Рощектаев Андрей Владимирович: другие произведения.

Верховный Издеватель

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    14.08.2020 загружена новая редакция с большим количеством правок (в основном, незначительных). // Проблема теодицеи (как совместить веру во всемогущего и благого Творца с наличием в мире страданий) - неподъёмная и страшная. Именно она является главным камнем преткновения на пути многих к вере. Со времён Иова всё новые и новые поколения людей не от хорошей жизни мечтают судиться с Богом, а спор Ивана и Алёши Карамазовых, кажется, не кончится никогда, пока стоит мир. Совершенно неожиданный выход из этого спора, который открыла героям сама жизнь, составляет сюжет новой повести Андрея Рощектаева "Верховный Издеватель". Настоящие проблемы не решаются логически: человек из них просто выходит, вырастает... как дай Бог и всем нам! Книга продолжает ось главных произведений А. Рощектаева: "Рай и ад" и "Новолетие". Если евангельским эпиграфом первой могло бы стать "Царство моё не от мира сего", второй "Будьте как дети", то третьей - страшные и непонятные для многих слова Самого Господа на кресте: "Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил".

  
  
   'Боже Мой! Боже Мой! для
   чего Ты Меня оставил?'
   Мф. 27, 46
  
   Бог стал Человеком,
   чтобы человек стал богом.
   Свт. Афанасий Великий
  
  
   От автора
  
  Проблема теодицеи (как совместить веру во всемогущего и благого Творца с наличием в мире страданий) - неподъёмная и страшная. Именно она является главным камнем преткновения на пути многих к вере. Со времён Иова всё новые и новые поколения людей не от хорошей жизни мечтают судиться с Богом, а спор Ивана и Алёши Карамазовых, кажется, не кончится никогда, пока стоит мир. Совершенно неожиданный выход из этого спора, который открыла героям сама жизнь, составляет сюжет новой повести Андрея Рощектаева "Верховный Издеватель". Настоящие проблемы не решаются логически: человек из них просто выходит, вырастает... как дай Бог и всем нам! Книга продолжает ось главных произведений А. Рощектаева: "Рай и ад" и "Новолетие". Если евангельским эпиграфом первой могло бы стать "Царство моё не от мира сего", второй "Будьте как дети", то третьей - страшные и непонятные для многих слова Самого Господа на кресте: "Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил".
  Но всё-таки здесь нет места для отчаяния:
  'Все прочие философии говорят очевидное - только эта [христианская] философия вновь и вновь говорила то, что казалось ложью, но оборачивалось правдой. Единственная из всех вер она убедительна, даже когда непривлекательна... Благодать Божия достоверна, ибо она не благостна. Все самое непопулярное в христианстве оказалось главной опорой нашей жизни' (Г. К. Честертон).
  
  
  
  
   Часть I. Август 14-го
  
   - Скверная весна для королевства, -
   как-то обмолвился король Филипп
   в присутствии его высочества Валуа.
   - Не забывайте, что сейчас
   четырнадцатый год, - отозвался
   Валуа, - а четырнадцатый год каждого века отмечен бедами.
   Морис Дрюон
  
  
   1. 'А может, не поедем?'
  
  Началось всё с того, что Ромка поперхнулся зубной пастой. В самый неподходящий момент, в спешке. Это, конечно, уметь надо, но он как-то сумел - и успешно заглотил её не в то горло. Вот-вот уж выходить пора, а он всё кхекал, как кот Шампиньон, что регулярно поперхался своей шерстью, умываясь. Уж и по спине стучали, особенно Кирилл по-братски ('А-а, не убивай!..' - смеялся сквозь кашель избиваемый Ромка) и пить, и полоскать давали. Не помогало. А время-то, не в пример Ромке, мчалось: ему ни зубы чистить, ни прокашливаться над раковиной не надо! Так и опоздать недолго.
  Тут Кирилл, честно говоря, чуть было не раздумал ехать. И так-то колебался, а на грани опоздания как-то совсем на всё стало наплевать.
  - Может, не поедем вообще, а? - сказал он с досадой.
  - Не-не-не, поедем-поедем! - смешно запротестовал-закашлялся Ромка. - Как это так не поедем! Ещё как поедем!
  И прямо в ванной начал одеваться.
  - Я же не монстр. Зубы же у меня не в горле находятся, как эт я так... вместо зубов, получается, горло почистил. Ну, тоже хорошо, - бормотал он.
  - Ты давай-давай не умничай! а давай-давай в темпе! - рассердился Кирилл. А у самого что-то ёкнуло в сердце: 'И зачем я согласился ехать? От себя же не убежишь. Куда ни пойдёшь - всюду Я поджидаю. И куда ни поедешь - всюду Я! Тьфу! Ну, никак не вырваться из этой блокады. Может, и в этот раз не стоит никуда? А то опять в свою же засаду попаду!'
  'Может, не надо?..' Но это уже последний комариный писк лени: сейчас поворотом дверного ключа путешественники включат фумигатор. Последнее напоминание вечного буддиста, что микробиком сидит в позе лотоса в каждом из нас: 'Лучше ничего не делать, чем что-то делать!'
  'Может, не поедем?' Но за несколько минут до поездки выглядело это примерно так, как если бы внутриутробный плод мог заговорить и в последний момент засомневался: 'А может, всё-таки не рождаться?' Да нет, всё уже решено, всё уже предрешено. От нашего хотения-нехотения теперь, кажется, уж ничего не зависит.
  Если человек говорит себе: 'Ещё не поздно!' - на практике обычно бывает как раз уже поздно. И в мелочах, и в главном.
  Разумеется, все родятся. Разумеется, все поедут. Все там будем...
  'Что ж, отсутствие выбора облегчает выбор. Будем 'свободно' идти дальше и дальше по неосознанно выбранному пути. Раз как-то однажды родились, значит всё, поздно передумывать'.
  Так с ромкиной зубной пасты в горле началась в то августовское утро памятная поездка в Лавру. Из разряда тех, когда с самого начала всё идёт не по плану - всё как-то неуловимо сворачивает Бог весть куда. Когда едешь за одним, а получаешь в итоге совсем другое. Настолько другое, что потом, взвешивая, всё ещё не знаешь, жалеть, что так оно вышло, или радоваться... но какой-то уж очень странной, непонятной для многих радостью. 'Есть Радость Другая'(1), - как написал один поэт.
  - Ты - виновник нашей поездки и ты же виновник, что мы опоздаем, - опять подзудил Ромку Кирилл.
  Но они - не опоздали.
  Поездку организовали по-семейному: от прихода, где все друг друга знали, от воскресной школы, куда ходил Ромка. Люди собрались тихие, толпу не любили, потому на само 700-летие преподобного Сергия, 18 июля, не сунулись, а вот недельки через три... 'Ажиотаж - пройдёт, благодать - никогда!' - говорила директор воскресной школы Наталья Сергеевна. Желающих набралось, считая её, 18 человек. И дети, и взрослые. Наняли маленький, но вполне комфортабельный автобус.
  Вообще-то поехал Кирилл почти случайно. Не то чтоб хотелось именно в паломничество, но хотелось просто куда-нибудь съездить, пока лето и каникулы не кончились. Развеяться! Паломнические поездки не в пример дешевле туристических. А Москва и Подмосковье - не худший маршрут. Пока там паломники будут стоять 'в Покровский к Матронушке' (а это, говорят, до-олго!), потом ещё куда-то заедут, можно просто погулять по столице в своё удовольствие.
  Ну, а потом... почему бы и не в Лавру?
  Относительно верующим Кирилл вроде бы был. Даже всё Евангелие как-то любопытства ради прочитал. Когда поступал в универ, молился Сергию Радонежскому - помогло. И всегда потом брал на экзамены его маленькую иконку - помогало. Так почему б теперь за компанию не заехать к тому же Сергию Радонежскому? Может, поможет... только неизвестно, в чём.
  А в общем, поехал даже как-то неожиданно для себя. Ну, предложили - ну, не отказался. Хуже точно не будет.
  Были вообще-то ещё причины...
  Ещё весной после крупного личного разочарования Кирилл думал: 'Вот ведь - сказка Колобок! Ведь не волк крутой его съел, не медведь-качок, а маленькая хитрож... лисичка. Подыграла ему: какая хорошая у тебя песенка! подойди поближе, я плохо слышу! Чисто женское: подольстить, подпустить поближе... Да это ж не сказка, это просто учебник психологии! Заяц, Волк, Медведь - это разные типы мужчин. Но все они с Колобком действуют предсказуемо: да, во-от ключевое слово - предсказуемо! А Лисичка ломает схему. Она, вроде, такая добренькая, такая пушистая и совсем не страшная, и съесть вовсе не хочет...
  И - ап! И схавала!
  Вот оно: мы никогда не поймём, что у них там, в мозгах. Они под свои эмоции как-то умудрились подстроить логику'.
  С некоторых пор, после ряда жизненных разочарований, ему вдруг неосознанно стало страшно, что некого любить. Какой-то интуицией он давно понял, что счастье - всегда не что, а Кто. Кто-то, кто должен быть в сердце: Бог или человек. Но 'До Бога высоко, до человека - далеко'. Очень далеко от нас до нас! Что толку, что есть и Бог, и человек, если они - вечно 'далеко', чтобы их любить.
  Источник нашей жизни - точно не в нас. Пока мы его не нашли, мы не очень-то и живы. Пока мы только в себе, мы - не очень-то и мы.
  И Кирилл ехал - найти себя. Интуитивно. Собрать себя по кусочкам, как мозаику.
  'Вот так отправишься в путешествие - и вдруг узнаешь, как устроен мир. Едешь ведь не для того, чтоб что-то сильно новое увидеть, а для того чтоб... увидеть то, чего и не увидишь. Чего и увидеть нельзя. Раз - и поймёшь! Раз - и озарит! Раз - и всё на место станет!.. Да блин, что же я говорю-то? это же никому не понятно, в том числе и мне...' - неожиданно додумал Кирилл.
  Люди ездят в паломничества. Преодолевают сотни, а то и тысячи километров, чтоб хоть на секунду приложиться к мощам любимого святого... Именно что любимого! Но что такое время и расстояние? Не наполняет ли одна секунда смыслом и все дни поездки, и все годы ожидания поездки? Ехать или не ехать - не вопрос. Иметь смысл жизни или не иметь - вот в чём всё дело!
  Можно всё изъездить и ничего не найти. Можно никуда вообще не ездить и найти всё. Значит, внешние путешествия - только частный случай путешествий других, которые совершает наша душа...
  
  - 'Что такое честность?' - вдруг оборвав мысль Кирилла, спросил Ромка: вернее, прочитал вслух мелькнувшую за окном социальную рекламу.
  - Это честные консервы! - тут же прочитал в ответ Кирилл.
  - Почему???
  - Да вон сам смотри.
  И показал ему банку с соответствующей надписью.
  - Опс! - обрадовался Ромка. - Поздравь: у меня уже целая коллекция выходит! Каталог тупой рекламы. 'Умная мебель', 'честные консервы', 'мясной рай'. Да, а ещё 'Вкусное детство'. Это вообще су-упер! написали бы уж сразу: 'Вкусные дети. Кафе для людоедов'.
  Кирилл смотрел на него так снисходительно-благосклонно... как может смотреть интеллигентный во всех отношениях молодой эгоист на прикольного во всех отношениях вдвое младшего братишку.
  Всё-таки, как ни крути, именно Ромка, из-за которого сегодня чуть не опоздали, был главным инициатором того, что их семья отправилась в эту поездку (все, кроме отца Кирилла)...
  Семья? Ну да, семья - хотя и весьма своеобразно сложившаяся.
  11-летний Ромка не был родным братом 22-летнего Кирилла. Просто три года назад их родители поженились. Отец Кирилла и мать Ромы.
  Прежняя история у обоих супругов была непростая, но главное, что они любили друг друга - это было видно за версту, - и Кирилл совершенно нейтрально воспринял их отношения... отметив где-то в сноске к подсознанию: 'Вот бы у меня когда-нибудь такая любовь нашлась!' 'Довесок' новой семьи в виде сводного братишки ему тоже нисколько не досаждал... да Ромка, пожалуй, вообще неспособен был никому всерьёз досаждать - разве что невсерьёз, весело. Этот 'чудо-юдо напиток ром' своим появлением даже слегка разнообразил жизнь Кирилла. Он-то был не навязчивый, да вот к нему трудно было не привязаться - уж на что Кирилл казался на вид флегматичным пофигистом.
  Разница в возрасте между сводными братьями - 11 лет, не шутка! Была бы двадцать - Ромка вообще годился бы в сыновья. А так - занял ровно срединное положение между братом-погодкой и 'как бы сыном'.
  Кирилл не застал его в том капризно-озорном дошкольном возрасте, когда обычно происходит наибольшее количество конфликтов между старшими и младшими. Для него-то Ромка 'родился' в 8 лет (появление человека в нашей жизни - это всегда какое-то новое рождение).
  Ромка был не из тех, кто мешает старшим жить. Не зануда, не ябедник и совсем не капризный. Самодостаточный. Да, если уж описать его одним словом, то пожалуй это именно - самодостаточный. В меру шустрый, в меру спокойный, - он занимал, казалось, совсем немного места... вот только без него это место было бы пустым.
  От него постоянно исходила какая-то 'весёлая радиация'.
  - Он меня облучает! - шутил Кирилл.
  - Ого! я, оказывается - Чернобыльская станция! - констатировал Ромка.
  Единственной формой их полушутливых стычек была иногда борьба за место под солнцем у компьютера. Сидит-сидит Ромка, играет или там переписывается. Потом, глядишь, и Кирилл, вернувшись домой, подойдёт. Подойдёт-подождёт... 'Ну, давай, брысь' - и Ромка послушно ускачет. Понимающий братишка! Пару раз по загривку шутливо получал для лучшего понимания... но никогда не обижался и даже к этому относился с юмором. Просто не брат, а подарок.
  Мать его слишком-то 'церковью не перегружала', как выражался Кирилл (хотя причащались они регулярно - духовник о. Павел благословлял на самое главное с поблажками во всяких формальностях). Как-то она сказала:
  - Я думаю, Детство - это и само по себе одно сплошное богослужение. В детстве человек так счастлив, что в этом-то счастье и есть Бог. В детстве ты всё о Нём знаешь, только словами выразить не можешь. Ну, а потом... - вздохнула она. - человек вырастает: тело тяжелеет, мысли тяжелеют... Жизнь тяжелеет. Слишком тяжёлое для рая существо получается.
  Кажется, Кирилл её понимал.
  
  (1). Тимур Алдошин
  
  
   2. В двух шагах от истины
  
  
   Он - там, где мы хоронили дождь,
   Он - солнце, тонущее в реке...
   Ю. Шевчук
  
  
  
  Лавра, величественная, как целое царство, и собранно-пёстрая, как каменный цветок, встречала паломников неправдоподобно румяными закатными отблесками. Сумерки совсем сгустились, но церкви и башни стояли, словно залитые вишнёвым соком. Казалось, они никак не хотят отпускать даже вечером 'свет невечерний' со своих стен. Уже и Солнце давно зашло, но они готовы были оставить при себе свет даже без светила.
  И облака над ними висели - как брызги того же подсыхающего вишнёвого сока, который из бордового постепенно делается густо-фиолетовым. То ли земля здесь отражает небо, то ли небо - землю?
  - Бог иногда даёт людям вдохновение, чтоб сотворить какую-то такую красоту... какой никогда не было и никогда уж больше не будет, - говорила Наталья Сергеевна. - И потом от этой красоты ещё много веков люди, когда её видят, становятся... счастливее, что ли. Как будто к ним Бог спустился и наконец что-то сказал - ответил на их вопросы.
  И Кирилл как бы в ответ подумал: 'Вот ведь как бывает: едешь куда-то кому-то задать вопросы... а они вдруг исчезают прежде, чем их успеваешь задать. Дома они есть, а здесь нет! Кто-то удалил их, как вирусы: 'В тот день вы уже не спросите Меня ни о чём'.
  А Наталья Сергеевна добавила:
  - Одна у меня мечта: вот в этой-то красоте навсегда бы остаться. Но... дела!
  Да, правда: вот место, в котором ты точно знаешь, что Он есть.
  Красивы стены, башни, купола... но красивей всего Тот, Кто за ними стоит! Если бы не было Его, никогда никому ничего не открылось бы в мире красивое. А в Нём открывается всё. Вот Бог - а вот Сергий, в котором Он отразился.
  Даже если б всё послепетровское российское дворянство не дало никого и ничего, кроме Пушкина, его существование уже можно было бы считать небесполезным - и воздерживаться от желания называть его тунеядским сословием. Даже если бы вся допетровская Русь не дала миру вообще никого и ничего, кроме Сергия Радонежского, одного его было бы достаточно для оправдания этой странной для многих цивилизации.
  Один Сергий - это уже явление всемирного масштаба. Сергий со своими учениками - это вообще целая эпоха вселенской истории.
  Сам себе в том не признаваясь, Кирилл испытывал чувство, отдалённо похожее на то, с каким древние просители приезжали к царю: Лавра - столица, Сергий - 'игумен земли Русской'. Вот он - как бы главный в России после Бога... можно так неуклюже выразиться. Если у кого-то что-то просить - то вот она, единственная по-настоящему высшая инстанция в нашей стране.
  
   А о чём же ещё просить в 14-м году, как не о мире!?
  Война, даже если она далеко, калечит души на расстоянии. Самое дальнобойное оружие - пропаганда и истерия. Пропаганда метко бьёт навесными сверху, а истерия, как отравляющие газы, самотёком расползается понизу. Разве что редкие монахи-затворники в бомбоубежищах келий полностью защищены от этого оружия. Даже аполитичного Кирилла контузило далёкими, но тяжкими разрывами. Как человек, ещё не совсем разучившийся думать, он реагировал на официальную пропаганду одной тошнотой. Более тревожного и мерзкого года, пожалуй, ещё не было за всю его недолгую жизнь.
  Телевизор можно было хоть вовсе не включать! Но и выходя в Интернет, он чувствовал себя в информационном поле какого-то сумасшедшего колхоза, где уже не осталось людей, но обильно росли 'укропы', водились 'колорады', и одни жрали других. Говорят, после Великой Войны дети долго ещё играли в 'наших' и 'немцев'. Причём, никто не хотел быть немцами: обе стороны себя считали 'нашими' - а 'фашистами' была, разумеется, противоположная сторона.
  Разве не то же творилось сейчас - только уже не по игре? Весь год убивали людей под аккомпанемент тошнотворно-пафосных речей.
  Энергетика большой политики вообще отвратительна. Как гоп-стоп в переулке. Как наглый толсторожий пограничник в поезде 'Москва-Запорожье'. Как пьяный патриот с матюгальником и матюгами. Но у войны самый отвратительный запах из всего, что есть на Земле, и чувствуется он за тысячи километров. Когда идёт противостояние, и обе стороны утверждают, что они правы, это звучит так же убедительно, как если б 'конкретную' братву послали читать лекции в МГИМО.
  Вот он, как в капле воды (яснее нарочно не придумаешь!) - весь многовековой конфликт здравого понимания интересов страны с психопатриотичным. Вся ситуация - лакмусовая бумажка для определения, кто есть кто: либо ты осмысленно живущая личность, чей идеал осмысленно живущая Россия - либо угарно-шовинистическая шпана, которой главное, чтобы все дрожали, чтобы уважали: 'Бей своих, чтоб чужие боялись!'
  Совсем недавно Кирилл спорил с однокашником:
  - Да чтоб защищать интересы России, надо эти интересы сначала хотя бы осознать. По-моему, интересы России - в том, чтоб у нас всегда были хорошие отношения с Украиной. Стало быть, любые действия, которые этому противоречат, противоречат интересам России! Нечего нам было лезть и будоражить этот Донбасс!
  - Это же защита русского населения...
  - Да уж, замечательная получилась защита! Результаты просто потрясающие: тысячи убитых, полтора миллиона беженцев... Пока не 'защищали', ни одна живая душа там не погибла. Совершенно мирный край, который никто не трогал! А как нашлись непрошенные защитники и захватили весной сначала администрации, потом целые города, началась бойня, которой конца и края не видно. Мы же в этом году повели себя с Украиной... просто как отвергнутый жених-маньяк с бывшей невестой: 'Не досталась мне целиком - так достанься хотя бы по частям!' Но невеста вот, как ни странно, почему-то стала сопротивляться. И мир, как ни странно, тоже не вошёл в положение обманутого жениха! Ну, надо же, как несправедливо устроен мир.
  
  Да, главная беда России - наши вечные антигосударственные 'государственники'. У нас ведь, как обычно, столько записных патриотов при власти, что становится страшно за страну! Казалось бы, аксиома: если ведёшь себя агрессивно, окружающие объединяются не вокруг тебя, а против. Чем 'решительней' ломишься в чужой дом, тем меньше шансов остаться при этом 'братом'.
  Хоть ты, преподобный отче Сергий, Игумен Земли Русской, защити нас от нашего же 'патриотизма', не дай ему вконец погубить страну! Даруй нам мир... только мир... умоли Бога о мире... Вразуми или отстрани всех, кто хочет войны. Ты наша надежда и упование, сам будь 'международным наблюдателем' и хранителем мира над Россией и Украиной. Аминь.
  
  На следующее утро, после долгой монастырской службы, они пошли с экскурсией по Лавре. Это был целый город. Но город, построенный так... как если б Адам не терял Бога. Как если б весь мир был - один рай. Одна Церковь. И стоит Она - как образ потерянного Царства. Но не насовсем потерянного, а потерянного и найденного. Ворота же всегда открыты- только заходи.
  Вот удивительный 'игумен Земли Русской': сохранил свой монастырь! Лавру не только не разорили в советское время, а даже отреставрировали - лучше, чем была! Убрали все позднейшие наслоения... И Саров, и Дивеево, и Оптина, и Валаам, и Александро-Свирский монастырь... - там хоть и тоже великие святые, но их-то монастыри от разрушения это не спасло. А вот Лавра устояла. Её даже не пришлось воскрешать, как Лазаря - она и не умирала.
  Какое ещё нужно наглядное доказательство, что Сергий Радонежский - всё-таки 'верховный' русский святой! Что именно он у нас всем невидимо управляет.
  
  У Натальи Сергеевны, похоже, всюду были знакомые. Ездить с ней по святым местам - значило, видеть эти места в каких-то новых, прежде недоступных ракурсах. Вот и сейчас она договорилась с отцом П. сводить группу на лаврскую колокольню. Так и побывали нежданно-негаданно на одной из величайших звонниц России. 88 метров была её общая высота - правда, площадка, до которой долезли, располагалась где-то на 50-метровой отметке: дальше - уже куранты.
  Поглазели на знаменитый 72-тонный колокол - самый большой в мире из действующих. Несколько лет назад, еле-еле, с предосторожностями, его смогли привезти из Петербурга, заранее проверяя по дороге все мосты. Он звонит несколько раз в год, по праздникам: только чтоб раскачать язык, нужно восемь человек!
  Бывает особое, почти сказочное удивление, когда видишь предмет, вроде бы, знакомый - но невероятной величины. Перед этим колоколом все испытывали минутное замешательство: примерно такое, как если б человеку преподнесли книгу размером с автомобиль или карандаш размером с копьё. Он был так велик, что под ним поместилась вся их группа.
  - Гляди! Лавра - корабль, а мы - на мачте! - первым свесился с перил пират Ромка. И прищурился одним глазом, по своей давнишней привычке.
  Ближе всего, у подножия (смотреть надо отвесно вниз!), была сама Лавра - беленькое 'лукошко', как назвал её польский пан Зборовский, пока осаждал... правда, взять лукошко ни он, ни кто другой за всю историю не смог. В лукошке лежали купола. Всё получалось наоборот: внизу - несоизмеримо маленькие, игрушечные храмики и часовни... - всё, что должно бы быть большим, но поместилось на миниатюрном стенде Земли. А здесь - 'колокольчик' размером с целую часовню... как-то поднятую в воздух, висящую как будто ни на чём!
  Да, странно видеть церкви, в которые только что заходили, далеко внизу под собой. Только что мы были меньше их - как букашки, а теперь они меньше нас: все на ладони поместятся. Будто они превратились в собственные макеты на аккуратно прибранном музейном столе.
  Красивей всего смотрелись грандиозные, пузатые, звёздчатые купола Успенского собора вровень с пролётом колокольни - близкие, как ёлочные шары перед глазами ребёнка. Боковые синие ясно отражались в центральном золотом, как в кривом зеркале.
  Дорожки у подножия соборов, казалось, разлиновали цветными мелками - вроде как для игры в классики. Оказывается, брусчатка была везде разная: с огромной высоты это смотрелось удивительно красиво и, одновременно, странно. Всё такое полосатое, пёстрое, детское.
  Дальше раскинулся во все концы сам городок Сергиев Посад. Он был таким зелёным, что казалось, Лавра выросла посреди сада или холмистого леса. Пока не поднялись так высоко, трудно было даже представить, что в городе, кроме лавры, ещё столько церквей! Весь пейзаж: холмы, овражки да купола - и опять холмы, и опять овражки... малые домики в гуще больших деревьев - и среди них, как ёлочные игрушки, всюду что-нибудь да мерцает. Городок-то невелик, а лавра, оказывается, рассыпала по нему свои отростки, как кустик клубники.
  'Да нет, это уже не при лавре, это обычные городские приходы', - пояснил монах.
  'Столько приходских храмов! - поражались гости. - И что, на всех хватает людей!? Да, у вас, действительно, святой город!'
  Малые огоньки всё мерцали и мерцали над святым городом. Искры дальних куполков так ощутимо дрожали в солнечной дымке, что сходство со свечками становилось просто неотразимым! Везде вокруг Лавры - свечи-свечи. Будто она - один большой мощевик Сергия Радонежского
  Такая красота... что кажется, уж в этом-то городе люди точно живут без ссор, подлостей, глупостей, горя. Будто здесь настоящие люди - как мы в детстве представляли себе Людей. Как мы представляли себе Жизнь. Простую, как небо. Без глупых обманов. Счастливую - потому что несчастья не бывает. Ровно такую, как ты хочешь - потому что все же хотят хорошего... так зачем бы ей быть такой, какой никто не хочет!
  В детстве мы были проницательней, мудрее: мы просто ясно, как день, видели мир до грехопадения... только не знали, что это так называется.
  
  За час до прощания с Лаврой перед самым закатом хлынул грибной дождь. Весь мир, как новогодняя ель, украсился золотой мишурой. Рассыпчато-мокрое солнце реставрировало помутневший от зноя пейзаж. Мерцающий свет изгонял духоту, как бесов. Искристым воздухом стало легко дышать, а от щекотных разрядов на теле при попадании капель легко смеяться. Миллионы метеоров-смешинок несли и несли с небес радость - свежую, не успевающую на лету испортиться. Капли невероятно звонко тенькали о шлемы куполов. Пунктирные золотые линии с неба пересеклись с золотыми линиями крестов. Соединили пол и потолок Великой Церкви мироздания.
  Дождь всегда переключает наше восприятие действительности на иную программу. В дожди включается светлая ностальгия по всем предыдущим дождям - по всем периодам жизни, когда шли дожди. Да нет, это и не ностальгия даже, а живое чувство выхода из времени. Ты снова там: в той реке с неба, в которую можно входить дважды, трижды, четырежды, стократно...
  Дождь ждёт тебя, а ты его.
  Так ждут любви, так ждут сына, так ждут Бога.
  Дождь - знак перемен в нашей жизни. Изредка, конечно, и он бывает ложным (дорожные знаки и то порой вешают ошибочно), но всё же в самые ответственные моменты душа обычно не ошибается. И Бог присылает ей дождь в помощь. Чтоб она не сомневалась... что теперь всё уже точно меняется!
  И Кирилл отчетливо почувствовал это удостоверение.
  Грибной дождик в несколько минут весело обмахнул всех мохнатым кропилом и тихо пошёл гулять дальше ведомыми ему одному дорогами.
  Всем было весело, только одна промокшая девочка ворчала, боясь простудиться...
  А Солнце, клонясь к закату, тихо разжигало колокольню изнутри, как кадило. Огромными дневными звёздами смотрели на мир мирно голубые успенские купола. Сказка, ставшая реальностью, никак не хотела кончаться... но уже пора было уезжать. Уже совсем пора! Уже...
  Наше самое большое земное счастье - это всегда стояние в двух шагах от истины. Ближе к ней во временной жизни уж никак нельзя: за этими двумя шагами - конец всего временного и начало Вечности. Даже в моменты самого большого земного счастья, каждый из нас находится как бы в роли полководца, выигравшего битву, но ещё не войну. Нет и не может быть в этой жизни полноты! Полноту нам пока заменяет надежда.
  - Да это ведь и хорошо, что не всё успели посмотреть - будет что увидеть в следующий раз, - утешала Наталья Сергеевна. - Плохо, когда ты какой-то город, какое-то место выжал, как лимон. А уж Лавру выжать невозможно, сколько ни приезжай!
  И все соглашались. И душу каким-то теплом согревал пусть не обещанный, но хотя бы упомянутый 'следующий раз'. А вдруг он действительно будет? Такие места всегда покидаешь, мысленно оглядываясь и, в мечтах прокрутив время, уже приезжаешь снова: второе путешествие в них начинается с момента отъезда. Как в древнем присловье: 'Всякая дорога из Иерусалима должна стать дорогой в Иерусалим'.
  Все благодарили Наталью Сергеевну за чудную поездку как-то вразнобой. 'Надо бы лучше, да не бывает!'
  - А в сентябре я обязательно поеду к Симеону Верхотурскому, на его праздник. Всех приглашаю с собой! Там, за Уралом, рай земной.
  И все соглашались. Да, надо бы съездить. Да, там, за горами - рай.
  А кто видел рай?
  
  Комфортабельно зашумели за их спиной выдвижные двери, и автобус тихо тронулся, поплыл по безбрежному морю ночи. Едва покинули монастырскую стоянку, шофёр для экономии выключил свет. Ещё и стёкла были тонированные, так что в автобусе воцарилась, можно сказать, удвоенная тьма. Восемнадцать человек растворились в ночи, слившись со своими сиденьями. Только что спешили-спешили, а тут... тишина, просто волшебная! В дороге мы передаём часть нашей суеты тому неодушевлённому предмету, на котором едем - и через это обретаем покой.
  В счастливом мраке дышится легко. Вдыхаешь и выдыхаешь словно не воздух, а какой-то восторг, разлитый в мире. Когда глаза ничего не видят, всё видит душа.
   Ехали в темноте как бы по огромному собору, и даже нескончаемый ряд оранжевых фонарей вдоль дороги ассоциировался после Лавры со свечами. Всем было тихо и благостно, кто-то задремал, кто-то наяву (или почти наяву) пересматривал ещё раз счастливый сон сегодняшнего дня. Невидимый метроном начал как-то неслышно отсчитывать последнюю его минуту.
  'Вздремнуть, что ли?' - подумал Кирилл, нажав кнопку, откидывающую сидение. Что-то откинулось, но не сиденье.
  Все ударились с маху об откуда-то взявшуюся невидимую волну. Один и тот же вал сломал сначала автобус, потом всех, кто в нём. Резкий звук мигом преложился в резкую боль, будто она вытекала из него неизбежным эхом.
  Всё сорвалось с мест в этом грохочущем чёрном салюте. Сила инерции враз стала нечистой силой. Как в редком по убедительности кошмаре невидимые, но осязаемые бесы хватают человека и швыряют во что-то беспредельное: гильотину, пыточную камеру, ад, так здесь мощь, с которой не поспоришь, бросила всех лицами, головами, рёбрами в твёрдую и скрежещущую гекатомбу. 'Тьма и скрежет зубов'.
  Автобус разом вмялся внутрь, как консервная банка под каблуком. Рваное железо резко полоснуло по людям. Всё, что полминуты назад служило комфорту и уюту, стало внутренностью мясорубки. Вдребезги стёкла, кости, зубы... неживое и бывшее живое. Последняя мысль была банальна и почти спокойна: 'Так не бывает. Это всё не с нами...' Удар сломал календарь.
  
  Мир - или миг, - включился... или сделал вид, что включился. Кирилл проснулся... или показалось, что проснулся. Пара мёртвых 'зайчиков' от телефонов бредово металась вокруг в какой-то сумрачной техногенной жути. То ли мотыльков, то ли чертей кто-то ими шугал?
  Тёмное разлилось по вздыбленному полу так обильно, что было даже непонятно, как из такого небольшого количества нас смогло столько натечь? И из кого? Голоса будоражили мрак... но доносились будто из другого мира. И что-то творилось со Временем: иногда в ушах, как в огромном гулком эфире, включали замедленную запись, иногда - ускоренную. И передавали нечто странное.
  - Не смотри.
  - Что-то... ногу мешает!.. я посмотрю.
  - Не смотри! Дай я тебе глаза завяжу.
  - Я боюсь!
  - Не бойся, маленькая... просто не смотри. Не бойся и не смотри!
  - А где Таня?.. Та-ня! ты где?
  - Она рядом. Она просто пока не может ответить... Не волнуйся! Только пока не смотри...
  
  Да что же за жмурки такие?.. Женщина и девочка, вы во что там играете?
  
  
  А вообще этот ли свет на белом свете?
  Свет опять включился...
  
   3. Силоамская башня
  
   Где ты был вчера?
   О чём ты думал?
   Почему ты вдруг решил,
   что это будет не с тобой?
   А. Макаревич
  
   Свет включился. Кирилл лежал. Над ним стоял огромный монитор. Нет - окно. Но до чего же потрясающее зрелище показывало это включившееся вместе с ним окно! Вдоль горизонта тянулась длиннейшая орочья стрела с ярко пылающим наконечником. Или магический посох с набалдашником солнца.
  Давно не было в мире такой волшебной, совершенно фэнтезийной зари! Такой идеально ровной щели в облаках. 'Рассвет или закат!?' - ошеломлённо прикинул Кирилл точно так же, как прикидывал: монитор или окно? На восток или запад оно смотрит?
  Что-то с миром странное творится, если мы вдруг не можем определить, рассвет в нём или закат.
  Солнце начало медленно-медленно скрываться. Закат? Ну конечно, закат... Но... почему-то огненный диск заходил вверх, а не вниз. В висящее облако - не в горизонт. Как будто лампочка сама собой вползала в потолок. Рыла в нём нору.
  Значит, рассвет? Да, через минуту лампочка просверлила себе дыру в верхний этаж и засияла во всю полноту уже там. Рассвет? Ну, точно рассвет!
  Почему-то Кирилл обрадовался, что это рассвет, хотя непонятно, чему тут особо радоваться. Просто тому, что ночь кончилась? Что она навсегда осталась во вчера: 'Ночь та - да обладает ею мрак, да не сочтётся она в днях года, да не войдёт в числа месяца. О, ночь та - да будет она безлюдна...'(1). Но ночь та, к сожалению, была не безлюдна. Тут уж даже самый волшебный рассвет ничего не исправит.
  Странно, что самое главное событие жизни уместилось в несколько секунд, да ещё и было как бы в тумане. Мир просто выключили и включили, как монитор - вот и всё, и почти нечего больше вспомнить про сам момент.
  Всплывали в памяти отдельные детали - полуосыпавшаяся мозаика. Брызги расколотого происшествия. Когда Пикассо писал 'Гернику', пожалуй, что-то такое он уловил: всякая катастрофа запоминается её участникам сюрреалистическими кусками, хаотично рассыпанными в сознании, слепленными потом силой бреда, как силой притяжения.
  Быков не было, но...
  Где-то в безвозвратном вчера звонили купола Лавры - именно такая ассоциация: купола, не колокола. А потом - грохот и крики... и резко выпадающие из сознания звуки - водопад, водоворот, чернота... а выбросило на поверхность где-то здесь, среди белых стен и больничной аппаратуры. И тело, как никогда в жизни, знало, зачем больницу называют больницей. Осязание во всём происшествии было куда ярче и сильнее зрения.
  Пока ничего не случится, мы не знаем, что всё на волоске.
  И пока мы живы, волосок этот Кто-то держит.
  Жизнь - она такая. Едешь-едешь-едешь, и вдруг раз - доехал. Да нет, вы что, я же ещё хотел... мне же ещё надо дальше! Нет, ты уже приехал! Никакого 'дальше' не будет - или будет, но совсем другое. Ошибся ты, а не мы. Дорога - она такая, какая есть, и точка всегда может быть поставлена в любом её месте. В любую секунду.
  Всё самое важное в жизни происходит за секунду. За секунду мы решаемся на Поступок, за секунду произносим самое важное слово. За секунду зависаем между жизнью и смертью, за секунду успеваем из этого положения сделать шаг в ту или другую сторону... Может, ради этих-то нескольких секунд и тянутся все предыдущие годы? Вся боль целого мира и всё счастье целого мира только и ждут, чтобы на мгновение проявиться в нас. По нашему желанию или против нашего желания.
  Надо же было ехать за тридевять земель, чтобы найти в лабиринте дорог и нарваться именно на одну вот такую вот хищную, вышедшую на охоту секунду!
  'А может, всё-таки не поедем?..'
  Да, кстати. А где Ромка? Что с ним?
  
  Приехал отец. Только от него Кирилл начал узнавать первые новости... почти как сводки с фронта.
  Наталья Сергеевна погибла в тот момент, когда обсуждала с подругой новую паломническую поездку. Теперь началось совсем другое паломничество...
  Разбилась и 12-летняя Таня. Кирилл пытался сейчас оживить в себе хоть какие-то черты её лица, хоть какие-нибудь слова. Но замкнутая девочка не запомнилась ему решительно ничем, кроме ставшего теперь 'многозначительным' случая во время вчерашнего дождя. В лёгком платьице она успела промокнуть до нитки прежде, чем спряталась. И уже стоя под навесом, говорила тревожно: 'Ну, я же теперь простужусь. Всё! Я же всегда так быстро простужаюсь!'
  Нарочно не придумаешь! Человек за несколько часов до смерти боялся простудиться...
  А всё-таки чудный был грибной дождь! И дождь, и солнце... и все живы. И счастливы. Надо же, какими же красивыми прелюдиями была обставлена грядущая казнь! Каким сказочным светом выстлана и окроплена с неба дорога... кому на катафалк, кому на кресло-каталку.
  И задорно-зло вспомнилась Кириллу, вроде бы, некстати фраза об Отце Небесном: '...Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных'. И ещё бы добавить: 'на тех, кто уже приговорён, и на тех, кому Он пока милостиво дозволил ещё сколько-то пожить... некоторым, правда - без ног...' Другу Ромки 12-летнему Данилу полностью оторвало ступню и половину голени.
  Авария, как акула, особенно любит откусывать конечности.
  А что с Ромкой? С Ромкой-то что!? В реанимации. Тяжелейшие открытые переломы ног. Сделали операцию. Никого к нему пока не пускают. Но лежит он вроде бы в соседней, детской больнице - всего через квартал отсюда.
  А Марина, его мама - буквально в соседней от Кирилла палате. Тоже - левая голень пополам. Зубы выбиты, рёбра сломаны.
  А уж самая странная судьба - у тех, кто спал: уснули здоровыми, ничего не видели, во сне потеряли сознание... 'очнулись - гипс!'. Первое время, как признавались, реальность трудно было отличить от кошмара. 'Надо бы хорошенько проснуться: второй раз уже по-настоящему!' - говорил сосед Борис.
  Слава Богу, баки при авариях взрываются почти исключительно в голливудских фильмах, так что в реальности всё обошлось без взрыва. Но даже и без него травмы были страшные.
  Самые тяжёлые - у двух женщин: одна от черепно-мозговой травмы впала в кому, у другой от перелома позвоночника отнялась нижняя часть тела. Кажется, это была та самая, которая говорила с Натальей Сергеевной о будущих путешествиях.
  Кирилл, как это ни странно, отделался только сотрясением мозга и сильными ушибами - переломов не было. 'Даже стыдно перед остальными!' - невесело усмехнулся он про себя в промежутках между приступами тошноты. Вот есть вестибулярный аппарат в голове - от его травмы мир начинает качаться и валиться куда-то. А есть, оказывается, вестибулярный аппарат веры - и от его травмы внутренний мир начинает качаться и валиться куда-то. 'Меня и от удара тошнит... меня и от Бога вашего тошнит'.
  
  Что-то я такое узнал в лавре - но дорога из меня это знание поспешила выбить. Что-то уже совсем начало было склеиваться - и сломалось в самый последний момент. Да, это как у БГ:
   Ехали мы, ехали, с горки на горку -
   да потеряли ось от колеса!
   Вышли мы вприсядку, мундиры в оборку -
   солдатики любви, синие глаза...
   Как взяли-повели нас дорогами странными,
   вели да привели, как я погляжу:
   сидит птица бледная, с глазами окаянными...
   Что же, спой мне, птица - может, я попляшу!
  Все мы чётко знаем внутри себя, что с нами никогда ничего не случится. Есть в нас такое чувство, как невозможность беды - видимо, атавизм пребывания Адама в раю. Катастрофы в нашей жизни так же невозможны, как война на Украине. Этой истины, разумеется, нет в катехизисе, но в подсознании она записана настолько глубоко, что, когда она рушится, у многих, как в домино, сыплется... Символ Веры.
  Как же Он нас обманул!? Нарушил контракт? Мы прекрасно знаем, что никакого контракта не было и не могло быть. Но где-то же в подсознании у нас это сидит - что Он что-то нарушил. Что-то очень-очень важное для нас. Жизненно важное. И такого вероломства мы не ждали.
  А может, это, наоборот, мы, не заметив, что-то нарушили? Точнее, предпочли не заметить. Что-то очень-очень важное для нас. Обращаясь к Нему, мы, как в зеркале, видим себя? И 'Его вероломство' - это наше вероломство. По отношению к самим себе, в первую очередь.
  Но нас это почему-то совсем не утешает!
  Плоть-то на нас болит. Много чего в жизни человек не понимает, 'но плоть его на нём болит, и душа его в нём страдает'(2).
  - Нас немножко провернули через мясорубку и расфасовали по палатам, - спокойным голосом рассказывал кому-то по телефону сосед Борис. - Да, сейчас приживаемся на новом месте. Уже завтрак был...
  
  На следующий же день, только почувствовав, что, вроде, уже может ходить, Кирилл 'смылся' сразу после утреннего обхода и пошёл бродить по палатам - навещать 'всех наших' (вообще-то ещё несколько суток, как минимум, ему категорически запретили вставать!). Не сразу, но нашёл Марину. Та очень обрадовалась - улыбнулась... неузнаваемо-беззубым ртом:
  - Вот ведь. Жизнь сначала показала нам красоту, а потом и нас самих... очень уж разукрасила! Ну, ладно, чего уж там роптать. Как говорится, до свадьбы заживёт! Правда, новая свадьба кому как, а лично мне уже не грозит, но поговорка всё равно хорошая. Вот, может, к ромкиной свадьбе у меня всё заживёт.
  - Да нет уж, что вы, ра-аньше! Вон к свадьбе Кирилла, например, - сказала соседка по палате в бандажном 'испанском воротничке'.
  Даже невесёлая ирония - и та как-то ободряет. Вот уже и получше стало. Ну, самую малость.
  - А нам ведь ещё дважды повезло, если так подумать! Автобус и в воду не свалился, и не загорелся. Так на мосту и повисли - на этом заграждении. Так что это нас ещё Бог спас! - подхватила третья участница аварии.
  - Мы все здесь сломанные лежим. Поломатые, как дети про игрушки говорят. На починке. Видимо, зачем-то так надо было. Съездили в Москву, в Лавру - чудная была поездка... а на обратном пути все сломались. Ничего - починят, соберут. Ну, а зубы мы уж пока считать не будем, не до того! - Марина снова улыбнулась, видя, как Кирилла смущает её когда-то красивое лицо... теперь ставшее цвета сливы и с пустым старушечьим ртом (в 37 лет!).
  Кирилл, впрочем, знал, что и он 'очень красивый'. Шишка на лбу, совершенно неправдоподобная - этакая гротескная деталь театрального грима! - на порядок превосходила всё, что он прежде знал в жизни о шишках и напоминала разве что слегка притуплённый рог.
  - А где водитель? - спросил Кирилл. - Он же, наверное, тоже пострадал?
  - Да, говорят, он с переломами. Но мы даже не знаем, где он. Кто-то сказал, его охраняют. Будут судить... бедный человек! - вздохнула Марина.
  - А я бы предъявил иск не водителю, а Богу, - почти серьёзно сказал Кирилл. - Мы вообще-то к Нему ездили: так сказать, в Его юрисдикции находились, а Он не обеспечил нашу безопасность! Не пожелал, видите ли!
  - Знаешь, не ты первый мечтаешь с Ним судиться. - сказала Марина. - За три тысячи лет до нас это уже делал Иов. Так что на самом деле всё не ново.
   Всё не ново, всё не ново:
   всё уже было в книге Иова! -
  как написал какой-то поэт... уж и не помню, кто.
  - Утешительно, - скептически пробормотал Кирилл.
  
  'Ремонтные работы по восстановлению человеческого остова. Все эти штыри, растяжки - есть что-то общее со строительным делом... По крайней мере, лучше так думать, чтоб не испытывать омерзения от всех этих приспособлений, предназначенных для живого тела: оно-то, в отличие от стройматериалов, всё чувствует.
  Здесь мы похожи на спутанных проводами людей-батареек из 'Матрицы'. Да и вообще, чем тебе не Матрица? Всё, что мы в жизни делаем, так мало похоже на то, что мы хотели бы делать! Больница - прямо какая-то утрированная схема всего нашего существования. Точно: 'Ехали мы, ехали с горки на горку, да потеряли ось от колеса'. Ехали, полные надежд, строили какие-то планы на будущее, столько всего могли бы сделать! А что сейчас делаем?.. даже не то, что боремся за жизнь - а просто пассивно разрешаем нас спасать. Вставить в нас оси. Какой у нас ещё выбор-то?
  Всякая жизнь начинается, как паломничество, а заканчивается - больницей. Что успели? Ну, хотя бы подняться на колокольню и осмотреться с неё. Вряд ли больше.
  'И как же нас так переколбасило-то!? Ведь этого только не хватало для полного счастья! И так-то год хуже некуда, а тут... только вчера в Лавре думал: вот он, свет в конце тоннеля, оказалось - встречный грузовик!'
  Люди, похоже, надолго осели здесь - в ловушке, капкане, гербарии, - нанизанные конечностями на спицы, пойманные как рыба на крючок, схваченные аппаратами Елизарова и прочими хитроумными приспособлениями, неведомо кем сюда заброшенные. Теперь уж на долгие недели тут осели... 'и пусть весь мир подождёт!' - как сказано в глупой рекламе.
  Музей человеческих страданий, постоянно обновляемая выставка боли. И всё - интерактивно. Кто выписал сюда билет? МЫ его точно не покупали. А кто выписывает нам билеты в жизнь? В такую жизнь... Поездка - вот тоже подарочек! Хорошая получилась - двумя словами можно сказать: красиво и больно.
  Пожалуй, вся наша жизнь такая. Бог умеет делать красиво и больно.
  'Думаете ли вы, что те восемнадцать человек, на которых упала Силоамская башня и побила их, были виновнее всех живущих в Иерусалиме?..' Да, а нас ведь как раз было восемнадцать... не считая водителя'.
  
  Поначалу всё никак не могло устояться в голове. Не вмещалось в сознание. Человек не может быть одновременно счастлив и несчастлив! Поездка не может быть одновременно чудесной и катастрофической! Тут уж явно что-то понарошку: либо вся вчерашняя-позавчерашняя незабываемая радость?.. либо весь сегодняшний больничный бред? Всё было слишком хорошо, чтобы стать плохим! Люди, смеющиеся под сверкающим дождём, были бессмертны - несомненно и самоочевидно. Их счастья никто не мог у них отнять - это невозможно! Они возвращались домой, чтоб потом вместе ехать куда-то ещё. Вот и в автобусе обсуждали конкретные даты и маршруты. Маршрут ни на кладбище, ни в больницу никем не обсуждался.
  Мозг как бы оставил в себе последние фотографии здоровых и счастливых людей. Кажется, они и трагедия - несовместимы в принципе. Не случаются трагедии при таких улыбках, таком выражении лиц!
  Счастливые люди, всё ещё не до конца отвыкшие от счастья, теперь почему-то недосчитывались друг друга... а заодно и рук, ног, пальцев. Но всё это - как во сне. Во сне же всё может отрасти заново, всё поправимо, все умершие живы. Во сне никто ничему не удивляется. 'Это ж всё не по правде - всё можно изменить. Одна дурацкая секунда... Сейчас отмотаю чуть-чуть назад время!..'
  Именно то, что - секунда!.. именно то, что оплошность-то - дурацкая, вызывает особенное чувство, что изменить совсем нетрудно. Правда... только если б кто-то из нас был Богом. Ну, хотя бы ассистентом Бога. Секретарём. Советником.
  Например, отменить бы весь 14-й год - со всем, что в нём произошло. Ну, чего Ему стоит? Ему-то ничего, а нам радость. Сколько б тысяч жизней уцелело. Сколько бы опаснейших глупостей перегорело в головах, а наружу не вышло.
  Уж сколько миллионов людей, наверное, просят и будут просить Тебя зачеркнуть этот год и переписать его заново. А Ты?..
  Но почему, если Ты есть, - если Ты вообще есть! - так много в жизни зависит от Случая? Непростительно много! Почему решающим оказывается вовсе не какой-то там нравственный выбор - поступить мне так или эдак? - а самый пустяковый, казалось бы, вопрос: вот ехать или не ехать? Ни в том, ни в другом варианте я и не нарушаю, и не исполняю Заповеди - но последствия такие, как если бы я предал или не предал, выбрал преступление или подвиг. Разве нейтральный выбор - тоже выбор? Или тут вовсе не в выборе дело? Тогда в чём?
  Как же нам понять смысл всех наших поступков... или уж совсем никак не надо их понимать? И кто всё же правит миром - Бог или господин Случай? Ведь, похоже, Случай - одно из имён собственных лукавого духа!
  Нет и не может быть в жизни ничего более беспросветно-сатанинского, чем теория случайности! Лучше уж (даже вопреки только что полученному опыту) верить, что Бог всё устраивает. Да, Бог. Пусть даже, судя по поступкам, Он похож на садиста.
  Но ведь кроме Него есть ещё Государство и есть Случай... и чего бояться больше? Два угрожающих бездушных понятия. Два главных вида рабства: земная тирания и вера в судьбу. И то, и другое делает человека беспомощным. И то, и другое может в секунду стереть тебя в порошок. Правда, опять при одном условии: если это попустит Бог. Если это каким-то образом соответствует Его замыслу. Опять, как ни крути, Он виноват, Он устроил!
  Хоть куда беги от темы страданий, они всё равно нагонят и пинка дадут. И ещё догонят и ещё добавят.
  У Бога, видимо, боль даётся по графику. Вот раз - и ногу тебе хрусть. И вторую. ('Хрусть - пополам, хрусть - пополам!', как в 'Мастере и Маргарите').
  А дальше по графику кому там чего?
  Но мы же ехали к Нему! мы же должны были быть под Его защитой (дурацкое сочетание 'были быть' ну да ладно! не в этом дело!). Ну, и как же Он нас защитил!? 'И волос с головы вашей не пропадёт...'? Да, волос-то как раз и не пропал - здесь Небесный Бюрократ пусть гордится собой! Всмятку - руки, ноги, рёбра. А вот волосы - те и вправду, никуда не делись. Даже у погибших.
  А ещё, помнится, говорили на колокольне: 'Ох, ноги, наверно, будут болеть от таких высоких ступенек. Без ног вернёмся!' Ага! Ноги, конечно, будут болеть, а у кого-то и вовсе отлетят... только совсем по другой причине! И ни на какую другую колокольню кое-кто не поднимется уже никогда.
  Как поёт БГ:
   Отыскать, бы кто всё так придумал -
   я бы сам его здесь придушил!
   'Только поздно'. Именно, что всё уже поздно! Кому-то лучше было б не ездить. А кому-то... даже и не рождаться.
  Правильно Ромка поперхнулся! Знак нам всем подал. Лучше уж пасту не в то горло, чем гипс на обе ноги. Уметь бы всегда распознавать знаки судьбы... если она вообще есть!
  Но может, Бог нарочно для забавы все её знаки переставил? Ведь случилось-то всё не когда-нибудь, а в день Смоленской иконы Божией Матери - всеми чтимой Одигитрии, то есть Путеводительницы. Обычно путешествующие читают акафист именно Ей: вот и мы в тот день в автобусе читали. А ещё накануне был день целителя Пантелеимона... только вот исцеляться-то как раз большинству из нас прежде было не от чего!
  Почти все в тот день причастились. Ехали с Богом, в Боге - и несли только что принятого Бога в своих телах. Воистину, как говорится, 'уже не я, но пребывающий во мне Христос'. И в таком-то состоянии влетели на скорости в свою Голгофу: на безвестном мостике через безвестную речку на каком-то двести-богозабытом километре.
  'Крыша прохудилась... - подумал внутри Кирилла будто какой-то второй Кирилл, смотрящий на себя со стороны. - Когда над человеком прохудилась Божья крыша, тогда у человека едет его личная крыша!'
  Душа человека становится - как планета без атмосферы: вся в кратерах от попаданий. Из космоса только и жди метеоритов! Нас бомбардируют внешние события - а изнутри взрываются вулканы помыслов.
  И когда нас бьёт по голове практика, мы задним числом пытаемся подвести под неё теорию. Не то чтобы с теорией не так больно. Просто тяга к рациональному объяснению всего на свете... присутствует в человеке совершенно иррационально. Найти хоть какое-то объяснение, даже если это абсолютно ничего не исправит! Игра в кошки-мышки со здравым смыслом: непременно отыскать хоть какой-то вариант обоснования - поймать хоть одну убегающую 'мышь' сознания, иначе так и останешься вечным 'вОдой'. В этом смысле, людям с примитивным взглядом на мир легче: они-то довольствуются самыми простыми объяснениями и не ломают голову. Интеллигенты же вечно гордятся своей рефлексией и ищут стройные причинно-следственные связи даже для самых ломаных ситуаций. Ломают голову... даже когда она и так чуть не сломана.
  'Теперь не знаю, что хуже: что Ты такой - или что Тебя вовсе нет? Если Тебя нет, тогда хоть не обидно. Тогда никто ничего не 'попустил' - просто сами впечатались. Ехали - и впечатались! Банальные законы физики и банальное несоблюдение ПДД. Законам физики не скажешь: 'Почему это вы нас не защитили!?'
  Когда после плохо бывает хорошо - это мы все принимаем как должное: как естественную, справедливую компенсацию. Радуемся: 'Есть всё-таки Бог!' Но почему после хорошо бывает плохо?.. тут уж и душа, и логика восстают против такого Его вероломства! А ведь и в прямом смысле 'вероломство': вера-то от таких фокусов ломается - не железная же она у нас! И мы не железные! Не для того же мы ехали в Лавру, чтоб за несколько часов благодати заплатить неделями, а то и месяцами больницы.
  Неужели одна какая-то жалкая секундишка может растянуться по последствиям на столько недель, месяцев, а у кого-то - даже лет! Это - как комета, у которой ледяное ядро может быть чуть больше стадиона, а хвост - миллионы километров?
  Да, Комета Последствий - с хвостом на всю жизнь?
  В ту ночь замечательного паломничества нам выдали гражданство страны под названием Беда. Те, кто в ней никогда не были, смутно представляют себе менталитет её народа. Главные в ней лозунги, вывешенные везде: 'За что!?' и 'Почему именно я!?'. Её идеология - гремучая смесь исключительной веры и воинствующего атеизма: 'Почему Бог допустил? Раз Он допустил... значит, Его нет!?'
  Но никто извне не вправе осуждать измученных граждан этого сверх-тоталитарного государства. Всё, что от них можно требовать - это физически и морально выжить.
  А тут ещё соседа по палате, некого Илью, угораздило многоумно заявить:
  - Страдания нас учат...
  - Если они чему-то учат, то за эти дни мы уже, по-моему, экстерном сдали целый многолетний курс. И университет, и аспирантуру. Многим пора учёную степень присваивать - типа 'доктор инвалидных наук' или 'кандидат болеведения'. Ну, чему вообще страдания могут научить! Кроме злости и тоски зелёной. Хочется найти виноватого, а так как виноватых нет, кроме Бога, то... вот человек и делает соответствующие выводы!
  И продолжил размышлять...
  По одному из древних - кажется, шумерских, - преданий, бог слепил людей из глины от нечего делать, когда был пьяным. Протрезвев и узрев дело рук своих, решил было всех этих уродов уничтожить, но... пожалел.
  Тут всё понятно. Ну, какой спрос с пьяного! Какие получились - такие получились. Страдают?.. ну, пусть вообще будут благодарны, что их всех, как брак, сразу же не утилизировали.
  А у индусов весь мир - это сон Брахмы. Тоже всё понятно и успокоительно. Это же всё - только сон. Какие у кого претензии к сновидениям!?
  У Кирилла вдруг мяукнул разрядившийся телефон, чудом уцелевший в аварии. Да, мяукает телефон, мяукает кошка... и, если задуматься, это так странно, как будто весь мир, начиная с нас, сбрендил и сейчас замяукает. К чему эти 'мяу', к чему какие-то бессмысленные звуки, имитирующие жизнь и смысл в жизни? Почему вселенная существует по законам 'мяу', а не по каким-то более логичным и рациональным правилам? На одном 'мяу' далеко не уедешь. И даже на тысячах 'мяу' не уедешь!
  Неужели мир - бессмыслен, как 'мяу-мяу' или 'ав-ав'. Даже ещё бессмысленней. Когда же в нём появится Слово?
  Где Слово, там любовь. Где любовь, там Слово.
  Беда всегда бессловесна и нереальна. Реализм способно обеспечить только счастье. Его изъятие всегда дробит мир на множество абстрактных, нелепых, несочетаемых кусков. Самое адекватное определение беды - неадекватность.
  Там, где в сознании возникает Цельность, это уже признак изживания беды.
  Но до цельности было ещё далеко, как пешком до Африки.
  Господи, ну хоть чем-нибудь меня отвлеки, чтоб я с Тобой не ругался!..
  
  (1). Иов 3, 6-7
  (2). Иов 14, 22
  
  
   4. Забытая Дорога или День Пустяков
  
   ...Где всё конечно, кроме пустяков,
   что Вечностью особенно любимы.
   Ю. Шевчук
  
  Это было за пару месяцев до аварии.
  Бывают дни-форточки, как называл Кирилл. Маленькие форточки в повседневности. Раз - и проветрило жизнь на несколько часов. Вроде бы, ничего так уж сильно от них не меняется, но вспоминаются они потом почему-то долго. Даже в самые трудные периоды их всё-таки выпадает по нескольку штук на год.
  От дней-дверей дни-форточки отличаются отсутствием конкретики, какого-то явного прорыва, перелома... Хотя, нет-нет - про переломы мы сейчас лучше вспоминать не будем! Лучше вспоминать... а про что же вспоминать?
  В памяти мелькнула рекламная надпись: 'Дом высокой скорости'. Вот давайте будем вспоминать - о скоростных домах!
  - А был бы на Земле такой город... - фантазировал Ромка. - Были бы все дома на колёсиках - огромные, но на колёсиках... и они бы, например, раз в месяц все переезжали: было бы такое правило. Ну, все бы местами менялись, как шарики 'Спортлото'. И никто заранее не предупреждал, куда именно его дом переедет. И вот главный прикол! Люди утром пошли бы на работу - а вечером по всему городу искали бы свои новые адреса. Первое Апреля каждый месяц. Всё непредсказуемо: может, твой дом теперь за двадцать километров? а может, и в соседнем дворе? Все бы только и спрашивали у знакомых: эй, а вы случайно не видали, куда там мой дом уехал?
  - Куда моя крыша уехала? - продолжил Кирилл.
  - Во-во! Никто б никогда не знал, куда он переедет! Было б такое... разнообразие в жизни. Чтоб люди не скучали.
  Братья шли по своему захолустному городку, не скучали и фантазировали - и город, действительно, становился вдруг разноцветным, начинал жить, двигаться, открывать свои тайны.
  Идея Ромки навевала ассоциации с Вековечным Лесом у Толкина. Там деревья могли передвигаться. А здесь - Вековечный Город? Только не Рим, не Иерусалим... Тут что-то 'вековечное' в самой эфемерности. В самой игре. Никто не знает, где он окажется в итоге.
  Вдруг их догнал на велосипеде человек лет 50-и, вполне интеллигентного вида, но весь буквально взмыленный. Неужто тоже искал свой дом?
  - А какой сегодня год? - озабоченно спросил он, притормозив.
  - 2014.
  - Уфф, слава Богу!..
  - А что такое?
  - Да вон там совсем нехорошо... там портал открылся. Я еле ноги унёс!..
  - Да?
  Трудно было не заметить, что он и вправду еле-еле мог отдышаться.
  - А народ там хоро-оший... только не дай Бог никому с ними встретиться! Ну ладно, пока... я - дальше! Берегите себя!
  - Странный дядечка!.. - склонил голову набок Ромка.
  - Да белочка, наверное, у человечка. Хотя, вроде, на вид трезвый.
  - А может, он просто на компе переиграл, - предположил Ромка. - Ну, перепутал два мира - бывает... Слу-ушай, а может, и на самом деле портал открылся!? Может, он это, как его... - засланец?
  - Всё может быть, - сказал Кирилл. И подумал, что совсем даже не 'уфф!' и совсем даже не 'слава Богу', что на дворе 14-й год. Впрочем, может там ещё хуже? тогда... весело, что мы здесь.
  - Слушай, а мы-то сами щас идём куда-то или просто так гуляем? - заинтересовался Ромка.
  - А... каждый человек, по-моему, всю жизнь идёт куда-то, даже если не подозревает об этом, даже если 'просто так' гуляет. Знаешь, Ром, мне иногда кажется... вот тебе, может, будет смешно, но мне кажется, что я вот, допустим, иду-иду - просто так, как мы сейчас - и вдруг куда-нибудь приду - не к месту какому-то, а как будто бы - к счастью какому-то, что ли? К Богу? Не к вере в Бога, нет - это-то давно... но этого мало, а именно - такое вот детское ощущение (оно, действительно, у меня ещё в детстве бывало), как будто к Самому Богу придёшь, как к мамеИдёшь-идёшь и придёшь - а Он уже ждёт, давно ждёт, соскучился. А ты всё идёшь и идёшь и никак почему-то Его не найдёшь, не дойдёшь - заблудился, что ли? Может, Он переехал - адрес поменял, как в твоём городе? А может, ты дорогу забыл... а ведь помнил когда-то - и вдруг забыл! Это, вроде, и страшно, это даже самое страшное в жизни, что ты 'забыл'... и всё-таки надежда какая-то - что найдёшь, вспомнишь! Или какое-то место найдёшь, которое тебе о Нём напомнит. Или какого-то человека. Только долго-долго надо идти-идти и не останавливаться. И где-то там, за перекрёстком, который ещё очень далеко... вдруг раз и увидишь Его. Ну, может, Его уехавший Дом, что ли? Может, 'портал'? Пусть люди называют это раем - но мне-то главное, что Он там.
  Кирилл сам не знал, что это на него такое нашло. Но Ромка - удивительно, - не только не стал 'смеяться', (с чего бы?), а даже, кажется... всё понял? Неужели и так бывает? 'Неужели я, наконец, нашел того, кто меня понял?' - удивился Кирилл.
  Путешествие по своему городу - такое, словно тоже ищешь 'скоростной дом': настолько оно бесцельное, незапланированное. Два неродных брата, почти никогда не гулявшие вместе, вдруг взяли да пошли то ли за покупками, то ли на набережную, то ли на окраину. Лето началось - что-то сделать надо! Просто свободный погожий денёк, просто делать нечего, просто... Лето - наш рулевой. У него нет мозгов, есть только солнце и ветер. Неужели все наши действия имеют мотивы? Прямо все-все? Не верится. Как ни странно, почти всё лучшее в нашей жизни творится спонтанно. А может, и ничего странного в этом нет?
  Соседний скалистый пригорок романтично именовался Козлом - потому что на вершине его 'с древних советских времён' стояло изваяние козла, глубокомысленно смотрящего на реку, как баран на новые ворота. Он и поныне там. Кажется, когда-то был оленем, но рога отломились - и стал козлом. Но Козлом разве кого удивишь - 'на Козла залазили' все! А вот здешняя, безымянная гора была куда менее освоена. Она и повыше, и покруче, и подальше. 'Селфи', сделанным на ней, вполне можно похвастаться перед одноклассниками.
  - Смотри, вверху скала, как башня. Давай до неё долезем, а? - предложил Ромка. - Там, наверное, прикольно!
  - Давай.
  - А вон там даже - как бы амбразура на ней, что ли? Видишь, чернеет?
  - Вот долезем и увидим.
  Конечно, это были не Гималаи, но... хотя бы такой Аюдаг местного значения ('Крым быстренько присоединили - и в подсознании уж тут как тут крымские ассоциации' - усмехнулся Кирилл). Большая каменисто-лесистая туша над рекой: уж медведь или кто другой - у кого какие ассоциации. 'Нет, не медведь - скорее, дракошка... ещё и с боевой башней на спине. А что там всё-таки за 'амбразура' такая?'
  Альпинистская романтика, оказывается, охватывает человека даже в самых небольших горах. Особенно, если этому человеку 11 лет.
  Всякий верхолаз - это человек, который, как в сказке по чудесно проросшей горошине, взбирается на небо.
   Дорога в Небо - дорога домой(1).
  Главное, что круча уходит в небо. И не так уж важно, насколько она высока. Главное, насколько высоко небо над ней. А бесконечность везде равна самой себе.
  Сначала поднимались быстро, 'на первом дыхании'. Потом гора стала выставлять препятствия - те, что с разгону не возьмёшь. Ромка был настроен по-боевому, лёгких путей не искал, сворачивал везде на самые короткие, зато самые крутые дорожки (если это можно назвать дорожками!) - и всё время оказывался впереди Кирилла. Одолевал высоту целенаправленно и пылко. И пыльно... Старший брат, честно говоря, едва поспевал за ним. Вот-вот гора покорится этому сорванцу - мелькающему по серым осыпям шустро, как мышь, которая лезет к уху слона.
  Кирилл вдруг понял: страсть детей к быстрому перемещению чуть приоткрывает тайну Пространства. Они живут так, как если б его, трёхмерного, не существовало вовсе, и всё кругом строилось бы на одной телепортации силой мысли. У каждого из них - свой 'портал'. Увидел что-то, подумал о чём-то - и мигом к пункту назначения. Пока бежишь, ты всемогущ и вездесущ. Линейного времени и жалкого трёхмерного плена не существует. Взрослые одёргивают их только потому, что уже не понимают этого другого восприятия мира.
  Потому и ритм жизни детей другой: день большой, год большой.
  День сейчас был солнечный, но очень ветреный: на горе то и дело казалось, что тебя сейчас просто сдует.
  - Это же приключения! - радовался Ромка.
  Казалось, каждый метр подъёма заряжал его всё большей энергией. Иногда он нарочно застывал, растопырив руки крестом, чтобы 'надуло парус'. Из куртки, конечно.
  - Гора и ветер - день чудесный!.. - чуть переиначил он Пушкина.
  - Не навернись-ка, друг прелестный! - продолжил Кирилл.
  Каждая скала-ступенька была очередным достижением. Каждая каменистая осыпь вдохновляла сначала штурмовать её, потом, обернувшись, тут же самому 'отражать штурм', скатывая вниз камни и любуясь , как они с грохотом подскакивают в пыли. Будто несутся в атаку на невидимых врагов. 'О, вот этот дальше всех долетел!.. не, вот тот ещё дальше!.. О, вон-вон, смотри-и - видишь во-он, внизу, кусты ещё вздрогнули: вон он докуда доскакал... А у этого я вообще тринадцать прыжков насчитал - ты веришь: три-над-цать!..'
  - Да осторожно, сам-то не скатись вслед за ними! - опасался Кирилл. - А то как бы, наоборот, камни твои прыжки не сосчитали!
  Но, видать, кому суждено разбиться в автобусе, не упадёт с горы.
  'Бог очень бережно хранит нас - как драгоценные сосуды... чтоб расколотить именно в нужном месте. Ни метром раньше, ни секундой позже!'
  'Амбразура в башне', когда долезли, оказалась на поверку мемориальной доской в маленькой наскальной нише. Белели высеченные на чёрном имена двух разбившихся парапланеристов.
  - Давно было... - задумчиво сказал Ромка, прочитав дату.
  - Год моего рождения, - машинально отметил Кирилл.
  'Вот тебе и портал...' - подумал он через секунду. И странное, казалось бы, бессмысленное, открытие мелькнуло в голове: 'Меня ещё не было - а их уже не было'.
  Рано или поздно каждый находит в жизни свой портал. Или даже, как минимум, два: в начале и в конце.
  На горе попадались даже мини-ущелья между отдельными глыбами и столбами.
  - Э-а... - кряхтя, вылез Ромка из самого сложного. - Смотри: я рождаюсь второй раз!
  И ведь родился - кто же ему запретит! Где, как не на высоте, человек рождается в простор. Шустрый мальчишка, который отлично понимает, что он 'прикольный' и что эта изюминка в нём почти всем нравится... и от сего осознания ведёт себя ещё прикольней: не то, что специально старается, а уж как-то так выходит - и для себя, и для друзей.
  - Прикольно быть прикольным!
  А за ним, далеко-далеко, в том небе, которое внизу, виднелись крохотные, как бакены, лодки, и крохотные, как лодки, корабли. 'Глазастая' от судов река бесстрастно смотрела в небо.
  - А гора курит сигару! - показал Ромка на чуть дымящий кораблик, зрительно будто уткнувшийся в их скалу (на самом деле до него было, наверное, полкилометра).
  - А это блин на реке, - показал Кирилл на плоский остров.
  - Не-е, не блин это! - возразил Ромка. - Это - заплатка, надо её отодрать. И реке будет просторнее, и... саму заплатку перешить на небо. Чтоб остров нашёл себя среди облаков. Как небесный замок Лапута.
  - Блин, я согласен, что это не блин! - сказал Кирилл.
  Кажется, сегодня они с Ромкой с полуслова понимали друг друга.
  - А настоящий мир, оказывается, почти такой же интересный, как в компьютере! - подвёл итог Ромка.
  Городок их был самый заурядный, но с высоты казался чудо каким красивым. Таким Ромка ещё не видел его с самого рождения. Да и Кирилл давным-давно, со своего детства, не озирал собственную 'берлогу' сверху. И ведь почти ничего с тех пор не изменилось: машина времени сейчас легко сработала, как портал того дяденьки! Даже на дальнем, давно уже накрывшемся заводике, всё так же, как 'в древности' красовалась надпись 'Слава КПСС'.
  - Знаешь, что такое КПСС? - спросил вдруг Кирилл.
  - Э-э, - приложил палец ко лбу Ромка. - КПСС... - Крепость постройки Супер-Сталина.
  - Вообще-то это Коммунистическая партия Советского Союза.
  - Ну, по смыслу почти то же самое! - оправдался Ромка.
  - Кирилл, глянь! Ну, вот где логика!? - позвал он через минуту.
  - А что?
  - Ну, вот жук ползёт-ползёт по травинке вверх - и травинка наклоняется под его же тяжестью, и он с самого её конца опять переползает на землю... так зачем же, блин, он лез!?
  - Ром, у жуков нет логики.
  - Но у нас-то логика есть! Мы же должны это как-то объяснить!
  - А должны ли?
  'По-моему, все люди живут либо по логике жуков, либо по логике, пытающейся объяснить логику жуков'.
  - Или вот назвали божью коровку - коровкой! Ну, это ж просто кто-то смотрел-смотрел, смотрел-смотрел до опупения - и решил, что она похожа на корову. Кому-то не лень было наблюдать, как она пасётся! Всякие там жуки, коровки - им ведь самим-то наплевать, как они со стороны выглядят, а вот человеку почему-то - не наплевать! Человек всё всегда сра-авнивает - что на что похоже... и чтоб всё маленькое было похоже на большое... и чтоб вот така-ая вот корова и во-от такусенькая букашка - всё одним словом! Это только человек так может.
  Кажется, в эти секунды Ромка смотрел на мир глазами Адама, впервые дающего имена.
  'Неужели и мы для Бога тоже - как эта букашка? Вот куда-то ползли по травинке шоссе. Вот куда-то бухнулись. Хотели вверх - но высота травинки ограничена. Бог, Тебе так же забавно наблюдать?'
  - Если так по-научному рассуждать, то ведь горы - это практически открытые переломы земной коры, - решил вдруг блеснуть знаниями Ромка.
  ('Интересно, как бы он выразился сейчас - после своих нынешних 'практически гор' в белых снегах бинтов?)
  Творческий человек всегда интересен тем... что в нём есть интерес к чему-то. Его узнаёшь за версту в любом обличье, в любом возрасте. Он - свой человек. Для Бога и для всех неспящих людей.
  Проснувшиеся проснувшихся видят издалека. Спящие ничего не видят, а только храпят. С ними невозможно общаться, потому что в их сон мы всё равно не попадём, даже если б захотели. Нас для них нет. Творческий человек - это проснувшийся и видящий человек. И Кириллу в тот день показалось, что он проснулся на несколько часов. Что Ромка его почти разбудил. А сейчас?
  'Да, вера у меня пока не так сильна, чтоб гора перешла 'оттуда сюда' по моей молитве... но в памяти она вполне может перейти. Что и продемонстрировала сейчас, в больнице'.
  
  А что ещё было в тот Пустяковый День? Ах да, фокусы из книжки.
  - Ты когда деньги будешь спать укладывать? А то они у тебя опять на дискотеке! - выговаривала одна продавщица другой: видно, из-за того, что не все деньги были уложены в кассу.
  - И какие у нас всё-таки творческие личности! - восхитился Кирилл. - Надо ж было так образно сказать! Нет, с такими людьми мы непобедимы.
  А на стёклах того же книжного магазина запомнились предостерегающие надписи: 'Окна не открывать! Падают на голову!'
  - Поразительная у нас страна: тут вообще ничего нельзя открывать - потому что всё неизбежно падает на голову! - заметил Кирилл.
  ('Мог ли я тогда знать, что мне... целый автобус упадёт на голову. То ли я на него упаду - это уж как считать. Наверно, не важно. Ключевое слово 'голова': всё остальное с разной скоростью вращается вокруг неё. И с разной силой по ней стучит').
  Ромка частично уже потратил традиционную сумму в подарок от бабушки - 'к окончанию учебного года'. Но тут ему на глаза попалась роскошная 'Книга занимательной физики или секреты домашних фокусов' - просто мечта для такого мальчишки! Денег немножко не доставало. Ну, Кирилл и раскошелился - без всяких ромкиных просьб, просто увидев, какими глазами тот смотрит в книгу... явно видит не фигу.
  И уже дома подробно - с опытами! - они разбирали содержание книжного сокровища. Всякие стоящие ни на чём - и висящие ни на чём! - вилки и ножи; 'пьяные' алюминиевые банки, застывшие в позе Пизанской башни; перевёрнутые стаканы, из которых ничего не выливается (потому что воду держит всего-то крохотный листок бумаги, а его, в свою очередь, держит-притягивает вода) и т. п.
  И теперь в голову Кирилла опять задним числом стучалось:
  'Бог - такой же экспериментатор? Мы что - те же стаканы и банки? А всё Мироздание - книга, вроде той, что мы с Ромкой купили: живой сборник 'прикольных' экспериментов... который Бог подарил Сам себе'.
  Но до чего же красивыми были некоторые эксперименты! Вот, например, ползущая радуга. Ставишь разноцветные точки фломастером на бумаге, опускаешь её краешек в воду (но так, чтоб вода самих точек не касалась) и - готово дело!
  Столбики краски вместе с влагой расплывчато поползли вверх по невидимым бумажным сосудам. Они шевелились, как живые. Они соревновались в захвате бумажного пространства, ведя своё вертикальное наступление. Они расчерчивали свои беговые дорожки.
  Казалось, быстро ползут вверх, стараясь не отстать друг от друга, семь змеек. Или струйки разноцветного пламени (от невидимого семиголового дракона?) почти отвесно вздымает откуда-то взявшейся сильной тягой. А может, это была ещё одна забытая дорога - её интерактивный чертёж.
  Лист бумаги ожил. И проводил сейчас по своим капиллярам соки.
  - Лист пьёт! - совершенно точно определил Ромка. И смотрел на него как на абсолютно живого: как только что за жуками наблюдал.
  'Цветик-семицветик' из сказки: 'Хочу, чтобы у мальчика выздоровела нога!..' Да, вот теперь, через 2 месяца, это стало актуально! Но нет уже того цветика-семицветика.
  'Всё на свете стремится вверх - даже краски фломастера... И мы только что лазили - вверх... Жуки лезут вверх. 'Забытая дорога' явно ведёт куда-то вверх... хотя бы это я ещё помню. Но мы же - не краски фломастера: нам иногда бывает очень тяжело туда... вверх! Мы какие-то тяжёлые! Нас явно надо от чего-то освободить, чтоб мы смогли... вверх! От чего? От нас самих? Нас от нас! Да, взять и освободить. Только как? Где те капилляры, которые поднимают в Небо?'
  
  В тот День Пустяков Кирилл думал: 'Вот ведь какой фигнёй занимаемся. А почему-то совсем не жаль 'потерянного' времени и сил! Может, оно вовсе не потеряно, а как раз наоборот. 'Потерявший время своё ради друга сбережёт его, а сохранивший время своё потеряет его'... Откуда эта цитата - вроде, что-то знакомое?'
  'Пустяки' составляют самую радостную суть человеческих отношений. 'Пустяки' - это фейерверки, без которых и праздник не праздник. Всё непрактичное, не будничное, не шаблонное, не казённое в нашей жизни - это и есть 'пустяки'. Дружба, Любовь, Семья, даже Вера - всё высокопарное становится живым именно от пустяков.
  Если благими намерениями вымощена дорога в ад, то может, вот такими 'пустяками'... в обратную сторону?
  Та самая дорога. Забытая.
  
  Кирилл вдруг открыл для себя:
  'Оказывается, когда мы делаем что-то по-настоящему хорошее, мы с изумлением чувствуем, что нет в нас источника этого хорошего, этого света: оно к нам приходит, и лично мы имеем к этому примерно такое же отношение, как к рассвету за окном. Но... зато уж точно от нас зависит - закрыться или не закрыться от этого рассвета, переждать его в погребе или выйти навстречу, на улицу. В мире нет заслуг - есть принятие (или не принятие) дара.
  
  Слава Богу, что Ты хоть что-то доброе нам даёшь.
  Но... если б только добрым у Тебя всё и ограничивалось!!!
  
  (1). А. Макаревич
  
  
  
   5. Отходы производства
  
   Надлежало ли вам во имя Бога
   говорить неправду и во славу Его
   говорить ложь? Надлежало
   ли вам быть лицеприятным
   к Нему и за Бога так
   препираться?
   Иов 13, 8
  
   А они хотят ночь превратить
   в день, светом замазать
   лик тьмы...
   Иов 17, 12
  
  
  В жизни каждого человека, как в жизни государства, бывают свои революции. Существование может годами, даже десятилетиями течь размеренно: иногда до полной рецессии, деградации. И вдруг какое-то внешнее событие провоцирует внутренний взрыв... только оглядываясь, уже задним числом понимаешь, насколько же давно он назревал! Революции бывают бархатные - и не очень. То, что произошло теперь с внутренним миром Кирилла, было революцией радикальной - и кровавой, в самом прямом смысле слова. 'Царя в голове' (или, может, самозванца, лишь казавшегося таковым?) с маху вышибли, и установилась короткая, но полная анархия, за которой, по закону жанра, что-то должно было наступить. Какой-то новый строй. Совсем новый.
  Свято место пусто не бывает.
  Кирилл никогда не задумывался, что он любит Ромку (не было в жизни повода задуматься). Но сейчас при мысли, что у шустрого братишки раздроблены ноги... хотелось крикнуть Богу: 'Ты-то куда смотрел, всемогущий, блин!'
  Ему перебили голени - прямо как разбойникам, что висели на крестах рядом со Христом. Что разбойники первого века, что мальчик двадцать первого - получается, для Тебя, Отца, вообще нет разницы, кого мучить. Что Сын Единородный, что 'сыны по благодати' - у Тебя все должны страдать. Заче-ем!?
  Если человека казнят, он вправе хотя бы выслушать приговор. Узнать: за что? А если не за что, тогда преступник уже не он, а тот, кто наказывает. Так это выходит, крути не крути. За что казнить 12-летнюю девочку, за что перебивать кости или отрывать ноги её ровесникам - это уж совсем непонятно!
  - Кому-то ногу ампутировали, а кому-то - веру. - высказал мысль вслух Кирилл.
  - Это ты про себя говоришь? - услышал сосед.
  - Может, и про себя. Нога у меня, слава Богу, на месте, а вот вера...
  Самым колоритным соседом по палате был средних лет, интеллигентного вида 'раб Божий Илия' (так он сам представился!), который даже в больнице вслух вычитывал утреннее и вечернее правило, да ещё почти постоянно читал псалмы и акафисты. Сначала он делал это громко, пока другие пациенты не заговорили в том духе, что, мол, 'мы вообще-то в травматологии лежим, а не в психбольнице' - после чего чтение продолжилось уже полушёпотом... да и больные как-то понемногу приыкли, как к обычному фону.
  В травматологию раб Божий Илия попал, как позже рассказал, 'от сугубого поста' - то есть, конечно, не от самого поста, а оттого, что однажды от истощения упал в обморок на лестнице и очень неудачно ударился о перила и ступеньки.
  - Болезнь или травма - это административный арест, который люди отбывают по приговору Судьи Небесного, - сказал Илья. - А если дольше - это уже серьёзный уголовный срок, это уже за тяжкие преступления против воли Божией. Иногда - пожизненное заключение. Иногда - казнь. Каждому своё! Он хорошо знает, кому что дать.
  Кирилл подумал: 'А может, 'раб Божий' прав? Может, в мире есть какой-то Палач в прямом смысле слова: бьёт, убивает, отрубает конечности... Четвертование, колесование - полный набор услуг'.
  - Да детям-то за что!?
  - Он уж зна-ает за что! Может, смеялись за трапезой. Может, рассеянно стояли на службе или баловались. Разговаривали во время службы - это уж наверняка! Или - выходили из храма до конца службы. Может, накануне плохо молились. Не вычитали полностью утреннее-вечернее правила. Наверняка уж, играли в телефон в автобусе, а поездка-то - паломническая. Тут не играть, тут молиться надо... Да мало ли чего ещё! Современные дети грешнее нас, поверь мне! Если мы их не бьём, тогда Бог их бьёт... И вообще, я тебе скажу, ваша авария произошла оттого, что ехали в группе неверующие люди - вот Он и наказал!
  - Всех!? Прямо совсем всех!?
  - Всех! Потому что даже если и были Христовы люди, поехали-то они всё равно с неверными - и тем самым тоже осквернились. Не может быть никакого общения у верных с неверными - разве только для проповеди, и то обличающей! Для обличения заблуждений общаться ещё можно (вот как я сейчас с тобой говорю! только для этого!), а так... ни за общий стол с ними не садиться, ни в общих делах никаких... Это же люди геенны! она для них уготована! Она - их дом от начала! Вот ты вот удивляешься, как это Бог в этой жизни так наказывает... Да если б ты только знал, что там для них уготовано!.. да ты б от такого знания не ел, не спал!.. а только б до самой смерти всё, не вставая, на коленях стоял и молил, чтоб Он тебя к ним не причёл, а уж как-нибудь, молитвами святых старцев, помиловал. Сами-то себя мы уже никак не отмолим - потому что уже последние времена! всё, кончилось время отпущения грехов! теперь уже даже исповеди Господь ни у кого не принимает, по-оздно!.. Но есть ещё несколько великих старцев, которых Господь слушает: вот они имеют власть на земле прощать грехи. А остальные люди - это отходы производства! Я же сам - инженер. Знаю, что безотходного производства не бывает. 99 и 9 десятых процентов людей - это необходимые отходы производства при акте Творения. ('Получается, у Бога самый низкий КПД из всех когда-либо известных живых существ или машин, - подумал Кирилл. - Если бы Бог был такой... тогда это был бы уже не Бог!') Господь так запланировал изначально. Я тебе ещё раз прямо скажу: у вас в группе точно люди неправославные... не настоящие православные! И неправославные дети: то есть крещёные, но... неправославные! Вот неправославные и всё!
  Илья красноречиво развёл руками.
  Кирилл разозлился:
  - А насколько православны или неправославны вот эти деревья!? Насколько православны или неправославны вот эти дома!? Дети по-вашему - неправославные!? Да они все - Божьи. Все! Как этот мир.
  - Ты вот лучше почитай-ка Псалтирь - она даёт утешение душе, - перевёл разговор Илья.
  - Спасибо, я и так уже хорошо утешился...
  - Зря-зря так говоришь! От лекарства отказываешься! Кто читает Псалтирь, для того проясняются пути Божии и от ропота ничего уже не остаётся.
  - Мне бы сначала в своих путях разобраться.
  - И в них разберёшься! А я тебе помогу... Я знаю, многие из молодого поколения не понимают древних текстов. Мол, всё это было давно и не про нас! А я тебе на практике покажу, что Псалтирь всегда современна! Я вот тут сам написал... по Божьему вдохновению, когда очистил свой ум чтением той Псалтири. Небесными молитвами святого царя-псалмопевца Давида и святого благоверного царя-великомученика Иоанна Васильевича Грозного, Помазанника Божия, дал мне Бог крестную силу и благодать написать... новые псалмы. На вот почитай, просветись - многое и в вашей истории станет более понятно... я даже скажу: ясно, как день!
  Делать в больнице всё равно нечего - хронически нечего! - и от этого-то самого 'нечего' Кирилл неожиданно для себя согласился полистать огромный рукописный фолиант новоявленного псалмопевца(1).
  'Господь мой и Бог мой!
  Ей, Господи, великий в силах, услыши моление служителя Твоего верного, раба Твоего Илии - одного из седми тысяч оставшихся верных. Доколе будешь Ты, Многомилостиве, терпеть беззакония грешных, заполонивших землю Твою и поднебесную? Гнев Твой, Господи, приближается и не будет ему конца. Ты, Господи, ужасный в праведном гневе Своём и страшный паче смерти и паче всяких ужасов для грешников и беззаконных и всех не страшащихся Тебя и не соблюдающих в страхе и трепете волю Твою святую. Ты, Господи, щедро вознаграждующий верных и люто наказующий и истязующий паче всякой меры грешных во аде. Кто устоит против гнева Твоего праведного и святого! Или кто не падёт ниц пред Лицем Твоим, великим и ужасным в гневе, от которого горами захотят укрыться грешные в день Судный, и не укроются! Кого не смелют жернова Твоей кары, священной и справедливой, когда приидет её час! Ты, сосчитавший все власы на главах людей и все грехи в уголках их душ, и записавший всё сие в великую Книгу истязаний. Ты, не жалеющий ни малого, ни большого, ни раба Твоего единого, ни страны целой или народа, не хранящих Заповеди Твои. Молю Тебя, Господи, великий и всемогущий, приблизь Свой день и час и покарай, как только Ты Один можешь карать, в день и час Твой, и люто покарай и замучай всех грешных и неправедных, и неверующих в безумии своём, и всех маловерующих, и всех иноверующих поганых и отвратных не познавших Тебя, ибо ад - их дом от начала, и всех неправославных, и всех православных лишь по имени, но не по духу и делам, и всех нерадивых пред Тобой, и всех не постящихся и не молящихся Тебе в превеликом трепете и страхе и почтении пред Тобою, и всех, нарушающих даже малейшую Твою заповедь. Ты, праведный и нелицеприятный и милостивый Судия, обреки их на муки вечные, обетованные Тобой. 'Да погибнут грешные, а праведницы да возвеселятся'. Да будут гореть неправые, по заповеди Твоей, в вечном пламени и в алом озере из серы и вечно истошно вопиять Тебе из бездны кромешной, уготованной им и диаволу и всем аггелам его, и безответными останутся все вопли и крики их и стенания и извивания и молча и праведно будеши взирать Ты с небес на горение и муки неправедных и не верных Тебе. Кто неверен - тот да горит вечно, как головня. И да будет дым от их телес вечно возноситься к Престолу славы Твоея, якоже от кадила. И да будет от сего вящая слава для Имени Твоего Святого и радость для праведных, и да будет вечно торжествовать на земле, и в небе и в преисподней справедливость Твоя. Да не пощадиши ты из них ни младых, ни старых, а некрещёных всех даже во младенчестве отправиши во ад. Ибо для всех неправых уготовал Ты единую вечную геенну, и век преидет, а геенна не прейдёт и да будет всё по слову Твоему святому! Гнев Твой, Господи, начинается, и не будет ему конца...'
  Кирилл прервался. Да уж! Что сказать? 'Есть у революции начало, нет у революции конца' - вспомнилось ни к селу, ни к городу. Но, может, это просто такое 'традиционное' начало, а дальше пойдёт что-то другое? Ведь не мог же Илья написать 400 страниц сплошь такого текста... Перелистнул наугад.
  'Ей, Господи Вседержителю. Да разберёшь и разрежешь ты их по суставам, каждого грешника и каждого иуду, ибо в каждом суставе их - грех, да расчленишь Ты их по кускам малым и кускам от кусков на Великом и Страшном Суде Твоём за все дела их неправые и скажеши ты им громко, подобно голосу вод многих: встаньте ошую от Меня, рабы лукавые, изначально, от рождения, обречённые на муку, ибо прознал Я про все дела ваши, прежде чем вы родились. И поволокут их Ангелы Твои небесные, по дороге истязуя и терзая их и воспевая хвалебную песнь премудрости Твоей великой и Твоему милосердию всехвальному и Имени Твоему Всесвятому. И Серафимы, и Херувимы Твои восхвалят Тебя, волоча и вострясая грешных, и воспоют победную песнь: 'Светися, светися, Новый Иерусалим! Свершился Армагеддон!' И возвеселятся все 144 тысячи праведных одесную Тебя и воссмеются. А триллионы неправедных в лютом мучении восплачутся и возгрызут свои кости. И будет плач и скрежет зубов. И не будет им нигде укрытия от гнева Твоего святого. И глаза их от мук будут вылезать из орбит, и телеса потемнеют и скукожатся от пламени, и языки кровавые обвьются вокруг шей и воскликнут они громким голосом, осипшим от мук: 'Господи, Господи!..' - и ответишь Ты им, праведный Судия: 'Не всякий, восклицающий : господи, господи - наследует Царство Моё. Идите в огнь вечный, слуги сатаны'. И взвоют они и в бездну посыплются с криками. А бездна от воплей их возрокочет и возгрохочет и возбурлит и их поглотит'.
  Кирилл ещё перелистнул страницу:
  'Лют Ты, Господи, в гневе Своём. Судия и Палач Ты в одном Лице Твоём Святом, и Великий Мучитель неправедных, дивно искусный в мастерстве Твоём наказующем и истязующем. Бич гнева Твоего святого, распростёртый на всю Вселенную, да не престанет бесконечно опускаться на главы и рёбра грешных и вопли их, всесожигаемых и забиваемых, да не престанут услаждать Твой слух, а треск их костей и шипение всесожигаемой плоти да будет аккомпанементом...'
  'С ума!..' Далеко там ещё до конца или хотя бы до другого раздела? Посмотрю хоть страниц через 20, что ли.
  'Власть Твоя, Боже, в истязаниях более, нежели в чём другом проявляется - в истинной полноте своей превеликой. Ибо о какой полноте власти можно было бы говорить, если б ты не истязал. И всякий мог бы тогда сказать во грехе своём, будто власть Твоя неполная и Ты будто не всё можешь. Можешь убить, но не можешь, например, мучить без меры всю Вечность. А Ты можешь и делаешь - и являешь нам то, к истинной радости всех праведных и жаждущих справедливости. Ибо власть истязать - есть власть превыше всякой другой власти во Вселенной, и власть Божия только такой и может быть, ибо она есть - полнота и неограниченность. Всякая другая власть ограничена и только власть Истязателя не ограничена ничем. Сия-то есть власть вечная над душою и телом в равной мере и не будет и не может быть конца сей власти. Власть миловать ограничена милосердием, а справедливая власть истязать не ограничена ничем. Власть миловать ограничена временем, ибо вот - Ты помиловал, и он, грешник, уже свободен, и карающая власть Твоя над ним Тобою же самим упразднена. А разве должна власть Божия пременяться от времени?
  Истязания и ад, паче всего другого, являются доказательством Твоего истинного всемогущества. И Истязание - есть Всевластие, без которого Господь не был бы Господом, ибо не был бы Он всевластен. От ужаса пред тобою вся Земля вострепещет, почуяв бич Твой святой на спине своей, и взвоет, как живая.... Ты - великий Истязатель рабов неверных, и гневу Твоему нет конца и послабления, и не будет. И за это я Тебя, Всемогущего, восхваляю'.
  Ага, понятно! Ну... страниц через 30:
  'Ад - вот чего я молитвенно пред Тобою желаю всем грешным, ибо да будет каждому своё. И ещё желаю созерцать с облаков Твоея славы мучения грешных, ибо отрада праведных - видеть справедливое наказание грешных, и, нет больше тоя отрады. И Ты даруешь эту отраду всем праведным Твоим. И для них Ты сделал безпрестанность этих наказаний, дабы нам их созерцать. Ибо как для Тебя это великая отрада, так и для праведных Твоих - равно отрада. И чрез сию общую отраду мы в Тебе пребудем, а Ты в нас, по обетованию Твоему. И это нас соборне объединяет.
  Ибо что может быть отраднее - слышать вопль грешных, уже не могущих согрешить! Что славнее такой справедливости истинно Божественной, ибо грех истребляется Тобою с лица земли. А под землёю грех паки и паки истребляется, ибо если и у людей в тюрьмах именно подземелья - места мук, то тем паче у Тебя под землёй - место мук, дивно Тобою устроенное. Мук таких, что и не изобретёт земной палач, а только Ты можешь, Судия и Палач небесный, Единый могущий мучить так, что от мук и болей не умирают и не впадают в безчувственное безпамятство, а ещё больше мучаются. Ты изобрёл это, Господи! И за это Тебе слава во веки'.
  
  (1). Прошу не захлопывать дальше книгу со словами 'Какой ужас! Какое кощунство!' Кстати, полностью согласен с этой оценкой именно 'псалмов Ильи'. Предупреждаю, что, к сожалению, они очень сильны по своему воздействию и могут быть просто опасны для людей со слабой верой или слабыми нервами. Им читать их категорически не рекомендуется - лучше просто пролистнуть до конца главы. На всякий случай, напоминаю для всех категорий читателей, что сам автор стоит на противоположных позициях.
  
  
   6. Лампады из-под тёмной воды
  
   Вот идут с образами - с образами незнакомыми
   Да светят им лампады из-под тёмной воды.
   Б. Гребенщиков
  
  -Это же гениально! - воскликнул Кирилл. - Гениально и просто. Как деревенский сортир - гениальное творение архитектуры...
  Илья что-то ему говорил, но... Кирилл уже ничего не слышал от звона в ушах, мучительно склонившись над тазом.
  Сегодня головная боль по-своему очень гармонично сочеталась с кружением и тошнотой, затягивала в липучий кровяной водоворот и давала понять, что ты сам - его часть. Тянули куда-то вниз ставшие вдруг очень тяжёлыми мозги - это теперь не тот орган, которым думают, а тот, который мешает думать! Мозги очень мешают! Они мешают - и их мешают...
  Кажется, как будто мозг там, внутри, вращается, как галактика.
  Господи, зачем мир потерял верх и низ? Я ж не на орбите, я ж не в невесомости...
  Странно: голова, вроде, и небольшая часть тела, а когда она болит, её много. Но самое-самое странное - думать столько времени головой о голове! Органом, которым думают, каждую секунду думать об органе, который думает... Бред, запутаться можно! Да это и есть бред! Это я о голове не думаю - это я её чувствую. Но нельзя же чувствовать, не думая. Её много, слишком много! Она большая, её много и она гудит и думает... Она гудит, потому что большая и больная...
  Лучшее средство от головы - топор. Потому что топор не может болеть, а голова может. Лучшее средство от топора - голова. Потому что топор не может думать, а голова может. Вот не думал, что от думанься может тошнить. Но ведь это не голову тошнит, это же меня тошнит. Странно - какая тут связь! Где желудок, а где голова?
  Вот ведь не здраво, не здраво! когда голова болит-думает вместо того, чтобы не-болеть-думать. Или не-болеть-не думать. Главное - не болеть! Не болеть... не думать... не тошнить...
  Боль тупо и всесильно царила в голове и в мире. И близкая авария, и дальняя война, Украина, край, кройка, кровка... - всё казалось равно тупым, рваным и нереальным, просто сейчас именно эта нереальность стала более реальной, чем явь. 'Да мы же все просто сместились за грань. Мы мы с каких-то пор стали жить по законам кошмара. Бог просто перепутал два мира с точностью до наоборот и поместил нас... в то, чего нет'.
  Боль, оказывается, уже изначально заложена в человеке, как взрывная сила в снаряде. Нужен только детонатор. Вся система из миллионов болевых рецепторов мигом превратит потенциальную энергию в кинетическую. Всё до того тщательно продумано, предусмотрено Конструктором, что можно подумать, человек - это просто мощнейшая электростанция боли. Чернобыльская АЭС.
  В слове 'больница' (по правилам языка) надо бы поменять ударение и говорить: 'бОльница' - примерно как 'сахарница', 'мыльница', 'чернильница': в общем, то место, где находится боль. Куда она со всех концов свозится, собирается, хранится... Где её - до крыши и выше! Где и люди - не люди, а единицы боли. То, чем её измеряют. Где и разговоры - всё о ней, родимой.
  Вот детская больница - это, пожалуй, именно что больнИца. А взрослая больница - скорее, бОльница.
  Кирилл между делом вспомнил, с каким удовольствием раньше - в школе да и на первых курсах - пропускал занятия по самой классической причине: 'болит голова...' Тогда он, оказывается, не знал, КАК болит голова! Как это бывает. И что это вообще такое. Нет, он тогда не притворялся: он и вправду думал, что вот это вот и есть - головная боль!!! Избалованное человечество наивно называет головной болью свою фантазию о головной боли. Испытали её немногие - остальные только слышали... и в блаженнейшем неведении полагают, что испытывают её почти каждый день. Дай им Бог так и остаться в этом неведении!
  'То, что со мной было раньше, так же можно назвать головной болью, как лужу - морем. А вот теперь я вышел в открытый океан! И как же здесь штормит-то!'
  Если есть на свете чудовища, которых нельзя увидеть, но можно ощутить, то головная боль от сотрясения мозга - одно из самых мерзких. Это какое-то воплощение всемирной тошноты. Весь мир - огромный кровоподтёк, который давит на тебя. Он то ли мучает, то ли сам мучается... то ли - и то, и другое. Представьте синяк, который живой, самостоятельный и при этом ещё вездесущий. Когда болит голова, болит мир. Голова помещается в мире - но и мир как-то помещается в голове. Мир ударил в голову - но ему-то самому от этого разве лучше стало?
  И как теперь мир спасётся от бреда, если бред - в той самой голове, которую он же и ушиб?..
  Болит солнце, болит горизонт. Тошнит небо, мутит нагнувшийся потолок. А тут тебе ещё суют... псалмы!
  
  Ночь в клинике - совсем не та ночь, что снаружи. Ночь здесь прорастает из недр бОльницы, как поганка из прели. Ночь разворачивает свой мертвенно-бледный зонтик над теми, кто по большей части не может уснуть. Недуг ползает по человеку прикосновениями липкого, грязного пограничного мира, и бред рисует тупую боль буро-малиновыми пятнами.
  В бессоннице ты будто кому-то должен. Будто перед кем-то обязан уснуть. Работа у тебя такая - с 8-часовым рабочим днём... или, вернее, ночью. Сизифов труд: ворочать камень своего отупевшего мозга на гору сновидений. Он, конечно, срывается. Тяжкая работа по засыпанию не даёт уснуть.
  Человек не может не думать. Он каждую секунду о чём-нибудь думает - как дышит. Пусть даже болит тот орган, которым думают - он всё равно думает! Как больные астмой всё-таки дышат - плохо, но дышат.
  Плохие мысли - всё-таки мысли. Голова кашляет ими - а всё-таки думает. Дурацкий мысленный зуд болезни и бессонницы: ущербные 'открытия', травмированные 'озарения'... Буря помыслов?.. да нет, даже не буря, а сиплое дыхание.
  Встреченный в жизни фанатизм наполняет душу тоской и каким-то моральным удушьем. Тяжело совсем без Бога, но ещё тяжелей с таким. Прямо хоть вовсе не живи: обложили со всех сторон! Сцилла и Харибда: либо пустота совсем, 'без никого' - либо пустота, из которой протянута к твоему горлу страшенная 'всемогущая длань'.
  Что интересно, 'бог' фанатиков и 'бог' секулярных интеллигентов - поразительно похожи! Вся разница в том, что одни ему поклоняются, другие от него плюются. Но и те, и другие не видят никакого другого Бога, кроме него. Суеверие подпитывает неверие... и наоборот. Раболепство одних перед Верховным Истязателем заставляет других отшатываться от Бога вообще, потому что любить Садиста невозможно - легче допустить, что Его нет совсем... но даже и этого 'несуществующего' - всё равно ненавидеть и бояться, как если бы Он был.
  Кириллу сейчас опять подумалось: а может, Илья отчасти прав? Тогда бессмысленно Такого Всемогущего просить о пощаде: выслушает-то он эти мольбы, конечно, с удовольствием - и с удовольствием поступит наоборот!
  И от этой мысли мир сразу как-то исподволь почернел - как в миг катастрофы. Будто... теперь уже какой-то внутренний автобус свернул не туда и с размаху врезался в устои мира.
  Есть мысли, имеющие слишком большие последствия для нашей жизни - иногда даже больше, чем слова и дела. Есть допущения, после которых трудно остаться счастливым... или хотя бы просто спокойным.
  Месяц выглянул из облака, как кошачий коготок. Ласковое, казалось бы, небо грозило в любую минуту поцарапать. В ту ночь, * суток назад, у него это получилось. Кошка с мышками крепко, зверско поиграла.
  А дальше что?
  Что с нами дальше будет?..
  Даже в самых глубоких приступах богоборчества неизбежно встаёт вопрос: 'а дальше-то?' Ну, крикнешь ты Ему в лицо свои (а свои ли?) слова, ну, вызовешь на суд, как Иов, ну, 'билет почтительно вернёшь', как Иван Карамазов... а дальше-то ЧТО?
  Чем больше подросток бунтует против родителей, тем больше чувствует, насколько же он от них зависим...
  Даже наша свобода - тоже Его дар. Попытка освободиться от Него - это... попытка освободиться от свободы?
  Не уйти от Него - ни в сей жизни, ни в вечной. Ни у кого в истории человечества это не получилось.
  Стало знобить, и Кирилл изо всех сил закутался. Дальше было вообще... сначала смешно. Сначала какой-то тяжестью налилась нога - будто её, как бутылку, чем-то наполнили, и она почти перестала чувствовать. Только Кирилл стал её растирать, как вдруг волна озноба, как дикой щекотки, от ноги?.. да, именно от ноги покатилась волнами и волнами по всему телу, словно щекотку из бутылки ноги перелили в бассейн тела. Шторм! И смех и грех! И непонятно, что произошло - и чуть страшно где-то, и самому над собой смешно. Трясёт так, что зубы об зубы стучат. От ноги, что ли, трясёт? И выговорить ничего нельзя. Кирилл привстал, выпил воды - это стереотип такой, как при икоте: мол, выпил и сразу всё пройдёт, - лёг опять и закутался, чуть не матрас на себя натянул. Постепенно 'трясучка' затихла - как у холодильника, когда в нём временно отключается жутко громко работающий мотор, нагнав уже температуру до нужного уровня.
  Почувствовав себя лучше, Кирилл встал и вышел из палаты. Открыл дверь и попал в лабиринт.
  Лабиринт не кончался, как муки в тех псалмах. Он состоял из отдельных помещений, анфиладами переходящих друг в друга. Сумеречных, но не совсем тёмных. Свет падал непонятно откуда... если это свет? А может и не свет, а мерцающая разновидность темноты. Все помещения - со строго купольными сводами. А может, это одно-единственное помещение, но отражённое в парных зеркалах. Ровная бесчисленность затягивала и растворяла в себе. Она была мёртвой, потому что в живой природе такой бесконечной симметрии не существует. По абсолютной безграничности, это был Космос, никак не меньше, но по разделённости на ровные ячейки - неживой, не-наш Космос.... Совершенно не-наша Вселенная?
  Квадратно-купольный водоворот, засасывая, нёс всё дальше и дальше в жерло этих анфилад. Кирилл забыл, зачем сюда попал, но то ли шёл, то ли бежал, то ли летел. Кажется, искал выход - но как найти то, чего нет! Чёрную кошку в тёмной комнате... в несчётных тиражированных комнатах. И только он мысленно произнёс шипяще: 'чёрную кошку...' - как почувствовал присутствие чего-то до невозможности чёрного. Он остановился - потому что, кажется, чёрное поджидало где-то впереди... и если уж от этого не спастись, то, во всяком случае, торопиться туда явно не хотелось. От нарастания и нарастания ужаса, как температуры по градуснику, Кирилл вдруг проснулся.
  
  Встряхиваясь, чтобы окончательно пробудиться, он выбрался из палаты теперь уже по-настоящему. В первый-то раз лишь приснилось, что он проснулся, а теперь - действительно проснулся. Хотелось проветриться, подышать свежим воздухом. Но... неживым светом мерцали лампы в длинном больничном коридоре, и Кирилл приостановился в больной растерянности. Они тихо гудели, но как-то не так. Непонятно как, но именно что - не так. Коридор, коридор... двери-двери-двери. Двери в чужие палаты. В чужую боль. И неживой свет, как в морге. Гудящий, словно его можно потрогать. Чрево кита, в которое угодил Иона. 'Как душно! Куда он идёт? Я даже не знаю, кто 'он'? Коридор, Иона или кит? Или я?.. Послышалось 'Илья'.
  Нет, я-то, кажется, знаю - я хочу пойти... в больничную церковь. И поставить свечку за выздоровление. Своё, и Ромки, и Марины, и всех наших. Там - Владимирская икона и Целитель Пантелеимон. Там хоть на время станет поспокойней. Хуже всего во время бреда сидеть в замкнутом помещении, словно дожидаясь чего-то: пока, как в белой горячке, на тебя станут медленно опускаться кряхтящие стены и страшно усталый потолок. И этот гроб сейчас захлопнется... или ты уснёшь и не проснёшься.
  Может, Владимирская икона всех исцелит?
  А где-то там, в небе, комета - неделю назад передавали по радио? Кирилл поднял заспанные глаза, и увидел, как она светящейся точкой с хвостиком плывёт... по потолку. Он сморгнул, зажмурился, смутно понимая, что тут что-то неладное, и увидел ползущую муху. С ума сойти! Хоть на секунду, но все вещи путаешь и принимаешь их не за то, что они есть на самом деле.
  'Ничего, ничего, сейчас поднимусь на 4-й этаж, а оттуда всего шагов сорок до церкви. Или это не шагов сорок, а у меня температура под сорок?' Стало страшно. До этого было просто непонятно-тревожно, а сейчас отчего-то отчётливо страшно. Кирилл всё-таки пошёл. Поднялся на 4-й этаж. И вдруг засомневался. А может, 4-й этаж внизу, а не вверху, и на него надо вовсе не подняться, а спуститься. Да нет! Ниже спускаться уже некуда! Итак спустился ниже, чем возможно. Пошёл по коридору к церкви. Вспомнил, как говорил недавно Ромке про забытую дорогу. Да, и здесь дорогу забыл. Может, это не тот храм.... Нет, тот, тот.... Пусть будет тот. Но уверенности нет. Странно, чем ближе к нему подходил, тем больше не по себе становилось. Найдётся ли здесь защита!?
  И вдруг бредовое 'открытие' из мира потустороннего пронзило Кирилла всего до мурашек. Защита есть! Ещё как есть! Храм от них защищает, стало быть, они есть. С защитой хуже, чем без защиты! Как бомбоубежище своим наличием напоминает об опасности, так храм - напоминание... И зазвучала в старом патефоне головы одна из жутчайших песен раннего-раннего детства (в том возрасте, когда все песни воспринимались как-то по-иному):
  Не надо бояться густого тумана,
  Не надо бояться пустого кармана...
  'Не надо' - значит, надо! Детское сознание в 4-5 лет таинственно преломляло смысл: 'Пустой карман' - самая зловещая примета. 'Густой туман' - ещё понятней...
  Умейте всем страхам в лицо рассмеяться:
  Лишь собственной трусости надо бояться...
  Ага... страхи имеют лицо. Живые неживые. Нежить с лицом! Зловещий хоровод в темноте: поймали и надо теперь им рассмеяться в лицо - это такая магия, такое заклятье: если рассмеёшься в чёрный лик, оно сразу снимется: все они рассеются, как тот 'густой туман'... но попробуй-ка, рассмейся среди такой жути! А не рассмеёшься - они мигом набросятся с воем и всё - и Смерть... хуже Смерти. Хуже Смерти то, что утащат...
  А Трусость - это самое главное из них... как Вий, гнилое-гнилое.... Едет верхом на других них, злобно визжит, и у неё много-много лап, щупалец, клешней и клювов... и какие-то мельтешащие клювы: 'тру-тру', что-то щёлкает, трещит, как сейчас эти лампы дневного света.
   'Старость меня дома не застанет -
   я в дороге, я в пути',
  - продолжал играть патефон головы. Старость - Смерть, они ведь заодно. Поджидают кого-то дома, сидят, затаились. 'Не застанут' - значит, всё-таки они есть! Дома 'не застанут' - тогда 'в дороге, в пути'? Там же будет еще хуже! Никто там уже не поможет: дорога, безлюдный и безлунный путь, густой туман... Уж мы-то теперь знаем, что бывает в дороге!
  
  Остановившись в непонятном столбняке, Кирилл как-то сразу стал различать архитектурные детали, которые раньше терялись в 'тумане'. А тут вдруг сразу отыскались столпы, и арки и даже закомары, видные изнутри - всё, что бывает в большой церкви.
  'Да это же храм! Я уже дошёл'. - понял Кирилл, но это открытие совсем не обрадовало, а ровно наоборот. 'В чём же дело? - недоумевал он. - Это же церковь. Ведь ты ж сюда и шёл. Отчего теперь-то весь сжался?.. Ты же всегда любил церкви! Всегда? Ну!..'
  Да, странно, здесь и в помине не было того чувства покоя, которое само собой приходит в церкви... наоборот, стало ещё гораздо хуже оттого, что это храм! И что путь кончился. 'Я просто переволновался! - понял Кирилл. - Надо остаться подольше, помолиться, собраться с мыслями... тогда всё встанет на свои места. В храме не может долго быть плохо!'
  Он перекрестился. 'Здесь не место! - послышался откуда-то голос, словно какого-то провожатого. - Здесь - не то! Оглядись получше...'. Пригляделся. Да нет, всё точь-в-точь как в обычной церкви! Иконостас, образа... Странно. Только... с образов отовсюду смотрят чёрные морды в красных колпаках. А глаза не звериные, а ещё хуже. А в руках странные, не от мира сего, предметы, и откуда-то уже точно известно, что эти предметы причиняют страшную боль. Они для того и созданы. Кирилл вздрогнул и перевёл взгляд так быстро, что чуть шею не свернул. Из алтаря, в котором было темным-темно - ни просвета, - вышел кто-то в священнических одеждах. Кирилл с надеждой устремился к нему - отец Павел? - но 'отец' обернулся (сначала почему-то не показалось удивительным, что вышел он задом наперёд, пятясь). Лицо оказалось - как на 'иконах', а вместо глаз зияли дыры, как 'пустой карман'. Руки держали чашу. В чаше находилось, как отчего-то сразу стало ясно - 'антипричастие'. Что это такое, Кирилл не понимал - но совершенно явственно чувствовал: нечто безмерно не-наше. Хуже 'тумана' и 'кармана'. Кто-то словно приподнял его и он наконец разглядел, что же там. Это была именно 'жертва', но не Та, 'бескровная' - не Святая Евхаристия. Не великое Церковное Таинство. Кирилл вмиг понял, кому жертва - и... даже не от самого зрелища, а именно от 'кому' тут же в невероятном ужасе проснулся.
  Ощупал мокрую голову - и впервые в жизни узнал, что, оказывается, 'волосы дыбом' - никакое не преувеличение: они стояли сосновым лесом! В первые два раза он, оказывается, и не просыпался и никуда из палаты не выходил, а теперь по-настоящему проснулся.
  Соседи спали на соседних койках, была, видимо, глубокая ночь. Тихо гудели где-то вдалеке приборы. Кирилл не сразу облегчённо вздохнул - не сразу сообразил, что проснулся. Но сообразив - откинулся на подушку. Опять засыпать (проваливаться туда) жутко не хотелось. Опять выпил воды. Опять лёг. Опять начинается паломничество...
  
   2.
  
   - ...Страшно, о страшно!
   - Что же страшного, коли сам бы Христос?
   - А захватит и вознесёт.
   - Живого-то?
   - А в духе и силе Илии, не слыхал, что ли?..
   Обымет и унесёт...
   Ф. М. Достоевский 'Братья Карамазовы' ('Отец Ферапонт')
  
  
  Лабиринт тянулся всё так же. Но было уже не так одиноко и страшно, словно на сей раз Кто-то спустился и незримо присутствовал рядом, успокаивая. Экскурсия, не экскурсия? Кирилл начинал тут всё больше понимать и разбираться. Понимал, с чего было так не по себе тогда в 'храме' и даже в коридоре, ведущем к нему - даже ещё до видения 'священника' и 'чаши'. Или...почти понимал, но пока не до конца понял?..
  Вот, видно, он дойдёт до конца лабиринта и поймёт совсем. Все дороги здесь ведут не в Рим - все дороги ведут... Чувствуется, что конец у бесконечного лабиринта есть и сейчас он откроется.
  Вдруг открылся новый зал - самый большой во всех анфиладах. Он был чем-то освещён, так что даже во все предыдущие храмы попадали отсветы. Вот откуда брался тот полусвет, замеченный с самого начала! Кирилл заторопился на это сияние и вышел на порог. А с порога обрадованно увидел источник радостного света. 'Вот... судьба вознаградила за всё! Наконец-то я вышел. И куда вышел! Да, все испытания пройдены! Все катастрофы! Все болячки! Ведь так вот и надо, что к Нему приходишь только после испытаний. Уж я-то их выдержал!'. Впереди в сиянии стоял... Господь. И от чувства, что это именно он, Кирилл, не кто другой, Его увидел, на миг захватило дыхание. Господь стоял и светился чётким красно-фиолетовым Силуэтом, и приветливо манил. И сам храм, и Кирилл, попавший в храм... светились - были пронизаны Его лучами насквозь, как рентгеном. Показалось, Кирилл даже видит в этом свете все свои внутренности. Всё! И как будто бы... себя со стороны! Со стороны он стоял... очень величественный в этом фиолетово-огненном свете, делающем всех попавших как бы частью Его Самого.
  Но вдруг стало как-то так... что он закрыл глаза, зажмурился изо всех сил. Но продолжал чувствовать всё пронзающие насквозь, 'сканирующие' лучи и Присутствие. И Волю. Мощнейшую, растворяющую в себе. И весь зал вокруг - бесконечный, тоже состоящий из той же лучевой Воли.
  Да, перед Кириллом стоял Царь. Всемогущий. Вседержитель, Пантократор и Космократор. Он стоял - полноправный Базилевс в парадных одеждах в своём дворце, но в этом дворце были подвалы, а в подвалах... Словно кто-то шепнул на ухо истину: 'Сознайся: мы боимся чёрта, потому что он будет пытать, мы боимся Бога, потому что он будет пытать. Это главная во всей Вселенной истина'. Кирилл погнал от себя мысли об 'истине', чтоб не сойти с ума, вычеркнул мысли о тех вещах, которые держали те, на 'иконах'.
  Что-то босховское охватило его. Кирилл почувствовал себя одним из героев босховских полотен, которых волочат в бредовый мир бредовые существа. Он только что был в мире, хотя и скверном - а провалился туда, где хуже, чем скверно. Прямо в 'чашу'.
  Дрожь-трясучка, несравненно хуже прежней лихорадки, охватила его и стало понятно, что это за 'Господь'! Он светился примесью всё той же красной краски, какая была в 'чаше'. Но только теперь Кирилл не смотрел, а сам вращался в той чаше. Отцы Церкви были хорошо и давно знакомы и с этим оттенком его риз, и с этим светом. Со всем тем видением, которого... не пожелаешь даже самому страшному врагу. Потому что нет и не может быть - ни на Земле, ни в Преисподней, ни во всей Вселенной - ничего более смертоносного!
  От него веяло не Любовью. В него веяло водоворотом его любви к себе, который тут же, сворачивая голову, затягивал и 'зачаровывал' попавшегося человека. Он был окутан тайной, но не Божьей, от одного упоминания которой испытываешь мир, а тайной беспросветного, безграничного отторжения от всего живого. И всё живое инстинктивно сжималось в его присутствии, не хотело больше жить, но даже этим сжатием и нехотением нигде не могло спастись и укрыться. И вращалось в чаше его взгляда. И чувствовалось: если ты в него попадёшь - а его главная цель чтоб ты туда попал! - то уже не выйдешь ни-ког-да! И попасть туда в - миллион-в-миллионной степени жутче всех смертей. И жутче пытки, и жутче самого кошмарного сна. И 'свет' - как красивые щупальца актинии: только подплыви, рыбёшка. Ну, подплыви! Да этот 'прекрасный цветок' уже никогда тебя не выпустит - только дотронься - добровольно-принудительно! - до щупалец 'света'. До 'объятий Господа'.
  В одну секунду как-то осознав это, Кирилл бросился бежать. Бежать-бежать изо всех сил, бежать из этого главного в галерее 'храма' - от этого главного во всей Вселенной Мертвяка.
  Но - не получилось! И вот тогда-то... Никогда за 22 года предыдущей жизни он не испытал ужаса, хотя бы отдалённо сопоставимого с этим! Даже не знал, что такое вообще бывает! Вот такое: рядом стоит и пытается затянуть тебя тот Единственный, Кто Страшнее Смерти - замаскированный главный волк в овечьей шкуре ('от мысленного волка звероуловлен буду...') - а ты не можешь даже сдвинуться с места. Ты - 'жертва', из прежнего сна, вращаешься в липком красном водовороте и сейчас исчезнешь в нём... но именно - в нём, то есть, хоть и исчезнешь, но не до конца, и этот светящийся нимбоносный Чекатилло будет бесконечно... бесконечно...
  И тут вдруг вспомнилось Имя Христово! Странно, как же оно раньше не вспомнилось! В самом начале Кирилл почему-то не назвал Его по имени - забыл? Увидев Его искажённого, сразу забыл Его Настоящее Имя! Наверно, потому и забыл, что искажённый...
  Имя и Смысл мгновенно забываются в подобных видениях. И от гордости, что он разжигает, и от ужаса. Мотовилов - хоть и был любимый ученик Серафима Саровского, но от подступившего кошмара забыл даже перекреститься, когда перед ним явился бес, с которым он незадолго до того мечтал 'побороться' в припадке тщеславия. А его-то бес даже и не маскировался под Христа!
  Но даже когда чёрт 'косит' под Бога! - неизбывный страх, что вечно сопутствует ему, как вонь - выдаёт. Так уж, видно, от Бога дано ему навеки: 'вонь'-дрожь - как опознавательный знак. Только б духовный насморк не заработать, не потерять способность различать её!
  Кирилл вспомнил Имя и перекрестился. И начал сквозь дрожь, вспоминая Пасху, чтоб было легче: 'Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ...' - и тотчас же Ненастоящий исчез. Не выдержал и несколько секунд. Кирилл не ожидал такой быстроты. Такого спасения в миг... от того, от чего, казалось, никакого спасения нет и не будет, и быть не может!
  Он проснулся.
  
  
   7. Человек
  
   Славой Божией является живущий человек.
   Свт. Ириней Лионский
  
   Мы не узнаём в этом любви.
   Любовь, которую мы обычно себе
   представляем, выражается более бурно.
   Но тут речь идёт о настоящей любви: о
   сети связей, которые делают тебя человеком
   А. де Сент-Экзюпери
  
  
  За стеклом подобие рассвета начало смутно и очень робко разбавлять ночь. Так лимон чуть осветляет чай. Или опять это только кажется? Нет, все полуночные призраки 'света' позорно сбежали - и теперь свет утратил способность казаться. Августовская ночь действительно доехала до опушки. А Кирилл доехал до опушки своего сна. И почти успокоился. Почти.... Будто он в церкви, только теперь уже настоящей. Вон букетик на столе, прямо перед окном. Как перед иконой неба. Слабость осталась, но теперь от неё было... как-то почти приятно. Как в детстве, когда болеть почти всегда приятно. Потому что в детстве и болеешь по-детски.
  Ватные ноги по инстинкту довели до окна. Кирилл выглянул. Ночная улица каким-то неуловимо новым перетекающим оттенком постепенно превращалась в утреннюю. Но вдруг один вид малюсенькой чаши-фонтанчика во дворе бросил в дрожь. Словно из него плеснули-ошпарили. Сразу вспомнилась круглая... в которой вращались... Кирилл отпрянул от стекла, как ужаленный. В холодном поту оценил:
  'А ведь я запросто мог не проснуться - совершенно натурально умереть от разрыва сердца и остаться навсегда с тем. Так бывает! И очень даже нередко.
  Выходит, Бог, как я Его ни ругал, уже дважды меня спас - при аварии и сейчас...'
  И чтобы не вернуться в Сон, он почти машинально взял со стола Библию.
  Она открылась на словах: 'Когда подумаю: утешит меня постель моя, унесёт горесть мою ложе моё, ты страшишь меня снами и видениями пугаешь меня...' Да, вот и у Иова к Нему - судебный иск. Составленный в нескольких десятках глав. Ох, и нелегко же с Ним! Хотя без Него получается - ещё хуже...
   'Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?..' (Иов 7, 20)
   'Если бороться силою, то Он могущественен, если судом, то кто сведёт меня с Ним? Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если я невинен, то Он признает меня виновным...' (Иов 9, 20)
  'Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд!' (Иов 9, 32)
  Надо будет утром сходить к Марине, хоть с ней посоветоваться.
   * * *
  - Я ехал к Богу, а получил по лбу. Причём, в прямом смысле слова, - Кирилл потрогал огромную шишку. - Люди ехали в паломничество, а им оттяпали ноги... чтоб больше никуда не ездили? Ну, и чему полезному должен научить этот урок? Что нами управляет абсолютно всемогущий, безграничный в своих возможностях Псих, а мы - Его подопытные кролики?
  - А ты сходи и посмотри... - чуть ли даже не весело отреагировала Марина.
  - На кого?
  - На подопытных кроликов.
  - ???
  - На Ромку, Данила... на других детей! Хоть ты и не 'абсолютно всемогущий', но всё равно... как будешь лучше себя чувствовать, даст Бог, сходи да навести, чем просто так... с воздухом-то спорить! Ты же говорил, врач уже разрешает тебе гулять во дворе? Если сможешь на днях пройти лишних сто метров до детской больницы (папа, если что, тебя проводит), то... Я думаю, кролики будут тебе очень рады!
  Легко следовать советам, когда они стопроцентно совпадают с твоими желаниями! Кажется, для Кирилла сейчас и вправду не было ничего актуальнее, чем сходить к Ромке. И хотя врач пока ничего такого не 'разрешал' (тут Кирилл соврал), ну, да и без разрешения обойдёмся! А 'даст Бог', про которое сказала Марина, устроим себе прямо сегодня. После ненастоящего 'Бога' в самый раз зайти к настоящему братишке. Всё-таки - живой человек.
  
   * * *
  Кирилл пересёк большой больничный двор.
  Ещё не вошедшие в багряную силу и сок, какие-то игрушечно-оранжевые кисточки рябин (наборы пластмассовых пулек-драже) обрамляли маленький деревянный храм. Тот и сам был похож на игрушку в коробке из высоких панельных корпусов. Август, рябины, больница... капелька-куполок под перекрестьем сотен окон, из которых выглядывают больные. Зачем-то всё это надо...
  Первый глоток настоящего воздуха после недели больничной духоты. Кажется, внутри даже воздух нездоровый. А снаружи - то, чем дышат обычные люди. Здесь - мир, не любящий думать о страданиях. Не умеющий и, главное, не желающий заглядывать сквозь стены - по ту сторону, где они есть.
  Впрочем, путь Кирилла был сейчас транзитом сквозь этот мир - от больницы до больницы. Детская клиника, как ему и объяснили, оказалась наискосок, через переулок - метрах в двухстах от взрослой.
  В коридорах больших больниц запросто можно заблудиться без провожатого. Это какой-то лабиринт Минотавра. Чувствовался нездоровый душный жар, как в предбаннике ада: просто чтоб лежачие не простудились от сквозняков, отопление работало даже летом. Во взрослой всё же было как-то посвежей.
  В детской травматологии атмосфера оказалась - совсем не как во взрослой. В коридорах галдела, бегала, шустро ковыляла шумная и озорная детвора: разве им объяснишь, что они больные и должны вести себя как больные! Никому они ничего не должны! Их много и они скачут - кто на своих двоих, кто на костылях. Непохоже было, что дети когда-нибудь философствуют о смысле страданий детей. Что для них это животрепещущая тема.
  'Больница переделывает под себя взрослого человека, а ребёнок переделывает под себя больницу', - подумал Кирилл.
  Наконец, с несколькими подсказками, он нашёл в лабиринте ромкину палату.
  - Привет!
  'Ну вот, только теперь я по-настоящему проснулся'.
  Разноцветные шарики висели над больничной кроватью так, что казалось, Ромка - красиво упакованный подарок на собственный день рождения. Койка с ним и со всеми ортопедическими приспособлениями - этакий огромный белоснежный торт... Такая странная ассоциация на минуту мелькнула в голове Кирилла. Правая нога братишки покоилась на небольшом возвышении на растяжке. Первый слух, будто у Ромки открытые переломы обеих ног, к счастью (ну хоть это-то к счастью!) оказался неточным: видно, Архитектор катастроф не любит полной симметрии! На левой ноге несуразно, как лютая зима посреди лета, белел гипс - от бедра до ступни, только пальцы чуть торчали. Здесь был закрытый перелом, так что необходимость в растяжке отсутствовала.
  Чувствовался какой-то парадоксальный уют в самом неуюте - пожалуй, его источником был единственно Ромка. Жарко, душно... но так бы сидел и сидел в этом полуаду-полураю. Никуда отсюда не хочется! Давно не было так спокойно и хорошо!
  - Я тут - как начальник, с комфортом, понимаешь... - похвастался Ромка. - Отдельная палата. Можно сказать, отдельный кабинет! Полностью обслуживают, прям всё-всё за меня делают. Ухаживают, как за египетским фараоном! Да, мы тут солидно болеем.
  Вошла сестра с градусником-пистолетом, быстро приставила ко лбу Ромки. Тот смешно скосил глаза и шепнул: 'Щас меня ликвидируют. Меня заказали!'
  'Выстрел' показал практически нормальную температуру: 36,9R.
  - Вот, а было 38 с чем-то там. Ну, это первые два дня. Мне тут шесть уколов в день делают. Представляешь! - похвастал Ромка.
  - Ни фи..! - невольно отреагировал Кирилл. - Ого-о!
  - У меня уже от уколов попа как звёздное небо, - хихикнул братишка.
  - Самое забавное было в первый день, - продолжал он. - Просыпаюсь - что такое: руки привязаны! Вот так, - показал Ромка, - как будто меня распяли. Сестра проходит, говорит: ты после наркоза буянил. Я прошу: ну, развяжи-ите уж, пожалуйста! я буду хороший! А она чё-то злая была и только отмахивается: 'Дайте поспать! Устала я с вами!' И пошла. И не развязала... Безобразие! Свободу попугаям!!! Тогда я сам развязался! Сначала одну руку, потом - другую... Ну, одну руку пальцами вот так... изловчился, а эту - уже свободной рукой. И всё! и свобода! Там уж мы веселились целый день: в реанимации-то все вместе лежали - там не скучно было! уж потом всех в отдельные палаты сослали. А тогда ещё чё-то, помню, угорали: реанимация - анимация... ну и всё такое.
  - А Данил тоже с вами был?
  - Да-а, только Данил под маской лежал, он разговаривать не мог.
  И тут Кирилл понял. А ведь всё это - правда! Так веселятся победители! На Пасху смех не грех.
  'Животворящие дети со своими дурашествами добрались даже до реанимации. Прямо какое-то 'Сошествие во ад', - икона в лицах!' - с невольной иронией попытался представить себе эту картину Кирилл.
  - Ну а у тебя что интересного? - спросил в свою очередь Ромка.
  - Да ничего особенного...
  - Ка-ак так ничего особенного! - иронично перебил Ромка. - Не должно быть 'ничего особенного'. Наоборот, всегда должно быть что-то особенное!
  'Особенное?.. только чёрт в образе Бога... а так больше ничего' - хотел сказать Кирилл, но не сказал.
  - Ну, ты же чем-то занимался все эти дни? - уверенно задавал наводящие вопросы Ромка так, словно все дни в больнице невероятно насыщены мероприятиями.
  - Думал!
  - О чём?
  - Ну как... Почему с нами всё это произошло?
  - О, это я тоже думал! И додумался. Потому что наш водитель забыл песню!
  - Какую?
  - 'Крепче за шофёрку держись, баран'.
  - Сам переделал?
  - Угу.
  - Молодец! я думаю, всем шофёрам понравится!
  - У тебя вон шишка большая! - обратил внимание Ромка.
  - Да, это единственное, чем могу похвастаться. Лучше б, конечно, все вокруг говорили: о, ты - большая шишка!.. а то всё 'у тебя' да 'у тебя'...
  - Лучше ходить большой шишкой, чем ходить с большой шишкой! - подхватил Ромка.
  - Лучше ездить большой шишкой... - поправил Кирилл.
  - Да, ездить?.. Ездить, конечно хорошо - только не как мы в этот раз... приехали. Да, а к нам позавчера губернатор приезжал, планшеты вот всем подарил. Хороший планшет!
  
  - Дедушка говорит, флэшка в фотоаппарате сломалась - ничего не извлекается. Жаль! Фотки такие классные пропали! Так-то вообще поездка интересная была...
  - Интересная!?
  - Ну да! А что? Сначала же хорошо было, а потом... как-то не очень хорошо! да? Но ведь сначала-то было хорошо! - повторил Ромка с интонацией, как в известном юмористическом диалоге: 'Вчера были очень большие раки, но по пять...'
  'Да, он меня ещё и поддерживает. Битый небитого везёт!'
  Кирилл ожидал - и боялся! - увидеть измученного, подавленного ребёнка, которого непонятно как утешать, а встретил прежнего Ромку, которого непонятно зачем утешать. Психология страдальца оказалась слишком далека от этого одиннадцатилетнего Человека. Он, наверное, просто не знал, как её на себя примерить... потому и не примерял. Он был бы круглым двоечником в школе нытиков.
  Человечек всем своим видом демонстрировал: 'Ну, что! ну, так тоже бывает... Приятного, конечно, мало - но всё равно куча новых впечатлений. Разве не так? Жизнь вообще интересная штука!'
  Раненый мальчишка развлекался. Три несочетаемых слова... Но он развлекался.
  Он охотно и с интересом объяснял смысл всех своих приспособлений, словно это была его личная достопримечательность. Так постоянные клиенты 'качалки' хвастаются наращенными мышцами. Он же стал теперь целым миром, Гулливером, к которому лилипуты что-то там приделали, живой планетой, на которой вовсю шло строительство и ремонт. Ему самому всё это было и странно, и любопытно.
  - ...А вот видишь, там из ноги торчит такая спица и к ней грузик привешен... вон посмотри с той стороны... да, это на неё моя нога надета. Во-от... пиццу мне в ногу вставили!
  - А там, где бинт - там что, ещё и рана у тебя?
  - Типа раны. Там просто кость сломанная торчала, - спокойно пояснил Ромка.
  - Крови много было? - зачем-то спросил Кирилл, поёжившись.
  - Не-е, не очень много. Вот Данил - он, говорят, много крови потерял... - Ромка вдруг многозначительно поднял палец. - Если видишь на себе кровь, не бойся: может, это просто Бог прихлопнул на тебе комара.
  - Сам придумал? - удивился Кирилл.
  - Типа того.
  Вся неслабая активность шустрого Ромки перенеслась теперь на руки, туловище и голову. Нижнюю его половину как будто заколдовали, заморозили, окаменили, обездвижили. Для его же пользы. Верхняя жила своей жизнью, словно бы совсем отдельной - абсолютно противоположной. Это была просто какая-то обезьянка! Специальная перекладина над койкой, за которую Ромка то и дело цеплялся руками, 'карабкался', только усиливала ассоциацию.
  - Осторожно, не сломай себя дальше... ты и так уже сломанный, - напоминал Кирилл. - Это королю Карлу Безумному в XV веке казалось, что он - стеклянный сосуд, и он очень боялся: ведь заденут и разобьют нечаянно! А ты хоть и не король и не стеклянный, но ты же на растяжке.
  - Да. Вот если б можно было так на время самому из себя выйти!.. - мечтательно сказал Ромка. - Или отстегнуть ноги. Как-нибудь так подшутить над кем-нибудь, а потом вернуться. И, когда сестра зайдёт, лежать с таким невинным видом, моргая: мол, чё это вы на меня так смотрите, а? сами же видите, что я уж то-очно не мог этого сделать! А ещё!.. А ещё была бы это такая антигравитационная кровать! классно было б полетать. Хоть мир сверху посмотреть. Не скучно было бы лежать! Лежишь так - и путешествуешь... Ну, а если бы... была б здесь гитара, я бы хоть играть учился - и время бы вообще с пользой прошло.
  - И с какой бы песни начал?
  - Ну-у, уж со 'Звезды по имени Солнце', конечно. Мы же все с неё родом.
  - Как это?
  - Да так: все гитаристы со Звезды по имени Солнце свалились, - объяснил Ромка и, подумав, добавил. - А чтоб с неё свалиться, надо сначала до неё добраться.
  Кирилл показал ему большой палец.
  Самое поразительное, что Ромка едва ли задумывался про себя: 'Я сильный! Я мужественный!' Жизнь задала ему взрослый экзамен, но замаскировала под уличное происшествие. А 'Происшествие' - от слова 'прошло'. То, что было, то прошло - потому... зачем его бояться! То, что будет... а будет выписка - поэтому будущее-то, как ни крути, в любом случае хорошее. Главное только, его дождаться - и не помереть со скуки. А от скуки помогает веселье. Тот врождённый иммунитет от уныния, что живёт в каждом сорванце, оказался сильнее искусственного 'крутого' псевдомужества, происходящего у многих взрослых от гордости.
  Да, Ромка остался самим собой - и это было самое главное! Первая по-настоящему хорошая новость для Кирилла за все дни после аварии. Перед ним был братишка. Перед ним был... Человек.
  Кирилл, конечно, догадывался, что весёлость Ромки отчасти-то связана с его приходом - когда тот совсем один, ему, наверное, скучно до одурения вот так вот всё лежать и лежать. Ни повернуться тебе набок, ни тем более, на живот, ни шевельнуть ногой - лежи неделями, пускай себе корни. Кровать-то - не антигравитационная! (Правда, братишка уверял: 'Не-е, мне тут с планшетом некогда скучать!'). И всё же! Какую надо иметь внутреннюю силу, какую энергию жизни, чтоб так воспринять всё происшедшее. Хоть бы одна жалоба!.. Не, от Ромки не дождётесь.
  С ним было так легко, будто и больница - не больница. Будто это они в гостинице в другом городе (и правда, в другом городе!) - путешествие как бы продолжается, просто это такой сильно затянувшийся привал. В окно выгляни - и, может быть, увидишь Лавру в сотне метров.
  - А я ни разу не видел, что там, за окном, - уловил его взгляд Ромка. - Только слышал.
  - А что слышал?
  - Ну, всякие там голубьи по утрам чирикают.
  - Чего?
  - Тьфу, то есть воробьи. Думал про голубей, а сказал про воробьёв. Ну, я же и сам - Воробьёв, ты же знаешь! Меня учительница, когда к доске вызывает, всегда говорит: 'Ну, Воробьёв, прочирикай нам что-нибудь!'
  Опять вошла сестра:
  - Получите из кухни ужин. Сами принесёте и отнесёте - у нас так все делают.
  И вышла.
  - А где кухня? - спросил Кирилл. - В какую сторону идти?
  - Вот это понятия не имею - ни разу не видел, как там...
  Ах, да. Для него коридор был уже другим, неведомым миром. Точь-в-точь как люди про тот свет многозначительно говорят: кто же знает, что там! Там... Правда, Ромка атеистом не был и в существовании коридора не сомневался.
  Внесли его сюда, конечно же, через коридор - только тогда он 'кажется, спал' и о коридоре так же ничего не помнил, как ничего не помнит человек о своём рождении. Вошли коридором и коридором выйдем. Не вечно же лежать в палате и лечиться!
  - Я только знаю, - сказал Ромка, - это мне говорили, что вон за той стеной - палата Даши, а там за стеной - Настя. А та-ам, за Настей и ещё одной палатой - там Данил.
  - Ой да, кстати! я же хотел их тоже навестить!
  - Ну, так сходи. Оно... конечно, без навигатора сложно - но авось найдёшь. Вдруг!
  - Да, Ром. Я быстро! Я к тебе где-то, наверное, через полчаса вернусь.
  Он принёс Ромке ужин, а сам отправился в путь.
  
  
   8. Отроки Эфесские
  
   Существует присловие: 'На Страшном
   суде никто тебя не спросит, был ли ты
   святым Петром, тебя спросят -
   был ли ты Петей'.
   митр. Антоний Сурожский
  
  Кирилл навестил трёх девочек, но больше всех запомнилась ему Настя - лучшая подруга той самой Тани, которая погибла. Они сидели в автобусе вместе, но перед аварией - всего минут за двадцать! - поменялись местами. Тане захотелось поближе к окну и... как говорил один очевидец, 'её собирали, в гроб по частям складывали'. Настя же отделалась переломом ноги, ключицы, двух рёбер - причём, всё время от первой секунды до операционного наркоза была в полном сознании. А глаза ей никто не закрывал, в отличие от той везучей девочки, которую угасающим сознанием слышал Кирилл. На всю жизнь он запомнил галлюциногенный диалог в темноте:
  'А где Таня? Тань, ты где!?'
  'Таня пока не может ответить'.
  Таня пока не могла ответить, потому что у Тани было полголовы.
  'Слушайте! не знаю уж, как вас по имени... но вы были правы, тот 'странный дядечка' на велике. Вот так вот и открываются порталы. Система земных дорог, оказывается, куда более разветвлена, чем мы думали: в некоторых случаях она сшивает миры. Оказывается, иногда поменяться местами - значит, поменяться судьбой. Кому-то выписан билет на жизнь, кому-то... тоже на жизнь, но в другом мире. Кто бы мог подумать, что 'ближе к окну' означает - ближе к окну на тот свет. Перед кем-то вдруг открывается одна дорога, перед кем-то - другая. Самое странное, когда, делая выбор, ты не знаешь его цену. (Только в каком-то духовном смысле, при самой глубокой вере, можно искренне сказать, что... не проиграл никто).
  И Кирилл снова в изумлении замер перед вечной головоломкой человеческих жизней в руках Бога. (Даже подумал, что само слово 'головоломка' очень уж натуралистически-жестоко подходит к ситуации).
  Наверное, не самое худшее - из дома под названием Детство уйти в дом под названием Небо. Главное, и там, и там ты дома, а дома всегда хорошо. Вот только остающимся это трудно объяснить - оставаться тяжело! Такие уж мы люди: здесь нам ничего не объяснишь, а там и объяснять ничего не надо будет.
  Настя сказала вдумчиво и серьёзно:
  - Я ведь вот знаю, что она жива там!.. а почему-то всё равно плачу. Почему?
  - Христос воскресил Лазаря... а всё равно почему-то перед этим плакал, - погладила её по голове мать, утешая.
  Срабатывают всегда почему-то самые странные 'утешения' и самые странные 'объяснения'! А всё прямое, не странное - не работает. Настя задумалась.
  И Кирилл задумался:
  'Самый большой абсурд: смерть побеждена... - а все, встречаясь с ней, плачут. Все... - начиная с Самого Богочеловека, Который её победил... У Бога всё - абсурд... но почему-то только от этого абсурда мы и остаёмся Людьми, а не машинами'.
  - Ну, и как мне теперь жить!? - сказала Настя (видимо уже далеко не первый раз!) - Это же я должна была погибнуть - а получается, она погибла вместо меня, а я осталась.
  - Значит, ты и осталась за двоих, - спокойно и уверенно сказал вдруг Кирилл. - Как Ксения Петербургская жила и за себя, и за мужа. Вот ты - здесь, и теперь вся ваша дружба - на тебе! Представляешь, какая у тебя полная должна быть жизнь! За двоих-то. И любовь, и дружба - они никогда никуда не деваются, ты это ещё увидишь... просто если ты по-настоящему Таню любишь, ты можешь как бы подарить-посвятить ей свою жизнь: ну, реализовать что-то такое хорошее... такое!.. чтоб Бог за вас двоих радовался, и Таня бы там радовалась.
  Кирилл и сам не понимал своей уверенности, своего нового настроения: только что ведь 'судился' с Богом - а Бог вдруг с Себя перевёл тему разговора на эту девочку.
  - Здорово вы сказали! Наверное, теперь только так и получится... Я же тоже об этом уже думала, - совершенно по-взрослому призналась Настя. И тут же вдруг улыбнулась:
  - О! вот Ромка мне смску прислал: 'Ты ещё не нарисовала всех нас кошками в гипсе?=)' Щас отвечу: 'Ещё нет. Рука сломана, а левой я рисовать не умею'.
  Странным было бы в обычном мире целыми днями общаться смсками с ровесниками, которые в соседних комнатах, через стену от тебя. Но больница - мир особый, и в нём ничему не приходится удивляться. Так и шныряли себе буквенные червячки из палаты в палату, помогали ребятам общаться и быть в курсе всего. Уж в этом случае никак не придерёшься, что дети 'зависают' на телефонах! Когда ты скован ортопедическими кандалами, смски шустро бегают вместо тебя.
  - А почему ты должна была нарисовать всех нас в виде кошек? - не понял Кирилл.
  - Кошек же проще рисовать, чем людей, - пояснила Настя. - Поэтому людей я рисую... в виде кошек.
  - Как это?
  - Ну, например, я однажды весь наш класс нарисовала в виде кошек и котов. Или всякие сюжеты по истории... у меня там тоже всё кошки! Как-то нам рассказали про хождение в Каноссу - и я изобразила котами папу Римского Григория VII и императора Генриха IV. Все очень смеялись, даже учитель. Только Жанну д`Арк я не стала изображать кошкой... потому что это, наверное, было бы...ну, неправильно! Это точно так же, как Таню я теперь уже никогда не нарисую кошкой.
  Прощаясь, Кирилл пожелал:
  - Скорей бы уж у тебя всё срослось.
  - Спаси-бо! Всё срастётся... как на кошке! - засмеялась Настя.
  Вот и сленговое выражение 'Всё срастётся!' (которое Кирилл много раз в жизни, не задумываясь, употреблял), приобрело вдруг прямое значение.
  У кого есть чему срастаться - срастётся. Правда, к Данилу и его маме это не относится...
  'Насколько связаны судьбы родителей и детей! - в который раз поразился Кирилл. - Вот у Ромки открытый перелом ноги, и у Марины - открытый перелом ноги. Данилу ногу вообще оторвало... и маме его ногу - оторвало! Просто зеркально получилось. Такое ощущение, верь не верь, что у этой аварии есть разумный автор, который всё как-то странно учёл!'
  Да, больше всего он боялся за встречу с Данилом: 'ЧТО я ему скажу!? Чем вообще можно утешить человека, потерявшего ногу! Как?' Утешать не пришлось.
  В палате у Данила... Кирилл за несколько секунд сделал ещё одно ошеломляющее открытие (да что за день такой!): самый сильный свет на Земле - тот, которого не видно. Данил сиял. Совершенно натурально. Как это изобразить?.. ну, а как вообще изобразишь то, чего глаза не видят!
  Они видят одно: ноги нет - улыбка есть. Абсурд Царя Небесного. Вопиющее логическое хулиганство! Тебе вдруг показывают то, чего быть не может... но ты же глазам-то своим ещё привык верить: Бог тебя на этом нахально, бессовестно ловит - 'Ловец человеков'! И ладно бы был просто Бог где-то там далеко. Но зачем же Он вбрасывает в нашу жизнь святых? Чем нам от них заслонить свои глаза? Они... они у нас как-то начинают слезиться от слишком сильного света. Нечестно!
  - О-о, привет! - Данил обрадовался Кириллу как родному.
  - Привет. Я это... брат Ромы... ты, наверно, меня помнишь?
  - Коне-ечно помню! Ромке от меня вообще респект!
  'Наверное, он смотрит на меня, как на брата Ромки - именно в таком качестве меня и воспринимает. Ромка клёвый - значит, брат Ромки клёвый. И вообще, все люди! Солнце греет всех'.
  - Знаешь, я в автобусе вообще-е удивился: вот Ромка мужественный! - сказал Данил.
  - А что он?
  - Ну, я же спал в автобусе, какие-то кошмары снились... это я щас думаю, что, наверное, не спал, а без сознания был. И вдруг просыпаюсь - всё разбитое, а Ромка так на меня светит своим телефоном и говорит: 'О, наконец-то Данил проснулся. При-вет!' - знаешь, прям как будто в летнем лагере ночью, ещё таким прикольным тоном. Я ему тоже: 'Ну, привет! Чего скажешь?'
  Данил засмеялся.
  - А дальше что было? - Кирилл ловил каждое слово.
  - О чём-то даже там поболтали, пока спасатели не пришли: уже не помню, о чём: я потом отключился... Но я ещё так подумал: вот Ромка челове-ек - даже совсе-ем не испугался. Прям вообще так держался - ну, как обычно! как будто бы совсем ничо не произошло! ещё всех подбадривал, шутил... я ему тоже, помню, что-то типа шуткой там ответил.
  'Да, Ромка мужественный - а о себе ни слова!' - подумал про него Кирилл.
  Такой вот диалог двух израненных мальчишек а 'уютном' ночном автобусе, среди луж крови, у одного ногу вообще оторвало, у другого обе перебиты: 'Привет' - 'Ну, привет'. Может, на этих-то приветах и мир стоит.
  Неприятное, конечно, приключение вышло, не того ожидали... ну, чего уж Бог послал. Чего-то там сломано или чего-то не хватает, завтра будем считать... или врачи за нас посчитают. Утро вечера мудренее. А пока что: 'Привет'. Как бы и всем людям, всему свету - привет!
  - Наверное, просто Ромка ещё обрадовался, что ты жив! - постарался зачем-то объяснить Кирилл реакцию брата. И в ту же секунду подумал: зачем!?
  Да, мальчишки - они и в промежутках между потерями сознания вели себя, как мальчишки. В том-то всё дело, что оба вели себя как дети - это было чисто детское мужество. Эти мудрые, заслуживающие уважение личности были вовсе не 'старше своих лет', а в самую меру. Возраст, если так можно сказать, 'обеспечил' им благодать, а благодать - силу для терпения. Самое чудное, что мужество это облекалось в такую несерьёзную форму, что его невозможно скопировать - так можно только жить.
  - А мне всего месяц назад скутер купили, представляешь! Жаль, теперь уж не скоро получится поездить... наверное, только на следующий год, когда протез нормальный поставят.
  В детском сознании нет непоправимого! Не бывает 'навсегда', бывает 'до следующего года'.
  Да, самое большое восхищение, какое только можно испытать в этом мире (кроме прямой встречи с Богом) - это восхищение Человеком. Удивляешься чьей-то красоте души. Удивляешься настолько, что от этого меняется всё твоё представление о мире. Если люди такие, то каков же Бог, который их сотворил!
  По одному апокрифу, тот самый ребёнок, которого Христос привёл в пример апостолам, когда вырос, стал великим святым Игнатием Богоносцем. Стало быть, если уж вырастаешь из детства, надо, хочешь не хочешь, становиться Богоносцем. В противном случае, и вырастать-то не надо было.
  Всё наше восприятие детских страданий вдруг меняется при виде их неожиданной силы. Вот кто и когда научил Ромку или Данила так держаться? Не придумали ещё такой школы, в которой учат иронизировать и не унывать, когда у тебя что-то раздроблено или оторвано (практическое задание на лето: сломать себе что-нибудь!). Кто даёт им силу? Получается, тот же Бог, которого мы обвиняем?
  Но у них-то о Нём совсем другое мнение.
  Ещё не видно, кем человек будет, но уже видно, кто он есть. Нет профессии - но уже есть личность. Нет жизненного опыта (точнее, не было до этого случая) - но есть неосознанное мужество: похоже, на все случаи жизни, авансом. Конечно, никто не знает, что будет потом (всякое 'потом' - в руках Божьих), но здесь и сейчас...
  Оказывается, когда реально встречаешься с ребёнком, терпящим... ну, скажем так, испытания, вся предрассудочная дребедень, вся литературщина и сентиментальщина на избитую тему 'детских страданий' куда-то отлетает. Оказывается, всё гораздо проще и ясней, чем мы себе представляли. А представлять и не надо: такие вещи просто есть и всё. Их не стоит воображать (всё равно адекватно не получится!) - их можно и нужно только увидеть. Трусость здесь неуместна. И теоретическая жалость авансом тоже неуместна.
  Замечательно общаться можно и при поломанных ногах, и при побитой голове... только не при глупой голове.
  Вот так! Едешь чуть ли не 'официально' о чём-то просить Бога через великих святых - а Бог вместо святых вдруг подсовывает тебе в посредники мальчишек... причём, тех, которых ты знал давным-давно!
  
  И снова у Ромки.
  - Я заметил!.. - говорил братишка, шурша конфетами в тумбочке, - Когда думают, что тебе больно, несут много всего вкусненького. Это, наверное, чтоб с одной стороны - больно, а с другой стороны - вкусно. Какая-то компенсация получается... Но мне-то даже и не больно.
  - Да не может быть. Я всего лишь ушиб голову - и она у меня болела. А ты не ушиб, а сломал ноги - и они у тебя не болели? Непорядок какой-то!
  - Так то голова-а, а то всего лишь ноги какие-то! - возразил Ромка. - Ноги же - не голова: когда сломаны - думать можно.
  - Нет, наоборот!! голова - не ноги! - весело возразил Кирилл. - Когда она болит, ходить можно.
  - Ну вот, ты ходишь, а я думаю, - подвёл итог Ромка. - Вдвоём мы - человек!
  - Да, у кого что болит. Ты много бегал - у тебя пострадали ноги. Я много думал - у меня пострадала голова...
  - Вывод!.. - азартно прервал его Ромка. - Вывод: не надо ни бегать, ни думать - и будешь совсем здоровенький! Я где-то читал: в специальной капсуле человек может прожить 400 или даже 500 лет и никогда ничем не болеть. Да... Но я бы так не хотел! Лучше болеть, но быть человеком.
  'Да ты и так человек!' - подумал Кирилл. Однако продолжил спор:
  - Но это всё-таки невозможно, чтоб совсем не болело.
  - Вполне возможно, что это невозможно! - с хитрым видом согласился Ромка. - Говорят, по законам аэродинамики, майский жук не может летать - но, к счастью, он об этом не знает и летает.
  - Ну ты и ж-жук! - только и осталось ответить Кириллу.
  Он вспомнил, как буквально месяц назад, заинтересовавшись, читал что-то о 'боксёрском' восстании 1900 года - 'китайском бунте, бессмысленном и беспощадном': пожалуй, вообще самом бессмысленном и самом беспощадном, какой только можно себе представить. Подробности того, что там делали с китайскими христианами, даже он, 'чувак ХХI века', привычный к интернет-ужасам, частенько пропускал. Но не пропустил эпизод, когда изувечили 8-летнего Иоанна Цзи, сына священника - и он, сидя с такими ранами, которые и перечислять-то тошно, улыбаясь говорил, что ему не больно: 'За Христа - вообще не больно!'
  ('Ну, ещё б добавил, как в моём детстве: вовсе и не больно - курица довольна!') Кирилл тогда ещё не знал, как относиться к такому чуду. Оно часто встречается в житиях древних мучеников: 'Не больно!' Однако то, что было всего век назад, чисто психологически почему-то воспринимается достовернее, чем, скажем, семнадцать веков. А тут... тут-то уж совсем 'достоверно': не китайский мальчик и не век назад, а братишка - здесь и сейчас. И тоже: 'Не больно' ему, видите ли.
  Кирилл задумался. Да, конечно, от шока человек первое время не чувствует боли - это уж давно известно. Но именно - первое время! Хорошо, допустим, Ромка ничего не чувствовал в автобусе. А потом? Потом его видели только врачи - не мама, не друзья... Ну, ещё видел Бог. И если верить, что Он может всё (если захочет), тогда Ромка, возможно, действительно не чувствовал боли? Но это только если допустить чудеса.
  И почему нам всё-таки хочется верить - хотя бы задним числом, - что им было не больно?
  Вообще-то, наверное, есть простая математическая формула. Если сила благодати больше силы боли, тогда боль стремится к нулю. Только вот есть ли на свете эта самая благодать? Глядя на Ромку или Данила, невольно начинаешь думать, что есть...
  А ведь так-то всё верно выходит! Терпение, как ни крути, сколько ни спорь, даётся благодатью. Во взрослых её мало - потому им тяжелее. Значит, Бог, на самом деле, бережёт детей куда больше, чем мы их 'бережём'. Со стороны это не кажется заботой - но только со стороны.
  Когда они болеют, Дух Божий особенно явно действует в них... хотя по-человечески-то, конечно, хочется, чтоб они никогда не болели!
  Есть Смерть - и есть Боль, почти такая же страшная, как смерть. Ромка каким-то чудом прошёл по узкой тропочке, по самому краешку обоюдной пропасти. Между Сциллой и Харибдой. По краю того, чего человек боится больше всего. Он жив и - если ему верить, ему 'не больно'. Вот два самых весомых повода для абсолютного, всеобъемлющего, победоносного счастья. Счастья детей и бессмертных.
  На его примере оказалось вдруг возможным понять жития мучеников. Победа над Болью - то, во что человечеству трудней всего поверить... даже, пожалуй, трудней, чем в победу над смертью. Потому что боли боятся сильней, чем смерти! То, что раньше казалось Кириллу приторной фантазией позднейших пересказчиков житий, оказалось теперь не таким уж неправдоподобным! В тексты-то можно верить или не верить, а вот весёлая мордашка раненого 11-летнего братишки, которую ты сейчас видишь - это уже не предмет Веры или неверия.
  В чём же тогда подвиг мучеников? В том, что во всём доверились Богу. Бог - не садист. Поэтому Подвиг измеряется не 'децибелами' перенесённой боли - а степенью упования на Него. С болью-то у всех всё было по-разному, но уж если кого-то, по вере, Он избавлял от неё полностью, то разве это умаляет величие простого факта, выразимого одной фразой: они верили и потому не боялись.
  - А может, это уколы такие сильные? - рассуждал между тем Ромка. - Прикольный смысл обезболивающего укола: делать больно, чтобы не было больно!
  Дети почти проникли в самую тайну страданий - не хуже Иова, - но у них нет ни философского образа мысли, ни словарного запаса, чтобы своё знание выразить. Мы можем только смотреть на них и поражаться той совершенно очевидной истине, что Бог с ними.
  Их предельная беспомощность как-то зримо сочетается с предельной защищённостью. Их?.. - но ведь тогда, стало быть, и наша? Мы - это они... но только выросшие.
  Бог нас иногда так крепко тюкает, что от нашей 'взрослости' мало что остаётся. Сильная болезнь делает человека либо стариком, либо ребёнком. Старик, который в нас, вечно ворчит, причитает и всех винит. Ромку же, который в нас, видите ли, жизнь 'учит быть весёлым'. Довольно суровыми методами учит, я бы сказал! Но зато, уж кто научился... спасибо ей потом скажет. Обычно мы не задумываемся над мудростью самых простых - кажется, даже банальных словосочетаний. 'Попасть в переделку' - это значит, попасть в ситуацию, которая тебя переделает. Жизнь - самое главное творчество, и для него некоторым из нас даются путёвки в своё Переделкино. 'Неприятность', 'несчастье' - слова совершенно непродуктивные. 'Переделка' куда точнее передаёт то, что происходит в душе.
  - Вот тут все говорят, что ты мужественный, - как-то неопределённо сказал вдруг Кирилл, глядя на Ромку. - Верить, что ли?
  - Не-не-не! Всё, что про мужество - это не про меня! - решительно отмахнулся Ромка.
  - А про кого же?
  - Ну... про кого-то. Про Данила, например!
  - Да, тут уж я согласен! Данил, конечно - очень мужественный.
  - Во-во. Значит, про него! Пусть ему икается. А я такой слабенький, такой маленький! уа-уа!
  'Чувство такое, будто вы увидели морского змея, не верящего в чудищ, или истинного рыцаря, никогда не слыхавшего о рыцарстве'(1).
  Да, полезно встретиться с человеком, который видит мир по-другому, чем ты. Особенно, если этому человеку 11 лет.
  'Да это я не то что Ромку навестил. Это ж я в его царство приехал!' Жизнь другого человека - суверенная страна. Чем больше мы про эту жизнь узнаём, тем больше своего суверенитета нам человек добровольно делегирует. И чувство чего-то огромного, бесконечного, во что его пригласили, выдали бессрочную визу по вызову брата, обновило Кирилла.
  
  Закатное небо, полосатое, как вафля, от продольных облаков, вдруг глянуло в окно. Однообразно-белые больничные стены на полчаса стали розовыми. Кирилл смотрел с изумлением - только в эту самую секунду он вдруг открыл для себя, что мир, оказывается, не изменился. Совсем! Изменилось лишь его личное восприятие - но сам-то мир не стал хуже! Один из первых симптомов выздоровления души после долгой депрессии: в какой-то момент неожиданно узнаёшь мир. Выглядываешь - а он там, оказывается, такой же, каким был в детстве. От заката мир досрочно стал пламенно-осенним. И казалось, глядя на него, можно, как в портале, проскочить все дни, оставшиеся до великого праздника Выписки.
  Есть какая-то удивительная тайна не-одиночества, когда преображается весь мир.
  Стоял тот закатный час, когда все даже самые грязные, самые пыльные (а ещё лучше, подбитые!) стёкла на свете становятся дивными розовыми витражами. Даже хорошо, что на них не изображено ничего... кроме самого Света. Райская картина, в которой нет совсем ничего, кроме Света - противоположность 'Чёрному квадрату' Малевича.
  Вечере-вечная капелла, вся исполненная светом витражей. 'Да что же это я! Это ж больница... здесь принято 'уважать и почитать боль', чтоб и настроение было соответствующее. А Ромке наплевать - у него другое настроение. И поэтому здесь - капелла'.
  Вдруг где-то за стеной, будто совсем рядом, раздались гулкие и мелодичные удары колокола. Было как раз примерно то время, когда начинается вечерняя служба.
  - А у вас тут что, не только церковь, но и колокольня своя есть? - удивился Кирилл.
  Ромка рассмеялся.
  - Да-а, это уж вообще така-ая колоко-ольня!.. можешь даже в коридор выйти и познакомиться со звонарём.
  Кирилл любопытства ради выглянул. Какой-то хулиганистый 'инвалид' лет десяти стоял у пожарного щитка и мелодично ударял костылём по огнетушителю. Явно у него был неплохой музыкальный слух. Увидев Кирилла, он тут же ускакал-уковылял за угол, хихикая на лету.
  - Видел? - задорно спросил Ромка. - Вот так! Не верь ушам своим! Когда человеку делать нечего, у него даже огнетушитель превращается в колокол! Это наша местная знаменитость. Я его даже видел - 'в Контакте'. Переписываюсь с ним.
  Особенные закаты провожают особенные дни в нашей жизни. Как отдельные ударные предложения завершает восклицательный знак.
  Бог обычно дарит нам тюльпан заката в день нашей личной победы. И мы не забываем потом этот закат всю жизнь!
  Такая уж у Него традиция.
  
  Давно стемнело, но Ромка был не из тех, от кого хочется уходить. Так бы и остался с ним: в детской больнице вместо взрослой, раз уж 'впал в детство'.
  - Мне уж, наверное, пора, - неуверенно и совсем неохотно напомнил Кирилл, словно ждал (и правильно ждал!), что его сейчас будут отговаривать.
  - Не спеши-и... - сделал большие страшные глаза Ромка и таинственно зашевелил пальцами. - А то на обратном пути ждёт тебя здесь кошма-арный лабиринт, где повстречают тебя при-израки, все в белом... да-а!
  - Пророк ты, что ли? - удивился брат.
  Лабиринт уже был во сне Кирилла - но сейчас ничего не знающий Ромка своими 'кошма-арными' словами взял да и девальвировал его... как рубль.
  И всё разом стало сказочным. Будто и палата - не палата, и растяжка - не растяжка, а просто это Емеля путешествует себе на печи в края неведомые, небывалые - и ждёт его там царевна и полцарства... а может, и не ждёт! А может разом добудет он всё царство, а не какую-то там половину: всё настоящее на половинки-то не делится! Ну, в общем, он уж там сам разберётся...
  И вспомнилась пророческая песенка из 'Там, на неведомых дорожках':
   Будешь ты богатым, как Буратино,
   И очень умным, как Иван-Дурак.
  А уж там пошли сами собой вспоминаться разные детские песни, и Кирилл даже вполголоса пропел - то ли для братишки, то ли для себя:
   Но, конечно, но, конечно,
   Если ты такой ленивый
   Если ты такой пугливый -
   Сиди дома, не гуляй.
   Ни к чему тебе дороги,
   Косогоры-горы-норы,
   Буераки-реки-раки...
   Руки-ноги береги!
  - Да, 'руки-ноги береги' - хороший совет... - заметил Ромка. - Но очень запоздалый! Значит, этот закон не для нас.
  А Кирилл вдруг вспомнил (только, из какой книги - забыл!): 'Лишь послы великого Царя не обязаны соблюдать все законы страны'.
  - Какой-то ты сегодня ... совсем светлый, - решил он расщедриться на комплимент, прощаясь. - Как будто внутри у тебя что-то светит!
  - Не-не-не, я лампочку не глотал! - сразу замахал руками Ромка. - Лампочку это ты у нас глотал - в том году, когда желудок исследовал.
  Иногда беспричинное счастье так же стремительно врывается в жизнь, как и беда. Не успеваешь моргнуть, а паникадило в душе уже зажглось - там вдруг началась праздничная служба. Не по расписанию. Впрочем, если б оно и было, кто же это расписание внутри-то себя может прочитать. Там, в себе, у нас глаз нету. Только слышишь - поют, слышишь - звонят, значит - опять Пасха. Целое Царство Божие внутри нас!
  
  Шёл седьмой день после катастрофы: 'день седьмой, недельный' и день Семи Отроков Эфесских. День особого свидетельства о всеобщем воскресении из мёртвых (1).
  
  (1). Клайв Льюис
  (2). Семь отроков Эфесских - пример странной заботы Бога о детях. Мученики - но какие!? Их замуровали в пещере, чтоб они медленно умирали, а они... взяли и уснули. Особым, конечно, сном - Божьим. На полтора века. А потом проснулись-воскресли.
  
  
  
   9. Жало жалости
  
   Такого Бога, как Христос,
   мог бы 'выдумать' только сам Бог.
   митр. Антоний Сурожский
  
   Росток, согретый солнцем, всегда
   найдёт дорогу через каменистую
   почву. Чистый логик, если
   никакое солнце не тянет его к себе,
   всегда увязнет в путанице проблем.
   Сент-Экзюпери
  
  
   Одна женщина - соседка Марины по палате, - везла с собой Смоленскую икону Божьей Матери в красивейшей серебристо-белой ризе. Сначала большая икона стояла над её кроватью, но во второй приход Кирилла её уже не оказалось. И женщина, смешавшись, вдруг почему-то сама, без вопросов, пояснила:
  - Да мне всё представлялось ночами: Она в белом саване стоит и глядит... Пришлось мне её другой женщине пока отдать. Что-то не могу!..
  Каким же испытаниям подверглись люди, если им было страшно теперь даже от Самой Божьей Матери!
   У больного ночи становятся мучительными рубежами, каждого из которых ждёшь, как маленькой смерти. Каким бы светлым ни был почти выздоравливающий день, но она опять приближается. И не остановишь!
  Прямо хоть вовсе убирай все ночи из миропорядка!
  Тяжёлая травма или тяжёлый сон тиражируются, как на печатном станке, и этот-то тираж и есть - чётко расставленные по-внутреннему календарю ночи. Душен страх перед страхом: не перед чем-то конкретным, а перед Страхом как таковым. Боишься, что испугаешься. Тоскуешь - из-за возможности тоски. 'Ой, доска кончается, сейчас я упаду!' День кончается: вот она 'память смертная'! Каждое утро - это Воскресение, но ведь между смертью и Воскресением - ад.
  Олег Митяев поёт: 'Лето - это маленькая жизнь'. Да нет: 'День - это маленькая жизнь!' И каждый вечер её долго, медленно, мучительно - иногда по нескольку часов, - убивают. Понимаешь тогда на практике необходимость утренних и вечерних молитв. Потому что как же это - умирать без молитвы? Не годится.
  А вдруг, не приведи Господь, опять увидишь там очередного 'господа'!
  Боже мой, до чего ж мы все боимся страха: тавтология выражает суть всей нашей психологии. К тем, у кого нет 'страха Господня' в смысле положительном, он рано или поздно приходит в смысле отрицательном. Любой 'бунт против Бога' рано или поздно либо приводит кружным путём к Богу же, либо - к тому, кто в доисторические времена начал это бунт. Подобное тянется к подобному. Страх и ненависть - к источнику страха и ненависти.
  Всё обывательское представление о религии и атеизме можно сформулировать всего-то в нескольких фразах: 'Не веришь в Бога - боишься смерти. Веришь в Бога - боишься ада. И так, и так - страх, поэтому лучше вообще ни о чём не думать... пока самого не коснётся'.
  Легко перепутать то, чего мы все боимся и ненавидим - с самим Богом. Есть разница между фразами 'Страх Божий' и 'Страх - Бог'. Разница-то есть, но!..
  Для осознания этой разницы Он должен явиться нам 'в тихом дуновении ветра'. В Человеке: лучше всего, если - в ребёнке. Раз уж лукавый пожелал вырядиться во всемогущего Бога, то Бог, который в ребёнке, лучше всех разоблачит его.
  Да, пусть узенький дневной просвет - пасть меж челюстями двух ночей. Но каждый день Кирилл ловко убегал от этой пасти к Ромке. И два брата с двойной разницей в возрасте весело поддерживали друг друга.
  - Кирилл, да ты не бойся - да всё будет хорошо! - сказал однажды Ромка. - Если тебя съели, всегда есть два выхода: через попу или обратно.
  
  Бьёшься-бьёшься, как муха в стекло, а потом успокоишься... и раз - какой-то ветерок тебе показывает: да вон же, форточка-то открытая - зря столько бился в пяти сантиметрах от выхода! Всякий человек, вдруг открывший для себя что-то подлинное, задним числом поражается наивности своих прежних построений, которые только что казались ему просто безупречными и неотразимыми! Значит, главное в озарении - не столько найти для себя что-то логично-убедительное, сколько безжалостно убрать чердачный хлам, загромождавший окно. Свет хлынет сам, если его ничем не заслонять.
  'Такое ощущение, как будто меня прежнего кто-то писал в черновике. А после катастрофы, кажется, наконец-то родился Кирилл настоящий... наверное.
  Как всякий обвинитель Бога, я был слишком слабым. А сейчас стыдно перед младшим быть слабым. Ромка оказался взрослее меня. Если б он только знал, чтО в моей голове, он бы меня жалел, а не я его'.
  Если 'сила моя в немощи совершается', то Детство, помноженное на Аварию - это уж самая максимальная немощь, какую только можно себе представить. До чего же сильными (не своей силой!) оказались Ромка, Данил, Настя?
  - Да наверное, они счастливы просто оттого, что остались живы! - глубокомысленно-банально изрёк один собеседник Кирилла, когда тот не удержался и поделился своим открытием.
  - Да ведь мы все на свете живы... но не все счастливы! - пожал плечами Кирилл в ответ.
  Ну да, действительно, весь мир - мир живых. Все кто есть - живы! 'Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов'. Но если мы не чувствуем счастья, в отличие от детей, то... уж не мёртвые ли мы? да вот те самые, что хоронят сами себя? Оказывается, есть мёртвая 'жизнь' - ещё как есть? А есть и животворящая смерть. Та самая, что 'смертию смерть поправ'.
  Вот Христос и смотрит на меня глазами Ромки: Христос посреди нас и в нас.
  И не надо 'псалмов' - надо слушать, что Он говорит событиями, делами, людьми. Самое главное - людьми!
  'Я предъявил Ему 'иск' - и сразу получил ответ. Бог ответил через Ромку, через Данила - потому что Его голос мне бы всё равно нечем было услышать. Неправда, что Он недостижим и неумолим: мы слышим Его всегда, когда любим. Просто - каждую минуту и секунду. 'Кто видел брата своего, тот видел Бога своего'.
  Теперь, когда Кирилл навещал Ромку каждый день, ситуация в корне поменялась. Когда Бог нашёл для тебя дело, ругать Его некогда да и просто несподручно. Оказывается, наше счастье называется 'дело'. Есть Бог, есть братишка и есть что делать... - что ещё нужно для полноценной жизни! 'Давно я не был так счастлив!' - вдруг поймал себя на абсурдной мысли Кирилл, возвращаясь однажды вечером от Ромки. - Просто... да я и не припомню, в каком это году я ещё так радостно жил. Да я просто дурачок! Я же счастливей всех на свете!
  Вот бы никогда раньше не подумал, что буду восхищаться этим маленьким балбесом. Так-то где-то, конечно, всегда его любил, но не знал, что буду ещё и уважать...
  И где-то мелькнуло в нём: 'Если у меня когда-нибудь будет сын, пусть он будет - как мой брат'.
  Вот странное дело. Неужели кому-то должно быть плохо, чтобы его полюбить? Конечно, нет, просто в толпе людей, которые нас окружают, мы обращаем внимание на тех, кому плохо. Удивительно всё устроено у Бога: 'плохо' как-то прелагается в 'хорошо'... но вот необходимо ли это самое 'плохо'!? Бывает ли хорошо без него?
  Что за тайна любви, что мы любим тех, кому больно? Именно любим, а не жалеем. А больно в большей или меньшей степени всем. Садизм это или благодать? Этого мы не знаем, не ведаем. Спросите у Достоевского. Или лучше у Христа. 'Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы явились на нём дела Божии' (на слепом!). Так зачем же Ты изначально сделал его слепым? Чтоб потом дать то, чего у него не было - зрение. Ты потом даёшь нам то, чего у нас нет - любовь. Через наши или чужие страдания.
  Может, Ты просто воспитываешь и закаляешь нашу любовь? Может, мы просто растём в ней - и от этого нам так 'страдательно': получается, наши роды продолжаются всю жизнь!?
  Ромка рассуждал:
  - Надо что-то с чем-то смешать, и будет жвачка для рук... Только я забыл, что с чем смешать.
  - Как это 'жвачка для рук'?
  - Ну, её можно мнуть-мнуть в руках, а потом в стенку запустить, и она отскочит, как мячик. Надо только долго-долго мнуть-мнуть в руках...
  - Наверное, мять.
  - Да, мять.
  - Нас тоже надо долго мять, - к чему-то пробормотал Кирилл.
  Вот как человек - всего лишь человечек! - в нашей жизни помогает сохранить веру в Бога!? Это же парадокс несопоставимых величин... Но именно так и бывает. Так уж Бог сотворил мир! Сделал его Богочеловеческим.
  Ведь Ромке и в голову не приходит, в отличие от меня, что Бог сделал ему что-то такое, за что теперь надо крепко обидеться. Вот не обидчивый попался!
  А почему же тогда мы жалеем их больше, чем они сами себя жалеют. Значит, это не очень-то умная, даже не очень-то честная жалость!
  Вот спроси-ка сейчас Ромку высокопарно: 'Ты страдаешь?' - он удивится и, в лучшем случае, отшутится. Или покрутит пальем у виска: мол, чё это с тобой вдруг стало? чё-то ты сам на себя не похож... это с каких это пор? Не-е, прежний ты мне как-то больше нравился!
  Зато во 'взрослой' инфантильной жизни... сколько ж у нас нудно ноющих мужиков! Просто жуть берёт. Поколения и поколения ноющих мужиков! Наверно, с Иванушки Карамазова повелось: 'Боженька виноват. Боженька что-то там не так устроил!' Пожалуй, из каждого вышел бы современный 'великий футболист': разумеется, не в смысле хорошей игры на поле, а - хорошей игры на публику. Кто не наблюдал таких премилых сцен в 'самой мужской игре'! Этак театрально упасть от малейшего толчка и, корчась посильнее роженицы, отыграть ужасную боль, чтоб тот, кто якобы так грубо толкнул, получил жёлтую карточку. А здесь... пусть Бог получит жёлтую карточку! Пусть Его вообще удалят с поля за грубую игру!
  Но я-то чем лучше? Ровно такой же нытик, как оказалось. Мы же Нарциссы! Кто себя сильно любит, тот о себе музыкально ноет! О судьбе своей горькой, о жизни своей хреновой. Иногда - будто бы о ком-то (вот ведь какие мы благородные правдоискатели!), а на самом деле опять всё о себе да о себе. Всё о себе, милые нарциссы, всё о себе! Неужели кто-то из нытиков способен кого-то жалеть, кроме себя! Думаете, Ивану Карамазову вправду 'деток' было жалко?.. да нет, себя, любимого, только себя! Его Бог 'обидел' - вот Ему он и мстил. Но как бы бескорыстно, ради высшей правды.
  Жалость - конечно, естественное и доброе чувство, но в извращённом-то мире как раз всё 'естественное' имеет особенность извращаться. И вот уже, глядишь, жалость - ядовитое жало, направленное на Бога! Как вышло? Да уж как-то так вышло. Спросите у лукавого, у которого жалости нет. Мы так запутались в лукавстве, что даже на самом коротком пути - от ума до сердца, - умудрились заблудиться!
  К распространённому сочетанию 'ребёнок' и 'страдания' как-то уж само собой по ассоциации приплетается третье 'Бог'. Устоявшийся треугольник! Мол, где же Ты был? как допустил?
  Вообще-то каждый раз, как мысль упирается в самоочевидную банальность, уже логично предположить, что она заблудилась в трёх соснах. (А 'банальность' - это от слова 'банан'? - спрашивал Ромка в детстве). От любой банальности надо бежать хотя бы уже на том основании, что она банальность. Всё, что Божие, всегда предельно просто, но никогда не банально! Это единственный критерий истины, когда мы размышляем о том, что превышает наш разум.
  'Философия' Иванов Карамазовых заведомо лукава хотя бы уже потому, что до пошлости банальна. Трюизм, что 'вся гармония мира не стоит одной слезинки ребёнка', если вдуматься, отказывает детям в праве быть Человеками: творит по возрастному признаку каких-то кумиров. Будто они - не образ и подобие Божие, а фарфоровые статуэтки, с которых надо сдувать пыль и каждую минуту бояться их уронить. Провокационный вопрос: а до какого именно возраста? До пяти лет? пятнадцати? двадцати пяти? Ну-ка, вывесь объявление к страданиям: 'Дети до 16 лет не допускаются!' Или как там сейчас положено указывать '16+', '18+'. Интересно, что сами-то дети считают себя именно Людьми (надо же, вот претензия!) и терпеть не могут сюсюканья. Так нельзя ли любить их именно как равных? Любить, не боясь. Не сотворив себе кумира. Вера, Надежда и Любовь вообще-то были - дети. И их мать София почему-то не рассуждала о 'мире и слезинках'.
  Вот вечная оппозиция: либо 'Весь мир не стоит одной слезинки ребёнка' (Достоевский, а вернее, его отрицательный герой) - либо 'Иногда поднимаешься до той высоты отношений, когда благодарность и жалость теряют смысл' (Сент-Экзюпери). Ещё: 'Совершенная любовь изгоняет страх' (Иоанн Богослов).
  Так Ромка - он мне кто: равный брат и друг или 'сю-сю-сю': моё саможаление, замаскированное под лживую жалость к нему. Я его люблю и уважаю - или считаю хлюпиком, нытиком, сопляком... каким он не был никогда!
  Такое ощущение, будто дети реальные - даже серьёзно страдающие, - и 'бедные детки' сентиментальных жалельщиков - это разные существа с двух разных планет!'
  Вот и Отец явно смотрит на детей как на Личностей. Для Него нет прошлого и будущего и потому детей Он видит в вечности - не как потенциальных, а как состоявшихся Личностей. Почему же тогда для них должны быть исключения в чём бы то ни было.
  В Жалости есть одна колоссальная, универсальная уловка. Человечку начинает казаться, что он жалеет кого-то больше, чем Сам Бог. Стало быть, для него Бог и не нужен, и даже вреден. И на этот крючок попадают слишком многие. Они создают внутри себя особую ювенальную юстицию - для обвинения Бога в жестоком обращении с детьми: для лишения Отца родительских прав на человечество.
  Сентиментальный суд, привлекающий к ответственности Бога - самый жестокий суд в мире!
  Если б мы смотрели на детей глазами Бога, то, конечно, сразу горячо полюбили бы тех, кто им помогает... но, боюсь, просто не смогли бы понять тех, кто их 'жалеет'.
  Суть этой бездеятельной 'жалости' - вопиющий самообман. И до чего же она доводит, 'жалость'? Стало ли общество более добрым, деятельно-гуманным от вываленных на него в невероятном количестве сентиментальных бразило-мексиканских сериалов? Стали эти регулярно плачущие над 'просто Мариями' домохозяйки меньшими семейными деспотами: ну, хоть чуть-чуть более умеренно проедающими печёнки-селезёнки мужу, детям, невесткам? Бросились ли опухшие от слез люди с прославленной 'широкой русской душой' усыновлять сирот? Выстроились ли очереди волонтёров в хосписы, больницы, дома престарелых?..
  Да с какой же стати сентиментальности вдруг становиться деятельной - это ей что же, убивать саму себя!? А как же тогда 'попереживать': времени и сил ведь уже не хватит, если помогать кому-то! Останется ли время 'жалеть', если вдруг начать работать над собой - ограничивать свои же страсти, которые мешают жить окружающим. Да это же вообще так невыносимо жес-то-ко (!!!) - ограничивать свои страсти.
  Так что же первично: любовь или жалость? Если жалость, то... тогда, действительно, жалко нас всех за такой выбор!
  Как-то Честертон замечательно обмолвился, что христианство 'человечней человечности'.
  Конечно, страдания не имели бы никаких оправданий, если бы Бог не творил из нас во всём подобных Себе Человеков. Для 'просто хорошести' хватило бы просто хорошей жизни. А Ему нужно венчать нас на царство. Просто 'хорошие' бывают... рабы на рынке ('Па-купай, да-рагой! сматры, какой харошый тавар!'). А Ему нужны - цари. И Он не остановится ни перед чем, чтоб венчать нас на Царство.
  Кириллу вдруг стало непривычно легко на душе, и он невольно заулыбался своей неожиданной мысли.
  - Ты чего? - спросил Ромка.
  - Да ничего! - хмыкнул Кирилл, уставившись на него, будто видел первый раз в жизни. - Совсем ничего!
  Ему вдруг подумалось: 'Если Он решил открыться мне в образе братишки, как же я могу Его теперь не любить? Или, тем более, сомневаться в Его существовании'. Вот этот вот весёлый мальчишка в гипсе и на растяжке, вроде бы, маленький братишка - он... уполномоченный Христом царь! Он-то об этом, понятно, знать не знает. И трон его сейчас - не очень-то удобный, даже, наверное, мучительный...
  Но вот бывает в жизни - озаряет на секунду таким забавно-величественным открытием. Просто до смешного простым. 'Мой братишка - царь!' И ведь не оспоришь этот вечный животворящий абсурд Божьего мира!
  Сломать ноги или хорошенько ударить по голове, чтобы... венчать на царство. Как посвящаемого в рыцари слегка ударяли мечом. А тут получилось не 'слегка'. Ну, может, Бог из-за нашей с Ним несоразмерности просто не рассчитал Своей бесконечной силы?
  Но при таком-то абсурде, мы Его всё-таки любим, и эта любовь - неземное, нелогичное доказательство, что Он прав. Что-то внутри нас безотчётно, неудержимо тянется к Нему - и сама эта тяга камня на камне не оставляет от всех рациональных 'противоречий'.
  'О ключе спорить нечего, он или входит в скважину, или нет'(1).
  Есть вопросы, ответом на которые является сама жизнь. Только она! Утверждать, будто на 'проклятые вопросы' нет ответа, так же абсурдно, как заявить, что 'в мире нет жизни'. Совсем другое дело, что ответ может кому-то не понравиться, но это уже признак суицидального упрямства с его стороны. И жизнь есть, и ответ есть. Хотя 'жалельщики' на это говорят своё дружное 'фи!', но... может, как раз те, кого мы привыкли жалеть, имеют куда больше оснований жалеть нас, чем мы их.
  
  (1). Г.К. Честертон
  
  
   10. Марина
  
   Мы должны научиться говорить
   с Живым Богом языком живого
   человека.
   Митр. Антоний Сурожский
  
   На всё надо смотреть глазами
   художника или святого,
   другого выхода нет.
   Он же
  
  - Ну как Рома?
  - Да я просто балдею от него! - признался Кирилл, который, похоже, только и ждал этого вопроса, чтоб выговориться. Сейчас это было самое светлое, о чём хотелось говорить. - Держится то ли как спартанец, то ли как партизан. Прямо какая-то Зоя Космодемьянская. Ничего у него не болит, всё у него хорошо... Если бы его взяли в плен, он бы точно никого не выдал!
  - Ну и слава Богу, - сказала мама.
  - А как вы?
  - А я... когда думаю о себе, вспоминаю хромую собачку, которую исцелил мученик Власий, - Марина улыбнулась.
  - Как это? Напомните-ка?
  - Ну, вели святого на казнь, а мимо пробегала собачка, хромавшая на одну лапку. И он прослезился: 'Как же мучается бедная тварь Божья!' И перекрестил собачку. И собачка сразу стала здоровой.
  - И вам бы очень хотелось быть на месте той собачки?
  - Ну, а кому бы с переломами ног не хотелось!
  - Хороший вы человек, Марина, - вздохнул Кирилл и почему-то прыснул от смеха. - Ромка уж очень на вас похож! Оба вы как-то с юмором всё это дело переносите... а уж как - не знаю. Я бы вот тоже так хотел, да что-то пока не получается. Я всё-таки никак пока не пойму, отчего с нами это случилось? Чудо святого Власия - это, конечно, хорошо, но... Боюсь, кто-нибудь из наших как раз ехал-ехал да и слишком сильно просил Бога о чуде. Вот Он и сотвори-ил с нами чудо... да такое, что куда уж чудесней! Может, вообще... как-то пореже просить Его о чудесах - тогда они пореже будут случаться? А то, как по поговорке: 'Всё ждёшь и ждёшь чего-то - а потом ждёшь, когда это пройдёт!' Ведь прямо оторопь берёт от того, что у нас есть такой Чудотворец! В конце-то концов, и всемирный потоп - чудо, и уничтожение Содома и Гоморры - чудо, и всё, что предсказано в Апокалипсисе - тоже чудо... А нужны ли нам такие чудеса!? Может, лучше как-то было бы... совсем без них?
  - Без них, Кирилл?.. А вот жила-была еврейская девушка. Она вообще не просила чуда. Она очень удивилась, когда однажды пришёл Ангел. Очень удивилась его словам, что родит Сына. Потом, когда Сын родился, очень удивилась от слов св. Симеона, когда тот сказал, что Ей самой 'оружие пройдёт душу...'. Всё это и было - чудо! Она сама ему не уставала удивляться. А мы сейчас, когда читаем, наоборот, удивляемся, что Она удивлялась: задним-то числом всё же всегда понятно! Главное чудо во Вселенной - и Она ему послужила вот так, просто сказав в момент выбора, что Она 'раба Господня'. Но ведь, если подумать, такое ли уж приятное чудо, когда у Тебя на глазах распнут Твоего Сына! А до этого - в Египет бежать, бросив всё, с грудным Младенцем на руках - приятно? Она была и беженкой, Она была и свидетельницей казни Сына... Вообще какая мать пожелала бы всего этого! Никто бы не пожелал... а - 'Совершилось!' Всё, что должно было совершиться, совершилось. Самое большое несчастье превратилось в самое большое счастье - причём, для всех! Ведь вся Её судьба, если по-земному думать, и невероятно трагическая и... самая счастливая, какая только может быть. Если знать самые первые последствия - никто бы такого 'счастья' не пожелал, а если знать последствия настоящие, вторые, то... тут уж даже и слов нет, насколько всё сложилось... лучше, чем хорошо! Вот Она, наша общая Мать - живой символ Чуда. А порядок любого Чуда описал Сам Её Сын: 'Печаль ваша в радость будет'. Вот - судьба Богородицы: самое большое 'Плохо' послужило самому большому 'Хорошо'.
  - Да у нас-то что 'в радость будет'? Нам-то чему радоваться - в нашем замечательном 'чуде'?
  - Да ты по-моему уже порадовался! - странно и проницательно взглянула Марина, - И Ромка уж точно порадовался твоему приходу - он мне звонил. И я обрадовалась... что он обрадовался. Вот все мы как-то обрадовались. Как-то прошли смерть насквозь. Бог нас сохранил для чего-то. Значит, наверное... чтоб мы что-то полезное в жизни сделали, а не просто прожили. Про такое в народе обычно говорят: жизнь дана взаймы. И она теперь уже - не наша. 'Наша' - кончилась в том автобусе. Нас уже нет... но мы есть. Значит, это какие-то уже... новые мы.
  'Вот это да! Умеет же Марина сказать что-то главное'. Удивительное чувство обновления опять пришло к Кириллу - точно как тогда, при огненных витражах. Вот для чего вся авария! Это же не отнятие жизни, это дар жизни 'второй' - с белого листа! Редчайший дар, совсем уж фантастический! Всё - новое.
  'Как же теперь надо жить-то, чтобы жить? С какой полнотой-то, а?'
  - Да, так бывает, - словно услышала его внутренние слова Марина. - Был удар - а оказалось: дар. Нас так крепко стукнуло, что буква 'у' отпала.
  'Как перед иконой, мне хотелось поцеловать мысли, подаренные мне', - вспомнил Кирилл поразившие его слова из какой-то духовной книги.
  Вот ведь! Умный человек просто скользит мыслью по поверхности явлений, запоминает и анализирует детали поверхности. Ну... и на этом всё! А мудрый как-то умеет проникать в самую суть: раз - и попал! Неужели я впервые в жизни встретил мудрого человека... вернее, заметил только через три года, как живём в одной квартире!
  С умными людьми - скучно, с мудрыми - никогда! Физиологически-то мозг у всех устроен одинаково. Получается: разница между даже самым умным и самым глупым человеком на Земле ничтожно мала по сравнению с разницей между человеком и Богом. Всё, что только может услышать человек от человека, не так уж трудно предсказать заранее, если ты хоть сколько-нибудь этого человека знаешь. Оттого-то со временем и становится скучно. 'Что знаете вы, знаю и я: вы - плохие утешители', - как говорил Иов. Всё дело в том, что один неглупый человек никогда ничего принципиально нового другому хоть сколько-нибудь неглупому человеку сообщить не в силах... если только он говорит от себя, а не от Бога! Если от Бога - тогда он уже мудрый, а не умный. В том-то вся разница.
  - Да вы прямо богослов, Марина! - пряча за иронией уважение, сказал Кирилл.
  - Ну-у, это разве что такое... очень уж больничное богословие! - усмехнулась Марина. - Делать-то лёжа нечего, вот и 'богословствуем' тут помаленьку круглые сутки!
  - Да лучше уж больничное богословие, чем кабинетное! Тут хотя бы жизнь. 'Плоть-то наша на нас болит', - как сказал Иов. Хотя... а разве мы только здесь больные лежим? Иногда кажется: всё, что мы делаем в жизни - это просто разные симптомы болезни. Тут-то мы... как бы одной болезнью от другой отдыхаем!
  - Всё верно, я тоже об этом думала, - подтвердила Марина. - Как однажды сказал мой духовник отец Павел: 'Вообще всё, что мы делаем в жизни - либо любовь, либо болезнь: третьего не бывает!'
  - Здо-орово! Нет, а правда, Марина, ну, вы же, видимо, много чего в своей жизни читали: Святых Отцов, наверно, чуть ли не всех?
  - Да какой уж там, что ты, Кирилл! Я же вообще духовную литературу стала читать очень поздно: молодость-то вся прошла в искусствоведении.
  - Ну да, я знаю: вы же когда ещё в Питере жили, по-моему, даже какое-то время при Русском музее работали... в отделе древнерусского искусства, да?
  - Да вообще я начала знакомиться со Святым Писанием, знаешь... через фрески и иконы. Верь не верь! Они стали моей первой Библией - в картинках, как для ребёнка, - а потом уже я открыла сам текст Библии. Получается, через древнерусское искусство как-то вот так пришла к Церкви. И до сих пор фрески для меня - священная книга. Если даже не прямой словесный ответ, то хотя бы намёк на очень многие вопросы в жизни. Заходишь в древнюю церковь - и сразу столько всего начинаешь понимать просто через саму благодать. Что буквы, что краски, что музыка - это ж просто разные формы выражения благодати! Знаешь... Какой поразительный контраст, когда из шумного современного города попадаешь вдруг в библейский мир. Всё! разом что-то переключается! Ромка бы назвал: 'портал'! Причём, ведь три времени перекрещиваются разом - три! Время наше... плюс время библейское... плюс время, когда писались фрески. Причём, время библейское тогдашние люди понимали по аналогии со своим: одежда, архитектура, быт... всё еврейское в русских храмах стало русским! Кажется, Моисей или Давид где-нибудь в Ярославле жили, а Иосифа где-нибудь в соседней Костроме продали в рабство. А Иов в Угличе судился с Богом. Знаешь, многие, кто побывал в древнерусских городах, говорят, что чувствуют себя - как в Иерусалиме. Уж от скольких людей это слышала! И я думаю... библейская история продолжается, Кирилл! Бог создал нас свободными в росте. Оттого-то всё и продолжается... Продолжается и продолжается. До самого Судного Дня. Оттого так часто в словах Христа встречается образ зерна. Творение не закончено! Идёт Седьмой День. Всё, даже наша авария. - частица творения. Наша история - она точно такая же библейская, как история Иова или царя Давида. Только нам, по-простому говоря, больше везёт: у нас есть уже воплотившийся Христос! а они Его ещё только ждали. Вообще, любая биография любого человека - часть Книги Книг: просто та её часть, которую мы не по страницам, а, так сказать, по своей шкуре читаем. И одновременно - пишем. И пишем вместе с Богом, и читаем. Да, мы все - библейские персонажи. И мы все должны это знать и к этому привыкнуть. Положительные или отрицательные, счастливые или несчастные - это уже другое дело... но то, что библейские, Божьи - это несомненно! Самое главное - научиться читать свою жизнь. И писать её... не бездарно! А фрески, кстати, как раз помогают нам осознать себя библейскими персонажами. Вот, например, два умерших мальчика, которых воскресили в разное время Илия и его ученик Елисей...
  Но тут их прервал приход лечащего врача.
  
  - Вы тогда не успели закончить про каких-то двух мальчиков на фресках?
  - А, это?.. Это, кстати, как раз про страдания детей! Понимаешь, я же тоже всегда много об этом думала, как и ты, - с самой ранней юности... наверное, даже со старших классов. Я всегда очень любила Достоевского. И когда я была в Ярославле, меня совершенно поразили фрески в церкви Ильи Пророка. Художественно-то - само собой, это не удивительно. Они хрестоматийные, и кто только о них не писал, где только ни шлёпали репродукции со знаменитой 'Жатвы', даже в школьных учебниках. Пожалуй, даже переборщили. Можно подумать, будто за весь XVII век во всей России только одна 'Жатва' и была написана! Ну, ещё несколько парсун, а из фресок - одна 'Жатва'... Но ведь вообще-то это совсем не 'картина народного труда', а картина... смерти ребёнка.
  - Напомните, что за сюжет! - попросил Кирилл. Марина достала Библию, нашла место.
  И женщина стала беременною и родила сына на другой год, в то самое время, как сказал ей Елисей. И подрос ребенок и в один день пошел к отцу своему, к жнецам. И сказал отцу своему: голова моя! голова моя болит! И сказал тот слуге своему: отнеси его к матери его. И понес его и принес его к матери его. И он сидел на коленях у нее до полудня, и умер. И пошла она, и положила его на постели человека Божия, и заперла его, и вышла, и позвала мужа своего и сказала: пришли мне одного из слуг и одну из ослиц, я поеду к человеку Божию и возвращусь. {...} И отправилась и прибыла к человеку Божию, к горе Кармил. И когда увидел человек Божий ее издали, то сказал слуге своему Гиезию: это та Сонамитянка. Побеги к ней навстречу и скажи ей: `здорова ли ты? здоров ли муж твой? здоров ли ребенок?' - Она сказала: здоровы. Когда же пришла к человеку Божию на гору, ухватилась за ноги его. И подошел Гиезий, чтобы отвести ее; но человек Божий сказал: оставь ее, душа у нее огорчена, а Господь скрыл от меня и не объявил мне. И сказала она: просила ли я сына у господина моего? не говорила ли я: `не обманывай меня'? И сказал он Гиезию: опояшь чресла твои и возьми жезл мой в руку твою, и пойди; если встретишь кого, не приветствуй его, и если кто будет тебя приветствовать, не отвечай ему; и положи посох мой на лице ребенка. И сказала мать ребенка: жив Господь и жива душа твоя! не отстану от тебя. И он встал и пошел за нею. Гиезий пошел впереди их и положил жезл на лице ребенка. Но не было ни голоса, ни ответа. И вышел навстречу ему, и донес ему, и сказал: не пробуждается ребенок. И вошел Елисей в дом, и вот, ребенок умерший лежит на постели его. И вошел, и запер дверь за собою, и помолился Господу. И поднялся и лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам, и свои глаза к его глазам, и свои ладони к его ладоням, и простерся на нем, и согрелось тело ребенка. И встал и прошел по горнице взад и вперед; потом опять поднялся и простерся на нем. И чихнул ребенок раз семь, и открыл ребенок глаза свои. И позвал он Гиезия и сказал: позови эту Сонамитянку. И тот позвал ее. Она пришла к нему, и он сказал: возьми сына твоего. И подошла, и упала ему в ноги, и поклонилась до земли; и взяла сына своего и пошла.
  - Вот история материнской любви и Веры! 'Разве смеет смерть жать, что мы сеяли?'(1) 'Жатва' - только один из 'кадров' этой длинной истории, а вообще-то в первом ярусе фресок она представлена вся, подробнейшим образом. Мало того, точно параллельно ей во втором ярусе - удивительно схожая история пророка Илии и вдовы из Сарепты Сидонской:
  После этого заболел сын этой женщины, хозяйки дома, и болезнь его была так сильна, что не осталось в нем дыхания. И сказала она Илии: что мне и тебе, человек Божий? ты пришел ко мне напомнить грехи мои и умертвить сына моего. И сказал он ей: дай мне сына твоего. И взял его с рук ее, и понес его в горницу, где он жил, и положил его на свою постель, и воззвал к Господу и сказал: Господи Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее? И простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу и сказал: Господи Боже мой! да возвратится душа отрока сего в него! И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил. И взял Илия отрока, и свел его из горницы в дом, и отдал его матери его, и сказал Илия: смотри, сын твой жив. И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий, и что слово Господне в устах твоих истинно.
  - Отчего всё-таки первый ребёнок умер так неожиданно после жатвы? - сам не зная почему, спросил Кирилл: словно сейчас это было важно ему, как врачу или следователю.
  - Да отчего только не умирают люди? Каких только способов нечаянной казни не представляет природа! Скорее всего, это был солнечный удар - настоящий бич Иудейской пустыни. Это тот самый 'бес полуденный', что помянут в 90-м псалме. Вот так идёт-идёт человек по солнечной дороге и вдруг падает, как сражённый. Есть в этом что-то почти такое же пугающее, как в чуме. Особенно страшно, до чего всё происходит неожиданно - средь бела дня. Удар из воздуха. Смерть от того же самого, что даёт жизнь - от солнца. А жатва... да это ведь ещё и вечное символическое предзнаменование конца мира: ангелов, жнущих души. Получается, двух отроков воскресили два пророка, которые приходились как бы 'отцом' и 'сыном' друг другу. Оба - очень грозные и страшные для современников (Ветхий Завет есть Ветхий!), но вот 'фресковый летописец' XVII века Гурий Никитин большую часть места, посвящённого им, отдал почему-то не карам над всякими нечестивыми, а именно воскрешению детей. Это уже не Ветхий Завет, а можно сказать, без одной буквы Новый. И меня вдруг ослепила ассоциация: да во-от же что нам нужно, вот же о чём все свидетельства. Царство Небесное - это же Государство воскресших сыновей!(2)
  Государство, для которого надо со Христом умереть и воскреснуть: это единственный путь получения его гражданства. А Ромка тогда, помню, тоже хорошо сказал про эту фреску: 'Я всё понял, мам. Чтоб воскресить, надо обнять'. И ещё я думаю: значит, уже тогда людей не меньше нашего будоражил вопрос: 'Детей-то за что?..' И вот на стенах церкви XVII века два пророка воскрешают двух ребят. Это, конечно, прообраз той победы над смертью, что одержал Христос. И знаешь, Кирилл, я тогда перевела для себя эти фрески фразой: нет ничего непоправимого! В моей жизни они стали таким бессловесным свидетельством именно об этом... Потом, ещё несколько лет спустя, я встретила в акафисте 'Слава Богу за всё': 'С Тобою нет непоправимого. Ты весь любовь. Ты - Творец и Восстановитель'. И я поразилась, как созвучен этот акафист ХХ века и те фрески XVII-го.
  И Сергий Радонежский, к которому мы ездили, он ведь тоже когда-то воскресил ребёнка. Тоже, получается, имел от Бога такую высшую власть - даже над жизнью и смертью... это только у очень немногих святых бывает! И когда всё это с нами случилось, я-то осталась в сознании, а Ромку первую минуту не было слышно... я не могла до него добраться - меня зажало! - и не могла увидеть, что там с ним... а он был-то всего метрах в двух, за обломками кресел... - никогда в жизни не забуду эту одну минуту! И тогда я изо всех сил взмолилась именно Сергию Радонежскому: 'Мы же к тебе ездили! спаси Рому!' И вот тут же, в ту же секунду, Ромка откуда-то вырос, помахал: мамуль, я живой! у меня всё норм! только ноги там чуть-чуть чего-то, а так всё норм... а у тебя? Я ему: у меня тоже что-то немного с ногами, а так всё норм. (Мы были именно со стороны удара, со стороны того железного ограждения). Потом уже по телефону он мне хвастался, объяснял, что стоял тогда на одной пятке, а правую 'более сломанную' ногу рукой поддерживал на весу - и вот свободной рукой мне махал. К счастью, тогда уже всё было видно - светло от фар, когда дальнобойщики подъехали... Знаешь, я думаю: когда на средневековых фресках детей изображали как маленьких взрослых, в этом была какая-то мудрость. Но если они, как все люди - образ Божий... значит, у них может быть и своя Голгофа. Мне это уже слишком ясно, как бы ни было больно! Богу же не запретишь идти на крест. И образу Божьему - не запретишь...
  Только сейчас Кирилл вспомнил текст 'Родительской молитвы', висевший в комнате у Марины. 'Господь мой! Дай мне Твои глаза, чтобы видеть образ Божий в моих детях'. А ведь важнее этого вообще ничего нет в воспитании! Даже, наверное, кроме этого вообще ничего нет в нормальном воспитании. Всё остальное - уже эгоизм, а не воспитание.
  - Если б нашу аварию изобразили на древней фреске, - улыбнулась Марина, - мы все вышли бы на ней со светлыми, бесстрастными, почти улыбающимися лицами.
  - Но у нас ведь святые никого не воскресили... а жаль! - больше для проформы возразил Кирилл. - Да и у живых ноги что-то слишком медленно срастаются. Врач вот говорит: Ромка несколько месяцев пробудет в гипсе. Не хватает в нашем случае Елисея, Ильи, Власия...
  - А всесильны ли в таких случаях даже святые? Вот раз уж мы вспоминаем историю... Первая мировая началась 1 августа 1914 года: в год 600-летия Сергия Радонежского и в день прославления Серафима Саровского. Да, представь, год св. Сергия - день св. Серафима! То есть двое величайших русских святых - уж больше их просто никого нет! - всеми своими небесными молитвами никак не смогли отвратить то, чему, видимо, должно было свершиться... И наверное, вовсе не потому, что милосердия у Бога не хватило или они там на небесах как-то плохо защищали Россию - нет, просто свободу воли людей не ограничивает даже сам Бог: если уж была у миллионов эта 'воля к войне', то... насильно же никого не спасёшь! Я знаю в жизни одно: людям плохо быть гордыми. Людям плохо, например, быть слишком большими 'патриотами' - то есть шовинистами. Россия и сейчас тяжело больна гордыней и за это страдает. В стране 'патриотизм' - как грипп... Господь как-то проветривает помещение! Кровь идёт к крови. Аварии - к войнам. То, что происходит сейчас с Россией и Украиной - то, как нас колбасит - это расплата за национальную гордыню! А то она у нас опять стала гипертрофированной за последние годы. А наша авария? Знаешь... Как будто ма-аленькая красная брызга от той огромной украинской бойни отлетела сюда, далеко-далеко, и капнула на карту. Почти никто вокруг её, такую крохотную, заурядную, не заметил на общем фоне - только мы на своей шкуре... заметили! Зло маленькое всегда как-то связано с большим. Аварии и стихии - с враждой людей. Духовные причины нам видеть не дано... Может, это просто такая весточка - открытка недоброй памяти14-го года - поздравление всех с самым худшим столетним юбилеем, какой только может быть. С войной, в которой ведь все на свете были - патриоты своих стран! и все-то на самом деле - служили лишь пешками того, кто не к ночи будь помянут. Бывает, люди, сами не сознавая, очень хотят крови... и тогда она приходит! Как говорил Клайв Льюис: 'Любовь к своей стране становится бесом, когда становится богом! Когда патриотизм превращается в беса, он плодит и множит зло. Вот почему нам всегда важно знать, правильно ли мы любим свою страну'. Чрезмерный патриотизм опасен, в первую очередь, для тех стран, которые он охватывает. Парадокс! Нам же столько лет твердили о стабильности как главном достижении власти - а теперь эта 'стабильность' обернулась тем, что никто даже элементарно не знает, что будет завтра. Где и сколько людей ещё погибнет и, главное, когда всё это кончится? Пожалуй, даже люди 'лихих 90-х' были чуть-чуть более уверены в завтрашнем дне, чем люди прОклятого 2014-го. Причём, проклятого в самом прямом смысле слова, без эпитетов: никогда ещё на постсоветском пространстве не произносилось столько миллионов совершенно искренних проклятий людей в адрес друг друга. И эта энергетика сводит с ума... Может, от неё-то и автобусы разбиваются, и самолёты падают, кто знает? Надо же ей во что-то и куда-то выходить! Она - это мы! Мы - но только позволившие из образа Божьего довести себя до состояния какого-то коллективного аморфного антихриста. Может, и нам дана была эта боль, чтоб мы чувствовали боль всего мира, как свою. И прошлую, и настоящую, и будущую - потому что всё едино! Чтоб мы никогда не считали, что боль бывает какая-то там чужая. Или же её можно чем-то оправдать. Какими-то мифическими 'национальными интересами'. Чтоб мы в недобрый (или добрый?) час когда-нибудь кому-нибудь помогли... - и боли в мире на вот такую капельку стало меньше! Вспоминаю из своей юности, где-то из начала 90-х, песню:
   Силы небесные, пожалейте нашу страну,
   пусть виноватую,
   пусть миром клятую,
   но всё же такую одну...
   Силы небесные, пожалейте нашу страну!
  Как один старец сказал: 'В нашем положении не может быть другого патриотизма, кроме патриотизма покаяния'. Мы же столько всего натворили в ХХ веке - да и сейчас по глупости творим, - что правильней бы после такого-то вести себя тише воды, ниже травы да прощения у Бога просить: и за себя, и за столько поколений! Вот как мы тут сейчас после аварии переломанные лежим - и о дон-кихотских подвигах не мечтаем и врагов не ищем! Понимаем: никто в нашей беде не виноват! Надо только лечиться и всё вспоминать-каяться. Так и со страной. А то всё 'сплотимся!' да 'сплотимся!..' Да вокруг чего!? И куда уж дальше!? И так ведь до того тесно сплотились, что дышать нечем, честное слово! В аду, наверное, такая же сплочённость будет. А самая большая победа - это победа человека над собой. Так и со страной. Если мы не победим своё чванство... бед будет всё больше.
  - Редко кто в наше время так рассуждает! - сказал Кирилл.
  - Да, я же - человек из 90-х: с этим уж ничего не поделаешь... - произнесла себе 'приговор' Марина. - И не надо ничего делать! Я никогда не брошу камнем в ту эпоху, из которой вышла. В эпоху Свободы. Если кто-то злоупотребил ею, это его личный выбор. Но причём же здесь эпоха и, главное, причём здесь Свобода!
  - Ну как при чём! Свобода - это грубейшее попрание прав тех, кто не желает быть свободным, - пошутил Кирилл.
  - А я встречала в основном тех, кто желал быть свободным! - серьёзно сказала Марина. - Бог сводил меня с людьми 90-х, в основном, в высшей степени достойными, и мне не стыдно за наше поколение. Поколение свободных ищущих Личностей, а не толпы. Потому-то 90-е годы и стали временем беспримерного Возрождения Церкви, что Бога ищут Личности. Толпа по инерции идёт им вслед. Сейчас толпа с опозданием, как тело жирафа, вслед за головой дошла до храмов - и, кажется, уже свыклась с самовлюблённой фантазией, что она всегда там и была, что она, оказывается, и есть наш 'Народ-Богоносец', 'Святая Русь'. У толпы всегда миф подменяет память. Даже если речь идёт о самом близком времени, всего о нескольких годах. И те, кто шли тогда первыми и прокладывали дорогу, стали теперь 'врагами', а эпоха первопроходцев - 'лихими девяностыми'. Да люди же открывали тогда свою веру, культуру, историю, бывшую десятки лет под запретом, как Колумб открыл Америку. 90-е годы для меня - это культурное пробуждение России. Это можно сравнить с тем, как вот мы сейчас 'проснулись' после аварии, приходим как-то в себя, в память. Были без сознания - а сейчас, хоть и больные, зато в сознании! То же самое и 90-е годы - больная Россия, но всё же проснувшаяся. Это можно только пережить, чтобы понять! 90-е годы - это же Воскресение, Кирилл!
  И Кирилл понял, что, оказывается, ничего прежде не знал о Марине: рядом жил - и не знал, кто она и как живёт. А сейчас... чем больше открывал для себя, тем больше хотелось открывать. Человек - целый океан, а ты - Магеллан, Колумб... 'Пусть она мне и не мать... но, уж по крайней мере, она мать моего братишки - и как-то так его воспитала, что это меня восхищает! А сейчас и на мои вопросы как-то так отвечает, что... Так может отвечать только родной человек! Надо ещё что-то спросить... или пусть лучше она сама что-нибудь расскажет. Лучше слушать - да, лучше просто слушать, чем...
  Почему-то с ней всегда успокаиваешься! И голова уже не болит... и душа не болит. Марина!.. Да вот же, наверное, подлинное-то предназначение Женщины - матери, девушки, жены, сестры: имея мир в себе, этим миром делиться. Он ведь от деления не уменьшается, а только растёт.
  И что такое настоящая Женщина?.. Это София - мать Веры, Надежды, Любови: с ней её маленьким дочкам даже мучиться было нестрашно.
  Женщина... это Наталья - жена мученика Адриана. Это Феврония - жена и исцелительница Петра.
  Женщина - это сила в слабости. Это обретение опоры через дарение опоры другим.
  Может, потому-то так шокируют нас всегда 'вздорные бабы': когда видишь в них кощунственное искажение образа Женщины с точностью до наоборот!
  ...Впрочем, - иронично посмотрел на свои же мысли Кирилл. - Мужчины всегда лучше женщин рассуждают о женщинах'.
  - А вы, случайно, ничего не пишете? - неожиданно для себя спросил Кирилл, словно его кто-то толкнул изнутри. - А то ведь люди, которым лучше бы помолчать - как Иов очень просил помолчать своих 'утешителей'! - те почему-то всегда очень много и говорят, и пишут. Даже слишком. А такие, как вы... ну, скажем так, умеющие давать мир... вам-то было бы чем поделиться - а вы редко делитесь! Я тут пару дней назад до чёртиков (в прямом смысле!) обчитался самодельных 'псалмов' одного... пациента. А вы мне столько всего хорошего и интересного рассказываете - ну, можно сказать, лечите меня! а вдруг у вас тоже что-нибудь этакое завалялось из творчества... ну, хотя бы искусствоведческого, что ли?.. любого! Про фрески, про людей... да хоть про лошадей.
  - Ну, ты прямо прозорливец какой-то стал, Кирилл, признайся?! - засмеялась Марина. - Может, это у тебя от удара дар прозрения открылся.
  - Может! Ещё как может! Вы же мне сами только что сказали: 'удар - дар...' Ну, а всё-таки - значит, я угадал? Угадал, да!? Вы что-то пишете? Не темните.
  - Не пишу, а писала. Когда-то, - вздохнула Марина. - Знаешь, как раз те ярославские фрески и вдохновили меня на одну... повесть, что ли. Как назвать? Я её не дописала... Ну, мне было тогда где-то лет 25... в таком возрасте писать ещё простительно.
  - Получается - немногим старше, чем я сейчас, - отметил Кирилл.
  - Да, так оно и было. Я тогда очень просила Бога о сыне! Я уже твёрдо знала, что назову его Роман. В честь брата - мы всегда с братом очень дружили, он погиб в Чечне. Я как раз только-только пришла к вере - и мои первые такие, осознанные молитвы были - чтоб Господь и Богородица даровали сына: несколько лет у нас с первым мужем детей не было. Тут как раз эти фрески - о даровании сыновей. О выпрошенных у Бога сыновьях - по молитвам пророков: Илии, Елисея. И как эти Богом данные сыновья потом умирали - и по молитвам этих же пророков воскресали... И эта повесть, которую я начала писать - она как бы о будущем сыне. О будущем Ромке! которого тогда ещё в природе не было... Наверное, в том возрасте и положении такая литературная, 'искусствоведческая' молитва была простительна!
  - Да это же интересно! - воскликнул Кирилл.
  - Ну... интересно или нет, я как раз и хотела узнать: нужно это кому-нибудь или так - в отвал! Не всё же столько лет лежать макулатуре. Надо теперь решать - или выкидывать или... Я недавно нашла это у себя, через много лет, в старом столе. И знаешь, так поразилась совпадению, что нашлось это точно, когда Ромке настоящему исполнилось столько же лет, сколько в повести. Ему я это пока не показывала. И наверное, не буду. Он у меня, слава Богу, другой, чем в повести: Бог всегда пишет лучше, чем мы. Вообще никто эту вещь ещё пока не видел! Я хотела показать это в Лавре отцу А. - моему однокашнику по художественному училищу: посоветоваться, что вообще с ней делать, стоит ли доработать? выложить где-то? Нужно было мнение именно духовного человека. Я давно потеряла его координаты, знала только, что он иеромонах в Лавре, очень хотела увидеть, - но, оказалось, его ещё два года назад перевели на подворье в *. Так что, видать, не было Божьей воли нам в этот раз встретиться - может, уж как-нибудь потом...
  - Ну зато теперь этот текст у вас!? У нас! - с непонятным даже для самого себя энтузиазмом воскликнул Кирилл, удивляясь стечению обстоятельств. - Может, есть 'воля' мне его почитать, а?
  - Если хочешь. А всё-таки я очень странная в молодости была мама: мой сын как литературный герой родился раньше сына настоящего. Сейчас-то я, конечно, понимаю, насколько это было наивно... но, видимо, зачем-то тогда это было нужно. Может, я даже избежала каких-то ошибок в воспитании, выплеснув их все на литературный образ. Я просто страшно рада, что Ромка растёт не той кисейной барышней, как в повести! Видимо, я всё-таки изжила что-то болезненное, фальшиво-материнское, чрезмерно 'оберегательное' - и куда меньше храню его от всяких жизненных сквозняков, чем многие другие матери. Он же мужчина, Человек, и мне, скажем так... жалко его жалеть! Жалко испортить его своей жалостью, подавить в нём личность. Сколько уж таких... зажаленных родительской жалостью становятся потом самыми несчастными в жизни людьми. Страшно лишать человека права на поступки!.. Дай-ка мне вон ту сумку.
  Кирилл подал. Крови в автобусе было так много, что сумки промокли насквозь, и всё находившееся в них хранило следы чьих-то вытекавших жизней. Марина поспешно вытерла тряпкой красно-бурые разводы на обложке - скорей всего, собственную либо ромкину живую 'краску'. Да уж, символично получилось: надпись 'Верховный Издеватель' и обильные разводы вокруг.
  - Прямо не больница, а библиотека!.. - с лёгкой улыбкой заметил Кирилл, открывая рукопись. - Может, для того я и в аварию попал, чтоб на досуге читать то одно, то другое... Хорошее обслуживание в небесной библиотеке: дали по голове - и тут же дали в руки книгу. И полная гармония! Мир пока от нас отдыхает - а мы от него!
  
  (1). Тимур Алдошин
  (2). 'Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего Единородного, Который родился от Жены, подчинился закону, чтобы искупить подзаконных, дабы нам получить усыновление... Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа' (Гал. 4, 4-8).
  
   Часть II. Роман о Романе
  
   И только маленький мальчик, не затоптанный строем, не знающий слова 'страх',
   очень хочет быть новым последним героем
   с красивой гитарой в руках.
   А. Макаревич
  
   1. Карта
  
   Творчество - инстинкт передачи информации.
   Не менее сильный, чем инстинкт деторождения.
   Ф. Искандер
  
  - Эй, девочка, живущая в Сети, отвлекись от монитора! - поддразниваю я сынёнка словами Земфиры. Он делает вид, что возмущается. На полсекунды.
  Мой 11-летний Ромка - 'ролевик' со стажем, только... нового поколения, не чета нам с Пашкой. Домашний 'ролевик', не отрывающий попу от кресла. Бывало, предложишь ему: 'Пойдём купаться' - 'А у меня аллергия, мам, ты же сама знаешь!'. 'Пойдём гулять' - 'Не, мамуль, ну чё-то в облом - я лучше дома во что-нибудь поиграю'.
  Худенький, бледненький, незагорелый питерский ребёнок, истинный северянин и фантазёр-домосед: книжно-компьютерный 'эльфёнок'. Из-за длинных волос и тонких черт лица чуточку, совсем капельку похож на девочку. Ласковый такой, как будто в нём магнитик. Подсядешь, бывало, к компу - тут же прильнёт, притянется, не прерывая игры... Котёнок! но уж очень ленивый котёнок. Зачем махать клинком на тренировках, если можно виртуозно делать это на компе? Зачем строить в лесу крепости, торговые поселения, отыгрывать какую-то историческую эпоху или фэнтезийный сюжет, если можно спокойно развиваться в 'Цивилизации' и куче других подобных игр? Нет, на умственный-то труд котёнок как раз не ленивый: голова у него работает замечательно. В свои 11 он не только прочитал и перечитал всего Профессора, но и сам что-то большое взялся писать, по его примеру. И ещё крупную настольно-ролевую игру сочиняет.
  Однажды, помню, он совершенно серьёзно предложил в соавторстве с ним написать повесть-фэнтези по мотивам... арбуза. Или создать компьютерную игру-стратегию, арбузный вариант 'Цивилизации'.
  - Мам, пап, это же гло-обус! И что удобно: на нём ведь всё заранее отмечено: океаны, материки... зелёные - ну, это просто Зелёная планета!.. видимо, из-за тропических лесов. И все океаны вытянуты вдоль меридианов. (А прикольно, на самом деле было б так!) У планеты кора, под корой магма... даже красная, как будто раскалённая: всё как положено. А теперь... планету так разрезали из космоса (мы это сейчас делаем!), располовинили, сожрали... наступил конец света.
  Но дальше принесённых в дом глобусов-арбузов - на настоящий шарик земной, - путешествия его пока не распространялись.
  Правда, кое-что по дому он делает. Помню, когда ему было лет семь, я приучала его мыть полы.
  - Ну, мам, ну, мыть же скучно, сама согласись, - резонно говорил Рома. В любом возрасте он умел теоретически обосновывать свои убеждения.
  - Не так уж и скучно. Когда моешь, представляй, что играешь в стратегию, - посоветовала я. - Вот перед тобой на полу - гигантская вражеская армия: миллионы юнитов, страшные монстры. Если пылинки рассматривать в микроскоп - это, вообще, жуткие и очень многообразные монстры (мы с тобой обязательно посмотрим: завтра попрошу микроскоп у подруги). Ты такого бестиария, Ром, не встречал ещё ни в одной игре! Там всякие микробы со щупальцами, с ресничками, микроклещи, мельчайшие рачки... И вот всю эту армию надо уничтожить в кратчайший срок. Причём, подчистую - не оставлять за собой 'хвосты', иначе, по условиям квеста, проиграешь! Давай уж, приступай - не провали миссию!
  И... Ромка ни разу её не провалил.
  Я как-то этот приём вспомнила и подумала: 'Надо же нам его разбудить? чтоб увидел мир? А то... спящая красавица, тоже мне!'
  Паша подсказал свозить его в какое-нибудь путешествие. Правда, здоровье для палаточного житья у него слабоватое, но... можно прокатиться на теплоходе - самый необременительный вид похода. Как в детской песенке: 'С одной стороны, мы дома сидим - с другой стороны, мы едем!' Мир-то человеку показать надо... не только на экране.
  И только мы это задумали, как звонит вдруг моя мама - зовёт любимого внука на лето в * на Волге. Ещё говорит: нам тут через совет пенсионеров предложили со скидкой путёвки на теплоход - вот хотим Ромушку взять, если вы его к нам привезёте.
  Прямо чудо какое-то! телепатия? Круиз состоялся - только без нашего с Пашей участия: Ромка поехал с бабушкой и дедушкой по Верхней Волге: от их города до Москвы и обратно.
  Впечатления от поездки превзошли все ожидания.
  - Ну и как? - спрашиваю я, приехав за Ромкой.
  - Супер, мам! Вообще всё обалденно!
  - А что больше всего запомнилось?
  - Ярославль! - не задумываясь ответил Рома. - Там церковь Ильи Пророка... там как бы музей... и там такие фрески... вот они бо-ольше всего понравились! Ва-бще-е! Это как книга фэнтези такая - вся иллюстрированная. Ты ведь знаешь, мам: я комиксы не уважаю - но это в тыщу раз лучше комиксов! Это даже не книга, а слайды... только не на мониторе, а на стенах, на потолке... вообще везде! Это рассказать невозможно - это только показать! Я те щас фотки покажу.
  Я представила сына в поездке: 10-летний мальчонок с большим профессиональным фотоаппаратом смотрелся, наверно, забавно. Ну, такой уж он у нас - серьёзная, творческая личность. Ко всему, что его интересует, привык подходить основательно.
  И он мне показал свои фотки: чуть ли не сто штук из одного храма! Знаменитые фрески Гурия Никитина и Силы Савина - 1680 года. Мне-то по репродукциям они известны... ещё с его лет, со времён художественной школы.
  Вообще, когда я вижу древние фрески, кажется, всё встаёт на свои места: мир становится настоящим и светлым. Как будто ты вышел посреди ночи на балкон - и вдруг бабах! фейерверк: так всё сразу ярко и ясно. Уж если небо, то бездонно-синее, уж если крылья - огненные или золотые... если белые одежды - сияют, как вспышка. Всё полное, завершённое: полнее некуда! Вот тебе и 'увидел мир'!
  Этот-то мирок, в котором мы живём, кажется потом до того тусклым по сравнению с фресками... что кажется - он и есть ненастоящий. Как будто мир только притворяется, что живёт... а на фресках притворства нет.
  - Я тебя понимаю! - сказала я, по нескольку раз просмотрев всё.
  - Мам! Это ведь всё не просто так: я буду делать по ним настольную ролевую игру! - огорошил меня Рома.
  И ведь - сделал. Несколько недель сочинял: аккуратно перерисовывал с собственных фотографий сначала общую карту, потом отдельные игровые карточки, и - сочинил.
  Редко какая книга фэнтези обходится без карт: так уж повелось со времён Профессора. Ролевая игра - тем более. В игре Ромы картой служили эти фрески. Точнее, те их фрагменты, которые больше всего полюбились: он их перенёс на бумагу (не зря же по моим стопам пошёл в 'художку'). Получилась полная, интерактивная карта мироздания. Разбитая на квадратики, как и сам настенный первообраз XVII века. Попадаешь в очередной - оказываешься в эпицентре соответствующих событий, а решение, что тебе в них делать, принимаешь сам.
  Я подумала, что этой игрой Ромка интуитивно подметил самое важное. Пожалуй, нигде не найдёшь таких подробных и грандиозных 'карт' мира невидимого, как в ярославских храмах! Столько пунктов неземной географии, столько всевозможных событий (давно минувших или ещё не наступивших), что... это же целая энциклопедия представлений людей о том, чего они никогда не видели. Но 'не видели' - не значит, что этого нет. Не видели, зато хотели увидеть! Вот и Ромка - захотел. И увидел.
  Есть, кстати, особенность размещения фресковых сюжетов. Например, сотворение мира (Книга Бытия) и его конец (Апокалипсис) обычно изображались в галерее. В самом храме мир устойчивый, постоянный, а в галерее всё меняется, рушится, преображается... более бурно, чем в самой захватывающей книжке! Звёзды творятся - и звёзды сыплются. Мир обветшал по краям: начало и конец его изогнулись на сводах галереи. Как в жизни осень иногда напоминает весну, а вечер - утро. Как там в песне Шевчука:
  Вечер расписался на рассвете.
  Всё, что мной когда-то было,
  пожелтело и уплыло.
  В небесах дымит кадило...
  Я за всё давно в ответе.
  Стремительность стихий всегда интересней для сюжета, чем стабильность. Вот и Ромка интуитивно отразил на своей 'интерактивной карте' всё-таки гораздо больше сюжетов из галереи.
  В галерее ведь не живут - через неё проходят (так же, как проходят игру).
   * * *
  Прошёл год, и Ромку вновь со страшной силой потянуло в путешествие - причём, непременно в Ярославль (он у нас человек очень консервативный: что уж понравилось - только то для него и существует на свете!). Потянуло в дорогу, как Бильбо или Фродо... или, скорее, как эльфов на заморскую родину.
   Корабль, серокрылый корабль!
   Слышишь ли дальние зовы,
   Уплывших прежде меня
   призывные голоса?
   Прощайте, прощайте, густые мои леса,
   Иссякли дни на земле, и века
   начинаются снова...
  Правда, ромкины дни на земле не иссякли, и дай ему Бог ещё лет этак 70 - но 'дальние зовы' из Ярославля он услышал.
  - Ну, мам, ну, пап!.. - приставал он. - Давайте уж ещё поедем на теплоходе. Как в том году - только теперь мы сами всей семьёй!.. втроём, а!
  Иногда надо исполнять детские мечты. Так, глядишь, исполнишь ненароком, не заметив, свою собственную. Всё, что связано с творчеством - по-моему, свято (я серьёзно говорю!), вне зависимости от возраста творящего. Творческого человека надо 'баловать'. Если уж душа всерьёз просит, она лучше знает, почему, для чего, зачем... Тут главное - не помешать!
  Я купила путёвки. Правда, у Паши, к сожалению, не получилось с отпуском, и пришлось нам поехать вдвоём.
  - Значит, состоится у нас с тобой, Ром, путешествие из Петербурга в Москву?
  - В Ярославль, - поправил Рома.
  - Знаю, кэп. Просто есть такая известная книга 'Путешествие из Петербурга в Москву' Радищева.
  - Не читал.
  - Знаешь, ты не слишком много потерял.
  - А что, Профессор лучше?
  - Да, Профессор... в чём-то лучше, - иронически сказала я. - Хотя, пожалуй, в описании чудищ даже Профессор уступает.
  - Так это что, мам, у Радищева - тоже фэнтези? - загорелись у Ромки глаза.
  - Да, ещё какое фэнтези: 'Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй'.
  - Ничего не понял... но, по-моему, клёво! - сказал Рома.
  - Это потому, что ты не знаешь старославянского языка! А значит: 'Чудище круглое (или, в другом смысле - толстое), огромное, озорное (ну, значит, злое, любит до всех докапываться), имеет сто пастей и лает...' ну, 'лает' - это ещё можно понять как 'лается, ругается, надругается... матерится'.
  - Это надо записать, чтоб не забыть! - восхитился сын.
  - Да, лучше уж в жизни с такими чудищами не встречаться... - задумчиво сказала я.
  
  
   2. Проводы
  
   Куда Я иду, ты не можешь
   теперь за Мной идти,
   а после пойдёшь за Мною.
   Ин. 13, 36
  
   'До свидания' -
   это значит: я вернусь.
   Из далёкого далёка...
   если ветер разгонит облака. А. Макаревич
  
  ...И всё-таки мы с ними встретились.
  Перед отъездом нам с Ромкой приснились уж очень необычные сны, которые, при всём различии сюжетов, как-то странно перекликались.
  
  Это было не путешествие, а проводы. Одному человеку надо было проводить другого, очень дорогого ему... причём, он не ведал, до какого момента. Просто шёл и с тоской ждал конца. Провожал навсегда! Вроде, и вместе идут, но потом неизбежно - не вместе. Когда 'потом'? Сегодня, но во сколько? Одним этим человеком был... Ромка (одновременно, он будто видел себя со стороны, но почему-то как взрослого, хотя не мог бы сказать, сколько ему лет). В другом - которого он провожал, - угадывалось что-то очень знакомое. Внешность обманчива: вроде, перед глазами один человек, а в душе у Ромки, когда он на него прощально глядел, когда пытался разговаривать... Они общались на каком-то странном, очень красивом языке (вроде того самого 'обло, стозевно') и Ромке приходилось даже самого себя переводить в мыслях на что-то более простое и привычное. Например, один раз он сказал спутнику:
  - Жив Господь и жива душа твоя! не оставлю тебя ('Бог живой и ты живой! как же я тебя брошу').
  Но отчаянная мысль говорила:
  - 'Ну, не бросить его ты можешь только до поры до времени. Дойти-то дойдёшь до какой-то черты... а дальше уже он сам! Знать бы только, до какой пустят провожать'.
  Они дошли до небольшой, но явно глубокой реки, и Рома уж подумал было с похолодевшим сердцем, что это и есть та самая черта - и прощаться надо уже здесь... вот прямо здесь, и всё! Хоть ты умри, а надо!
  Но оказалось, ещё не здесь. Кто-то искусственно продлевал проводы, дорисовывая последнюю часть совместного маршрута.
  Спутник снял свой плащ, взмахнул им с силой над головой, будто пожар перед собой тушил и... Вместо огня, раз уж его тут и в помине не было, потушилась вода. В какой-то полосе она просто перестала существовать, словно рисунок реки здесь стёрли, и они вдвоём (да, пока всё ещё вдвоём!) перешли на тот берег.
  Воды вновь сомкнулись. Ромка понял: это чтоб никто не помешал попрощаться наедине. Ну, как в поезд пускают провожающих. Билет один, но зашли пока двое. Пока проводник не скажет: 'Просьба провожающим освободить вагоны'. От этого 'пока' такие кошки скребут на душе, что начинаешь ненавидеть все поезда, перроны, проводников, билеты, вокзалы, расстояния и расставания.
  Но тут было - не просто расстояние.
  - Проси, что тебе сделать, прежде чем меня возьмут от тебя!
  - Дух, который в тебе, пусть будет во мне вдвойне.
  Он хотел этим сказать примерно: 'Пусть во мне нас будет всегда двое, чтоб нам хотя бы так не разлучаться'... но вышло то, что вышло.
  Спутник задумался:
  - Трудного ты просишь! Ну... если увидишь, как я от тебя буду взят, тогда будет, как ты просишь; если не увидишь - не будет.
  Как важно, оказывается, увидеть... Не просто проводить, а ещё и увидеть!
  И Ромка увидел...
  Целое несущееся зарево. Представьте: извергающийся вулкан поднялся в небо и помчался со страшной скоростью, оставляя багровый хвост. Это тебе не метеор, который за полсекунды скатится слезой по щеке неба и его уже нету! Не комета. Это - ветер-пожар! Африканский клубящийся самум, только состоящий не из песка, а из огня. И ещё что-то в недрах его угадывается.
  Вот он поравнялся, как локомотив с перроном... Илья (Ромка вдруг в последнюю секунду прощания вспомнил имя) впрыгнул в подобие колесницы, нарисовавшееся на глазах в самом центре самума. И зарево, нисколько не задерживаясь, устремилось дальше - уже с ним. Только полетел вниз его плащ - прямо в руки Ром... Елисея. Теперь Ромка точно смотрел на всё это со стороны. Кто-то сказал ему про упавший плащ странные слова (он их в точности запомнил):
  - А милоть - это милость! всего одной буквы не хватает. (Вообще Ветхому Завету не хватает только 'одной буквы' для милости. Точнее, одного... Слова).
  А колесница, всё возвышаясь и возвышаясь, вдруг продырявила лист мира. Это было очень странное ощущение! Как самолёт в некой точке преодолевает звуковой барьер, так она преодолела... световой. Ведь наше трёхмерное пространство на горизонте переходит в иллюзию плоскости. Но вдруг что-то такое новое в этой плоскости раскрылось под напором колесницы, заворачиваясь дымно-розовыми огарками по краям, что стало непостижимо ясно: это новое настолько же отличается от нашего мира, как наш мир отличается от рисунка на бумаге. Вдруг этот рисунок прожгли... Как беззвучная взрывная волна, расширилось в небе световое кольцо, давая путь. Продырявленная перспектива пропустила пламя колесницы на ту сторону... и, замкнувшись, опять стала прежней.
  - Я никогда не видел четырёхмерного пространства - и никогда уж больше не увижу! - 'бессвязно' забормотал Ромка, проснувшись среди ночи.
  Я не спала (точнее, только что проснулась от своего тревожного сна) и быстро подошла к сыну. 'Опять, что ли, заболел - перед самой-то поездкой!?' Когда Ромка температурил, у него всегда преобладала научно-техническая тематика бреда. Но на этот раз лоб его был совсем не горячим - а возбуждение какое-то другое, не гриппозное.
  Опомнившись окончательно, он тут же рассказал мне свой сон и вдруг... уставился на меня:
  - Мам!.. я понял - это же была... ты - с кем я прощался.
  - Ромушка, ты не пересидел у своего компьютера? - пыталась отшутиться я, хотя чувствовала в его голосе такое неподдельное горе, что нам обоим было не до шуток. - Ты же сам говоришь, что это был Илья Пророк. Как же я могу быть Ильёй!? Ты в своём 'ВКонтакте' уже забыл, как зовут твою маму?
  - Нет, мам, ты не поняла!.. - трагически воскликнул Ромка. - Ты как будто нарочно привторяешься, что не врубилась... Притворяешься? Всё - не об этом! Это была как будто бы ты. Это был, конечно, Илья Пророк (и выглядел он точно как на тех фресках) - но ведь когда он уходил, мне было та-ак офигенно стрёмно и одиноко, как будто бы это уходила от меня ты... Навсегда, понимаешь!.. Понимаешь?.. Навсегда!
  И добавил конечное, самое страшное:
  - Мам, мам... а вдруг ты тоже уйдёшь, и я ведь тоже не смогу остановить... и пойти с тобой туда тоже не смогу!
  Я была потрясена, что он в 11 лет так... никогда с ним такого не бывало!
  Нам ведь порой уже начинает казаться, что наши 'живущие в Сети' дети - совсем сухари... и вдруг этот 'сухарик' размокает от слёз оттого, что ты ему нужна. И он как будто ни от чего испугался. Нет, всерьёз-то я, конечно, никогда не считала нашего ласкового Ромку сухарём... но и к таким проявлениям тоже не привыкла!
  Я его, как могла, утешала... а он всё боялся, очень боялся, что есть Кто-то, намного сильнее нас, кто может нас, не спросив, вот так вот взять и в любой момент разлучить - как Илью и Елисея.
  - Ром! - вырвалось у меня. - Тот, кто сильнее всех, наоборот, хочет, чтоб все были вместе. Все-все! И навсегда! Ведь можно думать: 'Бог никого не любит и поэтому для всех придумал смерть!' - а можно: 'Бог всех любит и поэтому всех к Себе забирает'. Когда любишь, ведь хочется встретиться? Вот Он и встречается... навсегда, насовсем.
  - Это-то я уж по-онял... когда Илью к Нему провожал. Но почему Он тогда берёт не всех одновременно?
  - Ну... говорят, у Него там времени нет, поэтому для Него-то в любом случае - одновременно.
  - Для Него-о! - проворчал Ромка. - Эгоист Он, что ли? А для нас-то не одновременно!
  - Да, для нас - не одновременно, - вздохнула я, и подумала: 'Главная трагедия мира, что не одновременно!'
  - Кому-то всегда приходится ждать и страдать, - продолжил Рома и констатировал. - Это Он не продумал!
  - А ты бы как устроил?
  - Чтоб всех сразу, как Илью Пророка! - не колеблясь, ответил Рома: видимо, давно у него эта мысль созрела. - Чтоб никто ни по кому не скучал.
  - А если, допустим, кто-то к Нему не хочет?
  - Ну, тогда, кто не хочет - тех не возносить! - пожал плечами Рома: мол, чего же проще.
  - А если кто-то не сразу захочет, но только потом захочет...
  - Ну, тогда тех возносить - когда захотят.
  - Ну, вот видишь: так оно как раз и выходит, что -не одновременно. Кто когда готов, того тогда и... туда! Сразу как только готов. Но не раньше.
  И тут Роман выдал такое!
  - Мам-мам! а хорошо б мы с тобой (и с папой, конечно!) все были готовы одновременно, чтоб нам туда всем вместе - и никому никого не ждать! Давай будем стараться, готовиться... чтоб и вперёд никому не забегать, и не отставать... Ну, это значит... пока один не готовый - слишком грешный или как там бывает?.. я уж не знаю, не читал... значит, другим его ждать и готовить... ну, как бы вровень с собой чтобы был. А то ведь это было бы... совсем пипец, если не одновременно!
  И ещё подумав, добавил в порыве великодушия:
  - Я даже согласен, чтоб вы с папой меня как-нибудь там наказывали... ну так, как-нибу-удь - не очень сильно!.. чтоб я от вас не отстал.
  Я усмехнулась про себя: 'Господи! да уж хоть бы мы от тебя, Ромка, не отстали'. А вслух сказала:
  - Это уж будь спокоен! Я тебя буду сильно-сильно-сильно наказывать... Прям сильно-сильно... как только смогу!
  И стиснула его в объятиях, дурачонка.
  Рома понемногу начал успокаиваться.
  А я подумала: вот хорошо, что пока мы вместе! Наступит время, когда нам неизбежно придётся идти по жизни разными путями: будут его дороги, в которые не пустят меня... будет когда-то и моя дорога, в которую не пустят его. (Но... возможно, до этого ещё - много лет! Тем более, я-то верю, что конец у всех - Один... и вот там-то мы окажемся совсем вместе: это я ему нисколько не соврала!)
  - Мам, если что, ты не забывай: мы с тобой идём разными маршрутами к одному и тому же месту - как Арагорн и Теоден на битву к Минас-Тириту! - сказал вдруг Рома, решительно смахнув последние слёзы, и улыбнулся... Я поразилась, насколько его 'невпопад' сказанные слова, опять приземлившиеся на планету его мозгов из мира фантазий, стали точным продолжением моих неозвученных мыслей.
  
  
   3. 'Чудище обло, огромно...'
  
  
  
   - Я могу вынести всё. Даже
   умереть, если нужно.
   - Тебе не нужно! Для такого случая
   есть я. Я же мужик, всё-таки [...] Ты чего?
   - Ты пошутил, а я подумала:
   а ведь это, на самом деле,
   можешь быть ты...
   Из фильма 'Вам и снилось'
  
   Ты не дай им опять закатать рукава!..
   Ю. Шевчук
  
  Я не сказала об этом Ромке... но в своём сне я тоже его провожала!
  У меня всё оказалось совсем не по мотивам фресок. Мне снилась призывная комиссия - но Ромке, которому пришла повестка из военкомата, было... 11 лет, как и в жизни. Я пыталась им что-то доказать: мол, да вы что! ему же ещё не скоро исполнится 18, это какая-то ошибка... но они мне сказали, что вышел новый закон, по которому теперь на службу призывают в 7 лет. 'А он у вас ещё целых 4 года скрывался от призыва! и вы, мамаша, ему в том способствовали и тем самым совершили уголовное преступление, да-да!.. он у вас - уклонист, дезертир, а вы его пособница. Сейчас мы на вас протокол составим. А его за уклонение отправим в особую дисциплинарную роту'.
  - Да как же можно призвать ребёнка в 7 лет!
  - Царю лучше знать, кого призывать.
  - Царю!? Какому ещё царю? - изумилась я.
  - Царю-царю... не валяйте дурочку! Священный долг вашего сына - служить царю и Отечеству.
  - Но Ромка ещё совсем ребёнок... - повторяла я.
  - Это для вас он ребёнок, а для нас - призывник!
  - И сколько он должен служить?
  - Вечно.
  - Как вечно!? Вы шутите?
  - Какие шутки, гражданочка! Царь у нас вечный, и служить ему все должны вечно. Мы бы его и в грудном возрасте призвали - но грудничкам нужно молоко, а у нас тут армия, а не молочная фабрика.
  - Абсурд какой-то... - бормотала я уже даже не им, а в пространство, пытаясь ущипнуть себя.
  - Почитайте закон: там всё чёрным по-белому сказано!
  'Все жители Земли являются вечной, неотъемлемой собственностью царя и обязаны нести службу с момента, который Его Величество каждый раз изволит определять своим новым указом (Незнание очередного указа царя не избавляет от ответственности за его неисполнение)'.
  Ромке тем временем велели раздеться, бесцеремонно отвели в другой конец длиннейшего коридора и начали быстро брить голову. Локоны, которые я так любила шутливо трепать, посыпались на заплёванный, грязный пол.
  Мой сынишка на глазах становился казённой собственностью. Вообще-то он с самого рождения ничем иным и не был - это я по наивности полагала, что он мой. Наши сыновья - не наши, а казённые! Они рождены, чтоб стать... даже и не пушечным мясом, а, чаще, кулачным, мордобойственным. Это они так в мирное время 'защищают Отечество'.
  И тут я в последний момент нежданно-негаданно, как это бывает во сне, нашлась:
  - Постойте! Всё дело в том, что у него же другое гражданство.
  - Че-го!? Не бывает никаких других гражданств, гражданочка.
  - Нет бывает, вы уж простите. Он, как и я, гражданин другой страны. Он уже давно проходит службу там... да!.. и у нас, кстати, если что, тоже никому нельзя дезертировать! Никто не имеет права препятстовать нашей службе. Он как раз служит пока при нашем посольстве в вашем царстве. Переводчиком - как и все дети. Мы и живём при посольстве. Вот, кстати, если не верите, фотография нашего посольства.
  Я, откуда ни возьмись, достала один из снимков, сделанных Ромкой в Ярославле, в его самом любимом месте.
  - Красиво, да? - сказала я нарочно, зная, что для них это - очень некрасиво.
  - А удостоверение!
  - Ах да, во-от. Убедитесь! Справка по всей форме. - И я достала, как сейчас помню, пустой тетрадный лист в клеточку: первое, что попалось.
  - А где печать?
  - Сейчас будет, - нашлась я.
  Карандашом прямо при них начертила внизу листа кругляшок. Нечаянно окружность как-то идеально ровно вписалась в квадратик, образованный четырьмя смежными клеточками. Совершенно неожиданно (или как раз ожидаемо?) ЭТА 'печать' произвела на них абсолютно ошеломляющее впечатление. Челюсти дружно отвисли.
  - А чё делать-то!? - растерялся один.
  - Да, поду-умаешь! какая-то там печать, какое-то посольство. У нас свои законы! - сказал было другой, помоложе.
  - Ага-а! вы-то молодые, ни фига себе не знаете! А вот опять как придёт посол и ка-ак попалит весь наш пятидесяток... С их царством лучше не связываться!
  - Вот что! - обратился он ко мне, переходя на шёпот. - Быстро-быстро вымётывайтесь отсюда со своим щенком... вы здесь ничего не видели и не слышали, ладно! Только быстро-быстро... чтоб наши не узнали, что есть ещё на свете ваше посольство...
  И, досадливо плюнув, добавил:
  - Ну блин, ну как это всегда так подло выходит, что кроме царя царство есть!!!
  Мы с Ромкой выбежали на волю.
  
  Я всё ещё не могла успокоиться от такого поворота судьбы - и начала с чего-то горячо и уверенно с кем-то говорить как нечто само собой разумеющееся:
  - Царь всё время, испокон века, норовит как-нибудь да выежиться над нами, не так, так эдак, придумать какой-нибудь ещё 'священный долг' - нас перед ним... как-нибудь влезть в наши жизни, наши души, плюнуть-высморкаться туда... предъявить права если не на нас, так на детей. Мы всё время ему чего-нибудь (кого-нибудь!) должны... он - никому ничего не должен! Его фантазия на эти фокусы с долгами неистощима. Он боится только одного - что мы наконец поймём: его власть ровно такая, какую мы ему сами даём!
  Я так разволновалась, что проснулась. Ошалело смотрела на беспокойно спящего Ромку, а в уме почему-то всё вертелись два роковых слова: 'царь' и 'повинность'.
  'Повинность' - вот ведь слово-то какое раньше было... ёмкое и точное: не то что нынешний 'священный долг' (хотя?.. если убрать 'священный', а оставить только 'долг' в рэкетирском смысле - тоже выйдет довольно верно). Корень-то - 'вина'! Презумпция вины подданных перед Государством-Государем. Заранее виноваты, что на свет родились - но раз уж родились, искупайте вину рабством. У кого уж какая повинность: у крепостного крестьянина - своя, у солдатских детей - своя, у поповских - своя (обязательная бурса - немногим лучше военных кантонистских школ!).
  Каждый на своём месте и винится, и повинуется.
  
  Я вспомнила, с чего вдруг 'родился' этот сон!
  Один мой знакомый недавно рассказал семейное предание, что передавалось из поколения в поколение - историю своего прапрадеда. 17-летний кантонист (кстати, самый что ни на есть русак(1), сын солдата), не выдержав неволи и издевательств, бежал. Сам побег оказался успешным. Он как-то сумел раздобыть себе подложный паспорт. Начал новую жизнь 'с белого листа', счастливо женился, обзавёлся хозяйством... вскоре родился чудесный сынишка, в котором они с женой души не чаяли...
  Выдал его однажды собственный тесть - по какой-то дурацкой ссоре. Было долгое судебное разбирательство. Его, уже 26-летнего, отправили в арестантские роты. Будто свершилось утончённое издевательство: 'Что, хотел от судьбы своей уйти... от царя! думал - ушёл!? Вон даже и сына успел народить... ну, хорошо, и сын пойдёт туда же, где был ты!'. 6-летнего (!) ребёнка - даже чуть не дождавшись исполнения законных 7 лет, - отняли и забрали в кантонисты. Естественно: сын кантониста - кантонист! Мать, оказавшись в одночасье и без ребёнка, и без мужа, наложила на себя руки... А от того каким-то чудом выжившего в 12-летнем аду (с 6 до 18-ти) кантониста-сына и пошёл дальше род моего приятеля, - историка-краеведа. Сюжет такой, что, пожалуй, даже 'художник простых бытовых ужасов' Лесков с каким-нибудь 'Тупейным художником', не говоря уж о Радищеве, отдыхают!
  Нам кажется неправдоподобным, сумасшедшим, абсурдным - а тогда (всего-то несколько поколений назад, если задуматься!) это было в порядке вещей.
  После того рассказа я от потрясения долго не могла ни о чём другом думать. Специально нашла в инете и прочитала книгу о кантонистах.
  В I половине XIX века все дети солдат (любые - появившиеся на свет хоть во время службы отца, хоть после его выхода в отставку) считались военнообязанными - кантонистами. С 18 лет они проходили обычную 25-летнюю службу - но от остальных рекрутов отличались тем, что прежде их ждала обязательная подготовка к армии в специальных школах (чаще всего строжайше-казарменного типа). Причём, эта подготовка в срок службы не засчитывалась. Своеобразному призыву они подлежали с 7 лет! С этого возраста их обучением и муштрой занимались гарнизонные школы - обычно по месту жительства, так что чаще всего какое-то время их ещё оставляли при семье. Пока... Казарма ждала их, по закону, с 12-летнего возраста (точнее, срок был плавающий - 'забривали' от 10 до 14 лет). На место учёбы-службы везли по этапу - довольно часто вместе с каторжанами. По закону мудрого царя Николая I, мать, прячущая хотя бы 10-летнего кантониста от отправки в такую школу-казарму (а уж, тем паче, приютившая сбежавшего оттуда сына и не донёсшая на него!) несла такую же уголовную ответственность, как за укрывательство беглого преступника.
  По статистике Генштаба, за десятилетия существования кантонистских школ (до 1856 г., когда Освободитель Александр II начал царствование с того, что их навсегда отменил), через них прошло около 8 миллионов человек. Казалось бы, самоочевидная бессмысленность многолетнего обучения на рядовых никого не смущала. Как в одном армейском анекдоте уже нашего времени: 'А нам не надо, чтоб ты пользу приносил - нам надо, чтоб ты за...лся!'
  Читать описания быта в таких заведениях - не для слабонервных! Были люди, которым довелось пройти за жизнь и кантонистские школы, и каторгу... и они потом говорили, что на каторге жилось несравненно легче!
  Секли юных рекрутов за всё. Например, особенно регулярно - за чесотку (хороший принцип: наказываем за то, что ты по нашей вине в нашем заведении заразился!). За особо тяжкие 'преступления' могли прописать 500 (!) ударов - в сущности, изощрённая смертная казнь. Если парнишка после этого умирал в лазарете, списывали на какую-нибудь болезнь (вообще-то очень знакомая практика, так сейчас делают в КПЗ и тюрьмах, где прямо какая-то эпидемия инфарктов). Люди умирают - а практика бессмертна!
  Вообще от болезней, побоев и самоубийств не доживала до конца учёбы чуть ли не половина от общего числа кантонистов... Конечно, верится с трудом: хочется надеяться, что эти страшные цифры не совсем точны! Но даже с поправкой на смутность статистики тех лет, возникает картина поистине какого-то ГУЛАГА XIX века... пусть ещё 'недозрелого', не всеобщего - ну, да ведь и змеёныши, вылупляясь из яиц, размером-то куда поменьше взрослых змей!
  А вот интересно: за всю историю регулярной армии в России - ну, от Петра до наших дней, - она больше потерь понесла в боях или в мирном тыловом быту? Если не включать совсем уж беспримерные, запредельные потери второй мировой, то... один Бог взвесит две страшные чаши: какая выйдет потяжелее! Враги больше уничтожили призванных русских ребят или собственная армия?
  Многие ли вообще доживали до конца 25-летней службы? Почему такой колоссальной была общая численность войск Петра I (и рекрутские наборы для её поддержания проходили бороной по живому беспрестанно!), хотя даже в самых больших его битвах - даже под Полтавой! - участвовало тысяч по 40, не больше... А в каких лесах и болотах заживо гнили, на каких стройках насмерть надрывались остальные? Сколько повымерло 'военных поселян' при Аракчееве? Сколько всего запороли за полтора века кантонистов и рекрутов (500 ударов - это так, для ребят, для взрослых-то знаменитое: 'двенадцать раз скрозь строй в тысячу человек' - это ж по закону!) А скольких замордовали и продолжают мордовать и без всякого закона? Скольких довели до петли? Скольких уморили в голых степях, снегах, малярийных болотах?.. Между прочим, где-нибудь в Мордовии или Марий-Эл любой краевед покажет на карте массовые захоронения призывников 1941-43 годов, которые так и не доехали до фронта, но полегли от болезней целыми частями. Сколько доведено голодом до 'освенцимского' состояния на каком-нибудь острове Русском в девяностые да и в 'нулевые' годы?
  Малолетние - и не очень - подданные великого царя должны быть принесены в жертву. А в жертве никогда нельзя искать земного прока и смысла! Весь смысл: царь их хочет и царь их получит! О ритуальном характере битья (которое сродни сексуальной магии соития с 'богами') знали ещё в древней Спарте.
  Все обязаны побывать в местах издевательств, потому что служба по отношению к Садисту состоит именно в том, чтобы дать себя мучить.
  И я всё думала: какой же такой 'царь' веками всем этим управляет? ...Абсурдный сон приснился? Но разве не мы позволяем абсурду становиться самой что ни на есть правдой? Да уж, как БГ поёт:
   На пилотах чадра: ты узнаешь их едва ли...
   Но если честно сказать: те пилоты - мы с тобой!
  
  (1). В кантонистские роты, по указу 1827 г., начали призывать евреев с 12 лет (по 10 рекрутов на каждую тысячу душ населения). О трагедии кантонистов едва ли не больше написано в еврейской литературе, чем в русской. Так что некоторые, знающие эту тему только понаслышке, могут быть не в курсе и даже не представлять себе, что трагедия-то была всеобщей, всеросийской, относилась ко всему 'солдатскому сословию'. А евреи составляли лишь около 2,5 % от общего числа кантонистов.
  
  
  
   4. Все люди - евреи!.
  
  
   Если мне кто-то не нравится - это точно
   еврей! Если кто-то со мной спорит, этим он автоматически доказывает, что он еврей.
   Один 'патриот'.
  
   Мы все, конечно же, евреи...
   И. Губерман
  
  
  Через полсуток, вечером, теплоход увёз нас от всех сухопутных страхов. Часа через два после отплытия, нежданно-негаданно для Ромки, мы вышли на головокружительный простор Ладоги. Отсутствие земли на горизонте - это как будто... механически садишься на стул, который должен быть у тебя за спиной - а его уже убрали. И ты растерянно шлёпаешься на пол. Сынишка поначалу заметно побледнел. Все его мысли очень даже ясно читались на лице: 'Столько воды - а суши не видать...' Как немного надо человеку для кошмара! У каждого - своя формула страха. Его личного, иррационального. То, от чего один пожмёт плечами, другой - плечами передёрнет.
  Сухопутный человек теряется, увидав сразу столько воды. Ну, и зачем её столько налили? Зачем не видно земли на горизонте? Так не бывает! Это так же немыслимо, как если б под ногами вместо пола было небо. Не на что опереться? Взгляду, как и ногам, надо же на что-то опираться! Не умеющие плавать не чувствуют опоры в воде.
  - Нет, мам... ну зачем всё-таки такие большие озёра!?
  - За мясом, - ответила я.
  Ромка у нас - очень-очень сухопутный ребёнок. Хоть и живём мы в городе, где с одной стороны Балтийское море, с другой - Ладожское... ну, тоже почти море... - но он в море-то ещё ни разу не был! Вот так, с этими домашне-компьютерными романтиками! Пока им мир за окном не откроешь, так и будут знать его 'пошагово' и постранично.
  Я, чтоб взбодрить, посмеялась над Ромкой: 'На море живёшь, а моря не знаешь? Хотя у нас во дворе чайки на проводах сидят, как вороны'. А он подумал и срезал меня неотразимым доводом:
  - Ну и что, мам! Леголас ведь тоже слышал крики чаек, но ни разу не был на море.
  И простодушно-хитро улыбнулся - как только он умеет улыбаться.
  Я задумалась. Вот ведь интересно, что у Профессора, действительно, море появляется лишь в самом конце Книги! Прямо какое-то - 'море обетованное'. Финал всей временной жизни.
   Словно вечность, океан огромен,
   И сильна спокойствием волна.
   И когда мне тесно в старом доме,
   Я встаю у третьего окна(1).
  Я ведь тоже - человек сухопутный, хотя по имени и Морская. А уж по отношению к тому океану, который 'вечность', мы все - сухопутные.
  
  От вида Её величества Красоты сын как-то быстро перестал бояться, и мы почти до рассвета встречали на палубе первую ночь Путешествия. Белая ночь на Ладожском озере... только не белая, а сиренево-золотисто-розовая. Почти до полуночи алый диск не погружался, а скользил касательно по горизонту - плыл, не тонул. Сколько света! Кажется, будь простор хоть чуть-чуть меньше, он бы ни за что не вместил столько цветного ликования, столько радости мира. По поверхности большого зала, состоящего только из неба и воды, скользила букашка-водомерка нашего теплохода. Кружилась голова, и было невдомёк, как вообще от такой радости можно уснуть! И разве возможно когда-нибудь пресытиться созерцанием Вселенной? Да, Вселенная - только этим словом и можно и обозначить картину...
  Когда организм наконец взял своё, Ромке - наверное, под влиянием морской безбрежности, - опять приснился удивительный сон.
  Утром, едва открыв глаза, он озабоченно спросил:
  - Мам, а я - еврей?
  - Какой ты еврей! - прыснула я. - С чего это ты взял?
  - Мне во сне царь сказал, что я еврей.
  - Какой царь?
  - Ну такой - с бородой, в короне, на колеснице... ну - ца-арь! ну, он ещё хотел меня утопить, а сам... сам-то как раз и не умел плавать.
  - А причём здесь плавать?
  - Ну, это долго рассказывать! Но, если хочешь, я тебе расскажу... тогда уж весь сон, по порядку!
  - Ва-ляй! - сказала я, удивившись, что опять, как прошлой ночью, откуда-то вынырнул 'царь'.
  
  - Государь, мы нашли сбежавших кантонистов! - раздался крик. - Вон они - на той стороне! Только перейти за ними...
  Царь улыбнулся, сделал короткий знак рукой 'догоняйте' и... продолжил деловую светскую беседу с Ромкой.
  - Всякий, кто пытается уйти от меня, тем самым покушается на мою собственность. Ворует себя у меня.
  - Но ведь хорошо же всё получилось: ты их ненавидишь - а они уходят! Тебе же будет лучше без них. А им - без тебя. Пусть уходят!
  - Нет, ты не понял! Потому что ты не царь! Плохо - это не тогда, когда мне плохо, а когда моей собственности без меня хорошо!
  - Я не понял...
  - И не поймёшь! Я рассуждаю не как человек, а как царь. У всех должна быть работа-служба-повинность! Каждый день. Уйти от неё, то есть от меня... не позволено никому!
  - Но ведь они же уже ушли... Уже!
  - Недалеко! Я их догнал! Потому что я царь! И они умрут, дезертиры! Потому что я царь! Они должны служить. Потому что я царь!
  - Умрут - и будут служить!? - удивился нестыковке Рома.
  - Да! - не моргнув глазом, ответил царь. - Потому что я царь! Смерть не избавляет от службы мне... Потому что я царь.
  - А если, ну-у... а если ты сам когда-нибудь умрёшь? тогда как?
  - Я никогда не умру. Потому что я царь!
  Он напомнил Ромке одного как-то раз увиденного странного человека, который шёл по улице раздетый до пояса и орал всем встречным: 'Я - царь! Царь я! Поздравьте меня. Я стал царём!'
  - И вообще... ты споришь, потому что ты один из них!? - озарило вдруг царя. - Я по-онял! Ты и есть - еврей! Самый евреистый еврей! Ну, КТО же ещё во всём мире может быть против царя, кроме еврея!!!
  - Нет, ты меня явно с кем-то путаешь, - растерянно возразил Рома (вообще очень туманно и приблизительно представлявший, кто такие евреи).
  - Еврея никогда ни с кем не спутаешь! Тем более, что я - царь... евреев вижу за версту! Да и вообще, все - евреи!
  - Все!? - изумился Рома.
  - Все! Все на свете!.. Без исключения! Но ты в первую очередь... А я - один во всей Вселенной нееврей. Единственный представитель здоровой нации! И я вас всех казню... начиная с тебя!
  - А может, не надо?
  - Я сказал! Я - царь!.. Всех убью, один останусь! Не рассуждать! Захвачу весь мир и всех в мире казню.
  - Да у тебя же сил не хватит.
  - Хва-атит! Ещё как! Одни евреи помогут против других, как всегда бывало! А казнены, в конечном итоге, будут все. Те, кто мне помог - в последнюю очередь... чтоб подольше мучились. А ты вот помогать не хочешь: тебя - в первую очередь.
  - Какую бы ему, собаке, казнь придумать?(2) - начали подходить подданные.
  Вдруг две водяных стены по бокам резко поползли навстречу друг другу, как створки лифта (прежде они стояли неподвижно, чему Ромка нисколько не удивился, помня предыдущий сон).
  - Что это? что это? - заволновался царь.
  - Это... а это - пипец! Вот так вот он выглядит, - как-то сразу, без особых сомнений, определил Ромка.
  - Нечестно... зачем он?
  - Ну, затем... что ты его сам нашёл! Не он тебя, а ты его.
  - Но я ему сейчас прикажу, чтоб он ушёл! Я же царь!
  - Нет, теперь ты уже ничего не можешь приказать. Точнее, можешь сколько влезет... но это ему как-то до лампочки.
  - Чего!?
  - А, у вас же этого ещё не изобрели-и... - вспомнил Ромка. - Тогда ты меня не поймёшь... ты же царь!
  - Если я царь, а ты еврей, пусть то и то мне сделают боги и ещё то сделают, и ещё больше сделают... если я тебя вместе с собой не утоплю!
  Но колесница с царём уже начала погружаться в сомкнувшуюся пучину, и он никак не мог дотянуться до Ромки ни рукой, ни ногой - только нелепо растопырил их, как рак, перевёрнутый на спину. Вокруг, насколько хватало взгляда, живописно тонуло его воинство. Всё оно стало вдруг какое-то ненастоящее. Как и сам царь. То ли картина, то ли... окрошка в тарелке. Да-да, точно, окрошка! только квас почему-то не бурый, а ярко-синий. Торчали игрушечные лошадиные мордочки. 'Лошадей жалко!' - подумал Ромка.
  - Может, меня пожалеешь? - сменил тон царь, словно услышав его мысли. - Только руку протяни! Спаси!
  - Но ты же мне всего лишь снишься. Как же я могу спасти того, кого нет. Ты же - не человек... и даже не лошадь.
  - Ещё встретимся! - медленно погружаясь, как 'Титаник' с отросшими руками и ногами, зловеще пообещал напоследок тот, кого нет.
  
  Рома вспомнил: где-то он, кажется, уже видел... вот точно так же расступившуюся на две стороны воду... ах да, когда прощался с Ильёй! Но только тогда, вроде бы, никто их не преследовал? Или уж расстающихся кто-то преследует всегда? Ведь как только прощаемся с Тем, с Кем хочешь быть всегда, тут же встречаешься с теми, с кем не хочешь быть никогда.
  - Мам, ну это же всё противоречит здравому смыслу! - пафосно воскликнул Ромка. - Это у него уже даже и не жестокость, а звезданутость какая-то!
  - Беда-то какая: подумаешь, противоречит! Противоречит здравому смыслу - зато не противоречит представлению царя о здравом смысле! Царь - сам себе смысл!
  
  Конечно, он вёл себя как истинный садомазохист. По принципу: пусть мне же будет хуже, но не отпущу их.
  Освобождение кого бы то ни было нарушает Основной Закон, Конституцию садомазохистской власти: 'Плохо должно быть всем.
  Про свободу говорят, что - это хорошо, поэтому её не должно быть ни у кого.
  Пусть лучше вся земля, включая правителя, мучается, чем чтобы не мучился никто.
  Если кто-то что-то просит, исполнять это ни в коем случае нельзя, потому что он об этом просит.
  Нельзя проявлять слабость и делать то, что соответствует здравому смыслу, а не Порядку.
  Единственная полезная работа - подневольная; единственная польза от работы - издевательство; сколько бы ни было рабов и работы, их всё равно всегда недостаточно'.
  - Сам-то узнаёшь сюжет? - спросила я его.
  - Коне-ечно! 'Потопление воинства фараонова', как же не узнать! - гордо откликнулся Ромка. - Вон оно на моих фресках.
  И показал на своей игровой карте графическую копию тех фресок, которые по праву любви с прошлого года стали его фресками.
  Я долго, оценивающе разглядывала - скорей, как детектив, чем искусствовед. Прищурилась.
  - Что-то, знаешь, с такой бородой, не говоря уж о доспехах, он не очень-то похож на египетского фараона!
  - Замаскировался, мам... как все преступники! - сказал Рома.
  - Очень даже хорошо замаскировался: под русского князя. Или даже царя.
  - Царь замаскировался под царя? - смешливо переспросил Ромка.
  - Ненастоящий царь замаскировался под Царя! - пояснила я. - Помнишь фильм 'Иван Васильевич меняет профессию'?
  - Помню, конечно... 'А царь-то ненастоящий!..'
  - Вот-вот... именно что ненастоящий.
  
  Мы вышли на палубу.
  - Мам, смотри-и, отпечатки пальцев в небе!
  Тончайшие облачные прожилки, действительно, напомнили гигантский дактилоскопический снимок, только не чёрный, а белый. В полнеба!
  - Кто-то пальцем в небо попал, - прокомментировала я.
  - Или у кого-то для Страшного Суда сняли отпечатки, - предположил Ромка.
  - Вот уж не знала, что там тоже нужны отпечатки!
  - Может и не нужны, но так оно, на всякий случай... А может, этот отпечаток остался потому, что кто-то хотел небо украсть?
  - Ну, украсть небо мог только твой 'царь'! - почти серьёзно сказала я.
   Кто же высек всё небо, украл благодать?(3)
  А правда - кто?
  
  (1). А. Макаревич
  (2). Рома, видимо, недавно читал 'Тараса Бульбу'.
  (3). Ю. Шевчук
  
  
  
   5. Змеиный корабль
  
   Это наследник; пойдём, убьём его
   и наследство его будет наше.
   Лк. 20,14
  
   Один раз утонул, - надо же хотя бы
   потом научиться плавать.
   Поговорка
  
  Около полудня мы причалили к Мандрогам: совершенно новому туристическому комплексу, возведённому энтузиастами в этой свирской тайге несколько лет назад.
  Совместилось тут что-то и от славянской, и от скандинавской мифологии. Взаимное врастание двух миров, великих народов Севера - на реке Свирь, имя которой как раз и означает 'Север'.
  - А Мандроги - в честь Мандоса? - хитро прищурившись, спросил Рома. - Может, тут его чертоги?
  Чертоги не чертоги, Мандоса не Мандоса, а вырос здесь, можно сказать, целый 'ролевой город'! Раскинулись вдоль длинных улиц и готические постройки со шпилями, и древнерусские терема, увенчанные шатрами и бочками. Меж них, на лужайках - деревянные горки и прочие аттракционы.
  И ведь всё из дерева! Какая сложная система многоярусных крылец - и на один, и на два восхода. Каскады крыш самых фантастических форм. Кругом - солярные символы: солнца и полусолнца над фасадами. А балки сделаны в форме драконов: будто толстые брёвна, ожив, вдруг раскрыли ощеренные зубами пасти. Помню такого древесного дракона с распахнутыми зевами сразу на двух концах.
  - Что-то среднее между крокодилом и Тяни-Толкаем. - сказала я.
  - А что тут такого, мам! Были же диплодоки, - напомнил всезнающий Ромка. - У них было два мозга. То есть попа - это вторая башка!
  - Ну у кого-то, может, даже и первая, - засмеялась я.
  Мне вспомнилась фраза этого творческого человека, сказанная им в три года. Мы гуляли тогда вечером в парке. Паша вдруг сказал, что в темноте что-то мелькнуло. И Ромка, не задумываясь ни секунды, уверенно пояснил: 'Это - тень попы шестиголового динозавра'. (Сходу определил, сразу видно профессионала! Дети вообще - врождённые специалисты в области монстробиологии).
  
  Мы вышли к озеру-старице, вытянутому параллельно реке. На той стороне сосны торчали гигантским укропом. Издали они казались такими тонкими, что хотелось сорвать пучок и обмахиваться ими от мошек. Виднелась надпись: 'Лукоморье'.
  И стоял паром с расписным колоколом, в который можно самим звонить.
  - Зачем-то ещё одна пристань... - отметил для себя Ромка.
  - Дебаркадер, - поправила я, тоже решив поумничать.
  - Мам! Слово-то какое прикольное получилось!.. как пиратский попугай кричит, - облизнулся Ромка, попробовав название на вкус, - 'Пиастры, пиа-стры! дебар-ка-дер!'. Правда... речных пиратов, к сожалению, не бывает, - вздохнул он.
  - Ну, это ты зря, - возразила я. - Ещё как бывают! В Средние века новгородские ушкуйники - это те же пираты. Всё Поволжье от них дрожало, причём, и русские, и татары: грабить-то им было всё равно кого. Целые города с налёта брали, а уж торговых речных караванов - и не перечесть, сколько захватывали.
  - Города брали!? - изумился Ромка.
  - Да-а... вот Кострому, например - несколько раз! Татарские города брали.
  Я ещё не знала, но в его творческой фантазии уже как-то непостижимо соединились эти 'пираты, которые города брали' и змеи-драконы из балок.
  
  Корабль, покачиваясь на весёлых морских волнах, приближался к большому порту, показавшемуся на горизонте.
  - Земля! Земля!..
  - А что это за порт вдали?
  - Кострома!
  - Во-от, туда нам и надо! - раздался голос откуда-то сверху. - В Кострому родимую! Щас наследника убьём... и я буду навечно вместо него. А никто никогда не отличит!
  Ромка поднял голову. Оказалось, разговаривала огромная жирная змея, обвившая корабельную мачту - сажисто-чёрная, под цвет пиратского флага.
  - Что, правда, не отличит? - переспросил один из матросов.
  - Ни фига никогда не отличит!.. Ты сам подумай своей деревянной башкой: мыслимое ли дело - отличить змею от человека? Ка-ак? По каким признакам? Ну, ладно, пионера от сосиски ещё можно отличить. А змею от человека - ка-ак!? Вот ты бы смог, например, отличить змею от... царя?
  - Нет, - пожал плечами матрос.
  - А змею от Бога?
  - Нет. Как мо-ожно!?
  - Ну, вот видишь - значит, никто никогда не отличит!
  Рому несколько удивила странная логика, но своё мнение он оставил при себе. 'Вдруг опять кто-нибудь захочет меня утопить!.. а пока я молчу, меня не видно'.
  Матрос долго смотрел на приближающуюся Кострому.
  - Но ведь нам же, наверно, придётся брать её штурмом? - озабоченно спросил он.
  - Да не впервой! Мы ж эту Кострому сколько раз брали! - откликнулся другой. - Нас там каждая собака знает! Бывало... по пять раз в день брали! По пятнадцать. По сто девяносто девять! Нас там ждут-дожидаются, чтоб мы её взяли: Кострома это любит.
  - А что там за наследник?
  - Да царь какой-то, что ли... Или может, даже кто повыше - я в этом плохо разбираюсь. - ответил другой матрос. - Вот наш капитан, он разбирается.
  - Главное, убьём наследника - и наследство будет наше! - сказала змея-капитан. - Я-то в этом хорошо разбираюсь!
  - Наследство всегда достаётся убийце наследника: это так прямо в законе и записано, - шепнул один матрос другому.
  - Да ну!? - обрадовался тот.
  - Ну да... только не помню, какая статья... кажется, 58-я.
  - А что там написано-то?
  - Ну, весь порядок вступления на престол! Чин по чину.
  - И наш капитан станет царём!? - восхитился первый матрос.
  - Да-а, это уж дело решённое! Один раз из-за какого-то там Сусанина, что ли, не совсем получилось - а теперь уж точно совсем получится!
  - А мы-то кем тогда станем?
  - А вы все станете как боги! - уверенно откликнулся с мачты капитан.
  - Здо-орово!.. А кто выше - царь или Бог? - спросил первый матрос.
  - Ну... царь уж, наверное! - сказал первый. - Хотя я в этом не очень разбираюсь. Вот капитан, он разбирается.
  - Капита-ан выше всех! - осенило вдруг первого матроса. - Вон он как высоко на мачту забрался! Да если б не о-он... и корабль бы не плыл, и ветер бы не дул, и моря бы не было, и... нас бы всех на свете не было!
  - Да и света бы не было! - углубил вывод второй матрос.
  'Кр-рык', - подтвердила мачта своим скрипом.
  Благоговению не было предела! Мачта со змеем воздвиглась, казалось, над всей Вселенной, как ось мироздания.
  - Поклонимся Великому Кормчему!
  'Кр-рык', - начала кланяться мачта.
  Ромка проснулся. То, что было дальше, он досмотрел на собственном рисунке, копии ярославской фрески: сломавшаяся мачта вместе со змеёй свалилась в воду, корабль незадачливых пиратов потерпел крушение.
  Он уже изготовился штурмовать с моря Кострому, вышел на траверз этого города, но... мачта не выдержала его тяжести. Никто с ним не сражался, не топил, не побеждал - сам 'с дуба рухнул' (как оно всегда и бывает). Он всегда тяжелее того, что его держит!
  - Мам! - осенило вдруг Ромку. - Давай рассуждать дедуктивно, как сыщики. Ведь Саурон тоже после поражения несколько раз перевоплощался... Может, этот змей - и есть тот самый утонувший и перевоплотившийся фараон?
  - Ну, тогда поздравляю: получается, у тебя сон с продолжением. Можешь написать целую повесть-фэнтези по мотивам своих снов.
  - Мам! - загорелся Рома, - а может ты её напишешь... я серьёзно? а то мне как-то в лом. Ну, надо до-олго сидеть, писать... а мне как-то лениво! А получилась бы клёвая повесть... или даже роман!
  - Не-ет, Роман, привыкай, что за свой талант надо биться самому. Если хочешь, чтоб что-то вышло, никаких 'в лом'!
  - Мам, ну ты у меня такая умная, такая талантливая...
  - А ты?
  - А я?.. ну я, если хочешь, буду твоим консультантом.
  - Не-ет, Ром. Давай наоборот. Я буду твоим консультантом, а автором всё же - ты сам.
  - Ну ладно! а ты-то что будешь делать?
  - Ну... консультировать тебя по вопросам мифологии змей, драконов, царей, фараонов и т. п.
  - Ну-ка, проконсультируй меня... в чём-нибудь! - поддразнил Ромка, нарочито умно подняв взгляд к потолку.
  - В том, что фараон перевоплотился в змею, нет ничего особенного.
  - Прям совсем ничего особенного? - иронично переспросил Рома.
  - Совсем! Все русалки поголовно произошли от затонувшего войска фараона, жабы и лягушки произошли - от затонувшего войска фараона, - начала я загибать пальцы. - Так - по мифологии почти всех христианских народов! Было даже слово 'фараонки' - синоним 'русалки'...
  - Полицейские во всех странах, видимо, тоже произошли от фараона! - продолжил насмотревшийся фильмов Ромка.
  - Так почему бы и змее из твоего нового сна не произойти от фараона. Круговорот царей в природе! Утонул - перевоплотился - стал змеёй... - тут же захотел ещё в цари, перевоплотился...
  - ...И построил себе корабль! - осенило Ромку. - Типа: разок утонул - надо ж хотя бы потом научиться плавать! Но... не прокатило. Всё равно опять утонул.
  - Ну, судя по всему, такое-то добро не тонет! - сказала я. - А если и тонет, то всплывает... Так что, Ром, чует моё сердце, мы с ним ещё встретимся! И наверное, не раз.
  Сказала - прямо как в воду глядела!
  
  
   6. Змееборец
  
   И мы могли бы вести войну
   против тех, кто против нас,
   так как те, кто против тех, кто против нас,
   не справляются с ними без нас.
   В. Цой
  
   С тех пор, как св. Георгий
   метнул копьё в пасть дракона,
   тому есть, что кусать, кроме
   собственного хвоста.
   Г.К. Честертон
  
  - Предупреждаю сразу: по траве лучше не ходить - могут быть змеи, - сказал экскурсовод.
  - Змеи на Севере! Ничего себе! Я-то думала, змеи только на Юге водятся! - сказала какая-то 'блондинка'.
  - Нет, почему, у нас ещё как гадюки водятся. Сейчас, в начале лета, выползают на солнышке греться.
  Светило яркое утреннее солнце, освещая сказочный пейзаж острова Кижи. Впереди воздвиглась...
  - Церковь, как шапка Мономаха! - сказал Ромка.
  Счастливый и беззаботный, он летел впереди всех и вдруг остановился, как вкопанный, перед... валявшейся змеёй - раздавленной не то велосипедом, не то мотоциклом.
  - Мам! Её прям как из моего сна сюда выбросили! - опомнившись, подбежал он ко мне. - Только та была больше и жирнее и противней... А эту жалко.
  Мне почему-то вспомнилось 'Чудо Георгия о змие' из нашего Русского музея. Только здесь вместо св. Георгия воздвиглась над всем островом (вытянутым, как змей) 22-купольная Преображенская церковь. Её липово-серебристые купола выстроились в пять ступенек: казалось, спускается с небес рать, торжественно сходя по лесенке.
  - И как так вечно получается!? - воскликнул Ромка. - Вроде, красиво... а внизу - змея!
  Только я подумала, что Кижи - прямо какой-то образ райского сада (а как же в саду да без змея!), экскурсовод сказал:
  - 'Кижи' можно перевести с древнего финского как 'игрища' или 'место игрищ'.
  Ромка увлечённо толкнул меня локтём:
  - Мам, ты слышала! Получается, мы на Игрища приехали!
  - Поздравляю, - сказала я.
  - Тебя тоже. Только интересно, по какой мифологии игрища?
  - По мифологии, которая называется Реальность. Самый сложный вид мифологии!
  
  Полуденная панорама Кижей медленно удалялась за кормой, но долго ещё над озером и плоскими островками царила красноватая понизу и серебристая поверху деревянная горка. Медленно уменьшаясь, превращалась в кедровую шишку.
  - Ну и как тебе Кижи? - спросила я Ромку.
  - Никогда ничего красивее не видел... ну, кроме Ярославля! - восхитился и, тут же опомнившись, поправился он. - Жаль, нет фресок, а то было б совсем хорошо!
  - Нет в мире совершенства! - ответила я. - Фресок по дереву пока не придумали.
  - 'Фрески по дереву' - это иконы, - сказал Ромка.
  Мы опять разговорились о фресках. Тема как-то свернула на Ипатьевский монастырь в Костроме, где фрески тех же самых мастеров, что в Ярославле - Гурия Никитина и Силы Савина. Вообще, они много работали в Москве, Ростове, Суздале, Переславле-Залесском, но всё же самые известные свои росписи оставили в Ярославле и родной Костроме. Когда я показала Ромке на ноутбуке фрагменты костромских фресок и ненароком обмолвилась, что это довольно близко к Ярославлю, он мигом загорелся идеей побывать ещё и там. Тем более, и во сне речь шла о Костроме.
  - Как-как, ты говоришь, мам, называется монастырь?
  - Ипатьевский.
  - Я что-то слышал... (Ромка у нас всегда 'что-то слышал'). А откуда такое название?
  Залезли в интернет - узнали, что в честь святителя Ипатия Гангрского, жившего в 4 веке. Я сама заинтересовалась: малоизвестный в России святой. Стала читать его житие - быстро наткнулась на сюжет грандиозной борьбы со змеем. (Уж не с тем ли, всё-таки выползшим из моря в Костроме?)
  - Ро-ом! - зову, - Вот, тебе явно будет интересно! По твоей части...
  'Святой Ипатий умертвил также страшного змея. Это было при Констанции (царств. с 337 по 361 г.): к царскому дворцу неизвестно откуда приполз очень большой змей. Окружив царскую сокровищницу, он положил голову при входе и никому не давал войти туда. Чудовище, свернувшись клубком, покоилось на груде золота и убивало каждого человека, осмелившегося войти в хранилище за деньгами. Такая же горькая участь постигла всех, кто попытался прийти к ним на помощь. Груда мёртвых тел лежала в царской сокровищнице, и никто не мог ничего из неё унести. Кровожадный змей лишал людей жизни не только своим нападением. Сделав казну недосягаемой для рук императора, он погубил немало народа, оставив его без жалованья на пропитание. Дела государства пришли в упадок. Самодержец потерял власть над своим богатством. Царь Констанций пришел в ужас и послал сказать святителю Божию Ипатию, чтобы тот пришел в Царьград, ибо имя святого уже было славно благодаря чудесам, совершаемым им по благодати Христовой. Царь с честью встретил святого, поклонился ему до земли и просил его молитвою прогнать от царской сокровищницы змея, которого не могла изгнать никакая сила человеческая, - так как даже многие духовные лица, вооружившись молитвою, пытались изгнать его, но сами погибли.
  Святой же сказал на это царю:
  - Царь! Если наша молитва и будет безсильна, то не тщетна будет твоя вера пред Богом.
  Затем, пав на землю, Ипатий молился довольно долго. И, поднявшись, сказал царю:
  - Среди конского ристалища, где находится статуя твоего отца, вели поставить печь и накалить ее как можно сильнее, в ожидании когда я приду туда.
  Тотчас же приготовили и разожгли печь; тогда святой Ипатий, взяв святительский жезл, подошел к царскому дворцу и открыл ворота сокровищницы. Народ и царь, объятые страхом и трепетом, смотрели издалека. Видя, что змей не выползает (а день уже склонялся к вечеру), все думали, что змей умертвил святого, как это случилось ранее с некоторыми иереями. Святитель же Ипатий, подняв очи к небу и призвав на помощь Господа, вложил в пасть змею жезл со словами:
  - Во имя Господа моего Иисуса Христа, следуй за мною.
  Змей, взявшись зубами за жезл, точно связанный пленник, последовал за святым. И действительно, его связал Божьею силою великий чудотворец. А змей был весьма страшен, длина его равнялась шестидесяти локтям (или примерно 30 метрам). Приблизившись к огненной печи, горящей великим пламенем, святой сказал змею:
  - Во Имя Христа, Которого я, недостойный, проповедую, повелеваю тебе войти в средину того огня!
  Тогда страшный змей, перегнувшись, бросился стремительно в огненную печь, в которой и сгорел. Все, смотревшие на это с ужасом, прославляли Бога за то, что Он при их жизни явил миру такого светильника и чудотворца, святого Ипатия.
  Тогда царь воздал великое благодарение Богу и угоднику Его, святому Ипатию, которого почитал, как отца своего. Он повелел на доске сделать изображение лица его и поставил это изображение в своей царской сокровищнице на прогнание бесов; а святого, наградив дарами и любезно облобызав, отпустил в дом его'.
  - Интересно, - оценил Ромка, прочитав отрывок, - но только я всегда думал, что в житиях правда... а тут - змей! Тридцатиметровый...
  - А это и есть - правда, - сказала я. - Правда, но... апокриф!
  - А что такое апокриф?
  - Допустим, ты пошёл за хлебом в магазин - и это правда. Первая правда, изначальная! А если кто-нибудь потом будет рассказывать, что в этом героическом походе ты сражался с зелёными и синими драконами, несметными полчищами орков, скинхедов, эмо и тараканов, переправлялся через пять морей, восемь океанов и одну канализацию, это будет - апокриф. Апокриф - это фэнтези по мотивам правды. Самый древний вид фэнтези!.. Есть ведь даже много апокрифических 'евангелий' по мотивам четырёх настоящих. А ещё, мне кажется, некоторые сюжеты из Ветхого Завета на наших фресках (не все, конечно) - это такое увлекательное фэнтези, не имеющее никакого отношения к нынешней вере людей в Бога. Если примерно так относиться, то никакая там 'кровавость' Ветхого Завета особо не смутит! Мы же не обижаемся на Арагорна, что он слишком много перебил орков... и не называем его за это военным преступником, которого должен судить Гаагский трибунал.
  - А здесь-то в чём правда? - спросил Ромка.
  - А вот смотри: дальше написано, что св. Ипатия, оказывается, почитают в народе 'небесным защитником от несправедливых налогов и поборов'. Вот здешний змей - это ж, по-моему, и есть символ налоговой системы. И вообще всего худшего, грабительского, что есть в Государстве.
  - Ты чего, мам? Ты серьёзно?
  - Да. А чем тебе не символ непомерных, удушающих, как удав, налогов. По царским законам их собрали, но реально-то они принадлежат... кому?
  - Кому? - переспросил Ромка.
  - Да всё ему - государственному змею. Есть же выражение: 'Короля делает свита'. Свита и есть - коллективный король. 'Государственники' разоряют государство. Так всегда было. Что на словах государственное, на деле чиновничье. Налоги текут в их карман. И есть общее правило: чем 'сильнее' государство, тем наглей оно грабит бесправных подданных. И тем оно паразитичней - вот как этот вот змей, который лежал на сокровищах... разумеется, собранных у всего народа сокровищах.
  - Мам, а ведь в этом... апокрифе, получается, царь и змей - совсем не заодно! Они же против друг друга. И святой Ипатий помогает царю против змея!. А мы-то, мам, для нашего с тобой романа решили, что один перевоплотился в другого... Что они - одно! Значит, мы ошиблись? Или нет? Я что-то не понимаю... Не могу придумать дальше.
  - Значит, - приложила я палец по лбу. - Значит... есть ещё какой-то царь, кроме царя-змея.
  - Я так и думал! - опередил меня Ромка. - То был ненастоящий... а нам с тобой теперь позарез надо, хоть расшибись, найти где-то настоящего. Благородного. Короля Элессара, которому мы должны помочь возвратиться! В этом-то и весь сюжет романа, чтоб нам где-то его найти!
  - Ну, для того мы и отправились в поездку, - подтвердила я.
  
  
   7. Книга Царств
  
   Ты носишь имя, будто жив,
   но ты мёртв.
   Откр. 3, 1
  
  Змей и царь, царь и змей... что-то последнее время они слишком часто стали встречаться! Или не они, а он - один? Решил преследовать нас в этом путешествии? Но зачем? Кто он и откуда?
  И ведь уже... чуть ли не мистика какая-то! С чего это вдруг Ромка, никогда не читавший полную Библию, лишь пару раз заглянувший в 'Детскую', мог услышать во сне 'чисто библейское' ругательство: 'Пусть мне боги сделают то и то...' (этот словесный шедевр велела передать Илье Пророку царица Иезавель). Или откуда могли тупые пираты совершенно верно назвать 58-ю статью как 'чин вступления на царство'. Ведь, действительно, была такая статья в Своде Законов Российской империи. А потом, по совпадению - знаменитая 'репрессивная' статья советского УК. Да уж, наследство, действительно, досталось убийце наследника!
  Постараюсь ненадолго стать частным детективом и во всём разобраться. Что-то самой интересно и тревожно стало.
  Где же искать истоки 'царственности'? Наверно уж, в Первой Книге Царств - недаром она так называется! Прочитаю-ка, пока ещё есть на свете время, как вообще людям пришла в голову мысль призвать самого первого царя. 'Дела давно минувших дней' - иногда отгадка к вопросам настоящего.
  - Ро-ом! - говорю. - Отдай мне ноутбук... Мы же с тобой договорились: в поездке - никаких игр.
  - А я не играю, я какие-то новости дурацкие смотрю, - возразил Ромка. Я удивлённо подошла, глянула. Какой-то потный, красный человечек на трибуне, закатив глаза и брызгая пеной изо рта, истерично визжал так, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки:
  - Момент истины настал! Мы все должны сплотить ряды вокруг нашего национального лидера и сказать 'Не-е-ет!' всем революциям цвета собачьей мочи!!! 'Не-е-ет!' всем шакалам Госдепа!!! Размазать их селезёнку по асфальту!!! Болотную площадь - в болото!..
  - Мам, чё это они! - захлопал глазами Ромка.
  - Больные люди, - сказала я. - Давай переключим быстрей, чтоб не заразиться.
  Он отдал мне ноутбук. Я нашла Первую Книгу Царств.
  'И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму,
  и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов.
  И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу.
  И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними;
  как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они с тобою;
  итак послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними.
  И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя,
  и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его;
  и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его;
  и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы;
  и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим;
  и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим;
  и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела;
  от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами;
  и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.
  Но народ не согласился послушаться голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами,
  и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши.
  И выслушал Самуил все слова народа, и пересказал их вслух Господа.
  И сказал Господь Самуилу: послушай голоса их и поставь им царя. И сказал Самуил Израильтянам: пойдите каждый в свой город.
   {...}
  Вы теперь отвергли Бога вашего, Который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: 'царя поставь над нами'.
   {...}
  Но я воззову к Господу, и пошлет Он гром и дождь, и вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя.
  И воззвал Самуил к Господу, и Господь послал гром и дождь в тот день; и пришел весь народ в большой страх от Господа и Самуила.
  И сказал весь народ Самуилу: помолись о рабах твоих пред Господом Богом твоим, чтобы не умереть нам; ибо ко всем грехам нашим мы прибавили еще грех, когда просили себе царя.
  И отвечал Самуил народу: не бойтесь, грех этот вами сделан, но вы не отступайте только от Господа и служите Господу всем сердцем вашим.
  Если же вы будете делать зло, то и вы и царь ваш погибнете'(1).
  Чувство у меня было... наверное, как у Гэндальфа, когда он нашёл древний манускрипт о том, как Исилдур обрёл Кольцо Всевластья! Главное: ведь все могут прочитать - а никто не читает, не обращает внимания, забыли!.. даже сами верующие. Они-то, в первую очередь, забыли! Вот тебе и 'царство - Божье установление', 'монархия - единственный Богом данный вид власти'. Но Сам-то Бог, наоборот, называет то, что люди у него выклянчили - великим грехом и отречением от Него.
  Бог через Самуила долго отговаривает свой народ. Но народ продолжает требовать. Это переводится: 'Да, мы понимаем, что отрекаемся от Тебя - но Ты всё равно дай нам царя. Да, мы согласны быть рабами - только дай нам царя'.
  Где царь - там рабы: извечный принцип. И всё предельно ясно, без вопросов! Бог всё сказал, что будет: 'Будете рабами'. Как раньше сказал: 'Вкусите плод - смертью умрёте'.
  И смерть, и рабство пришли: всё в свой час. Только при чём же тут святость? Разве отречение от Бога свято?
  
  Значит, чудовищность Государства началась ровно с тех пор, как люди отвергли Бога. Вместо Него, Царя, поставили над собой царя. 'Судить и вести войны'. Змею ведь надо, чтоб для него выдумали какую-то должность. И не какую-то, а главную! А уж именоваться он может как угодно: фараон, кесарь, император, хан, шах, султан, богдыхан, генсек, фюрер, вождь, 'национальный лидер'... Всё одно, как ни называй!
  Как бы раб ни называл хозяина, всё равно он его раб.
  Вот говорила одна моя подруга: 'Бойтесь слишком сильного Государства! Бойтесь - как маньяка с ножом. Даже хуже. От маньяка хоть как-то можно иногда защититься, а от 'сильного' Государства... попробуй-ка защитись!'
   Ужасен он в окрестной мгле!
   Какая дума на челе!
   Какая сила в нём сокрыта!
   А в сём коне какой огонь!
   Куда ты скачешь, гордый конь,
   И где опустишь ты копыта?(2)
  Можно было бы добавить 'на кого опустишь', но и так понятно: на всех... меньшее его как-то не интересует!
  
  (1). 1 Цар.
  (2). А. С. Пушкин. 'Медный всадник'.
  
  
   8. Король возвращается
  
   Но Запад и Восток молчат
   О древнем короле,
   И, смог ли он доплыть назад,
   Не знают на земле...
   Толкин (из 'Песни о Нимродэли')
  - Я и есть тот настоящий царь, которого ты так долго искал, Роман. Ты правильно сравнил меня с королём Элессаром, который возвращается! Я хочу упразднить бесконечную тиранию змея на Земле и посадить Белое Древо... и для этого уже построил Новый Минас-Тирит: многоярусный город-башню, что вздымается к небесам.
  И сияющий неземной белизной одежд король вдруг продекламировал давно знакомый Ромке 'пароль':
   Древнее золото редко блестит,
   Древний клинок - ярый.
   Выйдет на битву король-следопыт:
   Зрелый - не значит старый.
   Позарастают беды быльём,
   Вспыхнет клинок снова
   И короля назовут королём -
   В честь короля иного(1).
  - А как тебя зовут? - заворожённо спросил Ромка в такт последним словам.
  - Нимрод.
  - Вот это да! Ты, наверное, родственник Нимродэли?
  - Так и есть, - мягко сказал король, всеми своими манерами сразу располагая к себе. - Я приглашаю тебя на мою коронацию, которая состоится на 7-м ярусе города-башни.
  У Ромки захватило дух.
  - А когда!?
  - Прямо сейчас! Сядем на лифт, поднимемся до самого верха и... нас там уже ждут.
  Рома, конечно, ещё как 'прямо сейчас' дал бы согласие, но его смутило, что надо подниматься в лифте. Нет, смутило не само наличие лифта в Минас-Тирите (почему бы и нет!) а... в общем, смотрите следующую главу.
  Рома начал уверять, что нет... спасибо, он поднимется по лестнице - пусть и долго, но он привык...
  - А лестниц нет! - огорошил его король. - Только лифт! У нас же всё с максимальным комфортом. Всё для удобства людей! Я ведь не тот 'царь' - маньяк-человеконенавистник. У меня всё наоборот. Всё для человека. Всё во имя человека!
  - Лифт... это, конечно, удобно... М-м, - замялся Ромка, не зная, как не выдать свой страх. - Ну, а если случится... ну, там пожар, авария... землетрясение?.. Как же люди будут спускаться? разве все в лифтах поместятся?
  - А ничего уже не случится! - поспешил развеять все его сомнения король с ослепительной улыбкой. - Пожары, аварии, землетрясения... - всё это в прошлом! С Возвращением Короля наступает эра вечного благоденствия - Новый Век. Даже природа полностью примирится с человеком и перестанет представлять опасность: это же будет - возвращение Адама в рай. И... один маленький секрет: все лифты у нас - односторонние: работают только на подъём! Поднялся - спускаться уже не надо!
  Ромка внимательно посмотрел на короля, и что-то его охватило сомнение. Показалось... м-м, как бы это помягче сказать?.. что великий Нимрод, Новый Элессар, спаситель человечества... то ли немного под кайфом, то ли немного не в себе.
  - А зачем же нам тогда подниматься? - спросил Ромка ('Контрольный вопрос', как он любил выражаться). - Если наступит Эра Благоденствия и природа помирится с нами, то она помирится, наверное, везде. Зачем же нам тогда наверх?
  - Да чтоб снова быть там, откуда нас изгнал Бог! Небесный Тиран и Изверг, породитель того 'царя', с которым ты уже не раз встречался (тот-то, между прочим, - всего лишь его 'помазанник', 'наместник'... представь тогда, каков же Он Сам!), Тот, без кого на свете не было б ни тирании, ни насилия, ни попрания прав человека... короче говоря, тот, кто нас сверг, будет свергнут сам!
  Башня вдруг начала чуть крениться. Сначала совсем чуть-чуть, но... Ромка вдруг, как в озарении, сразу всё понял - увидел. Она кренилась точь-в-точь, как та мачта на Змеином корабле. С этого момента все сомнения отпали...
  - Никакой, мам, это был не Нимрод! - возбуждённо рассказывал мне Ромка, проснувшись после получасовой дневной дрёмы. - Это всё тот же наш старый знакомый.
  - Нет, почему же не Нимрод! - неожиданно для сына возразила я, тоже уже всё поняв. - Его-то как раз звали именно Нимрод... и это единственное, что он тебе не наврал!
  - Да ты-то откуда знаешь, мам?
  - Великого царя, который решил объединить всех людей и построить Вавилонскую башню до небес - посоперничать с Самим Богом, меньшее его не интересовало!.. так вот этого царя звали - Нимрод (кстати, внук Хама... ну, про дедушку своего он тебе благоразумно не рассказал...) Ты обманулся по созвучью: слишком уж по-толкиеновски, по эльфийски звучит. Но... как не всякий царь - Царь Небесный, так не всякий Нимрод - родственник светлой Нимродэли. От Хама он, от Хама, а не от Нимродэли!
  - Да-а!.. - потрясённо протянул Ромка. - Вот надо же нахал, а: слетал себе в прошлое, исправил там задним числом ник на толкинистский... чтоб я ему поверил! Вот тебе и 'Короля назовут королём...' А уж до чего этот Новый Минас-Тирит на вид красивый!..
  
  Да, красивый! Именно на бесчестной жалости к 'обездоленным', к 'Богом обиженным' диктатуры-то и строятся! Людей подсаживают на иглу 'справедливости', чтоб они согласились на всё. Вот ведь ловит нас Верховный Издеватель: сам же издевается, сам же заставляет 'жалеть' и 'бороться'.
  
  Пока Ромка общался с Нимродом, острова Заонежского архипелага отступили, началось 'открытое море'. Накануне, по дороге к Кижам, мы благополучно миновали его ночью, так что Ромка ничего не заметил. Теперь же ему предстояло созерцать воду без берегов - причём, много часов подряд, до ночи. Какой-то совсем 'морской' у нас получался круиз! И хоть серьёзной качки пока не было, но подмывающая душу плавная вибрация утлой щепочки, плывущей по бездне, уже начинала ощущаться. Тихие колебания палубы поддразнивали вестибулярный аппарат. Правда, от настоящей 'морской болезни' это отличалось так же, как слабенький насморк от гриппа. Кто путешествовал не впервые, говорили, что нам повезло: мы изведали не шторм, а чуть заметное подобие качки. Совсем-то без неё на гигантских онежских просторах не обойтись!
  Именно от 'первого дыханья' этой качки и рухнула Вавилонская башня, а Ромка проснулся. Но теперь, к моей гордости, он переносил всё вполне мужественно.
  - У бабули есть такая же кресло-качалка...
  - Может, 'такое же', - машинально поправила я и тут же сама засомневалась. - Если кресло, то 'такое'.
  - А если качалка, то 'такая'! - засмеялся Ромка.
  Вместе со словом в нас обоих попала глупенькая смешинка, и мы долго потешались над 'такое' и 'такая', показывая пальцем у виска...
  - А я и здесь в каюте сделаю себе качалку! - обещал Ромка.
  - В честь Вавилонской башни что ли? - подхватила я.
  - Нет, в честь 'короля иного'... Шалтая-Болтая! Который сидел на стене и свалился во сне.
  Всё-таки сын очень на меня похож! Или это я со временем становлюсь на него похожа? Интересно, кто на кого сильнее влияет?..
  
  (1). Толкин, 'Властелин Колец'
  
  
   9. Клаустрофобия
  
   Ночь похожа на лифт,
   в котором умер поэт...
   Ю. Шевчук
  
  Штиль. Утро на теплоходе - это какое-то совершенно особое ощущение. Спросонья сначала никак не можешь понять, где ты... и вдруг ослепляет - ярче, чем солнце в глаза! - осознание абсолютного счастья. Сама Жизнь искрится переливами водных бликов по всей каюте. 'Утро', 'лето', 'путешествие', 'детство', 'жизнь'... всё это, оказывается, синонимы! Первое... всё - самое-самое первое на Земле. Всё - только Начало! Будто заново родилась. Вот и сынёнок потягивается, словно раздвигая перед собой невидимую скорлупу, вылупляясь в новый день. В единственную Эру Благоденствия, которая существует на самом деле. Ещё не открыл глаза, а уже улыбается. Он у меня тоже сейчас заново родится.
  Мы с сынишкой - друзья настолько давние, что... его ещё и не было, а мы уже были друзьями! Я всегда о нём мечтала, даже в собственном детстве - и в мыслях болтала с ним на много лет раньше, чем он из меня появился. (Вот как сейчас: ещё не проснулся - но ведь он всё равно со мной! Я поняла: до рождения мой сын просто не проснулся).
  Проснувшись, он тут же подбежал к окну, ожидая увидеть опять воду до горизонта... но берег обманул его и оказался совсем рядом. Шёл третий день путешествия. Мы поднимались по узкой Вытегре. Казалось, вчерашнее Онежское озеро точно так же приснилось, как 'Чермное' море: ни того, ни другого в природе не существует. Столько воды, иначе как на глобусе, не бывает. Как знать, может, ромкин арбуз - более точный глобус, чем тот, что в школе? Сейчас пейзаж за окном привычным зелёным цветом как бы подтверждал 'арбузный' вариант географии.
  - Всё-таки кла-ассно, мам... - вздохнул Рома.
  - Что классно?
  - Когда после моря опять суша!
  'Суша' он сказал с каким-то придыханием, почти ласково.
  Вскоре показался маленький городок Вытегра, одноимённый реке. Хотя он довольно старинный, ровесник нашего Питера, оказалось, главная его достопримечательность сейчас - подводная лодка, превращённая в музей: в двух шагах от пристани.
  Побывав на субмарине, Ромка долго думал - и наконец озвучил наболевшую мысль:
  - А вот, наверное... не прикольно было в Ноевом Ковчеге знаешь кому?
  - Кому?
  - Всем, у кого клаустрофобия! Там же точь-в-точь как в субмарине: всё везде закрыто, законопачено, чтоб сверху дождём не затопило.
  - Ну, про Ноя и его родных на счёт клаустрофобии ничего не сказано. А остальные-то там были - животные.
  - А может, мам, у животных тоже бывает клаустрофобия... мы же их не спрашивали. Представляешь так: и снаружи клаустрофобия, и внутри клаустрофобия. И вообще всё везде - клаустрофобия!
  - А снаружи-то - почему?
  - Ну, вода же - до горизонта. Нигде нет берега! Вся Земля - сплошной океан... ведь ужас же, мам, согласись?
  - Не-ет, дорогой! ты мне не путаей клаустрофобию с агорафобией! Боязнь открытого пространства - это уже агорафобия: от греческого 'агора' - 'площадь'.
  - Ну, значит... - вздохнул Ромка, переводя разговор на себя, - значит, у меня одновременно и клаустро... и ещё как эта... агора... Я боюсь лифтов и боюсь, когда вода до горизонта. Но в чём-то это даже хорошо оказалось! Получается, клаустрофобия спасла меня от Нимрода.
  Я вспомнила из какого-то анекдота: 'Мне нельзя в ад - у меня клаустрофобия! И в рай нельзя - у меня агорафобия!'
  Я приобняла Ромку:
  - А может, ты боишься лифта, потому что в нём умер поэт?
  Ромке, почитателю ДДТ, не требовалось пояснять эту фразу.
  - Но ведь поэты умирали, наверное, не только в лифте? - подхватил он.
  - Да... иногда умирали и на площади - агоре! - подтвердила я. - Но в лифте - оно как-то страшнее. Знаешь, все люди боятся лифтов, как и ты.
  - Неужели! Все?
  - Да, представь! По крайней мере, есть такой лифт, который у всех один раз в жизни - он слишком тесный и душный: люди его очень не любят, даже если он поднимает потом в просторный мир.
  - Значит, у всех клаустрофобия?
  - Выходит, что у всех... ну, может, кроме святых.
  
  - А может, Шевчук имеет в виду, что из лифта мог бы получиться поэт - но не получился? - предположил Рома.
  (Кто бы со стороны послушал этот разговор!..)
  - На фресках же нарисована лестница Иакова, но не нарисован лифт. - продолжал Ромка. - Почему? Да потому что на лифте страшно подниматься даже в рай! Нимрод это не понял, и его 'лапша' на мне не повисла!
  - Почему же лифт не нарисован! - возразила я. - А колесница Ильи Пророка? Разве это - не лифт!?
  - Ну, это открытый лифт!
  - Всё равно лифт!
  Я представила себе Дом: средний этаж нашего мира, этажи ада и этажи рая. Столько всего в прессе говорится про необходимость 'социальных лифтов', но нигде не говорится про духовные.
  - Почему же лифтов нет? - продолжала размышлять я. - Если просто подвижничество - это лестница, то мученичество - это уже скоростной лифт...
  
  
   10. Книга Бития
  
   - Ваше превосходительство, кадет такой-то умер. Что прикажете делать?
   - Пороть! - стандартно махнул директор.
   - Как?
   - Конечно пороть, что же ещё!
   - Простите... но он умер.
   - А, умер?.. А я сначала не понял - думал, что-то
   натворил. Ну тогда - Царство ему Небесное.
   Старый анекдот про кадета
  
  - Мам, смотри, что я придумал!
  Ромка, как обещал, смастерил себе над кроватью гамак из покрывала и сейчас самозабвенно покачивался в нём, как в коконе.
  - Полный балдёж? - весело осведомилась я, подсаживаясь на кровать и нарочно подтолкнув его в бок, чтоб сильнее качался... колбаса!
  - Угу-м, - ответил сынёнок, млея.
  - А так?
  - Угу-м...
  - А вот та-ак!?
  - Ай, не надо меня бить, - захихикал он.
  - Да как же тебя не бить - ты же такой хороший! Ты представляешь: как же такого не бить!
  (Наверное, есть в этом какая-то особая прелесть святотатства - бить понарошку того, кто из тебя произошёл!)
  - Я не знал, что ты садистка, мама.
  - Нет-нет... - возразила я. - я просто подчиняюсь законам мироздания! Солнце всходит и заходит, а рука бьющего поднимается и опускается.
  - А вот смотри, значит, как раз для тебя тут на стене написано: 'Памятка. Штрафы за порКу вещей: За порку ключа - штраф 150 рублей, стакана - 100 рублей, полотенца - 500 рублей, графина - 1000 рублей, мебели - 3000 рублей'.
  Действительно, в памятке стояла опечатка.
  - Это, видимо, для тех маньяков-порольщиков, которых даже неживые предметы... как бы это сказать... соблазняют на порку.
  
  - Да, это действительно, можно было бы поставить эпиграфом...
  - К чему?
  - К книге Бития.
  - Что за книга такая? - спросил Ромка.
  - Хочешь написать роман о царе - и её не знаешь!? Выучить назубок!
  - Может, это Книга Бытия? - переспросил Ромка.
  - Не-ет. Книга Бытия - это о Боге, а Книга Бития - о нашем с тобой старом знакомом. О царе, который батюшка. Только этот батюшка любит до смерти бить своих детушек.
  И подумала про себя. Я бы начала эту книгу так: 'Битие - это мера власти! Самая точная мера рабства одного существа перед другим определяется возможностью его бить. И убить. Иметь власть и не бить - это то же самое, что иметь крылья и не летать. При этом причина бития - только сама власть, а повод может быть каким угодно.
  Без повода неинтересно, потому что 'царь' и его сатрапы играют с Богом в справедливость... и они должны получать максимальное удовольствие от этой игры. Обладая властью, они знают, что повод найдётся всегда - но им интересна и увлекательна сама процедура его поиска...'
  
  Колоритного вида учитель в кантонистской школе с длинной палкой в руках прохаживался перед строем новичков.
  - Смотрите, вот вы так плачете, как будто мир перевернётся от жалости к вам... а он всё не переворачивается. Мир стоит: царь построил его прочно на горьком плаче таких, как вы. Ваше бессилие - его сила. 'Ну больно же!' Потрясающая фраза! Вы говорите это, прям как будто всем больно вместе с вами. 'Ну больно же! Мне больно' - а от этого мир должен перевернуться и сказать: 'Ой, извини, больше не буду!' Но мир-то не переворачивается, а уж извиняться, и подавно, не собирается. Тебе больно, а тому, кому ты это воплем сообщаешь - нет. Кому-то больно, а кому-то от этого о-очень даже приятно. И кричать ему, что тебе больно - 'же!' - это так же умно, как орать свинье: 'Ну, ешь же! ешь!' - а она и так ест! Наивные вы - с вашим 'бо-ольно!' Весь мир построен по кирпичику на этом самом 'больно'... а вы криком 'больно' возмущаетесь, получается... чем?.. самим устройством мира? Вам сам Бог не нравится, что ли!? Значит, вы святотатцы. Значит, вас-то как раз и есть за что бить! А посмотрите-ка, что делает наш Царь во все времена со святотатцами? Включите-ка экран! Посмотрим перед нашей традиционной экзекуцией учебный фильм.
  На экране появились царь и царица.
  - Ну как это: я царь, а виноградник - не мой!? То есть, вообще всё моё... а вот один вот этот виноградник - не мой!? Почему я вынужден завидовать своему подданному, что у него есть то, чего нет у меня!? Не выходит у меня из головы... Да я даже есть не могу!.. спать не могу! не могу забыть, как он отказал!
  - Не забыть его надо, а забить! - с улыбкой подсказала царица. - Он оскорбил тебя. Что за царство будет, если ты это так оставишь. Ну-у, садись, милый, и ешь спокойно. Ну-у!.. Дорогой ты мой! Я сама напишу и с ним сделают всё, что надо. И виноградник будет твой. Было ваше - стало наше!
  - Да, правильно. Не хочет как лучше, будет как больнее! - пробурчал себе под нос царь.
  Экран переключился на площадь и народное собрание.
  - Мы собрались здесь, чтобы побить камнями некого гражданина Навуфея, который хулил Бога и царя. Он смертельно оскорбил царя... У него была собственность и он просто хотел оставить её за собой. Он просто считал её своей. 'Просто...'!.. А всё - не просто! Царь учит, что у нас ничего нет. И самих себя у нас нет! Нет на свете ничего, кроме царского, казённого! Доказана вина Навуфея? Виновен?
  - Виновен! - заорала толпа. - Забить его!
  Забили...
  - Подождите, не расходитесь! Есть ещё вопрос повестки дня. Заодно решим, чтоб лишний раз не собирать наше достопочтенное собрание. Надо рассмотреть дело ещё одного преступника, хулившего Бога и царя. Давайте посмотрим его видеодосье.
  На площади включился большой экран. Теперь кантонисты видели экран на экране. Юный человек с сияющими глазами вдохновенно говорил:
  - Но Всевышний не в рукотворенных храмах живет. Как говорит пророк: Небо - престол Мой, и земля - подножие ног Моих. Жестокие! люди с необрезанным сердцем и ушами! вы всегда противитесь Духу Святому: как отцы ваши, так и вы. Кого только из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвещавших пришествие Праведника, убийцами Которого сделались ныне вы. Вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога...
  Вся толпа немедленно дружно заорала, как один, и так же дружно заткнула уши, чтоб не слышать.
  - Значит, как я понял по вашей единодушной реакции, решаем порешить?.. Вина данного преступника - больше, чем предыдущего. Гражданин Навуфей не пожелал отказаться в пользу царя от виноградника земного, а гражданин Стефан - от того Виноградника, который они называют Телом Христовым. Забьём же это тело!
  Забили...
  Небо смотрело на это. Облака на закате казались синяками, налитыми понизу кровью. 'Не вмени им, Господи, это во грех' - успел помолиться казнимый.
  - И наконец, ещё один вопрос. Ещё один святотатец с подходящим для такого нечестивца неблагозвучным именем Ипатий. Он один раз уже очень сильно оскорбил нашего зме... ой, царя!.. и мы это ему тоже попомним! Есть такое святое понятие - месть! Но ещё больше нас возмущает, что он развращает наш народ, уча, что Бог милостив и прощает грехи. Наш бог никогда, никому, ничего не прощает!.. И вот нечестивец Ипатий прямо тут и убедится в этом на собственной шкуре. Наш бог-царь установил издевательства здесь - и бесконечные издевательства там. Ибо это истинно по-царски и по-божески! Один Верховный Издеватель на небе и на земле. Одно царство, одни законы и одни подданные. Гражданин Ипатий, уча, что Бог не такой, отказывается быть подданным нашего царя-бога... и мы предоставим ему возможность эмиграции. Как и первым двум преступникам и вероотступникам(1). Так!?
  - Истинно так!? - заорала толпа.
  - Тогда приступайте!..
  Приступили. Тюк-тюк и готово...
  Булыжник - оружие не только всех угнетённых, но и всех правоверных. Всякую неправду легко исправить с помощью булыжника! Неотразимый аргумент богословских споров. Серая вещь, похожая на мозги... которой вправляют мозги раз и навсегда. Хорошо идти по жизни с булыжником! в груди, на плечах и в руках...
  Стоило только об этом подумать, как вдруг все бьющие без малейших усилий сняли с себя головы и разом от души запустили их в цель вслед за булыжниками.
  - Во-от... - резюмировал учитель в классе, когда экран погас. - Чем плакать 'больно!', учитесь дружно-весело делать больно другим. Начинайте пока друг с друга... Бей своих, чтоб чужие боялись!
  
  Но Рома каким-то образом досмотрел то, чего экран остальным уже не показывал.
  - Загрузить тела казнённых в мусорный контейнер! - распорядился 'председатель народного собрания'.
  Безголовые люди с энтузиазмом побросали врагов царя в мусорку... оказавшуюся вдруг лифтом. Невидимо и неслышно для отсутствующих глаз и ушей, скоростной лифт поднялся на небо. А работяги без голов так и разошлись, вполне довольные собой.
  Какая важная работа: открывать небо! Тюк да тюк - вот и готово! И что бы мы делали без этих трудяг!
  Хотят закрыть небо, получается - открывают...
  
  - Мам, ты мне объясни! - взволнованно говорил Ромка. - Почему они такие!? В чём смысл, что целая толпа должна дружно забить кого-то одного!?
  - А весь смысл: 'Никто не виноват'. Человек-то убит - но никто же в отдельности его не убивал! Игра любого тоталитарного режима, чтоб каждый считал: 'Я ни в чём не виноват! Я только исполнял приказы, я только исполнял законы, я только исполнял свой долг...' Коллективный обход заповеди 'Не убий!' - в этом удобстве есть что-то вечное... Бей своих, чтоб чужие боялись! Недаром такая древняя казнь жутко полюбилась тиранам Нового времени - причём, независимо от их веры. Что прусский король-масон Фридрих II, о котором ты недавно читал, что 'истинно православный русский царь' Николай I - они очень любили именно забивать людей. Только камни заменили на палки-шипцрутены - 'прогон сквозь строй'. Тоже ведь: никто не убивает, все только по разочку-другому ударяют. А получается... прямо какая-то круговая порука! Заставить людей мучительно убивать-забивать себе подобного - и чтоб в этом участвовали все без исключения... э-это какая-то тирания в квадрате! Высшая форма... высший уровень прокачки 'царя'! Вот она, Ром, толпа-а... запомни: что в толпе, что в строю человек - уже не человек.
  - А пиранья! - продолжил за меня Рома. - Каждый по немножечку кусает...
  - Без толпы не было бы и 'царя'! Биомасса - тот навоз, на котором он растёт.
  - Что же делать, мам?
  - Просто не быть с толпой... даже если за это побьют камнями.
  И подумала: 'Что может мать перед лицом диктатуры? Родить и воспитать детей непричастными к ней. Вот появляется на свет человек и до какой-то поры живёт так, будто и нет на свете никакого 'царя'. Дети по природе - демократы. Все! Недаром, оказывается, тот фараон сказал, что все - евреи! Человек же вообще изначально - истинный 'проклятый демократ', хотя совсем не подозревает об этом.
   Если б все люди с детства помнили, что они граждане Царства Небесного - вечного Израильского рода (то есть настоящие 'евреи' - не по национальности!), они бы никогда не прельстились на 'царя' земного.
   Свобода, свобода!
   Так много, так мало
   Ты нам рассказала,
   какого мы рода!..(2)
  Действительно, очень мало успела рассказать... про наш род.
   'Ведь сей [царь], ухищряясь против
   рода нашего, притеснял
   отцов наших, принуждая
   их бросать детей своих,
   чтобы не оставались в живых'.
   Деян. 7, 19
  Царь-то тоже торопится. Эх! Нам бы сделать всё от нас зависящее, чтоб наши дети никогда не встретились с этим 'фюрераоном'. Ни с одним его воплощением! Ни с его толпой... Ни с его школой жизни.
  
  (1). Навуфей забит камнями в IX веке до Р.Х., в правление нечестивого царя Ахава (см. 3 Цар. - гл.21). Его мученичеству посвящён один из фресковых сюжетов в церкви Ильи Пророка. Св. диакон Стефан забит камнями за проповедь Христа в 30-е годы I века по Р.Х. - стал первым мучеником в истории новозаветной Церкви (см. Деян. - гл. 7). Сцена его побиения присутствует и в церкви Ильи Пророка, и в соборе Ипатьевского монастыря. Св. Ипатий Гангрский забит камнями толпой фанатиков-новатиан ('безжалостно благочестивых' сектантов, учивших, будто Церковь ни в коем случае не должна отпускать людям смертные грехи) ок. 362 г. по Р.Х.
  (2). Ю. Шевчук
  
  
   Часть III. Мама
  
   Только тот, для кого семья священна,
   способен противостоять Государству.
   Г. К. Честертон
  
   1. Послекнижие
  
  
   Да и вообще бояться нечего...
   В мире нет ничего страшного.
   Во всяком случае, до тех пор,
   пока этот мир говорит с тобой;
   потом, с какого-то непонятного момента, он начинает говорить
   о тебе.
   В.Пелевин,
   'Онтология детства'
  
  
  Кирилл обомлел! Он достоверно, несомненно узнал себя в Ромке, описанном в повести. 'Роман о Романе' оказался романом о Кирилле. На Ромку настоящего литературный образ был не очень-то похож - зато своё компьютерное, 'ролевое' и пожалуй, чересчур сентиментальное для мальчика детство (которого Марина, вроде бы, никак не могла видеть!) вспомнил сразу. Даже то, что ему было тяжелей всего пережить в мыслях вновь: 'расставание с Ильёй' - мамой, которая 'ушла', как раз когда ему было 11 лет... слишком уж убедительно описано! И кем!? мачехой? 'Да ну, это пошлое словечко в отношении Марины никуда не годится! Так во-от с чего реальный Ромка получился куда сильней и меня, и 'Ромки' из повести: Марина же воспитывает его теперь уже как второго сына - с учётом ошибок, 'допущенных' в фантазии в воспитании первого. Не должен мальчик быть похожим на девочку!'
  Как-то невероятно заглянула Марина и во многое другое из его потайного мира. Всю осознанную часть жизни Кириллом владел неизбывный страх... теперь-то он сформулировал, что у страха этого было имя. Кирилл годами стоял перед Змеем заворожённо-парализованно. Перед всеми его казёнными учреждениями, перед всякой Неволей: от интерн-ада - до просто ада. И больше всего боялся стать 'кантонистом' - земного ли царя или... псевдонебесного. Он всегда до боли мечтал служить ближним (только до последних дней, до ранения Ромки, не представлял, как это делается!) и пуще смерти страшился служить 'чуждому'. В этом смысле даже само слово 'служба' было для него одним из самых пугающих - ключевым словом его внутреннего кошмара.
  'И как это Марина умудрилась подглядеть ровно то... что я, боясь сформулировать, гнал даже из своего подсознания! Подглядела, конечно, не во мне, а в жизни - но сейчас, задним числом, получилось, как будто бы во мне! Да уж, моя книга - словно мной самим когда-то в состоянии гипноза написанная'.
  Вот удивительная тайна творчества: кто-то что-то описывает - а люди узнают себя в придуманных (да придуманных ли?) персонажах. Такое абсурдное ощущение, будто человек знал тебя гораздо раньше, чем ты появился в его жизни. Значит, бывает знакомство прежде знакомства!? Родство прежде родства.
  Да это ж надо, какое попадание!.. Да бывает ли такое? не снится ли?
  'Значит, я что?.. сын её фантазии? её тогдашней мечты?'
  Мы пишем, о нас пишут... нас пишут! Да если бы не было Единого Автора всего этого, никто б никогда ни с кем не встретился по-настоящему, никто бы никого не узнал: не прочитал! 'Подглядеть' жизнь друг друга можно только если есть какая-то Общая Жизнь: не жизнь-она, а Жизнь-Он - Тот, в Ком мы все пребываем.
  
  Но кроме связей всех нас с Ним... что за вечная неразрезанная пуповина обречена связывать Мать и Ребёнка? Любовь, в которой, кажется, изначально уже затаилось что-то больное - какой-то иррациональный страх потери с обеих сторон. Кирилл помнил его по своему детству - с одной стороны. Теперь увидел в книге Марины - с другой. Всё сошлось. Духовный закон: боишься - потеряешь. 'Совершенная любовь изгоняет страх...' Но вот относится ли это 'изгнание' к материнской и сыновней любви? Может, необходимо понять в жизни как раз то, что поняла Марина, чтоб хоть отчасти его изжить. Насколько?
  - Да уж все мы - не Софии. И, тем более, не Авраамы! - будто в ответ на его мысли сказала Марина и вздохнула. - Всё-таки мученичество наших детей... Лучше бы уж, думаешь - самой...
  - Да, самой... - это часто бывает! - опять нырнул в память Кирилл.
  Мать его отправилась в единственный в своей жизни авиарейс. Как и перед нынешним путешествием, ни у кого и в помине не было никаких предчувствий. Колесницу никто не увидел. Милоть не упала - упал самолёт. Чего же ещё ждать от августа!
  Всё, что мог бы сказать Кирилл по этому поводу, уже сказал за него Ромка в повести. (Интересно только, что произошло раньше - Бог 11 лет назад написал ту катастрофу или Марина те строки?).
  - Вообще не люблю я август! - вырвалось у Кирилла.
  - Да я тоже не очень-то люблю, только это мой месяц! - призналась Марина.
  - Ваш? - удивился Кирилл. - У вас же, вроде, в апреле день рождения.
  - Да, день рождения-то в апреле, а жизнь-то вот - августовская! Это ж месяц взрослых людей, Кирилл. Всех, чья жизнь недавно за половинку перевалила. Август - это, брат, диагноз! Август - это возраст! Первый звоночек Суда Божьего: мол, какие ты туда плоды принесёшь? Посмотри-ка, человечек, на деревья, на грядки. Скоро осень. Может, она будет золотой, может, не очень... может, её для тебя вообще не будет - если в августе случится вот такое вот. Но ясно одно: плоды, Кирилл, их не по осени, их уже по августу считают. Я бы так сказала: красивый, тревожный и очень уж ответственный месяц.
  - Ну, один-то плод у вас уже точно есть! - улыбнулся Кирилл. - Он ужасно похож на вас - вы просто не представляете! Есть такая английская пословица: 'Не стремитесь воспитывать детей - они всё равно будут похожи на вас: воспитывайте сами себя'. Ну, вот с этим у вас, похоже, здорово получилось.
  - Да теперь... что уж получилось, то и есть, - потупилась Марина.
  - Да хорошо, хорошо получилось! - чуть иронично подбодрил её Кирилл.
  - Не представляю, что бы я делала, если б не он! Если бы да кабы... Вообще, кто б мы были в этой жизни, если б не наши дети? Одинокие неудачники, пародию на жизнь принимающие за жизнь? Сухие ветки на дереве мира? Ох, и глупый же народ феминистки! Оскорбительней для настоящей женщины, по-моему, просто ничего не придумаешь: утверждать на полном серьёзе, что материнство, рождение детей ограничивает человека, мешает какой-то там 'самореализации'!.. Ну хорошо, ты 'реализуешь' своё одиночество, тебе никто никогда за всю твою игру в жизнь не скажет 'мама'. После 'Бога' слово 'Мама' - самое ключевое, самое счастливое в мире - и ты его никогда не услышишь. Мне кажется, - без шуток! - иногда даже мужчины завидуют нам в этом одном-единственном... Помнишь песенку:
   Папа может, папа может всё, что угодно!
   Только мамой, только мамой не может быть.
  Кирилл засмеялся.
  - А когда дети рождаются у молодых родителей, - продолжала Марина, - нет ещё опыта, как их там надо воспитывать - и просто исходишь из того, что вспоминаешь себя в детстве: что мне было бы интересно и важно, какими глазами я бы смотрела бы на то, на это. И ребёнок, подрастая, быстро превращается в твоего 'друга детства'! В чём-то не такого, как ты, в чём-то совсем другого, а всё равно - ещё какого друга! Ты опять растёшь вместе с ним. Проезжаешь на машине времени те же самые, давнишние, уже знакомые края - но другим, неожиданным маршрутом, так что становится ещё интересней. Сама порой удивляешься: ну, надо ж, вот это-то я не видела, не помню (как смогла проглядеть, объехать, не обратить внимания?), а вот это вот - моё, да, моё, то самое... ещё б не помнить! Выходит, то ли ты - экскурсовод для сына по своей стране, то ли он для тебя - по своей. Оба массу нового о мире и о себе узнаете!.. А вот ещё вспомнилась на ходу другая поговорка: носите детей на руках молитвы. Но уж это-то я по-настоящему только в автобусе и ощутила: когда преподобный Сергий в ответ на мой мысленный крик мне Ромку, действительно, чуть не на руках поднёс. Живого!
  - А вот меня некому было носить на руках молитвы, - погрустнел Кирилл. - Ромке по жизни повезло. Знаете, что меня в нём больше всего восхищает! Ты думаешь, что ему плохо - а он всеми дурашествами показывает, что ничего подобного! Челюсти жалости захлопываются... - и мимо! Мимо! Его там просто нет, где ты его жалеешь.
  - А дети же, действительно, всё по-другому переносят. Это ж мы за них больше переживаем, чем они за себя! Пока мы не поймём, что в их мире всё другое, мы вообще ничего о жизни не поймём. Вот у моей подруги в Питере живёт очень весёлый, замечательный, талантливый отец... инвалид детства! У него ещё в три года (кажется, от полиомиелита) ноги отнялись. Так он мне что рассказывал: 'В детстве я был счастливейший человек! Вот, веришь, Марина, ни на каплю не чувствовал себя обделённым - наоборот же! Че-етверо братьев: у всех по дому дела, у меня - отдых! все тебя любят, заботятся, в школе тоже особо строго не спрашивают - что ещё нужно сорванцу для счастья. Дурачился, шалил, друзей всегда полно было! Жизнь - праздник. Едешь, бывало, в школу - старший брат на санках везёт, где побыстрей прокатит, а ты его ещё и шарфом погоняешь: 'Но-но-о!'. И знаешь, Кирилл, что я ещё в жизни поняла. В отношении любой беды (случившейся или пока что не случившейся - не важно), как в отношении гопоты, - никогда нельзя показывать, что ты её боишься! Рогатые - это та же гопота поднебесная. Мне этот светлый человек очень многое помог понять.
  'Да-а! Вижу теперь, от кого это у Ромки... - понял Кирилл. - Уже не удивляюсь!'
  - Как говорил мне один старый батюшка, прошедший лагеря, - продолжала Марина, - духовный закон - не тюремный: в нём из трёх только одно 'не': 'Верь: не бойся - проси!' И даже когда что-то уже произошло, и когда что-то может произойти - верь Богу и проси. А вот бояться нечего. 'Что вы так боязливы, маловерные', - сказал Христос во время бури.
  - Оттого и боязливы, что маловерные, - ответил Кирилл вместо апостолов.
  - А вот дети-то как раз и не маловерные. Они, может, и не сознают, но живут они в состоянии реального чуда. Их мужество - это мужество чуда, мужество сказки. Они же у нас сказочные богатыри - всемогущие: с верой, что всё у них получится. Но это только для маловерующего, для боязливого - сказка. А в Боге все 'сказки' до единой - реальность! Абсолютная! Идеализм детей - по-моему, куда более адекватная картина Божьего мира, чем наш будто бы 'трезвый' взгляд. Трезвый бред!
  - Э-эх, а всё равно во взрослом возрасте эту боязливость уже никуда не денешь! - воскликнул Кирилл.
  - Вот тавтология, конечно, Кирилл, но я боюсь: то, чего мы боимся - это и есть настоящая жизнь. А то, чего не боимся... этого бы и стоило бояться! - ответила Марина.
  'Обалдеть, да вот же она, точнейшая формула нашего искажённого 'страха Божьего': мы боимся как раз Того, Кто есть Жизнь. Именно потому, что Жизнь-то - настоящая! Самый-то ужас, что настоящая:
   Днём со свечками искали
   выход в Жизнь, где всё не так.
   Дырок много - все слыхали,
   да не выскочить никак!..
  Нет, это неправда: это только наше милое самооправдание, что 'не выскочить'. На самом-то деле боимся мы этой Жизни! До паники боимся любых 'дырок' - аварий, трагедий... да что уж там - вообще всякого дискомфорта, неуюта. Голгофа ведёт к Воскресению - а вот Голгофы-то мы и боимся... стало быть, и Воскресения. Вот почему исчезло давным-давно из нашей жизни Воскресение - остались после детства одни будни. Тянутся-потянутся - и мы ещё умудряемся бояться, что их кто-нибудь да прервёт. Ох, и заманил же нас 'фараон' в свой 'Египет'! И когда уж, действительно, расступятся эти стены из воды: сработает Лифт. Прав Ромка из повести: боимся мы и Лифтов, и Моря. Смесь клаустрофобии с агорафобией!'
  - Жалко, что книга не дописана, - сказал Кирилл.
  - Да жизнь сама допишет, - махнула рукой Марина.
  - По-моему, она это уже делает, - согласился Кирилл. - Вот ведь здорово, что ваша книга попала мне именно после 'псалмов'. Теперь-то я вижу, кого ненавижу... И не Бога! И не человека. И не Отечество. Того одного, кто выступает от их имени. Правильно вы его назвали Верховным Издевателем. Есть книги, которые... даже не то что хорошие или плохие - они наши. Вот эта вот - моя! Вы её написали как будто нарочно для меня! Я понял всё это так - это великолепная книга о подмене. О самой большой подмене в жизни человека... ну, и государства тоже. Мы ведь то и дело капризничаем, то и дело жалуемся на Отца. А тем временем служба ювенальной юстиции... она и внутри нас, и около нас! - она только таких жалоб и ждёт, чтоб тут как тут изъять нас из Его семьи: 'защитить от насилия'. Духовным сиротой стать о-очень быстро - только глазом успей моргнуть. И новая 'приёмная семья' очень быстро сыщется. Собственно, и искать не надо: всё это в нас самих уже есть.
  По-моему, огромное количество людей поняло и восприняло из всего христианства только то, что они 'рабы Божьи''. Потом незаметно улетучилось и то, что 'Божьи', остались просто рабы. Кого, чего? Явно какого-то царя и явно не Небесного. Да царь-то этот - не столько Грозный, сколько Грязный. Он же - в нас. Мы творим его по своему образу и подобию... А я не стыжусь нисколько даже сейчас, что ругался с ним... стыжусь только, что по глупости перепутал имя и адрес. Тот 'господь', от которого я бегал во сне, тот 'господь', которому Святейшая Инквизиция кадила дымом из еретиков... этот 'господь', действительно, во всём на свете виноват! Вот с ним я, сам того не зная, и ругался. А с нашим Богом, сам того не зная - никогда!.. Всё-таки не любить, например, Гришку Отрепьева - и не любить царевича Дмитрия...
  
  Вдруг раздался резкий звук - наверное что-то уронили в коридоре или другой палате, - и Кирилл буквально подпрыгнул: вздрогнул так, как никогда прежде не вздрагивал.
  - Блин!.. Ой, извините, Марина. Что-то нервы... Видимо, уж после аварии - везде авария!
  - Да что уж тут извиняться! Это ж не только тебя потрясло. Даже кто не видел, а только слышал. Знаешь, сколько знакомых мне звонят и говорят, что не понимают, как это случилось: 'Как же так могло быть? Это такое потрясение!' А я им говорю: 'А вы знаете что такое потрясение? 'Я был спокоен, а Он меня потряс, взял меня за шею и избил меня'. Это Иов не про гопников, а про Бога так сказал. Бить Он нас, может, и не хочет, но вот трясти - трясёт. Иногда. Это не значит, что Он не любит нас, это значит, что Он... не очень любит наш покой.
  - Что не любит, это точно, - согласился Кирилл.
  - Он нам просто доверяет, потому мы и страдаем, - договорила Марина. - Просто идёт битва: с тем самым Змеем, только и всего-то. Бог его уже победил, но теперь хочет, чтоб ещё мы его победили, чтоб все плоды по-честному нам достались, а не Ему. А Змей увидел бы, как даже дети его побеждают! Победа уже предрешена, но нам дана честь - просто дотерпев - попасть в разряд 'держав-победительниц', получить все её плоды без исключения. Вот Россия, ты же знаешь, благодаря большевикам заключила Брестский мир - и лишилась всех плодов победы (до которой оставалось 8 месяцев). А нужно было всего-то даже не победить, а дождаться победы, дотерпеть до неизбежного. А мы вот хотим во время войны всей своей жизнью изображать мирное время - не получится. Мы можем страдать или как пленные - если уже сдались, - или как бойцы на поле боя. Вот весь выбор. Дети на этой войне тоже 'сыновья полка'.
  Кирилл улыбался. 'Вот угораздило же меня познакомиться с победителями... даже жить в одной семье с ними. Даже... чуток самому пострадать с ними'.
  - Марин! а вот вы то говорите, что главное в жизни - любовь, то - что вся жизнь битва?
  - А знаешь, если битва - с самим собой, тогда любовь и битва - вообще одно и то же. Кто видит в Христианстве только одно или только другое, тот хочет разделить неразделимое. И впадает в ту или другую крайность. Или фанатизм, или сентиментальность. А ты почитай, например, преподобного Силуана Афонского: вот уж у кого любовь так любовь... и вот уж у кого битва так битва!
  - Ну что ж, битва так битва! - повторил Кирилл, неожиданно даже для себя соглашаясь. - Но только что же дальше-то будет? Как бы нам Бога об этом спросить?
  Марина искренне засмеялась:
  - Да что у Бога спрашивать про нашу жизнь, когда Он всю жизнь спрашивает нас!? Есть всего один вечно повторяющийся вопрос: как мы поступим? Вот как поступим на очередном развилке, так всё и будет. До следующего развилка. Пока все развилки не кончатся! Спроси Его - а Он тебе же и переадресует вопрос. Так уж, Кирилл, мир обустроен: Бог спрашивает - человек отвечает, а не наоборот!
  - Да уж, хочешь жить, умей отвечать! - опять, вроде, согласился Кирилл. - Отсюда, наверное, и ответственность берётся - от наших 'ответов'. Да ведь причины-то страданий - у всех разные! и как бы нам их все разглядеть-то, а? Если город провалился под воду, это может быть Содом, а может - Китеж. Если человек страдает, это может быть Каин - а может быть Иов. Утешительно, конечно, всю жизнь представлять себя Иовом, но, может, это не совсем так. Страдания страданиям рознь. Как тапок - тапку!
  - Почему тапок? - с удивлённой улыбкой спросила Марина.
  - Да это мы недавно с Ромкой болтали и сочинили. Вот я даже записал на диктофон. Назвал:
  'Платоновская Чистая Идея Тапки'. Вот послушайте нашу философию:
  - А ты думал когда-нибудь, что одна и та же вещь бывает разной? Вот тапок... - говорил Ромка.
  - Тапка, - машинально поправил Кирилл.
  - Не важно. Тапок можно носить. Тапком можно бить мух. Тапком можно бить... всех! Тапок можно использовать как пенал или карман для ножниц или ещё чего-нибудь там, если прибить его к стенке. Можно... как футляр для мобильника!
  - Можно даже - как дистанционный пульт телевизора! - добавил Кирилл. - Так запускаешь точно-точно - и телевизор включается...
  - Вот именно! - подхватил Ромка. - Значит, в одном Тапке помещается, что? мно-ого разных тапок!!!
   - Вот и страдания! - продолжал Кирилл, выключив запись. - Есть чистая идея Боли, которая на практике многофункциональна, как Тапок. Одни страдают потому что 'заслужили', другие - потому что тоже заслужили... но победу. Да кстати, про разницу. А как там сейчас наш водитель, вы что-нибудь слышали?
  - Суд будет, - вздохнула Марина. - Хотя у человека и у самого-то несколько переломов. А нам всем предлагают ещё на него заявление подать - на денежную компенсацию 'за ущерб здоровью'. Но, слава Богу, по крайней мере, все с кем я разговаривала, подавать не будут. Никто из нашей группы! - твёрдо сказала Марина.
  - Слава Богу, - повторил за ней Кирилл. - По-моему, это было бы уж совсем не по христиански. Нельзя, чтобы Государство (у которого и без того во все века руки по локоть в крови) нашим именем ещё расправлялось с теми, чья 'вина' - случайность. Написать заявление на тех, кто тебе без умысла причинил вред - всё равно, что написать донос в годы репрессий. Что сутяжники, что доносчики 'Царства Божьего не наследуют'.
  - Да уж, 'прощайте и прощены будете', - подхватила Марина. - Вообще оставили бы уж всех стрелочников в покое. Мёртвых всё равно не оживишь, инвалидов не поставишь на отсутствующие конечности. Нет, государственной машине надо помахать кулаками после драки! Мы - власть. Мы назначим виновного, на то мы и власть. Накажем... ой, накажем... уже наказанного судьбой! Вся наша юридическая система направлена, если так задуматься, не на смягчение последствий любой трагедии, а на её расширение. Увеличение числа пострадавших за счёт обязательной (!) расправы над 'виновными' - случайно виновными. Найти их любой ценой, в любой ситуации: ату, ату их! если их просто нет, то придумать - и раздавить всей мощью Государства. Казалось бы, по-Божьему-то уж всё ясно: трагическое стечение обстоятельств, никто осознанно не виноват. Водитель и так до конца дней будет носить в себе эту трагедию, это чувство вины за случайность - он и так уже сам себя наказал! Зачем бы ещё прокатываться по нему катком!? Оставили бы уж его в покое, на свободе... Да нет, не оставят! Нет, всё-таки жутковатая это штука - Государство! Не Божья она. И даже не совсем человеческая. Прямо иногда мистическая оторопь охватывает от некоторых его сторон. Вот ведь: заведомую несправедливость чрезмерной мести - холодной, казённой, копытной, - преподносить как справедливость. И в этом духе воспитывать граждан. Господи, защити Ты во веки веков всех 'стрелочников'!
  - Анархисты вы, что ли, что так государство ругаете? - усмехнулась соседка по палате.
  - Не-ет, это у нас не анархизм! - за себя и за Марину задорно ответил Кирилл, чувствуя полное родство с ней. - Анархисты говорят: Государство - это зло, поэтому его надо уничтожить. А либералы говорят: Государство - это неизбежное зло, поэтому уничтожать его никак нельзя, но ограничить можно. А раз можно, значит - нужно. Нужно, чтоб было как можно меньше сфер жизни, куда оно имело бы право лезть. Как говорится: 'Самое лучшее правительство - то, которого не замечают'. В частную жизнь не пускать его вообще! В этом либеральный взгляд стопроцентно схож с духовным, хотя во всём остальном они могут сильно расходиться. Потому что либерализм - это всё-таки учение о земной свободе. А уж кто как земной свободой воспользуется в духовном смысле - это опять-таки личное дело каждого. То есть либерализм сам по себе не плох и не хорош. Либерализм в одном человеке Божий, в другом бесовский. Зато гипертрофированное Государство - плохо в любом случае, без исключений! Государство не может основываться на любви... стало быть, государства не должно быть много. Пусть оно, сколько может, мешает творить зло и произвол, но и само будет недостаточно сильным, чтобы творить зло и произвол. Где-то между анархией и монархией есть золотая середина. Назовите её как хотите: не нравится опошлённое в последние года слово 'либерализм' - придумайте какое-нибудь другое название! 'Не мешающее государство', что ли? Как бы сделать так, чтоб оно не лезло к нам в душу, знало своё место. 'Место, Государство! Ну-ка место!' - как собачке. Государство, не знающее своего места - худшее из всех зол, какие только могут быть.
  
  'Но если столько в нашей жизни самозванного, ненастоящего, откуда ж берутся в ней настоящие люди? - в ту же секунду подумал Кирилл. - Матери, братья, сёстры? Самая главная тайна человеческих отношений: как среди всей этой казёнщины неродные люди вдруг становятся родными(1). В этом - всё!
  Нужно время? Да нет, необязательно. Один день, - вот такой, как сегодня, - может значить больше, чем три года.
  Нужна сильная встряска? Тоже необязательно. К счастью, не все родные люди и не всегда попадают в катастрофу. Нужен... не что, а Кто: Тот, Кто объединит. Тот, Кто вместе усыновит. Когда мы в Нём, то человек человеку - радость. 'Христос воскресе, радость моя!' - как говорил Серафим Саровский. Одной фразой все тайны выдал.
  Со светлым человеком и рядом-то находиться светло. Большинство верит в Бога, но верят Богу единицы. Марина, кажется, тот человек, который именно верит Ему! Вот странное ощущение 'трансляции счастья': стоит только 'попасть на волну' человека, как ты уже чувствуешь то же, что и он. Оказывается, счастливые в Боге люди выполняют прямо-таки величайшую миссию одним своим существованием! Мы ими впитываем счастье. Они - тот орган человечества, которым мы общаемся с настоящим Царём.
  - Я вот всегда немножко удивлялся: как это вы из Петербурга - да к нам переехали? - признался вдруг Кирилл.
  - Как это меня угораздило? - весело перевела Марина. - Ну, во-первых, врачи велели - прям строго-настрого приказали. Климат, оказалось, категорически противопоказан. Да и недолго я там прожила. На историческую родину вернулась. Рома у меня уже в нашем * родился. А то, что с Русским музеем рассталась?.. Но... в общем-то, для меня теперь Русский музей - это вся Россия. И сами мы - музейные экспонаты.
  - Да уж, особенно здесь! - хмыкнул Кирилл, обводя глазами экспозиционный зал палаты. И задним числом вдруг страшно обрадовался - что когда-то, давным-давно, Марина переехала. А иначе... иначе ведь всего этого бы не было: просто страшно представить! Ничего бы не было! И его счастливого отца, и их семьи... ну, и аварии бы тоже не было? а может, и была бы... Но только сейчас даже это уже не важно!
  'Беда', оказывается - самый прочный сорт цемента. Если уж она связала людей, эта связка сильнее любой радости. Всё сложилось. И авария - кирпичик.
  - Ой, Кирилл! - прервалась вдруг Марина, резко приподнявшись-присев в кровати. - Посмотри-ка в окно!
  - Вот это да-а! - вырвалось у Кирилла, когда он выглянул.
  Небо нависло свинцовое, чуть ли не чёрное. Но под тучей по земле сеялся такой контрастный свет, что буквально ломило глаза. Деревья, дома, стёкла, улицы... всё превратилось в какой-то 'Лориэн', как тут же назвал внутри себя Кирилл; мерцающий город-лес.
  - Я по-онял! - воскликнул он. - Тучу пригнали для того, чтоб всё, что под ней, светилось!
  'Беда - для того, чтоб вся жизнь по контрасту с ней светилась в полную силу.
  Нищее небо, в рванине, склонилось над землёй. За лето оно обанкротилось... но ведь это было всего-навсего земное небо, а ему свойственно рано или поздно разоряться: уж теперь-то Кирилл это знал. 'Этот август - бомж наших земных надежд! У нас ничего больше нет! Мы просто живы и всё, и... как говорится - блаженны нищие духом. Господи, да от какого же количества дребедени я за несколько дней освободился!'
  - Ты как себя чувствуешь? - вдруг чуть встревоженно спросила Марина, видя, что Кирилл как-то побледнел, глядя в окно.
  - Чувствую себя... Диогеном, который наконец-то нашёл человека.
  
  Вернувшись в свою палату, Кирилл долго обдумывал прошедшую Встречу: и книгу, и разговор... да нет, не книгу - Человека, который ему открылся. Он как-то совершенно непроизвольно сравнивал её с теми женщинами и девушками, с которыми прежде общался и... честно говоря, не находил аналогов. В фильме 'Про Красную Шапочку' есть замечательный диалог с избалованным человеческим детёнышем:
  - Я ребёнок! - с вызовом говорит ребёнок.
  - Не говори глупостей! Ты человек! - веско возражает Красная Шапочка.
  И вот когда некоторые кумушки говорят:
  'Я же - жже-енщина!' - так и хочется твёрдо отрезать словами из этого фильма: 'Нет! Ты - человек'.
  Марине этого не надо было говорить - она сама это говорила. Наверное, именно такого человека искал и не находил Кирилл. Не находил как раз в тех, кого 'находил'! Ему совсем не нравилось чьё-то право низвести себя до уровня курицы, оправдывая это словом-заклинанием 'женщина'. Когда видишь настоящую Женщину, Мать, которая свою слабость не оправдывает, ставишь под сомнение это право и для других.
  'Катастрофа обнажила в нас человечность: не 'женскость', не 'детскость', а именно человечность. Меру того, кто мы есть. Эх, если я хоть когда-нибудь всё-таки найду женщину, как бы я хотел, чтоб она была... как Марина!'
  Начало её имени было - как у слова 'мама', и Кириллу порой казалось, что он как-нибудь нечаянно оговорится.
  Одна катастрофа мать отняла, другая... - подарила?
  'И последние станут первыми, и неродные станут родными! Вот оно - Писание всей нашей жизни: права Марина, жизнь - это та же Библия'.
  
  (1). Иисус сказал в ответ: истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной (Мк. 10, 29-30).
  
  
  
   2. Выписка
  
  
  
   Дай мне оправдать Твою безжалостную милость,
   верными аккордами подыскать ключи
   в Сад, где все начала, все концы, куда стремились
   мы, когда нас резали и штопали врачи.
   Ю. Шевчук
  
  
   I.
  Больница, помимо прочего, подавляет ещё и тем, что у тебя нет в ней своего уголка. Ты весь на виду. Тебя видят и слышат, ты видишь и слышишь.
  Больные курили в форточку, и казалось, продолжение сигаретного дыма порождало за окном ворон. Крапал очередной августовский дождик. Воздух был сырой, а надсадное карканье делало его ещё сырее. 'Ворона, сыр, сырость... - вечная русская ассоциация. Крылатый Крылов... Интересно, лежал ли Крылов когда-нибудь в больнице? А впрочем, нет, не интересно. Сейчас уже ничего не интересно, кроме выписки'.
  Вороны - какие-то осипшие, словно пропили свой голос. Сообщают глупому миру в который раз важное откровение. Скорее всего что-то вроде: 'мы существуем! э-эй, мы есть! вы ещё не поняли!?' Но миру, похоже, было одинаково наплевать что на ворон, что на людей.
  Солнце невидимым пальцем провертело крохотную дырку в пелене облаков и прильнуло к ней глазом: лучистый зрачок в сотни раз меньше самого солнца странной искрой глянул в сумеречный мир. И спрятался опять.
  Забинтованное, загипсованное небо.
  Только человек способен одушевлять мир по аналогии с собой да ещё и делегировать ему своё настроение. Мы - по-прежнему Адам, только 'со сбившейся программой': даём всему имена, выражающие самую суть... но, раз программа сбилась, 'суть' теперь тоже выходит какой-то странной, зависящей только от наших очередных болячек.
  Жизнь в палате текла размеренно. Весёлая жизнь - весёлые разговоры! Делились диагнозами, рассказывали об интересных процедурах: клизмах, зондировании, пересадках кожи, ампутациях...
  'Больница - это такой добрый, гуманный, деликатный ад. Всё эстетично и технологично, все в белом, а не в чёрном, мучения - не 'мучения', а 'лечение'. Добрые и совсем не страшные медсёстры утешают грешников перед процедурами. Белые одежды - чёрный только юмор'. Раз как-то у 'бывалых' больных вышла дискуссия, где лучше-хуже: в травматологии, онкологии, или в ожоговом центре? 'Вот ведь проблема-то!' - лежал-слушал Кирилл: что ж делать, уши-то не заткнёшь. Наконец, после долгих споров и основательных аргументов, сошлись на том, что всё это ещё куда ни шло, а вот круче всего... в психбольнице.
  'Логично! - мысленно согласился Кирилл. - Надеюсь, после такой травмы головы я туда не загремлю? Вот ни в чём, оказывается, нельзя быть уверенным. К традиционному 'от тюрьмы да от сумы...' по справедливости давно уже надо бы добавить 'и от психушки'. Это уже классика!'
  - Да что нам теперь психбольница! - усмехнулся Борис. - У нас здесь и так пациент лежал - век не забудем! Слава Богу, вчера выписали. Спасибо хоть на том.
  - Да-а, у Ильи... у того, похоже, тараканы кру-упные, породистые! - согласился другой сосед.
  'Хорошо ещё, что есть защитные эвфемизмы, - подумал Кирилл. - Живут в людях... к сожалению, не тараканы! Будем надеяться, что хоть уползли вместе с ним?.. (действительно, как сказано: 'спасибо хоть на том!')
  - А вот я специально посмотрел статистику, - сказал вдруг Борис. - В России ведь только за последний год в автокатастрофах погибло 27 тысяч человек. В 9 раз больше, чем, например, в Германии. Выходит, на нашу долю выпало 2 смерти из 27 тысяч. А ты говоришь, что это так странно, так 'невозможно' - то, что с нами произошло. Да мы просто один раз 'попали в статистику' и всё. В электорат партии 'Мёртвая Россия'.
  - Да нет, я говорил только: очень странно, что это произошло с паломниками! - возразил Кирилл. - Что именно во время паломничества...
  - Да-а уж, обленились мы, - невесело усмехнулся Борис. - Раньше-то, наоборот, любое паломничество было сопряжено со страшным риском. Сам же знаешь! Всякое дальнее богомолье в Средние века заранее подразумевало, что, отправляясь к Богу, ты можешь с Ним запросто и встретиться - лицом к лицу. Паломничество было путём на Голгофу... не только в географическом смысле. Это уж мы в наше время привыкли к комфортному посещению святых мест. Хотя и сейчас, как видишь, Господь иногда делает исключения. В Израиле однажды - вроде, года два-три тому... - сорвался в пропасть автобус с паломниками. Кажется, что-то подобное бывало и в Греции...
  - Но то всё-таки - горные страны, - опять чуть-чуть возразил Кирилл. - Со сложным серпантином дорог, с повышенным риском. А внутри-то России с паломниками до сих пор редко случались трагедии (если вообще случались?). Так что, как ни крути, нашу катастрофу, 10 августа 2014 года, можно назвать почти историческим событием. Даже как-то неудивительно, что оно случилось именно в этом году. Чтобы сумасшедшее событие произошло, нужен сумасшедший фон. Вот как вы только что говорили про психбольницу. У нас же истерия всеобщей ненависти создала одну большую психбольницу. Невозможное стало возможным. Это уж, видимо, духовный закон: чем больше в мире ненависти - тем больше мучеников. Тем больше невинных людей 'случайно' идут за Христом на свою Голгофу. Вспомните хотя бы новомучеников Оптиной пустыни - и зашкаливающую ненависть 1993 года. Армяно-азербайджанский конфликт - и Спитакское землетрясение 1988-го. А страшная эпидемия 'испанки' в связи с первой мировой войной!..
  И пока Кирилл говорил, странное, но несомненное чувство, что чем хуже сейчас, тем лучше будет, охватило его. Прекрасно, что обстоятельства обложили нас со всех сторон!
  Как в старинном английском анекдоте. Адъютант подбегает к генералу:
  - Милорд, нас полностью окружили.
  - Превосходно! Теперь мы можем наступать в любую сторону!
  Люди часто просят у Бога чуда, но не понимают, что чудо - это иногда больно. Даже очень! Получается, это не авария - это духовная скорая помощь к нам приехала. Человек XXI века - такой 'головастик'. И удар с Небес по голове - уж не медицинская ли попытка вернуть всё на место: сделать его снова человеком? Без гипертрофированной 'думалки' - с нормальными мыслями и чувствами. В этом смысле у нас тут тоже психбольница... где мы от чего-то, наверно, да вылечимся!
  
  Через пару дней Кирилл выписался, но... жил по-прежнему в больнице. Только другой, детской. Дежурил у постели братишки. Вот и вторая койка в палате пригодилась.
  - Ну, как у тебя теперь, голова больше не болит? - справился о его здоровье Ромка, когда Кирилл впервые пришёл к нему в новом статусе: 'здоровый'.
  - Не-е, голова уже не болит, - усмехнулся Кирилл. - Нога как будто болит... наверное, ты меня заразил.
  - Хм, зараза я! - хитро прищурился Ромка.
  Кажется, он всё понял. Чего ж тут непонятного: когда много думаешь о близком человеке, начинаешь чуточку 'болеть' тем же, чем и он. С нетерпением ждёшь общего с ним выздоровления. Выздоровление - мистический рубеж в нашей жизни: слабенький, но максимально доступный намёк на Воскресение.
  - Выздоравливаешь - прямо как будто важную работу какую-то делаешь, - делился Ромка. - Весь такой занятой! Ждёшь результат... это как в школе по контрольной, только важнее! И все от тебя чего-то ждут, все надеются. И самому уже охота быстрей с себя работу свалить. И вообще свалить... в смысле, на улицу. Как в поговорке: сделал дело - гуляй смело! Пора уж, пора пятёрку по жизни получить! По уроку, который называется 'жизнь'.
  - А как её получить?
  - Ну, это уж кому как - у каждого, наверное, свой рецепт.
  - Да-а... а у меня пока что, пожалуй, троячок с минусом.
  - Ну-у... что так пессимистично! - как взрослый, протянул Ромка и по-своему фирменно прищурился одним глазом. - Не забывай - ты мой старший брат! С кого ж мне пример брать! Ты будешь плохо учиться - глядишь, у меня успеваемость понизится. Так что ты это, того... давай!
  
  Пришла как-то ромина бабушка и что-то расчувствовалась:
  - Бедный... - погладила она его.
  - Не, бабуль, я не бедный, я богатый! - мигом отшутился Ромка.
  - Ты всегда такой весёлый? - спросил Кирилл.
  - Жизнь учит быть весёлым! - афористично выразился Ромка.
  Да уж. Говорят, когда во времена Орды баскаки обирали народ, у них была своеобразная 'тонкая' психология. Если человек кричал, что у него ничего больше нет, плакал, умолял, божился, его сильнее пытали: значит, точно что-то прячет - с чем особенно боится расставаться. Если же человек в ответ на требования только смеялся (а видимо, бывали и такие!), его оставляли в покое и уходили. Потому что если человек в беде смеётся, значит, взять с него уж точно нечего!
  В жизни происходит то же самое: обстоятельства действуют похоже на тех баскаков. Беда - это та же Орда!
  
  Конечно, настроение не закажешь. Раз на раз не приходится. В другой день, наоборот, Кирилл Ромку поддерживал. Это когда у него было вот такое состояние:
  - Как дела?
  - Ничего.
  - Что делаешь?
  - Ничего.
  А ведь это был самый честный ответ.
  Конечно, Ромка чем дальше, тем больше ждал заветного дня (ещё б знать, где его искать на календаре!), когда его выпишут. Это была Полярная звезда в его мореплавании... без моря, на койке. Он ловил любую благую весть, хоть косвенно сведетельствующую о скором (скором ли?) освобождении.
  Всё остальное было 'ничего'. И делать нечего.
  - Даже планшет надоел. Даже телевизор.
  Кирилл машинально зашагал по палате, и у включённого телевизора вдруг пропало изображение - словно тот мигом обиделся на слова Ромки. Кирилл сделал ещё шаг - изображение появилось. Решил поэкспериментировать. Шагнул назад - изображение исчезло. Вперёд - появилось... Назад...
  - Ура! ты открыл новый вид дистанционного управления! - обрадовался Ромка.
  И вот они уже смеялись над телевизором, которым, оказывается, можно было 'дистанционно управлять' без пульта.
  Смеялись вдвоём... чуть ли не от счастья. Потешались надо всем! Да! Жизнь-то налаживается.
  - Мы тут, получается, вообще творчески болеем! Читаем, размышляем. Кто-то за футбольную команду болеет, а мы - за Бога. - говорил Кирилл.
  - А игра называется - травматобол? - спросил Ромка.
  - Да, спортклуб имени святого Иова. А ещё, говорят, 'страдание' и 'радость' - слова от одного корня?
  - Как это!?
  - Ну, там 'рад' и тут 'рад'...
  - Это что, типа мазохисты, что ли, придумали!?
  - Ну, мазохисты не мазохисты, а может, правда, в этом что-то есть? Ну, типа пострадал, пострадал - а потом порадовался... что страдания кончились.
  - А интересно, как там Шампиньон без нас поживает? Наверное, дедушка за ним ухаживает. Кот у нас - хороший человек, только ленивый. Но теперь это даже хорошо!
  - Почему хорошо?
  - Ну как почему: вот я выпишусь, буду, наверное, сначала плохо ходить: как раз будет самый раз с таким ленивым.
  - И со мной в самый раз. Тоже ленивым! - самокритично добавил Кирилл.
  
  'А был ли я счастлив до этой аварии? Вот ведь странно: пока не произошло ничего особенно плохого, мы вовсе не считаем, что отсутствие плохого - само по себе счастье.
  Если вдуматься, вся моя взрослая жизнь развивалась по двум сценариям.
  Либо ничего не происходит - тогда тоскуешь.
  Либо некогда тосковать - тогда волнуешься.
  По-другому эти два варианта можно обозначить ещё так. Либо боишься потерять то, что есть - либо тоскуешь из-за того, чего нет. А чаще - и то, и другое одновременно.
  Мы, похоже, вообще не умеем быть счастливыми - не имеем в себе такого таланта быть счастливыми. Это о-очень редкий талант! Бог его даёт, кажется, только за боль - за успешно вынесенную боль. Ничем другим его, наверное, не купишь... бесплатно только детям - да и то, как видно, не всегда! Радость сверкает в оправе беды. Другую оправу она, похоже, не очень-то ценит'.
  Почти вся прежняя жизнь стала вдруг неактуальной. Многое, что раньше всерьёз волновало, казалось теперь полной дребеденью. Вылетело из головы - будто от того удара! - много суетных замыслов и помыслов. 'Это был не я, - говорил себе Кирилл. - Или, точнее, я, но какой-то... играющий в жизнь на планшете, живущий понарошку. Улетучилось много придуманных проблем и страданий, с которыми, как с писаной торбой, носится почти каждый человек, особенно в таком возрасте.
  Вот я дома за компом по нескольку часов, как прикованный - это я! Вот в путешествии, в том автобусе, которого сейчас уже в природе не существует - и это я! Вот в больнице, тоже как прикованный - и это тоже я! Вот в аспирантуре, вот в церкви, вот с друзьями, вот с подругами, вот с братишкой. Вот в кошмарном сне с... не будем о нём! Сколько же меня!? Где я настоящий?
  Сколько разных жизней помещается в одной жизни!
  Сколько разных 'меня' помещается в одном мне!
  Лежал больной, чем-то и главное кем-то (Кем-то?) недовольный, но... живой! Вот ведь оно - живой!!! Живой - но где же я!? Где меня искать? Раз я живой, значит, я должен где-то существовать. Почему Жизнь никак до сих пор не собиралась воедино - ни во времени, ни в пространстве, ни в смысле.
  Человек на Земле живёт в состоянии хронического одиночества, и всякая земная любовь лишь на время может решить эту проблему. Нет, даже не решить, а отодвинуть. Душа человека настолько бездонна, что заполнить эту зияющую пустоту может только Бог. Всю жизнь мы ищем Человека... или, вернее, неосознанно! - образ Божий в Человеке. Родители, братья, возлюбленные, друзья... - каждому своя эпоха и свой оазис в незаполнимой до конца пустыне сердца. От оазиса до оазиса, от Человека до Человека протекает вся наша жизнь. Этих счастливых стоянок в нашей жизни может быть относительно много, но главная из них - та, в которой однажды откроется, что над всем этим стоит и всё это в себя включает Бог. Тот - главный человек в нашей жизни, через которого Он исподволь проявится.
  Человек, которого ты, замечая, не замечал, вдруг в какой-то момент становится самым главным в твоей жизни. Происходит маленькое Преображение. Фаворского света ты, конечно, не видишь - но на самого человека смотришь уж точно другими глазами. Думал - шалопай шалопаем, оказалось - образ и подобие Божие.
  Сколько людей, про которых ты думал, что любил, мелькнули и отошли в далёкий резерв памяти. А те, кто близко - именно что ближние. Ближе не бывает... сколько бы раз ни казалось мимоходом, что они надоели, ну, просто достали!. Но мы ведь и сами себя ещё как порой достаём - больше, чем кто бы то ни было! Как это мы вообще с собой, такими, уживаемся!
  Нет, с Ромкой или Мариной мне ужиться гораздо легче, чем со мной!'
  
  Данила, что странно, выписали раньше Ромки. Может, оттого что сращивать было нечего? Теперь Ромке, хочешь не хочешь, осталось 'соревноваться' только с девочками. Воли ждали, о ней мечтали, о ней переписывались. Смс-ки несли любые мимолётные весточки о скором освобождении. Окна палат смотрели на осень, а окна планшетов - на волю. Выписывали одних, других: 'Осенний перелёт начался' - сказал Ромка. 'Хромоногих уток', - невесело пошутил Кирилл, чтоб хоть как-то его подбодрить. Уж слишком было видно, как нетерпеливо он ждёт своей очереди. Смски призывно курлыкали: 'Я выписываюсь. Ура!!! А ты когда?' 'Скоро', - увы, точнее Ромка не мог ответить.
  Всё на свете легче вытерпеть, когда знаешь, что будет конец и что он близок. (Так верующие терпят больницу всей земной жизни). Выписка наполняет смыслом всё. Ждать можно... когда есть чего ждать.
  Но иногда именно то, что очень близко... кажется, что не наступит никогда. Близко, как линия горизонта. Как рай. Таков уж закон нетерпения! Зачем должно пройти время? Зачем что-то будет, а не есть? 'Будет' - не настоящее время, а стало быть, событие не настоящее. Нас там ещё нет.
  Где я - и где событие, которого я жду?
  Ромка деловито рассказывал, что костная мозоль должна нарасти. И тогда кость будет снова крепкая и можно будет ходить. Нашёл в инете 'Аппарат Елизарова', прочитал всё о нём в подробностях. Делать-то всё равно нечего. Скоро все медиками станут. Медицину на себе изучают! Не больница, а медицинский лицей. Бесплатное, притом, практическое обучение.
  А Кирилл слушал его и как мог, поддерживал своим присутствием. До этого в жизни были не дела, а делишки. Дело - это сидеть с раненым братишкой, болтать с ним... разговаривать с Богом через болтовню с ним. Да-да! такие разговоры с человеком при таких обстоятельствах - это и есть самая лучшая на свете молитва Богу. Его-то мы не видим, зато Человека видим всегда.
  Обычно Детство, оставив нас будто бы навсегда, заходит потом ещё несколько раз в жизни - в образе братишки, сына, внука. Почувствовать себя по-настоящему взрослым можно лишь держа Детство за руку. Парадокс, но, пожалуй, формула полноценной взрослости: Детство + Ответственность.
  'У меня есть брат... у меня есть брат...' - это ошеломляющее открытие пульсировало в сердце Кирилла. Из разряда тех банально звучащих в словесной передаче мировых открытий как, например, 'Я живой' или 'Бог есть' или 'Сейчас лето'. Мы обычно до такой степени живём во сне, что в момент пробуждения приходится открывать наяву то, что знали всегда в дремоте.
  Когда вдруг встречаешь исключительно важного в твоей жизни человека, почти никогда не знаешь, как выразить ему свою любовь. Потому что это настолько выше всех слов и земных стереотипов, что... только и остаётся - молить за него Бога как за самого себя. Когда нечего сказать о своих чувствах самому человеку, есть что о нём сказать Богу. Он всегда - Третий. Невыразимые без Него отношения и есть - самые высокие в нашей жизни. Критерий всего подлинного - Его участие.
  
  Лето кончалось. Ночь, вечная союзница Зимы, перейдя в наступление, прорвав августовский рубеж, завоёвывала себе всё больше пространства, и не замечать этот стратегический перелом стало уже невозможно. Но... столицей Ночи была Вифлеемская звезда.
  Господь успел преобразиться на Фаворе, Матерь Божия готовилась к окончательной, уже неразлучной встрече с Сыном. Люди готовились к выписке.
  'Сейчас сменим одежду - и выздоровеем', - примерно таким было глубоко подсознательное отношение к уходящему лету. Будто всё зависит от обстановки и с её сменой автоматически исправляется. Лето невыносимо пропахло войной, аварией, бедой и хотелось уж поскорее сбросить эту окровавленную одежду - 'жить, как люди'.
  Август спешил отмежеваться от аварии преждевременно-осенними дождями: это всё было до... я здесь ни при чём, я лишь получил отвратительное наследство умершего маньяка. Я - уже почти сентябрь, хотя по недоразумению меня ещё считают несколько дней августом... но скоро календарь перелистнётся и окончательно явит мою полную непричастность.
  Месяц Август стал кесарем августом уже вконец одряхлевшей Империи Лета, и похоже, началось великое переселение народов с севера. Ветров, дождей и птиц. И целой боевой колонны месяцев, кончающихся на 'брь'.
  Автобусных гладиаторских боёв больше не будет... наверное.
  Всё возвращалось наконец в озимо-весну - единый, никогда не кончающийся прохладный сезон. Да было ли вообще лето? Похоже, это оно трагически произошло во время аварии, а не наоборот. 14-й Год произошёл в эпоху Аварии. 22-летняя аварийная жизнь мелькнула коротким замыканием.
  
   II.
   Осень, что же будет завтра с нами?
   Ю. Шевчук
  
  1 сентября.
  Непонятный день календаря.
  Что год грядущий нам готовит?
  Раньше у большинства народов год начинался либо 1 марта, либо 1 сентября (и то, и другое гораздо логичней, чем где-то посреди зимы). В этом году 1 марта было менее всего похоже на праздник... Кирилл даже помнил ощущение, что духовно авария совершилась именно тогда: август стал лишь временем принесения её плодов. В жизни каждого человека и каждой страны есть несколько худших из худших дней. '1 марта 2014 года - пожалуй, самый катастрофический день в жизни России: ну, как минимум, за последние 20 лет', - думал Кирилл. 'Полугодовая годовщина' навевала на него самые мрачные воспоминания. Тот непрощённый день в канун Прощёного воскресения он помнил буквально по минутам, как и день аварии.
  Вечером Президент обратился в Совет Федерации за 'разрешением' использовать вооружённые силы на территории Украины. Разумеется, депутаты проголосовали 'за' единогласно: как бы всё ни обернулось, гибнуть-то в любом случае - не им. Кто не сошёл с ума от пропаганды, понял всё однозначно: война объявлена. Началось! Сколько ни старались в те дни пропагандисты доказать, что война - это не война, всё было слишком понятно с первых же секунд.
  'А ведь, в сущности, в тот день произошла такая же катастрофа, как с нашим автобусом - такая же цинично-судьбоносная, внезапная, вероломная... - только во много раз больше по масштабам. И до сих пор трудно сказать, когда же в этом году сильнее изломалась вся наша привычная жизнь: 1 марта или 10 августа? До сих пор невыносимо памятно то чувство тошноты, то ясное осознание Беды-бедищи, когда людей в людях уже нет: когда всё решает 'царь' из бездны, а политики - только его более или менее добровольные игрушки. Такие роковые дни, 'случайно' залетевшие в наш календарь из преисподней, не забываются потом до конца жизни. Мы не знаем, как выглядит ад, но порой узнаём его запах в земных событиях'.
  В тот вечер, 1 марта, Кирилл стоял на перекрёстке, где только что установили светофор со звуковым сигналом. И всё время, пока он ждал зелёного света, стучал метроном, как при минуте молчания. Отстукивал что-то роковое, замогильное, неостановимое. Горел кровавый 'красный человечек'. Стоял столбом, как идол, ждущий жертв. И, казалось, конца не будет стоянию и стуку. Тоске не будет конца, не будет зелёного: вечер сей насильственно переключил даже время на иной ход.
  И сам механический звук в нечеловеческой монотонности казался настолько безысходно трагическим, что хотелось одной силой мысли взорвать этот потусторонний светофор, чтоб только не стучал молотком по мозгам, не заколачивал где-то там, вдалеке, авансом бесчисленные гробы. (Оказывается, жуткое для психики изобретение эти метрономы!) Есть минуты в жизни, которые лучше не вспоминать в подробностях, чтоб не сойти с ума..
  Так звучит пульс беды. Так она отсчитывает свои первые шаги... и сколько их ещё будет? Никто не знает. Даже те, кто сами открыли ей дверь. Юбилейно-военный, страшный год начался. То, что казалось невозможным, даже не произносимым, совершилось: Россия и Украина - теперь враги. 'Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!' Отныне всё будет развиваться по закону кошмара. А снявши голову, по волосам не плачут. Если где-то случатся беды мелкие, кто же им придаст значение на фоне огромной, главной, неизбывной...
  'Если уж даже я в первые же минуты чётко понимал, что будет столько жертв, неужели Президент со всем своим штатом советников не догадывался!'
  Где бы нашёлся тот маленький мальчик, который, как в старой легенде, заткнул пальцем дырочку в прохудившейся плотине и тем спас Голландию от наводнения. Если б только можно было сейчас остановить всё это в самом начале!
  Война - как болезнь, и конца её ждёшь как выздоровления близкого человека.
  Глупость в политике сделать так же легко, как врезаться на полном ходу в ограждение и переломать кости пассажирам. Какая-то секунда! А вот сглаживать её последствия так же долго и трудно, как правильно срастить все эти страшно раздробленные и смещённые кости.
  Ломать - не строить, убивать - не воскрешать!
  14-й год - вообще год аварий. У нас - ДТП, у России с Украиной - ДНР. Водитель нашей страны врезался на полном ходу и, кажется, сам ещё не до конца осознал, что же натворил! Господь за что-то - видимо уж, как говорит Марина, за нашу традиционную национальную гордыню, - попустил и эту катастрофу катастроф. Вот такую вот: когда мы брата потеряли. Я-то брата Ромку - нашёл, а мы все Украину потеряли.
  Коллективная мания величия куда опасней индивидуальной. Если один болной вообразит себя Наполеоном, от этого не будет плохо почти никому. Если целый народ вообразит, что ему всё позволено, потому что он самый великий - пиши пропало! Войны, кризисы и диктатуры будут ему лечебными процедурами во вселенской психушке. Пока не вылечится или не умрёт.
  Всё совместилось. Авария автобуса, авария лета, авария России, авария души... Извечный августовский кризис (кстати, по одному из забытых народных апокрифов, Адам именно в августе яблоко съел: когда же ещё поспевать яблокам). Вся надежда только на неземного спасателя. Я забыл Его телефон!.. Но к счастью, Он, по-моему, и Сам уже спешит: Рома, Марина, Данил Ему дозвонились... а Таня, похоже, и вовсе с глазу на глаз всё передала.
  Напряжение, висевшее в душе Кирилла все предыдущие месяцы тягуче-недоброго 14-го года, наконец разрешилось. Правда, разрешилось оно катастрофически, зато полностью изошло грозой. 'Раз это случилось... волноваться больше нечего!' Как ни странно, именно такое сомнительное утешение оказалось самым действенным: со дна пропасти уже никуда не упадёшь. Лучше исправлять последствия катаклизма, чем мучительно и тупо ждать, когда он неизбежно произойдёт. Прошлого мы уже не боимся!.. От него мы лечимся. (Единственное, за что стоит сказать спасибо времени!)
  
  Рано или поздно долгожданное сбывается. 5 сентября Ромку наконец выписали. Правда, в гипсе ему предстояло пробыть, по прогнозу врача, ещё месяца три (как и его маме, выписанной за три дня до того) - но это уже дома.
  Домой, домой! Паломничество затянулось почти на месяц, но теперь-то уж точно - последний его день, финишная прямая. Отец Кирилла приехал за Ромой на своей машине.
  Небо, по случаю праздника, расчистилось. Зажглись во всю яркость паникадила преждевременно пожелтевших деревьев (из-за холодного лета всё шло по опережающей), а выше их засиял во всю ширь голубой витраж - самая большая в мире по диаметру соборная 'роза'.
  - О, меня сейчас понесут как папу римского! - прокомментировал виновник торжества. - Я же Роман.
  Кирилл осторожно нёс Ромку до машины на руках.
  - Помнишь, мы с тобой уже как-то были 'Рабочим и колхозницей'? - по привычке прищурившись, комментировал Ромка. - А теперь я даже не знаю, какой из нас памятник получается... но, наверное, какому-нибудь спасателю, который выносит ребёнка. Ты - героический спасатель, а я...
  - Не смеши, а то уроню, - почти серьёзно посоветовал Кирилл.
  Несколько месяцев назад фотоаппарат запечатлел их, когда Ромка, встав на какой-то высокий, но неудобный пенёк, балансировал на одной ноге и пытался схватиться за Кирилла, а Кирилл в этот момент тоже тянул руку, чтоб его поддержать... вышел без всякого сознательного позирования, действительно, известный памятник работы Мухиной.
  Да уж! И когда Ромка сможет снова так владеть ногами? Кирилл вспомнил маринин рассказ: в автобусе-то после катастрофы Ромка тоже стоял на одной ноге (наверное, почти так же, как на том фото). 'Мам, я живой!..' Ну да, на одной ноге - значит, живой: как же иначе. Мёртвые в такой позе не стоят. Вот тебе и 'Рабочий и колхозница'!
  
  На усеянном жёлтыми 'билетиками' дворе работал крошечный фонтанчик.
  - Надеюсь, монетки на возвращение кидать не будем? - иронично сощурился Ромка.
  Да, пока они были в больнице, успел смениться сезон. Вот человек засыпает в один день и просыпается в другой - он к этому привык и потому нисколько не удивляется ежесуточному чуду. А здесь, 'проспав' почти месяц, 'пробудились' не в новый день, а в новый мир. Всё - иное, и даже воздух пахнет иначе. Ромка, пока его переносили в машину, шумно втянул носом непривычный запах листвы. Хотя бы запах! Пошуршать по ней кроссовками в эту осень, видимо, не придётся.
  - Ну и затянулось наше путешествие! - выдохнул он.
  - Ну, с Богом! Последний его этап, - перекрестившись, констатировал Кирилл. - Как говорит одна знакомая игуменья, 'пусть вас Михаил Архангел на крылышках донесёт'.
  - Когда потонул большой корабль, до берега добираются на шлюпках, - сказал Ромка. - Так и мы: начинали путешествие на автобусе - а заканчиваем уже на своей машине.
  Усаживаясь вслед за ним автомобиль, Кирилл вдруг услышал по радио обрывок сообщения: в Минске наконец заключено бессрочное перемирие между представителями ДНР и ЛНР и Украиной...
  'Надо будет запомнить дату - 5 сентября 2014 года. Как-никак двойное событие: выписка из больницы и из войны'. Перемирие похоже на снижение температуры у больного. Когда ещё будет окончательное выздоровление, Бог знает - но радуешься, хотя бы тому, что сейчас хорошо!
  Войне надоело продолжаться, как надоело продолжаться лету, и она взяла антракт. Рано ли, поздно ли, за всякой болезнью неизбежно наступает выздоровление, как за всякой войной мир (даже если выздоровление иногда приходит в форме смерти, а мир - чьей-то капитуляции).
  И ещё Кирилл вдруг вспомнил. А ведь преподобный Сергий всё исполнил. Прошло 25 дней, и молитва о мире исполнилась... хотя бы частично, в виде перемирия. И молитва о счастье исполнилась... хотя бы частично, в виде выписки.
  
  В русских сказках есть вода мёртвая и вода живая: и та, и другая одинаково нужна для воскрешения героя. Одна сращивает раны, убивает саму смерть, другая лишь после этого даёт жизнь. Потому, когда нам слишком плохо, надо понимать, что это плохое умирает - перед весной нужна осень.
  Когда кончается безнадёжная борьба августа за существование, всегда приходит парадоксальное чувство обновления. Словно оборотная сторона весны вдруг разыгрывается во всей полноте. Чем тяжелей было лето, тем светлее воспринимается осень. Мы будто голосуем за неё авансом, как за новую жизнь.
  - Люди летом отдыхают, а мы будем от лета отдыхать, - как всегда, точно выразился Ромка.
  Чем-то здоровым веяло от этого ненадолго воплощённого в деревьях совершенного света, от крепкого, пряного настоя. Сентябрьский зверобой заварили, только залили его лучами, а не водой. Всё обновлялось на глазах. Мимо проехала машина, засыпанная опавшими листьями - зримый образ осени. И неряшливости владельца.
  Рябины в этом году было много, как красной икры на нересте. Небесная Рыба, наверное, несёт такую вот пасхальную икру. Кирилл смотрел на рябины и видел в них свидетельство, что всё будет хорошо.
  Осенний свет и воздух - лимонад для детей, шампанское для взрослых: вот тебе встреча Нового года!
  'Выписка, по-моему, так и должна быть - либо осенью, либо весной: в Эпоху Перемен'.
  
  Закончилась летняя поездка. Настало время осенних путешествий по огромному миру квартиры - разными необычными способами. Оказывается, удобнее всего перемещаться на попе: кто болел, тот знает.
  'Никаких там по-пластунски! попа - самое надёжное транспортное средство!' Купили ещё, правда, инвалидное кресло.
  На некоторое время Марина и Ромка сделались 'водителями категории И', как сами выражались. У них было одно кресло на двоих, и они то и дело шутливо спорили за него. 'Ну, мам, ну, дай покататься! Ну, ма-м!'
  'Бип-бип! Дорогу маме!' - весело оповещал Ромка, когда мама совершала длинную поездку по квартире. 'Внимание, шлагбаум открывается. Внимание, шлагбаум закрывается!' Потом Ромка и сам отправлялся в свои увлекательные поездки. Проспект коридора, площади комнат, перекрёстки дверей, узкая, сложная трасса кухни.
  Им было весело. Из всего на свете можно сделать приключение, если только не слишком серьёзно относиться к своим бедам. К чужим-то всерьёз - это пожалуйста, а к своим - не стоит.
  - Как дела? - спрашивали по телефону участливые знакомые.
  - Да у нас всё стабильно! - бодро отвечала Марина с кресла. И это была полная правда. Стабильность в таком деле (точнее, безделье) - прежде всего. Никуда от неё не убежишь, даже если сильно захочешь. Кто-то сказал: мудрость заключается в том, чтоб не изображать деятельность, когда нечего делать.
  Странно! Всё было в порядке... оттого, что осень? оттого, что никуда не надо спешить? Оттого, что все вместе - и все дома. Душа вернулась домой. Тоже выписалась, наверное.
  Когда спустя два месяца Ромка вдруг поделился радостью: 'Я уже могу стоять на двух ногах', вроде бы, не сентиментальный Кирилл чуть не поперхнулся... безо всякой зубной пасты. Это Ромка первый раз стоял (пока ещё не ходил) с гипсом на одной ноге.
  - А мама уже ходит, как человек, - радостно рассказывал он кому-то по телефону.
  'Господи, и что же Ты подарил нам в этом году всей этой историей? Слава Тебе, что Ты даришь то единственное, чего в нас не было. Каким путём? ну, пусть даже таким'.
  Гипс сняли с первым снегом. Будто это природа сама так придумала, по своей странной, иррациональной логике: зачем белый гипс на ноге, когда вся земля теперь в белом? Пусть малое уступит место большому и за ненадобностью самоупразднится.
  Бог поднёс Ромке к выздоровлению белый торт зимы. И это было получше, чем какой-то там день рождения.
  
  'Срослось удовлетворительно...' - объявил доктор.
  - Удовлетворительно? Значит, жизни можно поставить уже твёрдую 'троечку', - сказал Кирилл. - Летний 'неуд' исправлен на доп-сессии. Посмотрим, что другие сессии покажут. Что год грядущий нам готовит?
  В это время мимо важно прошествовал кот.
  - Что кот грядущий нам готовит? - переиначил Ромка.
  Сколько месяцев заняла физическая реабилитация, но кто посчитает, сколько времени нужно на моральную реабилитацию после такого года... в котором их авария стала всего лишь эпизодом гигантской кровавой мистерии с роковыми для России цифрами 1 и 4.
  
  И когда в Новогоднюю ночь на фоне Кремля не последний актёр этой мистерии толкал свою обычную поздравительную речь, говоря о 'беспрецедентном единстве' кого-то с кем-то (с ним, любимым!), Кириллу показалось, что его сейчас стошнит перед экраном остатками уходящего кровавого года, как тошнило тогда после 'псалмов' Ильи.
  
   3. Портал лета
  
   Давным-давно, по ту сторону
   снов, на земле стояло детство.
   Татьяна Толстая
  
   Здесь тепло. Начало лета.
   Памятник с латунной тростью.
   Даль надеждами согрета.
   И никто не помнит осень.
   Алена Каримова
  
   В один из вечеров просыпаешься, как медведь, от долгой спячки. Над зелёной майской землёй распускается после заката сиреневое небо...
  Значит, опять сирень расцвела?
  Портал из лета в лето - сработал.
   * * *
  Ровно через 9 месяцев после выписки (как раз по окончании учебного года) Рома с мамой отважились на новое путешествие - навестить 'костромскую бабушку', маму Марины. Предполагалось, что потом, в течение лета, они ещё поедут из Костромы куда-нибудь на теплоходе. Отпуск-то в марининой школе - на все каникулы. Не прочь был прокатиться и Кирилл: обещал позже, как освободится от дел, приехать в Кострому и вместе подумать:
  - После вашей книжки мне что-то тоже на теплоход захотелось.
  В общем, 'планы у нас на лето наполеоновские', как выразился Ромка. Наполеон, правда, до Костромы не дошёл.
  Ехать, к счастью, предстояло только в поезде. 'Со вчерашнего года' до сих пор было как-то трудно заставить себя сесть в автобус. Ничего не поделаешь: поставарийный синдром! И по железной дороге можно, и по Волге можно... а вот по прошлогодней памяти на том же, на чём ездили тогда - нельзя. Впрочем, когда-нибудь и это пройдёт.
  Бабушка жила в пригороде Костромы - в Селище, на высоком правом берегу Волги. А Селище переходило в Городище. Древний город на другом берегу был сценой, а здесь - бархатная от зелени театральная ложа со стульями деревенских домиков.
  - Наш адрес - диктую: село Селище, город Городище, кот Котище, жук Жучище... - весело декламировал Ромка от нечего делать. И чем больше добавлял всё, что видели глаза, тем веселее становилось. Словно сам воздух здесь пьянил и смешил, и сами названия, слова, созвучья... - всё не как в душном городе.
  И, пожалуй, это был, действительно, Адрес - истинный адрес счастья.
  Сочинялись на радостях сами собой и другие каламбуры: 'Котлета - кот лета - летний кот'. Да, и коты тут были - 'целых трое штук', и лето тут - 'целых трое месяцев' впереди.
  А дом с большим чердаком, отделанным в своё время дедушкой под настоящую каюту, тихо плыл без устали днями и ночами через Время.
  Вот и начиналось путешествие, спускались порубежные сумерки. Марина выглядывала в ночь и ей было немного страшно, что время летит так быстро. Тот плавный ритм настоящей жизни, которая в нас, никак не совпадает с тем бешеным ритмом, который вовне.
  'Вновь и вновь, в который раз, я слышу, что время ускоряется! Простые деревенские старики-старушки, знать не знающие теории относительности, дружно говорят, что время ускоряется. Что раньше, мол, оно шло совсем не так: в него 'помещалось' гораздо больше. Что минута тогда - это совсем не то, что минута сейчас. Впрочем, когда 'тогда' и когда 'сейчас'? Время нечем измерить, потому что оно и есть - мера себя самого. Потому-то оно и лукаво, что само себя измеряет, контролирует, и никак его не поймаешь даже на самом заведомом шулерстве. Но ведь всё внутри нас - просто всё! - чувствует, свидетельствует, кричит, что оно - ускоряется. Мы только не знаем: ускоряется лишь в нашей жизни по мере взросления? или ускоряется по всей Вселенной?.. Может, и то, и другое. Но одно несомненно, что 'дни лукавы'? Дни точно лукавы! Такое ощущение, что обман - всё, что связано с ними. Каждый день, едва успев начаться, тут же обрывается. Словно ты собираешься неторопливо, с удовольствием, вдумчиво почитать самую большую Книгу самого лучшего Писателя - несомненно чувствуешь уже по первым строчкам, что ничего важнее и интересней никогда не встречала... и не встретишь!.. - но кто-то невидимый и неостановимый нагло, со смехом перелистывает каждую страницу прежде, чем ты успеваешь добежать глазами хотя бы до половины. Причём, дальше страницы мелькают всё быстрее и быстрее - до трещоточного звука. Только такое чтение и разрешается в здешней библиотеке.
  И кто всё-таки первый придумал определение: 'Время - всеобщее, ускоряющееся свободное падение... запущенное грехопадением'?
  'Боже, что нам теперь делать-то? Что делать, чтоб не прожечь жизнь, которую Ты в том году, в том аду, дал нам второй раз!? Время убивает нашу победу - ту, которую Ты подарил. Господи, ну веди нас опять Сам - мы ведь опять всё испортили и заблудились!'
  И вдруг... за неуловимой занавеской сна как-то сразу включился новый день: волшебной зелёно-золотой лампой. Сон - маленькая машина времени, переносящая тебя на несколько часов вперёд. В ту самую даль, про которую обычно говорят, что она 'вечера мудренее'. В звенящее от света, дымчатое-объёмное раннее утро. В весну дня!
  От светящейся листвы за окном вся комната наполнена зелёным чаём. Стрижи весёлым, торжествующим писком прошивают мир. Словно соединяют нитками своих траекторий что-то видимое с чем-то невидимым.
  Выглянешь в окно. Мир в июне не просто зеленеет - он кипит от переизбытка зелени. Он заворачивает тяжёлые ветки над землёй, связывая венки, в верхнюю половину которых вплетена листва, в нижнюю - трава. Каждая аллея в заросшем саду - изумрудный водоворот, каждое крылечко, веранда - мол, к которому приплёскивают живые волны. Каждый дом, возле которого хоть что-то растёт (хотя бы куст!) - уже дача. Каждое окно - дверь в Лето. Запахи, цвета, звуки... весь мир - один организм, и сегодня он - на максимуме своей энергии. Если б был какой-нибудь барометр Жизни, его бы в это утро просто зашкалило.
   Высовываешься из своего 'иллюминатора' в зелёное море и чувствуешь, что оно бескрайнее: все эти палисадники - только лагуны единого, почти безбрежного Летнего океана. Его берега определяются не пространством, а временем, они называются Май и Сентябрь. Но сейчас корабль только-только отчалил от Мая. Круиз только начался, всё впереди, и от этого-то так хорошо на душе.
  Странное дело: летом, даже просто выглянув из окошка, чувствуешь себя уже на природе. Особенно, в первые дни - отвыкнув за 9 месяцев от этого рождества новой всеобщей жизни. Всё живое!
  Вспоминаешь, бывало, начало лета в школьные годы. Оба слова - Начало Лета, - надо писать только с большой буквы. Это же подлинный Новый год! Впереди - 92 дня свободы! Если детство - самая радужная пора жизни, то в самом детстве есть какое-то... ещё большее Детство. Оно-то и называется Лето. И наверное, логично, что День защиты детей - именно 1 июня: самая красная дата в году для всех детей... по крайней мере, 'школьнообязанных'. Каникулы, пока они впереди, кажутся бесконечными, как жизнь. До сентября ещё далеко-далеко, как до старости. Да будет ли он вообще?
  Шумит-шелестит Лето Жизни. Кажется, вечны мы и вечно оно! Хотя, пожалуй... не кажется, а так и есть. Это, наоборот, кажется, что оно когда-нибудь кончится. Осень - вовсе не конец Лета. Это просто переход на другую орбиту, которая по касательной сначала уводит нас от него, а потом снова приводит. Само Лето бесконечное, вневременное. И Жизнь - вневременная...
  В нашем мире столько временных удовольствий (за которые, в основном, надо дорого платить), что мы слишком часто путаем их со счастьем. Но по-моему, единственный критерий настоящего счастья - насколько твоё созерцание мира в этом состоянии возвращается к детскому. Если ты вновь, хоть на какое-то время, видишь всё, каким видел в детстве - значит, это возвращение из 'Матрицы' в реальность.
  И стоишь, и смотришь, и вспоминаешь, и просишь Того, Кто всё может:
  'Отпусти нас в те широты, где счастье, отпусти нас в ту долготу, где мир в душе. Отпусти нас в те края - на карте или на календаре, - где всё встанет на свои места'.
  А Он, наверное, ответит: 'Да Я разве не пускаю - вы же сами не идёте!'
  Лето - уже которое по счёту! - идёт... а мы не идём.
  Нет, уж сегодня-то с нами точно что-нибудь произойдёт!'
  
  Первый в году выход к реке: к зримым Дверям Лета. Только сегодня они окончательно распахнулись. Только с этого порога Лето по-настоящему начинается.
  Дует ветерок, как сквозняк в дверях. Течёт река.
  Стоишь-стоишь на пороге высокого обрыва и вдруг понимаешь, вопреки математической логике, что полжизни прошло, но вся жизнь впереди! Это - формула вечности. 'Ещё не жаль огня, и Бог хранит меня'. Сохранил в катастрофе - сохранит и впредь. Жизнь - чистый лист, и надо опять с радостной готовностью ждать, что же Бог теперь на нём напишет. Лишь бы твоя книга всегда была тобой открыта. А уж Он-то напишет точно.
  'В самом царском городе российской провинции должно же с нами что-нибудь интересное случиться!?'
  
  Марина с Ромой шли вдоль крутого берега искать удобный спуск к воде. Идти пришлось довольно долго.
  А небо лучилось зноем. Прятались в нём лишь самые лёгкие облака: 'вздохи жары'. Почему-то от них было хорошо. От одного взгляда они будто подхватывали твою душу, как ангелы: с ними легче шагалось, как на крыльях, как под веерами. Глянешь вверх - и нет пекла, а есть Тепло.
  Облака. Тайна самой-самой глубокой летней глубины...
  - Мам, а как ты думаешь, 'лето' - от слова 'лететь'. Или 'лететь' - от слова 'лето'?
  - Не знаю. Спроси у него сам, - предложила Марина.
  - Да ведь оно не ответит, я думаю!
  - Значит, кто-то другой за него ответит. Вот щас появится кто-нибудь прямо посреди жары, подойдёт к нам и скажет: 'Здрасьте. С летом вас!'
  - Здрасьте!
  С мамой и сыном поравнялся мальчишка на велосипеде - шустрый наездник ромкиного возраста с коротко стриженной, пушистой, одуванчиковой макушкой. Да, одуванчик на велосипеде... или репейничек - немножко ёжиковатый, с твёрдыми пушинками. Марина почему-то про себя решила, что его зовут Серёжа... по волосам, что ли, решила. Переливались на солнце искры волос и спицы колёс.
  Собственно, это 'здрасьте' необычным совершенно не было: в глубинке дети традиционно здороваются со всеми взрослыми - знакомыми и незнакомыми. И взрослые друг с другом здороваются.
  Но мальчишка, кажется, был непрочь и 'кроме здрасьте' поболтать.
  - Что, любите рекой любоваться? - поинтересовался он.
  - Да.
  - Я, прикиньте, тоже люблю. А вы здесь, наверное, новенькие? Я вас раньше что-то не видел.
  - Ну, зато сейчас увидел, - улыбнулась Марина на такую приветливую провокацию. - Будем знакомы. Я Марина, а это мой сын Рома. Роман Палыч.
  - Очень приятно. Саша! Александр Сергеич... но не Пушкин. Вы меня только Пушкиным не дразните... а то все достали уже! А вы видели, вон там змея валялась?..
  - Да-а, ещё как видели! - включился Ромка.
  - Это я её переехал... нечаянно, конечно. Я специально-то никого не переезжаю: все же жить хотят, правильно, да? Даже змеи. Просто на скорости ехал. Думал, шланг - оказалась змея.
  - Бы-вает! - сказал Ромка.
  Нет, это какое-то волшебное чувство! Как Гэндальф появляется в начале фильма 'Властелин Колец': 'Маг не приходит поздно, Фродо Бэггинс. И рано тоже не приходит'.
  Саша появился из этой жары, как мираж, прилетел с тополиным пухом, воплотился из чуда под названием Начало Лета. Но сам-то он не был ни миражом, ни пухом - он был обычный, ещё какой настоящий, всамделишний мальчишка из плоти и крови. Миражи на велосипедах не ездят, тополиный пух не изъясняется на подростковом сленге.
  Про такие случаи на современном жаргоне говорят 'нарисовался'. Но Марина, как художница, не видела в первосмысле этого слова ничего пренебрежительного: Бог просто нарисовал нового человека в панораме мира. Своего мира и нашего.
  В общем, Санька ворвался в 'чужую' жизнь на полном ходу, и к концу дня уже ни он, ни Ромка с Мариной не могли представить, что не были знакомы всю жизнь.
  - Ну и как вам наша гора? - обернулся Санька, гордо стоя на фоне обрыва.
  - Козла не хватает... - театрально повертел головой Ромка.
  - Как это не хватает! - искренне удивился Санька. - У нас козлов много.
  - Есть такой анекдот, - сказала Марина. - Взяли орки в плен эльфа и требуют от него: склонись ко злу!.. склонись ко злу!.. Он в конце концов не выдержал: ну ладно, ведите сюда вашего козла - поклонюсь ему!
  Ребята засмеялись. Над ними взошло облако такое ослепительное, что даже смотреть больно. Целую Антарктиду кто-то вознёс в небеса. На земле жара, а вверху - холод и льды. Царство Деда Мороза. Не в Устюге его дворец, а вот здесь, прямо над ними. Жара морозу не помеха! А под облаком тополиный снег идёт. И голова на солнце плавится. Облако забыло закрыть солнце и вместо тени посылает ещё дополнительный свет.
  - Эй, облако-облако, было б ты моей кепкой, - мечтательно обратился к нему Санька. - Я же, дурак, кепку забыл. Вот напечёт мне голову - буду совсем дурачком!
  - На тебе! Чтобы не был совсем дурачком! - надел на него Ромка свою кепку.
  - Спасибо. Лето, конечно, хорошее время... но летом, блин, тебе голову жарят, и летом около тебя всё время кто-то летает. А я люблю, чтоб около меня никто не летал. Объявить бы какое-нибудь лето нелётным сезоном! Или сделать вокруг меня 'бесполётную зону'.
  Июньские жуки, как летающие брошки, своим зелёным золотом оживляли пейзаж, а деловитым гудением - эфир. Санька ловко зачерпнул одного на лету кепкой.
  - Кепка твоя, так что и добыча твоя! - протянул он Ромке живой подарок.
  - Ух ты! Краси-вый!.. - пригляделся Ромка. - А что с ним делать?
  - Что хочешь, то и делай. Хочешь - отпусти, пусть летает. Хочешь, себе оставь.
  Ромка подумал и отпустил. Санька без сожаления проводил пилота взглядом.
  - Небо ползёт, - выразился он.
  - Может, облака ползут?
  - Ну, это я так сказал, чтоб короче было.
  Александр Сергеевич не был великим поэтом, в отличие от своего тёзки, но, кажется, был гением общения.
  Река, как огромная ящерица, играла на солнце светло-буроватыми чешуйками. Как ни странно, от своей непрозрачности она казалась ещё красивей и искристей.
  - Чайки под нами летают, - заметил Ромка.
  - Чайники летают! - переделал Саша. - Э-эй, чайники, приве-ет! - замахал он.
  - Чайники ловят рыбу?.. это интересно. Чай с рыбным экстрактом я ещё не пробовал. - сказал Ромка.
  В небе, как иллюстрация к их разговору, вдруг появилось облако-чайник - с чётко обрисованной фаянсовой крышечкой, с коротким носиком.
  - Сейчас оно будет нас поливать! - воскликнул Ромка.
  - Не-е, не будет, чувак. Потом - может. Но мы ещё выкупаться успеем, - заверил Санька. - Вот здесь я вам щас покажу, где удобно спуститься, - вошёл он в роль экскурсовода.
  Ослепительно-жёлтая сурепка по всем склонам ювелирной сканью обрамляла огромный лазурит реки. Тропинка рождалась в золоте и спадала сквозь него по желобку.
  А из чайника всё-таки брызнуло, когда они спустились. Так что купались уже под лёгким 'укропом' и в волнах.
  - Чай не утопнем! - с заговорщицким глубокомыслием, будто подмигивая, объявил Санька и так же 'глубокомысленно' задохнулся смехом от этих кодовых слов.
  Часто бывает, что к мальчишке привязывается чья-нибудь фраза), вызывающая неизменно бурную весёлость. Он повторяет её к месту и не к месту как свою личную поговорку.
  - Чай не утопнем! - с ещё более уморительной интонацией повторил Саша.
  Плюх! - игрушечный шторм. Для детей и волны детские.
  Плюх! - доброе притворяется сердитым, но не очень-то старается, зная, что ему всё равно не поверят.
  Плюх! - и барашек приподнимает тебя.
  Плюх! - и подбрасывает в этом замедленном водном родео.
  Плюх! - река играет в большое море, а смешные барашки - в могучих буйволов.
  Каким бы тихоньким ни был мальчишка на суше, в воде, да ещё и в компании другого такого же мальчишки он становится хохочущим ураганом. Где-то там, в эпицентре брызг, в циклоне смеха, его можно, скорее услышать, чем толком разглядеть.
  После купания и короткого дождя жара наваливается сильнее. Какой-то момент идёшь по миру - просто сквозь гигантскую печку. Это даже не 'жарко', а горячо. Потом пекло постепенно опять переходит в обычную, земную жару - тяжёлую, но терпимую.
  Ветер - кислородная подушка для дыхания. Только летом постигаешь две простейших, но сильнейших радости. Они называются Воздух и Вода. Нет ничего вкуснее глотка воды в жару и глотка свежего воздуха вечером, когда жара спадёт. Вот она жизнь! Во всём своём вкусе и чистоте. От стрекотания кузнечиков, казалось, вибрировал весь мир. Работал на солнечных батареях.
  - Это они машину на сигнализацию поставили.
  - Ага, и забыли, как выключать!
  - А от реки колбасой пахнет, - потянул вдруг носом Санька.
  - Скорей, наверно, рыбой?
  - Ну да, конечно, рыбой... и колбасой.
  - Угощайся... как раз колбасой! - неожиданно протянула Саше Марина.
  - Спа-сибо! - без комплексов, сразу взял мальчик.
  Проплыла мимо чуть нарушенным кильватерным строем эскадра уток.
  - Зырь-зырь, как утки прикольно ныряют! Прямо кверху попой салютуют - попа такая, как башня становится!.. и лапами быстро-быстро так перебирают. Вот жизнь утячья, а! Утонуть не могут, даже если б сильно захотели. Нам бы так!
  - Чтоб кверху попой можно было плавать? И там, внизу, лягушек есть? - уточнил Ромка.
  - Да, чувак, я тебя даже лягушатиной угощаю - в обмен на колбасу. А вон, кстати, и лягушки!
  Действительно, ребята набрели на целый прибрежный лагерь амфибий. Одни его обитатели были ярко-зелёные, как свежие огурцы, другие потемнее... цвета огурца уже замаринованного. Целые грядки вдоль берега! Издали всё зелено, как от травы. Поближе подойдёшь: плюх-плюх-бульк... Чем-то похоже на клавишный инструмент. Или на старую пишущую машинку: каждая лягушка - буква-клише, и все вместе печатают какой-то текст на речном листе. Тут уж не вилами, а лягушками по воде писано.
  - Река тоже как лягушка: и зелёная, и такая же пупырчатая. А где тени облаков - там полосатая, как арбуз, - сказал Ромка. Если б он был героем маминой повести, то наверняка вспомнил бы свой 'глобус'.
  - Мам, а ты ж мне рассказывала как-то легенду, что лягушки произошли от войска фараона?
  - Да, а что?
  - Получается, если фараон стал змеем, а его воины стали лягушками... то он теперь своим же войском питается, - сделал вывод Ромка.
  - Как все диктаторы, - заметила Марина.
  - Почему?
  - Ну, так уж все на свете диктаторские государства устроены: кто в кого поверил, тот тому и пища. Помнишь, есть даже такие слова в покаянной молитве: 'Да не буду брашно чуждому'.
  - Помню. В смысле: 'не буду пищей чужому', да мам? - перевёл Ромка. - А ведь древнее Египта государств, кажется, не было? - спросил он, разглядывая лягушку.
  - Ну, вроде бы, считается, фараоны - создатели самого первого царства на Земле: можно сказать, 'отцы' Государства. Помнишь из учебника истории - древнейший барельеф: фараон Верхнего Египта держит за волосы побеждённого правителя Нижнего и ещё поднял над ним дубинку. То ли зашибить собрался, то ли просто торжествует. По-моему, это вот и есть - самый яркий символ Государства на все века: лучше уж никто никогда не придумал. Обязательно на колени, обязательно за волосы и обязательно дубинкой - куда ж без неё. Фараон - первый 'земной бог'. И 'бог' бьющий, 'бог', держащий за волосы.
  Марина, отвлёкшись, подумала было, что Саша, наверное, слушает такой 'летящий' диалог и смотрит на его участников почти как на ненормальных... но он смотрел почти с восхищением.
  - Вы чё-то всё такое прикольное говорите.
  - А у нас свои секреты, - махнул рукой Ромка. - Но от тебя секретов нет. Ты уже наш человек. Да, мам?
  - Да! - просто согласилась Марина. - Наш.
  - Прикольно, что мама может быть другом своему сыну! Я такое ещё никогда не видел.
  - А у тебя что в семье, не так?
  - Ха... весь прикол в том, что у меня как бы семьи нет!
  - Как нет?
  - Ну, так-то я детдомовский. Вот так! А что, не думали? Я здесь ща пока на каникулах... типа на побывке.
  Санька огорошил новых друзей нарочито прозаически озвученной новостью.
  У него не было ни особого 'детдомовского выражения лица', ни ярко выраженных повадок, отличающих его от мальчишки с обычной судьбой. Только постепенно раскрывалась в общении какая-то неуловимая 'взрослая' грань: уверенность повидавшего жизнь человека, ставшего 'старше' своего возраста. Может, в чём-то даже старше комфортабельно устроившихся взрослых. Рассудительный, порой даже слишком - на словах. По поведению - мальчишка мальчишкой! Видимо, одно другому не мешает.
  - Слушайте, вот вы со мной общаетесь, а потом ведь икать будете.
  - Почему?
  - Ну, я вас теперь часто вспоминать буду.
  - Да? - обрадовался Ромка.
  - Ага! Особенно когда уроки буду готовить.
  - А причём здесь уроки?
  - Да притом, что когда я сажусь за уроки, я думаю о чём угодно, только не об уроках!
  - Слу-ушай... я тоже! - сделал вдруг открытие Ромка.
  - Близнецы-ы! - иронически протянул Саша.
  - Сиамские, - добавила Марина.
  - Сиамские кошки бывают! - возразил Саша. - Не-не-не, тёть Марина, мы не кошки.
  - Мы - ко-ты! - гордо вставил Ромка. - О... а вот как раз один наш друг идёт!
  Действительно, на запах колбасы пришёл кот.
  - Восход пушистого кота! - Ромка поднял его, глядя против света. - И... заход кота! О-о... а представляешь, все на свете были бы мышами, а на небе каждое утро восходила бы гигантская кошачья морда?
  - Прикольно было бы, - отреагировал Санька.
  - Только не мышам, - уточнил Ромка.
  У мышей нет молитвы: 'Да не буду брашно чуждому'. Они просто - брашно! А где-то есть и 'чуждый'.
  - А вон там чё за чёрный человек над всем городом стоит - с рукой 'хайль Гитлер'? - спросил вдруг Марину Саша.
  - Это Ленин!
  - Ленин? А я его чё-то не узнал. Долго жить будет!
  Кострома - город особенный. Простые-то памятники Вождю стоят на всём постсоветском просторе, но только здесь Ленин захватил пьедестал от монумента 300-летию Романовых. Был Царь - стал Вождь: царь-вождь, вождь-царь. Вождь всегда куда-то ведёт: само слово обязывает.
  - Ну, так-то я с ним лично не знако-ом... - продолжал Саша. - Знаю только про него один прикол: 'Дедушка Ленин очень любил сироток и делал всё, чтобы их было как можно больше!'
  - А знаешь, ты узнал о нём всё самое главное, - серьёзно сказала Марина. - Он оставил сиротами больше детей, чем кто-либо другой на Земле. И вся Россия с ним стала сиротой - без Отца.
  
  Солнце, в отличие от кота, не восходило, а вовсю клонилось к закату. Июньский день прошёл поразительно быстро и уже спешил нырнуть в воду, как лягушка.
  В отличие от Маленького Принца, мы смотрим на закат не только когда грустно, но и когда светло на душе. Закат - какой-то знак качества, поставленный на завершающийся день. И дай Бог, когда завершится не день, а жизнь, на неё тоже был бы поставлен светлый знак, выдан солнечный пропуск. Чтоб всё вечернее перешло в Невечернее.
  Друзья задумчиво смотрели за реку, на облитую пожарным светом Кострому. Окна сверкали так ярко, что уже мало чем отличались от куполов. А ряды облаков и дальних многоэтажек стали одного цвета: облака выстроились в несколько ровных ярусов, словно город продолжался и продолжался в небо. Только это была не Вавилонская башня, которую строили с Земли - здесь Небо само возводило всё, что считало нужным.
  - Кострома-костёр! - сказал Санька. - 'Кострома' - это ж типа чучело, которое сжигали на костре, да? Вот её щас сжигают, чтоб она типа переродилась.
  Чувство закатного перерождения охватило и его друзей. Что-то в жизни явственно менялось: настолько явственно, что не заметил бы лишь лежащий в коме. Радостная вечерняя тревога от всего, что будет, зажгла свой внутренний огонёк от заречного костра. Настоящая дружба, как и любовь, всегда падает на нас, как снег на голову - и растёт, как снежный ком.
  Санька наконец вскочил на своего железного коня.
  - Ну, типа пока, что ли... А можно, я это... к вам завтра утром приеду?
  - Приезжай, конечно. Будем рады!
  - А во сколько вы встаёте?
  - Я в шесть, - ответила Марина.
  - Я в десять, - ответил Ромка.
  - А я в восемь, - сказал Саша.
  - Ну, что ж, ты - как раз посерединке между нами, - засмеялась Марина.
  - А если я типа встану, позавтракаю и сразу к вам? - спросил Саша.
  - Приезжай. Я даже ради такого случая специально рано встану, - с энтузиазмом сказал Ромка. - В девять!
  - И я приеду в девять, - пообещал Саша.
  - Что ж, до девяти! - подытожила Марина.
  'Сегодня ровно девять месяцев, как мы выписались... Родился в нашей жизни Саша'.
   * * *
  Стоял светло-кремовый послезакатный час. Небо цвета топлёного молока, и облачка на горизонте - пенки в нём. Кажется, весь мир - воплощённый деревенский уют и покой. И всё в нём - детское: вечер, ещё 'детское время', крынка молока, ягоды горкой на столе... И в мире у каждого человека - только дом детства, а 'детский дом' - просто оговорка. Неправильно поставленные слова.
  
  - Да ты не удивляйся: у нас тут многие на лето детей из детдома берут, - говорила бабушка.
  - Только на лето? - спросила Марина.
  - Ну да, кто же в наше время насовсем-то чужих детей возьмёт! А так-то оно проще: в одно лето одних, в другое - других. Они ещё и по хозяйству, худо-бедно чем помогут: а что нам ещё надо, особенно кто пенсионеры. Дети напрокат! Вроде, и благотворительность: на небе галочку себе можно будет поставить, прости меня Господи! - и никакой ответственности. Вот главное-то! В наше время жалельщиков много - ответственных мало!
  - И что, детей вот так просто отдают на лето?
  - Да у нас всё просто - у нас же провинция! В посёлке все друг друга знают, особенно пожилые. Вон там, на соседней улице, как раз директор детдома Ферапонт Лукич живёт - на работу за 30 километров ездит.
  Зазвонили где-то неподалёку колокола.
  - А где это звонят? - спросил Ромка.
  - В Антониновской, кажется, служба кончилась. А может, от Ильи Пророка снизу по реке донесло... Или от старообрядческой? Сейчас много церквей. Веры мало! - сказала бабушка. - Я вот смотрю и на старости лет не понимаю: как в стране может быть столько детдомов, если столько церквей? Или что?.. церкви пустые, зато детдома полные?
  - Души, наверное, пустые! Потому и детдома полные! - неожиданно серьёзно сказал Ромка.
  
   4. Печать
   Странное дело: справедливости на свете нет, а несправедливость - душит.
   Евгений Гришковец
  
  
  - Про меня все говорят, что я громкий и меня всегда много!.. Это я вас заранее на всякий пожарный предупреждаю, - сказал Санька, переступая порог на следующее утро, - А я думаю, это хорошо. Ну и пусть меня будет мно-ого, - он обвёл руками огромный шар. - Много-много, чтоб в меня целая Вселенная так хоп и влезла! А то меньше - как-то скучно... Тривиально! - добавил он умное слово.
  - Обязательно влезет, - неожиданно подтвердила Марина. - Куда ж она от тебя да от всех нас денется, если она для нас и создана.
  - Правда?
  - Ну конечно, правда! Бог нам дарит всё, что у Него есть. Только не сразу, а по мере готовности. Нашей готовности. Он-то всегда готов.
  - Подарил бы уж тогда всем бессмертие.
  - И его дарит.
  - Да вы оптимистка, тёть Марин!
  - Про меня все говорят, что я оптимистка. А я думаю - ну, и пусть я буду оптимисткой, - в точности по Саше нарочно повторила Марина. - А то иначе было бы как-то скучно. Тривиально.
  - Да мы с вами, я чувствую, споёмся! - оглядев её, сказал Саша. - Знаете, я вчера до знакомства с вами планировал, что сёдня пойду к своим девушкам, но встретил вас и изменил свои планы, потому что с вами и Ромкой мне поговорить важнее.
  - А у тебя что, есть девушки? даже во множественном числе?
  - Да-а, я тут позавчера познакомился. Одной 17, другой 19. Я у них даже в гостях был. Они так-то обе красивые, я так пока не решил, кого из них люблю. Так что пока они как бы обе - мои девушки. Мне вообще своего возраста девчонки не нравятся: они лет до четырнадцати ещё все тупые, как тумбочки - ну, малявки же ещё. А мне нравятся кто постарше. А тебе какие нравятся? - спросил он Рому.
  Тот покраснел.
  - Да мне... никто пока не нравится.
  - Ну ты даёшь! Ну, ладно, вырастешь ещё - полюбишь! Хотя-я... а может это ты и правильно, что до сих пор не влюбился. Заче-ем!? Некоторые называют любимых 'солнышками'... а солнышко-то, между прочим, си-ильно башку печёт! Вот так вот допечёт какое-нибудь 'солнышко'!.. лучше уж не жениться, чтоб солнечного удара не было!
  - Да ты, видно, совсем знаток в этом деле, - невольно улыбнулась Марина.
  - Ну, знаток не знаток, а отец с матерью то и дело дрались. Она его хрясь сапогом, хрясь, а он её: 'с-сука-сука!' - и об стол башкой... Такая вот она, любо-овь-то. Такие от неё потом 'солнышки' под глазами бывают! И я после этого решил: и жениться никогда не буду... и пить не буду, и курить не буду. Всё-о! здоровый образ жизни. Пить, курить и жениться - это отстой! Влюбляться можно, а жениться не фиг - плоди-ить ещё всяких дураков, типа меня! Если б меня спросили, я бы лучше не рождался!
  - Тогда б мы с тобой не встретились, - резонно сказал Ромка. На это Санька не нашёлся, чего ответить.
  Он повернулся, нечаянно споткнулся о кошку и чуть не упал.
  - О, у нас тут штормит! - засмеялся Ромка. - Равновесие трудно держать. Так что лучше давай садись. Мир держится не на трёх китах, а на трёх котах. А если их поманить с неба рыбой, то мир вообще перевернётся. Так ведь, да, Шампуська? - и Ромка поднял кота. Против солнечного луча тот вдруг засветился пушистым ореолом.
  - О, ты у нас прямо - солнечное затмение! - обалдел Ромка.
  - Почему?
  - Ну, вон смотри - прямо такая солнечная 'корона' вокруг кота получается.
  - А вокруг меня - тоже, если я так встану.
  - Да-а, ты вообще, получается, пушистый! В смысле, волосатый.
  Лето вступало в свои права и красило людей загаром. Волоски на руках и ногах мальчишек начали выделяться светло и золотисто.
  - Мам, я представляю, как будто это такое войско идёт - всё копья-копья... тысячи копейщиков. - оглядел себя Ромка. - Ну-ка, а у тебя?.. О, а что это такое?
  У Саши на загорелой коже руки ярко белел круглый 'глаз' застарелого шрама.
  - А это меня так в пацаны принимали. Прижигают те` руку сигаретой - а ты должен терпеть и никому потом не накозлить! Ещё из рогатки такой - бывает же такая на маленькой резинке, - в упор жёваной бумагой стреляют, опять - молчи и никому не накозли. Тогда ты - пацан. У нас же там целая система продумана... ну, не у нас, конечно - у больши-их пацанов, они же всем в детдоме руководят. Я так-то всё - норм прошёл!
  - Я б ни за что не согласился бы, чтоб меня так... 'принимали'! - возмущённо сказал Ромка.
  - А кто б тебя спросил! - усмехнулся Санька.
  - И у вас это считается нормально!?
  - Ну, наши говорят: типа всегда так было...
  - А если кто-то всё-таки 'накозлит'?
  - Ну всё, Афанасий ему будет!
  - Ну, а как можно не заметить ожог на руке? Или воспитателям типа всё равно...
  - Ты-ы, чудак-человек, ты думаешь, тебя там воспитатели воспитывают, что ли?.. Да тебя там старшие пацаны воспитывают! Воспитатели, учителя там всякие - это же всё так... у них же никакой власти нет. Пацаны - это сила.
  
  Издали в открытое окно донеслась музыка... и обрывок 'патриотического' разговора:
  - А сёдня у нас чё за праздник?
  - Да день России какой-то.
  И хотя по контексту было ясно, что 'какой-то' относится, скорее, к дню, чем к России, всё равно звучало очень символично. Какой-то очередной день какой-то России... В ней всё - 'какое-то'. В ней горят золотые купола, о чём-то нам свидетельствуют - мы не замечаем! Рядом... сигаретой прижигают ребёнка - мы не замечаем! Как-то живём... в какой-то день, на какой-то Земле, в какой-то там России. 'В день, какой неведомо, в никаком году...'
  А рядышком, для некоторых, открыт 'портал' в параллельный мир.
  Восход новой жизни в нём должен запечатлеться ожогом. Традиция! Вот нравится же сволочам во все времена изгаляться над младшими! Интернат - это, в первую очередь, школа издевательств, а уж потом - всё остальное. Для любой профессии нужна специальная система обучения - лучше всего, если многоуровневая. Кадры надо готовить с детства. Вот Верховный Издеватель их и готовит. Садизм - это же 'профессия', да ещё какая: в ней возможен почти бесконечный карьерный рост и совершенствование. Интернат - школа, армия - институт, зона - академия. Есть и свои отличники учёбы, и передовики производства.
  И в тоталитарном Государстве, и в Интернате равно присутствует извечная суть: сломать и подчинить... но не просто подчинить, а так, чтоб больно было. Всякая страна в разные моменты своей жизни может быть либо домом, либо детдомом. Чем больше государство замкнуто на себя, тем больше оно похоже на интернат. И народ его - истинные детдомовцы.
  Толпа вообще обладает коллективным сознанием подростка. Смесь из крутизны, пошлости и 'справедливости' - вот он, Толподросток. Толпе обязательно нужен вожак и обязательно - те, на ком можно отыграться.
  - Это нелюди какие-то! - возмущался вечером Ромка, уже после того, как Саша ушёл.
  - Не-ет, Ром - в том-то всё и дело, что это люди. Если б все сволочи были - нелюди, тогда на людях не было бы никакой ответственности. А так, не-ет - вся ответственность на нас. Они - это тоже мы. Они делают, потому что мы что-то не делаем.
  - Я понял, мам, что мы должны...
  - Понял - держи пока при себе, Ром. Мы все всё знаем. Всегда! Теоретически всегда знаем...
  - Ну всё-таки, ну мам, как они могли не замечать такой ожог!?
  - Я думаю, они не хотели заметить. Так им было проще.
  - Почему-у!?
  - Ну, люди 'не видят' какие-то вещи не потому, что вправду не видят, а потому что... 'видят' только то, что хотят. Не их же ожог: не на их руке! не на руке их ребёнка - так зачем его видеть? Зачем раздувать скандал? Так ведь можно и работы лишиться. Заметишь и раздуешь - сам же и будешь виноват, что не уследил. А так... никто не видит - никто не виноват. Пока все дружно чего-то не видят, этого как бы и нет! Как, например, в годы репрессий целая страна могла 'не видеть', что сажают лучших людей, ни в чём не повинных! Чьих-то друзей, чьих-то родных. Или как в гитлеровской Германии никто 'не видел' лагерей смерти. Вот не хотели - и не видели!
  - Но мы-то же с тобой не такие, мам... Эх, ж-жалко, что я ещё не вырос! Вообще жалко! Если б я был старше, я бы пошёл и просто морды разбил всем этим подонкам. Или даже... плохо, что сейчас не старые времена - плохо, что дуэлей нет! Таких же просто стрелять надо или шпагой их... чтоб не было таких садистов на Земле!
  - Ну, садисты и подонки были, к сожалению, и тогда, когда были дуэли.
  - Знаю, мам! Но вот почему на свете сто-олько хороших людей - и они за всё время так и не смогли сделать хорошо? за всю историю не победили плохих?
  - Эх, Ром... Попробуй-ка мечом сражаться с грязью! А что? Выпад, выпад, взмах, ангард, опять выпад... Например, стоишь и отрабатываешь всё это на навозной куче. И ты, и меч, и всё, что вокруг - всё будет в навозе. А самого навоза от этого меньше не станет.
  Марина про себя вспомнила героев Достоевского. Легко сказать: 'Расстрелять!' - как Алёша Карамазов про того генерала, который затравил собаками дворового мальчика. Генерала-то, может, и расстрелять. Ну, а если те, кто травят ребёнка... сами ещё почти что дети. Вот ведь странное и страшное самообслуживание! Тут уж как скажешь: то ли никто не виноват, то ли все виноваты. Всех на свете расстрелять не получится. Вот ведь хорошо устроился Верховный Издеватель.
  'Сделать что-то'. Легко сказать.
  В своё время лучшие английские писатели и общественные деятели познали на своей шкуре всю глубочайшую несправедливость Империи, викторианской морали, именно через то, что она допустила и, если так можно сказать, 'благословила' безобразные интернаты - рассадники детской дедовщины. Так же и для отпрысков русского духовенства главным 'откровением' на всю жизнь стала бурса - мерзкая закрытая школа. 'Откровение' было таким сильным и незабываемым, что многих отторгло от Бога... и уж само собой разумеется, от государственного 'Православия, Самодержавия, Народности'.
  Интернат - одно из самых сильных обличительных откровений о Государстве. И часто не менее значимый и зловещий его символ, чем тюрьма. Противопоставление Детства и Государства - одно из самых контрастно-чудовищных. В современном мире оно, кажется, вот-вот готово воплотиться в набирающей силу 'ювенальной юстиции'. Если в малых диктатурах - малые интернаты, то великая империя антихриста вся - один большой Интернат.
  Так парадоксально и тошно, когда масса взрослых людей - целое государство, целый мир! - бессильна защитить одного маленького человечка, вроде бы, оказавшегося... 'под защитой' государства. Так тяжело, когда не можешь позволить себе не сделать... и не можешь почти ничего сделать. Когда очень трудно, мы привыкли говорить себе 'невозможно'. Разве что, если поставить впереди одно маленькое слово 'почти', суть самоприговора несколько меняется...
  Да, наш мир - жестокий детский дом с жестокими играми инфантильных садомазохистов. Иррациональные взаимные издевательства в нём настолько стали нормой, что воспринимаются как самое рациональное мироустройство. Наверное, у сирот, уверовавших, что нет Отца - и никогда не было! - по-другому и быть не может.
  Когда нет мамы - тут как тут всякое быдло из детдома, а когда человеку кажется, что нет Бога - тут как тут быдло, спадшее с небес. Только и караулят, чтоб сигаретой прижечь, свою метку на человечка поставить: 'Наш!' И не рыпайся.
  Пасха - это приход воскресшего Отца в детдом. Но только когда ж мы Его дождёмся?
  Сент-Экзюпери, чудом спасённый после аварии в пустыне, вспоминал, что не столько мучительна сама жажда, сколько её производные: нестерпимое пересыхание языка и гортани, слабость и жар. Так и нас мучает не столько духовная жажда от разлуки с Богом (разве мы помним, как оно было с Ним?), сколько её производные: всеобщая отчуждённость и агрессия, болезни, страдания - бедлам, детдом...
  Когда мы далеки от Бога - это всегда больно. Причём, напрямую, физически. Те, кто думают, что только моральными страданиями разлука и ограничится, крепко ошибаются. Ад начинается ещё на земле, а мы сами его строим, временно, до сроков, исполняя обязанности рогатых. Детдом подстерегает детство, как капкан в траве. Его очень неправильно назвали: это не детский дом - это наоборот, место, где люди раз и навсегда прощаются с детством.
  Ни Бог, ни сатана не смотрят на возраст. И вот как пройти-проползти с детства по самым низам мироздания, выжить в них - и не проклясть Бога, попустившего эти низы.
  - Да, Бог, вот Ты и познакомил нас с новым Иовом... двенадцати лет от роду.
  
  
   5. Пух и качели
  
   Вся тайна в том, что
   естественную радость обретаешь лишь тогда, когда видишь в ней
   радость сверхъестественную.
   Г.Честертон
  
   I.
  То, что было дальше, было вне времени. И ребята, и мама радовались лету, стараясь не думать, что оно кончится (у детей это, пожалуй, вполне получалось). Лето и детдом совершенно несовместимы, и вот Саша в этой коротенькой вечности был совершенно не детдомовский, а обычный поселковый мальчишка-друг. Кажется, первый настоящий, глубокий друг в 12-летней жизни Ромы.
  Сошлись они абсолютно и как бы навсегда... если слово 'навсегда' применимо к такой цейтнотной ситуации. Противоположности стремительно притянулись друг к другу.
  Но лето мчалось ещё стремительней.
  Цветы неумолимо сменялись, как поколения людей. Вся эпоха от тюльпанов до астр пройдёт, как история цивилизации - опомниться не успеешь! А опомниться именно что надо, если хочешь разобраться не в лете, а в жизни. Вроде, лето - не осень, но всё равно ежедневная смерть. Смерть-переход, смерть-воскресение. Полного-то конца нет... но вот - бело-пушистые души ещё недавно золотых одуванчиков уже спешно улетают от дыхания мальчишек. Одуванчики - ещё одна нерукотворная икона того, Отцовского мира.
  - Одуванчики - это цветы, которые стали святыми. - сказал Ромка.
  - Почему?
  - Ну, у них же нимбы.
  Летом всё поспевает на глазах, и даже мальчишки 'поспевают' быстрее. На свежем воздухе и ягодном соку. Кто-то их растит под огромным листом неба.
  А, когда готовы, тут же, как в евангельской притче, 'посылается серп'.
  
  Невозможность угнаться даже за самой плавной сменой сезонов - ярчайший показатель эфемерности мира. Иногда думаешь: да хоть про что-нибудь в мире вообще можно сказать 'есть'. Едва успеваешь это выговорить, как через миг становишься обманщиком!
  Даже лето... есть ли оно?
  Время бежит, и вся жизнь становится враньём. Да, каждый день ходили с Сашей на Волгу, купались. Собирали закаты в фотоаппарат, как поспевшие ягоды в лукошко. Скоро недельная корзинка была уже полна ими.
  Что ещё нужно для счастья, когда всё и так есть. Правда, где-то в глубине души 'есть' и 'будет', как всегда, исподтишка вступают в конфликт - не хотят твёрдо соблюдать перемирие, как Украина с ДНР.
  Если хотя бы в светлые периоды жизни между 'есть' и 'будет' стоял железный знак равенства! Что надо сделать, чтоб его поставили? А то вот так вот соберёшь закаты - а они все протухнут. Кому нужны снимки радости, если её больше нет! Уж лучше бы в том году не фотографировались в Лавре.
  Время всё превращает в ложь: что есть сейчас, того нет через секунду. Жить по-настоящему можно лишь в надежде выхода из времени: 'И Ангел, которого я видел, клялся Живущим во веки веков, что времени больше не будет'. Значит, Апокалипсис - вовсе не 'конец света', а конец времени: с концом-то времени мы только-только и увидим, каков свет настоящий.
  А пока, вроде, всё хорошо, и лето в разгаре, и у Ромки есть друг. Кому хочется думать, что интернат больше, чем лето, и друг опять в него вернётся. Это будет... но пока всё, что будет - 'не по правде'. Есть только то, что есть. Нет никаких детдомов, солнышко светит, велосипедные спицы на скорости сверкают, всё радостно-беззаботно.
  - Ребята, может, повесите в саду качели?
  - Не-е, тёть Марина! Вот что другое - эт пожалста, а вот качели я делать не буду, и вы мне про них лучше не говорите.
  И помолчав, добавил:
  - Вы уж извините, с качелями у меня... ну, типа плохие воспоминания связаны!
  - Упал, что ли? - спросил Ромка.
  - Сам ты упал! Если б я упал, я б на такую ерунду внимания не обратил - мало ли откуда я за свою жизнь падал... откуда только не падал!
  - А что тогда?
  - Да-а... неохота вспоминать! Хотя... если сильно хотите, вам могу рассказать. У меня, в общем... мама хотела повеситься. Ну, пила и вешаться хотела. А папа прятал от неё все верёвки. Ни одной верёвки в доме никогда на виду не было! Но один раз мы с папой повесили в саду качели. Что-то нас угораздило. И когда дома никого не было, мамаша отрезала верёвку от качелей... ну, и прямо на ней. Мы пришли - а она уже висит. Мы тут же конечно, к ней, папа верёвку отрезал... но уже поздно было. Врачи сказали - ну, если бы вы типа на пять минут раньше, ещё можно было бы спасти... Ну, потом пришла комиссия какая-то. Отца сразу родительских прав лишили - потому что он тоже сильно квасил. Ну, меня - в детдом. Вот и всё. Так-то уже почти год прошёл.
  Рассказывал он деловито - подчёркнуто абстрагируясь от лишних эмоций: мол, что было, то было, год другой, жизнь другая.
  - А как это она так? От чего? - воскликнул Ромка.
  - Не знаю, отчего! Сначала пила-пила - даже больше, чем папа! - а потом, чтоб завязать, пошла в какую-то 'сильную' церковь - ну, типа православную, но не совсем... какую-то 'истинно православную', что ли. И там ей очень рассказывали каждый день что-то про Страшный Суд, что-то про ад - ну, как там всякие там грешники мучаются: вообще жесть - она рассказывала! А потом... ну типа глюки начались - всякие там бесы каждый день к ней приходили и говорили: 'Ты наша!' В общем, папа про неё говорил - замолилась! Ей было пипец как страшно, и она... наверное, от страха так. А до этого она очень добрая была!.. ну, когда трезвая, конечно. Я её всегда доброй помню. Я с тех пор Бога не люблю! - закончил Саша.
  - Почему? - наивно спросил Рома.
  - Не почему, а за что. За всё.
  А и правда - за всё... Что чувствует 10-11-летний человек, когда в одночасье весь его фантастический мир, как в воронку, засасывает вдруг в детдомовскую дыру? И сказка становится вонью. И всё это ему - не за что-то, а просто так.
  - Меня ещё в самом начале дядя хотел как-то там усыновить. Хороший дядя... он даже не пьёт, представляете! Но что-то там случилось... и его хотят посадить. А даже если и не посадят, - то всё равно с судимостью ведь уже не разрешают усыновлять, да? Да ему и самому сейчас не до того. Всё, был человек - сломали человека! - серьёзно, как взрослый, сказал Саша. - А так-то он был хороший... даже почти что как вы!
  - Вот, тёть Марин. - продолжал Саша. - Вот смотришь-смотришь на людей и думаешь, почему все разные!? Ну все же разные! Вроде, все - люди и все... разные. Вот из этой 'церкви' и из суда, и вообще. Почему так? Вроде, есть люди, а есть... ну, тоже люди - но всё равно гады какие-то! И те, и эти - люди. От одного уходить не хочется, от другого... блевать хочется. Извините, тётя Марина, за некулюторное слово. Вот почему так?
  - Одни, Саш... ну, они типа как больные. Не в смысле, здоровье у них плохое, а... как-то по-другому больные. Заболели когда-то давно-давно, и теперь подальше держаться от них хочется, чтоб не заразиться. Ты говоришь: 'блевать хочется'... а это от заразы, Саш! Вот бывает человек цельный (может, ты даже слышал слово 'целомудрие'... а ещё говорят: 'исцелиться' - значит, снова стать целым), а бывает человек... гнилой! Трухлявый, тухлый какой-то! Это от болезни.
  - Что же это за болезнь-то такая?
  - Ой не знаю, как назвать, Саш. Не-любовь, наверное. Это очень-очень древняя болезнь.
  - Сложно всё это, - сказал Саша. - Ну, ладно, качели качелями, а пошли без всяких качелей просто гулять.
  - Пошли! - согласился Рома.
  
  Небесный океан с атоллами облаков сиял кристально-чистым светом, как бы независимым от полуприкрытого солнца. Что-то клубилось в нём роскошное - тонкое, с завитушками, с 'картушами'. Все окна неба - в узорно-змеистых наличниках.
  - Облака в стиле барокко, - выразился Ромка.
  - А мне они... в натуре хомячков напоминают. Маленькие и прикольные.
  - Похоже! - сразу согласился Ромка.
  Одно толстое пузо закрыло было диск, но потом резко стронулось вбок и вверх, отложив его в гнездо.
  - Облако солнце снесло! - сказал Саша.
  Кажется, Ромка за несколько дней уже сильно на него повлиял.
  - Раньше, пока я тя` не встретил, я вообще не был таким наблюдательным. Мне как-то было по фиг - красиво или некрасиво? ну... почти по фиг. Я просто от всех наших старался не отставать. У нас же чё: мы смотрим, как можно оттянуться - тот же пух там поджечь, или там с гаража прыгнуть. Вот это, блин, - 'красиво'! Или чё-нибудь с..здить. Тоже - красиво! А так, чтоб там облака или что-нибудь ещё было 'красиво'... это на тебя как на .бнутого будут смотреть, если будешь любоваться. А с тобой я, типа, не стесняюсь. С тобой я опять как-то... начал мир видеть, что ли. Как раньше! Только ты это... слишком много о себе не думай - это я так сказал, не для того, чтоб ты форс-мажорил! Ты бы сам тоже знаешь как живенько стал такой же, как мы, если б был в интернате...
  - А какой у вас там адрес?
  - Записывай! Посёлок Тухлянск, улица Алконавтов, дом 5812 дробь фиг-знает-16...
  - Нет, ну пра-авда!
  - А правда... - стал серьёзным Санька. - А по-правде, не фиг тебе знать ни детдом, ни его адрес.
  - Ну, может, я как-то приеду к тебе... ты же мой друг, - продолжал просить Ромка.
  - Не как-то и не когда-то, - отрезал Санька. - Там от твоего приезда лучше не станет. Так что проехали... И вообще не думай, чувак, про будущее! Я вот редко думаю про 'завтра'. Заче-ем! Что есть, то есть. Клёво сейчас, значит, клёво по жизни. Завтра будет завтра.
  И тут же, как ни в чём не бывало, перевёл разговор на другую тему:
  - А пошли пух поджигать.
  
   II.
  Июнь, вода, одуванчики... жизнь в лёгкости и полноцветии воспаряет облаком, уже почти отрываясь от земли. Облака висят, как тополиный пух, а тополиный пух - как облака. Будто из самых глубин неба вылетают таинственные пушистые жемчужины и наполняют весь мир чувством невесомости и полёта. Многокилометровые изящные перья разметались во всё небо, как хвост павлина-альбиноса. Можно представить, что пух летит с них: небо линяет.
  - Небо щекотит землю, - сказал Ромка, глядя на этот безостановочный полёт... и чихнул.
  Снегопад посреди лета! Пушинки порхали нереально, как падающие звёзды на фресках Апокалипсиса. Пуха так много, что кажется, он - везде. Сейчас небо будет чихать от него... но сухим аллергическим чиханием, без дождя.
  Жара от этой пародии на зиму кажется ещё сильнее.
  Самая щекотная пора года! Лето решило поиграть, с чисто детской логикой распотрошило подушку и теперь старательно раздувало 'снег' по всем закоулкам. Тополя белы - листвы не видать! Липы... тоже белы: пух обклеил их вечно влажные листья. Мухи доверчиво садятся на висячие ленты, а пух - на липы.
  - Я только сейчас врубился, почему липа называется липой, - хлопнул себя по голове Саша. - Потому что она - липкая!
  Казалось, всё в мире стало - липким или пушистым. Странная, нелепая, какая-то несерьёзная пора. Люди вокруг то ворчат, то смеются, то чихают. То - как вариант, - поджигают этот пух.
  Пушинки летели в одну сторону, потом, передумав, резко сворачивали в другую - вели себя как странные существа, наделённые эмоциями куда больше, чем разумом. 'Да они же чего-то ищут! - понял Ромка. - Ищут, причём, сами не знают, чего... Обнюхивают воздух, как собачки'.
  А 'собачки' тем временем осторожно и деловито перемещались зигзагами, на какие-то мгновения зависали в одной точке, словно вели разведку местности. Казалось, у каждой есть какое-то задание, тайный план. Порой в синеве проплывали большие сгустки пуха, как игрушечные лебеди, летучие корабли, воздушные медузы... От того, как легко они порхали, невесомым и летучим казалось всё: кто-то тихо дул на мироздание, и оно постепенно рассыпалось на молекулы... и всё стремилось-стремилось куда-то. Небо тянуло его, как магнит.
  Заговорщицки собравшаяся рядом с бабушкиным двором шайка тополей буквально дымила пухом. И ничего с этими хулиганами поделать нельзя. Делать им замечания бесполезно. Они праздновали наступление лета, как фанаты - победу любимой команды. Только что файеры не жгли.
  - Вообще, это, конечно, полное хулиганство со стороны природы! Деревья, видите ли, в снежки поиграть решили.
  - Не! Они не в снежки играют - они икру мечут. Пух - это икра.
  - Не уверен, что вкусная! - сощурил глаз Рома.
  - Чувак, я тебя не заставляю её есть, - с самым серьёзным видом заявил Саша. - А то скажешь: я тебя тополиной осетриной кормил. Пух - это древесная икра. Одуванчики - травяная икра. А мы, получается - человечья икра, научившаяся говорить.
  - Очень большая икра, однако! - заметил Ромка.
  Сейчас сашина голова ещё больше, чем при первой встрече, казалась похожей на одуванчик. А деревья и вправду нерестились на ветру.
  - Интересно, а может пух перелететь через Волгу? - прикинул Санька.
  - Ну, почему бы нет. В Нижнем Новгороде недавно открылась канатная переправа через Волгу, а здесь пусть будет - пуховая.
  - Пуховый фуникулёр.
  - Редкая птица долетит до середины Днепра. Редкий Винни-Пух долетит до середины Волги.
  - Ну ладно языком чесать, давай за дело! - напомнил Саша.
  Ребята сфокусировали ослепительную точку и воспламенили целую подушку пуха огромной лупой, которую повсюду носил с собой Саша, как инженер Гарин гиперболоид. Можно было, конечно, использовать зажигалку, но 'лупа прикольней'. Из пуха мигом выскочили оранжевые зубья и начали быстро расползаться ощеренным кольцом, расширяя и расширяя тёмную пасть.
  - Драко-он! - воскликнул Ромка.
  Пасть в несколько секунд пыхнула и погасла, слизнув в чёрное небытие, без остатка, весь прибившийся к поребрику пух.
  Рому вдруг осенило:
  - А ты представляешь, как бы выглядела из космоса Земля, если б весь пух на ней разом загорелся! Если б его прям везде одновременно подожгли.
  - Было б новое солнце, чувак!
  - Ну, солнце не солнце... скорее, такая большая круглая голова с огненными волосами. Пух-то одновременно может быть только в одном полушарии: в другом же зима, снег.
  - Ну, зима - подумаешь, зима! Я давно думал: прикольно было б, если б снег горел, как пух. Вот уж тогда бы я классно оттянулся. Такое бы шоу пироманов устроил!
  - Да уж пожалуй! Только... это было бы уже не шоу пироманов, а конец света, - сообразил Ромка.
  - А я иногда смотрю и представляю, - сказал Саша, - что небо - это такая офиге-енная лупа... а Бог нас через неё разглядывает. Ну, а если захочет, может сразу поджечь - как мы лупой пух поджигаем.
  - Не захо-очет! - уверенно возразил Ромка.
  - Да ты-то откуда знаешь, академик Павлов? Он что, Сам тебе сказал? Или типа ты - это Он?
  - Ну, просто... не захочет и всё. Мне кажется, уж в этом-то я Его знаю.
  - Когда кажется, креститься надо.
  Ромка перекрестился.
  - Не захочет, - с какой-то странной, но неотразимой логикой повторил он.
  - Слушай... почему я тебе верю? - сам себе удивился Санька. - Вот слушаю тебя, слушаю, так внимательно слушаю, что даже ни фофуна там, ни щелбана не даю, ни сливу не делаю, ни по ушам твоим музыкальным не сыграю... а слушаю и верю. Вот Богу почти что ни капельки не верю, а тебе про Него - верю. Блин... Может, ты гипнотизёр, а?
  Оказывается, порой и у детей бывает свой маленький богоборческий бунт. То есть они сами его так, конечно, не называют. Но и в их представлении хороший Бог должен соблюдать какие-то условия, чтоб остаться хорошим... ну, то есть чтоб вообще остаться. Потому что не-хороший Бог - это несуществующий Бог: не имеющий права на существование! Мы автоматически лишаем Его прописки в наших душах. У детей с этим всё просто: 'дружу' или 'не дружу'. Не дружу - значит, Тебе бойкот: значит, Тебя нет.
  Отец, который отнял у ребёнка маму... какой же это Отец!? Только Он ли отнял у Саши маму? А если провести детективное расследование - кто там убил-самоубил. Это будет самый необычный детектив - потому что Маринин, а не Марининой. Духовные преступления, совершённые в мире невидимом, расследовать всего сложней.
  Иногда труднее всего на свете бывает осознать, что Бог - не враг... а враг - тот, кто выдаёт себя за Него. Многим для этого требуются десятки лет жизни - а иным, увы, даже их не хватает. Хватит ли Саше на это одного 'недетского детства'? Так странно, когда доказательство теоремы Ферма задают 12-летнему школьнику!
  
   III.
  У деревьев был свой пух, у травы - свой. Они соревновались, не обращая внимания на разницу в размерах.
  По огромному пустырю головки одуванчиков, казалось, скакали, как шарики 'Спортлото'. Мир сделал стоп-кадр, и они замерли - выше-ниже в своих весёло-беспорядочных прыжках. Бог смонтировал что-то поразительное. Что-то совершенное - смелей любых утопий. Весь мир - музей фантастических изобретений. От пчелиных сот до серёжки американского клёна, сконструированной так, что малейший ветерок превращает её в вертолёт.
  Природа не сребролюбива. Всё золото мая она легко обменяла на пух июня. Все монеты и медали обратились в щекотные игрушки, пушистые катышки. Туман из несчётных пушистых шариков разлился по лужайкам. Кажется, вторая поверхность Земли отслоилась и миражом зависла поверх настоящей. Земля взошла на дрожжах. Стала мягкой и сдобной. И способной на перелёт.
  Каждый 'куст' одуванчика - зелёный, многоглавый, длинношеий дракон. Миллионы драконов сначала дышали ярким золотистым огнём, поджигая планету, а теперь, потушенные кем-то, выдувают только мыльные пузыри. Или это миллионы крохотных воздушных шариков взошли над травой: у лилипутов в огромном парке проходили народные гуляния.
  Всё на свете - творчество, и всё зависит от вдохновения. Одна старушка говорила: 'У меня сегодня вдохновение почистить морковку'. У кого-то вдохновение на глупости, у кого-то - на научное открытие. У кого - на молчание, у кого - на песню. Каждому человеку и каждому дню - своё вдохновение.
  - А вот тут у нас единственное настоящее вдохновение!.. - сказал Ромка, 'нюхая' одуванчик. Вдыхаешь-вдыхаешь невольно этот пух, - и приходит вдохновение на пушистую битву.
  - Если зимой так упасть в снег и погрести руками, получится 'ангел'. Ну, как будто отпечатки крыльев останутся. Жалко, одуванчиковый снег отпечатков не оставляет - только трава мятая!
  - Трава мята? - нарочно переспросил Санька.
  - Трава мя-тая! - звонко заорал Ромка и 'обрызгал' его одуванчиковым пухом.
  Мальчишки завозились в фантастической рассыпчатой мешанине.
  - Была же когда-то война Алой и Белой Розы?.. а у нас война Одуванчиков. - отфыркиваясь, сказал Ромка. Но объявил он её запоздало - она уже шла.
  Были б на свете одни только пушистые войны! И только одуванчиковые экзекуции.
  Новые рыцари фехтовали разлетающимися букетами, и зрелище было такое, как если бы сказочные великаны сражались схваченными за дымные хвосты фейерверками в праздничном небе.
  О больщущие одуванчики мальчишеских голов рассыпались их маленькие двойники. Круглые космические корабли высаживали парашютный десант на двух планетах.
  Ромка при удачных ударах комментировал:
  - Десант высажен в твои волосы! о, проник в бункер носа... взял штурмом ухо... второе ухо!
  И кажется, свет солнца, потихоньку клонящегося к закату - такой же пушистый, как то, чем они сражались. Стоит только прижмуриться: над тобой и над миром царит гигантский одуванчик из лучей, только не белый, а радужный. Благодаря мальчишкам 'Книга Бития' исправилась и снова стала Книгой Бытия. Мир 'перетворился' заново.
  - И луна туда же - тоже на одуван похожа! - театрально удивился Ромка, упав в траву и увидав над собой головокружительное вечереющее небо. Туманно-пушистый кружок, едва обозначив себя в голубом поле, смотрел с высоты. И казалось, можно упасть на него, перепутав верх и низ.
  - Давай его сдуем! - начал дурачиться Санька, шлёпнувшись рядом и изо всех сил надувая щёки.
  А вокруг них, казалось, медленно-медленно вращался оставленный ими в ходе битвы зелёно-белый водоворот. Опустошение, которое послужит размножению: чем больше одуванчиков сорвано и сдуто, тем больше их появится.
  
  - Сегодня прямо какой-то одуванчиковый день, - выдохнул Ромка, ложась в постель. - Столько одуванчиков было, что даже думать щекотно. Этой ночью от снов, наверное, чихать буду...
  - Да, по-моему, новый друг прибавил ритма в твою жизнь, - сказала мама.
  - А почему это ты думаешь, что Саша мне друг? - сощурился Ромка.
  - А разве нет? - удивилась Марина.
  - Нет, мам! Он мне не друг... Он - самый большой друг!
  А время слушает нас, смотрит и усмехается. Играет с нами, как умеет играть только Змей. Есть лишь один Спаситель. Без Него оно нас всех сдует.
  
  
   6. Древо
  
   Для любого агностика или атеиста, знавшего
   в детстве Рождество, хочет он того или нет, связаны на всю жизнь два понятия, которые
   для большей части человечества весьма
   далеки друг от друга: ребёнок и неведомая
   сила, которая поддерживает звёзды.
   Инстинктом он соединит их даже тогда,
   когда разум его не увидит в этом смысла.
   Для него всегда будет привкус Веры в
   изображении матери с ребёнком.
   Г.К. Честертон
  
   Надо на человека смотреть
   как сквозь Господа.
   о. Иоанн Крестьянкин
  
  
  А через пару дней приехал Кирилл.
  Ещё ничего не зная, но насмотревшись за день на санькины манеры, он вечером иронично высказал Ромке:
  - Это когда эт` ты успел с местным юным гопником познакомиться! Деградируешь, Ром, дегради-ируешь! Получше уж друга не мог себе найти?
  (Пожалуй, была тут даже какая-то доля неуловимой ревности... в которой он сам себе, конечно, не признавался).
  - Не-не! он не такой... ты его просто ещё как-то не раскусил! он классный.
  - Да я его кусать и не собирался - не думаю, что он вкусный.
  - Зря ты хохмишь! У него мама погибла.
  Кирилл осёкся, и с этой секунды во веки веков Саша оказался для него вне всякой критики.
  В одном словосочетании он узнал о нём ВСЁ. Своё отражение в зеркале не критикуют.
  
  - Такая жара! Я чё-то уже по дождю соскучился, - сказал однажды Ромка.
  - А я знаю место, где дождь, - тут же отозвался Санька.
  - Место, где дождь? Он что, прямо щас там идёт?
  - Он прям всегда там идёт!
  - Прям всегда-всегда!?
  - Прям всегда-всегда!
  - Покажешь!?
  - Тебе-то, конечно, покажу. И тебе тоже! - кивнул Кириллу Санька. - Для остальных пока секрет. Пошли прямо щас!
  
  Тюк, тюк, теньк... Капли падали крупные, как в самом начале сильного ливня, когда он только ещё проводит разведку. Ребята стояли под ивовым дождём, хотя вокруг сияло солнце, а в небе пока не было ни облачка. В сущности, над ними нависла эксклюзивная маленькая тучка - зелёная и 'бородатая'. 'Я тучка, тучка, тучка - я вовсе не медведь!' - почему-то вспомнилось из 'Винни-пуха'.
  - Вот, я вас привёл. Такой... заповедник дождя! - объявил Санька. - Считайте, я его создал. Я волшебник!
  - Да, ты - хороший человек, - сказал Кирилл.
  - Я знаю! - скромно ответил Саша.
  Плакучая ива раскинулась, как зелёный фонтан - широкий, струистый, тенькающий. Ивы любят воду и даже очертаниями невольно изображают движение воды. Зелёный водопад ивовых ветвей бесшумно струился до земли и впадал в чуть более светлое травяное море. И хотелось поскорее нырнуть в эту 'неводяную воду', укрыться там от жары. Все трое буквально забежали под полог ветвей, весело спрятались за ними, как за висячей циновкой.
  Ивовые плети колыхались, как зелёная летняя мишура. Будто из неба отвесно выпадали ивовые ручьи - зелень из синевы рождалась. Верхушки бурных 'потоков' обозначились как прорыв из другого измерения. Как близок мир, из которого вытекает Красота!
  И всё такое рассыпчатое, лучистое, почти как листья финиковой пальмы. Само слово 'паломники' произошло от 'пальмы'. Мы паломники... когда лезем на дерево.
  Космы легонько шевелились от ветерка, как ил в быстром ручье. 'Ил' и 'ивы' - даже созвучно. Почти как имена брата и сестры... или влюблённых - Ил и Ива. А может это фраза: 'Или ива'?.. или 'слива'?.. Нет, это я кажется, загоняюсь! - подумал Кирилл. - Просто плавное шевеление тихой, полусквозной зелени в полуденную жару навевает полудрёму. Как будто спишь наяву и видишь странный, счастливый мир, где рядом с тобой в совсем другом, несопоставимом ритме живут и возятся шустрые мальчишки. Один из которых - твой брат, а другой?.. Я 'в доме' у мальчишек. Или наоборот, они - в моём!?'
  - Ива здоровается! Привет! - Саша вдохновенно раскачивал ивовую плеть. - Это я в колокол звоню. Я это, как его... звонарь!
  Всем понравилось общение с деревом: легонько держишься за плети, а они колышутся от ветра уверенно, мощно, как живые, и словно водят тебя за руку - туда, сюда.
  - Колокол классный! жаль только, его не слышно. И не видно, - сказал Рома.
  - Зато меня хорошо слышно и видно. Меня всегда слышно и видно - вы это заметили? Знаете, сколько я языком звонить умею! - смешливо-самокритично заявил Санька. - Меня знаете, как одна воспитательница называла: ангелёнок-наглёнок. Прикиньте! Не-е, я конечно, не ангелёнок, фу!.. но наглёнок - это точно! Тут она в самую точку попала.
  - Слуш`те, это надо маме показать! - сказал Ромка.
  - Конечно, покажем! - подхватил Санька. - Только я хотел... чтоб сюрприз был. Чтоб мы её напугали. Вот что. Кирилл! - по-хозяйски обратился он. - Ты щас сбегай за Мариной, позови её типа как бы вообще в другое место - но чтоб она здесь мимо прошла... а мы выскочим из-под веток и её напугаем!
  - Кто это там хочет меня напугать? - раздался сверху знакомый насмешливый голос.
  - Ма-ам?.. ты-то как здесь!? - ошарашенно спросил Ромка, задирая голову.
  - А я здесь на пленере... просто рисую! Точнее, рисовала - пока вы не решили теракт устроить. Напугать меня до смерти.
  - Выходит, ты раньше нас открыла это место?.. и ни-ичего нам не сказала!
  - А у меня вот, как и у вас, свои 'сюрпризы'.
  - Ну вы и хулиганка, тётя Марина! - восхитился Санька.
  Марина, как-то взобравшись, делала зарисовки прямо в развилке, заворожённая узором ветвей, всего этого лабиринта, распадающегося на сотни узеньких дорожек. Здесь всё было волшебное. Облака повисли на длинных листьях, как пух, пытаясь свить мохнатое гнездо, солнце прилепилось пушистым плодом, и казалось, ива - ось всего, что живёт, вращается, движется. Красота Божьего мира - в красоте одного дерева. И полёт к небу, и ниспадение всех траекторий к земле. И дождь, и слёзы...
  Вдобавок, дерево стояло на холме над Волгой и своими очертаниями напоминало грандиозную карту реки со всеми притоками. Всякое старое древо - особое архитектурное сооружение. Башня его - обычно 'падающая', а несколько башен образуют целый замок. С донжоном в развилке. С бастионами могучих корней, с контрфорсами вздымающихся от них складок ствола. Штурм этого замка с последующим превращением его в свой 'штаб' - любимое занятие мальчишек.
  - Ну, чего смотрите - поднимайтесь ко мне! Или вы теперь уже не такие храбрые, как раньше? - подзадорила Марина. - У меня тут бутерброды и печеньки есть - будем на дереве полдничать.
  - Мы щас, мам! - загорелся Рома.
  - Мы щас! - эхом отозвался Санька.
  Дерево само заботливо подставляет сучья и выступы под твои ноги, будто нарочно спроектировано для мальчишек. Это даже не лестница, а что-то живое, подносящее тебя поближе к небу.
  Одно удовольствие, карабкаясь, читать всем телом живую летопись старого-старого дерева (кажется, 'древо' и 'древний' - от одного корня). Оно ветвилось, изгибалось, образуя волны, шишки, бородавки на драконьем стволе. Мальчишки по сравнению с ним будто ещё уменьшились в размере и возрасте. Они смотрелись на нём, как мыши на слоне... но мыши ведь слона не боятся, скорее, наоборот.
  Рома первый раз после переломов лез на дерево (как, впрочем, и его мама). После тяжёлой болезни человек рано или поздно всё делает первый раз. Заново открывает для себя разные стороны прежней, хорошо знакомой и любимой жизни. Для настоящего мальчишки залезть на дерево - как для альпиниста покорить горную вершину.
  - У каждого дерева - своё лицо, что ли, - рассуждал Санька, карабкаясь. - Деревья же непохожи, как люди. Это только издали кажется, что похожи, а так... совсем разные. У них и характеры разные. Я давно замечал: одни прям хотят, чтоб ты на них залез, а другие... ну, лучше не лезть! это они сразу дают понять - тебе же хуже будет, если залезешь. Это как люди: одни любят детей, другие нет! Деревья только ничего не говорят, а характер у них есть.
  А Кирилл лез за компанию и думал: 'А дети - настолько странные 'деревья', что даже неприязнь к... некоторым из них легко переходит в симпатию - без всякого чёткого рубежа, когда именно это случилось'.
  Если Санька прав, здешняя ива явно хотела, чтоб на неё залезли. Раз-два-три - и ты уже в развилке, как в готовом гнезде. Ветви здесь расходились осьминогом.
  - А если смотреть на нас сверху, то это будет... типа 8-конечная звезда, а мы - в её центре.
  Древо держало их в ладони, незаметно приподнимая к Богу, к Его невидимым глазам. Оно пустило корни во всю Вселенную. Вросло в облака и сделалось зелёным дождём. Вросло ещё дальше, в космос, и стало зелёной галактикой. Кажется, ветви - это те же корни, только впитывают не воду из земли, а свет из небес. Пучками лучей они продлены до солнца. Наверное, ветки - это пути небесные. Непостижимая карта непостижимых дорог жизни: всех вариантов наших свободных решений и их совершенно несвободных, неизбежных последствий, всех развилков и вариантов, векторов и шансов...
  'Впрочем, что это я опять: это слишком взрослые размышления - дети чувствуют всё проще... и вернее. У них можно научиться непосредственному восприятию Божьей благодати. Дети же почти все исихасты, хотя сами не подозревают об этом'.
  Детская жизнь интересна тем, что вмещает в себя множество параллельных миров. Залез на дерево - и ты уже в своём мире. В нескольких метрах внизу может кипеть обычная взрослая суета, но ты 'в домике', 'в штабике' - в сказочной стране, где тебя не достанут. Только ты сам можешь пригласить в неё, кого захочешь. Она до бесконечности огромна, вне зависимости от масштабов в пространстве трёхмерного мира.
  - Во-от, будем, как леопарды, есть на дереве, - объявил Рома, разворачивая мамины бутерброды.
  - Почему как леопарды? - спросил Саша.
  - Разве ты не знаешь, что леопарды затаскивают свою добычу на дерево и там обедают: ну, чтоб львы или гиены не отобрали. Представляешь, звери, которые никогда при жизни не бывали на деревьях, благодаря леопардам могут сделать это посмертно: антилопа там, олень...
  - Олень на дереве... Прикольно!
  Ребята ели и любовались. Да уж, красивое место нашла ромина мама! В окне тонкой листвы, как в готовой картинной раме, открывался за Волгой Ипатьевский монастырь. Ветерок то и дело рисовал что-то на реке, но объектом самого бурного его творческого вдохновения стали цеплявшиеся за ветки облака.
  - Вот так кажется: натяни парус прям между веток - и полетишь... или поплывёшь... или поедешь на этой иве - не знаю, как сказать.
  Что-то в иве, и впрямь, было от парусного корабля. Чуть налетал ветер - и она уже собиралась в путь.
  В ветреный день воздушное пространство особенно похоже на море. И всё пронизано духом путешествий. От дерева к дереву, от острова к острову плывут невидимые корабли. В небе - сокровища и пираты. В нём запросто можно утонуть. А можно добраться до неведомых стран. Но чтобы выжить, прорваться, победить, в нём надо держаться вместе. Здесь это его условие непреложно.
  Ивовые листья казались стайкой рыбёшек на отмели неба. Каждая веточка была кормушкой, к которой они со всех сторон сплылись.
  - Марин, а мы, оказывается, путешествуем по той карте фресок из вашей повести, и вот сейчас мы - на Дереве! - сказал вдруг Кирилл.
  - А разве там есть дерево?
  - Ты что, мам! Не помнишь!? там очень большое дерево, - вмешался Рома.
  - Ну да, на фресках Ильи Пророка есть родословная царей, - вспомнила Марина. - очень красивое дерево. А ещё люди лезут на деревья, спасаясь от потопа. А ещё Закхей взлез на смоковницу, чтоб лучше видеть Христа!
  - 'Взлез' - хорошее слово! - подслушал Санька, - 'Залез' - это как-то... как будто ты в чужой сад залез воровать. А 'взлез' - тут уж сразу понятно, что - вверх.
  Он даже рукой показал.
  - А может, мы на дереве тоже для Него виднее... - продолжал он размышлять. - Пусть Он нас здесь увидит!
  - Да Он и так нас всех видит! - сказала Марина.
  - Нет, пусть увидит, что нам хорошо вместе. И так всё и оставит... как сейчас!
  Да, необычно чувствовать себя на Древе Мира - на котором есть всё.
  Мы - храм, а наша жизнь - фреска. Она всегда изумительна, ярка и неповторима. Не зная богословия, мы практически не можем понять смысла церковной стенописи... но ещё меньше разбираемся в великом 'ансамбле монументальной живописи' собственной жизни.
  - Почему у большинства народов родословная - не схема, не таблица, а именно Древо? - спросил Кирилл, но вопрос его пока остался без ответа.
  - Если дерево - родословная, а мы все - на нём, то получается, оно нас всех породнило. Мы теперь одна семья! - сказал Ромка.
  - Все на одном дереве висеть будем, - в духе чёрного юмора переиначил Санька.
  - Не висеть, а жить! - поправил Ромка.
  - Жить!? Я согласен.
  Ромка вдруг сказал:
  - Вот мы снова на дереве, и это рай, а Змея нет.
  Кто как хочет, тот так и поймёт.
  - Иногда человек сердцем доходит до самой-самой большой родословной. Евангельской: 'Я Лоза, а вы ветви', - с запозданием ответила Кириллу задумчивая Марина. - Если Христос так сказал о всех нас... значит, мы все - продолжение Его родословной! У Христа не было земных детей (чего б там не фантазировали масоны), но мы - Его дети по усыновлению. Постепенно-постепенно наше восприятие жизни расширяется до всего... что было не с нами. Вся Божья история - наша личная история. Биография человечества - наша биография! Мы - не вне Бога, и Бог - не вне нас, и мы - не вне друг друга... Все со всеми связаны. 'И о всех, и за вся!' - как возглашается на Литургии.
  Все замолчали, слушая такие неожиданные странные слова.
  
  - Единство рода человеческого женщине постичь по-моему легче... - продолжала Марина.
  - Почему? - удивился Кирилл.
  - Да очень просто! Когда рожаешь, тогда знаешь. Рома - из меня, а я - из моей мамы... и все мы, через какое-то море поколений, от одних отца и матери. (Что и генетики доказывают!) Если в Боге нет времени, а всё - вечность... значит, мы и вправду - Единое Тело: все во всех, все из всех, начиная с Евы... которая сама взята из Адама. Мы все и выходим - одно родословное древо. К этому древу в Рождестве привился Христос, а раз привился, то и изменил его. Но ветвится-то оно только во времени. Это мы можем его нарисовать, как древо. А для Христа, то есть вне времени, оно - Тело: Его собственное. Часто ведь говорят: 'Мы мистически - Тело Христово'. Да, по-моему, не только мистически! Я что, мистически, что ли, Рому родила? Получается, все мы, действительно, друг другу братья и сёстры. А без времени вообще - просто тело Адамово, Тело Христово.
  - Так и есть! Слушайте... кажется, против этого ничего не возразишь! - пробормотал Кирилл.
  Марина смешно развела руками:
  - Вот какие вот умные мысли приходят, пока сидишь на дереве... вместе со своими мальчишками!
  - Значит, заповедь 'Возлюби ближнего твоего как самого себя' понятнее беременным? - спросил Кирилл совершенно серьёзно: какой уж тут смех, когда тебя берут и ошеломляют логически безупречным открытием, которое переворачивает весь твой мир!
  - И при этом ведь все полностью сохраняют свои личности, являясь Его Личностью! - добавил он, размышляя со скоростью света.
  - Да! По моему, это уж несомненно. Как в Троице - Три Личности, но при этом все Три - Одно. Св. Григорий Богослов говорит, что Бог не может быть только Единицей. Ведь такой Бог был бы замкнут в нарциссической любви к Самому Себе. Не может Бог быть и Двоицей, поскольку любовь двоих исключала бы всякого третьего, всякое распространение её вовне... Вот ведь чувство удивительной непротиворечивости. Мне даже больше всего нравится как раз необъяснимость этого человеческими словами: люди бы такого 'бреда', как Троица, точно ни за что не выдумали! 'Бред' всеединства - лучшее доказательство, что это Правда.
  
  - Ну, и как там у вас со штабиком? - спросила вечером Марина, когда мальчишки вернулись с дерева позже всех.
  - Хорошо у нас со штабиком! Мы за сёдня первый этаж построили.
  - Вроде, уже был первый этаж: развилка, где мы сидели, - удивилась Марина.
  - Не-ет, это был только подвал! А мы над ним ещё...
  - Подвал в воздухе!?
  - Ну-у... а почему бы нет.
  'Да. Подвал в воздухе: именно - почему бы и нет! - задумался Кирилл. - У неба ведь тоже есть свой 'подвал'. Похоже, в нём-то мы все и живём. В 'поднебесной', как называли её древние. Рядом с псевдоцарями-змеями, заслонившими от нас настоящего Царя'.
  - Да это у вас прямо Лориэн какой-то! - засмеялась Марина. - Решили, как эльфы, жить на деревьях?
  - Не, мам! Лучше, чем эльфы. Мы научились летать. Дай, я тебе фотку покажу.
  Снимок запечатлел спрыгивающего с дерева Ромку. Рискованно, конечно, после таких-то переломов, но кого же из мальчишек волнуют прошлогодние травмы!
  - 'Только в полёте живут самолёты', - вздохнула мама. - Вот что поделаешь, когда у тебя такой летающий сын!
  - А ещё говорят, в полёте дети быстрее растут, - заметил Кирилл.
  - А ещё в полёте быстрей заживают всякие болячки... если не появляются новые! - сказал Ромка.
  Так он и запечатлелся на фотографии - 'летящий'. Вид такой, будто шёл по воздуху - расставив на всякий случай руки. И при взгляде на него сразу приходило в голову смешное опровержение теории Дарвина. Если любые жесты человека рассматривать непременно как атавизм его обезьяньего прошлого, тогда атавизмом чего является частое 'размахивание крыльями' почти у всей ребятни? По этой железной логике, человек, несомненно, произошёл никак не от обезьяны, а от кого-то крылатого.
  'И откуда ж ты только взялся в жизни Ромки? - думала Марина о Саше. - Откуда ж вы вообще берётесь, самые главные люди в нашей жизни! Страшно даже подумать, что мы могли вас вовсе никогда не встретить - разминуться всего-то на минуту или на сотню метров. Сколько миллиардов родных людей не знают друг друга: они могут общаться только в литургической молитве 'и о всех и за вся'. Только она одна преодолевает нашу тотальную разлуку!'
  
   7. Потусторонний мир
  
   Часто у священника спрашивают: 'Что такое страх Божий?' Ответов существует множество. Кто только об этом не рассуждал, но почему-то самый простой пример не приводится. Его ведь воочию увидеть можно, этот 'страх божий'. Он на лицах тех, кто в первый раз, ради любопытства в храм заглянул. Каким бы образованным, разносторонним и современным человеком ты не был, как бы умно о вере и религии не рассуждал, какими бы эпитетами православных не определял, но почему-то, входя в храм, будь то большой собор или маленькая деревенская церквушка, сразу заметен становишься. И не потому, что необычно все и незнакомо, а оттого, что страшновато...
   о. Александр Авдюгин
  
   Помню, проходя ребёнком мимо храма,
   я задавал себе вопросы: кто, когда и зачем
   воздвиг это здание? Что там происходит
   и с какой целью идут туда люди? Не будь этой церкви, неизвестно, в каком возрасте я задался бы этими вопросами.
   Прот. Вячеслав Тулупов
  
  - Тёть Марин, а я ведь часто о жизни думаю, - признался Саша. - Ну, так, между всякими делами. Я иногда думаю, религия - это такая сказка для взрослых. Ну, есть же сказки для мелкоты, а эта типа для взрослых. А иногда думаю... а вдруг Бог всё-таки есть?
  - А ты бы сам-то как хотел - чтобы Он был или нет? - уточнила Марина.
  - Я б хотел, чтоб Он был! - сразу ответил Саша с ударением на 'хотел'. - Но только более справедливый! Чтоб не делал людям плохо. Или делал плохо только плохим. Чтоб не забирал родителей у детей. А то... мама так-то, получается, из-за Него повесилась! Зачем тогда такой Бог?
  - Ну, такой, про какого говорили твоей маме, наверное, действительно - ни за чем!
  - А Он что - другой? Какой же Он?
  - А ты смотри на тех, кого любишь, и увидишь! Бога можно узнать, только если любишь, - неожиданно, словно по какому-то внушению, сказала Марина.
  
  Диалог этот происходил, конечно, уже по традиции, на берегу. У древа. Ипатьевский монастырь на той стороне Волги был его свидетелем.
  - Здесь у нас Средиземное море! - сказал вдруг Ромка.
  - Почему? - удивилась Марина.
  - Ну, ведь Средиземное море делит Европу, Азию и Африку, так? А Кострома как бы тоже на три континента разделяется. Там, где монастырь... ну, там пусть будет Европа. Тогда вон там, где Ленин - там Азия, а тут, где мы живём, за Волгой - это вообще Африка.
  - Ура, мы туземцы! - сделал вывод Санька и, похолпал ладонью по рту, - Ву-ву-ву-ву-ву!
  - Ну, логика, конечно, не безупречная, - засмеялась Марина, - но представить можно. 'Три континента Костромы' - хорошо звучит!
  - Слушайте, а когда мы побываем на тех континентах?
  - Давайте завтра.
  - Давайте! - с готовностью отозвался Саша.
  Нет пророка в своём отечестве, и многим, конечно же, 'до лампочки' те шедевры и святыни, возле которых они живут. Привычная изо дня в день деталь пейзажа, скорее, мозолит глаза, чем вызывает восхищение. Но Саша-то отдыхал в Селище под Костромой первый раз, и отделённое водой златоглавое чудо казалось ему, по крайней мере, немножко любопытным. Типа 'Поехали за компанию' - 'Ну, а почему бы и нет'. Вот смотришь-смотришь на что-то из-за реки, а тут раз и перенёсся туда, как в зазеркалье.
  - А говорят ещё, потустороннего мира не бывает. - загадочно сказал Рома.
  - А что, бывает?
  - Да во-он: по ту сторону реки. Поздравляю: ты с нами завтра потусторонний мир увидишь!
  - Ну-у, это какой-то уж слишком простой! В него, блин, и верить не надо - он и так есть.
  Белоснежный Ипатьевский 'кремль', отражаясь, расплывался в воде тающими сосульками башен. От дальности он казался дымчатым, воздушным, словно наполовину уже вжился в небо, затуманился-склубился резным облаком, под которое река подвела густую ленту неба. Купола светились прозрачно, как огоньки свечек.
  Тень Неба на земле, отражение рая в волжском зеркале.
  Диву даёшься: как же такой-то монастырь - настолько тесно связанный с царской династией, - да не разрушили! Ведь почти и не тронули, только закрыли... Сто-олько храмов с совершенно не политической историей снесли без следа, а здесь такую наглядную пропаганду 'Православия-Самодержавия-Народности' оставили! Самый царский из всех русских монастырей, самый 'романовский'! Главное, и видно-то его издалека, со всех проходящих по Волге кораблей: тут уж не только история, а само местоположение - царское. И с такого-то места, с поволжского трона - не убрали!? Недоработочка вышла?.. Впрочем, в поведении маньяков часто бывают такие странности: одного убил, другого - и мог, и хотел, да что-то вот так и не собрался. Так и стоит до сих пор знаменитый монастырь... для кого-то туристический центр, для кого-то - окно в Небо.
  
  Свежий ветер странствий врывался сквозь открытые окна в полупустой автобус, пока ехали по длинному мосту. Что-то маленькое белое порхало от сквозняка по всему салону.
  - Слуш`те, я думал, это чей-то билет летает, а это бабочка-капустница! - определил наконец Саша.
  - Сказочный город: здесь даже билеты оживают, - заметил Ромка.
  До Ипатьевского монастыря добирались с пересадкой: переправились по мостам через две реки: Волгу и Кострому. Всё шло по закону сказки: 'За тремя морями, за тремя горами...' Остановку сделали в центре, на площади Сусанина.
  Смешно и умильно, как живая, смотрела на ребят собачка-копилка посреди огромной площади, смешно и озорно толклись сотни голубей, как в Венеции - только у подножия не Сан-Марко, а большущей каланчи. Всё весело приветствовало гостей. Будто целый мир подмигнул: 'Всё будет хорошо!'
  'Хорошо нам здесь быть... И мы вместе - и Бог с нами'.
  Навстречу попалась семья с крохотным ребёнком, который семенил и бесконечно-монотонно, словно галчонок из 'Простоквашино', спрашивал родителей, почему-то до сих пор не удостоившись ответа: 'Куда идём? куда идём? куда идём?'
  И Кирилл вдруг задумался: а куда идём?
  Все четверо потом вспоминали, что очень много смеялись в дороге - а над чем? почему? от чего?.. наверное, от радости. Это была какая-то эйфория. Просто от того, что вместе шли куда-то. Какая разница куда, если вместе?
  Многоарочные Торговые ряды казались совершенными в своей простоте, как Колизей. Сквозь них весь мир смотрелся ажурным. Арки обрамляли его - бережно, торжественно, картинно, будто старались выхватить из него что-то главное. Но привычка рассматривать всё в отрыве, изолированно, подводила их, как вечно подводит она людей аналитического мышления.
  - О, мам, ты - Жанна д`Арк!
  - Почему?
  - Потому что ты - в арке.
  - Хорошо! только у Жанны д`Арк не было детей, - улыбнулась Марина.
  - Значит, теперь уже есть: вот же я! - с неотразимой уверенностью заявил Ромка.
  - И я! - поддакнул Саша.
  Они немного прошлись по этим галереям просто так, из чувства эстетического наслаждения. Ничего не покупая - потому что главным 'товаром' здесь была бесплатная красота мира.
  
  - Давай, я тебя сфоткаю в арке, - предложил Кирилл.
  - Не! Я не фотографируюсь, - спокойно, но категорично возразил Санька.
  - А на память.
  - Нет никакой памяти.
  - Респект, - поддержала Марина. - Значит, самое главное в жизни ты как раз понял.
  - Почему?
  - Настоящая Жизнь кончается тогда, когда её начинают снимать.
  Обычно дети не любят фотографироваться (хотя очень любят фотографировать!). Взрослые это объясняют тем, что они ещё не понимают... Нет! В том-то всё и дело, что всё как раз наоборот! 'Не понимать смысл' и 'понимать бессмысленность' - принципиально разные вещи. Дети несознанно, но совершенно ясно ощущают, что фотографирование - бессмысленный, нудный взрослый ритуал. Один из бестолковых стереотипов, переполняющих наше существование. Нечто глупенькое и насквозь фальшивое, для настоящей Жизни противопоказанное.
  
  Наконец путешественники добрались до цели. Ипатьевский монастырь был слишком красив, чтоб его не полюбить с первого взгляда. Можно 'не любить' Церковь вообще - но вот конкретную церквушку не любить всегда намного сложнее.
  - А сколько лет этому монастырю? - вполне дежурно спросил Санька.
  - Ну-у... одни историки считают, что он 1330 года. Другие - что где-то примерно 1270-го, не моложе!
  - Какого-какого года!? - переспросил Санька ошарашенно.
  Такие календарные расстояния обычно просто ошеломляют детей - даже школьного возраста. Каких бы пофигистов они из себя не изображали, даты, слишком далеко отстоящие от их года рождения, действуют на них почти мистически. Если и Великая Отечественная война для них сейчас уже почти что 'древность', если стандартно-размытое 'до революции' звучит почти как 'до потопа', то что там говорить о датах XIII-XIV веков!
  И уж совсем нет слов выразить чувство, когда понимаешь, что хоть это и древность... но за древностью-то - Вечность. Что здешнее время - только оболочка. Что Илья Пророк или Ипатий Гангрский на самом деле так же близки, как Саша или Ромка.
  В святых местах в душе незаметно совершается какая-то большая и очень важная работа. Многое выступает из внутреннего тумана.
  А тонкие тени листвы тихо трепетали на древних стенах, напоминая самый первый в мире кинематограф. У каждой тени была своя, видимо, довольно сложная роль, но разобрать весь сюжет почему-то не представлялось возможным. Может, это был фильм о взаимоотношениях человеческих атомов в толпе.
  Храмы и башни ярко белели, как кусочки зимы посреди лета. В жару от них веяло спасительной прохладой. И вообще они какие-то - целиком иные, чем окружающий мир.
  Вот ослепительное облако зашло за ослепительный купол собора. Теперь крест из сплошного золотого света лежал на небесном сугробе. Снежными казались под ним и все постройки монастыря.
  - Крещёный снег, - сказал Санька, глядя на облако. - Его окрестили. Как меня - только я был маленький и не помню.
  - Куда это вы меня, тёть Марин, завели? - шутливо проговорил он. - Завели и не подумали, что мне же теперь все облака будут по жизни напоминать кресты.
  - Ну и пусть себе напоминают, - сказал Ромка.
  - Пусть-пусть!.. тебе-то хорошо: тебе всё пу-усть, дусь-балдусь!..
  Торжественная Соборная площадь Московского Кремля, уменьшившись, раскинулась перед ними монастырским двориком. История беззвучно-торжественно цокала по мостовой, а Вечность, оторвавшись, высоко возносила над ней купола. Белые стены обретали смысл в золотых луковках. Царь Небесный был близок и бесконечен. Царю земному было всего-то четыреста лет. Площадь, с которой Михаил Романов отправлялся в Москву, конечно, была чем-то похожа на площадь, ставшую конечным пунктом его восхождения на царство.
  'И нам тоже скоро предстоит путешествие в Москву... - подумал Кирилл. - Хоть мы и не цари, но все дороги ведут в Рим, и все мы там будем. Там поймём - зачем!'
  - Неужели в Москве - ЕЩЁ красивее церкви!? - протянул Саша.
  - Не знаю, кому как, - ответила Марина. - По-моему, самая красивая церковь - это Человек.
  - Как так?
  - Ну, как: если Бог в человеке присутствует, то человек - храм.
  - И я - храм!?
  - И ты - храм. И все остальные. Но только некоторые люди - это храмы разорённые. А некоторые - интеллигентные и холодные, как музеи. Вот как в советское время, когда здесь тоже был музей.
  - Здесь был музей!? - удивился Саша. - А почему? Людям типа больше нравился музей, чем вот такой вот монастырь?
  - Да, наверно потому... что вообще вся наша человеческая культура - это 'археологический музей' веры. Это я как музейный работник говорю.
  - Почему?
  - Ну, вот, представь: вместо кого-то живого, кого ты очень любишь, поставили бы хороший памятник. Он был бы очень красивый, его бы самые замечательные мастера сделали - но ведь с памятником не пообщаешься. Он тебе ничего никогда не скажет, не обнимет, не посмеётся, не утешит. Когда-то люди общались с Богом, а потом им сказали, что Его больше нет, и от их общения остались - памятники, музеи, разные вещи... Вот это всё и есть - человеческая культура. Без неё-то, конечно, было бы совсем плохо! Но, наверное, лучше всё-таки живой человек, чем коллекция вещей, оставшихся от него.
  - Получается, все люди - сироты? - сделал свой вывод Саша. - А Бог, это как мама, с которой... ну, что-то случилось! Но только Он - воскрес. Да, тёть Марин?
  - Да!
  - Слушай, раз мы нашли друг друга - значит, Бог нас нашёл, - подпрыгнул вдруг Ромка. Может, это были и не его слова? Может, он их где-то слышал? Может, читал?.. Но в этот миг они стали его словами. Он их в прыжке поймал. И возможно, забыл их через минуту.
  
  Через роскошное крыльцо взошли все вчетвером в Троицкий собор. Расписная галерея вводила, казалось, в терем, дворец, царские палаты. От неё было празднично-торжественно и... почти по-домашнему уютно. Каждый в душе чувствовал, что именно вводится по ней в гости к Царю царей.
  За порталом открылась надмирная высь. Народа оказалось мало - а вот свечек почему-то очень много, как будто целое звёздное небо приземлилось в храм. Ангелы скатали его в свиток и спрятали здесь. Фрески ошеломляли бурным полётом фантазии и невыразимой таинственностью. Для ребёнка войти сюда - было всё равно что попасть внутрь самой яркой фантастической книжки с картинками. Абсолютная, совершенная реальность чуда ощущалась здесь везде. Чудо - как воздух! Чудо - как образ жизни.
  - Су-упер!.. - только и выдохнул Санька. - А что тут вообще нарисовано?
  - Ту-ут?.. Тут чудо на чуде сидит и чудом погоняет! и это, действительно, супер! - с таким же заворожённым видом отозвался Ромка.
  Тут даже непонятно было, где страшно, а где красиво: всё - один цветущий восторг, смешанный со 'страхом Божьим'. 'Ищите же прежде Царства Божия и правды Его...'
  Если Ложь - основной закон падшего 'змеиного' мира, то, может, фрески (как и любовь!) - попытка увидеть подлинную картину мира, какой он в Боге. Есть фрески и есть любовь: одно вИдение для глаз, другое - для души. Попытка преодолеть трёхмерное пространство и линейное время.
  Что ты видишь на фресках? - образ Божий.
  Что ты видишь в Человеке глазами любви? - образ Божий.
  В мире лжи один человек видит в другом, в лучшем случае, просто чужого, в худшем - мразь... Но человек в храме приближается к миру, которого он в обычном состоянии не видит - и без которого не может жить! Если б то, что на фресках, не было бы правдой, не было бы и нас. От ощущения этой самоочевидной правды (иначе именуемой благодатью), человек и говорит: 'А здесь хорошо...' Апостол Пётр в момент Преображения тоже неосознанно сказал: 'Хорошо нам здесь быть...'
  - А это что? Какой-то ребёнок? - показал на стене пальцем Саша.
  - Это душа выходит из тела. Души умирающих, когда их подхватывают Ангелы, на фресках обычно изображаются маленькие, как дети, - пояснила Марина.
  - Типа, в душе каждый ребёнок? - понял Саша.
  - Наверное, и это имелось в виду тоже: наверное, смерть - как раз рождение этого 'ребёнка'... но главный смысл, по-моему, что все мы дети одного Отца Небесного.
  - Ух ты! Получается, там все - одна семья?
  - Да мы и здесь - одна семья... только здесь пока не знаем об этом.
  А Кирилл ничего не говорил, просто ошеломлённо оглядывался. Дети в высоком соборе - всегда какие-то особенно маленькие. Да и все мы дети перед Ним: правильно сказала Марина. Может, для того-то мы в собор и приходим, чтобы в Отеческом доме в детство вернуться? Вспомнилось из Шевчука: 'Я так мал, а вокруг всё огромное.' Но это огромное не подавляет. Оно обнимает и защищает. Мы маленькие, но это всё - наше, а в Нём и мы - огромные!
  - А почему, если смотреть на тень свечки, кажется, что она не горит, а только дымит? Или даже... вода какая-то от неё вверх течёт? - продолжал вопрошать Саша.
  - Просто огонь - это тот же воздух, только очень горячий. Его-то ты и видишь.
  - Вижу воздух!?
  - Да, струю воздуха.
  - Тёть Марин, и почему я с вами вижу больше, чем один!? Вот даже воздух теперь увидел. О, а оказывается, так прикольно свечкой капать себе на руку!
  - А разве не больно?
  - Немножко больно. Зато потом такие катышки из воска получаются. Вот попробуйте сами.
  Детей привлекает в любом явлении та сторона, которая нам уже не понятна. Ради 'интересно' можно даже немножко потерпеть 'больно'.
  Подходя со свечкой к аналою, Саша невольно перекрестился. Правда, креститься он не умел. Он изображал на себе скорее молнию, чем крест. Вот так: лоб-плечо-плечо-живот. Марина показала ему, как правильно, и он первый раз по-настоящему осенил себя крестом ... - на удивление старательно, даже глаза скосил на щепоть пальцев.
  Пушистый, туманный луч, расширяясь, врывался в храм, как дыхание Бога, изображаемое на фресках Сотворения мира. Врывался в каменный куб, как то, что животворит. Освещая, освящает... И было это так чудесно, будто луч тоже нарисовали. Только не люди. Мальчишки, не сговариваясь, интуитивно потянулись к нему - оказаться во свете! Прикоснуться к тому, к чему не прикоснёшься, а только пройдёшь насквозь. А вдруг и Он тебя пройдёт насквозь? Свет в соборе... дар Божий, который не описать - а только увидеть. Этого Бога, освещающего всех, невозможно ненавидеть! Вот наконец-то 'Во свете Твоем узрим свет'.
  Чуть только луч бережно коснулся макушки Саши, она вспыхнула, как неземная корона. Потом он сместился - и засветился весь! Бесформенный свет обрёл в нём форму человека. Вспыхнул-прошёл... совершилось помазание лучом.
  В алтаре тоже было золотисто-туманно от солнца и чувствовалась такая глубина - глубина глубин, - что в ней-то душа и распознаёт Священное. Испокон века: хоть и нет критериев, а ошибиться невозможно. Этот свет уже не видишь, а чувствуешь. Будто из пещеры, полуслепой, щурясь, выглядываешь в необъятный мир. Всё во Вселенной так мало и тесно по сравнению с ЭТИМ.
  Ромка вдруг ошеломлённо вытаращил глаза:
  - Ма-ам! у тебя же цветной платок - точно как на фресках! Смотри сюда. Вот нарисована одежда и вот твой платок!
  Действительно, нечаянно вышло полное совпадение! На ярославско-костромских фресках обычно очень тщательно прорисованы узоры на одежде. Да, что уж тут скажешь! Саша отказался фотографироваться на площади, зато здесь Бог, оказывается, уже их сфотографировал. Прикровенно.
  Но интересно, как же всё виделось глазами Саши? Тут было похоже, как если б мы все жили в детдоме, а на стенах были нарисованы мама и папа и сцены счастливой семейной жизни.
  А Кирилл подумал:
  'Я готов часами читать книгу этих фресок... Но приходят ещё более чудесные моменты, когда ты просто стоишь под ними, как под небом - и тебе ничего больше не надо! Полный мир в душе и - изъятие из мира'.
  - А я сегодня первый раз в жизни был в церкви, - сказал вдруг Саша, когда они уже выходили.
  - Да-а? - удивился Рома. - Что, прям первый-первый?
  - Прям первый-первый.
  - И как?
  - Я вообще не думал, что так...
  Когда человек мирится с Богом, обычно это происходит так спокойно и внешне малозаметно, что трудно порой бывает уловить сам момент. Всё естественное совершается тихо. Бурно, громко, со скандалом случаются лишь неестественные вещи. Человек мирится с Богом не потому, что ему предоставляют какие-то веские доводы, а потому что хочет помириться. Потому что жить с Отцом естественно. А не жить неестественно: живя, не жить может только нежить.
  
  Пока они были в соборе, оказывается, как-то незаметно успел начаться и кончиться бурный ливень. Теперь мокрые купола казались особенно светлыми в тени полузанавешенного неба. Повлажневшие деревья радовались дождю, и даже назойливый тополиный пух отлетался! Непередаваемо живая красота мира, словно нарочно спрыснутого святой водой.
  А под сиреневым небом отъезжающей грозы радужно сиял дом в углу монастырского двора.
  - Вот тут вот и жил 400 лет назад царь Михаил - первый из династии Романовых, - объяснила Марина.
  - Так странно: палаты царя - всего-то в уголке!
  - Да ничего странного: в центре тут - сама Троица. А кроме Неё, что ещё может быть в центре. Троица, и в углу перед ней молится царь: точно как на иконе.
  - Получается что? весь этот монастырь и есть - одна больша-ая-большая икона? - обвёл руками Санька.
  Они осмотрели оба музея на территории монастыря: палаты Романовых и палаты Годуновых. 'У Годуновых' Кирилла ждала неприятная встреча... опять с собственным прошлогодним сном и 'псалмами' - только на сей раз воплощёнными в красках и позолоте. Пышно сверкал резной золочёный барельеф 'Страшный Суд' где-то в метр высотой. Кирилл порадовался про себя, что Саша прошёл мимо, совершенно не остановив взгляд: обычная невнимательность мальчишек в музеях сослужила на сей раз хорошую службу. Ребёнку, который потерял маму и, вроде бы, только что обрёл Отца, совсем не к месту было тут же встретить Его искажённый, подменённый, осквернённый образ: увидеть опять не Отца, а убийцу матери. Вот ведь поджидают нас даже в самых красивых местах такие хитрые засады Верховного Издевателя! Растопырил себе резные лучи, как настоящий Бог, а внизу, под ним, в два яруса - концлагеря с большой толпой его пленных, только вместо колючей проволоки - аккуратно вытесанные мастером языки пламени.
  В проспекте значилось: 'Галич. II половина XVIII века'. Галич был патриархальным торговым городком. Вероятно, какой-нибудь очень благочестивый купец заказал себе такой назидательный шедевр. Чтоб всегда перед глазами был Небесный Уголовный Кодекс в красках. Золотой конец света. Ад в стиле барокко.
  Примечательней всего были подписи под группами лиц адской национальности, мучившихся в пламени:
  '- Ремесленные люди, которые неправдою рукоделие работали и обманом и клятвою дорогою ценою продавали, идут в муку вечную.
  - Женский пол за чары и за бесчинное убеление лиц и за прелестное украшение риз и за прочие соблазны, идут в муку вечную.
  - Купцы, торговые люди, которые лестию и обманом и клятвою торговали, продавали и покупали, идут в муку вечную.
  - Земледельцы, которые воскресных дней не почитали и всякую работу работали, или наготою свои работы творили [т. е. раздевались от жары], идут в муку вечную.
  - Нищие, которые пронырством и лукавством не ради пропитания, а ради обогащения милостыню принимали, идут в муку вечную...'
  Дальше перечислялось ещё десятка два-три категорий. Очень напоминало свод законов какого-нибудь древнего царя, вроде Хаммурапи (только тот, кажется, был не в пример гуманней!).
  'Перед такими 'иконами' нельзя молиться' - вспомнил Кирилл из своего сна.
  - Да, это не икона! - сказала Марина, словно услышав его мысль. - Это инквизиторская картинка. Мещанско-инквизиторская!
  - Но в России же инквизиции формально-то, вроде, не было?
  - Инквизиция всегда - в нас! Внутри! Всякое 'Кто не с нами, тот против нас' - уже инквизиция. Всякое 'Да как вас таких земля носит!..' - уже инквизиция. Всякое 'Накажи их Бог!' Вообще всякое несожаление о существовании ада - уже Инквизиция. Единственным предметом ненависти может быть только сам ад, а не те, кто в нём. Даже можно сказать ещё проще: всякий раз, когда мы кого-то не любим или не прощаем, мы - инквизиторы.
  'Действительно, а Христианство ли это? - подумал Кирилл. - Иногда думаешь: даже не ХХ, а именно просвещенческо-декадансный XVIII век был самым катастрофическим в истории человеческого духа. Вот уж свобода выбора: с одной стороны - Вольтер, с другой - вот такие вот 'иконки'. Чего хочешь, выбирай на вкус: сатанизм, замаскированный под атеизм - или сатанизм, замаскированный под христианство.
  'Раздавите гадину!' - пламенно кричит Змей, шурша чешуёй. 'Держите вора!' - кричит Вор. Да, фрески и иконы, настоящие и подменённые, приоткрывают нам много тайн о нас самих.
  Основа атеизма - именно подсознательное упорство, а ум только задним числом придумывает-подставляет ему костыли. До паники страшно верить во что-то неизмеримо большее, чем мы; вдвойне страшнее, если это неизмеримое ещё и действует с неизмеримыми угрозами. Люди, конечно, ненавидят такого - а потому из защитной реакции не хотят верить в Него. Страшно с таким, плохо, отвратно, тошно... Творец боли, Господь пытки, Вседержитель адских инструментов, - хуже, чем полное ничто. Из двух зол подсознание человека выбирает меньшее. Получается, неверие - это самоубийство ради избежания камеры пыток. Или - иллюзия избежания. Тогда 'страх Господень' - не только 'начало веры', но и - начало атеизма.
  А освобождение ума и воли от такого 'бога' - путь освобождения и от атеизма в том числе. Значит, жизненно важно понять: 'Кто Ты, Господи?' (Как спросил когда-то Савл).
  Господи, мы же всё время путаем Тебя с кем-то. Мы всё время принимаем Тебя не за того. Мы потерялись как дети. Нам всё кажется, что Ты нас не слышишь.
  Мы все во власти этой подмены.
  Мы все ищем Тебя не там, где Ты нас ищещь.
  Мы всё-всё путаем.
  'Что же снова ты смотришь в пустынное небо с испугом'(1).
  Да, небо - пустынное. Господь - не там, куда мы смотрим.
  - Да, страшноватенький суд... - поёжился Ромка.
  - А ты бы сам-то как судил? - спросил Кирилл. - Если б тебе всё это дело доверили.
  - Я бы прощал людям всё! ну-у... кроме издевательств друг над другом.
  
  А потом они шли-шли и попали в самую красивую, волшебную, фэнтезийную деревню, каких не бывает!.. точнее, какие бывают только в музеях. Это был музей 'Ипатьевская слобода'. Костромские Кижи. Деревянное царство! Вот были же в русских сказках царства Медное, Серебряное, Золотое - прекрасные, но... подземные! И правили в них чудища. Многоглавые змеи. А здесь - Деревянное: самое простое, зато самое живое. И совсем не подземное, а, наверное, под-Божие, если так можно выразиться. Очень патриархальное... но только если понимать это слово через призму Святого Писания. Ведь назывались-то патриархами Авраам, Исаак, Иаков - люди, которые, казалось бы, просто жили... но жили - под Богом. Главный подвиг - жить. Главная радость - жить. Истинно жить - не существовать. 'Существовать' можно и под землёй. А жить - под Богом.
  Вот оно - Древо Жизни: преложившееся в эти намоленные избы и эти простые церквушки.
  'Да это же другая Россия. - понял Кирилл. - Какая-то параллельная, альтернативная. Будто змей сюда, и вправду, не доплыл? Будто не было ни ига, ни крепостного права, ни военных поселений, ни кантонистов, ни революции, ни колхозов... Кстати, ведь 'слобода' - от слова 'свобода'. Какая-то подлинная Страна, где 'крестьяне' и 'христиане' - одно слово! Где нет и не может быть детдомов, есть только отчие дома. И один Отчий Дом наверху. Эта Россия - она где-то и вправду была?.. или она где-то вечно есть? Но мы-то все живём, конечно, не в ней! В России - да не той'.
  А Ромка сразу же от входа побежал изучать карту. Речка Игуменка со своими прудами изгибалась, как мировой океан, деля материки. По берегам высились деревянные церкви, часовни, мельницы, забегали в воду мостики и мостки, а дальше, в глубине 'материков', стояли избы. Всё было такое яркое - такое Синее и такое Зелёное! - как на фресках. Заводи так и просили, чтоб в них отразилось что-то святое. И вот необычайно высокий ромб повис меж верхним и нижним небосклонами: стреловидная кровля - в небо, и стреловидная кровля - в пруд. Это была изумительная деревянная церковь Спаса с села Фоминского - почти трёхвековая. Рядом с ней белая рябь крошечных облачков соседствовала с зелёной рябью кувшинок и стрелолиста. Будто там, вверху - тоже заводь. А здесь, внизу - тоже небо. Будто озеро густо заросло и белыми, и зелёными листьями.
  - Прикол! Я первый раз в жизни вижу кувшинки, - признался Саша. - Я до этого вообще думал: они где-то там, в каких-то там далёких лесах, куда и не дойдёшь. Я же знать не знал, что всё так просто: вот так вот подходишь, и тут бац тебе... - кувшинки!
  - А ещё здесь ряска, - сказал Ромка. - На ряске можно даже рисовать. И писать.
  Детские пальцы тут же принялись выводить что-то на зелёном 'сенсорном экране'.
  - Это, мам, ты! А это - мы!
  Но ряска есть ряска. 'Мы' из человечков тут же превратились в звёздочки.
  - Я когда гляжу на ряску, вижу каждый листик и представляю, что это такие маленькие-маленькие кувшинки. И тогда от неё уже не противно, а красиво, - поделился Ромка.
  - Ну-у, если так-то посмотреть, тогда всё на свете красиво! - подхватил Санька. - И мухи, особенно те, которые навозные: они такие блестящие! - и тараканы...
  - Да, кстати, насчёт тараканов, - неожиданно вспомнила Марина. - Мне подруга рассказала. Сидела у кого-то в гостях, в старом доме, и задремала в кресле. Приоткрываю, - говорит, - глаза и вижу спросонья, по креслу рядом со мной жучки какие-то ползут - такие умненькие, деловитые, друг за дружкой... прямо хорошенькие такие! 'Ой, какие у вас жучки интересные бегают! И такие забавные!' - 'Да это же тараканы. Их у нас много...' Она от одного слова 'тараканы' как подскочит, как завизжит! Сама потом смеялась, когда мне рассказывала.
  - А ещё, мам, похожая история, - вспомнил-перебил Ромка. - Один мужик ходил в лес кормить белок - и однажды написал в Интернете: я новый вид белок открыл - с тонкими хвостами. Ну, описал их повадки. Они, мол, очень доверчивые: едят прямо с руки. Очаровательные создания. И фотографии их выложил. А на фотографиях... крысы! Ему и написали: дурак, это же крысы! Он после этого не то что кормить, а вообще в тот лес ходить перестал...
  Марина вдруг задумалась и с болью сказала про себя:
  'А ведь и на 'детдомовцев' многие смотрят как на тех тараканов или крыс. Просто ребёнок - 'ой, какой хорошенький', а чуть узнают, что 'детдомовский' - всё, уже клеймо! 'Уличный, заразный. Вор, небось. Наркоман... Готовый будущий уголовник! Яблочко от яблони...' Пожалеть-то, конечно, пожалеют, но... на расстоянии. Вздыхать ведь - не помогать. Жалеть - не любить'.
  Но только зачем все эти облака, мельницы, пруды, кувшинки... если Саша останется в детдоме? И зачем на свете столько церквей, святости, красоты, благодати, если хоть кто-нибудь останется в аду навсегда? Неужели Змею будет позволено одержать хотя бы такую частную, зато бесповоротную победу? Ведь его девиз - четыре слова: тонешь сам - топи другого! Неужели фараону всё-таки позволят навсегда утопить хоть кого-то вместе с собой.
  Или... это всё-таки от нас зависит? Если так, не отдадим ему никого - ни себя, ни тех, кто рядом.
  
  (1). А. Макаревич 'Место, где свет'
  
  
   8. Центр циклона
  
   Отец Мой доныне делает, и Я делаю.
   Ин. 14, 12
  
   Счастье - это когда знаешь,
   что делать, и делаешь это.
   Александр Ильичевский
  
  
  - Вот бы с вами ещё на теплоходе поехать... - как бы мечтательно сказал Саша после Ипатьева. - Жаль, Лукич наш, конечно, не разрешит... об-лом-с!
  - А вдруг разрешит? - сказал Рома. - Мам, ты бы с ним поговорила! А вдруг разрешит...
  - Да не, не разрешит! Знаете, какой он строгий... - провоцировал Саша.
  - Это Лукич-то строгий!? - усмехнулась мама Марины, ровесница и знакомая Лукича. - Ну-ну! Впрочем, кому как - говорят же: 'Сильнее кошки зверя нет!'
  - Ну, а ты-то хочешь? - переспросила Сашу Марина.
  - Ну, я-то хочу. Да разве моя хотелка что-то решает!
  Настроившись таким образом, Марина без особых надежд отправилась к Ферапонту Лукичу, директору детдома.
  - Да берите... да с руками, с ногами, с потрохами! Маму я вашу уважаю, вот что! А когда я человека уважаю, то... Только расписочку маленькую напишите и берите.
  В провинции всё просто. В глубинке власть змея разбивается о почти всеобщую беспечную семейственность отношений: все же друг другу более или менее родные ('сосед' - это тоже степень родства). Что-то у нас порой даже проще, чем на Западе. Какая-то стихийная демократия тех человеческих отношений, к которым 'закон не лежит'. Побольше бы их было, таких отношений!
  Марине вдруг подумалось: 'Вот и в царстве... какие хорошие бывают отдельные цари! Один Николай II чего стоит! Но если сама система работает вразнос, кому они помогут, при всей-то своей доброте. Одному-двум таким вот сашам? И это - великое дело... но что же делать с тысячами других саш. Тем будут в это же самое время выжигать клеймо на руке, как рабам... да они рабы и есть!'
  А Ферапонт Лукич даже обрадовался и сказал, что вообще всё очень кстати, что Аглаида Петровна давно уже жаловалась на Сашу. По дому, мол, помогать ленится, и ещё грубит, и ещё не слушается:
  'С ума я сойду с ним - до конца лета ещё такого держать! Куда хотите, его девайте. Я-то ведь думала, когда брала, - такой славненький, такой хорошенький мальчик. Ох, и дура я была! Откуда ж такие берутся! Как вы их там воспитываете-то!?'
  А по описаниям Саши, у него тоже выходило что-то вроде жития Гека Финна у вдовы.
  В общем, Лукич посоветовал Марине вообще на всё лето Сашу у Аглаиды Петровны забрать... чему и Саша, и Аглаида Петровна взаимно несказанно обрадовались!
  - Будешь теперь жить у нас, - объявила Марина по возвращении. - Ну, если, конечно хочешь, - подмигнула она.
  Санька на радостях прошёлся колесом.
  - Видите, как я солнышко умею делать! Вам уж там, наверное, наговорили, что сам-то я не солнышко. Ну, зато я его делать умею. И вообще я хороший паркурщик!
  И нечаянно подцепив ногой старое трюмо, вмиг смахнул вазу. От резкого звона и разлёта осколков, сиганул из окошка в палисад перепуганный Шампиньон.
  - Упс!.. Ой, простите! Это я щас сам всё смету - вы только не обижайтесь. Не обижаетесь?
  - Да уж нет, - сказала Марина.
  - Ну, и хорошо. А говорят, посуда бьётся к счастью. Это за новое житьё!
  Саша пошёл за веником и оглянулся.
  - Я опасный, как хлеб на масле! - добавил он, торжественно воздев руку.
  - Почему?
  - Потому что масло на хлебу!
  Да, в мирных условиях с таким характером нелегко! Всё в нём было какое-то... по самой высокой шкале. Самостоятельный - даже слишком. Бойкий - до откровенного риска. Временами рассудительный не по возрасту. Временами обезбашенный - аж боишься за него! Заботливый к тем, кого любит - до горячей привязанности и... боящийся к кому-либо привязаться. Всё это в одном человеке, и человеку этому 12 лет.
  Смены настроения у него бывали стремительными. Из веселья его могло резко зашвырнуть в дебри какой-то недетской депрессии: он вдруг апатично умолкал, замыкался и даже на вопросы отвечал отрывисто, односложно. И глядел недобро, как на чужих. Похоже, в такие минуты он и сам себе был чужой. Целый мир был виноват перед ним - но он ничуть не снисходил до обвинений в его адрес, а просто не желал с ним разговаривать. Поскольку и Марина с Кириллом были частью этого нашкодившего мироздания, то и они себя чувствовали виноватыми под этим взглядом. И как у него испросить прощения?
  - Вот ведь как бывает, - говорила Марина. - Глазом не успеваешь моргнуть, как оказываешься в положении тех, кого хоть раз осудил. Давно ли мы обмолвились, что вот, мол, люди берут детей только на лето - и сами взяли Сашу...
  - ...Ну, и пусть будет не только на лето! - продолжил за неё Ромка.
  Марина вздохнула.
  Да уж. Вот появляется в твоей жизни человек. Может быть, маленький человечек. И ведь пока не появится, тебе и в голову не придёт, как без него пусто, как его может не хватать. Но зато уж как появится, а потом нависнет осознание, что скоро исчезнет... нет, это гораздо тяжелей, чем если бы вовсе не появлялся!
  Вообще за короткое время общения с Сашей почти все подпадали под его бесцеремонно-беззащитное обаяние. 'Цветущий репейник ему на герб, если б он был рыцарем! - сказал Кирилл. - Это такой талантливый репейник, что ведь прицепится - а ты ему ещё и рад будешь!' И действительно, в нём жил, как во многих детях, тот гениальный манипулятор... вся 'хитрость' которого заключается ровно в том, что ты, мгновенно все его простенькие манипуляции разгадывая, так же мгновенно и совершенно осознанно на них поддаёшься. Честный хитрец! Провокатор, помогающий тебе остаться Человеком.
  Бог, в этом смысле - тоже 'провокатор', да ещё какой!
  Откуда-то из глубин Вселенной влетают в нашу жизнь живые метеоры, чтоб привнести в неё беспокойство, хлопоты... и через них - хоть какой-то смысл.
  - Я конечно, чуть утрирую, - делилась Марина с Кириллом, - но за эти дни уже сама начала забываться, кто из этих двух сынишек мне родной. Их как-то теперь всегда двое - всё, в единичном экземпляре они больше не водятся. Со стороны все их принимают за братьев. Видимо, испокон века так: мальчишки, если уж дружат, сливаются в какую-то нерасторжимую двоицу. Прямо Сан-Ремо получилось - Саня плюс Рома. Они же у нас даже чувствуют друг друга на расстоянии. Мне и прежде Ромка рассказывал: сколько раз они выходили из домов одновременно - шли друг к другу и встречались точно на середине пути! И при этом, телефона у Саши нет! Какая-то у них другая, телепатическая связь.
  
  Последние дни разные разговоры шли около проблемы, но всё ближе и ближе.
  - Вот жили б вы поближе к детдому - брали бы меня каждое варенье, - обмолвился как-то Саша (забыв, что ещё совсем недавно не желал даже Ромке давать адрес).
  - Что? - переспросила Марина насчёт варенья.
  - Каждое воскресенье. Но это я так... вы же издалека.
  - Нет, уж если брать, то брать насовсем, - твёрдо сказала Марина.
  - Если брат, то брат насовсем, - переделал на свой лад Ромка.
  - А тебя кто-нибудь ещё, кроме дяди, пробовал усыновить? - спросила издалека Марина.
  - Да приходила однажды какая-то тётька, ахала: 'Ой, какой мальчик, какой оду-хотво-рё-ённый! у него глаза, как озёра!..' Я говорю: 'Ага блин, у меня там и рыбы плавают!' Ну, она много над кем у нас там ахала. И никого не усыновила. Видать, поехала на озёра. Рыбачить. Или уже утонула там. Хотя не-е, она не утонет!
  
  - Ну и как тебе теперь Саша? - осведомился Рома. - До сих пор, как тогда, считаешь, что он 'юный гопник'?
  - Нет, тогда я очень ошибался! Он... корова по отношению к гопникам!
  - Как!? - оторопел Ромка. - Он же совсем не толстый.
  - Да не в том дело! Он всё, что только нахватал на улице, в семье, в детдоме, как-то так переработал в себе во что-то... благодаря чему с ним можно общаться. Даже интересно общаться!
  - То есть, в данном случае, 'корова' - это хороший человек!? - подвёл итог Рома.
  - Да, - серьёзно сказал Кирилл. - Редкий человек!
  И ещё подумал: 'А я бы так не смог! Всякий хороший человек по отношению к беде - как корова по отношению к траве. Поедает её и получается молоко'.
  
  - Мам! Ну, если мы его обратно отдадим в детдом, то это... это всё равно что меня отдали бы в детдом! Я буду каждую минуту думать, что он там, и получится, как будто я всё время буду там.
  - Да успокойся ты, Ром! Думаешь, я что ли, хочу его отдать! Не отдадим уж как-нибудь. Но сказать 'не отдадим' - одно, а сделать, чтоб не отдали - совсем другое. Тут надо много и терпеливо... Давай, мы с дядей Женей будем делать - а ты хотя бы просто молись, чтоб у нас всё получилось.
  Приехал на пару дней отец Кирилла - 'дядя Женя'. Вечером состоялся семейный совет.
  - Вот смотришь на детдомовцев и думаешь: 'Но ведь все мы такие! По-моему, Адам и Ева после потери рая - первые детдомовцы. Ну почему! Почему кому-то не дано даже самое простое, что дано всем остальным!?' - как обычно, из философского далёка, начал было Кирилл.
  Ответ к отцу пришёл сам собой:
  - Не почему, а для чего. Чтоб мы это дали. Помнишь, я тебе ещё в детстве, бывало, говорил: 'Не жуй сырые 'волнушки' - думай, как проблему решить!'
  Бывает, что одно решение приходит к нескольким людям разом - словно в мыслях они тайно сговорились заранее, прежде, чем на словах. Всё же ясно и без слов. Но слова всё-таки однажды должны быть произнесены: сути когда-то положено обрести форму.
  Рано или поздно наступает такой момент, когда, как говорила Марина, легче что-то делать, чем ничего не делать. Во всём есть логика: сказал А - скажи Б. Встретил человека, который тебе как сын... - убери из своей жизни либо его, либо 'как'. Третьего не дано. Рано или поздно всё становится настоящим. А всё настоящее оформляется.
  Не мы ищем своё дело - оно нас находит. Падает, как снег на голову - бабах... Но вот как дети радуются снежной возне, так и ты странно радуешься этому свалившемуся кому. Понимаешь, какой бессмысленной была жизнь, пока он не упал!
  - Мам, а как это ты вообще заранее знала, что дядя Женя согласится усыновить? - уже через час спросил удивлённый Рома.
  - Знаешь, Ром... если ты кого-нибудь в жизни сильно полюбишь, ты вспомни, что я тебе сейчас скажу 'навырост'. Любимый - это тот, за кого никогда не боишься, что он тебя не поймёт. Иногда люди говорят друг другу в шутку: 'Ну-у, с тобой всё понятно!' Так вот, с ним всё понятно. Он - твоё второе я, ты - его второе я.
  - Значит, с дядей Женей всё понятно, - подвёл за неё итог сын. - А я, кстати, как-то тоже... почти не сомневался за него!
  
  И откуда берутся такие люди, которых иные по глупости считают даже слабохарактерными и чуть ли не подкаблучниками. Уж не из зависти ли раздолбаи их не любят? По принципу: если ты для кого-то что-то делаешь - какой же ты после этого мужик! 'Дядя Женя' с такой же само собой разумеющейся самоотдачей был готов помочь Саше... как когда-то в одиночку воспитывал сына после смерти первой жены. Как прошлой осенью заботливо возился с 'обезноженным' Ромкой (и кстати, так умело, сноровисто его перевязывал, что Ромка только его перевязки и признавал!). Вообще отец Кирилла был живым воплощением какой-то ненадуманной ответственности... и в сыне, кажется, только сейчас начали с большим опозданием проявляться эти 'гены'.
  Добрых людей в нашем мире часто называют идеалистами, хотя всё наоборот: именно жизненная практика, а вовсе не отвлечённая теория показывает, что они правы. Все разными методами стремятся к счастью, а вот достигают счастья - именно они. Стало быть, они-то и есть - практичные люди, а те, кого у нас принято называть 'практичными людьми' - в сущности, несчастнейшие дурачки и наивнейшие обормотики, прожигающие жизнь впустую.
  - Главное, чтоб ты был человеком открытым - тогда и смысл тебе откроется. - говорил отец Кириллу. - Правда, если только твои стереотипы будут сильнее, тогда... придётся тебе вечно жить не наяву, а как с перепою. А я, как ты знаешь, алкоголиком никогда не был. Я перед жизнью просто открываюсь - учусь её спрашивать. Я по-вашему не совсем верю - вот как Марина, например (и ты уже почти!), но... в принципе, не исключаю, что когда-нибудь и я - за вами. Отцы же в наше время приходят позже сыновей. А что мужья позже жён - это уж всегда так бывало. Но главное, что я человек по жизни спрашивающий. Вопрос - это уже полверы! Я всегда у обстоятельств спрашиваю - это и есть моя вера. А главное 'обстоятельство' - внутренний голос. Я же про Сашу уже всё спросил - и за секунду ответ получил. Ты его уже знаешь! Слава Богу, и ты у меня по жизни - человек спрашивающий. Главное только: получив ответ, никогда не делать вид, что не расслышал!
  
  Итак, решение было принято и застало всех в следующей диспозиции: у Кирилла с начала лета и почти до сего дня (точнее, до Древа) стояло какое-то смутное, тоскливое настроение, 'привет из прошлого'. 'Опять депрессией балуемся!' - подтрунивал он над собой, не зная, откуда что взялось.
  Странное дело: когда ты только-только постигаешь истину (как в прошлом августе, в день Отроков Эфесских), кажется, ты её уже никогда не забудешь. Что ж тут можно забыть - вот ты и вот она: это же навечно, как жизнь! Теперь ты всегда будешь жить в эту меру: по-другому просто не получится. И никогда 'не сделаешь вид, что не расслышал'! Но проходит время - совсем не так уж много, - и то, что, казалось, не вышибешь из тебя топором, как-то неуловимо утекает само по себе. Улетучивается, как запах ладана. Ты помнишь, что знал - но уже не знаешь. Это разные вещи! Вроде бы, ничего не изменилось - и всё не то. Где же она, твоя жизнь в меру того знания!? Открылось - и закрылось? Было откровение, а теперь что... закровение?
  Тогда внешне всё было плохо - и было хорошо! Сейчас внешне всё гораздо лучше - и всё плохо! Даже нет, не плохо, а - не хорошо. 'Не хорошо' иногда хуже, чем плохо: хроническая болезнь хуже острой. Когда ничто так уж сильно не болит, но всё нехорошо - не знаешь, что исправить. Радость постоянно надо обновлять. Застоявшись, она неизбежно портится. Прошлогоднее откровение исчезает не позже прошлогоднего снега.
  Мало выздороветь один раз, надо выздоравливать каждый год. Без аварии и больницы - каждый раз выписываться в жизнь. Как Пасха каждый год новая и каждую неделю 'малая'. Воскресения в нашей жизни должны быть регулярными, как в календаре.
  Человек, хоть единожды испытавший ослепительную новизну перехода от смерти к жизни, подсознательно будет и впредь искать новизны как синонима счастья. Всё хорошее - новое. А всё новое - это погибшее и воскресшее старое. Пусть погибло наше детство - оно воскреснет в ком-то. И ты радуешься детству ближнего, как своему собственному. 'Чужое' детство тем и прекрасно, что в нём мы узнаём себя. Чужого Детства не бывает - оно всегда наше. Иногда немного исправленное. Иногда немного ухудшенное.
  
  Кирилл едва сам признавался себе, но поначалу... он взялся за всё это дело из-за Ромки! В сущности, можно сказать, это Ромка 'усыновлял' Сашу - до того горячо он болел за своего друга, и этой 'болезнью' неизлечимо заразил разом всех родных.
  Так у каждого в этом деле - этой литургии(1), - оказалась своя роль: у Ромки - вдохновителя, который формально, вроде, ничего и не делал, но был общей совестью... был бы общим укором, если бы их с Сашей предали (нет, его отношение к родным, конечно, не изменилось бы... только вот им от этого легче бы не стало!).
  Кириллу выпала самая активная роль. Постепенно 'заражаясь' от Ромки и Марины, он сам не заметил, как и ему Саша стал свой. И он не меньше их загорелся верой, что 'всё у нас получится'.
  'Уже не по твоим речам веруем, ибо сами слышали и узнали...' (Ин. 4, 42). Кирилл просто узнал в Саше ещё одного брата - как узнал раньше в Ромке. А стоит только узнать Человека, и ты всё для него сделаешь! Может, впервые это произошло на том самом древе?
  'Ждёшь-ждёшь, что вот сейчас произойдёт с тобой что-то такое радостное, чего ты сам себе принести не можешь... А потом оказывается, когда мы делаем радостное кому-то, это и есть то самое, долгожданное, что наконец-то 'с нами произойдёт'. К тебе всегда приходит радость, которая - не к тебе, а от тебя. Весь секрет счастья в том, что оно - перевёрнутое.
  'Радость моя' - это человек, которому мы радость несём. Так что 'произойти' с нами может никак не событие, а... либо человек, либо Бог.
  И вот Человек к нам приходит.
  Человек с нами происходит.
  Всё же ясно, как день.
  Самая радостная сказка становится самой неоспоримой явью, когда мы находим Человека. Это чудо не продаётся и не предаётся. Иуда думал, что предал 'всего лишь' учителя, а оказалось, что самого себя: от этого-то он и повесился. Мы живы лишь до тех пор, пока этому преображающему Чуду не изменили.
  'Если мы испытали радость выписки - и это уже не вернёшь (не в новую же аварию лезть!), то, может, попробовать подарить что-то вроде выписки другому человеку. У меня-то, слава Богу, классный отец - так что я после смерти мамы не попал в детдом. А он попал ровно туда, куда я со страхом заглядывал в мыслях. Он попал на фронт, а меня оставили в тылу. Вот так вот живёшь-живёшь, и вдруг до мурашек пронзает открытие. То страшное, что не случилось с тобой, обязательно случилось с кем-то. Снаряд, пролетевший мимо тебя, точно нашёл свою жертву где-то там, недалеко, за спиной. Это закон всей нашей жизненной войны. Когда не воюешь напрямую, то зайди хотя бы в госпиталь, что ли.
  'Не бойся: жизнь покажет тебе ровно всё, чего ты боялся. Некоторые испытания пройдёшь... как будто не ты, а кто-то другой на твоих глазах... но это будет только как будто бы другой!'
  - Я-то в больнице всего три недели лежал, и то неприятно... а он в детдоме - целый год! - говорил Ромка. У каждого была своя ассоциация.
  Кажется, все в свою меру начали хоть чуть-чуть отождествлять себя с Сашей. Всё действительно важное, что с нами происходит, мы реально проживаем несколько раз: однажды - когда это совершается с нами, потом - с тем или иным близким человеком.
  Сразу стало ясно, что исправлять. Опять откуда-то нашлось дело. Опять кто-то очень нетактично сломал кокон нашего эгоизма.
  'Вот дурдом: чтобы было хорошо - должно быть 'плохо': или нам, или кому-то. Весь рецепт счастья: проблема плюс надежда! По-другому у нас отчего-то не получается. А кажущееся отсутствие проблем - и есть главная проблема... уже безо всякой надежды'.
  Надо заняться прямо сейчас, чтоб хоть до 1 сентября успеть оформить опеку - чтоб Саша уже никогда, даже временно, не вернулся в 'пацанское заведение'. Бумаг нужно море, времени впритык, но ничего, Бог поможет. Он сильнее земной бюрократии.
  
  В остальном, вроде, всё шло, как обычно. Жизнь как жизнь: лето ворочалось с боку на бок, жара плелась, дожди хулиганили. Всего в меру. Был май - будет и август. А надо всё, что делаем, успеть до Успения. Время бежит быстрей нас, поэтому, сколько б мы ни спешили, всё у нас будет 'медленно'.
  - Неприятно, конечно, иметь дело с господином по фамилии Цейтнот - но иногда всё-таки и с ним можно кашу сварить, - подмигнул Кирилл.
  Этой весной он наконец-то купил машину и теперь буквально по-детски наслаждался всяким случаем, когда можно бороздить пространство уже безо всякой привязки к расписаниям поездов и автобусов. Казалось, он готов даже выдумать какой-нибудь повод к междугородней поездке, а тут и выдумывать не пришлось.
  Кирилл никогда не был в жизни человеком практичным, пробивным, но тут... откуда что взялось! Он и сам удивлялся активности, которую развил. Удивлялся и улыбался: 'Да я, оказывается, фанатик!' Взялся за настоящее дело - значит, надо довести до конца! Отступить можно в чём-то малом, не важном (то есть практически во всём, что у нас принято считать 'важным'!), а в таком... нет, в таком жизненном Сталинграде 'ни шагу назад'!
  Как раз в 23 года и берутся за дело со всей безоглядностью. Когда ещё мало подсказанных 'опытом' сомнений в том, что всё получится. И что интересно, сразу же на порядок меньше стало 'мыслей'. Ровно как в те дни, когда он навещал Ромку в больнице. Оказывается, всякая настоящая деятельность приносит в жизнь парадоксальный покой.
  Ещё активней была Марина. Все даже удивлялись, как она может быть такой спокойной и при этом столько успевать.
  - По-моему, есть два способа быть спокойным в жизни, - как-то ещё давно говорила она. - Один - отгородись от мира, плюй на все чужие проблемы (как будто они бывают чужими!), в общем: 'Моя хата с краю'. Другой - живи себе 'в центре циклона', как поёт Гребенщиков. Ведь, действительно, как войдёшь в самый центр, там спокойно!
  - Если б это было так легко, тогда бы все жили, как вы! - сказал Кирилл.
  - Да Бог его знает, легко это или нет, - искренне пожала плечами Марина. - Я и сама не знаю. Когда делаешь - вроде, легко, когда думаешь - нет. Люди любят оправдываться перед собой: в теории, мол, всё просто, а на практике сложно. По-моему, всё наоборот. В теории всё всегда сложно! Пока не начнёшь делать. А дальше Бог помогает и потому легко.
  Саша однажды решил подслушать, тихо подкравшись к дверям соседней комнаты. Приятно было ловить обрывки разговоров из штаба, где решалась его судьба.
  - Не-ет! Мы не бесправны - мы безграмотны! - говорил Кирилл. - У нас не то что мало прав - у нас мало знаний о правах. Чиновники пользуются нашим всеобщим юридическим невежеством - и выходит так, что 'правы' всегда они. Всё их шулерство заключается в том, что мы вообще не знаем правил игры, а зачем-то сели играть. Они на голубом глазу пешкой ходят, как ферзём, а мы - ферзём, как пешкой: они нам так объяснили правила, а мы и поверили. Третья группа инвалидности, по идее, не должна быть препятствием к усыновлению. Это ж не первая, не 'вторая нерабочая'! Раз работать можно, значит, и детей растить уж подавно.
  'А разве Марина - инвалид!? - поразился Саша. - Хотя... а она ведь что-то говорила про аварию... Блин! у всех хороших людей что-то не так'.
  - Чиновникам-то это не объяснишь! Вот бы был хороший юрист... - вздохнула Марина.
  - Есть, есть хороший юрист! - осенило Кирилла. - У меня друг...
  'Значит, на дерево с нами лазить можно, а усыновлять нельзя!?'
  - Да я бы сам его усыновил... - сказал Кирилл. - Но, по закону, разница в возрасте должна быть никак не меньше 16 с половиной лет.
  - Да я бы и сам его усыновил! - вынырнул в разговоре Ромка.
  - К тому же, кроме усыновления есть разные другие формы: опека, попечительство... Ну, юридически-то понятия разные, а суть-то одна: главное - он не в детдоме. Не всё ли равно как в документах называются мама и папа, если они мама и папа.
  Приятно слушать такие разговоры про себя. Когда знаешь, что ради тебя всё это. Ты сейчас - их центр... но центр, сознательно и тихонько сместившийся за дверь. Тебя не слышат - ты слышишь. Как решается твоя судьба в почти сказочном для тебя направлении. Это всё равно как если б человеку хоть на секундочку дали подслушать, ещё при жизни, как на небе определяют его участь: 'Всё! Он наш. Я же его Отец!'
  Нет, к сожалению, такой приоткрытой двери.
  Нет у нас возможности для такого подслушивания.
  
  Через некоторое время, после очередной успешной сдачи в инстанцию очередной порции документов (вроде бы, наконец, последних), Кирилл бросил вскользь:
  - Такое ощущение, что мы каждое лето сдаём экзамены.
  - Да ты и так каждое лето сдаёшь экзамены, - не понял Ромка.
  - Нет, это другие экзамены. Без предварительного лекционного курса.
  - Было у меня такое чувство, как будто Бог даст ещё одного сына... не знала, что - так, - улыбнулась Марина.
  - А я всегда хотел брата вот прям точно такого же возраста, как я! - подхватил Ромка. - Но это же невозможно... было бы, раз уж у меня нет близнеца. Кирилл - он старший, это классно. Но это совсем другое. А если б, мам, кто-то прям щас у тебя родился, он бы мне был младший, совсем ещё ма-аленький братик... А вот брата-ровесника всё равно не было бы.
  - Ну, зато теперь есть. Дра-аться теперь с тобой будем! - задумчиво-весело предсказал Санька, возводя взгляд в потолок, словно говорил о чём-то возвышенном.
  - Зачем? - не понял Ромка.
  - Как зачем! Чтоб братья да совсем не дрались - так же не бывает! Вот и будем иногда... для поддержания традиции. Ты, к тому же, мой младший брат.
  - Фигушки, мла-адший! - смешно возмутился Ромка.
  - Младший-младший! На целых два месяца младше... да ведь, мам? - нарочно обратился он к Марине.
  - Да.
  - Ма-ам! ну уж ты-то меня не предавай!
  
  Лето в этом году выдалось прохладное: только поманило жарким июнем, а потом обмануло надежды. Осьминоги циклонов, сплетаясь щупальцами, облепили Северное полушарие. Ураганы, как сквозняки, пробегали по старому дворику Европы то тут, то там - не уследишь, но пока где-то, вроде, неблизко. Так оно и в жизни: то ветры перемен, то перемены ветров...
  Наконец все предварительные процедуры были завершены и осталось только ждать: комиссия - предполагалось, уже на следующей неделе, - должна будет объявить окончательное решение.
  Так что коротенький круиз по Волге (в который они собирались давно и тут наконец вырвались на несколько дней) невольно приобрёл форму ещё и паломничества с одной-единственной просьбой к Богу: у кого что болит, тот о том и говорит.
  Марина договорилась с секретаршей в РОНО, что в случае любых изменений - ускорений или поворотов дела, - та им немедленно позвонит. Если будет что-то экстренное (что маловероятно), из любого города на их маршруте можно доехать до Костромы за считанные часы. Всё путешествие - почти по кругу: длинное только когда плывёшь по реке. Автобусов они уже перестали бояться - сами не заметили, когда это случилось.
  Ну, кажется, ВСЁ сделали: теперь пора просто ехать. Дальше Божье дело, и такое ощущение: уезжаешь, чтоб Богу не мешать. Путешествие - способ передоверить Ему всё, что от тебя уже не зависит.
  Можно честно спать.
  Можно честно путешествовать.
  Вал событий запущен. Всё будет так, как будет.
  Маршрут - просто подарок для тех, кто любит древнерусские города и монастыри. По Волге и Шексне до Белого озера, а оттуда обратно через верховья Волги до Москвы. Ярославль, Тутаев, Рыбинск, Горицы, Белозерск, Мышкин, Углич, Калязин, Дмитров. Часть 'Золотого кольца' и 'Северной Фиваиды' - всё самое древнее и интересное в Верхневолжье и Заволжье, до чего только можно добраться по воде.
  Но на Сашу наиболее магически действовало само слово 'Москва'. Для тех детей, кто ни разу в столице не был, Москва - это страна в стране, причём, очевидно, волшебная. Если не предел мечтаний, то по крайней мере, что-то, ради чего можно пойти на великие жертвы ('Я буду хороший, только возьмите!') и великие трудности пути (если бы они в наше комфортное время были).
  - Ну ты и царь! - пошутил Кирилл. - В Ипатьевском монастыре уже был - в Москву ещё поедешь.
  - Да, а чем я не царь! - приосанился Санька. - Александр... какой там по счёту?
  - Четвёртый.
  - Ну, всё правильно! Вчетвером едем, и вот я с вами - четвёртый.
  Саша, конечно, не знал теории 'Москва - Третий Рим', но для него она, несомненно была и Римом, и святым градом Иерусалимом, и всем остальным... центром его личного мироздания, пределом мечтаний. Столица ждала своего царя. Для всех это было просто путешествие. Для Саши путь или в детдом, или в семью. Но уверовав в семью, так же не хочется в детдом, как уверовав в Бога - в ад. Если бы предали сейчас Сашу - это значило бы для него ровно то же, как будто Бог его предал... в очередной раз.
  'Своими поступками мы клевещем на Бога. По могуществу-то, мы почти боги по отношению к детям. Бог ребёнка - это Взрослый. Если взрослые кругом предатели, то и бог для него тоже предатель. Лето - это безжалостно мало! Лето превратится в предательство, если мы не продлим его на всю жизнь. Москва превратится в предательство... Не будет никакого Третьего Рима'.
  
  Вечером перед отъездом у Марины было безотчётно тревожное, подавленное, даже какое-то чуть муторное настроение. Оно почти зеркально повторилось и у Кирилла.
  - У меня ведь не было никаких предчувствий тогда - ну, когда авария... а сейчас - что-то прям какие-то предчувствия нехорошие, - со странно сжавшимся сердцем сказал вдруг Кирилл.
  - Это называется: собака лает, когда вор уже всё вынес. Нет, ты не бойся, Кирилл - Бог нас хранит!
  - Хотелось бы верить... Но вот, Марин, как по-вашему? Как всё-таки отличать интуицию от лени? Вот когда мы в последний момент не хотим куда-то ехать или что-то делать - то, что, вроде, уже наметили - это предупреждение внутреннего голоса, к которому надо прислушаться, или это наше вечное малодушие, к которому прислушиваться ни в коем случае нельзя, иначе мы так никогда ничего в жизни вообще не сделаем? Как определить:
   Время жечь мосты и взлетать?
   Или время спать?(2)
  Когда вред - дело, а когда - неделание?
  - Да в том-то вся беда, Кирилл, что на практике человек давным-давно и напрочь разучился отличать голос Бога от голоса лукавого. Как и вообще - Бога от лукавого... Главная и худшая путаница всей нашей жизни! Я ж вот тоже долго думала, с чего у меня тоска... и вдруг, знаешь, в одну секунду успокоилась, как только поняла: это же месть - просто месть! а значит, мы движемся в правильном направлении. 'Бес бесится!' - как говорит в таких случаях мой духовник о. Павел. Иногда перед чем-то важным нас прямо-таки пытают неожиданным депрессивным состоянием - и всегда 'за дело'! Да это ж натуральная пытка: чтоб мы отказались или хотя бы заколебались в принятом решении. Вот, - говорит бабушка, - была в наших краях старая народная припевка:
   Ах ты, ад-адушка!
   Ах ты, гад-гадушка!
  В том смысле, что уж знаем, мол, мы тебя как облупленного - зря маскируешься. Люди-то были простые, а в таких духовных вопросах куда мудрее нас! А я хоть и не знаю, как они, но всё-таки всегда говорю себе: 'Делай что должно - и будь что будет!'
  - Будь что будет, - повторил за ней Кирилл и отправился спать.
  'Время выключить свет и дожить до утра...' - как поёт Шевчук.
  Перед некоторыми важными событиями волнуешься почти как перед смертью: представить завтрашний день иногда так же трудно, как загробную жизнь. То есть мы почти одинаково достоверно знаем, что и то, и другое есть... но вот как оно там!? Главный вопрос 'как'? Что нас ждёт по ту сторону ночи?
  И как вообще можно представить, что 'сегодня' вдруг превратится в бесповоротно улетевшее 'вчера', а пока не существующее 'завтра' - в самое настоящее 'сегодня'!?
  Где же рождается настоящее?
  'Господи, обнови во мне всё, что надо обновить, и уничтожь всё, что надо уничтожить', - помолился Кирилл, уже почти засыпая.
  
  (1). 'Литургия' - дословно переводится: 'общее дело' (греч.)
  (2). А. Макаревич 'Рождественская'
  
  
  
   Часть IV. Царство
  
   Пилат сказал Ему: итак, Ты -
   Царь? Иисус отвечал:
   ты говоришь, что Я Царь.
   Ин. 18, 37
  
   Всё мёртвое плывёт по течению,
   против течения может плыть
   только живое.
   Г. К. Честертон ,
   'Вечный человек'
  
   1. Тутаев
  
   На дорогу надел струны новые...
   Ю. Шевчук
  
  
  Путешественников, как только они прошли трап, окутал особый, едва уловимый запах теплохода - совершенно неповторимый, как неповторим запах метро. Длинные половики в коридорах, глуховато-мягких и уютных, как хоббичьи норы, латунный блеск перил от ныряющих и возносящихся трапов: большой дом на воде, плавучая гостиница.
  Всё живое так преображённо-светло отражается в воде, что вдруг, помимо всяких научных теорий, понимаешь, что из воды-то оно и произошло. Из неё вышло - и к ней тянется. Материнская ласка воды к миру как-то особенно явственно чувствуется в таких путешествиях. Даже в одном созерцании воды есть что-то очистительное, а уж полным погружением в неё ещё Иоанн Предтеча 'крестил в покаяние'. Вода-жизнь, вода-очищение, вода-возвращение... ведь возле неё мы все - немножко дети! И путешествие на теплоходе - самое детское из всех...
  Такое ощущение, что наши путешествия живут самостоятельной жизнью - как некие субстанции, персонификации Вечного Пути. Порой приходишь к выводу: это не совсем мы выбираем маршруты - это они сами как-то выбираются. Географическая мистика в чём-то сродни биографической: и тут, и там как-то непостижимо сочетается наша воля с волей Творца - и выходит непредсказуемый, но всегда очень логичный конечный результат. Мы куда-то едем и где-то оказываемся. Всякое путешествие, осознаём мы или нет - немножечко репетиция Главного Пути, который нам всем предстоит. Маленькое, пока временное расставание с привычным нам мирком. Превращение земных, оседлых проблем в неактуальные.
  Путешествие из дома... домой. Коротенький прорыв в экзистенциальное, говоря умным языком. 'Кто решился, тот прав, даже если не прав в мелочах'(1).
  Погода стояла ветренная. По небу показывали сюрреалистический мультфильм про странных зверюшек, спещащих куда-то. Теплоход медленно плыл туда же, куда и облака: пунктирно очерченная река в небе полностью совпадала по течению с рекой земной.
  Планета вертится, и реки ветров плавно текут над нами. Поэтому где бы мы ни были, мы всегда - на вечной Реке. Иногда кажется, что всё человечество живёт на её берегу. На древних фресках так и изображался водный поток, исходящий от Престола Божьего (позже его место стал занимать змей человеческих грехов - смысл изображения поменялся на прямо противоположный). Река всегда в чём-то сродни фрескам, а фрески - реке.
  На теплоходе в воде не искупаешься, зато можно всю дорогу купаться в воздухе. Над потоком - другой поток. Приподнимаешь ладонь - и она плывёт в невидимой струе. Струи ощутимо обдувают-омывают тебя.
  - Ветер сам держит руку, как море! - восхитился Ромка. - Ещё прям ладонь так ныряет то вверх, то вниз. Вот сам попробуй.
  - Ага-а! Рука прям в воздухе лежит, - подтвердил Санька.
  Оказывается, это вполне доступно: пока не умеешь летать сам - зато уже летает хотя бы твоя рука. Частичная невесомость!
  - Чай не утопнем! - привычно хихикнул Санька.
  Потом вдруг обернулся к Марине, держа ладонь по ветру:
  - Это я с Богом за руку здороваюсь.
  - Какие слова! - вдруг отреагировала стоявшая рядом девушка и обратилась к Марине. - Как вы хорошо воспитали своих сыновей: они у вас, действительно... без Бога ни до порога!
  - А как вы угадали, что мы её сыновья? - хихикнул Санька.
  - Да вы очень похожи на маму, что ж тут угадывать! - простодушно объяснила девушка.
  - Что правда, то правда - о-очень похожи! - подмигнул Саша. - Я Александр, а это Роман... а вот этот вот, ну самый такой сыни-ище! - это Кирилл. Будем знакомы.
  - А я - Вера.
  Кирилл присмотрелся к Вере. На вид она была примерно его ровесницей. Приятное лицо... правда, что-то в нём было слишком вдохновенное. Из тех видов вдохновения, которые заставляют выражаться штампами. Сразу видно убеждённо верующую девушку - немного, наверное, не от мира сего... но разве это плохо? В её глазах было что-то под стать проплывающим пейзажам, где много берёз и церквей - словно из одной она только что вышла и как-то сразу перешагнула на их корабль.
  
  Тутаев в этот момент возник по обоим берегам совершенно неожиданно, как самый сказочный город, какой только можно себе представить на наших просторах. Как заповедник Руси посреди России, как совсем уж неправдоподобная Божья выдумка о том, какой могла бы быть страна - но люди, живя в ней, в эту выдумку не поверили. Таким, каким Тутаев открылся - таких городов не бывает... увидели - не верьте своим глазам! Ущипните себя - может проснётесь?
  Тем россиянам, кто искренне считает, что Россия - говно, лучше Тутаева не видеть, чтоб не разочароваться.
  - Когда долго не бываешь в древнерусских городах, начинаешь испытывать ностальгию в своей стране по своей же стране, - выразилась Марина. - Даже не той, 'которую мы потеряли', а той... которой и не было, но могла бы быть. Мы все могли бы быть другими. Есть же такая частая описка: вместо 'страна' пишут - 'срана'. А по-моему, мы дружно всей своей жизнью делаем эту описку: несколько поколений творим как будто всё от нас зависящее, чтоб буква 'Т' выпала. А так бы хотелось уже вернуться в страну!
  В этом городе-стране Бог сотворил для людей зелёные пирамиды холмиков, аккуратно разрезал их оврагами и расставил вдоль берега. А люди сотворили для Бога церквушки и с удовольствием расставили их и на макушках, и на откосах, и у фундаментов пирамид. Неправдоподобный пейзаж вдвойне неправдоподобно отражался и неправдоподобно удваивался. Теплоход проходил сквозь строй церквей и колоколен. Ярко-красочные, словно нарисованные, они смотрели и сверху, и снизу - с высокого берега и из воды. Луковки и шатры в самых разных сочетаниях составляли силуэты, по выразительности напоминающие что-то живое - то были, если угодно, лики русского зодчества.
  Бывает, что в красоте отчётливо виден не стиль архитектуры, а стиль жизни. Причём - внутренней, молитвенной. Это когда Человек и Бог здороваются, а не просто одинокие люди на унылых берегах скучают. Здесь даже нет места отдельным чудесам, потому что всё - чудо.
  Когда находишься в таких городах, трудно воспринимать мир невидимый менее реальным, чем видимый! Настоящее - воскресенское, преображенское, архангельское - окружает тебя настолько тесно, что ты 'чувствуешь себя внутри фрески'. В них - какое-то другое пространство. Будто сама 'обратная перспектива' затягивает тебя внутрь. В мир какого-то святого измерения. Тебя окружает что-то бесконечно здоровое и естественное. Оптимальное соотношение покаянного и радостного, постного и Воскресенского.
  Путешествие по древним городам России само по себе способно воцерковить человека, если он 'имеет глаза, чтобы видеть'.
  - В лес идут за грибами, а в древние города - за Богом, - сказала Вера. И тут же зачем-то поспешила пояснить. - Где-то я это прочитала.
  - А я вспомнила Аксакова, кажется, об Угличе, что он имеет 'религиозную физиономию'. - поддержала разговор Марина. - Хоть на современном языке и забавно звучит - зато самая суть! В те времена обычными считались выражения типа 'физиономия здания', 'физиономии башен'. А здесь - 'религиозная физиономия города'. Вот так и проходят перед нами города-личности. Город-мученик Углич, город-митрополит Ростов, город-монах Сергиев Посад, город-князь Владимир, город-царь Москва. Общаешься - как с людьми, и если 'город верующий', он много нового может рассказать.
  
  Стоянка в Тутаеве была запланирована лишь на обратном пути. Так что сейчас теплоход просто 'принимал парад церквей'. Всё важное обычно так и происходит: сначала только первый взгляд, потом - настоящая Встреча как таинство.
  Река тянулась ровно, как коридор: картинная галерея холмов и храмов. Даже страшновато оттого, что здесь Он так близко. На тихоходном кораблике не убежишь от встречи. Для того, чтоб остаться 'спокойным' атеистом, здесь надо приложить немалое усилие.
  - А где же сам город? - удивился Саша, видя везде только поселковые дома и палисадники.
  - Да во-от же - ты что, слепой!
  - А где большие дома?
  - Да вот как-то уж без больших домов...
  - Получается, такой милипизерный, Богом забытый городок?.
  - Нет! Богом-то как раз не забытый - людьми пока забытый. А Богом... Вон Его здесь сколько!
  Пламенеющая в зелени Казанская церковь по правому борту казалась паромом, который вот-вот спустится на воду и соединит берега удивительного городка. Другие церквушки отступили от воды подальше и даже пытались спрятаться за деревцами и домами, но не слишком-то старались - высокие купола и барабаны, в любом случае, их выдавали.
  - Бог играет с нами в прятки, но всё время поддаётся, чтоб мы Его нашли. - сказала Марина. - Только ведь мы до того 'умные', до того отучились от детских игр, что умудряемся даже и так Его не найти. Может, потому Он и говорит всем: 'будьте, как дети', что дети-то всегда найдут спрятавшегося взрослого. От них и прячься не прячься - увидят.
  - А Тутаев - это от слова 'тут'? - перебил Саша.
  - Нет, это в честь какого-то 'героя гражданской войны'. - сказала Марина. - Но все его давным-давно забыли, и потому сейчас можно считать что 'тут'. Всё - тут! Главное, Бог тут, а не 'там'. Он всегда тут .
  - Это-то я уже понял, - сказал Саша.
  - Но когда-то город назывался не Тутаев, а Романов, - добавила Марина. - В честь князя Романа Угличского.
  - О, привет, князь Роман! - похлопал Саша Ромку. - Это твой город?
  - Это моя импе-ерия! - гордо ответствовал Ромка.
  - Да маленькая что-то!..
  - А мне большой и не надо - я не жирный!
  Всякому Человеку было приятно обустраивать под Богом своё княжество. В самих государствах того времени пожалуй было что-то домашнее, уютное, простое. Может, в силу самих своих размеров, патриархальности, каждое из них было ещё - не государство-Левиафан, а государство-семья. А что? Буквально все всех знают лично! Князь - батюшка... - не без амбиций, конечно, но и сами амбиции-то у него пока какие-то провинциальные, нестрашные, наивные. Вроде как народ в каждом княжестве считает: 'Наш батька круче!' - а тот и старается всеми силами подтвердить, что так оно и есть. По-простому жили. Империй не знали. Бывало, воевали друг с другом - ну так, скорее, крепко хулиганили, чем воевали. Какой-нибудь епископ приходил - мирил.
  И не то, чтоб так уж хорошо жилось людям - но как-то правдивей, что ли, естественней, ближе к земле... да и к Небу немножко поближе. Словно сам мир тогда был меньше, как эти государствочки: от неба до земли лесенки-стремянки стояли. Шатровые колокольни в память о них остались.
  И ведь диво-то какое: тогда, до империй, ещё как-то слишком мало мучили, мало убивали... мало врали (даже ещё не придумали СМИ!). Русская провинция, в отличие от Москвы и Петербурга, вся какая-то - простая, неимперская. Вернее, до-имперская! До-державная. Чистая даже в самих своих мифах - как чиста память о детстве. Детство Руси просвечивает здесь на каждом шагу.
  Светлые церкви, проплывая, отражались в глазах Веры... но что таилось по ту сторону этих глаз? светло ли было там? Только ли Царство Божие 'внутри вас'?
  Кириллу вдруг стало её жаль и он сказал мягко, как ребёнку:
  - Ну, улыбни-итесь уж пожалуйста. Всё же - так красиво!
  Медленно прошествовал навстречу кораблю этот крестный ход. Тихо, без пения и звона, спустилось по течению видение. Задержалось оно лишь настолько, чтоб поверить, что всё это не померещилось. Что всё - 'тут'.
  Кирилл оглянулся. Улыбнулся, увидев удивлённое лицо Веры, и решил хоть как-то, хоть невпопад, объяснить свой слишком растерянный, слишком странный вид:
  - Знаете. Когда я мельком вижу какие-то очень красивые места, мне кажется, что это не я, что меня здесь нет. Они мелькнули - и я мимо мелькнул, и меня с ними уже не осталось. Вы понимаете? Когда красиво и быстро, всё как будто не взаправду. Раз - и уже ничего нет. Я иду временно, вижу временно, радуюсь - временно. Мы же все тут именно бываем, а не есть...
  Он не понял, поняла ли Вера.
  
  (1). А. Макаревич, 'Улетай'
  
   2. Лошади
  
   ...Но, слышишь, я стучу. Открой!
   Так причисли нас к ангелам среди зверей,
   Но только не молчи - я не могу без огня!
   И где б я ни шёл, я всё стучусь у дверей:
   Господи мой Боже, помилуй меня.
   Б. Г.
  
  Саша стоял в церкви Ильи Пророка в Ярославле, конечно, не подозревая, что видит те самые фрески, по которым Марина написала целую повесть. Некоторые сюжеты она ему, правда, успела объяснить. Про вознесение Ильи Пророка Саша с сожалением заметил, что 'лошади ускакивают прямо в иконостас и у них лиц не видать'.
  - Да что ты, лошадиных морд никогда не видел, что ли? - усмехнулся Кирилл, а он серьёзно возразил:
  - Ну, это ж тебе не простые лошади - может, у них там какое-то особое выражение лиц? Может, я гляну им в глаза - и сразу всё пойму.
  - А что ты хочешь понять?
  Саша пожал плечами...
  
  - Рыбинск - наверное, самый христианский город на Земле! - сказала вдруг Вера.
  - Почему?
  - Рыба же - символ христианства.
  Рыбинск поражал грандиозностью своего собора - самого большого во всём Верхнем Поволжье, - и своего гидроузла, породившего опять-таки самое большое (в мире?) искусственное море. Здесь теплоходу предстояло пройти шлюзы и торжественно вступить в ночь и водохранилище.
  Был уже вечер, когда пенно и шумно заработал могучий водный лифт, поднимая корабль на новый речной этаж. Причём, лифт, пассажирам которого не грозит клаустрофобия. Вместо крыши - небо, и отсюда, из искусственного ущелья, оно кажется особенно синим и глубоким. С каждым метром плавного подъёма оно всё ближе.
  И для Саши, и для Ромы это было первое в жизни прохождение шлюза. Чем-то оно всегда завораживает и детей, и взрослых.
  - Ой, это как Стена Плача в Иерусалиме! - всплеснула руками Вера. - Там люди так же стоят, я видела.
  Народ собрался вдоль палубы, сосредоточенно глядя впритык в зеленовато-чёрную от ила стену, словно она вдруг стала чем-то самым важным на свете и даже могла им о чём-то поведать. Массовое любопытство иногда смотрится со стороны, как молитва. Если б здесь оказался первобытный человек, он бы точно решил, что люди поклоняются стене.
  Но самым волшебным было то, что она уменьшалась на глазах - и скоро, без сомнения, должна была сойти на нет. Вода, как длань Божья, плавно возносила корабль в тот простор, где стен уже нет. И нет необходимости им поклоняться. И плакать перед ними.
  - А вы бывали в Иерусалиме? - сделал вывод Кирилл.
  - Да, с паломничеством ездила, - сказала Вера. И через секунду то ли всерьёз заявила, то ли скаламбурила:
  - Вере надо бывать в Иерусалиме. А Рома бывал в Риме?
  - Почему 'была'? Я не была, а был! - поправил Рома, которому очень не хотелось, чтоб его из-за длинных волос перепутали с девочкой (ему отчего-то послышалось 'была').
  - Ну да! я же вижу, что ты мальчик... что ты - был! Ну и как там?
  - Да не был я в Риме, - неожиданно сказал он.
  - Так ты же только что сказал - был! - запуталась Вера.
  - Нет, я только сказал: 'Не была, а был...' Но я - не был!
  - Не был, но знаешь! - засмеялась вдруг Вера. - Это как поговорка про ад: лучше там не быть, но знать, чем не знать, но быть!
  - Смотрите! - восхищённо закричал вдруг Ромка, случайно подняв голову.
  У шлюза стояла белая лошадь. Как-то замедленно, полусонно двигая губами, она ела всё, что ей протягивали с палубы, давала себя ласкать и похлопывать прямо через перила, чем особенно были довольны дети. Подавляющее большинство из них вообще никогда так близко не видали лошадей... Два мира соприкоснулись, как в сверхъестественном явлении, и только маленькие перила разделяли их. Тем более удивительно, что при этом она всё-таки стояла на берегу, а пассажиры всё-таки оставались на корабле.
  Лишь потом стало ясно, что лошадь - слепая. Для неё не существовало ни шлюза, ни корабля: она чувствовала только протянутые к её морде ласкающие ладони. Она регулярно, несколько раз в день, выходила им навстречу, как-то ощущая прибытие того, чего не видела. Непонятным для людей образом она распознавала пропасть, в которой пенилась и бурлила, двигая корабли, то вспухающая, то опадающая вода. И как-то она до сих пор в неё не свалилась! Хранимая Кем-то, спокойно стояла на самом краю искусственного потопа и ничего не боялась. Кто-то из работников шлюза, сказал, что живёт она тут давно - они её приютили, и теперь 'она вот так вот здоровается с каждым кораблём'.
  Казалось, лошадь вот-вот зайдёт на палубу - точь-в-точь как ослепительно-белый единорог на ярославских фресках первым входит в Ноев ковчег. Но... лошадь не была единорогом, а теплоход - Ковчегом, и двум мирам предстояло разминуться, оставив лишь смутную память друг о друге.
  Восторгу Ромки буквально не было предела:
  - Вот смотрите, мы ж поднялись в шлюзе, как в лифте - а нас встретила лошадь!.. Да? Помнишь, мам, ты говорила вчера про духовные лифты? Значит, эта лошадь - она как бы уже в раю. Раньше нас поднялась! Лифт опередила...
  Потом, через некоторое время, он поднял уже не раз повторявшуюся тему:
  - Мам, ну, ты всё-таки отдашь меня в конную школу?
  - Посмотрим, - отвечала Марина. - Если уж так сильно хочешь...
  'После сломанных ног - как раз в самый раз в конную школу! Может, тогда уж лучше сразу в рай, за лошадкой'. - подумал Кирилл. Но он уже знал, что Марина Ромку точно не 'пожалеет'. И знал, что Ромка буквально с ума сходил от лошадей:
  - Ну вот что там кошки или собаки? Я их так-то, конечно, тоже люблю... но на них же не прокатишься! - рассуждал он. - А на собак у меня, кстати, ещё и аллергия. А на лошадей... наоборот: аллергия, когда их долго не вижу!
  - Что ж, у каждого свои предпочтения, - сказала Марина. - Помню одноклассника, который больше всего на свете мечтал, чтоб родители подарили ему крысу... вот именно крысу и никого другого. Много лет мечтал. Родители таких симпатий не разделяли и так и не купили! а сейчас симпатий не разделяет жена. Ну, что поделаешь: нет в мире совершенства!
  
  Через некоторое время Марина нашла уже Сашу задумчиво сидящего с ногами на палубной скамейке и крепко обхватившего коленки.
  - Что сидишь, как Алёнушка?
  - Лошадей жалко! - сказал вдруг он.
  - А с чего ты решил их жалеть - они тебя об этом просили?
  - Нет, я серьёзно, - сказал Саша. - Они же за себя не могут постоять! Как и все животные перед людьми!
  Это на него опять напало 'философское настроение'.
  - ...А вот если, допустим, не только человек, но и Бог хочет их обидеть, тогда им что делать! а? Ну что?
  Детская логика всегда поразительна и безапелляционна, как Суд над всем миром.
  - А с чего ты взял, что Бог хочет их обидеть?
  - Ну, а всемирный потоп-то, а!? если он, конечно, в самом деле был... Помните, тёть Марин, сколько на фресках нарисовано тонущих лошадей? Вот я даже сфотографировал на телефон. Щас покажу. Я считаю, это вообще несправедливо у Бога устроено! Если люди и вправду согрешили, если мы такие с-сволочи, то почему за нас лошади-то должны страдать? И вообще все животные... За нас, идиотов!
   Марина вспомнила диалог за компом, когда они с Ромкой играли в какую-то стрелялку.
  - Убивать коров или лошадей - это всё равно что детей убивать! - говорил Саша. - Это вообще только садюга может! Их даже нечаянно задеть жалко!
  При этом простых юнитов они гробили сотнями без всякой рефлексии.
  А ещё вспомнилось, как Ромка в раннем детстве жалел тараканов. Как-то они ненадолго завелись - заползли от соседей, пришлось, хочешь не хочешь, травить. Ромка потом сокрушался:
  - Они так усиками и лапками шевелили - жить хотели!.. а мы их отравили. Даже маленьких!
  И повторил где-то услышанное слово:
  - Мы совершили геноцид тараканов!
  Вид у него был такой, словно он действительно хочет честно предстать перед Гаагским трибуналом.
  И откуда это у самых разных детей с самым разным воспитанием: судьбы зверей - как мера человечности. Нет, даже больше: как мера справедливого или несправедливого устройства всего мироздания.
  - Ну, давай посмотрим сюжет, который тебя так возмутил!
  - Вот!
  Над светло-голубой водой торчали улыбающиеся морды белых лошадок. Так же по-доброму улыбалась какая-то коровка. Казалось, они все купаются в жаркий день и получают от этого большое удовольствие.
  - Ну, вот их-то зачем надо было топить!? - возмутился Саша.
  - Стоп, стоп! - осенило Марина. - А вдруг это и есть как раз те будущие 'небесные лошади', по лицам которых ты сегодня скучал - которые потом вознесли Илью Пророка. Ты же сам хотел их разглядеть, чтоб что-то понять. Вот, считай, и разглядел! Только в другой клеточке. Если уж Бог про что-то однажды сказал: 'Да будет...', значит, оно будет всегда - никто же не может отменить слова Самого Бога: ни смерть, ни время, ни потоп!
  - В смысле, они что: умерли в воде - и стали летучими лошадьми на небе? - улыбнулся Саша. - И потом подняли туда на колеснице Илью Пророка. Это уже интересно!
  Он посмотрел на 'фотографию' всемирного потопа каким-то новым взглядом. Теперь она уже не выглядела таким 'геноцидом'. Всё живое - живое всегда.
  
  - Лошади меня знаете как вдохновляют! Только лошади и вдохновляют... Сейчас я вам кое-что покажу, - говорила Вера. Она принесла Кириллу рисунки лошадей. Целый альбом с конными скачками и... полётами. Копыта и крылья. И развевающиеся в небе гривы.
  Под одним рисунком стояло четверостишие:
   Я думала, счастье - лошадь,
   Но как далеко ипподром?
   Я думала, счастье - где-то,
   А оно оказалось кругом.
  - Это я нарисовала, а стих мне подруга сюда вписала, - пояснила Вера так смущённо, словно стояла перед строгим учителем и её могли наругать.
  Кирилл вспомнил девочку Настю в больнице с её кошками: 'Кошек же рисовать проще, чем людей!'
  'И лошадей - проще. - подумал он. - Вот ведь как выходит: Творчество - эксклюзивная особенность человека, но почему-то олицетворение творчества - не человек, а лошадка с крылышками'.
  - Да уж. Приделаешь лошади крылья - выйдет Пегас, - заметил Кирилл. - Приделаешь рог - выйдет единорог. Тут - Творчество, а там - Чистота: прямо все свои лучшие качества люди дружно перевалили на лошадей! Наверное, чтоб самим не заморачиваться на эту тему.
  Вера засмеялась.
  - А вот посмотрите ещё мои стихи. Мне очень интересно ваше мнение! - вручила она ему большую папку.
  - Ого, тяжёлая! Спасибо. Только я ведь это... наверное, не быстро прочитаю.
  - А кто вам сказал, что я вас тороплю. Сколько надо, столько и держите. Как прочитаете, так прочитаете. Только мнение своё мне честно скажите - не льстите! Не люблю лести.
  - Уж постараюсь!.. - дежурно пообещал Кирилл: то ли не льстить, то ли прочитать.
  'Не знаю пока, как её стихи, но вот в рисунках, кажется, что-то такое есть...'
  Ему вдруг вспомнилось из старой песни про художника:
   И осталось всего ничего разве только холсты.
   А на них - неземные закаты, и лошади скачут.
   Только в них, как ни странно, живёт ожиданье весны,
   И весна безусловно наступит - а как же иначе!
  
  - Мне кажется, эта лошадь, которую мы видели - она как Божий знак нам! - проникновенно сказала Вера.
  - И что он, интересно, может значить? - улыбнулся Кирилл.
  - Догадайтесь... - интригующе сказала Вера.
  - Какой-то я недогадливый, - пожал плечами Кирилл. - Тупой, наверное.
  - Не-ет, вы не тупой! Вы видели, как лошадь сразу к вам потянулась? Они чувствуют людей. Они же всё чувствуют. Это у вас да-ар! К вам и животные, и дети тянутся - вы заметили? Потому что вы добрый.
  - Здесь мне, наверное, положено шаркнуть ножкой и потупить глазки! - отшутился Кирилл.
  - Ну, ладно - не буду вас смущать! Просто я, действительно, очень люблю лошадей и чувствую их. Жаль, что я так и не научилась ездить верхом. Надо было заняться конным спортом, но я ка-ак ударилась...
  Кирилл, конечно, подумал, что речь о падении с лошади, но Вера после паузы пояснила:
  - В молитву! Замолилась, проще говоря. Потом-то мне уже объяснили, что это была прелесть... а тогда я видела на молитве 'нетварный свет', слышала голоса. Но я же тогда ещё ходила не в нашу церковь, а в одну 'истинно православную'. А там такие вещи с каждым вторым происходили. Там нам всегда твердили одно: молитесь, молитесь, молитесь... бдите, бдите, бдите... ночью никогда не спите - молитесь: мир погибает! уже погиб! всё грех, грех, грех... о конном спорте даже и думать - смертный грех... так я не стала думать о конном спорте, а стала думать о конце света.
  - Да-а, что ж тут скажешь, - пробормотал Кирилл, и вправду, не зная, что сказать. - Лучше уж конный спорт!
  - А скажешь то... что я всё-таки спаслась! - торжествующе объявила Вера. - От спасения спаслась - это самое сложное! Они меня спасали, а я от них спаслась.
  - Ну, и слава Богу! - поддержал Кирилл.
  Странным образом, как в дежавю, он ощутил, что прекрасно знает ту 'церковь' - именно ту самую - уже 'спасшую' однажды сашину маму. Речь идёт именно о ней, родимой, хотя сект в наши дни великое множество.
  - А как уж она, эта 'церковь', называется? - переспросил он.
  - Подлинная Истинная Православная Единая Церковь, - отбарабанила Вера: ушла-то ушла, но разве такое забудешь!
  'Неудивительно, что 'церковь' с такой аббревиатурой только и думает, что о конце света. Всё о конце да о конце! Индивидуальный-то конец они уже обеспечили... я думаю, не одной только сашиной маме!'
  - А у вас не было случайно такого проповедника - раба Божьего Ильи *-на? - спросил Кирилл.
  - Ой, как же не было! Он - любимый ученик нашего 'старца'! Он постоянно проповедует. 'Старец' его благословил заниматься с новоначальными, вести катехизаторский курс. Я же как раз его курс посещала. Он у нас 'младший авва', так это называется... Ой, тьфу, то есть, слава Богу, теперь уже не 'у нас' - это я так по старой привычке сказала, извините! К счастью, отец * из Троице-Сергиевой лавры меня своими молитвами вытащил из этой лжецеркви! Он ещё такой молодой, но он, знаете... он святой человек! Я ему по гроб жизни благодарна! Он... знаете, как я его люблю, отца *! Я ему так и сказала: батюшка! вы для меня - всё! вся моя жизнь! разрешите, я всегда-а буду при вас, буду вашей келейницей!.. Но он меня почему-то не благословил с ним остаться. Я уж долго плакала, уговаривала, но он сказал, что нет Божьей воли, что мне надо в мир идти и хорошего мужа себе искать. А он за меня будет молиться. Я каждый день чувствую, что он обо мне молится. Вот просто чувствую... я без его молитв давно бы уже умерла! Это он благословил меня искать мужа, и я ищу.
  - Ну, и помоги вам Бог... найти.
  - Хорошего человека найти всегда трудно.
  - Трудно, - согласился Кирилл.
  - Я подумала-подумала, помолилась и решила...
  Она набрала побольше воздуха и выдохнула:
  - А давайте это будете вы.
  - Что-о! - оторопел Кирилл. - Но почему я?
  - Вы - добрый. Я давно просила Бога, чтобы такой добрый, чуткий человек стал моим мужем. Отцом моих детей.
  'Вот тебе на! Добрый я, видите ли. Уже - отец... ещё несуществующих детей. Неужели это её лошадка так надоумила?'
  - Неужели вы не видите, что если Бог посылает вам человека, то это воля Божья! - воскликнула Вера.
  Кирилл не знал, что отвечать на столь запальчивое и несколько тавтологичное высказывание.
  - Бог просто хочет вас спасти через меня, а меня через вас. Это же ясно! Мы же нужны друг другу. Он ничего просто так не делает. На свете ничего просто так не делается!
  Она говорила как-то уж слишком убедительно. С прошлого года понятие 'Божья воля' стало значить для Кирилла гораздо больше, чем прежде. Что-то неотвратимо-стремительное, как авария, и мистическое, как воскресение: тайна, которая всегда есть, перед которой замираешь в оторопи, никак не в силах её разгадать, пока она тебя или не ударит... или не погладит по голове.
  Эти слова были ключами к его сознанию - но в чьих руках они сейчас?
  Иногда встречи, незначительные для нас, вдруг становятся значительными для людей: вот это уж никак не предусмотришь! То, что мимолётно для одного, 'судьбоносно' для другого. Жаль, чужие глаза нам не даны - дано лишь задним числом удивляться чужим словам. Так вот, оказывается, как короткая встреча может видеться человеку, с которым мы разговариваем! Поистине, надо полностью стать этим человеком, чтобы додуматься...
  Что-то шевельнулось в душе у Кирилла - почти как в тот момент, когда он впервые её увидел: красивая, одинокая, беззащитная... может, и вправду, есть воля Божия, а? Какой-то промысел? Ведь вообще-то Кирилл вполне мог бы и не ехать в это путешествие - никто его не тянул. А вот поехал... Вдруг это Бог за сотни километров бережно подводит одного одинокого человека - к другому одинокому человеку. Совершается признание... пусть даже в такой неуклюжей форме - ну, а разве вообще объяснения в любви бывают 'уклюжими'?
  Странный у неё характер? ну, да все мы странные. 'Странники мы в этом мире - оттого и странные', - была у Веры поговорка. Зачем-то все в этом мире друг другу нужны.
  И... вот ещё вопрос: всегда ли мы именно влюблены в тех, кого любим? Не начинается ли всё часто с простой симпатии, которую даже не сразу можно распознать? Да, это вечный вопрос: если человек ждёт твоего 'да' и он тебе, как минимум, не противен, то достаточно ли это, чтоб такое 'да' ему подарить? Бог знает, что из этого выйдет дальше... - но Вера-то говорит, что она знает.
  'Воля Божья' - последний критерий истины. Только... 'Такое ощущение, что некоторые люди лучше осведомлены о воле Божьей, чем Сам Бог!' - улыбнулся Кирилл над убеждённостью Веры, обдумывая уже в одиночестве её странные слова.
  'Вот тебе и лошадка! Вот тебе и знак! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!'
  Весь вечер он думал, даже довольно долго молился, но ни в мыслях, ни в молитве никак не мог получить ответ: это ли та самая 'Божья воля'?
  И небо, и сердце молчали.
  Почему-то было неуютно...
  
  
   3. Отложенный разговор
  
   Есть ещё миг. Малый, но срок,
   Пока не спущен курок...
   А. Макаревич
  
  На следующий день грандиозность Кирилло-Белозерского кремля - монастыря монастырей, даже большего по площади, чем сама Лавра! - отвлекла Кирилла от его внутреннего смятения.
  Казалось, за этими сверхнеприступными стенами вообще всё мирское уже неактуально. Этот замок Господа Бога (иначе не назовёшь!) по суровой мощи аскетичного облика был совершенно несравним с вечным праздником Лавры или Ипатьева. Он отличался от них, как Пост от Пасхи. Кирилл дышал здесь другим воздухом и... забыл всё вчерашнее. К тому же, впервые в жизни он приехал к своему святому! И кажется, только сейчас это осознал.
  - Монахи за нас молятся, но мы - не монахи! - напомнила вдруг Вера, многозначительно сжав ему руку на экскурсии.
  Ну, спасибо! Приземлила с небес на землю. И опять 'мы'...
  
  Кирилл читал 'стихи' Веры - и ему становилось всё более тошно.
  'В чём же вечный вселенский секрет... банальности? Тайна как раз того, в чём, по определению, не может быть никакой тайны. Вот почему сами мы, будучи людьми, мягко говоря, не сильно оригинальными и до пошлости предсказуемыми, бежим, как от дурного запаха, от банальности чужих фраз и поступков? Нет ничего более несовместимого с любовью и даже просто симпатией, чем банальность. Уж скорее ненависть перейдёт в любовь, чем скука!
  Две гордыни сталкиваются и отскакивают? Одинаково заряженные частицы отталкиваются друг от друга? Или мы просто всю жизнь отчаянно ищем того, чего в нас нет. А если встречаем то, что, по определению, есть в каждом, нас мутит от помноженной, возведённой в квадрат скуки. А помноженная скука - это уже тоска!'
   Я хочу любить и быть любимой.
   Без любви жизнь человека - пустыня.
   На Земле и Небесах любовь необходима.
   Боже, я кричу, дай мне любовь,
   Если надо, я пролью за неё свою кровь!
  'Господи, да ведь так она никогда не найдёт любовь! - чуть ли не с ужасом подумал Кирилл. - Есть графомания в поэзии - и графомания в чувствах. Как в переполненную бочку уже ничего не нальёшь, так в полном графине графомании настоящему просто не найдётся места'.
  Шаблонные фразы не становятся менее шаблонными, если их зарифмовать. Наоборот, делается безотчётно тоскливо от какой-то, увы, не литературной (если бы только!), а глубоко человеческой подмены. Неужто это ВСЁ, человече, что ты можешь сообщить себе подобным? 'От избытка сердца говорят уста'. Подмена в творчестве отражает подмену в душе: 'любовь-кровь', похоже, напрочь вытесняет из жизни любовь. И вот это уже, действительно, 'пустыня'!
  Говорят, любовь - это чудо. Но в том-то всё и дело, что есть чудеса - и лже-чудеса. Вера в форме невроза порождает и 'любовь' в форме невроза. От того и от другого одинаково хочется бежать - это инстинкт самосохранения. Фантомные чувства пугают нас, как привидения. Ненастоящая жизнь равносильна смерти. Человек борется вовсе не за выживание, - как животные, как вчерашняя лошадка, - а за сохранение Личности. Личность же, по определению, может быть только подлинной. Подлинный Бог, подлинный друг, подлинная любимая....
  А тут! Погонишься за новыми впечатлениями - наступишь на старые грабли.
  Так и хотелось крикнуть:
  'Ну что у нас за жизнь такая, люди! Вырвавшись из одной ловушки, тут же загоняем себя в другую. Прям без передышки! Вот стоило только этой Вере спастись от выдуманной веры - чтоб так сразу вляпаться в выдуманную любовь!'
  То, что она 'выдуманная', у Кирилла теперь не было сомнений.
  'Нафантазированная 'Подлинно-Истинная церковь'; нафантазированная 'малая церковь' - семья!.. ну да! непременно с человеком, которого ты видишь первый раз в жизни. И за что это она сама себя так мучает! Жаль и хочется помочь, да ведь не притворством же! Ни один человек не может дать то, чего у него нет. Если б я вообще никого никогда не любил, то, наверное, ещё бы мог поверить, что иногда 'любят' вот так - одним умом. Что это 'воля Божья'... Но то, чего требует бедная Вера - это воля... какого бога? Опять нашего старого знакомого?'
  Первый раз Кирилл попал в такую ситуацию. До этого он знал только ту неразделённую страсть, когда он любил, а его - нет. Думал, если наоборот - это легче, оказалось - гораздо тяжелее. Неприятно быть предметом чьей-то страсти! Неприятно вообще быть предметом. Вроде, аксиома - а вот и она познаётся только опытом.
  В нашем мире подмен всё время идёшь по минному полю. Страсти - и свои, и чужие, - взрываются там и сям, как 'растяжки'. Обезвреживать их умеют, кажется, только сапёры-аскеты - но их единицы на всё мироздание. Тяжело без карты! Минируют все и всё, без всякой системы, и каждый из нас сам изнутри тоже заминирован.
  Но ясно одно: страсти - не любовь: особенно несомненно это видно со стороны (сами в себе мы это различие распознаём задним числом, уже подорвавшись). Главное содержание всей нашей жизни, её главная формула - крайняя необходимость любви при крайнем неумении любить. Эта крайняя необходимость любви - единственная движущая сила жизни, единственный её подлинный стимул. Эта возможная невозможность - единственная цель: 'Невозможное человекам возможно Богу'.
  Любовь - самое сверхъестественное, что только есть на свете. Она, действительно - 'сверх' всего, к чему мы привыкли в обыденной жизни. Но тут... тут атака 'влюблённостью'. Авианалёт.
  Нет ничего отвратней Подмены... не только образа Бога, но и образа человека-избранника в нашей душе.
  Подмена хуже измены.
  Вот ты ищешь-ищешь всю жизнь Единственного Бога, а находишь... того, кого в псалмах называют чуждым. Ищешь-ищешь единственного в твоей жизни Человека и находишь... бесконечно чужое тебе существо. Мы все друг другу - ближние, но всякий раз, чуть только речь заходит об одном исключительном ближнем, претендующем на единственный трон, катастрофически часты ошибки. Ближний - он и есть ближний, но стоит только сотворить из него кумира (или ему из тебя), как он сразу же становится чужим.
  Однажды кто-то сказал: 'Как бы хотелось запретить в себя влюбляться! Знак повесить дорожно-запретительный, что ли!? Если б в меня не влюблялись, я бы любил'.
  А пока человек не нашёл себя, он хватается за соломинки: нет, даже и не за окружающих, а за свои фантазии о них. Заодно - за свою фантазию о Боге. О Его воле. А ты со стороны растерянно смотришь и не видишь, где же в человеке человек, чтобы его полюбить. Есть его всеобъемлющая самофантазия - но где он сам? Раз даже он сам себя не нашёл, как же тебе его найти? Вообще, где же в нас мы: самый главный вопрос! 'Господи, дай нам и Тебя, и себя отыскать'.
  А может, вся эта история-истерия показывает, как тошно не любить!
  Это самое страшное состояние во Вселенной. Вот не любишь - и всё тут. И ничего не можешь с собой поделать. Ад - это не когда нас не любят, это когда мы не можем любить. Вот не можем и всё!
  Не-любовь властью врывается в наше сердце, как кусок 'яблока' Адаму в желудок. Не-любовь мучает нашу цивилизацию. Не-любовь - как у современной Украины с Россией: насильно же мил не будешь! Худшая из всех агрессий: попытка заставить себя любить. Опять вспомнился фильм 'Про Красную Шапочку'. 'Тебя излупят плётками, и ты как миленькая полюбишь меня!'
  Потом Кирилл утешил себя:
  'Но всё же такие ситуации доказывают хоть от противного, что любовь существует. Если есть подмена - и мы как-то сразу безошибочно, по одному тошному чувству осознаём её именно как подмену! - значит, есть и то, что подменили. Если есть болезнь, есть и здоровье (хотя бы как точка отсчёта, от которой мы определяем болезнь). Если есть Верховный Издеватель, есть и Спаситель от него.
  Жутко тягостно, когда снаружи ждут ответа 'Да', а душа говорит 'Нет'. И ничего не поделаешь: наша личность в данной ситуации неотделима от 'Нет'. Всё можно - только нельзя перестать быть самим собой.
  'Нет, это я ей потом скажу. Не сейчас! - понял Кирилл. Человеку, зацикленному на саморефлексии, иногда трудно разрешить как раз самые простые вещи. Вот почему-то стыдно сказать 'Нет!', когда надо сказать 'Нет'. Совесть от Бога или лже-совесть от лукавого, заставляет нас быть дипломатами? И наша 'дипломатия' - это смирение или боязнь ответственности?
  
  Тоска давила такая... как после того прошлогоднего сна и тех 'псалмов'. Кирилл сам не понимал, что это на него такое нашло! С чего вдруг резко выцвели краски мира? С чего это с ним и надолго ли? Наваждение!
  Всё банально, всё повторяется из раза в раз. Мы - зануды перед Богом. Но ведь и страдания занудны и банальны в своих повторах.
  Впрочем, всякий, кто хоть раз пытался наблюдать за своим унынием со стороны, неизбежно придёт к совершенно 'научному', опытному выводу, что в основе своей оно - иррационально. Это - именно 'не нашего ума дело'! Это даже, если угодно - авария нашего 'я'. Это именно - атака извне на наше подсознание бурей помыслов: 'Чужой, сильнейший ум с нашим борется', - как говорил Силуан Афонский и другие вышедшие победителями в этой борьбе. Кто победил, тот знает. Кто не победил - пусть хотя бы поверит. Или проверит - и придёт к тому же выводу.
  Тоска всё сгущалась. Теплоход остановился из-за тумана. Кирилл смотрел во мглу.
  Белая ночь.
  'Туман', 'тумен', 'тьма' - тайна русско-татарского имени: имени бесчисленного множества. Множество кого? чего? Бездну отражённого в белой воде белого неба открыли, и от этого его пустая белизна закурилась, задымилась, расслоилась - взошла, как дрожжи и заполнила мир, стирая все его краски.
  В этом призрачном мире мы то ли стоим на якоре, то ли висим на ниточке его каната. Висим на волоске от полного растворения в бездне!
  Якорь будто хочет что-то нащупать - там, в глубине, где всё неведомо для нас: не по нам, не по нашим меркам. Не 'нас ради человек и нашего ради спасения'! Он, как зонд, спустился искать сгинувший в Великий Потоп колдовской мир. Но более всего странно, как он, такой маленький, держит такой большой корабль. Не иначе как неведомой силой. А кто держит нас?.. чтобы не погибли, не упали в ту 'чашу'!?
  Вдруг Кирилл заслышал на палубе голоса Ромки и Саши.
  - Видишь, тут их сколько? - продолжал разговор о ком-то Ромка.
  - Кого? - вклинился Кирилл, чтоб хоть чем-то отвлечься от дум.
  - Комаров? видишь?
  - Точнее, слышу, - сказал Кирилл, прихлопнув на себе очередного писклявого кровопийцу.
  Действительно, многоголосый звон стоял, как на пасеке! Пока корабль на ходу, комары за ним не очень поспевают, но стоит чуть остановиться, и их атака начинается, как авианалёт камикадзе. Север, река, лес - рай для комаров! Туман... и из него вылетают маленькие твари. В таких количествах, что на них буквально натыкаешься, как на снежинки в сильную метель. От страшного до смешного, от кошмаров до комаров - один шаг! Со всеми нашими проблемами - так.
  - Кирилл, мы тут решили себя испытать! - торжественно объявил Ромка. - засеки время: сколько кто из нас сможет выдержать, не отмахиваясь!
  Кирилл не стал Ромку отговаривать. Он же не лошадь, чтоб его жалеть. В конце концов, человек и вправду должен испытать, на что способен!
  - Ты засек?
  - Да.
  - Скажи 'старт'.
  - Старт!
  Ребята, застыв, как памятники самим себе, смешно наморщили носы и даже глаза скосили так, будто носами хотели отогнать комаров или смахнуть их взглядом. Но время шло - а оба терпели, не двигались.
  - Может, хваток? - предложил Кирилл.
  - Не! лучше скажи, сколько времени?
  Прошла почти минута, но Кирилл соврал, что две.
  - Я три постараюсь выдержать... - сказал Ромка.
  - А я четыре, - мученически выдавил Санька.
  А нос разве что круги вокруг своей оси не описывал. Кирилл помахал рукой поодаль, чтоб хоть ветерком отогнать пикировщиков.
  - Не-е! Не отгоняй, нече-естно! Для чистоты эксперимента надо, чтобы не было движения воздуха...
  Кирилл уже сам с нетерпением смотрел на секундную стрелку, пока она опишет ещё хотя бы полкруга: полминуты надо выдать за минуту - а то, если меньше, оба 'спортсмена' почувствуют, что арбитр явно подсуживает. Время, казалось, растянулось бесконечно, пока каждая писклявая секунда щекочуще жалила героев. Кирилл никогда не думал, что полминуты - это так одуренно много!
  - Всё-о! - выдохнул он. - Три минуты! Может, хватит!?
  - Может... - будто сонно выдохнул 'медитирующий' Санька и вдруг подскочил, как со сковородки. - Всё-о!!!
  Тут и Ромка, словно ожив, начал барабанить по себе: каждое ноющее место просило спасения, не в силах ждать своей очереди, и нужно было, наверное, сразу сто рук со всех сторон.
  - Просто свои возможности надо познать заранее, - пояснил Ромка. - Вдруг бы какие-нибудь орки взяли нас в плен и стали пытать комарами.
  'Вот уж, действительно, ребята 'готовы отдать свою кровь', - усмехнулся про себя Кирилл, вспомнив верин шедевр. - Комары, оказывается - символ любви: они всегда готовы принять нашу кровь, которой всегда так щедро жертвуют на словах поэты. Правда, мальчишки - не поэты, поэтому поят они их не 'за любовь', а 'за просто так'.
  
  Да, оказывается, чаще всего нас выручают соломинки. Не Ангелов с небес, а других слабых людей посылает Господь защитить нас. Дети рядом с нами вступают в сражения с депрессиями, чудищами и комарами. 'Вот вечно в мире так: тирания, тоталитарщина - а ей пытается противостоять какая-то слабосильная, слабохарактерная 'интеллигенция', - вспомнил Кирилл слова Марины. - А почему слабосильная-то? Вопрос - только к ней! Может, всё потому, что, чем мы 'культурнее', тем больше себя, дорогих и любимых, ценим и бережём. А уж деток своих бережём-балуем вдвойне! А может, правильней-то: они - не только наши! И сами мы - не только свои. Я иногда пытаюсь, сколько умею, относиться к своему сыну... как к сыну Божьему. Он - мой, но... ведь не только мой! Божий больше, чем мой. Я знаю: с ним никогда ничего плохого не случится. Даже если он вдруг... Нет, конечно же, он никогда не умрёт!.. но даже если вдруг... то всё равно ничего не случится. Я бы дала один дурацкий, но полезный совет родителям. Будьте зверски безжалостны к детям во всём, что касается их подвижных игр и шалостей. Именно зверски - вот как звери в природе. Безжалостно разрешайте всё (кроме того, что жестоко по отношению к другим). Пусть лазают, бегают, падают, ушибаются, простужаются, получают неопасные для жизни травмы - и чем больше, тем полезней... для здоровья и характера. Чтоб были не стеклянные, а человечные. Не 'маменькины', а Божьи!'
  И тут Кирилл всё понял! 'Я же тоже терпел-терпел свои сомнения, как мальчишки комаров, а теперь пора сказать: 'Хватит!' Депрессия приходит только когда мы откладываем назревшее решение - будто зуб всё ноет и ноет, а мы всё не идём и не идём к врачу. Так маленькая проблема благодаря нам становится большой...
  Нет уж! Глупо тянуть кота за хвост.
  Умение сказать 'Нет' - одно из главных в нашей жизни. Без этого жизнь давно превратилась бы в пародию на саму себя. Право вето - то, что отличает суверенную личность. А умение им пользоваться - главный критерий ответственности.
  'Да будет у вас 'да, да', 'нет, нет', а что сверх того - то от лукавого'.
  Вся наша ответственность определяется двумя словами: 'да' и 'нет'. Как + и - определяют направление тока.
  Вдруг показался над морем тумана , медленно восставая из него, какой-то многокупольный силуэт кремля. Кирилл даже глаза протёр: не галлюцинация? не мираж? Над земным облаком отчётливо взошёл небесный град - преподнесённый как бы на белой подушке. Выше тумана, выше комаров... Вот пятиглавие одного храма, и византийская горка другого, и столбик одной колокольни, и кувшинчик другой... всё это плавало над белым месивом, как видение, восставало на глазах из недр. Это что-то более реальное, чем сама 'реальность', и потому запредельное для человеческих глаз. Неправдоподобное, сверхъестественное.
  Всё белым-бело от белой ночи - и 'город', и облако мглы, держащее его на весу.
  Потом лохматый туман опять зашевелился, как живой... и, поворачиваясь всеми крыльями и щупальцами, начал торопливо-суетливо заслонять видение. Ангельские крыла смахивали и затирали то, что смертным не под силу созерцать долго, ибо им становится почти страшно от такой Красоты и такой Тайны. И под сенью мелькнувшего и скрывшегося Града стояли на палубе три человечка. Боялись говорить о важном, вообще боялись говорить, боялись спугнуть что-то, и только ёжились, как 'ёжики в тумане'.
  Какое-то чувство воскресения из мёртвых охватило Кирилла. Перед ним приоткрылся на минуту Воскресенский Горицкий монастырь, сосед знаменитого Белозерского.
  - Оказывается, это мы напротив Гориц бросили якорь! - пояснил он ребятам.
  - Горицы - слово какое-то хитрож... непонятное: то ли 'гора', то ли 'горе'? - начал и поправился на ходу Санька.
  - Ну-у... скатился с горя, как с горы! - мигом соединил смыслы Ромка.
  - Ты у нас прямо творец новых поговорок. Могучий народ в одном лице!
  К Кириллу подкралось на цыпочках тихое ощущение Чуда... покоя и одновременно - каких-то грандиозных перемен в жизни... вернувшегося прошлого и одновременно - разом открывшегося будущего? вообще - единства всего-всего в мире, что только можно себе представить. Исчезновение границ, времён и возрастов... дня и ночи. И вообще - словами об этом нельзя, можно только музыкой.
   И ты узнаешь тогда:
   Пройдёт любая беда,
   И нету слова 'никогда',
   И всё - суета!
   Но мы с тобою всё-таки - есть,
   И наше место - именно здесь,
   И время прочит Добрую Весть,
   И дорог не счесть!(1)
  
   * * *
  - Вера, я думаю... вы ещё найдёте себе другого человека. Вы уж меня извините, но... вы во мне ошиблись! - сказал Кирилл утром.
  - Откуда вы знаете, что я ошиблась, - резко сказала вдруг Вера. - Вы же не знаете, ЧТО я про вас думаю! Мне не нужен 'другой человек'! Мне нужны ВЫ! Мне вас Бог послал.
  'Опять Бог! И опять послал!'
  - Послушайте, Вер, я говорю честно. У меня своя жизнь, у вас - своя. Нельзя из первого встречного сотворить себе кумира.
  - Я не творю из вас кумира! это вы что-то там себе вообразили! - раздражённо воскликнула Вера. - Может, я-то как раз и вижу все ваши недостатки. Все! Может, вас вообще, кроме меня, и терпеть-то такого никто не сможет. Я понимаю... у каждого свои недостатки, но... надо же смиряться! Я буду терпеть вас, а вы меня.
  - Да заче-ем!?
  - Затем, что Бог так заповедал. Мы же с вами православные люди! Ведь у человека должен быть или монашеский путь, или семейный - всё, есть только два пути спасенья - третьего не дано! Нельзя быть ни рыбой, ни мясом. Нельзя! Если вы православный, жить надо - как учит Церковь. На монаха вы не похожи, поэтому у вас должна быть жена.
  - Будет ещё время определиться... - пробормотал Кирилл, не зная, улыбаться ему или насупиться.
  - А сколько можно определяться? Так вы до конца жизни будете определяться! Жизнь уже сама за вас определила. Вы вот столько читаете, читаете - а в воле Божьей разобраться не можете... Ау! перед вами не книга - перед вами живой человек! Ж-женщина! И если вы её упустите, другой такой случай может никогда и не представиться.
  'Да. Когда человек говорит о себе в третьем лице, это уже серьёзно!' - подумал Кирилл и ответил:
  - Кстати, про монашество и брак, вправду, говорится, что это - два пути спасения но... нигде не говорится, что - только два пути. Во все времена бывали холостые праведники в миру. Как Симеон Верхотурский, например...
  - А вы сравниваете себя с Симеоном Верхотурским!?
  - Да нет, ни с кем не сравниваю. Просто привёл пример.
  - Просто ничего не бывает. Всё бывает со смыслом!
  Кирилла, честно говоря, уже начинало раздражать, что так назойливо лезут в его личную жизнь.
  - Вера, успокойтесь...
  - Я спокойна!
  - Ну, если вы так спокойны, то что тогда считать неспокойствием?
  - Ну, это же Божья воля, что мы встретились... Как вы не понимаете! а ещё православный.
  - Знаете, Вера, это уже, по-моему, не православие! Это уже учение о предопределении. Это Кальвин. Или карма. Или что там ещё. Но только не наша вера. Будто Бог за нас помимо нас уже всё заранее решил!
  - А разве не так? - искренне удивилась Вера.
  - Нет, не так.
  - Всё равно нам надо быть вместе - я это так чувствую.
  - А-а! Вот это вот уже честнее: это вы так чувствуете. Это не Бог так решил. Большая разница!
  'И ведь все мы, горе-влюблённые, верим в предопределение! - вдруг понял Кирилл с горечью, вспомнив самого себя прошлогоднего. - В то, что 'любимый', 'любимая' - их уже запатентованная где-то там собственность. Выражение 'Браки заключаются на небесах' - если его в таком смысле понять! - в сущности, одно из самых кошмарных предположений, какие только выдумало человечество! Это ничуть не лучше того учения, что одни заранее предназначены для рая, другие - для ада. Та же хула на Духа Святого! На Богом данную свободу!'
  Кирилл понял только теперь, ЧТО вызвало в нём накануне такую особенную тоску в словах Веры. Он восстал сейчас против ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЯ! Да, пусть повод оказался такой нелепый. Но в том-то всё и дело: у нелепых теорий - нелепая практика. И в большом, и в малом всякая вера в предопределение - симптом болезни. И Кириллу стало ясно, что он чуть не заразился от Веры. И страсти, и заблуждения, оказывается, ещё как заразны! Потому что все мы, на самом-то деле, друг на друга похожи. И от похожести заражаемся.
  Но ничто на свете не предопределено. Какая радость знать и помнить это. Любовь не предопределена - на то она и любовь. Авария не была предопределена. Война на Украине не была предопределена. Всё как-то возникает в результате наших действий: вольных или невольных, осознанных или не очень... но - наших! Бог подправляет, направляет, подсказывает... больно лечит - это когда нам самим от себя совсем уже караул... но не насилует нашу волю! И любовь, и война - дар свободных людей. Вот как Ромка и Саша свободно терпели комаров. Значит, зачем-то им самим так было нужно.
  - Ну хотите, я вам буду сестрой! - чуть сменила направление Вера. - Не женой, а сестрой! Это же вас ни к чему не обязывает. Я вас ничем не стесню. Будем жить как брат и сестра во Христе. Вместе спасаться. Мы же и так все братья и сёстры во Христе.
  - Вот именно, что - и так! - поймал её на слове Кирилл. 'Для неё же будет лучше, если я буду сейчас жёстче!'
  Как по сироте не видно, что он сирота (уж это-то Кирилл знал по себе), как по вдове не сразу скажешь, что она вдова... так и душевная болезнь - не ОРЗ: её по кашлю и насморку не определишь. Наивное представление о 'ненормальности', будто бы сразу бросающейся в глаза, характерно только для тех, кто ни разу не общался с такими людьми. Люди как люди - и лишь в очень определённых ситуациях начинаешь вдруг замечать, что они... в плену! У кого-то, кто внутри. Разум - будто на очень длинном, временами почти свободном поводке... но всё же на поводке. Пока кто-то на той стороне не дёрнет, всё нормально. Или пока ты человека нечаянно не дёрнешь... не в ту сторону, куда его мягко ведут.
  У Веры началась истерика:
  - Я не знаю, что мне теперь делать! Из-за вас! Я так верила, что это воля Божья. А теперь мне всё равно! Да и вообще скоро конец света - поскорей бы уже... - неожиданно заключила она.
  - Вера, ну это уж совсем! Не надо никакого конца! всё ещё впереди. Что это на вас такое нашло? Старое, из той 'церкви', да? Не поддавайтесь.
  - Я думала, вы как мужчи-ина, как рыцарь, защитите меня. А сейчас я одинока! И мир мне не нужен - и я не нужна миру. И если ваша церковь вас такому учит, то может, та церковь честнее - она действительно, Подлинная, Истинная. Она-то, по крайней мере, говорит, что скоро всё кончится. И я чувствую, что уж в этом-то она права. Гореть этому миру синим пламенем! Так и будет! Скоро будет! Вот вы меня не захотели защитить - и будет конец света.
  - Не надо так, Вера. Я что-то уже боюсь за вас!
  - Боится он! Не надо! Не бойтесь - я ничего с собой не сделаю - вы же об этом подумали, да? Вы же меня сумасшедшей считаете, да! Не бойтесь за меня - бойтесь за себя... Я-то ничего с собой не сделаю, я же не сумасшедшая - но завтра будет конец света. Я уже смску получила: завтра - конец света. Я просто не хотела этого говорить! Но теперь я скажу! Мы все умрём! И это хорошо!
  
  - Ну вот, ну, не хотел же я ехать! - опять, как в прошлом году, запоздало сказал Кирилл. Марине, конечно: перед кем же ещё он мог откровенно выговориться.
  - И чувствовал, что не надо ехать - а поехал! - продолжал он. - Вот стоило мне соваться на этот теплоход - только для того, чтоб какая-то девушка, которую я знать не знал (и рад бы был не знать!), через меня впала в суицидальную эсхатологию! Вот теперь, если, не дай Бог, с ней что-то случится, я же всю жизнь не смогу себе этого простить. Ну, и что, Марина, как вы думаете: мне теперь следить за ней до конца поездки - глаз да глаз!? Или постараться как-то утешить: уж не знаю, там, - сказать, что передумал, что ли? соврать, что люблю?
  - Нет, врать никогда не надо! - твёрдо сказала Марина. - Потом ей будет ещё хуже. Давай-ка все вместе по очереди, что ли, будем за ней так ненавязчиво присматривать, отвлекать её от помыслов. Ты это молодец, что сразу поделился. Что-нибудь уж вместе да придумаем!
  - Эх, Марин-Марин, всё возитесь вы с нами! - шутливо вздохнул Кирилл, у которого от сердца отлегло. 'Ну вот... мама - она и есть мама'.
  
  Такое ощущение, что как только они дошли до крайней северной точки путешествия и повернули на юг, всё постепенно стало возвращаться на круги своя. Туманы уже не путали картину мира.
  
  (1). А.Макаревич
  
  
   4. Верховный Психиатр
  
   ...люди будут
   издыхать от страха
   и ожидания бедствий,
   грядущих на Вселенную.
   Лк. 21, 26
  
  
   Лишение Царства - это наказание лютее огня. Лишение небесной славы есть мучение более жестокое, нежели геенна.
   Иоанн Златоуст
  
   - Мам, а как люди вычисляют конец света?
  - О, это целое искусство! - Марина даже вдохновилась от воспоминаний. - Однажды мне довелось беседовать с человеком, который математически доказал, что конец света будет 21 июня 2010 года: 'Понимаете, ведь это очень просто, ведь 21 и 2010 - это одно и то же число! Это же совсем просто! Вот только убрать два нолика в номере года - и получатся абсолютно аутентичные числа. Нули же - для маскировки. А мы маскировку уберём. Зверь сделал маскировку, а мы её ликвидируем. Нолики что означают? Ведь конец - это ноль. Согласитесь? Да? Правильно? А 'июнь' - это 'ноль шесть'. Как мы пишем вкратце? 21.06. Ноль указывает на шестёрочку, которая - за ним. Шестёрочка! Во-от она, спряталась... а мы нашли. Потому что Бог просветил! А теперь прибавим два к одному'.
  - А зачем два к одному прибавлять? - сощурился, ничего не понимая, Ромка.
  - Вот и я его спросила. А он сказал: 'Ну, как же вы не понимаете! умная женщина! Только что ведь считали: 21-е июня, то есть - 21. Два и один. Два к одному прибавьте - что будет? Три. Значит, три шестёрки вместо одной. Ноль и за ним - не шесть... а - шестьсот шестьдесят шесть! Теперь вам понятно?' 'Теперь мне всё понятно', - сказала я тогда. И во взоре у него светилась - такая потрясающая логика! Абсолютная. Гениальная по смело проведённым линиям. 'И параллельные его пересеклись...' Да простит меня покойный Лобачевский! Шизофреническая логика - это когда одни связи разрушились, а другие сами, немыслимыми зигзагами, выстроились на их месте. Без логики никогда ничего не бывает. Без логики никогда ничего не найдёшь - тем более, конец света. А с логикой всегда всё найдёшь. Даже то, чего нет. 'Понимаете, это будет - 21 июня в 6 часов 6 минут и 6 секунд', - добавил он. А вам не доводилось встречать таких людей?
  - Доводилось, - вспомнил Ромка человека на велосипеде. И рассказал о памятной прошлогодней встрече. Разговор плавно свернул на всякие сумасшедшие темы.
  - Кирилл, а вот ты можешь с умным видом сочинять какую-нибудь чепуху? - спросил вдруг Саша.
  - Ой, не отвлекайте меня чепухой, я думаю над одной очень важной проблемой. Самой актуальной для человечества.
  - Какой?
  - Я вычислил, что если кот и код различаются только одной буквой, то 'кот' - это закодированное слово 'код'.
  - Че-го?
  - Да, я серьёзно. 'Кот' - это закодированный символ всепобеждающего времени. Тянуть кота за хвост - это значит, тянуть время. Как кот не позволяет безнаказанно тянуть себя за хвост, так время никогда не позволяет тянуть себя за хвост. Бросить что-то 'коту под хвост', это значит, бросить какие-то возможности под хвост уходящему времени... И заметьте: Чеширский Кот всё время улыбается. Улыбка Чеширского Кота - это снисходительная усмешечка времени над нами: над вечно спешащими и вечно ничего не успевающими. А ещё у Пушкина - это же просто ему как гению открылась Священная Книга Времени: 'И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом'. Во-от! Кот-время - это же часовой дуба жизни! сторожевой пёс всех тайн мира! охранитель миропорядка! Видите, он 'ходит по цепи' - то есть время подчиняется своим непреложным законам, таким же прочным, как цепь... и в то же время оно заставляет всех остальных тоже этим законам подчиняться. Никто ничего не сможет 'без времени' взять с этого 'дуба' мироздания. Кстати, отсюда пошло мудрое народное выражение 'с дуба рухнул': это откровение о судьбе тех, кто нарушил миропорядок и выступил против 'учёного кота'. Они обязательно рухнут в бездну. Просто гарантированно! Далее, по Пушкину: 'Идёт направо - песнь заводит, налево - сказку говорит'. Значит, если время идёт по тому линейному вектору, как мы привыкли, - от прошлого к будущему, то есть 'направо', - вся жизнь складывается последовательно и рифмованно, как песня. А если вектор времени сместить в обратную сторону, то это будет уже сказка, фантастика, фэнтези. И далее... лай собаки на кошку - это лай неожиданных обстоятельств, которые иногда ускоряют течение времени. Но, в то же время, эти обстоятельства не являются полностью иноприродными по отношению к времени, так как и собаки, и кошки относятся к одному классу млекопитающих...
  - Слушай! по сравнению с тобой даже тот 'математик' отдыхает! - оценили ребята.
  
  Закаты бывают разные: мягко-умиротворяющие и грозно-тревожные. Такого тёмно-багрового полыхания, какое явилось в тот вечер над свинцовой ширью череповецкого залива, давненько не бывало! Особенно грузно маячило одно огромное облако. Казалось, его накалили, и оно, сизое снаружи, пышет изнутри - может, в нём тысячи градусов температуры! Вот сейчас немного снизится, тяжко проползёт над землёй и испепелит-удушит всё. Или из его багровых недр просыплется пепел и вулканические бомбы. Марина сказала:
  - Это прямо как огненная туча Прокопия Устюжского. Было такое загадочное природное явление - необыкновенная туча, из которой сыпались раскалённые камни, - оно и в хрониках зафиксировано, и в народной памяти осталось. Кажется, случилось это в 1290 году. Я когда-то была в Устюге. Люди верят, что 'туча гнева Божьего' миновала город только по молитвам блаженного Прокопия. Местные до сих пор ещё ездят на поле около города, оно называется 'Тучей': собирают там ни на что не похожие оплавленные коричневые камни. Один такой камень подарили мне. Если б рядом были вулканы, всё бы сразу стало понятно. Но ведь действующих вулканов в окружности нескольких тысяч километров не имеется. Кстати, здесь, под Череповцом, тоже Вологодская область - и Устюг к ней же относится.
  Кирилл слушал и внимательно всматривался в небосвод. В определённый момент заката все цвета стали поразительно похожи... даже не на огонь, а на то, как его изображают на фресках. От этого и само небо вдруг показалось древним-древним... и обветшавшим, как свод заброшенного храма. Вот-вот треснет и обвалится. Много таких багровых красок бывает в сюжетах Апокалипсиса - обычно в западной галерее. А Вечер - это и есть западная галерея Дня.
  Сзади маячило вулканическое зрелище дымов Череповца. Уж и берег давно исчез, плескалось до горизонта Рыбинское 'море' - а трубы, провожая путешественников, росли прямо из воды, и дым стоял в небе сам по себе. Словно он ниоткуда не взялся, а был здесь вечно.
  В другой стороне стык бесконечной воды с бесконечным небом медленно, но неуклонно тянул корабль к себе, как магнит притягивает крошечную металлическую стружку. А солнце прощалось за кормой, всё никак не решаясь сделать последний прыжок в бездну и расстаться. Это было ему почему-то очень трудно, словно оно боялось, что никогда уже нас не увидит. Алая дорожка тянулась по свинцовой воде, как бы оставляя последний шанс эвакуироваться с уходящего в никуда корабля.
  За бортом плескалось искусственное море со зловещей историей. Полтораста тысяч человек в своё время выгнали с насиженных мест, только чтобы его наполнить. Уничтожали целые города. Ни одна страна мира никогда не затопляла в таких масштабах свою территорию! Может, действительно, всё это сотворил... фараон? Это же явно его эстетика! И его идеология.
   Наш девиз - четыре слова:
   тонешь сам - топи другого!
  Но поскольку, в какой-то степени, он - это и есть мы, то и топит он нас! Мы топим нас. Нашими руками топим, поганим и уродуем свою землю, потому что с ним по-другому уже не можем! не умеем!
  - О! Зырьте! Драконы над нами! - подскочил вдруг откуда-то Саша.
  Багрово-сизые, пламенные и, одновременно, густо-тёмные, они тяжко ползли по небу. Это был не полёт, а шествие. Демонстрация мощи. Игра мышцами и огнём. Они охотились за солнцем. Проглатывали его - но не успевали переварить.
  Безобидные утренние зверюшки превратились к вечеру в марширующих на параде монстров.
  Но вот на следующем этапе этой же мифологической зари драконов вдруг вытеснили могучие огнекрылые херувимы. Они без боя взяли небо и обступили мир. И всё замерло в ожидании... чего? Волны слабо шевелились под кораблём - но будто в каком-то совершенно безвременном пространстве. Всё не так, как обычно! А что?
  'Ныне суд миру сему'? Неужели?
  Чем ещё объяснить этот странно сжавшийся огромный мир и странно сжавшееся в такт ему сердце? Что-то будет?
  Облака только кажутся премудрыми херувимами - на самом деле, они знают ещё меньше нас. Господь не посвятил их, как и нас, в свои планы.
  'Почему-то в прошлом году перед аварией было куда спокойней на сердце!'
  - Смотрите - облако-скат! - показал вдруг Ромка. - Сейчас из него ка-ак посыплются электрические разряды, как он всех нас 'обстрекает'!
  Хвост 'ската' с шипом на конце, видно, нарисовал когда-то пролетевший самолёт, но сейчас инверсионная полоса уже прочно срослась с облаком и стала смотреться чем-то естественным. Естественно-ядовитым...
  
  Когда солнце наконец коснулось водного горизонта, мироздание просквозил совсем уж фантастический по яркости крест. Вверх ударил красный луч. Вниз до самого корабля протянулась по воде мерцающая, как иллюминация, дорожка. А по бокам тяжко прижатый тучами свет растёкся ровно вдоль горизонта - вот и поперечная перекладина закраснелась! Огненный крест соединил воду и воздух.
  Кирилл растерянно остановился на носу корабля, будто понял, что закатное солнце - это красный светофор, и дальше нельзя. От странных, каких-то фантасмагорических мыслей его вновь отвлёк Ромка.
  - А я придумал фильм, - выдал он.
  - По мотивам фресок? - спросил Кирилл.
  - Нет, по мотивам... психов. Называется 'Психиатричка - за углом'.
  - Хорошее название.
  - Фильм начинается так, - немедленно перешёл к изложению Ромка. - Интеллигент, такой 'ботан' в очках, идёт по улице и спрашивает у одного человека: 'Как пройти в библиотеку?' А тот огромный-огромный стоит к нему спиной и что-то рассматривает - а тут поворачивается, смотрит на него так упёрто [Ромка изобразил] и отвечает медленно-медленно, басом: 'Психиатричка - за углом!' И тут же хватает 'ботаника' и тащит. 'Куда вы меня!? куда!?' - 'В психиатричку!'.
  - Ужас! - прокомментировал Кирилл.
  - Потом по ходу фильма оказывается, что несколько психов сбежали из психбольницы - и конечно, сразу же решили организовать свою психбольницу. Только там уже они - врачи, а их пациенты - это вообще все остальные: ну, то есть все мы! Так они людей на улице поодиночке отлавливают и тащат лечить. Если те сопротивляются, они их называют буйными! А в кабинете сидит 'главврач', такой ма-аленький-маленький, хлипенкий-хлипенький шибздик (но все эти большие, толстые его слушаются!) И он каждый раз так довольно потирает руки, хихикает и быстро-быстро так тараторит: 'Поздравляю! Вы попали к нам в психьятрищку! У нас самая лучшая в мире психьятрищка!.. В психьятрищку вас! в психьятрищку! Я давно говорил, что всех вас надо в психьятрищку! Я - Верховный Психиатр! Я наделён чрезвычай-ными полномочиями! Я имею право всю страну отправить в психьятрищку! Да что там страну: весь мир - в психьятрищку! Всю Вселенную - в психьятрищку!' Ну а потом... потом, как всегда в фильмах, появляется супергерой, на которого они по ошибке напали как на 'пациента'. Он долго сражается с психами-врачами, и наконец их побеждает... и всех-всех освобождает!
  - Знаешь, мне кажется интересной сама идея, что сумасшедшие держат в плену и 'лечат' здоровых, - сказала Марина. - Чем не 'краткий курс' всей истории человечества! Антоний Великий ещё в III веке предсказывал времена, когда почти все станут безумны, а тем немногим, кто остался нормален, будут говорить 'ты безумствуешь!'
  Кирилл записал мелькнувшую мысль, чтоб не забыть - в телефон, где у него с недавних пор было что-то вроде словарика терминов:
  'Верховный Психиатр (он же Верховный Псих). Лечит всех от здоровья'.
  Номер его Кирилл, кажется, знал - хотя звонить не собирался. По-моему, номер трёхзначный...
  Кстати, символично, что с безумием со времён Чехова ассоциируется палата ? 6.
  - Да, фильм такой вполне можно было бы снять... - серьёзно сказал он Роме.
  Ему вдруг вспомнилось, что вчера рассказывали на экскурсии про Белозерск. Нынешний город с XIV века, оказывается, стоит километрах в 20-и от прежнего места, потому что тот, древнейший Белозерск весь, до последнего человека, вымер от чумы! Вот такая была эпидемия... точнее, пандемия! А если представить себе, что теперь уже не чума, а сумасшествие - тоже 'пандемия', и тоже 'все до последнего человека' заразились. Разве безумие не заразно?
  Например, то, что описано в Апокалипсисе - это же тяжелейшая психическая болезнь всего мира. Точнее, самая финальная часть хронической прогрессирующей болезни. Апокалипсис - это образцово заполненная медкарта пациента с подробным и очень точным описанием симптомов.
  Там всё - белая горячка, всё страшненько, всё 'укройте нас холмы и горы!' Кто-то в болезни прячется под стол, но целому миру стола уже маловато. Нужны целые горы. Страх перед Богом переходит в восхищение Зверем. Характер восхищения тоже совершенно бредовый: 'Кто подобен зверю сему!?'
  Весь смысл в том, что люди уже настолько окончательно и бесповоротно перепутают Бога и дьявола, что именно Отца-то и будут панически страшиться - а у Зверя искать 'защиты' от Него. Это последняя надежда всех больных людей: мировой суицид из-за страха.
  
  И снова тихие слова Марины возвратили Кирилла в мир... не-сумасшедших.
  - Я так люблю, всякий раз, как выпадет время, вести с Ромкой 'вечерние философские диспуты'; это мы их в шутку так называем. Мне кажется, родители, которым 'некогда' (а, честнее сказать, неинтересно) поговорить со своими детьми, рано или поздно их потеряют... или уже потеряли. Тот, с кем тебе не о чем поговорить - не сын тебе! К счастью, на теплоходе время не то что 'выпадает' - его здесь сто-олько... вот как этой воды за бортом и неба над мачтами! Вечером мир, погорев, отдыхает от суеты - и готов ответить на очередную пару вопросиков, которые мы ему не спеша зададим. Он задумчиво поморгает так звёздочками вверху и бакенами внизу и что-нибудь нам опять о себе расскажет. А мы, чтоб его не смущать, опять притворимся, что беседуем не с ним, а только друг с другом. Так и нам, и ему будет легче. И кстати, если спросишь его, когда он там надумал кончаться, он только засмеётся и скажет: 'Ну, это уж вы совсем с ума сошли!' Очень советую любителям такого вопроса выйти вечером на палубу теплохода... и послушать этот беззвучный радостный смех. Заодно и самим посмеяться над собственной чепухой. Говорят, счастье осознаёшь лишь задним числом: вот, мол, тогда-то оно, оказывается, у тебя было. Неправда! Иногда чувствуешь его вот прямо здесь и сейчас... и не узнать в лицо невозможно. У счастья всегда есть имя. Счастья без Имени никогда не бывает. Это всегда или человек, или Тот, Кто выше. И лицо, и имя мне давно знакомы - вот уже 12 лет.
  - О, мам, бакен тебе влетел, как искра, в одно ухо - и из другого вылетел, - сказал Рома.
  - Я бессмертная! - сказала Марина. А Кириллу вдруг вспомнилось: 'Жив Бог и жива душа твоя, не оставлю тебя!'
  Безбрежный вечерний мир летел навстречу теплоходу и нёс на своих крыльях необъяснимое счастье. 'А впрочем, почему же необъяснимое!. - подумала Марина. - Я жива и это всё мне. И все сынишки мои живы и это всё - нам. Вам не доводилось пьянеть от общества собственных детей, когда вы вместе чем-нибудь развлекаетесь? Мир такой бесконечный, а тут мальчик такой маленький, живой - и вы вместе... Нет, словами это невозможно!'
  - Мам, а ты сама-то веришь в конец света?
  - Ну... с одной стороны, что имеет начало, имеет и конец! - ответила Марина словами 'Матрицы'. - А с другой: 'И никому нет конца, даже тем, кто не с нами...'
  - '...Наша песня с Тобой в облаках', - радостно продолжил Рома любимый текст ДДТ.
  Звёзды в размывах облаков стали теперь настолько крупны, что отражения некоторых отчётливо гнулись на волнах. Упали прямо в воду! И начали расползаться-таять.
  - Мам, а почему звезда, которая упала и отравила воду, называется - Полынь?
  - Ну... горькая потому что!
  - А разве звёзды могут быть горькими или сладкими?
  - Это уж тебе лучше знать, сочинитель ролевой игры!
  - Ну, эту-то ролевую игру, - показал Ромка на мир, округло разводя руками - ...её не я придумал!
  - Да уж не ты, не ты! не буду тебя зря наказывать!
  А сама подумала:
  'Да, вот ведь огромная ролевая игра, в которой весь смысл - добраться до Бога и стать во всём Ему подобным. Ему надо, чтоб мы все её прошли. Все! И любой ценой! Как только это произойдёт, наступит 'Гейм овер', игра кончится - и начнётся реальная жизнь, которую никто из нас никогда не видел! Знаем только, что там хорошо и там всё настоящее. Стоит ли тогда бояться всех этих игровых звёзд, всадников, чаш гнева, ангельских труб... когда знаешь, что за ними - настоящее!'
  - А я придумал, мам: звёзды будут и кислыми, и сладкими, и горькими, и солёными. Я сегодня вообще займусь небесной... не астрономией, а гастрономией и изобрету рецепт... главного зелья для всей финальной части игры!
  - А разве на тех фресках есть такой сюжет?
  - Есть! Называется 'Точило гнева'.
  - Что ж, звучит вполне фэнтезийно!
  Точило - это каменное углубление, в котором в древности давили виноград для получения вина. В Апокалипсисе оно упоминается в главе 14 в символическом значении: 'И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград свой на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий'. Но на фресках все символы - зримы, буквальны. И потому 'Точило гнева Божия' - излюбленный мотив оформления церковных галерей... в том числе, конечно, и церкви Ильи Пророка. Златокрылые ангелы старательно топчут в точиле виноград для получения 'вина ярости'. Чтоб потом наполнить им 'чаши гнева Господня', которые, шипя, изольются на Землю...
  
  
   5. Рецепт гнева
   Как смеялось небо...
   а потом прикусило язык! (...)
  
   И горел погребальным костром закат И волками смотрели звёзды из облаков.
   В. Цой
  
   Мир, в котором мы живём
   - как репетиция ада.
   Виль Мустафин
  
  Что будет, если небо вдруг окажется нёбом, и мы почувствуем себя в чьей-то огромной пасти. Вот тогда-то наш сон закончится - но будет уже поздно:
  - Боженька, боженька, а почему у тебя такие большие зубы?
  - А чтобы съесть тебя, крошка!
  Ангелы взяли из рук Бога серпы и начали срезать виноград, а потом подносили и полными корзинами ссыпали в точило, где его месили другие ангелы. И лес золотых крыльев над каменным кругом, похожим на очаг, казался огромным костром.
  'Ш-ш-ш!' - яростно шипел перебродивший сок.
  'Зачем Богу столько вина!? Ну, столько-то - заче-ем!' - невольно округлились глаза у Ромки. Он смотрел на это, как ребёнок на основательно запившего отца. У него вдруг вырвалась молитва:
  - Боже! Будь милостив... Не пей так много! А то... мы же опьянеем.
  Пространство вдруг раздвинулось, словно отъехала назад камера-обскура, и стало видно настоящий масштаб и точила, и ангелов. Ромка разинул рот: теперь перед ним был не какой-то там очажок, а неописуемо грандиозный вулкан - куда больше Везувия, Этны, Кракатау! - из которого гигантскими фонтанами разбрызгивалась лава: 'вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его'. 'И потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий'. А много это или мало? И откуда здесь взялись узды конские?
  А может?.. это те самые кони, которые на фресках унесли Илью Пророка прямо в иконостас. Может, они вернулись? Они самые!? И Илья Пророк вернулся? Вот было бы здорово!
  Может, хоть он как-то отрезвил бы всех?
  А кто-то на планете Земля уже пел знакомую песню:
   Звездопад-звездопад,
   не точи свою косу,
   не ломись в мою дверь,
   с топором не кружись!
  А другой отвечал ему куплетом БГ:
   А петь и не допеть -
   то за мной придут орлики
   с белыми глазами да по мутной воде...
  Но он - не допел. Тут-то и начался звездопад - красивый, как полёт ракет из установки 'Град'. Словно гвозди сыпались-вылетали из безнадёжно прохудившейся конструкции небес. 'Гвозди' и 'звёзды' - даже слова похожи!
  И опять кто-то на ухо объяснил Ромке:
  - Да они же шестиконечные - это символ ветхости. Устарело небо - устарели звёзды! Пора всё менять.
  А люди внизу завизжали многомиллионными толпами. Словно в переполненном радиоэфире, врывались в слух Ромки отдельные голоса:
  - Ловите-ловите звезду! сейчас она откроет колодец и тогда нам всем вообще звездец!
  - Поздно, Вася, ловить, когда сам уже пойман!
  - 'Кто ведёт в плен, тот сам пойдёт в плен'.
  Ромке вдруг отчаянно захотелось помочь им всем. Да, они, конечно, сумасшедшие - но ведь не сумасшедших-то в мире больше нет! Значит, только сумасшедших тут и можно спасти.
  Белая горячка в масштабах Земли! Если нет ни одного вменяемого человека на планете, то кто же тогда может уцелеть?
  - Да! как думает Бог, мы - сумасшедшие. Но как думаем мы, сумасшедший - Он. И Его надо лечить! Лечить Его надо!.. - кричал кто-то.
  И, звёзды, казалось, падали с небес специально, чтобы лучше его слышать.
  - Звёздочка-звёздочка, а почему у тебя такие большие зубы?
  - Да потому, что вы же меня и придумали! Сначала 70 лет мне кланялись, а потом я вам вдруг ка-ак поклонилась да ка-ак упала да как вас всех звезданула! Если живёте под звездой, будьте готовы, что она на вас упадёт.
  - Всегда готовы! - откликнулась толпа.
  - Ой, что-то мы какие-то совсем сумасшедшие! Мы и видим - сумасшедшее, и говорим - сумасшедшее, и делаем - сумасшедшее! Да! Бога надо лечить... Лечить Его надо!!!
  Ромке вспомнилась оригинальная надпись в метро: 'Путь мусора до урны проходит через наше сознание'. Всё понятно: мусор попадает в сознание, засоряет его, а потом каким-то образом (видимо, через какашки дел) выходит в урну.
  Нет, совсем-совсем сумасшедших уже не спасти! Страшно, когда спасать некого. Ты, вроде, подходишь к человеку, а у него внутри вместо мозгов - звезда. Нет человека - нет проблем!
  А в воздухе, тем временем, появились какие-то огромные гигантские светлячки - прыгучие и хищные. И такие же золотые, как звёзды. Люди вопили от их наскоков, как будто от каждого их ударяло током.
  'И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от неё подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут её; пожелают умереть, но смерть убежит от них'.
  Да, от белочки люди часто хотят умереть, видя в том единственный выход.
  Белочка-саранча, саранча-белочка-звёздочка... Всё скачет!
  Может, потому Апокалипсис и писан так 'бредово', что к моменту исполнения пророчества бред будет единственным способом восприятия мира у оставшихся людей? Страшны не саранча и не всадники, а те, для кого они станут единственной реальностью.
  'Но почему же они, хотя б видя все эти ужасы, не покаялись?'
  Да как можно покаяться в состоянии тяжкого бреда! Мы же долго-долго, из поколения в поколение, все до единого 'лечились' у Верховного Психиатра. Лечились и долечились.
  'А почему же мир так шатается? Почему?.. А, понятно - вся природа тоже опьянела вместе с людьми!' - подумал 'Ромка' и проснулся.
  
  Да, во сне он был Ромкой из Марининой повести. Наяву оказалось, что он - Кирилл.
  
   6. Зов глубины
  
   Надо собираться в путешествие иное:
   уже не по водам, а по воздуху...
   свт. Игнатий Брянчанинов
   (в одном из последних писем)
  
   Пробуждение ничего не изменило. Мир продолжал качаться и крениться. Его сила притяжения стала не прямой, а диагональной. Он притягивал Кирилла то в одну, то в другую сторону. Его линия горизонта разболталась. Его цвет стал мертво-фиолетовым, какого не бывает ни ночью, ни днём, ни на границе нормальных ночи и дня. Открыв глаза ему навстречу, Кирилл спросонья словно ослеп - всё видел и в то же время ничего не видел и не понимал. Это был именно свет, переполняющий всё, но он не грел и не радовал, а парализовывал весь мир в одном тревожном миге. Холодное сканирующее сияние, подобное той фигуре Псевдохриста. Только сейчас всё было несомненно наяву!
  И звуковой фон мира изменился до неузнаваемости, закладывая уши предельным по децибелльной шкале упругим дрожанием, которое даже не назовёшь грохотом, поскольку в произведённой им почти осязаемой всеобщей глухоте его самого тоже не слышно. Казалось, это он убил собой мир и погиб сам: в нём взорвалось время, пространство, свет, звук, сила притяжения и все земные оси-опоры. И под это звуко-беззвучное сопровождение Кирилл, к ужасу, полетел куда-то вперёд головой, не чувствуя ни верха, ни низа. Слепящая пасть раскрылась возле падающего пьяного мира.
  Лишь через несколько секунд Кирилл начал понимать, что взлетающий и опадающий в иллюминаторе волосок горизонта - пока что не крен Вселенной, а лишь крен корабля. Но корабль-то где... в океане!? Ни следов суши. За стеклом - только стык свинцовой воды и мигающего неба. Сколько ещё небо намерено мигать и швырять нас своим объёмным светом вверх и вниз? И фотографировать со вспышкой - для Страшного Суда.
  Фантастический свет при пробуждении оказался долгой-долгой молнией - нескольких десятков молний, слившихся в одну. Как бы низверженный Змей кувыркался в воздухе, отчаянно не желая падать сразу. Цеплялся всеми извивами за воздух. И небо отравилось, как ядом, его мёртвым светом. И Кирилл чуть не отравился.
  
  Внизу послышался шорох быстро встающего с койки Ромы.
  - Не бойся, Ром, это шторм! - брякнул Кирилл спросонья и тут же сам подумал: 'Ничего себе - успокоил'.
  А гром голосил всё сильнее. Как грохот Балрога в Мории: 'Р-Р-О-К'. Да, пора уносить ноги... если б было куда их унести с корабля.
  'У речных кораблей, в отличие от морских, устойчивость так себе: волны под два метра для них уже вполне критичны (только Ромке это говорить не надо!). На реках таких волн не бывает, а вот на крупных водохранилищах - ещё как! А Рыбинское - уж куда крупней: километров полтораста в длину и 70, если не больше, в ширину. Да уж, попали мы в переплёт! Ну... Бог даст, выживем, судьбу 'Булгарии' не повторим!'
  - Ты сам-то тоже не бойся: я тут на всякий случай всё предусмотрел! - как будто услышав его мысли, сказал Ромка.
  У койки на полу лежали... спасательные жилеты.
  Кирилл рассмеялся, хоть ему и стало слегка не по себе!. Приготовил! Проснулся раньше всех и приготовил.
  - Куда эт` ты намылился, Ром? За борт нам пока ещё рано! - Кирилл соскочил с верхней полки. Слишком уж тошнотворно вверху качало - думал, хоть стоя будет не так. Тут как раз занесло особенно сильно, и он, слезая, едва не грохнулся.
  
  - Да не утонем мы никуда, чего уж ты! - хлопнул он Рому по плечу, как только обрёл равновесие. И небрежно запихнул жилеты под кровать ногой. - На реках штормы бывают... но для таких теплоходов, как наш, они не опасны. Как Саша говорит: 'Чай не утопнем!' Да, а кстати, где мама с Сашей? - только сейчас заметил он.
  - Санёк, с ним как бы это... что-то ему так зелено стало, что мама решила его проводить до туалета... Могу и я за ним сходить!
  - Да в таком деле ассистенты, наверное, не нужны.
  - Так-то так, только... мне, кажется, уже самому туда надо.
  - Ой, так может и тебя тоже проводить?
  - Не-не-не... сам добегу! В таком деле ассистенты...
  В коридоре, когда Ромка открыл дверь, лампы не горели и перед носом стеной стояла чернота, как в погребе. Погреб качался и скрипел. Огни обязаны гореть, но они почему-то не горели. Ромку мотнуло через открытую дверь к соседней стене. До туалета было метров тридцать по скрежещущему, жующему коридору. 'Боженька, Боженька, а почему у тебя?..'
  - Слуш`й, а правда, лучше уж проводи, что ли, - передумал Ромка, хватаясь за Кирилла то ли для равновесия, то ли...
  Вдруг оба почувствовали, что стоят в огромной ледяной луже, где плавают тапочки. На секунду уж подумалось: 'Всё!.. тонем', но Ромка успокоил:
  - Это мы без тебя иллюминатор не смогли закрыть!
  - Чё ж ты меня сразу не разбудил!
  - Хотел до тебя закрыть, чтоб ты не ворчал. Всё пробовал-пробовал. Стекло не держится. Вроде, закрыл, а оно... опять открылось.
  - Горе с тобой! Вот будешь теперь знать, как на ночь открытым оставлять.
  Кирилл, хлюпая по полу, бросился к иллюминатору, получив возле него охлаждающую порцию прямо в лицо. Пахло свежей бездной. Водой и электричеством. Иллюминатор он резко захлопнул. Ловкий выпад следующей волны разбился о круглый щит, лишь брызнули по сторонам два веера в щели. Но едва Кирилл отпустил, круглая стеклянная крышка снова издевательски откинулась, громко и с наслаждением стукнув его по голове. Кирилл матюгнулся. Ладно, Ромка не слышал от грома. Опять с силой захлопнул. Стеклянная крышечка старинных часов... Ма-аленькая, всего где-то полметра в диаметре! На сей раз железная рама-ободок уже куда прочнее вошла в пазы, и Кирилл сумел что-то там завинтить по бокам. Вроде, больше не откидывается.
  Кирилл вздохнул с облегчением. Серая драконья шкура за стеклом мерно вздымалась и опускалась - тоже от бездонных вздохов. Было в этом утробном дыхании бездны что-то грозное, как в агонии. Очередная молния отразилась как плывущая змея. Берегов не видать нигде. На плоском театральном горизонте тучи плыли над водой, как дым. Горит там что-то? Или это вода горит, как бумажный лист. Горизонт тлеет: мир - нарисованный, намокший и подожжённый. То и дело дым зловеще, со страшной скоростью подлетал к кораблю, и только тогда становилось заметно, что это просто набегают резкие порывы ливня. Они прогуливались над водой, как призраки, с шумом и стоном гонялись друг за другом. Причудливыми силуэтами шагали над волнами. И над всем этим хаосом почти без перерыва мигала молния - одна-единая Молния молний! Сирена тревоги, возвещающая конец света. Хотя она-то и есть свет! Зрелище было настолько нереальное... что на миг показалось, будто иллюминатор - просто дыра в иной мир. 'Чаша' из прошлогоднего сна. Море диагональю стояло перед самым носом, почти упираясь в него, в нескольких сантиметрах. И то подступало снизу, как тошнота, то обморочно опрокидывалось на пару метров под иллюминатор, образуя между ним и собой мини-пропасть. И каждый раз казалось, этот наклон будет всё расти-расти: фиолетовая прозелень воды, как в термометре, поднимется выше окна, выше мачт корабля и мы будем медленно-медленно вниз головой погружаться на самое дно... а дна-то и нет! Но вдруг вектор падения зеркально менялся: иллюминатор неестественно задирался к облакам, молниям, и казалось... мы утонем, но не вниз, а вверх: не в море, так в дымном небе.
  Кирилл отшатнулся от бесноватой дыры. Пусть себе там воплощённый жидкий ужас вздымается и опадает. Главное - сквозь закрытое стекло он уже не ворвётся внутрь каюты, не затопит наше осаждённое убежище. Так отшельники терпели-молились в келье, пока снаружи ярились и стучались бесы.
  Отошёл от окна, собираясь вытереть воду. Однако через широко распахнутую дверь она от качки уже сама перекинулась-прожурчала в коридор по крошечному водопадику порога. Только блестящий след остался от ручьёв. Водные змеи переползли - и нырнули, как в норы, в толстый половик коридора, впитавшись в него без остатка.
  Хлопала от качки - судорожно зевала, как при сердечном приступе - оставленная открытой створка двери. 'Ну, Ро-омка! То иллюминатор, то дверь не закроет!..' Но от такой вот возможности поворчать было не так страшно. Хорошо, что он со мной!
  Только... со мной ли!? Растеряли мы друг друга во тьме египетской! Чёрный коридор поглотил Ромку. Как до этого маму и Сашу. 'Бум-бубум', - хлопала дверь в полнейшей пустоте, словно это был бой каких-то метафизических часов, возвещающих всеобщий конец.
  Кирилл выбежал в коридор но, поскользнувшись на мокром полу, мгновенно растянулся, а дверь в каюту так же мгновенно захлопнулась. Полная чернота. Ловушка? Свет съеден? Последний человек из их каюты съеден. Что-то скрипело вокруг, как в гигантской мясорубке. Это голос железной черноты - так она и должна скрипеть. Ничего живого: только мёртвые, скрипящие, как ножи, стены. Так выглядят коридоры в том прошлогоднем сне. Нет, не прошлогоднем - вечном...
  К наружному шуму волн добавлялся треск и скрежет самого корабля: стыков, креплений, переборок - всего этого полувекового 'хозяйства'. 'Корабль времён Гагарина!' - помнится, выразился кто-то. Он и на обычном-то ходу дребезжал, как старая дрезина: все его переборки продолжали своими колебаниями вибрацию двигателей, как движения крыла продолжают движение птичьих мышщ, а стучащие зубы продолжают ритм лихорадки.
  Сейчас корабль не то что лихорадило, а... будто гигантские жуки-точильщики работали в каждом углу его кают, коридоров и салонов. Вдруг среди этой скрежещущей мертвенности послышались какие-то человеческие звуки за стеной. 'Конец! конец!.. Господи, спаси и помилуй!..' Кирилл вздрогнул. Ему стало страшно за Веру - за тот страх, который сейчас испытывает она.
  В темноте Кирилл неожиданно наткнулся на кого-то. На миг ему показалось, что это Вера раздвоилась - присутствует одновременно и в каюте, откуда только что доносился голос, и здесь, в преисподнем мясорубочном коридоре. Но тут над ухом прозвучал привычный ромкин голос: 'Дело сделано! Возвращаемся в полном составе'. Опять послышались причитания из вериной каюты.
  - Ей что, там совсем плохо? Или это мы правда тонем? - поинтересовался Саша.
  Он, как и Кирилл, пока не решил, что хуже.
  - А может, это даже что-то типа конца света? - продолжил перебирать варианты уже Рома.
  - Не, Ром. Если тебя тошнило, то это точно не конец света. В конце света уже никого не будет тошнить. - сказала Марина.
  На ходу сам собой открылся такой симптом Апокалипсиса. Ромка хмыкнул.
  - О! У меня, оказывается, в кармане фонарик был, а я забыл! - обнаружил вдруг он. - Да будет свет!
  Марина тем временем постучала в дверь:
  - Вер, пойдём наверх. Постоишь с нами за компанию, пока шторм кончится.
  - А он не кончится!
  - Всё на свете когда-нибудь кончается, - сказала Марина...
  - Мир ваш кончился, а шторм не кончится, - буркнула Вера.
  - Пойдём с нами! - позвал через дверь и Рома.
  - Нет, я здесь останусь! Здесь лучше умереть.
  - Что делать, мам? - вопросительно посмотрел Рома.
  - Идти пока на верхнюю палубу! - решительно сказала Марина, понимая, что паника заразительна, а трюм во время шторма опасен... для психического здоровья.
  Ромка потом сознался, что в каюте чувствовал себя, как в лифте, везущем на нижний этаж океана. Все торопливо пошли наверх.
  От качки то и дело натыкались на стены, как пьяные. Луч метался так, что казалось, Ромка фехтует световым мечом. Да, настоящий световой меч из 'Звёздных войн'. Бело-синеватый, он стукался о стенки коридора с бесчисленными закрытыми дверями. Что-то в этом длиннейшем коридоре было зловеще-величавое.
  - Как в компьютерной игре! - не удержался от сравнения Ромка. - Щас монстры полезут.
  Монстры лезть не спешили, но всё вокруг ревело, а фонарик по-прежнему оставался единственным источником света в вибрирующем 'подземелье'.
  - Интересно, а 'шторм' и 'штурм' не от одного слова произошли?
  Кирилл был не специалист в филологии - но порадовался, что Ромка и в опасности ничуть не утратил извечного любопытства.
  - Исследователь! Профессор! - потормошил он брата за плечи ('Ой, хоть ты не тормоши - и так качка. Ты меня ещё больше раскачаешь' - полушутливо пропищал тот). - Если б тебя вели на казнь, ты б до последнего думал над проблемой: есть ли связь между 'казнью' и 'казной'.
  - А есть ли связь между 'казнью' и 'казной'?
  - Е-есть!.. И шторма со штурмом, и казни с казной, и идиота с идеей.
  - Ну, уж идиота с идеей вряд ли! - засмеялся Ромка.
  - Почему! Где идея, там идиоты... которые её обязательно исказят.
  - А между казнью и казной тогда - какая связь?
  - Большая! Ты что: и то, и другое относится к власти! 'Наказывать' - значит, 'править': такой изначальный смысл. 'Наказ' - это 'закон'. 'Казна' - это то, чем власть владеет. 'Казённый' - значит, принадлежащий власти.
  - А 'казнённый'? - переспросил Рома.
  - А 'казнённый'... значит, теперь уже то-очно не принадлежащий никакой власти! Отправленный в мир иной.
  - Получается, казнь лишает казну людей! - сделал логичный вывод Рома. - Зачем же тогда царь казнит, если у него от этого меньше 'казны'?
  - Спросил бы у него сам в том сне?
  - Так он бы мне ответил: 'Казню, потому что я - царь'!
  - Ну, вот видишь - ответил.
  - Вот как раз он-то, по-моему, самый большой идиот! Самый главный!
  Когда страшно, не важно, о чём говорить - лишь бы говорить.
  - А вдруг этот ваш царь Веру там, без нас, казнит? - вмешался Саша. - А мы-то уж ладно... Чай не утопнем!
  На средней палубе, куда наконец поднялись, в коридоре везде горел ровный свет. Но регулярные белые всполохи за стёклами были гораздо ярче его. Удивительный контраст внутреннего и внешнего. Похоже на космический корабль, проходящий сквозь метеорный поток.
  Вся надежда - только на правый борт: может, хоть там виден берег. Но... глянули в окно - только молния выросла мёртвым кустом прямо из воды. Ослепила всех и отпечаталась на внутренней стороне век. Никакого берега. Нервный световой зигзаг, а за ним - ничего. Мёртвая магниевая вспышка в полной пустоте. Только пласт низкого неба и пласт воды бесконечно уходят в дым, сближаясь, как тиски. Пространство, как смоделированное в компьютере, из трёхмерного постепенно, но неуклонно становится двумерным. Скоро небесно-земные челюсти совсем сомкнутся и расплющат всех. Молнии, соединяя их заранее, уже предчувствуют это и бесятся от радости. Какие-то пьяные гиганты там и тут утробно и надсадно урчат в тучах, будто их неудержимо рвёт. Тоже от качки?
  Может, всё-таки Небо и Земля раскачались - а не один только маленький теплоход? 'И силы небесные поколеблются...'(1). Веришь и не веришь собственным глазам. Почему столько воды... и почему так темно!? Фосфорные угличские часы Кирилла (он всегда носил их в память о маме, когда-то бесконечно давно их подарившей) показывали 6 часов и 6 минут. Прямо как в 'предсказании', о котором говорила Марина! Кирилл, признаться, оторопел... Что же эти зловеще светящиеся цифры означают? Кроме простого напоминания о 'больном Лобачевском'. Они означают две вещи. Две 'вещи, во тьме преходящия', говоря языком псалмов.
  Первое - не рассвело. Как бы ни были густы тучи, но ведь по-любому в шесть утра в летнюю пору - практически уже день-деньской. Пока же нет ни намёка на свет или полусвет, неизбежный даже во время самой сильной утренней грозы. Вспомнилось из Толкина: 'На следующий день не рассвело'. И всё. Лаконично и просто.
  Второе. Отплыли от Череповца вчера в шесть вечера. Сколько ж мог занять путь по Рыбинскому водохранилищу!? Оно, конечно, огромное, но всё же не до такой степени, чтоб плыть по нему ровно полсуток и до сих пор так и не приблизиться к противоположному берегу! По расписанию, ещё в 4.00 должна быть короткая техническая стоянка в порту, носящем символичное название Волга, а за ним начинается уже обычное волжское русло, совсем не похожее на море! Неужто и вправду весь мир затопило? Правда оказалась хуже вечерних фантазий?.. И бесстрастные корабельные часы на стене пунктуально подтверждают, что сейчас шесть...
  
  (1). Лк. 21, 26
  
  
   7. Битва в небе и на земле
  
   Смотри, Господи: крепости от крепости - страх.
   Мы, Господи, дети у Тебя в руках.
   Научи нас видеть Тебя за каждой бедой.
   Прими, Господи, этот хлеб и вино,
   Смотри, Господи, вот мы уходим на дно...
   Научи нас дышать под водой.
   Б. Гребенщиков
  
  Кто-то упорно дёргал и терзал пергаментный лист неба, усиленно и с треском отрывая от него какую-то печать, которая всё не хотела отрываться. Небо колыхалось и дёргалось.
  Носовой салон был единственным на средней палубе, где не горел свет. В таинственной темноте он казался какой-то старинной астрономической обсерваторией. Его широкая стеклянная дуга позволяла обозревать весь плывущий навстречу горизонт, на 180 градусов. В свете молний как-то совсем уж некстати мерцало полированное пианино. Оглушительно щёлкал за окнами корабельный флаг, как цирковой бич. И разыгрывалось представление. Светопреставление? Все вчетвером прильнули к хрустально-зернистым от брызг стёклам. Молнии казались следами стекающих капель, а следы капель - отпечатками молний.
  Такие ночи, как сегодняшняя, в народе называли 'воробьиными': когда от вспышек светло, как днём. Когда молнии прыгают, как воробьи. Играют многозарядно и припадочно. Когда Илья - в небе, а бесы в панике - везде. Когда в крошечной деревенской избе равно страшно от сил небесных и сил подземных. Но здесь... - к сожалению, не изба! Здесь ещё и силы подводные.
  - Интересно,а какая тут глубина и сколько до берега? - прикинул вдруг Ромка.
  - Кому что, а лысому расчёска! - тут же в привычном стиле отреагировал Санька. - Вот какая, на фиг разница, если ты всё равно плаваешь, как топор!? Сто метров до берега или сто тыщ километров...
  - Мне из принципа интересно! - возразил Ромка.
  - А мы никогда не вернёмся к берегу! никогда к нему не вернёмся!.. - послышался истерический голос Веры. Она всё-таки вышла вслед за ними из каюты и нашла их в салоне. - Берега - нет, и мы никогда не вернёмся! Запомните!
  - Берег есть всегда! - веско возразила Марина.
  'Берег' ли от слова 'беречь', или 'беречь' от слова 'берег', ясно только, что они - одного корня. Вера в берег сейчас стала равносильна вере в Бога. Боязнь глубины - это отсутствие опоры. Бездна проверяет нас всех, 'взвешивает': чего стоят все опоры нашей человеческой жизни?
  - Не-не-не, это не совсем всемирный потоп! - догадался Ромка. - Прикиньте: вот по сравнению с земным шаром, Рыбинское-то водохранилище - это же просто капелька. Значит, нас просто застигла... буря в стакане воды.
  - Но если стакан вот так вот взять да выплеснуть наружу, это будет буря уже не в стакане. А вдруг нас выплеснуло куда-то совсем, и это вовсе не Рыбинское водохранилище... и даже вообще не Земля?
  - И 'не на Земле' - тоже Бог! - логично сказал Ромка.
  - А мне кажется, скоро всё кончится, - почему-то уверенно предположила Марина.
  'Мне тоже уже кажется, что скоро! Пора писать выпускное сочинение на тему 'Как я провёл жизнь' - в духе чёрного юмора подумал Кирилл. Но не озвучил.
  - Мам! бе-ерег!.. типа острова! - крикнул Ромка.
  Да, 'типа'. Никаким континентальным берегом не пахло и в помине. Но даже от этого клочка суши метров сто длиной во вселенском океане стало не так одиноко! На рваном куске земли трепался рваный кусок леса. Деревья мотались во все стороны. Крутились, как головы на сеансах Кашпировского.
  Словно кто-то ими дирижировал. 'Бешеный остров!' - сказал Ромка. Да, явно это не тот спасительный Берег.
  То и дело кто-то из деревьев с треском и хрустом падал, в панике расталкивая соседей или запоздало цепляясь за них руками ветвей. Мимо проплыл сломанный у корня гигант - как усатый передвижной остров. Или подлодка, замаскированная кустами. Чуть-чуть не зацепил нос корабля десятками своих растопыренных крюков. Еле разминулись!
  И тут же в такт его движению мимо окна по палубе бешено проскакали стулья. Кирилл машинально проводил глазами эту дикую орду. Белые, как привидения, пластмассовые сиденья, кувыркаясь, прыгая друг на друга и яростно обмениваясь тычками, промчались по ветру до кормы. Мурашки запоздало пробежали по коже, словно это было то самое стадо свиней, в которое, по слову Христа, вошёл 'легион'. Два стула бросились в воду за кормой. Прочие яростно таранили фальшборт, не сумев прыгнуть так высоко. И заплясали, застучав зубами ножек.
  А если кто-то ещё захочет... Кстати, где Вера!? Только что ведь стояла рядом?
  Всё походило на какую-то большую сумбурную битву, где непонятно, кто побеждает, и все перемешались, и тысяча событий происходит за одну минуту - тут одно, там другое... и все ждут какого-то неопределённого, но неизбежного рубежа, за которым наступит ясность. Надо только до него дожить, хотя бы для того, чтобы узнать... И вообще надо дожить.
  А пока в небе распускались ослепительные актинии. Оно стало прекрасным и хищным. Молнии сверкали, но это лишь внешнее отражение битвы. Это даже не надводная часть айсберга, а так... 'спектакль на тему'. Как в балете каждое движение что-то условно обозначает: это - любовь, это - ненависть, это - борьба. Великая невидимая война почти никогда не становится видимой. Даже самая страшная гроза может лишь отчасти намекать... Вот она и намекнула.
  Молнии чертили в небе проекты сложных инженерных сооружений. Словно это - гигантский альбом масона Гулливера, дипломированного Архитектора. Страшные и грозные проекты. Куда уж там какой-то Вавилонской башне! А корабль-ковчег почему-то всё время оказывался в центре, внутри, во чреве: то под куполом, то под пучком растопыренных как-то по-паучьи колонн, то под брюхом гигантской многоножки - реформированного, 'просвещённого' неба.
   Возникающие на миг чудовищные конструкции в стиле 'хай-тек' грозили всех раздавить. Новые Эйфелевы башни, лествицы в небеса - но под высоким напряжением, как ловушки: мосты из никуда в никуда. Проволочные заграждения и противотанковые надолбы в облаках. Бесноватые сооружения безмерно могущественного инженера, не знающего чем же ещё удивить и ошарашить и без того ошеломлённое, в основном покорное ему человечество. 'Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса'. Что общее между молниями и творениями сюрреалистов? Если не общий знаменатель, то общее знамение. Созданное одним глобальным Сюрреалистом.
  Но невидимая битва тихонько идёт, под шумок грозы, в каждом закоулке, и никогда ещё Кирилл не чувствовал, что всё находится в таком подвешенном над бездной состоянии. И похоже, эти молнии, эта буря - лишь отвлекающая атака...
  - Когда же наконец кончится гроза!? - сказал Ромка после долгого молчания. - Она всё идёт и идёт... и идёт. Так же долго не бывает!
  - Не бывает, - согласился Кирилл. - Не бывает, но есть.
  'Откуда столько молний, столько электричества, откуда его столько может поместиться...' - подумал Кирилл. Действительно, гроза идёт уже много суток, а не часов - и может продолжаться бесконечно. Но сейчас вовсе не это грандиозное важно, а один маленький человек.
  Друг другу пока не озвучивали самое страшное предположение, но Богу в один голос, одними внутренними словами говорили, прося Его: 'только бы это не случилось'. Сейчас ничто другое не имело значения. Если бы был миелофон и все бы слышали 'дословно' мысли друг друга, то, наверное, ничего бы нового не узнали - это был бы такой же эффект, как если разные радио на одной волне работают в разных смежных комнатах.
  Даже если б наш корабль был размером с планету, мы всё равно искали бы на нём того, кого надо найти. Иначе как же нам тогда дальше плыть-то? Ведь не можем же мы так... без тех, кого надо найти. Пусть это конец корабля, пусть это конец света, а всё равно... надо найти. И остановить.
  
  Иногда шизофренический мир атакует человека на суше, как Робин Гуд, иногда - на воде, как Чёрная Борода. В любой точке пространства и времени завязывается свой Армагеддон... потому что битва за душу каждого человека - это и есть малый армагеддон.
  За стеклом, как в вольере, бесновался сумасшедший мир. Где-то здесь, по всей логике, должна была находиться Вера... И она здесь находилась. Ромка первым разглядел её сквозь стеклянную дверь в носовой части. Она ползала по бортовым перилам, кажется, примериваясь, где там будет проще и красивее стартовать в воду. Подбежали остальные, но... открыть дверь было невозможно: на неё давила с той стороны вся буря. Вот что значит чувствовать себя мухами на стекле!
  - Бесполезно! это же носовая дверь! - первым понял Кирилл и побежал через коридор к другой.
  Та тоже поначалу никак не поддавалась. Ураган обтекал зёрнышко корабля, полируя его, конопатя и блокируя своими струями все выходы. Воздух ведь - а какое чудище! Кто же задумывался, что мы всё время живём внутри невидимого монстра, который обычно дарит нам жизнь, но стоит только ему прибавить скорость - и уже никто на свете с ним не справится. Дверь, когда на неё изнутри нажали, упруго завибрировала, как рука борца в армрестлинге. Когда порыв на секунду чуть-чуть ослабел, она приоткрылась, как бы приглашая протиснуться. Продавиться меж челюстей. Фонтан брызг резко ударил навстречу, словно буря нарочно играла, устраивая из почти трагедии почти аттракцион.
  Кирилл, крепко рванувшись, в тяжкой борьбе с дверью протиснулся первым. За ним - Марина и как-то опередивший Ромку Саша. Марина вдруг резко поскользнулась в луже за самой дверью и, опрокидываясь, полетела затылком прямо на латунный косяк.
  - Мама! Осторожно! - крикнул Саша, хватая её. Как-то у него это вырвалось.
  Они вдвоём шлёпнулись на мокрую палубу, но прокатились так, что голова Марины всё-таки остановилась в паре сантиметров от металлической грани.
  - Спасибо! сам-то не расшибся?
  - Не-е... вставайте, я помогу!
  Кирилл вернулся и тоже помог Марине подняться. В этот момент корабль сделал очередной бросок, мотнувший и буквально притиснувший их к стенке.
  - Э-эй! Я не могу открыть дверь! - задыхаясь, сказал Ромка: всего-то в метре от них, но по-прежнему по другую сторону. Будто кто-то невидимый опять навалился. Всё было как во сне. Время ускорилось, и несколько событий вмещалось в каждую секунду.
  Корабль, как огромное пьяное существо, качнуло в другую сторону, и дверь сама распахнулась, вышвыривая Ромку.
  Но на этот раз уже поскользнулся и упал оглянувшийся на него Кирилл. Ромка, сам едва удерживая равновесие, инстинктивно удержал его, схватившись другой рукой за внешний косяк. В следующий же миг корабль, естественно, накренило на другой бок, дверная пасть хищно захлопнулась, а Кирилла ткнуло плечом и головой в стенку. Правда, не слишком сильно. Через несколько секунд они с Ромкой почти в обнимку, вполуслепую, двинулись вдоль палубы, вдоль края света. Это был длинный балкон прямо в космосе, который бомбардировало из бездны чем-то неживым, холодным и секучим.
  - Ну как ты? - бросил Кирилл.
  - Всё о`кей! - откликнулся Ромка, неопределённо потряхивая рукой. Тушил о мокрый воздух пожар в отшибленных дверью пальцах: вроде, сейчас не до пальцев, чтоб о них говорить.
  Она сидела на перилах, как на жёрдочке. 'Курица!' - выругался про себя Кирилл.
  - Оста-вьте! - визгливо крикнула она, завидев приближение спотыкающихся о ветер людей. - Я умереть быстрее хочу... чтоб не мучиться!
  И с отчаянной надеждой глядела вниз. Взборонённая водная пашня всегда готова принять зерно, которое, в отличие от евангельского, никогда не прорастёт.
  Да, есть такая степень страха смерти, по сравнению с которым и смерть не страшна. От конечности жизни убегают в её конец. От 'морской болезни' - в море за бортом.
  Почему-то мало кто задумывается, что 'конец света' - это самоубийство мира. Это не Бог с какой-то горячки мир уничтожает, это мир с какой-то горячки отпрыгивает от Бога - стало быть, и от Жизни. Мир окончательно бросается в 'спасительные' объятия своего мёртвого 'царя', а тот по определению на жизнь неспособен, потому и губит всё по принципу 'тонешь сам - топи другого'. Боясь шторма, прыгай в шторм.
  Крылатая фраза из 'Айболит-66' (кстати, и номер-то до чего 'символичный'!): 'Прыгай в костёр, мартышка!' Вот пришёл Бармалей-Антихрист - так чего ж ещё осталось, как не бросаться! Он же такой обманщик-бяка, - как же всем порядочным мартыш... людям не 'прыгнуть в костёр' в качестве протеста.
  О самоубийствах со времён античности писан такой короб, что вокруг этого 'акта' поневоле вырос чуть не лавровый венец - зажёгся ореол чего-то... если уж не совсем героического, то по крайней мере, величественного и волевого. Но на деле эта сценка выглядит, оказывается, совершенно шизоидно, а величественного в ней не больше, чем в чьём-то поносе или рвоте. Кто хоть раз в жизни, хотя бы мельком видел то, что увидели сейчас Кирилл, Марина и ребята, до конца дней не забудет чувство гадливости от чьей-то истерики в квадрате, называемой 'волей к смерти'. Всё, что решает за человека сидящий в нём глист, всегда по-червячьи омерзительно.
  Первым успел подскочить Саша.
  - Ты чё, дура!? - крикнул он Вере, как раздражённый взрослый несмышлёному ребёнку. И так крепко, не церемонясь, хватанул за руку, что ей было уже не вырваться. На секунду показалось даже, что сейчас он отвесит ей затрещину.
  Когда-то слишком поздно было спасать маму...
  В пару секунд всё разрешилось. В следующее же мгновение подбежал Кирилл. Веру быстро сняли с её 'жёрдочки'.
  - Да оста-авьте! Оста-авьте! - билась она в истерике.
  Но теперь её ставшая неопасной истерика уже мало кого интересовала.
  - Так-то мне ещё никого не приходилось спасать!.. - прозаически пробормотал Саша.
  - Учись... - просто ответила Марина.
  'А ведь у сашиной мамы и у Веры один 'духовный отец'!' - только сейчас вспомнил Кирилл. Жизнь наша устроена так, что все параллельные в ней когда-нибудь пересекаются.
  - Ты нам обещаешь, что больше не выбросишься!? - решительно повторяла Марина, держа Веру за обе руки. - Ты обещаешь... ради нас! Это очень важно. Ты не имеешь права! Даже если мир кончится, тебе мы кончиться не разрешим.
  - А если это действительно конец?
  - Мир может делать что хочет, а тебе мы не разрешаем, - повторила Марина.
  Здесь и сейчас именно она управляла мирозданием.
  Только так и можно общаться в подобных ситуациях с подобными людьми!
  - Слушай и запоминай. Всё, что тебе тогда в твоей 'церкви' предсказали, мы здесь вчетвером отменяем! Всё! Властью, данной нам, отменяем конец света! Тебе этого достаточно.
  Кирилл вспомнил евангельский вопрос фарисеев:
  'Кто дал Тебе это право и какой властью Ты это делаешь?'
  Но вопрос-то был именно - фарисейский. Христос знал, какой властью. И ещё знал: 'Дела, которые Я творю, и они сотворят, и больше сих сотворят'. Кто 'они'? Христиане! Мы! Бывают такие исключительные ситуации, когда не место и не время разыгрывать псевдо-смирение. Просто: властью, данной нам, отменяем ложь!
  Вера осталась у них в каюте. Как-то она сразу присмирела: похоже, всеобщее внимание для такой болезненно-демонстративной особы было - именно то, что надо.
  - Ладно, я хоть кому-то в жизни ещё нужна! - всхлипнула она. - Хоть кто-то в мире не хочет, чтоб я сдохла.
  Волна в очередной раз шмякнула в стекло, и Вера вздрогнула.
  - Теперь я под воду смотреть не могу, - призналась она.
  - И не смотри.
  - Мне всё кажется, там мертвецы сидят... и меня хотят...
  - Не думай про них!
  - Они сами думаются. Я знаю: они умеют сами думаться... когда ты этого не хочешь. Ты не хочешь - а они хотят. Они за тебя думают.
  И вдруг закончила:
  - ...Потому что они все всегда хотят, чтоб мы стали - как они.
  - Да... - невольно подтвердил Кирилл со знанием дела, не в силах с этим спорить.
  - И тогда мы станем их добычей. Совсем!.. как те дохлые рыбы в том шлюзе - для чаек. Потому что мы же можем! мы же ещё как можем стать полностью как они - полностью! кроме... только слабее! А над слабыми они...
  Потом вдруг добавила:
  - Я думала, это не вы! Там, на палубе думала - не вы...
  - Как это так не мы? А кто ж тогда? - удивился Ромка.
  - Я думала, всё поменялось, и вы - уже не вы, и... никого нет. Вообще никого.
  - А как же ты всё-таки узнала, что это мы?
  Она пожала плечами и попыталась улыбнуться.
  - Значит, не всё поменялось? - предположила Марина.
  - Выходит, не всё! - Вера даже почти обрадовалась.
  Только что было 'никого нет', и вот - 'я есть'. Да - есть: как тут не замрёшь от потрясения. 'Я есть, ты есть... я - живая! ты - живой!'
  Ад не властен над живыми, он - страна мертвых, а Бог - не Бог мёртвых, но Бог живых. Мы живые, только когда кто-то может сказать про нас, что мы - есть. Когда кто-то нас узнает. В аду все разобщены и неузнаваемы. 'Лица без лиц'.
  Узнать - значит, помянуть: 'Помяни мя, Господи, во Царствии Твоём'.
  И наоборот: '... не знаю вас, отойдите от Меня, все делающие беззаконие'.
  Всё просто: знать можно только живых!
  
  
   8. Царство живых
  
   Но сами в себе имели приговор к смерти для того,
   чтобы надеяться не на самих себя,
   но на Бога, воскрешающего мёртвых.
   2 Кор. 1, 9
  
   Итак, сыны свободны.
   Но чтобы нам не соблазнять их,
   пойди на море, брось уду и первую рыбу,
   которая попадётся, возьми; и открой у ней рот,
   найдёшь статир, возьми его и
   отдай им за Меня и за себя.
   Мф. 17, 26-27
  
  Вера уснула в их каюте.
  
  - А ты чего такой счастливый? - тихо спросила Марина.
  - Да он теперь не боится, что мы умрём по отдельности, - объяснил Кирилл за Рому.
  - Ну, типа того, - подтвердил Ромка.
  - А-а, ну тогда всё понятно.
  И впрямь, чего ж тут ещё не понять?
  Ромка умирал часто. Уже постоял одной ногой на том свете - вернулся-протиснулся и как-то даже ногу успел за собой вытащить, в отличие от Данила. 'Мам, я живой!' Ну и что же? Неужели спаслись тогда в автобусе только для того, чтоб на следующий год утонуть на теплоходе!? Или Ромка тогда так весело махал, что он живой, чтоб потом умереть не одному?
  - У нас просто какая-то вредная привычка попадать в дорожные переделки! - весело проворчал он.
  - Да! - поддержал Кирилл. - Как в наполеоновской армии был такой особо храбрый генерал Жан Рапп: за всё время его, кажется, больше 20 раз ранило. И когда в очередной раз - под Бородином, - его принесли сразу с пятью ранами, Наполеон проворчал: 'Опять ранен?'. Он ответил: 'Виноват, ваше величество, дурная привычка'.
  Все засмеялись. Из четверых, кроме Саши, все в своё время были ранены - так что знали по себе, о чём речь. Делили тайну на троих.
  - Непутёвые мы - вообще, жуть! зря ты с нами связался! - сказал Ромка Саше.
  - Почему это?
  - Ну, вот видишь: нет же пути - непутёвые! Точнее, путь-то есть, только вечно на нём что-то происходит.
  - Тогда, наоборот вы - перепутёвые! Я понял: ваши пути - это такая классная игра!
  - А в чём её смысл?
  - Вы-играть! - придуряясь, ответил Саша.
  - Да ка-ак?
  - Ну-у, пройти все клетки на карте и стать ферзями.
  - Это ж тебе не шахматы.
  - Ну, значит, не ферзями там, а... царями, что ли!
  - Королями?
  - Не, лучше царями!
  - Значит, теперь мы уж точно все - цари, - сделал вывод Ромка. - После всего-то, что было. И едем в Москву на коронацию!
  - А я - в первую очередь! - ехидно ввернул Санька.
  - Да, ты - в первую очередь, - охотно согласилась Марина. - Ты у нас сегодня главный герой дня.
  - Вернее, ночи, - уточнил Ромка.
  - А где то-орт!? герою и царю!
  - Вон торт... самый большой в мире! со взбитыми сливками из пены, - показал за стекло Ромка.
  Заплёванный ливнем иллюминатор белел в свете молний, как зимнее окно - замёрзшее, заиндевевшее, играющее тысячами искр. Свет через каждую секунду белой метелью сметал весь мир и волной ударял в стекло, оставляя за собой лишь ядерную зиму. Всё сгорало, обращаясь одновременно в пепел и снег.
  - А я уж на самом деле чё-то есть захотел! - сказал Саша. - У меня уже желудок, как телефон на вибрации. Мне на него давно кто-то звонит.
  - Ну, значит, всё в порядке. Значит, мы живы. Про воскресшую дочь Иаира Христос первым делом что сказал?
  - Чтобы дали ей есть! - продекламировал Ромка.
  - Не знаю, о какой дочери вы - но пусть бы Он обо мне это тоже сказал. Не только дочерей - сыновей тоже кормить надо!
  За несколько часов можно узнать друг друга лучше, чем за годы, если эти часы - такие.
  - Если б это был конец света, нам было бы страшно. А нам, наоборот, прикольно, - сказал Ромка.
  - Значит, это не конец света, а конец чего-то другого, - подтвердил Кирилл.
  - Конец игры! Гейм овер! - вставил Саша.
  - Да, по-моему, мы как раз сегодня всё прошли, - согласился с ним Кирилл. - Ты - царь. И все цари. Вот стань царём, и всё тут!
  Видимо, всё самое важное в жизни совершается два раза - с вариациями. У Кирилла вспыхнуло ярчайшее секундное дежавю: ведь то же самое он хотел сказать, но не сказал Ромке в прошлом году в больнице, увидав его тогда на троне.
  'Сам не знаю, что это на меня нашло! - удивлялся себе Кирилл. - Заговорил-то почти в шутку, а дальше понял, что всё как раз совсем серьёзно! И на этот раз уже никакой игры. Всё так и есть! Говорю - и, слушая, сам впервые узнаю ту истину, о которой сказал. Ведь говорил Губерман: 'Мы все, конечно же - евреи'. Мы все евреи и все цари - вот досада-то для сионистов и монархистов. Все - евреи, все - цари, все - сыны Божии. Но только все уснули и забыли, кто мы такие! Адам был первым царём - но не знал об этом! Весь мир был создан для него.
  И Христос говорит: 'Я сказал - вы боги'! 'Вы - царственное священство'. Да, мы все - ужасно недостойные цари... но всё-таки цари. Мы - Богоизбранный народ. Недостойный, но Богоизбранный.
  Мы путешествуем, чтоб найти царя, как старушка ищет свои очки... которые у неё на носу! Царство - всегда в нас.
  Если 'Царство Божие внутри вас', то и царь - внутри нас. Этот царь - образ Божий в Человеке. И учение католиков о папе римском, и во всём ему подобное учение 'православных монархистов' о земном самодержце отвлекают людей от главного: найти и раскрыть в полноте этого настоящего царя. Евангельская 'Потерянная драхма' (Лк. 15, 8-10), по Григорию Нисскому - это скрытый в каждом человеке под слоем грязи образ великого Царя. А ведь и правда: на монетах всегда чеканили царский портрет.
  Если хочешь увидеть помазанника Божия - посмотри в зеркало. Или приди в церковь на чьё-нибудь крещение. Миропомазание - таинство, которое совершается при крещении над всеми, поэтому мы и есть помазанники Божии. И здесь не может быть гордости, потому что если каждый - помазанник, то над кем же возноситься! Это лишь накладывает в разы большую ответственность, потому что настоящее царское служение - это отдать себя всего, без остатка.
  Но пока мы - лишь потенциальные цари. Почему Маленький Принц у Сент-Экзюпери назван именно Принцем? Потому что он пока владеет лишь своей маленькой планеткой и служит ей на пользу. Не 'царь' - потому что большое Царство он ещё только унаследует.
  Он - наследник, и мы - наследники: там тронов на всех хватит. Дай только Бог не лишиться наследства. Не продать его как-нибудь походя за чечевичную похлёбку.
  Да, 2000 лет назад без всяких 'майданов' и горящих покрышек произошла полнейшая духовная революция в мироздании. Перемена всех законов Вселенной. Помните: Бог 'низложил сильных с престолов и вознёс смиренных' (Лк. 1, 52). Эти слова Самой Богородицы - о том, что не вечно быть 'сильным на престолах'. Что Бог их низложит - а фактически уже низложил: тем, что теперь родится подлинный Царь. И коронует остальных. И настало время 'смиренных' - тех, для кого Царствие Божье. Тех, кого Он позовёт разделить с Ним радость этого Царства.
  И ведь, что интересно, во всём Евангелии это единственный пример богословствования Пресвятой Девы! Тем он ценнее.
  Есть Царь Бог, есть Царь Человек. Посредника меж ними - какого-то ещё 'царя', - придумали люди, обманутые змеем. Для них это способ сложить с себя царскую ответственность.
  Человек забыл, что он царь, но по инерции былого знания он, конечно, активно ищет себе царей земных. Нет, с гордыней-то у него как раз всё в порядке, никуда она не делась - одно другому не мешает. Царь внешний - это же просто такая воплощённая индульгенция! Нам нужен 'хороший царь' - потому что мы-то хорошие. А всех плохих он должен мочить в сортире - в этом и состоит его 'хорошесть' (а заодно и наша). Образ царя внешнего всегда неотрывен от образа врага. Как игра в хорошего и плохого следователя! Где 'кругом враги', там обязательно должен быть 'хороший царь'. Он за нас врагам отомстит, ради нас врагов прищучит... А мы ведь такие хорошие. Высокодуховные. Патриоты.
  Наоборот, как только человек осознаёт, что он царь (и все цари!), он понимает, что врагов у него нет. Все цари - и единственная настоящая война - только за это! Царь жертвует собой, подобно Господу... а не требует кровавых жертв Себе.
  Ещё одно название этого Царства - Семья. Сколько ни пытались за всю историю человечества как-то по-Божьему устроить Государство - по-настоящему ни разу не вышло! Потому что пытались-то это сделать люди. А вот Семья - единственное (кроме Церкви), что Бог установил Сам раз и навсегда. Она несравненно выше любого царства земного. Она вообще - самое высокое, что только есть в мире, после Церкви. Земное Царство Бог не устанавливал, что бы там ни фантазировали монархисты, а вот Семью установил. Кстати, и радикальные революционеры признавали, что пока не уничтожена Семья, построить полностью коммуно-казарменное Государство невозможно. Получается, семья - единица свободы, последнее, что противостоит тоталитаризму.
  По мере же воцерковления 'Семья' раздвигается до масштабов мира (собственно, это и есть Церковь!). После таких потрясений, как сегодня, без всяких теорий чувствуешь, что все люди - родные. Ну вот же: мы же все теперь - новорожденные. Заново родившиеся на этом корабле. Мы все - братья и сёстры. У всех сегодня - общий день рождения.
  - А может, мы и вправду уже умерли, а?.. зато теперь все вместе!? - неожиданно сказал Санька.
  Пожалуй, это было самое точное объяснение того, что с ними произошло.
  Кирилл вспомнил, как Марина однажды назвала Царство - 'Государством воскресших сыновей'.
   * * *
  Но Марина думала о своём:
  'Нет, не навсегда я его уже не могу спасти! Если мама Саши умерла, а я выжила и встретила его, значит, я должна стать ему мамой. Собственно, уже стала - в этой поездке. Осталось только оформить'...
  - Земля-я! Бе-ерег! - закричал вдруг Саша от окна.
  Все, как по команде, подскочили к иллюминатору, но его полуметровый монокль был слишком мал для восьми глаз.
  - Вперё-од! На вылазку!!! Наверх! - закричал Ромка и первым выскочил из каюты. Они с Сашей всё время забавно соперничали: уж если тот первым 'открыл' берег в иллюминатор, то Ромка должен первым увидеть всю панораму на свежем воздухе. Один - Колумб, другой - Америго Веспуччи.
  Все вчетвером (Веру будить не стали) начали подниматься на главную палубу, и ещё из салона увидели...
  Далёкий берег казался фантастическим и жутковатым садом, на котором росли молнии. 'Молнии - это деревья, а шаровые молнии - это плоды с них', - сказал Рома. Но именно благодаря их свету, их густоте и непрерывности, его отчётливую полоску было трудно с чем-либо перепутать. Берег Обетованный приближался. Штромовой простор впервые обретал зримый предел. По силе впечатления это было сравнимо с видом отступления врага после долгой, страшной битвы, в которой он чуть было не победил.
  Только сейчас, при этом зрелище, стало понятно, что чувствовал Колумб при знаменитом крике 'Земля!' после долгого плаванья... нет, даже, скорее, Ной, когда Ковчег наконец-то прибило к Арарату. Пусть ещё кругом - молнии, пусть ещё много-много воды, но за этим 'много-много' - Земля и она приближается. И от неё как-то сразу светлее стало.
  Всюду ещё чёрные облака, но на окраине неба уже чуть отодрали траурные обои - там слабо мерцала рвано-слоистая предрассветная полоса. Начинался ремонт мира. Из тучи вывалилось что-то инородное, что-то из смутного 'зелёного золота', и эта живая зелень лапчато отразилась в бурной воде. Теперь слабеющие молнии по краям казались лишь мишурой.
  Кирилл вспомнил, что кажется, давным давно уже видел этот 'кадр'... во сне? Он был - очень знакомый.
  'Ёлка, - подумал он. - Опять зажглась новогодняя ёлка'. В небе зажгли новогоднюю ель.
  Мерцающая дорога-ёлка вела по свинцово-серой воде в узкий тихий пролив, где всякий штром кончался. Окно в небе превращалось в отверстую дверь. Море - в её порог.
  Кирилл обернулся и увидел в сумраке над трапом, как кошачьи глаза, светящиеся электронные часы. Они показывали своей немигающей зеленью... 3.30!
  Да! Столько часов жизни в состоянии обмана! Древние 'ходики' Кирилла остановились ещё вчера; вечером он ни разу не поглядел на них - не до того было... потому-то, разумеется, и забыл завести. Телефон тоже, как назло, в ту ночь разрядился, и он забыл поставить его на зарядку. Про настенные же часы в салоне от растерянности и забыл, что они с самого начала плаванья в любое время дня и ночи упорно показывали шесть.
  Психологически ошибку легко объяснить и ещё одним 'фокусом': потерей чувства времени спящим человеком. Кириллу тогда казалось, он спал очень долго и глубоко. Поверить, что задремав поздно вечером, он проснулся от грохота и качки около полуночи, было сложно. Вот что делает с человеком гром, когда внезапно разбудит его среди ночи...
  - Да уж! Никогда не путайте вечер с утром, мой вам совет! - хмыкнул Кирилл, непонятно к кому обращаясь.
  А маяк у входа в 'горло' Волги уже вовсю мерцал сквозь молнии электронным обозначением спасения, как те же часы, только показывающие не Время, а Пространство.
  Буря завершалась перед этим знаком препинания. Прежде ярко-белая водная позёмка неслась по сугробам волн, разметая их и вновь заметая. И вот сейчас порывы летней грозовой вьюги как-то на глазах становились всё менее яростными, всё более усталыми. Призраки перестали с воплями бегать друг за другом над водой, а поплелись охрипшие и избитые. Вспышки молний, как светомузыка, заметно поредели - кульминация увертюры, видно, осталась позади. Оркестр, оглохнув сам от себя, лениво и лишь для проформы доигрывал оставшуюся часть. Флаг хлопал уже не так оглушительно - цирковое представление завершалось. Складывалось впечатление, что оно было дано специально только на время пути по Рыбинскому 'морю'. А теперь переход через Красное море состоялся. Фараону так и не удалось никого увлечь за собой.
  - Ну... видимо, конец света накрылся, - прокомментировал Кирилл. - Правильно Марина его отменила!
  - Да, блин. Не только мир не перевернулся, но даже мы не утопли! - чуть разочарованно констатировал Саша.
  
  На этот раз утро наступило уже по-настоящему. И Волга за маяком потянулась тоже настоящая, не фараоновская - со строгим руслом. Вверху, наоборот, тяжёлые берега туч на глазах разошлись от фарватера, отползли за горизонт - и огромное водохранилище неба с бакенами предрассветных звёзд расчистилось полностью, во всю ширь.
  Мальчишки ушли спать - впрочем, очень возбуждённые пережитыми приключениями. Как после салюта 9 мая. Кирилл всё ещё не мог придти в себя от радости. Вот что значит хоть на несколько минут пережить... второй конец света в жизни.
  Берега радовали своей близостью. Своей зрительной осязаемостью. То была - Земля. Самая настоящая планета Земля, как осознал однажды Экзюпери - тоже после очередной смертельной опасности.
  Вода настолько успокоилась, что звёзды явственно отражались возле самого корабля, плыли рядом метёлками-пёрышками. Приятно было слышать после недавнего грохота, как еле шелестит, словно переворачивая страницы, ленивая волна от теплохода. 'Слышу я тишину, что молчит в тишине'...(1) Слышно, как с верхней палубы шмякаются на перила нижней тяжёлые капли. Несколько штук упало на голову. Они казались тёплыми. Кирилл выспался. Это странно! В сон совсем не тянуло. Просто хотелось смотреть, стоять, наблюдать. Ничего не делать - упаси Боже чего-то делать! Только стоять и смотреть. Ни о чём не думать. Не спугнуть это удивительное созерцание! Только б не спугнуть. Чтобы этот предрассветный час не кончался никогда.
  Деревья по берегам серовато лоснились в полутьме. Небо, как раковина, висело над ними, обрисовав все силуэты. Бледная и таинственная лента Волги загадочно прорезала клубы последней темноты по берегам и уходила куда-то к дальнему загадочному истоку. Корабль и отражения деревьев висели без всякой опоры между небом и водой. Некоторые гиганты лежали, опрокинутые бурей. Бакены за каждым поворотом приветствовали корабль мерцанием: странные зрители на беззвучном ночном концерте сигналили зажигалками, что песня им понравилась.
  А иногда казалось, что огоньки хотят нам непременно сообщить о чём-то очень важном. Но незнание их языка мешало их понять. Тогда Кирилл опять переводил взгляд на бакены верхние. Отмель полусвета на глубоком круглом небе, как широкая стрелка на циферблате, тихо и незаметно перемещалась по северной дуге горизонта. Потом Кирилл как-то взглянул на свои вновь заведённые часы и ему пришло в голову, что мы плывём под часами - не только сейчас, а всю жизнь, - а они нам указывают... Постоянно указывают 'знамения времён'.
  Так во-от что значит постоянно готовиться к концу! И ни капельки мрачного в этом нет. Жить так, как если б каждый день и для тебя, и для мира был последним.
  Именно конечность определяет смысл всего. 'Определить' жизнь - и значит, положить ей земной предел. Только от этого она наполняется радостью - как подготовка к иному. Конечность земная - это и есть бесконечность небесная. Хорошо, что будет конец света.
  А 'вычислять' его время, конкретную дату - это и есть самое настоящее самоубийство. Не конец света - смерть, смерть - его поиск.
  
  (1). Ю. Шевчук, 'Далеко-далеко'
  
  
  
   9. Утро добрым не бывает
  
   Вода стирает камни, и
   разлив её смывает земную пыль: так и надежду
   человека Ты уничтожаешь...
   Иов 14,19
  
  Зачирикали утренние птички... по радио. Видимо, те самые 'голубьи', как оговорился однажды Ромка. Так чирикал на теплоходе каждый новый день. Было особое ощущение Утра после тревожной, почти бессонной ночи... бессонной, но очень похожей на сон. Утомление притупляло эмоции, и радость, кажется, ещё не проснулась. Было просто какое-то чувство жизни. Вроде, живы, вроде, вышли из переделки... голова слишком тяжёлая, чтоб это толком осознать, и солнце болезненно стучит в висок вместе со странным понятием 'сегодня'. Сегодня наступило снаружи - но для него ещё что-то не освободилось внутри.
  - Доброе утро всем! - привычно сказал Ромка.
  - Утро добрым не бывает, - ворчливо пробурчал не до конца проснувшийся Санька.
  За иллюминатором мирно и мерно мерцала водная гладь, буря задним числом казалась такой же невозможной, как Армагеддон. Река стала непривычно узкой, а ход корабля - непривычно тихим. Мир словно извинился за вчерашнюю попытку суицида. После ночного приступа во всём его поведении, по законам психиатрии, чувствовалось вялость и заторможенность.
  - Извините... я вчера... не так себя вела! - сказала Вера. - И с вами, и вообще. Это всё - не я, а болезнь. И то, что я говорила вам в эти дни... простите.
  - И вы меня простите, - сказал Кирилл.
  Иногда Прощёное воскресение совершается посреди лета.
  В сущности, их 'жизнь вдвоём' уместилась в неполных три дня путешествия. Просто болезнь ускоряет время, и то, на что у одних уходят месяцы и годы, другие успевают за часы и минуты. Иллюзию всей жизни заменяет иллюзия одного дня. Тут уж не 'любовь с первого взгляда', а целая 'семейная жизнь с первого взгляда' прокручивается так развёрнуто и ярко... как все сверхидеи. Семья - прекрасна, но сверхидея Семьи всегда болезненно-пародийна. Найти и построить её во что бы то ни стало - всё равно что программа 'найти и ликвидировать' для терминатора.
  К счастью, то, что быстро возникло, так же быстро прошло. Маленькая жизнь и маленькая, несостоявшаяся смерть остались во вчера. Наступил новый день... день после конца света и... - 'се, творю всё новое'. В новой жизни новые люди.
  
  Вскоре прямо по курсу развернулась дугой панорама Углича...
  Удивительное дело! Тысяча лет городу - и всего одно минутное событие сделало его тем Угличем, который мы знаем. Загадочная судьба и смерть святого, которому исполнилось всего 8 лет от роду, навеки связалась с судьбой города. Как судьба Орлеана неотрывна от имени Жанны д`Арк. Редко когда Город и Святой составляют навеки одно целое, и уж совсем не припомнить, когда это в одно целое для Истории превращаются Город и Ребёнок.
  Кирилл вдруг с особенной силой ощутил святость этого места. И неслучайность ночной бури, и неслучайность, что после бури они подплыли именно к нему. Где несостоявшийся конец света, там Ребёнок.
  Вроде бы - несопоставимые величины... но в том то и дело, что и сопоставлять их не надо.
  Один из древнейших городов Руси одиннадцатый век подряд гляделся в Волгу... И пред его возрастом такими мелкими казались все проблемы, привезённые людьми в чемоданчиках и авоськах душ на этом маленьком теплоходике, пришвартовавшемся, как шлюпка, к длинному борту Центральной Руси. Действительно, Древняя Русь - как корабль: Волга - её левый борт, Ока - правый, Нижний Новгород - нос-Стрелка.
  В Угличе было столько малых церквушек и уютных домиков, что казалось, этот тихий городок и буря просто несовместимы! В иных портах тебя встречают краны, а тут - купола и колокольни. Вот уж действительно - тихая пристань!
  И уж совсем неожиданно, она оказалась последней пристанью всего круиза. Потрёпанный штормом теплоход на последнем издыхании дотащился до Углича и здесь окончательно заглох. Ранения, полученные в Рыбинском сражении, оказались смертельными... или, по крайней мере, несовместимыми с продолжением плавания.
  - Это мы в 'Морской бой' сыграли: 'ранен' - 'ранен' - 'убит!' - сказал Ромка.
  Веру прямо на пристани вдруг встретила её мать. Марина, как-то доверительно узнав у Веры телефон, позвонила ей ещё ночью. Та примчалась из Москвы сразу сюда - ведь в Угличе так и так должна быть стоянка.
  'Ну вот! Сла-ава Богу! всё, что нужно, сделали - теперь мы уж совсем свободны', - облегчённо вздохнул про себя Кирилл.
  - Ну, а мы-то как? - спросил он. - Куда дальше?
  - Чуть-чуть осмотримся в Угличе и тут уж решим... - сказала Марина. - Возвращаться сразу в Кострому или... своим ходом в Москву?
  - В Москву-у! - просительно воскликнул Саша.
  - В Москву! - поддержал Ромка.
  Где-то, кажется, это уже было...
  Когда сошли на пристани, первое время казалось, что берег шатается. Всё ещё не верилось, что под ногами наконец-то суша. Да уж! 'Воду прошед, яко сушу...'
  И ведь первым после несостоявшегсоя потопления от имени всей суши их встретил тот трагически-светлый город, который никак не минуешь по дороге в Царство. Город царевича. Не рассказать Саше про самого знаменитого мальчика в истории Марина, конечно, не могла. Типичный парадокс Божьего миропорядка: ребёнок, которого убили, стал покровителем и защитником всех детей. Неубитые просят помощи убитого!.. Битый небитых везёт! Но чуть прикоснёшься к перевёрнутому миру, перестаёшь удивляться. Для тех, кто на сегодняшнем уроке опять прошёл смерть - и в очередной раз убедился, что её нет, - всё 'удивительное' автоматически становится естественным.
  - А помните, вы говорили, царю Михаилу было 16 лет. А царевичу Дмитрию - вообще 8... А мне - 12... - зачем-то начал высчитывать Саша.
  - И что же?
  - Да ничего. Получается, один был всего на четыре года меня старше, другой - на четыре года меня младше. А я - посерединке.
  - А ты у нас всегда посерединке! - сказал Ромка.
  Царевич был, если угодно - подлинный помазанник Божий, только на Царство другое. Что-то в нём особенно утешительное. Люди о нём всегда спорят - одни говорят: 'За что его убили?', другие: 'За что он святой?' - а любовь Божия вообще не ведает вопроса 'За что?'. Его пример - откровение о самой сути Любви: беспричинной по определению. Беспричинной, безначальной, всем желающей Царства. Дети входят в Него первыми, чтобы приготовить путь нам. В отличие от нас, им не надо Его выбирать - они Его и не теряли. 'Пустите детей приходить ко Мне, ибо их есть Царствие Небесное'.
  - Ну, царевич же пролил не чью-то там кровь, а свою. Поэтому получил уж сразу Небесное Царство, а не такое, - быстро нашёл объяснение Ромка.
  Место его коронации было видно издалека - маленькая, но удивительно яркая церковь. 'Наверное, это вообще самое кра-асное место на всей Волге!' - оценил Саша с одного взгляда. Он удивился, когда ему сказали, что церковь недействующая. Вот все церкви в Угличе действующие, а эта - нет. 'Непоря-док!' - был детский приговор.
  И теплоход дальше не идёт, и церковь недействующая... - что-то в мире в это утро нарушилось.
  - У неё купола - как маленькая лавра, - метко выразился Ромка. Слишком уж крепко с прошлого года ассоциировались звёзды на луковках с тем местом, где он их первый раз в жизни (чуть-чуть не последний!) увидел.
  - Да, звёздная была поездка, - прибавил Ромка. - У Цоя 'звёздная пыль на сапогах'. А у нас - звёздная пыль на куполах... всё-таки как-то оптимистичней вышло!
  - 'Группа крови на рукаве'? - узнал цитату Санька.
  - Во-во... я как раз, кстати, тогда первый раз свою группу крови узнал! Оказалась первая.
  - Ого, чувак, и у меня первая! Братья! Интересно, а какая группа была у царевича Дмитрия? - спросил Саша.
  - Святая, - тут же ответил Ромка.
  Никто даже не засмеялся - настолько всё было логично.
  - А о чём мне его попросить? - почему-то спросил Саша у спутников, словно они должны были определить его желание.
  - О чём хочешь.
  - Не знаю... А о чём?
  Никто не успел ответить.
  - Смс-ка из РОНО! - воскликнула Марина. - Это насчёт Саши.
  'Уведомляем, что решением Комиссии по делам опеки и попечительства РайОНО * района от *.*.2015 г. Вам отказано в усыновлении несовершеннолетнего Александра -ва'.
  - Но ведь комиссия же должна была собраться только * числа. Ничего не понимаю! Они почему-то раньше всё решили... и без нас!
  - Укачало нас, что ли? Ничего не понимаю! Так быть просто не может. Мы же всё сделали правильно! - сказал Кирилл.
  - Видимо, не всё...
  Марина пыталась связаться по телефону, но ответов не было. Словно Сам Бог выключил обратную связь - обрубил любую попытку оспорить или хоть сколько-нибудь уточнить Его приговор. Почему-то ровно в том самом месте, где 4 века назад убили Царевича, сейчас без ножа зарезали другого мальчика.
  - А как это?.. а как это так!? - ошеломлённо спрашивал Ромка. Никогда ещё в жизни Кирилл не видел брата таким растерянным.
  - Сами не знаем, как!?
  'И правда: с чего? почему?.. всё же, вроде, было уже совсем готово?' Вчерашнее 'ура' ещё не высохло на губах.
  Кто-то уже в самом конце смазал рукавом чистую ровную линию Жизни.
  'А вдруг это нам отказали с Сашей из-за того, что я отказал Вере?' Но нет, мысль была такой бредовой, что Кирилл оставил её через секунду. 'Нет. Дело не в том, точно не в том... в чём-то другом - важном, ясном!.. только это пока не открылось'.
  'И хорошо же нам было, пока не узнали... Вообще мы счастливы, пока чего-то не знаем! Каким классным кажется сейчас даже шторм. Пусть бы даже он всё тянулся-тянулся и никогда не наступал этот день после',
  Почему на Земле вечно есть кто-то, в чьей власти сказать 'да' или 'нет' чужому счастью? Почему на всё хорошее всегда нужна виза? Почему зло вечно вламывается в жизнь безо всяких разрешений, а добро обязано иметь сто тысяч печатей и подписей?
  Многоглавый дракон опять преуспел? Как вездесущий вахтёр, он сторожит с нашей помощью все входы и выходы из вселенского интерната? Сатана всё, что хотел, сделал на 5 с плюсом. Весь мир, который мы видим - свидетельство об этом. Есть только 'тесный путь', и вот туда-то он бросается 'всем телом', целиком, чтоб заткнуть и его.
  'Да! РайОНО - слово-то какое! ОНО добралось уже до рая!'
  Так вот что значит известнейшее молитвенное выражение: 'Человеческому предстательству не ввери мя...'! Никогда нельзя нас, людей, передоверять людям!
  - Нет, ну странно! Ну, Бог же должен был помочь! - всё ещё по инерции рассуждал Кирилл почти как год назад. (Хотя и понимал, что машет кулаками после драки).
  - Бог его знает... - вздохнула Марина.
  Да, Бог знает Бога - что ещё можно сказать.
  Столько усилий - и всё впустую? Сначала Он прямо-таки явно помогал, потом... И куда же так резко свернул Его витиеватый (или, наоборот, предельно простой?) замысел? Стоя у разбитого корыта, мы в очередной раз не понимаем Его! Теперь-то путешествие уж точно завершилось во всех отношениях. Смска приземлила всех с небес на землю.
  После невесёлого раздумья Марина сказала:
  - Ла-адно! Тут уж, как говорится, 'делай что должно - и будь что будет'. Доделаем то, что должны. Доедем до Москвы. Покажем Саше, что собирались показать. В общем, ребята, путешествие продолжается. Что-нибудь решится за день - потом дозвонимся. Вечер утра мудренее!
  'До Бога, что ли дозвонимся!? - скептически подумал Кирилл. - Ну-ну...'
  - Там ещё перед Москвой как раз будет по дороге Троице-Сергиева лавра... - напомнила Марина.
  - А может, туда тоже заедем? - тут же озвучил её недосказанную мысль Ромка.
  - А лавра - это что? где лавровые листья? - машинально спросил Саша.
  - Нет, это где очень большой монастырь, - сказал Рома.
  - А, ну ладно! Ну, давайте заедем в очень большой монастырь, - хмуро согласился Саша. - Мне так-то вообще типа всё равно. Лаврушка - не лаврушка, всё равно жизнь не игрушка! - скаламбурил он на ходу. - Или, наоборот, игрушка? мне теперь всё равно. Не-е, ладно-ладно... вы на меня не смотрите: слово красивое! - поедем!
  'Да, Лавра - лавровый венок победы. Мы сегодня совсем не победители, но... поедем', - подумал Кирилл. И, непроизвольно вертя перед собой только что купленный билет, как-то сказал про себя, словно то был бумажный образок (странная машинно-цифровая 'икона'?): 'Господи, ну, как можно сначала так обнадёжить, а потом так в последний момент... Неужели Ты точно так же обманешь нас в главном: обещая усыновить всех?'
  Иван Карамазов ему 'билет почтительнейше возвратил', но Кириллу билет был нужен.
  Поехали на рейсовом автобусе: как им объяснили - часа четыре от Углича до Москвы... стало быть, минус один - до Сергиева Посада.
  Там и сям вдоль дороги лежали деревья - будто как-то даже аккуратно, бережно опрокинутые. Вспомнилась ни к селу ни к городу 'Операция Ы': как Вицын тренировался на фарфоровых кошках - вздыхал, 'усыпляя' и укладывая их в рядочек.
  У бури, похоже, была своя операция Ы. Но только сейчас всё это было совершенно неактуально.
  Перечёркнутая надежда - больше, чем просто отсутствие надежды. В том, что она перечеркнута, сомневаться уже не приходилось. В полуденном зное тикала только беда, только тоска... 'Бес полуденный' - самый страшный. Кирилл пытался про себя молиться - но это было только неслышное сотрясение воздуха непроизнесёнными словами. Ничего от них в мире не менялось. Бог молчал. Проплывали за окном роскошные пейзажи, но душа была не там, где они. Кирилл пробовал молиться Богородице: раз Она - Мать, то уж чем-нибудь да поможет... Стало чуть-чуть легче. Совсем чуть-чуть. Примерно, как если при сильной зубной боли на минуту отвлечься каким-нибудь делом...
  Тоска - это параллельная жизнь. С её линии ты можешь вернуться в нормальную всего за один миг: его-то ты и ждёшь... по законам неевклидовой геометрии.
  Потом неожиданно пришло на помощь имя Сергия Радонежского, и как-то от этого сразу стало ясно, что место приближается. А уж когда вдали вдруг показалась до боли знакомая колокольня и 'прошлогодние' купола, что-то разом переключилось в восприятии действительности.
  Два раза в одну и ту же реку!? Как же так!?
  'Это невозможно... Нет. Это неизбежно!' - вспомнил Кирилл знаменитый диалог из 'Матрицы'.
  Возвращаемся туда, откуда само Время нас выгнало. Возвращаемся всё те же - по-прежнему избитые: Адамы? админы? адофобы? адофилы?.. кто мы - после всех катастроф мы уже не знаем... но мы - возвращаемся.
  
  
  
   10. 'В соединение вся призва...'
  
   Егда снизшед языки слия,
   разделяше языки Вышний, егда же
   огненныя языки раздаяше,
   в соединение вся призва; и согласно
   славим Всесвятаго Духа.
   Кондак праздника
   Троицы
  
  Неужели я снова - в монастыре монастырей, в этой сказке сказок - в Лавре!? Неужели и она существует, и я существую: всё это не приснилось - ни Лавра, ни жизнь...
  Может, прежде я спал, но это - точно не сон!
  Лавра, ровно как год назад, всё тем же идеальным Градом Божьим вырастала из мира людей и многобашенно царила в небе. Будто никуда из неё не уезжали, ни в аварию, ни в шторм не попадали...
  Троица вчера, сегодня и завтра - всё та же.
  Проблемы приходят и уходят - а Лавра стоит.
  И от входа в неё два параллельных мира с именами 'Красиво' и 'Плохо', - именно параллельно, не пересекаясь! - совместились в душе. Но тот, который 'Красиво', начавшись при одном только виде Лавры, здесь стал магистральным. 'Плохо' - это то, чего здесь нет... что стоит, как инобытие, за воротами.
  Здесь - Троица.
  Сами ворота уже настраивают всякого входящего, что сейчас за ними откроется что-то... чего нет больше нигде... Арка вытянулась, как огромная галерея - сначала под башней, потом под Иоанно-Предтеченской церковью. И вся эта галерея была расписана, словно ворота - это уже собор. Первый из множества здешних храмов, как бы переходящих друг в друга.
  На сводах переплелось так много ангельских крыльев, что, казалось, вся арка из них и состоит. Как вчерашнее закатное небо над Рыбинским морем. А по стенам, как кадры фильма - сцены из жития Сергия Радонежского. Сразу понятно, к кому ты заходишь в гости; кто тебя встречает у самого входа и кто поведёт дальше. 'Второй раз на приём к одному и тому же врачу...' - подумал Кирилл, ступая в приёмный покой.
  Сразу же за аркой - Пресвятая Троица смотрит со стены огромного Успенского собора. Её почему-то видишь в первую очередь. А уж дальше - необъятные купола. Вся Лавра необыкновенно многоцветна, но кажется бело-сине-золотой: видимо, три самых небесных цвета накладывают отпечаток на всё остальное.
  Звёзды на её куполах притягивают к себе за много километров - как светила особые. Как спустившееся и сгустившееся небо.
  Здесь оно само закругляется в луковки. Они стоят в пространстве, как свернувшиеся свитки, запечатанные сургучом звёзд. В эти секунды кажется: нет ничего на свете красивее этих древнерусских 'небесных капель'... потому что как же может быть на Земле что-то красивее Неба. Жизнь наша, бестолковая, разрозненная, 'разделённая сама в себе', рано или поздно собирается воедино и уж тогда, вопреки всем правилам физики, капает в небо этими куполами.
  А на них - метель с астрономическими снежинками? океан с невиданными морскими звёздами? проросшие лучистые сады наших снов? Марина как-то давно говорила, что восьмиконечные звёзды символизируют Богородицу... но здесь они были не только восьми-, а многоконечные: разноконечные в разных ярусах.
  Матерь Божья, помоги... надо, чтоб у всех была мать.
  Вот и вновь вошли в сад этих куполов. А ведь ехали-то в Москву... Ну, вот и приехали! Чем тебе не столица? Вот тебе кремль. Вот тебе Игумен Земли Русской вместо 'национального лидера'.
  Иногда кажется, что с миром на его заре произошло духовное землетрясение. Тряхнуло неслабо, и всё раздвоилось в глазах человечества. Тогда, выходит, настоящая Москва - это и есть Лавра. А то, что мы называем Москвой - всего лишь смещённый на 70 километров иллюзорный двойник. Ехать в настоящую Москву - это значит, ехать в Лавру. Нам не стоит ни с чем путать свою столицу. В Троице, в отличие от 'Третьего Рима' нет державности - есть святость. Державе можно только покоряться, святыню - только любить.
  Было похоже, что все остальные монастыри, какие они видели в путешествии, - это такие малые детишки, а Лавра - их мама. Она - всем родная! Даже кто видит её первый раз, узнаёт тут же. Будто до 'первого раза' были ещё нулевые. Все её знают, все помнят, все любят. Приезжают к ней, как к себе домой. Не знать её - невозможно, не помнить - странно, не любить - немыслимо.
  Чудится в слове 'лавра' что-то древесное, видится душистый лавр... посреди русской равнины. Процвёл здесь когда-то... человек! 'Святой пришёл, чтобы каждый обнаружил себя, кто он есть' - вспомнил Кирилл из Жития.
  Почему-то в прошлогодней беде Сергия Радонежского даже он ни в чём не винил - только Бога! Бывает ведь, что святым даже жалуются на Бога.
  Святые были людьми, и потому мы их 'понимаем' лучше, чем 'неприступного' Господа. Потому многим людям святые кажутся чуть ли не 'ближе', чем Сам Бог. С ними как-то 'легче', спокойней, что ли? Есть даже такие, которые не любят Бога (и не верят в Него), но любят одного-двух 'избранных' святых.
  Говорят, моряки в старые времена могли порой и ругнуть Господа, но никогда, ни при каких обстоятельствах - Николая Чудотворца!
  - Сергий Радонежский - это как наш русский Николай Угодник! - как раз в этот момент объяснил Рома Саше.
  В Лавре был такой избыток красоты, что на первых порах взгляд 'терялся': остановиться на чём-то одном или разбежаться во все стороны сразу? Как в детстве на поляне, где много-много земляники - не знаешь, с какой начать собирать! так бы все сразу и взял.
  На Земле, наверное, всего несколько уголков запредельной красоты!
  Но самое красивое на ней место - то, где мы однажды нашли Бога.
  Там никогда не бывает плохо - там только иногда не бывает нас.
  
  Здесь жива была Наталья Сергеевна и Таня... 'Жив Бог и ты живой, не оставлю тебя', - вспомнил Кирилл слова не то Марины, не то пророка Елисея. Всё правильно! Если все живы, то самое главное - никого не оставить.
  Главной 'машиной времени', настроенной на прошлый год, была, конечно, колокольня. Она вставала каскадом пяти ярусов, лёгкая, необъятная, воздушно-голубая, вся в белых колоннах и узорах, слепленных то ли из снега, то ли из облаков. И венчала её корона-солнце? Дневная Вифлеемская звезда?
  Какую-то бесконечно знакомую и древнюю, как мир, мелодию проиграли куранты. Ангелы звуков, посланцы Вечности, всколыхнули мир. Воздух тонко дрогнул, слыша родной Голос. Душа, тоже сразу узнав Его, стала детской-детской: чуть что - слезы брызнут.
  Этот троицкий, сергиевский воздух и звук! Будто сама молитва претворилась в кислород. Здесь ведь само дыхание - уже любовь.
  Та, которая - не страсть.
  Та, которая - везде.
  Та, которая - как атмосфера, как сама жизнь.
  Кирилл снова поднял глаза. Облака раскинулись в обе стороны, будто у колокольни вдруг отросли крылья. 'Ну вот, в тот раз мы поднимались. А в этот раз она сама обзавелась крыльями... как некоторые из наших, кто был на ней в тот раз. Царство Небесное...' И было чувство, что они - такие родные... всего два дня в жизни виделись, но... дай Бог увидеться опять!
  Когда не остаётся никаких земных надежд, тут-то и выступает, прежде заслонённая ими надежда небесная. Как эти крылья.
  - В этой Лавре столько винограда нарисовано, что прям вкусно! - сказал вдруг Саша. ('А может, это как раз тот виноградник, который хотели отобрать у Навуфея?' - вспомнил Кирилл маринину повесть).
  А Рома не шутил. Он шёл задумчиво, с рюкзаком за спиной, шлёпая сандалиями по цветным плиткам лаврских аллей. В сегодняшнем мире он был? или в прошлогоднем? или в двух сразу? - трудно сказать. Что лучше: когда тебе ломают ноги или когда хотят отобрать брата?
  А Красота тем временем раскрывала перед ними всё новые страницы.
  Беседка над источником казалась огромным фонарём для крестного хода. Если заглянуть под её лазурный свод, там - одна-единственная крошечная лампадка, как Полярная звезда на небосклоне. Соборы заглядывают со всех сторон в арки меж колоннами и, кажется, задевают за них своими куполами. Зачем заглядывают? Хотят посмотреть на лампадку? Но она - такая крошечная, а они - такие огромные... Зачем она вообще им нужна? Зачем мы Ему нужны?
  От этого навеса над Водой Живой, от лампадки сама площадь казалась церковью под открытым небом. Вообще, разве не весь мир задуман как Церковь? Разве не везде должно быть так же хорошо? Отчего же нам НЕ хорошо? Лампадок на весь мир не хватает? Заряда небесной батарейки?
  Кирилл вспомнил арки Рядов в Костроме, под которыми ребята беззаботно бегали и дурачились. Давно это было! Беззаботность - то, от чего жизнь нас быстро и эффективно лечит... Но, что бы где и когда ни случилось, Троице-Сергиева лавра - проталина с подснежниками посреди вечной зимы. Островок, где несчастье пресуществляется в счастье, как хлеб и вино - в Тело и Кровь Христову.
  Троицкий собор, где мощи Сергия Радонежского, душа нашла сразу, 'наощупь'. Он был меньше других да и стоял не в центре, в углу - но ноги как-то сами подвели именно к его дверям. Люди входили один за другим под его узоры. И в углу этого угла ждал всех игумен Сергий. Кирилл вспомнил, как Наталья Сергеевна в прошлый раз говорила про этот собор: 'Ты как будто внутрь иконы попадаешь!' Всё было именно так...
  Троицкий собор был тесен, но закапанный свечами сумрак расширял его, и казалось, за этим сумраком тянется во все стороны невидимое и бесконечное. Перед древними образами горели лампадки - маяки на краю безбрежнего океана. И на сколько измерений простирался этот океан? Это тебе не Рыбинское водохранилище! Сердце трепетало от вхождения в мир... неземной, но совсем не чужой - именно свой: любимый и памятный всегда... отчего? Заходишь в незнакомое - и вдруг оказывается, что как раз оно-то знакомо тебе изначально, извечно... а незнаком, непривычен, абсурден весь наш мир - тот, который мы называли 'нашим'.
  Дом Божий - наш дом. Не вечно же нам быть бомжами! Когда мы дома, нам нет необходимости верить или не верить в существование нашего жилища - оно просто есть.
  И может быть, это даже не Дом, а... Тело. Может, собор - сердце, а нескончаемая вереница людей к мощам - аорта. Всё вокруг - живое! всё - невидимо-единое. Можно ли, чувствуя пульс, приложив руку к сердцу, сомневаться в существовании живого Тела. 'Да будут все едино, как Мы с Отцом едины'.
  В уголке этого тесно-бесконечного собора - куда тянулась, огибая столпы, очередь, - искрилась 'ёлка' разноцветных огней. Лампадки в полумраке напоминали рождественские гирлянды, а морозно-серебристая сень над мощами - праздничный вертеп. Мягкий свет, блики на узорах, чувство тайны, которая всё ближе, как сердечный стук. Окошко света и тепла. Будто каждый огонёк, как ангельский зрачок, видит всю твою душу! Нет, не укоряет, не осуждает, просто видит! Охраняет Свет, который в тебе, от всего плохого, что... в тебе же.
  Душа вдыхает этот свет и тянется к нему.
  Когда Кирилл приложился к раке, вдруг словно нарыв внутри лопнул... что-то огромное, давящее вскрылось. 'Гос-споди... неужели!' Обновление случилось как-то мгновенно, разом. Кирилл физически почувствовал, что у него есть душа - по тому, как она остро болела и вдруг, вздрогнув, встав на место, перестала болеть. А то, что её мучило, прорвалось и излилось.
  Что-то мягкое и тёплое, как бархатный покров на мощах, как епитрахиль священника, принакрыло душу. Смута вмиг сменилась ясностью. В чём эта ясность заключалась, передать вслух так же немыслимо, как рассказать музыку словами. Но всё же внешняя жизнь из слов состоит. И если перевести на человечий язык то, что открылось - перевести самой простой фразой, - это звучало бы примерно так:
  'И будет Бог всё во всём'.
  Давая заповеди, Господь обращается на ты ко всему народу: 'Слушай Меня, Израиль'. То есть в Его глазах все как один и один - как все. Он приглашает нас увидеть весь мир, как самого себя. Мир, как единого Адама. Значит, вообще нет чужих. Значит, 'все - я'!?
  Кирилл вспомнил, как ему в прошлый раз казалось, что у него болит ромкина нога. Как ощутил своё сиротство в сиротстве Саши - увидел в нём свою альтернативную жизнь. Как впал в депрессию от депрессии Веры.
  ВСЁ ЕДИНО, и если мы этого не видим, то чувствовать-то можем совершенно явственно.
  Как Саша и Рома в игре порой начинали уже 'путать' друг друга: кто из них кто.
  Одно из самых живых впечатлений, что ближний и ты - одно, бывает от чтения 'Канона молебного при разлучении души от тела'. Когда тот, кто читает, обращается к Богу от имени того, кто умирает, полностью отождествляя себя с ним. Но при этом оставаясь самим собой! И оставаясь пока на Земле. 'Если Один умер за всех, то все умерли...' - как говорил апостол Павел. Умерли с Ним, чтобы в Нём воскреснуть.
  - Но ведь человек может быть только тем, кто он есть... и никем другим он быть не может - разве это не аксиома!? Если кто-то думает иначе, то это шизофрения! - живо представил себе Кирилл диалог со скептиком.
  - А если человек вместил кого-то ещё - или даже всё человечество?
  - В переносном смысле, что ли?
  - Нет, в прямом!
  - В прямом, это уж, извините, диагноз! Раздвоение личности!
  - А если личность не 'раздваивается', а остаётся единой. Единой как... Троица.
  Кирилл замер! Троица! Вот ключ-слово к тайне, что мучила его всю жизнь. Концы с концами сошлись
  'Каким-то странным образом в нас живёт интуиция, что бытие единое. Натура наша создана по образу безначального Абсолюта, Который говорил: АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ, 'Бытие - это Я, и ничего другого нет, кроме Меня'(1).
  Но ведь и каждая человеческая личность сохраняется, словно ипостась Троицы - вот что поразительно! Мы клетки, но мы же и личности. Мы - частицы, но в нас заключено - ВСЁ ЦЕЛОЕ. Ум за разум зайдёт от этого... но не от сложности, а от предельной простоты!
  Когда ничто ничему не противоречит - это и есть Божия простота.
  Но ведь как раз единство-то этого Тела и вызывает наши страдания. Если что-то в Теле болит, то болит как бы везде. Мы страдаем не просто сами по себе, а как цельный организм. Попытка отбрыкаться: 'Это твои проблемы' - от проблем не спасает. Палец не может сам отрубиться от Тела из-за того, что болит, например, зуб.
  А земной коллективизм - издевательская пародия на единство всего сущего во Святой Троице. Коллективизм - самый страшный грех против подлинной любви, самая опасная, многотысячелетняя 'социальная ересь' человечества. Бог призывает к Себе, в Себя, каждую личность, но не толпу. Толпа как Толпа не подлежит спасению. Можно и нужно спасти Сашу из интерната, но не сам Интернат.
  С одной стороны - Интернат, с другой - Троица...
  Бывает, истина сначала мелькнёт ослепительно - а потом тускнеет и забывается в суете. Марина тогда уже говорила, на древе... о всеединстве Тела.
  Истины-то мы часто узнаём, но ими не живём - и от этого они теряются.
  'Где премудрость обретается? и где место разума? Не знает человек цены её, и она не обретается на земле живых. Бездна говорит: не во мне она, и море говорит: не у меня... Аваддон и смерть говорят: ушами нашими слышали мы слух о ней. Бог знает путь её, и Он ведает место её' (Иов 28, 12-23). А раз ведает, то кому хочет, открывает.
  С этим знанием никогда не будешь одинок! Точнее... никогда - пока помнишь его. 'Это и есть Царство Божие: мы чувствуем, что свободны от обладания. Хотя ничто не наше - так, чтоб это нельзя было бы у нас отнять, - однако всё это у нас есть. Всё, чем мы обладаем, есть дар и свидетельство любви Божией и любви человеческой; всё - непрерывный поток Божественной любви... А всё, что мы загребаем в собственные руки, чтобы присвоить, бывает тем самым вырвано из области любви. Да, оно становится нашим, но любовь потеряна. И только те, которые отдают всё, получают опыт подлинной, всецелой, окончательной, неизбывной духовной нищеты - и обладают всей любовью Божией, выраженной во всех его дарах'(2). Это знание равносильно любви. С ним не-любовь невозможна и абсурдна.
  Но как же это опять не забыть! Как не забыть то, что превышает нас и потому долго в нас не задерживается. Значит, снова и снова страдания (наши или 'чужие' - общие!) будут напоминать. Стучаться - и вновь сообщать через порог (порог боли?) знакомую нам истину. Она не умирает - она только засыпает. А всякая встряска её будит.
  
  Марина повела ребят в сувенирную лавку, но Кирилл, ошеломлённый открытием, остался в соборе, буквально метрах в четырёх от мощей. 'Я пока тут... вы меня потом позовите - или я сам вас найду...'
  Сколько продолжалось его стояние, он не знал. Кажется, уже все детали собора душа успела ухватить и сделать родными. И вдруг в этой знакомой обстановке логично встретилось знакомое лицо - знакомое, но из прошлого. Словно святое место - 'портал' для появления людей. Как апостолы, по преданию, были перенесены в Успение со всех концов земли к одру Богоматери.
  Здесь уже ничему не удивляешься! Здесь всё всегда - так, как надо...
  Перед Кириллом (и перед ракой св. Сергия) стоял шофёр Сергей из 'вчерашней' поездки. Тот, кто досрочно завершил их прошлое путешествие...
  Кирилл страшно обрадовался, словно увидел родного человека:
  - Здравствуйте!
  Да, если 'все одно', то вот тебе и подтверждение. Всё живое разными путями стремится к Троице.
  Было о чём поговорить с места в карьер - год-то, мягко говоря, вышел насыщенный.
  - Ну, что было? что было? суд был... - отвечал на расспросы Сергей. - Вот недавно вот каким-то чудом - сам не верю! - меня оправдали.
  - Слава Богу! - сказал Кирилл.
  - Да уж, точно, слава Богу! Только Ему. На Него надежда и оставалась. Всё уж, казалось, было ясно: кто за рулём, тот и виновен. У нас это уже заранее всегда так... ну, если, конечно, за рулём не сын большого чиновника. Только... не здесь будь помянут! - рогатый-то всегда в деталях: всё на свете решают какие-то сантиметры, миллиметры, секунды, какие-то пол-градуса траектории соседнего авто. Поначалу с этим не очень-то хотели разбираться: зачем заморачиваться, когда виновный - вот он.
  Но Настя - это дочка моя, - оббегала все пороги. И откуда силы взялись... в девятнадцать-то лет! Интернет-сообщества подключила, общественные организации всякие, такой шум подняла!.. через друзей лучших адвокатов нашла. Вот она, оказывается, сила общественного давления! Все вместе настояли на повторном расследовании. Всякие дополнительные экспертизы делали (благо, сохранилась запись не только с моего регистратора, но с соседних авто!). Ваши показания - всех пострадавших, - тоже очень многое дали: спаси вас всех, Господи! В общем, слава Богу и спасибо моей Насте, как раз в день святого Сергия меня в этом году оправдали. Я, собственно, и приехал-то сейчас преподобного Сергия поблагодарить.
  - Да-а. От кого ехали в том году - к тому же и приехали! - сказал Кирилл. - И здесь встретились!
  - А Настя моя, - продолжал выговариваться Сергей. - Она у меня... с кем даже сравнить? знаете вот известный случай, почти притчу, когда к Николаю I на аудиенцию девушка пробилась: за отца хлопотала. Отца её, какого-то очень мелкого бедного чиновника из провинции, судили будто бы за какие-то растраты. И вот сколько она там тысяч вёрст проехала, сколько инстанций преодолела - добралась-таки с прошением до самого царя. Каким-то чудом добилась приёма и, совершенно не смущаясь, не боясь, что говорит с САМИМ... всё до того чётко, ясно и просто изложила, что Николай I, говорят, был потрясён и сказал: 'Ну, если человек вырастил такую дочь, то ему можно простить всё!' И тут же подписал прошение о помиловании... Вот так и подумаешь: а действительно, ТАКИЕ дети - наше единственное оправдание в жизни. И не перед царём даже - перед Богом.
  Да, снова и снова мыслями и словами они невольно возвращались в страшный 14-й: словно до сих пор ногами стояли там и только головы для разговора подняли в год 15-й.
  - Я ведь тогда только что сестру похоронил. Она... повесилась - а я был сликшом далеко. А тут из фирмы, как назло, звонят: 'Выходи! больше некому!' Вот если б не к святому Сергию - не поехал бы ни за что, послал бы всех, хоть увольняйте. А тут решил: ну, значит, видно, он зовёт - воля такая. И единственное место на Земле, где хоть как-то, хоть что-то легче станет - Лавра. И поехал! Вас повёз! Так тошно было, и накануне столько не спал, что за рулём сердце прихватило - а на обочину встать не успел: уже на мост въехал... ну и... дальше что случилось, вы сами знаете! Только то себе простить не могу, что согласился ехать... но назад же уже не открутишь. Уже не вернуть ни то, когда сестру можно было остановить (если б я тогда знал и был в их городе!), ни ту ночь, когда... Царство Небесное Наталье Сергеевне и Тане! Теперь уж надо исправить то маленькое, что ещё можно... - не совсем понятно добавил он.
  А Кирилл подумал: 'Вот что значит земной суд! Судили шофёра, но кому же было судить Илью - подлинного, как теперь ясно, виновника смертей и катастроф: он-то так и остался во всех случаях за кадром. Прости уж Ты и его, Господи... дай ему как-нибудь не то, чего он просит для других!'
  
  Кирилл поразился: когда он с Сергеем наконец вышел из собора, часы на колокольне показывали ровно 3.30.
  Всё разъяснилось само собой. Оказывается, как только суд закончился, Сергей подал документы на усыновление племянника Саши, и вот... Марине отказали: предпочтение при прочих равных условиях отдаётся, конечно, родственникам. Растерянный Саша чуть ли не одинаково любил и дядю Серёжу, и тётю Марину - и после колебаний 'соизволил дать согласие' на дядино усыновление... только при одном условии: половину времени он будет проводить в 'той семье'.
  - Ну, что уж тут, значит, будем через тебя дружить семьями! - подытожил Сергей. - Чай не утопнем.
  Даже Ромка в несколько дней перестал дуться и понял, что никакого 'брата не теряет': Саша и в их городке, точно как в Костроме по раз заведённой традиции восходил на порог каждый день ('новый восход кота'! - вспоминали они)... ну, за исключением тех дней, когда, наоборот, Ромка забегал к нему. Жили они, как оказалось, всего в паре кварталов. И бегали друг к другу... даже не 'в гости', потому что своих гостями не называют, просто - друг к другу: к себе! Дом раздвинулся и семья раздвинулась. Может, и взаправду всё на свете - Дом, а мы - Семья? Дети без особых усилий живут по такому принципу. Взрослым он даётся иногда... по мере подлинного взросления. По мере научения от собственных детей.
  - И вот теперь вот мы - три брата! Прямо классика какая-то получается. - говорил Кирилл. - Конечно, не Карамазовы, и фамилии-то у нас у всех разные, но... в общем, всё равно теперь...
  - Да уж, какая-то совсем огромная семья получилась, - смеялась Марина. - гораздо больше, чем мы думали, когда хотели усыновить Сашу!
  - У него же самые фирменные приколы и обломы, вы разве не знали!? Во-о, приколист! Тот ещё! - показал большим пальцем Саша. - То, что кажется плохим, то, блин, и получается хорошим.
  - У дяди Серёжи? - не понял Кирилл.
  - У дяди Бога!
  
  (1). Архимандрит Софроний (Сахаров)
  (2). Митр. Антоний Сурожский
  
  
   11. Ловец человеков
  
   Не наложу на вас иного бремени;
   только то, что имеете, держите,
   пока приду.
   Откр. 2, 24-25
  
  - А может, всё-таки не поедешь? - нарочно пародийно отговаривал Ромка. - А то как бы чего в дороге... ну, по традиции.
  - Не-не-не! ещё как поеду! - сказал Кирилл и поправился. - Поедем! С Настей. Надо ж всё-таки у Петра и Февронии благословиться на новую жизнь.
  - Ну, Муром так Муром, новая жизнь так новая жизнь.
  - Вот теперь в нашей многодетной семье ещё и дочка будет, - подмигнула Марина. - А там... Бог даст, наверное, уже и внуки.
  - А когда у вас с Настей будут дети, мы с Сашей станем дядями, - сделал вывод Ромка. - Нас будут звать дядя Рома и дядя Саша.
  - Ой, не неси-ка чепуху, дядя Рома! - не выдержал Кирилл.
  
  Как-то давным-давно, до всей этой истории, Кирилл недоумённо спросил про Марину:
  - Да пап, что ты вообще нашёл-то в ней? Ну, честно...
  Отец усмехнулся. Он как будто ничего не ответил, но через полминуты пикнула кнопка телефона и Кирилл услышал знакомую музыку.
   Если б ты знал эту женщину,
   ты бы не стал пить с ворами...
   ты не стал бы ходить по грязи
   и разбрасываться волосами.
   Правда всегда одна
   Это сказал фараон...
  'Точно... - вспомнил влюблённый Кирилл сейчас. - Правда всегда одна. Только фараон тут - совсем ни при чём!'
  
   Божие добро отличается от нашего не как белое и чёрное, а как совершенная окружность от первой детской попытки нарисовать колесо. Выучившись чертить круг, человек знает, что именно это он и пытался сделать с самого начала(1).
  
  И ещё мельком вспомнилась Вера. 'Я боялся угодить в свою ловушку, но, к счастью, угодил - в Его...' Вот уж никогда не говорите, что знаете Божью волю! Есть наше нездоровое 'знание' о Божьей воле, но Бог-то, в отличие от нас, здоров.
  
  (1). Клайв Льюис
  
  
   Приложение
  
  Размещение упомянутых фресковых сюжетов церкви Илии Пророка в Ярославле
  
  1. 'Жатва' ('Смерть и воскрешение сына Сонамитянки') - I ярус росписей основного объёма, западная стена.
  2. 'Смерть и воскрешение сына Сарептской вдовы' - II ярус основного объёма, над предыдущим сюжетом.
  3. 'Вознесение Илии Пророка на колеснице огненной' - II ярус основного объёма, северная стена перед иконостасом.
  4. 'Потопление воинства фараонова' - внешняя стена западной галереи (откос окна)
  5. 'Корабль еретической лжецеркви' ('Змей-кормчий') - северо-западный угол галереи.
  6. 'Вавилонское столпотворение' - свод северной галереи.
  7. 'Всемирный потоп' - свод северной галереи.
  8. 'Побиение камнями Навуфея' - II ярус основного объёма, северная стена - цикл жития Илии Пророка.
  9. 'Побиение камнями архидиакона Стефана' - III ярус основного объёма, южная стена.
  10. 'Древо царей Всероссийских' - своды лестницы северного крыльца.
  11. 'Точило гнева', 'Отворение кладезя бездны' ('Звезда Полынь'), 'Саранча' и др. сюжеты Апокалипсиса - западная галерея и лестница западного (главного) крыльца.
   (С) Андрей Рощектаев
   2014-2020 гг.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"