Родин Дмитрий Михайлович: другие произведения.

Князь Барбашин 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 7.93*299  Ваша оценка:

  Вместо пролога.
  
  Зима 1518-1519 года в Крыму была жаркой. И вовсе не из-за погоды.
  Первым, ещё в августе, из Руси прибыл Евстафий Андреев, больше известный как Останя, чтобы заявить хану о том, что великий посол князь Фёдор Пронский будет отправлен в Крым с поминками только тогда, когда в Москву доставят подписанную ханом и мурзами шертную грамоту. Позже, уже в ноябре, вновь в сопровождении посла Кудояра, с которым по пути в Москву совместно пережили ограбление астраханцами, прибыл дьяк Илья Челищев, с теми же требованиями и тайным распоряжением Остане отписать в Москву обо всех крымских делах, что сумел он прознать за то время, пока находился тут. Особенно о последних раскладах при дворе.
  В Москве уже понимали, что власть крымского хана в значительной степени ограничивалась как местными крупными феодалами, так и турецким султаном. И что придворные группировки постоянно боролись за власть и влияние, как при дворе, так и в вопросах внешней политики, а точнее - в выборе направления для набегов, придерживаясь подчас прямо противоположной ориентации. Оттого переписка велась не только с самим ханом, но и с его родственниками и даже отдельными наиболее влиятельными вельможами.
  Большинство мурз и беев давно уже поделились на партии, поддерживающие ту или иную державу оказывающую влияние на крымскую политику. Была среди них и так называемая "московская" партия, сторонники которой выступали за мирные отношения с Русью и совершении набегов на Литву и Польшу. Ведь честь и славу мурзы и беи видели лишь в войне, а богатство предпочитали добывать в ограблении соседних стран, а так же получая от них принудительные платежи, скромно именуемые "поминками".
  На данный момент главами "московской партии" при Крымском дворе были представители яшловских беев Сулешевых. А именно мурза Аппак, его братья Мухаммед-ишан, Кудояр и Халиль, его сын Тагалды и сыновья Мухаммед-ишана - Селим-ишан и Сулейман-ишан.
  Разумеется, крымский хан прекрасно всё видел и понимал, но не вмешивался, так как вражда разных партий между собой была ему, в сущности, на руку, выставляя его этаким верховным правителем, решающим, чью сторону он примет в данный момент.
  
  Однако русичи недолго было одинокими в ханской столице. Вскоре в Кыркор примчалось и виленское посольство, в котором бывшего посла Ивана Горностая герба Гипоцентавр сменил более именитый Гаврила Тышкевич герба Лелива. Посылая одного из магнатов, паны-рада надеялись, что уж его-то к хану точно пустят, не то, что Ивана, которого крымцы даже не допустили в Ислам-Кермен, где тогда находилась ставка Мехмед-Гирея. По иронии судьбы в иной реальности на месте Тышкевича должен был оказаться Альбрехт Гаштольд, но в этой линии истории магнат счастливо коротал время в плену, и панам-рады пришлось избирать иного кандидата. Вот выбор и пал на Гаврилу, чью кандидатуру поддержали родственники по жене, Сапеги.
  Вот только выполнить возложенную на него миссию пану Тышкевичу было весьма сложновато. Тон королевского послания, привезённого им, был резким. Король и господарь Литвы напоминал хану, что литвины исправно платят упоминки, а хан своих обязательств не придерживается. Он требовал освобождения забранных в ясырь людей, военных действий против московитов и чтобы крымцы не кочевали у границ Польши и Литвы. А вот денег с ним для поминков не было - слишком пуста была казна княжества. Так что можете себе представить радость, испытанную послом, когда доброхоты ему донесли, что и московиты хану денег не привезли и даже больше, грозят не привезти совсем, коли тот не пойдёт на их условия. Эх, были бы у него деньги, Гаврила точно знал, чтобы он сделал. Но денег не было. Он, конечно, прихватил с собой неплохую сумму из личной скарбницы, но это был не выход. Так что пришлось действовать больше уговорами, давая мелкие суммы и обещая золотые горы.
  Как ни смешно прозвучит, но московское посольство занималось тем же самым и теперь многое зависело от умения послов вести мудрые речи и очернять своих противников в глазах своих сторонников и нейтралов. Многое, но не всё.
  Как давно известно - успешная подготовка к войне начинается с выбора правильного союзника. И тут оказалось, что потомок византийских императоров пусть не на голову, но всё же оказался выше польского короля. Василий Иванович вновь подтвердил, что крепко думает об астраханском походе, особенно в свете того, что летом этими самыми астраханцами были ограблены послы его и хана. Такое оскорбление государевой чести без последствий остаться просто не может. Кроме того, великий московский князь предложил совместное владение не только Хаджи-Тарханом, контроль над которым был давней мечтой Гиреев, но и Киевом, владеть которым они тоже мечтали. Мол, давай, брат-государь, вместе повоюем сии города и вместе править будем. Говоря всё это, посол Останя добавил, что испытывая приязнь к брату своему, крымскому хану, государь велел своим порубежным воеводам ловить и наказывать тех разбойников, что выходят в Дикое Поле своим хотением, дабы полевать татарские кочевья. Казалось бы, на фоне предыдущих предложений мелочь, но тут подоспело известие с литовского пограничья. Опять отличились люди Дашкевича, пограбив татарские улусы, вырезав мужчин и угнав полон и множество скота. Конечно, набег был куда слабее, чем трёхлетней давности на Аккерман и Очаков, но сам факт его работал явно не в пользу литвинов. Да ещё король подлил масла в огонь, вновь угрожая выпустить из темницы золотоордынского царевича Шейх-Ахмеда.
  О чём думал крымский хан, выслушивая эти послания, история умалчивает. Но паузу в приятии решения он выдержал знатную. Лишь в январе Мехмед-Гирей объявил свою волю. В Москву срочно отбыл полномочный посол мурза Аппак с шёртной грамотой и уверениями в дружбе и содействии. А в самом ханстве начали планомерно готовиться к большому походу на Литву, дабы наказать ослушника Сигизмунда, зажавшего для хана 15 000 злотых, которые обещался ежегодно выплачивать за ярлык, дарованный ему ещё отцом - ханом Менгли-Гиреем - в далёком 1514 году. Да и поход на ослабленную последними потерями Литву показался ему более выгодным предприятием, чем на ощетинившуюся копьями своих застав Русь.
  
  Не менее жарко было в эти дни и в Великом княжестве Литовском. С ноября по январь в Бресте заседал вальный сейм, на котором паны-рада, магнаты, представители шляхты от каждого повета и отдельные паны, и князья, созванные специальными приглашениями решали наиболее срочные вопросы. И все они касались текущей войны. Точнее финансового её вопроса. Увы, но обычных поступлений в казну уже давно ни на что не хватало. Под давлением неотложной нужды Сигизмунд в который раз обратился к займам у своих князей и панов под залог своих имений. В ответ магнаты поддержали введение новой серебщины не только в срединных, но и в окраинных областях княжества. Теперь каждый пан и каждый урядник должен был дать с головы своей, своей жены и детей по золотому, то есть по 30 грошей, каждый шляхтич - по 2 гроша; простые же люди - по грошу. Большая часть этих денег должна была пойти на восстановление боеспособности армии. Заодно обговорили и сроки сбора посполитого рушения и наказания для ослушников. Княжество серьёзно готовилось переломить ситуацию в опостылевшей всем войне и сесть наконец-то за стол переговоров.
  Да, послы Сигизмунда уже отправились к императору, чтобы просить его о содействии в переговорах с русскими, ибо силы были истощены, и страна не могла более продолжать эту войну. Но, как уже говорилось, переговоры всегда лучше вести с позиции силы, чем просящего. Тем более что ожидать адекватного предложения от сопредельной стороны не приходилось.
  Так оно и оказалось. Даже посредничество посла императора не дало результатов. Впрочем, Сигизмунд Казимирович, охотно соглашаясь на его посредничество в переговорах, сильно сомневался в их успехе. И Василий III Иванович не подвёл своего коронованного коллегу. Он согласился, потребовав лишь оставить за Русью все территории, которые к моменту подписания перемирия будут находиться под его властью. Понятно, что пойти на подобное литвины не могли.
  
  Да и в Москве, не смотря на холодную и снежную зиму, тоже не мёрзли. Правда, в Кремле вопрос войны с Литвой был не главным и не всеобъемлющим. Самым животрепещущим был как раз казанский вопрос. В декабре, наконец, почил-таки долго болевший Мухаммед-Эмин, и вместе с ним пресеклась династия Улуг-Мухаммеда. Теперь нужно было срочно сажать на освободившийся престол своего ставленника. Ведь выпускать Казань из-под своей руки Москва вовсе не собиралась, хотя Крым спал и видел на казанском троне своего царевича.
  Следующим по важности стоял вопрос намечающейся войны нового союзника. Прибывший в Москву Дитрих Шонберг подробно информировал государя и думцев о деятельности своего брата - папского легата Николаи Шонберга - в империи, Венгрии, Польше и Пруссии. А так же о сокровенном желании римского папы Льва Х заключить с Русью церковную унию, не изменяя при этом ни православных обрядов, ни традиций. За это обещалось возвести Московского митрополита в сан патриарха, а Василию III Ивановичу предлагалась королевская корона.
  В Москве прожекты Ватикана были приняты к сведению, и осторожный в действиях московский князь не стал рубить с плеча отказом, понимая, что бесплодные переговоры иной раз куда лучше прямой конфронтации. А вот к послу магистра вопросов накопилось много. Зачем, спрашивается, он настаивал на скорой чеканке денег, коли войну магистр так и не начал? Зачем уже более полугода сидит во Пскове дьяк Иван Некрасов с деньгами и наказом немедленно переправить серебро Альбрехту, как только будет получено известие о начале войны Ордена с Польшей? И вообще, собирается ли магистр вести войну или пойдёт на попятый?
  Поздравив Василия III Ивановича с очередной громкой победой, Шонберг бросился пояснять причину задержки военных действий. Он сказал, что император предложил Альбрехту свое посредничество для урегулирования спора между Польшей и Тевтонским орденом ибо, по мнению Максимилиана, было бы очень плохо, если король Сигизмунд потерпит поражение, а великий князь Московский усилится еще более. И именно из-за уважения к императору и его поддержке Ордена в Европе великий магистр вынужден был отложить войну. Но, как это ни прискорбно, 13 января 1519 года император Максимилиан умер, и договор утратил свое значение. А ведь польский король, добавил Шонберг, сильно нуждается в мире. Он очень боится нападения татар и турок, а сеймы Польского королевства и Великого княжества Литовского предупредили короля, что они лишь тогда станут платить налоги, когда будет, наконец, заключен мир. Орденский посол посоветовал воспользоваться трудным внутренним положением Литвы и Польши и совершить на них очередной поход. По его мнению, наиболее подходящим местом для нападения будет Жмудская земля, ибо в ней нет ни войск, ни крепостей и полно всякого фуража и продовольствия. А с учётом новых приобретений это будет сделать весьма просто. А тем временем и магистр начнёт войну, как и обещал и русским войскам для отдыха и закупки провианта станет доступен такой форпост как Мемель.
  Выслушав длинную речь орденского посла, бояре в ответ заверили его, что денежная помощь будет предоставлена, как и договаривались и что подлинное перемирие между Русью и Литвой будет заключено лишь тогда, когда король Сигизмунд вернет Москве все отчины и дедины, то есть, все западные русские земли.
  В ответ, как и год назад, Шонберг попросил у Василия III Ивановича написать письмо королю франков, в котором великий Московский князь попросил бы Франциска I о дружественном расположении к Тевтонскому ордену и еще одно к курфюрстам империи с просьбой об избрании на пока еще вакантный императорский престол такого кандидата, который бы благосклонно относился к Ордену.
  Да-да, русская дипломатия всё дальше выходила за рамки Восточной Европы, в которых крутилась последние пару сотен лет. Вот пришла пора наводить мосты и с Францией. Правда, и это знал пока только Андрей, из этого ничего не могло выйти, потому как у Франции, восстановившей свои силы после окончания войны с Англией, длившейся больше века, основным соперником ныне стала Священная Римская империя германской нации, во главе которой стояла Австрия. И Польша, соперница Австрии за венгерскую, чешскую и хорватскую короны, становилась естественным союзником для французов, а потому помогать в деле ослабления её они явно не собирались. А других интересов у Руси и Франции пока ещё не наблюдалось. Но всё же, впервые со времён Ярослава Мудрого, состоялась дипломатическая переписка двух стран, вновь открывших друг друга.
  
  Вот так начинался новый, 1519 год. Год больших свершений и ещё больших надежд...
  
  Глава 1
  
  Однако самые жаркие баталии этой зимы разгорелись в церкви. Давно подготавливаемый и наконец-то собранный церковный собор казалось, потрясал сами основы уже почти век как ставшей де-факто автокефальной Московской митрополии. Вопросы, которые выносились на него, долго и скрупулёзно обдумывались церковными иерархами, а точнее "могучей кучкой" в лице митрополита, старца Вассиана и их ближайшего и наиболее верного окружения. В результате кроме церковного землевладения, на нём подлежали рассмотрению и такие, что в иной реальности прошли только на Стоглавом соборе. Ну и, разумеется, такое мероприятие не могло пройти без участия государя и представителей Боярской думы. А ещё на него был приглашён так удачно прибывший от патриарха Константинопольского Феолипта зихнийский митрополит Григорий.
  Вообще-то, Григорий прибыл как глава официальной делегации, первой с того момента, как Москва не признала Флорентийскую унию, изгнала митрополита Исидора и порвала с Константинопольским патриархом. Конечно, на неофициальном уровне отношения с греческой церковью никогда не прекращалось, особенно в среде сторонников Нила Сорского, но официальный приезд стал возможен лишь сейчас, при митрополите Варлааме, известном стороннике нестяжателей. И Андрей очень надеялся, что в этот раз митрополит не откажется принять благословение от патриарха, который уже признал его вновь митрополитом Киевским и всея Руси. Ведь раскол единой русской церкви, произошедший после Флорентийской унии, на киевскую и московскую можно было преодолеть уже сейчас, а не в конце 16 столетия, когда Русь одной ногой стояла на пороге Смуты, а Киевская митрополия пошла на Брестскую унию.
  
  Сам собор проходил в главном кафедральном соборе Русского государства - Успенском. Защищая ту или иную точку зрения, стороны произносили пространные речи, богато сдобренные цитатами из святых писаний, или ссылались на творения признанных отцов церкви. Дебаты были бурными, уступать не хотел никто. Однако, лишившись такого яркого лидера, как Иосиф Волоцкий, а потом и наиболее рьяных его учеников (митрополит провёл точечную чистку рядов, дабы заранее не возбудить клир), иосифляне постепенно сдавали одну позицию за другой. Нет, их не громили по всем статьям, давая возможность показать, что где-то им удаётся склонить участников на свою сторону, но все прекрасно понимали, что мелкие уступки не в счёт и главным будет вопрос о землевладении. А пока что решали такие вопросы, как взимание ставленнических пошлин или вопросы брака и венчания. Церковники хотели отменить постановления 1503 года, а Василий Иванович уже начинал задумываться о бесплодности жены.
  
  Всё же прошедшие годы не прошли для нестяжателей даром. Как уж они там между собой разрешали противоречия, Андрей не знал, да и не хотел знать, а вот то, что на соборе они выступали единым фронтом и имели единую позицию по всем вопросам, было заметно и невооружённым глазом. И это позволяло им продавливать свои требования без обращения к мнению государя.
  
  Ещё одним вопросом Собора стал животрепещущий вопрос образования. Да, в той, иной реальности, он был рассмотрен только на знаменитом Стоглаве, вот только ждать ещё три десятка лет у Андрея не было возможности, ведь без него ни о каком прорыве и говорить не стоило. Да и недаром же церковники проявили столько внимания его школе, а старец Вассиан всё выспрашивал, что к чему да как. Андрею, понимавшему, что современные западные примеры не встретят понимания у русских церковников, пришлось много поработать, насилуя память и листая старые, потрескавшиеся от времени трактаты. Ведь единственный пример, который прошёл бы на Руси, это Византия, или, как её здесь называли Ромейская империя. Причём не сейчас, когда она лежала под пятой у турка, а времён расцвета. И, слава богу, что частые пожары и ненастья ещё не всё сгубили в монастырских хранилищах, а тему школ хоть и не часто, но поднимали на попаданческих сайтах. Квинтэссенция прочитанного и вспомненного дала поразительный результат.
  В Византии была, можно сказать, классическая система образования. Школа изначально была доступной для всех, а само образование, в отличие от Запада, было светским. Для церкви действовала Патриаршия Академия, в которой изучали правила толкования Библии, Евангелия, труды отцов церкви и богословия в целом. Вот её выпускники и занимали высшие церковные должности. Сама же школа делилась на младшую, где изучали орфографию, письмо, чтение, счет, пение и давали основы знаний по Священному писанию, и среднюю, где сообщались основные сведения по литературе, истории, мифологии, географии и иным наукам.
  Да и своё, посконное, русское тоже не стоило отвергать. Ещё в древнем Киеве появилась высшая школа при соборной церкви, основанная крестителем Руси святым Владимиром. А знаменитый "Григорьевский затвор", про который он впервые узнал из книг Балашова и который, например, дал совершенное образование одному из блестящих филологов четырнадцатого столетия - Стефану Пермскому. Но монастырь не может заменить собою университета, а вот именно этот шаг так и не сделала Русь до самого конца семнадцатого века.
  Когда собранные по крупицам данные сложились в одну схему, князь лучше понял горькое высказывание писателя Балашова про русскую учёность, из любимого с юности цикла про московских государей. Подобно маститому автору, он готов был задаться вопросом: ну почему всё это не превратилось на Руси в школы и университеты. Кто или что помешало. А проще говоря куды бечь и кого рубить.
  Хотя, как писал один историк: "До конца XV века университет в Pоссии ни в коем случае не мог появиться, ибо его просто некому было основать. Все крупнейшие университеты Запада основывались могущественными государями. До создания единой России Иваном III не было и спроса на большое количество высокообразованных людей. Однако когда этот спрос возник, обучение в России осталось монастырским. Переоценить последствия этой трагической ошибки трудно.
  В конце XV века академическая наука в Восточной Европе была в таком же зачаточном состоянии, как и на Западе. Ни о каком приоритете речь идти не могла. Но, возжелав основать университет, русские власти могли бы заполучить сколько угодно высокообразованных греческих профессоров, которых тогда сманивают в огромном количестве в Италию. И первый университет (пусть даже с иноземной профессурой) был бы тем не менее высшей школой нашей региональной культуры. Но момент был упущен, греки уехали просвещать латинский Запад.
  А в конце XVI века царь Борис, стремясь учредить университет, уже столкнулся с мощной оппозицией высшего духовенства, обоснованно опасавшегося латинизации. Дело в том, что за минувшее столетие академическое отставание приобрело чудовищные размеры, и, чтобы в эпоху Годуновых основать университет, нужно было не просто пригласить латинских (преимущественно католических) преподавателей, но и ввести латынь в качестве языка преподавания, языка науки. Другого пути уже не было...".
  Андрей, конечно, точно цитату не помнил, но смысл её тогда уловил. А ведь даже сейчас ещё можно было найти тех, кто мог бы обучать русских студентов на греческом - языке, с древности привычном на Руси. Пусть это были уже глубокие старики, но их бы хватило, чтобы воспитать первую волну учеников. А уж они потянули бы за собой новых, вытягивая Русь из того болота невежества, куда она потихоньку погружалась. А поскольку процесс этот только начался, то был ещё легко устраним без петровских перегибов.
  Всё это было давно изложено на бумаге и донесено до слуха тех, кто хотел, а главное, мог, что-то изменить. И то, что этот вопрос встал перед Собором, для Андрея было приятнейшей новостью. Особенно слова будто бы сказанные митрополитом: "Мало ныне грамотных иерархов церковных, и от того - умаление веры и ересь от того же на Руси!" Однако теперь нужно было дождаться и решения по нему.
  
  Ну и как предполагалось, главной фишкой этого Собора стал вопрос церковного землевладения. Тут уж забурлили все: и церковники и светские. Земля - главное достояние. Они и кормит, она и основной доход приносит. Дебаты достигли наивысшего накала: казалось, побеждённые уже иосифляне, ринулись в хорошо подготовленную атаку и первыми апеллировали к великому князю, как главному защитнику церкви. Но и нестяжатели смогли избавиться от радикализма в вопросе отношений церкви и власти. Вместо мутных, а подчас противоречивых высказываний, у них ныне была чёткая позиция, которая всё больше импонировала Василию Ивановичу. Раз нестяжатели уже не ставят власть церковную выше земной, и готовы поделиться землёй, то привлекательность иосифлян стала тускнеть в глазах великого князя. История, хоть и со скрипом, но всё дальше сворачивала в сторону.
  
  Итогом четырёхмесячных дискуссий стало соборное уложение, отпечатанное на митрополитной печатне и которое должно было сильно повлиять на будущее всей Руси. В этот раз Василию III Ивановичу не удалось пролюбить дело отца из-за своих личных, сиюминутных властных рефлексов, как это произошло в иной истории. Напуганные за свою власть и судьбу слишком частыми совпадениями княжеских предсказаний с действительностью, митрополит и старец Вассиан сделали всю работу сами.
  Как уступку иосифлянам можно было рассматривать то, что Собор вновь разрешил взимание ставленнических пошлин, лишь установив для них, равно как и для треб, твердую таксу. Как обычно, осуждались распространенные в народном быту пережитки язычества: судебные поединки, скоморошеские представления, азартные игры, пьянство. Правда, до запрета на общение с иностранцами, как на Стоглаве, дело не дошло, что Андрея сильно порадовало. Зато заставило сильно поволноваться заявление о двуперстии, недвусмысленно напомнив ему о Расколе. Но на счастье, всё прошло довольно тихо. Просто, как оказалось, Псков, совсем недавно присоединённый к княжеству, исповедовал троеперстие, вот московский митрополит и обязал его жителей вернуться к привычному на Руси двуперстию.
  Зато животрепещущий вопрос о браке подарил надежду великому князю. Нет, церковь по прежнему считала идеальным браком самый первый, как несущий на себе печать Таинства (как о том сказано в послании апостола Павла к ефесянам). Второй не венчался, так как не является уже Таинством, но мог иметь благословение и не исключал супругов из церковной общины, за третий полагалось временное отлучение от церкви на 5 лет, а четвертый именовался уже преступлением, "понеже свинское есть житие". Сложнее всего был вопрос о разводе, после которого православный мог бы вновь вступить в брак. Ведь сам Господь в Евангелии вполне определенно указывает на одно единственное основание для его расторжения - это вина прелюбодеяния: "кто разводится с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует". Митрополит бы и не поднял его, если б не ведал про страстное желание государя и своё будущее. И теперь пришлось подводить, как говорится, научную базу под заданное решение. Увы, но даже учеников Христа испугало Его бескомпромиссное отношение к браку. Что уж говорить о других. Благо церковь, снисходя к немощи человеческой, давно уже дозволяла вдовцу или вдовице вступать в новый союз: по слову того же апостола Павла: "Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти за кого хочет, только в Господе". Но развод всё одно почитался большим грехом. Поэтому не мудрено, что этот вопрос был встречен клиром в штыки, но со временем накал страстей опал и после долгих дискуссий было принято несколько условий, после которых брак можно было расторгнуть без ущемления прав православного на второй брак. Первым из них шло отпадение от Православия, потом прелюбодеяние и противоестественные пороки, как то содомия и скотоложство и лишь затем следовало то, что так ждал Андрей и государь.
  Да, на Руси случалось, что браки расторгались из-за бесплодия жены, но формальным основанием для развода в таких случаях всегда служило вступление жены в монастырь. Традиция, которая победила закон. Ведь ещё Иоанн Златоуст считал, что другой супруг в этом случае не вправе вступать в новый брак, ибо такой брак подвергал бы сомнению благочестивую настроенность жены или мужа, давших согласие на постриг супруга. В общем, данная статья вызвала отдельный спор, но и она была принята в конечной версии уложения. Так что теперь Василий Иванович мог свободно разводиться, отправляя жену в монастырь, а митрополиту не требовалось переламывать себя и сподвижников: соборное уложение развязывало им обоим руки.
  Было ещё несколько вопросов, в суть которых Андрей не вдавался, так как лично его они не касались, зато пристально просмотрел всё, что касалось земли.
  
  Итак, главным решением Собора стало то, что владеть землёй монастырь всё же мог. Тут последователи отступили от мыслей своих более бескомпромиссных учителей, Нила Сорского и Паисия Ярославова, которые считали, что любая собственность противоречит иноческим обетам и несовместима со стремлениями инока, так как он отрекается от мира и всего, "яже в нём". Но и отступление это они оправдали опять же их словами о том, что иноки должны питаться исключительно своими трудами. А чем же кормиться бедным инокам, как не с земли? Так что саму землю монастырям оставили, но при этом установили общую норму, рассчитанную от количества послушников, больше которой они владеть не могли. А ежели количество послушников в обители увеличится, то монастырь мог обратиться к государю с просьбой увеличить их владения. Хотя все понимали, что вряд ли государь расщедрится на подобное. Тенденция, идущая во всём христианском мире, говорила об одном: когда Церковь обрастала землей, светские владельцы, несущие всю тяжесть службы своему государю, землю неуклонно теряли. Церковные же земли не только не входили в раздаточный фонд, но еще и не приносили в казну никаких налогов. А государю всея Руси нужны были земли не столько для раздачи приближенным к трону боярам, сколько для наделения мелкого и среднего служилого люда из которого и состояла его основная сила. Но, тем не менее, право обители обратиться было всё же оставлено.
  А ещё было достаточно чётко расписано кто, как и в каком порядке будет отчуждать свои владения в пользу государя. Процесс намечался не быстрый и последними в этом списке стояли те обители, что расположены были по границам Руси. В общем, нестяжатели не решились рубить с плеча и решили дать время дальним и малым монастырям приспособиться к новым реалиям.
  Однако уступка эта была больше показной. Количество угодий, которые монастыри всё одно должны были отдать, даже по приблизительным подсчётам были громадными. А уж количество высвобождаемых крестьян! Ведь те земли, что оставались монастырям по новому уложению могли обрабатываться либо самими монахами, либо нанятыми на сезон людишками, из тех, кто скитается меж двор в поисках работы. Больше ни о каком владении иноками православных людей речи не шло. Плюс ко всему все подношения монастырю могли даваться теперь лишь деньгами или товаром. Подношения вотчинами отныне были запрещены. Да и вообще подношения, согласно заповедям Паисия Ярославова, желательно было принимать только в крайних случаях.
  Зато монастырям по-прежнему разрешалось заниматься любыми промыслами или вступать в артели, для чего они, опять же, могли нанимать сколь угодно охочих людей за достойную плату.
  Отдельных дебатов вызвала статья об осуждении кабалы на православных. Получалось, что коли задолжает кто ныне обители, то судится с ним надобно по государеву уложению, но холопить православного отныне обителям воспрещалось. Как и содержать холопов. Дабы не развращать посвятивших себя божьему служению.
  
  Внимательно прочитав полученный экземпляр Соборного уложения, Андрей в душе возликовал. То, что в той его реальности не удалось сделать ни Ивану III, ни Василию III, ни даже Ивану Грозному - удалось сотворить с его небольшой помощью. Нет, он нисколько не обольщался своей ролью, прекрасно понимая, что не будь церковь готова к таким переменам - ничего бы не произошло. Нет у него такой власти, как была у Петра, чтобы ломать всех и вся через колено. Но теперь ни Вассиан, ни митрополит не тянули кота за хвост и взялись за дело на пике побед и популярности, а не как в той истории, когда Василий уже охладел к "нестяжателям", устав от их критики его деяний. Да, им пришлось кой в чём наступить на горло собственной песне, но не стоит московскому митрополиту становиться подобным папе римскому. Зачем им лавры Никона? Зато признав власть великого князя, новая церковь сделал первый шаг по новому пути. Какому? Да кто теперь знает!
  Возможно, что теперь Русь пойдёт по пути англиканской церкви - догматически очень близкой прежнему православию, однако возглавляемое московским Великим князем. Хотя, в иной истории был уже у неё опыт синодального управления от Петра до Николая Никакого и ни к чему хорошему это не привело. Церковь обюрократизировалась, став по факту частью госаппарата и быстро растеряла былой авторитет. А свято место, как известно, пусто не бывает. Не самый хороший вариант, но, скорей всего, самый возможный. Как с этим бороться Андрей не представлял, ведь, как и подавляющее большинство попаданцев, он знал лишь про упущенный шанс, а чем обернётся изменение ситуации, мог спрогнозировать лишь на ближайшую перспективу. Увы, но долгосрочное планирование (на два и более десятка лет) не тот конёк, которым обладает большинство людей на Земле.
  Хотя, возможно, всё вернётся к симфониям святого Юстиниана, бывшего некогда могущественнейшим императором ромеев. И библейские книги переведут на современный русский язык. И вполне возможно, что возникнут, потому как будут нужны, религиозные учебные заведения наподобие византийской Патриаршей Академии. А глядя на неё и у государя созреет мысль об Университете.
  А может, придумают что-то своё, чего не было в другом варианте истории потому что не оказалось в том нужды.
  Но в любом случае свершившаяся победа "нестяжателй" в вопросе монастырского землевладения уже повернула ход истории по другому пути. Ну и Андрею принесла дополнительные земли. Он почти воочию представил, как радуется ныне игумен Спасского монастыря Ярославля, срубившего за Голенищево и Мартыново три сотни рубликов. А так бы со временем эти земли ушли в казну без всяких преференций для монастыря и игумена. Как говорится, сделка, в которой выиграли все.
  
  Но главным подарком от прошедшего года князь всё же считал дочку, которую уже крестили под именем Анастасия и у которой ныне полезли первые зубики. На удивление, переносила Настя их легко, лишь улыбаясь поутру, демонстрировала вновь прорезавшиеся кромки. Качая закутанный в платы маленький комочек, смешно морщивший носик, Андрей был истинно счастлив, словно вновь став отцом впервые в жизни. Собор надолго приковал его к столице, но он вовсе не считал эти дни потерянными. Человеку нужно хоть иногда отдыхать от дел и проводить время с семьёй. А дела? Дела могут и подождать.
  А потом его вызвали к государю...
  
  На этот раз приём состоялся в малой дворцовой горнице. Дворецкий, князь Федор Васильевич Оболенский по прозванию Лопата, которого Андрей хорошо помнил по полоцким походам, постучав, приотворил слегка дверь и, просунув внутрь только голову, спросил:
  - Андрейко Барбашин, по зову твоему. Прикажешь ли, государь, пред лицо твое стать?
  - Зови, да вели слугам никого в палаты не допущать, покуда сам не позову.
  Открыв дверь, князь пропустил гостя внутрь горенки и тут же плотно прикрыл её, сам оставшись в коридоре.
  Андрей вошел и низко поклонился, касаясь рукой по русскому обычаю самого пола. Потом перекрестился на образа и остался стоять, ожидая, когда государь начнёт говорить.
  Вообще-то аудиенций наедине в малом зале мало кто, окромя послов, удостаивался в последнее время, и уже одно это насторожило парня. Но как оказалось, государь был не один. За широкой спинкой массивного стула, заменявшего собой трон, скромно стоял человек. Он был высок, не богатырь, но про таких в народе говорят "жилистый". На голове у него была довольно большая залысина, большей частью прикрытая вышитой жемчугом тафьей, зато очень густой была слегка рыжеватая борода. Его глаза, в которых читались ум и хитрость, просто буравили Андрея взглядом. Князь усмехнулся. Так вы ты какой, северный олень! Ну, здравствуй, Иван Юрьевич, государев ближник.
  Заметив усмешку, Шигона нахмурился. Да, давно надо было с тобой тет-а-тет пересечься, да всё не случалось оказии. То князь в походе, то ты в разъездах. Да ещё твоя близость с иосифлянами. Как же ты сейчас переживаешь из-за них. И что теперь будет с монастырём, что ты в своих Иванищах основал? Ведь для того и основал, чтобы на старости лет постричься там в иноки да и жить себе безбедно до самой смерти. А ныне гадай, не умрёт ли он от безземелья, не захудает ли. Ничего, ничего, сын боярский, думай теперь, чем иноков занять. Чай голова тебе не шапку носить дана.
  Впрочем, про шапку это так, для хохмы. Какими бы мерзкими красками не рисовали историки Шигону-Поджогина, но в уме ему отказать никто не смог. Он ведь не чином отцовым, а умом своим и в думу пробился и в "набережную палату", где обыкновенно после приёма опрашивались послы и где послам давались ответы. Предшественник Малюты Скуратова-Бельского и Лаврентия Павловича. Ссориться с таким человеком было бы верхом глупости.
  - Ведомо нам стало, что, не смотря на прошлый наш разговор, ты, Андрюшка, вновь самовольно в иные земли хаживал, - начал государь. - Ответствуй, почто так. А уж я по твоему ответу решу: простить тебе вину, али в оковы заковать.
  А вот это провал! Блин, теперь он прекрасно понял, что почувствовал Штирлиц, оказавшись в ловушке. Не смотря на то, что в палате было прохладно, его пробил пот. Шутки кончились. Пора было приоткрывать карты, пока его не смахнули, как сыгранную фигуру.
  - Прости, государь, не ведаю о чём ты. От дяди моего, князя Василия Шуйского, прознал я, что выдал ты, государь, разрешение своё охочим людям бить супостата на море. А что князьям в охочие люди идти нельзя, так про то не сказано было. Вот и сказался я тем человеком, отчего выписал мне наместник новгородский опасную грамоту. По ней я в море и вышел. По ней же честно дьякам долю государеву отдавал. Так что не было в делах моих измены. Коли чего не так понял по младости лет, так в том, государь, винюсь пред тобою. Но, коль не будет у тебя иной какой службы, хотел бы, государь, и в новом лете вновь на море Варяжское выйти. Полюбилось мне дело морское, да и укорот морским ворам надобно дать. А то в прошлом годе раздухарились каперы гданьские, сколь купчишек повоевали, кораблей поразбивали, товаров пограбили.
  А коли кто нашёптывает тебе, государь, что я в Литву, али в иные земли сбечь хочу, то знай, то лжа клеветническая. Я человек православный и делать мне на закате, где правит схима римская нечего. И в Литву бежать смысла не вижу, ибо вольности магнатские есть дурость, которая их страну до добра не доведёт. А то, что некоторые бояре этого ещё не поняли, так что с худоумных возьмёшь? Своим ведь не поделишься, так пусть думают что хотят.
  - Вот так значит, - тихо пробормотал Василий, сжимая руками виски. - И чем же тебя порядки у литвинов не устроили?
  - А у дела, государь, всегда должен быть тот, кто решение принимает и за дело отвечает. Недаром говорят: у семи нянек дитё без глаза. А государство то же дитё. Коли не будет кто стоять во главе, судьба у него незавидная.
  - Ну-ну, - Василий Иванович поднялся с кресла и прошёлся по горнице. Остановился: - Значить, говоришь, сам в разбойники морские податься хочешь?
  - Государь!
  - Да молчи уж. Ишь, хитрец нашёлся, моей же грамотой прикрываться. А коли воспрещу князьям да боярам в морские атаманы ходить, что сделаешь?
  - Волю твою, государь, исполню, но честно скажу: не дело это, морское старание купцам на откуп отдавать. Должен быть у русского государя свой морской приказ и корабли, как это было у православного императора ромеев. Пока не отдал он морское дело на откуп купцам да фрягам, не было никого сильнее на южных морях. А ведь ты, государь, наследник ромейских императоров по крови. Той самой империи, от которой на Русь не только вера православная пришла.
  - Ага! А ты, князь, значит, в морские воеводы метишь?
  - Желание у меня одно, государь, служить тебе на благо государства твоего. И коль будет на то твоя государева воля, то льщу себя надеждой, что оправдаю высокое доверие.
  - Видал, Ивашка, что делается, - криво усмехнулся государь. - Говорит, словно по писанному читает. А иной кто тут бывало встанет, так двух слов связать не может.
  - Может от того, государь, что негде им было умению красно говорить обучаться? - осторожно вставил Андрей, видя, что Шигона решил изображать из себя молчаливую статую.
  - И ты туда же, - вдруг стукнул посохом о каменные плиты Василий. - Прелести латинской захотелось?
  - Прости, государь, но разве предки твои - императоры ромейские - латинской прелести учили подданных своих во дворце?
  - Ну-ка, ну-ка, - усмехнулся великий князь. - Сказывал мне митрополит, что ты большой любитель древние свитки читывать. И что же ты вызнал в них?
  - То, что первый университет, государь, был тот, в коем ромеи обучали православных людей наукам разным. И для того императором была уступлена часть императорского дворца. А уж те людишки обеспечили величие самой Империи. И лишь потом в закатных странах появились эти латинские подобия. Прости, государь, дерзость мою, но скажу, что не быть Руси великой без своего университета. Даже безбожный Мехмед, что взял Константинополь на меч, и тот проникся увиденным, и велел основать для своих магометян нечто подобное в захваченном граде.
  - Вот смотрю я на тебя, князь, и думаю: а не ты ли тот человечек, что митрополиту нужные книги ищет? Уж больно складно вы вместе поёте.
  - Что ты, государь, мысль сию умнейшие из священнослужителей ещё при отце твоём думали. Да не дошли тогда руки до дела. Ныне же, великий государь, ты хозяин земли Русской. Так к кому, как не к тебе обращаться тем, кто радеет за её величие? Разве то дело, что мы розмыслов разных из-за рубежа выписываем? Чай русский не глупей немца будет, надобно его только обучить правильно.
  Василий Иванович удовлетворённо кивнул головой.
  - В чём-то ты прав, князь. Государству нашему грамотные люди нужны. А то есть у меня в закромах латинские да греческие сочинения, а вот прочесть их не каждый может. Ныне выписали с Афона инока Максима, дабы тот перевёл их на язык русский. А ты говоришь университет. Впрочем, не о том я тебя звал, - резко сменил тему великий князь. - Так и быть, в оковы ковать не стану, ведь повинную голову и меч не сечёт. А вот службу тебе князь дам. Как раз ту, что так жаждешь. Но помни, раз уж желаешь моим морским воеводой стать, да коль хочешь и дальше в моря ходить, то поклянёшься мне на кресте, что в иные земли отъехать не возжелаешь и никому, кроме меня, служить не будешь. А с Васьки Шуйского и Мишки Барбашина поручную запись за тебя на тысячу рублёв истребую.
  Андрей мысленно присвистнул. Тысяча рублей это не просто большие, это громаднейшие деньги. Вон дворяне с поместья на четыре рубля в год живут. А тут две тысячи разом. Да за такие деньги все двадцать четыре часа под колпаком будешь. Похоже, приходит конец златой вольности. Хочешь, не хочешь, а дядю и брата теперь в известность придётся ставить всякий раз, как куда соберёшься. Ох уж эта паранойя московских князей. Хотя, сказать честно, ведь не на пустом месте она родилась...
  - Хоть сейчас готов крест целовать на верность тебе, государь, но как быть с поручниками моими, ведь морская дорога не сухопутная. Подуют ветра противные или шторм разразится, и не успею я вернуться в родную гавань до ледостава. Но приду сразу, как лёд сойдёт. Однако злые языки начнут шептать, что сбежал я...
  - А ты, князь, постарайся вовремя возвращаться, - оборвал его Василий Иванович. - Но над словами твоими я подумаю. А теперь скажи мне, князь, - продолжил он, - коль доверю тебе груз особый, доставишь его морем, куда прикажу?
  - Коли будет на то божья воля, государь. Над стихией токмо он властен. А всё остальное меня не остановит.
  Василий Иванович не спеша прошёлся по горенке, задумчиво поглаживая бороду.
  - Хорошо. Ну, да об том позже поговорим. А пока ответствуй мне вот о чём: ныне купчишки завалили меня жалобами на морских разбойников, что бьют и грабят лодьи купеческие на море. Просят они поспособствовать возместить потерянное, как то в договорах сказано. Пишут мои дьяки гневные письма в ганзейские города, да то дело не быстрое. Ну а поскольку из всех моих подданных морское дело ты познал лучше всех, то жду от тебя объяснений, что надобно, дабы оградить купцов от сих бед в дальнейшем.
  - Только одно, государь. Свой флот нужен. Да не торговый, а боевой государев, как то у иных правителей сделано. Ведь ещё отец твой для защиты берегов русских хотел на море Варяжском свой флот создать. И для того искал он знающих фрягов да иных немцев. Токмо никому, кроме нас, русский флот на морях не надобен, оттого и не пропустили к нам умельцев корабельных ляхи да ливонцы.
  - Флот, - протянул государь. - Это ж каких денег станет, флот-то?
  - Не скрою, государь, больших. Точно не скажу, тут считать надобно, но флот вещь дорогая. То все знают. Но по-иному никак, государь. Те же отряды судовые, что в прибрежных крепостях стоят, далеко не ходят, потому как воеводы их окромя охраны крепостной никак и не рассматривают. Да и струги те хороши для рек и Нево-озера, а вот для моря они негодны. Тут, государь, надобно иные корабли создавать, чтоб служили они, охраняя пути торговые вдали от берега. Ведь властвуешь ты не только над твердью земною, но и над берегом морским и островами что в океан-море лежат, - Андрей почти дословно процитировал кусок из восхвалений одного монастырского книгописца, которые, как он знал, уже дошли до государя, дабы и польстить в меру и направить государевы думы в нужную сторону. - Понимаю, что дело то расходное, но ныне многие государи, что на Закате, что на Восходе, в честь себе ставят такой флот заиметь. Однако не с кораблей флот начинается, государь. Коль велишь, я всё досконально у немцев вызнаю. А пока что, пусть купцы сами о себе заботятся.
  - Как твой Малой или братья Тороканы, - усмехнулся Василий. - Что удивился, думал, государь не ведает, кто из его князей да бояр с купцами какие дела ведёт?
  - Прости, государь. А, правда, твоя. Грамота каперская позволяет им за себя постоять, а постояв, ещё и в прибытке остаться. Вот пусть и защищают пока сами себя за свой же кошт.
  - Так зачем флот создавать, коли можно купцов снарядить?
  - Купец от капера отобьётся, но коли придёт чужой флот - не сдюжит купец. А флот многое может. Вспомни, государь, как сожгли шведы Ивангород.
  - Или как некий князь Палангу литовскую. Что скромничаешь, аль думаешь, я забыл твои выходки? Нет, не забыл. Да и людишки верные позабыть не дают, - вдруг усмехнулся государь, а Андрей сделал зарубку на память, что надобно отыскать тех стукачков, да поговорить с ними по душам. Почему-то казалось ему, что там не только шигонинские наушники отыщутся.
  - Что ж, - продолжил между тем государь, - времени тебе даю до осени, а там придёшь, да расскажешь всё, что от немцев вызнал. А уж мы, с думцами, будем думу думать, - по кривой усмешке Поджогина Андрей понял, что государь вовсе не думу боярскую имел в виду. - Ну а ты опосля зайди к Иван Юрьевичу, он для тебя кое-что интересное имеет.
  Андрей молча поклонился и вышел из палаты.
  
  Когда он покинул малую залу, следом за ним в коридор выскользнул и Шигона. Подождав, пока сын боярский поравняется с ним, князь заговорил первым:
  - Хотел бы с тобой перемолвиться, Иван Юрьевич.
  - Надо же, - усмехнулся государев ближник, - и мне того же хочется. Так может в гости зайдёшь, не побрезгуешь.
  - Отчего же не зайти? Говорят, повар у тебя больно мастеровит.
  - А мне сказывали, что это у тебя настоящие мастера.
  - Так за чем же дело встало? Пришли своего ко мне, пусть опытом поделятся, да поучаться друг у друга.
  - Что ж, спасибо за ласку, княже. Приглашаю на обед, а там и о делах поговорим, - поклонился Поджогин.
  Андрей молча кивнул и пошагал дальше.
  
  Дом тверского дворецкого не отличался размерами или пышностью, но выглядел вполне себе уютно. Стол, крытый тканью, ломился от выставленных на нём явств: дымились горки варёной, сдобренной маслом каши в керамических плошках, покрытых незатейливым узором; исходили густым ароматом наваристые щи; пышущее жаром мясо неровными кусками было навалено по мискам. А хозяин был подстать угощению - сама любезность. Вот только верилось в это с трудом. Скорее это была маска, привычно накинутая Поджогиным.
  Обед удался на славу. Знакомый по посольским делам с европейской кухней, часть блюд Иван Юрьевич ел заморским обычаем. Хотя большую часть стола занимала привычная русская пища со своим своеобразным привкусом от топлёного масла и иных приправ.
  Ощущая приятную тяжесть в желудке, Андрей откинулся к стенке и внимательно посмотрел на тверского дворецкого. Уловив взгляд гостя, Поджогин усмехнулся и, поднявшись с лавки, прошёлся до богато изукрашенного резьбой сундука, отпер большой замок ключом, что висел у него на шее рядом с крестом и ладанкой и, достав оттуда свернутую грамоту, запер сундук по новой. Грамотку же он чуть ли не торжественно вручил князю.
  Сорвав тканевый шнурок, Андрей развернул бумагу и вчитался в ровные строчки полуустава. Это был ответ государя на его прошение, которое он подал через тестя, сразу, как только отыскался медный рудник, прекрасно понимая, что шила в мешке не утаишь, и слухи о медеплавильном заводике до государя донесут обязательно. Расчёт его был на то, что Василий Иванович не его сынок, и грамоты на поиск любых руд (кроме железной) с припиской "отписывати к нашим казначеям, а самому тех руд не делати, без нашего ведома" не раздавал. Потому как ему вовсе не хотелось отдавать такой кус в казну, но и не замечать подобное богатство под ногами, как это делали много лет Строгоновы (ведь Яшка Литвин у них ещё при рюриковичах служил, а руду, бедняга, только после Смуты, при романовых отыскал), даже не мыслилось. Ну и то, что государь будет столь долго (почитай пару лет) думать, прослышав о меди, он даже не представлял. Что, впрочем, позволило ему использовать рудник и завод на полную катушку для своих целей.
  И вот наконец-то государь разродился решением. Зная его прижимистость и нелюбовь ко всяким тарханным грамотам, Андрей на многое и не надеялся, но Василий Иванович всё же смог его удивить. По государеву веленью теперь он должен был отдавать в казну (на Пушечный двор как главного предприятия государства по отливке орудий и колоколов) по твёрдой цене две трети всей выплавленной меди, зато оставшуюся треть разрешено ему было оставлять себе на "вольную продажу". Много это или мало? А это как посмотреть.
  Увы, но Андрей не был в иной жизни ни рудознатцем, ни плавщиком и рассчитывать мог только на современные ему ныне технологии. А они были не сильно экономичны. Так, Григоровский рудник давал в год примерно 1500 пудов отборной кусковой и 4500 пудов толчёной мелкой руды. И это при том, что "уламывали" (разрабатывали) только самые богатые слои толщиной от одного до трёх пальцев. Нижние же слои толщиной в ладонь и верхние толщиной в 1/2 - 3/4 аршина (36-54 см) не выбирали, а просто бросали, хотя количество металла в них во много раз превышало взятую из центральных пластов руду. Такой примитивизм, а точнее сказать, хищничество, вполне укладывалось в понятия не только русских мастеров, но и их немецкого наставника. И только глядя на это безобразие, Андрей понял, почему Григоровский рудник то забрасывали, то начинали разрабатывать опять и почему умерший от нехватки руды Пыскорский завод спокойно заменил век спустя завод Троицкий, причём работая всё из того же месторождения. Зато появилась новая зарубка на память: разобраться с технологией, дабы не останавливать своё производство лет через двадцать из-за "опустошения рудного".
  Так вот, из полученных шести тысяч пудов медной руды смогли выплавить почти 600 пудов меди. 400 пудов уйдёт в казну по цене рубль и двенадцать алтын за пуд, а остальное либо продать по три рубля за пуд, либо пустить на свои нужды. Правда, придётся принять у себя государева дьяка, который будет и за добычей следить и шпионить потихоньку, ну как же без этого, но одним шпионом больше, одним меньше, тут уж грешно плакаться. Считай, тысячу рублей получим, минус зарплата работникам, а остальное в карман. Поневоле задумаешься: а отчего это государь его милостями обсыпает? А то ведь в народе недаром говорят: мягко стелет, да жёстко спать. Как бы подарунки эти не оказались впоследствии горьким отваром. А Шигона-то молодец! Сим подарком мигом сбил Андрея с колеи и взял руководство разговором на себя. То-то не через тестюшку родного передачка-то прошла.
  - Что ж ты, Иван Юрьевич, сам-то надрывался? Мог бы и тестюшке отдать.
  - Да вот порадовать тебя захотелось, княже, - усмехнулся в бороду государев ближник.
  - Да расспросить, между делом, - вернул усмешку князь. - Ох, не люблю я эти волчьи пляски вокруг да около. Говори уж прямо, не трать время, Иван Юрьевич.
  - Прямо, говоришь. Можно и прямо. За брата я волнуюсь. Васька ведь воеводой в Казань едет. А тут дошли до меня слухи про речи твои Казани касающиеся. Дай, думаю, спрошу, откуда у князя такие мысли.
  - Ну, Иван Юрьевич, да мало ли кто что болтает. Неужто каждого спрошаешь? А про Казань-то, поди, Федька Карпов сболтнул? Да не тебе, а в разговоре с кем-то, а уж твои послухи тот разговор услыхали. Ох, Юрьевич, радуешь ты меня - везде своих людишек поставил. А ко мне человечка тоже определил? Да не куксись, таинник, понимаю: большой брат бдит.
  - Эгхм, кхм, - закашлялся вдруг Поджогин. - Вот правду государь молвит: странен ты, Андрей Иванович. Иной кто только при подозрении о моих видоках посохом грозится, а тебе словно всё равно.
  - Ты, Иван, государеву жизнь стережёшь, а я на государя не умышляю. Так отчего мне твоих видоков боятся? - а про себя подумал, что информацию ведь можно по разному преподнести, да иной раз так извернуть, что и на плаху человека ни за что отправить можно, но ты это и без меня знаешь, а вот понимаю ли я, тут ты головушку и поломай. - А про Казань скажу, что зря государь на подручных ханов надеется. Пресёкся род Улу-Мухаммеда, так и не надо огород городить. Сколь раз сей град отец государя брал? А стоило уйти русским полкам и опять казанцы на Русь мечи острили. Да и Мухаммед-Эмин тоже с крови начал, хоть и ставлен был государем московским. А сколь полков на казанской украйне стояло, когда под Смоленском каждый вой на счету был? Нет, Иван Юрьевич, гнойник сей вырывать надобно раз и навсегда.
  - И что же государю делать? - Поджогин столь великолепно исполнял роль заинтересованного слушателя, что старик Станиславский непременно сказал бы "верю!".
  - А брать её под свою руку государеву, как Смоленск и сажать там воеводу-наместника. А за брата верно переживаешь, Иван. Крымский хан не только об Астрахани, но и о Казани мечтает. А сторонников Гиреев в Казани не мало. Стоит Шиг-Али оступиться - быть смуте кровавой. Помяни мои слова, Иван Юрьевич: как ныне казанцы у государя правителя просили, так завтра в Бахчисарай за тем же побегут.
  - Так, поди, и тут мысли умные головушку распирают, - съехидничал Шигона, а сам весь напрягся в ожидании ответа, и глаза его недобро сверкнули. Но лишь на миг он превратился в волка, а потом вновь стал похож на доброго дядечку, вот только Андрей этот миг не пропустил.
  - Что ты, куда мне до думцев, а тем паче до государя, - усмехнулся князь. - Ты брата-то упреди, глядишь, и не допустит охулки. Но как воевода скажу, что надобна нам крепость на границе с Казанью. И брату твоему в помощь будет и войску сподручнее будет на Казань идти, если что. Я, когда ходил по Волге, видал хорошее место в устье Свияги. Остров так и напрашивается, чтоб на нём крепость построили. Ну да что нам об том толковать. А вот скажи об чём государь спросить хотел, да потом передумал и на тебя указал?
  - Что? - было видно, что задумавшийся Поджогин явно утерял нить разговора. - Ах да! Знаешь, поди, Андрей Иваныч, что деньги для магистра ныне во Пскове лежат. Вижу, знаешь. Вот как бы сделать так, чтоб без помощи ливонского мейстера эти деньги в земли к тевтону доставить, да только аккурат к началу войны тому передать?
  - Всего-то?! - вполне искренне удивился Андрей. - Погрузить на корабль да отплыть прямо в Кенигсберг. А чтоб в глаза не бросалось, упроси государя разрешить купцам открыть в орденской столице торговое подворье да отписать об том магистру, чтоб преград не чинил. Купцы торговать начнут, а дьяк на подворье том в ожидании поживёт. Как война случится - сразу и деньги передаст.
  - А и хитёр же ты князь. Даже тут купчишкам потвору сотворить желаешь.
  - Ну, потвору не потвору, а с тебя я, Иван Юрьевич, дивлюсь.
  - А что так? - неискренне изумился Поджогин.
  - А как ты сбор информации творишь? Тебе, как оку государеву, надобно наперёд всё знать, а ты и людишки твои ждут, когда купцы да послы заморские приедут и выпытываете у них всё, что сможете. Ну и своих купцов опрашиваете. Не спорю, метод сей хорош, но ведь узнаёшь ты лишь то, чем купец заморский интересовался. А всегда ли он знает то, что тебе надобно?
  Глядя на насупившегося сына боярского, Андрей криво усмехнулся:
  - А теперь подумай, каково было бы, если б имелись у нас свои дворы торговые в разных городах, а не только в Ревеле да Риге. С купцами пошлёшь своих людишек, дабы они не что попало, а то, что тебе надобно вызнали, да по осени тебе и привезли, али весточкой с купцами передали. Что хмуришься, Иван Юрьич, аль думаешь у них по-другому? Думаешь, отчего все эти немцы у нас свои подворья торговые хотят поставить. Нет, конечно, торговля там на первом месте, но среди десятка купцов завсегда найдётся один неприметный приказчик, что не товаром будет интересоваться, а новостями да слухами.
  - Православных людишек в заморские страны пущать? А коли прельстится кто прелестью латинской да сбежит?
  - Это ты про простой люд? - вновь усмехнулся князь. - Купцы да мореходы годами в те страны ходят и что, много сбежало? И парни, что Геннадий Новгородский в немецкие университеты посылал учиться, тоже все вернулись. А уж эти-то точно не один год в неметчине прожили. Да и сам ты сколь раз за рубеж ездил. Отчего не прельстился да не сбежал? Эх, Иван Юрьевич, умная у тебя голова, а простого не понимаешь. Кем трудник за морем станет? Таким же трудником, а то и хуже - холопом. Да ещё всё округ будет чужое: язык, обычаи, нравы. Нет, дурни завсегда найдутся, так для того и работать надобно с людишками, чтоб дурней таких заранее отсеивать.
  Поджогин, откинувшись на лавке и скрестив свои длинные руки на груди, с интересом рассматривал гостя.
  - А красиво говоришь, княже. И вроде обо мне печёшься, а стоит подумать, так всё же о своём более. Хочешь, чтоб идею твою я до слуха государева донёс, да своею нуждою прикрыл бы. Хитёр, князь, хитёр. Только тебе-то это зачем?
  - А затем, Иван Юрьевич, что торговлюшка ведь бывает активной и пассивной. Вот немцы с нами активную ведут. Сами к нам плывут да с того барыш имеют знатный. А вот мы всё более пассивно себя ведём. Ивангород отстроили для чего? Да для того, чтоб немцам удобнее было к нашим берегам приставать, а не нашим к ним отправляться. А коль они к нам, то и цену дают свою, низкую. А от того доходы у купцов падают и мне за мои товары, что из вотчин им отдаю, они меньше платят. А это уж мне в убыток. Да и ладно только мне. Но ведь и казне убыток. Бедный купец меньше пошлин да налогов платит. А что тебе про то сказал, так всё одно разговор наш государю передашь, так отчего бы не порадеть за торговлюшку.
  - Ну-ну, князь, - усмехнулся Шигона. - А что ещё скажешь?
  Уходил Андрей из гостей буквально под вечер с чувством хорошо исполненного долга. Государев ближник непременно донесёт сей разговор до слуха Василия Ивановича, а там, глядишь, и стронется что-то с накатанного пути. Ну а нет, то когда грянет гром, государь точно вспомнит, кто об том говорил заранее. Тут Андрей усмехнулся: этак, глядишь, и сам в государевы ближники выберется. Впрочем, это делу не помеха. Ведь задача правильного попаданца это не только пушки.
  
  *****
  
  Перед тем, как убыть к морю, князю пришлось здорово наездиться по стране.
  Сначала он отвёз жену с дочкой из шумной столицы в свою волжскую вотчину. Варя недаром весь год изучала бережический опыт: пора было применять полученные знания на практике.
  Путешествие в деревню представляло собой нелегкую задачу. Даже если дороги были более менее обустроены, а разбойники обузданы, сама поездка была делом нелегким. Один лишь обоз, в который сложили всё только самое необходимое, был громоздким и медлительным. А ведь вместе с боярином следовали слуги, чьи вещи тоже везли в телегах, и воины его дружины, для охраны. Грязь, поломки, дорожная скука. Понятно, почему в деревнях постоянно жили лишь помещики или вотчинники-затворники, а князья да бояре предпочитали жить в городах, годами не навещая дальние владения. И чем дальше были вотчины, тем реже в них заезжал владелец. Это лишь Андрей, как электровеник, носился туда-сюда.
  Жена, осмотрев оба дома, заявила, что жить будет в Подлесном, так как управлять ей придётся не только Новосёловым, а всей вотчиной. Андрей не спорил, так как в Подлесном был не просто дом, а уже готовая усадьба, лишь слегка переделанная его людьми под новые стандарты.
  Годами стоявшая в тиши, усадьба с приездом княгини преобразилась. Сенные девки, прибывшие с ней, принялись наводить порядок в горницах, изгоняя нежилой дух, а мужики расчищали двор и дворовые постройки, загоняя в конюшню лошадей и заталкивая под навес телеги и возы. Сама Варя, проведя поверхностную инвентаризацию, уже отчитывала местного смотрителя за то, что лёд в леднике не был вовремя пополнен, и грозила страшными карами, коли мужичок не извернётся, и не исправит положение.
  Проследив, что домочадцы более менее устроились на новом месте, Андрей помчался под Калугу, в гости к Одоевским.
  Сильвестр предельно внимательно отнёсся к просьбе князя и самолично сходил в немецкие земли, покуда он геройствовал под Полоцком и Витебском. Посулами и подкупом он вытащил на Русь германского умельца, и ныне под Ржавцем должна была заработать первая на Руси домна, опережая время русского чугунолитья лет так на сто.
  
  От высокой комиссии на первой плавке присутствовали только Андрей и Роман Одоевский, которого дядя и назначил ответственным за новое дело, показав тем самым, что инициатива и в 16 веке наказуема.
  Домна произвела впечатление на всех, даже Андрей понял, что за прошедшие годы поотвык от чудес 21 века. Огромная шестиметровая печь, сложенная из огнеупорного кирпича, с приводами от водяного колеса для усиленного дутья воздуха была сделана по самым современнейшим технологиям, с увеличенным объёмом верхней части шахты и с открытой грудью. Нет, конечно, Андрей понимал, что более знающий в металлургии человек просто посмеялся бы над этой гордостью вестфальского гения, но здесь и сейчас это был прорыв. Хотя, приглядевшись к конструкции, и сам князь понял, что мог бы предложить кое-что к улучшению. Например, слова "горячее дутьё" знает, наверное, каждый школьник. А ведь здесь домна всё ещё использовала холодный воздух. А ещё на каждом уважающем себя попаданческом сайте есть описание процесса, в котором сквозь жидкий чугун, получаемый в доменных печах, продувался воздух. В результате происходит выгорание углерода, растворённого в железе, что позволяет получать из чугуна сталь в существенно больших количествах, чем это было доступно при том же кричном переделе.
  Нет, Андрей вовсе не стал мастером, который на коленке мог создать бессемеровский конвертер, но даже понимание, куда нужно двигаться - это уже полпути к успеху. Просто все инновации нужно творить как можно дальше от глаз иноземных мастеров, особенно тех, кого планировалось отпустить домой. Ведь для первой половины 16 века и нынешний доменный процесс с кричным переделом был для Руси гигантским шагом вперёд. Ну а для Одоевских ещё и прекрасным шансом набить карманы и стать сторонниками капиталистического пути, если, конечно, смогут перешагнуть через свои устои.
  
  Посетив Бережичи, Андрей в обязательном порядке проинспектировал местную школу, где продолжал трудиться на ниве просвещения калужский дедок. Инспекция показала, что старшие ученики могли быстро писать и бойко читать любой текст, а вот с математикой было уже похуже. А немецкий язык более-менее изучили трое, в стиле через два на третье понимать Германа. Но даже тут нашёлся не огранённый алмаз, который Андрей решил изъять прямо сейчас. Пятнадцатилетний Ждан прекрасно освоил чтение, счёт и письмо и вполне сносно понимал немецкое наречие. Большего в местных условиях он получить просто не мог. Да и кто бы ему дал! Родители уже вовсю привлекали его к работам, а в ближайшее время ему и вовсе предстояло стать самостоятельным хозяином, если, конечно, владелец, то есть Андрей, захочет. Ведь Ждан был из семьи холопов и сам был холоп.
  Но у князя на парня были другие взгляды. Крестьян у него пока хватает, а вот грамотных людей была дичайшая нехватка. И в Новгороде и на Каме его люди буквально зашивались от лавины дел. А потому из Бережичей он выезжал с отрядом на одного человека больше. Веснушчатый, с огромной копной рыжих волос на голове, Ждан неуклюже трясся в седле, мысленно переваривая услышанное. Перспективы, нарисованные ему князем, были выше всех его ожиданий. От карьерного роста, до вольной грамоты, которую князь обещал выправить через десять лет службы. А то, что тот слово держит, Ждан знал не понаслышке: примеры Годима и Якима можно сказать были прямо перед глазами. Андрей же, глядя на задумчивого паренька, только усмехался. Коли всё пойдёт хорошо, то через десять лет ты, паренёк, вряд ли захочешь возвращаться к сохе, пусть и вольным землепашцем.
  
  А две недели спустя перед взором всадников открылся стальной простор Балтийского моря и качающихся на волнах кораблей. Ледоход уже прошёл, и купцы спешно готовились к навигации, молясь по церквям, чтобы миновали их стихия и гданьские разбойники.
  
  Глава 2
  
  Тяжело отдуваясь и вытирая со лба пот рукавом тяжёлого опашня, посол великого московского князя Константин Замыцкий поднялся на вершину песчаного холма, густо поросшего высокими стройными соснами. Этот холм резко выделялся на равнинной местности принаровья и носил среди местных нелестное прозванье Чертовой горы. Своим происхождением она, видимо, была обязана сложной гидросистеме, состоящей из Наровы и Луги, а также перемычки между ними в виде реки Россонь. В результате смещения устья Россони был размыт участок пересыпи на правом берегу Наровы и между Наровой, Россонью и старым руслом Россони обособился треугольный остаток Мерикюльской пересыпи, который и получил известность, как Чертова гора.
  Но учёные хитросплетения меньше всего волновали боярского сына. Слегка отдышавшись, он окинул взором окружающее пространство. Впрочем, надо признаться, вид с горы и вправду открывался великолепный: внизу у подножия лентой стелется дорога, чуть дальше за деревьями извивается Россонь, а вдали лесополоса скрывает затаившееся от сторонних глаз Тихое озеро. Кусочек нетронутой природы и сакральное место для местных жителей.
  - Согласитесь, Константин Тимофеевич, но в таких местах тянет думать о вечном, а не о делах наших праздных, - раздался за спиной голос того, кого посол искал последние пару часов.
  - Неужто ты сюда молиться поднялся, князь?
  - Что ты, посол, для того храмы божьи существуют. А вот знаешь какую тут можно совершить охоту? Буквально четверть часа назад мимо меня промчался здоровенный лось. Я даже не думал, что в этих обжитых местах можно такого встретить. Но ты же меня искал по другой причине. Спешишь выполнить поручение государя?
  - Да, князь. В скором времени я уже должен быть в Гробине, а мы всё ещё стоим в Норовском. Да и путешествуя сквозь Ливонию, я мог бы узнать много интересного...
  - Бросьте, Константин, - мягко оборвал посла Андрей, - всё, что вы узнали бы, это слухи. А слухи уже дошли и до наших палестин. Ведь купцы - это лучшие представители компании ОБС. Что вам больше интересно?
  - Кхм, а что такое ОБС? - спросил смущённый дворянин.
  - Одна Баба Сказала, - усмехнулся князь. - Слухи, короче. Ну не смотри на меня так, это я пошутил. Для крепкой торговли купцам жизненно необходимо знать все политические расклады. Иной раз простой купец знает больше, чем все шпеги, засланные во вражий стан. Итак, что вам больше интересно? Сигизмунд ныне находится в Кракове, татары совсем недавно совершили набег на Подолию, а турки на три года заключили перемирие с Венгрией. Что же касается выборов императора, то им, скорее всего, будет внук Максимилиана Карл.
  - Даже так, - съехидничал Замыцкий. - А я слыхал, что у всех кандидатов равные возможности.
  - Бросьте. Реально претендуют на корону трое: Карл Арагонский, Франциск I Французский и Генрих VIII Английский. И поверьте, тут ставку стоит делать на Габсбурга Карла.
  - Да откуда ты можешь знать это, князь!? - изумился посол
  "Из послезнания", - усмехнулся про себя Андрей, а вслух произнёс другое:
  - Потому как Империя в союзе с Испанией воюют ныне с Францией. Да и Генрих враждует с Франциском. Но его королевство бедно, а за спиной Карла маячат Фуггеры.
  - Это точно?
  - Сильвестр Малой, тот самый, что собирает судовой караван, ведёт с ними дела и знает всё не понаслышке. И зря усмехаетесь. Я же уже говорил, что для доброй торговли купцам приходится много знать.
  - Надобно мне самому с ним погутарить.
  - Так в чём же дело? Малой весь день на пирсах проводит. А про плавание не волнуйтесь, уже завтра мы снимаемся с якоря. Так что советую неплохо провести нынешнюю ночь.
  - Да, надобно будет отслужить молебен. Что ж, пойду гонять слуг посольских.
  Андрей с усмешкой проводил Замыцкого. Вообще-то, говоря про ночь, он имел ввиду отнюдь не моления, но каждый выбирает по себе. А вообще он и сам был недоволен задержкой. Но кто же знал, что струги со Пскова сядут на мель и их придётся перегружать неурочный раз. Зато, воспользовавшись непредвиденной задержкой, он смог лишний раз выйти в море на шхуне, которой уже дали имя "Новик". Да-да, имя своё шхуна взяла у двух самых быстрых и самых боевых кораблей Русского императорского флота: крейсера 2 ранга и эсминца. И Андрей очень сильно надеялся, что, следуя заветам великого Врунгеля, его шхуна станет такой же грозой на море, как и эти два корабля.
  Да и сам кораблик у Викола получился на загляденье. Скорость чувствовалась во всём. Даже внешний вид, вытянутый, без привычных всем замков на корме и баке, словно подчёркивал её грациозность. А как ходко она взбегала на волны! И даже идя под одним марселем, шхуна была устойчива, хотя пару раз резкий порыв ветра и попытался опрокинуть её, но усиленный фальшкиль и балласт своё дело сделали. И теперь старый мастер мог справедливо гордиться собой и своей работой. Ведь "Новик" мало того, что был первой в мире марсельной шхуной, так ведь он ещё стал и первым русским судном не с мачтой однодревкой, а с полноценной стеньгой и пусть и небольшой, но марсовой площадкой. Такое на Руси ещё не строили, да и в иной реальности освоили только век спустя, да и то на единичных экземплярах типа того же "Орла". А морские лодьи да карбасы всё так же ходили по старинке с мачтой из одного ствола.
  Но не только этим ограничивались нововведения. На "Новике" почти на два века раньше появился кливер. Хотя сам стаксель голландцы вроде уже успели изобрести (тут разные книги ведь по-разному пишут, а Андрей в этот вопрос сильно и не вдавался), но вынести его на фок-штаг ещё долго не могли сообразить. Так что тут Русь неожиданно оказалась впереди планеты всей.
  Потому недаром постройка "Новика" растянулась аж на два года, хотя тот же "Пенитель морей", эту то ли лодью, то ли пынзар, срубили за одну зиму. Зато теперь на руках у Андрея был инструмент, с помощью которого можно было замахиваться и на океанские корабли. Его плотницкая ватага и мастера корабельного дела ныне умела то, что не умела ни одна другая команда судостроителей на всей Руси-матушке. И чтобы не растерять сих умельцев, следовало срочно продумать кораблестроительную программу для его торговой компании.
  Но вернёмся к "Новику". Кроме хорошей скорости и довольно вместительного трюма, он был ещё и довольно опасным кораблём. Десять четвертьпудовых единорогов грозно смотрели на море с его бортов. По пять стволов на борт. Ну а для стрельбы вперёд и назад решили использовать небольшие вертлюжные пушки. Это был уже не "Пенитель морей", а нечто более грозное, более быстрое и стреляющее дальше и мощнее. При довольно раздутом экипаже в двадцать семь человек (капитан, его помощник, два навигатора, три вахтенных начальника, боцман, кок и восемнадцать мореходов) и ещё сорока канониров, он мог дополнительно взять полсотни бойцов, а если не сильно заботиться об автономности, то и в два раза больше. Правда, ради этого пришлось пожертвовать осадкой, отчего тот же "Пенитель" мог легко ходить на глубинах уже недоступных "Новику". Но ведь "Пенитель" это переделка торговца в воина, а "Новик" изначально строился как каперский корабль.
  Ну а поскольку вопрос с опытными мореходами по-прежнему стоял довольно остро, Андрей решил использовать опыт более поздних времён. То есть разбавить на всех судах профессионалов сухопутными салагами. К примеру, одна вахта на "Новике" состояла из шести матросов. Вот один из них и набирался из тех людишек, что готовы были покрутиться на морское дело ни разу до того в море не бывав. За одну навигацию они поймут, что к чему, обтешутся и, коли останутся (крутились ведь обычно на одно плавание), то на следующий год можно будет легко сформировать экипаж на один дополнительный корабль. Правда, тут уже остро вставал вопрос командных кадров. Но новгородская морская школа Компании была почти готова к первому своему выпуску. Да что там готова: бывшие зуйки уже вовсю роптали, мол, при отцах-дедах за три-то года некоторые уже в подкормщики выходили, а тут, почитай, всю зиму учат, летом в море на практику гоняют, а при всём при том всё ещё зуйками считают. А ведь каждый из них ныне знал куда как больше, чем старые кормщики. Те ведь как ходят: по приметам, компасу да звёздам. А они и астролябией могут работать и карты морские читать, и много чего ещё их за эти годы обучили. А на выходе что?
  Андрей, слушая пересказы гардемаринских обид, лишь посмеивался да вспоминал себя пятикурсником. Ничего, ребятки, то, что вы знаете больше кормщиков это ещё не всё. Опыт и умение управлять людьми, вот что отличает их от вас. И если опыт - дело наживное, то вот умение управлять - это такое умение, что не каждому даётся. Иной раз с личным составом куда сложнее, чем с техникой бывает. Вот сходите ныне в море, а там и посмотрим кто к чему готов.
  
  Усмехнувшись про себя, Андрей опустился на траву и прислонился спиной к сосне. Год прошёл, как он в море не был, а за этот год многое случилось. Пока на земле Сигизмунд один за другим терял значимые города, в море удача сопутствовала его людям. Во-первых, сильно распоясались гданьские каперы. Они буквально наводнили всё море. Почти два десятка лодий и шкутов не вернулись в родные места, став их законной добычей. Караван купцов Таракановых подвергся нападению аж семи каперов. С большим трудом и ценой потери двух охранников и одной лодьи с грузом им удалось отбиться. Но лишь затем, чтобы стать приманкой на обратном пути. В результате лишь три из шести их лодьи добрались до Ивангорода. Заодно каперы захватили несколько датских кораблей, причём один из них принадлежал самому Северину Норби. 6000 марок разом потерял влиятельный вельможа и любимец короля.
  А во-вторых, бесследно пропал таракановский капер, что наводило на очень неприятные мысли.
  В таких условиях оставшийся на хозяйстве Малой думать о широком пиратстве не стал, сосредоточив все силы на охране судов Компании. Все четыре боевых корабля (краер "Святой Николай", когг "Верная супружница", лодья - пынзар "Пенитель морей" и отремонтированная каравелла "Святой Андрей Первозванный") встали в конвой. И как оказалось не зря.
  Драка недалеко от Готланда вышла жаркой. Большая, но медлительная "Верная супружница" была атакована сразу двумя краерами и основательно избита прежде чем её попытались взять на абордаж. Но тут уж ушкуйнички показали себя во всей красе. Умирать в море мало кому хотелось, и рубка на палубах вышла знатная, больше напоминавшая резню. Всё было кончено, когда на помощь примчался "Святой Николай". Его абордажники вовремя ударили по каперам и помогли своим товарищам превратить поражение в победу. Но "Верная супружница" была потеряна, как и атаковавшие её краеры. Нет, было бы время, кого-то можно было и восстановить, но бой только разгорался и, сняв всех живых, "Святой Николай" поспешил на помощь сражающимся товарищам.
  А вообще в тот день им здорово повезло, что князь изначально ставил на артиллерийский бой, а не на абордаж. И учил этому своих людей. Теперь, пользуясь скоростью, корабли палили изо всех стволов, рвя паруса и снося у гданьчан мачты. Те же по привычке старались сойтись с русскими в клинч, и были крайне недовольны их методом войны. А ещё большей удачей было то, что пиратский капитан не догадался разбить свой отряд на два. В результате прикрываемые с кормы боевыми кораблями, торговцы беспрепятственно уходили от места боя. Будь на месте поляка Андрей, он бы обязательно оставил парочку охотников в засаде и в тот момент, когда остальные свяжут боем конвой, эти бросились бы резать абсолютно беззащитных купцов. Впрочем, не стоит считать врага за дурака, умная голова среди них найдётся и потому стоит предусмотреть подобный манёвр с их стороны на случай нового столкновения.
  А вот Игнату, вставшему на мостик "Пенителя" всё же удалось немного побезобразничать на торговых путях, прихватив несколько гданьских посудин. Одной из которых оказалась стотонная четырёхмачтовая копия "Ниньи", ну точно такая, как в фильме с Депардье про Колумба. Оснащённая как "каравелла редонда", с прямым парусом на первых двух мачтах и латинским на двух остальных, она, как и колмубовская, тоже оказалась неплохим ходоком и потому была зачислена в отряд, взяв себе имя героически погибшей "Верной супружницы". По приходу в Норовское она была тщательно осмотрена Виколом и признана неплохо содержавшейся, потому как сам кораблик был явно не новодел и одну тимберовку, как минимум, прошёл точно. Остальные корабли были проданы ещё в Любеке практически за бесценок, по 1500 марок за штуку, что, впрочем, пришлось очень даже кстати.
  Потому как на выходе, по итогам года, так сказать, резко стала видна разница между купцами, взявшими облигации Русско-Балтийской торговой компании (а именно так звучало полное имя его детища) и остальными. Что заставило этих остальных серьёзно задуматься. Всё, что теперь нужно было Андрею - это не слить достижения прошлого года и тогда можно будет очень обстоятельно поговорить с новгородскими толстосумами о делах наших бренных.
  Впрочем, многие уже сами начали приходить к нужному решению. Совсем недавно к Малому заявился ивангородский поп Игнатий, оказавшийся на поверку владельцем целой бусы, и предложил взять его в дольщики, а то торговать с Колыванью, конечно, выгодно, но в Любеке, по рассказам торговавших там, ещё выгодней. Тонкий намёк, что хоть одного святого отца на кораблях были бы рады видеть в роли судового священника, был им воспринят правильно, и он пообещал замолвить словечко перед архиепископом. Зато ныне его буса уже готовилась выйти в море в составе каравана как полноправное судно компании. Но таких мелких дельцов, владевших одним кораблём, а то и вообще одной бусой в складчину, покамест было мало. Многих отпугивали условия, поставленные перед теми, кто хотел войти в компанию как её член, а не как держатель обязательств торгового товарищества (так для простоты понимания решили обозвать облигации).
  Малой почти в лицах рассказывал, как проходили беседы с подобными претендентами. Сколько было криков и ругани, однако все наезды просто разбивались о железное спокойствие приказчика. Структура Компании была давно обговорена и обдумана на заседаниях у князя, и менять её Сильвестр без согласия Андрея не собирался, хотя многое для него и самого было в своё время в новинку. Зато всё остальное было как в лучших традициях Ганзы и Иванковского ста.
  В общем, большинство купцов, почесав в затылке, предпочитали либо уйти, либо рискнуть и стать лишь держателем обязательств, а торговать пойти по старинке, самостоятельно. Что ж, вольному воля, а обязательства это тоже хорошо. Этакий способ своеобразного кредитования. Купцы тебе денег либо товар на определённую сумму, а ты им в конце возвращаешь всю сумму плюс проценты деньгой или товаром. Естественно все облигации были краткосрочны (на один год) и с фиксированной ставкой в 10 процентов. Однако пока что желающих сидеть дома, и получать по десять новгородок с каждого вложенного рубля, было немного: опасался народ подобных нововведений. Да и не на купцов это было рассчитано, если честно. Это была своеобразная попытка внедрить зачатки капитализм среди аристократии и духовенства, убедить их, что открыто вкладывать деньги в дело не зазорно. А то ведь всё одно торгуют через купцов товарами со своих вотчин, но почитают действие сие "невместным" и честь аристократическую порочащим. И, возможно, первая ласточка в этом деле уже появилась. В обязательства Русско-Балтийской торговой компании открыто и с большой охотой вложился дом святой Софии, в лице старого княжьего знакомца архиепископа Иоанна.
  Дело в том, что после осуждения в 1509 году, из-за спора с покойным ныне Иосифом Волоцким, новгородского архиепископа Серапиона новгородская кафедра находилась в состоянии междуархиерейства. И многолетнее отсутствие епархиального владыки не лучшим образом сказывалось на состоянии её дел. А потому одержавший впечатляющую победу на соборе Варлаам решил, что столь важная кафедра пустует уж слишком долго. Да и вообще из двух на Руси архиепископий после смерти в 1515 году ростовского архиепископа Вассиана, кстати, родного брата Иосифа Волоцкого, ныне пустовали обе. Ну а кого ставить на кафедру как не того, кто больше всех помогал в деле борьбы с иосифлянами? Вот так архимандрит Московского Симонова монастыря, в стенах которого Андрей не раз встречался со старцем Вассианом и самим митрополитом, и был хиротонисан в епископа Новгородского и Псковского с возведением в сан архиепископа. Тем самым история церкви сделала ещё один шаг в сторону от иной ветки реальности. Там новгородская кафедра пустовала аж до 1526 года, пока место архиепископа не занял будущий митрополит Макарий. А Иоанн точно так же стал в том же 1520 году архиепископом, но Ярославской и Ростовской епархии. Теперь же на место ростовского архиепископа был рукоположен игумен Троице-Сергиевого монастыря и ученик бывшего архиепископа новгородского Серапиона Иаков Кашин, в бытность которого игуменом и произошло обретение мощей преподобного Серапиона, скончавшегося в Троице-Сергиевом монастыре в 1516 году.
  Так вот, архиепископ Иоанн решил, что коль скоро огромные земельные наделы Новгородской епархии со временем отойдут в казну, то нужно её богатства начинать увеличивать иным способом. А ведь всем известно, что дом святой Софии ещё со времён республики был круто замешан в балтийской торговле, действуя сам или через новгородских купцов. В общем, новый архиепископ решил внимательно приглядеться к новому товариществу, тем более что тут был каким-то образом замешан и один старый знакомец, после общения с которым и старец Вассиан, и сам митрополит уходили из кельи в глубокой задумчивости. А когда князь подтвердил, что это самое товарищество действительно обещает неплохие дивиденды и выплатит их при любом раскладе, то Иоанн решился. В общем, выделил казначей архиепископа Сильвестру товара аж на три тысячи рублей. А Андрей подумал, что наличие в правлении Компании дома святой Софии было бы неплохим подспорьем для дел.
  Ведь сколько их ещё нужно было решить!
  Ту же систему мер и весов нужно было перетряхнуть по новой и установить единые для всех значения, эталоны которых должны храниться и в Новгороде, и в Ивангороде. Или приучить купцов по образу Ганзы собираться раз в год для решения наиболее насущих вопросов. Их ведь тьма тьмущая, да вот хотя бы тот же ценовой вопрос. Разумеется, каждый купец мог вести торг своими товарами в любом городе, но при этом должен был проводить согласованную ценовую политику в отношении, как сбыта, так и покупки, то есть осуществлять ценовой сговор, как это делали те же самые ганзейцы. А что вы хотели? Как аукнется, так и откликнется. Нет, цены никто занижать пока не собирался, рано пока что, но торговлю стоило потихоньку вводить в единое русло, иначе так и будет русское купечество болтаться на окраинах Балтийской лужи.
  
  Покряхтев, словно старый дед, князь поднялся с травки и пошагал в сторону села. Приказчик приказчиком, а перед выходом и самому надобно в готовности всех убедиться.
  
  Утром один за другим суда торгового каравана потянулись из устья реки в море. Первыми вышли конвойные корабли, за ними значительно увеличившиеся количественно суда самой РБТК (ведь, как выходец из других времён, князь любил давать всему короткие наименования). Шесть полноценных морских лодий, трюмы которых были набиты не только пушниной и воском, но и кожей (известной в германских землях под маркой reusch leder), салом, ворванью, коноплёй, льном, пенькой и поташем. Малыши же, типа бусов, шкутов и баркасов давно уже были переведены на новгородско-выборгскую трассу. Лишь буса попа Игнатия, ныне тоже поднявшая флаг Компании, выделялась на этом фоне. Зато за ними выползал на морской простор самый настоящий разномастный табор. Это были те из купцов Ивангорода и Новгорода, кто решился разориться на охрану. В общей сложности Андрей насчитал два десятка кораблей.
  Посол, бледный после вчерашнего возлияния, стоял на корме "Новика" и молча наблюдал за величественным зрелищем. Увидев поднявшегося на мостик князя, он оторвался от фальшборта и подошёл к нему.
  - Ох и вкусны у тебя напитки, князь, но с утра голова как свиное железо.
  - Так что ж ты рассольчиком-то не похмелился, Константин Тимофеевич.
  - Да что-то не сообразил сразу. А всё ж хорошо посидели, - вдруг усмехнулся посол. - А какие песни были.
  - Рад, что тебе понравилось. Сейчас на свежем ветру быстро хмель выветрит и вовсе хорошо станет. Ну что, будем молиться чтоб никто из врагов нам не попался.
  - Будем, князь. Нам поспешать надо.
  
  Вот только молитвы их были явно никем не услышаны.
  Нет, сто раз проклятую Аэгну они прошли без сучка и задоринки. Здесь от каравана отделились те, кто в Ревель изначально собирался, а так же те хитрецы, что дальше его ходить не отваживаются и просто пристроились в надежде, что пираты просто не рискнут нападать на столь большое количество кораблей. Глядя на последних, Андрей лишь посмеивался. Любят, ох любят купчишки хитрить, да платы избегать. Что ж, с этим тоже придётся бороться, но со временем. А сейчас главное, что они хотя бы в море пошли, не побоялись участившихся нападений.
  А вот пятый день похода, когда миновали уже вход в Финский залив, начался с того, что марсовой заорал: "Паруса по корме!". Выскочивший из каюты Андрей, приложив трубу к глазу, постарался рассмотреть, кого это бог послал вдогон. Однако оптика хоть и приблизила изображение, но ответ на вопрос - кто пожаловал - дать так и не смогла.
  На фалах "Новика" взлетел сигнал "внимание" и на нём стали ставить гафели. Потому как до того шхуна шла лишь под кливером и марселем, который был наполнен ветром, который, как известно, более сильно дует в вышине, чем у уреза воды.
  Набирая скорость, "Новик" помчался на сближение, чтобы пораньше узнать, кто же появился на горизонте.
  Стоя на юте возле рулевого, Андрей, то прикладывал трубу и пытался рассмотреть флаги, то оглядывался назад и хмурился. Если его капитаны уже имели понятие что такое строй и как надо совместно маневрировать (хотя большой практике в последнем у них было ещё маловато), то купцы буквально сбились в кучу, словно решая: уже начать побег или ещё подождать. А ведь каждому кормщику было буквально на пальцах объяснено, что и в каких случаях надо делать. И этим тоже придётся заниматься отдельно.
  Тут князь вздохнул: дела росли как снежный ком, грозя похоронить его под собой. А помощники росли слишком медленно. Нет, где можно, там он вполне полагался на дедовы методы, вот только проблема прогрессорства это во многом как раз отход от этих методов. Так что без помощников ему было никуда. Но и бога не стоит гневить: кое-кто у него уже появился. Ведь не он сам стоит у стекловаренной печи, и возле домны не он. Да и соль ныне варят по-новому и без его догляда. И жена-умничка. Не всё ведь в тех тетрадях понимает, но делает, как написано, сняв совместно с Германом и это бремя с его плеч. А вот флот он никому пока передать не может. Да и не хочет, честно говоря.
  
  Между тем очередной порыв ветра развернул большой флаг на ближайшем корабле, и князь ясно увидал королевский стяг, дарованный Сигизмундом Казимировичем тем из гданьских каперов, кто согласился взять его каперские свидетельства. На трепещущем красном полотнище рука от плеча, сжимающая саблю. Спешат, голубчики, добычу почувствовали. Раз, два... шестеро бродяг. И кто-то должен по ветру в засаде стоять. Не могут ляхи не оставить кого-то. Со времён римлян эта тактика работала, так отчего же они должны второй раз сглупить?
  Заскрипев всем корпусом, "Новик" стал резво отворачивать обратно. Подзорная труба - великое изобретение. Жаль, нет у него оптиков, чтобы довести её до ума. Но и методом телескопа тоже хорошо, тем более, если у врага и такого нет.
  А ребятки то как-то сообразили, что их раскусили, и теперь вовсю спешат за "Новиком". Ха-ха, три раза. Если б не караван, не видать вам шхуны, как своих ушей. А так придётся принимать бой. Потому как лучшие пушки и лучшие канониры находятся на его борту.
  Да-да, если проблема с матросами и навигаторами хоть как-то решалась, то канониры были настоящей кадровой бедой. Во-первых их было и без того мало на Руси, большинство армейских пушкарей были природные немцы, пришедшие на службу к великому князю. А во-вторых, не было и наставлений как учить и, самое главное, мизерный процент грамотного населения. А ведь артиллерия, даже нынешняя, это всё же математика. Вот и носились по всем городам и весям андреевы послужильцы, вербуя вольный народ на службу, заманивая их хорошим заработком. А потом отбирали среди них самых сообразительных да смелых и отдавали под руку Охриму, этому самородку артиллерийского дела, сманенного Андреем из крепости, где он служил городовым пушкарём, разумеется при большой помощи всемогущего дядюшки. Обходился главарт князю в очень неприличную сумму - десять рублей в год, не считая зерна - но денежки свои он отрабатывал на все сто. Хотя поначалу и он долго не понимал, как это на каждую пушку свой расчёт надобен. Ну не делается так нигде и всё тут. Вон немцы приезжают и тоже по одному на несколько орудий служат. К чему такая прихоть? Долго пришлось князю убеждать пушкаря, дабы работал тот не за страх, а за совесть. Но больше слов служба корабельная его убедила. Так что гонял он теперь своих учеников и в хвост и в гриву.
  Но пальба на суше и пальба на море две, как говорят в Одессе, разницы. При стрельбе на относительно больших дистанциях в условиях бортовой качки, артиллерист должен был точно рассчитать момент выстрела. А если нет, то к промахам из-за несовершенства самих пушек добавлялись и промахи от ошибок канониров. И в результате ядра куда чаще либо свистели над вражеским кораблём, либо зарывались в воду с недолётом.
  Вот тут-то Андрей кой чего и вспомнил. Ну, смотрели же ведь старый фильм про адмирала Ушакова "Корабли штурмуют бастионы"? Помните, как он на качелях учил канониров момент для стрельбы ловить? Вот так и Охрим стал учить с лёгкой руки князя. Да только драгоценного пороха на подобную учёбу уходило столько, что уже и сам Андрей жалеть стал. Но терпел, сжимая зубы. Ему нужны были канониры, и не вообще (хотя и это тоже надо), а умеющие стрелять дальше, точнее и быстрее, чем у врага.
  А по весне произвели рокировку в стиле японского флота. Самых лучших определили на "Новик", тех, кто похуже на "Пенитель морей", к Игнату, ещё похуже на каравеллу "Святой Андрей Первозванный", где обосновался на капитанском мостике второй некогда вахтенный начальник с флагмана Борис, ещё похуже на каравеллу "Верная супружница", к Онанию, так же сменившего должность вахтенного начальника на командирскую, а уж оставшихся на краер "Святой Николай", где командовал сейчас бывший навигатор Гридя. Ну и пушки перетасовали так, чтобы меньше была разнокалиберница. И теперь лишь оставалось проверить: готовы ли его ученики к настоящим делам.
  
  Королевские каперы шли ходко. Видимо вид будущей добычи слепил им глаза. Да и то сказать, численность команд на русских купцах редко более 20 человек, что означало неминуемое поражение в случае абордажа. Да русские кораблики были достаточно ходкие, но из такой толпы по паре на брата точно можно урвать. И ведь понимают, что без охраны конвой не ходит, но прут на рожон. А это значит, что есть у них козырь в рукаве, есть.
  
  Далеко обогнав преследователей, "Новик" сблизился с другими кораблями охраны, и Андрей принялся спешно давать указания. В авангард выделялись краер "Святой Николай" и каравелла "Верная супружница". Выйдя на ветер, они должны были уводить за собой торговые суда и могли вступить в бой, только если их постараются перехватить. А три остальных корабля, маневрируя в арьергарде, должны были объяснить кой-кому всю тщетность их намерений.
  
   Когда славные каперы польского короля догнали, наконец, конвой, тот уже растянутой толпой спешно уходил в сторону шведского берега, ловя ветер всеми парусами. А три, словно специально отставших кораблика, недвусмысленно намекали на жаркую встречу. Но имея двукратный перевес, каперы смело приняли приглашение, даже не подозревая, что делают это зря. Дело в том, что став по ветру, они круто подставились, правда, даже не подозревая об этом. Ведь у них не было за плечами столетий морской войны с использованием артиллерии. А вот у Андрея были. Точнее были знания об этих столетиях. И пусть знания и опыт не совсем одно и то же, но он, по крайней мере, хотя бы представлял, что надо делать. И потому, взяв курс галфинд левого борта, он вдруг сообразил, что случайно поставил им палочку над "Т". Да-да, тот самый классический Crossing the T. Словно Нельсон французам под Трафальгаром.
  А что это значит в бою, когда основная артиллерия сосредоточена на бортах? Корабли, поставившие "палочку", могли использовать для стрельбы все свои орудия главного калибра, в то время как возможности противника ограничивались только носовыми, да к тому же не самыми мощными, орудиями. Ну и для "ставящих палочку" ошибки в определении дистанции до цели становятся не столь критичны: они ведут огонь вдоль колонны противника, и перелёт по ведущему кораблю может оказаться попаданием в мателота. Правда в условиях начала 16 века "кроссинг Т" был вещью рискованной, ведь нынешние адмиралы действовали по своим тактикам и заказывали корабли, на которых основная мощь артиллерии сосредотачивалась по возможности на носу. Посмотрите на ту же "Мери Роуз". Вот только тут в бою сошлись отнюдь не боевые карраки и шанс у Андрей получался просто великолепный.
  Шедшая первой каравелла "Цмок" первой и попала под огонь. Андрей не собирался вступать в абордажные бои, а потому "Новик", пользуясь преимуществом в дальнобойности, первым открыл огонь, стреляя всем бортом. После чего увалился под ветер, уступая место "Пенителю морей". Тот так же принял в качестве мишени "Цмок" и со второй попытки вражеская каравелла рыскнула в сторону, а её фок-мачта с треском рухнула в море. Всё, одним кораблём у врага стало меньше. Потому как пока не починят они её, никуда каравелла не поплывёт. Таковой вот нюанс, сухопутному человеку часто непонятный: парусник не может себе позволить потерять бушприт и переднюю мачту, ибо это означает для него немедленную и полную потерю управляемости. Таковы законы аэро- и гидродинамики, сочетание которых, собственно, только и делает движение под парусом вообще возможным. Без бизань-мачты обойтись можно, потерять грот-мачту - скверно, но всё же не смертельно, да даже без руля, при некотором везении, можно выкрутиться, а вот без носовых парусов совсем беда. А ведь "Андрей Первозванный" тоже добавил несчастному дракончику.
  Следующий черёд настал у цмоковского мателота с большим деревянным орлом, расправившим крылья под бушпритом. На "Ожеле" не смогли правильно понять случившегося и продолжали переть дуром. Что ж, цепных ядер у русских было предостаточно.
  Правда трёх залпов на этот раз не хватило, чтобы снести мачту, но рангоут и паруса они истрепали изрядно. Теперь и "Ожел" рыскнул в сторону, а у его команды появилось новое увлекательное занятие: почини рангоут и поменяй паруса.
  Четверо оставшихся капера сообразив, что тут что-то не то, резко повернули и попытались нанести русским повреждения стрельбой из всех стволов. Однако у Андрея не было желания проверять, чьи борта крепче, и три русских капера вновь увалились под ветер, хотя и не так слаженно, как хотелось бы. "Андрей Первозванный" слегка задержался с манёвром. Да, совместному плаванию и эволюциям ещё учиться и учиться. Но уже и сейчас было видно, что три года не пропали даром. Его бывшие вахтенные начальники освоили азы искусства корабельного манёвра, и теперь дело оставалось за практикой. Хотя, по всем канонам им ещё рано было вставать на командирский мостик. Ведь даже на ракетных катерах командирами становились лишь на пятый-шестой год службы. А что уж говорить про эсминцы и крейсера. Нет, что ни говори, а должности свои ребята получили больше авансом и до адмиралов им ещё расти и расти. И это - тоже нюанс, на котором погорели многие, в том числе и некий Наполеон Бонапарт, считавший, что судовождение ничем не отличается от вождения войск по матушке-земле. Вот и получили его корабли под Трафальгаром "кроссинг Т" от Нельсона и бесславное поражение.
  
  Между тем, отбежав в сторонку, три русских корабля вновь встали в галфинд и попытались обойти спешащих за ними поляков, но те на провокацию не поддались и легли на параллельный курс. Теперь из-за наличия на борту единоргов, стрелять мог только "Новик", хотя палить на такой дистанции было, по большей части, пустой тратой боеприпаса, но ведь всегда есть шанс на "лаки шот". А потому канониры Охрима принялись доказывать, что они не просто так считались лучшими. И на пятом залпе пара ядер врубилась-таки в корпус "Водника". Никакого большого вреда эти попадания нанести не могли, но от неожиданности рулевой на поляке переложил руль, и корабль потерял ветер, а его паруса бессильно заполоскались. Разумеется, ошибку эту быстро исправили, но место своё "Водник" потерял, а самое главное, идущий следом "Золотой лев" вынужден был обойти своего менее удачного товарища, и сделал это отворотом в сторону русских кораблей.
  Первым сориентировался князь. Подняв сигнал "Делай как я", он ринулся на сближение и, разрядив орудия левого борта, тут же отвернул, увеличивая вновь дистанцию. Но и командир "Льва" сумел правильно среагировать на чужой манёвр. Не имея возможности отвернуть, он вступил в дуэль (правда, калибр его пушек был достаточно смешон, по сравнению с единорогами) и попытался осыпать "Новик" стрелами. Однако расстояние было не на польской стороне. Нет, некоторые стрелы на излёте всё же простучали по палубе и надстройкам шхуны и даже, если судить по вскрику и мату, кого-то задели, но существенного урона не нанесли. Зато "Пенитель" всадил в "Лев" от души. Игнат, оказывается, зарядил пушки не чугунными круглышами, а вновь цепными ядрами, и грот-мачта "Льва" приказала долго жить. Правда на нём тут же заработали топорами, обрубая снасти, и вскоре мачта с парусами поплыла по морю сама по себе. А на траверз "Льва" выполз "Первозванный" и добавил тому для веселья.
  Глянув за корму, Андрей убедился, что они достаточно далеко убежали от каравана, и велел поднять сигнал "Поворот вправо на 180 градусов". Нет, всё-таки великая сила флажный семафор и наличие подзорных труб! Они позволяли ему руководить боем в тот момент, когда вражеские командиры этого были лишены. А что такое связь в бою, надеюсь никому объяснять не надо.
  Дождавшись, когда мателот поднимет исполнительный до места, а его сигнальщики продублируют сигнал, он велел поворачивать.
  Что подумали поляки, увидев, что русские убегают, князя интересовало меньше всего. Больше его волновало то, что "Первозванный" хоть и был явно быстрее польских корабликов, но всё же уступал в ходкости и "Пенителю" и "Новику". А это было плохо. Он мог привести кучу примеров из истории, когда один более тихоходный товарищ либо подводил всех, либо жертвовался в угоду более быстрых. А ему очень не хотелось бы примерить на себя роль того же Иессена, оставляя кого-то из своих за кормой. Видимо придётся всё же по мере постройки новых шхун переводить каравеллы в торговые суда. Разношёрстность боевого отряда явно вредила делу.
  Между тем четыре поляка ("Ожел" таки справился с повреждениями) вновь бросились в догон. Однако если ветер не переменится, шансов догнать наглых русских у них нет никаких, по крайней мере до тех пор, пока отряд не догонит конвой.
  Посол Замыцкий, выползший на ют, с интересом смотрел за работой команды.
  - А всё же зря ты, Константин Тимофеевич, не перешёл на торговца. Рискуешь, однако.
  - Замыцкие от боя не бегают, князь. Да и интересно было поглядеть, что тут к чему. Вот честно признаюсь, ничего не понял, хотя и полки в бой важивал. Мудрёно тут всё у тебя, княже.
  - Везде мудрёно, коль не знаешь, как дело ладить, - отмахнулся Андрей. - Но поверь, Константин Тимофеевич, мы ещё далеко не закончили. И коль эти парни от нас не отвяжутся, придётся нам, чую, и сабельками помахать.
  - А тебе словно и не хочется.
  - Нет. Моё дело тебя в целости да невредимости доставить, дабы ты дело государево исполнил, да кораблики торговые до цели без потерь довести. И коль ляхи за мной не увяжутся, то и я за ними не побегу. И не гляди так на меня. На море не на суше, тут иной мерою многое мерится.
  - Мда, - посол зачесал мочку уха. - Нет, морское дело явно не по мне, - пришёл он к выводу после некоего раздумья.
  Андрей лишь весело усмехнулся.
  - Зато посол из тебя видный получился. Да и воевода отменный. Глядишь, и пожалует тебя государь за службу земелькой. Ныне-то, после собора, много её у государя будет.
  - Да уж, лишний доход не помешает. А то иной раз службу посольскую за свои кровные нести приходится. Нет, я завсегда государю послужить рад, - торопливо добавил посол, дабы его слова собеседник не воспринял превратно. - Но ведь и самому пожить хочется не в халупе какой, а хоромах.
  - Так что ж ты теряешься, - прикинулся удивлённым князь. - Да неужто к тебе приказчик Малой не подходил с предложением?
  - Да подходил. Но как-то я его словам не поверил. Уж больно всё гладко как-то, непривычно, - тут посол словно очнулся и вскинул взгляд на князя. - Аль ты в это дело вложился?
  - А как же. Пятьсот рублей внёс. Пятьсот с полтиной назад получу. И ничего делать не пришлось.
  - А как же это? - Замыцкий обвёл округ рукой.
  - Так это ж служба такая. Вон, в прошлом годе я под Полоцком да Витебском воевал, а купчишки мне денюжки всё одно прокрутили и с наваром принесли.
  - Хм, - задумался посол. - Тут явно подумать стоит.
  - Стоит, стоит, Константин Тимофеевич. Ой, как стоит.
  Задумавшийся дворянин отошёл в сторонку и погрузился в свои мысли, а Андрей вернулся к управлению кораблём. Точнее к наблюдению за действиями новых вахтенных начальников. Работу с кадрами ведь никто не отменял.
  
  Час спустя, когда на горизонте уже явственно виделись суда каравана, раздался крик наблюдателя:
  - Пушки. Я слышу выстрелы!
  Андрей изумлённо вздел бровь. На деревянном корабле, всегда довольно шумно: волна плещет, хлопают снасти, и все деревяшки вокруг непрерывно скрипят. Трудно услыхать что-то, особенно если ветер дует в сторону источника шума, потому как стоя на корме, сам он ничего не слышал. Хотя и не доверять мореходу причин у него не было.
  Быстрым шагом он прошёл в нос корабля и остановился, прислушиваясь. Наконец и его ухо уловило какой-то далёкий гул, который был похож на отдалённый шум прибоя. Что ж, мореход не соврал: где-то там, впереди шёл бой, и Андрей даже не сомневался, что знает, кто с кем схлестнулся.
  Следующий час они летели навстречу усиливавшемуся по мере их приближения гулу канонады, не забывая смотреть и за корму. Но там ляхи прилично отставали.
  - Что это может быть, и зачем мы так туда спешим? - спросил, наконец, весь измучавшийся неведением посол.
  Скосив глаза, Андрей убедился, что и вахтенный начальник хотел бы знать то же самое. Он усмехнулся и решил удовлетворить их любопытство.
  - Да просто всё. Лежали себе в дрейфе несколько корабликов да ждали, когда загонщики, - тут он указал рукой за спину, туда, где на горизонте серели паруса польских кораблей, - не загонят добычу прямо на них. Вот только не ожидали они, что добыча будет кусачая. А судя по канонаде, бой идёт уже давно и как бы эти орёлики мне всех купцов не разогнали. Собирай их потом по всему морю. Так что сейчас бежим вперёд и с грацией носорога вламываемся в ихние танцы. Топим, кого надо, или на абордаж берём и возвращаемся назад, смотреть, что загонщики делать станут.
  - Носорога? - протянул Замыцкий. - Слыхивал я про такого зверя от послов. Где-то в ефиопских землях водится. Так говорят, после его шалостей и живых-то, бывает, не остаётся.
  - Ну а я про что, - рассмеялся Андрей.
  
  Сцепившихся драчунов они разглядели скоро. Чуть в стороне от торговцев среди порохового дыма легко угадывались два конвоира и три любителя халявной наживы. Разглядев последних, Андрей нахмурился. Два краера и каравелла. И сзади подпирают ещё четверо. Похоже, пора было переходить к более радикальным действиям, чем просто держать разбойников на расстоянии. А проще говоря: сжечь нафиг всех гданьчан и плыть себе спокойно дальше. В конце концов, ни калёные, ни зажигательные ядра тут уже давно не были в диковинку. Ещё древние бритты во время второго вторжения Цезаря в Англию сожгли палатки римлян, забросав их раскалёнными докрасна глиняными ядрами. А зажигательными снарядами для пушек баловались уже в Столетней войне, а вениецианцы и того раньше. Единственное, в чём заключалось прогрессорство Андрея, так это в том, что он просто вспомнил один из лучших вариантов зажигательного ядра изобретённого в 1672 году. Так называемый carcass - сферический снаряд с вентиляционными отверстиями для разжигания огня после того, как горючее подожгли. Сама смесь состояла из селитры, серы, сосновой смолы, скипидара, сульфида сурьмы и сала. Она горела с громадной интенсивностью от трёх до двенадцати минут, причём даже под водой и её практически невозможно было потушить, разве что - забросав землёй. Правда, мучиться с нею Андрей не стал (ну не химик он, что б всякие там сульфиды-муриды изготавливать), а просто залил внутрь ядра свою, уже опробованную на Полоцке. Как оказалось, замена получилась не сильно хуже, зато не требовала для изготовления столь драгоценной селитры.
  Нет, простые калёные ядра тоже бы сошли, но у них, на взгляд князя, было два больших недочёта.
  Во-первых, разогрев ядра докрасна занимал время - очень много времени. В результате, промежутки между залпами калёными зарядами были весьма существенны, что давало кораблю противника достаточно времени, чтобы нейтрализовать очаги возгорания, заливая ядра водой или засыпая известью.
  Во-вторых, заряжание раскалённого докрасна ядра в пушку было сложной и опасной задачей. Требовалась большая осторожность, чтобы преждевременно не поджечь порох, ведь ядро обычно нагревалось до температуры 800 - 900 градусов по Цельсию. И всё равно существовала немалая вероятность того, что при малейшем нарушении уплотнения между пороховым зарядом и ядром, порох воспламенится преждевременно и пушка выстрелит в момент заряжания с катастрофическими последствиями для расчёта. А нам это надо?
  Нет, конечно, при определённых условиях и их можно применять. Недаром же они просуществовали всю эпоху деревянного кораблестроения. И даже удостоились отдельной награды. Так, при осаде Гибралтара в 1779-1783 годах их использование против испанских кораблей оказалось столь эффективно, что английским артиллеристам вручили особую медаль "Калёного Ядра".
  Но возиться с калением не хотелось. Да и давно пора проверить зажигательные снаряды в деле.
  
  Первым на пути "Новика" оказался гданьский краер. Поскольку его мелкие пукалки не способны были нанести существенный урон корпусу, то Андрей рискнул приблизиться к нему почти на дистанцию прицельной стрельбы из лука. Гданьчане, конечно, не преминули воспользоваться этим, чтобы обстрелять нового противника, но лук это вам не нарезной огнестрел. Да, прицельная дальность среднестатистического лучника позволяла поражать неподвижную цель на расстоянии 90-100 метров, но практическая дальность уверенной стрельбы была меньше и, как правило, не превышала метров 60-70. Потому как относительно прямо стрела летит лишь небольшой промежуток (что-то около 30 метров), поэтому при стрельбе на более-менее серьёзную дистанцию лучнику необходимо было брать углы возвышения. И чем дальше находится цель, тем больший угол возвышения и время полёта стрелы, следовательно, большее влияние на стрельбу внешних факторов, таких как ветер и перемещение самой цели. На расстоянии 90-270 метров опытный лучник безошибочно попадал в мишень размером 45 метров по фронту и 18 метров в глубину. Так что накрыть шхуну они ещё могли, но ни о какой точности речи быть не могло. А вот для единоргов те примерно 100 метров, на которые приблизился "Новик", были убойной дистанцией, когда почти каждый выстрел достигает цели.
  Так получилось и тут. Три из пяти огненных шара врезались в краер, разбрасывая вокруг себя капли горящей смеси. И вряд ли у поляков был на борту песочек, а значит, об этих неудачниках можно было забыть.
  И "Новик" на всех парусах поспешил к каравелле.
  
  Та, вооружённая куда мощнее, чем краер, была более опасна, но вот совсем недавно разрядила свои пушки по "Верной супружнице". И теперь хорошо было видно, как свесившиеся снаружи канониры торопливо банят и заряжают орудия. Наивные, ну кто ж им позволит! "Пенитель", обогнавший занявшийся краером "Новик", угостил незадачливых артиллеристов залпом картечи, разом прекратив их работу. Ибо нефиг. А уж подошедший следом "Новик" добавил гданьчанам огоньку в прямом и переносном смысле.
  Последний краер, решив, что тут ему ловить нечего, резко увалился под ветер и поспешил скрыться. Преследовать его не стали. Пока суть да дело, а полчаса как корова языком и четыре преследователя уже достаточно приблизились. Против них пошли тоже вчетвером, оставив "Святой Николай" с купцами.
  Каперы на этот раз шли не колонной, а шеренгой (если то, что они изображали, вообще можно было назвать строем). Ни о каком правильном сражении речи больше не шло, и князь дал команду распределить цели и действовать самостоятельно.
  На этот раз ветер работал на поляков, ведь они шли фордевинд, а русским пришлось лавировать в бейдевинде. Словно предвосхищая время, поляки решили использовать скорость и, прорезав строй конвоя, первыми добраться до купчишек.
  Однако не зря с молодыми капитанами проводились занятия по тактике. Понимая, что корабль не лошадь и с места в карьер взять не сможет, все они отдали команду на разворот практически вовремя. И когда корабли гданьчан поравнялись с ними, паруса русских кораблей уже выгибались под напором ветра, позволяя быстро набирать потерянный было на манёврах ход. А "Новик", вооружённый единорогами и "Пенитель", на котором собрали все длинноствольные шестифунтовки, умудрились даже обстрелять "своего" врага.
  Окончив поворот и встав фордевинд, шхуна и лодья-пынзар оказались повёрнуты к врагу другим, ещё не стрелявшим бортом. Что и поспешили исправить. Однако расстояние было всё же велико, и залп предсказуемо пропал втуне, лишь заставив гданьчан понервничать. Спустя четверть часа пушки "Новика", приблизившегося к ганзейскому каперу, выплюнули в его сторону очередные пять горящих сюрпризов. И на этот раз гданьчанину уже не повезло.
  А "Новик" резко уйдя на циркуляцию, добавил ещё огонька. Капер весело заполыхал сразу в нескольких местах, и вскоре с него горохом посыпались в воду люди, понявшие, что потушить дьявольский огонь им не удаётся. Но бегство команды с обречённого судна видел только Андрей, временами поглядывавший за корму, а сам "Новик" уже спешил на помощь сражавшимся.
  
  Вид горящих товарищей явно не прибавил ганзейцам оптимизма. А вот Андрей, наоборот, решил, что пришла пора добить морских разбойников, и тем самым ещё уменьшить их число.
  Бедный "Ожел" попал под сосредоточенный огонь сразу двух самых сильных русских кораблей. В четыре залпа они быстро превратили его в горящую и еле ковыляющую по морю развалину.
  Поняв, что их просто и незатейливо убивают, двое оставшихся каперов попытались унести ноги, но не тут-то было. И спустя два часа русские приступили к вылавливанию из воды тех, кому посчастливилось не погибнуть от ядер, не сгореть в огне и не потонуть в пучине. Правда так ли уж им посчастливилось, это ещё бабушка надвое сказала.
  
  *****
  
  Спустя час после того, как паруса русских кораблей, выловивших из воды всех кого смогли, скрылись в туманной дымке, к месту побоища подошёл починивший, наконец, фок-мачту "Цмок". На полуюте каравеллы возле рулевого в нетерпении расхаживал пан Ян Возняк, гадавший, что произошло и куда делись и московиты, и его товарищи.
  Два года назад шляхтич уже терял своё судно и, матка бозка, он готов был побиться на любой заклад, что видел сегодня свою ласточку среди конвойных кораблей этих треклятых русских.
  Тот бой пан до сих пор вспоминал с содроганием. Неожиданно для всех, московит сделал ставку на пушки, и эта ставка сыграла по полной. Он помнил, как клял чёртова схизматика не спешащего сойтись в честной схватке грудь на грудь, но должен был признать, что своё дело тот знал туго. А его картечницы на мачте, а ружейный огонь, косящий его воинов словно траву? Когда московит сцепился с его кораблём, Ян уже видел, что надежды нет. Эти трусливые жители лесов больше всего надеялись на свинец, а не на благородное искусство владения клинком. Однако когда шляхтич уже собрался умереть достойно, в бою, возглавив атаку своих людей, что-то садануло его по голове, и очнулся он уже за бортом, в воде. Слава богу, тяжёлый нагрудник, который бы легко утянул его ко дну, он сбросил буквально перед этим, растирая грудь, отбитую вражескими пулями. Свинец не пробил кирасу, но воздух из лёгких выбил, заставив его тогда согнуться пополам. Нет, всё же господь явно на стороне честного католика. Он ведь тогда в первый, наверное, раз не одел свой полный рыцарский доспех. Вот в нём бы он потонул точно.
  Да и кто, как не господь шепнул ему на ухо, что не стоит пользоваться московитским гостеприимством? Сколь раз ему пришлось нырять, дабы не привлечь внимания к себе и тому обломку, что дал ему временное пристанище, он и сам сказать уже не мог. Зато счастливо продержался на нём, пока господь не сжалился и не направил к нему рыбачью лодку
  Он появился в Гданьске растрёпанный и злой, готовый драться с любым, кто хоть усмехнётся над его неудачей, но смешков не последовало. Вырвавшись из своих диких лесов, московиты сильно озадачили всех своим поведением. Нет, большинство из них вели себя привычно, но те, кто нагло плыл мимо прибалтийских городов и самого Гданьска, словно были из другого теста. Они быстро переняли у ганзейцев манеру конвоев, а уж московитские каперы - это и вовсе было что-то запредельное, не виданное раньше. Уже скоро гданьские купцы и судовладельцы взвыли и обратились как в гильдию, так и напрямую к Стефану Зассе - её главе, требуя унять московитов или уняться самим. Потому как действия тех, это ответ на их деяния. Ну, так, по крайней мере, заявляют они сами. А сколько уже достопочтенных граждан лишилось своих злотых, дабы выкупиться из лап московитских разбойников, не говоря уж про потерянный груз?
  Однако гильдия тоже горела праведным гневом и не готова была уступать на море каким-то схизматикам. На следующий год они устроили настоящий террор в русских водах и сумели как взять хорошую добычу, так и перехватить одного из тех, кто грабил гданьских купцов.
  Московитов показательно повесили в порту, в назидание, и принялись готовиться доделать дело, загнав распоясавшихся лесников обратно в их болота, а заодно и поймать одного не в меру наглого князя.
  И Ян в тех делах принял непосредственное участие. У него, слава деве Марии, закрома были отнюдь не пусты, хотя прикупить хороший корабль было делом непростым. Нет, большинство его собратов по ремеслу предпочитали лёгкие краеры и другие посудины поменьше, делая ставку на ходкость. Но он, столкнувшись с русскими, давно уже сообразил, что иногда отсутствие артиллерии и малочисленный экипаж только вредят делу. А гданьские верфи были буквально завалены заказами. И, как это ни смешно, но именно московитские каперы позволили ему вновь стать капитаном. Один из заказчиков оказался буквально на мели и выкупить почти готовую каравеллу уже не мог. Зато это мог сделать он.
  Так шляхтич вернулся в число полноправных членов городской гильдии каперов.
  
  Сегодняшний бой опять прошёл не по их сценарию, хотя Ян и предупреждал о том, что у московитов хорошие пушки. Увы, орудия стоили денег, и не каждый мог их себе позволить. А вот московит, судя по полученным его каравеллой повреждениям, был вооружён чем-то довольно крупнокалиберным, что вообще не умещалось в голове у шляхтича. Редко кто из гданьчан имел на борту шестифунтовые вонжи (не подумайте чего, это от немецкого Schlange - змея, ведь, как известно, польская артиллерия брала наименования типов орудий от своих германских соседей), у того же Яна большую часть артиллерии составляли трёхдюймовые вертлюги, правда, заряжаемые с казны. А московит, судя по всему, стрелял из чего-то близкого к "спеваку". Для "словика" его пушки были всё же слабоваты. Нет, поляки тоже ставили столь большие пушки на малые суда, когда была необходимость. Помниться в прошлую войну с Орденом в устье Вислы использовали барки с поставленными на них орудиями, чтобы разбить группу орденских кораблей, рвущихся в реку. Да и на больших военных кораблях он видывал даже "василиски", но вот корабль московита был не больше его каравеллы, а по орудиям равнялся лучшим кораблям Ганзы в прошлую войну с Данией.
  Московитский караван они ждали, базируясь на орденский остров и совершая рейды от него до финских шхер и обратно, больше всё же надеясь на своих лазутчиков в орденской Нарве и ганзейском Ревеле. И те не подвели, вовремя донесли, что московиты тронулись в путь. Теперь дело оставалось за малым: дождаться и атаковать.
  
  Когда рухнула фок-мачта, шляхтич осыпал московитов всеми известными ему ругательствами и, пока его люди возились с починкой, молча наблюдал за продолжающимся сражением, пока мог что-то рассмотреть. Как и в прошлый раз, князь и его люди ставили на артиллерию и, что самое страшное, непохожий ни на что головной корабль русского стрелял чаще и дальше, чем корабли его товарищей. Неужели в своей глуши эти схизматики придумали что-то новое? Да быть такого не может! Но заиметь такой кораблик как у этого московита Ян уже хотел, и хотел сильно.
  Бой давно ушёл за горизонт, когда плотник доложил, что временная мачта установлена, но он бы советовал быстрее зайти в любой порт для нормального ремонта. Послав его куда подальше, шляхтич велел двигаться следом за ушедшими и вот теперь он медленно полз по водной глади, изредка наблюдая проплывающие мимо обломки и гадая, что же случилось, и кто взял верх. Он уже подумывал повернуть назад (бравада бравадой, но даже свежий ветер был теперь весьма не желателен для "Цмока"), когда один из наблюдателей разглядел пловца, явно не по своей воле оказавшегося за бортом в это время. Ведь не смотря на тёплые дни, море было ещё весьма холодным.
  Когда его выловили, он уже изрядно промёрз и находился одной ногой на пути к господу, но усилиями матросов был возвращён в этот грешный мир и в отместку за спасение поведал, как и чем закончился этот несчастный бой.
  
  Вечером, осушая один бокал вина за другим, Ян, перемежая божбу и богохульство, то материл клятых московитов, то возносил хвалу господу, в очередной раз не давшему сгинуть в пучине достойному сыну святой католической церкви. Воистину с этим князем надо что-то делать, иначе не так разгульно станет на морском просторе. Одни даны чего стоят, но те, слава господу, лишь в западной части море контролируют. А ныне что, ещё и на востоке честному шляхтичу не дадут развернуться?
  
  Глава 3
  
  Счастливо пройдя мимо островов Моонзундского архипелага, Андрей решил, что пришла пора разделяться. Караван в сопровождении трёх охранников продолжит движение в Любек, а вот "Новик" и краер "Святой Николай" повернут в сторону Лиепаи. Точнее, самой Лиепаи пока что не было, и на её месте красовалась лишь небольшая рыбацкая деревушка Ливы, а город и порт располагались в 10 верстах вверх по течению Аланде. Именно там, в ливонском городе Гробине и поджидали русских послов представители Тевтонского ордена.
  Изначально Гробин появился как опорный пункт для защиты южных границ Ливонского ордена от диких литовцев. Хотя возник он отнюдь не на пустом месте. Деревянный замок куршей на левом берегу Аланде, окружённый водяным рвом, был давно уже хорошо знаком различным торговцам. Место было бойкое, так что не удивительно, что вскоре вокруг орденского замка скоро возникло и быстро разрослось поселение ремесленников и купцов. Ведь на морском берегу торговать было опасно, да и людей было мало, вот торговцы со своими кораблями и проходили через озеро Лива, ещё не ставшего Лиепаевским, в реку Аланде и по ней дальше в Гробину.
  Увы, природа и время любят мешать человеку. Шли годы, корабли становились все крупнее, а река Лива к 1520 году стала слишком мелкой для удобной навигации, и у мореходов больше не было возможности заходить в озеро. Корабли оставались в море, а товары на берег вывозили на лодках. Это негативно сказалось на развитии города и Гробин понемногу начал терять своё значение портового и торгового места.
  Но ведь не в приморской же деревушке встречать полномочных послов московского государя! Ну как в бесчестье это запишут. Вот и изнывали от ожидания орденские представители в ливонском городе.
  
  Русские корабли осторожно шли к берегу, постоянно делая промеры глубин. Когда лот показал, что от киля до дна осталось не больше аршина, князь велел бросать якорь, хотя пара пузатых коггов и стояли куда ближе к берегу. Но Андрей в незнакомых водах предпочитал не рисковать.
  С борта "Новика" открывался великолепнейший вид из непрерывной линии песчаных пляжей и дюн. Дул устойчивый бриз, напоминая, что не зря будущая Лиепая была известна как "город, где рождается ветер". Бриз тут дул постоянно, охлаждая поселение днём и поддерживая тепло ночью, заодно облегчая кораблям подход и отход к берегу.
  Ливы отнюдь не напоминали собой бедную деревеньку. Селение было защищено невысокой каменной стеной, из-за которой тянулся ввысь шпиль католической церкви святой Анны. А чуть дальше гордо высился небольшой деревянный замок. Чуть южнее устья Ливы была сооружена небольшая гавань, все пирсы которой были уже заняты. Нет, не на пустом месте устроил свой порт курляндский герцог Якоб.
  Особое внимание Андрея привлекли два корабля, топы мачт которых были украшены крестами, а на корме лениво трепыхались белые флаги с чёрным крестом.
  - Ну что ж, Константин Тимофеевич, можно сказать, что встречающие лица уже тут, - сказал он, обращаясь к послу и указывая перстом на эти корабли.
  - Так, почитай, ещё седьмицу назад должны были прибыть, - вздохнул Замыцкий.
  - Ничего, ничего. Им больше надо, так что не грех и подождать, - усмехнулся Андрей, продолжая рассматривать остатки былой роскоши Тевтонского ордена.
  Было время, когда корабли с черными крестами на парусах активно действовали во всём Балтийском море. Они успешно боролись с пиратами, оказавшимися не по зубам даже могущественной тогда Ганзе, выбивали с Готланда витальеров, многие годы успешно грабивших ганзейских купцов и даже вмешивавшихся в большую политику. Но со временем орден утратил былое могущество, большинство городов, поставлявших корабли для крестоносного флота, отошли под руку совсем иному монарху и стоит ли удивляться, что и могучий флот захирел и превратился лишь в тень самого себя. Но кое-что у тевтонов ещё осталось.
  - Что ж, надо бы навестить рыцарей. А то так и будем ждать у моря погоды, - пробормотал князь и обернулся к вахтенному начальнику: - Распорядитесь спустить шлюпку.
  Повинуясь командам, мореходы резво спустили корабельную ёлу, и в неё по штормовому трапу ловко соскользнули гребцы. Следом за ними в лодку спустился Донат - один из новых вахтенных начальников флагманского корабля, уже относительно взрослый, много походивший по морям мужчина - и ёла отправилась к орденскому кораблю, на котором уже собралась небольшая толпа глазеющих на вновь прибывших коллег и гадающая, что за флаги реют на них.
  Спустя час Донат вернулся назад. Правда, ему пришлось немного покачаться на волнах возле борта, так как трап был занят шлюпкой, привёзшей с берега местных чиновников. Однако те недолго задержались и засобирались обратно, едва только узнали причину захода и, поняв, что никакого профита с этого не получат. Взяв обычный портовый сбор, ливонцы поспешили удалиться. После чего Донат поднялся на борт и доложил о результатах поездки.
  Орденский капитан был изрядно удивлён появлением давно ожидаемого посла морским ходом, но пообещал сразу же послать известие в Гробин, а пока что приглашал капитанов и посла на борт, дабы отметить сие событие за бутылочкой винца. Ну что же, отчего бы и не съездить, коли от чистого сердца приглашают. Да и с возможными союзниками стоило отношения наладить. Вдруг придётся бок о бок посражаться.
  Однако в гости Андрей поехал один. Посол посчитал это невместным, так как он ныне представлял собой государя, а князю перечить не стал, коль так в морских обычаях ведётся. Дождавшись, когда подойдёт шлюпка с "Николая", Андрей ловко спустился в неё по трапу, и ёла, подгоняемая мощными гребками и легко переваливаясь через небольшие волны, быстро понеслась к орденскому кораблю.
  Капитан флагманского корабля "Пильгерим" (то есть "Паломник"), был вылитый немец. Ну, так, как его изображали в советское время: высокий, худощавый, лицо вытянутое, нос крючком и глаза чуть на выкате. В чёрном орденском дублете, он казался даже тоще, чем был на самом деле. Звали его Иоганн Пейне.
  Поскольку день был жаркий, а большинство моряков гуляло на берегу, то решили не париться в каюте и стол накрыли прямо на шкафуте.
  - Ладный у вас кораблик, князь, - заговорил Пейне, когда с официальной частью было покончено. - Я таких и не видывал.
  - Просто вы не бывали в Средиземном море и не видели тамошних шебек.
  - Это точно, - вздохнул орденец. - К счастью или к сожалению, но папа не одобрил идею кардинала Лаского.
  - Простите, что за идея? - Андрей был искренне удивлён. Кто такой Ян Лаский - примас Польши - он знал, но вот что он предлагал в отношении Тевтонского ордена, нет. А ведь мало ли как это скажется в будущем. Всё же его действия потихоньку уже влияли не только на историю Руси, но и сопредельных государств тоже. А ну как в следующий раз этот Лаский что-то стоящее предложит и войны между Польшей и Орденом не будет!
  - А, - махнул рукой капитан. - Поначалу этот непримиримый враг Тевтонского ордена требовал немедленного принесения присяги, а в случае отказа - перевода Ордена в Подолию: поближе к туркам и татарам. А теперь новая жена польского короля принесла с собой в виде приданного княжество Бари, что в области Апулия. А так как восточное италийское побережье постоянно находится под угрозой турецкого вторжения, то теперь он предложил перевести Тевтонский орден туда, обменяв Бари на Восточную Пруссию. Но без ведома папы это сделать было нельзя, а папа идею не одобрил.
  - Вы как будто сожалеете.
  - Вообще-то да! - воскликнул Пейне. - Орден мог вернуться к тому, ради чего он создавался: борьбе с сарацинами, пусть даже их место и заняли турки. А ведь папа дважды призывал к миру между христианскими государями, дабы организовать крестовый поход против магометан. И во главе христова воинства он планировал поставить нашего магистра. А вместо этого мы на пороге войны с Польшей.
  Пока немец выражал свои эмоции, Андрей мысленно аплодировал папе римскому. Ай, молодца! А ведь согласись он переселить Орден, и вся история Восточной Европы пошла бы совсем другим путём. А учитывая роль Пруссии в образовании Германии, так и не только Восточной.
  - Вы же не брат Ордена, капитан. Так зачем вам менять спокойную Балтику на опасности Средиземноморья? Я не думаю, что польский король решится захватить земли Ордена. Ему хватит и вассальной клятвы. Да и войну ещё надо выиграть. Кстати, вы ещё не думали, чем на ней займётся флот?
  - Нет, я же не адмирал, князь. А вы словно готовы что-то предложить?
  - Ну что вы, я так далеко не заглядывал. Но просветите меня, можно ли взять каперский патент у Ордена? А то знаете, всё же Русь с Польшей не воюет и это здорово вяжет мне руки.
  - Не думаю, что когда дело дойдёт до войны магистр был бы против, - усмехнулся Пейн.
  - Тогда это было бы просто превосходно. А флот, кстати, мог бы поспособствовать в захвате тех городов, что когда-то принадлежали Ордену.
  - Ну, наверное, надо будет над этим подумать.
  - Думать, это завтра. Сейчас же предлагаю выпить за здоровье...
  
  Вечером шлюпка доставила Андрея на борт в состоянии штормовой качки. Зато получилось неплохо скоротать денёк. А на следующий день в Ливу приехал представитель великого магистра Георг фон Витрамсдорф. Общение с ним полностью взял на себя посол, а проспавшийся Андрей занялся подготовкой к переходу в Лабиау. Вроде и не далеко - всего сотня морских миль - но при средней скорости орденских кораблей в 4-5 узла два дня потратят, к гадалке не ходи. Да ещё проскочить узкий пролив между материком и Куршской косой, дабы войти в довольно таки опасный для мореплавания залив Курш-Гафф, на берегу которого и раскинулся этот орденский городишко. Немцы, кстати, опасность залива прекрасно понимали и даже пытались прорыть канал между реками Дейми и Неманом по типу петровского Староладожского канала, но не преуспели в этом.
  Однако бог миловал, и устье Дейми, на которой и стоял Лабиау, они достигли к вечеру второго дня без особых проблем. Якорь бросили на виду рыбацкой деревеньки Лабагинен, после чего Георг фон Витрамсдорф пригласил посла Замыцкого с членами посольства отправиться в город, дабы не терять драгоценного времени, а уж корабли с утра поднимутся вверх по течению сами.
  Когда дипломаты убыли дабы вершить историю, Андрей с лёгким сердцем пригласил орденских капитанов к себе на борт с ответным визитом. Заодно и свежие новости обсудить. Главное уже выяснили у местных рыбаков: Дейми был вполне судоходен. Ведь главная проблема её была в том, что речка любила пересыхать, особенно в жаркие дни. А ведь чем привлекательна была Дейма. Да тем, что это один из рукавов реки Преголя, на берегах которой выросла нынешняя столица Тевтонского ордена Кёнигсберг. От Лабиау до неё всего каких-то полсотни вёрст.
  С утра корабли вошли в реку. На баке привычно уже стоял мореход с лотом, хотя в основном глубина тут была две сажени, а максимальная доходила и до семи, что при осадке "Новика" в сажень с третью давало хорошую свободу манёвра. Скорость течения была где-то полверсты в час, а потому четыре версты от устья до пирса, пользуясь дневным бризом, прошли быстро. Когда корабли были надёжно пришвартованы, Андрей принялся с интересом изучать каменно-кирпичные укрепления городка.
  Лабиау, раскинувшийся на левом берегу Дейми, оказался небольшим уютным городом, большую часть населения которого составляли рыбаки, ремесленники и огородники. Но именно в его замке в ближайшие дни предстояло вершиться истории. Оставалось лишь дождаться прибытия великого магистра. И тот не заставил себя долго ждать.
   Гроссмейстер прибыл через четыре дня и сразу же принял Замыцкого "с великой честью". По окончанию первого раунда переговоров в замке состоялся пир в честь почётных гостей. Среди приглашённых оказался и Андрей, чей княжеский титул был высоко оценён местным церемониймейстером.
  
  Вечером главный зал замка, нарушая его привычную однообразную тишину, наполнил весёлый шум, а с высокой галереи полилась давно не звучавшая тут музыка, развлекая многочисленных гостей. Поскольку братья рыцари считались монахами, то на женское общество на пиру Андрей не особо-то и рассчитывал, вот только Альбрехт давно уже показал, что не собирается вести жизнь в воздержании. Это простые рыцари и священники должны строго исполнять требования устава, а Великий магистр, как представитель высшей знати не обязан слишком строго придерживаться общих правил. Ведь он давал обет безбрачия, а не целомудрия. И рядом с ним на переговорах были лишь самые высшие сановники и преданные друзья. Так что на пиру присутствовали не только гости, но и гостьи. И если Замыцкому и было это не по душе, то виду он не подавал, всё же не в первый раз исполнял посольские дела и к нравам закатных немцев был уже привычен. Ну а Андрею было просто интересно.
  Дамы были в длинных платьях, ниспадающих до самого пола красивыми складками. Большинство из них имело глухой ворот, но некоторые уже щеголяли оголённой шеей. Мода ведь не стояла на месте и, не боясь препон пусть и медленно, но проникала в самые удалённые уголки. Волосы дам были тщательно причёсаны и уложены в самые разнообразные пышные причёски, украшенные цветными лентами или золотыми нитями.
  Мужчины на пиру тоже красовались отнюдь не в латах. И большинство из них всё ещё предпочитали носить длинные причёски, а лица большинства украшали бороды, хотя уже встречались и чисто бритые. Так что князь со своей аккуратно подстриженной бородкой, одетый в короткополый, слегка приталенный кафтан из тёмно-синей камки с серебряной оторочкой и высокими, почти до локтя манжетами, украшенными вологодским кружевом на их фоне выделялся не сильно.
  Блеск золота, серебра и драгоценных камней, приятное сочетание цветных тканей различных оттенков, создали в зале яркую и необычайно жизнерадостную картину. Гости весело общались, слышались приветственные крики, когда в дверях появлялся кто-то новый. Церемониймейстер одним за другим объявлял о приходе всё новых и новых лиц. Андрея он представил как "его светлость, фюрст Барбашин, адмирал великого князя русского", чем сразу привлёк к его персоне повышенное внимание. Настолько, что вскоре он просто перестал запоминать всех, с кем его знакомили, пока его не представили брату и сестре фон Штайн, и тут князь, что называется, поплыл. И ведь не назовёшь новую знакомую писаной красавицей, но что-то в ней было такое, что заставило его обратить на неё своё внимание. Довольно высокая, статная девушка, распространявшая вокруг себя лёгкий фиалковый запах. Кстати, именно его-то и отметил первым делом князь, ведь он мало походил на запах духов, спрыснутых на давно не мытое тело. Сам Андрей, в виду отсутствия бани, воспользовался бочкой с горячей водой, чтобы смыть с себя "грязь дорог", но многие гости замка Лабинау видимо предпочли лишь утереться полотенцем смоченном розовой водой, а то и уксусом, да вылить на себя флакон другой духов. Но эта девушка благоухала запахом чистого тела, лишь слегка умащённого фиалковой водой.
  А ведь в Европе уже вовсю набирала ход кампания о вреде бань и парилок. Ведь именно европейские медики планомерно отучали европейцев от них. "Водные ванны утепляют тело, но ослабляют организм и расширяют поры. Поэтому они могут вызвать болезни и даже смерть". И это на полном серьёзе писалось в медицинском трактате. А ведь со времён Рима европейцы любили мыться и в их городах, пусть и полных грязи и нечистот, существовали общественные бани и отдельные гильдии банщиков, в которые не так-то легко было попасть. Да что говорить, князь и сам знал одного купца из Штеттина, который предпочитал все торговые договора обмывать в бане под холодное пивко и хорошую закусочку. И даже хвастался, что года два или три назад провёл в парилке 211 дней, потому как сделки шли одна за другой. Вот только совмещение бани и борделя, да прилетевшая из Америки эпидемия сифилиса привели к тому, что наблюдавшие за последствиями медики и вынесли вердикт о вреде частого мытья. А тут ещё и повсеместная вырубка лесов внесла свою лепту, сильно подняв цену на дрова, а, следовательно, и на банные услуги. И за какие-то два десятка лет количество бань в европейских городах уменьшилось вдвое, а большая часть народа стала мыться куда реже, чем ещё их же родители.
  Вот и до земель Ордена, если судить по запахам, витавшим в зале, долетели последние веяния и многие из гостей уже вполне восприняли новый взгляд на банные процедуры, отчего такие как Агнесс - а именно так звали девушку - и выделялись из общей массы.
  Её брат, Юрген фон Штайн, как заметил Андрей, тоже кривил нос, когда мимо проходила особо пахнущая особа, что говорило об общем отношении в семье к делам гигиены.
  
  Познакомившись с молодыми немцами поближе, Андрей быстро выяснил, что фрайхеры фон Штайны принадлежали к древнему германскому роду, и в более поздние времена их отнесли бы к так называемому старинному дворянству. В Прибалтике же они появились относительно недавно. Просто один из младших сыновей в поисках лучшей доли взял да и отправился в эти места во времена Тринадцатилетней войны. Ему повезло дважды: во-первых, он выжил в сражениях, а во-вторых у проигравшего войну Ордена просто не оказалось денег, чтобы оплатить услуги наёмников. И тогда капитул пошёл на нетривиальный шаг: он оплатил свои долги владениями погибших на войне рыцарей или землями самого Ордена, породив тем самым новый класс землевладельцев из третьих сыновей и прочих безземельных риттеров, от которых и произошли многие юнкерские семейства будущей Пруссии. Ну а фон Штайны с тех пор прочно осели в окрестностях Лабинау. Они не отличались большим богатством, но и откровенными бедняками тоже не были.
  Юный рыцарь оказался приятным собеседником и слово за слово, они подошли к извечной теме всех мужчин, к оружию.
  - Фи, кназ, - смешно сморщила прямой греческий носик Агнесса, быстро уставшая слушать, о чем ведут речь мужчины. Когда Андрей пояснил, как звучит его титул на родине, девушка принялась упорно называть его именно так, веселя своими попытками выговорить его правильно. - Почему все мужчины так любят много говорить об оружии, и так мало о поэзии? Это же скучно.
  - Потому что мир не совершенен. Красотой гомеровского гекзаметра ещё никому не удалось отстоять ни жизни, ни свободы.
  - А кназ читал Гомера?
  - А почему нет? В конце концов, Русь никогда не теряла связи с Константинополем, пока в нём правили православные императоры. А я ведь воспитывался при монастыре. Так что мне посчастливилось прочесть множество книг. И поверьте, фройлен, вы даже не представляете, как много.
  - Но всё одно, обсуждать любит грубую сталь.
  И Агнесса, гордо задрав голову, отошла к подругам, оставив Юргена краснеть, а Андрея улыбаться.
  - У вас боевая сестра, Юрген, - заметил он.
  - Иной раз мне кажется, что чересчур.
  После чего разговор вновь свернул на военную тему. Оказалось, что ещё дед Юргена - тот самый удачливый наёмник - занялся таким прибыльным делом, как разведение коней. Ведь рыцаря в полной броне потянет не каждая лошадь. Да только земли Прибалтики не сильно способствовали коневодству. Как и малые владения фрайхеров не позволяли им прокормить большой табун. Зато те немногочисленные строевые кони, что у них получались, были все как на подбор и пользовались устойчивым спросом.
  Андрей, внимательно выслушав юношу, выразил страстное желание глянуть на рыцарское хозяйство, дабы оценить для себя одну вещь: может и не стоит тащиться в Нидерланды за их брабансонами, коли под боком есть неплохие экземпляры. Да, рыцарский боевой конь, несмотря на то, каким бы ни было тяжелым снаряжение и вооружение его всадника - это всё же не тяжеловоз, который хорош только в своей стезе - перемещение по дорогам очень тяжелых грузов посредством запряжки в повозку. Тяжелоупряжные лошади не обладают необходимой подвижностью, маневренностью, чувствительностью и скоростью реакции на команды всадника, не могут более-менее продолжительное время поддерживать галоп. Им это просто-напросто не надо. Зато влить в потомков жмудинок кровь хорошего рыцарского коня поможет им добрать в стати и массе. Ведь его бережические лошадки уже и сейчас легко тащили груз, мало какой иной кобыле доступный. Но парк тяжеловозов был ещё слишком мал и не удовлетворял потребностей даже самого князя. Что уж тут говорить про остальную Русь.
  Ну и не стоит сбрасывать со счетов различного рода санкции. Европа ведь этим не только в 21 веке страдала. А то, что не продадут русскому князю, могут легко продать и даже привезти немецкому фрайхеру.
  - О, а вот сейчас появится сам гроссмейстер, - вдруг прервал размышления князя Юрген.
  Андрей повернул голову в сторону входных дверей.
  Альбрехт вошёл в зал лёгкой пружинистой походкой. Круглолицый, голубоглазый, с длинными каштановыми волосами, он был хорош, и даже лёгкое косоглазие не мешало этому. Магистр сразу же направился к громадному столу, накрытому белой узорной скатертью и всё блестящее общество направилось за ним. Загремели отодвигаемые стулья, общество шумно рассаживалось согласно знатности. Посол восседал рядом с магистром, а вот Андрей был посажен среди самых знатных гостей. Фон Штайны к ним не относились, и это слегка огорчило князя. Всё же, как-никак, а успел познакомиться поближе и даже о совместном мероприятии задуматься успел. А теперь вокруг одни напыщенные индюки и чопорные матроны. Хотя не все были такими. Почти напротив него восседал Дитрих фон Шонберг, харизматичный молодой человек, который кроме того, что был частым спутником в амурных похождениях молодого магистра, был его же доверенным лицом и дипломатом, занимался математикой, астрономией и астрологией. Андрей видел его мельком в Москве, но обстоятельного знакомства не свёл. Что ж вот и появилась возможность поправить ситуацию.
  В зал неслышно вошли слуги с кувшинами в руках и полотенцем на шее, дабы благородные господа ополоснули свои ручки перед едой. Следом за ними из-за занавеси появились пажи, бросившиеся разливать вино по кубкам и бокалам. Вина были разные, но все были приправлены пряностями или лавандой. Перепробовав всё, князь остановил свой выбор на гипокрасе (смеси из мёда, пряностей и вина).
  Наконец из кухни появились слуги несущие горячие блюда.
  На первое сегодня была жареная свинина в нескольких видах - запечённая голова и целый поросёнок. Мясо было сильно приправлено горячим перцовым соусом. За ним пошли жареные куры, гуси и перепела. Так же воздавали должное колбасам, рагу и зайчатине с изюмом и сливами.
  Когда первый голод был утолён, гостей принялись развлекать артисты: танцоры и жонглёры. Затем был объявлен первый тур танцев. Увы, понимая минус своего образования, Андрей решил скоротать это время в беседах, однако его желание было пресечено на корню неугомонным Юргеном.
  - Ваша светлость, не сочтите за дерзость, но не могли бы вы пригласить на круг мою сестру.
  - С удовольствием, - усмехнулся князь. - Только предупредите её, что я не умею танцевать.
  - Не волнуйтесь, кназ, - тихо шепнула девушка, когда они встали в пару. - Аллеманду нельзя не уметь танцевать.
   И действительно, танец оказался на диво простым. Танцующие становились парами друг за другом, и приветствовали друг друга кавалеры салютом, а дамы реверансом. Затем шло движение под музыку по залу, простыми, спокойными шагами, держась за руки. Шаги делали вперёд, в сторону, отступая назад. Колонна двигалась по залу, и, когда доходила до конца, участники делали поворот на месте (не разъединяя рук) и продолжали танец в обратном направлении. Действительно этот танец нельзя было не уметь танцевать.
  Когда музыка окончилась, Андрей галантно отвёл даму к брату и сдал её с рук на руки.
  - Благодарю за танец, фройлен, а сейчас оставлю вас на более умелых танцоров.
  - Очень жаль, кназ, но, надеюсь, вы ещё пригласите меня.
  - Всенепременно, - усмехнулся Андрей отходя. Интересно, девочка просто обрадовалась новому лицу или у неё есть более интересные планы? Как бы это уточнить. Ну не у брата же спрашивать. А то ведь наворотит дел, потом не отмолишься: при её виде крышу у князя сносило капитально.
  Впрочем, фривольные мысли вылетели разом, едва он нос к носу не столкнулся с Шонбергом. Молодой повеса почему-то тоже не танцевал и скромно стоял в сторонке, наблюдая за шествующими по залу парами.
  - Не помешаю?
  - Нет, князь. Скучаете или решили поговорить о делах?
  - О делах пусть говорят послы, а я хотел бы просто поговорить. Узнать, к примеру, есть ли в Кенигсберге типографии.
  - Увы, ничем не могу вас обрадовать. Как я слышал, некий Иоганн Вайнрайх подал прошение на её обустройство, но дело пока не сдвинулось.
  - Жаль, а я так на это надеялся.
  - И чем же вам могла помочь типография?
  - Не мне, а нам. У меня есть письма некоего Максимилиана Штирлица, что служит ныне моему государю, в котором он описывает события последней войны. Там и памфлет на разгром 80 тысяч русских под Оршей, хотя их было не больше двадцати, что вполне соответствовало литовско-польской армии, и описание неудач Острожского под Опочкой и о взятии Полоцка с Витебском. И если б их можно было распечатать и распространить среди германских княжеств и в Империи, думаю, это...
  - Это подняло бы ваш престиж и заодно показало миру, какой союзник появился у Ордена в борьбе с польским королём, - закончил за него Дитрих. - Хотите одним разом два дела сделать? Что ж, похвально. Говорите Штирлиц, но я такой фамилии и не слыхивал. Вроде что-то немецкое, но... хм, нет, не слыхивал.
  - Ну, вы же знаете, что чужие фамилии часто переиначивают на свой лад, - склонил голову Андрей. - Не удивлюсь, что у этого Макса родовое имя звучит совсем иначе.
  - Да, возможно, - рассмеялся Шонберг. - Кстати, Штирлиц очень созвучно с фон Штеглиц. Но не будем гадать. Вас что-то ещё интересует?
  - Да. Слыхивал я, что вы увлекаетесь алхимией. Знаете, мои интересы тоже лежат в сфере поиска природы вещей. Нет, я понимаю, что вы очень занятой человек, но, может, вы могли бы помочь мне нанять кого-нибудь из, скажем так, более низкого сословия? Пусть он и будет знать предмет хуже вас, но для начала мне хватит и этого.
  - Собираетесь искать философский камень? - изумился фаворит.
  - Что вы, это слишком дорогое занятие, - отмахнулся Андрей. А про себя усмехнулся: нашёл идиота! Про трансмутацию элементов он знал как бы не больше всех местных учёных, благо о ней писали даже в научпопе. Те же Сахно и Курашов вполне себе смогли получить золото из урана, но где он возьмёт оборудование и ту прорву энергии, нужных для подобного? Так что развлекайтесь этим сами, господа, а нам просто нужен химик-умелец, потому как без химии даже хороших взрывчаток не получить.
  - Знаете, князь, а вы интересный человек. Надеюсь, вы найдёте время навестить меня в Кёнигсберге. Кстати, капитан Пейне уже рассказал мне о ваших предложениях, и они меня, признаюсь, заинтересовали. В связи с предстоящей войной, лишние корабли Ордену не помешали бы. Но, как я понимаю, в любом деле есть свои тонкости и именно их вы хотели бы обсудить?
  - Вы правы. Но ведь ещё не известно, чем закончатся переговоры, герр Дитрих.
  - Бросьте, все понимают, что теперь войны уж точно не избежать. Так что рад буду видеть вас у себя. А пока что стоит вернуться к празднику. Не стоит столь явно игнорировать танцующих. Тем более, как я заметил, вы решили приударить за малышкой Агнессой?
  - Даже не думал.
  - И правильно. Агнессу все зовут не иначе как монашкой. Если хотите составить конкуренцию его милости Альбрехту, то советую вам переключить своё внимание на других.
  - А я слыхал, что и про вас ходят слухи как о ходоке по чужим альковам.
  - Ох уж эти придворные. Болтают и болтают. Не волнуйтесь, князь, если у нас вдруг совпадут пристрастия, я уступлю гостю.
  - Тогда позвольте вас оставить.
  Андрей покинул общество фаворита и задумался. Жаль, конечно, что столица ордена ещё не обзавелась своими типографиями, но с другой стороны, копий "писем Штирлица", у него было достаточно, потому как заранее предполагалось печатать их в нескольких местах. Раз не получилось в Кенигсберге, то всё одно отпечатают в Любеке и будут распространять бесплатно, потому как всю оплату Андрей брал на себя, точнее, собирался переложить на плечи гданьских купцов. Зато само по себе знакомство с фаворитом это неплохой плюс. Ведь с ним куда проще обсудить текущие надобности, прежде чем выносить их на суд магистра. Взять тех же чеканщиков. Что, на Руси не могут сделать нормальной монеты, чеканя какую-то чешую? Наверное, могут, но даже приезжий Аристотель так и продолжал бить овальные монетки. А если обучить своих умельцев? Ведь всё одно денежная реформа на Руси созрела и даже перезрела, и её так или иначе будут проводить либо Василий, либо, как и в иной истории Елена. А тут и свои мастера готовые подоспеют. Да и просто иных вопросов было немало, которые можно было разрешить сам-двое, не беспокоя государей.
  А вот по поводу юной фройлен мысли путались. В конце концов, молодое тело требовало своё, но стоило ли пытаться? В конце концов, он решил не забивать голову и пустить всё на самотёк, а пока просто воздать должное хозяйскому угощению, тем более что пир продолжился.
  Вновь несли мясо, подливки, вновь пажи наполняли кубки, звучали здравницы. Потом вновь были танцы, и Андрей даже пару раз пригласил Агнессу в круг, благо это были всё те же бас-дансы или, говоря по простому "прогулочные танцы". А вот танцевать что-то напоминающее вольту он даже и не пытался.
  Под конец подали десерт: фрукты, пирожные, марципаны и, конечно, традиционные вафли с заварным кремом и ягодами. Однако больше всего Андрея поразил сливочный пудинг из лепестков роз с розовой водой, орешками и засахаренными фиалками. Просто потому, что фиалки он воспринимал как декоративные цветы, а не как что-то съедобное.
  Потом были вновь танцы, выступления певцов и игры. Веселье закончилось далеко за полночь, и в отведённые для посольских покои князь и сын боярский добрались лишь с помощью слуг. Правда перед расставанием, Андрей успел договорится с Юргеном о визите, так что культурная программа на этом явно не заканчивалась.
  Пока же князь предавался личным делам, состоялась вторая встреча Замыцкого с Альбрехтом. Кроме основных дел, посол узнал от магистра, что венгры заключили трёхлетнее перемирие с турками и, по мнению многих, этому способствовал король Сигизмунд, ибо данное перемирие выгодно было только ему.
  Всё это, а так же результаты переговоров Константин Тимофеевич подробно изложил в своём донесении, которое и вручил Андрею. Ведь по договорённости он должен был их в срочном порядке доставить до ивангородского наместника князя Хохолкова-Ростовского, а уж тот переправит их до государя.
  Вместе с оказией в Москву послал депеши и Альбрехт. Андрей только посмеялся: как быстро из грозного капера сделали почтового голубя.
  Но как бы там ни было, а в пятницу 20 мая на день Филиппа и Фалафея, русские корабли покинули уютную гавань Лабиау и, спустившись по реке, вспороли острыми носами воды Куриш-Гафф.
  
  *****
  
  Возле большого стрельчатого окна, распахнутого по случаю жаркого дня, стоял с бокалом в руках мужчина лет сорока, одетый по последней германской моде в двухцветный бархатный вамс, позволявший видеть батистовую рубашку с воротом в мелкую складку, и украшенные тесьмой плюдерхозе (так назывались невероятно широкие сборчатые штаны, которые сами состояли из продольных лент, перевязанных в нескольких местах и закреплённые у пояса и колен). Поверх вамса был надет застёгнутый на боку фальтрок без рукавов. Одежда ландскнехтов, ставшая невероятно популярной среди купечества и дворян с лёгкой руки почившего ныне императора Максимилиана неплохо смотрелась на мужчине.
  Кстати вместо длинных локонов, спадавших на плечи, стрижен он был так же по последней моде, только-только входящей в обиход: так называемой Kolbe - короткой прямой стрижкой. Подбородок и щеки его обрамляли коротко и прямо подстриженные борода и бакенбарды.
  В общем, было видно, что мужчина внимательно следил за веяниями моды.
  Звали модника Клаус фон Эльцен, и как многие представители рода фон Эльценов до этого, он состоял членом городского магистрата ганзейского города Гданьск. Как и большинство коренных горожан, доставшихся польскому королевству от Ордена, он не принимал введённое поляками новое наименование города, и в неофициальных беседах продолжал звать его по старинке, Данцигом.
  Из центра комнаты к окну неспешно приблизился ещё один человек. Это был высокий, но изрядно полноватый мужчина, одетый в тёмного цвета плотно прилегающую куртку и туго натянутые штаны-чулки. Правда, его длинные штаны-чулки согласно последней моде, в верхней части были обильно украшены декоративными разрезами. Обут он был тоже по старинке в туфли с длинными носами. Звали толстячка Каспар Шиллинг, и он так же был членом городского магистрата Гданьска. Деятельный торговец, Шиллинг был одним из тех членов совета, кто организовывал городских бюргеров на борьбу с врагами короля. Именно стараниями таких как он гданьские каперы терзали ныне торговлю московитов, возомнивших себя равными немецкому купцу. И именно поэтому же Каспар в последнее время был сильно возбуждён и слегка встревожен.
  Глотая рубиновое вино большими глотками, он встал рядом с фон Эльценом и молча окинул взглядом не раз уже виденный пейзаж.
  Из окна особняка открывался великолепнейший вид на Вислу, городской порт, забитый кораблями и Длинный Журавль, который как всегда что-то толи грузил, толи выгружал с пришвартованного рядом с ним судна.
  - И долго мы ещё будем играть в молчанку, судари? - раздался изнутри комнаты раскатистый голос. Его обладателя легко можно было представить на мостике корабля, чем за изысканным столом, за которым он сейчас и восседал.
  Впрочем, Христиану Гильденштерну и впрямь было привычно не только танцевать на городских балах, но и держать в руках абордажный меч. Ведь он был не только купцом и ратманом, но ещё и королевским капером.
  Ныне трое из совета собрались в доме фон Эльцина, чтобы обсудить кой-какие накопившиеся вопросы, ну и согласовать свои взгляды по другим, или хотя бы прощупать позиции других и уяснить для себя, где можно уступить, а где стоит и упереться. Недаром ведь говорят, что большая часть политики вершится кулуарно.
  Однако сегодняшняя встреча была посвящена тем тревожным слухам, что появились на улицах города. Ведь не на пустом же месте они родились. Увы, хорошая идея поживится за счёт слабого неожиданно оказалась не столь и хорошей. И ведь ничто не предвещало подобного развития. Веками Ганза выживала конкурентов с балтийских просторов. И русичи были как раз одними из них. Казалось, им удалось загнать новгородцев за волховские, а псковичей за нарвские пороги, но тут случилось непредвиденное: сначала Новгород, а потом и Псков пали и вместо них с Ганзой ныне говорило могучее государство, которое меньше всего хотело считаться с купеческими интересами. И что самое обидное, оно, в отличие от тех же Дании или Швеции не могло быть покорено с помощью флота, ибо его столица располагалась в глуби территории, среди непроходимых чащоб и принудить тамошнего правителя к покорности у союза просто не оказалось сил.
  А эти лесные наглецы, словно поняв расклад, начали творить что-то неописуемое. Они закрыли ганзейский двор, и тут выяснилось, что Ганзе самой придётся договариваться об его открытии. Да, русские тоже страдали от прерванной торговли, но вместо ганзейцев дорогу к ним протоптали датчане, шведы и те немецкие купцы, что не входили в Ганзу. А следом могли последовать и голландцы, а тут ещё и сами русичи вознамерились выйти в море. И если поодиночке это было не смертельно, то совокупно приводило к тому, что русский рынок для Ганзы был бы потерян. Вот и пришлось ганзейцам, заключая новый договор, не только добиваться своего, но и во многом уступать московскому государю.
  Но это полбеды, а ныне, когда городские каперы по привычке решили навести порядок на море, их ждал ответ совсем не ожидаемый от русских. Сначала они стали собираться в большие конвои и давать отпор, а потом выпустили на гданьских купцов своих ястребов и купцы взвыли. Это во время войны они готовы были терпеть невзгоды, но клятый русский додумался до хитрого хода. Отпуская команды, он каждый раз передавал купцам и магистрату, что действует лишь в отместку и, коли гданьские каперы прекратят грабить русских купцов, он не станет трогать гданьчан.
  Дело дошло до того, что магистрат разделился на две партии, и напряжение между ними готово было прорваться грозой в любой момент. А тут ещё городская чернь принялась выступать против своих же каперов, мотивируя это тем, что она теряет работу. Дошло до того, что на узких улочках толпа подмастерьев начала избивать грозных морских жолнеров, и те вынуждены были ныне ходить по родному городу большими компаниями.
  Да что там простые жолнеры. Недавно дёгтем измазали ворота гильденштерновского дома. То же самое проделали и с домами иных капитанов. Город явно находился на грани бунта, и эти настроения поддерживали те купцы, что несли потери от русского каперства. Да и не только они. В конце концов, сесть в кресло ратмана мечтали многие и готовы были использовать для этого любую возможность.
  - Да, - согласно кивнул фон Эльцин, отходя от окна, - пришла пора поговорить. Кажется, наша авантюра вскоре упадёт на наши головы.
  - Чёрт, - чертыхнулся Шиллинг, - а Дантышек уверял меня, что всё будет хорошо.
  - Его можно понять, - махнул рукой фон Эльцин. - Кто же ожидал от этих лесовиков подобное? А ведь этот князь не просто грабит наших купцов, но он ещё и жалуется в Любек, что Данциг нарушает договор, подписанный Ганзой, и должен отвечать за это. Мол, Ганза обещала чистый путь, а тут не какие-то пираты, а конкретные каперы конкретного города.
  - Да, - стукнул кулаком по столу Гильденшерн, - а ещё он предоставил совету каперские грамоты наших капитанов в качестве доказательств.
  - А недавно в совет пожаловался ещё и Норби, - взвизгнул Шиллинг. - Наш секретарь, Амврозий Шторм, потерял голос, пытаясь в Любеке доказать, что каперские свидетельства выписаны только против русских, а тут такой конфуз. Ну вот кто просил ваших молодцов атаковать датчанина?
  - Что вы визжите, Каспар, - поморщился Гильденшерн. - Вопрос надо задавать не кто, а почему оставили свидетелей? Не будь выживших, никто бы и не узнал об этом инциденте. Море, как известно, умеет хранить тайны. Но вы правы, этот князь действует так, словно он немец, а не дикий лесовик.
  - А ваша попытка его убрать опять закончилась провалом, - с иронией произнёс фон Эльцин. - Как там себя чувствуют сбежавшие капитаны?
  - Ёрничаете, Клаус, - тихий голос Гильденшерна заставил обоих собеседников вздрогнуть. Нрав ратмана был хорошо известен: прежде чем взорваться тот затихал, словно успокаиваясь. - А готовы вы выделить денежки, дабы сравнять боевой потенциал наших кораблей? Знаете, у этого князя, оказывается, стоят на борту большие пушки, приличествующие больше галерам или большим кораблям, а не краерам или орлогам. Может, вы поможете мне вооружиться чем-то подобным? Всего-то двести-триста флоринов за пушку. Три тысячи флоринов и я буду вооружен, как и этот московит, после чего мы ещё посмотрим, кто из нас сильнее на морских просторах.
  - Ну-ну, успокойтесь, Христиан, - примиряюще вступился Каспар Шиллинг. - Клаус вовсе не хотел никого задеть. Да и не стоит нам ссориться сейчас, когда город находится на грани бунта. Мы ведь собрались совсем для другого.
  - Вы правы, Каспар, - мрачно буркнул Гильденшерн, опрокидывая в себя кубок с вином. - Проблема только в том, что королю очень понравилась сама идея. Как бы он не задумал получить флот преданный только ему.
  - Этот вопрос мы решим, - сказал фон Эльцин. - Стоит только намекнуть магнатам, что создавая королевский флот, король получит в руки силу, которую можно будет направить не только в морские просторы, и те сами сделают всё за нас. Ну а коли королю что-то понадобиться, то городская гильдия каперов всегда окажет ему услугу.
  - Несомненно! Так что займитесь этим, Клаус, - ответил Гильденшерн. - А мы подумаем, как нам закончить дело на морях.
  - Может нанести визит прямо в сердце русской торговли? - спросил вдруг Шиллинг.
  - Разграбить и сжечь Норовское и Невское Устье? - вскинулся Христиан. - Точно так, как этот же князь сотворил с Палангой? Знаете, а это отличная идея, Каспар.
  - Главное, чтобы этот сумасшедший князь не пришел, потом, сжечь Данциг.
  - Клаус, раз всё дело в князе, так может, мы просто наймём кое-кого для решения этой проблемы. Только не хмурьтесь, словно чистоплюй или девица, которой в первый раз предстоит возлечь на ложе.
  - Я хмурюсь совсем по другому поводу, дорогой Христиан. О таких вещах не стоит громко кричать, особенно при открытых окнах.
  - Хм, признаюсь, вы правы, - смущение, написанное на лице ратмана, изумило и фон Эльцина и Шиллинга, так как смущался Гильденштерн очень-очень редко. - Обсудим сей вопрос попозже. А с каперством, похоже, всё одно придётся заканчивать. Никто не ожидал от русских такой реакции и теперь мы должны больше думать о себе, а не о королевских выгодах. Впрочем, датская авантюра в Швеции позволит нам выйти из щекотливого положения с честью.
  - Надеетесь, что Христиан сломает голову?
  - По крайней мере, Стуре будут держаться за власть до последнего. И подвоз нужных припасов для них это вопрос жизни и смерти. А датская блокада побережья становится всё непроницаемей. А зачем Данцигу сильная Дания, сожравшая шведов? На кого она нацелится дальше?
  - К тому же в этом вопросе Любек будет с нами, - усмехнулся фон Эльцин. - И это позволит сгладить кой-какие острые углы в наших отношениях.
  - Да, связь Христиана и голландцев не по нутру королеве Ганзы, - вставил и Шиллинг. - И на этом можно будет неплохо сыграть. А русские... Так не сильно-то они нам и конкуренты. Даже наоборот: ведь хлеб в их суровых землях родится не очень. Но сжечь их порты всё же стоит, дабы они не сильно забывались в своём медвежьем углу. Заодно покажем Ревелю, что вполне соблюдаем его интересы.
   - На том и порешим, - подвёл итог фон Эльцин. - И на следующем собрании магистрата посмотрим, что ответят нам почтенные ратманы и бургомистр. А по поводу, кхм, князя, думаю, не стоит сильно торопиться, хотя всесторонне рассмотреть предложение всё же стоит. Надо будет подумать на досуге.
  
  *****
  
  Расстояние от Лабиау до Норовского корабли покрыли в рекордный срок, пользуясь тем, что всю дорогу ветра дули практически в корму. Потому уже на день Никиты Столпника они бросили якорь на русском берегу устья Наровы и Андрей, в сопровождении дружинников, отправился к ивангродскому наместнику, которому и передал всю посольскую переписку.
  Покончив с делами посольскими и понимая, что торговые дела быстро не делаются, князь в рамках операции против гданьского судоходства решил перед тем, как плыть в Любек, совсем немного побезобразничать у мыса Хель. Однако проскочив Моонзундские острова, "Новик" и "Св. Николай" попали в шторм и, боясь берега больше, чем волн, ушли штормовать подальше в море.
  Почти сутки свинцовые валы кидали шхуну как игрушку, но сработанный на совесть, корабль выдержал испытание погодой, хотя кое-где и появились незапланированные течи. А едва шторм утих, "Новик" продолжил прерванный непогодой поиск вражеских торговцев. Но только спустя сутки зоркий вперёдсмотрящий засёк чужие паруса. И шхуна, как почуявший добычу хищник, стремительно бросился на сближение.
  Погода была свежая: дул 4-балльный юго-восточный ветер, раздувая сильную зыбь, видимость быстро ухудшалась. Пройдя вокруг обнаруженного судна, Андрей убедился, что это очень жирный гусь под гданьским флагом. Ведь он шёл из Европы, а значит, был гружён не зерном или пенькой, а очень даже востребованным товаром. Ветер препятствовал торговцу, что не могло не сказаться на его скорости.
  На "Новике" изготовились к бою, но тут случилось неожиданное. После предупредительного выстрела под нос судно послушно легло в дрейф, хотя волнение было приличное, а его экипаж на шлюпках спешно покинул корабль.
  Пожав плечами и махнув рукой на удирающих моряков, Андрей велел призовой команде высаживаться на трофей. Что ж, рейд начинался просто великолепно: доход от пряностей и дорогих тканей неплохо пополнит его оскудевшую казну. Причём пряности решено было сбыть сразу же в Любеке и желательно за звонкое серебро.
  
  Следующие два дня вылились в пустое крейсирование. Нет, им попадались, конечно, корабли, но шли они не под гданьским флагом, и нападать на них Андрей не решился. Ведь тогда придётся убить всех, дабы не оставлять ненужных свидетелей его пиратской выходки. А резать просто так простых моряков как-то коробило. Хотя, положа руку на сердце, стоило признать, что знай он точно, что в трюме подобного нейтрала лежит золото или серебро, отдал бы приказ на атаку, не задумываясь. Но поскольку таких сведений у него не было, то и портить отношения на пустом месте не стоило.
  Хорошо хоть потерявшийся в шторм краер, нашёлся.
  Зато на третий день им вновь повезло. На рассвете наблюдатель засёк паруса сразу трёх посудин. Причём "Новик", как раз возвращавшийся к оконечности хельской косы, неожиданно оказался западнее торговцев, то есть оставался для них в ночной тени. Выдернутый из койки Андрей очень надеялся, что не зря прервал свой сон и это те, кого он ждал.
  Вскоре оптика позволила разглядеть флаг концевого холька. Что ж, красный флаг с белыми крестами развеял все сомнения. Планируя атаку, князь заблаговременно обговорил с главартом порядок действий. Главной задачей было вначале обездвижить торговцев. А как это сделать на парусных судах? Разумеется, порвав им паруса. Поставить запасные дело не пары минут и им хватит, чтобы довершить работу канониров абордажем всех купчин.
  На краер просигналили, чтобы в бой не лезли и были готовы перехватить самого резвого из купцов, если "Новику" не удастся обездвижить всех.
  Однако прошло больше четверти часа, прежде чем шхуна догнала первого купца и работа, наконец, закипела.
  Пройдя перед торговцами с запада на восток, "Новик" обстрелял их правым бортом, перемежая цепные ядра и дальнюю картечь. Потом развернулся на 180 градусов и вновь обстрелял всех троих, качественно лишив их хода. Правда, к тому моменту торговцев уже достаточно далеко разнесло друг от друга, ведь каждый из них, заслышав выстрелы, попытался порскнуть в сторону. Но не медлительному хольку тягаться со шхуной.
  А дальше начался грабёж.
  "Новик" подплывал к купцу, и абордажная команда перелетала на чужой борт. Особого сопротивления они не встречали и, убедившись, что купец взят ими под своё управление, шхуна стремительно летела к другому хольку, где всё повторялось по новой.
  После того, как все три корабля были захвачены, небольшая эскадра нагло приблизилась в песчаному побережью хельской косы и встала на якорь. Пришла пора подсчитывать успех. Заодно вся добыча делилась сразу на три части: одна треть шла государю, одна треть в пользу Компании (читай княжеский карман) и треть делилась на доли, из которых и начислялись призовые команде. Идти по принципу Карстена Роде и Ивана Грозного, платившего своим корсарам лишь повышенную зарплату, он не стал, хоть и хотелось. Остановился на петровском варианте, который 62% добычи определял в пользу казны, лишь слегка переделав его под себя. Потому как отказываться от трети добычи Андрей не собирался. Он ведь занимался первичным накоплением капитала, чёрт возьми, а не спонсированием горожан. Однако жалование мореходов на конвойных судах было всё же выше, чем у обычных торговцев. Плата за риск, так сказать.
  Первый хольк был набит всё теми же пряностями, тканями, вином и оливковым маслом. Добыча второго оказалась более существенной: кроме всего прочего, он вёз свинец в чушках, и олово. А поскольку своего олова на Руси покамест не водилось, то стоило сказать полякам спасибо: и самому дешевле пушки выйдут и казна купит по приемлемой цене.
   Но ценнее всех оказался третий хольк. По терминологии будущих веков его больше пристало бы назвать кораблём снабжения. В его тёмном трюме, спрятанными от солнца, лежали стволы бронзовых пушек, купленных для нужд польского королевства в германских землях. И это был воистину ценный приз. Ведь стоимость отливки пушек на Руси из-за привозного сырья разнился в два - два с половиной раза от их стоимости на Западе. Так, 80-фунтовая бомбарда весом 200 пудов стоила в империи 1352 флорина или 407 рублей, на Руси же её отливка превысила бы 1000 рублей. А потому груз орудий, захваченный князем, обещал неплохие дивиденды, а возможно и государеву благосклонность, ведь не одну тысячу он ему своей добычей сэкономит.
  А ведь кроме пушек, в трюмах холька нашлись и порох, и ядра для перевозимых орудий и даже селитра с серой. Последние тут же были заныканы в долю компании, ведь андреев порох получался куда лучше местного, так зачем же тратится на сырьё, если его столь любезно предоставили. А обходить государевых скупщиков его люди уже давно научились.
  Пока же шёл подсчёт добычи, плотники занялись более вдумчивым ремонтом шхуны. Из-за него, кстати, пропустили пару парусов, мелькнувших на горизонте, зато "Новик" теперь был почти как новенький. Абордажники тоже не сидели без дела, а немного пошалили по окрестностям, пограбив местных рыбаков. Уха из свежей рыбы, и жаренное тюленье мясо пришлись очень даже ко двору.
  Наконец ремонт был окончен и небольшой караван двинулся в сторону Финского залива, потому как людей на призовые команды у Андрея оставалось мизер, а лето только входило в зенит.
  Захваченные корабли собирались оставить на Тютерсе, который уже давно считался островом компании, даже если кто-то иной и мыслил по-другому. По крайней мере, всего раза хватило, чтобы ливонские рыбаки перестали высаживаться на его берег, а уж тем более пытаться что-то построить. Теперь тут возле мыса Эскола, там, где в более поздние времена возникнет финская рыбачья деревушка, вовсю отстраивалась деревенька русская, для защиты которой были сняты с захваченных судов небольшие железные пушки. А так же строился довольно приличный деревянный пирс. Ещё Андрей собирался сделать тут каменный волнолом и углубить дно, для чего в германских землях ныне искали мастеров. Ведь рано или поздно, но государь созреет до нормального русского порта, так почему бы уже сейчас не подготовить умельцев, дабы потом поживится на государственном заказе?
  Однако вместо спокойной стоянки возле острова их ожидал довольно неприятный сюрприз. Два гданьских капера решили предвосхитить своих потомков и превратить Тютерс в свою маневренную базу, откуда так удобно было бы выходить на перехват судов идущих в Нарву. А может и не предвосхитить, ведь во времена Василия Ивановича не было своего Карстена Роде и проверить, кто первый превратил остров в опорную точку для прерывания нарвского плавания, не было никакой возможности.
  В общем оба ляха радостно потирая руки, высадились на остров, где уже были, как на заказ построены и причалы, и дома для отдыха и даже склады, причём отнюдь не пустые. Разумеется, работники компании попытались дать им отпор, но, поняв, что силы не равны, просто отошли вглубь острова, где уже была оборудована лесная база именно на такой случай. Как потом выяснилось, каперы попробовали туда сунуться, но понеся потери, быстро вернулись на побережье, тем более, что их добыча шла мимо острова, а не гуляла по его лесам.
  Появление на горизонте нескольких кораблей было ими отслежено своевременно, и теперь они оба на всех парусах спешили навстречу. А вот навстречу чему предстояло ещё уточниться. Ведь "Новик" и "Святой Николай" вовсе не собирались быть зрителями в предстоящем спектакле. И если "Николай" своими казнозарядными фальконетами лишь больше действовал пиратам на нервы, чем наносил существенный урон, то громогласный рык новиковских единорогов наоборот, больше сеял смерть в рядах изготовившихся к абордажу гданьчан.
  Винсент Столле, названный так в честь деда, бывшего одним из командиров данцингского флота в бою в Висленском заливе ещё во времена Тринадцатилетней войны, давно хотел встретиться с неуловимым русским князем, что в последнее время принёс столько бед семье судовладельцев Столле. Из семи коггов и галар, имевшихся у них, четыре судна уже стали его добычей. Именно потому Винсент, до того даже не входивший в гильдию каперов, и принял королевский патент, на семейные деньги снарядив большую каравеллу, хотя большинство его подельников по прежнему предпочитали лёгкие краеры и шкуты. Зато его успешные действия позволили семье частично поправить дела, однако до полного восстановления было ещё далеко.
  Быстро сообразив, кто попался ему навстречу, Столле лишь велел добавить парусов, дабы побыстрее проскочить разделяющее его каравеллу и вражеское судно расстояние. Наслушавшись чужих рассказов, он давно уже понял, что тягаться с русским в артиллерийском бою - это заранее признать себя побеждённым. Единственное, что можно было ему противопоставить, это стремительное сближение и мгновенный абордаж, когда преимущество русского в огнестрельном бою будет компенсировано схваткой лицом к лицу.
  И вот теперь, казалось, сбывались все его самые смелые мечты и чаяния. Ветер, ещё вчера дувший в сторону Нарвы, сегодня как по заказу переменился и теперь наполнял паруса его каравеллы, заставляя русских постоянно лавировать. Вот и сейчас они шли в правый бейдевинд, загоняя его каравеллу под прицел пушек левого борта. Но набравший приличный ход "Гданьский лебедь" бесстрашно шёл к своей цели, а одевший кирасу Винсент молча стоял возле рулевого, держась за румпель, дабы не позволить никому сбить корабль с курса.
  Он не пытался маневрировать, прекрасно понимая, что избежать чужого залпа он не сможет, а вот потерять скорость вполне. А скорость теперь была главным залогом успеха. И оставалось только молиться, что ядра русского не снесут ему фок-мачту, как на "Цмоке", а сам русский не отвернёт в сторону, вовремя сообразив, на что надеется его противник.
  Первый залп русского был страшен. Он буквально снёс всё на баке, превратив собравшихся там лучников в фарш. Что-то с ужасным свистом пронеслось недалеко от головы Столле, и потому как дёрнулся в его руках румпель, он понял, что рулевой уже не держит его. Однако капитан не зря стоял рядом. Лишь краем глаза он глянул на плававшего в луже крови матроса, а потом всё его внимание сосредоточилось на чужом корабле.
  "Гданьский лебедь" продолжил упорно идти вперёд и его противник видимо подумал, что тот просто рвётся к купцам, а потому, совершив поворот оверштаг, постарался оказаться у него на пути, и ударил из всех орудий теперь уже правого борта.
   Корпус каравеллы вновь задрожал от попаданий, потому как расстояние было уже совсем мизерное. Пороховой дым окутал чужое судно, уносясь за корму, и Винсент поспешил довернуть, сближаясь ещё ближе, так как русский явно собирался уйти в сторону, чтобы встать к каравелле опять левым, уже видимо зарядившимся, бортом. Что-что, а умение невероятно быстро заряжать орудия, было отмечено всеми, кто имел несчастье встать у русских пиратов на дороге.
  Затявкали пушки с "Лебедя", посылая на русского небольшие, величиной с куриное яйцо, ядра. Но если русские стреляли из своих пушек и по парусам и по корпусу, то гданьчане стреляли именно по парусам, стремясь сбить ход противнику. "Гданьский лебедь" продолжал двигаться, хотя носовая часть его была изуродована ядрами русских пушек и Винсент начал бояться, что корабль затонет раньше, чем сблизиться с русским на дистанцию броска кошки.
  - Приготовиться к абордажу! Боцман, крюки на изготовку!
  Повинуясь команде, из-под палубы полезли наверх абордажные команды. Изначально готовясь к рукопашной, Винсент ещё в Гданьске набрал удвоенное количество бойцов, которые до времени укрывались внутри корабля. Ха! Это должно было стать неприятным сюрпризом для его визави, ведь большинство гданьских каперов имели команды всего в 20-50 человек. А у него до начала боя их было больше сотни. Но, прочь все мысли! Приближался самый рискованный момент. Набрав большую скорость, каравелла быстро сближалась с русским капером, который в свою очередь, уже закладывал циркуляцию, готовясь уйти в сторону. Столле ясно видел, как перекинулись у того паруса, и молился, чтобы внезапный порыв ветра не помог его врагам.
  Отдав румпель подбежавшему матросу, он широким шагом направился на бак, где специально тренированные боцманом люди готовились бросать крюки с привязанными к ним канатами. Вот они взмыли вверх и, описав небольшую дугу, один за другим упали вниз. Некоторые промахнулись и со шлепками ушли в воду, но несколько всё же вцепились в дерево чужого борта. С криком и матом люди хватались за свободные места у канатов и тянули их изо всех сил к себе, чтобы сблизить корабли. Чудом уцелевшие лучники бросились вперёд, и над головами абордажников, засвистели стрелы. В ответ грохнули залпы из ружей и горячая картечь начала косить ряды гданьчан.
  Но корабли уже ударились друг о друга с резким стуком, и жаждущая крови толпа повалила на палубу русского судна, оставив на "Лебеде" лишь немногочисленных лучников. Их натиск был столь неудержим, что они разом завладели шкафутом, разделив обороняющихся на два отдельных отряда. Несколько человек с ловкостью обезьяны полезли было наверх, к вороньему гнезду, но картечные выстрелы оттуда быстро сбросили их вниз, заодно охладив головы тем, кто хотел последовать их примеру. И всё же, казалось, победа неумолимо клонилась в сторону поляков, просто нужно совсем немного ещё чуть-чуть дожать и Столле, дико взревев и размахивая мечом, повёл своих людей на последний штурм. Следуя примеру своего капитана, те с удвоенным жаром накинулись на русских. Однако последние, словно по команде, разом отхлынули на корму, оставив перед собой жидкий ряд бойцов, державших в руках короткие мушкеты с расширенным на конце дулом и дымящимися фитилями у запального отверстия. И прежде чем толпа каперов накрыла их, грянул дружный залп. Картечью! В упор! А следом жахнули вертлюжные фальконеты, так же повёрнутые в сторону поляков.
  И теперь уже русские кинулись в атаку. И их напор ошеломляюще подействовал на гданьчан, только что ликовавших по случаю близкой победы. И всё же бой ещё далеко не кончился. Поляки упорно сопротивлялись, прекрасно видя, что они численно превосходят противника, а у русских просто не было времени быстро перезарядить их дьявольские ружья. Теперь всё решала сталь и умение бойцов действовать сообща, ведь любая схватка это не благородный поединок один на один и тут, пока ты готовишься ударить одного, двое других могут вполне успеть проткнуть тебя самого.
  Обе команды дрались с безумной храбростью людей, знающих, что им некуда отступать и что они должны либо победить, либо погибнуть.
  Неожиданно абордажники, что сражались на баке "Новика", стали с криком перескакивать на носовую часть "Гданьского лебедя". Поначалу Столле подумал, что так те собираются просто избежать смерти от его людей, но потом вдруг сообразил, что там, на баке, были размещены такие же вертлюжные пушки, что и на этом проклятом русском капере. Причём заряженные пушки, возле которых никого не было. Лучники, взяв свою долю смертей, теперь быстро изрубались русскими, часть из которых кинулась наводить орудия на его людей. Проклятье! Пусть там не картечь, но Винсент нутром чувствовал, что бой завис в неустойчивом равновесии и любое действие может толкнуть чашу весов на любую сторону. Нет, его люди, руководимые помощником, уже мчались следом за русскими, но те, встав грудью на их пути, упорно не пускали их к тем, кто занимался пушками. А потом грянул залп...
  Но прозвучал он не с бака, а сверху. Это тамошние стрелки, воспользовавшись тем, что лучникам стало не до них, перезарядили свои железяки, и вот теперь горячая картечь с противным чмоканьем вспорола палубный настил и тела тех, кому не повезло оказаться у неё на пути. И только потом бухнули пушки с бака его собственного судна. Однако их залп просто затерялся в том уроне, что причинила до того картечь. Похоже, он ошибся с моментом, и теперь бой стремительно катился к его поражению. Его людей теснили повсюду, и даже отступление на свой корабль вряд ли уже поможет. Что ж, осталось показать, как умеют помирать истинные католики!
  
  Да, давненько у людей князя не было столь славной и столь долгой битвы. И ведь даже когда сама рубка окончилась, бой ещё продолжался. Чуть в стороне сцепились в смертельных объятиях "Святой Николай" и "Морская невеста" и люди Гриди жертвуя собой не дали чужакам прийти на помощь тем, кто рубился на палубе "Новика". Так что теперь уже "Новику" предстояло вернуть долг товарищества. А потому, пока мореходы занимались парусами и распутывали снасти, Андрей приказал воинам вытащить или обрубить все крюки, чтобы освободить шхуну от захваченного корабля.
  
  На помощь они прибыли очень вовремя. К тому времени, как абордажные крючья полетели на "Морскую невесту", лишь небольшая кучка русичей всё ещё оборонялась на корме "Святого Николая", готовясь задорого продать свои жизни. Однако картечь из вертлюжных фальконетов и мушкетонов, и последующий слитный удар десятков клинков быстро расставили всё по своим местам.
  И этот бой остался за ними, но как же дорого он дался...
  
  Когда подсчитали потери, Андрей был готов утопиться с тоски. И утопился... в вине. Потому как из шести десятков бойцов у него осталось два, причём не раненых можно было пересчитать по пальцам. Но самые главные потери были среди командного состава и пушкарей. Потому как это были те самые кадры, которые быстро восполнить не было никакой возможности. Тяжёлое ранение получил Гридя, щеголял свежей повязкой на голове главный канонир Охрим. Да и сам Андрей был туго перебинтован, потому как получил трещину в рёбрах (а может и перелом, кто это без рентгена скажет). Корабельные знахари с ног валились, стараясь помочь всем пострадавшим. Как не хватало сейчас его Мишука, но тот оставлен был в вотчине, приглядеть за здоровьем жены и дочери.
  
  Больше всего Андрей злился на себя. Что сказать: расслабился ты князинька. Забылся, или бессмертным себя почувствовал, что, впрочем, одно и то же. Хорошо удар пришёлся по грудным пластинам. А долбанули бы по пустой голове и всё, кончилось бы твоё прогрессорство, княже, совместно с жизнью. Не в игре ведь находишься, и функции сохранения тут нет. Да, без риска многое просто не сделать, но думать-то надо иногда, да и думать до, а не после. Вот какого, спрашивается, чёрта он на этот абордаж попёрся? Да расстрелять надо было, как в прошлом бою и вся недолга. Ведь понятно было, что не купец наперерез летит. Так нет, взыграло в одном месте. Или это от долгого воздержания так гормоны подействовали, что мозги расплавились? Всё же это разумом он сорокалетний мужик, а тело то юноши. Так вроде из пубертанного периода вышел. 22 года дураку стукнуло. А главное, что теперь делать? С поломанными рёбрами ходить, конечно, можно, но нужно ли? А время-то идёт. Скоро торговый караван назад отправится, а он ещё даже до Любека не добрался. Нет! Отныне никаких абордажей с каперами. Только купцы, а всех прочих топить быстро и без затей. Понятно, что на них может быть хорошая добыча. Даже на нынешних корсарах трюмы оказались отнюдь не пусты, причём добро из островных амбаров поляки пока даже не тронули и не перегрузили к себе. То есть взяли кого-то в море. А если учесть ассортимент, то вовсе даже не русских купцов попотрошили. Но жизнь дороже, хотя бы тем, что она одна, а ему и без того приходится рисковать. Так зачем лезть на рожон там, где не надо?
  
  Всю неделю, что он провёл лёжа на перинах (прихваченных по случаю с какого-то купца), Андрей то корил себя за несдержанность, то строил планы по дальнейшему развитию ситуации. А его люди наводили порядок в поселении и на кораблях. Вот, кстати, тоже вырисовалась проблема. Похоже, Андреевское (ну так по скромному обозвали деревеньку на самочинно захваченном острове) требовалось укреплять куда основательнее, чем делали до того. Форт что ли поставить вместо нынешнего палисада, да и пушки покрупнее подвезти. Ну и людей, конечно. С последним, кстати, потихоньку начинались проблемы. Рабочих рук всё больше не хватало, хотя Русь ещё не подверглась напасти Малого ледникового периода середины-конца 16 столетия, и была куда многолюднее, чем даже в конце правления династии рюриковичей. Но кадровый голод ощущался уже сейчас и чем больше росли аппетиты князя, тем меньше было людей. А потому даже давно продуманный вертикально интегрированный судостроительный холдинг всё никак не складывался до конца. Да, приобрели уже небольшую канатную мастерскую, но до превращения её в канатную мануфактуру, что позволило бы со временем резко сбить цены на корабельные канаты и захватить для начала свой рынок, было ещё очень далеко. И так во всём.
  Вот и по островному поселению. Да, воспользовавшись тем, что от избытка влаги прошлый год выдался голодным, его вербовщики, носившиеся по всей Руси, сумели подрядить почти сотню мужиков. Вот только практически все они были направленны в его камскую вочтину, развитию которой придавалось самое большое внимание. И небольшая часть была посажена в романовских владениях, под строгий надзор жены. А ведь у него из-за войны буквально простаивали смоленские наделы, "честно проданные" ему Ходыкиным. А они могли стать главным поставщиком пеньки для той же канатной мастерской. Так до острова ли тут? Да и снабжение островитян при увеличении населения может вылететь для него в копеечку. Потому как земли те де-юре не российские, а бесхозные и Андреем самозахваченные (никто ведь так на остров прямых прав и не предъявил, а население ещё буквально недавно жило на нём лишь наездами, да и были это, в основном, рыбаки с финского берега). Свои-то там только рыба да грибы с ягодами. Ну и то, что жители на огородиках посадить успели. Ах да, были ещё овцы, снабжавшие островитян молоком. Но то, что хорошо для нескольких десятков, явно недостаточно для нескольких сотен.
  Да, идущая война сильно уронила цены на холопов и этим тоже активно пользовались, но заселять холопами остров не хотелось: слишком близко тут было до чужих берегов. Это с Камы-реки бежать далеко, а тут взял лодочку и всё...
  Ну и увлечение рабами может привести к обратному результату, ведь как учили его ещё в школе переизбыток дешёвого рабского труда дестимулирует технический прогресс. Имея возможность привлекать дешёвую рабочую силу, их хозяева теряют стимулы к техническому перевооружению и созданию высокотехнологичных производств. А оно ему надо? Нет, конечно, дешёвые рабочие руки лишними никогда не будут, а потому холопами пользовались, пользуются и пользоваться будут. Но уже сейчас Андрей подумывал, как бы сделать так, чтобы со временем его холопы стали лично свободными и при этом не разбежались кто, куда на законном основании. Ведь в основе его производств должен лежать прогресс.
  
  Подводя итог недельному лежанию, Андрей криво усмехнулся: воистину, за одного битого двух не битых дают. К тому же боль в груди постоянно напоминала о свершённой глупости, а перекраивание команд вызывало зубовный скрежет. В результате "Святой Николай" был оставлен вместе с призовыми судами на острове, а остатки его команды влились в команду "Новика", доведя её до штатного числа. Правда абордажной команды осталось всего двадцать семь человек, но для купцов это было с лихвой, а для каперов у него были теперь пушки и только пушки. Нет, понятно, что в бою бывает всякое, но, по возможности, топить их всех и вся недолга!
  
  Наконец во вторник, на день Елисея Гречкосея, оставив всех раненных выздоравливать, шхуна вновь вышла на морской простор!
  
  Глава 4
  
  Любек встретил шхуну тёплым дождичком. Но даже непогода не могла нарушить деловой уклад вольного ганзейского города: всё так же сновали по Траве парусные и гребные суда, баржи и лодки; перекрикивались на пристани грузчики, скрипели колёсами груженые телеги. И над всем этим с криком носились чайки, ища, чем бы подкормиться.
  Как обычно, места у городских причалов было мало и "Новик", стыдливо прикрыв пушки рогожей, еле втиснулся на отведённое ему место. Команда, разбитая на три смены и оставив одну на борту, была отпущена в город. Сам же Андрей остался на корабле, занятый делами. Сильвестр Малой уже несколько дней был в сильном волнении, ведь прошли уже все оговоренные сроки, а корабль князя так и не появился. А потому он был чуть ли не первым, кто поднялся на борт, едва спустили сходни. Из его отчёта выходило, что торговля прошла успешно и корабли компании готовы были выйти в море хоть завтра. Остальные вопросы были так же предварительно обговорены с нужными людьми. А небольшая печатня уже отпечатала первые экземпляры "писем русского наёмника", копии которого были даны Малому ещё в Норовском. Так что Андрею оставалось лишь нанести кой-кому визит, и русский караван мог выдвигаться домой.
  
  Когда князь вошел в гостиную, он увидел купца Мюлиха, сидящего в кресле у камина и мирно беседующем с каким-то мужчиной, знакомство с которым Андрей не имел. Зато купец встретил его словно старого друга, встав с кресла и сделав несколько шагов навстречу
  - И кто посетил моё скромное жилище? Тихий торговец или русский герцог, прославившийся как гроза данцингских моряков?
  - А разве это не одно и то же? - принял игру Андрей. - Мне казалось, что человек вполне может совмещать обе ипостаси.
  - Ну, одно дело брат-купец, а другое - тут Матиас изящно склонился, - влиятельный вельможа. Воистину, вы смогли меня удивить.
  - И это говорит мне человек, который финансирует короля Кристиана, и является поставщиком двора герцога Шлезвиг и Гольштейна Фридриха? А не вы ли отвечали за финансовую реализацию двойной свадьбы между датским королевским домом и курфюршеством Бранденбургским, когда герцог Фридрих женился на Анне Бранденбургской, а одновременно за её брата Иоахима выходила датская принцесса Елизавета?
  - Кхм, а вы времени зря не теряли.
  - Бросьте, мы оба наводили справки друг о друге. И это правильно, ведь деньги не любят случайных людей. Главное, чтобы от этого не пострадали наши деловые отношения, герр Матиас. У меня, знаете ли, много желаний на этот счёт.
  - Это весьма похвально, но позвольте представить вас моему старому знакомому. Беренд Бомховер, член магистрата и адмирал флота вольного города Любек. Герой захвата Борнхольма в последней войне с королём Дании. А тебе, Беренд, позволь представить русского герцога Андре Барбашина. Он, как и ты, любит море и пушки, так что у вас найдётся много общих тем.
  Князь и адмирал вежливо раскланялись. После чего купцы, попросив прощения у князя, вернулись к прерванному его приходом разговору. Как он разобрал, они говорили о загородном землевладении и рентных сделках и уже практически заканчивали. После чего дальнейший разговор зашёл о море и прошедшей войне. Тут у Андрея накопилось множество вопросов, ведь как ведётся нынешняя морская война, он знал постольку поскольку, а ведь в любом деле есть нюансы, не учитывать которые бывает весьма вредно для здоровья. Понятно, что всех секретов ему не расскажут, но задавая правильные вопросы можно получить куда больше информации, чем думал выдать ваш собеседник. Он, конечно, не профи, но кое-чему его обучили, когда в части он исполнял должность дознавателя. Однако долго игнорировать хозяина, которому подобная тема была малоинтересна, было невежливо, и вскоре Бомховер поднялся и покинул комнату, предварительно пригласив Андрея заглянуть к нему в гости, уточнив, что живёт он на улице Рыбная. Проводив адмирала до выхода, Матиас переключил всё своё внимание на нового гостя.
  - Итак, вернёмся к нашим делам. Хотите открыть в Любеке торговый двор для своего человека?
  - И это тоже, хотя и не только это.
  - Остальное тоже не трудно угадать, - усмехнулся купец. - Вам нужны мастера и рынок сбыта. Я, конечно, мало знаю Руссию, но кое-какие справки наводил и уверен, что не всё вы можете реализовать у себя. А ведь ваше каперское свидетельство в Любеке могут и не признать, что разом повлечёт за собой определённые трудности.
  - Ну, это было не трудно понять, подобные бумаги признают только когда имеют от этого выгоду, а если издержки превысят доход, то цена им меньше, чем ломаный медный грош. Впрочем, ведь вы уже помогали моему человеку избавиться от лишних кораблей и товаров, а значит, считаете, что игра стоит свеч.
  - Да, неплохая получилась сделка.
  - Ну, вот видите. А что касается остального, я и впрямь был бы не против иной раз скинуть горящий товар через вашего человека. Разумеется, не по рыночной цене, но и сильно рушить цену я тоже не собираюсь.
  - Похвально, князь. Чувствуется деловая хватка. А это ваше обвинение в суде Ганзы, где вы представили каперские свидетельства Сигизмунда и потребовали вернуть или оплатить захваченный товар. Давно Совет так не лихорадило. Впрочем, это всё мелочи...
  - Но именно мелочи и влияют на конечный результат, - позволил себе не согласиться Андрей.
  - Хм, ну да, бывает и такое. Так что же вы хотели, князь, кроме того, о чём я уже догадался.
  - Того на чём вы специализируетесь. Торговле медью и серебром. Кстати, примите мои поздравления.
  - С чем? - вскинул брови купец.
  - С открытием медеплавильни в Ольдесло, конечно. Да-да, я знаю, что это было несколько лет назад, но до сих пор это обсуждают в любекских тавернах. Надеюсь, цех кузнецов не сможет сотворить с вами тоже, что и с прошлым владельцем. Им ведь такая ваша деятельность как нож по одному месту.
  - Ничего, я им не Хакелькен. Да и не их это дело.
  - И верно. Хорошо когда король, не имеющий серебра, всё же отдаёт долги хотя бы через пожалование землёй? Кстати, о серебре. Я с удивлением узнал, что вы монополист по поставке его на монетный двор Любека. Воистину, я восхищён вашими талантами!
  - Хотите вернуться к вопросу продажи серебра вам?
  - Вообще-то да. И ещё одна маленькая просьба.
  - Какая?
  - Скажем, свести меня ещё кое с кем. Я, правда, не знаю, достиг ли он уже вашего благословенного города, но надеюсь, что вы устроите мне встречу.
  - И кто же сей таинственный человек?
  - Некий шведский дворянин Густав Ваза.
  - Хм, не слыхал о таком, - сказал Матиас, после небольшой паузы.
  - Значит он ещё в пути. Что ж, буду очень вам благодарен, если вы не забудете о моей маленькой просьбе. А теперь давайте вернёмся к более приземлённым вещам...
  Уходил от купца князь в приподнятом настроении. Поскольку старый император не препятствовал русскому найму мастеров, а новый этой темы ещё даже не касался, то договориться удалось по многим вопросам. Да не выгорело с подворьем, но зато Мюлих за скромную плату обещал найти людей разных профессий, из которых Андрей или его представитель смогут произвести найм специалистов уже для себя. Впрочем, компанейцы и так ещё ни разу не уходили из Любека с пустыми руками, вот и сейчас нашлось несколько умельцев из разорившихся вольных мастеров, что не смогли выдержать конкуренцию у цеховиков. Но это были единицы, а Мюллих предлагал массовый найм.
  Что же касалось будущего шведского короля, то тут Андрей лишь помнил, что тот, прежде чем высадиться в Швеции, долгое время провёл в Любеке. Но когда он там оказался, князь не помнил, вот и закинул удочку через того, с кем оный Ваза точно будет иметь контакты. Ведь Матиас Мюлих был женат первым браком на дочери бывшего любекского бургомистра Хартвига фон Штитена, а совсем недавно был принят в патрицианское общество Циркельгезельшафт. А ведь именно они - патриции - и будут решать судьбу претендента на корону. И уж очно среди них будет тот же Бомховер.
  Правда, что делать с Вазой, Андрей ещё не решил. Убрать его можно, но свято место пусто не бывает. Любеку нужен противовес Кристиану и не будет Вазы, будет кто-то другой. А вот если Ваза всё же сядет на трон, то можно будет с честной совестью оттяпать у него те земли, что де-юре были русскими, а де-факто, давно уже пользовались шведскими наместниками. В общем, тут надо думать и думать, что лучше. А пока можно было сворачивать свои дела и вести караван домой.
  Впрочем, в Любеке пришлось задержаться ещё на пару дней, ведь нельзя же не навести визит вежливости адмиралу и члену магистрата. И лишь, после этого корабли и суда Компании покинули, наконец, гостеприимную гавань и тронулись в путь.
  
  Как это ни странно, но за всю дорогу никто не пытался напасть на них, словно в море не было никаких разбойников. Нет, им часто попадались иные суда, но агрессию не проявил никто. Поэтому, дождавшись, когда последний торговец втянется в устье Наровы, "Новик" и "Пенитель морей", отсалютовав флагами, резко отвернули в море и отправились на охоту.
  Вдвоём потому что только они могли двигаться и маневрировать примерно одинаково, да и вооружены были лучше всех. Зато теперь за счёт собратьев, они имели на борту почти тройной экипаж, что позволяло неплохо порезвиться на морских дорогах.
  За три дня они легко добежали до Гданьской бухты и нагло легли в дрейф недалеко от песчаного и низменного мыса Хель. Теперь предстояла самая трудная часть пиратского промысла: ждать добычу. Команда получила незапланированный отдых. Кто-то отсыпался, кто-то рыбачил с борта, и только дозорные из бочек, на самых верхушках мачт, прилежно всматривались в пустынный горизонт.
  
  Утро было тихое. Дул ровный северо-западный ветерок. Тихо плескала вода за бортом, лениво покачивая стоящее на якоре судно, да поскрипывали снасти. На востоке загоралась заря, предвещая скорое появление светила. И именно в этот предрассветный час раздался с наблюдательной площадки фок-мачты звонкий крик зуйка:
  - Эй, внизу! Парус с наветренной стороны!
  Нёсший утреннюю вахту Анисим бросился к вантам и, вскарабкавшись повыше, приложил к глазу трубу, чтобы лучше рассмотреть чужой парус. Однако расстояние было ещё велико, и разобрать, кто идёт, не было никакой возможности. Велев вахте наблюдать за чужаком, парень спустился на палубу и вернулся к скучным обязанностям.
  Спустя час парусник приблизился настолько, что стал виден и без помощи оптики, хотя разглядеть его флаг было всё ещё невозможно. Но кем бы он ни был, он приближался, и Анисим отправил морехода будить капитана. Андрей появился на юте в одной рубашке и теперь стоял у борта, ёжась от холодного утреннего ветра, и рассматривал неизвестное судно.
  - Командуйте, приготовление, - коротко бросил он и отправился в каюту, одеваться.
  А на "Новике" закипела работа. Команда принялась открывать порты и выкатывать пушки, подносить к ним ядра и мешочки с заранее отмеренной долей пороха, разбирать оружие для рукопашного боя. Примерно через час стали уже явственно видны три высокие мачты и приподнятые нос и корма большого судна. Увенчанный пышной громадой белоснежных парусов, округлившихся под свежим попутным ветром, он являл собой великолепное зрелище.
  - Каракка, - со знанием дела произнёс Анисим, разглядывая судно. - Большая, тыщь двадцать пудов и человек шестьдесят точно имеет.
  - И вряд ли гданьская, - вздохнул Андрей. - Ладно, пойдём, посмотрим, кого бог послал. Коли нейтрал, просто помашем флагом, приветствуя. Только держись подальше, чтоб не напугать купчину.
  Шхуна и лодья неспешно двинулись в сторону гостя.
  Каракка продолжала надменно и невозмутимо двигаться среди волн, словно такая мелочь, как два небольших по сравнению с ней судёнышка, была недостойна её внимания. Хотя и без оптики было видно, что на купце всё готово к сражению.
  - Ладно, махните ему чем-нибудь и пойдём своей дорогой, - вздохнул Андрей, разглядев, наконец, под чьим флагом шло чужое судно. Заметив капитана, что в напряжении застыл на ахтердеке, князь поднял свою отороченную бобром шапку и учтиво поклонился. Капитан на секунду нахмурился, а потом старательно ответил ему тем же. Почему бы и не побыть учтивым, коли боя не предвидится?
  Так они и разошлись: одни огорчённые тем, что добычи не будет, а другие довольные, что не случилось драки.
  
  Понимая, что как только капитан каракки расскажет об утренней встречи, сюда вскоре примчится вся морская стража Гданьска, Андрей решил спуститься прямо к устью Вислы, обойдя "стражей закона" по дуге. А чтобы охватить как можно больше пространства, "Новик" и "Пенитель морей" стали двигаться этаким маятником, то сходясь, то расходясь друг от друга.
  Первым повезло именно "Пенителю". Отбежав от "Новика", он уже собирался возвращаться, как заметил вдали небольшой парус. Заинтересовавшись, Игнат продолжил бег и вскоре разглядел небольшую плоскодонную шкуту. Такие судёнышки были весьма распространены в этих водах, так как Пуцкий залив был очень мелководен, а небольшая осадка шкут позволяла им беспрепятственно ходить между Пуцком и Гданьском.
  Разумеется, кораблик был тут же перехвачен, хотя весь груз его состоял лишь из выделанных шкур и небольшого количества засоленного тюленьего мяса. Заставив мужичков потрудится, перегружая его в трюмы "Пенителя", Игнат с чистым сердцем отпустил пустую шкуту и направил лодью обратно на соединение к "Новику".
  "Новик" к этому времени так же сумел перехватить небольшой, тонн на тридцать краер, идущий в Гданьск из орденского Кнайпхофа. На нём, кроме привычных орденских товаров (поташа, смолы и зерна) находился и очень дорогой груз. А именно несколько бочек янтаря. Гданьскому цеху янтарных мастеров требовалось очень много солнечного камня, и их потребность не могла покрыть даже привилегия на свободное собирание и выкапывание янтаря для северо-западных земель Польши, а потому его по-прежнему продолжали покупать у Ордена. Что ж, очередному купцу из Гданьска с интересной фамилией Яски очень не повезло. Зато повезло Андрею, тем более теперь он не собирался продавать его в Любеке, как в прошлый раз, а думал отправить на рынки востока, где тот ценился куда дороже. Ну а как беспошлинно довезти его до переволоки на Дон он уже давно разузнал.
  Вообще судоходство у устья Вислы было более развито и целей попадалось очень много. Вот только это были всё те же небольшие шкуты, краеры и баржи, везущие небольшое количество в основном местного товара. Ну и рыбаки. Больших доходов с такого каперства не насобираешь.
  Очередной рыбацкий баркас попался далеко за полдень, однако на этот раз рыбакам повезло: они смогли убраться в реку целыми и с уловом. Просто потому что одновременно с ними был замечен большой купец, идущий со стороны Гданьска. Это вновь была каракка, но на этот раз над нею реял красный флаг с белыми крестами. "Новик" быстро перекинул паруса и резко завалился налево, идя наперерез купцу. Даже если он доверху забит одним зерном это был неплохой куш.
  Ухнула одна из носовых вертлюжных пушек, предлагая гданьчанину лечь в дрейф. Андрей всё же надеялся обойтись без боя, ведь даже обычный экипаж каракки был весьма многочисленнен. Однако купец попался неробкого десятка. В подзорную трубу было хорошо видно, как заблестела сталь доспехов, спешно одеваемая его людьми.
  - Что ж, если враг не сдаётся, его уничтожают! - вынес князь своё резюме и дал отмашку канонирам и рулевому.
  Последний решительно положил колдершток на правый борт, предоставляя возможность канонирам сделать прицельные выстрелы. Один за другим единороги выплюнули в сторону каракки языки пламени, окутав шхуну серо-белым дымом, тут же, правда, снесённого ветром за противоположный борт. Залп оказался удачным, от купца во все стороны полетели осколки дерева и обрывки снастей. Но самым главным было то, что корабль на время потерял управление, так как рулевой был или убит или ранен, и выпустил румпель из рук.
  В результате каракка рыскнула в сторону и потеряла ветер. Прямые паруса на обеих её мачтах обстенились - плотно облепили такелаж, а косая бизань затрепыхала, ловя воздушный поток. Судно стало заметно терять скорость, чем не преминул воспользоваться Андрей.
  Нет, идти на абордаж он не стал, и без трубы было прекрасно видно, что в больших марсовых корзинах на мачтах было полно изготовившихся к бою стрелков из луков и арбалетов. По ним уже палили его марсовые, но большого урона пока не нанесли. Так и зачем подставляться?
  - По рангоуту, залпом, пали! - скомандовал он, и вскоре "Новик" вновь содрогнулся всем корпусом.
  Шхуна плясала вокруг потерявшей ход каракки словно охотничья собака вокруг добычи, каждый раз нанося укус и отбегая в сторону. К сожалению, высокий борт каракки не позволял эффективно выкашивать её экипаж картечью из бортовых орудий, но зато марсовые пушечки старались вовсю. Единороги же палили цепными ядрами и на пятом залпе им, наконец, повезло. С громким треском грот-мачта повалилась в строну, одним за другим обрывая ванты и снасти и с плеском рухнула в море. А вместе с ней упала и самая большая марсовая корзина, заодно предоставив набившимся в неё людям возможность не утонуть в морской пучине, куда их сразу потянули тяжёлые доспехи.
  - К абордажу!
  "Новик" резко взял в сторону и быстро развернувшись, оказался прямо под кормовым подзором каракки, оказавшейся совсем уж неповоротливой с таким плавучим якорем, как рухнувшая мачта. Вверх полетели абордажные крючья стараясь зацепиться за высокую корму. Первые смельчаки, заранее облепившие ванты шхуны, уже прыгали на чужое судно, паля по его защитникам из мушкетонов. Вслед за ними начали бешено карабкаться на борт корабля и остальные бойцы.
  С криком и матом, корсары щедро сеяли смерть на широкой и залитой солнцем палубе. Как бы не были умелы купеческие охранники и простые матросы, но противостоять одетым в железо воинам они долго не могли. Абордажники пронеслись по палубе, словно раскалённый нож сквозь масло, оставив после себя неподвижные или корчащиеся тела, чья кровь от качки растекалась по палубе.
  Дольше всех продержались стрелки в корзинах, но и они не хотели умирать, а потому хоть и последними, но сдались на милость победителя. И оказались самыми многочисленными из выживших.
  - Ну и какого чёрта вы сопротивлялись, придурки, - выругался Андрей, с нетерпением ожидая доклада о потерях. Однако он оказался куда лучше, чем тот думал. Торопливый подсчёт показал, что только один дружинник был убит стрелой попавшей в горло, а ещё пара лишь слегка ранены, но остались в строю.
  Это было просто великолепно, ведь на каракке, как выяснилось, было почти шесть десятков человек, выжило из которых едва два десятка. Капитан погиб одним из первых, а вот купцы оказались вполне себе живы. Их со смехом и зуботычинами вытаскивали из всех корабельных закоулков и сгоняли на корму, где устало облокотившись о фальшборт, стояла мрачная фигура князя.
  Оглядев исподлобья порядком струхнувших купчиков, Андрей перегнулся через планширь и громко крикнул вниз:
  - Вахтенный! Корабли расцепить и привести по ветру.
  А потом вновь оглядел согнанных в кучу людей.
  - Вы прекрасно видели мой флаг, но не отговорили капитана. На что вы рассчитывали? Молчите? Ну-ну. Думаете легко отделаться? Увы, господа коммерсанты. Открыв огонь по моему кораблю, вы подписали себе приговор. Теперь я не отпущу вас, как тех, кто покорно спускал предо мною паруса. Теперь вы все должны мне денег. И сейчас получите бумагу и чернила и начнёте писать письма родным.
  - А если я откажусь, - вдруг подал голос рыжий средних лет, купец. - Утопишь?
  - Зачем? - искренне удивился Андрей. - Знаешь, как мне не хватает рабочих рук. Да тот же лес валить нужно постоянно. Думаю, провести остаток жизни рабом-лесорубом тебя больше прельстит, чем платить мне деньги за выкуп. Как видите, я вполне демократичен и предоставляю вам самим выбрать свою судьбу, - добавил он с кривой усмешкой.
  Купцы поняли всё правильно, и отказываться чиркнуть пару строк не стал никто.
  Оставив их заниматься чистописанием, Андрей направился в сторону боцмана, который давно уже мялся в сторонке, остановленный властным жестом командира.
  - Ну что?
  - Это просто кладезь, командир! Бочки с золой и поташем на 30 лаштов, 3 сотни досок, бочки с дёгтем на 10 лаштов, 50 лаштов зерна, 20 пудов свинца и 125 пудов меди. Хорошо купчишки поторговали.
  - Очень хорошо, - задумчиво согласился князь.
  
  Теперь им предстояло срочно подготовить каракку к плаванию, потому как экспресс-опросом выживших выяснили, что корабли морской стражи ушли таки к Хелю и, если они там задержались, то вполне могли расслышать пушечную канонаду. А ходу им оттуда до устья три-четыре часа. Да и с крепости, чья высокая башня хорошо была видна отсюда, давно уже послали гонца в город. И если там ещё кто-то остался, то гостей, возможно, стоит ждать и пораньше.
  Однако первым всё же появился "Пенитель морей". Ему тут же отсигналили, чтобы находился рядом. Вдвоём уже можно было и повоевать с любым, кто захочет отобрать у корсаров их приз.
  Но таких желающих не нашлось. Видимо корабли морской стражи решили пробежаться вдоль косы и тем самым позволили двум волкам уйти самим и увести свою добычу.
  
  Однако аппетит, как известно, растёт во время еды. А ведь приближалось время ежегодной ярмарки и количество кораблей, идущих в Гданьск, скоро должно было возрасти в разы. Следующие несколько дней экипажи каперов матерясь перегружали товары с одних призов на другие. То, что было необходимо самим или котировалось на родном рынке, отправляли под конвоем "Пенителя морей" домой. А всё остальное постарались по максимуму запихать на каракку и один из больших хольков, которые Андрей под охраной "Новика" и повёл в Любек.
  
  На этот раз в Траве он заходил на небольшой пинассе, которая нашлась на каракке, оставив корабли на рейде недалеко от устья реки. Поставив парус в помощь гребцам, пинасса довольно ходко шла против течения, преодолев путь от Травемюнде до Любека за каких-то восемь часов. Несмотря на предварительные договорённости, Андрей всё же не был совсем уверен, что купец сдержит слово. Да, он помнил высказывание про триста процентов прибыли, да и из истории знал, что банальной скупкой пиратской добычи занимались даже короли. Деньги, как говорится, не пахнут. Но ведь всегда может найтись какое-нибудь "но".
   Однако немец не подвёл и уже через сутки каракку и хольк ввели в реку и, не доходя до Любека, привязали у небольшого деревянного пирса на одном из многочисленных участков, приобретённых за последнее время Мюлихом.
  Вообще купец на сделке неплохо заработал, ведь часть товара он, как крупнейший в Любеке торговец медью, оплатил именно металлом, причём если пиратскую добычу он брал со скидкой, то медь продавал вполне по любекским ценам - одна любекская марка за лисфунд - фиксируя её как вполне честную сделку. Но Андрей не возмущался, всё одно каждый пуд на Руси принесёт ему прибыли минимум в 50 новгородок, что с учётом перевозки и таможен давало князю не менее 30% прибыли. А если учесть, что ему медь только для собственных нужд требовалась в огромнейших количествах, то такое решение вполне устроило обе договаривающиеся стороны.
  Остальную часть Мюлих оплатил серебром: шиллингами, зекслингами и дешёвыми виттенами из низкопробного серебра в 5,5 лотовой пробы, что было тоже неплохо, учитывая тот серебряный голод, что царил на Руси. За небольшой процент на любом монетном дворе эти деньги легко можно было обратить в московки и новгородки, дабы оплачивать труд его людей и наёмных рабочих. Или использовать их для закупки наиболее ценных товаров, благо любекские деньги принимали в любых городах балтийского побережья.
  В результате, погрузив всё на "Новик", князь покинул гостеприимный город и в очередной раз взял курс к мысу Хель.
  
  *****
  
  Близился рассвет, а вместе с ним на море медленно наползал туман. Боцман "Морской феи" - крутобокого холька, построенного на верфях Гданьска всего пару лет назад - Клаус Вигбольд проснулся от тишины и какого-то неприятного предчувствия. Всё же не стоило, наверное, бросать якорь на рейде, но что делать, если их судно не успело засветло войти в реку? А виноват был во всём этот русский разбойник, что повадился грабить корабли прямо под носом у морской стражи. Капитан решил обойти Хель, где тот часто поджидал свою добычу, по широкой дуге и слегка не подрассчитал. В результате лишь огонь, зажжённый на башне крепости Вислоустье, показал им, где находится берег. Но входить в сгущающихся сумерках в Вислу ни капитан, ни лоцман не решились. Тем более что дневной бриз уже сменился ночным. Так что лоцман так и убыл на лодке обратно на берег, а хольк бросил якорь и стал ждать утра и попутного ветра. Впрочем, он такой был не один: на рейде мирно ночевало ещё пятеро торговцев и корабль морской стражи.
  Клаус откинул стёганное одеяло и тяжело спустился с лежака. Хоть хольк и был новеньким, но матросы всё так же ютились в низком кубрике, в носовой части судна и спали на голой палубе, лишь изредка подстелив что-то типа матраса. Это лишь у него, согласно чина, была своя отдельная лежанка, намертво прибитая к носовой переборке. Что ж, он привык к подобному неустройству корабельной жизни, а за долгую практику знавал корабли, на которых матросы даже крыши не имели над головой и спали под открытым небом. Зато кормили на "Фее" неплохо, да и платили, надо сказать, вовремя и вполне изрядно, так что грех было жаловаться. А небольшое неустройство в походе и перетерпеть можно.
  
  Их судно вернулось с товарами из самого Брюгге и матросы с нетерпением ожидали возвращения домой и возможность обнять жену или облапать подружку в ближайшей таверне. Потому неожиданную ночёвку они встретили глухим ворчанием и под вечер, тайком от начальства, раздавили припрятанное ещё с последнего порта винцо. Клаус, которому матросы поднесли большую кружку, закрыл на всё глаза. В конце концов, до свинячьего визга никто напиваться не стал, а так хоть порадовали себя, вон и ворчать перестали. Да и на корме, где располагались каюты капитана, навигатора и пассажиров тоже вряд ли сидели в трезвости. В общем, все всё понимали и просто делали вид, что ничего не замечают.
  А под утро старого моряка словно кольнуло что-то. Не понимая, что тому было причиной, Клаус решил прогуляться по палубе. А заодно и вахту проверить. Вдруг уснул кто, чёртовы дети!
  Накинув куртку, он не спеша вышел на палубу и огляделся. Всё окрест было плотно окутано влажным и непроницаемо белым дымом тумана. Где-то совсем рядом смутно просматривались кормовые огни какого-то судна. И тишина! Лишь равномерный плеск волны о борт прерывал её.
  Клаус медленно обошёл весь корабль, поверив всех и выдав люлей задремавшему возле румпеля ютовому. А нечего дрыхнуть на вахте! Потом, поёживаясь от холода, остался на палубе ждать появления солнца. Которое, видимо, уже поднялось из-за горизонта, ведь на востоке сквозь туман уже проступала еле различимая розоватость. Через некоторое время подул береговой ветер, и стало заметно светлее. Туман исчезал как-то неприметно, хотя очертания большого корабля стоящего на якоре, стали более явственными.
  И тут идиллию туманного рассвета разорвали пушечные залпы, заставив старого боцмана подскочить от неожиданности.
  Вдруг из серых клубов тумана, словно призрак появился корабль. Молчаливо он проплыл мимо "Феи", нагоняя ужас на суеверных матросов, и вдруг резко довернув, с глухим стуком ударился о борт соседней карраки. И с него на борт обречённого купца горохом посыпались толи люди, толи призраки. Где-то в тумане вновь прогрохотали залпы и тут Клаус опомнился:
  - К бою, чёртовы дети! Не стоять! Герхард, бери людей и ставьте паруса. Живее, мать вашу!
  - Клаус, ты хочешь сражаться с призраками? - в глазах Герхарда плескался ужас.
  - Тупица! Призракам не нужны пушки! Это тот русский пришёл по наши души!
  Тут боцман увидал капитана, что выскочил на палубу, разбуженный грохотом залпов.
  - Герр капитан, - бросился боцман к нему. - Велите рубить якорь и ставить паруса. Мы ещё можем спастись.
  - Да-да, капитан, - в расширенных от страха и непонимания глазах выскочившего вслед за капитаном купца, бывшего одновременно и хозяином холька, проступило здравомыслие. - Командуйте!
  Вот только капитану - старому морскому волку, исходившему множество морей вплоть до испанского побережья - приказывать было не нужно. Он уже и сам разобрался в ситуации и теперь его зычный голос погнал матросов по местам.
  - Боцман, руби канат, - рявкнул он на Клауса и тот бегом бросился к шпилю. Всё верно: времени, чтобы вытягивать якорь, просто не было. Подхватив принесённый кем-то топор, он несколькими ударами обрубил пеньковый канат и хольк начал медленно дрейфовать по рейду. Но тут матросы, подгоняемые Герхардом, распустили парус на фок-мачте, и тот обвис, покрывая мачту огромным полотнищем с множеством складок. Однако это продолжалось недолго и вскоре, поймав воздушный поток, парус сначала затрепыхался, а потом выгнулся, распрямляясь.
  Так и стоя с топором возле шпиля, боцман обернулся. Пират уже закончил с караккой и теперь спешно освобождался от спутавшихся снастей. Оценив его изящные обводы, Клаус понял, что их медлительной "Феи" от такого не уйти, если он обратит на них внимание. А ведь где-то в тумане, стремительно редеющем, скрывался ещё один пират.
  Однако им повезло. Русские, ну а кто ещё так нагло мог нападать на гданьские корабли в водах города, не стали гнаться за хольком, и тот спокойно смог уйти. Как потом выяснилось, из всех, кто ночевал в ту злополучную ночь на рейде, смогли спастись лишь они и большая каракка под флагом Висмара, которую пираты почему-то не тронули.
  Корабль же морской стражи был ими потоплен ещё в самом начале боя. Воспользовавшись туманом, один из русских кораблей приблизился к нему вплотную и вступил в бой. Увы, "Морской рысак" не смог оказать каперу достойного сопротивления, и был потоплен, даже не успев дать ни одного залпа в ответ. И это именно его расстрел и всполошил весь рейд.
  Когда хольк наконец-то ошвартовался в гданьском порту, Клаус и большая часть команды прямиком с борта направились в ближайший костёл, дабы возблагодарить господа за чудесное спасение и лишь только потом старый боцман пошагал до дому, где его ждали жена, дети и первый внук.
  
  *****
  
  Когда корабли с призами вновь оказались возле Тютерса, вся прошлая добыча уже была пристроена и островные склады изрядно опустели. Деятельный Малой, приплывший из Норовского, тут же принялся сортировать полученную добычу, делая сразу и примерную оценку захваченного.
  Когда он озвучил, сколько Русско-Балтийская торговая компания заработала на каперстве, у Андрея чуть глаза на лоб не вылезли. Пятьдесят тысяч! Правда треть из этого в государеву казну отошла, но всё одно это очень много. Если кому не ясно, то государь всея Руси Василий III Иванович собирал налогами триста тысяч рублей. А тут казначей возьмёт и доложит, сколько ему всего лишь один подданный денег отвалил. И как бы последнему не восхотелось прибрать к рукам столь прибыльный бизнес. В истории и за меньшее врагом делали. А на Руси, как известно, Бастилий не водилось!
  А ещё из оставшихся средств Малому на торговлю отложить требовалось. Потому как дело Русско-Балтийской торговой компании росло и требовало дополнительных инвестиций. Вытянутый из небытия бывший студент оказался великолепным организатором, тянущим на своих плечах всю торговую составляющую его балтийской аферы. Подумать только, и такого человека после смерти архиепископа Геннадия просто задвинули, словно ненужную вещь, да ещё и костром грозились. Ох, в сотый раз стоило мысленно сказать спасибо дяде, что в своё время похвалился наличием дипломированного дьячка.
  А ведь ещё и родне подарков набрать стоило. Да поднести с вежеством, не мелочась. Потому как случись что, кто будет его бедную шкурку спасть? Пушкин? Так его предки ещё по Африке голышом бегают. Нет, именно родичи встанут между опальным родственником и государем, вымаливая тому прощение. И ведь вымолят, коль сразу не казнят: сколь раз такое бывало. А уж от другого клана и вовсе иной защиты не найти. Так что эти траты и не траты вовсе получаются, а инвестирование в себя любимого.
  Но всё одно тысяч пятнадцать-двадцать вполне себе оставались в его распоряжении. А имея столько денег, сколько дел можно сотворить! Имея дико низкие цены на холопском рынке из-за переизбытка полона, можно было заселить все вотчины и тем самым на первых порах поднять их доходность экстенсивным путём. Потому как промышленному развитию той же камской вотчины мешало отсутствие приличной кормовой базы. С учётом урожайности, для содержания одного рабочего нужно было пять-шесть крестьян с крепким хозяйством. А ведь только на одном медеплавильном заводе у него было 50 ровщиков (шахтёров, что добывали медь) и 5 мастеров-литейщиков. Вот и считайте, сколько крестьян только на них надобно. А помощники да ученики литейщиков? А углежоги? А солевары? А школа? Ведь кормить-то нужно всех!
  В общем, оставалось только за голову хвататься, словно и без того проблем было мало.
  
  Вот чтобы не ломать сей весьма нужный предмет, Андрей решительно отбросил все мысли и решил сосредоточиться на ближайшем деле. А оно было двоякое. С одной стороны - государево, а с другой - лично дядево. Просто Немой пожалился как-то, что свеи в очередной раз побили сборщиков налогов, что отправились вглубь Корельского уезда Водской пятины. Андрей поначалу не понял, в чём тут дело. Там, в 21 веке все как-то привыкли, что Финляндия это Финляндия и граница с нею всегда проходила примерно в одних и тех же местах. Вот только всё оказалось отнюдь не так просто.
  Когда-то финские земли входили в Водскую пятину Великого Новгорода, где предприимчивые купцы собирали дань мехами и железом. А потом на эти земли пришли шведы. Воспользовавшись тяжёлым периодом, они к 1293 году захватили три новгородских карельских погоста, а также заложил Выборгский замок. В 1295 году захватили Корелу, а в 1300 году заложили крепость Ландскрону в том месте, где Охта впадает в Неву.
  Поняв, что своих сил им не хватает, новгородцы обратились к московскому князю Юрию, старшему брату Ивана, ещё не ставшего Калитой. В результате, после многочисленных стычек, 12 августа 1323 года в крепости Орешек встретились два посольства и князь Юрий Московский от имени Новгорода и Маттиас Кеттильмундсон от имени малолетнего шведского короля Магнуса IV, заключили мирное соглашение, оставшееся в истории как Ореховецкое. Согласно ему к шведам отошли три погоста, отданные князем Юрием "по любви" (потому как отбить их обратно сил у Новгорода не было), и была установлена первая в истории русско-шведская граница. Карельский перешеек разделялся надвое, - западная часть отошла к Швеции, восточная - к Новгороду. Граница проходила по реке Сестра, от её истока к северу по болотам, затем проходила почти полностью по Вуоксе с незначительными отклонениями в пользу Швеции; доходила до озера Сайма, а затем граница шла почти по прямой линии до берега Ботнического залива у впадения в него современной реки Пюхяйоки. Таким образом, Новгородская республика получила довольно широкий выход к Ботническому заливу, вот только воспользоваться этими приобретениями по уму новгородские олигархи так и не смогли.
  Земли те были слабо заселены и недостаточно освоены, и Новгород выходом в залив не воспользовался. Мужи новгородские мыслили всё так же категориями раннего Средневековья и отставали от европейцев в этом вопросе на пару столетий, если не больше. Брать дань с чухонцев - да не вопрос, это завсегда готовы! Совершать грабительские походы - да аналогично! Но вот массовое крещение и закрепление территории за собой? А вот этого не было.
  Зато данным обстоятельством неплохо воспользовалась Швеция, постепенно, без крупного военного конфликта, освоив земли Эстерботнии, и таким образом лишив Новгородскую республику этой территории. Шведы всерьёз взялись за дело колонизации тамошних земель и аборигенов - замки и торговые поселения, поток переселенцев (пусть небольшой, но всё же), крещение туземцев в истинную веру. В общем, шведы обживались здесь всерьёз и надолго.
  Причём временами действовали даже дерзко, вовсе без оглядки на заключённый договор. Тот же Олафсборг был ими поставлен по своему хотению, хотя по Ореховскому миру запрещалась строить замки и крепости рядом с границей. Так ведь мало того, шведы не просто построили укрепление, они ещё и залезли вглубь новгородской территории на пять километров, потому как именно там место было очень удобное. Крепость встала так, что контролировала все окрестные водные просторы. Зато навести мосты к ней было не так-то просто, ведь рядом с замком было достаточно сильное течение. А чтобы оправдать такую наглость, шведы и вовсе изготовили подложный договор, в котором описывалась выгодная для них граница.
  Московские государи, конечно, были возмущены подобным нарушением договора и несколько раз воевали со шведами, восстанавливая статус-кво, вот только граница так и продолжала существовать в рамках, установленных Ореховским договором лишь юридически, а в реальности сил и желания на освоение тех земель у Руси не было. Но иногда новгородские наместники всё же вспоминали о тех территориях и даже пытались взять с них дань, однако эти попытки чаще всего оканчивались кровью. Шведы на эти земли не пускали не только сборщиков дани, но и купцов, что уж совсем не лезло ни в какие ворота и прямо противоречило условиям договора.
  В общем, дядя, получив подобный щелчок по носу и заваленный жалобами купцов на разбойные действия шведов, попросил глянуть, а что там, на морском бережку твориться. И Андрей пообещал глянуть.
  
  И вот теперь, выполняя обещание, два русских корабля покинули нарвский берег и прямым ходом двинулись в сторону Аландских островов. Нет, в Кастельхольм, которым несколько лет управлял отец будущего шведского короля, они заходить не стали. Не с руки, так сказать. Они просто обошли архипелаг по глубоководному проливу Сёдра-Кваркен, счастливо избегнув встречи, что с блокадным флотом датчан, что со шведскими и ганзейскими прорывателями сей блокады, и углубились в Ботнический залив, более известный на Руси, как Каяно море.
  Следующие двое суток они стремительно неслись по заливу, распугивая рыбаков и небольшие купеческие суда, пока не миновали пролив Норра-Кваркен, а уже оттуда повернули в сторону будущего городка Оулу. Почему туда? Так понятное дело! В договоре-то пограничной рекой некая Патеоки указана. А где её искать? Нет, может, кто из стариков новгородских и знает, вот только пока их отыщешь. И это ещё при условии, что не выселили такого знатока в своё время куда-нибудь в низовые земли. А вот Оулу в Новгороде помнили. Ещё бы, ведь наиболее важной из рек русской Приботнии была река Оулу (Овла по-русски), связанная старинным водным путём через систему озера Пиелисьярви с Беломорской Карелией и с карельским Приладожьем. Именно по ней новгородцы и попадали в Приботнию, и по ней же происходили торговые сношения Приботнии с Новгородом. Экономические и политические связи новгородцев с морским приботническим побережьем и с населением других рек Приботнии, также впадавших в Ботнический залив, тоже проще всего было осуществлять из устья этой реки.
  Потому и шведы свою первую крепость в тех местах поставили именно там, как в месте наиболее значимом в стратегическом и экономическом отношении. И не спроста именно там, в следующем веке появилась шведская военно-морская база Улеаборг. Да и люди, что сумели добраться до тех краёв в недавнем времени имелись в Новгороде. Один из них - купец Мишук Онисим сын по прозванью Хват - находился сейчас на "Новике". Вон он, стоит на баке и внимательно вглядывается в морской простор. А лет пятнадцать назад тогда ещё молодой и бедовый, сумел он проскочить вглубь Водской пятины и набрать мехов, смолы да железа у местных жителей. Но тут удача отвернулась от купца: налетели на него чужие воины, обоз пограбили, людей побили, а самому Мишуку с парой возниц едва удалось в лесу укрыться. Сколь они бродили по тем местам, он и сам не помнил, но на Овлу-реку вышли. Спустились вниз по течению и увидали, как в устье речном поднялся небольшой торгово-рыболовецкий посёлок защищённый деревянной крепостицей. Уж сколь раз на него новгородцы хаживали, а искоренить сей посёлок так и не смогли.
  
  Тогда он смог вернуться обратно на Русь и даже сумел отбить потерянное, но зло на шведов затаил немалое. И вот теперь купец плыл в те места, чтобы точно опознать селение и тем самым дать князю точку отсчёта. А заодно на месте разобраться, чем живёт поселение и сможет ли он там развернуться во всю ширь своей души.
  
  Подгоняемые попутным течением и крепким ветром, дующим в галфинд, корсарские корабли за два дня проскочили расстояние от острова Вайлгрунд до острова Хайлуто, в нынешние времена представлявший собой три отдельных острова, что высились в море в двадцати пяти верстах от устья Овлы-реки, где и бросили якорь. Входить сразу в устье реки, не зная фарватера, Андрей посчитал большой глупостью. Так что великолепные пляжи западного побережья островов неожиданно превратились в место отдыха экипажей и абордажников. Погода стояла великолепная, и не скажешь что отсюда до Полярного круга всего-то двести километров. Да, суровая северная природа бедна яркими красками, но от этого места вокруг не становились хуже. А если учесть, что Финляндия, как и Карелия, весьма богата на различные месторождения, то приличных слов для описания умственных способностей новгородцев у князя не находилось.
  Пока основная часть людей отдыхала, как могла: жарила мясо, загорала под тёплым солнышком, а наиболее смелые даже умудрялись купаться - вахта бдительно несла службу и появление одинокого паруса не проворонила. Тотчас от борта "Новика" отошла пинасса, понравившаяся Андрею и оставленная им для себя, и, подгоняемая могучими гребками, стремительно понеслась наперехват.
  Простые рыбаки, возвращавшиеся с уловом домой, даже если б и захотели, не смогли бы ни убежать, ни сопротивляться тем, кто встал на их пути. Полные самых плохих предчувствий, они покорно перешли на борт пинассы, а их небольшое судёнышко было надёжно привязано за кормой.
  Через час после того, как наблюдатель рассмотрел чужой парус, рыбаки предстали перед князем, сидевшим в окружении своих офицеров и купца Хвата, который выступал и как переводчик. Чтобы получить максимум возможной информации, карелов подводили по одному, а зуёк старательно записывал их ответы. Князя интересовало многое, и потому опрос затянулся надолго. Зато и информации получили немало.
  То, что рыбаки оказались членами одной семьи мало кого удивило. Зато рыбаки практически сразу рассказали про одно из главных богатств местных земель. Точнее вод. Лосось! И ведь не скажешь, что про него совсем не знали: когда-то новгородцы на своих ушкуях приходили за ним сюда. Но с тех времён много воды утекло, давно перестали русичи посещать сии места, и об этом богатстве почти забылось в далёком купеческом городе. Зато про него хорошо помнили ганзейские купцы, что продолжали поставлять сюда соль, с помощью которой лосось консервировали и потом те же купцы продавали его богатым людям и в королевские дворы по всей Европе.
  Те же ганзейцы и присоединившиеся к ним местные торговцы кроме рыбы вывозили из этих мест ещё и смолу, дёготь и, разумеется, лес. Если верить рыбакам, то летом гавань и рыночная площадь посёлка буквально бурлили жизнью. Глядя в заблестевшие глаза Хвата, Андрей с усмешкой понял, что одного жителя для будущей колонии он уже нашёл. С другой стороны, нельзя объять необъятное и пусть Мишук впрягается в работу, неся заодно сюда и свои деньги. Нет, разумеется, Руссо-Балт (ага, вот так простенько и со вкусом, а то РБТК как-то не звучала, да и с другой стороны - чего голову ломать, коли до нас уже давно всё придумали) не бросит эти места на произвол судьбы и откроет здесь своё отделение. Но зачем же одному горбатиться?
  А то, что отсюда можно было многое поиметь, Андрей знал из истории. Шведы ведь не дураки были. Так что пора вспоминать, что земли эти русские, а шведы тут интервенты чистой воды. Но тут возникала одна трудность. Василий Иванович, конечно, до своего сильно зол был, но и чистый беспредел мог не потерпеть. Да, земли эти русские, и договором со шведами от 1510 года подтверждённые, но шведы скоро станут подданными Кристиана, который числился ближайшим союзником (и даже вполне себе неплохо помогал в трудные годы). И вот как бы политическая целесообразность не вытеснила всё иное. А то взъерепенится государь за побитие союзных подданных, упрётся в то, что, мол, полюбовно всё решить было можно и не докажешь ему ничего. Ведь вполне может и такое быть - границы Ореховецкого договора датский король тоже признавал. И вполне мог устроить вывод своих людей и передачу поселения русским. Хотя мог и не устроить, кто их, королей этих знает. Но вот то, что править Швецией Кристиану предстояло всего два года, так про то только Андрей и знал. С другой стороны, отчего бы и не подождать эти годы? Подкопить людишек, дабы было кого селить, поговорить с церковными иерархами, чтобы не допустили ошибок прошлого, уговорить государя взять ту землю под свою крепкую руку, заодно и демаркацию границы проведя, а как смута наступит - отхватить всё разом и поставить Вазу пред свершившимся фактом. Тоже ведь вариант. Так что наскоком тут решать не стоит, а вот информацию собрать нужно.
  Так что за рыбаков взялись всерьёз и те показали, что у реки стоит деревянная крепость, которая служит для защиты поселения от набегов. Впрочем, самих набегов давно уже не было, так как местные племена ему давно находятся под окормлением шведских церковников, что несут веру в Христа диким язычникам, а схизматикам-новгородцам хватило одного раза, чтобы забыть дорогу сюда. Ныне управляет крепостью и округой шведский рыцарь Ивор Лоде и у него довольно много воинов. Сколько точно, рыбаки сказать не могли или не хотели, а пытать их Андрей не собирался. Уточнив кое-какие детали, он взял с собой старшего из рыбаков и полтора десятка людей, дабы совершить рекогносцировку на местности. Остальные рыбаки оставались в лагере в качестве заложников, но князь пообещал старику, что если всё пройдёт успешно, он всех отпустит и даже выкупит улов, который был уже изрядно распотрошён его людьми
  Вот так князь Андрей и появился впервые в Овле-городке, одетый в непонятное рубище и на пропахшем рыбой и морем старом баркасе.
  
  Устье реки в эти времена ещё не было изрезано островами, на которых так удобно было бы организовать артиллерийские батареи и надёжно перекрыть вход в гавань любому флоту. Тот же Хиетсаари ныне был раза в два меньше самого себя в будущем, а вход в реку, соответственно шире. Да и стояли острова в основном безлюдные и поросшие густым лесом.
  Миновав небольшой и низменный Ольюсаари, рыбацкий чёлн вошёл в широкую излучину Овлы. Андрей, внимательно осматривая окрестности, не забывал поглядывать и на гардемаринов, что наскоро делали кроки-наброски. До настоящей лоции этим рисункам было, конечно, далеко, но хоть какое-то представление о корабельном ходе они давали. Пресловутая крепость открылась взору, едва чёлн вошёл в протоку между очередными островами, хотя сам фарватер уходил значительно левее. Но князю куда важнее было рассмотреть укрепления. Что сказать? Поднявшаяся на левом берегу Овлы-реки, крепость представляла из себя небольшой четырёхугольный деревянный замок с пятью высокими башнями, окруженный земляными валами. И на неприступную, которую русские воины безуспешно пытались завоевать полтора века назад, как о том упоминается в новгородских летописях, вовсе не походила. Хотя помучиться на её высоких насыпях при штурме всё же придётся. А если там ещё и крепкий гарнизон с пушками, то крови прольётся немало. Впрочем, как справляться с деревянными стенами у него уже опыт имелся, да и просто так класть своих людей на бесплодные штурмы он не собирался при любом раскладе.
  Близко к крепости подходить не стали, обойдя её по дуге, но и далеко вглубь пройти тоже не удалось. Как и предупреждал рыбак, чуть дальше за крепостью начинались пороги, преграждавшие путь, отчего спускавшиеся сверху лодки предпочитали разгружаться перед ними.
  Сам посёлок вырос прямо напротив крепостицы на другом берегу реки. Вполне обычный для этих мест. Никакой общей стены у него не было, но все усадьбы были ограждены высокими тынами. Бревенчатые избы, возведённые на небольшом каменном фундаменте и рубленные в "лапу" были крыты тесом, древесной корой или дерном. Влияние же северной Швеции сказывалось в характерном множестве хозяйственных построек, важнейшие из которых составляли вместе с домом замыкающий двор четырехугольник, а остальные были расположены свободно за пределами этого двора. Все постройки были обмазаны глиной или дегтем для лучшего предохранения от влияний воздуха. Дома наиболее состоятельных жителей выделялись богатой резьбой и яркой окраской. У остальных резьбой украшались лишь входные двери.
  Широкие бревенчатые пирсы были практически пусты, если не считать пару коггов. Как объяснил рыбак, это купцы ожидали прихода каравана из верховьев Овлы. Выслушав его, Андрей лишь зло хмыкнул. Нетрудно было догадаться, что привезут на речных судах. Спрос на лес и смолу рос с каждым годом, а где, как не в Приботнии, имевшей большие массивы хвойных лесов, необходимых для смоляного производства её производить. Ведь не секрет, что три четверти смолы, которую будет производить в следующем веке Швеция, приходилось именно на финские провинции, и две третьих её шло на экспорт, пополняя казну бедного, в общем-то, королевства. Но корни тех событий произрастали здесь и сейчас. Шведам явно было плевать на договор, они пришли сюда всерьёз и надолго и теперь неторопливо укреплялись на дважды чужой для них земле.
  Рассмотрев всё, что ему было нужно, князь велел рыбаку поворачивать обратно и спустя пару часов вновь оказался на месте якорной стоянки. Пора было решать что делать. А пока рыбаков закрыли под замок, а их улов пустили на уху.
  
  Утром старый рыбак с удивлением сжал в мозолистой ладони тугой кошель с платой "за рыбу и работу", хотя сам давно свыкся с мыслью, что жизнь его и родных закончена. Он нисколько не обольщался на этот счёт, ибо давно понял, что пришедшие корабли под флагом никогда ранее им не видимым были кем угодно, только не торговыми. Да и не таким уж тупым деревенщиной был старик, в молодости ему посчастливилось немало походить на купеческих посудинах и он вполне смог опознать язык незваных гостей. Это были русские, и это говорило о том, что времена спокойной жизни в Улеборге заканчиваются. В преданиях стариков ещё живы были рассказы о походах новгородцев, желавших забрать эти места под свою руку. Но те всегда приходили из внутренних земель, и об их приходе в селении узнавали заранее. А эти пришли с моря, неожиданно. Вызнали все, что им надо и собирались просто уйти. Вот только не смешите старого рыбака про простое любопытство. Это явно была разведка. А если на простую разведку присылают два больших корабля, то кто придёт завоёвывать? У этого начальника людей если и было меньше, чем у коменданта крепости, то явно не на много. И пушки были куда крупнее тех, что стояли в крепости, уж он-то знал, ведь часто завозил свежую рыбу для гарнизона. И раз русский ушел, не причинив вреда ни селению, ни крепости, то это значит, что вскоре он вернётся с куда большими силами и тогда Улеборгу ни спасёт уже ничто.
  
  Разложив перед собой чистый лист, Ивор Лоде крепко задумался. В отличие от простого рыбака, он прекрасно знал на чьих землях стоит Улеборг. И ему сильно не нравилось известие об интересе русских к его крепости. Ведь сюда он попал по протекции, и это был его шанс сделать карьеру. Род Лоде принадлежал к тем аристократическим семействам, что имели лёны в разных странах. Однако в знаменитом Брункенбергском сражении его отец встал на сторону союза Стуре и Аксельссонов, что, возможно, было ошибкой и не принесло им богатства. Практически весь шведский лён был либо утерян в годы безвластия в борьбе с сильными соседями, либо давно заложен или вообще продан. А последние владения в Дании, как и у других шведских дворян поддержавших регента, были конфискованы королём Гансом I. И даже признание Стеном Стуре принца Кристиана наследником шведской короны не вернуло их. Так что Ивор нисколько не завидовал своему старшему брату Нильсу, которому на условиях майората достался старый и обветшавший замок отца и немного пахотной земли, сдаваемой бондам в аренду. Впрочем, ни для кого не было секретам, что большинство фрельсов Швеции было бедно и мало отличалось от верхушки зажиточного крестьянства. Вот только Ивору такая жизнь была не по нутру. Ему посчастливилось однажды побывать в Дании, и он хорошо насмотрелся на жизнь тамошних дворян и наслушался рассказов путешественников, приехавших из имперских земель.
  Впрочем, как второму сыну, ему мало что светило, а потому он рано начал оббивать пороги более удачливых родственников и со временем добился своего. Да, его засунули сюда, в финскую глушь, дабы просто избавиться от бедного, но настойчивого просителя, но получилось так, что тем самым он вытянул свой счастливый билет. Будучи комендантом заштатной крепостицы, молодой Лоде, разобравшись в хитросплетениях местной деловой жизни, смог неплохо обогатить свой карман, и был ныне куда богаче, чем братец Нильс.
  И вот теперь над всем его благополучием нависла нешуточная опасность. А что самое плохое - русские удачно подгадали со временем. Швецию давно раздирала смута. Государственный совет, ведомый архиепископом Тролле, открыто выступал против планов регента Стуре. И в эту бучу с большим удовольствием вписался новый датский король, когда-то признанный тем же регентом наследником шведской короны. И что с того, что замок архиепископа ныне был разрушен, а сам он оказался в тюрьме? Кристиан не желал мириться с таким положением дел, и вся Швеции жила в ожидании нового вторжения, стеная от блокады, устроенной датским флотом и каперами. А это значит, что никаких сил ему в помощь выделено не будет. Когда вершатся великие дела проблемы далёких окраин отходят в сторону. И если русские всё же придут, то Улеаборг Слотт вряд ли устоит. А русские придут, ведь они считали эти земли своими и, как известно, были союзниками Кристиана.
  Нет, фрельс Ивор Лоде не был трусом, и он собирался до последнего защищать вверенную ему крепость, но при всём притом он был и благоразумным человеком. Осенние шторма не дадут русским атаковать крепость в этом году, флота вторжения в заливе не было, иначе разведчики не уплыли бы вместе. А значит, надо будет собрать всё самое ценное, что накопилось у него здесь и переправить с ближайшей оказией в Швецию, дабы если господь позволит ему остаться в живых, то ему бы не пришлось начинать всё сначала. Так что дел, которыми нужно было заняться, кроме, разумеется, подготовки крепости к возможной осаде, у него хватало.
  Но для начала нужно написать донесение в Стокгольм...
  
  Глава 5
  
  Штормлива осенняя Балтика. Неприветлива. Море отливает свинцом. Крупные волны, ударяясь о борт, перекатываются через палубу, и при каждом ударе корабль вздрагивает и кренится.
  Три дня шумел Ботнический залив, не давая каперским кораблям достичь Аландских островов. Три дня команды боролись со стихией, не давая ей утопить или выбросить корабли на берег. А когда шторм, наконец, прекратился, оказалось, что отнесло их немного в сторону.
  Накинув на плечи кафтан, Андрей поднялся на палубу и жадно глотнул свежий, солоноватый воздух. Море, словно отдыхая от бешеной пляски, едва вздымалось, слегка покачивая шхуну. Пробивающееся сквозь разрывы туч солнце играло бликами на воде и сырой палубе. Недалекий берег, поросший лесом и густыми зарослями начавших желтеть и краснеть кустов, выглядел диким. Впрочем, для этих мест это была привычная картина: Норрланд был всё ещё слабо заселён, и кроме Евле не имел к северу ни одного города. Хотя те же Умео и Лулео уже существовали, но это были небольшие сельские поселения с портом, которым ещё век предстояло ждать, прежде чем им присвоят права города.
  Склонившись на борт, князь долго слушал мягкие всплески воды, пока его не отвлёк штурман, как всегда сопровождаемый гардемаринами, проходящими навигационную практику.
  - Княже, думаю вон тот торговец нам лучше расскажет, в каких водах мы очутились, - произнёс он, указывая куда-то в сторону моря.
  Подняв взор, Андрей рассмотрел идущий под всеми парусами большой и пузатый купеческий корабль. Вскинув подзорную трубу, он долго рассматривал парусник, на поверку оказавшимся шведским. Это сильно заинтересовало Андрея: он уже знал, что практически всю шведскую внешнюю торговлю держали в руках немецкие, главным образом любекские, купцы, а сами шведы редко ходили за море. А тут довольно крупный корабль явно кого-то из местных. Для кож и коровьего масла слишком большая посудина. Так что явно следовало поинтересоваться: что же у того находилось в трюме. Наблюдаемый им воочию наглый захват принадлежавшей Руси земли давал ему пусть и скользкий, но повод навести в местных водах свои порядки.
  - Вахтенный! Корабль к бою изготовить! Рулевой, курс на купца!
  Безмятежная тишина, царившая на "Новике" была грубо оборвана трелью боцманской дудки. Затопали по палубе матросские ноги, заскрипели просмоленные канаты, захлопали поднимаемые паруса.
  Когда шведы разглядели опасность, на палубе началось настоящее столпотворение. Даже не думая о защите, человечки на палубе засуетились, торопливо спуская лодки на воду, а большой баркас, шедший на буксире за кормой, подтянули ближе, чтобы гребцы могли спрыгнуть в него. Андрей усмехнулся. Поздно. Ветер дул от берега, и шансов у шлюпок уйти от кораблей не было.
  Спустя час русские уже хозяйничали на борту кургузого судёнышка. Пленных брать не стали, лишь уточнились у них, догнав ближайшую шлюпку, о своём местоположении. Оказалось, что шторм отнёс их к устью реки Далэльвен, а захваченное судно вышло из порта Евле, успокоенное известием, что корабли, блокирующие побережье, ушли. И вот такая оказия...
  
  Шведский парусник был явно не первой молодости, да и скроен был по старым лекалам. В длину он был не больше шхуны, зато гораздо шире её, что позволяло иметь вместительные трюмы, но делало ходоком весьма посредственным. Три мачты-однодревки заканчивались вместительными марсовыми площадками и были вооружены только прямыми парусами. Зато осмотр его трюмов дал хороший повод для радости.
  Казалось бы, что можно взять со шведского торговца, ведь всем известно, что шведы бедны, как церковная мышь. Основа их вывоза коровье масло, кожа да меха - товары явно не эксклюзивные. Оттого и города Швеции были невелики: самый крупный - Стокгольм - насчитывал в начале XVI века менее 8 тысяч жителей, а остальные и вовсе далеко уступали ему. Однако был у Швеции товар, чья ценность только росла с годами. С давних времён в средней Швеции росла и развивалась добыча железа, меди, а с недавнего времени ещё и серебра. Железорудное сырьё отличалось высоким качеством и издавна пользовалось спросом на мировом рынке, давая в скудную шведскую казну живительный ручеёк доходов от сборов и пошлин. А поскольку металла в мире требовалось всё больше, то не стоит удивляться возникшему у многих богатых семейств Европы желанию войти на шведский рынок, до того практически полностью монополизированный Ганзой. Ещё бы, только вывоз в Любек за последние два века вырос в пять раз. А экспорт меди и вовсе превышал по стоимости экспорт железа. Оттого-то те же Фуггеры с недавнего времени стали искать подходы к шведским рудникам.
  Так вот, совсем недалеко от залива, в котором по воле шторма оказались русские корабли, находилась Большая Медная гора, вблизи которой вырос шахтёрский посёлок Фалун. От него, через озеро Рунн можно было проникнуть в реку Далэльвен, а по ней, пусть и не самой удобной для сплава, спуститься к Евле. Этот старейший город на северном шведском плоскогорье Норланд был важным портом, через который уже больше века и вывозились в Стокгольм и Ганзу лес, медь и железо. И именно этими товарами был практически забит построенный на евлейских верфях старый парусник.
  Пока высаженная на его борт призовая команда готовила судно к движению, Андрей вызвал к себе командира "Пенителя морей" Игната, дабы поставить ему задачу по конвоированию и передать письмо для дяди, в котором он излагал результаты разведки и свои мысли по этому поводу. Ибо после прохода Сёдра-Кваркен кораблям предстояло разделиться...
  
  Сентябрь в Любеке месяц тёплый, хотя дожди явление отнюдь не редкое. Впрочем, это не сильно отражалось на жизни любекского порта. Тот, как всегда, был полон жизни. Среди сотен судов из разных концов Балтики и Северного моря довольно скромно смотрелись две каравеллы под синим флагом Руссо-Балта.
  Сразу после возвращения из Любека, Сильвестр Малой провёл ревизию корабельного состава компании. Его разношёрстность плохо сказывалась на конвойном ходе, вот и решился бывший ростокский студент провести оптимизацию. Смотрели-выбирали как среди трофеев, так и среди исконно своих, проводя совместные плавания, а заодно натаскивая в морском деле новых покрутчиков, пришедших на корабли, можно сказать, прямо от сохи. Ибо проблема кадров всё так же и стояла перед компанией: не смотря на противодействие гданьских разбойников, торговое мореплавание на Руси переживало своеобразный бум. Андрей знал (ну если верить историкам), что пик этого бума в его варианте истории пришёлся на следующий, 1520 год, однако как будет здесь, точно спрогнозировать уже не мог. Его действия по борьбе с гданьчанами (силой на море и дипломатией в совете Ганзы) уже сильно изменили новую реальность. Те же Таракановы ныне ежегодно посылали корабли не только в Любек, но и в Копенгаген, найдя таки там для себя подходящие товары. А им на пятки уже вовсю наступали другие: Боровитиновы, Крюковы, Старковы, Саларевы, Сырковы и Ямские. Эти богатейшие гости Новгорода нутром почувствовали прибыльность нового-старого дела и теперь стремились компенсировать своё отставание на старте. А ведь кроме них была ещё плеяда не столь богатых, но более многочисленных купцов, так же ходивших за море: Андрей Яска, Гридя (Григорий) Шубов, Иван Секирин, Гридя Боков, Иван Васильев и Семён Мижуев - это только небольшой список лишь новгородцев, донесённый историей до века двадцать первого. И всем им нужны были умелые мореходы. Купеческие приказчики буквально мелким ситом просеивали всё побережье, завлекая к себе умельцев всеми правдами и неправдами. Профессия морехода резко подскочила в цене, а спрос, как известно, рождает предложение.
  Прослышав о заработках, в Новгород и Ивангород потянулся различный люд привыкший жить по найму. Вот только умения в них было самый мизер. Мало кто уподобился хотя бы речным судовщиком поработать. Да и не каждый мог вынести трудности морской работы. Но компания брала всех, заключая хитро составленный крестоцеловальный ряд, по которому ежели кто к морскому делу был негоден, то переводился на берег, где работ так же хватало. Зато за сезон натаскать таких вот бывших крестьян на обычный физический труд матросов было вполне реально, что позволяло создать даже некий запас, из которого покрывались все потери в экипажах.
  Так вот, проведя ревизию корабельного состава, Сильвестр безжалостно отбраковал всех тихоходов и стариков. И теперь у компании осталось всего восемь торговцев: четыре двухмачтовых лодьи грузоподъемностью в шесть тысяч пудов и четыре трофейных каравеллы грузовместимостью от шести до двенадцати тысяч пудов. Вроде и немного, но для нынешних объёмов, что они могли позволить себе, вполне хватало. Потому как возить воздух дело накладное. И вот пара каравелл с поздним товаром ныне стояла в Любеке, ожидая прибытия первой партии отобранных Мюлихом для найма людей.
  Кроме того вместе с ними прибыл в столицу Ганзы и Малой. Ему предстояло провести тут зиму, дабы совместить несколько дел сразу: присмотреть хороший товар, поработать с кандидатами на найм, и, главное, по весне выступить на съезде перед ганзейцами от имени купцов Великого Новгорода и новгородского наместника, наделённого государем правом вести дела с Ганзой. Бывший дьячок, кроме грамоты от Шуйского, имел ещё и кучу списков от купцов, обокраденных гданьскими каперами и новые каперские свидетельства, как доказательство вероломства одного из членов союза.
  Всё это было сделано по одной причине. Гданьский магистрат, обеспокоенный потерями своего торгового тоннажа, обратился в совет Ганзы с призывом соединенными силами покончить с русскими каперами, пока "русские не обрели истинного господства на море" и пока "это зло ещё не успело пустить слишком глубоких корней". Но Андрей, помня о казусе войны трёх восьмёрок, недаром готовился к такому обороту и ныне Малой готов был доказать, что это именно с гданьчанина Андриана Флинта началась каперская война между Гданьском и Русью. Тем более что жалоба на то ограбление ещё аж трёхлетней давности давно уже лежала в Совете и все гданьские жалобы пошли уже после неё.
  Разумеется, Андрей понимал, что своя рубашка ближе к телу и "Сомоса хоть и сукин сын, но это наш сукин сын", однако разногласия между Гданьском и Любеком продолжали нарастать, и, играя на них, единого фронта, направленного против русского мореплавания, можно было избежать. А это было главное, что сейчас нужно было Андрею.
  
  *****
  
  Двухэтажный дом купца Исраэля Хармена стоял на одной из узких улочек Любека недалеко от ратуши и центральной площади. Купец перебрался сюда из родного Мюнстера совсем недавно, и пяти лет ещё не прошло, но дела отсюда вёл уже давно, торгуя с ливонским Ревелем. Женившись на Эльзабе Тегелер, дочери купца Тегелера, торговавшего со Швецией, Исраэль постепенно встроился в треугольную торговлю между Любеком, Швецией и Ревелем. А благодаря контактам в Леонгардском братстве, члены которого были связаны главным образом с верхней Германией, он смог быстро и хорошо расширить свои дела.
  И вот с недавнего времени в этом доме поселился появившийся непонятно откуда относительно высокий, около 173 сантиметров роста, статный молодой человек довольно крепкого телосложения. У него было длинное, узкое лицо с низким, несколько покатым лбом и тяжелым подбородком. Одевался он довольно скромно, в основном в одежды тёмных цветов, но всегда носил с собой меч, явно демонстрируя своё отношение к дворянству.
  В Любек его привела нужда. Но нуждался человек не столько в деньгах (хотя и в них тоже), сколько в ином. И для этого иного ему нужна была вся сила купеческого союза. Купец Исраэль и его жена, считавшие так же, как и он, что Швеция должна быть отделена от Дании, любезно приняли его в своем доме и помогли связаться с бургомистром Николаем Брумзе.
  Он заявился в магистрат, полный самых смелых надежд и оказался весьма разочарован. Эти чёртовы торгаши не любили спешить, пытаясь отыскать во всём свою выгоду. И потому сейчас молодой человек сидел на стуле возле распахнутого окна, пребывая в состоянии холодного бешенства. Бегать, просить, уговаривать - разве о подобном он мечтал в своё время. Но с судьбой не поспоришь. В конце концов, он сам выбрал свой путь.
  Громко топая башмаками, в комнату вошёл слуга, тут же поёжившийся от порыва холодного ветра из-за распахнутого настежь окна.
  - Там к вашей милости гости.
  - Кто-то из совета?
  - Нет.
  - От купцов?
  - Нет, по виду дворянин, но имени своего не назвал. Сказал, представится вам лично.
  Молодой человек стиснул ладонь на рукояти кинжала. Неужели ищейки короля так быстро нашли его? Да нет, не может быть, никто, кроме самых верных, не знал, куда он направится. А уж убийца тем более вряд ли придёт вот так, в открытую. И ему стало даже интересно: кого это судьба подсунула в этот раз. Поднявшись со стула, он прикрыл стрельчатую раму и повернулся к слуге:
  - Зови его сюда и сообрази чего: вино, там, закуски.
  - Да, ваша милость.
  Поклонившись, слуга выскочил за дверь.
  
  Посетитель оказался ещё более молодым человеком, чем он сам, одетым просто, но со вкусом. Он с благодарностью кивнул, усаживаясь на указанный стул, и с интересом принялся рассматривать хозяина комнаты. Вошедший слуга поставил на стол бутыль с вином и два оловянных бокала, после чего быстро удалился, повинуясь мановению руки хозяина.
  - Итак, с кем имею честь?
  - Моё имя Андрей, дорогой Густав, - немецкий у странного посетителя был неплох. - И у меня к вам небольшой разговор, который может иметь большие последствия.
  - Хм, заинтриговали, - Густав нахмурил брови. - Однако меня вы знаете, а вот я вас нет. Это, знаете ли, невежливо.
  - А если я скажу, что знаю больше, чем вы предполагаете, это тоже будет невежливо? - усмехнулся гость.
  - Вы так думаете? Так удивите меня, - тут молодой человек практически упал на стул и, закинув ногу на ногу, обхватил левой рукой голень правой ноги возле лодыжки.
  Гость поднялся со стула, подошёл к столу и налил в один из кубков рубиновой жидкости. Потом глянул на хозяина и подбородком указал на бутыль, что держал в руке. Уловив такой же молчаливый кивок, налил во второй кубок и, поставив бутыль, отошёл в сторону, предоставив хозяину возможность самому брать свой напиток. Тот вздохнул, но поднялся и, подойдя к столу, взял оставшийся кубок.
  - Вас зовут Густав Эрикссон, и вы приходитесь родственником нынешнему правителю Швеции, - начал гость, отпив из своего. - Вы были взяты в заложники королём Кристианом, но бежали из пределов его страны. А теперь находитесь в Любеке, собирая силы и союзников на борьбу.
  Рука Густава, держащая кубок, чуть дрогнула.
  - Кто вы, чёрт бы вас побрал!
  - Значит, собираете, - облегчённо выдохнул гость. - А то я, грешным делом подумал, что тороплю события.
  - Торопите?
  - Конечно. Вы же тоже верите, что Кристиан не оставит Швецию в покое, а молодой Стуре вряд ли устоит.
  - Он сын своего отца...
  - А отец признал Кристиана наследником, - перебил гость. - Впрочем, разговор не об этом. Кстати, не ответите на один простой вопрос: а отчего вы не вернулись сразу в Швецию? Только не говорите, что у вас нет денег, или что вы боитесь поимки. Простите, но не поверю.
  - И каков же ваш вывод? - в голосе молодого Вазы явно слышалось напряжение и скрытая угроза.
  - О, всё просто, - его собеседник буквально расплылся в дружеской улыбке: - Я ведь сказал, что вы собираете силы на борьбу? Да, сказал. Вот только не уточнил с кем на борьбу. Сдаётся мне, кто-то хочет править Швецией сам - и без Стуре, и без Кристиана. О, не надо так тискать кинжал, право слово. Не хотелось бы оставлять Швецию без возможного короля. Поверьте, ваше желание вовсе не моё дело и как либо вредить вам я не собираюсь. Впрочем, как и помогать.
  - Тогда зачем всё это? - Эрикссон неопределенно обвёл рукой в воздухе.
  - Как говорят некие островитяне: не стоит складывать все яйца в одну корзину. Ваши переговоры, насколько я осведомлён, лишь в самом начале. А ведь любой мятеж, как и война, требует лишь три вещи: денег, денег и ещё раз денег...
  - Мятеж! - воскликнул Ваза. Нет, он прекрасно понимал цену своих действий, но вот так прямо, не сглаживая углов, его помыслы при нём пока ещё никто не называл.
  - Ну да, - спокойно парировал гость, садясь на стул. - Как говорят у меня на родине (кстати, я долго мучился, пытаясь срифмовать на германском языке):
  Мятеж не может кончиться удачей,
  В противном случае, его зовут иначе.
  - Так вот, - продолжил гость, откидываясь на спинку. - Пока короны на вашей голове нет, вы всего лишь мятежник. Как там у вас сложится, я не знаю. На каждый пример удавшегося восстания можно привести пример неудавшегося. Да мне, если честно, это и не интересно. Но вот что интересно мне и моему государю, так это финские границы Швеции.
  - Финские границы? - бровь Густава взлетела вверх. - Так вы представляете московского правителя? Вот уж никогда не думал, что у этого лесовика такая великолепная разведка.
  - Хм, я бы попросил вас выражаться более корректно. Вы, всё же ещё пока не брат-венценосец, а я сам, знаете ли, как раз родом из этих, как вы выразились, лесовиков. Причём не простой фрельс, а принц крови. Причём, как и мой государь, тоже имеющий право на шведскую корону и как бы не больше, чем у вас.
  - Что?!
  - Именно! Правда, соглашусь, права эти оспоримы, но они всё же есть. Видите, как плохо не знать историю, мой друг.
  - Так может, просветите?
  - Да легко, - усмехнулся гость. - Ярослав, правивший Русью пять сотен лет назад, был женат на Ингегерде из династии Инглингов. А его потомок, Мстислав, женат на Кристине, из династии Стенкиля.
  - И всё?
  - Вам мало? Впрочем, я сразу сказал, что права оспоримы, однако, и за меньшее резались. Но могу вас успокоить, моему государю не нужен шведский трон, но он сильно прогневался, узнав, что шведы нарушают договор.
  - Вы уполномочены официально?
  - Нет. К вам я прибыл как сугубо частное лицо. Мой государь не может позволить себе поддерживать мятеж против законной власти. А потому никаких официальных контактов с вами нет и не будет, пока и если вы не наденете корону. И даже если вы начнёте трезвонить о нашем разговоре на каждом углу, мой государь с честным лицом скажет, что вы всё выдумали, ибо он никого не уполномочивал на подобное. Однако политика - игра грязная, а ваш возможный мятеж нам только на руку.
  - И чем же?
  - Все любят половить рыбку в мутной воде, - усмехнулся гость. - Границы Ореховецкого договора нерушимы. А потому, пока вы будете делить власть, все шведские поселения на русской части Финляндии будут или уничтожены или захвачены. Но то, что находится на шведской стороне, разумеется, тронуто не будет. Хотя, возможно, и не всё. Вы, надеюсь, помните, что три провинции должны были вернуть Руси ещё при прошлом правителе. Договор подписан, так что, формально, мы будем в своём праве, если слегка урежем ваши возможные владения, - закончил он, особо выделив интонацией слово "возможные".
  - Я так понимаю, это условия невмешательства русской стороны в шведские дела?
  - Вы вправе думать, как вам угодно. Просто не хотелось бы начинать отношения с новым правителем с войны.
  - А вы так уверены что у Швеции будет новый правитель?
  - Разумеется. При всём уважении, король Кристиан добьётся своего.
  - Не удивлюсь, если нечто подобное такое же "частное" лицо сейчас обсуждает и с ним, - кривая ухмылка исказила лицо Густава. - Как вы там сказали? Не кладите все яйца в одну корзину? Воистину византийское коварство.
  - Я уже сказал, - ответил гость, вставая со стула: - вы вправе думать всё, что вам угодно. Надеюсь, по весне мне или моему человеку будет позволено посетить вас?
  - Вы уверены, что я задержусь тут до весны?
  - Более чем. Итак?
  - Я могу отказаться?
  - Разумеется. Думаю, к тому моменту вы почувствуете за собой силу и решите, что наше свидание для вас зазорно.
  - Верите в то, что Любек мне поможет, - констатировал Густав. - Интересно, почему? Впрочем, чему я удивляюсь. Вы явились ко мне практически сразу после моего появления в магистрате, а это наводит на определённые мысли. Что ж, я обдумаю ваши слова и да, мне будет интересно пообщаться с вами или вашим представителем по весне.
  - Тогда позвольте откланяться и пожелать вам успехов в переговорах с магистратом и членами Циркельгезельшафт.
  Когда незваный гость ушёл, Густав Эрикссон ещё долго сидел в задумчивости, потягивая вино и ни на кого не обращая внимания.
  
  *****
  
  Разговор с будущим королём Швеции вышел сумбурным, впрочем, многого Андрей от него и не ожидал, а потому и сильно к нему не готовился. Василий Иванович ведь не тот человек, что позволит кому-то вести переговоры от его имени без его разрешения. А то, что Густав мог подумать по-другому, так кто ему доктор? Да ещё ведь и неизвестно, станет ли сей отрок королём. Для начала Андрей хотел просто посмотреть на него, дабы решить что лучше: дать событиям идти своим чередом или сразу избавиться от претендента на корону. И тот и тот вариант был одинаково приемлем. Вот только что ожидать от Густава было уже примерно известно, а вот что сотворит тот, кто встанет вместо него (ну не верил Андрей, что шведы спустят на тормозах такое событие, как "Стокгольмская кровавая баня", да и датское владычество вообще) - это ведь ещё вилами по воде писано. Да и тот кидок, что совершит Густав в отношении Любека и Ганзы тоже неплохая вещь. Потерянные деньги ведь захочется восстановить, а это шанс ещё больше закрепиться на любекском рынке. В общем, тут всё как всегда: чем хуже одному, тем лучше другим. А то ведь в скором времени гордые патриции и в русских увидят прямых конкурентов, особенно когда русские корабли пойдут в тот же Амстердам.
  О нет, не подумайте, Андрей хорошо помнил, что поначалу главным приемником ганзейского Брюгге был Антверпен и туда тоже собирался проложить дорожку, но Амстердам это на перспективу. Плюс был в том, что именно Амстердаму было разрешено торговать с Балтикой без оглядки на ганзейские привилегии.
  Но, возвращаясь к Густаву, Андрей таки не решил, какой вариант лучше, а потому предпочёл оставить всё как есть. В конце концов, история потихоньку менялась и вариант того, что Эрикссон просто не доживёт до коронации, был уже далеко не нулевой.
  
  Покончив с политикой, весь следующий день князь посвятил морю. Точнее разговорам о нём. Потому как провёл его в гостях у Бомховера, слушая рассказы об отгремевшей почти десять лет назад войне. Патриций оказался умелым рассказчиком, а князь благодарным слушателем, а потому расстались адмиралы (один настоящий, а другой пока что больше номинальный) вполне довольные друг другом.
  
  Оставшиеся дни Андрей то общался с мастерами, что согласились подзаработать в далёкой Руссии, то в который раз инструктируя Малого, пока, наконец, все дела в Любеке не были окончены и "Новик", взяв под охрану груженые каравеллы, смог, наконец, покинуть гостеприимную гавань. На этот год морских походов оказалось достаточно, пора было заняться делами земными.
  
  Глава 6
  
  Нет ничего хуже, чем плохая погода. Когда на улице мокро и дождь барабанит в окно, так не хочется ничего делать. Вот и князь Александр Владимирович Ростовский, умостившись на взбитых служанкой подушках, отдыхал, следя из-под полуприспущенных век за дрожащими язычками пламени на свечах в золочёном подсвечнике. В покоях было тепло, даже скорее жарко и князя неумолимо тянуло ко сну. Однако полностью погрузиться в мир грёз старому полководцу не дали. Послышался лёгкий стук в дверь, и князь недовольно подняв голову, рыкнул:
  - Кто!
  На пороге неслышно появился служка.
  - Ваша милость, внизу посыльный от князя Барбашина. Спрашивает, можете ли ваша милость принять его хозяина.
  - Пусть заезжает, - кивнул головой воевода.
  
  Скинув промокшую насквозь чугу в руки холопа, Андрей легко взбежал по лестницам и, войдя в комнату, служившую наместнику кабинетом, размашисто перекрестился на иконы, осушил поданный кубок с приправленной травами медовухой и поклоном поприветствовал хозяина.
  - И тебе, князь, не хворать, - устало произнёс Ростовский. - Какими судьбами?
  - К тебе, как наместнику новгородскому, княже.
  - То понятно. Поди по поводу земель каянских?
  - По ним.
  - Ну, дела делами, а коли в гости зашёл, то прошу к столу, перекусим, чем бог послал.
  Разумеется, отказываться от предложения Андрей не стал. Как говорится война войной, а обед по распорядку. Тем более что и есть, говоря по правде, хотелось, а то день для него выдался какой-то суетной, как с утра позавтракал, так больше и маковой росинки во рту не побывало.
  За обедом говорили в основном о пустяках, да о морских похождениях князя. Ростовский слушал внимательно, хвалил, где нужно, а коли чего не понимал, не гнушался и переспросить. Сам вспоминал, как посылали за мастерами в земли венецианские да ладились строить у себя галеры по фряжскому образцу. Сожалел, что не сложилось в своё время закрепиться основательно на море, и радовался, что мечты те не пропали втуне, и нужное дело было подхвачено молодёжью. К делам вернулись после того, как попили горячий взвар, настоянный иван-чаем и подслащённый мёдом.
  - Так что там, по землям каянским?
  - Не дело это, коли русской землёй чужаки распоряжаются.
  - Да той земли там с гулькин нос. На нормальное поместье и не наскребёшь, одни камни да болота. И чего Василию восхотелось? Оно, конечно, умаление чести государевой, но как смерды говорят: баба с телеги - кобыле легче.
  - Да ты что, княже! - возмущению Андрея не было предела. - Да земля там минералами богата...
  - И что ты с тех ралов возьмешь? - хитро прищурил глаз Ростовский. - Сколь дворян на землю посадишь? А коль не посадишь, то кто охранять будет? Казаков наймёшь, а с чего платить им станешь? Железо? Так вон под Устюжной али Серпуховом его тоже полно. Да ещё, почитай, по всей земле хрестьяне это железо из болот добывают. А земля там не в пример каянской. Что ещё там есть? Молчишь? А что так? Как мужичков в ту глушь переселять, так умишко напряг, а как для государя про то донести, так и молчок. Умней других себя посчитал? А зря. Вижу вот, что в делах морских ты поднаторел знатно, а в наместничьих, уж прости за прямоту, глуп, аки младень. Мысль свою надобно уметь обосновать, дабы и государь восхотел, и думцы выгоды поняли. А коли ты на простые вопросы ответа не ведаешь, так как продвигать намерен?
  Да, давно Андрей не чувствовал себя таким оплёванным. Словно со всего маху да в ведро с помоями. И ведь верно: это он знал, что финская земля богата, вот только большинство того богатства в этом мире было покамест не то что не нужно, а даже и неизвестно. Чёрт! Вроде и давно уже тут живёт, обжился, можно сказать, а порой простые истины пояснить не может. Просто потому, что даже его общие знания всё же во многом превышают местные и объяснить их появление довольно трудно, а порой и просто невозможно. Ну вот как вы поясните о богатых никелевых залежах Печенги, если и самой Печенги ещё не существует, и об никеле никто ни сном ни духом? Та ещё проблема.
  - Что молчишь, князь, голову повесил? - с усмешкой спросил Ростовский, всё это время внимательно наблюдавший за Андреем.
  - Да вот думаю: что теперь, оставить всё как есть и позволить шведам там хозяйничать?
  - Ты, князь, говори-говори, да не заговаривайся, - сразу построжел воевода. - Сказано ведь уже: то поруха чести государевой, коли мы его вотчину в чужие руки отдадим. Что государю отписать, то я ведаю, потому как давно о землице той сведения собирал. А разговор сей для того затеял, дабы показать тебе, молодо-зелено, что мало придумать что-то стоящее, это ещё обосновать надобно, что, подчас, куда сложнее получается. А то, смотрю, успокоился ты, княже. Да рановато. Потому как мало кто в Думе о кораблях да торговлюшке морской помышляет. А вопрос сей весьма непростой и государству нашему куда как нужный. Ну да об том мы ещё поговорим, а пока к тебе вопрос: вот как там крепостицу обустроить? Был бы прямой путь по земле-матушке, всё ничего, только пока мы тот тракт до каянского берега построим, шведы все наши городки сроют.
  - Так, а флот-то на что? - искренне изумился Андрей. И только потом всплыла в его памяти одна статья, читанная им когда-то в Живом журнале на страничке небезызвестного Сергея Махова. О том, как мы и иностранцы видим дороги морские. И ведь разные у нас взгляды на них. Вот и опытный воевода, не раз водивший рати на сечь и оборонявший города, не понимает, как можно снабжать крепость не соединённую с метрополией прямоезжей дорогой. Причём вполне себе искренне не понимает. Умом видит морскую дорогу, а внутри себя не воспринимает её за таковую.
  - И много ты корабликами теми навозишь?
  - Да, почитай, всё что нужно. Было бы, что и кого возить.
  - А коль те же шведы дорогу заступят?
  - Утоплю к чертям собачьим и скажу, что так и было. Негоже, князь, нам с ними сюсюкаться, потому как закатники лишь силу понимают и о том помнить надобно всегда. Тысячу раз прав был государь, когда заявил, что на Закате у Руси друзей нет. Нет, и не будет. Будут лишь попутчики, с которыми у нас временно совпадут желания. Таковыми надо пользоваться, а не ставить их интересы поперёд наших.
  - Ишь как завёлся, - усмехнулся в бороду новгородский наместник. - А сколь думаешь взять сил, дабы привести те земли под руку государя?
  - Ну, будь у меня справная пехота, пяти сотен бы хватило за глаза.
  - Эт как так: справная пехота? Пищальники, чтоль? Так чем тебе наши новогородские не угодили?
  Андрей откинулся на лавке, упёршись спиной о стену и ненадолго задумался. Князь же Ростовский молчаливо ждал ответа.
  - Видишь ли, князь, нет в наших воях дисциплины. Как живут слободами, так и воюют. Да, они знают с какой стороны пищаль заряжать, да, умеют палить из неё. Но только это не главное в бою. Вот скажи, помчится на них конница и что будет?
  - Да стопчут их к чёртовой матери. Не устоять мужикам супротив поместных.
  - Вот то-то и оно. А всё отчего? Да оттого, что воевать в поле пищальник не умеет.
  - Думаешь, в Европе устоят? Супротив их-то рыцарей?
  - А вот и устоят, князь. Более того скажу тебе, уже устояли. Больше десяти лет назад это было. Во фряжских землях сошлись испанские да французские немцы, причём у франков сил было больше. Но испанцы положились на пушки да пищальников своих.
  - И?
  - И не только устояли, но и разгромили франков, а набольшего их воеводу, убили пулей и доспехи не спасли. А всё почему? Да потому, что воевода испанский всё правильно сделал. Пищальников своих прикрыл копейщиками пешей рати. А сами пищальники шибко обучены были. Палили не как бог на руку положит, а по команде. И после залпа организованно отходили в задние ряды, дабы зарядить свою пищаль по новой, а не сбежать куда подале. И когда приходил их черёд, вновь встать впереди - вставали и стреляли во врага. Вот такие вот пищальники у испанцев. А прибавь к этому пушечную картечь и представь себе поместные сотни, атакующие их позицию.
  Ростовский честно попробовал представить себе подобную ситуацию и, помрачнев, нахмурился: представшая картина ему вовсе не понравилась. А ведь, как пить дать, ещё перед строем и чеснока накидали, чтоб совсем коннице худо сделать. Воистину черти бы побрали тех, кто придумал все эти пушки да порохи. Однако прошедший не одну битву воевода понимал: возврата к прошлому уже не будет. Увы, новые времена несли с собой новые веяния, и весь его опыт говорил, что хорошо проявивший себя способ ведения войны будет лишь развиваться. И никто от него не откажется, кто бы что ни говорил по этому поводу. Вот и под той же Оршей многое решили именно пушки литвинов. Да и Витебск был взят вовсе не дедовским способом, а новинкой, которую придумал сидящий перед ним гость. И коль не хочешь быть битым, стоило к подобному приноравливаться.
  - И всё же, сколь сил понадобиться?
  - Пять сотен пехоты, если воеводой назначат меня и дадут возможность погонять мужичков хотя бы с месяцок. Впрочем, зная нрав этих воинов, последнее будет делом не лёгким, но вполне возможным.
  - А если нет?
  - Тогда пусть тот воевода и решает. Корабли для перевозки армии предоставят купцы. Ну а я, как государев капер, обеспечу им охрану.
  - Вот значит как? - наместник задумчиво оглядел Андрея. - Широко шагаешь, князь. Так ведь и оступиться недолго.
  - Так ведь я не только о себе, я и о потомках своих забочусь, - хмыкнул Барбашин.
  - Ох, рассмешил старика, князюшка, - усмехнулся князь Ростовский, вставая. - Но, может, хватит о делах? Давай лучше в шахматы сыграем.
  - Да с превеликою охотою, князь, - согласился Андрей.
  
  *****
  
  Покончив с делами, как то тщательное инспектирование наровской верфи, новгородского училища и главной конторы компании, князь, прежде чем окончательно покинуть Новгород, принял непосредственное участие в закладке новой церкви, место под которую выбрали по новгородской традиции рядом с компанейским двором. Тем самым он убивал двух зайцев. Во-первых, как и в той истории, первое двадцатилетие XVI столетия было отмечено большим экономическим подъёмом. В города устремилась масса сельского населения, причём "всяк ленится учитися художеству, вси бегают рукоделиа, вси щапят торговании, вси поношают земледелием", как об этом с прискорбием писал так и не ставший в этой версии событий митрополитом Даниил. А поскольку люди того времени мыслили не совсем так, как в веке двадцать первом, то наиболее яркое свидетельство того подъёма вылилось в строительство по всей Руси церквей, причём по преимуществу каменных. Те же Таракановы, к примеру, готовились ныне освящать церковь святого Климента на Торговой стороне, которая рухнула ещё два года назад и была ими восстановлена. Ну и разве могла столь богатая компания, как Руссо-Балт оказаться в стороне от процесса?
  А во-вторых, нужно было выполнить и своё обещание, пусть и даденное самому себе. Ведь официальному патрону компании так ничего, кроме деревянной часовенки в Норовском и не возвели. А потому Андрей легко выложил сто рублей, в которые и должна была обойтись постройка новой церкви.
  Нанятая артель споро вырыла по периметру будущего храма рвы и подготовила камни, известь, раствор и другие строительные материалы, необходимые для закладки. А каменотёсы выточили специальный камень, имеющий четырёхугольную форму с изображением креста. Оставалось лишь покончить с формальностями. Ведь, как известно, основание и построение храма может совершаться только правящим архиереем или посланным от него священником. Виновный же в сооружении церкви без благословения епископа будет подвергнут наказанию как презирающий епископскую власть. А оно ему надо?
  Сам обряд начался с утра крёстным ходом. Во главе, сразу за диаконами с кадильницами степенно шествовал посланный новгородским архиепископом священник, облачённый в епитрахиль и фелонь. За ним, в многолюдном окружении шагал и Андрей со своими послужильцами, разодевшийся по такому поводу в дорогие одёжки. Клирошане громко распевали литийные стихиры, люди радостно подпевали и молились. Для местных это был настоящий праздник, на котором Андрей чувствовал себя чужим. Потому как за все эти годы так и не впустил в себя вот это искреннее верование. Для него все эти обряды и таинства так и остались синекурой. Непонятной, но нужной, дабы не сильно выделяться из толпы.
  - Основывается церковь сия во славу Великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, в честь и память Иоанна Нового, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь, - громко произнёс священник, укладывая закладной камень.
  Потом было кропление основания церкви с четырёх сторон, начиная с северной, против солнца с пением псалмов и чтением особой молитвы, пение перед водружённым крестом, лицом к востоку, молитвы призывания Святого Духа и коленопреклонённое: "Хвалим Тя, Господи Боже Сил...". Часы летели незаметно, и когда обряд был всё же закончен, Андрей даже не сразу поверил этому. Всё ждал, что церковники ещё что-то удумают. Но нет, церковь Иоанна Сочавского была наконец-то заложена, и через год ожидалось её освящение и первая служба.
  Напоследок, князь решил вновь посетить старых знакомцев, набравших за последние годы ещё большую силу. Ныне "староста купеческий" Василий Никитич Тараканов по слову государя вёл суды совместно с наместниками и четырьмя целовальниками, менявшимися ежемесячно, дабы наместники новгородские судили по правде, а не "по мзде". Да и торговые дела у них шли куда лучше. Отчего они, сами того не подозревая, стали для Андрея этакими агентами влияния, поддерживая среди торговых людей мысль о развитии русского мореходства и необходимости обустройства нормального порта на Балтийском море, дабы плавать по всем государствам со своими товарами, да на своих кораблях.
  Купцы гостя встречали на крыльце, с почётом. В трапезной слуги уже накрывали стол. Поскольку день выдался постный, то выставляли лишь безмясные явства - сельди, уху, белорыбицу свежую в рассоле, грибы, пироги кислые, кисели с маковым молоком, лапшу гороховую да оладьи. К делам, как всегда, перешли после сытного обеда.
  - Тут такое дело, господа купцы, что надумалось мне развернуть ко всему ещё и Северную компанию. Дабы из славных Холмогор беспошлинно в ту же Европу товар возить. Да грумаландский ход развивать, да в Лукоморье дорогу проторить. А беседую я с вами потому как слыхал, что и вы на те места глаз положили. Ну, так чтоб не шкодили, да проторы друг другу не чинили, решил вот поговорить. Чай на Балтике друг дружке ножки не топчем, а уж на тех просторах и вовсе жить в дружбе надобно. Да помогать, коли в нужду кто попадёт. Как, купцы, сговоримся полюбовно?
  Разумеется, Таракановы на предложение были согласны, обещали помочь князеву человеку на первых порах. Потом разговор зашёл о торговле, о потерях от гданьских каперов, да о прошлых предложениях Андрея по координации заморской торговли. Дело пусть и со скрипом, но продвигалось: хоть и привыкли каждый сам цену выставлять, а разумное зерно в том предложении рассмотрели. Так что купеческой гильдии скорее всего быть. И это не могло не радовать, хотя сроки и напрягали. Ну что поделать, не любили в эти времена спешить.
  Вечером, когда изрядно захмелевший князь покинул купеческое подворье, братья крепко задумались.
  - Я ничего не понимаю, - видеть полную растерянность на лице Василия Тараканова было дано не каждому. - Мы же всех слуг перешерстили не по разу. И что? Стоило только поговорить о том, чтобы Петька поехал в Холмогоры, как тут же заявляется в гости он и говорит, мол, давайте вместях всё делать. Кто? Кто та птичка, что поёт в чужие уши?!
   - Того не ведаю, брат, - Владимир одним махом опустошил кубок. - Но могу сказать одно: от сотрудничества с князем мы ещё ни разу не прогадали.
  - Так и я не против, но хочу знать, что не всё сказанное в этом доме станет достоянием чужих ушей. Узнаю кто, запорю на конюшне.
  Интересно, сильно бы удивился Василий Никитович, если б узнал, что так "удачно" Андрей подгадал чисто случайно. Просто он читал когда-то у того же Зимина, что Таракановы интересовались не только Балтикой и что младший из них - Пётр Никитич - вёл свою деятельность аккурат в Холмогорах и на побережье Белого моря. Вот только когда он туда отправился, Андрей не знал, а поскольку его человек уже этой зимой выезжал в этот северный порт, то просто решил подстраховаться.
  
  *****
  
  Дом, милый дом. Что ещё нужно человеку для счастья? Ну, кому как, а вот Андрею очень не хватало жены и дочки. А потому, добравшись до своего московского подворья, он с головой ушёл в простые домашние радости: подолгу возился с подросшей малышкой и не забывал уделять особое внимание супруге. Да такое, что по весне Варюша вновь понесла. Ну да не стоит сильно вперёд забегать.
  Тем более что долго заниматься лишь домашними хлопотами у него не вышло: многочисленные дела очень скоро потребовали свою толику внимания.
  
  Первым был Генрих, давно и прочно осевший в Бережичах. Андрей честно думал, что отработавший своё и получивший неплохие деньги немец с радостью вернётся в свой фатерлянд, однако бывший студент вновь сумел удивить. Подошедший к тридцатилетию Генрих как-то неожиданно пересмотрел свои взгляды на жизнь и заявил, что готов остаться и даже принять православие. Однако заматеревший Лукьян недаром ел свой хлеб и Андрей давно знал, что погуливающий на стороне (в основном по вдовушкам близкого Козельска) немец был сражён в самое сердце там, где и не гадал. В родных для него Бережичах. Нет, поначалу желания приказчика крутились возле одного, вот только девушка на предложение прийти ночью на сеновал обещала прихватить с собой кузнеца. А силой взять княжескую холопку немец не решился, помня о своеобразном отношении князя к подобным вещам. Попытка утешиться в объятиях вдовиц и лиц низкой социальной ответственности положительного результата не дала и, похоже, под давлением обстоятельств Генрих сдался. Вот только проживший столько лет на Руси немец законы знал очень хорошо, и терять волю желанием не горел. Вот и заявился в Москву с первым же обозом, прекрасно понимая, кто поможет решить все его проблемы. Вернее заявился с первым дощаником, потому как, имея прямой речной путь, глупо было бы возить товар из вотчины в столицу и обратно телегами. А что, дощаник бежит ходко, везёт много, и на лошадей тратиться не стоит. Недаром испокон веков главные дороги на Руси были речные.
  Но в этот раз Генрих вёз не только собранный с бережичан столовый оброк, но и то, чего князь ожидал уже многие годы. Он вёз листы стекла, наконец-то получившиеся более-менее прозрачными и без большого количества свилей и мушек. Ну а кроме них для московского рынка были приготовлены и другие поделки: от дорогих, покрытых орнаментом бокалов, до простых бус из цветного стекла. Хинрих Брунс наконец-то запустил стеклозавод на полную.
  А ведь сколько пришлось помучиться, прежде чем стало что-то получаться. Не в смысле изделий, тут заводик давно уже потихоньку приносил прибыль, и к двум первоначальным мальчишкам-подмастерьям уже прибавилось ещё трое, а в смысле создания больших стекольных полос. То, что получать стекло больших размеров начали еще в 14 веке, с помощью так называемого краун-метода, разработанному, как говорят, ещё сирийскими стеклодувами во времена фараонов, Брунс знал. И даже начал его изготовление в Бережичах. Но, обладая многими достоинствами, краун-метод имел существенный недостаток - максимальный размер полученных стеклянных дисков не превышал 1,5 метра, при этом их середина выбраковывалась, хотя у Андрея и она нашла своё место в хозяйстве. Почитай одних теплиц и парников ныне было больше пары десятков. Да и на московском дворе появилась своя зимняя теплица, балуя княжескую семью свежими огурчиками, зеленью и прижившимися на русской земле заморскими лакомствами, с лёгкой руки князя уже известных как помидор и тыква. Кстати, тыквенное варенье на меду (и это при условии, что тыква была вовсе не такой сладкой, как в его прошлом-будущем) очень понравилось старцу Вассиану, который и озаботился разведением данного овоща на монастырских грядках. Так что за судьбу тыквы Андрей теперь сильно не переживал.
  Но вернёмся к стеклу. Так вот, такой размер, как и процент брака князя не устраивал, хотя и это стекло раскупалось довольно быстро. Однако, не зная досконально ни метод Фурко, ни флоат-процесс, Андрей был вынужден во всём положиться на его величество эксперимент да на любознательного немца, которому лишь подкидывал идеи. А уж тот подходил к полученной информации основательно. Сначала долго колдовал над расплавом, добиваясь максимальной прозрачности и лучшего качества. Когда результат более-менее удовлетворил даже князя, он перешёл к процессу вытяжки стеклянного листа. В своё время в интернете Андрей насмотрелся кучи роликов про различные производства и творения современных левшей, так что идеями он фонтанировал будь здоров! Но, как известно, между идеей и её техническим воплощением не просто так часто проходят долгие годы.
  Вот и тут понадобился не один месяц, чтобы что-нибудь начало получаться.
  Для начала озаботились созданием прокатного стана. Это в двадцать первом веке он у всех на устах, а многие ли представляют, как он выглядит? А уж в веке шестнадцатом... Чёрт его знает, что там придумал Леонардо, который, как известно, да Винчи, но даже в Европе это чудо техники только-только появилось на свет и ещё не стало повсеместным явлением. Так что думать пришлось всем, а на выходе получили массивный агрегат, в котором валки, отлитые из бронзы, устанавливались между мощными станинами. Цапфы-же валков помещались в подшипники, которые тоже уже были известны, но опять-таки применялись пока что редко и так же оставались достаточно дорогой и штучной работой, исполняемой и подгоняемой сугубо вручную.
  После этого процесс стал выглядеть примерно так: расплавленную стекломассу доставали из печи и вываливали на поддон, где перемешивали щипцами, давая ей слегка остыть, после чего пропускали между валками. Полученный в результате блин быстро обрезали по заранее сбитому шаблону, после чего ещё довольно горячий лист отправляли на охлаждение.
  Так получалось вполне удобоваримое изделие, значительно выигрывающее по сравнению с бычьим пузырём и слюдой.
  Следующий этап состоял в том, чтобы получить лист стекла посредством вытягивания. Метод тоже не ахти какой прорывной и известный со времён всё тех же фараонов. Заключался он в следующем: на поверхность стекломассы, охлаждённой примерно до 1000 градусов, клали плашмя металлический стержень, а затем поднимали его вверх. Стекломасса вследствие высокой вязкости начинала тянуться вслед за стержнем в виде ленты. Однако по мере подъёма она стремилась сузиться и оборваться. В своё время всё в том же интернете Андрей видел несколько роликов на эту тему, а потому немцу было от чего примерно отталкиваться. Тут задачка стояла посложнее, ведь движение ленты стекла вверх осуществлялось при помощи валиков. После нескольких неудачных проектов и загубленных образцов, удалось-таки создать относительно работоспособную систему, приводимую в действие руками работников. Хотя и она не лишена была недостатков: помимо того, что с течением времени на листе начинал проявляться брак, так ещё и не была решена проблема частых обрывов ленты. И всё же новое производство позволило получить листы стекла изрядной длинны, которые обрезали всё так-же по заранее выбранному шаблону и тем самым получая довольно большое и одинаковое полотно со вполне приемлемой прозрачностью.
  И вот теперь первую большую и уже не пробную партию и привёз на показ Генрих.
  Оглядев получившийся результат, Андрей понял, что он подарит великому князю. Ведь его новый каменный дворец ныне сверкал слюдяными окнами. Так почему бы часть не заменить стеклянными? Да, злата-серебра он с того не получит, но ведь не всё можно измерить златом, а благосклонность правителя иной раз куда дороже стоит.
  Что же касается флоат-процесса, то тут у Брунса оставались сложности, потому как кое-кто по причине банального незнания забыл сообщить, что процесс этот проходит в условиях защитной атмосферы из смеси азота и водорода. Короче, чем меньше кислорода, тем лучше для стекла. Хотя для зеркал получившееся стекло было вполне пригодно, но зеркала делать немцу, который собирался со временем покинуть Русь, никто позволять не собирался. Хватит ему и полученных умений.
  Ну а личный вопрос своего управляющего Андрей решил, можно сказать, одним росчерком пера, и теперь уже точно его будущее полностью зависело от самого Генриха.
  
  Следующим стал визит молодого Одоевского.
  Ржавческая домна работала как часы, выдавая из себя сотни пудов чугуна, из которого Одоевские уже начали клепать ядра по заказу казны или переделывали его в железо, получая доход от продажи. Ну не сами князья, разумеется, но оба дела изрядно отягощали карман именно этих знатных мужей. И если старики смотрели на подобное сквозь призму устоявшихся жизненных взглядов, то вот у молодого Романа от полученных доходов в глазах заполыхал огонёк наживы. Он быстро сообразил, что родовой чести в том порухи никакой не было (формально то он только денег ссудил), а вот прибыток выходил немалый. Ну а то, что деньги это власть и влияние, он, как истинный аристократ, чуть ли не с пелёнок знал.
  Однако подобное отношение к процессу было вовсе не тем, которое ожидал увидеть Андрей. Ему-то хотелось, чтобы молодая знать сильнее потянулась в капитализацию, или с ними будет так, как и в иной реальности: со временем их просто сметут "мужики торговые". Однако понимания в этом вопросе он пока что не находил даже у братьев.
  - Да что б мужик торговый князем правил? - возмущённо фыркал всякий раз Михаил, едва разговор сворачивал на эту тему. - Да не было того отродясь и никогда не будет.
  Сам Андрей давно устал от подобных споров. Лбом каменную стену не прошибёшь, только шишек наставишь. Слава господу, что русские купцы ещё своей силы не поняли. Ведь иной "мужик торговый" суммами побольше, чем знатный боярин ворочал. А пример Европы, в которой его собратья-купцы через финансовые кредиты, а то и просто силой королей да императоров ставили, у них перед глазами. И пусть о том не трубят на углах, но ведь шила в мешке не утаишь. И чем быстрее будет идти рост промышленности, тем быстрее они захотят свою толику власти. Может оттого и дожила сословная Империя до двадцатого века, что долго прозябала в своём патриархальном болоте? А тут он своими действиями возьмёт да и сдвинет лавину, что погребёт под собой зарождающееся царство. И кто подскажет, хорошо это или плохо. А то как бы лекарство не стало ядом, а его попытка подтолкнуть прогресс - смертельным пинком застывшему на краю пропасти. Вот только логика исторического процесса подсказывала, что капитализм это обязательный этап, минуть который можно, но стать при этом Державой никак нельзя. Хотя нет, может быть, и был вариант, но Андрей про него не знал, и многотомные труды по упущенной возможности не читал. А поскольку его действия на мировые процессы если и повлияют, то не сильно и не скоро, то и пришествие капитализма состоится обязательно. Так что прочь рефлексии. "Наши цели ясны, задачи определены. За работу", товарищ князь!
  С Романом они тогда долго и плодотворно пообщались под сладкие наливки. Одоевский поделился планами на лихвинские залежи, а Андрей согласился с тем, что с тех-то домниц доход уже только им и пойдёт. Пусть, ему не жалко. Хотя, нет - жалко. Но пусть уж лучше они втянуться, а там, глядишь, сыновья да внуки уже по-другому думать начнут. А ему и учеников хватит, что такие печи у него в землях поставят. Железный рынок огромен и конкурентами они с Одоевскими ещё не скоро станут. Русь жадно поглощала всё, что создавали стихийно сложившиеся центры металлургии, и ещё завозила из-за границы. Так что, брысь, зелёное земноводное! Всё одно не потянет один Барбашин всю Русь, да и господь завещал делиться.
  
  Третьим делом стала проверка пороховых производств, обустроенных на новый лад. Пообещал государю, теперь вот мучайся. Тут на своих-то семь потов сошло, прежде чем более-менее хороший порох получаться стал, а уж на государевых и вовсе проклял себя за инициативу. Хорошо хоть мастеров за прошедшие годы подготовить успел, а не то в этом году не до морских бы приключений было.
  Вообще, порох ныне производили в небольших частных лавочках с коллективом в 5-15 человек, отчего производительность такого, с позволения сказать "производства", была очень не велика, а цена на порох весьма высока. Да и система ямчужных мастеров ещё только зарождалась и специальные амбары для производства селитры не охватили ещё всю страну. Хотя попытки укрупнения уже были, но до уровня настоящей мануфактуры они ещё не доросли, да к тому же, осуществляли эти попытки только иностранцы и на основе уже освоенного промысла. В общем, князю поневоле вновь пришлось вписать своё имя в историю.
  Первым делом определились с поставками ямчуги-селитры к новообразованному Пороховому двору. Селитру ведь ныне производили в градах и весях по всей стране, однако единой системы как таковой ещё не сформировалось. Она находилась в стадии становления, и лишь Иван Грозный подведёт итог, обложив города и монастыри селитряной повинностью.
  А потому, для избегания волокиты государь выдал Андрею грамоту, по которой тот мог сам выбрать тех ямчужных мастеров, что будут поставлять селитру ему напрямую. Пересмотрев множество вариантов, князь с удивлением понял, что, как ни странно, но наиболее качественная ямчуга поступала в Москву из района Белоозера. Поспорить с ним могла ещё селитра Новоникольского монастыря, чьи ямчужные ямы в своё время строились под его приглядом. Разумеется, не помочь родному монастырю Андрей просто не мог и потому закупать селитру на казённые средства стали и на Белоозере, и на Оке.
  Потом пришло время искать место под сам завод. И если тот же мастер Алевиз свою не малую (аж под двести человек) мастерскую поставил на Успенском враге, то Андрей сразу предложил вынести опасное производство подальше от городских стен. Ведь сколь ни береглись в своё время в его вотчинах, а всё одно взлетали мужички на воздух. Да и по истории он помнил, как полыхали такие производства во времена частых московских пожаров. Да и место он уже присмотрел. Тоже историей подсказанное.
   Существовал когда-то в верховьях речки Чечёры Великий пруд. А на северных его берегах был в своё время устроен царями Пушечный двор, просуществовавший аж до нашествия Наполеона. Ну и почему бы ради дела не объединить в одно события разных эпох? Тем более земли те принадлежали лично государю и проблем с постройкой возникнуть не могло.
  Нет, он вовсе не собирался строиться рядом с Красным селом, хотя и на его жителей у князя свои планы имелись. Уж коли они могли позволить себе стеклить свои избы слюдой, то почему бы не предложить им и стекла оконного? И ему прибыль и слухи по земле расползутся. А слухи ныне не стой рекламы работают.
  Государь на предложение уйти от столицы если и подивился, то виду не подал и добро своё дал. После чего и развернулась на берегах Чечёры большая стройка. Эпоха эпохой, а секретность секретностью. Потому как его пороховой заводик больше напоминал век девятнадцатый, а не шестнадцатый. Ведь то, что местным ещё только предстояло изучить, вычислить или определить опытным путём, для него уже было историей. А потому место под будущую мануфактуру для начала обнесли бревенчатой стеной, сквозь которую были прорезаны лишь двое ворот, и возле каждого поставлено по паре стражников. И уже внутри охраняемого периметра принялись ставить всё остальное.
  Главным секретом и основой всего двора стали пороховые мельницы, в которых и происходил главный процесс производства. Работали они от энергии воды, но был предусмотрен и вариант с впряжёнными лошадьми. Впрочем, это было скорее лишним, ведь ещё целые века пороховые заводы будут действовать лишь в "талое время" - весной, летом и осенью, так как зимой увлажненная пороховая смесь замерзала и при кручении рассыпалась непригодную мякоть. Да и работа шла только в светлое время суток, потому что об освещении лучиной или свечами в пороховом деле не могло быть и речи, а про лампы Андрей как-то не подумал.
  В основе самой мельницы были "новоизобретённые" бегуны, что сработали лучшие московские каменотёсы, потому как отливать их из металла Андрей пока не рисковал. С ними в своё время тоже пришлось изрядно повозиться. Ведь даже в Европе подобный способ ещё только начинал появляться, и повсеместно основу порохового действа составлял так называемый "толчейный способ", который вовсе не обеспечивал нужной однородности и плотности состава. Торжественное шествие по миру бегунной системы начнётся лишь с конца 16 столетия, а на Руси и вовсе появится лишь при Петре, но ведь Андрей недаром был попаданцем. А потому ещё в своей вотчине, задумавшись о своём порохе, начал конструировать нормальную пороховую мельницу.
  Конструктивно его бегуны были сработаны с неподвижной чашей и вращающимися жерновами, а сами жернова были сработаны подвесными, дабы не касаться чаши-лежня. С такой конструкцией мучились потому, как она была более безопасна, ведь взрывы в неподвесных бегунах чаще всего происходили тогда, когда бегун тёрся об обнажённый от пороха лежень, а в подвесном варианте подобного быть не могло, что существенно повышало безопасность.
  Сам процесс создания пороха занимал много времени, но конечный результат того стоил!
  Для начала на бегунах по отдельности измельчались и перетирались селитра, уголь и сера. После этого, составные части смешивались и перетирались уже готовой смесью. Кстати, саму пропорцию смешивания мастера, приведённые Андреем, тоже держали в тайне. А то по нынешним то временам выходило, что в новый порох селитры куда больше шло, чем обычно, зато и нагара в стволе меньше будет и выстрел мощнее станет. А чтобы во время процесса зелье не взрывалось и не пылило, приготовленную смесь изначально увлажняли. Насколько увлажнять надо, то те же мастера определили опытным путём, ведь никаких приборов для измерения влажности у князя под рукой не было. И судя по получавшемуся результату, в промежуток 2-5% они уложиться смогли.
  Со стороны последующая работа выглядела примерно так: на лежень ровным слоем загружали просеянную смесь и примачивали её водой из обыкновенной лейки. Потом пускали бегуны на тихий ход и через несколько оборотов переводили на ход быстрый, после чего и шла основная работа по смешиванию и уплотнению. Время её было определено всё тем же вечным "методом тыка", и растягивалось от трёх до пяти часов. И всё это время мастер не сидел без дела, а следил за сухостью массы, подливая воду по мере надобности, и чтобы сама масса не была просто передвигаема по лежню вперёд, иначе часть состава, зажатая между отшибом и бегуном, может вследствие трения нагреться до температуры воспламенения. Во что это может вылиться, думаю, пояснять не надо.
  Затем, всё ещё сырое зелье отправляли на дальнейшее прессование, для чего пороховую массу раскатывали в лепёшку и зажимали в винтовальный пресс, чего европейские, да и азиатские изготовители в эти времена ещё не делали. А ведь прессовка была нужна для получения пороха более высокой и однородной плотности. Это повышало его мощность и сроки хранения.
  После прессования порох подвергался процедуре зернения. Сначала спрессованную лепёшку доставали из-под пресса и разламывали на куски при помощи молотков и инструментов, напоминающих стамески и небольшие кирки. Потом эти куски загружали в кожаные мешки и разбивали на более мелкие несколькими ударами молота на наковальне, потому как до дробильной машины мысли и руки у князя так и не дошли.
  Получившиеся в результате кусочки клали на решета из свиной кожи, в которые помещались свинцовые шары. При трясении решета куски пороховой смеси истирались шарами, и измельченный порох проваливался сквозь решётку. Вообще сит было несколько, и все с разными размерами решета. Те комки, что не прошли ни через одно сито, отправляли на повторное измельчение, а мелочь, прошедшую даже сквозь самое мелкое - на повторное уплотнение с новой партией пороха.
  Таким образом, на выходе получали пороховые зёрна разных сортов: средний (на глаз где-то 2-3,5 мм) для мушкетов и аркебуз, большой (около 4-5 мм) - для артиллерии, и очень большой (на 5-8 мм). Это был так называемый минный порох, хороший при проведении объёмных минно-взрывных работ. Мелкий сорт, предназначенный для пистолетов делать пока не стали, в виду отсутствия этих самых пистолетов.
  Зернение - операция очень важная, потому что хороший порох должен состоять из твёрдых прочных зёрен. Применяемая ныне повсеместно пороховая пыль так называемая "мякоть" - сгорает слишком быстро, что может привести к разрыву ствола. И ещё - пороховую мякоть перед выстрелом нужно хорошо утрамбовать шомполом, поэтому заряжание ею ружья или пушки занимает куда больше времени, чем заряжание зернёным порохом, который не лип к стенкам, а свободно ссыпался вниз. Кроме того, мякоть легко отсыревает. Зерна же менее гигроскопичны, чем мякоть, и обеспечивают пороху большую метательную силу, что уже хорошо почувствовали на своей шкуре гданьские каперы.
  После зернения полученный порох загружали в дубовые барабаны и вращали их несколько часов. Вследствие трения зёрен друг о друга и о стенки барабана у них сглаживались неровности и острые углы, а сами зерна приобретали округлую форму. Кроме того полировка ещё больше уменьшала гигроскопичность такого пороха.
  Ну и под конец полученные гранулы отправляли в сушильни, потому как прошедший все предыдущие этапы порох всё ещё содержал в себе излишне много влаги. Ну а дабы не засорять его посторонней пылью, сушку проводили не как обычно, на солнце, а в специально сооружённом амбаре. И длился этот процесс тоже не один час.
  Зато на выходе получался порох по своим качествам куда более близкий ко временам Бородина, чем к нынешним. Что и продемонстрировали великому князю, когда он прибыл оценить полученные результаты.
  Причём демонстрация была очень наглядной. Из одной и той же пушки дважды выстрелили полным зарядом старого пороха, заодно замерив время, потребное на её заряжание, после чего дважды бабахнули новым порохом, чья навеска была меньше, чем у старого, а вот ядра всё одно полетели дальше. Ну и заряжалась пушка тоже быстрее, а ведь пушкари работали по старинке, без картузов и прочих ухищрений.
  После чего устроили государю экскурсию по мануфактуре, с подробным объяснением, что к чему и зачем.
  - А и хитро всё устроил, князь, - восхитился Василий по окончанию мероприятия, когда его и всю блестящую во всех смыслах комиссию повели к накрытым столам. - Я такого даже у иноземцев не видал, хотя пороходельных мастерских насмотрелся изрядно. Или хранят они от меня свои секреты?
  - Ну, государь, секреты иные они утаивают, чего греха таить, но в данном случае они не виноваты. Такого ведь и в закатных странах ныне не узришь, что свои православные розмыслы удумали.
  - Это что же за хитрые розмыслы у тебя, а князь? И почто у меня таких вот нет.
  - Каюсь, государь, хотя и нет в том моей вины.
  - Что-то заумно глаголешь, князюшка, - нахмурил брови Василий.
  - Да просто всё, государь. Розмыслы мои из тех набраны, кого архиепископ Геннадий ещё при батюшке твоём в университеты заморские учиться отправлял. Они старались, учились, а как вернулись, так никому ненужные стали, потому как архиепископ к тому времени преставился, а новые люди замыслов великих его не поняли, да напротив, тех умельцев чуть ли не в ереси обвинять стали. С той поры мужички практически меж двор скитались, покуда мне на глаза не попались. Теперь вот, ряд заключив, мне служат, да умишко своё, ученьем отточенное, в дело пускают. Один вон стан печатный митрополиту ладил, другой вот мельницу пороховую смастерил. Зато видно теперь, что в университетах они не штаны о лавку протирали, как большинство студиозов, а действительно науки учили. Вот и весь секрет моих розмыслов.
  Слушая Андрея, великий князь хмурился всё больше и больше. Но Андрей честно хотел думать, что знает истинную причину недовольства. Ведь упоминание им об университете было вовсе не спонтанным. "По секрету" от отца Иуавелия Андрей знал, что митрополит Варлаам и старец Вассиан недавно вновь подходили к государю с мыслями о возрождении православного Пандидактериона на московской земле. Вот и подсунул он государю для наглядности успехи тех, кто в этих самых университетах обучался. Нет, был, конечно, риск, что Василий Иванович вскипит и наворотит кучу глупостей, однако Андрей изучал государя уже не первый год и если что и понял о нём, так это то, что сгоряча тот рубит редко. Он, как и отец его, был осторожен до, хм, в общем, слишком осторожен, и предпочитал просчитывать свои действия не семь, а семьдесят семь раз, прежде чем принимать решение. Может потому большинство его начинаний и увенчалось успехом? А мысль, что московский князь по крови есть наследник императоров и потому величие павшего Рима православного надобно ныне возрождать в Москве, уже давно витала в потёмках кремлёвских коридоров. Ведь и старец Филофей, с которым Андрей ныне состоял в переписке, неспроста появился со своим "Москва - третий Рим". И ведь не был послан обратно в свои псковские палестины, потому как угадал нарождающийся тренд.
  Так что Андрей, заводя этот разговор, потихоньку начинал верить, что Славяно-греко-латинской академии не придётся ждать ещё сотню лет, прежде чем появиться на свет божий.
  - Хм, что же не кажешь сего умельца?
  - Так, государь, ныне он по просьбе митрополита ладит ямчужные ямы у Свято-Троицкого монастыря. Ведь коль землицу они в скором времени отдадут, то решили иноки дорогую да нужную ямчугу готовить да на пороходельные дворы поставлять.
  - Вот..., монашье племя, - усмехнулся в бороду государь. - Всё одно свою выгоду отыщут. Ну, давай, князь, веди к столам, а то, смотрю, бояре мои совсем слюной изошли. - И склонивши голову, тихо добавил: - А розмысла того хочу пред собой видеть в скором времени.
  - Сполню, государь. Ныне же гонца пошлю.
  - Вот то-то, - вновь улыбнулся Василий Иванович, явно принявший какое-то решение, отчего настроение его вновь улучшилось.
  На последующем пиру он много шутил, громко смеялся над шутками хозяина, гостей и скоморохов и прилюдно одарил Андрея "шубой с царского плеча". Долгополая, алой парчи с золотым шитьём, шуба была невероятно тяжела и неудобна. А ещё излишне жаркая, так что с Андрея вскоре пот тёк семью ручьями. Но скинуть такой подарок на виду у свиты было бы большой глупостью, Андрей и так прекрасно видел, какими испепеляющими взглядами кидался в его сторону Ванька Сабуров. Так что пришлось стойко терпеть "шубную пытку", полученную им в награду за работу. И ведь что самое смешное, все, буквально все за столами считали его истинным счастливчиком, по заслугам или без меры (каждый ведь смотрел со своей колокольни) обласканным государем.
  И что ещё хуже в Кремль, особенно на торжественные мероприятия, теперь придётся ездить в этом подарке, дабы народ не подумал, что молодой Барбашин возгордился без меры да такими вещами брезгует. Вот уж, правда, лучше б государь деньжат отсыпал или землицы какой прирезал. Всё лучше бы было. А сии зримые знаки государева благоволия Андрею и даром были не нужны. Подкинуть, что ли идею с орденами? И цацка дорогая и носить удобнее.
  
  А потом заскочил Иван, а потом приехал из Княжгородка Игнат, а потом...
  В общем, дел было столько, что Андрей чуть не взвыл.
  
  *****
  
  В Вавельском замке царила предпраздничная суета. Люди готовились весело отметить день памяти святого апостола Андрея Первозванного. Да и правда, когда ещё выдастся так отдохнуть, ведь Анджейки - последний повод собраться и повеселиться перед скорым началом адвента - строгим предрождественским постом.
  А вот Сигизмунду было вовсе не до празднеств. И виной тому были его коронованные родственники. Альбрехт, приходившийся ему родным племянником, вновь потребовал возвращение Королевской Пруссии и Вармии, а также выплату компенсации за "пятидесятилетнюю польскую оккупацию" этих земель в размене 30 000 гульденов в год. Понятно, что снести такое гордые паны не могли и вопрос об очередной войне между Орденом и Польшей был, можно сказать, делом решённым. Вот только это разом усугубляло и без того безрадостные дела на востоке. Там внучатый племянник Ягеллонов, московский князь Василий, продолжал неослабевающее давление на Великое княжество Литовское. После громких и довольно неожиданных успехов под Полоцком и Витебском, московит задумал вернуть земли, утерянные им после оршанского поражения. Шпеги-шпионы, буквально наводнившие пограничье, как один доносили о больших сборах московских ратей. Но поначалу к этому относились с лёгкостью, так как княжество как никогда было готово к бою. Новыми налогами, утверждёнными на Брестском сейме, удалось восстановить боеспособность армии. Паны-рады планировали обрушиться всею силой на Полоцк и Витебск, для чего в Вильно собирали всю осадную артиллерию. А против московских полков готовились нанятые у Польши гусарские хоругви. Но тут в дело вмешался крымский фактор.
  В июле татарская армия во главе с Богатыр-Салтаном, выйдя из Крыма и пройдя Волынь, ударила на львовское, бельское и любленское воеводства, которые были подвергнуты жесточайшему разграблению, а отдельные татарские отряды дошли чуть ли не до самой Вислы. Понимая, что гоняться за кочевниками можно до морковного заговенья, союзная армия королевства польского и посполитое рушение с Волыни решили встретить татар на обратном пути под Сокалем. Но, увы, вместо славной победы на подобии Лопушного, вышла Орша наоборот. Союзная армия была разбита, и теперь он, Сигизмунд, вынужден был потратить немалые средства, нужные для войны, на выплату семьям погибших (а это без малого 2 102 флоринов деньгами и 1 944 флоринов сукном). Кроме того он ещё и оказался в катастрофической ситуации: помимо продолжающейся войны с московским князем на носу была война с тевтонским магистром и его союзниками - должно быть, узнав о гибели польской армии, Альбрехт возрадовался всеми фибрами своей католической души.
  Но беды на этом не кончились. Видимо решив, что одними посулами ему Василия на астраханский поход не склонить, Гирей решил выполнить своё обещание помочь отнять у Ягеллонов Киев и Черкассы. И крымская армия повернула на Киев.
  То, что в этом пограничном городе не всё хорошо, Сигизмунд знал не понаслышке. Киевский пушкарь Ян обратился к нему с просьбой освободить его от службы, так как городские власти задолжали ему за последние пять лет. Вот чем они думали? Неужели не понимали, что могут лишиться артиллериста? А то и того хуже, эти деньги могут заплатить те, кто придёт захватывать город.
  По счастью Яна удалось удержать, и меткая стрельба немногочисленных киевских пушек помогла отстоять город. Простояв месяц под городом, татарская лава рассыпалась предавать окрестности огню и мечу.
  Однако не только крымский хан терзал отечество. Московский князь тоже не стоял в стороне. Весной его войска атаковали порубежье, после чего, соединившись воедино, форсировали Днепр в районе Могилева и дошли до Минска, а оттуда и до окраин Вильно, сорвав при этом сбор войск к северу от Припяти, и даже умудрившись захватить личный обоз Радзивила, на что тот гневно жаловался ему. С таким трудом собранное войско уклонилось от решающего сражения, что, впрочем, не сильно расстроило московитов, вполне удовлетворившихся добычей и пленными. Из захваченного Полоцка выступила отдельная рать, разорившая окрестности Вильно, а потом, с подходом главных войск, ушедшая в рейд на Ковно. Город не взяли, но окрестности, давно не видевшие чужих войск и оттого достаточно богатые, были разорены в корень.
  Однако походы вглубь территории были лишь серией быстрых разорительных набегов кавалерии, которые приводили к значительному экономическому ущербу и подавляли его волю к сопротивлению. Основная же сила выступила позже, когда стало ясно, куда направил свой основной удар крымский хан, и обложила Оршу и Могилёв. Мстиславль был просто обойдён и оставлен в крепкой осаде, причём князь Михаил Иванович Мстиславский повторно искушать судьбу не стал и, прихватив казну, успел сбежать в Вильно, надеясь отсидеться за столичными стенами.
  Первой под московский гнев попала Орша. Город был подвергнут жесточайшему расстрелу из всех орудий. Стреляли и каменными ядрами, и чугунными и даже зажигательными, отчего в нём вспыхнуло множество пожаров. Две недели гремела канонада. Но, как оказалось, не на неё надеялись коварные московиты. Всё это время они копали тоннель под стены, куда заложили бочки с порохом и перед началом штурма просто взорвали их. Подумать только, по всей Европе к подземным минам прибегали лишь тогда, когда все иные способы взятия крепости не давали положительного результата, а московиты сделали упор именно на них. И ведь удачно у них вышло. Наместник оршанский князь Фёдор Заславский лично возглавил оборону пролома, но сдержать натиск нападавших ему не удалось. Орша стала очередным городом, потерянным в этой войне. Очередным, но не последним. Похоже, Василий твёрдо решил сделать Днепр границей с литовским княжеством.
  Оставив в Орше крепкий гарнизон, московский князь повёл государев полк с артиллерией под Могилёв, уже взятый в осаду двухтысячным корпусом поместной рати. Городок хоть и был не из больших, но выгодное транспортное и удобное военно-стратегическое расположение делало его заманчивой целью. К тому же, после падения Смоленска в Могилёв переехали многие смоленские купцы, привезя с собой свои капиталы и свои дела и связи. Город рос, развивались его торговые связи с окружающими районами. Могилевские скупщики появляются в Орше, Копыси, Шклове, Кричеве, Мстиславле, Пропойске, Речице, Гомеле, Толочино, Смолянах, Лукомле. Здесь они скупали товары местного производства и сбывали привезенные товары, среди которых были и изделия могилевских ремесленников. Война заставила горожан заняться укреплением оборонительных сооружений, но до центрального замка руки у них так и не дошли, да и артиллерии в крепости почти не было.
  Однако к чести всех могилевцев, город продержался значительно дольше Орши. За недостатком артиллерии, деятельный воевода Ян Щит-Немирович герба "Ястржембец" обосновал всю оборону на необычайной активности своих действий. Непрестанные вылазки небольшими партиями в полсотни человек, главным образом, ночью, были отлично организованы, производились в полном секрете и оказали обороне неоценимые услуги. Одновременно с этим горожане неустанно вели работу по заделке брешей и тушению пожаров. Однако сильнейший огонь московской артиллерии наносил большие разрушения в крепостной ограде и постепенно могилёвцы перестали поспевать с ремонтом. Видя это, московиты стали вести осадные работы ещё более энергично. Артиллерийский огонь поддерживался день и ночь; главным образом он был теперь направлен на воротную башню, которая не выдержала подобного издевательства и спустя неделю была обрушена вместе с частью стены. Брешь получилась до 300 шагов шириной, куда немедленно ринулись осаждающие. Схватка была недолгой, но кровавой. Воевода Немирович не пережил боя и крепость сдавал уже его преемник. Врагу в качестве трофеев досталась вся артиллерия: 3 серпантины, 2 небольших полевых орудия и десяток гаковниц, пятнадцать бочек пороха, формы для отливки ядер, олово, шлемы, панцири и иное снаряжение.
  Ах, если бы к его стенам поспела армия, московит бы ушёл не солоно хлебавши, однако литвины предпочитали прятаться за стенами, а не пытать счастья в поле, потому что сил у них на подобное уже не было. Заодно была решена и участь Мстиславля. Несмотря на свои крепкие стены, он предпочёл открыть ворота перед возвращающейся победоносной армией. Хотя больших дивидендов ему это не принесло. Обжёгшийся на Смоленске великий московский князь больше никаких прав сдавшимся городам не давал.
  А под конец, выскочивший из своего Путивля Шемячич, изгоном взял Любеч, вернувшийся в Литву по договору 1508 года.
  И это был крах! Сил вести войну с разбушевавшимся соседом у княжества просто не осталось. Нужно было срочно подписывать мир, дабы в спокойной обстановке накопить силы и средства для новой войны. Ещё не родилась вестфальская система, но как политик, Сигизмунд нутром ощущал родившуюся с нею концепцию баланса сил. И так же понимал, что следующий раунд он поневоле начнёт с менее выгодных позиций. Но...
  Но без польской поддержки княжеству не устоять. А в Польше отвергнувшая очередную попытку инкорпорации Литва была ныне никому не нужна. Великопольские вельможи как один выступали за то, чтобы все силы бросить на принуждение Ордена к капитуляции, дабы опереться, наконец, о Балтийское море. Даже верный Дантышек писал из Вены, что пора присоединить прусские земли к Короне. А зная о более чем тесных связях Кенигсберга и Москвы, мир с Василием становился более чем насущной проблемой.
  Однако и московский князь, ныне почувствовавший свою силу, начал требовать невозможного: возвращение всех пленников-вязней, включая и тех, кого он, Сигизмунд, подарил европейским государям и папе римскому. Да ещё смел угрожать, что за ту нужду, что испытывают его люди в литовском плену, он забьёт всех литвинов, включая и Гаштольда, в колодки. И это известие вызвало среди магнатов глухой ропот, направленный и на московита, и на него, Сигизмунда. Ведь гордые паны-рада прекрасно понимали, кому ныне больше шансов в плен попасть, им или московским боярам. А своя судьба завсегда важнее.
  Вот и сидел король в тяжких раздумьях, гадая как ему лучше поступить.
  
  Глава 7
  
  Небо за окном только начало сереть, когда Варвара осторожно, дабы не разбудить мужа, поднялась с кровати. Мягкая перина, застеленная простынёй из тонкого льна, давно уже была привычна, и ныне даже странным казалось, что когда-то спокойно спалось на спальных лавках или ларях, безо всяких кружевных простыней и подушек, на "подголовках" со скошенною крышкой, служивших одновременно местом хранения драгоценностей или приданного. Как не раз повторял муж: "к хорошему привыкаешь быстро". И ведь верно. Давно ли новый дом казался полным странных вещей, а ныне без них уже и как-то не привычно было в быту.
  Однако, как Варя ни старалась, но муж всё одно проснулся, немного полюбовался на неё, одетую лишь в ночную рубашку, а потом просто повалил обратно на постель.
  - Остынь, грешно ведь, - попыталась она устыдить супруга, но как всегда безуспешно.
  - Не согрешим - не покаемся, не покаемся - не спасёмся, - привычно отмахнулся тот. - В воскресенье в церковь сходим, отмолим.
  В общем, утренняя проверка служанок была отложена на некоторое время, что, впрочем, на налаженный распорядок вряд ли сказалось, поскольку те свою работу знали прекрасно, хотя строгий хозяйский пригляд никогда лишним не будет.
  Когда же Варя всё же убежала исполнять свои обязанности хозяйки дома, Андрей ещё некоторое время повалялся, вспоминая былое неистовство, но вскоре ему это надоело, и он легким движением поднялся с кровати. Сделав наскоро разминку, он скрылся в душевой, куда уже была подана горячая вода, и, приняв контрастный душ, принялся растираться полотняным рушником с искусно вышитыми красными цветами.
  Поскольку день был не воскресный, утреннюю молитву творили в домашней молельне, под которую в доме выделили целую горницу. Потом был легкий, но вкусный и питательный завтрак, после чего Андрей поднялся к себе, дабы переодеться к поездке. Сегодня все братья с семьями собиралась в отцовском доме. Без всякого повода, ведь, почитай, всё лето не виделись. Кто на службе пропадал, а кто просто в вотчинах отсиживался, в столицу глаз не казывая. А потому одевался Андрей по-простому, в удобно укороченную до нужных размеров и слегка приталенную одёжку.
  Зато жена отнеслась к этому процессу куда как обстоятельней. Видимо во все времена женщина остаётся женщиной. А может свою роль играло и то, что женское одеяние имело не только функциональное, но и знаковое значение, выдавая принадлежность хозяйки к определённому социальному слою и её семейный статус. Слава богу, хоть смог отговорить жену от обычая выщипывать брови (ага, Мону Лизу помните?) и белить лицо свинцовыми белилами. А ведь каких трудов это стоило!
  
  К назначенному времени конюх подал к крыльцу запряжённую колымагу, утеплённую изнутри и с кучей подушек на сиденьях. Для супруги. Потому как сам князь, в сопровождении шестерых дружинников, поехал верхом.
   Сегодняшний день выдался морозным и ярким. Солнце, отражаясь от сугробов, посеребрённых выпавшим ночью снегом, слепило глаза, а пар, вырывавшийся из носа и рта, оседал белыми кристалликами на бородах, усах и воротниках шуб и армяков многочисленных прохожих. Город жил своей жизнью, рос, торговал, веселился. Глядя с высоты коня на снующих туда-сюда горожан, Андрей в очередной раз ощутил тревогу. Трудно это - знать о беде и не быть способным её предотвратить. На дворе стоял 1520 год, и, казалось, ничто не предвещало несчастья. А между тем где-то далеко на юге уже сплетался в высверках кривых сабель и зрел в тихих спорах ураган, что должен был обрушиться на Русь в виде пресловутого Крымского смерча. Причём Андрей ныне не мог даже положиться на своё послезнание, поскольку ситуация на границах отличалась разительно. Лишь одно он знал точно: крымский хан придёт, потому как по другому он не мог. И вовсе не из-за жадных до добычи мурз и беков, а из-за своего статуса.
  Ведь что такое Крымское ханство? Осколок единой некогда Золотой Орды, после распада которой на кучку татарских юртов оказавшийся самым амбициозным среди них. Крымские Гиреи решили, что они более всех других достойны поднять упавший венец. И не обращая внимания на реальные возможности Крыма, которые были довольно таки хилыми, ханы взяли курс на имперостроительство, решив начать с ногаев и Астрахани, а потом дотянуться и до Казани. А когда под их скипетром окажутся ресурсы почти всей канувшей в Лету Орды, то можно будет уже по-иному поговорить с другими игроками на геополитической карте региона.
  А таких игроков в округе насчитывалось ровно двое. Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское и Русское. Которые уже не первый век оспаривали меж собой вопрос доминирования. И что самое обидное для ханов, оба они даже по отдельности превосходили Крымское ханство по мощи, а объединившись, могли легко поставить крест не только на великодержавных амбициях крымских Гиреев, но и на ханстве вообще. Однако задолго до китайцев Гиреи сумели дойти до мысли, что при таких раскладах наилучший выход это оказаться в положение этакого затаившегося степного волка. Битый жизнью, он будет лишь издали наблюдать за битвой двух титанов, время от времени подавая помощь то одному, то другому для того, чтобы они как можно больше рвали друг друга. И когда останется лишь один, спустится с холма и добьёт победителя.
  Титаны, ослеплённые взаимной яростью, конечно, догадались о волчьей подоплёке, но желание победить другого затмило им разум и они оба с упорством, достойным лучшего, стали подкупать волка. Причём у литвинов, более прагматичных, чем их московские оппоненты, изначально положение было куда лучше. Они куда легче относились к вопросам престижа, а потому легко признали себя и улусниками великого "царя", взяв у него ярлык на свое княжение, и более или менее регулярно выплачивали те самые поминки, которые в Крыму расценивали как дань-выход. Однако внутренняя политика княжества привела к тому, что это преимущество не сильно сказалось на внешнем факторе, и Литва всё больше и больше уступала давлению Москвы.
  А теперь поставьте себя на место крымского хана и оцените обстановку! Вместо двух полутрупов явно нарисовывается один победитель, да ещё и полный сил. И как только он освоит ресурсы побеждённого, время жизни ханства сократится до предела. Ведь ни ногаи, ни Астрахань, ни Казань всё ещё не легли под гиреевскую руку. Тут хочешь, не хочешь, а подумаешь о большом походе, пока второй титан ещё не сдох и по-прежнему готов вцепиться в горло победителю.
  Вот эту нехитрую мысль и пытался в последнее время донести Андрей до всех своих знакомых, однако, верно оценивая опасность с юга, собеседники всё же не считали возможным нарисованный сценарий, справедливо утверждая, что за Пояс святой Богородицы татары не прорывались уже очень давно. За окским рубежом выросло целое поколение не видевшее чужих татар иначе как послов и торговцев.
  И ведь не докажешь никому. Тогда, в той истории, русские шпионы и доброхоты вовремя донесли о начале большого похода, но Москва всё одно была сожжена. А обращаться к митрополиту с новыми "видениями" он как-то опасался. Вдруг хану вздумается позже пойти или, что хуже, раньше. Один раз прокатило и хватит, а то мало ли какие мысли в дурные головы взбредут. Нафиг, нафиг такое счастье.
  
  В доме у Михаила было жарко. Настолько, что даже пришлось отворить свинцовую раму, дабы в комнату хлынул холодный воздух. Дневные посиделки вели по обычаю: мужчины отдельно, жёны на женской половине отдельно. Тем более им было о чём поболтать. Перешагнувший сорокалетий рубеж Михаил недавно женился на восемнадцатилетней Анне, младшей дочери покойного князя Гаврилы Белосельского. И ныне молодое семейство ожидало прибавление. Трудно сказать станет это ещё одним отличием этой ветви истории или нет, но в прошлый раз линия Михаила пресеклась на нём же. Впрочем, в тот раз и Михаил давно уже не попадал в разрядные списки, а ныне он с удвоенной энергией тянул служивую лямку. Это ведь его корпус держал Могилёв в осаде, пока основные полки брали Оршу. Государь действиями князя остался доволен, а по итогам похода жаловал стольником, с окладом в 100 четей земли и 70 рублей жалованья в год. За такой успех не грех было и выпить. И пили лёгкое французское вино, доставшееся Андрею в качестве трофея.
  Кстати, о своих морских приключениях ему пришлось досконально отчитываться перед родственниками. Уж очень им было интересно: каково это по морской пучине хаживать. Ну Андрей и оторвался в духе Стивенсона и Сабатини. И умолк лишь заметив ярко горящие глаза племянника.
  Почти достигший возраста новика, Андрюшка был впервые посажен за мужской стол, поскольку ровесников ему не нашлось. Дочери Владимира жили своими семьями, а у остальных ещё пешком под стол ходили, фигурально выражаясь. Вот и слушал парнишка развесёлые рассказы из серии "морские байки", млея душой. А ведь ему через год на службу верстаться. Хотя, если дело выгорит, то почему бы и не взять племяша с собой. Мозги у парня работали как надо, а взгляды на жизнь ещё не устоялись. Глядишь, ещё станет адмиралом! Фёдька-то, под нажимом братьев, уже согласился, что сынок вотчинным затворником не станет, так что с этой стороны проблем не возникнет. Зато, какая ниша для рода вырисовывается. Есть над чем голову поломать. Но позже, потому как Иван про своё воеводство хвалиться стал.
  А ему было что рассказать. Это на юге да востоке литвины оборонялись, а вот под Друей поначалу пытались активничать. По весне, едва подсохли дороги, небольшой отряд жолнеров с пушками попробовали друйские стены на крепость. Взять не взяли, но поволноваться заставили, пока из-под Полоцка не подошли загонные отряды, после чего литвины предпочли ретироваться.
  - А сколько у тебя пушек на стенах? - поинтересовался Андрей у брата.
  - Пять, два змея и три гаковницы. А что? - удивился Иван.
  - Да вот думаю, что просто так литвины нам того не спустят. Сам ведь говорил, что доброхоты донесли, будто литвин всю осадную артиллерию в Вильно стащил.
  - Ну, вряд ли всю, - махнул рукой Иван, - но значительную часть точно. Им ведь потеря Полоцка во где, - он чиркнул ладонью себя по горлу. - Почитай в эту войну они только и делают, что города теряют. Да какие! А что, ты придумал чего?
  - Да терзают меня смутные сомнения, - Андрей хмыкнул, поняв, что непроизвольно повторил интонации незабвенного Яковлева из Ивана Васильевича, что менял профессию. - В общем, литвину ныне либо мириться, либо всё поставить на кон. И я бы на его месте рискнул.
  - Ну да ты не на его месте, - отмахнулся молчавший до того Михаил. - А Сигизмунд гонца прислал с просьбой выдать опасную грамоту для послов.
  - Ну, это ты у нас в Кремле днюешь и ночуешь, - рассмеялся Андрей, - а мы так, по бедности умишком раскидываем. Вот только, помниться, года два назад уже было такое. А потом кто-то под Опочкой бился.
  - Не боись, помнят об том. Потому и наказ всем порубежным воеводам готовят, дабы бдили и к отражению осады готовы были.
  - Ну, так и я про тоже, - Андрей вновь обернулся к Ивану. - С пушками понятно, а каково с порохом?
  - Вот же ты пристал, как банный лист, выпить не даёшь, - нахмурился тот. - С порохом проблем нет, почитай сорок бочек скопили.
  - Ну и добре, - успокоился Андрей.
  Так уж получилось, что про наличие порохового зелья он ныне знал куда больше многих. И знания эти его не радовали. Да, делали то его во многих местах, вот только скопить нужное количество на более менее большой поход было делом небыстрым. Столкнувшись с этим напрямую, он теперь прекрасно понимал, почему Ивану Грозному понадобилось аж три года, чтобы восстановить утраченный в московском пожаре запас только на один казанский поход. А тут три смоленских осады, Полоцк с Витебском, и Орша с Могилёвым изрядно опустошили то, что скопили государевы погреба за мирный период и последние годы. Ныне пороха у великокняжеского наряда едва на одну осаду и осталось. Можно было, конечно, изъять зельё из порубежных крепостей, но как потом им обороняться? Вот и скупала казна у купцов своих и чужих серу да селитру с квасцами большими партиями.
  Вот только кто из воевод думал о подобном? Большинство из них по-прежнему свято верили, что война сама себя прокормит. На чём часто и прогорали.
  - Я вот что подумал, - продолжил он, дождавшись, когда Иван выпьет и вкусно захрустит грибочками. - Может тебе подбросить ещё несколько стволов?
  - Так у меня один пушкарь на всю крепость, - легко отмахнулся Иван. - Да знаю, знаю, не бурчи. Помню о твоём предложении. Только так никто не делает. Да и кто мне денег даст людишкам тем платить?
  Рука Андрея, подцепившая на вилку грибочек с парой луковых колечек, дрогнула. Мысль, молнией стрельнувшая в голове, мгновенно обросла дополнениями и осела готовым планом.
  Да, не смотря на его рацпредложение, пушкари по-прежнему были штучной профессией. В основном мастер-литейщик сам отливал и сам стрелял из своих орудий, да с недавнего времени стали появляться мастера-пушкари, что пушки уже не лили, а только стреляли из них, но ввиду большого количественного роста артиллерийского парка и это уже не могло удовлетворять насущих потребностей. Однако созданием полноценных расчётов так никто и не затруднился. По-прежнему приданная артиллерии посоха лишь устанавливала пушки да подносила боеприпас, а всё остальное: отмерить и насыпать порох, уплотнить заряд, заложить ядро и навести каждое орудие на цель, а потом и поднести пальник к затравке - всё это делал сам мастер-пушкарь. Причём один на несколько орудий сразу. Ну и о какой скорострельности тут можно было говорить?
  А ведь даже при таком подходе канониров хронически не хватало.
  Потому, как уже говорилось, в данной сфере Андрей пошёл по иному пути. У него набранных на службу людей учили по иному: один человек - одна, максимум две операции. И на выходе получался более-менее готовый расчёт. Вот только денег на подобное требовалось куда как много. К примеру, на корабле для поддержания максимального темпа стрельбы требовалось усилия восьми человек на один единорог, а для простой стрельбы и обслуживания пушки минимально хватало четырех - пяти. Потому на десять орудий за глаза хватало пять полноценных, по восемь человек, расчётов. А вот сухопутному варианту, даже облегчённому, требовалось уже десять человек. А в реальности русской армии времён Наполеона расчёт четвертьпудового единорога составлял и вовсе двенадцать. Правда лишь четыре из них именовались канонирами и обязаны были знать все правила заряжания и стрельбы, а остальные исполняли роль подручных при орудии. Впрочем, к сухопутной артиллерии Андрей пока даже не приступал. Ему бы корабли полностью экипажами оснастить для начала. Но благодаря Охриму и реорганизации, предпринятой Сильвестром, у него в кои-то веки появился какой-никакой, а резерв артиллеристов. Да и пушек, ему вовсе не нужных (те же шланги и фальконеты) у него тоже появился запас. Часть встала на батарею Тютерса, а остальные планировали в переплавку (потому как иметь кучу разных калибров дело для снабжения накладное). Жаль лишь, что олово в бронзе имеет свойство испаряться при переплавке и выдержать нужные значения повторно будет делом весьма нелёгким. Так почему бы, в таком случае, не помочь брату, раз появилась такая возможность? И ему спокойнее и расчёты потренируются. Всё одно им жалование платить, а так хоть послужат на благое дело. Вот чуялось Андрею, что не сдадутся литвины просто так и попробуют отнять своё. И где нанесут свой удар, одному богу известно.
  Иван, быстро уловив главную суть, от подобной помощи не отказался и пообещал заскочить в гости, дабы обговорить все детали. А потом вечер перешёл во вторую стадию, идею которой уже несколько лет продвигал Андрей. Из женской половины появились жёны, а из дворовой поднялись музыканты андреева оркестра, дабы усладить слух гостей лёгкой музыкой и пением.
  Андрей долго думал над тем, как провести такую вот "культурную революцию" хотя бы в своей семье. Ведь "теремное сиденье" уже существовало в среде московской аристократии, и знатные женщины редко садились за стол с мужчинами даже просто пообедать, а уж пировали всегда отдельно, на своей "половине". И что самое обидное, запрет пировать вместе с "мужеским полом" касался лишь знатного сословия. В среде обычных горожан женщины часто участвовали в шумных застольях, в чём Андрей и сам успел убедиться, пока погуливал у вдовицы Авдотьи. Да и то сказать: терем - удел знатных да богатых. Обычные горожанки жили не в них, и дни проводили не взаперти, а на "торжищах", в хлопотах по хозяйству, в мастерских, да на огородах. И как во все времена любили развлечения: пляски, песни, пиры, игру скоморохов и бродячих музыкантов. Женщины-простолюдинки наравне с мужчинами участвовали в развлечениях, лихо отплясывая на праздниках, хотя это и осуждалось церковью, а некоторые танцы даже считались неприличными.
  Вот только сам Андрей как раз и принадлежал к знатному роду. И принятые в обществе условности стоило блюсти по причинам не раз уже озвученным. Однако жить то хотелось по-другому.
  Правда, оказалось, что не только великий князь ради молодой жены был готов нарушать обычаи. Михаил, как главный в роде, держался долго, но и он капитулировал, когда в дело вступила его собственная супруга. Ну а кто был проводником андреевых идей среди женского коллектива, думаю, все и так догадались. Разумеется, Варвара, чья жизнь тоже была отравлена теремом, вот только тестюшка не всегда был богат, а потому теремное заточение было скорее условным, и образ жизни у дочки больше походил на жизнь горожанки, с поправкой на карьерный, а с ним и имущественный рост отца, конечно.
  
  *****
  
  Ян Минковский герба Незгода гнал коня вперед и вперед, боясь обернуться назад. Там, позади, остался с ножом в груди старый товарищ и лишь об одном молил сейчас бога шляхтич: чтобы убийцы как можно позже прознали, с кем в тот день был убитый. Хотя надежда на это была слаба.
  А ведь как всё хорошо начиналось...
  
  Военные великого княжества Литовского не любили придворных. В их мировосприятии придворный - это человек, вечно пользующийся плодами чужих успехов исключительно по причине близости к монарху. Но, несмотря на это, многие военные с превеликой радостью при любой возможности старались добыть для себя и придворные должности.
  Вот только молодой шляхтич Минковский думал по-другому. Столь неудачный вояж на границу, когда его повязали какие-то разбойники, сильно поубавил у него и без того не слишком высокое желание на военную карьеру. А потому, вернувшись в Вильно, он со всем присущим ему пылом принялся выискивать для себя давно вожделенное место, используя те немногие связи, что у него были, и в целом неплохо преуспел в этом начинании. Надо ещё сказать, что тот год выдался лично для него, не смотря на постыдный плен, всё же очень и очень прибыльным, хоть и грешно было так говорить про случившееся. Но его отец, переживший сильную встряску при известии о пленении сына, не дотянул и до Рождества, упокоившись в могильном склепе, успев, правда, отписать одну из своих деревень столь ненавистному для Яна бастарду. И не просто отписал, но и успел ввести того в наследование, словно чувствуя, что родной сын сводному брату, будь его воля, не даст ничего. Вот же голь перекатная, повезло, однако, щучёнышу! Одно радовало. Когда Ян понял, что родителя не переубедить, он хоть смог уговорить того, что отдать братцу надобно одну из его смоленских деревенек. Нечего бастарду в столице глаза мозолить, пусть сидит себе на восточной границе, там ему самое место. Ещё пара сёл, как и планировалось, отошли сестре в приданное. Но зато остальным имением новоявленный придворный мог теперь пользоваться в своё разуменье.
  А новая служба требовала много денег. Двор, гостивший то в Вильно, то в Кракове, потихоньку набирался польских привычек. А польская столица ныне мало ценила домашнюю снедь да наливки, домотканое сукно да холст. Краков потреблял иноземные вина, заморские фрукты, индийские шелка и фландрские полотна, да приглашал из-за границы поваров, чтобы баловать себя изысканными блюдами. И на все это требовались деньги, деньги и деньги!
  И хоть Литва ещё не достигла краковской пышности, но ведь не только наряды да приёмы, но и само исполнение государевых поручений порой требовали трат из своего же кошелька. Потому как за каждый злотый, выданный из казны, приходилось отчитываться. И не дай господь, потратишь сверх выданного - семь потов спустишь, пока докажешь, что так для дела было надо. А уж коли не докажешь, то и не получишь за потраченное никакой компенсации.
  А лишних денег у него не было. Вспыхнувшая война с Москвой сразу отразилась на Минковичах, чьи основные имения лежали главным образом в Витебском воеводстве. А уж ныне, получается, и совсем о них забыть стоило, потому как мало уже кто верил, что земли те удастся отбить. Но был на небесах у Яна хранитель, был. А иначе как трактовать непонятно откуда взявшееся у молодого шляхтича желание перенести центр своих владений из восточной в западную часть страны. А там ещё деду его королём Казимиром в качестве вознаграждения за верную службу дадено было во временное владение (так называемую бенефицию) неплохой кусок земли. А дед - не отец, он в ту землю вцепился волком и испросил-таки уже у короля Александра право превратить её в наследственное владение с правом распоряжения. И теперь Ян мог чувствовать себя куда уверенней, чем иные его соседи, ставшие враз безземельными.
  Правда теперь все его доходы приносило лишь одно это имение, хоть и немалое по шляхетским меркам, но вовсе не чета тому, чем владели паны аристократы. К тому же при отце было оно сильно запущенно, а вникать во все подробности Яну ну никак не хотелось. Вот ещё, ну не шляхетское это дело! Хотя и еврея-управляющего, по примеру друга, Минковский нанимать не стал. Его поверенным стал немец из Поморья, обещавший за пять лет удвоить доходы. И ведь справился, подлец!
  Как оказалось, новое имение очень удачно расположилось аккурат между сплавных рек Немана и Нарева - притока Буга. И немец, не будь дурак, принялся строить порученное хозяйство как комплекс панских земельных угодий с хозяйственными и жилыми постройками, ремесленными мастерскими, садами, огородами, сенокосами и лесами, производство в которых специализировались преимущественно на производстве зерна, и было ориентировано на рынок. Так Ян, не приложив практически никаких усилий, оказался среди той части литовской шляхты, что вновь начала поднимать вопрос об устье Немана. Ведь с потерей двинского пути именно Неман мог стать той артерией, что свяжет княжество с миром. Сейчас, в преддверии войны с Орденом, голоса эти становились всё сильнее и сильнее. И Яну льстило, что его, как держателя довольно крупного имения, приглашали на свои съезды весьма влиятельные люди. От открывающихся перспектив у шляхтича поневоле начиналось головокружение.
  И вот в этот момент его по делам службы отправили в Шац, небольшое, но богатое местечко, отданное ныне под патронат князя Боровского за то, что тот ссудил государю 700 коп грошей. А князь, недолго думая, решил с лихвой возместить потраченную сумму за счет населения вверенной ему волости. Разумеется, в канцелярию великого князя тут же понеслись жалобы на неправомерные действия нового державца, не отреагировать на которые канцлер Радзивилл не мог. Для проведения дознания были посланы князь Андрей Семёнович Друцкий-Соколинский со товарищи, одним из которых и стал Ян Минкович.
  Расследование показало, что князь действительно брал с жителей мыто сверх положенного, отнял у них смолокурню, ездил к ним "на полюдье" (чего его предшественники не делали), и ввел различные дополнительные поборы, чем нарушил дарованные некогда местечку права. В общем, обыденное дело, за которое князь, памятуя о государевом привилее, скорей всего и не пострадал бы даже. И поскольку набить собственные карманы не получилось, то поездка эта явно не удалась. Оттого Ян и готовился в обратный путь с прескверным настроением, подсчитывая доходы и расходы, как вдруг, сам того не желая, попал в историю...
  
  На безымянной улице Шаца недалеко от выезда, среди лачуг с покосившимися крышами издалека был виден большой дом, на стенах которого, строенных пополам из серого камня и почерневшего от времени дерева, навечно застыли мутные потёки. Это был местный трактир, один из двух, в котором на удивление вкусно готовили мясное рагу и наливали вполне приемлемое пиво. И не смотря на свой непрезентабельный вид, заведение явно пользовалось успехом и у местных и у приезжих, и его довольно просторные залы были всегда полны народа. Правда, для дворян хозяин трактира - лоснившийся от пота, крутоплечий невысокий мужчина с бритой головой - выделил отдельный зал, выглядевший получше, чем залы для купцов и хуторян. И народу в нём хоть и бывало много, но места для случайного гостя завсегда имелись, в отличие от залов для простого люда.
  Ян, занимавшийся как раз опросом купцов, сразу заприметил этот трактир и теперь любил тут вкусно пообедать и скоротать долгие зимние вечера. К тому же у местного трактирщика, как оказалось, были вполне себе достойные девицы, готовые за небольшую плату скрасить заезжему шляхтичу и вечер и ночь.
  А на третий день, когда он по привычке сидел после сытного обеда с кружечкой пива в облюбованном им углу трактира, на лавку перед ним без спроса рухнуло чьё-то тело. От подобной наглости Ян застыл и онемел, чем мгновенно воспользовался его незваный визави.
  - Привет, Ян, не знал, что ты поступил на службу к Друцким.
  Голос у мужчины был явно знакомым и взгляд Минковского впился в чужое лицо. Через мгновение он с удивлением признал в собеседнике Федьку Будько - шляхтича из небогатой семьи, поступившего на службу к князю Ивану Видиницкому из рода Друцких. С ним Ян не раз проводил весёлые вечера в Вильно и теперь недоумённо рассматривал внешний вид Фёдора. Ведь тот был неисправимый щёголь, всегда следивший за модой и ярко одевавшийся. Сейчас же на нём были простая суконная рубашка, шерстяные штаны и аккуратный замшевый жилет.
  - Это что за маскарад? - только и нашел, что спросить Ян, отставляя недопитую кружку в сторону.
  Скривив недовольную гримасу, Фёдор нервно оглянулся, что не укрылось от Минковского, как и бледный вид и капли пота на лбу.
  - Скажи, ты бы хотел перейти под руку московского князя?
  Вопрос поставил Яна в ещё больший тупик. Чего-чего, а подобного он от Фёдора явно не ожидал.
  - Совсем мозги пропил? - вскипел он.
  - Ты погоди орать, - вдруг примирительно молвил товарищ по весёлым попойкам. - Я ведь не просто спрашиваю. Мне помощь нужна, а на кого положиться я не знаю. Любой в округе может быть предателем. А тут ты...
  - Ага, и ты вдруг решил, что я пойду на службу к московиту...
  - Да вовсе нет, - нетерпеливо отмахнулся Фёдор. - Всё куда хуже, но это долгий разговор, а времени у меня мало. Боюсь, что цепные псы уже встали на мой след.
  - Сказать по правде, я ничего не понял из того, что ты сказал.
  - Ладно, в двух словах. Я нечаянно стал свидетелем одного разговора. В общем, мой патрон, а также ещё несколько князей решились отложиться вместе с землями в пользу Василия. Ну а тот и рад, по примеру батюшки, прирасти землицами. Уж коль не выгорело с Глинскими, так хоть здесь отыграться. В общем, им пришло письмо с той стороны, в котором сказано, что московский государь с удовольствием примет их к себе.
   - Чушь какая-то. После того, как он бросил Глинского в узилище за то, что тот всего лишь хотел воспользоваться неотъемлемым правом любого шляхтича к отъезду, кто-то ещё желает уйти?
  - Да я и сам поначалу не поверил, а потому ночью вскрыл тайник (только не спрашивай, как я про него узнал) и вскрыл то письмо. Вот только меня при этом увидели, и мне пришлось дать дёру. Но ту грамотку я с собой прихватил, а вместе с ней и ещё несколько писем, что лежали в том тайничке.
  - Ага, и вместо того, чтобы спешить получать награду из рук господаря, ты мне тут заливаешь про заговоры, даже не зная, а вдруг я тоже заговорщик.
  Лицо Будько скривила гримаса боли и гнева.
  - Они гнали меня три дня, обкладывая как волка. Мне с трудом удалось сбить их со следа, но это явно ненадолго. Судьбы Олельковича и Гольшанского они себе явно не желают. Вот только я, кажется, добегался. У меня нет денег, а когда пал конь, я, похоже, ещё и заболел, пока брёл сюда по лесам. Весь сегодняшний день я провалялся в местном клоповнике абсолютно без сил. Честно скажу, я не знал, что мне делать, как вдруг увидал тебя, а потом от людей узнал, что ты приехал вместе с Друцким. Это и обрадовало и насторожило меня...
  - Считаешь, что Андрей тоже виноват? - удивился Ян.
  - Не считаю, знаю, - горько усмехнулся Фёдор. Он вдруг полез за отворот жилета и достал оттуда что-то замотанное в не первой свежести тряпицу. - Тут то самое письмо от московского князя, а остальные в сумке. Можешь пойти к себе, глянуть, дабы не считать меня сумасшедшим, да обдумать всё. Потому как чую, что без ничьей помощи я скорее сдохну, чем доберусь до лояльных господарю властей. Ну а я пока схожу, достану остальные. Да отдохну немножко. Нездоровится что-то, знобит. Увидимся тут вечером.
  Покачнувшись, Фёдор поднялся из-за стола и направился к лестнице, ведущий наверх, к комнатам. Ян дёрнулся было за ним, но потом решил всё же глянуть, что там ему Федька передал. Бросив монетку трактирному служке, он покинул заведение, отправившись в комнаты, что предоставил для комиссии местный войт. А когда вновь вернулся, его огорошили вестью, что в комнатке наверху найден труп. Нехорошие подозрения заставили его подняться туда. Так он и увидел, как Фёдор сидит на стуле с ножом в груди, а на лице его навечно застыла гримаса боли.
  И Ян испугался. Он не понимал: зачем было убивать перебежчика, ведь у трупа уже не спросишь, кому и что он успел рассказать? Но, тем не менее, Федька был мёртв. И его убивцы были где-то рядом, потому как главного - грамоты от московского князя - они так и не нашли. А ещё он вдруг понял, что смерть Фёдора лишь отсрочила его свидание с теми людьми, но рано или поздно они дознаются, с кем говорил погибший и тогда он за свою жизнь не даст и ломаного гроша. Ставки в этой игре оказались весьма высоки, и мёртвый Федька был тому явным доказательством. Но ведь и награда будет не менее щедрой! И как знать, возможно, судьба или счастливый случай специально свёл их в этом месте. Ведь сколь раз он молил бога о шансе для себя, шансе совершить что-то, дабы взлететь выше, чем он мог рассчитывать по праву рождения. И вот что предложили ему небеса: пан или пропал! Что ж, да будет так! Такие шансы даются раз в жизни, и не воспользоваться им будет с его стороны величайшей глупостью. А потому, бросив в комнате кучу вещей и взяв с собой лишь самое нужное, Ян прямо в ночь помчался за своею судьбой...
  
  Весной 1520 года Великое княжество Литовское облетела всполошившая всех весть. В Вильно были судимы князья Андрей, Фёдор и Роман Лукомские, и князья Иван и Юрий Друцкие, которым инкриминировали желание отложиться в пользу восточного соседа. Князь же Андрей Семёнович Друцкий-Соколинский с немногочисленными верными людьми успел бежать на московскую сторону. Повторения успеха позапрошлой войны у московского князя не получилось. Высшая знать княжества вовсе не желала переходить на другую сторону, и заговорщики не получили не только большой поддержки, но даже и сочувствия. Даже среди православных магнатов. Скорее наоборот, забыв про взаимную грызню, они делами собирались доказать великому князю Сигизмунду Казимировичу свою лояльность...
  
  *****
  
  А в Москве под звонкий перелив колоколов радостно справляли Рождество.
  Рождество - семейный праздник. Отринуты разногласия и ссоры. Чудесных перемен и новых радостей ожидали от него везде: и в палатах государя, и в бедной избушке холопа. Мечтали, строили планы. А на Крещение Андрей вообще нырял в прорубь, прорубленную на Москве-реке, чего никогда не делал даже в той, иной жизни.
  Но праздники проходят, а за ними наступают деловые будни.
  
  Холодный январский ветер гнал над землей серые, тяжелые тучи. Они шли так низко, что казалось, вот-вот зацепятся за купола многочисленных московских церквей. В такую непогодь хорошо было сидеть в натопленной избе, коротая время за разговорами, однако, Андрею было вовсе не до мирных бесед. На сегодня его ждал государь, а потому, хочешь, не хочешь, а пришлось покинуть жаркие покои и садиться на коня, поскольку входившие в моду у бояр возки он на дух не переносил.
  Воротник в заячьем тулупе широко распахнул дубовые створки ворот, и кавалькада всадников выкатила на заснеженную улицу. Вперед выдвинулась тройка дружинников, опасность упредить да прохожих разогнать, дабы уступили дорогу знатному. Ни дать ни взять - кортеж с мигалками из его времени. Скакали не быстро, но всё одно от конских копыт разлетались в стороны комья мокрого снега. Постаревший Хазар шёл легко, с достоинством неся седока по московским улочкам.
  Пересекли Красную площадь, мосток через ров, въехали в Кремль. Нёсшие службу в воротах отроки, увидев подъезжающего князя, посторонились, но, тем не менее, проводили всю кавалькаду внимательным взглядом.
  У Грановитой палаты Андрей спрыгнул с седла и бросил подбежавшему юркому парнишке, лишь недавно взятому в личную дружину, поводья. Тот повёл фыркающего Хазара к коновязи, накрыл попоной. Сообразив, что в ближайшее время ехать никуда не придётся, ногаец всхрапнул и потянулся к сену. Дружинники, негромко переговариваясь, потащились в детскую, а князь, разминая ноги, немного потоптался на месте, после чего пешочком поднялся на крыльцо.
  Не смотря на мороз на улице, в коридорах дворца было не жарко. Отапливать предпочитали лишь жилые помещения. Вдоль расписных стен на подставцах горели восковые свечи, и оттого в хоромах пахло топленым воском.
  Зато в горнице, где его ожидал государь, было тепло и уютно. Трепетное пламя десятка свечей озаряло комнату, и было видно, что Василий Иванович был в ней один. Он сидел в высоком кресле, задумчиво опустив голову на грудь. Заслышав шаги, встрепенулся, зоркие глаза внимательно посмотрели на князя. Андрей остановился, отвесил низкий поклон, пальцами руки коснувшись пола.
  - Шигону ко мне, - властно бросил государь и, судя по звуку быстро удалившихся шагов, был услышан.
  - Проходи, князь, присаживайся. - Василий кивком указал на лавку, поставленную недалеко от его кресла. - Что это? - спросил он, имея ввиду довольно толстую тетрадь, прошитую суровой ниткой, что держал Андрей в руках.
  - Здесь полное описание того, что ты мне приказывал, государь. В первой части пояснение для чего нужен флот вообще и Руси конкретно, а во второй как это правильно устроить и примерный расчёт затрат, что понадобятся.
  Василий Иванович требовательно протянул руку и с интересом стал перелистывать исписанные ровным полууставом листы, иной раз замирая и внимательно вчитываясь в суть. Впрочем, он не пролистал и половины, отложив тетрадь в сторону, и с интересом оглядел замершего в не совсем удобной позе собеседника. Документ, который он глянул, был составлен по всем правилам иных времён, о чём Василий Иванович не догадывался, и потому разительно отличался от привычных. Текст то и дело перемежался пояснительными таблицами и рисунками, давая возможность воочию представить то, что писал автор. А так же оценить, во что это станет для казны.
  - Хм, вижу, вельми толково написано, ну а теперь обскажи вкратце, что там.
  "Что же, желание начальника да будет исполнено", - про себя усмехнулся Андрей и заговорил:
  - Как говорили ромейские богословы: "Для чего Бог создал столь обширные водные пространства? Для пития ли? Но для этого достаточно рек и источников, и вовсе нет надобности в таком обилии вод, которые объемлют большую часть земного круга. Но, как невозможно людям иметь сухопутные сообщения от одного конца земли до другого, то Бог и пролиял между селениями человеческими водное естество. Отсюда видим, какая и коликая нужда флота; видим также, что каждый, не любящий флота, не любит добра своего и за Божий о добре нашем промысел неблагодарен". Ныне наше отечество своими границами прилежит к нескольким морям. И как же столь славной и сильной державе не иметь флота, когда даже у каждой деревни, стоящей при реке или озере, есть лодки?
  Издревле предки наши использовали водные пути для перевозки товаров, потому как доставка больших товаров в значимых количествах да на большие расстояния, нерентабельна иначе, как по воде, а в иных случаях и вовсе невозможна.
  Но если купцы используют море прежде всего для извлечения прибыли, то военно-морские силы служат инструментом для увеличения престижа государя и мощи государства.
  Флот военный нужен, во-первых, для защиты своих купцов, ибо никто не желает нашей торговле потворствовать. Наш выход на Балтику да ещё в качестве нового торгового агента означает для всех серьезную ломку сложившейся системы отношений. Оттого и препятствуют, как могут, кто просто словами, а кто и силой. К тому же, защите подлежат не только наши купцы, но и те, кто торгует с нами, потому как до нас должно доплывать максимум столь необходимых для нас товаров. Ну и купцы иноземные, видя такую заботу, с куда большей радостью поплывут к нам, а не к нашим супротивникам.
  Во-вторых, флот нужен для войны. Это ведь только кажется, что война морская ведётся отдельно от сухопутной. На самом деле всё куда сложнее. Для начала, когда наш военный флот разобьёт в сражении военный флот противника, или любым иным способом изгонит его с моря, пусть даже просто заставив трусливо прятаться в портах, то следующим естественным шагом станет уничтожение флота торгового путём захвата или потопления купеческих кораблей. То есть станет делать то, чем ныне занимаются твои, государь, каперы.
  - Ага, ага, и ты в их числе, - понимающе усмехнулся Василий Иванович.
  - Не без того, государь, - сидеть в шубе в натопленном помещении было жарковато и Андрей, взмахнув рукой, постарался "незаметно" утереть меховой опушкой рукава застилающий глаза липкий пот. - Каждый такой приз это минус врагу и плюс нам. Думаю, Пётр Иванович, сможет до деньги доложить ту сумму, что поступает ныне от ивангородской мытни и каперских отчислений. Вот только такая война хороша, когда, повторюсь, у врага либо вовсе нет своего флота, либо он уже разбит, дабы на защиту своего судоходства у него не осталось абсолютно ничего. В противном случае конечного успеха от крейсерской войны не будет, и противник сумеет прорвать установленную флотом блокаду.
  Ну и последнее, для чего нужен флот - это десантные операции. Когда наши рати морем достигают чужих владений и вступают в бой там, где их не ждут. То есть, наличие флота позволяет резко приблизить далёкие, казалось бы, друг от друга страны. К примеру, при батюшке твоём, государе Иване Васильевиче, ходили князья Ушатые морем из Холмогор в землю каянскую. Сожгли три корабля, разорили десятки селений, сотворили землю пусту там, где шведы того не ожидали, чем нагнали на них страх-кручину, а уж трофеев сколь взяли.
  Ну и, разумеется, флот должен противоборствовать таким же действиям врага, дабы не повторилось ивангородское взятие, когда те же шведы на судах в Нарову вошли и крепость взяли и пожгли.
  А ещё надобен Руси флот не токмо морской, но и речной. Ведь перевозка товаров происходит большею частью по рекам да озёрам. А лихой люд их там сторожит. Оттого и жалуются купцы на разбойничков речных да озёрных. А ещё врагу, дабы углубиться в нашу сторону, приходится не раз реки форсировать. Коли б создать хотя бы на главных путях речные флотилии, то кровушки чужой они бы попили и врага, пусть и не удержали, но задержали бы на переправах, давая остальным силам собраться для отпора.
  Да, у нас создаются судовые рати, сам такую водил, но это лишь наметки на более правильное использование наличных сил...
  Тихо скрипнула дверь, отвлекая внимание Василия Ивановича, и Андрей с удовольствием перевёл дух. Всё же разговор с великим князем это не застольная речь, слишком много углов приходилось сглаживать, контролируя ход беседы.
  Между тем в горницу пожаловал Шигона. Иван Юрьевич раскраснелся с мороза и часто дышал. "Неужто бегом спешил", - удивился Андрей.
  - Звал государь?
  - Звал, Ваня, звал. Проходи, послушай вот, что нам наш морской атаман тут расскажет. Да сколь корабликов потребует, - усмехнулся в бороду Василий.
  - Прости, государь, коли слова мои покажутся тебе обидными, но начинать флот с кораблей значит загубить всё дело на корню. Нет, коли срочно надобно, то может и стоит, но у нас пока не горит, дабы пожарным обычаем всё делать, - не согласился Андрей.
  - Да? - искренне удивился Василий, да и у Поджогина в глазах застыл тот же вопрос. - Так с чего начинается флот?
  - Торговый с торговых агентов. Условно говоря, с Ваньки да Сёмки, что готовы представлять интересы своих нанимателей на чужбине и имеющих склады в гостиных дворах, что открыты во всяких там Любеках и прочих городах заморских.
  - Доносил мне про то Иван Юрьевич, - хмыкнул Васили Иванович. - И взгляды твои тоже. Что же мне, с каждым государем теперь о купеческих делах печься?
  - Зачем, государь? Купцы и сами справятся, просто надобно тут порядок завести. Ввести чёткие правила. Допустим, создать некий титул вроде "торговый гость" и предоставить им ряд привелеев, дабы желанен он был для купца. К примеру: свободный проезд за границу для торговли, право приобретать вотчины и подсудность непосредственно тебе, государь, дабы всякий князь-воевода им препонов чинить не мог. Заодно обязать их и твою государеву рухлядь за морем сбывать, торгуя напрямую для казны. И каждый такой гость пусть получает от тебя особую жалованную грамоту "на гостиное имя", за что в казну твою отчисляет серебром. И сумму не малую, дабы гостем мог стать лишь тот, чей оборот за десять тысяч переваливает. Вот им и разрешить самим о гостиных дворах договоры вести.
  Ну а дабы и иным купцам лестно было, стоит и гостевые сотни да торговые товарищества не забыть. Пусть оформляются чин чином, получают от тебя, государь, или от наместников твоих грамоту на заморскую торговлю и коли будет их доход годовой свыше, допустим, двадцати тысяч, тоже позволить о гостиных дворах с тамошними бургомистрами договариваться. А уж купцы сами, поверь, этот вопрос куда быстрее решат. Только, коль сами договорятся, пусть сами и строят, за свой кошт. Тогда казне от того лишь прибыль станет.
  - А не много ли чести купчишкам?
  - В самый раз, государь. Пускай сами с себе подобными речи ведут. Ты ведь с правителями иных земель всё одно договоры о дружбе и торговле заключаешь, а уж кому в каком городе торговать то разве стоит тебе о таких мелочах беспокоится? Вот пускай у самих купцов головы болят.
  - Хм, и всё же как-то непривычно глаголешь, но ладно, не о купцах речи ведём. Потом Иван Юрьевичу расскажешь, чего надумал. Ныне же давай про флот продолжай.
  - А флот военный, государь, начинается с организации порядка. Перво-наперво нужен Корабельный приказ, что будет решать, сколько и каких кораблей нам надобно и сколько мы содержать сможем, исходя из тех средств, что ему казна выделит. Так же он будет решать, как нам сей флот использовать, буде случится война с каким либо морским соседом. Будет вести учёт наличного и потребного числа мореходов, строить и содержать морские училища для морских воевод...
  - А это зачем? Для полков вон никаких училищ не надобно.
  - Так то да, вот только морской воевода столько знать должен, сколько полковому и не снилось. Прежде чем стать командиром корабля, придётся отроку много по морю походить да под чужим началом.
  - Да разве бояре согласятся на это? - горько усмехнулся Шигона. - А ну коли кто не по чину выше окажется.
  - А по-другому не выйдет.
  - Судовые рати вон водят и ничего.
  - Несравнимое приводишь, Иван Юрьевич. Уж я то про то ведаю куда лучше, поверь на слово. Стружки что, знай себе вдоль бережков плывут, мимо цели не проскочат, лишь мелей беречься надобно. А корабли в море открытом ходят. Коли морской воевода в морском деле не разбирается, то и шансов потонуть в пучине у него куда больше, нежели домой возвратиться. И ещё не менее важное государь: местничеству на флоте места нет. Дабы потом не мучится, надобно изначально прописать про это. Командир в море первый после бога, вправе казнить и миловать любого, и про то ещё предки твои - ромейские императоры писали. А кто под кем служить будет, должно токмо морское умение указывать. А не знатность предков.
  - Ох и крику будет в Думе, когда обсуждать начнут. Наживёшь ты себе, князь, доброхотов - не позавидуешь, - задумчиво пробормотал Поджогин, но Василий его услыхал.
  - Будет тебе. Изначально указать надобно, что дело то новое, стариной не опробованное. Почитай, сколь лет не до морей было. Да и мыслю, верно сие - безместье лишь на пользу будет. А то мне эти свары иной раз, - тут Василий Иванович сообразил, что слишком разоткровенничался перед подданными и резко сменил тему: - Ладно, что там дальше-то?
  - А дальше по пунктам, государь. Первое: флот начинается с леса. То есть приказ должен вести учёт лесов, что для корабельного строительства пригоден, и на каждое срубленное, сажать новое, а то и два, деревца. И для того нужна служба лесничих, что будут те леса оберегать. А кто в заповедных лесах тех рубить начнёт, того холопить или казнить беспощадно, дабы неповадно было.
  Потом лес надобно рубить и сушить. Из сырого лесу кораблей строить нельзя, а кто будет строить, тех опять же в холопы иль на плаху. Казна, государь, чай не бездонная, дабы негодные корабли содержать.
  Естественно нужна система складов для хранения всего нужного.
  Следом необходимо создать причалы, где корабли будут отдыхать после походов, да оснастить места, где они будут зимовать. Одновременно заложить государеву верфь и набрать да обучить плотников, что будут работать на ней. И лишь тогда можно начать строить корабли.
  - Ох и нагородил же ты тут, князюшка, - выдохнул Василий Иванович.
  - Прости, государь, просто там, в тетради, куда как подробнее описано. А сложно оттого кажется, что нам с пустого места начинать надобно. Иноземцам потому и проще, ведь им лишь кое-где подправить имеемое надобно. Однако, рано или поздно, но решать проблему придётся. Так лучше начинать сейчас, с малого и потихоньку возводить огромное, чем потом строить в спешке сикось-накось. Ну и мест для стоянки флота надобно не одну иметь. Я бы предложил одну в Ивангороде, а вторую в Овле-городке. Заодно и всё Каяно-море под твоим державным присмотром будет.
  - Овла, говоришь. Баял мне про неё Ростовский, да и Шуйский тоже. Хотите меня с Кристианом поссорить? - вспылил Василий.
  - То твои отчины, государь. Это наместники Стурре своим самовольством твои земли нахрапом брали. А датский король того наместника ныне бьёт, а сам договоры чтит и границу блюсти будет согласно Ореховецкому договору, что ещё прапрапрапрадед твой, Юрий Данилович, подписал. Буде воля твоя, я тот городок под твою государеву руку быстро приведу.
  - Вот то-то, - остыл великий князь - что без моего изъявления ничего с тем городком не делать. А вот эти твои плотбища обязательно на казённый кошт брать?
  - Желательно, но можно на первой и частными обойтись. Тем более в Норовском уже есть такая - корабли новоманерным способом ладит. Сам у него заказываю - лучше, чем у немцев получаются. Мастер опытный, охулки на руку не положит и лишнего не возьмёт.
  - Что ж, большое дело с наскока не решается. Тетрадь твою я прочту, потом и слово свою молвлю, быть аль не быть тебе морским воеводою. Ныне ж ступай с Иван Юрьевичем, обскажи ему свои мысли про купцов и прочее.
  И поднялся с кресла, давая понять, что на сегодня аудиенция окончена.
  
  Выйдя в коридор, Андрей упал на ближайшую лавку и, облокотившись на стену, попытался прокрутить прошедший разговор. Однако выскользнувший следом Шигона не дал проанализировать его до конца.
  - Что, князь, тяжко? - участливо спросил он.
  Андрей лишь криво усмехнулся в ответ.
  - Вот так оно близ трона-то быть. Что же, ко мне пойдём, али к себе в гости пригласишь?
  - Да к тебе ближе, Иван Юрьевич. Так что давай уж к тебе.
  - Ну, ко мне, так ко мне, - легко согласился государев фаворит.
  
  - Хочешь сказать, что государева честь от мужиков торговых зависит? - заинтересовано произнёс Поджогин, с аппетитом обгладывая куриное крылышко.
  Дом у сына боярского стал ещё краше, чем в последний андреев визит, на стенах повалуши появились дорогие персидские ковры, позволить которые не каждый князь себе мог. Жена Анна, ныне слегка раздобревшая, встретила дорогого гостя с кубком мёда пенного (помнил хитрый царедворец о княжеских предпочтениях), после чего ушла на женскую половину, а хозяин с гостем проследовали в трапезную, где и совместили сытный обед и деловую беседу.
  - Честь государева зависит от слуг верных да людей ратных, - не согласился Андрей, отмахнув ножом кусок кабанятины. - Но ежели воям не дать ни пушек, ни пищалей то и побед от них ждать не стоит. Времена, когда исход брани решали лишь составной лук да верная сабелька, уходят. И с этим ничего уже не поделаешь. А ведь именно купцы привозят на Русь те товары, без которых и жить трудно, и современная война не возможна. Металлы, особенно медь да серебро, серу и селитру в большей части везут из-за моря.
  - Ох и скользок, ты, князь, - улыбнулся Шигона, откладывая кости в тарелку и беря новое крыло. - И ведь не поспоришь, без пороха ныне сильно не повоюешь. И вроде как служивое сословие выше торговцев поставил, а всё одно, чую я, о купцах более печёшься.
  - Так ведь благосостояние государства находится в прямой зависимости от его возможности торговать с соседями ближними и дальними. Торговля для государства дело вельми нужное, а главная торговля есть торговля морская. Потому как доставка больших товаров в значимых количествах да на большие расстояния, больших доходов иначе, как по воде, а в иных случаях и вовсе невозможна. Оттого за пути морские издавна брань между странами идёт. И идти вечно будет. Потому и говорю, надобен нам флот. Пусть не ныне, так в скором времени понадобится. И дело даже не в кораблях. У купцов заберём, коли потребуется. Дело то в людях, что должны будут на море воевать. Их-то враз и не обучишь.
  Или вот государь покойный выстроил град портовый на Нарове реке, как бы в противовес ганзейским. То есть выход к морю Иван Васильевич считал необходимым для своей отчины, а город выстроил, дабы устранить посредников между Русью и теми, кому нужны наши товары. Но это полдела. Ныне надобно самим за моря плыть. Самим своё везти. И вот тут и будут чинить нам большие препятствия, потому как многим мы просто помешаем. Или думаешь, просто так нанятых мастеров на чужих рубежах задерживают? Нет, Иван Юрьевич, им наше могущество поперёк горла стоит.
  - Ну, допустим, убедил ты меня, но это ж какие траты!
  - А без них никак. Либо тратишься на себя, либо платишь чужакам втридорога.
  - Вот всё-то ты усложнить пытаешься, Андрей Иванович, - покорил его Шигона. - Всё-то тебе не по нраву. Купцов вон хочешь по разряду вписать...
  - Так ведь всё одно придётся. Не мы, так они сами соорганизуются. Стандартизация и унификация наше всё.
  - Опять непонятными словами говоришь, - вздохнул Поджогин. - К чему всё?
  - Учёт и контроль, Иван Юрьевич. Плюс простое и понятное управление. А то ныне у нас слишком большое множество разрядов вокруг развелось и порой очень сложно разобраться в каждой иерархии. А так будет всё просто и красиво. Ты вот что, Иван Юрьевич, идейку тем купцам, с которыми дела ведешь, подкинь, а уж они тебе насочиняют, знай лишнее отбрасывай. Зато получишь этакое служилое сословие по торговой части, где всем всё будет ясно и понятно.
  - Ну-ну, интересно будет посмотреть, - задумчиво почесал подбородок Шигона. - А вот скажи, князь, ты ж вроде не бессребреник, а отчего про плотбище не смолчал? Уж я то знаю на кого тот мастер работает. Казалось бы, вот оно - греби себе денежки лопатой, а ты в отказную подался? С чего бы?
  - Не понимаешь?
  - Нет.
  - Так просто всё. Ладно, я знаю, что флоту надобно. А вот какой ни будь Ермил, что лепит торговые кочи да лодьи, может такого налепить, что мало ни кому не покажется. Нам бы, по-хорошему, как в Венеции дело обставить, а потому я против частных плотбищ. Хотя и понимаю, что без этого не обойтись. Но основу всё одно должна составлять казённая верфь. И ещё, просьбишка у меня до тебя, Иван Юрьевич. Поспособствую тому, дабы государь повелел Овлу-городок под свою руку забрать. Поверь, ныне самое лучшее время всё сделать. Чем дольше будем тянуть, тем труднее вернуть будет.
  - Да на что тебе та Овла сдалась? Один камень да лес. Землицы хорошей днём с огнём искать - не сыскать. Хотя, зная какие земельки ты у государя в вотчину испросил, явно там что-то есть. Как же, помню, как бояре смеялись: мол, глупенький Андрюша выпросил кус леса в тьмутаракани. А ведь большинство так и не поняло, откуда у тебя богатство появилось.
  - Знать умишком слабы, - отмахнулся Андрей и, отхлебнув запотевшего с ледника кваса, облокотился обоими руками на стол, слегка приблизившись к фавориту, сидящему напротив. - Кхм, если твои слова были предложением, то я согласен. Места там дикие, прежде чем прибыль пойдёт, вложиться придётся изрядно. Зато и выгода может стать отменной. Так что скажешь, Иван Юрьевич?
  - Ну, дел у меня и без того много, но в долю малую войду. Только вот с деньгами у меня ныне напряжно...
  - Ну, коли государь решится Овлу под свою руку вернуть, да ещё и отдельным наместничеством сделает, то ведь сии старания можно и в долю засчитать.
  Вот и пришло время делового разговора. Словно два купца, князь и сын боярский, обсуждали, торговались, спорили, ругались и пили мировую, намёками и полутонами, а иногда и прямо высказывая свои пожелания. Устали, вымотались донельзя, но достигнутым результатом оказались оба довольны.
  А потом, как-то незаметно перешли к делам казанским. Всё началось с, казалось бы, невинного вопроса Андрея: "А каково ныне в Казани?".
  - А что тебя так Казань-то интересует?
  - Да не столько Казань, сколько волжский путь. Будет Казань или смоет её завтра, то мне не сильно интересно. А вот буде там враг сядет, то страшно.
  - Это как так?
  - А так. Зачем все немцы закатные ныне в моря подались?
  - Так известно, золото да пряности, - усмехнулся Поджогин, как бы намекая что, мол, и мы не лаптем щи хлебаем.
  - Вот именно. А где того богатства много? Ну, если земель за океаном не считать.
  - Это те, что гишпанцы открыли? Как же, читал донос Митьки Герасимова. Интересные дела творятся в мире.
  - Они самые, - согласно кивнул Андрей. - Так вот - самая богатая землица ныне это Индия.
  - Ага, теперь понятно, зачем ты списки с тетрадей Афоньки тверичанина заказывал! Ну и?
  - А путь в ту Индию далёк и опасен. Морем мимо берберийских берегов, где разбоем промышляют враги веры христовой, мимо всей Африки, борясь с ветрами и течениями. Оттого и цены держат высокие, дабы неизбежные расходы покрыть. Но рекомый тобой Афонька пешком дотуда дошёл. То есть, имеется от нас дорога прямоезжая до Индии, потому как господь создал у нас под рукой отличную судоходную реку - Волгу. Почитай от самой Москвы можно сплавом до Асторохани добраться. Там морем Хвалынским до берегов персидских, а уж персы тем индусам соседи. Шах персидский ноне в ратях с султаном османским, оттого путь купцам персидским в земли закатные закрыт. Вот и ищет шах пути обходные.
  - Ну, так немцы сами к нему приплыли, чего искать-то?
  - Вот опять ты главного не уловил. Я ведь отчего за наше мореплавание торговое ратую? Да оттого, что коли мы лишь от прихода чужих кораблей зависеть будем, то и цену нам чужие купцы свою установят. То, что ныне за рубль покупаем, будем за три брать, а то, что ныне за рубль продаём, хорошо если в полцены покупать станут. А нам надобно самим плыть в иные страны, а не скупать здесь у купцов втридорога. И персияны это тоже понимают. Тем более, что немцы португальские им тоже великую нужу чинят, заставляя торговать по ихнему, а торговые города силой под себя отбирая. В общем, воюют они разом и с султаном и с королём португальским, отчего и стоит у них торговлюшка. Так что шах нашим предложениям только рад будет, ведь мы, коли сильно цены задирать не будем, все его проблемы решим.
   А теперь посмотри: коли б был весь волжский путь под государевой рукой, то закупая пряности, шёлк да хлопок в Персии, мы бы с выгодой продавали их в Ивангороде, да в Любеке. А можно и до Антропа дотянуться, но тут считать надо, может и не так выгодно будет. Хотя, если дозволить сквозным товариществам проходить по Руси беспошлинно, то и в Антропе цена будет хороша.
  - Это что за товарищества такие.
  - А, чёрт, - Андрей привычно перекрестился после поминания нечистого и пояснил: - Это такое товарищество, что повезёт товар от Персии до Антропа без перепродажи по пути. А вообще, Иван Юрьевич, вот что я тебе скажу: внутренние таможни надобно убирать, ибо они только мешают, обогащая лишь своих держателей. На мой взгляд, для казны государевой достаточно брать мыто на въезде и выезде из страны плюс налоги.
  - Вот всё-то тебя не устраивает, князь.
  - А вот тут ты не прав, Иван Юрьевич, многое мне по сердцу. Но внутренние таможни больше зло, чем польза. Хотя я понимаю, что не всё в наших силах, но уж сквозным товариществам даровать беспошлинное прохождение точно будет надобно. А ещё вот и про Казань с Астраханью говорил, говорю и буду говорить, что надобно их под государеву руку приводить.
  - А чем тебе государев ближник Шигалей не по нраву?
  - Тем, что ненадёжный он. Верные людишки донесли, что объявились в Бахчисарае казанские послы, говорят, что ныне в Казани не довольны действиями русских и тем, что хан марионетка Москвы. Просят, мол, на казанский трон кого из Гиреев послать.
  - Что за людишки? - разом насторожился Поджогин.
  - Разные. Из тех, что в Крыму живут, но с купцами общение имеют. В основном из обращенцев.
  - Есть ли им вера, князь? Они ведь от бога отступились.
  - А они не за веру, они за злато-серебро стараются, - усмехнулся Андрей. - Так что ты бы брату-то отписал, чтоб присмотрелись там, а то не ровен час, быть беде. А Фёдору я вместе с подарком предупреждение уже отправил.
  - Ох и умеешь ты, Андрей Иванович, утешить, - невесело усмехнулся Шигона.
  - Тут, Иван Юрьевич, как в поговорке: лучше сейчас перебдеть, чем потом локти кусать. А крепкой торговле частые политические перестановки очень даже мешают. Так что купцы тут одни из самых заинтересованных получаются.
  - Так-то оно так, но всё же зря ты купцам много благоволишь, князь. Купец не по чести служит, а за злато. Коль запахнет барышом, он и Мамоне служить станет.
  - То мне ведомо, но порой жизнь заставляет выбирать не между добром и злом, а из двух зол меньшее. Тут главное самому не совратиться, а это, подчас, куда сложнее. Ну да что мы всё о делах да о делах. Эх, а не хлебнуть ли нам той наливки, что жена твоя ставила, а, Иван Юрьевич, ох и хороша была та наливочка.
  - Отчего ж не выпить, коли душа просит? Сейчас слуг кликну - принесут.
  Правда, последующее застолье продолжалось недолго. Шигоне с утра к государю идти, а Василий Иванович, как известно, лишнего пьянства не любит. Да и стемнело уже за окном, на улицах скоро рогатки ставить начнут, да тати на разбой выйдут. Так что вскоре, тепло попрощавшись с хозяевами, Андрей покинул гостеприимный дом и в окружении дружинников, светивших дорогу прихваченными заранее факелами, тронулся домой.
  
  ******
  
  Между тем события в мире протекали своим чередом. 11 декабря 1519 года сейм Польского королевства объявил Тевтонскому ордену войну, и к границам Пруссии двинулось четырёхтысячное польское войско под командованием одного из лучших полководцев Польши - великого гетмана коронного Николая Фирлея. Событие, которого многие так долго ждали, а некоторые ещё и тщательно готовили, наконец-то свершилось.
  Усилившись по пути чешскими наёмниками Яна Жеротинского, польское войско вступило в пределы Ордена и, двигаясь на Кёнигсберг, вышло к замкам Мариенвердер и Пройсиш-Холланд. Однако без осадной артиллерии, которая катила где-то позади с обозом и должна была подойти значительно позже, взять их было практически невозможно, а потому армии пришлось остановиться и начать обустраивать лагеря для правильной осады, дабы не оставлять непокорённые твердыни у себя за спиной. Одновременно в Гданьск и Торунь, с целью укрепления их обороноспособности, были посланы дополнительные войска, а каперский флот начал блокаду орденских портов: Кёнигсберга и Пиллау.
  Правда, для Альбрехта это не стало чем-то неожиданным. Через своего агента канцлера Шидловецкого, который получал деньги не только от императора, но и от гроссмейстера, он знал обо всех готовящихся в Польше мероприятиях и даже временами получал от канцлера в подарок копии секретных документов. Так что стоило лишь жолнерам Сигизмунда напасть на владения Эрмландского епископа, как великий магистр во главе трехсот всадников и двухсот пехотинцев тут же нанёс ответный удар и 31 декабря захватил замок Бранево на берегу висленского залива. И этим, по существу, успехи великого магистра и ограничились. Словно в ответ, в тот же самый день отряды польской кавалерии вломились в Натанген дабы предаться там самому благородному делу - грабежу местного населения. Тем самым инициатива в войне Орденом была утрачена, и случилось это из-за банального отсутствия резервов. Денег, которые ему тут же выделил дьяк Харламов, хватило на найм лишь тысячи воинов, а пришедший через Мемель обоз привёз и вовсе мизерную сумму, которой и на три сотни-то едва достало. А потому Альбрехт бросился вымаливать деньги у всех, с кем имел хоть какие-то договорённости.
  В общем, события текли так, как и было в ином варианте, и только совсем мизерные изменения могли показать знатоку тех времён, что в мире всё же что-то изменилось.
  Так, 31 декабря в Москву прибыл Мельхиор Рабенштейн, который начал энергично настаивать на финансовой и военной помощи Ордену, передав Василию Ивановичу слова Альбрехта, что ему одному с польскими силами не справиться. Но, кроме того, он огорошил великого князя и думцев просьбой отпустить на службу к магистру русских каперов, дабы воспрепятствовать морскому бесчинству поляков. В ответ русский государь тактично и резонно заявил, что его полки во исполнение союзного договора уже совершали поход в Литву, туда же вторгались по договоренности с ним и крымские отряды, однако удара со стороны Ордена они так и не дождались. По поводу же каперов Василий Иванович, по обычаю не сказав ни да, ни нет, просто взял паузу на обдумывание столь нестандартного предложения.
  А потом, как и в иной реальности, до Москвы дошли слухи о болезни Сигизмунда и для получения "полных вестей" о короле к виленскому воеводе Николаю Радзивиллу был послан гонец Борис Каменский, которому заодно поручили произвести и дипломатический зондаж на возможность решения затянувшегося спора мирным путем. А орденскому послу временно отказали от аудиенций.
  Небольшое изменение коснулось и переговоров с посланником датского короля. Готовясь к вторжению в Швецию, Кристиан II обратился к Василию III Ивановичу с просьбой выслать в Финляндию в помощь датчанам против шведов пару тысяч конных воинов. В случае необходимости великому князю, по мнению короля, следовало бы также напасть на Норботнию - то есть земли, прилегающие к Эстерботтену, считавшемуся юридически русским. И если в прошлый раз Василий Иванович не собирался пускаться в рискованные авантюры во имя интересов, чуждых России, и в помощи отказал, то сейчас его ответ был максимально обтекаем, позволяя как принять предложение датчанина, так и отказаться от него, но давая право навести, наконец-то, порядок в своих владениях. Ведь войску, чтобы достичь границ Норботнии, придётся пройти по старой новгородской дороге до Овлы, а уже оттуда выдвигаться в собственно шведские владения. Что давало возможность провернуть поистине красивую комбинацию: спешили де, помощь оказать, как того сам король датский просил, да повстречали силы бунтарские и покамест с ними совладали, времечко-то и прошло. И какие могут быть обиды, хотели то как лучше, подумаешь, получилось как всегда. И при любом раскладе можно будет с честными глазами дополнить, что либо "король Стекольну с божьей помощью всё одно взял", либо "в иной раз легче будет".
  Но всё же главный вопрос, что стоял на повестке - а что же делать дальше? В результате обсуждений Дума из сонного царства превратилась в бурлящий котёл. А поскольку в этот раз отхода от союза с нестяжателями не произошло, то и уменьшение роли боярства в политической жизни страны пока что не случилось, что так же сказалось и на составе Боярской Думы. В своё время, отринув союз с Вассианом, Василий практически сразу уменьшил и состав Думы, став решать вопросы "сам третей у постели". Тогда из девяти бояр осталось лишь четверо, а из пятнадцати окольничьих - восемь. Ныне же Дума была, наверное, самой большой из всех существовавших до этого. И, разумеется, не имела единого мнения и быстро поделилась на несколько частей, желающих подчас, прямо противоположное.
  Самая малочисленная её часть объединилась вокруг боярина Григория Фёдоровича Давыдова, исполнявшего при Василии Ивановиче роль этакого министра иностранных дел. К ней же примкнул и формально не входящий в Думу казначей Пётр Иванович Головин. Эта часть стояла за мирные переговоры и окончание войны, правда, настаивая на том, чтобы при заключении мира Сигизмунд "поступился" государевой "отчиной", которая всё ещё оставалась под его управлением: то есть городами Киевом, Минском и прочими, входившими в "ярославово наследие".
  Самая многочисленная группа сложилась вокруг именитых воевод, князей Шуйского и Репни-Оболенского. Они настаивали на продолжении войны и возврате всех "отчин и дедин" исключительно силовым путём, "покуда литвин силу свою растерял". На возражение казначея, что казна ныне хоть и не пуста, но большой поход станет для неё чрезмерной обузой, у партии войны был лишь один ответ: ввести новый налог, ведь не абы что, а честь государева на кону стоит.
  Разумеется, к старым воякам примкнула и думская молодёжь в виде князей Дмитрия Бельского, попавшего сюда больше из-за родственных связей с государем, потому как в двадцать лет ничем иным отличиться пока не сумел, и Михаила Щенятьева, ставшего думцем вместо покойного отца - видного полководца Даниила Щени. Им по молодости лет хотелось разом поиметь и богатой добычи и ратных подвигов. А градопад последних лет навеял благостную картину от предстоящего похода.
  А вот братья Александр и Дмитрий Ростовские и примкнувший к ним окольничий Константин Фёдорович князь Ушатый предлагали воспользоваться столь выгодным предложением датского короля и, ограничившись на литовском направлении действиями загонных ратей, дабы разором додавить-таки литвинов до мысли о мире, раз и навсегда решить вопрос с землями у Каянского моря.
  Отдельной группой стояли боярин Семён Воронцов с окольничьими Сабуровыми и примкнувшим к ним старомосковским кланом Захарьиных. Соглашаясь в основном с партией войны, они предлагали основные усилия направить не в центр, а на юг. Там древняя столица Киев, да и вотчины князей Глинских неподалёку. И если Михаил Глинский сейчас томился в тюрьме за свою неправду, то ведь есть сыновья его брата, Юрий и Михаил. Можно попытаться доделать то, что не удалось в ходе прошлой войны - присоединить-таки к Руси глинский удел.
  Упоминание о последнем заставляло каждый раз недовольно морщиться боярина Давыдова. Что ни говори, но в своё время упомянуть в договоре про Глинск и окрестные земли забыли именно его дьяки, что иной раз не чурался вспоминать и сам государь, вменяя ему в вину то небрежение. Так что, настаивая на мирных переговорах, Григорий Фёдорович был бы вовсе не прочь закрыть эту прореху в его довольно-таки безупречном послужном списке дипломата.
  В общем, заседания думы очень даже напоминали телетрансляции приснопамятных девяностых, когда по окончанию всех иных доводов в дело вступал грозный рык, благо до прямого дубасанья посохами всё же пока не доходило. Но потихоньку партия войны и партия войны на юге начали находить точки соприкосновения, сливаясь в одну мощную фракцию. И подтягивать к себе Ростовских, которые, по большому счёту, тоже были явно не за мир. Партия мира, понявшая, что стремительно теряет позиции, с надеждой обратила свой взор к государю. Но тот, словно истинно третейский судья, хранил молчание, терпеливо выслушивая все доводы, что приводились в защиту предложений и даже не осаждал наиболее громкоголосых, хотя раньше подобное часто вызывало праведный государев гнев. И это больше всего ввергало думцев в ступор, потому как никто не мог понять, к какому мнению он больше склоняется.
  Наконец, словно устав от шумных дебатов, Василий Иванович велел думцам разойтись и обдумать всё рядком, пока гремит масленичная неделя, после чего вновь собраться в первый день Великого поста, дабы уже окончательно решить столь животрепещущий вопрос.
  
  Не менее жаркие дебаты, хотя и по значительно более простым вопросам, развернулись в московском доме князя Барбашина, куда к заранее установленному сроку были вызваны все послужильцы, что руководили его делами на местах. Носится, словно электровеник по стране дело весьма не благодарное, к тому же отнимающее слишком много времени. Чем больше он обрастал собственностью, тем труднее было охватить всё сразу. И вот пришло время, когда куда проще стало собрать всех "управляющих высшего звена" в одном месте, дабы получить детальный отчёт по сделанному и определить им новые задачи, а потом просто контролировать, посещая не все вотчины разом, галопом по европам, а одну-две, с вдумчивым вниканием в проблемы.
  Приезжающих людей селили в гостином крыле, спланированном ещё при постройке дома. Многие приехали не одни, а с супругами, чему Андрей вовсе не препятствовал, считая, что его жене было бы неплохо познакомиться со столь нужным для семьи контингентом. Выражение про ночную кукушку ведь не вчера родилось.
  Само совещание состоялось в личном кабинете князя, обустроенном в лучших традициях офисов и штабных кабинетов, с поправкой на возможности нынешних умельцев и технологий.
  Сначала шёл отчёт управленцев о проделанной ими на местах работе и достигнутых результатах.
  Первым поднялся Олекса. По пути в Москву они с женой завернули в Бережичи, попроведовать родню, и, катаясь по Жиздре, старый друг умудрился провалиться под лёд. Хорошо хоть не утянуло - успели вытащить. Отпарили в баньке, отпоили липовым медком - не дали заболеть, но и вовсе без последствий всё же не обошлось, и ныне Олекса простуженно хрипел.
  - Почитай, всё сладилось, княже. Торговые связи Митковича в большинстве своём на себя замкнул, так что перед другими купцами, что в Полоцке ныне поселились, у нас преимущество, как ты того и хотел, образовалось. Вот только, рижане жаловаться начали, что мы все товары ныне на Ивангород тянем и их обижаем! Мол, по Двине на Ригу, из центральных-то земель чай, куда ближе везти.
  - И сильно торговля просела? - вообще, кое какой информацией по сложившейся ситуации Андрей владел, но знаний лишних ведь не бывает. На рижский порт у него были свои планы и дела того района он пускать на самотёк не собирался.
  - Достаточно, - прохрипел Олекса. - Стружков из Полоцка ранее куда больше уходило. Почитай ведь вся Литва товары везла. А ноне купцы только-только обживаются, связи заводят, да война опять же, оттого на русские товары в Риге дороговизна учинилась. Нам-то на руку, да и купцам рижским, что с нами торгуют, тоже. А вот в общем, как ты говариваешь, всё плохо. Ливонского зерна да иных товаров рижанам явно не хватает, дабы процветать как раньше.
  - То знаю, - усмехнулся Андрей. - Рига через магистра ливонского послов к государю прислала. Слёзно просит помощь оказать. Поняли, что Русь это им не боярский Новгород, тут оружием сильно не потрясёшь: можно и слезами кровавыми умыться. Теперь вот плачутся, бедненькие, на жалость давят. Но задаваться не стоит: со временем замену нашим товарам найдут, а это уже нам не выгодно. А вот стать главными на том пути - вот то нам прямая льгота. Ладно, то лирика. Что по иным делам?
  - Канатных мастеровых организовали в одну большую мастерскую, благо места пустого пока хватает. Станки иноземные канатоплетущие заказаны.
  - Думаешь, доставят?
  - Уже, княже. Прямо в Ивангород, дабы никакой порухи не было. Ныне по зимнику везут в Полоцк. Согласен, крюк большой, зато никаких преград со стороны чужих властей. А как доставят, всё как ты говорил, сделаем: один разберём, с нашими сравним, посмотрим, в чём разница да что улучшить можно.
  - Кхм, а как удалось-то?
  - Так просто, - улыбнулся Олекса. - Через православных рижан.
  - А что, такие есть? - Андрей был неподдельно удивлён. Данным вопросом он раньше не интересовался, а потому такое заявление стало для него откровением.
  - Есть, княже. Якоб Рутенус, а по нашенски Яшка Русский, уже в третьем поколении полноправный гражданин Риги. Подворье своё имеет, луговой выпас, да землицу. С ним в доле Демьян-банщик да Костюшко-резчик, что из Новагорода бежал по тем же причинам, что и наш Данило. На троих имеют кораблик свой. Ранее с Митковичем торговали, а ныне сам понимаешь.
  - Неужто за столь лет и веру не меняли? - удивился Андрей.
  - Почему? Старший брательник его видный негоциант, лавку на Ратушной площади имеет, корабликов несколько. Вот он ради барышей своих в латынскую веру крестился. А Якоб как есть православный.
  - Что ж, хорошо, коли связи такие имеем. То нам лишь на руку. Ну а с сырьём как?
  - Тоже хорошо. С округи скупаем всё, что можем, да с твоих смоленских вотчин везут.
  - Ну-ну, хорошо, что хорошо, но руку на пульсе держать надо. В общем, помни, Олекса, канатный заводик должен выпускать только лучший товар, дабы любой иноземец наши канаты с руками бы рвал. Правда, возможно, поначалу и без прибытка торговать придётся, ведь канаты да верёвки они сами плести предпочитают. Поддерживают своего производителя, мать их. Да и пеньку тоже не только у нас закупают. Но всё одно, пора им ту халяву-то поприжать, пусть приучаются и готовые изделия у нас покупать. А там уж сами посмотрят, что им дешевле выйдет - оттуда и плясать начнут. Так, ну, а ты, Донат, что скажешь? - резко обернулся Андрей к другому послужильцу.
  Оказавшийся не сильно способным к морскому делу он был ещё год назад направлен в смоленские вотчины князя, надзирать за тиунами да организовывать работы. И, судя по его отчёту, с делами более-менее справлялся. Заселение опустевших имений хоть и медленно, но шло. Там, где земля была хороша, продолжали выращивать зерно и корнеплоды, а остальные постепенно переводились под коноплю, дабы княжеские производства от чужого сырья не сильно зависели.
  Последующий доклад Порфирия - зама уплывшего Сильвестра - князь прослушал практически в пол-уха, всё же Руссо-Балт для него не первый год стоял на первом месте и как у компании идут дела, он знал не понаслышке. Как и на верфи, где, словно помолодевший Викол пытался ныне соорудить что-то вроде брига. С чем у него возникли определённые трудности.
  Всё же недаром двухмачтовые корабли в это время практически не встречались, а те, что всё же строились, отличались, к сожалению, плохой управляемостью. Кораблестроители во всём мире пытались найти причину, не догадываясь, что способствовали данному положению вещей именно существующие традиции кораблестроения: особая форма корпуса, установка грот-мачты посередине корабля и кое-что ещё по мелочи. Им потребовалось почти два века, чтобы к семнадцатому столетию всё же создать нормальный двухмачтовик, стоило лишь догадаться слегка облагородить корпус, немного наклонить грот-мачту вперед да изобрести независимый гафельный парус. Остальная мелочёвка ушла уже в процессе отработки конструкции, и моря буквально заполонили юркие шнявы, бригантины да красавцы бриги.
  Но зачем же ждать столетия, если примерный объём работ понятен? Вот Викол и был занят тем, что пытался создать рабочий вариант требуемого судна. А Андрей, понимая, что сразу ждать прорыва не стоит, да и сам бриг нужен будет не раньше, чем возникнет нужда в океанском плавании, пока просто отнёс затраты на эти изыскания в перечень хоть и необходимых, но необратимых расходов. Конечно, верфь занималась не только опытно-конструкторской работой. Потихоньку она выходила на самоокупаемость, совершая этакую ползучую экспансию на балтийском побережье Руси. Сейчас, к примеру, на ней строились не только очередная шхуна для Компании, но и пара лодий, заказанных купцами из Яма и Ивангорода, польстившихся на то, что цены у Викола были ниже, чем у других строителей. А сами корабли получались как бы и не лучше, ведь работы по поиску оптимальных обводов корпуса и лучшего парусного вооружения для торговой лодьи тоже велись не переставая. Правда, тут больше придерживались принципа "не навреди", ведь ходовые качества русских кораблей и без того при попутных ветрах были куда лучше, чем у тех же европейцев, и терять это преимущество только ради умения ходить круто к ветру не хотелось.
  Результатом стараний мастера стала невиданная ранее норовчанами мореходная лодья со стеньгой на грот-мачте и гафелем на бизани. Такой сплав из старого с новым в небольшом количестве появился на свет после петровских преобразований, когда глупый указ о прекращении строительства староманерных судов был подзабыт. Сейчас же Викол практически самостоятельно пошёл по тому же пути. Но покупать столь смелое новшество кроме Руссо-Балта ещё никто не решился, так что на заказ строили привычные для местных одномачтовики. А ещё по желанию заказчика судно могли, как прошить вицей, так и сколотить гвоздями. В общем, полное совмещение хай-тека и старых технологий. Как говорится: любой каприз за ваши деньги!
  Ну и, к слову сказать, сильно оттоптать ноги конкурентам тоже пока не вышло, потому как здесь взрыв торгового мореходства начался на год раньше, чем в иной истории (что Андрей честно ставил в заслугу именно себе), и бум корабельного строительства пока лишь возрастал. В тот раз всё закончилось через год с падением Кристиана II и усилением гданьского каперства. А как будет сейчас, не знал уже никто, кроме господа бога, потому что этот вопрос уже точно ушёл из послезнания на путь чистой альтернативы. И если справится с каперами, Андрей был ещё в силах, то купировать действия датского короля он не мог. А потому цена любого решения отныне возрастала неимоверно!
  Следом за Порфирием поднялся вконец обрусевший Генрих, отчитавшийся по делам за Бережичи. Особо порадовал птичник, где продолжалась работа над выведением новых пород. Ныне яйца княжеских кур уверенно перешли в категорию средних, и Андрей честно надеялся в ближайшее десятилетие получить первые экземпляры из категории крупных. Ну и омлет на завтрак давно перестал быть редкостью. Впрочем, пара уточняющих вопросов у Андрея всё же была.
  - Что Якимка?
  - Да что ему, княже, сделается. Сестра ныне рублём подмогла, сам хозяин справный. Да и вроде остепенился. Подходил ужо, про новый ряд справлялся. Да и кто бы сомневался. Так, как живут в Бережичах ныне, вряд ли где ещё так живут.
  - Я про травосеяние, Генрих.
  - Да уж получше, чем у других, княже. Да и с чего бы было хуже, коли ему все протори тобой оплачены. Зато, вроде как определился, наконец, что за чем садить лучше и сколь под чем пар держать. Ныне меньше чем четыре мешка с мешка посеянного не собирает, а в иные годы и все шесть берёт. По его указке и твою запашку ныне так сеять начнём. Коль всё пойдёт, за пару лет доходы от вотчины удвою.
  - Ну, вот и ладненько. Теперь слушай. Дашь Якиму под начало тройку отроков лет десяти-двенадцати, что ещё у сохи не стояли. Пущай сразу по правильному работать учатся. Якиму за обучительство рубль дашь, да скажешь: коль его парни на новых землях себя покажут, ему ещё два рубля упадёт. Остальных же заставляй уже новое перенимать, но палку-то не перегибай. Человек должен сам понять, что ему то выгодно. Глядишь, ещё чего сами удумают для улучшения. И поголовье рогатых развивай. Это, кстати, всех касается. Навозу никогда много не бывает. И ещё, справишься у Брунса, кто из учеников лучше дело освоил, да отошлёшь его по осени сюда. Коли женится, то с семьёй отошлёшь. И список подготовь вторых и прочих сыновей, что в отроки вышли. Фиг им, а не дробление участков. У меня землица пустует, а они там делиться собрались, амёбы бесхребетные.
  Андрей внимательно проследил за тем, чтобы Генрих записал все его указания в тетрадочку. А как же без записей-то? Он ещё с первых лет службы запомнил, как его учили записывать за начальством, чтобы потом не выглядеть глупым, когда за неисполнение ценных указаний по причине плохой памяти его же песочить и станут. Так в привычку и въелось на все заседания с блокнотом ходить. Теперь эту привычку он прививал подчинённым, на их глазах записывая себе в тетрадь, что и кому указал делать и к какому сроку. Учёт и контроль наше всё, как говорится.
  Следующим поднялся с места слегка погрузневший Годим.
  Сельцо, отданное ему в условное держание, стояло на многолюдном тракте, вот только постоялый двор в нём принадлежал отнюдь не Андрею, а совладельцу села. Тесть так и не смог выкупить все доли, а потому первой задачей бывшего боевого холопа стало требование перехватить владение столь доходным местом и при этом не подставится под статьи Судебника. Казалось бы, масштаб несравним с другими делами, но Андрей хорошо помнил Денискино высказывание: "тот, кто не понимает цену мелких денег, не сколотит большое состояние". Его не сильно интересовало, насколько спорно это утверждение, потому что он имел перед глазами наглядный пример. Да, как уже сказано было не раз, олигархом Дениска не стал, но свободно оперировал суммами в сотни миллионов. А потому доклад Годима, что отныне всё в сельце принадлежит ему, порадовал князя не меньше, чем доклад о прибылях в Руссо-Балте.
  Ну и последним поднялся со своего места Игнат.
  Камские вотчины продолжали быстро расстраиваться, ведь большая часть прибыли шла именно на них. Начатые буриться ещё до налёта Кулуг-Салтана две новые скважины были, наконец-то, закончены и обставлены варницами, точно по рецепту бывших в иной реальности владельцев Соликамска - Строгановых. То есть по четыре на каждую скважину. В результате этот год стал первым, когда соляное производство вышло на полную мощность, дав, с учётом бедной на рассол боровской варницы, аж 401'280 пудов соли, что принесло в княжеский карман 5'878 рублей чистой прибыли. Можно было и больше, но почти тысячу рублей съедали вечно голодные мурзы и беки Казанского ханства, через чьи таможни приходилось проводить суда. Да и главной бедой было то, что денежный рынок на Руси не был развит так, как ему хотелось бы, а потому серебром из этой суммы едва пятая часть набралась. А всё остальное по бартеру пошло. Разумеется, брали не абы что, а весьма нужное и полезное, но всё одно, серебром было бы куда сподручнее.
  Но главное было в другом: хоть эта сумма и была куда меньше, чем дало каперство, но этот доход обещал стать стабильным на многие годы вперёд. Ведь большая часть добываемой русской соли, как это ни прискорбно, была всё же некачественной, потому как из-за большого количества примесей часто горчила на вкус. А соль же, добываемая из рассолов на Урале, в большинстве своём была чистой, без горчинок, и оттого пользовалась на рынке большим и устойчивым спросом. Так что становилось понятно, что забыли в этом краю Строгановы, и откуда взялось их приснопамятное могущество.
  Кстати, молодого Анику за эти годы андреевы прознатчики сумели-таки отыскать, и теперь князь негласно присматривал за ним. Парень не подвёл и, как и в ином варианте истории, уже вовсю развернулся в Сольвычегодске, подминая под себя конкурентов, доводя многих до полного разорения. Что ж, в виду того, что Соликамск ныне стал Княжгородком и принадлежал Андрею, было интересно посмотреть, куда молодой Аника направит свой взор теперь. И очень бы не хотелось схлестнуться с ним из-за местных земель. А вот предложить совместный промысел на берегах того же Студёного моря, наверное, стоило. Уж там точно их интересы пересекутся в ближайшие годы.
  Но это планы на будущее, а пока что Игнат продолжал свой доклад.
  Поисковики Ядрея отыскали ещё три места, где обещался неплохой выход соляного раствора, вот только одно из них уже было помечено людьми Третьякова. Настырный промышленник всё никак не хотел признать, что в округе появилась сила, бодаться с которой себе дороже, ведь когда-то он был тут самый богатый и влиятельный человек, с которым уважительно говорили даже усольские воеводы. И до поры до времени он мог справиться с любым возомнившим о себе и поднявшим слишком высоко голову конкурентом. Но к той интервенции деньгами, людьми и силы, что совершил Андрей, он оказался не готов. Не потому что был глупее, а потому, что просто не выдержал темпа. Там, где Андрей горевал из-за медлительности исполнителей, Третьяков терялся из-за скорости проводимых работ. Нет, будь у него хорошая подушка безопасности, он бы успел адаптироваться к новым условиям так, как это сделали все, кто подолгу работал с Андреем, но вот именно её-то у него и не было. А попытка решить дела по иному, привела к тому, что из тайги вдруг выскочили немирные вогулы и пустили по ближайшим варницам (большинство из которых оказались к несчастью третьяковскими) красного петуха, после чего быстро скрылись обратно, потому что из Усолья по их души вышел воеводский отряд, усиленный княжеской дружиной.
  После того инцидента отношения у Игната и солепромышленника перешли в стадию этакой "холодной войны", а потому коль приглянувшееся место оказалось занято, то и претендовать на него, по крайней мере, пока, Игнат не стал. А Андрей действия послужильца одобрил. При игре в долгую Третьякову ничего не светило, а значит, пусть уж он вложится в бурение и постройку, а там видно будет.
  Но больше всего внимания у Андрея занимала школа.
  Поучаствовав в своё время во взятии Полоцка, он вывез из него кроме всего прочего ещё и большое количество учителей, до каких только смогли дотянуться его люди. И так уж получилось, что в этом отношении ограбление древнего города стало для него просто сверхприбыльным. Потому как в Литве как раз в это время разгорался процесс формирования системы городских приходских школ, как конкурента уже существующей системе обучения школ церковно-приходских. А новые школы перенимали на себя европейскую систему обучения, что опиралась на семь так называемых свободных искусств (грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку). Старая же школа могла преподать своим учащимся лишь тривиум (три первых искусства). Об элементах квадривиума (четырёх остальных искусств) ученикам давалось лишь некоторое представление. И пусть школьное обучение в Литве ещё не до конца освоило все семь направлений, но даже и на таком уровне это была уже работающая система со своими наработками и учебниками, причём, в отличие от Руси, многие из них были уже печатными. Да, в княжестве не хватало учебной литературы на все школы, но если ограбить всех и свести всё в одну, то проблема с учебниками решалась вполне добротно. И если различные проповеди (а они были прикладной дисциплиной в области практической риторики), теологические трактаты, комментарии к гимнам и псалмам и прочие подобные издания тут же передали в руки митрополита для ознакомления, то художественную литературу, представленную Овидием, Феокритом или той же общеисторической хроникой Гартмана Шеделя, подчистую вывезли к себе.
  Вообще, Полоцк на книги оказался этаким Клондайком. В нём хватало всего: от переписанных старорусских повестей, многие из которых давно уже были забыты на Москве, до переведённых трудов европейцев, начиная от древних греков и до современности. А потому всюду, куда только смогли дотянуться загребущие руки андреевых слуг, книги изымались в обязательном порядке. И потому типография в Княжгородке ныне работала безостановочно, перемежая заказанный казной Судебник то с художественной повестью, то с блоком учебников. Андрей, с благословения митрополита, разумеется, решительно примерил на себя роль русского Антона Кобергера, начав открывать книжные лавки, как филиалы своей типографской мастерской, во многих крупнейших городах Руси. Успех оказался сногсшибательный.
  Ведь кто сказал, что на Руси не любили читать? Пишущий человек, человек с книгой - эти очень распространенные сюжеты в древнерусской живописи говорят как бы сами за себя. Другой вопрос, что цены на книги кусались, и кусались прилично. Три-четыре рубля - для подавляющего большинства целый годовой доход. Где уж тут на книгу разорится. А тут на рынок поступают издания, чья цена не превышает 50 новгородок. Апостол, Четвероевангелие, Триодь, Псалтырь перемежаются повестями и учебниками. Особо дёшево стоит "Азбука" - всего-то три новгородки.
  Вообще цена на книги устанавливалась исходя из себестоимости, половину которой составляла стоимость бумаги и около трети - стоимость рабочей силы. Наценку делали божескую, хотя перебить их цену ныне всё одно не мог никто, кроме, разве что, митрополичьей типографии. Но она была и так завалена заказами под завязку. Церквей и монастырей на Руси не одна тысяча насчитывалось.
  Ещё на цену книг оказывали влияние такие факторы, как наличие переплета и иллюстраций, формат книги и её тематика. Светские, к удивлению Андрея, стоили дешевле богослужебных. Ну а дороже всего ценились летописи и хронографы. Самый свежий хронограф (1512 года) был приобретён Андреем по божеской цене в десять рублей, а сто отпечатанных экземпляров продали по рублю и ведь разошлись все! Покупателями книг были представители разных сословий. И каждому находился товар по его достатку. За лето книжные лавки в большинстве своём пустели, и продавцы с нетерпением ожидали нового подвоза. Потому зимой по санному пути от Княжгородка снаряжались обозы, груженные осиновыми коробами с упакованными в них книгами. Груз сопровождали специально выделенные люди. И везли они книги в Москву, Ярославль, Псков и Новгород. Спрос же в остальных городах пока только изучался, да и без расширения печатных станов охватить всё было пока просто нереально. Но процесс развития книжного рынка на Руси зашагал семимильными шагами, отчего сильно возросла потребность в бумажной мануфактуре. И потому в вотчину к Феденьке пришлось посылать нанятую ватагу рабочих, дабы начать расширять устроенное у него производство, и отроков, чтобы расширять штат бумажных умельцев.
  
  В общем, если проблему загрузки типографских мощностей худо-бедно решили, то проблему с преподавателями даже полоцко-витебский полон полностью не снял. Всех их уже успели загрузить до предела, а новых взять было уже неоткуда. Если только опять не взять у соседей на саблю какой-нибудь очередной городок, и желательно побольше и побогаче!
  Но особо остро чувствовалась нехватка преподавателей иностранных языков. Перешерстив всех доступных иноземцев, смогли отыскать обучителей лишь для немецкого (из-за связей на Балтике), латинского (спасибо Истоме Малому и Дмитрию Герасимову), английского и шотландского (отыскался на Москве давно осевший на Руси шотландец, что прибыл послужить наёмником ещё в далёком 1504 году) и, вот не поверите, фарси. Последний появился в школе благодаря лишь счастливому стечению обстоятельств.
  А было дело так.
  Ежегодно заготовленную соль по весне грузили на барки и сплавляли сначала вниз по Каме, а потом вверх по Волге до самого Нижнего Новгорода, отдавая по пути существенную мзду таможенникам Казанского ханства (что, как вы понимаете, лишь сильнее настраивало Андрея на решение казанского вопроса). Вот только в последнее время на Волге стал сильно пошаливать разный разбойный люд. Так что пришлось для охраны соляного каравана построить несколько стругов, вооружённых небольшими пушками местного производства, установленных на вертлюгах. Эти струги, с усиленной командой, занимались одновременно и охраной и разведкой пути. И так получилось, что у места впадения Камы в Волгу ушедший вперёд головной струг неожиданно оказался свидетелем нападения речных разбойников на небольшой, всего в три судна, купеческий караван, с трудом поднимавшийся вверх по Волге.
  Река здесь, ещё не затопленная водохранилищем, разделялась на три протока и образовывала три острова, так что мест, где спрятаться, у разбойничков было много, а высоченная вершина на правом берегу Волги прямо напротив камского устья была словно природой создана как великолепнейший наблюдательный пункт.
  Командир струга - оказавшийся лихим любителем пострелять - недолго думая решил вмешаться в разгорающийся бой, чем разом спутал ребяткам на лодках весь расклад. Впрочем купцы и без того умудрились показать непрошенным гостям, что они прекрасно знают, с какого места за саблю берутся. Вот только лодок было много, а от берега отчаливали ещё новые, так что шансов отбиться без посторонней помощи у купцов не было. Но струг, паливший во все стороны каменной картечью и таранивший утлые судёнышки окованным форштевнем, весьма эффектно сначала уравнял шансы, а потом и изменил их в пользу защищавшихся. Оказавшиеся в воде разбойнички были бессильны что-нибудь сделать, и даже наоборот, им пришлось приложить немало сил, чтобы добраться до спасительного берега и избежать вылавливающей сети, а обстрел из луков со стороны тех, кто не успел сесть в лодки, был не сильно эффективен, хотя опасаться его всё же стоило. Но, как бы там ни было, а совместными усилиями разбойничков заставили ретироваться, а кому не повезло, связали и побросали в небольшой трюм, где им пришлось на себе узнать, что значит выражение: "как сельди в бочке". Ведь как же без пленных-то. Надо и самим вызнать, где ребятки прячутся, да и казанским властям будет что предъявить. В общем, не ждало ребятушек ничего хорошего.
  Отойдя чуть подальше от места стычки, купцы сделали привал, а струг поспешил навстречу своим. А то мало ли что.
  Зато заночевали все вместе. Так и от налётчиков отбиваться пригоже, да и познакомится поближе не мешало. На скорую руку вызнали, что спасён был персидский купец Хосрой Машреки, но руководивший караваном целовальник вовремя вспомнил о желании князя найти знатока персидского языка, да и вообще завести знакомство с жителями той далёкой страны. А тут шанс сам в руки приплыл. Да и совместный бой всё же сближает. Ведь что стоит купцу продать одного из своих рабов, а то и подарить в награду за спасение?
  Хосрой оказался человеком не чуждым благодарности, да и что стоит один раб, когда из захваченных разбойничков ему треть отдали на суд да расправу. А потому за вовремя оказанную помощь легко одарил русичей одним из своих старых рабов. Правда, тот говорил лишь по-татарски, так что первое время пришлось заниматься его обучением русскому наречию. Но нет худа без добра - служивший Игнату толмачём с татарского парнишка поневоле нахватался персидских слов и стал тем самым первым учеником у нового учителя.
  Самого же Хосроя тогда сопроводили до самой Казани, где он решил отстояться перед дальнейшим путём, и, сдав на волю казанского правосудия давно выпотрошенных пленников, соляной караван незамедлительно тронулся дальше.
  А бывшего раба доставили в Княжгородок, где он теперь и обучал мальчишек премудростям персидского языка. Заодно поведав много интересного о школах восточных стран, вызвав у Андрея бурю эмоций, выразившихся в одном, но многократно повторённом слове: "хочу, хочу, хочу"!
  
   Когда Игнат закончил, Андрей поднялся со своего стула с высокой, резной спинкой, и, прохаживаясь вдоль сидящих помощников, негромко заговорил:
  - Главная задача, как обычно, постараться увеличить доходность ваших направлений, но не в ущерб качеству. Игнат, заставь старика Иоганна шевелиться. Пусть не сам, пусть лучше готовит учеников, но не поверю, что за целый год не отыскали ни одного нового месторождения. А мне ведь не только на Каме-реке рудознатцы нужны. Я ведь для чего столь бросовый товар как детишки в столь больших количествах скупаю? Чтобы их к мастерам приставляли и учили, учили и учили. Сколько ныне учеников у Краузе?
  - Два десятка, княже, - подскочил со своего места Игнат.
  - А у тех, кто уже прошёл обучение у мастера?
  - По трое-четверо.
  - Мало. Это ведь именно они по краю рыщут и практики у них выше головы. Теория, как известно, без практики мертва, а практика без теории слепа. Потому приставь к каждому по десятку и подними жалование на рубль за обучение. И награду учини в пятьдесят рублей за каждое найденное месторождение железа, меди, серы, да любого чего, лишь бы разрабатывать можно было. Уяснил?
  Дождавшись, когда Игнат всё старательно запишет, жестом разрешил ему садиться.
  - А теперь пишите все. Продумать на ближайшие пару лет мероприятия по предотвращению больших потерь при большом набеге татар. Дабы не повторилось, как пятнадцать лет назад, когда казанцы восстали.
  - Так разве в Казани не государев подручник сидит? - позволил себе удивиться Олекса.
  - Мухаммед тоже государем был ставлен, однако же взбрыкнул. Государь с думцами сим весьма озабочены, но их мысли масштабны. Нам же надобно в пределах своих имений подумать. Варницы сожгут - плохо, но скважин не тронут. А вот ежели мастеров уведут - то катастрофа. Варницы быстро отстроим, а вот хорошего повара готовить долго придётся. То же с заводом. Мастера важнее железа. Коли строения погорят, но мастера останутся - не попрекну. Отстроимся. А вот коли строения с мастерами сгорят, или, не дай бог, мастеров посекут-уведут, потому как спасали что иное: опала будет лютая. Так что не дай вам господь забыть об этом при планировании мероприятий.
  На этом совещание считаю оконченным. Дела - делами, но и потехе время надобно, всё же масляная неделя на дворе. Ныне соседняя улица снежный городок обещала боронить сильно, так покажем, что куда им против нас стоять.
  Заулыбавшись, послужильцы один за другим стали подниматься со своих мест.
  
  Глава 8
  
  Великий пост начинается с Чистого понедельника. А понедельник и без того - день тяжёлый. После плясок и гуляний на масленых проводинах, вставать в раннюю рань вовсе не хочется. А проснувшись, вдруг вспоминаешь, что есть сегодня вовсе нельзя, но, слава богу, ещё перевариваются вчерашние масленичные блины и кушать пока совсем не хочется.
   Впрочем, Андрей, помня о строгом начале, каждый раз плотно откушивал до самого конца дня воскресного, чтобы не бурчать потом животом весь понедельник. И единственное, что его не устраивало в этот день - это утренняя служба, когда молитва течёт неспешно и размеренно, вызывая у него непреодолимую сонливость. Даже то, что утреннее богослужение проходило без Литургии, не вызывало в нём никаких эмоций. Да и вообще, трудно было удержать мысли лишь на тихой торжественности, и князь часто ловил себя на том, что мечты его в эти часы были весьма далеки от того, что происходило в храме.
  Служба, начавшись утром, заканчивалась ближе к обеду. И в какой-то момент, словно искушение, обязательно приходила провокационная мысль о еде. В общем, тяжёлый это день, первый понедельник Великого поста!
  
  Вот только если Андрей, отстояв утреннюю службу, отправился затем домой, то члены Боярской думы прямо из храма потащились в расписанную фресками Грановитую палату. Им предстояло решить, наконец, что же делать дальше.
  Государь, как и положено, явился последним. Степенно прошествовал вдоль склонившихся в полупоклоне бояр и окольничьих, сам склонил голову перед митрополитом, получая от него благословление и лишь затем, поприветствовав всех, опустился на мягкую подушку, подложенную на сиденье резного, с высокой спинкой трона. С шумом и кряхтением, знатнейшие люди страны стали рассаживаться по своим местам. Очередное заседание началось.
  Впрочем, передышка, данная государем, не прошла бесследно. Всю неделю бояре сновали по гостям, спорили, искали компромиссы и в результате решение, удовлетворившее практически всех, было уже найдено и князю Ростовскому, избранному главе Боярской думы оставалось лишь его озвучить.
  - Ну-с, бояре, о чём приговор ваш будет? - обратился к Думе Василий.
  С места степенно поднялся князь Александр.
  - Дума советует тебе, государь, оказать помощь магистру, послав в зажитьё рать лёгкую, а по лету готовить большой поход на южную украйну. Там древняя столица - Киев. Да стоит к родственникам Глинских, что под рукой литвина остались, гонцов послать, дабы отдали родовую отчину под твою, государь руку.
  А коли сложится поход удачно, дойти и до Глинска и до Полтавы.
  Боярину Давыдову наказать, чтобы мира с Литвой искал, но на государевых условиях. Коли согласятся, выдать опасную грамоту, а коли нет - продолжать великий поход, покуда не согласятся.
  При последних словах вновь позванный в думу Головин страдальчески поморщился, а заметивший это митрополит сочувственно усмехнулся.
  - А что с предложением Кристиана?
  - Советуем тебе, государь, оказать ему помощь да послать в те места новгородских дворян да охочих людишек. Они и шведа за вымя подёргают, и порядок в твоих вотчинах наведут. Тем более кого во главе той рати поставить думцы уже определились.
  Быстрый взгляд в сторону Шуйских краше всяких слов указал великому князю, кого скорее всего имели ввиду думцы.
  - Что ж, стало быть, так и приговорим: быть большому походу на стольный Киев-град. Полки изготовить ко дню благовещения, дабы разом и на Берег выступить, и на литвина. Роспись по полкам к тому же сроку составить. Князь Ростовский, как наместник новгородский, займётся делами каянскими, а потому новгородцев да псковичей далее Полоцка и Витебска не снаряжать. Ну а коли брат мой, Жигмонт пришлёт послов, то вот тебе, Григорий, мой наказ: от отчин и дедин моих не отрекаться, и взад городки не сулить, ибо, что с боя взято, то свято. Согласится король - быть переговорам. Ну а на нет и суда нет. И коль с делами воинскими покончено, начнём, пожалуй, думать над тем, как с землицею монастырской поступать будем...
  И зал вновь потонул в криках, ибо земельный вопрос был для думцев как бы ни более животрепещущим, чем идущая война.
  А пока они прели в жарких дебатах, решения уже принятые ими, начали потихоньку предваряться в жизнь. Так, всего лишь на неделю позже, чем в иной истории, в поддержку Ордена из Полоцка выступила сравнительно небольшая рать воеводы Василия Годунова. Не имея сил для взятия городов, она привычно пожгла посады, включая и посад стольного Вильно и, рассыпавшись на отряды, следующие два месяца буквально затерроризировала довольно обширную территорию литовско-русского княжества, прежде чем вернуться на Русь, обременённой различным полоном.
  Затем, к 25 марта на окском рубеже стали собираться полки поместной конницы и отряды пищальников. А поскольку новгородско-псковские отряды было решено к походу не привлекать, то пищальников ныне собирали со всех городов, где они уже успели объявиться. Даже далёкий Ярославль прислал своих стрелков.
  Эти сборы, едва о них стало известно, сильно напрягли литовский сейм. Да, как и в прошлый раз, ещё 24 марта в Москву приехал человек Радзивилла, который передал согласие литовской стороны на продолжение мирных переговоров, а также просьбу о присылке "опасных грамот" для послов и о прекращении пограничной войны. И вот с одной стороны у них на руках оказались бумаги, подтверждающие желание русского государя начать переговоры, а с другой, никто распускать собранные рати вовсе не собирался, а шпионы не даром ели свой хлеб и о том, что "московит возжелал Киева", в Вильно прознали довольно скоро. И принялись лихорадочно искать выход, прекрасно понимая, что устоять Киеву, чьи укрепления были куда хуже, чем у Полоцка и Витебска, нет никакой возможности, только если сам господь не вступится за него.
  Король же был далеко и с началом переговоров вовсе не спешил: он считал, что ему необходимо было предварительно достичь решающих успехов в войне с Орденом, дабы чувствовать себя более уверенным.
  Зато в Москве орденского посла поспешили отправить обратно, сообщив ему о готовности выполнить своё условие о финансировании орденской армии в 10 тысяч пеших и 2 тысячи конных воинов, когда гроссмейстер отнимет у короля все прусские города, потерянные до этого, и пойдёт к Кракову. В общем, это была плохо завуалированная издёвка, означающая, что Москва вовсе не собирается вкладываться в чужую для неё войну. Но к "почину того дела" с дьяком Иваном Харламовым Ордену всё же была отправлена часть "казны" для найма целой тысячи воинов. Как говорится, победить не победит, но войну затянет. А дальше как в песне:
  
  Не достигнув перевеса,
  Гибнут обе стороны
  
  Конечно, достигнуть столь счастливой ситуации в Москве и не надеялись, но хорошо понимали, что любая затяжка играет ныне против литвинов. А тут ещё и Крым прислал гонцов, настаивавших на выполнении договорных обязательств и посылке войск под Астрахань, чем косвенно подтвердили мнение о том, что Мухаммед Гирей хоть и ведёт переговоры с Сигизмундом, но окончательного решения кого лучше поддержать, ещё не принял. А это, в свою очередь позволяло надеяться, что и большого похода со стороны хана не будет, а с малыми набегами справляться уже более-менее научились. Однако при всём при этом решено было всё-таки поспешить с завершением работ по созданию оборонительных сооружений в Туле - ключевой позиции русской обороны на южных рубежах. И потому уже к весне 1520 года Тульский "град камен" был закончен.
  
  В общем, каждый из игроков мечтал выжать из ситуации максимум пользы и с учётом уже произошедших изменений даже Андрей теперь не мог с уверенностью сказать, что из этого получится.
  
  А на второй неделе поста его неожиданно пригласил в гости задержавшийся по делам в Москве Немой и в буквальном смысле огорошил новостями. Похоже, время, когда он хоть и относительно, но был предоставлен сам себе и мог сам выбирать что, где и когда делать, окончилось бесповоротно. Государь решил ввести его в состав дворцовых чинов, вот только начинать князю Барбашину предстояло, почитай, с самых низов. "По секрету", Шуйский поведал, что Василий Иванович пожаловал его чином стряпчего. А кто такой стряпчий? Это придворный чин, следующий ниже за стольником и пятый в росписи чинов. Наименование своё он получил от глагола "стряпать", то есть делать, работать. Устаревшее слово, оно умудрилось дожить и до века двадцать первого, хотя и приобрело слегка иной окрас. Разумеется, стряпчий стряпчему рознь. Гладить, стирать, готовить, носить скамеечку или чистить коней, это дело выходцев из низов, а вот родовитые люди бывали стряпчими лишь в смысле низшего придворного звания, а не в смысле определённой должности при одном из хозяйственных дворов. В стряпчие-конюхи люди родовитые не назначались, а несли службу при особе государя или воеводами в полках. И трудно было сказать, что это было: повышение или умаление чести. С одной стороны, Андрей до этого не носил никаких придворных чинов, а с другой ещё никто из огромного клана Шуйских стряпчим не был, и начинал свою дворцовую службу обычно сразу со стольника.
  Обдумывая сложившуюся коллизию, Андрей вдруг поймал себя на мысли, что он всё больше и больше становится местным. Ещё года три назад ему бы было по барабану, какую должность определили ему при дворе. А сейчас он на полном серьёзе рассматривает вариант "умаления чести". Вздрогнув, он быстро пробежался по ключевым точкам прошедших годов и ужаснулся. Вместо того чтобы нести в мир чистое и светлое, и тянуть его к идеалам будущего, он во многом медленно опускался к уровню восприятия обывателя из 16 века. То, что ещё в первые годы коробило его, теперь осознавалось как нечто обыденное и само собой разумеющееся. Нет, в чём-то он остался прежним, и то же значение технического прогресса для него стояло по-прежнему на первом месте. Однако кроме техники есть ещё и социальная составляющая общества. И она порой бывает куда важнее технических знаний. Ведь дикарь с автоматом куда опаснее дикаря с дубиной. И именно тут у него было всё плохо.
  Но разве так описывались попаданцы в книгах? Ведь в большинстве своём они ломают мир через колено, заставляя людей думать как они. Нет, в том, что касалось больших проектов, он делал то же самое. Его послужильцы постепенно перенимали его стиль и отношения к новшествам. Давно ли Игнат противился тачкам только потому, что местным этого было не надо? Года три-четыре назад. Но получив взбучку, накачку и личный пример от князя, сейчас он смотрел на подобное совсем по-другому. Подумать только, когда по весне выдалась неожиданно малая вода и наглядно встала проблема мелководья, Игнат без подсказок велел отыскать среди уже переведённых на русский язык книг по технике устройство нужного механизма и с его помощью принялся углублять русло Усолки от Княжгородка до самого устья. Работы эти были масштабны, и до конца их пока было ещё далеко, но сам факт говорил о многом!
  Однако это относилось лишь к большим проектам. А в повседневности? Вот когда он перестал морщиться, видя толпы угоняемых в рабство таких же русских людей, которым просто не повезло жить в землях Литвы? А считать детей бросовым товаром? Да, он пользовался этим, можно сказать с первого года своего появления. Но тогда, покупая дешёвый и никчёмный, по мнению местных "товар", его мучила совесть, и он долго сам себе доказывал, что спасает их от куда более худшей участи. И ведь, правда, тот первый десяток, что обучался практически им, уже стал ему надёжной опорой и весь получил вольную. Но сейчас, покупая на холопском рынке мальчиков и девочек, он не чувствовал никаких угрызений, словно это стало для него обыденностью. Просто голый расчёт: дети десяти - двенадцати лет лучше всего обучаются новому, потому что им ещё не вбили аксиому "отцы и деды так делали". И никаких эмоций.
  Как там, у Ницше было? "Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя".
  Легко быть добрым и хорошим, когда вокруг все хорошо. Но когда ты постоянно видишь, как рушатся семьи, как люди предают, убивают и режут друг друга. Видишь страдания и боль, то сам ты постепенно становишься глух ко всем этим переживаниям. И сам становишься немного чудовищем. Можно притворяться и лицемерить, строить из себя святошу, но это ничего не меняет. Там, в его прошлом-будущем это называли профессиональной деформацией.
  И лечили сменой деятельности. Или уже не лечили ничем, если ты не успел остановиться вовремя.
  Но как остановиться на полпути? Ведь он делает весьма нужное дело для себя и всей Руси, правда, попутно принося неимоверные страдания другим. И что самое обидное - по другому ведь не получается. Войны - вот истинный двигатель прогресса, что бы там ни говорили разного рода пацифисты. Просто они не знают или не желают знать, что большинство тех вещей, что облегчают им же жизнь, там, в двадцать первом веке, изначально создавалось для человекоубийства или для лучшего обеспечения этого процесса.
  И он, сосредоточившись только на технике, скорее всего тем самым совершил ошибку. Он не помнил, кто это сказал, но мысль, что "техническое развитие человечества должно соответствовать его социальному развитию", ныне уже не казалась ему лишённой смысла. Потому что это самое человечество может легко уничтожить самого себя, даже не поняв, что делает. Ведь даже в "просвещённом" двадцатом веке едва-едва удержались на грани ядерного конфликта. И подстёгивая научно-технический прогресс, он тем самым словно включает вторую скорость в гонке технологий, что пока что текла весьма неспешно. Глупо же думать, что знания можно вечно удерживать внутри одного сообщества. Так что может, даже и хорошо, что он так мало знает о технологиях. Да и остановить этот процесс было не в его силах, как, впрочем, и желаниях. Ибо отставших в нём быстро выбрасывают на периферию истории, предоставив играть лишь роль мелких шавок, тявкающих по указке сильных мира сего и разменной монеты в большой геополитической игре. Так что, раз нельзя остановить прогресс технический, необходимо просто подстегнуть прогресс социальный, а вот тут у Андрея знаний было ещё меньше, чем в той же металлургии. И к кому обратиться за помощью он не представлял. Ну не в церковь же идти, честное слово. Хотя, возможно, именно церковь с её духовностью и сможет помочь. А потому стоит, наверное, заикнуться как-нибудь о проблеме в разговоре с тем же Вассианом, или Триволисом, что уже корпел над переводами книг в государевой библиотеке. А вот заниматься этим самому точно не стоит: таких дров наломает - всем тошно станет. Да и без того взвалил уже на себя столько, что начал упускать некоторые направления из виду.
  
  В общем, осознав, что это, похоже, не он прогибает мир под себя, а скорее мир его, Андрей позволил себе немного порефлексировать на эту тему, но долго заниматься самоедством всё одно не смог. Он и в прошлой-то жизни не сильно страдал этим интеллигентским недугом. Ну, ошибся и что теперь - лечь в гроб и помирать? Ну, нет! Делай, что должно и пусть будет что будет.
  
  Зато в том разговоре ему удалось-таки обратить внимание Шуйского на восточную проблему. Понятно, что Крыму никогда не доверяли, даже когда он был союзником. И желание Гиреев овладеть Казанью и Астраханью тоже были известны, как и недовольство ханов действиями Москвы в отношении осколков бывшей Орды. Но Андрей зашёл с другого направления. Он напомнил дядюшке, что поминки в Бахчисарай шлём не только мы, а Сигизмунду ныне терять нечего, единственное его спасение это большой поход Орды на Русь. А Русь готова к этому? А то подло ударят исподтишка и не сдюжат полки на переправах.
  Неплохо бы было понаблюдать за шляхами. Степь, она ведь только кажется бескрайней. Только путей-дороженек в ней для большого войска не так и много, и все они известны. Так отчего не выслать легкоконные сторожки дальше, чем ныне ходят. Да и казачков, что в той же степи пошаливают, нанять для разведки. Вот покойный государь все полки на Угру привёл оттого, что знал, куда Ахматка шёл. Потому и нам знать надобно.
  Однако Шуйский в ответ лишь усмехнулся. Ока, мол, перелазами небогата и где полки ставить, то воеводам давно известно. Добрые люди в Крыму упредят, коли Орда в большой поход собираться станет, а с воровскими казаками дел иметь не стоит. И поместную сторожку в степи татары побьют, ибо степь им - дом родной. Подкрадутся - наши и не заметят. Это, вон, у Ивашки Воротынского молодчики есть, что со степью дружат, так их и без того далеко пускают. А так по рязанским окраинам доглядчиков хватает. А потому не стоит княжичу блажью страдать, а лучше стоит подумать, как он государево поручение исполнять станет.
  Нахмурившийся Андрей вынужденно признал правоту дяди, лишь сделав зарубку в памяти, дабы найти возможность поговорить об том с князем Воротынским. После чего весь обратился в слух, потому как Немой принялся разъяснять, что же такого хотел поручить великий князь новому стряпчему.
  Услышанное настолько поразило Андрея, что он так до конца и не поверил своему родственнику, хотя и причин ТАК разыгрывать его тоже не видел. Но спустя седьмицу после того разговора его таки вызвали в Кремль, где в присутствии большого числа царедворцев и гостей, умудрившихся попасть на государев приём, ему был официально жалован чин стряпчего, с окладом в целых сорок рублей в год. Тут Андрею стоило больших трудов, чтобы в столь торжественной обстановке не заржать в голос. Нет, так-то жалование и впрямь было "на уровне", ведь куда менее знатные стряпчие получали в год от пяти до двадцати рублей. Вот получи он его тогда, в первые годы своего появления в этом мире, это было бы весьма достойным содержанием. Пример тому - Сашка Шуморовский, в вотчине которого уже несколько лет велись опыты с выводом улучшенной породы овец. Со всех своих куцых вотчин он едва-едва набирал полсотни рублей, так что для него это стало бы весьма весомой прибавкой. Но не ему и не сейчас, когда только на соли он получает тысячи. Так что, слава богу, что хватило сил удержать смех в зародыше.
  Ну а после всех пожалований, ему, наконец, довели и государеву волю, услыхав которую, он мысленно поблагодарил Немого, потом как назло всем своим недоброжелателям сумел остаться невозмутимым. А обалдеть было от чего. Государь возжелал восстановить статус-кво над территорией каянских земель, которые ныне лишь юридически считались русскими. То есть, выражаясь языком более поздних времён, он хотел, чтобы князь Андрей, ни много ни мало, а просто провёл частную наступательную операцию на удалённом ТВД при, мягко говоря, нехило так урезанном обеспечении в силах и средствах. И это при условии, что о финские замки не раз обламывали зубы как новгородские, так и московские полки. С другой стороны он же сам просил вернуть те земли под государеву руку; и напрямую просил, и через фаворитов, так что изображать теперь из себя птицу страус было уже поздно. Потому что раньше стоило вспомнить, что инициатива наказуема не только в будущем. Но и это было ещё не всё! Главной вишенкой на торте было объявление об учреждении на тех землях нового наместничества со столицей в Овле-городке и назначением князя Барбашина его первым наместником с вручением прямо тут, во дворце при куче свидетелей, всех верительных и жалованных грамот.
  В общем, Василий Иванович поступил по принципу: коль сумеешь взять - будешь наместником, а коли нет, то не будешь, зато станешь на ближайшие годы мишенью для насмешек у большинства царедворцев, и тут уже никакое родство не спасёт. И все планы про флот пойдут псу под хвост. А увидав злорадно ухмыляющееся лицо Ваньки Сабурова, Андрей внезапно осознал, что данное поручение было ловушкой, рассчитанной именно против него. Него, как врага Сабуровых и, возможно, великой княгини, и как родственника Шуйских, в большом количестве в последнее время представленных в Думе, и как восходящего любимца государя. И эта ловушка, по мнению его врагов, только что с грохотом захлопнулась. А как же дядя? Неужели он не понимал? Да нет, понимал и даже попытался подготовить, не дав всем недоброжелателям насладиться растерянностью на лице племяша. Что же, это был настоящий вызов системы, да такой, что даже самому Андрею стало интересно: а потянет ли он подобное дело? Потому как ставки в игре резко возросли...
  
  Но прежде чем полностью погрузиться в поставленную задачу, ему нужно было закончить оставшиеся дела и перераспределить круг задач перед управленцами, к счастью ещё не успевшими разъехаться по местам. Ведь большая часть ранее спланированных мероприятий летела теперь ко всем чертям, и приходилось оперативно реагировать на изменившуюся обстановку.
  
  Но для начала он "заглянул на огонёк" в дом боярина Карпова. Известный западник, по иронии судьбы занимавшийся восточной политикой, он лишь ненадолго оставил своего подопечного - молодого и амбициозного Шах-Али - на попечении младшего Поджогина и спешно прибыл в Москву по вызову самого великого князя. Но этого ненадолго вполне хватило, что бы Андрей успел перехватить его для разговора.
  Впрочем, Фёдор и сам был по-настоящему рад поболтать с гостем, в котором с юных лет открылся недюжий талант литератора и чьей книгой, уже отпечатанной довольно-таки большим тиражом, ныне зачитывались практически все любители русской книжной словесности. Даже сам Андрей был поражён тем, как этот, отнюдь не лучший плагиат с Лихоталь, ворвался в русскую литературу, вызвав у своих читателей бурю эмоций и обсуждений. Да, книга во многом ломала устоявшиеся шаблоны: от стиля повествования до преподношения взгляда автора на прошедшие события, и не укладывалась ни в одни из принятых ныне литературных шаблонов. В ней лихие приключения былинных богатырей довольно органично прерывались историческими экскурсами или нравоучительными вставками, стараясь не только не мешать общему восприятию сюжета, а подчас даже обогащая его. А ещё она, пусть и не специально и лишь частично, но удовлетворила только-только появившийся в обществе запрос на собственную историю, что вызывало к ней лишь ещё больший интерес. И потому Андрею становилось даже как-то стыдно: ведь все в округе считали его гением, а он всего лишь взял, да и опубликовал сильно отредактированный, причём не всегда в лучшую сторону, чужой труд.
  Но даже не это беспокоило его больше всего, а тот факт, что на фоне его богатырского цикла возьмёт да и потеряется настоящее сокровище русского слова, случайно найденное его людьми при разграблении коллекции какого-то витебского книжника. Когда Андрей понял, что они отыскали, с него смело можно было лепить статую в стиле "полностью офонаревший"! Потому как на его руках оказалось не что иное, как список "Слова о полку Игоревом"! Правда, понять ЕГО отношение к этому свитку не смог никто, с кем бы он ни говорил. Всё-таки они не учились в советской школе, и у них не было учителя литературы и по совместительству фаната древнерусской её части. Зато теперь в Княжгородке уже был отпечатан аж стоэкземплярный тираж этого произведения, и в этом варианте истории никто уже не будет считать сей труд поздней подделкой под старину.
  Кстати, одна книга из того тиража, богато инкрустированная и с цветными иллюстрациями, была заранее прихвачена с собой Андреем в качестве подарка для хозяина хором. Ведь их, не смотря на разницу в возрасте, связывала не только любовь к книгам, но и одно общее дело.
  Потому что хоть к самой Казани князь относился скорее негативно, но вот отказать ей в покровительстве учёным и широкой грамотности с учётом своего послезнания просто не мог. Ханство, как и любое другое государство, нуждалось не только в воинах, но и в умелых управленцах. А потому в городе имелись многочисленные мектебе и медресе, причём в последние часто специально приглашались учителя из ведущих городов Средней Азии и Крыма. А ещё при медресе имелись богатые библиотеки и школы каллиграфов - переписчиков книг, на которые и положил свой загребущий взгляд Андрей. А так же на огромную ханскую библиотеку.
  Но если в медресе ещё можно было проникнуть и заказать себе список с понравившихся книг (в конце концов, каллиграфам для того и платили деньги), то о ханской библиотеке Андрею оставалось только мечтать. А ведь не секрет, что любой переворот или захват города чаще всего отражается именно на его культурном фонде. В огне пожарищ легко гибли и бумага и пергамент, и если учесть, что Европа ещё не стала светочем учёности, только-только перенимая эту пальму у Востока, то среди старинных свитков могли храниться поистине бесценные сокровища. Нет, не художественные произведения, а работы по математике, астрономии, картографии.
  Впрочем, и от героической поэмы или весёлой сказки он бы тоже не отказался, потому как помнил, с каким упоением когда-то читал притчи о Ходже Насреддине или фривольные четверостишья Хайяма. А государев посол был тем самым человеком, что мог отворить для его людей любые двери и оказать помощь с перепиской любой книги. Так почему бы двум благородным донам, э, точнее двум знатным людям и не помочь друг другу в столь благородном деле...
  
  В общем, тем, на которые он мог поговорить с Фёдором Ивановичем, у Андрея было воз и маленькая тележка, однако, прежде всего его интересовали дела казанские. Хотя сам Карпов этой темой был явно не вдохновлён. Чуялось, что если не сам государь, то уж Шигона точно не оставил его предостережения в туне и настроение послу во дворце испортили качественно. Фёдор даже попечаловался, отчего столь много внимания там придают этому возможному заговору. Видаки и послухи итак наводнили всю Казань, докладывая ему и Поджогину-младшему чуть ли не о каждом чихе оставшихся в городе мурз. Да, недовольных деяниями Шах-Али хватало, но дальше приглушённого ворчания это недовольство пока не заходило, а всех недовольных тут же брали на заметку. Ну не рубить же голову всем, кто недоволен новыми порядками? Этак точно мятежа не избежать. Так что Карпов истово верил, что проморгать попытку отколоть ханство от Руси у них не выйдет.
  Вот только Андрея он в этом не убедил. Ну, сильны были у парня позиции послезнания. Казань ведь это не война с Литвой и тут вороха событий сильно изменивших суть вещей ещё не произошло.
  Однако чем порадовать гостя у Фёдора Ивановича всё же было.
  Целый год думцы спорили да гадали, пока не решили, что крепкий форпост на пути к Казани будет всё же явно не лишним. А молодой Шах-Али если и был против такой занозы посреди казанских земель, то прямо выступить против решения своего сюзерена и благодетеля явно не решился.
  Ну и как это обычно и бывает, одно изменение сразу повлекло за собой кучу последующих. Ведь уж кем московские воеводы не были точно, так это идиотами. Они и без подсказок попаданца прекрасно понимали, что за один день до новой крепости не доберётся ни один караван, а значит, необходима целая цепочка таких вот укреплённых станов по всему пути от Нижнего Новгорода до самого Свияжска. А потому, пока одни розмыслы измеряли остров, который и вправду показался весьма неплохим местом для крепости, другие подыскивали места под другие поселения. Впрочем, Волга в те времена вовсе не была пустынной, и на её берегах стояло множество селений, возникших тут ещё во времена Волжской Булгарии. Одним из них был чувашский укреплённый посёлок Чебоксар, в котором уже случалось пережидать ночь русским судовым ратям. Власть, управление, суд и вооружённые силы в городке находились в руках казанского бека, но часть управленческих функции исполнял и чувашский сотный князь с прикольным для Андрея именем Позип.
  Так вот, думцы порешили, что наличие в этом городке-посёлке хорошего гарнизона было бы вполне уместным делом. И Андрей был с ними солидарен. Он не помнил, когда точно казанцы выгонят Шигалея вон, но даже если это произойдёт и в этом году - Свияжск и Чебоксары уже будут стоять этакой костью в горле у мятежного ханства. Правда, оставался ещё вопрос устоят ли они, когда казанцы попытаются отбить свою территорию назад, потому как на этих плодородных землях стояло немало деревенек, где трудолюбивые ясачные крестьяне выращивали столь нужный для ханства урожай. Но тут уж точного исхода предсказать не смог бы никто. А гадание - дело весьма неблагодарное. И потому, уяснив для себя, что крепостям всё же быть, Андрей поспешил вернуться к более милой для хозяина дома литературной теме.
  
  А следующим, кого он посетил, был государев казначей Пётр Иванович Головин.
  Потомок старинного рода и крестник самого великого князя московского и государя всея Руси Василия III Ивановича, Пётр Головин во многом был не похож на большинство окружающих его знатных людей. Нет, он знал толк и в местничестве и в дворцовых интригах, но он никогда не ходил воеводой, не водил за собой полки, а если всё же и участвовал в походе, то только в свите государя и с постоянной припиской "с казною". Зато он хорошо умел считать деньги. И лучше других понимал, как и откуда они берутся.
  Пётр Иванович сам пригласил Андрея в гости, чем значительно облегчил тому задачу. Ведь встречи, как оказалось, хотели обе стороны. Так что теперь молодому попаданцу вовсе не стоило играть роль настойчивого просителя, а нужно было понять, чего же хочет от него хозяин дома и уже от этого строить разговор. Однако и Головин оказался не лыком шит.
  - Слыхал я, князь, что ищешь ты встречи со мною, хотя вроде найти меня в государевой скарбнице может всякий и без помех, - начал он, после того, как по обычаю, оба сытно отвалились от стола, впрочем, весьма скромного по случаю Великого поста.
  - Да вот кроме походной казны, хотел обговорить с тобой, боярин, вопрос по моему наместничеству, - не стал сильно юлить Андрей, хотя и не открывая всех карт сразу.
  - Хм, - почесал аккуратно стриженую бороду Головин. - Так уверен, что отобьёшь те земли у шведов? Однако! Многие пытались...
  - Да не у всех вышло, - несколько грубо оборвал гость хозяина. И тут же поспешил скрасить момент: - Уж прости, Пётр Иванович, но с этим вопросом меня во как достали, - рубанул он себя ребром ладони по шее, прикрытой стоячим воротом-козырем, богато обсыпанным жемчужинами, - Только ты, как никто другой должен понимать, что захватить землю мало. Надобно ещё и доходы с неё получить. А какие доходы с разорённой земли?
  - Так чего ж ты хотел-то? - удивлённо вскинул густые брови (брежневские, как отметил про себя Андрей) казначей.
  - Да льготу налоговую на всё наместничество. Годика на три, а лучше на пять. Дабы землицу ту обустроить да заселить сколь можно.
  - Так и писал бы челобитную государю. Аль сам лично поклонился. Слыхал я, государь тебя милует.
  - Эх, Пётр Иванович, Пётр Иванович. Ну кому, как не государеву казначею лучше и понятней донести до слуха государева о том, отчего и почему сия льгота нужна. Разве ж я тут за тобою угонюсь? Уж сделал бы доброе дело, а Барбашины добро долго помнят и никогда без отдарков не оставляют.
  - И это всё?
  - Ну что ты, боярин, - усмехнулся Андрей. - У меня много вопросов есть. Вот, к примеру, таможня для Овлы. Ну не дело ж это из Овлы в Любек товар везти через ивангородское весчее. Из Новгорода, аль Пскова да Корелы это по пути, а из Овлы лишние вёрсты.
  - Не считай, князь, других глупей себя, - вновь усмехнулся Головин. - Думано уж об том. И не по разу. Коль отвоюешь городок - будут тебе дьяки с мерами. А пока и спешить нечего.
  - Ну, а что на счёт казны походной.
  - Получишь в своё время, но денег в казне мало, а государь древнюю столицу брать идти собирается. Так что многого не жди.
  - А коли подскажу, как казну без лишнего налога насытить, дашь сверху чего?
  - Это ты о чём сейчас? - непритворно удивился казначей. За долгие годы он как-то привык, что все эти полководцы умели лишь денег просить-требовать, и столь нетривиальная постановка вопроса слегка выбила его из колеи.
  - А вот глянь-ко!
  Андрей, хитро подмигнув, протянул Головину лист чистой бумаги. Ну, почти чистой. Вот только казначей главное хоть и увидел, но понять не смог, а потому с недоумением оглядел её со всех сторон, а потом вопросительно уставился на гостя.
  - Эх, Пётр Иванович, а я надеялся, ты сообразишь. Вот, обрати внимание, что на листе отпечатано.
  - Как что? Лист чистый, лишь вверху оттиск с лицевой стороны государевой печати набит. Ездец, поражающий дракона, да надпись: "Великий Государь Василий Божией милостью царь и господин всея Руси". Ну и к чему это?
  - Ну, Пётр Иванович, ну просто же всё. Вот представь теперь, сколь много разных бумаг по всей стране оформляют: для крепостей, для челобитных, для купчих, да мало ли для чего. А ежели признать действенными только те документы, что вот на такой бумаге с гербом государевым исполнены? А остальные считать подложными и силы не имеющими? А бумагу нужную, что бы только у целовальников казённых прикупить можно и было? Захотел человек холопа купить - денежку за купчую в казну отдай. Захотел двор приобрести - опять же денежку в казну занеси. И никакого лишнего тягла! Не нужна тебе бумага - не покупай. Но представь, каково казне от такого станет?
  А ведь ещё и цену можно разную ввести. Для документов на сумму меньше 50 рублей по цене, допустим, в московку. А для сумм более 50 рублей уже в новгородку. А коль кто захочет прошения разные подать то и десяти московок не пожалеет.
  Головин во время этой небольшой речи со всё возрастающим интересом рассматривал своего гостя. Он словно почувствовал родственную душу, хотя и знал, что князь справно проявил себя на стезе воинской. Но элегантность решения по наполнению казны без введения очередного налога была им оценена по достоинству.
  - Это ты ж в каких землях узрел такое, князь?
  - А, - беззаботно махнул рукой Андрей, - то ныне ни в каких землях не увидишь. Ой, что ты так удивился, Пётр Иванович? Да свиток я читал, про императора ромеев Юстиниана. Вот при нём в той империи такую бумагу и придумали. Да писано было, что орёл ромейский чуть ли не в цвете отпечатан был, но нам-то ведь покудова и так нормально будет. А для верности на свет глянь. Видишь, какая хитрая филигрань, сиречь водяной знак на бумаге? Такую не каждый мастер и в закатных странах сотворит, потому как значки под рисунком - то циферки хитрые - индийские. И отображают они год. Вишь вот, ныне семь тысяч двадцать восьмой год набит. Так, конечно, дороже выходит, но зато дополнительная страховка получается. Дабы на двухлетней давности бумаге никто документов не писал. К примеру, посмотрел на дату купчей, сравнил с датой филиграни и всё, знаешь уже, верна та купчая, аль нет. А коль дело пойдёт, там подумаем, может, и до цветного герба додумаемся.
  - Ага, - приобрёл, наконец, дар речи Головин. - Только зачем сразу так сложно? Филигрань эта ещё хитрая. Бумагу то ту казне ты ведь поставлять будешь? И цену тоже небось не малую потребуешь.
  - Ну, Пётр Иванович, я ж её не из воздуха получать буду. Да и мастерам чего-то платить надобно. И резчикам по дереву...
  Андрей осёкся, потому как Головин вдруг в голос рассмеялся. И хохотал довольно долго, прежде чем успокоиться.
  - Ой, князь, ой, уморил. Ты ещё скажи, что ты тут и вовсе ни причём, и то всё твой брательник Феденька делать будет. Что бы я тут совсем со смеху помер.
  - Нет, Пётр Иванович, сей грех на душу брать не хочу.
  - Вот-вот, - казначей разом посерьёзнел. - Идея твоя мне нравится. И то, что ты с ней не к государю побежал, а ко мне зашёл, я тоже оценил и над просьбами твоими подумаю. Но скажу сразу, сильно завышать цену за десть сей бумаги, как её там, гербовой говоришь? А что, правильное название, чай не абы что, а государев герб отпечатан. Так вот сильно завышать не дам. Но и в накладе ты, князь, не останешься.
  Андрей мысленно усмехнулся. Он, в принципе то и не сомневался, что эта его идея будет оценена по достоинству. О гербовой бумаге он вспомнил как бы походя, когда посещал разрастающееся производство в вотчине брата и гадал, как ещё повысить доходы от него. Кстати, Юстиниан тоже был не отсебятиной, а воспоминанием, правда, непонятно какой ассоциацией навеянным, но Андрей точно помнил, что читал что-то про гербовые пергаменты этого императора, а пергамент там был, или бумага, да кому какая разница, особенно в это время.
  Потом были опыты и как результат осознание, что под такую бумагу нужны отдельные мощности и новые рабочие руки. Потому как ручной труд всё ещё оставался главным при производстве бумаги. И от человека зависело количество и качество изготовляемого материала. Опытный мастер мог изготовить 600-700 заготовок в день. После сушки он или уже другой человек окончательно превращали их в бумажные листы, после чего те отправлялись либо на продажу, либо в типографию, а мастер начинал готовить очередные заготовки. Но это мастера, а большинство рабочих пока что стояли на уровне 400 заготовок в день. И это было мало. Но при этом не стоило забывать про такие вещи, как сырьё и время, что тратилось на подготовку самой бумажной массы. То есть подход к увеличению мощностей производства должен был быть только комплексным. Ведь какой смысл в десятке мастеров-формовщиков, если им банально не из чего будет формовать бумагу?
  Именно поэтому от момента воспоминаний до момента предъявления готового продукта прошёл не один год. Пока построили новую мельницу, пока срубили новые мастерские, новую типографию да отработали логистику и обучили персонал. Зато Андрей теперь был точно уверен, что если даже его затея с гербовой бумагой и не выгорит, то он просто завалит рынок продукцией своих фабрик, бумага которых хоть и стоила дешевле привозной, но ему всё одно обходилась весьма выгодно. Он сознательно не ронял цены сильно ниже по отношению к импортной, отчего доходность от продажи была просто обалденной. И что самое смешное - появление национальной промышленности абсолютно никак не сказалось на бумажном импорте. Наоборот, к французской бумаге стали добавляться продукции немецких производителей. И русский рынок поглощал всё. То есть работы на этом направлении у Андрея было ещё ой как много!
  Но Головин - ученик итальянского грека Траханиота - оказался не глупее голландцев или Петра I и быстро просчитал всю ожидаемую выгоду. Так что беспокоиться за загрузку новой мастерской явно не стоило. Тут как бы за недостаток конопли да льна волноваться не пришлось.
  А пока гость витал в облаках, подсчитывая грядущую выручку, хлебосольный хозяин велел слугам обновить стол, благо день был субботний, и можно было вкушать варёную пищу и пить вино.
  Андрей же постарался выбросить все лишние мысли из головы, потому как, похоже, подошло время для настоящего делового разговора.
  - Ну что, княже, есть у меня к тебе тоже предложение. Поначалу-то думал с родственничками обсудить, да понял, что они в том ни рыба ни мясо.
  - Это ты про что, боярин? - удивился Андрей.
  - Да вот про заводик, что свиное железо льёт.
  Андрей сначала непонимающе уставился на Головина, а потом до него дошло. И как он мог позабыть, что женат казначей был на княжне Марии Васильевне Одоевской, дочери князя Василия Швиха Одоевского, а потому был в курсе большинства дел новой родни и нет ничего удивительного в том, что он практически сразу проявил недюжий интерес к доходам, получаемым ими от чугунолитейного заводика. Причём интерес у него был куда более практичный, всё же не зря человек с деньгами дело имел.
  - А что так? Чай иноземный мастер у Одоевских вон, новый заводик ставить думает. Попросишь по родственному - сложит и тебе домну, где скажешь.
  - Так то оно так, да вот читывал я тут сказку про твой заводик медный. Хитро у тебя там всё устроено, не чета немцу, что дело то начинал. Много нового там появилось опосля. Да и разговор твой с государем на зелейном дворе про розмыслов, что у тебя служат, тоже помню. И сдаётся мне, что измыслишь ты что-то лучшее, нежели простое подражание мастерам иноземным. Вон и кораблики у тебя хитрые мастерят, да такие, что и не видал никто ранее. Вот только не говори, что то всё мастер иноземный придумал. Интересный ты человек, князь. Новинки из тебя, как из рога изобилия сыплются. Вот и подумал я, лучше уж с тобой дело сие организую.
  - Ну а где ж ты места рудные нашёл, боярин? - уже заинтересованно спросил Андрей.
  Головин усмехнулся, словно отвечая каким-то своим мыслям, и рассказал.
  Ну что сказать. Воистину судьба играет человеком. Ведь при слове залежи железа большинство сразу ассоциирует это с Уралом или Курской магнитной аномалией. И мало кто знает о таком явлении как Московский железорудный бассейн, состоящий из множества выходов бурого железняка на дневную поверхность земли. Конечно, качество этих руд отличается от уральских или курских, всё же лимонит он и есть лимонит, но выплавлять из него чугун было вполне возможно. Да и сейчас тот же Серпухов вполне себе считался центром укладного мастерства, используя для поделок эти самые руды. И ничего, серпуховские изделия весьма ценились на рынке. Вот только так уж получилось, что промышленное использование местных руд смогли организовать лишь голландцы, приехавшие на Русь сотню лет спустя и дав жизнь знаменитым Калужским заводам. Возможно, и тут всё было бы так же, как и в иной реальности, вот только бурная деятельность одного юного князя заставила одного казначея по-новому взглянуть на старую проблему.
  Наняв за казённый счёт команды розмыслов, он отправил их по всем дворцовым землям искать наиболее богатые выходы рудных жил. Причём первыми новым поискам были подвержены те уделы, что прилегали к уже признанным центрам металлургии. И одной из таких государевых вотчин оказался небольшой городок Ярославец Малый, ещё не сменивший имя на более известное в будущем - Малоярославец.
  Ярославецкие земли пока ещё не были розданы в поместья, потому как город вместе с уездом поочерёдно отдавался "в кормление" переходившим на сторону Москвы именитым иноземцам - преимущественно, выходцам из Великого княжества Литовского. Последним его владельцем был Михаил Львович Глинский. Богатый литовский владетель был оскорблён предложенным ему княжеством и не нашёл ничего лучшего, чем переметнуться обратно к врагу Василия III. И сразу понял, что тут ему не там, а удел, как и все теперь уже бывшие владения строптивца, был вновь забран в казну и ныне считался дворцовыми землями.
  Вот тут-то, в четырнадцати верстах от Ярославца на реке Протве и были отысканы местными рудознатцами очень богатые выходы породы. Они занимали достаточно большую территорию покрытого лесом холма и ближайшей поляны, и заканчивались резким обрывом над лесным ручьём.
  Головин находкой был доволен как кот, объевшийся сметаны, а в мозгах уже подсчитывал доходы от продаваемого ремесленникам железа, а казне отливок чугунных ядер для многочисленного государева наряда. И Андрей ни минуты не сомневался, что тот таки выпросит у своего крёстного отца столь нужный ему кусок земли, тем более что ввиду близости рубежа, лишь в эту войну отодвинутого на запад, места те пока что не отличались большой населённостью.
  - В общем, князь, я бы хотел, чтобы именно твои розмыслы сладили для меня там заводик. Каковы твои условия?
  Ну, условия Андрей высказал божеские. Ведь ему прямым текстом предлагали потренировать своих умельцев за чужой счёт. Да ещё получить в единомышленники такого человека, как Пётр Головин. Казначей и крестный сын государя - это фигура. Да ещё такая, у которой границы "вместно - не вместно" слегка сбиты в отличие от большинства местной знати в нужную для попаданца сторону.
  В общем, вечер, можно сказать, удался и даже более чем.
  
  И теперь можно было смело приступать к главному действию этого лета.
  
  И первым делом в Княжгородок был отправлен гонец с требованием гнать в Новгород ускоренным маршем весь его камский полк. Хотя полк, это очень громко сказано.
  Вообще-то формировать подразделение нового типа Андрей начал давно. А точнее сразу, как только воочию столкнулся с пищальниками. Ведь что сказать, опыт вышел тот ещё. Да и что вы хотели, сброд он и в Африке сброд. Набираемые с посадов по разнарядке в случае войны, пищальники не внушали особого доверия, ведь "наряжание" нередко сопровождалось злоупотреблениями, и зачастую вместо горожан в них шли всякие гулящие люди и казаки, а отсюда вытекали и проблемы с боеспособностью, дисциплиной и лояльностью.
  Быстро поняв, что правильная пехота и пищальники это две большие разницы, Андрей и решил приступить к подготовке такой единицы, которая отвечала бы именно его представлениям о царице полей. Конечно, хорошо бы было вытащить какого-нибудь испанца (ведь после выхода фильма об Алатристе мем "это испанская терция" стал широко известным не только в узких кругах специалистов), но в это время знаменитая пехота только начала складываться, так что даже в Испании ещё смутно представляли себе, что это такое. Ну и, положа руку на сердце, не потянул бы он её чисто финансово (по крайней мере, сейчас точно бы не потянул). А поэтому, держа в уме великое построение, свою пехоту он начал строить по образу и подобию русских стрельцов, но с учётом всех ошибок и недоработок, что были совершены предками.
  Само же формирование полка началось с весьма придирчивого отбора кандидатов на командирские должности. Причём к кандидатам Андрей, возможно, был даже слишком строг, но уж кто-кто, а он чётко понимал, как много в бою зависит от качества командного состава. Но, увы, найти нужное количество относительно достойных удалось отнюдь не сразу, тем более что многие ещё и отсеивались сами, едва их знакомили с условиями предстоящей службы. С набившей уже оскомину за эти годы фразой "отцы да деды так не делали". И потому львиная доля будущих командиров оказалась изрядно молодой и не нюхавшей пороху, лишь едва-едва разбавленная немногими согласившимися на новшества ветеранами. Впрочем, в этом был и свой плюс, ведь иной раз легче научить с нуля, чем переучить.
  А потому, когда отбор, наконец-то, окончился, за кандидатов всерьёз взялись самые разнообразные учителя, до кого только смог всеми правдами и неправдами дотянуться князь, благо в преддверии нынешней войны с помощью императора и короля датского на Руси появилось изрядное количество наёмных рот. Молодых командиров натаскивали по самым разнообразным методикам. Так, огненному бою сначала их учил старый литвин-наёмник из тех, кого взяли в плен ещё на Ведроше да так и забыли на волжской украйне. К счастью для Андрея, литвин не попал в число тех счастливцев, что были отпущены князем Симским после нижненовгородской эпопеи 1505 года. Зато он всё ещё прекрасно помнил, как нужно командовать, и теперь за денежку малую гонял молодых русичей и в хвост и в гриву. С ним они на практике убедились, что заряжать самопал по отдельности и в строю вещи довольно разные и на себе прочувствовали, как надо воспитывать нерадивых и отстающих. А потом кое-что им преподал немецкий ландскнехт, прошедший не одну итальянскую кампанию. И если литвин больше учил держать строй, то немец показал азы кароколирования, когда выстреливший первый строй бегом уходил за спины другого и там спешно заряжал оружие, дожидаясь новой очереди на стрельбу. Ну а Андрей дополнил этот момент рассказом про бой у Чериньолле и вкладе стрелков в ту победу.
  И, разумеется, сам князь тоже не отлынивал от занятий, ведь ему было, что передать своим бойцам. Начиная от переосмысленной под местные реалии тактики морской пехоты, которую на флоте хоть и в сильно урезанном виде, но всё же изучают, и заканчивая разбором недавних сражений, о которых порой даже и не слыхивали в этом медвежьем уголке Европы.
  Некоторый опыт будущие командиры получили во время похода на Полоцк и Витебск; и хотя полевых сражений тогда так и не случилось, но кое-что они всё-таки уяснили.
  А потом пришло время уже им передавать полученные навыки новобранцам, которых Андрей, не ломая голову, так и обозвал стрельцами.
  И да, поначалу он хотел воссоздать полноценный стрелецкий полк в пять сотен, но, посчитав ожидающиеся затраты, начал постепенно урезать осётра. В результате компромиссов нынешний Камский стрелковый полк больше походил на усиленную роту и насчитывал всего сто пятьдесят человек. Но даже таким он обходился князю в огромную сумму 827 рублей в год. Причём если 324 рубля можно было "сэкономить", выдав бойцам положенное зерно - стандартные 12 четвертей ржи и 12 четвертей овса на человека - то 503 рубля денежного жалования приходилось изыскивать обязательно.
  Командовал полком Хабар Андреевич, ходивший с Андреем ещё в его первые разбойно-набеговые походы и получивший тогда за свой высокий рост кличку Рында. Теперь полковник Рындин, к своим тридцати годам ставший уже опытным ветераном, прошедшим не одну кампанию, должен был готовиться к очередному испытанию. Ведь зная, какие впереди ожидались события, Андрей хотел убедиться, что полковник окажется не только хорошим администратором. Да, у полка будут потери, но рядовых нанять и обучить всё же легче, чем искать нового командира. И дело тут вовсе не в недоверии. Просто редко какой лейтенант может стать сразу генералом. Но и постепенный рост тоже не даёт полноценных гарантий. К тому же у любого командира есть предел, выше которого ему лучше не взлетать. Так прекрасный комдив может не справиться с корпусом, а отличный командарм загубить фронт. И если в мирное время такой человек ещё тянет, то война быстро всё расставляет по полочкам. Увы, но не все способны стать Суворовым или Рокоссовским. Хабар же пока что в роли столь большого командира не воевал, как, впрочем, и сам Андрей ещё не был в роли отдельного большого воеводы, а по сути командующим отдельным, хоть и второстепенным фронтом. Сотня в большом полку тут, как вы понимаете, не считается. Так что им обоим предстоял этакий своеобразный экзамен на зрелость.
  
  По последнему снегу, прихватив с собой жену, Андрей с небольшим обозом выехал в Новгород, откуда собирался руководить дальнейшей подготовкой к походу.
  
  И первое, что он сделал, это безжалостно ограбил каперские корабли, а заодно в очередной раз перетряс их состав.
  В виду вступления в строй новой шхуны, получившей уже по традиции своё имя в честь крейсера "Богатырь", старенькую каравеллу "Андрей Первозванный" быстренько разоружили и перевели доживать свой век в рядах торговцев.
  Краер "Святой Николай", сильно повреждённый в бою у Тютерса, решили уже не восстанавливать, чем поначалу слегка задели оправившегося от ранений Гридю, пока тот не узнал, что отныне под его командование отходит сам "Новик".
  Андрей же перестал быть командиром какого-то отдельного корабля, тем самым давая возможность корсарской эскадре действовать самостоятельно. Хотя, положа руку на сердце, парни были зелены и для командиров, а уж до начальника отряда из них не дорос ещё никто. Но обстоятельства сложились так, что Андрею поневоле пришлось использовать опыт товарища Сталина, переведшего кучу лейтенантов в генералы. Как известно, опыт вышел негативным, и большинство из них с задачами не справились, а отдельные удачи лишь подтвердили старое правило, что командиров нужно долго и скрупулёзно растить. Но лихие времена требуют нестандартных решений.
  Впрочем, большого риска всё же не было, так как эскадра каперов будет всё одно действовать под его руководством, а сопровождать торговый конвой пойдёт лишь один "Новик", новый командир которого учился у Андрея дольше всех и вопрос сопровождения, а так же отдельного крейсерства знавший достаточно хорошо.
  Поэтому на "Новике" единственном не тронули артиллерию. Со всех остальных сняли по паре единорогов с расчётами, что, впрочем, не должно было сильно сказаться на их боеспособности. Как показал опыт, их огневая мощь оказалась избыточна для гданьских каперов. Хотя, конечно, лучше всего было бы отлить новые пушки, годные и для сопровождения пехоты и для осады замков, но у Андрея не было под рукой огромного завода с отдельным КБ. А камских мощностей едва хватало, чтобы хоть немного покрыть нужды каперов и охраны Княжгородка. Даже Камский полк до сих пор не получил свою батарею. Да и работы над созданием лёгкой, но убойной пушечки, наподобие шведской "regementsstycke" ещё пока находились в зачаточном состоянии. Вот и пришлось обходиться этаким эрзац-решением.
  Конечно, была у него надежда на осадный наряд, но она себя не оправдала. Всё, что могло ему действительно пригодиться, уходило вместе с государем, а то, что оставалось в Москве и у новгородского наместника мало годилось для разрушения даже деревянных стен, так что чего уж говорить про каменные твердыни. А вот мощи четвертьпудовых единорогов, на его взгляд, должно было хватить.
  Ну и до кучи с "Новика" сняли главарта Охрима, передав его должность лучшему из учеников. Сам же канонир ещё до ледохода убыл в Корелу, где с удвоенной энергией принялся гонять вновь сформированные орудийные расчёты. И Андрей горячо надеялся, что когда придёт время для действий, они покажут себя наилучшим образом.
  Следующим насущным вопросом стал вопрос снабжения. Точнее правильное распределение тех сумм, что казначей выдал на поход. Да, поначалу у поместных будет свой месячный запас продовольствия и фуража, но война ведь не месяц продлится. А прокормиться в малонаселённых лесах дело довольно не тривиальное. Поэтому Андрей и решил сделать ставку на магазинную систему.
  Нет, можно было, конечно, действовать как все: взял, что есть и айда, пока есть что есть. А потом распустил армию на самообеспечение и знай себе собирай полон да добычу считай. Вот только Андрей хорошо помнил, как при такой организации безрезультатно осаждались финские города и замки, и наступать на старые грабли вовсе не собирался. Концентрация сил, натиск и огневая мощь - вот залог успеха. А это значит, что никакого зажиться, пока не покорены твердыни, быть не может. Но при этом армия должна есть. А потому ей нужен был подвоз, опирающийся на магазины и более-менее вменяемую логистику. Но хоть тут был повод для радости: большая часть пути планировалась по воде. А ведь даже один малый струг всё же лучше, чем десяток телег. Так что приказчикам из Руссо-Балта предстояли тяжёлые деньки.
  Склады питания готовили в Норовском и Кореле - городе, откуда начинался древний тракт в центральную Финляндию и дальше волоками через водораздел до самого берега Ботнического залива. Вот туда и пошли весь взятый у казны и закупленный на личные средства порох и продовольствие. Так, ещё не начавшись, поход уже стал выгрызать в бюджете Андрея вместительные дыры.
  
  Князь Ростовский, молча наблюдавший за его приготовлениями, наконец, стал справляться, мол, а не пора ли уже поместных исполчать, но Андрей отрицательно качал головой. Во-первых, ещё не подошли все караваны с припасами, а во-вторых воевать в распутицу дело такое, двоякое. А тут и природа словно решила воспротивиться человеческим желаниям. После холодной и снежной зимы весна выдалась многоводной, быстро превратив дороги в непролазную грязь. Так что, какой уж тут поход!
  Потом в Новгород стали съезжаться воеводы, которых Разрядная изба поставила под руку Андрея. Уже по их составу было понятно, какое отношение к этому походу бытовало в Кремле.
  Первым прикатил старый знакомец сын боярский Семён Заболоцкий. Правда, ныне он был уже не помощник, а полноценный воевода судовой рати. Что здорово облегчило Андрею объяснения. Ведь что ни говори, а роль этакого обозного воеводы, которая фактически и отводилась судовой рати, для многих была бы обидной. Но Семёну он ещё в прошлый раз сумел донести всю важность такой роли. Впрочем, повоевать тому тоже придётся, так что подвигов и полона судовой рати достанется и обиженными они не уйдут.
  Потом подъехал князь Александр Шуморовский по прозвищу "Мамот", с которым Андрей познакомился ещё в первом Смоленском походе. А после получения вотчин на Волге, даже стал дальним соседом, и пару раз побывал в его владениях. Так же молодых людей связывали и деловые отношения, так что Андрей примерно представлял, что можно поручить своему второму воеводе и уже заготовил ему отдельное задание: после захвата Овлы привести к покорности все близлежащие земли.
  Последним прибыл князь Леонтий Жеряпа из моложской ветви ярославских князей.
  И вот теперь, собрав их в своём новгородском подворье, Андрей озвучил свой план предстоящей кампании. И надо сказать, что воеводы были изрядно удивлены представшим перед ними размахом. Однако возражать попытался только Жеряпа, остальные приняли план как данность, и совещание удалось довольно таки быстро вернуть в конструктивное русло.
  
  А в начале апреля под утро с грохотом вскрылся Волхов, и как только последние льдины унесло течением, зафрахтованный караван стругов и насадов стал спешно готовиться к плаванию в Корелу. Заранее нанятая новгородская гильдия грузчиков быстро справилась с погрузкой, и судовая рать ушла из Новгорода самой первой, вызвав лишь глухое недовольство у купцов, чьи корабли грузились только во вторую очередь. А торговля, как известно, промедления не любит, да ещё Андрей в полной мере использовал свой административный ресурс, загрузив корабли своей компании вместе с кораблями судовой рати.
  Устье Волхова в этот раз оказалось без привычного по весне ледового затора, так что в Ладогу караван вышел без промедления, но, тем не менее, путь до Корелы занял всё же больше времени, чем планировалось изначально, так как кораблям пришлось спешно укрываться от застигшего их в дороге шторма. Благо обошлось без потерь, так что первый этап операции можно было признать успешным.
  В середине апреля новгородские мужики, поплевав на руки, ухватились за отполированные годами рукояти отремонтированных за зиму сох и вышли, наконец, на весеннюю пахоту. Работали споро, чувствовалось, соскучились мужички по землице. Большинство, правда, проходило свои наделы на один раз, но были и те, кто не ленился пройтись по ней повторно. Такой двукратной вспышкой они добивались улучшения качества обработки земли и, как следствие, хоть и небольшого, но увеличения урожайности яровых. Ведь давно было замечено, что многократная вспашка хоть как-то компенсировала нехватку навоза. Потому как его, по обычаю, на всё не хватало.
  Дворяне, которым гонцы уже донесли дату сбора, торопили своих работников как могли. Но умудрённые годами крестьяне спешить не любили, ведь тут лишь раз поспешишь - и на весь год без хлеба останешься. А потому сев начали как обычно, около Николина дня, то есть, около 9 мая. И как обычно, первым из яровых сеяли овёс, так как он отличался малой требовательностью к теплу, устойчивостью к заморозкам и повышенной требовательностью к влаге. Отсеяв овес, приступали к высеву ячменя, и лишь потом ржи. Сеяли и свои уделы, и барскую запашку, под пристальным взглядом либо самих хозяев, либо тиунов у тех, кто уже был исполчён и теперь отрабатывал своё право хозяйствовать на ратной службе.
  Но к этому моменту ни Андрея, ни малой рати в Новгороде уже не было.
  
  *****
  
  Камский полк добрался до Волхова как раз к началу сельскохозяйственных работ и изрядно вымотавшимся. Но князь, дав людям лишь два дня на отдых и нежно попрощавшись с женой, тут же погнал их в новый поход. А вместе с ним увязался и князь Ростовский, решивший своими глазами понаблюдать за тем, как юное поколение исправит те ошибки, что совершили он и другие воеводы в прошлую войну со шведами. Тем более что под ненавистным Олафсборгом он тоже провёл немало дней и до сих пор помнил злые насмешки, что неслись с его стен.
  Лёгкие речные ушкуи легко скользили по водной глади, прямые паруса под попутным ветром изгибались белоснежной дугой, а пенные брызги крыли низкие борта, заставляя почерневшее от времени и смолы дерево блестеть, словно лакированное. Когда же ветер менялся, паруса просто скидывали вниз и дружно брались за вёсла. Так они и бежали день за днём, приставая к берегу лишь на ночное время.
  Корела открылась взору спустя полторы седьмицы, когда Андрей уже начал изрядно волноваться. Но, как говорится, любому пути приходит конец.
  Деревянный город-крепость Корела запирала собой второе устье Вуоксы и тем самым контролировала важную стратегическую точку на торговом пути между Балтийским морем и Ладожским озером. Через неё осуществлялась торговля карельских земель с Новгородом и далее - с внутренними областями Руси, куда отвозилось главное богатство северных лесов - пушнина. Сам же город славился своими ткачихами и умельцами, изготавливавшими узорчатые украшения из металла. Кроме десятков складов, городе и посадах стояли пять монастырей - Никольский, Георгиевский, Иоанно-Предтеченский, Воскресенский и Троицкий, а также четыре приходские церкви - Воскресенская, Спасская, Ильинская, Никольская. А население давно перевалило за тысячу.
  Ныне же к ним добавилось почти две тысячи ратных людей, заполнивших своими палатками всю ближайшую округу и превратившись в один большой торговый лагерь. Корельский воевода приезду высокого начальства был и рад и не рад одновременно. С одной стороны с приездом наместника он переставал быть первым лицом в округе, с другой это говорило о том, что скоро вся эта вакханалия кончится, войско уйдёт в поход и жизнь в городе вернётся в привычное русло. А пока же он радушно принимал долгожданных гостей.
  Пир, случившийся в воеводском тереме, растянулся за полночь, так что ни о каких делах заикаться даже не стоило. Пару раз Андрей вылезал из-за стола по естественным надобностям и уже в сумерках, идя по двору, углядел молодку с вёдрами. Смеха ради - алкоголь уже играл в голове - обхватил тонкий стан и предложил прийти ночью на сеновал, только без кузнеца, добавил он, вспомнив старую комедию.
  - Охолонь, княже, чай не молодица, по сеновалам бегать, - вырвалась из его объятий женщина, слегка расплескав воду. - У самого жена, дети, поди, есть, а всё туда же.
  Сфокусировав зрение, Андрей убедился, что перед ним и впрямь была женщина лет так тридцати-тридцати пяти. Но фигурка, ладно обтянутая сарафаном у неё была фотомоделям на зависть. Громко рассмеявшись, князь шутливо вскинул руки.
  - Ух, горяча. Спасибо, что коромыслом не отходила. А то хорош был бы воевода с синяками от бабы полученными.
  И смеясь, пошагал в горницу, откуда уже неслась лихая плясовая.
  А ночью незнакомка сама пришла в его спальню, мол, надобно постелить гостю. Думаю, чем это подстилание постели закончилось и так понятно.
  Утро же началось с головной боли и гонянья "синего коня". Когда тело уже начало ломить от физической нагрузки, похмелье, наконец-то, покинуло голову, и Андрей с большим наслаждением вылил на себя пару вёдер, которые подала всё та же ночная знакомая, оказавшаяся вдовой и зарабатывавшая на жизнь прислугой в воеводском тереме.
  Так что вот так и получилось, что военный совет сам собой собрался лишь после обеда.
  
  В ярко освещённой через большие, крытые слюдой окна воеводской повалуше собралось всё командование будущего похода, включая и Охрима, который стал этаким нештатным начальником наряда.
  Сам князь оживленно ходил вокруг большого стола, за которым сидели воеводы и были разложены карты с начертаниями дорог, рек, деревушек, лесов, болот и озер на пути от Корелы до Олафсборга. Причём хорошо было видно, что многие данные были нанесены на пергамент совсем недавно, словно кто-то проводил корректуру карты. Впрочем, что значит словно? Именно так и было. Ещё находясь в Москве, Андрей затребовал все чертежи тех земель и с ужасом понял, что воевать по таким картам просто невозможно. Хотя уже то, что хоть какие-то карты есть, уже было хорошей новостью. Теперь предстояло нанести на них истинную обстановку, чем и занялись картографы компании.
  Да-да, созданием картографической службы Андрей занялся ещё до войны и создания самой компании. Проблема была в том, что как таковых, картографов на Руси было очень мало. Не то, чтобы их не было совсем, но все они работали на государя и большая часть из них были иноземцы, которые приехали на Русь чуть ли не с Софьей Палеолог. В 1497 году их трудами вышел большой "Чертёж московских земель". Так что и это дело тоже не с нуля поднимать можно было, главное и самое сложное - сманить к себе пару-тройку специалистов.
  И вот тут связи, как известно, помогают решать дела во все времена. А связи у Андрея были. Тот же дипломат и путешественник Дмитрий Герасимов много работал над чертежами и картами Руси. И так получилось, что войдя в литературный кружок московских книжников, Андрей свёл с ним весьма близкое знакомство. Настолько, что Герасимов занялся обучением князя латинскому языку, которым владел в совершенстве, имея постоянную практику. Недаром в Ватикан к папе на переговоры ездил именно он.
  Вот через него-то, связанного с государевыми картографами, Андрей и выпросил для себя аж двоих умельцев "во временное пользование". Ему, конечно, больше нужны были бы умельцы морские портоланы составлять, но за не имением гербовой и рак, как известно, рыба. А немца-картографа он через пару лет сманил-таки, пообещав нереально высокую зарплату. А что делать, коли это направление на Руси давно уже в загоне было. Нет, читывал он про беломорские лоции, но всё как-то руки не доходили до тех мест. Да и Данило, проживший там не один год, ничего про подобное не рассказывал. Может, нет их, а может, просто не обратил внимание. Так что пришлось исходить из того, что было.
  Мастерам в обучение уже привычно выделяли мальчишек, тем самым работая на перспективу. Причём кроме самой картографии мальцов учили ещё и иным наукам, в том числе и геометрии. Кстати, вот тут Андрей вновь сработал как истинный попаданец, на полвека раньше создав русский учебник. Ведь в его-то мире "Книга, именуемая геометрия, или землемерие радиксом и циркулем ... глубокомудрая, дающая легкий способ измерять места самые недоступные, плоскости, дебри" была издана лишь при Иване Грозном.
  И вот теперь часть тех мальчишек, уже переступившая новиковский порог, и была привлечена к работе по профилю, результатом которой и стала карта-чертёж, что лежала сейчас перед воеводами.
  Кстати, князь Ростовский был первым, кто оценил сей труд, и уважения в его взгляде на молодого Барбашина ещё немного добавилось, что, конечно, весьма льстило Андрею. Ведь в тех высях, куда он всё же взлетел, поддержка любой весомой фигуры была на вес золота.
  Глядя на очертания рек и дорог, новгородский наместник весело усмехнулся и проговорил воеводам:
  - Ох и добре всё начертано. Я будто очами вижу, как полки наши пойдут. Вот только как будем замок брать? Бывал я в тех местах: больно уж он неприступен.
  - Нет таких крепостей, которые не брали бы больш..., э, стрелецкие полки, - весело отмахнулся Андрей. - Охрим, что скажешь, сумел побывать?
  - Добрался, княже, как иначе-то. Есть удобные места, где пушки поставить, есть, где пороки расположить. А есть, где и мортирки пристроить.
  - Какие мортирки?
  - Так это, осмотрели мы тут у наместника все загашники, как ты говоришь, да вот и отыскали две небольшие немецкие мортирки. Для крепости должно хватить.
  - А пороху-то хватит?
  - А мы наш порох токмо в свои пушки сыпать будем, а остальные и так обойдутся. Известь так же измолота и в горшки сложена. Правда, без беды не обошлось, потравились мужички.
  - Я ж велел со всем бережением.
  - Прости, князь, но и на старуху бывает проруха. Да ничё, не до смерти потравились, их вон травники ныне выхаживают.
  Андрей вздохнул. С другой стороны, а что он хотел, если химией и в двадцать первом веке травятся. А тут известь, которая, как известно, вызывает сильнейшее раздражение слизистых вплоть до смерти от химических ожогов. И даже при простом попадании на кожу негашеная известь оставляет сильнейший химический ожог. Об этой её способности знали ещё далёкие предки, а византийский император Лев VI вообще предложил использовать её при осадах постоянно. Пороком закидывается глиняный горшок с измельчённой в пыль известью, а когда он разбивается о поверхность, на месте падения образовывается большое облако химической гадости, весьма вредно воздействующее на защитников. В истории такие горшки неплохо показали себя как в морских сражениях, так и при осадах.
  Теперь вот Андрей решил испытать это средство и на шведах, если те неблагоразумно откажутся сдаться.
  - Ладно, с божьей помощью, мужички оклемаются, а мы же продолжим. Что с лучниками?
  - Лучших, как ты и велел, отобрали и свели в отдельные сотни, - ответил князь Шуморовский. - Хотя я так и не понял, зачем?
  - Так покойный государь делал, - вмешался в разговор князь Ростовский, - когда на Новгород поход готовил. Только он супротив новгородской конницы это собирал.
  - А мы их на ушкуи посадим и будут крепость с реки обстреливать, а ежели шведы рискнут пойти на выручку, то будут и по их коннице работать.
  - Думаешь, наместник выборгский из крепости вылезет? - удивился Ростовский.
  - Он не дурак, а его шпеги давно нашу рать посчитали, так что может и решится, коли силы собрать успеет. А вот тут уже вопрос к тебе, князь. Коли вылезет - будем Выборг в отместку брать, али просто в поле разобьём?
  - Ой, князь, не хвались, на рать идучи, - погрозил пальцем князь Ростовский. Слова про шпегов он спокойно пропустил мимо ушей, потому как помнил ещё по прошлой войне, что шведам хорошо было известно о намерениях русских, о чём сильно возмущался Данило Щеня. Хотя тогда сильно думали на Варфоломея Готана, якобы продавшего сведения шведам из переводимого им с русского на латынь русско-датского договора, где и обсуждались совместные действия русских и датчан против шведов. Доказать предательство тогда не смогли, однако любекский печатник всё одно не ушёл от судьбы и вскоре был утоплен в Волхове, как еретик.
  - Знаю, князь, знаю, но для того мы и собрались, дабы все возможные случаи предусмотреть.
  - Хм, что ж. Государь строго велел только по нашим землям пройтись, так что никаких Выборгов, князь. Впрочем, ты для начала Олафсборг возьми.
  - Возьму, князь, возьму. Он мне во как нужен, - Андрей провёл ребром ладони у себя по горлу.
  Потом подошел к развернутой на столе большой карте, и голос его зазвенел твердо и уверенно:
  - Итак, из расспросов корел и купцов, мы знаем, что от Корелы до озера Пиелисьярви идёт единый путь, который затем делится надвое: один к Каяно морю и оканчивается у Овлы-городка, а другой к морю Студёному. Таким образом, построив свой замок на нашей стороне границы, шведы держат под своим контролем важный участок скрещения двух главных торговых путей. И третьего, который так же ведёт к Каяно морю, хоть и по иным рекам и волокам. А это слишком жирный кус для них. И посему завтра выступаем водою по Узьерве в озеро Сайма и начинаем осаду шведского замка. Семён - тут Андрей повернулся к Заболоцкому. - На тебе полная водная блокада замка. Чтобы ни одна мелочь не проскочила. Леонтий, у тебя самая сложная задача - перекрыть все пути от Выборга, чтобы нам в спину никто неожиданно не ударил. Александр, на тебе патрулирование берегов, с той же целью, что и у Семёна. Нужно полностью отрезать замок от любого сношения с миром. Охрим - на тебе пушки. Установишь и приступай к обстрелу. Мы, конечно же, предложим шведам сдаться, но вряд ли они согласятся.
  На последних словах губы Ростовского растянулись в понимающей усмешке. Уж он-то точно знал, что ответит комендант замка на подобное предложение. Сам слышал когда-то.
  - Дальнейший план обсудим уже в замке, - закончил совет Андрей.
  
  С раннего утра, судно за судном, огромная по местным меркам рать начала своё движение. По широкой Вуоксе, ведь вмешательство человека ещё не привело к необратимым последствиям, грести было хорошо, и даже течение не сильно изнуряло гребцов. Следом за судами по берегу не спеша потрусили немногочисленные конные.
  Вскоре кораблики вошли в озеро Узерва и прибавили ходу, чтобы быстрее достичь речного устья.
  Медленно, но верно исчезала, истаивала вдали Корела, терялись позади небольшие деревеньки, уступая место вековому лесу. Места вокруг становились всё более дикие, где из основного населения преобладали лоси да кабанчики. Ну и, разумеется, когда один из них слишком смело вышел к реке, на него тут же обрушились десятки стрел и пуль, а тушу рванувшего обратно, но истекшего кровью лесного великана, потом притащили конные разъезды.
  Сидя на корме малого струга, Андрей с упоением любовался открывавшимися видами. Вуокса очень красива, особенно когда нет ветра, и светит солнце. Зеркальная гладь воды отражала облака так хорошо, что разглядывать их формы и очертания было бы лучше в воде, чем на небе, если бы не рябь, расходящаяся от вёсел. Корабли шли темные на светлой воде, негромко плескали весла, ратники молча оглядывали невысокий берег с тянущим по нему хвойным лесом. Лесная, едва тронутая людьми земля лишь изредка разрываемая росчистью луга, на котором пасутся кони или малочисленное стадо бурёнок, да изба на высоком подклете. А потом снова лес, лес и лес, подходящий к самой воде...
  Вечерами приставали к берегу, отгоняя жужжащих комаров дымом костров, с утра вновь двигались в путь и так день за днём, пока не достигли хутора Яааски. Крестьяне, упреждённые о приходе чужой рати, успели разбежаться, а Андрею с воеводами стоило огромных трудов удержать своё воинство от грабежа. Увы, но Яааски согласно Ореховецкого договора были уступлены шведам, и хоть какие-то приличия стоило соблюдать. Тоже самое случилось и в Иматре, что раскинулась в устье Вуоксы. Пока воины резво перетаскивали суда через пороги Иматранкоски, на которых местные жители устраивали ловлю лосося, Андрей с большим удовольствием любовался местным водопадом. Это воистину было красивейшее зрелище: река с высоты 18 метров с грохотом обрушивалась в каменистый каньон, образованный отвесными скалами, по краям которого росли высокие ели.
  А потом русская рать вышла на просторы озера Саймы.
  
  Озеро Сайма - это крупнейшее озеро Финляндии и четвёртое по площади в Европе.
  Хотя если быть точнее, то Сайма это группа озёр со множеством лесных островов и перешейков между ними, образовавшееся в котловине ледникового происхождения. Даже в двадцать первом веке вода в озере считалась настолько чистой, что её можно было пить без дополнительной очистки. А что уж говорить за век шестнадцатый!
  И между тем, оно играло довольно большую роль как транспортная артерия, соединявшая центральную Финляндию с Финским заливом. Настолько важную, что видя измельчание Вуоксы, шведы задумались о прорытии судоходного канала, который должен был бы соединить озеро Сайма и Финский залив. И даже уже успели вырыть ров шириной более 5 метров и длиной 118 метров. Правда сейчас эти работы были заброшены, но факт остаётся фактом, и, кстати, существующий в двадцать первом веке канал прошёл ровно по нему, словно финны просто продолжили чужие замыслы.
  Вот на этом озере, в протоке Утрус на каменистом острове и выросла крепость Олафсборг. А уже возле неё, пользуясь столь выгодным положением, стал складываться и городок Нейшлот.
  Вообще-то, согласно Ореховецкому договору, соблюдать который обещались обе стороны, строительство крепостей запрещалось по обе стороны границы. Но когда под боком у своих заморских владений шведы вместо рыхлой и слабой республики (а сколь бы новгородцы не кичились своими победами, но это всё ж таки они уступали раз за разом свои территории) увидели сильную державу, это не вызывало у них оптимизма. Тем более что у них на русской границе был единственный укрепленный замок - Выборг. А потому шведы решили выстроить еще одну крепость для защиты своих восточных рубежей и внутреннего водного торгового пути. К тому же строительство замка имело поддержку и у католической церкви, обусловливавшей это борьбой с язычеством.
  Место выбрали очень удачное: незамерзающий пролив на водном пути (сухопутных дорог-то практически не было). Вот только забрались при этом километров на 5 на русскую территорию, но кого это, кроме русских, волновало.
  Новый проект был огромным. За строительство отвечали иностранные мастера, а чернорабочих рекрутировали и из окрестных земель, и из других частей Финляндии. А сами строительные работы выполнялись с большой поспешностью. Причём замок изначально строился так, что бы противостоять артиллерии, и его большие овальные башни соединялись крытыми переходами.
  Строительство закончилось к концу пятнадцатого века, и практически сразу крепость была испытана на прочность русскими войсками, показав свою состоятельность.
  Так что задача перед Андреем стояла воистину сложнейшая.
  
  Плыть по Сайме одно удовольствие: вокруг красивейшее, все в островах рыбное озеро, на котором не нужно пихаться шестами в дно, проходя бурные стремнины, а можно просто грести, а то и поднять паруса и скользить по водной глади, давая отдых натруженным мышцам. Но бурлила, играла в Андрее пиратская жилка. Торговля между провинциями, какая-никакая, а шла, и велась она всё больше водою. А там, у Олафсборга, давно обосновался этакий перевалочный пункт, и всяко пара-тройка речных судёнышек стояла у деревянных вымолов. Да и сам городок хоть и готовился к приходу чужих (слухи-то давно до тех мест долетели), но вряд ли ещё опустел. А это ведь и хабар и полон - всё, что так любят поместные. Так что, не утерпев, он пересадил со стругов и насадов на легкие ушкуи большую часть поместных бойцов, и резво рванул вперёд.
  К Нейшлоту подходили безлунной ночью, обернув весла тряпками, в глубокой тишине. Городок спал, окутанный поднявшимся с воды туманом. Спали и суда, стоявшие на привязи, редко где пылал смолистый факел, да порою ночную тишину нарушали криком перекликавшиеся сторожевые. Очень осторожно опуская вёсла в воду, что бы ни плеснулось, ушкуи медленно скользили где-то между небом и водой. Молочная пелена окружала всё вокруг, а предметы, выплывающие из тумана, обретали сказочную нереальную форму.
  Подойдя ближе к берегу, воеводы разделились. Один - Заболоцкий - должен был высадиться с большей частью воинов чуть в стороне от вымолов и атаковать не их, а сам городок, и уже там - хватать полон и резать всех, кто попробует сопротивляться или побежит спасаться к крепости. А второй - Андрей - взял на себя купеческие посудины, которые действительно имелись в местном порту.
  К первому большому речному судну, стоявшему в стороне от других, приблизились в полной тишине, такой, что было даже слышно, как изредка кое-где плескала своим хвостом гулящая рыбёшка. Когда же ушкуй буквально притерся к чужому борту, на купца один за другим стали молчаливо запрыгивать тёмные фигуры. Вот глухо булькнуло сброшенное в воду тело неудачника-сторожевого, успевшего таки вскрикнуть и разбудить или насторожить мучившегося бессонницей товарища. Только это уже не помогло, налетевшие грабители не дали никому времени, чтобы опомнится. Холодная сталь быстро пресекала все попытки сопротивления, но в основном просто вязали так и не очухавшихся спросонья пленных. На диво операция шла гладко: всё еще не было ни шума, ни заполошного крика, на судах орудовали беззвучно, только изредка вспыхивал сдавленный и тут же оборванный вопль да тяжко шлепались в воду мертвые тела.
  А поскольку купеческих посудин у небольшого поселения скопилось немного, то и закончили с ними быстро. Так быстро, что когда с берега долетело матерное: "А-а-а-а-а!", андреевы молодцы уже практически покончили со своей задачей, а потому не отказались присоединится к весёлой потехе "грабь чужого"...
  
  Светало. Весь забрызганный чужой кровью, Семён Заболоцкий, пошатываясь от усталости, вышел на вымол, где вовсю уже хозяйничал Андрей, радостно подсчитывавший доставшуюся добычу. Земля финская, конечно не золотое Эльдорадо, но при правильном подходе её дары были вполне себе ценны.
  - Ай, и славно поработали, княже, - радостно осклабился Заболоцкий, с удовольствием подставляя руки под струю воды, которую сливал из ведра молоденький парнишка, возможно впервые вышедший в поход. - Оказывается, они нас хоть и ждали, но не так быстро, а потому и не успели многого упрятать. А всё же жаль: я ведь надеялся, что из крепости выйдут городок спасать.
  - Ну-ну. И что бы это нам дало? Моста между берегом и крепостью нет, так что даже если б и вышли, то на плечах отступающих всё одно в ту крепость не ворваться. Так что не грусти, воевода, будем мы ещё в тамошних хоромах пировать. А вот блокаду крепости начинать уже пора.
  - Ну, пора так пора, - согласился Заболоцкий. - Пойду, баньку себе сподоблю, а то глянуть страшно.
  - Банька это хорошо. Справляй ту, что поболя будет. Думаю, никто из воевод от хорошего парка не откажется.
  - Это само собой, - согласился сын боярский.
  Андрей усмехнулся глядя в спину уходящего воеводы и сел прямо на выщербленные доски пирса, свесив ноги. От воды ощутимо потянуло теплом. Впереди было много работы, но сейчас ему хотелось просто посидеть и полюбоваться прекрасным видом зарождающегося дня.
  А между тем, поредевший туман, словно почувствовав приближение дня, начал приходить в движение, медленно отрываясь от воды. Узкая полоска пространства становилась всё шире. И тут первые лучи пробились через белёсую пелену, придавая миру новые краски. Небольшая стайка чаек с криком пронеслась над головой князя. Лёгкий ветерок начал разрывать редеющий туман на куски, а выглянувшее солнце окончательно растопило его последние остатки, хотя куски белой пелены ещё на некоторое время смогли укрыться в затенённых низинах. Но вскоре и туда достали лучи дневного светила.
  Вот и начался новый день. Так пусть же он принесёт удачу и радость русскому воинству.
  
  Сколько Андрей просидел вот так, просто любуясь рассветом, не мог бы сказать никто. И оторвал его от созерцания лишь слуга, сообщивший, что воевода Заболоцкий кличет князя откушать. Ведь война войной, а питаться надо вовремя.
  
  Основная рать подошла к захваченному Нейшлоту только через сутки. К тому времени Андрей уже объездил все намеченные Охримом позиции, и был вынужден согласиться, что подобраны они со знанием дела. Рекогносцировка на местности показала, что батареи и впрямь удобнее всего было расположить против западной стены, ну а для штурма потребуется участие речного флота и заблаговременная подготовка мостов. Кстати, шведы всё это время сидели в крепости спокойно, словно и не было чужаков у них под боком. Впрочем, зная, что гарнизон был вряд ли больше трёх сотен, столь осторожное поведение было более чем правильным.
  Когда с подошедших судов начали вытаскивать на берег пушки, Андрей решил, что пришло время посылать парламентёра. Что сказать он уже знал, буквально ночью вспомнив лаконичный ультиматум Суворова коменданту Измаила. Турки в своё время не вняли предупреждению, оставалось уяснить, что скажут шведы.
  
  Шведский комендант был взбешён наглой бесцеремонностью русских. Сначала словно разбойники напали ночью и разорили Нейшлот, а теперь ещё и требуют оставить Олафсборг потому как он, видите ли, находится на русской стороне границы. А этот их ультиматум: "Сутки и сдача - воля, первый выстрел - неволя, штурм - смерть!". Что ж, пусть попробуют: они уже не раз расшибали свои лбы о местные стены. А запасов внутри крепости хватит на любую осаду.
  Услыхав от шведов не менее турецкого высокомерный ответ, Андрей лишь презрительно хмыкнул и полностью отдался инженерному обеспечению осады. А тут работ хватало.
  Во-первых, Жеряпе предстояло организовать дальнюю разведку на всех дорогах, по которым могли подойти деблокирующие войска.
  Во-вторых, нужно было высадить усиленные отряды на островах Мальвин-сари и Кире-неми, откуда так же было необходимо установить наблюдение за подходящими дорогами.
  В-третьих, требовалось навести наплавные мосты от острова Мальвин-сари до берега и наладить паром на Кире-неми.
  Ну и в-четвёртых, установить прочную речную блокаду.
  Когда всё это было закончено, на высотах острова Мальвин-сари Охрим принялся оборудовать пятипушечную батарею единорогов и обоих мортир. Отсюда до крепости было всего каких-то 140-180 сажен, так что мало шведам не покажется. Оставшиеся же пять единорогов были установлены в отрытых земляных шанцах значительно ближе к берегу, а на Кери-неми, напротив северных стен выставили специально сколоченные для этого похода пороки. Их задачей был лишь беспокоящий огонь и химическая бомбардировка крепости. Низменный и плоский Таллисаари пока что решили не использовать, ибо он слишком хорошо простреливался со стен и башен крепости, но мост для перехода с него на крепостной остров всё же тоже ладили. Кстати, отсутствие бастионов играло со шведами дурную вещь - у самого берега атакующих из пушек уже не обстреляешь, да и из луков со стен тоже будет трудновато, особенно если учесть ответный огонь. Зато мест для высадки это отсутствие бастионов наоборот, прибавляло, особенно перед южными воротами, а проблему высокого скального основания легко решали лестницы, которых нарубить было недолго.
  Кстати, на северном конце Мальвин-сари изготавливали особый мост, поворотный. Течением его должно было развернуть поперёк пролива, после чего в бой и должны были пойти стрельцы камского полка. Здесь слишком многое зависело от четкости и слаженности подразделений, так что поместным отдавалась честь атаки с других направлений.
  Все подготовительные работы заняли две недели, но уже на пятый день комендант Олафсборга предпринял первую вылазку.
  По покровом ночи шведы высадились на Кире-неми и попытались спалить ненавистные пороки, забрасывавшие в замок горшки с горючей жидкостью и известковой пылью, отчего и без того небольшой гарнизон уже понёс невосполнимые потери. Но тут их ждал небольшой сюрприз, давно продуманный Андреем. Перед артиллерийской позицией были отрыты два ряда траншей, в которых на ночь выставлялись специальные контрдиверсионные отряды. Они отдыхали днём, а за ночной сон на посту любого ожидало жестокое наказание. Контроль же за их ночными бдениями проводили либо сами воеводы, либо наиболее опытные сотники. Первых, кто не внял словам, прилюдно выпороли, а потом шведы совершили вылазку и на деле продемонстрировали, для чего эти отряды были нужны.
  Они встретили шведских смельчаков на дальних рубежах и сразу же ринулись в рукопашную. Для того чтобы в подобной ситуации хоть как-то определяться кто есть кто, для них ещё в Новгороде пошили широкие белые повязки. Не панацея, конечно, но хоть что-то.
  В результате ночного боя вылазка шведов, хоть и не без потерь, но была сорвана, а потом лучшие следопыты ещё долго лазили по всему острову, выискивая следы того, кто мог под шумок попробовать прорваться из осаждённого замка. В то, что он уплыл по воде, верилось слабо: если у самого берега вода ещё более-менее прогрелась, то на середине, а особенно на течении она была ещё очень и очень холодной, да и ушкуи нарезали круги по озеру днём и ночью, в темноте освещая пространство вокруг себя большими факелами.
  
  Наконец, все батареи были установлены, пристреляны и можно было начинать артиллерийский обстрел крепости. Шведы, конечно, попробовали отвечать, но пушек в крепости было явно мало для полноценной контрбатарейной стрельбы. Так что теперь оставалось только ждать, когда пушки сделают своё дело.
  И вот тут, в самый разгар осады от Жеряпы прискакал вестник, сообщивший, что к Олафсборгу движется большой отряд. Выборгский наместник Тонне Эрикссон Тотдт всё же решился выступить на помощь крепости находящейся под его руководством.
  При получении этого известия князь Александр Ростовский, все эти дни внимательно следивший за всеми приготовлениями и ходом осады, с интересом уставился на главного воеводу, ожидая его решения. Умудрённый десятками битв полководец всё это время ни разу не влез в руководство осадой со своими советами и предложениями, словно и вправду был лишь сторонним наблюдателем. К тому же он тоже был в курсе, что дорог для войска в этих местах было не так уж и много, точнее целых две и на обоих уже давно были подготовлены опорные позиции, как обозвал князь то, что мастерили на них пленные жители Нейшлота.
  По сообщениям лазутчиков, шведов было немного: человек восемьсот, от силы тысяча. Это было вроде бы и меньше, чем у князя Барбашина под рукой, но ведь осаду никто снимать не собирался, а оставлять против гарнизона меньше, чем сотен шесть, было бы явной глупостью, а значит, силы двух армий были приблизительно равны, ну с небольшим перевесом в сторону русских. А полевое сражение, есть полевое сражение. В нём многое зависит от кучи мелочей и даже такой эфемерной величины, как удачливость полководца. Однако молодой Барбашин явно не собирался уклоняться от боя.
  
  Тонне Эрикссон Тотдт внимательно разглядывал молодого человека, подъехавшего к нему на довольно неплохом иноходце. Конечно, он не был столь могуч, как его конь, но и тяжелых доспехов на русском тоже не было. Симпатичный высокий парень, пожалуй, даже очень симпатичный. Темные волосы, узкие губы, короткая аккуратная борода. А взгляд холодный, колючий.
  Они появились нагло, днём с белым флагом парламентёров и сразу же потребовали встречи с ним. А перед этим один из русских зачем-то начертил жирную линию поперёк дороги. И теперь Тонне с нетерпением ждал объяснений.
  - Приветствую тебя, наместник Выборга. Я князь Леонтий Жеряпа прибыл посланником и хочу упредить тебя от неразумных действий.
  - Да? - искренне удивился Эрикссон. - И какие же действия ты считаешь неразумными, князь? Это ведь вы атакуете мой замок да ещё и на моей земле...
  - Разве? - Жеряпа рукой в кожаной перчатке успокаивающе похлопал своего коня по шее. - А вот мой государь считает, что замок Олафсборг нарушает договор между нашими державами, причём дважды. Первый раз это то, что его вообще построили, а второй - что его построили на русской стороне. Сколь раз шведские наместники обещали провести разграничение, но каждый раз что-то им мешало. Ныне терпение моего государя кончилось, и он собирается просто взять и вернуть то, что и так ему принадлежит по праву. А вот перед тобой, наместник, встал выбор. Как когда-то перед самим Цезарем. Вон та черта - это твой Рубикон, рыцарь. Ты волен остановиться перед ней, и, клянусь господом нашим, Исусом Христом, что все земли, что лежат по шведскую сторону границы не будут тронуты, ибо мой государь чтит договоры. Но ты волен и перейти его. Но уверен ли ты, что будешь прав? Ведь послы, заключая договор, крест целовали, что будут блюсти его. А уверен ли ты, что божья правда на твоей стороне?
  Если чего и ожидал Тотдт, так это не такого экскурса в историю. А потому он некоторое время просто молчал, собираясь с мыслями. В конце концов, сейчас, в преддверии суровых событий, известия о которых приходят в Выборг с опозданием, затевать войну с русскими было весьма опасно. Но ведь и не реагировать на столь наглую агрессию он тоже не может.
  - Решение за тобой, наместник, - напомнил о себе посланник, - но я бы не хотел встретиться с тобой на поле брани, просто потому, что это ничего не решит. Земли те русские и будут русскими, как бы вам этого не хотелось. А теперь я откланиваюсь, дабы не мешать тебе принять правильное решение. От себя скажу, что воеводы и наместник новгородский готовы принять тебя для решения всех острых вопросов в Сайме-городке.
  И русские, развернув коней, медленным шагом, постепенно ускоряясь, тронулись в обратную дорогу.
  - Что хотели эти схизматики? - спросил опоздавший к переговорам рыцарь Эренрот.
  - Представляешь, - усмехнулся Эриксон, - они имели наглость нарисовать нам Рубикон.
  - Тот самый, как в сказаниях про Цезаря?
  - Именно. Так что ж мой друг, мы остановимся, или как Цезарь перейдём его?
  - По-моему, наглость русских должна быть наказана.
  - Что ж, тогда вперёд, - Тотдт слегка надавил шпорами в конские бока, первым переступив прочерченную палкой черту, и шведская армия продолжила своё движение по дороге.
  
  - Итак, они не остановились, - констатировал случившийся факт Ростовский. - Что ж, этого и следовало ожидать.
  - Да мы сильно на это и не надеялись, - усмехнулся Андрей. - Потому и готовили позицию. Шведам придётся либо атаковать, либо уходить. Чтобы нас обойти им придётся изрядно поколесить по местным буеракам. Эх, жаль, единороги с собой не взяли, ну да, надеюсь, нам и так хватит.
  - А чем тебе эти пушки не нравятся? - поинтересовался Ростовский, кивая головой на несколько одно и трёх фунтовок, что были взяты в поход из арсенала наместника.
  - Мощи в них нет. Ну да на безрыбье и рак - карась.
  
  Скованная с обеих сторон лесом дорога вдруг вильнула в сторону и выскочила на довольно широкую равнину, наполовину изрезанную оврагом, а на вторую перегороженную странными сооружениями в виде сколоченных плах на колёсах. Сразу за ними виднелись фигурки чужих воинов, а где-то у леса кучковалась чужая кавалерия. Вот только ничего достойного рыцарской коннице там не было. Обычные легкоконные всадники.
  Впрочем, у Эриксона рыцарей тоже было не много, а основу его войска составляла всё та же вооружённая копьями пехота. Но главную ставку наместник всё же делал на таранный удар своей конницы, не сильно доверяя вооружённому мужичью.
  Спешившись, он послал лошадь к телегам с провиантом, а сам поспешил пересесть на боевого скакуна. То же самое принялись совершать и остальные рыцари его армии. Уже взгромоздившись на своего любимца, Тонне в задумчивости стал смотреть сначала, как конюхи и оруженосцы подводят отдохнувших лошадей к их хозяевам, помогая последним усаживаться в сёдлах, а потом что творят противники.
  - И всё же нам нужно было дождаться дальних отрядов, - пробормотал он. - У руссов больше бойцов, несмотря на то, что они разделились. Нет, я знаю, что Бог на нашей стороне, но все равно как-то тревожно на душе.
  Он взял флягу с вином, протянутую ему Эренротом и сделал глубокий глоток. Вино оказалось мягким, с богатым вкусом и, что было особенно приятно, не испортилось в дороге. А то бывало, вино превращались в уксус прежде, чем бочку с ним успевали распить.
  Вернув флягу обратно, он вновь оглядел чужие позиции. Неужели русские решили, что эти плахи удержат его рыцарей? Или поле перед ними усеяно чесноком? Это, конечно, неприятно, но не ново и проходимо. А вот выдержать таранный удар латной конницы пехоте без пик нельзя. А как раз пик-то он у русских и не наблюдал.
  Словно подслушав его мысли, Эренрот, тоже отхлебнувший божественного напитка, но не проглотивший его сразу, а слегка подержав за щекой, медленно кивнул в знак согласия:
  - Если они не придумали какую-то хитрость, им не устоять.
  - Знать бы, что они могут придумать?
  - Чеснок, возможно волчьи ямы, но это вряд ли, лазутчики донесли, что они вышли сюда не слишком-то раньше нас. Пушки. Это, думаю, самое опасное, что они могут нам предложить. Может, для начала пошлём пехоту на эту пародию на вагенбург?
  - Чтобы они устроили там боданья и не дали коннице нормально атаковать? Ну, нет, мы атакуем сами, а пехота докончит то, что начнём мы.
  Позади них раздались громкие команды, это командир арбалетчиков не спеша выстраивал своих стрелков в длинную линию. Они должны были осыпать русских градом стрел, если только те рискнут приблизиться к шведскому войску, хотя такой глупости ни Тотдт, ни другие рыцари от русских не ожидали. Но порядок есть порядок.
  Теплый летний ветер шевелил конскую сбрую, развевал накидки рыцарей и откидывал длинные волосы Эриксона с его лица. Вздохнув, он оглядел живописную поляну, которой вскоре предстояло стать полем брани. Что ж, похоже, право первого удара русские даровали ему. Нет, можно, конечно, вечность простоять на этом месте, но от этого ничто не решится. Тем более поляна была хороша тем, что на ней хватало места для хорошего разгона. Ведь не секрет, что сила копейного удара напрямую зависела от скорости всадников.
  - Мой шлем! - приказал Тотдт оруженосцу, и тот споро подал ему просимое. Шлем у шведа был новым, чем-то напоминавший только-только появившийся бургиньот с султаном красных перьев.
  Надев его, наместник взмахом руки повёл армию в бой.
  
  Что сказать. Зрелище было весьма красивое. Среди буйной зелени поляны чужие доспехи золотом блестели на солнце. Над головами рыцарей трепетали знамена, слегка колыхались вздернутые вверх копья. Следом за конным отрядом нестройными рядами двигались пешцы, крепко сжимая длинные пики.
  Саженей за триста до врага тяжеловооруженные рыцари стали перестраиваться для удара. Все быстрее били копыта о землю, всё быстрее разгонялись всадники. Вот уже их копья со стальными наконечниками слитно, будто по команде опустились к низу. Словно крылья за плечами развеваются плащи, казалось ещё немного и они просто растопчут жалких людишек, что вздумали встать у них на пути.
  Со стороны это выглядело убийственно красиво, но Ростовскому, который воевал не первый год, было не до красоты. Он помнил один непреложный закон войны: никогда не подставляться под прямой копейный удар. А именно это сейчас и делал молодой воевода. Князь уже трижды пожалел, что не вмешался в самом начале, но ломать картину боя было уже поздно. Оставалось только надеяться, что этот сопляк знает, что делает и что войско не побежит в панике. Потому как он уже видел, как побросав оружие, рванули в сторону несколько человек.
  Между тем по сигналу Барбашина собранные в сотни лучшие лучники вскинули своё оружие, и на атакующую конницу обрушился стальной дождь. Падающие с неба стрелы простучали по рыцарским шлемам и доспехам, не причиняя вреда ни им, ни коням. Однако лучники продолжали стрельбу, и если бы Тотдт обернулся, то увидел бы, что его пехоте приходится куда хуже. Но он не обернулся, ведя рыцарей в атаку и видя перед собой лишь жалкую кучку пехоты, которую нужно было просто втоптать в землю.
  Князь Андрей, сжав кулаки, с тревогой смотрел за тем, как шведская конница стремительно приближалась к его позициям. Однако ещё больше его пугала психическая неустойчивость собственных воинов. Нет, стрельцы, сжав зубы, стояли, а вот кое-кто из пищальников и даже поместных не выдержали и кинулись бежать, словно позабыв, что от конницы на своих всё одно не убежишь.
  До рыцарей оставалось не больше тридцати метров, когда пушкари, подчиняясь команде, чуть ли не одновременно ткнули в запальные отверстия хорошо раздутые фитили. А через мгновение над русскими позициями вспухло густое серо-белое облако, закрыв от обзора всё, что творилось перед гуляй-полем.
  Но люди уже знали, что надобно делать. Стрельцы и пищальники тут же дали первый залп. И принялись заряжать оружие.
  Когда дым хоть чуть-чуть рассеялся, все увидели, что на поле боя воцарился хаос. Залп чугунными ядрами и свинцовыми пулями прорубил в атакующем отряде изрядные дыры. А казавшийся монолитным строй конницы попросту рассыпался. Кто-то ещё продолжал мчаться вперед, а кто-то, наоборот, торопился либо отвернуть, либо останавливал коня.
  А ружейные залпы продолжали греметь один за другим, посылая в эту кучу раскалённый свинец, который на такой дистанции держал уже не всякий доспех.
  Тут, наверное, стоит добавить, что стрельцы стреляли гораздо чаще, чем даже их сотоварищи, городские пищальники. И достигалось не только ежедневной муштрой, но и тем, что ружья свои они заряжали пулей Нейслера. О да, Андрей знал, какой критикой подвергались подобные решения на попаданческих сайтах и был полностью согласен, что решение это половинчатое, этакое эрзац-военное, но для его ситуации вполне себе приемлемое.
   Да, превратить обычный самопал в нарезной и разом увеличить дальность огня в несколько раз можно и сейчас, благо технологии уже существуют. Достаточно сделать нарезы копиром и "придумать" пулю Минье. Но производство нарезных стволов требует времени и капиталовложений. А так же потребует свою жертву в виде скорострельности. Нет, со временем это неизбежно будет, но зачем это делать сейчас, если есть более простое и дешёвое решение. Пуля Нейслера изготавливалась из того же мягкого свинца, что и обычные, и имели примерно такую же юбочку, как и пули Минье. При выстреле эта юбочка под воздействием пороховых газов расширялась и плотно прилегала к стволу, тем самым препятствуя прорыву газов вокруг пули. Это обеспечивало пуле более эффективный разгон, а имея меньше качания в стволе, она давала куда более кучный бой. В результате и дальность, и кучность увеличивались примерно в полтора-два раза, по сравнению с обычной круглой пулей, выстреливаемой из того же самопала. Конечно, это было меньше чем у нарезного ствола и пули Минье, но пуля Нейслера позволяла стрелять по толпе уже с 500-600 шагов, а по отдельным бойцам и с 200, о чём имеющиеся на данный момент времени аркебузы и мушкеты могли только мечтать. При этом пуля Нейслера легко забрасывалась в ствол, и её не нужно было долго и упорно забивать внутрь шомполом, что так же повышало скорострельность.
  
  Наблюдая за ходом сражения, князь Ростовский испытывал неприятное чувство, что ничего не понимает . На его глазах творилось что-то невообразимое: пушечный залп и три-четыре ружейных полностью сорвали атаку кованной рати. И пусть всадников и было-то не больше сотни, но ведь и стрелков тоже было не так уж и много. И этот подвиг пехотинцы совершили без использования пик, что вообще не укладывалось в его голове. Он ещё раз оглядел то, что понастроил на поляне молодой князь-воевода. Часть стрелков и пушки были укрыты за дубовыми плахами гуляй-поля, а часть пряталась в специально отрытых рвах, которые князь обозвал окопами. Кстати, за стеной гуляй-поля скрывались в хаотичном порядке вкопанные в землю сбитые из брёвен конструкции, напоминавшие чеснок, которые князь, смеясь, обозвал "противоконными ежами". И долго сожалел, что нет какой-то колючки. Ну а рассыпанный перед позицией чеснок не стоило и упоминать - это было делом обыденным. И вот так три сотни стрелков смогли разгромить латную сотню, разогнавшуюся для копейного удара. Воистину времена меняются. И ему, старику, было уже трудно понять: к добру это или к худу.
  
  Однако бой ещё далеко не кончился. Пороховой дым смешался с пылью, поднятой лошадиными копытами, и скрыл сражающихся. Но через некоторое время из дымных клубов выступили шведские пикинёры с пиками наперевес. Стрелки тут же перенесли огонь на них, давая залп за залпом. Туда же вовсю слали свои стрелы лучники. Ряды пикинёров редели, но они продолжали наступать. А со стороны шведов уже летели арбалетные болты, находя свою добычу.
  Бой словно застыл в неустойчивом равновесии. Если шведы побегут, то поместная конница займётся самым любимым делом кавалерии - рубить бегущих в спину, а если пикинёры сумеют подойти на дистанцию копейного удара, они смогут довершить то, чего не смогла сделать рыцарская конница. Это прекрасно понимал тот, кто сейчас командовал шведами, это прекрасно понял Андрей, сожалевший, что так и не завёл у себя пикинёров и это буквально уловил старый и опытный Ростовский.
  Видя, что в битве наступил критический момент, он смело бросил в контратаку поместную конницу, до того стоявшую в резерве. И это решило исход сражения.
  Удар поместной конницы пришёлся спереди-сбоку строю пикинёров и, видя их атаку, Андрей задержал готовые разрядиться пушки. Залп картечи и пуль обрушился на шведов аккурат перед тем, как в их ряды ворвались конные десятки и не позволили им вовремя обернуть своё грозное оружие против практически бесдоспешных помещиков.
  Разгром был полным. А уйти удалось весьма малому числу и в основном пешцев, просто рассыпавшимся по лесам, потому как рыцарские кони устали ещё во время атаки и не могли долго спорить в выносливости с легкой конницей, имевшейся у русских. Добычей стали все доспехи, оружие, кони и войсковой обоз. А когда стали обирать павших, то выяснилось, что не все рыцари погибли. Тот же выборгский наместник, мчавшийся впереди и получивший три пули в грудь, был просто завален телами своих подчинённых, хотя отделался лишь переломом, а то и вовсе трещинами в рёбрах.
  В общем, нежданно-негаданно у рати появились знатные пленники, за которых можно было получить неплохой выкуп.
  
  Пока хоронили своих, пока собирали хабар, прошло немало времени и вернуться к осаде Олафсборга Андрей смог лишь на третьи сутки. Но тут ничего серьёзного за это время не произошло. Шведы попытались совершить ещё одну вылазку, и им даже удалось спалить так досаждавшие им пороки, зато с артиллерийским батареями они поделать ничего не смогли, а вот Охрим за эти дни добился того, что в стене образовалась брешь в добрый десяток саженей. Теперь и шведы, и русские прекрасно понимали, что дело идет к штурму и оставалось лишь гадать, рискнут ли шведы защищаться дальше, или всё же сложат оружие.
  Увы, шведы решили держаться до последнего.
  
  Стараясь не сильно шуметь, в предрассветных сумерках войска стали скапливаться в местах для атаки. Больше всего Андрей беспокоился за поворотный мост, но и дальше откладывать решение проблемы Олафсборга уже не стоило. Шведы сами выбрали свою судьбу, да и впереди его уже ждала Овла.
  Штурм начался, едва рассвело. Под прикрытием артиллерийского обстрела, пехота, похватав лестницы, бросилась по мостам, перекинутым с берега, на остров Таллисаари, на другой стороне которого уже выстраивались ушкуи, через которые кидали специально для этого запасённые доски, строя этакий эрзац-наплавной мост на крепостной остров. От Кире-неми так же отваливали лодки с десантом.
  Но Андрей был там, где разворачивались главные события. Сжав кулаки и замерев от напряжения, он с тревогой наблюдал, как плывёт, разворачиваемый течением грубо, но крепко сколоченный мост. Всё может рухнуть, если они сильно ошиблись с расчетами, хотя вроде измеряли не раз и не два. А потому, когда мост встал практически так, как надо, Андрей испытал немалое облегчение. Настолько, что забыл даже скомандовать штурм, благо Рындин и так знал, что надо делать. И вот уже первая рота, подняв специально сколоченные для этого щиты, побежала к пролому. Со стен ударили пушки, раздались хлопки выстрелов аркебуз, засвистели стрелы. Шведы, понимая, что основной удар будет у пролома, собрали там основные силы, готовясь либо отбиться, либо подороже продать свои жизни.
  Однако они зря не учли тех, кто атаковал с других сторон.
  С лестницей наперевес, группа пищальников устремилась по временному мосту, уворачиваясь от ожесточенного града пуль, стрел и снарядов, летевших со стен. Один за другим несколько воинов упали на щербатые доски или, что хуже для них, свалились в холодную воду. Однако, не смущаясь потерями, остальные всё же добежали до своей цели и быстро вбили ножки лестницы в мягкий грунт берега, а другой конец уперли в стену.
  Однако шведы тоже не были новичками. Защитники крепости знали, что нужно сделать, пока вес находящихся на них врагов не стал слишком велик, чтобы сбросить лестницы со стен. Не обращая внимание на обстрел, они смогли просунуть балку между стеной и лестницей и последняя всё же отошла от стены и повалилась, сбрасывая солдат на берег. Шум боя заглушил крики раздавленных и покалеченных. Те немногие, кому посчастливилось уцелеть, ползли или отходили, хромая, на безопасное расстояние, но гораздо больше было тех, кто остался лежать разбитым, умирая, посреди разбросанных обломков осадной лестницы.
  Но уже подбегали новые партии и вот уже не одна, а сразу три лестницы вознеслись в вышину и упёрлись в стены, и по ним, как муравьи по соломинке, стали карабкаться по ступенькам вверх новые бойцы. Вот первые поднялись до самого верха и попытались перелезть на саму стену. После нескольких попыток им это, наконец, удалось. Однако шведы продолжали яростно отбиваться от нападающих, помня, что им обещали в случае поражения. Вот еще одна лестница полетела вниз, но на ее месте тут же появились две новые. Сражение на стене разгоралось, как костер, в который подлили масла.
  Однако главные события развернулись всё же у пролома. Шведы, конечно, попытались заделать его с помощью подручных средств, но пристрелявшийся Охрим раз за разом разносил всё в пух и прах. И вот теперь дело дошло до рукопашной. Точнее, сначала подбежавшие стрельцы выпалили в изготовившихся шведов из своих ружей и рухнули на одно колено, давая возможность отстреляться второй группе. И только после этого, выхватив сабли, бросились расчищать проход для уже бежавших по мосту поместным сотням.
  Однако шведы, перегруппировавшись, сумели отбросить нападавших за пролом. Правда, ненадолго. Не выдержав напора, они вскоре откатились назад и помещики с пищальниками громко вопя, ворвались внутрь крепости в очередной раз.
  Постепенно сражение расползалось по всему широкому двору крепости и, казалось, уже не осталось такого уголка, где бы не дрались люди. Земля под ногами была залита кровью. Тех, кто падал раненный, затаптывали и свои, и чужие. Пару раз шведам удалось потеснить нападавших, но тем на помощь постоянно подходили всё новые и новые десятки, восполняя своим появлением понесённые потери.
  Когда же и с захваченной южной стены во двор потекли русские десятки, сражение достигло своей кульминации. Русские успели озвереть от потерь и пролитой крови, и лезли напролом с упорством фанатика. Зарубленные, заколотые или просто застреленные, шведы были уничтожены практически все. Не помогло и то, что некоторые пытались сдаться. Но поздно, пленных сейчас уже просто не брали.
  Покончив с гарнизоном, поместные бросились добивать успевших разбежаться по углам, и при этом едва не перерезали всех женщин и детей, которых отыскали в одной из башен. Хорошо, что среди первых ворвавшихся внутрь оказался князь Леонтий Жеряпа со своими боевыми холопами. Он успел сориентироваться в обстановке и благодаря этому члены семей погибших защитников остались живы, хотя и перепуганы до животного ужаса. Однако, учитывая, что большинству из них предстояло всю оставшуюся жизнь влачить судьбу пленённого холопа, то трудно сказать, было ли им от этого легче. Потому как даже дворянский титул не мог служить спасением от столь незавидной судьбы, ведь если за дворянку не смогут дать выкуп, то какая она тогда дворянка? Девка она простая, холопка.
  
  Так пал неприступный Олафсборг.
  И когда это случилось, Андрей с удивлением обнаружил, что солнце, предвестником которого перед началом штурма была лишь заря на востоке, уже вовсю светит над головой. Почти пять часов и несколько сотен погибших понадобилось войску, чтобы достичь этой победы. Зато теперь путь вглубь Финляндии им был открыт. А с учётом разгрома армии выборгского наместника можно было и не бояться за свои тылы. Собрать сейчас в Финляндии сильную армию было за гранью фантастики.
  
  Как Андрей и обещал, первый победный пир был устроен в большом зале захваченной крепости. После чего рать стала готовиться к победному шествию по финской земле, а князь Ростовский отправился назад в Новгород, откуда ему предстояло ехать ещё дальше, к войску под Киев.
  В Нейшлотт, ныне уже переименованный в Озёрск, приехали его первые жители, сманенные из самых разных мест Руси. Немного. Всего десять семей. Но это было только начало долгой работы по вливанию этих земель в состав Руси-матушки.
  Ну и как же было обойтись без церкви. Архиепископ новгородский уже давно подобрал кадры для новых приходов. Отец Илларион первым делом освятил по православному обряду бывшую католическую церквушку и вскоре начал вести нормальные службы. В общем, жизнь в новом городке налаживалась. Хотя главная проблема была пока не решена.
  Все как-то забыли, что воеводы назначаются только в города, а поскольку как таковых городов в этих местах не наблюдалось, то и вопросами воеводства и кормлений никто не задавался. А вот теперь, готовясь продолжать начатую операцию, Андрей сообразил, что тут, в Озёрске в любом случае необходимо создавать подчинённый наместнику центр управления, потому как в местных реалиях напрямую из Овлы много не накомандуешь. Но если для Овлы у него ещё были кадры, то вот для Озёрска не было ничего. Нет, на сам замок, куда государь обязательно пришлёт гарнизон и воеводу, он не претендовал, а вот на Озёрск очень даже да. Уж слишком удобное место он занимал. И оседлать этот торговый хаб сейчас, пока он существовал в зачаточном состоянии, Компании было просто необходимо.
  Сделав себе зарубку разобраться с этим вопросом, Андрей вновь переключился на дела военные.
  Через несколько дней из Озёрска вышла хорошо отдохнувшая рать под руководством князей Шуморовского и Жеряпы, задачей которых было охватить как можно большую территорию и привести к покорности как можно больше населявших её людей. Хотя Андрей сильно не обольщался, понимая, что после них те края, скорее всего, придётся основательно заселять по новой.
  Поскольку особенностью финских земель было обилие лесов, рек, озер, множества болот и заболоченных местностей, то они вовсе не располагали к применению больших масс конницы. Зато здесь было очень удобно передвигаться по системам рек и озер, которых было просто изобилие. Именно потому для рати отдавались все ушкуи и лёгкие струги, да сколотили несколько плотов, на которых можно было бы при необходимости перевозить коней, оплывая непроходимые чащобы. Получилась этакая конно-судовая рать, впрочем, вещь отнюдь не редкая на Руси.
  Сам же Андрей со своим камским полком и частью пищальников тоже отправился сначала в Новгород, а оттуда в Норовское.
  
  Намотав на сапоги сотни вёрст и тонны грязи, рать наконец-то дошла до Норовского, где её уже ждали изготовленные к выходу корабли. И была неприятно удивлена тем, что воевода задерживаться тут вовсе не собирается, сразу же занявшись размещением воинства по кораблям.
  А дело это было вовсе не лёгкое, ведь с учётом его полка у него под рукой собралось почти пять сотен бойцов, а кораблей было ограниченное количество. Их же нанимали за казённый счёт, а государство во все времена было в таких делах весьма прижимистым. Особо помучиться пришлось с лошадьми, без которых поместные дворяне воевать практически не умели. Да ещё пищальники так и норовили показать свой нрав. Где-то переборщили со хмельным, где-то попробовали подраться, а кому-то просто понравилась чужая молодка. В общем, пришлось князю брать дежурные десятки камичей, вызывать начальных людишек пищального воинства, и наводить среди этой вольницы железный порядок, не сильно стесняясь в средствах. Это потом он подумал, что, возможно и вправду не стоило так спешить, дав людям получше отдохнуть, но сам же с собой и не согласился. Лето в этих местах коротко, а война только началась, и терять лишние сутки было бы преступлением. Отдохнут в пути, чай на кораблях им делать будет нечего, вот и отоспятся, дабы под ногами у моряков не путаться.
  В общем, покончив так или иначе с погрузкой, уже через несколько дней довольно внушительный караван покинул россонский затон и, расправив паруса, начал неспешное движение к первой цели этой военной кампании.
  
  Во вторник 24 июня 1520 года караван под зелёным торговым флагом, доставшемся Руси от новгородской республики, и красным с золочёной лодьёй посредине Руссо-Балтовских конвойных кораблей, бросил якорь у берегов острова Хайлуто, хотя правильнее было бы сказать у островов. Поднявшиеся в процессе гляциоизостазии из морских вод небольшие участки суши постепенно сливались вместе и ныне превратились в два больших острова, разделённых небольшим проливом, который продолжал исчезать и окончательно исчезнет к восемнадцатому столетию, и одним поменьше чуть в стороне. Лишь к семнадцатому столетию им предстояло соединиться в один большой остров. Однако этот процесс вовсе не мешал людям вот уже несколько веков селиться тут, пусть и небольшими группками, занимаясь в основном рыболовством, охотой и возделывая небольшие поля. И именно островитяне и оказались первыми, на кого наложил свою тяжёлую руку новый овловский наместник.
  Впрочем, приведением местных жителей к присяге русскому государю можно было и подождать, потому Андрей использовал его только для ночной стоянки и одного небольшого, но должного войти в историю события. Он посчитал, что не стоит возвращать эти земли под видом частной компании, а потому следующим утром боевые корабли эскадры торжественно подняли большие белые полотнища с косым крестом святого Андрея Первозванного, сшитые специально для такого момента новгородскими ткачихами.
  И Андрей очень надеялся, что десант в Овлу навечно станет первой боевой операцией русского регулярного флота. Впрочем, не стоило забегать вперёд, ведь её ещё только предстояло осуществить.
  
  Среда 25 июня 1520 года началась для Ивора Лоде с известия, принесённого береговым дозором о том, что большой караван, что вчера заночевал у дальних островов, ныне уже не спеша подходит к устью Улео. Сердце фрельса ёкнуло и рухнуло куда-то вниз. Он ведь ещё вчера понял, кто это пожаловал, но остатки надежды ещё теплились где-то внутри. Да, гарнизон был приведён им в повышенную готовность, но больших надежд комендант не питал. Хорошо, если удастся, как в былые годы, отсидеться за стенами, но порт и селения на многие мили окрест будут разорены и уничтожены. Потому что, несмотря на его многочисленные письма, ни Стокгольм, ни Корсхолм, где находилась резиденция правителя всей Остроботнии, куда и входил Улео вместе со всем уездом, помощи так и не прислал, так что под рукой у него была всего сотня наёмников и целых две небольших однофунтовых пушки, наличием которых, впрочем, мог похвастаться не каждый город в Финляндии. Так что по местным меркам в Улеаслотте были сосредоточены весьма большие силы, вот только русские, как ему казалось, не просто так вынюхивали тут всё год назад и явно пришли сюда с более превосходящими силами, чем было у него. Конечно, вчера ему пытались возразить, что русские уже пробовали Улеаслотт на зуб и подавились им. Но это было более ста лет назад и тогда русские притащились по рекам и без осадных машин и тем более пушек. А сейчас они уж точно прихватили хотя бы десяток орудий, ведь корабли - не лёгкие речные лодки и их не надо было таскать через пороги и водоразделы. И если это так, то дни Улеаслотта сочтены. Да, пятибашенный замок строили лучшие мастера из прочной лиственницы, засыпая промежутки между стенами землёй и камнями, но его стены давно не ремонтировались и вряд ли долго устоят под сосредоточенным артиллерийским огнём. Так что вся надежда была лишь на своевременную помощь наместника Остроботнии, гонец к которому ускакал ещё вчера, и лишь мысль о том, что всё самое ценное он уже успел переправить в Швецию, хоть немного радовала его в эти часы.
  Позавтракав в одиночестве, комендант, накинув плащ, ведь денёк сегодня выдался ветреным, не спеша побрёл на ту башню, что ближе всего была к селению, раскинувшемся на другом берегу Улео. Как оказалось, до него сюда уже успели подняться командир наёмников Бъёрк и Нильс Арведсон, исполнявший в замке должность главного канонира. Он же пришёл хоть и последним, но весьма вовремя: чужие суда как раз появились в виду замка. Что сказать, зрелище было впечатляющим. Большой караван медленно лавировал между островами, входя в речной затон, на берегу которого и раскинулось селение Улео. Первыми по реке поднимались два корабля ранее не виданной конструкции. Зато примерное описание нечто подобного он уже получал от рыбаков, тех, что невольно оказались в плену у прошлогодних гостей. Корабли шли довольно уверенно, хотя их командир всё же не до конца доверял лоциям или невольным лоцманам. Лоде хорошо различал фигуру матроса на баке, неустанно бросавшего лот.
  Заодно он увидал, как две или три лодки отчалили от пристани, направляясь к гостям, словно приняв их за очередных торговцев. Кстати на ганзейских кораблях, успевших придти за товаром, но ещё не закончивших даже разгрузку, началась непонятная суета, словно купчишки наивно собирались или отбиться, или убежать. Вот только Лоде почему-то казалось, что не медлительным холькам тягаться в скорости с этими, даже на вид стремительными кораблями русских.
  - Те, что отстали и идут к причалам точно новгородцы, а вот те, кто идет сюда, мне неизвестны. Никогда не видал ни таких кораблей, ни подобный флаг, - хмуро буркнул Бъёрк, также кутаясь от холодного ветра в подбитый мехом плащ.
  - Я тоже, - горько усмехнулся Лоде. И добавил: - Вот только, боюсь, теперь нам придётся часто встречаться с ними. Это русские, Бъёрк. И они пришли за тем, что считают своим.
  - Своим?! - зло сплюнул за стену Бъёрк. - Бумажка, не подтверждённая силой, не стоит и тех чернил, какими её исписали. Давненько не было видно русских на море. А уж сюда за столько лет и вовсе дорогу забыть должны были. Что ж, пойду готовить своих парней к хорошей драке.
  - Не спеши, Бъёрк, - осадил его Лоде. - Не думаю, что они бросятся штурмовать замок сразу. Давай всё же подождём их посланника.
  - Да? - скривился тот. - Что ж, давай подождём.
  
  Ждать пришлось не долго. С башни хорошо было видно, как от одного из чужих кораблей уже скоро отвалила шлюпка и быстро погребла в сторону крепости. Сами же корабли, осторожно лавируя, ещё немного приблизились к Улеаслотту, после чего стали бросать якоря. Течение Улео тут же стало разворачивать их и, поймав момент, когда борт корабля оказывался напротив крепостных стен, с него кидали второй якорь, останавливая разворот. В общем, намерения пришедших были ясны и понятны, но вот предпринять против них что-либо Лоде был пока не в силах. Две слабосильные пушечки его крепости, конечно, могли добросить свои ядра до врага, но, во-первых, смотрели ныне в сторону моста, что соединял остров Линнансаари, где была возведена крепость, и берег реки, а во-вторых нанести ему существенный урон не смогли бы при всём желании. А вот судя по размерам орудий, что ярко поблёскивали в лучах солнца на чужих кораблях, защитникам придётся явно несладко. Русские хорошо подготовились к вторжению, обеспечив себе перевес во всём. Молодой фрельс даже пожалел, что вчера разделил гарнизон, отправив полсотни солдат для защиты селения.
  Тем временем лодка достигла берега, и спрыгнувшие гребцы быстро затянули её подальше от уреза воды, после чего с неё на речной песок спрыгнул мужчина в алом кафтане отделанном золотой вышивкой и, махнув рукой, не спеша пошагал к крепости. За ним тут же пристроился мальчуган с шестом, к которому был привязан белый флаг.
  - Что ж, пойдем, послушаем, чего желают наши незваные гости, - вздохнул Лоде.
  
  Парламентёр, доставивший послание, показался коменданту чересчур наглым. Представ перед ним и его офицерами, он лишь слегка наклонил голову в виде приветствия, после чего заговорил на своём варварском наречии. Благо малец, что нёс белый флаг, оказался ещё и переводчиком.
  - Адмирал государя всея Руси Василия Ивановича, князь Барбашин требует господ шведов в течение часа сдать крепость своему представителю и покинуть незаконно захваченные ими земли. В противном случае, он возьмёт их по праву победителя, но пощады не даст никому. Он просил передать, что даёт вам час на размышление для сдачи и воля; первые выстрелы - уже неволя; штурм - смерть, - тут малец махнул флагом вправо-влево. - Отсчёт времени начался. Прощайте, господа.
  И развернувшись на каблуках, парламентёр зашагал в сторону шлюпки, даже не дождавшись хоть какого-то ответа.
  Это было неслыханно нагло, но Лоде решил не ускорять события. Ведь убийство парламентёра ничего не решит, а вот штурм ускорит. Да, русские сейчас как обычно разорят Улео и его окрестности, но вот крепость может и продержаться до подхода помощи. Ведь подготовка к штурму дело довольно долгое, а осады Лоде не боялся - различных запасов в кладовых гарнизону хватит надолго.
  
  
  Однако ровно через час после того, как ушёл парламентёр, корабли окутались клубами белого дыма, а мгновения спустя, сотрясая воздух, раздался мощный, раскатистый грохот.
  На счастье защитников, прицел был взят не совсем верно, и большая часть ядер просто не долетела до бревенчатых стен. А те немногие, что всё же долетели, лишь пробили первый ряд брёвен и застряли в земляной засыпке. Бъёрк было презрительно скривился, но тут несколько ядер, вместо того, чтобы просто валяться на земле, начали взрываться, разбрасывая вокруг себя клубы едкого дыма и горячие осколки.
  - Разрывные ядра, - удивился Арведсон. - Однако эти русские сильно рискуют.
  И его удивление можно было понять. Да, полое чугунное ядро, заполненное порохом и подрываемое так же порохом, медленно горящим в запальной трубке, появилось ещё на заре артиллерийского дела, и не было этаким уж ноу-хау. Вот только при этом артиллеристы многих стран столкнулись с проблемой как правильно зажечь запальную трубку.
  Самое просто решение - использовать для этого сам выстрел. Вот только при заряжании ядра трубкой вниз, к пороху, давление газов при выстреле часто просто вдавливало её в корпус, порох воспламенялся, и бомба взрывалась внутри ствола. Только в середине 17 века было обнаружено, что пламя выстрела обгоняет бомбу и зажигает трубку в любом положении. Вроде элементарный факт, но, однако, сколько времени потребовалось, чтобы его установить!
  А до того, как произошло это открытие, люди решили заряжать пушки трубкой вверх, поджигая её заранее. И тут же столкнулись с новой проблемой: как засунуть такое ядро в длинный ствол, чтобы оно не провернулось и не подожгло порох внутри ещё до выстрела? Первое решение было найдено довольно быстро: мортира. В её короткий ствол бомбу опускали, зацепив её крючком за специальное ушко, что позволяло легко контролировать положение трубки. После этого мортира очень быстро стала обязательной участницей любой осады. Второе же решение родилось лишь ближе к восемнадцатому столетию, когда возникла идея соединить бомбу с деревянным поддоном. Это позволяло засовывать ее в ствол пушки, сохраняя ориентацию трубки. После этого изобретения к середине 18 века уже гаубица стала неотъемлемой частью полевой артиллерии большинства армий.
  Но сейчас-то на дворе стоял век шестнадцатый, а мортир на палубах швед не видел и поэтому, основываясь на СВОИХ знаниях, и был столь искренне удивлён безумностью русских, сующих разрывные ядра в пушки. Уж он-то хорошо знал, как при такой стрельбе высок процент погибнуть самим стрелявшим.
  Зато он профессионально оценил тот урон, что нанесло единственное взорвавшееся в стене ядро, и понял, что долго крепость подобного варварства не выдержит. О чём и поспешил "обрадовать" коменданта.
  Словно в подтверждение его слов, следующий залп оказался куда более удачным, сразу проделав в крепостной стене первую брешь. Задыхаясь от пыли и едкого порохового дыма, Арведсон повернулся к Лоде.
  - Наверное, стоит укрыть людей, фрельс, иначе нас тут всех похоронят. Просто и без затей.
  - Варвары, - возмутился Бъёрк. - И трусы! Прячутся за этими изделиями дьявола, боясь схлестнуться в честной драке.
  - Бъёрк, твои стенания не помогут. Выводим людей.
  Под огнём чужих пушек крепость продержалась полдня. Но потом ядра окончательно сравняли с землёй широкий участок стены, после чего прилегающая к пролому башня с грохотом завалилась наружу. И тут же с одного из кораблей в воздух с шумом взлетела осветительная шутиха.
  Лоде, весь обсыпанный пылью, с разорванным рукавом дублета, с горечью проводил её глазами. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы не сообразить, что означает этот сигнал. Русский адмирал был весьма лаконичен. Как он там сказал: "час на размышление для сдачи и воля; первые выстрелы - уже неволя; штурм - смерть". Крепость уже разрушена и у него под рукой осталось едва сотня бойцов. Те, кого он отправил в селение, уже или полегли или сдались, потому, как стрельба на том берегу была хоть и насыщенной, но продлилась весьма не долго.
  Похоже, ему пришло время выбирать между неволей и смертью. Лоде не был трусом, но он честно сделал всё, что было в его силах. Ему не поверили, ему не помогли. Там, в Стокгольме и Корсхольме считали, что его сил достанет удержать крепость. Впрочем, он и сам думал не сильно иначе, хотя и решил подстраховаться. Никто же не думал, что враг пришлёт так много людей и столь мощные пушки в этот медвежий уголок. Но теперь он видел, что удержать поселение он не в силах и стоило быстро решать: принять ли бой или уходить в леса, пробиваясь на юг, к гарнизонам.
  Однако кто бы ни командовал русскими, он явно решил не дать шведам ни шанса. На другом берегу небольшой протоки, что отделяла остров от берега, показались всадники, потрясавшие луками, а следом из-за деревьев высыпали фигурки пехотинцев, сразу же устремившихся к небольшому деревянному мосту, что связывал крепость с берегом. Но хуже всего было то, что пока гарнизон крепости прятался от обстрела, русские на лодках подвезли три небольших пушки, которые сейчас ставили как раз напротив моста. Залп картечи, обстрел стрелами и только потом выживших встретят клинки. Сколько же они привезли людей, если их хватило и на селение и на обходной манёвр и вон с кораблей кого-то в шлюпки сажают. Да ещё эти чертовы пушки, если бы не они, у них бы был шанс отсидеться за стенами, но теперь не было ничего. Кто же знал, что на столь небольшие посудины кто-то поставит таких монстров.
  Ещё раз окинув взглядом окрестности ставшие для него за столько лет вторым домом, Лоде принял окончательное решение.
  
  Пирсы Улео были сколочены из широких брёвен и держались на сваях из лиственницы, которая, как известно воды не боится. Сейчас у них были пришвартованы хольк и два краера под флагами вольных городов Любека и Ростока, на палубах которых в напряжении застыли вооружённые матросы и воины-охранники. Однако те, кто напал на Улео, не спешили бежать грабить корабли, а довольно организованной группой направились в селение.
  К сожалению тот, кто командовал полусотней наёмников, отряжённых защищать его, оказался излишне инициативен. Посчитав, что защищать свой дом должен каждый, кто способен носить оружие, он сумел организовать что-то вроде местного ополчения и, влив его в свой отряд, сам решительно напал на нападавших. Вот только сделал одну непроизвольную ошибку: не стал дожидаться врагов в узких улочках, образованных домами, а попытался сбросить атакующих в море, оценив их количество, как более-менее равное своему. Больше сотни людей с пронзительными воплями ринулась на русичей. Но им не повезло, потому что первым на берег был высажен как раз камский полк, а у него разговор в таких случаях был короток. Словно ожидавший нечто подобного Рындин командовал, как на учениях, а его стрельцы показали просто запредельную скорострельность.
  И в результате у камского полка получился не бой, а избиение. Первая шеренга дала залп и сразу, как на учениях, убежала назад, за строй, заряжаться, затем тоже самое проделали вторая и третья, а четвёртая стреляла уже в спины удирающей толпы. Потому что даже неплохо защищённые наёмники начали нести потери, едва чуть ближе приблизились к строю стрелков, а уж ополченцы валились под огнем, словно снопы под серпом крестьянина. Не удивительно, что они не выдержали и первыми с криком побежали назад, оставив на песке десятки трупов, и своим примером увлекли за собой и наёмников.
  Пожав плечами, Рындин справился о потерях и, подровняв строй, повёл своё воинство на захват.
  И Улео пал к ногам победителя, уже вновь именующего это шведское поселение старым летописным названием Овла-городок. И это было именно так, ибо волею великого князя 25 июня 1520 года на Руси был заложен новый град. И пусть в нём ещё предстояло много чего построить, но день рождение своё он будет праздновать именно в этот день.
  
  Ганзейцы, засевшие на своих кораблях, не знали, что и думать. С одной стороны, враг прямо на их глазах захватывал тихое и довольно прибыльное для них поселение, жестоко подавляя любой намёк на сопротивление. С другой стороны их пока не трогали, лишь выставили перед пирсами вооружённых часовых, да предупредили, что любая попытка побега будет сурово пресечена. И глядя на то, как корабельные пушки разносят крепость, в это легко верилось.
  Рихард Мантель хоть и волновался за своё будущее, но тем не менее с большим интересом наблюдал за происходящим с кормовой надстройки своего холька. Да и что ещё ему оставалось? Если их собираются грабить, то шанса отбиться у команд просто не было. Уйти же в море они тоже не могли, так как Мантель очень хорошо оценил обводы чужих кораблей. Такие догонят очень быстро и что сотворят с ослушником даже представлять не хотелось. Вообще, ситуация капитану сильно не нравилась. Давненько он не попадал в такие, где от него не зависит ровным счётом ничего. Даже когда в последнюю войну его перехватили трое датчан, и то он не чувствовал себя таким никчёмным. Зато если они выживут, то ему будет, что рассказать своим покровителям. Ведь Мантель работал не сам, а под началом известного любекского купца Исраэля Хармена. И тому вряд ли понравится терять местный рынок. Так что, кто бы ни пришёл сейчас грабить Улео, он сильно рисковал стать личным врагом могущественного купца, способного в случае чего натравить на своего обидчика и весь Любек.
  Однако пришло время, когда вспомнили и про них. К борту холька подплыла чужая лодка и с неё потребовали капитана и представителя купца, если капитан таковым не являлся. Вздохнув, Мантель нахлобучил на голову шляпу с пышным пером заморской птицы, отдал необходимые распоряжения помощнику и только потом привычно спустился по трапу вниз.
  В лодке уже находились представители двух других кораблей, так что от борта его "Быстрокрылого лебедя" она тронулась сразу в сторону русской лодьи (уж её-то он, в отличие от боевых кораблей опознать смог). Впрочем, эта лодья всё же отличалась от своих товарок, даже тех, с которых всё ещё высаживали войска на берег побеждённого Улео. Она, к примеру, была не одномачтовая, а трёхмачтовая и заметно больше других даже внешне. На палубе русского судна царила непривычная малолюдность, зато сразу бросался в глаза стол, накрытый между гротом и бизанью. А возле стола стоял, разглядывая их, довольно молодой человек в тёмно-синем, с золотыми позументами одеянии, сшитом на русский манер, но с явными нотками европейской моды. Всмотревшись в лицо того, кто командовал всем этим безобразием, Мантель мысленно присвистнул. Уж кого-кого, а частого гостя Мюниха и по совместительству одного из успешнейших каперов последних лет, на чью деятельность постоянно плачутся представители польского Гданьска, он знал, потому как был даже представлен ему, когда заходил в гости к Бомховеру. Но вот что тот делал тут, так далеко от польского побережья, капитан понять не мог. А то, что непонятно, страшнее вдвойне.
  - Итак, господа, - первым прервал установившееся молчание русский князь, - от имени моего государя хочу высказать вам, а через вас и вашим бургомистрам его неудовольствие несоблюдением ганзейским союзом заключённых договоров.
  Рихард оглядел опешивших от такого наезда купцов и понял, что говорить придётся ему. И как представителю Любека и как тому, кто просто знал говорящего.
  - Простите, князь, я так понимаю, это относится к нашему прибытию в Улео?
  - Именно, капитан Мантель, именно.
  - Но причём тут Улео и Русь? - Рихард был явно польщён тем, что знатный аристократ запомнил его скромную персону. - Сколько лет сюда ходим - это шведские владения.
  - Именно так и подумал мой государь, отчего справедливости ради вины на вас не держит. Вся опала его обратится на тех, кто ввёл вас, купцы, в заблуждение. А ведь и короли датские Ганс, первый в своём имени и Кристиан, второй в своём имени и клятвопреступник Стен Стурре признали договор 1323 года от Рождества Христова, по которому земли сии есть русские. Но шведский наместник продолжал незаконно владеть ими, а потому прогневал моего государя и тот послал меня силой объяснить неразумным всю глубину их проступка.
  После этого объяснения в головах у ганзейцев наконец-то стала складываться более-менее цельная картина того, что они наблюдали сегодняшним днём.
  - Что же касается вас, то хочу спросить у вас, купцы, уплатили ли вы уже взносы положенные?
  Может кто-то и хотел бы соврать, но понимая, что вскоре в руках у русского окажутся все записи, рисковать не стал никто. За всех, как всегда ответил Мантель:
  - Оплата всех пошлин и портового обычно производилась после выгрузки товара на склады. Мы же только начали и сгрузили до половины того, что привезли с собой. Теперь, боюсь, эти товары уже утрачены.
  - Хотите оскорбить моего государя? - зло поинтересовался князь.
  - И в мыслях не держал, - вздрогнул Рихард.
  - Однако тонко так намекнули, что мы толпа варваров только и ждущая кого бы да где бы пограбить. Запомните, Мантель, у нас нет привычки гадить самим себе. Все склады взяты под охрану, а ограблению подлежат лишь дома мятежников, коими являются те жители Овлы, что выступили против нас с оружием в руках. Захар, подойди!
  С бака быстро и в то же время без излишнего лебезения подошёл слегка полноватый мужчина в годах с длинной, чуть ли не до пупа бородой, и степенно поклонился князю.
  - Вот он с завтрашнего дня будет отвечать за торговые дела. Надеюсь, вы понимаете, что ни о каких былых договорах речи быть не может. Действовать отныне будете по тому договору, что подписан был между Ганзой и Русью в четырнадцатом году. Если кто посчитает, что сие ему не выгодно, то вольному воля, а я держать не буду. Оплатите портовый сбор и, - тут князь усмехнулся, - аренду складских помещений и можете плыть, куда вам угодно. Со своей же стороны, как новый наместник Овлы и прилегающих земель, я был бы заинтересован в том, чтобы столь уважаемые купцы и их представители продолжили, надеюсь, весьма взаимовыгодную торговлю и не забывали дорогу в сей порт. Все обязанности, что государь всея Руси взял на себя по договору, я, как его наместник, исполнять буду в полной мере, но и с вас требовать буду того же.
  Засим, пока мои воины продолжают объяснять неразумным шведам всю бесполезность их сопротивления, я предлагаю отобедать, благо погода, как видите, разгулялась. Прошу к столу, господа ганзейцы.
  Так закончился первый раунд переговоров. За ночь купцы подсчитают возможные потери и прибыли, а потом за них возьмётся Захар. А у этого выжиги не забалуешь. Как бы не взвыли купчишки от захаровых ежовых рукавиц. Впрочем, пусть сразу понимают, чьи законы ныне тут действовать будут. Торговля Овле, конечно, нужна, но на своих условиях, а не так, как привыкли ганзейцы за прошедшие века.
  А когда купцы и капитаны уже покидали борт судна после столь импровизированного обеда, с "Богатыря" взлетела сигнальная ракета.
  - Ну, вот и всё, - усмехнулся князь на невысказанный вопрос. - Скоро мы узнаем, что всё же предпочли защитники крепости.
  
  Как оказалось, защитники предпочли сдаться. Овла пала, гарнизон был пленён и подлежал вывозу в Ивангород, где его судьбу решит либо новгородский наместник, либо сам государь. У Андрея не было ни денег, ни желания нанимать или содержать такую ораву. Из всех пленников он оставил себе лишь Лоде и Арведсона, с которых затребовал 200 и 100 рублей выкупа. Казалось бы, ну откуда такие деньги у бедных шведов? Вот только разбирая бумаги, Андрей наткнулся на весьма интересные документы. Оказалось, что в прошлом году Ивор Лоде закупил у ганзейцев товара на 408 марок, что округлённо составило 110 рублей. Нильс Авердсон тоже числился среди покупателей, но потратил вполовину меньше. Так что Андрей не стал даже торговаться, а просто ткнул обоих дворян в найденные бумаги и назвал сумму. Странно, но оба они как то быстро согласились на его условия, так что Андрей просто нутром почуял, что, мягко говоря, продешевил. Но, сохраняя лицо, он смог только уточнится, что примет выкуп не шведскими или финскими монетами, которые во всех прибалтийских землях давно уже презрительно называли не иначе как "медяшки", а полноценными любекскими, а лучше слитками серебра нужной пробы по весу. Услыхав это, оба пленника слегка приуныли, но выплатить выкуп не отказались. Так что Андрей только укрепился во мнении, что ребятки неплохо поднялись, руководя здесь всем.
  Покончив с делами личными, Андрей приступил к делам государственным.
  Осмотрев селение, разросшееся из хаотично настроенных усадеб, он понял, что такое положение дел его вовсе не устраивает. Точнее, не устраивает тот хаос, что получился вместо улиц. Однако сносить всё и строить новый город, было бы весьма накладно, ведь ещё предстояло либо восстановить, либо построить новую крепость и заложить форты, дабы больше никто не смог вот так же легко добраться аж до самого причала. Чужие ошибки нужны ведь для того, чтобы на них учиться.
  Решение пришло не сразу, зато было простым, как пять копеек. Дворы селян были самыми разными по площади и если снести заборы да сараи, то этого вполне хватит для спрямления улиц. Тем более что и возражать против сноса практически некому. Местных жителей, кто не поддался на авантюру командира наёмников, оказалось на редкость мало. Остальные же были уже похолоплены, розданы в качестве добычи, и даже уже почти все выкуплены Андреем через своих целовальников. Ведь те предложили цену лишь слегка меньшую, чем стояла ныне на Руси в виду огромного количества полона, наполнившего холопские рынки. А если учесть, что с полоном нужно было возиться, кормить-поить, да ещё и до дому как-то довести, то не стоит удивляться, что большая часть воинов легко согласилась обменять на месте своих пленных на звонкое серебро. И это было вовсе не спонтанное решение, а заранее продуманный план. Отказать воинам в добыче он просто не мог, времена ныне стояли не те. И даже то, что потом эти земли могут достаться кому-то из них, вовсе не мешало поместным зорить округу, набивая добром перемётные сумы. Так что Андрей собирался по максимуму удержать население, хотя и не собирался оставлять в городе шведское большинство.
  
  Не оставил он без внимания и дела наместничьи. Поскольку как такового управленческого аппарата ещё не существовало, то он вовсю использовал для этого своих людей. А поскольку Захар уже работал с ганзейцами, то остальные дела выпали на долю Бажена, которому в помощь был придан Ждан из Бережич. Вдвоём они принялись изучать, чем жил и дышал бывший Улео и что лучше всего сразу забрать под свою руку, пока не пожаловали конкуренты. Кроме того нужно было решить что делать с замком. То ли восстанавливать, как было, то ли строить новый, но уже каменный. Причём Андрей больше склонялся к последнему варианту. А ещё нужно было подыскать место под двор наместника, резиденции компании и штаба флота. Да-да, именно флота, потому как без него удержаться тут будет весьма трудно и даже если государь так и не созреет на решение, то уж судовую рать по примеру того же Орешка он тут точно создаст.
  
  Однако захват Овлы был вовсе не концом операции. Теперь предстояло дождаться прихода рассыпавшейся по всей Финляндии рати и идти громить непосредственно шведские провинции, согласно договорённостей с датским королём.
  А пока в Овле был сформирован гарнизон в полсотни человек, выделенных из Камского полка, а начальником гарнизона был назначен первый зам Рындина - Живко Волк.
  На плечи новоявленного коменданта легла нелёгкая задача подготовить Овлу к обороне, для чего всех пленников направили на работы по разбору тех завалов, в которые превратилась крепость. Да, была она так себе, но вряд ли кто ещё в ближайшее время припрётся в эти дали с сильной осадной артиллерией, как он. А обычную осаду крепость выдержит, лишь бы продовольствия хватило.
  
  Сам же Андрей, прихватив два десятка стрельцов, тем временем наведовался в небольшую деревушку Лиминку, что вот уже почти полвека как раскинулась на берегу реки Лумийоки, впадавшей в мелководный Лиминский залив. Причем можно было сказать, что ныне она всё ещё располагалась на морском побережье, хотя залив под действием всё того же процесса гляциоизостазии медленно, но верно отступал от неё. Сначала местные жители пытались угнаться за уходящим морем, но быстро обнаружили, что оно оставляет после себя излишне заболоченное пространство и прекратили переезд, довольствуясь наличием реки, по которой рыбаки продолжали выходить в залив на рыбалку.
  Зато низкие прибрежные луга лиминской бухты превратились буквально в рай для птиц и прекрасное пастбище для местных коров, являвшихся окрест самой распространённой живностью. Потому как им достаточно было одной травы, чтобы расти и радовать хозяев молоком и мясом, а поля - навозом. Ведь, не смотря на близость к Полярному кругу - ага, всего-то 200 вёрст - местные земли позволяли вести какое-никакое, а хозяйство.
  Дорога в Лиминку была более-менее наезжена, так что марш проходил довольно быстро.
  В десяти верстах от Овлы, на полпути к Лиминке лежал небольшой хуторок Кемпеле на три двора. Как и следовало ожидать, он был так же значительно ближе к морю, чем оказался в более поздние времена. Там задержались ненадолго, лишь прояснили местным крестьянам новые условия, да оставили писца с охраной, описать имущество будущих данников.
  В самой Лиминке о смене власти уже знали и даже успели попрятать самое ценное, ожидая привычного погрома со стороны победителей. А потому поведение новых властей, не бросившихся тут же грабить беззащитных финнов, вызвало у них лёгкий ступор.
   Высокий, худощавый и седой как лунь староста новость о смене властителя выслушал без эмоций. Он прекрасно понимал, что нет большой разницы в том, какому наместнику платить налоги: шведскому или русскому. Тем более что новый налог, по крайней мере, на первых порах, был озвучен не выше старого. Единственное, что его удивило, так это требование заготовить брёвна для церкви, благо леса вокруг хватало. Ведь шведы уже давно крестили всех местных, да и церковь в селении тоже была. Построили на ближайшем холме ещё в годы его молодости. Вот только русские сказали, что хоть крещение по римскому обряду и признаётся московским митрополитом, но окормлять паству папскому попу никто не позволит, а потому придётся их церковь переделать под православную. Как? Ну, это батюшка сам решит, потому, как попа русские обещали привезти вскорости. А как вы хотели? Новгородский архиепископ не мог пустить такое дело на самотёк, так что пятёрку наиболее адекватных служителей божьих с ратью отправил. Вот один из четырёх (главный из пятёрки был ещё в Новгороде рукоположен на Овловский приход) и станет местным батюшкой.
  Потом пришедший с русскими писец принялся измерять и описывать все имеющиеся поля и постройки, а новый наместник отправился на побережье, поохотиться на летающую живность.
  
  Охота удалась на славу. Птиц в местных зарослях было видимо-невидимо. Щелчки арбалетов раздавались практически беспрерывно и на ужин дичи набили очень быстро. А потом, стоя на жадно чавкающей под ногами земле, ярко зелёной от разнотравья, Андрей полной грудью вдыхал йодистый воздух, и, щурясь от солнца, разглядывал мелководный залив, по которому лавировали рыбацкие лодки, уходящие на ночной лов. Ибо рыба - главный источник белка для местных жителей, особенно сейчас, когда климат начал меняться. Это там, на Руси, дыхание Малого ледникового периода почувствуют много позже, а здесь старики уже могли точно сказать, что погода стала холоднее. Тот же местный староста попечаловался, что с таким трудом приученная к местной земле рожь вновь стала плохо родиться, отчего поля в последнее время стали, как в старину, чаще засевать ячменём.
  А ведь как хорошо всё начиналось. Железная лопата позволила легче отрывать канавы для дренирования почвы, что позволило начать обработку земли, которую ранее не трогали из-за чрезмерной влажности. Другим новшеством стало двухцелевое использование земли, то есть не как раньше, с перерывом под пар засевалась все время одна и та же земля, и при этом пашня огораживалась так, чтобы скот не мог на неё выйти, а предполагало выгон скота и пахоту. Таким образом, земля удобрялась и давала большие урожаи. Хотя большинство всё же предпочитало сажать по старинке, через огневую подсеку. Но всё же рожь потихоньку заменяла ячмень в качестве главной зерновой культуры. Но счастье длилось недолго, и ныне через два года на третий рожь не успевала вызреть, хотя ячмень пока ещё рос неплохо. Андрей тут же предложил старосте отказаться полностью ото ржи и перейти на ячмень или коноплю. И та и та культура всегда найдёт своего покупателя, а взамен крестьяне купят себе хлебного зерна. И предлагал он не просто так.
  Нет, кто бы что не говорил, а отвоёванные земли ему начинали нравиться. Взять хотя бы местную деревеньку. Тут тебе и рыба в море, и молоко с мясом от коров, которых оказалось довольно-таки много, если считать на душу населения. Но всё же не сельское хозяйство было главным местным богатством. Главным был лес! И именно за ним, а не только за рыбой и смолой, приплывали сюда те же ганзейцы. Ведь лес Ганза получала в основном за счет сплава по Рейну из лесов Германии, которые с развитием металлургии скукоживались как шагреневая кожа, ну и значительная доля поступала из Скандинавии. А когда запасы данцигской сосны истощились, пришла очередь Прибалтики, где каждый ствол брался на учет. Потому как на ту же рабочую лошадку Ганзы - пузатый хольк - уходило около 1000 деревьев, каждое из которых нужно было ещё распилить на доски. И от 6 до 8 сосен требовалось только для того, чтобы изготовить его 4 рея. А ведь были ещё и мачты.
  Ну и потребность в лесе для флота не ограничивается лишь строительной древесиной. Нужны были источники для производства дёгтя и смолы, а так же угля - ведь без камбуза моряк никуда не годен, а ещё уголь нужен для литейных мастерских, для производства пороха и мало ли еще куда...
  И флот это ведь не единственное, куда был нужен лес!
  Лес шёл на строительство, для укрепления каналов и рвов, отводящих воду, для возведения дамб, ветряных мельниц, свай, на которых строили дома бедняков и знати. Только один Королевский дворец в Амстердаме потребовал 14 тысячах хвойных свай. И только для сооружения его фундамента потребовалось вырубить от 30 до 40 гектаров леса!
  Так что при умелом ведении дел, тут было, где и на чём развернуться.
  
  Но сейчас в первую очередь предстояло оказать союзническую помощь, ведь официально он ещё не знал о том, что Кристиан уже победил Стурре. И прежде, чем сюда придёт эта весть, стоило успеть основательно пограбить шведский берег, разом решив целый комплекс задач. Так что Андрей решил не ждать подхода князей с остальной ратью, а прихватив всех, кроме гарнизона, отправился в рейд. В Овле оставался лишь Онаний на своей "Верной супружнице". По приходу Шуморовского и Жеряпы он должен был помочь им посадить ратников на зафрахтованные суда и потом соединиться с Андреем у шведского берега, для чего были назначены несколько точек...
  
  Сначала Андрей основательно прошёлся по всему северному побережью. Хаупикудас, Ий, Олхава и Симо были посещены новым наместником, но не подверглись опустошению, а были просто приведены к присяге. Старостам селений строго указали, что любое неповиновение лично им выльется в то, что их повесят на ближайшем дереве, а семью продадут в холопы. А вот содействие новой власти, особенно в таком деле, как упреждение выступлений разных несознательных элементов, будет вознаграждено. Так же был обговорен и срок сбора налогов, и ответственность за их сохранность до прибытия мытарей. Ну и, разумеется, там, где всё же встречались католические приходы, чужие священники тут же изымались, а их имущество отходило в пользу нового наместничества. Жаль только, что такими приходами могли похвастаться весьма малое количество финских селений.
  Последним местом, где Андрей повёл себя как хозяин, а не как завоеватель, было поселение Торнио в устье реки Турнеэльвен. Это было вызвано тем, что когда он изучал такой малоизвестный вопрос, как границы средневековой Руси (навеянный, кстати, очередным форумным срачем), то с удивлением уяснил, что формально границы вплоть до 17 века считались по Ореховецкому договору 1323 года и соглашению с норвежцами от 1326 года. А по ним, граница Руси юридически считалась по этой самой реке Турнеэльвен.
  Место ему понравилось: довольно широкое устье и порядочная глубина реки позволяла заходить сюда не только прибрежным посудинам, но и хорошим морским судам. Недаром в истории Торнио долгое время был крупнейшим торговым городом Севера, и даже некоторое время считался богатейшим городом шведского королевства. Хотя, несмотря на оживленную торговлю с Лапландией и другими регионами, население города оставалось стабильным на протяжении столетий и составляло всего 500 человек. Кстати, поселение, что уже возникло в столь удобном месте, ещё даже не став городом уже вовсю торговало с Лапландией, правда, объёмы этой торговли были пока что не сильно впечатляющими. Теперь главное было не повторить ошибок русского царя и границу, по крайней мере, в районе устья, проводить не по руслу, а на несколько вёрст западнее. Чтобы шведы никаких своих конкурентов, как в его истории, поставить не могли. К тому же он помнил, что процесс поднятия земли заставлял Торнио пару раз переносить порт дальше к морю. Ну и зачем нам ситуация, когда у шведского берега будет глубже, чем у нашего? А так строй порт, где не хочу, и не заморачивайся.
  А вот судя по угрюмому виду местных потомков викингов, Андрей подумал, что вариант с силовым решением окончательного присоединения отвергать не стоит, но для начала решил окончить дело миром. Тем более что большинство населения всё же составляли финны и саамы.
  Объявив, кому отныне принадлежит земля, он сначала организовал приведение всех к присяге, и лишь потом занялся скучным делом налогов и сборов. А так же наметил место под будущую крепость, хотя, возможно, потом крепостной розмысл и посчитает по-другому. Ну, так на то он и мастер. А вот то, что крепость тут будет нужна, он не сомневался ни секунды. Торнио предстояло на триста лет раньше, чем в его истории стать форпостом Руси в этих местах.
  
  А дальше уже начинался настоящий поход. И хотя до истинного расцвета северным землям Швеции было ещё как минимум век, мест, где и чем поживится, вдумчивому грабителю было немало. Лулео, Умео, Питео (точнее пока что деревушка Ойебю) и Шеллефтео уже существовали и вмещали от полусотни до сотни жителей. А вокруг них кучковались небольшие деревушки-фермы с распаханными полями. Правда, пахотные земли были существенно ограничены рельефом, а потому не стоит удивляться, что размеры полей не превышали ½ - 2 акров, на которых в основном высеивались рожь и ячмень. Но даже на этих клочках взгляд любого гостя довольно часто цеплялся бы не за соху, а за плуг, которым местные пахари и поднимали тяжёлую землю. А подавляющее большинство крестьян представляли из себя не зависимых от воли барина людишек, а свободных бондов.
  Однако, несмотря на развитое сельское хозяйство, а точнее именно потому, что местные условия были более пригодны для выпаски скота, а не для выращивания хлебов, не стоит удивляться, что главной основой жизнеобеспечения местных поселений стало именно скотоводство. Наряду с рыбной ловлей. Ведь местные реки были просто полны рыбой. По весне в них ловили лосося, а потом часть рыбаков поднималась к внутренним озерам, чтобы ловить щуку и окуня во время нереста. Остальные уходили в море, где ловили сельдь и тюленей, охотившихся на них.
  А ведь кроме приехавших шведов на этих землях испокон веков жили саамы: пасли оленей, ловили рыбу, собирали ягоды.
  Но всё же главным богатством Швеции считались металлы - железо и медь. Их добывали в болотах и тесных штольнях, прорубленных в горных склонах до самых богатых жил. И хотя в этих местах до настоящих шахт ещё дело не дошло, но это никак не мешало потомкам викингов и всё ещё не до конца окрещённым саамам собирать в окрестностях любую легкодоступную или залегающую не слишком глубоко руду. А потом, очищенное и сплавленное в бруски и чушки, железо скапливалось в самых крупных поселениях в ожидании кораблей из южной Швеции или Ганзы. Хотя многие жители столь далёких земель и сами не чурались торговли и на своих небольших лодках ходили вдоль побережья за товаром аж до самого Стокгольма. В общем, не смотря на малолюдность, жизнь тут била ключом. И вот в эту налаженную бытность, словно слон в посудную лавку вломился князь Барбашин.
  
  Первыми под раздачу попали окрестности Лулео.
  Волнообразные долины, обрамлённые лесами, и тысячи озер, погружённые в тишину и спокойствие внезапно были разбужены криками и громом выстрелов. Десант, посаженный на лодки, что тянулись на канатах за кораблями, на вёслах проскочил глубоководный залив, ещё не обмелевший из-за всё того же процесса гляциоизостазии, и высадился прямо на деревянные пирсы, свалившись шведам словно снег на голову.
  Лулео ныне находился на десяток километров дальше, чем в будущем, и представлял из себя довольно крупный посёлок, привычно состоявший из множества хаотично построенных усадьб, с широкой торговой площадью и обнесённый со стороны суши довольно высоким частоколом с парой воротных башен. То есть был типичным портовым местечком, которые обычно поначалу служили центрами администрации и сбора государственных податей; а со временем превращались в города. Зато в отличие от настоящих городов, в их управлении и деловой жизни ещё не преобладала немецкая составляющая. А население таких поселений составляли люди, занятые по преимуществу торговлей, ремеслом, промыслами, товарным огородничеством, работой в хозяйственных и административных органах и трудом по найму.
  Но вот чего точно у них не было, так это сильных гарнизонов, а потому высадке полусотни солдат могли противостоять только небольшое число стражников и сами жители, собранные в ополчение. Ведь глупо было бы думать, что они до последнего не увидят огромное количество лодок, быстро гребущих в сторону порта, где у деревянно-засыпных пирсов стояли на привязи парочка кнорров-переростков, выглядевших словно привет из далёкого викингского прошлого. Но эффект неожиданности был всё же более менее достигнут и выскочившие на пирсы и берег солдаты с ходу объяснили местным всю пагубность попытки сопротивления, после чего начался плановый грабёж.
  Врываясь в дом, любой десантник, бывший когда-то обычным жителем и на себе познавшим цену железного инструмента, буквально дивился богатству местных жителей. И по гражданской привычке хватал и грёб всё: гвозди, кочерги, котлы и любой непонятный инструмент, сделанный из металла, даже не думая, для чего он нужен. В хозяйстве всему найдётся применение, а на крайний случай можно просто пустить на переплавку.
  Покончив с железом, хватали уже всё остальное: хлеб, холст, верёвки и канаты, меха и кожи, бочки с медом и пивом, солониной, грибами, квашеной капустою, сыры и кади с топленым маслом, копченую и вяленую рыбу - всё, что только могли взять в руки. Жителей уже привычно вязали и строили в шеренги. Оставлять после себя что либо или кого либо Андрей запретил строго настрого. Чем позже шведы восстановят местный быт и производства, тем лучше. А пленников ведь можно было либо охолопить, либо продать: всё помощь себе либо семьям, оставшимся на Руси. Тех же, кто пытался сопротивляться, убивали безжалостно. И в результате к вечеру жители Лулео оказались чужаками в собственном городке, а в их домах вовсю хозяйничали незваные гости.
  Тем временем корабли по найденному фарватеру вошли в залив и вскоре причалили к освобождённым пирсам, ведь кнорры местных были давно сноровисто вытянуты на берег. Ступивший на землю князь с интересом оглядел образцы местного корабельного творчества. Что сказать, широкие и вместительные кораблики с малой осадкой были легки в постройке и вполне хороши для местечковой торговли, где поселения стояли в довольно мелководных бухточках. Кстати, они вполне могли пригодиться и ему для тех же целей. То есть для достижения берега. Ну и, разумеется, вывоза награбленного. Ведь Лулео был первым, но далеко не последним поселением, которое ему предстояло посетить.
  С утра из разграбленного селения вышли несколько отрядов, которым предстояло основательно перетряхнуть округу. Впрочем, далеко этим отрядам велели не углублятся, но в радиусе сотни вёрст разрешалось вырезать и спалить всё, до чего смогут дотянуться, чем помещики с удовольствием и занялись. Почти неделю они веселились в местных дебрях, после чего, нагруженные добром и обременённые полоном вернулись в Лулео. Конечно, не всё прошло гладко и без потерь, всё же кое-где местные пытались сопротивляться и даже устраивать засады. Но, тем не менее, округа была основательно разорена и обезлюжена, так что можно было начать погрузку всего награбленного на корабли и продолжать поход.
  Напоследок по опустелым домам, сараям и прочим постройкам, что всю неделю служили им жильём, пустили огненного петуха по принципу зорить так зорить. И долго ещё столб дыма за кормой указывал усталым захватчикам, где в этих диких местах стояло людское поселение.
  
  Следующим под раздачу попал Ойебю, оказавшийся побогаче и покрупнее Лулео. К примеру, местная церковь уже красовалась стенами из серого камня. И её, разумеется, тоже основательно разграбили. Кстати, река Питеэльвен кроме хорошо прокопчённой форели одарила захватчиков ещё и неплохим урожаем речного жемчуга, уже собранного, но так и не вывезенного.
  Точно так же расправились и с Шеллефтео. Тут простояли подольше, потому как плодородной земли в округе оказалось больше, а значит и деревенек тоже. Ну и Андрей надеялся, что именно тут он дождётся отставших. Но никто к условленной точке не приплыл, а потому, дождавшись возвращения загонных отрядов и погрузив очередную порцию добычи и привычно уже подпалив все строения, русская рать двинулась дальше, разоряя все поселения, которые попадали в поле её зрения и захватывая всё, что двигалось по морю, не брезгуя даже рыбацкими баркасами.
  
  Следующей мишенью предстояло стать очередному местному недогородоку Умео.
  Как уже выяснили у пленных, он представлял из себя небольшой приход, с новой каменной церковью, рынком и портом, а от непрошенных гостей его защищал деревянный забор с тремя входами. В окрестностях этого селения и выше по течению реки Умеэльвен жило множество вольных рудокопов, так называемых "горных бондов", которые занимались разработками местных месторождений. Конечно, до настоящей горнодобычи в этих местах было ещё далеко, но поверхностные разработки и неглубокие штольни уже вполне себе существовали. Так что чем поживиться в поселении было больше, чем достаточно.
  
  Небольшая шкута, подгоняемая ветром неспешно шла вдоль берега. Её хозяин и капитан, а по совместительству торговец и бонд Олаус, стоял на палубе и слушал тихие разговоры моряков, радостно предвкушавших скорое возвращение домой. Это всегда успокаивало его, позволяя разжать то напряжение, что скапливалось в нём во время плавания, потому как в море может случиться что угодно, а сгинуть в пучине Олаус очень не желал.
  Сегодня он вез на своем борту товар, закупленный в самом Стокгольме и столь нужный общине, за который на рынке он выручит приличную сумму денег. А заодно вёз и нерадостные известия о гибели наместника Стурре-младшего и дрязгах в столице. Ему удалось проскочить из озера, воспользовавшись плохой погодой, когда датчане, перехватывающие любой корабль, предпочли укрыться от ненастья в защищённых бухтах. Олаус прекрасно понимал, что в ближайшее время вновь попасть в столицу ему не суждено. Слишком велик риск. А товар, коли нужно, можно было и в Евле сбыть, хоть и не так выгодно, как в Стокгольме. Но лучше потерять немного денег, чем жизнь.
  А теперь он радовался вместе с моряками, так как вскоре уже должно было показаться устье Умеэльвена, а за ним и родная община, где ждёт жена, дочка на выданье и сын - отцова надежда. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Мысли о праздниках улетучились, когда Олаус разглядел на горизонте незнакомый корабль. Слишком большой для местных каботажников. И он ходко шёл прямо наперерез его шкуте.
  Оглядев сразу смолкших моряков, капитан вздохнул. Нечего было и думать о сопротивлении, так как на его десяток враг, если это враг, легко выставит два, а то и три десятка. А то и больше.
  Когда корабли сблизились, швед рассмотрел четыре больших пушки выглядывавших сквозь борт и понял, что шансов у него нет вообще. Между тем с чужого корабля громко поинтересовались, кто он и куда идёт. А услыхав ответ, обрадовались и предложили поторговаться. Воспрянув духом, Олаус спросил, что они хотят, и сразу же поник, услыхав язвительный ответ:
  - Ваш корабль. Мы покупаем его, а платой будут вашим жизни. Останетесь целы, если сдадитесь без боя.
  Разумеется, Олаус предпочёл сдаться.
  
  Когда он поднялся на борт чужого корабля, его сразу провели на ют, где в небольшом креслице восседал весьма молодой вельможа, с наслаждением потягивающий рубиновый напиток из оловянного кубка.
  - Итак, вы купец и шкипер, - констатировал тот, пристально оглядев шведа. - Это хорошо, потому как меня весьма интересуют две вещи: свежие новости из Стокгольма и фарватер к вашему поселению. Ах да, у меня есть куча способов высадить десант и захватить ваш городок и без вашей помощи, но тогда ваша семья пополнит собой состав тех, что сидят в трюмах моих кораблей в самом нелицеприятном качестве - в качестве пленников. Просто мне очень не хочется мучиться со всеми этими пересадками и прочими лишними телодвижениями, если можно просто и без затей доплыть до самого пирса. Зато вы спасёте своих и даже все останетесь на свободе. Но если вы согласитесь, я надеюсь, мне не нужно будет говорить, что с вами будет, если мой корабль сядет на мель? Впрочем, я не уверен, что из тебя получится второй Ванька Рябов, - последнюю фразу вельможе буркнул себе под нос, но Олаус её всё же услышал, однако спрашивать, кто это такой и чем он знаменит побоялся.
  Да и думал тоже недолго. Он ведь и вправду видел несколько лодок, идущих на привязи за кораблём, да и его шкута тоже не была глубокосидящей, так что возможностей добраться до общины у этого вельможи точно были, а вот семья у Олауса была одна, так что выбор был буквально невелик.
  
  В Умео вошли утром. Швед не подвёл: корабли прошли прямо до пирсов, а остальное было уже делом техники. Умейцам не помогло даже то, что нападения они ждали. Уж слишком сильный был перевес у нападавших. Зато и добыча была куда как знатной. Особенно Андрея порадовали несколько пудов меди и приличная горка железных криц - всё, что не успели вывезти в Евле. И вот тут, пока поместные привычно зорили окрестности, перед князем встал нелёгкий выбор.
  С одной стороны, Евле был уже настоящим городом, и добыча в нём была бы не в пример богаче, хотя бы потому, что к нему по реке стекалась практически вся руда из Фалуна. С другой стороны они и так уже вышли за пределы провинции Нортботния и давно вовсю веселились по всему региону Норрланд, куда эта провинция и входила. И если на малозаселённый и практически ещё не освоенный Норрланд Кристиан внимания на первых порах и не обратит (а потом ему и вовсе будет не до этого), то вот разгром довольно важного для экономики города он не заметить не сможет. Так что, наверное, стоило заканчивать сей пиратский поход и возвращаться домой, благо дел впереди было ещё достаточно. А с Евле можно будет разобраться попозже, когда Швеция рухнет в смуту освободительной войны.
   На том и порешив, Андрей велел мореходам, пока поместные развлекаются, готовить корабли к переходу. Ведь ныне набралось их у него значительно больше, чем до начала похода. С учётом кнорров и кургузых шкутт, почти три десятка посудин, под самый жвах набитые хабаром и полоном. Последнего, кстати, оказалось куда больше, чем князь ожидал. Всё же шведы успели неплохо обжить северное побережье. Зато помещики были довольны: один-два холопа в их небольшое хозяйство были хорошим придатком. Так что, даже вычтя государеву долю, выходило, что поход оказался весьма прибыльным, хотя полностью заткнуть дыры, пробитые в бюджете князя и не смог. Зато позволил собрать очередную большую партию детишек, из которых предстояло воспитать столь нужные для него кадры. Так же частой гребёнкой был прочешен весь полон и по возможности произведён выкуп или обмен всех более-менее умелых мастеров. Ведь зачем помещику рудознатец, лесоруб или плотник с корабельной верфи? Ему и простого крестьянина хватит. А вот Андрей найдёт, куда мастеров пристроить. У него-то планов громадьё.
  В общем, в Умео задержались на целых две недели, прежде чем покинуть это гостеприимное местечко, по обычаю сожгя все, что невозможно было забрать. Правда шкипера Олауса с семьёй, как князь и обещал, не тронули, а просто оставили одних на пепелище.
  
  Выход из Каяно-моря прошли почти без происшествий. Лишь однажды утром, дозорные на "Богатыре" углядели в предрассветной дымке несколько кораблей, уверенно идущих наперерез каравану. Через оптику быстро определились, что это были датчане, видимо из тех, кто блокировал шведское побережье, но всё одно решили приготовиться к бою. Договора договорами, но времена ныне были те ещё.
  Однако датчане, углядев, что неизвестных больше, а главное, рассмотрев на палубах вооружённых людей и изготовленные к бою пушки, предпочли не испытывать судьбу и просто проплыли мимо, с сожалением оглядев глубоко сидящие, набитые грузом корабли.
  Зато в Норовском вернувшаяся рать вызвала фурор. Подошедшие первыми боевые корабли вдруг окутались дымом, салютуя родной земле. После чего бросили якоря и оставались на рейде вплоть до того момента, как последнее судно вошло в реку. И лишь потом сами причалили к отстроенным недавно со стороны моря длинным деревянным причалам. Ратники, хмельные от вина и окончания похода сходили с кораблей и тут же попадали в объятия купцов, предлагавших скупить весь их хабар по "достойной" цене. Кто-то соглашался, кто-то отказывался, а кто-то начинал тут же отчаянно торговаться.
  Андрей, чью долю должны были сгружать позже, с усмешкой наблюдал за развернувшимся действием. По прибытию в Норовское рать была распущена, так что теперь он был всего лишь овловским наместником да одним из государевых каперов. И именно как капер он и собирался в ближайшее время выйти в море, пока навигация ещё была в самом разгаре и можно было неплохо позаботится о новом городке за чужой счёт.
  Но прежде предстояло отгулять прощальный пир с воеводами да обговорить с Жеряпой насущные дела. Пока они хулиганили по Финляндии да у шведских берегов, неповоротливая государственная машина успела сделать оборот и в Норовском их уже поджидала грамота, по которой князь Леонтий был назначен воеводой Озёрного, то есть по-прежнему оставался в подчинении у Андрея, как наместника овловского. Не сказать, что Жеряпа был совсем уж рад такому воеводству, но идти супротив государева решения не решился. Всё же крепким кланом за спиной и большим богатством он не обладал, и был обычным служилым князем, надеявшимся за верную службу получить хлебную должность да хорошую вотчину.
  
  Глава 9
  
  Было раннее утро, по безоблачному небу не спеша поднималось северное солнце. Слабый ветерок лениво шевелился в листве и отказывался надувать холщовый парус, отчего ватажники на большом острогрудом карбасе вынуждены были приналечь на вёсла, хотя тот и без того ходко бежал себе по течению. Но хозяину карбаса хотелось быстрее оказаться дома, так что пришлось мужичкам изрядно попотеть, прежде чем судёнышко не ткнулось бортом к деревянному вымолу.
  Первым на берег, едва установили дощатые сходни, сошёл владелец карбаса, а уж следом потянулись немногочисленные пассажиры, среди которых был и бывший студент Данило. В мягких бахилах, высокой войлочной шляпе и коротком кафтане из серого сукна, подпоясанном малиновым кушаком, за которым торчал длинный поморский нож с костяной ручкой, он ничем не отличался от местных жителей. А ведь давненько он не бывал в этих местах, хотя когда-то живал тут месяцами, от покрута до покрута.
  Поднявшись на возвышенность, он окинул взглядом знакомый до боли вид. Все было по-прежнему, так же, как когда-то, словно и не уезжал отсюда никуда. Темные невысокие бревенчатые стены окружали двор некогда двинских посадников, а ныне московских наместников. Говорят, когда-то на этом месте была настоящая крепость, но её то ли снесли после того, как новгородская республика пала, то ли река смыла. Вот только сам Данило в это не верил: для чего сносить хорошую крепость и строить на её месте угрёбищный острожек, который не выдюжит ни одной нормальной осады? А коли крепость смыло, так отчего дворы остались? Зато всё так же блестели на солнце золочёными крестами церкви, и отгораживались от улиц остроконечными тынами высокие дома. А у самого берега темнели обширные амбары и курились дымком баньки по-чёрному...
  Хотя нет, были и изменения. Там на пустыре, на который у него имелись виды, ныне блестят свежим тёсом чьи-то хоромы, а вон там отгрохали новый вымол, возле которого уже чалились крутобокие ватажные кочи. Растёт городок, не чахнет!
  Ну, здравствуйте, родимые Холмогоры! Городок, приютивший его в дни несчастья.
  А ведь место под него было выбрано очень и очень удачно. Здесь протекала глубокая протока Северной Двины Курополка, позволяющая зимовать промысловым судам и защищающая их от весеннего ледохода, ведь льды из Северной Двины в протоку не заходили. Ещё одним преимуществом было удобное место для возможной обороны: с востока был водный рукав Северной Двины Курополка и Быстрокурка, а полукругом Холмогоры огибала Онгара. Вот и пробуй подступиться к Холмогорам в летнее время, если кругом Холмогор была вода.
  А ещё Холмогоры были центром церковной епархии. Правда, в новгородские времена Холмогорские посады не были богатым торговым городом, да и сами заволоцкие купцы мало жили тут. Однако постепенно городок превращался в торговый и административный центр Заволочья, где производился главный сбор пошлин с судов. А после присоединения к Московскому княжеству именно отсюда отплыли тяжёлые лодии, везущие в закатные страны русское посольство и зерно на продажу. Отсюда же уходили и редкие пока ещё ватажки на Канин Нос и на далёкий Грумант, к которому вдруг проявил неподдельный интерес новый данилов работодатель. Нет, немало помыкавшийся Данило нисколько не сожалел о той встрече с Сильвестром. Ведь сколь многое из того, о чём мечталось в молодости, он уже успел воплотить в жизнь. Даже сам помолодел, вон и жена ныне мальчонку родила, очередного. Вот с ними расставаться было жаль, но он знал, что как только обживётся в этих местах, так сразу вывезет всю семью, ну за исключением старшого, который ныне прилежно учился в школе, что организовал его же работодатель.
  Вдохнув прохладный, наполненный влагой воздух, Данило решительно пошагал по мощёной плахами улице. Ему предстояло ещё много работы, но для начала нужно было купить место под большой двор и склады, на что дадено было полтыщи рублей. Что греха таить, мелькнула предательская мысль сбежать с такими-то деньжищами, но справился с наваждением, унял грешные мысли. А потом ещё и пожалел князя. Представил, каково ему будет, когда узнает, что целовальник, который соль из Княжгородка в Нижний Новгород возил, ныне сбежал, прихватив с собой чуть не треть выручки. Случай хоть и редкий, но не вопиющий. Испортились нравы на Руси: сколько управляющих пока хозяева имений на войне кровь проливают, собрав доход в бега подаётся. Ловят некоторых, но не всех: затеряться на Руси с деньгами можно, но и жить придётся оглядываясь. Особливо целовальнику: князь не тот человек, что прощает обиды. К тому же и парсуна целовальника у него есть.
  Что за парсуна? Так выписал князь из германских земель умельца, что лики пишет, только не святые, а простых людей. Для начала тот портрет князя намалевал, а потом по княжеской указке всех, кто большими делами ведает, на бумагу и нанёс. Да хитро так, в профиль и анфас - так сам князь обозвал рисунки эти. И Данило тоже на такой парсуне есть. Увидал - как в воду посмотрелся. А ведь когда учился в германских землях, хотел иметь свой лик на холсте написанный, даже ходил к тамошним малярам, да вот денег как-то всё не хватало.
  Ну да поиск целовальника не его ума дело, а он шагал ныне к старому знакомцу, который в Холмогорах, казалось, знал всё. Дом этого знакомца был приметным, так как был одним из самых богатых в посаде. Купец жил на широкую ногу, заключал сделки с другими купцами, покупал и продавал меха, нанимал в ватаги судовщиков и грузчиков, хранил в амбарах привезенные из разных мест товары. Сам ходил и на Грумант и к норвегам. Хотел и дальше, в датскую землю податься, благо кормщики, что государев караван водили, а на обратном пути ещё и от разбойников отбились, ещё живы были, и даже в море хаживали, но как-то не сложилось. Хотя, возможно за последние-то годы, что он, Данило, вне нынешних мест провёл, уже и схаживал.
  Ворота во двор, как и дверь в дом холмогорского купца Олфима Кузьмина, как и двери всех поморских домов, была не на запоре. Постучав для порядку, Данило смело вошёл во двор и привычно направился в дом. Они были давно знакомы, когда-то Данило, уже дослужившийся до ватажного вожа, спас купца от смерти, найдя стоянку Олфима на Груманте, где тот бедовал после кораблекрушения. Да и после его отъезда письмами несколько раз обменивались. Князь ведь не вчера о Студёном море задумался.
  Когда он вошёл, семья Кузьмина как раз завтракала. Семейство у купца было большое - шесть сыновей и три дочери. Старшая дочь, когда он уезжал, на выданье была, и раз её ныне дома не видно, то, знать, замужем уже, а самый младший сынишка родился, надо понимать, когда Данило уже уехал. Семья дружно насыщались, только ложки мелькали в руках.
  - Хлеб да соль, Олфим Тимофеевич!
  Кузьмин удивлённо глянул на гостя, признал и, поднявшись из-за стола, подошёл и, по русскому обычаю, обнял и расцеловал. Хозяин дома был высок ростом, хотя весу за прошедшие годы поднабрал изрядно. А в усах и бороде уже засеребрился седой волос.
  Хозяйка, тоже знавшая Данилу, поприветствовала гостя поклоном и поспешила поставить на стол ещё одну деревянную миску жидкой пшённой каши с кусками свинины.
  - Садись, Данило, с нами, поснедать чем бог послал, - кивнул хозяин на лавку и цыкнул на детей. - А ну, мелкота, подвиньтесь.
  Что ж, позавтракал Данило скудно, так что отказываться от приглашения даже не подумал. Закончив насыщаться и сытно отрыгнув, хозяин позвал гостя в маленькую горницу наверху, под крышей. Здесь у него было что-то вроде кабинета, середину которого занимал стол с ворохом документов писанных как на бумаге, так и по старинке на пергаментах и бересте.
  - Да, Данило, хоть письмо твоё и получил, но не ждал тебя так быстро.
  - Уж больно хозяин карбаса домой спешил, - усмехнулся гость, присаживаясь на лавку.
  - Значит, надумал вернуться?
  - Есть такое, Олфим Тимофеевич. Думал место на пустыре купить, да смотрю, занято уже. Вот и зашёл по старой-то памяти узнать, есть ли где хорошее местеко под продажу. Уж кто-кто, а ты об том знаешь лучше всех.
  - Ох и чую, темнишь ты, старшой. Уезжал почитай без деньги, а вернулся, дворы покупаешь. Небось, и для сбора ватажки денежки найдутся?
  - Не без этого. Чай людишек для покрута в Холмогорах хватает. Да и Грумант - он же большой, мешаться там друг другу не будем. Али зачастил туда люд поморский?
  - Да нет, знаешь ли. Сам ведь ведаешь, на Грумант много желающих хаживать нету. Далека та земля и путь туда не лёгок. Большинство всё так же, предпочитают вдоль бережка промышлять. Мол, зачем далеко в море мыкаться, коли столь богатства под рукой есть.
  - Ну, тем более, - усмехнулся Данило, и тут же с видимым сожалением добавил: - Хотя всё одно скоро набегут чужаки.
  - Это ты про что?
  - Про Таракановых слыхал?
  - Из Новгорода? Слыхал.
  - Вот, надумали они и здесь лавки ставить да дела вершить.
  - Эко не было печали, купила баба порося.
  - Ну ладно тебе, Олфим Тимофеевич, сам ведь говорил, что рано или поздно будет так. Уж больно места тут богатые.
  - Ну, говорил. Только думать одно, а как понаедут... Не с нашей мошной с ними тягаться.
  - Ой, не прибедняйся, Олфим Тимофеевич. Ты тоже не из последних будешь. Скажи лучше, есть доброе место в округе, или мне самому пойти искать.
  - Есть, как ему не быть. Только от наместничьих хором далековато, зато подворье большое. И место под амбары у реки заодно имеется. Новый вымол видывал? Вот аккурат за ним и будет.
  - Это не Луки ли Кузьмича подворье?
  - Оно самое. Погиб Лука, да не один, а с сыном-наследником.
  - Точно ли? Тебя вон, тоже два лета оплакивали.
  - Точно, - хмуро кивнул Олфим. - Прошлого года нашли их становище. Схоронили останки там же, на Груманте. Жена-то Луки, пока надежда была, все дела мужние вела, а ныне в монастырь собирается. Только после собора-то землицу вкладом не положишь, вот и норовит продать. Так что поспешай, чай желающих много.
  - А чего сам не берёшь?
  - А я уже обустроился. Аль думаешь чей двор на пустыре стоит? Вот то-то.
  - Ну, спасибо тебе Олфим Тимофеевич. Пойду, счастья попытаю. А когда обустроюсь, милости прошу в гости. Былое повспоминаем, о делах поговорим.
  - Это само собой. Да и ты в гости захаживай.
  - Всенепременно, Олфим Тимофеевич, - поспешил откланяться Данило.
  Двор Луки он знал. Справный был хозяин, да и место было пригожее. Ну и что, что на другом конце от храма городского да воеводы. Князю на то всё едино. Зато сколь сэкономить можно, коли не на пустом месте да не с нуля строиться. Этак ещё и на зимнюю можно успеть ватажку собрать. Тогда по весне и первый хабар появится.
  От открывавшихся перспектив у бывшего студента аж дух перехватило. И тело энергией переполнилось, словно сбросились годики, и он опять стал тем самым молодым мужиком, что сбежал в эти места от долюшки лютой. Только тогда всё было ему внове, а ныне был он и с делом знаком и люди его помнили...
  
  *****
  
  О побеге целовальника с деньгами Андрей узнал уже в Новгороде, куда приехал по делам служебным. И новость эта вызвала у князя вспышку холодной ярости. Нет, он не был идеалистом и прекрасно понимал, что его приказчики себя не забывают. И немало его денег прилипло к их рукам. Но это было то зло, с которым вынужденно мирились все управленцы всех времён. Тут главное было, чтобы польза делу была, да особо ретивых вовремя бить по рукам, дабы не зарывались.
  Но чтобы вот так, собрав часть выручки просто в бега податься, такого у него ещё не было. Хотя рассказы о том, как хитрые управляющие обирали помещиков, да и купцов, слыхал. Бывали и в боярских вотчинах такие вот ухари, но Андрей считал, что положенное жалование, да и место в общественном положении уберегут его от таких вот несмышлёнышей. Не уберегло. Что же, впредь наука будет. Хотя и без доверия в делах никак. Чай большинство дело ведает, а паршивая овца в любом стаде заведётся. Но искать гада нужно. Этим он Лукяна сразу озадачил. А как найдут, показательно обрубить руки-ноги и бросить на паперть, вырвав язык, дабы не жалобился. Ну и другие сравнят, что к чему.
  А то, что сыскать получится, Андрей верил. С такими деньгами долго на дне не лежат. Ежели только в Литву или Рязань не сбежит. Это у местных одни описания, а у него полноценные портреты есть. Блин, так выходит, словно знал о чём-то подобном, вот и подстраховался. Хотя художника совсем по другой причине выписывал.
  Не, ну а как же. Он же о живописи да скульптуре тогда подумал, когда ему про мост на Москве рассказали, что купец поставил. А мост тот скульптурами был украшен. Ныне-то он сгорел на пожаре, но сам факт заставил Андрея обратить свой взор на эту сторону русского искусства. Он ведь специально у церковников спрашивал, думая, что запреты какие-то есть. Однако ничего подобного не было. Все ограничения касались только икон. Вот тут да, тут строго требовали следовать канону. А светский портрет был просто в загоне. Ну не нужно это было церковникам, да и князьям с боярами. А нет спроса, нет и предложения.
  Между тем в русском искусстве уже начали развиваться светские темы, что частично было обусловлено возросшим интересом к быту и природе. В то время как христианское культовое искусство было призвано изображать духовные сущности мироздания, новое искусство светской направленности обратилось к земной жизни, понимая её как отражение божественной мудрости. Увы, но любой русский заказчик мог довольствоваться лишь доморощенными художниками, которые имели только опыт иконописания и самостоятельно (без иностранных учителей) осваивали светские жанры, в том числе и портрет. Эти художники бережнее относились к средневековой традиции, что соответствовало вкусам их заказчиков с развитой религиозностью. Только это и сдерживало развитие портретного жанра на Руси. Не имея конкретного заказа, мечущиеся души людей искусства нашли свой выход и появились художники, что стали наносить светские мотивы на святые иконы. Но это тут же вызвало бурление в церковной среде и отразилось даже на Стоглавом соборе. Но и там все запреты коснулись лишь иконописания. Однако, поскольку русским живописцам негде было учиться, то и русский портрет - прасуна (примеры которых можно найти в любом учебнике истории) - ещё долгое время больше походил на иконопись, хотя и нёс в себе уже хорошо уловимые черты конкретного человека. Но стоило только заказчикам восхотеть, и вот уже появились на Руси первые портретисты, оставившие нам лица тех же купцов Репниных, живших задолго до реформ великого Петра.
  То есть, Андрей уяснил для себя главное: церковь прямо запрещать подобное не будет. Ведь ещё VII Вселенский Собор постановил, что: "Живописец, изображающий портрет какого-либо человека, не домогается изобразить на портрете душу; а между человеческою душою и Божеским естеством существует необъятное различие, ибо последнее - естество несозданное, зиждительное и безвременное, между тем как первая и создана, и временна, и сотворена последним. И, однако же, никогда никто из благомыслящих, видя портрет человека, и не помыслил, что живописец отделяет человека от его души. И не только души не имеет портрет, но и самой сущности тела, то есть плоти, мускулов, нервов, костей и других элементов, то есть крови, флегмы, влаги и желчи, которых невозможно изобразить на иконе". И людей, готовых принять новое, на Руси тоже уже хватало, а значит, всё упиралось лишь в отсутствие учителей.
  Ведь в основу обучения рисованию на Руси был положен копировальный метод, перерисовывание образцов. Учились рисовать на буковых дощечках, покрытых воском (так же, как и художники Возрождения). Правда потом сложность приготовления буковых дощечек для учебных работ заставила заменить их берестой. Сначала на берестяных листах ученики рисовали острой палочкой, а позже стали применять гусиное перо и чернила, а также кисть и краски.
  Обучались в основном в монастырских школах (мужских и женских). Но специальных занятий рисунком не было.
  Более серьёзно обучение проходило у русских иконописцев. Но и они больше учили копировать старое, чем изображать увиденное.
  И так из века в век, даже тогда, когда на Западе уже начали формироваться зачатки реалистического подхода к рисунку, в основе которого лежало изучение натуры. Всё это и привело к тому, что русские художники лишь в семнадцатом столетии начали постигать то, что европейцы прошли в пятнадцатом. Это Андрей, неплохо знавший историю, понял, когда на глаза ему попалась книга Леон Баттиста Альбе́рти "О живописи".
  Этот трактат был в основном о рисунке и основных положениях построения изображения на плоскости. Рисование Альберти рассматривал как серьёзную научную дисциплину, как математику. Не как механическое упражнение, а как упражнение ума.
  Весь процесс обучения Альберти предлагал строить на рисовании с натуры. И материал в трактате был дан в методической последовательности, где автор изложил строгую систему обучения.
  Знакомство должно было начинаться с точки и прямых линий, затем углы, плоскости и объёмные тела. Соблюдая последовательность, Альберти знакомил ученика с основными положениями линейной и воздушной перспективы. Большое значение Альберти придавал личному показу учителя.
  Конечно, были у него и недостатки, но он первый стал разрабатывать теорию рисунка, положив в основу её законы науки и природы. Он дал правильное методическое направление обучение рисунку. Он понял необходимость приблизить науку к практическим задачам искусства.
  Читая латинское издание, Андрей восхищался мастерством изложения. Нет, сам он имел за спиной лишь год художественной школы (куда ходил больше ради одной девчонки) и уроки рисования в школе, но и он мог оценить, сколь нужным было это пособие, особенно тут, на Руси.
  Правда, нужно признаться, что целенаправленно трактат о живописи он не заказывал, а его люди искали вовсе другую книгу этого же автора. Не менее известный "Трактат о шифрах". Его, кстати, тоже нашли, но значительно позже и с куда большим трудом. Ну да вернёмся к живописи.
  Самообучение вещь, конечно, хорошая, но зачем изобретать велосипед, если он уже изобретён? Поэтому Андрей решил пойти по уже проторенной дорожке. То есть, принялся искать обучителей за границей.
  Тут, правда, было уже из чего выбирать, ведь школ портрета к этому времени сложилось целых три: итальянская, фламандская и немецкая. Вот только наиболее доступна для него была последняя. Впрочем, кто сказал, что у Дюрера или Гольбейна получались плохие портреты! Так что сильно заморачиваться этим Андрей не стал. А вот претендентов выбирали самым простейшим образом: они рисовали портрет князя, а Андрей потом отбирал наиболее получившиеся работы. Ведь ему не нужны были парадные, причёсанные и прилизанные изображения. Ему нужны были жизненно правдивые.
  Набрав нескольких умельцев, он привычно уже прикрепил к ним мальчишек, показавших неплохие зачатки. А заодно велел изобразить весь высший управленческий эшелон, а так же часть среднего, куда на горе себе вошёл и сбежавший целовальник. Почему на горе? Так не вовремя оказался под рукой. Теперь его портреты спешно множили, после чего Лукяну предстояло прогуляться по всему дну российского общества, ведь никто так не знает местных, как полиция и воры (вот только ныне существовали лишь вторые).
  
  В общем, побуянив денёк, Андрей успокоился и решительно вернулся к делам. Поиски поисками, а дни утекали, словно вода в песок и чтобы успеть сделать всё, что запланировано на этот год, сильно отвлекаться на побочные задачи не стоило.
  
  *****
  
  Между тем, пока Андрей геройствовал в дикой Финляндии, на юге происходили куда более драматические события.
  Начнём с того, что появившееся лишь недавно на московском дипломатическом горизонте Казахское ханство решительно сменило вектор своей экспансии, и теперь врагом номер один для него стала Ногайская Орда, занимавшая территорию современного Западного Казахстана.
  Хан Касым - потомок тринадцатого сына Джучи-хана - был осторожен и умел, как дальновидный политик, терпеливо выжидать там, где, казалось бы, положение позволяет ускорить решение вопроса. Возможно, именно поэтому ему удалось включить в состав своих владений основные районы Семиречья, а само ханство усилилось настолько, что предприняло успешный поход на шейбанидский Ташкент. И только решив дела на востоке, он позволил своему взору обратиться на запад, где Ногайская Орда переживала к тому времени тяжёлый кризис. Там два претендента на ханский престол Алчагир и Шейх-Мухаммед увлечённо резались за власть.
  Войска Касыма стремительным ударом ворвались на ногайские земли и довольно легко разгромили ослабленных междоусобицей ногайцев, многие из которых в страхе бежали на правый берег Волги. Среди них был и Алчагир, который привычно уже запросил защиты у крымского хана, но теперь ещё и против казахов. Его победитель в междоусобной войне Шейх-Мухаммед, наоборот, до конца сражался с агрессором, прикрывая переправы через Волгу и тем самым давая возможность своим людям уйти. Но в битве под Астраханью был убит Пулад, племянник Касима и, видимо, поэтому опасавшиеся за свои жизни, астраханцы или золотоордынские царевичи, осевшие в Астрахани и наживавшиеся на переправах или банальном грабеже бегущих, и убили Шейх-Мухаммеда прямо в городе. Что ж, Касым Астрахань не тронул, зато успешно захватил ногайскую столицу Сарайшык.
  Успех в этой войне привёл к тому, что уже крымский хан в переписке с турецкими властями начал высказывать беспокойство по поводу расширения владений Казахского ханства в западном направлении. Ведь Гиреи сами желали править в этих местах, и появление сильного и опасного соседа было им совершенно не нужно. Зато эти события заставили крымских ханов слегка отвлечься от того, что происходило на их северных рубежах.
  
  А там продолжалось многолетнее выяснение отношений между двумя великими княжествами Литовским и Московским.
  
  В мае месяце начался сбор войск. Полки собирались сразу в нескольких крепостях, заодно выставляя ратный дозор по окскому рубежу. Однако, благодаря вторжению казахов, татарам было не до грабежей, а потому в двадцатых числах мая 1520 года из Новгород-Северского первым выступил под Киев князь Василий Шемячич. Не заморачиваясь сильно, он просто повторил маршрут своего же похода 1512 года.
  Следом за ним выступила и лёгкая рать князя Ивана Михайловича Воротынского. Переправившись через Днепр, она занялась любимым делом - разорением огромных территорий вплоть до Бобруйска и Мозыря.
  Кампания 1520 года была задумана с большим размахом и не имела одной конечной цели, как смоленский поход, а подразумевала несколько одновременных ударов и одну главную и несколько второстепенных целей, достижение которых отдавало под руку Василия все земли по правому берегу Днепра и опорные пункты на его левобережье. Такое планирование было внове для молодой державы, и даже сами воеводы, составлявшие план, ныне пребывали в большом напряжении, зарабатывая новый опыт.
  Полки князей Василия Микулинского, Михаила Барбашина и Андрея Великого с малым нарядом выступили к Речице, Быхову и Рогачеву, чтобы либо взять, либо блокировать эти городки. И хотя наличных сил у них было не много, но выяснилось, что для поставленной задачи их вполне хватало. Да и кто там мог оказать сильное сопротивление?
  
  Сотни князя Андрея Петровича Великого быстро вышли к окраинам Рогачёва.
  Городок занимал край мыса на правом, возвышенном берегу реки Днепр, при впадении в него реки Друть. С трех сторон его охраняли высокие крутые склоны, а со стороны поля - ров. Вот только его укрепления могли вызвать у нападавших либо смех, либо плач. А всё потому, что городок принадлежал пинскому князь Федору Ивановичу, который, будучи бездетным, уже завещал его королю Сигизмунду. В результате нормальный замок в нём должна была выстроить лишь жена будущего владельца - королева Бона - а пока что тот острожек, что окружал городок, легко разрушался даже теми малыми пушками, что были у князя Великого.
  В результате русским не пришлось даже штурмовать город. Едва раскалённые в печи ядра зажгли часть деревянных домов и обрушили небольшой участок стены, рогачёвцы предпочли сдаться на милость победителя.
  
  Михаилу Барбашину достался Быхов.
  Городок вырос на месте стоянки проплывающих по Днепру торговых караванов. Расположенный на важнейшем торговом пути древности, известном как "путь из варяг в греки", Быхов имел стратегическое значение, и, казалось, это должно было привести к его небывалому расцвету. Вот только на деле всё было совсем не так. С 1495 года Быхов перешёл во владение князей Гаштольдов. Причем город стал принадлежать не какому-то рядовому князю, а самому Альбрехту Гаштольду. Однако владельцу долго было не до своего владения. То он сидел в тюрьме по наветам своего недруга Радзивилла, то оказался в плену. В результате Быхов хирел на глазах. Ныне в нём проживало едва четыре сотни человек, а из всего хозяйства имелось лишь несколько лавок и постоялый двор. А крепость и вовсе словно застыла в прошлом и выглядела всё так же, как в мемуарах генуэзца позапрошлого века, всё такой же старой и полусожжённой, с высоким земляным валом, вот только в ней уже не было сотни всадников.
  А ещё горожанам для раздумья подкинули подмётные письма, в которых от имени владельца городка Гаштольда предлагалось сдаться на милость московским воеводам, ведь Быхов де был пожалован ему московским князем в вотчину. Это вызвало горячие споры в рядах горожан, доходивших до драк, а в результате эта пропагандистская диверсия привела к тому, что город просто открыл ворота, едва на горизонте показались русские сотни.
  
  А вот князю Микулинскому не повезло.
  В начале XVI века Речице, которую ему предстояло осаждать, начали досаждать крымские татары. И поэтому городские укрепления, построенные ещё Витовтом, были давно уже отремонтированы и приведены в порядок. Городской замок стоял на крутом берегу Днепра, имел земляной вал и глубокий ров, над стенами возвышались пять башен, а с городом он соединялся подъёмным мостом. Торговая площадь города размещалась у подножия детинца, рядом с устьем речки Речица. Рядом была устроена пристань, на которой швартовались торговые суда. Сюда же вела дорога с противоположного, левого берега Днепра.
  Ко всему речицкий замок был расположен так, что полукольцом окружал посад, который в свою очередь так же имел и собственную линию укреплений.
  А чтобы поддерживать всё это в порядке, по указу Сигизмунда Старого доходы с Речицкой мытни, медовой, пивной и винной корчмы должны были идти на ремонт и строительство замка. В пользу местного правителя шел так же каждый десятый осетр и "со всяких рыб десятая рыба", а от каждого посаженного в тюрьму - по четыре гроша. Мещане и жители волости обязаны были давать на охрану замка по шесть сторожей. Они же должны были поставлять дрова в замок и осуществлять "будованье замковое".
  В общем, из всех днепровских городков Речица оказалась самым крепким орешком.
  Князь Микулинский, попытавшись с налёта взять её, только лишь понёс потери и вынужденно сел в осаду. Впрочем, этот вариант так же был предусмотрен, а потому первую часть плана кампании можно было считать выполненной.
  И наступало время второй части.
  
  Из Смоленска выступила большая рать князя Андрея Курбского и Андрея Бутурлина, которой предстояло обустроить главный лагерь у Киева.
  Одновременно с ней выступила и рать князя Василия Васильевича Шуйского и окольничего Андрея Васильевича Сабурова с небольшим осадным нарядом, включавшим, впрочем, и три крупнокалиберных пушки. Им предстояло осадить городок с весёлым именем Пропойск.
  Вот только не смотря на своё имя, городок этот был куда как крепок.
  Расположен он был на мысу, образованном впадением реки Проня в реку Сож. Город был портовый, а потому водные торговые пути имели для него важное значение. Ежегодно пристань Пропойска принимала десятки торговых судов, вывозивших вглубь княжества богатые дары окрестных земель.
  Речка Проня в те времена была довольно быстрой, и потому в месте слияния образовывался сильный водоворот, служа дополнительной защитой от атак с реки. Впрочем, город и без того славился своей хорошо укрепленной деревянной крепостью на Замковой горе, а совсем недавно, в 1518 году, он был ещё и капитально перестроен. Можно сказать, срублен заново с учётом требований времени. Теперь он представлял из себя мощную крепость, чьи деревянные стены и башни были дополнительно обмазаны глиной. С трех сторон он был окружён десятиметровыми рвами, а с четвертой - 30-метровым обрывом. Имелись в Пропойском замке и пушки. Пушкари, которые обслуживали их, назначались великим князем и, в основном, были местными жителями. За свою службу они получали дополнительные земельные наделы и определенную сумму денег за год. В мирное время они должны были изготавливать порох и поддерживать в исправном состоянии пушки.
  Гарнизон крепости был небольшой, 30 казаков во главе с ротмистром. Содержались они за счет староства и служили, как правило, три года. Оплата была более-менее постоянной: казакам за квартал службы платили 15 грошей, по полбочки жита и овса, а ротмистр получал до 40 грошей. Также ему для пошива формы выдавали 4 локтя (около 2.6 метра) люнской шерсти.
  В 1511 году город получил королевскую грамоту и налоговые послабления, а так же стал центром нового староства, а сам Пропойск - королевским городом. Ныне в нём великокняжеским старостой сидел не кто иной, а внук Дмитрия Шемяки, рюрикович и гедеминович, Семён Александрович, князь Чарторыйский и Логожский, наместник каменецкий, староста чечерский и пропойский. К сожалению, он слишком хорошо помнил судьбу деда и винил в его смерти отца нынешнего московского князя, ведь слухи об отравлении разошлись не только по Руси. Честолюбивый, он сильно сожалел, что не является внуком действующего великого князя, а потому вовсе не собирался отдаваться на милость "Васьки Московского", незаконно, по его мнению, занявшего дедов трон. Ополчив всех, кого смог, он решительно сел в осаду.
  Подошедшим полкам Шуйского и Сабурова пришлось располагаться вокруг города лагерем, и начинать неторопливо разносить его стены огнём артиллерии, попутно отбивая дерзкие вылазки пропойчан. Однако город держался, а все проломы тут же заделывались, благо строительного материала староста накопил в достатке.
  
  Но главное действие началось уже в июне, на день Фёдора Летнего, который на Руси считался рубежом весны и лета. Как позже записал монах-летописец: "Тово же году князь великий Василей Иванович всеа Русии пошол с Москвы ко граду Киеву с ратными людьми и болшим нарядом, в пятницу, июня в 8 день". В самой же Москве для решения нетерпящих отлагательств дел был уже привычно оставлен государев брат князь Андрей Старицкий, а вот зять - царевич Пётр - ныне выступил в поход вместе с Василием.
  Большим полком командовать был поставлен князь Александр Ростовский, а пока его не было, делами управлял второй воевода Михайло Юрьевич Захарьин, который в феврале дорос до того, чтобы быть включённым в состав Боярской Думы вместо почившего окольничьего Иван Андреевича Жулебина. Сам Ростовский догнал полк уже на полдороге, после чего его часто стали видеть вблизи государя, с которым тот подолгу о чём-то беседовал наедине.
  Не сильно спеша, русская рать неотвратимо приближалась к древней столице, и, казалось, дни литовского Киева уже сочтены. Ведь возле небольшой крепостицы ныне собиралась огромная рать в пятнадцать тысяч человек. Однако князь Константин Острожский думал совсем иначе. Благодаря поднявшемуся валу патриотизма православной шляхты, он смог собрать в один кулак шеститысячную рать, с помощью которой и собирался препятствовать осаде. Причём он не бросился сломя голову в бой и не засел за киевскими стенами, как советовали некоторые паны-рада, а встал лагерем далеко в сторонке, поджидая отставших и ловя удачный момент.
  
  Киев. Некогда великая столица огромной страны, которой когда-то восхищались иноземцы ныне представляла из себя... большую деревню, обнесённую деревянным частоколом. Как написал в иной реальности полвека спустя польский дипломат: "Огромные валы и стены свидетельствуют, что город - должно быть когда-нибудь был очень многолюден и велик... Над городом господствует деревянный замок, но он не стоит названия замка". Да уж, очень печальное зрелище представляли собой развалины былого величия.
  Правда сам замок ещё не превратился в ветхое строение, а наоборот был лишь недавно восстановлен после взятия его армией Менгли-Гирея в 1482 году и представлял из себя довольно внушительное сооружение. Стены его состояли из срубов-городен, внутри заполненных землёй. Деревянная, а поэтому легко загорающаяся стена, была дополнительно обмазана толстым слоем глины. А по её верху шла защитная стенка с бойницами и крытым сосновым тёсом верхом. Повторяясь через равные промежутки, поднимались ввысь четырёх- и шестиугольные оборонные башни, ощетинившись на мир стволами пушек. А за его стенами в большой тесноте, но зато в большей, чем в Нижнем городе защищённости располагались дворец воеводы-наместника, ещё один, поменьше, киевского старосты, а также хоромы киевской знати, самых зажиточных горожан, монастырские дома, хозяйственные и крепостные постройки. Правда ныне населения в замке прибавилось, и прибавилось изрядно. Ведь едва ударил набат, как мещане Нижнего города с семьями и со всеми своими пожитками поспешили подняться на гору и укрыться за прочными стенами, чтобы переждать осаду, абсолютно не надеясь на тот частокол, что окружал их жилища. И это сразу создало проблему, ведь больших запасов продовольствия в закромах припасено не было. Хорошо хоть с питьевой водой больших проблем не существовало. Однако киевский наместник Андрей Немирович был сильно озабочен возникшей ситуацией. К тому же, помня недавний скандал с Юрко-пушкарём, он так же сомневался и в стойкости набежавшего народа, а потому к охране ворот и потайной калитки обязательным порядком выставил ратников своей личной дружины.
  
  Русская рать стала появлятся перед киевскими стенами частями. Сначала проскочила лёгкая рать и сразу принялась грабить окрестности, захватывая тех, кто не успел или не смог скрыться в крепости. Но уже следующий отряд принялся обустраивать осадный лагерь. Вскоре вокруг Замковой горы, жители которого поспешно закрыли все ворота, выросли многочисленные шатровые городки. Русские скакали вокруг стен, иногда стремительно наскакивали, пускали стрелы и сразу откатывались вниз.
  Днем тишину нарушал стук молотков. Из леса, срубленного в округе, в лагере мастерили мощные осадные башни и штурмовые лестницы. А по ночам на стенах и карнизах башен замка зажигались сотни факелов и масляных ламп. Это киевляне освещали стены, чтобы предохранить себя от ночных атак. Но первое время русские, казалось, ни о каких атаках и не задумывались. Их силы всё прибывали и прибывали, а в один не самый приятный для осаждённых день на реке показались корабли. Это спускалась с верховьев русская флотилия. Почти сотня стругов и насадов, на которых копошились полунагие от жары русичи, подошли, распустив паруса на попутном ветре, к предместью Киева и выстроились длинным рядом у берега. С них стали разгружаться войска и свозить орудия, и, глядя на эту деловитую суету, киевляне поняли, что время тихой осады кончилось.
  Но никакого уныния в городе не наблюдалось. Наоборот, на лицах проступила решимость и вера в победу. А всё потому, что незадолго до этого в город сумел пробраться гонец от князя Острожского. А это значило, что государство не бросило их, как Смоленск, один на один с московским государем.
  Что сказать, Острожский вновь умудрился доказать, что он не просто так считался лучшим полководцем княжества. Да, его приближение смогли обнаружить вовремя, но русин в последний момент, бросив тормозящий его обоз, рванул вперёд налегке и смог застать русскую рать врасплох. За два дня до этого киевляне стали тревожить русскую рать дерзкими вылазками и смогли отвлечь на себя основное внимание.
  Этот день начался уже привычным сигналом труб, возвестившим о том, что киевская дружина решилась вновь попытать счастья. Вскоре послышался скрип открываемых массивных ворот, опустился подъемный мост на двух мощных цепях, и вниз по склону устремилась конная лава с развевающимися знамёнами в надежде растоптать строящиеся для отражения атаки поместные сотни. Всё было уже вроде привычно, но в этот день что-то явно пошло не так.
  Первым сообразил многоопытный князь Ростовский. Наблюдая за атакующей конницей, он вдруг нахмурился.
  - А их ведь ныне куда больше, чем в прошлые разы, - громко сказал он, привлекая внимание государя.
  - Может они просто поняли, что им не устоять и просто хотят вырваться, - влез молодой Сабуров, пользуясь так сказать, семейным положением.
  Ростовский нахмурился ещё больше, и Василий резко осадил родственника:
  - Не лезь, Ивашка, поперёд старших. О чём думаешь, князь? - это он уже к своему главному воеводе обратился.
  Между тем литвинская кавалерия сшиблась с поместной и используя инерцию разбега потеснила последнюю, словно и вправду собиралась пробиться сквозь русский строй. Князь Ростовский тревожно окинул взглядом окрестности, и вдруг, словно последний мужик-деревенщина, хлопнул себя по лбу ладонью.
  - Ах, курва ляцкая. А ну разворачивайте задние ряды, да быстрее!
  Оглянувшись, государь и остальные увидали, как из-за холмов вытекает ещё одна рать, собирающаяся ударить аккурат в спину русским. Сомнений не было ни у кого: это пришёл на помощь Острожский.
  Малая часть литвинов сразу же бросилась жечь обозы и провиант, а остальные всей своей латной силой ударили по растерявшимся полкам...
  Бой был кровавым и длился не один час. Был момент, когда, казалось, литвинам удастся соединиться. Но, всё же попытка деблокирования провалилась, и рать Острожского вынужденно отступила в холмы, а киевская дружина вернулась в город, еле успев захлопнуть ворота перед носом поместной конницы, которая хотела на плечах осаждённых ворваться внутрь.
  Однако одной цели Острожский всё же достиг. Теперь осаждающим пришлось больше думать не о штурме города, а об его армии. Он же мог наносить удары в спину, координируя их с вылазками киевской дружины. Это же понимали русские воеводы, а потому полностью сосредоточились на дерзком князе.
  Спустя две недели им удалось-таки подловить литвина и навязать тому новый бой. К сожалению Острожского, в этот раз у него было совсем мало пушек, да и были они небольшого калибра, так что устроить артиллерийскую засаду, как это у него получилось под Оршей, Константин Иванович уже не смог. А вот полку князя Ивана Васильевича Шуйского, по прозвищу Скопа, удалось охватить литовское войско сбоку, сбить небольшой дозор и ударить во фланг, резко поменяв весь рисунок боя. Обе стороны понесли существенные потери, но для Острожского они оказались куда более критичны. Поняв, что с оставшимися силами Киев ему не спасти, а вот полного разгрома в следующем сражении, наоборот, не избежать, князь решил отойти вглубь территории и дать войску небольшую передышку. Заодно он продолжил бомбардировать Вильно с требованием выслать всё посполитое рушенье к нему. Ведь северные и западные земли княжества смогли набрать ещё почти семь тысяч бойцов, но паны-рада всё ещё думали, как лучше поступить. Так как многие магнаты больше хотели отбить назад богатые Полоцк и Смоленск, чем отправляться куда-то в тьмутаракань к заштатному городишке.
  А тем временем этому городишке приходилось весьма несладко.
  Покончив с угрозой от литовской армии, русские вернулись к осаде и начали планомерный обстрел города. Тяжёлые ядра начали разрушать стены и выбивать крепостные орудия, которые мешали русским подойти к стенам, выкашивая воинов гвоздями и рубленым железом. Наконец им удалось обрушить часть крепостной стены, и ближайший к пролому полк ворвался в бывшую столицу Руси, но яростная контратака киевлян выбила его вон, после чего горожане завалили дыру, и русским пришлось начинать всё сначала.
  Второй пролом образовался спустя пять дней. Тут же со всех сторон к горе рванулись русские полки. Из замка по ним ударили пушки, окутав стены клубами порохового дыма. Под его прикрытием, словно за дымзавесой, русские, взобравшиеся на гору, полезли на крепостные стены. На их головы посыпался град камней, стрел и просто брёвен. Полился кипяток и горящая смола. Но снизу уже спешили новые полки, подкрепляя собой тех, кто уже сражался на стене и в проломе. Беспрестанный грохот пушек и аркебуз, свист стрел, звон сабель и крики пораженных заполонили все вокруг. Бой, казалось, гремел повсюду. Но русских было больше, и они просто оттеснили киевлян от пролома, в который тут же ринулись новые сотни. Вскоре бой дотянулся до ближайших к пролому ворот, где киевляне попробовали сдержать нападавших, но у них ничего не вышло и вот уже тяжёлые створки распахнулись, впуская в себя новые отряды, после чего часы литовского Киева были сочтены.
  Второй раз замок был взят в результате штурма. Ворвавшись внутрь, русские принялись умело зачищать территорию. Оставшихся в живых ратников и прячущихся в панике горожан сгоняли в одно место, где споро вязали верёвками. Среди пленников оказался и киевский воевода с семейством. Укрыться не смог никто.
  Киев пал, но остальные цели уже вряд ли могли быть достигнуты. Ведь в ставке великого князя мечтали после Киева обрушиться на запад, до Мозыря и Турова, и спуститься на юг, до Глинска, Черкасс и Полтавы, а теперь, ввиду больших потерь, понесённых от Острожского и при штурме, было решено лишь покончить с Речицей и Пропойском и на этом закончить летнюю кампанию.
  А дальше в дело должны были вступить дипломаты...
  
  *****
  
  Симон Ленин, шкипер барки "Конкордия" и внук бравого капитана Братца Ленина, воевавшего с орденским флотом ещё в Тринадцатилетнюю войну, стоя на палубе возле рулевого, молча любовался видом открытого моря. Скрип блоков и плеск волн давно стал для него любимой музыкой, в которую иной раз весьма органично вливался нестройный хор матросских глоток, тянувших одну из длинных песен-притчей. Этот поход выдался скучным, не то, что в мае, когда славные каперы Гданьска атаковали орденский Мемель. Ныне они столь плотно обложили орденское побережье, блокируя всю морскую торговлю крыжаков, что море вокруг казалось безжизненным.
  Параллельно его барке резал волну краер "Чайка" под красным флагом с белой рукой сжимающей саблю. Королевский капер. Глупцы, не понимающие, что создав свой флот, польский король сразу же перестанет нуждаться в услугах городской гильдии. И что тогда делать бравым капитанам и их командам? Идти в купцы или к кому-то наниматься? Он, конечно, не состоял в магистрате, но имея возможность вращаться в нужных кругах, прекрасно знал о тех словесных баталиях, что шли за стенами ратуши. Но сторонники короля пока ещё держались. Правда, сил и влияния у них становилось с каждым годом всё меньше. И виной тому, как ни странно, были те, против кого их и набирали - русские. Которые не только несколько раз разбили королевских последышей, но и стали в ответ - подумать только! - сами грабить честных гданьских купцов. И вот это было уже через-чур. Ибо от такого подхода уже начали страдать доходы гданьских патрициев, которые в свою очередь принялись винить во всём не только русских, но и тех, кто поддался на королевскую авантюру. Хотя в начале были настроены куда как благосклонней.
  Симон задрал голову и с удовлетворением разглядел в вышине, на вершине грот-мачты извивающийся и хлопающий под мощным напором ветра красный флаг с белыми коронам. Флаг ганзейского города Данциг, переименованного поляками в Гданьск. Города, который посмел оспаривать владычество Любека в Ганзе и вести свою политику на морях и в торговле. Города, в порт которого приходили сотни кораблей из Англии, Франции, Нидерландов и даже Испании. Вот чей флаг должен бороздить моря, а вовсе не тот, что дарован был королём нескольким неудачникам, один из которых и шёл ныне рядом с его "Конкордией".
  Оторвавшись от лицезрения морских просторов, Симон повернулся к рулевому. Подходило время смены галса, и он уже готов был дать отмашку боцману, однако тут сверху раздался зычный голос вперёдсмотрящего:
  - Паруса по корме!
  Ленин резко переместился на ют и до рези в глазах вгляделся в блестевшую сотнями ослепляющих искорок даль, но ничего не увидел. Однако матрос давно прославился своим орлиным зрением, а потому не верить ему у капитана причин не было. А это значило, что нашёлся тот, кто решился погреть руки на бедственном положении орденских купцов и либо не боялся, либо просто надеялся проскочить мимо гданьской блокады. Что же, будет интересно посмотреть, кто это нашёлся такой наивный!
  
  Спустя три часа Симон был уже не так уверен в себе. Подходивший караван был довольно большим, сам капитан насчитал в нём аж пятнадцать вымпелов. Причём идущие впереди три ранее им никогда не виданных корабля явно были кем угодно, но вовсе не торговцами. Зато на ум сразу пришли те страшилки, что рассказывали те немногие счастливчики, кто сумел выжить в схватке с русскими каперами, ведь передовые корабли весьма сильно смахивали на те, что описывали последние в своих рассказах.
  Симон перевёл взгляд на "Чайку" и поразился разительной перемене произошедшей на её палубе. Это было что-то среднее между подготовкой к бою и паникой. Наблюдая за всей этой катавасией, Ленин зло ощерился. Да чтобы какие-то лесовики посмели так не уважать моряков вольного города! Что же, придётся преподать урок, как тем, так и своим, забывшим, что сильнее Ганзы на Балтике нет никого. Причём, судя по разлившейся над морем серебристой трели труб, заигравших на флагманском корабле, их командор подумал точно так же. Впрочем, о чём ещё должен думать начальствующий над восемью каперами человек? Ну не о сдаче же.
  Да, в трюмах их кораблей было уже немало собранной у таких вот непонятливых купцов добычи: бесчисленные тюки тканей, янтаря, кожи, меха, различные руды, лён, пенька, сало, солёная рыба - любая добыча была кстати. Как только время их патрулирования подойдёт к концу, то в родной гавани все это превратится в звонкую монету, обогатив участников рейда. Однако это вовсе не значит, что можно пропустить очередных глупцов в гавани Кенигсберга. Блокада ведь не только для сбора чужого добра организовывается. Всё в этой жизни взаимосвязано. Не продадут купцы свои товары - не заплатят магистру, не получит денег магистр - не сможет оплатить войско. Потому как кёнигсбергская торговля была для Ордена единственным реальным источником доходов. Остальные - пожертвования из Германии, налоги и сборы - не могли полностью и стабильно покрывать содержание огромной наёмной армии, крепостей и замков, а также весь административный аппарат. Поэтому, хочешь, не хочешь, а за процветанием торговли рыцарям приходилось следить.
  Тут им на руку было то, что Кёнигсберг занимал довольно выгодное с точки зрения географии положение. Здесь пересекались два важных транспортных пути: один - соединяющий Самбию с Натангией, а другой - проходящий вдоль реки Преголи на Литву, причём Преголя была судоходной вплоть до Инстербурга, а это имело огромное значение для торговых караванов, если вспомнить то отвратное состояние что царило на сухопутных путях. Впрочем, их тоже не стоило сбрасывать со счетов. Большое значение имел так называемый воловий тракт, ведущий из внутренних районов Польши до Кёнигсберга и проходящий через Луков, Ломжу и Кольно. Был проложен торговый путь из Познани до Кенигсберга, идущий через Торунь, Грудзендз, Квиджин, Эльблонг и Бранево, а также литовский тракт, соединяющий, в том числе Гродно и Августов с Кёнигсбергом. Этими дорогами пользовались также и зимой, когда в орденскую столицу в течение одного дня нередко прибывали до 600 гружёных саней, позволяя Ордену контролировать потоки таких товаров как медь, воск, меха, зерно, лес и, конечно же, янтаря. А кроме того город экспортировал сельдь, золу (поташ) и смолу (дёготь). А ещё вездесущие голландцы, что проникли в кёнигсбергскую гавань и сочли сей порт достойным своего внимания. Но тут, как говорится, ничего личного, просто конкурентов не любит никто.
  Так что пропускать кого либо внутрь Виленского залива было явно не в интересах гданьчан. А значит, пришла пора постричь и этих овечек!
  
  Повинуясь его команде, боцман свистками и матами погнал моряков на реи и, поставив все, какие только могла, паруса, так что даже мачты, казалось, изогнулись, "Конкордия" начала манёвр. Симон решительно повернул к берегу косы, что виднелся в туманной дымке, дабы закрыть гостям возможность поискать там спасения. Ну уж нет, глубоко осевшие от груза в воду чужие суда должны стать законной добычей гданьских граждан, точно так же, как это было уже не раз. Следом за ним спешно доворачивали ещё трое каперов. Остальные, ведомые командором, пошли прямо на караван, стараясь отрезать их и от моря. И на всех кораблях лихорадочно велись приготовления к бою.
  Симон окинул взором своих. Двадцать два молодца в кожаных куртках с нашитыми металлическими бляхами и вооружённые кто чем - кто булавой, кто мечами, а кто и алебардами - собрались на шкафуте, дабы не мешать артиллеристам, копошившимся сейчас на баке. С десяток парней крепко сжимали в руках рукояти взведённых арбалетов. В носовом замке "Конкордии" были выставлены обе корабельных пушки, готовые в любой момент послать врагу свой громовой привет и продырявить его бока. Впрочем, Симон редко использовал артиллерию в бою, больше полагаясь на старый добрый абордаж и силу, и умение своих парней.
  Часто ходивший с ним в паре на своей быстроходной пинке Ганс Киленканн привычно вырвался вперёд и почти настиг ближайший корабль, когда четыре глухих пушечных выстрела прокатились над морем. Надо признать, канониры на чужаке были великолепны: тяжело повреждённая пинка точно споткнулась и, увалившись под ветер, закачалась на волнах. Расстояние до русских сократилось достаточно, и Симону хорошо было видно, как суетятся чужие канониры, готовясь расстрелять неосторожно подставившегося товарища. А ведь Киленканн располагал только одной маленькой пушкой, и потому артиллерийская дуэль между ними была изначально неравной. Пора было спасть своих.
  Обе пушки "Конкордии" оглушительно рявкнули, посылая каменные ядра к цели. Увы, подскочившая в момент выстрела на волне барка сбила прицел, и из двух снарядов один упал сразу в воду, а второй, ударившись о чужой борт, не смог проломить его, раскололся и просто осыпался в море. Однако противник, получивший столь горячий гостинец, начал круто уходить на ветер, избегая как нового обстрела, так и абордажа. Ведь "Конкордия" так ходить не могла, и Симон в полной мере осознал всю ярость тех, кто попадал в подобную ситуацию. Воистину, этим схизматикам помогал сам дьявол, дабы сильно осложнить жизнь честным католикам.
  Пока его барка совершала поворот, Симон смог оглядеться и заметить, что и второй четвёрке повезло не сильно. Правда, один капер смог таки сцепится с торговцем, но остальным путь преградили охранники, которые точно так же, как и его противник, вовсе не спешили сцепиться в абордажной схватке, а расстреливали каперов с расстояния, вовремя отворачивая в сторону. Причём, как заметил Симон, бить русские предпочитали по парусам и рангоуту, стараясь лишить гданьские корабли хода.
  Переведя взгляд, он заметил, что Киленканн уже вовсю старается вернуть управление над своей пинкой. И если ему в этом повезёт, то ближайший купец будет сильно и неприятно удивлён. Главное, чтобы русские не помешали товарищу. Кстати, а где они?
  Вновь завертев головой, Симон увидел, что, пока первый враг уходил на циркуляцию, второй, уже совершив поворот, нацелился пройти мимо "Конкордии" с левой раковины. И это было весьма опасно, потому как в отличие от гданьчан, размещавших немногочисленные пушки в основном на баке, русские устанавливали основную массу артиллерии по бортам. А значит, они могли расстреливать его барку, находясь вне сектора ответного обстрела. Недолго думая, Симон сам рванул румпель и его "Конкордия" резко повалилась в сторону. Как оказалось, сделал он это весьма вовремя и прогремевший вскоре залп монструозных орудий пришёлся не в барку, а в море. Что ж, позиция была ясна. Русские собирались вести дальний бой, дожидаясь того момента, когда отвернувшие купцы достигнут берега, а гданьчанам выгоден был только абордаж. И бой между ними только разгорался.
  Над морем, не переставая гремели пушки. Черными клубами дыма то и дело окутывались русские корабли. Гданьские корсары упорно сопротивлялись, стремясь улучить момент и сойтись-таки в абордажной схватке. Если позволяла дистанция, то с них на русские корабли сыпался град стрел, многие из которых были опутаны зажжённой паклей. Ведь огонь для насквозь просмоленного деревянного судна страшная штука! И чем дольше шёл бой, тем меньше противники заботились о сохранности возможных призов. Спустя всего пару часов их корабли выглядели уже не так красиво и элегантно, как в начале сражения. Многие паруса были порваны, сломаны мачты, продырявлены борта. Сбитые картечью люди падали с мачт и либо разбивались о палубу, либо тонули в морской пучине, ведь никто их спасением не заморачивался. На многих кораблях возникли пожары, с которыми пока ещё успевали бороться. Но вскоре появились и первые потери. Чуть в стороне неторопливо уходил под воду корабль командора. Часть его экипажа перебралась на захваченный торговец, а вот остальные теперь искали средства для спасения. Да только большой баркас оторвался ещё в начале боя, а в маленькой лодке, что стояла на палубе, всем места точно не хватит.
  А на четвёртый час сражения уже многим стало ясно, что чаша весов начала клониться в сторону тех, у кого пушек было просто больше. Тем более что почти все купцы, что смогли избежать участи захвата, теперь уже еле виднелись на горизонте, обещая в скором времени войти в Пиллау и тем самым прорвать столь долго сохраняемую гданьчанами блокаду. И по уму теперь надо было просто уйти, вот только выйти из боя ныне стало куда большей проблемой, чем вступить в него. Чужие ядра за это время вволю поиздевались над каперскими кораблями, многим изломали мачты и почти всем порвали паруса, а без парусов корабли не могли ни изменить своего положения, ни уйти из-под обстрела и представляли собой лишь прекрасные неподвижные мишени, по которым продолжал хлестать картечный дождь. Спасаясь от которого, многие моряки просто бросались в море и теперь плавали вокруг, ухватившись за деревянные обломки.
  Лишь трём каперам удалось сохранить движители в относительном порядке, и теперь они старались уйти от места столь неудачного сражения, оставив пятерых обездвиженных товарищей на растерзание победителям. Однако у русского командира на этот счёт были явно свои планы и скоро два быстрых хищника бросились в погоню.
  И это был конец!
  Догоняя своих более медлительных визави, они начинали осыпать их сначала градом ядер, а сблизившись, переходили на картечь и не прекращали огонь до тех пор, пока противник либо не спускал флаг, либо не превращался в разбитую лоханку с мёртвым экипажем, послушную воле волн. И лишь добив последнего, они приступили к осмотру добычи и спасению тех, кто ещё не утонул.
  Два других корабля тем временем проделывали нечто подобное с теми, кто остался на месте боя. Лишь свою захваченную в начале боя лодью они пощадили и не стали избивать артиллерией, а просто оставили на потом. А когда разделались со всеми, то не мудрствуя лукаво, просто пристыковались к ней с двух сторон и быстро задавили любое сопротивление в зародыше.
  И вот только тогда бой посчитали законченным и смогли приступить к подсчёту добычи. Те суда, что были более-менее целы, брали либо на буксир, либо приступали к установке временных мачт и парусов, ведь берег был совсем недалеко. А те, что дышали на ладан, предпочли затопить, предварительно опустошив. Перегрузкой заставили заниматься, конечно, пленных, а нежелающих быстро отправили живыми с привязанным к ноге камнем в море, наглядно продемонстрировав, что будет за любую попытку непослушания.
  В результате в Пиллау конвойные корабли с призами прибыли под самую темень и, пройдя проливом, встали на якорь уже в заливе. А Андрей на шлюпке добрался до городка, который он помнил, как одну из баз флота и с нетерпением хотел осмотреть.
  Что сказать? Селение рыбаков Пиле образовалось ещё в 14 веке. Небольшая деревенька занималась отловом, маринованием и перерабатываем рыбы, включая и осётра. А отлов осётра и его последующая переработка были государственной монополией, отчего мастера осетрового дела и их подручные считались государственными служащими и были наиболее влиятельными из жителей Пиллау.
  И всё же селение долгое время было не сильно большим, так как проход из моря в залив в те времена был севернее, там, где возвышался замок Лохштедт. Однако природа, как известно, не почивает на лаврах и 10 сентября 1510 года сильный шторм создал новый пролив, соединивший Балтийское моря с заливом Фриш Гафф. Этот пролив был уже шестым в ряду прорезавших Балтийскую косу. Но если остальные к этому времени либо обмельчали, либо были занесены, а пролив у Бальги так и вовсе был перекрыт вбитием свай по решению купцов из Гданьска, чтобы воспрепятствовать торговле Ордена, то к этому проливу рыцари сразу проявили пристальное внимание. Чуть погодя он был углублён, и стал доступным для всех морских судов. Именно это и сыграло решающую роль в дальнейшем развитии Пиллау, которое с появлением пролива стало очень важным транспортным узлом. Ведь через него теперь проходил основной транзит из городов Кёнигсберга.
  
  Сам осмотр князем "достопримечательностей" Пиллау продлился недолго и показал, что поселение до сих пор не сильно отошло от деревни, хотя и стало разрастаться. Но до известного ему Балтийска было ещё очень далеко. Волею судьбы он оказался в самом начале его истории. Заглянув напоследок в местную харчевню и отведав неплохо приготовленные дары моря с местным пивом, Андрей вернулся на корабль, а утром караван снялся с якорей и спустя несколько часов вошёл в устье Преголи, чтобы ошвартоваться у причалов Кнайпхофа.
  Разумеется, прибытие столь внушительного конвоя не осталось без внимания горожан. Давненько в город не захаживали корабли с Балтики, и гавань его была практически пуста, если не считать корабли с тех городов, что находились на побережье самого залива. А ведь в городе скопилось достаточное количество товаров и цены на многие безбожно упали. Так что русские торговцы попали в нужное место в нужное время.
  Летнее солнце стояло высоко над головой, и в городе было очень жарко. Людей одолевали духота, пыль и насекомые. Андрей, стоя на юте "Богатыря", с интересом разглядывал стены не сохранившегося замка и заполненную чуть больше, чем на половину причальную стенку. Однако жизнь в порту из-за блокады вовсе не замерла. Несколько коггов выгружали свой нехитрый товар. Барки и лодки под парусом и на веслах сновали по реке. По гладким доскам набережной катили груженые телеги. Грузчики волокли на себе тюки и ящики, с грохотом катили бочки, ржали лошади, протяжно скрипели колеса повозок. И всюду громоздились тюки и бочки.
  На русских кораблях тоже началась суета, до которой Андрею не было никакого дела. Сейчас пришло время купцов и приказчиков. Его же задачей было встретиться с Шонбергом. Для чего посланец князя уже убежал в город. И, как ни странно, вернулся пару часов спустя с приглашением, чем Андрей не преминул и воспользоваться.
  На этот раз Шонберг не был похож на жизнерадостного ловеласа, как тогда, в замке Лабиау. Печать забот и тревог лежала на его лице. Однако с гостем он был приветлив.
  - Рад, что вы всё-таки нашли время и, главное, смогли застать меня дома. Увы, война требует своё.
  - Знаю. Но такова участь любого знатного человека.
  - Да. Но я рад, что вы смогли прорвать эту чёртову блокаду и дать Ордену возможность вздохнуть.
  - Ну, об этом я тоже хотел бы поговорить, - вино, которым угощал его немец, было просто великолепным. К тому же оно было прохладным, что в такую жару было ещё более важно. - Нам не стоит долго задерживаться, ведь когда поляки подгонят сюда с десяток, а то и больше посудин, боюсь, шансов у меня будет не так много.
  - Это понятно. Эх, где те времена, когда флот святой девы Марии был силой, с которой считались все?
  - Возможно, это время ещё наступит.
  - Да, время. Жаль, что ваш государь не желает дать Ордену денег. О, не надо, - взмахнул он рукой, словно останавливая возможные возражения. - Я понимаю, почему. И от этого становится только хуже. Но продажа наших товаров позволит хоть как-то свести концы с концами.
  - Но у меня есть ещё более интересное предложение, - усмехнувшись, сказал Андрей, глядя прямо в ставшие сразу серьёзными глаза Дитриха. - В условиях блокады балтийский янтарь осел в казне магистра. Он, конечно, дорог, но им кнехтам не заплатишь. Зато я готов выкупить его по приемлемым ценам и оплатить покупку полновесными любекскими марками.
  Услыхав предложение, Шонберг просто застыл, а Андрей только вновь усмехнулся. Хорошо, всё же, знать будущее. Многие польские историки писали о достаточно прочной блокаде Ордена с моря, а это значило, что второй по доходности товар тевтонцев не сможет легко покинуть его пределы. Нет, вряд ли гданьчане грабили тех же голландцев, хотя эти, судя по прошлой войне, вполне могли. Но, всё же, он сильно надеялся, что основной процент добытого камня тевтонцы просто не смогли вывезти и он лежал у них мёртвым грузом. Палангская авантюра хорошо показала, как на этом куске смолы можно хорошо заработать и Андрей был не прочь погреть на этом руки ещё раз. А заодно подкинуть хоть сколько-то деньжат рыцарям и тогда, глядишь, осада того же Гданьска будет не столь скоротечной. Взять, скорей всего, не возьмут, но нервы Сигизмунду потреплют изрядно. А это уже и Руси будет выгодно. А потому ещё в прошлом году Сильвестру был дан наказ обменять сколь можно большую часть товара на звонкое серебро. И бывший студент с этим неплохо справился. Да, вернуть эти деньги удастся не скоро, ведь слишком большой выброс янтаря на турецкий рынок может и цены обрушить, но и доходность от такой операции будет куда как выше. Ну а потери? А что потери. Он ещё в прошлом году понял, что больших доходов ныне не получит и придётся влезать в Стабфонд, тьфу ты, в кубышку с отложенным на чёрный день. Но это того, вроде бы, стоило.
  - Вы же понимаете, что я такое не решаю.
  - Конечно. Но знаете с кем это можно решить.
  - Ну, мы можем отправить с вами свои корабли...
  - Можете. Но весь вопрос во времени. А тут серебро прямо на месте.
  - Хорошо. Давайте этот вопрос отложим дня на два, надеюсь, вас это не сильно затруднит.
  - Согласен. Давайте так и поступим. А заодно вернёмся к милой беседе без столь докучливых дел. Развеемся в преддверии больших событий.
  - А вот это, князь, хорошо сказано, - рассмеялся Шонберг и позвонил в колокольчик, вызывая служку.
  
  Новая встреча состоялась, как и планировалось, через двое суток. К тому времени купцы уже неплохо расторговались, ведь, планируя прорыв в Кенигсберг, Андрей специально интересовался списком товаров, что особо ценились в столице Ордена. Конечно, они составляли не весь ассортимент привезённого, но и другие товары тоже неплохо расходились среди местного купечества.
  Шонберг не терял время зря и за эти пару суток умудрился добыть столь нужное Андрею разрешение. Теперь всё упиралось в ту сумму, которую князь был готов потратить. Она была не маленькой для одного человека, но для Ордена, ведущего войну, это были сущие крохи. Ведь что такое для многотысячной армии десять тысяч рублей в любекских монетах? Так, капля в море. Это понимали и Шонберг и сам Андрей. И так же оба понимали, что эти деньги всё же помогут обоим. Одному удержать в нужный момент армию от разбегания, выплатив хотя бы половину жалования, а второму знатно навариться на перепродаже. Причём Андрей выигрывал куда больше, если смотреть на ситуацию с позиции послезнания. Почему? Да всё просто.
  После весенних потерь, в июле 1520 года, получив помощь из германских земель и от Дании, крестоносцы перешли в наступление и вторглись в Мазовию, а затем и в Вармию. 24 августа они разбили польские войска в битве под Рёссельем, после чего предприняли осаду Лидзбарка, однако взять город не смогли. Зато из Германии Ордену пришло подкрепление в количестве 1900 всадников, 8000 пехоты и 21 орудия (из которых три были тяжёлыми осадными), под командованием Вольфа фон Шёнберга, нанесшее удар по Великой Польше. Чаша весов вновь качнулась в сторону Ордена. Кончится это тем, что в ноябре крестоносцы подойдут к Гданьску и даже начнут обстреливать город, но продлится это недолго. Через пару дней к городу подойдёт польское подкрепление под командованием воеводы калишского Яна Зарембы. А у Альбрехта не хватит денег, чтобы заплатить наёмникам, которые откажутся воевать и отойдут к Оливе.
  И вот тогда эти лишние, отсутствующие в том варианте истории деньги могут сыграть свою роль. Пусть этого жалования хватит не всем и ненадолго, но лишние дни осады весьма важного для Польши города, скорее всего, заставят Сигизмунда быстрее согласиться с требованиями шляхты, что они выдвинут в лагере под Быдгощью и тем самым Польша, по крайней мере, в этот раз, точно не свернёт с начертанного пути. И уж точно королю будет не до Литвы. А то и наоборот, как бы он не потребовал от литвинов помощи. Ведь Гданьск - это курица, несущая золотые яйца.
  Зачем это надо Андрею? Да потому что он понимал, что войну, какой бы победоносной она не была, пора было заканчивать. Да, один на один Русь и Литва вполне могли бодаться ещё долго. Вот только живут страны отнюдь не в вакууме. И в любой момент может сработать принцип реконфигурации коалиций, когда вчерашний союзник вдруг становится нейтралом, а то и вовсе перебегает в стан врага. И за примерами далеко ходить не надо. Созданный в противовес польско-шведско-ганзейскому союзу союз датско-русско-тевтонский уже дополнился союзами Дании с Польшей, а Руси со Швецией. То есть каждый из союзников вступил в переговоры с противником своего партнёра.
  А поход Андрея по северной Финляндии неожиданно ещё больше углубил трещины в русско-датском союзе. На жалобу шведов государственный совет Дании с честной миной на лице ответствовал, что ни ему, ни королю не было известно относительно русского вторжения в Финляндию. И ведь виновным в этом был сам Андрей. Только узнав о таком демарше, он вспомнил, что точно так же датчане открестились от русских действий и в прошлую русско-шведскую войну, когда войска Ивана III Васильевича, помогая датскому королю Хансу, за малым не захватили Выборг. После чего последовало хоть и лёгкое, но всё же охлаждение в русско-датских отношениях.
  А ещё финский поход в очередной раз заставил и папу римского вновь несколько поменять свою позицию по отношению, как к Швеции, так и к Руси. А с учётом того, что с римским престолом Василий III Иванович вёл свою игру, это было уже тревожным звоночком лично для Андрея.
  Но вопросы политики, это одно, а личные интересы - это совсем другое.
  В этот раз в гостеприимном доме орденского брата князя ждал ещё один человек. Это был сухопарый, ещё не старый мужчина, с весьма продолговатым лицом, в черных волосах которого, однако, уже пробивалась хорошо заметная седина. Звали его Амвросий Зеельбахер и был он самым настоящим алхимиком. Шонберг вспомнил давний разговор и нашёл-таки того, кто готов был покинуть орденские земли, если плата нового нанимателя его устроит.
  Что ж, Андрей мелочиться не стал. Ему нужен был человек, хорошо разбирающийся хоть в какой-то химии. Потому что он, сколько бы не учил это предмет, помнил только формулу воды и спирта. Все эти гидраты и сульфаты были для него, как и большинства не связанных в работе с химией людей тёмным лесом. Уникумы, конечно, встречаются везде, но вот свою голову он этими молями не забивал.
  Жалел ли он сейчас? Да. Потому как в формуле "к этой фиговине добавим азотной кислоты" сразу появлялось множество лишних вопросов, и первый из которых был, а как её получить, эту азотную кислоту?
  Конечно, местный шарлатан не химик образца 21 века, но основы мальчишкам дать сможет. Главное, что бы он всякими философскими камнями им голову не забивал. Но тут просто придётся за этим внимательно проследить. Пока же он выслушал от алхимика требуемые условия и, разумеется, огласил свои. Которые не сильно задевали материальную составляющую контракта, но напрямую связывали её с учительской функцией. В общем, немец мог получить всю сумму, только если два его ученика смогут без его подсказок создавать нужные для Андрея химические соединения. Ну а как иначе, если сам в химии не в зуб ногой, а всезнающего интернета под рукою как-то не просматривалось.
  И ведь, главное, нельзя было сказать, что как таковой химии на Руси не существовало. В области химико-практических и химических знаний Древняя Русь получила значительное наследие ещё от Византии, из которой и проникли различные рецептурные сборники, в которых имелись сведения о ремесленно-химических приёмах обработки веществ, упоминания о разнообразных веществах и тому подобное. Только была эта химия больше практической и применялась для конкретных целей: окрашивания тканей, создания красок, финифтей (эмалей), лаков и клеев, в ювелирном ремесле. Кроме того, существовали ещё и многочисленные лечебники и сборники фармацевтического содержания ("травники", "зелейники", "прохладные вертограды"), в которых описываются не только приёмы изготовления лекарств, но и некоторые химические операции, в частности операции 'перепускания', т. е. дистилляции, фильтрования, мацерации, кристаллизации и прочие. Но каких-либо целенаправленных исследований по химии вплоть до восемнадцатого века на Руси не существовало. Да и с научной литературой было тоже не очень. Московское правительство и духовенство препятствовали проникновению на Русь таких сочинений западноевропейского происхождения ("от неверных католиков") из-за всё той же боязни "ересей". И как, скажите, тут заниматься просвещением и развитием науки и техники, если собственная система боярско-церковного феодализма с его православно-схоластической идеологией и умственным застоем мешает и практически вяжет по рукам? Вот и приходится ходить по грани, потому как без этого ну просто никуда.
  В общем, полный хмурых предчувствий и радужных надежд, Андрей покинул Кёнигсберг и повёл свою разросшуюся из-за присоединившихся орденских купцов эскадру через залив в море.
  Возле Пиллау уже крутилась какая-то мелочь, но, сосчитав выходящие из пролива вымпелы, предпочла благоразумно скрыться, что говорило о том, что новой блокирующей эскадры поблизости не наблюдалось. Через сутки, когда вокруг было только море, прусские купцы отделились от конвоя и взяли курс на запад. Русский же караван не спеша пошёл домой, правда, по пути "Богатырь" и новоманерная лодья сделали крюк, заскочив в Лабиау, дабы проведать новых компаньонов фон Штайнов, а заодно прикупить обещанных жеребят-тяжеловозов. Море морем, но и про земные дела забывать не стоит.
  
  Норовское встретило их радостным шумом и известием о том, что Киев - древняя столица - ныне вновь вошла под скипетр русского государя. Что ж, зная примерный расклад сил, Андрей и не думал, что поход не удастся. Хотя праздничный молебен в норовской церкви Иоанна Сочавского за удачное плавание и победу русского оружия заказать пришлось. Служба, на которую пришли не только компанейцы, вышла праздничной, так что не стоило удивляться, что из церкви она вылилась на пыльные улицы села и превратилась в шумное застолье.
  И только Андрей в эти часы был хмур и задумчив. Время летело, а количество дел и не думало уменьшаться. Причём дела требовали одновременного его присутствия в самых разных местах. А ведь ему не разорваться на кучу мелких Андреек. Поэтому приходилось долго и нудно выбирать, какое из наметившихся дел более важно, оставляя остальные на своих помощников.
  Вот и ныне, воспользовавшись тем, что каперскую грамоту никто не отменил, он принялся спешно готовиться к новому выходу в море, так как было одно дело, которое без него точно никто не совершит. Нет, оно не касалось высокой политики, но от этого было не менее важным для конкретно его планов.
  
  Глава 10
  
  Давно так Тимка-зуёк не волновался, как в этот осенний день, стоя перед высокой комиссией. Впрочем, зуйком его тоже давно уже не звали, да и Тимкой только близкие друзья и кликали, остальные же всё больше Тимофеем величать начинали. А на родной улице так и вовсе, присматриваться стали. А то как же, ныне-то он не шалопаем в глазах уличан предстал, а весьма завидным женихом. Только парню вот не до свадебок было. Заканчивался очередной этап его пока ещё недолгой жизни. А ведь всего-то два года прошло, как он робко переступил порог никому дотоле не известного гардемаринского училища, что открыла в Новгороде Русско-Балтийская торговая компания. Проведя лето на каперском корабле, поучаствовав в боях и даже получив свою долю от добычи (пусть и малую), думал Тимка, что учить его тут будут военным хитростям, а оказалось, что был он не прав. Точнее, не совсем прав.
  Ох и бедная тимкина головушка, что только не пытались втиснуть в неё за эти годы. Нет, многое он и так знал, чай не один год в море хаживал, да морскому делу учился. Но про многое только в школе той и услыхал. Допустим, курс по звёздам держать да компасом пользоваться, и от старого кормщика научиться можно было, потому как вся навигация в открытом море именно на компасе и основывалась, а вот высоту светил мерить через тот же "посох Якова" или астролябию, про то деды не говаривали. Хотя, видел Тимка однажды у одного из кормщиков крест деревянный, через который он на солнце смотрел. Видел, да не понял тогда, что это такое.
  Ну а со временем почувствовал, что штурманское дело ему больше по душе, нежели военное. Да и отношение к навигаторам в компании с подачи князя Барбашина (главного, хотя это и не озвучивалось широко, владельца Руссо-Балта) было особенным. Как говаривал сам князь: "хороший навигатор завсегда до дому доведёт". Вот только почему он при этом часто усмехался, никто не понимал. Ведь посыл был верным: ну какой из тебя кормщик, коли ты не ведаешь, куда судно идёт? Так что от занятий Тимка не отлынивал и с вопросами к учителям подступал смело, благо немецкий язык он тоже подтянул неплохо. И трудное дело корабельного вождения стало открываться ему новыми гранями.
  А ныне обучение их было закончено и весь их поток (это снова князь словечко придумал, а уж потом у парней прижилось) пришёл сдавать выпускные экзамены. Сдавать комиссии, в составе которой были не только свои учителя, но и сам князь Барбашин, давно овеянный славой морских побед. Человек, который в морском деле разбирался не хуже старых кормщиков, хотя где и как он постигал его, было скрыто завесой тумана. Впрочем, глядя на то, как много нового и в большинстве своём взятого из немецких стран, введено было в компании, Тимка сходился во мнении с теми, кто считал, что князь учился у иноземцев. О том, что московские государи имели желание построить флот по иноземному образцу слухи по Новгороду ходили давно. Старики ворчали, мол, чем мы хуже немцев будем, но годы шли, а дело с места не сдвигалось и многие над теми разговорами уже втихую смеяться стали. Однако, сложив два и два, бывшие зуйки крепко уверовали, что зря старики злорадствовали. Не забыли бояре про думы те, а просто делали всё неспешно, зато основательно.
  Обучение в школе велось весь год. Зимой гардемарины постигали теорию, а каждое лето ходили в море "на практику", где, выражаясь словами князя, давно заработавшего среди мореходов новгородских немалый авторитет, они свои теоретические познания учились применять на практике. Практику любили больше, потому как она заодно и деньжат подзаработать позволяла, а то на гардемаринском жаловании сильно-то не пожируешь. Вот только, с князем на одном корабле Тимке больше ходить не довелось, потому как учили их управляться не только со шхунами, но и с другими типами кораблей. Ведь не секрет, что ходить под прямым парусом и косым вовсе не одно и то же. Вот и гоняли их, дабы прочувствовали, как ведут себя разные корабли на разных курсах относительно ветра - в фордевинд, бакштаг, галфвинд и бейдевинд. Да научились вовремя замечать усиление ветра и определять необходимый момент начала манёвра и уборки парусов. Да запомнили, какие паруса и когда ставить да убирать. И хоть и понятно, что опыта ему ещё набираться и набираться, но о парусах теперь Тимка знал куда больше, чем прежде. И лодья с её опускаемым парусом, ныне казалась ему довольно простой в обращении. У тех же немцев на некоторых кораблях реи уже не опускались на палубу, как раньше, и чтобы убрать парус его приходилось подвязывать, для чего необходимо было вскарабкаться на рей и лёжа на животе, постоянно рискуя свалиться вниз, работать со снастями. Одна из таких вот каравелл-редонд, с редкой пока ещё для Балтики стеньгой, была приведена в Норовское в качестве приза и стала использоваться для обучения как гардемаринов, так и простых мореходов. Однако, когда несколько из них, не удержавшись во время качки, свалились вниз и разбились кто о палубу, а кто и об воду, которая вовсе не была при падении с такой высоты мягкой и податливой, на ту каравеллу все стали смотреть со страхом и неприязнью. И даже поползли слухи, что придумана она была специально на погибель православным. Но тут о произошедшем прознал князь. Примчавшись в затон и осмотрев каравеллу со всех сторон, он в очередной раз показал себя изрядным выдумщиком и искусным корабелом. Подчиняясь его указаниям, мастер Викол довооружил судно пеньковыми тросами, протянутыми вдоль всех реев, а для того, чтобы удерживать этот трос на нужном расстоянии и устранить его чрезмерное провисание, его подвязали одним - тремя отрезками к самому рею. Эти отрезки князь смешно обозвал подпертками, а сам трос пертом. И оказалось, что работать с парусами, упираясь ногами на эти самые перты, стало куда удобнее и безопасней. Хотя бояться той каравеллы мореходы, особенно молодые и неопытные, ещё долго не переставали.
  А ещё на той практике курсанты постоянно работали с навигационными приборами, и их умение частенько проверял сам Гридя Фёдоров, давно назначенный не только капитаном краера, но и главным штурманом компании. Сейчас он, всё ещё бледный после тяжёлого ранения, сидел рядом с князем, внимательно выслушивая ответы и задавая дополнительные вопросы.
  Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Экзамен Тимка сдал на преотлично, не зря же дожил до конца учёбы. А ведь не все дотянули до выпуска. Кто-то погиб, ведь в бою все равны, а кто-то просто не осилил программу и был отчислен. За уши не тянули никого, зато бывших курсантов с охотой брали на корабли всё той же компании. И многие даже неплохо устраивались. Однако из полутора десятка юнцов до экзамена дожили лишь семеро.
  Зато теперь все они, получив на руки дипломы (впрочем, Тимофей не сильно верил, что сей бумаге, пусть и с печатью, сильно поверят где-то вне компании) были приглашены в кабинет начальника, где им торжественно вручили их первые назначения. Ведь ещё поступая в школу, они обязались отработать пять лет на судах компании, после чего могли искать работу на стороне, коли им в компании работать надоест.
  Торопливо вскрыв полученный конверт, парень присвистнул. Ему надлежало по весне прибыть на борт "Новика" и всю навигацию проходить в роли помощника тамошнего штурмана. Ну а как вы хотели? Кто же неопытному юнцу сразу корабль доверит? Ну да Тимка не отчаивался. Лихость руссо-балтовских каперов была давно на слуху, а богатства, получаемые его экипажами, вечной темой для обсуждения. Так что своим назначением Тимка остался вполне доволен, даже когда узнал, что кормщиком вместо князя стал всё тот же Гридя Фёдоров.
  Лето в походах пролетело, даже не заметил. То сопроводили купеческий конвой в Любек. То пошли гданьских купцов пограбили. Потом всей силою сходили до орденской столицы, по пути намяв бока всё тем же гданьским морякам. А теперь вот вновь вышли в поход. Причём к трём каперским кораблям ("Верную супружницу" оставили для защиты побережья) зачем-то прихватили две каравеллы, причём выбрали те, кто был в наиболее лучшем состоянии, да ещё и загрузили их провизией и водой, словно им предстояло дальнее плавание.
  По пути, разумеется, не преминули спуститься к Висленскому заливу, поохотиться за купцами. А то как же? Ведь в Гданьске, не смотря на войну, ярмарку никто не отменял. Ну и, разумеется, без добычи не остались. Правда, большинство кораблей пришлось пропустить мимо, потому как были они чьи угодно, только не гданьские, но, в конце концов, и им повезло, углядели среди нидерладских флагов польский хольк. Только голландцы отчего-то решили вступиться за товарища, чем весьма сильно обидели каперов и князя, после чего вместо одного приза взяли три, заодно создав командованию, по выражению Гриди, лишнюю головную боль. Ведь захватив подданных испанского короля, они тем самым совершили акт пиратства. Но, видимо, захваченный груз перевесил все минусы, и призы с пленниками были отправлены назад, а мореходам объявили, что, коли не хотят повиснуть высоко и коротко, то в иноземных портах, да и дома опаски ради, не стоит упоминать, что тут был кто-то ещё, кроме ляхов. Ну дак, люди-то вокруг с понятиями собрались. В петлю никто не хочет, а вот деньги за призы - это всем в радость. А что до пиратства, так дело в море обычное, а морская пучина надёжней всех хранит чужие тайны. К тому же у многих были друзья или знакомые, которых взяло море, и никто из них не знал, господней ли волей или происками морских разбойников. Так что никто долго по случившемуся страдать не собирался.
  Ночью молодой штурман самостоятельно, хоть и под приглядом Гриди, выправил курс отряда по звёздам. Корабли шли в бакштаг на хорошей скорости, поскольку работали все паруса, и кормовые не затеняли передних. Так день за днём, караван и пересёк Варяжское море, оказавшись возле берегов острова Борнхольм.
  Этот небольшой холмистый островок с обрывистыми берегами был давним владением Дании. Лежащий на перекрестье торговых путей Балтики, он не мог не стать крупным купеческим центром. Столицей острова был городок Рённе, на западном побережье. На его гостеприимном рейде всегда хватало кораблей, однако русский отряд не стал терять время на стоянку, и просто горделиво прошествовал мимо.
  Тимка, словно вновь став мелким зуйком, с интересом рассматривал открывавшийся по мере прохождения пейзаж. Борнхольм через легкую дымку проявлялся постепенно, не торопясь явить всю свою красоту сразу. Обрывистые, покрытые зеленью берега имели тут и там яркие бело-красные вкрапления строений, отмечающие человеческие поселения, а так же многочисленные желтые поля люцерны, которые окрашивали серо-зелёную сушу в радостный солнечный цвет.
  Впрочем, долго любоваться видом ему не дали: пришла пора заступать на вахту.
  Переход от острова Борнхольм до столицы датского королевства Копенгагена уложился в одни сутки, за которые отряд испытал все причуды балтийской погоды, вплоть до грозы и жестокого ночного шквала.
  Когда же к утру тревожную ночь растопили солнечные лучи, и немного развиднелось, впереди показалась земля, берег которой был ровным и низким, со светло-жёлтой полосой дюн. А потом впереди показался и сам город.
  
  Копенгаген был расположен на зеландском берегу Эресунна и на малых островах. Благодаря выгодному стратегическому положению (ведь всем известно, что Варяжское море - это бочка, а Копенгаген в нём - пробка) и рыболовному промыслу город рос и богател из года в год. А потому не стоит удивляться, что не всем его богатство и статус пришёлся по вкусу. Несколько раз Копенгаген был разграблен и разорен. А в 1369 году Ганзейская лига вообще полностью разрушила город, включая и крепость на островке Слотсхольмен, построенную ещё епископом Абсалоном. И лишь полвека спустя на месте развалин старой крепости началось строительство замка, в стенах которого со временем разместилась королевская резиденция.
  
  Входа в гавань отряд достиг к полудню. Корабли, оставив минимум парусов, начали осторожно маневрировать, приближаясь к внешнему рейду.
  Вход в незнакомый порт всегда вызывает волнение. Тем более, что вход в датскую столицу стерегут многочисленные песчаные мели. Однако на "Новике", на котором был поднят личный прапор князя, имелся опытный кормщик, который уже ходил сюда на торговых лодьях. Вон он, застыл возле рулевого.
  По мере приближения к городу здания на берегу словно бы обрастали деталями. Но не они притягивали взор бывшего гардемарина. Причалы, мосты, многолюдные узкие улицы тесно застроенных жилых кварталов и корабли, корабли, корабли. Они были повсюду. Стояли бок о бок у причалов, крутились вокруг якорей на рейде, шли к городу или наоборот, выходили из него на морской простор. Их было так много, что, казалось, и самого моря не разглядеть среди деревянных корпусов.
  Но ведь по-другому и быть не могло. Король Кристиан II, стремясь сделать столицу ещё богаче, распорядился сделать Копенгаген единственным импортным портом Дании, а также перенести туда управление по взиманию зундской пошлины, чем вызвал возмущение феодалов. Пока ещё тихое, но это до поры до времени. А стоит королю оступиться, и гнев этот прорвётся сквозь вымученные улыбки.
  
  С трудом отыскав пустующее место, "Новик" пришвартовался в гавани Копенгагена и стал дожидаться таможенников, которые не заставили себя долго ждать. Что ж, таможенное племя, наверное, одинаково во всех портах. С каким азартом они бросились выворачивать трюма "Новика" и штудировать судовые бумаги и как быстро сдулись, едва компанейский приказчик посеребрил их старания. Посуетившись для порядка ещё немного, таможенники покинули борт шхуны, а спустя некоторое время по спущенным сходням поднялся одетый словно иноземец Сильвестр Малой, увидеть которого тут Тимофей вовсе не ожидал. Но раз главный приказчик оказался здесь, значит и сам визит был запланирован давно. Интересно, что же князь задумал в этот раз?
  
  *****
  
  Если честно, то Андрей вовсе не ожидал, что Малой прибудет в первый же день их прихода. При отсутствии нормальной связи трудно спланировать действия на долгую дистанцию. Но, оказалось, что это они пришли позже, чем главный приказчик Руссо-Балта прибыл в датскую столицу.
  Понимая, что письма письмами, а год пространствовавшему по Европе Малому есть что рассказать, князь велел помощнику заняться кораблём и принести вина и еды в кают-компанию, после чего вместе с Гридей и гостем оккупировал последнюю, велел никого внутрь не пускать.
  Разлив по кубкам рубиновое вино, он плюхнулся на стул и посмотрел на Малого:
  - Ну, рассказывай...
  
  Что сказать, год у бывшего студента выдался весьма насыщенным.
  Прибыв по осени в Любек, он, чтобы не терять времени даром, отправился в путешествие. Спустившись по каналу Штекниц в Эльбу, он достиг Ганзейского города Гамбург, из которого с последними судами отправился в Брюгге. Однако город, весьма удачно расположенный на пересечении многих европейских торговых путей, ему не понравился, тем более что князь оказался прав, и гавань Брюгге сильно обмелела. Зато он смог воочию увидеть, что же это такое слышанная только по словам князя биржа.
  Ознакомившись с тем, как состояли дела в хиреющем Брюгге, Малой, следуя рекомендациям князя, отправился в Антверпен. Впрочем, эти рекомендации были нужны скорее для подтверждения знаний и компетенций его нанимателя, чем для выбора конечной точки, ведь то, что Антверпен лидирующий город в морской торговле было на слуху ещё до того, как он приехал в Гамбург. И это больше всего удивляло Сильвестра. Как князь, до встречи с ним не покидавший Русь, знал об этих делах больше, чем он, проведший в Европе несколько лет, да и потом немало занимавшийся торговыми делами во время службы у великокняжеского наместника? И ведь при этом ещё не считал себя знающим, честно сказав, что он 'знает, как это в общем, а ты должен понять, как это в частностях'.
  Теперь, посмотрев на работу биржи ганзейского Брюгге, он понял, откуда ноги растут у всех этих компанейских векселей, а заодно и то, что имел ввиду князь, говоря про частности. И ведь верно! Многое из того что они нагородили можно было сделать куда проще. Что ж, тем интересней ему стало.
  Антверпенская биржа представляла собой площадь, окружённую рядами купеческих лавок. Местные купцы широко использовали сделки купли-продажи по образцу, когда вместо всей партии однородного товара, покупателю предъявлялась лишь его часть. Купленный же товар в полном объёме он получал на биржевом складе или прямо в порту. Сама же биржа выступала гарантом соответствия образца представленного товара и всей партии. Но больше всего Сильвестра подивила практика приобретения товара и оплата части груза вперёд, ещё до того, как сами корабли прибудут в гавань. Ведь при этом сильно возрастали риски, поскольку в морях случаются шторма и пираты. Но главное, это то, что товары здесь можно было продать или купить не по бартеру, а за деньги. Правда и здесь наличных денег хватало не всегда. Зато вникая в особенности местной торговли (заявив себя как представителя из далёкой, но весьма интересующих местных заправил Руси) он познакомился ещё с одной биржей. Фондовой. Она, конечно, ещё только формировалась, но уже сейчас бойко ходили первые облигации на предъявителя, поручительством которым служили подписи известных лиц и компаний, а погашение предусматривалось за счёт определённых будущих доходов. А ведь кроме них купцы наряду с использованием уже знакомых ему векселей применяли и, как он узнал, итальянский опыт долговых обязательств со сроком уплаты в определённый срок.
  Поняв, как много ему необходимо узнать и усвоить, Малой буквально схватился за голову. Но отступать было не в его правилах. Тем более что время у него было.
  Через пару месяцев, более-менее освоившись, Сильвестр стал подмечать наиболее ходовые товары. Оказалось, что испанцы и португальцы для постройки своих кораблей в огромных количествах скупали тут смолу и лес, привезённые из Прибалтийских стран, а так же произведённые в других частях Европы холсты, сукно и скобяной товар. А сами прямиком из Индии, Америки, центральной и южной Африки везли пряности и другие экзотические товары, за которые тот же влиятельный купеческий дом Фуггеров платил в Антверпене огромные суммы полновесного серебра.
  Познакомился Сильвестр и с ухищрениями, что предпринимали купцы, дабы обойти кой какие христианские нормы, вроде запрета на ростовщичество. Тут либо использовали иудеев, на которых не действовал официальный церковный запрет, либо применяли кучу сложных кредитных схем, вроде страхования морских грузов, где процент представлял собой премию за операционный риск.
  Ну и, разумеется, не забывал прицениваться к товарам и считать возможную прибыль, заодно подыскивая тех, кто готов покупать русские товары напрямую, а не через ганзейские руки.
  Месяцы, проведённые в этом современном Вавилоне, дали Сильвестру куда лучше понять, что хочет получить князь от своей компании. И стало наглядно понятно, почему балтийскую торговлю он называл не иначе, как песочницей для детей. Посвятивший жизнь дьяческой службе, Сильвестр в душе всё же оставался сыном купца, и теперь его купеческая натура просто взыграла желанием окунуться в местные реалии не как гостю, а как полноправному участнику. Ведь не особо сильно наглея (за сильно князь мог и головы лишить), здесь можно было озолотить и князя и озолотиться самому.
  И когда пришло время покидать гостеприимный (особенно для того, у кого есть товар или деньги) город, Малому даже стало как-то грустно. Зато теперь он куда лучше представлял, что и как надо делать.
  
  А потом дорога вновь привела его в Любек, где по весне состоялся очередной съезд Ганзы. Здесь Сильвестр выступал уже от имени наместника новгородского и, потрясая каперскими грамотами и списком с жалобных грамот ограбленных русских купцов, легко отбился от очередной попытки гданьчан выставить русских нарушителями договора. Теперь уже Амврозий Шторм был вынужден защищаться, говоря, что эти каперы состоят на службе у польского короля, и Гданьск за их действия ответственности нести не может. Но Сильвестр недаром постигал науку спора в студенческих диспутах. Играть словами он умел не хуже гданьского секретаря. Два оратора схлестнулись в словесной баталии и, пусть и по очкам, но победа досталась Малому. Представители ганзейских городов осудили действия обоих сторон и потребовали от них в скорейшем порядке прийти к взаимному соглашению, потому как каперская война грозила разрушить всю балтийскую торговлю.
  
  После съезда Сильвестр занялся делами компании: сортировал закупленный товар, искал покупателей, нанимал необходимых людей и помогал оформлять совершённые сделки. А после выехал в Данию.
  Увы, в Копенгагене он не застал того, на встречу с кем надеялся. Все они находились под стенами Стокгольма, решившегося, как и сотню лет назад, защищаться от врага.
  Услыхав последние новости, Андрей лишь грубо выругался. Похоже, то ли сроки изменились, то ли он просто неверно запомнил, но планы явно летели псу под хвост. На дворе наступал сентябрь, приближалось время осенних штормов и туманов, так что долго задерживаться в датской столице ему было не с руки.
  Вздохнувший Малой понял, что его возвращение на Русь временно откладывается. Хотя, если Кристиан сядет на шведский трон, то он всегда сможет пройти по южной Финляндии прямо на Выборг, а оттуда уже прямой дорогой в Новгород. Но время всё же ещё было. Седьмицу князь себе выделил.
  Долгий и обстоятельный рассказ Сильвестра закончился поздним вечером, и потому ночевать приказчика оставили на корабле. Ну не дело это на ночь глядя отпускать человека с полным кошельком. Ведь не за свои же кровные Малому жить и выполнять князевы поручения.
  Увы, недельная стоянка в копенгагенской гавани ничего не дала и, оставив в городе Сильвестра и пару каравелл с частью экипажей, три каперских судна поспешили назад. И так получилось, что разминулись они с нужным человеком совсем чуть-чуть.
  Осаждённый Стокгольм держался, забрасывая страну и соседей мольбами о помощи. Увы, но пришедшая сто лет назад на помощь шведам Ганза ныне сама находилась в страшном разладе. Политика Любека сделала прибалтийские города безучастными членами, для которых давно уже появился новый центр притяжения - Гданьск. Вот только тот сам ныне был занят борьбой с Орденом и неожиданно сильно огрызнувшимися русскими, и ему было не до Швеции, и её проблем. К тому же могущество и богатство Ганзы сильно пошатнулось от усилившейся конкуренции со стороны покровительствуемых Кристианом голландцев. Но большей опасностью стал эдикт зятя Кристиана, императора Карла V, в котором он обещал терпеть только союзы князей, но никак не союзы городов.
  Так что ганзейцам было не до помощи шведам.
  Тогда возглавившая оборону супруга Стена Стурре-младшего сделала сильный ход и обратилась к королю Польши, предлагая тому шведскую корону, но Сигизмунд, занятый двумя войнами разом, благоразумно отказался от такой чести. Не поддержали стокгольмцев и аристократы, почему-то решившие, что под властью Кристиана им будет лучше. А когда в самом Стокгольме открылась измена, то мужественная Кристина сдалась. И 5 сентября 1520 года Стокгольм открыл ворота перед датским королём.
  А тот, побыв немного в захваченном городе и казнив наиболее одиозных шведов, неожиданно убыл в Копенгаген, где некоторых его приближённых с нетерпением ожидал представитель одной русской компании.
  
  *****
  
  Король Кристиан II стоял возле окна королевского замка, немного расставив ноги, а взгляд его маленьких и немного раскосых глаз задумчиво окидывал давно знакомый вид. В левой руке он держал кисть дорогого вяленого винограда, а правой отщипывал от нее ягоды и клал в рот.
  Сегодня он был одет по-простому, в тёмный дублет и зеленые в белую полоску чулки. На ногах были обуты алые башмаки с длинными загнутыми носами, а на его плечах лежала, свешиваясь на грудь, длинная золотая цепь.
  Глядя на этого терзаемого думами тридцатидевятилетнего монарха нельзя было сказать, что он находится на пике своего мугущества. Ведь ныне ему были подвластны все три северных королевства и половина герцогства Шлезвиг-Голштейн. Его родственные связи охватывали огромные территории, так как он являлся дядей для Якова V Шотладского, племянником для Фридриха Мудрого Саксонского, шурином для Иоахима Бранденбургского и зятем императора и короля Испании Карла V. А союзами и договорами он, кроме того, был связан с государями Руси, Англии, Франции и многих германских княжеств. И, казалось, нет уже той силы, что способна была бы остановить его. Ведь планы короля, до поры хранимые в голове, были весьма грандиозны. И завоёванная Швеция была в них лишь прологом.
  Потому как не она занимала все думы датского короля. Ганза, вот кто был выбран им в главные враги. Ганза, чьи подлые купчишки позволяли себе не раз мешать Дании, силой вырвав у неё право на свободную торговлю по всему Балтийскому морю и право вето при выборах будущих наследников Датского престола. Безродное быдло, не жалавшее платить Зундскую пошлину, обогощавшую его казну. И сейчас Кристиан окончательно определил для себя новую цель: покончить с торговым и политическим значением Ганзы на севере Европы, а подлый Любек и вовсе подчинить своему скипетру. И уже совершил первые шаги в этом направлении. Уже в июне, когда ещё не был взят Стокгольм, в Ганновере был заключён тайный союз с архиепископом Бременским, администратором Миндена, герцогами Померанским и Мекленбургским, графами Шлезвиг-Голштейнским и Олденбургским, а Кёльн, Оснабрюк, Пфальц, Саксония, Бранденбург, Гессен и Юлих обещали присоеденится к нему позже. До поры до времени об этом союзе молчали, но теперь же пришла пора заявить о нём в открытую!
  А завоевав, наконец, шведскую столицу, король первым делом запретил ганзейцам торговать со Швецией. Отныне в шведские порты могли заходить только датские и русские суда. Однако и это было не окончательным решением. В будущем Кристиан собирался создать датско-шведское торговое общество как противовес Ганзе. Но об этих планах он пока не ставил в известность ни своего союзника Русь, ни даже своих подданных норвежцев, потому как ни тех, ни других не собирался включать в это общество.
  Однако и этим мысли короля не оканчивались. Ныне уже многим было понятно, что главные морские дороги уходят из внутренних морей на широкие океанские просторы. И именно там, на океанском побережье развиваются новые центры, которые в ближайшие годы затмят собой старые, сложившиеся веками, такие, как Венеция и Любек. И вот тут можно и нужно было использовать все выгоды из географического расположения датской столицы. Эту мысль подбросили ему Фуггеры, которым он за помощь в войне со Швецией обещал отдать все шведские медные рудники. Купцы предложили соорудить в Копенгагене стапельный пункт для всех прибалтийских стран, сделав его этаким складочным местом для товаров, идущих со всех сторон света, и обещая доход выше, чем от Зундской пошлины.
  А деньги Кристиану были нужны. Что уж там, он ведь даже свою колонию Исландию пытался продать Нидерландам. Правда, Амстердам, вёдший на острове дела, не имел нужной суммы, а уговорить остальные города, которые с Исландией дел не имели, он не смог. Именно от безденежья и пришлось просить русского союзника послать войска в Финляндию и Нортботнию. Кто же знал, что союзник, во-первых, согласится, а во-вторых, ТАК воспользуется предложением? Хотя, эти чёртовы крючкотворы и вправду, хотя и поздно, отыскали старый договор, по которому Дания признавала те земли русским владением. Что ж, сделанного не вернёшь. Пусть союзник мучается, благоустраивая тамошние болота. Самая же важная часть Финляндии всё одно осталась под его рукой.
  Доев очередную виноградину, король обернулся к стоявшему чуть поодаль человеку. Это был высокий, слегка полноватый мужчина, коротко стриженный и с пышной но, аккуратно подстриженной бородой. Северин Ноби, адмирал, царедворец и друг короля, много сделавший для сегодняшнего триумфа и готовый и дальше вершить дела. Кристиану же он приглянулся ещё в те времена, когда был одним из командиров отцовского флота. За свою жизнерадостность и умение во всём увидеть смешную сторону.
  - И что же в этом необычного, Северин? - спросил он, продолжая прерванный на раздумья разговор. - По-моему, я ещё три года назад звал и их тоже поселяться в моей столице. Они, наконец-то, захотели? Что ж, подыщи им хорошее место и пусть торгуют.
  - Мой король, с такой мелочью я бы не посмел отвлекать вас от государственных дел.
  - Да? И что же тогда привело тебя, Северин?
  - Они просят разрешения торговать с Исландией, мой король.
  Тонкие брови короля в изумлении взлетели вверх. Он не понимал, что можно было забыть в тех местах. Сера? Так её вдоволь привозят в Копенгаген датские купцы. Раз уж созрели, наконец, до открытия своего двора, то пусть и торгуют тут. Зачем же тащиться на далёкий остров. Между тем, адмирал продолжил:
  - И не просто торговать, но и использовать исландские порты для стоянки своих кораблей и пополнения припасов.
  - Чёрт возьми, а это-то, зачем им надо?
  Норби лишь пожал плечами. Вопрос был риторический. Исландия считалась личным владением короля, доход от которой шёл в королевскую казну, и не один чужеземец не имел права торговать на нём, не получив королевского разрешения. Правда, как оказалось, рыбные промыслы вокруг этого отсрова влекли туда не только датчан, но и англичан, голландцев и даже ганзейцев из Гданьска. А исландцы были только рады их приезду, так что не удивительно, что многие пытались нарушить королевскую монополию. В результате сам Норби с флотом вынужден был сходить туда, чтобы навести порядок. Но стоило только флоту уйти, и всё началось по новой. Но королю нужно было что-то отвечать:
  - Я думаю, рассказы про сказочные богатства за океаном, что давно будоражат всех правителей, дошли и до тех мест. Так почему бы и русскому государю тоже не восхотеть поискать тех богатств? А Исландию они хотят использовать как промежуточный порт.
  - Это они сами рассказали или это твои домыслы? - король был явно заинтересован.
  - Конечно же, они молчат, мой король. Но догадаться тому, кто много времени провёл на палубах ведь не трудно. Хотя для меня это стало откровением. Русские ведь только-только вышли в море, а уже мечтают об океанских плаваниях.
  - Чёрт возьми, Норби, вы что, стакнулись с моим канцлером? Он уже завалил меня письмами, говоря, что Дании, мол, пора бы самой заняться плавниями в Индии, самой найти новые земли для обогащения и вновь вернуться на Гренландию, дорогу в которую забыли даже самые старые датские капитаны, а испанцы, всё дальше заходящие на север, вот-вот её найдут.
  Норби в ответ лишь промолчал. Не то чтобы он был сторонником канцлера Петерсена, но именно эти его мысли он разделял полностью. Чёрт с ней, с Индией, но Гренландию отыскать явно стоило. А если учесть, что путь туда уводил на запад, то, возможно, от Гренландии до земель, что испанцы нашли за океаном, и которые всё чаще стали именовать Америкой, не так уж и далеко. А чем Дания хуже Испании?
  Король, внимательно наблюдавший за собеседником, понимающе хмыкнул.
  - Мой морской волк рвётся на простор. Ему тесно в закрытой Балтике. Что ж, я тоже не прочь прославится, как покровитель открывателей новых земель. Надеюсь, ты помнишь, наш уговор? Швеция пала и пора от слов переходить к делу.
  - Да, мой король. Я отыщу Гренландию и вновь водружу над нею королевское знамя.
  - Я не сомневаюсь в тебе, Северин. Но вначале моя коронация, - добавил он строго. - А только потом поход. И да, что посоветуешь сказать русским? Может им всё же отказать?
  - Если позволите, - хитрая ухмылка застыла на устах адмирала. Дождавшись разрешающего кивка, он продолжил: - Подлый Гданьск десятками шлёт свои корабли в те воды, не спрашивая вашего соизоления. Русские, при всём их желании, пошлют куда меньше. Зато русским так понравилось нападать на гданьских купцов...
  - Что стоит им разрешить, и они сами накажут ганзейцев за своеволие, - рассмеялся Кристиан. - Что ж, пожалуй, я подумаю над этим. А пока выдели им человека, пусть, наконец-то, обустраиваются в моей столице. Я верю, что Копенгаген от этого только выиграет...
  
  Разумеется, Сильвестр Малой не знал о содержании разговора между королём и адмиралом Норби, оказавшимся тем самым человеком, к которому он и должен был обратиться по приезду в Копегаген. Зато предложенное место осматривал весьма придирчиво, хотя и помнил поговорку про дарённого коня. Но дело есть дело. Конечно, Дания бедная страна и большинство предлагаемых ею товаров имелось и на Руси. Но тут был важен, как говорил князь, сам факт наличия своего торгового представительства. Ведь это именно с них и начинается настоящая большая торговля. Именно поэтому Любек до сих пор так и не разрешил русским купцам устроить своё подворье. А ведь не у всех купцов был такой контрагент, как Мюлих, хотя Таракановы, вроде бы, тоже с кем-то договорились.
  Двор, выделенный под русское подворье, был средних размеров, но имел пару крепких построек, которые можно было легко переделать под склады и вполне добротное здание под жильё. Квартал, конечно, был не из богатых, но зато дорога к рынку и порту была относительно недолгой и даже не сильно узкой. В общем, жить было можно. Тем более что Сильвестр специально заострил внимание на печах и отоплении, а то вон в Таллине тоже зимовать то можно, но печь топить нельзя. А как в морозы без отопления? Вот то-то!
  Но датчане думали по-другому, нежели таллинцы, так что никаких ограничений не устанавливали. Плати за дрова и хоть обтопись. Так что, пока под рукой была рабочая сила, приступил Малой к обустройству двора. Заодно и приказчиков поднатаскал, тех, кто останеться тут торгпредами. Ведь от их хватки будет зависеть объём закупленного и цена проданного. Ну, а как иначе, ведь не одному Малому на себе всё тащить. Ему же не разорваться. Будет тут сидеть отдельно свой человечек, ну а что бы в ереси не ударился, да сильно по Руси не тужил, будет он меняться временами. Хватит уже по-дедовски торговлюшку вести. Пора и показть, на что русский-то купец способен.
  Однако главнуюю задачу, ради которой он и оставался тут, да и корабли зимовали (а ведь стоянка их в чужом порту в большую деньгу влетала), выполнить ну никак не удавалось. Но надежды Сильвестр пока не терял...
  
  *****
  
  Подгоняемые крепким юго-восточным ветром, шли по Студеному морю промысловые кочи, возвращаясь с летних промыслов домой. Слетевшиеся на запах рыбы чайки, пронзительно крича, носились над палубами, выискивая, чем бы поживиться и мешая усталым артельщикам отдыхать.
  На носу коча сидел, вытянув ноги и укрываясь от пенных брызг потяжелевшей от воды овчиной, промысловик, выполнявший роль вперёдсмотрящего. Вдруг он резким движением руки заломил вяленную шапку на затылок и пристально всмотрелся вдаль. А потом, отбросив овчину и вскочив на ноги, зычно заорал:
  - Земля, братцы! Ей богу, земля!
  Словно помолодевший за прошедшее лето Данило, одним махом отбросив овчинное одеяло, которым укрывался от холодного ветра, сел и приложил руку к глазам. Столь долгожданный берег наконец-то стал виден на горизонте, хотя до самих Холмогор было ещё ой как далече. Но вид родной земли словно придал людям сил. До дому осталось ведь всего ничего. Зато промысел вышел просто на славу. Покончив с оформлением двора, Данило, которого ещё не забыли в здешних краях, смог-таки покрутить в городе и окрестных селениях достаточное количество парней и мужиков, да прикупить несколько старых, но ещё крепких коча. Хоть и с опозданием, но новая артель вышла в море на промысел. И за оставшееся лето да осень удалось ей и сельди взять, и сёмги, и моржа набить, и пуху птичьего набрать. Смилостивился Никола-угодник, лёгок был путь до Груманта, где и зверя морского и песцов вдосталь водится.
  Вспомнив трудовые деньки, Данило с гордостью обвел глазами ныряющие в волнах кочи. Его артель! И пусть он тут всего лишь приказчиком выступает, но в оснащение вложены были и его личные деньги. Князь ведь был только за, коли свои люди в дела вкладываться будут. Потому как понимал, что радеть за дело станут лучше. И даже грубый подсчёт подсазывал бывшему студенту, что не прогадал он с вложениями, ох не прогадал. А то, что в артель пришлось много молодых набирать, так то даже лучше вышло. Первый-то покрут куда дешевле стоит.
  А ныне вот молодые артельщики, не смотря на дикие крики птиц и зычный ор товарищей, отсыпались молодецким сном. Наработались на путине, что уж там. Так нынче и сельдь валом шла, знай, успевай сети ставить. А возле сельди завсегда те, кто ею кормится. Их тоже по возможности били. А бывало, видали и китов, дивясь, как высоко взбрасывали они из себя фонтаны воды и пара. Ну да недолго им спокойно хаживать осталось. Умели чужие людишки бить морских гигантов, вот и князь обещался для своих учителей тому ремеслу найти. Хотя мясо китовое лично Даниле не по вкусу пришлось, но тот же Пронька, что ныне на корме у руля покачивался, уплетал его за обе щёки. А ведь окромя мяса с кита много чего взять можно. Эх, поскорей бы князь умельцев прислал, что ли, а уж он бы тут на месте развернулся.
  Зато теперь можно будет на следующий год и к норвегам сходить. Правда, ныне и до северных земель дошли указы короля Кристиана, по которым в норвежских землях иноземные купцы не могли более напрямую торговать с крестьянами и другими торговцами, а исключительно только в городах и с купцами норвежскими, ну да Даниле то от того ни жарко ни холодно. Что он у нищего норвега купит?
  А вот людей покрутить, особливо кормщиков, что к океанским плаваниям привычны, оказалось делом нелёгким. На Грумант-то пока мало кто хаживал - трудна и опасна туда путь-дороженнька, потому в основом промысловые артели вдоль бережка промышляли, благо сколь ни иди по морю на восход, а берег тот нескончаемым кажется. Только человек десять с разныз мест и набралось, что согласились, соблазнившись большей оплатой, в следующий год на долгий промысел выйти. И то соловецкие старцы да холмогорские промышленники волком смотреть стали. Ну не густо тут с такими умельцами пока, не густо. Хотя, почитай, все селения морским промыслом и живут. Ну да опыта, как морских старателей делать, ныне компанейским не занимать. Костяк да кормищик ныне имеется, а остальное приложится. По приезду вот ещё трёх отроков, чьи отцы согласились мальцов в учёность отдать, в Новгород отправить надобно, в школу навигацкую, да кого из местной молодёжи, что всё ещё под чужим началом ходит, сманить можно, пообещав кормщиками поставить. Глядишь, на следующий год не одна, а две артели на промысел выйдет. Ну а приказчиков, что дела вести будут он уже присмотрел. Помнил обоих по прошлому. Помнил, что без внутренней гнили были мужики. Потому как иначе в торговом да промышленном деле нельзя. Промысел ведь мог и на год растянуться и на два, и всякая связь с большими людьми тогда надолго утрачивается. А потому дела приходилось вести на безусловной доверенности, где каждая сторона должна была полагаться исключительно на совесть другой, да на договорной интерес.
  
  Долго ещё бежали кочи по морскому простору, прежде чем не подошли к устью Северной Двины, представлявшее собой целую систему мелких проток, рукавов, проливов и островов, в которых так легко можно было затеряться неопытному кормщику. А ведь почти все рукава да протоки преграждены были перекатами с глубинами на них не больше сажени, что для кочей было ещё терпимо (и то не всегда), но для более крупных судов уже грозило опасностью.
  Входить в реку не стали, так как наступало время отлива, а потому просто пристали к берегу, где и переночевали, чтобы с утра, дождавшись, когда морской прилив, на некоторое время замедлившись, вновь начал набирать силу, продолжили движение.
  Холмогоры встретили запоздавшую артель моросящим дождиком, но хмурость погоды не могли испортить праздник артельщикам. Ведь сколько месяцев их не было дома. С берега их встречал женский смех, звонкие удары вальков, мерные крики занятых работой людей. Как только суда утыкались носом в приглубый берег, с борта лихо выпрыгивали на мягкий песок артельщики и, подхватив канаты, спешили накрепко связать их с землёй, ставя окончательную точку в долгом плавании.
  Вот только для Данилы это был ещё не конец. Ему нужно было рассчитаться с артельными, да проследить, чтобы грузчики сгрузили весь товар в амбары. А ещё нужно было сговориться с доставкой его вверх по Двине, ведь не в Холмогорах же добытое сбывать. Так что нормально отдохнуть да попариться Данила смог далеко не сразу.
  Зато жилой дом успели отогреть да подготовить за это время. Он ведь слугами не заморачивался, а просто оставил двор на хранение Лавру, что бродил меж двор, кормясь от мира. А что, так многие делали. Монастырский двор, что пустым стоял на приезд деловым людям, хранили несколько нищих вдов, за что и кормились от монастыря. Ныне же, рассчитавшись с мужиком, нанял трёх слуг, да и Лавр не захотел возвращаться в свой двор, где избенка скособочилась, да тын покосился, и напросился в воротники.
  Но недолго пришлось насладиться отдыхом Даниле. Дела навалились, да и время поджимало. А ведь нужно было ещё и с рыболовными снастями вопросы решить. Особенно с неводами. Для моря-то они большие требовались, от ста сажен и более. И стоило это всё немало, ведь для изготовления одной сети требовались десятки пудов пеньковой или льняной пряжи. Потом сети сшивались в один большой невод, который для крепости смолился, на что уходило 2-3 бочки смолы, а затем дубился, провариваясь вместе с ольховой или осиновой корой. Но даже при такой обработке и очень тщательном уходе невод редко служил больше одного сезона. После чего его расшивали, а куски наиболее хорошо сохранившейся сети пускали на другие снасти. Да, на первых порах он о запасе позаботился, но ведь он тут не на одно лето осесть собирался, да и дело (зная княжеский размах) расширять надобно, так что нужно было либо подряжать местных умельцев, либо ставить своё производство, создавая местным конкуренцию. Ради этого пришлось съездить к игумену Никодиму, настоятелю Николо-Чухченемского монастыря, что распологался в десяти верстах от Холмогор на другом берегу Двины. Несмотря на близость к городу, монастырь оставался небогатым, а поскольку даже такие небольшие вотчины, какие были у него, по решению собора ему вскоре придётся отдать, то князь и предложил заинтересовать монахов изготовлением неводов для промысловых артелей. Предварительные соглашения были достигнуты ещё до ухода на Данилы на промысел, а теперь просто оставалось закрепить деловые отношения договором.
  А после пришла пора выдвигаться в Вологду. Ведь не в Холмогорах же добытое сбывать. Тут хорошую цену не дадут. А от Холмогор до Вологды по речным-то зигзагам более тысячи вёрст будет. И до ледостава недалече. Потому и торопил он приказчика Храпа, которому в будущем предстояло взять на себя всю заботу о данном пути, чтобы не встал караван посреди дороги. И вот в осеннюю непогодь потянулись суденышки под низкими тучами и дождиком вверх по реке.
  Труден путь по осенней Двине. По черной воде шли кораблики на парусах, под веслами, или тянулись бечевой на людской или конной тяге. День за днём, не смотря на слякоть и непогоду, пока одним сумеречным ноябрьским вечером, осыпаемые медленным снегом и разгоняя частые льдины носам, не втащились холмогорские струги в Вологду. Успели, хотя и пришлось у берега лёд поскалывать, дабы причалить под разгрузку. Но успели. Вытащили суда из воды, укрыли на зиму в амбарах. Но это только судовщикам да Храпу поход окончился, а Даниле предстояло дождаться открытия санного пути да двигаться дальше, в Москву.
  
  *****
  
  В Норовское Андрей добрался на сильно потрёпанных штормами кораблях. Всё же поздняя осень на Балтике не то время, когда можно по морям хаживать. А по прибытию узнал весьма не радостную новость.
  Гданьские каперы нанесли-таки ответный удар. Появившись самым наглым образом на нарвском рейде, он смело вошли в реку и захватили все корабли, что стояли от рейда до Нарвы и Ивангорода. Все русские суда и те корабли, на которых нашёлся хоть какой-то русский товар, были ими захвачены и уведены с собой. А напоследок они попытались сжечь и само Норовское, и даже смогли подпалить несколько крайних домов, но норовчане похватав оружие, сумели отстоять свои жилища и склады, а заодно и те суда, что скрылись в россонском затоне.
  Но теперь Андрею нужно было придумать, что сказать государю и как эту историю преподнесут тому его недруги. Ведь он сам даже не представлял, что гданьчане рискнут на нечто подобное. Нет, он смутно помнил, что в следующем году они вроде бы должны ограбить городок Невское Устье, и готовился к этому, но вот про Нарву не помнил, и потому даже не мог с уверенностью сказать - это было в той истории, или это уже ответ на его действия. Чёрт возьми, ну давно же было пора уже перестать надеяться на своё послезнание, но инертностью мышления, оказывается, страдали не только предки. А ещё он не знал, что стало с кораблями, что ущли в Овлу: смогли они проскочить мимо каперов или были захвачены. И что с того, что с ними была "Верная супружница"? Это же не линкор из 20-го века, а в бою всё может случиться. На ушедших же судах уплыли не только первые переселенцы, но и столь нужные им вещи, включая и детали для пары лесопилок. Но скоро узнать об их судьбе было невозможно. Корабли должны были зазимовать в Овле, так что первые вести от них будут или из письма, или уже по прибытию к месту своего наместничества.
Оценка: 7.93*299  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Титов "Эксперимент"(Научная фантастика) Н.Пятая "Безмятежный лотос 3"(Боевое фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) В.Свободина "Демонический отбор"(Любовное фэнтези) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) А.Тополян "Проклятый мастер "(Боевик) Б.Стриж "Невеста из пророчества"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) И.Кондрашова "Гипнозаяц"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "К бою!" С.Бакшеев "Вокалистка" Н.Сайбер "И полвека в придачу"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"