Сафонова Евгения: другие произведения.

Ми

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
  • Аннотация:
    Бо - консультант в музыкальном магазине, тихий молодой человек со своими скелетами в шкафу. Однажды в его магазин забрела необычная посетительница. Случайно, подумал он - но даже не представлял, насколько их встреча была неслучайной.

    Рассказ был написан на конкурс "Четыре слова про любовь", проводившегося на сайте "Архивы Кубикуса", и занял там первое место.



Вечная призрачная встречная

Сможет уберечь меня -

Обыденный сюжет всех религий...

Би 2, "Вечная призрачная встречная"


***


Я встретил Ми, когда мне было двадцать один. В самый обычный зимний вечер. В самый обычный рабочий день.

- Простите, не подскажете?..

Девичий голосок - тонкий и мягкий, как струна, тронутая флажолетом* - задал вопрос, который я слышал по меньшей мере десять раз на дню: должность консультанта в музыкальном магазине обязывала. Я обернулся - и тогда впервые увидел её.

(*прим.: приём игры на музыкальном инструменте, повышающий высоту звука)

Она казалась девчонкой, едва-едва повзрослевшей. Волосы - кленовый мёд, глаза - серебряное сияние утренней росы, лицо - нерешительный ангел с рождественской открытки. Джинсы, какая-то светлая куртка. Холщовая сумка на плече, кажется. Тогда я особо не обратил внимания.

Она протягивала мне два компакт-диска.

- Добрый вечер. Что интересует?

- Простите, я тут в сомнениях... Может, поможете их разрешить?

- Спрашивайте.

- Чьё исполнение посоветуете: Когана или Ойстраха?

- Хм... концерт Брамса? На мой взгляд, Коган звучит лучше, - я легонько щёлкнул пальцем по нужной обложке. - Хотя тут дело вкуса.

- Его и возьму, - она просияла, будто подарок получила. - Спасибо!

- Обращайтесь.

Из-под светлых ресниц блеснуло любопытство:

- А вы ведь Борис Рахманов?

- Э... да, - странно, на бедже значилось только имя. - Откуда вы знаете?

- Я следила за тем конкурсом Королевы Елизаветы, где вы взяли гран-при.

- А, - я машинально поправил очки, и голос мой прозвучал с глухой невыразительностью струны под сурдиной*. - Да, было дело.

(*прим.: приспособление, ослабляющее звучность или изменяющее тембр)

- Значит, подрабатываете? А я думала, что скрипач такого уровня уже поспешил покинуть нашу варварскую страну.

- Не сложилось, - я выдавил улыбку скорее из профессиональной вежливости.

- Ну и хорошо, - девчонка улыбнулась в ответ с ослепительной приветливостью. - Простите за назойливость. До свидания!

Притаившись среди роялей у оконной витрины, из-за прикрытия яшмовой крышки элитного "Стейнвея" я следил за девчонкой, пока она не расплатилась и не вышла из зала. Зачем - сам не знал: уж точно не подозревал в преступных намерениях. Но следил.

Не могу сказать, что вечером уже и думать о ней забыл: чем-то она для меня выделилась из толпы. Но утром я точно о ней не вспомнил. А вспомнил, лишь когда через день снова услышал за спиной знакомое флажолетное "простите, не подскажете?..".

- Добрый вечер. О чём сомневаетесь на этот раз?

- А, так вы меня запомнили! - девчонка вновь просияла. - У меня... вот.

- Скрипичные партиты Баха?

- Ага. Грюмьо или Коган?

- Я поклонник Когана, так что всегда буду на его стороне. Но исполнение Грюмьо тоже весьма интересно. Оригинально, романтично, человечно и при этом не пошло.

- Хм... может, взять оба?

- Это был бы наилучший вариант. Сами решите, что вам больше нравится. И я советую это отнюдь не из соображений дополнительной выручки.

- Я знаю, - весело ответила она. - Спасибо!

Она вернулась через два дня; и в тот момент, когда в дальнем конце зала мелькнула знакомая светлая куртка, я поймал себя на странной мысли, что ждал её.

- Здравствуйте! - она направилась прямо ко мне, улыбаясь тепло и свободно, словно старому другу. - А Коган мне действительно понравился больше!

- Всегда рад помочь.

- Это хорошо. А то я как раз хотела спросить, есть ли у вас Тартини.

- У вас прямо-таки неуёмный аппетит...

И она хихикнула: коротко, весело и очень музыкально.

А потом были Моцарт и Бетховен, и Вивальди, и Корелли, и снова Моцарт - и я уже не удивлялся тому, что начинаю тревожиться, если она не заглядывает в магазин дольше пары дней. Странная девчонка, связавшая меня странными отношениями, где мне даже имя её неизвестно. Коллеги отпускали подколки, намёки, шутки в духе "хоть бы телефончик стрельнул" - а мне было всё равно. Я не решался ничего менять.

Я бы так и не решился, если бы не случай. Тоже самый обычный.

Она вбежала в магазин перед самым закрытием: я еле-еле успел отыскать на полках нужного ей Сен-Санса. И так получилось, что в промозглый февральский холод мы вышли вместе, а потом выяснили, что идти нам в одну сторону: мне до метро, ей домой.

Как сейчас помню фонари, плывущие в метели, машины, чихающие выхлопом в мёртвой снегопадной пробке на Садовом, злой ветер, змеёй ползущий под одежду... и ту автобусную остановку, где она вдруг всплеснула руками и без крика, без стона упала.

- Ой, - только и сказала тихо, когда я помог ей встать. - Простите, я такая неуклюжая...

- Ничего подобного, просто гололёд под снегом - опасная штука. Всё в порядке?

- Думаю, да, - она сделала шаг - и снова упала бы, если бы я не поддержал. - Ой...

- Что такое?

- Нога...

- Вот что, я вас доведу до дома, а там вызовете врача.

- Да ладно, тут недалеко, я...

- Раз недалеко, то тем более. Много времени не потеряю, - я согнулся в подобии поклона. - Обопритесь на меня. Держитесь за шею. Куда идти?

Она жила в невысоком старом доме, в одном из тех тихих переулочных двориков в самом центре, где ещё дышала старая Москва: здесь не слышен был шум городской суеты, лишь снег шелестел да скрипели под ветром качели на детской площадке. Дотащив девчонку до третьего этажа, я взял у неё ключи и открыл деревянную дверь с облупленной краской.

Нас встретила тишина. В квартире было темно.

- Когда ваши родители вернутся? - я щёлкнул выключателем и усадил её на пуфик.

- Я одна живу...

И тут я посмотрел в её лицо. И впервые за этот вечер хорошенько её разглядел.

- Вам плохо?!

- Нет...

Она казалась совершенно больной. Бледнющая, губы сухие, глаза красные... И голос - несчастный-несчастный.

- Вы ложитесь, а я вызову "Скорую", - я помог ей снять сапожки. - Может, чаю сделать?

- Не надо "Скорую". А чай можно.

- Ну что вы как маленькая, вы же...

- Не надо!

Я взглянул в её затуманенные мольбой глаза - и кивнул:

- Не надо, так не надо. Давайте я вас до кровати провожу, хорошо?

Я уложил её на постель, заваленную мягкими игрушками, и накрыл пёстрым пледом.

- Вот и лежите. А я сейчас чаю сделаю и принесу, - выйду в подъезд и вызову медиков, говорил я про себя. - Что-нибудь ещё?

- Да, - она посмотрела на музыкальный центр, приткнувшийся на столе в углу. - Поставьте Сен-Санса.

- Нового? Ладно, - я быстро распечатал диск и вставил в привод. Щёлк, щёлк, пара кнопок - и из динамиков зазвучали знакомые до колик оркестровые аккорды "Интродукции", а затем нервный, вдохновенный голос солирующей скрипки: мии-ля... мии, ля-до-ми фаа-до...

- Спасибо!

- Я за чаем, - вышел и, быстро сориентировавшись в маленькой квартирке, направился на кухню.

Чайник нашёлся легко: старомодный, со свистком. Я поставил его на возмутительно чистую плиту, после чего, поразмыслив, открыл холодильник. Нехорошо, конечно, лазать по чужим холодильникам, но я помнил, что больным нужно много пить, и желательно чая, и желательно с малиновым вареньем. Или с мёдом. Или с мёдом и лимоном.

В холодильнике я надеялся разыскать хоть что-то из немногочисленных вкусных средств народной медицины, но я их не нашёл. Более того - я не нашёл ничего.

Какое-то время я тупо разглядывал пустые решётчатые полки. Потом окинул взглядом уютную кухоньку с дубовой мебелью в стиле кантри.

Под капризный смех скрипки, летящий из-за закрытой двери спальни, я облазил все шкафы - пока не убедился в том, что, кроме чая шести сортов, в квартире нет ни крошки съестного.

Бедной девочке не на что купить даже хлеба? Но она не похожа не нищенку, отнюдь, и... на диски-то денег хватает...

Не зная, что и думать, я вернулся в комнату - и замер на пороге.

Девчонка сидела на кровати, поджав ноги под себя, покачивая головой в такт Хейфецу и вскинув улыбчивое лицо к потолку. Я не видел её глаз, затенённых опущенными ресницами, но видел, что от бледности её не осталось и следа.

- А, вернулись! - она обратила на меня ясный росистый взгляд. - Чайник ещё не вскипел?

- Не... нет. Вы... вам лучше?

- Можно и на "ты". Вы видели холодильник, да?

Я молчал. Говорить было нечего: оставалось только ждать объяснений.

- Бо... Можно я буду называть вас так?

Я дёрнул плечом. Бо так Бо. В данный момент меня это волновало в последнюю очередь.

- Бо, мне не нужна "Скорая", - она встала и подошла ко мне: от её хромоты не осталось и следа. - Мне не нужна еда. Мне нужна только музыка. Я живу ею... в прямом смысле этих слов.

Я молча смотрел на неё сверху вниз. Логично было бы думать, что меня разыгрывают - но откуда-то я знал, что это не так.

- Вы же не скажете никому, правда? - глаза её были очень, очень серьёзны.

- Кто... ты?

- А на кого я похожа? - она пожала худенькими плечиками. - Девчонка, питающаяся музыкой. Не так уж и страшно, если подумать. Или страшно?

- Нет. Не страшно, - чего-чего, а страха она у меня точно не вызывала. - Ты поэтому покупаешь диски?

Она кивнула:

- Так вы сохраните мою тайну?

- Можно и на "ты", - устало сказал я.

- Можно, - легко согласилась она. - Так ты сохранишь мою тайну?

Я долго смотрел на неё.

Я сам себя удивлял своим спокойствием.

- Как тебя хоть зовут-то, чудо? - спросил я потом.

Я не ответил на её вопрос. Но она поняла мой ответ.

- Спасибо, - и улыбнулась краешком порозовевших губ. - Зови меня Ми.


Она тоже подрабатывала продавцом-консультантом, только в книжном. Детском. На полставки. На её бедже написали "Мия", но я не знаю, было ли это её настоящим именем.

Уютный был магазинчик. Я частенько забирал Ми с работы, и частенько находил её на диванчике в игровом уголке с книгой сказок в руках, окружённой завороженными детьми, побросавшими игрушки. Читала она восхитительно, убедительно изображая и принцесс, и разбойников, и Кощеев. В итоге довольны были все: работники магазина, сами дети и их родители, которые на время покупок могли доверить непоседливое чадо в надёжные руки.

А ещё в магазине целый день играла музыка. Классическая, для Ми - самая вкусная. Правда, преобладали нелюбимые ею обработки, да и приедалось изо дня в день слушать одно и то же. Так что после работы я провожал её домой, где её ждал свежий ароматный Равель или пряный Дебюсси, или терпкий, с нотками печальной горечи Рахманинов, или чистый, как горный ключ, Моцарт.

Мы ходили в уютные кофейни с мягкими диванчиками и на концерты в Консерваторию, в бархатно-красный кинозал Художественного и багряно-золотое святилище Большого театра. Мы гуляли, смотрели, слушали, болтали, смеялись... Кто угодно принял бы нас за влюблённых, но мы были друзьями. Друзьями ближе, чем любовники.

У Ми не было никого, кроме меня. Я не спрашивал о её родителях или друзьях, но я никогда не видел, чтобы её навещали или чтобы ей звонили. У неё и телефона-то не было. И компьютера. Только музыкальный центр и книги: она любила читать. А ещё дутый медный чайник. Чай она тоже любила - в отличие от еды. "Я только чай пью, и только потому, что он вкусный", - сказала она как-то. На моё возражение, что еда тоже может быть вкусной, Ми только рассмеялась.

У меня существовали родители и бывшие однокурсники, и приятели, и коллеги - но на самом деле у меня тоже не было никого, кроме неё. И я понял это, только когда мы встретились. Я иногда задумывался, чем же она пробила ледяную стену отчуждения и равнодушия к жизни, за которой я спрятался три года назад, но тогда не находил ответа.

Тогда.


- Нет, Григ всё-таки потрясающий!

- И не думал спорить. А он чем пахнет?

- Морем. Фьордами. Норвегией.

- Э нет, это всё несъедобное!

- А вот и да! Знаешь, иногда бывает такой воздух, который хочется пить? Вот Григ - он как этот воздух...

В тот вечер мы снова сидели в её маленькой светлой комнате с высокими окнами, пили чай с ароматом ванили и слушали сонаты Грига для скрипки и фортепиано. Москва уже плыла по талым водам, на деревьях бухли почки, и ветер бросал в лицо свежие нотки новой весны. Я начал забывать, сколько дисков распечатал в этой комнате: с Ми время летело незаметно, и казалось, что мы всегда собирались у неё и говорили обо всём на свете, и слушали что-нибудь хорошее и классическое. Что не было прошлого до неё, и было только настоящее - с ней.

- Как на работе дела?

- Обычно. Ребятам уже наскучило шутить по твоему поводу, так что рутина рутиной. А у тебя? Что сегодня читала?

- "Братья Львиное Сердце"*.

(*прим.: повесть Астрид Линдгрен о приключениях двух братьев в сказочной стране Нангияле, куда попали души мальчиков после смерти)

- А, твоя любимая сказка...

- Ага.

- Грустная она. И не для детей.

- Нет, как раз для детей. Ребёнку легче поверить в то, что после смерти есть что-то ещё.

Я пожал плечами. Тогда я об этом не задумывался. Слишком страшно становилось: находилось много доказательств того, что за гранью ничего нет, и очень мало доказательств обратного.

- О, третья соната! Моя любимая!

Я вцепился в чашку, словно боялся упасть.

Скрипка металась в тревожном до-миноре среди бури фортепианного аккомпанемента - но я слышал не её, а голос председателя жюри, аплодисменты полного зала, восторженные трели звонков и сообщений...

...а потом - звук, с каким телефон разбивается о стену, и глухой мамин голос, заевший в ушах одними и теми же слова...

- Бо, а ты же играл её в финале того конкурса?

- Конкурса... да. Её.

- С тех пор я её и полюбила. Как тебя услышала, - Ми мечтательно смотрела в окно. - Бо, сыграешь мне как-нибудь?

Я молчал.

- Бо?

Я молчал. Молчал. Молчал.

- Бо?..

- ...нет.

- Почему?

- Я... я поклялся больше не брать в руки скрипку. Никогда, - я отставил чашку в сторону. - Поэтому и консу бросил.

- Почему?! Бо, ты... ты же гений! Ты в восемнадцать лет выиграл самый престижный конкурс мира! И... чтобы тебе... бросить скрипку?!

Да, с Ми мне казалось, что прошлого до неё не было. Но оно было, оно висело на моей шее и тянуло в омут тупой повседневной рутины, позволявшей забыть - о скрипке, о конкурсе, о Тане... Тане, Танечке...

- Моя скрипка - убийца, - слова объяснения выходили натужными, точно хрип пережатой струны. - И я - убийца.

- Почему ты так говоришь?

- Это... это всё на том самом конкурсе случилось. Была девушка, Таня... Нам по шестнадцать было, когда мы стали встречаться. Учились вместе. Скрипачка, как и я. Хорошая скрипачка, но я... Между мной и ею всегда выбирали меня. Я не хотел этого, просто так получалось. И она вроде понимала всё, и шутила, что, мол, я любимчик у директрисы, что уж тут сделаешь... - я сам не заметил, как встал и заходил по комнате. - Но дальше - больше. И когда мы поступали в консу, и я прошёл первым номером, а она - пятнадцатым... Тогда настал момент, когда она стала обижаться.

Я ничего не мог сделать. Ну не отказываться же мне от скрипки, потому что я лучше, ей-Богу. А она истерики устраивала после каждого прослушивания... Потом был этот конкурс, и она тоже подала туда заявку, хотя все говорили, что с меня пример брать не надо, что я - исключение, и не факт, что даже я пройду, ведь конкурс-то серьёзнейший... А я взял и прошёл. А она - нет. И тогда Таня закатила мне концерт на час с обвинениями, что я перекрываю ей дорогу, что из-за меня она стала меньше заниматься, потому что она меня любит и хочет проводить со мной больше времени, а я на неё плевать хотел, поэтому и пашу, как проклятый...

Я тогда подумал, что такой чуши в жизни не слышал. И к тому моменту мне уже порядком всё надоело. Когда-то я думал, что в восемнадцать мы поженимся, но теперь... В общем, я предложил ей расстаться. Сказал, что я сволочь и не отрицаю этого, что она может меня ненавидеть, что я это заслужил, но я так больше не могу.

Я перевёл дыхание и посмотрел на Ми: она слушала так внимательно и серьёзно, как внимала фугам Баха.

- Она тогда ничего не ответила. Просто встала и ушла. Я пытался ей звонить, писать, но она не отвечала. И я уехал на конкурс, и я взял гран-при - я, восемнадцатилетний мальчишка! И пресса окрестила меня гением, и мой педагог жутко гордился, а родители плакали... А потом... потом...

- Она умерла? - тихо спросила Ми.

Я сел на постель рядом с ней:

- Мне мама позвонила, когда я ещё в Бельгии был. Сказала, что Таня упала с крыши. Она была против того, чтобы я ехал на похороны, но я поехал. И там Танина мать мне и сказала, - я опустил голову на руки. - Таня покончила с собой. Оставила записку, в которой обвинила меня. Пожелала мне счастья с моей скрипкой, потому что ничто другое я любить не способен, прокляла мою музыку, которая нас развела... И я понял, что пустил бы скрипку на дрова в тот день, когда мы познакомились, лишь бы Таня была жива. И тогда я решил, что больше никогда не буду играть. Это меньшее, что я мог сделать, чтобы искупить свою вину.

- И ты в самом деле...

- С того дня ни разу не открывал футляр. Потому что мне либо так, либо за ней. Но за ней - слишком лёгкий выход.

- Бо, ты... - и она встала. - Ты идиот!

Я, кажется, даже рот открыл от изумления:

- Я?

- Ты закапываешь в землю гений, который даётся единицам - ради кого? Эгоистки, сгубившей не только себя, но и тебя?

- Ты... не говори так, - я понял, что почти молю. - Она меня любила, она из-за меня... не побоялась... а я...

- Любила? Да если б так, ревновала бы она к твоим успехам? Захотела бы, чтобы ты навсегда убил в себе то, для чего явился на свет?

- Если бы она не любила меня, она бы никогда...

- Если бы она тебя любила, она никогда бы не прыгнула! Разве можно покидать того, кого любишь? Разве можно причинять ему боль?

- Да как ты... - я вскочил. - Ты не видела её, ты не знаешь её, ты ничего не знаешь! Кто ты такая, чтобы её судить?

- Бо...

- Я лучше пойду, - раздражённо мотнул головой, не желая слушать, и вышел из комнаты. - Увидимся.

Она ничего не сказала - и я ушёл, аккуратно прикрыв входную дверь.


Она не зашла в магазин ни на следующий день, ни после него. Когда я решился проведать её на работе, мне сказали, что Ми на больничном.

Когда я звонил в дверь её квартиры, мне никто не открывал. И свет в её окне не горел.

Мне было паршиво, как единственный раз в жизни. Три года назад. И не только потому, что я вновь оказался в холодной пустоте своего одиночества: гнев поутих, и я вдруг осознал правдивость слов Ми. Моих собственных мыслей о Тане, облечённых в слова - в которых я не смел себе признаваться, не желая себя оправдывать.

Тоска грызла меня голодной крысой. Я нуждался в Ми, как в солнце. Я не хотел её терять.

Не знаю, что бы я сделал, если бы как-то вечером не нашёл в почтовом ящике конверт из плотной жёлтой бумаги, в каких дарят открытки. Внутри - сложенный вдвое тетрадный лист, на котором ровным округлым почерком написали "у памятника Пушкину, сегодня, как только сможешь. Ми".

Я выскочил в прохладный апрельский ливень, на бегу открывая зонт.


Она стояла у памятника в джинсах и футболке, вскинув голову к низкому сизому небу. Вымокшая до нитки.

- Ми, дурочка!!! Почему без зонта?!

- Люблю дождь, - она перевела на меня мечтательный взгляд. - А я и забыла, что у тебя сегодня работа.

- Давно ты тут?

- Достаточно. Ладно, идём домой, а то и ты промокнешь.

Я подхватил её под руку и повёл хорошо знакомым путём.

Я был бы счастлив промокнуть, лишь бы снова её найти.

- Чайник поставь, - крикнула она, запираясь в комнате. - Я быстро!

И не обманула: чайник ещё шуметь не начал, как я услышал скрежет замка и своё имя.

Ми сидела на кровати в халате, поджав ноги под себя, лохматя влажные волосы.

- Ты знаешь, я иногда сама придумываю сказки, - сказала она, подняв глаза.

- Да? Здорово. Ты не говорила.

- Это очень редко бывает. Но вчера я кое-что сочинила. Хочешь послушать?

Я кивнул, присев на одеяло рядом с ней.

- Жил-был волшебник. Он был ещё совсем юн, но мановением руки мог заставить людей плакать и смеяться, а движением пальцев зачаровать и подчинить их души. Однако он никогда не использовал свои силы во зло - только чтобы принести людям радость. И вот однажды полюбил он прекрасную принцессу.

И мне почудилось, что слова её облекаются материальностью; что я могу видеть, как они поднимаются из дождливого полумрака над её головой, подобно золотым сполохам. Я тряхнул головой и прикрыл глаза: странное наваждение...

- Принцесса тоже умела колдовать, да только дар её не был столь же сильным, как у волшебника. И поскольку она была горда, как истинная принцесса, и привыкла во всём быть первой, как истинная принцесса, проснулись в ней зависть и злость. Волшебник не хотел причинять ей боль, но не в его власти было изгнать тьму из её души.

- Ми, не надо, - я открыл глаза - и вскочил.

Не было кровати, не было Ми, сидящей рядом: был просторный зал с колоннами, отделанный мрамором и золотом, залитый солнечным сиянием. И я стоял на балконе и смотрел вниз, а внизу... толпа, и лица, лица...

Очень знакомые. По учебникам.

- Принцесса хотела, чтобы волшебник отказался от своего дара, - Ми нигде не было видно, и слова её звенели под витражным куполом зала, словно говорило само солнце. - Но волшебник не желал быть её игрушкой, а принцесса привыкла к тому, что ей подчиняются. И тогда волшебник ушёл из дворца. Однако принцесса не хотела, чтобы он был счастлив на чужбине, и тогда взбежала она на самую высокую башню своего замка и бросилась из окна.

Молодой человек в напудренном парике, стоящий прямо под балконом, поймал мой взгляд и улыбнулся. Этот красный камзол старинного покроя и характерный носатый профиль я видел даже на конфетных обёртках.

- Принцесса не хотела умирать. Принцесса не думала о том, что смерть - это навсегда, что смерть - это так страшно. В тот момент он хотела лишь отомстить волшебнику и причинить ему боль, и ей было всё равно, что будет дальше с ним, с ней, с её придворными и друзьями. Но, оказавшись за гранью, принцесса страшно раскаялась в том, что сделала. И не только в том, что её больше нет на привычном свете: прослышав о её смерти, волшебник проклял свой дар и поклялся никогда больше не колдовать, но люди нуждались в нём - а принцесса слишком поздно поняла, что она хотела лишь того, чтобы волшебник вернулся. И чтобы он всегда помнил о ней. И тогда принцесса взмолилась, чтобы ему был послан вестник, который передаст волшебнику её слова и её прощение.

Косматая грива и небрежно завязанный алый галстук мужчины, хмурившегося рядом с Моцартом, украшали нотные тетради, в которых я решал задачки по гармонии. Грива, галстук - и первые строки "Лунной сонаты".

- Мать Моцарта умерла на чужбине, последовав за ним, а Вольфганг тяготился её присутствием. Бетховена предала его возлюбленная, но когда она молила о прощении, он отверг её, ибо предательство отрезвляет. Людвиг понял - если он отдаст свою жизнь посредственности, что останется для благородного, для высшего? - голос Ми прозвучал совсем близко, и, обернувшись, я увидел, что она стоит рядом. - Все те, кого ты видишь, хранят трагедии, искромсавшие и исковеркавшие всю жизнь, заставившие пройти через самую бездну страданий, но закалившие характер. И они просили прощения в единственном, что вечно, в единственном, что ценно... единственным способом, которым действительно могли заслужить прощения. Они обретали бессмертие. И даровали вечную память тем, кого потеряли.

- Но я - не они! Я не смогу быть таким!

- Ошибаешься, - она улыбнулась и протянула мне то, что держала в руках. - Сыграй, пожалуйста. Сыграй... им. И мне.

Я долго смотрел на неё. Потом дрожащими пальцами взял скрипку.

До боли знакомое лакированное дерево обожгло почище тока.

Откуда-то снизу донеслось заученное наизусть фортепианное вступление.

- Моцарт? - прошептал я.

- Да.

- Я эту сонату играл на конкурсе...

- Давай, Бо, - Ми легко, но непреклонно коснулась ладони, сжав мои пальцы вокруг грифа. - Четыре такта.

Я положил инструмент на плечо и вскинул смычок, слушая мелодию, плачущую в ми миноре.

Ми...

А потом я коснулся струн - и заиграл.

Первые звуки родились слабыми и неуверенными, отвыкшие пальцы двигались с неуклюжестью слепых котят... но, Господи, это было лучшим, что я испытывал в жизни. Я играл и понимал, что сейчас, только сейчас - я снова живу.

А потом слабость и неуверенность отступили куда-то, как и балкон, и стоящие внизу - и я остался один на один со скрипкой в солнечной пустоте; а мелодия взлетала из-под моих оживших пальцев и плела в золотой высоте кружево звуков, и поднималась ещё выше, и пела, и молилась, и твердила "спасибо, спасибо, спасибо"...

И я взбежал наверх последним головокружительным арпеджио, ярким сверкающим пассажем, рассыпав ноты жемчужным дождём - а потом действительно открыл глаза.

Мои руки были всё так же сложены на коленях, и Ми всё так же сидела, поджав ноги, глядя на меня. Глаза её были усталы и мудры.

- Спасибо, - произнесла она. - Было вкусно.

- Кто ты?

- Всегда есть люди, которые потеряли свой путь и заплутали. Такие, как ты. Я вывожу их на правильную дорогу, - она мельком улыбнулась. - Что-то вроде хранителя заблудших, только и всего.

- И ты поэтому здесь? Из-за меня?

Она кивнула.

- И, конечно, не случайно зашла в мой магазин?

- Прости за ложь. Не хотела тебя пугать.

Я отвернулся. Помолчал.

- Спасибо, - произнёс я после.

- Я надеюсь на несколько иную благодарность, чем просто слова. И ты знаешь, какую.

Я тихо достал из кармана мобильный, нашёл в телефонной книжке хорошо знакомый номер и нажал кнопку вызова.

- Алло?

- Алексей Михайлович... это Боря вас беспокоит.

Казалось, я спиной слышал улыбку Ми.

- Ну и ну! А я уж думал, ты никогда не позвонишь, - за все годы обучения я редко слышал, чтобы бывший преподаватель так радовался. - Как твои дела?

- Живу помаленьку.

- Чем помочь?

- Алексей Михайлович, мне нужна ваша консультация.

- Никак хочешь снова заниматься?

- Да, - я сжал телефон в пальцах. - И снова поступить.


Смешно, но я опять стал первым. Три года пропуска наверстались быстрее, чем я думал, и к июлю я играл почти так же технично, как раньше. И гораздо взрослее.

В день, когда вывесили список поступивших, Ми была занята на работе, и я со спокойной совестью засиделся в ресторане с родителями. Они очень радовались, мои родители. За прошедшие три года я не слышал ни слова упрёка за моё решение, но только сейчас понимал, как они страдали за мою загубленную жизнь.

Я уже не вспомню, что дёрнуло меня по пути домой проверить почтовый ящик, но я вдруг увидел там знакомый жёлтый конверт. Прямо в подъезде развернул письмо на тетрадном листке - а потом, не обращая никакого внимания на встревоженные крики родителей, подорвался и побежал.

Ми ждала меня там, где и написала: на Пушкинской, в центре зала. До закрытия метро оставался ещё час - но почему-то на станции не было никого, кроме неё.

- Ми! - в светлом платье и атласных туфельках, с распущенными волосами - она походила на ангела, как никогда. - Что случилось?

- Ничего особенного, - в глазах её был покой, который мне не понравился. - Я просто хотела попрощаться.

- Попрощаться? Ты... куда ты?

- Я больше тебе не нужна.

- Не говори глупостей, - я взял её за плечи. - Нужна. Каждый день, каждую минуту. Всю жизнь.

- Правда?

- Ты вернула мне эту жизнь. Ты вернула мне её смысл. И не в представлении том дело. Я заиграл вновь, потому что ты попросила, - я коснулся ладонью её щеки, провёл кончиками пальцев от скулы до подбородка. - Я живу и играю только для тебя.

- Вот как, - лицо её сделалось грустным. - Прости.

- За что?

- Я не хотела так тебя привязывать, - она мягко опустила мою руку. - Прости, пожалуйста.

Темнота туннеля взревела знакомым шумом, и мимо понёсся, тормозя, поезд. Странный, какие сейчас уже не ходят: жёлто-бежевый, с круглыми фарами, кожаными пружинными диванчиками и светильниками-бра. А ещё абсолютно пустой.

Когда поезд остановился, то гостеприимно разомкнул створки двери - одной-единственной. Прямо напротив нас.

- Вот и всё, - Ми отступила на шаг. - Мне пора.

- Нет! - рывком я обнял её, прижав к себе. - Ми, не уходи! Ты сама говорила, что нельзя покидать тех, кого любишь!

- Я - хранитель заблудших, Бо. А заблудших на этом свете очень много. И я нужна им.

Я держал её в своих руках, держал, как никого и никогда, и Ми не делала ничего, чтобы вырваться - но я чувствовал, как она ускользает, отдаляется, и не в моих силах её удержать...

- Я не смогу без тебя!

- Ты сильнее, чем думаешь.

- Моя музыка...

- Твоя музыка никогда не умрёт. Даже если всё на этом свете покинет тебя, она будет с тобой. Ты будешь играть, и знаешь что? Если ты будешь играть для меня, я всегда это услышу. И когда твоя скрипка засмеётся, я тоже буду смеяться, а когда она заплачет, я буду плакать вместе с ней.

- Не уходи...

Нетерпеливый сигнал поезда эхом разлился по платформе.

Ми тихо отстранилась, и я сам не заметил, как разжал руки.

- Я не могу остаться. Но ты утешишься в конце концов, и ты будешь рад вспомнить обо мне. Так было всегда и со всеми, и так и будет, - она положила руки мне на плечи, привстала на цыпочки и легонько коснулась нежными губами моего лба. - А сейчас меня зовут.

Я смотрел, как она отворачивается и делает шаг - прочь от меня.

- Ми...

Она обернулась через плечо:

- Да?

- Я люблю тебя, Ми.

И в последний раз я увидел, как она улыбается.

- Спасибо, - она склонила голову, словно в поклоне. - Прощай, Бо.

А потом, больше не оглядываясь, зашла в поезд, который в тот же миг закрыл двери и тронулся с места.

И вдруг я оказался посреди станции, полной народа, равнодушно идущего мимо - а я стоял и плакал, как ребёнок, плакал, как последний дурак. Плакал тем более отчаянно, что знал: мои слёзы уже ничего, ничего, ничего не изменят.


Когда я пришёл в её квартиру, она была пуста, и соседи сказали, что она пустует уже несколько лет. Коллеги с сожалением сообщили, что Ми уволилась.

С тех пор прошло двадцать лет. Я живу на две страны, у меня любящая жена и прекрасная дочь, которую зовут Мия. Завтра у меня очередной самолёт, через день - гастрольный тур по Германии с Венским филармоническим оркестром, а я сижу у камина в своём коттедже со стаканом виски и ностальгирую, как последний старик.

Истинный свет любит ровно и постоянно, никого не выделяя в любви. Его любовь не отбрасывает тени желаний, собственности или ревности. Его любовь не может привести к падению.

Простым смертным не дано познать такой. К сожалению или к счастью - не мне судить.

Я никогда не рассказывал о Ми своей семье. Я никогда не расскажу о Ми своей жене. И только скрипка моя знает, почему она снова поёт под моими пальцами. Скрипка - и те, кто смог бы расслышать, о чём она поёт. Но это, наверное, сделала бы только Ми.

Я не хочу её видеть. Я знаю, что она останется всё той же девчонкой, едва-едва повзрослевшей - а я уже не тот мальчик, которого она знала: линзы очков всё толще, брюки с каждым годом ширятся в поясе. Пускай лучше она запомнит меня таким, каким я был. Юным, романтичным, нерешительным заблудшим Бо.

Я не хочу её видеть. Но почему-то каждый раз, когда я захожу к родителям, в дом, в котором я провёл своё детство и юность - я проверяю почтовый ящик и вспоминаю тот обычный рабочий день. Тот обычный зимний вечер. Тот год, когда мне было двадцать один.

То время, когда я встретил Ми.


12 июня 2013 г.



Популярное на LitNet.com Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) К.Кострова "Скверная жена"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) Ю.Васильева "По ту сторону Стикса"(Антиутопия) В.Кретов "Легенда 2, инферно"(ЛитРПГ) С.Панченко "Ветер. За горизонт"(Постапокалипсис) В.Крымова "Скандальная невеста, или Попаданка не подарок"(Любовное фэнтези) С.Елена "Первая ночь для дракона"(Любовное фэнтези) А.Кутищев "Мультикласс "Слияние""(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список