# Случай на станции Кречетовка. Глава Iv

Валерий Рябых

Растет число подозреваемых в сотрудничестве с немцами.... .

Валерий Рябых

Случай на станции Кречетовка

Глава IV.


Журнальный вариант.


Как раз неделю назад Воронова срочно вызвали в служебный кабинет Народного Комиссара Внутренних Дел. Времени на рефлексии, а уж тем более на размышление не было. Он пулей полетел по коридорам Лубянки, лишь бы не опоздать. Только доложив дежурному адъютанту о прибытии, Сергей перевел дух. Внутреннее чутье подсказывало, что в его судьбе грядут серьезные перемены, причем, именно положительного свойства. Но ему не дали даже толком опомниться, механизм "пред ясны очи" был скрупулезно отработан.

Генеральный комиссар, пригнув лысоватый череп, листал подшивку каких-то дел. Сергей бодро отрапортовал, Берия вскинув голову, сквозь линзы пенсне пристально вгляделся в него и произнес с легкой иронией:

- Ну, что Воронов не протер еще портки в капитанах? (Сергей знал, подобное панибратское обращение уже хороший знак). - Нарком, выдержав интригующую паузу, продолжил уже серьезно. - Гоглидзе в Хабаровске просил откомандировать тебя к нему. Ему нужны толковые помощники. Ты работал на Дальнем Востоке в тридцать девятом, знаешь край не понаслышке. - Нарком хмыкнул, - кадр ты опытный, я бы сказал, - прихлопнул ладонью по столу, - универсальный кадр. - Воронов смотрел на Берию, не мигая, тот спросил с загадкой в голосе. - Ты ведь второй орден "Красного знамени" за "испанское золото" получил?

- Так точно, товарищ генеральный комиссар.

- Расслабься капитан, - усмехнулся, - и не талдычь мое звание. Сядь!

Воронов примостился у края длинного стола.

- Ближе иди, - приказал нарком, Сергей сел почти напротив Берии. - Ты знаешь о плане "Кантокуэн"? - вопрос задан без обиняков.

- План японского генштаба "Особые маневры", разработанный для Квантунской армии.

- Да, вижу, малый ты не промах. Нападения японцев на Советский Союз быть не должно. Гоглидзе отвечает головой, и ты свою подставишь теперь! Напомню, у Гоглидзе три основные задачи. Первая - не допустить сползания обстановки на Дальневосточном фронте в горячую фазу. Вторая - Япония должна как можно больше увязнуть в войне против Китая.  Третья, - Берия стал говорить, продумывая и выделяя каждое слово, - развертывание широкой оперативно-агентурной игры с целью создания у японца преувеличенного представления о боевых возможностях оперативно-стратегического объединения Апанасенко. - И завершил, уже тоном победной реляции. - Необходимо сделать так, чтобы у самураев никогда не возник соблазн опять проверить на крепкость наши мускулы! - Одобрительно посмотрев на самоотверженное выражение лица Воронова, помедлив малость, подвел итог, - там, на месте определитесь, чем станешь заниматься, возможно, всем сразу, - и нарком лукаво усмехнулся. - Вопросы?

- А почему Сергей Арсентьевич в сорок первом сразу не взял меня с собой?

- У него и спросишь? И еще, - ешь пироги с грибами... (все знали продолжение фразы - "а язык держи за зубами"). Начальника ДТО не станем пока вводить в курс дел. Через две недели получишь "ромбик". - (?!). - Берия снял пенсне и близоруко уставился в глаза Воронову (отрешенный удавий взор), затем натянуто рассмеялся, - потом, - прищелкнул языком, - обязательно напутствую тебя на дальнюю дорожку, ну и, привет Гоглидзе(!), - и отчужденно завершил, - все, свободен. - Махнул на рапорт Воронова, - давай, давай, будь здоров!

Сергей щелкнул каблуками и вышел за дверь кабинета наркома.

Воронов много размышлял о предстоящем назначении. Он обстоятельно знал, что обстановка на Дальневосточном фронте крайне сложная. Работа предстояла адова. Его, по образному выражению, бросали "из полымя в пекло". Противник создал в районах, примыкающих к Приморью и Приамурью, весьма многочисленные и разветвлённые структуры террористических и разведывательных органов. Самураи формировали, вербуя из белоэмигрантской среды, шпионско-диверсионные отряды, обучали их методам подрывной работы, сотнями засылали их на советскую территорию. Сергей был в курсе (еще с тридцать восьмого года), что НКВД также имеет внушительную и влиятельную резидентурную сеть, развернутую в Харбине, Чаньчуне, Цицикаре, Дайрене, Пекине и Шанхае. Она еще тогда была передана из ведения Центра в непосредственное подчинение представителю госбезопасности на Дальнем Востоке.

По сводкам на Амуре и Уссури почти каждый день гремели выстрелы. Япошки лезли на рожон, останавливали в море, топили наши торговые суда, организовывали диверсии в приграничных селениях, но пограничники в принципе справлялись со своей задачей, и ни разу не поддались на вражеские провокации.

Японский генштаб, уверенный в том, что широкая сеть доносителей и шпионов обеспечивает его достоверными сведениями о состоянии дел в частях и соединения Красной Армии, ждал момента, когда советские войска покинут Дальний Восток для переброски на западный театр. И тогда придет время пресловутого плана "Кантокуэн" - нападение на советский Дальний Восток.

Знал также Воронов и другое... Японская агентура поставляла в Маньчжурию информацию обширную, но вовсе не достоверную. Это был результат нашей перевербовки их разведчиков, как правило, русских, бывших сотрудников КВЖД или белоэмигрантов, осевших после Гражданской в Маньчжурии, а теперь стремившихся к сотрудничеству с НКВД. Знал также Воронов, что Гоглидзе поставлена задача по созданию "красного" подполья и в своем тылу, и в японском. В обстановке строгой секретности наращивались партизанские отряды из числа местных жителей дальневосточников. Велась необходимая работа и среди русских эмигрантов в Маньчжурии и Китае.

И вот теперь Сергею предстоит включиться в это грандиозное дело. Надо, так надо, выбора у него не было, главное суметь справиться, не подкачать. А там будь, что будет...

Именно на эту оказию, на прощальную аудиенцию с Берией перед отправкой на Дальний Восток возлагал надежду Воронов.


Велев шоферу ехать в городской отдел. Воронов попытался расслабиться, быть может, даже вздремнуть. Да куда там? Не давал покоя, назойливо свербел один загадочный вопрос. Каким образом вражеский агент в Кречетовке получал инструкции своего центра и предавал разведанную информацию? За весь период военных действий не удалось запеленговать ни одной подозрительной радиостанции в этом районе. Итак, для связи остается не так уж и много способов: почта, курьер, телефон, телеграф, что еще? Ну, ради смеха, можно придумать всяких там почтовых голубей или еще какие фантастические диковины, но все же...

Зашифрованные послания по почте можно было использовать в довоенный период, когда тотальной перлюстрации практически не было. Но и тогда употребить отправление до востребования было крайне подозрительно, да и с обычным адресатом могли быть накладки уже по месту получения. А что уж говорить про военное время, а тем паче о прифронтовой полосе, как сейчас.

Телефон, телеграф - ну это вообще особая епархия. Даже если агент имеет доступ к данным видам служебной связи, это дело просекут на раз.

Курьер? Вот тут действительно широкий спектр выбора. Задействовать специального курьера, например снабженца или часто командируемого работника - можно. Вопрос лишь о зоне их командировок, многоэтапность передачи информации должна начисто отсекаться, чем больше переходов из рук в руки, тем больше вероятность провала. Сразу можно исключить паровозные бригады, так как до Москвы несколько локомотивных плеч. Ну, а поездные кондукторы? У них подходящие условия, кондуктор осуществляет прием и сдачу перевозочных документов на вагоны, в той пачке вполне разместятся любые разведданные. Хотя, сложно все это наладить. А вот проводники пассажирских поездов дело совсем другое, - прямым ходом от исходной станции до Москвы. Воронов был уверен на все сто, что резидент, или как там его, находится именно в первопрестольной, там легче законспирироваться, да и возможности, причем любого сорта, несравненно шире.

Хорошо, нужно поработать с проводниками, вот как раз и задействую отделенческие службы. Но получается какая-то махина? Причем проводник может быть не с местного формирования, транзитные составы никто не отменял. Чего уж проще, вышел на перрон к прибытию поезда и передал записочку (или что там) своему человечку. Да уж, по опыту Воронов знал, что проводники - народ ушлый. А в Москве его встретят, там, в суматохе приезжающих, не поймешь, кто есть кто. Ну, и обратно таким же макаром.

Итак, наиболее вероятна связь через проводника пассажирского поезда. Ну, и что это дает? Да абсолютно ничего! Просто нет времени отследить все детали.

Так, что может быть еще? Военных исключаем, они люди здесь временные, хотя чем черт не шутит? Впрочем, так можно добраться и до своего брата энкаведешника. Ну, уж это перебор.

И тут же кольнула скверная мыслишка. А если оно так, если враг проник в среду здешних чекистов, то Воронову нужно держать ухо востро. Завалят, как пить дать - грохнут, если почуют, что он взял след в их направлении. Так что же - придется попридержать свои догадки, пусть местные прочесывают все широким фронтом, а там видно будет.

Воронов знал за собой непомерное раздутое чувство подозрительности. Вообще-то это неизбежное и нужное профессиональное качество для каждого чекиста. Доверять, как показывал его жизненный опыт, примеры и суждения других собратьев - можно лишь только самому себе. Будь он просто офицером РККА, где приятельская открытость, считается хорошим тоном (искренне считается), его жизнь была бы несравненно легче. Да дело и не в служебных тяготах, все дело в том психологическом надломе, повседневной настороженности и постоянном чувстве опасности. В том, что не кто-то со стороны, которого можно просто пристрелить, как говорится, "за здорово живешь", а свои же ребята придут за тобой: коли, что не так; или сказал не то, что надо; или про тебя сказали, что сказал не так. Вот ведь какая шизофрения? И от того постоянно саднит душа, когда остаешься один на один со своими мыслями, особенно по утрам, когда не ведаешь, что готовит день грядущий. Да и вообще - плохо живется, когда твое будущее в полном мраке. Но это был его выбор. Сетовать не на кого. Причина его душевной юдоли одна, - скверный, мнительный характер, какая-то ипохондрия неизбежной расплаты за вмененную ему вину, какую, за что - но вину. А ведь он был по молодости совсем не таким. И были желания, мечты, и была надежда. А теперь он (когда и как) вошел во врата, над которыми адскими буквами пламенеет дантовская надпись: "Оставь надежду, всяк сюда входящий!"...

Дабы перебить подобную нуду, затесавшуюся в башку, Сергей затеял разговор с водителем "эмки", уже немолодым, обритым наголо милицейским сержантом. Он поведал, что большинство проходящих через город поездов на Москву следуют в основном в вечерне-ночное время. Правда, число их по военному времени сильно сократилось, но даже по пальцам он смог насчитать более семи поездов дальнего формирования. Агенту не составит труда в определенный срок, приехать на вокзал и передать с проводником свою информацию. Так что тут, в общем-то, тупик.

А дальше как? Здешнего агента на шары не изловить, теперь он определенно затаится. Видимо, он поспешил с арестом Лошака, но по правде, в ДТО и городском отделе нет лишних людей для засад и слежек. Да и оставь бандюка на воле, где гарантия, что тот не подаст условленный сигнал или еще, что в таком же роде.

Остается лишь хрестоматийный метод. Выход на преступника через его жертву, найти причину, заставившую его, сделать свой роковой выбор. Поэтому завязавшийся узел следует раскручивать с Семена Машкова. Что в действиях снабженца вызвало у агента столь яростное и вдобавок показное убийство с поджогом. Сделано это неспроста. Какая тайна зарыта здесь?


В кабинете у Селезня он еще раз изучил личное дело Машкова. Вывод напрашивался один, снабженец (штатный осведомитель) скорее всего, лишил вражеского агента канала или даже каналов информации. Городской начальник, несмотря на хохлятскую простоватость, был опытным чекистом, он предвосхитил желание Воронова, дела арестованных по доносам Машкова были у него в сейфе.

Воронова поинтересовался, как так, в общем-то, обыкновенный орсовский снабженец смог обделывать подобные дела? В число лиц, благодаря нему загремевших за решетку, были, как правило, руководящие работники.

- Да легко, - Селезень даже удивился проявленной Вороновым наивности, - продуктишки и барахлишко батенька, они самые, язви их! Начальнички они деньжистые и пожрать вкусненько любят, да и жены их падки на всякий дефицитный товар. Высшее руководство ОРС обеспечивал по полной программе, ну, а среднее звено по остаточному принципу. Вот Машков и оказывал им, так сказать, услуги шкурного свойства. Короче, втирался в доверие, становился другом семьи, наперсником, все вызнавал про них - чем дышат, какому богу молятся.

Подпоит бывалоча какого-нибудь зам-замыча, тот и "наплачется ему в подушку", изольет, так сказать, гнилую душонку. Семен психолог был еще тот, не выказывая собственного интереса, ненароком подводил собутыльника к нужной щекотливой теме. Да и разговорит его по полной программе. У нас ведь как, каждый прыщ на ровном месте мнит себя недооцененным, незаслуженно обойденным начальством. Иной просто злопыхает, другой по пьяной лавочке козни выдумывает, а кто-то их и делает уже. Одни просто выказывают недовольство, другие, так подводят под то философскую базу, ну а тот, кто успел подгадить, рано или поздно обязательно проболтается. Да, что говорить, сам знаешь, подцепить человека на крючок дело плевое.

Но Машков был особо ценен, он мог распознать пустую трепотню от осознанного вредительства. Короче, на раз видел в человеке - враг он, или просто дурак и сопливая нюня. И уж вот тут, он начинал по-настоящему работать с объектом. Порой даже следил за ним, а коли выгорит, так и обшарит его портфелишко или даже письменный стол, а то и книжный шкаф. Говорю вам, Сергей Александрович, - очень ценный был кадр, царство ему небесное, - и сожалеющее улыбнулся.

- Так и думал, - Воронов не стал уточнять ход своих мыслей, перешел сразу к делу, - давай Петр Сергеевич пройдемся по фигурантам пятьдесят восьмой статьей.

Селезень достал книжку Уголовного Кодекса.

- У тебя какое издание? - уточнил для порядка Воронов.

- Ясно с изменениями на первое июля тридцать восьмого года, - Селезень открыл брошюру на закладке. - Да что читать, я и так хорошо помню. По "пятьдесят восемь прим шесть" осуждено двое - оба на четвертак за шпионаж, по "пятьдесят восемь прим семь" - пять "вредителей" с разными сроками. Ну, терактов, разрушений, повреждений он пока не выявил. А вот еще..., трое загремели с его подачи за саботаж по "пятьдесят восемь прим четырнадцать".

- Когда были посадки по "шестой части"?

- Заславского в апреле сорок первого, Григорьева в ноябре того же года, почти совсем недавно.

- По "прим один вэ" их родственники привлекались.

- Григорьев был холостяк, у Заславского выслали жену и дочь.

- Вы прорабатывали их связи по Кречетовке и отделению дороги?

- Разумеется, товарищ капитан. Но ничего существенного не обнаружили. Одиночки, завербованы на разовое задание. Информацию должны были вложить в тайник. Заказчики разные, причем залетные. Личности не установлены, их поиск не дал результата.

- Что-то вы, ребята, не доработали. Неужели таки молоко? Определенно тех козлов вербовали не один час, и думаю, не один день. Они хоть все рассказали то?

- Да все из них выбили, но толку ноль.

- Я так полагаю не все? Петр Сергеевич знаешь, где они сейчас срок мотают?

- Да плохо дело, товарищ капитан. Григорьева зарезали на пересылке. А Заславский повесился в лагере, толи опустили его, толи совесть заела. Непонятно все?

- Я и говорю, херово получается. - Сергей задумался, но потом махнул рукой. - Ладно, поезд ушел, но если честно, времени у нас нет, если пришлось тащить их из лагеря, или кого командировать к ним. Сделаем так... Вот тебе подборка из пяти подозрительных личностей, - увидев удивленный взгляд Селезня, - поправил, - не переживай, их данные и характеристики прилагаются. Пусть твои следаки обнаружат точки соприкосновения крестников Машкова и лиц, отмеченных кадровиками. Ну, ты понимаешь суть поручения... Результат завтра утром! А наша с тобой задача на сегодня, - выявить неохваченные связи Машкова, где-то мы упустили, должна быть еще зацепочка. Давай-ка по-быстрому ко мне всех кто мало-мальски с ним соприкасался. А пока соедини меня с областью, - на вопросительную мину Селезня кивнул, - да, да с самим капитаном.

Выпроводив Селезня за дверь, Воронов детально обрисовал начальнику УНКВД текущую ситуацию, краски сгущать не стал, но местный чекист моментально уловил посыл Воронова на вероятность крота в органах. Сергей был приятно удивлен ушлостью собеседника (в хорошем смысле). Они не были знакомы, судя по коротенькой объективке, областной начальник не профессиональный чекист, а выдвиженец по партийной линии, секретарствовал на районном уровне. Тогда после чисток в органах пустые места заполняли преданными партийцами, кто-то приживался, а кто-то, недооценив свои возможности или попросту перетрухнув, просился опять на "партейное" поприще. И еще удачно сложилось. Здешний капитан не страдал местечковым апломбом. Встречаются такие излишне самоуверенные назначенцы - "я тут хозяин", суют везде свой нос, пока по нему крепко не щелкнут. А скорее всего, он просто успел навести справки по своим каналам, что в принципе и не трудно, про "дважды краснознаменного" Воронова. Начальник УНКВД сразу же занял подчиненное положение и пообещал завтра в первой половине дня встретиться с Сергеем лично и вдобавок прихватить двух толковых оперов, одного из госбезопасности, другого из уголовного розыска...

Воронов придвинул к себе дело Заславского.

Заславский Станислав Иеронимович -1893 года рождения, поляк, уроженец Гродно, из мелкой шляхты. Образование незаконченное высшее, до революции учился в Варшавском политехническом институте императора Николая II.

Сергей, неплохо знавший польские реалии, припомнил, что в августе пятнадцатого года персонал, учебные материалы и оборудование института были эвакуированы сначала в Москву, потом в Ростов и Нижний и уже в Горьком, на этой базе, был создан действующий политех. Неуютно кольнула мысль, что Вероника и ее отец Хаим Пасвинтер, тоже эвакуированные варшавяне.

Заславский был мобилизован, но на фронт не попал, причислен к железнодорожному ведомству, поначалу обретался в Смоленске, в тридцать шестом переведен в Кречетовку на должность начальника станционного технологического центра, замещал заместителя начальника станции.

- Опа, ни хера себе! - чуть не воскликнул Воронов, - в самую точку попал, выходит Заславский владел всей информацией о поездах. Так, так, а его семья?

Жена, Гражина Брониславна, девятьсот первого года рождения, уроженка Вязьмы, вышла замуж за Заславского в двадцать девятом году, работала в Смоленском отделении, в Кречетове - домохозяйка, болела по-женски. Дочь, Епифания (красивое имя), тридцать второго года рождения, совсем ребенок, всего десять лет.

У Сергея немного отлегло на душе. Слава богу, что Гражина не варшавянка, он уже подспудно искал ее касательство к семье Пасвинтер. Но все равно польские корни. Этого еще не хватало?!

Так, так... Завербован?

Был завербован постояльцем гостиницы "Ленинградская", - жили двое суток в одном номере. Заславский был на курсах повышения. Подселенца звали Ершов Илья Петрович, якобы инженер из Твери. Но это, разумеется, лажа. Подцепил Заславского на крючок, сфоткав его у проституток в разных позах, грозил предъявить жене и начальству. Просил лишь технико-эксплуатационную характеристику Кречетовки, с детальной специализацией путей сортировочного и приемоотправочных парков. Заславский подчинился, да и денег ему перепало предостаточно. За месяц собрал нужные бумаги, но Машков опередил его. Поляк как-то проговорился, так..., на косвенных вопросах снабженца. Тот заподозрил его в измене. Заявился к Заславским, хлебосольная Гражина засуетилась. Оставила его одного в кабинете мужа, Машков быстренько обшарил письменный стол. И, вай, вай, какая находка! Взяли Заславского тем же вечером. На следствии он все подробно рассказал. Документы должен был спрятать в обусловленный тайник на самой станции, и в качестве условного знака, нарисовать черной краской на стене одного их кирпичных пакгаузов яблоко, пробитое стрелой.

Все стало на свои места. Заславский был в разработке у немецкого агента в Кречетовке, знали его слабости, потребность в деньгах (жена больная), подугадали командировку, устроили подселение, проститутки, вербовка - сценарий четкий и незамысловатый. Как все оказывается просто. Ну, а дальше концы в воду.

Воронов отметил про себя низкое качество работы местных чекистов, странно, но у себя в ДТУ он ничего не знал об этом аресте. Возможности открывались превосходные, можно было начать серьезную игру в поддавки. Но скорее всего, энгебешники обосрались, задержание произошло не скрытно, впопыхах. Фашист определенно тотчас узнал об этом. Чтобы не намылили шею в Москве, за допущенную оплошность, местные спустили все на тормозах. Да уж, такая нерадивость не редкость в их ведомстве. Да и по Заславскому предъявить претензию начальникам УНКВД и городского отдела нельзя, в то время начальствовали другие.

Ну, а теперь на чем погорел Григорьев?

Григорьев Алексей Васильевич - 1887 года рождения (практически еще не старый человек), русский, уроженец Покровской слободы (с 1914 года город Покровск, ныне Энгельс - до 1941 года столица Автономной республики немцев Поволжья, теперь в Саратовской области). - Отец из волжских хлеботорговцев средней руки, мать - лютеранка, немка по происхождению. Странный семейный симбиоз? Вот и она - немецкая составляющая! Учился в Саратовском Александро-Мариинском реальном училище. Еще одна необычность, будучи записан как русский, получал стипендию Эттингера для немцев лютеранского вероисповедования (сам проболтался с дуру). Похоже, что Григорьев из немцев, а уж потом переписался в русские. Немцы очень щепетильны, и так, за хорошие глазки, не разбрасывались именными стипендиями для лютеран. Скорее всего, его имя русифицировано, а прежде именовался Алоис Вильгельмович, вот из-за этого "кайзеровского" отчества, видимо и пришлось поменять имя и национальность. Но это так, мои досужие домыслы.

По окончании училища служил конторщиком, затем бухгалтером в заволжской линии Рязано-Уральской железной дороги. До начала Империалистической проживал в Саратове, мобилизован не был, потом опять пошли странности, поменял губернский город на задрипанную Кречетовку. Хотя логично, - заметал следы. Ух, ты! Числился аж старшим конторщиком?! Определенно постарались ребята полковника Николаи - шефа германской разведки. Теперь уже все совпадает, наверняка Григорьев, или как там его, "трудился" на немцев еще с Первой мировой войны.

После революции Григорьев работал поэтапно и бухгалтером, и экономистом на различных предприятиях узла, перед арестом был старшим экономистом локомотивного депо Кречетовка. То есть в полном объеме владел технико-экономическими показателями, вел штатные расчеты, короче, играл одну из первых скрипок в этом самом локомотивном депо. Очень "хорошенькое дельце"!

С Машковым завел дружбу как завзятый выпивоха - любитель хорошего армянского коньяка. Таковой предназначался только высшему комсоставу НКПС. Господи, как все прозаично! Машков спровоцировал экономиста на сочувствие к немецкой национальности. Снабженец в застольных беседах нещадно ругал фрицев, обзывая этот народ всякими негожими словами. Григорьев, что там лепетал в оправдание столь цивилизованной нации, давшей миру несчетное количество гениальных личностей всякого рода деятельности. Собственно, так и опростоволосился. Семен поднажал с явным умыслом и понял, что перед ним самый настоящий германофил. Как водится, настучал куда надо.

Григорьев, не обремененный семьей, поначалу упирался. Следователь был еще тот костолом, но слабоват как дознаватель. Он совершенно не коснулся биографический перипетий старшего экономиста, вычислить кто он таков на самом деле, сейчас крайне затруднительно, да и неважно теперь. Главное, Григорьев признался в своей шпионской деятельности, правда, стал вести ее отсчет с сорокового года. Мол, был завербован немцами, на отдыхе в Алуште. Якобы на одном из восхождений на Демерджи он завел приятельство с компанейским москвичом из другого санатория, немцем по происхождению, порой даже общались по-немецки. Тогда у нас обитало немало заезжих немцев, как-никак расширились торговые отношения и культурный обмен. Москвич-иностранец соблазнил его длинным рублем, дал хороший аванс. Разумеется, все это ложь чистой воды, но следак поверил, а скорее всего, слепил дело на скорую руку. Нужную немцам информацию Григорьев "... где-то по весне сорок первого" отвез сам в Москву, оставил в обусловленном тайнике в одном из дровяных сарайчиков Замоскоречья. Плату за услуги, спустя несколько времени, "... да прямо перед войной", ему передал неизвестный, постучав в квартиру, в темное время и тут же удалился. Естественно, все его показания были толково разработанной легендой. Полная туфта! Действительно, укромный тайник, закамуфлированный под поленницей, существовал, но засада, просидев почти месяц, никого не словила. Толи Григорьев не дал условный знак, толи это был ложный, отвлекающий маневр. Экономиста проворно осудили: с поличным его не взяли, наговорил он на себя сущую малость, так что "вышака" не дали... Но прикололи его на пересылочном "вокзале" уж очень резво, сработали четко, что естественно наводит на нехорошие мысли...

Воронов не стал делиться своими подозрениями с Селезнем, незачем озадачивать мужика, а то еще начнет вставлять палки в колеса. Тот уже с нетерпением ждал, когда Воронов закончит изучать дела по расстрельным статьям.

Семена Машкова опекали только три чекиста-оперативника. Связник, прямой начальник-установщик (с ними снабженец непосредственно общался) и заместитель Селезня, ответственный за работу с агентурой. Они принесли дела-формуляры на объекты оперативной разработки, ведомые Машковым. На сегодняшний день за ним числилось шесть человек.

Воронову нужно было составить полный портрет агента-установщика Машкова Семена Егоровича. Выяснить - не существовали ли у него проблемы с опекаемыми лицами, не замечал ли он за собой слежки, или иных признаков собственного провала. Короче говоря, не раскрыли ли его. У толкового агента, как правило, обычно вырабатывается чуйка на такие вещи.

По сути, ничего нового оперативники для Сергея не открыли.

Завербован был Машков обыкновенным способом. Как правило, в таких случаях вербовка на основе компрометирующих материалов не допускается. К Машкову присматривались долго, на предложение сотрудничать ответил охотно, без долгих раздумий. Парень был отчаянный, в нем вибрировала жилка любителя приключений, и, конечно, лучшего применения своим наклонностям он найти не мог. Что толковый и въедливый был это точно. На данный момент в Кречетовке его некем заменить.

Действительно, последнее время, порядка с месяц был чем-то озабочен, точнее хандрил, но такое свое состояние объяснял недосыпом и общим переутомлением. Ему даже дали отдохнуть денька три, отправив в областной снаб-сбыт, заполнять какие-то заявки. Подозрений, а тем паче опасений в отношении собственной персоны он не выказывал, хотя, возможно, что-то и было, но он решил до времени не открываться. Если так, то Семен совершил грубейшую ошибку, пойдя на собственное расследование.

Касательно собственных подопечных, - никакой тревоги они у него не вызвали, люди смирные, агрессии с их стороны быть не могло. Хотя, конечно, в тихом омуте черти водятся. Но что-то эти черти у фигурантов находились в глубокой летаргии.

С местным населением конфликтов тоже не отмечалось. Ну, была у него парочка замужних любовниц. Так у одной муж на фронте, а у другой задроченный конторский сморчок, Семен мог уделать его одним мизинцем.

Местная шпана его по-своему уважала, порой давал денег на опохмелку, да и физически был не хилый.

Выходило как бы все ровно...

В агентурных данных Машкова из списка, подозреваемых Воронова, оказалось двое: инженер локомотивного депо Еланцев и прораб строительного поезда Руди. Неплохо работают кадровики - из пяти два попадания! Фамилии и должности остальных фигурантов ничего конкретного Сергею не говорили.

Оперативную информацию красочно изложил оперативник в звании сержанта. Вот суть сказанного им:

Еланцев человек закрытый, круг общения крайне ограничен, если быть точным, то полный мизантроп. Но опять же, с его слов, заядлый путешественник, что и насторожило органы. Депо для него дом родной, он знает предприятие до кирпичика. Ну и что с того? Но по порядку. Машкову было нелегко втереться в доверие к Олегу Валерьяновичу, чай все-таки дворянчик. Но по случаю подогнал ему лаковые штиблеты, потом кремовый габардиновый костюм. Сдружились, не сдружились, но снабженец имел теперь право посещать квартирку инженера. Жил тот весьма достойно, видимо не изжил барских замашек. Антикварная мебель, книги с золоченым тиснением, кресло-качалка. Правда, на откровенный разговор никак не выходил: или отмалчивался, или молол всякую чушь. Машков даже проследил маршруты его прогулок. Инженер любил гулять. После рабочего дня он часто бродил по квартальным аллеям огромного яблоневого сада, примыкавшего с севера к Кречетовке. В выходные дни забредал дальше, в дубовые рощицы, разметанные по берегам речушки под глупым народным названием "Паршивка", или даже посещал окрестные села и деревушки. Но это так, редко. Причем, все его вылазки происходили в гордом одиночестве.

Но еще более странное, у Еланцева не было женщин, а мужчина еще в самом соку? Как так? Вывод один: или полный импотент, или закоренелый онанист. Семен даже прощупал его насчет порнографии, мол, есть пикантные фото, но инженер не проявил никакого интереса. Думали всякое, уж не тайный ли он педераст, вот почему и любит дальние отъезды, чтобы не засветиться, предаваясь тайному пороку. Два раза в камере хранения Павелецкого вокзала обыскали его багаж - ничего свойственного извращенцам не нашли. Касательно переписки, телефонных звонков - тоже "голый вассер".

В отношении к арестованным по доносам Машкова и фигурантам из нового списка ничем себя не проявил. Или очень осторожный, или - полный мудак!

Ну, очень подозрительный человек! Но никак не подкопаешь под него. Ни одной зацепочки, прямо - невинный младенец. Но именно это и есть главная причина недоверия. Нельзя быть кристально чистеньким, не может быть такого в природе. Вот Машков и кандыбился с Еланцевым уже почти четыре года.

По Руди. Тоже холостяк, но жуткий бабник и балагур. Машков очень быстро сблизился с ним. Федору Руди, в качестве прораба, приходилось давать "презенты" разным чинушам из строительных и снабженческих служб. А уж по дефицитным вещичкам Семен Машков был главный спец в Кречетовке. На том и сошлись.

Так почему же к Федору Дмитриевичу пристальный интерес проявила не милиция, а чекисты? Шутник-то он и весельчак, но за этой казалось бесшабашностью, скрывалась личина прожженного дельца, строительного аса, вхожего в круги, так сказать, "сливок общества". По сути, Руди служил мостком к этому клану, точнее был веревочкой, дернув за которую можно было развязать весь этот порочный начальствующий клубок. И еще, дружба с сильными мира сего превратила прораба в кладезь ценной, а то и весьма секретной информации, утечки которой на сторону быть не должно. НКВД любопытно было знать круг общения Руди, а еще было интересно, зачем малый сплел такие сети, ради чего он лезет в двери, которые ему не по чину.

По здравому смыслу Руди не мог быть явным вражеским агентом, разведчик не станет себя афишировать, не станет пускать пыль в глаза, выставляя себя на всеобщее обозрение. Само собой напрашивался вывод, что прораб просто излишне самоуверенный жизнелюб, безнаказанность затмила ему глаза, и как говорят урки, малый попутал берега. Если бы так...

Но опять, - одно большое "но". Машков все-таки нарыл компромат на строителя! В небольшой домашней библиотечке прораба, среди всяких СНИПов и прочей строительной макулатуры, он чисто случайно обнаружил две книжонки на немецком(!) языке. А ведь Федор сказывал, что не шпрехает по-немецки. В очередной отъезд прораба, эти книжонки взяли на экспертизу, в предположении - не могут ли они являться шифровальными книгами. На поверку книжки оказались совершенно безобидными, без краплений и пометок: "Кавалер Глюк" Гофмана и "Казус Вагнер" Фридриха Ницше. Ну, там детская сказка и чтиво про музыканта, это для дураков, разумеется. Но вот Ницше(?), зачем советскому человеку читать апологета фашизма, тем паче по-немецки. Изымать книжки не стали, чтобы не подставить Семена Машкова, но выводы сделали, не так он и прост, этот Руди Федор Дмитриевич - 1892 года рождения.

Воронов, с хитрой ухмылкой, сделал ядовитое замечание.

- Ребята, а вам не кажется, что вы засветились перед Руди?

- Как так? Мы сделали все аккуратненько.

- Да вы, что не знаете азов? Любой разведчик метит свою хазу разными способами: где нитку положит, где пыльцы припорошит, на случай негласного проникновения и обыска.

- А может он вовсе и не вражеский агент, а так дешевый фраер. Ну, а как следовало поступить на нашем месте, товарищ капитан?

Воронов не успел раскрыть рот. Настойчиво зазвонил телефон. Селезень поднял трубку.

- НКВД, чего надо? Кто звонит? А это ты младший лейтенант. Сейчас позову..., - повернулся к Сергею. - Товарищ капитан, вас Свиридов срочно требует к аппарату.

Воронов подошел к письменному столу, взял телефон.

- Что у тебя Андрей случилось? У нас здесь важное совещание, - но через мгновение лицо Сергея посерело. - ... твою мать! Ну как же так?! - Потеряв опору в ногах, он присел на стул.

Воронов явственно почувствовал, именно ощутил, и не в фигуральном выражении, как стул под ним зашатался.

- Лашак повесился! В камере удавился. Изодрал исподнюю рубашку по швам, сделал веревку и задушился на оконной решетке.

- Не откачали, - сделал излишний вопрос старший лейтенант.

- Прозевала охрана, обнаружили уже холодного. Вот такие дела, Петр Сергеевич, - на нервах изрек Воронов, помолчав немного, расслабясь, добавил. - Ладно, я поеду на станцию. - Стал собирать бумаги в стопку. - Я так думаю, Конюхов знал агента, прекрасно знал. Иначе, с какого такого перепугу ему накладывать на себя руки? Зачем опережать судьбу? Нас боялся? Да не поверю! Он тертый калач, всякое видывал. Он его зассал, его изуверской расправы обосрался. Да, Петр Сергеевич, - вот и задали нам с вами задачку? Да что же за агент-то такой, что же за зверь лютый на путях объявился? В общем, давай начальник шерсти всех подряд, - маньяков, мокрушников, нелюдей всяких мастей. - Помолчав, добавил уже спокойно. - Конюхов нам все равно ничего бы не сказал. Немецкий агент его точно охмурил по полной программе, превратил в зомби. Были такие случаи на моей практике. Случалось, в камере голову об стену разбивали, лишь бы подельника не выдать. Уебку и боль-то по херу. Сидит на корточках, раскачивается как китайский болванчик, шепчет невесть что, потом вскочит как ошпаренный, и башкой как тараном в стену - бах. Вот уроды, мать их! Да, совсем из головы вылетело, - обращаясь к оперативникам, - пришлите мне сегодня с курьером агентурные дела на оставшихся "машковцев". - Быстро крепко пожал всем руку на прощанье. - Не робейте мужики, начинается самое интересное. Ну, я уехал..., Петр Сергеевич, можно тебя на минуточку.

Они вышли в "предбанник".

- Сергевич сегодня в кречетовском ДТО работал твой следователь, младший лейтенант Акимов. Он должен допросить всех арестованных, в том числе и Конюхова. Мне мамлей показался умным мужиком, но не мог ли он сказать чего такого, что Лошак взбеленился.

- Ты на что, Сергей Александрович, намекаешь, - Санька Акимов контрик? Ну, ты даешь! Я в своих людях уверен на все сто!

- Не говори гоп старший лейтенант. В наше время ни в чем нельзя быть уверенным. Да и не собираюсь я наговаривать на твоих сотрудников. Сам понимаешь, приехал новый человек, и такая подлянка случилась. А ведь Лошак у нас больше суток отсидел. Тут не знаешь, что и думать? Так что не ерепенься, будем разбирать вместе. Ну, пока, - еще раз пожал руку Селезня.

Старший лейтенант смотрел исподлобья, видимо воспринял намек Воронова слишком близко к сердцу.

- Да остынь ты, Петр Сергеевич! Чего смотришь как мышь на крупу? Работа у нас такая, пойми ничего личного. - Селезень оттаял. - Позвоню потом Петр Сергеевич, детально покумекаем над обстановкой, - и Воронов поспешно удалился, оставив старшего лейтенанта в некотором замешательстве.