Роднов Лев Ильич: другие произведения.

В Конце Концов, Или Дальше Некуда

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сказочный фарс, довоевывание с прошлым или мрачное пророчество. Написано в 1989 г.


   В КОН­ЦЕ КОН­ЦОВ, или ДАЛЬ­ШЕ НЕ­КУ­ДА
  
   НЕ­ЗАБ­ВЕН­НО­МУ СЛА­ВИ­КУ В. ПО­СВЯ­ЩАЮ.
   Ав­тор.
   Что ос­та­ет­ся от сказ­ки по­том, по­сле то­го, как ее рас­ска­за­ли?
   В. Вы­соц­кий.
  
   Поч­ти все сказ­ки на­чи­на­ют­ся одинаково -- со слов "жи­ли-бы­ли". Здесь это не по­дой­дет. На­чать при­дет­ся так: НИ ХЕ-ХЕ СЕ­БЕ!
   То есть, бу­к­валь­но: себе -- ни хе-хе. Что под­ра­зу­ме­вать под "хе"? Ну, мож­но под­ра­зу­ме­вать ка­кой-ни­будь мно­го­зна­чи­тель­ный икс. Ко­му как взду­ма­ет­ся. На лю­би­те­ля. Вор­чу­че­ло, на­при­мер, са­мый древ­ний оби­та­тель же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка, ве­те­ран всех тру­до­вых фрон­тов и войн, под­ра­зу­ме­вал пол этим "хе" толь­ко то, что про­из­но­сил при ви­де ба­рач­ной жиз­ни. Этот язык по­ни­мал ка­ж­дый.
   На­се­ле­ние со­ста­рив­шей­ся сказки -- ее со­ста­рив­шие­ся, по­пор­чен­ные жиз­нью и по­би­тые не­сбыв­ши­ми­ся на­де­ж­да­ми ге­рои, -- все они сби­лись в од­ну куч­ку, ос­ла­бев­шие, по­гас­шие, оз­лоб­лен­ные и по­роч­ные от то­го, что "сча­ст­ли­вы" в ка­выч­ках; хо­ро­ший ска­зоч­ный ко­нец ос­тал­ся где-то в про­шлом, а явив­шее­ся бу­ду­щее на­гра­ди­ло их да­ле­ко не тем, что су­ли­ло на­ча­ло.
   Ито­гом жиз­ни для быв­ших удач­ли­вых ге­ро­ев и, не­за­дач­ли­вых лю­бим­чи­ков судь­бы стал ком­му­наль­ный ба­рак в рай­оне то­вар­ной же­лез­но­до­рож­ной стан­ции, ок­ру­жен­ный ко­по­тью, шу­мом, за­па­хом веч­ных по­мо­ек и над­мен­ной не­при­ступ­но­стью все­воз­мож­ных скла­дов и баз по со­сед­ст­ву.
   Ни­кто не ве­дал, сколь­ко Вор­чу­че­лу бы­ло лет, ни­кто, ра­зу­ме­ет­ся, не пом­нил, кем был Вор­чу­че­ло в на­ча­ле сво­ей сказ­ки. И Дюй­мо­воч­ка, и Зо­луш­ка, и Бу­ра­ти­но, и Карл­сон с Пьеро -- все они зна­ли его оди­на­ко­вым: ста­рым и брюз­жа­щим од­но и то же. Ме­ж­ду про­чим, бы­ла кое-ка­кая раз­ни­ца: Вор­чу­че­ло, хоть и вор­чал, но жа­лел при этом всех, а все ос­таль­ные, вор­ча и ма­те­рясь, жа­ле­ли толь­ко се­бя. Боль­ше дру­гих лю­бил слу­шать брюз­жа­ще­го де­да лишь один оби­та­тель ба­ра­ка, ма­ло­лет­ний Плак­сун­чик.
   Ска­зоч­ная жизнь -- это все­гда в на­ча­ле. А по­том... Ес­ли че­ст­но, ни од­на сказ­ка в ми­ре до кон­ца так и не рас­ска­за­на. Днем в ба­ра­ке бы­ло пус­то, и Вор­чу­че­ло с удо­воль­ст­ви­ем объ­яс­нял маль­чи­ку про­пис­ные ис­ти­ны.
   -- По­че­му?
   -- По­че­му, по­че­му. По­то­му! Сказ­ки рас­ска­зы­ва­ют толь­ко до сча­ст­ли­во­го мес­та. По мо­ло­до­сти-то оно, мо­жет, и ни­че­го, эти рас­ска­зы, а даль­ше... Даль­ше с на­ми жизнь де­ла­ет, что хо­чет. Э-э! Ес­ли все на­ши ис­то­рии до кон­ца рассказать -- од­ни тра­ге­дии ос­та­нут­ся. Так-то.
   -- По­че­му? -- у Плак­сун­чи­ка бы­ли яс­ные си­ние гла­за, в ко­то­рых пле­ска­лась не­по­роч­ная до­вер­чи­вость.
   -- По­че­му, по­че­му. По­то­му! Не ос­та­лось в три­де­вя­том на­шем цар­ст­ве ни ба­лов, ни прин­цев, ни зам­ков... Дес­кать, мы ро­ж­де­ны, чтоб сказ­ку сде­лать бы­лью, так то­гда пе­ли...
   -- Кто пел?
   -- Все пе­ли.
   -- И ты?
   -- Бы­ло. И я пел.
  
   * * *
  
   По ба­рач­но­му ко­ри­до­ру, как ог­ла­шён­ный, на всех па­рах нес­ся ору­щий Плак­сун­чик.
   -- Дя­дя Бу­ра­ти­но! Дя­дя Бу­ра­ти­но! Там... Там!!! Дя­дя...
   Дверь, ак­ку­рат­но оби­тая для зву­ко­не­про­ни­цае­мо­сти не­сколь­ки­ми ста­ры­ми ват­ни­ка­ми, не­хо­тя при­отво­ри­лась, из про­ема воз­ник­ло одут­ло­ва­тое, с не­со­раз­мер­но длин­ным то­щим но­сом и ко­лю­чи­ми не­до­вер­чи­вы­ми глаз­ка­ми по­тре­во­жен­но­го ал­ко­го­ли­ка бор­до­во-си­нюш­ное ли­цо со­ста­рив­ше­го­ся, ус­тав­ше­го от пе­ре­дряг жиз­ни, быв­ше­го дет­ско­го ку­ми­ра.
   -- Че­го ра­зо­рал­ся, По­ле­но?
   -- Дя­дя Бу­ра­ти­но! Там, там!..
  
   -- Ну, че­го там? Вод­ку бес­плат­но да­ют? Дом го­рит? Ну?! Плак­сун­чик ми­гом ос­тыл и за­хны­кал.
   -- Лад­но, не вой. Док­ла­ды­вай об­ста­нов­ку, -- Бу­ра­ти­но лю­бил ус­тав­ные вы­ра­же­ния, по­то­му что по­след­ние два де­сят­ка лет пе­ред пен­си­ей ве­рой и прав­дой слу­жил в воо­ру­жен­ной ох­ра­не сек­рет­но­го элек­трон­но­го пред­при­ятия. Где и спил­ся от из­быт­ка дар­мо­во­го гид­ро­лиз­но­го спир­та. -- Встань как по­ло­же­но, док­ла­ды­вай.
   -- Она в туа­ле­те, там, на ули­це... Я слу­чай­но в ды­роч­ку уви­дел. Пой­дем­те, по­жа­луй­ста, я по­ка­жу. Ой, страш­но, как!
   -- Кто она?
   -- Дюй­мо­воч­ка! Она там ре­бе­ноч­ка сво­его сро­ди­ла и в ка­каш­ках то­пит. Са­ма ре­вет, а его то­пит: я в ды­роч­ку из муж­ско­го ви­дел, прав­да-прав­да!
   -- По­нял. А ме­ня че­го зо­вешь? Ми­ли­цию на­до звать в та­ких слу­ча­ях, это её де­ло со вся­кой шва­лью раз­би­рать­ся. Я-то тут при чем?
   -- Она ведь убь­ет его? -- в рас­ши­рив­ших­ся гла­зах Плак­сун­чи­ка сто­ял ти­хий ужас.
   -- Да уж за­дох­ся, на­вер­ное, мно­го вре­ме­ни про­шло. Пусть... Раз­бе­рут­ся, ко­му на­до. А ты, шпи­он, мол­чи про это! По­нял?
   -- По­нял. Толь­ко он не за­дох­ся, она ему всё че­го-то го­во­рит и от се­бя ото­рвать не мо­жет. Там киш­ка та­кая. Зе­ле­ная. И кровь. Она ему шеп­чет че­го-то, а он кри­чать хо­чет, она рот ла­дош­кой за­жа­ла.
   Дву­по­лый уни­вер­саль­ный туа­лет об­ще­го поль­зо­ва­ния, ти­па "удоб­ст­ва во дво­ре", рас­по­ла­гал­ся как раз на­про­тив окон ка­мор­ки Бу­ра­ти­но. Ста­рик при­от­крыл фор­точ­ку и при­слу­шал­ся. Пла­кал, над­ры­вал­ся кто-то.
   -- Стре­лять вас всех га­дов ма­ло! -- с удо­воль­ст­ви­ем про­из­нес Бу­ра­ти­но и не­хо­тя по­шел со­вер­шать бла­го­род­ный по­сту­пок.
   Дюй­мо­воч­ку этот ко­ст­ля­вый вы­со­кий ста­рик с креп­ки­ми сус­та­ва­ми-со­чле­не­ния­ми про­сто вы­швыр­нул вон. С пе­ре­ко­шен­ным от зло­бы и бо­ли ли­цом, ма­хонь­кая жен­щи­на виз­жа­ла и ка­та­лась в ис­те­ри­ке по зем­ле. Она ус­пе­ла ото­рвать пу­по­ви­ну, но ре­бе­нок упал вниз на спи­ну и во­всю орал, дер­га­ясь и по­гру­жа­ясь в зло­вон­ную ку­пель с ка­ж­дой се­кун­дой всё глуб­же. Плак­сун­чик за­стыл с от­кры­тым ртом, из но­са у не­го обиль­но тек­ло. Вы­швыр­нув мать-убий­цу, Бу­ра­ти­но пе­ре­ло­мил­ся в поя­се, на­кло­нив­шись, су­нул длин­ню­щую ко­ст­ля­вую ру­ку ту­да, ку­да на­до, и вы­та­щил на бо­жий свет еще од­но­го жи­те­ля зем­ли. В воз­ду­хе бла­го­уха­ло. Кре­сти­тель ма­те­рил­ся.
   -- На, ду­ра. За­ду­ма­ешь повторить -- лич­но пой­ду в сви­де­те­ли, -- Бу­ра­ти­но от­дал ди­те ма­те­ри, по­доб­рал ка­кую-то тряп­ку и де­ло­ви­то отер ру­ки.
   На по­ро­ге ба­ра­ка сто­ял Вор­чу­че­ло, ко­то­рый ус­пел толь­ко к фи­наль­ной сце­не не­со­сто­яв­шей­ся тра­ге­дии. Вор­чу­че­ло не­слыш­но, ни к ко­му не об­ра­ща­ясь, при­чи­тал:
   -- Гос­по­ди! До че­го лю­дей до­ве­ли! Ма­терь сво­его ре­бе­ноч­ка бо­ит­ся, ка­бы он ее жизнь не сво­ро­вал... Ах, ты! На се­бя си­лы не­ту жить, не то что на ко­го-то еще... Бе­да, Бу­ра­ти­но, по­шли ко мне, тяп­нем по-ста­ри­ков­ски.
   -- Да-а-а... Не ус­пел ро­дить­ся че­ло­век, а уже гов­на по са­мые уши на­хле­бал­ся. Гов­но­ед. Хз-ха-ха! -- Бу­ра­ти­но раз­ве­се­лил­ся.
   -- Все мы тут... -- Вор­чу­че­ло не­оп­ре­де­лен­но мах­нул ру­кой и по­шел. Об­ли­ва­ясь сле­за­ми, по­кры­ва­ла по­це­луя­ми ма­лень­кое, из­ви­ваю­щее­ся, гряз­ное тель­це Дюй­мо­воч­ка. Стран­но, ни­кто до по­след­не­го мо­мен­та так и не за­ме­тил, что она бе­ре­мен­ная бы­ла.
  
  
   * * *
  
  
   Ко­гда-то Иван-ду­рак был один-оди­не­ше­нек. Ну со­всем один. Ну пря­мо, как сам Гос­подь Бог. По­том у Ива­на поя­ви­лись де­ти и ста­ли ум­но­жать ива­но­во се­мя со страш­ной си­лой. Вме­сто од­но­го умер­ше­го Ива­на Ива­ны­ча по­яв­ля­лись де­сять Иван Ива­ны­чей. Так Ива­нов ду­ра­ков, точ­нее Иван Ива­ны­чей, стало -- мил­лио­ны. Что­бы не за­пу­тать­ся в не­смет­ном оди­на­ко­вом мно­же­ст­ве, Ива­ны при­ду­ма­ли для се­бя спе­ци­аль­ные от­ли­чи­тель­ные би­ле­ты, в ко­то­рых был по­став­лен пер­со­наль­ный но­мер вла­дель­ца.
   У Ива­на Ива­ны­ча, где Дюй­мо­воч­ка тру­ди­лась сек­ре­тар­шей-ма­ши­ни­ст­кой и от при­хо­тей ко­то­ро­го за­бе­ре­ме­не­ла, но­мер би­ле­та был та­кой: N 14370751. Иван-ду­рак N 14370751 был на­чаль­ни­ком ба­зы рай­по­треб­сою­за и взял к се­бе на ра­бо­ту не­сча­ст­ную Дюй­мо­воч­ку из со­об­ра­же­ний жа­ло­сти и лич­ной сим­па­тии. По ка­ким-то сво­им осо­бым ка­на­лам Ива­ну Ива­ны­чу сра­зу же со­об­щи­ли, что но­вая сек­ре­тар­ша ле­та­ла за­муж в не­до­раз­ви­тую аф­ри­кан­скую стра­ну и что с по­зо­ром бы­ла воз­вра­ще­на на ро­ди­ну. Но Иван Ива­ныч был де­мо­крат, он ог­ра­дил но­вую со­труд­ни­цу от из­лиш­не­го на­тис­ка лю­бо­пыт­ст­вую­щих и не по­пре­кал, и зря не рас­спра­ши­вал. Имен­но за это Дюй­мо­воч­ка бы­ла бла­го­дар­на ему и ду­шой, и те­лом.
  
  
   * * *
  
  
   Зо­луш­ка бы­ла са­мым ти­хим и без­вред­ным оби­та­те­лем же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка. Она так же, как Бу­ра­ти­но и Вор­чу­че­ло, дав­но вы­ра­бо­та­ла пен­си­он­ный стаж, но всё не мог­ла унять­ся: в двух мес­тах офор­ми­лась тех­нич­кой и в одном -- двор­ни­ком. Се­день­кая и ми­ло­вид­ная ста­руш­ка, слег­ка чок­ну­лась в сво­ем стрем­ле­нии без ус­та­ли ста­рать­ся. При­чем, день­ги у нее не дер­жа­лись. Она до сих пор бре­ди­ла о не­сбы­точ­но-кра­си­вой жиз­ни, всех про­ща­ла, лю­би­ла уго­щать, уме­ла вкус­но го­то­вить, мог­ла уте­шить в труд­ную ми­ну­ту нуж­ным сло­вом, мог­ла по­га­сить ссо­ру ме­ж­ду со­се­дя­ми. По вос­кре­сень­ям Зо­луш­ка хо­ди­ла в цер­ковь. До­ма в ее ком­на­те, в уг­лу под по­тол­ком, вис­ла боль­шая тем­ная ико­на. Ба­рач­ни­ки зна­ли, что у ста­ру­хи есть од­на хру­сталь­ная ту­фель­ка, но не зна­ли, где она ее пря­чет. Зо­луш­ка ни­ко­му не по­ка­зы­ва­ла свое со­кро­ви­ще и не лю­би­ла го­во­рить о про­шлом.
   В ко­мо­де ле­жа­ли в мар­ле­вых ме­шоч­ках раз­лич­ные су­ше­ные тра­вы, ко­ре­нья, ка­кие-то во­все не­по­нят­ные штуч­ки и по­рош­ки. Тря­су­ще­го­ся, по­кор­но­го Бу­ра­ти­но в дни осо­бен­но силь­но­го по­хме­лья она со скорб­ным мол­ча­ни­ем пои­ла тра­вя­ны­ми от­ва­ра­ми. В ком­нат­ке у Зо­луш­ки бы­ло со­всем бед­но. Бед­но, но чис­то. На сте­не ви­сел пря­мо­уголь­ник зер­ка­ла без оп­ра­вы, про­сто ку­сок зер­каль­но­го стек­ла, ку­п­лен­ный как-то по слу­чаю в ма­га­зи­не не­кон­ди­ци­он­ных то­ва­ров по де­шев­ке. Впрок Зо­луш­ка ни­че­го не покупала -- очень не­прак­тич­ная при­выч­ка.
  
  
   * * *
  
  
   Плак­сун­чик сбе­жал из дет­до­ма. По­доб­но то­му, как боль­ную со­ба­ку чу­тье без­оши­боч­но ве­дет к це­леб­ной трав­ке, обо­ст­рен­ное чу­тье бес­хоз­ной и без­род­ст­вен­ной дет­ской ду­ши Плак­сун­чи­ка при­ве­ло его к лас­ко­во­му те­п­лу зо­луш­ки­но­го уг­ла, где он впер­вые ощу­тил са­мую не­ве­ро­ят­ную рос­кошь че­ло­ве­че­ской жизни -- уча­стие и без­от­чет­ное ми­ло­сер­дие. Плак­сун­чик не знал о се­бе ни­че­го. Зо­луш­ка зна­ла о нем всё. Она од­на­ж­ды за­кры­ла гла­за и пред­ста­ви­ла: дочь ма­че­хи, той са­мой, что на­вя­ли­ва­лась ко­ро­лю в не­вест­ки, вы­шла, в кон­це кон­цов, за уса­то­го лейб-гвар­дии по­ру­чи­ка, от ко­то­ро­го и ро­ди­ла тро­их; сред­няя дочь на из­ле­те сво­их лет по­па­ла-та­ки под все­об­щую мо­би­ли­за­цию, за­бе­ре­ме­не­ла на фрон­те и ро­ди­ла в ан­ти­са­ни­тар­ных ус­ло­ви­ях то­же де­воч­ку, но вос­пи­ты­вать са­ма не ста­ла, а сра­зу от­да­ла жи­вую по­ме­ху на по­пе­че­ние го­су­дар­ст­ву; го­су­дар­ст­вен­ная де­воч­ка вы­рос­ла на ка­зен­ных хар­чах злой и ожес­то­чен­ной, по дос­ти­же­нии со­вер­шен­но­ле­тия она уе­ха­ла доб­ро­воль­но на да­ле­кую ком­со­моль­ско-мо­ло­деж­ную строй­ку ве­ка, где в ре­зуль­та­те по­ле­вой экс­пресс-люб­ви про­из­ве­ла на свет сле­дую­щее дет­до­мов­ское пополнение -- Плак­сун­чи­ка. Плак­сун­чик дос­тиг под кры­шей дет­до­ма воз­рас­та, ко­гда про­сы­па­ет­ся ду­ша, и по­нял, что луч­ше бы она не про­сы­па­лась со­всем. Но тут при­ро­да па­мя­ти по­тя­ну­ла внут­ри Плак­сун­чи­ка за ка­кую-то спа­си­тель­ную ни­точ­ку, и он по­нял: на­до спа­сать­ся. Сла­бо­му спа­стись в борь­бе не­воз­мож­но, зна­чит, на­до по­про­бо­вать спа­стись бег­ст­вом. Так и по­сту­пил.
  
  
   * * *
  
  
   Ко­гда мы го­во­рим: "Круг замк­нул­ся", -- что мы име­ем в ви­ду? Без­вы­ход­ность? Бе­зыс­ход­ность? Ну, это, ско­рее, для са­мых сла­ба­ков. Для силь­ных на­тур кон­ста­та­ция фак­та замк­ну­то­го жиз­нен­но­го кру­га есть ра­до­ст­ное со­бы­тие: смысл жиз­ни на преж­нем го­ри­зон­те су­ще­ст­во­ва­ния пол­но­стью ис­чер­пал се­бя, и един­ст­вен­ный смысл су­ще­ст­во­вать дальше -- под­нять­ся на но­вый го­ри­зонт, что­бы об­рес­ти но­вый смысл. До сле­дую­ще­го про­из­не­се­ния: "Круг замк­нул­ся". Эти пред­ва­ри­тель­ные раз­мыш­ле­ния не­об­хо­ди­мы для то­го, что­бы по­нять ту глу­бо­чай­шую общ­ность, ко­то­рую на­шли друг в дру­ге Карл­сон и Пье­ро. О за­ня­ти­ях Карл­со­на мож­но бы­ло толь­ко до­га­ды­вать­ся, он час­то бы­вал в отъ­ез­де, все­гда был чист и ак­ку­ра­тен, чрез­вы­чай­но веж­лив, да­же бо­лее того -- сла­ща­во льстив. Но не угод­лив. Пье­ро не­дав­но ос­во­бо­дил­ся из дли­тель­но­го за­клю­че­ния за по­втор­ную по­пыт­ку из­на­си­ло­ва­ния и убий­ст­ва не­ко­гда зна­ме­ни­той ак­три­сы Маль­ви­ны. Пье­ро, ка­за­лось, окон­ча­тель­но ис­пра­вил­ся в тюрь­ме: он стал убе­ж­ден­ным го­мо­сек­суа­ли­стом. На жи­тель­ст­во в ба­рак его уст­ро­ил Карл­сон, ве­ро­ят­но, имев­ший кое-ка­кие свя­зи. Карл­сон и Пье­ро не про­сто дру­жи­ли ду­ша в ду­шу: круг обыч­ной жиз­ни для них дав­но и без­на­деж­но замк­нул­ся, они об­ре­ли ин­те­рес на дру­гом горизонте -- это бы­ли не про­сто дру­зья, это бы­ли неж­ные лю­бов­ни­ки, тро­га­тель­но при­вя­зан­ные друг к дру­гу в мо­ре не­дос­той­ной мир­ской суе­ты.
   Дру­зья жи­ли в смеж­ных ком­на­тах. Они на­прочь за­му­ро­ва­ли свои две две­ри, ве­ду­щие в об­щий ко­ри­дор, за­то про­ру­би­ли две но­вые две­ри: од­ну ме­ж­ду смеж­ны­ми ком­на­та­ми, что­бы мож­но бы­ло бес­пре­пят­ст­вен­но об­щать­ся в лю­бое вре­мя су­ток, дру­гую, отдельную -- не­за­ви­си­мый вы­ход на улицу -- из квар­ти­ры Пье­ро, прав­да, для это­го при­шлось по­жерт­во­вать ок­ном.
  
  
   * * *
  
  
   Толь­ко силь­ные се­вер­ные пти­цы мо­гут се­лить­ся и вы­жи­вать на го­лых ска­лах. Толь­ко не­ис­чер­пае­мая си­ла бес­ко­неч­но­го оди­но­че­ст­ва смог­ла про­из­ве­сти "ес­те­ст­вен­ный от­бор" сре­ди оби­та­те­лей же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка. Здесь не смог­ла при­жить­ся ни од­на се­мья. Се­мей­ные от­сут­ст­во­ва­ли. Дюймовочка -- не в счет.
  
  
   * * *
  
  
   Вор­чу­че­ло с дет­ст­ва при­стра­стил­ся к ма­хор­ке, по­это­му пре­зи­рал всех, кто тя­нул ни­ко­тин че­рез мунд­штук или че­рез син­те­ти­че­ский фильтр. В ко­ри­до­ре ба­ра­ка и на об­щей кух­не все­гда смрад­но пах­ло ма­хо­роч­ным пе­ре­га­ром. С этим яв­ле­ни­ем вое­вал Бу­ра­ти­но, ко­то­рый не ку­рил ни­ко­гда, но имел осо­бый стар­че­ский пук -- ти­хий и чрез­вы­чай­но ядо­ви­тый. Стои­ло ему встре­тить­ся с Вор­чу­че­лом, смо­ля­щим ма­хор­ку, как Бу­ра­ти­но не­мед­лен­но фу­нил, по­сле че­го за­пах мах­ры ка­зал­ся дет­ской ша­ло­стью и ро­зо­вым аро­ма­том. Ста­ри­ки яро­ст­но тя­ну­лись друг к дру­гу по при­чи­не прак­ти­че­ско­го при­ло­же­ния вре­ди­тель­ских сил и со­рев­но­ва­тель­но­го юмо­ра. Вор­чу­че­ло час­то на­зи­да­тель­но го­во­рил: "Че­ло­век, взбзднув­ший в при­лич­ном об­ще­ст­ве, эко­ло­ги­че­ски аб­со­лю­тен!" -- и тор­же­ст­вен­но смот­рел на пья­ни­цу Бу­ра­ти­но. Бу­ра­ти­но по­ни­мал, что из­дев­ка глу­бо­ка, но от­ве­тить так же ум­но не умел, по­это­му тер­пе­ли­во и над­мен­но мол­чал. Вслух на ре­зуль­та­ты ори­ги­наль­но­го со­пер­ни­че­ст­ва ста­ри­ков реа­ги­ро­ва­ла толь­ко не­воз­дер­жан­ная Дюй­мо­воч­ка: "По­шли вон! У се­бя в ком­на­те во­няй­те! -- у Дюй­мо­воч­ки бы­ли ма­лень­кие, но весь­ма бо­лез­нен­ные при бли­жай­шем зна­ком­ст­ве ку­лач­ки. -- Опо­ло­уме­ли со­всем уж! У ме­ня мо­лоч­ко вот-вот про­па­дет! Ре­бе­нок за­ды­ха­ет­ся".
   Са­ма Дюй­мо­воч­ка ку­ри­ла в ком­на­те им­порт­ные си­га­ре­ты, пус­кая в про­стран­ст­во ви­тие­ва­тые за­дум­чи­вые клу­бы, ма­ши­наль­но под­кла­ды­вая жад­но­го ма­лы­ша к то­щей гру­ди. Ма­лыш с ры­ча­ни­ем ис­кал, где бы по­есть до­сы­та.
   Иван Ива­ныч, ис­пу­гав­шись не­же­ла­тель­ной ог­ла­ски, уво­лил Дюй­мо­воч­ку с ра­бо­ты в об­ход всех за­ко­нов. Дюй­мо­воч­ка по­бе­жа­ла к ад­во­ка­ту, но там то­же си­дел Иван Ива­ныч, толь­ко с дру­гим член­ским но­ме­ром. Она обе­жа­ла еще с де­ся­ток мест, но всю­ду си­де­ли Иван Ива­ны­чи, улы­ба­лись, со­чув­ст­во­ва­ли, да­же ис­кре­ние воз­му­ща­лись, но, со­зво­нив­шись ме­ж­ду со­бой, не­из­беж­но раз­во­ди­ли ру­ка­ми, взды­ха­ли и про­ща­лись. Дюй­мо­воч­ка по­ня­ла, что на­хо­дит­ся внут­ри не­ви­ди­мо­го коль­ца, сквозь ко­то­рое ей не про­рвать­ся ни­ко­гда. Она ос­та­лась в ми­ре од­на-оди­не­шень­ка, прак­ти­че­ски без средств к су­ще­ст­во­ва­нию. Не­на­висть и зло­ба Дюй­мо­воч­ки, ко­то­рые до это­го бы­ли рав­но­мер­но рас­пре­де­ле­ны ме­ж­ду раз­лич­ны­ми пра­во­вы­ми и го­су­дар­ст­вен­ны­ми ин­стан­ция­ми, а так­же ме­ж­ду со­се­дя­ми и зна­ко­мы­ми, вся эта не­на­висть те­перь це­ли­ком об­ру­ши­лась на без ви­ны виноватого -- сво­его не­же­лан­но­го ре­бен­ка Дюй­мо­воч­ка воз­не­на­ви­де­ла лю­тее лю­то­го.
   Лю­бо­пыт­но, что та­кая важ­ная ка­те­го­рия жиз­ни, как вре­мя, тек­ло для ка­ж­до­го уча­ст­ни­ка ба­рач­ной жиз­ни со­вер­шен­но по-сво­ему. На­при­мер, вре­мя жиз­ни, воз­раст, ес­ли хо­ти­те, то­го же Вор­чу­че­ло ни­как не сов­па­дал с воз­рас­том Бу­ра­ти­но или Дюй­мо­воч­ки. Вор­чу­че­ло был где-то бли­же к Зо­луш­ке, но и это ус­лов­но. Вре­ме­ни Вор­чу­че­ло не по­ни­мал. В ска­зоч­ных за­вяз­ках они все уча­ст­во­ва­ли мо­ло­ды­ми или поч­ти мо­ло­ды­ми. Но по­том что-то про­изош­ло. За­вяз­ка вро­де бы бы­ла, да­же куль­ми­на­ция жиз­нен­но­го дей­ст­вия у мно­гих бы­ла, а вот с развязкой -- не по­лу­чи­лось... Как уми­рать, ес­ли нет раз­вяз­ки? Нель­зя уми­рать! Дюй­мо­воч­ка, та, ду­ра, во­об­ще не со­ста­ри­лась, хо­тя и гу­ля­ла будь здо­ров. Карл­сон и Пье­ро ос­та­но­ви­лись по внеш­не­му ви­ду где-то на пе­ре­ва­ле ед­ва-ед­ва за сред­ний воз­раст и то­же за­сто­по­ри­лись на этом об­ра­зе, как йо­ги. Го­во­рят, йог по­жи­вет-по­жи­вет, по­гля­дит в зер­ка­ло и ска­жет сам се­бе: "Вот в та­ком ви­де и хо­чу быть даль­ше". И бу­дет. Воз­мож­но, что по­ня­тие времени -- чис­тый фан­том, ко­то­рым лю­ди ду­ра­чат се­бя и дру­гих до пол­но­го ста­ре­ния и тра­ге­дии. А кто об этом зна­ет? Ни­кто.
  
  
   * * *
  
  
   Го­ми­ки бы­ли тон­ки­ми на­ту­ра­ми, в их со­вме­ст­ном жи­ли­ще час­тень­ко раз­да­ва­лась бо­же­ст­вен­ная му­зы­ка Чай­ков­ско­го. Па­ра пя­ти­де­ся­ти­ватт­ных ко­ло­нок, вруб­лен­ных на пол­ную мощ­ность, пре­вра­ща­ли бо­же­ст­вен­ные зву­ки му­зы­каль­но­го ге­ния в су­щий ад. Для со­се­дей, ко­неч­но. Са­ми дру­зья бал­де­ли: чем гром­че, тем бал­дее.
  
   * * *
  
  
   Зо­луш­ка ор­га­ни­зо­ва­ла кам­па­нию по сбо­ру под­пи­сей под кол­лек­тив­ным пись­мом к са­мо­му глав­но­му Иван Ива­ны­чу об­лас­ти. Суть про­си­тель­но­го пись­ма за­клю­ча­лась в сле­дую­щем: жи­те­ли же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка убе­ди­тель­но, мол, про­сят рас­смот­реть их во­прос на бли­жай­шем за­се­да­нии Иван Ива­ны­чей, так как зда­ние при­зна­но ава­рий­ным, и жить в нем даль­ше опас­но и ан­ти­са­ни­тар­но. Сре­ди жи­те­лей име­ют­ся за­слу­жен­ные лю­ди, ве­те­ра­ны вой­ны и тру­да, а так­же мать-оди­ноч­ка из не­иму­щих сло­ев, а так­же про­чие про­си­те­ли... Чис­ло, под­пи­си, штамп улич­ко­ма тов. Ива­нуш­ки­на.
  
  
   * * *
  
  
   -- Ну как вы не по­ни­мае­те! Мы про­сто обя­за­ны за­брать маль­чи­ка об­рат­но! -- пред­ста­ви­тель­ни­ца ад­ми­ни­ст­ра­ции дет­ско­го до­ма да­ви­ла на Зо­луш­ку пра­ва­ми и офи­ци­аль­ным ав­то­ри­те­том.
   -- Я уже при­вык­ла к маль­чи­ку, Ва­си­ли­са Ива­нов­на, и он, ка­жет­ся, ко мне при­вык. Его тут все лю­бят, ни­кто не оби­жа­ет... -- Зо­луш­ка, по­ту­пив­шись, си­де­ла под ико­ной и те­ре­би­ла нерв­ны­ми паль­ца­ми по­дол фар­ту­ка. -- Я, ко­неч­но, уже по­жи­лая жен­щи­на, но я еще ра­бо­таю, и на жизнь нам хва­та­ет. Я ведь мо­гу усы­но­вить Плак­сун­чи­ка, прав­да? Ведь это же не за­пре­ще­но за­ко­ном? Он, я ду­маю, со­гла­сит­ся.
   -- Еще че­го, усы­но­вить! У вас же, из­ви­ни­те, пе­сок из од­но­го мес­та сы­плет­ся. Усы­но­вить! На­дее­тесь, что ба­рак по­па­дет под снос и на дво­их да­дут квар­ти­ру по­боль­ше? Я вас, хит­ро­ва­нов, на­сквозь ви­жу! Ну, на­род! Ни­кто его тут не оби­жа­ет! Ска­жи­те, по­жа­луй­ста! А то, что жи­ве­те вы тут в клоа­ке ка­кой-то, об этом вы по­ду­ма­ли? Нет? Ра­ди сво­ей ко­ры­сти вы го­то­вы по­гу­бить дет­ст­во, сты­ди­тесь! Маль­чиш­ка наи­вен, до­вер­чив, всё они в этом воз­рас­те ро­ман­ти­ки! Се­бя вспом­ни­те.
   -- Да, да...
   -- Ко­неч­но. Ну, что вы ему здесь смо­же­те дать, в этой тру­що­бе, где со­бра­лась вся­кая мразь, что?!
   -- Я от­дам ему се­бя, -- Зо­луш­ка под­ня­ла на при­ше­ли­цу влаж­ные ста­ру­ше­чьи гла­за, и Ва­си­ли­са Ива­нов­на вдруг по­чув­ст­во­ва­ла, что уй­ти нуж­но не­мед­лен­но, что нуж­но бро­сить все до­во­ды и уй­ти, что ес­ли она не уй­дет, то сой­дет с ума.
  
  
   * * *
  
  
   Дол­гое вре­мя Дюй­мо­воч­ка са­мым на­пле­ва­тель­ским об­ра­зом не ре­ги­ст­ри­ро­ва­ла но­во­ро­ж­ден­но­го. То есть, у не­го не бы­ло в этом ми­ре ни­че­го. Мо­ло­ко у Дюй­мо­воч­ки в то­щих гру­дях бы­ст­ро кон­чи­лось, ма­лы­ша на­до бы­ло при­карм­ли­вать сме­ся­ми и спе­ци­аль­ным ке­фи­ром, а это -- хло­по­ты и за­бо­та. Хло­по­ты злоб­ной ма­ма­ше бы­ли очень про­тив­ны. И она бро­си­ла ре­бен­ка на про­из­вол судь­бы во вто­рой раз. Но, как го­во­рит­ся, при­хот­ли­вы и не­по­вто­ри­мы из­ви­вы че­ло­ве­че­ской судь­бы.
   Как-то по­сле дол­го­го и му­чи­тель­но­го за­по­ра ре­бе­нок об­де­лал­ся осо­бен­но силь­но. Об­де­лав­шись, он за­кри­чал в не­сколь­ко раз гром­че бо­же­ст­вен­ной му­зы­ки Чай­ков­ско­го, чем окон­ча­тель­но вы­вел ма­ма­шу-пси­хо­пат­ку из под­кон­троль­но­го со­стоя­ния.
   -- Жрешь да га­дишь толь­ко! На­да­выш! Не­чем мне те­бя кор­мить, не­чем, всё уже со­жрал! На, дерь­мо свое жри! -- по­доб­но то­му, как ра­чи­тель­ная хо­зяй­ка ты­чет без­мозг­ло­го, гад­ли­во­го ко­тен­ка в его про­из­ве­де­ние, Дюй­мо­воч­ка ткну­ла маль­ца в от­хо­ды.
   Маль­чик тут же за­тих и про­вор­но за­чав­кал, на­сы­ща­ясь са­мо­стоя­тель­но, оче­вид­но, до­воль­ный объ­е­мом пред­ло­жен­но­го.
   -- Гов­но­ед! -- ах­ну­ла, опом­нив­шись, не то в вос­хи­ще­нии, не то в оше­лом­ле­нии Дюй­мо­воч­ка. Сбы­лись сло­ва кре­сти­те­ля Бу­ра­ти­но.
   И за­вер­те­лась ска­зоч­ка. Сер­до­боль­ная Зо­луш­ка, уз­нав о не­сча­стье, о том, что стресс во вре­мя ро­дов, оче­вид­но, по­вре­дил пси­хи­ку ма­лы­ша, вы­зва­лась бы­ло ис­пол­нять роль нянь­ки, но трех­ме­сяч­ный ма­лыш, ко­то­рый рос во­ис­ти­ну не по дням, а по ча­сам, от­чет­ли­во про­из­нес ба­сом:
   -- Ка­тись от­се­да, кар­га ста­рая!
   Зо­луш­ка не оби­де­лась, но ус­луг боль­ше не пред­ла­га­ла. Толь­ко взды­ха­ла и су­до­рож­но сдер­жи­ва­ла тош­но­ту. На свое за­кон­ное имя, Ва­неч­ка, Гов­но­ед не от­кли­кал­ся. В свои пол­го­да он вы­гля­дел ро­вес­ни­ком Плак­сун­чи­ка. Дюй­мо­воч­ка пы­та­лась вы­гнать чу­ди­ще из до­ма, но ак­се­ле­рат при­гро­зил: "Усох­ни, за­мо­чу". И Дюй­мо­воч­ка усох­ла.
   Плак­сун­чи­ка учи­ли и опе­ка­ли все, ко­му не лень, Гов­ное­да не учил и не опе­кал ни­кто. Раз­ни­ца в вос­пи­та­тель­ных под­хо­дах име­ла свои по­след­ст­вия.
  
  
   * * *
  
  
   Бу­ра­ти­но и Вор­чу­че­ло пи­ли бра­гу.
   -- Ты хо­тел бы на­чать свою сказ­ку за­но­во? -- спро­сил Бу­ра­ти­но.
   -- Я, до­ро­гой, ка­ж­дый день ее за­но­во на­чи­наю...
   -- Нет, не в фи­ло­соф­ском смыс­ле, а во­об­ще?
   -- Во­об­ще? Во­об­ще я бы всю сказ­ку свою про­кру­тил за­дом на­пе­ред, ну, как ки­но­плен­ку, ес­ли не­пра­виль­но ее по­ста­вить.
   -- За­чем?
   -- Глу­пый ты, Бу­ра­ти­но. До се­дых во­лос до­жил, а всё та­кой же глу­пый. Ко­гда мы свое ки­но впе­ред кру­тим, то ча­ще все­го пла­чем, а ес­ли его на­зад по­кру­тить, да еще ускоренно -- умо­ра бу­дет, жи­во­тик на­дор­вешь от хо­хо­та. По­нял?
   -- По­нял. Мы не в ту сто­ро­ну жи­вем.
   -- Пра­виль­но, ум­ни­ца. Да­вай еще вы­пьем.
   И они вы­пи­ли еще. И еще вы­пи­ли.
  
   * * *
  
   Жизнь тек­ла сво­им че­ре­дом. Точ­нее, бы­ло ощу­ще­ние, что она те­чет где-то. И в этой те­ку­щей где-то жиз­ни про­ис­хо­ди­ли раз­ные мел­кие со­бы­тия.
   При­шел офи­ци­аль­ный от­вет из вер­хов­но­го со­б­ра­ния Иван Ива­ны­чей, в ко­то­ром го­во­ри­лось о том, что не­воз­мож­но в дан­ный мо­мент изы­скать в рас­пре­де­ле­нии жи­лищ­но­го фон­да ре­зер­вы... И так да­лее.
   Гов­ное­да по­ста­ви­ли на учет в дет­ской ком­на­те ми­ли­ции по за­яв­ле­нию улич­ко­ма Ива­нуш­ки­на. Ос­но­ва­ни­ем по­слу­жил тот факт, что улич­ком Ива­нуш­кин был из­бит в мо­мент лю­бов­но­го по­се­ще­ния им ма­те­ри под­ро­ст­ка.
   Пье­ро пы­тал­ся из­на­си­ло­вать Плак­сунч­н­ка, за­ма­нив па­ца­на к се­бе обе­ща­ни­ем по­да­рить элек­тро­кон­ст­рук­тор "Сде­лай сам". Плак­сун­чик по­сле на­па­де­ния хо­тел убе­жать из ба­ра­ка, но Бу­ра­ти­но влил в не­го пол­круж­ки бра­ги и пе­ре­дал Зо­луш­ке для окон­ча­тель­но­го ус­по­кое­ния.
   Жизнь тек­ла сво­им че­ре­дом... В этой ти­хой фра­зе за­клю­че­на ве­ли­кая си­ла: вся­кий, знаю­щий че­ред жиз­ни, за­про­сто ста­но­вит­ся про­ро­ком. От­но­си­тель­но даль­ней­ше­го ба­рач­но­го су­ще­ст­во­ва­ния ни у ко­го не воз­ни­ка­ло да­же те­ни во­про­са; все бы­ли в этом бы­то­вом мас­шта­бе сто­про­цент­ны­ми про­ро­ка­ми: ба­рак был, ба­рак есть, ба­рак бу­дет. И не­че­го боль­ше об этом ду­мать, го­ло­ву ло­мать. На­до ду­мать о жиз­ни, что­бы она тек­ла сво­им че­ре­дом... А то что? А ни­че­го. Вдруг че­ред на­ру­шит­ся?
  
  
   * * *
  
  
   -- Спа­си­бо, ми­лый! -- ска­зал Карл­сон Пье­ро. -- Ко­гда ты со мной, я сно­ва на­чи­наю ле­тать.
   -- Хо­чешь му­зы­ку?
   -- Спа­си­бо, мил...
   Сло­ва по­блек­ли. В уши, как две шпа­ги, вон­зи­лись ры­даю­щие кри­ки скрип­ки.
  
  
   * * *
  
  
   -- Дя­дя Бу­ра­ти­но, рас­ска­жи ин­те­рес­ное.
   -- Для те­бя, Плак­сун­чик, я мо­гу рас­ска­зы­вать день ночь. У нас на за­во­де два му­жи­ка как-то ве­че­ром в це­хе вы­пи­ли спец­по­ли­ту­ру. Ну вы­пи­ли и вы­пи­ли, до­мой спо­кой­но ми­мо вах­ты про­шли, всё нор­маль­но. А к но­чи один по­мер, а дру­го­го от­ка­ча­ли. Толь­ко луч­ше бы и не от­ка­чи­ва­ли. По­чер­нел му­жик от по­ли­ту­ры, на­чис­то, как негр, по­чер­нел, да­же гу­бы на­из­нан­ку вы­вер­ну­лись. По­том спе­цы рас­ска­зы­ва­ли: у не­го за од­ну ночь пиг­мент из­ме­нил­ся.
   -- Ка­кой пиг­мент?
   -- А это шту­ка та­кая в ко­же име­ет­ся. Ко­гда эта шту­ка бы­ла бе­ло­го цве­та, му­жи­ка зва­ли Вась­кой, а ко­гда почернел -- ста­ли звать Нег­рой.
   -- А-а... У нас в дет­до­ме крас­ку ели, но ни­че­го не слу­чи­лось.
   -- Кре­пость не та, -- спра­вед­ли­во рас­су­дил Бу­ра­ти­но.
  
  
   * * *
  
  
   -- Бу­дешь го­во­рить?
   -- Не бу­ду.
   -- Бу­дешь?
   -- Не бу­ду!
   -- Нет, бу­дешь! Го­во­ри, где твоя кар­га ту­фель­ку пря­чет?
   -- Не знаю!
   -- Зна­ешь, су­ка!
   -- На! На те­бе ещё! А те­перь в глаз!
   -- Не на­до! Не на­до, по­жа­луй­ста! За ико­ной... -- Гов­но­ед от­пус­тил Плак­сун­чи­ка.
  
  
   * * *
  
  
   -- Тер­пи, не на­чи­най сво­ей сказ­ки до тех пор, по­ка не пой­мешь, что мож­но на­чи­нать на­вер­ня­ка, -- по­учал Плак­сун­чи­ка муд­рый Вор­чу­че­ло.
   -- Ба­бу­сю не оби­жай, -- под­ни­мал кри­вой су­ко­ва­тый па­лец дя­дя Бу­ра­ти­но. -- Обидишь -- в по­ро­шок со­тру. Она мне взай­мы день­ги да­ет.
   -- При­сое­ди­няй­ся к нам, маль­чик, и ты не по­жа­ле­ешь. Мы не де­рем­ся, ни­ко­го не тро­га­ем, мы куль­тур­ные, и у нас есть му­зы­ка. Хо­чешь ее по­чув­ст­во­вать? Нам смеш­но, что ко­гда-то мы бы­ли дру­ги­ми... Маль­чик! На­стоя­щая любовь -- это ко­гда весь свет ми­ра при­над­ле­жит дво­им, а всё остальное -- тьма, -- го­во­ри­ли свои не­по­нят­ные ре­чи го­ми­ки.
   -- Я за­ве­ла на твое имя сбер­книж­ку, до­ра­стешь до совершеннолетия -- по­лу­чишь. И за­ве­ща­ние на те­бя. Ико­ну и хру­сталь­ную ту­фель­ку не про­да­вай. Нель­зя! -- вор­ко­ва­ла пе­ред сном Зо­луш­ка.
   И с дру­гой сто­ро­ны:
   -- Та­ких, как ты, я бы хло­пал у стен­ки, не за­ду­мы­ва­ясь, -- со­об­щал ми­мо­хо­дом Бу­ра­ти­но ер­ши­сто­му Гов­ное­ду.
   -- За что мне это всё, за что?! -- рас­каи­ва­лась Дюй­мо­воч­ка в ре­зуль­та­тах сво­ей жиз­ни, дро­жа от стра­ха быть за­лож­ни­цей у соб­ст­вен­но­го сы­ноч­ка.
   -- Гни­лое дерево -- гни­лые пло­ды, -- ал­ле­го­ри­че­ски изъ­яс­нял­ся Вор­чу­че­ло.
  
  
   * * *
  
  
   Гов­ное­да во­ро­ти­ло от все­го куль­тур­но­го. Чай­ков­ско­го он не­на­ви­дел.
   -- Ты по­че­му дерь­мо жрешь? -- не вы­дер­жал, при­пер его как-то Вор­чу­че­ло, ко­то­рый был уже так стар, что не бо­ял­ся ни смер­ти, ни тем более -- шпа­ны.
   -- А что, по-твое­му, я дол­жен жрать? Ана­на­сы?
   И Вор­чу­че­ло умолк, по­то­му что на­стоя­щие, све­жие ана­на­сы он про­бо­вал сам един­ст­вен­ный раз в жиз­ни мно­го лет на­зад, на свадь­бе у ге­не­ра­ла ко­ро­лев­ской ра­ти. "А, соб­ст­вен­но, не так уж и от­ли­ча­ет­ся пи­ща на на­шей ком­му­наль­ной кух­не от...", -- гру­ст­но по­ду­мал Вор­чу­че­ло.
   -- Бу­дешь вонять -- за­мо­чу, -- по­обе­щал на про­ща­нье Гов­но­ед. До­го­ва­ри­ваю­щие­ся сто­ро­ны по­ня­ли друг дру­га пол­но­стью.
   В жиз­ни всю­ду спра­вед­лив прин­цип порш­ня: ес­ли в од­ном мес­те как сле­ду­ет на­да­вить, то в дру­гом обя­за­тель­но что-ни­будь вы­ле­зет. На­при­мер, ес­ли да­вить на че­ло­ве­ка раз­ны­ми стра­да­ния­ми и не­взго­да­ми, то у не­го есть толь­ко два пу­ти даль­ше: ли­бо быть раз­дав­лен­ным, ли­бо удер­жать­ся, ус­то­ять. Но то­гда не­пре­мен­но "что-ни­будь вы­ле­зет". В са­мом при­ми­тив­ном случае -- жа­лость к се­бе, в са­мом высоком -- мыс­ли о веч­ном. А о веч­ном ду­мать нель­зя без­на­ка­зан­но, как нель­зя не­умею­чи прой­тись бо­сы­ми пят­ка­ми по рас­ка­лен­ным уг­лям. Тут уметь на­до, не от про­сто­го хо­те­ния или ре­мес­ла уметь -- от судь­бы не­ми­ну­чей!
   С Плак­сун­чи­ком слу­чи­лось вдруг, спон­тан­но, не то ро­ко­вое сча­стье, не то не­что про­ти­во­по­лож­ное. Ес­ли Гов­но­ед от упот­реб­ле­ния, так ска­зать, под­нож­но­го кор­ма рос фи­зи­че­ски не по дням, а по ча­сам, то Плак­сун­чик от упот­реб­ле­ния дерь­ма нрав­ст­вен­но­го, ко­то­ро­го то­же в из­быт­ке бы­ло в же­лез­но­до­рож­ном ба­ра­ке, на­чал не по дням, а по ча­сам ум­неть. Воз­мож­но, так бы­ло угод­но слу­чаю, воз­мож­но, действительно -- судь­ба.
   Жизнь на­да­ви­ла на Плак­сун­чи­ка без­от­цов­щи­ной, ка­зен­но­стью дет­до­ма, обид­ны­ми по­дач­ка­ми и не­за­слу­жен­ным мор­до­бо­ем, но в то же вре­мя Зо­луш­ка от­кры­ла в маль­чи­ке од­ну за­ме­ча­тель­ную вещь -- ду­шу. Вот че­рез это-то от­вер­стие и хлы­нул на­ру­жу стран­ный ум, под­го­няе­мый чув­ст­ва­ми. Плак­сун­чик поч­ти мгно­вен­но по­ум­нел: от во­про­шаю­щей бол­тов­ни до уме­ния "мол­чать со смыс­лом". Го­ло­ва его на­пол­ни­лась ко­по­ша­щи­ми­ся мыс­ля­ми, идея­ми, на­ме­ка­ми и прит­ча­ми.
   Зо­луш­ка пе­ла. Зо­луш­ка гор­ди­лась. У Зо­луш­ки на­ча­ла про­па­дать се­ди­на.
   -- Эй, Плак­сун­чик, смо­розь-ка че­го-ни­будь ум­ное, а то моз­ги от му­зы­ки за­стоя­лись, -- про­сил, на­при­мер, Карл­сон ми­мо­хо­дом, брезг­ли­во пе­ре­но­ся че­рез лу­жи во дво­ре свое тол­стое, неж­ное те­ло.
   -- По­жа­луй­ста, дя­дя Карл­сон. Де­сят­ки ты­сяч лет че­ло­ве­че­ст­во вы­пус­ка­ло джи­на сво­ей ци­ви­ли­за­ции наружу -- вы­ма­ни­ва­ло, по­хи­ща­ло его тай­ны, вы­ко­вы­ри­ва­ло по час­тям, из за­пре­де­лья, про­ли­ва­ло кровь и воз­но­си­ло фи­ми­ам. Ка­кие уси­лия, ка­кие жерт­вы! И вот джин вы­пу­щен: ви­ват! вик­то­рия! Как бы не так! Джин, ос­во­бо­див­шись, сам за­хо­тел со­жрать ос­во­бо­ди­те­ля. И он его со­жрет, по­то­му что ци­ви­ли­за­ция дав­но ос­лаб­ла, за­гни­ла, про­тух­ла и раз­ло­жи­лась, и не в со­стоя­нии со­про­тив­лять­ся. Вы­пус­ти­ли! А кто те­перь об­рат­но за­го­нять бу­дет?!
   Карл­сон при­щу­рил­ся, до не­го дош­ло, что Плак­сун­чик, этот не­до­росль, по­ку­ша­ет­ся на не­срав­нен­ную ин­тел­лек­ту­аль­ную един­ст­вен­ность его, Карл­со­на.
   -- Ду­рак, ты, Плак­сун­чик. Зна­ешь, по­че­му? По­то­му, что на­стоя­щий ум -- это о слож­ных ве­щах го­во­рить, как о кар­тош­ке. Я и сам дав­но по­нял: мы не­из­беж­но по­гиб­нем от гов­ное­дов, они нас сме­тут, съе­дят и не по­да­вят­ся, за­од­но со всем ос­таль­ным. Гов­ное­ду на­пле­вать, что я -- утон­чен­ная на­ту­ра, что я во­брал в се­бя мас­су куль­ту­ры и спо­со­бен ее не­сти... М-да... Куль­ту­ра ци­ви­ли­за­ции не­из­беж­но по­ро­ж­да­ет гов­ное­дов: куль­ту­ра ста­но­вит­ся всё бо­лее труд­но­дос­туп­ной, эли­тар­ной, от нее про­ще от­мах­нуть­ся, чем по­стичь. Гов­но­ед не спо­со­бен пи­тать­ся куль­ту­рой, ему нуж­на мас­са, про­сто мас­са. Лю­бая!
   -- Дя­дя Карл­сон, по­че­му вы ни­ко­го нс лю­би­те?
   -- Как это не люб­лю?! Я Пье­ро люб­лю. И те­бя мо­гу по­лю­бить. Хо­чешь?
  
  
   * * *
  
  
   Не­ожи­дан­но на двух ма­ши­нах под­ка­ти­ла це­лая ко­мис­сия Иван Ива­ны­чей.
   -- Ну, по­ка­зы­вай­те свои но­ры!
   Жиль­цы вспо­ло­ши­лись. Дюй­мо­воч­ка за­ис­ки­ва­ла и ле­бе­зи­ла:
   -- У нас жил­пло­щадь на дво­их! Ви­ди­те, со­всем по­вер­нуть­ся не­где. Сы­на я про­пи­сать да­же не ус­пе­ла, уж про­сти­те. Так бы­ст­ро вы­рос, так бы­ст­ро! Уж про­сти­те. Тес­но жи­вем, зи­мой со­всем за­мер­за­ем.
   Ком­на­ту Бу­ра­ти­но при­шлось ос­та­вить без за­ме­ров, по­то­му что он, уви­дев чу­жие ли­ца, страш­но за­кри­чал и стал ис­пол­нять слу­жеб­ный долг вохра -- был в глу­бо­ком браж­ном под­пи­тии:
   -- По­че­му по­сто­рон­ние на тер­ри­то­рии? Как фа­ми­лия?
   Ис­пу­ган­ный Плак­сун­чик, ду­мая, что дя­ди и те­ти прие­ха­ли аре­сто­вы­вать его для воз­вра­ще­ния в дет­дом, спря­тал­ся на чердаке -- на "под­лов­ке", как го­во­рил об этой час­ти ба­ра­ка древ­ний Вор­чу­че­ло, -- в пы­ли и пау­ти­не. Плак­сун­чик за­бил­ся в са­мый даль­ний угол, под дос­ки, обод­рал ко­жу о тор­ча­щие тут и там ост­рые ржа­вые гвоз­ди, поч­ти не ды­шал и по-мерт­во­му не ше­ве­лил­ся до са­мо­го отъ­ез­да офи­ци­аль­ных пред­ста­ви­те­лей. А вы­ка­раб­ки­ва­ясь из сво­его убе­жи­ща, Плак­сун­чик не­ча­ян­но въе­хал ру­кой в ка­кой-то ящик, до­вер­ху за­би­тый ста­рой зо­лой. Ру­ка про­ва­ли­лась сквозь рых­лость и боль­но уда­ри­лась обо что-то очень твер­дое, но еще не дно. Плак­сун­чик ин­стинк­тив­но за­це­пил это что-то и вы­та­щил на­верх. От удив­ле­ния он от­крыл рот: из зо­лы дос­та­лась... хру­сталь­ная ту­фель­ка.
  
  
   * * *
  
  
   -- Ба­буш­ка, вот вто­рая, -- Плак­сунчнк про­тя­нул на­ход­ку. Зо­луш­ка по­вер­те­ла хру­сталь­ную без­де­ли­цу в ру­ках, тяж­ко вздох­ну­ла и су­ну­ла ту­фель­ку на место -- за ико­ну.
   -- Вот и хо­ро­шо, что на­шлась, -- ска­за­ла она про­сто. -- Иди, вед­ро с му­со­ром вы­не­си, пол­ное уж. Что-то мне ху­до се­го­дня.
  
  
   * * *
  
  
   Ба­рак со­тря­са­ла му­зы­ка Чай­ков­ско­го. Карл­сон и Пье­ро опять лю­би­ли друг дру­га. Они, ко­неч­но, зна­ли, что любовь -- это са­мая луч­шая и са­мая боль­шая му­зы­ка. Но и диа­лек­тич­ность да­ет вы­бор: ли­бо ты име­ешь свою внут­рен­нюю му­зы­ку и слу­ша­ешь ее, ли­бо на­до вклю­чить пя­ти­де­ся­ти­ватт­ные ко­лон­ки, что­бы ус­лы­шать глас гар­мо­нии сна­ру­жи. Внут­рен­нюю му­зы­ку смо­жет ус­лы­шать та­кой же влюб­лен­ный, на­стро­ен­ный аб­со­лют­но точ­но на твою волну -- этот ка­нал ин­ти­мен и ин­ди­ви­дуа­лен. Ос­таль­ные способы -- для об­ще­го поль­зо­ва­ния: хо­чешь-не хо­чешь, а поль­зуй­ся.
   -- Убью! -- про­ры­чал про­снув­ший­ся Бу­ра­ти­но и вы­ско­чил в ко­ри­дор уби­вать го­мо­сек­суа­ли­стов.
   -- Дер­жи! -- го­ря­чо дых­нул в ухо Гов­но­ед и вло­жил в креп­кую жи­ли­стую ру­ку ста­ри­ка длин­ный ку­хон­ный нож.
   По­стра­дал Пье­ро.
  
  
   * * *
  
  
   Вновь при­ез­жа­ла Ва­си­ли­са Ива­нов­на в со­про­во­ж­де­нии двух дю­жих физ­ру­ков. За­бра­ли Плак­сун­чи­ка.
  
   -- Ни­че­го не бой­ся, -- об­ня­ла его Зо­луш­ка и за­га­доч­но улыб­ну­лась.
   -- Я знаю, -- ска­зал Плак­сун­чик уве­рен­но и ти­хо.
   -- Вы слу­чай­но не в кур­се, кто мой па­па­ша? -- под­ру­лил к Ва­си­ли­се Ива­нов­не на­гло ска­ля­щий­ся Гов­но­ед. Он ку­рил кра­де­ную ма­хор­ку.
   -- Чем это от вас ра­зит? Фу! Та­кой еще мо­ло­дой... -- она за­цо­ка­ла каб­луч­ка­ми прочь.
   Тем же ве­че­ром Гов­но­ед про­ник в ком­на­ту к Бу­ра­ти­но и спер два­дца­ти­лит­ро­вую бу­тыль с по­спев­шей ро­зо­ва­то-бе­ле­сой бра­гой. Дюй­мо­воч­ка при­ня­ла внутрь че­ты­ре ста­ка­на и за­хо­те­ла спать. Гов­но­ед при­нял де­вять ста­ка­нов и за­хо­тел об­ще­ния.
   -- Мать, по­след­ний раз те­бя спра­ши­ваю, где ты ме­ня на­бля­до­ва­ла?
   Впер­вые в жиз­ни Дюй­мо­воч­ка пла­ка­ла не от жа­ло­сти к се­бе, а от по­сти­же­ния че­го-то боль­ше­го, чем са­мо­со­жа­ле­ние, -- от ка­кой-то не­изъ­яс­ни­мой, об­ще­сущ­но­ст­ной скор­би: Дюй­мо­воч­ка во­очию убе­ди­лась, что она жи­ла не в ту сто­ро­ну.
  
  
   * * *
  
  
   На имя Бу­ра­ти­но из дет­ско­го до­ма при­шло пись­мо, но про­чи­тать его бы­ло не­ко­му, так как Бу­ра­ти­но на­хо­дил­ся под след­ст­ви­ем и си­дел в изо­ля­то­ре. Пись­мо бы­ло от Плак­сун­чи­ка. На двух ма­лень­ких лис­точ­ках твер­дым не­дет­ским по­чер­ком бы­ло вы­ве­де­но: "Тра­ди­ция че­ло­ве­че­ской идеи люб­ви вос­пи­та­на на по­ня­тии сектора -- на по­ня­тии на­прав­ле­ния. А имен­но: лю­бить мож­но от то­го-то к то­му-то, сни­зу-вверх, на­при­мер, по восходящей -- от ни­что­же­ст­ва к Бо­гу, так ска­зать. В об­рат­ном на­прав­ле­нии лю­бить нель­зя, мож­но толь­ко снис­хо­дить. А снис­хо­ж­де­ние есть фор­ма ут­вер­жде­ния воз­вы­шаю­ще­го­ся са­мо­лю­бия. То есть, ес­ли снис­хо­ж­де­ние при­ни­мать за лю­бовь, то оно, ко­неч­но, воз­мож­но и ве­ро­ят­но; ины­ми сло­ва­ми, смысл "ждать" есть все­гда. Че­го ждать? Ну, та­кое ожидание -- свер­ху-вниз -- на­зы­ва­ет­ся че­ло­ве­че­ской на­де­ж­дой и вос­при­ни­ма­ет­ся в сте­рео­тип­ном соз­на­нии как бла­го­дат­ная ка­те­го­рия, с чем я не со­гла­сен. По­то­му что, в си­лу вы­ше­упо­мя­ну­тых рас­су­ж­де­ний, на­де­ж­да яв­ля­ет­ся пол­ным об­ма­ном. По­сту­ли­рую: при ор­га­ни­за­ции по­то­ка люб­ви от мень­ше­го к боль­ше­му су­ще­ст­во­ва­ние на­де­ж­ды не­воз­мож­но прин­ци­пи­аль­но. Пост скрип­тум. Дя­дя Бу­ра­ти­но, из­ви­ни­те, ес­ли не всё по­нят­но из­ло­жил. Спро­си­те у Вор­чу­че­ло. Я ду­мал о люб­ви спе­ци­аль­но для вас. Вы хо­ро­ший, хоть и ал­ко­го­лик. До сви­да­ния, я всё рав­но убе­гу!"
   Пись­мо про­ва­ля­лось под две­рью, его бы за­топ­та­ли, но серд­це-ве­щун под­ска­за­ло Зо­луш­ке по­доб­рать кон­верт. Пе­ре­кре­стив­шись, она вскры­ла его и про­чи­та­ла. Ни­че­го не по­ня­ла, кро­ме то­го, что Плак­сун­чик один бо­ле­ет за всех. За разъ­яс­не­ни­ем при­шлось об­ра­тить­ся к ум­но­му че­ло­ве­ку, Карл­со­ну.
   -- На Бо­га на­дей­ся, а сам не пло­шай, зна­ешь та­кое? -- спро­сил тол­стя­чок.
   -- Кто не зна­ет, -- со­гла­си­лась Зо­луш­ка.
   -- Это эта­лон­ный ва­ри­ант. Плак­сун­чик пи­шет о дру­гом: на Иван Ива­ны­ча надейся -- сам по­ги­бай. Это прак­ти­че­ский ва­ри­ант.
   -- Спа­си­бо, по­ня­ла! -- об­ра­до­ва­лась Зо­луш­ка, ко­то­рая всё боль­ше втай­не те­ши­лась, мол, вы­рас­тет Плак­сун­чик и сра­зит­ся на­смерть с мно­го­го­ло­вым Иван Ива­ны­чем и по­бе­дит его.
  
  
   * * *
  
  
   Бу­ра­ти­но от­пус­ти­ли до су­да под рас­пис­ку о не­вы­ез­де. Пить на ми­ро­вую Пье­ро от­ка­зал­ся. Он не злил­ся на Бу­ра­ти­но за не­дав­нее по­ку­ше­ние, он пре­зи­рал его в чис­ле про­чих не­по­свя­щен­ных в по­эти­че­ские ма­те­рии. Он пре­зи­рал Бу­ра­ти­но за всё: за пси­хо­пат­ст­во, за ал­ко­го­лизм, за кон­до­вость и не­тон­кость... Воз­мож­но, эти двое бы­ли ан­ти­по­да­ми. По­то­му что Бу­ра­ти­но за­про­сто от­зы­вал­ся, хоть и мог на­ло­мать дров, на прось­бы ближ­не­го, а Пье­ро пред­по­чи­тал от­зы­вать­ся на пред­ло­же­ния.
  
  
   * * *
  
  
   Вор­чу­че­ло вор­чал.
   -- Человек -- это пус­тая боч­ка: что в нее гук­нешь, та­кое эхо и бу­дет гу­лять. У-у-у! Пря­мо вся глу­би­на на­ту­ры чув­ст­ву­ет­ся. Мо­жет, и глу­би­на, толь­ко пус­тая... Человек -- это пус­тыш­ка, боль­шая та­кая пус­тыш­ка, не сра­зу и раз­бе­решь­ся, что к че­му. Мож­но по­про­бо­вать на­пол­нить боч­ку. Толь­ко что тол­ку? Боч­ка-то без дна. Не­ту у нее дна, жад­ность дно дав­но про­ела. Те­перь без раз­ни­цы, что ту­да гукать -- всё при­мет: у-у-у!!!
  
  
   * * *
  
  
   Под ок­ном у Зо­луш­ки рос­ла ря­би­на-рас­ко­ря­ка. Ве­че­ра­ми на ря­би­ну за­би­рал­ся Гов­но­ед и смот­рел в ком­на­ту сквозь жи­день­кие што­ры.
  
  
   * * *
  
  
   Бу­ра­ти­но сник. Хо­тя Дюй­мо­воч­ка вер­ну­ла в це­ло­сти и со­хран­но­сти браж­ную бу­тыль, пус­тую и по­мы­тую. Бу­ра­ти­но как-то не­хо­тя по­ста­вил но­вую пор­цию бра­ги и стал ждать, вя­ло со­об­ра­жая, что по­спе­ет рань­ше: суд или бра­га? Бра­га по­спе­ла рань­ше. Не­сколь­ко раз при­хо­дил-по­яв­лял­ся уча­ст­ко­вый ми­ли­цио­нер с улич­ко­мом Ива­нуш­ки­ным. Со­чув­ст­во­ва­ли. Пись­мо Плак­сун­чи­ка Бу­ра­ти­но офор­мил в рам­ку и по­ве­сил на сте­ну. Ино­гда Бу­ра­ти­но стал за­го­ва­ри­вать­ся:
   -- Ес­ли не по Сень­ке шапка -- ни­че­го не по­де­ла­ешь... А ес­ли Сень­ка не по шап­ке? На­до эмиг­ри­ро­вать...
   На об­щей кух­не ва­ри­лось и па­ри­лось.
   -- Са­мое до­ро­гое, что есть у человека -- это его жизнь, -- из­рек сен­тен­цию пе­чаль­ный Бу­ра­ти­но.
   -- Ну, так... -- для под­дер­жа­ния раз­го­во­ра под­твер­дил Вор­чу­че­ло.
   -- Вот! Вот! Ко­неч­но, са­мое дорогое -- это жизнь, ни­ка­ких де­нег на нее не хва­тит! -- ог­рыз­ну­лась Дюй­мо­воч­ка.
   Вме­шал­ся Карл­сон:
   -- Не спорь­те. Ес­ли вам не нра­вит­ся тот факт, что са­мое до­ро­гое у человека -- это жизнь, на­до про­сто сме­нить сис­те­му цен­но­стей.
   -- Как это? -- за­ин­те­ре­со­ва­лась Дюй­мо­воч­ка в на­де­ж­де на вы­год­ный со­вет.
   Карл­сон вы­дер­жал пау­зу, гля­дя на Дюй­мо­воч­ку со снис­хо­ди­тель­ной мно­го­зна­чи­тель­но­стью. Как ум­ный че­ло­век Карл­сон то­же вла­дел этим ле­ту­чим искусством -- мол­чать со смыс­лом. На­ко­нец, он про­из­нес:
   -- Ну, счи­тать, ска­жем, что са­мое до­ро­гое у человека -- это глу­пость.
   Дюй­мо­воч­ка по­блед­не­ла.
   -- Тьфу на те­бя! -- по­пы­тал­ся раз­ря­дить об­ста­нов­ку Вор­чу­че­ло. -- Что за шут­ки?
   -- Ка­кие уж тут шут­ки... Стре­лять всех на­до! Это един­ст­вен­ный спо­соб об­рес­ти сча­стье, ра­вен­ст­во и брат­ст­во всем сра­зу, -- буб­нил се­бе под длин­ный нос Бу­ра­ти­но.
   Зо­луш­ка по­вер­ну­ла ре­гу­ля­тор гром­ко­сти або­нент­ско­го гром­ко­го­во­ри­те­ля на сто­ле на са­мый мак­си­мум. По ра­дио пе­ре­да­ва­ли но­во­сти. Дик­тор бод­ро со­об­щал: "...илась олим­пиа­да сре­ди юных фи­ло­со­фов на­шей стра­ны. По­бе­ди­те­лем стал вос­пи­тан­ник дет­ско­го до­ма Плак­сун­чик из го­ро­да..." Зо­луш­ка вы­ро­ни­ла из рук ми­соч­ку с бор­щом, убе­жа­ла к се­бе в ком­на­ту и за­кры­лась из­нут­ри. На сле­дую­щий день она впер­вые в жиз­ни не по­шла на ра­бо­ту. И на сле­дую­щий. И на сле­дую­щий то­же!!! Она не бас­то­ва­ла, нет, про­сто она, свя­тая ду­ша, за­бы­ла о том, что для под­дер­жа­ния "са­мо­го до­ро­го­го" в се­бе на­до обя­за­тель­но быть тех­нич­кой или двор­ни­ком.
  
  
   * * *
  
  
   В ка­че­ст­ве не­боль­шо­го от­сту­п­ле­ния.
   Лю­дям толь­ко ка­жет­ся, что они раз­го­ва­ри­ва­ют. На са­мом де­ле они да­же не зна­ют, что это такое -- раз­го­вор. На­стоя­щий раз­го­вор! По­то­му что лю­бой че­ло­ве­че­ский диа­лог есть фор­ма двух взаи­мо­дей­ст­вую­щих мо­но­ло­гов. Ка­ж­дый от­дель­ный человек -- это поч­ти все­гда мо­но­лог, хо­тя­щий толь­ко го­во­рить и не хо­тя­щий слу­шать. То, что со­бе­сед­ник по на­ив­но­сти при­ни­ма­ет за слу­ша­ние, за пау­зу, в ко­то­рую то­ро­пит­ся втол­кать свой соб­ст­вен­ный монолог -- это все­го лишь вре­мя на вдох. Выдыхаешь -- го­во­ришь, вдыхаешь -- мол­чишь: вдох-вы­дох, вдох-вы­дох... Ес­ли со­бе­сед­ник по­па­да­ет в такт -- вам обо­им ин­те­рес­но, а ес­ли в такт не по­па­да­ет, вам дво­им, точ­нее, двум ва­шим пер­со­наль­ным мо­но­ло­гам про­сто воз­ду­ха не хва­тит. Хит­рая ме­ха­ни­ка. Длин­ный-пред­лин­ный та­кой мо­но­лог. Дли­ной при­мер­но в жизнь.
   Че­ло­век всю жизнь ста­ра­ет­ся са­мо­го се­бя изречь -- при по­мо­щи язы­ка или при по­мо­щи дел, не­важ­но. Главное -- из­речь. Но из­ре­кать на­до ку­да-то, нуж­на опо­ра. Эта опора -- мо­но­лог ближ­не­го. Па­ра­докс! Два мо­но­ло­га, взаи­мо­дей­ст­вуя, опи­ра­ют­ся друг на дру­га, и по­лу­ча­ет­ся уже не пус­то­та, а что-то вро­де хро­мо­со­мы в пустоте -- эта­кая пе­ре­ви­тая ве­ре­воч­ка, на ко­то­рой за­ко­ди­ро­ва­но черт-те что. А это уже, дей­ст­ви­тель­но, жи­вое. Мо­жет, вред­ное, а мо­жет, и нет. Оно про­сто жи­вое, и оце­ноч­ные ка­те­го­рии "вред­ное-по­лез­ное" ему до лам­поч­ки. Жить луч­ше все­го, ко­гда про­сто жи­вешь, а не го­ня­ешь­ся за жиз­нью. При­чем, что ин­те­рес­но: сла­бень­кий мо­но­лог-жизнь мо­жет за­про­сто при­сло­нить­ся к бо­лее силь­но­му. Они пе­ре­пле­тут­ся, и сла­бый об­ре­тет си­лу боль­ше­го. Те­перь сла­бый мо­жет из­ре­кать се­бя от име­ни об­щей хро­мо­со­мы. В этом сек­рет рос­та: вро­де бы про­сто бол­та­ем, пьем порт­вейн, ру­га­ем­ся, кля­нем­ся, ча­дим на кух­нях, а на са­мом деле -- не­пре­рыв­но рас­тем.
   Плак­сун­чик при­сло­нил­ся к че­му-то та­ко­му, что стал из­ре­кать се­бя от име­ни страш­но про­из­не­сти ко­го! У не­го по­лу­чи­лась об­щая хро­мо­со­ма с хо­лод­ной веч­но­стью. К ней-то и при­сло­ни­лась, в свою оче­редь, Зо­луш­ка.
  
  
   * * *
  
  
   Вор­чу­че­ло про­ро­чил:
   -- Ка­ж­до­му воз­да­ет­ся!
   Но про­ро­ки для то­го и су­ще­ст­ву­ют, что­бы им не ве­ри­ли.
   Зо­луш­ка и Бу­ра­ти­но ез­ди­ли в дет­дом на­вес­тить Плак­сун­чи­ка.
   -- Чем боль­ше из­рас­хо­до­ва­но слов, тем мень­шее про­стран­ст­во они опи­сы­ва­ют, -- та­ра­то­рил Плак­сун­чик, а Бу­ра­ти­но слу­шал, скло­нив го­ло­ву, по­ток зву­ков, но не их смысл. Плак­сун­чик не за­ме­чал, ув­лек­шись. Мыс­ли в его ки­пя­щей го­ло­ве но­си­лись, как пче­лы в раз­гар рое­ния, так что ес­ли встать поблизости -- ужа­лят... -- Дя­дя Бу­ра­ти­но вот, на­при­мер, ска­зал: "Пус­ты­ня", -- и сра­зу за этим обо­зна­че­ни­ем вста­ет не­что мно­го­об­раз­ное и ве­ли­кое. Пра­виль­но? Пра­виль­но. А те­перь ты го­во­ришь: "Пус­ты­ня, а в пус­ты­не оа­зис". Тер­ри­то­рия мень­ше, а слов боль­ше! А те­перь еще под­роб­нее: "Пус­ты­ня, а в пус­ты­не оа­зис, в оа­зи­се ко­ло­дец, в ко­лод­це во­да, на во­де пы­лин­ка". И так да­лее. Всё за­ви­сит от точ­ки от­сче­та: ес­ли точ­ка от­сче­та "пус­ты­ня" -- это и есть на­ча­ло Все­лен­ной, ес­ли точ­ка от­сче­та "пы­лин­ка" -- на­ча­ло Все­лен­ной здесь... По­нят­но? Все­гда и все­го од­но сло­во! Ну, прав­да, по­нят­но ведь, дя­дя Бу­ра­ти­но? Все­гда дос­та­точ­но толь­ко од­но­го сло­ва, всё остальное -- де­та­ли­за­ция.
   -- Сы­нок... -- ска­за­ла Зо­луш­ка и ста­ла тол­кать в ру­ки Плак­сун­чи­ку па­кет с до­маш­ни­ми пи­рож­ка­ми. По­том она пе­ре­кре­сти­ла маль­чи­ка и три­ж­ды по­це­ло­ва­ла в гу­бы. Плак­сун­чик от сму­ще­ния вспо­тел.
   -- Мож­но всё на­обо­рот! -- не­ожи­дан­но про­из­нес Бу­ра­ти­но, де­ре­вян­ный лоб ко­то­ро­го на­ту­жил­ся мыс­ли­тель­ны­ми мор­щи­на­ми. Плак­сун­чик сра­зу оп­ра­вил­ся от сму­ще­ния и ожи­вил­ся.
   -- Ко­неч­но, мож­но! Это про­вер­ка та­кая: рас­су­ж­да­ешь, рас­су­ж­да­ешь, по­ка не дой­дешь до точ­ки, а как дошел -- рас­су­ж­дай об­рат­но.
   -- Так-так!
   -- Ес­ли рас­су­ж­да­ет­ся ту­да и обратно -- это фи­ло­со­фия, а ес­ли рас­су­ж­да­ет­ся толь­ко в од­ну сторону -- это про­сто объ­яс­не­ние, то есть спо­соб ус­по­ко­ить­ся, за­ва­лив­шись на один бок.
  
  
   * * *
  
  
   -- Опять ки­но, -- ска­зал Бу­ра­ти­но.
   -- Ка­кое ки­но? -- Вор­чу­че­ло, как все­гда, ку­рил мах­ру.
   -- Ну, ко­то­рое кру­тим не в ту сто­ро­ну.
   -- А...
   -- Мы ведь не жи­вем, а всю жизнь толь­ко и де­ла­ем, что объ-яс-ня-ем-ся! -- Бу­ра­ти­но вол­но­вал­ся от при­сут­ст­вия но­вых не­ожи­дан­ных мыс­лей.
   -- Мо­ло­дец! -- ска­зал Вор­чу­че­ло хму­ро. -- Дав­но не пил?
   -- Два дня, а что?
   -- Вы­пей.
   -- За­чем? Я не хо­чу.
   -- Вы­пей, а то по­ум­не­ешь боль­ше нуж­но­го.
   -- И что в этом пло­хо­го? Плак­сун­чик ведь по­ум­нел! -- Бу­ра­ти­но да­же со­щу­рил­ся в пред­чув­ст­вии смер­тель­ной ра­ны для са­мо­лю­бия.
   -- Плак­сун­чик мо­ло­дой, он вы­дер­жит, а те­бе позд­но. У те­бя, Бу­ра­ти­но, де­ре­вян­ная твоя баш­ка, пре­до­хра­ни­те­ли в моз­гах не по­тя­нут всё знать и всё ви­деть. Пе­ре­го­ришь от стра­ха или от бес­си­лия.
   -- Я учить­ся хо­чу! -- крик­нул Бу­ра­ти­но.
   -- Рань­ше на­до бы­ло учить­ся, а не по ба­ла­га­нам шлять­ся, -- без­злоб­но про­шам­кал Вор­чу­че­ло.
   -- Я не шлял­ся, я долг вы­пол­нял! -- гром­че преж­не­го крик­нул в за­паль­чи­во­сти Бу­ра­ти­но.
   -- Вот и ос­тал­ся не­учем! -- Вор­чу­че­ло аж кряк­нул от удо­воль­ст­вия.
   Ка­ж­дый при­бор при­спо­соб­лен для сво­их це­лей, ка­ж­дый че­ло­век при­спо­соб­лен для сво­ей судь­бы. Речь о спе­циа­ли­за­ции и здра­вом смыс­ле. Ес­ли спец­при­бор за­су­нуть не ту­да, ку­да на­до, он или сго­рит, или ни­че­го не по­ка­жет. А ес­ли ин­ди­ви­ду­аль­ную, очень обо­соб­лен­ную и спе­циа­ли­зи­ро­ван­ную судь­бу за­су­нуть в рам­ки, ска­жем, ка­кой-ни­будь идеи или бро­сить в рус­ло при­ну­ди­тель­но­го сча­стья, то ма­лень­кая судь­ба, ско­рее все­го, за­гнет­ся. Сло­ма­ет­ся стре­лоч­ка-ду­ша, пе­ре­го­рит ин­ди­ка­тор-серд­це. Ожи­вить уби­тую судьбу -- это, по­жа­луй, боль­ше, чем со­вер­шить чу­до.
   С Зо­луш­кой про­ис­хо­ди­ли стран­ные пре­вра­ще­ния. Она на­ча­ла хо­дить по ко­ри­до­ру же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка на­пе­вая и при­тан­цо­вы­вая. Се­ди­на на го­ло­ве поч­ти про­шла, спи­на рас­пря­ми­лась. Зо­луш­ка по­лю­би­ла по-на­стоя­ще­му вто­рой раз в жиз­ни, толь­ко уже не прин­ца, ко­то­ро­го рас­стре­ля­ли мно­го лет на­зад, и да­же не Плак­сун­чи­ка, ра­ди ко­то­ро­го го­то­ва бы­ла на всё, а по­лю­би­ла не­что го­раз­до большее -- са­му жизнь! Ах! Кто мо­жет ска­зать без лу­кав­ст­ва, что он лю­бит имен­но жизнь, a нe ее ла­ко­мые ку­соч­ки?! Кто?
   Бу­ра­ти­но да­ли де­неж­ный штраф за учи­не­ние де­бо­ша. При­чем штраф он дол­жен был за­пла­тить не Пье­ро, ко­то­ро­го пыр­нул чуть бы­ло не до смер­ти но­жом, а треть­ей стороне -- го­су­дар­ст­ву. Та­кое ре­ше­ние при­нял на­род­ный су­дья, Иван Ива­ныч, осу­ще­ст­в­ляю­щий ци­ви­ли­зо­ван­ную спра­вед­ли­вость. На су­де вы­сту­па­ла, по­про­сив сло­ва, по сво­ей ини­циа­ти­ве при­шед­шая в зал за­се­да­ний, дет­до­мов­ская радетельница -- Ва­си­ли­са Ива­нов­на. Она тре­бо­ва­ла за­щи­тить об­ще­ст­вен­ность и де­тей от по­дон­ков.
   Кро­ме штра­фа Бу­ра­ти­но да­ли не­боль­шой тю­рем­ный срок. По старости -- ус­лов­но.
   -- Лег­ко от­де­лал­ся! -- ска­зал при встре­че ка­ж­дый, как бы по­здрав­ляя: и Вор­чу­че­ло, и Дюй­мо­воч­ка, и оба го­ми­ка, и да­же сер­до­боль­ная Зо­луш­ка.
   Толь­ко Гов­но­ед ска­зал ина­че. Он ска­зал так:
   -- Жи­ви, гни­да.
   Плак­сун­чик не ска­зал ни­че­го, по­то­му что был далеко -- на съем­ках филь­ма о не­обы­чай­ных спо­соб­но­стях юных вун­дер­кин­дов.
   В ба­ра­ке у жиль­цов име­лись в на­ли­чии два те­ле­ви­зо­ра, но у Вор­чу­че­ло он не ра­бо­тал, и в его элек­три­че­ских внут­рен­но­стях с удоб­ст­вом раз­мес­ти­лось не­смет­ное мно­же­ст­во та­ра­ка­нов, а хо­дить смот­реть цвет­ной те­ле­ви­зор в гос­ти к Карл­со­ну бы­ло не при­ня­то, все-та­ки от тол­стя­ка и его "ден­щи­ка" Пье­ро вея­ло чем-то от­тал­ки­ваю­щим, обо­соб­лен­ным, ну, кур­куль­ст­вом, что ли. Не зря же они от­дель­ный вход со­ору­ди­ли. И за­жи­точ­ные оба. В об­щем, как-то не­удоб­но на­пра­ши­вать­ся. А де­ло бы­ло исключительное -- Плак­сун­чи­ка ка­за­ли по те­ле­ку: он си­дел на сце­не в ка­ком-то за­ле, ему за­да­ва­ли раз­ные ум­ные во­про­сы и об­ра­ща­лись на вы.
   Карл­сон сам по­сту­чал к Зо­луш­ке в дверь и со­об­щил:
   -- Ва­ше­го маль­чи­ка пе­ре­да­ют, иди­те, по­смот­ри­те.
   Но скром­ная Зо­луш­ка в по­ме­ще­ние не по­шла, а вста­ла лишь под ок­ном, на­пря­жен­но вслу­ши­ва­ясь в зву­ки пе­ре­да­чи. Карл­сон на­стаи­вать на при­гла­ше­нии не стал, а от­крыл фор­точ­ку и сде­лал звук по­гром­че. Во­про­сы про­сто сы­па­лись, Плак­сун­чик без за­пин­ки че­ка­нил.
   -- Что та­кое че­ло­век? -- спра­ши­вал кто-то ехид­но.
   -- По­ня­тие "че­ло­век" бес­ко­неч­но, оно воз­ни­ка­ет на сты­ке двух яв­ле­ний: не­из­ре­чен­но­го во­про­са при­ро­ды и не­из­ре­чен­но­го ее от­ве­та. Так на­зы­вае­мая ре­аль­ность есть направление -- из­ре­че­ние в ту или иную сто­ро­ну.
   -- Что та­кое, по-ва­ше­му, Бог?
   -- Ди­на­ми­че­ский про­цесс сты­ков­ки не­из­ре­чен­но­го во­про­са с не­из­ре­чен­ным от­ве­том.
   -- Вы спо­соб­ны лю­бить, вас это ин­те­ре­су­ет?
   -- Лю­бить? -- пе­ре­спро­сил Плак­сун­чик и на­дол­го за­мол­чал.
   От­ве­та Зо­луш­ка не до­ж­да­лась. Щелк­нул вы­клю­ча­тель, за­хлоп­ну­лась фор­точ­ка. Со сло­ва­ми: "Бред идио­та!" -- Карл­сон вы­клю­чил те­ле­ви­зор и за­вел вер­туш­ку с Чай­ков­ским. Свет в ок­не по­гас.
  
  
   * * *
  
  
   Зо­луш­ка по­чув­ст­во­ва­ла, что пре­вра­ща­ет­ся не по сво­ей во­ле, слов­но боль­шая и те­п­лая си­ла не­ви­ди­мо­го све­та взя­ла ее ус­тав­шую жизнь в свои ла­до­ни, как птен­ца, и -- дох­ну­ла. Эта бы­ло дру­гое пре­вра­ще­ние! Не та­кое, ка­кие бы­ва­ли ино­гда пе­ред зеркалом -- ко­рот­кие, тай­ные, на­сы­щен­ные го­ре­чью вос­по­ми­на­ний из по­те­рян­но­го про­шло­го. Это бы­ло на­стоя­щее пре­вра­ще­ние! Она ис­пу­га­лась. Она об­ра­до­ва­лась. Она за­кры­лась в сво­ей ком­на­туш­ке и дос­та­ла обе хру­сталь­ные ту­фель­ки. Она вся дро­жа­ла и тре­пе­та­ла, на­де­вая их, бес­при­чин­но пла­ча и гор­до под­ни­мая го­ло­ву на­встре­чу воз­вра­щаю­щей­ся сказ­ке. Всю ком­на­ту за­лил ос­ле­пи­тель­ный свет.
   На­про­тив зо­луш­ки­но­го ок­на с ря­би­ны-рас­ко­ря­ки вел на­блю­де­ние Гов­но­ед. Ниж­няя гу­ба его бы­ла от­то­пы­ре­на, на ли­це обо­зна­чи­лась скеп­ти­че­ски-брезг­ли­вая гри­ма­са. Сквозь по­лу­про­зрач­ные тю­ле­вые штор­ки бы­ло хо­ро­шо вид­но всё про­ис­хо­дя­щее в ком­на­те. Гов­но­ед не­от­рыв­но смот­рел на хру­сталь­ные ту­фель­ки, за­ра­нее при­ки­ды­вая, сколь­ко же за них мож­но вы­ру­чить де­нег. На са­мо, соб­ст­вен­но, пре­вра­ще­ние Гов­но­ед ни­как не реа­ги­ро­вал: ему бы­ло на­пле­вать на то, что нель­зя про­дать. Тем не ме­нее, он скольз­нул ма­ши­наль­но взгля­дом сни­зу вверх и тут же при­сви­ст­нул: в хру­сталь­ных ту­фель­ках стоя­ла по­сре­ди сияю­щей ком­на­ты их за­кон­ная обладательница -- ру­со­во­ло­сая де­вуш­ка лет сем­на­дца­ти-во­сем­на­дца­ти, в бе­лом ши­кар­ном пла­тье, ре­ву­щая и смею­щая­ся сра­зу; и еще: к ней тя­ну­ло ка­кой-то не­ве­до­мой, про­сто не­ве­ро­ят­ной маг­не­ти­че­ской си­лой. Гов­но­ед не знал, что эта си­ла на­зы­ва­ет­ся обая­ние. Но знал или не знал -- не важ­но: гра­ви­та­ция обая­ния де­ла­ла свое дело -- Гов­но­ед под­дел ра­му от­верт­кой и по­лез че­рез ок­но внутрь.
   -- Че­го ты хо­чешь? -- де­вуш­ка при­вет­ли­во улыб­ну­лась, сма­хи­вая по­след­ние сле­зин­ки.
   -- Раз­де­вай­ся, -- со­об­щил он и, вы­плю­нув го­ря­щий оку­рок на пол, пер­вым стал рас­сте­ги­вать брю­ки.
   -- Я при­над­ле­жу не те­бе, -- спо­кой­но, про­дол­жая улы­бать­ся, ска­за­ла де­вуш­ка. Зо­луш­ка, то есть.
   -- За­ткнись. Я не со­би­ра­юсь те­бя при­сваи­вать, я бу­ду то­бой поль­зо­вать­ся.
   -- А ес­ли я не со­глас­на?
   -- Я те­бя не спра­ши­ваю. Я те­бе со­об­щаю.
   -- А ес­ли все-та­ки нет?
   -- По­жа­ле­ешь... -- он уда­рил ее в жи­вот, Зо­луш­ка на­ча­ла осе­дать.
   -- Бу­дешь орать -- за­мо­чу, а заложишь -- Плак­сун­чи­ка твое­го кон­чу. Ну! Са­ма раз­де­нешь­ся или по­мочь?
   -- Са­ма... Мож­но, я за за­на­ве­соч­ку отой­ду?
   Гов­но­ед сто­ял, об­на­жен­ный по по­яс сни­зу, брю­ки и крос­сов­ки ва­ля­лись, тру­сов он не но­сил, свер­ху на Гов­ное­де был на­тя­нут ма­лень­кий, не по раз­ме­ру, ват­ник с бу­к­ва­ми на ру­ка­ве РПС -- рай­по­треб­со­юз. Гов­но­ед снис­хо­ди­тель­но ух­мыль­нул­ся, на­сла­ж­да­ясь по­слуш­но­стью жерт­вы, да­вая ей воз­мож­ность по­гру­жать­ся в без­на­деж­ность си­туа­ции не ма­хом, а мед­лен­но, со стра­хом и осоз­на­ни­ем. Он под­нял с по­ла ды­мя­щий­ся оку­рок, су­нул об­рат­но в рот.
   -- Да­вай! Я до­ку­рю по­ка.
   Свет в ком­на­те по­мерк. Из­ли­ва­ла лишь свой туск­лый элек­три­че­ский жел­ток эко­ном­ная два­дца­ти­пя­ти­ватт­ная лам­поч­ка, уп­ря­тан­ная в вы­ли­няв­ший аба­жур­чик с кис­тя­ми. Кро­вать Зо­луш­ки бы­ла от­де­ле­на от про­стран­ст­ва ком­на­туш­ки сит­це­вой за­на­вес­кой с ва­силь­ка­ми.
   -- Ну! -- Гов­но­ед до­ку­рил и по­шел за за­на­вес­ку. Дав­ным-дав­но в сте­ну над зо­луш­ки­ной кро­ва­тью кто-то из преж­них хо­зя­ев ком­на­ты вбил же­лез­но­до­рож­ный кос­тыль, ка­ким при­би­ва­ют рель­сы к шпа­лам. Здесь, на этом проч­ном крю­ке, ко­гда-то кре­пи­лась люль­ка-зыб­ка для мла­ден­ца. Те­перь на этом крю­ке ви­се­ла Зо­луш­ка. Она сня­ла с се­бя проч­ный бе­лый поя­сок от вол­шеб­но­го пла­тья и за­тя­ну­ла на де­вичь­ем гор­ле пет­лю окон­ча­тель­но­го от­ча­я­нья. Гов­но­ед не то­ро­пясь об­нял строй­ное те­ло, при­под­нял, вы­нул из смер­тель­но­го ар­ка­на, уло­жил на по­стель и так же, не то­ро­пясь, сде­лал всё, в чем ну­ж­дал­ся. По­том он одел­ся и по­со­об­ра­жал: ес­ли мерт­вое те­ло со сле­да­ми на гор­ле ос­та­вить так, как есть, в по­сте­ли, то ми­ли­ция что-ни­будь за­по­доз­рит. Зна­чит, на­до по­ве­сить дев­ку об­рат­но, как бы­ла. Гов­но­ед под­нап­ряг­ся и стал за­со­вы­вать бол­таю­щую­ся го­ло­ву Зо­луш­ки в пет­лю. Зо­луш­ка за­сто­на­ла. Гов­но­ед от­пус­тил ее, опять со­об­ра­жая что-то.
   -- Ведь­ма про­кля­тая! -- вы­ру­гал­ся он. По­том под­нял хру­сталь­ные ту­фель­ки, за­су­нул в мяг­кие кар­ма­ны ват­ни­ка, ос­то­рож­но вы­лез че­рез ок­но об­рат­но и при­тво­рил ра­му.
   Гре­ме­ла бо­же­ст­вен­ная му­зы­ка. Стра­да­ни­ем вы­те­ка­ли в ночь гла­за свя­то­го с ико­ны. В ком­на­те по со­сед­ст­ву пья­ный Бу­ра­ти­но дос­та­вал из не­дот­рож­но­го сун­дуч­ка, рас­сы­пая, во­ро­ван­ные пис­то­лет­ные па­тро­ны, фа­миль­ную свою ре­ли­к­вию, са­мое до­ро­гое со­кро­ви­ще, вос­по­ми­на­ние о до­ме отца -- ков­рик с на­ри­со­ван­ным оча­гом. Бу­ра­ти­но смот­рел на очаг, пил бра­гу в оди­ноч­ку и вспо­ми­нал зна­ме­ни­тое дет­ст­во. Он то гор­до вы­прям­лял­ся над до­ро­гим для серд­ца ков­ри­ком, то, всхли­пы­вая, уты­кал­ся в не­ге су­хим стар­че­ским но­сом. По­том Бу­ра­ти­но вы­рва­ло на ре­ли­к­вию. По­том он сва­лил­ся с та­бу­рет­ки и ус­нул на по­лу. Ха­рак­тер про­каз­ни­ка со­хра­нил­ся, ви­дать, у не­го до са­мой ста­рос­ти.
  
   * * *
  
   Уча­ст­ко­вый ус­тал уже спра­ши­вать.
   -- Где ты взял хру­сталь?
   -- Глу­хой что ли? Ска­зал ведь: в туа­ле­те на­шел!
   -- Где ты взял хру­сталь?
   -- Вот за­ла­дил!
   -- Лад­но, раз­бе­рем­ся на мес­те, по­шли.
   Жиль­цы ба­ра­ка сра­зу опо­зна­ли ту­фель­ки.
   -- Ук­рал! -- Бу­ра­ти­но не сдер­жал­ся и схва­тил Гов­ное­да за груд­ки.
   -- Гра­ж­да­нин Бу­ра­ти­но! -- на­пом­нил уча­ст­ко­вый. -- У вас срок, ме­ж­ду про­чим. Не очень-то!
   Бу­ра­ти­но от­сту­пил­ся. Ста­ли сту­чать в дверь к Зо­луш­ке.
   -- Ста­рая ста­ла, не слы­шит, -- вяк­ну­ла Дюй­мо­воч­ка яз­ви­тель­но. -- И не пом­нит уже ни­че­го, что делает -- не зна­ет. Ма­разм.
   -- У те­бя у са­мой ма­разм, -- цик­нул Вор­чу­че­ло. -- Зо­луш­ка, эй, Зо­луш­ка, от­крой-ка нам, де­ло есть.
   Дверь от­кры­лась. На по­ро­ге стоя­ла страш­ная, дрях­лая ста­ру­ха с по­тух­ши­ми гла­за­ми, впав­шим мор­щи­ни­стым ртом, гор­ба­тая кар­га, му­чи­мая бо­лез­нью Пар­кин­со­на, шея ее бы за­мо­та­на ша­лью.
   -- Че­го вам? -- дре­без­жа­щим, без­раз­лич­ным го­ло­сом спро­си­ла кар­га.
   -- Со­всем сда­ла, под­руж­ка... -- по­ка­чал го­ло­вой Вор­чу­че­ло. -- Со­всем сда­ла, ви­дать, смерть зо­вет...
   -- Ва­ши? -- гром­ко и стро­го спро­сил уча­ст­ко­вый, предъ­я­вив хру­сталь­ные ту­фель­ки?
   -- Её, её! -- за­гал­де­ли все.
   -- Ва­ши? -- еще гром­че и еще стро­же спро­сил уча­ст­ко­вый. Зо­луш­ка не­хо­тя кив­ну­ла. -- По­лу­чи­те. Рас­пи­ши­тесь вот здесь.
   Вце­пив­шись крюч­ко­ва­ты­ми паль­ца­ми в изящ­ный хру­сталь ста­ру­ха про­ше­ст­во­ва­ла че­рез весь ко­ри­дор, вы­шла на ули­цу, и, дой­дя до туа­ле­та, бро­си­ла обе ту­фель­ки вниз, в от­вер­стие. По­слы­шал­ся ко­рот­кий всхлюп.
   -- Ну, чо я го­во­рил? -- взъе­ре­пе­нил­ся Гов­но­ед.
   -- Лад­но. Сво­бо­ден, -- уча­ст­ко­вый по­вер­нул­ся на каб­лу­ках и за­ша­гал прочь в по­ис­ках бо­лее серь­ез­ных пра­во­на­ру­ше­ний и бес­по­ряд­ков.
  
   * * *
  
   "Мы ро­ж­де­ны, чтоб сказ­ку сде­лать бы­лью!" -- пе­ло ра­дио на кух­не.
  
   * * *
  
   При­ез­жал, вы­зван­ный те­ле­грам­мой, Плак­сун­чик. Те­перь он жил в дру­гом го­ро­де, в ин­тер­на­те для осо­бо ода­рен­ных де­тей и был очень до­во­лен сво­ей судь­бой и из­вест­но­стью. Плак­сун­чи­ком мно­гие гор­ди­лись, а он гор­дил­ся тем, что им гор­дят­ся. Он прие­хал по­смот­реть, как зем­ля­ки лоп­нут от гор­до­сти за зем­ля­ка.
   У Карл­со­на на­сту­пи­ло третье со­стоя­ние жиз­ни. Ес­ли ко­гда-то он во­всю ле­тал на про­пел­ле­ре обал­дуй­ст­ва и юно­сти, по­том бе­гал, как за­вод­ной, уст­раи­ва­ясь в жиз­ни по­удоб­нее, то те­перь Карл­сон слег, по­сле ко­рот­кой, не­зна­чи­тель­ной, ка­за­лось бы, бе­се­ды с Плак­сун­чи­ком. В серд­це тол­стяч­ка во­ткну­лась не­вы­но­си­мо ост­рая боль, и прие­хав­шая "ско­рая" за­фик­си­ро­ва­ла ин­фаркт. О чем го­во­ри­ли два ум­ни­ка, так и ос­та­лось на­все­гда тай­ной. С но­си­лок Карл­сон про­хри­пел на про­ща­ние: "Ни хе-хе се­бе!?"
   Гов­но­ед са­мо­воль­но за­нял жил­пло­щадь Карл­со­на. Пье­ро тут же при­спо­со­бил­ся, рас­сы­пал­ся мел­ким би­се­ром и уго­ж­дал в чем мог. Вдво­ем они уго­во­ри­ли улич­ко­ма Ива­нуш­ки­на: не при­ни­мать мер к при­ну­ди­тель­но­му вы­се­ле­нию. Чай­ков­ский за­глох. За­то гром­че пя­ти­де­ся­ти­ватт­ных ко­ло­нок кри­чал те­перь сам Пье­ро: Гов­ное­ду дос­тав­ля­ло удо­воль­ст­вие бить не­сча­ст­но­го со­се­да и слы­шать, как кри­чит че­ло­век.
   Бу­ра­ти­но и Дюй­мо­воч­ка не­ожи­дан­но для всех по­же­ни­лись. Тор­же­ст­во спра­ви­ли скром­но, под бра­гу. Вор­чу­че­ло пел дре­без­жа­шим ба­ри­то­ном на­род­ные пес­ни. Че­рез не­де­лю Дюй­мо­воч­ка по­ста­ви­ла уль­ти­ма­тум: "Усы­но­ви Ва­неч­ку, или -- раз­вод!?"
    -- Ка­ко­го Ва­неч­ку? -- не по­нял Бу­ра­ти­но. -- Гов­ное­да?!
   В об­щем, раз­ве­лись, по­де­ли­ли иму­ще­ст­во. По­сле раз­де­ла у Бу­ра­ти­но не ос­та­лось ни­че­го, кро­ме фа­миль­но­го ков­ри­ка, два­дца­ти­лит­ро­вой бу­ты­ли да соб­ст­вен­но­го длин­но­го но­са.
   -- Го­во­ри­ли те­бе: пей без ан­трак­тов! -- пе­нял Вор­чу­че­ло дру­гу. -- Пья­но­го она по­боя­лась бы, а трез­во­го му­жи­ка об­ла­по­шить и ду­рак смо­жет.
  
  
   * * *
  
  
   Пе­ло без умол­ку ра­дио. Гро­хо­та­ли за ок­на­ми же­лез­но­до­рож­ные со­ста­вы, вздра­ги­ва­ла зем­ля.
   -- Ус­та­ла я, -- про­шеп­та­ла Зо­луш­ка, гля­дя на мол­ча­ли­вую ико­ну. И за­кры­ла гла­за. Те­перь уже -- на­все­гда и на­сов­сем.
   Плак­сун­чик по­лу­чил по за­ве­ща­нию не­боль­шой де­неж­ный вклад и ико­ну. День­ги он ос­та­вил се­бе, а ико­ну пе­ре­дал без­воз­мезд­но в сто­лич­ный му­зей. И об этом опять го­во­ри­ли по те­ле­ви­зо­ру, и да­же мно­гие Иван Ива­ны­чи вы­ра­зи­ли удов­ле­тво­ре­ние и гор­дость по по­во­ду бес­ко­ры­ст­но­го по­ступ­ка. В со­лид­ном из­да­тель­ст­ве юно­ше пред­ло­жи­ли на­пи­сать кни­гу вос­по­ми­на­ний: "Зо­луш­ка как яр­чай­ший пред­ста­ви­тель на­род­ной ес­те­ст­вен­но­сти". Плак­сун­чик со­гла­сил­ся и ушел в ра­бо­ту с го­ло­вой. Го­но­рар за из­да­ние он за­ра­нее по­обе­щал от­дать на ну­ж­ды то­го дет­ско­го до­ма, ко­то­рый его вос­пи­тал и вы­вел в лю­ди.
  
  
   * * *
  
  
   Креп­кое ад­ми­ни­ст­ра­тив­ное зда­ние кон­то­ры рай­по­треб­сою­за при­ни­ма­ло в рас­пах­ну­тые две­ри вес­ти­бю­ля всех же­лаю­щих, на вто­рой этаж мог­ли прой­ти лишь свои и те, ко­го про­пус­тил вах­тер; в при­ем­ную Ива­на Ива­ны­ча его но­вая сек­ре­тар­ша, вче­раш­няя школь­ни­ца, Бе­ло­снеж­ка, до­пус­ка­ла толь­ко са­мых из­бран­ных. Не­по­сред­ст­вен­но в ка­би­нет к ше­фу вхо­ди­ли толь­ко по его лич­но­му се­лек­тор­но­му при­ка­зу. Как все Иван Ива­ны­чи, рай­по­треб­сою­зов­ский шеф лю­бил на служ­бе ра­бо­чую ти­ши­ну и пси­хо­ло­ги­че­скую ин­тим­ность. По­это­му здесь, кро­ме де­ло­вых удобств, име­лись и удоб­ст­ва бы­то­вые. На­при­мер, по­тай­ная спаль­ня для по­сле­обе­ден­но­го от­ды­ха, ван­ная, свер­каю­щая бе­лиз­ной, и про­сто­рный туа­лет, об­ли­цо­ван­ный при­воз­ным крас­ным мра­мо­ром.
   Ра­бо­тал шеф, как все­гда, до­позд­на.
   Свет по­гас. Иван Ива­ныч по­слал про­кля­тье по ад­ре­су рас­тяп-элек­три­ков, ко­то­рых тут же ре­шил ли­шить квар­таль­ной пре­мии, вздох­нул на­тру­жен­но и груз­но сел, рас­сла­бив­шись.
   Вдруг Иван Ива­ныч ин­туи­тив­но, как зверь, за­бес­по­ко­ил­ся. Ря­дом кто-то при­сут­ст­во­вал: "Убор­щи­ца?" -- мельк­ну­ла про­стая мысль.
   -- Кто здесь? -- стро­го спро­сил Иван Ива­ныч.
   Из тем­но­го уг­ла, раз­вяз­но ух­мы­ля­ясь, вы­шел де­ти­на.
   -- Здрав­ст­вуй, па­па, -- Гов­но­ед, на­ко­нец, на­стиг сво­его ро­ди­те­ля.
   Ше­фа за­тряс­ло. Его сду­ло с крес­ла, но спа­стись бег­ст­вом Гов­но­ед не по­зво­лил. Гов­но­ед по­до­шел к па­па­ше вплот­ную и дох­нул в ли­цо:
   -- Я всё мо­гу. Ве­ришь?
   Иван Ива­ныч за­ску­лил. У не­го бы­ла бла­го­по­луч­ная жизнь, же­на, дом, ма­ши­на, две да­чи, две до­че­ри и охот­ни­чий до­мик в де­рев­не. Сво­им по­яв­ле­ни­ем вне­брач­ный сы­нок мог спу­тать мно­гие карты -- на­во­нять, как вы­ра­зи­лись бы не­куль­тур­ные груз­чи­ки со скла­дов.
   -- Че­го ты хо­чешь?.. -- шеф осек­ся, не зная де­ти­ну по име­ни.
   -- Ва­ня, -- под­ска­зал Гов­но­ед, -- Ва­ня. Иван Ива­ныч.
   Про­бил час, ко­кон пре­вра­тил­ся в дра­ко­на.
   Иван Ива­ныч-стар­ший сел за те­ле­фон. Бе­ло­снеж­ке бы­ло ве­ле­но ни­ко­го да­же близ­ко к две­ри не под­пус­кать. За­ра­бо­та­ли не­ви­ди­мые ни­ти те­ле­фон­ных свя­зей. Один Иван Ива­ныч зво­нил дру­го­му, тот, дру­гой со­ве­то­вал, тре­тий вы­пи­сы­вал что-то, чет­вер­тый и пя­тый со­чи­ни­ли при­каз, сле­дую­щий утверждал -- ог­ром­ная тай­ная ма­ши­на Ива­нов-ду­ра­ков дей­ст­во­ва­ла без­от­каз­но. К ве­че­ру всё бы­ло го­то­во. Гов­но­ед по­лу­чил член­ский би­лет Иван Ива­ны­ча за N 46736942.
   -- Ва­неч­ка! Нас мно­го! Нас бу­дет еще боль­ше! -- со сле­за­ми уми­ле­ния на гла­зах вру­чал член­ский би­лет Ива­на-ду­ра­ка Иван Ива­ныч-стар­ший но­во­ис­пе­чен­но­му Иван Ива­ны­чу-млад­ше­му.
   Иван Ива­ныч от­крыл сейф. Они вы­пи­ли и об­ня­лись.
   -- Ор­дер на квар­ти­ру в цен­тре го­ро­да по­лу­чишь зав­тра, -- ска­зал Иван Ива­ныч-стар­ший.
   -- А долж­ность?
   -- Не бес­по­кой­ся, сту­пай се­бе с ми­ром. По­ды­щем.
  
   Дюй­мо­воч­ка за­гу­ля­ла с улич­ко­мом. Бу­ра­ти­но под­ру­жил­ся с уча­ст­ко­вым ми­ли­цио­не­ром и час­то со­про­во­ж­дал его в раз­лич­ных рей­дах и ме­ро­прия­ти­ях. С осо­бой гор­до­стью Бу­ра­ти­но на­де­вал крас­ную на­ру­кав­ную по­вяз­ку с над­пи­сью "Дру­жин­ник". В ми­ну­ты пат­ру­ли­ро­ва­ния Бу­ра­ти­но вновь чув­ст­во­вал се­бя нуж­ным, де­ло­вым и силь­ным. В ком­на­ту Зо­луш­ки ни­кто не по­се­лил­ся, не при­сла­ли ни­ка­ких квар­ти­ран­тов. Карл­сон уже мно­го вре­ме­ни ле­жал без па­мя­ти в реа­ни­ма­ции: он не хо­тел уми­рать, но и не по­лу­ча­лось по­ста­вить точ­ку. В ушах у тол­стяч­ка не­пре­рыв­но, на пол­ную мощь, зву­ча­ла му­зы­ка бо­же­ст­вен­но­го Чай­ков­ско­го, он про­сто за­слу­шал­ся...
   Ти­хо ухо­ди­ло ста­рое по­ко­ле­ние ска­зоч­ных ге­ро­ев, гром­ко за­яв­ля­ло о се­бе но­вое. Сказ­ка всё страш­нее пре­вра­ща­лась в быль.
   Пье­ро ока­зал­ся уни­вер­са­лом. Ему да­ли но­вый срок за по­пыт­ку оче­ред­но­го из­на­си­ло­ва­ния. Ви­дит Бог, он со­всем не хо­тел тро­гать Бе­ло­снеж­ку, но в тот ве­чер, ко­гда Пье­ро по­шел во­ро­вать с ба­зы ды­ни, что­бы по­ла­ко­мить­ся са­мо­му и уго­стить уце­лев­ших жи­те­лей же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка, вот в тот са­мый ве­чер во­круг скла­дов за­жгли но­вые про­жек­то­ры, и Пье­ро си­дел в кус­тах не­ре­ши­тель­ный. Ми­мо тех кус­тов и про­хо­ди­ла Бе­ло­снеж­ка.
  
  
   * * *
  
  
   При­бли­жа­лась зи­ма. А кто не зна­ет, как не­уют­но си­деть в ще­ля­стом об­ще­ст­вен­ном сор­ти­ре, ко­гда сни­зу сви­стит и сту­дит?! Бу­ра­ти­но раз­ре­зал ков­рик с изо­бра­жен­ным оча­гом на две рав­ные час­ти и обил низ в обо­их отсеках -- и в муж­ском, и в жен­ском. Уви­дев нов­ше­ст­во, Вор­чу­че­ло за­был, за­чем при­шел.
   -- Ни хе-хе се­бе! -- ска­зал он.
   Глу­бо­ко, на дне ямы, за­пол­нен­ной от­хо­да­ми не од­но­го по­ко­ле­ния жиль­цов же­лез­но­до­рож­но­го ба­ра­ка, ле­жа­ли две хру­сталь­ные туфельки -- хру­сталь­ная меч­та для пад­че­риц-за­ма­ра­шек и не­пре­одо­ли­мый со­блазн для ро­ман­тич­ных прин­цев. Где это всё те­перь? Бы­ло ли? Бу­дет ли? Ко­неч­но, с са­мим хру­ста­лем ни­че­го не слу­чи­лось, да­же в дерь­ме он ос­тал­ся точ­но та­ким, ка­ким по­до­ба­ет быть вол­шеб­но­му хру­ста­лю. Да, дерь­мо к не­му при­ста­ло, уто­пи­ло, но рас­тво­рить хру­сталь с по­мо­щью пакости -- это ша­лишь, брат, сла­бо. Мо­жет, про­сто вре­мя ту­фе­лек еще не при­шло? Уж луч­ше так ду­мать, чем ни­как. Пусть ле­жат на са­мом дне, авось, так им на­деж­нее.
   -- Ни хе-хе се­бе! -- Вор­чу­че­ло вспом­нил, за­чем он при­шел.
  
  
   * * *
  
  
   Пред­се­да­тель Фон­да за­щи­ты де­тей-си­рот вру­чал по­чет­ную Пре­мию ав­то­ру на­шу­мев­шей кни­ги про Зо­луш­ку.
   -- По­зволь­те вас по­бла­го­да­рить и от всей ду­ши по­же­лать даль­ней­ших твор­че­ских ус­пе­хов, -- ска­зал Иван Ива­ныч в мик­ро­фон.
   -- Я при­ло­жу все си­лы, что­бы оп­рав­дать до­ве­рие! -- ска­зал в мик­ро­фон Плак­сун­чик, с ра­до­стью и изум­ле­ни­ем уз­нав­ший в пред­се­да­те­ле Фон­да дру­га детства -- Гов­ное­да.
   Зал под­нял­ся с мест. Ап­ло­ди­ро­ва­ли стоя. Не­сколь­ко пер­вых ря­дов за­ни­ма­ли но­вые вос­пи­тан­ни­ки дет­ско­го до­ма, ру­ко­пле­ска­ни­ем де­тей ру­ко­во­ди­ла по­ста­рев­шая, но еще очень бое­вая Ва­си­ли­са Ива­нов­на. По­смот­реть на три­умф жи­те­ли ком­му­нал­ки не при­шли. Тор­же­ст­во бы­ло плат­ным.
   -- Би­лет сто­ит де­нег, а это -- до­ро­го, -- ре­зон­но рас­су­дил Бу­ра­ти­но.
   Вот и всё. А ба­рак сто­ит там же. Бу­дет охо­та по­ис­кать туфельки -- знае­те где.
  
   КО­НЕЦ (об­раз­ца 1999 г.)
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"