Ролдугина Софья: другие произведения.

Ржавый-ржавый поезд

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 7.15*20  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мир "Лисов графства Рэндалл", тридцать лет спустя после окончания войны Железа. Бродячий цирк останавливается недалеко от городка под названием Йорсток...


  
  
   Читать целиком на сайте "Рысиный лес": Ржавый-ржавый поезд
  
  
  
   РЖАВЫЙ-РЖАВЫЙ ПОЕЗД
  
   Рельсы время источило, через шпалы мох пророс,
   Нотой резкой и фальшивой режет уши скрип колёс.
   Кислым-кислым светом поит лунный серп сухую рожь.
   Ржавый поезд, мёртвый поезд... Ты его так долго ждёшь?
  
   Луна висела над холмом, как приклеенная, уже больше двух часов.
   Время остановилось.
   Не то чтобы это сильно меня пугало. В конце концов, я сам искал удобного случая, чтобы сбежать хоть ненадолго из нашего дурдома. Это, кстати, не метафора - кочующий цирк недалеко отстоит от психиатрической больницы. Разница в том, что цирковым клоунам платят за изображение кипящего чайника, а больничных - лечат.
   Хотя иногда мне кажется, что там нормальных больше.
   Я не люблю конфликтов. И не потому, что не могу постоять за себя, пусть многие из наших считают именно так. В плохой компании очень быстро учишься различать запашок палёного и реагировать адекватно - то есть бить или бежать. Мне ближе второй способ, потому что сразу насмерть бить нехорошо, а по-другому я не умею.
   Поэтому мне сегодня и пришлось опять... убежать.
   Сначала я собирался подремать пару часов и вернуться, когда кое-кто успокоится. Но меня словно затянуло. Тишина здесь, в ложбине между холмами, была слишком густо пропитана ожиданием; точно корж в торте - коньяком, уже не в удовольствие, а до жжения на языке при каждом вдохе. Запахи немытых звериных вольеров, дыма, ветхой ткани и подгнивающей древесины остались внизу, у реки; там же играла, наверное, и музыка - как в другом измерении. А тут... Я лежал с широко открытыми глазами, весь внимание, но видел только пергаментно-жёлтую луну и слышал только один звук - приближающегося поезда.
   Низкий и неприятный, как от лопнувшей струны у виолончели.
   Звук будил память - амфигурические образы, хаотическая нарезка из кадров немого кино. Люди и города, настырный вой сирены, чёрные точки бомбардировщиков в светлеющем небе и оранжевые маки в высокой траве... Воспоминания, ниточка за ниточкой, сплетались в блёклый гобелен; а поезд, рассыпая хлопья ржавчины, взрезал его наискосок, и там, из-под лопнувшего полотна, в беспросветной черноте проступало что-то... что-то...
   Фш-х-х-х!
   Ярко-зелёная вспышка просочилась даже сквозь веки. Я заморгал, приподнимаясь на локте - надо же, всё-таки заснул, как и хотел с самого начала. Под тёмным куполом неба всё ещё таяли цветные искры, в ушах стояло эхо от шелестящего хлопка. Луна мигнула и перепрыгнула сразу с одной вершины холма на другую, пониже и поудобнее.
   И я был уже не один.
   - Ты здесь.
   Волшебник не спрашивал - так, ронял вскользь, отмечая для себя интересующую деталь мира. Так же, как мог сказать: "Вечером будет ливень", или там: "Из этого города надо уходить", или: "К утру лошадь издохнет, а новую мы не купим до самого Лилля". Он редко ошибался - и крайне редко говорил что-то приятное.
   Исключением был я. Кажется.
   - Рад, что нашёл тебя.
   Я зевнул, падая обратно в траву. Теперь, когда хандра отступила, веки слипались и страшно хотелось спать, и не мешало ни липкое ощущение рубашки, повлажневшей от росы, ни мелкие камешки под боком.
   - Обязательно возвращаться?
   Вместо взрослого, делового вопроса получилось жалобное детское бормотание. Не моя вина - это он на меня так влиял.
   Если у кое-кого есть милое хобби - исполнять любые твои капризы, то удержаться практически невозможно.
   - Репетиция заканчивается, Кальвин. - Волшебник склонил голову к плечу, ожидая ответа. Я фыркнул - глупая отмазка, репетиции давно не нужны ни мне, ни ему.
   - Придумай другую причину.
   Он подошёл ближе и присел рядом со мной на корточки. Протянул руку, точно хотел дотронуться до лба и откинуть волосы в сторону, но почти сразу отвёл её, так же плавно и неторопливо, как делал всё остальное.
   - Так не хочешь возвращаться?
   - Мне всё равно.
   И это тоже было правдой. Почти.
   - Тогда почему ты здесь?
   Я зажмурился, раздумывая, как много можно сказать. Нет, конечно, шила в мешке не утаишь, и если глупый клоун продолжит вести себя так же, как вчера и сегодня, то рано или поздно всё выплывет наружу. И тогда проблемы, разумеется, возникнут. И, скорее всего, не у меня. Но и врать сейчас тоже не получится... Волшебник слишком хорошо меня знает.
   Похоже, придётся обойтись намёками, и пусть он сам додумывает, если захочет.
   - Арон.
   - О.
   Это было очень короткое и многозначительное "О". Видимо, имя сказало больше, чем я хотел. Или Арон успел растрепать языком о своём "подвиге", или нас кто-то видел. Последнее, учитывая толкотню в лагере, более чем вероятно. И если опять пойдут сплетни...
   Лицо у меня, наверное, было более чем выразительное в эту секунду, потому что волшебник счёл необходимым приободрить меня - в своей манере.
   - Тебе не о чем беспокоиться, - сказал он, поднимаясь. - Сегодня ты будешь работать только со мной. Йорсток - богатый город. Здесь не любят комедии, здесь любят роскошные зрелища. Дешёвые подделки вроде Арона - это для деревенских простаков. А ты - очень и очень дорогое удовольствие, Келли. Как и я.
   В горле у меня запершило.
   Да уж. Бесспорный факт.
   ...От него всегда немного пахло едким порохом фейерверков, железом и сладкой рассыпчатой пудрой из набора для театрального грима. Если взять его за руку и прижаться губами к запястью - там, где есть маленькая щелочка светлой кожи между краешком рукава и перчатки... Не то, чтобы я лично это делал - видел, как это делали другие, даже Ирма, даже та красивая дама в столице, выкупившая наш цирк на день только для себя... Словом, если так поступить, то можно различить очень-очень слабую ноту чабреца - но не больше. Весь остальной волшебник вместе с его запахом, цветом и вкусом спрятан глубоко под ворохами тонкой шуршащей ткани.
   - Иди за мной, Келли.
   ...То есть, конечно, она шуршит, если до неё дотрагивается кто-то из его женщин. Сам волшебник двигается абсолютно бесшумно, текуче, как вода. Вот он тут - а через несколько секунд уже далеко впереди, у дерева. Спина выпрямлена, дыхание спокойное, как у спящего ребёнка, и кисти рук по-прежнему спрятаны в широких рукавах, а широкий подол приминает траву, и из-под края его не видно даже загнутых мысов сафьяновых туфель.
   Даже берут сомнения, призрак он или маг.
   Я крепко зажурился, отгоняя навязчивый образ, потянулся, затем быстро встал мостик, разминая задеревеневшие мышцы - и, прижав куклу к груди, вприпрыжку помчался за волшебником.
   Надо же. Едва не забыл про неё, потому что за мной пришёл именно он.
  
   Хозяин "Удивительного цирка Макди", сам Франк Макди Третий, сидел на козлах крайней повозки и дымил сигарой. Фальшивые усы небрежно торчали из верхнего кармана рубашки на манер накрахмаленного носового платка. А золотой монокль из старых, ещё довоенных времён, наоборот, поблёскивал в глазу, а не болтался, как обычно, на цепочке.
   Я хмыкнул - вот точно, не "Франк Макди", а Франт. Отменное чувство позы, как Ирма острит.
   ...И отменный слух. Хмыканье точно было совершенно лишним.
   - Явились, чер-р-рти! - рявкнул Макди. Прекрасно поставленным голосом, между прочим - откуда такой берётся в тощем, костистом теле? У Макди даже усы не растут свои, приходится клеить накладные для солидности. Хотя, на мой взгляд, лошадь с усами - это фантасмагория какая-то. - Повалял мальчишку по травке, Клер-р-рмонт? Нравится? Сор-р-рвали репетицию, мер-р-рзавцы. Выступление тоже сор-рвёте, а?
   Этим двум смешным претензиям, насчёт наших мифических особых отношений и насчёт репетиций, было уже столько лет, что я даже раздражения не почувствовал. Тем более что и первая, и вторая - абсолютно безосновательны. И если кто-то, как Арон, продолжает верить - это исключительно его проблемы.
   Конечно, до тех пор, пока он верит молча.
   Но Макди как хозяину позволяется немного больше, чем какому-нибудь клоуну - например, получить честный и спокойный ответ от волшебника.
   - Я ручаюсь за свою часть, господин Макди. Не извольте беспокоиться. - Кажется, волшебник улыбнулся, я не был в этом уверен - ни лунный свет, ни оранжевые блики от костров не достигали закутка между двумя повозками на окраине лагеря. Будь это обычный человек, я бы попробовал угадать выражение лица по интонации, но с волшебником это гиблое дело. - Но только ради вас и вашего спокойствия я готов ещё раз отрепетировать трюк.
   Макди со значением кашлянул в кулак.
   - Гм, на ракетах бы сэкономить...
   - Обойдёмся имитацией, - так же ровно ответил волшебник. - Сцену ещё не разобрали? Тогда сходи и переоденься, Келли. Повторим последний номер, если господину Макди так угодно.
   Судя по багровым щекам "господина Макди", ему угодно было сейчас забрать все свои последние слова и просто пожелать нам хорошей ночи.
   Но кто бы ему позволил, интересно?
   Уже заворачивая за угол, к выкрашенной синей и золотой краской кибитке волшебника, я расслышал краем уха:
   - ...и что ты с ним цацкаешься? Ему уже не восемь лет. Семнадцатый пошел...
   - Может, семнадцатый. А может, пятнадцатый или девятнадцатый. Никто не знает.
   - Да р-разница-то в чём?
   - Не люблю срезанные цветы, господин Макди. Только и всего.
   Иногда волшебник говорил очень загадочно.
  
   Для магического действа нужно много дыма, шума, искр - и тихих, отлаженных механизмов. Это я усвоил давно. Для того чтобы распилить человека пополам, требуется гибкий ассистент, умеющий в буквальном смысле складываться пополам, и искусственные ноги из воска и на рычаге, чтобы их можно было очень быстро убрать под фальшивое дно ящика одним движением. Фейерверки не только украшают сцену, но и отвлекают внимание. Многочисленные карточные фокусы - как правило, чистая математика в сочетании с ловкостью рук. Высвобождение мага, связанного по рукам и ногам, из запертого на амбарный замок гроба - хитрые узлы на верёвках и "двойные стенки", с помощью которых можно вынуть одну часть ящика из другой, как конструктор, а потом аккуратно поставить на место, не повредив замков. Явление духов и призраков - дым, цветные искры, проекции с помощью "кошмарных фонарей", музыка и особые запахи.
   Для фокусов нужно желание зрителя поверить в чудо - тогда и сухая роза расцветёт, и наполовину пустой кувшин станет полным, и склеенная из перьев и глины птица взмахнёт крыльями и взлетит. Я, к слову, за все годы так и не раскрыл секрета этих фокусов; наверное, потому, что жажду чуда больше, чем любой зритель. Желание быть обманутым - убийственно действенное заклинание.
   А для настоящего волшебства не нужно ничего, кроме всеобщей слепоты и уверенности, что это - простой трюк, хитрость, уловка.
   Макди, Ирма, Арон, Лилли, Брюс, братья Томаши и все те сотни зрителей, которые глазеют на нас во время выступления, конечно, думают, что коронный номер волшебника - это хитроумный обман, грандиозная фальсификация. Они ищут невидимые стропы, леску и подъёмные механизмы, в то время как разгадка прямо перед ними, на ладони, и она так проста, что даже смешно - никой это не трюк. Всё по-настоящему.
   Но я-то знаю правду, потому что участвую и в обмане, и в истинном волшебстве, и чувствую разницу между ними.
   ...Для выступлений у меня есть два трико. Одно, броское, в красных и белых ромбах - для "магического действа". Обманщик должен притворяться честным и всём своим кричать - смотрите, вот я, прямо перед вами, открыт и беззащитен, давайте, проверьте меня, поверьте мне! Когда из ящика для распиливания торчат чьи-то красно-белые ноги, зритель не задумывается и сразу приписывает их мне. И если волшебник в изысканно-издевательской своей манере просит меня "пошевелить" пальцами, два-три истерика в первом ряду кричат - "Вижу, вижу!", и зал подхватывает за ними.
   А второе - чёрное. Без пайеток и мишуры, с высокой горловиной. Иногда ещё я надеваю маску, и тогда единственным светлым пятном остаются волосы - без них, наверно, можно было бы совсем раствориться во мраке под куполом цирка. Порою, перед особенно торжественными выступлениями, волшебник даёт мне немного блестящей пудры для волос, чтобы издалека пряди казались не седыми, а серебристыми.
   Ведь в каждом номере должна быть эффектная деталь, верно?
   - Ты задержался.
   Волшебник ни в коем случае не упрекал меня. Просто объяснял, почему он не ждёт на полуразобранной сцене, а сидит в тени с трубкой на длинном тонком мундштуке. На выдохе угольки подсвечивались почему-то не красным, а синеватым - тоже фокус, но для повседневного пользования, для поддержания репутации.
   - Прятал куклу, - объяснил я, не вдаваясь в подробности.
   Нет, конечно, вряд ли Арон попытается выполнить свою угрозу... и ещё менее вероятно, что из такой попытки хоть что-то выйдет, но рисковать не стоит.
   - Не бойся за неё, - улыбнулся волшебник. - Она может за себя постоять.
   - Знаю. Начнём?
   - Пожалуй.
   Волшебник выбил трубку о камень - три лёгких удара - и поднялся по ступеням на сцену, даже не удосужившись потушить угли. Я старательно растёр их подошвой, хотя они и сами наверняка погасли бы через несколько минут - от росы или речной сырости, пропитавшей землю. Между повозками протиснулся сам Макди и присел на борт, на ходу вытаскивая монокль из кармана. Раздвинулись занавеси бледно-розовой кибитки, и высунула наружу любопытный нос Ирма Блистательная - уже почти раздетая и избавившаяся от тяжёлого ярко-рыжего парика. В клетке захлопали крыльями голуби, потом затявкал тоненько дикий лис, раскатисто рыкнул кто-то из неразлучной парочки львов...
   О, да, этих просто так не обманешь. Они чувствуют.
   - Подойди ближе, Кальвин.
   Как обычно, я упустил момент, когда волшебник вытянул из рукава длинный-длинный шёлковый шарф канареечно-жёлтого цвета.
   - Туго только не затягивай, - попросил я, повернулся к волшебнику спиной и закрыл глаза. Перед номером меня всегда слегка знобило. Абсолютная беспомощность - не то чувство, к которому можно легко привыкнуть. Сейчас тоже спину обдало холодом, как будто я стоял рядом с ледником. Или на краю бездны - сделай шаг вслепую, раскинь руки и падай.
   Волшебник осторожно свернул шёлк и обернул вокруг моей головы, потом затянул узел - как всегда, не коснувшись меня даже кончиками пальцев.
   Честно говоря, я вообще не помнил ни одного случая, когда бы он до меня дотрагивался.
   - Так хорошо?
   - Пойдёт. Ничего не вижу.
   - Тогда начинай, - тихо приказал он, дёргая за длинный конец шарфа, как за поводок.
   Я скинул балетки, переступил с ноги на ногу, заново привыкая к ощущению почти-босых-ступней, и медленно пошёл по кругу, следуя за натяжением шёлкового поводка.
   Озноб начал постепенно уступать место ощущению невесомости.
   Сперва затихло сердцебиение. Пульс постепенно стёк в подушечки пальцев и сошёл на нет, оставив только лёгкий зуд, но и он с каждым шагом ощущался слабее. Ледниковый холодок медленно расползался со спины по всему телу - плечи, шея, губы, и вниз - бёдра, колени, ступни. После третьего круга я невольно начал задирать подбородок кверху, хватая воздух открытым ртом, и при каждом шаге привставать на мыски, как балерина. Вскоре перестал ощущаться и холодок, словно кожа онемела, и босые пятки уже не чувствовали тёплую шероховатость деревянного пола.
   В уголках глаз стало мокро и горячо - закипели слёзы.
   Я резко выдохнул - и шагнул вверх, как на ступени; ветер шёлком увивался вокруг, такой плотный и густой, что на нём можно было лежать, как в гамаке.
   ...Где-то невероятно далеко Макди присвистнул, но этот звук почти сразу потонул в собачьем скулеже.
   Хотя мне никогда не предоставлялась возможность посмотреть на этот номер со стороны, я примерно представляю, как он выглядит. Сначала волшебник водит меня по кругу, как ту болонку на поводке, быстрее и быстрее. Если это не репетиция, а представление, то с самого начала сцена затянута серебристо-голубоватым дымом, но невысоко - примерно по колено. Волшебник будто бы укладывает на густые клубы дыма отрез шёлка и тоже ведёт им по кругу, и в какой-то момент я наступаю уже не на пол, а на краешек ткани.
   Она спиралью завивается к верху - и я бегу по ней, как по лестнице.
   А ровно за секунду до того, как мой "поводок" натянется, волшебник отпускает его.
   Я слеп и свободен.
   Иногда у меня получается взбежать очень высоко, метров на тридцать. Наш номер всегда происходит под открытым небом, без шатров и ширм, на одной только сцене, так что леску и невидимые верёвки привязывать не к чему. Из всего освещения - синие факелы и слепящие фонтаны бенгальских огней. Когда я чувствую, что в тело начинает возвращаться тяжесть и тепло, то достаю из рукава трубочку фейерверка и дёргаю за шнурок. На конце трубочки вспыхивает ворох искр. Я выгибаю спину и ныряю назад, через голову. Это немного страшно, но на самом деле падение происходит всегда медленно, и у самой земли, под тихую команду волшебника "Раз!", я успеваю сделать сальто и приземлиться на ноги. Фейерверк к тому моменту уже гаснет.
   Номер называется "Сын Падающей Звезды".
   - Раз.
   Сегодня я слишком разоспался у подножья холма, и поэтому едва не пропустил момент. Пришлось приземляться на руки, а уже потом через "мостик" вставать на ноги. От резкого напряжения запястья загудели, но ни один сустав не хрустнул.
   - Ты великолепен, Келли, - ровно похвалил меня волшебник, прежде чем Магди успел вставить хоть слово. - Но тебе нужно отдохнуть. Возвращайся к себе и ложись спать, я сам здесь приберусь.
   Я сдёрнул повязку и улыбнулся, запрокинув голову. Мой волшебник стоял, спрятав кисти рук в рукава, как в муфту, и покусывая нижнюю губу.
   Недоволен.
   - На представлении не подведу, честно, - клятвенно пообещал я, прижав ладонь к груди. Сердце, как всегда после этого номера, с опозданием подкатило к горлу живым комком.
   - Иди спать, Кальвин.
   О-о-о... Полное имя - уже серьёзный намёк.
   Я раскланялся - Макди, аплодирующей Ирме, беснующимся в клетках зверям - и, насвистывая, побежал к нашему фургону.
   Всё хорошо. Всё просто замечательно, но, действительно, спать надо больше.
   И чаще.
  
   Наши могут сколько угодно попрекать нынешнего Франка Макди скаредностью и скупостью, но надо отдать ему должное - впечатление он производить умеет.
   Честно говоря, это единственное, что он может производить.
   Но, так или иначе, план захвата города - а появление "Удивительного цирка Макди" хозяин называет именно что захватом - всегда заранее расписывается до мелочей. У каждого - уникальная роль и отдельная улица, которая должна стать на несколько часов ареной для представления. Ирма гоняет своё зверьё по паркам и скверам. Гуттаперчевых братьев Томашей обычно отправляют на одну из площадей - выступления у них всегда весьма зрелищные. Клоуны и мимы разбредаются по рынкам, торговым рядам и рабочим кварталам. Наездники в ярких костюмах гоняют пыль по центральным улицам. Актриски, изображая гадалок и цыганок, разбредаются кто куда, но каждому "осчастливленному" рассказывают об удивительном зрелище, которое якобы ждёт его следующим вечером. Лилипуты и великаны устраивают шествие по какому-нибудь людному проспекту и раздают листовки. Сам Макди по очереди навещает самых важных горожан - обычно мэра, судью, начальника полиции, иногда заведующего госпиталем или директора местной школы - и лично вручает им приглашения. Разумеется, бесплатные.
   А мы с волшебником надеваем загадочные тёмные плащи и отправляемся под видом обычных фокусников показывать самые немудрёные трюки на главную площадь. Наша задача - собрать побольше зевак, а затем эффектно исчезнуть в клубах разноцветного дыма и сполохах света, оставив после себя только ворох листовок.
   Прочие в это время старательно возводят сцену и шатры для представлений.
   Для каждого города Макди скрупулёзно просчитывает ритм выступлений. Где-то мы задерживаемся на неделю, где-то - на две или даже на три, и уезжаем всегда прежде, чем успеваем наскучить. За те десять лет, что я знаю Макди, он никогда не ошибался. Как будто есть у него мистическая чуткость к городскому пульсу.
   У меня - нет.
   Я вообще стараюсь не доверять своим чувствам. Они частенько обманывают. И сегодня, когда Макди вечером собрал всех старших в шатре и объявил, что в Йорстоке мы задерживаемся на месяц с лишним, и грандиозное представление будет уже после полнолуния, я смолчал, хотя к горлу подступила тошнота.
   Макди ведь не ошибается?..
   - Келли? - тихо окликнул меня волшебник.
   - Всё в порядке. - Я сглотнул, стараясь глядеть в сторону - куда угодно, только не на него. В шатре кисло пахло заплесневелой тканью и лошадьми. Через щёлку между занавесями в дверном проёме сочился медвяный свет. Макди хлопал по плечу толстяка Харви и громко смеялся, а тот платком утирал лицо, пятная серую ткань жирным гримом. Фальшивая клоунская улыбка размазалась на полшеи и стала похожей на гнойную рану.
   Мне было душно.
   - По сценарию мы начинаем выступать только завтра. С простыми фокусами, - словно в раздумье, протянул волшебник. - Полагаю, сегодня ты можешь пойти на прогулку.
   Я почувствовал, что улыбаюсь - против воли.
   - Надолго?
   - Насколько пожелаешь. Отоспишься тогда завтра.
   Из шатра я буквально вывалился, как марионетка - из мешка с игрушками. Заглянул в наш фургон на полминуты, схватил в охапку тёплую куртку на вечер и побежал к реке. Отсюда, из лагеря, её не было видно, только ветер доносил запах сырости и мокрых камней. Оранжевое солнце медленно скатывалось на город, прожигая дыры в чёрных аппликациях облаков. Ещё несколько минут - и оно нанижется на ратушный шпиль, как апельсин - на спицу; и этот образ даже в воображении выглядит... знакомым? На долю секунды мне померещились тёмные точки в небе - то ли птичий клин, то ли мухи. Картинка вроде бы совсем безобидная, но у меня разом в горле пересохло.
   Моргнул - и точки исчезли.
   Спуститься к реке оказалось не так-то просто. Она текла в глубоком овраге с крутыми и обрывистыми склонами, скошенными внутрь. Даже на краю находиться было страшновато, только встанешь - и глина поедет под ногами, обвалится целым пластом. А внизу - вода, кипящая вокруг серых валунов. Ледяная наверняка, тень ведь кругом, а русло глубокое и течение быстрое.
   Пока я валялся на берегу и таращился на речную пену, солнце почти зашло. Холод выбрался из оврага и неторопливо пополз к городу, обволакивая по пути всё живое и неживое туманными щупальцами. Некоторое время я терпел, но когда понял, что меня уже начинает колотить, то встал, застегнул куртку и быстрым шагом пошёл вдоль по течению.
   Вечерний Йорсток был куда гостеприимнее дневного. Сразу видно - богатый город. И фонари тут разных цветов, и магазины работают допоздна, и прохожих на улицах предостаточно... В кармане завалялось немного мелочи с прошлой прогулки, и я накупил себе всякой ерунды с лотков - имбирь в сахаре, крошечные печенья с крупной солью и чёрным перцем, зелёный крыжовник, тёмно-серые драже, по вкусу похожие на затвердевшую помадку. Ссыпал всё в один кулёк, а потом, бродя по городу, наугад вынимал что-нибудь. Набережная прошла у меня под знаком острого печенья, а потом очень долго попадался только крыжовник, сочный, но страшно кислый. На главную площадь с подсвеченным фонтаном и подавляющей громадой ратуши я вышел, посасывая жгучий имбирный ломтик. Напился воды, прямо из горсти, умылся - и нырнул в проулок, пока полисмен не обругал меня за неуважительное отношение к городскому имуществу.
   Небо к тому времени бессовестно почернело, а луна, красноватая и огромная, выкатилась из-за церковного купола. Я попытался прикинуть, где остался лагерь и как можно срезать дорогу, и в итоге забрёл в какую-то глушь. Жилой квартал - не жилой квартал, трущобы - не трущобы... Петлял долго, обходя палисадники разной степени уютности и мрачные переулки, и в итоге уже почти на окраине выскочил к самым настоящим развалинам. Три этажа, кое-где обрушившиеся перекрытия и стены, подковообразная форма здания, до безобразия заросший внутренний двор и проваленная крыша - всё за нелепо высоким и крепким забором. Его я, разумеется, перелез, пусть и не без труда - жаль только, что помадки рассыпал по траве. А за забором начиналась уже освещённая улица, на другой стороне которой расстилался парк в классическом стиле. На металлической скамье под жёлтым фонарём старуха куталась в ворсистую шаль и вполголоса болтала с чёрным пуделем. Я сначала хотел пройти мимо, но затем почему-то уселся на корточки и начал скармливать ему печенье. Он брал его с ладони очень деликатно, а потом ещё долго вылизывал горячим языком пальцы и запястье. Правый глаз у пуделя был как мяч для пинг-понга, белый и выпуклый.
   - Собака болеет? - спросил я старушку.
   - Не знаю, - растерянно ответила она, кутаясь в шаль. Из-под длинной юбки показались мыски старомодных остроносых туфель с квадратными пряжками. - В первый раз его вижу.
   - Наверно, он потерялся, - предположил я, почёсывая пуделя под горлом. Он широко зевнул.
   - Видать, да. А почему ты через забор госпиталя полез? - подозрительно покосилась на меня старушка. Радужки у неё были светлые до прозрачности, даже в скудном свете фонаря, а лицо - неожиданно нежное; хоть и морщинистое, но по цвету как у пятилетней девочки, никакой папирусной желтизны и пятен.
   - Тоже потерялся, - хмыкнул я. - А тут раньше госпиталь был?
   Я протянул старушке кусочек имбиря, и она, хоть и с опаской, но взяла его. Прикусила бесцветными губами - и сунула за щёку, смешно поморщившись. Мне даже показалось, что у неё кончик носа пошевелился.
   - В войну - был, все тридцать лет кряду. Я тогда медсестрой работала... Уже под конец на первый корпус упал бомбардировщик. Полздания разворотило. Сразу после перемирия что-то ещё починить пытались, а потом так бросили, огородили только... По мне - лучше б снесли до конца, но кто ж станет из-за окраины морочиться... А ты, говоришь, недавно здесь? - вдруг пытливо сощурилась она. - А прежде-то я тебя точно не видала?
   Вместо ответа я откинул капюшон, показывая седые волосы и длинный шрам, от виска к шее, изломанный, розоватый, тонкий и едва-едва заметный, если специально не вглядываться.
   Или не показывать.
   - Думаю, вы бы меня запомнили.
   Она пожевала то ли губу, то ли имбирь, а затем качнула головой:
   - Не знаю, не знаю... Взгляд знакомый больно, - вздохнула. - Ты не бери в голову, я таких мальчишек много навидалась. И седых, и увечных... В последние-то годы войны старших-то никого уже почти не осталось, совсем молодые воевать шли. И в пехоту, и в лётные училища, и фельдшерами... Помню, у нас как-то паренёк лежал, хороший, вроде тебя, но уже весь шитый-перешитый. Лётчик вроде, и постарше вроде - годков двадцать пять; а может, он только выглядел молодо, коротышкой ведь был. Товарищи-то его ровесником войны называли... Лежал, значит, с переломом ноги и проникающим в брюшную полость. Только оклемался немножко - и сбежал из госпиталя. Своих догонять отправился, видать, как в горячке всё бредил... Я-то себя ругаю, что за ним не уследила.
   Я посмотрел на неё снизу вверх. Луна теперь болталась над парком, не красноватая, а обычная, сливочно-белая.
   - Может, потому что ругаете себя - и видите его везде?
   - Кто знает, - снова вздохнула она и принялась чесать пуделя за ухом. Тот млел и звонко позёвывал.
   Подумав, я ссыпал ему остатки печенья и, не прощаясь со старушкой, побрёл вдоль парка. Теперь, после короткой остановки, было примерно ясно, как возвращаться в лагерь. Меня занесло не куда-нибудь, а на противоположную сторону города. Снова срезать дорогу закоулками я не рискнул и постепенно выбрался к центральному проспекту.
   Время близилось к двум часам ночи, и людей на улицах почти не осталось. Даже на главной площади, напротив ратуши - ни души. Зато по боковым аллеям шныряли подозрительные типы. Меня не назовёшь особенно соблазнительной добычей - подумаешь, оборванец в мешковатой куртке, такой, гляди, сам ножом пырнёт, не задумываясь... Нож, кстати, у меня действительно имелся. Но обошлось - всю дорогу он благополучно пролежал во внутреннем кармане, даже припугнуть никого не понадобилось.
   А за городом я и вовсе почувствовал себя в безопасности. Вокруг расстилались луга, горбились холмы, кое-где топорщились по обочинам щётки густого кустарника, вроде жимолости и шиповника, но их по пальцам можно было пересчитать, как и деревья - словом, округа просматривалась на добрый километр во все стороны. Йорсток на западе перемигивался огнями разноцветных фонарей, а лагерь, наоборот, дремал в полной темноте. Неудивительно - после такого-то насыщенного дня наверняка многие решили лечь спать пораньше.
   "Интересно, волшебник тоже?.."
   Входя в лагерь, я цыкнул на сторожевых собак Ирмы и кивком поздоровался с Томашем-младшим. К дежурству он относился без особого энтузиазма, скорее, подрёмывал стоя.
   Впрочем, кому придёт в голову грабить бродячий цирк?
   Посреди лагеря, у арены, я остановился и завертел головой, вспоминая, куда волшебник подогнал наш фургон. Днём-то здесь легко ориентироваться, а вот ночью, когда красный не отличить от золотого или зелёного...
   - А тебе не говорили, что хорошие мальчики не опаздывают к отбою, хех?
   Я медленно выдохнул, на счёт "шесть", и обернулся, стягивая капюшон и дружелюбно улыбаясь:
   - Здравствуй, Арон. Опять не спится, да?
   Меньше всего мне хотелось любезничать сейчас с пьяным клоуном, но грубить, когда собеседник явно нарывается на ссору - верх идиотизма.
   Это к вопросу о хороших мальчиках.
   - Да захотелось вот... прогуляться, - осклабился Арон.
   Он был пьян явно сильнее, чем мне показалось поначалу, и находился в той дурацкой стадии, когда сил - с избытком, а разум - в непроглядном тумане. Годфруа в таком состоянии в прошлый раз с одного удара кулаком убил лошадь, а затем проломил стену фургона, в котором его пытались запереть. За эту выходку он расплачивался до сих пор, отдавая Макди две трети выручки, а силачи на представлениях зарабатывают не сказать чтоб много, даже меньше карликов.
   А Годфруа, к слову, ненамного уступал клоуну в комплекции...
   Я отступил от Арона, на всякий случай нашаривая в кармане нож. Пятидесятилетний мужчина на голову выше, в полтора раза шире в плечах и в два раза больше по весу - не самый удобный противник для рукопашной.
   Совсем неудобный, учитывая алкогольный туман в его крови и общую туповатость.
   - Погода прекрасная для прогулок. Но к реке ходить не советую, там опасные берега, земля может обвалиться, - улыбнулся я вежливо. - Доброй ночи, Арон.
   На секунду его лицо закаменело. Обычно он выглядел смешно, несмотря на рост и мощное телосложение - маленькие глазки, нос картошкой, широченный подбородок-лопата и хомячьи щёки. Но сейчас он стал похож на цверга-переростка.
   Хорошо, что только на секунду. А потом вертикальные морщины разгладились, а нижняя губа снова забавно оттопырилась.
   - Ну, ступай, ступай, Келли, - широко ухмыльнулся Арон. Я перевёл дыхание - пронесло? - Тебя ждут, наверно.
   - Ага, - ответил я механически и с перепугу резко вспомнил, где стоит наш фургон. - Очень ждут.
   Я развернулся и направился вдоль правого края арены, на ходу надевая капюшон... это-то меня и подвело.
   Иначе бы я точно услышал грузные шаги у себя за спиной.
   - К нему бежишь, да? А как же я, хех? А, Келли?
   Нож я достать успел - но толку из этого, если руки тут же оказались прижаты к телу? Арон одно время подрабатывал силачом, до того, как перешёл в клоуны, и хватка у него до сих пор оставалась - будь здоров. Он вздёрнул меня в воздух с такой же лёгкостью, с какой подбирал с пола газету или упавшую ложку.
   Но испугался я не хватки - всегда можно закричать, и на помощь прибежит Томаш-младший, у него с Ароном свои счёты - а вопроса.
   Если клоун не забыл вчерашний разговор и нарочно поджидал меня сегодня, чтобы его продолжить...
   - Ты о чём, старина? - Непринуждённо улыбаться становилось всё сложнее. - Спать пора, у нас завтра серьёзное выступление...
   - У меня - нету, - смрадно выдохнул Арон мне в ухо. - Так, в пересменке пожонглирую на ходулях, между зверьём и акробатами. Могу хоть всю ночь не спать. И ты... тоже? Раз к нему несёшься?
   Я слегка расслабил руку и на пробу крутанул запястьем. При желании - и при небольшой доле везения - можно было достать ножом до руки Арона. Вопрос - хватит ли этого...
   - Мы просто живём в одном фургоне. Волшебник меня подобрал ещё ребёнком, если не помнишь, - медленно выговорил я, стараясь успокоить Арона мягким тоном. Ирма так иногда со своим зверьём общалась, и до сих пор её никто не покусал. - Меньше сплетни слушай.
   Вот это было лишнее.
   Арон глухо заворчал, будто пытался выплюнуть вставшую поперёк горла кость.
   - Да конечно, сплетни! Я Клермонта подольше тебя знаю, - ощерился он. - Ему что парень, что девка - всё одно. А они на нём гроздьями виснут... сами к нему бегут... Ему только тряпки свои и скинуть надо... ты, небось, тоже. Или он - тебя? Кхе... - Речь Арона становилась всё менее разборчивой, дыхание сбилось. Я напрягся и приготовился бить ему одновременно ножом по предплечью и пяткой - в пах. Это должно было сработать, а мне главное выбраться, тут до Ирминого фургона - пять шагов, а там зверьё. И сама Ирма. - А со мной, значит, ни-ни? Чем я хуже? Он же как глиста, одни жилы, белый весь... А, Келли?
   Последнюю фразу он не произнёс - прохныкал... и полез рукой мне под куртку.
   На секунду я застыл. Просто дыхание перекрыло - сам не понял, от чего. Даже не отвращение - а хуже, тошнота с паникой пополам. Дёрнулся, сдуру сам себя уколол ножом - и опомнился.
   Впрочем, пинаться, когда тебя лапают - то ещё удовольствие.
   Попал я удачно, хоть и со второго раза. Арон взвыл смешным тоненьким голоском и согнулся пополам, естественно, выпуская меня. Я развернулся - и полоснул ему ножом по лбу. Царапина, конечно, но кровищи будет - все глаза зальёт.
   - Мразь! - проревел Арон, вслепую сгребая воздух перед собой.
   Но я успел уже прокатиться под фургоном Ирмы, вскочить на ноги и драпануть между клетками, на ходу перебирая прутья рукояткой ножа. Разбуженные львы, собаки, голуби и дикий лис устроили адский концерт, в котором потонула даже отборная Аронова ругань. А я, петляя, добрался до нашего фургона, надеясь только, что клоуну не стукнет в голову наведаться к волшебнику, и страх перед ним окажется сильнее.
   - ...Кальвин?
   Волшебник не спал.
   Я запнулся о порог и едва не налетел на собственный нож, чудом успев вывернуться в последний момент.
   - Извини, - я отвёл глаза.
   Полоска голой кожи под задранной курткой горела огнём - не разберёшь, отчего, от ночного холода или от пристального взгляда. Окровавленный нож, звериная какофония, грязная ругань Арона...
   "Сделай вид, что не понял. Пожалуйста".
   Волшебник, как обычно, укутанный в целый ворох шелестящих одежд, стоял, склонив голову к плечу и готов был, кажется, выслушать что угодно, любую дикость, и поверить ей. Потому что рассказал бы я. Но о некоторых вещах рассказывать нельзя. Они пачкают, даже если ты не виноват.
   И отмыться потом...
   - Это ты нашумел?
   Я с облегчением выдохнул. Допроса не будет.
   - Ну, да. Прошу прощения.
   - Иди спать, - мягко улыбнулся волшебник. - Я ещё посижу здесь, выкурю трубку-другую... Ни о чём не беспокойся, Келли.
   От чувства колоссального облегчения меня охватил озноб. Я деревянно кивнул и на четвереньках заполз в фургон. Бросил куртку на сундук, скинул ботинки, штаны, рубашку и до своей кровати добрался уже голышом. Одеяла были заботливо расстелены, а кукла сидела в изголовье, как обычно.
   Да. Кукла...
   Фарфоровая девочка, в локоть ростом, с красивыми голубыми глазами и золотистыми локонами, в платье из зелёной тафты и лимонных кружев.
   Я сгрёб её в охапку и зарылся в одеяла. Меня колотило. До сознания медленно доходило, что могло случиться там, за Ирминым фургоном, перед ареной. То есть по-настоящему могло случиться, не в идиотских сальных шутках или сплетнях...
   Хватать воздух получалось почему-то только мелкими-мелкими глотками.
   - Пожа... пожалуйста, - горячо зашептал я кукле в белобрысый затылок. - Я так давно ничего не... не просил... пожалуйста, пусть он от меня отстанет... насовсем... пожалуйста, слышишь?
   Половина слов и окончаний проваливались куда-то в горло, но кукла всё равно понимала.
   Я был уверен в этом.
   Шум снаружи постепенно стихал. Ирма пела - негромко, но завораживающе-сладко, так, что даже у меня расслаблялся внутри тугой, колючий клубок нервов. Успокаивалось и Ирмино зверьё, зачарованное игрой обертонов и тягучим сонным ритмом. Хотя слова-то в песне были через одно - пошлейшая матросская брань, и Арону они сулили все муки ада за ночную побудку. Тикали вразнобой развешанные по стенам часы. Металлический запах крови с ножа тонул в ароматах чабреца, старого дерева и голубой полыни, которыми насквозь пропитался весь наш фургон, а с улицы умиротворяюще тянуло некрепким сладковатым табаком...
  
   ...табаком, железом и дымом пропахли мы до костей. Бои идут пятый день. У меня - по два вылета в сутки, у Симона - по три, потому что его напарник так и не пришёл в себя, а командир гонит нас вперёд, как сумасшедший. Я уже с трудом понимаю, для чего - ясно, что до прихода основных сил мы Йорсток не удержим.
   Симон говорит, что под конец война сошла с ума и просто решила сожрать нас всех.
   - Тебя бы в командиры поставить, - вздыхает он, скручивая грубую папиросу из дефицитной бумаги и ещё более дефицитного табака. Заскорузлые, грубые пальцы - не верится, что когда-то Симон был учителем музыки. Он вообще никогда не хотел воевать, но пришлось. - Ты ведь офицер, да? И лётную академию закончил, не то, что половина из наших. И часов налёта у тебя раз в шесть больше.
   Третья папироса готова, и Симон передаёт кисет и книгу дальше по кругу. Сегодня наконец раздраконили мои "Удивительные приключения Тодда-Счастливчика", потому что курить хочется смертельно, и ничего, хоть немного напоминающего бумагу, не осталось.
   - Из меня вышел бы плохой командир. Я не умею отправлять людей на смерть.
   - А это что, обязательно? - встревает Уильям.
   Он - третий интеллектуал в нашей маленькой команде, тоже учитель, только не музыки, а литературы. Нам нравятся одни и те же книги и чувство юмора у нас похожее. Сейчас я тоже хмыкаю, когда вижу, как он выдирает для папиросы страницу из главы "Последнее удовольствие приговорённого".
   Хорошая вещь - "Тодд-Счастливчик". Всеобъемлющая.
   - Обязательно, Уилл. Ты же понимаешь, зачем нас поставили здесь, да?
   Он не отвечает мне.
   Я нахально экспроприирую одну из папирос Симона, поджигаю от горячего печного бока и вытягиваюсь на спине, заложив одну руку за голову. Навес над нашим лежбищем - чистая формальность. Сухие степные ветры шныряют меж опорами, нагло забираются под китель, а потом летят дальше, колышут высокие травы. В последние месяцы я видел очень много пожарищ - целые выгоревшие пустыни, но эти холмы словно бережёт что-то.
   Холмы, трава, тёмно-синее небо в звёздную крапинку да фрагменты старых, ещё довоенных железнодорожных путей в ложбине - вот и все следы обычной жизни.
   Да, и ещё тишина. Редкость в последнее время.
   - Эй... - зовёт Симон. Я не откликаюсь, и тогда он шутливо толкает меня кулаком в плечо - совсем слабо, точно боится кости случайно переломать. Ну, да, я и в самом начале-то был меньше и хрупче даже изнеженного учителя музыки, а сейчас вообще высох. Птичий скелет... Зато и падать, наверно, будет не страшно. Вот подхватит меня ветер - и унесёт в небо. - Ты уснул, что ли?
   - Нет.
   Табачный дым горьковатый и вяжущий. Язык постепенно немеет.
   - Слушай... А как ты думаешь, когда?..
   Симон умолкает. Но ему не надо уточнять, что именно он имеет в виду.
   Командир говорил со мной вчера. Показывал и карты, и телеграммы из штаба... Он хотел, чтобы я шёл на это с открытыми глазами.
   Странный человек.
   - Через четыре дня.
   Я закрываю глаза, а когда открываю снова, то на фоне светлеющего восточного края маячат чёрные точки. Штук пять, аккуратный клинышек - жаль, не птичий. Подскакиваю, роняя папиросу в траву, и парни всё понимают без слов.
   Уилл ругается смачнее всех.
   Недаром он преподавал литературу.
  
   - Кальвин, просыпайся. Пора.
   Реальность пахла омлетом с томатами и чесноком, свежим хлебом и чаем с чабрецом. Но привкус во рту всё равно был горьковато-вяжущий - во сне я прикусил золотистый кукольный локон. В распахнутую дверь лился яркий утренний свет, такой осязаемо-плотный, что в нём, кажется, можно было утонуть. Где-то далеко вызванивал минорную мелодию колокол и пели птицы.
   "Так невыносимо хорошо".
   - Который час?
   - Половина седьмого, - сообщил волшебник.
   Он, похоже, встал ещё раньше. Наверняка сам растопил общую плиту и поджарил этот дурацкий омлет... и даже рукавов не запачкал, что уже чудо, если учесть, какие сложные и многослойные одежды он носит. Нижнее платье - кипенно-белое, поверх него - с лёгким лиловатым оттенком, и так - штук пятнадцать накидок и плащей, каждый следующий слой на тон темнее, и самый верхний - цвета спелой сливы.
   - Тебе не жарко? Лето всё-таки, - вырвалось у меня.
   Волшебник выгнул бровь - и рассмеялся.
   Редкое явление.
   - Здесь не так много ткани, как кажется. Иногда мне даже бывает прохладно. Да и снимается всё это одним движением - главное, знать, за какую завязку потянуть, - усмехнулся он, щуря тёмные глаза. И вдруг спросил, без перехода, с тем же беспечным выражением лица: - Почему ты не позвал меня вчера, Келли?
   Я уже застегнул почти все пуговицы на рубашке, но так и застыл на предпоследней.
   Он знал, что сделал Арон.
   Солнечный мёд застыл холодным янтарём и стал непригоден для дыхания.
   - ...Но я же справился?
   - Ты спрашиваешь меня? Как мило, Келли, - вздохнул он и отступил ближе к двери, в хрусткий янтарь, и мне даже казалось, что я слышу, как ломаются солнечные лучи. - Вчера я ждал, что ты хотя бы поговоришь со мною. Нет, не ночью - не смотри так на меня, я прекрасно понимаю, что ночью тебе было уже не до того. А раньше, утром. Ведь Арон не в первый раз... задевает тебя?
   О, да. Это "задевает" было исключительно деликатным.
   - Не в первый.
   - И именно поэтому ты убежал ночью к реке?
   - Да.
   Я сидел на кровати, машинально обнимая куклу, и наблюдал, как волшебник передвигается по фургону - обычные бытовые действия: выдвинуть ящик, достать столовые приборы и полотняные салфетки, поднять крышку тяжёлой чугунной сковороды, разложить омлет на две тарелки, разломить свежий хлеб с хрустящей корочкой...
   Ни единого лишнего жеста - совершенный самоконтроль.
   Ни единого пятнышка на широких рукавах - безупречная аккуратность.
   У меня так никогда не получается.
   - Ведь дело не в том, что ты мог справиться сам, Келли, или полагал, что можешь,- мягко произнёс он, не глядя в мою сторону. - Самоуверенность - не только простительное, но и похвальное качество для юношества. Но ведь ты не был уверен, верно? - искоса взглянул на меня волшебник. Я инстинктивно вжался подбородком в фарфоровую кукольную голову. - Ты просто не хотел, чтобы кто-то ещё узнал о поступке Арона. Боялся, что о тебе будут говорить плохо. Но виновен здесь только он и только он заслуживает осуждения, Келли.
   - Тебе легко говорить.
   - Не ворчи. Лучше пообещай мне, что не станешь ничего утаивать больше только из страха перед сплетнями.
   - Из страха подвергнуться остракизму и порицанию.
   - Именно, - снова улыбнулся он. - А об Ароне забудь. Он вряд ли побеспокоит тебя ещё.
   - Ирма ему накостыляла, что ли? - фыркнул я.
   Режущее ощущение в груди постепенно исчезало, и солнечным воздухом вновь можно было дышать.
   Запах омлета казался головокружительно аппетитным.
   - Она пообещала скормить его своим львам. Якобы за то, что он их разбудил, - невозмутимо кивнул волшебник. - Но Арон прекрасно понимает, за что на самом деле.
   Не знаю, что подействовало на меня благотворнее, разговор с куклой - или с волшебником. В конце концов, куклу подарил мне именно он, и она никогда не подводила, с другой - когда я в последний раз в неё так вцеплялся? Четыре, пять, шесть лет назад? После случая с Эммой Веласкес даже прикасаться к кукле было страшновато...
   Впрочем, наверняка то, что случилось с Эммой - просто совпадение.
   После завтрака я перемыл тарелки, потом заглянул к Ирме и поблагодарил её за помощь. Она с удовольствием подставила щёку для поцелуя и в шутку пожаловалась, что я стал редко заходить. Попутно мы выяснили, что до вечера ни у неё, ни у меня дел особых нет, и договорились слинять на речку - поискать место для купания.
   Ну, и не только для купания, разумеется.
   Ирма была старше меня лет на десять-двенадцать - маленькая, худощавая, вечно в сценических париках диких расцветок, но зато с потрясающей харизмой, которой могла бы позавидовать и самая красивая столичная актриса. Не то чтобы у нас была большая и чистая любовь... Просто я нравился Ирме, а она нравилась мне, и иногда я ночевал в её фургоне, а не в нашем. Но даже любитель посплетничать Макди никак это не комментировал, потому что зверьё слушалось её голоса беспрекословно, да и собственных сил ей хватало.
   Говорят, как-то раз, лет восемь назад, Ирма сломала руку чересчур навязчивому поклоннику, который весил в три раза больше.
   Я бы не удивился, окажись это правдой.
  
   Подходящая отмель отыскалась в получасе пути выше по течению. Мы так обрадовались, что даже температура воды нас не особенно смутила. День выдался жаркий, чёрные валуны на берегу разогрелись как в бане, и мы то дурачились в воде, то валялись на них, греясь под солнцем. Часа через три спина у Ирмы опасно порозовела, и пришлось срочно одеваться в непросохшую ещё одежду и возвращаться в лагерь.
   Волшебника в фургоне не было. Кукла сидела почему-то на его сундуке и ревниво таращилась на меня стеклянными глазами. Я вздохнул и погладил её по голове, успокаивая, а потом завалился спать и продремал до самого вечера.
   - Келли, собирайся, - разбудил меня волшебник незадолго до заката. - У нас через час выступление. Распилим тебя пополам, оживим пару голубей - и можешь потом снова лечь спать, если захочешь.
   Когда он говорил таким тоном "если захочешь", то резко становилось ясно, что лучше не хотеть.
   Я влез в красное трико, быстро напудрил лицо и подвёл глаза, чтобы с дальних рядов тоже было видно, сложил свою часть реквизита в мешок и шмыгнул за волшебником.
   Действо скоро должно было начаться.
   На сей раз Макди сделал ставку на "Сына Падающей Звезды" - то есть на нас с волшебником. Поэтому во всей красе мы собирались предстать лишь в завершающем представлении, а до тех пор - лишь постепенно подогревать интерес публики мелкими номерами. Выступления проходили не каждый вечер, а через четыре на пятый, строго разделялись по темам. Сегодня, например, темой стало слово "шутка", и основную роль на себя взяли карлики и клоуны. В пересменках выступали жонглёры, Ирма с забавным номером при участии трёх собак и одного недрессированного, но достаточно снисходительного к её задумке лиса. Под конец выходили мы с волшебником.
   - А долго нам ждать? - шепнул я волшебнику, устроившись в относительно тихом уголке за кулисами. Места в зале были почти все заняты, и смешки вперемешку с шепотками перекрывали даже шум дизельного генератора. - Прости, я совсем забыл в расписание заглянуть...
   - Сорок минут, - пожал плечами волшебник, с прищуром глядя на пустую ещё сцену. - Смешные представления не могут быть слишком долгими. Зритель устаёт от смеха. Жаль, что в жизни всё ровно наоборот... Начинается.
   Музыканты в яме зашевелились - и разразились бодрой мелодией, в основном на духовых и ударных. А через десять секунд на сцену выкатились карлики во главе с Лилли, на комично огромных велосипедах - педали приходилось вращать втроём, помогая "наезднику" с земли. Я досмотрел почти до середины, до момента с лентами, а потом заскучал - номер старый, мы все его видели раз по сто. Это не Ирмино зверьё, которое каждый раз сюрпризы подкидывает...
   В зрительном зале тоже не происходило ничего интересного. Простые посетители глядели на представление с энтузиазмом, особенно радовались, конечно дети. А "особые приглашённые", которых зазвал сам Макди, чтобы заручиться поддержкой, откровенно скучали. Некоторое время я наблюдал через щёлку в занавеси за одним из них, высоким сухопарым мужчиной с козлиной бородкой. На коленях у него лежал старомодный цилиндр с длинной серой лентой.
   Отгремели овации после первого номера, карлики прокатились на бис, и началась пересменка. Я обернулся на сцену - и замер.
   Арон. Совсем про него забыл. А ведь он говорил, что будет жонглировать сегодня!
   - Келли? - Волшебник наклонился к моему уху. Шёлк капюшона скользнул по щеке прохладой. - Всё в порядке?
   - Ага, - кивнул я, отмирая, и откинулся на ящик. Угол больно впивался в спину, и это замечательно возвращало ясность мыслей. - Ты сказал, что волноваться незачем - значит, действительно незачем. Я верю.
   Он отклонился и опустил взгляд. Тень от ресниц колебалась в одном ритме с вращением "кошмарного фонаря" на сцене.
   - Если хочешь - ступай прогуляйся пока. Наш выход нескоро.
   Фонарь провернулся красным стеклом. Все инструменты умолкли - кроме скрипки, выводившей надрывно-весёлую мелодию в кабацком духе.
   - Всё действительно в порядке, - повторил я.
   Арон на длинных, ростовых ходулях прогарцевал по сцене. Честно признаться, это производило впечатление, учитывая его комплекцию. Грация у силачей - не редкость, а вот у силачей бывших, раздобревших и оплывших - ещё какая редкость. А чёртов клоун не только умел весьма ловко перемещаться на ходулях, но вдобавок и жонглировал тяжёлыми деревянными кольцами. Дешёвый номер, волшебник прав - но зрелищный. Всё-таки не зря Франт Макди продолжал держать в труппе Арона, несмотря на периодические запои, скандалы и выходки вроде вчерашней.
   - ...Он пьян.
   - Что?
   Я отвлёкся на действо на сцене и едва не пропустил мимо ушей тихую реплику волшебника.
   - Он пьян, - повторил волшебник, сощурившись, и указал пальцем на Арона: - Посмотри, нетвёрдо стоит на ногах. Уже четвёртый раз сбивается.
   Поначалу я даже не понял, о чём речь. "Стоять" на ходулях нельзя в принципе - надо постоянно перетаптываться, шагать на месте, без суеты, конечно, но и не вяло. Арон так и делал - с тем полным сосредоточением, которое со стороны кажется лёгкостью и непринуждённостью. Восемь колец для жонглирования постоянно парили в воздухе, два - находились в руках. Каждое движение, каждый шаг - в такт глухим барабанным ударам, почти неслышным за пиликаньем скрипки... Но потом я пригляделся и увидел то, что раньше не замечал.
   Лицо у Арона блестело, а на руках вены вздулись.
   И как только я это понял, то разглядел и то, о чём говорил волшебник. Не полноценные "сбои", а, скорее, промедление. Арону очевидно было тяжело переставлять ноги и ловить руками деревянные кольца, и с каждой секундой напряжение возрастало.
   - Слушай, он не похож на пьяного. Может, у него с сердцем что-то? - быстро зашептал я, склонившись к волшебнику. - Чёрт, это плохо. Надо сказать Макди.
   - Макди знает, - безмятежно отозвался волшебник. - Я рассказал ему ещё перед выступлением, пока ты одевался. Арон ответил, что сможет закончить номер, замен не нужно.
   Сердечный приступ. И полутораметровые ходули. И десять колец, каждое весом по пятьсот граммов.
   Нет, как бы я ни относился к Арону, молчать нельзя. Есть же цеховая солидарность, в конце концов. Да и на ходули в своё время ставил меня именно он.
   - Всё-таки я найду Макди.
   Я поднялся и начал оглядываться по сторонам в поисках директора. Он обнаружился совсем близко, буквально шагах в пятнадцати, рядом с ширмой, которая нужна была для следующего номера. Я махнул рукой, привлекая его внимание, и начал пробираться между громоздкими фрагментами реквизита Ирмы - тумбами на колёсиках и без, широченными бумажными обручами, расписной "цыганской" повозкой, в которую обычно запрягали дикого лиса...
   Но сказать ничего не успел.
   "Кошмарный фонарь" на сцене лопнул вдруг с оглушительным треском, рассыпая осколки разноцветного стекла. Арон инстинктивно шатнулся в сторону, зацепился одной ходулей за другую...
   Дальше всё было уже бесполезно.
   Вообще падать нужно только вперёд. Сначала вытолкнуть колени - спина при этом отклонится назад, а затем, за секунду до того, как колени коснутся пола... точнее, размозжатся об него, учитывая высоту ходуль - нужно резко повести плечом, как будто закручивая тело в спираль. Тогда приземление выходит относительно мягким, хотя частенько случаются переломы. Я в своё время отделался лёгким вывихом плеча, даже сустав не до конца выскочил, только сместился немного. Учитывая, что заживало всё на мне, как на собаке, тот эпизод вообще не стоил внимания.
   Арон упал навзничь.
   Он даже не попытался вывернуться в процессе. Словно рефлексы начисто отказали. Рухнул на спину, всей массой, нелепо раскидал в стороны руки и ноги, как наспех пришитые к телу ватные кульки. Разноцветные кольца раскатились по всей сцене. Вокруг затылка настил начал многозначительно темнеть.
   Макди вцепился в ширму, едва не продырявив пальцами тонкую бумагу. Секунду или две он разевал рот, словно пытался проглотить невидимый воздушный шар, а потом свистяще выдохнул:
   - Оркестр играет траурный марш! Лилли - бери силачей, и делайте "похоронную бригаду". Всё идёт по плану, это представление!
   Карлица, бледная, как полотно, быстро кивнула и кликнула своих девочек. Кто-то распотрошил ящик с нужным реквизитом, кто-то сбегал в оркестр... Возникла короткая и выразительная пауза - без музыки, без света на сцене - наполненная топотом наших и недоумёнными шепотками зрителей. А затем оркестр уныло запиликал траурный марш, и осветитель направил на Арона бледно-голубой софит, а из-за занавеса показалась процессия из понурых карликов и из силачей с носилками. Впереди шла маленькая, кукольно хрупкая Лилли, заламывала руки и рыдала в голос.
   Кажется, по-настоящему.
   Я стоял у самого края сцены, в слепой зоне, но сам видел всё. И как силачи грузили Арона на носилки; и как одна карлица в оранжевом платье рассыпала опилки по полу, закрывая выразительное тёмное пятно; и как горели восторгом глаза зрителей в первых рядах, детей в том числе; и как мужчина с цилиндром, тот самый, из ложи для избранных, привстал немного и подался вперёд, хищно раздувая ноздри...
   Почему-то мне казалось, что он всё понял.
   - Это ведь из-за меня?
   - О чём ты, Келли? - с улыбкой переспросил волшебник. Его глаза, густо подведённые чёрным и серебряным, не выражали ничего - просто зеркало, отражающее сцену, зал и меня. - Обычный несчастный случай. Я говорил, что Арону не следует в таком состоянии проводить номер, но кто меня слушает... Не бери в голову. Давай лучше прогуляемся. Тебе надо успокоиться перед нашим выступлением.
   - Я спокоен.
   - Келли...
   - Я же говорю, что спокоен!
   - Келли, тебя колотит. Идём со мной.
   Мне оставалось только послушаться. Волшебник был прав.
   На улице действительно полегчало. Там не было ни густых зверино-мускусных запахов, ни вони плесневелой ткани, ни разноцветных стеклянных осколков, ни стружек, едва прикрывающих тёмное пятно. Только звёзды, аплодисменты и огни города, но очень далеко.
   Я долго, с четверть часа, наверное, а может, и больше, просидел на порожке фургона, размышляя, сдохну ли, если выброшу куклу в реку, или это всё правда случайность. Точнее, много-много случайностей, больших и маленьких.
   А потом волшебник появился из темноты и сказал, что скоро наш номер.
  
   Остаток отыграли безупречно. В большей степени это, конечно, была заслуга Ирмы. Она выступила дважды, в своё время и в самом конце, с новым номером. Назывался он "Невеста ветра" - смешно, потому что звездой был карликовый белый кролик-самец, которого в процессе представления наряжали в фату и сажали в украшенную цветами ротанговую корзинку. В корзинку впрягали двадцать голубей, тоже белых, и по сигналу птицы поднимали корзинку в воздух, а затем садились на специальную жердь уже в слепой зоне, за занавесом. Сопровождалось действо шуточной песенкой про то, как кроткую девицу ветер полюбил и послал за ней повозку о сорока белых крыльях.
   Пела, разумеется, сама Ирма, голос - нежнее флейты, печальней скрипки.
   Сразу вспоминались старые слухи, что девочка была нежеланным ребёнком оперной дивы и сбежала из дома после ссоры с очередным "отчимом". Похоже на правду - о матери Ирма упоминала редко, хотя помнила её наверняка очень хорошо, потому что к цирку прибилась лет в четырнадцать-пятнадцать, за год или за два до моего появления, и потом долго ещё нянчилась со мной, как с младшим братом. А мужчин намного старше себя просто не переваривала, и единственным исключением был волшебник.
   Впрочем, он был исключением из любого правила.
   Кстати, мы с волшебником тоже выступили неплохо. Сперва он распилил меня в ящике - простейший трюк, неизменно пользующийся успехом. А затем - прошёлся вдоль первого ряда зрителей с моим любимым фокусом. Волшебник на глазах у недоверчивой публики превращал сухие розы - в живые, а я потом разносил цветы по рядам и дарил их самым красивым девушкам.
   То есть, конечно, это объявлялось вслух, что награждаются "самые прекрасные леди", а на деле я вручал цветы не только красавицам, но и полезным людям, на которых указывал Макди. Сегодня среди них были две сухопарые сестрицы мэра - неулыбчивые, с идеально выпрямленными спинами, жена главы полицейского управления - розовощёкая кудрявая блондинка, настоящая "полковничья жена", и девочка лет одиннадцати, сущий ангел - если, конечно, бывают смуглые черноволосые ангелы с зелёными глазами. Девочка сидела рядом с тем самым проницательным господином и приходилась ему, кажется, дочерью. Я вручил ей цветок, встав на одно колено, и в награду она посвятила меня в рыцари - тростью своего отца.
   Зрители были в восторге.
   После представления, когда труппа уже пару раз вышла на поклон, и зрители наконец-то нас отпустили, Макди подозвал меня и Ирму и вручил нам по десять франков.
   - Вроде бы доли ещё не распределяли? - Ирма нахмурила тонкие брови, крутя в пальцах новенькую банкноту. - Или я что-то путаю?
   - Подар-р-рочек, чёрт побери! - довольно расхохотался Макди. Монокль торжествующе сверкал в левом глазу. - Вы, р-ребятишки, понравились очень сер-р-рьёзному человеку.
   - Как именно "понравились"?
   Волшебник тенью выскользнул из-за угла и замер в полушаге от Макди - ресницы приопущены, на губах полуулыбка, в голосе легчайший намёк на недовольство.
   Мне стало не по себе.
   - Как ар-р-ртисты, - невозмутимо откликнулся Макди. Но на шаг назад всё-таки отступил - правильно, я бы и сам так сделал. - У господина Жоэля Кормье есть пр-р-релестная дочурка, и у неё скоро именины. Девочку зовут Мари-Доминик. И если она захочет увидеть вас на своём пр-разднике, это пр-ринесёт круглую сумму. И вам лично, и мне.
   Волшебник склонил голову набок и начал медленно обходить Макди по дуге, против часовой стрелки, не переставая улыбаться. Бледное лицо в зеленоватом свете фонаря казалось лицом призрака.
   - Значит, Жоэль Кормье... Кто он? - коротко спросил волшебник, снова останавливаясь за плечом у директора, на сей раз за левым. Ирма шагнула поближе ко мне и стиснула мои пальцы; ладонь у неё была холодной и влажной. - Вы сказали "серьёзный человек"... Насколько серьёзный, господин Макди?
   Я не понимал, чего добивается волшебник. Обычно он ничего не делал без причины, а лучше без двух или трёх причин, но сейчас... Практика, когда понравившегося артиста заказывал кто-то из отцов города для маленького личного представления, отнюдь не была редкостью. Часть этих заказов Макди отсекал, особенно когда просили одолжить на вечер кого-нибудь из симпатичных гимнасток - своими он не торговал, при всех его недостатках; другое дело, если девушка сама хотела подзаработать - директор подобное не одобрял, но и не препятствовал.
   Но здесь, кажется, речь шла не об этом.
   - Господин Кормье - богатый и влиятельный человек, - быстро ответил Макди. По виску у него медленно стекала капля пота. Волшебник еле слышно усмехнулся. - Его дочур-р-рка - та самая девчонка, которой Кальвин вручал розу. И голуби ей тоже понр-равились, чего такого-то? Они мне и самому понравились, - в сердцах брякнул он. - Не дури, Клермонт, дело чистое. Если выгор-р-р-рит, вам семьдесят процентов пойдёт, не половина, ей-Богу!
   - А, та малышка... - ощутимо расслабилась Ирма, вспомнив смуглую девчонку из ложи для особых гостей, но волшебник негромко спросил:
   - Господин Макди, просьба уважаемого господина Кормье никак не связана с тем, что он - владелец единственной больницы в Йорстоке и кузен главы полицейского управления, а у нас в подсобке лежит свежий труп без документов?
   Я захлебнулся вздохом и, похоже, слишком сильно стиснул Ирмины пальцы.
   Арон. Чёрт, до сих пор не верится, что он погиб...
   Но почему он без документов? Даже у меня было удостоверение личности - вероятно, фальшивое, но всё же...
   Макди как-то сгорбился, вынул монокль из глаза и принялся протирать заляпанное стекло рукавом. Тёмно-красная парча цеплялась за металлический край, и мне даже казалось, что я слышу тихий-тихий царапающий звук.
   - Ты же знаешь ситуацию с Ароном, Клермонт, - вполголоса и даже без привычного раскатывания "р-р" произнёс директор. - Я достаточно рисковал, укрывая каторжника. И если сейчас это всплывёт...
   - Не продешевите с ценой за устранение отбросов, господин Макди. Соизмеряйте... значение.
   Воцарилось многозначительное, густое молчание с непередаваемым ароматом свежих трупов и старых тайн. Я взглянул на багровеющего от возмущения директора, на Ирму, которая едва держалась на ногах после тяжёлого выступления - и произнёс твёрдо:
   - Чувствую, что всё это не для наших ушей. Так что вы решайте, а мы тогда пойдём.
   И потащил за собой Ирму к выходу из шатра.
   - Келли, где ты сегодня ночуешь? - с запозданием окликнул меня волшебник.
   Я поразмыслил секунду, с содроганием вспомнил тёмно-красное пятно на сцене и буркнул:
   - С тобой, конечно.
   Ирма как-то странно дёрнулась, и уже когда мы оказались на улице - расхохоталась в голос:
   - Ну ты даёшь! И потом ещё не понимаешь, почему про вас всякое говорят.
   - А что? - искренне удивился я. Потом прокрутил в голове последнюю часть диалога и испытал сильное желание утопиться в ближайшей реке. Волшебник же спросил совершенно нормально - "где", а я ответил - "с кем". - Ну, я идиот...
   - Не бери в голову. - Ирма обняла меня за талию и уткнулась щекой в плечо. Лёгкий мускусно-звериный запах, исходивший от сценического наряда и от парика, не казался противным - это был просто штрих к портрету дрессировщицы, естественный, как запах гари на войне. - Я ведь правду про вас знаю, и Макди, думаю, тоже. А дураков везде полно. Хочешь глинтвейну? Клермонт с директором ещё долго проспорит, надо же чем-то заняться...
   - Глинтвейн... - Я оттянул воротник трико и принюхался. Мне тоже надо бы постирать одежду, честно говоря, не только Ирме. - Давай. Можно ещё попросить у Томаша ведро кипятка и сделать из твоей бадьи тёплую ванну.
   - И у меня есть коробка пирожных. Свеженьких, только из пекарни. Сибаритствуем?
   - Сибаритствуем, - уверенно сказал я.
   Ирма хихикнула и, встав на цыпочки, поцеловала меня в угол рта.
   Губы у неё были обветренные и солёные.
  
   В свой фургон я вернулся уже под рассвет - абсолютно пьяный, безбожно счастливый и до нитки мокрый, потому что моё трико мы с Ирмой решили постирать в той же ванне. Пролепетал с порога что-то несусветно позорное, попытался обнять волшебника, но он, как всегда, уклонился, избегая прикосновений, а потом как-то умудрился заставить меня переодеться в сухое и лечь в кровать. И только тогда сам скрылся за ширмой на своей половине.
   Я лежал на боку, завернувшись в одеяло, как гусеница в кокон, и бездумно пялился на силуэт за подсвеченной с другой стороны бумагой. Кукла в свою очередь неодобрительно пялилась на меня, на этот раз с края стола. На шляпке красовалось новое серебристое перо.
   - Я на тебя не сержусь, - признался я в порыве нерассуждающей пьяной любви. - Ты ведь просто меня защищаешь... Но не убивай никого, ладно?
   Тени изгибались и ластились к стенам и потолку - тысячехвостым чудовищем морским, ужасающей химерой. Я закрыл глаза, чтобы их не видеть, и фургон тут же нырнул в пропасть, по безумной траектории ушедшего в смертельное пике самолёта.
   - Если ты хочешь, - прошелестела кукла.
   Сквозь сон я улыбнулся.
   - Спасибо.
  
   Вообще если быть безупречно честным, то во всех идиотских слухах, которые бродили вокруг меня и волшебника, был виноват только я.
   Причём началось это уже так давно, что новенькие в труппе воспринимали слухи как нечто само собой разумеющееся, аксиому. Нет, конечно, любой, кого ни спроси, мог бы рассказать правду - что волшебник нашёл меня почти одиннадцать лет назад в холмах немного южнее Йорстока, взял на воспитание и стал тренировать как помощника. Параллельно я, разумеется, освоил кучу побочных цирковых специальностей. Не в совершенстве - так, чтобы подменить кого-нибудь на крайний случай. Жонглирование, хождение по канату, ассистирование в самых разных номерах - от акробатических трюков до выступлений с дрессированными зверями, фокусы и даже пение... Чего только не пришлось перепробовать! Но считался я именно помощником волшебника, а потому жил с ним, в его фургоне.
   Но это всё ерунда.
   Волшебник вёл себя как деликатнейший из воспитателей. У него была... кхм, более чем бурная личная жизнь, в которой переучаствовала половина труппы и ещё множество девушек и юношей из гастрольных городов, но подозревать - только подозревать! - об этом я начал лет в четырнадцать. И то с подачи фокусницы Эммы Веласкес, которая решила "раскрыть глаза бедному мальчику" и привела меня во вроде-как-пустующий шатёр, где на полу были живописно раскиданы многослойные шёлковые одеяния волшебника, а поперёк этой кучи протянулись чёрные чулки. Я несколько минут послушал чудесный концерт, открыв для себя новые обертоны в голосе воспитателя, потом рискнул заглянуть за ширму... Мне хватило одной секунды созерцания смуглой женской спины, чтобы понять, что дальше я смотреть не хочу.
   Почему - доходчиво объяснила Эмма позднее.
   - Бедное дитя, - сочувственно вздохнула она. - Так жестоко... Ты ведь понимаешь, что ему скучно с тобой, да? Сейчас его удерживает ответственность, но как только ты немного повзрослеешь - Клермонт отправит тебя в самостоятельное плаванье. Ему обуза не нужна, он любит... свободную жизнь, полную удовольствий. Понимаешь?
   Конечно, Эмма преследовала свои цели, когда говорила. И, конечно, я повёлся, хотя нюхом чуял, что меня дурачат.
   Ревность - страшная штука, а эгоистичная детская ревность... Она, кажется, начисто отключает способность логически мыслить. Зато нечеловечески обостряет наблюдательность и доводит до абсурда способность появляться в неправильном месте в неправильное время. После случая в шатре я последовательно застал своего - личного! - волшебника с четырьмя разными незнакомками кряду, а затем, в довершение ко всему, застукал в недвусмысленном коленопреклонённом положении Ренуа, смазливого гимнаста из новеньких. Волшебник был полностью одет, и его с Ренуа фигуры частично скрывала накрытая зелёным сукном конторка... Но неприлично влажные звуки, блаженно запрокинутая голова волшебника и его пальцы, вцепившиеся в белобрысые вихры на затылке у гимнаста - всё это дорисовало недостающие фрагменты картины.
   Сперва, конечно, я хотел убить обоих. И даже выкрал у Макди револьвер, но затем подумал хорошенько - и тихонько вернул его обратно. У меня созрел новый план, в высшей степени дурацкий и больше чем наполовину внушённый Эммой, но тогда я этого не понимал.
   Иначе бы не осмелился явиться к волшебнику с недвусмысленным предложением.
   - Нет, - мягко, но непреклонно ответил он, ни секунды не раздумывая.
   - Но почему? - Я действительно не понимал. - Я хуже Ренуа?
   - Дело не в этом, Келли.
   - Тогда почему? - напирал я. И холодел от жутких предположений: - Ты уже решил, что прогонишь меня и будешь жить с кем-то из них, да?.. Не прогоняй, ну пожалуйста! Ты же знаешь, что я быстро учусь, и всё, что захочешь... Тебе больше никто не будет нужен, честно!
   - Келли...
   - Я... я тебя люблю!
   Это было подлое оружие. Я ведь говорил абсолютно искренне, хотя мои слова значили не совсем то, что подразумевал контекст. Но волшебник не был бы волшебником, если бы не разрулил эту абсурдную ситуацию по-своему.
   Он опустился на колени, глядя на меня снизу вверх. Я тогда, кажется, впервые глядел на его лицо из такого ракурса, и поэтому замечал то, что раньше не видел. Например, что от азиата в нём - один костюм и парик. А цвет кожи, черты лица и даже бледные-бледные, едва заметные веснушки на переносице - всё европейское, и даже густо подведённые глаза скорее напоминали о египетской маске фараона.
   ...И оказались они вовсе не чёрные, а тёмно-тёмно-синие, и смотреть в них подолгу было невыносимо трудно.
   Особенно если совесть нечиста.
   - Келли, - позвал волшебник, когда я смутился достаточно. - Не заставляй меня делать то, за что ты будешь потом меня ненавидеть.
   - Не буду, - промямлил я, уже чувствуя себя идиотом.
   Чего он наверняка и добивался.
   - Будешь, - уверенно сказал волшебник. - Поверь, я тебя никогда не оставлю. Ты очень дорог мне, но иначе, нежели Ренуа и другие. Они - временные величины. А ты - константа. Никогда не цени себя впредь так дёшево, как сейчас, Келли - ни со мной, ни с другими. Прошу тебя.
   - Хорошо.
   Я тогда готов был сгореть со стыда и пообещать что угодно.
   Волшебник поднялся с колен и увёл меня в фургон для длинной, обстоятельной беседы, за время которой он выяснил и обстоятельства, которые привели этой чехарде, и зловещую роль Эммы Веласкес, "серого кардинала" труппы - не слишком удачливого, впрочем. Проблема была в том, что кто-то умудрился подсмотреть предшествующую разговору некрасивую сцену, и на следующий день лагерь наводнили слухи.
   Волшебник посмеивался и говорил, что это будет мне наукой.
   Через неделю я увидел, как он заходит в фургон Ирмы, и снова немного взревновал, но на сей раз исключительно молча. И ненадолго - потому что тем же вечером Ирма, взволнованно покусывая губы, попросила меня заглянуть к ней и с чем-то там помочь, то ли с уборкой, то ли с починкой игрушечной повозки для номера с собаками...
   Просто предлог, разумеется.
   Тогда я впервые не вернулся домой ночевать, но зато кое-что понял - и научился спокойно выходить и закрывать за собой дверь, если уж оказывался не в том месте и не в то время.
   Волшебник, полагаю, вздохнул с огромным облегчением.
  

***

  
   Похмелья от глинтвейна Ирмы никогда не бывало, зато он обеспечивал шикарнейшие провалы в памяти.
   - Привет, - хрипло поздоровался я утром, выглянув на порожек. Волшебник сидел на самой нижней ступеньке и курил - не изысканную трубку, а вульгарные сигареты. Перчатки он снял и повесил на перила, и обнажённые почти до локтей руки выглядели... непристойно, что ли. Молочно-белая кожа походила на фарфор, из которого делали коллекционных кукол для богатеньких девочек, но её уродовали два круговых шрама вокруг запястий - рельефных, красноватых, издали похожих на браслеты. Волшебник заметил мой взгляд и, зажав сигарету в зубах, быстро опустил рукава почти до самых пальцев.
   - Доброе утро, Келли.
   - М-м... Я вчера не чудил?
   - Немного. Ночью опять бредил самолётами и пустой станцией, но это продлилось недолго, - уклончиво сообщил он и оглянулся на меня через плечо: - Снова те сны?
   - Не помню, - честно признался я. Самолёты мне снились часто. Чаще, пожалуй, только поезда, но о поездах я во сне почти никогда не говорил. А вот о самолётах и воздушных боях читал целые лекции на полночи. - Макди поменял программу, ты не знаешь?
   - В части, что касается нас - не очень сильно. Кальвин, - волшебник замолчал на секунду, словно споткнулся об имя. - Ты действительно не возражаешь против того, чтобы выступить на вечеринке у той богатой наследницы?
   Я спустился и присел рядом с ним, на последней ступеньке. Утоптанная, тёплая земля шершаво ластилась к босым пяткам, и больше всего сейчас хотелось растянуться на лестнице, чтоб ступеньки слегка упирались в рёбра, а под рубашку забирался ветер, и запрокинуть голову к небу - акварельно-прозрачному, как в детских воспоминаниях.
   Чудился запах недозрелой земляники, степной травы и мокрых камней на речном берегу.
   - Ты Мари-Доминик Кормье имеешь в виду? Почему бы и нет. Прелесть ведь, а не девочка. Видел, какие у неё глаза?
   - Серо-зелёные, - ответил волшебник и очень аккуратно затушил сигарету о плоский камень. - У тебя ярче.
   "Кто бы говорил".
   - Я не цвет имел в виду... У неё живой взгляд. И добрый, - хмыкнул я, искоса рассматривая волшебника. Меня преследовало смутное ощущение, что этой ночью он совсем не спал. Ну, да, сперва дожидался меня, а потом... - Не похожа она на избалованную кривляку. Я вообще думаю, что идея выкупить нас с Ирмой - её отца. Этого, как его... Жоэля Кормье. Наверняка это он предложил ей первым.
   - Мне тоже так кажется, - кивнул волшебник и рассеянно потёр скулу, немного смазывая филигранно вырисованного крылатого змея. Частички синей туши остались и на костяшках пальцев. - И это меня беспокоит. Когда выступление покупает просто очень богатый человек - одно дело. Но богатый и влиятельный... У таких, как господин Кормье, слишком часто возникает чувство вседозволенности.
   - Оу.
   Разумеется, после Арона, да упокоится его душа в мире, я мог подумать только об одном. Но вряд ли волшебник имел в виду именно это. Жоэль Кормье на представлении вообще смотрел сквозь меня. Даже Ирма была для него как пустое место... Поэтому я оглянулся по сторонам, удостоверяясь, что рядом никого нет - даже ближайшая палатка, Лиллина, стояла шагах в двадцати - и спросил, понизив голос:
   - Ты узнал о нём что-то особенное, да? Садист, тиран, маниак? Или... хуже?
   Не глядя на меня, волшебник снова опустил съехавшие рукава и небрежным движением опытного фокусника извлёк из пустого кулака мятую сигарету.
   - Не возражаешь?
   Я так удивился, что он спрашивает моё мнение, что даже не сразу сообразил, что речь идёт о вонючем табачном дыме.
   - А... Нет, конечно. Слушай, ты сегодня странный.
   - Скверные воспоминания, - уклончиво ответил он и чиркнул спичкой по коробку - так быстро и незаметно, что стороннему наблюдателю могло показаться, что сигарету он зажёг от указательного пальца. - Господин Кормье официально всего лишь управитель госпиталя. На деле ему принадлежат также все частные больницы, аптеки и даже зубоврачебные кабинеты. То, что его кузен, генерал Лафрамбуаз, стоит во главе полицейского управления, ты уже слышал... Само по себе это не страшно. Но господин Кормье уже в течение десяти лет регулярно оплачивает долги генерала. Не думаю, что это простая благотворительность.
   Предположения о том, почему волшебник не выспался, постепенно обретали определённую форму.
   - Откуда ты знаешь?
   Он усмехнулся:
   - Есть простой способ узнать обо всех тайнах города - побеседовать с одинокой, но общительной вдовой или какой-нибудь старой девой, достаточно богатой, чтобы иметь возможность тратить всё своё время на коллекционирование сплетен... Не делай такое лицо, Келли, я же сказал "побеседовать". Старшие сёстры господина мэра любезно пригласили меня на ранний завтрак, и отказаться было бы очень невежливо. К тому же Бланш и Беатрис Мортен вполне оправдали мои ожидания и с удовольствием вылили пару ушатов грязи на господина Кормье.
   - А ты принял всё за чистую монету?
   - В достаточной мере. И я скорее поверю свидетельству двух престарелых леди, которые во время войны не гнушались работы в госпитале, чем интуиции Макди, - с тончайшей иронией в голосе ответил волшебник. - Репутация у господина Кормье среди старшего поколения - не из лучших. Есть основания полагать, что он довёл до самоубийства свою жену. Мать той самой девочки, которая тебе так понравилась, Келли.
   Я вспомнил, как алчно Кормье уставился на сцену, когда Арон упал, и поверил волшебнику сразу и безоговорочно, хотя история Орели Бошан поначалу была похожа скорее на сказку о Золушке, чем о Синей Бороде.
   Орели играла в театре Йорстока. Амплуа предпочитала жертвенно-трагическое - Офелия или Кассандра были ей ближе Гертруды или Елены. Но заметил её Кормье не на сцене, а госпитале, куда Орели попала с пневмонией. Лечение затянулось, средств молодой актрисе стало не хватать... Но управляющий поступил благородно - оплатил медикаменты и услуги сиделки сам. А когда болезнь отступила, девушка получила предложение, от которого не смогла отказаться, и вскоре стала госпожой Кормье.
   В положенный срок на свет появилась Мари-Доминик.
   А в театр Орели так и не вернулась.
   - Владелец театра несколько раз пытался поговорить с ней, потому что считал, что она невероятно талантлива, - отстранённо сообщил волшебник. - Но Орели даже не выходила на порог дома, и лишь однажды переслала записку, в которой сообщила, что теперь у неё будут только "домашние постановки", и ей этого довольно. В течение двух лет она оборвала все связи с подругами, и даже с родителями видеться перестала. Однажды она позвонила матери, долго молчала в трубку, а потом сказала - "Я задыхаюсь". Через несколько дней Орели нашли в саду господина Кормье. В петле, сделанной из шёлкового пояса от пеньюара.
   Я не выдержал и всё-таки растянулся на лестнице, подставляясь под жаркие лучи солнца. Мне было холодно до оторопи.
   - Знаешь, это всё ещё не доказывает, что до самоубийства её довёл Кормье. Или что он насильно удерживал её дома.
   - Конечно, нет, - легко согласился волшебник. - Но почему-то господин Кормье похоронил жену сам. Там же, в саду. И даже её родителей не пригласил на церемонию... А об Орели ходили интересные слухи. Будто бы в театре она иногда заговаривала с кем-то, кого больше никто не видел. Или спрашивала осветителя, что за дама в старомодном платье сидит в третьем ряду, в то время как зал был абсолютно пуст.
   - Может, она просто была сумасшедшей? - вздохнул я. - А после болезни расстройство усугубилось. И дело кончилось самоубийством.
   - Может быть, - тем же ровным, спокойным голосом ответил волшебник. - А ещё говорят, что господин Кормье собирает коллекцию редкостей.
   - И каких же?
   - Сёстры Мортен сказали, что он ищет истинное чудо.
   Я резко сел. К горлу подступил сухой, царапающий ком, а ладони почему-то взмокли. Волшебник застыл неподвижно - ноги слегка расставлены, правая рука расслабленно лежит на колене, в пальцах левой зажата потухшая сигарета.
   - Не ходи к нему, ладно?
   - Ты думаешь, что я отпущу тебя одного? - улыбнулся волшебник через плечо, полуобернувшись. - Если говорить об истинных чудесах, то мне нечего бояться. Мои розы не оживают по-настоящему.
   Солнце было таким ярким, что перехватывало дыхание.
   Какое жаркое лето...
   - Ты научил меня летать.
   Волшебник приподнялся на локте и шепнул мне прямо в ухо:
   - А об этом мы никому не расскажем, Келли.
  
   Смерть Арона в итоге замяли.
   Около недели Макди ловко вилял, уклоняясь от вопросов о погребении, а затем, после очередного представления, созвал всех и сообщил, что клоуна кремировали за счёт города, а завтра отдадут урну с прахом. Бледная Лилли с застывшим, как чеканная маска, лицом предложила вечером развеять пепел с самого высокого из окрестных холмов. Возражать вроде бы никто не стал, но и в компанию набиваться - тоже. Мы с Ирмой переглянулись и решили, что пойдём - карлицу было очень жалко, и, естественно, к нам присоединился и волшебник. Ещё пошёл Макди - по обязанности, Лиллина подружка - из чувства долга, и горбатый кладовщик по кличке Дылда, который частенько напивался вместе с Ароном, и, кажется, он был вторым человеком, который действительно скорбел по усопшему.
   Мы ушли к холмам ещё днём, но потом решили дождаться подходящего ветра - и первой звезды. Макди, хмыкнув, выудил из-за пазухи медную фляжку в виде человечка и споро открутил голову-крышку. Запахло виски. Наверняка хорошим, потому что плохого алкоголя хозяин не держал, и отказываться не стали ни Лилли с её молчаливой подружкой, ни тем более Дылда. А мы с Ирмой храбро ограбили сумку волшебника, разжились яблоками и с его благословения отправились валяться на траве и считать проплывающие мимо сны.
  
   Рельсы время источило, через шпалы мох пророс,
   Нотой мягкой и сонливой плавит волю гул колёс.
   Память медяка не стоит, ноги путает тимьян,
   Тихий поезд, ржавый поезд...Отвези меня к холмам.
  
   - Неправильная песня, - вырвалось у меня сквозь дрёму.
   Ирма хихикнула и отвесила щелчок по лбу:
   - А ты-то откуда знаешь?
   - А ты?
   Я вслепую сдвинул край Ирминой юбки и поцеловал сухую горячую кожу немного выше колена.
   Такое чувство, будто пью солнце мелкими глотками.
   - Ла-асковый спросонья, - прерывисто выдохнула Ирма и растрепала мне волосы. Я перевернулся на спину и наконец открыл глаза. Небо на востоке уже потемнело, хотя солнце коснулось холмов лишь краем. - Ну, вообще это правда переделка. Я её на ходу придумала, потому что ты что-то бормотал про поезда. А в настоящей песенке поётся про карету. Старую скрипучую карету, увитую плющом, на крыше у которой мох и птичьи гнёзда. Раз в тридцать лет она проезжает по мосту над рекой, а потом исчезает в холмах, и кто прокатится на ней, тот никогда не станет прежним.
   "Никогда не станет прежним", - эхом отдалось в груди, где-то глубоко-глубоко под шестым ребром. Появилось жутковатое ощущение, что если я закрою глаза прямо сейчас, то открою их уже в другом месте и времени, далеко отсюда. И там будет бесконечная степь, и линия пологих холмов на горизонте, и дым, льнущий к земле, и металлический привкус во рту, и бесконечность падения, и опрокинутое небо, и медный росчерк в траве, и высокий дребезжащий звук...
   - Келли, мне вот интересно... Ты слушаешь, а? - сердито ткнула она мне кулаком в бок. Весьма чувствительно, и очень, очень отрезвляюще.
   - Слушаю, - улыбнулся я и прижал узкую ладонь Ирмы к своим губам. - Куда я денусь?
   - А-а... Ну, так вот. Мне интересно... Смотри, раньше была песенка про карету. Теперь - про поезд. А что было до кареты?
   - Двуколка? - с сомнением предложил я. - Колесница?
   Ирма рассмеялась.
   - Ржавая колесница - звучит!
   - Ржавая... солнечная, - вдруг сорвалось у меня с языка. - Колесница солнца, и кони в неё впряжены рыжие, и пламя вырывается у них из-под копыт. Кто на ней прокатится, тот попадёт в страну вечной ночи. А на двуколке ездит народец попроще. Дуллаханы какие-нибудь. Или баньши.
   - А я думала, баньши своим ходом летают, - фыркнула Ирма. И вдруг посерьёзнела: - Ты меня пугаешь иногда... когда говоришь так.
   - Как?
   Я приподнялся на локте. Мне правда было непонятно.
   - Как будто знаешь больше, только много забыл, - тихо ответила Ирма и повернула голову.
   Сказать на это было нечего.
   Налетел долгожданный ветер - вспучил колоколом мою рубашку, всколыхнул край Ирминой юбки, обвился вокруг холма, шелестя суховатой травой, скинул с волшебника его причудливый головной убор - и подтолкнул Лилли под локоть. Она запнулась на полушаге, выронила урну с прахом Арона... Нелепая круглая посудина покатилась вниз - до первого камня, и хрупнула, и осела кучей толстых, пористых осколков, и ветер проехался по ним, размазывая пепел по склону. А Макди застыл, роняя капли дорогого виски из открытой фляжки, и коротышка Лилли наконец расплакалась навзрыд и уткнулась в плечо подруги.
   Через секунду в небо над холмом с треском ворвались ракеты - одна, две, три, четыре, пять... бесчисленно и бессчётно - и рассыпались ворохами синих и золотых искр.
   Волшебник прятал улыбку в рукаве, Ирма сжимала мои пальцы - а я просто не думал.
   Ни о чём.
  
   На следующие четыре дня Йорстоком овладели грозы.
   Погода менялась ежечасно. Небо казалось похожим на бледно-голубую пиалу с прозрачной водой, а потом кто-то словно опрокидывал в неё чернильницу - и через пару минут везде была только густая тьма, потом - сполохи молний, гром, швальный ветер, ливень стеной, запах озона. Ещё через полчаса - слепящее солнце, благодать и тишина.
   Сюрреализм.
   Я быстро вошёл во вкус и начал подгадывать прогулки-набеги на город к коротким периодам затишья. Зонт не брал с собой принципиально, хотя у волшебника их было штук десять, разной степени потрёпанности. Гораздо интереснее было спонтанно бросаться на поиски укрытия, едва завидев первые чернильные кляксы в небе, тем более что везло мне до неприличия... или, вернее сказать, меня преследовало чувство узнавания. Ложная память нашёптывала: мол, там, за поворотом, есть дырка в заборе, лаз в заброшенный сад с беседкой ещё довоенных времён, ну же, проверь! Я вёлся на уговоры - и проверял. Ошибался очень редко.
   И почти всегда ноги выводили меня к старому госпиталю.
   Это был, пожалуй, самый странный квартал в городе. Улицы - чистые, ухоженные, брусчатка - как на подбор, ни одного разбитого камня, парк напротив - хоть сию секунду на фотографию в буклет, вдоль дороги - новые лавочки, фонари. Через каждые триста метров - газетный киоск или прилавок с мороженым. Но я так и не нашёл ни одной таблички с названием улицы, многие дома, очевидно, пустовали, а сам госпиталь так и стоял разрушенным все последние тридцать послевоенных лет.
   Развалины вызывали у меня двойственное чувство. Я мог подолгу пялиться на угловатую громаду полуразрушенного хирургического корпуса, пока не промокал окончательно вафельный рожок, и сладкое молоко не начинало стекать по пальцам, или пока не налетала очередная буря. Но потом накатывала такая окаянная тоска, что хоть на луну вой. А ведь не оторвёшься - даже если знаешь, к чему это приведёт. Как наркотик какой-то.
   После очередного созерцательного запоя я завалился в наш фургон с одной мыслью - забиться под одеяло и проспать целые сутки, до следующего вечера, но почти сразу понял, что не выйдет.
   Волшебник складывал инвентарь в огромный тряпичный саквояж - всё для несложных фокусов с картами, зеркалами и платками.
   - Пока ты гулял, господин Кормье прислал за нами автомобиль, - ровным голосом сообщил он, не дожидаясь, пока я спрошу. - Ирма со своим зверьём уже отбыла. Переодевайся, Келли. Представление всё-таки состоится.
   Я замешкался только на секунду - наверное, потому, что всегда помнил о предложении Макди и понимал, что отвертеться не получится.
   - Какой костюм брать?
   - С них хватит и чёрно-красного, - с едва ощутимой издёвкой ответил волшебник. - А за настоящими чудесами пусть приходят в цирк. На завершающее представление. Господин Макди будет доволен.
   Особняк семейства Кормье располагался в наивысшей точке города, на холме с долгим, пологим южным склоном и обрывистым северным. Ограждение начиналось уже у самого подножья, витая чугунная решётка в розах, ангелах и стрелах. От ворот вверх шла булыжная дорога, мало подходящая для автомобиля; поэтому шофёр высадил нас вместе с сопровождающим, а сам поехал отгонять машину в гараж чуть подальше, к восточной стороне. Волшебник отдал мне меньшую сумку с инвентарём, сам перехватил более тяжёлую, и мы стали подниматься к особняку вслед за дюжим широкоплечим парнем, который представился как дворецкий, но напоминал, скорее, трактирного вышибалу.
   - Они не цвели этой весной.
   - Что?
   Что волшебник умел делать прекрасно - так это ставить меня в тупик одной-единственной небрежно обронённой фразой.
   - Деревья, - тихо произнёс он. - Яблони, груши, вишни и сливы. Мы идём по саду, Кальвин, в котором весной не распустился ни один цветок, и осенью не будет ни одного плода. Только листва, которая пожелтеет, ссохнется и облетит.
   Я завертел головой по сторонам. Сад Кормье на первый взгляд показался мне изумительным - старые, замшелые яблони с густыми кронами, вишни, аркой нависающие над дорогой... Деревья росли плотно и почти скрывали из виду сам особняк. Трава у обочин была подстрижена - аккуратная жёсткая щетина, но дальше она росла свободно, густая, с лёгким оттенком восковой синевы. Под деревьями - ни одной сухой ветки, всё ухоженное и вылизанное, но одновременно с налётом первозданной дикости, потому что деревья, очевидно, никогда не обрезали, чтобы сформировать крону.
   Но действительно - ни одной завязи.
   Мне стало жутковато.
   - У тебя цветы - навязчивая идея, - буркнул я и зябко стянул завязки плаща. Ветра не было, и погода стояла тёплая, но по спине всё равно пробежали мурашки.
   Волшебник издал еле слышный смешок, больше похожий на кашель.
   - Есть немного.
   Особняк вынырнул из-за переплетения ветвей неожиданно - жёлтый, как сыр, и такой же ноздреватый, со множеством мелких разнокалиберных окошек, плотно забранных тёмно-коричневыми ставнями. Парадные двери были в два человеческих роста высотой; когда мы приблизились к ним, мне стало ясно, зачем господину Кормье понадобился такой могучий "дворецкий". С натугой распахнув правую створку чуть больше, чем наполовину, парень препоручил нас заботам долговязой сухощавой женщины в бледно-синем платье с глухим воротником.
   - Хозяин ждёт наверху. Представление будет проходить на веранде. Гостей нет, только сам хозяин и маленькая хозяйка. Сколько вам нужно времени на подготовку?
   - Не более четверти часа, - почти мгновенно ответил волшебник.
   В эту секунду массивная створка захлопнулась и заглушила последние слова. Но дама в синем кивнула, будто прекрасно всё расслышала, и сделала нам знак подниматься. Я немного обогнал волшебника на лестнице, потому что мой саквояж был полегче, и в одно время даже поравнялся с женщиной. От неё пахло сушёным лимоном и шиповником, немного пыльно, однако приятно. Она машинально повернула голову на звук шагов, поймала мой взгляд, и на губах у неё промелькнула призрачная улыбка, а на впалых пергаментных щеках - тень цвета. Но почти сразу женщина отвела взгляд и опустила белёсые ресницы. Рот у неё снова превратился в узкую линию.
   Как улитка - инстинктивно вытянула тонкие рожки к солнечному лучу, но тут же спряталась обратно в раковину.
   Я улыбнулся этой хрупкой прозрачной раковине и снова поотстал, равняясь с волшебником.
   - Заигрываешь с постаревшими принцессами? - выдохнул волшебник так, что я, скорее, догадался, чем расслышал.
   - А она принцесса?
   - Заколдованная, - так же, практически беззвучно, откликнулся он.
   Дама в синем странно дёрнула плечом, как будто пыталась проглотить смешок.
   Впрочем, мне это наверняка померещилось.
   Обещанная "веранда" оказалась большой открытой площадкой на третьем этаже с северной стороны дома - этакий балкон-переросток. Пол был вымощен красно-серыми каменными плитами в шахматном порядке. Ни навеса, ни крыши, с трёх сторон - массивные чёрно-коричневые перила. С четвёртой - глухая стена с единственной стрельчатой дверью, прямо над которой этажом выше торчала узкая башенка, немного напоминающая её по очертаниям. Справа от двери уже стоял диван с жёсткой деревянной спинкой и низкий столик.
   - Господин Кормье с девочкой будут сидеть здесь? - поинтересовался волшебник, мельком оглядывая веранду. Саквояж стоял на полу, уже полуоткрытый.
   - Вероятно, да.
   Он скрестил руки на груди, пряча тонкие пальцы в рукавах, и сощурился.
   - Хорошо. Проследите, чтобы эти пятнадцать минут нас никто не беспокоил.
   Женщина кивнула и вышла, беззвучно притворив дверь за собою.
   Волшебник тут же сноровисто подоткнул рукава своей хламиды и подол, а затем начал быстро оформлять сцену. Складная бумажная ширма с экзотическими птицами, два треножника для создания разноцветного дыма, и длинная полоса ткани, развешенная на череде разных по высоте стоек - вот и всё. Я скинул плащ и начал делать растяжку в одном трико, жалея, что не могу накинуть на время представления чего-нибудь потеплее. С северной стороны веяло сырым холодом.
   - Там река внизу, наверное, - предположил я. Волшебник к этому времени уже закончил расставлять реквизит и подошёл к перилам.
   - Если и так, то отсюда её не видно. Дом стоит над самым обрывом, стена переходит в крутой склон, а у подножья - опять яблони и вишни, - пожал плечами он. - Начинаем с карточных фокусов, потом платок, потом роза и "исчезающий компаньон". Заканчивать будем гипнозом. Пока я меняю инвентарь - ты жонглируешь кольцами либо разыгрываешь пантомиму.
   - В общем, отвлекаю внимание, - вздохнул я и сделал стойку на руках. В запястье что-то слегка хрупнуло.
   Волшебник заметил.
   - Не перестарайся там.
   Я хотел ответить, что всё в порядке, но не успел - дверь снова открылась, только на этот раз вошла не служанка, а Ирма. Одной рукой она катила тачку с огромной, закрытой чехлом клеткой, а в другой держала с полдесятка поводков.
   - Дворняги и голуби? - спросил я вместо приветствия.
   - И кролик, - мрачно подтвердила она. - Не хочу делать "невесту" на новом месте, но придётся. Клермонт, поможешь мне с насестом, пока я подготовлю детишек?
   - Куда его ставить?
   - За ширму, конечно! Келли, подержишь пока этого мальчика? - Ирма пихнула мне в руки маленькую корзинку с карликовым кроликом. - Гладить только не забывай. Он тебя любит, может, успокоится...
   Мы успели буквально минута в минуту.
   Волшебник едва успел привязать колокольчик и оранжевую тряпку к "насесту" и закрепить доску для приземления корзинки, Ирма - рассадить своих "детишек" по местам, а я - передать кролика Ирме, когда двери снова начали открываться.
   - Один через два, начинаем мы, - быстро шепнул волшебник, устанавливая очерёдность выступлений.
   Ирма кивнула и поправила огненно-красный парик.
   Я отступил в тень, между волшебником и ширмой.
   И вошли они - господин Кормье, снова в цилиндре и с тростью, и его дочь в зелёном платье с пышными юбками до колен. Из-под подола виднелись белые чулки, один слегка приспущен, но отец этого явно не замечал, да и служанку в синем это не волновало.
   - Вы всё-таки пришли, - с восхищением выдохнула Мари-Доминик и просияла такой улыбкой, что невозможно было не улыбнуться в ответ. - Жоэль, они пришли! - дёрнула она за рукав Кормье.
   "Странно, что девочка называет отца по имени".
   - Ничего удивительного, о прекрасная госпожа, - нараспев произнёс волшебник, склоняясь гибко и низко, расплёскивая скользкие многоцветные ткани по каменному полу - широкие рукава, подол, пышная верхняя накидка; непрерывное движение, сперва вниз, затем вверх - как волна. - Вы достойны самых дивных чудес...
   Он коснулся тонкими пальцами одного треножника, затем другого, и с секундной задержкой они вспыхнули, разбрасывая сперва колючие холодные искры, а потом - густой дым, красный и синий.
   Ирмины собаки по беззвучному для человека сигналу уселись на задние лапы.
   Мари-Доминик восхищённо захлопала.
   Представление началось.
   Первый фокус был простым по сути, но волшебник умел превратить его в спектакль. Называлось это "преодолением судьбы". Мы разыгрывали, соответственно, гадателя и недотёпу с ярмарки. После нескольких эффектных трюков с перемешиванием колоды в воздухе я согласно роли просил волшебника "погадать" мне. Он соглашался - дым в то же время изменял оттенок на более тёмный, зловещий. Волшебник демонстрировал зрителям обычную колоду, предлагал проверить её и всё в том же духе. Затем, уже раскладывая карты на столе, незаметно подменял их пиковыми тузами, на которых посередине вместо масти было изображение пляшущего скелета. Когда карты постепенно открывались, я изображал ужас, смятение и начинал плакать о своей горькой судьбе. И тогда волшебник торжественно заявлял, что он так искусен в колдовстве, что может изменить даже предопределённое будущее. Далее следовало ещё несколько красивых метаморфоз дыма и искр в треножниках, волшебник обходил стол для гадания, зловеще шелестя одеяниями, делал какой-нибудь красивый жест - и вуаля, карты со скелетами превращались в карты с белым голубем и веткой мирта. Я с поклонами благодарил его, а затем оборачивался к зрителям и сообщал, что теперь-то меня ждёт счастье, процветание и вечная любовь.
   Проще не бывает. Даже дети понимают, что это фокус, игра, подмена...
   Но когда карты стали чёрными, Мари-Доминик расплакалась по-настоящему.
   Волшебник спрятал усмешку за рукавом, бросил на меня лукавый взгляд искоса, а затем подошёл к девочке.
   - Вижу, вам очень мил этот юноша, так, юная госпожа? - вкрадчиво спросил он. Мари-Доминик быстро кивнула и поджала губы. - Что ж, тогда вы можете его спасти. Вы позволите?.. - обернулся он к Кормье и, получив молчаливое согласие, протянул девочке руку и увлёк её за собою в круг.
   Далее всё прошло как обычно - дым, искры, певучие заклинания и вестники смерти, обращающиеся вестниками счастья. Будучи наконец "спасённым", я рассыпался в благодарностях волшебнику и Мари-Доминик.
   Господин Кормье продолжал скучать на диване, потягивая вино из бокала.
   Затем пришёл черёд Ирмы и её собак. Она быстро смекнула, что девчонка - благодарный зритель, и тоже вовлекла её в представление, позволив подержать палочку, через которую прыгали собаки. Волшебник в это время невозмутимо готовил сцену к следующему трюку. Когда хохочущая и слегка подуставшая Мари-Доминик вернулась на диван и потребовала у служанки холодного морса, я подошёл к Ирме и поздравил её с удачным выступлением.
   - Рано, - шепнула она в ответ, закрепляя поводки на поручне тяжёлой клетки. - Ещё могу сорваться. Собаки почему-то очень испуганы.
   - Его боятся? - Я скосил взгляд на господина Кормье. - Ну, не удивительно. Суровый человек.
   - Не его, - качнула она головой. - Её. Я тоже сначала подумала на старикана... Но дело не в нём. Он-то обычный мелкий тиран, моих деток таким не запугаешь...
   Мне стало интересно - и слегка страшновато.
   - И в чём же дело?
   - Не знаю, - так же, еле слышно, ответила Ирма. - У Клермонта спроси, у него чутьё хорошее. Или сам присмотрись.
   - Мне нравится эта девочка, - решительно ответил я. - Она точно хорошая.
   - Если ты так говоришь - я поверю, - хихикнула Ирма и легонько шлёпнула меня концом поводка по голени. - Иди уже, Клермонт готов.
   Хотя представление по-прежнему шло без сучка без задоринки, после слов Ирмы я стал внимательнее присматриваться к Мари-Доминик. И не знаю, была ли это игра воображения или что-то ещё, но время от времени мне начала мерещиться человекоподобная тень за плечом у девочки. Особенно когда Мари-Доминик вставала напротив северного края веранды, на фоне закатного неба - золотой, пронзительно-алый, малиновый и глубоко-синий цвета слегка туманились, точно за спиной у неё дрожало облако пара.
   В перерыве, пока Ирма показывала свой новый коронный трюк с голубями и кроликом, я рассказал об этом волшебнику, пока он раскуривал длинную трубку.
   - Тени я не видел, - выдохнул он мне в лицо облако дыма, больше похожего на смесь благовоний, чем на табак. Я машинально склонился ещё ниже к нему, чтобы вдохнуть побольше, и волшебник стукнул меня мундштуком по плечу, напоминая о дистанции. - Но у меня всё время чувство, будто на меня смотрит женщина.
   - Служанка?
   - Нет. У престарелых принцесс совсем другой взгляд.
   Тем временем совершенно стемнело.
   Господин Кормье уже не просто скучал - он откровенно злился и тискал свою трость так, словно хотел отыскать у неё шею и удушить. Уже ближе к концу представления он поинтересовался с откровенным сарказмом:
   - И это всё? Это и есть те "необыкновенные чудеса", которыми вы хотели поразить мой город? Левитация - тоже фокус?
   "Мой город".
   Я поперхнулся.
   - Терпение, о господин мой, - прошелестел волшебник с непередаваемо тонкой иронией. - Терпение - ибо терпение есть великая благодетель. Чудеса не следует торопить. Их также нельзя пытаться пленить или присвоить, потому что расплата будет чудовищной.
   - Неужели? - хмыкнул Кормье, немного успокоенный, впрочем. Обаяние волшебника подействовало и на него.
   - О, да, - прикрыл волшебник глаза. Ресницы его слегка подрагивали - угольно-чёрные, густые и подкрученные, точно у коллекционной куклы. - Истинные чудеса хрупки и беззащитны... и потому каждое чудо охраняет монстр, суть которого - прах, ужас и погибель. Так говорится в древних книгах... Впрочем, мы отвлеклись от темы. Если вас не затруднит, подождите ещё немного, пока я подготовлю следующее магическое действо. А пока мой помощник развлечёт вас немножко ловкими трюками - он прекрасно жонглирует. Юная госпожа хочет посмотреть на жонглирование?
   - Конечно, хочу! - захлопала в ладоши Мари-Доминик. - Жоэль, не будь врединой! Всё так здорово!
   - Если тебе нравится, сокровище моё, я не возражаю.
   Кормье откинулся на диван, по-плебейски заложив ногу за ногу, и хмуро уставился на меня.
   "Старый пердун".
   Я мысленно показал ему язык и начал доставать из саквояжа разноцветные кольца. Семь штук - больше я одновременно "держать" не могу, всё же до профессионального жонглёра мне далеко...
   Зато я могу жонглировать, танцуя.
   Или ступая по узкому парапету.
   Ирма помогала мне, как могла - наигрывала что-то весёлое на флейте, а потом, когда я действительно запрыгнул на перила и продолжил жонглировать там, позвала Мари-Доминик, чтобы она посмотрела на представление поближе. Так я медленно ступал по перилам, подкидывая и ловя кольца, а рядом, на веранде, шли Ирма с девочкой... и, к моему удивлению, господин Кормье, не спускающий с меня изучающего взгляда.
   "Он что, мысли читает и на пердуна обиделся?"
   Я фыркнул, посмеиваясь над своей подозрительностью, и подкинул фиолетовое кольцо высоко в небо - слишком высоко для того, чтоб потом удобно поймать. Вытянул руку в нужное время и...
   ...задохнулся от резкой боли в солнечном сплетении.
   В глазах потемнело.
   Равновесие я потерял всего на пару мгновений, но этого хватило. С фотографической чёткостью сознание запечатлело металлически поблёскивающую трость Кормье, которую он невыносимо медленно отводил в сторону от моего живота, вскрик ошеломлённой Мари-Доминик, перекошенное от ярости лицо Ирмы - и едва успевшего обернуться волшебника.
   Я уже падал спиной в пустоту - с обрыва.
   В мёртвый сад.
   И волшебник с Ирмой были слишком далеко, чтобы протянуть руку.
   - Кальвин, поворот на счёт... Раз.
   Чётко и спокойно, как на выступлении.
   Услышав голос волшебника, я даже задуматься не успел - изогнулся привычно, чтобы приземлиться на ноги, сам не понимая, когда в теле появилась лёгкость, а в ушах - гул колёс. Небо медленно провернулось в восхитительном сальто - закат, бледные звёзды и располневший месяц, тонкие молодые веточки яблонь огладили рёбра и поясницу...
   ...и я опустился на землю - бесплотно-невесомый, умеющий скользить по кончикам сизо-зелёных восковатых травинок.
   - Кальвин!
   Лицо волшебника было далеко и близко одновременно, и вопреки расстоянию я видел узкий-узкий синий ободок радужки вокруг невозможно широкого зрачка.
   - Чисто, - выдохнул я, как на репетиции.
   И мешком осел на траву.
  
   Сегодня мы празднуем назначение Симона и безбожно пьяны.
   Маленький прибрежный городок, Никкея, словно попал в око бури. Война замедлила ход, набирая силы для последнего рывка, но пока везение сопутствует нам.
   Я - один из трёх её ровесников, рождённый в первый день, когда чудовищные снаряды вспахали мирную землю. Сын офицера, и внук офицера, и правнук офицера - и дорога мне была только одна, в военное училище. Я выбрал лётное с самого начала. Симон и Уилл переучивались позднее. Им, как и мне, идёт уже третий десяток; как и я, они мечтают прожить эти тридцать лет заново, в мире, где отрочество и детство отмечены волшебством и чудом, а не вооружёнными стычками, усталостью и безнадежностью.
   Но сейчас, когда затихла война, а весна, наоборот, безумствует как в последний раз, и море такое ласковое - лижет босые ступни, щекочет брызгами под коленками - совсем не хочется думать об этом.
   И нам троим, и горожанам.
   - Эй, посмотри! - Симон восторженно толкает меня в бок локтём. - Да там настоящий цирк! Даже сладкая вата есть! Айда на паёк сменяем?
   - Не надо на паёк, у меня деньги есть. - Уильям долго шарит по карманам и недоверчиво смотрит на разноцветный шатёр вдалеке, принюхиваясь к морскому ветру. - Действительно, сладкая вата. И откуда они её взяли? Настоящие волшебники.
   Уилл оказывается прав - это действительно волшебники, а не циркачи. Рыжий ирландец в умопомрачительном цилиндре и красавица, видимо, жена - хрупкая, маленькая и похожая на китаянку.
   Сахарная вата дорогая до одури и почти безвкусная. Делают её на старенькой довоенной машине, громоздкой и неудобной. Мы втроём едва наскребаем на одну порцию, чувствуя себя полными идиотами, но таких идиотов в городе, оказывается, хватает - пока мы стоим рядом и лакомимся, у волшебников отовариваются ещё несколько человек. Сперва хромой моряк с хорошенькой медсестричкой обменивают тусклый серебряный браслет на порцию сладкого, а потом женщина притаскивает кулёк муки. Уходит счастливая, бережно укрывая вату от солёного морского ветра, и улыбается мечтательно.
   - Уже второй раз, вчера тоже приходила, - неожиданно тихо для своего роста и яркой внешности замечает ирландец-волшебник. - У неё дочка сильно болеет. Ноги повредила - то ли встанет, то ли нет... Для неё и угощение.
   Я хочу сказать, что сахарная вата не сойдёт за лекарство, но молчу, потому что для нас она лекарство и есть. Точнее, суррогат - мирных дней и счастливой жизни, до которых ещё дожить надо.
   И чёрт знает, доживём ли.
   - А вы и едой оплату принимаете? - спрашивает вдруг Симон. Глаза у него шальные и такие же ярко-голубые, как море, хотя обычно кажутся серыми. Но сейчас к ним словно вновь возвращается цвет.
   - Мы всем принимаем, - миролюбиво отвечает волшебник. - Одеждой, едой, кружками и ложками... Одним сахаром сыт не будешь. Особенно в нашем положении.
   Он приобнимает жену. Китаянка смущённо и счастливо опускает взгляд, и я только сейчас замечаю за её нелепыми пышными одеждами, что она беременна.
   - И скоро уже?
   - Недели через три, - гордо сообщает волшебник.
   Мы переглядываемся с Уиллом и Симоном.
   - А одеяла берёте? Что-то нам одной порции мало на троих, - спрашиваю я за всех, продолжая глядеть на китаянку.
   Волшебник соглашается, и мы посылаем Уилла, как самого длинноногого, обратно в лагерь. Я как раз недавно выиграл в карты ещё одно запасное одеяло. Но мне оно нужно только чтоб спать помягче, а этим двоим пригодится больше.
   Через полчаса возвращается Уильям. Мы торжественно обмениваем отрез толстой и мягкой шерстяной ткани на пышный валик сахарной ваты. Волшебник откуда-то достаёт вполне себе действующую музыкальную шкатулку, и к плеску волн и шуму ветра добавляется зыбкая механическая мелодия. Нам становится так легко, что, кажется, можно взлететь без самолётов; мы хохочем и дурачимся, и долговязый Уилл поднимает сахарную вату выше и держит, как приманку, а я, встав на мыски и вытянувшись в струну, ловлю сладкие волокна ртом. Кители наши расстёгнуты, а Симон вообще свой снял.
   Если кто-то из начальства увидит - получим что-то похуже выговора.
   Но оно того стоит, правда.
   - Спасибо, очень вкусно, - вежливо хвалю я вату, прощаясь с волшебником. Он улыбается в ответ и неожиданно спрашивает:
   - Как думаете, кто у нас будет, девочка или мальчик?
   Я торжественно вручаю обгрызенную палочку от ваты Симону и опускаюсь перед китаянкой на корточки. Потом осторожно кладу ей руку на живот и вслушиваюсь в ощущения. Никого озарения не случается, конечно - просто тепло и ощущение жизни под пальцами. Запрокидываю голову и встречаюсь с женщиной взглядом.
   У неё красивые глаза - тёмно-синие, почти чёрные. Так и положено волшебнице.
   - Мальчик, - говорю уверенно. - Это точно будет мальчик.
   - Мы тоже так думаем, - серьёзно кивает волшебник. - Как насчёт ещё одной сладкой ваты - просто так, за хорошее предсказание?
   Мы, конечно, соглашаемся.
   Потому что завтра затишье кончится, и город снова захлебнётся в войне.
  
   Очнулся я в настоящей кровати, с периной и балдахином, чего отродясь не бывало, и в почти абсолютной темноте. Почти - потому что ясно высвечивались контуры забранного ставнями небольшого окна и двери, из-под которой сочился желтоватый свет.
   И голоса.
   - ...Я готов компенсировать доставленные неудобства, господин Макди... Мари, не плачь, или мне придётся отправить тебя в спальню.
   Долгий, задавленный всхлип.
   - К Келли?
   - Нет, в твою спальню. За юношей есть, кому приглядеть. Итак, господин Макди, на какой размер компенсации вы рассчитывали бы?
   - Эрр-р-рхм... - Макди смачно прочистил горло. - Это один из наших ведущих актёров, и он подвер-р-рнул ногу... и, возможно, сломал пару рёбер - так говорит Клермонт, а я ему верю. Это невосполнимая потеря не несколько месяцев, гм...
   - Триста?
   - М-м...
   - Четыреста?
   - Четыреста пятьдесят?
   Торг перешёл в неразборчивый гул. Я попытался сесть на кровати, но меня уложили обратно, бережно, однако настойчиво.
   - Тихо, - свистящим шёпотом приказала Ирма. - Ты изображаешь больного. Со сломанными рёбрами и подвёрнутой ногой.
   - Но я...
   - Мы знаем, что ты цел, Келли, - так же тихо откликнулся из темноты волшебник. - Но правду лучше скрыть. Иначе нам всем грозит большая беда. К счастью, твоё приземление было скрыто за деревьями, и веток ты обломал порядочно. Но вот сальто... Я поговорю ещё с господином Кормье. Для нашего же блага ему лучше считать нас шарлатанами.
   - Клермонт, - растерянно выдохнула Ирма.
   - Не беспокойся. Я всё возьму на себя. А сейчас поднимайся. Когда будешь идти - прихрамывай на правую ногу. Дыши неглубоко, иногда делай вид, что захлёбываешься воздухом или боишься вдохнуть глубже, - ровным голосом проинструктировал меня волшебник. - Главное - увести тебя сейчас отсюда. Макди не дурак, он поможет... Сейчас, Келли.
   Я настолько привык слушаться его во всём, что даже и не подумал заспорить или попытаться разобраться в происходящем. Молча выпутался из одеял, оперся на подставленное Ирмой плечо, обнял её за талию покрепче - и захромал за волшебником.
   Меня, очевидно, разместили в гостевых покоях. Если здесь и убирались, то не вчера и даже не на этой неделе, либо служанки у Кормье работали исключительно ленивые. В тусклом красноватом освещении был отчётливо виден плотный слой пыли - на каминной полке, на подоконнике, на журнальном столике, на деревянной спинке дивана и на подлокотниках кресел... Судя по размерам и роскошеству обстановки, комнаты эти отводились для важных персон, но вряд ли Кормье часто принимал гостей.
   Я бы не удивился, если бы оказался первым его постояльцем лет за пять.
   Когда беззвучно отворилась дверь спальни, первым среагировал именно Кормье. Он быстро повернул голову - так, что половина лица оказалась в тени - и произнёс, почти не размыкая губ:
   - Вот и пострадавший. Как твоё самочувствие, Кальвин?
   Это "твоё" резануло мне по самолюбию так, словно я был каким-нибудь четвёртым наследником престола, а он - конюхом. Хотя в реальности дела обстояли ровно наоборот.
   По крайней мере, в этом городе.
   - Плохо, господин Кормье, - я опустил голову, чтобы не встречаться взглядом. - Простите, я, кажется, не смогу продолжить представление...
   - Не надо извиняться, это же моя вина, - спокойно ответил он, продолжая меня разглядывать. Мари-Доминик сидела на том же диване, что и её отец - уже в новом розовом платье с морем кружев и оборок, но по-прежнему похожая не на куколку из приличного общества, а на молодую цыганку. Тень от высокой лампы на ножке причудливо изгибалась за её спиной. Служанка в синем безмолвно стояла у дверей, ожидая указаний. - О размере компенсации за срыв гастролей мы уже договорились с господином Макди. Однако ты, наверное, хочешь что-нибудь для себя?
   Я машинально стиснул плечо Ирмы.
   - Нет. Благодарю за заботу.
   Кормье засмеялся:
   - Какой вежливый мальчик у вас, господин Макди! Но, право, я ещё чувствую вину. Я готов обеспечить ему лечение в лучшей больнице города, совершенно бесплатно. Хорошее предложение, мне кажется.
   - Нет.
   Я даже подумать об ответе не успел - волшебник оказался первым.
   - Вы чего-то опасаетесь? - Кормье сощурил глаза.
   Макди начал было что-то говорить - маслено-вежливое, примирительное, но волшебник приказал ему замолчать одним резким жестом.
   - Даже обсуждать это не хочу, господин Кормье. Причина очень простая - я вам не доверяю, - холодно произнёс волшебник. - Вы скинули моего помощника с парапета только для того, чтобы проверить слухи об "удивительном летающем мальчике". Это фактически покушение на убийство. Чудо, что Кальвин остался жив и относительно цел. С переломами и вывихами я легко справлюсь сам, специальное лечение не требуется - так что благодарю за щедрое предложение, но нет, решительно нет.
   Кормье сплёл пальцы в замок поверх набалдашника своей трости.
   - Если неправильно наложить фиксирующую повязку, то кости могут криво срастись. И тогда мальчик останется инвалидом на всю жизнь.
   Волшебник длинно выдохнул и потёр левую бровь мизинцем.
   - Вы, кажется, не расслышали, господин Кормье. Я вам не доверяю. Абсолютно, ни на гран. Видите ли, в нашем репертуаре далеко не один зрелищный фокус. И у меня нет никакого желания отправлять Кальвина в больницу, где его, возможно, распилят пополам, чтобы проверить слухи об "удивительном исчезающем ассистенте".
   - В качестве гарантии я могу увеличить компенсацию. Скажем, до полутора тысяч на случай, если юноша получит новые травмы, - усмехнулся Кормье и в упор уставился на волшебника жуткими белесоватыми глазами.
   "Он даже не скрывает, что хочет продолжить".
   Я чувствовал себя абсолютно беспомощным. От моего мнения сейчас ничего не зависело. И если хоть кто-то из нас дал бы слабину, то меня живо упекли бы в какую-нибудь одиночную палату.
   Хорошо, если правда в больнице, а не в сумасшедшем доме.
   Макди нервно кашлянул, оглаживая бородку:
   - Мои актёры не продаются, господин Кормье, - сказал он хоть и уверенно, но без обычной напористости, даже без этого своего грозного, раскатистого "р". - Пожалуйста, не настаивайте, решение не изменится. Мы, разумеется, будем рады видеть вас на представлении в любое время, особая ложа всегда свободна для почётного гостя, - угодливо улыбнулся он. - Что же до компенсации, то лучше обговорить способ оплаты. Размер же меня более чем устраивает... Клермонт, Ирма, вы ещё здесь? - нахмурился он с видимым недовольством. - Берите Келли и ступайте. Финансовые вопросы решаю только я.
   Я мысленно перевёл дух.
   "Спасибо, Макди".
   - Исчезаю сию секунду, - улыбнулся волшебник. Повернулся сперва к Макди, затем к Кормье - намёк на поклон, не больше - и уверенно, как в своём доме, направился к нужной двери.
   - Слуги вас проводят.
   - Нет необходимости. У меня прекрасная память.
   Прозвучало это угрожающе.
   Уже за закрытой дверью я расслышал подобострастный шёпот Макди:
   - Вы уж извините Клермонта за резкость. Он просто очень волнуется за мальчика - тот ему, считай, как младший братишка...
   - Брат? На братьев так не смотрят.
   - Ну, да, хе-хе, сын-то больше по возрасту будет...
   Я перевёл взгляд на волшебника и хмыкнул понимающе:
   - Злишься?
   - В ярости, - спокойно подтвердил он.
   Ирма захихикала, но смешки быстро перешли в икоту.
   Похоже, не только я разволновался.
   Насчёт хорошей памяти волшебник не слукавил. Особняк Кормье изнутри походил на муравейник - узкие коридоры с полукруглым сводом, как норы, беспорядочно разбросанные по внешней стене галереи окна, точно пальцем проверченные, развилки и лестницы в четыре-пять ступеней, то вверх, то вниз. Время от времени нам попадались тесные залы-перекрёстки, в которых было по нескольку дверей, но каждый раз волшебник уверенно выбирал нужный путь, и вскоре после очередного поворота мы вынырнули в холле, под парадной лестницей. Выходы сторожил тот самый плечистый дворецкий, однако нас он выпустил без единого слова, точно уже успел получить соответствующие распоряжения от своего господина.
   Впрочем, я бы не удивился, если бы так оно и было.
   - Поедем в моём фургоне, - свистящим шёпотом сообщила Ирма. Икота у неё так и не прошла. - Боже святый, как же пить хочется!
   - Напиться горького вина? - нараспев процитировал я что-то бессмертно классическое, и она рассмеялась:
   - Ну тебя! Воды простой хотя бы. Бедные мои детки, уже второй час одни сидят. Как они там?
   Когда над моей головой сомкнулись зелёные своды старых яблонь и вишен, я почувствовал себя свободнее, даже перестал прихрамывать напоказ, за что и схлопотал от Ирмы подзатыльник. Правильно, в общем-то - наверняка за нами следили, не сам Кормье, так его прислуга. И если ему донесут, что "покалеченный" юноша вприпрыжку спускается с горы, то...
   Додумать эту мысль я не успел.
   Ни с того, ни с сего волшебник запнулся о совершенно гладкий камень и застыл - все его немыслимые шёлковые балахоны словно вмёрзли в воздух, игнорируя законы инерции. Следом окаменела и Ирма - не дожидаясь приказа, как идеально выдрессированный зверёныш. Она стянула тяжёлый парик, чтоб не мешался, и прислушалась; мне даже померещилось, что у неё дёрнулось ухо от напряжения.
   Чушь, конечно.
   И дурацкое освещение - розовато-оранжевый фонарь болтался на высоком столбе туда-сюда, расшвыривая тени вдоль придорожных зарослей. Прозрачная тишина скрадывала расстояние - чудилось, что сглотнёшь здесь, а услышат аж в самом особняке. Я чувствовал себя слегка неполноценным - полуоглохшим и подслеповатым, но волшебник загадочно щурился на хилые заросли бузины, точно уже знал, что может увидеть за ними.
   Или услышать.
   Тихий треск рвущейся ткани шагах в тридцати различил даже я.
   - Значит, не показалось, - равнодушно отвернулся от зарослей волшебник, но с места так и не двинулся.
   - Кто там? - нервно зашептала Ирма и подалась назад, прижимаясь ко мне острыми лопатками. Не поймёшь, то ли защищает так, то ли сама боится... Я прикоснулся к её запястью, слегка влажноватому, с отчётливой грубой линией шрама под косточкой, и отчётливо прочувствовал глубинную дрожь. - Думаешь, за нами?..
   - Щ-щ-щ, - насмешливо просвистел волшебник, приложив палец к губам, и улыбнулся. - Подождём немного.
   Он машинально лизнул ноготь и слегка откинул голову назад - будто бы сонно, с терпеливым предвкушением.
   Издевательство.
   Я прикрыл глаза ладонью от резкого света и снова попытался разглядеть хоть что-то за сизоватым кружевом бузинных веток.
   Трава немного другого оттенка... вытоптанная трава... или тропинка?
   "Короткий путь для хозяев?"
   Шорохи, сперва едва слышные, становились всё громче, в темноте мерещилось призрачное движение, слишком беспорядочное для ветра, а потом свет фонаря наконец выхватил краешек пломбирно-розового платья.
   Теперь по крайней мере стало ясно, почему волшебник так развеселился.
   - Здравствуй, Мари-Доминик.
   Он произнёс это за мгновение до того, как она вывалилась из зарослей - запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках и с разодранным едва ли не до середины бедра подолом. Следом невозмутимо выплыла сухопарая служанка в синем платье. Посмотрела на нас, как на пустое место, и медленно направилась вверх по дороге, к особняку.
   - Хороший вечерний моцион, ничего не скажешь, - пробормотал я и схлопотал тычок под рёбра от Ирмы.
   Но, кроме неё, никто на мои слова внимания не обратил. Даже волшебник - он, кажется, был полностью сосредоточен на Мари-Доминик.
   Взгляд, наклон головы, полуулыбка.
   - Я на минуточку, - виновато пролепетала девочка. Она тяжело дышала, упираясь руками в коленки и сильно согнув спину, и часто моргала, но взгляд в сторону не отводила.
   - Раз ты так торопилась - значит, хотела сказать что-то очень важное? - коварно предположил волшебник. Пользуясь отсутствием Кормье, он перешёл на вкрадчивое "ты", но она то ли не заметила, то ли посчитала это естественным.
   - Ах-ха, - выдохнула Мари-Доминик и вдруг в упор уставилась на меня. - Я видела, как ты летел... - Ирма пружинисто перекатилась на пятках, точно готова была в любую секунду прыгнуть и вцепиться девчонке в горло. - ...Но я никому не скажу.
   - Разумно, - похвалил волшебник. - И чего же ты хочешь, милая Мари-Доминик?
   - По... говорить.
   Он посмотрел на служанку, неподвижно застывшую далеко позади, у поворота дороги под расщепленной до самого основания вишней, на раскачивающийся на ветру фонарь, затем на меня - и благосклонно кивнул:
   - Разрешаю. Ирма?
   Ирма, виновато погладив меня по плечу, шмыгнула к волшебнику.
   - Будь хорошим мальчиком, Келли, - серьёзно пожелал он и, как ни в чём не бывало, продолжил спускаться по дороге.
   Я остался наедине с девчонкой.
   - М-м... Сядем? - неуверенно предложила она и острым подбородком указала на траву под бузиной.
   Земля оказалась тёплой и твёрдой. По ощущениям - скорее, нагретый за день кирпич, чем живая почва. Травинки щекотали поясницу сквозь тонкое трико. Мари-Доминик стрельнула в меня взглядом, разом повзрослев года на три, и потянулась ко мне за спину. Сорвала колкий стебелёк с синеватой метёлкой на конце, прикусила, отвернулась.
   Похоже, разговор нужно было начинать мне.
   - Тебе понравилось выступление?
   М-да. Не лучшее начало, но сойдёт.
   - Очень, - рассеянно кивнула она и зябко притянула коленки к подбородку. Платье беспомощно задралось. - Знаешь, когда Жоэль тебя стукнул, я перепугалась жутко. А потом вдруг поняла - ты не можешь упасть. Совсем и никогда, даже понарошку.
   В голове у меня зазвенел призрачный камертон.
   - Спасибо за комплимент.
   - Компли... чего? - нахмурила она брови и нервно вгрызлась в травинку, отворачиваясь. - Ну не смейся хоть. Я чуть там не сдохла... сначала испугалась, а потом вдруг это. А потом испугалась ещё хуже, потому что Жоэль.
   Мари-Доминик говорила сбивчиво и путанно, однако я её понимал с полуслова, как будто мы были знакомы уже лет триста, с прошлой жизни или даже с позапрошлой.
   - Он тоже видел?
   - Нет. Я его укусила... Ну! Я же просила - не смейся!
   Она хлестанула меня травинкой поперёк плеча и насупилась.
   - Извини.
   - Я сама виноватая. Говорю, как дура, да? Это потому, что не училась. Жоэль в прошлом году гувернантку выгнал. Она ведь почти догадалась...
   - О чём?
   Мари-Доминик уткнулась лицом в коленки.
   - Про маму.
   По логике это означало что-то вроде "она догадалась, что маму на самом деле убили". Или: "что её убил Жоэль".
   Но в голосе Мари-Доминик не было ни единой ноты сожаления. Маленькие девочки, живущие с ненавистным отцом, так не говорят о своей убитой матери.
   - А где сейчас твоя мама?
   Наверно, это был правильный вопрос. Такой, какой задал бы волшебник.
   Мари-Доминик обернулась через плечо, потом слегка привстала, разглядывая служанку вдалеке, а потом разочарованно выдохнула:
   - Не знаю. Но Жоэль её упустил, понимаешь? И меня упустит. Я вырасту и буду играть джаз на улице. У меня уже кларнет есть.
   И ещё она сказала:
   - Жоэль про тебя много думал. Про вас двоих.
   И потом ещё:
   - Он плохой человек.
   Пошлый розовато-оранжевый фонарь сухо трескнул и потух.
   Звёзды в небе сразу стали намного ярче.
   - Я знаю. - Стоило это признать, и тяжесть в груди отпустила. - Только ты немного ошиблась. Опасаться нужно не мне, а волшебнику. Я просто... инструмент.
   Мари-Доминик пожала плечами.
   - Волшебник... Клермонт, да? Он, наверно, ещё страшнее Жоэля... Хорошо, что он твой, - неожиданно заключила она.
   Возразить было нечего.
   Действительно, хорошо.
   На этом разговор и закончился. Мари-Доминик вскочила, отряхнула перепачканное сухой землёй платье, и побежала догонять служанку, даже не попрощавшись. Я толком так и не понял, о чём девчонка хотела поговорить, но подсознательно чувствовал, что те самые, правильные слова ещё всплывут в памяти.
   В нужный момент.
  
   До лагеря мы добрались одновременно с зарёй - осоловевшие от избытка впечатлений и усталости, сонные и озябшие. Волшебник сразу отправился в наш фургон, а я остался помочь Ирме со зверьём. Пока управились, рассвело окончательно. Дежурный по лагерю растопил плиту в походной кухне, и вскоре оттуда терпко и дразняще потянуло запахом кофе. Кости заломило от противоречивых желаний - то ли забиться куда-нибудь в угол потемнее и проспать сутки, то ли окунуться в ледяную воду в речке и влиться в общую утреннюю толкотню.
   Победило первое.
   Я нехотя отказался от предложения переночевать у Ирмы, цапнул у неё с сундука мягкий шерстяной плед в сине-зелёную полоску и медленно поплёлся домой. Пожухшая от жары трава наматывалась на щиколотки и тянула с каждым шагом назад.
   А в нашем фургоне было прохладно, как в гроте.
   На столе стоял глиняный кувшин с горячим чаем. Мелисса, ромашка, лаванда и можжевельник - я угадывал по запаху, привычно, как шулер опознаёт нужные карты по царапинам на рубашке. В чашке с отколотым краем янтарно блестел мёд.
   - Если ты голоден, можно достать что-нибудь посущественнее.
   Волшебник уже скрылся за ширмой, отделяющей его узкую кровать от остального пространства внутри фургона, но ещё не уснул.
   Я выплеснул из кружки вчерашнюю заварку, наскоро обтёр полотенцем и налил новый чай. Отглотнул на пробу - и рот онемел от горечи.
   - Ты извращенец, - доверительно сообщил я ширме, выскребая из надколотой чашки затвердевший мёд.
   За ней заинтересованно пошевелились:
   - Хм?
   - Горько.
   - А, - коротко выдохнул волшебник. Похоже, он уже был на той зыбкой грани между сном и бодрствованием. - Горьковато, зато полезно... Мёд добавь.
   - Уже.
   Поддерживая плед одной рукой, а другой - сжимая кружку, я шагнул было к ширме, но запнулся.
   Поговорить обо всём, что произошло, мне хотелось до зуда в костях. Но сесть можно было либо на собственную кровать, на другом конце фургона, либо...
   "Не вышвырнет же он меня пинком, если я в ноги ему сяду?"
   Чувство неловкости казалось отвратительно неправильным - и привычным.
   Кукла с пониманием глядела на меня с крышки сундука. Фарфоровая рука была протянута вверх - словно в предложении помощи.
   "Почему бы и нет".
   - М-м... Ты ещё не спишь? - на всякий случай спросил я, обматывая плед вокруг плеч.
   - Нет.
   На сей раз ответ был относительно бодрым.
   Я выдохнул и освободившейся рукой осторожно снял куклу с сундука. Подошёл вплотную к ширме, прижимая уже подостывшую кружку с чаем к груди, и заглянул куклой в щель между створками.
   - А можно?..
   Зашуршало стёганное покрывало.
   - Заходи.
   Облик волшебника сейчас не смутил бы даже трепетную монастырскую послушницу - натянутое до самой шеи покрывало, чистое лицо, без грима, и только полумрак вуалью. Перед сном он, похоже, вымыл голову, но высохнуть не успел - коротко остриженные рыжие волосы топорщились в разные стороны.
   - Я сяду?
   Вместо ответа волшебник поджал ноги, уступая мне место. Я аккуратно усадил куклу между нами, сам откинулся спиной на стенку и зажал кружку между коленями.
   - Ты испугался тогда, - без намёка на вопросительную интонацию произнёс волшебник, глядя почему-то на куклу.
   Я невольно копировал его - тоже смотрел только на белёсую кукольную макушку, всё из-за того же клятого чувства неловкости.
   - Да. Думал - всё, шею сверну, и конец... Спасибо тебе.
   - Я ничего не сделал.
   - Да брось. Если бы не ты, я...
   - Я ничего не сделал, - с нажимом повторил он. И улыбнулся: - Так же, как и всегда. На самом деле... - Волшебник запнулся, словно с усилием заставив себя замолчать, и продолжил, по-прежнему глядя только на куклу: - Неважно. Главное, что ты жив и цел. Но будь готов к тому, что мы уедем из города.
   Почему-то я не удивился.
   - Когда?
   - Не сейчас, - качнул он головой. - Нельзя сразу поворачиваться спиной к хищнику и убегать - бросится следом. Средств у него, к сожалению, достаточно. Лучше сначала рассеять внимание.
   Голос у него стал ниже тона на два. Царапающее чувство дискомфорта переросло в откровенную тревогу. Я сделал большой глоток горчащего настоя и растерянно провёл раскрытой ладонью по шуршащему покрывалу; ткань слегка царапала кожу, хотя на вид не казалась грубой.
   - Ты ведь что-то задумал, да?
   На самом деле, я понял это ещё там, в тёмной комнате, в особняке Кормье, но дал себе труд сформулировать только сейчас.
   - Да.
   Отпираться волшебник не стал.
   - И это... опасно?
   - Не больше, чем любое другое представление. Ступай к себе, Келли, - голос волшебника смягчился. - Не беспокойся ни о чём. Будь осторожен и готовься в любое время уехать из Йорстока. Остальное я возьму на себя.
   Он наклонился вперёд, аккуратно подхватил куклу и протянул мне; я машинально принял её и обнял по привычке, утыкаясь губами в жёсткие светлые волосы, разглаживая пальцами складки на платье из зелёной тафты и лимонно-жёлтых кружев. Мутные и словно ослепшие на свету, стеклянные глаза куклы казались в полумраке влажными и живыми.
   - Кальвин, - позвал вдруг волшебник ровным голосом. - Ты злишься на Кормье?
   От неожиданности я вздрогнул, и мне померещилось, что кукла моргнула - густые белёсые ресницы быстро опустились, затем поднялись.
   - Нет, наверно, - признался я. Ответ и меня самого удивил, но злости действительно не было. Страх - да; обида ещё, пожалуй. - Просто хочу, чтобы мы больше никогда не встретились.
   Волшебник отвёл взгляд.
   - Понимаю. Что ж, надеюсь, твоё желание исполнится.
   Свеча в плошке на столе медленно оплывала. Пламя дёргалось, как на сквозняке, фитиль иногда потрескивал, и тогда начинало тянуть палёным. Бесчисленные часы на стенах тикали вразнобой, и щёлкали размеренно и быстро шестерни, и маятники с шелестом задевали отошедшую от стены тканевую обивку. Время растворилось в том пугающем, резиново-тягучем ничто, которое иногда выползает из полуснов за час до рассвета - когда вновь и вновь открываешь глаза, так и не просыпаясь до конца, и каждый раз на циферблате ровно без четверти четыре.
   "Мне надо перебраться к себе и лечь спать".
   "Мне надо..."
   Не могу.
   Волшебник ждал, пока я уйду, спокойно откинувшись на подушку и не выказывая никаких признаков нетерпения или порицания. А отчего-то почудилось, что он сейчас похож на лису, загнанную в узкий-узкий тупик. Кровать была шириной всего полметра, а то и меньше; если лечь на спину, то одним плечом упрёшься в стену, а другим - в ширму. Тяжеленный шкаф в изголовье едва ли не подпирал потолок - даже наши силачи такую махину сдвинут не сразу.
   "Некуда убегать или уклоняться".
   Эта мысль была такой чёткой, словно мне её прописали чернилами с обратной стороны черепа. Я вспомнил вдруг, что волшебник никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял к себе прикасаться. Прямо не запрещал - просто уклонялся, сводил любую попытку к шутке, так, что настаивать было глупо и стыдно.
   В голове помутилось, как от Ирминого глинтвейна.
   Я осторожно усадил куклу спиной к стене и на четвереньках пополз по кровати. Доски подрагивали, но не скрипели; тиканье часов смешалось с глухим пульсом в висках и слилось в монолитный гул. Волшебник не двинулся, даже пальцем не шевельнул, только зрачки стали точечно-узкими, словно у морфиниста. Свет дрожал, но я видел каждую трещинку на губах, каждую каплю воды на мокрых волосах - металлически блестящую, дрожащую, как живая ртуть; каждую веснушку - на переносице, на скулах, на висках...
   ...недостатков я не видел.
   Дальше придвигаться было уже некуда - слишком узкая кровать. Руки дрожали от напряжения. Я упёрся плечом в стену фургона и медленно провёл ладонью по шершавому покрывалу - вверх, по жёстким складкам, до ступни волшебника, едва под этим покрывалом различимой, и ещё выше... Он всё так же терпеливо смотрел и молчал, пока я не сжал пальцы, пытаясь обхватить его лодыжку.
   Сквозь толстую, плотную шерстяную ткань не просачивалось и намёка на человеческое тепло. Кости и мышцы казались чем-то искусственным. Я прикусил губу и попытался на ощупь разворошить покрывало, чтобы подлезть под него, добраться, убедиться, что он существует - живой, не призрак и не безупречная восковая фигура.
   Воздух застревал где-то в горле колючим соломенным клубком.
   Фитиль затрещал в последний раз, пламя изогнулось, вытянулось, мигнуло - и погасло.
   Я замер.
   - Иди спать, Келли, - тихо произнёс волшебник. - У тебя был трудный день.
   И шевельнулся наконец. Я отпрянул - и что-то твёрдое впилось мне в ногу.
   Кукла. Её маленькая фарфоровая рука с жадно растопыренными пальцами.
   Оставаться на месте было невозможно. Я медленно сполз с кровати, кутаясь в Ирмин плед и обнимая куклу; у ширмы помедлил, а потом опустился на колени так, что оказался лицом к лицу с волшебником, но - за плотным, туго натянутым на раму шёлком.
   - За десять лет ты меня ни разу даже за руку не взял, - еле слышно пробормотал я. - А если бы тогда, у Кормье, ты бы оказался достаточно близко, чтобы поймать меня... чтобы я не упал... Тогда ты бы до меня дотронулся?
   Волшебник не ответил.
   Медленно поднявшись на ноги, я поплёлся к своей кровати. Злость, та, которую не мог разбудить ни Арон с его домогательствами, ни садист-Кормье, горячим пеплом запорошила лёгкие на вдохе.
   "Почему он мне не доверяет?"
   Внезапно я осознал, что за все эти десять лет он ни разу не заговорил о своём прошлом. Макди, Ирма, братья Томаши - каждый из них... даже Лилли - и та вела себя так, будто знала о нём что-то важное. Не просто детали биографии, а то, из-за чего его боялись.
   А мне неизвестно было даже, какая у него фамилия. Или как звали его мать.
   Длинно выдохнув, чтобы успокоиться, я забрался на кровать и накрылся одеялом с головой. Меня трясло. Кукла нагрелась от тепла рук и теперь казалась почти живой.
   - ...чтоб он сдох.
   Я сам не понял, как умудрился сказать это вслух.
   А когда сказал - испугался до оторопи, до холодка в груди. Задышал мерно, стараясь успокоиться, но получалось всё равно то с дурацким присвистом, то с всхлипом.
   Нет. Волшебник не может умереть в принципе. Это невозможно, и не только потому, что он сам дал мне куклу, а...
   Просто невозможно.
  
   Разумеется, выступать мне больше не позволили. Даже в качестве помощника.
   Днём я прятался в фургоне. Было жарко и невыносимо душно. Сперва я пробовал читать что-нибудь или учить немецкий по книжкам Макди, но затем понял, что это гиблое дело и начал просто спать. Ближе к вечеру просыпался, съедал что-нибудь наскоро и шёл купаться. Потом - убегал в город, иногда на всю ночь.
   С волшебником мы почти не пересекались. Когда я возвращался рано утром, то его уже не было. Можно бы подумать, что он вообще не заходил в фургон, если бы не всякие мелочи: моя аккуратно застеленная кровать, с вечера оставленная в полном бардаке; половина завтрака на столе - пирог с чем-нибудь мясным, или салат, или бутерброды, иногда омлет, запеканка или каша в котелке; мелкие деньги в плошке на сундуке; постиранная одежда в шкафу.
   Как-то само по себе вышло, что домашним хозяйством занимался теперь только волшебник. Я чувствовал себя загулявшим по весне котом, но вернуться к нормальному ритму жизни никак не получалось... Впрочем, к чему самообман. Причина была одна - я не мог заставить себя снова общаться с волшебником.
   А он отчего-то принимал это как должное.
  
   - ...ты опять в город?
   Ирма подловила меня уже за лагерем. Вынырнула из-под куста бузины, как тот серый волк из сказки, и уцепилась за рукав.
   - Ну, да. - Я отвёл глаза. - А что? Хочешь, сегодня у тебя побуду?
   Она смешно затрясла головой:
   - Нет. У меня представление сегодня было, вымоталась донельзя... Слушай, принеси из города чего-нибудь сладкого, если лавки будут открыты, а? Так хочется, прям сил нет, а я уже еле ноги таскаю...
   Я хмыкнул и обнял её, крепко прижимая к себе на секунду. Кожа у Ирмы была влажная и холодная, как у лягушки, и пахла речной водой.
   - Ты купалась, что ли?
   - Ага. Если завтра с простудой слягу, меня Макди закопает, - щекотно фыркнула она мне в плечо и машинально погладила в ответ - с нажимом, от бедра к пояснице и обратно. - Слушай... ты ведь с Клермонтом не ссорился?.. Ай! Больно же! Хватит кусаться! - Она мстительно стукнула меня кулаком по рёбрам и, вывернувшись из объятий, уставилась в упор.
   - Ты первая начала. Спрашиваешь про всякую ерунду... Нет, мы не ссорились. Просто не совпадаем пока по времени, вот и всё. Ничего, уедем из Йорстока, снова начнутся репетиции, и всё будет по-старому.
   Ирма вздохнула.
   - Хорошо бы, если так. У Клермонта есть одна мерзкая черта... То есть их много, конечно, но эту я на дух не выношу. Он всегда берёт вину на себя. Наказывает себя, как мазохист какой-то... В общем, если ему не показать, что всё в порядке, он так и будет подыгрывать тебе до бесконечности. Пока вы действительно не разойдётесь так далеко, что обратно сойтись уже не получится.
   Под ложечкой у меня засосало. Ирма была права, конечно. Чёрт с ними, с его тайнами. В конце концов, это всего лишь дурацкое любопытство. Просто я слишком привык к тому, что он исполняет любые мои капризы.
   Ничего страшного, если пару раз он всё-таки скажет "нет". Перебьюсь.
   - Куплю ему тоже чего-нибудь в городе. Он вроде тоже любит сладкое.
   - А вот и нет, - хихикнула Ирма. - Клермонт любит несъедобные с точки зрения обычного человека вещи. Найдёшь что-нибудь острое или вырвиглазно кислое - будет самое оно.
   Я хмыкнул, вспомнив засахаренный имбирь.
   Кажется, идея для подарка уже есть.
  
   Гроза ворчала к западу от Йорстока, но вяло, апатично, словно бы по обязанности. Воздух был свежим, ветер дул с востока, так что вряд ли в ближайшее время пошёл бы дождь. Но многих горожан даже эта малая вероятность побудила остаться дома. Улицы опустели - точнее, оскудели благочестивыми гражданами, зато обитатели трущоб чувствовали себя привольно. Я прошёл почти до самого центра, но повстречал только пару пьянчужек и вульгарно накрашенную женщину в пурпурном платье. Уже рядом с центральной площадью мне стукнуло в голову срезать путь через незнакомый переулок. Это решение в итоге вышло боком - я отвлёкся и, не сбавляя шагу, вылетел в задрипанный внутренний двор, где два десятка молчаливых парней в неброской одежде выясняли, кто лучше дерётся на ножах и на кулаках.
   Моё появление заметили сразу и мгновенно - и очень профессионально - перекрыли злосчастный переулок... Удирать пришлось по крышам.
   К счастью, среди любителей покромсать друг друга во тьме не нашлось никого, кто смог бы тоже взбежать по стене на три метра, зацепиться за балкон, а дальше - влезть наверх по водосточной трубе. Я к тому времени был уже не просто на взводе - буквально кипел от переизбытка чувств, и поэтому минут пятнадцать ещё шнырял с одной крыши на другую и швырялся в бандитов черепицей. Потом один из них достал пистолет, и первый же выстрел - к счастью, в молоко - привёл меня в чувство. Тихо порадовавшись, что мне хватило ума хотя бы не скидывать капюшон и не светить свою приметную физиономию, я пересёк несколько улиц, спрыгнул на тротуар уже в безопасном месте и выбрался на площадь с противоположной стороны.
   Здесь всё было как обычно - фонтан, торговцы-лоточники, скрипичная музыка из полуподвальных трактиров и ломтик луны, безжалостно нанизанный на ратушный шпиль.
   Я побродил немного по округе, стараясь не слишком нагло разглядывать прохожих. Потом всё же разыскал сушёный имбирь, только не в сахаре, а в меду; купил от жадности целый кулёк и даже сжевал на пробу несколько ломтиков. Оказалось ужасно жгуче, но съедобно - в самый раз для любителей экзотики. У меня разгулялся аппетит, и я отдал ещё пару мелких монет за початок варёной кукурузы с крупной солью. Нанизано это роскошество было на длинную шпажку - для удобства. Я сел на бортик фонтана, вполоборота к холодным брызгам, и только хотел вгрызться в початок, как заметил на другой стороне, у выхода на неосвещённую улицу, знакомый силуэт.
   "Служанка Кормье?"
   Перехватив поудобнее шпажку, я спрыгнул с бортика и осторожно направился к женщине, стараясь держаться в тени - насколько это возможно на главной площади. Первое подозрение окрепло. Несмотря на объёмный плащ и низко надвинутый капюшон, не узнать служанку было нельзя. Та же походка, та же манера держать голову слегка откинутой назад, тот же едва ощутимый запах лимона и шиповника...
   Мне стало любопытно, что она делает так поздно в городе. Я быстро догрыз кукурузу, протолкнул обглоданные початки сквозь решётку канализационного стока и постарался нагнать женщину.
   То, что она не одна, стало понятно не сразу.
   Служанка вскоре свернула на аллею Вийонских Курсантов. Фонари здесь горели через один. Мостовую обрамляли два ряда каштанов - ещё тонких, молодых, высаженных лет пятнадцать назад, не больше. Под ними густо разрослась ярко-оранжевая календула; ночью её запах становился острее, гуще, и на губах появлялось иллюзорное ощущение липкого, сладковатого сока. Там, где каштаны немного расступались, образуя поляну, устроили себе лежбище бродячие собаки - сплошь песочно-жёлтые, только носы, лапы и кончики ушей как углём припудренные. Когда служанка проходила мимо своры, то матёрые псы-сторожа подняли головы и ощерились. Женщина ускорила шаг, и тень её распалась надвое.
   Перед служанкой, прячась за пышными юбками, вышагивал мальчик... или девочка в мужском костюме?
   Внезапно из тени вынырнул поджарый кобель, то ли вожак, то ли защитник территории. Не зарычал, не залаял - сразу бросился к женщине, вцепился в платье и с урчанием мотнул головой, пытаясь вырвать клок.
   - Уйди! Уйди, тебе говорю!
   Служанка замахнулась ридикюлем и угодила кобелю по уху. Тот взвизгнул - и, как по сигналу, поднялась вся свора, захлёбываясь лаем. Одна здоровенная псина рванула и без того обслюнявленные юбки, другая, рыча, попыталась ухватить женщину за локоть, третья - оббежала вокруг, явно нацеливаясь на ребёнка...
   Я понял, что если не вмешаюсь сейчас, то свора их просто загрызёт.
   Идти с палкой или камнем против десятка собак - глупо, это мне ещё Ирма намертво вдолбила в детстве. Беззвучный свисток остался в фургоне... Зато нашлось кое-что получше.
   Трубка с горючей смесью - неиспользованный реквизит с последнего выступления "Сына Падающей Звезды".
   Быстро выдернув нитку-запал, я выждал секунд десять, пока смесь достаточно разгорится - и побежал к женщине, окружённой сворой, крича и размахивая фейерверком. Из трубки сыпались яркие холодные искры, горючая смесь трещала и шипела... Уж не знаю, кто больше испугался, мгновенно притихшая женщина или стая, но через полминуты на сотню шагов вокруг уже не было ни одной собаки.
   Зато с площади начали подтягиваться зеваки.
   Я аккуратно обстучал трубку о бордюр, вытряхивая остатки смеси, и сунул её за пазуху. Ещё не хватало, чтоб потом здесь нашли что-то, имеющее отношение к цирку - Макди за такую подставу мне голову снимет.
   - Спасибо, юноша, - слабо кивнула служанка, пытаясь оправить платье. По лицу у неё текли слёзы - всё-таки она сильно испугалась.
   - Не стоит благодарности, - шепнул я, слегка сдвигая капюшон назад. Глаза служанки удивлённо расширились. - Всегда рад помочь друзьям... Друзьям ведь?
   - Ага! - встряла Мари-Доминик, осторожно выглядывая из-за потрёпанных, но по-прежнему пышных юбок. Ну, конечно, кто ещё это мог быть... Наряд мальчика ей шёл необыкновенно. А мне вдруг подумалось, что ещё лучше она смотрелась бы в зелёно-золотом трико, на канате, под куполом. - Спасибо! Вот встречка-то, да?
   - Разные совпадения бывают, - фыркнул я. Мари-Доминик говорила не как маленькая госпожа, а как разносчица пирожков на рынке. - Только людей здесь становится многовато. Может, уйдём?
   Служанка будто опомнилась.
   - Да, конечно. Там, за углом, можно свернуть в подворотню, если отодвинуть в сторону ящики.
   - Интересные у вас познания, - хмыкнул я.
   Женщина неожиданно улыбнулась - не сухой улыбкой-призраком, как в особняке, а открыто, искренне, до ямочек на впалых щеках.
   - В это сложно поверить, но когда-то я тоже была девчонкой-сорванцом.
   Я представил её - молодую, гибкую, как ивовая лоза, с короткими волосами и непременно в синем моряцком платье - и тоже невольно улыбнулся в ответ.
   "Заколдованная принцесса? Скорее, заколдованная пиратка..."
   У меня появилось такое чувство, словно мы уже встречались прежде.
   - Как вас зовут?
   - Меня? - служанка даже растерялась на миг от вопроса. - Аннабель Коде.
   Имя тоже показалось знакомым, но оно было не слишком-то редким... Даже у нас в труппе была одна Аннабель.
   - Красиво. Вам подходит.
   Она сурово сдвинула брови и ускорила шаг.
   - Нехорошо делать комплименты даме настолько старше.
   - Мой единственный учитель считает, что комплименты надо делать дамам в любом возрасте, - засмеялся я и, вспомнив волшебника, сунул руку за пазуху, проверить, не выпал ли кулёк с имбирём. Ветер колыхал разлапистые листья каштанов; по дороге и по стенам домов бродили неверные тени. Где-то невообразимо далеко захлёбывались лаем собаки, и болталась на ратушном шпиле продырявленная луна.
   Идиллия.
   - В таком случае, ваш учитель - льстец... Помогите-ка мне отодвинуть эти ящики, юноша.
   - Меня зовут Кальвин. В честь Задиры Кальвина из "Тодда-Счастливчика".
   Она посмотрела на меня, как на призрак, но ничего не сказала.
   Ящики оказались лёгкими, почти невесомыми. Они стояли на низкой деревянной платформе о трёх колёсиках и, похоже, служили этакой "дверью" от чужаков - по городским законам строжайше запрещалось перегораживать дворы заборами, даже с калиткой. При этом за наваленный хлам даже штраф не назначали - поди разберись, кто намусорил, а вот найти владельца изгороди было бы уже не так сложно.
   Узкий проулок шагов через пятнадцать переходил во двор, а затем опять сужался - да так, что там и два человека едва смогли бы разминуться. Мы шли гуськом - первой госпожа Коде, затем Мари-Доминик, замыкал цепочку я. Иногда мне мерещились за спиной лёгкие шаги, но каждый раз это оказывался то ветер, то птица, то собака. Фонари остались далеко позади; ориентироваться здесь можно было только на слух и на ощупь. Однако служанка шла уверенно и быстро, не натыкаясь ни на бачки, ни на ящики, не мешкая на поворотах. Через некоторое время впереди забрезжил оранжевый огонёк - свет одинокого фонаря, и мы выбрались наконец на широкую дорогу.
   - Давай здесь отдохнём, - потянула Мари-Доминик служанку за рукав. - У меня в ботинке что-то колется.
   - Мари...
   - Ну, пожалуйста!
   - Хорошо, только недолго, - быстро согласилась госпожа Коде и боязливо обернулась. - Там, под рябинами, есть лавка. С дороги её не видно.
   Я шёл за служанкой и её маленькой подопечной, отставая на пару шагов. Интересная парочка, ничего не скажешь... Гуляют по ночам, подворотни и потайные ходы знают получше бродяжек, да и к тому же садятся отдыхать там, где с дороги их не увидеть.
   Конспираторши.
   Мари-Доминик, едва плюхнувшись на лавку, тут же задрала ногу и начала сноровисто расшнуровывать ботинок. Пока она вытрясала камешки, служанка степенно опустилась рядом с ней, расправив изодранные собаками юбки. Мне только и оставалось, что сесть на самом краю. Дерево скамьи было тёплым, а скобы, которыми скреплялись доски - точно изо льда сделанными. Сквозь тонкие холщовые штаны контраст ощущался до неприятного резко. Ветер доносил издалека речную сырость, запах тины и почему-то ночных лилий. Оранжевый фонарь рвано покачивался на цепочке; толстые мохнатые мотыльки с бесцветными крыльями колотились в стекло.
   От госпожи Коде всё так же пахло шиповником и лимоном, только теперь этот аромат казался не пыльным, а травянисто-терпким, как сбор для заваривания.
   Я шаркнул подошвой по мостовой, растягивая время.
   Спросить или нет? Хуже не будет точно...
   - И что же привело вас так поздно на центральную площадь? Ни за что не поверю, что вы просто гуляли.
   - А тебя? - обернулась мгновенно девочка. Глаза у неё поблёскивали в темноте, как у большой собаки. - Почему не спишь ты?
   - Не хочу днём гулять, чтобы не попадаться кое-кому на глаза, - туманно ответил я. Мари-Доминик наверняка решит, что речь о Кормье, хотя на самом деле это с волшебником мне не хотелось встречаться. - И сегодня я должен был к тому же сладкого купить Ирме... А, чёрт! Забыл совсем, надо бы на площадь вернуться, пока торговцы не разошлись...
   Я вскочил было, но госпожа Коде придержала меня за рукав и качнула головой:
   - Не стоит. Боюсь, там сейчас немного шумно. Вот, возьмите. Это подарок.
   В мою ладонь лёг маленький холщовый мешочек.
   - Что здесь?
   - Засахаренные лимонные корочки и миндаль в шоколаде, - улыбнулась служанка. - Стыдно признаться, но и в столь почтенном возрасте я остаюсь ужасной сладкоежкой.
   - Маленькие слабости - отнюдь не то, чего надо стыдиться, - хмыкнул я. - Спасибо. Ирма обрадуется.
   - Ирма - та, у которой птички и кролик? - непосредственно поинтересовалась Мари-Доминик, всунула ногу в ботинок и принялась тщательно шнуровать его. А потом добавила невпопад: - Мы хотели навестить бабушку.
   - Что? - Я не сразу сообразил, что это ответ на самый первый мой вопрос. - То есть - бабушку?
   - Мамину маму, - смешно наморщила нос Мари. - Жоэль не разрешает с ней встречаться, но мы всё равно сбегаем. А дедушка в том году умер... Меня не пустили на похороны. Очень жалко, я хотела ему показать, как научилась играть траурный марш на кларнете. Почти до конца не сбиваюсь... - Мари-Доминик поболтала ногами и запрокинула голову к небу, едва-едва просвечивающему сквозь плотный рябиновый купол.
   - Соболезную...
   - А все умирают, - просто сказала она. - Только это не навсегда. Главное - дождаться потом.
   Я машинально сунул руку в кулёк и достал имбирный ломтик.
   Горько.
   - А почему вы помогаете, госпожа Коде? Не боитесь, что Кормье узнает? - тихо спросил я.
   - Моя девичья фамилия - Бошан.
   - И что это... - начал было я и осёкся, вперившись взглядом в трещину в камне под ногами.
   Мать девочки, Мари-Доминик, звали Орели Бошан.
   - Вижу, вы уже поняли, Кальвин. Вы сообразительный юноша, - вздохнула госпожа Коде. Я пригляделся к ней. Сейчас мне даже казалось, что они с Мари-Доминик похожи. Разрез глаз, цыганские скулы...
   - Значит, дед Мари - ваш брат?
   - Старший, - кивнула она. - Прекрасный человек и настоящий офицер, да покоится он с миром... Его жена - как сестра мне теперь. Её зовут Иветта.
   - И как же Кормье принял вас на работу, если даже родной бабушке запрещает видеться с девочкой? - Я не хотел, чтобы это прозвучало с обвинением, но не преуспел.
   Госпожа Коде неожиданно усмехнулась.
   - Кормье не знает, что я двоюродная бабка Мари - кое-кто помог мне подчистить архивы. Не только у него есть связи. Мы с Бланш и Беатрис Мортен - старые подружки, вместе работали в том проклятом Богом госпитале... Говорят, что фронтовое братство - связь более тесная, чем братство по крови. Думаю, то же можно сказать и о фронтовом сестринстве, - неловко пошутила она.
   Мари-Доминик следила за нашим разговором, подогнув под себя одну ногу и закинув руки за голову.
   А я вдруг подумал, что Кормье следовало бы казнить хотя бы за то, что он наряжает её в дурацкие платья.
   - Проклятый госпиталь - фигура речи?
   Вопрос слетел с губ сам собою, хотя я собирался произнести совсем иное.
   - Как знать... - Аннабель Коде отвела взгляд. - Когда-то это было хорошее место. Да, там многие умирали... Но скольких мы с того света вытащили, скольких на ноги поставили! Всю войну госпиталь простоял невредимым, и только под конец на него рухнул бомбардировщик. Разрушения оказались такие, что легче было на новом месте здание отстроить. Так в итоге и поступили. А спустя полтора десятка лет попытались всё-таки восстановить, но постоянно что-то мешало. Строители жаловались, что по ночам слышат крики, стоны... Потом обрушилась стена, и восемь человек похоронило заживо. Три дня их откапывали, спасли только одного. Среди погибших и мой муж был, - вздохнула госпожа Коде. - Долгое время стройка простаивала, а потом госпиталь и земли вокруг выкупил Кормье. Поначалу тоже пытался что-то делать, но в итоге так ничего и не отстроил.
   Это мне показалось подозрительным.
   - А дорого он заплатил за земли?
   - Порядочно по тем временам. Хотя уже тогда у него был кое-какой капиталец...
   - И с тех пор даже не попытался отбить затраты? - выгнул я брови невольно. - Не похоже на него, насколько я могу судить. Он мне показался человеком... нерасточительным.
   Госпожа Коде передёрнула плечами:
   - В то время он уже владел большей частью аптек в городе и был назначен директором нового госпиталя. Возможно, сперва он хотел заняться более важными и прибыльными предприятиями, а уж потом - весьма затратным и нескоро окупающимся строительством. Но руки так и не дошли.
   Я вспомнил повадки Макди, дельца из дельцов, и подумал, что если Кормье хоть немного на него похож, то он никогда не позволил бы так дорого обошедшейся ему покупке простаивать без пользы. Значит, какие-то блага Кормье из старого госпиталя всё же извлекал... Может, наведаться туда как-нибудь и оглядеться?
   Представив, как на этот план отреагирует волшебник, я мысленно отвесил себе оплеуху.
   "Лучше прояснить моё положение, пока вообще есть такой шанс".
   - Госпожа Коде, - негромко позвал я служанку. - У меня есть вопрос личного характера... Могу я?..
   - Такой церемонный юноша, - серьёзно покачала она головою. Мари-Доминик наоборот сдавленно хихикнула в ладонь, словно размазывая смешок по губам. - Спрашивайте, конечно. Сегодня я ваша должница.
   Я не стал ходить вокруг да около.
   - Кормье говорил обо мне что-нибудь?
   Служанка выдохнула резко и свистяще, точно поперхнулась ночным ветром, и отвернулась. Резкий оранжевый свет фонаря вымыл из её лица объём и цвет; оно сейчас напоминало блёклую камею.
   - Я не тот человек, с которым Кормье станет обсуждать свои замыслы. Однако мой вам совет - уезжайте из города, и чем быстрее, тем лучше. Не хотелось бы пугать вас, но обычно Кормье получает то, что желает. И в этом городе у него достаточно власти, чтобы поспорить с кем угодно.
   - Первый император Йорстока.
   - Смейтесь, Кальвин, смейтесь, - вздохнула госпожа Коде и поднялась, глядя на меня сверху вниз. Лицо её было в тени - не разглядеть, улыбается она или серьёзно говорит. - А на досуге подумайте о том, что даже родные сёстры господина мэра не могут прямо выступить против Жоэля Кормье. Если б смогли... тогда Мари-Доминик и минуты не провела бы в доме чужака, который убил её мать. Идём, Мари. Мы уже и так задерживаемся, трудно будет вернуться в срок. Доброй ночи, Кальвин.
   Девчонка вскочила со скамьи, оббежала служанку вокруг и взяла её под локоть - то ли поддерживала, то ли держалась сама. Тени их гротескно вытянулись и заколебались в такт качанию фонаря.
   - Увидимся, Келли, - громко шепнула Мари-Доминик и смешно наморщила нос, надвигая пониже клетчатое кепи. - И не бойся Жоэля. Мама улыбается, когда на тебя смотрит. А у Жоэля в груди трещина. Значит, он скоро сломается насовсем.
   - Мари! - госпожа Коде резко дёрнула её за рукав. - Хватит! Не говори такие вещи...
   Окончание фразы я не расслышал. Голова стала вдруг лёгкой и звеняще-холодной, как во время выступления. Мне казалось, что стоит оттолкнуться от земли - и я упаду вверх, в сырые клочья облаков, в кислый лунный свет, туда, где тянутся из ниоткуда в никуда затянутые серебряным мхом рельсы, и низко гудит усталый металл, и кружок луны вдруг начинает двигаться, быстрее и быстрее, несётся сквозь желтоватую дымку, и стучат колёса, и хлопья ржавчины сыплются вниз, вниз, запорашивая улицы Йорстока, точно пороховой гарью...
   ...ржавый поезд, мёртвый поезд - ты его так долго ждёшь?..
   - Забери меня туда, где я никогда не...
   Вспышка молнии ослепила меня - и отрезвила.
   Я стоял на мысках, как балерина, вытянувшись в струнку, под каким-то невозможным углом. Заведённые назад руки покалывало от напряжения, шея онемела. Стоило только осознать это, и я потерял равновесие и рухнул мешком на мостовую.
   Ещё никогда, кажется, мне не хотелось так сильно обнять кого-нибудь, ощутить живое тепло и ответное объятие. Не как прелюдию к любовной сцене, а само по себе... просто как доказательство, что я существую.
   "Иллюзионист никогда не должен прикасаться к своей иллюзии, - всплыли вдруг в памяти слова Эммы Веласкес. - Иначе он не сможет заставить других поверить в её реальность".
   Я распластался на холодной брусчатке, чувствуя спиной каждый выступ, каждый камешек, каждую раздавленную недозрелую ягоду и сухую былинку. Тучи на западе полыхали немыми вспышками; лунный свет еле-еле пробивался из-за края облачного фронта и размазывался по восточной половине неба; ветер перебирал ветви плакучей рябины, плавил изменчивый лиственный узор. Откуда-то несло едкой химической гарью, медно звенел колокол и кто-то кричал.
   ...так невыносимо далеко.
   - Ещё немного, и я свихнусь, - пробормотал я, но голоса своего так и не услышал. - Или поверю в то, что я действительно иллюзия. Причём неизвестно, что хуже.
  
   В лагерь я возвращался не шагом - бегом. Под языком горчила пластинка имбиря, за спиной шелестел ливень, надвигающийся со скоростью поезда-экспресса - всё ближе и ближе. Прыжки становились длиннее и затяжнее; на лестнице между главной площадью и проспектом Памяти я перескочил, кажется, десяток ступеней за раз. Встречные собаки поджимали хвосты и заливались лаем, а коты выгибали спины и светили глазами, как зелёными болотными огоньками. Одна любопытная кошка-трёхцветка привязалась ко мне у фонтана и бежала рядом, по заборам, через лавочки, вдоль тротуара - и так почти до самой окраины. От едкого химического дыма сводило горло.
   Утром газеты писали о пожаре на складе фармацевтической компании. Жертв не было, огонь вроде бы появился на крыше и распространялся достаточно медленно, чтобы все сторожа успели выбежать на улицу; однако погасить его не сумели даже четыре пожарных бригады вместе с проливным дождём. Склад выгорел до самого фундамента, а затем пламя погасло само собой.
   - Что ты об этом думаешь? - спросил за обедом я у волшебника. Сегодня вечером у него было выступление - и перед выступлением аппетит традиционно пропал. Волшебник цедил мятный настой и рассеянно грыз имбирь в меду, и от жгучего имбирного сока губы у него слегка припухли и покраснели. Иногда он... нет, даже не облизывал их - растерянно трогал языком с каким-то мазохистским удовольствием.
   - О пожаре? - переспросил волшебник, явно думая о чём-то другом. - Гроза, молнии, старое здание... Наверняка на складе было много легковоспламеняющихся веществ. Вспомни Эмму Веласкес. Её фургон сгорел за считанные минуты, она даже проснуться не успела.
   - Я помню. - Думать об Эмме было неприятно. Боже, ну и дурака же она тогда из меня сделала... До сих пор это аукается. Но ни один её поступок не заслуживал смерти. Даже попытка отобрать волшебника. - Смотри, тут пишут, что сторожа разбудил прямо перед пожаром какой-то рабочий, но его потом не нашли. Может, это поджигатель был?
   - Разумеется, - с непередаваемой интонацией откликнулся волшебник. Часы на стенах тикали вразнобой - без четверти три, без пяти минут, без трёх... Я внутренне сжался, ожидая, когда фургон наполнится боем. - Заботливый поджигатель, который поспешил вывести свидетеля на улицу вместо того, чтобы перерезать ему горло. Лично я бы перерезал - на всякий случай.
   И не поймёшь, то ли он шутит, то ли говорит правду.
   Из тех часов, которые на пару минут спешили, высунулась красная птица, невнятно дзынькнула и спряталась обратно.
   Началось.
   - Ты на меня сердишься... ну, за ту выходку? - трусливо спросил я, зная, что ответ волшебника заглушит бой часов - следующие двенадцать минут обещали быть весьма шумными.
   - Не на тебя, - успел произнести он.
   Дверка на больших настенных часах распахнулась, и изнутри выглянула старомодная парочка - глупая блондинка в голубом платье и её красавец ухажёр, чем-то напоминающий плакальщика из похоронной конторы. Коротенький вальс не успел отыграть - зазвенели следующие часы, а потом почти сразу в бой вплелась скрипучая музыка... Волшебник пригубил травяной настой и прикрыл глаза; на бледной коже залегли тени, которые мог скрыть бы разве что театральный грим.
   Не выспался. И губы... припухли. Как знать, может, и не от имбиря вовсе.
   - ...скоро уедем.
   - Что? - Я не сразу понял, о чём он говорит.
   - Пока я буду выступать - собери вещи. Мы скоро уедем, - терпеливо повторил волшебник, не размыкая век. - Возможно, ещё до рассвета. Макди выставил плакат с рекламой выступления "Сына Падающей Звезды", но представления не будет, разумеется. Это блёф.
   - Зачем такие сложности?
   - Затем, что всю неделю вокруг лагеря слоняются посторонние, - сухо ответил он. И приоткрыл один глаз, левый - потому что дьявол всегда хромает на правую ногу и косится левым глазом. - Мне это не нравится, Келли. Макди тоже. Мы уедем раньше, остальные пробудут здесь на десять дней дольше. Встретимся ближе к морю, под Корсой.
   Вокруг ног точно обвились невидимые чугунные цепи.
   "Мы не уедем", - хотел я сказать, но язык онемел.
   В конце концов, мои предчувствия никогда не сбывались...
   - Хорошо. Я соберу вещи.
   ...кроме одного раза.
  
   В тот вечер Эмма учит меня гадать на картах по-настоящему.
   Симпатии к ней я давно уже не чувствую, но отказаться от приглашения - выше моих сил. Выше чьих-либо сил, честно говоря, когда Эмма просит серьёзно.
   Вообще, когда речь идёт о ней, предложение, просьба и приказ - почти одно и то же.
   - ...карты любят дурить, - напевно произносит она, баюкая в ладонях колоду, как спящую птицу.
   У Эммы светлые, как у северянки, глаза, а кожа смуглая, сладкая, как карамель. Эмма заплетает чёрные косы и укладывает их вокруг головы - в два оборота, точно корону.
   Эмма прекрасна.
   - Тогда зачем вообще учиться гадать?
   - Как - зачем? Чтобы разобраться в себе, разумеется, - подмигивает Эмма и смеётся. - Иди сюда, Келли. Садись ближе... обними меня... так... Хочешь, погадаем на любовь?
   В фургоне у Эммы всегда головокружительная мешанина запахов - тлеющие благовония, бесчисленные саше-обереги, жгуты из сухих трав, остро пахнущие разноцветные фейерверки в узких коробках, костюмы для выступлений в сундуках, пересыпанные лавандой и рутой... Всю заднюю часть помещения, у запасной дверцы, занимает постель - несколько матрасов и перин, уложенных прямо на пол, друг на друга, без всякой системы, ворохи батистовых простыней и шерстяных одеял. Оттуда тоже тянет особым запахом - одновременно сладким и кислым, душным, как от вянущих лилий. От него у меня слюна становится вязкой, а иллюзорный комок тепла начинает медленно стекать по рёбрам вниз, от сердца к животу, и даже ниже.
   Сейчас мы сидим на постели - неразобранной, незастеленной с прошлой ночи.
   - Погадаем. Только на тебя, - фыркаю я Эмме в затылок и крепко обнимаю, прижимаясь грудью к спине и пристраивая подбородок на обнажённом плече. Говорить в таком положении невозможно, зато наблюдать, как Эмма поглаживает колоду - удобнее не придумаешь. - Ты вообще когда-нибудь любила? Или только дразнила? Вредина.
   Эмма склоняет голову набок. Лилейный запах становится сильнее, а серёжка с крупным зелёным камнем впивается мне в щёку.
   Похоже на укус кого-то ядовитого.
   - Как знать, - негромко отвечает Эмма, и я, скорее, ощущаю вибрацию её голоса под рёбрами, чем слышу слова. - Ладно, смотри, я сегодня добрая. Всё равно всегда выпадает одно и то же...
   Кошмарный фонарь на сундуке начинает вращаться, и разноцветные отсветы разбегаются по стенам и потолку. Только винно-красный батист простыни остаётся неизменным, точно впитывает всякий посторонний свет без остатка. На этих простынях старые желтоватые карты с почти выцветшим рисунком похожи на костяные пластинки. Эмма выкладывает их по одной, затем медленно переворачивает - и выдыхает:
   - Так и знала. Опять. Перевёрнутая двойка кубков, перевёрнутая звезда...
   Не выдерживаю и касаюсь губами её плеча.
   Вовсе не сладко. Солоно и душно.
   ...после Ирмы всегда хочется...
   - И что это значит?
   Собственный голос щекотно звенит под кожей тысячью медных паутинок. В глазах плывут цветные пятна, но кошмарный фонарь тут ни при чём, конечно. Жарко.
   В том, чтобы так плавиться, зная, что это всего лишь провокация, есть своё удовольствие.
   - Иллюзии. Самообман. Похоть. Разрушительная страсть. Отравленное чувство. Ничего хорошего, маленький милый Келли.
   - Запретная любовь?
   Я отклоняюсь и трогаю языком мочку её уха. Эмма не вздрагивает, не отстраняется - вообще никак не отвечает, только сердце у неё начинает биться чаще и тяжелее. Такое чувство, будто оно хочет проломить грудную клетку и спрятаться у меня в ладони.
   - Хуже, - растерянно откликается Эмма. - Есть люди, которые не приспособлены для любви. Откликаются многим, но никто не становится для них... особенным.
   - Ты его любишь?
   - Я хочу его убить.
   Она раздвигает колоду веером и достаёт ещё одну карту. На ней - человек в красных одеждах. В правой руке он держит зажжённую свечу, над головой у него символ бесконечности. На столе перед ним стоит кубок и металлический круг со звездой в нём. Эмма скребёт ногтём вдоль человеческого силуэта и беззвучно шепчет имя.
   Я угадываю его по движению губ.
   И бью по колоде наотмашь.
   Карты разлетаются по простыне - даже не костяные пластинки, а сухие листья, хрупки, полуистлевшие. В руках у Эммы остаётся только одна - и её название знаю даже я.
   Смерть.
   Кошмарный фонарь проворачивается оранжевой гранью, ладони Эммы словно окунаются в пламя.
   Мне становится страшно.
   Эмма улыбается одними губами.
   - Смерть вовсе не означает гибель в буквальном смысле. Это просто клинок, который отсекает ненужное, отжившее. Смерть - это перемены.
   Я не верю ей, но всё равно киваю.
   Через четыре дня я слишком рано вернусь из города и увижу их вдвоём - волшебника и Эмму. Смуглые лодыжки, скрещённые на бледной пояснице, задравшаяся рубашка, застарелые рубцы и свежие красноватые полосы от ногтей - не то, что может шокировать четырнадцатилетнего подростка, но я шокирован. Даже больше - взбешён, чувствую себя оплёванным, преданным... Впервые я понимаю, что значит - искренне желать кому-то смерти.
   Кажется, я кричу об этом.
   И сбегаю из цирка - в первый и последний раз за всю жизнь. Наскоро пихаю в сумку смену одежды, зачерствевший хлеб, бумажный свёрток с мелкими деньгами - и куклу, конечно, куклу, здесь я её оставить не могу.
   Потом будет страшная гроза, ночь в лесу, лихорадка и собаки Ирмы, тыкающиеся холодными носами мне в лицо и шею.
   Позже я узнаю, что фургон Эммы сгорел, как китайский бумажный фонарь - вместе с самой Эммой, её колодой карт и нарисованным магом в алых одеждах.
   ...я знаю, что кукла здесь ни при чём, но спокойнее обвинить её.
  
   Как и планировал волшебник, вещи мы собрали ещё ночью, сразу после представления. Макди, хмурый, как гробовщик, отсчитал нам долю выручки и сухо пожелал удачи. Томаши помогли перетащить с общего склада несколько канистр с бензином. Осталось только прицепить фургон к машине и завести двигатель...
   На этом удача закончилась.
  
   Незадолго перед рассветом, в самый сонный, туманный и тихий час в лагерь вошли одиннадцать человек в полицейской форме. Макди говорил с ними у сцены для репетиций, и за две минуты весть об этом облетела весь цирк и собрала всех, от карликов до акробатов, вокруг чужаков.
   Мы подоспели одними из последних.
   - ...допросить человека по имени Кальвин Моор?
   Едва услышав это, волшебник вздрогнул и быстро взглянул на Ирму. Она кивнула, словно прочитав во взгляде приказ, сдёрнула плащ с себя и накинула на меня, кутая с головой, а затем сделала знак следовать за ней. Мы вдвоём спрятались за повозкой с общей провизией, достаточно близко, чтобы слышать разговор, и достаточно далеко, чтобы сделать ноги, если что.
   - Кальвин - мой подопечный. - Волшебник выступил под свет фонарей, стряхивая с плеч клочья ледяного тумана. - Меня зовут Клермонт Моор. Всё, что вы хотите узнать у него, вы можете без тени сомнения спросить у меня.
   Голос обволакивал, как драгоценный мех; голос обострял чувствительность и ослаблял способность к здравомыслию.
   Я чувствовал это даже отсюда, издалека, и Ирма тоже - её пробрало едва заметной дрожью, словно все мышцы на мгновение напряглись.
   - Ну, что ж, грхм... - полицейский звучно прочистил горло, явно чувствуя себя неловко. Он был нелепый, долговязый, ещё молодой, но с вислыми сизоватыми усами, как у старика, и некрасивыми короткопалыми руками - самый обычный человек, которому не место среди цирковых чудес и чудовищ. - Что ж, господин Моор...
   - Можно просто Клермонт.
   Даже я, привыкший к повадкам волшебника, не сумел уловить момент, когда он превратил пять шагов между собою и полицейским в ничто. И, как всегда - ни хруста камешков под подошвами, ни шелеста многослойных одежд, ни колыхания воздуха. Свет фонарей обтекал его, уступая право обладания зыбкому полумраку перед восходом.
   - Клермонт... - сдался полицейский и нервно пожевал губу. Наверняка во рту у него пересохло - я знал это чувство, шипучую смесь инстинктивного ужаса и восхищения, которая наполняла вены, когда волшебник немного приоткрывал свою суть. - У меня приказ... я должен допросить Кальвина Моора... Это просто формальность, я не займу много времени...
   Волшебник плавно поднял руки и кончиками пальцев прикоснулся к его скулам; из-за чёрных перчаток руки казались обгорелыми.
   - Ваше имя?
   Звук голоса, лёгкость прикосновения, ритм дыхания - безупречный гипноз.
   - Ален... то есть старший офицер Винье, - поправился он, беспомощно скосив взгляд на своих подчинённых. Те сейчас выглядели просто бумажными фигурками в тумане - чиркни спичкой, и вспыхнут.
   - Давайте поговорим, Ален, - с мягким нажимом произнёс волшебник, провёл костяшками пальцев от скул к вискам, где топорщились прижатые форменной фуражкой волосы, и так же плавно опустил руки. - Кальвин ещё спит, но, если понадобится, я его разбужу. Прошу, следуйте за мной.
   Волшебник отступил - шаг, другой, третий - и остановился, склонил голову к плечу.
   Он ждал - офицер Винье делал выбор.
   Где-то бесконечно далеко, у Ирминого фургона, тоненько затявкал лис.
   - Э-э... Отряд, приказываю ждать меня здесь. Фер, под вашу ответственность. Будете мне нужны - позову, - решился Винье, и властные, амбициозные нотки, проскользнувшие в голосе, намекнули, почему такой молодой человек добился уже высокой должности. Затем он снова повернулся к волшебнику: - Надеюсь, ваш подопечный не сделает глупостей и не попробует сбежать?
   Волшебник усмехнулся - у меня волоски на загривке встали дыбом.
   - Что вы, Ален. Нам это не нужно.
   Он повёл офицера вглубь лагеря, кажется, к нам в фургон. Отряд остался на попечение Фрэнка Макди, беспрестанно поправляющего монокль в глазу и нервно отирающего тыльной стороной ладони пот со лба. Ирма потянула меня за рукав, увлекая за собой.
   - Давай ко мне, - свистящим шепотом предложила она. - Это надолго.
   Потом мы сидели на подножке её фургона и смотрели, как лучи солнца загоняют ночной туман сперва к реке, затем под обрыв. Разговаривать не хотелось. Ближе к восьми утра Ирма принесла термос с липовым настоем, хлеб и ветчину для завтрака. После третьего глотка проснулся бешеный аппетит, хоть беги разогревай остатки вчерашнего рагу. Потом за мной пришёл Макди, а Ирма улизнула кормить зверей и чистить клетки.
   В лагере все занимались обычными делами, будто ничего и не случилось.
   - Он ведь разберётся с полицией, да? - спросил я вполголоса, когда мы с Макди присели на край сцены. Макди наконец снял монокль и убрал его в карман, достал сигары и закурил.
   - Разбер-рётся, - негромко, но уверенно сказал он. - И не таких ломал, стер-рвец. Честно сказать, я и сам его побаиваюсь, - добавил вдруг Макди неожиданно и поперхнулся дымом на вдохе, закашлявшись.
   Я ответил не сразу. Мыслей в голове было много, но ни одной дельной. Мне не раз приходилось видеть, как волшебник заставляет людей делать то, что ему нужно. Он не раз объяснял механизм того, как это работает - ритмы дыхания, правильные слова и интонации, отточенная манера двигаться... Впрочем, очень скоро я понял, что сам так никогда не смогу, даже если проучусь всю жизнь. Нужен был врождённый талант.
   Или чудо.
   - Он всегда таким был? - спросил я, не особенно надеясь на ответ. Но Макди прокашлялся, вздохнул - и откликнулся, глядя на бессмысленно топчущийся с другой стороны сцены полицейский отряд:
   - Не всегда. Мы... гхм, ну, не р-р-ровесники, я-то постарр-рше буду, но Клермонта знаю с детства. И р-рродителей его... Они прр-рибились к цирку моего отца срр-разу после войны. Славные люди были... талантливые до смерр-рти. Их в войну здорр-рово помотало, да... Фергюс - ирландец, Ли - китаянка, вот их вечно за шпионов и прр-ринимали. Однажды уже вообще рр-растрелять хотели, да спас какой-то офицер-рришка. А на сцене они такие чудеса творр-рили! Эх... - Макди махнул рукой. - Хоть прр-равда в волшебство поверь. Когда отец в рр-расписание ставил Мооров, то всегда бывал аншлаг. Их даже за океан приглашали, в Штаты, аж в Бейли... Они отказывались. Что уж там, сущие брр-родяги, перекати-поле, таких в золотую клетку не запихнёшь, ни славой не соблазнишь, ни деньгами. Но после войны врр-ремя смутное было, десять лет весь континент ходуном ходил...
   Судя по тому, что рассказывал сейчас Макди, "ходуном ходил" - ещё мягкое слово.
   Гражданские правительства после тридцатилетней войны были фактически исключены из процесса управления государством. Европа, номинально оставаясь целой, рассыпалась на множество княжеств-городков, в каждом из которых была своя власть. Где-то - военная... а где-то - разбойничья, мародёрская. И однажды цирку Макди не повезло забрести именно в такой город, где всем заправляла "семья".
   И глава этой семьи был со странностями.
   - Помешан, понимаешь, на оккультизме, - пробормотал Макди, отводя глаза в сторону. - Ну, и вбил себе в голову, что Ферр-ргюс и Ли по-настоящему могут духов с того света... звать, в общем.
   Макди-отец, осознав, чем грозит такой интерес всей труппе, кое-как заговорил мафии зубы и в ту же ночь, побросав то, что можно потом восстановить или купить в другом городе, сбежал, уводя своих людей. Точнее, попытался сбежать - на расстоянии в двадцать километров бродячий цирк нагнали несколько человек в безупречно отглаженных костюмах, расстреляли тех, кто отважился сопротивляться, и увезли семейство Моор.
   - Клермонт мне до сих пор не простил, что мой папаша тогда его родителей не отстоял. И сестёр младших, - тихо, без привычного раскатистого "р-р-р", признался Макди.
   Я сорвал травинку и прикусил. Горько...
   ...Когда семью Моор - Фергюса, Ли, четырнадцатилетнего Клермонта и двух девочек, пяти и семи лет - увезли в неизвестном направлении, Макди-отец сел в самую быструю автомашину, какая была у труппы, и рванул к ближайшему городу, чтоб достучаться до полиции, до военных, поднять все связи - в конце концов, друзей среди облеченных властью у него хватало. Жаль только, большинство из них были слишком далеко.
   Клермонт вернулся через восемь дней.
   Он прошагал от города двадцать километров пешком, неся на плечах самую младшую сестру. У неё не хватало двух пальцев на правой руке, было вывихнуто запястье; она не разговаривала ни с кем, много плакала... но в целом оказалась здорова.
   А вот Клермонту досталось сильнее.
   - Ей-ей, не знаю, как он вообще на ногах стоял, - рассказывая об этом, Макди понизил голос и боязливо обернулся, словно опасался увидеть волшебника прямо у себя за плечом. - Одна рр-рука плетью висит, со спины кожу как полосами дрр-рали, живот в ожогах, ноги... Живого места не было. Тощий, обезвоженный, лихор-радка его бьёт... Но глаза, Кальвин! Я таких глаз никогда ни у кого не видел, хоть войну далеко не крр-раешком зацепил. Вот глядишь на него - и веришь, что он всё может сделать, хоть кишки через горр-рло вытянуть голыми руками, хоть сердце зубами выгрызть. Или самого себя по кусочкам распилить, по-живому... Такие глаза бывают только у человека, которому уже нечего бояться. В котором ад изнутри всё выжег... Лицо у него не трр-ронули, к слову-то. Клермонт смазливый был по юности, нежный - видать, пожалели, а может, прр-ристроить куда потом хотели... И знать не хочу, куда и почему.
   О том, что случилось с ним за эти восемь дней и куда пропали его родители со старшей сестрой, Клермонт не рассказывал. В отличие от сестры, он не плакал, не жаловался, долгое лечение перенёс стойко. Младшую девочку он оставил у дальних родичей Макди, людей уважаемых и состоятельных; они её воспитали как собственную дочь.
   Но ни разу с тех пор Клермонт не попытался связаться с нею.
   - Странный он какой-то стал, - шептал Макди еле слышно, оглядываясь поминутно. - Когда шкура-то поджила, начал кутаться в эти балахоны, которые раньше мать носила. Переспал с половиной труппы, кто там в подходящем возрасте был... Как будто сам себе доказывал, что живой. Через полгода начал фокусы ставить. Что-то по памяти, что-то по отцовским записям... Фергюса не сразу догнал, конечно. Вот когда ты появился... Мой отец вскоре после того случая с Моорами и помер. Мне поначалу тяжело было, но Клермонт помог вытянуть. Он умный, мерзавец. И с людьми ладить умеет, кого лаской, кого страхом берёт... А знаешь, в чём жуть, а, Келли? Того сумасшедшего, который Фергюса с Ли увёз, так и не нашли. Даже когда отец мой вернулся с военными. Мелкую-то шушеру перетряхнули, кого расстреляли, кого по тюрьмам отправили... А вот главный как в воду канул.
   Макди замолчал и низко опустил голову, словно вышедшее из-за облака солнце густым белёсым светом надавило ему на затылок. Полицейские поглядывали на нас изредка, но, кажется, не понимали, что я именно тот, кто им нужен. Они трепались, и не пытаясь понизить голос, сквернословили и скабрезничали; Лилли бродила между ними с корзиной недозрелых, желтобоких яблок, предлагала угоститься и улыбалась, как мачеха Белоснежки.
   "Spieglein, Spieglein an der Wand..."
   Полицейские сказок не читали, поэтому от яблок не отказывались.
   - Занятно, что до сих пор я жил, ничего о нём не зная, - сказал я наконец. В голове не было ни единой разумной мысли, только прозрачно-льдистое солнце, перья облаков, шатры и фургоны, ярко-малиновые губы коротышки Лилли, запах костра, лошадей, бензина и кофе. - Но зато теперь хотя бы ясно, почему он сразу невзлюбил Кормье.
   - Пха! Такие, как Корр-рмье, не редкость, - фыркнул Макди, вытащил из кармана монокль на цепочке и зачем-то начал наматывать её на палец. - Сколько таких мы уже повидали... В каждой дерр-ревушке свой местный князёк есть, чего уж там. А что до биографии Клермонта... Так уже почти двадцать лет прр-рошло. От старой трр-руппы мало что осталось.
   - Ирма знает?
   Макди сплюнул на землю.
   - Знает. А, к черр-ртям всё! - разозлился он вдруг. - Достало всё, сил нет. Со следующего года осядем где-нибудь, хватит брр-родяжничать. А то сначала Клермонт, а теперь вот... - Макди взглянул на меня и осёкся.
   У меня вырвался смешок.
   - А теперь я, да?
   - Да, - ответил Макди и понизил голос до шёпота: - Ты не говори ему, что я тут натрепал. Мало ли что, эгрхм...
   - Ну не убьёт же он тебя за сплетни, - неловко пошутил я. - Даже если это и всплывёт.
   Макди посмотрел на меня, как будто я предложил немного пожонглировать бенгальскими свечами на пороховом складе.
   Мне стало стыдно.
   Действительно, мало ли что...
  
   Полицейские, как выяснилось позднее, проторчали в лагере до самого полудня. Сначала я сидел в шатре Макди и послушно ждал, как разрешится ситуация, но потом удрал на речку. Никто меня не хватился, и в итоге я плескался до самого вечера. В лагерь вернулся слегка обгоревший на солнце, продрогший до костей и страшно голодный. Представление было в самом разгаре; на щите перед входом в главный шатёр значилось, что фокусы и колдовство на сегодня отменяются из-за болезни артистов.
   Волшебник был в фургоне один. Он сидел на плоской крышке сундука, подогнув под себя ноги, и надстраивал, кажется, уже восьмой этаж в карточном домике. Всюду были расставлены зажжённые свечи - ароматические, фигурные, даже самые простые, из неприкосновенного запаса для освещения. Воздух загустел от запаха расплавленного воска, от чада и эфирных масел.
   У меня мгновенно взмокла спина - не то от жары, не то от духоты.
   - Через несколько дней цирк Макди досрочно закончит гастроли, - негромко сказал волшебник. Слова застревали в горячем мареве, точно в плотной вате. В дрожащем свете моя тень распадалась на две, на три, на десять теней, то бледнела, то вытягивалась, то исчезала совсем, оставляя только чёрную лунку у самых ног. - Офицер Винье согласен с тем, что приказ допросить тебя - чьё-то личное пожелание, а полиция создана отнюдь не для того, чтобы выполнять капризы власть имущих. Но он всего лишь старший офицер, а указания идут с самого верха.
   Я уселся на пол около сундука и начал пальцем гасить свечи, до которых мог дотянуться. Дурацкая игра - утопить фитиль в воске и не обжечься.
   Выиграть, конечно, невозможно.
   - Кормье?
   - Или генерал Лафрамбуаз. По сути, впрочем, это одно и то же, - ровно ответил волшебник. - Но если мы вдвоём сейчас исчезнем, у них появится более весомый повод завести дело... Не бойся, Келли. Завтра я поговорю с нужными людьми и разрешу эту нелепую ситуацию. Сёстры Мортен уже пообещали мне устроить встречу с мэром.
   Я фыркнул, отвлёкся и обжёг палец. Под ногтём запульсировал комок боли - горячей, тянущей; в неё хотелось вслушаться, вчувствоваться и разложить на оттенки до такой степени, чтобы она потеряла всякий смысл.
   - И, конечно, господин мэр будет очарован.
   От духоты перед глазами уже всё плыло. Я откинул голову на крышку сундука, прижимаясь виском к краю расплёсканных одежд, к пышным складкам шуршащей ткани, пытаясь в восковом чаду уловить хотя бы тень привычных запахов.
   - ...я уже так устал.
   - Что? - Я с трудом разлепил глаза и вывернул шею, глядя на волшебника снизу вверх.
   Он рассмеялся, прижимая отощавшую на две трети колоду к губам. Вокруг глаз было черно и без всякого грима.
   - Иди спать, Келли. Это был длинный, тяжёлый день. И для меня тоже.
   Я вяло вспомнил о том, что вроде бы четверть часа назад умирал от голода, но только зевнул - и с трудом поднялся. Аппетит куда-то испарился, словно его и не было. Продолжая зевать в ладонь, я обошёл фургон и погасил свечи, кроме двух или трёх, затем открыл настежь дверь и только потом поплёлся к своей постели. Как только лёг - веки сразу потяжелели; сказывалась духота.
   Волшебник всё так же сидел на крышке сундука, идеально выпрямив спину. Когда в карточном домике оставалось достроить всего один этаж, он покачнулся и задел рукавом основание. Карты разлетелись по полу, забиваясь в щели, попадая в лужицы едва застывшего свечного воска...
   ...когда волшебник ползал на коленях, пытаясь собрать колоду, пальцы у него дрожали.
   Впрочем, это могло мне только сниться.
  
   ...У неё сосредоточенный взгляд, и шьёт она очень аккуратно.
   - Больно?
   - Нет. - Пытаюсь улыбнуться, но от этой попытки сомкнутые края раны едва не расходятся, и медсестра сердито пинает меня в лодыжку. - У вас лёгкая рука.
   Комплимент - так себе, но взгляд у медсестрички светлеет. Она совсем ещё девочка, лет двадцать, не больше; то самое проклятое поколение, которое не видело мирных дней. В этом городе, который переходил из рук в руки уже несчётное число раз, взрослеть, кажется, должны быстрее - но только в теории. Но то ли вода тут чище, то ли ветер с холмов дышит на улицы забытым волшебством, но дети здесь подолгу остаются детьми.
   - Жалко, - вздыхает вдруг медсестра.
   Чем-то она похожа на цыганку - смуглая, порывистая, с прозрачно-зеленоватыми глазами, которые с возрастом наверняка посереют. Из-под белого халата выглядывает край юбки матросской расцветки, а волосы под косынкой не свёрнуты в скучный правильный узел, но острижены - лихо, беспорядочно, по-пиратски.
   Только попугая на плече не хватает и золотых колец в ушах.
   В этой палатке обычно пахнет карболкой, немытым телом и загнивающей кровью, но мне сейчас чудится запах моря.
   - Кого жалко?
   - Невесту вашу, - с вызовом отвечает медсестричка. Движения у неё по-прежнему аккуратные, шов почти не чувствуется, даром, что пол-лица распахано. - Она, наверно, красавца-героя с войны ждёт, и такая неприятность...
   Смеяться сейчас мне категорически нельзя, но я всё же смеюсь.
   Надо же, кто ещё тут не умеет делать комплименты.
   - Там, где невесте надо, у меня увечий нет.
   Медсестричка вспыхивает до корней волос и пинает меня в лодыжку уже сильно.
   - Извольте сидеть смирно, офицер. И не говорить глупостей.
   Улыбаюсь краешком губ.
   И впрямь - девочка ещё.
   Наверное, мне правда надо бы сейчас ругать шальные осколки, гранаты, сквернословить по-страшному, как Уилл. Но, честно сказать, я слишком рад, что глаз остался цел. Седое пугало может быть лётчиком, а седое одноглазое пугало...
   А небо - это всё.
   Небо сегодня чистое, как никогда; солнце яркое по-весеннему, и цветёт где-то совсем близко шальная акация - такие невозможно воздушные жёлтые шарики, и на "кухне" стучат ложки по мискам - жизнь везде, и каждый её оттенок прекрасен. Даже боль. Особенно боль - после того, как побываешь в пяти шагах от разорвавшейся гранаты и отделаешься швом на пол-лица.
   Медсестра заканчивает шить и начинает убирать инструменты.
   Щурюсь то на неё, то на солнце - слепит одинаково.
   - Вы свободны, офицер. Завтра утром пожалуйте на обработку.
   Она вешает короб с инструментами себе на плечо - собирается возвращаться в госпиталь. Я захожу перед ней, не давая выйти из палатки, встаю близко - лицом к лицу, дыхание смешивается.
   И правда, морем пахнет.
   - Знаете, а на самом деле у меня нет невесты.
   Говорю - и быстро прикасаюсь губами к губам; она выше меня, совсем немного, но приходится привставать на мыски. Потом отстраняюсь - и замираю, выжидаю, позволяю сделать выбор.
   Я так хочу ещё один глоток этой жизни.
   - ...а у меня жених есть.
   Она говорит, но не уходит; стоит всё так же, близко-близко, и глаза у неё уже не зелёные, а чёрные из-за расширенных зрачков, и где-то в их глубине отражается седое чудовище со швом на пол-лица.
   Чудовище улыбается.
   - Мы ему не скажем. Как тебя зовут? Я Кальвин - в честь Задиры Кальвина из "Тодда-Счастливчика".
   У неё на шее родинка. Внизу, ближе к ключице, маленькая, почти незаметная на смуглой коже.
   - Анна... - медсестра запинается. Потом закрывает глаза и подаётся вперёд, шепча: - Просто Анна.
   ...в этой дурной палатке даже полог нельзя опустить, не то что закрыться. Но мешают нам только раз - Симон заглядывает, дымя на ходу папиросой.
   Я грожу ему кулаком, он беззвучно смеётся и исчезает.
   Через несколько дней мы уйдём из Йорстока - вслед за фронтом.
  
   График жизни у меня окончательно сбился.
   Я проснулся глухой ночью, между двумя и тремя часами. Волшебник спал за ширмой - его выдавало ровное дыхание, немного более шумное, чем обычно. Видимо, недавно прошла гроза, и из-за открытой двери тянуло сырым холодком. Рассеянный свет снаружи отдавал оранжевым, словно кто-то жёг костёр в центре лагеря.
   "Сходить посмотреть, что ли?"
   Оделся я наскоро и слишком легко. На улице туман быстро запустил лапы мне под куртку, заставляя зябко ёжиться. Лагерь казался пустым - перед отъездом люди начали убирать из проходов коробки, переносные умывальники, громоздкие декорации, складные столы и лавки.
   В центре действительно горел костёр. Вокруг огня собралась престранная компания - Лилли, словно и вовсе разучившаяся спать после смерти Арона, Ирмины собаки, Вацлав Томаш - один, без младшего брата - и канатоходец Лайме, чудной парень, тихий, как библиотекарь, и совершенно бесстрашный.
   Лайме поджаривал над огнём ветчину, нанизав кусочки на прут. Вацлав меланхолично обгрызал свою порцию. Собаки, судя по равнодушным взглядам, наелись уже до отвала.
   - Что-то празднуете?
   - Купил много, портится быстро, а выбрасывать жалко, - вполголоса пояснил Лайме, не оборачиваясь. - Привет, Келли. Хочешь тоже немного?
   - Давай, - улыбнулся я. Это было очень кстати, учитывая, что поужинать так и не удалось.
   Лайме гибко повернулся и протянул мне прут:
   - Держи. Только мясо горячее... И это рябина, кстати. Прут, то есть. Тебе от неё ничего не будет?
   - А должно? - удивился я, осторожно принимая подарок. В том месте, где была ладонь Лайме, прут оказался холодным, точно изо льда выточенным.
   - Ну да, - кивнул канатоходец, снова уставившись в огонь. В прозрачной желтизне глаз отражались оранжевые искры. - Добрые соседи из-под холмов не любят рябины и железа.
   - Добрые - кто? - пробасил Вацлав Томаш, словно очнувшись. - Дай шмат ветчины, будь братом. Я себе ещё покромсаю.
   - Ну, фейри. Эльфы, - так же негромко пояснил Лайме и, нахмурившись, сосредоточенно потрогал языком трещинку на нижней губе.
   Я фыркнул.
   - А я что, похож на эльфа?
   Лайме скосил на меня глаза, но не ответил - закопался в мешке в поисках "шмата ветчины" для Вацлава.
   Мясо на мой вкус было кисловатым. Оно правда портилось слишком быстро.
   Чтобы не сидеть прямо на мокрой земле, Лилли предложила мне вчерашнюю газету, но это не особенно помогло. Складывая газетный лист пополам, я заметил уже знакомый заголовок и вчитался. Оказалось, что в вечернем выпуске почти дословно перепечатали утреннюю статью о пожаре, но появилось несколько новых фраз. Таинственный спаситель сторожей загадочным образом превратился в "парнишку-оборванца со светлыми волосами, возможно, поджигателя".
   Конечно, блондинов в Йорстоке было пруд пруди, но что-то мне подсказывало, что автор статьи намекает на меня.
   И намёк он обозначил вечером - после встречи волшебника с офицером Винье.
   - Кальвин? - растерянно позвала Лилли.
   Я опомнился.
   - Извини. Задумался что-то... Спасибо за угощение. Пойду прогуляюсь, - виновато улыбнулся я. Вацлав молча сунул мне кусок хлеба в руку, а Лайме дёргано кивнул:
   - Возвращайся до рассвета. Днём будет много дел, надо отдохнуть. И рябина рябиной, а холодного железа ты всё-таки опасайся.
   Я не понял, о чём говорит Лайме, но на всякий случай согласился. Подпорченную ветчину запивали глинтвейном, возможно, даже Ирминым - собаки наверняка притрусили к костру вместе с ней, а потом остались клянчить подачки, когда она ушла спать. А после глинтвейна Ирмы всегда тянуло на глупые разговоры... Когда я уже отошёл на порядочное расстояние, то услышал, как Лилли пеняет Лайме:
   - ...Ты так говоришь, как будто лично знаком с настоящими фейри!
   - Почему будто? - удивился он. - Был знаком. Сразу после войны и познакомился. Была такая смешная девчонка, Таррен, моя ровесница и тоже бродяжка. А за ней всюду ходили два лиса. Я думал, дрессированные, оказалось - оборотни...
   За околицей лагеря звуки как отсекло. Некоторое время я шёл в густом тумане, не слыша даже собственных шагов. Дорога до города была одна, с такой не собьёшься и при желании, но мне всё равно стало не по себе. Когда впереди показались мутные огни фонарей, я вздохнул с облегчением.
   Йорсток, наконец-то...
   Идея взглянуть на место пожара изначально была ущербной. Каприз, спонтанное решение; я и сам не мог понять, зачем иду. Где-то глубоко в душе сидел страх... нет, уверенность, в которой не хотелось признаваться самому себе, что поджог устроил волшебник. Но ни подтвердить, ни опровергнуть предположение я не мог. Патовая ситуация... Опрашивать свидетелей - глупо и опасно, можно только дать Кормье повод для серьёзных обвинений. Пытаться что-то выяснить самостоятельно - безнадёжно. Я умел отличать фейерверки волшебника от чужих, когда они горели, но совсем другое дело - узнать, из-за какой химической смеси склад вспыхнул как спичка... Тут уж требовалась настоящая лаборатория - или дьявольская интуиция с удачей пополам.
   У меня не было ни того, ни другого.
   "А может, напрямую спросить у него?" - мелькнула трусливая мысль.
   А если он ответит, что...
   Я резко выдохнул и закрыл глаза, инстинктивно ускоряя шаг. Из подворотни шмыгнул сквозняк, быстро дорос до настоящего ветра и погнал меня вдоль по улице, не давая опомниться. Тело казалось невесомым - слишком частое ощущение в последние дни. Точно я на сцене, и на лице повязка из шёлкового шарфа, а вокруг уже клубится цветной дым, и остаётся только шаг до полёта - и падения.
   "...интересно, как начинается помешательство?.."
  
   Фармацевтический склад располагался не так далеко от заброшенного госпиталя. Оказывается, я уже не раз проходил мимо во время своих шатаний по городу, только не знал, что это серое вытянутое здание под зелёной черепитчатой крышей принадлежит Кормье. Сейчас от приметной черепицы остались одни воспоминание - свод рухнул, потолочные балки сгорели дочиста, стены наполовину обвалились. В округе стоял резкий химический запах, от которого мгновенно запершило в горле. Я обошёл склад по широкой дуге, стараясь оставаться под деревьями, вдалеке от света фонарей, но потом заметил полицейских и почёл за лучшее убраться оттуда поскорее.
   Впрочем, кое в чём я успел убедиться.
   Газеты оказались правы - склад выгорел изнутри, как железная бочка с мусором, где развели костёр бродяги, но ни одно из соседних зданий не пострадало. Даже здоровенный куст сирени, который вырос прямо за оградой, вплотную к решётке, остался невредим - ни одного скрученного листа или высохшей от жара ветки.
   Мог волшебник устроить подобное?
   В нашем арсенале было несколько эффектных фокусов с огнём, как фальшивым, холодным, так и с настоящим. "Бессмертный", например - волшебник разжигал на определённом участке сцены костёр в коробке метр на два, а затем проходил сквозь пламя, прямо во всех своих многослойных одеждах. Предварительно он предлагал зрителям убедиться, что ткань не смочена водой, а огонь действительно горячий. Хитрость заключалась в том, что настоящим пламя было только по краям, а в середине оставалась кривая дорожка из холодных фейерверков, вроде бенгальского огня. Одежда волшебника во время фокуса была словно припорошена пеплом, но на самом деле это, конечно, был особый негорючий порошок. У меня от него сразу начинала чесаться кожа и появлялись красные пятна, поэтому я в представлении участия никогда не принимал.
   Волшебник, распыляющий вокруг пылающего склада негорючий порошок... Бред какой-то... Я отвлёкся и с размаху наступил в лужу.
   И тут меня как осенило.
   Гроза. В ту ночь была гроза с проливным дождём.
   В газете писали, что огонь появился сначала на крыше, поэтому причиной возгорания по первой версии был удар молнии. Но тогда всё сходилось. Если разлить по крыше горючую смесь, то достаточно будет одной искры... или того же самого разряда молнии, чтобы начался пожар.
   Мог ли волшебник это сделать?
   Мог. Конечно, мог бы. Проще простого.
   И если действительно сделал, то появляется другой вопрос: "Зачем?". Только для того чтоб отомстить Кормье за тот случай в особняке? Вряд ли. Волшебник, конечно, мог напугать до дрожащих коленок, но я никогда не видел, чтобы он действительно применял к кому-то насилие. Проблемы успевали решиться сами собой до того, как вмешательство становилось единственным выходом.
   А как же кукла, шепнула интуиция мерзким голоском. Ты мастер самообмана, Келли. Умничка, продолжай в том же духе.
   - Брысь, - сказал я вслух, как собаке или кошке.
   Интуиция послушно заткнулась.
   Я собирался перейти дорогу по освещённому месту, чтобы дальше уже добираться до лагеря более безопасными, окольными путями, когда заметил на лавке напротив старого госпиталя согбённую женщину. Сперва мне показалось, что это та самая старушка с пуделем. Но стоило подойти ближе, и стало ясно, что женщина очень молода, просто тёмная одежда и согнутая спина добавляют ей возраста. Правильнее было бы пройти мимо, но что-то заставило меня замереть. Всё-таки стояла глухая ночь, а женщина была одна, и поза у неё выглядела странно...
   - С вами всё в порядке? - спросил я, остановившись напротив незнакомки. Она кивнула, не разгибаясь; чёрные косы змеями соскользнули с плеч и свесились до земли. Платье вблизи оказалось зелёным, просто очень тёмного оттенка и с лёгким металлическим отливом, как крылья у бронзовки. - Э-э... Я тогда пойду. Простите, что помешал.
   Но ни одного шага сделать я так и не успел.
   - Не уходи, - невнятно попросила она слишком низким для женщины голосом. - Посиди немного со мной. Я так давно ни с кем не говорила.
   Я огляделся по сторонам. Поблизости ни души не было - ни бродяг, ни попрошаек, ни тем более полицейских. Собаки - и те точно мигрировали в другую часть города. Даже сорока, уснувшая на ограде, казалась не настоящей, а вылепленной из глины. Город был обложен тучами так густо, что луна не просачивалась сквозь них даже бледным пятном, намёком на самое себя. Ветер, гонявший меня по окраинам, как пустой бумажный пакет, здесь словно умер. Но оранжевые конусы света вокруг фонарей продолжали покачиваться сами по себе, и развалины госпиталя видны были ясно как днём.
   - Хотела бы я знать, что заставляет нас возвращаться в места наших величайших страданий.
   Низкий голос незнакомки прозвучал прямо над ухом. Я обернулся и вздрогнул от неожиданности - женщина совершенно незаметно для меня успела выпрямиться, и теперь она неотрывно смотрела на разрушенный госпиталь. Половина смуглого лица оказалась на свету, половина - в темноте, и граница проходила резко, точно всю левую сторону облили густой тушью. Только глаза против всех законов оптики были одинаково светлыми.
   - Не знаю, - пожал я плечами, через силу заставляя себя говорить. Мне не было страшно или неприятно, просто с каждым вздохом нечто всё сильнее наваливалось на плечи, точно сама темнота обретала вес. - Я такой привычки не имею. Хотя вам виднее, конечно. У меня уже давно такое ощущение, что окружающие знают обо мне больше, чем я сам, причём все.
   Незнакомка засмеялась - немного театрально, словно актриса, продолжающая по привычке играть и в жизни.
   - У меня тоже иногда возникало такое чувство раньше. Но я не хотела тебя обидеть, - улыбнулась она. - Просто я уже видела тебя здесь не раз... Многие приходят сюда, потому что тут оборвались жизни их близких. Помнишь, на этой лавочке как-то сидела старая монахиня с пуделем? - Я кивнул, изрядно заинтересованный. Получалось, что эта женщина меня постоянно замечала, а я её - никогда, хотя феноменальной рассеянностью вроде бы не страдал. - У неё здесь отец умер, прямо в тот день, когда самолёт рухнул на корпус. Всю войну преодолел без царапины, а под самый конец... Она приходит почти каждую неделю. И другие тоже часто возвращаются оплакивать своих. Кто днём, а кто ночью, чтоб другие не видели. Вот я и подумала, что и ты... - незнакомка смущённо осеклась, и я поспешно поднял руки:
   - Нет, я гуляю, только и всего. Совпадение, не больше. А вы? У вас здесь тоже кто-то... - я умолк, сообразив, что горожу бестактность на бестактность.
   - Да, - просто ответила женщина и вдруг усмехнулась, жёстко, по-звериному: - Я сама.
   Шуткой это не показалось. Повисло неловкое молчание.
   - Соболезную, - выдавил я из себя наконец.
   - Не стоит, - махнула рукой женщина и загадочно добавила: - Со всеми случается.
   Фонарь в конце улицы мигнул и погас.
   Я переступил с ноги на ногу и наконец сел на лавку рядом с незнакомкой.
   - И часто вы приходите сюда?
   - Время от времени, - вздохнула она. - Наверно, надо бы отпустить себя уже и уйти, но... Знаешь, у меня дочь есть. Я не могу сейчас с ней видеться, только наблюдаю издалека. У нас вышла ссора с её отцом, и мне пришлось... уйти. Но пока он заботится о ней, формально я забрать её не могу.
   - Понимаю, - кивнул я. На периферии снова потемнело, и освещённый район сузился ещё на десяток шагов. - А что сама дочь думает об этом?
   Женщина улыбнулась, беспомощно и виновато:
   - Просит подождать. Говорит, что скоро она станет взрослой, и тогда отец уже не сможет решать за неё... - женщина запнулась. - Говорит, что любит меня.
   Я ободряюще коснулся её руки; она была холодной, точно камень на дне омута.
   - У вас хорошая дочь.
   - Её зовут Мари, - ответила женщина невпопад и отвернулась.
   - Красивое имя. Я знаю одну Мари здесь, - признался я, не зная, как реагировать. Похоже, незнакомке было тяжело рассказывать о своём положении, но, с другой стороны, хотелось выговориться. - Не грустите. У вас обязательно всё наладится. Надо только набраться терпения.
   Женщина вздохнула, а затем вдруг обернулась ко мне и прикоснулась к щеке ледяными влажноватыми пальцами. В светлых глазах отражалась пустая улица и последний горящий фонарь.
   - Ты хороший мальчик, Келли, - произнесла женщина. - Только ты зря сюда приходишь. Тебе рано, это совершенно точно.
   От места прикосновения расползался бездушный холод, до онемения. В левом глазу потемнело; я моргнул, но тёмное пятно никуда не исчезло. Язык ворочался во рту с трудом, словно распухший.
   - Откуда вы знаете... Я же не говорил своё...
   Женщина шевельнула губами; они все были в мелких трещинах, целая сетка, словно кракелюры на старой картине.
   - Решай наконец, где ты хочешь быть, здесь или там. Где твоё сердце?
   - В небе, - машинально ответил я. Наваливалась дурная дремота. Горел теперь только один фонарь, за моим плечом. - То есть... я не знаю, почему так сказал.
   - Знаешь, - серьёзно ответила она. - И передавай Мари привет.
   Она наклонилась ко мне - и клюнула губами в правую щёку, сухо и быстро.
   Меня окатило абсолютным, ослепляющим холодом, а в следующую секунду пронзительно закричала птица - дурная сорока, проснувшаяся среди ночи. Я отшатнулся - и спиной влетел в ливень и живые звуки города.
   Фонари горели все до единого - длинная цепочка в грозовом мраке.
   Лавка напротив госпиталя была пуста.
  
   Я вернулся в лагерь вымокшим до нитки и, кажется, в лихорадке. Мне было невыносимо жарко. Кое-как побросав мокрую одежду в угол, я забрался нагишом под одеяло, а сверху натянул ещё и плед, свернулся клубком вокруг подушки и заснул.
   Очнулся - другого слова не подберёшь - уже в полдень.
   Волшебника в фургоне не было. На столе стоял котелок с тёплой картошкой, укутанный шерстяной шалью. Рядом была тарелка со свежей зеленью - укроп, базилик, петрушка. Кофе в кружке успел остыть, но я выпил его залпом, не чувствуя вкуса, и только потом начал что-то соображать.
   Мокрая одежда, к слову, исчезла. Я надел кое-что из запасного и только уже собрался искать её - и волшебника заодно, - как в дверь поскреблась Ирма.
   - Привет! Я тут почистила и решила занести, - потрясла она моими штанами. - Давай лучше внутри повесим, вдруг опять дождь пойдёт.
   - Привет и спасибо, - улыбнулся я, бережно принимая у Ирмы из рук выстиранную и хорошенько отжатую одежду. - Не знаешь, куда волшебник делся?
   - Клермонт? - переспросила она, словно у нас было несколько волшебников в ассортименте. - В город пошёл, рано ещё, с самого утра. Вроде поговорить с кем-то хотел. Макди точно знает, хочешь, у него спросим?
   - Хочу, - кивнул я, выхватил из котелка картофелину и предложил Ирме. - Держи.
   Дрессировщица ухмыльнулась и подставила ладонь.
   За ночь и утро туман никуда не делся. Он по-прежнему плотной периной окутывал лагерь и окрестности. Потому-то звуки разносились не так далеко и порядком искажались.
   Это меня и сгубило.
   - ...говорр-рю вам, ушёл в город, вместе с Клерр-рмонтом! Обождите немного, я сейчас за ними пошлю... - Макди, напряжённо убеждающий кого-то, осёкся, как только я откинул полог и ступил в шатёр.
   Внутри оказалось общим счётом восемь человек. И шесть из них носили полицейскую форму.
   Вчерашнего лейтенанта Винье среди них не было.
   - Эй, ты чего? - Ирма, не успев затормозить, влетела в меня.
   Макди беспомощно сморгнул и пробормотал, баюкая в ладонях золотой монокль:
   - Как же так... А Вацлав... разминулись...
   Высокий усатый мужчина с нашивками офицера шагнул ко мне. Его люди мгновенно перегруппировались так, чтобы осторожно отрезать нас с Ирмой от входа.
   - Кальвин Моор, я полагаю?
   Я окинул взглядом полицейских. Каждый из них был вооружён, и никто даже и не думал это скрывать.
   Видимо, за меня взялись серьёзно.
   - Да, - ответил я спокойно. Отпираться не было смысла - меня явно знали в лицо и отпускать не собирались. - Чем могу быть полезен?
   - Я заберу вас в участок для допроса в качестве свидетеля. Не беспокойтесь, вам ничто не угрожает.
   - Хорошо, - улыбнулся я, делая знак Ирме, чтобы она не делала глупостей. Макди краснел и бледнел попеременно. - Я зайду за документами?
   - Не стоит. Они не понадобятся.
   Иными словами, я не должен был вернуться.
   - Всё хорошо, - повторил я, оборачиваясь к Макди. - Скажите волшебнику, что я сам ушёл и просил передать, что вы сделали всё, что смогли. И пусть он... будет осторожен.
   Офицер, так до сих пор и не представившийся, молча застегнул наручники вокруг моих запястий. Ирма зашипела по-кошачьи - и внезапно поцеловала меня, укусив за нижнюю губу до крови.
   - Не вздумай сдаваться, - прошептала она, диковато оглядываясь. Полицейские пересмеивались, офицер оставался безразличным.
   Я снова улыбнулся, чувствуя восхитительную лёгкость:
   - Никогда. Обещаю.
   Не знаю, как, но весть о том, что меня забирают люди в форме, распространилась по лагерю за какие-то минуты. Все наши высыпали наружу из фургонов и выстроились в две неровные шеренги. Мы шли между ними, как по живому туннелю, в клубах фантасмагорического тумана. Никто не сказал ни слова, но взгляды... Вацлав Томаш сидел на земле, подогнув под себя одну ногу, и смотрел на полицейских снизу вверх из-под нахмуренных угольно-чёрных бровей, а остатки грима на лице были похожи на кровь вперемешку с известью. Младший брат, казавшийся ещё более долговязым и жилистым, чем обычно, курил, держась у него за спиной, и когда безымянный офицер проходил мимо - пустил ему струю чёрного дыма прямо в лицо.
   Офицер сморщился, но ничего не сказал.
   Лилли стояла в окружении подруг-карлиц - сейчас накрашенных и затянутых в старомодные платья, а потому почти хорошеньких и похожих на коллекционных кукол. Я поймал её взгляд и успокаивающе улыбнулся. Она вздрогнула, и спрятанный за пышным рукавом нож на секунду блеснул тускло и зло.
   - Не надо, - беззвучно шевельнул я губами.
   Лилли опустила голову.
   В конце шеренги сбились в кучу Ирмины собаки, а самым последним прямо на земле сидел Лайме, белобрысый, тонкокостный и желтоглазый, как кот.
   - Помни, что я тебе насчёт холодного железа говорил, - флегматично сказал он. - И не сердись на них. Они же люди просто.
   И подмигнул мне.
   По шее у офицера, идущего впереди, скатилась капля пота.
   За околицей туман стал гуще, темнее, совсем как прошлой ночью, словно и не было грозы. Красноватая жирная земля сыто чмокала под ногами, как бюргер, промокающий губы салфеткой после плотного обеда. Когда я обернулся, чтобы взглянуть на лагерь на прощанье, то не увидел своих следов. У самого города, где грунтовка плавно перетекала в мощёную дорогу, поджидал закрытый автомобиль - вроде полицейского фургончика, только без опознавательных знаков. Офицер загнал меня в кузов и усадил на скамью, а сам сел напротив.
   Двери закрыли и, кажется, заперли снаружи на замок.
   Офицер выпрямил спину до хруста, вытащил револьвер из кобуры и положил себе на колени, не сводя с меня взгляда. Снаружи выругались, послали кого-то по матери, а потом двигатель утробно зарычал, и машина поехала. Некоторое время я рассматривал своего конвоира, но он был весь какой-то выцветший, помятый, как застиранная холстина. Там, в шатре, офицер казался холодным и опасным, но сейчас я чувствовал к нему только сострадание. Он постоянно облизывал губы и сглатывал, словно его мутило, и лицо у него стало землистым.
   - Не надо бояться, - тихо попросил я, поймав его взгляд. Белёсые ресницы дрожали. - Не знаю, что вам обо мне наговорили, но это неправда.
   Он накрыл правую руку левой, скрывая дрожь пальцев, сжимающих рукоять револьвера, и ответил невпопад:
   - Ты даже не спросил, куда тебя отвезут.
   Я проглотил смешок:
   - Уж точно не в полицейский участок. И я понимаю, что у вас, скорее всего, не было выбора.
   - Замолчи.
   Мне хотелось повторить что-то успокоительное, вроде "вам нечего бояться", но в груди словно скопился сжатый воздух, в горле защекотало, и я рассмеялся. Офицер дёрнулся, неловко ударился головой о скобу засова на двери и расцарапал висок. После этого я не делал попыток заговорить.
   Конечно, кукла осталась в фургоне.
   Но мало ли что.
   А мне потом с трупом ехать неизвестно сколько.
  
   Конец неожиданного путешествия выпал из памяти начисто. Последнее, что отпечаталось в подкорке - офицер, с фляжкой и куском фланели подступающий ко мне.
   "Пожалуйста, вдохни".
   Очнулся я в полной темноте. Во рту пересохло, затылок тянуло болью. Ботинки, куртка и рубашка предсказуемо исчезли - спасибо хоть, что похитители оставили мне штаны. Наручники, впрочем, исчезли тоже.
   Немного поразмыслив, я решил исследовать комнату наощупь. Вскоре выяснилось, что меня заключили в весьма просторное помещение. Двенадцать шагов в длину, восемь в ширину, в углу обнаружилась дырка в полу шириной в две ладони - весьма прозрачного назначения. К кушетке была приколочена толстая войлочная подстилка, а в ногах нашлось сбитое в ком одеяло.
   Уже хорошо. Значит, уморить холодом меня не планируют.
   Заняться было нечем, воды или еды в каморке оставить никто не догадался, и я решил от скуки немного размяться. Сделал стандартную растяжку, потом рискнул пройтись "колесом", но едва не врезался в противоположную стену и умудрился занозить чем-то ладонь. Пришлось ограничиться более скучным, но безопасным набором упражнений.
   В итоге похититель застал меня стоящим на руках около стены.
   - Так и знал, что это будете вы, - спокойно констатировал я, когда золотые пятна в глазах от слишком яркого фонаря немного рассеялись.
   - А ты не похож на больного.
   - Вы правы, господин Кормье, здоровье моё в полном порядке. Благодарю за заботу.
   - Сядь нормально, - приказал он, вешая лампу на штырь в стене. - Я сказал, сядь нормально, не заставляй меня повторять.
   Я покосился на двух мужчин, оставшихся снаружи. Из той же бесцветной породы, что и приснопамятный офицер, но не мятые, а отглаженные. И вряд ли они испугаются чего-либо в присутствии своего хозяина.
   У одного против троих - никаких шансов.
   Пришлось отлепиться от стены и сесть на край кушетки с видом примерной институтки, сложив руки на коленях. Вокруг запястий виднелись бледно-розовые круги - наручники успели натереть тонкую кожу.
   "Значит, у волшебника его шрамы появились при схожих обстоятельствах".
   Некоторое время Кормье наблюдал за мной, а я - за бликами света на плохо оштукатуренных стенах. Теперь комната казалась больше похожей на колодец - потолки высотой были навскидку метров семь, не меньше. Наверху, под самым карнизом, темнело что-то вроде ниши.
   - Нравится? - сухо спросил Кормье.
   - Пойдёт, - вздохнул я. Страшно не было, скорее, муторно. Неба отсюда точно не увидеть... - Прохладно, но хотя бы не сыро. Не хотелось бы умереть от воспаления лёгких, это весьма неприятно.
   Кормье скривился, сдирая цилиндр с головы. Отколовшаяся с тульи серая лента мотнулась по неметёному полу.
   - Смерть вообще крайне неприятное явление.
   Я вспомнил Мари-Доминик и невольно улыбнулся:
   - Вы так говорите, словно это навсегда.
   Вот тут-то его и переклинило.
   Сумасшедшие могут двигаться очень быстро; хуже того, их движения почти невозможно предсказать. От первого удара тростью мне удалось уклониться, но второй пришёлся точно по рёбрам. Закрывая голову руками, я попытался откатиться под кушетку, но заработал ещё один тычок, аккурат в солнечное сплетение.
   Вот это было уже больно.
   Когда я отдышался и вытер сопли пополам со слюнями, а в глазах перестало троиться, света в комнате прибавилось, а на полу появился поднос с кружкой подогретого вина и тарелкой жаркого. Кажется, утиного. С грибами.
   - Не слишком щедро для пленника? - сипло спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Постыдных всхлипов и скулежа в течение последних двух минут и так с излишком хватило для моего самолюбия.
   - Не дерзи. Ешь, пока я не передумал.
   Кормье смотрел в сторону, нетерпеливо постукивая тростью по каменным плитам.
   - Боюсь, что меня стошнит, - честно признался я, рискуя схлопотать ещё один тычок. - Можно, я просто попью сначала? А то сначала хлороформ, потом это... - я многозначительно кашлянул, покосившись на трость.
   - Пей, - милостиво разрешил Кормье.
   По выражению его глаз я понял, что простой воды лучше не просить.
   Вино, впрочем, оказалось хорошее.
   Обычно я с одного стакана не хмелел, но тут сказалась общая слабость. Голову быстро повело. Я забрался на кушетку, укутался одеялом, втащил тарелку с жарким на колени и начал есть, осторожно тягая кусочки прямо пальцами. Кормье наблюдал за мной с болезненной жадностью, но вряд ли причина крылась в банальном голоде.
   - Вам что-то от меня надо? Скажите, может, и дам, - не выдержал я наконец. О, да, дипломатом мне не бывать. - Только сразу признаюсь - летать я не умею.
   Кормье стиснул трость так, что у меня на секунду все внутренности сжались от ожидания удара.
   - Откуда ты...
   - Не вы первый, не вы последний, - сказал я как можно ровнее, пытаясь подражать волшебнику. - Эффектные фокусы всегда привлекают внимание. И всегда находится кто-то, кто хочет купить секрет. Ну, или выбить силой.
   Последний кусок утятины попался жилистый и пересоленный. Я гонял его во рту, как лакричную жвачку, и думал, где бы теперь помыть руки. Кормье дышал тяжело и прерывисто, а на виске у него выступила венка. В толстое стекло лампы бился ночной мотылёк, рассыпая серую пыльцу с рваных крыл.
   - Но я видел, - тихо, но ясно произнёс Кормье, в упор глядя на меня прозрачными глазами. - Я видел, что ты летел по-настоящему. Я всегда умел отличать настоящие вещи. Настоящую смерть тоже. Тот клоун умер на арене. Перелом шейных позвонков. Хорошее представление, хороший ход... Меня все обманывают, даже собственная жена, обманывают и сбегают. Но тебя я не выпущу, нет.
   И тут я окончательно осознал, что попал.
   Кормье не получится переубедить, уговорить или запугать.
   Он не псих, он - одержимый. Одержимый одним желанием, живущий им.
   ...потом Кормье сам вытер мне руки своим батистовым платком - кипенно-белым, надушенным. Заставил лечь, укутал одеялом, заботливо подтыкая края, погладил по щеке, с силой прослеживая ногтём контуры старого шрама, и прошептал, обдавая веки горячим дыханием:
   - Подумай, Келли. Хорошо подумай. Тебе всего лишь надо немного полетать. Я буду о тебе заботиться, выделю комнату в особняке, любую одежду, книги... женщин, если захочешь. Только не заставляй меня настаивать, хорошо? Вы все такие отвратительно хрупкие, а мне надоело...
   - Я подумаю господин Кормье. Доброй ночи, - как примерный мальчик, покорно откликнулся я.
   Кормье улыбнулся и потрепал меня по волосам.
   - Доброй ночи, Келли.
   Лампу мне, естественно, не оставили.
  
   ...Сегодня я очень рад, что у меня есть звание старшего офицера.
   - Отставить самосуд! Доложить по форме, что здесь происходит.
   - Господин офицер, мы...
   - Я сказал, доложить по форме.
   Бравые бойцы пялятся на меня, смешно выгибая шеи, чтобы, упаси Небо, не взглянуть сверху вниз. Разница в росте у нас - почти две головы, даже смешно - седой коротышка со шрамом на лице и такие здоровые увальни... Но у меня есть особые нашивки, а у них нет.
   Я имею право устраивать полевой суд, а их за такую выходку ждёт примерно то же самое, что они пытались сделать с несчастной парочкой из фургона.
   На войне всё или просто, или очень просто, или так головоломно, что лучше не задумываться.
   Из сбивчивого доклада я узнаю, что эти двое, избитые до крови, подозреваются в шпионаже. Без всякой причины - пропуск за черту города у них есть, досмотр ничего не дал. Но сейчас грандиозная машина войны слишком сильно проехалась по нашим войскам, и передышка - не передышка, а изматывающее ожидание конца, который всё никак не наступит, и любой иностранец кажется слишком подозрительным, особенно если он не хочет по второму разу пускать солдат в свой фургон и трясёт каким-то пропуском.
   Я спокойно дослушиваю объяснения, а затем приказываю:
   - Всем немедленно вернуться в распоряжение своих частей. О наказании за вопиющее нарушение воинской дисциплины узнаете завтра у ваших командиров.
   В переводе на человеческий язык это значит, что никакого наказания для конкретных лиц не будет, начальство просто урежет разом для всех свободные часы и исключит из пайков какую-нибудь маленькую фронтовую радость. Если от "радостей", конечно, что-то ещё осталось.
   - Но...
   - Отставить "но", - терпеливо говорю, но чувствую при этом страшную усталость. Добавляю неформально: - Ступайте, рядовой. Этих людей я знаю лично и ручаюсь за них. Слово офицера.
   У седого коротышки со швом на пол-лица достаточно внушительная репутация, чтобы его слова хватило. К счастью. Иногда меня тошнит от собственных "особых примет", но сейчас я рад, что стал персонажем полкового фольклора.
   Бравые бойцы расходятся - кто по привычке чеканя шаг, кто загребая сапогами дорожную пыль. На пустой улице остаётся только патруль, ошивающийся чуть дальше, у площади, да мы втроём. Рыжий мужчина с бакенбардами помогает жене-китаянке встать и отряхнуть пыль с многослойных одежд. В свете заходящего солнца её ранняя седина отливает тусклым золотом, как вызолочена и растресканная штукатурка на стенах домов, и проваленные крыши, голые ветки деревьев. Пара собирает с сырой брусчатки сухари в полотняный куль, не упуская ни крошки.
   Я стою, прижимая к груди двойной паёк и свёрток с подарками на собственное двадцативосьмилетие. В последние годы Симон с Уиллом с ума сходят по подаркам - наверное, потому, что поводов для праздников у нас не так много, а ещё меньше тех, кто дожил до этого времени.
   Пожалуй, каждый день рождения теперь немного общий.
   - Эрхм, господин офицер, спасибо вам огромное, мы, право... - неловко начинает благодарить рыжий мужчина, избегая встречаться со мной взглядом, и одновременно загораживает собою жену. Видимо, знают уже, чем может быть чревата внезапная благосклонность высокопоставленных военных.
   Отмахиваюсь от благодарности и улыбаюсь:
   - Никкея, лето, примерно два года назад. Помните, нас тогда было трое? Сахарная вата в обмен на одеяло для младенца? Кстати, это правда оказался мальчик?
   Мужчина продолжает хмуриться, но его жена-китаянка расцветает улыбкой и сама выступает вперёд:
   - Конечно, мы узнали вас, господин офицер. Надеюсь, ваши друзья в добром здравии?
   - Симон прихрамывает, но летать может, - отвечаю с облегчением. Женщина не лукавит, она действительно вспомнила, я почему-то чувствую такие вещи. - Мы трое везучие, как черти.
   - Счастлива слышать это, - склоняет голову она. - Не окажете нам честь отужинать в нашем фургоне?
   Вообще-то комендантский час уже скоро, но я предупредил командира, что буду праздновать с Симоном и Уиллом. А они прикроют, если что.
   - Конечно. С удовольствием. Позволите присовокупить к трапезе этот скромный дар? - выхватываю паёк жестом заправского фокусника.
   Рыжий мужчина наконец тоже улыбается.
   В фургоне у них удивительно чисто и пахнет благовониями. Часть пространства отгорожена под "детскую", остальную занимает целый ворох странных вещей. Клетки, вырезанные из бумаги голуби, "кошмарные фонари"... Трапезничать мы усаживаемся за большой сундук, накрытый линялой голубой скатертью. Кстати приходится и початая бутыль кислого вина, и чёрствый сыр из пайка.
   А ещё у волшебников есть шоколад - побелевший, но удивительно вкусный. Он плавится на языке, и я плавлюсь тоже.
   - А вы сластёна, - смеётся синеглазая китаянка. - Совсем как наш сын.
   - Уверяю, это не передаётся через прикосновения, - отшучиваюсь я.
   Когда выясняется, что у мальчика - это действительно оказался мальчик, надо же, угадал - недавно тоже был день рождения, я уже слегка пьян и горю желанием творить добро. Вскрываю мешок с подарками от Симона и Уилла и начинаю ревностно перебирать вещи; в основном там лежит такое, что не только ребёнку, но и вообще приличному человеку вручить нельзя.
   Представляю, как эти двое хохотали, когда подбирали "подарочки".
   Правда, на самом дне мешка находится кое-что подходящее, больше для девочки, но ничего. Китаянка, когда видит это, всплёскивает руками - она в восторге.
   - Подарите ему сами, - просит она шёпотом. - Он спит, но хотя бы положите рядом. Идёмте за мною, Кальвин.
   Она за руку отводит меня к детской кроватке и отодвигает кружевную штору. А там, на кипенно-белой перине, под вышитым одеялом лежит величайшее чудо и сокровище всех изъеденных войною городов на многие мили вокруг.
   Побольше бы таких чудес.
   Мальчик не спит, но ведёт себя тихо, словно осознавая торжественность момента. Он белокож, синеглаз и рыж - и так мал, что даже моя хрупкая и сухая ладонь кажется огромной по сравнению с его. Я в благоговении поглаживаю ребёнка по волосам, а потом - маленькая шалость - обхватываю пальцами лодыжку прямо сквозь одеяло.
   Мальчик беспокойно шевелится, но не плачет; он продолжает смотреть на меня.
   Я беззвучно смеюсь.
   - Хороший какой... Вы счастливые люди, правда... - Наклоняюсь к малышу и шепчу: - И ты тоже счастливый. Пожалуйста, выживи, несмотря ни на что. Может, мы встретимся когда-нибудь. Там, после войны. Только узнай меня обязательно... С днём рождения тебя, кстати.
   И я торжественно сажаю рядом с ним куклу - волшебную златовласую красавицу в платье из зелёной тафты и лимонных кружев...
  
   Я проснулся, когда нечто заскреблось под потолком.
   Первая мысль была, что перекрытия обрушаются, но я вовремя сообразил, что для этого звук слишком тихий. К охране он тоже не имел никакого отношения - бесцветный сторож, оставленный Кормье в коридоре, мирно сопел и видел, похоже, уже десятый сон.
   Спустя некоторое время шорох повторился.
   Осторожно, стараясь не шуметь, я вылез из-под одеяла и на цыпочках подкрался к стене, затем приложил к камням ухо и прислушался.
   Шорох стал интенсивнее. Сверху посыпались мелкие камешки и земля, сперва помалу, а затем сильнее и сильнее. Всё ещё теряясь в догадках, я начал тщательно сгребать сор и относить его в дырку в углу - кто бы ни пытался пробиться в мою темницу, Кормье знать об этом было необязательно.
   - Пожалуйста, пусть это окажется кто-нибудь из наших, - почти беззвучно прошептал я.
   Звуки на мгновение затихли, а затем возня началась с удвоенной силой.
   Мучительно долго - час, два, три? - продолжалось молчаливое сотрудничество. Кто-то наверху еле слышно скребся, я убирал сор. Охранник в коридоре всё так же мерно дышал, временами всхрапывая. После остро-солёного ужина очень хотелось пить, но это волновало меня сейчас меньше всего. Было страшно, что снова нагрянет Кормье, и тогда с надеждой на быстрое спасение придётся расстаться.
   "Интересно, а наши уже уехали из города?"
   А потом шорох внезапно прекратился - и что-то затрещало так громко, что я бы на месте охранника тотчас проснулся. Но он продолжал спать, и даже дыхание у него не сбилось.
   Но наверху, у самого потолка, где раньше я приметил нишу, показалось пятно света.
   Неужели окно?
   Чувствуя лёгкое головокружение, я привстал на мыски, щурясь и пристально разглядывая новообразовавшийся проём. Кажется, это действительно когда-то было окно, но затем, много лет назад, его заложили досками. Доски сверху засыпало чем-то ещё, во влажной среде они изрядно прогнили, а теперь их раскопали и, похоже, проковыряли в слабом месте небольшую дыру.
   - Эй, - едва слышно позвал я, вытягиваясь уже до боли. - Кто-нибудь есть там, снаружи?
   Некоторое время стояла полнейшая тишина, нарушаемая лишь всхрапами охранника. А затем что-то наверху опять зашуршало, и в проём просунулась остроносая собачья морда.
   Я пригляделся.
   Нет, лисья.
   Это отдавало сюрреализмом.
   - Привет, - так же тихо поздоровался я. Лис наблюдал за мной блестящими чёрными глазами. На фоне светлеющего неба снаружи его шерсть по бокам от морды горела ярко-рыжим цветом, точно янтарь. - Ты сам по себе сюда забрался? Или... от Ирмы пришёл? - опалило меня неожиданной догадкой.
   Лис снисходительно фыркнул - наконец-то догадался, мол - и просунул в пролом голову уже целиком. Вниз посыпались ошмётки гнилой древесины и комочки земли. Я едва успел подхватить самые крупные, чтобы не наделать шума, и затолкать их в туалет. Затем подкрался к двери, удостоверился, что охранник не проснулся, и вернулся обратно.
   На шее у лиса виднелся тонкий ошейник.
   Против света было не разглядеть, но память подсказывала, что он зелёный.
   Всё-таки свои...
   - Приведи Ирму сюда, пожалуйста, - попросил я. Лис понятливо засопел. - Только смотри, чтобы вас не поймали. Этот Кормье - одержимый, он ради своей идеи сделает что угодно. Будьте... осторожны.
   Лис раздражённо шевельнул ухом - не учи, мол, учёного.
   И начал выбираться.
   А меня вдруг охватила такая тоска, что стало больно дышать. В ушах зазвенело, и все прочие звуки смазались. Я вытянул руки вверх в тщетной попытке дотянуться, дотронуться до жёсткой рыжей шерсти, доказать себе, что это не сон и не галлюцинация...
   ...и сам не заметил, как по привычке легко оттолкнулся онемевшими босыми ступнями от выстывшего пола.
   Пролом стал вдруг ближе в разы. Лис замер и удивлённо принюхался.
   Летать было всё равно, что плавать, только проще и естественней.
   - Взаправду... - прошептал я, прикасаясь к тёплому лисьему уху. Ошейник действительно оказался зелёным. Потоки воздуха на ощупь напоминали воду, только были плотнее и мягче одновременно. Сквозь пролом виднелся кусочек неба, осыпающиеся стенки неглубокой ямы и густые-густые кусты шиповника. - Надо же, взаправду...
   Лис щекотно фыркнул мне в лицо, а потом лизнул щёку горячим языком.
   И ровно в ту же секунду охранник в коридоре отчётливо зевнул и чертыхнулся.
   Я дёрнулся, нелепо взмахнул руками - и начал опускаться, чувствуя себя при этом как человек, потерявший равновесие на лестнице. Лис коротко тявкнул, заскрёб лапами, и по гнилым доскам застучали комья земли.
   - Эй, что за шум? - с опаской поинтересовался охранник.
   - Не знаю, - таким же испуганным голосом откликнулся я. - Может, привидения? - и наконец коснулся пятками холодного пола. - Простите, мне очень хочется пить... Вы не могли бы принести мне воды?
   Пятнышко света исчезло окончательно. Шорохи и шуршание стихли. Единственным напоминанием о случившемся осталась горка сора на полу под проломом.
   - Воды? - озадаченно переспросил охранник. - Это можно, наверное. Только, гм, парень, ты потом об этом помалкивай, лады? Мне дверь запретили отпирать...
   Никакого окошка для передачи мелких предметов в темнице предусмотрено не было. Охранник, ругаясь вполголоса, отпёр тяжёлую дверь и просунул в щель между створкой и косяком кувшин с водой.
   - Ты пей, пей про запас... смотри не разбей, мне же голову снимут...
   - Про запас? - хрипло переспросил я, утолив первую жажду.
   Охранник закряхтел, словно захрустела, надламываясь, сухая палка, и зашептал:
   - Дай ты ему, что он хочет... всё одно ведь, или забьёт насмерть, или жаждой уморит.
   В этом свете совет выглядел разумным.
   - А вы, значит, не одобряете поступки своего хозяина?
   - Да кто ж его одобрит, ирода! - в сердцах сплюнул охранник. - Если б только... - и он прикусил язык.
   Я понятливо кивнул:
   - Жена, дочка?
   - Сын, - смущённо буркнул охранник. - Во втором госпитале лежит. Год назад обезножел, а сейчас ходить стал потихоньку... Ирод-то Кормье ирод, а лечить умеет. И денег с меня не взял.
   Конечно, не взял - безупречно верные слуги на дороге не валяются... Но говорить это вслух я не стал, ограничился сердечной благодарностью и отдал кувшин. А затем лёг обратно на кушетку и начал обдумывать сложившееся положение.
   По всему выходило, что в лапы Кормье я попал далеко не первым. И предыдущие пленники вряд ли покинули узилище живыми. "Забьёт насмерть или уморит жаждой" - это прозвучало до отвращения правдоподобно... И самое скверное было в том, что я теперь не мог просто притвориться, что знать ничего не знаю про полёты. С безопасной иллюзией, что фокус с "Сыном Падающей Звезды" был целиком и полностью делом рук волшебника, пришлось расстаться...
   А пытки и жажда могут разговорить даже законченных упрямцев.
   Теперь, пожалуй, зная историю волшебника и оказавшись в схожей ситуации, я не мог не почувствовать к нему огромную благодарность. Представая в роли чудотворца, он полностью переводил огонь на себя. Прежде не раз случалось, что его после выступления приглашали на беседу те, кого он уклончиво называл "поклонниками" - скорее всего, некоторая часть из них была охотниками за секретами. Но ни разу никто не попытался надавить на меня. Я был просто ассистентом, ещё одним инструментом, только одушевлённым.
   А вот если бы меня рекламировали как "удивительного летающего мальчика", то кто-то вроде Кормье наверняка появился бы раньше.
   Похоже, многие в цирке догадывались о реальном положении дел. А вот я... я вёл себя, как легкомысленный идиот. Закрывал глаза на обмолвки, намёки, на сны и мелкие странности. Мне страшно хотелось быть причастным чуду - но нести ответственность за это я не хотел.
   Йорсток словно разбудил меня. Его смутно знакомые улицы, госпиталь, чудаковатая Мари-Доминик, её бабка Аннабель Коде, которую мне хотелось назвать просто Анной - всё постепенно складывалось в цельную картину, как отдельные кусочки смальты составляют мозаику. Оставалось докопаться до последней истины.
   Кто я?
   Впрочем, это можно было и отложить на потом.
   "Сперва надо выбраться отсюда".
   Я прикрыл глаза, вспоминая, что успел увидеть через пролом. Разрытая земля, шиповник, клочок неба... Кажется, была ещё стена или что-то вроде. Суде по кладке и остаткам штукатурки, меня поместили в полуподвал какого-то старого здания. Возможно, довоенного...
   И тут меня осенило.
   Госпиталь. Ну, конечно.
   Кормье выкупил его относительно дёшево и при весьма подозрительных обстоятельствах, но перестраивать или восстанавливать не стал. Стены здесь были толстые, улицы вокруг - пустынные. Если кто и услышит крики пленников, то спишет их на сплетни о призраках, живущих в развалинах.
   Идеальное прикрытие.
   Я стиснул зубы и перевернулся на бок, закутываясь в одеяло, как в кокон.
   Если бы дела обстояли так, как думал Кормье, если бы я мог летать так же уверенно, как ходить - меня бы уже через полчаса здесь не было. Взлетел бы к пролому, отодрал доски, протиснулся в дыру - и поминай как звали. Но, к несчастью, я сам пока не понимал, как это происходит.
   Мне нужно было разобраться в себе до того, как Кормье меня сломает - или хотя бы дождаться спасения от Ирмы и волшебника.
   Я проворочался ещё с полчаса, затем использовал дыру в углу по назначению, перекинулся словом с охранником, потом попытался вызвать в памяти то волшебное ощущение лёгкости перед полётом, но так и не преуспел, только измучился. Наконец сообразил, что ближе к ночи Кормье вернётся, и на сей раз я могу и не отделаться пересолёным ужином и парой ударов.
   Нужно было попытаться отоспаться впрок.
   ...мне снились рельсы между холмов, призрачный поезд и жирный горький дым.
  
   Кормье действительно появился ближе к ночи, ещё больше иссохший, посеревший, пышущий лихорадочным жаром. Он принёс мне чистую одежду, смоченное ароматизированной водой полотенце - для умывания, и обед, снова пересолёный, и теперь это нельзя было уже считать простым совпадением.
   Для проформы я попросил воды и пожаловался на жажду, чтобы не подставлять охранника, но Кормье в ответ лишь задёргал головой:
   - Нет, нет, не сейчас... У тебя всё будет, но потом. Ты ведь такой хороший мальчик, да, Келли? - зашептал он мне в лицо, впиваясь в плечи сухими пальцами и до тошноты напоминая сейчас Арона. - Ты ведь можешь летать, да, Келли? Расскажи мне, как. Или хотя бы покажи. Мы разберёмся, как это работает, верно?
   - Не знаю, - промямлил я, делая попытку отвести от себя огонь и заодно прояснить ситуацию с цирком. - Волшебник должен знать. Он ведь в городе? Почему вы не спросите его?
   Кормье скривился.
   - Он просто шарлатан и трус к тому же. Весь ваш балаган снялся с места в тот же день... Ничего, я натравлю на них полицию, они ещё попляшут у меня. А этого Клермонта Моора надо упечь за решётку лет на...
   Я сам не понял, как грохнул железной миской о край кушетки.
   - Не смейте говорить о нём так.
   Голос звучал по-чужому, чеканно и холодно, словно прорезалась вдруг привычка приказывать. Кормье на мгновение отпрянул, не отпуская, впрочем, моего плеча, но сразу же вернул себе самообладание:
   - Дерзишь?
   И надо бы испугаться и сдать назад, но в голову некстати ударило подогретое приторное вино. Растрескавшаяся штукатурка на стенах задрожала летним маревом, словно растворяясь в сыром воздухе. Пятна света от лампы ложились резко и контрастно, и та половина лица Кормье, что была в тени, казалась сгнившей или обугленной.
   - Он не шарлатан, - повторил я тем же странно-чужим голосом. - Он настоящий волшебник, потомок ведьмы с востока и ирландца. А у ирландцев, как известно, если прабабка не колдунья, то прадед - фейри. Посади вокруг дома рябину и повесь над входом подкову из холодного железа, если не хочешь, чтобы он за тобой пришёл...
   Кормье коротко замахнулся и отвесил мне тяжёлую оплеуху. В висках застучало, и из носа закапала кровь. От второго удара я даже прикрываться не стал, только наклонил слегка голову, чтобы не запачкать свежую одежду.
   - Замолчи.
   - А ещё он чувствует мою кровь. И у него есть волшебная кукла. Она убила клоуна, Арона. Прямо на арене, - я ухмыльнулся, чувствуя, как горячо пульсирует в разбитых губах. - Вокруг было полно народу, но никто не смог ничего сделать.
   Кормье молча перехватил трость поближе к середине и резко ударил меня в бок. Я был готов, поэтому изобразил зверскую муку, а сам быстро изогнулся, избегая удара, и скатился с кушетки, вплотную прижимаясь к изголовью. Помогло это мало. Он бил жестоко, целясь острыми мысами сапог в бока, в поясницу, охаживал тростью по рукам и ногам. В конце концов в запястье что-то хрупнуло, и я взвыл уже по-настоящему, пытаясь забиться под кушетку. Кормье вытянул меня оттуда, встряхнул за шкирку и уставился в глаза.
   - Понял? - спросил он и тут же ответил сам себе: - Нет, не понял... Такие, как ты, упрямятся до последнего. Шабо, откройте четырнадцатую комнату. Немедленно.
   Судя по судорожному вздоху охранника, ничего хорошего это мне не сулило.
   Силы Кормье было не занимать. Похоже, при желании он легко смог бы переломать рёбра голыми руками или продавить череп, но сейчас ограничился, к счастью, тем, что поволок меня по коридору. За нами по пятам следовали два охранника, уже знакомый Шабо и ещё один, долговязый и кривой на один глаз. Бесцветный толстяк, позволивший мне выпить воды, остался у дверей темницы.
   По дороге я всё больше убеждался в том, что оказался в старом госпитале. Точнее, в его полуподвальных помещениях, где раньше располагалось травматологическое отделение, а чуть ниже - морг и...
   ...откуда я это знаю вообще?
   Кормье отволок меня в самый конец коридора. Шабо обогнал нас шагов на пять и предусмотрительно распахнул дверь, повесив лампу на штырь изнутри. Одного взгляда хватило, чтобы понять суть "воспитательного" замысла.
   Пола в этой комнате не было.
   Точнее, сохранились его остатки, кое-как укреплённый помост сразу за дверью. А вот дальше - дыра, яма, восьмиметровый подвал, видимо, специально углублённый.
   - Здесь раньше был морг, - подтвердил мои едва оформленные полумысли-полувоспоминания Кормье. - Но я его немного... модифицировал. Очень удобно держать здесь буйных. Они быстро успокаиваются. Пожалуй, здесь есть особая... атмосфера. И мне вот что интересно, Кальвин. Что будет, если я тебя скину вниз без всякой лестницы? Ты полетишь - или?..
   Во рту у меня мгновенно пересохло.
   - Или, - еле слышно откликнулся я. Никакой лёгкости, предваряющей чудо, и в помине не было. - Пожалуйста, не надо... не сейчас.
   - А когда? - вкрадчиво спросил Кормье, железной хваткой удерживая меня за шею. Если бы я не ощущал так ясно разницу в силе, то, может, попытался бы вывернуться и драпануть по коридору, а там - куда кривая выведет, но любое сопротивление может только спровоцировать агрессию, и тогда меня скинут вниз уже без вариантов.
   - По...том. Попозже. Мне надо подготовиться, нельзя ведь так сразу... - забормотал я беспомощно, думая только об одном - как убедить, обмануть, получить отсрочку. Я выберусь, сам или с чужой помощью, главное - выиграть время сейчас. Обманом, лестью, нытьём, как угодно.
   Я ведь должен был чему-то научиться у волшебника за десять лет.
   Хоть чему-то.
   - А что тебе нужно для подготовки? - негромко спросил Кормье, свободной рукой поглаживая меня по плечу. - Дым, фейерверки, шёлковые ленты? Может, завязать тебе глаза?
   Мне подумалось, что это могло бы сработать, в силу привычки, но я только мотнул головой.
   Надо сообразить, что сказать. Попросить что-то такое...
   - ...Господин Кормье! Господин Кормье, срочные новости!
   Он брезгливо дёрнул уголком губ и оглянулся на запыхавшегося охранника, того самого бесцветного толстяка. Тот часто дышал - видимо, его мутило от собственной смелости, но отступать было некуда.
   - Что ещё?
   - Эм, дочь ваша, - выдавил из себя охранник, старательно таращась мимо меня, в темноту. - Пришла сюда, гм, с госпожой Коде. Говорит, что срочно вас видеть хочет.
   - Скажи, что я занят, - сухо ответил Кормье. - Буду через час.
   - Так она говорит, что, это... не виноватый я, это она сама сказала... что старая госпожа, госпожа Кормье пришла и ждёт. В особняке, вот.
   Кормье посерел. Хватка у него ослабла.
   - Орели?
   - Выходит, что так, - вздохнул толстяк и отвёл взгляд в сторону.
   Кормье сглотнул - и швырнул меня в руки охране.
   - Вернуть его в камеру. Где Мари-Доминик?
   - У ворот ждёт, эм-м... С госпожой Коде. Говорили, пождут маленько и обратно поедут... Они вроде машину запасную взяли, вот.
   И надо бы ловить момент и бежать, однако ноги отказали начисто. Шабо отнёс меня в камеру, уложил на кушетку и запер. Некоторое время я трясся под одеялом, потом кое-как дополз до дыры в углу. Меня стошнило, кажется, несколько раз.
   Когда я отдышался, недопитое в обед вино пришлось очень кстати. А потом меня накрыло сном без сновидений, мучительным и душным, как июльский полдень в городе.
  
   ...Кислым-кислым светом поит лунный серп сухую рожь.
   Ржавый поезд, мёртвый поезд... Ты его так долго ждёшь?
  
   Кого ты ждёшь, Кальвин?
  
   Разбудил меня мелкий камешек, попавший в плечо.
   Я распахнул глаза, но не сдвинулся с места, выжидая и осматриваясь. Кормье поблизости, кажется, не было. На теле живого места не осталось - что было здоровым после побоев, застудилось от сна на холодном полу. Времени, кажется, прошло не очень много. Охранник в коридоре то ли отошёл, то ли освоил искусство беззвучного дыхания, но во второе как-то верилось меньше.
   А пролом наверху был снова раскопан, и сквозь него лился желтоватый лунный свет.
   Сердце у меня зачастило. Я сощурился, вглядываясь - кто там, друзья или враги, обнаружившие уязвимость? А потом почуял череду легчайших, но таких знакомых запахов - дым от фейерверков, железо, сладковатая пудра из набора для грима и едва-едва ощутимый чабрец. И ещё - звериные запахи, фоном, но гораздо сильнее.
   На подгибающихся ногах я вышел на середину комнаты, в неровный световой круг, и взмахнул рукой. Запястье от резкого движения тотчас же прострелило - похоже, от удара пошла трещина по кости или что похуже случилось. Сустав был опухший, и даже в скудном освещении виднелась обширная гематома.
   - ...я же говорила, что он здесь! Умница, лис, не подвёл! - восторженно зашептала Ирма. У меня к горлу подкатил горький комок. Всё-таки нашли... - Клермонт, давай сюда верёвку. Эй, Келли, подняться сможешь?
   Я попробовал покрутить больной рукой, переступил с ноги на ногу - и покачал головой, а затем выразительно кивнул на дверь и приложил палец к губам. Ирма мгновенно сообразила, что к чему. Затем она подала короткий сигнал рукой - ждать, следить - и исчезла из пролома.
   А через несколько секунд дыру начали расширять, аккуратно, быстро и абсолютно бесшумно. Вскоре вся ниша превратилась в ровный проём, точно по размеру окон в типовых полуподвальных палатах. Затем сверху свесилась тонкая, но прочная верёвка из тех, что мы использовали во время выступлений, и по ней соскользнула Ирма, одетая в чёрное трико без блёсток. Волосы её были убраны под тёмный платок.
   - Кальвин, Келли... живой, солнышко... - почти беззвучно выдохнула она и обняла меня, утыкаясь в шею мокрым от слёз лицом. Я охнул - даже от невесомых прикосновений тело начинало ныть. Да, отходил меня Кормье славно, профессионально, можно сказать... сразу видно, что врач. - Как же я рада, что мы тебя нашли...
   Она расцеловала меня в губы, потом в обе щеки, потом снова в губы, долгим и глубоким поцелуем, словно хотела выпить всю боль и горе. Я в ответ растерянно гладил её по плечам, по талии, и никак не мог поверить, что этот жар под ладонями - настоящий, и что за мной всё-таки пришли.
   Слишком похоже на счастливый сон.
   - Рёбра целы? Что-то вообще сломано или синяки одни? Тебя не опасно будет под мышками обвязать и так поднять? - зашептала Ирма на ухо, ощупывая меня уже деловито. Я прислушался к ощущениям.
   - Трещины могут быть, били сильно. Сам подниматься не рискну и нормальный узел не завяжу, у меня правое запястье почти не двигается, ноги тоже сплошь в синяках. Боюсь сорваться, если полезу, и вдруг где-нибудь вступит...
   - Вот же он тварь... - выдохнула сквозь зубы Ирма и осторожно повернула моё запястье к свету, ощупывая распухшее место кончиками пальцев. - Тут перелом, скорее всего. И вторая рука мне тоже не нравится... В общем, я тебя привяжу, потом встанешь мне на плечи, а там Клермонт тебя втянет. Дальше скинете мне верёвку, я сама быстро взберусь.
   - Тут охранник рядом. В коридоре.
   - Да? - нахмурилась Ирма и ещё больше понизила голос, так, что даже я уже скорее не слышал слова, а угадывал их по движению губ. - Ничего, у меня нож есть, если что - отобьёмся. Сейчас главное - вытащить тебя. Наши разделились, поехали по шести разным дорогам, чтобы сбить людей Кормье со следа... Остальное потом расскажу. Поднимай руки!
   Обвязать меня так, чтобы от малейшего натяжения я не начинал задыхаться от боли, получилось раза с четвёртого. Похоже, синяками дело и впрямь не обошлось... Охранник снаружи пока не подавал признаков жизни, но дурное предчувствие и не думало исчезать. Даже когда меня вытянули наверх через пролом и усадили на сыроватую, но восхитительно живую траву под безграничным чистым небом, а Ирма начала карабкаться по верёвке, а волшебник сел рядом со мною и протянул руку, так и не решаясь коснуться. Пальцы у него подрагивали.
   - Келли, ты жив, - произнёс он с полувопросительной интонацией, точно сам не верил тоже. Глаза у него были чернее чёрного. - Я...
   - А обнять? - мрачно пошутил я, перебивая. - Ладно, о невозможном просить не буду. Как вы меня нашли-то?
   - Лис привёл, - весело сообщила Ирма, выбираясь через пролом. - Уф, ну и мрачный у тебя подвал там... И ещё Мари-Доминик подсказала. Представляешь, в тот же день, когда тебя увели, она пришла в лагерь. Мы тогда собирались, вечер был, часть фургонов уже отъехала... В общем, пришла эта девочка со своей служанкой и сказала, что, скорее всего, ты в старом госпитале, на Жардин. Она пообещала, что назавтра заставит отца остаться на всю ночь дома, и мы сможем тебя забрать. Ну, я запустила вчера по территории своих собак и лиса, и лис тебя нашёл. Сегодня он привёл нас сюда, к пролому. Я его в благодарность насовсем отпустила, - призналась Ирма с лёгкой грустинкой. - Если захочет - вернётся, конечно, но вряд ли.
   - Время, - дипломатично напомнил волшебник и поднялся, оглядываясь. - Нужно уходить, тело наверняка скоро найдут, у меня не было возможности нормально его спрятать. Келли, ты можешь идти? Хочешь пить? У меня есть немного обезболивающего.
   - Не надо, - отказался я, подумав немного, и встал на ноги. - Хочу, чтобы голова была ясная. И так не могу сон от яви отличить... Постой, ты сказал "тело"?
   Волшебник пожал плечами.
   - Он слишком неожиданно появился. Я не смог удержаться. Зато теперь нам не придётся лезть через забор, пройдём через ворота, как приличные люди.
   Повод для веселья был так себе, но меня затрясло от беззвучного смеха.
   Через густые кусты шиповника мы перебрались с горем пополам, дальше пошло легче. Территория вокруг госпиталя оказалась не такой уж запущенной, как можно подумать. Волшебник вывел нас на неприметную тропу, петляющую среди проросших плющом и крапивой фрагментов здания, так и не использованных куч песка со щебнем, полусгнившего бруса и прочего строительного мусора. Голова у меня по-прежнему слегка кружилась, и внимание было рассеянным. Примерно на полпути, напротив подозрительно аккуратно заколоченной двери, я споткнулся обо что-то большое, мягкое и едва не упал. Взгляд выхватил из темноты одутловатое бесцветное лицо, влажно блестящие белки глаз и серую санитарскую форму без нашивок.
   Тот самый охранник, что позволил мне напиться воды.
   - Подожди, - тихо окликнул я волшебника. Ирма, идущая следом за мною, остановилась сама. - Надо сделать кое-что...
   Я опустился на колени. Земля влажно хлюпнула, и резко запахло густеющей кровью. Лицо у него было тёплым, правда, едва-едва, а руки - уже холодными. В левую ладонь я вложил ему цветок шиповника, а в правую - комок земли, затем опустил веки и их тоже укрыл бледно-розовыми лепестками.
   "Почему-то всегда умирают не те".
   Затем я поднялся, цепляясь за Ирмин локоть, и кивнул волшебнику.
   До самых ворот и потом, на улице, мы не встретили никого.
   Йорсток был доверху залит лунным светом, как широкая пиала - желе. Кажется, даже воздух дрожал так же от каждого движения. Неподвижные листья раскидистых каштанов в белесоватой водяной взвеси, блестящие тротуары и жемчужная испарина на стёклах - всё помнило вязкие холодные туманы. Но сейчас я толком не чувствовал ни влажности, ни температуры, а острая кромка месяца была куда ближе и реальней, чем кривоватый ратушный шпиль.
   Не город - большой кукольный дом из сахарной глазури.
   Мы избегали больших улиц и освещённых площадей, но всё равно дважды наталкивались на людей. Двое оборванцев сами прыснули в подворотню, едва завидев нас; но полицейский, как нарочно, пошёл навстречу, поднимая фонарь высоко над головой. После требования представиться и предъявить документы, волшебник сделал нам знак отступить в тень, а сам выудил из-за отворота рукава что-то блестящее.
   - Только не насмерть, - попросил я шёпотом. Перед глазами у меня стояло бесцветное лицо охранника.
   - Нам это потом выйдет боком, - дёрнул головой волшебник. Я почувствовал себя мягкосердечным идиотом, но тут меня неожиданно поддержала Ирма:
   - Клермонт, правда, не надо. Это ради тебя тоже.
   Волшебник сощурился и переложил нож тяжёлой рукоятью вперёд.
   Полицейскому достался аккуратный удар в висок.
   - Жить будет, - бесцветным голосом сообщил волшебник. - А нам надо торопиться.
   На окраине Йорстока пришлось разделиться. Ирма обняла меня напоследок, стараясь не слишком тревожить раны и синяки, и горячо зашептала куда-то в шею:
   - Мы ещё встретимся, обязательно, да, Келли? Соберёмся все вместе. Макди обещает открыть настоящий цирк, построить большое-большое здание, и чтобы внутри на стенах была мозаика, как в старых усадьбах. И с нами будут Томаши, и Лилли с её девочками, и Лайме, и Дылда, совсем как раньше. Только вместо фургона - дом, с крышей и стенами, и с камином обязательно. И я за тебя выйду замуж, - то ли всхлипнула, то ли хохотнула она.
   Я улыбнулся и щёлкнул её по носу.
   - Меня твои звери заревнуют. Особенно лис. Лисы - они такие, не веришь - Лайме спроси.
   - Не умничай, когда женщина делает тебе предложение, - топнула ногой Ирма, отстранилась и посмотрела на меня. В глазах у неё мерцали лимонные месяцы, по два в каждом зрачке. - Я должна сейчас идти в Блэр, вместе с Лилли. А вам с Клермонтом вдвоём будет легче скрыться. Ведь наверняка искать вас будут в цирке, наверно, за Макди поедут, фургон ведь он забрал... Встретимся тогда у моря, хорошо? - и она погладила меня по щеке, вдоль шрама.
   "Обещаю", - хотел сказать я, но язык точно присох к нёбу.
   - Будем надеяться на лучшее, - тихо ответил волшебник вместо меня. - Но на всякий случай - прощай, Ирма.
   - Прощай, Клэр, - эхом откликнулась она, потом взглянула на нас диковато, махнула рукой - и побежала вдоль по улице, быстро затерявшись в темноте.
   Мне померещилось, что за ней метнулась из кустов тощая рыжая тень.
   Мы с волшебником покинули город немного западнее того места, где раньше стоял лагерь, по утоптанной грунтовке, у самого горизонта упирающейся в лес. Ближайший городок на этом направлении располагался в шести часах ходьбы, а оттуда - ещё день на машине до крупного порта на границе, где двум бродягам затеряться проще, чем опытному карманнику вытащить у растяпы кошелёк. До города мы надеялись добраться к утру, но вскоре планы пришлось скорректировать, потому что у меня начался жар. Волшебник укутал меня в свой плащ и разжёг в яме костёр, чтобы нагреть воды.
   - А из города нас не увидят? - спросил я, клацая зубами. Всё тело ныло, словно сломанные кости пытались сплавиться обратно по своей собственной воле.
   - Надеюсь, что нет, - сухо произнёс волшебник.
   Месяц уже впился краем в вершину пологого холма, когда внезапно послышался то ли рокот, то ли гул. Он постепенно усиливался, умножаемый эхом. Волшебник сначала прислушивался, а потом опрокинул в костёр чайник и принялся сноровисто забрасывать шипящие угли землёй.
   - Кто-то едет на автомобилях с выключенными фарами, - пояснил он коротко. - И, как назло, укрываться здесь особенно негде... Костёр могли увидеть, хотя он и в яме. Пойдём по бездорожью, в сторону реки. Ты сможешь, Келли?
   "А если не смогу, понесёшь?" - хотел спросить я, но раздумал. Волшебник до сих пор ни разу не прикоснулся ко мне, даже в подвал к Кормье спускалась Ирма.
   - Смогу. Мне лучше, правда. Только голову ведёт, но ушибы болят не так сильно, и с запястья опухоль спала, - и я покрутил рукой у него под носом.
   Рёв двигателей был уже неприлично близко.
   - Не отставай, - то ли приказал, то ли попросил волшебник.
   И началась сущая пытка.
   Сперва мы шли быстрым шагом, путаясь в сухой траве. Затем - побежали. Дважды волшебник останавливался и прислушивался, и в первый раз сказал: "Они привезли собак", а во второй - выругался сквозь зубы, отчаянно и зло. Месяц окончательно зарылся в холмы, из низин выполз душный туман, и откуда-то отчётливо потянуло речной сыростью. Мы бежали, не разбирая дороги, падали - я чаще, волшебник реже, и уже не заботились о том, чтобы не шуметь.
   - Надо добраться до реки, - выдохнул волшебник, щурясь в редеющую предрассветную темноту. - Там собаки потеряют след. Пройдём немного по руслу, а там то леса рукой подать. Ты можешь ещё идти?
   - Да не калека я! - зло выкрикнул я. Боль от ушибов действительно почти не ощущалась. - За собой смотри лучше. Дотянем до реки, а там будет легче. Я уже чувствую, что...
   Я осёкся.
   Река оказалась ближе, чем мы надеялись, но слишком, слишком далеко.
   В двадцати метрах.
   Внизу.
   Под обрывом.
   - Пойдём... в обход? Вдоль по берегу? - спросил я неуверенно. Даже в тумане, приглушающем звуке, собачий лай и людские голоса были ясно слышны. Минут пятнадцать ходьбы отсюда, не больше.
   Лицо у волшебника было белым, как полотно.
   - Не успеем, - покачал он головой и оглянулся назад. - Светает.
   Я посмотрел на свои ладони, грязные и испещрённые порезами от жёсткой, сухой травы. Река ворковала где-то невообразимо далеко внизу, а так хотелось остудить горящую кожу в ласковой воде...
   - Кальвин, - позвал вдруг волшебник мягко. Я обернулся; из-за тумана черты его лица слегка расплывались, точно смазанный акварельный рисунок. Во время сумасшедшего бега делся куда-то нелепый головной убор, и рыжие волосы теперь непокорно топорщились во все стороны. - Прости меня. Я правда надеялся, что до этого не дойдёт. По крайней мере, не так скоро.
   С каждым вдохом туман глубже проникал в лёгкие и растворялся в крови. По телу растекалось сонное онемение.
   - Не дойдёт... до чего?
   Волшебник шагнул ко мне.
   - Ты должен уйти, Кальвин.
   - Не хочу.
   Я ответил быстрее, чем подумал, ответил чистую правду из самых глубин своего существа. Я не хотел уходить - ни в каком смысле. Пусть не будет ни цирка Макди, ни выступлений, пусть мы с Ирмой так никогда и не поженимся, а Лайме не узнает, как он ошибался насчёт рябины и железа... Но я не хочу выпускать чудо из своих рук сейчас, когда до осознания истины остался один шаг, один сон.
   Одно слово.
   - Ненужные связи делают тебя тяжёлым, Кальвин, - произнёс волшебник странно высоким голосом, глядя в сторону. - Ты должен отказаться от всего лишнего.
   Не хочу.
   Туман задрожал от еле слышного гула, и где-то в белёсом месиве над холмом промелькнуло желтоватое пятно, словно городской фонарь заблудился и взмыл в небо.
   - А ты - это тоже лишнее, что ли?
   Волшебник закрыл глаза и сделал ещё один шаг.
   - Я нашёл тебя примерно в этих местах, Кальвин. Десять лет назад. Ты не помнил ничего, кроме своего имени, был наг и говорил, как взрослый. Ты ступал, не касаясь земли, и я долго не мог убедить тебя спуститься... Уже тогда время было отмерено. Пора обрывать связи, Кальвин.
   - Я. Не. Хочу. Ты меня слышишь?
   Он улыбнулся, не размыкая век.
   - Слышу. А знаешь, что лучше всего разрушает связи? Предательство, Кальвин.
   Волшебник сделал ещё один шаг и оказался почти вплотную ко мне. Клочья тумана налипли на его лицо то ли сахарной ватой, то ли плесенью.
   А потом он вдруг резко подался вперёд и толкнул меня со всей силы. Я отшатнулся - и сорвался с обрыва.
   ...никогда не думал, что первое его прикосновение будет таким...
   Конечно, я упал, но почему-то вверх.
   Сердце осталось где-то внизу.
  
  
   ...Они предали меня уже тем, что умерли.
   Я слушаю медсестру рассеянно. Она плачет - кажется, она знала всех нас троих, или её отец знал нас, он тоже сейчас воюет где-то. Медсестра говорит, что я-де родился в рубашке, что и не таких на ноги ставили, что ожоги - ерунда, а то, что я не разбился, упав с такой высоты, это уже само по себе чудо, какое раз в сто лет случается.
   Мне всё равно.
   Девять дней назад нас было трое. Мы делили последний табак и сворачивали папиросы из страниц моего "Тодда-Счастливчика", а капитан утверждал, что остался последний рывок, последний месяц войны, не больше, и надо продержаться совсем немного, а потом уже праздновать - не важно, что, победу или просто наступление мирных дней. Границы всё равно уже не станут прежними, как и мы, и главное - остановить это безумие... Но это уже не сбудется никогда.
   Для нас.
   Симон говорил, что война под конец решила сожрать нас всех, и он оказался прав.
   - Отпустите меня, - прошу я, задыхаясь, и хватаю медсестру за руки, за край белого халата. - Пожалуйста. Мне туда нужно, к ним. Они ждут, я точно знаю. У нас последний вылет должен быть вместе...
   У медсестры, которая могла быть моей просто старшей сестрой, вокруг глаз и губ - сетка ранних морщин, а скулы обветренные и покрасневшие, и всё лицо мокро от слёз. Я знаю, почему она плачет - она думает, что я сошёл с ума, но это не так. Мне прекрасно известно, что и Уильям, и Симон, и все те безумно влюблённые в небо мальчишки, с которыми мы начинали двенадцать лет назад, мертвы. Но в то же время я знаю, что здесь, в госпитале, мне не место.
   Наши войска покинули Йорсток девять дней назад, и если не догоню их сейчас - не догоню уже никогда, и навечно останусь вращать шестерёнки этой громоздкой машины войны.
   Здесь слишком светло и отвратительно пахнет карболкой пополам с застарелым потом; кажется, и от меня тоже.
   - Бедный, бедный мальчик... - почти беззвучно шевелит губами медсестра, холодным полотенцем отирая моё лицо, а я продолжаю допытываться:
   - Неужели никто не уходит из города? Какой-нибудь обоз, в конце концов? Машины из центра по тыловому обеспечению? Курьеры? Я пошёл бы пешком, но на своих двоих точно не смогу угнаться...
   - Поспи, - нажимает она мне на плечи, заставляя лечь. Наклоняется, отводит волосы с моего лица, чудом уцелевшие, не остриженные и не обгоревшие. Пальцы у неё все в трещинках от дезинфицирующих средств, сухие и холодные, но пахнут лавандой. - У тебя жар. Поспи...
   Подчиняюсь и закрываю глаза. В конце концов, стыдно отвлекать медсестру от работы. Я не единственный её подопечный и не с самыми тяжёлыми ранениями.
   На улице - страшная, противоестественная по осени жара. Здесь, в полуподвальной палате, пока ещё царит относительная прохлада. Койки сдвинуты так тесно, что между ними едва может пройти человек, а двое уже никак не разминутся. В высокое окно под самой крышей сочится ржавый свет; к карболово-гнилостной духоте переполненного госпиталя примешивается едва ощутимый запах железа и сухой травы.
   "А ведь за городом, в холмах, были рельсы, - вспоминаю я вдруг. - Значит, можно поехать на поезде".
   Эта мысль сразу успокаивает меня. Такая простая, что я даже удивляюсь, как она раньше не пришла в голову. Конечно, поезда - лучшее средство передвижения, кроме самолётов. Денег на билет у меня нет, но ведь офицера и героя должны пустить бесплатно, как же иначе. Остаётся терпеливо дождаться ночи и уйти. Медсестра, конечно, будет сердиться, но что поделать...
   Когда нас обносят скудным ужином, а свет за окном меркнет, я начинаю собираться. У меня нет ни обуви, ни верхней одежды, только серая рубаха до колен, и немного страшно, что часовые заподозрят неладное. В один момент, уже на улице, на меня наваливается страшная слабость и темнеет в глазах, но почти сразу становится лучше - так хорошо и легко, как, кажется, не было лет пять.
   В городе по-прежнему комендантский час, и дороги пусты. Круглая сливочно-жёлтая луна зависла над развалинами ратуши. Я иду, едва касаясь разгорячёнными ступнями холодной мостовой, а когда встречаю часовых, то улыбаюсь им. Они сосредоточенно смотрят сквозь меня прозрачными глазами, а кто-то ворчит про "клятые туманы". Удивляюсь мимоходом - воздух прозрачен, как стекло.
   Впрочем, часовым виднее.
   За городской стеной меня захлёстывает запахами и звуками. Стрёкот цикад, сладковатый аромат сухой травы и терпкий - переспелой рябины, и сырое дыхание реки, и щекочуще мелкие камешки под ногами. Я иду медленно, спотыкаюсь и часто падаю, и вскоре локти и коленки у меня оказываются все в ссадинах. Дивное, забытое ощущение - как в кадетские годы, когда мы с друзьями частенько носились по улицам, как сумасшедшие, лазили через чужие заборы, катались по перилам...
   - Я хочу прожить это заново, - бормочу. - Заново. По-другому. Чтобы детство и волшебство, и много друзей, и путешествия, и море, и мороженое, и ручной лис вместо собаки... Только без военного училища. Боже, как надоела эта муштра...
   За городом небо ближе.
   Я с трудом взбираюсь на очередной холм и замираю. Тело такое лёгкое, что почти не ощущается. Только слабо покалывает что-то в районе сердца. Ветер треплет полы серой больничной рубахи, вымывая из нитей запах карболки. Если запрокинуть голову и широко распахнуть глаза, то их запорошит холодной звёздной крошкой.
   Небо прекрасно.
   Сейчас я бы всё отдал за полёт, который не будет прерван грохотом взрыва и оглушительной болью.
   - Заберите меня отсюда, - тихо прошу. - Туда, где нет войны. Туда, где я никогда не упаду.
   Я стою, вытянувшись в струну, и жду, когда поезд подойдёт к станции.
   Он слишком уже задержался, право.
   Луна подмигивает - а потом вдруг срывается с небосклона, и в ночной тишине нарастает стук, гул и скрежет. Слабый запах железа перебивается запахами тимьяна и клевера. Два тонких серебряных рельса тянутся от млечного пути прямо сквозь выстывший воздух и молчаливые холмы. Рядом со мною звёздный свет густеет, и я бестрепетно ступаю на полуразрушенную сияющую платформу ровно в ту минуту, когда к ней подходит старинный состав. Ржавчина проела вагоны почти насквозь, и только гибкие плети плюща и тимьяна не позволяют им развалиться; на трубе сидит белая сова с блестящими глазами, а на крыше, устланной густым мхом, спят дикие лисы.
   Когда поезд окончательно останавливается и двери открываются, то на мгновение я удивляюсь, а затем всё встает на свои места.
   - Уильям, Симон - привет! - улыбаюсь. - Так и знал, что вы здесь.
   Оба они в униформе проводников - тёмно-зелёные кители с медными пуговицами, фуражки с чёрными лакированными козырьками, безупречно отглаженные брюки и начищенные ботинки. Симон курит длинную трубку с чубуком в виде вороньей головы, и глаза у него светлые, как сразу после лётного училища, а Уилл держит под мышкой толстенный том "Тодда-Счастливчика" - первое издание, иллюстрированное.
   - Здравствуй, Кальвин, - говорит Уилл. А я вспоминаю: всегда ли у него были зелёные глаза? Кажется, нет. Впрочем, не так уж это и важно. - А ты долговато добирался. Куда хочешь поехать?
   Сперва я мешкаю - а затем начинаю перечислять всё, о чём успел подумать за время дороги. И про детство без войны, и про домашнего лиса, и про путешествия, и про волшебство...
   - И чтобы никогда не падать, - повторяю несколько раз настойчиво. - Вы же понимаете, все проблемы от этого.
   Как-то само собой получается, что мы уже не стоим, а сидим на ступеньке-подножке - справа Симон, посередине я, слева Уилл. Курительная трубка - одна на троих, как старые добрые допапиросные времена, и табак весьма хорош. Я упираюсь подбородком в голые колени и медленно выдыхаю дым; он зависает крупными синеватыми кольцами, и ветер птенцом шныряет сквозь них.
   Уилл наклоняет голову, глядя на меня искоса; глаза - чистый малахит, ни зрачков, ни белка.
   - Кальвин, а не хочешь к нам, проводником?
   Машинально притрагиваюсь к дымовому кольцу - пышное и тёплое, надо же...
   - Проводником?
   - Ну да. Провожать оттуда к нам и обратно то. Ты подумай, это дело хорошее. Со временем и напарника себе подберёшь, - смеётся Уилл. - Чудеса не приходят в мир сами. Так-то.
   И умолкает, словно разговор окончен.
   Некоторое время я раздумываю - а потом киваю, соглашаясь на всё сразу.
   ...в эту самую секунду где-то далеко-далеко над Йорстоком уходит в пике бомбардировщик. Выровняться он уж не сможет.
  
   Уже долгое время я даже не летал - позволял ветру носить меня, где ему вздумается.
   Небеса не везде были одинаковы. Узор звёзд, тёплые и ледяные потоки воздуха, исполинские башни грозовых туч и лёгкие мазки перистых облаков, розовато-золотая заря, опаляющий жар солнца в зените и осязаемо-плотные лунные лучи в чернильной темноте - всё это чередовалось размеренно, однако без какой-либо системы. Иногда внизу, в разрывах облаков, мелькали человеческие города; иногда - распахивались вдруг холмы, сияя золотым светом.
   Позволять себе просто ощущать мир, без опостылевшей рефлексии, метаний и разгадывания головоломок - это было прекрасно. Я словно балансировал на грани, не ступая ни на ту, ни на другую сторону.
   - ...Ты всё ещё не можешь выбрать?
   Я нехотя отпустил ветер лететь дальше, завис на месте и открыл глаза. Из тумана - грозового облака? - выступила высокая смуглая женщина в тёмной одежде.
   - Снова вы? - улыбнулся я, чувствуя себя немного виноватым. - Мне нужно извиниться. Я так и не смог перемолвиться словом с вашей дочерью.
   - Знаю, - просто кивнула она. - Мы говорили с ней недавно. Я заходила повидать своего бывшего мужа... как всегда, он сделал вид, что не замечает меня.
   - Обычная тактика для тех, кто уходит от проблем.
   - Обычная тактика... - откликнулась эхом она. - Ты точно не хочешь вернуться, Кальвин?
   Я вновь зажмурился и откинулся на спину. Вернуться? Куда и зачем? Цирк распущен, каждый выбрал свою дорогу... И я тоже.
   Кажется.
   - Нет. Не хочу.
   - Тогда почему ты до сих пор не ушёл?
   Вопрос прозвучал резко и хлёстко. Я инстинктивно выгнулся и открыл глаза.
   В руках у женщины была кукла - маленькое чудо, зелёная тафта и лимонные кружева, льняные пряди волос, перепачканные в крови.
   Меня бросило в жар. В животе словно тугой узел скрутился.
   - Это же не...
   - Не знаю, - пожала плечами женщина и отвернулась. - Моё дело - передать. А решать тебе.
   И бросила куклу.
   Я даже подумать ни о чём не успел - вытянул руки, до боли, до дрожи, пытаясь поймать... Не сумел, конечно.
   "Почему ты до сих пор не ушёл?"
   Я ответил на вопрос про себя - одно слово, одно имя - и упал следом за куклой.
   До земли далеко. Как-нибудь успею поймать.
  
   - Эй, эй, звезда падает, смотри!
   - Где?..
   - Да вот же! Про желание не забудь! Вот я хочу...
  
   Куклу я подхватил прямо над фонарём и едва успел, сделав сальто, приземлиться на ноги. Потом отряхнул форменный китель от сияющей пыли, поправил фуражку, перевернул куклу головой вверх, перехватил поудобнее, чтобы можно было удерживать её одной рукой - и неспешно прошествовал через площадь. Городские часы только что отзвонили девять вечера, погода стояла прекрасная, и потому народу вокруг прогуливалось много. Я невозмутимо прошёл сквозь толпу, улыбаясь напуганным и здороваясь с особенно любопытными, свернул за угол и пустился бежать по неосвещённому переулку. Остановился только тогда, когда запахи печёной кукурузы, возбуждённые возгласы и монотонный плеск воды в фонтане остались далеко позади.
   Над Йорстоком плыли клубы дыма; сперва я принял их за облака, но потом сообразил, что таких низких и жидких облаков ещё поискать надо. Да и тянуло откуда-то едва ощутимо гарью...
   - И куда теперь? - спросил я у куклы, отводя с фарфорового лица окровавленные пряди волос. Кукла, разумеется, не ответила - игрушки всегда молчат, когда дети окончательно вырастают.
   Первые утробные всхлипы саксофона застали меня врасплох.
   Звучали они поначалу жутковато, словно это утопленник играл на дне речном. Но потом мелодия выровнялась, успокоилась и стала немного напоминать игру бродячих музыкантов в уличных кафе. Этакий стрит-джаз, без намёка на какую-либо систему... Доносилась мелодия с противоположной от ратуши стороны, из паркового квартала. Я немного послушал, пожал плечами - и отправился в сторону невидимого саксофониста. Волшебник мог оказаться где угодно, и с чего-то надо было начинать поиски.
   Вскоре переулок влился в длинную аллею, освещённую тёплыми розовато-оранжевыми фонарями. Под одним из них, прислонившись к металлическому столбу, стояла коротко остриженная девочка-саксофонистка в матросской блузе. Заметив меня, девочка перестала играть и повернулась лицом к свету.
   - Мари-Доминик!
   Она улыбнулась и приложила палец к губам, затем также молча указала вперёд, на аллею, потом влево. Я отвесил шутливый полупоклон, едва не уронив куклу. Мари хихикнула и, закинув саксофон на плечо, не спеша направилась в противоположную сторону, к перекрёстку. Запах гари стал резче, и глаза у меня заслезились; я заморгал, прогоняя мутную пелену. Силуэт Мари-Доминик расплывался, и рядом с ним чудилась мне ещё одна женская фигура в старомодном платье.
   Скорее всего, это была игра теней.
   Аллея вывела меня к высоким кованым воротам, распахнутым настежь. Запах гари здесь стал уже невыносимым. Мёртвый яблоневый сад, где не было ни одной завязи, словно ждал чего-то.
   - И почему я совсем не удивлён, - пробормотал я. Кукла внезапно потяжелела. - Кормье, ну конечно... Впрочем, теперь это вопрос - кто кого должен бояться.
   Первый труп я обнаружил на полпути к особняку.
  
  
   Читать окончание на сайте "Рысиный лес": Ржавый-ржавый поезд

Оценка: 7.15*20  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Лоев "Игра на Земле. Книга 2."(Научная фантастика) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) Д.Деев "Я – другой 2"(ЛитРПГ) А.Минаева "Академия запретной магии"(Любовное фэнтези) Ф.Вудворт "Замуж второй раз, или Ещё посмотрим, кто из нас попал!"(Любовное фэнтези) В.Пылаев "Видящий-2. Тэн"(ЛитРПГ) О.Герр "Соблазненная"(Любовное фэнтези) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 3."(Научная фантастика) Э.Черс "Идеальная пара"(Антиутопия) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик)
Хиты на ProdaMan.ru Невеста двух господ. Дарья ВеснаДурная кровь. Виктория НевскаяПеснь Кобальта. Маргарита ДюжеваШторм моей любви. Елена РейнP.S. Люблю не из жалости... натАша ШкотОфсайд. Часть 2. Алекс ДПодари мне чешуйку. Гаврилова АннаЛили. Сезон первый. Анна ОрловаКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия Росси
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"