Аннотация: Рассказ-участник четвертого тура "Чертовой дюжины-2025"
Памяти Мирчи Элиаде
- Идёмте, маркиз! Он признался.
Джан Пьетро встал с тяжёлого богатого кресла и внимательно посмотрел на слугу.
- В чём? В чём он вообще мог признаться, Томазо? Его вина и так очевидна. Вора поймали с мешком, набитым майоликой, медалями, монетами из моей коллекции, посреди моего замка. Тут не в чем признаваться. Ваша задача была побить его хорошенько. Что за допрос вы там устроили?
- Мы не хотели. Он сам начал кричать про то, что за него отомстят. Про некую организацию.
- Таких же воришек, как и он? Право, это даже любопытно.
- Он сказал, что он добрый волшебник. Из benandanti.
- Benandanti?! - поразился маркиз. - Это та секта, которая борется с колдунами, вооруженными тростниковыми метёлками? Сражаясь с ними метёлками из фенхеля?! Я не знаю, как инквизиторы со смеху не подыхали, записывая эти "признания". - Маркиз невольно фыркнул. - А на битву эти чудаки на всяких животных, зайцах там, котах ездят. Причём не по-настоящему, а во сне. Четыре ночи дрыхнут и сражаются. Вот видишь, Томазо, как опасно беспробудное крестьянское пьянство? Я тебя предупредил.
- Да я-то понимаю, - ещё больше насупился слуга. - А вот Серджио перепугался до смерти и решил колдуна этого проучить как следует. Прибил, короче. Публичного суда и казни не будет.
Маркиз, очевидно, расстроился, но тут же переспросил:
- И куда теперь идти? На труп любоваться?
- Он это... В его мешке снадобье сатанинское. И записки всякие. Метёлка опять же. Серджио не хочет их сжигать. Боится, что Зло вырвется. Посмотрите? Вор чего признаваться-то начал? Сегодня та самая ночь. Боялся, что без него волшебники проиграют. Вот и решил ограбить вас пораньше. Чтобы на битву успеть.
Через час маркиз стоял на балконе и задумчиво смотрел на луну. Рецепт мази был, конечно, удивителен. Немножко аконита, чуток белладонны, ну и как же без болиголова. Судя по такому составу, намазавшись этим, можно только надеяться дожить до утра.
Внимание маркиза привлекло какое-то странное шуршание.
На земле стояла самая обыкновенная лисица, которая, однако, усердно скребла по стене замка, без боязни смотрела на него и чего-то ждала.
И тут Джан Пьетро решился.
Через десять минут маркиз скакал над тёмными лесами и хохотал при виде полной луны, которая становилась всё ближе и ближе. Он гордо сжимал в руках метёлку из фенхеля и чувствовал себя воином Света. Самым могучим. Самым добрым.
Утром слуги нашли труп Джан Пьетро под балконом.
Его лицо было изглодано каким-то хищником.
Но даже так было понятно: в последние секунды жизни маркиз улыбался.
***
- А текст-то корявый, - справедливо заметила Анечка.
- Корявый, - подтвердил Вадим Андреевич. - Но вот ведь что интересно. Его написала моя бабушка. Ильина Надежда Васильевна. Работница текстильного завода. У неё не то что высшего, полного среднего образования не было. Всю жизнь то на заводе, то на огороде. На юге ни разу не была. Пахала и пахала. Ругалась много. А потом сгорела от рака. За один месяц. И вот в ночь перед смертью (её уже из больницы выпустили помирать) она вскочила что есть силы, схватила ручку, мою старую тетрадку по математике и начала на пустых страницах быстро-быстро писать. Ей было больно. Очень больно. Она вся бледная была. Рыдала от боли. Но не останавливалась. И дышала страшно. Как будто рычала. Как будто не бабушка вовсе. Мама пыталась её успокоить, в кровать уложить. Да где там! Под конец бабушка очень устала. Но ей закончить надо было. Историю итальянского маркиза. Дописала, поставила точку, померла. Тут же. И было это в тысяча девятьсот восьмидесятом году.
- Давно.
- Давно. Книжки Мирчи Элиаде у нас стали переводить гораздо позже.
- Чьи книжки?
- Румынского культуролога. Подождите, Анечка. Я забегаю вперёд. Если бы я в ту ночь был дома, я уверен, всё было бы по-другому. Бабушка добралась бы до меня и передала свою силу. С ней справиться нельзя было в ту ночь. Но дома меня не было. Я был в пионерском лагере и именно тогда мазал зубной пастой спящих девочек. А на следующий день поутру из-за смерти бабушки из лагеря меня забрали, и был я тогда этому отъезду очень рад. В лагере мне не нравилось, а бабушку мы с мамой очень боялись.
- Боялись?
- Ну да. А как бы вы отнеслись к семидесятилетней бабушке, которая начинает утверждать, что она добрая волшебница? В русской культуре добрых волшебниц вообще нет. Ведьма она и есть ведьма. Заставили её в больницу пойти, а там рак мозга диагностировали. Ну мы и успокоились немного. Когда понятно, с чего бабка чудить стала, всё как-то спокойнее. А через месяц после смерти бабушки я стал видеть мёртвых людей.
***
Вадик сидел на балконе и дочитывал "Пятнадцатилетнего капитана". Погода была прекрасной, и, будь Вадик чуть-чуть меньшим ботаном, он, конечно, давно ушёл бы гулять. Но книжка оказалось восхитительной, и на балконе тоже было ничё так.
До тех пор пока на него не вышел незнакомый мужик. В майке-алкоголичке, чёрных трусах и с пачкой "Беломора" в руках. Мужик был огромным, как и все мужики. Просто мордоворотом. Вадик приготовился заорать, но мужик тут же схватил его и слегка придушил.
- Сидишь, сука, читаешь? Да ты не бойся, не сделаю я тебе ничего. А надо бы прибить тебя, гадёныша. Хорошая книжка-то? Давай кивни. Хорошая. А я как-то книжки не очень. Когда живой был, не очень. А теперь и подавно.
Мужик со всей дури врезал Вадику в живот.
Вадик повалился и тихо застонал.
Мужик с видимым удовольствием достал папиросу и закурил.
- Ох, хорошо-то так! А я к тебе, мальчик, теперь приходить буду. Не часто, но всё у нас будет душевно.
Он с силой ударил несчастного пацана ногой.
- Больно тебе, больно? А ты привыкай. Может, и привыкнешь. Мог бы - убил бы тебя. Но не могу. Не сделаю я тебе ничего. Чего хотелось бы.
Мужик докурил сигарету, раскрыл книгу наугад и потушил окурок прямо в середине страницы. Неспешно, ожидая, пока почернеет десяток следующих листов.
- Она же библиотечная, - зарыдал Вадик.
- Твои проблемы. Заменишь как-нибудь. Странно, что не загорелась. Ну пока, Вадик.
Мужик наклонился и погладил мальчика.
- Ты тут не скучай. Увидимся ещё, - прошептал он почти ласково и тут же исчез. Просто растворился в воздухе.
Вадик рыдал во весь голос минут десять, пока с работы не пришла мама.
Мама бросилась на балкон, услышав стоны сына, но валяющаяся там пачка "Беломора" и бычок, торчащий из любимой бегонии, изрядно охладили её порыв.
***
- Ненавижу новые ужастики, - задумчиво сказал Вадим Андреевич. - Вечно во всяких "Заклятиях" какие-то бабки вылезают в уродливых масках. На восьмой раз не страшно ни фига. А вот когда призраки грубо, цинично являются раз в два месяца и избивают тебя ногами, вот это прям настоящий ужас. И деваться некуда. Эта скотина только в первый раз особо не пряталась. А потом стала напрыгивать неожиданно. Часто ночью. Спишь себе, спишь и просыпаешься от удара кулака. Хорошо хоть, бабушка меня потом подлечивала.
- Бабушка?
- Ну да, я же с ней в тот же вечер встретился. Что и с тем отморозком. Всё-таки душевная она была женщина, Ильина Надежда Васильевна. Баба Надя.
***
Вадик лежал на кровати и плакал. У него болело всё. Этот садюга не просто жёстко избил его. Он сделал это мастерски, не оставив ни единого следа. Что теперь делать с книжкой, мальчик вообще не знал.
- Вадююююша, - позвал его в ночи знакомый старушечий голос.
- Бабушка? - неуверенно спросил мальчик, и тут же из-под кровати выглянуло улыбающееся лицо Надежды Васильевны.
- Ну да, бабушка. Кто ж ещё-то? Конечно, бабушка.
И бабушка забормотала:
- Ангел-хранитель, святой покровитель, ты воду, Богом данную, благослови, пусть она с Вадюшеньки боль смоет, да унесёт её во чисто поле - широкое раздолье, Вода в землю уйдёт, с собой боль унесёт. Аминь. Пей водичку, Вадюша, пей, пей.
И бабушка протянула ему свою любимую чашку, с синими цветочками. На дне её плескалась самая вкусная водичка. И боль почти прошла. А обида осталась.
- Бабушка, кто этот плохой дядя?
- А я откуда знаю? Это ж твоя вражина, не моя, - бабушка, не переставая, гладила Вадика по голове.
- Бабушка, а ты добрая волшебница?
- Да что ты, Вадюша, какая я волшебница? Это рак мозга был. Бредила я. Сама-то я так, заговоры знаю, сглазить кого могла. А ты у нас умный, ты у нас институт закончишь, книжки писать будешь.
- А ты откуда знаешь?
- Оттуда. Как же мне не знать? Я же перед смертью только о тебе и думала, вот и открылось мне. Тебе мамка не давала читать то, что я в тетрадке у тебя написала?
- Не давала.
- Ну и не надо тебе читать это. Это ж твой роман. Ты его сам напишешь. Там знаешь, страниц сколько? Я ж только главку самую махонькую одолела, да и то не целиком. И не поняла ничего. Про какие-то метёлки. Пей водичку, Вадюша, пей. И не плачь. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придёт серенький...
***
- Я даже на бокс ходить начал. Думал, может быть, когда-нибудь отобьюсь, и урод отстанет. Всякие ловушки вокруг кровати расставлял. Как в "Один дома". Ни разу не помогло.
А через два года ко мне впервые пришёл Эдик. Про Эдика я вообще говорить не хочу. Он связывал меня, придушивал и издевался. Как мог издевался. Больно не было. Но это было хуже. Гораздо хуже. После появления Эдика я уже почти радовался появлению мордоворота. Он мог только бить. А Эдик оказался просто больной.
Так оно и продолжалось. Каждые два года появлялась новая сволочь и издевалась как-то по-особенному, воплощая свои фантазии. Двадцать лет мрака. Двадцать лет боли. Под конец уже каждую неделю кто-то приходил, а иногда и не раз. И я лежал в темноте, рыдал, а бабушка поила меня водичкой и пела про серого волчка.
А однажды в ночи появилась девочка. Ей было шестнадцать, как и мне. Она стояла около кровати и молчала. К этому времени я уже познакомился и с Кузьмой Савельичем. Кнут у этого садюги был знатный.
***
- А ты ещё кто? - заорал Вадик. - Ты-то чего хочешь? Я не могу больше! Замучили вы меня. Я бы с собой покончил, да маму жалко. Я вам ничего не сделал.
- Не сделал? - спокойно сказала девочка. - Ну да, не сделал. Я не знаю, кто ты.
- Я Вадим. А ты кто? Ты просто мёртвая? Как моя бабушка? Нормальная мёртвая? Не как эти придурки?
- Я мёртвая? Может, мёртвая. Может, нет.
Девочка была абсолютно спокойной. Казалось, ей совершенно всё равно, мёртвая она или живая. Она и отвечала-то только потому, что Вадик спрашивал. А когда он замолчал, она и сама замолчала. На десять минут. Стояла у кровати и просто смотрела.
- А где ты учишься? - спросил Вадик.
- А я где-то учусь? - равнодушно произнесла девочка. - Ты же говоришь, я мёртвая.
- Ну я не знаю. А как тебя зовут?
- Я Аня.
- А сколько тебе лет?
Аня начала было отвечать, но как-то внезапно исказилась в лице, скорчилась, как от боли, и начала вопить.
Вадик пытался успокоить её, заботливо хватал за руки, отходил подальше, снова приближался, но дикий крик всё не затихал. Девочка должна была уже обессилеть, но она продолжала и продолжала орать.
А потом, минут через двадцать, исчезла в один миг.
И наступила тишина.
***
- Я очень быстро понял, в чём разница между Аней и прочими гостями. Они не менялись, сколько бы лет ни прошло. Они были мёртвыми. А она росла. И каждый раз её визиты становились всё дольше. Но она никогда меня не помнила. Ничего не помнила. И никогда не боялась. Ей было всё равно, где она учится, где оказалась. У меня тогда друзей уже не было. Никаких. Люди чувствуют, когда с человеком происходит что-то не то, и держатся подальше. Аня возникала нечасто, но только с ней... Только с тобой, Анечка, я не был одиноким. Когда ты впервые досидела до утра и не исчезла, я позвал маму в свою комнату, и она, конечно, тебя не увидела. Зато мы с тобой тогда впервые позавтракали. Ты схомячила пару бутербродов с паштетом и для призрака была слишком голодной. А потом, конечно, заорала. И, конечно же, исчезла. К этому я тогда уже привык. И ведь ни разу, ни разу ты не проявила ко мне какой-то искренний интерес, чувства какие-то... Ты молчишь, комментируешь, уточняешь. Но при этом ты есть. Ты просто есть. И больше нет никого. Мама где-то там, в Вологодской области. А ты меня всегда находишь. Только я тебя найти не могу.
Анечка резко дёрнулась и начала долго, истошно кричать.
Вадик сидел и улыбался. Ему хотелось сохранить в памяти даже эти долгие минуты крика.
Он любил Анечку.
И очень хотел найти.
***
- Так вот, Анечка, что касается Элиаде... Я даже не думал, что смогу куда-нибудь поступить. Я был уверен, что эти уроды меня сломают. Но готовился старательно. Документы я подал в историко-архивный. Там как раз тогда началась движуха с культурологией, а мне хотелось всё-таки понять, с чем я столкнулся. Я не верил, что наука мне поможет, что побои прекратятся. Но ведь и к ужасам привыкаешь. Тем более что ни разу ни малейшего следа на моем теле так и не осталось. Проще всего это было бы списать на бред, но бред такой реалистичный - и без стигматов... Ну не знаю! В общем, уже будучи студентом, я начал зачитываться Элиаде. Автор неровный, иногда болтливый, иногда чрезмерно краткий. Но зато названия-то какие! "Оккультизм, колдовство и мода в культуре". Каково! Я именно там вычитал про битвы benandanti и колдунов stregoni. Этих воинов Света в Италии много было. На их встречах по пять тысяч человек собирались, и не все итальянцы. У них и свой флаг был - с позолоченным белым горностаем. А инквизиция их преследовала в шестнадцатом и семнадцатом веке.
В какой-то момент я вдруг почувствовал себя benandanti. Мама говорила, что бабушка постоянно спрашивала про меня в свой последний день и что-то хотела передать. Я почему-то стал уверен в том, что это был её Дар. Что она хотела научить меня ездить на зайцах и котах. Хотела познакомить со своими приятелями benandanti. И если бы это случилось, я был бы защищён от stregoni. Но я мазал девочек в пионерском лагере, и stregoni добрались до меня.
Я написал курсовую на третьем курсе про этих benandanti, а потом сел за большой слащавый роман про малютку Эцио, которому суждено было стать главой этой таинственной организации. Бабушка была почти права. Я действительно написал сотни страниц про битвы метёлками, но это было так нелепо, так неуклюже, что каждые две недели я повторял подвиг Гоголя. Я тогда курил, и было какое-то особое унижение в том, что новая пачка исписанных бумаг сгорала в парке именно при помощи сигареты. Окурок должен был медленно приближаться к середине страницы, а я плакал и улыбался одновременно. И продолжал верить, что однажды я стану писателем.
Как-то перед каникулами я набросал две страницы про незадачливого маркиза и поехал домой, к маме. И через четыре дня меня осенило. Я бросился на чердак, стал копаться в старых кипах. И я её нашел. Эту тетрадь по математике. В ней красивым округлым почерком бабушки было написано то же самое. Слово в слово. Эти две страницы и были моим великим романом.
Больше я уже никакой художки не писал.
Анечка, я всё говорю-говорю, а ты всё молчишь. Пойдем поедим чего-нибудь? У меня буженина есть, шпроты. Приготовить ничего не могу. Я же три дня из дома не выходил. Сидел тут, дремал, разговаривал.
Не исчезай, пожалуйста?
Никогда.
***
Поезд Москва - Витебск отбывал в 19:56.
Доцент нашёл своё место, тут же застелился и достал ноутбук, чтобы перед сном немного попроверять студенческие работы.
Вадим Андреевич очень любил поезда. Здесь его не преследовали призраки. Он точно знал, что можно пораньше лечь и прекрасно выспаться, не опасаясь удара кулаком.
- На конференцию, - ответил Вадим Андреевич, не глядя. - В университет Машерова. В Витебск.
- А я хочу всё, что связано с Шагалом, там посмотреть. Дом Шагала, арт-центр Шагала, народное художественное училище. А ещё туда в кои-то веки полтора десятка картин Шагала привезли. Так-то в Витебске ни одной нет. Так что я утром прочитал про это, тут же собрал рюкзачок и билет купил. У меня два дня всего. Потом в море ухожу.
Напротив Вадима Андреевича сидел тот самый мордоворот.
Сидел и улыбался.
Искренний, довольный.
Как будто ничего не было.
Все эти долгие двадцать лет.
- А Вам как Шагал?
- Вы меня спрашиваете?!
- Да вроде Вас.
- Про Шагала?!
- Ну да. Не хотите - не отвечайте. Я это так просто разговор поддерживаю. Могу не поддерживать.
- Да никак. Но лучше, чем Малевич, - Вадим Андреевич отвечал на автомате, как лектор-профессионал. Он не мог понять, что происходит, что это за новый виток издевательств со стороны stregoni.
- Да ладно?! А я вот люблю. Особенно зверюшек всяких нелепых. Морды у них такие душевные. А не хотите чаю? Он у меня в термосе особый, таёжный.
- Нет. Не хочу.
- Ну ладно. А я тогда переоденусь. Меня, кстати, Анатолием зовут.
Переоделся Анатолий, естественно, в чёрные трусы и майку-алкоголичку.
- Анатолий, - робко спросил Вадим Андреевич, - а можно странный вопрос, - а вы не курите?
- Да вообще ни разу. Хотя нет, в детстве попробовал один раз "Беломорину" и чуть не умер. С тех пор, как говорится, завязал. А может, всё-таки вместе Шагала посмотрим? Я с женой хотел поехать, а у нее дежурства ночные. Очень стыдно, но я всё-таки поехал один. Я же потом в море. Мне потом никак.
Анатолий смотрел на Вадима Андреевича почти с надеждой.
***
- Вот так вот, Анечка. Он потом ещё два часа трепался про жену, про маленькую дочку, звал на Шагала.
Правда, Шагала он тогда так и не посмотрел.
Я зарезал его утром неподалёку от витебского вокзала, пока он такси ждал.
Я очень рисковал.
Место-то привокзальное.
Хоть и было полшестого утра.
Я ударил его сзади ножом по шее и тут же побежал вперед со своим чемоданом.
Я бежал минут десять, петляя по дворам.
А потом остановился, задыхаясь.
Мне хотелось понять, что же я чувствую.
И чувствовал я только счастье.
Я убил stregoni.
Я убил тварь, которая лишила меня радости жизни.
Меня огорчало, конечно, что Анатолий вообще меня не знал, что двадцать лет он мучал меня за своё убийство, которое я ещё не совершил.
Но в тот момент я чувствовал себя воином Света.
Я никогда его не прощу.
Я не смог бы его не убить.
Я не мог ему позволить посмотреть на нелепых зверюшек и получить удовольствие.
Понимаете, Анечка?
И с тех самых пор Анатолий мне не явился ни разу.
Это значит, я победил его.
Я стал лучше.
Я выполнил миссию.
Через месяц нас послали на ежегодный медосмотр.
Я зашёл в кабинет терапевта,
В кабинете сидел и смотрел на меня извращенец Эдик.
Не кричите так, Анечка!
Не кричите!
Теперь же всё хорошо.
Теперь всё у нас будет хорошо.
***
- Итак, Вадим Андреевич, вы признаетесь в том, что за последние полтора года убили десять человек за то, что они якобы являлись к вам на протяжении последних двадцати лет и причиняли физические и душевные мучения?
- Анечка, я же вам рассказывал, я же столько раз рассказывал!
- Ну и какие, какие душевные мучения вам могла причинить Капитонова Ольга Давыдовна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения?
- Вы не представляете, на что была способна эта женщина! Хитрый, изощренный ум выдавал в ней истинного stregoni.
- Я не могу больше.
Старший следователь Анна Викторовна Прохорова за последнюю неделю очень устала от своего безумного воздыхателя. Гражданин Панков радовался её появлению как ребёнок и начинал говорить и говорить про свои подвиги. Каждый раз заново, как будто за ночь она могла забыть историю его похождений.
- Анечка, они все ушли. Все, кого я убил, они все ко мне больше не приходят. Я сплю как убитый. И как только я убил последнего, в тот же вечер ко мне вломились ваши товарищи и повезли к тебе. Это просто счастье, Анечка. Я прошёл духовное испытание полностью. Бабушка не зря в меня верила.
- Вадим Андреевич, подпишитесь здесь и здесь. Это уже просто невозможно.
- Анечка, ну перестань. Ты каждый раз такая недоступная. Но ведь уже всё позади. Дальше будет только лучше. Только хорошее. Когда всё кончится, поужинаем вместе?
Вадим Андреевич вошёл в свою камеру, прилёг и приготовился наслаждаться тишиной. Однако на этот раз что-то насторожило доцента. Он внимательно посмотрел вокруг.
Рядом с кроватью стояла Анечка. Совсем ещё девочка, как при первой встрече. У Ани из двух глаз одновременно потекла кровь, и тут же ребёнок завопил. Громко, истошно, как никогда.
- Вадюююша, - из-под кровати показалось лицо бабушки. Ее жёлтые глаза смотрели на Вадюшу с явным неодобрением. - Вадююююша, ты зачем их убил? Вадююююша, попей водички.
В чашке плескалось немного ржавой воды и в обилии лежали мертвые тараканы.
- Вадюююша, - лицо бабушки расползлось в дьявольской улыбке. - Ты всё сделал правильно. Теперь ты с нами. Навсегда.
Девочка орала всю ночь.
А потом утром.
А потом днём.
Анечка не замолкала никогда.
А рядом с Вадиком всегда стояла желтоглазая бабушка, гладила его по плечу, задорно хохотала, а потом пела песенку про серого волчка.