Солнце клонилось к закату, бросая багряные отсветы на золотые маковки московских церквей. В просторных палатах Стрелецкого приказа на Неглинной стоял гул голосов, пахло сургучом, кожей и чернилами. Дьяк Афанасий Вяземский, сухощавый мужчина с цепким взглядом и сединой в бороде, склонился над разложенной на дубовом столе картой западных рубежей Царства Русского. Рядом с ним, тяжело опираясь на посох, стоял боярин и воевода князь Иван Иванович Барбашин, глава приказа. Старший брат царского любимца главы Морского приказа.
К началу очередной войны с Великим княжеством Литовским Стрелецкий приказ превратился в становой хребет государева войска, в мощную военно-административную машину, чьи шестерни вращались от Смоленска до Астрахани и за Камень.
- Итак, Афанасий, что имеем к походу? - голос Барбашина был ровен, но в нем чувствовалась сталь.
Дьяк выпрямился, прокашлялся и начал доклад, чеканя слова.
- По воле государя нашего, Василия Ивановича, приказ готов выставить силу немалую. Перво-наперво, цвет войска - Московские выборные стрельцы. Семь тысяч сабель и пищалей. Из них пять сотен стременных, соколы государевы, что денно и нощно его и семью его берегут. Остальные - шесть с половиной тысяч, закаленные в походах, обученные до блеска. При них же и наш учебный полк, кузница кадров, где из детей боярских готовим урядников и атаманов - будущих десятников, пятидесятников, сотников и голов для всего приказа.
Барбашин удовлетворенно кивнул. Московские стрельцы были его гордостью. В отличие от прочих, они сидели на постоянном денежном жаловании, и служба для них была не повинностью, а ремеслом.
- Далее, княже, конная наша сила, - продолжил Вяземский, указывая на карте на длинную изломанную линию границы. - Городовые казаки. Как начали их создавать в двадцатых годах для охраны Смоленска да Полоцка, так и пошло дело. Ныне, после Ливонской войны, всех обучили огненному бою, посадили на добрых коней. Настоящие конные стрельцы, драгуны по-немецки. Десять тысяч сабель. Четыре тысячи стоят прямо здесь, на литовском рубеже, готовы первыми встретить врага. Пять тысяч держат Засечную черту от набегов крымчаков. И еще тысяча - на нижней Волге, в Астрахани, да на Тереке с Тюменью, глаз да глаз за ногаями и горцами. Эти, княже, служба у них станичная, в поле, приравнена к дальнеконной, потому сверх поместного оклада получают кормовые деньги исправно. Народ бывалый, к степи привычный.
- Добро, - промолвил Иван Андреевич. - А что с пехотой городовой? С теми, кого с двадцать восьмого года верстаем?
- Исполнено, боярин. Пятнадцать тысяч поверстано из охочих людей, в основном из крестьян дюжих. Служба им по нраву: пятьдесят четей пашни по четному праву, подворье в городе, право лавку или мастерскую держать, и все то тяглом не облагается. Оружие, сукно, экипировка - все за счет казны. Денежного жалованья им не положено, окромя кормовых в дальних походах, но земля и воля - лучшая плата. Десять тысяч из них стоят на Черте, в новопостроенных городках и острогах, а еще пять тысяч - в землях бывших казанских, на Волге, в Астрахани, на Тереке и за Уральским хребтом, где дикий зверь да немирный инородец. Командиры над ними поставлены из детей боярских, люди служилые и опытные.
- Пятнадцать тысяч... - князь задумчиво погладил окладистую бороду. - Сила. Но это те, кто на местах службу несет. А в поход кого возьмем?
- А в поход, княже, возьмем половину, самых справных, - дьяк перевернул лист пергамента. - Пять тысяч городовых стрельцов уже сведены в полки и готовы к выступлению. Но и это не все. Помнишь, государь в двадцать восьмом году повелел реформу пищальников и даточных людей учинить?
- Как не помнить, - хмыкнул воевода. - Велел брать со всех черносошных дворов и посадов, учить их делу ратному регулярно, а не от случая к случаю.
- Вот плоды той реформы, - Вяземский с гордостью постучал пальцем по бумагам. - Двадцать тысяч обученных солдат в резерве имеем. Из них десять тысяч уже собраны и ждут приказа. Итого, для похода на Литву Стрелецкий приказ выставляет двадцать две с половиной тысячи бойцов с пищалями. Пять тысяч московских, две с половиной тысячи конных городовых казаков, пять тысяч пеших городовых стрельцов и десять тысяч пищальников. Это, княже, ровно половина всей полевой армии, что мы на Литву ведем! Столько же, сколько выставляет все поместное войско из детей боярских, служивых татар, мордвы и гусар вместе взятых.
Барбашин молчал, глядя на карту, где алыми флажками были отмечены места сбора полков. Цифры, произнесенные дьяком, обретали плоть и кровь, превращаясь в грозную силу, готовую обрушиться на врага. Он, глава приказа, чувствовал себя кузнецом, выковавшим этот огромный меч для руки государя.
- Готовь приказ, Афанасий, - наконец произнес он, и его голос прозвучал в наступившей тишине как удар молота о наковальню. - Завтра на рассвете полки выступают к Смоленску, Полоцку и Могилеву. Передай головам, чтобы берегли людей, но шли без промедления. Война ждать не будет.
Дьяк молча поклонился и, собрав бумаги, вышел из палаты. Князь еще долго стоял у карты, мысленно ведя свои полки по пыльным дорогам к литовскому рубежу. За окном сгущались сумерки, и в них уже слышался глухой, едва различимый гул - поступь тысяч ног, идущих исполнять волю своего царя.