдалак нежить такая, что при нужде что угодно схарчит, но человечину оченно уважает. Тамошний староста, Еремей Евстахиевич, награду за его голову положил серебром... Полную гривну, промежду прочим! Седьмицу он мужиков за нос водил. До первого снегопада. Ночью метель поднялась. Не то чтоб, сильная, но яростная. Ветер лютовал, в стены бился, что плохо приколочено - оторвал, что приколочено хорошо - опрокинул. А утром, собрался Евстахич из дома выходить - а дверь-то заклинило! Уж он с сыновьями и так, и эдак, а исхитриться никак! Так и просидели, запертые в дому, пока меньшой сынишка не изловчился в волоковое оконце под потолком вывернуться... Отряхнулся от снега, оббежал дом, да как заорет! У дверей вурдалачья туша лежит, и так, значится, уложена, что дверь-то наглухо перегородила!
  Трактирщик переждал, пока в зале стихнут смешки, да и продолжил.
  - У старого Еремея слово - кремень, он то серебро, что за вурдалака обещано, в кузне на болты арбалетные пустил, да самолично в Лес и отправился - удачливому добытчику вручать! Вернулся злой, жеванный, и выражался хулительно весьма. И серебряных болтов при нем, что характерно, не было, - трактирщик помолчал, да и заключил:
  - Вручил, значится!
  
  Глава 2.
  Я проснулась с колотящимся сердцем и болью в душе. Зверинной, неизбывной и бессильной. Там, во сне, я снова стояла над разверстыми могилами отца и своих младших. Сестра, два брата. Четыре ямы в мерзлой кладбищенской земле. Была еще одна сестра, но она уж года полтора как вышла в замуж, даже на похороны не поспела. Городской лекарь велел не ждать - и я согласна была. Не след им вот так... Ивка поймет.
  Снова горе сжимало нутро, туманило мысли. Тоска подкатывала к горлу, перехлестывала его. Драла когтями, мешала дышать.
  После смерти матушки я в дому осталась за хозяйку. А было мне, смешно сказать - четырнадцать. Надежа и опора, старшая дочь, родительский первенец и любимица. Остальные-то младше получились - Ивке, вот, десять о ту пору минуло, прочие и вовсе - мал мала меньше. Батюшка наш извозом промышлял, седьмицами мог дома не бывать, так я малых и растила, и Ивку замуж сговорила...
  А за заботами о них и время свое женское упустила. А теперь - стояла на городском кладбище, кругом шумел люд, но я была одна, беспросветно одна...
  Этот сон не приходил ко мне уже давно. Но, когда приходил, разливался болью, которую я уж не надеялась избыть. А еще - маетой и одиночеством, которые, я прочно верила, остались в той, прошлой жизни...
  Теперь мне уж не уснуть. Так и буду лежать, ворочаясь, считать бревна в потолке, да слушать ночную тишину за толстенными стенами трактира...
  ...пойти, что ли, в едальном зале наново столы выскоблить? Пока дядька Ждан спит? Да ну, не в охотку нынче - да и Стешка сегодня, после разговора с глазу на глаз, от обязанности этой не посмела увильнуть. А и лежать дальше невмоготу, сил моих больше нет.
  Выскользнув из-под теплого одеяла, я торопливо натянула рубаху, юбку, сунула ноги в обувку, на скорую руку переплела косу - темно-русые пряди, заплетенные на ночь не туго, выбились, растрепались неопрятно. Коса - не чета магичкиной русой "волне", конечно, да и яринкиной роскошной "пшенице" уступает, но и мою людям не стыд показать. Коса - девичья краса... Я невесело усмехнулась, сама себе пообещала, что завтра, наконец, подрежу челку, да и вышла из невеликой своей угловой каморки в общий коридор.
  На лесницу вниз падало достаточно отсветов из очага в общем зале, чтобы не тащить с собой лучину.
  Трактир дядьки Ждана строился в два уровня - нижний, с общим залом, кухней-кладовыми, а позаду них - жильем хозяина с семейством, и верхний, где устроены были гостевые комнаты. И звался он предивно - "У бобра"! На все расспросы о том, откуда взялось столь чудное именование, дядька Ждан то отмалчивался, ухмыляясь в бороду, а то и откровенно дразнил какой-нибудь выдумкой - то боги ему велели, то во сне привиделось, а то и сам бобер упросил!
  Я сидела на кухне, за малым столом, тем, где днем пристраивались то перехватить наскоро, то посидеть за травяным взваром с куском пирога, а то и просто поболтать, трактирные женщины - повариха Млава, девки-подавальщицы, я да матушка Твердислава. Небольшая, довольно теплая компания.
  Хорошо, что сейчас тут темно и пусто. Спиной прижалась к теплому боку печного дымохода, откинула на него же голову. Пусть я и не боюсь холода - все равно упрямо тянусь к теплу. Крошила в пальцах краюху хлебную. Кружка, заполненная крепким, настоявшимся взваром так и стояла передо мной нетронутая. Не хотелось.
  Он подошел бесшумно, как я сама хожу. Замер в дверях кухни, осматривая ее - и безошибочно остановил взгляд на мне. Хмыкнул, и выдал негромко, но проникновенно:
  - Если хочешь быть здоровым, ешь один и в темноте!
  Еще один весельчак, на мою голову!
  - Чего тебе? - о, Стешку давеча за такие номера за косу оттаскала, а сама-то! А и ладно, время сейчас не рабочее, а он на хозяйскую половину без спросу заперся. На кухню постояльцам заходить и вовсе не след, так что ничего, переживет он мою неприветливость...
  Колдун вопрос мой нелюбезный проглотил, да и вовсе, кажется, смутился:
  - Да вот, есть хочется - сил нет! А у вас здесь лишней корочки хлебной не завалялось нигде? Для самых голодных? - от этих слов, от смешно-заискивающего тона даже мое настроение дурное отступило чуть. Надо же, он и эдаким быть умеет! И, хоть и тянуло от него по-прежнему опасностью и и хищной силой, но, если не видеть взгляда его - который всякого встречного насквозь просвечивает и видит куда больше, чем хотелось бы поведать, то вроде и ничего. Даже и ноги не слабеют!
  Помедлила - и мотнула приглашающе головой на свободное место у стола. Садись, мол. Оттолкнулась спиной от уютного печного бока, рывком подымаясь на ноги. Привычно, по памяти передвигаясь по знакомой до последней пяди кухни. Скользнула к большему, разделочному столу, на ощупь нашла початый каравай хлеба под чистым полотенцем, а на полке, над столом приколоченной - плошку со свечой. Положила хлеб на стол перед мужчиной, и собиралась уж к печке отойти, огня добыть, когда колдун просто протянул руку и сжал свечной фитиль пальцами - огонек затеплился, сперва робко, а потом занялся уверенно. Я хмыкнула - маг пожал плечами. А плечи, и впрямь, хороши... Мысленно плюнула, мысленно же пожелала Яринке с ее глупостями благ разновсяческих, да побольше, побольше, и, забрав с собой свечу, отправилась куда и собиралась - в подпол. Надо бы ему хоть мясца с окорока напластать - эдакого зверюгу хлебушком разве прокормишь? Да и себе молочка захватить, может, сон нагонит...
  Я бы, конечно, могла и в подпол без свету спуститься, чай, давно каждый шаг ощупью там ведом, да зачем?
  Тяжелый острый нож нарезает мясо ломтями - привычное слитное движение, стук металла о разделочную доску, и копченая свинина ровным пластом отваливается от куска. Колдун мерно работает челюстями, дрожит огонек свечи, скользят в голове обрывки дневных дел и мыслей, а вокруг ночная сонная тишина. Мое молоко томится в печи - с медом, с маслицем. Если уж оно меня не успокоит, тогда я и не знаю, что мне вовсе поможет! Разве что, тот самый, упомянутый вечор в разговоре, топор.
  Ночь темна. Холодные осенние ветры трутся снаружи о стены трактира, напевают что-то древнее. Зазывное.
  - А ты Снежного Волка видела? - я удивленно мазнула по Колдуну взглядом, не ожидала, что он и меня расспрашивать примется. Все больше ж охотников, лесовиков вопросами терзали.
  - Видела, - привычным движением раскидала мясо на хлебные ломти, подсунула ближе к колдуну деревянную солонку, - У нас его многие видели.
  - И как? - смотрит-то до чего заинтересованно, ажно жевать перестал.
  - В сугроб села, - я вспоминаю прошедшее, вспоминаю, как стояла в зимнем лесу, в снегу по колено, в окружении елей-великанов, и не могла отвести взгляда от сказочного белого зверя...
  - От страха? - уточняет Колдун, и в этот раз плечами пожимаю я, потому как не хочу отвечать.
  ...от восторга. В жизни не видела ничего красивее. Волшебные, нездешние - белым-белые, призрачные, невзаправдашние будто. Стояли, окружив полукольцом, и снег под лапами не проминался. Молчаливые, равнодушно-спокойные. У меня слезы на глаза навернулись, так они были прекрасны. Я тогда вдруг поняла, что, если такова будет моя смерть - я не возражаю. Пусть, лишь бы быстро, здесь и сейчас. Я не побегу. Они постояли еще краткий миг, и сгинули. Исчезли, как и появились - ни звука, ни шороха, просто были - и не стало. А ведь только платок поправить отвлеклась.
   Вот тогда-то я сомлела, осела в снег, за лапы еловые придерживаясь... Нашли меня, беспамятную, в чувство привели, а что стряслось - выспросить так и не сумели. У меня язык не повернулся этим чудом, дивным и смертоносным, еще с кем делиться.
  - Я за хворостом отошла, от людей недалече вроде, а тут - они... Погода тогда стояла бесснежная, день белый, кто ж ждал? Увидала их, да так и застыла, за лапы еловые держась, - слова сами запросились наружу, и я не стала их сдерживать, чего уж теперь? Помолчала.
  - Над ними снежок кружился. Вокруг - тишь безветренная, только мороз потрескивает, а над ними - снежинки танцуют. Искрятся на свету, еле видные, а все ж - есть! Так и стояли, таращились, я на них, они на меня. А потом - сгинули, как и вовсе их не было. Вот, так и посмотрела...
  - А еще кто из ваших Волков видел? - мужчина повозился на своем месте, устраиваясь удобнее, ноги длинные вытянул, и, по всему видно, на долгий разговор настроился.
  Я улыбнулась, покачала головой. Нет уж, так не пойдет.
  - Баш на баш, колдун!
  - Горд.
  Я вопросительно взглянула на ночного моего нежданного собеседника.
  - Меня зовут Горд.
  Кивнула, знаю, мол - и плечом повела неосознанно. Что мне за дело до твоего имени, гость?
  Хмыкнул, отозвался согласно:
  - Спрашивай!
  - Чего вы Стаю в лесу осенью-то сторожите, коли до первой настоящей снежной бури ее и в помине нету? Не рано ль на промысел вышли, охотнички? Не сезон для вашей дичи! - насмешливо поинтересовалась.
  А что? Чего б и не спросить, коль разрешение дадено?!
  - А с чего ты взяла, что мы в лесу Стаю искали? - веселится колдун, и скрыть того не пытается.
  - Чего ж тогда днями цельными по лесу шарахаться? - я и впрямь удивилась, ну что ж это за удовольствие, при нынешних-то погодах в стылом лесу невесть чего торчать?
  - Да не саму Стаю мы ищем, следы ее! - улыбается сдержано и морщинки вокруг глаз на улыбку его отзываются.
  А я, достав из жерла печи гретое молоко, налив его в кружку - полным-полную, вровень с краями! - пристраиваюсь обратно, в свой теплый угол. Слушать. Смотреть. Пить мелкими глотками, гадать, от чего у колдуна шрам над бровью тоненький - и не видно его обычно, а сейчас свеча удачно подсветила. И нос с горбинкой. Ломаный, что ли? Или от природы это?
  - Еще, разметку себе делаем на будущее. Готовим лес для охоты, - мужчина не жульничает, отвечает честно, поясняет мне то, чего не понимаю. Его интересно слушать...
  - Чего ж сейчас, осенью? - мне все же не ясно, - До снега луна без малого, чего было раньше нужды в глухомань нашу переться?
  Он только щурится лениво на мой вопрос, удобнее приваливается к стене за спиной. И вид у него до того расслабленный, до того ленный...
  ...Гнат-охотник как-то из лесу медвежонка притащил. Пожалел звереныша, подобрал, обогрел, откормил. Псы деревенские его страсть как не любили, все облаять, а то и куснуть, старались... Вот, как зверь подрос, так у него такая же сонная морда была перед тем, как он тех псов в клочья рвать взялся. Из травившей своры - меньше половины набежавшие хозяева отбили.
  Он и не дурит меня сейчас, пошто? Разве я ему противница? Он просто так... привык. Всегда, всем казаться куда как меньше опасным, чем то есть на самом деле.
  - А зимой поздно станет. Под разметку голая земля нужна, даже трава - помеха. Так что - сейчас в самый раз. Расчертить местность примерно, метки поставить. Линии силовые раскинуть. Место формирования исходного проклятия поискать... Ну, это если уж очень повезет, с источником возникновения обычно после прихода нежити разбираться приходится. Когда Стая уже явилась - отследить точку явления гораздо легче, - маг, спохватившись, что и вовсе в дебри какие-то профессиональные полез, девке деревенской не интересные, одергивает себя, а и зря, девке как раз интересно! - В общем, оставляем метки и подпорки для будущей охоты.
  Что ж, мой черед. Я молчу раздумчиво. Имена и события в памяти перебираю.
  - Верея, мельничихи тетки Аглаи свойственница, за хворостом в лес подалась, да на опушке на Снежного и напоролась. Она бабам сказывала, что уж как вплотную подошла - так он с протоптанной дорожки поднялся. А до того в упор глядела - не видела. Зевнул, поперек тропы разлегся, да так в лес и не пустил. Верея мало-помалу, шажок за шажком, обратно в село и убралась...
  Я вновь примолкла, раздумывая - говорить ему дальше? Заправила сердито челку, да и продолжила:
  - Она до дому с санками своими добрести не успела, как ненастье пало. Гнат. Этот точно видал, хоть никому и не сказывает, что да как. Он в ночь в лес пошел, а поутру его беспамятного аж в Еремеевке нашли. Снегом был весь облеплен, ровно его от самого нашего селища по целине снежной волоком волокли, а то и вовсе - с горки покатом спустили. Только морковки не хватало, а так - ровно снеговик, какими ребятня зимой тешится.
  Печное тепло греет извне, а молоко да мед - изнутри, потрескивают за заслонкой дрова... Осенняя ночь перешагнула полуночь, и не спешит на убыль идти - только набирает силу. Ночь поет вместе с холодным ветром, и меня тянет подпеть им - третьей. Вертится под носом назойливый мотив, поди еще, сумей, прогони...
  - Из наших, лесовиковских, вроде все. Ну, разве что, еще Ярина-травница.
  Я вроде и не смотрю на колдуна, а все ж вижу, у него при имени лекарки угол рта дернулся. Маг торопится сунуть в рот кусок, да и зажевать веселье, но оно все равно чуется, сколь не старается мужчина удержать лицо...
  Ну, Яринка! Попомню я тебе еще это позорище!
  - Честно сказать, кабы Волк попытался лекарку нашу в лес не допустить, когда травы в силу входят - она его там бы и стоптала, - я улыбаюсь мыслям своим, - но дело было в бестравье, и они мирно разошлись.
  Сидит, слушает. Крутит в пальцах кругляш металлический, то ли медальон, то ли оберег, не разобрать. В тусклом свете свечи поблескивает тонкий цепочек.
  - А из окрестных селищ кто встречал?
  Я отрицательно мотаю головой - э, нет, колдун, не так быстро! Мужчина досадливо вздыхает - мол, нашла время торговаться, девка! Но я упрямо пожимаю губы - не так уж и много я рассказать могу, чтобы крупицы эти за так разбазаривать! Из мага же кузнечными клещами не вытянешь то, что сам рассказать не согласится. Как же тут не торговаться?
  - Спрашивай! - ой, а недовольства-то в голосе сколько! Ничего, дружочек, проглотишь - и я задаю свой вопрос:
  - Где, окромя зимы, прячется Стая?
  - Да нигде она не прячется! - он меня взглядом недовольным буравит, ну да я привычная, дядька Ждан тоже частенько так меня рассматривает. Говорит - совесть разглядеть пытается... Врет, поди! Разве ж ее разглядишь-то, мою совесть?
  - Вот скажи, где летом прячется снег? Нигде не прячется! Нет его летом! Вот и Стаи вашей летом нет! Ты главное пойми - снежные волки, они не живые. Не материальные. Это не настоящие звери из плоти и крови, а скованная цепью проклятья зимняя буря. Потому и не появляются они в ясную погоду. Вьюга - ко вьюге!
  - Погоди, - я недоумевающее трясу головой, совсем утратив понимание, - а Волк? Тот Волк, про какого дядька Ждан сказывал! Он-то уж вполне себе материальный и уж такой настоящий - прям, спасу никакого нет!
  Я присмотрелась к магу. Стой-ка! А не решил ли он, что все, ноныча хозяином добрым поведанное - байки и есть? Для красного словца затравленные?
   - Да ты не сомневайся, колдун! Все, что трактирщик вечор баял - то не враки вовсе!
  - Горд, - недовольно морщится мужчина, словно я ошибку где-то глупую сотворила.
  Я вскидываю взгляд непонимающе, да и отмахиваюсь, сообразив, о чем он - Горд, колдун, какая разница? Пытаюсь растолковать ему главное:
  - Вот, крест тебе - если и приврал дядьку где, так самую малость! А в остальном - все поведал, как было...
  - Да не сомневаюсь я! Просто ошибается твой дядька Ждан - Волк этот бродячий вовсе не изгой в Стае. Он - Вожак! Понимаешь? - маг горячится, склоняется над столом, пытается убедить меня в том, что, по мнению его, и есть истинно верно.
  А я и не заметила, как сама грудью на столешницу навалилась, мы уж нос к носу сидим! Да кто б мне сказал еще днем, что уже ввечеру я с магиком приезжим за Стаю Снежную говорить буду, да еще и спорить с ним возьмусь? А ведь и спорим! Шепотом правда, но зато - горячо да уперто! Каждый в правоте своей уверен, каждый ясно знает - уж он-то точно не ошибается! Что Горд-колдун, в столицах за большие деньги ученый, что я, Стаю ту собственными глазами видавшая, песни ее снежные слышавшая...
  - Шутник ваш - Вожак! - настаивает мужчина, шепот его звучит глуховато, шорохом лиственным, - Потому и подвластно ему то, что остальным Волкам не доступно! Он - средоточие силы, в нем вся мощь Стаи заключена. Оттого и чудит - он может, понимаешь?
  - Так, погоди. Выходит, коли он средоточие силы, надо его просто убить - и Стаи не станет?
  - Нет! Если его убить - в Стае появится новый Вожак. Ну, будет у него немного другой характер, и что? Главное-то не поменяется! Стая-то как была, так в ваших краях по-прежнему и будет! Какая разница, кто там у них вожак?
  Да разница, в общем-то, большая... Колдун смотрит на меня - и вдруг замолкает. Понимает.
  - Года три назад из здешних сел перестали приходить жалобы на зимнюю нежить. Именно тогда ведь Вожак и поменялся, верно?
  Неверно. Раньше. Но кто я такая, чтобы ученого городского магика на ошибках ловить? А он смотрит - внимательно, в упор.
  И я знаю, что он сейчас видит. Меня. Свечной огонек правды не показывает, дразнит. Что коса темна - видать, а что глаза светлы - уж нет. Не бледна, не смугла - а по ночному времени укутана тенями. Что еще ему видать? Рубаху светлую, по вороту да рукавам оберегами вышитую? Шаль козьего пуха на плечах? Тонкий шнурок, на котором под рубахой солнечное колесо, оберег светлых богов, болтается? Не красавица. Ликом пригожа - что да, то да. Но и красоты великой боги не дали - та же Стешка куда как краше. Да и в годах ужо - двадцать пятая зима минула, чай, не девочка ведь. Иные в мои лета пяток детей тетешкают.
  Колдун взора не отводит. Усмехается чуть. Неощутимо, но как-то... грустно, что ли? Догадался ведь, что правды всей тут ему не скажут... И я не выдерживаю:
  - Верея, как ее Снежный из Лесу перед бурей завернул, от страха ни жива, ни мертва домой воротилась. А как утихло ненастье - вывернула все съестное, что в дому нашла - хлеба каравай, круг сырный, каши горшок еще был, вроде... Курице-несушке, кажись, не пожалела шею свернуть. В скатерку завернула, да в Лес и снесла. Яринку Снежный уже перед самой непогодой в Лесу застиг. Ее счастье, что снег тогда еще сыпать не начал. Но ветер уж такой стоял - с ног валил. Снежный ей за холку ухватиться позволил, да, почитай, на себе из Лесу и вытащил.
  Помолчала, кусая губу. Да и продолжила:
  - Гнат и впрямь никому не сказывал, что меж ним да Снежным в Лесу приключилось, но хулы в его сторону ни разу не извергнул, а как стали его звать на охоту облавную, Снежного Волка добывать, так не только сам не пошел - дружков своих двух удержал. Стенька-бондарь с ним за то в хлам разлаялся, а Гнат все едино не пошел. Еще и облавникам вслед плюнул.
  Трещит свеча, трепещет ее невеликий огонек. Молчит гость городской, собеседник мой нынешний. И я молчу - думаю. Не зря ли я ему лишнего сболтнула? А и даже если зря - что ж теперь? Сказанного - не воротишь, пролитого - не подымешь.
  Да и Боги с ним.
  Колдун отщипнул от хлебного ломтя, сжевал задумчиво. Да без охоты - так, тишину занять. Не голоден он больше. А вот запить, небось, не прочь. Встала, без просьб нацедила в кружку травного настоя. Поставила перед мужчиной. Стукнуло дерево о дерево, травы, настоявшись с вечера, поманили запахом.
  - Спрашивай, - сев на место, напомнила.
  - Да я уже спросил, - отозвался, принимая питье. Не столько горячее, сколько очень теплое. С терпким привкусом малины, сладковатым - ромашки, да еще парой-тройкой лесных трав. Млава, дородная тетка хозяйничающая на кухне, толк в питье знает!
  - В Еремеевке староста, Еремей Евстахиевич, с Волком один на один стакнулся. Да про то сегодня уж баяли, жив-цел остался, токма зол, что твой шершень. У Влады, вдовицы, сынок единственный на пару с приятелем, Гошкой-приблудой, тайком от старших в Лес удирали, снежную шкуру промышлять. Да вот беда - шкура-то при хозяине обретается. Уж до того резво по буеракам драпали - видать, тот делиться не пожелал. Яков-Хлыст, бобыль. Он в здешних краях охотник наипервейший. Да только и молчун он не из последних. Так что, подробностей, извиняй, не ведаю.
  А еще еремеевская старостиха, матушка Лугана, могла бы о Снежном порассказать. Но про то тебе ведать не след. А коль возжелаешь все же - так саму Лугану и расспрашивай. Ужо она порасскажет...
  - В Боровищах его если кто и видел - того не ведаю, а вот слыхали многие. Там недалече от деревни горка есть. Ну, горка - не горка, так, взгорок. Лоб каменный. Так вот, боровищенские сказывают, что в ясные ночи Волк туда петь приходит, - я отмечаю, как отозвался на эти слова мужчина. Вроде, и не шевельнулся, и тело положение не переменило - а весь как будто подобрался, и я не могу отказать себе в малой радости, уточнить эдак раздумчиво, - Думаешь, там и есть то самое место, что вы, по всему Лесу искамши, не отыскали? Источник тот?
  Ух, как взглядом-то полыхнул! И тут же унял. И тело вновь расслабил. Я только нос понадежней в кружку уткнула, улыбку в молоко сцеживая. Грозен! И собой владеет изрядно... Недовольно взором меня поколол. Да ты не старайся так, маг! Не трудись! К завтрему я и сама вспомню, что тебя страшусь. А ноне - не боится мне! Дурные сны страхи разогнали...
  - Проверим! - отвечает, голову назад окинул, глаза прикрыл, теменем о бревенчатую стену оперся. Ноги расслаблено выпрямил, руки сцепил, пальцы переплел. Ну, до того ленив...
  Ой, беда тебе, Нежка, будет, коли этот зверь на тебя озлобится! Испугаться бы мне, назад осадить - да где там! Темень-подружка нашептывает - не бойся! Я не выдам, отведу и укрою... Остеречься бы, скинуть с себя наваждение - но поет за стеной ветер, напевает о близких осенних бурях. И подпевает ему беспокойная моя душа, стряхивая с себя страхи и печали. И я улыбаюсь - в кружку, чтоб не дразнить колдуна еще больше. Но я улыбаюсь.
  - Дальше, - напоминает мне он, и я напрягаю память послушно.
  - Да я по именам боле и не припомню, - отзываюсь, - Кто Снежного в Ручьях да в Березовке видал - не назову. Но коли бабы аль ребятня за приметами не уследят, да по волчьей погоде в Лес наладятся, то вовсе и не редкость, чтобы их оттель завернули.
  - А мужчин? - он в этот раз и не шевельнулся вроде, и голос ровно удержал... А все одно - чую я, не то что-то с этим вопросом!
  - А мужи у нас зимой в лес по хворост да по детячей игривости не ходят. Тут, почитай, половина зимой с охоты пробавляются. Уж они в погоде не ошибаются!
  Мой черед спрашивать, я даже и знаю, чего бы выведать хотела.
  - А коли не секрет, с чего вдруг так местная Стая магов встревожила, что за нею аж полную команду послали? Раньше-то, помнится, старосты все писали-писали, а им все отвечали - примем меры, да примем меры... Не один десяток годков уж те обещания юбилеи справляют!
  Молчит колдун. Не от того, что отвечать не желает. Но и от чего - разобрать не могу. Вертит в пальцах кругляш оберега.
  - Так вышло, что около пяти лет назад в здешних краях пропал отряд, - начинает осторожно, - Не очень большой. Но и не малый. Чуть по боле десяти человек. Конных, оружных. Ко всякому привычных. Не зеленых юнцов - опытных, бывалых мужей. И сгинули. И ни приметы, ни следа. Отряд возглавлял мой брат.
  И снова повисла тишина. Молчит сильный, усталый мужчина. Молчу и я... Забралась на скамью свою, и ноги под себя подобрала. И молока уж в кружке нет, надо бы встать, да и ополоснуть, а я пытаюсь ее, пустую, крутить. Дерево по дереву скользить не хочет, то ли дело - кружка глиняная... Занимаю мысли всякой дурью, лишь бы взгляд на него не подымать.
  - Не поздновато ли спохватились? Пять годков - не один денечек... - голос мой глухо звучит, дрожит огонек свечи, и кружка все никак крутиться не хочет. А если ее на бок положить? Бок - он гладкий, округлый, чай, весело закрутится! ...как крутился мир окрест меня, когда я, ошалелая, пришибленная, в снегу сидела... Тогда бы мне и пропасть пропадом, кабы не нашлась добрая душа. Подобрала, обогрела.
  - Они уехали вдруг, внезапно. Кунь со товарищи, четверка нанятых воинов. Никому ни слова не сказали. Я искать пытался, расспрашивал. Сперва - так, про между прочь. Как стало ясно, что давно б пора ему объявиться - всерьез обеспокоился. Нигде. Ничего.
  Вздохнул. Сызнова затылком о стену потерся. Да и продолжил - хоть я и не ждала, не просила.
  - А тут вдруг недавно известно стало, что он в эльфийский Лес ездил. И оттуда уехал благополучно. А уже на обратном пути - на снежных волков и напоролись. Когда Ковен стал решать, когда сюда отправить, чтоб Стаю зачистить - мы с ребятами вызвались добровольцами.
   Так, значит, как селян не один год потрошили - так то вас и мало не трогало. А стоило кому из ваших пострадать - так быстро и желающие нашлись! - слова вырвались опричь воли. И столь в них обиды было - уж лучше бы ты, душенька, и вовсе рта не открывала!
  - Магов мало. И успеть везде - нам никак не по силам.
   Ишь, серьезный какой! Да мне все едино, можешь не оправдываться! Я упорно рассматривала кружку, пристально разбирая узор потемневшего дерева.
  - И поверь мне, Нежана - Стая, способная положить тройку опытных, сработанных магов - это серьезно. Очень.
  - А пока простой народишко гоняли - так, небось, сплошное веселье было! - не удержавшись, снова полыхнула я гневом. И - выдохнула, теряя запал. Ну, он-то перед местными в чем повинен?
  Молчание, повисшее в кухонной темноте, на сей раз, было тягостным. И теперь ужо я не торопилась его разорвать - а то ведь, известно, язык бабий что жало. И как бы одной змеище себе самой на хвост беды не накликать. Колдун тож не торопился заговаривать - щурился на свечной огарок невесело. Надо же, и не заметила, как времечко утекло - уж и свеча, почитай, вся догорела...
  - Ну, что ж! Теперь мой черед вопрос задавать! - колдун, словно через силу, взгляд от огонька отвел, и ухмыльнулся проказливо. И так-то меня от ухмылки его дурное предчувствие разобрало! Настороженно вперилась в массивного мужчину взглядом, хорошего от слов его не ожидая...
  - Что за случай подружка твоя вечером в разговоре поминала?
  От так я и знала! Не обойдется лекаркино веселие мне без последствий! А колдун, меж тем, улыбнулся вовсе широко - и мне совсем тоскливо от того сделалось.
  - Тот самый, где еще топор упоминался! - добил он радостно.
  - Да не было того! - я с досады мало в голос не взвыла. Опамятовалась, и силы в голосе убавила, рассерженно подхватилась с места, принялась остатки трапезы ночной прибирать. - Не было, и хватит! Бабьи выдумки то!
  Посудой старалась, все ж, не слишком громко стучать. Не молодка ведь бестолковая, норов обуздывать умею. Хлеб - под полотенце, на полку, нож да кружки ополоснуть - и к посуде. Горшок, в котором молоко томила - отмыть, на припечек поставить, сушиться.
  - А если выдумки - так чего стесняться? Расскажи, поведай! - подкупающим голосом уговаривает гость дорогой, подначивает. - Ну, я ведь так тоже на твой вопрос честно отвечать откажусь!
  Я развернулась к нему, только юбка вокруг ног взметнулась.
  - А и будет! Спать давно пора, а не враки досужие пересказывать, - на том крутнулась на пятках, да и была такова.
  
  Глава 3.
  Слав Теренский, прозванный странноватой трактирной девкой Мальчишкой, нравом и впрямь обладал легким да по-мальчишечьи озорным. И с людьми, какого бы сословия они ни были, сходился без труда. Потому и не удивился, когда именно ему Горд Вепрь, бессменный старшой их пятерки, поручил порасспросить местных о Нежане. Той самой трактирной девке, что метко клеила прозвища, нравилась Дальке, проверенной боевой подруге, и категорически не нравилась зануде-Тихону. Только не выдавая интереса и по-тихому, чтоб без разговоров.
  Слав дел в долгий ящик откладывать не любил, и по возращении из Боровищ, селища в пару часов пути отсюда, где они каменный лоб осматривали, отправился к общественному колодцу - средоточию культурной жизни Лесовиков. Очень рассчитывая, что возле массивного сруба, как и вчера, и позавчера, хоть сколько-то народу, да будет. Прав оказался - бабы возле колодца кучковались исправно, приходя сюда не только по воду, но и пообщаться, соседские новости узнать, ну и своими поделиться.
  - Доброго дня, бабоньки! - веселый, беззлобный парень, подошел к женскому кругу, чуть не светясь довольством и расположением, - а водицы напиться не поднесете, красавицы?
  Ему улыбаются, расступаясь. Гомонят, приветствуя улыбчивого ответно.
  Скрипит деревянный ворот, наматывает на себя изъеденную ржой толстую цепь. Перешептываются, пересмеиваются бабы. Длинные юбки, теплые свиты-душегреи, пестрые платки.
  - Ох, и хороши у вас здесь девки! - нахваливает Слав, крутит ворот, - Кровь с молоком!
  Ему отвечают дружным гомоном, и Слав не спорит, соглашается - и с "краше не сыщешь!", и с "оженим!" - улыбается шуткам. Ему советуют наперебой - и ту, и другую, и третью, и все - чем не невесты? Слав ухмыляется проказливо, и, достав из сруба наполненную бадейку, вместо того, чтобы напившись, уйти, снова бросает ее в провал колодца. Гремит, развертываясь во всю длину, цепь. Глухо шлепает в глубине ведро о воду, и снова скрипит ворот. Улыбается Слав. Опрокидывает тяжелую, напитанную влагой бадейку в чье-то, пристроенное тут же ведерко. Ему всего и нужно - дождаться, пока в разговоре имена трактирных подавальщиц мелькнут. Тогда-то и ввернет он свой вопрос. Он не торопится. В конце концов, не так уж много в Лесовиках вошедших в пору девок.
  Тетки и молодухи увлеченно перебирают невест, то отметая чужую сговоренную соседку, то нахваливая свою свободную родственницу, имена-события сыплются горохом из мешка с прорехой, всем весела эта игра, всем по нраву, и наконец, после скользнувшего таки "А вот Стешка, мельникова дочь, чем не мила? Да ты ее и сам, поди, видал!", Слав роняет:
  - А вот Нежанка-подавальщица, чего в свои года без мужа обретается?
  Вопрос падает в благодатную, добротно подготовленную почву, и бабы, охотно бросив поднадоевшую, да и бесплодную тему - такого оженишь, как же! - перескакивают на новую, частят наперебой ответами:
  - Да мужатая она, мужатая! Токма от мужа ушедшми!
  - А, вся деревня знает, что Нежа супружника с полюбовницей застукала! Она его топором убила!
  - Да нет, не топором, вилами!
  - Да не, не убила! Мне бабка Руда говорила, а у той в Брусничанке сын, так он рассказывал, что по всему двору голышом гоняла!
  - Да не брусничанская она! С Родников! Моя сноха точно знает, она со свекрами ейными в соседях жила! Так, говорят, топором ему руку-то и оттяпала!
  - А надо было не руку!
  - Дура-баба, что с тебя взять?! Вилы у ей были, ви-лы!
  - Ой, девоньки, не вилы, и не топор! Багор у нее был! Она ведро из колодца вылавливала, да в сарай поставить несла! А там - они! И тем самым занятые! Ну, она ему спину-то от зада до башки багром и пропорола... Как только и не заколола насмерть-то?!
  - А и поделом! Нечего по чужим бабам шлендрать, когда супружница законная, богами даденная, имеется!
  Слав молчит, только глаза горят, да плещется вода - крутится ворот, подставляют бабы ведра. Спорят сельские кумушки. Одни уходят, другие приходят... И Слав, которому здесь боле ничего ненужно, выждав мало, навскидку выбирает личико попригожее, из тех, что недалече от трактира обретаются, подхватывает ведра, и улыбаясь да зубоскаля с их хозяйкой, убирается восвояси - уже куда тише и незаметнее, чем явился.
  
  Травы разбирать меня батюшка-покойник учил. Сам муж бывалый, много разного повидавший, много где бывавший, он и детище свое приучал сызмальства: лишних знаний не бывает. Матушка, хоть порой и ворчала, когда отец затемно тащил дитятко за городские стены, в ближний лесок, целебный припас собирать, но всерьез не противилась.
  Батюшка же крепко ведал: можешь чему-то выучиться - выучись. Жизнь - она затейница, наперед не угадаешь, как вывернется. Знаниями он делился щедро, в охотку. Я же только рада была родителю любимому угодить, да от дел домашних, скучных, увернуться.
  В травах - свое волшебство, своя магия, поучал меня отче, пробираясь в предрассветных сумерках лесными тропами. Одна и та же трава, в разный срок собранная, разную силу и иметь будет. Тут все имеет значение - погода, время суток, в рост луна пошла, аль на ущерб. Ну, и время года само собой.
  Так, или примерно так, размышляла я, стоя в ледяной воде мало не по самое сокровенное, в одной исподней рубашке, и собирая в пучок длинные прямые стебли рдеста пронзеннолистого.
  Яринка на берегу небольшим топориком деловито обтесывала ветки с сухой валежины. Готовила запас дров для костерка, разведенного на следах от чьего-то старого кострища.
  Это место - поваленный необхватный вяз на берегу лесного озера - давно уже облюбовали парочки, ищущие уединения от шумных друзей-подружек. Молодежь сумеречничать сюда не ходила - от села далековато, и к жилью поближе удобных мест для вечерних посиделок полно, охотники же наоборот, добычи искать забирались дальше от обжитых мест. Вот и получилось, что летними ночами, отданными на откуп неугомонной юности, здесь можно было посидеть вдвоем, в тиши, у живого огня, за беседой досветной.
  Мы же с Яринкой по ее лекарской надобности сюда явились. Рдест - травка не такая уж исключительная, но полезная. Воспаление снять, горячку сбить, простуду унять - он в зелья от многих хворей надобен. Правда, для чего травнице понадобился столь поздний сбор - про то я ведать не ведала, и не сильно-то желала. Спроси я ее - вполне возможно, что и ответит. Пока дело лекарских тайн не касалось, подружка не жадничала. Охотно рассказывала, какую травку как сушить надобно, какую от чего применить можно. Да я и сама не без ума - в дела болящих, кои целительнице сохранять в секрете след, носа не совала, в тайные ведовские знания не лезла. Подружка же, в свою очередь, тоже ненадобного старалась не спрашивать. Зато я лес наш ведала куда лучше, и делилась не таясь. Где можно ягоды вволю взять, где в укромном лесном тайнике травка целебная взошла. Вот так и выходил у нас мир, лад и полное согласие.
  Яринка уже успела поделиться, что к ней таки намедни приходил эльф, сунул нос в любезно предоставленный лекарский припас, запретного там не обнаружил, попытался учинить допрос, получил жесткий отлуп и убрался не солоно хлебавши - ибо все, что эльфы могли бы поставить травнице в вину, она спрятала загодя, и не у себя в дому. Оставила лишь то, к чему и самый придирчивый придира не придерется. Я поведала о ночной беседе с колдуном, мы перемыли кости обоим и теперь дружно ломали головы - чего нам ждать от незваных гостей?
  По всему выходило - ничего хорошего.
  Я переступила, осторожно ощупав босой ногой дно рядом. В таких вот местах, с тихой стоячей водой, раков драть здорово. Если получиться добыть хотя б десяток - в костре запечем. Пяток уже ждал своего часа в узелке на травке, и травница все ворчала - мол, охота была б баловаться, мы сюда за другим пришли, вот и нечего лишку в студеной воде мокнуть...
  Полотняная рубаха длиной до колен исправно тянула влагу и намокла уже чуть не до пупа, упрямая коса, забранная в узел, стоило мне нагнуться к воде, так и норовила развернуться и плюхнуться в воду - только ловить успевай, а все ж улыбка так и просилась на уста. Чего скрывать, мне в радость были такие совместные походы.
  - А ведь они местных про тот сгинувший отряд расспрашивали, - заговорила Яринка, которая уже пару лучин хмурилась да кусала губы. - Не впрямую, окольно - но выспрашивали. И знаешь, что интересно? Никто из наших ничего не знает. И не только из наших. Думаю, кабы вдруг кто увидел оружный отряд в Седом Лесу, да еще из чужаков, да еще в зиму, о том бы вся округа знала. Уж кумушки-сороки мигом бы весть разнесли!
  Я молча кивнула, и склонилась над крутым бережком мало не до самой воды - нору очередную нащупала. Удачно. Забросила на берег, к ногам травницы, собранный пучок, да и принялась закуску будущую добывать.
  Донный рыцарь без бою сдаваться не пожелал, и я всерьез увлеклась, выуживая упрямого. Коса тут же обрадовалась удобному случаю плюхнуться в воду, еле успела башкой мотнуть да на спину перекинуть. Мало радости, коли на сухую одежду с нее водица озерная течь будет!
  - Пять годков минуло... Неужто, колдун надежу сохранил, что родич его жив? - задумчиво вопросила травница, прибирая рдест в корзинку, из которой уже торчала изрядная вязка таких же длинный прямых стеблей. - Думаешь, он его найти хочет?
  - Нет. Думаю, он иное найти хочет. - Я выбросила к ногам подружки перехитренного - таки мною рака, и она осторожно, избегая щипучих клешней, увязала его в плат с остальными.
  - Кабы то мой родович был, и пропади он столь давно, то я бы ноне не его искала, а пристанище его последнее. Похоронить по-людски хотела бы. А чего уж там колдуны многомудрые желают - то только светлым богам ведомо.
  Продвинувшись еще на шаг вдоль невысокого обрывчика, я вновь принялась выдирать из придонного ила высокие побеги, утыканные листьями без черенков. Травница всё перебирала причины, приведшие к нам магов, а с ними - перворожденного, на ее, Яринки, бедную голову, я все больше поддакивала или отмалчивалась, как вдруг почуяла это. На меня словно крутым варом плеснули: ветер!
  Ветер переменился.
  Он, уже который день отчетливо пахнущий близкими холодами и первым снегом, вдруг иным сделался. Зазывным, влекущим. Слышалось в нем ныне обещание веселья и буйной свободы.
  Я затрясла головой, стряхивая с себя чужие, наведенные желания. Не для меня они.
  Кто-то творил волшбу.
  - Ярина...- лекарка вскинула на меня взгляд - и лицом переменилась, куда только размеренная раздумчивость облика девалась? На меня смотрела ведунья - настороженно смотрела, с прищуром. Это что ж нынче со мной творится, коли целительница так от одного моего вида встревожилась?? - Ярин, ты ничего не слышишь? Не обычного - а по твоей части, ведовской.
  Травница замерла, вслушиваясь в мир и в лес, а я ж, напротив -завертелась во все стороны, понять пытаясь, откуда недобрым потянуло? Не ясно. Взглянула на целительницу - та лишь растеряно головой качнула. Не ощутила, значит. Ну, то не диво - магического дара в подруженьке чуть, на одно лишь лекарство и хватает.
  Да только - не убывает оно. Не убавляется в ветре чужого голоса. Я одним прыжком выметнулась на берег. Содрала с себя мокрую рубаху, сухую одежу, из мешка заплечного вынутую, торопливо натянула, ноги - в сапожки, свиту, что на рогатине близ тепла грелась - на плечи. Загасить костерок - крупные поленья в воду, мелкие уголья разметать по воглой сырой траве, да и затоптать. Все ж, волшба - волшбой, а и огонь в лесу без пригляда оставлять не след.
  Примерилась, было, узелок с добычей моей сегодняшней обратно в озеро заметнуть, да была остановлена рачительной травницей:
  - Куда? В горшок сгодится!
  Да их же там всего ничего, мысленно взвыла я, наблюдая, как Яринка пристраивает раков в корзинку с травой. Остальные-то наши вещи она собрала, пока я одевалась, а мне все казалось - возится! Не след тут сегодня задерживаться, ох, и не нравится все это! Коли то дядьки Ждана гости силушкой пошли баловаться - попомнят они эти шутки. Ужо я их кашей накормлю - ввек не забудут!
  Так злилась я, с трудом удерживаясь, чтоб не подпихнуть в спину идущую впереди Ярину - все-то мне, встревоженной, казалось, что она медленно поспешает! И взгляд недобрый мерещился, и уж под каждым кустом чужак затаившийся виделся...
  Ох, девка, а и взяла б ты у подружки травок успокоительных попить! Я догнала травницу, ухватила за руку да и прибавила шагу. Воображение у меня, конечно, буйное, и с перепугу чего только не придумаешь, а и чутью я верю.
  - Да объясни ты мне толком, что случилось! - негромко рыкнула лекарка, с трудом за мной поспевая. - Что тебе, окаянной, почудилось!
  - Да так, блажь... Не обращай внимания.
  Но успокоилась ужо подле самого селища, и то - потому как Яринка за руку придержала, да ход степенно умерила. Не хватало еще лекарке почтенной при всем честном народе, ровно девчонке несмышленой бегать.
  Так и вошли спокойно да неспешно, я с сумой малой за плечами, Яринка - с корзинкой на руке. А как уже к переулочку подходили, где наши дорожки разделялись - мне к трактиру прямо, а ей, к дому ее, промеж кузней и Нечая-бортника домом пройти след, с теткой Аглаей нос к носу и стакнулись.
  Дородная мельничиха нас обеих под ручки подхватила, да и пряменько поволокла, не обращая внимания и мало, кто там куда собирался, выдала радостно:
  - Ну, все Нежка, сватов жди!
  Я от такой радостной вести ажно все мысли о недоброй лесной волшбе просыпала.
  - Верно тебе говорю! - частила тетка Аглая, не давая мне и словечка сказать. Это она правильно, а то уж я бы сказала - так сказала!
  - Ноне по воду ходила, сама слыхала, как подручный его, белобрысый да молоденькой который, о тебе баб у колодца выспрашивал - мужатая ли, да отчего в трактире, а не при семье обретаешься!
  Поправила узорчатый платок, мужнин подарок с летошней ярмарки, снова нас с Яринкой под локотки прихватила. Да уж могла бы и не стараться - от таких новостей мы б с лекаркой и сами б не ушли! А она продолжила, как ни в чем не бывало:
  - Знамо дело, не для себя пытал - молод он ишшо, к зрелой бабе женихаться, а вот как старшой его давеча в едальне на тебя глядел, многие заметили. Особливо, когда ты, Нежана, задиру боровиковского, Бурко-Дудельника осадила! Чай, у них-то там, в городе, таких и не видывали!
  Угу. И не видывали, и не слыхивали, и слезами горючими об том денно и нощно обливались! От такого обилия вестей я мало обалдела, да и у Яринки таковское лицо сделалось - будто и ее пыльным мешком из-за угла ошеломили.
  - Ну, наши-то куры рады стараться, что знали - поведали, что не знали - придумали, но, я так думаю, маг твой и сам не без ума, уж небось, откровенные-то враки слушать не станет! Потому как, прямо сказать, кумушки наши такого намололи, вот хоть прямо бери, да через одну коромыслом лупи! Да я бы и отлупила, мне-то что, мне не жалко, да только поздненько подошла!
  Аглая частит весело, а мне мало дурно от слов ее не делается. Уж как представлю, чего там бабы наплести могли - волосья чудом дыбом не подымаются. Платок, видать, мешает!
  Нет, это что же делается, люди добрые?! Это ж надо же, а? Я ему на вопрос отвечать не возжелала - так он к местным подсыла своего сопливого отправил! Да еще и куда - к колодезю, где самые ярые сплетницы деревенские обретаются!
  Эх, кабы я знала, что колдун такой упертый невмерно окажется - ей-ей, сама бы все поведала! Ну... не все, ясное дело - но, уж точно, что сама пожелала бы! И уж, верно - куда меньше б приврала!
  - Да когда он умудрился-то? - спохватывается Ярина. - Они ж еще до свету уехали!
  - До свету уехали, а пополудни уж и воротились. Так что, жди Нежанка! Вот, попомни мое слово - увезут тебя на свадебном возке, да как бы не в самую Власту! - завершила речь свою мельничиха. Обозрела нас с Яринкой - видно, счастье неземное в обликах искала. Не нашла, да и добила:
   - Ты, Нежана, не в тех ужо годах чтоб женихами перебирать! Бери, что судьба ниспосылает, да ласковей гляди, ласковей! Не криви ты так рожу!
  На том улыбнулась приятственно зело, руки наши выпустила, напоследок велев передавать поклон матушке Твердиславе, и ушла далее - домой, к супругу Нечаю-мельнику да детушкам, из которых Стешка, товарка моя бодливая, старшою была.
  Что ж теперь удивляться, что в такую гадюку девка выросла? Небось, есть в кого!
  В трактир я вернулась сердитая да взъерошенная. К себе подыматься не стала, а с заднего входу прошла сразу на кухню, там тетка Млава как раз надрывалась с готовкой, разрываясь между печью да разделочным столом, где лежала битая птица, уж ощипанная, но не разделанная еще.
  - Откуда богатство? - поинтересовалась я, ополаскивая руки над поганым ведром.
  - Дык, утром у охотников хозяин прикупил, давно уж сговаривались, - отозвалась стряпуха. - Ты погоди, рук не марай, сейчас жаркое в общий зал отнесешь!
  Я согласно кивнула, только теперь приметив разнос, где уж собрана была нехитрая, но сытная снедь для обеда - хлеб, крупными ломтями порезанный, вино гретое, с травами, грибочки квашеные...
  - Сама-то, небось, еще не обедамши? - уточнила сердобольная повариха, и я лишь мотнула головой - не голодна еще, позже. Она согласно кивнула, и ловко вывернула ароматное жарево со сковороды в глубокую пузатую миску. Сгрудила ее на разнос.
  - Нат-ко вот, отнеси!
  Я подхватила разнос, да и понесла. По дневному времени, в едальном зале было пусто, лишь маги-постояльцы привычно заняли облюбованный стол. К ним-то я и направилась.
  - Здрава будь, Нежана! - весло поприветствовал меня Мальчишка-Слав, пока я сгружала принесенный харч про меж мисок с кашей и плошек с разносолами. - А правду говорят, что ты супружника своего с полюбовницей застукала, на куски порубила, да ее те куски сожрать и заставила?
  Ах ты ж, щ-щ-щенок! Веселиться удумал?! Знакомая волна веселого бешенства поднялась откуда-то изнутри, заставив позабыть, что я-то их, гостей незваных, побаиваюсь изрядно.
  - Врут! - ответила, твердо глядя ему в глаза. - Наоборот всё было! Её порубала, а его - жрать заставила.
  Сидящая рядом с ним, праворуч от меня, магичка, до того уверенно орудовавшая ложкой в миске с кашей, прикрыла кашлем смешок.
  - Сурово! - растеряно обронил Слав.
  - А чтоб вдругорядь неповадно было. - со сдержанным достоинством отозвалась я, и подпихнула поближе к мальчишке мису с жареным мясом, храня невозмутимый облик. И добавила, когда он потянулся за вином:
  - Вы бы, господин маг, не налегали б так-то уж! А то лестница у нас - уж больно коварная! Не ровен час, расшибетесь еще!
  Магичка с веселым удивлением хмыкнула:
  - Оговор! Тебе, Слав, только что под видом заботы от души пожелали костей на той самой лестнице не сосчитать! Старый трюк, самая что ни на есть настоящая деревенская волшба! - и уж мне сочувственно пояснила, - Не сработает с ним! Маг он...
  Я ласково улыбнулась в ответ:
  - Да с этой лестницы кто только не падал! Магом больше, магом меньше...
  Магичка моим словам ухмыльнулась совершенно препакостно, и я только успела голову склонить, хлеб с разноса на блюдо перекладывая, ответную ухмылку пряча. Потянувшийся было к кувшину с домашним вином, Слав руку отнял да взгрустнул явственно.
  - Ну, так, когда сватов ждать? - невинно спросила я.
  Нет, не уняла моей злости перепалка с парнем! И злость та меня ровно за язык дергала!
  На меня скрестились обалделые взгляды всей пришлой команды.
  - А что? Все селище уж гудит! Одна я ничего знать не знаю, ведать не ведаю! - печально поведала я благодарным (хоть и не особо!) слушателям. Обвела взором гостей дорогих. Колдун сидел с каменным обликом - ничегошеньки по нему, невозмутимому, не разберешь! Слав выглядел изрядно опешившим и пристыженным, Магичка давилась хохотом, Серый хранил спокойствие, эльф же был безмятежен и невозмутим - ровно лесное озеро в летнее безветрие. Взглянуть на Горда еще раз я не решилась.
  - Так, выходит, сватов не ждать? - невинно уточнила, - Ну, да я не в обиде!
  И кротко добавила:
  - Мне, чай, и одного-то мужа за глаза хватило!
  Вернувшись на кухню, совершенно довольная собой, прислушалась к тому, что осталось за спиной.
  - Слав, я же просил! Тихо, чтоб без кругов по воде! - низкий, недовольный голос Колдуна.
  - Да я аккуратно все сделал, ей-ей! - защищающийся, оправдывающийся Слав.
  Всхлипывающий, явственно рвущийся наружу хохот магички...
  На кухню я воротилась, куда веселее, чем уходила оттуда. Да вот только вошедшая вослед за мной Твердислава настроение подпортила:
  - Ты милая, аль совсем разум утратила? - темные серые глаза смотрели на меня строго и требовательно. - Чай, не Стешка - гостей в глаза лаять! Что с тобой творится?
  Невысокая, осанистая женщина, годящаяся мне в матери, выговаривала, словно желторотому несмышленышу, а я слышала в ее словах совсем иное. И тревожно становилось.
  Что с тобой творится, девка?
  Аль не ты еще намедни крепко помнила, сколь опасны нынешние гости, и разумно сторонилась их? Не у тебя ли язык к глотке присыхал, стоило Колдуна нечаянно увидеть?
  Я закусила губу, повинно опустила взгляд, и матушка Твердислава, недовольно да печально покачав головой, отвернулась. Я дернулась было, к приготовленному стряпухой новому разносу - с горячим травяным питьем, сладким печевом, отнести гостям, но хозяйка молча перехватила его предо мной, да и сама унесла в зал.
  И то верно. А мне хорошенько подумать след.
  Прислушавшись, различила, как магичка обращается к подошедшей хозяйке:
  - Матушка Твердислава, а что ж там все-таки случилась, коли Нежана при трактире живет, а не своей семьей?
  И невозмутимый голос трактирщицы:
  - А дурь несусветная там приключилась, девонька. Ничего, помирятся. - и как-то так она это помолвила, что и мне на кухне стало ясно - хоть и не злится добрая хозяйка на вопрос неуместный, но и иного ничего не скажет.
  Я только ухмыльнулась этому разговору - вот, вроде и не соврала же. А и правды - тоже не поведала!
  Недаром в народе говорят - жена да муж один тянут гуж...
  Я развернулась к столу, где горкой птичьи тушки сложены руки хозяйской ждали. Взяла нож, привычно попробовала подушечкой большого пальца на остроту - хорош! Окинула взглядом ближайшего гуся - по холоду, они уж зимнее перо выгнали, да жирка к зиме нагуляли, глаз радуется! В три уверенных движения отхватила голову да лапы.
  Руки привычно делали знакомую работу, оставляя мысли свободными.
  Рассекла грудину от шеи до брюшины, вынула нутро. Вырезать желчь, отделить потроха, остальное - в поганое ведро. Срезать излишки жирка - это в отдельную миску. Позже перетопят. Гусиный жир - вещь полезная, ценная. Зимой от простуд да обморожений - первейшее домашнее средство. В готовку, опять же.
  В голове же роились растревоженными пчелами мысли. Что со мной творится?
  Все переменилось ночью. Ночью мне впервые за долгое время приснился скверный сон, вспомнилось былое. И я, спасаясь от тяжких воспоминаний, сделалась, вдруг, разговорчива да откровенна. А от воспоминаний ли?
  Полно! А случайно ли мне прошлой ночью кошмары на сердце легли?
  - Млава, а когда постояльцы воротиться успели? - я развалила тушу надвое, и теперь уже кромсала на меньшие куски.
  - Да давненько уж! Я только-только тесто на пироги поставила. Как вернулись, уже и лошадей обиходить успели, и сами ополоснуться - Даренка им воду наверх таскала, - тетка Млава живо откликается на вопрос, ей поболтать в охотку. А у самой работа так и спорится - на печи и булькает, и шкворчит, и из устья вкусно тянет печевом.
  Хм... Выходит, давненько.
  - Млав, а они все приехали вместе?
  - Да все, девонька, все. Белобрысый, тот, который Слав, чуток позднее подошел, а так - вместе. Ты, милая, всех-то кусками не разделывай, оставь пару - целиком запеку.
  Я киваю согласно, и возвращаюсь к своим думам. Ежели маги, и впрямь, куда раньше нас воротились, то выходит, давешняя волшба - не их рук дело.
  Да что ж это творится?! То не допроситься не могли, чтобы хоть кого прислали, а теперь вот - нате вам! Косяком маги пошли, аки рыба на нерест!
  Со злости я так резанула неподатливый хребет в руках, что добрая сталь не только рассекла птичьи кости, а и плотное, светлое дерево, глубоко вонзившись в разделочную доску. Досадливо зашипев сквозь зубы, выдернула нож, сбросила разделанную дичину в миску, и шлепнула на доску новую тушку.
  С волшбой у нас здесь знались не так чтоб совсем уж мало кто. Почитай, в каждом селище две-три бабки найдется из тех, кто может сглаз отвести, порчу отшептать или перепуг унять. И не только.
  В других местах, говорят, такого куда как меньше, но здесь, у окраин Седого Леса, прадедовское искусство еще не утратили - кожен охотник, из тех, то поудачливее, знает, как стрелу заговорить, чтоб вернее цель нашла, и умеет так на след встать, чтобы даже самый хитрый зверь его запутать не сумел. Девки... Я усмехнулась сама себе. Девки через одну знают, как любезного привабить, как сердечному другу милее иных показаться...
  Эти знания от дедов внукам передаются, они в здешних краях исконные.
  Яринка вот, свое ремесло тоже от потомственной ведуньи получила. Она наставнице своей хоть и не родная была, а все ж старая Маланья только ее в учение взяла. Из кровной родни ни одной девки годящей не оказалось... Иссяк старый ведовской род. А ворчливой, неуживчивой старухе хватило мудрости да разумения не цепляться за осколки былого - а взять под свое крыло даровитую девочку из местных, выпестовать новую ведунью. И Яринка знает - она права не имеет уйти, пока замену себе не вырастит.
   Лекарка своему ремеслу всю жизнь учится - в этом самом ремесле почти все ее уменья и заключены. Иное что наворожить умеет редко - а у Яринки еще и возможности не было, на глазах она у меня была, когда ветер у озера чужую силу донес. Да и незачем ей...
  Есть еще рыжий Неклюд-коваль. Тоже из старого ведовского рода, только кузнечного. Вот уж где и близко не угасла родовая сила! Да вот беда - Неклюд с огнем да железом знается. Способен он пламя убедить жарче пылать, умеет железо уговорить, чтоб податливее на наковальне стало...
  Живет он, как все честные кузнецы, наособицу, на лесном хуторе. Место себе выбрал такое, где недалече болотная руда, кровь земная, наружу выходит. Про то, чтобы кузнец взялся вдруг ветру указывать - и слухов не было. То, конечно, ничего ровным счетом не значит - Неклюд в умениях своих никому отчитываться не обязанный, но... Переменившийся ветер обещал снег. Скорый, близкий. Кузнецу снег и даром не надобен. Нет в том его выгоды.
  Я вертела мысли и догадки так и эдак, и по всему выходило, что объявился недалече кто-то, дружный с волшбой более, нежели наши самоучки. И как бы с этого чароплета беды не вышло.
  Надо расспросить, кого удастся. Мож, он вовсе и не таится. Мож, он в соседнем селище обосновался, а я не знала оттого, что не спрашивала.
  Чуть позже, когда с кухонными делами было покончено, и я, пользуясь дневнысм затишьем, сызнова скоблила тяжелые дубовые столешницы в общем зале, в трактир пришел Брян, охотник из числа приятелей Гната. Принес вязку беличьих шкурок - зимних, искристых. Того самого нежного, серовато-синего цвета, что бывает лишь у огневок, и удивительно красиво полыхает голубым огнем в погожий день на зимнем солнце.
  Шубку из таковских здесь принято шить для первенца в молодой семье. Шить, как на годовалого - и дарить на рождение. А там уж, от первого дитяти она и следующим по наследству перейдет. Этому меху никакой холод не страшен - не застудишь дите, коли нужда придет идти куда, или хоть бы даже и ехать. Им же и укрывают малыша в зимнюю стужу, и буде болезнь приключится - в тех же мехах греют. И чем больше деток такая шубка укрывала, тем удачливее она считается.
  У дядьки Ждана второй сын тем годом отженился, и ныне невестка последнюю луну непраздная ходила - самое время подарок готовить.
  Для торговли устроились в едальном зале - и разложили мягкую рухлядь на прилавке трактирщицком. И пока мужи отчаянно спорили, набавляя и сбивая цену, женская половина трактирных обитателей пользовались оказией погладить мягонький мех ладошкой, приложить его к щеке, полюбоваться игрой да переливами света в густом ворсе.
  - Ого! - магичка, хоть и была магичкой, а все же девкой оставалась, оттого и не прошла мимо, свернула к пушному богатству.
  Остальные охотники тоже приостановились - куда бы там они не шли. Подтянулись к прилавку, и глядели не без интересу. Чего они там не видели-то? Шкурки как шкурки... Еще о том годе по веткам скакали.
  - Это и есть белки-огневки? - магичка с удовольствием погладила мех. Кончиками пальцев, тыльной стороной ладони.
  - Они, госпожа Далена, - охотно отозвался Брян, и отступил, давая молодой женщине больше обзора. - Что ж вы, и не видали, поди, раньше таковских?
  - Видела. Белки, как белки - рыженькие, - она разложила шкурку на ладони, поднесла к свету, покрутила рукой туда-сюда, любуясь волной искристых "огоньков" вспыхивающих да гаснущих от движения.
  Дядька Ждан и Брян дружно ухмыльнулись в усы:
  - Да не сменили они еще шубки, госпожа магичка! Как снег падет - в два-три дня вылиняют!
  - А чем еще они от своих товарок из других лесов отличаются? - полюбопытствовала волшебница, возвращая в общий ворох первую шкурку, да принимаясь перебирать прочие. Товарищи ее терпеливо ждали чуть поодаль, а я - и вовсе, в дальнем углу зала, очередной стол намывая.
  - Да, ничем боле, вроде бы! - мужчины неуверенно переглянулись.
  Ничем.
  ...она прыгнула прямо с его плеча - как сидела, в самое сердце костра, и пламя, до того невысокое, ровное, взвилось в летнее небо гудящим столбом. И товарки ее, сновавшие по нижним ветвям окруживших поляну деревьев, в траве и у ног рыжего, коренастого мужчины, даже чуть не обеспокоились яростным жаром и. Как и сам рыжий, что сидел на коряге у костра, и чье плечо хвостатая променяла на ворох раскаленных угольев, в которых теперь и искала что-то, одной ей ведомое.
  -Иди сюда, - позвал мужчина. - Иди, иди, не обижу.
  Я стояла в густой тени, укрытая колючими, густыми ветвями ежевичника, и он никак не мог меня видеть. Он и знать не мог, что я здесь. И все ж знал. С поляны тянуло невыносимым жаром, уничтожавшим и без того редкую летнюю прохладу.
  - Иди сюда, - снова позвал рыжий. - Я помочь хочу!
  Я беззвучно отступила, и растаяла в лесной чаще, полной летних запахов и звуков, напоенной дневным зноем.
  Убийственным и безжалостным.
  Я от души терла гладкие доски жесткой щеткой, отскабливала стол до бела, до чиста.
  ... и впрямь - белки как белки.
  Твердислава, вышедшая из кухни, окинула беглым взглядом Брянову добычу, одобрительно улыбнулась охотнику, и вполголоса обратилась к постоялице:
  - Готова банька, госпожа Далена. Сейчас кто-нибудь из девок вас проводит.
  Магичка кивнула, а Даренка, услышав слова хозяйки, не дожидаясь указаний, отложила шкурку:
  - Пойдемте, госпожа магичка!
  В баню, значит идут... Ну, вот и мне занятие нашлось - надо бы бельишко в гостевых комнатах позаменить. Да и стирку хорошо бы растеять!
  Я уж совсем собралась пойти наверх, даже голову подняла, кликнуть Стешку - стол домыть, но наткнулась на взгляд Горда. Пока я исподволь наблюдала за прочими, колдун так же незаметно наблюдал за мной. И взгляда не отвел, даже когда я то увидела. Кровь жарко прилила к лицу, я торопливо опустила голову. Вспомнила, какой дури в обед намолоть умудрилась - и хватило же ума сватов помянуть, озлилась на саму себя я.
  А и ладно! Впредь умнее буду!
  А постели подождут, я вот лучше стол домою, Стешку-то просить - только лишний раз лаяться...
  Белье в гостевых комнатах менять я поднялась уже после того, как постояльцы ушли.
   Банька, поставленная дядькой Жданом тут же, позади трактира, была куда как хороша. Добротная, слаженная из выдержанных кедровых бревен, она равно хорошо держала и жар, и возжелавших попарится гостей. Радовала тело, веселила душу - быстро оттуда никто не уходил.
  Лучше чем у трактирщика, баня в Лесовиках была только у лекарки - хоть и меньше размером, но до того жаркая, диво просто! А уж сколько она видывала-перевидывала... И битых, и ломаных, и зверями рваных. Было дело, что травница и роды там принимала... А бывало и такое, что мы, женщины, посиделки там устраивали - с легоньким вином, с холодным квасом, с задушевными разговорами... А мужьям бабы говорили, что вовсе не для языки почесать ходили, а для полечиться... Я ухмыльнулась воспоминанию, и толкнула дверь в комнату Колдуна. До последнего оттягивала - уж так мне не хотелось сюда идти!
   Дело нехитрое - собрать белье, застелить постели свежим. Грязное - в корзину, завтра на речку снесу, да постираю. После бани - самое то, залезть под теплое одеяло, на чистые простыни, еще хранящие запах чистоты и трав, с которыми они хранились в сундуке... Я быстро и сноровисто застилала постель простынею, когда услышала - нет, не услышала, учуяла шорох около двери. Обернулась быстрым, звериным движением навстречу звуку, да так и замерла, как стояла - одним коленом на кровати, а руками упершись в дальний угол. Только косища, будь она не ладна, метнулась по спине да плюхнулась на подушку - и тоже замерла темной змеей. Колдун стоял и смотрел. Молча. У меня тоже слов не находилось.
  Тишина. Вязкая, настороженная. Напряжение. Отдается дрожью в напруженных руках, каменит спину.
  Осторожно, девка. Ме-е-едленно распрямляйся - и убирайся отсюда. Только не поспеши...только не промедли. Я разгибаюсь - и одновременно разворачиваюсь к нему лицом, убираю ногу с кровати... Спокойно, Нежана, спокойно. Не бойся, нечего тебе бояться. Да, вот только - место здесь его, мы одни, и...
  ...и уж лучше бы я боялась. Потому что - Горд по-прежнему молчал и смотрел. Нагнуться, подобрать корзину. Отбросила упавшую косу за плечо - и тут же сама себя одернула.
  Без рывков, девка, не дразни его, разумней будь. Молодец, правильно. Уходи отсюда. Давай, шажочек, еще шажочек. Спину не горби, деточка, вот так.
  Идти на колдуна прямо не получается, и я иду почему-то бочком, и мелкими шагами, сама не замечая, что закладываю дугу по не слишком-то большой комнате.
  Замерла. Колдун молчит, и смотрит, и... Шаг он делает так стремительно, что я успеваю только дрогнуть и отшатнуться, и лишь потом понимаю - выход свободен! Маг совсем близко, он смотрит - да не смотрит, взглядом прожигает дыры! - но проход освободил. Метнулась так стремительно, как будто он уж и протянул руку - ухватить да удержать. И корзинку злосчастную к себе прижала.
  Вот уж, ценность великая!
  Два шага, мимо двери в мою клетушку, еще пара шагов - лестница. Так, на подгибающихся ногах я ее не осилю! Сядь, посиди, Нежана! Плюхнулась на верхнюю ступеньку, и корзинку, у колдуна отбитую, в ногах пристроила. Сердце колотится, в ушах звенит. Что ноги дрожат, что руки трясутся, прижала холодные ладони к пылающим щекам...
  Это что, вообще, сейчас было?!!
  Нет, ну как же хорош, собака страшная! Какая собака, Нежа? Не заболела ли ты?! Очнись! Да ты из комнаты его вышла, только потому, что тебя, дуреху, по доброй воле отпустили!
  И, кажется, я тому не слишком уж и рада...
  Я рассерженно подхватила корзину с бельем, раздраженно мотнула головой, откидывая непослушную челку, и решительно пошла вниз по лестнице.
  Мог бы и настойчивость явить, в конце-то концов, муж он али не муж?!
  Зеленоватая речная вода треплет белое полотнище, вымывает щелок. Я исправно окунаю простынь в студеную воду. Раз, другой, третий. Выкручиваю. И еще разок прополоснуть. Отжать - так, чтобы прочное льняное полотно скрутилось в тугой жгут, отдавая Быстринке речную влагу. Быстрые ручейки стекают с белья, стучат звонкими каплями о речную гладь. Бросить в ту корзину, что праворучь. Из левой достать следующую отстиранную, но не выполосканную простынь. Повторить все сызнова.
  Старые мостки поскрипывают мерно. Рассохшееся, потемневшее от времени дерево отзывается на каждое движение.
  Белья я перестирала уже изрядно, в левой корзине неполная четверть осталась. За это время я успела осердиться на себя, позлиться на колдуна, похвалить себя за разумную осторожность, позлиться на колдуна, посмеяться над собственной придурью, позлиться на колдуна ...
  Коли взглянуть без пристрастия, весь мой перепуг яйца выеденного не стоил. Чай, не девица нецелованная, чтобы мужского интересу пугаться. И чего всполошилась, спрашивается? Только дурой беспросветной себя выставила.
  Я шлепнула очередной простыней по воде, и принялась ее яростно выполаскивать. И ведь сердиться след только на себя!
  На себя сердиться получалось не очень. На колдуна куда как лучше!
  Отжатая, скрученная в плотный жгут простыня полетела в правую корзину, а я ухмыльнулась сама себе - кем хочу, тем и выставляюсь, и никто мне не указ! На кого возжелаю, на того и злюсь! Настроение, последнее время столь же пасмурное, сколь осеннее небо, скакнуло вверх, к солнышку, упрятанному за тучами.
  Не печалься, Нежанка... Все минует, все наладится! И круче в твоей судьбе непогоды бывали, а и то выжила. Дадут пресветлые боги - и в этот раз вывернешься!
  ...а все же, сколь не отказывайся от правды, себя саму не обманешь. По нраву мне колдун. И то не диво - женская натура такова, что опоры искать требует, стремится приткнуться к сильному плечу. И что-то диковатое, первобытное во мне тихонько шепчет, что зверя сильнее в этих краях не найти.
  К вечеру снова поднялся ветер.
  Я ходила меж столов в едальном зале, обносила гостей питьем да кушаньями, и не могла отвлечься от голоса вышнего бродяги, запутавшегося крылами в печных трубах. Улыбалась приветствиям старых знакомцев, кивала-раскланивалась, и вслушивалась в ветреное пение. В полглаза приглядывала за подавальщицами, снующими промеж столов, и ловила себя на том, что негромко подпеваю неслышимой мелодии...
  Ой, не ко времени он распелся, не в добрый час. Я прикусила себя за щеку, от души надеясь, что боль отрезвит, воротит разум.
  Дядька Ждан бросил мне быстрый взгляд из-за трактирной стойки - все ли в порядке, девка? Я принужденно улыбнулась ему в ответ - справляюсь, дядьку, не тревожься.
  И ведь справлялась.
  Яринка заглянула, заняла свой излюбленный стол у дверей в кухню. Пытливо вгляделась в глаза, нахмурилась - и промолчала. Хоть я словно воочию видела вопросы, что у нее под языком вертятся. Улыбнулась и ей - не тревожься, подруженька! Все хорошо. Все ладно.
  Мирно гудит пламя в очаге общего зала, потрескивает огонь в светильниках. Поет ветер.
  И я не замечаю, как сызнова начинаю ему подпевать, мурлычу под нос незатейливый стародавний мотив, что еще мамки да бабки наши, бывало, певали.
  ...не зря, ой, не зря гонял дядька Ждан из своего трактира по ветреному осеннему времени музыкантов да песельников...
  
  Тягуче, сладко поет ветер свою долгую песню...
  И я вплетаю голос в его древнее песнопение.
  ...шаг становится плавен и текуч.
  ...обостряется, меняется слух.
  ...распрямляется спина, разворачиваются плечи.
  Голос растекается по общему залу. Тягучий, густой, глубокий. Звук стелется, возвращается от стен трактира, отзывается гулом в костях и сосущей пустотой под сердцем. Зовет - и я откликаюсь. Протекает сквозь меня - и я растворяюсь. Зову в ответ.
  ...теряю себя.
  На чужой погляд, может, и не видать.
  Ну, ходит девка по едальне, разносит яства да выпивку. Улыбается гостям.
  ...а может, и видать.
  Отводят глаза иные из местных - матерые охотники! - стараясь не встретиться взглядом, встревожено глядит Яринка. И я спиной чую, как цепко, со спокойным и жестким вниманием поглядывает в мою сторону дядька Ждан.
  Струится по спине темная коса, гибко гнется сильная спина, встают на столе миски-плошки. Сочится силой каждый шаг.
  Льется зазывная песня.
  ...и та часть меня, что оборонила разум, отстраненно отмечает, как в вплетается в песнь чистый ручей чужого голоса. Улетает в потолок жаворонком. Стешка. В каждом движении - зов, в каждом жесте - манящая девичья краса.
  ...не пойму эту девку. В любом деле мы с ней локтями толкаемся, а тут на тебе - своей волей следом шагнула.
  ... хватает ртом воздух Даринка, пытаясь удержаться на краю. Упирается, противится потоку. Да где ж устоять - ни воли ей не хватит, ни силенок, и звенит, звенит высокий колокольчик ее голоса.
  ...Колдун пристально глядит в спину - и взгляд его будоражит. Будит запретное, потаенное.
  Встряхиваюсь.
  ...Яринка перекрывает обзор на стол магов, о чем-то спорит, потом ругается. Обвиняет в волшбе в лесу? Вот странная, знает же, не они то... Резкий взмах лекарской руки - и сметенная утварь летит в лицо Дивному. Тот взлетает на ноги - и на его руках повисает Серый, а Колдун загораживает собой подружку от взбешенного эльфа.
  ...ветер поет - о скорой зиме, о ползущий по-над лесом снеговых тучах, о близких метелях. И подпевают ему - и мне - втянутые в беспокойный осенний зов женщины. Сливаются воедино голоса, дробятся. Завораживают переливами.
  ...Твердислава? Она-то чего отозвалась? Уж эту-то силой не согнешь, не баба - кремень! И, все ж, голос ее - бесскверный, зрелый, - полноводной рекой вливается в песню. Удивление касается меня - и тонет, растворяется, как не было.
  ...взгляд Колдуна жжет лопатки, и откликается на него все, что есть во мне женского. Я не оборачиваюсь к мужчине - мне и не нужно. Не смотрю на него - чую. И походка меняется, в каждом шаге - призыв. И поднос, пристроенный сбоку, выгодно обрисовывает изгиб талии и округлость бедра.
  ...Яринка, отчаянно мотнув головой, с какой-то бесшабашной радостью поддается мне и ветру - и голос ее, властный голос лекарки, привычной повелевать больными, расправляет крылья.
  ...песня гудит в костях, в ушах, в необхватных бревнах трактирных стен. Ведет за собой, и нет причин за нею не идти. Голоса переплетаются, перекликаются, то дробятся, то собираются воедино. А то вдруг утихают - и в установившийся завороженной тиши взлетает в потолок, стелется по-над полом, струится переливами один-единственный голос...
  И мягкой поступью, текучим шагом скользят по трактирному залу певуньи. Разносят снедь, собирают пустую утварь. Похваляются гибкостью стана, упругостью походки нежной юности, силой и красой зрелой женственности.
  Они, шагнувшие вослед за мной, над собой больше не властны. Они ноне не для людей поют. Не для тварного мира. Улетает песня сквозь тяжелые стены, прибитые своим весом к земной тверди, к предзимним небесам. Там, в бездонной выси, в темной ночной глубине, ворочаются снеговые тучи. Сворачиваются в тугие клубы грядущих буранов, в свирепые плети метелей. Железно грохочут, затворяясь, небесные врата, выпустившие в мир зиму. Снежной поступью, морозным дыханием идет она к людям.
  Близится дикое время, свободное время!
  С беззвучным звоном рвутся нити, державшее в наших краях Ясно Солнышко - будет ему. Пора и меру знать. Матушке-Земле тоже отдых потребен...
  Летит, летит в небеса ликующая песня, приветственная, призывная.
  Поздорову тебе, Зимушка-Зима! Долго же ты добиралась...
  Вот о чем поют они. А я... Мне просто радостно приветствовать снежное время.
  И распадаются оковы, что держали меня в очерченных волей берегах. И размываются границы меж запретным и дозволенным. И то, что ране казалось смертоубийственным, теперь видится единственно верным.
  И в голосе моем больше зова, чем должно. И мне нет нужды поворачиваться да глядеть, чтобы знать, что тот, кому призыв мой назначен, его слышит. И оттого в изгибе шеи, в повороте головы, в движениях рук появляется особая мягкость. Видит. И взгляд жжет. Греет.
  Поет, перекликается в выси небес с женскими голосами ветер, предвещающий зиму.
  ...Свеча в простом, грубом деревянном подсвечнике на столе горит неровно, и отсветы ее мечутся по плечам мужчины, по лицу его. У него на висках капли пота, и волосы у кромки роста влажные, страшные глаза закрыты, а короткие темные ресницы слиплись. И дыхание - затрудненное, хриплое.
  Голова запрокинута, а горло - доверчиво и беззащитно открыто. И оттого безумно хочется поцеловать его, прихватывая губами солоноватую кожу. Так и делаю, и с удовольствием ощущаю под тонким плотным покровом биение жилки - ток чужой жизни. Выцеловываю её - чтобы и сейчас, и впрок после себя оставить, чтобы билась, не смела затихать угасать! Мне нужно, так нужно прижаться ближе, теснее - и от этой нестерпимой потребности я извиваюсь, пытаюсь обвить его всего, и одной рукой вцепившись в шею Колдуна, суматошно скольжу по его спине другой рукою, по тяжелым литым мышцам, по выступающим позвонкам хребта крупного, тяжелого мужчины.
  Мое, мое, с рычанием носится в голове, мое!
  Оплетаю его собой, обволакиваю - не уйдешь! Отдаюсь вся - владей!
  Дрожит, трепещет пламя в грубом деревянном подсвечнике. Сливаются воедино дыхания. Молчит утихший ветер...
  
  А под утро пошел снег. Я проснулась в своей угловой комнатушке от его бесшумного шороха о крышу, о стены старого трактира, о ветки деревьев и землю. Снег шел - а я слушала разливающуюся от него тишину, и ни о чем не думала.
  Не думала о том, что еще накануне на снегопад ничто не указывало - не стелились низко печные дымы, не кружили, снявшись с мест, над лесом птицы. Не тревожились дворовые псы.
  Ох, не ко времени ныне снег начался. Ему бы на седьмицу-другую позже пойти, тогда бы все было как след, все было бы правильно. Нет, я об этом не думаю.
  С усилием отогнала навязчивые, тяжелые думы, назойливо ломящиеся в виски. Перекатила голову по подушке, о светлом себя думать заставила. О том, что завтра в селище будут гуляния - молодежь первый снег встречать станет, веселиться, петь да плясать, холода задабривать. Старики же станут на погоды гадать, смотреть лишь одним им ведомые знаки да приметы - на нынешнюю зиму да на будущий год, на урожай пшеницы да на звериные ловы. Будут судить да рядить - глубокий ли снег пал, да ровно аль волнами, да с какой стороны тучи нашли, и что из всего этого следует - лютых ли холодов ждать, аль не дюже, да и еще много всякого.
  Коли к ночи снег высыплется да утихнет, придет черед совсем другим гаданиям - станут девицы судьбу пытать. Будут ложиться в легкий, пушистый еще снег, да поутру проверять - четкий ли сохранился след, не осыпался ли? А еще - полоть снег, лить воду под столб да умываться, в извечном девичьем стремлении прознать суженного, подсмотреть будущее.
  А уже через седьмицу-другую понесутся по селу разряженные сани, полетят женихи-ясны соколы забирать с отчих дворов ненаглядных любушек, сговоренных невест - в тутошних краях принято играть свадьбы в самом начале зимы, когда осенние заботы с полями-огородами уже окончены, а зимние еще не подступили.
  Снова, как год назад, и пять, и дюжину, и век тому, станет щелкать витой кнут над конской спиной, выписывая вензеля и петли, со свистом пластая воздух - но не стегая, а лишь подбадривая.
  И застоявшийся жеребчик-трехлетка - разве можно в свадебные санки выгулянного? Нет-нет, только стоялого! - весело и нетерпеливо рванет постромки, понесет добра молодца навстречь судьбе, вено родителем суженой отдавать. И за право сесть возницей в те сани снова сойдутся в шутошном поединке лучшие кнутобойцы. Править свадебными санями, в которых жених выкуп за невесту везет - честь великая и добрый знак!
  Об этом думалось хорошо. Потому как об ином думать не хотелось вовсе.
  Но, хоть гнала я от себя эти мысли, вперившись взглядом в ночной потолок, окутанная звенящей тишиной первого зимнего снегопада, все едино - вспоминался вчерашний вечер...
  И ночь. Тоже вспоминалась.
  Приоткрытая на мой стук дверь, изумленные глаза мужчины, в комнату которого я проскользнула верткой змеей. Широкая кровать, доски, прогибающиеся под весом двух тел. Сметенные на пол меховые одеяла...
  Ну, коли я Колдуна насмерть не перепугала, то и ладно все. Почитай, и легко обошлось! О прошлом годе я об эту пору в лес утекла.
  А опамятовалась только на берегу Быстринки, по колено в сугробе стоючи - снег-то тогда раньше лег, а вот ветер запел куда как позже. Это в нонешнем году беззаконие да непотребство с погодами творится распоследнее.
  На пару верст от селища забежати успела, не мене... Ох, и ругалась же я тогда, пока назад добрела! Нет, я, знамо дело, холода не боюсь, но промокшие одежи радости никому не добавляют. И овраги с буераками. В ту-то сторону я их играючи перемахивала, не заметимши, а вот обратно - все до единого ноженьками измерила!
  Как сейчас помню - бредет девка по темному лесу, сквозь подлесок ломится, что твой лось молодой. Изъясняется хулительно. И одежа на ней, для избяного печного тепла назначенная, а не для первых морозцев, полотняная юбка мокрая к ногам голым липнет преотвратно...Да еще и коса рассыпалась, лохмами мало не до колен свесилась - потому как ленту я в угаре своем потеряла, подарила древесному сучку, и не заметила.
  Ох, и нахохотались тогда, небось, лешие да русалки, на чудище эдакое глядючи!
  И бегом не припустить - лишь только шагу прибавить попытаюсь, как чую, снова разум меркнет, а ноги легкими-легкими делаются.
  А в этом году - очень даже удачно вышло. Ну, соблазнила ненароком мужика - так он мне и раньше люб был. Да и мужик не чужой, ничейный. А шалой бабой его не напугаешь, небось. Он, чай, на нежить ходит - поди, и не такое видал! Да и не дюже-то он перепуганным выглядел, коли пристально разобраться!
  Так от, уверяя саму себя, что ничего страшного не стряслось, и никакой беды тут нету, повздыхала еще чуть, да и встала рывком - утро уже возвестилось петушиным криком, пора было подыматься, прибирать себя, да приниматься за утренние трактирные дела.
  Тело на резвость такую изрядную отозвалось легкой ломотой да приятным устатком во всех жилочках. Ему, телу, все по нраву было, и немало его, бесстыжее, не тревожило, чем теперича вчерашняя телесная радость нам обернется. А и ладно! Чем бы не обернулось - все мое, не отпираюсь.
  А в исподней рубахе, там, где тесьма горловину стягивает, прореха обнаружилась. Да какое там - прореха, ворот разодран, ровно его собаки рвали. Порывшись в сундуке, добыла новую одежку, а эту стянула, да и сунула в надежный дубовый зев, подальше от случайных глаз. Потом починю... Натягивая новую рубашку, с обережными узорами, положенными моей собственной рукой, я довольно ухмылялась.
  И впрямь, не испугался!
  Обычно я-то себе загодя водицы умыться приношу, чтобы по утреней поре неряхой по трактиру не шастать, а вчера, понятное дело, не озаботилась... Ну да ничего, на кухне умоюсь. Присела на краешек постели, за гребень взялась. Волосы ныне чесались тяжко, деревянные зубья вязли да застревали. Разбирая спутанные пряди пальцами, я только посмеивалась: рубаху изодрал, колтунов наделал... Один убыток с того Колдуна!
  А когда коса непослушная смирилась да поддалась, не противясь боле гребешку, когда заскользил он по разобранным прядям гладенько да легко, тогда и мысли потекли спокойно и ровно. Верно, тоже, встрепанные, успокоились.
  Об том годе я в песню ветреную провалилась - будто тонкий, неверный ледок подо мной обломился. Я и ухнула в черную, стылую воду с головой, вся.
  И запомнился-то один лишь хмельной восторг безумного бега, как ложится под ноги земля, да ветки встречь мелькают. А ныне сколько-то держалась. Даже показалось, будто сдюжу, осилю зов ветреный. Не осилила - но и целиково себя не потеряла. Воспоминания, пусть и неверные, что печные дымы по осенним сумеркам, а все ж были.
  Помнилась Яринка - как себя понимающая лекарка, достоинства своего с роду не ронявшая, вдруг склоку безобразную на пустом месте затеяла, да мое удивление - неужто, и впрямь охотников овиноватила?
  Да нет, милая, Яринка, она, чай, не дурнее тебя, все она верно поняла. И скандалить взялась с единой мыслию - от тебя, глупой, досужие взгляды отвлечь.
  Тоже, видно, надеялась, что ты с собой совладаешь...
  Скользит по волосам выглаженный добрым мастером гребень, течет-струится промеж зубьев темно-русая волна.
  А еще Стешка помнилась.
  Недаром добрые люди говорят - кузнецы да мельники с нечистью знаются! Стешка, мельникова дочь, раньше прочих неладное заприметила. И до чего же хитра девка, ишь, как вывернуть попыталась! Мол, поют бабы - да и что в том за диво, испокон веку бабы за работой поют, что в поле, что в избе, эка невидаль...
  Могло ведь и получится. А может, и впрямь, получилось.
  Улыбнувшись собственной глупой надежде, вздохнула - уж не ведаю, что там трактирный люд извне видел, а изнутри вчерашнее буйство и мало на бабье многоголосье не походило!
  Ох, Нежка, и надо же было тебе так оплошать...
  Но Стешка-то какова!
  Вся в мать свою, мельнечиху Аглаю, а уж та редкого коварства баба, не приведи светлые боги в недругах такую иметь, а и доченька ее с годами не плошее станет. Ведь в единый миг все сообразила, и как повернуть, надумала, и решилась!
  Только головой покачала - нет, не понять мне ее.
  Спешат проворные пальцы, туго-натуго плетут ладную косу. Ловко вплетают ленту, крепко вяжут в узел - день ноне будет долгий, не хватало еще ее, непослушную, переплетать то и дело.
  Одежи выбрала самые что ни на есть простые, из тех, что каждый день носят - праздничным одежам черед позже придет, а в работе и обычные сгодятся, чисто да опрятно - и ладно!
  Одемшись, я выскользнула тихонько из своей комнатушки. На лестницу, вниз, через едальный зал, на кухню.
  На кухне-то, вестимо, всякий день дел хватает, а уж в праздничный - так и втрое!
  И в тех делах да хлопотах пребывая, я все припоминала дней последних происшествия. И многое становилось ныне очевидным такого, что вроде как и изначально понять стоило, а не хватило умишка одно к одному сложить.
  Ныне же до боли, до рези в глазах и ломоты в зубах было ясно, о чем говорил давеча ветер, испугавший меня на озере. Отчего вдруг снег негаданно и неурочно на Седой Лес пал. А тако ж - почему понесло во все тяжкие, одну дуру-девку.
  Носила на кухню воду, помогала Млаве управится с пирогами, праздничным угощением, али иное дело справляла из бессчетного множества, а мысли все вокруг досады на оплошность свою вертелись.
  Все я верно тогда, у лесного озера, в зарослях осеннего рдеста стоючи, учуяла. Недоброй была та волшба, что ветер осенний оседлала. Одного не поняла, глупая - не чужак ее творил, а враг. Да такой, какому и глотку перервать за грех не встанет.
  Не для раннего снега он чаровал, изверг. Стаю Снежную будил. А снег - так, мелочь попутная. Стая-то без снегу невозможна. И будил он нежить лютую вовсе не затем, чтоб она опосля по тварному миру вольно гуляла.
  Тот, кто звал Снежную Стаю, крепко рассчитывал, дозвавшись, ее под свою руку взять.
  Ладно. Подосадовала - и будет. Теперь самое время за разум взяться. Ноне на гуляньях знакомцев порасспросить. Из тех, что в лес часто хаживают, да из тех, что по соседним селищам не так давно гостили. Места у нас глухие - если где чужак объявился, его всенепременно кто-нибудь, да видел. А если не его самого - то хоть след его.
  А я не гордая, мне и следа хватит...
  Гудит нарядная толпа - веселится честной люд, приветствуя снежное время. И снежок, летевший с ночи, да так и не утихший к вечеру, ложится пушистыми сугробами.
  Поляна, давным-давно облюбованная молодежью для гулянок да посиделок, утоптанная множеством ног до каменной твердости, радостно привечала всех пришедших. Вновь прибывшие спешат поклониться разведенному костру, подношение скромное сделать. Ставят на широкий стол, загодя притащенный из селища четверкой самых крепких парней, кто чем богат - сытный мясной пирог, туесок стоялого меду, круг манящего желтым боком сыра али кувшин летошнего ягодного вина, бросают в очищающее пламя лоскуты ткани, с ношеных одежд срезанные, хитро промеж собой в узел скрученные - пусть горят вместе с ними накопившиеся за год хворобы да усталости, а новым пусть нонешний снег дорогу заметет, пусть пути-хода к человечьему жилью не найдут, да так в Лесу и останутся! - и торопятся влиться в праздничную суету.
  Высоченный костер благосклонно принимает дары, с шумом, с треском шлет в предсумеречное небо искры. Перекликаются веселые голоса, гуляет честной люд, привечает-задабривает грядущую зиму.
  - Нет, не видал, - Гнат мотает тяжелой башкой, от него пахнет хмелем, рыбным старостихиным пирогом, здоровым мужским телом, а еще, почти совсем неощутимо, тонким запахом цветочных девичьих притираний. И если причуяться, можно даже разобрать, с которой любушкой охотник миловался, но мое ли то дело?
  - Около нашего селища - точно нет, и не ходил никто, кроме гостей вот ваших. - он кивнул на трактирщика с женой, около которого тесным семейным кругом собрались оба старших сына с домочадцами, и непраздная Ельна, средняя невестка, неосознанно и оберегающе прикрывала руками тяжкое чрево, и на мир смотрела счастливо и гордо, и муж ее рядом стоял, верно, и сам не примечая, что старается огородить собой молодую женку, прикрыть собой от всех бед и горестей, что всамделишных, что мнимых...
  Я улыбнулась им светло, и отвела взор - негоже на такое глазеть, так и счастье спугнуть недолго. Гнат, взгляд мой перехватив, тоже улыбнулся тепло да понимающе, да и сам в ту сторону таращиться боле не стал.
  - А где, кстати, гости-то? Побрезговали, небось, нашим празднеством скромным? - вопросил рослый охотник насмешливо, и я в свой черед отрицающее мотнула головой.
  - До свету еще в Лес подались, все-пятеро.
  Так и есть. Спустились в едальный зал в густых предрассветных сумерках, уже собранные целиково, и устроились за прочно облюбованным столом. Я сама им и завтрак собирала, оставшуюся с вечера кашу на мясе грела. Маги ели без охоты, чай, утроба еще не проснулась, но весь день в Лесу голодным провесть - не подарок. Вот и наедались впрок. Колдун, единый из всей пятерки, евший в охотку, на сотоварищей смотрел без одобрения, а потом на меня взглянул - и я молча кивнула, без слов понимая, чего ему надобно. Развернулась, да и ушла на кухню, суму им с собой собрать. Укладывая сыр, да крупными ломтями нарезанный окорок, да луковицу, заботливо заворачивая в чистую тряпицу пол ковриги хлеба, ох и ругала же себя!
  Ну, что мне стоило - прикинуться, будто не поняла, да дождаться, пока вслух попросит-велит?! Так нет же, вперед себя услужить побежала...
  У, дура-девка, волос долог, ум короток! Тебя по холке погладили мимоходом - а ты уж половиком перед ним стелиться готова.
   Но припас, меж тем, собирала не скаредничая, и удачи в Седом Лесу пожелала.
  А чего б и не пожелать, коли Снежного Волка там, все едино, покамест, нет?
  Гнат понимающе кивнул, и продолжил разговор:
  - Словом, где я по лесу хожу - чужих следов нет, а где другие ходят - про то тебе других и спрощать надо, - и добавил, неожиданно серьезно глядя мне в глаза, - Сама-то как?
  Я от неожиданности растерялась, не того вопроса я ожидала, но ответствовала вежливо:
  - Хорошо, Гнатушка, с чего бы по-иному было? Но за заботу - благодарствую, - и поклонилась легонечко.
  Охотник смотрел все так же пристально, внимательно - словно сквозь вежливый ответ другое что разобрать пытался. Но кивнул все ж - как знаешь. Хорошо так хорошо. И ушел, так и не спросив о том, о чем должон был раньше прочего вопросить - с чего вдруг это подавальщица трактирная о неведомом чужаке выспрашивать взялась, а главное - почто он ей?..
  Боги с ним, с Гнатом. Не спросил - и к лучшему, я-то отговорку заранее придумала, да только хлипенькая она, а охотник - муж не глупый. А я лучше, и впрямь, иных порасспрошу. Я приподнялась на цыпочки, выглядывая промеж нарядных сельчан того, кто мне нужон ныне был.
   Яков Хлыст, молчаливый, мрачный да нелюдимый бобыль из Боровищ, слыл первым охотником на всю округу. Уж как его занесло так удачно в Лесовики, не ведаю, но, раз уж он тут на первый снег оказался - на гулянья пришел. Чай, не маг, с пониманием мужик. Разумеет, что негоже гостю хозяйский праздник не уважить. Но и надолго задерживаться не собирался - я его уже уходящим перехватила. Выслушал меня, призадумался. А потом и задал тот вопрос, которого я остерегалась.
  Хоть и не хотелось мне, а пришлось выдуманную лжу изречь - про то, что лекарка наша в лесу чужую волшбу почуяла, а магики приезжие не то, что ничего не заметили, а и вовсе не верят, будто была та волшба. Он только хмыкнул в ответ:
  - Не видал, - и уж совсем отвернулся да уйти вознамерился, как вдруг, нежданно для меня, добавил, - Но если увижу - весточку пришлю.
  С тем развернулся, и ушел с поляны по натоптанной тропке в сторону селища, оставив меня буровить взглядом широкую спину. Да что ж такое сегодня с охотниками? Один вдруг нелюбопытным сделался, другой разговорился. Ох, и чудны дела нынче в Седом Лесу творятся...
  Тряхнула головой, отгоняя от себя мысли про чужие придури - мне, чай, и своих хватает с излихом! - да и нырнула в гущу празднества, Яринку искать. Словом бы перемолвится - да и домой собираться. Скоро молодежь песни заведет, вкруг костра хороводом пойдут. А мне хватит покамест - напелась ужо!
  Пока искала лекарку, с Твердиславой переговорить за трактирные дела на завтра успела, старосте с супругой поклонилась, на Гната трижды наткнулась - охотник ныне на месте не стоял, сновал промеж дружков-приятелей, да что-то ни с кем надолго не задерживался. Вот и сейчас - с рыжим, что пламя в кузнечном горне, Неклюдом-Ковалем с Беличьего Кута, о чем-то беседовал. Я прислушалась, да в людском гомоне слов не разобрать было. Кузнец же, мой взгляд почувствовав, оглянулся, кивнул приветно. Я поклонилась в ответ, да и утекла подале. Ну его, Коваля, не люблю...
  Травница через малое время сама нашлась. Подошла, подхватила под локоток, да склонилась к уху:
  - Права ты была, Нежанушка! Неклюд ко мне подошел, шепнул, что и впрямь на ветер последние дни ворожил кто-то. Но охотников можно не расспрашивать - он уж искал следы, да только не нашел ничего. Велел поберечься - пришлый искусен зело, а следы магией затирает, оттого и не ведают о нем местные. Небось, добрый человек так-от по лесам хорониться не станет...
  Она пахла брусничным пирогом, сладким вином на меду, какое на всякий праздник ставил старший сын бабы Руты, бортничеством промышлявший. Накрепко въевшимся запахом сушеных трав и лекарских зелий. Яринка пахла... Яринкой. Надежностью, основательностью, теплом и готовностью помочь в любой миг. Я скашлянула перехватившую горло благодарность за то, что лекарка - такая. За то, что принимает чужие заботы, как свои, и платы за то не ждет. За то, что она просто есть.
  Не будь ее такой - еще неведомо, что бы со мною сталось...
  А вести, что Неклюд подружке поведал... Я и сама про свою правоту ведала. А что следов он не сыскал - так и не диво. Коваль, сколь бы нелюдим он не был, промеж людей живет. Сила его - усмиренный огонь да послушное железо. Лес ему не друг и не ворог, делить нечего - а и помогать не с чего.
  Надо бы мне самой в Лес прогуляться. Мне-то Седой Лес - батюшко родный...
  На том и ушла я с праздника, потому как уже взлетали ввысь, вместе с искрами от костра первые звуки девичьих распевок. А мне и без того тяжко держаться ныне давалось - не исчезли из ветра отголоски чужой воли, затаились только. Не след судьбу искушать, как бы лиха не вышло. Чароплет неведомый опыта набирался, да руку набивал. Верно, понимал - попытка у него одна будет. Удастся сразу под себя Стаю согнуть, в верные псы Волков поверстать - значит, по его желанию все и выйдет, чего бы не задумал злыдень. Не удастся - так можно и самому живу не остаться.
  А в Лес я все же наведаюсь. Не сегодня - до метели, когда Стая проснется, время еще есть, как бы не торопил ее чужак. Но и тянуть не стану. Уж больно мне не по нраву его затея подлая. Я-то сама в жизни никому супротив воли не кланялась - и иному кому такого не пожелаю.
  Мотнула башкой, перекинула косищу за спину, да и потопала к селищу, к видневшимся кольям тына, а снег, мягкий, пушистый, ласково сеял сверху, ложился под ноги.
  
  Маги вернулись поздно, изрядно заполночь уже. Я услышала их приход сквозь сон. Дождалась, пока разойдутся гости по комнатам, да и вывернулась из под теплого мехового одеяла, сунула ноги в стоящие у кровати чеботы. Одеваться не стала, только платок пуховый поверх рубахи накинула.
  Давно изученная всеми ступенями лестница и разу не скрипнула под ногами, когда спускалась по ней в кухню. Здесь, в уютной полутьме, порожденной свечным огоньком, возилась с хлебной опарой на утро Твердислава. Небось, вымесить поднялась... Кивнула ей, сняла с печи загодя поставленный туда горшок с водой, вывернула крутой кипяток в тяжелую бадью, с вечера приготовленную мной именно для этого случая. Ковшик деревянный, простой в туда сунула.
  Принялась собирать на разнос нехитрую снедь. Хозяйка только хмыкнула, искоса взглянув мне в руки, но попрекать не стала, сказала только:
  - Я с гульбища пирожков Аглаиных с печенью принесла, - мотнула головой в сторону малого стольца, - Там, в корзинке под полотенцем лежат, возьми.
  Я кивнула, добавила к позднему ужину пару пирожков, укрыла все чистым полотенцем. Подхватила бадью с теплой водицей, разнос к боку понадежней пристроила, да и совсем уж было с кухни ушла.
  - Нежана, - окликнула меня в спину трактирщица, и когда обернулась, лукаво вопросила, - Ну, как он хоть?..
  Я в ответ выдохнула сладко, и прижмурилась, ровно кошка довольная.
  Переглянувшись с Твердиславой, мы дружно прыснули, как две девчонки-несмышленыша, и я все ж поспешила наверх. А то, не ровен час, уснет Колдун - буди его потом...
  Льется вода тонкой струйкой в широкие ладони. Фыркает, умываясь, мужчина. Я из чистого озорства лью на склоненную к бадье голову, на темную макушку - и Колдун трясет головой, не балуй, мол, Нежка! А я что? Я и не балую! Мне просто смотреть на него нравится.
  Зря я переживала, Горд не спал, одежу только верхнюю снять успел. Открыл на мой стук, да посторонился, к себе пропуская. Дверь за мной прикрыл. Я же бадейку опустила, пристроила разнос на стол, рушник на плечо закинула. Глянула на Колдуна вопросительно, и он послушно стащил рубаху.
  А теперь вот я лила ему на руки теплую воду, что самолично для него приготовила, терпеливо ждала, пока наполощется вволю, и любовалась крепкой мужской спиной, широким разворотом плеч. Хорош он, все же, зрелой мужской красой, полной могутной, затаенной силы. Эх, дура ты, девка - и беречься тебе уж поздно. Я улыбнулась этой мысли - хоть куда разумней было бы запечалиться. Ну, да была бы я разумна - я б вовсе в эту ловушку не угодила! С этой мыслию я и плеснула щедро водицы на колдунский затылок - все, что в ковше осталось. Тут-то терпение мужское, и так не шибко богатое, иссякло, меня вместе с ковшиком и рушником, до которого черед так и не дошел, взвалили на плечо, да в два шага до кровати и донесли...
  Два дыхания.
   Его - хриплое, тяжелое, и мое - легкое, беззвучное. Он лежит, лбом в подушку упершись, вытянувшись на животе. Распластался по всей кровати, а мне осталась лишь узкая полоса вдоль стены. Но мне хватает. И можно было б пихнуть Горда в бок, отвоевывая себе места поболее, да он, верно, того и ждет, и не просто так развалился, а с умыслом, чтобы меня на возню подбить, но мне то не интересно. А интересно мне рассматривать Колдуна - коль уж случай выпал, и сам маг не возражает. Вот я и пользуюсь - устроилась на локте, разглядываю доверчиво разметавшегося мужчину. Глажу - раскрытой ладонью, от затылка, вдоль хребта, к пояснице. Всей ладонью ощущаю гладкую, влажноватую кожу, тугие, могутные мышцы под ней. Приятно... Хочется урчать кошкой, гладить, тереться об него. Не отказываю себе в такой малости - трусь щекой о его плечо, с силой тяну пальцами по спине:
  - У тебя шрамов совсем мало. А те, что есть - бледные, неприметные, - отмечаю.
  - Лечены хорошо, - отзывается Горд, а голос довольный, усталый. Низкий, мощный - каждое слово гулом в костях отзывается. - Ты ведь не отсюда родом?
  - Не-а. Из Костерца я, - охотно отзываюсь. Глажу подушечками пальцев полукружье старого укуса - то ли рысь, то ли волк ухватил, теперь уж и не разберешь. У волка пасть поуже, а от рыси бы еще и следы когтей где-то с этого же боку остались бы. - Это кто тебя так?
  - Не помню. Гуль, кажется, - он повернул голову, лег щекой на подушку, и теперь смотрел на меня в упор, с тем же жадным любопытством, с каким и я его разглядывала.
  Повозился под моими пальцами, укладываясь поудобнее, намеренно навалился на меня бедром, отбирая и без того невеликие крохи свободного места. Я трусь коленом об его ногу - заметила, мол. На той половине лица, что мне видна, ухмылка как есть разбойная.
  - А тут как оказалась?
  Я задумалась - вроде, то и не тайна:
  - Во Врата блуждающие случайно угодила. Портал стихийный, ежели по-вашему, по-умному. Да как-то и прижилась.
  - А ты с чего взял, что я нездешняя? - легонько пригладила три царапины с левого боку, еще свежие. Эти уже вестимо, откуда взялись - я погорячилась.
  - Видно. И говоришь ты чуть по-другому, и держишься иначе. Если не присматриваться, то не заметно, но все равно, проскакивает.
  Я досадливо сверкнула на Колдуна глазами - ишь, внимательный выискался! Всем так, а ему не так! Куснула его за переносье, где горбинка ломаная завлекательно манила. Ну, а что? Давно хотелось! Горд ответил мне суровым взглядом.
  Ой-ой-ой, нежный какой! Недоволен он... Я вот, напротив, собою целиково довольна! Примерилась, как бы ловчее еще разочек цапнуть, так, чтобы Колдун помешать мне не сумел - но тот вздохнул обреченно, и глаза покладисто прикрыл - делай уж, коли так тебе неймется! Густые короткие ресницы, темные полукружья теней от них... Наклонилась, да прихватила старый перелом - не зубами, губами. Живи уж, недовольный мой.
  Он еще и подался ко мне легонько, отзываясь на незамысловатую ласку. Прищурился чуть - от глаз теплые лучики-морщинки побежали. Перевернулся на бок, лицо в лицо, глаза в глаза. Смотреть бы на него - не насмотреться.
  - Что там твоя лекарка про волшбу вчера несла?
  Я чуть удивилась:
  - Так, разве ж она вам не обсказала все толком?
  Мужчина хмыкнул неслышно - только дыханием кожу нежную щекотнуло, ответствовал неожиданно миролюбиво:
  - Да она все больше как-то орала. Бешеная девка!
  Я улыбнулась словам этим - ты, мил-друг Колдун, даже не ведаешь, насколько, - и поведала ему все, что у озера учуяла. Так даже лучше вышло - нет рядом эльфа, который на лже да недомолвках поймать мог бы.
  Горд выслушал молча, со вниманием. Призадумался, в стенку уставился - думы неведомые думал.
  - Не веришь?
  - Нет, с чего бы? Только вот какое дело - мы ведь сегодня в лесу все чуть ли не ползком излазили. Заодно и следы чужой магии посмотрели. И ничего...
  Задумчивый вид его сделался, да жесткие складки у губ залегли - ровно не нравятся ему мысли, что за словами теми пришли. А потом отмахнулся от невеселых дум, хохотнул:
  - Вот, значит, за что Алу харчем в лицо прилетело!
  - Лекарка - она такая. У Яринки не забалуешь!
  И надо бы его от этого разговора в сторону увести, ведь не своей волей травница ту склоку затеяла, да только Горд Колдун уже далее вымолвил:
  - У Аладариэля тоже, - и задумчиво так добавил, - Как бы ей ее норов боком не вышел.
  А мне ровно лапой холодной, когтистой по хребту кто протянул, дурным предчувствием сердце сжала:
  - Он... что?
  А после догадка в голову мою дурную, бесполезную шибанула - а приходил ли эльф вообще из лесу ноне? Я-то шаги не считала, и запахи не вычуивала, но... а коли припомнить?
  Я на ноги взлетела - только доски кровати под весом ахнули:
  - Где он? - и задохнулась бешенством. Кровь в головушке кузнечным молотом загрохотала, красною пеленою взор заволокло. Лютым зверем ярость наружу рванула, требую сей же час найти, разорвать, растерзать ворога, чтобы боле ни падаль остроухая, не ино кто умышлять против лекарки не смела, ни словом, ни делом.
  Остудил меня взгляд Гордов. Спокойный, понимающий. Сочувственный, даже.
  - Угомонись, грозная. Ничего он твоей подружке не сделает.
  - Коли так - его счастье.
  Я вдруг разом успокоилась - схлынула злоба, как и не было, оставив памятью по себе холодное спокойствие да непоколебимую решимость.
  И еще вообразилось, каковской личиной ныне перед Колдуном предстала - спина согбенная, пальцы-крючья птичьими когтями, глаз дурной да волосья лохмами.
  Хороша!
   А он смотрит, ровно ничего и не приключилось - на спину перекатился, и даже руки за голову заложил. От того на груди у Колдуна мышцы напряглись-перекатились, узор подкожный отчетливей вычертили...
  Выпрямилась я, переступила через него, да и стекла с постели. За рубахой, на полу лежащей, потянулась.
  Что-то ты больно осмелела, девка. Ишь, перья подняла! Давно ли взор при нем поднять боялась? Али думаешь, что коли ложе с им делила - так и не тронет он тебя боле? Ну да, откуда ж мне было знать, что он в любви столь щедрым окажется? Вот и забылась. А ему меня прихлопнуть - только взглядом повести.
  Осади-ка назад!
  Я из рубахи вынырнула, волосы из ворота выудила. Тесьму на запястьях завязывать принялась. И надо бы повиниться перед ним - мол, вспылила я, гость дорогой, не держи зла, дурного и близко в уме не имела, да только... Сползла с меня шкурка девки трактирной, норовистой, но более ничем не странной. И глупо будет сызнова в нее рядиться.
  А нужные слова все на язык не шли, и взгляд Колдуна щеку, что уголья жег.
  Ну, что ж - пролитого не подымешь, сказанного не воротишь, коли кроткой голубицы из меня не вышло, то и далее притворяться смыслу нету. Да и снег уже лег.
  Пора тебе, Нежка...
  Ну, а коли пора, так и не о чем боле говорить. Уходи, глупая.
  Сунула ноги в обувку, к двери шагнула. Остановилась.
  Уж как бы я не злобилась ныне, упредить все едино след.
  Обернулась, глаза в глаза:
  - Коли хоть един волос с Яринкиной головы падет - дружку твоему живу не быть.
  С тем в молчании повисшем выскользнула из комнаты, и дверь за собой тихонечко прикрыла.
  В свою комнатушку я заглянула ненадолго - хоть и не замерзну, пока добегу, а все едино, в одной токма исподней рубахе по селищу щеголять не след. Выскользнула из трактира тихохонько, никем не замеченная, выскользнула - и ровно сгинула в ночной темени. Знакомая дорожка сама ложилась под ноги, а реденький снежок сеял с неба, остужая бедовую головушку. Да только где уж ему справится - ноженьки резвые сами норовили шагу прибавить, бегом припустить, так меня тревога изнутри пожирала. Вот смеху будет, коли лекарка ужо спать улеглась, а я ее подыму, беспокойная...
  Яринка отворила сразу, ровно ждала.
  Я молча протиснулась в нешироко приоткрытую дверь, и вперилась взглядом в подружку, причуиваясь, прислушиваясь. Спрашивать ее - так соврет, успокоит, не желая показывать, что ей с чем-то совладать не по силам. Да только - там где травница соврет, чутье все как есть поведает!
  С лица не бледна, не красна, сердце мерно бьется и дышит ровно. И, самое важное - не пахнет от нее страхом, не тянет кисловатым запахом пережитого испуга. Злостью остывшей, разве что. Значит, все обошлось.
  Ну, и слава богам!
  Я с облегчением осела на лавку около печи, обвела избу бездумным взглядом, вопросила у травницы то, что любая другая, нормальная подруженька первым делом попытала бы:
  - Ты как?
  А про себя отметила, что и изба в порядке, а значит, и тут обошлось - не учинил эльф великого разору, пользуясь безнаказанностью своей, не бесчинствовал излиха.
  А коли пару плошек-горшков смёл - так и за дело, в своем он праве, а от Яринки не убудет.
  Травница сердито засопела, отвернулась, загремела мисками-кружками на столе:
  - Нормально!
  Помолчала, собирая ложки, зачем-то ровняя черенки в кулаке, да и бросила их обратно, на стол, призналась:
  - Орал, что твое лишенько беспутное. Не сразу, правда. Сначала ве-е-ежливый такой был, только глаза недобро сверкают. Злобится, но видно, что обуздывать себя умеет, - Яринка помолчала, успокаиваясь и припоминая. - Поздоровался, как положено, в избу прошел, вежество соблюдая - по одной половице, да сразу дому поклонился. А как взялся про волшбу выспрашивать, я возьми, да и взбрыкни - я, мол, добрый господин, вчера с тобой говорить хотела, да ты слушать не желал. А ныне - я не желаю рассказывать. Тут-то он взбесился!
  Травница осела на лавку рядом со мной, и длань к щеке прижала, и головой покачала:
  - Матушка моя родненькая, предки всевидящие, заступники мои перед людьми и богами - как он орал! Думала, прямо в избе по половицам и размажет. Я скажу тебе, Нежанушка - в жизни я такого страха не испытывала! Думала, все - смертушка моя пришла, не исполню я долга перед наставницей своей Маланьей, а уж она до того склочная старуха, что через то мне и на том свете, в божьих чертогах, не будет ни покою, ни продыху!
  Подружка-то причитала, да только я верно видела - врет она. И сама в это верит. Но я точно ведала - не спужалась эльфьего гнева Яринка. Глаза могли бы ошибиться, слух мог обмануть - но чутье меня не подводило никогда. А значит, сколько бы маг тут не бесновался, лекарка все равно подспудным чувством ведала - не тронет.
  - А потом он вдруг угомонился, и эдак спокойненько сообщил, что завтра же с обыском придет. И коли найдет что запретное - тут же отпишется в Костровец, дабы меня, согласно княжьему уряду с эльфами, дозволения на целительские дела лишили.
  А вот в это Яринка еще как поверила, охотно соглашусь! Да только не испугалась, озлилась лишь. Уж это великого ума не надо быть, чтобы догадаться - достаточно лесовиковскую лекарку хоть мало знать!
  - Не найдет? - уточнила про всяк случай, хоть и твердо была уверена, что не найдет, потому как сама прятать помогала.
  - Да где ему? - надменно ответствовала травница.
  Выговорившись, Яринка вздохнула:
  - Не тревожься, Нежка. Все будет хорошо. Об том разе ничего не сыскали - и нынче также выйдет.
  Присела на лавку рядом со мной, приобняла за плечи. Вопросила тихонечко:
  - Ты-то как прознала? Али тебя иная какая беда середь ночи из дому выгнала?
  И во мне словно плотину прорвало. Я говорила - и захлебывалась словами, и спешила-торопилась выговориться, высвободить их из неволи скорее - и про Колдуна, что крепенько на сердце лег, и про две ночи - нынешнюю да прошлую, и про то, как разругалась с ним. Речь лилась потоком, точно река по весне, ото льда вскрывшаяся. Гремели, сталкивались льдины, наползали одна на другую. Вроде, и молчуньей всегда слыла - гляди ж ты, время пришло, и привычная повадка в тягость сделалась. Умолкла я, лишь поведав, как чуть не сорвалась, как без малого в драку не бросилась.
  Травница слушала молча, щекой к виску прижавшись, по плечам гладила. А когда закончила я сказывать, лишь вздохнула повторно:
  - Дела...
  - Кто ж знал! - ответно выдохнула я.
  Так мы и сидели на лавке, обнявшись. Притихшие, нахохленные, ровно воробьи непогодой в щель под стрехой загнанные.
  - Что делать станешь? - прервала задумчивую тишину Яринка.
  - Вот что ранее собиралась делать - то и стану. Зиму-то за-ради Колдуна никто не отменит!
  Травница смешливо фыркнула, а я продолжила:
   - Я еще намедни думала в Лес наведаться, вот и не стану откладывать.
  Подружка посмотрела молча, понимающе. Потом деловито уточнила:
  - Что Колдуну говорить прикажешь?
  - Что задумывала, то и говори! - с досадой на ее непонятливость пояснила. - С мужем замирилась, да и воротилась в семью! Маги-то завтра спозаранку опять в Лес уйдут, а воротятся, хорошо, если к ночи. Это если сначала к тебе не заявятся! Когда уж там Колдун меня хватится - все следы простынут.
  - Когда... - Яринка начала говорить, да и замялась, не желая вслух вопрошать то, о чем думалось.
  Но я и без слов ее вопрос поняла, и ответствовала твердо, жестко даже, чтоб не заметила внимательная да чуткая лекарка, что у меня и у самой на сердце тяжело, а на душе неспокойно:
  - Ныне. Сейчас, - и на ноги встала.
  Она кивнула, и тоже поднялась:
  - Провожу тебя, что ли...
  Я кивнула, и к дверям шагнула. Сени, холодные и пропахшие травами. Порожек, низкий, вросший в землю за годы. Снег. Белый, искристый. И тропка в ем. Калитка. Все, здесь оканчивается Яринкино подворье. Обернулась к подружке, что за спиной неслышно шла:
  - Все, далее не ходи.
   Она кивнула.
  - И... На вот, заберешь, - скинула ей на руки шубейку.
  Запрокинула голову, подставляя лицо мелкому снежку, жмурясь от удовольствия. Вдохнула глубоко морозный, чистый воздух.
  ...Да и рассыпалась чистым снегом, искристой поземкой.
  Ветер, подхвативши ее, до земли не долетевшую, понес, погнал белую пелену вдаль. По-за селище, по полюшку, и дальше - к самому Седому Лесу...
  ***
  Яринка, молча подобравшая упавшие в снег вещи надолго ушедшей подруги, еще некоторое время посмотрела ей вслед, и печально шепнула:
  - Береги себя, Нежана!
  Уж кто-кто, а лесовиковская травница хорошо знала - это Снежная Стая приходит в мир с первой метелью, и уходит с последней, а нынешнему Вожаку до того дела нет. Вожак - он на то и вожак, чтоб на всякое событие свое мнение у него было.
  И пусть приезжие колдуны думают, что хотят, но она, Яринка, твердо знает, что уж лучше иметь под боком Снежную Стаю, чем добрую дюжину обычных, а в придачу - прорву разной нежити, что завсегда в зиму вокруг человечьего жилья крутится. Снежные-то Волки соперников крепко не любят. А потому, она, Яринка, будет молчать пока и пытать не начнут, а коли вдруг и начнут то и тогда до последней невозможности молчать о нынешних делах станет. А сейчас ей еще надобно припрятать одежу да обувку подружки промеж своих пожитков.
  Яринка вернулась натопленную, теплую после морозца избу. И дверь за собой тихохонько прикрыла.
  ***
  Снежная поземка прошла через селище белой волной.
  Дядька Ждан, выглянувший по ночному времени на брех дворового кобеля, только проводил ее сощуренным взглядом.
  Ушла, значит. Раненько об этом годе.
  Кто обретается у него в трактире в подавальщицах, он ведал распрекасно. Супруга врать мужу и утаивать от него важное, привычки не имела. А потому, когда лекарка, притащив к себе из лесу голую да растерянную девку, пришла к трактирщице, бабе разумной и уважаемой зело, за помощью, та сразу обо всем поведала мужу. И просила за нее, как за свою родичку. Старая Твердислава добра не забывала, и как пришел ее черед - добром же и ответила. А дядьке Ждану что? Нежанка оказалась девкой рукастой, работящей, без дела сидеть не приученной, и прочих подавальщиц в узде держала надежно. А уж шугануть по ранней весне да поздней осени менестреля, ежели какой ненароком забредет, и не труд вовсе. Дурела от музыки снежная волчица, вызов слышала и отвечала сопернику не колеблясь. Ну, да не так чтоб очень часто те менестрели в местной глуши случались...
  Он хмыкнул, глядя в сторону Седого Леса. Надо Твердиславе сказать, чтобы завтра Нежкины вещички прибрала, да в дальний сундук попрятала. Глядишь, об будущей весне пригодится, хозяйственно подумал дядька Ждан, и вернулся в трактир.
  И дверь за собой тихохонько прикрыл.
  ***
  Затрещали в печи поленья, плеснулось в тесном нутре ее пламя. Может, кто другой и не приметил бы, а рыжий Неклюд-Коваль пламя сызмальства любил и голос его слышать умел. Оттого и сейчас не оплошал. Поднялся с теплых полатей, где уложили его с семейством хлебосольные хозяева, женины родственники их Лесовиков. Вышел на улицу, стараясь ступать впотьмах в незнакомом дому осторожно да не шумно.
  Снег беззвучно звенел, перекликались снежинки нездешними голосами. Ему, Неклюду, их речей не разобрать - он по другую сторону стоит, супротивной силой наделен, но нынешние знаки разобрал без ошибки.
  Постоял, вдыхая свежий ночной воздух, морозный да вкусный против спертого избяного духа. Прикинул про себя, что в этом году надо бы оберегающие знаки вокруг хутора пораньше обновить, и воротился в избу. И жена его, сквозь сон услышавшая возвращение мужа, сонно вопросила с печи:
  - Ну, что там?
  - Ничего, - ответил кузнец, - Все ладно.
  И дверь за собой тихохонько прикрыл.
  
  Часть 2.
  Аркан чужой воли, накинутый кем-то невмерно умным, соскользнул легко, хватило встряхнуться. Ровно не опытный да умелый колдун его плел, а самоучка деревенский.
  Широкие лапы легко ступали по снегу, коего в Лесу все ж таки мало было, а тот что был - был рыхлым, вязким. Не успел слежаться.
  Ну да, успеется еще...
  Белый волк - здоровенная, кстати сказать, зверюга - легко трусил по снежной целине, и следов за ним не оставалось. Снег за спиной его взлетал легкими бурунчиками, и опускался уже не тронутым белым покровом. Можно было бы и так идти, чтобы вовсе не одна снежиночка под лапами не примялась, но зверь не хотел. Он играл. Соскучился,, за лето-то!
  Путь его лежал, по-перву, до знакомого озера, от него - куда след поднятый выведет. Потом надо бы поискать, что тут гости дорогие наворотили. А после -можно и владения свои обойти, обозреть - не завелся ли где нахальный чужак? Не посмел ли оставить меток в здешних угодьях какой-нить пришлый зверь?
  Снежный Волк, вожак потусторонней зимней стаи, трусил сквозь свои охотничьи владения по своим делам, то рассыпаясь снежной поземкой, то собираясь вновь в матерого волчару. То становился бесплотным, что твой призрак и скользил сквозь Лес белой тенью, а то обретал плоть, вес и материальность - и позади него оставалась отчетливая цепочка когтистых следов размером мало не с ладонь. И тогда снег позаду него взлетал в воздух, кружился маленькими вихрями, и оседал на потревоженные сугробы, укрывая, что в Лес снова возвратился Снежный Волк...
  Шагом, бегом, скоком. То поземкой, то зверем. То уносясь вперед, обгоняя ветер - а то принимаясь валяться в снегу, кувыркаться, гоняясь за хвостом...
  Лесное озеро взялось льдом - тонким, ненадежным.
  Вожак сделал махонький шаг вперед. Ледок отозвался потрескиванием. Волк отступил, сел, уложив вокруг лап пышный хвост. Посмотрел с любопытством, уши торчком, впритирку друг к другу, голова склонилась набок и белый язык свесился из белой пасти. Любопытно как. Волк облизнулся. Посидев, встал, пробежался вдоль берега, то и дело останавливаясь, царапая ледок когтистой лапой, возбужденно топчась и обмахивая бока хвостом-поленом. Проверяя на прочность гладкую поверхность - все едино, ненадежную. Зверю, в общем-то, и вовсе не нужен был этот лед, и на середину озера ему тоже не нужно было, он сюда за иным пришел, но скользкий, слабый покров манил, звал поиграть да силами помериться - кто ловчее, а до метели еще оставалось сколько-то времени, и волк, весь бесснежный год скучавший без озорства да проказ, не устоял. Шагнул на озерный неверный лед. Тот упруго прогнулся, но удержал тяжесть. Снежный волк, что без труда мог бы перемахнуть это озерцо одним скачком, кабы как следует разогнался, а то и вовсе, прошелестеть над ним снежным порывом, шуршащей поземкой, шел осторожно, медленно переставляя длинные жилистые ноги и растопыривая вовсю пальцы широких лап. Лед угрожающе потрескивал, но держал. Волк трусливо прижимал уши, прятал хвост - но шагал. Ущербная луна жадно глядела на это с небес, высовывая любопытные рога в прорехи снежных туч.
  Лед раздался в стороны неожиданно. Просто в единый миг внутренний треск стал обычным, всем слышимым, волчьи лапы разъехались в стороны, и волк с негодующим визгом ушел в воду, а темная вода схлестнулась над тем местом со злорадным плеском. Луна нетерпеливо вынырнула из-за туч целиком, и Седой Лес притих, ожидая - что ж дальше?
  Снег на берегу взвился в воздух, закрутился в тугой смерч, и опал, оставив стоять на пустом до того месте здоровенного, с полугодовалого телка ростом, белого волка. Он возмущенно встряхнулся - с роскошной шубы во все стороны сыпанули легкие искристые снежинки - оскорблено повернулся к воде хвостом, и независимо потрусил к тому месту где поздней осенью, в последние бесснежные деньки, две девки рдест пронзеннолистый промышляли. Ну его, этот лед. Все равно, ничего интересного там отродясь не бывало...
  Вот оно, старое кострище. Зверь носом разворошил снег над стылой золой, холодные уголья да пепел еще хранили слабый запах костра. Волк в охотку обнюхал кострище, поваленное толстенное бревно, сочащийся ключевой водой рубеж у кромки льда, и, вздохнув, встряхнулся, стряхивая игривый настрой и берясь за ум.
  Так, во-о-он там он-человек был, когда недоброе учуял. А ветер тогда дул... Волк повертелся, оглядываясь да припоминая, об какую сторону света тогда глядел, да что видал. Ага, вон - старый дуб тогда на глаза попал, да крутой бережок обзор заслонял.
  Разобравшись, волк тщательно, дотошно обнюхал берег, ничего не нанюхал, как того и следовало ожидать, и потрусил рысью, снуя челноком поперек того направления, откуда на него-человека волшбу принесло. Отдаляясь от озера и все расширяя дугу, бережливой, ходкой рысью, что сохраняет силы, но пожирает версты. Рано аль поздно, но вожак Снежной Стаи ожидал набрести на того, кто вздумал на него, Снежного волка, петлю сплести. А уж как набредет - тут и померятся, у кого клыки острее, да шкура прочнее...
  Луна, узревшая, что любопытного более не дождется - что она, Снежного Волка на охоте не видала, что ли, - снова нырнула за полог тяжелых, рыхлых туч, а вскоре и вовсе на убыль пошла.
  Волк мерно трусил в одному ему ведомом направлении. Тот, кто затеял поохотится на его Стаю был осторожен да умел¸ ловко пряча что свои следы, что собственную силу, но и волк, еще не утративший человечьей части своей натуры, не печалился. Уж всяко не разминуться Стае с супостатом, коль по их душу он в Седой Лес явился. Ну а коль не разминутся...
  Приживалка четы лесовиковских трактирщиков, Нежана, человек, незамужняя девица двадцати пяти лет от роду, не сомневалась - она и беспамятная глотку вырвет всякому, кто на нее, волка ли, человека ли, привязь вздевать вздумает.
  Занимавшийся над Седым Лесом рассвет застал снежного зверя далеконько от Лесовиков, как бы и не в цельном дне пешего пути. Не сумев взять след, тот неспешно и вдумчиво рысил по снежной целине, обходя свои владения вкруг. Человек - не снежная нежить, он в зимнем лесу, без движения затаившись, не выживет...
  Яринка привыкло вставать рано. Хоть ей, лекарке, хозяйство проведывать, скот обихаживать, нужды и не было, содержали ее сельчане вскладчину, дел у ней всякий день было невпроворот. А нынче она и вовсе до свету поднялась, гостя дорогого дожидаясь.
  Чисто вымела избу. Придирчиво оглядела углы - не притаилось ли где злокозненной паутины? Не попадется ли на глаза пыль, порочащая ее, хозяйки, доброе имя? До светлого дерева выскоблила столешницу.
  Убедившись, что дом ее чист да опрятен, и самое себя привела в порядок. А приготовившись, разложила на столе жир гусиный, да травы нужные, да пест дубовый, ступку - взялась мазь от обморожений делать. Вот-вот грянут холода, встанет льдом Быстринка. Побегут на речку детишки-неслухи, потянутся подростки да старики на подледные ловы. Зачастят в Седой Лес охотники - пушного зверя бить. И пускай здесь почитай в каждом доме умеют приготовить доброе снадобье, что поможет отогреть руки-ноги, возвратить в них ток крови, но и ей запас иметь потребно. Мало ли что...
  Яринка ждала. Дивный пообещался явиться с самого утра - и ей очень уж хотелось увидеть досаду на тонкой породистой роже, когда тот поймет, сельская ведунья, знахарка темная, его, эльфа вельми мудрого, и в этот раз провести сподобилась.
  Остроухий явился не с рассветом, а даже чуть по ранее - с предчувствием рассвета. Постучал в дверь, дождался лекаркиного окрика "Не заперто" и вошел. Блюдя вежество, в дому первым делом поклонился хозяйке, а затем и красному углу с божницею, уважив тем самым хозяйских богов и чтимых предков. Яринка же, хоть и поднялась со скамьи, приветствуя гостя, и даже поклонилась в ответ, но приветливости являть не стала. Решила - излишне. Это Дивный, коль охота, пусть притворяется, а ей, честной лекарке, лицемерить не пристало.
  И эльф то понял. Впился в хмурое лицо хищным взглядом. Не высмотрел ничего, и проговорил:
  - Лекарка Ярина Веденеевна из селища Лесовики. Границы Эльфийского Леса неприкосновенны, и нарушение их должно быть наказано. Все, что живет под сенью его - находится под защитой его. На страже интересов его стою здесь я, Аладариэль Сапсан из дома Текучей Ивы.
  Яринка с каменным лицом это выслушала. Ишь ты, как заговорил. Видать, и впрямь задела Аладариэля Сапсана из дома Текучей Ивы выходка деревенской травницы, коли он речи такие повел. Пока не обратится Дивный к имени своего Леса - еще можно понадеяться, что делу ход не будет дан. Бывало, что и остроухих воинов уломать сподабливались да на жалость взять. А теперича - все, не от себя он говорит, от имени своего народа, и слабины уж не даст.
  - Тебя, лекарка, обвиняют в том, что, преступно нарушив священные границы, ты тайно и беззаконно унесла с собою травы, что были под кронами эльфийских дерев взращены. Будешь что говорить в оправдание свое? - маг молвил негромко и внушительно, чуть нараспев, и слова, произнесенные красивым, богатым мужским голосом, раскатились по щербатым половицам избы, унаследованной от наставницы, спрятались по углам.
  Яринка лишь плечом дернула. Пусть виноватый оправдывается! Лекарка же правоту за собой чувствовала, и, хоть был нарушен ею эльфийский закон, но каяться она и не думала.
  Эльф взглянул в упор - светлыми, птичьими глазами. Серьга, каких в здешних краях мужи не носили, блеснула в тусклом огне свечи. Он все же дал травнице последнюю возможность воспротивиться досмотру, хоть и зол на нее был:
  - Коль вины своей не признаешь, можешь требовать, чтобы с вашей, человеческой стороны нарочитый человек интересы твои соблюдал. Тогда я старосту вашего позову.
  - Мне, видишь ли, Аладариэль Сапсан, таить нечего! - и оком царственно повела, - Ищи, коль недоверчивый. Да только смотри, сам чего-нибудь не подсунь!
  Дивный только углом рта на слова ее такие дернул. Чтобы он, мужчина, воин и маг, честь свою подлогом пятнал? Взглянул насмешливо - и шевельнул пальцами. А над полом побежали зеленые призрачные побеги и побежали по травнициным следам. Сначала один, тонкий вьюн плюща с резной листвой, потянулся от того места, где накануне Яринка стояла, с эльфом лаючись. Добегши да входной двери, истаял. А от того места, где верхний венчик его пола коснулся, уже бежал-тянулся новый тонкий стебель.
  Травница возмущенно фыркнула, отвернулась. Да не то ее задело, что остроухий поганец колдовством за ней шпионить взялся. А с того травница кошкой сердитой расфыркалась, что волшбы его и не почуяла. А ведь, вчера небось и прилепил на нее заклинание свое, паскудник!
  И Яринка сердито принялась толочь мазь в ступке, перетирая воедино сушеные травы и топленый жир, уговаривая себя, что ей, травнице, такое пропустить и не зазорно, другому она учена. Эльф, небось, тоже родовую горячку не уймет!
   Пест с силой взбивал лекарство. Ладная ныне мазь выйдет, ох, и вымешанная!
  А заклинание, меж тем, дальше по следам ходьбы лекаркиной скользило. К столу. От стола - к печи. И, не успел еще осыпаться на доски пола зеленоватыми искрами этот побег, а от печи уже тянулся новый - к сундуку в углу. Яринка, хоть краем глаза и следила за всем, поворачиваться нарочно не стала, из упрямства чистого. Вот еще! Пусть даже не думает эльф, будто ей хоть сколько-то интересно али тревожно.
  Да оглядываться ей и нужды не было, лекарка и на слух разобрала - вот эльф подошел к добротному, тяжелому дубовому коробу, откинул крышку.
  Яринка же не удержалась, переступила у стола так, чтобы хоть и не оборачиваться, а все едино видеть, что там, по-за спиной супостат творит.
  Там, в сундуке, одежа разная хранилась. Бережно сложенная, для пущей сохранности пахучими травами перемеженная. Полынь, да тысячелистник, да шалфей - в полотняных мешочках. Пижма веточками... Сапсан мешочков и развязывать не стал. Небось, и так определил, что травы те - самого обычного толку, никак не в эльфийском лесу взятые. Вещи вынул, стопкой на крышку сундука пристроил. Ловко пальцами пробежался, края приподымая - не припрятано ли что промеж одежек? Не нашел ничего, как то и ждать след было, да так стопкой в сундук и воротил. Новую кипу достал. Сызнова перебрал тонкими пальцами немудрящие наряды деревенской лекарки.
  Травница же, хоть и знала точно, что нет в ее дому ничего, что бы эльфа порадовало, все ж обеспокоилась мало - туда, на самое дно короба, сунула она вещички, оставленные ночью подружкой Нежкой. И как бы баба ныне в том сундуке рылась - ужо было бы Яринке беспокойства, не разглядит ли она, что не у той хозяйки в сундуке рухлядь сохранена. От мужика же разоблачения она не ждала, но...
  Сколь не уговаривай себя, что не один муж не в жизнь таковских мелочей, исконно женских, не приметит - тревога все ж покусывала.
  Милостью светлых богов, обошлось - эльф подозрительного не приметил. И даже одежу сам на место возворотил, крышкой сверху сундук накрыл. У Яринки от сердца отлегло - стороной беда прошла.
  А от сундука лозы побежали далее. Ко входной двери, которую ночью для подружки отворяла. Пометались по избе мало, и снова к дверям утекли. Аладариэль Сапсан подобрался ажно весь, небось, решил, лекарка припас свой перепрятывать побежала. Волшебные вьюнки по следу ее вчерашнему через сени, завешенные пучками сушеных трав, на укрытый снегом двор выскользнули. В предрассветной темени змейками, мерцанием окутанными, дотекли до калиточки, покрутились на месте недолго, да и обратно, в избу воротились.
  Эльф с досады только глазищи прозрачные прищурил. Уж как он то определял, травница сказать бы не взялась, но, верно, эльф нюхом чуял - нечиста на руку лесовиковская лекарка! Она хмыкнула про себя, гоня непрошенную мысль - им бы с подружкой Нежанкой сойтись, то-то пара бы вышла! Оба те еще нюхачи, оба чутьем такое вычуять способны, что разумом не вдруг и поймешь.
  А плети заклинания меж тем далее текли. Сызнова к сундуку, от сундука к полатям, по теплому печному боку. Лекарка лишь усмехнулась - а где же ей еще спать-то? Оттуда - к ведру со свежей колодезной водицей в сенцах, где травница утрами умывалась. В том ведре еще на дне серебряное колечко лежало, чтоб дольше лицо свежесть да чистоту сохраняло. И в подпол побеги нырнули - ну, там-то уж дивный подзадержался, среди припасенной на зиму брюквы да кадушек с соленьями травы эльфийские выискивая. Яринка глумливо хихикнула - она-то, всего лишь, за простоквашей с утреца спускалась, завтракала с хлебушком. А знала бы, чего остроухий удумал - так, небось, еще и не так напетляла бы, чтоб магу дошлому жизнь хмельным медом не казалась!
  Из подпола эльф вылез молча. Ни слова не сказал травнице. А она, хоть повернуться и не снизошла, но всей спиной являла своею глумливую насмешку. Молчала, надобно сказать, Яринка не оттого, что гордость эльфову щадила, а оттого, что боялась - пришибет он ее в сердцах, коли жалу волю дать.
  Дивный еще поупрямился, наново все готовые снадобья перерыл, все сушеные травы перетряс - да только рано или поздно, а сдаться ему все едино пришлось. Он и сдался. Сел на лавку, ноги длинные вытянул. Взглядом спину побуровил. А потом вдруг буркнул:
  - Ладно, признаю. Твоя взяла.
  А побег колдовской Яринкиного подола достиг, да и истаял.
  Колдун был сердит. Что-то шло не так. Да что там - все шло не так. Когда это началось? Когда поводья вывернулись из его рук, и события пошли своим ходом? 
  С того времени, когда ласковая подруга вдруг зыркнула звериным взглядом из-под рассыпавшейся челки? Когда эльф, приданный к команде во Власте, сцепился с местной лекаркой? Когда полетела со стола тяжелая, но добротная и надежная местная посуда? 
  Или раньше, когда вдруг невесть откуда стало известно - Ростислава Куня и его людей, магов бывалых, опытных, загнали снежные волки? Пять лет никто ничего сказать не мог, а тут вдруг свидетель нашелся...
  А может, позже? Когда Седой Лес, хмурый и неприветливый, взглянул на чужаков пристальными глазами лестных птиц, обнюхал их следы чуткими носами ждущего зимы зверья... Лес не принял чужих. Да он никогда и никого сходу не принимал. И теперь неодобрительно хмурился, скрипел снегом под ногами, трещал кустами. Напоминал - им, чужакам, здесь не рады...
  Маги, вытянувшись редкой цепью, проверяли свои метки. Лес, размеченный под поле битвы со стаей зимней нежити, недовольно взирал.
  Горду Вепрю доводилось бывать в таких местах. Вроде, ничего особого, спроси кого угодно - отличий от других лесов не назовут. А чуть глубже копни, разгреби верхний налет - такое нароешь, сам не рад будешь. Умники от магии этого объяснить не могли. Руками разводили. Теоретики, так их раз так...
  Маг дотянулся до очередной метки, коснулся ее силой и отпустил эту силу вдоль незримой, уходящей вдаль струны - и через некоторое время получил отклик. Здесь порядок. Идем дальше.
  А вот практики, те просто знали - есть места особые, непростые, со своим характером. Наделенные может, волей, а может - и разумом. И это нужно просто принять. Как смену времен года или дня и ночи.
  Вот и Седой Лес был из таких. Ни плохой, ни хороший - а какой есть.
  Новая метка. Маг потянулся силой, дождался отклика и отпустил. Магическая струна тихим, слышным лишь ему звоном отчиталась, что добыча мимо не проходила, струны не касалась, иная нежить тоже мимо не хаживала, и в целом - на вверенной местности тишь и порядок.
  И, несмотря на это, колдун был недоволен. Что-то шло не так.
  А Лес напоминал, что пришлых здесь не жалуют. То норовил уцепиться за одежду ежевичной плетью. То щедро ссыпал снега с еловой лапы - прямиком за шиворот. Подсовывал под ноги хрусткие сучья. Баловство, ерунда. Но кто понимает - скажет, что из таких мелочей и складываются знаки.
  А было Колдуну довольно забот и без придирок своенравного Леса. Три дня минуло, как невесть куда сгинула трактирная подавальщица Нежана. Вот с той самой ночной размолвки и исчезла.
  И самое досадное - он ведь сразу знал, что норову та непростого, чай, за простыми-то такой хвост из недомолвок да непонятностей не волочится. Но все едино, такого уж не ожидал. Чтобы девка, теплая да податливая, в единый миг взъярилась, ровно зверь лесной. Тут и пожалеешь, что не догадался Аладариэля Сапсана, который ложь на слух различает, расспросить, сколько в слухах, что про подругу твою ходят, правды.
  По всему может выйти, что и немало.
  Горд досадливо сощурился, прикидывая, сколько еще непроверенный меток осталось, и удастся ли сегодня их все пройти, или еще и завтра лес ногами мерить придется...
  Да нет, вроде бы, сегодня должны закончить. Если никто из соратников сюрприза не преподнесет, в виде потревоженной метки, можно будет пару дней сюда не наведываться. А потом опять придется заново проверять всю сеть. И так - до метели, с которой и начнется основная их работа.
  Горд Вепрь вздохнул, прислушался, где отзывается на силу следующая метка, и проламывая ветви и приминая снег, пошел сквозь недовольный бесцеремонностью гостя лес в ту сторону.
  Когда пропала Нежана-подавальщица, он и спохватился-то не сразу. Думал сперва, злится упрямая баба, даром что Ал с лекаркой миром разошлись. Оттого и не встревожился - ни когда в общем зале ее не увидел, из Леса возворотившись, ни когда она ночью не пришла. Только когда утром следующего дня им трапезу подала хозяйка самолично, заподозрил неладное. Да тогда же у трактирщицы и спросил напрямую, без затей - где, мол, помощница твоя, матушка Твердислава? Та же губы в поджала, миски-плошки на столе переставляя, ровно не пригоже те стояли. А после за стол с гостями и присела. Помолчала, глядя блюда, да, верно, не видя их, и заговорила:
   - Соколко-Лошадник по молодости в возчиках обретался, как и Ждан мой. Часто в обозах разом ходили, и не раз выручать друг дружку доводилось. Так что, сдружились они. И оженились оба почти разом. Только мы-то с Жданом оба местные, а Соколко женку издалека привез.
  Говорила матушка Твердислава медленно, неохотно. Будто бы с трудом слова подбирая. Оттого и не стал Колдун спрашивать, что за дело ему до Соколко-Лошадника, да до его жены. Молча слушал.
  - Она баба с разумением была - вежество блюла, но и себя понимала. Нраву была непростого, и соседушкам дорогим себя в обиду не давала. Хоть те поперву и взялись пришлую травить. Да только у Соколовой жены язык, что жало был, да и рука тяжела. У Нежки-то, поди, не легче.
  Помолчала трактирщица, глядя на стол, блюдами уставленный, спохватилась:
  - Да вы ешьте, ешьте! Хлеб вот берите - я хлеб сама пекла, ох, и удался нынче. С пустой-то утробой много не наработаешь, - с этими словами она подвинула ближе к Колдуну, широкую мису с хлебом, да меньшую - с грибами, а сама продолжила, - Словом, дочерь в мать пошла. И статью, и повадкой. Да только умом невесть кого. Матушка-то ее умела так дело обернуть, чтоб и интерес свой соблюсти, и людям по душе прийтись. А эта...
  Твердислава махнула рукой:
  - Не ужилась со свекровью. Правду сказать, в том вины ее мало. Свекровь-то другую невестку в дом приглядела, да только сын уперся, против воли родительницы пошел, да сам жену привел - вот и взялась склочная баба молодуху поедом есть. Та сколько могла терпела, да взыграло ретивое - не выдержала попреков да затрещин, осадила матушку-свекровушку, лаской на ласку ответила. Старая с того и вовсе взбеленилась. Тут-то бы и вмешаться ее мужу, пристрожить обеих, вразумить по мужски - так нет же, не захотел он в бабьи дрязги лезть. А дело меж тем, совсем худо стало. До того дошло, что одна на другую щи из печи вынутые вывернула... Сцепились бабы за мужика насмерть, и поучить дур уму-разуму батогом некому было. Отрада-то их ненаглядная, чуму ему на голову, об ту пору уже с обозом к Бездневым горам ушел, - и пояснила на недоуменный взгляд Колдуна, - Самоцветы добывать. У нас этим промышляют иные. Не так, чтоб многие - но с каждого селища мужа три-четыре наберется.
  Слав не утерпел, встрял с вопросом:
  - Так у вас же такое не принято?
  - Отчего же? - спокойно пожала плечом добрая хозяйка, - Коли дару да удачи охотничьей светлые боги не дали, а семью кормить все едино надо? Тут уж за любое ремесло возьмешься. Да только тяжкий это промысел, от снега до снега мужей бабы не видят. Они-то весной как уедут - так и возвращаются уже только по первопутку.
  Вздохнула матушка Твердислава, да и закончила рассказ:
  - Вот тогда Нежка к нам с мужем и притекла. А мы и приняли. Об прошлом годе, как воротились наши мужи с самоцветного промысла, Нежана в семью воротилась. Замирились, стало быть. А по весне... - трактирщица вздохнула сызнова, - Что там у нее стряслось - я не ведаю, Нежана об том рассказывать не желает. Она не великая охотница сор из избы выметать, но, я так мыслю - останься она на месте, и одной из них живу бы не быть. В другой раз она к нам пришла. И в другой раз мы не прогнали. Не чужая, чай, у нас добро забывать не принято. А ныне, выходит, снова она счастья попытать решила. И верно, не дело это - когда женщина без семьи да без детей обретается, ей бы уж давно мальцов нянчить бы...
  Матушка Твердислава покрутила в руках ложку, разглядывая ее, деревянную:
  - Я так мню, любит она его, коли все время возвращается. Уж Нежка, кабы сама не хотела - нипочем бы не воротилась.
  Горд же на ее речи никак не ответил, молча смотрел - да не на хозяйку трактирную, на Ала. Тот как в самом начале речи впился взглядом в рассказчицу, так и не отпускал. И теперь на Колдунов немой вопрос лишь углом рта дернул. После, мол.
  Матушка Твердислава только головой на их переглядки покачала. Встала, статная, сильная женщина, еще не старая, но уже пожитая, многого на своем веку повидавшая, и, глядя на взрослого мужчину, ровно на несмышленыша малолетнего, промолвила:
  - Не ищи ее. Не рушь семью. Ты-то уедешь, а ей жить...
  Сейчас, в заснеженном неприветливом лесу, вспомнив неприятный тот разговор, Горд поморщился. Неожиданно сильно царапнул он его. И следом вспомнилось, что сказал ему про ту беседу Сапсан:
  - Она не соврала, Вепрь, но... То ли умолчала о чем-то, то ли изрядно передернула... В общем, все сказанное трактирщицей - правда. Но верить этому всему следует с оглядкой.
  Горд Вепрь, маг не из последних и воин изрядный, своим умом жить привык, и на чужие советы оглядываться приучен не был. А потому твердое намерение имел, как только выдастся час, поспрошать честной люд. Потому как, расстались они с Нежаной нехорошо, не по-людски. Надо бы исправить. Да и на семью ее взглянуть не худо бы - что за люди? Глядишь, и в разум кого воротить вышло бы...
  Но то - дела грядущие, а сейчас у него другое занятие было. Потянуться силой к оставленной еще осенью метке. Получить отклик. Прислушаться. Чисто, можно далее идти. И вновь пробираться лесной чащей, промеж елей-великанов и необхватных дубов, неодобрительно качающих головами вослед беспокойному гостю.
  
  Метель приближалась по-хозяйски, не таясь.
  Раньше прочих ее поступь почуяло зверье.
  Взлетели над деревьями вороны, закружили, и сели, укрылись в нижних ветвях, попрятались в теплое кошки, а собаки, напротив принялись валяться в снегу, крикуны-воробьи забились в хворост.
  Выставился вокруг красна солнышка туманный круг, а после и вовсе заволокло облаками низкое зимнее небо.
   Шла из горних высей уверенной поступью Госпожа Метелица, давала людям приметные знаки - умные поймут, а дурней не жалко.
   И люди благодарно принимали подсказку ее - укрывали в хлевах скот хозяева, торопливо возвращались кто из леса, а кто с реки, рыбаки да охотники, забирали матери с улицы неугомонную ребятню, бранили неслухов, коли те не быстро поспешали.
  Перебирала травы да снадобья лесовиковская травница, тревожно поглядывая в ту сторону, где за крепкими избяными стенами на много дней пути раскинулся Седой Лес - истинный хозяин и владыка этих мест.
  Честной люд готовился встречать первую зимнюю бурю. Дурных здесь не водилось - не выживали.
  Маги бурю встретили в Боровищах. Намеренно так подгадали - чтобы приход Снежной Стаи встретить близ каменных лбов, что могли быть, а могли и не быть местом зарождения проклятья. Вот и прибыли заранее, встали постоем в доме старосты - трактира-то в Боровищах не имелось.
  Вот и в лес загодя собираться стали. Старостиха Лугана, заприметив, что гости уходить намерились, запричитала, заметалась:
  - Куда ж вы, гости дорогие! В такое непогодье добрые люди дома сидят, на улицу носу не кажут, пропадете, сгинете!
  Тихон, метнув взгляд на старшого, уже приготовился одернуть заполошную бабу¸ как вдруг та сама унялась, в дверях встала:
  - Голодными не пущу!
  И прикрикнула на старшую невестку:
  - Собирай на стол, клуша!
  И пока молодка споро метала харч на стол, все шпыняла ее - то не так она повернулась, то не так за ухват взялась. И полотенца-то не те подала, и посуду не ту выставила. У женщины от ласки такой свекровиной все из рук мало не сыпалось. На глазах уверенная, ловкая молодица в безрукую нескладеху превращалась. Пока не озлился от задержки такой нелепой Колдун, и, зыркнув на склочную тетку, к дверям не развернулся. Ему и так-то не больно хотелось перед походом в метельный Лес пищей утяжеляться. Тут старостиха мигом умолкла, за стол звать стала, и невестка ее ласково просила отведать, улещивала не побрезговать, не обидеть добрых хозяев. Да только Горду уже все эти деревенские порядки поперек горла встали - кивнул Славу, тот и сгреб с вышитой скатерти, до чего рука дотянулась. Сунул в суму, да и выскочил во двор - сотоварищей своих догонять.
  Благо, те недалече ушли.
  Вьюга разгонялась не спеша, ровно красуясь.
  Вот полетела по-над землей поземка, и опала. Раз, другой, третий взвилась белая пелена, а на четвертый закрутилась над сугробами в тугое веретено, зло стегнул ветер - и понеслась в мир белая мгла, завизжали во вьюжной круговерти снежные пряхи, и снежные хвосты захлестали во все стороны, мешая небо с землею, путая день с ночью.
  Горд Вепрь тряхнул головой, отплевываясь от набившегося в рот снега. Огляделся. Соратники встали вкруг, замкнув в кольцо взгорок, на котором сбились в кучу, ровно бараны в загоне у боровищенского старосты, валуны.
  Непогода трепала наглых людишек, дерзнувших бросить ей вызов. Цепляла когтистой лапой ветра за одежду, норовила собрать что шапку, что капюшон. Пробирающим до костей холодом пробовала на зуб. Залепляла рот да глаза, забивала воздух внутрь, в самое подвздошье. Да только, добыча ей ныне досталась не по зубам - стоят люди, не шелохнутся, что влитые стоят. Не пошатнуть их ветру, не отвести от цели снегу да холоду.
  Маги, равнодушные и отрешенные, окутанные белесыми прядями метели, ждали - не здесь ли пробудится стародавнее проклятье, не отсюда ли умчит в снежную круговерть по незримому следу неосторожной добычи Снежная Стая.
  В глубине Седого Леса ныне было не тише. Вьюга справляла праздник по зиме, и от свирепой радости ее было не спрятаться-не скрыться ныне в самой глухой чаще, в самом непролазном буреломе - а уж на просторной полянке, от иных таких же ничем не отличимой, и вовсе не укрыться от ярящейся бури. Взлетал снег, собравшийся было в сугробы, мешался с новым, тем что только-только высыпался из прорехи небес, собирался в клубы, сворачивался в тугие вихри. Выла метель, гнула дерева, бесновался на неприметной поляне, собираясь да рассыпаясь, снег. Вот взвился над снежным покровом белесый смерч, закрутился-завертелся, да и не опал, а вытянулся волчьей мордой, долгим туловищем, худыми лапами. За ним другой, третий, десятый... Встряхнулся огромный зверь роскошной белой шубой. Шевельнул носом, причуиваясь, Вожак.
  И сорвалась в лихой бег Снежная стая, проминая мощными телами вьюгу-метелицу, и Вожак, утративший в эту ночь человечью короткую память, но сохранивший знание, повел Стаю, минуя тонкие, звенящие от метельных плясок нити-струны сторожевого заклинания.
  Снежная Стая, вытянувшись, ступая след в след, летела по прочному льду Быстринки, обгоняя собственный вой.
  Далеко-далеко, за два дневных санных перехода, зло ругнулся маг, промахнувшийся с точкой прихода Стаи в мир, и дал отмашку вдруг враз прочувствовавшим лютую стужу соратникам. Все, на сегодня их работа закончилась - оставалось лишь забиться в загодя спроворенные шалаши под надежными еловыми лапами, да пережидать метель, согреваясь магией и ягодным вином.
  Покров на землю прочно улегся, надежно - уж ясно видно, что до весны. А метели, с той, самой первой, боле пока люд честной не тревожили. Стали короткие зимние дни снежными да безветренными.
  Маги, что твои гончаки, по лесу рыскали, искали не Стаю, сгинувшую в безвремении до следующей метели, но хоть следы ее, да по остаточному фону место зарождения проклятия вычислить пытались. Заодно и с Вожаком познакомились. Нет, не лично - лично хозяин здешних снегов до пришлых охотничков не снизошел, но вот отпечатки его лап лицезреть довелось. Притом не раз.
  Были они здоровенные, поболе, чем с мужскую ладонь, и слишком уж мелкие, чтобы принадлежать столь крупному зверю. Тихон, разбиравшийся в таких вещах, клялся, что следы оставлены нарочно, именно для них. Снежный зверь отирался поблизости, не показываясь на глаза, но и не скрывая самого присутствия. То ли любопытствовал, то ли момент удобный выцеливал, чтобы напасть...
  За две седьмицы, истекшие с первой вьюги, Снежный Волк успел отметится во всех пяти селищах на опушке Седого Леса. Сильно не шалил, так по мелочи. То в одной деревне в курятник залез, загнал перепуганных несушек на крышу, задавил петуха-хозяина, да выбрал все яйца из гнезд, брезгливо обходя вниманием подкладыши, то в другой когтищами дверь дубовую подрал старому своему знакомцу не хуже иного медведя, всю как есть испоганил. Мало показалось, еще и о стены избяные боками обтерся. В тех местах, где снежная нежить шкуру обминала, добрые бревна теперь изморозью, искристым серебром, в первый черед берутся. А третьем селище и вовсе дурную забаву удумал - взял, да и пробежался через всю деревеньку, с одного краю в другой. Псы дворовые, как его учуяли, поперву со страху кто куда забились, а как волк на дальнюю сторону села перебежал, такой гвалт подняли, такой перебрех, всех хозяев перебудили. А волчара возьми, да и вернись! Тут уж на этом краю лай сам собой, захлебнулся, зато на дальнем...
  Так и бегал всю ночь туда-сюда, скотина снежная.
  А сторожевых струн не задел ни разу.
  Словом, за минувшее время, ничего-то Горд Вепрь со товарищами своими не нашел, не выяснил. Оттого и злился. А тут еще и иного поднакопилось. Местные жители, коих и приехали маги защищать от нежити, поглядывать вдруг стали неласково. На расспросы отвечали неохотно, даже и те, кто раньше вроде приветлив был. Как-то разом вдруг. Без явной причины.
  И кто бы тут не разозлился?
  - Местные врут через одного. - Аладариэль говорил уверенно. - Причем со знанием эльфийских особенностей: дар не помогает распознать, что именно из сказанного - ложь.
  Стихийный совет, собравшийся в комнате колдуна, состоял из команды охотников на нежить в полном составе, и прикомандированного к ним эльфа, и был посвящен безнадежно замутненной ситуации с местным населением, не поддающейся объяснению. Или прояснению.
  Тихон, маг-следопыт, молчун и правая рука Вепря, сидя на подоконнике, отозвался на слова Перворожденного негромким хмыканьем:
  - Удивил. Здесь до границы с Эльфийским Лесом неполный день пути. И это - если торными дорогами. А если напрямую, лесными тропами, и того меньше. Еще бы местным не знать, чем соседи дышат. И как ваше знаменитое чутье обойти.
  Ал спорить не стал - кивнул согласно. В остром ухе тускло блеснула затейливая серьга - витой узор из тоненькой проволоки, затейливыми изгибами и петлями оплетал граненые бусины дымчатого горного хрусталя. От пробоя в мочке серьга не свисала вниз, как принято обычно у людей, а подымалась вверх, вдоль завитка ушной раковины, и дополнительным креплением обнимала хрящ примерно посередине от острого верха. Эльф привычным, задумчивым движением потер традиционное украшение. Продолжил:
  - Так бывает, когда впрямую не лгут, но утаивают нечто, важное настолько, что весь смысл от этого умалчивания меняется. И говорящий это хорошо понимает.
  Горд Вепрь, сидевший за столом напротив эльфа, поставил руки на стол и переплел пальцы в замок. Уперся в него тяжелой челюстью. Уточнил равнодушно, лениво даже:
  - Конкретнее. Кто именно из местных?
  - Наш хозяин-трактирщик. Его жена. Лесовиковская лекарка. Гнат. Боровищенский староста, его жена. Да у многих есть, по мелочи. Это не удивительно - в деревнях вроде здешних чужакам особо не доверяют, вот народ и не спешит откровенничать. Но тут... Тут другое. Я без всякого Дара вижу: то, что нам недоговаривают - имеет прямое отношение к заданию.
  - Так. Что из этого следует? Первое: местные утаивают какую-то информацию. Причем, не единично, а массово. Второе: эта информация имеет большое значение. По-крайней мере, все, кто молчат - в этом уверены. Третье: все лица, перечисленные тобой, имеют вес и влияние среди местного населения, - подвел итог Горд Вепрь.
  Выглядел он все таким же спокойным и невозмутимым, но маги, не первый день знавшие своего старшего, подобрались. Магичка, до того сидевшая на чужой постели, нахально забравшись на нее с ногами, так и вовсе - выпрямилась, и начала искать ступней в шерстяном носке свою обувь. И не ошиблась.
  Колдун поднялся одним слитным, неожиданно легким для такого массивного человека движением, и вышел из комнаты, не сомневаясь, что его команда последует за ним.
  Маг спустился в едальный зал.
  - Хозяин! - зычно прокатилось по трактиру.
  Тот выглянул на зов с хозяйской половины, верно оценил выражение на лицах гостей, да и пошел навстречь, ухмыльнувшись. Тяжелый, неповоротливый, медлительный. Да только - не сомневались маги приезжие, что все то внешнее, наносное, а в самом деле пред ними матерый муж, сильный да бывалый.
  Горд Вепрь сел на свое всегдашнее место за столом, лицом к залу, и соратники его выстроились по обе стороны от предводителя. А дядька Ждан уселся напротив.
  Молча сел, не вопрошая - зачем звали, аль чего гости дорогие изволят. Уж верно, сразу смекнул, что не за ради сытного обеда выкликнули.
  Молчал трактирный хозяин. Молчали и Горд Вепрь, пристально разглядывая трактирщика, ровно впервые увидел. Выглянула на тишину из кухни матушка Твердислава, да обратно и не воротилась. Полотенце кухонное через плечо перекинула, подошла, за мужниной спиной встала. И руку ему на плече положила. Дядька Ждан чуть шевельнул пальцами, ровно поторапливая противника, подманивая - ну, что же ты? Подходи, не боись!
  ...а может, просто руки затекли.
  Колдун взглядом супругов окинул и хмыкнул.
  Толком не знают еще, о чем речь пойдет, а уже в глухую оборону ушли. Подобрались. Ощетинились. Не любят здесь чужаков. Ой, не любят. От того и зовут, только когда уже совсем край, когда нужда придавит и деваться некуда.
  И ведь звали же! Сами писали в столицу, сами помощи просили. А теперь - молчат, и слова лишнего добром не вытащишь. Что изменилось?
  - Выходит, местный люд с Вожаком поладил? - Горд сказал, и слова упали буднично, обыденно, будто другого и помыслить не выходило.
  Сказал - и сам удивился, как мог так долго этого не видеть?
  - Отчего ж не поладить, - после недолгого молчания отозвался Колдуну дядька Ждан. И вновь замолк.
  - И впрямь. - Горд прищурился, разглядывая собеседника своего. Оглядел, да и приговорил, - Значит, помощи у местных можно не искать.
  Трактирщик, тоже в супротивника вглядывавшийся, ровно увидеть что-то одному ему понятное желал, хмыкнул негромко:
  - У боровищенского старосты в по за ту зиму сын в Костровец на ярмарку жену с детишками повез, порадовать их желал. Не одни ведь поехали - с обозом. Об ту пору Стая уже в миру гуляла, так что, как метель пала, по всем подсчетам выходило, что застигнут Волки санный поезд аккурат посеред дороги на Лесовики, - дядька Ждан буднично рассказывал, спокойно. А жуть все едино ползла-стелилась стылым сквозняком по-над половицами. До костей пробирала.
  - У нас тут места лихие, дикие. Середь баб не одна и не две с оружием обходиться умеют. Моя вот хозяйка по с кнутом куда как ловка, а Лугана, старостиха боровищенская, по молодости с луком управлялась так, что любо-дорого. Вот как стало ясно, что метели быть, что не обманка это, и всерьез непогода подымается, а до жилья обозу еще день пути при самой великой удачи, сняла она со стены свой лук, вывела из хлева годовалую телушку, свела в Лес, да своею рукой из лука положила. Просила Стаю пощадить ее кровь. Муж, как узнал, даже лупить бабу-дуру не стал - шутка ли, разом старшего сына с невесткой потерять, да троих внуков? Ополоумела баба с горя, ясное дело... Когда буря стихла, а обоз в село так и не воротился, ясно стало - не выжили. - Дядька Ждан помолчал, разглядывая свои ладони - здоровенные, что твои лопаты, мозолистые.
   Вздохнул. Продолжил сказывать:
  - Они через седьмицу приехали. Из всего санного обоза только две лошади уцелели, от того и припозднились. Сказывали, Стая еще до метели их настигла, по первому ветру - да и погнала по дороге, а после - по снежной целине, в Лес. Выли волки, хохотали. Хрипели, надрываясь, кони, уходя от снежной жути - и не умея уйти. По грудь в снегу вязли, на пену изошли, а все едино, вперед ломились. Уж больно лютый страх их позаду настигал.
   А волкам все веселье - налетят, защелкают зубами у хвоста, у самого уха рявкнут, а то и за бок ухватят. Не сильно, играючи... Ох, и страшны волчьи игры в заснеженном лесу перед замершей в непождвижности вьюгой! Матерые мужи седели, бабы со страху мало разума не по лишались...
  Под негромкое потрескивание очажного пламени, под живительное тепло его так легко представить, как гонит не живая-не мертвая волчья стая санный обоз. Как свистят возничьи кнуты, в клочья рвут воздух и конские шкуры. Как надсаженно хрипят, надрываясь, лошади и проваливаются по брюхо в снег нетронутой лесной целины, и все же волокут, волокут за собою сани спасаясь от неминучей смерти и спасая вместе с собой примороженных ужасом людей...
  Дядька Ждан умеет сказ повести - не то, что пламя в очаге, а и мороз по-за стенами прислушивается! И, ухмыляясь, качает ветер ветви старого вяза - верно-верно, так все и было... Взглянув на живых своих слушателей, трактирщик закончил спокойно да равнодушно, ровно и не он только что их по самую маковку в студеную прорубь макал:
  - Стая отстала, лишь когда кони обоз в ворота лесного хутора внесли. Там, на Беличьем хуторе Нечай-Коваль живет. Нету снежным волкам ходу на ковалев двор - тот с огнем крепко дружит, вот и не смеет снежная нечисть черты переступить. Там же, на хуторе лошадей большую часть дорезать пришлось - все едино, пали бы.
  - Вот значит как... - Колдун тоже не дурак голосом играть. И ныне в его голосе и понимание слышно, и усмешка, и досада на себя, что сразу не доглядел, и многое иное. Только не тот дядька Ждан человек, чтоб голоса недовольного пугаться. Сцедил в бороду ухмылку довольную, ощутил, как супружницына ладонь сжалась - и плечом успокаивающе повел, мол, не тревожься, родимая, все обойдется...
  И Горд Вепрь, вдруг усмехнувшись, ровно ему все нынче стало понятно, вопросил:
   - Кто еще?
  И на недоуменный взгляд трактирщика пояснил:
  - Кто еще из местных Снежному Волку задолжался?
  - Да мало ли кто? Хозяйка вот моя. Троюродного племянника ее, сына единственного Влады-вдовицы Волк в позапрошлую зиму помиловал. Не самая близкая родня, да все едино - своя кровь, Твердиславушка ему к каждому празднику гостинцы шлет. Жалеет сироту, единственную материну опору. - Дядька Ждан посмотрел магу в глаза прямо, с вызовом, и тот только углом рта недовольно дернул, да крылья носа, когда-то давно перебитого, дрогнули хищно, ровно след колдун почуял.
  - Еще! - и до того властно, требовательно слово это прозвучало, что маговы соратники, которые за время беседы стол мало не в кольцо взяли, разом вперед подались, а дядька Ждан невольно подобрался, готовясь, буде нужда встанет, удар отразить, что зримый, что незримый, и тут же отпуская себя, и досадуя, что позволил себе так от попасться на уловку. И мстительно добавил:
  - Еще Нечай-мельник с женой! У них средний сыночек сноходец, как не уследишь - так из избы и уйдет, сонный. Ныне уже меньше, а вот три зимы назад упустила его мамка, он и угулял боги ведают, куда. А живут они на самой окраине села... Вот как в избе все места, куда малец восьми лет от роду забиться мог, перебрали, так и высыпали во двор. А как высыпали - обомлели. Его волки снежные от Седого Леса вели. Замкнули кольцо, боками подперли, и вот так вот и гнали, ровно теля непутевое, от стада отбившееся. Думали - отбивать придется... Аглая - из тех матерей, что за свое детище голой рукой в огонь сунутся, не то что, к снежной нежити в пасть. Вылетела за калитку, Нечай и удержать не успел. А волки, как Аглаю увидали, сначала остановились, в снег сели, а потом поднялись, и в сторону Леса потрусили. А там и вовсе снежной поземкой осыпались, по ветру развеялись...
  Трактирщик помолчал, да и выдал:
  - Вам, гости дорогие, стрелу в спину, конечно, не пустят, за нежить-то. Но и помощи от местных не ждите. Это у вас, в городе, забыли, как на добро отвечать след, а нас долги забывать не принято, - с тем поднялся, кивнул магам, и на хозяйскую половину ушел. Твердислава, молча развернулась за супругом, и ушла на кухню, так и не обронив за весь разговор не единого слова, но оставив охотникам явное ощущение неодобрения.
  Так вот и закончилась беседа с охотников с гостеприимными хозяевами.
  Ну да Горду Вепрю и его людям не впервой было делать свое дело под недовольство местных жителей. Под очень молчаливое недовольство, потому как вслух боевых магов попрекать - дурных нету.
  А время шло. Сыпалось мелким искристым снежком сквозь синь небес, звенело бубенчиком из-под дуги запряженной в сани лошадки, трещало речным льдом в морозные ночи. Маги прочесывали лес, селяне охотились да удили рыбу подо льдом, снежный волк крутился поблизости. Его следы - когтистые, с выдвинутыми вперед передними пальцами, большие, но слишком мелкие для столь крупного животного, частенько попадались в путанице иных лесных следов.
  Маги уж и не сбегались посмотреть на оттиск здоровенной лапы, привыкли. Пару раз Тихон пытался взять след, выйти к лежбищу, но не преуспел - чай, нежить, а не обычный хищник. Вот он бежал, оставляя за собой след вытянутой цепью, а вот уже и нет того следа, а осталась лишь белая поляна, гладкая, что твой стол.
  И магических струн, настороженный с осени, этот зверь не тревожил.
  Оставалось лишь ждать метели.
  
  У белой метелицы серебряный хвост. И когтистые лапы ветра, и острые зубы мороза. Горд Вепрь раньше думал, что метель похожа на играющую лису. А теперь думает, что на белого волка.
   На сей раз охотники вышли в Лес заранее, еще когда снежные змеи только побежали по слежавшимся сугробам, а снежинки, до того ложившиеся на землю отвесно, закружились в лихом хороводе.
  Маги пришли, обустроились. Выбрали, кто где стоять станет, насторожили тревожные нити, ошептали места. Готовились, словом, всерьез, от души. Потому как, свести знакомство со Снежным Волком, хозяином здешнего зимнего леса, им уже довелось - и знакомство то вышло вовсе не таким, как магам того желалось...
  В тот день зима баловала землю ясным солнышком да редким снежком, и тот оседал на деревах драгоценным убранством, а дыхание курилось в воздухе белесым парком. Хороший день выдался - и люди, пообвыкшиеся за пару лун в здешних краях, расслабились, ослабили тревожное внимание. Шли втроем, с Даленой да Славом, переговариваясь, поддевая друг друга - и фыркали негромко со смеху, блюдя лесную тишь. Вепрь же в разговоре не участвовал, шел чуть поодаль да впереди, вот и решился Теренский пошутить. Сплотил снежок, да и запустил в старшого! Ждал, что Вепрь на щит заряд снежный примет, или рукой смахнет, или, если уж совсем Славу повезет, удастся ему с Горда шапку сбить - то-то потеха будет!
  ...и вовсе не ждал, что взовьется в воздух ближний сугроб белоснежным зверем, щелкнут страшные челюсти, ловя снежный кругляш на лету! Далька, с испугу да от неожиданности, огнем шарахнула - сорвалось с пальцев загодя наготовленное заклинание. Колдун и сам за малым не ударил хитрым плетением, да побоялся сотоварищей задеть. А Волк извернулся в воздухе всем телом, изогнулся прихотливо, да и приземлился уже не там, где должен бы. Припал на передние лапы, уши встопырил игриво... И скакнул в сторону в тот самый миг, который Вепрь выбрал для удара. Развеялась без пользы заключенная в чары сила. Огонь, что Колдун следом пустил, и вовсе умудрилась мерзкая тварь пастью поймать, что снежок недавний. Правда, после того и сама снегом рассыпалась.
  Ошарашенно ругнулась Далена, поддакнул ей Слав, в его пальцах мерцало синеватыми искрами заклинание, которое он не торопился распустить. Огонь - он, конечно, против снежной нежити первое дело, да только не убивает он ее. Так, шугануть годится. И потому, маги, деловито и без суеты занявшие оборону спина к спине, были уверены - здесь снежный волк, неподалеку. И пусть, все доступные людям чувства твердят, что нет тут никого, пусть магический дар не способен указать, где затаилась нежить, но разум да опыт воедино твердили - это не конец. Здесь он, зверь, играть вздумавший.
  Ох, и страшны волчьи игры...
  Минул миг, за ним другой. В замершем снежном лесу все так же стояли собранные, готовые каждый миг ударить силою маги, а со светлых зимних небес сыпалось на них бросовое серебро. Оседало на ресницах, на долгой русой косе, выбившейся из-под кожушка магички. Таяло, коснувшись теплой человеческой кожи. Снежный волк не являлся. И Горд Вепрь, не дождавшись супротивника, дал знак своим людям отходить.
  Шли, соблюдая осторожность. Может, магам Снежный Волк и не так страшен, как простому люду, но коли на спину прыгнет - то и магу радости мало. Или вот, ежели вдруг возьмет да и отпустит загодя оттянутую зубами ветку колючего куста. Слав, которого изрядно хлестуло не только по жесткой коже зимней куртки, но и по незащищенной правой руке, только и успел, спустить почти в упор настороженное заклинание.
  Возмущенно взвизгнул волк, в которого врезался рой синих искр, сыпанул белой порошей по кустам - и тут же взвился в воздух в высоком прыжке совсем не в том месте, где рассыпался.
  Встряхнул роскошную зимнюю шубу - только снежинки во все стороны сыпанули, глянул укоризненно, и, обернувшись к магам хвостом, нагло, напоказ, потрусил сквозь кусты и дерева, то становясь бесплотной полупрозрачной тенью, то проминая снег живым зверем, а то шурша по ветвям да сугробам поземкой-пеленой в полном безветрии.
  Слав тогда много чего сказал, да только вот от слов его дерева мало не краснели, а такое, что середь добрых людей вымолвить уместно, только одно было - "волчица".
  И впрямь, выходило, что ныне в Седом Лесу Снежную Стаю волчица водит. И от этого легче не становилось. Волк, он конечно, силен да свиреп, зато волчица осторожнее, а от того хитрее. Правда, нынешней знакомице ихней осторожность вряд ли была ведома. И воротясь на постоялый двор, Теренский все плевался да ругался, да грозился паскудной тварюке разновсяческими карами. А трактирщик же знай, посмеивался в усы - он-то, Горд был уверен, изначально ведал, что за невидаль по Седому Лесу нынче бродит.
  Но то было, почитай, седьмицу назад. Ныне же...
  Ныне злилась белая метель, морочила охотников, посмевших вторгнуться во владения ее. Завируха, со свитом, с подвываниями, подымала сызнова легший было сугробами снег, мешала его со свежим, летящим с темных небес. Путала местами что восход с закатом, что небо с землею...
  Хлестнул, лютуя, ветер, поклонился земле Седой Лес. Хрустнула ветка за спиной у мага. Колдун крутнулся на ногах, что твой волчок, желая встретить опасность лицо в лицо - и не застал никого, лишь метелица швырнула в глаза горсть снежной крупы. Непогода крепчала.
  Горд Вепрь дорого бы дал за то, чтобы понять, отчего в этот раз приход Снежной Стаи не сопровождается эхом-откликом, что чуть слышно гудит в магических сферах, давая охотникам-магам возможность вычислить точку формирования Стаи, которая и есть место зарождения проклятия, его сердце. Еще тогда, когда Слав бросил в волчицу заклятие, а оно не возвратило нежить в то самое сердце проклятия, а лишь развеяло, да и то ненадолго. И не было ни отклика, положенного в миг, когда лопаются под синими искрами огня Живибунда нити проклятия, взнуздавшие метель, заставившие ее зверем оборотится, не было и эха, что указало бы - куда откинуло заклинание нежить, где след искать магам проклятое место, вновь и вновь возвращавшее в эти края Снежную Стаю.
  С той самой встречи Горд все перебирал в памяти виды и типы зимней нечисти, вспоминал что говорили о зимних стаях что опытные сотоварищи, что наставники в пору его ученичества. И по всему выходило, что нет ничего дивного - и Вожак, пусть и не каждый раз из Стаи выделяется, но не редкость это. И все остальные следы да знаки, что собрать удалось - тоже все до единого обычные, из тех, что снежным волкам вполне пристали. Только вот эта устойчивость к заклятию выбивалась из привычного ряда. К надежному, проверенному временем заклятию, с помощью которого за годы не одно проклятую Стаю за кромку воротили, и не одно проклятие разрушили.
  А теперь новая странность открылась - Стая, приходя в мир, не давала эха. Не тревожила тонкие сферы своим появлением.
  И невольно вспоминались нелепые крики лесовиковской травницы - дескать, балуется кто-то в Лесу силой.
  И боле нелепыми они не казались...
  Снова почудилось, что в вое ветра сбоку хрустнула ветка, и Горд снова развернулся в сторону звука. Ничего, лишь белая круговерть метет-несется.
  У Стаи нет четкого времени прихода в мир, хоть она и привязана ко вьюгам, но может появиться и с первыми порывами, и когда непогода в силу войдет. Но - в любой случае, ныне уже давным-давно следовало бы появиться волкам. Качнуть белыми спинами ветви густых кустов, оставить на чистом снегу оттиски звериных лап, чтобы их тут же смела поземка. И, склонив лобастые головы, насторожив острые уши, вытянуться в цепь, да и понестись по метельному лесу, подчиняясь воле, призвавшей их в явь. И в первый черед, следовало Стае прийти на человеческое живое тепло.
  Ныне же Волки от обязанности своей безбожно отлынивали.
  Так ведь и окоченеть недолго!
  Горд смахнул с лица варежкой налипший снег, и переменил руки - стащил с левой теплую рукавицу, а правую упрятал в согревающее тепло овчины. Работать-то он мог обеими руками, но все же правой было сподручнее. Но и держать ее, раскрытую, на такой стуже тоже долго не след бы, отморозится еще. Мелькнуло слева белесое пятно, выбивающееся из общей круговерти, и маг привычно крутанулся его сторону, складывая пальцы левой руки в щепоть, готовясь бросить заклинание - и ничего! Ругнулся сквозь зубы. И твердо решил, что если еще пяток лучин Волки не объявятся, то он меняет руку и кидает манок. И плевать, что нечисть будет знать, что здесь маги - здешняя Стая и так, небось, отлично знает, кто и для чего их ждет!
  ... и если это же та самая Стая, что братишку-Куня ушатала, то они и магов не испугаются.
  Но как? Как волки, пусть они хоть две дюжины раз Снежные, сумели одолеть опытных, во всяких переделках побывавших воинов и магов? Снежная Стая страшна тем, кто силой магической не владеть не обучен, либо тем, кто ее не ждет. Но - застать врасплох боевой отряд, идущий по зимнему лесу, славному своим дурным норовом, и той самой Стаей - середь прочего?
  
  От него хорошо пахло. Здоровым, матерым зверем. Силой. Опасностью еще. Запах был притягательным, отдаленно-знакомым. Она чуяла его, как след, который берешь верховым чутьем. За ним мерещилось укромное, надежное логово, от этого запаха хотелось упасть на снег, перекатиться на спину подставляя беззащитное брюхо, открытое горло, покоряясь, подчиняясь. Признавая за ним главенство.
  У него была своя стая. Они бродили по Лесу не первый день, и любопытство заставляло крутиться рядом. Она, бывало, и крутилась. Учуяв чужой след, или поймав в воздухе чужие голоса, частенько старалась подобраться близенько. Осторожно, таясь и укрываясь за снегом, наблюдала за вожаком и его стаей.
  Их много было. От одного пахло чужим Лесом, тем, что лежал совсем рядом с ее, и люди из того Леса обычно видели да слышали больше чем те, за которыми она приглядывала. С этим гостем она старалась держаться осторожнее.
  Другой умел пройти по Лесу не потревожив, не осыпав снег с хрупких ветвей и учил этому еще одного - молодого, похожего на переярка, впервые взятого стаей на большую охоту. Однажды он заставил снег заровнять его следы, укрыл свой запах - и на снегу остались лишь четкие, глубокие следы молодого. После их ухода она еще долго вертелась вокруг того места, пытаясь вычуять спрятанный след, и почти нашла, но запах был столь тонким, что идти по этому следу было бы куда как сложно. Поди, удержи его, когда он, и так слабый, еще и ускользает, развеивается каждый миг?
  За этим наблюдать было интересно, и она старалась все запомнить - как ходит, как смотрит, как ворожит. Мало ли. Пригодится.
  Самка в стае тоже была. У нее аж шерсть на холке дыбом встала, когда она чужачку учуяла. Но та, хоть и держалась около вожака частенько, все ж подругой его не была. Да и пахло от пришлой вожаком не боле, чем от прочих, и она проглотила клокочущий в глотке свирепый рык.
  Не ей решать, кому быть в чужой стае, а кому нет. Он вожак, ему виднее.
  Чужаки шатались по Лесу, ходили, переговаривались, и ее тянуло пошалить, испугать их. А коль испугаются - то и погнать по зимнему лесу, весело, перескакивая заснеженные кусты да валежины, подвывая. Подзывая Стаю.
  Гости метили снег, и стволы деревьев, и мерзлую землю глубоко под снегом - не так, как зверь метит, от их меток не запахом тянуло, а силой. Сила тоже была чудна, и она, после ухода чужаков, обязательно возвращалась к меткам. Обнюхать, запомнить. Поверх не метила - почто ей? Этот Лес и так весь ее, без меток.
  Однажды тот, от которого пахло чужим Лесом, и тот, который легче остальных ходил по Лесу, прошли так близко, что, поверни она голову, можно было бы ткнуть опытного носом под колено, а когда он, подвоха не ждущий, упадет - ухватить за куртку ли, за живое горло, да и извозить в снегу до полного непотребства. Сдержалась.
  Но это давалось все труднее.
  Вот так и вышло, что когда переярок затеял дурачиться, то и не выдержала. Да и как тут было устоять, когда снежок тот прямо над ней пролетел, и вожак, с которым тягаться было притягательно и страшно, спиной развернулся, и самка, которую все едино шугануть хотелось, тут же вертелась, а переярок, что, переярок не противник...
  Но то все были игры да игрушки. А теперь вот им край пришел. Теперь собиралась метель. Она чувствовала ее приближение остро, властно. Там, в вышине, с беззвучным звоном сыпались снежинки. Каждая упавшая уносила с собой миг. Каждая летела вниз отвесно в полном безветрии. Обманчивое было это безветрие. Лживое. От него беспокойно делалось. Хотелось припасть на лапы, сжаться в комок, толкнуться, да и понестись по-над сугробами, стелясь размашистыми саженными скачками.
  Скоро, скоро.
  Скоро поднимутся из этих сугробов родичи, потрусят бодрой рысцой, ступая след в след. Поспевая за своим Вожаком, все наддавая и наддавая ходу. И когда соберутся, воспрянут все, призванные нынешней бурей, понесется по белому бездорожью Снежная Стая, впитывая разлитую в воздухе зимнюю морозную силу, ликуя, прославляя лес, вьюгу и луну торжествующим воем.
  Об прошлом разе, в ветреную песню, на которую Стая отзывается, удавочка вплетена была. Петля ловчая. Ну, да она и не такие силки рвала. Не то дивно, что кто-то на Снежного Волка петлю сторожит, а то дивно, что Снежному Волку умника того вычуять не удалось. Стережется, стервец. Везучий.
  Но то все до поры, до времени. Как решится ловчий близенько подойти, так все его везенье и выйдет. А ныне у нее другие дела, ныне, пока буря не пала, надо окраину обойти. Мало ли, кого в Лес забрести ныне угораздило. Завернуть надо, пока не поздно. Опять же, мало ли, что у неурочного люда при себе окажется. Нет, ей, Волчице, их еда без надобности, вокруг и так силы разлито невмерно, и метель идет, но коли вдруг чего сыщется - сожрет всенепременно. Не пропадать же добру?
  ...и хорошо бы, чтоб Вожак чужой стаи сам нынче не появился, и своих бы попридержал. Нет, он-то за себя постоять всяко сумеет, то и без драки ясно, но... Уж лучше бы им в метель по домам сидеть.
  Метель близилась, и росло, росло тревожное беспокойство, свербило в хребте, копилось в лапах. Наполняло ее тревожным ожиданием погони, жаждой бега и близкой охоты. А потом метель пала, и ее не стало.
  Я пришла в себя в укромном местечке в глубине леса, под стволом старого выворотня. Сквозь прорехи сухих ветвей виднелось ночное небо - темное, звездное. А вокруг - снег. Белое богатство, щедро просыпанное на землю вьюгой. Прислушалась к себе и поняла, что Стая уже ушла. Нет, кабы встала нужда - призвать я их в любой миг могла бы, да на что? Нет в том надобности. Вылезла из убежища, на короткий миг перепугавшись - застряла! - суматошно загреблась, толкнулась, и выметнулась на полянку. Вслушалась-вчуялась настороженно в зимний лес. Тихо. Нет никого опасного поблизости. Встряхнулась, пустив роскошную шубу волнами и сыпанув искрящими под луной снежинками на нетронутый покров полянки. Мстительно сыпанула на коварный выворотень снега задними лапами - может, я и могу при нужде в единый миг снегом осыпаться, но то вовсе не значит, что защемленные бока меня радуют! Да и потрусила прочь с поляны, напрямую, через густую чащу, где обтряхивая снег с нижних ветвей белыми боками, а где просачиваясь змеей-поземкой, оставляя позади себя то чернеющие в лунном свете голые стволы деревьев, то длинные языки чуть иначе лежащего снега.
  Как то вышло - не ведаю, но Седой Лес я чувствовала, чуть ли не как самое себя. В какую бы глухую чащобу не занесло меня метельное беспамятство - я всегда ведала, где я, и куда идти след, чтобы выбраться к опушке, или к реке, или к дороге. Или к жилью.
  К Лесовикам прошла, ровно по струне, от селища ко мне прочно натянутой. На опушке приостановилась чуток, пробуя чуткими ноздрями воздух, поводя настороженными ушами - тихо. Спит селище. Дымами печными тянет, скотным духом. Живым духом.
  А как ни запахов, ни шумов подозрительных не учуяла, так и потрусила вдоль опушки, закладывая широкую дугу. Лекаркина изба на отшибе стояла. Можно было бы и напрямки пройти, могла я быть тихой да неприметной, могла и собак обмануть так, что не одна бы не встревожилась, лая не подняла... Вот только не ведала - магов провести удастся ли? Эти-то, коль вцепятся, похуже собак будут. А еще, не хотелось мне, чтоб вопросами они разными задаваться начали - к примеру, чего ради Снежный Волк в селище приперся, да что ему тут понадобилось?
  Нет уж, лучше я постерегусь с излихом, чем от Горда Колдуна улепетывать буду.
  Вышла к тыну в давно примеченном месте, потопталась немного, да и перемахнула его. А здесь уже до Яринкиного подворья рукой подать.
  Скользнула в калитку, прошла по утоптанной дорожке к порогу. Замерла.
  Напряглась, примеряясь к плотно спеленавшим меня путам проклятья, рванулась из них - да и вывернулась из шкуры. Снег грудой к порогу пал, я же шагнула вперед, к лекаркиной двери, уже девкой.
  ...об прошлом годе мне это трудней давалось.
  Яринка открыла сразу, еще до того, как я постучать успела - ровно ждала. А может, и впрямь, ждала - кто ее, подруженьку, разберет. Посторонилась, пропуская в избяное тепло, зыркнула по сторонам, да дверь притворила плотненько. Я, не дожидаясь приглашения, к столу села. На Яринку засмотрелась. Простоволосая, в одной исподней белой рубахе- видно, что из постели ее подняли, а сна ни в одном глазу. Собранная, спокойная. Серьезная. Лучину затеплила. Накинула мне на плечи собственную долгополую шубу, хоть и знает давно, что я холода не ведаю, а все едино согреть пытается. Положила на стол кусок хлеба, из печи горшок с кашей вынула - ешь, мол, пропажа бродячая. Хороша у подружки каша, а хлеб и вовсе таков, что не враз наешься.
  Сама напротив села. Плечи платком теплым укрыла, ноги под себя подобрала. Я мазнула по ней взглядом, да к хлебу с кашей вернулась. Про себя же лишь головой покачала - ишь, сидит, смотрит... Я себя чувствовала, ровно домой вернулась.
  Как первый голод утолила, тогда и спросила то, зачем пришла:
  - Что там с охотниками?
  Ярина чуть поморщилась - куда, мол, торопишься, не поевши толком, за расспросы хватаешься? Встала, горячего травяного взвару мне подлила, заботливая.
  - Что им станется, охотникам-то?
  Она вздохнула, и опустилась на лавку, сызнова подобрав под себя ноги.
  - К утрему вернулись. Меня не звали - то ли все хорошо, то ли своими силами справились. Будь с ними что серьезное - дядька Ждан уже упредил бы.
  И пытливо взглянула на меня. Я качнула головой, челка прядями мотнулась за движением. Яринка спрашивать не стала - и так ведала, в метель во мне разума не остается, ведет меня воля проклятия, и все, что в метель случится, я вдруг вспоминаю. Про то, что, волком став, я не сразу самое себя вспоминаю, она, впрочем, тоже ведала. И не отвращало ее от меня то знание. Не пугало.
  Мы впервые столкнулись, когда лесовковская лекарка перед метелью, когда уже близок был ее голос, в Лесу заплутала. Я тогда ее из Леса, почитай, на себе вынесла. А она не испугалась - ухватила за загривок, к боку боком привалилась, да так, уцепившись, и шла через валежины-буреломы. В другой раз уже сама меня позвала, отчаянная. Хлеба вынесла, сыра домашнего. Хоть и не нуждаюсь я в пищах зимой, а все ж, сама не ведала, сколь стосковалась по хлебу.
  Я, кажется, тогда себя и вспоминать начала.
  Так вот и повелось с тех пор. Она меня часто звала - то за снежноцветом, то к Границе эльфийской вдвоем сходить. И говорила - не как со зверем говорят, с тварью неразумной, а как... Будто с человеком беседу вела. Странным, иным, а все едино - с человеком. Не велик в Яринке магический дар, зато иного дара боги щедро отмерили. С тех встреч я возвращаться начала.
  В тот год я проклятие переломила.
  Первый-то год и поныне вспоминается лоскутным одеялом, рваными клоками тумана. Я вовсе собой не володела, хуже зверя бессмысленного была. Но пока Стая рядом была - и я общим разумом держалась. Страшен тот год мне был, а лето - и вовсе жутью встало. Пали меня летний жар, топило ясно солнышко - а растопить не могло. И маялась я, и последнее разумение теряла. Голод меня гнал лютый. Это зимой Снежному Волку окромя морозу, иной пищи не надобно, силы кругом вдосталь разлито. Летом же... Все живое, что на глаз попадало, рвала. Всей удачи - что жилья людского я звериным наитием сторонилась, вело меня в глушь, в чащобы непролазные. А то ведь...
  Хуже бешеной была. Удержу не ведала.
  Как зима пришла - так и полегчало. Но все едино...
  Только в третью мою волчью зиму, со встречи с лекаркой, я-Нежана началась. Потихоньку, помалу, начало пробуждаться во мне человеческое. Поперву разум у проклятия отвоевать удалось. Вослед разуму память возвертаться стала. Не вся, и не быстро - но мне и того достало. Начала я у спутавших меня морозных нитей по шажочку, по пяди, отвоевывать место. А как сошел снег в полях, так и слезла с меня снежная шкура. Сама сошла, я трудов к тому не приложила. Я-то с испугу, сызнова в в волка оборотиться попыталась - и хоть удалось мне это, а все ж, всем нутром поняла, недолго мне волком гулять осталось. Тогда-то и притекла я к Яринке за помощью. А она и помогла.
  Долго она меня тогда в бане отогревала, все в толк взять не могла, что не страшен мне мороз, хоть и голышом по снегу гуляй - не застужусь я, не обморожусь. Об ту пору я самое с себя мало помнила. А имя прошлое и вовсе забыла, как не было - вот и поименовала меня добрая лекарка Снежаной...
  Но то дело минулое. Я отогнала мысли лишние, не об том нынче думать след.
  - Искал меня Колдун? - вопросила, а сама и глаз на лекарку не подняла. Ложку в каше разглядывала, будто важнее той ложки ничего и нет.
  - А как же! - отозвалась подружка, и я явственно расслышала ухмылку в ее голосе. - Они в Боровищах в доме старосты постоем стояли, старостиху Горд Вепрь о тебе и расспрашивал.
  И я против воли ухмыльнулась этим ее словам - до того ядовитой была прозвучавшая в них ласковость. Да и то - старостиха Лугана, пожалуй, расскажет.
  ... Когда Яринка поняла, что не совладать ей в одиночку с моей тайной, она к матушке Твердиславе на поклон пошла. Просила ее меня своей дальней свойственницей признать, чтоб за свою могла я в селище сойти. Удивила ее Твердислава, а меня удивила так и вдвойне - пала мужу в ноги, просила, как за свою кровь просят, и уломала-таки дядьку Ждана принять в свой дом чужачку, чудище лесное. Перед людьми родней назвала.
  Много позднее уже поняла я, что не за так Твердиславу матушкой кличут. Она в своем роду всем за мать. Вот и откликнулся мне тот малец, что пошел Снежного Волка добывать, да вживу из Седого Леса воротился. Дядька Ждан подался, все ж жену он крепко любил, рукой махнул - делайте, мол, что хотите! Только имя мне велел Нежану сменить, проворчав:
  - Вы бы, дуры, еще Волчаной кликать стали!
  Но да не об дядьке Ждане речь, а об том, что Твердислава прямо предупредила - не выйдет у нас в этой истории просто отмолчаться, надобно как-то люду объяснить, кто я есть да откель взялась. И постановила - надо помощи искать.
  В Боровищи мы отправились, лишь только дорога просохла. Твердислава просила Лугану замолвить за меня словечко: буде речь зайдет, подтвердить - да, мол, была у лесовиковской трактирщицы такая дальняя родня. И слово за слово, но вытянула старостиха из Твердиславы всю правду. Яринка, было, увиливать взялась - но матушка Твердислава только ладонью повела, и лекарка притихла. Я же и вовсе молча у стеночки сидела, мне тогда молчалось легче, чем говорилось, все я к людям близ себя привыкнуть не могла. Лугана, выслушав все, что у Твердиславы сказать нашлось, молчала долго, рассматривала скатерку шитую на столе под своими ладонями. Я уж уверилась - закричит сейчас, позовет на помощь, всполошит народ...
  - Не так сделать нужно, - сказала она твердо, вдосталь узорочьем налюбовавшись, - Вот что мы с вами людям говорить станем!
  Это она, Лугана хитроумная, придумала мне мужа, что самоцветы по пол-года в дальних горах промышляет, и злую свекровь, и немирье ее со мной, от которого только из дому бежать. И полюбовницу мужнину. А еще велела Твердиславе и Яринке, на расспросы обо мне никому ничего толком не говорить, а только ругаться ругательски, и только самым доверенным, по большой тайне, можно малую часть поведать, и то имен не называючи. А сплетни, мол, нужные, она и сама распустит, да так, что никто потом и следов не расплетет. Одному шепнет одно словечко, другому - иное. Так и вышло - луны не прошло, а гуляли по селищам на окраине Седого Леса слухи один другого дивнее, и каждый кто говорил, свято верил, что уж он-то истинную правду ведает. И никто, не единая душа, не назвал рядом с этими байками имени боровищенской старостихи.
  Так что, не там, ой, не там Колдун правды доискиваться вздумал.
  - Ты попозже выбери случай, загляни к дядьке Ждану, посмотри - все ли ладно? - я вопросительно взглянула на Ярину, и она кивнула. Вот и добре. Вот и выполилось то, зачем пришла.
  Лекарка же на мою просьбу только поморщилась досадливо:
  - Зря тревожишься! Что им, окаянным, сделается? Лучше нут-ко, припомни - как оно нынче метелилось тебе? Не звал ли кто, не манил? - ее-то, разумную, иное беспокоило.
  Я вздохнула. Чего скрывать, мне и самой те же страхи душу грызли, ведь не за просто так я до сроку снежную шкуру натянула, не просто так и в Седой Лес ушла. Вот только не вышло из моей затеи путнего ничего - тот, кто на ветер ворожил, хитрей да осторожнее оказался.
  Вослед за этой мыслью потянулась другая - странно, что ныне он сызнова Стаю под свою руку взять не попытался. Потянулась, и сгинула, спугнутая неясным воспоминанием.
  Я вдруг всем телом ощутила жестокие путы, врезавшиеся поверх снежной шкуры, чью-то волю, тяжкой дланью давящую на затылок, понуждающую склонить, опустить голову, лечь на брюхо, и собственную ослепительную ярость, властно требующую показать зарвавшемуся чужаку, кто в Седом Лесу главный.
  Я встряхнулась под теплой лекаркиной шубой, отгоняя наваждение. Вона, значит, как.
  Не в той стороне, выходит, нынче надо порванных искать. Подумала так - и поняла, что навряд я неведомому чароплету вред принесла какой.
  Хотя он-то не Колдун, за него бы меня злая совесть не изгрызла!
  - Ты надолго нынче? - спросила подружка, поняв, что ответа на прошлый вопрос не дождется. Грустно спросила - уж она-то хорошо знала, что не в моих то силах, остаться надолго.
  Да и не хотелось мне, чего уж душой кривить. Манил меня Лес. Звал. Хорошо мне там было, привольно да весело. И, кабы довелось говорить мне совсем уж руку на сердце положа - то и не тяготилась я своим проклятием вовсе. Я себе какая есть нравилась.
  А потому, помотав головой отрицательно, в свой черед вопросила :
  - А что, Неклюд-Коваль нынче в Лесовиках?
  - Да, приехал день назад, - рассеяно откликнулась Ярина, взглядом в кружке со взваром травяным пребывая. - А что?
  И тут же всполошилась:
  - Не смей! Нежанка, не смей!
  Я возмущенно вскинулась:
  - Даже и не думала! Нет, Ярин, ну, что ты такое говоришь - и в мыслях даже не было!
  - А, - махнула на меня рукой лекарка, - что с тебя возьмешь, с помороженной! Все равно ведь не удержишься.
  Я заискивающе взглянула ей в глаза из-под челки, чую, была бы волком - еще бы и хвостом мела. И ухмыльнулась в кружку с подостывшим уже травяным настоем. И прислушалась к себе - пора бы уже и честь знать. Скоро, скоро потянут меня незримые нити, понукая скорее вернуться в снежную шкуру, а коль воспротивлюсь, то согнут, сомнут, перекинут в зимнего зверя помимо воли. Зима своего не упускает, разве что, вот как ныне - на краткий срок.
  Встала. Скинула с плеч долгополую шубу, с поклоном воротила доброй хозяйке. Она приняла, вздохнула тихонько, грустно. Провожать до порога вышла:
  - Ты приходи, Нежанушка. Я после следующей метели баньку истоплю...
  Я кивнула, и сделала шаг, и начинала его еще человеком, а на неистоптанный пушистый снег двора пала уже снежная поземка. Незачем мне во двору лекаркином звериных следов оставлять.
  У самой околицы, возле колодезя, где бабы да девки мне шкуру полоскали, я сызнова зверем собралась. Постояла, поводя башкой из стороны в сторону, принюхиваясь, ловя чуткими ушами малейшие шорохи - вроде, все в порядке. Встряхнулась, сыпанув на площадку у колодца мелкими снежинками, и потрусила обратно, вглубь селища, забирая от колодца левее. С той стороны жил Другак-Леворук, свояк рыжего коваля с беличьего хутора, у которого тот и останавливался, буде случалась нужда в Лесовики выбраться. Коли уж выпала такая оказия, что ныне мы оба сюда заглянули - стыд не переведаться.
  Драпая из селища, я ухмылялась во всю пасть - может, маги и не оценили мою затею, а мне все едино казалось, что затащить на крышу трактира кузнецовы сани, неосторожно оставленные за забором Другакова подворья, было куда как уместно! Жаль только, не удалось задумку до конца довести - не совладала с тяжестью, громыхнула, хозяин на шум и выскочил, а вослед ему и постояльцы. Эх, как полыхнула синим светом выпущенная Колдуном волна!
  Я-то до последнего с от своего не отказалась, уж больно мне приятно было представлять лица магов, когда они сани те увидят, да поймут, что нежить проклятущая прямо над ними была, почитай - по головам топталась. А тут едва в сугроб порскнуть успела, больно уж зарево колдовское недобрым отдавало.
  Что-то звонко выкрикнул эльф, и снег передо мной встал ледяными пиками, едва перескочить успела, за малым, в лапах запутавшись, не напоролась на белые острия. Серый и щенок ударили мигом позже Колдуна, слажено и дружно, и заклятия их, пролетели прямо надо мною, когда я, шубу свою богатую спасая, плюхнулась брюхом в снег, и метнулась в сторону, а потом сызнова, но уже в иную...
  И все то время, пока мы с добрыми гостями дядьки Ждана силами мерились, непрерывно визжала магичка. Пронзительно, на одной ноте, не как бабы заполошные с перепугу, а будто собирая вокруг себя силу. Ведать не ведаю, чего она там творила, но на своей шкуре проверять желания не имела вовсе. Одним прыжком выметнулась на улицу, и, боле не скрывая себя от внимательных дворовых псов, под оголтелый, перепугано-яростный брех, понеслась к Седому Лесу напрямик, что твоя стрела. Упиваясь весельем да восторгом, отчетливо слыша, как в предутренней зимней тьме костерят меня на все корки незадачливые охотнички.
  Так от и вышло, что ясно солнышко, вставшее по-над Седым Лесом, застало меня радостно удирающей от пятерки всерьез разошедшихся магов. Закладывала круги и петли я не просто так, а с умыслом. Врезаясь в сугробы, проминая тяжким звериным телом кусты, вылетая нежданно из-под еловых лап, старалась я растянуть супротивничков, раскидать их по Лесу. И ликовала во мне душа, радовалась дикою звериною радостью, когда вылетала из засады и, врезавшись в могутные плечи, роняла в пушистый покров Колдуна, когда бросалась в ноги кому из его соратников. И, хоть маги моего веселия, верней всего, не разделяли, я все едино щедро делила его с ними. Окуная своих добытчиков в снег по второму кругу.
  Здесь, в Лесу, разыгравшись, я боле не строжилась - и перекидывалась то зверем, то белым снегом, уж играть - так играть! И не стесняясь заходила я со спины на Слава-Мальчишку, готовая вспрыгнуть ему на загривок да и опрокинуть лицом в колючий ежевичник. И пока охотник барахтался под лапами здоровенного зверя, пытаясь разом спихнуть его с себя, отплеваться от набившегося в рот снега да не собрать на лицо все злые мелкие колючки с куста, содрала с его пояса подвязанный кошель. Треснул ремешок, и Мальчишка, почувствовавший потерю, рванулся особо отчаянно, но я дожидаться, покуда он осилит освободиться али взять себя в руки да и ударить меня, паскудную, магией, была такова - шмыгнула в кусты, только меня и видели.
  Выбралась из кустов, и стараясь держать пастью обрывки ремешка, не касаясь грубого холста, из коего кошель сработан был, трусила в сторону от того места, где искали меня озверелые маги. И попутно измышляла, что бы такого сотворить с нынешней моей добычею? Можно на дерево затащить, на колючую да густую смолистую елку, на которую не враз придумаешь, как взобраться, иль на столетний дуб, что каждую весну лесовиковские парни да девки лентами да цветами одаривают, прося у старого великана удачи в любви - то-то щенку радости будет. А можно и в овраге схоронить, там, где тем летом волки оленя задрали. Там и по сей день его остов, на кости растащенный, валяется.
  Хотя - что там того костяка? Зверьем обглоданный, непогодами выглаженный, он и не смердит давно уже. Нет, иначе поступить надобно! Я совсем уж было решила, что следует мне возвернуться в селище, да и схоронить добычу в корыте у старостиного борова, как вдруг ощутила движение рядом, и прямо поперед моим носом пролетела зеленая лоза, я только и успела, что с постыдным визгом в сторону скакнуть, уклоняясь. Эльф, про кторого я совсем забыла, про меня, однако, не забыл - и теперь потчевал щедро заклинаниями, что хлебосольный хозяин дорогого гостя. Ну, это мы еще поглядим, кто здесь гость, а кто хозяин, взнегодовала я, да и осыпалась пушистым покровом по ближним да дальним сугробам, оставив бесчестно уворованный кошель сиротливо темнеть в снегу. Сапсан не двинулся с места, оборачиваясь вокруг себя самого, стараясь охватить вниманием сразу все вкруг себя, а не только невеликую полянку, где меня мало врасплох не застал. Ожидая нападения в любой миг и с любой стороны. И все равно не уберегся.
  Тот, кого не приметили ни я, ни эльф, дождался, пока перворожденный повернется к нему спиной, и аккурат тогда оглушил охотника, безо всякой магии приголубив по светлой макушке. И, видно, опали от движения укрывавшие супостата чары - в единый миг я его увидала, учуяла знакомую магию, и разом взъярилась. Мало того, что эта погань мне с осени житья вольного не дает, так еще и на добычу мою зариться?! Нет уж, пусть себе другого кого добудет, а этого эльфа я и сама изведу!
  Снег взметнулся белыми крылами, тело распрямилось в прыжке, в пустую щелкнули клыки - неведомый маг, что столь ловко одолел Аладариэля Сапсана уклонился, прикрылся бесчувственным его телом, отшатнулся назад - и исчез, будто и не было, растаял в прозрачном воздухе, успев прихватить с собой оглушенного эльфа и напоследок кинуть знакомо пахнущие чары. От них снег словно сам собой вскружился в воздухе, да и осел назад, укрыв потревоженный нами покров поляны да зимние шубки деревьев. По всему выходит, прямо за спиной у вражины врата были отворенные. Не думая ни мига - а хоть и след бы! - я ринулась вослед супостату.
  Прыгнула я хоть не безупречно, но удачно - удар грудью пришелся в плечо, самую малость до горла не дотянулась. Он, верно не ждал от меня эдакой дурости - уж больно легко удалось мне его с ног сбить. Ненавистный маг повалился на снег, придавив изрядным весом худощавого дивного, и я уже торжествовала близкую победу, чуяла на языке кровь, что хлынет из разорванной жилы, да рано.
  Верно, этот колдун к охоте на Снежного Волка куда как лучше моих знакомцев подготовился - я и понять ничего не успела, как под ребрами слева острой болью пронзило, потемнело в глазах, и в единый миг осыпалась я поземкой. Горд-то ничего такого себе не позволял... Впрочем, он и петлю-удавочку мне на шею набросить не пытался. Маг, едва скатившись с эльфа и поднявшись на ноги, торопливо что-то вышептывал, пальцы, не прикрытые боле от лютого мороза рукавицами, двигались, ровно узлы невидимые из воздуха вязали. Дожидаться, пока колдун волшбу свою завершит, я не стала, собрала себя воедино, да со спины и прыгнула .
  На сей раз бросок вышел хуже - успел-таки подлец развернуться ко мне лицом да щит выставить, на него удар принять. Но и ему не вышло более меня снежком на окрестные кусты осыпать. Верно, не примерещилось мне, что злой сталью он мены попотчевал. Что ж, буду знать - и во второй раз столь глупо не подставлюсь. Мы плясали-танцевали, он на месте, а я вкруг. Я то делала вид, что вот-вот напрыгну, то отступалась. Вновь наседала, и новь откатывалась. Обходила его, стараясь зайти со спины. Маг, в левой руке у которого будто из ниоткуда возник кинжал, отливавший снежной белизной, медленно поворачивался следом. Колдовством ударить не пытался - но и мне развеяться метелью да напасть со спины не давал. Я ж, ученая уже, пристально следила, чтобы он ворожбу-удавку плести не принялся, да не метнул бы в меня чародейское железо свое.
  И хоть уразумела уж я, что кусок шире пасти ухватить попыталась, и что худо мне придется, коли он волшебствовать вдруг возьмется, бежать, поджав позорно хвост, не спешила. Мой это Лес, и пока несут меня ноги, пока идет за мной Стая, моим останется. Я не отступлюсь - окромя меня, в Седом Лесу хозяев не будет. А потому, ухватив краткий миг, когда чужак взглядом вильнул, метнулась к нему, норовя проскочить под локоть, да и перекусить руку, кинжал сжимающую, а коль удастся - то и вырвать клок из беззащитного бока. Смазался белесой полосой Лес, качнулся в сторону, уходя от безжалостных зубов маг, развернул тулово, пропуская меня мимо, а опосля одним слитным рывком ушел туда, где я до того стояла - и пропал.
  Вот, значит, чего он выжидал. Врата, выходит, я ему спиною загораживала, уйти не давала. Следом, впрочем, не скакнула - горячка охоты, погнавшая меня в погоню, застившая разум, развеялась, и вдругорядь я такой дурости сотворить и не подумала. Кто ведает, куда Врата выведут. А ну как, за предел Седого Леса? Да и, сдается мне, маг, тем разом погони не ждавший, в этот раз на кинжал меня примет.
  Обошла по широкой дуге пустое с виду место, для меня ничем от прочих не отличимое, ощерилась вослед трусу, зло прижав уши, рыкнула-рявкнула на Врата, да и воротилась - добычу свою обнюхать, да убедиться - жива ли она? А то я падаль не жру, хе-хе, брезгую!
  Эльф, хоть и не окочурился, но и в себя, однако ж, тоже еще не пришел. Но в том странного как раз не было - все ж, не так долго мы с гостем дорогим, магом залетным, снег топтали, как мне то мнилось.
  Потыкала лицо холодным носом. Обнюхала. Дальше что? Я озадачено села в снег, обняв себя хвостом и уложив его на лапы. Впрямь, что ль, сожрать? Оглядела бесчувственного дивного с ног до головы. Нет, уж больно тощ - я на такие мослы даже с большого голоду не вдруг позарюсь. Да и не мясом я сыта становлюсь, с иного кормлюсь.
  Тяжко вздохнув, поднялась на лапы, отряхнулась тщательно, отделяя белый снег шубы от приблудного, с полянки. Убираться отсель надо, пока ворог с подмогою не воротился. Потопалась, примерилась - да и закинула перворожденного на спину, ровно барашка зарезанного. Только того, помниться, за заднюю ногу держать сподручнее, а эльфа же, как выяснилось, за переднюю. За руку, то бишь. Правую.
  Закинула, повертелась, определяясь, где это нынче я, да и потрусила в сторону Лесовиков, обходя совсем уж непролазные заросли, испрямляя путь через обманчиво-гладкие снежные перемёты, укрывающие под собой где ровную полянку, а где и коварный овраг. С большим трудом отмахиваясь от искушения шаловливую эльфийскую ручонку перекусить - дабы неповадно было ушастому впредь в честного снежного волка заклинаниями швыряться.
  Седой Лес привычно наблюдал за творящимся в его чащах, и ни во что не вмешивался. Ровно матерый волк, что снисходительно наблюдает за затеянной щенками возней. Ко мне же всегда он был добр, ни разу в беде не оставил. Мудрый старый дед, на чей зов я шла всю жизнь, а дошла вот только ныне - но теперь уж не покину его.
  Я мотнула головой, на ходу вытряхивая из нее не ко времени пришедшие мысли, встряхнулась, поправляя мало не сползшего со спины от того мотания эльфа, и потрусила дальше, пожирая недолгие версты скупым волчьим шагом.
  Скорее бы уже дивный очнулся, что ли? Пора бы уж. Я б его тогда здесь и бросила. Чай, эльфийский маг уж сумел бы как-нибудь своему вожаку знак подать, не околел бы и без моей помощи.
  К селищу выходила, заложив широкий круг. В погожий денек, после метелицы, в лесу прорва народу крутиться может. Не след им на глаза попадаться, без нужды народ баламутить. Так и трусила, поводя ушами, да чутко прислушиваясь.
  Взгорок, что со стороны Седого Леса вытянулся долгим пологим языком, а со стороны Лесовиков - крутым боком, я взяла в лоб. Взрослые сюда не ходили - не зачем, а вот щенки, не слушая строгих запретов взрослых и не боясь с разгону вылететь на неверный речной лед, частенько катались на салазках. Но мелюзгу слышно издали, а ныне тут никого не было. И ладненько! Тому, что я задумала, видоки без надобности. Даже и такие, которых единым рыком разогнать можно.
  Я встряхнулась как следует - и поклажа моя глухо шлепнулась в снег. Окинув дивного и склон придирчивым взглядом, ухватилась зубами за штанину остроухого, повыше голенища сапога, и поправила его тело так, чтобы он лежал аккурат поперек холма. Обошла вкруг. Поднялась выше. Села. Склонила голову в одну сторону. После в другую. Хорошо все-таки лежит. Правильно.
  Поднялась на лапы, переступила на месте, разок-другой, примеряясь, да и пихнула носом дивного вниз. С первого тычка он не покатился, пришлось подтолкнуть еще разок, чтоб перевернулся, и еще - но потом уж он хорошо пошел, по раскатанному человечьими щенками пути, покатился, все набирая ход...
  Ну, уж коли это его в чувство не приведет - то я уж и не знаю, что тогда приведет!
  Ох ты ж, мать моя, метелица! Спохватившись, что подопечный эльф чуть не улетел с торной дороги на лед с крутого речного бережка, я в два прыжка настигла добычу, и убедившись, что злокозненный остроухий в снегу извалялся добротно, но в чувство так и не пришел, смирилась с неизбежным. Ухватилась зубами за рукав зимней эльфийской куртки, привычным уже рывком забросила кладь на спину, и потрусила в сторону окружавшего Лесовики забора. На ходу соображая, как бы мне так его перескочить, чтобы середь бела дня переполоха в селище не вызвать.
  Перебросить его через частокол, что ли? Вурдалака добытого я одним рывком через обтесанные бревна перекинула... Правда, тот уж дохлый был. Ему уж без разницы - а вот остроухий такой вольности может и не перенесть.
  Куснуть еще можно. Оклемается, заорет... Я убегу, а тутошние пусть сами его куда хотят, туда и волокут. Хоть к лекарке, хоть куда. Ага. И за мной маги по другому кругу погонятся. Нет, благодарствую. У меня на сегодня иные дела есть еще есть.
  Нет, это не дело. Так. Я стряхнула поклажу на утоптанный снежок под тыном. Кому эта сдыхоть живой надобна - пусть та сама с нею и мается! Отступила от забора, пятясь на пару саженей, разбежалась - и перелетела преграду одним скачком, по ту ее сторону осыпаясь уже пушистыми снежинками. Прикидываясь поднятой с сугробов порошей, прячась за ветреными порывами, добралась я до знакомой избы, в коей только ныне утром грелась. Схоронилась у глухой задней стены, поскребла когтями мерзлые бревна. Травница, по счастью, дома была. Вышла скоренько.
  - Чего тебе? Мало шуму подняла? Ведь просила же тебя - а ты?! У-у-у, лошадь шалая!
  Человеческая женщина ругалась так уютно, что меня так и тянуло сотворить какую-то глупость. К примеру, опрокинуть ее, всю в мех укутанную, в ближний сугроб, и как следует извалять. Но возьмись я за такое - визгу не оберешься, а я помнила, что нынче явилась тайно. И по делу.
  Точно! Дело. Спохватившись, я сплюнула на снег загодя стащенную с эльфа рукавицу, всю в травных узорах. Лучше бы, конечно, шапку - да шапку его я еще раньше Седому Лесу подарила, покуда беспамятным его на себе катала. Ведь и верно - ровно лошадь...
  - Что... Чье? - мигом посерьезнела лекарка.
  Нагнулась, придерживая платок да не застегнутую толком шубейку, подобрала приметную вещицу - и верно, сразу узнала. Потому как спросила только тревожно:
  - Где?
  Я мотнула головой в сторону, где бросила остроухого, убедилась, что травница куда след смотрит, и рассыпалась поземкой. Не удержалась-таки - сыпанула ей, напоследок, в лицо снежным порывом, залепив глаза да рот, и, под сдавленное, несолидное рычание травницы припустила из селища так быстро, как только могла.
  Лекарка, чай, и без меня разберется, что дальше делать. А если мне повезло, и Мальчишка в суматохе подсумок свой так и не забрал, то мне еще удастся его на елку затащить.
  Короткий зимний день уж перевалил за середку и клонился к вечеру, когда из Лесу возвратились городские маги. Злые, уставшие ввалились они в трактир дядьки Ждана. Матушка Твердислава, выглянувшая из кухни, видела, как в мрачном молчании расселись они по лавкам за столом промеж очагом и лестницей наверх. Подавальщиц к сердитым гостям не допустила - сама ужин им понесла. И Милава с Даренкой дружно вздохнули с облегчением...
  Горду Колдуну до переживаний трактирных девок дела не было. Иные заботы его ныне тревожили. Оттого и на хозяйку, ловко расставившую снедь на тяжелом дубовом столе, да не ушедшую опосля восвояси, он без довольства взглянул. Твердислава, на своем веку повидавшая всяких людей, только вздохнула сочувственно.
  - Лекарка мальца соседского присылала. Просила передать, что товарищ ваш жив, в чувство покамест не приходил, но то еще в полдень было. Ныне, мож, уже и оклыгал, болезный. Просила одежу ему принести - такую, чтоб свободная была, тела не утесняла. Да вообще, просила Ярина Всеславишна к ней наведаться, как объявитесь...
  
  А в ночь снова пал мне на загривок колдовской зов. Тот, кто алкал власти надо мною, не прятался боле за бурей-метелицей, и ныне его, верно, сумел бы его учуять любой, кто мало-мальски сведущ в магии - окажись таковский рядом. Да не было никого рядом - только я, в глухой чаще, в глубине Седого Леса...
  Зов пришел с ветром. Осыпался колючими искрами. Впился в шкуру. Властно потребовал подчиниться, признать хозяйскую руку. Я взметнулась на лапы из сугроба, в котором устроилась на ночь, замерла. В глубоко внутри зародился клокочущий рык - и замер, застревая в глотке.
  Я ровно из глубокого омута вынырнула. Наполнился ночной зимний лес звуками. Хлынули со всех сторон запахи - мерзлой хвои, обындевелых ветвей, звериных. троп и дальнего человечьего жилья... Лесовики, Боровища, Ручьи, Еремеевка, Березовка. Яринка, дядька Ждан, кузнец. Закружился вкруг меня Седой Лес, черные кусты да деревья хороводом пошли, завертелась земля под лапами - и разом успокоилась. Снова твердь земная недвижима стала. Воротилась ко мне память.
  Трактир, сани, догонялки. Зимний лес. Колдун.
  Колдун, огромный, тяжелый, с тонким шрамом над правой бровью и ломаным носом, со страшными глазами и важным, правильным запахом. Друзья его - его стая, что пойдет за своим вожаком в воду и огонь. Огонь, зеленоватый, льдистый, вылетевший из раскрытой ладони эльфа, и расплескавшийся по белому снегу - промахнулся, дивный! Тонкое запястье, сжатое моими зубами, и сплюнутая к ногам Ярины рукавица...
  Я потрясла головой, надеясь, что разрозненные, беспорядочные обрывки в моей голове улягутся, и создадут цельное полотно. Пышная шкура пошла волной, снежинки порскнули во все сторны - а в голове, все едино, не прояснилось.
  Зов, что назойливо гудел в ушах, чужой волей гнул к земле, то слабел, то крепчал. Чувствовался удавкой, ловчей петлей, захлестнувшей шею. И можно бы, конечно, склонить голову, встопырить чуткие уши, повести носом, да и вычуять, куда зовет меня новый знакомец - вглубь Леса, сквозь березовую рощицу, что поднявшейся на месте былого пожарища, через старый овраг, остановивший некогда огонь и отделяющий ныне молодой лесной подрост от дремучего ельника, и дальше, дальше...
  Да не желала я нынче видеть его. К чему мне то? Два раза уцелела мало не чудом, а теперь он и вовсе, верно, куда как хорошо подготовился. Не зря же так в себе уверен - чуть не в полный голос зовет, почти совсем не таится.
  Нет, побеседовать с ним, конечно, след - но время я выберу сама. И место. Не дорос еще, гость нечаянный, Снежному Волку в его родном Лесу указывать, силой принуждать. Жди. Придет и твой черед.
  А ныне... Устала я от людей. Истосковалась по Седому Лесу-батюшке. Душой ситомилась.
  С тем поднялась я на лапы, и, обмахнув хвостом лишний снег с боков, легко потрусила, куда душа звала.
  Никуда от меня пришлый колдунишка не денется. Отмахнувшись от Зова, навязшего в зубах, что комариный писк, и не думая о нем больше, я мчалась сквозь зимний лес, весь усыпанный серебром, все надбавляя и надбавляя ход, и стремительная рысь пожирала холодные версты. Встречные деревья да кусты то хлестали пушистую шубу, то пролетали сквозь меня. Бег становился все стремительней, и места вокруг были сплошь знакомые. Долгий прогал, откуда впервые увидала я Седой Лес, и невеликая полянка, где впервые повстречала Снежную Стаю, тогда еще казавшеюся дивной сказкою, мелькнули и пропали. Осталось позади то место, где на крепком льду Быстринки принял смерть старый Вожак. Насквозь пролетела ельник, где завершилась первая охота, на которую повела я Стаю. Я мчалась сквозь морозную ясную ночь, и вся, от ушей до хвоста, наполнялась ликованием. Сходу взяла невысокий взгорок, выметнулась на каменный лоб, и застыв на верхушке его, замерла.
  Здравствуй, батюшка Седой Лес!
  Я вернулась.
  Задрала морду вверх, к обсыпанным звездой небесам, к ясному месяцу, повисшему над притихшею землей - и рванулась туда, ввысь, им навстречь, моя приветственная песнь, прославляющая эту ночь, и древний лес, и весь тварный мир, укутанный морозом, обсыпанный серебром.
  А зима покатилась далее своим чередом. Дни сменялись ночами, ясное вёдро - метельной круговертью. И я, вослед за природою, то гнала лесными тропами истекающую ужасом добычу, позабыв себя по воле проклятия, а то возвращалась в розум, и тогда кружила по своим обширным охотничьим угодьям, не теряя надежды выследить тайного своего ворога.
  И, хоть не слишком мне в том везло, но лоб в лоб с ним выходить я не спешила, твердо убедившись - брать эту добычу след на лежке. Уж больно не по нутру мне было то, каким боком повернулось колдовское его умение - Зов, что теперь приходил с каждой метелью, менялся раз от раза. Как будто магик, его сотворивший, перебирал лады на волшебной лютне, подбирая их так, чтобы как можно пригожее звучали. Каждый раз незримая мелодия, коей отныне ощущала я Зов, звучала чуть иначе. И иной раз противится ей было и вовсе не легко. К счастию моему, чароплет, видно, не мог сам судить, сколь удачным было то или иное созвучие, только по отклику моему. И, не получив его, не сумел понять, сколь удачна оказалась придумка его, отринул ее, и дальше искать принялся.
  Я же с облегчением вздохнула, когда то поняла, а пуще того возрадовалась, что искания его в иную сторону ушли.
  Но и опричь этого тайного противостояния жизнь на месте не стояла.
  Трижды за истекшее с моего пробуждения время мы с Яринкой ходили в лес по лекарский припас. Один раз, когда зима пика достигла да к весне поворачивать собралась, караулили мы с ней цветение снежноцвета, травы странной да недоверчивой, и окромя как в Седом Лесу более не где не встречающейся, но в целительском деле зело полезной.
  И еще дважды сманивала меня бесстрашная упрямица за эльфийскую Границу. И, хоть оба раза возворотились мы успешно да с прибытком, страху натерпелись преизрядно, да и то, шутка ли - напороться на остроухого дозорного? Наше счастье, что до порубежья с Седым Лесом там в тот раз рукой подать оказалось, успели мы заветную черту минуть - а там уж призвала я метель, кликнула Стаю, и дивным ни до чего стало. И дважды свезло в том, что не успели они нарушительницу рассмотреть, не успели и знаком чародейским отметить. А то не спасла бы подруженьку Граница, да и я не сумела бы помочь - эльфы свои метки за тридевять верст чуют, и по договору с нашим князем право имеют по следу от таковской и на нашу сторону придти.
  Что уж дальше делала травница со своею добычею, я не ведаю, да только навряд она это в своем дому делала - эльф так у нее и отлеживался. Все ж, помяли мы его в той потасовке крепко, да и моя ласка, по всему видно, не по нутру пришлась - в чувства дивный без малого сутки не возвертался. Да и после того, как воротился, долго плох был. Скогтила его лихоманка, и не отпускала. Да и опричь лихоманки... Не прошел ему удар по голове втуне. Ярина мне сама потом втайне поведала, что, кабы не припасенные ею эльфийские травы да настоянные на них снадобья, быть бы дивному мертву. Только ими вживе и остался Аладариэль Сапсан. Подружка тогда отчаяно трусила, что дивный поймет, чем его отпаивали, и, как отлежится чуток, примется сызнова ее изводить, тайный припас искать. Вроде бы, обошлось, не понял эльф, отчего вжиль поворотил. Да и то сказать - боевой маг всяко не целитель, где ему понять, сколь плох был, да чем лечен? Запахи же, как и иные следы, лекарка к тому времени, как болезный опамятовал, вывела со всем тщанием...
  Еще Ярина улучила миг, да и перемолвилась словцом с одним-другим охотником. Просила их, коль выпадет случай, приглядеться - не обретается ли в наших краях кто, да так, чтобы от местных втайне схорониться? Ярину местные уважали, обещали упредить, коли вдруг след какой встретится.
  И хоть не слишком я ждала, что с этого выйдет прок, но все же... Охотничья удача - дело капризное, глядишь, и свезет кому... Особливо же я просила Яринку упредить, такого везунчика, что по следу тому ни в коем случае идти не надобно, а лучше и вовсе прикинуться, что никакого следа не видали, достанет и того, что лекарке об нем шепнут.
  К тому времени у меня уже были мысли, кто безобразит в моем лесу. И коль верны они были, то не ждало бы дерзнувшего пройтись по тому следу ничего хорошего. Да и худого более не ждало бы - смертушка, она, как водиться, все отсекает.
  Сама же я исправно обходила дозором свои угодья. Один раз подняла недельной давности след, выведший на поляну посередь Леса, да там и оборвавшийся, вдругорядь нашла брошенную лежку под старой елкою - но тем удача моя охотничья и ограничилась. Затирать след мой недруг умел - лучше не надобно. От обиды на неудачи, наведалась к Беличьему Куту. И хоть не верилось мне, что может нелюдимый молчун-коваль допустить своею волею к себе в дом чужака, но все ж проверила, порядку ради.
  К Неклюдову подворью подойти смогла чуть ближе, чем на перестрел. Только лишь миновала границу последних деревьев, с которых начиналась росчисть, как повеяло на меня жаром. Нестерпимым, пробирающим до самых поджилок. Помстилось, что еще шаг - и вспыхну. Возьмется алым полымем мой снег, и утеку я ручьем, талой водой. В глубокие сугробы, в промерзлую землю.
  Отступилась.
  Помотала головой, выгоняя из нее яростный жар кузнечного горна, запах раскаленного железа.
  Ну, проверила - здесь все в порядке!
  Неклюд сам метил знаменем деревья, его хутор от Седого Леса в кольцо берущие. Сам и наговоры клал. И про меня он хорошо ведал, а до меня - про старого Вожака, а до него... Снежная Стая в этих краях издревле была. И ковалю, что огню брат родный, дивно было бы не суметь уберечься.
  Совсем уже ради очистки совести обошла беличьий хутор широким кругом, под неодобрительное цоконье огневок-старожилок разве что не взрывая носом снег - но так ничего и не нашла. Истоптанный снег пах Неклюдом, его чадами и домодчадцами. И все. Чужие здесь не хаживали.
  Обойдя хутор по кругу да и выйдя к собственному следу, я вздохнула с немалым облегчением, да и убралась из негостеприимного места подобру-поздорову. Ну его, коваля, мало мне иных хлопот, еще и с ним лаяться...
  Колдун со товарищи тоже не на полатях почивал, а шерстил-прочесывал Седой Лес частым бреднем. Искал меня с тем же старанием, с коим я супротивника своего искала. В иной день я не отказывала себе в том, чтобы доставить дорогим гостям радость малую - являла им себя, во всей своей красе. Гости исправно радовались.
  Особливо же они радовались, когда я, озлившись разом на всех шастающих по моим владениям магов, призвала Снежную Стаю, да и пошла на них немирьем.
  Жаль, что мечта моя заветная - извалять Колдуна в снегу, как давеча, не сбылась. Вдругорядь на мои уловки Горд не поддался. Но, все ж таки, я хоть душу отвела, налетая стаей на мага с ближниками то с одной стороны, то с другой, заворачивая снег белой круговертью да издевательски хохоча. Жаль, жути на них нагнать не в силах. С этой напастью любой мало-мальски годный чародей совладает.
  Словом, хорошо мое время текло, привольно. Радостно мне в Седом Лесу было, что светлым днем, что глухой ночью. Одни лишь колдуны меня тревожили, оба-два. Ибо ведомом мне стало, что дядьки Ждана постоялец стал по селищам нашим поезживать, честной люд расспрашивать. И ладно бы, окаянный, про брата своего спрощал, так нет ведь! Расспросы его были про одну девку скандальную, в зиму с мужем замирившуюся, да и воротившуюся к нему от дальних родовичей.
  Так что, ныне я в сомнениях пребывала - которого из двоих мерзких колдунишек в первый черед загрызть?
  А покуда не выбрала, на всяк случай того, второго искала. А то ведь, мало ли? Может статься, взгляну я на него - и сходу определюсь!
  ...а коли ошибусь в выборе, так Колдуна искать не надо, где его обиталище ныне всем ведомо.
  
  Горячий пар вкусно пах чем-то знакомым, сытным. Хлебным. А еще кедровыми бревнами, из коих сложена была Яринкина баня, березовыми да еловыми вениками, травами. Душицей, ромашкой, чабрецом...
  Я не мерзну, но под настроение охотно греюсь.
  Я шевельнула ноздрями, втягивая духмяный прогретый воздух. Точно так же, как, не чувствуя голода, я все едино не откажусь от удобного случая приложиться к человеческой еде.
  Опустив голову на полок, я снова расслабила тело, льнущее к разогретому дереву. Разомлев от жара, ленилась даже вслушиваться в негромкий подружкин голос. Да и что вслушиваться? Кабы удалось узнать что важное, она бы сразу сказала.
  К травнице я наведалась во исполнение давнего обещания, за вестями, ну и так, просто... Общения возжелалось. Вот и заявилась после очередной метели. Дождалась на опушке, пока луна высоко взойдет, и просочилась в селище серебристой поземкой, прижимаясь к самой земле, прячась за вздохами ветра, чутко прислушиваясь ко всякому звуку. Укрывшись за срубом бани, встала на четыре лапы, а там уж и на две ноги поднялась, да и проскользнула за давно знакомую, потемневшую от возраста дверь.
  Ярина, как и обещалась, ждала. В предбаннике было тепло - баню протопили в заблаговременьи. И сейчас, млея от подзабытого живого тепла, я думала об этом с сонной благодарностью.
  Такую от, разомлевшую, меня и застала отворившаяся дверь, впуская в в щедрое тепло холодный воздух и пришлых магов-охотников. Я верткой змеей соскользнула с полока, вскочила на ноги - да так и замерла, настороженным зверем, что готов во всякий миг порскнуть в любую сторону.
  Колдун глядел молча, и взгляд у него был страшный. Так и чудилось, что сейчас мечом, долгой полосой злого железа, наотмашь рубанет, аль комком огненным запустит. А то и вовсе - кулаком простецки попотчует. Но охотник только молча смотрел. А на душе было так гадостно, что само собой подумалось - лучше бы ударил.
  Эльф, как вошел, сразу в угол отступил, и теперь почти не виден был, в густых банных тенях. Мальчишка проворуч от Колдуна замер, с лица его стекло, наконец, уверенное да простодушное выражение, и глядел он изумленно и насторожено. Но не страшился. А если страшился - то самую малость.
  Эх, молодость-молодость, до чего ж ты самоуверенна! Ну, еще б - ему ли, отважному, девки голой бояться?
  Серый-то умней, он, хоть в мыльню не вошел, в предбаннике остался, но чуялась в нем готовность в любой миг отбить нападение и ударить ответно. А вот рожа - каменная, что и всегда...
  Магичка же смотрела спокойно, с любопытством. Да только видела не человека, а загадку занятную. И оттого была для меня ноне опасней всех - тот, кто в тебе человека не видит, тот что угодно сотворить может. Не жалость, не сострадание его не остановит.
  И, хоть пребывала я последний пяток лет в шкуре не совсем, чтоб человеческой, а все ж человеком себя, как прежде, числила. Оттого и тошно было вдвойне взгляды такие видеть.
  Коли выпадет силой пробиваться - она первая полечь должна. Так сама себе сказала, да и снова взглядом в Колдуна вперилась.
  - Вот, значит, как. - Колдун, вроде совсем с собой совладал - даже голос ровен стал. Вяз он, низкий, тяжелый, в душном банном пару - у меня мурашки по спине голой бежали. Гнул к деревянному полу, гладкому да влажному, словно груз незримый на плечи ложился.
  Я плечом голым дернула - а коли и так? И посмотрела на него независимо, с вызовом. И руками прикрываться перестала, выпрямилась, подбородок вздернула.
  Колдун взгляда не отвел, а я... А мне вдруг встало все едино - пусть хоть прямо тут убивает! Шагнула вперед, мимо него боком протиснулась - Колдун и не дернулся, а вот Серый в предбаннике подобрался, ровно зверь лесной перед прыжком. Верно, думал, побегу.
  Я же рубаху свою подхватила - срам прикрыть. Хоть и было мне все едино, что в одеже, что нагишом бой принять, но... Негоже то девке, наготой перед всяким светить.
  В молчании натянула липнущую к мокрому телу рубаху. А выныривая из широкого ворота, поймала вдруг взгляд, которым лекарка эльфа попотчевала - ровно ножем пырнула.
  Ну, может, и впрямь он Колдуну нашептал, что за гостья к травнице ныне наведалась, да чего уж теперь?
  Поздно стращать.
  Колдун взглядом окрест повел, да и велел:
  - В избу. И не дурить.
  И то верно. Не в жарко протопленной бане, где спертый дух кружит голову, разговоры разговаривать. Тем паче - такие. Во дворе лекарку ненавязчиво от меня оттеснили, а та и противиться не стала - зыркнула исподлобья, да и вперед всех ушла. Меня же в кольцо взяли. Боялись, что брошусь? Ждали?
  Не на таковскую напоролись. Уж восхоти я - так вам живу не быть не единому. Мож, оно и след бы. Да только... Не подымется у меня рука - кровь мужчине своему отворить. Через то и остальным жизнь выпала.
  Но коль сами первыми нападут - то и я ответить не застесняюсь.
  Охотники и в избе кольцо не разомкнули. Только лекарку боле оттеснить не пытались. Да оно и к лучшему - не тот у Ярины Веденеевны ныне настрой был, чтобы в своем дому притеснения терпеть, да гостям нежеланным обхождение грубое с рук спускать.
  А только и сделать она ничего не сумела бы. Не в ее силах магам указывать, не в ее силах и время вспять оборотить - оттого-то и злобилась травница, оттого и глядела по-волчьи. Да кому они страшны, те взгляды? Никому. Вот и Горд... Колдун в ее сторону не взглянул даже.
  - Рассказывай.
  А я и запираться не стала.
  - Я в моровое поветрие всю семью схоронила. Мы в городке жили, недели две пути отсель будет. В тот год болезнь многих прибрала. У меня всей родни одна сестра осталась, да и та уже мужатая, своим домом жила. Она-то меня к себе звала, да я не пошла. Не захотела при младшей бобылкой ненадобной быть.
  Яринка выскользнула из закутка за печью, бросила мне чеботы, да юбку теплую, да полотенце с гребнем - волосья высушить, а то уж и рубаха моя от них промокла. Сама к столу устроилась, свечу от лучины затеплила, трав сухих пучок на стол кинула - перебирать взялась.
   Я благодарно кивнула ей в спину, двинулась было к печи - да от шага моего маги дружно дернулись: кто к оружию, кто в колдовском движении руки вскинул... Улыбнулась криво, подле печи на скамью пристроилась. Косу сушить принялась.
  - Вот как справила я по родовичам погребальный обряд, так и стала за собой странное подмечать. Случалось, призадумаюсь утром о безделице какой - а опамятуюсь только к вечеру. Глядь-поглядь вокруг - дела переделаны, в дому прибрано, а день из памяти выпал, как не бывало. Да еще и снеди наготовлено не на меня одну, а на шестерых, как ране привыкла.
  Слова, что поначалу выдавливались тяжко, теперь гладко текли, сами на волю просились. Ровно тесно им внутри было, давно на волю хотелось, да все случая вырваться не было. А теперь возьмись кто их останавливать - не совладал бы.
  - Ну да больше не меньше, по соседям излишек разнесла - да и всех бед. Не пропадать же добру.
  Молчат охотники, замерли истуканами неподвижными. Тихон-Серый у двери, Далена в одном углу, Слав в другом. Эльф снова в избяных тенях сокрылся, позабудь про него - и уж не угадаешь, куда подевался. Только Горд-Колдун в углу у стола уселся, ноги вытянул, спиной на стену позади откинулся. И руку на стол пристроил. Молча сидит, слушает. Глаза закрыты, будто и не нежитью снежной беседу ведет, а вновь - с трактирной девкой странной сумеречничает. Как однажды уже сидел. Давно-давно, тогда еще снег не пал...
  Я сглотнула, да взгляд отвела. На Яринку смотреть взялась, на руки ее проворные, на пальцы быстрые. Успокаивало.
  Продолжила:
  - Малое время спустя стала я иные странности чувствовать стала. Будто зудело в груди что-то, свербело. Не ведаю, как сказать - а только я точно знала, зовет меня куда-то. Тянет. Идти мне куда-то нужно, ждут меня там, давно уже ждут. Разумения хватило понять, что не на всякий зов идти след - разочек один из любопытства прошлась, куда звало, так за городские ворота меня и вывело. А оттуда дорога только в пару ближних селищ и дале, ну, да мне там делать нечего. Я и воротилась обратно.
  Коса уж высохла почти - а вот полотенце ощутимо волглым стало, приняв на себя влаги изрядно. Развернулась, пристроила его на припечке - просушить, сама за гребень взялась. Чесать волосья вот так, перед глазами чужими мне уж давно не доводилось. Пожалуй, с тех самых пор, как одна я в миру осталась. Скользит узорный Яринкин гребешок по темным от воды прядям, слушают меня охотники. И травница тоже слушает - я ей о былом не сказывала, а она и не спрашивала. Тем и ценна была наша странная дружба.
  - Воротиться-то я воротилась, но с тех пор стала я в беспамятстве из дому уходить. Очнусь, а вокруг - то лес, то чисто поле, - я вздохнула, и призналась в том, о чем давно уж думалось, - Видно, оно всегда во мне жило, оттого и не сходилась я с людьми, кроме семейных своих так ни к кому душой и не прикипела. И пока близкие живы были - я того странного зова не слышала. Держали меня семейные корни, прочно держали. Одна осталась - так и луны не минуло, как унесло меня, непутевую, от родимых берегов.
  Я невидяще смотрела перед собой, а воспоминания кружили вокруг незримыми тенями.
  - Так-от и вышло, что однажды, в самый разгар зимы, очнулась я в лесу. Да не в нашем, прозрачном да безымянном, вдоль и поперек сызмальства знакомом да исхоженном. А в ином. Древнем, загадочном. В таком, где сосны-великаны макушками небо царапали, дубы вековые облака ветвями скребли. Звал меня Седой Лес. Звал - да и дозвался.
  Они молча слушали, не перебивали. Слова падали в вязкую тишину и тонули в ней.
  - Я ту жизнь уж и позабыла почти. Так, приходит иногда. Снами или тревожными думами. Ныне уж совсем редко.
  Я чуть усмехнулась, да и призналась:
  - Об первых двух годах, как сюда пришла - почти одно только белое в памяти осталось. Я-то по-первах летом обратно в человека воротится не смогла, так в снежной шкуре лето и бедовала. Вот уж где страху приняла, земного, лютого. Разума во мне летом, почитай, и вовсе не осталось, один только голод да жажда жить. Зимой-то оно куда как легче. Зима-Зимушка силы вдосталь разливает, бери - не хочу, из каждой метели я сильнее прежней выхожу.
  Я ухмыльнулась недобро, зверино прямо в темные глаза. Те самые, что так пугали ране - и что в единый миг так дороги сделались. Решилась, да вопрос главный задала - как в омут шагнула:
  - Что делать теперь станете, охотнички? Коли думаете, что миром договориться удастся - так зря. Я отсель своей волей не уйду. Я с Седым Лесом повязана накрепко - тут мое место, иного не надобно.
  Прямо на него смотрела, без страха. Чтоб знал - и слова единого лжи в речи моей не было. Утаила, что сумела - да, то было. А все, что изрекла - истина, до последнего словечка. Гордая я - не по мне то, врать ему, одному из многих выбранному. А что от страха у самой пальцы на частом гребне леденеют - до того никому, окромя меня, касательства нет:
  - И бесчинства волчьи пресечь не выйдет, я в волчьей шкуре человеком себя не мню, а в метель и вовсе над собой не властна. Так что, либо миритесь, либо прямо тут меня в мечи берите...
  Я не стала добавлять - коли сумеете. Небось, не дети малые, и сами все разумеют.
  Умолкла. Не оттого, что словеса иссякли, а оттого, что далее не за разговорами черед, за делами. И решать, какими те дела будут, не мне, но только ему.
  Колдун помолчал еще время малое. А потом также молча встал, да и к выходу пошел. Серый от дверей прочь качнулся, дорогу ему давая, да и остальные маги, что до того в неподвижности затаились, разом отмерли, да за вожаком своим потянулись.
  Я в спину ему смотрела - широкую, надежную спину, жаль только, не про мою честь та надежа, да и муж этот не мне достанется, другая счастливица любоваться да беречь станет. Смотрела, как уходит, да уговаривала себя, глупую - молчи!
  Молчи, Нежа! Ты так ловко в рассказе своем мимо тех событий проскочила - вот и дале молчи. Шкура, она, чай, роднехонькая - не на ярмарке купленная.
  Держи язык за зубами, девка!
  - Колдун! - окликнула я его.
  Он обернулся. Медленно, ровно против желания. Я ж глядела на него - и впитывала взглядом тяжеловесную плавность движений, обманчивую неспешность и и мощь, неукротимую, вечную, непобедимую. Загляделась я, верно, потому как маг без слов, одним взглядом, поторопил меня - ну? Чего, мол хотела? Опамятовалась я. И сумела-таки слова ненадобные за хвост ухватить, об ином речь повела:
  - Вы того, кто остроухого вашего по голове одарил, узнали-то?
  Чародей мой ненаглядный помолчал, меня разглядывая. Даже голову набок чуток склонил, ровно так я лучше видна была. То ли наглость моя его изумила, то ли еще что. А когда все ж ответил, то не порадовал:
  - Нет. И я вовсе не уверен, что это не была ты.
  Я досадливо губы поджала - и вот охота была дурь болтать? Ну, как бы я изловчилась эльфу за спину зайти, когда перед глазами у него была?
  Колдун хмыкнул, но все же признал то же самое:
  - А ты? Узнала?
  И понял ответ еще до того, как я успела отрицательно качнуть головой.
  - Тогда, хоть разглядела?
  Это да, вот этого - сколько угодно. Чай не единый миг мы с ним бел снежок топтали. Да только вот, чем тебе то поможет, Колдун?
  А он, не ведая, что за мысли в моей бедовой головушке вертятся, подобрался, вперед весь подался, глаза темные азартом сверкнули:
   - Ну? - вперился в меня взглядом,
  - Человек, - послушно ответствовала я.
  У Колдуна в лице мелькнуло нетерпение, и я послушно продолжила, - Пониже тебя, но повыше Серого. Волос темен, и глаза тоже. Одет как вы. Увижу - узнаю. Как пахнет, помню лучше. Рассказать?
  Колдун, кажется, медленно начинал понимать, отчего я медлила да тянула. Мне-волку все едино было, каков у супротивника вид. А вот запах - дело иное. И кабы был хоть малый след того самого, памятного запаху - уж я бы не сплоховала, вышла на него, как по ниточке!
  К слову, о ниточках.
  - Вы волшбы-то его след разглядели?
  И снова Колдун как на невидаль поглядел. Ну, ведомо мне, что всякое волшебство свой отголосок оставляет -так то и не тайна, об этом всякая деревенская бабка-знахарка знает. Чего дивиться-то?
  - Нет в Седом Лесу никаких магических следов, Нежана. Никаких, кроме наших.
  От голоса его, имя мое так негромко, так легко выговорившего, у меня в животе сладко екнуло, мурашки по спине бодрою толпой побежали. И до того обидно мне сделалось, что хоть волком вой. Волчицей.
  - Есть, - сказала то, и голос свой сама не узнала.
  Помолчала, горькую свою обиду на судьбу сглатывая, и уже твердо продолжила:
  - Этот маг не первый день в Седом Лесу обретается. А коли есть человек - то есть и след. Просто так уж ловко он свои следы прячет, что мне, бедной нежити, не совладать.
  И усмехнулась прямо в темные внимательные глаза:
  - Выходит, и вам, ученым городским умникам, тоже!
  Я бы, пожалуй, еще поиздевалась над постигшей охотничков неудачей, но шевельнулся у двери, леворучь от Колдуна, Серый. Я чуть качнулась телом, отвечая на шорох, и как очнулась. Вспомнила разом и вдруг, что не за ради приятной досветной беседы ни тут собрались.
  Ох, беда с тобой, девка. Последний розум обронила!
  Вцепилась пальцами покрепче в гребень, успокаивая не столько себя, сколько в себе самой желание рявкнуть на них хорошенько, а то и вовсе - потасовку устроить. Не по нраву мне все, что нынешней зимой в Снежном Лесу происходило, было. Крепко не по нраву. А пуще всего - моя собственная дурость!
  И потому, досаду на Колдуна, терзавшего меня распросами мало не до рассвета, я приняла почти что с радостью. Уж лучше злобиться на него, изверга, чем замирать, ровно рыбешка во льду, да любоваться им, ненаглядным.
  А расспрашивать Горд Вепрь умел. Досталось не одной только мне - Ярина Веденеевна, уж как не злилась на мага сотоварищи, а и то не сумела увильнуть.
  И если на все расспросы, касавшиеся появления в Снежной Стае нового Вожака, мы обе отвечали дружным молчанием, то все, что имело хоть самомалейшее касательство до неизвестного мага, Колдун из нас вытряс до мелочей.
  К утрему, когда иссякли у Горда Вепря вопросы, я уж твердо знала, которого из магов в первый черед загрызть хотела бы - да только сил наскрести не могла.
  В избе лесовиковской лекарки крепко пахло травами. Я, устроенная на лавке у теплого печного бока, укутанная в обширное меховое одеяло, еще пахнущее предыдущим лекаркиным постояльцем, сидела, прижавшись к близкой горячей опоре всем телом. Сидела, и поверить не могла, что мне жизнь оставили.
  Сколь бы я не уверяла себя, что встанет нужда - так легко над охотниками верх возьму. Сколь бы не твердила, что не угроза они мне, и не ровня - в своем дому, в Седом Лесу, я с кем угодно совладаю, и сил не убавится. Сколь бы не ершилась, не хорохорилась. А все ж ведала - и маги не первый день на белом свете живут. И коль уж пришли сюда, то, небось, и что делать, знают. И уж кто кого одолел бы, выйди нам стакнуться - не ведаю.
  И страшно мне было, что придется в глотку ему вцепиться. Не в метельном безумии, но в ясном розуме. И за то, что до того не довел, была я ему молчаливо, но истово благодарна. А еще - за то, что поверил твари снежной, проклятой.
  Я посмотрела на Ярину. Травница замерла в той же тяжкой неподвижности, что и я сама.
  Эльфа она прогнала. Сказала, что раз уж тот достаточно здоров, чтобы оружие держать да на ногах стоять - так и выхаживать его боле не надобно, а долечить и сотоварищи смогут. Сгребла в котомку немудрящие вещички, ему принадлежащие, не глядя смахнула туда же несколько снадобий с полки (как по мне - так первых попавшихся), сунула котомку дивному в руки, и вытолкала взашей.
   И теперь сидела, с застывшим на лице скорбным выражением, вперившись взглядом в огонек свечи. О чем думала она? Жалела ли, что некогда связалась со мной? Гадала ли о том, что теперь ее ждет, разоблаченную мою сообщницу? Мечтала ли, чтоб нам с ней никогда не повстречаться?
  - И чего тебе, Нежка, было его в том Лесу тихо под кустом не оставить?
  И пока я молча, с восторгом таращилась на ее лицо с горестно изломленными бровями, продолжила:
  - Да и я тоже хороша. Удавила бы подушкой - в жизни бы правды никто не дознался!
  Откинувшись затылком на печной бок, я беззвучно рассмеялась, и смеялась, под недоуменным взглядом недовольной подружки, смаргивая текущие слезы.
  Храни тебя боги, Ярина Веденеевна, да будет всегда обилен и светел твой дом, да обойдут его скорби с невзгодами!
  Легко поднялась со скамьи, скидывая с плеч укрывшее меня одеяло, поклонилась лекарке в ноги, благодарствуя за ласку, за заботу. Прислушалась к округе, к снегу окрест - тихо, пусто. Вот и ладно, вот и добре!
  Пора уж и честь знать, третьи петухи пропели. А я забылась с тревогами да разговорами, и теперь, опамятовавшись, все явственней ощущала неслышный звон. Отзываясь в зудом в пальцах, ломотой в костях, свербежом в хребте, он напоминал мне - пора! А и то верно, пора мне. Зима своего не отдает.
  Распустила тесьму на дареной сорочки и позволила ей скользнуть вниз, по плечам, по ногам, на дощатый метеный пол. Тряхнула головой, понукая развалиться косу, что бездумно плела да расплетала под долгую и непростую беседу. Как была, нагая, простоволосая, шагнула за порог, да и по утоптанной снежной дорожке до знакомой калитки, кою, уходя так и не притворили непрошеные гости.
  Ярина, вышедшая проводить меня, поджала губы, при виде такого невежества. Я снова улыбнулась, мало не против воли - несгибаемая она, лесовиковская травница, что клинок стальной, и не умалить силы духа ее никаким неурядицам, будь то неблагодарные болящие, аль беспокойные подруги. Потянулась к укрытой глубоким покрывалом земле, протягивая вперед еще человеческие ладони, а коснувшись снега уже белыми лапами. И сразу почуяла, как сгинула незримый груз давивший на плечи, гнувший человеком к земле.
  Переступила на месте, наново привыкая к ощущениям - лап больше, хвост для равновесия, разлитая вокруг прорва силы и заснеженный мир, который расстилался во все стороны бескрайним полотном. А сердцем его, этого мира, был Седой Лес.
  Тоска, что так легко уняла Яринка, нахлынула сызнова. Нахлынула - и стекла, вместе с обидой да жалостью к себе. Ушла в землю, оставив памятью по себе звенящую злость, и азарт, бешеный, звериный. Значит, совладать со мной думаете? Верите, будто по силам я вам, по зубам?
  Снежинки, что вились вокруг шкуры крохотными звездами, замельтешили скорее. Я яростно встряхнулась, разгоняя их еще более, добавляя к ним новых.
  Вот вам!
  Еще раз, и другой, и снова, и опять - и так пока вокруг моей шкуры не закрутился уже невеликий буран. Я беззвучно рявкнула, заставляя взвиться вверх и свежевыпавший снег с окрестных сугробов, еще разок встряхнулась, подбадривая снежную круговерть, ощутила, как отзывается что-то в мире на мой зов. А еще - чувствуя, как сзади со страхом и восторгом глядит на набирающее силу буйство Яринка, совесть моя и подруга. Радостно взрыкнула, толкнулась лапами, пластаясь над лекаркиным забором в лихом, бесшабашном прыжке, и помчалась, все скорее и скорее, вперед, к Седому Лесу.
  Селище пролетела в один миг, тын мелькнул под лапами и сгинул, опушка согнулась до зелми стволами молодого подлеска.
  Я мчала вдоль окраины Седого Леса, минула ее, скакнула с крутого речного берега на гладкий лед Игруньи, и лед приветствуя меня, отозвался дрожью, застонал в голос. Темно-серая лента Быстринки расстелилась под лапами манящей дорогой, и я, толкнувшись ото льда, понеслась стремглав по закованному в броню руслу.
  Я летела, и буря тянулась за мной мутным белым хвостом.
  Я выплескивала в беге всю себя, отдавая зиме все, что было - и зима щедро отдаривалась в ответ, возвращая взятое с излихом. Буря выла, хлестала во все стороны хвостами и лапами, бесновалась и хохотала, выворачивая с корнем могучие деревья, сгибая до земли подрост, засыпая русло быстринки снегом по самые крутые берега, ровняя землю, реку и обрывы.
  Вот вам, колдуны!
  В первые в своей зимней волчьей жизни выкликнула я бурю. Впервые и розум от метели не утратила. Эта буря была - я. И я была этой бурей.
Оценка: 6.97*34  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Квин "У тебя есть я"(Научная фантастика) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) М.Олав "Мгновения до бури 2. Темные грезы"(Боевое фэнтези) Д.Осокинъ "Игры Свободной Воли"(Антиутопия) В.Пылаев "Видящий-2. Тэн"(ЛитРПГ) А.Респов "Небытие Демиург"(Боевое фэнтези) И.Громов "Андердог"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) А.Романова "Кластеры"(Научная фантастика) Р.Прокофьев "Игра Кота-7"(ЛитРПГ)
Хиты на ProdaMan.ru Лили. Сезон первый. Анна Орлова✨Мое бесполое создание . Ева ФиноваТитул не помеха. Сезон 2. Возвращение домой. Olie-Волчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиЧП или чертова попаданка - 2. Сапфир ЯсминаНарушенное обещание. Шевченко ИринаИмператрица Ольга. Александр МихайловскийПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаИзбранница Золотого Дракона (дилогия). Снежная МаринаПеснь Кобальта. Маргарита Дюжева
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"