Я не помню себя без Джейка. Пусть у него нет ни когтей, ни крыльев, и глаза серые с зеленью, а не синие, - для меня он суарг, потому что так называл его мой отец. Ко шьют ему седире - настоящие суарговы рубахи. Только Джейк гораздо лучше суаргов. Мы с Марио не ходили, конечно, спрашивать Фредерику, и никогда больше не вспоминали ту драку. Но запретное, грязное слово "иелим" осталось во мне. И когда я слышу, как наши обсуждают суаргов или таскающуюся в Рощу Хосефинку, у меня неприятно сжимается что-то внутри.
Теодор говорит, что суарги первыми пришли в нашу Долину и что их было много - целые стаи. И что кланы без конца враждовали между собой, и суарги убивали друг друга, а амианы убивали суаргов, и в Долине свирепствовал огонь, а появившимся в Дальних холмах туннам пришлось спешно выстраивать вокруг своих поселений крепости. И после каждой зимы туннов становилось все больше и больше, и выходили они из-за каменных стен, и теснили крылатых к Огненному Холму и к Озеру, и через много поколений загнали наконец остатки суаргов в Рощу.
Теодор говорит, что тунны пытались окружить Рощу валами, но суарги без труда поднимали в воздух прикаченные с холмов камни и обрушивали их на строителей. Но все равно - в конце концов их осталось слишком мало, чтобы воевать даже с собственными сородичами, не говоря уже о миролюбивых туннах. И тогда было заключено Первое Перемирие.
Суарги живут очень долго, даже дольше, чем тунны, но никто не знает сколько. Я думаю, они и сами забыли. Потому что, сколько ни сажай вокруг деревьев, Роща по-прежнему слишком мала, чтобы делить ее со стариками. И когда у суарга темнеют глаза, волосы перестают источать аромат, и слишком часто начинают сменяться крылья, он опускается в Озеро. Отчего-то сам Теодор не захотел этого делать, и суарги накинулись на него скопом. Отбил его мой дед Олаф, возвращавшийся с отцом Хоакина Бенисио из дальних полей. Теодор не любит об этом рассказывать, но я слышала от наших, что суарги отдали Теодора, поскольку считают ниже своего достоинства сражаться с людьми. А может, решили, что тот - бескрылый, с раздробленными в труху костями - уже не выживет. Как бы там ни было, Теодор остался у нас, долго отлеживался, а потом потихоньку начал бродить по дворам Усадьбы, помогая домашним ко заниматься хозяйством. Они не препятствовали - все-таки при желании суарги могут найти общий язык с кем угодно.
За ворота Теодор старался не выходить. Стоило ему появиться на улице, над Рощей непременно взмывала парочка доброжелателей и во весь дух неслась прямо к Веси; ведь суарги умеют чувствовать друг друга на большом расстоянии. Лишь мой отец через много лет сумел положить этому конец. Занятые своими бесконечными распрями суарги прохлопали амиана, устроившего гнездо возле самой Рощи. И только когда десятки вылупившихся детенышей начали карабкаться по древесным стволам, пришлось крылатым обратиться за помощью к людям. Дед велел моему отцу отвезти к Роще один из амиановых шипов. Тварей, сгрудившихся возле останков сородича, люди и ко сожгли заживо, а тунны залили пожарище озерным илом и завалили притащенными с холмов валунами. В качестве оплаты отцу удалось выторговать у суаргов жизнь Теодора.
Когда полумертвого деда привезли из Дальних холмов и отец впервые привел в Усадьбу туннову врачевательницу Лилли, Теодор хотел, чтобы короб с крошечным двукрылым уродцем, роняющим обломки перьев и кровавые сгустки, отправили прямиком в Озеро. Но отец не позволил. Думаю, он напомнил Теодору, как его самого родные и друзья едва не загнали в жадно вздыхающую воду. Что с того, что у ребенка глаза неправильного цвета и крыльев в три раза меньше, чем положено суаргу?
Лилли забрала его с собой, но вылечить все равно не смогла, и тунны поступили с Джейком, как со своими умирающими: оставили у входа в дом Фредерики. Но, не в пример потерявшим способность к перевоплощению старым туннам, Джейк вернулся. Ко подобрали ползающего по тропинкам младенца и притащили отцу в Усадьбу. Ни единого перышка не осталось на теле Джейка, а на спине красовались багровые шрамы. Они есть и сейчас, широкие и словно бы вспухшие. Крылья у него больше не выросли.
А так - у Джейка такая же, как у суаргов, совершенно белая кожа, и тонкие темные брови разлетаются от переносицы, и раньше, когда я была совсем маленькой, его волосы струились по спине, сворачиваясь такими же черными кольцами, как у надменных жителей Рощи. Я даже помню тот день, когда Хоакин приказал ко обрезать Джейку волосы... Потом их жгли на одном из задних дворов, и томный аромат умирающих цветов, плывущий с голубым полупрозрачным дымом, растревожил совинов. С гудением и свистом кружили они над Усадьбой, пугая ломающих руки Джейковых девчонок. В те дни если Джейк выходил на улицу, со всей Веси к нему сбегались девицы. Не то что бы у нас их было тогда много, но эти дуры подолгу торчали вокруг Усадьбы, привлеченные запахом суарговых кудрей. Говорят, некоторым из них посчастливилось затащить Джейка в свои дворы.
И суарги пожаловались в Совет, и не было уже на свете моего отца, и никто не мог выступить от имени людей, и Джейка захотели уничтожить, чтобы не плодились в Долине новые существа. Но вмешалась Фредерика. Тут Теодор всегда почтительно замолкает и отказывается говорить дальше, сколько я к нему ни пристаю. Даже суарги боятся Фредерику. И нас оставили в покое, только Джейку обрезают волосы так, что открыты и уши, и лоб, и шея. Да и за пределами Усадьбы он в одиночку почти не бывает. Но я знаю: если прижаться к Джейку и как следует вдохнуть идущий от волос сладкий запах, закружится голова, и мысли станут путаться, сбиваться, исчезать и уйдут совсем. Впрочем, я давно выросла, и Джейк больше не носит меня на руках и не катает на плече.
У меня теперь есть Марио и, когда умрет наконец Гериберто, мы поженимся. А Джейк по-прежнему будет жить в плетеной из древесных ветвей пристройке в западной части Усадьбы и помогать домашним ко. И даже нянчить наших с Марио детей, внуков и правнуков. Правда, Марио его не любит, но зато люблю я. Да и никто теперь Джейка не трогает; после того как его отдали Фредерике во второй раз, и Хоакина вызывали на Совет, даже наши ко Джейка как будто побаиваются. Мы с Марио тогда чуть шеи себе не свернули, пытаясь подслушать, о чем беседуют Хоакин с Теодором, но так ничего и не узнали. Я думаю, гнев заступившейся за Джейка Фредерики страшнее, чем появление в Долине нового народа. Марио нехотя соглашается.
Конечно, из Джейка ничего о Фредерике выудить тоже невозможно. Он кивает, улыбается, хлопает ресницами. Они у суарга забавные: длинные-длинные, а самые кончики темнее и загибаются вверх; ни у кого таких не видела.
- Сарпа Фредерика живет в доме без тына, - выговаривает он и, доверительно наклоняясь, добавляет: - Сарпа умеет двигаться в воде, Мисси.
Можно подумать, сообщил что-то новое. Похоже, в его памяти и вправду не осталось ни единой зацепки. Мне так хотелось узнать о Фредерике больше, но никто во всей Долине не желал о ней разговаривать. Как-то раз я спросила у Лилли, а она так взвыла, что у меня чуть голова не лопнула. Ждавший снаружи Теодор тут же оказался рядом и, узнав, что случилось, порядком рассердился. Он долго успокаивал Лилии, списывая мою глупость на неопытность и слишком молодой возраст, а меня потом, уже по дороге в Усадьбу, обещал запереть в доме до совершеннолетия, если я еще хоть раз заговорю с кем-нибудь о Фредерике.
- И о детях туннов, - добавил тогда Теодор, отпуская мою руку. Он вытащил меня из их гостевого домика чуть ли не волоком, и я демонстративно сунула ему под нос запястье, украшенное быстро набухающими кровоподтеками.
- Ничего, заживут, - отозвался он. - Вместе с остальным.
Лилли в тот раз залечивала мне какие-то очередные раны.
- А о детях почему нельзя спрашивать? - пристала я к нему. Как уже не раз приставала к несчастной Лилли.
- Ты нарушаешь их обычаи.
Я прикусила язык. Значит, и вправду нельзя. Жизнь в Долине строится на соблюдении обычаев. Все знают: нарушение своего или чужого обычая может привести к настоящей войне, что бы это ни значило. Мой дед Олаф организовал все таким образом, чтобы люди как можно меньше вторгались в чужие земли и жизни. Не думаю, что это оказалось для него сложной задачей: суарги и без того стараются никого не пускать в свою Рощу, а для туннов главное - чтобы никто не занимал тропинки, по которым они передвигаются, и не тревожил их дома в зимний сезон, когда закрывшиеся внутри хозяева размножаются и спят.
Мы с Марио знали обо всех запретах, но все равно стремились улизнуть из-под присмотра и даже выбирались за границу Веси. В отличие от Хосефинки, за которой практически никто не следил, нам всегда приходилось возвращаться до наступления сумерек, до обеда, до ужина, до того, как Хоакин вернется из полей и нас могут хватиться... Но чем старше мы становились, тем больше времени оказывались предоставленными самим себе. И тем реже Марио соглашался отходить далеко от Усадьбы.
- Хоакин уехал, пошли на мельницу, - предлагала я.
- Ты же знаешь, что туда нельзя.
- Раньше же ходили.
- Отец не разрешает.
- Ну и что? Он и раньше не разрешал. Мы же все равно ходили!
- Раньше ходили, а теперь не будем.
- Да почему, Марио?
- Потому что нельзя.
- Глупости, пошли.
- Не хочу.
Обижаться надолго меня не хватало. Перспектива провести целый день в жарких комнатах и пыльных дворах Усадьбы не радовала, я рвалась на волю и хотела разделить свою временную свободу с Марио.
- Давай сходим к ручью, как раз к сумеркам успеем вернуться.
- Зачем?
- Ну... - Я немного терялась. - Там интересно. Ракушек наберем. И ягод, я их потом высушу...
- Зачем они тебе?
- Отдам Хосефинке, пусть пришьет на свою одежду. Пойдем!
- Не пойду, отец будет сердиться.
- Ты просто боишься! - подначивала я. - Потому что еще маленький! Ну и оставайся, а я пойду играть в ручье. - И нарочито уверенным шагом направлялась в сторону ворот.
Оглянувшись у тына, я видела, как насупившийся Марио изо всех сил старается держаться независимо и гордо. Детский хохолок на макушке, долгие годы служивший мишенью для моих беспощадных насмешек, топорщился в эти мгновения особенно наивно.
- И буду ловить там стрекозьих мальков! - кричала я напоследок. Марио срывался с места и с топотом подбегал ко мне. Устоять против вкуснющих сладких мальков он никогда не мог. Мы втыкали древесные ветки в песчаное дно ручья, глупые мальки повисали на них цветными гроздьями, намертво вцепляясь в кору зубами и лапками. Отбиваясь от возмущенно жужжащих стрекоз, мы отбегали подальше в лес, усаживались в рыжих папоротниках или под листьями сиреневой лианы и с наслаждением поедали добычу. Отмывшись ниже по течению ручья от липкого стрекозиного сока, мы неспешно устремлялись обратно в Усадьбу, придумывая по дороге сотни новых развлечений.
Раскинув в стороны руки, я вставала посреди какой-нибудь из тунновых тропинок. По моему плану любой идущий по тропе тунн не сумел бы меня обойти, и ему обязательно пришлось бы принимать видимую форму. Мысль о том, что нас видно издалека, и тунны просто выбирают другие дороги, не сразу пришла нам в головы.
- Тогда будем прятаться на дереве! - провозглашала я, но вокруг росли только дикие деревья, начинающие подбираться и дрожать уже при нашем приближении. Они не пускают людей даже в свою тень, что уж говорить об устраивании наблюдательного пункта в их ветвях.
- Перегородим тропинку! - Если бы на тот момент кто-нибудь спросил, для чего мне нужно, чтобы проходящий мимо тунн принял форму, я не смогла бы ответить. Просто хотелось, чтобы было по-моему, а не так как уже есть, как стало по чьей-то чужой воле, не совпадающей с моей. И подобные желания теснились во мне десятками, подвигая на сколь решительные, столь же взбалмошные поступки. Я хотела, чтобы тунны запросто показывались на своих тропах и останавливались со мной поговорить. И чтобы Теодор научил меня летать - ну, в самом крайнем случае, поднял бы достаточно высоко, чтобы увидеть сверху и нашу Долину, и лежащие за Дальними холмами пески. А потом все же научил летать самостоятельно. И чтобы Хоакин почаще возил нас с Марио в северную часть Веси - в гости или по всяким там своим делам, и нас отпускали бы там гулять одних, а мы бы забирались в Рощу, и суарги бы нас оттуда не выгоняли, и мы бы понимали все, что они говорят на своем странном клекочущем языке. И чтобы у меня еще до совершеннолетия были свои собственные ко, и они бы делали все, что я скажу. И чтобы Джейк тоже всегда делал, что я скажу, и никогда бы со мной не спорил. Не спорил же он с моим отцом Тимом!
- Я не спорю, Мисси, - Джейк закрывал глаза и отчаянно мотал головой. По этому движению становилось понятно, что он намертво уперся, и переубедить его мне ни за что не удастся. - Я не могу сделать, что ты просишь. Нельзя.
Я просила его свалить дикое дерево, чтобы перегородить туннову тропу. Свить из ветвей шалаш на верхушке самой высокой угры, чтобы жить там и смотреть на песчаные дюны за Дальними холмами. Смастерить из молодого папоротника крылья, чтобы прыгнуть с крыши Усадьбы и полететь в небо, как суарг. Сходить со мной ночью в лес, чтобы наловить кучу светящихся маленьких существ и поселить их в моей комнате. Для света.
Кстати, терпеть не могу, когда меня называют Мисси, "маленькая хозяйка". Это детское прозвище, я давно из него выросла. Только разве Джейку объяснишь. У него не больше ума, чем у Хосефинкиного ребенка, а соображает он почти так же медленно, как ко.
Однажды, когда я еще была совсем маленькая - настоящая мисси - отец взял Джейка с собой в дальние поля. И через пару дней прислал обратно. Насовсем. Он поручил суаргу пересадить орешник: так, чтобы, созревая, орехи падали прямо в рыбородящее поле - их ужасно любят мальки. Вместо того чтобы бережно перенести к кромке поля каждый ствол по отдельности, Джейк выворотил весь орешник из земли и свалил в огромную кучу, намереваясь оттащить к полю охапками. Когда ко спохватились, груда беспорядочно сцепившихся друг с другом кустов намертво проросла в землю на приличную глубину, роняя никуда не годные недозрелые орехи и рассерженно стреляя во все стороны ядовитыми колючками. Наши до сих пор вспоминают, какой мелкой оказалась рыба в тот год.
Да и пусть. Зато Джейк показал мне, как обращаться с пращой, вить змеиные сети и ставить силки на свирепых лесных муравьев. Я различаю голоса живых и неживых существ и умею носить с собой огонь. А вот Теодор научил меня использовать круг памяти, считать, писать и читать по-нашему, разбирать рисунки суаргов, сонную траву и лиственные послания Совета. Про последние два моих умения не знает никто, даже Марио. Теодор говорит, что ни к чему людям догадываться обо всем, на что ты способна. Я не спорю. Между прочим, кое о чем не знает и Теодор. Мне кажется, у меня есть что-то от отца и деда, хоть я и не мужчина. Во всяком случае, многие вещи, похоже, умею делать только я. Вот, например, слоны. Я сама научилась с ними разговаривать, хоть многие и не верят, что они разумны.
Первых слонов подарил мне Джейк, принес из-за суарговой Рощи, из северных Диких полей, которые каждый год, в период дождей, заливает стекающая с Дальних холмов вода. Она пенится отравой, собранной с листьев по дороге к подножиям, и иногда попадает в гроты, сложенные кем-то в незапамятные времена. Даже Теодор не может сказать, откуда взялись ступенчатые галереи из разноцветных камней, нависающие над полувысохшими темными озерцами и уходящие под землю на многие шаги. В таких озерцах водится много диковинных существ, и Джейк успел выхватить из воды перепуганную парочку в тот самый момент, когда разъедающий кожу поток обрушился в их жалкую лужу.
Теодор говорит, что раньше слонов было много, они попадались даже в ручьях и, может быть, в Озере - до тех пор, пока оно не стало Мертвым. Джейк растянул прозрачную шкуру мокрицы на притащенных из-за ворот камнях так, что в углу моей наружной веранды получился заполненный водой лабиринт. Солнце попадает туда только утром, когда слоны еще спят, неторопливо покачиваясь среди лиловых лент водорослей и поднимаясь время от времени к поверхности, чтобы высунуть хоботы в воздух.
Помню, как долго и медленно умирал самый первый... Он перестал есть и почти не опускался ко дну. От старости у него начал растворяться хобот, и когда он стал совсем коротким - с колышущимися у морды лоскутами исчезающей кожи - слон перевернулся животом кверху и всплыл. И темно-вишневые круглые глаза его, печально глядящие на меня сквозь воду столько дней, затянулись наконец мутной пленкой и погасли. Ко закопали слона на южном дворе, где кладбище. Не успел затвердеть озерный ил, которым залили крошечную могилку, как я ощутила в голове странную пустоту, словно что-то из моих мыслей ушло вслед за несчастным животным.
Слон умер от голода - как всасывать пищу, если у тебя нет хобота? Старость ужасна - ты разлагаешься заживо, собственный желудок пожирает тебя изнутри, и ничего, ничего нельзя сделать, только ждать неизбежного, и нет ничего хуже такого ожидания. Разве что такое же, но с осознанием бесполезно прожитой жизни. Счастье, когда спасают от неминуемой смерти, дают прибежище и - пусть на склоне лет - возможность приносить потомство, увидеть правнуков, плодиться вволю - вон, какое большое стадо! - беззаботно резвиться во вкусной воде - а ведь уже много поколений размножаться могли очень немногие, счастье, счастье, но оно обрекает на столь тяжкое угасание, бесконечную боль, бесконечное ожидание страшного конца, счастье должно заканчиваться быстрой смертью, быстрой, быстрой, быстрой...
Я размышляла об этом каждый день, образы словно ворочались в голове, складывались в узоры, выступая из смутных полумыслей, из расплывчатых ощущений. Не все узоры оказывались узнаваемы. Среди них появлялись и исчезали очертания чего-то иного, отличного, не о голоде, счастье, потомстве, вкусе водорослей и воды. Но все это словно поблекло, ушло из моей головы, оставив тусклые тени. Ушло, как только умер мой самый первый слон. Подумав немного, я прибежала на наружную веранду и уселась перед водяным лабиринтом, на то самое место, где провела столько дней, вглядываясь в тоскливые глаза погибающего животного и не зная, как облегчить его муки.
Стадо весело носилось, взрывая песок округлыми толстыми ножками. Песчаные облачка неторопливо оседали на дно, переплетались с обрывками теней и растений, рисуя причудливые картины. В тот раз мне некогда было их рассматривать; я пыталась сообразить, как побыстрее привлечь и направить внимание слонов. Можно было плеснуть им свежей подземной воды, полной светящихся личинок и невидимых глазу существ. Но тогда животные надолго занялись бы исключительно пищей. Можно было засунуть в аквариум руки, вмешаться в беззаботную игру, почесать гладкие слоновьи спинки, потрепать широкие тонкие уши. Но в тот раз мне не нужна была барахтающаяся куча слонов, азартно отталкивающая друг друга от моих пальцев. Я поискала взглядом первую самку, подругу умершего слоника. Нет, когда звери так скачут, их невозможно сразу отличить друг от друга.
Если б мой отец Тим прожил дольше, если б не было Хоакина, я бы уже управляла Усадьбой в то время и могла бы отдавать приказания ко, не используя голос и руки. Возможно, у меня получилось бы поговорить со слонами сразу, потому что я умела бы зацеплять чужое сознание, не направленное в тот момент прямо на меня. А так - звери бегали по дну лабиринта, прижав к головам уши и выставив хоботы вперед. Иногда кто-то из них отталкивался и плавно взмывал, остальные тут же стягивали его за ноги обратно. Какие они забавные, даже глупые... На первый взгляд.
Отчего-то в тот день мне не хотелось делиться своими проблемами с Джейком, Теодором, Марио. Поразмыслив еще немного, я отправилась к туннам. Мой дед Олаф первым заговорил с ними, и мне всегда казалось, что тунны выделяют меня среди других людей. Но может быть, я просто чаще других людей ломала кости, пробуя забраться на дикие деревья, и чуть ли не половину детства провела в гостевом домике туннов в обществе их врачевательницы Лилли.
Я вскарабкалась на один из валунов у ближайшей тунновой тропки, и очень скоро воздух поодаль начал дрожать и сгущаться, окрашиваясь темно-оранжевым.
- Лилли? - спросила я, не дожидаясь четкости очертаний и решив не тратить время на длинные приветствия - Теодора нет рядом, а Лилли уже привыкла к моей невоспитанности. Но из золотистого тумана выступило нечто, отдаленно напоминающее суарга, только с короткими волосами. Да и вместо крыльев у него за спиной щелкали какие-то гребни, а лицо терялось за серым бугристым наростом. Может быть, она впервые принимала такой облик? Но зачем? Лилли нравилась человеческая форма. К тому же, Теодор говорил, что она боится меня напугать, поэтому всегда старается быть похожей на человеческую женщину.
- Алармель. Ирри.
Помню, как я растерялась. Другие тунны никогда не разговаривали со мной и даже не показывались толком, всегда присылая Лилли. Иногда я ловила глазами смутные оранжеватые тени, но когда подбегала, там уже никого не было. Я знала, какое значение тунны придают общению с людьми, настраиванию на разговор и прочим глупостям - Хоакин с Теодором мне все уши об этом прожужжали - и вот, надо же, при первой самостоятельной встрече с незнакомым тунном повела себя невежливо. Я набрала побольше воздуха и открыла было рот, чтобы разразиться длинной приветственной речью, которую к тому времени уже опробовала несколько раз целиком - на Лилли, но в моей голове раздался тихий смех:
- Алармель. Я тебя слышу. Мы принимаем на себя ваши трудности.
Заключительная формальная фраза. Я опустила глаза и старательно повторила последние слова тунна Ирри. Заодно проделав трюк, которому еще в детстве меня научил Теодор: оставила в голове только то, с чем пришла, обратив прочие мысли в быстро крутящуюся сверкающую воронку и мгновенно сжав ее в бесконечно уменьшающуюся точку. Оставшиеся тени были слишком бледны, чтобы читать их отчетливо. Все же не стоит открываться существу, запросто проникающему в твой разум. Лилли была поражена, когда я продемонстрировала ей свое "безмыслие": тунны считали, что так умеют только суарги. Почему-то Ирри не удивился. Или не счел нужным выказать удивление. Или, может быть, Лилли ему рассказала? Может быть, то, что знает один тунн, становится достоянием других? Наши женщины, например, совершенно не умеют хранить секреты.
Вообще-то, если бы был жив мой отец Тим, я б конечно выучилась ловить рыбу и расшивать одежду безделушками, но мне так хотелось поскорее начать управлять Усадьбой, что я рано и слишком часто стала ездить с Хоакином в поля. А там ни то ни другое не нужно: достаточно уметь мастерить необходимые вещи, добывать пропитание и безошибочно отличать смертоносное от безвредного. Однажды я слышала, как наши женщины болтали, что я больше похожа на мужчину, и что если б не было Марио, никогда не смогла бы найти себе пары. Я не люблю женщин и уверена: они платят мне тем же. Впрочем, Марио всегда говорит, что они мне просто завидуют - ведь наша Усадьба в разы крупнее других домов, и полей у нас больше всех, и ко размножаются чаще.
Я сразу решила, что Ирри совсем не такой, как Лилли. Наверное, он другого пола, если конечно у туннов вообще это бывает. Разговаривать с Лилли - все равно, что прохаживаться возле лесного муравейника: никогда не знаешь, что заденешь и откуда на тебя выпрыгнут разъяренные воины. Чуть что не по ней - Лилли воет и брызгает во все стороны разъедающей слизью. Ирри слушал молча, мягко трогая что-то в моей голове, отчего я знала, что он понимает каждое слово. Я рассказала ему про слонов, про долгое мучительное страдание самого первого, про то, каким легким и жалким показалось мне тело, когда я несла его на южный двор, и про то, что видела, глядя в тоскливые глаза умирающего животного.
Вернее, я рассказывала ему все это, но договорить не успела. Гребни щелкнули в очередной раз и замерли, серая опухоль на лице выстрелила книзу, вытянувшись в изящный хобот, и я увидела те самые темно-вишневые глаза. Мой слоник!
Но нет, конечно же, нет. Ирри выхватил его из моей памяти, пока я выжидала у тропинки; его и кто знает что еще. Похоже, безмыслие оказалось напрасным.
- Алармель. Не напрасным. - Дальше Ирри оставил слова, и в голове у меня ожили картинки. Эту способность туннов я всегда находила восхитительной. Одно дело, когда в голове звучит твой собственный голос, пусть даже не совсем настоящий, другое - когда, не прибегая к помощи языка, глаз и ушей, видишь кусочек жизни, в которой не принимала и, возможно, никогда не будешь принимать участия. Как часто я жалела, что не умею вот так, запросто, залезать в чужие головы, не могу узнать, что замышляет Хоакин, о чем думает Марио и что кроется за вечным спокойствием Теодора - уверена, напускным. А Фредерика? Не знаю, есть ли у нее голова, но побывать там было бы очень полезно. Я ведь ничего, совсем ничего о ней не помнила. Даже как она выглядит.
Ирри мгновенно отозвался на мою последнюю мысль, и я узнала: он хотел мне понравиться, а потому и соорудил при своем появлении такую загадочную форму. Тунн решил, что нечто среднее между человеком, Джейком, Лилли и моим любимым слоном обязательно вызовет у меня расположение и ни за что не испугает. Я давилась смехом, когда он выстраивал у меня в мозгу пространные иллюстрации своих рассуждений. Хорошо, что я ничего не боюсь. Пожалуй, Марио припустился бы бежать, возникни перед ним покрытый слизью гигант с оглушительно щелкающими гребнями на спине и кучей чего-то, похожего на буйволиный помет, вместо лица. И да, оказывается, не только Лилли путает цвета. Те части кожи, которые Ирри более-менее удались, знакомо отливали всеми оттенками синего.
В тот день тунн показывал много, но меня, к сожалению, интересовали только слоны. Оказалось, разговаривать с ними просто - нужно лишь, чтобы самим слонам это понадобилось. Похоже, умирающее животное сочло меня всемогущей, раз обратилось ко мне. Разве кто-нибудь может спасти живое существо от естественной смерти? Ирри сказал, раньше слонов было много, и жили они не только в воде, но туннам неинтересны создания, зацикленные на размножении и пище. К тому же, слоны неохотно пускают в свои головы. "Наверное, больше любят забираться в чужие", - неосторожно подумала я. - "Как тунны".
- Алармель. Они маленькие, - возразил Ирри.
- И что с того? Разве тунн не может быть маленьким и разговаривать с людьми?
Надеюсь, он не подумал, что я намекаю на их детей. Теодор столько раз грозился страшными карами за разговоры на эту тему - может быть, она и вправду самая запретная...
- Алармель. Они слабые. - Ирри проигнорировал мои намеренно отчетливо продуманные мысли. Значит, так и есть, запретная. - Потому что повернуты к себе. Не могут входить в чужое. Им трудно.
- Но ты сказал, с ними можно разговаривать.
- Алармель. Разговаривать можно, слоны позовут тебя. Когда закончится тело следующего из них. Уже скоро. Эта самка не может находиться в нем долго.
Мой новый друг Ирри оказался прав. Подруга умершего слона перестала есть через пару сезонов дождей. Я увидела, как кончик ее хобота изменяется в форме, утолщаясь и слегка расплющиваясь по краям, и немедленно переселилась к водному лабиринту. Устроила возле него лежанку, а ко наказала оставлять мне еду у входа на веранду. Хоакину и Марио я наплела, что хочу попрактиковаться в выращивании подводных деревьев. Марио удивленно поднял брови, а Хоакин, по обыкновению, окинул меня взглядом, согласно кивнул и двинулся дальше - я поймала их во дворе, с седлами в руках: пора было ехать осматривать рыбородящие поля.
Ждать пришлось недолго. Несколько дней я просидела у лабиринта, наблюдая за слоновьими играми. Самка покачивалась среди водорослей, не опускаясь на дно и не приближаясь к поверхности. Она не обращала внимания на еду, и с хобота ее начали отслаиваться лоскуты кожи. Стадо, как обычно, носилось туда-сюда и, как всегда, мало на что обращало внимание. По вечерам слоны долго и суетливо укладывались спать, зарываясь в донный песок, а утром снова принимались за беготню. В конце концов мне наскучило, и, поднявшись, я сунула руки в воду, в самую середину кучи из скользких, упругих тел. Слоны, конечно, кинулись играть с моими пальцами, обвивая их хоботками, тычась мордочками в ладони. Я трепала животных за тонкие уши и переворачивала на спину, слоны размахивали ногами и отбивались. Наши игры подняли со дна тучи песка, вода помутнела. Очень скоро весь лабиринт утратил прозрачность. Я отошла к перилам, усеивая пол большими каплями, и выставила руки наружу. Горячий воздух мгновенно высушил кожу. Помню, как я прижала нагревшиеся ладони к щекам, закрыла глаза и подумала: Хоакина нет, не забраться ли мне в отцовские комнаты, там столько интересного... Все домашние ко должны быть сейчас заняты, никто ничего не узнает...
И тут что-то мягко тронуло мою голову изнутри. Я обернулась и прищурилась, пытаясь сфокусироваться в затемненной веранде. Муть в водяном лабиринте осела. Небывалое зрелище: слоны перестали возиться и столпились у передних стен, внимательно наблюдая за моими перемещениями. Множество круглых темно-вишневых глаз смотрело прямо на меня, хоботы слегка приподнялись и застыли. Слоны медленно покачивались в воде, шевеля растопыренными ушами. Я издалека попыталась узнать старую самку и не смогла. Так, все вместе, в одной и той же позе, различаясь лишь размерами - в каждом помете детеныши вырастали чуточку крупнее прежних, - слоны казались совершенно одинаковыми. Как близнецы.
Вот оно. Близнецы. Они не повернуты к себе. Они повернуты к себе подобным. Как двойняшки - те, что выживают из наших. Разве не пыталась я в детстве играть с Ниром и Нирой, с безымянными еще Даном и Даной? Разве не злилась я на них за молчание, разве не хотела разрушить их поглощенность друг другом? А в какую ярость впадала, видя, что Тим предпочитает мне Тиму и, как все близнецы, разговаривает со своей парой без жестов и слов. Мне, глупой, казалось, что мальчик, носящий имя моего отца, должен быть только моим. Однажды Марио застал меня в слезах: мне вдруг ясно представилось, что было бы, если бы Гериберто родился девочкой. У Марио, моего Марио, могла быть Мария.
Слоны быстро умирают без пары и медленно размножаются в проточной воде - она слишком чистая. Но если дать им тень и стоячую воду, начинают плодиться как рыбы. Раньше они ходили по суше, опускаясь в озера лишь в период дождей, но теперь не выносят воздуха - он стал слишком горячим. Раньше они были огромными и снимали пищу с верхних веток высоких деревьев, но теперь слон - размером с крупного совина, а едой ему служат невидимые человеческому глазу создания, приносимые подземными источниками. Раньше слонов было много, семьи состояли из нескольких поколений, но теперь самое большое стадо живет у меня на наружной веранде, в растянутой на камнях прозрачной шкуре мокрицы.
Раньше, раньше, раньше... Они говорили так, словно раньше не существовало ни Долины, ни Диких полей, ни заросших каллами равнин, ни амианов. Я знаю, что Озеро не всегда было мертвым. И кто-то построил гроты у Дальних холмов. Но неужели сухопутные животные могут стать подводными, неужели могут так измельчать? И так замкнуться на себе подобных, что почти потерять способность к общению? И разучиться слушать? Я видела: слоны понимают не все, что я говорю.
Разговор с ними не похож на беседы с туннами, когда слышишь в голове почти не отличимый от собственного голос и видишь то, что происходит не здесь и не сейчас. И, в отличие от туннов, слоны не обращаются к собеседнику по имени, не дожидаются, пока ты закончишь свою мысль. Со слонами не требуется безмыслие; они не смотрят по сторонам, оказавшись внутри тебя, они выхватывают из разговора лишь интересующее их самих, они говорят все вместе и не заботятся о том, успеваешь ли ты их понять. Жизнь, которую они показывают, почти не движется, и даже такие их картинки расплывчаты и бесцветны, словно эти животные утратили голос и могут только шептать.
И может быть, их шепот отражает не действительность, а сны? Что если слоны, маленькие, беспомощные, уязвимые, всем племенем грезят о прохладных озерах, о равнинах, покрытых высокими деревьями, с верхушек которых прямо в хоботы беспрестанно падают мягкие безраковинные улитки...
Но обо всем этом я думала потом, позже, а тогда мне казалось, что слоны затеяли свою обычную возню прямо у меня в голове. Сколько бестолковой энергии было в этих созданиях! Они жужжали, перебивая и перекрывая мысли друг друга, об одном и том же: раньше слоны были больше, раньше еда была вкуснее, раньше воздух был лучше. Мне никак не удавалось втиснуться в слоновий хор - они попросту разбивали создаваемый мною образ старой самки, которую я пыталась им показать, своим беспорядочным бормотанием. Устав от глупого монотонного гудения, я плеснула в лабиринт подземной воды. "Кушать, кушать, кушать, кушать", - обрадовалось стадо, моментально потеряв ко мне интерес. Разговор оборвался. У передней стены остался, покачиваясь, всего один слон. Вернее, слониха.
Ее выпуклые темно-вишневые глаза были печальны. Вокруг кончика хобота болтались отслоившиеся кусочки кожи. Старая самка умирала - как всасывать пищу, если у тебя нет хобота? Старость ужасна - ты разлагаешься заживо, собственный желудок пожирает тебя изнутри, и ничего, ничего нельзя сделать...
Я упустила момент, когда ее мысли заполнили мою голову. Как и тогда, с первым слоном, я не смогла отличить свое от чужого, однако на этот раз сразу узнала мертвую, тянущую безысходность. Слониха говорила, и ее голос внутри меня был таким чистым, что, исходи он от более крупного существа, я могла бы, наверное, почувствовать опасность. Но эти маленькие глупые животные целиком зависели от меня и не сумели бы причинить никакого вреда.
К тому же, впоследствии оказалось, что слоны лишь к старости достигают умения формировать собственные мысли отчетливо. Ведь для этого им вначале нужно научиться отделять их от общих желаний племени. И только умирая, слоны могут передавать свои мысли и образы ясно. Потому что при жизни их головы заняты совершенно другим. Приближающаяся смерть дарит им новые желания. Кто, как не я, могла их исполнить? Всемогущая дарительница вкусной пищи и обширной воды...
С тех пор, как только состарившийся слон перестает есть и его хобот начинает укорачиваться, я вытаскиваю зверька из воды и кладу в молодой лист росицы. Сочащаяся прозрачным соком поверхность убивает нежное животное мгновенно. Теодор говорит, они не успевают ничего почувствовать. И еще он говорит, что на воле слоны живут намного дольше. Вернее, когда-то жили. Потому что теперь для них на воле нет места. С каждым дождем все больше отравленной воды застаивается на Диких полях, и в ней поселяются розовые каллы.
Даже амианы не отваживаются приближаться к цветочным зарослям, а суарги, пролетая над каллами, стараются подняться как можно выше. Мясистые стебли выстреливают на много шагов, еще дальше летят капли убивающего яда. Каллы боятся огня, но их трудно жечь. Тунны заливали землю вокруг этих цветов озерным илом и, когда он твердел, строили насыпи и скатывали с них огненные шары, сплетенные из высохших лиан. Люди научились поступать так же, но каллы размножаются слишком быстро. Их споры разносятся ветром, а корни могут двигаться под землей на много шагов, неожиданно выпуская на поверхность целые гроздья быстро раскрывающихся бутонов. И никто не может предсказать, когда в Веси появится очередной посыльный суарг с известием о новых розовых пятнах в Долине.
Разломать озерный ил, превращающийся на воздухе в тяжелый беловато-серый камень, невозможно, даже отросткам калл не хватает силы его пробить. И после каждой победы над хищными цветами приходится выворачивать и оттаскивать обратно к Мертвому Озеру целые пласты земли. Постепенно оно утягивает их в воду и, наверное, растворяет, - как и все, что попадает на его скользкие берега. Нигде в Долине больше нет такой воды. Синяя - цвета листьев лианы эу, она кажется маслянистой и матовой одновременно, однако большую часть времени подернута слоем желтого тумана, который не рассеивается даже солнцем. Дымные клочья нависают над самой поверхностью, легко расходятся, отрываясь друг от друга под воздействием даже слабого ветра, легко сходятся, клубясь замысловатыми фигурами.
Однажды я провела у Озера целый день. У Хоакина были какие-то дела на севере, и он взял нас с Марио с собой. Мы долго объезжали чужие дома, пока не оказались у Нури. Его дворы, объединявшие сразу несколько хозяйств, по размеру могли бы равняться с нашей Усадьбой. Дети Нури от обеих жен не пожелали отделяться и выстроили себе дома рядом с родительским, так же поступили и их дети, и беспорядочно расположенные постройки показались нам целым лабиринтом. Маленький Марио еще нетвердо стоял на ногах, я с легкостью ускользала от него, исследуя многочисленные комнаты и веранды. К тому же, женщины дома Нури в то время еще возились с собственными детьми, и немалая доля их внимания доставалась сынишке Хоакина. Я, в свою очередь, привычно уворачивалась от их приставаний, предпочитая шастать по дому в одиночестве. Ко семейства Нури славились своей бестолковостью, и, отданная в конце концов на их попечение, я как-то утром сумела выбраться за ворота, тут же устремившись в сторону Озера. Оно лежало настолько близко, что по ночам из детской комнаты, в которой нас с Марио поселили, слышались его тяжкие вздохи.
Подходить к берегу я опасалась, поэтому устроилась в траве на ближайшем пригорке. Над водой шевелились обрывки желтого тумана, на берегу слева от меня громоздились камни Фредерики - с них она погружается в Озеро. Освещенные солнцем, они казались иссиня-черными, но из рассказов Теодора я знала, что на самом деле эти угловатые валуны - серые, в точности как металл старинного оружия. С одного из их сглаженных выступов моя мать когда-то прыгнула в темную воду. Суарги загоняют сюда отживших свое сородичей... Мне хотелось забраться на эти камни, чтобы посмотреть на Озеро поближе, однако не хватало решимости. Или, как вскоре выяснилось, глупости.
Солнце припекало спину и голову. Я быстро сплела зонтик и прикрылась, как учили нас взрослые. Лежа на животе среди тонких стеблей вянущей травы, я разглядывала зловещие камни, висящий над Озером туман, водную поверхность, которой он почему-то не касался, неровные берега, лишенные каких-либо деревьев. В то время мне еще не было известно, почему вокруг Мертвого Озера растет лишь вездесущая безымянная трава и отчего стоит такая пронзительная тишина. Кажется, я даже заснула, потому что следующее, что помню: тени сильно переместились, освещенные прямыми солнечные лучами камни выглядят ослепительно белыми, а измученная трава почти прижалась к земле. Она снова выпрямится - вечером, после заката - так бывает всегда. И всегда бывает, что за глупость приходится расплачиваться.
Мне надоело валяться в траве, хотелось есть, пить и вообще домой. Но до Усадьбы далеко, а возвращаться в шумный дом Нури не очень хотелось. Как только я окончательно решила все-таки забраться на камни Фредерики, чтобы посмотреть на озерную воду, спутанные стебли возле камней коротко шевельнулись. Вжавшись в землю, я затаила дыхание. Стебли дрогнули снова. Я ждала. Кто-то крался к Озеру, крался осторожно, то и дело останавливаясь надолго. Кто-то небольшой, его не было видно даже в полегшей траве на берегу. В моей руке будто сам собой очутился нож - мой самый первый, детский. Джейк смастерил его из чешуйки дикой рыбы и тонких длинных полос буйволиной кожи. Я аккуратно повернула лезвие так, чтобы оно не могло выдать меня своим блеском.
Солнце сдвинулось еще немного, и на камень осторожно выползла небольшая ящерица. Горбоносая морда поворачивалась из стороны в сторону, высматривая врагов. Но стояла тишина, и ее не нарушали ни шаги, ни дыхание, а стук чужого сердца эти животные слышать не умеют. Рыжеватый хохолок на голове зверька распушился, короткие крылья растопырились в стороны, ящерица вильнула раздвоенным хвостом и начала спускаться по каменной поверхности. Свет бликовал на когтях и шипах, спинной гребень подрагивал. Желтый туман над Озером не доходил до берега, часть валунов нависала над водой низко-низко. Я смотрела, как ящерица остановилась на краю выступа и, наклонившись, вытянула шею вперед, словно всматриваясь в лежащую перед ней темную воду. Внезапно зверь покачнулся, узкие ноздри его расширились, кончики хвоста заметались, забили по камню. Позабыв об осторожности, я приподнялась, чтобы лучше видеть происходящее.
Водная гладь вблизи берега вздыбилась гигантским пузырем. Он лопнул, разметав висящие над водой дымные клочья. Колыхнулась вода, Озеро тяжело вздохнуло. В нос ударил какой-то знакомый запах. Я сморщилась и запоздало уткнулась лицом в рукав. Но тут же снова подняла голову. Этот запах я хорошо знала, просто не сразу сообразила, чем пахнет. Живущие в Усадьбе совины время от времени выбрасывали свои пустые яйца из гнезд прямо на землю. Если ко не успевали убрать их вовремя, расколовшаяся скорлупа, полежав немного на солнце, начинала издавать точно такую же вонь. Теодор говорит, совины отличают живое яйцо от мертвого задолго до рождения детенышей и сразу выкидывают ненужное. Жалко, люди так не умеют - можно было бы заранее избавлять слабых близнецов от многолетних страданий.
Животное лежало, судорожно растопырив лапы и неестественно изогнувшись всем телом. Бока его раздулись и опали в последний раз, ноздри замерли, остановился раздвоенный хвост. Молодая, полная сил ящерица умерла прямо у меня на глазах. Ее убило Мертвое Озеро. Пока я осмысливала увиденное, водная поверхность неожиданно качнулась у берега. Я вскочила, готовая бежать прочь во весь дух. Матовая вода заволновалась, и на нависший над нею валун с шорохом плеснула сине-зеленая волна. Она слизнула безжизненное тело ящерицы, оставив на камне широкий мокрый след. И успокоилась. Над темной озерной водой снова сомкнулся полупрозрачный туман. Как будто ничего и не было.
Вернувшийся в мое отсутствие Хоакин, узнав, что я без спросу выходила за тын дома Нури, задал мне в тот день грандиозную трепку. Но ничто не могло омрачить моей радости: мне показалось, что я разгадала тайну Мертвого Озера! Никакое оно не мертвое, оно - отравившее даже воздух над собственной водой - безжалостно уничтожает приближающееся к нему живое, делает из живого - неживое и, подобно большинству хищников Долины, поглощает его, продлевая чужими жизнями свое существование. Мою спасла неопытная молодая ящерица: ведь если бы она не захотела пить, мокрое место на одном из камней Фредерики осталось бы от меня. Жаль, что в то время я сама еще не умела направлять свой разум вне тела и отличать живое от мертвого на расстоянии.
Я никому не стала рассказывать о своем приключении: малявка Марио тогда еще не воспринимался мною всерьез, Джейк ничего бы не понял, а Теодор, наверное, оторвал бы мне голову за самостоятельный поход в такое опасное место. Но я с тех пор перестала, подобно всем нашим, ежиться, заслышав вздохи со стороны Мертвого Озера. Оно на долгое время утратило для меня таинственность, и я даже не злилась на Хоакина, когда он запрещал нам с Марио гулять по северо-восточным тропам. Мы все равно не ходили в сторону Озера - там было неинтересно. Пару раз я пыталась настаивать - просто посмотреть, чем он обоснует запрет, но Хоакин, как обычно, хмуро обрывал мои возражения:
- Я сказал "нет", этого достаточно, Алармель. Станешь взрослой - будешь делать что хочешь.
Надо ли говорить, с каким нетерпением я ждала этого события - стать взрослой? Мой отец уже в четырнадцать получил полное управление Усадьбой, хотя и по тогдашним законам совершеннолетие у людей наступало намного позже. Но в четырнадцать я еще и не начинала расти, да и теперь, если верить Хоакину, продолжала вести себя как неразумный ребенок. Никто не отдаст мне ни Усадьбу, ни ко раньше, чем положено. Разве что случится что-то из ряда вон выходящее, как бывало в старые времена. Но этого никому в Долине не хотелось, даже мне.